Андреевские чтения (Славянские литературы и литературные взаимосвязи)

In this paper A. G. Mashkova deals with the novels representing post realistic trend in the Slovak literature at the turn of the 20-th century with their own philosophy, style and genre peculiarities. The universe of post realistic characters is mainly confined to the family circle and their own ego, which led to the popularity of biographical novels, such as those by R. Sloboda, Y. Yuraneva, M. Kompanikova, E. Brezhnaya, M. Gvoretskiy and others.

Современная литература Словакии характеризуется значительным разнообразием: это и произведения писателей, принадлежащих к разным волнам эмиграции (Й. Цигер Гронский, Л. Мнячко, И. Брежна, И. Чичманец и др.), и литература «из ящиков письменного стола» (Д. Татарка, П. Виликовский, В. Шикула и др.), и книги, написанные сегодня. Вместе с тем литературный процесс отличает сосуществование различных литературных направлений. В частности, наряду с относительной активностью постмодернизма все громче заявляет о себе направление, представляющее собой одну из «мутаций» реализма, – постреализм – со своей философией, стилевыми и жанровыми предпочтениями. Признаки постреализма можно обнаружить еще в произведениях 60–80-х гг. (творчество писателей так называемого «поколения “Младой творбы”» - Я. Йоганидес, В. Шикула, П. Ярош и др.). Продолжая традиции классического реализма, сегодняшний словацкий постреализм «подпитывается» постмодеристскими открытиями, как бы компенсируя то, что не сумел сделать его предшественник. Так, если постмодернисты в хаосе бытия потеряли конкретного живого человека, то постреалисты, поставив во главу угла человеческую личность, стараются через нее постичь этот хаос, показать его будничное лицо. Не случайно, мироздание постреалистических героев нередко ограничивается кругом семьи и собственным «я». Это обусловило популярность биографического романа, представленного произведениями Р. Слободы («Разум», 1982, «Воспоминания», 1996, «Любовь», 2002), Я. Юранёвой («Защитницы», 2006), М. Компаниковой («Пятый корабль», 2010), И. Брежной («На куриных крыльях», 2007), М. Гворецкого («По памяти», 2013) и др. Однако, повествуя о собственной жизни, писатели фактически создали книги о жизни поколения, к которому принадлежат. Поместив в центр романов личность, характер которой раскрывается с помощью «внутреннего», психологического автобиографизма, авторы показали процесс превращение личного бытия в общественное, а в итоге - трансформацию истории в литературу.

На протяжении всего 20-го столетия, с момента появления первых газетных публикаций отдельных стихотворений Марины Ивановны Цветаевой в Чехии, в стране сохраняется неизменный интерес к личности, творчеству и судьбе наследия поэта. Чешские переводчики с большой трепетностью относятся к поэтическому слову и слогу Цветаевой. Многие тексты можно найти в переводах нескольких авторов. (Г.Врбова, Я.Штроблова, Й.Гонзик, Я.Забрана, Л.Кубишта). К проблеме восприятия Марины Цветаевой в Чехии в 20 веке мы обращались в исследовании «Марина Цветаева и Чехия». С тех пор в Чехии были опубликованы еще несколько сборников поэзии и прозы Цветаевой, которые включили в себя, в том числе и новые переводы — немалую часть которых составили критические труды поэта. В 2006 году силами «Общества Марины Цветаевой» в Праге (на русском языке) было издано исследование Г.Б.Ванечковой о жизни Марины Цветаевой в Чехии в 1922-1925 годах. Также на чешский язык впервые (2009г.) был переведен один из первых популярных в 20 м веке в России трудов о Марине Цветаевой, — книга Марии Разумовской, исследовательницы и писательницы русского происхождения, живущей в Австрии, — посвященная сложному личному и творческому пути поэта (книга была впервые издана на немецком языке в 1981, на русском в 1983… в России впервые была опубликована в 1994). В 2012 году произошло еще одно интересное с нашей точки зрения событие: личность и творчество М.И.Цветаевой вдохновили чешскую писательницу Иоанну Андрлову на создание оригинального художественного произведения (Andrlová J. Arabský hřebec.)

В докладе представлен анализ центрального образа романа – другого тела, его истоки, понимание, варианты прочтения.

Роман Милорада Павича «Другое тело» – это и любовная история, и религиозный роман о втором теле Христа. Две пары влюбленных в XVIII в. (сербский писатель Захария Орфелин и Анна Поце из Венеции; сербский книжник Гавриил Стефанович и Аксиния) и две пары в XXI (автор-повествователь и его жена, Лиза Свифт; одноклассник автора-повествователя и его невеста Лидия) ищут другое тело Христа и другое тело человека. Первые живут в Венеции и Сентадрее (Венгрия), вторые из XXI в. переезжают с места на место от Парижа до Белграда. В этом «метафизическом триллере», новом прочтении Библии, Павич поднимает тему смерти, воскрешения, жизни после смерти. Роман сначала вышел за пределами Сербии – в России. Затем был опубликован в Сербии и сразу же переводился на другие языки (английский, испанский, литовский, словенский, словацкий, польский, румынский, болгарский и грузинский). В докладе представлен анализ центрального образа романа – другого тела, его истоки, понимание, варианты прочтения.

Доклад посвящен анализу поэтики жанровых форм и, в частности, исследованию особой ритмико-синтаксической структуры прозы Стратиева 1990-х гг., проблемам ее перевода на русский язык.

Прозаические сборники С. Стратиева 1990-х гг. затрагивают проблемы болгарской действительности конца XX века. Одна из отличительных черт прозы Стратиева тех лет – использование сквозных образов и мотивов, их повторение не только в рамках одного сборника, но и в контексте всего своего творчества в 1990-е гг. В текстах присутствуют вариативные и буквальные повторы фрагментов текста, и, тем самым, подобные ритмические переклички создают единый интонационный фон произведений. Сам принцип деления текста напрямую связан с авторским замыслом и содержанием прозаических структур: так, лирические зарисовки у Стратиева не имеют установки на вертикальное члеление текста, практически не содержат парцеллированных конструкций, но так же, как и сатирические, основываются на приеме лексико-синтаксического параллелизма и повторе. Для каждого отдельного произведения в соответствии с его тематикой и проблематикой автор использует свое индивидуальное представление о мере, согласно которому и происходит членение текста. Основное внимание в докладе уделено анализу синтаксического и семантического ритма прозы Стратиева и некоторым проблемам перевода данных текстов с болгарского языка на русский.

Женский образ в поэзии Элизаветы Багряны имеет свою специфику. На творчество поэтессы влияла эпоха, предшествующая литературная традиция, как болгарская, так русская и европейская, и её собственная судьба. В работе предпринимается попытка классифицировать женские образы в поэзии Э. Багряны, объяснить их появление и то, как они соотносятся между собой.

Элисавета Багряна в начале творческого пути начала с защиты женщины от ретроградства, хотя это не говорит о том, что поэтессу волнует исключительно духовное бытие. Новое в её поэзии – не отрицание материального, как у Яворова или Блока. Она во многом следует традициям русского акмеизма (например, ахматовского). Героиня одухотворяет окружающие её вещи своим взглядом на них и их восприятием. 
Женский образ у Багряны строится на видении самой себя как в воображаемом, так и в документальном, автобиографическом ключе. Женщина-возлюбленная переживает любовные драмы, меняет множество масок, страдает от патриархальной действительности или, наоборот, раскрепощается. Женщина-мать видит в детской колыбельке центр своего мира, превращается в носителя патриархальных устоев, которые, тем не менее, не калечат ничью индивидуальность, а только помогают проверенной веками народной мудростью. Но там, где присутствует важная для поэтессы тема брака по принуждению, возникает образ мачехи, очень близкий к фольклорному. Мачеха – злая, равнодушная, способная изломать жизнь падчерицы. Наоборот, при появлении у Багряны образа матери нет насмешки и отрицания патриархальности. Поэтесса словно забывает о своей эмансипированности, отрицании традиционных ценностей и противопоставлении им свободы человеческого самовыражения. Мать для неё – понятие святое, без него погибнет Болгария. Образ матери распадается у Багряны на три. Кроме земного воплощения это также Богородица – образ идеального материнства 0Ц и родина.
Женский образ у Багряны опирается на несколько столпов: один из них – любовь, другой – осознание себя через обращение к предкам и родине. У Багряны иная, нежели в предшествующей болгарской литературе, парадигма образов. «Я и возлюбленная», «Я и мать», + «Я – мать» и (остающееся неизменным) «Я и родина». Со временем женские образы у Багряны становятся менее фольклорными и приобретают индивидуальность.

Доклад посвящен переводу поэзии классика русской литературы М. Ю. Лермонтова на чешский язык. Со сложной задачей передать метафоричный и уникальный стиль Лермонтова сталкивались многие чешские писатели, поэты и переводчики; среди них Л. Челаковский, К. Г. Боровский, А. Дурдик, Фр. Таборский. Особенности различных переводов мы и рассмотрим в сообщении.

Творчество М. Ю. Лермонтова, в котором удивительным образом сочетаются гражданские, философские и личные мотивы, ознаменовало собой новый виток в развитии русской литературы. Оно оказало большое влияние не только на виднейших русских, но и чешских писателей и поэтов XIX и XX веков. Произведения Лермонтова получили отклик в литературных чешских кругах еще в XIX веке, стихи стали подлинным открытием для поэтического мира. Одним из первых переводчиков стихотворного наследия Лермонтова на чешский язык был Л. Челаковский, который продолжил дело своего знаменитого отца. Несмотря на тот факт, что современные теоретики литературы считают переводы Челаковского устаревшими и находят изъяны и неточности, вклад его неоценим. Переводами Лермонтова занимались К. Г. Боровский, А. Дурдик, В. Космак и, конечно же, Фр. Таборский. Таборский перевел большую часть лермонтовского наследия, сохранив образность, красоту и сложность стиля, чем привлек еще сильнее читающую публику к творчеству великого русского поэта.

В докладе прослеживается история переводов поэмы М. Ю. Лермонтова «Демон» на чешский язык.

Первая волна чешских переводов «Демона» – время освоения классического наследия русской литературы в 60–70-е гг. XIX века (Э. Вавра, 1863, А. Дурдик, 1872); Вторая волна – начало XX века, эпоха расцвета чешского модернизма с особенным вниманием к герою-индивидуалисту (переводы Ф. Таборского, Ф. Троппа и др., дискуссии о поэме в чешской печати). Третья волна связана с именами известных чешских поэтов и переводчиков Й. Горы (1939) и Г. Врбовой (1979). Девятый перевод (2012 г.) принадлежит перу опытного современного переводчика русской поэзии М. Дворжака. Его перевод – это полноценное поэтическое произведение. Однако, при всей добросовестности и тщательности исполнения, оно не достигает той силы художественной выразительности и эмоционального воздействия на читателя, которыми покоряет нас М. Ю. Лермонтов.

В докладе анализируется ситуация, сложившаяся в польской литературе в годы Первой мировой войны. Рассматриваются стихотворения крупнейших поэтов «Молодой Польши», а также произведения малоизвестных и анонимных авторов, ставшие реакцией на события военных лет и отразившие ожидания поляков, связанные с обретением Польшей независимости.

В 2014 г. отмечается столетие начала Первой мировой войны, открывшей новый период в истории человечества и изменившей характер европейской литературы. Особенностью польской литературы времен Великой войны стала надежда на обретение независимости, о которой мечтали поколения поляков. 
 В польской поэзии времен Первой мировой войны выделяются два основных направления, первое из которых условно можно назвать «высоким» – оно представлено творчеством поэтов, состоявшихся в предшествующий период, вторым направлением стала повстанческая лирика, создававшаяся преимущественно в окопах и служившая для поддержания боевого духа польских патриотов. Проза времен Великой войны представлена, прежде всего, дневниками, письмами и воспоминаниями, которые зачастую имели агитационный характер.
Поэты ищут новые средства выражения, способные описать мир, охваченный историческим катаклизмом. Война стала суровым испытанием веры поэтов в гуманизм. Одновременно в их творчестве зазвучали патриотические настроения, связанные с надеждами на восстановление польской государственности. В 1914–1918 гг. патриотические стихотворения, связанные, с одной стороны, с традициями польской повстанческой лирики конца XVIII–XIX вв., а с другой – с традициями национального песенного фольклора, создавались в рядах польских легионов, сыгравших ключевую роль в планах Польши на обретение независимости. Поэзия легионов демонстрировала жизненность литературных мотивов романтической повстанческой лирики. Польские легионеры также были авторами публиковавшихся в прессе писем, дневниковых записей и публицистических заметок, с разных точек зрения описывавших сложившуюся на фронтах ситуацию. Одной из задач подобных произведений было привлечь новых добровольцев в ряды легионов, поэтому они полны оптимистической бравады. Именно эта, зачастую анонимная, литература создавала легенду легионов Пилсудского, сохранившуюся в сознании нескольких поколений поляков.

Постдраматический театр и процессы жанрообразования в современной русской, украинской и польской драматургии

Постдраматический театр – понятие, предложенное известным немецким ученым Хансом-Тисом Леманном и обобщающее магистральные тенденции в развитии мирового театра, начиная с 60-х годов ХХ столетия. По мнению Леманна, постдраматический театр – это новая и разнообразная практика театрального дискурса, возникшая в результате расширения власти и повсеместного присутствия медийных средств в повседневной жизни. Основополагающий принцип отграничения постдраматического театра от предыдущих театральных форм – отказ от текстоцентричности, т.е. утрата текстом роли главенствующего элемента, подчинявшего все остальные. Вместо этого в постдраматических театральных формах текст является лишь равноправным элементом жестуального, музыкального, визуального взаимосвязанного целого. Постдраматический театр, не подчиняющийся, как прежде, главенству текста, обращается к пластическим искусствам и медиа. В то же время интермедиальность становится жанрообразующим фактором в русской, украинской и польской драматургии конца ХХ – начала ХХІ ст., о чем свидетельствуют пьесы В. Дурненкова и М. Дурненкова, Я. Клята, А. Милевского, Н. Нежданой, А. Слаповского и других авторов, экспериментирующих с драматургической формой.

Россия как точка наблюдения вестернизирующейся Польши в эссе Виктора Ерофеева и Анджея Стасюка

Доклад является компаративистским анализом эссе Вик. Ерофеева и А. Стасюка. Одним из факторов, объединяющих творчество авторов, является образ Центральной Европы как региона лишающегося своих ценностей под давлением западной либеральной демократии. Объединяющаяся Европа оказывается дегуманизированным пространством, заведенным в тупик из-за чрезмерной политкорректности. Польше отведена роль периферийного потребителя достижений позднего капитализма, в то время как сохранившая четкую идентичность Россия становится адекватной точкой наблюдения вестернизирующихся стран «новой Европы».

Главной целью предлагаемого доклада является компаративистский анализ избранных эссе Виктора Ерофеева и Анджея Стасюка. В круг наших исследований войдут произведения Ерофеева, собранные в томах «Мужчины», «Русский апокалипсис», «Свет дьявола» и «Бог X» и эссе Стасюка «Фадо», «Дневник, написанный позже» и «Нет кофеварок у желтых дорог». Творчество представляющих восточноевропейское культурное пространство Виктора Ерофеева и Анджея Стасюка объединяет ряд факторов: использование эссе и публицистических форм, деконструкция ограничений родных культур в духе горького патриотизма, обращение к мотиву путешествия как точки наблюдения собственной страны и конструирование нарратива о восточноевропейской идентичности в эпоху постмодерна. Для последних эссе русского и польского авторов характерен в частности образ Центрально-Восточной Европы как региона лишающегося своих оригинальных ценностей под давлением западной либеральной демократии, который и находится в центре нашего внимания. Следует отметить, что Ерофеев, часто воспринимаемый критикой как бесспорный западник, все чаще обнажает недостатки современной западной культуры, видя в них угрозу для совместного европейского будущего. Такой подход давно характерен для творчества Стасюка. Объединяющаяся Европа оказывается в данном контексте дегуманизированным пространством, заведенным в тупик из-за чрезмерной политкорректности. Оба автора отмечают, что расширение Евросоюза не устранило холодновоенного деления Европы. Польша заняла в ЕС позицию периферийного потребителя достижений позднего капитализма, предусмотренной для нее Западом, и все больше погружается в бездну деструктивных крайне консервативных схем мышления. Хотя эти проблемы не чужды и России, ей удается сохранить четкую идентичность и энергию, необходимую для прогресса. На этом основании современная Россия становится для авторов адекватной точкой наблюдения вестернизирующихся стран «новой Европы».

Поэтика военных стихотворений Владислава Петковича-Диса (1880–1917) и Уилфреда Оуэна (1893–1918)

Поэзию Владислава Петковича-Диса отличает патриотическая и националистическая направленность, прославляющая борьбу сербов и возрождение сербской державы. Поэта называли «сербским Бодлером» за его импрессионистический стих, хотя в своих исканиях он находился в пределах традиционной поэтики XIX в. В стихотворениях Уилфреда Оуэна наблюдается иной антивоенное пацифистское мировоззрение. В них он показал абсурдность военных действий. Оуэн использовал для поэтического выражения новые формы, свойственные модернизму.

Католическая модерна является литературным, в частности, поэтическим течением в словацкой поэзии, развитие которого пришлось на 20–30-е годы прошлого столетия. В своих произведениях католически ориентированные поэты остро реагируют на современный общественный и духовный кризис с позиций христианского гуманизма. Поэты-католики обогатили словацкую литературу западноевропейскими модернистскими приёмами, обновили рефлексивную лирику, модернизировали поэтический язык.

1920-40-ые годы - весьма сложный период в истории словацкой поэзии. В это время возрастает литературная активность молодых авторов, возникают новые поэтические группировки с конкретными программами, нередко полемизирующими между собой (пролетарская поэзия, соцреализм, надреализм, Католическая модерна). Одним из интереснейших явлений была группа католически ориентированных поэтов, впоследствии получившая название Католическая модерна (термин заимствован из чешского литературоведения). С 1932 г. поэты-католики начали активную издательскую деятельность, однако движение осталось локальным литературным явлением, связанным с традиционными центрами католицизма в Словакии. Католически ориентированные мыслители выступали против коммунистических революционных призывов. Главной задачей для себя они видели восстановление утраченной некогда связи человека с Богом, привнесение в жизнь принципов христианского гуманизма. Вместе с тем, поэзия Католической модерны не исчерпывается осмыслением отношения человека к Богу. В поисках утраченных нравственных ценностей особенно актуально в ней звучит тема исторической борьбы народа за независимость, национальной и социальной свободы, что связано с историческими условиями того времени (наступление фашизма в Европе, возникновение Словацкой, Вторая мировая война). Излюбленные жанры поэтов-католиков - псалом, духовная песня, молитва, лирическая медитация. Для них характерна модернизация поэтического языка. В творчестве поэтов словацкой Католической модерны можно выделить две тенденции: первая – сродни ранним средневековым представлениям (мир как юдоль греха и страдания), вторая – тенденция прославления мира Божьего в духе св. Франциска как чуда Творения. Условно движение Католической модерны делят на две «волны». Первую «волну» представляют католические духовные лица (Р. Дилонг, П. Г. Глбина, Я. Гаранта). Вторая «волна» более многочисленна, помимо священников (Я. Силан, С. Вайгл), сюда же примыкают и светские авторы (Я. Окаль, Э. Веснин).

Социальное и художественное время и пространство в «Записках кавалериста» Н. Гумилёва

Содержание доклада составляет анализ «внешней» и «внутренней» биографии Н. Гумилёва, связанной с военными событиями августа-сентября 1915 года, которые происходили на территории современной Брестской области (Беларусь). Осмысляется не только «живой» пространственно-временной континуум, но и хронотоп как «точка встречи человека и бытия» (М. Бахтин) в его наполненности гуманистическим, культурно-историческим и ценностным смыслами.

Отображение Первой мировой войны в художественной литературе не является столь многогранным и пафосным, как показ Великой Отечественной. Однако это событие оказало колоссальное влияние на судьбу России и, по большому счёту, судьбы всего мира. Территория современной Беларуси стала ареной многих сражений Первой мировой войны, с ней связаны судьбы писателей, которые служили в российской армии (А. Блок, Н. Гумилёв…). Наиболее значительным произведением белорусской прозы об этом времени является автобиографическая повесть Максима Горецкого «На империалистической войне» («Записки артиллериста»). Данный факт стимулировал нас обратиться к прозведению русского писателя, созданному в то же время и в подобной жанровой форме. Углубленное изучение художественного текста и теоретических источников выявило, что Н. Гумилёв некоторое время воевал на территории современного Брестского региона. Это придаёт нашему исследованию, кроме когнитивного, ценностный, личностный смысл. Н. Гумилёв в «Записках кавалериста» представлен как человеческая индивидуальность, гражданин, исполняющий патриотический долг, творческая личность. Выявление особенностей художественного синтеза этих ипостасей на фоне эпохи и явилось целью нашего обращения к «Запискам кавалериста».

«Год лошади», или лошадь  и конь в зеркале русской лексикографии

«Лошадь» – традиционный объект гиппологического знания, в том числе и лингвистического. Общее представление о количестве прямых обозначений лошади дают синонимические словари: около полутора десятка гиппонимов, включая актуальные, традиционные, прецедентные, мифологические. Наиболее распространенные номинации – древнерусский тюркизм лошадь и общеславянское конь. Лошадь – доминанта синонимического ряда и смысловая вершина гиппологического тезауруса. Конь и лошадь – пара зоонимов, грамматическая оппозиция со слабомаркированным выражением пола. Как правило, слова конь и лошадь не связываются с указанием на пол, разграничение ‘самец/самка’ в таких словах нейтрализуется. Суть оппозиции конь – лошадь в другом: лошадь – в основном утилитарная номинация (вид, функция, информация), конь – специальное обозначение (верховая езда, военные действия), отличается прагматической окрашенностью, стилистическим повышением. В публицистических и научных текстах чаще номинация лошадь, в художественных текстах (и военных) – слово конь. Семантико-прагматические различия пары лошадь – конь отражаются в языковой системе: в словообразовании и фразообразовании, что последовательно подтверждается данными лексикографии. Гиппоним конь по словообразовательной продуктивности (13 прямых дериватов и множество вторичных) абсолютно превосходит слово лошадь (только 5 дериватов). Аналогична и фразеологическая продуктивность: слово конь с его прагматической окрашенностью, возвышенностью и потенциальной экспрессивностью обнаруживает в статьях толковых словарей около 20 устойчивых единиц, слово лошадь – в 2 раза меньше. Что же касается переносных значений базовых гипонимов (обозначении человека), то здесь все наоборот: сравнительный оборот как лошадь – встречается в два с половиной раза чаще, чем сравнение как конь! При этом как конь чаще с положительной оценкой, как лошадь – почти всегда с отрицательной. Однако в этом случае определяющим становится особый потенциал негативной оценочности.

Национальное и общеевропейское в нидерландских пословицах Питера Брюгеля

Массированное системное воссоздание «языковой картины мира» и всё возрастающий интерес к когнитивным аспектам языка стали в последние два десятилетия доминантными направлениями славистики (особенно русистики, украинистики, белорусистики и полонистики). Реконструкция языковой картины мира возвращает исследователей к вечному вопросу классического языкознания и культурологии – к проблеме соотношения языка и окружающей действительности, «Слова и Вещи». В докладе обсуждается названная проблематика на основе картины Питера Брейгеля «Нидерландские пословицы» 1559 г.

1. В прагматическом плане большинство таких исследований, отталкивающихся от идеи В. Гумбольдта об «индивидуальных образах, в которых отражается индивидуальный характер народа» направлены в конечном итоге на поиски национальной специфики языка как культурологического феномена. В русистике, например, эти поиски устремлены к реконструкции «собственно русской» картины мира, что в какой-то мере соответствовало центробежным политическим и национальным тенденциям послеперестроечного времени и потому, как кажется, и стали столь привлекательными для лингвистов. 2. Сам термин картина мира восходит еще к догумбольдтовскому времени – к дидактической системе Яна Амоса Коменского, книга которого (изданная в 1658 г.) так и называется – «Svět v obrazech» – «Мир в картинах». При этом нельзя не заметить, что термин языковая картина у Амоса Коменского и его последователей был маркирован двумя важными характеристиками, которые почти отсутствуют в новейших интерпретациях данного направления. Во-первых, исходный «языковой мир в картинах» был европоцентричным, т. е. предполагавшим постоянную перекличку близких культур и языков Европы. Во-вторых, межъязыковое сопоставление поддерживалось в традиционных поисках языковой картины мира последовательным историзмом. 5. Коллекционирование пословиц было одним из энциклопедических увлечений XVI века. Питер Брейгель предложил нечто больше, чем простая опись содержания: он окунул нас в мир, где все наоборот, «шиворот навыворот», а в центре изобразил дьявола, который в рясе священника выслушивает исповедь. Иногда картина фигурирует под названием: «Нидерландские пословицы» или «Мир вверх тормашками». В живописном пространстве (размеры полотна 117 x 163 см) художник поместил более ста иллюстраций к народным пословицам, басням, поговоркам и прибауткам. Смысл некоторых из них понятен европейскому (в том числе и славянскому) зрителю без объяснений: персонажи Брейгеля водят друг друга за нос, садятся между двух стульев и др.

Доклад является попыткой обсуждения современной паремиографии польской в широком понимании – как науки о теории и практике сопоставляния паремиологических словарей, и в узком понимании – строения паремиологических словарей вместе с представлением конкретных видов паремиографических работ.

Предлагаемое обсуждение показывает современную паремиографию польскую в двух плоскостях. Во-первых излагаются актуальные подходы в пределах паремиографии как науки о теории и практике сопоставляния паремиологических словарей в пределах лексикографии понимаемой как раздел языкознания, касающийся теории и практики формирования словарных разработок. Анализ сосредоточится прежде всего на паремии будущей объектом лексического описания. Наряду с рассуждениями теоретическими и методологическими, второе течение относится к образованию паремиологических словарей, то есть к лексикографии, отождествляемой с создаванием словарей (лексикографией). Областью исследовательского интереса будут, между прочим, издаваемые актуально паремиологические словари, главным образом книги польских пословиц, словари пословиц польских в сопоставлении с пословицами других языков, тематические паремиографиеские труды.

Паремија у дескриптивним речницима српског (српскохрватског) језика

Уредник на Речнику српскохрватског књижевног и народног језика САНУ. Редовни професор на Учитељском факултету Универзитета у Београду

У реферату ће бити показани методолошки поступци лексикографске обраде паремије као дела фразеолошких конструкција. Фразеологизми који се односе на област паремије у српским дескриптивним речницима третирају се на неколико начина. У речницима мањег обима паремија је део фразеологије који се не издваја посебно по специфичности. Академијин вишетомни речник паремијске изреке у неким случајевима издваја као фразеологизме специфичног лексичко-семантичког састава на што ће у раду бити обраћена посебна пажња. То даје материјал за детаљније парамиолошке анализе посебно при обраћању веће пажње на факте културе и идентитета.

Аксиологические фразеологические словари славянских языков как словари нового поколения

При построении аксиологического фразеологического словаря славянских языков используются следующие разработанные ранее нами теоретические положения о ценностях и антиценностях, аксиологических фразеологизмах, аксиологическом векторе, аксиологеме, аксиологической диаде, отражающей (как минимум) десять ценностей и антиценностей (жизнь – смерть; здоровье – болезнь; счастье – несчастье; родина – чужбина; труд – отдых, безделье; богатство – бедность; ум, знания – глупость, невежество; правда – ложь; смех – плач; рай – ад).

При построении аксиологического фразеологического словаря славянских языков используются следующие разработанные ранее нами теоретические положения о ценностях и антиценностях, аксиологических фразеологизмах, аксиологическом векторе, аксиологеме, аксиологической диаде, отражающей (как минимум) десять ценностей и антиценностей (жизнь – смерть; здоровье – болезнь; счастье – несчастье; родина – чужбина; труд – отдых, безделье; богатство – бедность; ум, знания – глупость, невежество; правда – ложь; смех – плач; рай – ад), репрезентируемых фразеологизмами любого славянского (и неславянского) языка. Аксиологический фразеологический словарь славянских языков имеет слотовую структуру, то есть аксиологемы расшифровываются слотами, выполняющими функцию своеобразного семантико-дефиниционного знаменателя. Слотовая структура аксиологического словаря позволяет заполнять компоненты слотов фразеологизмами любого языка, соответствующими определённому компоненту слотов. Построение подобного аксиологического фразеологического словаря славянских языков учитывает параметры: аксиологический, историко- этимологический, универсально-уникальный Аксиологический параметр связан с материалом словаря – он представляет акиологические фразеологизмы а диадах, функция историко-этимологического параметра заключается в том, что дефиниции фразеологизма дополняются исторической, этимологической, мифологической, прототипической, лингвокультурологической, интралингвистической, этнолингвистической и т.п. информацией. Универсально-уникальный параметр аксиологического фразеологического словаря славянских (и неславянских) языков раскрывает универсальность ценностей и антиценностей, а фразеологизмы конкретного языка, репрезентирующие эти ценности и антиценности, раскрывают уникальность того или иного фразеологизма, о чём свидетельствует «дополнительная» к дефинициям информация.

В последние годы интерес к паремиологии как отрасли лингвистики заметно возрос, далеко не последнюю роль в этом играет появление многочисленных словарей. При создании новых словарей нельзя не принять во внимание традиции как отечественных, так и зарубежных лексикографов. В докладе освещаются основные принципы создания паремиологических словарей, приводятся словарные статьи.

Русская паремиология в течение многих лет является источником лексикографирования. Начиная с XVIII в., русские пословицы становятся объектом лексикографии. Поскольку термины пословица и поговорка исследователями не разграничивались, то в словарях фиксировались различные выразительные изречения устного народного творчества. К XIX в. относится появление словарей В. И. Даля, М. И. Михельсона, П. К. Симони, И. М. Снегирёва. В ХХ в. были опубликованы словари пословиц и поговорок, составленные В. П. Аникиным, А. М. Жигулёвым, В. П. Жуковым, В. И. Зиминым, М. А. Рыбниковой, А. И. Соболевым, А. С. Спириным и др. В первое десятилетие ХХI увидели свет словари, в т.ч. «Словарь языка русских пословиц и поговорок конца XVII – первой половины XVIII века» К. Р. Галиуллина, Д. А. Мартьянова (2006), паремиологическая трилогия «Большой словарь русских поговорок» (2008), «Большой словарь русских сравнений» (2008), «Большой словарь русских пословиц» (2010) В. М. Мокиенко, Т. Г. Никитиной, Е. К. Николаевой, «Народная мудрость в русских пословицах» В. М. Мокиенко, Т. Г. Никитиной (2011). Наиболее значимым по количеству представленного материала является «Большой словарь русских пословиц» В. М. Мокиенко, Т. Г. Никитиной, Е. К. Николаевой (около 70 тыс. пословиц). В отечественной лексикографии описание паремий осуществлялось по следующим направлениям: по тематическому принципу, в алфавитном порядке, по монографическому типу, по стержневому принципу.

Доклад посвящен развитию словацкой фразеографии и паремиографии с XVII века до наших дней. Рассматриваются фразеографические и паремиографические работы разного объёма, изданные на протяжении четырех столетий. Особое внимание уделяется двуязычным фразеологическим словарям.

Фразеография имеет в Словакии давнюю историю. Её основы были заложены уже в XVII веке, когда Д. С. Горчичка, уроженец словацкого села Сучаны, опубликовал в польском Лешно небольшой сборник пословиц и поговорок под названием «Neoforum Latino-Slavonicum» (1678 г.). Полтара века спустя (1825–1827) был в Будапеште опубликован 6-томный «Словацко чешско-латинско-немецко-венгерский словарь» выдающегося словацкого лингвиста XVIII–XIX веков А. Бернолака, включавший в себя 2800 фразеологических единиц.
С точки зрения современной словацкой фразеографии особенным звеном развития является «Словацкий фразеологический словарь» П. Тврдого (1931 г.). Под этим названием не находим словарь словацких фразеологизмов, т.е. фразеологический словарь в сегодняшнем понимании, а скорее словарь слов в определённых контекстах, по мнению автора – фразах. Тем не менее, в нём находится множество фразеологизмов и замечательным можно считать и их описание. 
Первый настоящий словарь словацких фразеологизмов появился в 1974 г. Речь идёт о «Малом фразеологическом словаре» автора Э. Смешковой. Однако полное словарное описание словацкой фразеологии всё ещё отсутствует.
В современной словацкой фразеографии преобладает сопоставительный аспект. В 70-х и 80-х гг. издавались двуязычные фразеологические словари объёмом 2000–5000 фразеологических единиц. Таким образом фразеология венгерского, сербохорватского, французского, английского и немецкого языков была сопоставлена со словацкими эквивалентами. Во второй половине 90-х гг. к коллекции фразеографических работ прибавились испанско-словацкий и русско-словацкий фразеологические словари. Новейшим является «Большой итальянско-словацкий фразеологический словарь», изданный в 2005 г.
Библиография: Mlacek J. Trinásť zastavení v histórii slovenskej frazeografie a paremiografie [Электронный ресурс] // Studia Academica Slovaca 30. Bratislava: STIMUL, 2001. URL: http://e-slovak.sk/zborniky/SAS_30_2001.pdf (дата обращения: 21.12.2013).

Коннотации онимов библейского происхождения в национальной фразеологии греческого, украинского, русского и французского языков

В работе проанализированы внешние и внутренние изменения онимов библейского происхождения в составе фразеологизмов греческого, украинского, русского и французского языков. На основе анализа онимных гнезд прослежены специфические коннотативные наслоения на семантику первоисточника одного из наиболее распространенных библейских имен «Мария», изучены возможности для развития коннотаций онима в национальной фразеологии указанных языков.

Библейский ономастикон прочно вошел в менталитет разных народов. Благодаря переводческой деятельности христианских теологов, в мировую языковую практику влились фразеологические единицы с компонентом «имя собственное», сформировавшиеся в оригинальных библейских текстах. Кроме того, фразеосистема каждого отдельно взятого языка обогатилась национальными фразеологизмами, образовавшимися в процессе усвоения языком самих этих имен собственных. Отдельный научный интерес представляют национальные влияния, которым подвергается интернациональный оним, поглощаемый фразеологической системой языка-реципиента, где имя собственное адаптируется фонетически, морфологически, грамматически, словообразовательно. Например, фонетическую адаптацию прошли имена Δαβίδ και Γολιάθ – Давид и Голиаф – Давид і Голіаф – David et Goliath, Θωμάς – Фома – Хома – Thomas, в которых возникла необходимость замены звуков, отсутствующих в языках-реципиентах. Заимствованные имена собственные приобретают морфологические признаки соответствующей части речи (существительного или прилагательного), родовые и падежные окончания, характерные для систем указанных языков. В числе изученных нами антропонимов наиболее широко в культурах изучаемых языков представлено имя Мария, о чем свидетельствует многокомпонентное онимное гнездо: Μαρία (Μάρω) – Мария (Маруся, Маша, Марфа, Маня, Манька) – Марія (Марічка, Маруся, Марушка, Марися, Маня, Манька) – Marie (Mary, Maria). В славянских языках у этого онима сохраняются коннотации, связанные с языческой культурой: «мать-земля», «колыбель жизни человечества». Во французской фразеологии это место занимают Адам и Ева, а в греческой – мифологическая ономастика. В бытовой ономастической фразеологии возможна актуализация скрытых сем интернациональных онимов; развитие новых коннотаций на основе существующих; нейтрализация онима (развитие местоименных коннотаций), десемантизация в различной степени.

Доклад посвящен проблемам составления русско-кыргызского словаря интернациональной фразеологии.

За последнее десятилетие русская фразеография переживает пору новых редакций учебных словарей и справочников.
Все учебные словари призваны способствовать обогащению словарного запаса, употреблению фразеологизмов в речи, оказывать практическую помощь в работе над художественными текстами, способствовать пониманию смысла того или иного фразеологизма. А если рассматривать фразеологический словарь неродного (второго) языка как пособие по культуре речи и обогащению словарного запаса школьника, то необходимо определить глубину описания фразеологических единиц.
Ко всем перечисленным задачам необходимо добавить еще один пункт: показать условия употребления того или иного фразеологизма в речевом контексте. Умение выбрать нужный фразеологизм из существующего варьируемого и синонимического ряда, воспользоваться им в речевой ситуации требует большой тренировки.
Неограниченная возможность фразеологического обогащения связана с возможными, а иногда неизбежными ограничениями под влиянием грамматических факторов.
Перед учебной фразеографией встает задача показать их. В существующих учебных фразеологических словарях эта задача решена частично. 
Неясен принцип отбора фразеологического материала для словарей такого типа.
Учебные словари должны содержать и новейшие теоретические достижения из области когнитивной фразеологии.
Мы считаем, что каждый фразеологизм при обучении русскому языку должен преподноситься в целом комплексе зон познания.

О некоторых особенностях семантизации пословиц: теория и практика

В статье будут рассмотрены некоторые способы раскрытия семантики паремий в русскоязычной и иноязычной (иностранной) аудитории.

В процессе знакомства с паремийным богатством русского языка – как, впрочем, и любого другого, происходит обязательное усвоение основного, обобщенного значения пословицы, вытекающего отчасти из соотношения стоящих за словами-компонентами обобщенных сущностей, составляющих паремийную единицу (ПЕ), и характера «скрепы», соединяющей эти сущности тем или иным образом. Однако этого часто бывает недостаточно: вспомним ПЕ Тише едешь – дальше будешь, присоединение к которой шутливого шлейфа «от того места, куда едешь» представляется вполне логичным и допустимым и свидетельствует о неполноте раскрытия смысла паремии. Порой не спасает ситуацию и приведение в качестве части дефиниции ПЕ комментария, начинающегося словами «говорится, когда…» или «говорится, если…», так как невозможно в силу «семантической неопределенности пословицы» (А. Крикманн) предусмотреть все возможные оттенки и коннотации, эмоционально-оценочные и прагматические контекстуальные приращения. В статье будут рассмотрены некоторые способы раскрытия семантики паремий в русскоязычной и иноязычной (иностранной) аудитории и возможности их коррекции на основании реальных контекстов использования выражений.

The article introduces the concept of Russian-Czech dictionary for kids, describes the types of russian-czech phraseological equivalents and methods of their linguistic and cultural commenting. Particular attention is paid to the etymology of russian idioms and proverbs which are absent in the Czech language.

Разработка концепции учебного фразеологического словаря для иноязычных детей школьного возраста предполагает решение целого ряда проблем, связанных с отбором материала, выбором приемов семантизации фразеологических единиц (ФЕ) и их лингвокультурологического комментирования, подбором иноязычных эквивалентов и в целом – использованием родного языка учащихся в системе параметризации материала. При отборе материала для учебного словаря русской фразеологии, адресованного чешским школьникам, мы учитываем представленность ФЕ в учебниках русского языка и художественных текстах, рекомендованных для данной категории учащихся. При эквивалентизации русских ФЕ. Специальными графическими значками обозначаются три типа соответствий: полные фразеологические эквиваленты, частичные эквиваленты и фразеологические аналоги, не имеющие образных соответствий в родном языке учащихся. Задачу экспликации культурного фона ФЕ решают и двуязычные лингвокультурологические комментарии, сопровождающие отдельные компоненты русских ФЕ – историзмы, архаизмы, этнографизмы и т.п. На родном языке учащихся, параллельно с русским, осуществляется и функционально-семантическая параметризация ФЕ: дается толкование, раскрываются эмотивно-оценочные коннотации. Основным компонентом словарной статьи является занимательный учебный текст, который рассказывает об истории происхождения фразеологизма, вводит страноведческую информацию, дает представление о функционировании ФЕ в речи. На чешский язык переводится и этимологическая версия, предлагаемая в форме резюме. Таким образом, русские фразеологизмы разрабатываются в словаре на фоне чешской фразеологии и получают комплексную параметризацию с использованием родного языка учащихся, что способствует освоению их культурного фона и коммуникативно-прагматического потенциала.

Принципы лексикографического описания фразеологии в словаре Лутца Рёриха

В докладе отражаются принципы и способы колдифицирования фразеологических единиц в одном из крупнейших словарей немецкой фразеологии – Лутц Рёрих, 10 000 ФЕ.

В предисловии даются трактовки и дефиниции пословицы (Sprichwort) и ahfptjkjubpvf (sprichwoertliche Redensart), их отличие друг от друга, а также отличия фразеологизма от слова;Выделяются различные, типы фразеологических оборотов: парные сочетания, устойчивые сравнения, а также грамматические структуры;По типу словарь является комбинированным, но главная его направленность – историческая. Поэтому самое большое внимание в слоаре уделяется сведениям историко-этимологическим, то есть происхождению устойчивых выражений. При этом этимология выясняется всем и известными способами: как крылатые слова, лингвистические параллели, этнографические версии;В статьях словаря даётся множество параллелей как в немецком языке, то есть явные фразео-семантические модели, а также большое количество паралелей из германских, романских, славянских и других языков;Большое значение имеет в словарных статьях экстралингвистическая составляющая. :

Данная статья посвящена сопоставительному анализу русских и английских паремических высказываний, в которых задействован образ «рыба». Как известно, многие паремии способные выражать оценочные значения. В данном исследовании рассматривались признаковые значения описываемых паремий, которые способствуют осознанию объема значения рассматриваемого образа.

Система взглядов и представлений языкового сообщества, складывающаяся в картину мира, имеет выражение при помощи разных лексико-стилистических средств, в том числе и паремических. Современными учеными вводится понятие «провербиальная картина мира», под которой понимается картина мира, объективированная в пословицах и отражающая интеллектуальное и эмоционально-ценностное отношение народа к миру[1]. Произведения устного народного творчества являются плодом коллективного труда. Паремиологический фонд народен как по стилю содержания, так и по форме передачи содержания. Можно легко выделить характерные для фольклора сюжеты, образы, темы и т. д. Целью данной стати является изучение образа «рыба» в паремиях английского и русского языка со значением оценки, описание положительных и отрицательных признаков рассматриваемого образа. Образ рыбы полисемантичен. В соответствии с языческим мировосприятием рыба – символ вселенной; христианская традиция рассматривает ее как символ спасения и божественной мудрости[2]. 
 [1] Аникин 2001: 25 [2] Маковский 20012: 285 Сопоставительный анализ русских и английских паремий с семантикой оценки, для реализации которой используется образ «рыба» показал, что описываемые единицы характеризуются возможностью выражать как положительную, так и отрицательную оценку. Иными словами, они амбивалентны. Причем сопоставление пейоративных и мелиоративных признаков характеризуется значительным превалированием негативных значений. Пейоративными оценочными признаками в рамках английских паремий являются опьянение, немота, бесчувственность, пассивность, неординарность, несчастье. В русских связных сочетаниях образ «рыба» используется для описания таких негативно оцениваемых качеств как порочность, зависть, немота, бесчувственность, пассивность. Лишь некоторые из паремий, в которых используется образ «рыба», имеют положительные значения. Они реализуют такие качества как надежда, умеренность, трудолюбие.

Способы семантизации шведских фразеологизмов в русскоязычной аудитории (лексикографический аспект)

В докладе рассматривается лексикографический аспект способов семантизации шведских фразеологизмов в русскоязычной аудитории. Внимание обращается на три основных способа семантизации фразеологизмов в словарях: 1) перевод фразеологизмами, тождественными по своему компонентному составу, семантике, стилистике и функции в тексте (полные эквиваленты); 2) перевод фразеологизмами, тождественными семантически и функционально (частичные и относительные эквиваленты, аналоги); 3) перевод словом, словосочетанием, предложением с описательной экспликацией значения фразеологизма (описательный перевод).

Проблемы семантизации фразеологизмов возникают как у переводчиков, так и у преподавателей русского языка как иностранного, например, в ходе чтения текстов, изобилующих идиоматикой. В методической литературе выделяются следующие способы семантизации лексики: рисунок, картинка, схема, синоним, антоним, словообразовательный анализ, контекст, толкование, перевод. в работе с фразеологизмами в принципе возможно использование всех способов семантизации, характерных для лексики. При этом чаще всего используется синоним (после дождичка в четверг «никогда») и толкование (без царя в голове «глупый, легкомысленный человек»). Хорошая картинка помогает понять внутреннюю форму фразеологизма и лучше запомнить его. Не случайно многие современные учебные пособия по русской и сопоставительной фразеологии иллюстрируются. буквальный перевод, даже визуализированный, не исключает подбора подходящего эквивалента. Здесь начинаются трудности семантизации фразеологизмов как при их презентации в аудитории, так при лексикографическом описании. перевод может эффективно использоваться и как средство обучения. Методисты, обычно спорящие о целесообразности оперативного перевода лексики, практически единодушно подтверждают оправданность подобного переводного толкования фразеологии. Способы такой семантизации можно представить при сопоставлении фразеологизмов русского и шведского языков: 1) перевод фразеологизмами, тождественными по своему компонентному составу, семантике, стилистике и функции в тексте (полные эквиваленты); 2) перевод фразеологизмами, тождественными семантически и функционально (частичные и относительные эквиваленты, аналоги); 3) перевод словом, словосочетанием, предложением с описательной экспликацией значения фразеологизма (описательный перевод). В докладе будет показано, как эти три типа перевода воплощаются в двуязычной лексикографии.

В данной работе исследуется феномен лексической интерференции близкородственных языков. Подробнее останавливается внимание на фразеологическом уровне интерференции и ее отражении в словарях.

Межславянская интерференция – одна из наиболее актуальных и сложных проблем современного языкознания. У близкородственных языков есть своя специфика интерференции, проявляющаяся в классе слов, которые при формальном сходстве имеют различную семантическую сегментацию. Материалом для анализа послужили работы студентов-богемистов и русистов, особое внимание уделялось фразеологическим интерферемам. В исследовании также рассматривается отражение фразеологической интерференции в языковых словарях. В России словари «трудностей» (паронимических смешений) появились в ХIХ в. Первым изданием такого словаря следует, вероятно, считать «Справочное место русского слова» А. Н. Греча (1-е изд. – 1839 г., 2-е изд. – 1843 г.). Не менее интересен «Словарь неправильных, трудных и сомнительных слов, синонимов и выражений в русской речи» И. И. Огиенко (4-е изд. – Киев, 1916). Для анализа межъязыковых параллелей использовались также толковые и этимологические словари. На философском факультете Карлова университета разрабатывался словарь чешско-русской интерференции, где чешскому слову приводится русское соответствие и определяется тип интерференции. Целью проекта являлось составление словаря, отражающего явления чешско-русской интерференции, который имел бы функции пособия и помогал русским студентам, изучающим чешский язык, а также чехам, занимающимся русским языком. Изучение явлений интерференции позволяет не только лучше раскрыть явления взаимодействия славянских языков, но и вносит вклад в разработку проблем теории перевода, а также в процесс обучения русскому и чешскому языкам.

Фразеология польского преступного арго XIX – нач. XX вв.и современный польский разговорный язык

В последние десятилетия отмечается рост интереса лингвистов к изучению специализированной лексики и фразеологии, в том числе преступного арго. Не раз было зафиксировано учеными, что преступное арго является источником пополнения разговорной речи. Переход в широкое употребление обусловлено рядом факторов: нейтральность компонентов ФЕ, демотивация ФЕ арготического происхождения, экстралингвистические факторы и др. (см. Переверзева 1997). Данная работа посвящена описанию (компонентно-семантический анализ) ФЕ, выбранных их словарей Улашина, Эстрайхера, Курки, Людвиковского и Вальчака.

Субстандартная лексика и фразеология разных языков, отраженная в словарях, изданных до 30 гг. XX в. или позднейших лексикографических изданиях, в которых собран материал этого периода представляет особый интерес лингвистов в связи с увеличением внимания к изучению этимологии разговорной-просторечной лексики и фразеологии, чему свидетельством могут служить труды Бондалетова, Вальтера, Грачева, Мокиенко, Ларина, Отина, Шаповала, Чешевского, Кани, Краевского и др. В работах лингвистов отмечается недостаток польских источников для более точного определения источника заимствования той или иной единицы. Целью нашей работы является компонентно-семантический анализ польских ФЕ, выбранных из словарей преступного арго Эстрайхера (1903), Курки (1896), Людвиковского и Вальчака (1922), Улашина (1913). Сопоставительный анализ с разговорными ФЕ, а также с материалом словарей преступного арго, главным образом, размещенных в Интернете, позволяет отметить степень «живучести» фразеологизмов и ее выявить ее причины. 
Под преступным арго мы вслед за Химиком В. В. (2000) понимаем закрытую лексическую систему специальных номинаций, обслуживающих узкие социально-групповые интересы, чаще всего профессиональные. Однако мы строго не придерживаемся разграничения терминов арго-жаргон (см. Мокиенко, Никитина 2000). 1. В работе мы приводим краткий обзор литературы, связанный с изучением польского преступного арго. 2. Ок. 150 ФЕ проанализированы с точки зрения их структуры и семантики. Мы также предпринимаем попытку этимологизирования некоторых единиц. 3. Мы сосредоточиваемся на описании общеупотребительных разговорных ФЕ, уходящих корнями в преступное арго. Выводы совпадают с теми, что были уже сделаны в прежних работах по изучению арго (см. М. А. Грачев). Результаты могут быть использованы для «Этимологических очерков жаргона».

Субстандартная фразеология в польских и русских словарях: теоретические и практические аспекты

Язык, как известно, постоянно меняется. Как отмечает В. М. Мокиенко, «если еще совсем недавно главным ее [системы русского языка, польского также, – Г.В.] ориентиром был литературный стандарт, то теперь этот ориентир развернут в противоположную сторону, с явным креном к субстандарту в широком смысле» [Мокиенко, 2004, 36]. Изменения, происходящие в языке, неизбежно находят свое отражение при лексикографическом описании его словарного состава, о чем свидетельствует появление в последние десятилетия многочисленных словарей ненормативной лексики – сленга, жаргонов, арго. Подобными словарями богат прежде всего российский издательский рынок. В Польше таких словарей до сих пор было издано намного меньше.
В связи с усиливающейся тенденцией фиксировать то, что находится за пределами литературной нормы, возникает вопрос, в какой степени и каким способом словари отражают богатство субстандарной фразеологии. В предлагаемом исследовании предпринимается попытка охарактеризовать существующие словари в указанном отношении. При этом затрагиваются также вопросы, которые встают перед лексикографами, составляющими словари ненормативных ФЕ.
Cобственно фразеологических словарей русского, а также и польского, субстандарта крайне немного. Ненормативные ФЕ можно найти прежде всего в словарях сленга (жаргона, арго), при толковании отдельных слов, часто в словарной статье их опорного компонента.
На основании проделанного нами анализа словарных статей можно сделать вывод о том, что при включении той или иной ненормативной ФЕ в словарь неизбежно появляется проблема, связанная с нечеткостью границ между разговорной речью, просторечием, сленгом, жаргоном и арго. Лексикографической задачи не облегчает также и то, что многие ФЕ функционируют преимущественно в устной речи, часто оказываясь многозначными, исчезая к тому же нередко так же быстро, как появляются.
 Литература: 
 Мокиенко В. М. Источники фразеологической неологики в русском языке // Słowo. Tekst. Czas VII. Szczecin 2004. С. 27–38.

Межъязыковые омонимы (паронимы) в украинской и польской фразеологии

В докладе рассматриваются проблемы украинско-польской фразеологической межъязыковой омонимии и паронимии. В частности, анализируются причины возникновения таких единиц, типы схождений / расхождений межъязыковых омонимов (паронимов) в фразеологии и др.

Национально-культурная специфика каждого языка ярко выявляет себя в сфере фразеологических единиц разного типа. Украинские и польские фразеологические обороты могут совпадать по семантике и способам выражения, частично или полностью расходиться; встречаются также безэквивалентные фраземы. В этих процессах схождений и расхождений развилась межъязыковая омонимия (паронимия) украинских и польских фразеологизмов. В «Украинско-польском словаре межъязыковых омонимов и паронимов» И. Кононенко и О. Спивака (Киев, 2008) зафиксировано более 100 подобных по звучанию и в то же время семантически неэквивалентных пар фразеологических оборотов, напр.: від руки – od ręki, з години на годину – z godziny na godzinę, nabić rękę - набити руку. Фразеологическими межъязыковыми омонимами могут считаться единицы, имеющие одинаковое звучание и полное или частичное несовпадение значения (значений). В связи с тем, что фонетический состав украинского и польского языков характеризуется в значительной мере различными гласными и согласными, только небольшая часть семантически разных фразеологизмов может иметь одинаковое звучание, напр.: ані руш – ani rusz. Неполная адекватность фонетико-морфологических форм фразеологизмов двух языков при расхождениях их значений свидетельствует о межъязыковой фразеологической паронимии: з дня на день – z dnia na dzień. В докладе рассматриваются причины возникновения межъязыковых фразеологических омонимов (паронимов) в украинском и польском языках. Анализ украинских и польских фразеологических межъязыковых омонимов (паронимов) дает возможность установить разные типы семантических расхождений / схождений данных единиц.

Прилагательное ДОБРЫЙ как компонент фразеологизмов: семантика и функционирование (на материале творчества А.С. Пушкина)

В докладе рассматриваются семантические особенности прилагательного ДОБРЫЙ, являющегося компонентом таких фразеологизмов , как ДОБРЫЙ МАЛЫЙ, ДОБРЫЙ ЧЕЛОВЕК, ДОБРОГО ЗДОРОВЬЯ, ДОБРЫЙ МОЛОДЕЦ и пр. Предполагается рассмотреть особенности функционирования этих и других единиц в творчестве А.С. Пушкина.

По данным "Словаря Языка Пушкина", прилагательное ДОБРЫЙ встречается в произведениях А.С. Пушкина 277 раз. 
Становясь компонентом фразеологизма, прилагательное становится не только структурно, но и семантически стержневым компонентом.
Все фразеологизмы можно условно разделить на несколько групп:
1. единицы, называющие человека (ДОБРЫЙ ЧЕЛОВЕК, ДОБРЫЙ ГЕНИЙ, ДОБРЫЙ МОЛОДЕЦ). Примеры функционирования этих фразеологизмов позволяют сделать вывод о том, что эти единицы необходимы автору, чтобы подчеркнуть внутренние качества героя (героев), а также создать образ в целом.
2. предметные единицы (ДОБРЫЙ ЧАС, ДОБРАЯ ВОЛЯ) усиливают основную идею произведения.
3. модальные единицы - пожелания (В ДОБРЫЙ ПУТЬ, ДОБРОГО ЗДОРОВЬЯ) необходимы для создания речевой характеристики героев.
Все фразеологизмы с компонентом ДОБРЫЙ так или иначе связаны с созданием образа героя (героев) и необходимы А.С. Пушкину, чтобы создать уникальный и неповторимый художественный образ.

В докладе предлагается параметризация классических европейских (особенно славянских) словарей фразеологии и паремиологии и характеризуется специфика лексикографических параметров их описания.

Европейская фразеология и паремиология издревле развивалась в органическом параллелизме с паремиографией. Паремии не только вкраплялись в текст как его неoтъемлемая часть, но и становились текстами «in sich» и «an sich», образуя собрания народной и книжной мудрости. Постепенно эта паремиологическая линия развилась в особый лексикографический жанр, родоначальником которого со времен Европейского Возрождения можно назвать Эразма Роттердамского. Его собрание европейских пословиц и поговорок (Adagia. 1500) надолго определило параметры этого лексикографического жанра. В то же время оно указало его продолжателям на многие сложные проблемы составления паремиологических тезаурусов, которые окончательно не разрешены до сих пор. В какой-то мере это проблемы и общей, лексической лексикографии. Однако, специфика паремий как малого фольклора, самостоятельного мини-текста и в то же время – составной части текста большего – рождает трудности особого порядка, вытекающие из структурно-семантических характеристик пaремий по сравнению с лексемами. Основными такими различиями являются раздельнооформленность и семантическая раздвоеность паремий, а для пословиц как одного из их видов – законченность структуры.
 Основные параметры, кардинально влияющие на тип паремиологического тезауруса, носят характер следующих оппозиций: 1. Национально ориентированный (монолингвальный) тезаурус – интернационально ориентированный (полилингвальный) тезаурус. 2. Формальный (алфавитный) – смысловой (идеографический) порядок расположения материала в тезаурусе. 3. Дефиниции паремий в тезаурусе – отсутствие дефиниций. 4. Культурологические, историко-этимологические комментарии – отсутствие комментариев. 5. Кодификация вариантов паремий – некодифицированность. 6. Точная хронологической и локальная паспортизация – отсутствие паспортизации. 7. Стилистическая квалификация – её отсутствие. 8. «Своё» – «Чужое». Национализация европейских паремиологических тезаурусов.

Фразеологизмы Бранислава Нушича: опыт составления фразеологического словаря писателя

В работе представлен первый опыт составления фразеологического словаря известного сербского писателя Бранислава Нушича. Фразеологизмы, отобранные из произведений писателя методом сплошной выборки, сгруппированы по ключевому слову. К ним даны значения (значение), стилистические пометы, примеры употребления (с паспортизацией), русские фразеологические соответствия: эквиваленты (полные или частичные), аналоги. В конце словарной статьи (там, где это необходимо и представляется возможным) дана лингвокультурологическая и этимологическая справка.

К изучению фразеологии Бранислава Нушича (1864–1938) исследователи до сих пор специально не обращались, хотя язык этого известного сербского писателя-сатирика и драматурга в высокой степени идиоматичен. Проведенный анализ показывает, что в своих произведениях Б. Нушич весьма часто использует широкоупотребительные фразеологические единицы (љут као рис, лењ као буба, пасти на памет, ни за нокат и др.), пословицы (ко се задњи смеје, најслађе се смеје; на муци се познају јунаци; живи били па видели), экспрессивную лексику (брбљати, блентав, џилитати се, мазгов, звекнути и др.). Также нередко для достижения определенного стилистического эфекта писатель преобразовывает известную фразеологическую единицу, или вводит в канву произведения новый (авторский) фразеологический оборот (јести као јаре ђурђевско кога, гледати као крава мртво теле кога и др.). Особый интерес для анализа представляют национально-коннотированные выражения, многие из которых относятся к сербскому эпосу и могут явиться камнем преткновения для переводчиков (ко је вера, а ко је невера; ако Бог да и срећа јуначка; за крст часни и слободу златну и др.). И хотя произведения Б.Нушича создавались почти век тому назад, данный опыт составления фразеологического словаря писателя показывает, что большинство использованных автором фразеологизмов входит в активный запас современного сербского языка. Фразеологизмы, отобраннные из произведений Б. Нушича методом сплошной выборки, классифицированы по ключевому слову, затем даются толкование, стилистичесике пометы, примеры употребления (с паспортизацией) и русские фразеологические соответствия (эквиваленты – полные или частичные, аналоги). Многие словарные статьи, если это необходимо и представляется возможным, сопровождаются лингвострановедческой справкой или этимологическим комментарием. Богатый материал фразеологического словаря Б. Нушича может быть использован при составлении сербско-русского фразеологического словаря.

Редовни професор Филолошког факултета Универзитета у Београду, управник Међународног славистичког центра у Београду.

У раду се разматрају паремије и други облици малих фолклорних форми као извор за фразеолошке јединице на материјалу паремиолошких зборника Српских народних пословица Вука Стеф. Караџића (1836) и Пословица Ђуре Даничића (1871), као и у дескриптивним речницима, типолошки и контрастивно у односу на блиске словенске језике, и њихов однос према културном наслеђу.

Фразеографический комментарий к словоупотреблению в поэзии Михаила Щербакова

В поэзии фразеологизмы редко употребляются в нормативном виде. На употребление фразеологизмов влияют ритм, рифма, подтекст, аллюзии, вызывая переосмысление и трансформации многих устойчивых словосочетаний. Эта особенность фразоупотребления давно замечена фразеологами, но лишь недавно стала объектом лексикографии. А. М. Мелерович и В. М. Мокиенко разработали принципы описания фразеологии в поэтическом тексте и предложили классификацию основных преобразований. Одной из главных трудностей лексикографического описания поэтической фразеологии является отражение в рамках словарной статьи всех нюансов текстового употребления. В оптимальном случае такая статья перерастает в лингвостилистический очерк, в котором предлагается комплексная интерпретация фразеологии поэта. очерк подобного рода о фразоупотреблении в поэзии М. Щербакова и предлагается в настоящем докладе. на основе такого очеркового анализа можно в дальнейшем строить словарную статью. М. Щербакова называют одним из самых ярких представителей русского постмодернизма наших дней, выступающего в жанре бардовской песни. Достаточно одного текста, чтобы продемонстрировать обилие фразеологизмов, используемых поэтом, полифоничность их употребления. Так, в песне «Пропаду ни за что» всего лишь в 5 строфах использовано 25 устойчивых словосочетаний самого разного типа: 1) идиомы (голь перекатная); 2) пословицы (Чин чина почитай);3) словосочетания-клише (Век воли не видать!); 4) устойчивые словосочетания неидиоматического типа (учинить потеху); 5) прецедентные тексты (поутру проснётся); 6) аллюзии (на дне ли, где вода); 7) скороговорки (пыль по полю летит). Концентрация смыслов при употреблении в поэтическом тексте даже одного фразеологизма создает значительные трудности при лексикографическом описании. В докладе предлагается возможный вариант такого лексикографического решения на примере словарной статьи витать в облаках.

Под влиянием изменений в жизненной идеологии нации меняется как корпус национальных интертекстем, так и отношение к их функционированию в дискурсе. Семантика КВ хранит информацию, заложенную в тексте в форме образа-представления или ментальной «картинки». Использование КВ свидетельствует о вхождении данной информации в общую когнитивную базу лингвокультурного социума. Изучение КВ связано с проблематикой, которая разрабатывается особенно активно в последнее время в когнитивистике и в филологии.

Обращение к «чужому слову», базирующееся на межтекстовом взаимодействии и отражающее природу и функциональную значимость интертекстем, сегодня привычное и даже частотное явление в публицистике. В этой связи проблема изучения функционирования «чужих» текстов» в современной журналистике остаётся открытой для новых изысканий. Интертекстуальность рассматривается большинством лингвистов как важнейшая характеристика текста, которая отражает его «разгерметизацию» (термин В.Е. Чернявской), она делает текст открытым другим смысловым системам, способствует вступлению текста в контакт с другими предшествующими ему текстами (прототекстами, претекстами). Изучением единиц интертекста (интертекстем) на рубеже ХХ–XXI вв. занимались Ю.Н. Караулов (1999), В.Г. Костомаров (1994), Н.Д. Бурвикова (1994), Г.Г. Слышкин (1999), К.П. Сидоренко (1999), Н.А. Фатеева (1998), В.В. Красных (2002), Е.О. Наумова (2007) и др. Данный феномен получил разностороннее освещение в лингвистической литературе. В современной лингвистике с термином интертекстема (К.П. Сидоренко, В.М. Мокиенко) сосуществуют иные номинации данного феномена: крылатые выражения [Виноградов 1977; Ройзензон 1973], крылатые единицы [Шулежкова 2002], прецедентные тексты [Караулов 1987], эптонимы [Дядечко 2006], текстовые реминисценции [Супрун 1995], логоэпистемы [ Костомаров1999]. Исходя из широкого понимания объема фразеологии, интертекстемы являются частью фразеологического фонда языка, их использование в потенциально автономных смысловых блоках речевого произведения актуализирует значимую для автора фоновую информацию и апеллирует к «культурной памяти» читателя. Новый текст, который диалогически реагирует на другой текст (предтекст), может задавать ему любую новую смысловую перспективу: дополнять и избирательно выдвигать на первый план отдельные актуальные смыслы, трансформировать их, исходя из художественного замысла автора, вплоть до разрушения первичной смысловой системы, как это происходит, например, при пародировании.

Фразеологизмы старославянского происхождения в истории русского литературного языка

В докладе рассматриваются фразеологизмы старославянского происхождения и их семантическая эволюция на протяжении развития русского литературного языка. На основе примеров из «Фразеологического словаря старославянского языка» и современных фразеологических словарей, сопоставляются значения одних и тех же устойчивых сочетаний. Описывается общая закономерность их функционирования фразеологизмов с архаичными значениями в современном русском языке.

Фразеологический фонд современного русского языка формировался на протяжении длительного исторического времени. Одним из древнейших пластов лексики и фразеологии, в которых сконцентрирована многовековая духовная культура русского народа, являются слова и устойчивые сочетания слов старославянского происхождения. Вся лексика старославянского языка ориентирована на человека, поэтому средневековая культура – это не только теоцентрическая культура, но и антропоцентрическая, ориентированная на ценностное осмысление мира, который «организован вокруг человека; человек сквозь фразеологическую призму, как и сквозь лексическую, видится в старославянских текстах «центром мироздания» [Вендина, 2002, с. 22]. Вышедший в свет «Фразеологический словарь старославянского языка» [ФССЯ, 2010] по праву может называться толково-энциклопедическим, поскольку в нем содержатся источниковедческие, генетические и культурологические сведения, извлеченные из памятников, датируемых X-XVI вв. Воссоздание фразеологической картины мира старославянского языка дает представление о церковно-религиозной традиции и морально-этических ценностях средневекового христианина. Многие из устойчивых сочетаний, вошедших в данный словарь, имеют ветхозаветные корни, поэтому они вошли в состав библеизмов, составивших отдельный пласт фразеологизмов русского языка. «Старославянские памятники X–XI вв. отразили один из важнейших этапов в жизни библеизмов, когда ветхозаветная образная система начинает вписываться в христианскую картину мира, и большинство библейских слов и выражений сохраняют уже имеющиеся переносные смыслы и приобретают новые, христианские» [Григорьев, 2006, с. 27]. Многие фразеологизмы старославянского происхождения не функционируют в современном русском языке.

В статье излагается концепция «Словаря крылатых выражений И. С. Никитина». В Словаре будет представлено системное и многоаспектное описание никитинских крылатых выражений (КВ). Его словник включает более 80 единиц. Словарная статья содержит 5 разделов: 1. Вход. 2. Источник КВ. 3. Использование КВ в речи. 4. Лексикографическая фиксация КВ. 5. Связи между КВ. Важным компонентом словаря станут 3 приложения: 1) алфавитный перечень произведений поэта и восходящих к ним КВ; 2) указатель произведений Никитина, расположенных в порядке убывания количества восходящих к ним КВ; 3) именной указатель.

И. С. Никитин «в числе тех великих, кем создан своеобразный склад русской литературы, ее свежесть, ее великая в простоте художественность, ее сильный, простой язык» – писал И. А. Бунин. Многие никитинские строки давно вошли в русскую речь афоризмами, крылатыми словами, цитатами. Несмотря на эту распространенность крылатые выражения Никитина весьма скромно представлены в интертекстовых словарях. Поэтому необходимость монографического описания никитинской крылатики представляется очевидной.К настоящему времени нами выявлено более 80 крылатых выражений (КВ) И.С.Никитина. Наиболее частотные КВ: Под большим шатром голубых небес («Русь»), Я Руси сын! Здесь край моих отцов («Юг и север»), Это ты, моя Русь державная, моя Родина православная! («Русь»), Богачу-дураку // И с казной не спится; // Бобыль гол как сокол // Поет-веселится («Песня бобыля»), Ни кола, ни двора // Зипун весь пожиток («Песня бобыля»). Самые «крылатоёмкие» стихотворения И. С. Никитина – «Русь», «Утро», «Медленно движется время…», «Песня бобыля», «Вырыта заступом яма глубокая», «Новый завет», «Юг и север». В «Словаре крылатых выражений И. С. Никитина» будет представлено системное и многоаспектное описание крылатики выдающегося русского поэта. Словарная статья включает 5 зон: 1.Вход – каноническая форма КВ из текста-источника. 2.Атрибуция – название, дата написания и отрывок из текста-источника. 3.Примеры употребления. Случаи употребления КВ упорядочиваются по 3 основаниям: а)мера сохранности авторской принадлежности; б)формальное варьирование структуры; в)употребление в разных текстовых позициях. 4.Лексикографическая фиксация: список словарей, в которых зафиксировано данное КВ. 5.Связи между КВ. Важным компонентом Словаря станут 3 приложения: 1) алфавитный перечень произведений поэта и восходящих к ним КВ; 2) указатель произведений Никитина, расположенных в порядке убывания количества восходящих к ним КВ; 3) именной указатель.

Структурно-семантические модели фразеологизмов с предлогом «за» в обиходном языке Московской Руси

Объектом исследования являются фразеологические единицы (ФЕ) с предлогом за в русских памятниках (47 единиц) по материалам 6-ти выпусков «Словаря обиходного русского языка Московской Руси XVI–XVII вв.». Предмет анализа – их лексикографическое представление в связи с семантической разработкой предлога, структурно-семантическое моделирование и особенности функционирования в обиходном языке Московской Руси. Под фразеологической моделью понимается «структурно-семантический инвариант устойчивых сочетаний, схематически отражающий относительную стабильность их формы и семантики» (Мокиенко 1989: 53). Например: за + Вин. п. существительного с общим значением ‘воспринимать, расценивать что-л. как какое-л.’: за честь, за неволю, за чистое, за свое, за безлеп. В обиходном языке Московской Руси выделяются несколько структурно-семантических фразеологических моделей, которые могут 1) семантически совпадать с одним из значений предлога, 2) одна модель в рамках словарной статьи может отсылочно иллюстрировать разные значения предлога, 3) несколько моделей могут быть отнесены к одному значению предлога. ФЕ, не образующие фразеологических моделей, могут относиться к одной и той же тематической группе или области употребления и приводиться в качестве иллюстраций к разным значениям предлога или вне конкретных значений. Выделяется ряд ФЕ, которые не образуют каких-либо объединений. Выявленные типичные фразеологические модели вербализуют важные фрагменты картины мира эпохи: восприятие, оценку чего-либо, причинность, гарантированность совершения действия, систему наказаний (лишение свободы). То же можно сказать и в отношении тематических групп ФЕ, не образующих моделей: типичные жизненные ситуации (быт, этикет, обрядность); межличностные отношения. Деловые формулы закрепляют сложившиеся юридические отношения и также вербализуют определенные типичные для рассматриваемого времени ситуации, т.е. имеют культурно-историческое значение, важны для понимания менталитета позднего средневековья.

Библеизмы в романе М. Горького «Жизнь Клима Самгина», как правило, используются при характеристике современной общественной ситуации. Так, в речи Диомидова слова Соломона призывающие к воздержанию, умеренности и трезвости ума: «Плоть сытая и соты медовые отвергает, а голодной душе и горькое – сладко» (преобразованная цитата из книги Притчей) употреблены персонажем по отношению идеям социалистов. Ср. далее: «И вот студенты и разные недоучки, медные головы, честолюбцы и озорники, которым не жалко вас, напояют голодные души ваши, которым и горькое – сладко, скудоумными выдумками о каком-то социализме, внушают, что была бы плоть сыта, а ее сытостью и душа насытится... Нет! Врут!» В реплике Диомидова плоть и душа подчеркнуто противопоставлены, а в первоисточнике это почти синонимы. Возможно, душа значит здесь не только ‘жизнь’, но и ‘чрево’. Подобного рода информация приводится в комментарии к словарной статье. Выражение «Песнь Песней» встретилось в приведенных Дьяконом словах Гейне: «А господин Лейбниц, который пытался доказать, что-де бытие зла совершенно совместимо с бытием божиим и что, дескать, совместимость эта тоже совершенно и неопровержимо доказуется книгой Иова, – господин Лейбниц – не более как чудачок немецкий. И прав не он, а Гейнрих Гейне, наименовав книгу Иова «Песнь песней скептицизма». Ср.: «Книга Иова – представляет собой Песнь Песней скептицизма, и ужасные змеи шипят и свистят в ней свое вечное: “почему?”» (Гейне, 1854). Дьякон имеет в виду трактат Г. Лейбница «Опыты теодицеи о благости Божией, свободе человека и начале зла» (1710), где, в частности, книга Иова упоминается как пример теодицеи. В этой библейской книге ярко выражена идея непостижимости для человека божьего замысла о нем. В «Идеологическом словаре» библеизмы рассматриваются на фоне церковно-славянской и русской традиции, учитывается их фиксация в толковых словарях.

Сколько же на самом деле фальшивы крокодиловы слезы? Лингвокультурологический подход к анализу хорватских фразеологизмов krokodilske suze и liti (roniti) krokodilske suze

Статья посвящена вопросу семантического сдвига и/или расширения значения хорватских фразеологизмов krokodilske suze и liti (roniti) krokodilske suze. В конце XX века во фразеологии выделяется особое направление когнитивно-интерпретационного характера. Так как новая парадигма в лингвистике по своей сути антропоцентрична, это новое направление во фразеологии, т.е. лингвокультурологический метод, включает в себя отношение человека как говорящего к обозначаемому. Поэтому в настоящей статье представлен эксперимент, проведенный с носителями языка. Испытуемыми были студенты Философского факультета Загребского университета (общей численностью 50 человек). Инструкции для испытуемых были: письменно, в свободной форме истолковать фразеологизм, указав его 1) значение, и 2) ассоциации, вызванные этим фразеологизмом. Все полученные информации включены в модель значения названных фразеологизмов и понимаются как свернутый текст. В основе обработки эксперимента будет использована методика описания материала, положенная М. Л. Ковшовой в ее экспериментах. В интерпретации ответов испытуемых в скобках отметим тип информации, извлеченный нами из значения фразеологизма: денотативно-сигнификативный (Д), оценочный (О), образно-мотивационный (М), аллюзивно-иллюстративный (Алл) и эмоциональный (Э). Данная статья рассматривает синкретизм значения и целостное восприятие этих фразеологизмов, а ее главной целью является попытка ответить на вопрос, изменилось ли знaчение фразеологизмов krokodilske suze и liti (roniti) krokodilske suze, или речь идет лишь о расширении их значения.

В докладе рассматриваются национальные аспекты цветовосприятия, обусловленные ментальными установками и проявляющиеся в семантически неделимых сочетаниях – фразеологизмах. Автор полагает, что во фразеологических единицах, основанных на названиях цвета, особенно отчетливо проявляется явление коннотации и коннотативность как базовая характеристика человеческого восприятия и мышления. Изучение фразеологизмов с цветовых компонентом позволяет выявить и объяснить культурно обусловленные различия в национальных менталитетах и языках.

Существует мнение, что идиоматика – застывшая во времени, но вместе с тем живая, развивающаяся культура народа, временной срез развития национального менталитета. Идиоматика, с одной стороны, сопоставима с музыкальным произведением, которое, будучи написанным и однажды представленным публике, начинает жить собственной жизнью, прирастая образами, возникающими в сознании слушателей, и, со временем, национальными коннотациями. С другой стороны, в музыкальном произведении навсегда сохраняется отражение личности создателя, даже если его имя с веками стирается из памяти народной. Аналогичная ситуация, на наш взгляд, присуща фразеологизмам: с одной стороны, автор фразеологизма, оставшийся неизвестным Психологи справедливо утверждают, что цветовосприятие обусловлено не только психическими особенностями индивида, но и теми культурно обусловленными ментальными установками, которые детерминирует эмоциональное восприятие цвета представителями разных национальностей. Таким образом, коннотативность как примарное свойство человеческого сознания и мышления имеет выраженный этнопсихологический характер. Фразеологические единицы с цветовым компонентом составляют одну из древнейших групп национальной фразеологии и в то же время – наиболее употребительную часть фразеологического состава русского и других славянских языков. Слова-цветообозначения, лежащие в основе фразеологизмов с колористическим компонентом, многозначны и широко употребительны, характеризуются особой семантической продуктивностью и большим потенциалом, в том числе сочетаемостным. Но главное их достоинство – развитые коннотативные поля, компоненты которых привносят во фразеологизмы образность и эмоционально-экспрессивные компоненты значений. Исследование фразеологизмов с колористическим компонентом позволяет выявить и объяснить культурно обусловленные различия в менталитетах и языках родственных народов, а также выявить факты и каналы заимствований.

Державинские чтения. Современные и исторические проблемы болгаристики и славистики

Автором была исследована рукопись Синайской библиотеки «Slavonika. Nea eyremata. 18» (Славянская. Новые находки. 18), которая традиционно датируется XIII в. Эта рукопись содержит ответы старца Варсонофия Великого и фрагменты «Лествицы». Рукопись «Slavonika. Nea eyremata. 18» датировалась ΧΙΙΙ‒ΧΙV вв. Содержит 7 листов, размеры 190х130 мм. Начинается с записи писца: «Кто почитаеть писание сие, помени Θeoдосиа писавшааго а вас бь да поменет + Да ie ведохо всякому калугеру приходещу ie ли русина или ie срьблинъ, аще какиiе наставление хьщетъ ωтъ преосвещеннаго iепископа Герьмана». Ниже следует 74 вопрос к Варсонофию Великому и его ответ: «Святаго Варсануфиιa Вопрос Нѣкто нѣкогда ωтшелникъ въпраша великаго варсонуфиia глаголя как подобает пребывати инокоу Ответъ Часове и пѣсни церковная соуть прѣданиia...». До шестого листа следуют ответы Варсонофия Великого. Лист 6 оборот содержит фрагменты Лествицы: «ωт лествиц Ни бо всемъ есть тъщание совершенно Л.7 об. О молитве Многословие бо многашды оумъ ωтъят.»
 Традиционно рукопись датировалась XIII в., однако характер почерка записи показывает скорее XIV в. (написание букв а, т, е). В связи с упоминанием епископа Германа встает вопрос о заказчике Германова сборника. Германов сборник (Бухарест, Патриаршая библиотека, Славянская 1) ‒ среднеболгарский пергаменный кодекс (форматом в 4°, 296 л., без начала и конца), переписанный в 1359 г. и содержащий Торжественник общий (минейный с включением триодного) древнего состава, самый поздний из «староизводных» гомилиариев в болгарской рукописной традиции XIV в. Неоднократно возникали споры о заказчике этого сборника епископе Германе. Некоторые исследователи отождествляли его с патриархом (или архиепископом) Германом эпохи царя Самуила. На наш взгляд, запись на Синайской рукописи Slavonika. Nea eyremata. 18 свидетельствует в пользу того, что Герман жил в эпоху царя Ивана-Александра (годы правления 1332‒1371), точнее в пятидесятые ‒ начале шестидесятых годов XIV в.

Родословът на Първата Харитонова преправка на "История славянобългарска" (Змеево, 1831)

Доклад посвящен исследованию особенностей рукописного текста монаха Харитона Рильца (1831), являющегося переработкой текста «Истории славяноболгарской» (1762) Паисия Хилендарского. През 1831 г. в с. Змеево се появява Първата Харитонова преправка на Паисиевата «История славянобългарска». Тя не е единствената преправка, която е ръкописвана от монаха таксидиот Харитон Рилец. Докладът изследва нейното родословно дърво, като анализира (не)оригиналните й особености.

През 1831 г. се появява Първата Харитонова преправка на «История славянобългарска». Съставена е в с. Змеево от монаха таксидиот Харитон Рилец. Това не е единствената преправка на Паисиевата история, която е изготвена от монаха таксидиот Харитон, защото освен нея той съставя и още две преправки по Паисий, които ще наричаме с условните имена: Втора Харитонова преправка (Чирпан, 1831); Трета Харитонова преправка (неизвестно къде е съставена, 1831 г.). Третата Харитонова преправка е изгубена, а до нас са достигнали само останалите две преправки. В науката е установено, че Първата Харитонова преправка ползва за извод т. нар. Поп-Йоанова преправка, която е изготвена в с. Змеево. От своя страна Поп-Йоановата преправка на «История славянобългарска» възхожда към Рилската преправка, ръкописвана от монаха Паисий Рилец. Така всяка от цитираните преправки на «История славянобългарска» възхожда към родослова на Рилската преправка. Докладът изследва генеалогичните връзки по веригата: Рилска преправка ‒ Поп-Йоанова преправка ‒ Първа Харитонова преправка ‒ Втора Харитонова преправка, а целта на това дирене е да се открият общите/особените характеристики на Харитоновия ръкопис от Змеево (1831 г.). При анализа се позоваваме както на вече известното, което науката е постановила по интересуващия ни въпрос, така и на новооткрити детайли, които тук се съобщават за пръв път. Настоящият доклад е разработен в съответствие с работната програма на Проект № НИ13 ФЛФ014 / 20.03.2013 от 23.04.2013 на Фонд «Научни изследвания» на Пловдивския университет с научен ръководител доц. д-р Мила Кръстева.

Пътешествието на "История славянобългарска" в и отвъд, преди и след Училището

В докладе рассматривается восприятие современными школьниками «Истории славяноболгарской» (1762) Паисия Хилендарского и её переработок, осуществленных позже.

Работата ни бе премислена с оглед на двете ни основни задачи, а именно: 1) Да изберем подход за съставяне/провеждане на анкета сред ученици; 2) Да изработим online анкета, която може да се попълва от анкетирани с различна възраст, пол, образование, националност. При проучване на анкетите се насочваме към прилагане на дискурсния анализ, защото този метод допуска изследваният обект – Паисий Хилендарски, «История славянобългарска», нейните преписи, преправки, приписки ‒ да се разглежда като продукт на дискурса и да се оценява посредством анализ на специфичните културни пространства, в които функционира. Дискурсният анализ е избран и още, защото той има предимството да балансира връзките/сблъсъците в дихотомията обективност/субективност. Във връзка с работната програма на проекта като целесъобразен метод на изследване сред ученици се предпочита анкетата от «отворен» тип. Важно е да подчертаем, че анкетата се провежда доброволно и няма оценъчен характер. Анкетните въпроси са премислени така, че да изискват от учениците да създадат кратки текстове под формата на отговори ‒ метод, който е максимално близък до естествените комуникативни практики, използвани от учениците в реална среда. На този етап от работата ни избрахме да анкетираме ученици: от специализирано средно училище, което работи професионално с глобални технологии и възприема Компютъра като основополагаща ценност; от средно общообразователно училище, които работят с компютър, но не професионално, а както работи всеки от нас, за да премислим как децата с различна средношколска специализация се отнасят към съхранено по страниците на Паисиевата Книга, да проверим дали го четат, да узнаем как го тълкуват. Изследването е по проект № НИ13 ФЛФ014 / 20.03.2013, Фонд «Научни изследвания» на Пловдивския университет «Паисий Хилендраски»: «От идеята за историята към националното, космополитното и глобалното: преписите и преправките на «История славянобългарска» и културноидентификационните модели на ХVІІІ ‒ ХХІ век». Научен ръководител доц. д-р М. Кръстева.

Лингвистические наблюдения над двумя славянскими версиями «Слов постнических» Исаака Сирина

«Слова постнические» (λόγοι #σκητικοί, sermones ascetici) Исаака Сирина, писателя-аскета VII в., появляются в славянской рукописной традиции в начале XIV в. Они представлены двумя версиями (версия А и версия В). Славянские переводы, осуществленные на базе одного и того же греческого текста, восходящего к оригинальной сирийской версии, возникают в разное время. Лексические разночтения, выявленные в параллельных контекстах славянских версий «Слов постнических» Исаака Сирина, свидетельствуют, во-первых, о том, что переводчиками последовательно выбран корпус лексики, характерный для древнеболгарских памятников, во-вторых – о формировании лексической синонимии как явления древнейшего литературного языка славян. В области синтаксиса и грамматики больших отличий между двумя версиями не выявляется. Однако можно отметить некоторые различия ‒ разное управление глаголов, разные падежные формы, разные формы повелительного наклонения, разные формы для образования будущего времени и т.д.

Тенденции в механизмите на езиковото развитие от гледище на нормата, наложена през 2012 г. в българския език

Битуващият в езиковото пространство Официален правописен речник на българския език от 2012 г. поражда множество въпросителни по отношение на парадигмата на глаголите. Оказва се, че системните грешки, които дават представа за механизмите на езиковото развитие, не са узаконени с излизането от печат на новия речник, а някои от промените пък трудно се възприемат от езиковите носители и противоречат на говорната практика. Липсва единство и последователност при доста от нормативно възприетите форми.

Битуващият в езиковото пространство Официален правописен речник на българския език от 2012 г. поражда множество въпросителни по отношение на парадигмата на глаголите. Оказва се, че системните грешки, които дават представа за механизмите на езиковото развитие, не са узаконени с излизането от печат на новия речник, а някои от промените пък трудно се възприемат от езиковите носители и противоречат на говорната практика. Липсва единство и последователност при доста от нормативно възприетите форми. В българското езиково пространство се водят оживени дискусии около някои некодифицирани езикови форми, често срещащи се в узуса. Разбира се, че книжовният език не може и не трябва да отразява мигновено всяко ново явление, възникнало в езиковата практика, щом му е възложена мисията да обединява всички поколения от езиковата територия, която представлява. Положителна е тенденцията към обогатяване на лексикалния пласт на езика. Но периодически трябва да се преразглеждат езиковите правила. Дискусиите са свързани най-вече със свръхякавите форми особено при причастията, мекането, дублетността при някои думи, която е въведена, но не отразява реалната езикова практика, дублетността при числителните имена, непоследователността на кодифицирани форми, които се пишат слято, полуслято или разделно. Нормите трябва да дават свобода на носителите на езика, а за да не се провалят, те самите трябва да правят селекция на възможните стратегии, като изберат най-подходящата за постигане на конкретна цел.

Концепт забвения в современной болгарской и русской литературах и культурах

В докладе рассматриваются этика и поэтика забывания, стирания и забвения в современной литературе и культуре на материале произведений болгарских и русских писателей. Сопоставляются традиционная культура памяти, ее ностальгические реализации и актуальная культура информационного сверхпроизводства, отраженныe в разножанровых литературных текстах.

В ситуации постепенного осознания (почти) нестираемости дигитального информационного следа культура обращается как к традиционным восприятиям и оценкам забвения, так и к современным измерениям этики забывания, причем словесное творчество оказывается одним из средств осмысления этих процессов. Анализу литературных произведений и, в частности, литературных реализаций языковых метафор забывания-забвения, предшествует рассмотрение концепта забвения в русском и болгарском языках. Сопоставляются традиционная культура памяти и актуальная культура информационного сверхпроизводства, отраженныe в разножанровых литературных текстах. В исследовании применяется антропологический подход к феномену забвения, а текстовым материалом являются тексты современных болгарских и русских писателей (Г. Господинов, М. Русков, В. Пелевин, Ю. Буйда). Поиск проявлений «искусства забывания» приводит к необходимости обращения к таким тематическим зонам, как ностальгия и забвение, транзитивность забвения, забвение и чувство принадлежности.

Свети Йоан (Иван) Рилски Чудотворец е небесният пазител на България и покровител на българския народ. Роден е около 876 г. в село Скрино, в гънките на Осоговската планина край река Струма, в семейство на бедни хора. В ранна младост постъпва в манастира «Свети Димитрий» и там получава образование. Приема монашество и целия си живот посвещава на искрени молитви. Живее в Рилската планинска пустиня и там създава манастир, който по-късно е наречен Рилски манастир. Българският народ приема Иван Рилски дълбоко в сърцето си като свой закрилник с искрена любов, света почит и признателност.

Свети Йоан (Иван) Рилски Чудотворец е покровителят на България и небесният хранител на българския народ. Той живее в епохата на феодализма, когато българският народ е разорен от продължителни войни. Постепенно селяните губят своята земя. Тяхната собственост преминава в ръцете на болярите и на едрите земевладелци. В резултат селяните, прикрепени към своята земя, стават собственост на управляващата класа, превръщат се в крепостни селяни. При тези тежки условия на живот възникват протести, те намират израз в учението на богомилите и успоредно с това в учението на пасивното съпротивление ‒ бягство от света, от насилието и неправдата. Един от най-ярките представители на пасивния протест е Йоан Рилски Чудотворец. Данните от Житието на светеца, написано от българския патриарх Евтимий (около 1402 – 1405 г.) сочат, че Свети Йоан Рилски живял в края на IX в. и първата половина на X в. Това е времето на царуване на трима български царе ‒ цар Борис, цар Симеон и цар Петър. Останал рано без родители, Иван Рилски става послушник в манастира в Руен, близо до родното му село Скрино, приема монашество. Около светеца се събират последователи, които създават първото монашеско братство и полагат началото на светата Рилска обител. Той става защитник на всички, които търсят закрила и утешение от него. Когато достига преклонна възраст, Св. Иван оставя на своите ученици и последователи «Завет», в който им дава напътствия за отшелническия живот. В 941 г. той избира за свой приемник любимия си ученик Григорий. Малко след това отива в една пещера, където остава в продължение на 5 години – последните години от земния му живот, години, прекарани в безмълвие и молитва. Предава Богу дух на 18 август 946 г. Мощите на Св. Иван Рилски привличат много богомолци в Средец (днешна София) и името му се чества като «Средечески светилник, похвала Средеческа». Ние, българите, приемаме своя Иван Рилски с цялото си сърце като наш хранител и покровител, приемаме го с искрена любов и признателност.

В последните десетилетия пред България и българите продължава да бъде актуален въпросът за интеграция в съвременния свят. Действията по приобщаване към българската идентичност се разпределят в няколко целеви групи. Статутът на българския език и култура в чужбина днес се приема като представяне на съвременния облик на българското общество чрез преподаване и изучаване на български език, литература и култура зад граница. Отчита се повишен ръст на изследвания в сферата на българистиката и кирилометодиевистиката на чужденците българисти.

Живеем в свят, който се изменя с много бързи темпове. Глобализацията като култ на цивилизационното развитие във все по-голяма степен губи своето значение както в теоретически, така и в практически план. Българите в чужбина са самоидентифициращи се чрез езика по етнически произход или по национална принадлежност личности, притежаващи специфични характеристики. В последните десетилетия пред България и българите продължава да бъде актуален въпросът за «интеграцията» в съвременния свят. Действията по организацията за приобщаване към българската идентичност са разпределени в няколко целеви групи: историческа диаспора; политическа ‒ след 1944 г.; икономическа ‒ началото на 20 в.; най-новата икономическа емиграция в Европа, Северна Америка, Австралия и Южна Африка ‒ след 1989 г.; чуждестранните българисти ‒ преподаватели, учени, студенти; лица-чужденци, владеенето и ползването на българския език е неотменима част от работата им, дългосрочно живеят и работят в България. Статус на българския език и култура зад граница се приема като представяне на съвременния облик на българското общество чрез преподаване и изучаване на българска литература и странознание ‒ история, география, култура. Адресатите са носители на други езици и култури и българи, които по исторически или икономически причини са напуснали родината си. Отчита се повишен ръст на изследванията в сферата на българистиката и кирилометодиевистиката на чужденците българисти. Български държавни училища зад граница: неделни, средни и университети с български направления и специализации. Учреждения в България, работещи с българи, български език и култура зад граница: Министерство на образованието и науката, Министерство на културата, Министерство на външните работи и Държавната Агенция за българите в чужбина. Културните институти осъществяват културната политика на България зад граница. Езиковата тема е може би най-чувствителната, защото винаги има страхове да няма намеса в собствената национална езикова политика.

О претендентах на роль формального подлежащего в болгарском языке

В докладе рассматриваются местоимения, претендующие на роль референциально пустых подлежащих в болгарском языке, – то и това. Личное местоимение 3 л. ср. р. то имеет не только широкие референциальные возможности, но и нереференциальные синтаксические функции. Считается, что в случаях его употребления в безличных предложениях (То наистина е студено; То наистина вали; То има време) то выполняет роль формального подлежащего и должно отграничиваться от прагматической частицы то (при адмиративе, при сопоставлении). В докладе предлагается трактовка всех нереференциальных употреблений то как частицы – усилителя индикативности, тем самым исключается статус то как формального подлежащего. В том же аспекте проанализированы употребления местоимения това.

Специфика анафорических отношений в текстах административно-делового стиля современного болгарского языка

Данный доклад посвящен основным особенностям анафорической связи в текстах законодательного подстиля административно-делового стиля болгарского языка.

Административно-деловые тексты создаются с четкой практической целью – обеспечить эффективную коммуникацию в дипломатической, законодательной или административной сфере. Основными стилистическими требованиями при составлении таких текстов являются информативность, компактность изложения, экономия языковых средств, объективность, императивность, точность, стандартность, а также связность и логичность [Кожина 2008], [Станева 2001]. Одним из способов достижения связности текста является использование анафорических элементов. Кроме того, главной целью автора административно-делового текста является максимально правильное понимание такого рода текста адресатом, следовательно, анафорические отсылки должны быть точными и однозначными. Главными средствами анафорической связи в современном болгарском языке являются местоимения и определенный артикль. Эти общие по своему происхождению средства часто, но далеко не всегда могут быть взаимозаменяемы [Шамрай 1989]. О конкуренции данных языковых единиц с точки зрения их функций пишет К. Чаралозова [Чаралозова 1995]. Рассмотрению анафорического употребления местоимений и артикля в болгарском языке с точки зрения актуального членения предложения посвящено исследование Св. Иванчева [Иванчев 1978]. Однако на данный момент нет исследований, выявляющих основные особенности анафорической связи в текстах отдельных функциональных стилей болгарского языка. В нашем докладе будет рассмотрена специфика данного явления на материале текстов законодательного подстиля административно-делового стиля. В данных текстах преобладают однотипные синтаксические структуры и прямой порядок слов, а отсылка к антецеденту осуществляется часто при помощи имен прилагательных (същ, (горе)посочен, последен, настоящ), а не при помощи местоимений или артикля. Подобные отсылки являются одним из грамматических (синтаксических) маркеров административно-делового стиля, и их использование в других стилях оценивается болгарскими лингвистами негативно [Москов 1974].

В современном понимании сопоставительная фразеология – это направление исследований, ориентированных на выявление сходств и различий между фразеологизмами и паремиями различных языков. Очевидно, что выбор эквивалента при переводе в большой степени зависит от контекста, поэтому мы в нашей работе рассматриваем паремии в идентичных текстах и сопоставляем их переводы с эквивалентами, данными в словарях.

Цель данной работы – определить степень языковой эквивалентности русских и болгарских пословиц и выявить оттенки значений, проявляющиеся в контексте. Материалом служат пословицы учебного русско-болгарского словаря пословиц для изучающих русский язык в болгарских школах С. Влахова. Общее количество единиц – 218 русских и 320 болгарских пословиц (одной русской в результате многозначности может соответствовать от одной до четырех болгарских). Для сопоставления пословиц взяты традиционно выделяемые типы межъязыковой эквивалентности: полные эквиваленты, частичные эквиваленты, безэквивалентные, аналоги. Все 218 русских пословиц были проверены по русско-болгарскому переводческому корпусу Великотырновского университета. В корпусе нами было выявлено 33 употребления пословиц из словаря С. Влахова. Одиннадцать – полные аналоги, их перевод пословиц в словаре С. Влахова полностью совпадает с найденными в корпусе. Шесть переведены образными выражениями или устойчивыми словосочетаниями, экспрессия в данном случае сохранена лишь частично. Еще шесть не были переведены ни пословицами, ни даже устойчивыми словосочетаниями, а обычными словами и выражениями. Четыре пословицы переведены не аналогами и эквивалентами, данными в словаре, а теми пословицами болгарского языка, которые больше подходили по контексту, чем словарные варианты. Семь были изменены и осовременены авторами произведений, что было полностью отражено в переводе. По сложности перевода пословицы и ФЕ занимают одно из первых мест, особенно если это касается близкородственных языков. При переводе паремий и фразеологических единиц очень важную роль играет контекст, что безусловно необходимо учитывать в переводческой практике, т.к. именно он помогает понять истинное значение устойчивого сочетания с переносным значением.

Софроний Врачанский (1739‒1813), 275-летие со дня рождения которого отмечается в 2014 г., является знаковой фигурой в истории болгарского национального Возрождения. Он оставил копию «Истории славяноболгарской» Паисия Хилендарского (1722‒1773), которая, за неимением оригинала самой рукописи, воспринимается как её первоисточник. Софроний Врачанский ‒ автор 16 произведений. Его автобиографическое произведение «Житие и страдание грешнаго Софрония» было первым произведением новоболгарской литературы, а труд «Неделник» (1806) стал первой печатной книгой на новоболгарском языке.

Личность Софрония Врачанского (1739‒1813), 275-летие со дня рождения которого отмечается в 2014 г., является знаковой фигурой в истории эпохи болгарского национального Возрождения. Будучи современником и сторонником идей другого гения того времени Паисия Хилендарского (1722‒1773), Софроний Врачанский оставил потомкам авторитетную копию его труда «Истории славяноболгарской», которая, за неимением оригинала самой рукописи, воспринимается как её первоисточник. Софроний создал своеобразный художественный документ своей эпохи ‒ автобиографический труд «Житие и страдание грешнаго Софрония», ставший первым произведением новоболгарской литературы. Здесь он соединил в единое целое индивидуально-личностное и общественно-историческое начала, где доминирует тема трагического положения болгар в условиях османского ига. В 1806 г. Софроний издает книгу «Неделник» («Кириакодромион»), впервые заговорившую с читателем не на церковнославянском, а на новоболгарском, т.е. разговорном языке. Он выступил в роли родоначальника новоболгарского книгопечатания. Софроний Врачанский ‒ автор 16 произведений. Он выступает перед современниками и потомками как создатель оригинальных творений, как переводчик, переписчик, составитель компилятивных сборников. Его жизнь и творческая, церковная и общественная деятельность всё ещё таят нераскрытые тайны и служат предметом научных дискуссий. В наше время, приобщаясь к творениям и фактам биографии Софрония Врачанского, мы, люди начала XXI века, пытаемся раскрыть их культурные, литературные, социологические и исторические аспекты. Болгарин Софроний Врачанский внес свой весомый вклад в мировую духовную культуру.

Об уникальной фотографии участников Первого славянского съезда (1867 г.)

Идея славянской общности, появившаяся в 1820‒1830 гг. в результате процесса национального возрождения народов Центральной и Юго-Восточной Европы, нашла яркое подтверждение на Первой этнографической выставке (1867), где были представлены этносы Российской империи, а также зарубежные славяне. Приезд славянских представителей на выставку инициировал проведение Первого славянского съезда, в котором приняли участие славянские ученые и политики, художники и писатели, промышленники и торговцы, запечатленные на памятной фотографии (автор И.В. Барт).

Идея славянской общности как целостной системы, появившаяся в 1820‒1830 гг. в результате процесса национального возрождения народов Центральной и Юго-Восточной Европы, была связана с ростом национального самосознания, формированием литературных языков, началом борьбы за освобождение и восстановление государственности западных и южных славян. Все представители славянского Возрождения обращались тогда к России, единственному в то время независимому государству, в составе которого преобладающим был славянский компонент. Вот почему предложение экспонировать традиционный костюм зарубежных славян на Первой этнографической выставке в Москве (1867), где были представлены этносы практически всех регионов Российской империи, было воспринято с одобрением. Приезд славянских представителей, многие из которых помогали собирать экспонаты для Этнографической выставки, инициировал Первый славянский съезд, продемонстрировавший историко-культурные связи между многочисленными народами евразийского пространства. В Россию прибыли славянские ученые и политики, художники и писатели, промышленники и торговцы, представители городов и общин (всего 74 человека). На память о Первом славянском съезде, имевшем большое морально-нравственное значение для национального самосознания славян, осталась общая фотография, созданная петербургским фотографом И.В. Бартом (?). Это фотопанно, выполненное в технике коллажа из портретных фотографий, заключенных в овальные рамки, датируется 1867 г., и, кроме своей ранней хронологии, имеет и другую ценность, поскольку подписи к каждому снимку позволяют идентифицировать изображенных.

Доклад посвящен анализу произведений известных художников Болгарии ХХ в. Автор обнаруживает те скрытые архетипы и символы, которые есть практически в каждом из наиболее знаменитых произведений болгарской живописи. В круг исследуемых картин включены произведения таких болгарских мастеров, как В. Димитров-Майстора, И. Петров, З. Бояджиев, А. Поплилов, А. Петрова, С. Венев и ряд других. Автор приходит к выводу, что главной сакральной основой живописи Болгарии являлась древняя икона. Все наиболее известные мастера Болгарии так или иначе опирались на этот архетип.

Одной из наиболее важных проблем развития искусства той или иной национальной школы остается проблема сохранения национальных особенностей в условиях огромного влияния ведущих европейских школ, политических и социальных причин, а также влияния художественного рынка как такового. В ХХ в. на развитие живописи Болгарии последовательно влияли различные силы и исторические события. Прежде всего, сама история с её революциями и двумя мировыми войнами не могла не оказать существенного влияния на развитие изобразительного искусства. Сам социальный строй в Болгарии, как и во многих европейских странах, неоднократно менялся. Нельзя утверждать, что события истории не оказали сушественного влияния на развитие живописи как таковой. Тематика произведений во многом определялась ходом истории, и было бы странно, если бы такого влияния не было. Однако, темой нашего сообщения является как раз не выявление новых тем и тенденций, а обнаружение неких «постоянных величин», которые, как нам представляется, и придают болгарской живописи тот колорит и неповторимость, без которых она растворилась бы в море «европейских ценностей», утратив свое лицо. Такими постоянными, или сакральными, основами, с нашей точки зрения, были вполне определенная «религиозность» болгарской живописи, а также тяготение её к народному колориту, понимаемому не в духе этнографической экзотики, а на уровне национальной символики. Именно такой подход позволил болгарским художникам достичь новых высот в живописном мастерстве, породил таких мастеров, как Владимир Димитров-Майстора и многих других.

Н.С. Державин о монастырях-памятниках духовной культуры Болгарии

Автор статьи обращается к наследию академика Н.С. Державина и раскрывает роль болгарских монастырей как памятников духовной культуры Болгарии. Н.С. Державин определил роль болгарских монастырей в период османского ига как культурно-просветительских очагов, а также отметил значимость духовно-культурных связей России и Болгарии. Фактом является и то, что именно из России болгарские монастыри и церкви получали финансовую поддержку и большое количество книг церковной тематики. Это способствовало поддержанию грамотности и просвещения болгарского народа в сложный период истории.

Обращаясь к наследию академика Николая Севастьяновича Державина, его многотомному труду «История Болгарии», мы находим следующую информацию: «С окончательным завоеванием в 1396 г. Болгарии турками болгарский народ подпал под двойное иноземное иго: в политическом отношении он оказался во власти турок, а в культурном (язык, письменность, церковь и школа) – во власти греческого фанариотского духовенства. Положение болгарского народа под этим двойным гнётом казалось безнадёжным: над ним нависла угроза культурного одичания и полной денационализации. Территория России всегда была приютом для тысяч болгарских беженцев. Самое важное, в чём нуждался в это время болгарский народ, это была материальная и культурная поддержка монастырей, бывших для того времени культурно-просветительскими очагами» [Н.С. Державин. История Болгарии: М.-Л., 1945; т. 1, с. 234]. Фактом является и то, что из России болгарские монастыри и церкви получали финансовую поддержку. В Болгарию отправлялось большое количество книг преимущественно церковной тематики, «не давших угаснуть культурно-национальному сознанию болгарского народа и поддержавших его грамотность и просвещение» [Н.С. Державин. История Болгарии: М.-Л., 1945; т. 1, с. 234]. Именно так Н.С. Державин определил роль монастырей в самый трудный период истории болгарского народа и отметил значимость духовно-культурных связей России и Болгарии. Многовековые дружественные отношения народов двух стран содержат в своём фундаменте идеи славянского единства, чувство близости и культурно-религиозной общности. 
 Автор статьи разделяет позицию тех, кто считает, что в настоящее время монастыри Болгарии являются не только памятниками духовной культуры, но и центрами сохранения и распространения православия. Мотивация у людей, посещающих монастыри, разная, но вместе с тем есть то, что объединяет – желание прикоснуться к Вечности. В своём сердце уносят люди свет и радость.

Райко Жинзифов: К 175-летию со дня рождения: выставка изданий из фондов Библиотеки РАН.

Райко Жинзифов (1839-1877) - видный болгарский писатель и общественный деятель эпохи национального возрождения, незаурядный публицист, поэт, литературный критик, действительный член Болгарского литературного общества (прообраз Болгарской Академии наук. Выставка произведений Р. Жинзифова из фондов Библиотеки РАН раскрывает интересную страницу русско-болгарских культурных связей.

Райко Жинзифов (1839-1877) - видный болгарский писатель и общественный деятель эпохи национального возрождения, незаурядный публицист, поэт, литературный критик, действительный член Болгарского литературного общества (прообраз Болгарской Академии наук). Окончил историко-филологический факультет Московского университета, в 1868 г. принял русское подданство. Автор множества статей в русской периодической печати, в которых он информировал русских читателей о трудной жизни болгар под османским гнетом, о развитии возрождающейся национальной культуры; печатался Жинзифов и в болгарской периодике (его поэтические произведения написаны на болгарском языке, публицистика – на русском). Близок кругу русских славянофилов. Первый переводчик на болгарский язык «Слова о полку Игореве», «Краледворской рукописи» В. Ганки, стихотворений Т.Г. Шевченко. Выставка произведений Р. Жинзифова из фондов Библиотеки РАН раскрывает интересную страницу русско-болгарских культурных связей.

К 155-летию со дня рождения и к 55-летию со дня смерти академика Александра Теодорова-Балана

Доклад посвящен болгарскому лингвисту и литературоведу, академику Александру Теодорову-Балану, внесшему большой вклад в создание болгарского литературного языка. Он является автором более 900 трудов по болгарскому языку и литературе, биографий Кирилла и Мефодия, Софрония Врачанского и Паисия Хилендарского. Многие из его работ по грамматике и правописанию можно назвать первопроходческими, определившими дальнейшее развитие болгарского языка. Доклад приурочен к 155-летию со дня рождения и 55-летию со дня смерти этого известного болгарского филолога.

Имя Александра Теодорова-Балана имеет особое значение для болгаристики и славистики. За свою долгую жизнь он внес большой вклад в развитие болгарского языкознания и литературоведения. Его научные интересы были сосредоточены, в основном, на грамматическом строе болгарского языка, особенностях болгарской фонетической системы, на борьбе с заимствованиями и на обогащении болгарского языка за счет народных слов, ему принадлежат публикации и по истории болгарской литературы.
А. Теодоров-Балан родился 27 октября 1859 г. в селе Кубей, Бессарабия (нынешняя Украина). Изучал филологию сначала в Праге, затем в Лейпциге. В Праге защитил докторскую диссертацию «О звуке ь в новоболгарском языке». С 1884 г. работал в Софии в Министерстве народного просвещения, преподавал историю и диалектологию болгарского языка в Высшем педагогическом училище (ныне Софийский университет им. Св. Климента Охридского). В январе 1889 г. А. Теодоров-Балан был избран первым ректором Софийского университета и затем переизбирался еще несколько раз. До конца своей долгой жизни он продолжал работать. Он автор более 900 трудов по болгарскому языку и литературе, биографий Кирилла и Мефодия, Софрония Врачанского, Паисия Хилендарского. А. Теодоров-Балан сыграл важную роль в формировании болгарского литературного языка. Известен также тем, что изобретал взамен турцизмов и грецизмов новые слова, многие из которых прочно вошли в язык (възглед, дейност, заплаха, излет, летовище, общувам, поява, предимство, становище, съвпадеж, творба, украса, усет, хижа). С 1920-х годов вёл борьбу за правописание болгарского языка, закончившуюся принятием в 1945 г. современной орфографии. В последние годы жизни он задумал большую работу по болгарской грамматике и успел издать четыре части (внешняя и внутренняя форма слов, имя, глагол). А. Теодоров-Балан прожил почти 100 лет и умер в Софии 12 февраля 1959 г.

В докладе рассмотрены основные тенденции развития современного укринского языка в последнее двадцатилетие. Освещены новые явления в употреблении грамматческих и лексических норм. Отмечены факты возвращения в литературный оборот исконно народных форм.

За последнее двадцатилетие в украинском литературном языке наметились существенные системные сдвиги, опосредованные процессами общественно-политического и национально-культурного развития. Усилились тенденции, направленные на утверждение идентичности и самодостаточности украинского языка как государственного, на устранение из литературного оборота неоправданных заимствований. Объектом дискуссии стали вопросы функционирования украинского языка в условиях параллельного употребления русского и других языков. Показательно в этом плане стремление к возвращению в литературный оборот частично устаревших грамматических норм (звательного падежа, безличных форм, падежных окончаний имен существительных, например, форм на -ові , -еві,- єві и др.) при одновременном ограничении распространенных некоторых устоявшихся образований, например, причастий настоящего времени на -учий (-ючий), -ачий (-ячий). Продолжается обсуждение спорных вопросов употребления предложно-падежных конструкций, изменений в системе словообразования, в частности, замены форм имен существительных на -ка формами на -ння (шліфовка — шліфування) и др. В лексическом составе языка заметно перемещение исконно украинских слов, находящихся на периферии, в активный запас, частичное вытеснение общеславянских корневых образований и вхождение слов из западноукраинского варианта, испытавшего воздействие польского языка. Тенденции к обновлению лексики отразились в новых словарях литературного языка. Общая направленность к утверждению норм, порывающих с воздействием русского и западноевропейских языков, нашла воплощение в предложениях по усовершенствованию украинского правописания.

Славянские языки в правовой коммуникации Великого княжества Литовского

В Библиотеке Вильнюсского университета (ВУ) xранится ценнейшее собрание актовыx книг (543 тома), составленныx в канцелярияx Великого княжества Литовского (ВКЛ) в 16–18 вв. История иx создания непосредственно связана с особенностями культурно-языковой ситуации ВКЛ, издревле отличавшегося своей полиэтничностью. До сер. 14 в. правовая структура ВКЛ формировалась под сильным влиянием древнерусского права, в свою очередь основанного на византийском. Со второй половины 14 в., вследствие унии с Польшей, происходит постепенный переxод к нормам римского права, возникают судебные канцелярии по образцу польскиx. Писаное право возникает на рубеже 13–14 вв. в форме грамот, великокняжеских привилеев, а также актовыx записей. В 1468 г. по указу короля Казимира составлен Судебник. В начале 16 в. введён один из первых в Европе систематизированных сводов законов ¾ Статут Великого княжества Литовского (редакции 1529, 1566 и 1588 гг.). Исследования правовыx документов ВКЛ показывают, что в 14–16 вв. делопроизводство велось преимущественно на так наз. западнорусском (lingua ruthenica) языке, образовавшемся в результате взаимодействия церковнославянского и русинского диалекта. В мультилингвальном ВКЛ lingua ruthenica исполняла функции интердиалекта. Дипломатическая коммуникация с Западом осуществлялась на латыни, иногда на немецком. Уния с Польшей способствовала проникновению польского языка в деловую коммуникацию ВКЛ. Этому сопротивлялась социальная верxушка, подтвердившая исключительный статус lingua ruthenica особыми положениями Литовскиx Статутов (1566, 1588). Однако к к. 17 в. польский язык вытеснил lingua ruthenica из делопроизводства. Материалы актовыx книг из коллекции ВУ позволяют считать, что во II пол. 17 в. выбор языка делопроизводства был непосредственно связан с культурно-историческими особенностями конкретного региона ВКЛ, в частности ¾ с его конфессиональной структурой: на территорияx с сильным влиянием протестантизма lingua ruthenica удерживалась дольше.

Настоящая статья является введением в изучение сербского дипломатического языка. В статье представлена краткая история Сербии по основным письменным документам, сохранившимся и изученным к настоящему моменту. Показана связь истории страны и истории развития языка. Перечислены основные позиции в функциональной стилистике о существовании дипломатического языка и терминологии. Поставлены задачи для дальнейших исследований данного вопроса.

Дипломатический язык Сербии имеет довольно давнюю историю, однако до сих пор в сербской лингвистике и в русской сербистике представлено малое количество работ, посвященных изучению именно дипломатического языка, дипломатической терминологии и дипломатического стиля сербского языка. Формирование языка и терминологии дипломатии непосредственно связано с историей страны, поэтому будет сделана попытка в кратких чертах описать путь сербской дипломатии, а также увидеть, каким образом началось формирование, развитие и изучение дипломатического языка в Сербии.
В сербской лингвистике большинство работ посвящено истории языка, а также функциональной стилистике сербского языка, в рамках которой затрагивается дипломатический подстиль.
Дипломатический язык является частью литературного языка и выделяется в рамках административно-делового функционального стиля. В функциональной стилистике дипломатический язык описывается, как совокупность выражений и терминов, входящих в общепринятый дипломатический лексикон.
Основными задачами является лингвистическое исследование сербского дипломатического языка, обработка полученных сведений, определение состава и семантики сербской дипломатической терминологии и последующее создание словарей дипломатической лексики.

Критико-аналитический дискурс Ватрослава Ягича сквозь призму лингвистической категории оценки

В докладе рассматриваются особенности выражения оценки в известном труде Ватрослава Ягича «Отчет о присуждении Ломоносовской премии за 1883 год с приложением» (Спб, 1884. – С.1–189с.), который включает текст отчета (с.1–6) и четыре статьи-рецензии, составляющие приложение к нему. В ходе анализа определяются основные объекты оценочных суждений, критерии оценки, особенности самопрезентации автора, а также применительно к данному тексту дается общая характеристика стиля критико-аналитической работы ученого-слависта.

Труд Ватрослава Ягича «Отчет о присуждении Ломоносовской премии за 1883 год с приложением», посвященный анализу палеографических трудов архимандрита о.Амфилохия (по словам ученого, «неутомимого труженика в области славяно-русской литературной археологии») является важным источником для изучения научного дискурса в филологии второй половины ХIХ в. Труд состоит из текста отчета (с.1–6) и четырех статей (с.7–189), в которых представлен разбор и анализ не только четырех изданий о.Амфилохия, за которые присуждалась премия, но и работ Вс.Миллера и Л.Гейтлера, которые тематически и проблемно связаны с этими изданиями. Рассмотрение вопроса о выражении оценки в тексте предполагает обращение к основным компонентам лингвистической категории оценки, структура которой восходит к элементам логической оценки [Арутюнова 1999; Вольф 1978: 34-36; Ивин 1970]. Это 1) субъект оценки, 2) объект оценки, 3) точка отсчета (критерий, или основание, оценки), которая обычно апеллирует к представлениям о нормативном или усредненном положении вещей, 4) собственно оценка, т.е. языковые способы выражения квалификативной семантики. Для характеристики стиля критико-аналитической работы Ягича немаловажно выявление тех объектов в рецензируемых им трудах, на которых фокусируется его критическая мысль. Прежде всего, следует отметить, что набор объектов оценок диктуется характером и содержанием рецензируемого исследования, от которых зависит состав тех компонентов, которые выступают в качестве объекта квалификации. По объекту и типу оценок («положительная – отрицательная») в тексте Ягича отчетливо выделяются две части: первая, посвященная анализу трудов о.Амфилохия, и вторая, посвященная анализу работ Вс.Миллера и Л.Гейтлера. Если в первой широко представлены высказывания как с положительной, так и с отрицательной оценкой, то во второй части абсолютно преобладают отрицательные оценки. Эти части различаются также по набору объектов квалификации.

В докладе анализируются представления, связанные в славянской традиционной культуре с растением аир болотный Acorus calamus L. Прослеживаются связи между названиями растения в славянских диалектах, фольклорными текстами о нем и его использованием в обрядах, народной магии и медицине. Восприятие аира в славянской культуре анализируется в тесной связи с его признаками и свойствами. В разных славяноязычных ареалах семиотизируются разные характерные особенности растения, что позволяет сделать некоторые наблюдения лингвогеографического характера.

Аир болотный Acorus calamus L. – многолетнее водное или болотное растение. Он не относится к наиболее мифологизированным растениям славянской традиционной культуры, тем не менее, количество диалектных названий этого растений весьма значительно. Они могут быть подразделены на группы в зависимости от мотивации. Так, лексемы с корнем баб- указывают на лекарственные свойства растения (ср. бабка ‘знахарка’); названия типа лепеха и под. – отражают внешний вид длинных и плоских листьев. Сибирское название вонючка говорит об остром, пряном запахе. Аир имеет множество общих названий с другими водными растениями: камыш, косатик, осока, сабельник, поскольку напоминает их внешним видом. В восточнославянских, чешских и польских диалектах сохранилось представление о том, что аир был занесен на славянскую территорию татарскими конниками, ср. бел. татарнiк, пол. tatarskie ziele, tatarski korzeń. Помимо рефлексов заимствования из турецкого aǵir (рус. аир, бел. аер, iрнiк, явiр, укр. iрячник, ярус и под.), характерны также балтизмы (в белорусских говорах) и лексемы греческого и латинского происхождения (на Балканах). Во многих регионах аир используется в календарных обрядах. Так, на Троицу принято устилать пол аиром, освященным в церкви. В этот же праздник девушки плели венки из трав-оберегов, в том числе и аира. В народной медицине аир используется для лечения заболеваний желудочно-кишечного тракта.

Хотеть – желать vs хтети (хтјети) – желети: сопоставительный анализ употребления русских и  сербохорватских глаголов.

Рассматриваемые русские и сербохорватские предикаты со значением желания

Русские и сербохорватские предикаты со значением желания (хотеть – желать vs хтети (хтјети) – желети (željeti)) формируют ядро функционально-семантического поля модальности, приобретая в связи с этим модальное значение желания. В эти же предикаты способны выражать и немодальные значения: некоторые грамматические и лексические значения. Немодальные грамматические значения данных предикатов в сербохорватском языке включают значения будущего времени (футура I). Русские предикаты желания хотеть, желать, хотеться, жаждать, алкать, иметь охоту и т.д.являются синонимическим рядом, ядро которого представлено глаголами хотеть—желать. В сербохорватском языке таким ядром в ряду глаголов желания являются глаголы хтети (хтјети) – желети (željeti). К глаголам желания в хорватском языке относятся: htjeti , odlučiti (se), željeti, priželjkivati, žudjeti, čeznuti и другие. Но именно глаголы хотеть, желать (в русском языке) и (хтети (хтјети), желети (željeti) (в сербохорватском языке) доминируют, поскольку отличаются частотностью употребления, немаркированностью, способностью выступать в качестве элементарных смысловых единиц, безотносительно к генетическому коду, при лексикографическом описании синонимов.

Глаголы целенаправленного вкусового восприятия в русском и польском языках

Настоящая статья посвящается анализу русских и польских глаголов, связанных с этапом сенсорного анализа пищи и напитков. Материал, иллюстрирующий употребление глаголов целенаправленного вкусового восприятия, был почерпнут из современной русской и польской художественной литературы, а также из ресурсов национальных корпусов. В ходе анализа описываются семантические, грамматические и стилистические особенности рассматриваемой лексики с учетом наиболее существенных межъязыковых различий.

Глаголы физиологического действия, касающиеся сферы питания, образуют обширный и разнообразный класс, который в теоретическом плане до сих пор остается слабо разработанным лингвистами. Не подлежит сомнению, что в акте приема пищи и напитков важную роль играют прежде всего вкусовые, обонятельные и тактильные ощущения, но в некоторой степени также зрительные, а даже слуховые. Принимая во внимание физиологический критерий, глаголы, отражающие ситуацию сенсорного анализа, связаны с начальным этапом акта еды/питья. В полости рта посредством органов чувств осуществляется оценка принимаемой пищи – ее вкуса, запаха, текстуры и температуры. В зависимости от качества оцениваемого пищевого образца принимается решение о дальнейшей его обработке или же о выделении наружу (защитная функция). Итак, ситуация сенсорного анализа выявляет отношение между человеком и принимаемой им пищей или напитком, ср.: Х пробует У/X smakuje У. В этом случае имеем дело с осознанным (контролируемым) действием субъекта, которое имеет целью определить вкус пищи/напитка. В ходе анализа статей в отобранных толковых и тематических словарях, а также словарях синонимов русского и польского языков удалось выделить группу глаголов, типичных для рассматриваемого этапа физиологического акта еды/питья, где сема «восприятие вкуса» является доминирующей, ср.: пробовать, отведывать, вкушать, дегустировать/smakować, próbować, kosztować, degustować. Данные глаголы обладают сложной семантической структурой, поскольку в их значении имеется компонент «съесть», «выпить», чаще всего небольшое количество каких-либо кушаний или напитков, чтобы определить их вкус или готовность. На основе органолептического анализа пищи и напитков формируется, в свою очередь, субъективная (гедоническая) оценка, выражающаяся в категориях «нравится/не нравится». Ситуацию приема пищи, при которой субъект получает вкусовое удовольствие от еды, передают глаголы смаковать/delektować się «есть, наслаждаясь вкусом чего-нибудь».

Семантическая структура народного календаря и времени суток в южнонемецких и славянских  говорах

В докладе рассматриваются особенности наименований календарного цикла и времени суток в трех диалектных микроузлах с носителями диалектов, относящимися к разным этническим и религиозным группам, а именно: в немецких говорах Северной Баварии, в польских загожанских и в говорах Ярославской области. В центре внимания – такие особенности номинации календарных праздников и времени суток, как их сегментация и семантическая мотивация. На основе сравнительного анализа оценивается степень влияния культурных и собственно лингвистических факторов на сложившуюся систему соответствующих обозначений.

Лексика времени обладает в говорах особым статусом не только из-за значительного количественного состава, но и вследствие важной роли при номинации самых разных понятий, например, объектов сельскохозяйственной деятельности человека, например: józefówka – 'kapusta siana w dzień św. Józefa' в польских загожанских говорах. Обозначения времени – это фрагмент общей картины мировосприятия, сегментируемой языком, или, говоря иначе, определенной частью содержащейся в языке структуры значений и их интерпретаций. Оба эти аспекта взаимосвязаны, поскольку сам способ языковой сегментации, актуализация на лексическом или семантическом уровне внеязыковых реалий и их атрибутов содержат в той или иной степени оценку обозначаемого. Семантическое пространство времени, создаваемое системой значений отдельных номинативных единиц, складывается из взаимосвязанных фрагментов. К числу таких фрагментов можно отнести структуру календарного года, в частности, набора его маркированных элементов – праздников, и структуру суток. Как показывает собранный материал, диалектная сегментация народных праздников обладает рядом особенностей в немецких, польских и русских диалектах. Прежде всего – это актуализация в наименовании календарного цикла разных событий хозяйственной и духовной жизни немцев, западных и восточных славян. В номинации времени суток также отражается различная значимость тех или иных отрезков времени дня в традиционной культуре носителей диалектов.

Термины-эпонимы в системе метрологической лексики в сопоставительном аспекте (на материале немецкого и украинского языков)

В работе рассматриваются термины-эпонимы в системе метрологической лексики в немецком и украинском языках. Такие лексические единицы основываются на антропонимическом переносе по модели «фамилия ученого – единица измерения». Они являются омофонами, а имя собственное становится нарицательным (апеллятивом), т.е. деонимизируется. Метрологическая терминология употребляется сокращенно (акронимы, апокопы). Термины-эпонимы являются заимствованиями и употребляются в терминосистемах многих языков. В отличие от украинского языка, где широко представлены юкстапозиты, в немецком употребляются композиты.

В современной лингвистике находят отражение проблемы метрологии – науки о мерах и весах. Метрологическая терминология (далее – МТ) представлена эпонимами – наименованиями единиц измерения по фамилиям ученых, напр.: нем. Ohm «ом», укр. ват «ватт». Объект данной работы – эпонимы в системе метрологической лексики в немецком и украинском языках. Материалом служат 378 единиц (186 в немецком языке и 192 – в украинском), отобранных путем сплошной выборки из толковых и специализированных словарей исследуемых языков. Цель работы – установление общих и отличительных черт терминов-эпонимов в немецком и украинском языках. Языковеды рассматривают эпонимы как часть научно-технической терминологии (В. В. Вахромеева, М. Дзюба, Р. Микульчик, E.-M. Christoph, H. Picht). В лингвистике отсутствуют исследования, посвященные сопоставительному изучению МТ на материале немецкого и украинского языков, что и обусловило актуальность данной работы. Ф.А. Циткина отмечает, что сопоставительное изучение внутренних и внешних отношений в структурах разноязычных терминологий помогает глубже проникнуть в сущность специфики каждой терминологической системы.
Проведенное исследование позволяет сделать следующие выводы:
1. В основе терминов-эпонимов в области МТ исследуемых языков лежит антропонимический перенос по модели «фамилия ученого – единица измерения», напр.: Ампер – ампер. Они являются омофонами, при этом имя собственное становится нарицательным, или апеллятивом (Л. М. Щетинин). Согласно В. Фляйшеру, в этом случае происходит деонимизация.
2. МТ может употребляться сокращенно, как в виде акронимов, напр.: нем. V – Volt, укр. В – вольт, так и апокоп, напр.: нем. Gal ‘гал’ для обозначения одиницы измерения галилей.
3. Термины-эпонимы являются заимствованиями и употребляются в терминосистемах многих языков, потому их можно считать интернационализмами.
4. В отличие от украинского языка, в котором широко представлены юкстапозиты, в немецком употребляются композиты.

Современные болгарские пословицы и их английские пословичные параллели

В докладе рассматриваются только наиболее употребительные болгарские пословицы, отмеченные болгарскими респондентами нашего социолингвистического паремиологического эксперимента 2003 года и поддержанные контекстами, извлеченными из сети Интернет (2008–2013 гг.). Болгарские пословицы, отобранные для анализа в данном докладе, имеют общую особенность: все респонденты единодушно указали один и тот же вариант, и в Интернет-контекстах используется тоже именно этот вариант. Количество информантов, отметивших эти пословицы, составляет 89%–99% (от 100 полученных паремиологических опросников). Сопоставление таких болгарских пословиц с употребительными пословицами другой языковой группы – германской, предположительно может привести к выявлению интернациональных пословиц. Наш болгаро-английский материал, частично это подтверждает, например: Много шум за нищо – Much ado about nothing; Един за всички, всички за един – One for all, all for one. Однако, подобные примеры на этом и исчерпываются. Здесь укажем болгаро-английские пословичные параллели с похожей образной основой: Клин клин избива – One nail drives out another и с абсолютно разной внутренней формой: Насила хубост не става – You can take a horse to water but you cannot make him drink. Источники: Котова М. Ю. Русско-славянский словарь пословиц (с английскими соответствиями). – СПб.: Изд-во Санкт-Петерб. Ун-та, 2000. – 360 с. Котова М. Ю., Колпакова А. А., Раина О. В. Тетради паремиографа. Выпуск 1. Болгарские пословичные параллели русских пословиц паремиологического минимума / Под редакцией М. Ю. Котовой. – СПб., 2013. – 240 с. Котова М. Ю., Колпакова А. А. Тетради паремиографа. Выпуск 4. Английские пословичные параллели русских пословиц паремиологического минимума / Под редакцией М. Ю.Котовой. – СПб., 2014. – (в электронном виде)

Проблематика паремиологического минимума польского и английского языков представляет большой интерес. Материал был отобран в результате проведенного паремиологического социолингвистического эксперимента 2003 года. Было проведено сопоставление польских и английских пословиц паремиологического минимума. Иллюстрации контекстного употребления польских и английских пословиц демонстрируют условия использования их в речи, особенности употребления и структуры.

Интерес к паремиологии постоянно увеличивается, следствием чего являются созданные многоязычные словари пословиц. Сопоставительное изучение пословиц польского и английского языка позволяет выявить общие и индивидуальные особенности паремий в каждом из них. Были исследованы польские, выявленные посредством компьютерной обработки польских анкет участников социолингвистического паремиологического эксперимента, который проводился в 2003 году в университетах Польши, под руководством профессора М. Ю. Котовой, и английские паремии, выбранные из «Тетрадей паремиографа. Выпуск 4. Английские пословичные параллели русских пословиц паремиологического минимума» (электронная база). В ходе данного исследования были выявлены частотные широкоупотребимые пословицы польского и английского языков. Отобранные польские и английские пословицы были сопоставлены между собой. В результате анализа польско-английских употребительных пословиц была приведена их тематическая классификация в соответствии с «Русско-славянский словарь пословиц (с английскими соответствиями) (Котова М. Ю., СПб, 2000). Паремиологическая параллель Ten się śmieje, kto się śmieje ostatni (букв. Тот смеется, кто смеется последний) // He laughs best (longest) who laughs last (букв. Лучше (дольше) всех смеется тот, кто смеется последний) состоит из относительных эквивалентов. Вариантность имеет лишь один компонент этой пословицы. В английском варианте, в отличие от польского, присутствует наречие в превосходной степени – best (longest) (букв. лучше (дольше) всех). Остальные компоненты данной пословицы, представленной в этих языках, совпадают. В РССПАС данная пословица приведена под заголовком «Время. Терпение» в рубрике «Призыв к терпению – конец терпения» и заголовком «Конфликтность» в рубрике «Источник конфликта – исход конфликта». Обе пословицы одинаково широко употребительны.

Английские параллели наиболее широко употребительных современных чешских пословиц

Материалом исследования являются чешские пословицы, составляющие паремиологическое ядро современного чешского языка. Пословицы рассматриваются на предмет наличия их эквивалентов или аналогов в английском языке. При отсутствии параллелей, анализируются причины их отсутствия и исследуются возможности иных способов передачи данных пословиц на английский язык.

В современной чешской паремиологии и паремиографии проблема наличия пословичных параллелей в чешском и английском языках еще не нашла должного отражения. Довольно разрозненно такие параллели представлены в словаре Фр. Чермака «Slovník české frazeologie a idiomatiky. Vyrazy větné» (2009). Наряду с чешскими, английские соответствия русских пословиц, входящих в паремиологический минимум русского языка, представлены в «Русско-славянском словаре пословиц с английскими соответствиями» М.Ю. Котовой (2000). Таким образом, представляется целесообразным рассмотреть корпус наиболее широко употребительных современных чешских пословиц на предмет наличия параллелей в английском языке – будь то эквивалент или аналог различной степени приближенности к исходной пословице. При отсутствии пословичной параллели в современном английском языке в качестве способа перевода будут предложены возможные кальки или описательный перевод. Чешские пословицы также рассматриваются с точки зрения их происхождения, образности, наличия или отсутствия вариантов употребления, исследуются тенденции современного чешского языка к преобразованию наиболее широко употребительных пословиц и способы отражения этих преобразований при переводе на английский язык.

Czech habitat seems being ideal for the development of literature of nonsense. The reality is rather complicated. The study traces the fate of Edward Lear limericks translated into Czech. Particular attention is paid to Czech poet and translator Emanuel Frynta. The other points are: relationship of nonsense poetry and other genres of Czech literature, referred to authors such as Josef and Karel Čapek, M. Macourek, J. Lada, K. Polacek, etc., comparison of different definitions of nonsense literature and analysis of translations done by different authors.

Чешская среда кажется идеальной для развития литературы нонсенса. Одно из самых известных произведений чешской литературы, «Похождения бравого солдата Швейка» Гашека, построено не только на пародии, но и на поэтике нонсенса. Еще один всемирно известный писатель, вскормленный Прагой и пражской культурой, Кафка – это мастер темного нонсенса. Типичным чешским театром с непереводимым юмором является уже много лет театр Яры Циммермана, это театр абсурда и нонсенса, построенных как на языковой, так и ситуативной основе. Несмотря на, казалось бы, хорошую подготовленность чешского читателя воспринимать литературу нонсенса, дело обстоит совсем непросто. Это можно проследить на примере поэзии нонсенса для детей и взрослых, начиная типичным жанром, стишками, прозванными лимерики. В работе прослеживается судьба переводов лимериков Эдварда Лира на чешский язык (переводы Жачека и других авторов), далее рассматриваются авторские лимерики Жачека и других чешских поэтов, например, Дедечка, Лампла, Борковеца и др. Отдельно рассматривается творчество замечательного чешского поэта Эммануила Фринты, его наследие переводчика и авторские произведения. Далее говорится о связи поэзии нонсенса и чешской литературы других жанров в связи с пониманием нонсенса так, как это стало традицией после появления «Алисы в стране чудес» Кэррола. Упоминаются такие авторы как Йозеф и Карел Чапеки (их творчество для детей), М. Мацоурек, Иван Выскочил, Й. Лада, К. Полачек и др. Дается краткое сравнение с восприятием английской детской литературы нонсенса в русской и чешской языковой среде. Сравниваются разные дефиниции понятия литература нонсенса и анализируются переводы одного и того же произведения разными авторами и варианты перевода одного автора.

Болгария во время «перехода» в произведениях трех писательниц болгарского происхождения

Три писательницы с болгарскими корнями, но с разным социальным происхождением, жившие в разное время и при разных социальных условиях в Болгарии, возвращаются обратно в страну своего детства, чтобы своими глазами увидеть перемены, наступившие после падения тоталитарного коммунистического режима. По восспоминаниям о прошедшем времени, по историям родных и знакомых, через рассказы случайных, незнакомых людей они показывают Болгарию во время перехода, Болгарию перемен, нового времени и новых надежд; Болгарию новых партий и безработицы, Болгарию недостатка и бедности. Имидж маленькой балканской страны за рубежом не соответствует жизни населения. Ошибочный имидж не находит подтверждения в реальной жизни.

Женский индийский текст на немецком и на сербском языке (на примере травелогов Альмы Карлин и Елены Димитриевич)

Доклад посвящен травелогам немецкоязычной писательницы словенского происхождения Альмы Максимилианы Карлин и сербской писательницы Елены Димитриевич, в 1927 году побывавших в колониальной Индии. Обе путешественницы были гражданками одного государства – Королевства сербов, хорватов и словенцев (позднее Югославии). Карлин свои индийские впечатления включила в травелог «Под чарами Южного моря» (1930), а Димитриевич опубликовала отдельной книгой «Письма из Индии» (1928). Анализ носит компаративистский характер, особое внимание в нем уделяется гендерной и национальной проблематике.

Биографии и произведения немецкоязычной писательницы словенского происхождения Альмы Максимилианы Карлин (Alma Maximiliana Karlin, 1889–1950) и сербской писательницы Елены Димитриевич (Јелена Димитријевић, 1862–1945) обнаруживают много общего. Хотя они родились в разных странах, Карлин – в Австро-Венгрии, Димитриевич – в княжестве Сербия, обе они в ходе исторических изменений стали гражданками одного государства – Королевства сербов, хорватов и словенцев (позднее Югославии). Писательниц объединяет интерес к другим странам и цивилизациям, при этом путешествовали они без сопровождения, примерно в одно время. Маршруты писательниц во многом отличаются, однако в обоих случаях изумляет количество увиденных стран. В творчестве этих авторов травелоги занимают значительное место. Многих писателей, философов и художников первой половины ХХ века интересовала Индия как страна с одной из древнейших культур. Примечателен тот факт, что обе писательницы посетили Индию в одном и том же году (1927), а содержащие индийские впечатления книги «Под чарами Южного моря» (Im Banne der Südsee, 1930) Карлин и «Письма из Индии» (Писма из Индије, 1928) Димитриевич вышли с небольшим временным интервалом. Поэтому не может не возникать вопрос о сходстве и различии восприятия другой страны двумя югославскими путешественницами. Путевые заметки Карлин и Димитриевич обнаруживают сходство в выборе тем: размышления об индуизме и обычаях индийцев, интерес к женскому движению, детальное описание внешности местных жителей и др. Однако Димитриевич Индию связывает с фигурами Ганди и Тагора (знакомству с индийским поэтом посвящена большая часть текста), борцами за независимость страны, и проводит параллель с освобождением своей родной Сербии. Карлин более пристальное внимание уделяет местным религиозным обрядам, в ее сочинении чувствуется заинтересованность ученого, при этом, особенно на фоне Димитриевич, очевиден ее колониальный взгляд на другую страну.

Предмет анализа – автопереводы Чеслава Милоша. Автопереводческая практика поэта рассматривается как следствие жизни поэта «на границах языков и культур», желания адекватной самопрезентации в пространстве английского языка и др. В качестве автопереводов анализируются также комментарии к собственным текстам. В сопоставительном анализе переводов, выполненных Милошем и другими переводчиками, актуализированы стратегии Милоша-переводчика, его взгляды на репрезентативные возможности польского и английского языков.

Чеслав Милош, Нобелевский лауреат в области литературы, в большей степени известен как поэт, эссеист, автор поэтических трактатов о поэзии и теологии, работ по истории литературы. Меньшей известностью обладает Милош-переводчик. Между тем, «доля» переводческой практики в творчестве поэта очень значительна. 
Предмет анализа – автопереводы, которыми Милош активно занимался в последние годы жизни. В качестве основной причины обращения к переводам собственных текстов следует указать продуманную стратегию самопрезентации в пространстве английского языка (Б. Карвовска) и неудовлетворённость работой своих переводчиков.
Обращению к переводам собственных текстов, в определённой степени, способствовало то, что в Беркли, как и во времена литовской молодости, Милош существовал на границе двух языков и культур, одновременно, как кентавр, принадлежа каждой из сторон (Т. Венцлова, А. Загаевский). 
Работа Милоша над автопереводами рассматривается в контексте литературного билингвизма. Отличительной чертой художественного билингвизма можно считать число и интенсивность практик, связанных с использованием двух языков: создание и интерпретация текста на другом (не материнском) языке, перевод, автоперевод и даже стилизации как работа по освоению других «индивидуальных» языков. Все перечисленные художественные практики связаны с переходами с языка на язык. Поэтому для обозначения этой способности лучше использовать термин литературный транслингвизм. К видам автопереводческой практики у Милоша можно также отнести жанр комментариев к собственным текстам. 
Цель автоперевода в понимании Милоша – преодоление языковых и культурологических барьеров между литературами. Переводческую стратегию Милоша отличает установка на точный иконический перевод, максимальное приближение к своему «оригиналу». Анализируются случаи, когда поэт в англоязычном тексте комментирует интертекстуальные отсылки своего «оригинала».

Исторический обзор чешско-шотландских культурно-литературных контактов

Historical overview of the cultural and literary relations between Bohemia and Scotland The paper will reflect the most important events and personalities in the cultural and literary relations between Bohemia and Scotland from the 17th century up to the 20th century. No matter how distant countries they are, they share a lot – they are small countries, which lay in a shadow of more powerful neighbourhood, they both had a Golden Age in the Medieval Ages and their intellectuals inspired each other during a glorious national revival.

Чешские земли и Шотландия сблизились в 1613 г. благодаря браку чешского короля с Елизаветой Стюарт, дочерью шотландского короля. Нельзя сказать, что до этого времени эти два маленьких государства с романтической природой не имели ничего общего, ведь их золотым веком было высокое средневековье, время войн и религиозных конфликтов. Оба государства в той или иной степени должны были приспособиться к более сильному соседу: что касается Шотландии, то это была Англия, в случае Чешских земель – Германия. Антигерманский и антианглийский дух снова проснулись в начале девятнадцатого века, когда в обеих странах проходил процесс национального возрождения, черпавший идеи друг от друга. Например, шотландская псевдоисторическая поэзия, приписываемая перу некоего Оссиана, была переведена на чешский язык молодым поэтом Й. Голлманном. Позднее появились переводы на чешский язык стихотворений Р. Бернса и произведений В. Скотта. Выдающимся пропагандистом всего того, что было связано с Шотландией, был переводчик Ян Ваня, который в 1870г. изучал теологию в Эдинбурге. Он оставил воспоминания о пребывании в Шотландии. Следующим выдающимся студентом, получавшим образование в этой стране, был Ян Карафиат, он тоже жил в Эдинбурге и тоже опубликовал об этом воспоминания. Карафиат познакомился в этом городе со своей духовной советницей аристократкой Д. Бaчанан, которой он посвятил прославленную книгу «Светлячки». Стихи, связанные с воспоминаниями о Шотландии, писал Г. Дорфл. Самым выдающимся шотландцем, который в девятнадцатом веке посетил Чешские земли, считается историк Томас Карлайл, однако его воспоминания, к сожалению, – это самые критические очерки о Чехии, вышедшие в Великобритании в то время. Во время первой и второй мировой войны освобождать Чешские земли помогал шотландский историк и славист Р. Сетон-Ватсон, который и после 1948 г. оказывал помощь чешским беженцам в Великобритании. В начале двадцатых лет прошлого века в Чехии жил и писал о ней поэт Эдвин Мюир.

Перевод словацкой литературы для детей и юношества на языки Европы

В докладе рассматривается современное состояние переводов словацкой литературы для детей и юношества на европейские языки: немецкий, английский, русский и др. Весьма немногочисленные переводы характерны, однако, высоким качеством, интересными переводческими решениями и добротными изданиями.

Словацкая детская литература, малоизвестная за пределами собственной страны, обладает самобытным стилем, яркими образами, интересными сюжетами, своеобразными персонажами. Общеизвестно, что литература для детей имеет свою спе­цифику, обусловленную возрастными особен­ностями юных читателей. Так же и ее перевод имеет свои особенности, характеризующиеся, прежде всего, потребностями принимающей литературы на данном этапе ее развития. Перевод словацкой литературы для детей и юношества в настоящее время представляет собой двусторонний процесс. С одной стороны, это работа литературных центров и институтов Словакии, стремящихся к продвижению национальной литературы в странах Европы. Так появляются сборники переводов и двуязычные издания детской литературы, публикуемые в Словакии. С другой стороны, это личная заинтересованность специалистов и переводчиков словацкой литературы за рубежом. Такие переводы часто появляются исключительно в электронных изданиях и журналах. Из словацких авторов детской литературы самую большую известность за границей приобрел Л. Фельдек, переводятся также книги Д. Душека, В. Шикулы, Я. Блажковой, М. Валека и др.

Сатирические традиции в постмодернистском романе Петера Пиштянека «Rivers of Babylon» (на материале словацкого романа и его английского перевода)

Перевод романа П. Пиштянека «Rivers of Babylon» (1991) на английский язык был опубликован в 2007 году издательством Гарнетт Пресс. В романе с юмором и сарказмом описывается период смены политической системы, когда сила и власть переходит к маргинальной части общества, берущей под контроль финансовые потоки. Доклад посвящен формам сатиры и юмора в романе, а также их передаче в английском переводе.

Роман Петера Пиштянека, известного словацкого прозаика, «Rivers of Babylon» (1991), был переведен на английский язык в 2007 году и опубликован в Лондоне издательством Гарнетт Пресс. Петер Пиштянек – известный словацкий прозаик. Произведения Петера Пиштянека, одни из немногих произведений современной словацкой литературы, были переведены и изданы в Хорватии, Турции, Чехии, Франции, Сербии и Великобритании. Интерес англоязычных читателей к роману привлек нестандартный сюжет. В романе «Rivers of Babylon» с юмором и сарказмом описывается период, когда одна политическая система заменяется другой, а сила и власть переходит к маргинальной части общества, берущей под свой контроль финансовые потоки. В нашем докладе мы рассмотрим формы проявления таких комических компонентов текста, как сатиры и юмора, в романе «Rivers of Babylon», а также особенности их перевода на английский язык.

Этапы развития орфографии от идеограмм к фонограммам на перекрестках древнего Ближнего Востока (египетская иероглифика, аккадская клинопись, западно-семитский алфавит)

В докладе рассматриваются этапы формирования консонантной фонографии в древнейших моделях письменности (египетской и месопотамской) как результат этнокультурного взаимодействия.

Начиная с XV в. до н.э. для записи чуждой лексики, по преимуществу семитских языков, египетские писцы начали создавать принципиально новую модель письма, «новую орфографию» – гетерографию, при которой для записи словоформа членилась на просодические сегменты «консонант+вокал». Характер консонанта в такой паре был определён фонологически чётко, а содержание гласного звука определялось произвольно. Новая орфография фонографической моделью не была и сами фоны непосредственно не фиксировала. Тем не менее, эта орфография была своего рода «калькой» с силлабической системы аккадского письма, сформированной средствами консонантной морфографии. Поэтому в самой себе эта модель заключала важный потенциал: скорописные формы знаков, отвлечённые от художественной образности и составленные из условных черт, могли быть использованы как подлинные буквы для передачи консонантов при смене языка и традиции письменности. Алфавитное письмо, зародившееся прибл. в XVII в. до н.э., широкого распространения во II тыс. не получило. Помимо формальных характеристик, у письма есть глубинная логика: с древности и по сей день это явление идеологическое, связанное с переменой в идеологии и политических ориентирах. Хотя спусковым крючком для появления консонантного алфавита, вероятно, послужила египетская новая орфография, однако с сер. XIV в. Угарит отпадает от Египта и входит в сферу влияния Хеттской державы. Угаритяне, вероятно, по принципиальным соображениям переходят на изобретенное ими консонантное письмо, резко контрастирующее с письмом месопотамского образца южных соседей-ханаанеев, близких по языку, однако оставшихся вассалами египетских царей 18-й династии. Широкое распространение к Востоку от Средиземного моря алфавитное письмо получает лишь через тысячелетие после зарождения, прим. в VIII в. до н.э. в форме арамейского алфавита. Происходит это на фоне широчайшего распространения с этого времени арамейского языка, потеснившего аккадский в качестве lingua franca Ближнего Востока.

О проблеме происхождения чтения hsyrwty в кумранском свитке Исайи (Ис 50:6b)

Доклад посвящен проблеме происхождения чтения hsyrwty «я отвратил» в кумранском свитке 1QIsaa (Ис 50:6b). Данный свиток представляет собой старейший древнееврейский список библейской книги Исайи, чтение hsyrwty является уникальным. По мнению докладчика, первоначальный вариант текста содержится в масоретской Библии (hstrty «я скрыл»), кумранский же вариант (hsyrwty «я отвратил») появился в результате редактирования текста книжником. Причиной для замены могло послужить то обстоятельство, что в Ис 50:6 слова hstyr pnym не образуют фразеологическое сочетание, обладающее значением «игнорировать, не обращать внимания» (дословно «скрывать лицо от ...»), а используются в прямом значении (как сочетание глагола с существительным). Таким образом, замена hstrty на hsyrwty имела экспликативную функцию. При этом глагол hsyrwty «я отвратил» был выбран в качестве замены по той причине, что он является паронимом hstrty «я скрыл».

Вечеря Господня и единство верующих со Христом. Интерпретация Вечери Господней в 1 послании Коринфянам

В первом послании к Коринфской церкви апостол Павел пытается разрешить проблемы в христианской общине, возникающие во время проведения Вечери Господней. Какое значение имеет Вечеря Господня для апостола Павла, и каким образом он пытается разрешить проблему общины? На основании экзегетического и богословского анализа, можно прийти к заключению, что Вечеря Господня неотъемлемым образом связана с идеей спасения верующих. Интерпретация Павлом традиции Вечери Господней связана с идеей единства верующих с Иисусом Христом, что является необходимым элементом для получения спасения.

1. Для апостола Павла приобщение верующих к хлебу и вину является видимой репрезентацией смерти Иисуса Христа. Такое понимание ритуала Вечери Господней очевидно из так называемой традиции установления Вечери Господней в 1 Коринфянам 1:24–25. где хлеб интерпретируется как тело Иисуса, а чаша с вином – как новый завет в крови Иисуса. 
2. В соответствии с ранней традицией, апостол Павел рассматривает смерть Иисуса Христа как спасительное событие, на что указывает ссылка на новый завет и выражение «за вас» в 1 Кор. 11:24–25. Однако смерти Христа является спасительной для тех. кто тесно связан с ним. Посредством единства со Христом верующие участвуют в оправдании Христа Богом.
3. Таким образом, празднование Вечери Господней является не только отображением смерти исторического Иисуса, но и спасительного действия этой смерти. спасительное действие актуализируется в проведении Вечери Господней.
4. Посредством участия в Вечери Господней верующие объединяются со Христом. Единство, которое устанавливается во время приобщения к хлебу и вину, является отображением единства, которое уже имеет место между Христом и верующими посредством веры во Христа. 
5. Итак, Вечеря Господня предполагает единство верующих со Христом ив тоже время символизирует это единство. Вечеря господня делает это единство видимым и эмпирическим. 
6. Упоминая традицию об установлении Вечери Господней Иисусом Христом, апостол Павел пытается вдохновить верующих в Коринфе вести себя более пристойно в социальном плане по отношению друг ко другу. Смерть Христа, на которую указывает вечеря Господня, является основанием Церкви и, следовательно, единства Христа и верующих.

В докладе рассматривается история выражения «как зеницу ока», восходящего к Библии. Подробно обсуждается значение греч. существительного κὀρα, а также общий семантический контур греческого выражения φυλάτειν ὡς κόραν ὀφθαλμοῦ (Sept. Deut. 32, 10, Ps. 16, 8) и его еврейских источников, к которому восходит русский фразеологизм.

Русский фразеологизм «хранить как зеницу ока» воспроизводит выражение φυλάττειν ὡς κόραν ὁφθαλμοῦ (Sept. Deut. 32, 10, Ps. 16, 8), где кόρα, вероятно, означает "зрачок", хотя чаще это слово означает «девушка». Любопытно, что такая же полисемия наблюдается и у древнееврейского существительного bat, являющегося прообразом κόρα , и у славянского зѣница.

«Городская» терминология в латинских переводах Библии: проблемы интерпретации

Данное исследование ставит перед собой задачу исследовать социо-культурную динамику понятий, относящихся к городскому укладу жизни, на Западе, пережившем разрыв с античной урбанистической традицией, когда Библия становится порой единственным ее свидетельством. На примере «городской» терминологии Священного Писания изучаются стратегии иносказательного толкования священного текста латинскими экзегетами Средневековья как свидетельство интеллектуалов и «экспертов» о социально-экономической реальности своей эпохи.

Библия, и в первую очередь – Ветхий Завет, очень богата материалами о городе и городской культуре цивилизаций Древнего Востока и Античности. Перевод Библии на латынь, осуществлявшийся на протяжении нескольких столетий, подразумевал перенос совокупности священных смыслов, образующих замкнутый социо-культурный мир, в языковые реальности другого. Это требовало переосмысления и интерпретации как терминологии, свидетельствующей об определенном, сложившемся укладе жизни, так и топонимики. Переводческие «решения» Иеронима, зафиксированные в Вульгате, на столетия определили развитие экзегетики на латинском Западе. Российский исследователь, работающий с латинскими богословскими источниками, неизбежно сталкивается с проблемой текстуальных несоответствий между латинской, древнегреческой, древнееврейской и церковнославянской версиями Священного Писания как на терминологическом, так и на фактологическом уровне, когда латинский вариант предлагает совершенно иной вариант текста, независимый от других. Например, в книге пророка Наума (глава 3) Ниневия сравнивается с городом Но Амон (как в еврейской, так и греческой версиях), в Вульгате в данном стихе читатель обнаружит Александрию (Nahum. 3:8). В первом стихе первой книги пророка Неемии латинской Библии (Nehemia1:1) Сузы названы «castrum» (лат.- замок, укрепленное место), тогда как Синодальный вариант обозначает Сузы в данном стихе как «престольный град». Еврейская Библия называет Сузы как "הַבִּירָה", греческая же, а вслед за греческой и славянская версия Священного Писания лишь делают «транслитерацию» этого понятия: «ἐν Σουσαν αβιρα», «въ сусáнъ-авирѣ́». Что же скрывается за этими и другими подобными текстуальными расхождениями Вульгаты от еврейского и греческого текста Писания? Какими переводческими принципами руководствовался Иероним, когда давал «свое», отличное от оригинального текста прочтение? Как данные расхождения повлияли на становление латинской экзегетики?

Образы книги Исход в «Церковной истории народа англов» Беды Достопочтенного и в древнеанглийской поэме «Исход»

В докладе предполагается рассмотреть основные случаи аллюзий на библейскую книгу Исход в «Церковной истории народа англов» Беды Достопочтенного, а также сравнить их с соответствующими образами древнеанглийской поэмы «Исход». Будут установлены основные принципы рецепции ветхозаветного текста в историографической и эпической традиции англосаксов.

«Церковная история народа англов» Беды Достопочтенного создавалась в рамках его теологической концепции. «Отец английской истории», Беда воспринимал историю своего народа как продолжение Священной Истории и видел в «народе англов» (в который им были включены и родственные племена саксов, ютов и фризов) новый «народ израильский», которому только после прихода в Землю Обетованную Британии суждено было принять христианскую веру. Вероятно, что подобное отношение к истории собственного народа было и у создателя эпической поэмы «Исход», который, как полагают исследователи, придал истории исхода израильтян из Египта и перехода через Красное море некоторые черты собственного исторического прошлого. «Церковная история» Беды и поэма «Исход» относятся к одной эпохе: «Церковная история» была закончена в 731 году, а поэтические переложения Библии начали создаваться, возможно, в 670–680 годы, а дошли до нас в рукописи к. X – нач. XI века. Очевидно, что объединяющие эти два произведения образы из книги Исход оказали наиболее сильное влияние на англосаксов того времени. К ним можно отнести образ Земли Обетованной, египетских капищ, возроптавшего возле Красного моря народа, а также образ пророка Моисея.

Филология и onomastica sacra: значение сравнительной семитология для объяснения библейских имён собственных

Этимологизация еврейских имён Ветхого Завета имеет многовековую историю. Несмотря на столетия изучения, многие имена всё ещё не объяснены убедительно. Сравнительная семитология и ономастика семитских языков позволяют дать убедительные толкования именам, которые до сих пор не были однозначно объяснены. В первую очередь исследователи должны обращать внимание на типологию высказываний, содержащихся в именах, поскольку имена возникали в определённых культурно-исторических и богословских контекстах.

Для правильного понимания имён основное значение имеет понимание ономастической типологии. Затем следуют грамматические (морфология и сиктаксис) и лексические критерии. В семитских языках есть типы имён, засвидетельсвованные во многих языках. Межъязыковое сравнение позволяет убедительно толковать сложные имена отдельных языков.

Завершение проекта «Каталог Византийских рукописей» в Нидерландах. Результаты и перспективы

Работа над проектом «Каталог Византийских рукописей» проходила в Нидерландах в 2009–2013 годах. Хотя главная цель проекта – создание каталога Византийских рукописей – так и не была достигнута, однако в ходе выполнения проекта были поставлены и выполнены многие задачи, без которых едва ли возможно понимание всей проблематики вопроса каталогизации византийских рукописей. В докладе обсуждаются некоторые из выполненных задач и перспективы дальнейших исследований.

Проект «Каталог Византийских Рукописей» был инициирован Протестантским Теологическим университетом в Нидерландах и начат в 2009 году. Субсидирование проекта подошло к концу в декабре 2013. Необходимо подвести итоги этого проекта. 
К сожалению, не была достигнута главная запланированная заявка проекта – каталог византийских рукописей Нового Завета так и не был создан. На то было несколько причин, которые и будут рассмотрены в докладе. 
Мы приведем список проблем, которые рассматривались в ходе выполнения проекта, хотя и не все из них нашли должного решения. Вот некоторые из них:
Различные этапы формирования лекционариев. (Возможное влияние Максима Исповедника на состав чтения Писания во время Литургии). 1-й этап формирования, связанный с распределениями Альфа и Бета. Дополнительные (вставные) чтения: «о Xананеянке» (Евангeлие от Матфея 15, 21–28) . Проблема Мирославова Евангелия и рукописи Григоровича 9. Инверсия воскресных чтений. Выполнение проекта позволило индентифицировать некоторые проблемы исследования греческого лекционария, которые предстоит решить прежде, чем можно будет говорить о новом каталоге Византийских рукописей. Одной из таких проблем является соотнесение чтений типа Каппа и Типикона, а также соединение системы Апостольских чтений и Евангельских чтений.
В докладе уделяется внимание различию практики чтений Писания в Греческой и Русской церквах, и особенно современному состоянию этого вопроса в Западной Европе.

Коллекция рукописей патриарха Григория IV, подаренная им императору Николаю II по материалам архивов Государственного Эрмитажа, ПФ АРАН и РГИА

Доклад будет посвящен истории визита Антиохийского Патриарха Григория IV в Санкт-Петербург на празднование 300-летия дома Романовых, а также коллекции рукописей, подаренных им императору Николаю II. Доклад основан на данных архивных материалов Государственного Эрмитажа, ПФ АРАН и РГИА. Мы рассмотрим коллизию обстоятельств, предшествовавших появлению коллекции рукописей в библиотеке Зимнего дворца, а после в Азиатском Музее.

Церковнославянская лексика в Новом Завете в переводе Вука Караджича и в переводе Священного Синода Сербской Православной Церкви

Автор настоящей работы рассматривает церковнославянскую лексику употребленную Вуком Караджичем в его переводе Нового Завета по отношению к переводу Синода Сербской Православной Церкви. Особое внимание уделяется церковнославянским лексемам, в часности лексемам сербской редакции, которые в переводе Синода получили другой вид.

Известно, что Вук Караджич, основоположник современного сербского литературного языка, своей реформой литературного языка прервал средневековую традицию в этой области, а также сократил употребление типов языка, представлявших его модернизированный вариант (славяносербский и досифеевский, т.е. язык Досифея Обрадовича), заложив основы литературного языка, базирующиеся на штокавском иекавском восточногерцеговинском диалекте. 
Однако словарный фонд народной речи не был достаточен для выражения сложной проблематики интелектуального творчества. С данной проблемой Вук встретился, работая над переводом Нового завета. Для нужд перевода данного произведения он пользовался церковнославянской лексикой, в часности лексикой сербскославянского происхождения (ва истину, васиони, савршен, сазвати, свештеник). 
 В 1984. году появился перевод Синода Сербской Православной Церкви (последнее, исправленное издание в 2002 году). Перевод Вука Караджича характеризуется народнастью и популарностью, проследуя основы миссионерского богословия, в то время как перевод Синода, будучи аутентичным, рассчитан на богослужебные цели. 
Автор настоящей работы рассматривает церковнославянскую лексику употребленную Вуком Караджичем в его переводе Нового Завета по отношению к переводу Синода Сербской Православной Церкви. Особое внимание уделяется церковнославянским лексемам, в часности лексемам сербской редакции, которые в переводе Синода получили другой вид (по васионом свијету (Вук): по цијелом свијету (Синод); погибли безаконијех људи (Вук): погибли безбожних људи (Синод); Јер се у њима саврши гњев Божиј (Вук): Јер се у њима сврши гњев Божији (Синод)).

Трудные случаи перевода православных канонических текстов на японский язык

В докладе изложен лексико-семантический анализ слов, обозначающих элементы духовной жизни в японском, церковнославянском, русском и украинском языках, определены и описаны некоторые особенности перевода православных текстов на японский язык.

1. Религия как один из мощнейших культурообразующих элементов жизни любого общества, яркая детерминанта культурной идентичности. Уникальный японский религиозный синкретизм – камень преткновения для проникновения и развития инокультурных монотеистических религий. 
 2. История развития христианских конфессий в Японии. 
3. Трудности при переводе лексем с тонкими семантическими различиями из-за культурных особенностей русской традиции, отраженных в церковнославянском, русском и украинском языках. 
4. Особенности перевода базовых литургических таинств (славословие, покаяние, благодарение, прошение). 
5. Отражение в японоязычном переводе понятия мира. 
6. Актуальность создания церковнославянско-японских толковых словарей.

Переосмысление богословской терминологии в произведениях Н. Ф. Федорова и Вл. С. Соловьева

В докладе содержится краткий анализ понятия «авторская философская терминология», представлена типология авторских философских терминов. Авторы рассматривают явление переосмысления богословских терминов в русской философии конца XIX – начала XX вв, анализируют сходство и различие семантики переосмысляемых богословских терминов в текстах двух философов: Вл. С. Соловьева и Н. Ф. Федорова.

Особый тип авторских философский терминов – это переосмысленные термины богословия. Если богословский термин становится значимым для изложения мировоззрения автора, для формулировки философской идеи, то, как правило, наблюдается семантическая деривация лексемы. Термин синкретичен по своей семантической природе и может быть определен как религиозно-философский. Показателен пример воспроизведения и трансформации значения богословского термина «пятидесятница» в произведениях Н. Ф. Федорова и Вл. С. Соловьева. Контекстуальный анализ позволяет сделать вывод о наличии трех значений религиозно-философского термина «пятидесятница» в текстах Н. Ф. Федорова: 1. (с прописной буквы). Христианский праздник дня сошествия Святого Духа на апостолов (в православии – День Святой Троицы), совершаемый на пятидесятый день после Пасхи; основная идея которого – соединение народов в вере и деле Христовом, противопоставляемое вавилонскому смешению языков. ++ объединение человечества в общем деле – в регуляции природы. 2. (со строчной буквы). В словосочетании «филологическая пятидесятница»: объединение человечества в одном «всемирном, всенародном, всеязыческом, христианском» языке, который должен быть «результатом сравнительного языкознания»; единство в слове. 3. (со строчной буквы). В словосочетании «этнографическая пятидесятница». Духовное родство, крестовое братство, при заключении которого люди разной племенной принадлежности обмениваются образками, становясь крестовыми братьями. Вл. С. Соловьев употребляет этот термин в двух значениях. 1. Как собственно церковный («Духовные основы жизни»); 2. Как религиозно-философский («Об упадке средневекового миросозерцания»): 1) момент перерождения, духовного возрождения; вообще перерождение, новое духовное рождение церкви и человека; 2) вообще перерождение, новое духовное рождение церкви и человека, а также момент распространения спасения на все человечество.

К типологии двух центров древнейшей славянской письменности: Великий Преслав и Великий Новгород

В докладе на материале древнеславянских надписей Болгарии (X–XI вв.) и Северной Руси (XI в.) и с привлечением историко-культурных артефактов анализируется языковая и историко-культурная ситуация в Первом Болгарском царстве эпохи царя Симеона (Преслав) и в Северной Руси (Новгород) XI в. Характеризуются элементы сходства и различия в распространении славянской письменности и письменного славянского языка на Юге и Севере Slavia Orthodoxa. Доклад подготовлен в рамках Проекта РГНФ №13-01-00212а.

Древнейшие памятники славянской письменности, найденные в Болгарии, – глаголические и кириллические надписи – датируются рубежом IX–X вв. и первой половиной X в. и относятся к периоду распространения славянской письменности усилиями учеников Кирилла и Мефодия, поддержанными просветительской деятельностью царя Симеона. Славянская письменность и славянский литургический язык (после Преславского собора 893 г.) развиваются в уже христианизированном государстве, в условиях длительного сосуществования в пределах единой контактной зоны византийской греческой и праболгарской рунической письменных традиций. Этот процесс закономерен в ходе становления Болгарской державы с новым столичным христианским центром в Преславе. Северная Русь IX–X вв. в дохристианский период также представляла собой особую контактную зону, в которой следы использования письма в практических целях представлены эпиграфическими памятниками, относящимиcя к разным этносам, языкам и алфавитам – скандинавским, куфическим арабским, греческим, что связано с пестрым этническим составом населения, вовлеченного в круг славянского, балтского, финно-угорского и скандинавского взаимодействия. Если в христианской Болгарии до прихода учеников Кирилла и Мефодия государственным и церковным языком был греческий, то письменный славянский язык на Руси появляется как бы на пустом месте, одновременно с христианизацией, сопутствуя ей. Дальнейшая судьба церковнославянского языка в Болгарии (и у южных славян) и на Руси определялась общим кирилло-мефодиевским наследием, развивавшимся в своих локальных вариантах в зависимости от местных языковых традиций и особенностей языковой ситуации.

Об идентифицированных и неизвестных источниках «Речей к Жидовину о вочеловечении Сына Божия»

В докладе будут рассмотрены библейские цитаты в «Речах к Жидовину о вочеловечении Сына Божия» (старший список – РНБ Q.п.I.18, XIII в.) с точки зрения их связи с различными редакциями славянского перевода библейского текста (прежде всего ветхозаветного), цитаты из «Богословия» Иоанна Дамаскина, а также фрагменты, имеющие прямые соответствия в греческом трактате «Anonymus dialogus cum Iudaeis» (издан по единственной рукописи Vatopedi 236, XII–XII вв.). В памятнике также содержится место, которое в принципе не могло иметь греческого соответствия, поскольку в нём имеется явный гебраизм «машиаакъ».

До недавнего времени текст из Изборника XIII в. (РНБ Q.п.I.18, лл. 180–196об.), озаглавленный в рукописи «Речи к Жидовину о вочеловечении Сына Божия», считался уникальным: не были известны ни другие списки этого произведения, ни греческий оригинал (если признавать его переводным, хотя бы частично). Однако за последнее десятилетие было обнаружено семь более поздних его списков, причём дефектных, сохранивших лишь начальную треть памятника и иначе озаглавленных – как «Слово на Жидовы, о иже может Господь зватися Сыном, Ангелом и Человеком»: 1) РГБ Тр. 122, 140об.–144об. (Апокалипсис толковый Андрея Кесарийскаго с прибавлениями кон. XV в.); 2) РНБ Соф. 1465, лл. 154–156об. (Сборник нач. XVI в.); 3) РНБ Соф. 1464, лл. 333об.–340 (Сборник XVI в.); 4) РНБ Сол. 807/917, лл. 373об.–377 (Сборник посл. четв. XV в.); 5) ГПНТБ СО РАН Тих. 397, лл. 139об.–143 (Сборник сер. XV в.) – эти списки были выявлены В. В. Иткиным и А. Пересветовым-Муратом, нами же открыты ещё два: 6) ГИМ Муз. 4034, лл. 188–191об. (Книга Кааф, Кашин, 1414–1415 г.); 7) РГБ Унд. 1, л. 457–458об. (Библейский сборник кон. XV в.). Кроме того, на XXII Международном конгрессе византинистов в Софии (22–27 августа 2011 г.) Й. Райнхарт (Вена) сообщил о том, что некоторые части «Речи к Жидовину» имеют греч. соответствия в недавно опубликованном трактате «Anonymus dialogus cum Iudaeis saeculi ut videtur sexti» (по единственной рукописи Vatopedi 236, XII–XIII в.). Впрочем, как нам удалось установить, данный трактат весьма далёк от оригинала «Речей», так что последние всё ещё могут считаться не столько переводом, сколько компиляцией, основанной на переводных фрагментах, причём восходящих не только к греческим текстам, о чём говорит наличие в славянском памятнике гебраизма «машиаакъ» / «машика». Независимо друг от друга мы с Райнхартом пришли к схожим выводам о его локализации: наличие лексических русизмов и контаминация разных редакций ветхозаветного текста говорит в пользу вост.-слав. происхождения «Речей».

Ещё раз о текстологии «Заветов двенадцати патриархов» в древнерусской книжности (по данным «Завета Левия»)

Текстологический анализ «Завета Левия» показывает, что общепринятая схема существования «Заветов» в древнерусской традиции (первоначальная (полная) редакция в Архивском хронографе и переработанная (краткая) в Толковой и Хронографической Палеях), безусловно, верна, но требует некоторых уточнений. Так, переработанную версию лучше назвать толковой, текст «Заветов» в Полной Хронографической Палее можно назвать восполненной толковой редакцией, а полная редакция выявлена в ещё одном, кроме Архивского хронографа, списке – РГБ Тр. 730 пер. пол. XVI в. – с рядом любопытных разночтений.

Время, место и состав славянского перевода с греческого языка апокрифа «Заветы двенадцати патриархов» до сих пор достоверно не установлены, хотя существует априорное мнение, что памятник был переведён целиком в IX–X вв. в Болгарии[1]. Известно, что в древнерусской традиции «Заветы» существуют в двух редакциях – первоначальной и переработанной[2]. Первоначальная (полная) редакция, которая наиболее соответствует греческому тексту, содержится в двух списках – Архивском Хронографе и Троицком 730, переработанная – в Толковой Палее и Полной Хронографической Палее. Переработанная (толковая) версия Толковой Палеи, помимо основного текста апокрифа, включает экзегетические вставки разного объёма – от пространных воззваний к «Жидовину», воображаемому собеседнику автора Палеи, до малозаметных вкраплений внутрь оригинальных фраз. Текст «Заветов» в Полной Хронографической Палее можно назвать восполненной толковой редакцией, и он действительно восполнен по тому же переводу, что представлен в полной редакции «Заветов». При этом, основываясь на текстологическом анализе пока только «Завета Левия», рискнём предположить, что восполнение редакции Полной Хронографической Палеи происходило по некой разновидности полной редакции, не идентичной той, что представлена в Арх и Тр730, при этом последние также не идентичны друг другу, хотя в целом крайне близки между собой. 
 [1] Турилов А. А. Славянские переводы [«Завещаний двенадцати патриархов»] // Православная энциклопедия. Т. 14. М., 2006. С. 231. [2] Водолазкин Е. Г. Новое о палеях (некоторые итоги и перспективы изучения палейных текстов) // Русская литература. 2007. № 1. С. 20.

Сборные разновидности цикла ранних сказаний о чудесах св. Николая Мирликийского

В докладе рассматривается состав сборных разновидностей раннего цикла сказаний, самоназвания входящих в них чудес и самих разновидностей, редакции текстов и особенности их структуры, а также поздние варианты-переделки произведений, в которых обнаруживаются общие принципы переработки как на уровне языка, так и на уровне текста, имеющие параллели в народной культуре (духовных стихах).

Цикл ранних сказаний устанавливается на основе двух списков XII в. и XIII в. и включает 10 чудес. На основе порядка следования текстов, их состава и количества устанавливаются разновидности цикла. Их выделено семь. Устойчивые разновидности, содержащие одни и те же и следующие в одном порядке тексты, связаны с редакциями сказаний. Сборные разновидности цикла (полная и краткая) содержат произвольное количество текстов, извлеченных из разных источников и относящихся к разным редакциям. В этом случае писцы демонстрировали наибольшую свободу как в отборе произведений, так и в собственно языковых изменениях.
 Как правило, в сборных разновидностях ранние чудеса следуют вперемешку с поздними, поэтому цикл не имеет самоназвания, которое есть в устойчивых разновидностях. Однако встречаются исключения, указывающие на генетическую связь сборной разновидности с другими. Варьируются также самоназвания самих сказаний.
 Редко в сборную разновидность входят все 10 текстов, 9 или 8. Чаще прочих отсутствуют двойное чудо свв. Николая и Георгия и чудо о трех воеводах, реже – чудо о Петре. Иногда включается устойчивая разновидность – "Малое "Сказание чудес", содержащая два сказания – о Дмитрии и о попе Христофоре. Цикл может быть дублирующим, то есть одни и те же чудеса повторены дважды (Пог-772).
 Поскольку тексты извлечены из разных источников, в одном списке оказываются сказания в разных редакциях. В Ег-1843 4 текста из 6 вошли в первой старопечатной редакции (по московскому изданию 1640 г.). В Унд-584 находится сокращенная редакция.
 В текстах, восходящих к ранней или поздней редакции, а) варьируются отдельные слова и формы; б) то же самое сочетается с переделкой отдельных фрагментов; в) сохраняются в первоначальном виде лишь некоторые фрагменты при переделке большей части сказания. Обнаруживаются общие принципа переработки текстов, имеющие параллели в народной культуре (духовных стихах).

О синтактико-смысловом членении в древнеславянских рукописях Апостола

В сообщении рассматриваются факторы, влияющие на семантику контекста в различных версиях древнеславянского перевода Посланий апостолов. Устанавливается, что наряду с лексической семантикой, порядком слов и морфологическими характеристиками немаловажную роль играют знаки препинания.

В сообщении обсуждаются особенности синтактико-смыслового членения фрагмента Посланий апостолов, представленного в разновременных древнеславянских рукописях. Чтение Евр.11:1 (в критическом издании GNT4: estin de pistis elpizomenōn ypostasis, pragmatōn eleghos ou blepomenōn) содержит единственное во всем Новом Завете определение веры, которое приобретает различные смысловые нюансы под воздействием ряда грамматических факторов. 1. Порядок слов. Возможна препозиция либо постпозиция форм, передающих греческое pragmatōn, по отношению к ключевому ypostasis (варианты славянских списков ипостась / съставъ / имѣниѥ). Препозиция характерна для списков, представляющих как архаичную, так афонскую редакцию текста. В рукописях, имеющих отношение к преславскому переводу, наблюдается постпозиция. На вопрос о связи данной ситуации с вариантами греческого текста, можно ответить утвердительно, исходя из данных GNT4. 2. Вариация залоговой характеристики причастий, передающих греческое пассивное причастие в родительном падеже elpizomenōn. Среди славянских форм есть как страдательные, типа упъваѥмымъ / надѣемымъ, так и действительные, типа уповающимъ / уповающихъ. Появление активных причастных форм может быть связано либо с неточным пониманием глагола elpizō «надеяться» как отложительного, либо с осознанным стремлением придать контексту то или иное звучание. 3. Знаки препинания в славянских контекстах. Вкупе с лексическими разночтениями, порядком слов и залогом причастия они создают совершенно различные дефиниции веры, ср.: есть же вѣра надѣемымъ · вещемъ упостасъ · обличение неви(ди)мымъ (Слепч, Хвал) – «вера есть основание предметов надежды, проявление невидимого»; Есть же вѣра упъваѥмымъ. имѣньѥ вещьмъ. обличенiѥ невидимымъ (Христ) – «вера есть обладание предметами упования, проявление невидимого»; есть же вѣра уповающих ипостаси. вещии обличенью видимых (ЧНЗ) – «вера есть опора надеющихся, (и) проявления видимых вещей», и т.д.

В докладе сообщается о литургических переводах начала XV в., в частности, о Евхологии Великой церкви, сделанном при митрополите Фотии. Описываются нормы перевода памятника и делается предположение, что после Киприана в Москве работал переводческий кружок, где трудились как южнославянские, так и русские книжники.

Евхологий Великой церкви – богослужебная книга, использовавшаяся в храме св. Софии Константинопольской. Богослужение в нем имело специфические особенности в силу того, что это был императорский храм и там совершались патриаршие обряды. Его славянский перевод сохранился в двух рукописях ГИМ, Син. 675 и Син. 900.
Техника перевода этих требников поразительна похожа на переводы Служебника митрополита Киприана ГИМ, Син. 601 (кон. XIV в.). Это проявляется в регулярном использовании конструкции во еже + инфинитив для введения придаточных цели, перфектной формы второго лица единственного числа для перевода греческого аориста, в употреблении РАДИ как предлога, а не послелога, в использовании указательных местоимений ТЪ, ТА, ТО в качестве личных. Также в переводе употребляется калька греческой конструкции coniunctivus prohibitivus, известная только в текстах связанных с деятельностью Киприана и Евфимия Тырновского. Однако наряду с киприановскими нормами в Евхологии Великой церкви употребляются русизмы на всех уровнях языка, что свидетельствует о предназначенности этой книги для русского богослужения. Таким образом, перевод Евхология, видимо, осуществляли справщики, работавшие при митрополите Фотии, преемнике Киприана, и среди них были как южнославянские, так и русские книжники.

Среднеболгарский перевод Толкового Апостола и его восполнение в переводе  Максима Грека: к сопоставительной характеристике

В докладе будет предложена сопоставительная характеристика языка и переводческой техники двух переводов Деяний Апостольских с толкованиями: среднеболгарского перевода XIV в. тырновского происхождения и перевода, выполненного в 1519 г. Максимом Греком.

Болгарский перевод Толкового Апостола (в объеме Деяний и соборных Посланий) возник в Тырнове в XIV в. при царе Иване-Александре. Основной представитель этого перевода – рукопись РНБ, F.I.615 (1516 г.). Список этого перевода, попавший на Русь, содержал значительную лакуну во второй части Деяний, которая в 1519 или 1520 г. была восполнена переводом Максима Грека [Алексеев 1999: 188, 202]. Изучение основного текста Апостола и толкований в переводе Максима Грека выявляет их неоднородность. Язык основной части не совпадает с языком толкований. В то же время он отличается от основной части тырновского перевода. По всей вероятности, при переводе толкований Максимом Греком основной текст Апостола не редактировался. Сопоставление толкований в двух переводах демонстрирует различия как текстологического, так и лингвистического порядка. К числу лингвистических отличий, которые будут рассмотрены в докладе, принадлежит, в частности, передача имен собственных, толкование которых обнаруживает не только несходство переводческих подходов, но и разницу в уровне и характере историко-культурной компетенции переводчиков.

Переводы Олеария в Московской Руси во 2-й половине XVII в.: наблюдение над источниками

Голландский путешественник Адам Олеарий в 1654 г. издал сборник своих переводов, в который вошли в т.ч. переводы «Гюлистана» и «Бустана» персидского поэта Саади. В скором времени на Руси сборник был переведен, однако кем и когда – неизвестно. Существует как минимум два списка (конца XVII – начала XVIII вв.), разнящихся по своему содержанию, но включающих переводы Саади. В докладе речь идет о палеографических особенностях этих списков, о содержании составляющих их текстов, а также обосновывается предположение о связи последних с деятельностью Посольского приказа.

Адам Олеарий (1600–1671 гг.) – немецкий путешественник, участник голштинских посольств в Московию и Персию. По окончании путешествия составил несколько сборников на немецком и голландском языках, включавших в себя его собственные переводы текстов Саади и других восточных авторов. Один из сборников был переведен на древнерусский язык во 2-й половине XVII в.
Переводчик этого сборника неизвестен. М.Д.Каган в статье из «Словаря книжников и книжности Древней Руси» предположила, что это мог быть житель немецкой слободы. Однако, судя по всему, перевод был сделан в Посольском приказе в Москве человеком, плохо владевшим немецким языком: как отмечает А.И.Соболевский в своей работе «Переводная литература Московской Руси XIV–XVII вв.», перевод «плохой и буквальный», язык же перевода «простой, местами съ полонизмами».
Не вполне ясно, был ли переведен сборник целиком. Рукописи (F.XVII.4 и F.XV.12, Основное собрание РНБ), в которые входят переводы «Бустана» и «Гюлистана» Саади из сборника Олеария, разнятся по своему содержанию. Так, кодекс F.XV.12 представляет собой сборник из четырех текстов: «Гюлистан», басни Локмана, арабские изречения, первые две главы «Бустана», но нумерация листов в нем начинается с 174, что позволяет предположить, что рукопись F.XV.12 представляет собой продолжение другой рукописи. Рукопись F.XVII.4 включает, помимо вышеперечисленных текстов, ряд других, но при этом является конволютом, т.е. состоит из различных рукописей, объединенных в одном переплете. Подтверждают это часто меняющиеся почерки, способы нумерации листов, филиграни. 
Анализ филиграней рукописей позволяет сделать вывод о том, что обе они создавались в к.XVII – н.XVIII вв. Среди филиграней герб города Амстердама в различных вариациях, лилия, растение в картуше и др. Датировку подтверждает и сохранившаяся в обеих рукописях нумерация листов и тетрадей, выполненная буквенной цифирью.
 Подробных исследований рукописей и содержащихся в них переводов не проводилось. Тексты остаются неопубликованными.

В докладе будут представлены результаты изучения особенностей летописных нарративов, касающихся русско-половецких контактов и военных столкновений в XI–XII веках. Используется материал Лаврентьевской, Ипатьевской и Новгородской I летописей.

Трактовка ранними летописцами русско-половецких военных конфликтов с историософских позиций, в контексте библейских аналогий, конфессиональной и этнической самоидентификации неоднократно исследовалась в научной литературе, плодотворная разработка этой проблематики ведется и в последнее время. Меньше изучались рассказы о русско-половецких контактах и столкновениях с точки зрения их непосредственного восприятия русскими – как врагов и соседей, союзников и родственников и т.д. Несмотря на то, что менялись взаимоотношения (колебания в соотношении сил, установление со временем родственных связей, устойчивые союзнические взаимодействия с тем или иным княжеским родом и т.д.), ряд принципов изображения половцев в ранних летописях оставался неизменным вплоть до конца XII века (речь не идет о так называемых «своих поганых»). В качестве первой характерной черты такого изображения можно отметить отсутствие какой-либо персонификации: даже когда называются имена ханов или воевод, это не меняет картины: их образы остаются не индивидуализированными. И если в рассказе присутствует прямая речь, то это речь или внутренний монолог «условно коллективные». Другая постоянная черта в сюжетах с половцами – это своеобразная трактовка этических проблем. Нельзя сказать, что в летописных повествованиях русские идут на коварные и жестокие поступки по отношению к половцам безо всяких колебаний. Владимир Мономах не сразу решается на убийство Итларя и его дружины, напоминая советникам, что он с этими половцами «в роте». Его убеждают, напоминая, что сами половцы нарушали роту неоднократно. В рассказе о победе над половцами Михалки Юрьевича говорится о некоторой рефлексии «наших» относительно участи захваченных в плен половецких «сторожей», которые дали ценные сведении о размере и передвижении основных войск. Однако русские решаются на убийство всех пленных, ибо в противном случае в дальнейшем они проявят себя как «первыи ворози». (Грант РГНФ № 13-04-00010).

В разных редакциях Летописной повести о Куликовской битве однотипно говорится, что сражение произошло «на усть Непрядвы реки». Летописцы XIV–XVI столетий, в отличие от наших современников, говоря об устье Непрядвы, подразумевали исток этой реки а не место впадения её в Дон.

В разных редакциях Летописной повести о Куликовской битве постоянно говорится, что сражение произошло «на усть Непрядвы реки». Академик Срезневский в своем словаре древнерусского языка давал пояснение слова «устье»: «Усть – устье реки <…> исток реки: на усть – при истоке – Поставиша город на усть Невы, на Орёховомъ островё» (дана отсылка к Новгородской первой летописи). Нева, как известно, вытекает из Ладожского озера. Непрядва же вытекала из Волова озера, находящегося в центральной части Куликова поля. Слово «устье» при обозначении истока реки из озера зафиксировано в средневековых источниках не только для Невы, но и для гораздо более протяженных рек. Таковы устье Шексны и устье Сухоны. Составители словарей, как в прошлом, так и в настоящем отмечали традиционность устаревающего значения «устье» – «исток реки». Достаточно напомнить словарь Даля или словарь народных географических терминов. Летописцы XIV–XVI столетий, в отличие от наших современников, говоря об устье Непрядвы, подразумевали исток этой реки а не место впадения её в Дон.

О типах сборников, содержащих Пространную редакцию Жития Сергия Радонежского

The Prostrannaya Redaction of the Sergey Radonezhsky’s Life contains the initial redaction of the Life, written by Epiphany Premudry. The textual history of the redaction has been studied very poorly. The question of kinds of collections with the Prostrannaya Redaction of the Life had not been raised yet, however it could allow broadening the knowledge of history of the Life and Old Russian writing as a whole.

Пространная редакция Жития Сергия Радонежского (ЖСР), созданная, по-видимому, в начале XVI в., как принято считать, частично сохранила текст Епифаниевской редакции ЖСР, не дошедший до нашего времени в полном виде. Текстология Пространной редакции, как, впрочем, и всех других многочисленных редакций ЖСР, созданных на протяжении XV–XVII вв., изучена крайне слабо. В частности, совершенно не освещен вопрос о типах четьих сборников, в составе которых встречаются списки тех или иных редакций ЖСР. Изучение этого вопроса позволит пополнить наши знания не только об истории текста ЖСР, но и о функционировании и развитии разных типов четьих сборников, а также о работе древнерусских книгописных центров. На данный момент известны 52 списка Пространной редакции ЖСР, которые встречаются в следующих типах сборников: 1. Минеи четьи. 2. Минейные торжественники. 3. Сборники житий (и слов) разного состава. Здесь особо следует отметить сборник, который включает тексты, посвященные Сергию Радонежскому и Никону Радонежскому, – эту разновидность сборника можно назвать Троицким сборником. 4. Монографические агиографические сборники (термин выработан сотрудниками ИРЛИ РАН (см., например: [Карбасова 2011]). Можно полагать, что формирование монографического агиографического сборника, посвященного Сергию Радонежскому, связано именно с Пространной редакцией и относится, видимо, уже ко времени создания самой редакции. При этом такие сборники были достаточно широко распространены в центральной Руси, тогда как на севере почти не представлены. Литература: Карбасова Т. Б. Монографический агиосборник как тип (на примере сборника, посвященного Кириллу Новоезерскому) // Русская агиография: Исследования. Материалы. Публикации. СПб., 2011. Т. II. С. 240–248.

Автобиографическое «Житие» протопопа Аввакума, всемирно известный памятник русской литературы XVII в., все еще вызывает споры о своей жанровой природе. При рассмотрении проблемы жанра «Жития» следует учесть два обстоятельства: 1) ориентацию Аввакума на читателей из посада, которым было важно показать на примере реальной жизни возможность достойного сопротивления силам зла 2) изначальное намерение Аввакума ориентироваться не на строгий канон письменного жанра, а только на тематически определенное жизнеописание

«Житие» традиционно воспринимается как памятник, связанный с агиографической традицией, но ряд исследователей обращает внимание на его жанровые связи с «хождениями», духовными завещаниями, с исповедью и проповедью, «окружными посланиями», романом. Проблема жанровой природы «Жития» связана и с вопросом авторской мотивации создания текста: зачем и для кого Аввакум писал «Житие»? Ранняя старообрядческая литература велика и разнообразна: создавались своды ошибок в новых богослужебных текстах, писались челобитные царю и патриарху, шла работа историографов, собиравших свидетельства о церковной реформе. Эти сочинения предназначались в основном ученым книжникам, богословам. Аввакум же обратился к кругу читателей из посада, оказавшихся в полной растерянности от трагедии раскола Церкви, от жестокости репрессий власти, от незнания будущего, грозящего концом света. Именно для этого круга людей, стремясь ответить на их вопросы, Аввакум писал «Житие», как и «Книгу бесед» и многие свои послания. Аввакуму было важно показать в «Житии» «живую жизнь» человека, искренне преданного евангельскому учению, противостоящего силам зла в любом их обличьи. Эта идея отвечала его долгу священника, духовного отца, он искренне чувствовал ответственность за слова и поступки перед лицом многих. И важно было быть понятым, отсюда четкая ориентация на народную речевую культуру. Рассматривая различные подходы к определению жанра «Жития», следует напомнить точку зрения самого Аввакума. Она сохранилась в двух первоначальных текстах памятника, двух различных редакций – в Прянишниковском списке и в списке переделки редакции Б конца XVII в.: «Начало книги сея бытия…», т.е. Аввакум задумывал «Житие» как жизнеописание без специальной ориентации на агиографический канон, творчески используя элементы различных древнерусских жанров. Аввакум создал уникальное авторское произведение. Прагматика текста определила его поэтику.

Формы прошедшего времени в русских житиях XVIII вв.: семантика и употребление

В докладе на материале агиографических памятников, создававшихся в XVIII в. представителями Выговского старообрядческого общежительства, а также в среде старообрядцев Верхневолжья, предполагается показать особенности употребления и семантики глаголов в формах прошедшего времени, таких как простые претериты, сложные прошедшие времена, действительные причастия. Также рассматривается ряд книжных синтаксических конструкций.

1. Язык оригинальных памятников на церковнославянском языке, создававшихся старообрядцами, отличается консервативностью. В рассматриваемых текстах она проявляется прежде всего в ряде морфологических и синтаксических признаков (в области именного и глагольного словоизменения, употребления специфических книжных конструкций). 2. Материалом для доклада послужили памятники Выговского старообрядческого общежительства, изданные Е. М. Юхименко (Литературное наследие Выговского старообрядческого общежительства: В 2 т. М., 2008), а также ряд текстов, созданных старообрядцами Верхневолжья. 3. Язык исследуемых памятников ориентирован на соблюдение строгих книжных норм, а источниками, из которых авторы житий получали представление о соответствующих правилах, могли быть как авторитетные тексты, так и грамматическая традиция XVII в. 4. Вместе с тем создание новых памятников (в том числе житий) оригинального содержания не могло не привести изменениям на лингвистическом уровне. Закономерным стало переосмысление функций ряда форм (простых претеритов, действительных причастий, сложных прошедших времен). В тексты неизбежно проникали некнижные формы, которые, несмотря на свою малочисленность, нуждаются в интерпретации. 5. В докладе предполагается рассмотреть случаи употребления и стандартных, и некнижных глагольных форм не только с точки зрения формальной правильности / ошибочности, но и с точки зрения передаваемой ими грамматической семантики.

Повесть о Черногорском (Красногорском) монастыре: наблюдения над языком Окончательной и Московской редакции

В докладе рассматривается памятник региональной (пинежской) рукописной традиции XVII–XVIII вв. – Повесть о Черногорском (Красногорском) монастыре. Лингвистический сопоставительный анализ Окончательной и Московской редакции позволит дополнить уже существующие знания о языке региональной книжности XVII – нач. XVIII вв., а также – описать состояние поздней церковнославянской языковой нормы в текстах повествовательного жанра.

Повесть о Черногорском (Красногорском) монастыре представляет собой цикл из двух сказаний – о чудотворной иконе Богородицы Владимирской и о чудотворной иконе Богородицы Грузинской. Первоначальная (5 списков) и Окончательная (35 списков) редакции повести были созданы выходцем с Пинеги, купцом Иваном Богдановичем Щепоткиным в первой половине XVII века. Автор Московской редакции кон. XVII – нач. XVIII вв. (сохранившейся в единственном списке) неизвестен, однако он, несомненно, пользовался Окончательной (второй) редакцией повести о Черногорском монастыре. 
 Наши наблюдения над языком двух редакций Повести показывают, что текст, во-первых, отражает состояние поздней церковнославянской языковой нормы, и, во-вторых, дает представление о лингвистической компетенции писцов. Так, например, сопоставим фразу по списку Окончательной и по списку Московской редакции: 
И тако вкyпѣ прослависта Бога <…> И воставше, идоста во церковь [Окончательная редакция, РГБ, ф. 214 (Оптина пустынь), № 163, л. 18 об.]. 
И тако вкyпѣ прославиша Бога и, воставше, идоша в церковь [Московская редакция, БАН, Арх. собр Д. 548, л. 23]
 В обоих контекстах речь идёт о двух людях – иерее Мироне и игумене Варлааме – которые стояли у истоков основания Черногорского монастыря. В Московской редакции глагол в форме 3 дв. Окончательной редакции заменён на 3 мн. Подобные грамматические упрощения встречаются в тексте довольно часто. Ошибки преимущественно возникают в тех случаях, когда книжник намеренно сокращает текст источника и излагает события в пересказе. 
В результате анализа, можно заключить, что язык текста в обеих редакциях консервативен и обнаруживает последовательное соблюдение основных норм книжно-слаянского языка позднего периода, характерных для текстов повествовательного жанра. Обе редакции используют архаичную систему прошедших времен – основным временем повествования является аорист, при этом л-формы встречаются крайне редко и преимущественно в перфектном значении.

Метод компьютерного анализа эмблематических стихотворений Симеона Полоцкого с помощью концепт-карт

Предлагается новый метод анализа эмблематических стихотворений в составе «Вертограда многоцветного» Симеона Полоцкого с помощью схем концептов (концепт-карт), позволяющий анализировать большой объём материала как единое целое, устанавливать взаимосвязи между текстами, находить закономерности в структуре стихотворного сборника. Становится возможным целостный анализ «Вертограда многоцветного» и образа мыслей, свойственного Симеону Полоцкому как деятелю русского литературного барокко. Метод может применяться и для анализа других текстов, обладающих выраженной формальной структурой.

«Вертоград многоцветный», занимающий важное место в творчестве Симеона Полоцкого, содержит более тысячи стихотворений. В силу этого его изучение осуществляется либо на материале отдельных текстов, в которых ярко выразились особенности поэтики барокко (И. П. Ерёмин, Р. Лахманн), либо в виде общей характеристики тематики и проблематики сборника (Л. И. Сазонова). Однако после выхода полного издания «Вертограда» (А. Хипписли, Л. И. Сазонова) появилась возможность целостного анализа этого сборника с учетом взаимосвязей входящих в него текстов.
Мной был разработан и использован метод компьютерного анализа эмблематических стихотворений в составе «Вертограда многоцветного» с помощью концепт-карт. Эти стихотворения образуют группу текстов (несколько сотен) с общими формальными и содержательными характеристиками. Они имеют двухчастную композицию, соотносимую со структурой эмблемы как жанра литературы барокко: каждое стихотворение состоит из «образа» (детализированного описания какого-либо объекта) и его толкования, в котором каждая деталь «образа» получает иносказательное осмысление. Наличие такой легко формализуемой структуры и делает возможным компьютерный анализ этих текстов.
С помощью программного обеспечения для создания концепт-карт (mind-maps), мной был составлен словарь эмблематических образов «Вертограда многоцветного», позволяющий решать следующие задачи:
анализировать место образов, концептов, тем в образной системе сборника (например, установить в каких метафорах используется то или иное понятие);описать структуру взаимосвязей между «образами» и толкованиями; выявить закономерности в соотношении формы и содержания эмблематических стихотворений, опираясь на анализ всего массива этих текстов.
Возможно расширить эту схему концептов, включив в неё более полные сведения об эмблематических стихотворениях (источники, место в сборнике и др.), а также анализировать с помощью этого метода другие тексты, имеющие выраженную формализованную структуру.

Доклад будет посвящен преобразованиям, которые последовали за расцветом в ХVIII веке прозаического романа просветителей. Прежде всего, речь пойдет о превращении прозаических приемов в систему поэтических условностей стихотворного романа, о той «дьявольской разнице», которая определила специфику пушкинского романа в стихах.

В начале ХIХ века совершился переход от прозаического романа эпохи Просвещения к стихотворному повествованию романтического и постромантического типов. Наиболее существенные перемены выразились в нескольких комплексах структурных особенностей, вошедших в единый строй стихотворного романа - первоосновы русской романной классики. Прежде всего речь пойдет о превращении прозаических приемов в систему приемов поэтических, наконец, о «дьявольской разнице» между прозаическим и стихотворным романами. На разницу эту указывал Пушкин в известном письме Вяземскому. 
Один из выявленных комплексов объединял в образе автора аукториального повествователя, создателя рассказываемой истории и прямого ее участника, одного из ее главных действующих лиц. 
Другой комплекс составляют интериоризованные события, описания, характеристики и другие компоненты художественного целого. Втянутые внутрь этого целого, составляющие произведения приобретают всепроникающие качества лиризма. Одновременно происходит преображение этих же составляющих. Выступая разом в качестве объекта аукториального повествования и в качестве субъекта того же повествования, герой фабульного действия вместе с тем оказывался в роли Другого субъекта, а в конечном счете - в начало, равно принадлежащее миру субъектному и объектному.
Такая совмещаемость разнородных начал послужила основанием и опорой для дальнейшего поступательного развития позднейших романных форм. 
Комбинируя наррации романные и эпические, русское классическое романное искусство создало формы беспрецедентые и неподражаемые.

Теоретическая проблема соотношения лирики и нарратива поставлена на материале поэзии пушкинской поры

Проблема нарративности лирики традиционно связывается с вопросом о специфики ее событийности, т.е. сюжетности. Материалом для анализа является лирика пушкинской поры и – прежде всего – поэтическая система Е. Баратынского. Специфика лирики определяется в сопоставлении с наррративной конструкцией и философским дискурсом.Описанный вариант лирической событийности Баратынского не отменяет общего движения литературы к внетекстовой реальности. Но если пушкинский путь прочерчивал маршрут к реальности мира, то путь Баратынского – к реальности сознания, точнее – к реальности познающего интеллекта. При отсутствии эксплицированного в структуре текста позднего Баратынского субъекта высказывания лирика остается лирикой, т.к. сохраняет свою повышенную и парадоксальную коммуникативность, с одной стороны, и – с другой – может и должна быть присвоена читателем в том случае, когда он принимает явленную в тексте картину сознания. Но здесь возникает сближение с другим типом выказывания – с дискурсом философским. Принципиальная разница этих разнородных дискурсов лежит в сфере риторической: непересказуемость поэзии, ее «неинтеллигибельность» (перефразируем Р. Барта), символическая природа поэтического слова, которую демонстрируют конкретные анализы, позволяет указать принципиальное отличие философии и философской лирики.

«Миры» Гоголя в перспективе читателя: к проблеме эволюции гоголевского повествования

Проблема повествования в творчестве Н. В. Гоголя имеет давнюю и обширную исследовательскую традицию, однако при всей разработанности данной проблематики мало освещенными остаются два аспекта: вопрос об эволюции гоголевского повествования как системы (который до сегодняшнего дня фактически еще не был поставлен) и проблема читателя в гоголевском повествовании (которая требует постановки на новых теоретических основаниях). В данном докладе предлагается взгляд на повествование Гоголя (в рамках его новеллистического творчества), совмещающий оба означенных аспекта.

Трансформации художественного мира Гоголя в его повестях – от мифопоэтического космоса Диканьки к Миру-Городу второго сборника и затем к петербургской вселенной – на уровне повествования в значительной мере обусловлены изменением коммуникативных стратегий нарратива. 
В предисловиях к «Вечерам…» действует повествовательная стратегия, направленная на расподобление повествуемого мира Диканьки и внелитературной реальности читателя: художественный мир и реальный мир – две принципиально разные сферы, организованные разными законами, поэтому жизненный опыт читателя не актуален для интерпретации текста. Так реализуется в романтическом повествовании Гоголя принцип двоемирия. 
В повестях «Миргорода» конвенция текста изменяется: в «Старосветских помещиках» мир столицы – та сфера, которую читатель должен «узнать» и отождествить с внелитературным миром, – входит в повествование на равных правах с «экзотичным» миром поместья. В тексте даны сразу две «системы отсчета»: сфера «реального» и сфера «фантастического». В «Повести о том…» возникает эффект устранения границы между «реальным» и «фантастичным», что подготавливает художественную онтологию гоголевского Петербурга. 
Мир петербургских повестей уподобляется внелитературной реальности – жизненный опыт читателя включается в структуру текста. При этом, стирая в повествуемом мире границу между бытовой логикой и фантастикой, текст стремится убедить читателя в том, что фантастика есть так же свойство внелитературной реальности.
Так, общее направление эволюции гоголевского повествования, избрав в качестве фокуса категорию читателя, можно обозначить следующим образом: от романтического повествования «Вечеров», где автономный художественный мир принципиально закрыт для внелитературного опыта читателя, Гоголь движется по пути включения читательского опыта в структуру текста (в «Миргороде»), что в петербургских повестях приводит к попытке «приращения» средствами литературы жизненного опыта читателя, актуального во внелитературной реальности.

В докладе рассматриваются коммуникативные стратегии «Сна Обломова», обеспечивающие рецепцию данного художественного текста.

IX глава первой части романа Гончарова «Обломов» занимает существенное место в ряду литературных сновидений XIX века. Специфическая «cновидческая» идеология, проявленная прежде всего в сюжетном построении текста, рассматривается как одна из текстовых стратегий, адресованных читателю. Литературный прием, положенный в основу «Сна...», оказывается в данном случае осложнен многоуровневой субъектной организацией повествования. В своей интерпретационной деятельности читатель ставится перед необходимостью учитывать как «правду» героя, так и позицию повествователя, которая в свою очередь предстает как целый набор возможных подходов к осмыслению описываемого мира. В тексте создается иллюзия свободного перемещения сознания от одной точки зрения к другой, от одной системы ценностей, критериев, мировоззрения, к другой, от рационального анализа к образно-поэтическому описанию, в зависимости от того, внутреннюю или внешнюю позицию в данный момент занимает читатель. Кажущаяся произвольность такого рода переходов, немотивированность как принцип рефлексии имитируют состояние сознания, характерное для реального сна, и обеспечивают тексту «Сна Обломова» черты «сновидческого» дискурса. Но впечатление свободы и немотивированности движения рефлексирующего сознания есть результат жесткой выстроенности текста, который, в силу четкости собственного замысла, оказывается способен создать необходимый, т.е. задуманный самим текстом, эффект. В результате читатель сталкивается с образом мира, который включает в себя самые разные концепции этого мира. В «Сне Обломова» детство героя предстает одновременно дискредитированным и возвышенным, опоэтизированным и разъятым жесткой рационально-аналитической мыслью; имеет и логическое, и мифическое измерение. Множественность смыслов, однако, не означает их произвольности. Текст предлагает целый набор интерпретаций – но этот набор вполне определенен и четко задан партией повествователя.

В докладе рассматривается система повествования, характерная для позднего творчества Л. Н. Толстого, и ее связь с эволюцией типов художественного сознания.

Существует несколько устойчивых контекстов рассмотрения позднего творчества Л. Н. Толстого: контекст характерных для него в эти годы религиозно-философских и эстетических исканий; контекст кризиса романа и кризиса реализма; контекст русского модернизма. Все контексты обнаруживают и каждый по-своему дополняют главную установку повествования Толстого – попытку соединить фикциональное слово литературы с учительной задачей проповеди. В результате в повествовательной структуре одного произведения сталкиваются принципиально различные модели: имитирующая коммуникативное диалогическое равенство модель литературного повествования и подчеркнуто выстраивающая иерархию коммуникативных уровней модель проповеди. Варианты механизмов реализации различных коммуникативных заданий в рамках одной повествовательной инстанции определяют специфику «художественной проповеди» в позднем творчестве Толстого. Двойственная природа этого вида повествования порождает тенденцию к усилению внетекстовых повествовательных инстанций и к размыванию границ повествуемого мира. Функционирование этой модели в культуре к.XIX – нач.XX вв. непосредственно связано с вопросом об эволюции типов художественного сознания.

«Зеленая коса» и «Драма на охоте» А. П. Чехова: особенности композиции и повествовательной структуры

В докладе рассматривается проблема повествования в ранней прозе Чехова. Сравнение двух больших текстов – «Зеленая коса» (1882) и «Драма на охоте» (1884) – демонстрирует, что, используя одни и те же приемы, Чехов меняет их роль в формировании повествовательной структуры.

Два рассматриваемых в докладе чеховских текста – «Зеленая коса» (1882) и «Драма на охоте» (1884) – содержат много сюжетных перекличек, которые во многом объясняются игрой с жанром романа и общим «мелодраматическим» настроением произведений. Однако повествование в них устроено по-разному. Рамочная композиция «Драмы на охоте» призвана обнажить перед читателем «сделанность», литературность текста. В написанной по принципу «рассказ в рассказе» повести все жанровые колебания, в основном, сосредоточены во вставной истории, но за счет существования рамки их восприятие читателем осуществляется словно бы в двойной перспективе (читатель может встать на позицию издателя, изучающего повесть Камышева). Повествователь в «Зеленой косе», как и в «Драме на охоте» имеет определенную власть над текстом. В «маленьком романе» эту власть ему обеспечивает ироничный тон, выдающий в рассказчике то ли шалопая-остряка, то ли реального автора-юмориста. Он нарочито подчеркивает все мелодраматические клише, которые читателю и без этого несложно было бы опознать. Однако за счет замены «рассказа» «пересказом» происходит удачное смешение юмористического рассказа и романа, переполненного мелодраматическими страстями. Оба текста заканчиваются имплицитным указанием на невозможность изменений в мире. В «Зеленой косе» это бессобытийность, близкая к гармонии, героев ждет полное счастья существование в радостном мире. В «Драме на охоте» читатель сталкивается с бессобытийностью трагической: невозможно уличить и наказать преступника, который постоянно скрывается под масками. Если концовка первого произведения позволяет читателю провести границу между художественным миром и реальным миром реципиента, получив удовольствие от текста, то в случае с «Драмой на охоте» читатель оказывается замкнут в рамках фиктивного мира, где царит тяжелое ощущение безысходности.

Русская классическая литература в рецепции европейских интеллектуалов рубежа XIX-XX вв.: эстетика, этика, политика.

Доклад посвящен роли русской классической литературы в построении идентичности европейских интеллектуальных элит в первые десятилетия XX века. Основное внимание будет уделено рецепции Л. Толстого и Ф. Достоевского социально ориентированными мыслителями – Г. Лукачем и М. Вебером.

На рубеже XIX–XX столетий в европейских странах ощущается необходимость новых интеллектуальных парадигм для осмысления современной эпохи. Исчерпанность позитивистского мышления, сознание кризиса старой культуры и предчувствие «неслыханных перемен», наряду с формированием европейских вариантов национализма, – таков общий контекст поисков, в которые оказалась вовлечена русская литература второй половины XIX века. Можно говорить о существовании различных моделей использования русской литературы для обсуждения тех актуальных вопросов, которые ставила современная эпоха перед интеллектуальными и литературными кругами. Так, «стратегии импортирования» русского романа во Франции в конце XIX века («Русский роман» Э.-М. де Вогюэ), направленные против литературного натурализма, предстают выражением неоконсервативных тенденций и имеют определенную связь с формированием националистического дискурса. Реконструкция позиций венгерского философа Георга Лукача и немецкого социолога и философа Макса Вебера, общавшихся друг с другом в 1910-х годах и взаимно влиявших друг на друга, предполагает более подробный анализ их текстов и высказываний о двух главных русских романистах – Л. Толстом и Ф. Достоевском – в связи с собственной концептуализацией этими мыслителями ситуации «кризиса культуры». Взаимные переклички и расхождения в их интерпретации русских писателей позволяют судить о политических импликациях их обращения к русской литературе, а также говорить о доминировании в их прочтении этической проблематики. Так, у Вебера этический аспект связан с обсуждением судьбы политических движений и институций. В то же время Лукач в своих ранних текстах прибегает к творчеству Толстого и Достоевского в поисках новой духовной перспективы в той ситуации, которую он называл «эпохой абсолютной греховности».

Доклад посвящен анализу широко распространенной ситуации уклонения нарратора от наррации. Главное внимание уделено тем случаям, когда отказ от рассказывания обусловлен соприкосновением нарратора со сверхчеловеческим трансцендентным опытом.

Не так давно Робин Вэрхол ввел в научный обиход термины «unnarrate» и «unnarratable», означающие отказ от наррации: подразумеваются ситуации, когда нарратор в той или иной форме уклоняется от рассказа об имевших место событиях, явлениях или процессах. Отказ нарратора от наррации может быть обусловлен целым рядом различных причин – соответственно, Верхол выделяет несколько категорий unnarratable. Так, например, нежелание рассказывать может быть следствием банальности и ничтожности совершающихся действий (они не стоят упоминания, не заслуживают наррации) или же речь идет о неких табуированных явлениях, о которых, в силу действия системы моральных запретов, допустимо говорить лишь языком туманных намеков (так обстоит дело с сексуальной сферой человеческого существования в рамках английского викторианского романа). В этом докладе речь пойдет о важной категории unnarratable, не охваченной систематикой Вэрхола: причиной уклонения от наррации может быть соприкосновение нарратора со сферой трансцендентного, решительно выходящего за рамки «человеческого, слишком человеческого». Подобного рода ситуация порой возникает в художественных текстах Достоевского, когда обнаруживается, что мистический визионерский опыт героев, созерцавших – во сне или же во время эпилептических припадков – райскую гармонию, не поддается коммуникации. Так, герой фантастического рассказа «Сон смешного человека» во сне видел райскую гармонию и пытается связно рассказать об этом, однако хорошо сознает невозможность создания аутентичной картины.
Сходную природу имеют ситуации unnarratable, которые играют важную роль в прозе В. Шаламова. Только речь в «Колымских рассказах» идет, разумеется, не о райской гармонии, а о преисподней. Характеризуя угол зрения, под которым в его произведениях увиден колымский беспредел, Шаламов не случайно высказался о Плутоне, поднявшемся из ада.

Студенческая вольность в русской поэзии первой четверти XIX века

Доклад посвящен теме студенчества в творчестве двух крупных поэтов первой половины XIX в.: Н. М. Языкова и А. И. Полежаева. В случае Языкова эта тема рассмотрена на материале его «дерптской» лирики, в случае Полежаева речь идет о поэме «Сашка» (1825). Особое внимание уделяется автобиографической основе произведений обоих авторов, реалиям современной им студенческой жизни. Кроме того, проводится сопоставление героев-студентов обоих авторов с другими литературными типами эпохи.

Тема студенчества в русской литературе возникла еще в XVIII в., но более полное развитие она получила в литературе следующего столетия. На протяжении 1820-х гг. наиболее серьезный вклад в ее разработку внесли такие поэты, как Н. М. Языков и А. И. Полежаев. Языков обратился к теме студенчества во время учебы на философском факультете Дерптского университета (1823–1829) – одного из крупнейших центров умственной жизни Европы. По словам Языкова, Дерптский университет – это место, где «царь и глупость – две чумы – еще не портят просвещенья». Поэзия Языкова имеет яркий личностный характер и является непосредственным отражением подлинной биографии автора. Подобно Денису Давыдову, создателю «гусарской» лирики, он поставил в центр своего творчества дерптских лет фигуру лирического героя-студента. По сравнению с предшественниками, Языков по-новому трактовал этот образ: его герой-студент стремится к неограниченной свободе личности во всех сферах жизни, чтобы жить и мыслить в свое удовольствие.
С языковской традицией в определенной степени связан и Полежаев, который, будучи вольнослушателем словесного отделения Московского университета (1820–1826), написал поэму «Сашка» (1825) о студенте-разночинце, жизненный принцип которого – это культ «буйственной свободы», также охватывающей самые разные жизненные сферы.

Граф Дмитрий Иванович Хвостов прожил долгую жизнь. Являясь современником Фонвизина и Державина, он перешагнул рубеж столетий и оставался значимой фигурой в литературном процессе практически до конца пушкинской эпохи. Ю. Н. Тынянов отмечал: “Хвостов нужен был как стержень, как герой развития особой системы пародического стиля”.

В XIX веке, когда литература приняла на себя функции общественного мнения, став выражением нравственного самосознания нации, личности писателей получили статус символических и мифологических фигур, воплощением определенных типов человеческого характера. Литературная репутация, социальный облик писателя становятся своего рода «символическим капиталом», функционирующим в культурном пространстве эпохи. В этой связи возникает необходимость всестороннего осмысления свойств личности и писательской индивидуальности графа Д. И. Хвостова, исследования способов создания особого литературного героя, прототипом которого он являлся, его литературных взглядов и отношений, т. е. тех свойств, которые стали основой создания пародической личности графа в посвященных ему сочинениях и высказываниях. Созданный в творчестве современников образ графа Хвостова стал своего рода предшественником Козьмы Пруткова. С годами оценка творчества и самой личности Хвостова претерпевала изменения: от нейтральной или вполне благожелательной в начале литературной деятельности, до крайне отрицательной к концу жизни. Именно эта, наиболее весомая оценка, и послужила основой той репутации Хвостова как графомана, бездарного литератора, которая сложилась в пушкинскую эпоху и продолжает существовать до настоящего времени. Можно выделить три периода формирования литературной репутации Хвостова: 1. Хвостов в 1790-е – 1800-е годы; 2. Хвостов в эпоху противостояния литературных обществ (1810-е годы); 3. Хвостов в пушкинскую эпоху (1820-е – 1830-е годы).На примере Хвостова можно проследить трансформацию литературной репутации. Разнообразные материалы, ранее не привлекавших внимание литературоведов: документы из архива Хвостова, хранящегося в РО ИРЛИ (Пушкинский Дом) РАН, его выступления в периодической печати позволяют услышать живой голос Хвостова, которого раньше в большей мере представляли на основе связанных с ним анекдотов и легенд.

В докладе рассматривается трансформация романтической системы в творчестве Гоголя середины 1830-х годов.

Название доклада – цитата из статьи Н. В. Гоголя «Несколько слов о Пушкине», вошедшей в состав его сборника «Арабески» (1835). Статья заключает характеристику эволюции Пушкина-художника и вместе с тем является собственно гоголевским эстетическим манифестом. В статье Гоголя развитие пушкинского творчества выглядит как расширение сферы искусства за счет включения в нее внешне безэффектных явлений, как переход от «необыкновенного», того, пишет автор, «что мы реже видим», - к привычному, «обыкновенному». Отношения двух этих групп явлений, двух этих часто употребляемых в работе понятий и составляют концептуальное ядро статьи. Казалось бы, последовательность рассуждений наводит на мысль о приоритетности для Гоголя-художника именно области «обыкновенного», сама же статья воспринимается в литературоведении как декларация Гоголя-реалиста. Подобные характеристики не учитывают сложной логики гоголевских рассуждений: действительно говоря о пушкинском предпочтении «необыкновенному» «обыкновенного», автор заключает свой пассаж ключевой фразой, определяющей высший тип творчества и диалектически связывающей центральные понятия статьи: «…чем предмет обыкновеннее, тем выше надо быть поэту, чтобы извлечь из него необыкновенное и чтобы это необыкновенное было, между прочим, совершенная истина». Т. о. обращение к области будничного не исключает для Гоголя стремления к «необыкновенному», «извлечение» которого все-таки остается высшей целью художника. Идеи «Нескольких слов…» развиваются и конкретизируются в других статьях «Арабесок», а также в художественном творчестве писателя тех лет. В нем Гоголь идет по пути не отрицания, но трансформации романтизма, распространения его принципов, его мировидения на новые области жизни – по пути своего рода романтической экспансии, в реальной практике приводящей к сложным результатам.

Комедия А. Н. Островского «Доходное место» и драматическая цензура

В докладе цензурная история комедии А. Н. Островского «Доходное место» анализируется как показательный пример сложных и подчас конфликтных отношений разных институтов государственного аппарата Российской империи, в т.ч. цензурного ведомства.

Комедия А. Н. Островского «Доходное место» была запрещена театральной цензурой, причем ее сотрудники сами не желали или не могли четко сформулировать причину запрета. В докладе выдвигаются аргументы в пользу того, что этот запрет был вызван ассоциацией между «Доходным местом» и «обличительными» пьесами второй половины 1850-х гг. Драматическая цензура была не в силах установить, какие из этих пьес следует запрещать. По этой причине ее сотрудники обратились к Александру Второму, который принял жесткое решение о запрете сатирической комедии Н. М. Львова. На основании императорского решения, по аналогии с пьесой Львова запрещались и все прочие пьесы «обличительного» направления, к которым цензоры отнесли «Доходное место». При этом сами сотрудники драматической цензуры, особенно И. А. Нордстрем, были заинтересованы в постановке комедии Островского. Добиться разрешения «Доходного места» удалось, однако, через 6 лет после первого запрета, причем в данном случае цензор Нордстрем был скорее союзником драматурга.

Творчество св. Игнатия Брянчанинова (1807 – 1867) занимает уникальное место в истории русской литературы в целом, и духовной литературы в частности, благодаря укорененности его творчества в равной мере как в православной святоотеческой традиции, так и светской культуре своего времени. В докладе анализируется то, как причастность этим двум сферам оказала влияние в том числе и на поэтику его произведений.

Особое место в наследии св. Игнатия занимают несколько небольших миниатюр, которые можно было бы назвать «стихотворениями в прозе», если вынести за скобки то, что это проза церковно-риторическая. Отличительной особенностью этих произведений является специфичное привнесение в духовный текст мотивов, свойственных сентименталистской поэзии. В некоторых из них отчетливо проступают образы, соотносимые с жанром «кладбищенской поэзии», в других меланхолическое созерцание природы. Однако, под пером св. Игнатия они обретают новое звучание, переосмысляются в русле православной проповеднической традиции. Особенности стилистики этих произведений св. Игнатия удобно рассматривать на примере миниатюры «Голос из вечности» (1848). Впервые она была опубликована в первом прижизненном издании Сочинений епископа Игнатия в 1865 году, однако недавно была обнаружена и опубликована ранняя редакция этого произведения, сохранившаяся в одном из частных писем писателя. Сличение этих двух вариантов позволяет лучше понять эстетические принципы, которыми руководствовался св. Игнатий как автор. Готовя «Голос из вечности» к публикации, св. Игнатий подверг его значительной правке. Он дополнил его введением, традиционным для жанра «кладбищенской поэзии». Общее содержание основного текста он оставил почти без изменений, но внес довольно большое количество стилистических исправлений. Анализ их свидетельствует о желании автора уйти от первоначальной лаконичности слога, утяжелить его, насытив дополнительными риторическими фигурами, догматически прояснить некоторые выраженные в нем идеи. Таким образом, миниатюры св. Игнатия дают нам очень редкий пример удачного синтеза светской поэзии и церковной риторики.

Хватит ли души? (Внутренний сюжет книги И. А. Гончарова «Фрегат "Паллада"»)

В докладе рассматривается книга И. А. Гончарова «Фрегат "Паллада”» как литературное произведение: характеризуется эстетическая концепция, объединившая очерки; оппозиция «воображаемое» и «действительное» в сюжете книги; выявляется смысловая доминанта сюжета.

1. Почему книга И. А. Гончарова о путешествии со временем стала восприниматься не как литературное произведение? 2. Письма об Испании В. П. Боткина в творческом сознании И. А. Гончарова. 3. Оппозиция «воображаемое и действительное» в сюжете «Фрегата». 4. Эстетическая концепция. объединившая очерки. 5. «Творческое становление художественного произведения» (Б. М. Энгельгардт) как смысловая доминанта сюжета книги. 6. Книга А. Гумбольдта «Большой космос» и мифопоэтическая составляющая сюжета книги Гончарова. 7. «Драматический тип повествования» (Ж. Женетт) в практике Гончарова. 8. Финал «литературного путешествия» как теоретическая проблема.

Эволюция раннего творчества Н. С. Лескова: дебютный рассказ «Погасшее дело» и его вторая редакция

Опубликованный в 1862 в газете «Век» рассказ «Погасшее дело» стал беллетристическим дебютом Николая Лескова, до того выступавшего в качестве журналиста, автора свыше 30 статей и заметок разнообразной общественной тематики. В 1869 г., после значительной переработки, писатель включил это произведение (под названием «Засуха») во второй том сборника «Рассказы Стебницкого (Н. С. Лескова)». Изменения коснулись композиции рассказа, были добавлены и изменены как реплики персонажей, так и целые эпизоды, написано новое окончание, проведена стилистическая правка. Результатом стало усиление значения фигуры священника и актуального, почти публицистического звучания произведения. На первый план выдвинулись проблемы положения сельского духовенства в обществе и возможностей его пастырского служения. Более выразительно обрисованы стали также отношения между представителями трех сословий – дворянства, духовенства и крестьянства, – которые в то же время изображаются в Засухе более критически, с использованием сатирических приемов. В докладе внимательно прослеживатеся направленность введенных изменений и характер переботки в целом. Особое внимание уделяется при этом способу изображения главного героя рассказа, сельского священника о. Илиодора, чей образ рассматривается как в контексте развернувшейся в периодике 1860-х гг. дискуссии на тему положения духовенства в обществе, так и на фоне художественных произведений того времени, посвященных жизни православных клириков.

«Простить обидчика гораздо выше, чем сказнить его» (Рассказ Н. С. Лескова «Под Рождество обидели» и полемика вокург него)

В докладе анализируется рождественский рассказ Н. С. Лескова «Под Рождество обидели» (1890 г.), переписка Лескова по поводу этого текста с Л. Толстым, высоко его оценившим, восприятие его читателями-современниками, а также полемика, возникшая вокруг этого рассказа, на которую Лесков ответил заметкой «Обуянная соль», где, отвечая своим оппонентам, он дает свое видение предназначения литературы, отстаивая право писателя составлять рождественские сюжеты в «смягчающий сердце» форме, а не в духе «Устава о предупреждении и пресечении преступлений».

Рассказ Н. С. Лескова, «Под Рождество обидели» («Петербургская газета», 25 декабря 1890 г.), будучи связанным и названием, и календарным временем, к которому приурочено действие всех трех представленных в нем историй, а также датой публикации (день Рождества), может быть отнесен к одному из многих рождественских произведений писателя. Рассказ был высоко оценен Толстым, внимательно следившим за творчеством Лескова и стремившимся распространять произведения писателя, которые он считал «полезными» для нравственного развития народа. Однако реакция на рассказ Лескова не была единодушной: он вызвал полемику в прессе. В частности, газета «Новое время» напечатала заметку, в которой Лесков обвинялся в призыве к прощению преступников, что, по мнению ее автора, могло только плодить преступников, в то время как их надо наказывать. Лесков вынужден был защищаться. Он пишет заметку «Обуянная соль», где ставит проблему предназначения литературного творчества, в которой он выступил не столько в свою защиту, сколько в защиту литературы, имеющей право быть на стороне добра. В противном случае литература, как считает писатель, утрачивает свое предназначение, переставая выполнять общественную функцию, точно так же, как обуянная соль теряет свое главное свойство (соленость), превращаясь в бесполезное вещество.

Эффект левизны, или взаимоотношения между Н. С. Лесковым и Британией

Доклад посвящен двум зеркально отражающимся проблемам: 1) Проблема рецепции творчества и личности Н. С. Лескова в Англии в XIX в. В докладе представлены наблюдения над основными предпосылками внимания английских критиков и читателей к творчеству Н. С. Лескова в XIX в. Особое место в докладе занимают вопросы первых переводов произведений Н. С. Лескова, а также рецепции личности и творчества Н. С. Лескова в английском культурном контексте. XIX в. - первый этап формирования канона восприятии образа русского писателя в английской истории. У истоков его формирования стояли английская аристократка Beatrix Tollemanche и поэт Maurice Baring. По их мнению, Н. С. Лесков – самый русский из русских писателей. Они отмечали жизненность его произведений. В его текстах ощущается исторический русский дух, таинственность и беспредельность России. Они сравнивали Н. С. Лескова с Дж. Чосером. 2) Проблема рецепции Англии в творчестве Н. С. Лескова. Известно, что Н. С. Лесков посвятил английской теме две повести «Загадочный человек» и «Левша». В английских и русских исследованиях повесть «Левша» традиционно интерпретируется как национальный символ России, а повесть «Загадочный человек» как жизнеописание британского подданного Артура Бенни. В докладе предложена новая трактовка повести «Левша». На наш взгляд, повесть «Левша» - символ романа Н. С. Лескова с Англией. Это эффект левизны (культурное перемещение писателя с Востока на Запад, отрыв от родной земли и т.д.). Н. С. Лесков – истинный «англофил».

О литературном дебюте Ф. М. Достоевского и его роли «непризнанного гения» (1846 г.)

После публикации в начале 1846 года дебютного произведения Достоевского, романа «Бедные люди», на писателя обрушилась критика целого ряда изданий («Иллюстрация» Кукольника, «Северная пчела» Булгарина и др.). После публикации повести «Двойник» возникла новая волна критики – со стороны участников кружка В.Г.Белинского, И.С.Тургенева, Н.А.Некрасова, Д.В.Григоровича, И.И.Панаева и др., которые атаковали молодого писателя пародиями и эпиграммами, называя его «непризнанным гением». В докладе проводится аналитическое рассмотрение ряда обстоятельств, связанных с творческим самоопределением писателя.

В докладе будут рассмотрены следующие вопросы:
1. трактовка романа «Бедные люди» ретроградной критикой (Д. В. Брант, Ф. В. Булгарин и др), а также В. Г. Белинским, А. А. Григорьевым и В. Н. Майковым; три основных варианта трактовки романа современной публицистикой;
2. история написания повести «Двойник» как продолжения темы «Бедных людей», реализация нарратива «зеркального отражения» в повести; автобиографический аспект в обоих произведениях;
3. несостоявшаяся публикация «Двойника» в сб. «Левиафан» В. Г. Белинского, динамика восприятия Достоевского как «нового Гоголя» со стороны современных ему литераторов;
4. публикация повести в «Отечественных записках» и жесткая критика со стороны литераторов кружка Белинского, пародии и эпиграммы («Витязь горестной фигуры» Н. А. Некрасова и И. С. Тургенева, «Каменное сердце» Н. А. Некрасова);
5. История с «каймой», которую, в соответствии с мемуарами И. И. Панаева, Д. В. Григорвоича и П. В. Анненкова, требовал Достоевский от Белинского в период формирования альманаха «Левиафан»; мотивы, согласно которым Ф. М. Достоевский пытался провести линию, отделяющую его от «молодых литераторов» кружка Белинского.

Известный критик конца XIX в Н.К. Михайловский последним цельным лириком «пушкинской школы» в сфере гражданской поэзии считал С.Я. Надсона. Делая такой комплимент и проводя параллель с «солнцем русской поэзии», вскоре после смерти Надсона, которая случилась ровно через 50 лет после гибели Пушкина, он написал двухчастную статью. Первую часть, посвящённую Пушкину, Михайловский, цитируя Лермонтова, назвал «Погиб поэт», а ту часть, что была посвящена Надсону, «Погиб поэтик»… Такую своеобразную похвалу можно счесть противоречивой. В целом же она весьма характерна для литературной репутации Надсона.

Надсон был кумиром поколения 80-х годов XIX века. Поклонники носили его на руках в прямом смысле слова, а девушки мечтали о нем, как сейчас мечтают о поп-звёздах... 
...В начале 20 века, уже после смерти поэта, Надсона нередко называли тоскливым и многословным, «поэтом скорби» и «поэтом больного поколения», а его поэзию «нытьем», в котором преобладает минор, усталость и надрыв...
... Надсон, в лирике которого нередки поэтические штампы, типа «седой старины» и «чистых слез», нередко показывает себя мастером образности. Это отмечали и литературоведы конца XIX века, такие, как Ю.Айхенвальд, П.Якубович. Хотя поэты Серебряного века упрекали его в несовершенстве поэтического языка и скудости поэтического словаря. В.Я. Брюсов в статье «О стихотворной технике» в 1903 году писал: «До какой степени у нас достигло "техническое одичание" в поэзии (если позволено будет так выразиться), достаточно показывает тот факт, что у нас считали "прекрасно владеющим формой" Надсона, этого младенца в области стихотворной техники, не знавшем ее азбуки!»
 От Маяковского Надсону вообще «досталось» изрядно. «Поэт! И сейчас же перед вами вырисовывается выпятившая грудь фигура с благородным профилем Надсона, каждой складкой черного глухого сюртука кричащая, что разбит и поруган святой идеал», – читаем в статье В.В. Маяковского «Два Чехова»...
...Что бы ни говорил Маяковский, Надсон входит в первую десятку самых популярных поэтов, попавших на нотный стан:Пушкин, Лермонтов, Тютчев, Фет, Некрасов, Плещеев, Полонский, Ал. Толстой, Апухтин, Бальмонт, Блок…
...«…Не смейтесь над надсоновщиной – это загадка русской культуры и в сущности непонятый ее звук, потому что мы-то не понимаем и не слышим, как понимали и слышали они». Осип Мандельшам

В нашей статье анализируем рецепцию русских авторов ( драматургов и прозаиков) на сценах словацких театров в начале третьего тысячелетия. Рассматриваем постановки авторов классических и современных, задумываемся над причиной выбора данных авторов и текстов, комментируем новаторский подход режиссёров и драматургов, направленный на переосмысление и актуализацию русского классического репертуара (Чехова, Островского, Гоголя). Уделяем внимание популярному сегодня в Словакии театральному феномену: инсценировкам популярных прозаических классических произведений (Анны Карениной, Братьев Карамазовых).

В Словакии по прежнему наибольшей популярностью в театральном мире пользуются русские классические авторы – Чехов, Островский, Гоголь.
Драматурги и режиссёры всё чаще обращаются к классическим прозаическим произведениям русской литературы, хорошо известным широкому словацкому читателю.
Современная русская драматургия в настоящее время более востребована в молодёжных, студенческих и экспериментальных словацких театрах. Переводы современных русских драматургов на словацкий язык издаются, но интерес постановщиков, публики а также положительные рецензии критиков пока редки.

В построении рассказа И. А. Бунин часто использует модель «воспоминание о случае из жизни». Использование такой модели само по себе задает несколько планов представления «истории» в рамках изображенного мира: частично реконструируемая история прошлого героев, история их отношений – основной предмет воспоминания, историческое время, на фоне которого происходят описываемые события, моделируемая история времени воспоминания о рассказанных событиях и история создания и прочтения(-ий) рассказа, находящиеся уже за границами собственно текста. Все перечисленные выше планы имеют различные значения. В одном из них «история» выступает как тема, объект изображения, в других – как единица композиционного или повествовательного уровней, как единица контекстообразующего порядка. Анализ различных уровней позволяет выявить общий принцип отбора образующих «историю» единиц. Это принцип парадигмальной связи элементов. Повествуемое прошлое героев предстает как ряд отрывочных фактов, объединенных самим субъектом, но не очевидной временной последовательностью. Также организовано и повествуемое настоящее: впечатления (визуальные, эмоциональные et cet.) героя выстраиваются в ряды перечислений, представляющие суммарные картины истории отношений персонажей. Эта история не может вполне избежать маркеров временной последовательности, но стремится к созданию иллюзии целостной единовременности. Наконец, сама коммуникативная ситуация, моделирующая «историю повествования», демонстрирует, как правило, смешение временны́х иллюзий: знаки синхронного повествования свободно перемежаются маркерами временной дистанции. Такая повествовательная структура задает и историю прочтений цикла, устойчивым мотивом которой можно считать представление о лирической природе бунинской прозы.

К вопросу об индивидуальных модификациях неореализма на материале прозы А. И. Куприна

Доклад обращен к вопросу о мифопоэтических чертах художественного мира прозы А. Куприна. Высокая степень внутреннего единства произведений писателя о юге, обеспеченная наличием сквозной системы мотивов, образов (в том числе наделенных символическим значением), многообразные варианты магистрального инвариантного сюжета испытания, связывающие эти тексты воедино и формирующие авторский миф, рассматриваются как основной аргумент в пользу того, чтобы определять художественную систему писателя как неореалистическую. В связи с этим затрагиваются общие проблемы эволюции русского реализма в ХХ веке.

В связи с различиями во взглядах на художественную природу неореализма и на хронологию этого явления разными исследователями в число неореалистов включаются и разные авторы. Нередко в последние годы к неореализму причисляют и творчество А. И. Куприна. Сейчас существует уже целый корпус исследований, посвященных проблеме трансформации принципов реализма в прозе писателя.
Мифопоэтическая составляющая относится к числу конституирующих художественную систему А. Куприна элементов. Она проявляется в творчестве автора на всем его протяжении, в произведениях разных жанров и в многообразных художественных проявлениях. Формирование индивидуального художественного мифа о юге прослеживается в сюжетике, проблематике, образном и мотивном строе, символике «южных» произведений писателя. Это означает, что реализм писателя не просто спорадически «достраивается» элементами других направлений, но претерпевает системную трансформацию под влиянием неомифологических модернистских тенденций. Следовательно, корректно было бы говорить о смене в творчестве А. И. Куприна системы классического реализма его обновленной разновидностью – неореализмом. Если аналогичные системные трансформации будут констатированы литературоведческой наукой и в применении к другим писателям-реалистам рубежа ХIХ–ХХ веков, тогда можно предположить, что неореализм является не одним из течений внутри реализма или модернизма и не новым направлением в литературе, а исторической модификацией реализма конца ХIХ – начала ХХ веков, далее плавно трансформируясь в более позднюю свою разновидность – постреализм второй половины ХХ века, плодотворная «гипотеза» о котором была сформулирована Н. Лейдерманом и М. Липовецким. Если принять эту точку зрения, то классический реализм, неореализм первого рубежа ХХ века и постреализм второй половины ХХ столетия предстают последовательно сменяющими друг друга стадиями в развитии реализма, так что общая картина эволюции этого направления выстраивается логично и непротиворечиво.

В работе рассматривается феномен «клаустрофобного» восприятия и соответствующие ему способы обозначения пространства в прозе В. Я. Брюсова. Это восприятие подразумевает ряд характерных реакций и ощущений: дискомфорт, волнение, ужас, паника, потеря ориентации в пространстве и контроля над собой. Истоками такого конструирования пространства являются сложившиеся в романтической литературе модели репрезентации замкнутых пространств, а также эстетические, психологические и философские предпосылки, актуальные для символизма.

Работа представляет собой анализ репрезентации пространства в прозе В. Я. Брюсова (на материале романа «Огненный ангел» (1908) и малой прозы). Под «клаустрофобией» в данном случае понимается способ пространственной самоидентификации субъекта, при которой конкретно-предметные, онтологические, экзистенциальные и ментальные реалии провоцируют ряд специфических ощущений (дискомфорт, волнение, ужас, паника). 
 Наше внимание сосредоточилось на объективно замкнутых и «страшных» пространствах; прежде всего, это широко представленные в произведениях Брюсова тюремные локусы, а также иные, перцептивно коррелирующие с ними (дом, двор, келья и т.д.). 
В прозе Брюсова актуализирован продуктивный узнический дискурс русской литературы в русле барочной, готической и романтической традиций, что проявляется, в частности, в противопоставлении бытия узника и «прекрасной натуры», в критичности переживания времени, в «готических» мотивах, в демонизации тюремных реалий и т.д.; данные аспекты нашли отражение в прозе писателя. Романтическая литература акцентировала факт, что пребывание в тюрьме (независимо от его объективной причины) влечет неизбежные и необратимые изменения в сознании узника. Этот аспект был своеобразно трансформирован Брюсовым: замкнутое пространство лишь поначалу мыслится частью реальности, а впоследствии оказывается для субъекта инобытием, существующим по своим собственным законам («В подземной тюрьме», 1903; «Под Старым мостом», 1903). Кроме того, действие этого принципа не ограничивается у писателя «тюремными» локусами, но реализуется в любом относительно «герметичном» месте пребывания субъекта; замкнутое пространство закономерно организует иные измерения текста – нарративные и темпоральные. 
 Отметим, что помимо литературных истоков «клаустрофобного» конструирования пространства у В. Я. Брюсова, в работе анализируются эстетические, психологические и философские предпосылки этого явления.

Мы исходим из того, что категория бессознательного является смыслообразующей в Уездное. Бессознательное проявляет себя через архетипические мотивы. Архетипы как формы коллективного воспоминания включают произведение в пространство культуры, а коллективное воспоминание выражает человеческую бессознательность. Мы рассматриваем мотивы (характер и поведение главного героя) и обращаемся к анализу специфики сказа, так как сказ фиксирует сознание героев на уровне языка, и пытаемся показать возможность интерпретации

1) В докладе анализируются элементы текста, связанные с изображением Анфима Барыбы, отражающие примитивные, инстинктивные аспекты его личности. Такие черты характера персонажа, как «угловатость», «прямость», «подобие утюга» и пр. отражают глубину его инстинктивного поведения. 
2) Поступки на уровне фабулы говорят о все более и более серьезной «вине» героя. Анализ мотивной структуры повести выявляет ряд повторяющихся библейских и мифологических мотивов, фиксирующих власть бессознательного в человеке (мотивы «волка», «змея», «барана»). 
 3) Одна из сюжетных линий фиксирует процесс превращения главного героя в каменную бабу. Для того чтобы показать, что метаморфоза присутствует во всей истории, в докладе анализируются мотивы, формируемые лексикодами «камень» и «жевать». Здесь внимание к мифу является закономерным с точки зрения мотивного анализа. 
4) В изображении первобытных инстинктов персонажа определяющей становится архетипическая оппозиция «свой – чужой». В структуре повести она, будучи концептуальным основанием изображаемого, реализована на разных уровнях, ее анализ предполагает внимание к различным аспектам, в том числе жанровому и нарратологическому.

Онтологические параметры психологизма ранней прозы М. А. Булгакова («Записки юного врача»)

Проблема художественного психологизма (традиционнейшая из традиционнейших), прочно заняв центральное место на аксиологической шкале литературоведения XX столетия, получила практически непоколебимый положительный статус, точкой отсчета которого стала «диалектика души» Л. Н. Толстого. Не отрицая функций познания и самопознания как форм духовного роста (нравственно-гносеологический аспект), мы акцентируем внимание на бытийных (онтологических) основаниях психологизма, расширяющих представление о творческом методе раннего М. А. Булгакова. Ключевой методологической установкой является разграничение индивидуальности автобиографического персонажа «Записок юного врача» как формой «самости» и его же личности, за которой стоит психо-мотивационный комплекс, приводящий в действие механизм подавления эмоций в напряженном процессе интеллектуально-профессиональной адаптации и самоидентификации, а также проистекающие экзистенциальные состояния одиночества и страха. В последнем мы усматриваем аналогию (прямую и косвенную) с антропологией Ф. М. Достоевского и позднего Н. А. Бердяева. Раздвоение я/не я, трактуемое в большинстве случаев как борьба антиценностей, навязанных средой, с сущностным содержанием человека, рассматривается как выражение разноуровневых значений одной истины. Анализируется оригинальный феномен самодиалога во внутреннем монологе, способствующий самоочищению героя от фобий ради обретения целостности и гармоничности нового «я» в акте органического вхождения индивидуальности персонажа в самодостаточную личность. Все это обусловило не только своеобразие булгаковской характерологии, но и «нарративизацию» повествования в целом.

Природа – человек – цивилизация в ранней лирике Михаила Зенкевича

В статье на материале ранней лирики М. Зенкевича исследуется проблема, поставленная в акмеистической теории, – «приятие мира». Природа и культура для представителей акмеистической школы являются равноценными источниками вдохновения. На практике это приводит к возникновению текстов, в которых родство и соперничество природы и человека выходит на первый план.

Михаил Зенкевич уже в первой своей книге «Дикая порфира» проявляет интерес к природным феноменам, в число которых входит человек. При этом человек оценивается двояко: он ущербное творение природы, её «тощий отпрыск» и он же – её полноправный наследник. 
Лирический субъект М. Зенкевича осознаёт своё родство с вечной живой материей, но при этом постоянно вынужден его доказывать. Среди стратегий, к которым он прибегает, отчётливо выделяются те, что нацелены на поиск со-природного в человеке. 
Сила, агрессивность и способность к творчеству – важнейшие качества, полученные от самой природы. Но их наличие приводит к соперничеству человека с породившим его абсолютом. 
В связи с вышесказанным, интересным представляется рассмотрение цивилизации, как «сугубо человеческого» творения. Полное противопоставление природы и цивилизации ставится под вопрос.

В докладе исследуется образ лирического героя О. Э. Мандельштама 1930-х гг. и персонажей его произведений (цикл «Армения», стихи на смерть А.Белого и из воронежских тетрадей), прослеживаются генетические связи лирики поэта с философией Вл. Соловьева, прозой Э.-Т.-А. Гофмана, русским фольклором. Анализ ведется также на уровнях мотивов, поэтической образности, стиля, поэтической речи. Сопоставляются разные редакции стихотворных текстов Мандельштама.

1930-е гг. в творческом развитии Мандельштама характеризуются новыми отношениями поэта с действительностью, мерилом ценностей для Мандельштама становится судьба современного человека. В его произведениях появляются современные темы, более разнообразными становятся художественные средства – наряду с символикой и ассоциативностью, появляются образы и тропы, генетически связанные с восточной традицией и с русским фольклором. Словарь Мандельштама обогащается за счет разговорной и просторечной лексики, на первый план выдвигается образ лирического героя, в значительной мере автобиографический. Заметную роль лирический герой играет в стихотворном цикле «Армения». Настроения и эмоции лирического героя в этих произведениях разнообразны – от влюбленности в историю, культуру, природу Армении, ее жителей до тревожных предчувствий, тоски. Лирическое «я», запечатленное в цикле «Армения», получает дальнейшее раскрытие в других стихах поэта 1930-х гг. («Квартира тиха, как бумага-...», стихи на смерть А. Белого, лирика воронежского цикла). Двойники, литературные и фольклорные персонажи высвечивают разные грани характера мандельштамовского лирического героя. Каждый из двойников существует в своем историко-культурном пространстве и имеет собственные смыслы. Мандельштам, как и некогда А. А. Блок, обращается к вечным, стертым образам, гофмановскому Щелкунчику, фольклорному дураку – ироническому удачнику, скрывающему истинные мысли и намерения за внешней неприглядностью и смешными выходками. В черновых редакциях одного из стихотворений на смерть А. Белого образ умершего поэта проецируется на Н. Гоголя. В стихотворениях о Воронеже двойником лирического героя становится птица щегол, метафорически приравнянная к А. Кольцову; звукообраз топонима Воронеж раскладывается на образы ворона и ножа. Сюжетная ситуация стихотворения «Квартира тиха, как бумага-...» генетически восходит к сюжетному мотиву омолаживания в кипящем котле из русских народных сказок.

Временные модели в романе «Скандалист, или Вечера на Васильевском острове»

Роман В. А. Каверина «Скандалист, или Вечера на Васильевском острове» может быть интерпретирован как своеобразный художественный документ эпохи, в котором пространственно-временные категории существует во взаимодействии и взаимопроникновении, согласуясь с утверждением М. Бахтина: «Приметы времени раскрываются в пространстве, и пространство осмысливается и измеряется временем. Этим пересечением рядов и слиянием примет характеризуется художественный хронотоп» (Бахтин: 1975, 234). Картина мира романа представляется существующей в точно «измеренном» времени: события происходят вчера и сегодня, днём и ночью, утром и вечером, определяются временными единицами: секундами, минутами, часами, днями, неделями, месяцами, декадами, годом, эрой, эпохой. Вместе с тем актуально движение персонажей по жизненным кругам, и это придаёт реальности характер нелинейного развития, превращает время в вечность. Циклическое время характерно для старого мира. Консервативность создаётся медленнотекущим временем, оно лишено поступательного хода. Человек новой эры связан с творящей и творимой историей. Циклическое время сменяется линейным, которому свойственна поступательность и эволюционный динамизм. Историческое время датировано и требует от героя ответственности за историю и за себя. Примером могут служить реализуемые жизненные принципы Некрылова. Деяния нового героя – «созидательного максималиста», «скандалиста» становятся своеобразным медиатором, переводящим старое циклическое время в новое – эволюционно-поступательное. Таким образом, можно говорить о неомифологическом характере художественного мира романа В. Каверина «Скандалист, или вечера на Васильевском острове». Пространственно-временные модели романа отражают изменения, которые «свидетельствуют о сдвигах в мироощущении, мировоззрении личности, эпохи, о сдвигах, происходящих в культуре» (Ф. П. Фёдоров:1988, 15).

Над чем смеялись в Ленинграде осенью 1928 г.? (из комментария к хронике культурной жизни города).

В докладе рассматриваются сатирические тексты, помещенные в ленинградских периодических изданиях в августе – октябре 1928 г. и позднее не переиздававшиеся, в историко-культурном контексте и соотнесении с литературным процессом эпохи.

Материалы, послужившие источником доклада, были обнаружены в ленинградской периодической печати, в процессе составления хроники культурной жизни города за август – октябрь 1928 г. Эти сатирические тексты, впоследствии неизвестные публике и забытые ею, во-первых, дают возможность по-новому взглянуть на ряд событий литературного и историко-культурного процесса 1920-х гг., во-вторых, оказываются неожиданно актуальны в наши дни. Наибольший интерес представляют тексты, направленные против современного театрального начальства и связанные с театральной реформой 1928 г., и произведения, отражающие настроения общества накануне выборов в Академию наук и академического жеда 1929–30 гг. В докладе дан комментарий к ряду текстов и их анализ в историко-культурном контексте и соотнесении с литературным процессом эпохи.

Редакции «Подпоручика Киже», «Восковой персоны» и «Малолетного Витушишникова» Ю. Н. Тынянова

Важным этапом в анализе поэтике малой прозы Тынянова является изучение отличий разных изданий малой прозы Тынянова (рассказов «Подпоручик Киже» и «Малолетний Витушишников», повести «Восковая персона»), подготовленных при жизни автора. Существенные изменения в одних и тех же текстах Тынянова, издававшихся в разные годы, позволяют говорить об эволюции концепций писателя-литературоведа, отраженных в художественной прозе.

Рассказы Ю. Н. Тынянова «Подпоручик Киже», «Малолетный Витушишников» и повесть «Восковая персона» были изданы при жизни автора трижды: сначала они появились в журналах, затем вышли отдельными книгами издательства ОГИЗ, и позже были помещены в собрание сочинений Ю. Тынянова 1941 г. того же издательства.
Одни и те же произведения в разных изданиях имеют существенные различия. В связи с этим исследование каждого из этих текстов наталкивается на несколько вопросов: Чем были обусловлены изменения – авторской волей или воздействиями цензуры?
Как отражает правка изменение замысла писателя, если предположить, что редакция текстов предпринята автором осознанно и не под воздействием цензурных соображений?
Какой из текстов следует считать «основным»?
В докладе делается предположение, что редактирование текстов Тыняновым отражает продолжение его работы над замыслом произведений.
Так, в изданиях 1930 и 1941 гг. «Подпоручика Киже» исключена глава, которая в журнальной публикации создавала рамочную конструкцию – описываемые в рассказе события представлялись как реконструкция истории, положенной в основу анекдота, рассказанного когда-то Далем и коротко записанного его современником. Перед читателем, который знакомится с текстом со «второй главы», с самого начала текста разворачивается сюжет из эпохи павловского правления; и только в некоторых последующих главах всезнающий повествователь, констатирующий факты и прячущийся за несобственно-прямую речь персонажей, обнаруживает временную дистанцированность от описываемых событий. Тот факт, что «Восковая персона» и «Малолетный Витушишников» также имеют в своей основе исторические анекдоты и мемуарные записи современников, которые не называются повествователем открыто, позволяет сделать вывод о тенденции в текстах Тынянова к более сложной игре с читателем. 
Изменения, привнесенные в тексты в различные годы, отражают особенное понимание Тыняновым сюжета произведения.

"Книга о Володе (художнике В. А. Свитальском)" М. М. Мелентьева (1938): новые эпистолярные источники к биографическому комментарию

Доклад построен на материале неизвестных писем М. М. Мелентьева (1882–1967) и В. А. Свитальского (1904–1937) к М. А. Кузмину (1872–1936) из фонда последнего в ЦГАЛИ СПб. и не вводившихся в оборот писем В. А. Свитальского к М. М. Мелентьеву из частного собрания. Выясняется психологический фон и биографическая подоплека некоторых отношений и событий, описанных в "Книге о Володе" – редкостном прозаическом памятнике задуманного и декларированного М. А. Кузминым эмоционализма. Представленная информация дополняет обстоятельный комментарий Г. Г. Мартынова в издании 2004 г.

1. До выхода из печати двух изданий "Книги о Володе (художнике В. А. Свитальском)" (далее: КВ) М. М. Мелентьева (1-е, сокр.: СПб., 2001 / предисл. Е. А. Вилька; 2-е: СПб., 2004 / предисл., подгот. текста и коммент. Г. Г. Мартынова; под общей ред. А. Г. Тимофеева) о личности художника В. А. Свитальского – талантливого иллюстратора, в частности, ряда пушкинских изданий в 1930-е гг. было известно разве что из 6-ти строчек каталога-справочника "А. С. Пушкин в русской и советской иллюстрации" (М., 1987). 
2. Появление КВ – сочинения, основанного на личных воспоминаниях, дневниках и частных переписках, в котором авторское изложение проходит испытание личными чувствами и претворяется в художественную эмоциональность, – поставило вопрос о литературно-биографическом происхождении художественного метода М. Мелентьева, поскольку в тексте КВ автор несколько раз поведал о собственных и В. Свитальского встречах с М. А. Кузминым и обоюдном интересе к его творчеству. Кузмин, как известно, был автором нового принципа в искусстве: писать, следуя любви и переходя от частного к общему, не о типе, а о конкретной личности, – который был закреплен в сформулированной им "Декларации эмоционализма" (публ. 1923) и статье "Эмоциональность как основной элемент искусства" (публ. 1924).
3. Именно к периоду 1920–1922 гг. относятся личные и письменные контакты Мелентьева, Свитальского и Кузмина, которые могут быть дополнены неизвестным письмом Мелентьева к Кузмину из фондов ЦГАЛИ СПб. Письмо Свитальского к Кузмину относится к эпизоду подготовки приезда в Ленинград в 1934 г. в связи со смертью отца. В письмах юноши Свитальского к Мелентьеву обнаруживается интерес к сочинениям Кузмина и открывается психологическое состояние пишущего, его порывистость и неуравновешенность. Все эти моменты и обстоятельства с очевидностью демонстрируют психологические предпосылки создания опыта эмоционалистской прозы, каким является КВ, – вне зависимости от того, играла теория Кузмина в этом роль или почти нет. 
.

Пасторальная модальность в рассказе С. Д. Кржижановского  «Состязание певцов»

Pastoral Modality in S. D. Krzhizhanovsky’s “The Singers Conquest”

С. Д. Кржижановский известен как мастер аллюзии. Семантическая глубина его миниатюрных и, на первый взгляд, весьма «прозрачных» рассказов создается многими способами, в том числе посредством аллюзий на ряд претекстов. Сказанное относится и к «Состязанию певцов», где содержатся как эксплицитные, так и имплицитные отсылки к нескольким литературным и музыкально-литературным источникам. В рассказе звучит тоска по ушедшей, исчезающей, почти исчезнувшей душевности, гуманности в новую, суровую эпоху. Антитеза современности (железного века) и прошлого (золотого века) проводится как в этическом, так и в эстетическом плане: нехватка эмоциональности, искренности ощущается не только в жизни, но и в искусстве. Это противопоставление создается с помощью семантической оппозиции железное / золотое в различных вариантах и с помощью моделирования сюжетной ситуации «состязание певцов». Данная сюжетная ситуация весьма типична, что не исключает ориентацию автора на конкретные источники. Разумеется, на первый план среди претекстов выдвигается опера Вагнера «Тангейзер» – благодаря слушанию ее персонажами «Состязания певцов», заглавию текста-рецепиента и теме любви – одной из основных тем обоих произведений. Однако хронотоп «музыкальной» ситуации отсылает одновременно и к пасторальной традиции. В качестве источников, задающих в рассказе буколическую ретроспективу, можно назвать буколики Феокрита, эклоги Вергилия а также целый ряд текстов, содержащих пасторальный элемент, в которых обнаруживается взаимосвязь лейтмотивов любви, пения песен и золотого века. На скрещении различных текстов-источников и формируется проблематика «Состязания певцов»: если в «Тангейзере» перед певцами ставился вопрос о сущности любви, то в рассказе он трансформируется в вопрос о насущности любви в новую эпоху: нужна ли она, востребованы ли высокие, нежные, да и вообще – чувства в жестокие времена? Не изменилась ли и не должна ли измениться в соответствии с новой эпохой система ценностей?

Жанр юмористического афоризма и его эволюция в русской периодике ХХ века

Афоризмы, опубликованные на страницах русской юмористической периодики ХХ века, занимают свое место в ряду других малых по объему юмористических текстов. По характеру схемы, на которой основан комический эффект, среди них можно выделить примеры, использующие двойное значение слов. На протяжении ХХ столетия процент таких текстов увеличивается многократно. В то же время, тематика стала более разнообразной. Это позволяет предположить единую траекторию в эволюции комического, описание и осмысление которой сыграло бы важную роль для изучения истории и специфики русского юмора.

Афоризм – жанр сложный для изучения. От классической афористики юмористическая отличается своей функцией – в первую очередь развлекательной. От других малых юмористических жанров (таких, как анекдот, велеризм и т.д.): сверхмалым объемом и отсутствием контекста, фабулы и персонажей. По характеру схемы, на которой основывается комический эффект, можно выделить афоризмы, использующие двойное значение слов. Из более чем 800 афоризмов, опубликованных под самыми разнообразными заголовками в журналах «Осколки», «Стрекоза» и «Будильник» в 1900 году, вокруг двойного значения слов построены 9% примеров. Наиболее популярным объектом сатиры являются женщины. В дальнейшем юмористические афоризмы постепенно покидают страницы изданий. Эта тенденция характерна и для советской периодики до 1960 годов, когда «Крокодил» и «Литературная газета» выделяют юмористическим афоризмам отдельные рубрики. Появляется указание авторства, что, бесспорно, свидетельствует о повышении статуса подобных текстов и признании литературной работы их авторов (среди них – С. Альтов, М. Генин, Е. Лец и др.). Более разнообразной становится тематика афоризмов. В «Крокодиле» за 1980 год напечатано уже 325 юмористических афоризмов, количество шуток, обыгрывающих двойное значение слов, увеличилось до 44%, а к 1990 – до 48%. Исходя из того, что за рассмотренный период происходит почти пятикратное увеличение процента шуток, основанных на игре слов, а разнообразие заголовков, под которыми печатаются тексты этого жанра, стремительно падает, логично предположить, что в начале века юмористического афоризмы создавались с опорой на заданную тематику, но к концу столетия основным поводом для появления текста становится сама возможность языковой игры. Похожие тенденции наблюдаются и в других малых по объему жанрах юмористической периодики ХХ века, что позволяет предположить единую траекторию в эволюции комического, описание и осмысление которой сыграло бы важную роль для изучения истории и специфики русского юмора.

Среднеазиатско-тюркская   поэзия в русском литературоведении первой  половины XX века

В данной статье на основе архивных данных вкратце излагается история изучения cреднеазиатско-тюркской поэзии в русском литературоведении первой половины XX века. В частности рассматриваются труды Е. Э. Бертельса (1881–1957)

Видные деятели русской филологической школы – В.В. Бартольд, П.М. Мелиоранский, В.В. Радлов, А.Н. Самойлович, Е.Э. Бертельс – вывели востоковедение России в первые ряды мировой науки. Эта блестящая плеяда ученых создала фундаментальные исследования, положив в ряде случаев начало развитию новых отраслей науки, в частности, тюркологии. Объем изданных и неизданных статей по тюркской литературе свидетельствуют о сборе и анализе ценных сведений имеющих важное значение для науки.Благодаря настойчивости и энтузиазму российских филологов была проделана значительная научная и научно-организационная работа по изучению творчества Алишера Наваи (1441–1501) и Бабура (1483–1530) А.Н. Самойлович, И.В. Стеблева, Г.Ф. Благова внесли значительный вклад в ознакомлении с содержанием творений Бабура мировой общественности. А.Н. Самойлович (1880–1938) разносторонний творческий деятель, тюрколог, один из учёных наиболее исследовавший тюркскую литературу.Он более интересовался «неисчерпаемыми богатствами материалов по тюркологии, большей частью неизданных и не обследованных, в особенности рукописными сокровищами» Е.Э. Бертельсу (1881–1957) принадлежит заслуга последовательного и систематического изучения творчества Алишера Навои. На основе теории компаративистики ученый сравнил тюркскую поэзию с персоязычной поэзией с целью доказать оригинальность и поэтическое мастерство тюркских авторов. В научном труде «Навои и Аттар» он опровергнул методологическую ошибку западноевропейских ученых о том, что Навои является эпигоном, подражателем персидской литературы. Сравнительные исследования ученого доказали что, Навои великий поэт обладающий своеобразным талантом. «Сюжет по мнению Е.Э. Бертельса лишь основа, канва по которым поэт вышивает свои пёстрые узоры и что бы объективно оценить поэта надо обратить внимание именно на эти узоры. Каждая заслуга российских филологов-востоковедов заслуживает большего и развития их научных направлений.

Творчество Симеона Полоцкого стало основой для развития эмблематики как особого явления в русской культуре конца XVII – начала XVIII века. В его произведениях эмблема появляется как в своей канонической форме, включающей в себя девиз, изображение и поясняющую подпись, так и в виде текстов, не имеющих изобразительного компонента, но построенных по сходному принципу. Сюжеты эмблем заимствовались из различных источников и представали в различной форме, от двустишия до развернутого описания, в творчестве Симеона они объединены творческим замыслом, выражающим целостную позицию автора.

Тексты Симеона Полоцкого заложили основу для развития эмблематики в русской культуре. В научной литературе существует анализ отдельных стихотворений Симеона (И. Еремин, А. Хипписли, Б. Уленбрух) и дана их общая характеристика (Л. Сазонова). Однако следует рассмотреть эмблематику как структурообразующий принцип творческого мышления Симеона. 
 Эмблема – жанр литературы барокко, соединяющий текст и изображение в трехчастной структуре (девиз, изображение, поясняющая подпись). В европейской литературе каноническая форма эмблемы закрепилась после появления сборника эмблем «Emblematum Liber» А.Альциати (1531 г) и получила широкое распространение.
 Анализ текстов Симеона Полоцкого убеждает в том, что эмблема для него – не только жанр, усвоенный из европейской литературы, эмблематичность – свойство его мышления, структурообразующий принцип текстов, воплощающийся в разных литературных формах.
 «Каноническая» эмблема, присутствующая в сборнике «Трены», описана Л. И. Сазоновой. В «Вертограде многоцветном» эмблематические стихотворения представлены в различных композиционных формах – от двустиший до развернутых описаний, обладающих сложной структурой. Элементы эмблематики есть и в прозаических произведениях Симеона («Жезл Правления», «Обед душевный»).
Источники его эмблематических стихотворений могли быть различными (эмблематические книги, латиноязычные сборники проповедей). Но при кажущейся формальной и содержательной разнородности эмблематические тексты Симеона Полоцкого объединены целостной позицией автора - показать читателю многообразие окружающего мира, возможности выражения одного и того же смысла в различных формах и наличия множества толкований (в том числе индивидуально-авторских) одного символа.
Особое значение эмблематические тексты приобрели в первой половине XVIII века, в период радикальной перестройки культуры. Но прагматика эмблемы и её место в культуре в этот период существенно отличались от картины, которую мы видим в творчестве Симеона Полоцкого.

Литературная позиция В. К. Тредиаковского (к постановке проблемы)

В докладе рассматриваются взаимосвязи истории русской литературы второй половины XVIII века с историческим развитием русского литературного языка (на материале литературы русского сентиментализма) .

«Слово о витийстве» В. К. Тредиаковского в сопоставлении с античной и западноевропейской риторической традицией XVI–XVIII веков

В докладе впервые дается источниковедческий анализ взглядов В. К. Тредиаковского на основные понятия риторики в сравнении с античной и западноевропейской риторической традицией XVI–XVIII вв. Указываются источники представлений Тредиаковского о «витиеватом и тонком стиле», а также его передовых взглядов на проблему синонимии, выявляется оригинальность и критичность позиции первого русского профессора элоквенции по отношению к традиционному учению о трех стилях и о происхождении тропов.

1. Различие, предложенное Тредиаковским между красноречием «простым и дружеским» и красноречием «витиеватым и тонким», свидетельствует о его стремлении отделить стиль «витиеватый и тонкий» не только от стиля «простого и дружеского», но и от среднего и высокого стилей, с которыми смешивали «витиеватый» стиль сторонники классической теории трех стилей.
 2. Первая часть «Слова о витийстве» представляет собой гимн Царице Элоквенции, которая рассуждает о всех вещах и науках, изучающих видимый и невидимый миры. В этой части господствует возвышенный стиль, соответствующий возвышенным предметам. Вторая часть – гимн родному языку, написанный цветистым, украшенным слогом, сочетающим в себе свойства как возвышенного, так и простого слога.
 3. Третья часть «Слова о витийстве» написана простым, дидактическим (научным) слогом, за исключением амплификаций в живописном описании Нужды, матери «всякому искусству», и посвящена словам, тропам и синонимам. Из трех причин метафоры (и тропов вообще) Тредиаковский сохраняет только первую – необходимость. В конце третьей части своей речи Тредиаковский говорит о теории синонимов аббата Жирара. Вслед за аббатом Жираром, Тредиаковских также полагает, что не существует абсолютных синонимов: «нњтъ ни одного всеконечно соименнаго слова».
 4. В четвертой части «Слова о витийстве», иллюстрирующей местами употребление Тредиаковским «витиеватого и тонкого» стиля, мы обнаружили скрытую полемику русского филолога с идеями Б. Лами. Не ссылаясь прямо на «Риторику» Лами, Тредиаковский возражает против всякого объяснения разнообразия индивидуальных стилей различными особенностями мозга.
 5. «Слово о витийстве» Тредиаковского свидетельствует о передовых и оригинальных взглядах на риторику его автора, к сожалению, до сих пор по достоинству в отечественной филологии не оцененных и не являвшихся предметом источниковедческого анализа.

В докладе рассматриваются оригинальные и переводные стихотворные тексты, включенные в качестве примеров в крупейший восточнославянский риторический трактат – «Краткое руководство к красноречию» М. В. Ломоносова.

Екатерина II, Фонвизин и русская журналистика 1760–1770-х гг.: к вопросу о подтекстах «Недоросля»

Доклад посвящен журнальным подтекстам комедии Д. И. Фонвизина «Недоросль».

Вопрос о литературных подтекстах «Недоросля» неоднократно привлекал внимание исследователей. Однако связь комедии Д. И. Фонвизина с русской литературной журналистикой до сих пор не раскрыта. Это тем более странно, что практически все основные образы и мотивы «Недоросля» подробно обсуждались в 1760–1770-х гг. на страницах именно периодических изданий. Объясняется это, в первую очередь, научной традицией их осмысления: не одно поколение ученых описывало политические контексты журнальных полемик – особенно якобы существовавший «конфликт» Екатерины II и Н. И. Новикова. Так, например, на первый план был выдвинут т.н. «спор о характере сатиры» – с нашей точки зрения, сюжет маргинальный. Главная же проблема осталась в тени – проблема формирования нового образа благородного человека, воспитания настоящего русского «honette homme». Эту задачу поставила перед собой Екатерина II во «Всякой всячине», которая не «боролась» с «просветителями», а претендовала на то, чтобы стать «учебником» «науки жить между людьми». Именно на этот новый образ русского «честного человека» и ориентировался Фонвизин, когда создавал своего «Недоросля». Комический эффект возникал благодаря резкому контрасту: просвещенный столичный дворянин смотрел на «безобразия» провинциальных Простаковых и Скотининых и остро ощущал ту пропасть, которая их разделяла. Митрофан Простаков – это «honette homme» «наоборот». В то же время внимание зрителей должно было быть сосредоточено не на сюжетных коллизиях, намеренно сведенных к минимуму, а на разговорах Стародума, Правдина, Милона и Софьи. Таким образом, Фонвизин создал комедию, которая и идеологически (проблема воспитания просвещенного дворянина), и формально (непринужденная беседа «равных» собеседников) связана с екатерининским проектом трансформации русской элиты.

В докладе анализируется стихотворный цикл Тимура Кибирова «Памяти Державина» (1993–1994гг.). Рассматриваются основные особенности цикла, связанные с традициями державинской поэзии. Обозначается общность культурной ситуации и творческой задачи Г. Державина и Т. Кибирова.

Современная литературная критика не раз отмечала важность русской поэзии XVIII века для творчества Тимура Кибирова, прежде всего, таких ключевых для восемнадцатого столетия фигур, как М. В. Ломоносов и Г. Р. Державин. 
Возможность сопоставления поэтических систем Гаврилы Державина и Тимура Кибирова обусловлена схожей культурной ситуацией эпохи и творческим заданием обоих поэтов. Это поиск собственного голоса, личного высказывания на фоне общей безличной установки времени – риторической культуры в случае Державина, постмодернизма в случае Кибирова. 
В докладе анализируется стихотворный цикл Тимура Кибирова «Памяти Державина» (1993–1994гг.) В цикле рассматриваются общие особенности творчества Державина и Кибирова:
дидактический пафос поэзии,утверждение ценности частной жизни, автобиографичность поэзии, сосуществование и взаимодействие в поэтической системе Державина и Кибирова двух дискурсов – исторического, политического, злободневного и частного, интимного, на уровне поэтики – принцип контраста, который широко используется обоими поэтами на разных текстовых уровнях (от языкового до тематического), принципы цветообозначения.

«Записки из известных всем происшествиев и подлинных дел, заключающее в себе жизнь Гаврилы Романовича Державина»: украинский сюжет

В докладе анализируются «Записки» Г. Р. Державина как один из выдающихся памятников русской мемуарно-автобиографической литературы XVIII в.; выделен украинский сюжет мемуаров, его основные составляющие и место екатеринославских страниц в этом сюжете.

Установка на документальный, а не фикциональный характер описания событий жизни для потомков в «Записках» Державина, названных П. И. Бартеневым родом «сенатской мемории или делового отчета», определяет и характер украинского сюжета, развертывающегося в мемуарах по трем равно важным линиям: 1) история участия Державина в событиях, связанных с малороссами; 2) деятельность малороссов на поприще служения государству российскому; 3) Екатеринослав в судьбе Державина.
Первая линия представлена подробными описаниями случаев, когда Державин выступил в роли арбитра в спорных обстоятельствах.
Из мозаики личных и общественных отношений поэта с современниками складывается картина эпохи, в которой обозначена своеобразная украинская карта русской культуры XVIII в. – обширная и разноплановая.
Екатеринославский вектор «Записок», пока мало исследованный наукой, означен двумя именами И. Синельникова – первого правителя Екатеринославского наместничества (1784–1788), и Т. Тутолмина, губернатора Екатеринослава в 1783–1784 гг.
Повествовательная стратегия мемуариста сориентирована на сдержанную точность бесстрастного документального описания, где первый поэт России XVIII в. представляет себя как государственного деятеля. Однако мемуары не звучат диссонансом в послании Державина потомкам, главной составляющей которого была поэзия, ибо служение – это часть того бытового существования, которое для автора «Фелицы» всегда являлось содержанием бытия поэта, источником поэтического вдохновения («Евгению. Жизнь Званская»).
Изучение «Записок» как части единого дискурса Державина-поэта позволяет не только прояснить некоторые особенности поэтики Державина, но и значительно расширить представления о процессе и характере становления и развития русской мемуарно-автобиографической литературы XVIII в., формировавшейся в тесном взаимодействии и взаимовлиянии с беллетристикой.

«Мне отмщение, и Аз воздам»: к вопросу о типологии конфликта драмы Н. М. Карамзина «София»

В докладе предпринята попытка типологического сопоставления единственной драмы Н. М. Карамзина «София» (1791) и романа Л. Н. Толстого «Анна Каренина» (1877). Особое внимание уделяется схожести конфликтов, обуславливающих трагическую развязку: Карамзин и Толстой в своих произведениях ставят «чувствительную» героиню в ситуацию мучительного выбора между долгом и любовью-страстью, последующий выбор героини в пользу чувства (следование зову сердца) становится роковым, ибо в конечном итоге приводит женщину к фактическому самоуничтожению, а стремление героев достичь счастья оборачивается крахом.

Драма Н. М. Карамзина «София», написанная молодым и на тот момент ещё не знаменитым автором, увидевшая свет в 1791 году прежде выхода «Бедной Лизы» и оставшаяся единственным драматическим произведением писателя, до настоящего момента была несправедливо отодвинута в тень и потому заслуживает пристального внимания исследователей. Изображение «внутреннего ада», через который проходит душа замужней женщины, отрекшейся от долга перед супругом во имя отчаянной любви-страсти к мужчине, который оказался недостойным принесённых во имя любви к нему жертв, способно потрясти своей правдивостью и точностью даже искушённого современного читателя. Стержневая идея карамзинской драмы – мысль о том, что наказание за отречение приходит человеку не от людей, а от Бога (см. слова графа Доброва, мужа Софии, обращённые к неверной жене: «... предаю тебя судьбе твоей! Не ожидай от меня мщения... Ты почувствуешь его глубоко в сердце своём, НО НЕ МОЯ РУКА НАКАЖЕТ ТЕБЯ») и приходит оно при этом через самого «преступившего заповедь» – в виде саморазрушения и самоуничтожения человеческой личности, позволяет говорить о явном типологическом сходстве «Софии» с произведением Л. Н. Толстого (вспомним эпиграф, выбранный для романа автором: «Мне отмщение, и Аз воздам») и в первую очередь – о «каренинском» типе трактования темы борьбы любви (чувства) и долга в душе женщины. Интересным представляется также сопоставление образов «обманутых мужей», графа Доброва и Каренина, на первый взгляд имеющих, кроме назначенного им авторами «амплуа», мало общего в характерах, но на самом деле обладающих одной важной общей чертой: оба героя придают большое значение «суду света». Не менее значимым представляется выявление некоторых типологических черт, роднящих любовника Софии ле Тьеня с Вронским, которые особенно ярко проступают в сценах конфликта между уязвлёнными и «потерявшими себя», а потому болезненно требовательными и ревнивыми героинями и их возлюбленными, находящимися в значительно менее тяжёлом положении.

О двух дневниковых формах антисоветского романа: утопия Е. Замятина «Мы» и травелог Э. Э. Каммингса «Я есмь»

В докладе будут сопоставлены два гибридных романа раннего советского времени: антиутопия Е. Замятина «Мы» и дневник-травелог американского поэта Э. Э. Каммингса «ЭЙМИ, или Я есмь». Оба текста содержат в себе язвительную сатиру на раннее советское общество. Но если в первом – более знаменитом в России и за рубежом романе Замятина – роман приобретает утопическую форму и повествует о воображаемом мире будущего Единого Государства, то в гораздо менее известном тексте Каммингса это «Единое Государство» описывается на основе документальных свидетельств пребывания автора в Советской России в 1931 г.

В докладе будут сопоставлены два гибридных романа раннего советского времени: антиутопия Е. Замятина «Мы» и дневник-травелог американского поэта Э. Э. Каммингса «ЭЙМИ, или Я есмь». Оба текста содержат в себе язвительную сатиру на раннее советское общество. Но если роман Замятина приобретает утопическую форму и повествует о воображаемом мире будущего Единого Государства, то в тексте Каммингса это «Единое Государство» описывается на основе документальных свидетельств пребывания автора в Советской России образца 1931 года. При этом оба текста выполнены в форме дневника – «записей» замятинского нарратора в первом случае и путевых заметок американского визитера – во втором. Роман «Мы» являет собой первый в истории образец антиутопии как жанра, в то время как экспериментальный травелог Каммингса моделируется как квазихудожественный, что также образует новый гибрид жанров. В основе модели «ЭЙМИ» – «Божественная комедия» Данте, а путешествие автора по «недочеловеческому коммунистическому государству» уподобляется спуску в ад – в «марксистский немир». Конфликт между лирическим Я поэта-авангардиста и коллективным МЫ советского общества порождает главную сюжетную линию «ЭЙМИ». В обоих рассматриваемых антисоветских романах используются техники психологического «потока сознания», что позволяет при их жанровой разнице (антиутопизм, с одной стороны, и «дневниковая» документальность, с другой) рассматривать их как модернистские нарративы. Роман Замятина впервые увидел свет в английском переводе в США в 1924 году (а позднее, в 1931-м – на французском языке во Франции). Посетив СССР в 1931-м и выпустив свой «антисоветский» дневник-памфлет в 1933-м, Каммингс мог быть знаком с замятинской книгой (хотя подтверждений этому разыскать пока не удалось), поскольку вращался в нью-йоркских и парижских литературных кругах в 1920–30-е годы.

Об одной сюжетно-стилевой реминисценции («дети-убийцы» у Л. Андреева («Красный смех») и З. Прилепина («Черная обезьяна»))

В докладе будет представлена точка зрения, согласно которой повесть З. Прилепина «Черная обезьяна» (2011), породившая в критике множество параллелей, не учитывает главной, и даже не параллели, а зерна, из которого выросла повесть – пятнадцатого отрывка повести «Красный смех» (1904) Л. Андреева, впервые явившей русской литературе экспрессионистский концепт «безумие и ужас». «Дети-убийцы» из сна андреевского героя – сюжетно-стилевая основа повести Прилепина, доказывает автор доклада.

Повесть З. Прилепина «Черная обезьяна» (2011), по одной из версий, лучшего писателя десятилетия (лауреат премии «Супер-Нацбест» (2012)), породила в критике множество параллелей, от Л. Леонова и М. Горького до братьев Стругацких, кроме, возможно, самой главной. И даже не параллели, а зерна, из которого, вероятно, и вырос прилепинский роман – пятнадцатого отрывка повести «Красный смех» (1904) Л. Андреева. Сюжетный стержень романа Прилепина – связанные логикой авторского замысла образы зловещих детей-убийц в разных временных блоках / пластах текста: дети-мутанты, ставшие объектами изучения в секретной лаборатории; детские воспоминания героя об убийстве голубей на чердаке; подростки, вырезающие подъезд жилого дома в подмосковном городке; таинственные «недоростки», истребляющие древний город; дети-воины, безжалостно уничтожающие миротворцев в африканской глубинке. В повести «Красный смех» дети-убийцы – кошмарный сон, привидевшийся одному из двух братьев-рассказчиков. В духе зловещего абсурда экспрессионистской поэтики своей повести Андреев выворачивает семантику освоенного русской литературой образа ребенка / детей: из жертв они превращаются в вездесущих неумолимых убийц. Кстати, гуманистической традиции в изображении детей Андреев отдал щедрую дань в своем раннем творчестве, поскольку изображение детства позволяло ему моделировать пограничные состояния – излюбленные андреевские ситуации. Все же стилистика сна-кошмара в «Красном смехе» не дает Андрееву оскорбить гуманистическую традицию – иное дело у Прилепина. Жестокие флэшбэки и вставные новеллы с участием детей-убийц – свидетельство «безумия и ужаса» реальности, если под реальностью понимать реальность экзистенциального опыта героя. Жанрово-смысловое постижение романа Прилепина критиками вылилось во множество формулировок. Психологический триллер? Детектив? Псевдоисторическое фэнтэзи? Политический памфлет? Фантастика? Гротеск? Пародия? Апокалиптическое видение?

Поэтическая генеалогия А. Кондратова: проект собрания сочинений «Мои “Троицы”»

Доклад посвящен творчеству Александра Михайловича Кондратова – одной из самых загадочных фигур в истории ленинградской неофициальной литературы. Автор рассматривает поэтическую генеалогию поэта, основываясь на метатексте – проекте собрания сочинения Кондратова под названием «Мои "Троицы"», а также на мемуарных источниках и собственно художественных текстах. Определяется круг чтения поэта, истоки его философии и поэзии, значимость и значение каждой из фигур, упомянутой в «Моих "Троицах"» для самого Кондратова и для восприятия его литературного творчества, описывается связь генезиса и поэтики.

А. М. Кондратов (1937–1993) — поэт, прозаик, драматург ленинградского литературного андеграунда, учёный, переводчик и журналист. В новейшей истории литературы определяется одним из участников поэтической групппы 50–60 гг. «Филологическая школа».
На данный момент единственным источником, который даёт более-менее полное представление об объеме и основных тенденциях поэтического (ровно как и прозаического) творчества АК – это его проект собрания сочинений под названием «Мои “Троицы”» (точный год его создания не известен; скорее всего, это 1960–70 гг.). Важной характеристикой творческой стратегии АК является сознательное планирование собственного творчества: прогнозируется не только состав собрания сочинений, но и точное количество текстов в пределах свехтекстовых единств: книг, сборников, циклов. Приблизительный объем поэтического творчества АК, согласно проекту – 4 тома по 1000 стихотворений, то есть приблизительно 4000 текстов, однако установить действительную величину можно только путём тщательного изучения архива писателя. 
Согласно «программному» тексту, автор мыслит себя и своё поэтическое творчество в проявлении трех стратегий (по АК, «ликов») – «лирической», «эспериментальной» (авангардистской) и «сатирической» (иронической). Тенденция к артикулированности и желание вписать в себя в историю русской и мировой литературы, проявляется и в создании поэтической генеалогии, которая также зафиксирована в «Моих “Троицах”». Своими предшественниками в поэзии АК называет поэтов («великих поэтов») Данте, Миларепу и Хлебникова, а в частной генеалогии возводит своё творчество к кубофутуристам, обэриутам и неофутуристам 50-х годов («основателям» «филологической школы»). 
Таким образом, своим программным текстом АК задаёт модус восприятия всего творчества: фигуры, значимые для автора, находят своё отражение в темах и приёмах отдельных томов, книг и циклов в рамках проявления авторских стратегий.

Доклад посвящен творчеству Александра Кондратова периода его вхождения в круг поэтов «филологической школы». В центре внимания – протомодели композиционного развертывания текста. При анализе общей структуры поэтических текстов сб. «Части речи» особое внимание уделяется роли грамматического уровня. Рассматривается механизм трансформации учебных текстов по русскому языку в текст художественного произведения.

Доклад посвящен творчеству Александра Кондратова периода его вхождения в круг поэтов «филологической школы». В центре внимания – протомодели композиционного развертывания текста. При анализе общей структуры поэтических текстов сб. «Части речи» особое внимание уделяется роли грамматического уровня. Рассматривается механизм трансформации учебных текстов по русскому языку в текст художественного произведения. В семантике ранних прозаических текстов Кондратова определяющую роль играет их прагматическая направленность, которую следует прочитывать в парадигме действ-перфомансов «круга М. Красильникова» (Э. Кондратова, Ю. Михайлова, В. Уфлянда, М. Ерёмина, Л. Виноградова и др.) 1955–1956 гг., построенных на обыгрывании устойчивых форм советской коллективной обрядовости через буквализацию и механизацию жеста. В повести Кондратова «Там, за стеной» одним из ведущих художественных приемов становится обнажение схемы биполярной модели, лежащей в основе шаблонов советской риторики.

Книга Александра Кондратова «Конкреции»  как опыт русского конкретизма

В докладе рассматривается задуманный и частично реализованный А. Кондратовым в 1960-е годы опыт по созданию книги «Конкреции», вобравшей в себя тексты экспериментального характера. Принципы и создания, и организации этих текстов в сверхтекстовые единства в рамках книги осмысляются как один из первых в отечественной литературе сознательных опытов поэтического конкретизма.

«Конкреции» – так должен был называться четвертый том полного собрания сочинений А. Кондратова, замысел которого в полной мере так и остался неосуществленным. «Конкреции» мыслились автором как собрание текстов экспериментального характера: в «Моих троицах» Кондратов говорит о трех своих «поэтических ликах»: «Три поэтических лика: поэзия лирическая («Лам» – Путь) – поэзия сатирическая («Скирли») – поэзия экспериментальная («Пузыри» + «Конкреции» и «Программы»)». Название тома позволяет соотносить его с опытами поэзии европейского и американского конкретизма: действительно, большинство текстов представляют собою опыты конкретистского комбинирования текстовых элементов различных уровней, использование приемов пермутации, опредмечивания словесного знака (вплоть до использования своего рода словесного ready made), визуализации текста и др. Сама же книга, в свою очередь, я является частью масштабного и, конечно, утопического по своему замыслу, проекта Александра Кондратова по заполнению в одиночку всех мыслимых им кластеров авангардной поэзии, от ее минимальных («нулевых» и «пустотных» форм) до постулируемого Кондратовым «кибернетического моделирования творчества (в рамках предельно формальных поэтических форм, вроде палиндрома, брахиколона и т.д., где отбор сов<ершенно> строго задан самой формой стихотворения)» (см. «Приложение к автобиографии А. Кондратова 6 января 1977» – ОР РНБ. Ф. 1438. Е.х. 1. Л. 9.)

Замечали – по городу ходит прохожий? (Заметки о мифопоэтическом мышлении поколения  1950-х)

В докладе воссоздается интеллектуальный контекст художественной жизни Ленинграда периода оттепели. На материале домашнего архива, в т.ч. писем, мемуаров и личных воспоминаний рассматривается, как складывался мифопоэтический взгляд на мир ленинградских поэтов поколения 1950-х.

1950-е годы лишены не только точного, но и приблизительного терминологического обозначения. А, между тем, это было время глобальных перемен в мировоззрении целого поколения. И выражались эти перемены, прежде всего, через лирическое мировосприятие. Поэзия стала кодовым языком коммуникации, или "паролем" по определению Л.Лосева. Камерные поэтические чтения, поэтические диспуты, поэтическое мировосприятие – отличительные приметы времени. Питательной средой служили также первооткрытия в искусстве (театре, музыке, кинематографе и пр.). И, конечно, поэтически театрализовалась среда обитания – Город, по которому "ходит прохожий" из знаменитого стихотворения Л.Мартынова.

Доклад посвящен формам поэтического самоопределения А. А. Тарковского. В качестве объектов поэтической авторефлексии рассматриваются основополагающие для его поэтического мира категории («словарь», «рифма», «пение», «слово», «музыка», «перекличка») и проекции, определяющие автобиографический миф (царь Давид, Гамлет, Овидий и т.д.). Особое внимание уделено аналогиям между природными явлениями и процессом поэтического творчества (соотношение хаотического и упорядоченного, рационального и иррационального).

1. Поэзия А. А. Тарковского представляется недостаточно изученной на фоне соразмерных ей явлений русской лирики. Это определяется как объективными причинами (отсутствие научного издания), так и субъективной сложностью поэтики А. Тарковского, в основе которой лежит ассоциативное смещение лексических границ, почти неуловимые семантические сдвиги, для осмысления и описания которых необходимо выработать определенный научный язык. 
2. В этом контексте особенно важным представляется внимание к поэтической авторефлексии А. Тарковского. В частности, очевидно, что через все его творчество проходит ряд образов, описывающих процесс поэтического творчества: «словарь», «рифма», «пение», «слово», «музыка», «перекличка». Большая часть этих слов образует устойчивые мотивы, связанные с метаморфозами природного бытия и архаического бытия человека (птичье пение – стрекотание кузнечика – строительство дома – рождение стихотворения). Одним из центральных мотивов лирики Тарковского является осмысление Вселенной как «книги» или «каталога», язык которой необходимо изучить или «перевести» на земной язык. Отсюда - сакрализация словаря и рифмы как маркера поэтической речи. 
3. Биографический миф А. Тарковского предполагает ряд проекций: мифологических, библейских (по преимуществу, ветхозаветных) и природных. В основе каждой из этих проекций лежит синкретизм природного бытия и поэтического творчества. При этом сущность поэтического творчества состоит не в синтезе, а в «расколе» («Державу природы/ Я должен рассечь/ На песню и воды, / На сушу и речь»), а в споре «природы» и «словаря» задача поэта – дарование вещам имени. В поэтическом мире, выстроенном по законам мифологической архаики, мир предстает не сотворенным, а постоянно творящимся, переживающим цепь метаморфоз, и функция поэта состоит в том, чтобы запечатлеть и назвать их. 
.

Стабильное и мобильное в лирическом тексте Глеба Горбовского. К вопросу о текстологии поэтов-песенников

Доклад посвящён стабильным и мобильным элементам лирического произведения в его творческой истории. В качестве материала использована лирика Г. Я. Горбовского 1990-х годов. Цель доклада – показать, как требования ритмического, фонетического и смыслового уровней определяют выбор автором тех или иных лексических единиц в процессе редактуры лирического произведения.

Было бы ошибкой утверждать, что Г. Я. Горбовский известен в первую очередь как поэт-песенник. В то же время большинство произведений этого автора, знакомых широкой публике, бытует именно в песенной форме. Многие стихотворения Г. Я. Горбовского изначально создавались как тексты песен, другие оказались подходящими для музыкальной обработки и были положены на музыку профессиональными композиторами или любителями. 
Количество стихотворений, написанных Г. Я. Горбовским за 1990-е годы, едва ли не превосходит общее число лирических текстов этого автора за все предшествующие периоды творчества. Судя по машинописному датированному архиву стихотворений этого десятилетия, собранному Б. Тайгиным, практически ежедневно Г. Я. Горбовский пишет от пяти до десяти поэтических текстов. При этом, если для творчества Г. Я. Горбовского раннего периода характерны эксперименты с формой, в поэзии 1990-х эксплуатируются ставшие наиболее привычными, «комфортными» принципы текстопорождения, разработанные в предшествующие периоды. 
В докладе мы рассматриваем разные редакции текстов 1990-х годов, как изданные, так и сохранившиеся в рукописях и машинописях. При наблюдении над характером изменений можно заметить, что текстовые элементы, включающие разночтения, чаще всего обнаруживают сходство на уровне фоники. Также прослеживается стремление автора сохранить стабильность ритмического уровня. При этом смысловой уровень оказывается в наибольшей степени нестабильным. Варьирующиеся лексемы относятся к разным смысловым гнёздам, часто состоят в отношениях антонимии. 
На наш взгляд, такой творческий метод, при котором фонетический и ритмический уровень оказываются стабильнее смыслового, в принципе характерен для работы по созданию текстов с установкой на звучание.

K вопросу o переводе интертекстуальности в современном русском авангардном произведении, на примере перевода на французский язык текста Льва Рубинштейна «Домашнее музицирование»

Из всех проблем, которые возникают при переводе русской современной литературы, особенно остро стоит вопрос перевода интертекстуальности.

Из всех проблем, которые возникают при переводе русской современной литературы, особенно остро стоит вопрос перевода интертекстуальности. Там, где “второй” текст узнаваем и причастен к общему фонду всемирной культуры, то сохранить и перевести аллюзию как-нибудь можно. Но там, где налицо отсылка к специфике русской культуры, то довести “второй уровень” стиха до неосведомленного, “глухого” французского читателя оказывается почти невозможным. Это особенно затруднительно в двух случаях: 1) когда аллюзия касается “большого текста” русской поэзии, и 2) когда ключом к тексту и основой его системы смыслов служит скрытая политическая аллюзия. В качестве примера я выбрала текст Льва Рубинштейна, автора, которого я лет двадцать перевожу и издаю. «Полное собрание текстов на карточках» Рубинштейна выйдет в конце года во Франции в моем переводе в издательстве Вердье.

В «Зоне», первой книге С. Довлатова, без труда обнаруживаются особенности, которые зачастую признаются издержками ученичества. Буквально на первых же страницах автор, пересказывая историю создания книги, отмечает, что первоначально рукопись представляла собой «хаотические записки, комплект неогранизованных материалов», затем он безуспешно попытался издать ее «в качестве сборника рассказов», а итоговый вариант «Зоны» стал результатом кропотливой работы по превращению «неорганизованных материалов» в единое сюжетно-композиционное целое. Следствием подобного рода фрагментарности, раздробленности повествования стала очевидная стилевая и идейно-концептуальная эклектичность «Зоны». Печатью эклектики отмечен образ «лирического героя» произведения – Бориса Алиханова. Алиханов ведет себя крайне непоследовательно и противоречиво, причем метаморфозы персонажа зачастую определяются не объективной логикой развития характера, но главным образом перемещением его, по ходу развертывания сюжета, из одного достаточно самостоятельного текстового сегмента в другой. В результате ничем не мотивированного абсурдного сосуществования противоположных и практически не коррелирующих друг с другом ипостасей личности Алиханова этот герой оказывается неким подобием двуликого Януса. Эклектичность «Зоны» зачастую объясняют неопытностью молодого автора. Однако если первоначальный вариант «Зоны» был действительно написан рукою юного дебютанта, то к публикации текст книги готовил уже зрелый мастер. Напрашивается предположение, что Довлатов не стал выправлять собственные ученические издержки по какой-то серьезной и основательной причине. Как представляется, это произошло потому, что обусловленная данными издержками эклектичность оказалась в какой-то мере адекватной новой, сформировавшейся у него к началу 1980-х художественной философии.

Доклад посвящен одной из центральных фигур «Второй культуры» поэту Виктору Кривулину. Цель доклада – показать творческое развитие В. Кривулина в течение последнего десятилетия советской эпохи. Особое внимание уделяется самиздатовским публикациям поэта в 1980-е гг.., в которых Кривулин передает отчужденность новой эпохи.

В начале 1970-х годов неофициальная культурная среда в целом осознала себя как единое движение, противоположное официальной культуре и проявилась борьба свободного слова с властью. В этом контексте, особое внимание привлекает Виктор Кривулин, один из наиболее известных и выдающихся представителей подпольной литературы Ленинграда той эпохи. Этот поэт ощущал поэзию «…как бесконечный разговор, диалог, хор, соборное какое-то звучание». Для него ощущение «анонимности в этом хоре..» явилось важной чертой собственной поэтики и началом всего ленинградского подполья. Знаменитое сравнение поэта «Дух культуры подпольной, как раннеапостольский свет» выражает особый метафизический и религиозный пафос в интонации, выделяя такие качества как приватность и подчеркнутую независимость. В сопротивлении «подпольного» литературного героя В. Кривулин показывал всю значимость антропологической функции «второй культурной действительности» 1970-х годов. Поэзия 1980-х представляет новый этап его творчества. В. Кривулин предчувствует масштабные перемены в обществе и во внутреннем состоянии советского человека. Накануне этих перемен поэт понимает, что наступает время распада власти и общества и самой диалектики советской культуры (официальной и неофициальной). В творчестве поэта второй половины 1980-х гг. возникает ощущение исчезновения самой подпольной культуры и чувство безысходного «культурного» одиночества. Виктор Кривулин сумел передать отчужденность новой эпохи и это особо заметно в цикле стихотворений «Новое зрение» (1986). Обращая особое внимание на творчество поэта сквозь призму самиздатских публикаций 1980-х годов, цель данного доклада – показать творческое развитие Виктора Кривулина в течение последнего десятилетия советской эпохи.

Доклад посвящен этике и эстетике в прозе Беллы Улановской. Одновременно авангардное и народное, изощренное и простое, запутанное и прямое, творческое наследие Беллы Улановской – небольшое по объему, но чрезвычайно насыщенное, – как в миниатюре, отражает глубочайшие тенденции ленинградской неофициальной культуры 1960–1970-х годов.

Переплетение этики и эстетики составляет основу поразительного достижения Беллы Улановской. Какое добро и какую красоту можно обнаружить в советском мире, который описывается рассказчиком как разрушенный, оскверненный и несправедливый, а сам рассказчик повсюду чувствует свою отъединенность, хрупкость и смущение? Вместо того, чтобы воспарить в дали мифотворчества, как это сделали многие ее «неофициальные» писатели-современники, Улановская, напротив, «заземляет» свою прозу, обращаясь к эстетике чуткости, сострадания, слабости. Сочетая прямое высказывание, анализ, воспоминания и размышление, рассказы и повести Улановской исследуют разоренную деревню, отчужденный город, изменчивое, непостоянное «я». Эта проза обходится без нагнетания драматизма, повествовательных приемов и персонажей в традиционном смысле; она сосредоточена на мгновении, которое проходит, но не исчезает полностью; на переживаниях, которые оставляют неизгладимый след, а потом улетучиваются; на языке и литературе, которые преследуют подобно наваждению, обессиливают и служат опорой. Одновременно авангардное и народное, изощренное и простое, запутанное и прямое, творческое наследие Беллы Улановской – небольшое по объему, но чрезвычайно насыщенное, – как в миниатюре, отражает глубочайшие тенденции ленинградской неофициальной культуры 1960–1970-х годов.

К вопросу о концепции искусства в неофициальном культурном движении (по материалам журнала «Часы» в 1970-ых – 1980-ых годах)

В докладе проводится сопоставление философии искусства неофициального литературно-художественного движения 1970-ых – 1980-ых годов с концепцией соцреализма, рассматриваются точки соприкосновения и основные пункты расхождения теорий.

В докладе проводится сопоставление концепции искусства неофициального литературно-художественного движения 1970-ых – 1980-ых годов с теорией соцреализма. Для того, чтобы определить характер и особенности философии «Второй культуры», нужно рассмотреть не только саморепрезентацию андеграунда, но и его соотношение с ближайшим контекстом, то есть с официальной идеологией. Задача данного исследования – определить точки соприкосновения и основные пункты расхождения теории искусства «второй культуры» и соцреализма. В качестве объекта исследования были выбраны статьи Б. Иванова, опубликованные в самиздатовском журнале «Часы»: «Две ориентации. Общество», «Возвращение парадигмы», «По ту сторону официальности» и др., в которых выражается философия независимой культуры. С одной стороны, в данных работах декларируется онтологический характер разделения авторов на официальных и неофициальных, что продиктовано неизменным наличием в обществе социального и за-социального типов. Но, с другой стороны, в близком ключе с позицией соцреализма рассматривается функция литературы, зависимость качества произведения от мировоззренческих взглядов автора, априорные свойства культуры. Положение о том, что культура делится на два вида, выдвинутое Б. Ивановым в качестве объяснения происхождения независимого движения, сходно с позицией официальной идеологии – представлением об одновременном присутствии во все эпохи реакционного и прогрессивного искусства. Ещё одной точкой соприкосновения концепции Б. Иванова и официальной теории было приписывание искусству утилитарной функции: литература служила целям преобразования человека, что должно было привести к построению гражданского общества. При внешнем противостоянии две культуры обнаруживают единство в отношении к задачам искусства: оно направлено на достижение утопического будущего, но, исходя из представления о его социалистическом или демократическом характере, проистекает дальнейшее расхождение теорий.

Попытка интерпретации первой главы фантастической повести «Обитаемый остров» Аркадия и Бориса Стругацких с учетом «сказочного кода». Анализируются как явные отсылки к сказочным элементам (эксплицитное уподобление происходящего сказке), так и скрытые: методы описания и повествования, построение сюжета. Семантика сказочных элементов рассматривается в контексте повести в целом, и делается вывод, что первая глава представляет собой микромодель произведения.

Наиболее известные произведения братьев Стругацких, явно относящие читателя к сказочной традиции, – «Понедельник начинается в субботу» и «Сказка о Тройке». Но элементы сказки в творчестве писателей используются гораздо чаще.
Первая глава повести «Обитаемый остров» включает много явных и скрытых сказочных элементов, которые образуют стройную систему, делая главу замкнутой по используемому в ней «коду». Поскольку это глава-экспозиция, содержащая основную коллизию повести (главный герой Максим попадает на планету Саракш и теряет возможность вернуться на Землю), то можно предположить, что этот «код» будет так или иначе использован и в дальнейшем повествовании.
К сказочным элементам, используемым явно, относится, в первую очередь, уподобление происходящего сказочному путешествию ради спасения заколдованной царевны. К скрытым сказочным элементам можно отнести методы описания (в частности, одушевление техники), некоторые элементы стиля (троекратное повторение) и общее построение сюжета, который можно уподобить первой части волшебной сказки до попадания героя в царство мертвых. Максим теряет связь с родным домом (Землей) – выходит на дорогу – входит в лес – попадает к проводнику в царство мертвых (условная изба бабы яги – «дом» каторжников).
Два момента особенно важны. Первый: в первой главе повести появляется сказочная вневременность и замкнутость происходящего, которые становятся ключевыми понятиями для событий повести (планета Саракш застыла в одной исторической эпохе). Второй: сказочные элементы не только вводятся в повествование, но и эксплицитно пародируются, что необходимо осмыслять в рамках рефлексии над сказочной условностью как типом мышления. Поступки Максима, осмысляемые как поступки волшебного героя, в каждой части повести оборачиваются своей противоположностью, отрицая саму возможность личного героизма для спасения мира. Таким образом, проведенный анализ позволяет назвать первую главу «микромоделью» повести в целом.

В докладе рассматриваются особенности художественного пространства в рассказе Ю. Казакова «Адам и Ева». Описание пространства в тексте указывает на остров Кижи как прообраз основного места действия. Основным материалом для анализа служат ландшафтные черты, топонимика рассказа, историко-культурные реалии, получившие отражение в тексте; главными вопросами – роль кижских мотивов в формировании пространственных образов рассказа, сложное взаимодействие «реального» и условного в произведении.

Рассказ «Адам и Ева» был опубликован в 1962 году, в период, когда Ю. Казаков много бывал на Севере и много писал о нём. Траектория этих путешествий довольно подробна описана в знаменитом «Северном дневнике» писателя и прокомментирована исследователями, биографами и мемуаристами (Г. Горышин, И. Кузьмичев, Е. Галимова). Сосредоточены эти указания преимущественно вокруг поморских локусов (Белое море, Соловки, Лопшеньга). Гораздо меньшее внимание уделяется карельским реалиям, хотя и известно, что Казаков в Карелии в этих поездках бывал. Об этом свидетельствует в том числе и вошедшая в состав «Северного дневника» главка «Калевала», написанная в 1962 году и посвященная именно карельским реалиям. 
Примечательно, что в том же году у Казакова вышел рассказ, место действия в котором весьма напоминает остров Кижи, хотя сам топоним ни в рассказе, ни в «Северном дневнике» не упомянут.
По сюжету художник Агеев отправляется на некий Сег-Погост, расположенный посреди северного озера и славный среди художников своей «многошатровой» деревянной церковью. Многие детали (остров в рассказе, к слову, напрямую назван «музейным») заставляют предположить, что в прообразом казаковского Сег-Погоста стали Кижи. 
С этой точки зрения интересно прокомментировать значимые элементы художественного пространства рассказа и его топонимику (Сег-Погост, Кижма-остров, Малая Губа и т.д.), которые включают, с одной стороны, систему отсылок к местным реалиям, с другой – почти нигде прямо их не повторяют.

К проблеме интерпретации названия романа В. П. Астафьева «Прокляты и убиты»

Анализируются основные интерпретации названия романа В. П. Астафьева «Прокляты и убиты» (И. А. Дедкова, К. А. Кокшеневой, К. Мяло, И. В. Холодякова, Л. Аннинского, И. А. Есаулова, И. П. Золотусского, Л. В. Соколовой) и доказывается, что оно включает в себя многоаспектный смысловой комплекс, к которому сходятся основные идеи произведения, связанные с авторской концепцией войны. Обосновывается тезис о том, что ни одна из существующих в настоящее время крайних точек зрения на тему победы в Великой Отечественной войне не отражается в произведении В. П. Астафьева.

На сегодняшний день тема Великой Отечественной войны вызывает к себе пристальное внимание российской общественности. Существуют две крайние точки зрения относительно победы в этой войне. В романе «Прокляты и убиты» В. П. Астафьев категорически отвергает идею, на которой базируется первая крайняя точка зрения. В произведении показано, что победа была одержана вопреки, а не благодаря советскому режиму. Вторая точка зрения: о советской победе, но поражении русского народа в ВОВ – не отражается в романе В. П. Астафьева. Народ в произведении «Прокляты и убиты» победил, но страшной ценой, о которой, по мысли писателя, никогда нельзя забывать. Анализ основных интерпретаций названия романа В. П. Астафьева показывает, что все они, кроме тех, в которых говорится об авторском проклятии защитникам сатанинского государства, являются вполне адекватными тексту произведения. Однако если рассмотреть название «Прокляты и убиты» в духовном аспекте, то можно обнаружить в нем некоторые дополнительные смыслы, связанные с осмыслением войны как явления метафизического и темой духовной гибели. Название «Прокляты и убиты» включает в себя многоаспектный смысловой комплекс, к которому сходятся основные идеи романа, связанные с авторской концепцией войны. С одной стороны, война изображается в романе как кара Божья советской стране, отказавшейся от Бога, а потому проклятой, осмысляется как экзистенциальное испытание, в результате которого герои выявляют свою сущность, осознают значимость защиты своего Отечества и обретают веру в Бога, во многом благодаря которой страна и смогла победить. С темой проклятия оказывается связанным и концепт предательства русского народа советской властью. С другой стороны, В. П. Астафьев изображает войну как братоубийственную деятельность, направленную против Бога, искажающую в людях образ Божий, обрекающую всех, в ней участвующих, на совершение зла и на духовную гибель. А это значит, что не должно быть войны на земле.

Жанр путевого очерка в "оттепельном" литературном процессе получает интенсивное развитие. Путевые очерки В. Некрасова стали художественным фактом трансформации советского культурного поля в целом. Aктуализируя культурную парадигму в воссоздаваемой модели итальянского - французского топосов, Некрасов через активное мемуарное начало в структуре очерка так же воссоздает интровертную пространственную модель.

1. Природа и функции жанра путешествия в "оттепельной" парадигме.
2. "Ранне - оттепельная" пространственная модель мира В. Некрасова в путевых заметках "Первое знакомство":
2.1. Экстровертная пространственная модель (Культура).
2.2. Интровертная пространственная модель (Частный человек камерного пространства; Топосы Сталинграда и Парижа).
3. "Поздне - оттепельная" пространственная модель мира в путевых заметках "По обе стороны океана":
3.1.Разрушение модели единого культурного пространства (модель мира изолированных топосов).
3.2. Принципиальное изменение интровертной пространственной модели (снятие системы связей уровня частного человека; невозможность выражения принципиальной оттепельной категории "искренности").

Вербально-визуальная компаративистика на границе столетий: Варлам Шаламов / Сальвадор Дали

Предмет исследования – нетрадиционное прочтение прозаических и поэтических текстов В. Шаламова в аспекте постклассической методологии, в частности, некоторых постулатов синергетики в их литературоведческом истолковании. Акцент сделан на процессе визуализации словесного образа, что предполагает выход в сферу изобразительного искусства. Материалом для конкретных наблюдений и выводов явился сравнительно-сопоставительный анализ мотивно-образного комплекса произведений В. Шаламова и С. Дали, выводящий автора «Колымских рассказов» за пределы так называемой лагерной литературы.

Благодаря проникновению постулатов постклассической методологии, в частности, синергетики в область гуманитарного знания, сфера компаративистских наблюдений на границе XX–XXI столетий значительно расширилась. Излишне доказывать целесообразность обращения в этой связи к искусству как в вербальных, так и визуальных модификациях, поскольку они обладают главными характеристиками сверхсложных систем. Предметом анализа является не осуществленная (и не осуществимая по законам рационально-позитивистской каузальности) «встреча» В. Шаламова и С. Дали в интеллектуально-художественном пространстве европейской культуры. Разумеется, вышеозначенная параллель может быть реализована только на языке «вероятностной семантики» (В. Налимов), на базе нелинейных представлений. Рассмотрен процесс вероятностного художественного моделирования в семантическом поле виртуала, под которым имеется в виду не техногенный артефакт, но философское учение о «бытии-возможности» (Николай Кузанский). В итоге по-новому осмыслены факты биографического порядка (вплоть до ономастики), выделены общие эстетические параметры, показана однотипность психо-мотивационной матрицы, обусловившей «открытость» (У. Эко) произведений обоих мастеров и необходимость читательского «соработничества». Все это нашло выражение в специфике проявления личностного начала в творчестве и в конкретных мотивно-образных параллелях и схождениях писателя и художника. Затрагиваются проблемы художественного воплощения безобразного и ужасного в их «совершенной» форме – как абсолютного зла, феномен палимпсеста, «оцифровка» сознания, визуализация трагического бреда, апокалиптическая символика, автоматическое письмо, танатологические образы, явления духовной трансгрессии и др. В теоретическом отношении углубляется эвристический потенциал компаративистики; в историко-литературном – пересматривается взгляд на творчество В. Т. Шаламова как представителя «лагерной» литературы в узко позитивистском истолковании.

Фигура технократа в романах А. Солженицына, В. Гроссмана, А. Бека, В. Пелевина: интерпретация социально-психологического типа

Развивается тема, представлявшаяся ранее: «Человек "железного века"»: генезис социально- психологического типа». Тогда основное внимание уделялось произведениям к. XIX – перв. трети XX вв. (А. Чехов, Е. Замятин, А. Платонов, В. Зазубрин, Ю. Олеша). Трагические события середины ХХ в. принесли новое знание об ипостасях человеческого зла. Вопрос, поставленный в нынешнем докладе, состоит в том, как послевоенное общество – через литературу, отчасти через социальные науки – смотрит на фигуру технократа, что находит в ней и что на основании этого опыта различает в движущих силах современного мира.

Проведенное исследование подтвердило непреходящую актуальность представлений о банализации зла, впервые высказанных Ханной Арендт. Привычнее относить совершаемые в наш век злодейства к личной предрасположенности насильников и диктаторов, однако легкость, с которой социальные и иные обстоятельства могут побудить вполне здравомыслящих людей совершать ужасающие поступки, убеждает в несостоятельности такой точки зрения. Зло банализировалось, потому что в индустриальную, а тем более в технотронно-информационную эпоху вопрос о существовании огромных масс людей, с одной стороны, перестал быть привилегией «сильных мира сего», а с другой – сильно упростился в техническом отношении. Зло стало массовым. Началось это еще в XIX веке, но полномасштабно проявилось тогда, когда уничтожение людей смогло быть поставлено на рельсы промышленных технологий логистикой ГУЛага и Холокоста, депортациями народов и Хиросимой… Тип личности, который занимает все более значительное место в политической и социально-экономической жизни разных государств, – сугубый технократ, у которого есть одна цель в жизни: сделать карьеру с помощью своих технических знаний и организационных способностей. Черты этой личности, порой противоречивые, чрезвычайно выразительно воссоздаются и интерпретируются в романах А. Солженицына («В круге первом»), В. Гроссмана («Жизнь и судьба»), А. Бека («Новое назначение»), В. Пелевина («Generation П») и др. Отсутствие особой восприимчивости, моральных предрассудков, претензий на тонкость духовного мира, а также быстрота, с какой технократы приспосабливают под свои нужды сложную и нередко страшную технологию нашего века, позволяют этим, в сущности, заурядным людям достигать немыслимых результатов.

В докладе на примере творчества В. Пелевина рассматриваются современные художественные эксперименты с жанром утопии. Рассматривается раннее творчество, в котором Пелевин, наделяя своих героев неприятием действительности и стремлением к иному, идеально-утопическому бытию, лишает свои утопические построения зримых пространственно-временных характеристик, изображая не социальное преображение, а индивидуальную духовную трансформацию, позволяющую немногим избранным достичь душевной гармонии и нирваны. Основное внимание уделено роману «SNUFF».

Жанр утопии, получивший распространение начиная с эпохи Возрождения, за четыре века своего существования претерпел существенные изменения. Попытки воплотить в жизнь мечты об идеальном социальном устройстве, о всеобщем равенстве и братстве обернулись величайшими катастрофами ХХ века. Вместо веры в блага прогресса человек стал испытывать страх перед искусственным разумом, могущим поработить человечество, вместо веры во всеобщее равенство − страх пред тоталитарными режимами. Осознание того, что человечество не меняется в лучшую сторону на протяжении веков, а только придумывает более изощренные способы мучения себе подобных, стало одной из причин того, что утопию в ХХ веке практически вытеснила антиутопия. В эпоху постмодернизма, для которого характерно недоверие ко всем большим нарративам, великим идеям, проектам всеобщего счастья, разочарование во всех видах социального реформаторства и в человеке как возможном носителе идеала, возрождение утопии как жанра на первый взгляд представляется невозможным. Однако именно в эту эпоху тотального разочарования человек, может быть, как никогда нуждается в идеале, жаждет поверить хоть во что-нибудь светлое и прекрасное. Русскому постмодернизму, в отличие от западного, в большей степени присущ дидактизм: несмотря на заложенную в текстах интенцию разрушения всех иллюзий, принимаемых за реальность, в них, однако, отчетливо просматриваются горизонты утопии. В докладе на примере творчества В. Пелевина рассмотрен образ постмодернистской утопии.

Автор рассматривает актуальные проблемы развития жанра рассказа в русской литературе на рубеже ХХ–ХХI веков. Этот жанр, компактный и динамичный по своей природе, способен фиксировать новое еще до того, как оно оформится в круных – романных, например – формах. Русский рассказ современного периода имеет ряд особенностей, связанных с общими тенденциями литературного процесса последнего десятилетия. Об этих особенностях: стремлении к циклизации, самовыражению субъекта речи, авторского сознания, углублению психоанализа – говорится в докладе.

Русский рассказ рубежа ХХ–ХХI веков, сохраняя в целом традиционную жанровую форму, характерную для классической русской литературы, имеет ряд особенностей, связанными с общими тенденциями современного литературного процесса в России. Это такие особенности, как стремление к циклизации, самовыражению субъекта речи и авторского сознания, наличие лирического, личностного, начала, углубление психологического анализа.
Рассказ – традиционный жанр русской литературы, тяготеющий к зарисовке, наблюдению, очерковому схватыванию переломных моментов бытия. на протяжении ХХ века именно этот жанр подвергся наиболее интенсивному развитию, начиная с А. Чехова и продолжая современными авторами, такими, как А. Пятигорский, Д. Притула, Д. Быков, М. Шишкин и другими. 
Эпоха рубежа веков всегда оказывалась полем для художественного эксперимента, как для модернизма, так и для постмодернизма.Тенденции последнего десятилетия во многом напоминают литературную ситуацию в России столетней давности. В первую очередь – возможностью свободно реализовывать авторский стиль.
Можно с уверенностью констатировать «ренессанс» жанра рассказа в русской литературе последних десятилетий. Этому способствует как перемена литературных установок в целом, так и гибкость, податливость рассказа как жанра, его готовность ответить вызовам времени.

Эмиграция как сюжет в русской литературе на рубеже XX–XXI вв. (З. Зиник и К. Кобрин)

Доклад посвящен проблеме развития «эмигрантского комплекса» русской литературы на рубеже столетий – переосмысление понятия эмиграция, экзистенциального статуса, самоидентификации и миссии писателя, уехавшего из страны (показательны эволюция З. Зиника от «хранителя и продолжателя русской культуры» к «переводчику между Россией и Западом» и пример К. Кобрина как «диагноста» Европы конца нулевых). Судьба писателя становится эмигрантским сюжетом. Появляются новые типы героев и художественные стратегии. Изменился характер бытования эмигрантского текста, его отношения с нелитературными дискурсами.

Несмотря на внешние социально-политические факторы (падение «железного» занавеса, отсутствие жесткой цензуры), сегодня наблюдается мощный процесс активизации и развития «эмигрантского комплекса» русской литературы. Наблюдается процесс переосмысления понятий эмиграция, интеллектуальная / литературная эмиграция (от эмиграции как игры со смертью, «добровольного самоубийства», «двойной географии», свободы, «другого языка и речи» к эмиграции как творческому акту), миграция, экзистенциального статуса, самоидентификации (писатель эмигрант – экспатриант – турист – номад) и миссии писателя, уехавшего из страны (показательны эволюция З. Зиника от «хранителя и продолжателя русской культуры» к «переводчику между Россией и Западом» и пример К. Кобрина как «диагноста» Европы конца нулевых). Судьба писателя становится эмигрантским сюжетом. Появляются новые интерпретации «классических» тем, типы героев и художественные стратегии. Эстетические границы современной литературы русского зарубежья открыты. По сравнению с представителями первой, второй и третьей волн русской эмиграции современные писатели не противопоставляют себя своим предшественникам. Напротив, между волнами (З. Зиник – К. Кобрин) прослеживается творческая преемственность. Сохраняя и развивая реалистические, авангардные, постмодернистские традиции, писатели находятся в поиске новых форм самовыражения. Изменился характер бытования эмигрантского текста, его отношения с нелитературными дискурсами (историей, философией, антропологией, политикой). Концепция эмиграции существует вне зависимости от политической системы в России и за ее пределами. Она определяется не столько политическими, сколько иными, философскими, экзистенциальными факторами и мотивами. В этом смысле русская литература в эмиграции еще только начинается.

В докладе толстые журналы как институт и сообщество будут проанализированы в социолого-литературном аспекте. Будут показаны характерные для данного типа изданий стратегии конструирования литературной реальности, исходящие из категории «мейнстрима» – единого ценностного и смыслового «центра» литературного пространства.

В современной литературной ситуации статус и функци я толстых журналов очень частно становятся поводом для споров. Спектр мнений участников литературного процесса широк – от полного отрицания их роли («потеряли былое влияние», «несовременны») до горячей защиты («единственная инстанция профессиональной легитимации литератора» и т.п.). Обе этих точки зрения опираются, однако, на «моноцентричное» представление о «литературной конструкции» («поле литературы»), которое, как нам представляется, конструируется и поддерживается именно толстожурнальным сообществом. В докладе толстые журналы как институт и сообщество будут проанализированы в социолого-литературном аспекте. Будут показаны характерные для данного типа изданий стратегии конструирования литературной реальности, исходящие из категории «мейнстрима» – единого ценностного и смыслового «центра» литературного пространства.

Взгляд со стороны: современная русская литература, немецкоязычная славистика и книжный рынок немецкоязычной Европы (1970–2000)

Доклад посвящен сложным процессам рецепции и взаимовлияния немецкоязычной славистики и книжного рынка Восточной и Западной Германии, Австрии и Швейцарии с одной стороны и литературного процесса (пост)советской России в последней трети ХХ века с другой. В сообщении будут прослежены различные механизмы культурного трансфера и причины возникновения целого ряда стереотипов по обе стороны границы.

Синхронная рецепция русской литературы в немецкоязычном пространстве в последней трети ХХ в. только становится темой отдельного изучения (см. проект Humboldt-Universität Berlin «Процессы канонизации в (пост)советской России: транснациональный фактор», в рамках которого осуществляется данный доклад). Значительная роль Австрии, Германии (до 1990 г. – ГДР и ФРГ) и немецкоязычной Швейцарии в адаптации и одновременно утверждении русского литературного канона вызвана целым рядом причин. Прежде всего следует отметить привилегированное положение книжного рынка Восточной Германии при публикации современной российской литературы и в то же время очевидные идеологические ограничения, от которых были избавлены издательства Западной Германии, конкурирующие со своими коллегами из ГДР. Эти сложные симбиотические отношения конкуренции и сотрудничества представляют собой единственный в своем роде феномен. Важным фактором культурного обмена стали также тесные контакты с Россией славистов из немецкоязычных стран, проходивших стажировку либо работавших в СССР и взявших на себя роль посредников в публикации произведений современной русской литературы на Западе, зачастую в своих переводах (Л. Ульвари, С. Хэнсген и Г. Витте, Ф. Ф. Ингольд и др.). После перестройки именно немецкоязычная Европа, прежде всего Германия с ее оперативно созданной и богатой сетью фондов, стипендий, грантов и литературных фестивалей стала своеобразной стартовой площадкой для многих российских литераторов в их выходе за границы книжного рынка России. Был ли этот процесс вызван исконным интересом немецкоязычной читательской аудитории к России как «подсознанию Запада» (Б. Гройс) или, напротив, явился стимулом к освоению новой литературной карты России – ответу на этот вопрос будет посвящено настоящее сообщение, как и причинам возникновения целого ряда культурных стереотипов по обе стороны границы.

В докладе рассматриваются учительные смыслы англосаксонской «поэзии мудрости», проявляется значение памяти и запоминания в общей системе мудрого знания о мире, исследуются формы поддержания памяти.

Цель англосаксонской поэзии мудрости – в легко запоминающейся форме изложить взгляды общества на мир, природу, отношения между людьми, между Богом и человеком. Стихотворения, относящиеся к этой группе текстов, пелись «разумными мужами», как сообщается в стихотворении «Порядок мира [мироустройства]», а их слушатели, «спрашивая, повторяя и запоминая», усваивали знания о «паутине тайн», хранившейся в памяти народа. Само слушание этих стихотворений воспринималось как «урок», который необходимо усвоить. Состав «поэзии мудрости» разнообразен. Наиболее известны так называемые «Максимы», по форме напоминающие собрание пословиц. Часть из них говорит об устройстве англосаксонского общества, живущего по законам, которые регулировали отношения между людьми еще в дохристианские времена и продолжали действовать в течение долгого времени после переселения англов, саксов и ютов в Британию и принятия ими христианства. Так, законы гостеприимства обязывают принимать странника, продавать ему землю, если он этого пожелает, и предоставлять ему жилье («Богач продаст имение и король – жилье мужу, который приходит как странник»). Забота о путешествующих, ответственность за них, если им предоставлен кров, не только передается в поэтическом тексте, но и закреплена законодательно. «Максимы» сохранили дохристианский обычай наказывать изгнанием за особо тяжкие преступления перед обществом: изгнанник «должен путешествовать пешком по дальним путям и нести свою пищу, идти под дождем по опасной земле чужого народа; у него мало помощников. Человека без друзей не привечают нигде по причине его несчастий». Принятие христианства не уничтожило «поэзию мудрости». Напротив, новая вера использовала старые формы для сохранения и передачи собственных правил и поучений. Известна история о том, как Альдхельм Мальмсберийский проповедовал на мосту, на дороге к церкви, слагая благочестивые стихи и исполняя их под аккомпанемент арфы.

С конца XIII в., в процессе англизации населения кельтских регионов Британии, культурная память народа, восходящая к кельтскому прошлому страны, претерпевала серьезные испытания. К XVIII в. значительный пласт художественного наследия кельтов был утрачен безвозвратно. Лучше всего сохранились элементы кельтской устной традиции, созданной на гэльском языке. Наиболее живучими оказались поэтические диалоги барда Оссиана (ирл. Ойсин) и Св. Патрика. В сохранении и отчасти в восстановлении культурной памяти кельтов о героических подвигах предков значительная роль принадлежит Джеймсу Макферсону, вошедшему в литературную историю Великобритании благодаря воспроизведению «голоса Коны», «последнего героя Каледонии», легендарного воина-барда III в. Оссиана. Комментарии Макферсона к шести книгам «Фингала», к восьми книгам «Теморы» и к отдельным песням, составляющим корпус оссиановской поэзии, позволяют детально реконструировать конситуацию, в которой «воссоздавалась» оссиановская «эпопея». Эти комментарии позволяют выявить отдельные условия и обстоятельства, в которых слагались эти сказания. Макферсон обозначает события, подвигнувшие барда на создание песенных сказаний, причем, он стремится конкретизировать обстановку, ситуацию и образы, благодаря чему почти все персонажи «Творений Оссиана» воспринимаются конкретными историческими лицами с разными характерами, мечтами, судьбами. Этим богатством образов и полнотой описания, вероятно, и следует объяснить «неровность» стиля оссиановских сказаний, заимствованную Макферсоном у подлинника, которую, по оценке специалистов гэльских текстов, ему удалось мастерски сохранить. Многослойность текста оссиановских сказаний, его многоуровневые отношения позволяют предположить, что и сам Оссиан был хранителем и продолжателем поэтической традиции, восходящей к незапамятным временам. Об этом говорится в его «Песнях Сельмы»: «Я слышу иногда голоса ушедших бардов и узнаю их приятную песнь. Но память моя слабеет; я слышу зов времени…».

В докладе планируется рассмотреть особенности жанра древнеанглийских поэтических переложений Библии на материале поэмы «Исход». Планируется сравнить указанную поэму с жанром средневековой библейской парафразы и с произведениями героического эпоса.

Определение жанра древнеанглийских поэтических произведений представляется традиционно не простой задачей. Древнеанглийская поэма «Исход» традиционно относится к жанру библейского переложения или парафразы. Однако понимание этого жанра требует определенного уточнения. Поэма напоминает традиционные для позднеантичной литературы парафразы Библии и часто сопоставляется с некоторыми из них с целью поиска источников. Подобные сопоставления выявляют достаточно большое количество общих топосов, однако подтверждают оригинальность замысла и композиции поэмы «Исход». Соотнесение поэмы с героическим наследием англосаксов выявляет приверженность ее автора традиционным приемам построения текста (использование формульной фразеологии, развертывание традиционных эпических тем и пр.). Очевидно, что использование этих приемов не было исключительно формальным и подразумевало переосмысление старых концептов для обозначения нового (христианского) содержания. При этом происходило и расширение героического эпоса до эпоса религиозного.

О творчестве Марии Французской, первой французской поэтессы XII века, как и о творчестве Кретьена де Труа, одного из первых французских романистов XII века, написано очень много, о сопоставлении творчества Марии и Кретьена – на удивление мало. Цель доклада – сопоставить сборник "Лэ" Марии Французской и работы молодого Кретьена де Труа - переводы "Метаморфоз" Овидия и два романа Кретьена "Эрек и Энида" и "Персеваль, или Повесть о Граале".

О творчестве Марии Французской, первой французской поэтессы XII века, как и о творчестве Кретьена де Труа, одного из первых французских романистов XII века, написано очень много, о сопоставлении творчества Марии и Кретьена – на удивление мало. Возможно, это объясняется тем, что ни Мария, ни Кретьен ни разу не упомянули друг друга на страницах своих произведений. Некоторые ученые касаются в своих работах сходств и различий между этими авторами, однако на сегодняшний день нет ни одной монографии, посвященной их систематическому сопоставлению. Есть основание полагать, что Кретьен де Труа оказывал на Марию Французскую непосредственное влияние; в своем докладе я попытаюсь показать, в чем оно проявлялось.
Мария Французская в ряде своих лэ, где речь идет о превращениях героев в животных и птиц («Бисклавре», «Йонек»), воспользовалась моделью, которую она нашла в переводах молодого Кретьена де Труа «Метаморфоз» Овидия, создавая, таким образом, аналог «латинских метаморфоз» – новые, «бретонские метаморфозы». 
Кретьен де Труа, как это следует из пролога к "Клижесу", в молодости написал свою версию легенды о Тристане и Изольде. К сожалению, эта работа Кретьена не дошла до нас, от нее у нас остались лишь два имени: нет, не Тристана и Изольды, как это следует из русского перевода, но Марка и Изольды, как говорит Кретьен де Труа: «dou roi Marc et d’Iseut la Blonde». Эту же легенду Мария разрабатывает в "Жимолости". 
Знаменитый эпизод из последнего романа Кретьена "Персеваль, или Повесть о Граале", где Персеваль видит три капли крови на белом снегу и вспоминает свежий цвет лица своей возлюбленной, был навеян Кретьену эпизодом из лэ Марии "Соловей". 
Этим и другим эпизодам, раскрывающим поэтические и творческие принципы Марии и Кретьена, будет уделено внимание в моей докладе.

В докладе рассматривается жанр Memento mori в немецкой средневековой литературе на примерах сочинений аббата Ноткера (XI в.) и Генриха фон Мелька (XII в.). Прослеживается влияние христианской идеи отречения от мира, клюнийской реформы, проникшей в Германию через монастырь Хирзау, на формирование жанра Memento mori. Основное внимание уделяется центральному для этого жанра образу Страшного суда. Поднимается вопрос о проблеме миннезанга в контексте данной традиции.

Жанр Memento mori складывается в рамках традиции литературы о презрении к миру. На развитие этой литературы повлияли идеи клюнийской реформы, проникшие в Германию через монастырь Хирзау. Философия отречения от мира является основой жанра Memento mori. Около 1070 г. алеманский аббат Ноткер из монастыря Цвифальтен, поддерживавшего реформы Хирзау, создает первое сочинение в жанре Memento mori, поучительное стихотворное произведение, призывающее к аскетизму и отречению от мира. В первой части автор напоминает мужчинам и женщинам о бренности земного существования о вечном блаженстве или проклятии. Центральное место занимает образ Страшного суда. Вторая часть представляет собой аллегорическое изображение ослепления человека преходящим миром и осуждение этого мира, поскольку этот мир обманчив. Сочинение Генриха фон Мелька «О всеобщей жизни и напоминание о смерти» («Von dem gemeinen leben und des todes gehügede», ок. 1160) продолжает развитие жанра Memento mori. В первой части показывается греховность всех сословий, а во второй создается яркий образ бренности всего мирского и греховной сущности земного мира, после чего следует призыв к покаянию. Мысль о Страшном суде является определяющей и для идейно-образной структуры этого произведения. В сочинении Генриха фон Мелька производится негативная оценка миннезанга с точки зрения христианской философии.

Литература как память: между индивидуальными усилиями и социальной леностью (еще раз о феномене массовой литературы) Collaborative Inhibition Vs.  Personal Accountability: On Mass Literature. Take 3

Существует ряд гипотез, объясняющих, почему объекты массового восхищения постоянно обновляются, редко оставляя о себе следы в истории литературы. В предлагаемом докладе предпринимается попытка проверить выдвинутые гипотезы применением категорий описывающих закономерности и механизмы памяти, заимствованными в современных социологии и психологии. Литературным материалом служат англоязычные бестселлеры XX–XXI веков.

Своих самых любимых авторов читатели забывают, как правило, еще при их жизни. В Великобритании на рубеже XIX и XX веков с Томасом Холом Кейном (Thomas Hall Caine) соперничать по популярности не мог никто. В 1904 году Журнал "Панк" назвал Кейна "национальной болезнью". В следующее десятилетие Великобритания превозносила уже Мери Корелли (Marie Corelli). Их забыли к 30-ым годам, когда появились новые кумиры, впрочем тоже обреченные на забвение. Сегодня из сотен имен авторов, входивших в списки бестселлеров 1900–2000 годов, история оставила не более 2–3%, то есть в размерах статистической погрешности. При этом списки последних трех десятилетий постоянно обновляются: каждый новый автор занимает место двух, а то и трех старых. Можно выделить три основные гипотезы описывающие и объясняющие, каждая по-своему и, соответственно, каждая лишь частично, то почему, объекты массового восхищения постоянно обновляются, редко оставляя о себе следы в истории литературы. Массовая литература отличается прежде всего острой актуальностью. При этом под актуальностью понимается комплекс эстетических и тематических характеристик, осознаваемых активным поколение читателей как остро современные. Эти характеристики должны легко поддаваться описанию в категориях «раньше такого не было». Вторая гипотеза вытекает из первой: чем активнее и радикальнее происходит ломка нормативно-ценностной системы, тем глубже забвение кумиров прошлого. Третья гипотеза: на то, чтобы пережить популярность у одного поколения и не исчезнуть, могут лишь те книги, которые читались как дедов так и внуков. Это наблюдение частично объясняется тем, что актуальные различия, особенно остро ощущаются лишь соседними, конкурирующими поколениями (отцы и дети), и к третьему поколению нивелируются. В предлагаемом докладе предпринимается попытка проверить выдвинутые гипотезы применением категорий описывающих закономерности и механизмы памяти.

Литература Великобритании конца ХХ – начала ХХI века постоянно обращаается к теме исторической памяти. В представленном докладе романы П. Лайвли «Лунный тигр» (1987) и Б. Бейнбридж «Именинники» (1991), «Каждый за себя» (1996), "«Мастер Джорджи» (1998) будут рассмотрены в контексте современной британской литературы с точки зрения репрезентации в них дихотомии память / история.

Исследуя современный Британский роман, Ф. Тью [Tew 2007] выделяет «доминирующие культурные темы» литературы Великобритании конца ХХ – начала ХХI вв. Глава «Прошлое и настоящее» посвящена моделям отражения исторического материала в романах британских авторов. Первым среди вариантов осмысления и создания образа мифологизированного прошлого, его связи с настоящим автор называет исторический роман. Д. Хед, в свою очередь, полагает, что обращение английской литературы к истории стало принципиальной характеристикой последнего десятилетия ХХ в.: «Обращение к историческому роману неоднократно наблюдалось в 1990-е гг., что составило разительный контраст с эпохой 1950–1960-х гг. с их неприкрашенным реализмом "рабочего" романа. Литературная судьба Берил Бейнбридж представляет собой хорошую иллюстрацию такого развития» [Head 2003]. Анализ трех исторических романов Б. Бейнбридж – «Именинники» (1991), «Каждый за себя» (1996), «Мастер Джорджи» (1998) – позволяет сделать определённые выводы относительно принципов отбора исторического материала и форм его репрезентации, которые используются писательницей. Отбирая известные и значимые для создания национальной мифологии события (экспедицию Р. Скотта к Южному полюсу 1912 г., гибель «Титаника», Крымскую войну 1856–1857 гг.), автор опирается на сложившиеся в национальной памяти стереотипы, комбинируя объективные исторические факты с предельно субъективными формами повествования. Дихотомия память / история становится важным сюжетообразующим элементом романа П. Лайвли «Лунный тигр» (1987), в творчестве которой мотив памяти играет принципиальную роль. Осмысление национальной истории, какие бы субъективные формы оно ни принимало, становится для английской литературы попыткой сохранения собственной идентичности.

«Джонатан Стрендж и мистер Норрелл»: нарратив об утраченной империи

В данном докладе автор анализирует восприятие романа «Джонатан Стрендж и мистер Норрелл» Сюзанны Кларк (2003) международным читательским сообществом. «Джонатан Стрендж и мистер Норрелл» работает с концептуальной историей Англии, внешне находясь в рамках дискурса XIX века, но в то же время переписывая его. Прибегая к исследованиям читательской аудитории (audience studies), когнитивным исследованиям культуры и исследованиям популярной литературы, автор делает выводы о роли мифологемы «утраченной империи» в формировании списков английских бестселлеров на примере романа Кларк.

Самым важным событием на рынке британских романов в XXI веке являются, конечно, книги Дж. Роулинг. В 2004 году, на пике волны популярности произведений о юном волшебнике, “Bloomsbury”, то же издательство, которое опубликовало книги Роулинг, напечатало сразу 250 тысяч копий нового романа о магии – «Джонатан Стрендж и мистер Норрелл» Сюзанны Кларк с иллюстрациями Поршии Розенберг. Книга почти сразу же стала бестселлером. 
 Роман «Джонатан Стрендж и мистер Норрелл» представляет собой альтернативную историю, основанную на идее о том, что практическая магия, когда-то существовавшая в Англии, возвращается туда опять. С. Кларк анализирует само понятие «английскости», соотношение между Севером и ЮгоА, «переписывая» концептуальную историю Англии.
 Следуя убеждению большинства серьезных исследователей популярной литературы, вопрос, прилагаемый к феномену популярности, это не «что?», а «когда?». Почему роман Кларк был написан и прочитан именно в нулевые? Коллективное сознание Англии во времена после Маргарет Тэтчер подернуто тоской об утраченной империи, и, что более важно, Англия воспринимается примерно так же международной читательской аудиторией. Вопрос, с которого начинает разворачиваться действие в книге – это «почему в Англии больше никто не занимается магией?», что можно перевести как «что же случилось с великой империей?». 
 Текст написан в стиле романов XIX века (Дж. Остин, Дж. Мередит, Ч. Диккенс) и инкорпорируе разнообразные литературные традиции (готический роман, байронический герой и т. д.). Однако роман Кларк отличается тем, что его стиль сделан таким сознательно – для него характерны маркеры очарованности культурными формулами и дискурсом Англии той эпохи. Релевантность нарратива об утраченной империи подчеркнута характерной медлительностью рассказывания (что, возможно, работает как еще один прием – читатель должен привыкнуть к экзотическому вкусу ностальгии Кларк), особенностями наррации и магии (которая очень зависит от потребностей истории).

'Cats don’t have names': образ Черного Кота в творчестве Нила Геймана (Neil Gaiman)

Сравнение образов черного кота в повести Coraline и рассказе The Price современного писателя Нила Геймана (Neil Gaiman). Оба произведения можно отнести к жанру fantasy. Рассматриваются функциональная нагрузка, место в системе персонажей, особенности описания. Черный кот выступает как волшебное животное – помощник и посредник-медиатор между реальным и чудесным мирами. В обоих произведениях он не имеет имени, что выводит его из системы «бестиария» и превращает в персонажа с самостоятельным онтологическим статусом. Обсуждается значение этого персонажа для творческого метода писателя.

Черный кот – один из главных персонажей рассказа The Price (1999) и сказочной повести Coraline (2002) современного писателя Нила Геймана (Neil Gaiman). Хотя произведения не связаны друг с другом сюжетно, место и роль черного кота в обоих весьма схожи, так что можно говорить о своего рода сквозном образе. Во-первых, оба персонажа не имеют имени, что подчеркивается в тексте. Во-вторых, выполняя функции волшебного помощника или чудесного животного и восходя генетически к этой функции волшебной сказки, они вместе с тем выступают в обоих произведениях посредниками между реальным и чудесным мирами (стоя на пограничье, как кот рассказа, или свободно перемещаясь между, как кот из повести-сказки).
Вместе с тем, в более позднем произведении образ черного кота несколько меняется. Он вводится в сложные системы персонажей («реалистических» и «чудесных», «животных» и «человеческих») и метафор (связанных с волшебным или реальным мирами), что отражает более углубленное понимание «чудесного» как категории, противопоставленной «реальному». При этом «реальное» понимается и как соответствие изображаемого мира повседневности читателя (литературное реальное), и как реальность вне литературного произведения (реальность читателя). Согласно Гейману, «чудесное» представляет неотъемлемую часть реальности в обоих смыслах: в качестве «странных» персонажей в первом случае (черный кот) или как эстетическое переживание во втором (произведение о «чудесном»).
На основе анализа можно сделать выводы о развитии творческого метода Геймана, а также понять, как эволюционирует один из важнейших образов европейской культуры в современной литературе.

Память культуры в действии: канон, архив их использование и переосмысление

Проблема памяти общества – памяти культуры широко обсуждается в рамках различных дисциплин с конца XX в. В настоящее время наибольший интерес для исследования представляет связь между памятью нации, определением национальной идентичности, «lieux de mémoire», и динамикой памяти. Литература, как наиболее важная составляющая памяти культуры и процесса ее созидания, сохраняет связь между прошлым и настоящим, передает ее ценности (канон и архив), участвует таким образом в создании национальной идентичности.

Проблема памяти общества – памяти культуры, сохраняющей совокупный опыт индивидов и групп, ее уровней, функционирования, осуществления широко обсуждается в рамках различных дисциплин с конца XX в. В настоящее время наибольший интерес для исследования представляет связь между памятью нации и определением национальной идентичности, «lieux de mémoire» во всем их многообразии, и динамикой памяти (отражающей их создание, существование, исчезновение). С явным сдвигом приоритетов в сторону динамики, совпавшим с более масштабным – от рассмотрения артефактов как таковых к их бытованию, производимому ими влиянию и его осмыслению в современном контексте. Неоценима роль литературы, как одной из наиболее важных составляющих памяти культуры и процесса ее созидания, сохраняющей связь между прошлым и настоящим и передающей ее ценности, участвуя таким образом в созидании национальной идентичности. Сохранение ценностей регламентировано двумя категориями – каноном, или избранными шедеврами, непреходящая ценность которых для нации не подвергается сомнению; и так называемым архивом, содержащим более широкий круг текстов, которые не удостоились столь высокой оценки, но могут быть интересны и полезны. Западный литературный канон переживает поколения, однако он более открыт и подвержен изменениям, нежели религиозный. Это, как и его устойчивость, служит его сохранению, так как статичность, отсутствие постоянной востребованности и переосмысления привели бы к последней стадии динамического процесса памяти – забвению. Соответственно, наиболее плодотворными для сохранения канона становятся переломные исторические моменты, когда неизбежно переосмысление и переоценка существующей системы ценностей, а следовательно, и обращение к национальной памяти, сохраняющей опыт предшественников. Одна из наиболее ярких тому иллюстраций – сопровождавшееся длительными бурными дискуссиями и ожесточенными спорами переосмысление канона английского романтизма в конце XX – начале XXI вв.

«Поколение Гольф» и «Поколение Трабант»: от индивидуального опыта к коллективной памяти

В докладе рассматривается воспоминание как одна из генеральных линий в создании модели художественного мира и формировании новой идентичности в литературе современных немецкий писателей – представителей «поколения Трабант» (ГДР) и «поколения Гольф» (ФРГ), рождённых в 70-е годы. Анализируется стратегия создания в художественных текстах «коллективной автобиографии», основанной на поиске собственной идентичности восточными и западными авторами.

Воспоминание о прошлом как осмысление – это одна из генеральных линий в создании модели художественного мира и формировании новой идентичности, как в восточной, так и в западной литературах после Объединения Германии.
В последние десятилетия литературные критики всё чаще говорят о писателях, рожденных между 1965 и 1976 как о «поколении Трабант» и «поколении Гольф». В своих историях молодые авторы противопоставляют описанию, характерному для писателей старшего поколения, идеологически детерминированного государством уклада жизни бытовое повествование о своих детских и юношеских впечатлениях о ГДР (Я. Хензель, К. Руш) и ФРГ (Ф. Иллиес).
Романы Яны Хензель «Дети зоны» (2002), Клаудии Руш «Моя свободная немецкая юность» и Флориана Иллиса «Поколение Гольф» рассматриваются исследователями как «коллективная автобиография» [1] или феномен «коллективных воспоминаний о детстве» [2].
Условная аполитичность молодых западных и восточных писателей практически вытесняет дискурс «преодоления прошлого» и заменяет его новыми формами художественной переработки действительности (фрагментарный характер воспоминаний, самоинсценировка, иронически или меланхолически сконструированный портрет поколения). Таким образом, темой многих произведений после 1989 года становится прошлое в контексте эпохи смены культурных парадигм, с одной стороны, и как части всеобщего процесса коллективного создания новых смыслов, общей политики поиска идентичности, с другой.
[1] Gansel C. Atlantiseffekte in der Litteratur? Zur Inszenierung von Erinnerung an die verschwundene DDR. In: Dettmar U., Oetken M. (Hg.) Grenzenlos. Universitätsverlag Winter GmbH Heidelberg. 2010. S.33.
[2] Eidlhuber, Mia: Alles Bonanza. In: Die Zeit, 7/2000.

В докладе пойдёт речь об индивидуальных воспоминаниях, исторической памяти и роли брендов в романе немецкоязычного писателя Кристиана Крахта (Christian Kracht, 1966) «Faserland» (1995). Будет рассмотрена проблема, в какой мере личные воспоминания нарратора о детстве и юности, а также его представления о прошлом Германии, Швейцарии и прочих стран префигурированы имеющимся в немецкоязычном пространстве дискурсом о памяти. Проводится параллель между формированием образа страны (например, «нацистской Германии») и созданием бренда (как определённого имиджа).

В романе немецкоязычного автора Кристиана Крахта (Christian Kracht, 1966) «Faserland» (1995) значительное место занимают воспоминания – как индивидуальные, так и относящиеся к прошлому ряда стран. Обращает на себя внимание некая клишированность и упрощённость воспоминаний. Так прошлое Германии оказывается связанным в сознании нарратора почти исключительно с нацизмом, в индивидуальных воспоминаниях присутствует фигура отца (никогда не упоминается мать персонажа). Одержимость рассказчика нацистским прошлым Германии примечательно сочетается с его равнодушием по отношению к иным историческим периодам и другим странам. Постоянно декларируя неприятие исторического прошлого Германии, нарратор, с одной стороны, девальвирует слова «фашист», «нацист», применяя их ко всем несимпатичным ему людям, с другой стороны, сам обнаруживает черты нацистской идеологии в своих оценках. Представляется плодотворным рассмотреть проявления исторической и индивидуальной памяти в романе «Faserland» в контексте современных концепций культуры памяти в Германии, например, книги У. Юрайт и К. Шнайдера «Ощущение жертвы. Иллюзии преодоления прошлого» (U. Jureit, Ch. Schneider „Gefühte Opfer. Illusionen der Vergangenheitbewältigung“). В данном сочинении авторы анализируют проблему регламентации исторической памяти в послевоенной Германии – предписания того, что необходимо вспоминать и как нужно вспоминать. Эти «предписания» узнаваемы и в романе Крахта – персонаж демонстрирует шаблоны отношения к историческому и индивидуальному прошлому, заданные предшествующей дискурсивной традицией. Любопытной представляется взаимосвязь предписанного воспоминания о прошлом с феноменом бренда (образа, имиджа чего-либо). Брендовое сознание повествователя примечательно сочетается с культурной обусловленностью его памяти. Таким образом, роман Крахта можно прочитать как произведение, пародирующее распространённые клише исторической и индивидуальной памяти.

Память литературы в кинематографе: корейская экранизация романа «Опасные связи»

Доклад посвящен экранизации как форме обращения к памяти литературных образов прошлого. Рассматривается фильм «Скрываемый скандал» (2003), который представляет собой корейскую адаптацию романа Шодерло де Лакло «Опасные связи» (1782). Анализируются художественные особенности кинематографического перевода классического французского первоисточника в культурный контекст Кореи конца XVIII века.

Художественная литература – один из главных носителей коллективной памяти, с помощью которого из эпохи в эпоху передается накопленный культурный опыт поколений. Устойчивые темы и образы литературы способны находить воплощение в других видах искусств и продолжать трансляцию духовных ценностей с полотен живописцев, театральных подмостков и киноэкранов, осуществляя тем самым связь прошлого с настоящим. Так, герои романа Шодерло де Лакло «Опасные связи» (1782) два века спустя обретают новую жизнь в кинематографических версиях. Одно из таких оригинальных произведений по мотивам – фильм «Скрываемый скандал» (2003) реж. Чже-ён Ли, Южная Корея. Цель работы – анализ особенностей корейской кинематографической адаптации французского первоисточника. 
Эта экранизация демонстрирует успешные результаты смелого художественного эксперимента. Действие фильма перенесено в Корею конца XVIII века, при этом сюжет представляет собой иллюстрацию содержания первоисточника, а глубина философской проблематики соответствует романной. При грамотном режиссерском прочтении культурное пространство, образованное «Опасными связями», удивительным образом гармонично вписывается в контекст восточной культуры. Автор адаптации пропускает сквозь призму истории родной страны образы западного прошлого, конструирует их с учетом национальной ментальности и создает кинематографическую репрезентацию, верную эстетической программе Лакло. Стилистика кинопроизведения обусловлена корейским колоритом, однако ключевым деталям французского романа мастерски находится эквивалент. Картина удивительно точно передает дух первоисточника, донося до зрителя саму суть «Опасных связей». 
Таким образом, создавая корейскую адаптацию произведения классической литературы, режиссер обращает внимание зрителя к воспоминаниям о минувшей эпохе и утверждает вневременную и внекультурную актуальность романа «Опасные связи».

В XIX в. многие французские литературные знаменитости побывали в колонизованном Алжире: здесь были Теофиль Готье и Александр Дюма, Ги де Мопассан и братья Гонкуры, Альфонс Доде и Пьер Лоти… Но именно непродолжительные путешествия Эжена Фромантена, молодого художника, оцененного на тот момент лишь узким кругом близких друзей, совершенные в строгой тайне от родителей, стали наиболее знаменитыми французскими алжирскими путешествиями. Данный доклад посвящен культурной памяти, отразившей феномен путешествий Фромантена.

Говоря об истории Алжира XIX в. нельзя обойти вниманием такой культурный феномен, как алжирские путешествия Эжена Фромантена. Им посвящено не только довольно значительное количество исследований, но и художественных текстов; Алжир XIX в. и Эжен Фромантен неразрывно связаны в сознании французского просвещенного читателя. Были такие поклонники творчества Фромантена, которые совершали настоящие паломничества по местам его путешествий. Даже обстоятельная и рациональная Барбара Райт, основной биограф и исследователь творчества Фромантена в XX в., повествуя об его алжирских путешествиях, впадает вдруг в почти поэтический пафос. Такой успех объясняется созвучием литературного строя алжирских произведений Фромантена духу эпохи, сочувственно относившейся к синтезу искусств .

Лиссабон, 1775. Памятник королю в мемуарах художника и панегириках зрителей

В 1775 г. в Лиссабоне был торжественно открыт конный королевский монумент. Это событие, беспрецедентное для Португалии (где до тех пор памятников не было), нашло отражение в большом количестве похвальных речей в адрес монумента, его царственного прототипа и его создателей (корпус текстов 1775 г.). В этом жанре выступил и сам автор монументальной композиции, скульптор Машаду де Каштру, впоследствии опубликовавший трактат о памятнике (1810) и мемуары (1812). В докладе мы рассматриваем, как вопрос о смысле и назначении памятника соотносится в этих текстах с вопросом о его авторстве.

1. Городской королевский монумент – явление, беспрецедентное для Португалии. Торжественное открытие первого монумента, конной статуи в честь короля Жозе Первого, состоялось в июне 1775 г. день рождения монарха. Местом установки колоссальной статуи была избрана главная площадь Лиссабона, ставшая одной из самых грандиозных площадей Европы после реконструкции (в результате Великого землетрясения 1755 г.).
2. Панегирические тексты, опубликованные в 1775 г. к открытию статуи, приписывают ее создание монарху и его министру маркизу Помбалу, исполнение – литейщику Бартоломеу Кошта (напр., у Антонио де Фигейреду, автора одного из самых показательных текстов). 
3. Жоакин Машаду де Каштру в «Оде на памятник» (1775), в трактате (1810) и в мемуарах (1812) излагает историю замысла и исполнения памятника, утверждая свою роль в разработке и обсуждая право художника на творческий замысел.
4. Рассмотрение «Оды» как экфрасиса, проясняющего стихами «тайный смысл» королевского монумента, позволяет превратить панегирик правителям в похвалу художнику.

Вуди Аллен – знаменитый американский кинорежиссер, актер, писатель и драматург. В первую очередь он комик, который в своих рассказах создает нелепый и абсурдный мир, где ничто не подчиняется логике. Абсурдность повседневной жизни показана с помощью невероятных поворотов сюжета, которые приводят читателя в недоумение. Он высмеивает все аспекты американской жизни – от системы образования и шоу-бизнеса до мелких бытовых привычек, и все это – типично нью-йоркское, так как писатель не выходит за рамки топоса родного города, широко используя стереотипы, растиражированные поп-культурой.

Вуди Аллен (настоящее имя Аллен Стюарт Кенигсберг) – знаменитый американский кинорежиссер, актер, писатель и драматург. Его первые рассказы печатались в журнале «Нью-Йоркер», а затем начали публиковаться отдельными книгами вместе с пьесами. На русском языке они вышли в сборниках «Записки городского невротика, маленького очкастого еврея, вовремя бросившего писать» (2002), «Шутки господа» (2002 и 2005), и «Риверсайд Драйв» (2005), а в 2013 году в издательстве АСТ появилось сразу два сборника - «Без перьев» и «Побочные эффекты». Вуди Аллен в первую очередь комик. В своих произведениях он создал образ одинокого интеллектуала, нелепого и неуклюжего, который чувствует себя потерянным в Нью-Йорке – огромном городе, средоточии достижений современной цивилизации. Это тот самый «городской невротик, маленький очкастый еврей», как говорится в названии русской версии сборника. Герои рассказов В. Аллена – смешные, нелепые и несчастные «маленькие» люди, которые вынуждены жить в современной Америке. Писатель иронизирует над городскими интеллигентами, не способными подхватить ритм города, которые в то же время являются неотъемлемой его частью. Он создает нелепый и абсурдный мир, в котором ничто не подчиняется логике. Однако читатель понимает, что все это безумие не плод писательского воображения, а отражение реальной, настоящей жизни Америки конца ХХ – начала XXI века. Абсурдность повседневной жизни в рассказах В. Аллена показана с помощью неожиданных, невероятных поворотов сюжета, которым нет объяснения, и чаще всего именно на таком повороте рассказ заканчивается, оставляя читателя в недоумении. Вуди Аллен высмеивает все аспекты американской жизни – от системы образования и шоу-бизнеса до мелких бытовых привычек, но все это – типично нью-йоркское, так как писатель не выходит за рамки топоса родного города.

Лоренс Стерн: Memento Mori.  Бедный Йорик, нищий монах и воображаемые кладбища

Цель настоящего доклада – продемонстрировать на примере одной сцены «Сентиментального путешествия по Франции и Италии» Лоренса Стерна ту роль, которую для сентименталистов играли воспоминания, а особенно кладбищенские воспоминания, и показать с помощью каких повествовательных приемов автору удается отправить своего героя «в путешествие во времени и собственной памяти». Отдельное внимание уделяется тому, как почитатели Стерна конца XVIII – начала XIX века увековечивали память о любимых героях: от иллюстраций к его книгам до планов посмертных монументов героям Стерна.

Монах Лоренцо и его история приобрели необыкновенную популярность после выхода романа и стали темой для иллюстраций, произведений декоративно-прикладного искусства. Йорик отказывает монаху в подаянии, хоть его вид и растрогал рассказчика. Не желая, чтобы его грубое обхождение с монахом стало известно спутнице, Йорик предлагает тому в подарок табакерку, а монах взамен дарит ему свою. Это событие трогает обоих необычайно. На первый план в этой главе выходит безделушка – табакерка, которая должна исправить грубость Йорика. Для Йорика подарок монаха приобретает почти сакральное значение: «Я храню эту табакерку наравне с культом моей религии». Отметим эту особенность, характерную для сентиментального мировосприятия в целом. Цена и ценность сентиментального подарка почти всегда находятся в обратно пропорциональной зависимости. После выхода «Сентиментального путешествия» роговые табакерки стали очень популярны по всей Европе. Главы, повествующие о Лоренцо, были первыми переведены на немецкий в 1769 году братьями Якоби, которые сами смастерили роговые табакерки. Вскоре в Германии последовало и производственное изготовление и продажа роговых табакерок с цитатами из Стерна. Табакерка становится субститутом дарителя, мнемоническим знаком: «…много раз вызывал я с ее помощью образ ее прежнего владельца, чтобы внести мир в свою душу среди мирской суеты…». Йорик с помощью табакерки отправляется в путешествие по своей памяти. Несмотря на то, что кладбищенская сцена у Стерна только одна: Йорик на могиле Лоренцо, художники с удовольствием изображают и вымышленные могильные сцены. Фронтисписом одного из изданий стала гравюра – вымысел художника на кладбищенскую тему. В 1785 г. немецкий почитатель Стерна в переписке предлагает разбить английский парк, напоминающий кладбище, на могильных монументах которого были бы выбиты имена героев Стерна. Таким образом, воспоминания – необходимая практика и героя сентиментального текста, его интерпретатора (иллюстратора) и читателя.

Споры о memoria, или воскрешение Лазаря: Элизабет Ланггесер и Жан Кайроль

В докладе будет рассмотрена важная для литературы после Второй мировой войны августиновская категория memoria и ее отражение в романе Элизабет Ланггессер «Неизгладимая печать» и произведении Жана Кайроля «Лазарь среди нас». Фигура воскресшего Лазаря, – «вспомнившего» себя в христианской интерпретации и не способного забыть себя в экзистенциальной интерпретации, – является ключевой для обоих авторов и знаковой для послевоенной эпохи.

После Второй мировой войны возникает большой интерес к Августину и его категории memoria – экзистенциальной памяти, заложенной в человеке, памяти не только о Боге, но и о самом себе (В. Гофманн, Романо Гвардини). В связи с утратой экзистенциальной основы у послевоенного человека возникает потребность «вспомнить» свою истинную сущность. Э.Ланггессер в романе «Неизгладимая печать» (1946) предлагает вариант христианского экзистенциализма. Ключевой фигурой здесь является фигура Лазаря, восставшего из мертвых, или «вспомнившего» себя. Память, вызвавшая главного героя Лазаря Бельфонтена от смерти к жизни, обрекла героя «лазарейской литературы» Жана Кайроля («Лазарь среди нас», 1950), прошедшего концлагерь и не способного забыть этот смертельный опят, на глубокое одиночество среди живых. Его воскрешение к жизни невозможно и бесплодно. Хотя Кайроль и Ланггессер вряд ли знали о существовании друг друга, соотношение их текстов все же представляется плодотворным из-за фигуры Лазаря и проблемы памяти, таящих в себе, как очевидно, множество самых разнообразных импульсов для послевоенной литературы и оказывающихся ключевыми в столкновении экзистенциализма с христианским сознанием.

Феномен памяти в творчестве Аврелия Августина, Ж.-Ж. Руссо и Л. Н. Толстого

В докладе Феномен памяти рассматривается на основе автобиографических признаний в «Исповедях» Августина, Руссо и Л. Толстого, а также в письмах Руссо и в религиозно-философских произведениях, дневниках, письмах и в устных высказываниях Толстого. Неразрывность творчества Толстого с памятью-воспоминанием. Толстовская трактовка памяти как система философем, позволяющая выявить сходство и различия концепций трех мыслителей. Мировоззренческие созвучия, переклички, коннотации и цитаты Августина в текстах Руссо и Толстого.

Исследователи давно «сопоставляют «Исповедь» Толстого с его ближайшими сородичами, сочинениями Руссо и Августина», изучая их источники, особенности жанра, поэтики, или конфессиональный характер. По мнению М. Алданова, «Толстой исповеди обществу не дал», так как книга под этим названием «вовсе не исповедь», а «история отпадения Льва Николаевича от православия». Он считает, что «конфессиональный характер Толстого» яснее выражен в его художественных произведениях. Там «исповедь подается в розницу» под псевдонимами: Иртенев, Оленин, все Нехлюдовы, Левин. Впрочем, в мировой литературе книги даже специально написанные для покаяния, например, «Исповедь» Августина, по содержанию мало соответствует заглавию, а «выглядят как литературное произведение». И только «Исповедь» Руссо «вряд ли не единственная книга», которая может «с некоторым (хотя далеко не полным) правом» называться «Исповедью».
Библиография
Николаева Е. В. О некоторых источниках «Исповеди» Льва Толстого // Литература Древней Руси: Сборник научных трудов. Вып. 4. М., 1983. С. 121.
Алданов Марк. Картины Октябрьской революции. Исторические портреты. Портреты современников. Загадка Толстого. СПб., 1999. С. 393–394.
Уваров М. С. Архитектоника исповедального слова: Научное издание. СПб., 1998. С. 26.
Зеньковский В. В. История русской философии: В 2 т. М.; Ростов-на-Дону, 1999. Т. 1. С. 449.
Конрад Н. И. Об издании «Исповедей» Аврелия Августина, Ж.-Ж. Руссо и Л. Н. Толстого // Неопубликованные работы, письма. М., 1996. С. 171.

Образ Шотландии в поэзии М. Ю. Лермонтова как отзвук генетической памяти поэта

Природа гениальности М. Ю. Лермонтова навсегда останется не до конца разгаданной тайной. Но ответ на этот вопрос, хотя бы отчасти, связан с генетической памятью поэта, отсылающей поэтическую интуицию Лермонтова к «второй родине» – Шотландии. К родине далекого предка-шотландца, вдохновенного поэта и всезнающего пророка, от которого от поколения к поколению передавалось то, что с такой гениальностью, наконец, проявилось в последнем из этой ветви рода Лермонтовых – Михаиле Юрьевиче.

Стихотворение Д. Уолкотта «Лес Европы»: поэзия и культурная память

This paper discusses Derek Walcott’s poem “Forest of Europe” (1979) dedicated to Joseph Brodsky. In this poem, Walcott contemplates the lives of Solzhenitzyn, Mandelstam and Brodsky as well as his own biography. Walcott regards poetry as a reservoir of cultural memory which can counteract totalitarian regimes, corrupt systems and the pressure of exile. The language of poetry, as Walcott puts it, is passed “from hand to mouth … across the centuries”, and each poem is inevitably “inlaid” with fragments of other texts and with the memory they contain.

Дерека Уолкотта и Иосифа Бродского связывала многолетняя дружба. Бродский считал Уолкотта лучшим современным поэтом, пишущим по-английски. Уолкотт, в свою очередь, высоко ценил поэзию и прозу Бродского и даже признавал некоторое влияние его поэтики.[1] Благодаря Бродскому Уолкотт смог лучше узнать русскую литературу и особенно поэзию ХХ в. Стихотворение Уолкотта «Лес Европы» (“Forest of Europe”)[2], посвященное Бродскому, – это воспоминание об одной их встрече, во время которой они много говорили о русской истории и культуре ХХ в. В данном стихотворении Уолкотт размышляет о поэзии как о способе выживания в условиях несвободы, тоталитарного режима, изгнания. Текст насыщен аллюзиями и реминисценциями: судьбы Солженицына и Мандельштама перекликаются с жизнью самого автора и его собеседника, Иосифа Бродского, которого Уолкотт называл «истинным изгнанником».[3] Особое место в тексте занимает цитата из стихотворения Мандельштама «С миром державным я был лишь ребячески связан…»: “The rustling of ruble notes by the lemon Neva”. Under your exile’s tongue, crisp under heel, The gutturals crackle like decaying leaves, The phrase from Mandelstam circles with light In a brown room, in barren Oklahoma.[4] Поэзия понимается Уолкоттом как резервуар культурной памяти, пересекающей границы стран, континентов, эпох. И это не только память о событиях, но и о текстах, интерпретирующих их. Отнюдь не случаен образ «мозаичной меди дубовых лавров»[5] (“the inlaid copper laurel of an oak”) во 2-й строфе: Уолкотт говорит о том, что всякий текст, возникающий здесь и сейчас, «инкрустирован» (“inlaid”) фрагментами других текстов, с которыми он составляет художественное целое. Эта мысль созвучна рассуждениям постструктуралистов о том, что каждый текст представляет собой «многомерное пространство, в котором множество текстов … смешиваются и сталкиваются друг с другом», что «текст есть ткань, созданная из цитат».

В докладе делается попытка привлечения понятия музыкальной памяти для описания процессов читательского восприятия синтетических литературных произведений Андрея Белого («Симфонии», «Котик Летаев») и Уильяма Фолкнера («Дикие пальмы», «Реквием по монахине») в сравнительно-историческом аспекте.

Согласно символистским воззрениям, музыка занимает исключительное по значимости место не только в ряду искусств, но и во вне-концептуальном осмыслении действительности. В рамках этой парадигмы, в человеческом сознании сходными прерогативами наделяется память, к которой сознание и сводится: любое знание есть припоминание; в прошлом лежит связь человека с вечностью; забытое сознанием аккумулируется в подсознании; «Прошлое никогда не умирает. Оно даже и не прошлое вовсе» (У. Фолкнер). Подобные идеи fin de siècle, восходящие к Платону и полностью не оставляющие культуру ни на одну эпоху, прослеживаются и в литературе ХХ века. Музыкальные приемы синтетических «Симфоний» (1902–1908) Андрея Белого используются и в его позднейшей прозе, выстраиваемой во многом вокруг проблематики памяти («Котик Летаев», 1922); воспитанный на романтико-символистской традиции Уильям Фолкнер строит свой роман «Дикие пальмы» (1938) по аналогии с музыкой, и тема памяти не уходит со страниц его прозы – в частности, синтетического в композиционном отношении романа «Реквием по монахине» (1951). В докладе делается попытка описать некоторые тематико-композиционные особенности произведений двух названных авторов в свете феномена музыкальной памяти. Мнемонические процессы, непосредственно связанные с восприятием музыки, могут пролить свет на стратегию вовлечения читателя в текстах А. Белого и У. Фолкнера.

В докладе анализируются рассказы лауреата Нобелевской премии 2013 г. Элис Манро (Канада) в их соотношении с прозой А. П. Чехова

Лауреат Нобелевской премии по литературе 2013 года канадка Элис Манро (род. 1931) написала за свою жизнь 14 сборников рассказов и повестей. Ее герои – обыкновенные люди, сюжеты обычно редуцированы до минимума, не отличаются остротой и ограничены семейно-бытовой сферой. Уже эти качества позволяли критике постоянно сравнивать ее творчество с поздними чеховскими рассказами, которые считаются в англоязычном мире образцом короткой прозы. Однако помимо указанных черт творчество Манро сближает с Чеховым лирико-драматическое начало, «подводное течение», тонкая нюансировка лейтмотивов. Автор доклада – русист, специалист по Чехову, переводчик рассказов Э. Манро на русский язык.

Интертекст как структура памяти: «Братья Карамазовы» Ф. М. Достоевского и «Доктор Фаустус» Т. Манна

В докладе речь пойдет о романе Ф. М. Достоевского «Братья Карамазовы» и романе Т. Манна «Доктор Фаустус». XXV глава последнего романа (диалог Адриана Леверкюна с дьяволом) был написан под влиянием аналогичной главы из романа Ф. М. Достоевского (часть четвёртая, книга 11, глава IX: «Чёрт. Кошмар Ивана Фёдоровича»). Присутствующие в нем структурные основания «карамазовского интертекста» Т. Манна дают повод говорить о внутрилитературных механизмах передачи культурной памяти, действующих на межязыковом и межкультурном уровнях.

В докладе речь пойдет о романе Ф. М. Достоевского «Братья Карамазовы» и романе Т. Манна «Доктор Фаустус». Главные герои данных двух произведений – Иван Карамазов и Адриан Леверкюн – яркие и влиятельные представители своей культуры и своего времени в литературном пространстве. Особый интерес для исследования представляет конфликт идейного содержания психики персонажей с реальностью, который становится предметом художественного изображения в романах в форме диалога с дьяволом. XXV глава романа «Доктор Фаустус» была написана под влиянием аналогичной главы из романа Ф. М. Достоевского (часть четвёртая, книга 11, глава IX: «Чёрт. Кошмар Ивана Фёдоровича»). На уровне композиции упомянутая глава расположена в романе строго центрально, что свидетельствует о её структурной значимости для произведения в целом. Cознательное выстраивание Манном центральной главы романа по образцу другого художественного текста свидетельствует о важности для автора данного способа изображения внутреннего конфликта: диалог с чёртом, который является одновременно alter ego героя, оставляет интригующе размытыми границы реальности и воображаемого. Именно данный диалог и присутствующие в нем структурные основания «карамазовского интертекста» Т. Манна дают повод говорить о внутрилитературных механизмах передачи культурной памяти, действующих на межязыковом и межкультурном уровнях.

Н. С. Гумилев посетил африканский континент пять раз с 1907 по 1913 гг. Память об этих путешествиях сохраняется не только в прозаических произведениях – «Африканский дневник» или «Вверх по Нилу», но и в многочисленных сборниках стихотворений и поэмах. На основании сравнительного анализа прозы и поэзии делается попытка раскрыть тайны привязанности поэта к Африканскому континенту.

Путешествия в Африку стали важным этапом не только биографии, но и творчества Н. С. Гумилева: он посетил этот континент пять раз с 1907 г. по 1913 г. Странствуя между племенами, из Египта в Эфиопию через Судан и Джибути, тот, которого многие литературные критики называли «русский Рембо», почти всю свою жизнь посвятил воспеванию доблести черного континента. Причем Гумилев делал это в ту эпоху, когда большинство из его западных коллег были заняты попыткой научно доказать полезность колонизации африканских народов. Он же изображает разнообразную Африку, ее культурные непостижимые ценности, африканские народные сказки и легенды, редкие виды животных, знакомя с ней читателей молодого Советского Союза. В отличие от многих своих предшественников, описывавших в прозе свои путешествия, Гумилев, помимо своих «Африканских дневников», выбирает ещё и стихотворную форму, чтобы увековечить память об Африке, посвящая этому континенту многие сборники стихов, наполненные памятью об этом континенте: «Чужое небо» (1912), «Колчан» (1916), «Шатер» (1921), «Огненный столп» (1921), «Романтические цветы» (1908), а также поэму «Мик» (1918). Что же юный русский поэт искал в Африке, что в ней так запомнилось и так потрясло? Что заставило посетить ее целых пять раз? И, наконец, какое оригинальное изображение или впечатление хотел передать Николай Гумилев в своих стихах? На эти вопросы я попытаюсь ответить в докладе.

Идейно-эстетические особенности и проблематика литературы о Второй мировой войне

Статья посвящена анализу проблематики литературы о Второй мировой войне. Определены основные тематические направления в прозе писателей, раскрывающих военную тему в разное время.

Причин того, что тема Второй мировой войны стала ведущей в литературе прошлого столетия, много. Это и осознание невосполнимых потерь, которые понесло человечество в ходе кровопролитных сражений, и острота моральных коллизий, которые были возможны лишь в экстремальных ситуациях и то, что советская литература очень долго скрывала правду о военной действительности.
Проза первого послевоенного десятилетия освещалась в очерковом, информативно-батальном ракурсе. В творчестве писателей «доминировал показ борьбы с врагом, а не анализ причин войны или углубленное осмысление отдельной человеческой судьбы». Литература была ограничена фиксацией событий, связанных с деятельностью одного полка, батальона, дивизии, защитой ими позиций, выходом из окружения.
«Решительной ломкой этикетных форм отражения действительности» был отмечен конец 1950-х годов. Объектом внимания и всестороннего анализа писателей стал человек: его внутренний мир, становление характера, восприятие им войны и видение своего места в круговороте военных будней. Начиная с 60-х годов, писатели передавали в произведениях не трудовые свершения народа, а исследовали нравственно-философские истоки подвига людей, мотивировали их поступки с психологической и эстетической точек зрения. В произведениях стало больше анализа, обобщений и философских раздумий». Война начала рассматриваться сквозь призму человеческих страданий. 
В 80-х резко наметилась потребность в стилевом и идейно-эстетическом обновлении литературы. Этот этап сформировал третий поток произведений – документально-художественный. Литература создается поколением, которое, пройдя через войну, отразило свой и народный опыт. Именно непосредственные участники и свидетели войны принесли в литературу новый способ отражения трагизма военной действительности – фактографический, объективный.

Дубровницкая драматургия эпохи Ренессанса рождалась на народной почве. Фантастические фольклорные персонажи, такие как див и вила, тесно соприкасаются с обычной жизнью дубровницкого населения. Особенно это заметно при обращении к такому персонажу, как вила. Вила олицетворяет собой женское начало. Фольклор южных славян – это непосредственное окружение Марина Држича, благодаря которому он создавал свои драмы. В драматургической парадигме М. Држича особое место занимает пастораль, вовлекающая писателя в ренессансную сферу творчества.

Идейно-художественные особенности романа Веслава Мысливского «Трактат о лущении фасоли»

В статье рассматриваются идейно-художественные и жанровые особенности романа Веслава Мысливского «Трактат о лущении фасоли». «Трактат», как и другие романы писателя, обладает не только сюжетной оригинальностью, но также выходит за рамки жанровой классификации. Благодаря философско-психологической направленности, произведение поднимает вопросы классового, общенационального и общечеловеческого характера.

Веслав Мысливски (1932) – польский прозаик, драматург – является одним из самых известных представителей крестьянского течения в современной польской литературе. Однако, названный критиками «писателем села», В. Мысливский не только отображает внешние факторы деревенской жизни, но и подвергает глубокой рефлексии основные проблемы человеческой экзистенции, обращает внимание на психологию и неповторимый способ мышления и мировоззрения представителей крестьянской среды.
Роман «Трактат о лущении фасоли» (2006), в настоящий момент является последним произведением автора. Уже само слово «трактат» (с латинского «подвергнутый рассмотрению»), вынесенное автором в заглавие, указывает на своего рода жанровую мистификацию. Трактат выступает как одна из литературных форм, которая включает в себя обсуждение какого-либо вопроса в форме рассуждения. Рассуждению о жизни, смерти, любви, войне, Боге и многом другом придаётся главный герой.
Можно сказать, что в «Трактате», построенном в форме внутреннего монолога-исповеди, присутствуют два основных героя: один из них безымянный рассказчик, другой – таинственный, молчаливый слушатель.
Реальное действие произведения умещается в одну ночь, однако благодаря приёму ретроспекции, временные рамки, показанные в произведении, значительно расширяются. События, описываемые путано и хаотично, не следующие логическому порядку, показывают все этапы становления личности героя.
Богатое проблемно-тематическое поле способствует более объёмному анализу крестьянкой души.
В жанровом плане в «Трактате» можно обнаружить присутствие черт романа о взрослении, романа-исповеди, философско-аллегорического романа, показаны общественно-исторические преобразования, происходившие в деревне до войны и после неё.

Формы объективации коллективного и индивидуального опыта в системе художественного дискурса

В докладе на материале литературы XVIII–XX веков рассматриваются формы, в которых выступает коллективный и индивидуальный гносеологический опыт в системе художественного дискурса. Его семантика касается эстетических и философских проблем феноменологии творческого духа. Анализируются образные и структурные особенности, определяемые данной семантикой, и выявляется их инвариантный и метатекстуальный характер, имеющий историческую протяжённость, корни чего можно обнаружить ещё в литературе средневековья.

В творческом процессе коллективное и индивидуальное начала неразрывно связаны, выступая как коллективный и индивидуальный гносеологический опыт. Коллективное выступает в виде объективных сложившихся в общественном сознании представлений о реальности, а индивидуальное – как обусловленное ими, но тем не менее противостоящее им в том или ином аспекте субъективное видение творца. В системе художественного целого коллективный и индивидуальный опыт, который мы определяем как общепринятый и индивидуальный языки, формируют структурную основу метатекстуального характера, где они находятся в отношениях оппозиции. В зависимости от замысла автора она может быть либо имплицитной, т.е. только подразумеваемой, не выраженной в художественных образах, либо эксплицитной или объективированной, когда она становится объектом художественного изображения. Так, в поэтике Стерна, Л. Толстого, Марселя Пруста имеет место имплицитная оппозиция, выступающая как индивидуальный язык автора, который демонстрирует феноменологическую трактовку картины реальности как преломлённую сквозь призму субъективного восприятия персонажей. При объективированной оппозиции художественное воплощение имеют оба языка: общепринятый язык как выражение коллективного опыта чаще всего изображается в виде тех или иных стереотипологем: штампов, клише, общих мест, либо образов как символов сложившихся представлений; индивидуальный же язык выступает как оригинальный авторский стиль, разрушающий незыблемые устои общепринятого языка. Противостояние этих языков как коллективного и индивидуального гносеологического опыта можно обнаружить в историческом процессе эволюции литературы от средневековья до модернизма. Есть определённые образные инварианты, характерные для общепринятого и индивидуального языков. Таков, например, образ дома как выражение коллективного начала, что в модернизме находит негативную трактовку, выступая как символ общего места.

«Мемуары графа де Грамона» А. Гамильтона: телескоп и калейдоскоп

«Мемуары графа де Грамона» А. Гамильтона представляют собой гибридный жанр, специфика которого определяется соотношением реальности и вымысла, положением рассказчика, а также специфическими параметрами автобиографической памяти, как то: «Я-схема», «телескопический эффект», воспоминание – вспышка»

Жанр данного произведения продолжает вызывать полемику: одни считают его романом, другие – мемуарами, третьи – псевдомемуарами. Трудность определения жанра связана с его неоднозначной структурой, четко распадающейся на две части, как на то указывает полное название произведения: «Мемуары о жизни графа де Грамона, содержащие, в частности, любовную историю английского двора в царствование Карла II» (1713). Задумав произведение с одной сюжетной линией, которое вполне соответствовало мемуарной практике эпохи, автор переходит к многофокусному повествованию. Первая часть организована вокруг главного героя, прочно включенного в «Я-схему» повествователя (несмотря на его уверения, что он пишет под диктовку героя, на самом деле, Гамильтон пишет о близком ему человеке, что свидетельствует о включенности его образа в «Я-схему» (термин психологии) рассказчика). Для эпизодов молодости характерен «телескопический эффект» памяти (термин психологии), когда давнее событие видится так, словно оно произошло вчера. Эпизоды первой части построены по типу «воспоминания – вспышки» (термин психологии) и почти не связаны между собой. Вторая часть дробится на более мелкие картины, сменяющие друг друга, как в калейдоскопе, главную роль в которых играет уже не сам герой, но английский двор.

История и память. Мотив двойного воспоминания в историческом романе «Одержимая» Ж. Барбе д’Оревийи

Действие романа происходит в Нормандии конца XVIII в., еще не остывшей от войны шуанов и синих (республиканцев). Рассмотрение исторического романа Ж. Барбе д’Оревийи невозможно без анализа его суждений об истории и задачах исторического романа. По мнению писателя, официальная история несправедливо обошла вниманием шуанское движение. Создавая исторические романы, посвященные этому периоду, Ж. Барбе д’Оревийи размышляет об истории, о смысле исторического движения. В его концепции понятию «история» противопоставлено понятие «времени». Время приглушает яркость когда-то реально произошедших событий, покрывает все слоем «неосязаемой пыли». Этому процессу забвения и противостоит история. История – это знание и память, без которых человек остался бы лишь неприкаянной частицей в непрерывном потоке движения жизни.Роль памяти в репрезентации исторического события прошлого воплощена в романе в композиции произведения. Барбе д'Оревийи вводит в повествование двух рассказчиков. Вначале некий неназванный повествователь рассказывает о своем путешествии по Нормандии, произошедшем несколько лет назад, и встрече с неким мэтром Тэнбу (Tainnebouy), который в свою очередь, рассказывает таинственную историю аббата Круа-Жюган. В результате получается композиция, построенная по принципу двойного воспоминания. Ж. Барбе д'Оревийи представляет читателю не просто объективный рассказ, соответствующий духу эпохи, а своего рода слепок событий, сложившийся в памяти людей, которые – каждый по-разному – переживали эти события. Факты пропущены через призму индивидуального восприятия. Читатель путешествует вместе с героями романа по их воспоминаниям, где для автора крайне важна оказывается психологическая составляющая, восприятие человеком прошлого. Можно предположить, что таким образом исторический роман Ж. Барбе д'Оревийи выводит к новому типу психологизма и его возрастающей роли в репрезентации событий прошлого в целом и известных исторических событий в частности.

Эстет, индивидуализм которого достиг своей кульминационной точки, испытывает потребность в новых чувствах. Гордый своей свободой, он начинает ощущать связь с родной Лотарингией. Ее земля и кладбища хранят память об исконно французской расе. Индивидуум постигает свои национальные корни и ощущает себя мгновением в цепи времен. Он начинает выделять и принимать свой детерминизм. Так возникла доктрина Мориса Барреса, которую он назвал «своя земля и свои мертвые».

Мощное движение мысли в 90-е годы XIX века было бунтом, прежде всего, против примата материального над духовным, против позитивизма и материализма. Этот период был отмечен проявлением живейшего интереса к иррациональному, превратившемуся затем в культ чувства и инстинкта. В философии наблюдалось возрождение идеалистических тенденций. Немецкие мыслители Кант, Фихте, Гегель, Ницше, Вагнер, придали значимость индивидуалистическому «я», превратив его в творца вселенной. Трилогия «Культ я» Мориса Барреса представляет собой художественное воплощение теория индивидуализма. Основным положением этой теории становится воспитание способности чувствовать (la sensibilité), т.е. испытание всех чувств, накопленных за всю историю человечества. Для осуществления задуманного Баррес проводит интеллектуальные эксперименты, побуждающие склоняться к различным формам жизни и позволяющие узнать все болезни и добродетели человечества. Подобный род занятий получил название дилетантизма, соответствующий духу современности, а корифеем такого рода «философии» считался Эрнест Ренан. Пройдя нелегкий путь накопления чувств, индивидуалистическое «я» приобрело знания по многовековой истории. Благодаря своему психологическому методу: чувствовать как можно сильнее и анализировать как можно глубже – «я» воспитало в себе волю. Владея волей, «я» сможет в совершенстве управлять разнообразными душевными состояниями, накопленными за всю историю человечества. Идя по пути совершенствования, «я» начинает осознавать себя мгновением вечности. Это новое чувство возникает только тогда, когда «я» ощущает связь со своей родиной, Лотарингией. В течение веков народ Лотарингии накапливал энергию и опыт, которые оказались так необходимы «я». Прослеживая жизнь своих предков, неустанно воскрешая их в своем воображении, «я» ощущает себя продолжением их. А, кроме того, оно стремиться к единению с ними, чтобы не погибнуть.

Феномен Фантомаса: круг чтения французской интеллектуальной элиты

В докладе делается попытка объяснить причины «культа Фантомаса».

Успех романов П.Сувестра и М.Аллена о Фантомасе - не столько литературный, сколько социальный феномен. Вышедшие в начале века во Франции, они стали необыкновенно популярны в среде французской интеллигенции. Писатели и художники коллекционировали серию (всего вышло около 30 романов) и пристально следили за невероятными похождениями персонажей.
Интересно понять: по какой причине эти беспомощные с литературной точки зрения романы, написанные примитивным языком, полные разного рода «нестыковок» и нелепостей, породили своего рода культ среди людей, которых трудно заподозрить в отсутствии ума и дурном литературном вкусе.
Поэты Г.Аполлинер и М.Жакоб создали «Общество друзей Фантомаса», в который вошли такие известные деятели, как Б.Сандрар, Ж.Кокто,. П.Валери., публикуют ежемесячные бюллетени. Г.Аполлинер, в частности, писал: «Романы о Фантомасе [...] в данный момент необычайно популярны в литературной и художественной среде. Они полны жизни и воображения, написаны черт знает как, но при этом необыкновенно живописны. [...] Какие точные описания! а что касается современного арго, для будущего это просто кладезь бесценных документов» (16 июля 1914).
Романы привлекали сюрреалистов, они видели в главном персонаже «своего» героя. Их привлекало также то, что романы о Фантомасе были, как известно, не написаны, а надиктованы, то есть стали результатом беспрерывного потока воображения, предвосхищавшего метод автоматического письма. Это во всех смыслах «современный» персонаж, использующий для своих преступлений «научные» методы, безумную машинерию. 
Есть и другая причина: во Франции не получил развития жанр готического романа. Возможно, цикл о Фантомасе мог восприниматься как пародия на готический роман (атмосфера сгущающегося ужаса, многочисленные описания невероятных механизмов...) и восполнял этот пробел.
Кроме того, на «культ Фантомаса» могли, безусловно, повлиять фильмы Л.Фейяда (снятые в эпоху немого кино), они привнесли поэтическую, лирическую ноту и романтизировали персонажей.

Статья посвящена произведению Жана Жионо «Гусар на крыше» (1951 г.) и осмыслению взглядов французского писателя-регионалиста на человека, природу и войну. Проанализированы такие понятия в романе, как война и военные действия, и их восприятие Жионо как убежденного пацифиста. Изложена точка зрения Жионо на жизнь в естественных, природных условиях и жизнь в городской цивилизации. Показана роль людей в мире природы. Ключевые слова: природа, человек, болезнь, война, зло, цивилизация.

Жан Жионо (1895–1970) – французский писатель-регионалист, сценарист, автор многочисленных произведений. Описывает крестьянский провансальский уклад жизни. Всю жизнь прожил в Провансе. «Французский Фолкнер». Принимал участие в Первой и Второй Мировых войнах, которые произвели неизгладимое впечатление своим ужасом, варварством, грубостью, жестокостью. Зверства войны превращают его в убежденного пацифиста. Успех романа «Гусар на крыше» («Le Hussard sur le toit», 1951) позволил рассматривать творчество Жионо как творчество одного из великих французских писателей 20 века. Роман, написанный в послевоенные годы, – историческая хроника о страшной эпидемии холеры. Герой Анджело пытается выстоять в борьбе с холерой и противостоять судьбе. Путешествуя по югу Франции, он помогает людям в борьбе с болезнью, защищает и спасает их от окружающего мира. Природа часто ведет с человеком свою особую игру, когда невозможно что-либо изменить. Ее воздействие непредсказуемо, порой абсурдно. Не человек творит Природу, а сама Природа человека. Человек не имеет права уничтожать то, что создала Природа. Зверства пережитых войн, когда гибло все живое и прекрасное, оставляют неизгладимый отпечаток на творчестве Жионо. Автор показывает, что может произойти с миром и человеком, если Природа начнет воевать и испытывать людей на прочность. Зло – естественная сила Природы, сопротивляющейся человеку и его власти. Природа – рок, судьба; защитник жизненных ценностей, наделенная властью наказывать ослушавшихся. Задача человека – осознать свои ошибки, встать на путь исправления, не потерять самого себя, стремиться к победе честным путем, не поддаваясь дурным человеческим страстям. Болезнь – гнев природы и символ войны, посланная как испытание человеку за все его действия. Жионо раскрывает свой образ и понятие войны в романе. На войне нельзя убивать, а нужно спасать каждого, давать надежду на выживание любому, несмотря на его социальное положение.

«Благоволительницы» Д. Литтела: память жанра в романе-псевдопамяти

Доклад посвящен проблеме языка, на котором написан роман Д. Литтела Главный тезис заключается в том, что язык романа «Благоволительницы» – не столько французский, сколько прет-а-английский, инфантильный язык постписателя, что мыслит себя в пространстве «чистой литературы», которую ради «правды-матки» унаваживает литературными нечистотами.Главный вопрос можно сформулировать в виде ребуса: на каком же языке написан роман «Благоволительницы», если, пытаясь рассказать о немецком опыте геноцида евреев,он стремится к тому, чтобы передать нам русский опыт, приобретенный в непокоренной Чечне.

В «Благоволительницах» Д. Литтела присутствует заявка на создание романа-памятника, в том, числе памятника «русской литературе». Между тем активное использование «русской темы» отнюдь не превращает писателя-полиглота в «русского писателя», как о том заявляет, не без риторического гиперболизма, в послесловии к русскому переводу романа С. Н. Зенкин. Но говорит ли книга Литтела о русском национальном опыте? И с чего бы вдруг в этой многостраничной, многословной и многослойной, будто торт «наполеон», книге, написанной на французском языке американским интеллектуалом, «влезшим», по его собственным словам, «в шкуру нацистского палача», говорил бы русский опыт? Почему в ней не сказался, например, опыт немецкий, хотя повествование ведется именно от лица немецкого интеллектуала? Ведь, похоже, мало кто из немецких интеллектуалов признал в Литтеле немецкого писателя? Почему в этом романе не сказался, в конце концов, действительный опыт еврейского народа, методично уничтожавшегося немецкой нацией? Не потому ли, что вместо того, чтобы подвергнуть себя внутреннему испытанию тишиной, а язык романа – пыткам косноязычия (русский Мандельштама, немецкий Целана, французский Беккета), автор-полиглот не изложил ни опыта, ни тем более, образа исторической памяти, а выпалил в формах исторического романа априорные чисто литературные конструкции, плоды исторической и философской образованщины, а также симптомы идентификационной недостаточности? Таковы основные тезисы-вопросы предлагаемого доклада, в котором будут рассмотрены также усилия русских переводчиков, направленные на то, чтобы реально русифицировать оригинал.

В докладе рассматриваются модусы реализации категории памяти в «Божественной Комедии» Данте на всех уровнях поэмы как единой системы. Память анализируется как философское и теологическое понятия, к которым обращается поэт; как мотив, сквозной нитью проходящий через все три кантики; как основная характеристика персонажей; наконец, как основной сюжетообразующий прием «Комедии». Это первая попытка описания «мнемонической» структуры поэмы в отечественном дантоведении.

Темой настоящего доклада является категория памяти в «Божественной Комедии» Данте. Цель работы – выявить роль данной категории в художественном мире поэмы. Для этого мы проанализировали модусы реализации категории памяти на всех уровнях поэмы как единой системы. Автор вводит мотив памяти как инструмента своего повествования, делающего его в принципе возможным (ср. «Ад», II, 9). Вся поэма выстроена на пяти мнемонических принципах античной риторики: конкретике, визуализации, топической конфигурации, локализации и мнемоническом маршруте [ср. Weinrich 1994: 14–16, по: Antonelli 2003: 37]. Художественный вымысел поэт выдает читателю за структурируемый им поток накопленных памятью героя сведений и образов. «Качество» декларированной автором памяти поэта-персонажа меняется от кантики к кантике: если в «Аде» и «Чистилище» память была по существу исторической, то в третьей кантике, где из мира исчезают признаки всякой телесности, память преобразуется в мистическую, запечатлевающую духовную реальность. Память проявляется в поэме и как характеристика остальных персонажей. Их описание формируется воспоминанием тех событий в их земной жизни, которые оказали решающее влияние на их положение в жизни загробной. Мотив памяти играет в поэме сюжетообразующую роль. Образ памяти наполнен в «Комедии» философским и теологическим содержанием. Сам автор выстраивает поэму как ряд воспоминаний. Этот ряд основывается на восприятии героем увиденного им. Когда воспринимаемый объект превышает возможности человеческого восприятия, поэма логически завершается. Описание универсального опыта через личное переживание является безусловным художественным открытием Данте, и именно прием «воспоминания» дает возможность его совершить. Литература: Dante Alighieri. La Divina commedia. Commento di A.M. Chiavacci Leonardi. Antonelli R. Memoria rerum et memoria verborum. La costruzione della Divina Commedia // http://cvc.cervantes.es/literatura/criticon/PDF/087-088-089/087-088-089_041.pdf

«Дом на холме» Ч. Павезе: проблема ангажированности интеллигенции в итальянской послевоенной литературе

Статья посвящена творчеству Чезаре Павезе в контексте итальянской литературы после второй мировой войны. Выделяются и описываются характерные особенности литературного течения, получившего название «неореализм», а также проблема ангажированности творческой интеллигенции, ставшая необычайно актуальной в послевоенные годы. Автор показывает, какое отражение получила эта проблема в повести Павезе «Дом на холме» – своеобразном манифесте интеллигента, стоящего вне политической борьбы.

1) Итальянский неореализм стал важным культурным и литературным явлением ХХ века, не только осветившим актуальные проблемы общества, но и предложившим пути их решения. Главными темами творчества неореалистов стали вторая мировая война, движение Сопротивления и противостояние фашистскому режиму в Италии. 2) В условиях напряженной политической борьбы роль писателя решительно пересматривалась: была осознана его ангажированность, личная причастность ко всему, что происходило в обществе. В послевоенные годы в Италии возникает термин «ангажированная литература», т.е. призванная служить общественным интересам. 3) Чезаре Павезе отразил опыт Сопротивления в повести «Дом на холме». В ней очень остро стоит вопрос личной причастности интеллигенции к драматическим событиям в стране. Однако, в отличие от писателей-неореалистов, Павезе не дает на него однозначного ответа. 4) Герой Павезе – учитель, интеллигент, который всегда жил в собственном мире, однако война призвала его определиться со своим общественным долгом и принять участие в борьбе за какой-либо политический идеал. При этом политика чужда ему, а борьба означает неизбежный контакт со злом. Неспособность принять участие в вооруженной борьбе переживается героем как личная драма, как внутренний конфликт, которому нет разрешения. 5) «Дом на холме» не похож на литературные произведения послевоенных лет, в которых воспевалась вера в идеалы героического Сопротивления. Отказавшись от предвзятой, идеологизированной точки зрения, автор изображал не бестрепетного героя, а живого человека, которому не чужды ни страх, ни сострадание к врагам. 6) Подобная позиция автора вызвала неодобрение большинства читателей. Лишь немногие критики заметили, насколько правдива эта повесть – не только как литературное произведение, но и как человеческий документ. Спустя полвека можно смело утверждать, что «Дом на холме» – одно из лучших произведений итальянской послевоенной литературы.

В докладе проводится сопоставление эстетико-философских позиций итальянского драматурга Луиджи Пиранделло и испанского философа и писателя Мигеля де Унамуно в контексте проблемы соотношения вымысла и правды в художественном произведении, а также идеи универсальности творческого метода в области познания исторической действительности.

В 1923 году в буэнос-айровском журнале «La Nación» выходит статья М. де Унамуно «Пиранделло и я» («Pirandello y yo»), явившаяся откликом на расхожее среди критиков того времени суждение о необычайном сходстве эстетико-философских позиций итальянского драматурга Луиджи Пиранделло и самого Унамуно. Автор статьи признает родство, связывающее его эстетическую концепцию и поэтическую мысль Пиранделло, определяя в качестве его узлового момента особый взгляд на соотношение вымысла и реальности в художественном произведении, а также на роль персонажа как актанта взаимопроникновения действительности и фикции. Поразительность этой близости позиций, как подчеркивает автор романа «Туман», тем более безусловна, что сам Унамуно не был знаком с произведениями Пиранделло до «недавних пор»: такое совпадение творческих подходов, по его мнению, служит примером и доказательством того, что «в недрах истории бьются какие-то тайные родники, которые ждут своего открывателя», способного явиться лишь в тот момент, когда история, по выражению В. Беньямина, достигает своей «интеллигибельности» – или же «умопостигаемости». По мысли Унамуно, созвучной взглядам Пиранделло, фикция способна конструировать образы прошлого парадоксальным образом более достоверно, чем доскональное изучение и беспристрастное изложение фактов. Искусство как область безвременного таинственным образом распространяет свои законы и на историю, в которой «большей реальностью обладают Дон Кихот и Санчо, нежели сам Серватнес»; где «не Шекспир создал Макбета, Гамлета, короля Лир, Фальстава и Отелло, а скорее они его». Комментируя одну из центральных мыслей «Юморизма» Пиранделло, Унамуно утверждает, что потенциал внеисторических «образований» (персонажей), которых авторская фантазия извлекла из области возможного, по части реконструирования опыта прошлого многократно превышает потенциал того, что признается нами как явное и сущее – ведь часто именно они создают устойчивые, законченные образы этого прошлого.

В докладе исследуются функции русской поэзии в романе современного американского писателя Джона Кроули «Переводчик» (2002), раскрывающиеся в образе русского поэта-изгнанника и ассоциирующиеся с трансцендентным измерением социально-исторической и лично-психологической драмы, переживаемой героями. Жанровая природа произведения анализируется в контексте творчества Джона Кроули и его читательской рецепции.

Университетская проза стала примечательным явлением западной литературы рубежа XX–XXI вв. со своими четкими жанрово-тематическими границами. Для отечественных исследователей, безусловно, особый интерес представляют произведения, героями которых выбраны преподаватели русской литературы. Долгое время единственным романом о профессоре-слависте оставался «Пнин» (1956) Владимира Набокова. Однако в последние десятилетия, на фоне бурного расцвета университетской прозы, появился целый ряд произведений, протагонисты которых профессионально связаны с русской литературой. Среди них одним из самых примечательных стал роман «Переводчик» Джона Кроули (Crowley, John. The Translator, 2002). Тема преподавания русской литературы в американском университете достаточно неожиданно возникает у этого автора, не являясь магистральной для его творчества. Само появление романа, ярко и точно живописующего жизнь США периода «холодной войны», на пороге Третьей мировой, достаточно неожиданно для Кроули, до тех пор известного как сочинитель fantasy. Признанным шедевром писателя, с которого, собственно, началась его известность, стал роман «Маленький, большой» (Little, big, 1981; рус. перевод – 2004), который знаменитый американский литературовед Харолд Блум называл «недооцененным шедевром» и ставил на один уровень с книгами об Алисе Льюиса Кэррола Тем интереснее нам, носителям русской культуры, будет поразмышлять над тем, какое место русская литература занимает в системе нравственно-эстетических координат писателя и как данное произведение вписывается в общий контекст его творчества. Ответы на эти вопросы помогут не только изучить достаточно своеобычное произведение современной американской литературы, но и поразмышлять о роли русской литературы в культурном сознании США.

Пространство культурной, мифологической,поэтической памяти на примере Canto IV Эзры Паунда

Доклад посвящен структуре мифа в Cantos Эзры Паунда на примере Canto IV. Эзра Паунд – американский поэт-модернист, создавший такие течения как имажизм и вортицизм, развивавший идеограмматический метод письма. Cantos – крупнейшее эпическое произведение поэта. В докладе рассматриваются различные слои мифа: античный пласт, поэзия трубадуров, алхимические образы, – рассказывается о множестве реминисценций, приеме «медитации» на руинах прошлого, пространстве культурной, мифологической, поэтической памяти.

Паунд в Canto IV включает множество мифов, большинство из которых связано с темой каннибализма. Поэт вступает в диалог с Овидием и другими античными авторами, трубадурами, Суинберном, Россетти, Элиотом и др. Паунд использует сложную схему сцепления-переплетения и врастания одного мифа в другой. Перед нами – всеведущий теоморфный нарратор, который является частью не только истории, в ее мифологическом и поэтическом понимании, но и современности. Вспомним одну важную строку из Паунда: «Только древняя мудрость / может утешить в невзгодах людских». Элиот Уайнбергер в книге «Бумажные тигры» пишет: «Для Конфуция предок – божественен, а прошлое представляет собой земной порядок (отражение космического порядка), который больше никогда не был достигнут, но мог бы быть. Прошлое – это присутствующее отсутствие, объект желания. Более того, это объект желания, который проявляется в предметах, остатках былого, реликвиях. Китайская поэзия, и ранняя и поздняя, наполнена медитациями на руинах». Так, и поэзия Паунда представляет собой подобную медитацию, сплетения и сгустки воспоминаний. Разрозненные строки цитат – не что иное как руины погибших культур и цивилизаций. Здесь мы возвращаемся к пониманию Паундом «традиции», которая суть «повторное открытие, новое прочтение, пере-из-обретение западной и восточной литератур. Идея состояла в том, что «классику» должен читать каждый интеллигентный человек, а чтобы быть интеллигентным человеком – необходимо читать классику» . Так, поэзия становится местом покинутости, местом отсутствия, обозначающимся частоколом реминисценций, которые для большинства читателей уже потеряли свои подлинные изначальные коннотации и стали чистой энигматикой. Пространство Паунда – обиталище божества, его идеальный читатель – знаток священных и классических текстов, цель высказывания – воскресение, поднятие затонувших кораблей со дна. Становятся ли руины храмом? Или дробятся еще более посредством интертекстуальности?

Функция этнической памяти в произведениях китайско-американских писательниц

В докладе исследуются особенности использования китайско-американскими писательницами общих принципов литературы мультикультурализма для художественного воссоздания процесса формирования китайско-американской идентичности. Особую роль в этом процессе играет «память этноса».

Китайско-американская литература сформировалась позже других этнических литератур США и в силу этого обладает рядом особенностей. Прежде всего, в центре внимания оказывается второе поколение иммигрантов – этнические китайцы, родившиеся в США и являющиеся американскими гражданами.
В посвященных их судьбам произведениях тема этнического самоопределения приобретает форму проблематизирования «я» индивида. Внимание авторов сосредоточено в первую очередь на процедуре становления поликультурного сознания.
Одной из основ данной поликультурности является «китайское наследие» – язык, традиции, история и мифология Китая, которые первое поколение иммигрантов "привезли" с собой в США. Второе же поколение сталкивается с проблемой выбора основ своего самосознания. Особую роль в процедуре выбора играет «память этноса».

Кулинарный рецепт как фактор личной и социально-исторической памяти в романе Ф. Флэгг «Жареные зеленые помидоры в кафе “Полустанок"»

В докладе рассматривается кулинарный рецепт в контексте южной культурной традиции: на примере романа американской писательницы Ф. Флэгг «Жареные зеленые помидоры в кафе “Полустанок“» доказывается, что рецепт является связующим звеном прошлого и настоящего, фактором личной и коллективной памяти.

Культура и литература американского Юга является одним из ярких примеров сохраняемого и постоянно актуализируемого социокультурного опыта. Существенным фактором общественной жизни Юга представляется кулинарная книга, где рецепты отражают культуру, обычаи, являясь одновременно и фрагментом картины мира. Южная кулинарная книга – уникальный текст, традиционно женский, где рецепты соотнесены с историями их возникновения, что обусловливает восприятие рецепта в тесной связи с прошедшей реальностью, связывая настоящее и прошлое в единое концептуальное целое. В романе Ф. Флэгг «Жареные зеленые помидоры в кафе “Полустанок“» (1987) название кулинарного рецепта вынесено в заглавие, маркируя тем самым и исторический фон, и социальную и гендерную принадлежность героев: жареные зеленые помидоры – типично южное блюдо, появившееся приблизительно в двадцатые годы ХХ столетия на столах далеко не состоятельных жителей. В романе излагается история жизни четырех южанок, начиная с периода Депрессии до 80-х годов. Центр повествования – личная история женщин, их процесса самоидентификации в соотнесенности с историей региона. Воспоминания о том, как женское сообщество выживало в годы Депрессии, помогает преодолеть трудности женщинам восьмидесятых. Характерная для южного сознания ностальгия по прошлому реализуется в романе посредством сохранения рецептов, изложенных в качестве приложения к основному корпусу текста романа и служащих своеобразным знаком коллективной памяти южного сообщества. События в романе излагаются с разных ракурсов и без хронологической последовательности, обеспечивая тем самым особый стиль сказа, характерного для южной литературы и придающего повествованию интимный, камерный характер.

11-е сентября и национальная идентичность в современной американской поэзии

В докладе рассматриваются лирические тексты, связанные с осознанием теракта 11-го сентября как кризиса национальной идентичности. Предметом анализа выступают не только стихотворения, ставшие ключевыми для дискурса «9/11» (Уильям Джей Смит, Роберт Пински), но и публикации в журнале

Теракт 11-го сентября принято считать крупнейшей вехой в истории современной Америки, его постоянное присутствие в сегодняшней масс-культуре в качестве флагмана череды разрушительных изменений говорит само за себя. Впрочем, искусство per se также занимается осмыслением и проблематизацией этого феномена, в пример можно привести и романы Дона Делилло «Падающий» и Джонатана Сафрана Фоера «Жутко громко, запредельно близко», и хрестоматийный рассказ Джона Апдайка «Многообразие религиозного опыта», и целый спектр антологий типа «Поэзия 9/11».
В том, что касается современной американской поэзии, напрямую связанной с событиями 11-го сентября, необходимо выделить два знаковых текста, а именно Invitation to Ground Zero Уильяма Джея Смита и 9/11 Роберта Пински. При том, насколько различаются поэтики обоих авторов, у этих двух текстов есть очень важная общая черта: искусственность личного опыта, погружённость субъекта во враждебную и безжизненную среду современных медиа. Медиа понятых впрямую, по Маршаллу Маклюэну, как продолжения человеческого тела (у Смита – манекен, который один и служит источником воспоминаний о погребённой под башнями-близнецами возлюбленной), и медиа увиденных как текстуальное опосредование памяти и культурного опыта (Captain Donald Duck, Will Rogers, Emily Dickinson, Ray Charles, Marianne Moore, символика доллара в стихотворении Пински – череда агрессивных означающих, которые властно подминают под себя означаемое – Америку).
Однако рассмотренные тексты созданы как попытка осмыслить уже случившийся кризис. Интересно, что в подборках журнала Poetry как конца 2001-го – начала 2002-го, так и непосредственно перед сентябрём 2001 г. последовательно моделируются достаточно однородные конфликты. Как правило, это переживание невозможности контроля над своим существованием, лирические субъекты этих текстов погружены в хаос. По-видимому, события 11-го сентября нельзя рассматривать как агент изменений в культуре, но лишь как фактор, вписывающийся в общую картину.

В сообщении рассматривается как непрерывность жанровой традиции, так и революционные сломы жизни средневековых жанров в «Тиранте Белом», каталонской кабальереске XV века, созданной Мартурелем и Гальбой, а также – на следующем этапе – в «Дон Кихоте» Сервантеса.

1.«Тирант Белый» Мартуреля и Гальбы, выдающийся памятник литературы, написанный в ХV веке на каталанском языке, имеет гигантскую традицию осмысления, начиная с сервантесовского отзыва о нём в шестой главе «Дон Кихота». Долгое время «Тирант» интересовал литературоведение как произведение с необыкновенно богатым набором разнообразно используемых источников – от «Фарсалии» Лукана и «1001 ночи» до каталонского петраркиста Берната Метже, современника авторов, не говоря уже о непосредственном вхождении текста в традицию кабальерески. Интерес к литературной, жанровой сущности «Тиранта» относительно нов, но представлен крупнейшими именами, такими как Х. Б. Авалье-Арсе, Дамасо Алонсо, М. Варгас Льоса, Дж. Грилли, Эдвин Райли и Марти де Рикер. 2.Тирант Белый рассматривается как интересный слом жанра, поразительно гармонизирующий агиографическое, историографическое, биографическое начало с драматическим началом; как крупная веха в становлении новой европейской прозы, один из самых любопытных этапов ренессансной жанровой эволюции, в конце концов породившей роман нового типа, жанр по сей день живой («Дон Кихот»). 3. Особо важна для «Тиранта» и «Дон Кихота» непрерывность жанровой традиции кабальерески, которую так интересно освещали Г.-Р. Яусс, Дэвид Эйзенберг и, по-русски, А. Д. Михайлов. Единственное, от чего отказывается прозаическая кабальереска – это поэтика старого стихотворного рыцарского романа. Большинство исследователей отмечают отсутствие непосредственных контактов прозаического рыцарского романа с современным ему романом в стихах. 4. Потеряв цельность поэтики и прелесть поэзии, поздний прозаический рыцарский роман, конечно, породил в погоне за занимательностью немало художественных монстров, но он же приобрел ценой больших потерь возможность по-новому реализовать познавательную и гедонистическую функцию литературы, а именно, апеллируя к индивидуальному опыту человека – опираясь на опыт куртуазной литературы, но гораздо более сознательно, чем она.

Эстетика воспоминания у Р. М. дель Валье-Инклана и ее воплощение в историческом романе

В докладе рассматриваются эстетические воззрения Рамона Марии дель Валье-Инклана на процесс создания произведения искусства, нашедшие отражение в ряде лекций, прочитанных писателем, и в трактате «Волшебная лампа» 1916 года. Одним из важнейших понятий в эстетике Валье-Инклана является воспоминание. Исследуется влияние идеи о роли памяти автора, включающей в себя коллективную память народа, на теоретическую мысль о романе и на собственное творчество Валье-Инклана, а именно, на незавершенный цикл исторических романов «Иберийский круговорот» (1927–1932).

Эстетические видения Р. М. дель Валье-Инклана выкристаллизовались в 10-е годы XX века, найдя воплощение в трактате «Волшебная лампа» (1916). Одной из основных его тем является проблема репрезентации художником жизни. В этом процессе главным инструментом должна быть память творца, так как, по мысли испанского писателя, в искусстве «ничто не является тем, что оно есть, а только таковым, каким мы его вспоминаем», при этом творец должен отмести в предмете изображения все эфемерное, связанное с бесконечно меняющимся временем, и представить объект в его непреходящей, вечной ценности. Для достижения последней цели необходимо выработать особый взгляд на реальность. Из трех возможных вариантов: снизу, стоя на коленях, прямо, стоя на ногах, и сверху, – Валье-Инклан выбирает последнюю позицию - творца-демиурга, обозревающего мир целиком и не отвлекающегося на мимолетные детали. Еще одно свойство, которым должен обладать взгляд художника, – это его надличностность, он должен воплотить в себе взгляды многих, созерцающих объект одновременно. Такой тип творца Валье-Инклан находит в народной литературе. Эти эстетические принципы Валье-Инклан применяет при создании произведений на исторические темы. В свете бурных событий в мире и в Испании в начале XX века, писатель выдвигает на первый план нового героя, всю нацию. Коллективная душа народа, переживающего историческое событие, синтезируется поэтом в обобщенном персонаже, социальной группе, призванном обновить романный жанр, который больше не отражает индивидуальные переживания, но становится «коллективным». Вершиной подобного типа романа Валье-Инклан называет «Войну и мир» Л. Н. Толстого. Писатель должен уподобиться народному сказителю, передающему не личное, а народное отношение к жизненному факту, воспоминание о нем. Событиям предшествующего века посвящен поздний романный цикл Валье-Инклана «Иберийский круговорот», о котором сам автор говорил, что он написан «в стиле «Войны и мира».

Ничей человек в Гаване: кубинские воспоминания Хосе Фернандеса Санчеса

Статья рассматривает «Воспоминания о Гаване» (1991), книгу испанского писателя и переводчика Хосе Фернандеса Санчеса (1925–2011). Автор, вывезенный из Испании во время Гражданской войны и проживший в СССР до 1971 года, описывает начальный период советского присутствия на Кубе (1961–1962), когда он работал переводчиком для военных специалистов. Неоднозначная самоидентификация пишущего субъекта («ребенка войны», то есть одновременно испанца и советского человека) делает его взгляд на процесс превращения идеологии кубинской революции в «марксистско-ленинскую» уникальным.

«Воспоминания о Гаване» (1991) Хосе Фернандеса Санчеса – один из многочисленных текстов, описывающих так называемый «медовый месяц» кубинской революции, первые ее годы, когда характер будущей кастристской идеологии еще не был определен и Куба начинала сближаться с СССР. Особое место этих мемуаров определяется, прежде всего, неоднозначностью личности автора. Х. Фернандес Санчес (1925–2011), испанский писатель и переводчик, во время Гражданской войны был вывезен из Испании, и более тридцати лет прожил в Советском Союзе. В 1961 году он был направлен на Кубу, чтобы работать переводчиком у советских военных специалистов. 
Оказавшись в центре пространства зарождения культурного контакта, которому суждено было иметь значительные и долгие последствия, автор с равноудаленных точек рассматривает взаимодействующие стороны, не идентифицируя себя ни с советскими коллегами, ни с кубинцами, но все же лучше понимая одних (за счет общности судьбы) и вторых (за счет разделяемой паниспанской культурной пресуппозиции), чем они – друг друга. Он отстраненно констатирует диссонанс восприятия новой действительности главными героями событий, наслаждающимися своим «марксизмом с иголочки» как праздником, и пришельцами, у которых пламенные кубинские лозунги вызывали воспоминания о набивших оскомину общественных мероприятиях. Воспоминания Фернандеса Санчеса дают представление о периоде первых советско-кубинских контактов как о начале эпохи великого разочарования, прорвавшегося в конце 60-х поэзией Эберто Падильи, и являются убедительным свидетельством абсурдности, крывшейся в этом взаимодействии с самого начала.

Воспоминание как способ организации повествования в романах Хосе Хименеса Лосано

В докладе рассматриваются способы организации повестования в романах совеременного испанского автора Хосе Хименеса Лосано. В сохранение памяти о прошлом отдельного человека, семьи, страны и, в пределе, всего человечества смысл рассказывания историй и создания литературных произведений, по мнению Лосано. Исходя из этой задачи, автор организует текст по принципу спонтанного воспоминания.

Хименес Лосано рассматривает литературу как способ познания прошлого, способ сохранения памяти о прошлом, а также способ передачи этого знания. Героями и рассказчиками его романов становятся воскрешенные персонажи, способные рассказать о прошлом что-то новое, оставшееся за рамками официальной версии истории (человечества, страны, семьи или человека).
Диалогизм, возникший в испанском романе в 70-е гг. ХХ века, становится одной из важных составляющих текстов Лосано.
Повествование в романах Лосано строится по принципу воспоминания, ему свойственная нелинейность времени, присутствие фигур рассказчика и слушателя. Хименес Лосано обращается к событиям недавнего прошлого, прежде всего к Гражданской войне, к послевоенной эпохе, к событиям современной жизни в Испании.

Доклад посвящен особенностям трансформации жанра хайку в Латинской Америке. Приобщение латиноамериканских литераторов к смыслам японской словесности рассматривается как диалектический процесс, совмещающий освоение инокультурного художественного опыта с узнаванием своей культурной идентичности сквозь призму «иного», воспринимаемого в его «инаковой» аутентичной ценности. Особое внимание уделяется разворачивающемуся при вхождении хайку в систему латиноамериканской словесности процессу реконструкции историко-культурных и художественных традиций.

«Путь хайку» в Латинской Америке начинается в 1910-е гг., в период перехода от полистилистических поэтик рубежа XIX–ХХ вв. (в испаноамериканской литературе объединенных идеей «модернизма») к экспериментальным поэтикам авангарда, вписываясь позднее в общую логику «интеграции» (В. Б. Земсков) традиций, характерную для латиноамериканской литературы второй половины ХХ века. В развитии латиноамериканского ориентализма рубежа XIX–XX веков, как и в первичном сближении множества латиноамериканских авторов с японской традицией, более чем существенную роль играл европейский (прежде всего французский и английский) ориентализм в целом и европейский опыт приобщения к японскому искусству и к японской литературе. «Японизм» Гонкуров, японские мотивы в живописи импрессионистов, образ Японии у Киплинга, очерки истории японской литературы и искусства, книги путешествий, как иные европейские источники вводили латиноамериканцев в мир «Страны Восходящего Солнца». Но непосредственный контакт латиноамериканских литераторов с этим миром (в начале ХХ в. Японии побывали мексиканцы Х. Х. Таблада и Э. Ребольедо, бразилец М. ди Оливейра Лима, гватемалец Э. Гомес Каррильо, сальвадорец А. Амброха и др.) подчас вызывал явную потребность в опровержении европейского опыта. Проблема познания японской идентичности, как и проблема построения собственно латиноамериканского образа Японии, в той или иной форме заявляются практически во всех текстах, созданных латиноамериканскими авторами в Японии и о Японии. Приобщение латиноамериканских литераторов к японской традиции является как характерный и в то же время как уникальный опыт постижения своей культурной идентичности сквозь призму иного. При этом японская традиция изначально мыслится как идеальная и недоступная, – самозамкнутая в своей идеальной традиционности, а вхождение в японский смысл неизменно соотносится с пересечением некоей границы, с открытием на месте «чужого» мира некоего пограничного пространства возможного диалога.

Серхио Питоль Деменеги – мексиканский писатель, не так хорошо знакомый нашему читателю, как многие его соотечественники. Автор настоящей работы, посвященной теме памяти в новеллистике Питоля, считает это несправедливым упущением - лауреат многих литературных премий, в том числе, самой престижной премии в испаноязычной литературе - премии Сервантеса, Серхио Питоль тесно связан с нашей культурой. Дипломатическая деятельность на долгие годы связала его с Советским Союзом, а литературная – привела к появлению переводов на испанский язык произведений А. П. Чехова.

1. Тема памяти и воспоминаний в новеллистике Серхио Питоля (на примере нескольких рассказов).
2. Способы их выражения.
3. Их значение и авторская интерпретация.
4. Выводы.

В исследованиях, посвященных соотношению скальдической и эддической метрики, высказывалось мнение, что включение эддических стихов в тексты саг было связано с закатом скальдической традиции и представляет собой вторичное явление, своеобразное включение эддической формы в сферу скальдической поэзии.

Одним из характерных признаков исландской саги является взаимодействие стиха и прозы, принимающее различные формы в период с XII по XIV вв. Этот период отмечен интересом исландцев к вопросам языка и стиха, о котором говорят такие памятники исландской культуры, как «Ключ размеров» (Háttalykill, середина XII века), «Эдда» Снорри Стурлусона (начало XIII века), а также исландские грамматические трактаты. В это же время исландцы записывали саги, и примечательно, что в «Ключе размеров» (Háttalykill), как и в «Искусстве поэзии» (Skálskaparmál), входящем в состав Снорриевой Эдды вопросы стихосложения обсуждаются в мифологизированном контексте легенд, содержание которых известно по сагам о древних временах. Кажется естественным предположение о том, что, приводя примеры различных способов организации стиха, оркнейский ярл Рёгнвальд Кольссон и неизвестный исландец Хатлюр Тораринссон, авторы «Ключа размеров», выбирали для своего материала тот контекст, который максимально соответствовал требованиям аудитории, что поддерживает известный тезис о высокой популярности сюжетов, лежащих в основе саг о древних временах. Сходным образом действует и Снорри Стурлусон при составлении «Искусства поэзии». Ни в «Ключе размеров», ни в «Искусстве поэзии» не проводится различие между эддическими и скальдическими размерами, по крайней мере, такое различие не проводится эксплицитно, и поэтические фрагменты, представленные в сагах различных типов, сочинены и в скальдических, и в эддических размерах, что, конечно, не отрицает функционального различия эддической и скальдической поэзии в исландской культуре. Саги хранят память об исходных функциях и предназначении стиха, и их авторы не были свободны в выборе формы стиха. Этот выбор был, с одной стороны, обусловлен типом саги (её основной установкой и социальной функцией), и с другой стороны – семантической нагрузкой соответствующего стихотворного размера, его коннотациями в средневековой исландской культуре.

«Датский Мольер» Людвиг Хольберг (1684–1754) и эпоха Просвещения в Скандинавии

Многогранное творчество Людвига Хольберга ознаменовало собой расцвет Просвещения как в Дании, так и во всей Скандинавии. Влияние выдающегося драматурга и учёного в той или иной степени испытали все крупнейшие скандинавские писатели, поэты и мыслители того времени. Впервые со времён Саксона Грамматика имя скандинавского писателя получило общеевропейскую известность и признание. Творчество Хольберга, по мнению отечественных и зарубежных исследователей, единодушно признается краеугольным камнем скандинавского Просвещения.

Эпоха Просвещения в скандинавских странах неразрывно связано с именем выдающегося датского писателя, историка, основоположника современной датской драматургии и театрального искусства – Людвига Хольберга (1684–1754). Его первым литературным успехом стала пародийная поэма «Педер Порс» (1719) – сатира на провинциальную Данию времен Фредерика IV. На протяжении 20-х годов из-под его пера вышли 27 комедий, написанных для открывшегося в 1722 году Датского театра. Самая известная из них – «Йеппе с горы» (1722).
Блестящее изображение самых разнообразных типажей современного Копенгагена и датской провинции, тонкий психологизм и невероятно яркий и живой датский язык, реалистичность и вместе с тем строгое соблюдение классицистического канона – всё это обусловило не только общеевропейское признание датского норвежца, но и позволило переосмыслить в XVIII веке роль национального языка в Дании. Произведения Хольберга не только послужили импульсом к созданию национальной литературы на датском языке, но фактически открыли новую эпоху в развитии языка, которая продолжается по настоящее время. Большинство исследователей вполне справедливо считают его создателем литературного датского языка. 
 Основоположник датской драматургии и театра, автор многочисленных эпистол, эссе и басен-моралите, крупный учёный-историк XVIII века, автор романа на латыни «Подземное путешествие Нильса Клима» (переведенного на девять европейских языков вскоре после выхода в свет в 1741 году в Германии) Людвиг Хольберг единодушно признается наиболее значимой фигурой датского и скандинавского Просвещения.

Настоящее в прошедшем и прошлое в настоящем: историческая личность в драматургии Хенрика Ибсена

Принципы историзма в драматургии Ибсена 1850–1870-х гг. в значительной мере определялись: а) влиянием исторических хроник и «римских» трагедий Шекспира; б) усвоением ряда постулатов гегелевской философии истории, воспринятых при посредничестве датского драматурга, критика и философа-гегельянца Йухана Людвига Хейберга; в) воздействием книги немецкого теоретика драмы Германа Хеттнера «Современная драма» (1852). Понимание критериев жанра исторической драмы было непосредственно выражено молодым Ибсеном в статье «”Лорд Вильям Рассел” на сцене Кристианийского театра» (1857). Сформулированным в этой статье принципам драматург следовал при создании «Воителей в Хельгеланде» (1857) и «Борьбы за престол» (1863). Считая психологическую разработку характера важнейшей составляющей образа исторического героя, Ибсен уже в этих произведениях совмещал ее с символическими обобщениями, придававшими создаваемым драматургом образам трагический масштаб и выявлявшими обусловленность деяний героев замыслами и тайными целями «мирового духа» как подлинного творца истории. Поиски Ибсена в области жанра исторической драмы завершились созданием грандиозной дилогии «Кесарь и Галилеянин» (1873), центральной фигурой которой является последний римский император-язычник Юлиан Отступник. Выстраивая образ этого героя, Ибсен художественно сплавил гегелевские представления о «всемирно-исторической личности» с рядом важнейших положений экзистенциальной философии Сёрена Киркегора. Парадоксальность такого соединения в значительной мере определила и глубину содержания, и жанровую сложность этого масштабного произведения.

Роман Х. Стангерупа «Брат Якоб» (Дания, 1991) как пример авторской художественной интерпретации исторических фактов XVI в. в полемике с современностью

Доклад посвящен последнему роману исторической трилогии Х. Стангерупа «Брат Якоб» 1991 и рассматривает взаимоотношение между тем, как реконструируется в романе история Реформации в Европе, философией С. Киркегора и настоящим автора.

Согласно П.Рикеру будущее исторического прошедшего не равняется настоящему исследователя историка. Будущее прошедшего, есть совокупность ожиданий, мнений современников исторических событий. В отличие от исторических исследований авторы художественной прозы нарушают законы, по которым действуют историки. Особенно, когда речь заходит о соотношении настоящего времени писателя с описываемой прошедшей эпохой. Х.Стангеруп (1937–1998) после многочисленных экзистенциальных романов пишет историческую трилогию, в которой роман «Брат Якоб» является заключительной частью. Во всех трех романах присутствует план будущего, где будущее прошедшей эпохи – это настоящее автора. И в этом взаимоотношении возникает напряжение, возможность полемики и объяснения проблем настоящего с помощью событий прошлого. Брат Якоб Датский (ок.1484–1566) – фигура, поставленная в центр исторической перспективы романа – автор хроник изгнания францисканского ордена во время Реформации в Дании, брат короля Кристиана II, защитник прав мексиканских индейцев на равные церковные права с белыми. Его стойкая приверженность католической вере противостоит в романе мятущемуся Кристиану. В то же время брат Якоб - «рыцарь веры», персонификация третьей стадии жизненного пути по философии С.Киркегора. Роман погружает читателя в эпоху Реформации в Европе, где сценой событий, по мере перемещения протагониста, становятся Дания, Германия, Франция, Испания и, наконец, Мексика. Эпоха религиозных войн XVI в. и фигура последнего католического короля Дании Кристиана II часто притягивала интерес писателей. Наиболее известен роман Й.В. Йенсена «Падение короля» (1901), в котором автор, в частности, ищет в прошлом объяснение трагических для Дании событий второй половины XIX в. Х.Стангеруп – острый критик датского общества конца XX в, выступающий за сближение с Европой, открытость общества, пытается найти в истории узловые моменты, которые повлекли за собой превращение Дании в культурно обособленную, провинциальную страну.

Литература Финляндии XVI–XVIII века: тенденции развития и рождение национального духа

В докладе сообщается об основных вехах становления финской национальной литературы. На первом этапе литература развивалась на латинском, шведском и немецком языках, что в полной мере отражало языковую ситуацию в стране. Литература была в основном церковной и переводной. Национальный компонент присутствовал в устном народном творчестве. В XVIII веке возникает феннофильское культурное течение и с ним пробуждается национальное самосознание. Возникают стихотворные хроники о Финляндии, сближаются книжная поэзия и фольклор. В рассматриваемый период получают распространение просветительские идеи.

1. Возникновение книгопечатания на финском языке. Литературная деятельность М. Агриколы. Зарождение книжности дало толчок развитию общефинского национального языка, стало способствовать национальной консолидации финского народа. Безразличие к национально-фольклорной поэзии и пристрастие к народным послоицам и поговоркам.
2. Развитие литературы в Финляндии шло благодаря наиболее образованным представителям духовенства. Среди них наиболее значимыми являются П. Юстен, Я. Суомалайнен и Хемминки из Маску. Постепенно в литературе стали проявляться признаки «обмирщения» содержания, стало исчезать решительное противостояние фольклорно-языческой поэзии и мирской поэзии.
3. Феннофильское течение способствовало развитию финнозяычной литературы, которая не успев возникнуть, стала приобретать черты регресса, на что влияла языковая ситуация и языковая политика в стране. Зарождается академический интерес к финскому языку, печатаются первые словари и грамматики, выпускается первый сборник финских пословиц (Флоринус, 1702), исторический обзор на латыни «Старый и новый Турку» (Юслениус, 1700).
4. Поэтические опыты второй половины XVII – первой половины XVIII века характеризуются попытками создать стихотворные хроники о прошлом и настоящем Финляндии, интересом к народной жизни, сближением с фольклором через освоение фольклорно-эпической поэтики (Тудерус, Юстандер, Каянус, Саламниус). Происходит коренная переработка христианских мифов в духе финского фольклора. Интерес к калевальской метрике, аллитерации.
5. Во второй половине XVIII века получают распространение просветительские идеи, усиливается интерес к истории и культуре финского народа (Чудениус). Отцом финской историографии является Портан; в качестве источников использовал язык и народную поэзию. По мнению Портана, язык отражает историю развития народа. Для развития финской литературы большую роль сыграла работа «О финской поэзии» (1766–1788). Впервые обратился к проблеме сравнительного изучения карело-финской народной поэзии.

Индивидуальное и коллективное восприятие войны в романе финского писателя Кауко Рёухкя «Магнит» (1987)

Цель исследования заключается в выявлении новаторства писателя на фоне финской традиции военного романа второй половины XX в. Задачей является определить главное и второстепенное в репрезентации военного опыта автором, найти общие точки и различия в отношении к войне Кауко Рёухкя и классиков финского военного романа Вяйнё Линна, Вейо Мери и Пааво Ринтала, дать характеристику литературного контекста и общественной ситуации в Финляндии 80-х гг., проследить, как изменились запросы финской читательской аудитории в отношении военной прозы за четыре послевоенных десятилетия.

Произведение «Магнит» (1987) стало четвертым романом 28-летнего финского писателя и рок-музыканта Кауко Рёухкя. Тема романа - изгнание финской армией немецких войск из г. Торнио в ходе Лапландской войны 1944–1945 гг. В произведении присутствуют три основные проблемы: взросление главного героя, конфликт отношений различных представителей финского общества к Финляндии и существование творческой личности в военных условиях.Военная традиция широко представлена в финской литературе. Самыми авторитетными классиками жанра являются Вяйнё Линна (роман-бестселлер «Неизвестный солдат», 1954), Вейо Мери («Манильский канат», 1957) и Пааво Ринтала («Мальчики»,1958). В результате сравнительного анализа названных произведений и романа «Магнит» можно отметить, что новаторство книги К. Рёухкя заключается в доминировании индивидуального над коллективным и в появлении в военной действительности нового главного героя – человека-художника. Смещение акцентов на творческую личность обусловлено разноплановостью творчества К. Рёухкя (литература и музыка), а также социальными изменениями в Финляндии 1980-х гг. Интерес к людям искусства, оказавшимся на войне, сохранится у писателя и в романе-номинанте на главную литературную премию Финляндии – «Два солнца» (1996).

1. Г. Бюхнер был единственным в первой половине XIX в., кто раскрыл как трагическую закономерность исход судьбы революционера-вождя: надрыв человеческой индивидуальности в осознании ею собственного политического и морального тупика. Изображению этого в его драме «Смерть Дантона» заметно помогло «присутствие» в тексте античных фигур, имен, фактов. 2. В немецком эстетическом мышлении античное всегда так или иначе подразумевало превосходство перед современно-реальным. Утвердившись в XVIII в. как категория прекрасного, основополагающая для искусства (Винкельман, веймарский классицизм), как воссоздание светлой стороны жизни в конкретном творчестве (Виланд), оно прошло проверку на право идеального в понимании романтиков: недостижимого в силу его принадлежности минувшему, – и снизилось в бидермейере до излюбленного, хотя пустого украшательства бюргерского быта. 3. В драме Бюхнера выдающиеся деятели революции, постоянно уподобляющие себя и друг друга персонажам античной истории, – и те, кто выбирает последних образцом политического поведения, и те, кто ищет в античных бытовых привычках и нравах средство «обезболивания» своих поражений в борьбе, – представляют идеальное вывернутым наизнанку. И это оказывается его реальным лицом – с точки зрения не христианских, а чисто человеческих нормативов. В прославленных личностях античной эпохи невольно начинает просматриваться зловещее или ничтожное, а ее воспетые в веках телесные радости выглядят слабым суррогатом достойной жизни. 4. Античное у Бюхнера сохраняет характер вечного, однако в существенной переоценке такового самим ходом истории; память о нем приобретает непривычно мрачный колорит.

«Веймарская классика» и Веймарская республика, или как устроена память культуры

Доклад посвящен анализу одной из стратегий сохранения литературной классики в памяти культуры, в частности, ее инструментализации: как в эпоху Веймарской республики происходит легитимация культурно-политической идентичности Германии через мифологизацию веймарского классицизма..

Доклад посвящен анализу одной из стратегий сохранения литературной классики в памяти культуры, в частности, ее инструментализации: как в эпоху Веймарской республики происходит легитимация культурно-политической идентичности Германии через мифологизацию веймарского классицизма. Важнейшей целью классического проекта Гете и Шиллера было создание немецкого национального характера, а не только литературный пуризм, основанный на реставрации античной классики как нормативного образца. Внутри этой модели на рубеже XVIII–XIX вв. создается миф о Веймаре как символе культурного единства нации, в эпоху наполеоновских войн сохранение культурно-национальной идентичности Германии ассоциируется с сохранением политической свободы и государственной самоидентификации. Гетевская модель «возвращения» Эллады как абсолютной культурной (а не только литературной) нормы связана с идеей, что именно немцы являются «истинными» наследниками античности ‒ идеей, которая станет основой строительства «немецкого мифа», актуализированного в эпоху Веймарской республики.

Воспоминания о Боге и Дьяволе, Авеле и Каине в романе Жан Поля «Комета»

В докладе исследуются способы модернистской трансформации текстов Ветхого и Нового Заветов в романе Жан Поля «Комета£ (1822), которая представляет собой яркий пример модернистской религиозности. Последняя выглядит как наделение религиозных образов претекстов двойственностью, многозначностью, следствием которых становится кризис идентичности как символ эпохи. Роман «Комета», созданный в сложную и крайне противоречивую эпоху в истории Европы в форме сложной ролевой игры показывает человека перед проблемой напряженного поиска собственной идентичности и своего места в жизни.

1.В романе «Комета» (1822) Жан Поль (1763–1825) предпринял модернистскую трансформацию сразу трех базисных для европейской культуры текстов, которые постоянно присутствуют в исторической памяти человечества, актуализируются в ней, расширяя код, необходимый для постижения содержания и форм развития литературы. Это Ветхий Завет, Новый Завет и «Дон Кихот», что само по себе уже свидетельствует о программном значении романа. Ретроспективно обращаясь к раннему творчеству писателя, мы заметим, что последний роман Жан Поля воздействует на читателя как сумма идей, продолжение их развития и их трансценденция одновременно.В романе исчезают главные различия между истинными и ложными именами, между фантазией и опытом, что показывает виртуозную модернистскую трансформацию указанных текстов, а не их просветительскую коррекцию.
2. В «Комете» мы имеем дело с истолкованием двойственности, многозначности, противоречивости мировоззрения Жан Поля, а также противоречивостью его субъектных и трансцендентально философских концептов.
3. Комета – это эмблема двуликости бытия. Комета действует, с одной стороны, как звезда, возвещающая саму божественную истину, ее посланницу, с другой, – комета – небесное тело, которое на своем пути медленно сгорает и тем самым себя уничтожает. Выбор названия романа безошибочно демонстрирует модернистскую волю к двусмысленности и многозначности. Кометы маркируют эпохальные переломы и повороты, причем без какой-либо однозначности. Они возвещают благо и спасение, но также беду и несчастье. Для понимания мотива кометы у Жан Поля важно принять во внимание народное поверье, которое истолковывает комету как божественное, так и сатанинское явление.
4. История семьи Николауса Маркграфа, простого аптекаря, выглядит как повторение истории Святого Семейства. Семейная легенда делает Николауса сыном маркграфа, в которую верит также и его отец Элиас Энох, игоающий роль Иосифа Святого. Тем самым Николаус на основе религиозной памяти получает своего двойника, Иисуса Христа.

Предполагается рассмотреть феномен «воспоминание» в связи с теоретическими фрагментами Ф. Гёльдерлина «Суждение и бытие», «О способе действия поэтического духа» и др., а также гимном «Мнемозина».

1. Воспоминание в поэтике Гёльдерлина осознается как способность возвысится над собственным ограниченным бытием до сферы свободы.
2. Феномен воспоминания отличается от смежных феноменов: памяти, мысли и интеллектуального созерцания.
3. Воспоминание имеет двойственную природу: трансценденции и разрушения индивидуального сознания. 
4. Языковой формой выражения воспоминания является поэзия.

Первый поэтический сборник Л. Тика, «Gedichte» ("Стихотворения"), выходит в 1821 г., через несколько лет после шеститомного сборника "Фантазус", собравшего все хоть сколько-нибудь значимые произведения автора, в период творческого кризиса Тика, и, фактически, при отсутствии необходимости в новом собрании сочинений. Интерес представляет первая часть "Стихотворений", состоящая из фрагментов драм и романов, а также немногих отдельных, как ранних, так и новых произведений. Особенность сборника заключается в нетипичном для Тика подходе к обработке собственных текстов: все фрагменты публикуются без указания источника, т.е., исходного текста. Сам же текст при фрагментации изменяется и корректируется, что затрудняет определение его происхождения. Иногда часть исходного текста заимствуется таким образом, чтобы эта часть получила принципиально новую роль: так, например, ремарка драмы становится подзаголовком фрагмента. Фрагменты всегда получают собственное название, всегда краткое и суммирующее. Названия стихотворений указывают на основные романтические топосы, а редакция текстов всегда производится в согласии с указанной в названии темой. Заметны попытки автора организовать сборник тематически, переходя от одной группы близких другу другу тем к другой. Таким образом, автор вырывает эти фрагменты из привычного контекста и даёт им новый. Нетипичный для Л. Тика сборник "Стихотворения" можно интерпретировать как попытку создания автором своеобразной "энциклопедии" раннего романтизма. В отличие от универсализма сборника "Фантазус", где тексты Тика, относящиеся к разным родам и жанрам, обрамлены повествовательной рамкой, раскрывающей основные эстетические воззрения автора, энциклопедичность сугубо лирического сборника "Стихотворения" предполагает новый, максимально отстранённый взгляд на собственное творчество, переосмысления собственной роли в получившем широкое распространение движении.

Память, интроспекция, проекция: творческий акт вспоминания О роли расстояния и перспективы в стихотворении Фридриха Хеббеля «Липа»

Созданное произведение не находится в пустом пространстве, исключительно для себя, но испытывает воздействие прошлого и настоящего. В стихотворении Хеббеля «Липа» именно прошлое становится начальной точкой, процессом и результатом творческого действия. Отражение художественного акта? Отмена пространства и времени через постепенный интроспективный сдвиг? Или просто игра с формой и содержанием? Поиск «истинного» изображения и попытка его проекции в реальность приводят к созданию произведения, которое самим фактом своего творения становится, в свою очередь, объектом памяти и вспоминания.

Вспоминание и воспоминание, воскрешение в памяти и погружение в пережитое: в своем стихотворении «Липа» Фридрих Хеббель использует разные подходы к процессу интеллектуального и художественного творения. Проецированные образы, к которым автор хочет вести реципиента, создают, в свою очередь, гипотекстовый фон, благодаря которому сдвигается общая перспектива. Взгляд реципиента делает относительной кажущуюся абсолютность созданного произведения. Одновременная проекция или, более того, стремление к внутренней проекции через заклинание увиденной картины, воспоминания, материализует процесс творческого акта и заставляет соревноваться процесс самого создания с созданным, то есть с завершенным произведением. Так, абсолютность, завершенность во времени ставится под вопрос. Произведение искусства – вещь или акт? Остается ли оно или уходит? Узнаваемо ли оно в своем художественном измерении или ждет, чтобы его показали? Размышление над стихотворением «Липа» вызывает такие вопросы, фокусируясь на роли воспоминания в творческом акте.

Концепция образа художника в романе Эдуарда Мёрике «Художник Нольтен»

В 1832 году был опубликован единственный роман Мёрике «Художник Нольтен». Изображенный мир в романе – зто не светлый мир муз и творящего духа, характерного для раннего романтизма, это больше напоминает «Эликсиры дьявола» Гофмана, с героями, не находящими себе места в этом мире. В романе важен мотив судьбы. Главный герой романа – художник Теобальд Нольтен. Главная тема романа – не развитие Нольтена, а его внутренняя борьба с заранее определенной силой рока и осознание своих ограниченных возможностей и зависимости от законов вселенной.

1. Трагизм отображенного конфликта между свободной волей протагониста и его обязанностями. Воля героя (wollen) только кожущаяся свободной и благосклонной противоречит обязанностям героя. Каждая вспышка его воли предопределена судьбой, таким образом свободная воля модифицируется в обязанность (sollen). Значимая связь образуется между такими жизненными реалиями как воля – судьба, судьба – время.
2. Сила злого рока, фатализм. Развитие главного героя обрывается в середине романа. Причиной внутреннего перелома послужила фатальная обреченность, что в последствии вызвало трагическую гибель художника.
3. Концепция времени. Конфликты героев основываются на том, что они находятся в разном временном пространстве. Протагонист – отрицает возможность гармоничной среды и живет «в прошлом». Прогресс становится регрессом. Динамичное движение вперед не возможно и вектор действия сломлен. Изображается прошлое, которое продолжает жить в настоящем и разрушает внутренний мир героев. Друг Нольтена – актер Ларкенс живет в вымышленном настоящем. Созданный им субьективный мир заменяет ему реальный, игра становится жизнью. Невеста Нольтена Агнес живет в обреченном будущем. Таким образом между собой сталкиваются три временных вектора.

Проблема коллективной памяти и ее репрезентации в новелле Т. Шторма "Всадник на белом коне"

В докладе рассматривается соотношение проблема соотношения индивидуальной и коллективной памяти в новелле Т. Шторма «Всадник на белом коне». Данная проблема изучается в аспекте функционирования таких жанром, как «предание» и «легенда». Автором доклада исследуется и проблема «многослойности» повествования.

1. Проблема коллективного и индивидуального в новелле Т. Шторма.
2. Рассказчики в новелле.
3. Проблема «рамочного» текста.
4. «Предание» и «легенда» как основные жанры внутри новеллы.
5. Интерпретация основных образов и мотивов коллективом и основным рассказчиком.

Античность как воспоминание о будущем в стихотворном цикле Стефана Георге «Новое царство»

The dialogue of a German symbolist poet Stefan George (1868–1933) with antiquity occurs at several levels: philosophical, aesthetic, literary and mythological. Like Goethe, he interprets the classical antiquity as a concept existing simultaneously in the present and – potentially – in the future. George’s perception of antiquity as a model for an ideal future of Germany is most clearly reflected in his late poetic cycle 'The New Empire' (1928).

Диалог немецкого поэта-символиста Стефана Георге (1868–1933) с античностью происходит на нескольких уровнях: философском, эстетическом, литературно-мифологическом. Ф. Гундольф, один из ближайших единомышленников Георге, упоминает Гете в ряду исторических фигур, которые, по мысли Георге, «готовят «новое тело», в котором мог бы вновь воплотиться «Вечный Человек» античности» [Gundolf, 1921, 28]. Восприятие поэтом античности как образца для идеального будущего Германии наиболее отчетливо отразилось в последнем стихотворном цикле Стефана Георге «Новое царство» (1928). Уже в открывающем цикл стихотворении «Последняя ночь Гете в Италии» Гете становится «визионером», провозвестником новой, сформированной по античному образцу Германии, о которой мечтал Георге. Усложняется пространственно-временная структура текста и тем обстоятельством, что повествование ведется от первого лица и позволяет обнаружить попытку самоидентификации автора с лирическим «я» (Гете); так, Эрнст Остеркамп называет этот текст «ролевым стихотворением» [Osterkamp, 2010, 69]. В «Новом царстве» можно обнаружить как использование античной метрики, так и определенные философские и эстетические идеи античности, с которыми Георге связывает свои надежды на преобразование Германии. Так, концепция «тайной Германии» представляет собой доступный лишь немногим визионерский конструкт, воображаемую политейю выдающихся умов Германии. Вероятно, на формирование данной концепции повлияло и целенаправленное изучение Стефаном Георге трудов Платона. Примечательно и обращение Георге к фигуре Ф. Гельдерлина (в стихотворении «Гиперион»), который в трактовке поэта предстает провидцем, провозвестником новой Германии, еще до Ф. Ницше постигшим дионисийские корни греческой культуры. Литература: Gundolf F. George. Berlin 1921. S. 28. Osterkamp E. Poesie der Zeitwende. Goethes letzte Nacht in Italien // Poesie der leeren Mitte. Stefan Georges Neues Reich. München 2010. S. 57–113.

Роман австрийского писателя Элиаса Канетти «Ослепление» (1935) анализируется из перспективы реализации в нем различных формул памяти, связанных с поэтологической и этической установкой автора и участвующих в создании образа мира, главенствующей особенностью которого предстает абсолютный коммуникационный коллапс.

Роман австрийского писателя Элиаса Канетти «Ослепление» (1935) анализируется из перспективы реализации в нем различных формул памяти, связанных с поэтологической и этической установкой автора и участвующих в создании образа мира, главенствующей особенностью которого предстает абсолютный коммуникационный коллапс. Роман «Ослепление» характеризуется гротескностью и абсурдностью сцен, положений, диалогов, максимальное эстетическое и этическое напряжение которых создается, с одной стороны, за счет «деловитого», почти протокольного изложения мыслей и высказываний романных персонажей, наделенных броскими речевыми характеристиками («акустическими масками»). С другой стороны, сатирическое обозрение нравов густо замешано на интеллектуально-символическом материале, на «памяти интертекста», имеющего свои источники и в древневосточной философии, и в мировой литературе, и в австрийских и немецких философских и психологических учениях и псевдоучениях начала ХХ века. Образ мира, в котором причудливо перемешались черты библиотеки, кабака, ломбарда и сумасшедшего дома (основные «площадки», на которых разыгрывается действие романа), возникает на страницах книги Канетти, заряженной сильным сатирическим импульсом. Формулы памяти (произвольной и непроизвольной, памяти разума и памяти чувства, памяти жанра) Канетти использует в построении своих протагонистов, замыкающихся в жестко ограниченном пространстве своих memoria и mania и существующих в ситуации «ложной коммуникации» или полного коммуникативного разрыва.

В докладе идет речь о принципах осмысления классического текста в современной драме, о спектре адекватного прочтения известного произведения и о взаимодействии жанровых законов поэзии и драмы как ключе к его интерпретации.

Классик австрийской и мировой литературы Райнер Мария Рильке (1875–1926) и известный современный австрийский драматург Феликс Миттерер (род. в 1948 г.) связаны не только принадлежностью к одной национальной традиции. Их перу принадлежат произведения, носящие одинаковое название – в 1901 г. Рильке написал одно из самых своих известных стихотворений «Пантера», век спустя, в 2008 году появилась пьеса Ф.Миттерера «Пантера». Отсылка к творчеству Рильке и прямое указание на его влияние относятся не только к названию драмы, текст стихотворения неоднократно звучит в пьесе.
Оба произведения написаны на рубеже веков, который связан с напряженным осмыслением временной границы как повода для подведения итогов, что всегда вызывает усиление философско-символических тенденций в литературе. Оба текста объединены единой мотивной структурой, имеющей два уровня – внешний, знаковый, в рамках которого переклички между текстами легко считываются, и внутренний, требующий расшифровки глубинных мыслей, лежащих в основе их замыслов. Если говорить о первом, то это мотив Парижа, там Рильке написал свою «Пантеру». Также и герои пьесы вспоминают Париж, где они в молодости провели немало счастливых дней. Роза, появляющаяся в конце пьесы как символ расставания главных героев, прямо отсылает к стихам, написанным на могильной плите Рильке: «О роза, какой диссонанс – радость – / Не быть ничьим сном под множеством век».

Память о Гельдерлине и парадоксальность человеческой речи в поэзии ХХI века

Гельдерлин стал фактом литературной истории еще при жизни. В конце Х1Х и на протяжении ХХ веков он стал обнаруживать чрезвычайно существенное влияние на художественное творчество последующих поколений. Размышлениям о том, какие облики принимает память о «поэте поэтов» в современной литературе, посвящен доклад «Память о Гельдерлине и парадоксальность человеческой речи в поэзии ХХI века». Он стал продолжением размышлений, отраженных в докладе «`Hölderlin ist eine schöne, dem Deutschen verwandte Sprache´. Наследие Гельдерлина в современной немецкой поэзии» (ИМЛИ РАН, 4.06.2013).

1.Общеизвестно, что восприятие произведений Гельдерлина оставило многообразные следы в виде метафор и мотивов, пронизывающих книги его потомков. Более того, сам образ Гельдерлина зримо присутствует во многих произведениях ХХ века, а также в искусстве наших дней, став – наряду с Клейстом и Бюхнером – одной из ключевых фигур прошедшего столетия. 2. Какое отношение имеет этот образ к самому поэту, вопрос сложный. Разумеется, речь идет о некоем конструкте, представляющем недостижимый и непостижимый оригинал в искаженном виде. Фантомный «Гельдерлин» меняет свой облик в зависимости от веяний времени и от особенностей авторов, которым он по разным причинам видится важнейшим элементом культурного наследия и подходящей фигурой для проецирования собственных представлений о поэтическом начале и поэте как таковом. 3. В ХХ веке Гельдерлина воспринимали, прежде всего, не как классицистического или романтического автора, а как творца, наилучшим образом соответствующего новому времени. Сложность его произведений, вмещающих многообразные трактовки, способных вступить в диалог с самыми разными читателями во времена больших перемен, обусловили важность той роли, которую наследие Гельдерлина продолжает играть в современной поэзии. 4. Образ Гельдерлина и его поэзии своеобразно представлен в произведениях многих выдающихся современных поэтов, продолжающих традицию Пауля Целана, Эриха Фрида, Оскара Пастиора и др. Среди них – такие лирики, как Курт Марти (г.р. 1921), Фридерике Майрёкер (г.р. 1924), Сара Кирш (1935–2013), Вольф Бирман (г.р. 1936), Роберта Гернхардта (1937–2006), Уве Кольбе (г.р. 1957), казалось бы не обнаруживающие никакого иного сходства. В последние годы ряд произведений, хранящих память о Гельдерлине, пополнился книгами «HÖLDERLIN REPARATUR» (2008) Герхарда Фалькнера (г.р. 1951) и «Heimliche Helden» (2013) Ульрике Дрезнер (г.р. 1962), достойными самого тщательного изучения.

Э. Спенсер о памяти и «лекарствах от забвения»: поэма «Руины времени»

В докладе предлагается анализ поэмы Э. Спенсера «Руины времени» с точки зрения понимания поэтом общественного предназначения поэзии. Трансформируя горацианскую концепцию поэзии как памятника автору, Спенсер акцентирует ее мемориальную функцию и переносит в нее приемы эпидейктического красноречия, по-аристотелевски понимая похвалу как способ показа добродетелей личности с назидательными целями.

Идея увековечивающей функции поэзии красной нитью проходит через все поэтическое творчество Эдмунда Спенсера. Разрабатываемый Спенсером мотив литературного памятника восходит к Горацию, однако Спенсер серьезно расходится с ним по вопросу о том, кому является памятником литературное произведение, созданное поэтом. Если Гораций видел в поэтическом творчестве памятник самому поэту, то Спенсер стремился создать памятники своим современникам. 
Этим объясняется тот факт, что в творчестве Спенсера преобладают жанры, связанные с идеей прославления и восхваления, в том числе элегия, гимн, ода, сонет и эпическая поэма. Объектами прославления в них оказываются и абстрактные понятия (красота, любовь, нравственные добродетели), и конкретные лица (Сидни, возлюбленная дама, королева Елизавета) и даже события частной жизни («Проталама» и «Эпиталама»). Очевидно, поэт полагал, что одной из основных функций поэзии должна быть эпидейктическая, вслед за Аристотелем понимая похвалу как способ выражения величия добродетели личности.
В докладе предлагается прочтение поэмы «Руины времени» (опуб. 1591 г.) как произведения, отражающего суждения Спенсера о преходящести всего сущего и «лекарствах от забвения».

Образ Елизаветы Тюдор и его воплощене в Первой книге «Королевы фей» Э. Спенсера

В докладе образ Елизаветы Тюдор, реконструируемый на основе ее собственных высказываний, современных ей текстов и произведений изобразительного искусства, сопоставляется с образами персонажей Первой книги «Королевы фей» Э. Спенсера.

«Королева фей» – поэма, созданная Э. Спенсером в 80-х – 90-х гг. XVI в., согласно первоначальному замыслу, должна была состоять из 12 книг, воспевающих одну из добродетелей. О намерении Э. Спенсера увековечить в тексте поэмы образ Елизаветы свидетельствует посвящение поэмы «Наиболее могущественной и великолепной императрице, известной своим милосердием, достоинствами и добродетельным управлением, Елизавете». В предворяющем «Королеву фей» письме к У.Ролли, которое служит авторским предисловием, Спенсер заявляет о своем намерении воплотить образ Елизаветы в некоторых из персонажах поэмы (Глориана, Белфеба). Однако современники Спенсера соотносили с Елизаветой и образ Уны. Факт узнавания современником Елизаветы в одном из персонажей поэмы свидетельствует о том, что ее образ представляет собой некую символическую целостность, совокупность определенных значений. О содержании этого образа мы можем судить по высказываним самой Елизаветы, дошедших до нас в письмах и записях ее речей, по произведениям придворных и по изображениям королевы. В данном исследовании детали образа Елизаветы и их значение сопоставляются с деталями образа Уны, одного из центральных персонажей Первой книги «Королевы фей». Анализируя основные составляющие образа этого персонажа: имя, внешний облик и историю, мы предпринимаем попытку выявить черты, сходные с теми, что культивировались Елизаветой, а также выявить, как эти черты трансформируются и осмысляются в тексте поэмы. Имя персонажа, происходящее от латинского unus, создает семантическое поле, в которое входят такие понятия, как единство, единичность и уникальность, соотносящиеся с образом Елизаветы. Во внешнем облике важнейшее значение имеют цветовые характеристики, а также мотив «сияния», связывающий текст поэмы с текстом Откровения Иоанна Богослова. В результате текст поэмы и созданная в нем художественная реальность оказываются мостом между исторической реальностью и событиями священной истории.

В докладе анализируется жанровое своеобразие меморильной поэмы Дж. Драйдена «Элеонора», сочетающей топические элегические мотивы с панегирическими. Исследование структурных особенностей поэмы позволяет расматривать ее как оду, в которой органично сочетаются признаки как горацианской, так и пиндарической оды.

Мемориальная поэма «Элеонора» Дж. Драйдена (1692) содержит в себе традиционные для элегии мотивы смерти, прощания, скорби, печали, но при этом не является жалобным размышлением о жизненных утратах, скорее представляя собой рефлективную поэму об умершей супруге графа Эбингдона, вбирающую в себя выраженные элементы панегирика.
В «Элеоноре» сюжетно-композиционные элементы античной элегии были соединены Драйденом с конструкциями национальных английских моделей (теологические элегии Дж. Донна, траурная элегия Дж. Мильтона «Лисидас», «Пиндарические оды» Э. Каули).
Первым произведением Драйдена одического жанра явилась написанная шестью годами ранее «Ода благочестивой памяти Энн Киллигру», в строении которой четко прослеживается пиндарическая триада (строфа – антистрофа – эпод). В отличие от этого произведения, текст «Элеоноры», состоящий из 377 стихов, разбит на 17 завершенных по смыслу частей. При этом основная композиционная .концепция, отразившая личный поведенческий код героини вне связи с масштабными обществеными событиями, являла собой прямолинейно выраженную парадигму возвышения духовной сферы человека от локальной ипостаси до универсальной.
Сквозные мотивы поэмы переплетаются, создавая бытийно-биографический фон, тем самым расширяя границы иррегулярной пиндарической оды и усиливая ее горацианскую окраску.
Жанровая контаминация в тексте «Элеоноры» свидетельствовала о движении в английской поэзии конца XVII века к трансформации одического канона от сугубо пиндарической основы к усилению в оде горацианских элементов с сохранением риторической стилевой окраски.

Доклад посвящен анализу трансформации жанровой структуры любовных элегий Джона Донна в связи с реперзентацией индивидуального опыта.

Переводы и подражания римской элегии способствовали формированию жанра на английской почве в конце XVI века. Особую роль в истории жанра сыграл Джон Донн, у которого элегия приобрела выраженное антипетраркистское звучание. В его элегиях осуществляется сдвиг эпох, зарождается совершенно новый язык любовной поэзии. В элегии «Любовная война» Донн наиболее последовательно воспроизводит тип поэтической условности, представленный римской элегией. Спонтанное развитие мысли в рассуждении вытесняет у Донна обдуманную соразмерность, лежащую в основе овидиевой элегии. В элегиях проявляется основная особенность поэзии Донна: в ней сталкивается «средневековая любовь к риторике» (М. Кролл) с живым функционированием мысли, что делает поэзию Донна трудной и вместе с тем неустаревающей.

В докладе рассматривается жанровое своеобразие поэзии Чарльза Коттона, ее содержательная проблематика и художественное своеобразии в соотнесенности с непрерывным процессом развития и модификации художественных идей.

Пасторали Чарльза Коттона Чарльз Коттон (1630–1687) – автор единственного, изданного посмертно (1689) поэтического сборника Poems On Several Occasions, куда вошли, 59 любовных од и элегий, 7 пиндарических од, 10 сонетов, 10 песен, 16 эпиграмм, 5 эпитафий, 17 бурлесков, две эклоги, 3 три сатиры, три героические поэмы, один диалог и один рождественский гимн, а также несколько произведений, жанровые границы которых размыты, но именно в них наиболее ярко проявляется авторская индивидуальность Коттона, в том числе «Новый Год» и «Уединение», а также переводы с французского, итальянского и латыни. Несмотря на обилие жанровых определений, поэзия Коттона может быть в целом охарактеризована как «пасторальная», если употреблять этот термин в широком смысле, как обозначение жанровой содержательности, не связанной определенным набором формальных признаков (Е. П. Зыкова). В своей поэзии Коттона пастораль поворачивается различными своими гранями. В его стихах представлены гедонистическая эротическая пастораль, анакреонтика, медитативная поэзия, барочная эмблематика, христианская метафизика, в нее вторгаются злободневная политика, а поэтические конвенции соседствуют с предельно точным описанием бытовых реалий. Пасторали Коттона проникнуты специфической комической интонацией, их стиль можно охарактеризовать как веселый, радостный, шутливый, дружественный, что помещает Коттона в ряд блестящих английских поэтов-юмористов. Поэзия Коттона была в XIX веке заново прочитана и высоко оценена поэтами-романтиками, прежде всего Вордсвортом.

«Одержимость» памятью как дар Божий  (в повести «Одержимый» Ч. Диккенса)

Мотив памяти является одним из циклообразующих в рождественских повестях Ч. Диккенса 1840-х годов. В последней пятой – «Одержимый или сделка с призраком» – этот мотив становится лейтмотивом. Он орнаментально организует форму текста и образует его содержание, как бы закругляя цикл (круг) повестей, выходящих к Рождеству, подытоживая этические идеи Диккенса (о смысле празднования Рождества Христова) и его эстетические взгляды (музыка и музыкальность как авторский способ создания произведения, проникающий во все уровни текста: жанровый, стилистический, нарратологический и – вновь – идейный).

Пять рождественских повестей Ч. Диккенса 1840-х годов – «Рождественская песнь в прозе», «Колокола», «Сверчок за очагом», «Битва жизни» – можно назвать единым циклом, найдя в них циклообразующие признаки, поверхностные (например, календарность выхода повестей) и глубинные (форма, мотивы, идеи). Мотив памяти можно отнести к главным признакам цикличности упомянутых произведений: в каждой повести акцент на важности понятий «помнить», «память», «воспоминания» очевиден и указывает, в том числе, и на символическое значение празднования Рождества Христова - праздника, когда люди вспоминают рождение Богомладенца. В последней же повести из цикла - «Одержимый или сделка с призраком» мотив памяти становится сюжетообразующим: события начинают разворачиваться именно тогда, когда к главному герою ученому мистеру Редлоу приходит Дух, имени у которого нет, но его смело можно назвать Духом Памяти. Незваный гость предлагает ему Дар – вычеркнуть все воспоминания о нанесенных обидах, а именно они мучают ученого темными ночами, ввергая его в уныние – смертный грех для любого христианина. Эта сделка с представителем потустороннего мира (а в этой повести мы до конца не можем понять, каким именно силам – темным или светлым – служит этот Призрак) приводит к тому, что лишение памяти для Редлоу означает потерю способности чувствовать, а точнее – сочувствовать. Ученый понял, что, потеряв давным давно всех своих родных и близких, только теперь, приняв Дар, он стал по-настоящему одинок, потому что впредь страдание и боль других людей не вызывают в нем никакого чувства. Важная деталь: стал главный герой равнодушен и к звучаниям любой музыки, которая стала для него лишь набором ничего не значащих звуков, но именно музыка, а точнее рождественские напевы – напевы гимнов, славящих рождение Богомладенца, который завещал прощать обиды, а не забывать их, возвращают мистеру Редлоу память.

Столкновение исторической и индивидуальной памяти в романе Джеймса Хогга «Исповедь оправданного грешника»

Память о том, кем были наши предки, какова история нашего общества, определяет наше поведение сегодня, является основой нашей самоидентичности. Однако, мы должны отдавать себе отчет в том, что эти знания не всегда объективны и достоверны.

Джеймс Хогг (1770–1835), так же известный как «Эттрикский пастух», – шотландский поэт и прозаик. Вершиной его творчества принято считать готический роман «Исповедь оправданного грешника» (1824), который рассматривается критиками, как один из основных шотландских романов начала XIX века и как одно из важнейших произведений, посвященных ключевой теме шотландской культуры и самоидентичности: кальвинизму.
Как замечают исследователи Д. Пантер, Я. Дункан и К. МакДональд, особенность шотландской готической традиции заключается в том, что она оперирует событиями национальной истории и мифологизирует свое прошлое.
Опираясь на достижения В. Скотта и Р. Бернса, а также обращаясь к шотландской традиции, Д. Хогг в «Исповеди оправданного грешника», как и Скотт в «Пуританах» (1816), рисует события шотландской истории конца XVII – начала XVIII вв., ознаменовавшиеся двумя ключевыми конфликтами, разделившими шотландское общество того времени: движением Ковенантеров и Якобитским движением. Как и В. Скотт, Хогг активно использует шотландский диалект и библейские аллюзии и язык для создания речевых характеристик своих персонажей, среди которых как выходцы из народа, так и представители шотландской аристократии.
В отличие от Скотта, который в шотландской серии романов предстает «летописцем» своего народа, Хогг в «Исповеди оправданного грешника» играет с понятиями коллективной и индивидуальной памяти и исторической правды, сталкивая на страницах романа два отличающихся друг от друга изложения одних и тех же событий: традицию и воспоминания очевидца. Представляя своих нарраторов как ненадежных, преследующих свои цели, затрагивая проблему искажения индивидуальной памяти на примере воспоминаний главного героя, Роберта Рингима, намеренно размывая место и время действия, включая элементы сверхъестественного, а также играя с такими формами, как дневник, исповедь и исторический документ, автор подвергает сомнению объективность истории и возможность существования исторической правды.

Доклад посвящён рассмотрению принципа интерсемиотичности в художественном творчестве викторианского публициста, писателя и художника Джона Раскина. В качестве материала исследования использованы как литературные произведения Раскина, так и его картины, рисунки, зарисовки, эскизы. В качестве основополагающих принципов эстетики Раскина рассматриваются его концепции о творчестве и воображении, природе и красоте, живописности и синтезе искусств. Проблема интерсемиотичности анализируется здесь не только в литературоведческом контексте, но и в контексте эстетики, герменевтики, искусствоведения.

Многие прерафаэлиты одинаково владели и кистью, и словом; творили одновременно в области литературы и живописи, а их произведения являлись ярким примером воплощения в жизнь феномена интерсемиотичности – уникального синтеза искусства слова и искусства изображения. Джон Раскин, будучи писателем, художником, публицистом, теоретиком искусств, придавал особое значение проблеме синтеза искусств, писал о создании произведений синтетического жанра. Он представлял художника поэтом, использующим не слова, а линии и краски. Он сближал поэзию с живописью, замечая, что их суть заключается в использовании цвета и слов, в равновеликих возможностях в выражении чувств, в соотношении средств выразительности. Представления о поэзии он переносил на живопись, архитектуру, скульптуру. Он считал, что у архитектуры и живописи, как и у поэзии, есть свой язык, и нужно учиться «читать» произведения живописи и архитектуры как книги. Раскин-художник рисовал цветы, деревья, птиц, облака, горы, море, готические здания, чтобы не просто получить от процесса рисования художественное наслаждение, но и глубже вникнуть в их сущность. Он утверждал, что нельзя по-настоящему познать красоту, не запечатлев её на холсте. Любовь Раскина к живописи выражена в работах «Прозерпина», «Элементы рисунка». Раскин-писатель был наделён способностью живописать словом, рисовать картины в прозаическом произведении. Он создал жанр эссе об искусстве, ставший популярным в конце XIX в. Стиль его эстетических трактатов и статей отличался красочностью метафор, поэтичностью интонации, богатством лексики, музыкальностью звучания. Он был живописцем в искусстве слова; мог передать словами все краски природы. Раскин явился теоретическим апологетом раннего прерафаэлитизма. Его эстетические идеи повлияли на готическое возрождение в архитектуре, на движение поздних прерафаэлитов в живописи и книжной иллюстрации; оказали значительное воздействие на развитие английской литературы и других видов искусства.

Забвение и память в романах Ч. Диккенса («Крошка Доррит», «Лавка древностей»)

Статья посвящена вопросу забвения и памяти в произведениях Чарльза Диккенса. В статье отмечается, что оппозиция «память – забвение» Диккенс интерпретирует как оппозицию «жизнь – смерть», что продемонстрировано при анализе романов «Крошка Доррит» и «Лавка Древностей». По мере необходимости происходит обращение и к другим произведениям автора. Во всех изучаемых романах писателя можно проследить, что отказ героя от памяти приводит к нравственной гибели героя, а принятие памяти – к нравственному возрождению.

В художественной литературе писатели в той или иной форме обращаются к оппозиции «память-забвение», рассматривая память как жизнь, забвение – как смерть. Чарльз Диккенс также обращается к данной теме. Изучая эту проблему, исследователи особенно часто упоминают «Рождественские повести», но в данном случае обратимся к романам Диккенса – как к менее исследованной в подобном ракурсе и представляющей особый интерес части его творчества. 
У романных героев Диккенса достаточно сложные отношения с памятью. В романе «Крошка Доррит» (1855–1857) в семье Дорритов запрещается вспоминать о тюремном периоде их жизни, они пытаются отгородить себя от осознания и принятия факта тюремного прошлого. В результате все, кроме Эми, которая принимает свое прошлое, возвращаются к запретной теме. Нежелание хранить память о прошлых испытаниях парадоксальным образом не допускает их забвения и возникновения новой, настоящей памяти. Отказ от своего прошлого символизирует отказ от жизни, а принятие памяти символизирует любовь и гармонию с самим собой. 
В «Лавке древностей» (1840–1841) дедушка главной героини Нелл одержим одной идеей: он уверен, что, играя в азартные игры, он сможет добиться удачи, и его внучка разбогатеет. Он словно забывает о существовании реальности, живет в иллюзорном мире. Отказ от памяти, одержимость мнимым будущим богатством предают забвению настоящую жизнь, лишают старика способности двигаться дальше. 
Диккенс предлагает своим читателям поразмыслить над вопросом: каков человек без памяти? Он описывает разные характеры, но для каждого отказ от памяти становится губительным, а обретение памяти возвращает персонажа к жизни. 

Литература: 
Dickens Ch. Little Dorrit. London, 2002.
Dckens Ch. The Old Curiosity Shop. Londn, 2001.
Wright Th. The life of Charles Dickens. London, 1935.

Между фактом и фикцией: колледж Иисуса в исследованиях и готических новеллах Артура Грея

Артур Грей (1852–1940) – сотрудник кембриджского колледжа Иисуса, ученый, преподаватель, автор готических новелл. В Кембридже работал целый круг авторов, отдавших дань этому жанру наряду с научной деятельностью (наиболее известен М. Р. Джеймс), но А. Грей выделяется тем, что посвятил и ряд монографий, и томик готических рассказов истории родного колледжа – реальной и фиктивной. Эта ситуация предоставляет возможность как для сопоставления интерпретаций истории на разных «языках», так и для более глубокого проникновения в поэтику британских ghost stories.

Героями новелл Грея становятся реальные лица, преимущественно работавшие в колледже или как-то связанные с ним в XVI–XVII вв. – в период Реформации и религиозных конфликтов. Это вполне соответствует научным интересам автора, которого более всего занимал данный период с акцентом на отдельные личности в большей мере, чем на воссоздание общей картины. Одновременно в текст вводятся вымышленные лица и события, причем автор явно рассчитывает на узкую аудиторию «своих», способных отличить факты от мистификации – ход весьма в духе «антикварной готики», играющей с фактами и фикцией, достоверным и мнимым (один из вариантов темы «веры и скепсиса», ключевой для готической новеллы). Собственно сверхъестественные события занимают в повествовании не так много места и поданы таким образом, что при желании их можно истолковать как пригрезившиеся персонажу, плод ошибки восприятия или неверного прочтения источников. Одновременно автор старательно имитирует документальность – всем стилем повествования, обилием исторических подробностей и оформленными по всем правилам ссылками на реальные и фиктивные источники. Подобная псевдодокументальность иронична, что подчеркивается псевдонимом, под которым публиковались рассказы – Ingulphus, святой, с чьим именем была связана громкая литературная мистификация. Грей создает оригинальную версию готической новеллы, доводя некоторые особенности жанра до логического предела.

В докладе рассматривается роль памяти в проблематике и поэтике эссе Эдварда Моргана Форстера (1879–1970). В качестве материала привлекаются эссе, посвященные вопросам литературы, искусства и культуры, а также эссе на исторические темы.

В отношении эссе обращение к категории памяти оправдано самими свойствами этого жанра – такими, как постоянное присутствие личности автора, соотнесенность с настоящим моментом, ассоциативность мышления, диалогичность. Форстер понимает искусство и, шире, культуру как процесс общения между людьми, целыми народами, разными эпохами. В эссе на исторические темы далекие по времени события предстают как часть «незавершенного настоящего» личного опыта писателя. Представляя знакомых персонажей и известные события с неожиданной точки зрения, автор заставляет читателя сопоставлять новое восприятие с прежним, и этот творческий процесс становится частью эссе. «Бергсонианское» отношение к памяти находит отражение и в стиле произведений Форстера – в частности, в «ритме», который писатель определяет как «повторение плюс вариация». Повторяющиеся образы, фразы, обрывки фраз переходят из контекста в контекст, принося с собой прежние ассоциации и приобретая новые; меняются сами и меняют свое окружение. Прошлый эмоциональный опыт "припоминается" на уровне подсознания и включается в настоящий. В книге «Александрия: история и путеводитель» (1922) события, разделенные во времени, воспринимаются одновременно, повторяясь в разных контекстах-маршрутах и обрастая неожиданными ассоциациями. Пространство и время словно обмениваются свойствами: пространство Александрии впитало в себя ее историю, а по времени можно путешествовать. Сама структура книг александрийского цикла, объединенных повторами и лейтмотивами, подчинена идее памяти, «вечного возвращения».

«Историзм» Дж. Р. Р. Толкина: время и память во «Властелине колец»

В статье осуществляется попытка рассмотреть «Властелин колец» Дж. Р. Р. Толкина в контексте других текстов автора о вымышленном им мире. «Властелин колец» предстает как произведение, описывающее завершающий этап исторического развития мира Средиземья. Сложная система отсылок связывает книгу с другими текстами о вымышленном мире, создавая эффект временной перспективы. Идея возвращения забытого и утраченного предстаёт как центральный элемент всего повествования и важный организующий принцип. В статье рассматриваются различные способы актуализации материала прошлого внутри данного текста.

Центральное произведение Дж. Р. Р. Толкина «Властелин колец» приобрело свою феноменальную популярность во многом благодаря необычному сочетанию в книге традиционного материала и новых способов работы с ним. Имея множество предшественников в деле описания вымышленных миров, Толкин сделал новый шаг в этом направлении, снабдив мир Средиземья подробным описанием, реалистичной географией и историей длиной почти в сорок тысяч лет.
В текстах разной степени завершенности Толкин описывает вымышленный им мир на разных этапах исторического развития. Во «Властелине колец» описываются события, находящиеся в самом конце временной шкалы истории Средиземья. Для персонажей «Властелина колец» остальная история Средиземья уже относится к глубокому, полулегендарному прошлому. Наличие столь обширного фундамента придаёт миру «Властелина колец» отмечавшуюся многими читателями глубину, ощущение, что за описанной историей стоит огромный массив дополнительной информации. 
Внимательное рассмотрение текста позволяет утверждать, что актуализация прошлого этого вымышленного мира – один из центральных способов организации как сюжетной составляющей, так и системы персонажей произведения. Во «Властелине колец» описывается мир, теряющий свою историю, где древние знания постепенно утрачиваются и забываются. При этом именно знание прошлого позволяет разрешить многие конфликты, представленные в условном «настоящем» произведения, включая центральный – судьбу Кольца Всевластья.
В тексте «Властелина колец» представлен широкий спектр источников знания – стихи, песни, исторические хроники, мемуары, артефакты прошлого и персонажи-живые хранители знаний. При этом текст выстроен таким образом, что знания открываются героям и читателю не сразу, постепенно продвигая сюжет и углубляя подоплеку конфликта. Текст оказывается связан с другими текстами – реальными и воображаемыми – на множестве уровней, в результате чего создается эффект сложной временной перспективы.

Время и память как структурообразующие факторы в романе Уильяма Голдинга «Свободное падение»

В докладе обсуждается роль времени и памяти в романе Уильяма Голдинга «Свободное падение» (Free Fall, 1959). Герой романа, от имени которого ведется повествование, выступает как достоверный нарратор: перебирая в памяти переломные эпизоды своей биографии, он пытается понять, где и когда он утратил внутреннюю свободу, постичь свою идентичность, искупить вину. Воспоминания героя-нарратора о прошедших событиях определяют структуру времени в романе Голдинга, а она, в свою очередь, используется автором как важный инструмент структурирования текста.

Тема самопознания – одна из ключевых в творчестве Голдинга, но нигде она не разрабатывается так тщательно и последовательно, как в романе «Свободное падение».
Главный герой романа, художник Сэмюэл Маунтджой, от имени которого ведется повествование, с теплотой вспоминая о своем детстве, с горечью сознает, что связь между ним сегодняшним – мужчиной с душой, как стоячая лужа, – и «мальчонкой, ясным, как чистые ключевые воды», в какой-то миг безнадежно порвалась, и он пытается отыскать этот миг – миг своего падения и утраты свободы.
История жизни Сэма Маунтджоя предстает, по видимости, в форме хаотичных воспоминаний. Как и в знаменитой эпопее Марселя Пруста, в структуре «Свободного падения» происходят временные сдвиги, переходы из одного периода жизни в другой, и связано это с механизмами самой человеческой памяти, диктующей свои законы нарративу. Вместе с тем калейдоскоп впечатлений и ассоциаций, всплывающий в памяти взрослого Сэма, все же поддается определенному структурированию: герой поочередно подвергает анализу наиболее существенные эпизоды из детства и взрослой жизни, постепенно сужая сферу своего почти детективного расследования.
Хотя паломничество Маунтджоя ко временам своей духовной свободы приводит его к неутешительным выводам об отсутствии «мостов» между прошлым и настоящим, между миром духовным и миром физическим, между людьми и между разными сторонами человеческой натуры, – он возвращается из этого паломничества иным, обновленным человеком. Герой сознает всю меру ответственности за свои прошлые поступки, его терзает чувство вины перед теми, кому он когда-то причинил боль.
Работая с материалами памяти, герой-нарратор не просто передает события прошлого, но дает им оценку, наделяет их смыслом, шаг за шагом приближаясь к постижению своего «я».

In her novel 'Latecomers' (1988) A.Brookner alludes to historic events of World War II, which contributed greatly to the formation of two main protagonists, small refugees from Germany. Their views regarding their past are opposed. Hartmann sees no point in returning to the past experiences, whereas Fibich can not get away from them. At the age of 66 he goes on a pilgrimage to Berlin only to understand that his real home is left behind. There is no use in trying to return back if you are blessed with a good wife, a true friend and a son.

Роман А. Брукнер «Опоздавшие» («Latecomers», 1988), повествующий о жизни двух еврейских беженцев из Германии, относится к жанру семейной саги. В его затянутой экспозиции дается подробный анализ каждого из героев, их жен и детей, а также всех биографий. Детьми Хартманн и Фибих были отправлены в Англию в начале второй Мировой войны. Их знакомство в школе-интернате переросло в крепкую дружбу и партнерство по бизнесу. «Но никто не свободен от прошлого». Их родители были уничтожены, а они страдают от чувства вины в качестве выживших и пытаются по-разному примириться с трагическими потерями прошлого. Брукнер опять прибегает к любимому приему контраста при создании системы персонажей: темпераменты и взгляды на жизнь двух главных персонажей, их жен и детей противоположны. Хартманн «безжалостно расстается с прошлым», превращая воспоминания в пыль (намек на печальную судьбу его сородичей). Он живет только настоящим, наслаждаясь и ценя каждое мгновение. 66-летний Хартманн готов жить ради жены, которая не перенесет его ухода, и вкладывать оставшиеся силы в новое поколение. Более чувствительный, неуверенный в себе, склонный к рефлексии Фибих не может мысленно не возвращаться в прошлое. Он страдает от отсутствия корней – воспитания, традиций, семейной философии. По-женски сентиментальный и впечатлительный Фибих воплощает феминный гендерный образ. Он боится будущего, испытывает чувство вины из-за того, что они с другом столь быстро и легко разбогатели, что он не сделал жену счастливой из-за своих воспоминаний. В возрасте шестидесяти одного года Фибих возвращается в Берлин. Он предпринимает это паломничество в подтверждение своей зрелости, чтобы завоевать уважение сына, восстановить его генеалогию. Путешествие помогает ему осознать ценность дарованного ему счастья семейной жизни, отцовства и проверенной временем дружбы. Фибих приходит к приятию настоящего, к ощущению завершенности. Отныне мысли и надежды Фибиха всегда будут связаны с сыном.

В данной работе рассматривается творчество известных британских писателей-анималистов Дж. Даррелла и Дж. Хэрриота. Их творчество находится на стыке документального и художественного, так как, во-первых, в их творчестве активно используются различные научные сведения (из биологии, этологии, ветеринарии и т.д.), во-вторых, жанровая структура их произведений включает значительный элемент автобиографизма. Они стали свидетелями и участниками многих исторических событий XX века, что нашло отражение в их творчестве.

Британская анималистика представляет собой неоднозначное литературное явление. Многие авторы не являются профессиональными писателями, хотя их произведения пользуются большой популярностью и переведены на многие языки. Анималистская литература представляет собой синтез документального и художественного, характерный для литературы второй половины 20 века. Джеральд Даррелл (1925–1995) – известный английский натуралист и зоолог. В своих автобиографических произведениях он часто обращается к теме Второй мировой войны («Путь кенгуренка» (1966), «Птицы, звери и родственники» (1969), «Филе из палтуса» (1971), «Сад богов» (1978). Джеймс Хэрриот (наст. имя Джеймс Альфред Уайт, 1916-1995) – английский писатель и ветеринар. В его книгах («О всех созданиях – прекрасных и разумных» (1974), «О всех созданиях – мудрых и удивительных» (1977), «И всех их создал Бог» (1981) подробно освещается его служба в ВВС во время Второй мировой войны. Оба писателя едины в своем осуждении войны, в том, что она разрушает жизни простых англичан. Животные изображены как самые невинные жертвы войны, что еще больше подчеркивает трагичность этого события. С другой стороны, именно животные помогают забыть о происходящем вокруг ужасе и вернуться к мирной спокойной жизни.

В статье показывается проблема героя и мира в философско-аллегорическом романе Уильяма Голдинга «Шпиль» а также выявляется их единство. В «Шпиле» определяются новые в творчестве писателя тенденции – это не просто рассуждения о человеке как о «пораженном порчей виде» (К. С. Льюис), но и попытка – неявная, но все же достаточно прозрачная, чтобы быть замеченной, – объективно оправдать результаты деяний, которые повлекли за собой бедствия и связаны с грехами.

О. Алякринский назвал «Шпиль» «притчей о нравственном каннибализме». Жестокое определение помогает передать сложность поставленных проблем. Мир, каким он видится Голдингу, и человек в нем – это постоянная борьба двух начал – Добра и Зла. Но эта борьба лучше, чем нравственная слепота и самодовольство. Для того, чтобы человек прозрел, Голдинг ведет своих героев по извилистой дороге духовного самоанализа от неведения и заблуждения к познанию роковых истин о мире и о себе.
В «Шпиле» звучит идея, легшая в основу художественно-философской структуры романа, – развитие цивилизации оплачивается большими жертвами. «Шпиль» можно рассматривать как аллегорию «социальной архитектуры». Голдинг очень тонко подводит к мысли о возможности и допустимости исторической, объективной реабилитации совершаемого, в основе которой лежит вопрос соотношения цели и средств; допустимости высшего оправдания деяний, причастных злу, если результатом этих деяний является великое творение. Но это оправдание ни в коем случае не снимает вины с человека.
В «Шпиле» появляется практически новая для предыдущих романов и активно развиваемая впоследствии тема художника и его творения; тема победы творческого гения, складывающаяся из замысла, эмпирического опыта и исступленного труда. Именно в раскрытии этой идеи мы видим и самого автора, так как две формы познания мира – религиозное (у Джослина) и художественное (у автора) – тесно здесь переплетены. 
Еще одна тема, связанная с видением Голдингом человеческой природы – иррациональный, необъяснимый страх, чувство «запредельного», гнездящееся в глубине нашей души – идея, повторяющаяся в большинстве романов Голдинга. Голдинг предупреждает читателя: этот страх может погубить человека и привести к разрушению не только самого себя, но и окружающего мира.

Knowledge and ignorance in France about Soviet Russia through accounts by travellers (1918–1939)

Les voyages en Russie soviétique ont constitué une des sources importantes des connaissances acquises par les Français sur ce pays. Sans doute, ces voyages ont été très vite encadrés, dirigés, et organisés afin que les échos qu’on allait en avoir en France servent la propagande du nouveau pouvoir révolutionnaire. Mais il serait simpliste de mettre en cause la seule police politique soviétique.

Les voyages en Russie soviétique ont constitué une des sources importantes des connaissances acquises par les Français sur ce pays. Sans doute, ces voyages ont été très vite encadrés, dirigés, et organisés afin que les échos qu’on allait en avoir en France servent la propagande du nouveau pouvoir révolutionnaire. Mais il serait simpliste de mettre en cause la seule police politique soviétique. Les certitudes dont on était lesté quand on partait, notamment dans les milieux communistes français, orientaient favorablement pour le moins la perception des réalités soviétiques. Les adversaires de la Révolution trouvaient eux aussi dans leur voyage, mais en un sens opposé, la confirmation de leurs convictions anciennes. En général, le voyage confirme plus qu’il ne fait découvrir. L’écrivain tirait malgré tout un certain prestige de son voyage et ses jugements une certaine légitimité. Comme Saint-Thomas, il avait touché du doigt la réalité révolutionnaire et savait de quoi il parlait. Tant pis s’il n’était resté que 8 jours, s’il avait été tout le temps cornaqué et s’il ne parlait pas le russe ! D’où l’importance que les milieux communistes français, conscients de l’attention suscitée par les récits de voyage hostiles à l’URSS, attachèrent à les déconsidérer. Qu’on pense par exemple à la polémique qui accompagna Retour de l’URSS d’André Gide. La relativité de la contribution effective des voyages à la connaissance du monde soviétique peut aussi être illustrée par le succès et, à la relecture, le sérieux, la validité si ce n’est la vérité d’un faux voyage en URSS comme celui qu’écrivit Boris Souvarine sous un pseudonyme en 1936! Divers autres facteurs entrent en jeu pour qu’un récit de voyage frappe l’opinion publique, mais tous illustrent la difficulté qu’a la vérité à se faire jour et à s’imposer dès que l’on touche à l’histoire et à la vie politique.

О путешествии Никоса Казандзакиса в Советский Союз, впечатления о котором он опубликовал в своей книге.

Вскоре после провозглашения в России Страны Советов многие представители творческой интеллигенции Запада с восторгом следили за становлением большевистского государства, иногда даже не видя его воочию. Среди тех, кто возлагал большие надежды на Советскую Россию, был греческий писатель, поэт и философ Никос Казандзакис. Еще в 1919 году он выполнял поручение греческого правительства по эвакуации 150 тысяч греков-понтийцев с охваченного гражданской войной Черноморского побережья Кавказа, а затем, начиная с 1925 года, много путешествовал по России, был знаком с М. Горьким. Интеллектуал и мистик, он был среди западных писателей, приглашенных на празднование 10-ой годовщины октябрьской революции. В ходе последовавшего затем путешествия по СССР в 1928 году он пересмотрел свое отношение к коммунизму, большевизму, ленинизму и был одним из первых, кто писал об отклонениях в большевистском режиме. Захваченный поисками новой духовности, поклонник Ницше и Бергсона, интересующийся марксизмом, он испытывает глубокое разочарование. В результате его длительного путешествия появилась написанная по-французски книга «Тода раба, Москва прокричала» (Toda raba, Moscou a crié (1929, Paris, Plon.), где Казандзакис выразил свое разочарование прежде всего в ленинизме, считая, что ленинизм предал тех, кто боролся за лучший мир. Разочарованный советской политикой, взявшей курс на бюрократизацию и индустриализацию, он определил коммунизм следующим образом: по всей видимости, неспособный осуществить признание человека человеком и построить бесклассовое общество, коммунизм все же мог бы сыграть определяющую роль в победе над капитализмом.

Истоки советской идеологии. Руссо и Вольтер в философской и социально-политической мысли Советской России 1920–30-х годов

Доклад посвящен философским и социально-политическим взглядам мыслителей французского Просвещения, в частности Руссо и Вольтера, как одного из источников советской идеологии. В 20–30-е годы пропагандировались и издавались массовыми тиражами произведения Вольтера и Руссо. В воззрениях Вольтера подчеркивался его антиклерикализм. В годы Советской власти начинается углубленное изучение Библиотеки Вольтера. В воззрениях Руссо акцент делается на его теории суверенитета народа, советские исследователи рассматривают Руссо как идейного предшественника якобинской диктатуры и диктатуры пролетариата.

Доклад посвящен философским и социально-политическим взглядам мыслителей французского Просвещения, в частности Руссо и Вольтера, и их восприятию в 20–30-е годы в Советской России.
 В это время пропагандировались и издавались массовыми тиражами произведения Вольтера и Руссо. Советское время в научном отношении весьма благоприятно для вольтероведения. Для распространения произведений Вольтера больше нет цензурных препон, более того, антиклерикальные произведения Вольтера используются в атеистической пропаганде. В годы Советской власти начинается углубленное изучение Библиотеки Вольтера, купленной Екатериной II и находящейся в Публичной библиотеке. Ведется подготовка к изданию каталога Библиотеки и Корпуса помет Вольтера на книгах его Библиотеки. В воззрениях Руссо акцент делается на его теории суверенитета народа, советские исследователи рассматривают Руссо как идейного предшественника якобинской диктатуры и диктатуры пролетариата.
 В двадцатые годы продолжается исследование проблемы, выдвинутой Руссо, проблемы суверенитета народа и связанным с этим вопроса о соотношения общей воли и воли всех. Статья исследователя якобинского этапа Великой Французской революции Я. В. Старосельского «Руссо и якобинская диктатура» является одной из работ сформировавших интерпретацию идей Руссо в двадцатые годы в Советской России.
 Я. В. Старосельский развивает марксистскую интерпретацию руссоистской теории народного суверенитета и общей воли, подчеркивая ее классовый характер.
 Говоря о соотношении воли всех и общей воли в теории Руссо, Старосельский, модернизируя эту теорию, видит в теории Руссо, в его рассуждении о законодателе прообраз учения о партии.
 Таким образом, идеи Вольтера и Руссо, рассматриваемые в рамках марксистской парадигмы, стоят у истоков советской идеологии.

De Dieu protège le tsar aux Loups rouges: croisade antibolchévik de Louis Dumur

Parmi tous les ouvrages antibolcheviks de la décennie 1920-1930, la tétralogie romanesque de Louis Dumur (Dieu protège le tsar !, Le Sceptre de la Russie, Les Fourriers de Lénine et Les Loups rouges), dont la publication s'étend de 1929 à 1932, présente la particularité de n'offrir aucune nostalgie de l'ère impériale. Deux raisons à cela : l'écriture profondément réaliste de Dumur se satisfait d'abord mal de la glorification post mortem pourriture blanche » ; de la famille du tsar, d'ailleurs gangrenée par ceux que ses amis politiques nomment la «mais c'est surtout en poussant à bout les descriptions réalistes que Dumur prétend, dans une sorte de vision apocalyptique, dénoncer les tares du système communiste.
 Le principe est finalement le même que celui qui avait généré la tétralogie « guerrière » de Dumur (à commencer par Nach Paris !, qui avait, en 1919, défrayé la chronique), tétralogie publiée, elle aussi, après les événements. D'où quelques questions : quelle influence politique peut encore avoir, en 1929, la publication d'une série martelée par un antibolchevisme particulièrement agressif ? Quelle image de la Russie se profile dans les romans de Dumur, qui rejette à la fois rouges et blancs ? Quelles sont les tendances affichées au même moment dans le Mercure de France, revue dont Dumur assume la direction littéraire depuis bientôt trente ans ? Et enfin, quel est le sens de la forte allégorisation présente dans le dernier des romans russes, à savoir Les Loups rouges ? Autant de questions qui permettront de replacer la tétralogie de Dumur dans un dialogue franco-russe écartelé, entre 1920 et 1930, entre la nécessaire mais douloureuse liquidation du passé et l'effarante liquéfaction d'une société promise à toutes sortes de violences.

В докладе исследуются связи биографии А. Барбюса «Сталин» с традицией повествований иностранцев о советской России (Дж. Рид, Г. Уэллс) и рецепция текста советскими критиками, анализируются особенности «взгляда извне», а также рассматриваются механизмы персонализации истории.

Книга А. Барбюса явилась первой попыткой создания официальной биографии Сталина. Однако текст получился не каноническим. Дело было не столько в упоминании ряда запретных имен, сколько в специфической оптике писателя.
 С одной стороны, А. Барбюс моделирует облик Сталина, используя, казалось бы, уже проверенную этатистскую риторику. Так, образ кормчего, традиционно ассоциировавшийся с Петром Первым, трансформировался в фигуру «человека у руля». Изобретаются также новые формулы («Сталин – это Ленин сегодня»), вошедшие затем в активное употребление. Одновременно Сталин позиционируется как образцовый советский человек.
 С другой стороны, позицию, которую А. Барбюс занимает в своей рецепции Сталина, можно охарактеризовать как ориентализм. Нарратор – европеец, взгляд которого обращен на Восток, что существенно усложняет и повествование и фигуру рассказчика. Таким образом, созданный А. Барбюсом текст становится геополитической биографией.

Вопросы литературы на страницах журнала Бориса Суварина «Критик Сосиаль»

«Критик Сосиаль» – это «журнал книг и идей», одиннадцать номеров которого издавались Брисом Суварином с 1931 по 1934 гг. Среди авторов журнала были Ж. Батай, С. Вейль, М. Лейрис, Р. Кено и др. Рубрика о литературе дает, кроме всего прочего, исчерпывающий обзор советской литературы того времени. Кроме статей, написанных самим Суварином, здесь можно найти статьи П. Паскаля и В. Сержа

«Критик Сосиаль» – «журнал книг и идей», который издавался Б. Сувариным с 1931 по 1934 гг. Среди авторов журнала – С. Вейль, М. Лейрис, Р. Кено и др. При этом, весь состав сотрудников подобран лично Сувариным. В основном, это участники объединения «Cercle Communiste Démocratique», созданного в 1930 г. незадолго до основания журнала. В частности, значительная часть работы была возложена на К. Пеньо, которая публиковала свои критические обзоры под псевдонимом К. Аракс. Кроме того, в журнале в качестве литературных критиков активно сотрудничали Ж. Батай, П. Паскаль, Ж. Барон.
В журнале несколько рубрик, посвященных актуальным вопросам современности, в частности, рубрика «Литература». В ней даются обзоры книжных новинок, в основном вышедших во Франции, но написанных как французскими, так и зарубежными авторами. Освещаются также произведения эмигрантских авторов, посвященных русской литературе, в частности, нашумевшая книга Б. де Шлецера «Гоголь», рецензию на которую дал П. Паскаль. Поскольку Суварин является главным редактором, то его личный интерес концентрируется на русских и советских авторах. Стоит отметить статью самого Суварина (№3 октябрь 1931), вышедшую в связи с 10-летием со дня смерти А. Блока и посвященную его работе «Последние дни империалистического режима», опубликованной в издательстве «Галлимар». В этой статье Суварин подчеркивает документальный характер работы Блока, ее историческую ценность, солидаризуется с точкой зрения Блока на роль большевиков в падении царского режима. Нельзя не обратить внимание на чрезвычайно широкий охват рецензируемых литературных новинок. Интересна критическая статья сюрреалиста Ж. Барона на новый роман Э. Хемингуэя «И восходит солнце», где критик полемизирует с авторами левых изданий, обвиняющих Хемингуэя в отстраненности от социальных проблем.
Таким образом, журнал, несмотря на свою политическую направленность, проявлял очевидную широту взглядов.

Борис Суварин, французский политический деятель и писатель, начал работать над своим капитальным трудом «Сталин» в 1930 году. Четыре года спустя рукопись этого текста была отправлена в парижский издательский дом «Галлимар». О том, насколько сложной была ситуация с публикацией «Сталина», свидетельствует следующий случай: друг автора, французский философ левых убеждений Жорж Батай, встретился с Андре Мальро, чтобы найти в последнем поддержку для Б. Суварина. Ответ А. Мальро был следующим: «Я думаю, что вы правы, вы, Суварин и ваши друзья, но я буду с вами, когда вы будете самыми сильными». Труд Б. Суварина не был опубликован в респектабельном «Галлимаре», чему в большой степени способствовало вмешательство Бернара Грутейзена. По мнению последнего, издание подобного текста могло негативно повлиять на связи «Галлимара» с СССР. В результате «Сталин» был опубликован в 1935 г. в издательском доме «Плон», но с большим скрипом, поскольку и здесь нашлась сильная оппозиция в лице другого французского философа, Габриэля Оноре Марселя. Между 1935 и 1940 гг. труд «Сталин» выдержал восемь изданий, каждое из которых было переделано автором. Только в 1977 году издательский дом «Шам Либр» выпустил канонический текст по окончательной версии 1940 года. В отличие от французских коммунистов, посчитавших Б. Суварина «предателем», левые и ультралевые горячо приняли труд автора. В 1948 г., работая над неоднозначностью фигуры Троцкого, труд «Сталин» использовал в своей статье 24-летний Клод Лефор, в будущем исследователь тоталитаризма. Когда, в 1948 г., они вместе с Корнелиусом Касториадисом стали одними из основателей либертарно-социалистической группы «Социализм или варварство», текст Б. Суварина стал для К. Касториадиса также важным источником сведений в его статьях. Таким образом, труд Б. Суварина в разное время поддерживали представители ультралевых неленинистов, некоторые социалисты и синдикалисты.

Marcel Body: un ouvrier typographe français devenu diplomate soviétique

Étrange destin que celui de Marcel Body (1893-1983). Simple ouvrier typographe de la ville de Limoge, il apprit seul à l'âge de 13 ans la langue russe et se passionna pour la culture de ce pays. Par hasard, il va devenir un acteur de l'Histoire.
 Mobilisé lors de la première guerre mondiale, il est envoyé à la mission militaire française de Moscou. Il se rallia sur place à la révolution bolchévique dès le début et adhéra au groupe communiste français de Moscou (avec Pascal, Sadoul, Petit, Guilbeaux, Marchand). Il fit de la propagande en Ukraine et séjourna à Pétrograd entre 1919 et 1921 où il collabora avec Victor Serge et joua le rôle de consul officieux dans cette ville.
 Très actif et remarqué, les autorités le nommèrent à un poste de confiance: premier secrétaire à l'Ambassade de Christiana (actuellement Oslo) où il collabora étroitement avec l'ambassadrice, Alexandra Kollontaï. La Norvège, dont les relations commerciales avec la Russie étaient très importantes (exportation de poisson), fut des tous premiers pays à nouer des relations diplomatiques avec le régime bolchévique.
 Il rentra à Moscou en 1925. Il se vanta d'avoir fait passer en Occident le fameux Testament de Lénine. Se sentant en désaccord avec la ligne du régime, il quitta librement l'Union Soviétique en 1927. En France il quitta le Parti Communiste Français à la fin des année vingt mais resta dans la mouvance révolutionnaire. Il traduisit les œuvres de Lénine, Trotski et Bakounine, rédigea ses mémoires, mais resta cependant inconnu du grand public.

Pierre Pascal entre Russie rouge et Russie blanche: deux exils, deux histoires, deux littératures

Pierre Pascal (1890–1982), a cultivated young Officer, fascinated by Russian culture, was sent in Petrograd in 1916 as a member of the French Military Mission. In 1918, he chose bolshevism and lived and worked in USSR until his return in France in 1933. Then he became a master in slavistic and Russian literature at Sorbonne University. This paper focuses on the relationships between his two networks of friends in politics, arts and literature: in Moscow (his brother in law Victor Serge, Boris Souvarine, Boris Pilniak…) then in Paris (Nikolaï Berdiaev, Alekseï Remizov, Marc Chagall…).

Pierre Pascal (1890–1982), jeune officier cultivé, fasciné par la culture et la langue russe, catholique fervent militant de l’Union des Églises catholique et orthodoxe, fut envoyé à Petrograd en avril 1916 comme membre de la Mission militaire française. En 1918, il choisit d’entrer «en communisme» et de soutenir la Révolution bolchevique. Il travailla et vécut en URSS jusqu’à son retour en France en 1933. Pierre Pascal devint alors professeur à l’École des Langues orientales puis à la Sorbonne, maître des études russes et de la slavistique française.
À partir d’archives inédites, cette communication se propose de comparer les réseaux d’amitié de Pierrre Pascal à Moscou entre 1916 et 1933, puis à Paris entre 1933 et le début des années 1950. En URSS, Pierre Pascal s’éloigne des milieux intellectuels et religieux fréquentés pendant la guerre (Nicolas Berdiaev notamment). Il se trouve placé au cœur d’un cercle dissident formé autour de sa famille et des communistes opposants à Staline (Boris Souvarine, son beau-frère Victor Serge, Nicolas Lazarevitch,) mais aussi d’écrivains et d’intellectuels comme Boris Pilniak, Panaït Istrati. En France, Pierre Pascal retrouve une partie de ce réseau tout en reprenant la pratique religieuse et en trouvant une nouvelle place dans les cercles de l’émigration «blanche» en région parisienne, renouant avec Berdiaev et son entourage (Marc et Ida Chagall), et devenant un proche d’Alexis Remizov, passionné comme lui par la figure du protopope Avvakum. L’analyse de ces circulations politiques, amicales et intellectuelles permettra de comprendre et de situer la formation de la pensée de Pierre Pascal sur l’histoire russe et soviétique et sur la littérature russe.

Виктор Серж, несостоявшийся диалог. К истории «троцкизма» в литературе

Случай В. Сержа даёт особый срез советско-французских связей. Мы восстановим историко-литературные и политические обстоятельства вопроса о его освобождении из ссылки и выезде из СССР, поднятого на Международном съезде писателей в Париже (1935). Статьи Сержа о советской литературе в «Монд», полемика о ней во французской и каталонской культурной печати этого периода рассматриваются в ракурсе проблемы «литература и троцкизм». Двойное рассмотрение этого эпизода из СССР и из Европы дает объемную картину истории франко-советских отношений, где грань между литературой и политикой неочевидна.

В конце 20-х – начале 30-х годов в Советском Союзе начинают оформляться процессы институализации культурного поля. При этом, СССР активно ищет союзников на Западе, а литераторы представляются советским лидерам важной составляющей продвижения просоветских настроений на мировой арене. Для более успешного осуществления своей работы с писателями на Западе советские чиновники использовали организации, в частности, Международное движение революционных писателей. Диалог Советов и Запада развивался далеко небезоблачно. Ренегатство западных политических или литературных деятелей традиционно вызывало резкую реакцию в стране Советов. События, связанные с Виктором Сержем, являются прекрасным тому примером. Серж приехал в СССР, поддавшись обаянию революционной идеи. Но советскии реалии заставляют его занять критическую позицию относительно к происходящему в СССР, и, в частности, к советской литературе. На Западе в это время литератором также приходится определяться с политической позицией. Одно из направлений западной мысле считает неприемлимыми советский сектаризм и тоталитаризм. Из СССР раздаётся критика троцкизма. Изучение одного и того же эпизода в двойной оптике, из СССР и из Европы, позволяет получить объемную картину из истории франко-советских отношений, где зачастую сложно обнаружить грань между литературой и политикой.

Наследие В. Сержа – литературного критика включает статьи, опубликованные в России и за рубежом, где он касается вопросов положения писателя в обществе и его отношения к идеологии.

Наследие Виктора Сержа – литературного критика довольно многогранно. Оно включает статьи, опубликованные им в России и за рубежом, в них В. Серж выступает в роли «passeur », знакомя русских читателей с современной французской литературой (например, с сюрреалистами), а французскую публику – с советской литературой. Билингвизм позволил ему одинаково хорошо ориентироваться в современных тенденциях обеих литератур, даже несмотря на определенную ограниченность доступа к источникам. В своих «французских» статьях он касается вопросов положения писателя в обществе, пережившем революцию, и его отношения к идеологии. Особо В. Серж выделяет вопрос о пролетарской культуре и пролетарских писателях, в решении которого он опирается на книгу Л. Троцкого «Литература и революция» (1923).
Один из первых пропагандистов новой советской литературы на Западе, в начале 1920-х годов В. Серж в своих хрониках, публиковавшихся на страницах «Кларте», останавливается на творчестве Серапионовых братьев, Бориса Пильняка, Евгения Замятина, Лидии Сейфуллиной, Александра Серафимовича, Леонида Леонова, Мариэтты Шагинян и др. О многих из них он также пишет частным образом своим друзьям во Францию.
Переписка В. Сержа с Марселем Мартинэ (главным редактором «Юманитэ») содержит не только четкую и ясную оценку литературной ситуации в России в 20–30-е годы, но и позволяет проследить набиравшую силу тенденцию к тоталитарному управлению творчеством советских писателей.

Avec l’expulsion des intellectuels russes en 1922 apparait une nouvelle vague d’immigration composéee d’écrivains, d’artistes, de philosophes, de penseurs religieux ou laїques.
 Ceux-ci aspirent à poursuivre leur oeuvre dans le pays d’accueil et en particulier en France.
 La langue. A la différence de leurs aînés, ils ne pratiquent pas toujours le français. Les Français quant à eux sont rares à savoir le russe. La tradition culturelle. Malgré les traductions, les deux cultures sont assez divergentes. Si les Russes sont assez au courant de ce qui se passe en France, les Français en reste à la découverte du roman russe. Ils connaissent mal les développements récents, la poésie. Des efforts remarquables sont entrepris de deux côtés. De 1929 à 1931 le Studio franco-russe organise 14 réunions. Les sujets de discussion seront en majorité littéraires et en second lieu philosophiques. Les participants francophones sont notamment S. Fumet, M. Péguy, L. Martin-Chauffier ou A. Fontaine en littérature et Maritain pour la philosophie religieuses. Parmi les russophones on compte K. Zaїtsev, B. Poplavski, T. Tolstoї ou N. Berberova et de l’autre côté N. Berdiaev, ou G. Fedotov. De 1932 à 1934 la plupart des participants russes se retrouvent dans la revue Tchisla fondée par le poète N. Otsoup. Conçue essentiellement comme une revue artistique et littéraire et résolument apolitique cette revue se veut une tribune pour les écrivains et peintres russes de l’émigration. Mais elle fait connître à ses lecteurs la littérature et l’art français contemporains. D’où de nombreux articles de critique notamment sur Proust, Gide, le théâtre la peinture. Malheureusement ces deux tentatives feront long feu. On ne perviendra pas à faire cesser
 l’ignorance réciproque des représentants des deux cultures.
 On s’efforcera d’en comprendre les raisons, mais aussi de montrer que ces efforts n’ont
 pas été vains.

«Фантастические реальности» Франца Элленса в российской и советской культуре 1910–1920-х годов

Исследование рецепции творчества бельгийского писателя и поэта Франца Элленса (1881–1972) в России с Советском союзе, преемственность по отношению к дореволюционной культуре России и проблема «разрыва».

Франц Элленс (1881–1972), классик бельгийской литературы ХХ века, а также знаменитый посредник между российской, французской и бельгийской культурой, автор одних из первых книжных переводов стихов Сергея Есенина. Творчество Элленса, сильно связанное с культурой findesiècleи европейского авангарда, привлекало большое внимание российских и советских переводчиков и критиков.
 В докладе будет дан анализ переводческой и критической рецепции его произведений в 1910–1930-е годы с целью выявить черты сохранения преемственности по отношению к дореволюционной культуре России, понять, в чем именно состоял «разрыв». Наиболее показательным в этом смысле оказывается теория и практика «фантастической реальности», возникшая у Элленса в ранний период его творчества и остававшаяся в нем всегда в той или иной форме: в докладе выясняется, в какой мере советский социальный заказ 1920–1930-х годов мог соотноситься с этим понятием.
 В докладе будут подниматься вопросы конкретных взаимоотношений Элленса с российскими деятелями культуры, участвовавшими в первых изданиях его произведений до октябрьской революции; общения Элленса с представителями русской эмиграции во время Первой мировой войны; влияния поэзии Есенина, а также русских классиков XIXвека на его творчество; настойчивого возвращения анархических настроений в прозе Элленса 1930-х годов и возможной их «адаптации» в запланированных, но так и не осуществленных советских переводах.

1930-е гг. XX века отмечены глубоким взаимопроникновением русской и французской литератур. Во Франции огромный вклад в этот процесс внесли русские эмигранты «первой волны». Особый интерес представляет творчество двуязычных и двукультурных писателей «молодого поколения», по большей части деполитизированных, концентрировавшихся на эстетических и метафизических исканиях, что их характерно сближало с искусством и литературой Запада. В данном контексте особняком стоит представительница «парижской школы русской поэзии» С. Ю. Прегель – поэтесса, прозаик, переводчица, редактор и издатель.

1930-е гг. отмечены глубоким взаимопроникновением русской и французской литератур, в чем немалая заслуга русских эмигрантов «первой волны». Интересно творчество двуязычных и двукультурных писателей «молодого поколения», чьи эстетические и метафизические искания близки искусству и литературе Запада. В этом контексте особняком стоит представительница «парижской школы русской поэзии» С. Ю. Прегель – поэтесса, прозаик, переводчица, редактор и издатель.
С 1932 г. в Париже она участвует в художественных объединениях молодых литераторов, сотрудничает в «Современных записках», «Числах» и т.п. Три книги стихов: «Разговор с памятью» (1935), «Солнечный произвол» (1937), «Полдень» (1939) завоевали ей авторитет поэта – наследника классической русской литературы. Ее рецензенты указывали: «Поэтесса с одинаковой легкостью и убедительностью говорит обо всем – от воспоминаний детства и русской природы... до самых напряженных и трудных, трагических событий из эпохи революции и второй мировой войны»(1). Ей присущи проникновенное понимание детского сознания, чувство буйной напряженности жизни, лиричность переживаний, описания внутренних катастроф. Ходасевич(2) сравнил ее поэтику с фламандской живописью, а Г. Адамович в переписке с И. Буниным назвал ее «директрисой литературы эмигрантской».
 Весной 1942 г. в Нью-Йорке она основала толстый литературно-публицистический журнал «Новоселье» (с 1947 г. издавался в Париже).
 Поэтическое творчество Прегель 1930-х гг. ставит ее в один ряд с В. Познером, М. Слонимом, Г. Струве, П. Ковалевским и др., открывшими французскому читателю русскую литературу после 1917. Воспринимая себя единственными хранителями русской культуры и её пропагандистами, эмигранты сыграли важную роль в культурной интеграции России в Европу. 
(1) Терапиано Ю. [Рец.: Встреча] // Опыты. 1958. №9.
 (2) Ходасевич В. [Рец.: Разговор с памятью] // Возрождение. 1935. 25 июля

On étudiera les rencontres organisées à Paris dans ces années par Wsevolod de Vogt entre philosophes, artistes et hommes de lettres russes et français (notamment P. Valery, A. Gide, St. Fumet, N. Berdiaev; Vl. Weidlé, J. Maritain, N. Berberova, G. Fedotov) autour de thèmes littéraires et philsosophiques. Ces conférences, mal connues de nos jours, ont beaucoup contribué à l’édification d’un langage commun entre Français et Russes.

Образ российского революционера в повести Ирен немировски «Дело Курилова»

Интерес представителей первой волны российской эмиграции, в особенности писателей и философов, к деятелям Октябрьской революции бесспорен. Октябрь 1917 г. перевернул судьбы многих российских граждан, в том числе и Ирины Львовны Немировской. Вынужденная эмиграция способствовала ее превращению из дочери киевского банкира, во французскую писательницу, снискавшую огромную популярность у публики в 1920–30х гг. В статье исследуется образ революционера, созданный писательницей в повести «Дело Курилова»(1933 г.); проводятся параллели с образом, представленным в мемуарах Троцкого «Моя жизнь»(1929 г.).

Интерес представителей первой волны российской эмиграции, в особенности писателей и философов, к деятелям Октябрьской революции бесспорен. Ирен Немировски в повести-исторической фантазии «Дело Курилова» (1933) при создании образа революционера Леона (Леонида) М. вдохновлялась тем образом Троцкого-революционера, который сложился у нее после прочтения биографии политика «Моя жизнь. Опыт автобиографии» (1930).
 Троцкий пытался создать впечатление, что истинная его жизнь – это политическая борьба, в то время как все, что происходило за ее пределами, является второстепенным, незначительным. Это представление об идеальном революционере, который полностью посвятил свою жизнь борьбе, и отрекся от всего иного, Немировски доводит до предела в образе своего героя. Из высшей, на взгляд революционеров, жертвы проистекает и чувство превосходства, которое присуще как персонажу повести, так и его прототипу. Леон не раз заявляет, что «автобиография – чистой воды тщеславие», и все же создает произведение этого жанра. В биографии Троцкого многие ученые отмечают «властность, самоуверенность и тон превосходства».
 По всей вероятности, романистка видела одну из главных причин антигуманных поступков носителей революционной идеологии в уменьшении, возможно даже, искоренении значимости института семьи для этого типа людей. В книге «Моя жизнь» Троцкий всячески пытается избежать картин, способных дать читателю представление об эмоциональных привязанностях и его чувствах по отношению к близким и родным. Леон чувствовал недостаток в своей жизни некой важной составляющей, но не мог понять, что она вызвана подлогом родственных связей суррогатом: его взаимоотношениями с партийными соратниками, идеологическими спорами внутри этого коллектива, той энергией, которой заражала его взбудораженная агитаторами толпа.

Présence de la Russie dans la revue «Vigile» et la  collection «Le Roseau d'Or»

De nombreux Russes issus de l'émigration écrivent pour ces deux publications catholiques de l'entre-deux-guerres. À cela s'ajoutent des traductions de poèmes et de méditations, qui contribuent au vaste courant spirituel représenté par ces publications.

Жюль Легра: русская литература как выражение национального характера

Жюль Легра – один из немногих французов, путешествующих по России и в XIX, и в XX веке. После 9-летнего пребывания в стране он выпустил книгу «Литература в России» (1929), безусловно, повлиявшую на формирование образа России во Франции. Это первая попытка дать связный очерк развития русской литературы после работы слависта Леже. Для Легра литература является выражением характера и духа, поэтому даже характеристики русских авторов он составляет по определенным критериям: подчеркивает славянофильство или западничество анализируемого писателя, наличие у того или иного типичных черт русской души.

Литератор Легра, будучи германистом и автором диссертации о Гейне, настолько полюбил Россию, что переквалифицировался в русиста. Популяризатор русской литературы и языка во Франции не ограничивался исследованиями в области литературоведения и языкознания, он внимательно изучал историю, этнографию, экономику, социальные отношения, историю общественной мысли, культуру и этнопсихологию. Переиздаваемые и удостоенные различных французских премий книги Легра о России и Сибири становились литературным событием для французских читателей, которые по ним узнавали нашу страну и вслед за автором проникались к ней любовью. Работа «Литература в России» любопытна методологической позицией: для автора русская литература является выражением «русского характера, который, видимо, ничуть не изменился за семь-восемь столетий»[1]. До середины XVIII в. литература представляется Легра похожей на «пустыню» или «бесконечную ночь», и лишь XIX в. близок автору. В этой части работы Легра, не случайно названный коллегой Мазоном «читателем-импрессионистом, совершающим прогулки по русской литературе», дает не столько характеристику отдельных литературных течений и персоналий, сколько впечатления от предмета своего исследования. Необычен сам выбор имен: среди них нет Рылеева, Чернышевского, Боратынского, Даля, а Писарев, Добролюбов, Гаршин вскользь упомянуты, «выдвинут из несправедливого забвения» лишь митрополит Филарет, зато Шевченко оказывается в череде русских писателей, наконец, литературу советской России представляет один Есенин. Характеристики русских авторов француз составляет по определенным критериям и личностным симпатиям, если для него бесспорен гений Пушкина, Лермонтова и Гоголя, в Чаадаеве он видит только западника, а произведения Толстого критикует за психологическую слабость. Можно не соглашаться с оценками Легра, но это не отменяет того факта, что его работы во многом формировали представления французов о России. 
 [1] Legras J. La literature en Russie. Paris, 1929. p.3–5.

Анри Гильбо и Владимир Маяковский: «большевик искусства» глазами французского левого поэта

Анри Гильбо – французский левый поэт, один из основоположников французского варианта футуризма – динамизма, который в течение пяти лет жил и работал в Советской России, был членом Союза работников науки, искусства и литературы, входил в состав Французской группы коммунистов, участвовал в литературных вечерах в кафе Союза поэтов.Гильбо один из первых французов, приоткрывший завесу процессов, происходивших в литературной среде новой России для зарубежной публики. Его статьи и воспоминания оказали значительное влияние на формирование положительного образа Советской России за рубежом.

Одним из тех, кто внес вклад в исследование литературного процесса Советской России является французский поэт, один из основоположников французского варианта футуризма – динамизма Анри Гильбо. В течение пяти лет он жил и работал в Советской России, был членом Союза работников науки, искусства и литературы, входил в состав Французской группы коммунистов, участвовал в литературных вечерах в кафе Союза поэтов (более известное как кафе «Домино») и Дома печати. Работы этого французского поэта не только изобилуют малоизвестными, необычайно ценными фактами и наблюдениями, изображениями многих известных писателей и поэтов первой половины ХХ в., но и воскрешают духовную атмосферу той эпохи. И в данном случае он не сторонний наблюдатель, а человек «своего круга», близко И. Аксенова, В. Маяковского, Вс. Мейерхольда. Анализ творчества Маяковского, предложенный французским интеллектуалом в воспоминаниях [1] и статьях, посвященных советскому поэту [2; 3], демонстрирует развернутую и взвешенную оценку поэзии советского футуриста, глубокое проникновение в текст и прекрасное понимание своеобразия художественного слова советского поэта. Считая Маяковского «величайшим поэтом СССР и одним из величайших лириков» того времени, Гильбо называл его «большевиком искусства», который подобно «русскому Уитмену воспевает Русь» [3]. Гильбо как представитель «динамизма», не просто анализирует советский футуризм на основе произведений Маяковского, но и сравнивает его с европейским. Его оценки творчества Маяковского в высшей степени знаменательны и колоритны, поскольку он видел Маяковском не только новатора, но и «пламенного лирика, воодушевляющего массы», и «сатирика, способного на проклятья и высмеивание» [3]. 1. Guilbeaux, H. Du Kremlin au Cherche-midi. – Paris, 1933. 2. Guilbeaux, H. Meyerhold en terre d’Europe, Maïakovsky dans la terre russe // Humbles. – 1930. – № 5–6. 3. Владимир Маяковский (статья). – РГАЛИ. – Фонд 336. – Оп. 7. – Д. 57.

Обзоры эмигрантской литературы во франции на страницах советских журналов 1920–1930-х годов

В первое послереволюционное десятилетие на страницах советских периодических изданий - общественно-политических журналов «Книга и революция», «Печать и революция», «Звезда», «Вестник иностранной литературы» и других регулярно публиковались рецензии на выходившие за рубежом произведения русских эмигрантов. Как правило, интерес проявлялся, по-преимуществу, к мемуарам и работам философско-публицистического характера, печатавшимся во Франции. Для этого периода истории можно говорить о некотором «культурном диалоге», свойственном традициям российско-французских связей дореволюционного времени.

В первое послереволюционное десятилетие, вплоть до конца 1920-х годов, на страницах советских общественно-политических, литературных и критико-библиографических журналов «Книга и революция» (1920–1923), «Красная новь» (1921–1941), «Печать и революция» (1921–1930), «Новая Россия» (1922–1926), «Вестник иностранной литературы» (1928–1930) и других публиковались рецензии на выходившие за рубежом, главным образом, во Франции, произведения русских эмигрантов. По преимуществу это были критические разборы мемуаров, политической публицистики и философских произведений эмигрантских авторов и носили, как правило, идеологический характер.
 Особый интерес представляет журнал «Книга и революция» (ежемесячное издание), почти в каждом номере публиковавший рецензии на работы видных публицистов, литераторов, бывших политических деятелей, таких как Н. Авксентьев, М. Вишняк, В. Зензинов, П. Милюков, М. Осоргин, П. Струве и другие. На страницах журнала появлялись и обзоры парижских эмигрантских газет «Последние новости», «Возрождение», журналов «Современные записки», «Социалистический вестник» и других изданий. Особенностью публикаций в «Книге и революции» было воспроизведение, как правило, почти полного текста работы эмигрантского автора с очень незначительными по объему, хотя и «разоблачительными» по содержанию, комментариями публикатора, что позволяло читателю получить достаточно целостное представление о развитии эмигрантской мысли этого времени. Таким образом, принимая во внимание постоянную обращенность эмигрантской печати к России, можно говорить применительно к первой половине 20-х годов о своеобразном «диалоге» (не всегда политизированном, а иногда носящем, например, характер дискуссии в области теории литературы и искусства) между русской интеллигенцией во Франции и России.

Г.К. Лукомский. А.Н. Бенуа, И.Э. Грабарь – искусствоведы и музейные деятели

Годы I мировой войны и революций 1917 года оказали влияние на развитие русского искусства и художников, которые в этот период остро ощущают свою общественную значимость. Искусство выходит за пределы национальных границ, все интенсивнее развиваются международные контакты. Художники берут на себя роль главных хранителей культурного наследия России, выступают реформаторами музейного дела, закладывают основы музейного строительства. 1920-е гг. становятся для Г.К.Лукомского. А.Н.Бенуа. И.Э. Грабаря, активно участвовавшим в художественном обмене с Францией, временем глубокого осмысления результатов.

Годы Первой мировой войны и революций 1917 года оказали на художественный мир России, и первую очередь, Петрограда заметное и уникальное влияние. Художник становится личностью общественно активной, искусство выходит за рамки национальных границ, интенсивно развивается международный художественный обмен, деятели искусства становятся главными хранителями художественного наследия России, закладываются основы музейного строительства Советской России. Художники, искусствоведы, выдающиеся общественные деятели, И.Э. Грабарь. Г.К. Лукомский, А.Н. Бенуа представляют яркий и одновременно исключительный пример личностей, благодаря которым реализовывалась передача традиций дореволюционной России в художественную жизнь рубежа 1910–1920-х гг. Одновременно они были активно вовлечены в русско-французский художественный обмен. В 1920-е гг. Лукомский и Бенуа оказались в эмиграции, где подвергли глубокому осмыслению те процессов, инициаторами и активными участниками они были, а также их результаты. Книга Лукомского «Художник и революция» представляет собой уникальный пример нового понимания роли искусства, активно задействованного в международном культурном обмене. И.Э. Грабарь, оставшийся в СССР, пишет на основе впечатлений о художественной жизни Западной Европы, полученных в 1920 во время путешествий книгу «Искусство в плену». Исследование этих текстов помогает понять особенности культурного трансфера: Россия – Франция в военный и революционный период.

La Russie a découvert le théâtre de Paul Claudel dans les années 1912-1913, puis ses deux pièces ont été mises en scène,

Известное всем французам ХХ в. имя писателя П. Клоделя в России не столь популярно. Тем не менее, его пьесы нашли сценическое воплощение и в советской России, правда, только в самом начале 1920-х годов, затем ситуация вновь изменилась. Как пишет Н. Ю. Соловьева, в 1920-е годы, когда искусство стремится «сбросить с корабля современности» груз прошлого и построить новый мир, новый «рай на земле», – еще достаточно сильны эстетические тенденции века XIX, сильна еще «культурная инерция». Московский Камерный театр под руководством А. Я. Таирова последовательно продолжал поиски в спектаклях полярных жанров, обращаясь к крупнейшим произведениям мировой классики, таким, как «Федра» Ж. Расина, «Ромео и Джульетта» У. Шекспира, «Гроза» А. Н. Островского. В таком контексте постановка пьесы современного французского драматурга П. Клоделя «Благовещение» кажется удивительной. Однако такому выбору находится объяснение. По мнению Таирова, поставившего пьесу Клоделя «Благовещение», для нового актера наиболее желателен жанр арлекинады и мистерии. Притом мистерия должна быть современной. [Таиров, 1921] Средневековые мистерии не подходили по причине их «клерикальности», клоделевская мистерия в интерпретации Таирова стала «мистерией любви», лишенной церковной догматики. Драма лишилась последнего акта, таким образом, акцент был смещен с христианского чуда на индивидуальную драму. Такое понимание было вполне в духе того времени. Таким образом, мистерия «Благовещение» как нельзя лучше подходила требованиям советской сцены 1920-х годов. Однако из-за религиозной направленности творчества П. Клоделя дальнейшие постановки стали невозможны. При этом нужно отметить, что сама постановка 1920 года не была очень успешной.
 Литература:
 Таиров А. Я. К постановке «Благовещения» // Культура театра №1 М., 1921. С. 8–11.
 Соловьева Н. Ю. Драматургия 1920-х годов: образ советской эпохи: дис. … канд. искусствоведения: 17.00.01: – М., 2005. – 184 с.

В докладе говорится об инструментах воздействия и влиянии официальной советской политики 30-х годов на идеологические установки некоторых видных деятелей культуры Западной Европы.

Важнейший концепт ратификационной кампании – конституция. Она может стать объектом метафорического дискурса, ассоциироваться со светом или тьмой, материальными объектами (корабль, здание, храм), смежными политическими концептами (свобода и тирания). Для политической риторики 1787–1788 гг. характерен также алармизм, который служит способом консолидации общественного мнения.

Важнейшим концептом, вокруг которого строилась ратификационная кампания 1787–1788 гг. в США, была, разумеется, конституция. В зависимости от политических взглядов того или иного публициста, она могла ассоциироваться с тьмой, тайной и сатанинским началом («Злой дух тьмы председательствовал при ее рождении») либо со светом, лунным и солнечным диском («Федеральный план, подобно лунному диску, подлинному наблюдателю представится совершенным, хотя он и кажется покрытым небольшими пятнами»). Разумеется, использовалась оппозиция свобода/тирания, характерная для западного политического дискурса нового времени. Федералисты и антифедералисты понимали под противоположными членами этой оппозиции разные смыслы. Для федералистов свобода состояла в разделении властей, принципе сдержек и противовесов, в свободе народа. Для вторых более важны были права штатов, ущемленные конституцией. Соответственно, противники конституции видели в последней «самый коварный и ужасный заговор, какой когда-либо в самые темные века изобретался против прав свободного народа». Защитники документа, напротив, ассоциировали свободу именно с новой федеральной системой, противопоставляя ее анархии и хаосу периода Конфедерации. Обе партии использовали характерные метафоры. Например, распространенным было понимание конституции как здания, храма, корабля. Такие метафоры легко могли визуализироваться в политических карикатурах, воплощаться в материальных объектах (здания с тринадцатью колоннами, символизирующие Союз; «федеральный фрегат» в ратификационной процессии в Нью-Йорке). Визуализация метафор облегчала восприятие политической полемики в обществе, где грамотность была еще довольно низкой. Обе партии прибегали к алармистской риторике, доказывая, что провал их программы приведет к ужасающим последствиям.

В докладе анализируется политическая деятельность известного американского поэта, бывшего на протяжении 50 лет главным редактором и совладельцем влиятельной газеты New York Evening Post.

По мнению В. Л. Паррингтона, Брайант больше всего достиг как журналист и политик. Политика рано привлекла к себе молодого поэта. Существенное влияние на него оказали федералистские взгляды деда и отца. В 1808 г. в Бостоне появилась его сатира «Эмбарго, или Современные очерки», подписанная «тринадцатилетний юноша». В ней высмеивалось ошибочное решение президента Т. Джефферсона о прекращении всех внешнеторговых связей из-за военных действий в Европе. Брайант был редактором и совладельцем газеты «New York Evening Post» в течение 50 лет (с 1829 г.), поддерживая вначале демократическую партию и ее президента Э. Джексона. В газете он ввел ряд новшеств, стремясь поднять ее влияние на образованные круги читателей. Появляются обзоры новых книг, материалы о литературе и искусстве. Главным достоинством газеты стали передовицы, написанные ярким пером публициста, излагавшие позицию Брайанта по острейшим политическим вопросам. Он не только осудил аннексию Техаса, но и выступил резким противником войны с Мексикой. Известный поэт активно участвует в создании республиканской партии, выступающей за нераспространение рабства на новые земли, поддерживает ее кандидатов на президентских выборах 1856 и 1860 гг. Становится активным приверженцем Линкольна и его политики.

Thinking in Metaphors: Transcendentalist Prose from the Perspectives of Stylistics, Cognitive Linguistics, and Philosophy

Traditionally relegated to the realm of stylistics, figurative language has recently come to be recognized as an integral feature of thought. Drawing on the work of cognitive linguists (notably Lakoff/Johnson and Kövecses) and philosophers (notably Blumenberg and Konersmann), I wish to show how key metaphors of Transcendentalist prose carry considerable conceptual weight. In fact, the very notion of 'transcendence' combines a sensory image – walking across a boundary – with a concept usually taken to be highly abstract.

Thanks to the work of philosophers and cognitive linguists – notably Hans Blumenberg in Germany (Blumenberg 1960) and George Lakoff and Mark Johnson in the United States (Lacoff, Johnson 1980) – we now appreciate the degree to which even the most abstract concepts rely on metaphors derived from sensory experience. As Ralf Konersmann, a former student of Blumenberg’s, explains in the Introduction to his handbook of philosophical metaphors (Konersmann 2007), concepts and metaphors serve different functions, but there is no need to play the former against the latter as they possess equal value in constituting our ideas. Along the same lines, in Philosophy in the Flesh (1999) Lakoff and Johnson have proposed an intellectual approach that forgoes the traditional privileging of abstract concepts and instead tries to do justice to the “corporeal” dimension of language and the physical grounding of thought, with metaphor advancing from an ornamental position to the fore of linguistic and philosophical analysis. Given these developments, Emerson’s reflections on the importance of the imagination and figural language appear a good deal more pertinent today than they may have seemed in his time. In Nature (1836) he claims that “words are signs of natural facts”, and that “every word which is used to express a moral or intellectual fact, if traced to its root, is found to be borrowed from some material appearance”. If in an early Journal entry he still sounds a bit diffident and apologetic about his “strong imagination” as hopefully offsetting a deficiency in his “reasoning faculty”, the later Emerson unabashedly claims equal if not superior authority for the former; not only do they possess equal value, but they also need each other. As he explains in the late essay Poetry and Imagination (1876), Athe term genius, when used with emphasis, implies imagination; use of symbols, figurative speech. A deep insight will always, like Nature, ultimate its thought in a thing.

Роман «Бостонцы» (1886) был написан в Англии, но столь знакомая Джеймсу жизнь покинутой им родины продолжала питать его творчество, влиять на литературые пристрастия и предубеждения. Среди героев романа можно различить черты тех, кто определял моральную атмосферу в стране в годы «Американского ренессанса» – бостонских реформаторов, философов-трансценденталистов, сторонников женского равноправия. Доклад посвящен анализу того, как исторические реалии новоанглийской жизни отразились в художественной ткани романа и почему герои представлены в нем как «фанатики религиозного идеализма».

В 1883 году Джеймс отмечал в «Записных книжках», что хотел бы написать «очень американскую вещь», в которой отразились бы наиболее характерные черты общественной жизни. В 1886 году он исполнил задуманное в романе «Бостонцы». Доклад посвящен анализу того, как исторические реалии новоанглийской жизни представлены в художественной ткани произведения. На страницах романа писатель изобразил социалистов, борцов за женские права, аболиционистов и трансценденталистов как «фанатиков религиозного идеализма». Иронию автора, в которой было много субъективного, можно объяснить тем, что слова и действия новоанглийских реформаторов казались ему наивной попыткой построить утопию, а их идеи – устаревшими, не отвечавшими современным научным концепциям. Джеймс откликнулся и на распространенное в бостонском обществе увлечение месмеризмом и гипнозом. Эзотерические явления интересовали многих романтиков, но были среди них и скептики, воспринимавшие подобные явления как шарлатанство. Так, весьма негативно к откровениям известного медиума Эндрю Джексона Дэйвиса относился Эдгар По. Готорн в «Романе о Блайтдейле» изобразил сцену гипноза как откровенный обман. Приговор спиритам вынес в романе «The Spirit-Rapper» отошедший от трансцендентализма Орест Браунсон. Героиня Джеймса, Верена Таррант, изображена как игрушка в руках своего мало симпатичного отца-спирита. Не случайно ее «откровения» – бессвязные слова и декларации о «страданиях женщин», произносимые в состоянии транса, – воспринимаются как нечто бессмысленное и даже фальшивое. Совсем иначе к ним относятся участники «движения», наделенные автором некоторыми чертами бостонских реформаторов. Джеймс использовал в романе приемы, свойственные позднеромантической поэтике, однако в реалистическом романе обращение к теме спиритизма оказалось художественно непродуктивным. И все же книга остается литературным документом эпохи: она свидетельствует о борьбе художественных вкусов и философских идей.

Невинность: дети в «Поворотах винта» – повести Генри Джеймса и опере Бенджамина Бриттена

В докладе рассматривается наименее изученная тема, присутствующая в двух «Поворотах винта», повести 1898 г. Г. Джеймса и либретто одноименной оперы Б. Бриттена. Тема детства и детской невинности является центральной в обоих текстах. Оперное либретто трактуется как драматическое произведение, предлагающее интерпретацию загадочной повести. Детские персонажи рассматриваются в юнгианской перспективе. Аргументы статьи подкреплены письмами Бриттена, материалами, предоставленными Фондом Бриттена-Пирса и интервью исполнителей партии Майлза.

Толкование детства сродни толкованию сновидений. Именно это обстоятельство делает тему детства и детские образы столь привлекательными для художественного фантазирования. Данная тематика выглядит особенно выпукло, если не сказать шокирующее, на поле готической фантастики, к которой по всем признакам следует отнести «Поворот винта». Центральные персонажи повести, Майлз и Флора, производят двойственное впечатление, возможно, потому, что являются необыкновенными детьми. В докладе будет сделана попытка выяснить – насколько нам позволят сконструированные Джеймсом завесы, ловушки и лабиринты – каковы же на самом деле питомцы гувернантки. Едва ли не главным вопросом для читателя является следующий: не была ли их детскость лишь прикрытием, маской на лицах не по годам опытных обманщиков? Этот вопрос по-разному решается в тексте Джеймса и в опере Бенджамина Бриттена. Джеймс, как впоследствии и либреттистка Майфенви Пайпер, лишь намекает на пороки, которым, возможно, предаются воспитанники главной героини. Однако есть и прямые доказательства конкретных проступков Майлза и Флоры. Что эти свидетельства меняют в нашей интерпретации обоих текстов? Следует ли согласиться с тем, что гомофилический и педерастический подтексты намеренно введены как в повесть, так и в оперу? Размышления над этими вопросами поможет прояснить центральный конфликт повести Джеймса с помощью текста либретто, которое, казалось бы, упрощает оригинал, но, по существу, лишь сгущает его смыслы.

This paper will debate the significance of clothes in a number of novels by major late 19th century and early 20th century American writers (James, Wharton, Chopin, Dreiser, Fitzgerald). Generally disregarded as, at best, secondary, descriptions of clothes, on the contrary, lend a meaningful insight into an understanding of characters and situations.

This paper will debate the significance of clothes in a number of novels and short stories by major late 19th century and early 20th century American writers. Generally disregarded as, at best, superfluous, descriptions of clothes, on the contrary, lend a meaningful insight into the understanding of characters and situations. I will start with the meaning of shoes in Theodore Dreiser's Sister Carrie, where the protagonist, a connoisseur of clothes and a follower of fashion, is shown as rising in the social ladder also by the shoes she wears. I will then examine the role of pantalonettes in Kate Chopin's long short story "Charlie," where the protagonist, first a tom-boy, after an over-feminilized parenthesis, at the end wears again her pantalonettes as she finds and lives her true individuality. I will then examine the dress worn by Lily Bart in The House of Mirth when she performs the main character in a painting by J. Reynolds during a tableau vivant interlude. Then I will see what hats mean in a few short stories by Henry James – a lover of (male) hats, according to his friends . Finally I will analyze the role played by furs in a few novels by Francis S. Fitzgerald and, particularly, in The Beautiful and Damned. All this will be preceded by some theoretical statements by semioticians, sociologists, literary critics, and art historians about the significance of clothes in literature.

В докладе анализируется пять пьес драматурга (две одноактные и три полнометражные), а также ряд стихотворений, написанных им в ранние годы. Хотя сами войны относятся к разным историческим эпохам: от войны с Наполеоном («Душа поэта») до Первой мировой войны («Странная интерлюдия»), драматург рассматривает их как катаклизм, прямо или косвенно наносящий непоправимый ущерб человеческой природе.

Отзвуки войны в творчестве Юджина О’Нила (поэзия, драматургия) Война как исторический катаклизм, меняющий мир и сознание людей, не была магистральной темой для Юджина О’Нила. И это при том, что у его великих современников – Фитцджеральда, Дос Пассоса, Хемингуэя – войне или ее последствиям посвящены едва ли не лучшие страницы произведений. Но говорить о безучастности драматурга к событиям мирового масштаба было бы несправедливо. В канун Первой мировой войны О’Нил сотрудничает как журналист в провинциальных газетах, где появляются его стихотворения, «Звезды», «Моя душа – субмарина», «Братоубийство». «Братоубийство», обличающее войну с Мексикой, оказалось самым сильным антимилитаристским высказыванием драматурга. Одноактные пьесы «Снайпер» и «В зоне» посвящены психологическому состоянию героев, физически и морально травмированных войной. И все-таки для О’Нила, прежде всего, оказывается важной метафизика войны как таковой, ее глубинное воздействие на человека, даже, если сама эпоха «облачена» в исторические костюмы и отмечена печатью «местного колорита». В пьесе «Траур – участь Электры» война перевернула сознание главных героев, вернувшихся с Гражданской войны, заставила по-новому взглянуть на вечную непостижимость загадок жизни и лишенную таинственного флера обыденность смерти. Незримое присутствие войны, на долгие годы усложнит жизнь героев «Странной интерлюдии», ставшей посильной лептой драматурга в историю «потерянного поколения». Корнелиус Мелоди («Душа поэта») тешит свои амбиции военными подвигами времен наполеоновских войн. Он сражался в армии Веллингтона и битву при Талавере отмечает как ежегодный праздник. Но и парадный мундир и породистая лошадь – вскармливают его иллюзии (наподобие ибсеновской дикой утки) и подменяют жестокую реальность. У самого же драматурга не было никаких иллюзий по поводу бесчеловечного разрешения конфликтов.

В докладе рассматриваются трагические события в Атланте в 1979–1982 гг. и их отражение в публицистическом сборнике Дж. Болдуина "The Evidence of Things Not Seen" и романе Тони Кейд Бамбара "Those Bones Are Not My Child". Книга Болдуина была написана по горячим следам и отражала немедленную реакцию на происходящее. Роман был написан через полтора десятилетия и основывался на огромном фактическом материале, собранном писательницей, и принадлежит к популярному сегодня жанру документальной прозы. Вымышленная семья Спенсеров погружается в повседневную действительность города в эти трагические дни.

Несмотря на явные изменения в общественном статусе этнических меньшинств в США, в сфере взаимоотношений между различными группами изменилось не так уж много. Последнее двадцатилетие ХХ века вновь поставило в повестку дня общественно-политические проблемы, которые на трагическом уровне проявились в событиях в столице штата Джорджия Атланта в 1979–1981 гг. К этому времени она стала одним из процветающих городов США, своего рода «черной Меккой» американского Юга, проложившей путь к новым взаимоотношениям между расами и открывшей большие возможности для черных жителей. Но с 1979 г. в черных кварталах Атланты начинается череда убийств чернокожих детей, которая будет продолжаться на протяжении двух лет и вызовет всплеск дискуссии о расизме и его последствиях. Трагические события в Атланте нашли свое отражение в ряде публицистических и художественных книг, наиболее значительными из которых стали публицистический сборник Джеймса Болдуина The Evidence of Things Not Seen (1985) и роман Тони Кейд Бамбара Those Bones Are Not My Child, 1999. Представляется интересным сравнить полную горечи книгу одного из самых ярких американских публицистов, написанную по горячим следам, и роман писательницы, основанный на документах, воспоминаниях свидетелей событий, газетных материалах, в том числе и на книге Болдуина. Несмотря на разницу во времени написания и избранных жанрах, имеются значимые пересечения: город по-прежнему разделен по расовому признаку, так же идет разделение людей, да и внутри групп нет единства. Роман опирается на многочисленные факты трагедии, вскрывшиеся за это время; с другой стороны, главными действующими лицами становятся вымышленные персонажи, которые живут в реалиях Атланты начала 1980-х годов. Бамбара тщательно вплетает фрагменты частной жизни семьи Спенсеров в обширное лоскутное одеяло Атланты начала 1980-х гг., сочетая традиционные повествовательные приемы с литературными техниками, присущими жанру документальной прозы.

Американская контркультура 1950-х: образы наркоманов в литературе, театре и кино

Автор доклада на примере романов Берроуза, спектаклей Ливинг тиэтр и голливудского кинематографа рассматривает появление нового типа героя в американском искусстве 1950-х. Сюжет из жизни наркоманов, пришедший «с улицы», становится артефактом литературы и искусства.

Американская культура протеста выразила себя во всех видах искусств. Свобода от запретов предполагала вместе со свободой передвижения почти руссоистского опрощения, свободу в выборе партнеров и употреблении наркотиков. Трагический исход этой свободы нашел отражение в романах У. Берроуза «Джанки» (1953) и «Голый завтрак» (1959), Дж. Керуака «В дороге» (1957), К. Кизи «Пролетая над гнездом кукушки» (1962) и др. (Почти все они были впоследствии экранизированы). В 1950-е в американской культуре параллельно развивались две линии отношения к наркозависимости. Помимо протестующего героя битников, существовал и образ наркомана-преступника, «заражающего» других. О наркотиках писали как об «эпидемии», для которой в 1950-е не стало «экономических, религиозных и расовых границ». Наиболее яркое воплощение эта позиция нашла в кинематографе. Так, фильм 1949 г. «Она должна была сказать «Нет!» рассказывает историю девушки, которая из-за марихуаны становится наркодилером и причиной самоубийства брата. Но благодаря взаимопроникновению литературы и кино отношение общества к этой проблеме менялось. Герой фильма «Человек с золотой рукой» (1955) представлен как человек, который все-таки находит силы преодолеть свою слабость. В отличие от романа Н. Олгрена (1949), где Фрэнки убивает наркоторговца и в финале кончает жизнь самоубийством, фильм дает герою шанс на будущее, свободное от наркотиков. Так в кино появляется тема излечения от зависимости (практически полностью отсутствующая в литературе). К тому же тот факт, что роль Фрэнки сыграл любимец Америки Фрэнк Синатра, заставил зрителей сочувствовать и сопереживать герою-наркоману. Своеобразной вариацией на тему «потерянного поколения» стала экранизация пьесы о ветеране корейской войны, который возвращается домой, приобретя в госпитале привычку к морфину – «Шляпе, полной дождя» (1956). И уже совсем первооткрытием на территории театра стала пьеса Дж. Гелбера «Связной», поставленная Ливинг тиэтр и взорвавшая театральную рутину.

Американский базар, или Как Ли Страсберг и Стелла Адлер поспорили о системе Станиславского

Как знаменитая беседа Станиславского и Немировича-Данченко в «Славянском базаре» положила начало истории МХТ, так и встреча Стелы Адлер со Станиславским летом 1934 года в Париже и последовавший за этим её непримиримый конфликт с Ли Страсбергом во многом определили развитие американской театральной школы ХХ века. Доклад вскрывает суть спора двух выдающихся последователей Станиславского и величайших театральных педагогов Америки, прояснеет проблематику использования аффективной памяти и логики действий в искусстве актера и в различных сферах творчества; ставит вопросы психологии педагогики

Американские гастроли Художественного театра 1923–24 года оказали определяющее влияние на развитие театра и кино США ХХ века, дали толчок к развитию американской актерской школы. Началом этих процессов стала деятельность театра «Груп» (1931–1940), основателями которого были среди прочих Ли Страсберг (1901–1982) и Стелла Адлер (1902–1992). Именно десятилетняя творческая деятельность «Груп» заложила основу Метода (the Method acting) – интерпретации системы Станиславского, прославленной достижениями М. Брандо, М. Монро, П. Ньюмен, А. Пачино, Д. Хофман, Р. Де Ниро и др. Безусловно, что Страсберг, «создавший индустрию Станиславского в Америке», стал одним из самых влиятельных педагогов актерского мастерства ХХ века. Однако на следующий день после его смерти Адлер вошла в класс руководимой ею Консерватории со словами: «Умер великий человек театра. Пройдут годы, прежде чем искусство актера избавится от вреда, который он нанес». И это сказала актриса, снискавшая успех в спектаклях «Дом Конелли» П. Грина, «Ночь над Таосом» М. Андерсона, «История успеха» Дж. Лоусона, поставленных Страсбергом. Ожесточенность методологического спора Адлер и Страсберга по вопросам театральной педагогики восходит к различию их интерпретации системы Станиславского и разному пониманию драматургии «красного десятилетия» (добавим имена С. Кингсли и взращенного именно в «Груп» К. Одетса). Отправным моментом этого яростного противостояния, определившим многие страницы театральной истории Америки ХХ века, стала парижская встреча Стелы Адлер со Станиславским в июле 1934 года и ряд уроков-репетиций пьесы Дж. Лоусона «Аристократка», который реформатор русской сцены дал молодой американской актрисе.
Для вскрытия сути этих уроков нами проведено сопоставление ряда противоречивых источников (воспоминания С. Адлер, Г. Клермана, самого К.С. Станиславского), проанализированы пьесы упомянутых авторов.
Выявлено в чем опыт полемики двух выдающихся театральных деятелей Америки может послужить современному искусству.

Ценностные смыслы «изобретения традиций»: современность, классика, архаика

Среди многочисленных афоризмов авангардного самоосмысления странной притягательностью обладает одна весьма часто цитируемая стихотворная строка из Гийома Аполлинера: «Je juge cette longue querelle de l’invention et de la tradition / De l’Ordre et de l’Aventure» («Рыжеволосая красавица», «Каллиграммы» 1918; в переводе А. Ревича – «Хочу я быть судьей в той давней распре, традиции с открытьем / Порядка с Риском»).

Среди многочисленных афоризмов авангардного самоосмысления странной притягательностью обладает одна весьма часто цитируемая стихотворная строка из Гийома Аполлинера: «Je juge cette longue querelle de l’invention et de la tradition / De l’Ordre et de l’Aventure» («Рыжеволосая красавица», «Каллиграммы» 1918; в переводе А.Ревича – «Хочу я быть судьей в той давней распре, традиции с открытьем / Порядка с Риском»). О точном – даже подстрочном – переводе этого афоризма речи быть не может. Просто в силу наиплотнейшей укорененности скрепляющих художественную мысль поэта слов-концептов в отличном от отечественного, западном, латинизированном, культурно-языковом опыте, где (как много позже заметит Ж. Деррида; см: Derrida J. Psyché. Inventions de l’autre. Paris, 1987) возникают таинственные отражения «инвенций» и «авантюр», как, впрочем, и конвенций; где инвенции встречаются с будущим (avenir) и неизменно соотносятся с самыми различными событиями и развязками (événement), возникающими в процессе и результате всякого воображаемого и реального «хождения» (venir). Смирившись с тем, что по-русски никак нельзя передать эти смысловые созвучия, отметим значимое для Аполлинера сообразование авангардной культурной ситуации с иными уже свершившимися спорами – тяжбами «древних» и «современных»: новый спор, исподволь указывая на некоторую цикличность культурного развития, как бы проявляет свою собственную неоднозначную неповторимость, сопряженную в том числе с возникшей в культуре авангарда дополнительности «инвенции» и «традиции». Одним из итогов осмысления этой дополнительности, как и конфликтного взаимодействия «инвенций» и «традиций» на протяжении ХХ века стала концепция «изобретенных традиций» Э. Хобсбаума. Формула «изобретение традиций» (The Invention of Tradition) зафиксировала (на уровне социологии) фикционально-конвенциональный, неспонтанно насильственный характер современного «традиционализма».

В данной работе мы постараемся доказать, что «карнавализация», то есть средневековый западноевропейский карнавал, описанный Бахтиным, имеет постмодернистскую природу. Для этого сначала придется уточнить, что мы подразумеваем под термином «постмодернизм». Далее будут рассмотрены слагаемые карнавального действа и карнавального мироощущения, описанные и проанализированные Бахтиным, в которых мы постараемся обнаружить постмодерное начало.

Что такое постмодернизм? Современные исследователи, расходясь в деталях, трактуют постмодернизм как искусство, замешанное на эклектике и проникнутое духом философского скептицизма и релятивизма.
Некоторые современные исследователи в своих работах пытаются, рассматривая различные произведения искусства ХХ века, проследить процесс формирования постмодернистской формообразующей идеологии. Такой подход представляется не слишком плодотворным. О «предпостмодернистском комплексе» можно говорить применительно к творчеству А. Пушкина, Ф. Достоевского, А. Чехова, но не сложно обнаружить постмодернистское начало и в культуре значительно более ранних времен.
В этом плане особый интерес представляет вопрос о постмодернистских чертах и свойствах, которые без труда обнаруживает такое оригинальное явление, как описанный в бахтинских трудах 1930–1960-х гг. средневековый западноевропейский карнавал. В трактовке Бахтина карнавал предстает ритуалом, основанным на разрушении иерархического мировоззрения и отрицании всех возможных бинарных оппозиций. «Сквозь увенчание с самого начала просвечивает развенчание. И таковы все карнавальные символы: они всегда включают в себя перспективу отрицания (смерти) или наоборот. Рождение чревато смертью, смерть – новым рождением». Бахтин особенно выделял ключевую роль, которую в карнавальной культуре играл образ беременной смерти. Нельзя не согласиться, что этот образ имеет всецело постмодерную природу.
Карнавал оказывается тесно связан с некоторыми понятиями предвестников постмодернизма, такими как «вечное возвращение» у Ницше или психоанализ Фрейда. Ко всему прочему, в постмодернистком дискурсе существует много терминов, которые уже можно было обнаружить в описании карнавала у Бахтина (хоть и немного в ином изложении). Такими являются, например, «конец метарассказов» Лиотара, «игра» и «праздник» Гадамера или «гипертекст» Женетта. В итоге, можно сказать, что карнавал имеет очевидный постмодернистский характер.

Доклад посвящен итальянскому поэту и мыслителю Джакомо Леопарди (1798–1837), почти одновременно с А. Шопенгауэром обратившемуся к философии пессимизма и оказавшему значительное влияние на философию истории Ф. Ницше, на поэтическое творчество символистов, а также на писателей-модернистов. Влияние Леопарди проявляется на разных уровнях – на выборе тем, сюжетов, в идеологии произведений.

Модернизм противопоставил определенность неопределенности, показал чуждость реальности человеку, так что все, что ранее считалось определенным, оказалось поставленным под вопрос.
Под вопрос была поставлена не только реальность, но и история. В лучшем случае, это прогресс, в худшем – регресс, но в любом случае никакой остановки традиционное отношение к истории ранее не предполагало. В XIX веке концепция истории как поступательного движения, развития человечества ставится под вопрос философией пессимизма, провозглашающего бессмысленность человеческого состояния (А. Шопенгауэр). Но сам Шопенгауэр заимствовал свои философский идеи у предшественников, а именно у Джакомо Леопарди.
В первой половине ХХ века влияние Леопарди можно увидеть в творчестве многих западных авторов. Гарольд Блум утверждает, что «Дневник размышлений» (опуб. 1898–1900) и «Мысли» (опуб. 1845) Дж. Леопарди – это краеугольный камень для европейской континентальной литературы. 
Именно философия Леопарди – одно из оснований для размышлений Сэмюэля Беккета о Прусте. В эссе «Пруст» (1931) Беккет пишет о «произвольной» и «непроизвольной» памяти, желая «прояснить отвлеченность и произвольность, с которой Пруст утверждает свой пессимизм». 
В данном докладе на обширном материале будет показана степень влияния Леопарди на зарождение художественной системы модернизма.

Арте флюида: эстетическая концепция парящего искусства Мариу де Са-Карнейру

«Арте флюида» – уникальный малоизученный проект португальского поэта Мариу де Са-Карнейру (1890–1916) в эстетическом контексте европейского модернизма, который базируется на открытиях теоретической физики начала ХХ века и одновременно на художественных поисках символизма и футуризма.

1. Мариу де Са-Карнейру является создателем собственной эстетической концепции. 2. Его эстетическая концепция «арте флюида» лежит в русле общемодернистских поисков и опирается на современные автору философские и естественнонаучные достижения интеллектуальной мысли начала ХХ века. 3. Поэтическое творчество Мариу де Са-Карнейру занимает видное и неотъемлемое место в португальской литературе начала ХХ века, а также входит составной частью в культуру европейского модернизма.

В докладе рассматриваются приёмы экфрасиса и пастиша, используемые М. Прустом. Основное внимание уделяется переходу от эмблематических образов к созданию подвижной точки зрения, предполагающей множественную интерпретацию текста.

Поводом к созданию «Портретов художников» послужило знакомство М. Пруста с Р. Аном в 1894 году. Поэтический цикл задумывался в паре с музыкальными пьесами композитора. Всё предприятие изначально имело характер артистической шутки. В «Портретах музыкантов» возникает характерная и для более «позднего» Пруста многослойность «пародии», когда текст отсылает к различным способам репрезентации объекта в живописи, поэзии, музыке, театре. Читателю, который становится одновременно зрителем и слушателем, предлагается каждый раз угадывать новый источник «цитаты», будь то риторическое упражнение (экфрасис), реминисценции стихотворения Ш. Бодлера «Маяки», узнаваемые детали картин или стиль Робера де Монтескью. «Портреты художников» состоят из 4-х стихотворений, последовательность расположения которых далеко не случайна. Простое перечисление имён уже предполагает комбинаторную игру. Намеченный в заглавиях принцип «квартета» продолжен на композиционном уровне. Обращает на себя внимание сходство в организации визуальной перспективы, прослеживающееся во всех 4-х текстах. Постановка света в картине становится ключом к пониманию художественной манеры мастера. Это первое, на что обращает внимание Пруст и что он пытается воспроизвести словесными средствами. Но его поэтические эскизы передают освещение картин XVII-XVIII веков в «импрессионистической» технике: предпочтение отдаётся словам с семантикой прерывистого, неясного, мерцающего свечения, акцентируется процесс восприятия картины, точка зрения наблюдателя становится подвижной. Цикл открывается идиллическим сельским пейзажем, а завершается вариацией на тему «Равнодушного» и «Путешествия на Киферу» А. Ватто. Впечатление театрального действа поддерживается на протяжении цикла застывшими позами, жестами, неподвижным лицом, напоминающим маску. Всё это призвано напомнить о статичной природе оригинала и сделать изображение подвижным ровно настолько, чтобы возникла иллюзия «ожившей картины».

В докладе рассматривается интерпретация «синдрома Стендаля» в литературе постмодерна в связи с актуализацией проблем воздействия и восприятия искусства. Материалом послужили произведения американца Чака Паланика «Дневник» (2003) и англичанина Джулиана Барнса «Нечего бояться» (2008).

В период постмодерна (вторая половина ХХ и начало ХХI в.) актуализировались проблемы воздействия и восприятия искусства, что нашло свое отражение в литературных теориях постструктурализма, рецептивной эстетики и новой герменевтики. С этим связан и особый интерес к интермедиальности, интерпретации одних искусств средствами других, проблемам репрезентации и экфрасиса. Новые теории возникают через переосмысление старых как результат эстетической полемики. «Синдром Стендаля» основан на дневниковых записях французского писателя и отражает романтические представления о воздействии искусства. Путешествие по Италии состоялось в 1811 г., первая редакция дневника появилась в 1817 г., но наибольшей популярностью пользуется редакция 1826 г. После утомительно путешествия и под влиянием восторженных ожиданий Анри Бейль (настоящее имя Стендаля) чуть не потерял сознание: «Я достиг уже той степени душевного напряжения, когда вызываемые искусством небесные ощущения сливаются со страстным чувством. Выйдя из Санта-Кроче, я испытывал сердцебиение, то, что в Берлине называют нервным приступом: жизненные силы во мне иссякли, я едва двигался, боясь упасть». При жизни автора дневник был опубликован в Лондоне на французском и английском языках. Несомненна его популярность в литературе как XIX, так и ХХ в. Разное переосмысление получает «синдром Стендаля» в начале XXI столетия в произведениях американца Чака Паланика «Дневник» (2003) и англичанина Джулиана Барнса «Нечего бояться» (2008). Общей является реакция постмодерна на романтические представления о природе искусства, а различия объясняются как жанровой природой произведений (антиутопический роман и автобиографическое эссе), так и творческой индивидуальностью писателей.

Немецкоязычная литература миграции на рубеже тысячелетий: от традиционализма к постмодерну и обратно

На материале немецкоязычных романов 1990–2000 гг., созданных авторами с «мигрантским бэкграундом», и в контексте авторской самооценки рассматривается проблематика художественного языка и стиля произведений «интеркультуральной» литературы.

На материале немецкоязычных романов 1990–2000 гг., созданных авторами с «мигрантским бэкграундом», и в контексте авторской самооценки рассматривается проблематика художественного языка и стиля произведений «интеркультуральной» литературы. Спектр самохарактеристик располагается между двумя полюсами: от абсолютной индифферентности к языковой проблематике и признания в «некреативности» усвоенного немецкого языка (в ставке исключительно на новизну и экзотичность материала традиционалистски оформленного повествования) через представления об обогащении, модернизации немецкого литературного языка авторами-экзофонами до создания постмодернистского «новоязыка», основанного на принципах нонселекции, симуляции, трансгрессии, антиавторитарности и многоязычия.

Доклад посвящен специфике функционирования автобиографического дискурса в творчестве современного американского писателя Пола Остера, в первую очередь, в его нехудожественной прозе.

Автобиографический дискурс выступает одной из доминант прозы П. Остера, принимая в его произведениях различные формы. Это и специфически организованный целостный нарратив, обращенный к осмыслению собственной идентичности («Изобретение одиночества», 1982; «Впроголодь», 1997). Это и постмодернистская «автобиография как критика», в которой интеллектуальная продукция по осмыслению своего и чужого творчества публикуется под одной обложкой с автобиографическими историями и интервью («Искусство голода», 1993; «Красная тетрадь», 1995). Это и различные элементы автобиографизма, выявляемые в художественной прозе Остера, когда события писательской биографии становятся сюжетными элементами большинства его романов, в качестве продуктов, созданных персонажами, фигурируют собственные произведения писателя, отрывки из нехудожественной прозы писателя превращаются в материал для биографий его героев и т.п. Анализ жанровой природы первой – «настоящей» – автобиографии Остера, которой может считаться «Изобретение одиночества», убеждает читателя, что рамки традиционного автобиографического нарратива писателем раздвигаются, конвенции жанра трансформируются, и проблематизируемые во многих образцах автобиографии границы между реальным и вымышленным, автором и героем размываются Остером еще сильнее. В докладе анализируется, как и почему это происходит.

Дурные бесконечности «мира мертвых и проклятых» (по роману Флэнна О’Брайена «Третий полицейский»)

Совершив убийство, главный герой после незамеченной им самим гибели закономерно попадает в ад, причем в ад тщательно сконструированный, пейзаж которого практически неотличим от обыкновенного пейзажа, и населенный персонажами, практически неотличимыми от обыкновенных людей. В этом мире наблюдатель сталкивается с пространственными, размерными, временными нарушениями, утратой имени и памяти, парадоксами жизни-в-смерти и смерти-в-смерти. В размышлениях о сходимости и существовании предела иллюзорных рядов персонаж обретает иллюзию абсолюта, только чтобы испытать горечь его абсолютной утраты. А основным методом мучения персонажа в этом персональном аду является умножение предметов и явлений с вариациями и совпадениями – концепция невыносимой, гегелевской «дурной бесконечности». Повторения развиваются от простого удвоения в подобия, отражения, квази-бесконечные ряды невозможных объектов, в бифуркации персонажа, встречающего разновидности собственной сущности, в бесконечно вложенные души внутри иллюзорного тела, в цикличность смерти, и наконец к повторению завязки романа как началу очередного цикла тех же невыносимых событий, страшных, навязчивых и привлекательных как бездна.

После нескольких десятилетий внимания литературной науки к роли читателя в восприятии текста вполне закономерно появление в современной прозе новых персонажей-читателей. Интересная разновидность читателей-как-создателей встречается в двух современных романах США: «Тезка» Джумпы Лахири и «Пушкин и Пиковая дама» Элис Рэнделл. В докладе рассматриваются чтение как символический и творческий акт, значимое не-чтение как протест, книга как медиатор и транскультурное пространство современного текста, вдохновленное русской классикой.

После нескольких десятилетий пристального внимания западной и отечественной литературной науки к роли читателя в восприятии текста вполне закономерно появление в современной прозе новых персонажей-читателей. Интересная разновидность читателей-как-создателей встречается в двух современных романах США, написанных этническими авторами: индианкой Джумпой Лахири («Тезка», 2003) и афро-американкой Элис Рэнделл («Пушкин и Пиковая дама», 2004). Обе писательницы ярко заявили о себе дебютными текстами; заметны оказались и следующие произведения писательниц: роман «Тёзка» несколько недель удерживался в списке бестселлеров газеты «Нью-Йорк Таймс» в 2003 году, а роман «Пушкин и Пиковая дама» включила в список лучших текстов 2004 года газета «Вашингтон Пост». В обоих романах родители называют сыновей в честь русских классиков и так выпускают в мир Гоголя Гангули и Пушкина Икс. Реинкарнированные русские антропонимы, безусловно, позволяют глубже осознать значимость Гоголя для индийской культуры, в частности, темы «маленького человека», и Пушкина, «Великого черного русского», если воспользоваться названием романа Дж. О. Килленза, для культуры афро-американской. Но помимо этого, такой авторский ход в наименовании героев дает возможность рассмотреть фигуры читателей-как-создателей: в отличие от читателя-актера по Изеру, они не идентифицируют с персонажами или классиками себя, а пытаются задать некие литературно-биографические сценарии судьбе своих детей. В докладе рассматриваются чтение как символический и творческий акт, значимое не-чтение как протест, книга как медиатор и транскультурное пространство современного текста, вдохновленное русской классикой.

Главные герои книг «Загадочное ночное убийство собаки» (2003) Марка Хэддона и «Жутко громко и запредельно близко» (2005) Джонатана Сафрана Фоера – мальчики, страдающие синдромом Аспергера. Доклад – попытка понять, как это помогает писателям дать новый взгляд на современный мир и людей.

Главная задача человека, страдающего аутизмом, - сохранить свой мир в неприкосновенности. Сделать так, чтобы все всегда оставалось на своих местах и служило максимальному комфорту существования. Собственно, не страдающий аутизмом человек тоже вряд ли окажется от мира во всем мире и всегда вкусного завтрака.
Кристофер Бун мечтает, чтобы какой-нибудь вирус уничтожил незнакомых и потенциально опасных людей (а по возможности – вообще всех), и он смог бы спокойно гулять по городу и наблюдать за звездами, заходить в дома и есть там конфеты подходящего цвета. Поэтому, найдя на лужайке соседскую собаку, прибитую к газону вилами, он решает найти таинственного разрушителя спокойствия.
Оскар Шелл ищет логику в том, что террористы уничтожили Всемирный торговый центр, а вместе с ним и его папу, который устраивал для Оскара разведывательные экспедиции и рассказывал сказки на ночь. Поэтому, найдя в папином шкафу конверт с неизвестным ключом, он во что бы то ни стало решает найти подходящий замок и раскрыть последнюю загадку отца.
В центре внимания этих двух нашумевших книг – две пары отец + сын, в которых отец всегда служит для сына проводником в мир. Мир этот - всегда жестокий, непредсказуемый, нелогичный. В нем всегда что-то рушится – отдельно взятая семья или общие законы справедливости. Авторам уже не достаточно простой, человеческой логики, и они прибегают к помощи эмоционально нестабильных, сломанных героев, которых принято считать «больными», чтобы по возможности точно описать наш условно здоровый мир. Картинки, фотографии, игры со шрифтом и математические задачки – новые средства поиска ответов на старые вопросы «что делать» и «кто виноват».

Нарушение границы как принцип личностной свободы художника в романе В. Вульф «Орландо»

В данном докладе ставится задача рассмотреть проблему обретения личностной свободы художника в связи с феноменом нарушения границ в романе В. Вульф «Орландо». Нами были проанализированы различные интерпретации романа, его композиция и художественные особенности, а также связь с социальными явлениями рубежа XIX–XX вв. (в частности, с феноменом «новой женщины»). В результате анализа устанавливается взаимосвязь мира природы и мира творчества и отношение к творчеству как к вневременному феномену, непосредственно связанному с формированием «Я».

Роман классика британского модернизма В. Вульф «Орландо» (1928) до сих пор вызывает интерес исследователей как в России, так и за рубежом. Вместе с тем, рассмотрение центрального вопроса проблематики романа – становления и творческой самореализации личности – представляется продуктивным в связи с выявляемым нами принципом нарушения (стирания) границ. В связи с этим нами выделяются несколько контекстов:
1. В контексте нарративной организации «Я»: проблемы личностной свободы художника, поиск и конечное обретение истинной сущности героиней предстает в качестве воссоединенных осколков «Я», которое эксплицируется различными приемами модернистского слова (мифологизация, элементы «потока сознания», темповая организация художественной речи, хронотопическая разнооформленность и др.) Изменение внутреннего состояния души передается с помощью различных синтаксических и лексических средств, а также средств языковой выразительности (фрагментарность, экспрессивный порядок слов, эллипсисы, повторы, градация, метафоры и др.);
2. В контексте тематизации поисков «Я»: главный вопрос для героини заключается в желании постичь истинную ценность творчества и реализуется в противопоставлениях, оппозиционный характер которых оказывается условным (безвестность/слава, мимолетность/вечность, день/ночь и др.). Литературное произведение трактуется как «испятнанное кровью» увековечивание хаоса прожитой жизни;
3. В контексте соотношения «Я», социокультурных и национальных детерминант: проводится параллель между любовью к литературе и любовью к природе. Эти два феномена рассматриваются как два главных «английских недуга» на рубеже XIX–XX вв. Освобождение от их влияния мыслится как уход героини от «духа времени» и честолюбивых стремлений к славе. Кроме того, в контексте феминистских убеждений Вульф, необходимо подчеркнуть особую роль, которую в интерпретации феномена нарушения границ играет возникновение в Великобритании на рубеже XIX–XX вв. нового типа женщины.

Роман Б. Шлинка «Возвращение» (2006) и гипертекст Г. Грасса «Заглавные слова Гриммов» (2010): концепт страха в деконструктивистском и постмодернистском изводе

Исходным моментом для сопоставления этих текстов может послужить странная композиционная деталь: и у Шлинка, и у Грасса биографии героев сориентированы на один и тот же образец – «Сказку о том, кто ходил страху учиться» из сборника братьев Гримм. Сходно – в экзистенциальном ключе – страх становится ключевой категорией в человеческом опыте у обоих авторов. Но «гриммовский» страх у Грасса шифрует крайний драматизм самоосуществления «разъятого» человека, а у Шлинка «хайдеггеровский» ужас сводит героя лицом к лицу со злом – необходимым атрибутом «экстатичного» обретения истины в одиссее бытия.

1. Устойчивая связка нескольких слов почти архетипически-формульно повторяется из произведения в произведение у Грасса и закрепляется в сходном контексте – в окрестностях биографии братьев Гримм: уже в «Палтусе» (1977) встречается в вымышленной сцене встречи братьев Гримм с создателями сборника народных песен Арнимом и Брентано в 1807 г., как и на первых страницах романа о Гриммах: «ужасы войны под гром пушечной канонады», «темный лес вблизи», «страх во многих обличьях». Сам Грасс говорит о «стилеобразующей силе сказки» для него самого. 
2. У Шлинка история не перекраивается, а переживается в «граничных состояниях» или потрясениях. Страх – не психологическая категория, а экзистенциал, «страх не перед чем-то, а страх как некое физическое состояние».
3. Оба текста Б. Шлинка и Г. Грасса – о возвращении домой, о странствиях по пути к себе, и оба – о признании в любви: у Грасса к делу жизни братьев Гримм, сотворившим язык как «дом бытия» в биографиях слов, вобравших в себя дух времени, в приключениях их смыслов, в прагматике классических текстов немцев: «Меня глубоко ранит и отвращает моя страна, язык которой я преданно люблю» (S. 300). Да и сама история жизни «кабинетных ученых» Якоба и Вильгельма Гриммов, сурово просквоженная смерчами политических событий прошлого и настоящего, казалось бы, энтелехийно уложилась в алфавитном строе – от A (Anfang ) до Z (Zettelkram, а потом – Zeit и Ziel). Но как раз завершение словаря в заключительных столбцах «Zeit» и «Ziel» и возвращает у Грасса всё на круги своя – к сериальному верчению времени: по формуле Vergegenkunft («прошлонастающее»): «Что было завтра, будет и вчера». У Шлинка выбор рассказчиком модели повествования по «Одиссее», этому «прообразу всех историй о возвращении», где ему уготована роль Телемака, уходит в виртуальный мир, сотворенный путем деконструкции: «Я тоскую по тому образу, который я нарисовал себе, по придуманному мной отцу, который стал дорог моему сердцу».

в данном докладе представлена попытка рассмотреть автобиографическое произведение Гюнтера Грасса с точки зрения повествовательной перспективы, выделив при этом элементы прецедентных текстов, характерные именно для романа "Луковица памяти" – "Beim Häuten der Zwiebel". Выявленные нами элементы прецедентных текстов выполняют текстообразующии функции, являясь и материалом дискурса и осмысления автобиографических ситуаций. Прецедентные элементы текста служат цементирующим звеном в композиции произведения, подключают читателя к диалогу с автором, выступают в качестве свернутых метафор, символов.

Проза Гюнтера Грасса, лауреата Нобелевской премии по литературе, изобилует огромным количеством прецедентных и автопрецедентных элементов текстов.Прецедентные элементы в дискурсе романа "Луковица памяти" служат цементирующим звеном в композиции произведения, реалистически точно передают духовную атмосферу времени, подключают читателя к диалогу с автором, выступают в функции свернутых метафор, символов времени, представленного в романе. В тексте романов "Beim Häuten der Zwiebel" и "Grimms Wörter" присутствуют отсылки почти ко всем произведениям Грасса, есть также сокращенные цитаты его стихотворений. Наибольшее количество ссылок приходится на цикл Данцигской трилогии – "Жестяной барабан", "Кошки-мышки", "Собачьи годы". Роман "Луковица памяти" демонстрирует процесс духовной эволюции главного персонажа – авторского двойника.

В основе доклада ‒ исследование механизмов мифологизации поэзии Гельдерлина в кругу Cтефана Георге (Хеллинграт ‒ Георге ‒ Гундольф ‒ Коммерель).

В основе доклада ‒ исследование механизмов мифологизации поэзии Гельдерлина в 1920–1930-гг. (Хеллинграт ‒ Георге ‒ Гундольф ‒ Коммерель). На основе открытия поздних рукописей поэта и их интерпретации Стефаном Георге формируется образ Гельдерлина как провидца, «зовущего нового Бога», и одновременно как певца «нордической» Греции. Рожденная в кругу Стефана Георге идея «тайной Германии», сохранившейся в «живой классике», запускает процесс культа Гельдерлина как «вождя нации».

В докладе проводится сравнительный анализ пьесы Ф. Ведекинда «Франциска» (1912) и драмы Г. Аполлинера «Груди Тересия» (1917). В основе обоих произведений лежит общая тема. Но форма и стиль изложения отражают особенности так называемого «Wedekindstil», перешагнувшего традиции модерна, и сюрреалистического мира Аполлинера.

Пьеса «Франциска» – одно из поздних произведений Ф. Ведекинда. Хотя замысел образа Фауста в женском обличье возник у писателя еще в юности, в его парижские годы, и черты «Фаустины» угадываются в каждой героине Ведекинда, его многолетние поиски воплотились лишь в 1912 г. в современной мистерии «Франциска». «Ein modernes Mysterium» – такое определение дает жанру пьесы сам автор, современная мистерия или мистерия о современности, современной проблеме семьи и брака, сложностей взаимоотношений между мужчиной и женщиной, возможности эмансипации и равенства полов. Главной героине пьесы выпадает шанс прожить жизнь мужчины и женщины, нарушить все условности и стереотипы. Прожив жизнь мужчины, известного певца Франца, женатого на прелестной женщине и сделавшего блестящую карьеру, и значит «слишком много увидев, слишком много услышав, слишком много испытав, слишком многому научившись, слишком о многом поразмышляв», Франциска остается одна с ребенком на руках. 
Проблеме «деторождения» посвящена и сюрреалистическая драма Г. Аполлинера «Груди Тересия». За основу пьесы автор взял древний миф о длиннобородом слепом старце Тересии, который по воле богов прожил часть своей жизни мужчиной, а часть женщиной. История Терезы-Тересия, представленная в виде буффонады, «сборника веселых нелепостей», заканчивается примирением супругов и призывом автора «рожать детей».
Сравнительный анализ этих двух произведений, объединенных одной темой, позволяет показать специфику развития театра от эпохи модерн к сюрреализму, а также раскрыть индивидуальные особенности стиля Ведекинда и Аполлинера, перешагнувших существовавшие традиции и во многом опередивших свое время.

Структура образа в любовной лирике модернизма: «Поезд метро» Г. Бенна и его прототипы

В докладе рассматривается влияние барочной лирики на образную структуру одного из виднейших представителей немецкого модернизма Г. Бенна. В раннем стихотворении «Поезд метро» наблюдается значительное типологическое сходство с лирикой барокко в структурировании образа возлюбленной. Последняя предстает перед взором лирического героя не в своей целокупности, а как набор отдельных частей тела (рот, бедра) и элементов одежды (чулки). Однако эта барочная традиция преломляется Бенном с учетом достижений лирики символизма («Прохожей» Бодлера) и превращается в оригинальное модернистское произведение.

В Германии эпохи модернизма происходит настоящий барочный ренессанс – начитают переиздаваться забытые авторы той эпохи, пишутся первые серьезные теоретические работы, осмысляющие литературу барокко как стилистическое единство. Барокко оказывает значительное влияние на формирующиеся в это время новые литературные течения и направления. Наиболее глубоким было влияние на экспрессионизм, отмеченное В. Беньямином в его работе «Происхождение немецкой барочной драмы». Экспрессионисты сыграли значительную роль в переосмыслении барокко в ХХ веке. Так, Клабунд в своем предисловии к издании лирики Грифиуса в 1907 г. высказал робкую надежду, что «его лирика займет столь же достойное место на пьедестале, как и его драматургия», в дальнейшем же литературоведение выдвинуло на первый план именно Грифиуса-лирика. Но значительный интерес для литературоведения представляют и типологические пересечения между этими удаленными друг от друга во времени эпохами. Одна из таких параллелей является предметом анализа в настоящем докладе. В любовной лирике немецкого барокко образ возлюбленной нередко дробится на отдельные фрагменты, зачастую последняя описывается как совокупность элементов, производящих особое впечатление на лирического героя. В любовной лирике Бенна, в частности, в раннем стихотворении «Поезд метро» происходят схожие процессы. Возлюбленная предстает перед взором лирического героя не в своей целокупности, а как набор отдельных частей тела (рот, бедра) и элементов одежды (чулки). Однако эта барочная традиция преломляется Бенном с учетом достижений лирики французского символизма (в стихотворении ощутимы отзвуки стихотворения Бодлера «Прохожей»). В результате барочная образность и лексика, попав на чуждую ей изначально тематическую почву символизма, дает плоды в виде оригинального модернистского произведения.

Особенности хронотопв в исторической реконструкции Г. Гессе «Нарцисс и Гольмунд»

В романе «Нарцисс и Гольмунд» Герман Гессе мастерски реконструирует высокое немецкое Средневековье и творческие поиски интеллектуальной элиты, отнесенные в историческое прошлое. Центральная площадка действия романа, к которому циклически возвращается герой-странник Гольмунд – монастырь, который был писан автором с монастыря Маульбронн, в котором провел юность. Богослов и художник – два интеллектуальных занятия, между которыми долго колебался автор в период выбора своего жизненного пути, отданы ем двум духовно близким ему героям.

Хронотоп романа «Нарцисс и Гольмунд» содержит несколько сценических площадок, отнесенных ко временам Зрелого Средневековья в Германии:
Монастырь.
Лес. 
Город и др. 
Все они имеют источником в личный жизненный опыт писателя, впрочем, как и духовные поиски главных героев. Тема дороги в романе символически переплетается с темой жизненного пути. Роман, таким образом, имеет несколько планов. Важнейшие из них связаны с поисками роли и места художника, интеллектуала в глобальном мире, с темой судьбы, темой истории и образом средневековой Германии, где, по мнению любимого Гессе Новалиса, и были заложены семена процессов, происходящий в современном мире.

В докладе анализируются романы и повести Томаса Бернхарда, посвященные теме искусства, с точки зрения моделирования образов «Я» и «Другого» («Стужа», «Хождение», «Корректура», «Пропащий», «Лесоповал», «Старые мастера»). Предпринимается опыт типологии указанных образов, которая раскрывает модернистскую амбивалентную стратегию Бернхарда по созиданию и разрушению целостности творческого «я», обнажению и утаиванию автобиографической личности, наращиванию и минималистической «корректуре» текста, репрезентирующего вымышленную артистическую личность.

Один из магистральных сюжетов австрийского писателя Томаса Бернхарда (1931-1989) - "артистический": в большинстве его романов и повестей речь идет о перипетиях духовного развития творческой личности, будь то живописец ("Стужа"), философ и писатель ("Корректура"), писатель ("Лесоповал"), музыкант ("Пропащий"), музыкальный критик ("Старые мастера") и т.д. Независимо от сферы искусства или духовной деятельности во всех произведениях данной тематики ощутима общая модернистская стратегия автора - двойничество рассказчика и героя, установление амбивалентных отношений мимикрии, противостояния, любви и ненависти. Субъект повествования и герой истории вступают в сложные диалектические отношения, что на уровне формы нередко выражается в субжанре диалога, выраженного непосредственно или, чаще, в виде косвенной и несобственно-прямой речи. Обнаружение инаковости Другого ведет в прозе Бернхарда к ряду выводов, которые делает рассказчик или должен сделать читатель: невозможность абсолютного понимания Другого, непрозрачность "я", герметизм творческой личности для Других, одиночество художника как условие его творчества. Создавая различные конфигурации взаимоотношений ипостасей артистического "Я", Бернхард реализует модернистский миф об одиноком художнике и его творчестве, абсолютным выражением которого является отказ от формы, "молчание", однако, по парадоксальной логике, и этот отказ от формосозидания должен быть облечен в текст, транслирован "Другому" (читателю). Эту миссию автор и доверяет своему альтер-эго, рассказчику, который, в отличие от Оратора в пьесе Э. Ионеско "Стулья", преодолевает свою некоммуникабельность, облекая радикальный "отказ" своих героев в речь, пусть и - программно – монотонную и косноязычную.

Постмодернистское мировоззрение и постмодернистская литература неизбежно утопичны. Создавая симулякры, писатель-постмодернист, действительно, становится творцом утопической реальности Слова. И Кристиан Крахт, современный немецкий писатель, в этом смысле не исключение: в его романе «1979» сконструирована подобная лингвистическая утопия, которая, однако, вступает в непростые отношения с миром реальности и оборачивается жанром антиутопии.

К. Крахт считает, что именно в 1979 г. произошел подточивший основы бытия сдвиг, вызвавший радикальные перемены в парадигме духовного развития человечества. Горькая ирония заключается в том, что старый и новый порядки, по мнению писателя, на поверку мало чем отличаются: 1) в обоих торжествует утопическое сознание, которое конструирует мир в соответствии с идеальными представлениями; 2) оба сталкиваются с тем, что стремление переделать жизнь ведет к тоталитаризму, объективно провоцируя гибель личности. Действие романа «1979» подчинено жесткому хронотопу: начале года анонимный герой вместе с другом Кристофером приезжает в революционный Тегеран с его диктаторским и деспотическим пафосом насильственного дарования счастья «исламской республики», в конце года ожидает неминуемой смерти в китайском исправительно-трудовом лагере. С первых страниц книги его история наполняется универсальным смыслом за счет включения в романное пространство рассказов о некоторых масштабных и серьезных попытках переделки жизни в соответствии с представлениями о должном, начиная с эпохи Средних веков и заканчивая современностью. Ключ к дешифровке главной идеи дается в конце первой части романа, где в роли «сюжетодвигателя» оказывается книга К. Мангейма «Идеология и утопия». Крахт пересматривает заданную в ней оппозицию, ведя речь об утопии, порожденной идеологией и превращающейся в антиутопию. Собственно этому посвящена вторая часть романа, начинающаяся с искусов героя буддистской и христианской утопиями, в рамках которых рассказчик, как он уверен, обретает свободу. Иллюзорность этой свободы обнаруживается в китайском исправительно-трудовом лагере № 117. Последние, «китайские», главы романа являются кульминационными, здесь до предела концентрируется изображение его главной проблематики: утопия персонального религиозного самосовершенствования, используемая в своих целях анархистами всех времен и народов, терпит крах и ставит человека на грань физической гибели и личностного распада.

«…между языками и культурами»: «номадический субъект» в постмодернистском романе Сабины Шолль «Тайные записки Марины»

В докладе на материале романа современной австрийской писательницы Сабины Шолль «Тайные записки Марины» рассматривается концепция женской субъективности, складывающаяся на пересечении феминистского и постмодернистского дискурса.

Австрийская писательница Сабина Шолль (р. 1959 г.) относится к тому поколению женщин-литераторов, для которого художественное осмысление женского естественным образом связывается с феминистским дискурсом. В 80-е – начале 90-х годов одним из наиболее дискутируемых неизменно оставался вопрос о женской идентичности, при этом фокус интереса сместился с проблемы самоутверждения «женщины-субъекта» (“Subjekt Frau”) к проблематизации самого понятия целостного автономного субъекта как универсалистского проекта модерна, основанного на идеологии исключения Другого. В романе Сабины Шолль, излагающем постмодернистскую версию истории Ла Малинче – легендарной исторической фигуры эпохи завоевания Южной Америки Кортесом, «матери метисов» (Mujer de las mestizaje), личности, существующей «между языками и культурами» Шолль, 14) – женская субъективность предстает в концептуальных образах «номады» (Брайдотти) и «новой метиски» (Ансальдуа).

Рассматривается один из последних романов современного писателя ФРГ, родившегося в ГДР. Он вновь обращается к осмыслению общественной и индивидуальной проблематики последствий падения Берлинской стены. Стилизуя роман под развлекательную литературу, писатель сатирически оценивает многие аспекты жизни ФРГ, напоминая о базовых ценностях человека труда в ГДР. В романе рассказывается история бегства Адама и его возлюбленной в ФРГ как библейская легенда о грехопадении. Падение Берлинской стены как «объединение», «поворот» или «сотворение нового мира», как представляется сейчас, настолько сложное и противоречивое событие для современных писателей, что требует серьёзного осмысления с временной дистанции. Новый поворот проблематики романа в сторону явного сатирического освещения современного общества потребления в адекватной форме стилизации под развлекательную литературу со счастливым, казалось бы, финалом вводит произведение Шульце в контекст романов о личностном одиночестве человека и, как следствие, о коммуникативной несостоятельности целого поколения. Проблема выбора накануне падения Берлинской стены определяет культурный код романа. Две противоположные точки зрения фокусируются в представлении о счастье Адама, мыслящем ретроспективно, и Эвелин, бесконечно счастливой в американизированном обществе потребления. Дискурсивный код представляет собой установку автора на ироническое сопоставление литературы развлекательной и правдоподобного, последовательного повествования о пересечении гражданами ГДР венгерской и австрийской границы. Рассказ о начавшейся смене одного мира другим облекается в форму притчи, конкретную иносказательную историю взаимоотношений Адама и Евы (Эвелин), их «изгнания из рая» и «бегства за «греховной Евой», что можно назвать символическим кодированием. Наконец, в нарративном коде происходит смещение повествовательной перспективы в пользу Эвелин, рассказывающей о страданиях Адама и своем «наслаждении» новой жизнью.

Один из популярных швейцарских писателей нового поколения – Арно Камениш разрушает в своих произведениях традиционные идиллические представления об Альпах и создает новый деконструированный образ альпийской природы и повседневной жизни на ее фоне. Он пишет на немецком языке, но одновременно с этим использует все языковые коды, которые доступны жителям кантона Граубюнден. За счет постоянного переключения кодов текст обретает полифонию: не случайно считается, что тексты Камениша следует слушать. В докладе анализируются стилевые особенности Граубюнденской трилогии.

В 2009 г. вышла в свет первая часть трилогии молодого швейцарского автора Арно Камениша Sez Ner. За ней последовали вторая и третья части Hinter dem Bahnhof (2010) и Ustrinkata (2012). Это сравнительно небольшое, но насыщенное смыслами произведение можно считать событием в швейцарской литературе. Это подтверждается многочисленными премиями, которыми уже отмечен автор. Но не только это обстоятельство является доводом в пользу чтения трилогии. Во-первых, речь идет об альпийских мотивах, которые на протяжении столетий являются для швейцарской литературы визитной карточкой, характерным признаком, отражением коллективного символа культуры. Ж.-Ж. Руссо, С. Гесснер, А. фон Халлер, Й. Спири и другие создавали альпийский литературный дискурс и идиллический образ прекрасного, свободного и здорового мира – «горной Аркадии», населенной сильными и трудолюбивыми крестьянами. В граубюнденской трилогии Арно Камениш последовательно разрушает архетипические представления и рисует новый деконструированный образ альпийской природы и повседневной жизни на ее фоне. Автор не испытывает неприязни или чувства презрения к закрытому и нескладному миру альпийской «глубинки», да и не пытается вызвать подобные чувства у читателя. Напротив, текст вызывает улыбку: в нем ощущаются мягкая ирония и симпатия автора к этому миру.
Во-вторых, притягательность стиля Арно Камениша обеспечивается оригинальным способом его письма. Он разворачивает действие на немецком языке, но одновременно с этим использует все коды, которые доступны жителям его родного кантона Граубюнден. Это ретороманский и итальянский языки, а также алеманнские диалекты немецкого языка. За счет постоянного переключения кодов текст обретает впечатляющую полифоническую многослойность – не случайно сложилось мнение, что тексты Камениша нужно слушать. В докладе будут проанализированы способы и средства создания упомянутых выше эффектов прозы Арно Камениша.

Доклад посвящен анализу поэтики и контекстов исполнения нескольких наиболее популярных фольклорных песен по полевым материалам экспедиций 2007 и 2008 гг. филологического факультета в Мезенский р-н Архангельской области. Всего нам удалось зафиксировать около трехсот песен из репертуара мезенских жителей. На основании статистических подсчетов были выявлены пять самых популярных, по крайней мере, наиболее часто исполняемых в присутствии собирателей песен. Меня интересует, чтó поют на Мезени чаще всего, кто поет и при каких обстоятельствах.

Анализ поэтики предполагает описание риторико-стилистического уровня текста, прагматический анализ – ситуационного контекста речевого акта. Контекст включает в себя говорящего, слушающего и внеязыковую обстановку общения. Представляется, что публичное пение реализует определенные стратегии поведения. В приватной обстановке речь идет, видимо, о созидании жизненных сценариев. На основании этого анализа я предложу свое понимание того, что совершается посредством песенного высказывания, какие чувства и мысли проговариваются с помощью метафорического и формульного песенного языка.

В советское время интерьер деревенского жилища, как и крестьянская культура в целом, претерпел, как известно, значительные трансформации. С нашей точки зрения многие из этих трансформаций целесообразно рассматривать не как механические реакции социо-культурной системы на внешние детерминирующие воздействия, а как продукт ее собственных структуро-(пре)образующих операций, избирательно открывающихся навстречу исходящим извне импульсам. В данном докладе мы хотим показать как архитектоника зон приватности деревенского жилища, конституируемых комплексом функциональных и половозрастных детерминаций,

Доклад будет посвящен описанию практики деревенского сенокоса. В ежегодных фольклорных экспедициях СПбГУ мы часто оказываемся не только свидетелями, но и участниками деревенского сенокоса. Наши наблюдения помогли увидеть в современном деревенском сенокосе сложную телесную практику, направленную на конструирование и поддержание родовых отношений.

В ежегодных фольклорных экспедициях филологического факультета СПБГУ на Русский Север (Вологодская и Архангельская области) мы уделяем внимание не только собственно фольклорным жанрам (сказки, песни, заговоры и т.д.), но и некоторым повседневным практикам. Благодаря этому мы обратили внимание на то, что современный деревенский сенокос оказывается сложно организованным действием, направленным не только на подготовку и сбор сена, но и на поддержание родовых отношений его участников.

В докладе предполагается очертить типологию письменных текстов, вошедших в структуру современного свадебного обряда, особо остановившись на смеховом обыгрывании официальных, технических документов советской эпохи (паспорта, инструкции, грамоты и проч.).

В конце ХХ в. в современной городской свадьбе формируется весьма специфический набор письменных жанров. Это тексты, хотя и созданные по законам письменной речи, оформленные в соответствии с ее графикой, использующие элементы книжного дизайна, но всегда зачитываемые, произносимые вслух кем-либо из участников или организаторов свадебного торжества. Часто основой для создания таких текстов становился тот или иной официальный или технический документ советской эпохи – конституция, клятва, паспорт, в том числе и технический и мн. др. Но обращаясь к этим документам участники свадьбы не просто воспроизводили его, а создавали свой яркий смеховой вариант такого документа. В этом творческом преображении официального текста, смеховом обыгрывании делового стиля речи можно увидеть не только некоторые традиционные сатирические приемы, но и своеобразное развитие смеховой стихии русской традиционной свадьбы предыдущих эпох.

Представления о счастье в современной детской культуре (на материале устных рассказов)

Данный доклад посвящен анализу примет, ритуализированных практик, связанных с представлениями о счастье и везении, бытующих преимущественно в среде детей младшего и среднего школьного возраста.

Анализ собранного материала показал, что счастье в восприятии информантов условно делится на две категории: т.н. счастье «врождённое», зависящее, прежде всего, от физиогномики: цвета глаз человека, размера его ушей, формы носа, наличия или отсутствия родимых пятен, меток на ногтях и т.д., а также «приобретённое», – особое состояние, привлекаемое информантами путём совершения магических действий. В связи этим актуализируются ритуально-магические практики детей, способствующие «призыванию» счастья: ношение предметов, приносящих счастье (красная нитка на запястье, майка, надетая на левую сторону, счастливый пятак под пяткой и т.д.), поиск и поедание (вариант – засушивание, хранение) растений, приносящих счастье (четырёхлистный клевер, пятилистная сирень, летающая пушинка, лавровый лист, «попавшийся» в чашке с супом и т.д.), практики внесения в дом животных с магической окраской, практики, связанные с магией цифр (символические «хватания» номеров машин, высчитывание «счастливых» билетов в общественном транспорте, игре «Когда моё счастье»), пересылкой т.н. «писем счастья» и т.д. Отдельное внимание уделяется ритуально-магическим действиям, связанным с «вызыванием» мифологических персонажей, приносящих счастье, распространённым в детской культуре и являющихся частью процесса осмысления детьми жизненных явлений, частью их собственного миромоделирования.

Колыбельная песня как объект исследования включает в себя различные тексты, исполняемые в ситуации укладывания спать. Доклад посвящен истории возникновения и функционирования «Песни о Щорсе», которая, как выяснилось при опросе информантов, до сих пор исполняется в качестве колыбельной. Текст, изначально сконструированный для пропаганды образа «украинского Чапаева», оказывается популярным и востребованным, несмотря на наличие в советской культуре большого количества «образцов колыбельного жанра».

Колыбельная песня как объект исследования включает в себя различные тексты, исполняемые в ситуации укладывания спать. При опросе информатов и во время публичных обсуждений выяснился следующий факт: одним из самых популярных текстов, исполняемых в качестве колыбельной, является «Песня о Щорсе». Текст, исполняемый в качестве колыбельной для людей, рожденных в 60–70-е гг., транслировался и для следующего поколения. Это подтверждают данные опроса студентов одного из московских ВУЗов, проведенного И. Н. Райковой. Н. А. Щорс, командир красной армии, до 1935 года нигде не упоминаемый, внезапно обрел популярность. «Песня о Щорсе», написанная в 1936 году по предложению И. Сталина Матвеем Блантером на слова Михаила Голодного, прочно вошла в массовое сознание. В 1939 А. Довженко снял фильм «Щорс» с Евгением Самойловым в главной роли, который показывали во время войны на фронте и в тылу. К. А. Богданов в главе «О колыбельных и частушках» подробно рассматривает функционирование этого жанра в советской культуре. Изначально признанные «архаическим пережитком», колыбельные активно пропогандируются в советской массовой культуре. Начиная с 20-х годов появляются литературные версии советских колыбельных песен. В 1937 г. выходит фильм Дзиги Вертова «Колыбельная». В жанре колыбельной пробуют себя поэты и композиторы. В 1940 появляется «Колыбельная» на музыку М. Блантера и слова М. Исаковского. По замечанию К. А. Богданова советская культура предлагала огромное количество «рекомендуемых образцов колыбельного жанра». С другой стороны, интересно то, какие тексты отбираются для исполнения в приватной обстановке и передаются следующим поколениям в рамках домашней практики. Текст, изначально сконструированный для пропаганды образа «украинского Чапаева», оказывается популярным и востребованным в современной культуре в качестве колыбельной песни.

Специфика сетевого фольклора рассматривается как в связи с описанием специфики самой «среды обитания» сетевых текстов, так и с учетом специфики коллективной анонимной коммуникации. При этом в докладе затрагиваются такие вопросы как: влияние технологий Веб 2.0 (Web 2.0) на распространение и модификацию сетевого контента; функционирование в сети специфических явлений прецедентной природы (интернет-мемов); трансформация модели автокоммуникации в связи с появлением анонимного «мы»; феномен «Анонимус» и его функционирование как в сети, так и за ее пределами.

Развитие технологий Веб 2.0 (Web 2.0), которые позволяют каждому пользователю интернета активно участвовать в создании и видоизменении контента, привело к практически ничем не ограниченному сетевому творчеству. Граница между авторским и анонимным произведением размыта: сетевые тексты часто теряют своих авторов и видоизменяются в процессе пересылки от одного пользователя к другому. При этом новые смыслы нередко рождаются за счет трансформации различных прецедентных феноменов, входящих в базу знаний конкретного лингвокультурного сообщества. Одной из основных особенностей сетевого фольклора является наличие специфических явлений прецедентной природы – т.наз. интернет-мемов. Специфическая природа интернет-мемов, часто выступающих в виде сложных поликодовых образований, нацеленных на комплексное воздействие на адресата, открывает манипулятивные возможности. Описывая специфику анонимной сетевой коммуникации, стоит отметить, что даже «молчаливая» пересылка текста и размещение его на страницах различных сетевых ресурсов являются звеньями в цепи коллективной автокоммуникации, а случаи трансформации пересылаемого текста могут рассматриваться как ключ к пониманию (пере)осмысления использованных прецедентных единиц. Кроме того, следует обратить внимание на функционирование анонимного «мы», которое сегодня оказывается новым субъектом современной массовой сетевой коммуникации. Описание этого нового субъекта тесно связано с т.наз. феноменом «Анонимуса», давно «выросшего» из интернет-мема в явление, влияние которого распространяется далеко за пределы интернета. В докладе мы остановимся на способах самопрезентации данной «коллективной личности», которые тесно связаны с принципом цитатности/квазицитатности, характерным для современной сетевой коммуникации. Говоря об «Анонимусе», необходимо также отметить суггестивную силу текстов, за которыми стоит анонимное «мы», что открывает возможности для манипуляции а, значит, требует особенно пристального внимания.

Граффити рассматриваются как элемент системы социальных коммуникаций современного мегаполиса. Показано, что текстосодержащие и невербальные граффити базируются на единых коммуникативных принципах. Выявлены черты, роднящие их с другими формами урбанистической социальной коммуникации (в частности, с флешмобом). Таким образом, изучение граффити только в качестве одного из жанров городского фольклора представляется малопродуктивным. Необходим междисциплинарный подход, на стыке теории коммуникации, социологии и фольклористики.

Прогрессирующая урбанизация создала во второй половине прошлого века условия для возникновения новых – специфически городских – форм социальной коммуникации. К их числу относятся граффити, традиционно включаемые в систему жанров городского фольклора благодаря присутствию в подавляющем их большинстве вербального компонента. Впрочем, акцентирование внимания на их текстуальной составляющей, характерное для современной фольклористики, на наш взгляд, скорее препятствует их комплексному междисциплинарному изучению и обусловлено не столько природой самого явления, сколько устоявшимися методологическими установками. Как текстосодержащие, так и полностью невербальные граффити подчиняются единым принципам коммуникативной организации: рисунок становится полноценным высказыванием вне зависимости от наличия/отсутствия в нём словесной составляющей. Большой интерес представляет изучение граффити в связи с родственными им урбанистическими формами социальной коммуникации, в частности, флешмобами, с которыми их роднит «мгновенность», анормативность (высказывание активно «оспаривает» собственный контекст, всегда осуществляется вопреки ему), бессубъектность (автор высказывания имплицитен, растворен в толпе; адресантом словно бы становится сам мегаполис), присутствие мягкой формы социального протеста (отчетливый, но неразрушительный сбой в системе социальных коммуникаций, утверждающий творческую и поведенческую свободу в противовес стереотипным и оттого содержательно опустошенным моделям социального взаимодействия) и т.д. Граффити необходимо изучать не только как направленный вовне коммуникативный импульс, но и как систему коммуникаций между участниками сообщества. К примеру, с точки зрения райтера (граффитиста-художника) общение может выстраиваться как монолог, конфликтный («перекрывание» рисунков других авторов своими) или конструктивный диалог (рисование в специальных местах («hall of fame»), где можно оставлять свои надписи поверх чужих) и т.д.

Различение монохромного и яркого, «цвётного» и «черного», различение степеней яркости осознано в традиционной деревенской культуре. Так цветная одежда более свойственна тем, кто «цветет», т.е. находится в своей «молодой» поре – девкам и молодкам. Яркие цвета более свойственны молодым, фертильным женщинам, чем пожилым и старым. Кроме того цветная одежда и яркие атрибуты более свойственны женщинам, чем мужчинам. Праздничной одежде более, чем будничной. И если традиционной свадьбе свойственно многоцветье, то традиционным похоронам скорее белое бесцветье.

Традиционная народная колористика представляет собой малоисследованную область визуальной фольклористики . Нужно сказать, что яркость и цветовые сочетания деревенской одежды (и старинной и повседневной) и окраски домов нередко обескураживает городских исследователей. Так, например, интересный материал содержится в мезенской фотоколлекции Фольклорного архива СПбГУ. Цветовые сочетания старинной одежды, являют собой образец нарядного и броского чередования, например, однотонного цвета платья с двуцветной шалью и совершенно отдельным пестрым поясом. Современный ассортимент халатов, типичной женской одежды и в городе и в деревне, в деревенском магазине часто являет собой привлекательное для покупательниц сочетание ярких пятен. Именно их цветовая комбинаторика не укладывается в пределы воображаемого жителя мегаполиса. Причем речь не идет о различении фона и фигуры, чередовании одного цвета с многоцветьем, как, например, свойственно вязаным варежкам традиционных мезенских орнаментов. Рисунок халаов не является орнаментом, потому что в нем нельзя выделить фон и рисунок. Поле равного уровня пестроты, не образует единого целого, свойственного гештальту традиционного орнамента. Но дело не только в сочетаемости. Различение монохромного и яркого, «цвётного» и «черного», печального, вообще различение степеней яркости очень отчетливо в традиционной деревенской культуре. Так цветная одежда более свойственна тем, кто «цветет», т.е. находится в своей «молодой» поре – девкам и молодкам. Сам глагол «цвести» означает регулы у женщин. Яркие цвета более свойственны молодым, фертильным женщинам, чем пожилым и старым. Кроме того цветная одежда и яркие атрибуты более свойственны женщинам, чем мужчинам. Праздничной одежде более, чем будничной. И если традиционной свадьбе свойственно многоцветье, то традиционным похоронам скорее белое бесцветье.

Жанры европейской и восточной лирики в современной тюркоязычной поэзии

В статье рассматриваются особенности функционирования канонических жанров европейских и восточных литератур в современном национальном историко-литературном процессе. Объектом исследования становятся сонеты, танки и хокку, написанные представителями башкирской, татарской и чувашской поэзии конца ХХ – начала ХХI вв. Выявляется национальная идентичность стихотворений Р. Хариса, А. Тагировой, П. Эйзина и др. в диалоге с жанровыми традициями европейской и восточной лирики.

Современные тюркоязычные поэты реализуют структурно-содержательные возможности как традиционных жанров русской и европейских литератур, так и восточной лирики, и в то же время раскрывают новые грани своей национальной поэзии. Канонические жанры в национальном историко-литературном процессе функционируют по-разному, как правило, трансформируются под влиянием традиций принимающей стороны.
Многие современные национальные поэты обращаются к жанру сонета. В башкирской литературе особое место этот жанр занимает в лирике А. Тагировой, в татарской поэзии – в творчестве Р. Хариса. 
 А. Тагирова создает сонеты согласно общепринятым канонам, обращается и к более сложной форме – венок сонетов. «В нас кипит кровь Салавата», «Нет границ у любви», «Материнская тропа» являются образцами, полностью отвечающими требованиям данного жанра.
 Татарский поэт Р. Харис именно жанру сонета «доверяет» свои философские раздумья о жизни, времени, мироздании. Поэт сохраняет определенную последовательность развития мысли, характерную для классических сонетов: тезис – антитезис – синтез – развязка. В сонетах Р. Харис стремится проникнуть в основу сущего, изобразить жизнь во всех ее проявлениях, уловить те сакральные ценности, которые живут в сознании татарского народа.
Многие поэты в конце ХХ века внедряют в национальные литературы традиционные формы японской поэзии (танка и хокку), в частности, татарский поэт Р. Файзуллин и чувашский поэт П. Эйзин. 
 Все эти поиски татарских, башкирских и чувашских поэтов в области форм стиха позволяют говорить об особом стремлении национальных писателей к реализации своих потенциальных возможностей через те формальные принципы, которые в определенной степени являются чуждыми для тюркоязычных литератур. Освоение мира другой литературы происходит в соответствии с их собственной национальной идентичностью.

С помощью метода временных рядов исследуется динамика русского классического сонета Серебряного века: по горизонтали – по мере линейной развертки стихотворной строки и по вертикали – при движении от первой строки сонета к последней. С использованием лингво-полиграфических, силлаботонических и звукобуквенных параметров строится система индивидуальных структурных профилей усредненного сонета и изучаются корреляционные связи между ними. Профили создают основу для систематизации индивидуальных стилей и формирования стилевого образа типового сонета.

1. Предпринята попытка системного описания русского сонета Серебряного века. Основное ограничение: привлечены главным образом сонеты итальянского типа, написанные четырехстопным ямбом. 
2. Исследование осуществлено на материале двух выборок: большой выборки, включающей сонеты выдающихся авторов-сонетистов (Бальмонт, Брюсов, Вяч. Иванов, Волошин, Северянин и др.) и малой выборки, содержащей по одному сонету из наследия большинства сонетистов литературной эпохи. 
3. Основу методики исследования образует метод временных рядов: скользящие средние, аналитические модели, автокорреляция, методы проверки рядов на наличие тенденции и др. 
4. При анализе данных используется система лингвополиграфических, силлаботонических и звукобуквенных параметров. 
5. Динамика текста сонета рассматривается в двух измерениях: по горизонтали, т.е. в линейной развертке стихотворной строки и по вертикали, т.е. в последовательности строф и строк. 
6. Основные результаты исследования заключаются в построении усредненных профилей сонета как по вертикали, так и по горизонтали для отдельных авторов и для эпохи в целом. Эти профили являются базой для типизации авторских стилей и их систематизации, а также для формирования обобщенной структуры жанра.

Доклад посвящен описанию поэтики стихотворений А. Н. Апухтина, ставших предметом музыкальной интерпретации композиторов. Показано, что произведения, положенные на музыку, характеризуются единством на уровне темы, сюжета, образной системы, стиля и соответствуют канонам жанра литературного романса. В то же время они обнаруживают яркое экспериментальное начало поэтического творчества Апухтина, которое наиболее отчетливо проявилось в исключительном разнообразии строфических моделей романсов.

Доклад посвящен описанию поэтики стихотворений А. Н. Апухтина, ставших предметом музыкальной интерпретации композиторов. Произведения, положенные на музыку, характеризуются единством на уровне темы, сюжета, образной системы, стиля и соответствуют канонам жанра романса: в них преобладает любовная тематика; герои лишены индивидуальных черт; хронотоп условен. Романсы ограничены и в разнообразии сюжетов. Так, среди романсов о любви можно выделить лишь 5 сюжетно-тематических групп, в которых центральными, сюжетообразующими мотивами являются: 1) счастье взаимной любви; 2) страдание, вызванное воспоминаниями о потерянной любви; 3) страдание, вызванное невозможностью преодолеть роковую страсть; 4) надежда на начало/возрождение любовных отношений; 5) желание отомстить за несчастную любовь. Шаблонность на уровнях темы, сюжета, образной системы, стиля в романсах Апухтина компенсируется разнообразием на других уровнях композиции. Основными способами варьирования текстов на сходную тему выступают: изменение речевой композиции (смена субъекта речи); изменение времени повествования и/или событийного времени; исключение/введение, редукция/амплификация отдельных звеньев сюжета; изменение композиции стиха. Наиболее ярко экспериментальное начало романсов Апухтина проявляется на уровне стиха. Метрико-строфический репертуар поэта характеризуется большим разнообразием: на каждую строфическую модель приходится всего 2,2 произведения. В контексте творчества Апухтина романсы занимают особое место. В них господствуют усложненные урегулированные формы: тождественные строфы и строфы сквозной рифмовки, использованные в сочетании с разностопными размерами (в том числе, 3-сложными). На каждую модель в романсах приходится всего 1,5 произведения, причем в группах текстов, объединенных общей темой и сюжетом, это число еще меньше – от 1 до 1,3. Иными словами, тексты, близкие по тематике, Апухтин расподобляет на уровне стиха, каждый раз находя новый, неповторимый ритмический рисунок.

The paper deals with so-called relational or indirect violence in films.

Bioculturalist approach can be fruitfully employed to explain why fictional violence is such an integral part of both our art an entertainment. In any cultural context aggression related biological traits are controlled and shaped in order to insure both the internal order and the security of a community. William Flesch has argued that his process is guided by the tendency to admire altruistic punishers, who without self-interest assume the task of punishing evildoers. Spectators of such actions tend to react to it emotionally, both spontaneously and via reflection, thus giving the experience both an emotional and a meta-emotional aspect. This plays an important role in relating to the ways in which resorting to violence is justified in mainstream films. This scenario has a strong emotional appeal, even if the spectator would deplore such means in real life contexts. This discrepancy emerges even more strongly in the revenge scenario, which in a fictional context can appear satisfying and empowering despite the moral qualms the spectator might have concerning the ethics of revenge. Because of the deeply ingrained cult of individuality and doubts about the efficacy of government in maintaining law and order, these narrative patterns have developed especially strongly within American popular culture. However, judging by the worldwide success of such films, their appeal is nonetheless quite universal.

Нейтрализация истории: экранизация советского прошлого и культурная политика в современной России

В своем докладе я попытаюсь проследить работу этих и других механизмов символической и политической нейтрализации истории, в которой частный коммерческий интерес пересекается с задачами официальной культурной политики.

Поп-культура может выступать не только как пространство извлечения коммерческой прибыли, но и как сфера идеологических инвестиций. Именно эту тенденцию к симбиотическому сосуществованию коммерческого рынка культурной продукции и государственной культурной политики мы можем наблюдать в современной России. Массовая кинематографическая и телевизионная продукция создает экранные репрезентации прошлого, в которых разными способами достигается довольно любопытный результат. Чем более тщательно и детально воссоздается быт и мир вещей, тем менее реальным предстает реконструируемое прошлое. Чем более близким к зрителю и значимым для него стремится сделать прошлое его визуальная репрезентация, тем большая дистанция возникает. Военно-патриотическое кино («Мы из будущего», «Мы из будущего-2», «Туман», «Туман-2», «Утомленные солнцем-2» Н. Михалкова, «Сталинград» Ф. Бондарчука) создает конструкцию, в которой эмпатия к педантично воссоздаваемой материальной стороне прошлого и эмоциональный аффект, запрограммированный сюжетной драмой, встречаются со столь сильной и анахроничной по отношению к прошлому идеологической нагрузкой, что сама война из непосредственного исторического события превращается в аллегорию, отсылающую к современной повестке дня. Кино- и телерепрезентация оттепели (например, «Стиляги» и сериал «Оттепель» П. Тодоровского) дереализует эту эпоху, превращая ее в театральную декорацию. Подчеркнутая жанровая природа последних фильмов Тодоровского наделяет кинематографичностью само экранизируемое время: таким образом, кинематограф становится не только средством репрезентации эпохи, но и имманентным качеством самой оттепели. Наконец, поздний, брежневский, социализм становится визуальной проекцией, переносящей на прошлое современные ценности массового потребления, автономизирующейся от политики частной жизни, индивидуального успеха. Благодаря этому «золотое время» реального социализма отвечает главному идейному посланию современной эпохи: «потребляй и деполитизируйся».

Экспансия «воображаемого людоедства», характерная для последних двух десятилетий отечественного публичного дискурса, вынуждает задуматься над вопросом о том, насколько в этом повинны влияния извне, и о том, как «выживали» каннибалы в СССР. Доклад будет посвящен второму аспекту проблемы.

В докладе рассматривается, казалось бы, не самая магистральная для советской культуры тема. Индустрия ужасов, если иметь в виду массовые жанры искусства, в СССР отсутствовала; зло носило прежде всего социально-классовый характер, локализуясь в границах капиталистических государств и буржуазного сознания. Производство других «хоррор-форм», включая популярную на Западе тематику людоедства, не поощрялось. Тем не менее антропофагия относится к разряду устойчивых топосов искусства и культуры в целом, а, учитывая тот рост интереса к нему, который наблюдается с начала перестроечной эры, она актуальна и для России. Экспансия «воображаемого людоедства», характерная для последних двух десятилетий отечественного публичного дискурса, вынуждает задуматься над вопросом о том, насколько в этом повинны влияния извне, и о том, как «выживали» каннибалы в СССР. Доклад будет посвящен второму аспекту проблемы.

В докладе анализируются средства создания образа нового человека-творца, в котором насилие присутствует как отрефлектированная в дотекстовом пространстве константа, проявляющаяся в зависимости от социального пространства в формах грубой «пастушеской» или «пролетарской эстетики». Разнообразные формы насилия изначально имеют комические, фарсовые формы, демонстрируя «неструктурированную цельность» характера каждого из героев.

Нестыковки и некоторая искусственность сюжета джаз-комедии Г. Александрова «Веселые ребята» (1934) были отмечены сразу по выходу фильма. Однако событийный ряд картины поддерживается незаметным на первый взгляд внутренним субстанциональным стержнем: статика и этос подвергаются веселому насилию со стороны динамики и аффективных форм поведения. Важнейшие сцены сопровождаются бодрыми, жизнеутверждающими ритмами, особую роль играют трюки, гэги, мимика, жесты, голосовые модуляции и другие средства, создающие «социальный хребет» развлекательного фильма. Пролетарская эстетика поддерживается металлическими модуляциями, связывающими джаз-бэнд и культуру общественного гегемона. В итоге фарсовая мистериальность приводит героев к победе: джаз-ансамбль покоряет Большой театр, т.е. подчиняет себе академическую публику, а Костя и Анюта составляют счастливую пару.

В докладе рассматриваются стратегии презентации насилия в фильмах ленинианы 1930–1960-х гг. («Человек с ружьем», «Ленин в 1918 году», «Незабываемый 1919-й», «Шестое июля» и других).

Тема насилия закономерно возникает при анализе киноленинианы: она открывается сюжетом о казни старшего брата, проходит через фильмы о революции и Гражданской войне и завершается «заключением» вождя в усадьбе «Горки». Лениниана обогатила советскую имагологию не только образом лидера государства, но и различными формами воплощения зла (от фигуры врага к атрибутике последнего, в частности, к оружию). Именно этическая проблема – рассуждения о допустимости насилия – стала центральной в картине «Ленин в 1918 году» (доказательству данного тезиса подчинен видеоряд и диалоги Ленина с Горьким). Уникальность ситуации ленинианы заключается в том, что ее герои изначально позиционируются как жертвы. В качестве примера можно привести многочисленные случаи смертей: Павле – «Великое зарево»; Евтушенко – «Человек с ружьем»; изуродованный и недееспособный французский солдат – «Незабываемый 1919-й». Проявление ответной жестокости большевиков объясняется и оправдывается, тем самым, инстинктом самосохранения. В отношении Ленина также сохраняется статус жертвы. Сначала он получает ранение в результате покушения («Ленин в 1918 году»), а затем насильственно изолируется от жизни («Рассказы о Ленине»). Продолжением и завершением данной линии служит картина «Телец», в которой окружающие персонаж люди теряют «оттепельную» чувствительность героев Е. Габриловича и превращаются в мучителей.

Контрфактическая парадигма: вытеснение исторического конфликта из сюжета исторического фильма.

На примере отечественного кинематографа XXI века автор рассматривает агрессивное вытеснение исторического конфликта из сюжета исторического фильма и замещение его аттракционом, как насилие над историческим сознанием и особенность сюжетного моделирования исторической реальности в условиях новой контрфактической парадигмы.

События Великой Отечественной войны по-прежнему занимают на экране особое место в ряду визуализации исторического прошлого страны. Действие в фильме «Одна война» (2009 г.) В. Глаголевой разворачивается на острове вдали от исторически значимых переломных в истории страны событий. На острове живут женщины – арестантки, родившие детей от фашистов. Они рассказывают о причинах связи с оккупантами, оправдывая ее бессилием перед стечением обстоятельств. Сделанная установка на гуманистические, общечеловеческие ценности не оставляет места для ненависти к фашистам, ведет к десакрализации подвига тех, кто отдал свою жизнь во имя Победы, но остался за рамками сюжета этого фильма. Авторы исторических фильмов, показывая тяготы войны, как аттракцион, пытаются выйти на один уровень переживания истории со зрителем. В фильме «Рябиновый вальс» (2009 г.) А. Смирнова, А. Семёновой развитие сюжета базируется на игре со смертью. Герой фильма Алексей по чужим документам приезжает в деревню на разминирование территории в качестве наставника мирных жителей и отправляет их на минные поля. Смещение акцента с героя – победителя на героя предателя и оправдательные мотивы его поступков трансформирует смыслы героического прошлого нации, затрудняет определение ценностно-этических ориентиров. В фильме «Брестская крепость» (2010 г.) А. Котта цена победы осмыслена не драматургически, а исчисляется количеством погибших, которая множится за счет придуманных автором фильма потерь. Смена эстетической картины происходящего, вместо действий, основанных на конфликте, становится одним из принципов сюжетного моделирования событий прошлого на экране. Однако предложенная авторами фильмов художественная модель прошлого, в которой не остается места для исторического конфликта, ставшего катализатором исторически значимых событий, повлиявших на ход истории и историческое сознание народа, делает проблематичным ее функционирование в современном обществе.

Насилие как важнейшее условие построения сюжета и женский архетипический первообраз в современном отечественном кино

На примере фильмов «Жила-была одна баба (2011) А. Смирнова, «Сказка про темноту» Н. Хомерики (2009) и «Юрьев день» К. Серебренникова (2008) автор рассматривает насилие в качестве важнейшего условия возникновения драматической ситуации в сюжете кинопроизведения, когда давление обстоятельств препятствует реализации целей героинь. Поступки женских персонажей, связанные с преодолением трудностей, внешнего насилия позволяют соотнести их образы с характерным для русской традиции двуединым первообразом Матери-земли в языческой традиции и Богородицы в христианском миропонимании.

Действие фильма «Жила-была одна баба» связано с Гражданской войной. Война предстает метафорой жестокости российской жизни. Героиня – крестьянка Варвара – воплощение женского архетипического первообраза, рифмующегося с мегаобразом России. Варвара по-христиански смиренна, но по-язычески прибегает к волхованию, увеличивающему количество испытаний, которые ей предстоят. Крест на шее героини – древлеправославный. Соединение образов Варвары-России и Варвары-старообрядки помогает иначе увидеть финальную мистерию фильма. Истинная вера, благочестие недоступны на Руси. 
Героини картин «Сказка про темноту» и «Юрьев день» способны преобразовывать жестокий окружающий мир, наполняя его любовью, возвращая в него гуманистические идеалы. 
 «Сказка про темноту» повествует о судьбе одинокой женщины в российской провинции. У героини знаковое имя − Ангелина. Несмотря на травматичность общения, на неудачи, преследующие ее в поисках человеческого в «темноте» окружающего мира, Ангелина не отчаивается. У женщины с ангельским именем получается приблизить мир к гармонии благодаря тому, что ей присущи черты женского архетипического первообраза, обладающего сакральной силой. Это способствует расширению рамок повествования, превращая сюжет в миф о бытии, где мужчина находит спасение благодаря женщине. 
 В фильме «Юрьев день» путешествие в провинцию главной героини фильма Любови Васильевой оказывается погружением в космогоническое пространство «Руси-матушки». Безуспешные поиски сына героини оборачиваются ее превращением из представительницы богемы в уборщицу больницы для уголовников, поющую на клиросе храма. Метафизика окружающего пространства губит героиню, уничтожая ее как отдельную личность и возрождает для нового существования. Трагедия героини здесь промысел Божий. Любовь Васильева становится матерью чужим сыновьям, оказывающимся родными, исходя из сверхреального понимания, сошедшего на нее свыше. Преображенная героиня внутренне близка двуединому образу Матери-земли и Богородицы.

Психоанализ и кино...
 «Психоанализ всегда прикладной...» – говорит нам Жак Лакан. Это красивое утверждение, однако тут же он добавляет: «...и прикладывается он к клинике!», что делает подход к той практике, которая называется в России прикладным психоанализом, у лаканистов несколько ином. Мы проясним эту методологическую особенность, по дороге осветив основные понятия лакановской доктрины – Реальное, Символическое, Воображаемое, и объект маленькое а. Именно использование концепта «объект а», который является основной целью анализа, позволяет лаканистам сказать многое об искусстве, и прежде всего об искусстве визуальном. Используя разработки Лакана и его Школы об объекте – взгляде мы предположим как возникли визуальные искусства и определим что такое картина. Мы не делаем принципиальной разницы между картиной живописной и картиной кинематографа, потому что и в том и в ином случае функция картины заключается в защите субъекта от взгляда. Пример – Ф. Озон. Использование троицы регистров позволяет аналитикам лакановской Школы предложить свойственную только психоанализу модель мира, которая предстает как невозможное Реальное с наброшенной на него вуалью дискурсов, сотканных из переплетения Воображаемого и Символического. В этой перспективе весь кинематограф можно разделить на работы укрепляющие, развивающие, поддерживающие миф, и кинематограф имеющий смелость эту вуаль приподнять. Второе наиболее интересно для анализа, и это, прежде всего, кино связанное с насилием, насилием возможным, насилием ожидаемым - в качестве примера мы возьмем «Антихриста» и «Меланхолию» Ларса фон Триерра. Здесь насилие бессмысленно, как звездное небо над головой, здесь насилие лежит по ту сторону цели и смысла - не переносимое Реальное совершает насилие над субъектом. Это насилие от которого у субъекта нет спасения. Это насилие – судьба субъекта. И мы видим свою судьбу в разрыве кадра, как видит свою судьбу субъект в черепе складывающейся анаморфозы «Послов» Гольбейна.

Что такое насилие: дискурс  и женская позиция сквозь призму экрана

Мы рассмотрим «насилие» на трех уровнях: тела, языка (дискурса) и экрана (кинематографического письма). Что же ограничивает насилие? Язык, дискурс? Язык – это и то, что ограничивает насилие, и «фашист», который навязывает свои правила, приводит к тому, что «сказать обо всем» невозможно. Согласимся ли мы тогда с тем что, «о чем нельзя сказать, стоит молчать» (Л. Витгенштейн) или вслед за Ж. Лаканом и кинематографом, который задействует функцию экрана – взгляда, попробуем ухватить то, что дискурсом не означивается, как например, женская позиция. «Женщина не существует» (Ж. Лакан).

«Насилие» не является специальным понятием, и психоанализ может дать разъяснения этому понятию, помещая насилие на один уровень с понятием наслаждения. Это понятие ввел в психоанализ Лакан для обозначения того, что выходит за рамки принципа удовольствия. Таким образом, насилие можно понимать как наслаждение тела Другого, ведущего к объективации субъекта, в этом смысле само бытие субъекта как «говорящего существа» находится под угрозой. Именно на этот уровень мы можем поместить сексуальные отношения, которые не существуют по мысли Лакана, т.е. то, что не может быть обозначено дискурсом.Находясь на уровне «говорящего существа», т.е. того, кто подчинен закону языка и речи, идет ли речь о насилии? Например, «Язык – это фашист» (Р. Барт), но это насилие имеет предел, поскольку речь идет о знаке, означающем (Ф. Соссюр, Ж.Лакан). 
Все ли может быть означено? Каким образом можно ухватить то, что не поддается означиванию? То, что не ухватывается дискурсом – это женская позиция. «Женщина – не существует» (Ж.Лакан). Благодаря специфике кинематографического письма, которое обозначает место взгляда, делая из него функцию, мы можем ухватить то, что не ухватывается дискурсом. Это письмо заставляет работать функцию, которая связана с функцией картины, о которой Лакан говорит в 11 семинаре.
На примере анализа фильмов Вуди Алена (Вики, Кристина Барселона), Жака Беуна (Вила Амалия) и др. мы покажем то, каким образом с помощью кинематографического письма могут быть обозначены различные вариации женских позиций ,которые не могут быть схвачены в знаке, означающем.

Немотивированное насилие как форма эскапизма в экзистенциальной драме на материале западного кинематографа  второй половины ХХ века

Когда мы говорим о немотивированном, то есть спонтанном насилии, на которое оказывается способен герой киноэкрана, то речь всегда идет о катастрофе духовного свойства. Подобный герой напоминает мину замедленного действия. Никто, включая самого героя, не знает, когда и при каких обстоятельствах эта мина взорвется. Для жанра экзистенциальной драмы, последовательно изучающего пограничные состояния человеческой психики, немотивированное насилие является одним из магистральных сюжетов.

1. Когда мы говорим о немотивированном насилии, на которое оказывается способен герой киноэкрана, то речь всегда идет о катастрофе духовного свойства. 
 2. Немотивированные преступления в большинстве случаев совершаются героем на гендерной почве, являясь следствием сексуальной неудовлетворенности, но подобное объяснение нам представляется поверхностным. Скорее, причина в том, что герой не способен никого полюбить. Потребность же признания в любви, в ее переживании остается. Она-то и принимает извращенные формы. 
3. Если случаи немотивированного насилия на западном киноэкране 60–80-х годов глубоко врезались в память, то кинематограф 90-х оказался перенасыщен ими. Произошла очередная нравственная мутация человеческого сообщества. 
4. Если мы попытаемся изобразить на киноэкране Каина нашего времени, то наиболее правдоподобной покажется ситуация немотивированного, спонтанного насилия. Таков новый бунт. Бунт без программы, без плана. Бунт без какой-либо идеи. Бунт творения не против Творца и Его замысла, а бунт творения в отсутствии Творца и всякого замысла о человеке. 
5. Рациональные основания сферы сознания далеко не всегда заслуживают уничижительной критики. Так поступок, пронесенный мимо сферы сознания, оказывается неспособен потревожить совесть героя. Все отдается на откуп иррациональному порыву, какой-то независимо от человека и Бога существующей мрачной бездне; и раскаянию, самому Богу как сверхрациональному порыву места уже нет. 
6. Мотивированное идейное насилие не лучше немотивированного безыдейного. Однако мы все же констатируем смещение акцента экранного насилия в сторону спонтанных проявлений зла, как более глубоко укоренных в человеческой природе и гораздо труднее распознаваемых. Они представляют для современного кинематографа больший интерес, чем классические мотивированные ситуации подчеркнуто сознательного выбора героя между добром и злом.

Танато/география эроса в фильме Пола Шредера «Утешение странников» (1990)

В докладе аргументируется идея границ эротического опыта как важнейшего ключа к трактовке фильма Пола Шредера «Утешение странников» (1990). Философско-эстетические взгляды режиссера и теоретика кино оказываются созвучны концепции Эроса, насилия и смерти Ж. Батая. Мотив границы находит свое преломление в нарративных и визуальных особенностях поэтики фильма и его специфической саморефлексии, позволяющей проблематизировать границы человеческого опыта.

Фильм американского режиссера и теоретика кино Пола Шредера «Утешение странников» (1990) провоцирует размышления об использовании нескольких интеллектуальных и художественных контекстов в представлении насилия и эротического желания. 
 1. Как автор известной киноведам монографии «Трансцедентальный стиль в кино: Одзу, Брессон, Дрейер» (1972) Шредер во многом следует «трансцедентальному стилю», который скорее создает пространство для философско-эстетического осмысления реальности средствами кинематографа, нежели характеризует систему конкретных поэтических средств. Авторская концепция насилия, эроса и смерти соотносима с философскими взглядами Ж. Батая, П. Клоссовски, М. Фуко, М. Бланшо. Подобно тому, как одноименный роман И. Макьюэна, легший в основу сценария, не является криминальным и порнографическим текстом, фильм Шредера показывает границы опыта как важнейшую проблему экзистенциального, философского и эстетического характера;
 2. Автор акцентирует границы нарративного, визуального и эротического опыта (образы предметов искусства, мотив зеркальных отражений, коллекционирование фотоснимков; поэтика умолчаний и навязчивых речевых повторов как маркеров нетранзитивности травматического опыта; введение в качестве кульминационного сюжета сцены воплощенного эротического фантазма и пр.); 
 3. Фильм наполнен знаками саморефлексии в отношении повествовательной / операторской «точки зрения» (скольжение взгляда (gaze) и его эффекты; обыгрывание позиции туриста-наблюдателя и вуайера; сопутствующие тематизирующие мотивы социальных, гендерных и других «взглядов»; редуцирование зрительского видения персонажей и пр.); 
 4. Пространственные образы Венеции вводят идею смещения границ (вода/земля, путь/лабиринт, остров/кладбище, дворец сладострастия /пыточная; отель как пристанище / место транзита). Данные образы отсылают к «венецианскому тексту» (У. Бэкфорд, А. Радклиф, Д. Дюморье, Г. Джеймс, Т. Манн, Ж. Уинтерсон и др.).

Небесный капитан в Метрополисе⃰ или к вопросу трансляции смыслов в кинотексте

В докладе рассматриваются семантические, стилистические и философские основания, позволяющие гипермифу, как продукту трансформации традиционного мифа, выступать в качестве проводника культурных смыслов в кинотексте. Для выявления смысловых узлов используются два известных кинопроизведения, отразивших в различных своих аспектах гипермиф XX века: «Метрополис», режиссёр Фриц Ланг, 1927 год, и «Небесный капитан и мир будущего», режиссёр Керри конран, 2004 год.

Любой текст, в том числе и кинотекст, для того, чтобы таковым являться должен содержать смыслы, действующие всегда в системе, которая задаётся неким типом мировоззрения. Для кино основополагающей формой трансляции смыслов, на наш взгляд, является гипермиф. В культуре это явление достаточно новое, но являющее собой результат многовековой трансформации традиционного мифа, отразившейся в различных видах искусства. В предлагаемом докладе будут прослежены исторические формы трансформации традиционного мифа (неомиф, гипермиф), а также механизмы конструирования смыслов кинотекста, посредством мифологем гипермифа.

В докладе рассматривается сценарная программа восприятия фильма, взаимоотношения между его авторами и читателями-зрителями. Ранний отечественный сценарий существовал как претекст для создателей фильма и синопсис для зрителя во время его просмотра. Современный сценарий предлагает, скорее, партитуру его создания. В ней есть то, что прямо войдет в кинотекст, и то, что «умрет» в нем или будет представлено имплицитно.

Анализ рецептивной сценарной программы актуален для современной лингвистики в ее стремлении раскрыть характер текстового взаимодействия адресанта и адресата. В данном случае речь идет об актуализации взаимоотношений соавторов, сценариста и режиссера (нередко выступающих в одном лице), с читателем сценария и зрителем будущего фильма. Киносценарий – тип литературного текста, в котором эксплицирована программа как его собственного восприятия, так и восприятия кинотекста. Сценарная рецептивная программа точно определяет последовательность смены точек зрения, монтажных фрагментов, ракурсов восприятия, внешний облик исполнителей и т.д. Ранний отечественный сценарий существовал как претекст для создателей фильма и синопсис для зрителя во время его просмотра. Современный сценарий предлагает партитуру создания фильма. В ней есть то, что прямо войдет в кинотекст, и то, что «умрет» в нем или будет представлено имплицитно. Изображение «партий разных инструментов обладает неодинаковой степенью развернутости: подробно расписываются речевые партии персонажей, портреты и интерьеры даются нередко намеком, цветопись почти отсутствует. Тем не менее зритель фильма априорно обладает меньшей свободой, чем зритель спектакля. Степень сценарной диктатуры усиливается в литературном фильмическом комплексе. В движении от собственно литературного к режиссерскому сценарию возрастает количество метатекстовых включений (дискурсивных слов и высказываний), регулирующих характер восприятия читателя-зрителя, регламентирующих деятельность актеров, операторов, художников, осветителей, монтажеров и мн. др. создателей фильма. В диахронии железный, эмоциональный и другие типы отечественного киносценария в разной степени провоцировали режиссерский бунт против навязываемой программы создания и восприятия фильма.

В фильме К. Лопушанского «Роль» (2013 г.) исследуется влияние страшного эпизода гражданской войны на дальнейшую жизнь известного актера Серебряного века. Актер решает возвратиться из эмиграции в Россию и вжиться в роль своего двойника и антагониста – красного командира, руководившего массовым расстрелом. Принятие роли как судьбы приводит актера к трагическому финалу.

Определяющим развитие сюжета фильма является эпизод гражданской войны - расстрел пассажиров поезда красноармейцами. Военное насилие показано как страшный контекст той эпохи, когда обесцененная жизнь человека по команде красного командира могла быть пущена «в расход». В этом эпизоде лицом к лицу встречаются два поразительно похожие друг на друга человека – красный командир Плотников и актер Евлахов. Плотников погибает в перестрелке, а Евлахову чудом удается спастись. Однако этот эпизод не оставляет актера в покое даже в благополучной Финляндии. Он погружается в депрессию и видит для себя лишь один путь – перевоплотиться в красного командира Плотникова и вернуться в Россию, чтобы сыграть свою главную роль в жизни. Для перевоплощения актеру важна атрибутика насилия – он приобретает наган, из которого убивали людей, который помнит державшую его руку, и шинель, пропахшую потом и кровью. Также важны для него и дневники Плотникова, которые вместе с архивом за большие деньги достают актеру контрабандисты. По мере вживания в роль между актером и его двойником стирается грань – актер начинает видеть чужие сны и у него болит чужая душа. Двойничество актера как удвоение мира как попытка понять Другого, того, кто в него мог стрелять, вызвано в этом фильме исторической катастрофой гражданской войны, гибелью людей, крушением границ добра и зла, жизни и смерти, когда единый народ оказывался расколотым на две враждующие части.

Кощунство и кино: жертвоприношение в кинематографе середины 1910-х годов

В докладе на примере жертвоприношения в кинематографе середины 1910-х годов будут рассмотрены отношения между сакральным, кощунством и насилием.

С самого начала своего существования кинематограф не только изображает мистическое событие, но и сам стремится стать таковым. Поскольку раннее кино сомневается в своей эстетической идентичности, оно то и дело пробует отождествлять себя как с другими видами искусства, так и с храмовым действом, по-новому разрешая проблему сакрального. В докладе планируется показать, что обращение кинонарративов к священному зачастую провоцирует его профанизацию и кощунство. В авангарде профанизация святынь доминирует, поскольку фильм претендует на то, чтобы занять их место. Однако в раннем немом кино соблюдается своего рода баланс между сакральным и профанным. В качестве примера будет проанализирован фильм Бауэра «Грезы», построенный на профанизации святыни, оберегаемой главным героем-фетишистом. Сакральное торжествует в тот момент, когда герой убивает кощунствующую героиню, принеся ее в жертву своему алтарю.

«Трудно быть Богом»: контркоммуникативная нарративная стратегия как форма насилия над зрителем

Редкий зритель досмотрит фильм Алексея Германа «Трудно быть Богом» до конца. И дело не только и даже не столько в снижении интеллектуального уровня киноаудитории или ее инфантилизации, о которых сейчас много говорят. Дело в построении самого произведения, а точнее – в повествовательной стратегии, избранной автором. Последняя картина Германа устроена таким образом, что выталкивает реципиента с первых же кадров. В каждой сцене режиссер ставит блокировки, затрудняющие просмотр. Таким образом, автор становится своеобразным антипроводником для зрителя, мешающим процессу восприятия.

Редкий зритель досмотрит фильм Алексея Германа «Трудно быть Богом» до конца. И дело не только и даже не столько в снижении интеллектуального уровня киноаудитории или ее инфантилизации, о которых сейчас так много говорят. Дело в построении самого произведения, а точнее в повествовательной стратегии, избранной автором. В. Шкловский обозначал это как «затруднение» или «затрудняющие приемы», Ц. Тодоров и нарратологи вводят термин «антинарратив», Л. Клюева называет это контркоммуникативными механизмами. Таким образом, перед нами техника, альтернативная классическому сюжетосложению, для которого характерны работа автора в зоне комфорта зрителя, пассивная позиция реципиента, конвенциональные, удостоверенные традицией повествовательные техники, самоустранение автора, который становится невидимым проводником в мир истории, и как следствие – автоматизация восприятия. Сменить зрительскую оптику, деавтоматизировать ее – задача альтернативной стратегии, для которой характерна работа вне зоны комфорта зрителя, активная позиция реципиента, неконвенциональные повествовательные техники, постоянное обнаружение автора, который становится «антипроводником» по миру истории. Такая стратегия лишь на первый взгляд разрушает коммуникацию автора и аудитории, почему и получила название контркоммуникативной. На самом же деле мы имеем дело с еще более активной коммуникацией, которая требует постоянной внутренней работы зрителя. Герман мастерски владеет этой стратегией. С каждым новым фильмом его требования к аудитории ужесточаются, затруднение восприятия усиливается, концептуальное ядро фильма затемняется. Картину «Трудно быть Богом» можно назвать манифестом тотальной контркоммуникации с аудиторией. В каждой сцене он расставляет блокировки, фильтры, механизмы, затрудняющие восприятие. Однако есть опасение, что режиссер заигрался с контркоммуникацией, которая в этой картине выкристаллизовалась в форму чистого насилия над зрителем, в трехчасовое испытание его терпения.

От когнитивного пролетариата – к зомби-пролетариату: зомби против глобального мирового порядка

На материале кинематографа 2000–2010-х годов («Земля мертвых», «Дневники мертвецов», «Выживание мертвецов» и «Безумцы» Джорджа Ромеро, «Тепло наших тел» Джонатана Ливайна и «Ходячие мертвецы» Фрэнка Дэрабонта) рассматриваются эволюция образа зомби с точки зрения теории биополитики и биовласти. Трансформация образа зомби показывается во взаимосвязи с глобальными кризисными процессами, определяющими инфраструктуру современного когнитивного капитализма. В докладе вводится понятие «зомби-пролетариата», который борется против нового мирового порядка, построенного на повсе

Биополитика зомби – один из наиболее острых аспектов биополитики (науки об администрировании жизни, которая разработана в книгах Мишеля Фуко, Джорджо Агамбена, Паоло Вирно и Антонио Негри). Зомби пережили момент биологической смерти, полностью утратили эмоционально-волевую сферу, психологические мотивации и субъективные особенности, но при этом продолжают физически бодрствовать в виде разложившихся трупов. Зомби представляет собой необратимое исключение из символического, социального и биологического порядка. Фигура зомби противостоит повсеместно рассеянным практикам ежесекундного насилия, осуществляемого биовластью. Зомби – чуть ли не единственное, что не может быть присвоено биовластью и что не удается полностью включить в сферу биополитического производства. Зомби отлучены от всех юридически-правовых норм и институтов власти, но при этом вторгаются внутрь капиталистического символического порядка, угрожая обрушить или, по крайней мере, расшатать его основания. В кинематографе второй половины 2000-х и начала 2010-х гг. живые мертвецы сплачиваются в политизированный зомби-пролетариат. Он занят ожесточенной борьбой против новых форм биовласти, образующихся под воздействием кризисных явлений и феноменов современного когнитивного капитализма. Пролетарское «сознание» и готовность оказать консолидированное сопротивление цифровому капитализму зомби приобретают в «Земле мертвых» Ромеро (2005). Биополитическая фигура зомби и образуемые зомби протестные «неопознаваемые сообщества» сегодня ассоциируются с новым прекарным классом (термин Гая Стэндинга). Зомби выступают радикализированной формой когнитивного пролетариата, который подвергается гиперэксплуатации и абсолютно социально незащищен в условиях «экономики знаний» и господства «креативных индустрий». Будучи манифестацией тотального и необратимого исключения, зомби в современном кинематографе указывают на важнейшие и неразрешимые антагонизмы всей системы когнитивного капитализма и обусловленной им экономики знаний.

Насилие экрана: художественное время фильма и внутреннее время зрителя

В докладе анализируется механизм взаимодействияи художественного времени внутреннего времени зрителя фильма.

Художественное время является процессуальной конструкцией и обладает внутренней связностью.
В классически построенном кинопроизведении зритель остается именно зрителем. При этом, сталкиваясь с насилием на экране, он является лишь свидетелем происходящего. Его внутреннее время соприкасается с временем фильма. Катарсис, который испытывает зритель, предполагает чувства ужаса и сострадания. Зритель не причастен к происходящему и потому может испытывать удовольствие от насилия как аттракциона.
Однако, существуют художественные приемы позволяющие сделать зрителя соучастником насилия. Это происходит через нарушение условности экранного действия, "размыкание" художественного времени фильма и включение в его конструкцию внутреннего времени зрителя. При этом зритель становится соучастником насилия. То есть способен испытывать чувства отличные от чувства сострадания. Например, чувство вины. Удовольствие от насилия при этом "снимается". Запускается принципиально механизм воздействия на зрителя.
Фильмография:
Михаэль Ханеке "Забавные игры", Юрий Быков"Майор".

В тезисах рассматривается идея того, что массовый кинематограф, оперирующий общепринятыми образами и смыслами, лишает своего зрителя свободы интерпретации кинотекста. Массовый кинематограф воздействует на эмоциональную сферу зрительской аудитории при помощи симуляции реальности современными техническими новшествами, не различая индивидуальных особенностей своего зрителя, препятствуя его активной коммуникации в рамках кинематографического диалога.

Массовое кино – это популярное потребительское кино, ориентированное на широкую аудиторию, тяготеющее к пышности форм выражения, яркости визуальных репрезентаций. Массовость выступает в данном случае, как характеристика кинематографа, который оперирует понятными большинству публики образами и смыслами, которые «вобраны» культурой. Основной целью создания такого кино является получение прибыли, а целью просмотра – удовольствие, отдых.
 В последние годы отмечается большой скачок в развитии технических средств визуализации в кино: появление цифрового кино, анимация, 3D-формат. Современное общество не мыслит себя без технологий, в том числе без инновационных технологий передачи реальности в кино. Следуя по пути развития визуальных истоков киноискусства, совмещая их с новейшими техническими изобретениями, массовое кино оказывается нацеленным не только на визуальную репрезентацию художественной реальности, но и на симуляцию реальности как таковой. 
 Массовое кино дает нам имитацию жизни, в которую мы вовлекаемся изобразительными и современными техническими средствами. Оно воздействует на чувственную и эмоциональную сферу зрителя, на рефлексы, которые идентичны у всей аудитории. Апеллируя к физиологии человека, массовое кино призвано одинаково воздействовать на всех зрителей, не различая индивидуальных особенностей.
 Коммуникация в массовом кино заключается в передаче устоявшихся смыслов, она однонаправлена от экрана к зрителю, не предусматривает диалога автора и аудитории. Массовый кинематограф совершает «акт насилия», закрепощает зрителя, лишая его свободы интерпретации кинотекста, свободы коммуникации, лишая индивидуальности.

Скульптурная составляющая документального кино (на примере фильма Запечатленный образ. или Лев Толстой и Илья Гинцбург: двойной портрет в интерьере эпохи)

В докладе будут отражены вопросы творческого восприятия и последующей передачи образа Л. Н. Толстого в скульптуре сквозь призму кинематографа, на примере фильма «Запечатленный образ, или Лев Толстой и Илья Гинцбург: двойной портрет в интерьере эпохи», над которым я работала в последнее время. Среди источников – неизвестные ранее архивные съемки празднования 100-летнего юбилея Толстого, а также неопубликованные статьи И. Я. Гинцбурга и его письма к семье Толстых и В. В. Стасову из архивных коллекций РО Государственного Русского Музея, РО Государственного Музея Л. Н. Толстого и др.

Изображение предмета в художественном смысле есть человеческое отношение к нему, выявленное через ракурс. Михаил Ромм, когда создавал «Обыкновенный фашизм», то из огромного массива нацистской хроники выбирал именно то, что нужно ему, и осуществлял монтаж. Надо сказать, что начинал он в 1923–1924 гг. как скульптор. А что есть скульптура, если не отсечение от глыбы всего лишнего. Фильм Ромма также представляет собой немецкую хронику, из которой убрали все лишнее. 
 Что касается фильма «Запечатленный образ, или Лев Толстой и Илья Гинцбург: двойной портрет в интерьере эпохи», то там, в первую очередь, представлена среда конца позапрошлого – начала прошлого века, в которой действовали и жили сам Толстой и остальные герои фильма. Именно в этом основная суть, так как на экране мы видим не просто картинки, но живой мир, который как бы сам становится действующим лицом. Предметы, показанные на экране, можно рассматривать и как героев фильма.
 Особняком в этом смысле стоит использование архивных киносъемок, так как в этом случае есть уникальная возможность не только показать в движении ту среду , в которой жили и существовали Толстой и его окружение, но и наблюдать ее в том виде, в котором сейчас ее увидеть иначе невозможно. И с этой точки зрения необычайно интересны именно съемки, произведенные в Ясной Поляне или Астапово, так как за более чем 100 лет, прошедших со времени осуществления этих съемок, среда изменилась, и сохранение их и последующее обнародование очень важно для тех, кто их мог бы увидеть в будущем, ибо таким образом можно сильнее почувствовать среду во времени.

В докладе будет рассматриваться, как воспринимается наследие Толстого, что оно дает людям и искусству, как влияет на кинематограф, что остается мертвым хрестоматийным знанием, а что – живым фактором сегодняшней духовной жизни. Будет представлен материал, связанный с бытием Толстого в мировом и советском кинематографе.

Из письма Толстого критику Николаю Страхову – 1876 год: «Во всём, что я писал, мною руководила потребность соображения мыслей, сцепленных между собою для выражения себя. Но каждая мысль, выраженная словами особо, теряет свой смысл, страшно понижается в своём значении, когда берётся одна из того сцепления, в котором она находится. Само же сцепление составлено не мыслью, а чем-то другим, и выразить основу этого сцепления непосредственно словами никак нельзя… Нужны люди, которые руководили бы читателей в том бесконечном лабиринте сцеплений, в котором и состоит сущность искусства, и к тем законам, которые служат основанием этих сцеплений». Комментарий изобретателя киномонтажа Льва Кулешова классически ясен: «Более гениального определения сущности монтажа («сцеплений»), чем сделал Лев Толстой, нельзя придумать!» В этом же русле шла мысль Вертова. Конечно, не напиши Лев Николаевич своё письмо Страхову, монтаж всё равно был бы открыт и стал бы языком экрана. Дело не в этом. Самое кино, как искусство, оказывалось в близком родстве с классической литературой, а не только с оптикой и механикой, химией и электричеством. Толстой не видел фильмов Гриффита; может, даже не ведал о существовании режиссёра. Зато Гриффит Толстого читывал и даже в ранние, доголливудские годы ставил короткометражки по его произведениям. Кто знает, какие монтажные ходы Гриффита навеяны смысловыми «сцеплениями» «Севастопольских рассказов» или «Анны Карениной»?

В докладе рассматриваются формы наррации насилия в литературном, театральном и кино-тексте на примере театральной постановки и экранизаций исторической хроники Шекспира «Генрих V».

Литературный, театральный и кино-текст – одна из форм передачи опыта. Опыт структурирует интерпретацию, обеспечивая ее построение и понимание на основе личного и группового (коллективного) опыта субъекта. В то же время интерпретации (тексты) структурируют опыт; личное переживание получает осмысление отчасти на основе и при помощи циркулирующих в обществе нарративов опыта, среди которых немаловажная роль отводится историческим и художественным нарративам о войне. В докладе рассматриваются формы наррации насилия в литературном, театральном и кино-тексте на примере театральной постановки (Noël Coward Theatre, Лондон, реж. Майкл Грэндедж) и экранизаций исторической хроники Шекспира «Генрих V» («Генрих V», реж. Лоуренс Оливье, 1944; («Генрих V», реж. Кеннет Брана, 1989; британский телесериал, 2012). Насколько отличны (если отличны) репрезентации насилия в нарративе о войне на сцене и на экране? На каком когнитивном уровне происходит конфигурация события, определяемого как насилие, и закладывается схема действий, представляющих собой реакцию на насилие?

Топос соблазнения в экранизациях «Опасных связей»: от игры к насилию

В докладе рассматривается тема насилия над неопытной жертвой в романе Шодерло де Лакло «Опасные связи» (1782) и варианты ее кинематографической реализации. Анализируются ключевые сцены сюжетной линии совращения романной героини Сесиль де Воланж в экранизациях Р. Вадима (1959), С. Фрирза (1988), М. Формана (1989), Р. Камбла (1999). Выделяются особенности каждого экранного воплощения этой темы и обнаруживаются общие черты, свойственные всем кинематографическим адаптациям «Опасных связей».

Одна из центральных интриг романа «Опасные связи» (1782) Шодерло де Лакло – соблазнение невинной девушки. Жертвой двух опытных развратников маркизы де Мертей и виконта де Вальмона становится неопытная Сесиль де Воланж. В процессе порочного воспитания Сесиль получает не только сексуальный опыт, но и навыки безнравственного поведения. Разврат этих героев не ограничивается физическим уровнем, он непременно проявляется в формировании личности. Таким образом, романные развратники совершают насилие не только телесное, но и духовное. Существует несколько экранизаций романа, авторы которых по-разному воплощают тему совращения Сесиль на экране. Вальмон в фильме Роже Вадима «Опасные связи» (1959) ограничивается лишь сексуальным контактом, не становясь для своей жертвы наставником. В экранизации Стивена Фрирза (1988) сцена лишения невинности поставлена довольно жестко, но впоследствии Сесиль проявляет себя податливой талантливой ученицей светских развратников. Милош Форман в фильме «Вальмон» (1989) наделяет свою героиню Сесиль неуемным любопытством и сладострастием, лишая каких-либо душевных метаний по поводу своего растления. С первой ночи в объятиях виконта юная девушка уверенно ступает на путь порока и принимает на себя роль последовательницы маркизы де Мертей. Режиссер «Жестоких игр» (1999) Роджер Камбл демонстрирует поэтапное воспитание неопытной жертвы: Вальмон в игровой форме обольщает Сесиль и становится для нее преподавателем плотских утех, а героиня Мертей посвящает жертву в тайны порочных законов общества. В этих кинематографических версиях в различной степени воплощена жестокость со стороны развратников и доступность самой Сесиль, но все без исключения экранные обольстители обретали власть над духовной сущностью юной героини, делая ее марионеткой в бесчестной игре. Таким образом, тема насилия над личностью является неизменной для всех трактовок «Опасных связей».

Проблема насилия занимает важное место в кинотворчестве Т. Бёртона. Насилие, демонстрируемое героями Т. Бёртона, охватывает все уровни и аспекты бытия: в фильмах Т. Бёртона мы видим насилие физическое и психологическое, насилие реальное и мистическое, бытовое и сказочное.Насилие в фильмах Т. Бёртона многообразно и многолико, оно ожидаемо и непредсказуемо, насилие, описываемое режиссером, вызывает всю гамму человеческих эмоций (по К. Изарду): интерес

В каждом кинопроизведении Т. Бёртона проявляется темный и одновременного игривый комедийный стиль культового американского режиссера, отражающий его приверженность к жуткому и страшному и его своеобразное чувство юмора, а также любовь Т. Бёртона к абсурду и ужасу, которые, пожалуй, невозможно разделить. Насилие в фильмах Бертона часто составляет изюминку в его шутках, но всегда, так или иначе, отражает мрачный юмористический тон классических сказок, а не постмодернисткую иронию насилия. Интересен приём, используемый Т. Бёртоном, когда сцена насилия неожиданно венчает идиллическую картину, перечеркивая крест-накрест стереотипную невинность. В качестве примеров можно привести сцену из фильма «Марс атакует!» (1996), когда белого голубя мира неожиданно убивают бластером инопланетяне, или сцену из фильма «Чарли и шоколадная фабрика» (2005), где кукольный аттракцион (представляющий собой пародию на сцену из знаменитого диснеевского фильма «Как тесен мир») внезапно загорается. Обе сцены одновременно и жуткие, и забавные, и обе являются отражением одновременно по-детски открытого взгляда Т. Бёртона на мир и его по-взрослому зловещего предвкушения несчастья. Насилие в кинофильмах Т. Бёртона имеет целый ряд характеристик, и одной из наиболее значимых нам представляется его полифункциональность. Насилие в кинофильмах Т. Бёртона выполняет целый ряд функций: насилие-индикатор, насилие-компенсатор, насилие-разрешитель противоречий, насилие-предупреждение, насилие-возмездие и др. Насилие в фильмах Т. Бёртона многообразно и многолико, оно ожидаемо и непредсказуемо, насилие, описываемое режиссером, вызывает всю гамму человеческих эмоций (по К. Изарду): интерес, радость, удивление, страдание, гнев, отвращение, презрение, страх, при этом всем чувствам, пробуждаемым в душе зрителей произведениями Т. Бёртона, присуща амбивалентность.

Визуальность наказания в повести Роальда  Даля «Чарли и Шоколадная фабрика»

Тема насилия неоднократно возникает на страницах произведений Роальда Даля, написанных им для детей. Критики обвиняли писателя в излишней жестокости, говорили о «садистских нотках». Многие сказки Даля были экранизированы. Нам кажется это закономерным, потому что визуальность заложена в самом тексте произведений Даля. Почти все «детские» книги Даля иллюстрированы одним художником – Квентином Блейком. Это «истории в картинках». Большинство иллюстраций предваряются своеобразными «маячками»: глаголами зрительного восприятия, указательными местоимениями, «визуализирующими» существительными. Эти «маячки» свидетельствуют о визуальном потенциале произведения, который провоцирует творцов визуальных искусств, находя свое воплощение в иллюстрациях и фильмах. В статье рассматривается фильм Тима Бертона «Чарли и шоколадная фабрика» с точки зрения реализации в нем темы насилия. Кроме одного положительного ребенка Чарли, в фильме (как и в повести) есть еще четыре отрицательных персонажа. Даль помещает в начале произведения список персонажей с их отрицательными характеристиками, изначально моделируя читательское восприятие. Вслед за ним и Тим Бертон не добавляет им ни одной положительной черточки: зритель подсознательно желает видеть персонажей наказанными. Автор, подчиняясь желанию зрителя-читателя, передает полномочия наказать этих детей Вилли Вонке. Что это: насилие или попустительство? Насилие или случайность? Некоторые исследователи творчества Даля определяют роль Вилли Вонки в повести как равнозначную Божией: только Бог может контролировать еду, а значит и жизнь. Следовательно, никто не может осуждать Бога, когда он карает грешников. К чему ведет это наказание? К визуальным изменениям в облике персонажей. Но словесного рассказа об изменениях и не требуется – такое наказание достаточно.

Предметом рассмотрения являются экранизации романов «Анна Каренина» Л. Н. Толстого и «Искупление» И. Макъюэна, сделанные английским режиссером Джо Райтом. Насилие рассматривается как одна из стилевых доминант кинотекста. Акцент сделан на эмоциональных, психологических формах насилия, имеющих как внешний импульс (общественные устои и мораль, стереотипы), так и внутреннюю мотивацию героев. Анализируется смысловая нагруженность деталей, намеки, типы подтекста в киноадаптациях.

Дискурс насилия в экранизациях Джо Райта 1. Романы «Анна Каренина» Л. Н. Толстого и «Искупление» И. Макъюэна связаны режиссерской работой Джо Райта. Однако это не единственное, что объединяет два произведения авторов, принадлежащих к разным эпохам и культурам. Экранизации данных романов объединяет дискурс насилия как одна из стилевых доминант кинотекста. Инициаторами подобной дискурсивной практики выступают авторы экранизируемых произведений – Л. Н. Толстой и И. Макъюэн. 2. Насилие в экранизируемых произведениях выступает на эмоциональном, психологическом, бытийном уровне, имея внешний импульс (общественные устои и мораль, стереотипы, догматические установки), так и внутреннюю мотивацию героев. Эмоциональное насилие осознанно (Анна Каренина) или в силу внешних обстоятельств (Сесилия Толлис, Тоби) приводит к физической гибели героев. 3. Насилие как форма диктует свой арсенал художественных средств. В экранизациях режиссер активно использует смысловую нагруженность деталей, аллюзии, подтекст, вывод авторской позиции за пределы содержания текста. Пространственная локализация киноадаптаций романов дает гораздо больше возможностей для экранного раскрытия психологических мотивировок героев. Перевод словесного ряда в визуальный заставляет режиссера обращаться к аллюзиям из русской и европейской живописи.

«8 1/2» Ф. Феллини и «Вечное возвращение» К. Муратовой: пересекающиеся языки общения

В докладе проводится компаративное исследование фильмов Ф. Феллини «8 1/2» и К. Муратовой «Вечное возвращение», которое позволяет не только выявить сходства и отличия в реализации обоими режиссерами топики кинопроизводства с точки зрения коллизии «неснятого фильма», проанализировать символическую структуру и мотивику обоих фильмов, но также рассмотреть в обеих кинокартинах проблему соотношения «кино» и «текста» – с тем, чтобы «выйти» на более общие аспекты интерпретации обоими художниками оппозиции «искусство»–«жизнь», остающейся одной из самых противоречивых и актуальных на сегодняшний день.

Между фильмами «Вечное возвращение» (К. Муратова) и «8 1/2» (Ф. Феллини), несмотря на почти 50 лет разницы во времени создания, наблюдается ряд знаковых перекличек. Прием «картина в картине» у обоих режиссеров имеет многоуровневую структуру: у Феллини миметический принцип искусства удваивается мимезисом (в сцене просмотра съемочной группой кинопроб); а у Муратовой он продлен в живописную ипостась (символизм картины «Привидение в кресле» прочитывается как с точки зрения личной драмы героини, так и в качестве муратовского приговора культуре). В центре обеих работ – история о неснятом фильме, а в фокусе – «подготовительный» этап в работе над картиной (у Муратовой он ограничен «Пробами»). В обоих случаях финансовая заинтересованность в кинопроизводстве маркирована негативными коннотациями, а ключевой оказывается фигура продюсера («Я купил твое смирение, твой душевный кризис» – Феллини; финальная сцена «Розыгрыш» – Муратова). Но если «ошибочный» фильм для продюсера – «факт чисто экономический», то для режиссера – точка, «которая могла бы стать концом». Трагизм этой идеи приводит Гвидо («8 1/2») к отказу от съемок; а в «Вечном возвращении» – к возникновению фигуры «мертвого режиссера» (ср. с суицидной фантазией Гвидо). Веревка, тщательно сплетаемая героинями «Вечного возвращения», имеет поливалентный потенциал. Этот символический жест может быть адресован к мифу о богинях Парках, плетущих нить человеческой судьбы, или же к истории о путеводной нити Ариадны; возможна также референция к несостоявшемуся повешению героя. Веревка появляется также во сне Гвидо, где мешает ему воспарить и, привязанный за ногу к людям на берегу океана, он тонет. Деформированная коммуникация, служащая (наряду с дублированием диалогов) сюжетообразующим фактором в «Вечном возвращении» (героиня не слышит героя, а тот не видит свою собеседницу), – у Феллини предстает как проблема непонимания, но у обоих режиссеров сводима к общему поиску адекватных языков эффективной коммуникации.

Сообщение посвящено исследованиям по управлению временем немецкого философа-мистика Карла Дю Преля (1839–1899), который механизмы овладения временем искал в сновидениях и в астрономии.

Среди первых идей молодого немецкого кинематографа была идея экранизации немецкоязычного романа «Крест над глетчером» (1880), текст которого соответствовал представлением времени о киносценарии. Вполне забытый сегодня роман вскоре по написании был переведен на шесть европейских языков и снискал редкую популярность в Европе конца девятнадцатого столетия. Его автором был барон Карл Дю Прель, вошедший, однако, в литературно-художественный текст рубежа веков в качестве философа-мистика. «Онейрокритикон» (1875), докторская работа Дю Преля о сновидениях, стала основой для монографии «Философия мистики» (1885). «Философия мистики» включала в себя семь глав, каждая из которых так или иначе была связана со сном. Открытием считалось создание новой концепции времени, с помощью которой описывалась природа сна. Флоренский в рассуждениях об исследовании времени (1929) признал первый шаг за Дю Прелем, введшим понятие времени мгновенного. Метафизическая конструкция Дю Преля нуждалась в физической ясности. Для лабораторного создания мгновенности и одновременности Дю Прелю была необходима оптика, в качестве которой рассматривалось сновидение (естественное или медиумическое), а для описания и изучения – наука астрономия. Роман в русском издании был назван гипнотическо-спиритическим. Несущий конструкт его – глетчер; это и зафиксированное/замороженное трансцендентальное время, и оптический прибор для наблюдения за временем. Метасюжет романа Дю Преля можно определить библиографией по исследованиям сна, метапространство романа представлено через вид – вИдение или видЕние, производителями которого служат художник, сомнамбулы и медиумы. Вид является и основным дискурсом текста романа, что позволяет текст десятилетия спустя прочитать как сценарий, а дискурс довести до замечания Тынянова о возникновении кино из выделенного фотографического вида (1927).

Ю. В. Доманский РГГУ, Москва Рок-кино: перспективы филологического изучения В докладе рассматриваются примеры отечественного рок-кино от начала 1980-х годов и до наших дней. Исследуется взаимодействие саундтрека и киноряда. На примере фильмов Алексея Балабанова описывается коммуникация героя фильма и лирического рок-героя из песен саундтрека, рассматривается смыслообразующая роль такой коммуникации.

Что считать рок-кино? Пока что несколько опасаюсь давать хоть сколько-нибудь однозначное определение этого явления, но попробую обозначить своего рода вехи отечественного рок-кино и наметить возможные пути изучения этого явления. К сожалению, классический рок восьмидесятых в игровом полнометражном кинематографе оказался задействован в очень малой степени. Первыми ласточками тут следует признать фильмы «Душа» (1981) и «Начни сначала» (1985). И всё же эти фильмы нельзя назвать в полной мере рок-фильмами. Обращение же отечественного кинематографа к року в концептуальном аспекте следует отнести к поперестроечному времени – ко второй половине восьмидесятых(«Асса», 1987, «Взломщик», 1987, «Игла», 1988). Самая же репрезентативная фигура нашего кинематографа в аспекте его соотнесения с роком – режиссёр Алексей Балабанов. Во многих его фильмах саундтрек строится на композициях русского рока. И можно сказать, что Балабанов вырабатывает особую концепцию саундтрека, который зачастую не просто соотносится с содержанием фильма, а выступает в функции полноценной и фактически равной фильму системы. Именно в аспекте соотнесения саундтрека и кинотекста следует вести изучение рок-кино. Надо осознавать, что перед нами синтетический текст, инкорпорированный в другой синтетический текст, другой по природе, по сути своей. И тогда получается, что синтетический текст рок-песни, обладающий определёнными смыслами, при попадании в контекст синтетического текста фильма какие-то смыслы, возможно, утрачивает, но вместе с тем и приобретает смыслы, невозможные вне киноконтекста. Уместно рассматривать ситуацию диалога рока и кино, саундтрека и киноряда, включающего в себя и сюжет, и систему персонажей, и детали, и многое другое. Особенно любопытной, как показывают предварительные наблюдения, оказывается коммуникативная ситуация, складывающаяся между героем фильма и лирическим рок-героем из песен саундтрека. Некоторые примеры такого рода из фильмов Балабанова и предполагается показать в докладе.

Дар как насилие (эстетико-смысловой комплекс «творческая интеллегенция» в фильме П. Лунгина «Дирижер»)

В сообщении анализируются фрагменты фильмов «Дар» П. Лунгина, «Полторы комнаты» А. Хржановского и фильм К. Худякова 1984 года «Успех». В результате анализа становится ясным, что талант оказывается самой агрессивной инстанцией в структуре личности Художника. Насилие и тирания таланта заставляют его отказаться от многого, даже в той или иной мере от самого себя.

Закрепленные в коллективном художественном сознании привычные представления о том, что талант делает художника свободным, позволяя в максимальной степени реализовать духовные, эстетические и эмоциональные устремления, могут быть взяты под сомнение, если внимательно проанализировать смысловое содержание кинотекстов, центральным героем которых является представитель так называемой «творческой интеллигенции». Дар уводит Художника от самого себя и от «значимых близких», принуждает, иногда буквально заламывая ему руки, нарушать этические запреты. Эта мысль прочитывается не только в работах современных режиссеров («Дар» П. Лунгина, «Полторы комнаты» А. Хржановского), но даже в наиболее ярких произведениях соцреализма, таких, например, как фильм К. Худякова 1984 года «Успех».

«Хочу» и «Надо». Психологическое насилие. Чувство долга. Чувство вины. (На материале художественно фильма «Ребро Адама» и  повести А. Курчаткина «Бабий дом»)

В центре внимания – психологическое насилие в тандеме «мать – дочь», попытки объяснить или интерпретировать данный феномен. В качестве иллюстративного материала выбраны повесть А. Курчаткина «Бабий дом» и художественный фильм В. Криштофовича «Ребро Адама».

В настоящее время принято считать, что любое насилие (физическое, психологическое, сексуальное) – это плохо. Лицо (группа лиц, страна), пытающееся подчинить себе других таким образом, либо осуждается, либо находит / старается найти веские доказательства того, что поступить иначе невозможно.
На наш взгляд, достаточно сложно говорить о том, где проходит граница между «настоящим» психологическим давлением, насилием и реализацией необходимости принять решение, взять ответственность на себя, повернуть ситуацию в определённое русло, а также чем отличается жертва психологического насилия от человека, осознанно соглашающегося с некими правилами, а возможно, просто пассивного, даже не пытающегося каким-либо образом влиять на развитие событий.
Современная литература, российские театр и кинематограф предоставляют достаточно богатый материал для рассуждений на тему «Мать – дочь. Психологическое насилие».
В центре нашего внимания – одна единственная сцена из художественного фильма В.Криштофовича «Ребро Адама» (1990). Это монолог-обвинение, финал которого оставляет неоднозначное впечатление. С одной стороны, Нина Елизаровна рассказывает, как мать сломала её жизнь, с другой - она практически сразу просит прощение за свои слова, говорит о том, что «всё-всё неправда». Но мы видим парализованную старую женщину, которая не может ответить на обвинения, наблюдаем за тем, как ведут себя члены этой семьи в других ситуациях (отношения между женщинами внутри семьи, отношения с мужчинами, реакция на беременность Насти и т.д.). Очевидно, что зрителю достаточно сложно однозначно ответить на вопрос, кто же на самом деле виноват в том, что жизнь героини сложилась именно так. 
С определённой точки зрения, один и тот же персонаж может оказаться и покорной жертвой психологического насилия, и носителем причины такого отношения к себе, и источником этого самого насилия, направленного на других. Не исключена и ситуация, которая сторонним наблюдателем трактуется как безусловное психологическое насилие, но

В статье раскрывается тема насилия в «Сказке сказок» Ю. Норштейна. Автор статьи рассматривает три плана повествования фильма, в каждом из которых присутствует тема насилия – или антинасилия. Кроме того, в статье говорится о времени как о некоем факторе, осуществляющем насилие над человеком и миром.

1. Несколько слов об истории создания анимационного фильма «Сказка сказок». 
2. Три плана фильма: «Сложнейший фильм, сотканный из воспоминаний военного детства, из прозы сегодняшнего дня и возвышенных грез о всеобщем счастье. Фильм без слов, в котором уложилась на пространстве в тридцать минут история целого поколения» (Л. Петрушевская) 
3. Насилие в первом плане фильма: война. Насилие не показывается прямо, но дается намеками, образами, вставками из «хроники», текстами похоронок. 
 4. Насилие во втором плане фильма: «проза сегодняшнего дня» – Волчок. Несомненно, что то, что делает Волчок с ребенком – это насилие, или, если дать более точное определение – киднеппинг. 
 История создания образа Волчка берет свои корни в насилии (глаза спасенного котенка на фотографии). 
Текст колыбельной, которую поет Волчок, также возвращает зрителя к теме насилия.
5. Третий план фильма: антинасилие, идиллия, «возвышенные грезы о всеобщем счастье». 
6. Время как насилие. «Сказка сказок» Назыма Хикмета. «Когда оглянешься в прошедшее время, начинаешь вдруг понимать, что тот мир, где ты жил, уходит навсегда, и ты никогда туда не вернешься» (воспоминания Ю. Норштейна о создании фильма). Отсутствие времени в «белой линии» фильма.

Представление жителя Северного Кавказа в российских фильмах (языковое и культурное насилие)

Доклад посвящен способам представления жителя Северного Кавказа в российских фильмах с точки зрения культурного и языкового насилия

В своём выступлении мы рассмотрим способы представления жителя Северного Кавказа в российских фильмах с точки зрения культурного и языкового насилия. В российских фильмах в качестве персонажа второго плана часто появляется житель Кавказа. Обычно жители южных краёв России показаны как носители зла и агрессии, зверские по своей природе. Интересно проверить, что или кто на самом деле является толчком к их агрессивному поведению. Мы можем заметить целый ряд разных определений и суждений в адрес кавказцев. Режиссёры предлагают занять ту или иную позицию по отношению к жителям Кавказа. Особе значение имеет язык тела, который часто говорит больше чем слова. Именно благодаря сочетанию слов и образов, мы можем уловить смысл коммуникации и получить полное представление о герое. Кроме того, фильм является хорошим и богатым материалом для анализа, так как режиссёры стараются показать тенденции и мнения, бытующие в обществе. Для проведения исследований были использованы следующие теории: этно- и социолингвистики, межличностной коммуникации, а также теория фильма. Данная тема касается актуальных вопросов нынешней социально-политической жизни, а также вписывается в жанр популярной в настоящее время чернухи.

Доклад посвящен исследованию стратегий репрезентации образов власти, а именно - анализу нуминозной категории измерения власти на материале кино и текста: «Апокалипсис сегодня» Ф. Копполы, Й. Конрода «Сердце темы» и В. Херцега «Агирре, гнев Божий».

Доклад затрагивает проблемы сакрализации власти в культуре и стратегии ее репрезентации на уровне кинотекста. Особым образом представлены проблемы власти и насилия как пути к одной из базовых антропологических категорий человека в цикле произведений, связанных между собой текстом и кинематографом. В своем исследовании нуминозности власти, мы обратимся к анализу картины «Апокалипсис сегодня» Ф. Копполы, в сопоставлении с произведением Й. Конрода «Сердце темы» и картиной В. Херцега «Агирре, гнев Божий». Нас будут интересовать соотношение человеческой и «божественной» ауры власти; выстраивание нарратива, формирующего представление о власти и насилии; социальные и культурные нормативы с которыми власть связана.

Исследуется исправление александрийского филолога Зенодота, сделанное в тексте Анакреонта, равно как и сам восходящий к фольклору образ украшенной рогами оленихи. Конъектуру оживлённо обсуждали уже в античности, полемика вокруг «рогатой матери» выпукло отразила критическую мысль александрийцев. Сам спорный стих, действительно, даёт почву для критики, хотя отстоять рукописное чтение представляется возможным. Возведённый в принцип историзм отличает нас от тех, первых, филологов. Объясняя классического и для них поэта, мы, тем не менее, вправе пользоваться их указаниями, а подчас и методами.

Древнейшая конъектура, засвидетельствованная историей филологической науки, принадлежит Зенодоту. Первый директор Александрийской Библиотеки исправил в тексте Анакреонта рукописное чтение keroessa на eroessa (fr. 63 PMG). Критик не мог смириться с тем, что поэт наградил мать оленёнка рогами, и поправил дело, исключив всего одну букву. Тем самым «рогатая» мать превратилась в «любящую». Казалось бы, изящное решение, но преемники остались недовольны, ругали Зенодота, отстаивали текст, твердили, приводя многие примеры, что поэты и художники постоянно изображают самку оленя рогатой. Дискуссия передана в схолиях к Ol. 3, 25ff. Пиндара, живописующего охоту Геракла на златорогую лань. О древности проблемы свидетельствует упоминание в «Поэтике» Аристотеля: поэты вправе украсить олениху рогами, лишь бы вышло «убедительно» (XXV, 1460 b 23–33). Наш вопрос: неужто и правда в античном искусстве и у поэтов столь многие оленихи носят рога? На деле – одна единственная, именно та волшебная любимица Артемиды, которую преследовал Геракл. Волшебная, потому и рогатая. Её ли, однако, рисует теосский поэт матерью испуганного бэмби? Положение привычно в игривом контексте анакреонтики (cf. Hor. Carm. 1, 23), но плохо вмещается в ареталогический сюжет. Находим, следовательно, повод вмешаться в текст. С позиций филологии, которая думает о пригодности больше, чем об историчности, старается ради живых, не ради древних, предложение Зенодота оправдано. Что, разумеется, не означает для нас необходимости принять предложенное чтение, которое, возможно, и не задумывалось как эмендация: античный критик согласился бы, что для материнской любви eroessa мало подходит. Зенодот обозначил проблему, в решении которой exempli gratia вполне проявилось филологическое остроумие пионера редакторского дела. Анакреонт, как и филологи Музея, помнил о рогах керинейской чудо-лани (у которой ведь тоже были детёныши: иначе она не вскормила бы Телефа), и беззаботно парафразировал свою олениху «рогатой матерью».

Доклад посвящен интерпретации гомеровской пародии, сохранившейся на миниатюрных деревянных табличках IV в. н.э., найденных в 2002 г. в Ливийской пустыне в районе античного города Келли. Поскольку на соседних табличках находятся математические примеры и списки глаголов, издатели текста К. Хоуп и К. Уорп считают его школьной пародией. Автор сравнивает эту пародию с гастрономической пародией Матрона из Питаны IV в. до н.э.

Доклад посвящен интерпретации гомеровской пародии, сохранившейся на миниатюрных деревянных табличках IV в. н.э., найденных в 2002 г. в Ливийской пустыне в районе античного города Келли. До нас дошли весьма немногочисленные тексты древнегреческой гексаметрической пародии, тем ценнее любая новая находка. Автор дополняет комментарий К. Хоупа и К. Уорпа собственными наблюдениями относительно гомеровских стихов, послуживших оригиналом пародии. Автор также видит в тексте из Келли влияние гастрономической пародии и средней комедии, образцы которых дошли до нас лишь во фрагментах. В докладе проводится сравнение «новой» пародии с гастрономической пародией «Аттический пир» Матрона из Питаны IV в. до н.э.

Принято считать, что у древнегреческого термина «ямб» два основных значения: это название метра и поэтического жанра. Однако можно указать несколько случаев, в которых этот термин должен обозначать разновидность инструментальной музыки. В докладе рассматриваются эти пассажи и предлагается несколько соображений о том, что представлял собой музыкальный ямб.

Принято считать, что у древнегреческого термина «ямб» два основных значения: это название метра и поэтического жанра. Однако можно указать несколько случаев, в которых этот термин применяется к инструментальной музыке. В докладе рассматриваются эти пассажи (Strab. 9, 3, 7; Philochor. FGrHist 328 F 23 = Athen. 14, 42, p. 637f–638a; Poll. 4, 66) и предлагается несколько соображений о том, что представлял собой музыкальный ямб. Можно предположить для него оживленный темп и ритм, близкий к танцевальному. При наименовании таким образом музыкальных произведений ритмическое значение термина, очевидно, сыграло свою роль, но понятие «ямб» в инструментальной музыке к нему, по всей вероятности, не сводится. Отклоняется тезис об обязательной связи ямбов с аккомпанированием кифаре на авле. В результате предлагается дополнительное значение термина «ямб»: разновидность инструментальной музыки (возможно, танец).

Предпринимается попытка реконструировать эпизод (ок. 220 г. н.э.) конкуренции софистов за афинскую и римскую кафедры риторики. Этот эпизод косвенно (с вероятной ошибкой в числительном) отражен у Суды (Ф 735) и подробнее, однако невнятно и со многими недомолвками, в жизнеописании Аспасия (VS II. 33). Предлагается исправление текста Суды; выдвигается гипотеза, что зять Флавия Филострата безуспешно претендовал на римскую кафедру, а прежде того участвовал в борьбе за афинскую.

Суда сообщает о риторе Фронтоне, что тот «подвизался в Риме при Севере», а в Афинах ἀντεπαίδευσε Филострату первому (Φιλοστράτῳ τῷ πρώτῳ) и Апсину Гадарскому (Ф 735). Апсин – ученик Гераклида, при Максимине суффект (А 4736), друг Флавия Филострата (VS II.33.628); Фронтон (в SHA.III.2 ошибочно названный Фронтином) с 221 учил риторике Александра Севера и, ве­роятно, оставался затем в Риме; упомянутое соперничество предпожительно датируется временем после смерти Каракаллы и Юлии и отъездом Фронтона – но о каком Филострате здесь речь? Считается, что о Флавии Филострате: в Ф 421-423 он «второй», но якобы лексикограф мог ad hoc назвать его первым как старшего по возрасту – для Суды это не редкость. Однако Филостраты пронумерованы лишь в Ф421-423, и там зять Филострата второго (в VS всегда «Филострат Лемносский») по порядку третий, хотя «третьим» не назван. Кроме Ф 421-423 и Ф 735, у Суды Филострат (иногда Филострат Лемносский) упомянут 17 раз: 11 со ссылкой на VA или на VS, и тогда это Флавий Филострат, в других случаях нельзя с уверенностью сказать, кто из семейства имеется в виду. Итак, лексикографы знакомы с VS, но не называют Филострата-зятя «Лемносским», не следуют и принятой в Ф421-Ф423 нумерации, а значит, если автор Ф 735 дал Филострату номер, наверное именно он писал выше о трех Филостратах, так что навряд ли мог их спутать. Вероятнее ошибка переписчика, но переписчики обычно путают похожие слова, а πρώτῳ не похоже на δευτέρῳ – зато на τρίτῳ похоже, и так мог явиться «первый». В Ф 423 Филострат Лемносский без номера, но лексикограф, уже дав двум Филостратам номера, не затруднился бы в статье о Фронтоне назвать его «третьим»: для хранящего в памяти генеалогический контекст Ф421-Ф423 это естественнее, чем слишком частое в лексиконе «Лемносский». Далее в пользу того, что с Фронтоном (как затем с Аспасием) вероятно соперничал именно зять Флавия Филострата приводятся свидетельства VS.

В докладе рассматриваются текстологические проблемы первого стиха «Электры» Еврипида, а также особенности выбора Г. Мюрреем вариантов при подготовке критического издания Еврипида (1913) и при переводе этой трагедии (1906) на английский язык.

В новом издании Еврипида в OCT (Diggle, 1981) слова παλαιὸν Ἄργος в первом стихе заключены в «кресты». Рецензенты издания Коллард и Ковач поддерживают решение издателя. Ковач пишет, «the obelus is deserved», Коллард более осторожен, предлагая рассматривать ἄργος как ошибку переписчика или как глоссу (до него Weil, Keene, Zuntz).В аппарате к своему изданию (1913) Мюррей отмечает, что начиная с editio princeps Веттори (Victorius, 1545), обычно принимается чтение Ἄργος. Сам Мюррей, помещая в текст ἄργος, склоняется к варианту ἀρδμός. ἀρδμός, очевидно, наиболее «красивый» вариант. Предложенный Zuntz'ем ὅρμος (этого варианта Мюррей не знал) – довольно «прозаичен» и близок к варианту Vitelli ἕρκος. (Существуют ещё варианты ἄγγος, ἄγκος, ἄλσος, ἄνθος). Морвуд, переводчик Еврипида в серии Oxford World's Classics (1998), замечает, что если верен вариант ἀρδμός, то «the opening line becomes still more watery» (AJPh, Vol.102. No.4, 1981). Несомненно, что ἀρδμός – это «gleam» из первого стиха перевода Мюррея «Old gleam on the face of the world» (Murray, 1906). Для Мюррея важно, что этот вариант так удачно «вводит» тему блеска и золота, которая, по его мнению, является одной из ключевых в этой трагедии.

Доклад посвящен биографическим и историко-научным обстоятельствам двадцатилетнего пребывания филолога-классика, индоевропеиста и историка культуры Виктора Хена (Victor Hehn, 1813–1890) в Петербурге. Обсуждаются подробности ареста и следственного дела Хена 1851 г., круг его знакомств в русской столице и роль «петербургского периода» в интеллектуальной биографии одного из значительнейших гуманитариев своего времени.

Несмотря на огромное количество публикаций, посвященных в последние годы филологу, историку культуры и эссеисту Виктору Хену (Victor Hehn, 1813–1870), российский период его биографии нуждается в дальнейших исследованиях. Таковы обстоятельства ареста Хена в 1851 г., его неожиданно сурового наказания (трехмесячное заключение в Петропавловской крепости и ссылка в Тулу за невинную по содержанию частную переписку) и освобождения в 1855 г. В докладе этот эпизод ставится в связь с политикой российских властей по отношению к Дерптскому университету в начале «мрачного семилетия»; кроме того, ряд уточняющих подробностей, связанных с родственниками Хена на русской службе, помогает прояснить расстановку сил, приведшую к освобождению Хена из ссылки и его устройству в Публичную библиотеку. Роль «петербургского периода» в интеллектуальной биографии Хена также предстает более сложной, чем предполагают его посмертно изданные Т. Шиманом записки «De moribus Rutenorum».

Vmbro sacerdos: еще раз об источниках «Каталога» Вергилия и его античных комментаторов

Доклад посвящен реконструкции текста возможных источников деталей, внесенных Вергилием в сюжет о воине и жреце Умброне, упомянутом в «Каталоге героев» (Verg. Aen. VII 750–760). Анализируются упоминаемые Вергилием италийские реалии, обозначаемые наименованиями, заимствованными из италийских языков, а также реалии, которые подразумеваются за описательными формулами (Angitia, Marrubium, Opicoi, meddex). Обсуждаются трактовки этих наименований и этимологии, предлагавшиеся римским грамматиками и антикварами II–I вв. до н.э, и комментарий Сервия к рассматриваемому месту «Энеиды».

Каталог италийских племен («Каталог героев») в «Энеиде» Вергилия содержит сюжет, посвященный жрецу Умброну, который повел на помощь Турну соплеменников марсов. Остается не до конца проясненным вопрос об источниках Вергилия. Структура «Каталога» в целом давно привлекала внимание исследователей, которые пытались найти ключ к объяснению порядка следования героев еще со времен замечания Макробия (Macr. Sat. V 15). Джеймс О’Хара объясняет алфавитный порядок в следовании героев «Каталога» тем, что Вергилий опирался на «Древности» Варрона. Таким образом, одним из источников предлагается считать именно это сочинение Варрона, однако точная атрибуция тех или иных мест у Вергилия пока что дана быть не может. Необходимо реконструировать, насколько это возможно, тексты, посвященные италийским реалиям, авторами которых были римские грамматики II–I вв. до н.э. и которые были использованы Вергилием, а затем сопоставить с теми текстами грамматиков, которые дошли во фрагментах, чтобы дать атрибуцию реконструированным фрагментам. Можно предложить следующие опорные моменты для реконструкции одного из источников для истории жреца Умброна. Употребление sacerdos вместо rex должно, очевидно, намекать на то, что в племени марсов Умброн имел статус, отличный от статуса правителя (rex). Возможно, здесь содержится намек на существование должности meddex у италийцев, и это слово было предметом обсуждения антикваров и грамматиков до Вергилия. Глагол medicare, выбранный из всех синонимов со значением «лечить», должен вызвать фонетическую ассоциацию с meddex. Наконец, умения, которые марсы, по свидетельству Сервия, получили от Медеи, у Вергилия приписываются Умброну. Сама по себе связь Медеи с италийцами, возможно, есть плод этимологии, предложенной кем-то из грамматиков II–I в. до н.э. для италийского meddeх на основании созвучия meddex и medicus, с одной стороны, и meddex и Medea – с другой. А medicus, в свою очередь, обладает умениями, которые италийцы могли бы получить от колдуньи.

Тема любви в лирической и повествовательной поэзии Горация. Автобиографичность или поэтическая условность?

Тема любви в творчестве Горация.
Эротическая лексика. «Общие места» любовной поэзии. Полемика с элегиками.
Личная жизнь поэта в свете брачного законодательства Августа.

К вопросу о передаче библейского текста Климентом Александрийским

Переводы Священного Писания заметно отличались от произведений классической литературы «необработанностью» слога. Эту «необработанность» объясняют тем, что библейский греческий язык представлял собою «нормативный традиционный эпический язык грекоговорящей иудейской диаспоры» (Вдовиченко). Когда христианство вышло за пределы этой диаспоры, проблема «нелитературности» сакральных текстов не могла не волновать церковных писателей. Климент Александрийский решал эту проблему, изменяя в цитируемом библейском тексте лексику, порядок слов и их грамматическую форму.

Переводы Священного Писания заметно отличались от произведений классической литературы «необработанностью» слога. Эту «необработанность» объясняют тем, что библейский греческий язык представлял собою «нормативный традиционный эпический язык грекоговорящей иудейской диаспоры» (Вдовиченко). Когда христианство вышло за пределы этой диаспоры, проблема «нелитературности» сакральных текстов не могла не волновать церковных писателей. Климент Александрийский решал эту проблему, изменяя в цитируемом библейском тексте лексику, порядок слов и их грамматическую форму. Замена слов. Не желай брашенъ его: сiя бо имутъ животъ (ζωῆς) ложенъ (Притч. 23:3). Не желай брашенъ богатых: сiя бо имутъ животъ (βίου) ложенъ и позорный (Cl. Al. Paed. II, 4, 2). Слово αἰσχρός «позорный» (добавленное Климентом) и слово βίος появляются рядом у Платона (Gorg. 494e), Менандра (Men. Fr. 757) и др. В еврейском тексте в этом месте стоит слово לחם [leḥem] со значением «хлеб, пища». Изменение порядка слов: Из-за этого Господь и говорит: продаждь имѣнiе твое, и нищымъ даждь <> (Paed. II, 3, 36, 2). В Евангелии: «даждь нищымъ» (Мф. 19:21), у Климента – хиазм. Изменение грамматической формы слова: Но егда званъ будеши, <> сяди (ἀνάπεσε) на послѣднемъ мѣстѣ. У Климента ― презенс: ἀνάπιπτε (Paed. II, 1, 4, 5). Форма ἀνάπεσε не встречается за пределами библейских текстов, форму ἀνάπιπτε находим и у языческих авторов. Изменение синтаксической конструкции: Не имамъ пити <> ωт плода лозы сей, пока не буду пить (μέχρις ἂν πίω) е съ вами во Царствiи Отца Моегω (Paed. II, 2, 32, 3). Не имамъ пити <> ωт сегω плода лознагω, до дне тогω, егда е пiю (ἕως τῆς ἡμέρας ἐκείνης ὅταν …πίνω) съ вами ново во Царствiи Отца Моегω (Мф. 26:29; ср.: Мк. 14:25; Лк. 22:18). Климент Александрийский достаточно последовательно «исправляет» библейский текст, ориентируясь на классические образцы. Этот «апологетический» почин сродни его методике вставлять в повествование платоновские и иные реминисценции.

Термины, обозначающие послов в труде Тита Ливия «История Рима от основания города»

В докладе исследуются термины, используемые Титом Ливием в совем труде для обозначения посольства и послов. Ливий называет посольства в Риме легациями (legationes) (Liv. I 10.1; IV.52.7; XXI.9.3), а послов – легатами (legati) (Liv. VII. 38.4; X. 45.4), ораторами (oratores) (Liv. I. 15.5; II.13.7; V. 16.1; IX. 43.21; X. 11.11; XXI. 24.3; XXV. 29.1; XXXII.16.14; XXXV. 51.6) и жезлоносцами (caduceatores) (Liv. XXVI. 17.5; XXXI.38.9; XXXII. 32.5; XXXVII.45.4; XLIV. 46.1).

В своем труде Тит Ливий большое внимание уделяет описанию внешней политики и дипломатии Рима. Он описывает военные действия, направления внешней политики, интересы различных сторон в Италии, а затем и в Западном и Восточном Средиземноморье. Также Ливий пишет и о дипломатической деятельности римлян: отправке и приеме послов, положении послов, их неприкосновенности в соответствии с ius gentium. В плане изучения римской дипломатии VIII–III вв. до н.э. представляется интересным проанализировать терминологию, использованную Ливием для обозначения посольств и послов. Посольства в Риме назывались легациями (legationes) (Liv. I 10.1; IV.52.7; XXI.9.3), а послы – легатами (legati) (Liv. VII. 38.4; X. 45.4), ораторами (oratores) (Liv. I. 15.5; II.13.7; V. 16.1; IX. 43.21; X. 11.11; XXI. 24.3; XXV. 29.1; XXXII.16.14; XXXV. 51.6) и жезлоносцами (caduceatores) (Liv. XXVI. 17.5; XXXI.38.9; XXXII. 32.5; XXXVII.45.4; XLIV. 46.1). 
Ливий использует три термина для обозначения послов в своем труде: legati, oratores, caduceatores, желая подчеркнуть в каждом конкретном случае употребления данных терминов, какую-либо из функций выполняемых послом.

Письма Сидония Аполлинария, галло-римского писателя V в. н. э., епископа города Арверны (современный Клермон-Ферран), во многом отличаются от писем его современников-епископов. Основное отличие заключается в светском характере основного корпуса писем. Светский характер достигался как благодаря темам (политика, литература), так и благодаря стилю писем. Нельзя не заметить в некоторых из них стремления Сидония вызвать улыбку собеседника. Способам достижения комического эффекта и будет посвящен данный доклад.

Некоторые книги своих писем Сидоний Аполлинарий написал, уже будучи епископом. Адресатами его становятся со временем преимущественно коллеги по епископскому служению, частыми темами писем являются упадок церкви при вестготах-арианах и захват их вождем Эврихом Арверн – города, вверенного Сидонию. Что касается стиля писем, во многих из них чувствуется старание автора не говорить слишком простым языком и выражать каждую мысль, даже весьма несложную, с помощью различных риторических фигур. Однако за внешней торжественностью и сложностью формы иногда можно заметить и забавную аллюзию, и легкую насмешку. К чести нашего автора, эта насмешка – почти всегда над собой и над ситуацией, в которой он оказался. Самый яркий пример иронии над обстоятельствами – известный рассказ о заключении в крепости Ливия, которому Сидоний подвергся после сдачи вестготам римскими властями Арверн. В этом заключении самым большим бедствием для нашего автора были, по его словам, две готские старухи, которые, находясь поблизости от места его заточения, мучили его своей болтовней (Ep. VIII. 3, 2). Сидоний позволял себе шутить не только в прозе, но и в стихах, вставленных в текст писем. Так, в послании ритору Лампридию он юмористически сравнивает себя с Фебом (Ep. VIII. 11). В нашем докладе мы хотели бы рассмотреть некоторые письма, в которых Сидоний добивается комического эффекта, и способы, которые позволяют ему этого достигнуть.

Доклад представляет собой попытку пролить свет на некоторые вопросы, связанные с личностью автора «Буколик», на основе анализа его художественного мира.

Буколический поэт Кальпурний никогда не издавался в переводе на русский язык и, как следствие, мало исследован в русскоязычном литературоведении. Этому во многом способствовали отсутствие точных биографических данных о нем и сложность перевода, вызванная различными возможностями истолкования. Сведения об авторе ограничиваются в основном той информацией, которую он дает в своих стихах. Тем не менее, Кальпурний – важный представитель буколического жанра в императорскую эпоху после Вергилия. Для понимания творчества Кальпурния очень важна фигура Вергилия, родоначальника жанра на латинской почве. А каким видел Кальпурний свое место в жанре? Для ответа на этот вопрос большую роль играет вторая буколика Кальпурния, которую мы попытаемся рассмотреть как метафорическое представление размышлений об искусстве и поэзии. Первая, четвертая и седьмая буколики могут дать подсказки о социальном статусе автора. Через художественный мир Кальпурния мы постараемся узнать о личностных, человеческих качествах поэта, с которым нас разделяют века.

Иоанн Зонара – выдающийся византийский писатель XII в., автор всемирной хроники. В настоящем докладе хроника анализируется с точки зрения ее ритмической структуры. Делается попытка показать, что Зонара последовательно соблюдает законы прозаического ритма и что это в значительной мере определяет методы его работы над источниками.

Иоанн Зонара – византийский государственный деятель и писатель первой половины XII в. Его «Сокращенная история» – всемирная хроника, охватывающая период от Сотворения мира до 1118 г. Будучи почти полностью компилятивной, хроника все же является самобытным литературным памятником, отражающим идейные позиции и литературные пристрастия автора. Зонара не копирует тексты источников, как это делают многие другие хронисты, а подвергает их серьезной идеологической и стилистической переработке. В настоящем докладе делается попытка охарактеризовать ритмическую структуру хроники. Лингвистический и литературоведческий анализ этого текста проводился уже не раз, но с точки зрения ритмической организации его еще никто не изучал. Между тем, этот аспект исследования представляется весьма важным: законы прозаического ритма, не сформулированные ни в одном теоретическом трактате, сохраняли свое значение на протяжении всего византийского тысячелетия; на них в той или иной мере ориентировались все византийские интеллектуалы. Из текста хроники Зонары был выбран ряд отрывков, одни из которых написаны Зонарой самостоятельно, а другие восходят к нарративным источникам. Анализ ритмической организации этих отрывков приводит к следующим основным выводам. Во-первых, Зонара следует ритмическим законам крайне скрупулезно – процент «правильных» клаузул оказывается выше, даже чем в «Алексиаде» Анны Комнины и в истории Иоанна Киннама, не говоря уже о большинстве всемирных хроник; такие показатели характерны скорее не для историографии, а для эпидейктического красноречия. Во-вторых, стремление Зонары к ритмической стройности повествования определяет методы его работы над источниками: хронист сознательно правит их тексты таким образом, чтобы увеличить количество корректных клаузул.

Доклад посвящен вопросу жанра в изложении аристотелевской логической традиции в Византии.

В рамках общего исследования целей и задач изучения и преподавания логики в Византии важным и уместным является рассмотрение жанров изложения логических работ, распространенных в Византии, как соответствующих преследуемым ими целям. В данной работе предлагается следующая типология литературных форм изложения логики на материале изучения логических штудий Михаила Пселла, Никифора Влеммида, Федора Продрома:
 I. Жанр парафраза. Вполне возможно, что византийские логики не придавали значения различению жанров комментария и парафраза.
 II. Жанр энциклопедии. Примером осмысления логики в ряду других наук (физики, философии, богословия) является Ἐπιτομή λογικῆς Никифора Влеммида, которая предполагает изложение логики в ее теоретической (аристотелевской) и практической частях.
 III. Жанр диалога. Совершенно уникальным жанром для изложения логики в Византии, которому не было аналогов в западной латинской традиции, был «платоновский» диалог. 
 IV. Форма псевдо-диалога. Термин «псевдо-диалог» используется в данной работе в качестве рабочего понятия, обозначающего условно не вполне диалоговые жанры изложения логики, но близкие к ним в силу содержания некоторых элементов диалога. Перечисленные примеры форм преподавания и изучения логики в Византии оставляют богатый материал для дальнейшего исследования и внимательного прочтения византийских логических текстов. Рассуждая о византийском этапе истории логики следует задаваться не только вопросом научного статуса византийских логических штудий, который обычно принято недооценивать, сопоставляя его с западноевропейским, но и вопросом причин, по которым этот статус был именно таким.

Доклад посвящён реконструкции режимов питания как важнейшего элемента культуры повседневности византийского ареала.

В докладе будет предпринята попытка реконструировать режимы питания в Византии и выяснить, можно ли говорить об универсальных режимах питания для всего византийского ареала и истории византийской цивилизации. Кроме того, будет поставлен вопрос о том, можно ли считать режимы питания одной из основ национальной идентичности носителя византийской культуры.

Метохи греческих церквей и монастырей в Валахии и Молдавии и их конфискация в XIX в.

В XVII-XVIII вв. фанариоты-господари Молдавии и Валахии даровали восточным монастырям и церквам обширные земельные владения, составлявшие более ¼ территории княжеств. В XIX в. они были конфискованы правительством А. Кузы. Архивные материалы позволяют проследить историю конфискации и отношение к ней русского правительства и неофанариотских кругов Константинополя.

В XVII-XVIII вв. княжества Молдавия и Валахия управлялись греками-фанариотами. Они подарили восточным церквам (Антиохийскому, Александрийскому и иерусалимскому патриархатам), а также ряду крупных монастырей Афона, Синайскому Св. Екатерины и Патмосскому Св. Иоанна Богослова метохи—поместья, которые управлялись посланными представителями-греками и служили основной статьей дохода для этих церковных учреждений. Попытки ограничить власть владельцев этих «преклоненных имений» предпринимались еще в первой половине XIX в., во время русского управления княжествами. В процессе объединения княжеств в конце 1850-х гг. правительство А. Кузы предприняло решительные меры сначала к секвестру доходов метохов, а затем и полной их конфискации. Представители-греки были изгнаны. По делу этих угодий в Константинополе заседала международная комиссия из представителей великих держав-гарантов Парижского мира 1856 г.; русский представитель был единственным, кто последовательно защищал интересы греков, исходя из общего принципа поддержки православия на Востоке. Заседания комиссии не привели к какому-либо определенному результату, и предложенная компромиссная мера выплаты владельцам денежной компенсации была также отвергнута. Неизданные документы из архивов Москвы, Петербурга и Бухареста позволяют детально проследить историю конфискации и участие, которое принимала в этом процессе как русская дипломатия, так и неофанариоты Константинополя.

Несмотря на широкий отклик на творчество одного из ярких представителей поколения 30-х в новогреческой литературе Мити Карагациса в литературоведческих студиях (Н. Афанасиадис, П. Глезос, К. Димадис, А. Карандонис, М. Мераклис, М. Мике, Н. Политис, К. Циропулос, А. Бечина), исследования, посвященные лингвистическому и металингвистическому прочтению творческого наследия мастера слова отсутствуют или же носят фрагментарный характер, что обуславливает актуальность системного описания языковой личности М. Карагациса в контексте идеологических, культурно-эстетических, языковых и литературных доминант эпохи и поиска отголосков его письма в современном языковом пространстве. В данном докладе рассмотрим «русский голос» в полифонии художественного текста М. Карагциса как одну из художественно-эстетических доминант на материале словесных и несловесных знаков русской культуры, вплетенных в текстовую ткань романов «Ο Συνταγματάρχης Λιάπκιν» (Полковник Ляпкин, 1933) и новеллы «Μπουχούνστα» (Бухунста, 1945). В романе «Полковник Ляпкин» автор следит за «чужим» среди «своих»: русским офицером, перенесенным в греческое провинциальное общество. В «Бухунста» писатель помещает в непропорционально маленький мир реально существующего греческого села огромный сюрреалистический мир «чужих», вписывая себя самого одновременно в Оно и Я героя романа (Νταβίντ Μπορίσιτς Λιάπκιν) и Над-Я героя новеллы (Βασίλης Φόμιτς Σολομώνωφ). М. Карагацис показывает мир сквозь двойную призму «своего в чужом», «грека в русском». Моделируя под ощутимым влиянием как на идейно-концептуальном, так и на лингвостилистическом уровне, русской культуры и литературы, в частности Достоевского, особое «русское измерение» в авторском языковом мире, М. Карагацис активирует в тексте широкий спектр лингвистических и экстралингвистических интерференций, многие из которых являются прецедентными.

Доклад представляет собой попытку сопоставления норвежской и новогреческой диглоссий (термин Чарльза Фергюсона), точнее, современной норвежской ситуации полиглоссии и новогреческой языковой ситуации постдиглоссного состояния.

В докладе предполагается рассмотреть проблему диалектики соотношения письменного языка и узуса, которая, как представляется, может быть соотнесена с главными вопросами языкознания, – вопросом о причине языковых изменений, а также о соотношении parole и langue или competence и performance. Кроме того, на примере норвежской и новогреческой языковых ситуаций будет исследована проблематика соотношения прескриптивной и дескриптивной нормы. Несмотря на то, что в учебниках по социолингвистике норвежская и новогреческая лингвистические ситуации фигурируют обычно как хрестоматийные примеры диглоссии, сопоставительный анализ этих двух ситуаций еще никогда не становился объектом специального исследования. При первом приближении создается впечатление, что греческая и норвежская языковые ситуации по многим параметрам диаметрально противоположны. Греческий Hochsprache (кафаревуса) во многом связан с рафинированной литературной традицией аттического диалекта. Греческая диглоссия восходит к первым векам н. э., к эпохе аттикизма, когда греческие интеллектуалы стали осозновать наличие разрыва между разговорно-обиходным и письменно-литературным функциональными вариантами языка. Норвежская диглоссия зарождается в XIX и окончательно оформляется уже в XX веке. В докладе будет рассмотрен вопрос о возможности языкового планирования и проанализированы примеры интересных лингвистических экспериментов современных новогреческих литераторов, активно обращающихся в своем творчестве к кафаревусе "официально отмененной"в 1979 году.

В докладе рассматриваются вопросы отражения категории времени в новогреческой мифологии, в атрибутике мифологических персонажей, разбираются случаи «мифологизации» времени, связанной с этим терминологии и проводятся параллели с другими языками балканославянского ареала.

Категория времени в характеристике образа мифологического персонажа играет важную роль. Этот признак может являться ключевым, и на его основании персонажи формируются в единую группу (каликандзары – Святочные демоны; Πεφταργά, < Πέμπτη «четверг» + αργά «поздно» – женский персонаж, наказывающий за несоблюдение запрета на прядение; η Αγία Παρασκευή (Святая Параскева-Пятница) – сходные функции и пр.). Время появления или активизации МП в словаре греческой народной культуры также выражается с помощью специальных терминов: Δωδεκάμερα, Δωδεκαήμερα – святки, период в 12 дней, «двенадцатидневье», Δρίμιες, Δρίματα, Ντρίμιες - первые три, семь или двенадцать дней марта, мая или, чаще, августа, когда по нарожным поверьям было необходимо соблюдать заперт на любые контакты с водой (нельзя было стирать, т.к. белье рассыпется в прах, нельзя мыть голову, т.к. выпадут все волосы и т.д). Наиболее ярко категория времени выражается в атрибутике опреденных первонажей: Μεσημεριάτες – «полуденные», Μεσημέρες – «полдни» Μεσημεριάτικος μόρος – «полуденный мор»; σαββατογεννημένος (σαββατογιννημένος, σαββατογεννημένους, σαββατίανος, σαββατιανός) – «люди, рожденные в субботу» и пр. Интересное отражение находит категория времени в атрибутике греческих святочных демонов – каликандзаров, корторые помимо основного имени могут обладают дополнительным «прозвищем» - αρωρίτες (в другой огласовке – αρουρίτες). Слово αρωρίτης – диалектный вариант от παραωρίτης «тот, кто что-либо делает в неурочный час». Временной аспект в основном наборе характеристик персонажа занимает одно из центральных мест, причем время это не простое, а значимое, мифологически маркированное (полдень, суббота, время до рассвета, неурочный час), поэтому зачастую оно закрепляется непосредственно в самих названиях персонажей.

Предлоги, используемые в современном литературном македонском языке для выражения косвенного объекта

В докладе исследуются предлоги, используемые в современном литературном македонском языке для выражения различных типов косвенного объекта (адресат, реципиент, бенефактив, стимул, экспериенцер, внешний посессор, агенс в пассиве, объект, по отношению к которому реализуется действие, содержимое, объект мысли и речи, каузатор реактивного действия, объект воздействия, объект веры, основание для характеристики, инструмент, комитатив, дистрибутив, материал, начальная и конечная стадии трансформации, отсутствующий и замещающий объекты), при этом выявляются различия в их употреблении.

В докладе исследуются предлоги, используемые в современном литературном македонском языке для выражения различных типов косвенного объекта: адресат (выражается специальной грамматикализованной на-конструкцией), реципиент (на-констр., предлог од), бенефактив (на-констр., за, зад), стимул (на-констр., за, од, по), экспериенцер (на-констр.), внешний посессор (на-констр., кај), агенс в пассивной конструкции (выражается специальной грамматикализованной од-конструкцией), объект, по отношению к которому реализуется действие (за, кон, со, спрема), содержимое (од, со), объект мысли и речи (за, на), каузатор реактивного действия (на, од), объект воздействия (врз, по, со), объект веры (во), основание для характеристики (на, наспроти, спрема, од, по, според, спрема), инструмент (со, на, низ, од, по, под, преку), комитатив (со, сосе, меѓу, сред, наспроти, освен, покрај, пред), дистрибутив (по, меѓу, на), материал (од), начальная стадия трансформации (од), конечная стадия трансформации (во, на, до), отсутствующий объект (без, освен) и замещающий объект (наместо). Если для выражения одного и того же типа косвенного объекта используется несколько предлогов, выявляется различие в их употреблении. На выбор предлога влияет семантика управляющего глагола (так, объект воздействия с глаголами «руководства» выражается только при помощи предлога со), характеристики и функции описываемого объекта (например, если инструмент – объект, воздействующий на пространство, где находится каузируемый объект, используется предлог на), эмоциональное отношение говорящего (если говорящий подчеркивает полный состав сопровождающего объекта и/или интенсивность действия, употребляется предлог сосе) и стиль речи (например, предлог до вводит реципиента только в официально-деловом стиле).

Языковые особенности глаголической внелитургической литературы XIV–XV вв. на территории современной Хорватии

Доклад посвящён контактам языков Адриатического региона (латинского, церковнославянского, романских и славянских диалектов) на материале произведений из глаголических внелитургических сборников XIV–XV вв., созданных на территории современной Хорватии. В указанный период глаголическая внелитургическая литература переживает активное развитие за счёт многочисленных переводов и интенсивного влияния чакавских диалектов. Доклад адресован палеославистам, балканистам и всем интересующимся средневековой глаголической письменностью, культурными и языковыми контактами на Западных Балканах.

Глаголическая литературная традиция средних веков, условно именуемая «хорватской», существовала на территории «от северной паннонской зоны (...) через Покупье, Лику и Крбаву на приморье с островами и южнее, к далматинским городам вплоть до Дубровника и Бара».[1] Языковая ситуация в перечисленных регионах характеризуется тесным сосуществованием латинского и церковнославянского языков, романских и славянских диалектов. В докладе будет рассмотрено взаимодействие указанных идиомов на материале глаголических внелитургических сборников XIV–XV вв. К внелитургической литературе средневековой глаголической традиции относятся памятники различного содержания: агиографические, апокрифические, гомилетические и дидактические. Общим для текстов всех этих жанров является то, что они не используются при совершении религиозных обрядов. Отдельные внелитургические произведения часто невелики по объёму и объединяются в сборники. На протяжении XIV–XV вв. глаголическая внелитургическая литература переживает активное развитие за счёт многочисленных переводов с латинского, венецианского итальянского, а также чешского языков. Кроме того, язык произведений во внелитургических сборниках обнаруживает уже гораздо более сильное влияние народных диалектов, что позволяет говорить о церковнославянско-чакавском сплаве (хорв. amalgam). Специфика такого смешанного языка будет продемонстрирована в докладе на примере внелитургических произведений из Берчичева и Петрисова сборников XV в. Влияние славянских диалектов прослеживается на обусловленном фонетически уровне орфографии (težakь, vʼlizeši, roeni, izʼreneši и т. д.) и на уровне морфологии (vʼ muke vêčʼne, koga, ga, esu и т. д.). Лексика характеризуется как заимствованиями из славянских диалектов (ča, sudacь и др.), так и из латинского или итальянского (deletati, kaštigati и др.). [1] История литератур западных и южных славян. Т. 1. От истоков до середины XVIII века. М., 1997. С. 241.

К вопросу о настоящем продолженном в славянском говоре Бобоштицы и Дреновы (Юго-Восточная Албания)

В докладе будут рассмотрены особые формы настоящего продолженного времени (continuous) в славянском говоре Бобоштицы и Дреновы в Юго-Восточной Албании. Под влиянием албанского языка славянский говор выработал три вида форм: 1) показатель

Славянский говор Бобоштицы и Дреновы – крайний юго-западный южнославянский островной говор в области Корчи (Юго-Восточная Албания). Доклад основан на полевом исследовании 2010-2013 гг., материал – полуструктурированные интервью, перевод предложений с албанского языка на говор, описание картинок. Под албанским влиянием в говоре возникли специальные формы для настоящего прогрессивного. 
В литературном албанском языке есть два способа выражения настоящего продолженного: 1) показатель po + Praes: Ata po këndojnë ‘Они поют (в данный момент)’; 2) показатель duk­e + причастие: Jam duke vrapuar ‘Я бегу (сейчас)’ (подробнее см. Buchholz, Fielder 1987: 168-170). 
В рассматриваемом говоре выработались три вида форм: 1) показатель ǵe + Praes, ср. Tija ǵe pjä sega ‘Они сейчас поют’; 2) показатель toko + Praes, ср. Tua toko spjä, detjäto so kučeto. Žaba ižljegvi ‘Здесь они спят, мальчик и собака. Жаба вылезает’ (при описании картинки); 3) спрягаемые формы глагола ‘быть’ + деепричастие Esa tarčeničḱim ‘Я бегу (сейчас)’. Для формы с показателем ǵe (исходное значение ‘где’) на основании имеющихся текстов 1930-х гг. можно восстановить вероятную историю развития (локатив > временно́й показатель > прогрессив). Ее использует только один из носителей говора из Бобоштицы. Для формы с toko (en train de; mais – Mazon 1936: 446) прогрессивное значение можно указать еще в фольклорных текстах, записанных в 1930‑е гг. Ее используют носительница говора из Бобоштицы и носитель из Дреновы. Конструкция ‘быть’ + деепричастие, по всей вероятности, является калькой с албанского, она встречается только в переводных предложениях и никогда при описании картинки. 
Литература Buchholz O., Fielder W. (1987). Albanische Grammatik. Leipzig: VEB Verlag Enzyklopädie; Mazon A. (1936). Documents, contes et chansons slaves de l’Albanie du Sud. Paris; Steinke Kl., Ylli X

Доклад посвящен исследованию структурных и семантических особенностей каузативных глаголов в новогреческом языке. В работе представлены классические и современные теории трактовки каузальных отношений, в проекции на лингвистические проблемы исследования каузации.

В докладе представлены результаты анализа структурных и семантических особенностей каузативов в новогреческом языке (материал исследования – 5245 глаголов, отобранных методом сплошной выборки). В новогреческом языке каузатив и декаузатив могут быть представлены: 1. Одной лексемой («синтагматическая оппозиция»): Με πονοστομάχιασε αυτό το φαγητό / Έφαγα τόσο γρήγορα το φαї που πονοστομάχιασα. 2. Разными лексемами («коррелятивно-корневая оппозиция»): Ποτίζει κάθε μέρα τις γλάστρες / Πίνω γάλα. 3. Глаголами, образованными с помощью словообразовательных суффиксов («коррелятивно-аффиксная оппозиция»): -άζω: Ανεβάζω κάποιον στο δέντρο / Ανεβαίνω στο βουνό; -ίζω: Μου θύμισε τα γεγονότα / Θυμάμαι τη φυσιογνωμία του. 4. У группы каузативных глаголов новогреческого языка декаузатив имеет форму пассивного залога, в данном случае речь идет о залоге (φωνή), как о морфологической категории, в отличие от семантико-синтаксической диатезы (διάθεση), («возвратно-постфиксальный тип»). За семантическим критерием каузативный глагол такой оппозиции имеет архисему «каузировать состояние или качество»: Αποκουφαίνω (κάνω κάποιον εντελώς κουφό): Πάψε πιа. Μας αποκούφανες με τις αγριοφωνάρες σου, соответственно декаузатив в пассивном залоге является объектом, который перешел в новое состояние или качество: Αποκουφαίνομαι (χάνω την ακοή μου): Ήταν λίγο κουφός από πρίν, αλλά τώρα αποκουφάνηκε. 
Смысл декаузативной трансформации состоит в том, что рушится субъектно-объектная связь активного глагола, и создается новая ситуация с субъектом – носителем свойства.

Цаконский диалект новогреческого языка в общедиалектной перспективе

Доклад посвящен сопоставлению цаконского диалекта с другими диалектами новогреческого языка.

Цаконский диалект принято считать уникальным, непохожим на другие диалекты новогреческого языка. Во многом данная точка зрения базируется на том, что цаконский абсолютно непонятен носителям других (в том числе и соседних) диалектов новогреческого языка. Создатель одной из первых диалектных классификаций Брайан Ньютон даже не попытался включить в нее цаконский, посколько цаконская фонетика плохо вписывалась в сформулированную Ньютоном схему.
Полевой материал, собранный автором доклада и его коллегами на Пелопоннесе в 2010-2013 годах, позволяет усомниться в уникальности цаконского.
Во-первых, удалось обнаружить, что цаконская лексика, в том числе и заимствованная, не специфична, а носит общегреческий характер, то есть представлена и в других новогреческих диалектах.
Во-вторых, далеко не все особенности цаконской фонетики уникальны. Напротив, цаконский демонстрирует ряд фонетических черт, общих, например, со староафинским диалектом, с диалектом Карпафоса и некоторыми диалектами Крита. Можно даже предположить существование группы постдорийских диалектов (грико, Крит, Карпафос, цаконский).
В-третьих, многие известные грамматические изоглоссы релевантны для цаконского (причем как в именной, так и в глагольной морфологии).
Цель настоящего доклада двоякая. С одной стороны, будет предпринята попытка продемонстрировать, что сложившаяся точка зрения об "абсолютной уникальности" цаконского диалекта не имеет под собой достаточных оснований, а сам цаконский может быть включен в классификацию новогреческих диалектов. С другой стороны, будет обрисован круг тех черт цаконского, которые, по мнению автора доклада, действительно, не имеют аналогов в других диалектов новогреческого языка.

Какой из балканских культур принадлежит творчество братьев Манаки?

Доклад предназначен балканистам и всем, интересующимся вопросами взаимодействия арумынской, румынской, греческой, османской, македонской и др. культур. Рассматривается творчество пионеров балканского кинематографа, арумын из Битолы (Монастир) братьев Янаки и Милтона Манаки, Используются уникальные оригинальные документальные фильмы начала XX в., хранящиеся в Кинотеке Македонии в Скопье.

Македонская культура по праву гордится результатами эксперимента, предпринятого основателями балканского кинематографи братьями Янаки и Милтоном Манаки в начале XX в. Ныне политизированные, поляризированные и антагонистические балканские культуры характеризуются историческим этноцентризмом и культурным империализмом. Жизнь и творчество братьев Манаки, арумын (македорумын, влахов) по происхождению, тесно связано с румынской культурой: они выступали за введение румынского языка в школе и церкви, участвовали в выставках в Румынии, были фотографами короля Ркмынии Кароля I. Будучи рожденными, получив образование и начав свою профессиональную деятельность на территории, которая ныне принадлежит Греции, они несомненная часть ее культуры. Прожив большую часть жизни в Османской империи, они обогатили также и турецкую культуру. Наиболее интенсивно их деятельность, и особенно знаменитые съемки "Камерой 300", связана с городом Битола (Монастир), что делает их неотъемлемой частью македонской культуры.
В докладе используются уникальные оригинальные киноматериалы, хранящиеся в Кинотеке Македонии в Скопье.

Доклад посвящен календарной обрядности жителей влашских (румынских) населенных пунктов на территории северо-восточной Сербии (с. Шипиково общины Заечар, с. Шарбановац общины Бор) и северо-западной Болгарии (г. Брегово, область Видин).

Материалы, представленные в докладе, были собраны автором в ходе полевых исследований 2012 и 2013 гг. В докладе речь идет о календарной обрядности жителей влашских (румынских) населенных пунктов на территории северо-восточной Сербии (с. Шипиково общины Заечар, с. Шарбановац общины Бор) и северо-западной Болгарии (г. Брегово, область Видин); проводится ее сопоставление с обрядностью румын, живущих на территории Румынии, а также сербов и болгар. Основное внимание уделяется святочной обрядности и обрядности таких значимых для Карпато-Балканского региона праздников, как день св. Тоадера (Sântoáder), день св. Георгия (Sti Gheórghe) и день св. Димитрия (Sâmédru). Для святочной обрядности тимокских влахов характерно, в частности, внесение в дом, «кормление» и сжигание рождественского полена и ожидание прихода первого гостя, который должен выполнить определенные действия для того, чтобы в хозяйстве «велись» цыплята – обычаи, достаточно редко встречающиеся у румын на территории Румынии, однако широко распространенные у южных славян. Для обрядности дня св. Георгия характерно заклание жертвенного ягненка – общебалканский обычай, который на территории Румынии, однако, из обрядности этого дня практически исчез. Обрядность некоторых праздников существенно различается у влахов, живущих в сербской и болгарской части долины Тимока. Например, характерным элементом обрядности дня св. Тоадера у жителей общины Брегово (область Видин, Болгария) были ска́чки, в то время как у жителей влашских сел на территории Сербии они отсутствуют. Также имеются определенные различия в терминологической лексике, обслуживающей календарную обрядность, что объясняется как внешним влиянием (сербским и болгарским соответственно), так и наличием на территории северо-восточной Сербии двух «влашских» говоров.

Культура семейного родства и родинной обрядности племени Мрковичи в условиях межэтнических и межъязыковых контактов с албанцами.

В докладе будут представлены предварительные результаты полевого исследования этноязыковой группы славян-мусульман (племя Мрковичи), проживающих в общине г. Бар (Добра Вода, Черногория) на албанско-черногорской границе. В частности, будут рассмотрены аспекты духовной и традиционной культуры с точки зрения лексики: система родства, семейный уклад и родинная обрядность в условиях межэтнических и межъязыковых контактов.

В докладе будут представлены предварительные результаты полевого исследования этноязыковой группы славян-мусульман (племя Мрковичи), проживающих в общине г. Бар на албанско-черногорской границе. Комплексное этнолингвистическое изучение данной группы, проводившееся в 2012 и 2013 гг., продолжает серию исследований контактных зон на Балканах сотрудниками ИЛИ РАН, МАЭ (Кунсткамера) РАН и СПбГУ, цель которого состояла в сборе и анализе языковых и этнографических материалов для ответа на вопрос, являются ли исследуемый микрорегион местом этнической, лингвистической и культурной интерференции славян и албанцев. В частности, нас интересовало, в какой мере аспекты духовной и традиционной культуры – система родства, семейный уклад и родинная обрядность - подвергнуты взаимовлияниям в условиях межэтнических и межъязыковых контактов. Основанием для гипотезы о тесных контактах в культуре родства и родинной обрядности послужили социокультурные условия существования исследуемых групп, а именно давняя традиция заключения браков с албанками из соседних албаноязычных поселений, из сел северо-западной Албании, из Македонии, центральной Албании и др. Результатом славяно-албанских языковых контактов стали лексические заимствования из албанского языка в исследуемом славянском говоре, а также случаи появления инноваций в ритуальных практиках. В частности, в говор Мрковичей был заимствован из албанского ряд терминов, которые сегодня воспринимаются представителями исследуемого языкового сообщества как «архаизмы».К ним относятся номинации родственников, бо́льшая часть из которых употреблялась в апеллятивной функции: áǯa ‘дядя по отцу’,dája ‘дядя по матери’ , hála ‘тетя по отцу’, téza ‘тетя по матери’, đúša ‘свекровь’ и др. Кроме того, заимствовались и другие лексемы, относящиеся к области семейной обрядности, что указывает на весьма распространенное в прежние времена двуязычие:jétím ‘сирота’, bećár ‘холостяк, неженатый’, binjáki ‘близнецы’ и др.

Языковая, конфессиональная, этническая и культурная ситуация в городе Призрен в конце XIX – начале XX в. (по данным лексической картотеки Димитрия Чемерикича)

Доклад предназначен всем, интересующимся языками и культурами Западных Балкан в их динамическом взаимодействии. В центре внимания находится Призрен – город в Южной Метохии, обладающий долгой и богатой урбанистической традицией. Он был важным торговым и ремесленным центром в составе Византийской империи, а затем и сербского средневекового государства, и некоторое время ‒ столицей последнего. С 1455 г. он вошел в состав Османской империи, а с 1912 г. ‒ в состав Королевства Сербия, Королевства и Республики Югославия. Сейчас он составная часть односторонне провозглашенной Республики Косово.

Призрен всегда был полиэтничным, мультиконфессиональным и многоязычным центром, в котором, временно или постоянно, проживали сербы, албанцы, турки, западнобалканские влахи, арумыны, греки, венецианцы, "саксонцы", дубровчане, которане, цыгане, горанцы (горане) и др. Традиции различных культур и цивилизаций, влияя друг на друга, создали особый "призренский менталитет", которым город известен до сегодняшнего дня и который на основе лингвистических и этнологических фактов будет рассмотрен в докладе.Языковая ситуация и взаимные отношения между представителями различных вероисповеданий, культур и народов в Призрене в конце с XIX-го и в начале XX-го века анализируются на материале рукописной лексической картотеки сербского призренского говора, составленной Димитрием Чемерикичем. Картотека содержит около 16 тысяч слов, извлеченных из дефтеров и протоколов призренских торговцев и ремесленных цехов, этнографических и исторических книг, а также из газетных статей, записок путешественников и иных свидетельств. Особую ценность представляют собой слова, записанные в ситуациях ежедневного общения, и в красочных рассказах о "простых людях" и их "жизненных ситуациях". Именно личный и эмоциональный взгляд автора на Призрен, каким он был когда-то, придает этому собранию лексики особое измерение ‒ оно больше, чем диалектный словарь одного говора или ограниченной географической области. Речь идет о своеобразной энциклопедии Призрена и призренцев, содержащей, помимо прочего, инвентарь личных имен, фамилий, прозвищ, рассказов из истории семейств призренских сербов, турок, албанцев, арумын и др., из которых в докладе извлекаются сведения об обычаях, одежде, профессиях, пище, о межэтнических, межконфессиональных и социальных отношениях. Через языковой и текстовый материал будет показано, как сербы из Призрена воспринимали себя и своих соседей, как относились к ним в зависимости от их этнической и религиозной принадлежности, какие культурные модели объединяли их, а какие ‒ разделяли.

К вопросу о представлении албанской лексики в словаре «Сравнительный словарь всѣхъ языковъ и нарѣчiй, по азбучному порядку расположенный» (1790–1791 гг.)

В докладе подробно рассматривается история создания словаря как преемника и продолжателя словаря под редакцией П.С.Палласа. Анализируется роль Ф.И.Янковича и Екатерины II в создании данного словаря. Подробно описываются принципы его построения. Основное внимание в докладе уделяется албанской составляющей словаря. Анализ албанской лексики проводится в сопоставлении с соответствующими лексемами словаря под редакцией П.С.Палласа.

Словарь под названием «Сравнительный словарь всех языков и наречий, по азбучному порядку расположенный», вышел в Санкт-Петербурге в 1790–1791 годах под редакцией Ф. И. Янковича де Мириево (1741–1814). Янкович де Мириево (Мириевский Федор Иванович (Теодор) на русский манер) в 1782 по приглашению Екатерины II переехал в Россию из Австрии, в 1783 году становится членом Российской Академии наук и в 1789 году приступает к работе над словарем. Появление этого словаря было обусловлено рядом факторов. В первую очередь тем, что после выхода словаря под редакцией П.С. Палласа, материалы продолжали поступать, их нужно было систематизировать, обрабатывать и опубликовывать. Во-вторых, не ослабевал интерес императрицы к занятиям этимологией. Известно, что именно Екатерина II пожелала, чтобы все иностранные слова в новом словаре были расположены в алфавитном порядке и пополнены языками Африки и Америки. Словарь представляет собой четырехтомное издание, в котором использованы материалы предыдущего словаря (словаря под редакцией П.С.Палласа «Сравнительные словари всѣхъ языков и нарѣчiй, собранные Десницею всевысочайшей особы 1787, 1789 гг.».) и увеличено количество языков, за счет привлечения новых данных по африканским и американским языкам (в словаре представлено 272 языка и диалекта). Кроме того, в нем изменен принцип организации материала: слова различных языков мира располагаются в алфавитном порядке в соответствии с русским алфавитом. Албанская составляющая словаря включает 282 лексемы (столько же, сколько и предыдущий словарь). Из них 12 лексем подверглись некоторому изменению графического облика – появилась диакритика, были исправлены некоторые орфографические неточности. Таким образом, можно сделать вывод о том, что не прекращалась работа и над албанским материалом. Дальнейшее изучение архивных материалов поможет пролить свет на историю появления албанских лексем в исследуемых нами словарях.

Доклад представляет собой исследование албанских сверхсложных глагольных форм (типа

Сверхсложные глагольные формы (типа kam pasë shkuar я.имею иметь.ПРИЧ идти.ПРИЧ «я пошел»; kisha pasë shkuar я. имел иметь. ПРИЧ идти. ПРИЧ «я пошел (давно)») засвидетельствованы и в гегских и в южных тоскских говорах (также как и в старых албанских текстах) и – предположительно – представляют собой достаточно древнюю общеалбанскую черту. Эти формы чрезвычайно интересны с ареально-исторической точки зрения. С одной стороны, они напоминают аналогично образованные формы, имеющиеся в языках и диалектах SAE ареала. В этом отношении они примыкают к многочисленным «европеизмам албанского и, возможно, представляют собой результат древнего албано-восточнороманского симбиоза. С другой стороны, невозможно отрицать их сходство со славянскими «сверхсложными» формами. Эти формы, составляющие органическую часть очень сложной албанской глагольный системы, представляют также большой интерес и с теоретической точки зрения. Однако несмотря на их интересные свойства «сверхсложные формы» не рассматривались подробно в албанистической научной литературе, как исторической, так и описательной. Специальные работы, посвященные этой проблематике практически отсутствуют. Мы знаем слишком мало о том, как сверхсложные формы функционируют в различных диатопических и дискурсивных вариантах албанского языка. Соответствующие пассажи в диалектологических описаниях и общих албанских грамматиках, как правило, кратки и достаточно туманны. Частично это может быть объяснено сравнительно низкой частотностью этих форм в текстах (за исключением некоторых диалектов). Основная часть настоящей работы представляет собой исследование, базирующееся на данных Албанского Национального Корпуса (http://web-corpora.net/AlbanianCorpus/search), отражающего современное состояние албанского литературного языка. Корпусные данные сравниваются с данными албанских диалектов и старых письменных памятников.

В докладе анализируются материалы этнолингвистической экспедиции 2013 г. в краину Дэвол (Юго-Восточная Албания). Анализируется терминология сферы народной мифологии (демонологии). Этнолингвистический материал был собран по различным мифологическим персонажам, по вере в колдунов, ведьм и проч. Наибольшее внимание уделяется персонажам - предсказателям судьбы ребенка. В ряде случаев приводится этимология бытующих терминов. В качестве выводов - в плане терминологии сферы мифологии обнаруживаются параллели с терминами в говоре албанцев Украины.

В августе 2013 г. была проведена третья по счету этнолингвистическая экспедиция в Юго-Восточную Албанию в составе: А.А. Новик, А.Н. Соболев, Д.С. Ермолин, М.С. Морозова, А.С. Дугушина. Основной точкой исследовательской работы стало село Зичишт (Ziçisht –i), находящееся в краине Дэвол. Главной темой работы с информантами у автора стала народная мифология (включая фиксацию терминологии, запись нарративов и др). Проводившаяся работа велась с учетом возможных параллелей мифологических сюжетов албанцев Дэвола с бытующими до настоящего времени рассказами о мифологических существах у албанцев Приазовья и Буджака. Полевая работа дала исключительно богатый материал. В плане сохранения представлений о демонах – предсказателях судьбы, в Зичиште был зафиксирован материал о речени́цах (pl. reçeníca –t) – лексема является явным славянским заимствованием в местном албанском говоре. Согласно народным представлениям в различных регионах Балкан (Греция, Болгария, Македония, Албания и др.) на третий день после рождения ребенка являются персонажи (их количество может варьироваться от одного до трех), которые определяют судьбу младенца. В Зичиште был записан материал о том, что на протяжении практически всего ХХ в. в дом к роженице приходили три реальные женщины, жительницы села, которые в ритуальной форме «писали» судьбу ребенка. Подобная традиция была прервана лишь в последние десятилетия ХХ. Также были зафиксированы многочисленные нарративы, связанные с верой в вампиров (информант Thanas Andoni, 1935 г.р.). Так, на памяти информанта утопленнице, покончившей жизнь на водяной мельнице, жители села вбивали в грудь осиновый кол – чтобы та не стала вампиром (яркий пример архаических балканских верований). Значительный этнолингвистический материал был собран по вере в колдунов, ведьм и проч. персонажей. В плане терминологии сферы мифологии (демонологии) обнаруживаются параллели с терминами в говоре албанцев Украины, анализ которых предполагается пред

В докладе представлен обзор этноязыковой ситуации, сложившейся в регионе Карашево (Румыния). Происхождение карашевцев (этно- и лингвогенез), история, идентичность и языковая принадлежность являются предметом дискуссий как научного, так и политического толка. Идиом данной группы является одним из наиболее архаичных южнославянских диалектов. Ряд специфических черт в языке, менталитете, культуре, фольклоре и самосознании позволяют говорить о данной этнолингвистической общности как об обособленной переферийной группе, существовавшей в отрыве от основного южнославянского ареала по крайней мере в течение нескольких веков.

Одним из славяноязычных этнических меньшинств Республики Румыния являются т. наз. карашевцы, проживающие в семи селах, расположенных в историческом регионе Банат: Карашево, Клокотич, Лупак, Нермет, Рафник, Водник и Ябалча. Происхождение карашевцев (этно- и лингвогенез), история, идентичность и языковая принадлежность являются предметом дискуссий как научного, так и политического толка. В научой литературе выдвигалось множество теорий этногенеза данной группы, большая часть из которых стремилась идентифицировать карашевцев с одним из современных балканских или европейских народов (болгарами, сербами, хорватами, чехами, албанцами). Важный вклад в этногенез карашевцев внесло соседство с православными румынами, составляющими большинство населения Баната, а также католическое вероисповедание, сыгравшее консолидирующую и обособляющую роль. Идиом области Карашево известен как один из наиболее архаичных южнославянских диалектов, что делает его исключительно важным как для сербохорватской диалектологии, так и для всей балканославистики в целом. Карашевский говор сохранил значительное количество архаизмов на всех языковых уровнях, подвергшись, однако и некоторым балканизирующим процессам. Исследователи отмечают возрастающее влияние румынского языка на карашевский идиом. Наши интервью с жителями этой области являются свидетельством их полной языковой компетенции во владении румынским, однако необходимо отметить, что наряду с неологизмами, их речь содержит достаточное количество банатских регионализмов и фонетических черт, свойственных банатскому варианту румынского языка. Особая ситуация сложилась в с. Ябалча, жители которого признают свое этническое единство с населением других карашевских сел, однако в повседневной коммуникации используют румынский язык. Ряд специфических черт в языке, менталитете, культуре, фольклоре и самосознании позволяют говорить о данной этнолингвистической общности как об обособленной периферийной группе.

В докладе рассказывается о подготовке диалектологической экспедиции в села македонской части Преспы (одной из самых полиэтничных зон Балканского полуострова): о выборе пунктов проведения полевой работы и о составлении грамматического опросника.

Регион Преспа является зоной наиболее интенсивных языковых контактов между македонским (македоно-славянским), албанским, арумынским (влашским), греческим и турецким населением. Современные политические границы разделяют территорию макрозоны Преспа между тремя государствами: Республика Македония, Греческая Республика и Республика Албания. Экспедиция в македонскую часть Преспы является первым этапом в исследовании претеритальной система глагола в данных идиомах. Считается, что в результате ситуации языкового контакта в македонских, албанских и арумынских диалектах сложилась изоморфная и изофункциональная модально-темпоральная глагольная система. Предполагается провести ряд экспедиций в нескольких пунктах макрозоны Преспа (во всех трех государствах) с целью установления наличия подобной изоморфной системы. Морфосинтаксические характеристики глагольных претеритов будут рассматриваться как на материале спонтанных текстов, порожденных информантами, так и на материале специальных грамматических опросников. Подготовка экспедиции включает в себя две основные задачи: 1) выбор наиболее репрезентативного пункта проведения полевого исследования; 2) составление грамматического опросника.
В опроснике представлены различные контексты, в которых ожидается употребление той или иной грамматической формы глагола, отсылающей к плану прошедшего времени (экспериенциал, hot-news past, итератива, результатив, «отмененное прошедшее», нарратив, ренарратив, инклюзив). Подобраны глаголы разных базовых акциональных классов (состояния, свойства, предельные и непредельные процессы, события, мультипликативы).

К вопросу о традиционных практиках строительства в контактных зонах Средней Азии, Южного Кавказа и Южных Балкан

В докладе речь пойдет о практиках строительства на примере традиционных жилищных комплексов в контактных регионах Средней Азии, Южного Кавказа и Южных Балкан. В докладе будет предложен сравнительный исторический анализ жилищно-хозяйственных комплексов и этнолингвистический анализ соответствующей терминологии.

Жилище и строительство как фактор культуры имеют маркирующее значение, будучи одним из наиболее архаичных элементов традиции. Формально можно предположить, что в кочевом, либо полукочевом скотоводческое обществе используется исключительно мобильный тип жилища, а у оседлых народов – доминировало стационарное. Между тем, в настоящее время для указанных выше регионов характерно использование стационарных жилищных комплексов для первого культурно-хозяйственного типа. В настоящее время случаи использования домов, построенных представителями иной культуры, не всегда возможно зафиксировать, поскольку, чаще всего, данное обстоятельство скрывается актуальными жителями этих домов. При данных обстоятельствах, существуют два способа выявить преемственность домов иным населением: 1. сравнительный исторический анализ, где основным является анализ жилищно-хозяйственных комплексов и 2. этнолингвистический анализ, в первую очередь терминов, характеризующих следующие аспекты: жилище как комплекс, части дома (фундамент, стены, перекрытия), элементы дома (стены, окна, двери и т. д.), процесс строительства (глаголы, означающие этапы строительства, материалы).
Контактные зоны являются одним из наиболее богатых с точки зрения антропологического исследования. Процессы, происходящие в исторической перспективе в данных регионах, дают возможность увидеть ряд аспектов политического, социального, хозяйственно-экономического, культурного свойства. В данном исследовании предполагается рассмотреть три контактные зоны: среднеазиатскую, южно-кавказскую, южно-балканскую. Эти области были выбраны для исследования, т.к. обладают типологически-сходными признаками: включенность в политическую и экономическую зону континентальной империи, обусловленное данным обстоятельством совместное проживание кочевого или отгонного скотоводческого и комплексного оседло-земледельческого населения.

«Наше село особенное»: коллективная память в сельском микросоциуме

В докладе обсуждаются вопросы, связанные с конструированием идентичности локальных сообществ, проживающих в отдельно взятом районе или населенном пункте. Материалом для анализа стали нарративы, записанные авторами в албанском селе Зичишт (краина Девол), которое нередко характеризуется как «единственное живое чисто православное село» в данном районе. Особое внимание уделено функционированию коллективной памяти в сельском микросоциуме, а также культурным и языковым стереотипам, из которых складываются представления членов исследуемого сообщества о его уникальности, гомогенности и единстве.

В процессе сбора полевого материала по диалектологии и этнографии исследователи часто сталкиваются с нарративами, отражающими представления местных жителей об историческом прошлом региона, населенного пункта и даже отдельного квартала. Подобные сюжеты представляют собой форму коллективной памяти (mémoire collective, согласно концепции М. Хальбвакса), которая конституирует для рассматриваемого сообщества его собственный образ и является залогом его идентичности.
В последние годы исследовательским коллективом сотрудников СПбГУ, МАЭ РАН и ИЛИ РАН предпринимаются экспедиционные выезды в Юго-Восточную Албанию с целью установления корреляций с материалами по албанцам Украины. В частности, полевая работа проводилась в селе Зичишт, расположенном в краине Девол у подножия хребта Морава. По свидетельствам местных жителей (в том числе самих обитателей села), Зичишт является «единственным живым чисто православным» албанским селом в данном районе. Поэтому наряду с изучением говора и традиционной культуры, интерес для исследователей представляло выяснение представлений об истории села и проживающем в нем сообществе. Авторами доклада были записаны нарративы на следующие темы: 
переселение с равнины и организация села у подножия Моравы,период расцвета, связанный с существованием в селе «митрополии», поквартальное развитие села, включая территориальное и социокультурное пространство переселенцев,культурные стереотипы, в том числе межэтнические и межконфессиональные контакты,роль языка в конструировании групповой идентичности: представления православных Зичишта о речи мусульман соседних сел и конкретные черты, отличающие «свой» язык от «чужого».В докладе сделана попытка ответить на вопрос, имеет ли представление о единстве и гомогенности населения с. Зичишт под собой основания или же мы имеем дело с социально сконструированным локальным сообществом и каковы, в таком случае, стратегии конструирования этой идентичности.

"Племенная" область Мрковичи в общине Бар, где проживают носители сербского и албанского языков, стала объектом изучения балканской экспедиции РАН и СПбГУ в 2012–2013 гг. Комплексное обследование языковой и культурной ситуации позволяет реконструировать процессы взаимодействия славян и албанцев Западных Балкан в прошлом и объективно описать их в настоящем с учетом иерархии факторов, их обусловливающих. Особое внимание будет уделено внутриязыковым явлениям на всех уровнях структуры.

Роман Н. И. Греча «Черная женщина» (1834) как памятник языкового вкуса эпохи

В докладе представлены фрагменты реального и словарного комментария к роману Н. И. Греча «Черная женщина», имеющие прямое отношение к истории лингвистических учений и истории русского литературного языка.

Роман Н. И. Греча (1787–1867), литератора, журналиста, филолога, интересен тем, что в нем запечатлены представления просвещенной публики первой трети XIX в. о литературном языке и знании иностранных языков как показателе образованности.В частности, в романе обсуждается вопрос об изучении иностранных языков: герои изучают разные иностранные языки, руководствуясь различными мотивами, предпочтение далеко не всегда отдается французскому языку. Автор описывает отношение персонажей к мертвым языкам, а также к литературным авторитетам, достойным чтения и подражания. Вопрос об отношении Н. И. Греча к мертвым языкам рассматривается в докладе на фоне истории преподавания греческого и латыни в России в первой половине XIX в. Отдельно комментируется перечень авторов, упомянутых Н. И. Гречем как идеал для подражания, этот перечень рассматривается в докладе в сопоставлении с «идеалами», упоминавшимися современниками Н. И. Греча. В докладе высказывания персонажей Н. И. Греча о языке анализируются в контексте аналогичных суждений персонажей О. М. Сомова, Ф. В. Булгарина, М. Н. Загоскина, И. И. Лажечникова.

К вопросу о рецепции теории Фердинанда де Соссюра советскими лингвистами 20-х – 30-х годов

В докладе речь идет о рецепции теории де Соссюра советскими лингвистами Петрограда-Ленинграда и Москвы в 20-е – 30-е годы. Особое внимание уделяется позиции Розалии Шор, которая была инициатором перевода Курса общей лингвистики де Соссюра на русский язык. Изменение взглядов Шор на теорию де Соссюра отражает общую ситуацию в лингвистике того времени и позволяет рассмотреть механизм межкультурного трансфера научных идей.

Несмотря на то что о рецепции теории де Соссюра в России существует много публикаций, остается еще ряд вопросов, которые не были в ней затронуты. И прежде всего, это рецепция соссюровских идей известным советским лингвистом Розалией Осиповной Шор (1894–1939), которая была инициатором перевода Курса общей линвистики на русский язык и написала к нему комментарии. Настоящее сообщение анализирует эволюцию взглядов Шор на теорию языка де Соссюра и рассматривает ее в более широком контексте основных направлений советской лингвистики 20-х – 30-х годов. Данный анализ позволяет выяснить, почему отдельные лингвисты, прежде всего члены Московского лингвистического кружка, приняли отдельные положения соссюровской теории и почему позитивная позиция Шор сменилась в начале 30-х годов на критическую. Этот анализ позволяет также поставить вопрос о механизме межкультурного трансфера научных идей.

The article deals with some fragments from the Russian classical literature, which are not commented or commented wrong.

Практика комментирования художественных текстов может являться объектом изучения лингвиста. В ней отражается, с одной стороны, процесс забвения социумом общих мест, с другой стороны – отношение комментатора к регламентации «информационной достаточности» комментария. 
В докладе рассматриваются не прокомментированные или некорректно прокомментированные места из русской классики. Без комментария остаются античные цитаты даже авторов первого ряда (Гораций, Овидий). 
В «Горе» Н. С. Лескова не объяснена фраза «И Гомер ошибался», вольный перевод из Горация: «Indignor, quandoque bonus dormitat Homerus» (Horat. Ars poetica. V, 359). 
Монолог Серпуховского [Толстой, 1970, 266] возможно объяснить как попытку вспомнить фразу «leve fit, quod bene fertur, onus» из «Любовных элегий» Овидия (Ovid. Amores, 1, 2, 9–10). 
В «Юдоли» Н. С. Лескова не отмечено как библеизм «Le nombre des sots est infini» – Число глупцов бесконечно – (Еккл 1:15), в 1950–1970-е гг. фраза часто приписывалась Галилею. 
Слово «мотья» встречается у Лескова только в рассказе «Русское тайнобрачие»: 1) «Как только хозяева устроили его за одним столом “в мóтью”»; 2) «…пойду – посмотрю, что мне в мотье написали», объясняется как орловский диалектизм [Лесков, 1957, 683]. Карточный термин, есть в романе «Заговор» (опубл. 1926): «..какой-то старичок… спросил: – В моти желаете? … – Извольте видеть, они предлагают вам играть в доле, à moitié, – пояснил холодно банкомет» [Алданов, 1991, 162], сходные значения есть в блатном жаргоне [Фартовый словникъ].

Алданов М. А. Собр. соч. в 6 т. М.: «Правда», 1991. Т. 2. 
Лесков Н. С. Собр. соч. в 11 томах. – М. : ГИХЛ, 1957–1958. 
Толстой Л. Н. Анна Каренина. М.: Наука, 1970. 
Фартовый словникъ (Блатной жаргон: словари воровского языка с 1859 г. по 1927 г.) [Электронный ресурс] URL http://www.russki-mat.net/page.php?l=RuRu&a=%D0%9C

Роль собственных имен в смысловой и структурной организации художественного текста

В статье содержится анализ законченного отрывка из романа Дж. Апдайка «Кролик вернулся» с точки зрения участия собственных имен в создании национального колорита произведения, организации его пространственно-временной структуры, а также в свете их роли в постановке основных проблем романа и инициации внутреннего конфликта главного героя.

Подробные описания быта, места и времени действия являются узнаваемыми чертами стиля Дж. Апдайка и позволяют рассматривать его произведения как источник социокультурной информации. Другой характерной чертой текстов Апдайка выступает их организация, когда различные типы повествования накладываются друг на друга, а авторская ирония реализуется через обращение к культурным реалиям. Каркас выбранного для анализа отрывка составляет эпизод, где главный герой Гарри и его сын смотрят новости, а затем «Шоу Кэрол Бернетт». Комедийная программа представлена пародией на известный американский телесериал «Одинокий Рейнджер» 1938 года, рассказывающий о жизни техасского рейнджера и его друга-индейца, а в рамках пародии осуществляется отсылка к фактам истории освоения Америки. Большое число собственных имен, символичных для американской культуры разных периодов усложняет понимание отрывка и затрудняет передачу авторских импликаций при переводе. Роль телевизионных программ и используемых в них собственных имен весома, поскольку позволяет выстраивать локально-темпоральную сетку повествования и инициировать конфликт. Дата начала повествования совпадает с днем запуска космического корабля серии «Аполлон» с астронавтами Н. Армстронгом, Э. Олдрином и М. Коллинзом на борту. Пародия Кэрол Бернетт представляется эффективным способом создания параллели между героем телесериала и простым американцем. Обращение к пародии на сериал «Одинокий Рейнджер» также способствует постановке проблемы расовых противоречий в США 60-х годов прошлого столетия и выявлению места предрассудков в жизни Гарри. В ономастическом плане постановка межрасовых проблем осуществляется через использование имен Иуда, Иисус и Армстронг, легших в основу пространственной метафоры. В телепародии используется имя Даниель Бун, принадлежащее одному из первых героев США, которое также участвует в презентации расовой проблемы и описании внутреннего состояния главного героя.

В нашем исследовании мы вводим понятие «иноязычное мировидение», подразумевая под этим умение видеть и воспринимать окружающий мир через языковые структуры, формируемое в процессе изучения иностранного языка. Формирование в процессе коммуникации представлений об особенностях взгляда на мир сквозь призму родного языка может способствовать более эффективной коммуникации с представителями инокультур за счет понимания сути когнитивных процессов при оформлении иноязычного высказывания.

В нашем исследовании мы вводим понятие «иноязычное мировидение», подразумевая под этим умение видеть и воспринимать окружающий мир через языковые структуры, формируемое в процессе изучения иностранного языка. Формирование в процессе коммуникации представлений об особенностях взгляда на мир сквозь призму родного языка может способствовать более эффективной коммуникации с представителями инокультур за счет понимания сути когнитивных процессов при оформлении иноязычного высказывания. Характерные черты национального взгляда на мир проявляются в особенностях языкового строя, в частности, в различных грамматических категориях. Мы будем анализировать лексико-грамматические категории каждого языка с точки зрения репрезентации в них особенностей мировидения его носителей, полагая, что, изучив и систематизировав под этим углом языковые структуры, можно в какой-то степени предотвратить появление ошибок в иноязычном общении. Известно, что в каждой конкретной ситуации общения коммуниканты оказываются перед выбором необходимой языковой конструкции в иностранном языке и зачастую делают этот выбор, опираясь на существующие в родном языке устойчивые лексико-грамматические конструкции. Такое противопоставление различных типов грамматических конструкций, соответствующее употребление которых демонстрирует различный прагматический фон происходящего события и потому совершенно необходимо для уточнения когнитивной структуры высказывания, обуславливает проблемы межкультурной коммуникации. Необходимость анализа репрезентации особенностей мировосприятия носителей языка в сопоставительном аспекте и, как следствие, осознание необходимости формирования иноязычного мировидения для повышения эффективности взаимодействия с представителями иных культур и определяет направление наших дальнейших исследований в области лингвофилософии и лингводидактики японского языка.

В докладе уточняется понятие «коммуникативное событие» и определяется соотношение понятий «речевое событие», «дискурсивное событие», «ситуация-событие». Коммуникативные события рассматриваются как гетерогенный класс, состоящий из простых и сложных речевых событий, дискурсивная составляющая которых представляет собой реализацию речевых жанров. Через имплицитные и эксплицитные дискурсивные компоненты событие осуществляет функцию социальной регуляции, а также функцию передачи культурных коммуникативных моделей.

В теории языка содержание понятия «коммуникативное событие» является дискуссионным. С одной стороны, это более сложная структура, чем речевой акт. С другой стороны, не все разграничивают понятия коммуникативная ситуация и коммуникативное событие, поскольку их определяют сходные параметры. В результате исследователи обращаются к термину «ситуация-событие». Вместе с тем, лингвисты оперируют термином «дискурсивное событие» в силу доминирования речевой составляющей коммуникативного события. Однако «дискурсивное событие» следует рассматривать как событие, созданное дискурсом о событии.
В настоящем исследовании «коммуникативное событие» рассматривается как особая категория теории коммуникации, связанная с понятиями речевой жанр, дискурс и ритуал. Коммуникативные события представляют собой гетерогенную категорию, которая состоит из событий с разной фреймовой структурой. Коммуникативные события с многокомпонентной структурой, в которых реализуются простые и сложные речевые жанры, а также характеризующиеся ритуализованностью, относятся к сложным коммуникативным событиям. Такие события планируются, назначаются, реализуются по определенному сценарию, носят коллективный характер. Они организуют дискурсивное пространство в различных коммуникативных сферах (например, политический дискурс: выборы, встреча с избирателями и др.; юридической дискурс: судебное заседание и др.; учебный дискурс: урок, экзамен и др.) и выполняют функцию социальной регуляции, поскольку по своей структуре сходны с ритуалами.
В каждой лингвокультуре актуализируются различные типы коммуникативных событий, при этом их фреймовая структура известна носителям данной культуры. Характер события определяется по дискурсивному наполнению события, событийным метадискурсам, имплицитным и эксплицитным дискурсивным компонентам. Коммуникативное событие является формой передачи культурного опыта и реализует социокультурную идентичность в коммуникации.

О критерии выявления семантической кальки (на материале русского языка рубежа XX–XXI веков)

В исследованиях, посвященных изучению состояния русского языка на рубеже XX–XXI вв., подчеркивается факт усиления иноязычного влияния на русский язык. Однако анализу процессов калькирования уделяется гораздо меньше внимания, чем рассмотрению вопросов, связанных с прямым лексическим заимствованием. Наибольшие затруднения связаны с выявлением семантических калек, однако факторы, позволяющие обоснованно предполагать наличие семантической кальки, все же существуют. В частности, анализ значения слова цитирование в словосочетании индекс цитирования дает основания утверждать, что здесь имеет место семантическая калька с английского языка. Существительное цитирование образовано от глагола цитировать, имеющего только одно словарное значение – «приводить цитату, цитаты». У существительного цитата также зафиксировано лишь одно значение – «дословная выдержка из какого-н. текста». Однако индекс цитирования означает не «показатель количества дословных выдержек», а «показатель количества ссылок на работы автора». Таким образом, здесь реализуется значение, точно соответствующее значению англ. citation, образованного от глагола cite – «ссылаться на текст или автора для подтверждения сделанного заявления». При этом важно, что cite является словарным переводным эквивалентом глагола цитировать. Новое значение слова цитирование является калькой именно с английского языка: об этом говорит время появления этого значения, тематика текстов, в которых это слово появляется в новом значении, а также то, что индекс цитирования является прямым переводным эквивалентом английской коллокации citation index. Аналогично определяется факт семантического калькирования в случаях употребления некоторых абстрактных существительных в мн. ч. (продажи, практики и т.п.) Таким образом, семантическая калька достоверно выявляется лишь тогда, когда иноязычное слово – источник нового значения для некоторого слова языка-реципиента – является основным переводным эквивалентом этого слова в языке-реципиенте.

Статья посвящена изучению синкретизма дискурсивных слов (дискурсивов), функция которых заключается в помощи коммуникантам в процессе создания дискурса, его реализации и восприятия. Исследование выполнено на материале русской научной речи (устной и письменной). Наряду с двумя основными функциями дискурсивов – регулятивной и организаторской – выделяются синкретичные типы дискурсивов, сочетающие в себе разные виды информации: дискурсивно-регулятивную и фактуальную, прагматическую и грамматическую, дискурсивную и регулятивную, а также несколько разновидностей регулятивной.

Предметом нашего исследования являются дискурсивные слова (дискурсивы), функционирующие в русской научной речи (устной и письменной). Это вербальные способы выражения вспомогательной функции в коммуникации, функция которых заключается в помощи коммуникантам в процессе создания дискурса, его реализации и восприятия. Дискурсивы носят транскатегориальный характер, однако критерием объединения всех этих разнородных единиц в один класс дискурсивов является их общая функция, связанная с регулированием и организацией процесса коммуникации. В связи с этим выделяем две большие группы дискурсивов: дискурсивы-регулятивы и дискурсивы-организаторы. Осуществленная попытка классификации дискурсивов показывает неизбежность и продуктивность выделения наряду с основными типами особых, переходных типов дискурсивов, названных нами синкретичными. Суть синкретизма состоит в том, что языковая единица в определенном контексте одновременно может выражать несколько отдельных, независимых друг от друга семантических или функциональных (прагматических) значений. Синкретизм – это особая разновидность полифункциональности, не разрешаемая контекстом. В дискурсивных словах синкретизм может быть обнаружен на нескольких уровнях. В дискурсиве могут сочетаться фактуальная и дискурсивно-регулятивная информация, то есть часть функций такого дискурсива как бы выходит за пределы поля вспомогательных коммуникативных единиц – это так называемый внешний синкретизм. Остальные разновидности синкретизма находятся непосредственно в поле вспомогательных единиц, поэтому считаются нами внутренними. Дискурсивы, представленные союзами, часто сочетают функции прагматических и грамматических операторов. Кроме этого, в одном дискурсиве могут одновременно обнаруживаться функции регулятивные и организаторские, и это встречается довольно часто. И наконец, в дискурсиве можно выделить две и более либо регулятивных, либо организаторских подфункций.

Работа посвящена изучению семантической организации татарских глаголов звучания, многие из которых представляют собой сложный конгломерат семантических признаков, связанных с особенностями объекта, издающего звуки. Под термином «лексико-семантический синкретизм» в работе понимается наличие у лексемы различных, не связанных между собой компонентов значения, одновременная актуализация различных семантических признаков.

В настоящее время общепризнанным является тезис о том, что в значениях языковых единиц отражаются знания людей о мире. Однако значительная часть наших знаний не является простым обобщением чувственных данных, а представляет собой творческую переработку некоторых исходных данных, отображенных в сознании людей в процессе их познавательной деятельности. Проблема синкретизма языковых единиц связана с выявлением особенностей речемыслительной деятельности человека, представляющей собой совокупность ментальных процессов и способов их языкового выражения. Под термином «лексико-семантический синкретизм» в работе понимается наличие у лексемы различных, не связанных между собой компонентов значения, одновременная актуализация различных семантических признаков, вплоть до наличия их «размытого» набора. Проявления семантического синкретизма являются следствием онтологической нерасчлененности мира и фиксируют своеобразие дискретизации мира значимыми единицами языка, они связаны с особенностями репрезентации и трансформации информации о мире в системе языка. Татарские глаголы звучания имеют звукоподражательный характер и отличаются яркой денотативно ориентированной семантикой, поскольку тесно привязаны к миру вещей, производящих звуки, к их объективным физическим или иным характеристикам. Многие глаголы с семантическим компонентом «звук» имеют дополнительные семы, характеризующие различные аспекты звучащего объекта: движения тела при производстве звуков: тупырдау (топать);вращательное движение объекта, издающего звуки: зерелдәү (крутиться с лёгким свистом); колебательное движение в воздухе ткани или полотна, являющееся причиной звуков: лопырдау (развеваться);вибрация, сопровождающая звучание: келтерәү (дребезжать, трястись с лёгким звуком) и т.п.Способы членения мира звуков имеют сложную природу и не только зависят от акустических характеристик издаваемых звуков, но и учитывают сложный комплекс смежных явлений.

Иноязычная лексика в современном рекламном тексте фешн-индустрии

Лексика русского языка неоднородна с точки зрения ее происхождения. Заимствования являются непременным источником пополнения лексического состава языка. Эти процессы отражаются, в частности, в языке рекламных текстов. Одной из активно развиваемых тематических групп является сфера моды. Образование инноваций связано с миграцией иноязычных элементов и словообразовательной активностью русского языка. В докладе рассматриваются особенности употребления лексем французского, английского и немецкого происхождения. Освещаются также вопросы использования экзотизмов, заимствованных из восточных языков.

Лексика русского языка неоднородна с точки зрения ее происхождения. Заимствования, происходящие в результате политических, экономических, торговых, научно-культурных и прочих связей с другими народами, являются одним из непременных источников пополнения лексического состава языка и его фразеологии. Эти процессы ярко отражает язык рекламных текстов. 
Одной из активно развиваемых тематических групп является сфера, связанная с модой. В данной работе мы ставим вопрос об источнике заимствования слов (или группы слов) и проводим этимологическую классификацию по источнику заимствования. 
Рассматривая словарные единицы иностранного происхождения по теме «Мода», зафиксированные современными словарями иностранных слов и выражений, а также встреченные в современных печатных изданиях, мы пришли к выводу, что наибольшую группу заимствований (более 50%) составляют слова французского происхождения. Данная группа представлена заимствованными словами, ассимилированными языком и имеющими значительный период адаптации. 
Заимствованные слова английского происхождения немногочисленны в сфере лексики фешн-индустрии. Однако, возросший в последнее время интерес к английскому языку дает большое количество иноязычных слов, появившихся в последнее десятилетие. Период ассимиляции у них не велик, они не зафиксированы словарями.
Немецкий язык на протяжении веков оказывает сильное влияние на лексику русского языка. При помощи заимствований из немецкого языка обозначаются названия тканей, предметы женской и мужской одежды. 
В различные периоды истории мода показывала смещение вектора культурных устремлений на Восток. В современной прессе слова тюркского, японского, арабского происхождения являются экзотизмами, характеризуют специфические особенности жизни разных народов и используются при описании нерусской действительности.
Таким образом, иноязычная лексика, являющаяся традиционным пластом русской лексики, продолжает активно пополнять свой состав.

Иностранные слова в русском языке и их перевод на турецкий (на материале турецких переводов повестей А. С. Пушкина)

Объектом исследования являются иностранные слова русского языка по теме «одежда» на материале турецких переводов повестей А. С. Пушкина. В работе проанализированы особенности изменения лексического запаса языка в процессе проникновения новых элементов одежды в исследуемые культуры и предметно-бытовые сферы каждой из них. Исследованы особенности перевода данной лексики на турецкий язык в художественных произведениях и их отличие от словарных статей.

Национальный костюм претерпевал изменения в течение всего периода своего существования. Обновлялась одежда, за счет заимствования расширялся вещный мир костюма. Вместе с этим обогащалась и лексика языка-реципиента. К примеру, в результате реформ Петра I, по Кирсановой, в русском быту появились фижмы, корсеты, ботфорты и др. Исследуемая категория слов зафиксирована в произведениях русской классической литературы, широко переводившихся за границей. Название заимствованных предметов гардероба в русском сохранило свою звуковую и письменную форму, но в переводах эти заимствования порой передаются иначе. Анализ материала, собранного по повестям А. Пушкина и их турецким переводам А. Бехрамоглу, Х. Эдиза и русско-турецкого словаря выявил следующее. Европейские заимствования в переводе с русского на турецкий чаще отличаются от исконной формы, заимствования же из восточных языков имеют больше совпадений. Воздействие европейской культуры на турецкую предметно-бытовую сферу, в отличие от влияния элементов восточного быта, было незначительным, что отразилось в языке в отсутствии соответствующих заимствований. Часть предметов одежды в одинаковой форме существуют в русском и в турецком: французский frac – «фрак» (рус), «frak» (тур). Заметим, что тюркские наименования предметов одежды в русском остались неизменными, однако в современных переводах используются другие слова. Причина – развитие тюркских лексических форм, вышедших из употребления в настоящее время. Влияние оказала Реформа турецкого языка 1932 г., направленная на его очищение от заимствований. Так, «галстук» (нем.) в турецком – «kravat» (фр.) и «boyunbağı» (дословно «веревка на шею). Литература: Кирсанова Р. М. Русский костюм и быт XVIII–XIX вв. М., 2002. Пушкин А. С. Собрание сочинений. Т.3. М., 2006. Щербинин В. Г. Большой русско-турецкий словарь. М., 2006. Puşkin A. Dubrovski (Перевод H.Ediz) Стамбул, 1999. Puşkin A. Yüzbaşının kızı (Перевод V.Gültek) Стамбул, 2008.

Основной целью исследования, предварительные итоги которого будут изложены в докладе, является изучение вопроса о направлении развития вторичной имперфективации: имеет ли место усиление или угасание этого процесса в настоящий момент, и каковы прогнозы на будущее? Для достижения этой цели предполагается взять три временных среза (и создать три соответствующих пользовательских подкорпуса) в НКРЯ: 1) с интервалом дат рождения авторов текстов 1700–1750 гг.; 2) 1850–1900 гг. и 3) после 1950 г. При этом в каждом заданном подкорпусе вводится одинаковый запрос: глагол НСВ с суффиксом имперфективации и наличием приставки за вычетом причастных и деепричастных форм. В полученных выборках предполагается сопоставить все леммы и выявить те, наличием/отсутствием которых различаются три временных среза. На основе проведенного анализа формулируются выводы о тенденциях в употреблении вторичных имперфективов. Привлекаются также результаты проведенного ранее исследования неконвенциональных вторичных имперфективов в русской разговорной речи. Дополнительно решаются задачи: привлечь внимание к роли вторичных имперфективов в диахроническом развитии и функционировании категории вида русского глагола; а также, учитывая последние аспектологические исследования, в том числе проводимые в русле когнитивного подхода, предложить аргументы для рассмотрения суффиксальных пар как центра видовой оппозиции. В частности, перспективность вторичной имперфективации как основного способа русского видообразования видится в связи с минимальным воздействием суффиксальной имперфективации на семантику основы СВ. Это позволяет имперфективации охватить и соотнесенные с внутренним пределом гетерогенные трансформативы (в терминах Х. Р. Мелига, напр., прочитывать, развязывать) и гомогенные нетрансформативы (напр. просиживать или простаивать, которые «не имеют значения процесса»). Предлагаемый взгляд на русский вид обнаруживает близость идеям С. Карцевского, А. В. Исаченко, раннего Ю. С. Маслова, Х. Томмолы.

The paper deals with non-autonomous subjectless constructions like adverbial participle constructions, particular types of subordinate clauses, etc., describing situations that imply an agent or an experiencer. The author argues the position of K. Watanabe who considers similar constructions as depicting situations as resulting from the natural way of things, independent of agents and external causes.

Доклад посвящен зависимым бессубъектным конструкциям, прежде всего деепричастным оборотам, номинализациям и некоторым типам придаточных предложений, которые невозможны как самостоятельные синтаксические единицы. Существенно, что такие конструкции, как правило, относятся к ситуациям, предполагающим агенса, или экспериенцера, или наблюдателя, и в контекстах, где употребляются обороты данного типа, безусловно подразумевается такой партиципант, хотя он остается невыраженным. Ситуация изображается в отрыве от агенса или субъекта восприятия, который, тем не менее, либо выводится из контекста, либо является обобщенным. В данном докладе не рассматриваются безличные конструкции, связанные с обозначением/изображением стихийных явлений, которые нередко в лингвистической литературе трактуются в этносинтаксическом плане и с которыми, вполне правомерно, связываются значения неконтролируемости, спонтанности и т.д. Работа во многих отношениях подсказана двумя докладами К. Ватанабе на ХLI конференции в 1912 г., впоследствии опубликованными в несколько измененном виде. Представляется, однако, не вполне правомерным усматривать во всех бессубъектных конструкциях значение автономности ситуации, её независимости от какого-либо деятеля, причины или воспринимающего субъекта. Обороты рассматриваемого типа часто оказываются формально несогласованными с той конструкцией, в состав которой они включены. В некоторых языках предполагаются (нормативные) формальные правила, как, например, для русских деепричастных оборотов, но, кстати, не для придаточных с обобщенным значением, типа «если + инфинитив» и нек. др.; в нормах других языков регламентация может быть менее жесткой или вообще отсутствовать; в спонтанной же речи такие ограничения, очевидно, не действуют. Возникает вопрос, насколько подобные конструкции специфичны для того или другого языка и могут считаться его специфической чертой, – или дело в различном отношении к литературной норме.

Способы выражения контрастной ремы в высказывании с учетом коммуникативной перспективы предложения

В статье рассматриваются способы выражения контрастной ремы в высказывании с учетом коммуникативной перспективы предложения. Поскольку слабое отрицание, которое выражает рема предложения, реализуется в ходе выполнения конкретного коммуникативного задания, автор рассматривает различные коммуникативные типы предложений и способы функционирования в них контрастной ремы, а также особенности использования квантификаторов и артиклей в конкретно-референтном и обобщенном значении при построении контрастной ремы в современном португальском языке.

В нашем исследовании мы рассматриваем предложение как соединение элементов, выполняющих определенное коммуникативное задание. Передают информацию те элементы, которые в данной коммуникативной ситуации имеют альтернативу, иными словами, обозначают то, что – с точки зрения говорящего – могло бы быть иначе (с точки зрения адресата – то, что может быть так или иначе). Рема высказывания отрицает дальнейшую актуализацию отрицаемого возможного, то есть выражает слабое отрицание того, что могло бы быть сказано. Сфера действия утверждения с контрастной ремой часто является гораздо более широкой и разносторонней, чем сфера действия непосредственного отрицания. В статье рассматриваются случаи использования в высказывании контрастной ремы в различных коммуникативных типах предложения со значением отрицания. Вопросительные и невопросительные предложения различаются в отношении возможностей актуального членения, соответственно, между коммуникативными типами вопросительных, утвердительных и отрицательных предложений нет полного соответствия.Возможности актуального членения резко сужены в отрицательных предложениях. В некоторых случаях у предложения с поверхностной точки зрения отсутствуют альтернативы, но при глубинном анализе выявляется слабое рематическое отрицание. Рематический контраст часто используется при переносе (смещении) отрицания в предложениях с кванторными словами. Кроме того, в ряде языков слабое отрицание ремы может выражаться с помощью артикля, а также «пропуска» артикля. Любое высказывание снимает (отрицает) одни (или одну) из альтернатив и утверждает другие (или другую). Это касается как утвердительных, так и отрицательных предложений. Всякое утверждение (одной из альтернатив) есть в некотором смысле отрицание (других альтернатив), и наоборот.

В докладе рассматривается особый класс тавтологических конструкций – глубинные тавтологии (англ. deep tautologies) (далее – ГТ), выделенные и описанные в (Bulhof, Gimbel 2001) на материале английского языка. 
 В лингвистических исследованиях традиционно считается, что тавтологические высказывания устанавливают тождество объекта самому себе лишь формально, а в речи несут иной, «нетавтологический» смысл: например, фраза Дети есть дети, может означать, что дети непослушны, создают много шума и т.д. Класс ГТ интересен тем, что, напротив, предполагает именно буквальную интерпретацию: так, ГТ Дети есть дети означает, что дети остаются детьми, независимо от их внешних и внутренних характеристик, а также сопутствующих высказыванию обстоятельств. Существенно, что в английском языке ГТ не имеют формальных маркеров, и принадлежность конструкции к данному классу определяется только по семантическим и прагматическим признакам. 
Здесь предпринимается попытка описания класса ГТ на материале русского языка. Как отмечено в (Israeli 2006: 75), русские тавтологии более разнообразны по форме: Х есть Х, Х – это Х, Х значит Х и т.д., а также модель Х он и в Африке Х, которую А. Исраэли считает единственным подходящим кандидатом на роль ГТ (Там же). В настоящей работе на материале корпусных и экспериментальных данных проверяется: (1) может ли любая из перечисленных моделей служить формой для ГТ и существует ли особая синтаксическая модель, характерная именно для ГТ; (2) какова роль лексического наполнения тавтологической конструкции и контекста (а также их взаимовлияния) в том, попадёт ли она в класс ГТ. Также обсуждается метаязыковая природа ГТ, указывающих на определённый способ интерпретации языкового выражения.
Bulhof J., Gimbel S. Deep Tautologies // Pragmatics and Cognition. 2001. Vol. 9–2. P. 279–291.
Israeli A. Tautologies in Russian // Вторая международная конференция по когнитивной науке: тезисы докладов. СПб, 2006. С. 75–76.

В докладе речь пойдет о принципе распределения вспомогательных глаголов в перифрастическом перфекте в хеттском языке. Также будет рассмотрена история развития данной конструкции.

Согласно грамматике хеттского языка Х. Хоффнера и К. Мелчерта 2008 года в нем существуют две омонимичные перифрастические конструкции со вспомогательными глаголами hark- «иметь, держать» и es- «быть». Одна из этих конструкций выражает состояние, а вторая служит для выражения действия, предшествующего другому действию. При этом распределение глаголов hark- и es- в рамках этих конструкций, как утверждается, можно объяснить при помощи теории неэргативности: es- используется только теми непереходными глаголами, которые можно назвать неаккузативными, а hark- – с переходными и «неэргативными» непереходными глаголами. 
 Однако употребление ряда глаголов в данной конструкции как с глаголом hark-, так и с глаголом es- без видимого функционального и семантического различия не согласуется с приведенной выше точкой зрения. Скорее имеет смысл говорить о наблюдаемом параллельном развитии интересующих нас аналитических форм, восходящих, как представляется, к определенным устойчивым выражениям вроде ištamanan lagān hark- «склонить ухо, прислушаться».

В докладе приводится сопоставительный анализ конструкций наименования в ряде древних индоевропейских языков. Особое внимание уделяется конструкции, в которой имя собственное является приименным приложением в номинативе.

Реконструкция устойчивых лексико-синтаксических сочетаний (формульных выражений) на материале текстов на древних индоевропейских языках остается активно развивающейся областью индоевропеистики.
В докладе будет рассмотрен вопрос о том, как в древних индоевропейских языках оформлялись конструкции со значением «X по имени Y» (где Y – имя собственное). Тот факт, что праиндоевропейское слово со значением «имя» сохранилось в большинстве древних индоевропейских языков, позволяет сопоставить морфологические и синтаксические особенности оформления данной лексемы и сделать необходимые диахронические выводы о праязыковых конструкциях наименования.
 Наряду с предикативной посессивной конструкцией «у Х (было) имя Y» (ср. инд.-ир. *√as- / *√bhū-… *nāman- ‘был… по имени’, см. Schmitt 1967: 274ff.; Герценберг 1972: 123), будет рассмотрена конструкция, в которой «по имени Y» является приложением, ср.:
др.-инд. āsīd (быть.AOR.3SG) rājā (царь.NOM.SG) Nalo (Нала.NOM.SG) nāma (имя.NOM.SG) ‘жил царь по имени Нала’ — «Сказание о Нале» («Махабхарата» 3.50.1);
др.-ирл. boi (быть.PRET.3SG) ri (король.NOM.SG), Mac Dathó (Мак_Дато.NOM.SG) a (POSS_PRON.3SG) ainm (имя.NOM.SG) ‘был король по имени Мак Дато’ — «Повесть о кабане Мак Дато»;
хетт. [U]RU-aš (город.NOM.SG) ŠUM-an (имя.NOM.SG)-še-et (POSS) UR[UŠ]udul (Шудул.NOM.SG) ‘Есть город по имени Шудул’ — KUB 26.20:13; 
др.-арм. šnorhēr (даровать.IMPF.3SG) nocʽa (он.DAT.PL) tʽagawor (царь.ACC.SG) Xosrov (Хосров.NOM.SG). anun (имя.NOM.SG) ‘даровал им царя по имени Хосров’ — Лазар Парпеци «История Армении». 

Библиография 
Герценберг, Л. Г. 1972. Морфологическая структура слова в древних индоиранских языках. Л.: Наука. 
Hahn, E.A. 1954. Partitive Apposition in Homer and the Greek Accusative // Transactions and Proceedings of the American Philological Association 85: 197‒289. 
— 1969. Naming constructions in some Indo-European languages. Cleveland. 
Schmitt, R. 1967. Dichtung und. Dichtersprache in indogermanischer. Wiesbaden.

Вопрос об отношении между регулярностью и обязательностью на материале японской аспектуальной формы со вспомогательным глаголом -shimau

В японском языке конвербная форма со вспомогательным глаголом, восходящим к глаголу

Грамматикализацию того или иного аспектуального показателя можно описывать с точки зрения двух параллельно наблюдаемых процессов: расширения репертуара аспектуальной семантики и преодоления сочетаемостного ограничения с лексическими классами. Первый процесс состоит в расширении семантической способности к реализации в высказывании обозначения той или иной фазы ситуации предикатов любого акционального класса, что само по себе представляет собой освоение сочетаемостной регулярности. Возникает вопрос о том, возможна ли грамматикализация с обратным порядком отношения между семантической генерализацией и сочетаемостной регуляризацией, иными словами, является ли достаточным условием полной грамматикализации регуляризация сочетаемости. Данный вопрос имеет немаловажное значение для решения дискуссионного общелингвистического вопроса о критериях граммемы. Вопрос рассматривается на материале одной из японских аспектуальных форм, конвербной формы со вспомогательным глаголом, восходящим к глаголу shimau «заканчивать». В этой форме могут употребляться глаголы почти всех акциональных классов, за исключением статива. Высокой регулярности рассматриваемой формы способствует ее функция трансформатора акциональной характеристики предикатов – трансформация предикатов в гомогенную акциональную структуру, иными словами, эвентификация (событизация) ситуаций. В данной функции форма обладает перфектностью, т.е. может обозначать дейктическую релевантность обозначаемого события, что способствует реализации значений оценочной модальности в высказываниях. Однако в силу сочетаемости с показателем Инкомплетива данная форма не может быть сочтена аспектуальной граммемой перфектива. Следовательно, ее сочетаемостная регулярность не свидетельствует о статусе граммемы.

Обзор состояния различных языков Европейского союза по результатам социологических исследований Евробарометра

В статье рассматривается положение официальных языков, их взаимодействие и стратегии по поддержке их развития в различных странах-членах Евросоюза. Евробарометр – ряд обзоров, регулярно выполняемых от имени Европейской комиссии. Начиная с 1973 года ежегодно публикуются обзоры состояния различных областей жизни общества Европейского Союза. В 2012 году от имени Европейской комиссии был издан 4-й обзор Евробарометра о состоянии языков.

Евробарометр – ряд обзоров, регулярно выполняемых от имени Европейской комиссии с 1973. В Европейском союзе говорят на многих языках. Насчитывается 23 официально признанных языка, более 60 региональных языков коренных народов или языков национальных меньшинств и, наконец, большое количество языков некоренных народов, на которых говорят общины мигрантов. Европейский союз намерен, несмотря на ограниченное влияние в сферах образования и языковой политики, которые находятся в компетенции государств-членов ЕС, сохранить это языковое разнообразие и содействовать продвижению изучению языков с целью сохранить культурную самобытность, социальную интеграцию и национальную сплоченность Несмотря на декларируемое равноправие всех языков Союза, с расширением границ ЕС всё чаще наблюдается «европейское двуязычие», когда фактически в работе инстанций (за исключением официальных мероприятий) используются в основном английский, французский и, в меньшей степени, немецкий (три рабочих языка Комиссии) – при этом какие-либо иные языки используются в зависимости от ситуации. В связи с расширением ЕС и вступлением в него стран, где французский менее распространён, укрепились позиции английского. В любом случае все окончательные нормативные документы переводятся на остальные официальные языки. ЕС призывает всех граждан стать многоязычными, чтобы в перспективе каждый гражданин имел бы практические навыки в области как минимум двух языков, кроме своего родного языка. Опрос был проведен Еврокомиссией для того, чтобы понять практический опыт и восприятие многоязычия европейскими гражданами. Помимо устного владения языком гражданами ЕС, в настоящем исследовании анализируется понимание и использование ими других языков.

Звучание и значение на разных уровнях системы языка и речевой деятельности

В докладе ставятся под сомнение традиционные представления о том, что фонология и семантика являются полярными компонентами/уровнями системы языка и речевой деятельности – скорее, речь должна идти о разных типах связи между звучанием и значением в зависимости от уровневой отнесенности соответствующих репрезентаций.

Считают, что фонология и семантика суть полярные «домены» языковой системы и речевой деятельности. Соответственно, фонология рассматривается как лишенная семантики, а семантика – как лишенная фонологии; лишь соотнесенность этих «доменов» создает «привычную» нам семантику. Будем считать, что значение, которое передается в рамках коммуникативного акта от адресанта к адресату, – это изменение информационного состояния последнего. При статистическом подходе к информации из сказанного следует, что такие фонологические единицы, как фонемы, безусловно несут информацию и в этом смысле обладают значением, которое можно измерить как величину, обратную вероятности наступления соответствующего события. Вместе с тем, информация как оборотная сторона вероятности носит чисто количественный, «бескачественный» характер. Информационная ценность того, что на вход системы поступила биграмма да, равна нулю. Вопреки традиции, морфемы и слова в известном смысле лишены значения. Если адресат слышит/видит слово стол, то как, в какой степени изменилось его информационное состояние? Для такого изменения потребовалось бы ввести в сообщение предикат, ср. Купили стол и т.п. Иначе говоря, значение, которым полуинтуитивно оперирует традиция, – это коммуницируемое, интенциональное (толкование оставляем за скобками), ценностное значение. Чтобы возникло такое значение, сообщение, как сказано, должно содержать предикат. Это создает ситуацию, когда наделенная полнотой значения предикативная единица (высказывание) создается на базе единиц, лишенных значения (в разном смысле и в разной степени): фонем, морфем, слов. Платон в «Кратиле» склонен связывать истинность целого и его частей, что, по-видимому, расходится с утверждениями, представленными выше. Однако Аристотель в «Метафизике» дает иную формулировку, на которой зиждутся важнейшие постулаты философии, логики и психологии: «Целое больше суммы частей».

В докладе обсуждается значение экстранормальных написаний для решения фонологических проблем. Специально анализируется передача на письме удлиненных (растянутых) гласных, в частности, гласного /ы/.

Одним из ценных источников сведений о фонологической системе языка (диалекта), как в диахронии, так и в синхронии, являются вариативные, в том числе и так называемые малограмотные написания. В художественной литературе широко представлен и другой тип вариативных (экстранормальных) написаний, которые, следуя, в основном, правилам графики и орфографии соответствующего языка, позволяют опознать план выражения слова и определить его фонемный состав, но при этом передают также дополнительную информацию об особенностях звучания. Для русского языка наиболее распространенными типами таких особых написаний являются: опущение отдельных графем, замены графем (локальные и сквозные), повторения графем, разбиение на слоги (дефисно-слоговое написание), а также комбинации этих способов. В докладе обсуждается значение экстранормальных написаний для решения фонологических проблем. Специально анализируется передача на письме удлиненных (растянутых) гласных, в частности, гласного /ы/.

As an alternative of the traditional notion of stress as syllable/ vowel prominence due to dynamic, quantitative, etc. increase, when stress is regarded as belonging to the system of paradigmatic correlations, Paul Garde has put forward the idea of syntagmatic contrast between two units, stressed and unstressed, coexisting within a segment of speech chain. The function of stress in this case is determined by the double segmentation principle, accentuation reflecting segmentation into contrasting units capable (resp. uncapable) of bearing suprasegmental characteristics associated with stress.

В качестве альтернативы традиционного понимания ударения как «выделение одного из слогов в слове или словосочетании за счет усиления голоса, повышения тона, увеличения длительности, интенсивности, громкости и т.п.» [Ахманова 1966], при котором ударение включается в систему корреляций и, соответственно, парадигматических средств, П. Гард [Garde 1968] предлагает рассматривать взаимоотношения между ударением и безударностью как контраст, т.е. одновременное существование в пределах некоторого ограниченного отрезка двух единиц, предполагающих друг друга. Функция ударения при этом вытекает из принципа двойного членения речевого потока – на значимые единицы (первое членение) и единицы плана выражения (второе членение), а акцентуация отражает членение на контрастирующие отрезки, обладающие (соотв. не обладающие) способностью выступать в качестве носителя супрасегментных характеристик, ассоциирующихся с ударением (потенциальная ударность). Реализация ударения определяется протяженностью отрезка, в котором создается контраст и, соответственно, границами между контрастирующими единицами – словами в высказывании, морфемами в слове, ср.: контраст между слогами в морфеме, морфемами в слове, словами в предложении (= ударение третьей степени, второстепенное, главное) в английском языке [Kingdon 1958; Cygan 1971]. Контраст в пределах слога реализуется в виде музыкального ударения независимо от способа выделения его элементов (ср. интенсивность в (/úo/ и /uó/ < */o/) в севернорусских говорах [ср. Пауфошима 1985] . Литература: Ахманова 1966. – Ахманова О. С. Словарь лингвистических терминов. М. Пауфошима 1985, – Пауфошима Р. Следы музыкального ударения в современном вологодском говоре // Диалектология современного русского языка. Cygan 1971. – Cygan J. Aspects of English syllable structure. Wrocław. Gard 1968 – Gard P. L’accent. Paris.

Перечитывая Анну Абеле: к 90-летию статьи «К вопросу о слоге» (Slavia, III (1), 1924)

Ābele’s article “On the syllable” (1924) provides firm ground for a phonological interpretation of some crucial notions. Self-dependent functional segmentation in syllables discovered by Ābele conforms with the classification of languages into phonemic and syllabic ones and stresses the possibility of coexistence of features of both in one system. Only in such mixed systems vowels can be defined basing on the notion of the syllable (i. e. suprasegmentally). Phonological diphthongs (understood as two phonemes occupying a syllable nucleus) also exist only in such systems.

До сих пор мало известная статья А. Абеле является основополагающей для функционального понимания таких ключевых понятий, как «слог», «гласный», «дифтонг», и общей фонологической теории. Крайне важна идея А. Абеле о существовании фонологически самостоятельной сегментации на слоги (помимо сегментации на фонемы). Соотношение двух основных фонологических единиц в языке обратно пропорционально: чем лучше оформлена фонема, тем меньше фонологических признаков имеет слог, и наоборот. Отсутствие фонологических признаков у слога (например, в русском языке), снимает вопрос о слоговых границах. Гласный фонологически обычно определяется как слогообразующая фонема. Однако, если самостоятельная сегментация на слоги играет существенную роль, класс гласных фонем может быть недостаточно чётким (ср. слогообразующие согласные), признак же «гласности», определяемый через понятие более крупной, чем фонема, единицы, оказывается не сегментным, а супрасегментным. Если же слог не имеет фонологических признаков, то определять понятие гласного через понятие слога невозможно, оно должно опираться лишь на свойства взаимной сочетаемости фонем в пределах слова (и признак «гласности» становится собственно сегментным, допускающим дальнейшую конкретизацию в виде системы дифференциальных признаков).
Понятие дифтонга также принадлежит супрасегментной фонологии: дифтонгом является объединение двух фонем (безотносительно к их «гласности» или «согласности») в центре слога. Центр слога определяется функционально и значим, например, в случае противопоставления кратких (V) и долгих (V: = VC) слогов. Фонологические дифтонги, таким образом, всегда бифонемны и могут существовать лишь в языках с самостоятельной сегментацией на слоги: лит. lauk, kaltas, лат. insecta. Фонетически схожие звучания могут иметь разный фонологический статус в разных языках, ср.: [ai] в лтш. tai (фонологически дифтонг), англ. tie (не дифтонг ввиду монофонемности), рус. тай (не дифтонг, так как второй элемент не входит в центр слога)

О треугольниках и словах, или единицы восприятия речи и система языка

В докладе предлагается модель восприятия речи (чтения), позволяющая соединить подходы западной и отечественной психолингвистики, уточняющая структуру системы языка и позволяющая применять строгие критерии единицы анализа по Л. С. Выготскому. Для объяснения сути единицы чтения используется математическая метафора, в частности, свойства геометрических фигур (треугольников).

Почти 80 лет назад в своей работе «Мышление и речь» Л. С. Выготский убедительно обосновывал необходимость отличать единицы анализа от элементов анализа по признаку сохранения в единице всех основных свойств, присущих целому. Л. С. Выготский говорил о психологическом анализе мышления и речи, вероятно, поэтому к единицам языка, то есть продуктам лингвистического анализа, такой подход никогда не применялся. 
В языкознании понятия единицы и элемента смешиваются как в энциклопедическом определении («Единицы языка – это элементы системы языка, имеющие разные функции и значения»), так и по сути, когда допускается существование «односторонних» единиц семиотической системы, не обладающих свойствами знака (фонемы, слоги). Текущие представления о системе языка не выдерживают строгих критериев единицы по Л. С. Выготскому. 
Однако такое определение единицы оказалось слишком строгим и для психолингвистики. Единицу восприятия речи также не удалось установить конкретно. А. А. Леонтьев обосновал, что она должна иметь процессуальный характер и соответствовать речевой операции. А. С. Штерн предложила считать «отражением» единицы восприятия речи существенные лингвистические признаки, каждый раз разные. Целостной системы восприятия речи со своими единицами и элементами сложить не удалось. 
 В западной психолингвистике практика компьютерного моделирования чтения (опознавания слов) привела учёных к трёхкомпонентному строению моделей зрительного восприятия текста – с участием орфографии, фонологии и семантики. 
Соединение указанных психолингвистических подходов позволяет создать универсальную модель восприятия речи (в частности, чтения), на её основе уточнить структуру системы языка и ответить на вопрос о единице чтения в рамках требований Л. С. Выготского. Такая единица, подобно треугольнику в геометрии, будет целостным объектом, состоящим из трёх элементов – орфографической, фонологической и семантической составляющих, которые могут относиться к разным уровням языковой системы.

Восприятие слов с перестановкой: влияние порядка следования букв на обработку печатного текста

Одним из ключевых моментов создания модели визуального распознавания слов является выбор схемы кодирования порядка следования букв. При жестком кодировании порядка предполагается, что читатели одновременно с опознанием буквы фиксируют ее позицию, и для каждой позиции существует свой детектор распознавания букв (McClelland & Rumelhart, 1981). Минусом этого подхода является то, что для каждой позиции необходим свой дубликат алфавита (Schoonbaert & Grainger, 2004).
Слова кошка при данном подходе воспринимается как последовательность упорядоченных букв: [к, о, ш, к, а]. Другим способом кодирования является выявление позиции при помощи минимального контекста. Утверждается, что слова распознаются при помощи массива триплетов: кошка – [_ко, кош, ошк, шка, ка_], где символ «_» показывает границу (Seidenberg & McClelland, 1989). Кроме того, существует точка зрения (Davis & Bowers, 2006), по которой буквы не привязаны жестко к позициям. Порядок следования определяется степенью активации букв, активация в целом монотонно убывает от начала к концу. У каждого слова получается свой образец активации. В экспериментах, где использовался метод лексического выбора с праймингом, было показано, что пары слов с перестановкой (баня-баян) дают больший прайминг-эффект, по сравнению с парами, отличающимися заменой одной буквы (сток-срок) (Perea & Lupker, 2003; Schoonbaert & Grainger, 2004). Данные результаты идут в разрез с теорией жесткого кодирования (поскольку у слов баня-баян только две буквы находятся на своих местах, в то время как в паре сток-срок – 3) и кодирования при помощи контекста (если выделить все триплеты в обоих парах, только один триплет в каждой паре совпадет), но не противоречат подходу, использующему понятие активации (у пары слов с перестановкой активированы все четыре буквы, а у пары с заменой – только три).

В докладе выдвигается предположение о том, что многие критерии определения границ семантико-синтаксических единств (синтагмы и пр.), описываемые в лингвистической литературе, не могут быть использованы носителем языка в процессе восприятия спонтанной речи. Анализ положения пауз различной длительности, проведенный на материале русской спонтанной речи, позволяет говорить о межпаузальном интервале как о единице акустической реализации.

В ходе изучения влияния мелодических характеристик акустического сигнала на процесс восприятия спонтанной речи потребовалось провести сопоставление таких единиц, как синтагма [Щерба 1953 (1937) и др.], интонационная фраза [Pierrehumbert, Hirschberg 1990 и др.], интонационная единица [Chafe 1994 и др.] и минимальная/элементарная дискурсивная единица [Рассказы о сновидениях… 2009 и др.]. Под всеми перечисленными терминами обычно понимается интонационно-смысловое или интонационно-синтаксическое единство. Однако критерии, которые используются лингвистами для определения границ таких единиц (например, пауза и изменение высоты основного тона [Щерба 1953 (1937); Chafe 1994; Himmelman 2006 и др.], синтагматическое ударение [Щерба 1953 (1937) и др.] и т.д.), не получают должного описания с точки зрения количественных параметров речевого сигнала. В связи с этим возникают сомнения в том, что слушатель может использовать указанные признаки в качестве пограничных маркеров. Более того, наличие пауз внутри семантико-синтаксических единств в спонтанной речи позволяет предположить, что синтагма (и подобные ей речевые фрагменты) с большей долей вероятности является единицей программирования высказывания, в то время как единицами акустической реализации являются межпаузальные интервалы.
Литература:
Рассказы о сновидениях: Корпусное исследование устного русского дискурса / Под ред. А.А. Кибрика и В.И. Подлесской. М.: Языки славянских культур, 2009. 
Щерба Л.В. Фонетика французского языка. Изд. 7-ое. М., 1953 (1937).
Chafe, W.L. Discourse, consciousness, and time: the flow and displacement of conscious experience in speaking and writing. Chicago: The University of Chicago Press, 1994.
Pierrehumbert, J. B. and Hirschberg, J. The meaning of intonation contours in the interpretation of discourse / Philip R. Cohen, Jerry Morgan, Martha E. Pollak (eds.) Intentions in Communication. Cambridge, MA: MIT Press, 1990. P. 271—311.

При функциональном моделировании системы восприятия речи первым этапом обработки непрерывного (в пределах межпузального интервала) речевого сигнала должно быть его преобразование в цепочку словоформ. Считается, что полученная цепочка должна затем члениться на более крупные (постлексические) единицы – синтагмы или элементарные (минимальные) дискурсивные единицы (клаузы).
 В связи с этим ведется многолетний поиск физических признаков сигнала, потенциально способных обеспечить этот процесс. В литературе таковыми называют просодические признаки: паузу, приграничное удлинение слогов (гласных), тональные изменения на границе. При этом высказывается мнение, что количественные характеристики этих признаков, в частности длительности пауз, могут быть показателем “силы” (strength) границы и использоваться для структурирования дискурсивных единиц. Однако ни в одном исследовании не идет речь о том, как именно слушатель использует подобные средства при текущем анализе речи в естественных условиях.
 В то же время материалы корпуса “Рассказы о сновидениях” и наши данные по микромонологам спонтанной речи показывают, что паузы разного рода и длительности появляются не только на границах упомянутых семантико-грамматических единиц, но и внутри них. Из этого следует, что паузы не могут служить маркерами границ, поскольку при восприятии речи слушателю приходится игнорировать паузы, оказавшиеся внутри дискурсивной единицы, а критерии классификации пауз на “внутренние” и действительно пограничные едва ли существуют.
 В спонтанной речи нередки также случаи произнесения дискурсивных единиц слитно, без пауз между ними, и при отсутствии специфических приграничных изменений в длительностях сегментов и тональных характеристиках сигнала.
 Решение проблемы видится в поиске правил, пользуясь которыми, из появляющихся в его памяти словоформ слушатель компонует дискурсивные единицы без опоры на просодику.
 (Работа поддержана грантом РФФИ № 13-06-00374а).

Экспериментальное изучение фонологической активации на примере разных языков

В докладе анализируется актуальная психолингвистическая проблема – фонологическая активация при продуцировании отдельных слов и связных словосочетаний, приводятся данные экспериментальных исследований на примере разных языков.

Научный интерес представляет проблематика фонологической активации при продуцировании отдельных слов и словосочетаний на примере языков с разными грамматическими порядками слов. По данной проблеме опубликованы противоположные и противоречащие друг другу данные (Navarrette & Costa 2005; Janssen, Alario & Caramazza 2008; Kuipers & La Heij 2009; Dumay & Damian 2011). В исследовании Maedebach, Alekseeva, Jescheniak 2011, где испытуемым с родным немецким языком при предъявлении цветных объектов на мониторе необходимо было называть либо сам объект, либо его цвет, было обнаружено, что названия цветов не активируются автоматически на фонологическом уровне, а фонологические эффекты согласования (congruence effects) при продуцировании отдельных слов не находятся под влиянием традиционного грамматического порядка слов того или и иного языка, а являются универсальными. Аналогичное исследование было проведено на примере русского языка. В эксперименте, в котором назывались объекты или цвет объектов в виде отдельных слов, эффектов согласования обнаружено не было. Причиной этого могли стать недостаточная чувствительность стимульного материала, малая выборка и др. факторы. Эффекты согласования были выявлены в эксперименте, где цветные объекты необходимо было называть в виде связных словосочетаний (зеленая змея / змея зеленая либо красная змея / змея красная). В работе Alekseeva, Maedebach, Jescheniak 2013 показано: латентный период при продуцировании словосочетания зеленая змея длится меньше, чем при продуцировании словосочетания змея красная и словосочетания змея зеленая. Вывод: возникновение эффектов согласования определяет не только канонический грамматический порядок слов, но и частотность употребления того или иного типа словосочетаний: 93% словосочетаний русского языка, состоящих из прилагательного и существительного, приходится на словосочетания типа «прилагательное – существительное», и лишь 7% – на словосочетания типа «существительное – прилагательное».

База данных, содержащая информацию о частотности различных грамматических характеристик и окончаний русских существительных

Представителю любой лингвистической дисциплины или школы требуются данные о частотности различных грамматических характеристик. В частности, для психолингвистики такого рода сведения являются ключевыми. В данной работе мы представляем базу данных русских существительных, составленную на основе подкорпуса Национального корпуса русского языка со снятой грамматической омонимией. В базе отражена частотность следующих грамматических характеристик: род, число, падеж, одушевленность, склонение (по отдельности и в различных сочетаниях), а также частотность различных окончаний.

Представителю любой лингвистической дисциплины или школы требуются данные о частотности различных грамматических характеристик. В частности, в психолингвистике сведения такого рода могут потребоваться как на этапе отбора экспериментального материала, так и для интерпретации полученных результатов. В данной работе мы представляем базу данных русских существительных, составленную на основе подкорпуса Национального корпуса русского языка со снятой грамматической омонимией (база пока не доступна в сети Интернет, хотя работа над ней уже закончена). В базе отражена частотность следующих грамматических характеристик: род, число, падеж, одушевленность, склонение (по отдельности и в различных сочетаниях), а также частотность различных окончаний.Приведем пример использования базы. Предположим, мы хотим сравнить дательный и предложный падежи. Из базы можно узнать, что в целом предложный примерно в два раза частотней дательного, однако их соотношение оказывается более сложным, если учитывать число и/или одушевленность. Так, дательный частотней предложного у одушевленных существительных, особенно в единственном числе. Теперь представим, что нас интересует морфологическая неоднозначность. Во втором склонении у форм дательного и предложного падежа в единственном совпадает окончание (-е). Используя базу данных, мы можем проверить, совпадает ли распределение форм единственного числа между дательным и предложным падежом во втором склонении с распределением всех таких форм в целом. Также мы можем, например, посмотреть распределение всех форм на -е между различными падежами (это окончание свойственно дательному падежу только во втором склонении, а предложному – также в первом) или узнать, насколько характерно то или иное окончание для определенной формы (т.е. какой процент форм в определенном числе и падеже имеет то или иное окончание).

Дейктические варианты личных и лично-притяжательных местоимений в речи ребенка

Набор дейктических вариантов личных и лично-притяжательных местоимений, а также лексико-релятивных вариантов притяжательных местоимений в языковой системе ребенка невелик. На ранних этапах развития речи ребенок использует лишь те варианты, которые тесно связаны с зоной «я»; чем дальше от этой зоны отстоит вариант, тем позже он появляется. Таким образом, основной вектор развития поля персональности в индивидуальной языковой системе – от первого лица через второе к третьему, при том что конкретные лексемы («мой», «он» и т.д.) и граммемы могут появляться в разном порядке.

Спектр дейктических вариантов местоимений, связанных с областью персонального дейксиса (личных и лично-притяжательных), сравнительно невелик. Здесь мы не останавливаемся на случаях а) ошибочного употребления (ребенок говорит «ты» о себе и т.д.) и б) нереференциального употребления («мы», «ты» в обобщенном значении). Если не учитывать местоимения 3 лица, которые сближаются с указательными, то референциальные варианты существуют лишь у местоимений «мы» (инклюзивное и эксклюзивное «мы») и «вы» («вы» как «адресаты» и «вы» как «адресат и третий участник»). Известно, что у ребенка эксклюзивное «мы» возникает позже инклюзивного. Местоимение «вы», согласно нашему материалу, развивается по подобной схеме: первым появляется «вы-адресаты», затем – «адресаты и они». Притяжательные местоимения, кроме соответствующих дейктических разновидностей, имеют варианты, отражающие отношения между объектом и посессором («лексико-релятивные варианты»). Здесь первыми возникают варианты «посессор + собственность» и «посессор + родство/ совместная деятельность»: «моя машина», «мой стол», «мой друг»; затем (около 3 лет) – «целое + часть»: «моя голова». Другие, более абстрактные и семантически сложные варианты, не зафиксированы в нашем материале до 4 лет. Таким образом, основные варианты личных и притяжательных местоимений в речи маленького ребенка связаны с зоной «я». Чем дальше единица (или ее значение) отстоит от «я»-центра, тем позже она появляется в речи ребенка и тем реже используется. Инклюзивность-эксклюзивность в «мы» и «вы» осваивается от первого лица к третьему: после референции только к себе и собеседнику наступает этап, когда появляется референция к третьему участнику. При этом самостоятельное «он» начинает употребляться относительно рано, позже «я» и инклюзивного «мы», но раньше «вы»; возраст появления «он» относительно «ты» и эксклюзивного «мы» варьирует. Первые в речи ребенка варианты притяжательных местоимений также тесно связаны с зоной персонального.

Императивный лексикон взрослого и ребенка 1,5–4 лет (лонгитюдное исследование)

Просьба является первым из трех базовых мотивов, управляющих коммуникацией человека, а основным средством выражения просьбы в русском языке является императив. В данном исследовании на основании лонгитюдных наблюдений за речью детей (от 1,5 до 4 лет) и близких им взрослых были установлены закономерности изменения императивного лексикона родителя по мере взросления ребенка и характер влияния стратегии употребления императива взрослым на усвоение глагольного лексикона ребенком. Выявлены группы глаголов, обладающих различными свойствами в процессе усвоения русского языка детьми.

Просьба – один из базовых мотивов, управляющих коммуникацией человека [Томаселло 2011]. Язык общения с детьми тяготеет к употреблению базовых средств выражения [Цейтлин 2000], а императив (рано усваиваемый имп. 2 л. ед.ч.) является центром функционально-семантического поля повелительности и служит для выражения не менее 35% просьб в русской речи [Ogiermann 2009]. Наблюдения за речью взрослых и детей (1,5–4 лет) показывают, что состав группы глаголов, употребляемых в императиве, в детско-родительских диадах может отличаться количественно и качественно. В ряде случаев можно видеть расхождение между стратегией употребления императива ребенком и взрослым. Необходимо установить, насколько императивный лексикон взрослого меняется по мере взросления ребенка, как качественный состав инпута может влиять на количественные показатели речи ребенка. Согласно доступным данным, императивный словарь взрослого состоит из компактного ядра высокочастотных глаголов, группы часто употребляемых глаголов, а также длинного «хвоста» лексем, встречающихся относительно редко. Высокочастотные принадлежат к глаголам манипуляции предметом (дать, взять, поставить, положить), к глаголам речи (сказать, рассказать) и к глаголам управления вниманием (смотреть, показать). Эти глаголы может объединять прагматическая функция, и она определит как время их появления, так и то, перейдут ли эти глаголы в активный словарь ребенка. Так, глаголы рассказать и показать выполняют «обучающую» функцию, обусловившую их позднее появление как во взрослой, так и в детской речи. Однако в тех диадах, где эти глаголы рано появляются в числе высокочастотных в речи взрослого, они не становятся высокочастотными в речи ребенка.
 Лит.: Томаселло М. Истоки человеческого общения. М., 2011. Цейтлин С.Н. Язык и ребенок: лингвистика детской речи. М.,2000. Ogiermann,E.2009.Politeness and in-directness across cultures: a comparison of English, German, Polish and Russian Requests. Journal of Politeness research, 5/2, pp.198–216.

Обобщение данных, полученных на материале разных языков, позволило выявить активную тенденцию эмотивного синтаксиса – партикуляризацию слов различной морфологической природы, в первую очередь – слов с дейктической и вопросительной семантикой. В докладе предлагается когнитивная и грамматическая трактовка процесса партикуляризации. Одни дейктические слова полностью переходят в разряд частиц; другие, сохраняя ряд грамматических признаков слов, с которыми они связаны генетически, занимают промежуточное положение между частицами и местоимениями/наречиями/числительными.

Активная тенденция эмотивного синтаксиса – партикуляризация слов различной морфологической природы, в первую очередь – слов с дейктической и вопросительной семантикой. Грамматическая характеристика слов как, какой, сколько, представленная в специальных исследованиях, свидетельствует о том, что квалификация их как частиц вызывает трудности. А. М. Пешковский [1956: 358] использовал термин «восклицательные члены», отмечая, что они являются «полными словами с самостоятельным значением». Позднее более распространенной стала квалификация данных слов как эмоционально-усилительных частиц [Грамматика 1960]. Однако И. П. Распопов считает корректным использовать данный термин по отношению к словам как, какой, сколько в составе только тех эмотивных высказываний, в которых «выражение вопроса о признаках или обстоятельствах с помощью соответствующих местоимений и наречий невозможно в предложении уже потому, что данные признаки (обстоятельства) обозначены полнознаменательными словами» [Распопов 1960: 14]. Термин «аксиологические моделеобразующие частицы», предложенный В. П. Проничевым, не позволяет провести различие между рациональной и эмоциональной оценкой, что является существенным с учетом роли таких слов в формировании эмотивного компонента содержания высказываний. На наш взгляд, квалификация рассматриваемого класса слов должна быть одинаковой во всех эмотивных высказываниях. Общей характеристикой всех высказываний с вопросительно-дейктическими по происхождению словами является неадекватность обозначения какого-либо признака в широком его понимании. Причиной этого является эмоциональное состояние говорящего, определяющее способ восприятия чего-либо – «подавление» эмоциональной оценкой оценки рациональной. Предлагаем для обозначения класса слов, выполняющих структурообразующую функцию эмотивной синтаксической модели и несущих основную нагрузку в выражении эмоциональной оценки/эмоционального отношения говорящего, термин «партикуляризованные эмотивно-дейктические слова».

Коннотация и коннотативные явления исследуется целым рядом смежных дисциплин: философией, филологией, стилистикой, культурологией, социологией, герменевтикой, и, конечно, психолингвистикой. В настоящее время все шире применяется системная методология, и на основе системного подхода происходит смена парадигм в психолингвистических исследованиях коннотации. Это многоуровневое явление рассматривается в новой – междисциплинарной – парадигме, позволяющей исследовать не отдельные аспекты коннотации, а все многообразие ее проявлений.

Явление коннотации исследуется лингвистическими и смежными научными дисциплинами уже более 400 лет. Существуют многочисленные определения коннотации, в основу которых положены либо признаки значения, типичные ассоциации, либо системные отношения языковых выражений, проявляющиеся в синонимии, антонимии и т.д., либо звуковая оболочка слов и выражений. Психолингвистические исследования аффективной стороны слов, а также ассоциативные эксперименты, показавшие реальность осознания рационально-оценочных, ассоциативно-образных (эмотивных), стилистических и культурно-национальных признаков, способствовали пониманию явления коннотации как специфического психолингвистического феномена, обусловленного национальной культурой и менталитетом. Благодаря психолингвистическим исследованиям, раздвинувшим узкие рамки интерпретации явления коннотации в стилистике и даже в общем и сравнительном языкознании, коннотация стала рассматриваться как структурное, системное явление, в составе которого был выделен ассоциативно-образный компонент, выступающий как основание эмоциональной оценки (эмотивности) и стилистической маркированности. Благодаря психолингвистическим исследованиям смыслообразования в тексте и интерпретации текста была выявлена текстообразующая функция коннотации. Однако, поскольку понятие коннотации одновременно разрабатывалось в рамках логики, лингвистики, стилистики, лексикологии, герменевтики, психологии, социологии, культурологии, когнитологии и др. научных дисциплин, в силу полипарадигмальности исследований коннотации создалась эклектичная картина данного явления, в то время как междисциплинарные подходы к изучению коннотации находятся пока лишь в стадии разработки и становления. Тем не менее, сегодня уже невозможно изучать коннотацию «однобоко» лишь как стилистическое, психологическое или лингвистическое явление; нам представляется наиболее перспективным исследование коннотации в междисциплинарной научной парадигме на стыке всех заинтересованных научных дисциплин.

Междисциплинарный вектор развития современной парадигмы гуманитарного знания открывает новые возможности изучения традиционно актуальных объектов; феномен ошибки – один из них. Ошибки восприятия, как правило, противопоставлены ошибкам суждения, которые могут быть логически проанализированы. Д. Канеман считает, что вербализации интуитивных суждений предшествует «одобрение» рациума, контроль со стороны которого нередко ослаблен, что позволяет людям выражать ошибочные суждения. Тэффи в рассказе «Книга» говорит о «таинственном смысле» неверно понятого слова: подпись под иллюстрацией к роману «Дети капитана Гранта» она «сгоряча» прочла «Паганель бодросовал». Когда она поняла, «что Паганель просто бодрствовал», ей стало жаль «яркого, особенного впечатления, какое дало то несуществующее слово». Нередко ошибки восприятия порождает предвосхищение – Ю. М. Лотман полагал, что слушатель устраняет непонятное, запуская процесс народной этимологизации: например, «Колокольчик, дарвалдая» вместо «Колокольчик, дар Валдая». Фрейд утверждал, что читающий искажает то, что не хочет читать. Вероятно, искажается не только нежелательное, но и непонятное – Д. С. Лихачев приводит немало примеров отклонений, возникающих при переписке канонических текстов: «на стенах» – вместо «на стогнах»; «рыдатель» – вместо «рыдель». К этой же категории деформаций относятся ослышки (mondegreens) – например, «Rain Man» вместо «Raymond» – ослышка, давшая название известному фильму; название романа «Catcher in the Rye» – строка Р. Бернса «Comin thro the rye»; омофонический перевод (soramimi) – «Кум клопа» вместо «Pourquoi pas». Ошибка восприятия, порой неотделимая от ошибки когниции, – уникальный материал, исследования разных сторон которого обогащают друг друга; анализ, проводимый в работе, основан на положениях концепции открытого произведения У. Эко, феноменологии внутреннего сознания времени Э. Гуссерля, концепции семиотики Р. Барта, теории языкового эгоцентризма Р. Якобсона.

Синонимия в когнитивном аспекте (на примере английских прилагательных tasty и delicious)

В рамках когнитивного подхода мы рассматриваем в качестве примера синонимичные отношения двух английских прилагательных tasty и delicious. Когнитивный подход к синонимии предполагает изучение синонимических средств выражения определённого концепта. Синонимы, выступая средством языковой объективации концепта, показывают, какие когнитивные признаки мышления наивный носитель языка считает важными для дифференцированной номинации. Семантическая близость синонимов проявляется в том, что они имеют общий лексико-семантический признак вкуса. В процессе анализа семантической структуры прилагательных обнаруживается также способность передавать признаки концептов «полезности», «удовольствия». В данной работе проводится анализ различных примеров употребления прилагательных tasty и delicious на основе опроса информантов-носителей английского языка. Так, например, информанты оценивают положительно оба словосочетания tasty food и delicious food в предъявленных примерах. Однако tasty передаёт информацию о том, что еда в целом визуально воспринимается как еда хорошего качества; доставляет удовольствие, вызывает желание взять добавку. Одновременно с этой информацией tasty акцентирует внимание на том, что эта еда не является полезной для организма человека. В отличие от прилагательного tasty его синоним delicious передаёт только положительную информацию о вкусовом признаке. Носители английского языка ирландского происхождения выявили более глубокое различие между этими синонимами. Они считают, что tasty относится к некому объективному качеству, признаку предмета. Следовательно, его значение можно определить как: приятный на вкус, аппетитный. По их мнению, delicious выражает субъективную оценку вкусовых ощущений: восхитительный (вкус); доставляющий большое удовольствие или наслаждение. Дальнейшее изучение различных способов отражения в семантике слова когнитивных аспектов восприятия вкуса сможет приоткрыть «тайну» лексического значения слова.

Актуальность темы исследования связана с необходимостью системного и комплексного описания дискурсивного пространства кооперативной коммуникации с учетом новых аспектов его изучения в современной лингвистике: лингвокогнитивного, лингвокультурного и дискурсивно-прагматического (В. Кашкин, Н. Пономарев, И. Попова, А. Романов, И. Стернин, М. Томаселло). Целью работы является рассмотрение основных типов дискурсивных практик, составляющих определенное дискурсивное пространство кооперативной коммуникации. Задачи: охарактеризовать феномен кооперативной коммуникации; уточнить определение понятия кооперативной коммуникации; выявить основные типы дискурсивных практик, составляющие дискурсивное пространство кооперативной коммуникации. Кооперативная коммуникация – ситуация общения, базирующаяся на когнитивной структуре совместных намерений коммуникантов с использованием эффективных языковых и речевых средств, выбор которых продиктован одинаковыми представлениями о коммуникативных целях друг друга, взаимным распределением коммуникативных ролей, прежде всего, партнерских. Кооперативная коммуникация четко корреспондируется с понятием дискурсивной практики (М. Фуко). В речевом поведении, репрезентирующем кооперативную коммуникацию, выявлены следующие основные типы дискурсивных практик (знакомство, приветствие, совет, пожелание, благодарность, просьба, похвала, приглашение, извинение, прощание, согласие, сочувствие, признание в любви и т.д.), основанные на реализации или достижении взаимопонимания между собеседниками и на общей базовой когнитивной структуре совместных намерений. Совокупность представленных типов дискурсивных практик составляет дискурсивное пространство (Н. Казыдуб, Н. Нестерова, С. Плотникова) кооперативной коммуникации, которое можно охарактеризовать как межличностное, динамичное (устное/письменное), открытое общение интерактантов, преимущественно протекающее в повседневной (не)официальной коммуникативной сфере посредством языкового, паралингвистического кода.

Социокультурные модели невербального поведения студентов-переводчиков в процессе устного последовательного перевода

В данной статье рассмотрены социокультурные модели невербального поведения студентов-лингвистов в процессе осуществления ими устного последовательного перевода с английского языка на русский. На основе анализа данной переводческой деятельности выявлены типичные ошибки в невербальном поведении переводчиков и предложены пути их устранения. Ключевые слова: невербальное поведение, перевод, переводчик, адресат, адресант.

Сфера деятельности переводчика – это своего рода неделимое целое: язык – культура – человек. Используя язык как средство коммуникации, переводчик призван осуществлять коммуникацию между отдельными людьми на основе знания и понимания языков и культур. Главный вопрос, возникающий, когда речь заходит о межкультурной коммуникации, – это возможность успешного ее протекания при наличии культурных различий. Для эффективного осуществления процесса межкультурной коммуникации, помимо знаний языка, требуется наличие социокультурной компетентности. Лингвист-переводчик, хорошо владеющий иностранным языком, но не обладающий адекватным уровнем владения лингвострановедческими, социолингвистическими, социально-психологическими и культурологическими знаниями, которые представляют собой компоненты социокультурной компетентности, ощущает в процессе межкультурной коммуникации некий дисбаланс, который можно назвать культурным шоком. Научная новизна работы обусловлена следующими факторами. Во-первых, социокультурные стереотипы речевого общения, их роль и место в межкультурной коммуникации изучены в лингвистике и психологии не в полной мере. Во-вторых, что касается социокультурных стереотипов невербального поведения, то в научных источниках данных о них еще меньше, чем в предыдущем случае. В-третьих, информация о социокультурных стереотипах невербального поведения в деятельности переводчика практически отсутствует. Следовательно, эта тема является благодатной почвой для научного исследования. Цель данного исследования – выявить особенности проявления социокультурных стереотипов невербального поведения в посреднической деятельности переводчика при совершении им процесса декодирования и кодирования информации, а также ошибки в поведении переводчика в процессе осуществления устного перевода. Практическая значимость работы заключается в возможности широкого применения полученных результатов при подготовке переводчиков-лингвистов.

Особенности систем концептуальных оппозиций русского и итальянского языкового сознания (на материале анализа ассоциативного поля возраст человека)

Противоположности, вступающие во взаимодействие, как указывает Г. В. Ф. Гегель, являются источником динамического развития. Выделение же противоположностей, включение их в отношение оппозиции, осуществляемое на основе сравнения, представляет собой универсальный метод познания мира, позволяющий получать новое знание о свойствах и качествах объектов окружающей действительности. Этим обусловливается неослабевающий интерес многих направлений гуманитарной науки к данному феномену. Доклад посвящен основанному на анализе экспериментальных данных выявлению общих и культуроспецифичных элементов совокупности концептуальных оппозиций в русском и итальянском языковом сознании и определению их роли в формировании национальной картины мира. Наше представление о концептуальной оппозиции восходит к идеям В. В. Иванова и В. Н. Топорова, которые, после длительного изучения языков и культуры различных народностей, пришли к заключению о том, что модель мира может быть описана посредством набора основных семантических противопоставлений. Мы полагаем, что в каждом этноязыковом сообществе существует – с той или иной степенью эксплицированности – система концептуальных оппозиций, получающих отражение в языке и речи и влияющих на способ концептуализации образов окружающего мира представителями той или иной лингвокультуры. Нам представляется вероятным, что данная система, несомненно, включающая универсальные характеристики, в то же время обладает своеобразием, обусловливающим, в совокупности с рядом других признаков, уникальность этнолингвистической картины мира. Для того чтобы эксплицировать элементы данной системы, мы обращаемся к основным методам исследования языкового сознания – методу семантического дифференциала и свободному ассоциативному эксперименту, позволяющим сделать объективно ненаблюдаемые компоненты сознания доступными изучению.

Отражение фоносферы в диалектной речи (на материале пермских говоров)

В докладе рассматривается фрагмент звуковой языковой картины мира, эксплицированный в языке фоносемантическими средствами (ономатопеей), – фоносемантическая звуковая картина мира. Выявляется специфика категоризации звукового пространства в фоносемантической звуковой диалектной картине мира, устанавливается ее антропоцентрический характер, определяется ядро и периферия, звуковые лакуны и звуковые доминанты представленного варианта картины мира.

Фоносфера – звуковая среда, окружающая человека. Фоносфера является внешней средой звукоизобразительной системы языка, обусловливающей специфику фоносемантической звуковой картины мира различных этносов. Под фоносемантической картиной мира понимается фрагмент языковой картины мира, эксплицированный в языке фоносемантическими средствами. Фоносемантическая звуковая картина мира – это фрагмент звуковой языковой картины мира.
 Основным средством экспликации в языке фоносемантической звуковой картины мира является ономатопея (первичные звукоподражания и звукоподражательная лексика).
 Категоризация звукового пространства, отраженного в фоносемантической диалектной звуковой картине мира, обусловлена фоносферой и отражает три основные звукосферы: биофоносфера, антропофоносфера и социофоносфера. Фоносемантическая звуковая картина мира пермских говоров эксплицирована в диалектной речи 11 полями (биофоносфера: атмофоносфера, гидрофоносфера, литофоносфера, живые существа; антропофоносфера:соматофоносфера, кинемофоносфера, лингвофоносфера; социофоносфера: сигналофоносфера, технофоносфера,музыкофоносфера, мифофоносфера).
 Фоносемантическая диалектная звуковая картина мира носит антропоцентричный характер. Звуки удара, говорения, плача, голосов животных и птиц и другие составляют ядро рассматриваемого варианта картины мира, ее «фундаментом» являются акустические ономатопы удара. Анализ показывает, что человек традиционной культуры сориентирован на природу и природные звучания. В то же время преобладание единиц антропофоносферы над остальными полями показывает, что носитель традиционной культуры не до конца органично вписывается в биосферу и не является абсолютной ее частью.
 На основании количественного анализа выделяются звуковые доминанты и звуковые лакуны диалектной фоносемантической звуковой картины мира, которые отражают прагматический характер восприятия звуковой среды, окружающей человека.

В докладе рассматриваются языковые аспекты глобализации и ее влияние на статус и функционирование национальных языков, дается анализ языковой политики европейских государств в новой социолингвистической ситуации, а также распространения английского языка в условиях интернационализации научных исследований, профессиональной жизни и потребления.

Мировая система языков в эпоху глобализации подвергается существенным изменениям, которые, несомненно, должны определять планирование, формы и содержание подготовки переводчиков. Термин глобализация (здесь и далее курсив мой – М. М.) обозначает два понятия, которые часто смешиваются друг с другом. Первое – действительная глобализация – «есть осуществляющийся в реальности процесс навязывания всем странам и государствам мира западного экономического, политического, культурного, технологического и информационного кода» [Дугин 2007]. Эта глобализация осуществляется странами, в которых проживает золотой миллиард, направлена на укрепление их господства и представляет собой форму нового колониализма. Народы и государства утрачивают при этом свой суверенитет и либо встраиваются в глобальную мировую систему, либо становятся отверженными, странами-париями, осью зла.Второе понятие – потенциальная глобализация – чисто теоретический проект, поддерживаемый гуманитарными кругами развитых стран. Она предполагает развитие диалога культур и цивилизаций после разрушения прежней двуполярной модели, причем она предполагает не навязывание Западом своей ценностной модели всем остальным странам, а интенсивный обмен опытом и диалог разных субъектов.

Доклад посвящен особенностям языковой политики в Европейском Союзе, в частности новым подходам к явлению европейского многоязычия, образовательным программам в области лингвистики и перевода, мерам сохранения миноритарных языков как части европейского культурного наследия. Рассматривается европейская модель использования языка в международных, внутринациональных и региональных контекстах. Анализируется отношение европейцев к иностранным языкам: знание и изучение иностранных языков, утилитарная ценность иностранного языка как средство международного общения, карьеры и личностного роста.

Европа известна своим языковым разнообразием: в Евросоюзе 23 официальных языка и более 60 региональных языков коренного населения. Языковая политика ЕС нацелена на сохранение языкового многообразия сообщества и благоприятствование овладению гражданами ЕС иностранными языками. В 2002 г. на саммите ЕС в Барселоне было принято решение о внедрении в образовательные системы стран-членов принципа «родной язык плюс два иностранных» и «индикатора лингвистической компетентности», который предусматривает изучение как минимум двух иностранных языков с раннего возраста в учреждениях школьного, университетского и профессионально-технического образования ЕС. Кроме того, разрабатывается модель европейской практики использования языка в международных, внутринациональных и региональных контекстах. Практически речь идет о lingua franca. В средневековой Европе языком международного общения был латинский, и он преподавался в школах как второй язык. В наше время в многоязычной Европе функцию lingua franca де-факто выполняет английский язык. Это касается не только различных отраслей науки, технологии и международной торговли. По данным опроса 2012 г., во всех странах ЕС (кроме Люксембурга, Великобритании и Ирландии), именно английский язык был назван наиболее важным иностранным языком для личностного развития и карьеры. Возникнув в условиях европейской полиглоссии, английский lingua franca является неотъемлемой частью лингвистического репертуара огромного числа жителей ЕС. Однако перспектива доминирования английского языка в коммуникации сообщества вызывает настороженность европейских интеллектуалов. В качестве меры по сохранению культурного наследия Европы говорится о необходимости поощрять изучение гражданами ЕС второго языка, не являющегося языком международного общения. Этот язык должен быть близким к родному. Фактически вводится концепция второго родного языка, изучение которого должно сопровождаться изучением истории, культуры и литературы народа – носителя этого языка.

Сопоставление этнолингвистических политик РФ и КНР – изучение с точки зрения социолингвистики

В статье анализируется роль языковой политики в сохранении и развитии языка, сопоставляются этнолингвистические политики РФ и КНР, и на этой базе указано, что в настоящее время социальное развитие пока не достигло той степени, чтобы окончательно аннулировать существующие национальные языки в каждой из стран. Именно по этой причине необходимо, чтобы установка и внедрение языковой политики были соответствен­ны объективным закономерностям развития нынешнего общества и языка, т.е. пока позволяли разным народам РФ и КНР использовать как единый офи­циальный, так и свой национальный язык.

Язык как носитель и маркер этнической культуры играет ключе­вую роль в жизни любых народов. Языковые проблемы являются од­ним из наиболее чувствительных аспектов этнополитических отношений. Они непосредственно связаны с равенством,солидарностью, сосуществованием и соразвитием национальностей, с регулировани­ем межнациональных отношений. Просчеты и неудачи в языковой политике приводят к межнациональным конфликтам.
 1. Роль языковой политики в сохранении и развитии языка
 Под языковой политикой в лингвистической литературе понимается «совокупность мер, предпринимаемых государством или общественной группировкой для изменения или сохранения существующего функционального распределения языков или языковых подсистем, для введения новых или сохранения старых языковых норм» .Очень важно установить ряд позитивных и эффективных законов и других нормативных правовых актов, направленных на сохранение и развитие языка в современном мире. 
 2. Языковой статус и этнолингвистические политики в РФ(СССР) и КНР
 РФ и КНР – многонациональные страны со сложными языковы­ми проблемами.Сегодня в вопросах поддержки многообразия языков как условия языковой безопасности,взаимопонимания и гармонического разви­тия разных народов власти РФ и КНР руководствуются положения­ми своих конституций Одна­ко сравнение с позиций нетрадиционных аспектов безопасности обнаружива­ет различия языковых ситуаций и языковой политики в каждой из стран. 
 3. Размышление о сопоставлении этнолингвистических политик РФ и КНР
Степень воспри­ятия этносом нового языка или сохранения оригинального зависит от плотности населения, влияния культуры, развития экономики и внешних связей. В настоящее время социальное развитие пока не достигло той степени, чтобы окончательно аннулировать существующие национальные языки в каждой из стран. И необходимо, чтобы установка и внедрение языковой политики были соответствен­ны объективным закономерностям развития нынешнего общества и языка.

В докладе речь идет об особенностях языковой ситуации Алжира: рассматривается законодательная база, которая регулирует использование языков, ее фактическая реализация и перспективы развития лингвистической ситуации государства.

1. Феномен полилингвизма. Основные языки (языковые группы) Алжира: берберский, арабский и французский. 
 2. Берберские языки – субстрат, заметно повлиявший на алжирский диалект арабского языка. 
3. Мультиглоссия (многослойная диглоссия) арабского языка в Алжире. 
4. Французский – самый простой язык для общения между представителями разных стран Магриба. 
5. Существование франко-арабского сабира. «Код-свитчинг».
6. Законодательная база функционирования языков в Алжире: Конституция, Закон об ориентации национального образования. Место французского языка в законах Алжира.
7. Тенденции развития языков в Алжире.

Валлийский язык известен как редкий пример сохранности малого языка в современном мире. Более того, он, как будто, расширяет сферы применения и состав говорящих. Как это возможно? Описание и анализ фестиваля валлийского языка и культуры Eisteddfod с точки зрения его функции повышения престижа валлийского языка в глазах носителей и окружающих, а также описание набора разнообразных практик обучения валлийскому языку, приспособленных к условиям рынка, показывают уровень затрат труда, энергоотдачи и преданности своему делу, необходимый для реальных достижений в деле продления жизни малого языка.

Большим препятствием на пути к сохранению малых языков, а вместе с ними к сохранению языкового богатства в мире, является их низкий престиж по сравнению с «большими» доминантными языками. Хотя объективные обстоятельства существования малого языка, как правило, способствуют снижению его престижа из-за меньших возможностей его использования в современной трудовой деятельности, меньшей информационной ценности, отношение носителей к языку не является автоматическим следствием объективных обстоятельств. Бывают в современном мире ситуации, когда верность своему малому языку сохраняет и даже расширяет сферу его использования. Валлийский язык известен своим удачным движением в этом направлении, поэтому изучение валлийского опыта, в котором большая часть успеха определяется не столько языковой политикой государства, сколько активностью рядовых профессионалов сообщества, их изобретательностью в формах вовлечения в деятельность, связанную с языком, детей, их родителей, взрослых с их особыми «заказами» и содержательной стороны обучения, является актуальным. Элементы общественного и идеологического фона в Великобритании и мире, работающие на эту же цель, также входят в предмет исследования. Фестиваль, привязанный к древней кельтской традиции Eisteddfod, является кульминацией целой серии малых фестивалей по всему Уэльсу, которые проводят отбор победителей в каждом жанре выступлений, задействуя, таким образом, пяти-шестикратное количество участников главного события. Учитывая, что все выступления – речевые и музыкальные – проходят на валлийском языке, и событие это ежегодное, факт формирования устойчивой языковой практики очевиден. Концерты, проходящие в главном шатре, подаются торжественно, а церемонии награждения Поэта года, Хора года, лучшего музыканта приобщают участников и гостей фестиваля к исторической вертикали, придают им ценности в собственных глазах, и, конечно, повышают престиж языка.

Моделирование образа города (по материалам ассоциативного эксперимента)

Статья посвящена проблеме, которая приобретает сегодня все большую и большую актуальность, – образу современного города. Необходимость формирования объективного образа городского пространства и горожан привела автора к экспериментальному способу получения достоверной информации о городе. Методика создания образа города через слова-ассоциации на стимул – название города позволила создать реальные образы городов Пермского края и отразить их культурологические и лингвистические составляющие.

Сегодня проблема образа города приобретает все большую и большую актуальность. Это связано с тем, что современное российское общество сталкивается с глубокими изменениями основ жизнедеятельности, на которые активно влияет окружающая среда. В этой связи необходимо постоянно заниматься поиском решений, обеспечивающих формирование определенного образа среды с последующей целью влияния на данный образ.
 Город представляет собой пласт ментальностей (этнической, национальной, индивидуальной, групповой, цивилизационной). Ментальное пространство города – это пространство личных переживаний, в котором проявляется ценностное отношение к окружающему, описываемое через категорию «образ города» (целостная модель, живущая в сознании человека). Данную модель мы предполагаем создать с помощью слов-ассоциаций, которые будут получены от жителей города как реакции на стимул – название города.
Способом сбора материала, обеспечивающим методическую базу наших исследований, выступает ассоциативный эксперимент.
В течение двух лет (2011, 2012 гг.) был проведен ряд свободных ассоциативных экспериментов, нацеленных на сбор информации о реальных составляющих образов городов Пермского края в наивном сознании горожан. Для исследования были выбраны города Пермского края Кунгур, Оса и Чернушка. Эксперимент проводился в письменной форме. Испытуемым предлагалась анкета, состоящая из социологической части (указывается год рождения, место рождения, образование, профессия, пол) и собственно лингвистической с заданием: «Назовите 5 слов и выражений, которые первыми приходят в голову, когда Вы слышите слово «____» (далее – название города – Кунгур/Оса/Чернушка). Ассоциации, полученные в ходе экспериментов, были организованы в 5 тематических групп (ТГ): 1) Моя Родина; 2) Культура; 3) Промышленность города; 4) География и природные условия; 5) Оценка облика горожан.
На основе тематических групп построено ассоциативное поле образа каждого города и дан сравнительный анализ экспериментальных данных данных.

Языковые характеристики разговорного образованного социолекта (Gebildete Umgangssprache) в письмах И.В.Гёте

В сообщении рассматриваются языковые характеристики "образованного социолекта" (gebildete Umgamgssprache), который является разновидностью литературного языка. Одним из жанров, представляющих письменный вариант этого социолекта, является личное письмо, в котором отражается взаимодействие устной и письменной традиций, свойственных образованному социолекту. Материалом лингвистических наблюдений являются письма И.В.Гёте.

1. В Германии окончательное становление национального языка и литературы относится к XVIII, началу XIX века, когда в литературе происходит энергичное развитие жанров и стилей, а язык, преодолевая диалектную раздробленность, приходит к единой наддиалектной норме.
2. Наряду с формированием норм письменного языка, в это же время развивается демократическая тенденция к сближению устного и письменного вариантов немецкого языка, которая реализуется в речи образованного общественного слоя (gebildete Umgangssprache).
3.Образованный разговорный социолект является одной из разновидностей литературной нормы национального языка, которая имеет устный и письменный варианты, а также разговорный и книжный регистры.
4.Разговорный образованный социолект имеет также устный и письменный варианты, причём письменный вариант нормы основан на синтезе книжных и разговорных языковых элементов литературной нормы, так что в нём сочетаются подготовленность как основное свойство книжной речи и неофициальность как основное свойство речи разговорной.
5. Переписка И.В.Гёте представляет собой пример письменного варианта разговорного социолекта, который был распространён в образованных кругах немецкого общества XVIII-XIX вв. Этот социолект имеет как самостоятельное социолингвистическое, так и историко-литературное значение, т.к. он лежит в основе повествовательной нормы классической немецкой литературы.
6. Оба релевантные свойства разговорного образованного социолекта – подготовленность и неофициальность – по-разному проявляются в текстах писем в зависимости от содержания, сосредоточенного либо на бытовых фактах, либо на впечатлениях и размышлениях, либо на вопросах литературного творчества.
7. Говоря о неофициальности как одном из двух основных релевантных свойств, идущего от ситуации устного общения, следует разграничивать языковые формы, специфические для жанра письма, и формы, которые специфичны для разговорной речи вообще.

Активные языковые процессы в разговорном французском Квебека в XIX в.

Оценка квебекского разговорного в работах XIX в. свидетельствует о его восприятии как отличного от аналогичного идиома Франции. Основными признаками квебекского разговорного выступают его диалектный и архаичный характер, насыщенность англицизмами. Полагаем, что данные отличия являются не столько следствием изолированного существования квебекского, сколько дивергентной эволюции обоих идиомов. Решающую роль в развитии разговорного квебекского в XIX в. сыграли социальные процессы миноризации и мифологизации языка. Они определили активные языковые процессы в системе разговорного квебекского.

Положение о том, что в процессе своего исторического развития и в связи со становлением литературного языка разговорный идиом все более отдаляется от своей диалектной основы и приближается к литературной форме языка, нашло широкое признание в среде отечественных и пражских лингвистов. Анализ развития разговорного идиома квебекского варианта ФЯ в XIX в. свидетельствует об его обратном движении, в сторону все большей своей регионализации. На социальном уровне это связано как с ситуацией миноризации, в которой оказался ФЯ на американском континенте, так и с мифологизированным, сакрализированным отношением квебекских франкофонов к своей литературной форме французского языка. Слабое взаимодействие литературного языка с живой народной речью, его невключенность в живые процессы языкового развития способствует все большему восприятию литературного языка как искусственного, оторванного от жизни и приводит постепенно к увеличению фонетических и структурно-морфологических расхождений между консервативным литературным языком и развивающимся разговорным идиомом. Опора квебекского разговорного языка на диалекты, профессиональные арго и английский язык способствует еще большему его удалению от литературной формы языка. Специфика развития разговорного идиома ФЯ в Канаде в XIX в. видится нам в своеобразном «возврате» к диалектам, а точнее, к их языковому потенциалу. Это приводит к усилению региональных компонентов в структуре разговорной формы этого варианта ФЯ, а также к широкому включению в процесс его развития английского языка и профессиональных арго. На языковом уровне именно эти активные языковые процессы в системе развития квебекского разговорного являются определяющими в углублении диглоссной ситуации в Квебеке. Предполагается детальное рассмотрение этих процессов с опорой на анализ квебекских лексикографических работ XIX в.

Целью доклада является рассмотрение особенностей формирования и функционирования татарского дискурса мобильной связи. Формирование данного дискурса происходит непосредственно под влиянием русского языка, поскольку основным способом является перевод текстов соответствующей тематики на татарский язык. Формирующийся дискурс способствует расширению сферы функционирования татарского языка.

Последние десятилетия ознаменовались бурным развитием средств и способов передачи информации. Сегодня никого не удивляет возможность получить нужные сведения из Интернета на сотовый телефон или карманный компьютер, отправить e-mail или просто пообщаться в чате, находясь в любой точке действия сотовой сети. Сотовая и спутниковая связь, спутниковое телевидение, информационные сети и компьютеры – вот основной, но далеко не полный список технологий, обеспечивающих человеку доступ к информации в любой точке земного шара.
Целью данного доклада является выявление особенностей формирования и функционирования татарского дискурса мобильной связи. Формирование данного дискурса происходит непосредственно под влиянием русского языка, поскольку основным способом является перевод текстов соответствующей тематики на татарский язык.
Татарские терминологические единицы мобильных средств связи ранее не являлись объектом исследований, поэтому целостная картина терминологии данного подъязыка, учитывающая все многообразие данного явления, находится еще в стадии становления. Некоторые термины исследуемого подъязыка не имеют устоявшихся татарских эквивалентов и в последующем могут уточняться по мере стандартизации терминологии. 
Описание способов терминообразования мобильных средств связи при сравнении с другими смежными, как с ещё неизученными терминосистемами компьютерных телекоммуникаций и защиты информации, так и с другими, уже подвергшимися комплексному изучению, может служить для создания сравнительно-сопоставительной типологии терминообразования различных подъязыков науки и техники в целях выявления их общих закономерностей и различий. Выявленные закономерности в формировании и функционировании терминов мобильных средств связи в связи с развитием данной отрасли науки и техники позволят решить вопрос о взаимодействии лингвистических и экстралингвистических факторов.
Формирующийся дискурс способствует расширению сферы функционирования татарского языка.

Развитие межкультурной компетенции в университетском курсе английского языка

Глобализация мировой политики и экономики, интенсивность контактов представителей разных культур делает актуальным не просто изучение иностранных языков, но и развитие межкультурной компетенции, направленной на улучшение взаимопонимания представителей разных культур. Если включение данной компетенции в новый образовательный стандарт вполне обосновано, то её реальное обеспечение в курсе английского языка в вузе связано с определенными трудностями содержательного и методического плана.

Включение межкультурной компетенции в перечень основных компетенций подготовки бакалавра объясняется общемировой тенденцией расширения контактов практически во всех областях личной, профессиональной и академической жизни. Глобализация мирового сообщества и многонациональный состав государств порождают потребность в языках межнационального общения, максимально свободных от социокультурной специфики, для обеспечения практической деятельности и эффективной интернациональной коммуникации. Лидером среди языков международного общения является английский. Многие страны включают его в программу школьной подготовки и устанавливают обязательный минимум владения при поступлении на работу и в университет.
Одновременно актуализируется связь языка и культуры, национальной самоидентификации личности, приходит понимание необходимости учитывать экстралингвистические факторы, изучать дискурс. Получают поддержку языки малых народов и меньшинств, а многоязычие становится залогом успешности в современном поликультурном мире.
В методике преподавания языка в России традиционно приоритетной дидактической задачей было изучение языковой системы. В итоге освоение речевой нормы и узуса, навыков речевой деятельности уходили на второй план. Причины такого подхода были разные, но результаты показывают, что знание языковой системы не обеспечивает умение понимать собеседника и строить полноценное общение.
В условиях поликультурного общества необходимо учиться взаимопониманию, поэтому формирование социокультурной и межкультурной компетентностей вошло в новый образовательный стандарт российского образования. Цели и задачи подготовки студентов были приведены в соответствие с общеевропейскими стандартами. Рамки культурологической подготовки расширяются, привлекаются знания, связанные с разнообразием культур и языков, прежде всего ближайших соседей и потенциальных партнеров.
О проблемах и опыте развития межкультурной компетенции при изучении английского языка поговорим подробнее.

Область нашего анализа охватывает вопросы, связанные со способами максимального эффекта воздействия на адресата речи, т.е. с категорией персуазивности. Персуазивность представляет собой коммуникативное воздействие адресанта на установку, мнение, суждение реципиента посредством коммуникативных стратегий убеждения.

На сегодняшний день реклама является одним из важнейших компонентов массовой культуры, мощным средством воздействия на аудиторию, а рекламный язык – это действенный рычаг такого воздействия. По утверждению исследователей, реклама не создает новых ценностей, а использует сформированные в обществе социальные стандарты и стереотипы. В свою очередь рекламное имя должно соответствовать определенным требованиям. Наиболее значимыми можно считать лаконичность, информативность, побудительность, доказательность, убедительность и оригинальность, которые реализуются за счет использования экспрессивных средств языка. Экспрессивность в рекламном творчестве на языковом уровне проявляется в игре с многозначностью слов и со словообразованием, использованием стилистических тропов; релевантными могут оказаться лексические заимствования, различные коммуникативные типы предложений, фонетическое оформление слова/высказывания, а также возможности каллиграфии и графики, шрифтовая вариативность, графическая образность. Область нашего анализа охватывает вопросы, связанные со способами максимального эффекта воздействия на адресата речи, т.е. с категорией персуазивности. Персуазивность представляет собой коммуникативное воздействие адресанта на установку, мнение, суждение реципиента посредством коммуникативных стратегий убеждения. Поскольку персуазивность связана с категориями убеждения и суггестии, следовательно, должна рассматриваться в рамках манипулятивного дискурса, каким и является дискурс массмедиа. Коммуникативная интенция представляет конкретную цель высказывания, отражающую потребности и мотивы говорящего, мотивирует речевой акт, лежит в его основе, воплощается в интенциональном смысле, который имеет разнообразные способы языкового выражения в высказываниях.

В современной практике преподавания любой дисциплины преподаватель сталкивается с проблемой небольшого количества аудиторных часов. Почти половину всей учебной нагрузки, а иногда и больше, студент вынужден выполнять самостоятельно. Как помочь студенту справиться со сложной задачей изучения или осваивания материала дома, и как помочь преподавателю в организации этого процесса на должном уровне? Ответ можно найти в методике смешанного обучения. В данной работе мы остановимся на дисциплине "Практическая фонетика" для профиля "Лингвистика" в высших учебных заведениях, и на том, каким образом на материале курса применяется или потенциально может применяться методика смешанного обучения. Смешанное обучение предполагает совокупность очной работы студента в аудитории и самостоятельной (или под непосредственным руководством преподавателя) работы дома. Другими словами, это синтез традиционной очной и современной дистанционной работы. Говоря о смешанном обучении, мы имеем в виду и учебную автономию, т.е. "умение брать на себя ответственность за свою учебную деятельность относительно всех аспектов этой учебной деятельности" (Холек 1981). В рамках смешанного подхода суть обучения произносительным навыкам и умению интонационно правильно оформлять речь на английском языке можно сформулировать следующим образом: как можно больше слушать на английском языке и имитировать. При такой установке мы предлагаем ряд особых заданий на базе: 1) аутентичных подкастов; 2) художественных фильмов; 3) записей публичных выступлений (TED conferences); 4) обычного набора лингвистических упражнений (поговорки, лимерики, песни, учебные диалоги и т.п.). При этом важным оказывается то, что такой курс при смешанной методике, можно наполнять совершенно разным тематическим содержанием, тем самым дополняя его специальной лексикой (например, в случае обучения лингвистов в ВУЗе второго выбора).

Фонологические признаки выявляются на основе анализа функциональных особенностей фонем, а артикуляционные или акустические особенности их реализаций используются лишь при необходимости переноса по аналогии выводов, полученных на основе функционального анализа, на неподдающиеся ему фонологические элементы (ср. [Касевич 1983: 27–28, 85]), а также для создания терминов. На практике, однако, нередко происходит подмена функционального анализа собственно фонетическим. Отрицательную роль может играть и традиция, провоцирующая некритическое применение фонологических признаков одного языка к системе другого. Благодаря своей заметности, уже в античных грамматиках была отмечена сопровождающая реализацию [u] и [o] артикуляция, связанная с округлением губ [Гордина 2006: 16, 18]. Характеристику соответствующих фонем как огубленных в описаниях фонологических систем многих языков можно считать реликтом дофонологического описания, некритически перенесённого из античных грамматик. Несравненно меньше внимания в фонетике было обращено на в известной мере противоположную артикуляцию, связанную с растягиванием кончиков губ в стороны (как при артикуляции [i], [e] и др.). Несмотря на то, что классификация возможных движений губ в работах по общей фонетике представлена (см., например, [Кодзасов, Кривнова 2001: 48–49]), термин для соответствующего фонологического признака в русской традиции отсутствует (ср. франц. «rétractée»). 
В докладе представлены вокалические системы некоторых языков (финского, латышского, русского), в которых имеются функциональные основания для выделения класса таких – «разгубленных» – гласных, и утверждается, что этих оснований здесь больше, чем для традиционного выделения огубленных гласных. В финском «разгубленные» гласные особенным образом соотносятся с сингармонизмом, в латышском создают условия для межслоговой ассимиляции гласных, в русском специфичны с точки зрения функционирования консонантного признака твёрдости-мягкости.

Восприятие эмоций в речи немецких детей носителями русского языка.

В докладе будут представлены результаты перцептивного эксперимента, целью которого было установить, как воспринимаются эмоции в речи немецких детей носителями русского языка. Материалом исследования послужили высказывания из немецкого корпуса эмоциональной детской речи. В качестве аудиторов выступили носители русского языка. Результаты перцептивного эксперимента сравнивались с оценками данного материала, полученными ранее немецкими коллегами.

Автоматическая интерпретация эмоционального речевого поведения невозможна без исследования акустических коррелятов естественной эмоциональной речи. Для этого необходим анализ образцов речевых эмоциональных состояний. Такие базы на данный момент существуют для разных языков (английский, немецкий, испанский, японский). Большинство из существующих баз содержит образцы взрослой речи. Эмоциональные реакции взрослых людей сильно обусловлены социальной составляющей: культура, воспитание, национальный менталитет и т.д. На данный момент для определения эмоциональных состояний в речевом материале, как правило, используется аудиторский анализ. Данные аудиторского анализа субъективны и в большинстве случаев неоднозначны. Их часто приходится исключать из анализа, в тех случаях, когда у аудиторов нет полного согласия относительно характера эмоционального проявления в речевом материале. 
Получение данных об отражении состояния в характеристиках голоса взрослых, у которых в силу физиологических особенностей (например, уровня возбудимости, мотивации, утомления и т.д.), влияния социокультурного фактора также представляет ряд трудностей.
Детское эмоциональное поведение менее подвержено влиянию социального фактора, чем поведение взрослых, но с возрастом ребенка в процессе его социализации истинность проявления состояний уменьшается. Поэтому изучение эмоциональной детской речи позволяет найти прямые взаимосвязи акустических характеристик речи с эмоциональными реакциями.

Роль фразового ударения и порядка слов в организации коммуникативной структуры высказывания (результаты сопоставительного экспериментального исследования на материале английского, испанского и русского языков)

Структурные особенности английского, испанского и русского языков накладывают ограничения на степень функциональной нагрузки фразового ударения и порядка слов в качестве средств организации коммуникативной структуры высказывания. В работе дан анализ как сходств, так и различий в использовании этих средств реализации коммуникативного членения в трёх языках. Результаты экспериментов с участием носителей английского, испанского и русского языков позволили выявить проблемные зоны при распределении коммуникативной нагрузки в неродной английской речи мексиканскими и русскими информантами.

Фразовое ударение и порядок слов как средства маркировки компонентов коммуникативной организации высказывания являются основными во многих языках мира. Однако структурные особенности разных языковых систем накладывают ограничения на степень реализации названными средствами коммуникативной функции. Английский, испанский и русский языки с базовой SVO структурой демонстрируют как сходства, так и различия в использовании средств реализации коммуникативного членения. Ведущей функцией устойчивого порядка слов в английском языке является грамматическая. В этой связи интонационные средства актуализации членов коммуникативной структуры проявляют себя очень ярко. В испанском языке с гибким словопорядком свобода расположения лексических элементов определяется прежде всего задачами коммуникативного членения. Роль фразового ударения в маркировке компонентов коммуникативной структуры высказывания в испанском языке дискутируется, а данные немногочисленных исследований по этой проблеме достаточно противоречивы. В русском языке в целях маркировки компонентов коммуникативного членения активно используются оба средства. Результаты проведённых экспериментов с носителями английского, испанского и русского языков свидетельствуют о возможности фразового ударения выступать в качестве средства реализации коммуникативной структуры в трёх языках. Вместе с тем, более активная роль порядка слов в оформлении вариантов коммуникативного членения в родном языке носителей мексиканского варианта испанского языка препятствует активному использованию ими интонационных средств (фразового ударения) в неродной английской речи. Проведение экспериментов с участием носителей английского, испанского и русского языка позволило выявить проблемные зоны при распределении коммуникативной нагрузки в неродной английской речи мексиканскими и русскими информантами как на уровне распределения фразовых акцентов, так и на уровне порядка слов.

В докладе впервые описана «Словарная картотека названий домашних животных и птиц в немецких диалектах Украины», составленная в 1930–1932 гг. Львом Рафаиловичем Зиндером в результате фольклорно-диалектологических экспедиций в немецкие колонии, проводившихся под руководством В. М. Жирмунского. Она хранится в персональном фонде Жирмунского в С.-Петербургском филиале Архива Российской Академии Наук.

В докладе впервые описана «Словарная картотека названий домашних животных и птиц в немецких диалектах Украины», составленная в 1930–1932 гг. Львом Рафаиловичем Зиндером в результате фольклорно-диалектологических экспедиций в немецкие колонии, проводившихся под руководством В. М. Жирмунского. Она хранится в персональном фонде Жирмунского в С.-Петербургском филиале Архива Российской Академии Наук. Картотека содержит 142 карточки, на которых даны в транскрипции названия животных и птиц, не только домашних, употребляющиеся в островных немецких диалектах. Анализ картотеки, которую сам Л. Р. считал утерянной, позволяет сделать ценные выводы о фонетических особенностях обследованных диалектов.

Письма Ф. Вреде к В. М. Жирмунскому в С.-Петербургском филиале РАН: к 150-летию со дня рождения Фердинанда Вреде

Данный доклад приурочен к 150-летней годовщине со дня рождения известного немецкого лингвиста Ф. Вреде. Основной сферой интересов Вреде являлись немецкая диалектология и диалектография. Будучи преемником Г. Венкера, Вреде оказал значительное влияние на развитие Немецкого диалектологического атласа. Исследования Вреде в области диалектографии повлияли также на деятельность известного российского филолога В. М. Жирмунского, занимавшегося в 20-х гг. ХХ в. собирательской и исследовательской деятельностью в немецких колониях СССР. Описываемые письма относятся к этому периоду сотрудничества ученых.

Фердинанд Вреде родился 15 июля 1863 г. в независимом княжестве Шпандау. Филологическое образование Вреде получил в Берлине и Тюбингене, где он изучал немецкую филологию и историю. Среди учителей Вреде были знаменитый историк Теодор Моммзен, медиевист Карл Мюлленхоф и классик немецкой филологии Вильгельм Шерер. Первая диссертация Вреде «О языке вандалов», написанная под руководством последнего, вошла в число классических произведений германистики. Это же относится и ко второй диссертации, посвященной языку остготов в Италии. Главным делом жизни Вреде стала работа над Немецким лингвистическим атласом (Der Deutsche Sprachatlas, DSA), которую он продолжил, будучи помощником, а затем и преемником Георга Венкера. Это был первый в истории мировой лингвистики опыт по созданию такого масштабного и полного диалектографического издания. Среди учеников Вреде можно назвать таких известных германистов как В. Митцка, Л. Бертольд, Т. Фрингс и К. Бишофф. Исследования Вреде в области диалектографии оказали значительное влияние на деятельность известного российского лингвиста и литературоведа, фольклориста и диалектолога Виктора Максимовича Жирмунского, занимавшегося в 20-х гг. ХХ в. собирательской и исследовательской деятельностью в немецких колониях СССР. В 1925–1927 г. Жирмунский был дважды командирован в Германию для работы по немецкой диалектологии и фольклору. Ученый посетил важнейшие центры по исследованию немецкого языка и фольклора, читал доклады в Институте исторического краеведения Рейнской области в Бонне под руководством Теодора Фрингса и в Институте языкового атласа в Марбурге, руководителем которого был Фердинанд Вреде. Из переписки ученого по вопросам немецкой диалектологии видно, насколько тщательно была продумана собирательской деятельность в немецких колониях. Письма Вреде к Жирмунскому, хранящиеся в С.-Петербургском филиале Российской академии наук и датированные 1924–1929 г., относятся к описанному периоду сотрудничества двух великих ученых.

Предварительные данные инструментального исследования интонации осетинского языка

Доклад посвящен вопросам интонации в осетинском языке, представлены предварительные результаты инструментального исследования мелодики повествовательных предложений и вопросительных предложений без вопросительного слова.

Анализ научной литературы показывает отсутствие системного описания осетинской интонации, хотя исследования осетинской интонации могут предоставить ученым новые интересные данные для типологического описания осетинского языка. На начальном этапе мы попытались выяснить, как ведет себя тон на протяжении фразы и как он связан с тема-рематическим членением. В качестве экспериментального материала были подобраны предложения, полностью совпадающие по лексическому составу и синтаксическому оформлению, различающиеся только по цели высказывания. Экспериментальный материал подбирался из художественных произведений осетинских авторов и был записан в произнесении двух дикторов Северо-Осетинского государственного телевидения. Полученные данные позволяют сделать следующие выводы: 
В большинстве повествовательных предложений наблюдается один пик повышения частоты основного тона, который приходится на первое слово фразы, независимо от того, каким членом предложения оно является и какой частью речи выражено.В большинстве проанализированных вопросительных предложениях два слова выделяются усиленным фразовым ударением, что акустически выражается в резком подъеме тона. В повествовательных предложениях понижение тона к концу фразы происходит постепенно. Однако конец фразы произносится значительно ниже, чем начало. В вопросительных предложениях тональная разница между началом и концом предложения меньше, чем в повествовательных. В некоторых случаях начало и конец предложения произносятся на одном уровне. Вопросительные предложения характеризуются более высоким значением частоты основного тона. В анализируемых предложениях часто наблюдается несоблюдение правил акцентуации фразы. В одну акцентуальную группу могут объединяться слова, которые следовало бы интонировать изолированно. Это можно объяснить отсутствием контекста и индивидуальной трактовкой диктором тема-рематического членения предложения.

Доклад посвящен анализу основных фонетических признаков, маркирующих тверские диалекты карельского языка: толмачевский, весьегонский, держанский. К ним относятся: представительство в диалектах исторически долгих лабиальных гласных, и нисходящих дифтонгов на u, y; фонематические различия восходящих дифтонгов; дистрибуция шипящих и свистящих согласных; отдельные случаи палатализации; синкопа и апокопа. С фонетической точки зрения проявляется безусловная близость толмачевского и весьегонского диалектов, в то время как держанский диалект обнаруживает большое количество существенных отличий.

Субэтнос «тверские карелы» является одним из наследников народности корела, сформировавшейся на Карельском перешейке в начале второго тысячелетия н.э. Тверские карельские диалекты относятся к собственно-карельскому наречию карельского языка. Решающее влияние на становление современных карельских наречий оказало военное противостояние России и Швеции XIV–XVIII веков, в результате которого поток карел с исторической родины хлынул на территорию современной Карелии, а также на новгородские и тверские земли. Расцвет карельского языка и культуры на тверской земле приходится на начало XX века (более 150 тыс. карел). По данным всероссийской переписи населения 2010 г. в Тверской области проживает около 7 тыс. карел, из которых треть владеет карельским языком.
Принято выделять три диалектные группы тверских карел: толмачевскую, весьегонскую, держанскую. К основным фонетическим особенностям, маркирующим тверские диалекты карельского языка, относятся:
представительство в диалектах исторически долгих лабиальных гласных, и нисходящих дифтонгов на u, y;фонематические различия восходящих дифтонгов;дистрибуция шипящих и свистящих согласных;отдельные случаи палатализации;синкопа и апокопа.Произведенный анализ указывает на безусловную близость толмачевского и весьегонского диалектов. Изоглоссы фонетических признаков, дифференцирующих эти диалекты, пролегают близко друг к другу, однако, не совпадают с принятой диалектной границей. Держанский диалект, с фонетической точки зрения, сильно отличается от двух остальных.
Источники: 
Беляков А. А. Фонетика села Толмачи. Рукопись, Петрозаводск, 1947.
Зайков П. М. Диалектология карельского языка. Петрозаводск, 1987. 
Кочкуркина С. И. Древние карелы. Петрозаводск, 1987.
Макаров Г. Н. Образцы карельской речи: Калининские говоры. М., Л.: 1963.
Маньжин К. В. Очерк весьегонского говора собственно-карельского диалекта карельского языка. Рукопись, 1964.

Целью нашего исследования было выяснить, как русские дикторы без знания финского языка, повторяют за голосом-образцом финские высказывания, следуя эксперимента Хурме (1975). Результаты показывают, что повтор некоторых высказывании легче, чем других, и в докладе мы обсуждаем возможные причины успешности имитации.

Целью нашего исследования было выяснить, как русские дикторы без знания финского языка, повторяют за голосом-образцом финские высказывания, следуя эксперименту Хурме (1975). В качестве материала послужили финские трехсложные высказывания (разной длины от 4 до 11 слогов), повторяемые шестью носителями русского языка. Затем, четыре аудитора слушали записи русских дикторов и оценили их успешность по пятибалльной шкале. Результаты исследования показывают, что повтор некоторых высказываний был легче, чем других, и в докладе мы обсуждаем возможные причины успешности имитации. Кроме того, мы представляем предварительные результаты акустического анализа длительности гласных и интонационных контуров русских дикторов.
Hurme, P. 1975. Oudon kielen matkimisesta: Ihmisen kyvyistä ja rajoituksista imitoida oudon kielen lauseita. Teoksessa Fonetiikan paperit – Helsinki 1975. 19–35.

Термин фоносемантическая гиперлексема был введен Н.Н.Швецовой для интерпретации тех фактов ее исследовательского материала, где ответы информантов-диалектоносителей на один и тот же вопрос отличались друг от друга на 1–2 фонемы, как в crunch, grunch, cronch, craunch, и т. п., – все ответы на вопрос относительно ключевого слова ЖЕВАТЬ С ХРУСТОМ. Трудно оценить этот ряд как содержащий 7 разных слов: при полном тождестве семантики они звучат практически как варианты чего-то одного, что отражается во введенных С.В.Ворониным моделях. Для объединения таких рядов и одновременно отделения их от им подобных, например, crush, cresh, gresh или cham, champ, chomp – также ответы на тот же вопрос – и был введён термин гиперлексема. Конечно, crunch и cham или crush и chomp, надо полагать, разные слова. Но как все же трактовать ряды ответов, отличающиеся друг от друга на одну фонему, причем, обе отличающиеся фонемы принадлежат при этом к одному фонотипу и, следовательно, в фоносемантическом отношении выполняют одну и ту же семантическую, номинативную функцию? Вот такие ряды было предложено трактовать как вариативные реализации некоей единой виртуальной сущности, единство которой отражается фоносемантической моделью и которую было предложено именовать гиперлексемой. Термин, судя по появляющимся публикациям, оказался востребованным исследователями фоносемантического пространства. Однако иногда при этом термин трактуется слишком широко. Например, предлагается считать имена птиц гиперлексемой. Но разные птицы издают разные звуки, поэтому с фоносемантической точки зрения имена разных птиц, если они фонетически мотивированы, не являются даже синонимами, потому что отражают разные звучания. Это безусловно разные слова, хотя и принадлежащие к одной тематической группе. Таким образом, фоносемантическая гиперлексема может служить полезным термином, если мы будем при этом строго придерживаться того содержания, которое было вложено в это словосочетание при введении его в научный обиход.

В докладе рассматриваются особенности заимствованной звукоизобразительной лексики в английском языке. Заимствование ЗИ лексики считается редким явлением, но хотя случаи заимствования явных звукоподражаний объективно единичны, мы выделяем в английском языке относительно большой пласт ЗИ по происхождению слов, которые пришли в язык уже утратив (полностью или частично) сходство с номинируемым денотатом. Эти слова представляется возможным разделить на несколько больших подгрупп как по степени их де-иконизации, так и по принадлежности к различным ЛСГ.

То, что ЗИ слова (артикуляторные или акустические «копии» денотата) встречаются во всех языках мира, является установленной языковой универсалией. ЗИ (иконические, согласно терминологии Ч. С. Пирса), равно как и остальные (символические) слова языка могут быть заимствованы на разных этапах своего развития. Развитие любого ЗИ слова представляет собой его постепенную де-иконизацию (денатурализацию, согласно С.В. Воронину), т.е. утрату сходства с номинируемым денотатом вследствие действия регулярных фонетических законов языка и развития полисемии. В результате в языке параллельно существуют (и могут заимствоваться) как явные, так и полностью де-иконизированные ЗИ слова, а также слова, находящиеся между этими двумя полюсами. Как показало диахроническое исследование, проведённое на материале около 3 000 ЗИ по происхождению слов АЯ, большинство из них принадлежит к пласту исконной лексики, однако среди них встречаются также заимствования разного времени. На 100 заимствованных ЗИ лексем лишь 16 являлись явными звукоподражаниями (с нетипичной для АЯ фонотактикой и структурой слова), притом большинство из них (10 слов) являлись названиями птиц (например, hoopoo). Подавляющее большинство (56 слов) на момент заимствования были полностью де-иконизированны, т.е. заимствовались в не-исходном, вторичном значении, их фонетический облик не имел никакого сходства с номинируемым денотатом. Интересен тот факт, что среди заимствованной частично де-иконизированной лексики (всего 28 слов) преобладают (16 слов) звукосимволизмы (например, bobbin). Следует отметить, что в целом звукосимволизмов в языке меньше, чем звукоподражаний. Также среди не полностью деиконизированных заимствований выделяется группа из 8 слов, содержащих фонестемы (напр. flame). Таким образом, можно отметить, что заимствование не-деиконизированной ЗИ лексики является редким, случаи заимствования явных звукоподражаний являются единичными, и иконическая лексика языка является по преимуществу исконной.

Звукоизобразительная лексика как отличительная черта авторского идеостиля (на материале романа Эдны Фербер «Гигант»)

В докладе рассматриваются звукоизобразительный аспект эстетической функции языка художественной прозы и роль звукоизобразительной лексики в формировании авторского идеостиля американской писательницы Эдны Фербер.

В литературе последних десятилетий заметно возрос интерес к явлению звукового строя художественного текста. Однако большинство исследований в этой области выполнено на материале поэтических текстов и детской прозы. Обращение к звуковой ткани текста помогает понять самые потаенные уголки смысла прозаического или стихотворного целого (Михалев, с.158). В этой связи особый интерес для исследователя представляют особенности реализации творческой языковой личности автора, формирующей его идеостиль, являющийся мыслительной, когнитивной категорией, а также средства реализации коммуникативно-эстетической функции в художественном тексте, определяющей авторский выбор языковых средств, используемых в конкретном произведении. Звукоизобразительная лексика, через которую, в частности, реализуется эстетическая функция, может являться отличительной чертой авторского идеостиля и «задавать семантическую первооснову, которая затем филируется другими языковыми средствами» (Михалев, с. 158). Материалом исследования послужил текст романа «Гигант» американской писательницы Эдны Фербер. Ниже приводится одно типичное предложение из романа, включающее существенное количество звукоизобразительных лексем: “From every corridor, hurtling out through every room …. you heard the shrieks of high shrill laughter, the tinkle of glass, a babble of voices; and through and above it all the unceasing chatter of radios, the twang and throb of cheap music, the rumble of rolling tables laden with food or drink trundled along the halls by stiffly starched blue-and-gold waiters” (Ferber, p. 38). Далее в докладе показано, что роман обнаруживает большое количество звукоизобразительных лексем, определенным образом организованных и используемых автором с целью эмоционально-образного воздействия на читателя, что является отличительной чертой идеостиля Эдны Фербер.

В докладе описывается метод формально-семантического описания, основанный не на эквивалентности логических систем и семантики языков, а на логическом следовании второго из первого, т.е. на формулировании достаточных условий выразимости. Данный подход позволяет, как кажется, решить некоторые проблемы классической формальной семантики и хорошо согласуется с фундаментальными результатами математической логики, полученными Куайном и Скулемом.

В формальной семантике (как естественных, так и искусственных языков) тезис об эквивалентности формально-логического описания и собственно семантики языка обычно рассматривается как одно из фундаментальных оснований метода. Однако существуют выражения, семантика которых может быть очень просто и однозначно описана в рамках логической парадигмы, но такое описание будет вступать в конфликт с одной стороны с прагматикой этих выражений, а с другой стороны – с принципом композициональности. Так, например, общая семантика лексемы «следующий» описывается достаточно простой формулой «следующий(x) = объект из некоторой упорядоченной последовательности, в которой x имеет номер i, имеющий в этой последовательности номер i+1», но при этом во всех случаях употребления этой лексемы будет реализовываться не общее, а некоторое частное – и притом конструктивное – значение. С другой стороны, семантика «следующий»+Pl. не может быть выведена из значения лексемы и нормального значения множественности. В докладе предлагается путь решения подобных проблем, основанный на введении условий, достаточных для того, чтобы данная логическая форма представлялась данным выражением. Семантические пропозиции выступают в таком случае в качестве аксиом логических теорий. Помимо прочего, такой метод хорошо согласуется с идеями Куайна и Скулема о принципиальной невозможности исчерпывающей характеризации языков с помощью логических систем.

Некоторые свойства переходных глаголов (на примере семантико-синтаксического анализатора SemSin)

Доклад посвящен проблемам снятия морфологической омонимии с использованием некоторых свойств переходных глаголов. В семантико-синтаксическом анализаторе SemSin определение связей глагола начинается с поиска прямого дополнения. Иногда это приводит к ошибкам в случае совпадения родительного и винительного падежей. Во многих случаях проблему удается разрешить за счет предварительного поиска генитивной или предложной группы, или инфинитивного оборота, которые могут выступать в качестве прямого дополнения у ряда глаголов.

При автоматическом разборе предложений русского языка с неизбежностью возникает проблема снятия морфологической неоднозначности. В данном сообщении мы хотим обсудить некоторые пути решения этой задачи, использованные авторами при разработке семантико-синтаксического анализатора SemSin. В ряде случаев, как, например, при определении падежей, формальные подходы не приводят к желаемому результату, т.к. отсутствуют четкие критерии правильности разбора. В результате дерево оказывается построено, висячие вершины отсутствуют, а смысл с точки зрения человека отсутствует тоже. Таково, например, предложение: Мусор следует сжигать в специально отведённых местах. Здесь мусор – Им. или Вин., подлежащее или дополнение? Предлагаемый нами подход базируется на двух принципах: тщательное определение порядка применения правил и максимальное использование словарной информации. После нахождения предиката программа пытается определить связи глагола. В каноническом случае переходной глагол имеет не только прямое дополнение, но и подлежащее. С учетом падежной омонимии одно и то же существительное может быть или подлежащим, или прямым дополнением, или генитивной группой. В нашем случае, прежде всего, делается попытка найти прямое дополнение. При этом учитывается, какие семантические классы существительных могут присоединяться к данному глаголу. Реализация данного подхода выразилась в организации четырех последовательно проводимых поисков прямого дополнения вправо и влево от предиката. Для правильного разбора отдельных предложений нам пришлось ввести две группы глаголов, выпадающих из семантических классов. Это переходные глаголы, которые «слабо хотят» прямое дополнение (типа бить, показать, пройти) и которые «сильно хотят» прямое дополнение (автоматизировать, снять). Однако этого оказалось недостаточно, так что нам пришлось ввести дополнительный контроль на присутствие таких синтаксических конструкций, как генитивная и предложная группы или инфинитивный оборот.

Рассматриваются вопросы применимости основных эстетических категорий к понятию строфы поэтического текста (феноменологический аспект исследования), обсуждаются основные параметры строф (стиховедческий аспект) и предлагается ряд новых эстетико-формальных параметров для описания строфы как меры движения поэтической мысли (гармонический аспект). Обсуждаются варианты вычисления индекса грации H с учетом таких параметров стиха, как плавность и разнообразие строфического ритма, демонструются результаты исследований на примерах известных вариантов строф русского стиха.

В вопросе о единстве формы и содержания стиха мы считаем важным, чтобы строфа как форма поэтического текста стала объектом наблюдения и изучения не только для науки о стихе, но и для эстетики как философского учения о сущности и формах прекрасного. Мы придерживаемся такого взгляда на природу и материю поэтического текста (стиха), который отчетливо звучит, например, в словах Н. Гумилева: «Непосредственно за выбором образа перед поэтом ставится вопрос о его развитии и пропорциях. То и другое определяет выбор числа строк и строфы… Каждая из строф создает особый, непохожий на другие, ход мысли» (Гумилев 1990: 72–73). Поэтический текст является пассивным транслятором гармонии, языковая ипостась которого позволяет читателю (слушателю) путем своей собственной работы (чтения, слушания) приобщиться к эстетически значимому мироощущению поэта. Опосредствованная передача гармонии от поэта к читателю и есть предназначение (функция) поэтического текста, а его исследование невозможно вне рамок диалектического подхода к единству ритма, формы и содержания стиха. Строфа есть материальная языковая конструкция со своей разнообразной, но всегда определенной архитектоникой, три основных параметра которой хорошо известны: объем (число строк), строфический размер (4-ст. ямб, 5-ст. хорей и т.д.) и каталектика (система окончаний и рифма). Именно с этих позиций мы в докладе рассматриваем вопросы применимости основных эстетических категорий к понятию строфы поэтического текста (феноменологический аспект исследования), обсуждаем основные параметры строф (стиховедческий аспект) и предлагаем ряд новых эстетико-формальных параметров для описания строфы как меры движения поэтической мысли (гармонический аспект) В докладе предлагаются и обсуждаются варианты вычисления индекса грации H с учетом таких параметров стиха, как плавность и разнообразие строфического ритма, а затем демонстрируются результаты исследований на некоторых примерах известных вариантов строф русского классического стиха.

В докладе рассматривается понятие языкового сознания и некоторые устойчивые тенденции его формирования. Традиционный сказочный фольклор сопоставляется с создаваемыми в наше время историями – от детского фольклора послеблокадного Ленинграда до языковых эталонов настоящего времени.

Язык структурирует картину мира и народа, и отдельного человека, выявляет как личностное своеобразие, так и специфическое содержание, наполняющее каждую культуру. Вместе с тем, возможность взаимопонимания и межкультурного общения предполагает также и наличие некоторого универсального центра сознания, определяющего устойчивый и общий для всех образ мира. Сопоставление традиционного сказочного фольклора и рассказываемых в наше время историй, от детского фольклора Ленинграда 40-х гг. до настоящего времени, позволяет выявить эти универсальные тенденции.

Рассматривается смысловое построение текста (на примере англоязычных медицинских текстов). Описываются параметры, обуславливающие тематические репертуары. Показывается определенная заданность в выборе репертуаров на примере такой институциональной ситуации как «медицинское общение». Предлагается перечень видов знаний, к которым сводится тематика медицинских текстов. Исследуется тематическая основа, или макропропозиция медицинского текста. Описываются и анализируются тематические маркеры.

Смысловое построение текста определяется авторским замыслом и условиями дискурса, в котором определены «тематические репертуары» возможных текстов, упорядоченные их вероятностью и приемлемостью. В выборе тематических репертуаров есть определенная заданность. Институциональные ситуации, такие, например, как «медицинское общение», подчиняют выбор тем. Ввод темы предопределяется социокультурной ситуацией и коммуникативным контекстом говорящего и слушающего. В любом случае это будут темы, касающиеся анатомии и физиологии человека. В самом общем виде тематика медицинских текстов может быть сведена к следующим видам знаний: знания из области анатомии и физиологии человека, знания о кровообращении и крови, знания о газообмене и дыхании, знания о нервной системе и органах чувств, знания о питании и пищеварении и т.д. Перечисленные выше группы знаний могут составлять тематическую основу медицинского текста, или его макропропозицию, выведенную из пропозиций, содержащихся в медицинских текстах, а также из фоновых знаний о мире. «Сигналы» темы могут встречаться в различных частях текста, но, как правило, в его начале или конце, а также в начале или в конце абзацев (или эпизодов темы). Они могут выражаться и отдельными предложениями, в письменном тексте выделяться курсивом или отделяться паузами (абзацным отступом). Тематические маркеры могут иметь различную протяженность: от предложения до его последовательностей. Макропропозиция может выводиться читателем из нетематического окружения по ключевым словам. Расположение тематических маркеров в начале или в конце текста зависит от семантической функции. Они могут оформлять тему текста или эпизода так, чтобы последующие предложения по своему содержанию соответствовали теме. Или же маркеры могут служить для проверки и коррекции развивающейся темы. При этом слушатель имеет не только иерархически организованную информацию, но и все время поступающую. В устном тексте тематические понятия выделяются интонацией и ударением.

Варианты сюжетной схемы житий в корпусе агиографический текстов СКАТ

Общие черты содержательной структуры агиографических текстов и варианты сюжетной схемы. Использование XML-разметки для представления этих вариантов в оглавлениях житийных текстов. На материале электронного корпуса агиографических церковнославянских текстов XV–XVII вв. СКАТ.

СКАТ – электронный корпус агиографических церковнославянских текстов XV–XVII вв., созданный на кафедре математической лингвистики СПбГУ. Тексты житий представлены на сайте проекта в формате PDF и формате XML, а в структуре XML-файлов отражено членение на листы – колонки – строки – слова. Помимо такого формального членения можно провести также деление на смысловые части. Поскольку композиция житий подчиняется определенным канонам, удалось выявить общую сюжетную схему, которая служит основой для построения сюжета большинства житий. В различных текстах могут использоваться разные компоненты этой схемы. При работе с текстами электронного корпуса удалось выявить несколько характерных вариантов использования схемы. XML-разметка позволяет отобразить особенности вариантов структуры на уровне оглавления, что облегчает дальнейшую работу с текстами.

Морфоанализ сложносоставных существительных в русском языке: проблема определения рода

Доклад посвящен проблеме автоматического определения рода сложносоставных существительных с дефисным написанием в русском языке. Эта задача вызывает трудности в том случае, когда компоненты такого слова имеют разный грамматический род. Предлагаемые в литературе подходы либо неверны, либо непригодны в контексте автоматической обработки языка. На основе анализа подобных существительных автор показывает нетривиальность задачи и отсутствие единого подхода к ее решению. В качестве вынужденного решения предлагается приписывать им альтернативный род, что влечет увеличение неоднозначности.

В системах автоматической обработки языка морфологический анализ, как правило, является наиболее разработанным компонентом. Несмотря на то что существуют разные подходы к построению парсера, самым распространенным в наши дни является метод, опирающийся на словарь словоформ. Вместе с тем, он имеет хорошо известный недостаток, а именно неспособность справляться со словами, которых нет в словаре, – так называемыми «несловарными словоформами». К этому разряду относятся имена собственные, аббревиатуры, а также многие производные слова, в том числе сложносоставные.
Сложносоставные слова образуют открытую группу, легко пополняемую новыми членами. Исчислить ее состав невозможно, следовательно, требуется разработать стратегию действий морфологического парсера при анализе таких словоформ. Этому вопросу и посвящена настоящая статья. Основное внимание уделяется проблеме автоматического определения рода сложносоставных существительных с дефисным написанием типа женщина-космонавт, чудо-йогурт, диван-кровать и т.д. Очевидно, что трудности возникают тогда, когда компоненты сложносоставного существительного имеют разный грамматический род. В литературе этот вопрос практически не затрагивался. Предложенные подходы либо несостоятельны, либо непригодны в контексте автоматической обработки языка. Автор вынужден констатировать, что, по-видимому, однозначное автоматическое определение рода сложносоставного существительного с дефисным написанием невозможно, если его компоненты имеют разный грамматический род. Следовательно, таким словам в ходе автоматического морфоанализа следует приписывать два альтернативных значения грамматического рода, что повышает общий индекс неоднозначности. Примечательно, что схожая задача автоматического определения числа сложносоставных существительных (когда эти значения не совпадают у компонентов слова, например часы-будильник, пресс-службы) разрешается гораздо проще.

Формализация локальных свойств в структурах типизированных признаков

В докладе представлена техника локализации в графовых представлениях структур типизированных признаков на основе конструкции накрытия графа и исследуется вопрос о её трансляции в теоретико-типовой логический формализм. Полученный таким образом синтаксический формализм, представляющий собой модификацию категориальной грамматики, может применяться в большом числе задач прикладной лингвистики, где требуется учет особенностей контекстного употребления грамматических признаков.

Структуры типизированных признаков (Typed Feature Structure, TFS) – известный формализм, применяемый в сфере анализа и обработки данных, представления знаний, различных грамматических теориях, основанных на унификации (среди них FUG, UCG, GPSG, HPSG, LFG, AGFL и др.). Известно направление работ на стыке теоретической информатики, математической логики и прикладной лингвистики, связанное с исследованием вопроса о возможности трансляции формализмов на основе структур признаков и унификации в формализмы на основе типизированных логических исчислений, аналогичных категориальной грамматике Ламбека или являющихся её вариантами (TLG, CCG, MMCCG, Pregroup Grammar и пр.). Другое направление изучения выразительных возможностей структур признаков заключается в переходе к их графовым представлениям и исследованию вопросов вычислительного и алгоритмического характера математическими средствами. Графовые представления оказываются естественными для многих прикладных задач, связанных с представлением знаний в виде концептуальных графов, RDF-графа, реализации модульности в онтологиях (ср. микротеории в Cyc) и пр. В настоящем докладе мы рассматриваем конструкцию накрытия графа (локально биективного отображения графов) в качестве техники локализации для графовых представлений структур типизированных признаков и исследуем вопрос о трансляции этой конструкции в теоретико-типовой логический формализм. Полученная таким образом модификация типизированного логического исчисления, способная отражать локальные и глобальные характеристики графового представления структур признаков в символьной форме, при его трактовке в качестве синтаксического формализма может служить выражением контекстуальных свойств грамматических признаков.

Параметры морфологической аннотации при использовании базы данных форм

В докладе рассматриваются проблемы номенклатуры морфологических признаков, которые следует применять в процедурах разметки текстов при использовании базы данных морфологических форм русского языка.

База данных морфологических форм была предложена в качестве варианта представления знаний, необходимых для морфологической интерпретации текстов на русском языке [1], в качестве удобного технологического подхода. Основу технологии обеспечивает словарь неизменяемых и изменяемых частей речи, для последних генерируются все возможные формы, которые характеризуются набором необходимых морфологических признаков.
Преимуществами такого подхода, с точки зрения автора, являются (а) быстрое получение одного или нескольких вариантов морфологической интерпретации в виде комбинации леммы, частеречного тега и набора значений морфологических признаков; (б) возможность объединения усилий по пополнению словаря разными исследователями; (в) простота подключения морфоанализатора такого типа к процедуре собственного анализа; (г) возможность обнаружения и изъятия из системы маловероятных интерпретаций (например, интерпретации формы ладей как мужского имени Ладь или женского имени Ладя), которые, как правило, встречаются в работе всех систем морфоанализа.
В дополнение к указанным свойствам ресурса можно добавить (д) легкость имплементации большого числа исключений и варьирования форм в морфологической парадигматике русского языка (например, *мечт, *победю, ветры/ветра, махаю/машу и проч.), (е) добавление или исключение некоторых морфологических характеристик из перечня, встроенного в структуру БД. В результате применения последнего из упомянутых свойств будет получена новая версия морфологической БД. Однако эта опция является весьма важной при осознании определенных проблем морфологического анализа. В докладе будут рассмотрены проблемы оптимизации набора морфологических признаков. Литература: Гребеньков А.С. Использование словаря порожденных словоформ для централизованного решения проблемы морфологического анализа: Интернет-ресурс www.wordform.ru // Материалы XXXVII международной филологической конференции: Прикладная и математическая лингвистика. СПб., 2008. С. 49–56.

Доклад посвящен дешифровке тайнописи в русском рукописном сборнике XVIII в., использующей авторский алфавит

1. Существует несколько способов создания тайнописи, при этом одним из наиболее сложных для дешифровки признается способ, использующий авторский алфавит.
2. Рассматриваемый рукописный сборник XVIII в. носит фольклорно-этнографический характер, в нем автор собрал народные приметы, пословицы, загадки и т.п. В четырех случаях автор, руководствуясь морально-этическими соображениями, скрывает текст специально созданной им тайнописью.
3. Использование закономерностей построения русского текста позволяет дешифровать тайнопись.
4. Анализ созданного автором алфавита позволяет расширить наши представления о древнерусской тайнописи.

Тематическое моделирование художественного текста на основе алгоритма LDA

Процедуры тематического моделирования, позволяющие выявить содержательную структуру текста, становятся привычным этапом автоматического анализа корпусов текстов. Как правило, материал для тематического моделирования – это специальные тексты (посты в социальных сетях, новостные сообщения, научные тексты и т.д.). Мы предприняли попытку провести данную процедуру для художественных текстов с тем, чтобы понять, как особенности повествования, развития сюжетной линии и другие черты, характерные для данного стиля, отражаются при тематическом моделировании. В докладе обсуждаются результаты экспериментов по автоматическому анализу художественных текстов на основе тематической модели LDA (Latent Dirichlet Allocation). Эксперименты проводились с англоязычными художественными текстами (Дж. Голсуорси, Дж. Джойс, У. Моэм, Э. По, У. Теккерей и др.), в качестве инструмента использовался пакет TMT (http://code.google.com/p/topic-modeling-tool). Результаты подтверждают возможность установления связей между автоматически сгенерированными темами и сюжетными линиями произведения, а также с лексико-семантическими группировками, выделяемыми в рамках определенного текста.

На кафедре математической лингвистики ведутся работы по созданию специальных корпусов текстов, на материале которых проводятся различные эксперименты. Доклад посвящен анализу результатов морфологической разметки и разрешения морфологической неоднозначности в корпусах, и прежде всего, оценке качества морфологического анализа текстов с помощью инструментов MyStem, Pymorphy2, модуля морфоанализа NLTK, TreeTagger.

На кафедре математической лингвистики ведутся работы по созданию специальных корпусов текстов, на материале которых проводятся различные эксперименты по автоматическому извлечению устойчивых сочетаний, лексико-грамматических конструкций, ключевых слов, терминов и терминосочетаний и т.д. В центре нашего внимания находятся корпуса текстов по гомеопатии, радиоэлектронике, шахматам, путешествиям и некоторым другим темам. Фактически, все методы корпусного анализа текстов базируются на морфологически размеченных корпусах. Данный доклад посвящен анализу результатов морфологической разметки и разрешения морфологической неоднозначности в корпусах, и прежде всего, оценке качества морфологического анализа текстов с помощью инструментов MyStem, Pymorphy2, модуля морфоанализа NLTK, TreeTagger и некоторых других. Выбор данных инструментов объясняется их доступностью, возможностью интеграции в многофункциональные модули автоматической обработки текстов, высоким качеством морфологического разбора. Рассматривается эффективность/неэффективность подхода к морфологическому анализу на базе словаря основ в противопоставлении статистическим методам. В докладе обсуждаются эксперименты по разрешению морфологической неоднозначности на основе а) статистических данных и б) контекстных правил. Дается оценка наилучших параметров разрешения морфологической неоднозначности в корпусах текстов.

Лексико-грамматические особенности текстов специальных корпусов разной тематики

На кафедре математической лингвистики ведутся работы по созданию специальных корпусов текстов, на материале которых проводятся различные эксперименты по автоматическому извлечению устойчивых сочетаний, лексико-грамматических конструкций, ключевых слов, терминов и терминосочетаний и т.д. В центре нашего внимания находятся корпуса текстов по гомеопатии, радиоэлектронике, шахматам, путешествиями некоторым другим темам. В докладе будут подробно описаны лексико-грамматические особенности разрабатываемых специальных корпусов текстов.

На кафедре математической лингвистики ведутся работы по созданию специальных корпусов текстов, на материале которых проводятся различные эксперименты по автоматическому извлечению устойчивых сочетаний, лексико-грамматических конструкций, ключевых слов, терминов и терминосочетаний и т.д. В центре нашего внимания находятся корпуса текстов по гомеопатии, радиоэлектронике, шахматам, путешествиям и некоторым другим темам. Используя специализированное программное обеспечение (WordTabulator, TextAnalyst, NoSketch), мы провели эксперименты по анализу n-грамм в разных корпусах текстов. В текстах по радиоэлектронике преобладают именные лексико-грамматические конструкции (обозначения основных понятий, явлений, процессов в радиоэлектронике). Для текстов по шахматам характерна высокая формализованность языка описания шахматной игры, шахматных позиций, этапов игры, задания иерархии шахматных фигур, правил действия шахматных фигур. Классический формат описания партий сводит к минимуму использование естественноязыковых средств, однако комментарии к партии все же воплощены в текстовой форме. Специфика текстов по гомеопатии проявляется в описаниях различных симптомов пациентов и характеристик действия гомеопатических лекарственных средств. В текстах по гомеопатии доминируют атрибутивные группы, обозначающие физические и психические особенности пациентов того или иного конституционального типа. Корпус текстов о путешествиях характеризуется содержательной неоднородностью (рассказы о путешествиях, описания явлений природы, астрономических явлений, описание психологического состояния путешественника и т.п.). Общими для данных текстов являются следующие признаки: высокая доля имен собственных, доминирование атрибутивных именных групп в описаниях явлений, количественных пространственно-временных групп и глаголов движения в описании путешествий. В докладе будут подробно описаны лексико-грамматические особенности разрабатываемых специальных корпусов текстов.

На кафедре МЛ выполнен проект разработки средств и методов создания корпусов специальных текстов, а также их использования как для исследования языка, так и для решения практических лексикографических задач. Среди специальных текстов можно выделить ядерные и периферийные. Ядерные – это прежде всего научные тексты, насыщенные специфической лексикой, отсутствующей в общих словарях. Сюда же относятся некоторые виды научно-технических документов, такие как патенты, стандарты и т.п. Отбор и предварительная обработка связаны с рядом специфических проблем, решению которых и посвящен данный доклад.

Процесс создания корпусов специальных текстов включает определение понятия специального текста, отбор текстов, их предварительную обработку, разметку различного типа, загрузку в корпусный менеджер, определение способов и методов использования. Был проведен анализ существующих международных стандартов корпусной лингвистики, разработаны методические регламентирующие документы и наборы метаданных применительно к специальным корпусам, а также адаптированы программные средства морфологической разметки. Рассмотрены основные параметры специальных корпусов, возможности их варьирования и взаимосвязь с типами лингвистических задач. В ходе реализации проекта были сформулированы принципы формирования специальных корпусов. Суть их можно сформулировать как универсальный подход к лингвистической разметке на стадии предобработки, включающей преобразование к текстовому виду из графических форматов (pdf, djvu и др.), перекодировку, структурный анализ, графематический анализ, токенизацию. Эти процедуры должны учитывать как особенности входных текстов, так и методы последующей лингвистической разметки (морфологический анализ, снятие лексико-грамматической неоднозначности, парсинг, возможно, семантический анализ). В ходе работы были созданы корпусы по 10 предметным областям: компьютерная лингвистика; корпусная лингвистика; гомеопатия; радиотехника; шахматы; футбол; пчеловодство; растения; научно-популярные (журнал «Наука и жизнь»); путешествия.

Автоматическое выделение терминов и терминологических словосочетаний из специальных текстов

Доклад посвящен автоматическому выявлению терминов и терминологических сочетаний на основе комбинации статистических и лингвистических методов.

Статистический подход для выделения терминологических сочетаний может быть реализован по-разному. Первый вариант заключается в нахождении n-словных сочетаний (n-грамм) на основе частотных характеристик. Это могут быть значения относительных частот для данных словосочетаний в корпусе или значения некоторых статистических мер, согласно которым конструкция была найдена и выдана среди результатов. Далее может быть использован порог отсечения по заданному значению. Второй, лингвистический подход для выделения терминологических сочетаний заключается в предварительном описании моделей, по которым строятся терминологические словосочетания, для последующего нахождения их в корпусе. Фактически этот подход является комбинированным, т.к. объединяет и лингвистический, и статистический методы [Большакова и др. 2010]. Внутри множеств однотипных синтаксических конструкций выполняется ранжирование в соответствии с той или иной статистической мерой. Похожий подход описывается в работе [Pazienza et al. 2005] для английского языка. Нами используется метод выявления устойчивых сочетаний на основе грамматики лексико-синтаксических шаблонов для описания терминологических сочетаний для русского языка. 
1. Большакова Е. И., Ефремова Н. Э., Носков А. А., Антонов В. Ю. Терминологический анализ текста на основе лексико-синтаксических шаблонов // Компьютерная лингвистика и интеллектуальные технологии: По материалам ежегодной Международной конференции «Диалог» (Бекасово, 26–30 мая 2010 г.). Вып. 9 (16). – М.: Изд-во РГГУ, 2010. С. 124–129.
2. Pazienza M., Pennacchiotti M., and Zanzotto F. Terminology extraction: an analysis of linguistic and statistical approaches. Knowledge Mining Series: Studies in Fuzziness and Soft Computing, Springer Verlag, Berlin, 2005. P. 255–279.

Яков Пахомович Григошин (1888-1938) - просветитель мордовского народа

Доклад посвящен жизни и деятельности одного из основоположников мордовской культуры, писателя и поэта, преподавателя эрзянского языка, общественного деятеля, моего деда Якова Пахомовича Григошина (1888 - 1938), необоснованного репрессированного в 1937 году.

Родина Я.П.Григошина, детские годы, учеба, работа учителем, творческая деятельность, научная и преподавательская деятельность, арест по необоснованным обвинениям, реабилитация. Празднование юбилейных дат (120 - и 125-летия со дня рождения) на родине в с. Армиево и в Саранске.

Парные глаголы в коми языке – обзор классификации и употребления

Для письменной и устной речи коми характерно употребление парных глаголов (ПГ). Союзное соединение глаголов представляется довольно новым явлением в коми языке.

Парные глаголы, относящиеся к составным глагольным конструкциям ‒ комбинациям, образованным из двух или более глаголов, ‒ присутствуют в большом количестве, прежде всего, в пермских языках, но также и в мордовском языке. Хотя союзная сочинительная связь ‒ с употреблением поздних и часто заимствованных союзов ‒ и возможна, известно, что для многих финно-угорских языков характерно не только субстантивное, но и глагольное бессоюзие.
Издавна грамматики коми языка давали сведения о двухкомпонентных глаголах (парных глаголах), а новейшая грамматика коми языка (2000 г.) сообщает, что и трехкомпонентный глагол является возможным.
В коми языке компоненты конструкции, образованной парными глаголами, могут быть по своему значению синонимами или почти синонимами; конструкция выражает в таком случае результативность. Сочетаться могут также антонимичные личные глаголы. Один компонент парного глагола, образованного из двух самостоятельных глаголов, может выражать основное действие, а второй ‒ действие, следующее сразу за основным действием или происходящее с ним одновременно, а также силу действия, степень или интенсивность. Обе части конструкции, образованной парным глаголом, обладают лексическим значением, и эти части стоят в одинаковой личной форме и находятся по отношению друг к другу в сочинительной связи.
При семантическом анализе парных глаголов возможно применение эмергентного метода, при котором парный глагол является чем-то другим или чем-то бóльшим, нежели сумма его компонентов. Те парные глаголы коми языка, оба компонента которых выражают самостоятельное, одновременно происходящее действие, образуют такую синтаксическую единицу. Первый компонент парного глагола может быть дескриптивым или ономатопеичеическим глгалом, а второй – так называемым основным глаголом, т.е. более нейтральным глаголом в конструкции, тоновым фоном. Такая конструкция напоминает колоративную конструкцию финского языка.

Доклад посвящен современной социолингвистической ситуации, сложившейся с людиковским наречием, – одним из трех основных наречий карельского языка. Карелы-людики – одно из подразделений карельского этноса, сформировавшееся в западном Обонежье из двух этнических и языковых компонентов – собственно карельского и вепсского, видимо, к XVIII в. При этом сплав двух названных компонентов происходил на разных участках людиковской территории неравномерно. Очагами концентрации карелов-людиков были Михайловское, Святозеро, Пряжа, Виданы, Спасская губа, Юркостров.

Доклад посвящен современной социолингвистической ситуации, сложившейся с людиковским наречием, – одним из трех основных наречий карельского языка. Карелы-людики – одно из подразделений карельского этноса, сформировавшееся в западном Обонежье из двух этнических и языковых компонентов – собственно карельского и вепсского, видимо, к XVIII в. При этом сплав двух названных компонентов происходил на разных участках людиковской территории неравномерно. Очагами концентрации карелов-людиков были Михайловское, Святозеро, Пряжа, Виданы, Спасская губа, Юркостров. Петрозаводск и Кондопога возникли на исторической людиковской территории. Своеобразная этнолокальная группа карелов – людики и ее этнокультурные традиции зафиксированы и изучены чрезвычайно фрагментарно. До сих пор у исследователей нет единства в подходах к языку людиков. В то время как российская наука считает людиковский наречием карельского языка, финляндская нередко называет его самостоятельным образованием в группе прибалтийско-финских языков. Угроза исчезновения языка людиков стоит весьма остро. По неофициальным оценочным данным, карелов-людиков осталось не более 5000 человек, а носителей языка – 300–500. Процессы ревитализации карельского языка, начавшиеся более двадцати лет назад, практически не затронули людиковского наречия. Письменность на людиковском наречии к настоящему времени развития не получила. Карельская общественность поднимает вопрос об утверждении людиковского алфавита и организации преподавания людиковского наречия, однако в силу ряда объективных причин будущее письменного людиковского языка проблематично.

Рohde, pohd’, pohd’u: о некоторых особенностях карельско-людиковской диалектной речи

Доклад посвящен некоторым особенностям карельско-людиковской диалектной речи. Карелы-людики проживают в ряде деревень и поселков юго-восточной части Республики Карелия в Олонецком, Пряжинском и Кондопожском районах. Основываясь на особенностях расположения, исследователи традиционно выделяют северно-людиковский (кондопожский), средне-людиковский (мунозерский), южно-людиковский (святозерский) и михайловский диалекты людиковского наречия, имеющие каждый свои языковые особенности.

Карелы-людики проживают в ряде деревень и поселков юго-восточной части Республики Карелия в Олонецком, Пряжинском и Кондопожском районах. Основываясь на особенностях расположения, исследователи традиционно выделяют северно-людиковский (кондопожский), средне-людиковский (мунозерский), южно-людиковский (святозерский) и михайловский диалекты людиковского наречия, имеющие каждый свои языковые особенности. Главной особенностью людиковских говоров является то, что они «генетически восходят к смешанной вепсско-карельской речи»: на юге просматривается определенное преобладание вепсского компонента, на севере – карельского.
В Сопоставительно-ономасиологическом словаре диалектов карельского вепсского, саамского языков людиковское наречие карельского языка представляют четыре говора следующих населенных пунктов: Койкара и Галлезеро Кондопожского района,Михайловское Олонецкого района и Святозеро Пряжинского района. На основе анализа можно сделать следующий вывод: наибольшее количество особенностей людиковского наречия карельского языка представлено в святозерском говоре. На говор с. Михайловского вепсский язык повлиял в наибольшей степени.

Синтаксические особенности глаголов непосредственного восприятия  в финно-угорских языках

В докладе делается попытка дать контрастивный анализ синтаксических особенностей глаголов непосредственного восприятия на материале трех финно-угорских языков: венгерского, финского и эстонского. Выделенные по семантическому признаку в отдельную группу глаголы демонстрируют своеобразие и в грамматическом оформлении зависимых существительных, местоимений и глагольных форм в каждом из названных языков, сохраняя при этом типологическую близость в употреблении форм партитива, инфинитных и финитных глагольных форм, оформлении субъектно-объектных, субъектно-субъектных отношений и порядка слов.

Глаголы непосредственного восприятия в венгерском, финском и эстонском языках образуют большую группу слов, отличающихся семантическими, морфологическими и синтаксическими особенностями. 
 Синтаксическое своеобразие проявляется в первую очередь в оформлении зависимых от глагола слов и конструкций: существительных, местоимений и глагольных форм.
 Зависимое существительное или местоимение имеет форму одного из локативных падежей (непрямой объект) или форму партитива/аккузатива (прямой объект). 
 Если в качестве объекта при главном глаголе - глаголе непосредственного восприятия – представлено другое действие или ситуация, то возможно оформление зависимого действия/ситуации одним из трех способов в каждом из трех языков: 1. зависимое действие представлено как отглагольное существительное; 2. зависимое действие представлено как инфинитная форма глагола; 3. зависимое действие представлено как сказуемое придаточного предложения. Зависимое отглагольное существительное оформляется по правилам глагольного управления. Зависимая инфинитная форма в венгерском языке – инфинитив с показателем -ni, в эстонском языке – инфинитивная форма с показателем -mas , в финском языке - инфинитивная форма с показателем -massa/-mässä. В эстонском языке зависимая глагольная форма может оформляться показателем -vat, в финском языке – показателями -van/-vän либо -neen. 
 Выбор между зависимым отглагольным существительным, зависимой инфинитной формой и зависимой финитной формой глагола-сказуемого придаточного предложения определяет иногда целый комплекс факторов: таксисные, модальные и субъектно-субъектные (исполнитель главного действия и исполнитель зависимого действия) отношения.
 Проводимый анализ конструкций с глаголами непосредственного восприятия в пределах простого предложения включает и характеристику порядка слов в предложении (для венгерского, финского, эстонского языков) и употребление артикля (для венгерского языка).

В докладе предлагается этимология некоторых вепсских лексем с привлечением данных славянских и фонно-угорских языков

Этимологическое прочтение лексики вепсского языка чаще всего предлагалось в контексте родственных прибалтийско-финских языков. Однако лексический состав вепсского языка весьма неоднороден. Наряду с поздними русизмами в нем присутствует лексика, заимствованная в более ранние периоды контактов.
В докладе предлагается анализ некоторых единиц, этимологическое почтение которых не является однозначным.

Доклад посвящён рассмотрению особенностей финской коммуникативной культуры с точки зрения соблюдения принципа защиты лица говорящего и слушающего. За основу анализа принимается речевой акт, подразумевающий интенциональное, целенаправленное и конвенциональное использование языковых средств. Особое внимание уделяется дискурсивно-обусловленным факторам.

В докладе рассматриваются особенности финской коммуникативной культуры на примерах административного и делового типов институционального дискурса. Следующие стратегии позволяют защитить лицо говорящего и слушающего: вывод слушающего и говорящего из дискурса, представление обязательности некоторого действия как практической или нормативной необходимости, деконкретизация запроса информации, снижение уверенности в возможности представляемого положения дел. Для наиболее импозитивных ситуаций характерно употребление неопределённо-личных конструкций с глаголом в форме условно-желательного наклонения. Большое значение имеет использование модальных глаголов в вопросительных конструкциях. Перечисленные способы характерны для выражения негативной вежливости или вежливости дистанцирования. К средствам сближения говорящего и слушающего можно отнести использование частиц-клитиков, снижающих формальность высказывания, апеллирующих к общему фонду знаний говорящего и слушающего; употребление пассивного залога в некоторых ситуациях. Для носителя финского языка важно определить точность предоставляемой информации и маркировать степень собственной уверенности и компетентностной достаточности.

В докладе на материале собственных полевых исследований в Прекмурье (Словения) рассматриваются диалектные и контактологические особенности венгерского языка. Кроме того, описывается социолингвистическая ситуация в регионе, выясняется отношение к языкам у венгров и словенцев. Для современного состояния венгерской общины характерна тенденция к ассимиляции, несмотря на благоприятную национальную политику.

Венгерская диаспора в Прекмурье (Словения), одна из самых малочисленных среди венгров зарубежья (határon túli magyarok), насчитывает по разным оценкам от 5000 до 7000 человек. Венгры проживают компактно вдоль словенско-венгерской границы в общинах Лендава, Добровник и Ходош, в которых венгерский язык имеет официальный статус. В докладе рассматриваются диалектологические и контактологические черты венгерского языка Прекмурья. Материал был получен в результате проведения полевых исследований в общинах Лендава, Добровник и Ходош (2010, 2012, 2013 гг.). Особенностями местного варианта венгерского языка являются: отпадение конечных согласных в падежных окончаниях, сокращение долгот, наличие звука ö в словах типа mönök, köll, функционирование словенских и, в меньшей степени, сербо-хорватских заимствований. Словенская речь прекмурских венгров подвержена интерференции со стороны родного языка, напр.: смешение рода существительных, употребление возвратных глаголов. Основная этнодемографическая характеристика венгерской общины на сегодняшний день - ассимиляция, следствием чего является сокращение численности учащихся в венгерских классах. Ассимиляции подвержено больше всего младшее поколение прекмурских венгров, тогда как среди представителей старшего поколения наблюдается другая особенность - слабое владение словенским языком. Для среднего поколения прекмурских венгров характерным является владение сербо-хорватским языком, который использовался как язык межнационального общения во время существования Югославии. Словенцы-прекмурцы среднего и младшего поколения, несмотря на систему школьного образования (двуязычная модель), владеют венгерским языком пассивно, тогда как представители старшего поколения словенцев-прекмурцев сохраняют свидетельства об активном владении венгерским языком в начале XX века.

Венгры живут в центре Европы более тысячи лет, сохраняя язык как символ национального единства. Государственный язык и литература Венгрии много десятилетий преподаются за рубежом, и в этой области сложились определённые традиции. Венгерский язык как национальный язык Венгрии преподаётся в качестве специальности на кафедре финно-угорской филологии СПбГУ с 1946 года. Однако современная этнолингвистическая ситуация заставляет уделять более серьезное внимание в университетском преподавании венгерскому как языку меньшинств в странах, граничащих с Венгрией, и «литературе венгерского зарубежья».

1. Венгерский язык как самостоятельный живёт и развивается на протяжении трёх тысячелетий. Последнюю тысячу лет венгры живут на территории современной Венгрии, которую они начали заселять в конце IX века. С тех пор, живя в центре Европы, венгры сохраняют свой язык как символ национального единства. Однако сейчас из приблизительно 14 млн венгров только 10 млн живут в Венгрии, а менее чем 2,5 млн – в сопредельных государствах (в Румынии, Словакии, Сербии, Украине, Хорватии, Словении, Австрии). Прежде всего в этих странах (но не только в них) получили развитие варианты венгерского языка и венгерская литература зарубежья.
2. Венгерский язык как национальный язык Венгрии преподаётся в качестве специальности на кафедре финно-угорской филологии СПбГУ с 1946 года. Однако в связи с геополитическими изменениями в Центральной и Восточной Европе, все более актуальным становится включение в учебный план спецкурсов абсолютно новой тематики, причём, не только для студентов венгерского отделения. Ярким примером этого явился опыт разработки материалов и преподавания по программе спецкурса «Словацко-венгерское двуязычие Придунайской области».
3. Существование венгерского языка одновременно и как национального (в Венгрии), и как языка меньшинств в странах, граничащих с Венгрией, привело в ХХ в. к формированию т.н. «литературы венгерского зарубежья». Влияние иных национальных традиций и, одновременно, стремление сохранить венгерскую идентичность наложили отпечаток на творчество венгерских писателей Трансильвании, Словакии, Сербии, Закарпатья. Корпус литературы венгерского зарубежья традиционно не рассматривался в университетском курсе венгерской литературы, однако сейчас уже можно говорить не только о существующей своеобразной литературной традиции со своими классиками, течениями, «любимыми» жанрами, но и о влиянии этой традиции на «внутривенгерскую» литературу и культуру. Поэтому сейчас на кафедре финно-угорской филологии создается спецкурс «Литература венгерского зарубежья».

Винная лексика тюрского происхождения у венгров и терских казаков

Культура виноделия у венгров, возможно, зародилась на Северном Кавказе, где до «обретения родины» они проживали, через посредничество тюрок (хазар), бывших первыми виноградарями на Кавказе. Возможно, что именно хазары, часть которых влилась в состав мадьяр, принесли эту культуру в Паннонию. Кроме того, через посредничество хазар виноделием стали заниматься терские казаки, доныне проживающие в регионе. Гипотезу о хазарских корнях венгерского и южнороссийского виноделия поддерживает наличие у венгров и казаков общего пласта виноградарской/винодельческой лексики тюркского происхождения.

Венгерский этнос начал формироваться на Южном Урале. Впоследствии племена венгров перекочевали в междуречье Дона и Днепра, а также на Северный Кавказ, где вступили в контакт с тюркскими племенами хазар и булгар. Постепенно переместившись в Паннонию, на территорию современной Венгрии, они к началу XI века начали контактировать с местным славянским и валашским населением. Многие лексемы из области земледелия заимствованы венграми именно у славян, однако в тех, что касаются животноводства (что закономерно), но также виноделия и потребления вина (что парадоксально) сохранилось немало именно тюркских заимствований. Это, например, слова bor (вино), csiger (низкосортное вино), seprő (мезга), csupor (чаша). Стоит учесть, что ряд хазарских племен под именем кабары (по др. данным - кабардинцы) переселились в Паннонию, где впоследствии вошли в венгерский этнос.
Происхождение культуры виноградарства венгров с территории тюркоязычной Хазарии подтверждается присутствием родственных лексем в говоре жителей Северного Кавказа. Речь идет о терских казаках, живущих на территории современного Северо-Кавказского округа. В речи казаков, традиционно занимающихся виноделием, присутствует немало тюркских терминов, не имеющих прямого родства в языках соседних народов, а также языках других регионов. Это чихирь (низкосортное, молодое вино), чапра (мезга), чапура (чаша) и др. Подобные термины встречаются в работах лексикографов XIX–XX веков (Даль, Фасмер, Караулов), а также в русской классической литературе, описывающей быт терских казаков (Лермонтов, Толстой). Их употребление в повседневной речи подтверждается современными полевыми исследованиями. Сравнительный анализ этих слов с венгерскими доказывает их общетюркское происхождение и служит одним из доказательств гипотезы о хазарских корнях венгерского и южнороссийского виноградарства и виноделия.

Палатализация (смягчение согласных d, l, n, r, s, z, t) – довольно распространенное в тверском наречии карельского языка фонетическое явление. В новописьменном языке, основанном на толмачевском диалекте, для обозначения палатализации принято употреблять знак апострофа '. Однако отсутствуют нормы постановки специального символа: в учебных пособиях и художественной литературе принципы его использования значительно разнятся (часто опускается). Доклад посвящен анализу возможных позиций смягчения согласных с целью выведения правил употребления на письме специального символа.

История формирования тверского наречия карельского языка связана с переселением карел с исторической родины (Карельский перешеек) на территорию Центральной России в период русско-шведского военного противостояния XIV–XVIII веков. Период расцвет карельского языка и культуры на тверской земле приходится на первую треть XX века. В 1931 г. на основе толмачевского диалекта был создан и развивался вплоть до 1939 г. литературный язык. Возрождение карельской письменности было начато в 1990 г., работа продолжается по сей день.
 Одним из сложных фонетических вопросов, с которым приходится сталкиваться составителям учебных пособий и литературным деятелям, оказалось явление палатализации (смягчение согласных d, l, n, r, s, z, t, обозначаемое на письме апострофом '). В карельском языке палатализация может являться дифференциальным признаком, т.е. обладать фонематической значимостью (в положении перед гласными заднего ряда, в конце слова). Чаще же она возможна как позиционное фонетическое явление (в положении перед гласными переднего ряда). Если в первом случае употребление знака апострофа на письме не вызывает сомнения, то во втором он часто опускается с целью избежания перегруженности текста, что, в свою очередь порождает проблемы произношения у читателей, недостаточно хорошо владеющих языком.
 Проанализировав все возможные позиции, автор предлагает опускать апострофы в позиции перед гласными ä, ö, y, в подавляющем большинстве случаев вызывающими смягчение согласных. Выведенные правила палатализации согласных в положении перед гласными i, e, представленными в языке переднерядными и заднерядными аллофонами, сопровождаются большим числом исключений, поэтому предлагается нормировать постановку знака апострофа в данной позиции.
 Источники:
 Головкин А. Н. Рождение карельской письменности. Тверь, 2000. 
Громова Л. Г. Особенности развития карельской письменности на толмачевском говоре тверского диалекта // Тверские карелы: история, язык, культура. Тверь: ТвГУ, 2011. С. 42–54.

В докладе рассматриваются проблемы перевода мансийских фольклорных текстов и история переводов с мансийского языка на русский и с русского на мансийский. Большинство фольклорных текстов было записано учеными-представителями различных народов в период XIX–XX вв. с применением различных фонологических методов, алфавитов, что и стало основной причиной возникновения множества проблем при работе над переводами.

Переводы с мансийского языка на русский и с русского на мансийский начались в XVIII веке. Первыми были переводы Евангелия от Марка и Матфея на мансийский язык (кондинский диалект). В работе А.Альквиста имеются переводы этих евангелистских текстов, переводы молитвы «Отче наш» и 10 заповедей. Но эти материалы не были востребованы, так как был сделан перевод буквальный (подстрочный), из-за этого содержание текстов было полностью искажено, в силу чего оно не было понятно носителям языка. В XIX–XX веках переводческую деятельность продолжили венгерские и финские ученые А. Регули, Б. Мункачи, А. Каннисто, которые собрали богатейший фольклорный материал по всем тогда существующим диалектам вогульского языка. Переводы фольклорных текстов были сделаны Б. Мункачи на венгерский язык, А. Каннисто на немецкий. Переводы, выполненные Б.Мункачи, достаточно точные, так как были сделаны на близко родственный венгерский язык. Что касается переводов А.Каннисто, то они более сложные и неточные, так как немецкий язык относится к иной языковой группе и иной культурологической составляющей. Интенсивные переводы на мансийский язык и с мансийского на русский начались с начала 30-х годов XX века, тогда, когда была создана письменность для народа манси. Переводами занимались: В.Н. Чернецов, А.Н. Баландин. С 50-х годов 20-го века к ним присоединяются студенты Института народов Севера – носители родного языка:Е.И. Ромбандеева, М.П. Вахрушева, Е.А. Кузакова, Е. Монин, А. Зырин, Н. Садомин, П. Чейметов и другие. В настоящее время работу над переводами Б.Мункачи осуществляют: Е.И. Ромбандеева, Д.В. Герасимова и д-р Корманеш Андраш, С.С. Динисламова. Над переводами фольклорных записей А.Каннисто работают в Новосибирске. Наиболее сложным является перевод фольклорных текстов, так как он сложнее обычного по композиции, поэтике, структуре, стилистике, функциональному назначен назначению, фонологии и т.д. При переводе с одного языка на другой следует учитывать принцип эквивалентности.

Интерес к прошлому своего региона и его топонимии зачастую удовлетворяется сочинениями писателей в жанре фэнтези, националистической и неоязыческой мифологией, фолк-хистори и пр. Доклад посвящен описанию и анализу процессов мифологизации топонимии Пермского края, в частности гидронимов, имеющих преимущественно финно-угорское происхождение, в Интернете, популярной литературе и общественно-культурной среде.

На многочисленных генеалогических, исторических, лингвистических, туристских и пр. ресурсах Интернета сегодня как никогда заметен интерес самых разных слоев населения к истории своего региона и его этническому прошлому, родному языку и его истории, к названиям рек, озер, населенных пунктов. Этот интерес зачастую удовлетворяется сочинениями писателей в жанре фэнтези, националистической и неоязыческой мифологией, фолк-хистори и пр. 
«Переведенные» с искомого языка топонимы нередко служат доказательством древнейшего пребывания данного этноса на спорной территории и его «великого прошлого». Широко распространены в Интернете «этимологии» писателя С. Алексеева. В романе «Сокровища Валькирии» он пишет: «“Вишера” на древнеарийском языке означает “лежащая, вытянувшаяся от солнца”, а “Колва” могло быть переведено, как “звучащий круг” либо “круг звенящий”». 
Отсутствие специальных знаний не помешали Ш. Хайдарову, бывшему сотруднику Академии наук Таджикистана, выпустить книгу «Следы арийской цивилизации в Прикамье». Информационное агентство «Фергана» пишет: «Авторами предложены гипотезы о том, что ряд топонимов Прикамья (Кунгур, Аспа, Ирень и другие) имеют иранское происхождение. Выход <...> книги о древних и современных связях таджиков и Пермского края имеет большое значение». 
Начало XXI в. ознаменовались интересом к этническому прошлому края и его преломлению через призму идей этнофутуризма. В Пермском крае известна организация «КАМВА», проводящая одноименный фестиваль. Как пишут организаторы проекта, «в названии использовано мифологическое название уральской реки КАМА, состоящее из двух древних финно-угорских слов: КАМ – человек, шаман и ВА – вода». Между тем Камва нигде не зафиксировано.
Представленный перечень сомнительных работ не является исчерпывающим. Данные процессы в сферу непосредственных научных интересов топонимистов не входят. Очевидно, что при полном невмешательстве научно-образовательной среды сомнительная научная информация будут только упрочивать позиции.

В данном докладе будут представлены результаты исследования, проведенного с целью выявления основных цветообозначений в пермских языках. Результаты исследования подтверждают теорию исторического развития цветообозначений.

Теория эволюции цветообозначений была описана американскими учеными Б. Берлином и П. Кеем в 1969 г. По их мнению, во всех языках мира система цветообозначений проходит семь стадий и число основных цветообозначений варьируется от двух до одиннадцати. В пользу исторического развития системы цветообозначений говорят и результаты других исследований. Однако впоследствии открытия Берлина и Кея были критически пересмотрены и доплонены. 
В данном докладе будут представлены результаты исследования по пермским языкам: удмуртскому, коми-зырянскому, коми-пермяцкому. Для выявления основных цветообозначений был применен метод полевого исследования, предложенный И. Дэвисом и Г. Корбеттом (1995). Данные по удмуртскому языку были собраны в 2007–2008 гг., по коми-зырянскому – в 2008–2009 гг., по коми-пермяцкому – в 2013 г. 
Результаты исследования показывают, что в пермских языках цветообозначения начальных стадий развития имеют общее происхождение. В то время как цветообозначения последних стадий развития отличаются даже в диалектах удмуртского языка.

Языковые явления как объект картографирования (на материале вепсского языка)

Картографирование диалектных языковых явлений тесно связано с созданием диалектологических атласов. Вепсский диалектный материал отчасти представлен на картах Лингвистического атласа Европы (ALEe) и более широко в «Лингвистическом атласе прибалтийско-финских языков» (ALFE ), три тома которого вышли в свет в 2004, 2007, 2010 г.г. В предлагаемом докладе на примерах отдельных карт будут рассмотрены некоторые результаты прибалтийско-финской лингвогеографической работы и изложены проблемы «Лингвистического атласа вепсского языка», работа над которым ведется в настоящее время.

Петрозаводская прибалтийско-финская лингвистическая школа планомерно занимается научным исследованием и сбором материала по прибалтийско-финским языкам. В Фонограммархиве Института ЯЛИ хранится более 1000 часов фонозаписей карельской, вепсской, финской, саамской, ижорской речи, который являются бесценным материалом для исследователей, интересы которых находятся в области ареальной лингвистики. Картографирование диалектных явлений, в свою очередь, тесно связано с созданием диалектологических атласов. Вепсский диалектный материал отчасти представлен на картах Лингвистического атласа Европы и более широко в трехтомном Лингвистическом атласе прибалтийско-финских языков, опубликованном в начале 2000 годов. Карты атласа свидетельствуют о том, что вепсский язык всегда находился на периферии прибалтийско-финского региона и отдельные инновации фонетического, грамматического, лексического характера в нем не представлены. Однако многие карты атласа показывают, что вепсский язык, с одной стороны, по основным параметрам входит в единую прибалтийско-финскую семью, с другой стороны, как иллюстрирует сбор диалектного материала для Лингвистического атласа вепсского языка, осуществленный в последнее время при поддержке РГНФ (проект 12-04-00081; 2012–2014 г.г.), во многих случаях в языке представлены самостоятельные языковые единицы разного характера, которые проливают свет на формирование вепсских диалектных регионов. Лингвистический атлас вепсского языка, работа над созданием которого ведется в настоящее время, даст возможность более основательно разобраться во многих проблемах формирования вепсских диалектных ареалов.

В сообщении рассматриваются ранние грамматические описания финского языка. Академический интерес к финскому языку появился со стороны ученых людей в середине XVII века, когда был издан "Латино-скандинавский словарь", включавший финскую лексику. Первые грамматики испытывали на себе влияние латинского языка, что отражалось на составленных авторами именных парадигмах (шесть падежей и восемь склонений), нескольких сопряжений глагольных форм, четырехчленной системе сравнений. По мере роста потребности в финском языке совершенствовалась грамматическая и лексическая база языка.

Ранние грамматики финского языка создавались наподобие грамматики латинского языка. Однако при ее большей калькированности авторы грамматик финского языка отмечали своеобразные черты фонетического и грамматического строя языка, в частности отсутствие грамматического рода, употребление падежных слов там, где в других языках требуются предложные обороты. В истории языка известна одна из наиболее достоверных книг о финском языке - грамматика Кругеруса (1640). Затем появились более зрелые грамматические труды, среди которых стоит упомянуть грамматику Корандера (1845), Эурена (1846, 1849), "Синтаксис финского языка" Ю.Коскинена (1860), труд "Фонетика и морфология финского языка" Генетца (1881) и "Синтаксис финского языка" (1880), книгу "Финская грамматика. Фонетика. Лексикология" Сетяля (1898). В рассматриваемый период наиболее интересным является этап так называемой борьбы диалектов. Споры вокруг диалектов применительно к развитию литературного языка длились два десятилетия, пока не завершились укреплением прежнего грамматического строя языка и существенным расширением его диалектной базы, укреплением связи с народно-разговорной речью. Возник "новофинский" литературный язык. особую роль в нормализации языка сыграл словарь Ренвалля (1826) и литературная деятельность Леннрота.

Таксисные конструкции с деепричастиями в коми-зырянском литературном языке

В докладе представлены результаты исследования конструкций с деепричастиями в коми-зырянском литературном языке. Большая часть деепричастных конструкций выражает различные таксисные значения.

Коми-зырянский язык относится к пермской ветви финно-угорских языков, близкородственен коми-пермяцкому и удмуртскому. Язык является агглютинативным с выраженными чертами флективности. 
Таксисные отношения в коми-зырянском литературном языке выражаются по-разному: с помощью конструкций с деепричастиями, временными союзами, послелогами и др.
Пермские языки отличаются разнообразием деепричастий, наиболее богат в этом отношении коми-зырянский. В.И. Лыткин выделяет пять основных групп деепричастий: 1) на -иг со значением одновременности, 2) на -ӧмӧн с характеризующим значением, 3) отрицательное деепричастие на -тӧг, значение противопоставлено предыдущему, 4) на -тӧдз со значением следования; часто означает меру и степень действия, 5) на -мӧн, означает меру и степень действия. О деепричастии предшествования на -мысьт писал еще М. Кастрен, указывая, что оно, в отличие от на -иг употребляется и без дополнительных суффиксов и послелогов.
Было проанализировано около 300 страниц выборки художественной литературы на коми-зырянском языке.

 Если в качестве объекта при главном глаголе – глаголе непосредственного восприятия – представлено другое действие или ситуация, то возможно оформление зависимого действия/ситуации одним из трех способов в каждом из трех языков: 1. зависимое действие представлено как отглагольное существительное; 2. зависимое действие представлено как инфинитная форма глагола; 3. зависимое действие представлено как сказуемое придаточного предложения. Зависимое отглагольное существительное оформляется по правилам глагольного управления. Зависимая инфинитная форма в венгерском языке – инфинитив с показателем -ni, в эстонском языке – инфинитивная форма с показателем -mas , в финском языке – инфинитивная форма с показателем -massa/-mässä. В эстонском языке зависимая глагольная форма может оформляться показателем -vat, в финском языке – показателями -van/-vän либо -neen. 

История освоения Кольского полуострова началась около восьми тысяч лет назад, когда в результате потепления климата исчез покрывавший землю ледник. Коренными жителями Кольского полуострова являются саамы. Саамы ― один из уникальных как по своему происхождению, так и по культуре арктических народов. Они оживили местный ландшафт названиями, отличающимися особой географической точностью. Большое количество саамских названий указывает на хозяйственное значение объекта. Много названий, связанных с диким и домашним оленем.

История освоения Кольского полуострова началась около восьми тысяч лет назад, когда в результате потепления климата исчез покрывавший землю ледник. Коренными жителями Кольского полуострова являются саамы. Долгое время саамы были основными обитателями Мурмана, что наложило отпечаток на топонимику края. Все топонимы имеют саамское, русское, карельское, финское, ненецкое происхождение. Но наиболее ясно прослеживаются два топонимических пласта: ранний – саамский и значительно более поздний – русский. Основным местом жительства саамов в России является Ловозерский район. В районе проживают более половины малочисленных народностей Севера Мурманской области ― саамов и коми. Саамы оживили местный ландшафт названиями, отличающимися особой географической точностью. Из саамских терминов к Кировско-Апатитскому району Мурманской области относятся Хибины, Имандра. В понятие «Хибины» саамы включают Хибины Умбозерские (Хибинские тундры) и Хибины Ловозерские (Ловозерские тундры). Они ввели в обиход название «Хибины» как понятие горной страны, сильно расчленённой, со сквозными долинами, цирками, с плоскими вершинами и снежными перелетками. Термином «Имандра» саамы называют большие озёра с извилистой береговой линией, со множеством островов и с заливами, имеющими параллельную ориентировку, очевидно, ледникового происхождения. С названием "Имандра" связаны четыре крупных водоема: оз. Имандра, разделяющееся на Большую, Екостровскую и Бабинскую Имандры, оз. Энаре, находящееся на территории Финляндии и называвшееся в ХVII в. Верхней Имандрой (озеро у Хибинских гор было Нижней Имандрой), Ковдозеро и Енозеро. Последние два, как "Имандра", сохранились лишь в легендах. Саамские названия подвергались в различных частях полуострова русской, ижемской, карельской и финской ассимиляции. Ассимиляция саамских названий зависела и от времени, и от интенсивности, и от продолжительности заселения края [Мужиков, 1996].
1. Мужиков В.Г. Географический словарь Мурманской области, 1996.

Социальные значения разновидностей русского языка:  Металингвистическое знание и установки носителей русского языка в зависимости от условий языковой социализации

В докладе освещаются металингвистическое знание и установки носителей русского языка второго поколения, проживающие в Германии, по отношению к региональным и социальным разновидностям русского языка в России. Эти результаты анализируются в сопоставлении с данными говорящих на русском языке, которые росли в России. Основная цель – освещать проблему формирования социолингвистической компетенции и выявлять те экстралингвистические факторы, которые оказывают влияние на социолингвистическую компетенцию в разных условиях языковой социализации.

Языковая компетенция русскоязычных второго поколения вызывает за пределами России широкий научный интерес. В поле зрения попадают в первую очередь феномены, которые сводимы к языковому контакту. Мало известно, однако, о действительном языковом опыте говорящих на русском языке, о количественной и качественной структуре речевого инпута в условиях сильного влияния другого языка. К этой проблеме примыкает тематика доклада. В нем будут затронуты следующие вопросы: Что знают носители русского языка как унаследованного о региональных и социальных разновидностях русского языка? Насколько они способны дифференцировать, идентифицировать и локализовать их? Какие установки к разновидностям они обнаруживают? Отличается ли их представления о социальном и региональном пространстве русского языка в России от знаний и установок тех носителей русского языка, которые росли внутри страны в относительно гомогенном языковом окружении. Для того, чтобы ответить на эти вопросы, в докладе будут представены результаты комплексных эмпирических исследований в обеих группах говорящих на русском языке. 

Литература
Krause M. 2013. Das Image regionaler Varietäten als Indikator soziolinguistischer Kompetenz und metalinguistischer Bewusstheit. In: Kempgen S. et al. Dt. Beiträge 15. Internat. Slavistenkongress Minsk 2013, 175–185. Krause M., Podrušnjak V.V. 2010. The image of language varieties in modern Russian: Research on linguistic and extralinguistic impact. Proceedings of the International Conference „Language and Society in Present-Day Russian Federation and other Countries”, Moscow, 20–26 June 2010. Moscow, 353–356. Krause M., Ljublinskaja V., Sappok Ch., Evdokimov E., Kopylova A., Moškina E., Podrušnjak V. 2003. Mentale Dialektkarten und Dialektimages in Russland: metasprachliches Wissen und linguistische Determinanten der Bewertung von Dialekten. In: Zeitschrift für Slavistik 48, 2, 188–211.

Влияние профессиональной принадлежности на особенности текстопостроения

Языковые структуры (в частности – нарратив) являются способом конструирования и трансляции идентичности. Понятие идентичности активно используется в современном гуманитарном знании, поскольку индивид действует в социальной среде именно как набор идентичностей. Идентичность представляет собой сложное многоуровневое образование, при формировании которого большую роль играют процессы социализации, самоопределения и идентификации. В работе анализируются особенности идентичности работников медицинской сферы, а также специфика текстопостроения представителей данной профессии.

Текстовая деятельность, по мнению Т.М. Дридзе, является способом фиксации и вместе с тем и формирования социальных структур: «Вне порождения и интерпретации текстов немыслим обмен знаниями и опытом, умениями и навыками, эмоциями, ценностями и нормами – этими важнейшими ориентирами человеческой деятельности, не говоря уже о том, что сами эти ориентиры возникают, поддерживаются, а порой и устраняются именно в ходе текстовой деятельности».
Нарратив – форма дискурса, через которую реконструируется и репрезентируется прошлый опыт для себя и других; то же касается и будущего опыта. Основой нарратива является повествование о себе, посредством нарратива человек создает собственное описание действительности и себя в этой действительности. Понятна перспективность использования этого метода при изучении того, как личность презентует свою идентичность.
Особенность устного спонтанного монолога заключается в том, что он занимает промежуточное положение между чтением и диалогом с точки зрения непринужденности речи. Специфика монолога заключается в том, что говорящий ориентируется на слушающего, но при этом не получает от него развернутой вербальной реакции. Таким образом, устный спонтанный монолог позволяет выявить особенности текстопостроения, характерные именно для данного информанта. 
При анализе структурных компонентов устных спонтанных монологов медиков обнаруживается несколько стратегий построения текста. 1. Построение текста по заданной схеме (автобиография, работа, завязка, осложнение, развязка, включение структуры «текст в тексте» и оценочного блока). 2. Построение текста, допускающее пропуск одного или нескольких структурных элементов. При этом обязательно сохраняются блоки «Автобиография» и «Работа», а также оценочный блок. Таким образом, самой частотной моделью является модель, выстроенная по схеме «Автобиография – работа + оценка». Можно говорить о том, что профессиональная идентичность оказывает большое влияние на процессы текстопорождения.

Глубинное интервью как метод исследования прецедентных феноменов

Настоящий доклад рассматривает возможность применения глубинного интервью для дискурс-анализа с целью изучения особых культурно нагруженных языков единиц - прецедентных феноменов. Будучи наименее стандартизированным методом исследования, глубинное интервью может служить одним из методов, применяемых на начальных этапах исследования, когда только формируются основные вопросы и гипотезы исследования.

Исследования в области устного дискурса требуют поиска оптимальных методик. Прецедентные феномены традиционно в отечественной лингвистике изучаются на материале письменных видов дискурса. Поле устной речи чаще всего остается мало изученным. Данный доклад предлагает к рассмотрению метод глубинного интервью как методику начального этапа лингвистического исследования. 
 Глубинное интервью как один из методов социологии считается наименее стандартизированным и представляет собой неформальную личную беседу, проводимую по заранее подготовленному плану. Глубинное интервью предполагает получение от респондентов развернутых ответов по интересующим исследователя вопросам. Полученные ответы могут служить первоначальной базой данных для дальнейшей разработки темы исследования на последующих этапах. 
Данный доклад основывается на материале нескольких глубинных интервью, проведенных с носителями английского языка с целью выявления основных сфер-источников прецедентных феноменов современной американской молодежи. В результате проведенных интервью были получены данные, использованные в дальнейшем для формулировки основных гипотез исследования.
К недостаткам глубинного интервью как метода лингвистического исследования можно отнести сложность определения зависимых и независимых переменных, влияющих на выбор языковых средств. Выборка глубинных интервью достаточно мала в сравнении с другими методиками, такими как социологический опрос, что не позволяет исследователю делать какие-либо общие выводы без дополнительной обработки результатов.

Зависимость частотной активности речевых единиц повседневного общения от типа коммуникативной ситуации

В докладе приводится анализ зависимости частотной активности речевых единиц (словоформ, дискурсивных единиц, шаблонных реплик) повседневного общения от типа и условий коммуникативной ситуации, включая социальную роль говорящих и место коммуникации. Исследование выполнено на материале звукового корпуса «Один речевой день» и описывает изменения, происходящие в верхней зоне частотных списков при смене условий коммуникации как для отдельных говорящих, так и для разных социальных групп.

1. В докладе приводится анализ зависимости частотной активности речевых единиц (словоформ, дискурсивных единиц, шаблонных реплик) повседневного общения от типа и условий коммуникативной ситуации, включая социальную роль говорящих и место коммуникации. 
 2. Несмотря на очевидное разнообразие тем повседневного общения и вытекающее из этого богатство словаря повседневной речи, в верхней зоне частотных списков – как и при исследовании письменных текстов – оказываются в первую очередь служебно-строевые единицы. Но в отличие от письменных текстов большую долю составляют здесь так называемые дискурсивные единицы – «вот», «ну», «да», «же», «угу» и др. 
3. Задача исследования состоит в первую очередь в том, чтобы выяснить, будет ли существенно отличаться верхняя зона частотного словаря в целом по корпусу (для повседневной речи в целом) и для определенных коммуникативных условий (например, в профессиональной речи, бытовом общении, при обучении или при коммуникации по типу «клиент-сервис»), а также для отдельных говорящих и для разных социальных групп. 
4. При выявлении значимых отличий верхней зоны частотных списков, можно будет определить наиболее типичные (диагностические) речевые единицы для разных типов коммуникации. 
 5. Исследование выполнено на материале звукового корпуса «Один речевой день» в рамках проектов «Информационная система коммуникативных сценариев спонтанной русской речи» (РГНФ № 12-04-1201) и «Информационная словарная система "Язык мегаполиса"» (РГНФ № 13-04-12022).

Синхронный анализ диалектной речи как источник для изучения диахронических звуковых изменений

Фонетическая система любого языка или диалекта со временем изменяется. На синхронном уровне звуковое изменение выражается в сосуществовании нескольких вариантов произношения одного и того же слова. Такая ситуация наблюдается во многих русских говорах. В речи одного и того же диалектоносителя отмечаются варианты [хл’еп] и [хл’ип], [зд’еc’] и [зд’ис’]. Как выявить, какой диахронический процесс отражает синхронная вариативность? Какие факторы способствуют его протеканию? Как показало исследование ударного вокализма говора села Кай Верхнекамского района Кировской области, на качество гласного в морфемах с вариативностью влияют следующие факторы: 1) фразовая позиция; 2) тип речи; 3) консонантный контекст; 4) длительность гласного. Например: 1) в сильной фразовой позиции произносится [зд’еc’], в слабой [зд’иc’]; 2) при повторении списка слов звучит [хл’еп], в спонтанной речи - [хл’ип]; 3) в окружении CjVC произносится [м’есто], в CjVCj - [в м’ис’т’е]; 4) при большей длительности гласного звучит [л’ес], при меньшей - [л’ис]. Однако релевантность этих условий для разных идиолектов различна. Анализ полуторачасовых записей речи 4 пожилых информантов показал, что вариативность отмечается в 673 примерах (88 морфем), в 71% случаев (480 примеров) наблюдается корреляция между фразовой позицией и качеством гласного, в 71% примеров из оставшихся 193 реализаций отмечается влияние стиля речи, в 63% из оставшихся 38 морфем действует условие контекста и в 54% из последних 14 примеров наблюдается корреляция между качеством гласного и его длительностью. В речи 4 молодых информантов вариативность отмечена всего в 40 примерах (8 морфем). В 82% примеров (38 реализаций) отмечается влияние фразовой позиции, а в оставшихся 8 примерах есть корреляция между качеством гласного и типом речи. Таким образом, в ходе развития говора звуковая вариативность сменяется унификацией произношения каждой из морфем и, вместе с тем, сокращается количество условий, влияющих на выбор произносительного варианта.

Коммуникативные особенности речевого жанра «рассказ-воспоминание»

В исследовании рассматриваются основные принципы коммуникативной организации диалектного речевого жанра «рассказ-воспоминание» и реализующие их в речи конкретных информантов языковые средства.

Речевой жанр «воспоминание» представляет собой вербализацию прошлого опыта, является важнейшим компонентом диалектного речевого общения, средством сохранения и передачи наиболее значимой в когнитивном, культурном, эстетическом и социальном отношении информации. С точки зрения участия автора рассказа в описываемых событиях тип повествования может быть объективированным (ориентированным на обобщённый опыт), ситуативным (с непосредственным участием автора) или смешанным. Коммуникативной нормой диалектного высказывания является изложение информации, достоверность которой у говорящего не вызывает сомнений. Поэтому жанрообразующими элементами рассказа-воспоминания являются конкретизаторы высказывания: имена собственные, точные даты, топонимы. Индивидуальный опыт автора повествования, как правило, подключается к опыту других поколений, к родовой, коллективной памяти. Поэтому другим жанрообразующим элементом рассказа-воспоминания является предикат с обощённо-личным или определённо-личным значением: Лён был, и пололи и дёргали и слали, и мяли мялками. Принцип достоверности реализуется путём совмещения в речи ситуации-темы с ситуацией текущего общения, иконичности повествования, антропоцентричности, обобщённости опыта и знания.

О способах аппроксимативного замещения перечисления в устной спонтанной речи (на корпусном материале)

Закон экономии, являясь одной из главных движущих сил в процессах текстообразования, реализует себя в устной речи по-разному. В результате образуются эллипсисы разного типа, редуцированные формы слов и словосочетаний, другие варианты компрессии текста. В ряду этих последних интересным представляется употребление слов или конструкций, способных заменить собой часть предполагаемого перечисления или даже весь ряд возможных однородных членов. Литературный (стандартный) язык предоставляет для этого весьма ограниченные возможности, такие как и так далее, и тому подобное, и другие, и прочее. Не случайно в письменной форме языка выработаны специальные графические сокращения этих единиц: и т. д., и т. п., и др., и пр. (проч.). Крайне редко они используются в устной форме. Так, в устном подкорпусе Национального корпуса русского языка встретилось всего три контекста на и т. д. (Вот // Такая же едет машина // Ну и тэ дэ // Ну это показуха // Зачем она?) и ни одного – на другие сокращенные формы. Можно говорить о целом наборе лексических единиц, выступающих в нашей речи в роли подобных заместителей, ср.: надо пройтись по музеям // <смех> и ходила я / ну там же эта река Нева типа / все дела <смех>; говорит / всё что можно / сделать / *П ремонт надо // и тёплые полы / и все дела / всё там сделаю; Ездит в Москву / там / чё-то начальство / высшее посылает там туда-сюда / пятое-десятое // И еще вот свой бизнес // Сауна / ресторан свой // Вот; Чай там / то-сё / горячей воды. Скоро стемнеет / и хворать начнет…; а бочки / по 200 литров / они все равно потом там /про… проржавеют / и прочее и прочее потом. В докладе предлагается некоторый корпус форм и конструкций, способных выступать в роли таких заместителей и извлеченных из двух объемных корпусов русского языка, а также систематизация особенностей их употребления в нашей устной повседневной речи.

Фактор спонтанности в речевой коммуникации (на материале Звукового корпуса русского языка)

Предметом исследования является категория спонтанности. Научный интерес к данной теме возник в связи с обращением исследователей к живой разговорной речи, необходимостью систематизации и создания своего рода «грамматики речи».

Особое внимание к спонтанной речи обусловлено антропоцентрическим подходом к изучению языка. Нами рассматриваются взгляды на спонтанную речь как на неподготовленную. На данный момент недостаточно учитывается влияние эмоционального фактора на проявление спонтанности. Предлагается дополнить социолингвистические факторы и учесть эмоции говорящего в процессе его речевой коммуникации. Многообразие проявлений спонтанности порождается разнообразием социально-культурных условий.

Признание существования грамматики речи наряду с грамматикой языка обусловило осознание того, что речь обладает своими собственными единицами и специфическими правилами их функционирования и сочетания. В данном выступлении предлагаются некоторые наблюдения, касающиеся влияния спонтанности устной речи на морфный состав русского слова.

Интерес современной лингвистики к живой устной речи, обусловленный тем, что именно она «есть первое и истинное состояние языка» (В. Гумбольдт), порождает множество проблем при ее описании. Признание существования грамматики речи наряду с грамматикой языка привело современных лингвистов к осознанию того, что речь обладает своими собственными единицами и специфическими правилами их функционирования и сочетания. В данном выступлении предлагаются некоторые наблюдения, касающиеся морфного состава русских слов в устной спонтанной речи. Подтвердились выводы о том, что речевым морфам свойственны значительная формальная вариативность, размытость границ, приводящая к созданию морфемных комплексов, и расширение границ омонимии морфем ((А. С. Асиновский, Н. В. Богданова и др. Полевая лингвистическая практика. / Под научн. ред. Н. В. Богдановой. Ч. 2. – СПб, 2006: 61–62). Анализ транскрипции живых текстов (СПбГУ) обнаружил двоякое влияние спонтанности устной речи на морфный состав русского слова. Во-первых, появление устно-разговорных алломорфов узуальных морфем при сохранении языковой морфемной структуры. Во-вторых, изменение морфемной структуры слова, т.е. выпадение ряда морфем вследствие нулевой реализации фонем или их взаимопроникновения друг в друга. Второй процесс свойствен прежде всего аллегровым формам речи всех грамматических классов русских слов. При этом чаще опускаются или модифицируются суффиксы и корни, реже – окончания и постфиксы, в исключительных случаях – префиксы (сверх возможности → сверх можности; только притормозили → только пртормозили), что, вероятно, обусловлено разной функцией данных морфем в формировании семантики русского слова и ее восприятии носителем языка.

Особенности функционирования единицы чувак в современной устной повседневной речи (на материале Звукового корпуса русского языка)

Особый интерес для современной лингвистики представляют изменения, происходящие в лексике: многие единицы нашего лексикона, активно употребляющиеся в живой речи, знакомые всем говорящим и признаваемые более или менее нормативными, не находят еще пока никакого отражения в языке и адекватной лексикографической фиксации. Возникает необходимость создания специального словаря, отражающего реальную речевую ситуацию, что, в свою очередь, требует обращения непосредственно к устной спонтанной речи, поскольку именно она наиболее полно представляет состояние речи на настоящий момент. Базой для настоящего исследования стал Звуковой корпус русского языка (проект «Один речевой день» – ОРД), создаваемый на филологическом факультете СПбГУ. В ходе сопоставительного анализа функционирования лексем, обозначающих лица женского и мужского пола, в расшифровках ОРД и словарях русского языка интересным показалось употребление единицы чувак. Для определения значения и коннотаций данной лексемы в разговорной речи целесообразно обратиться к ментальному лексикону носителей языка. Эксперимент по обращению к ментальному лексикону был проведен двумя различными способами. В первом случае анализировались случаи употребления единицы чувак в Интернет-ресурсах, а во втором был проведен электронный опрос, в котором носителям языка предлагалось дать определение данной единице. Результаты эксперимента показали, что в настоящее время в разговорной речи существует несколько значений единицы чувак: 1) «какой-то молодой человек, мужчина, человек»; 2) «обращение к человеку одного возраста и социального статуса с говорящим» (в молодежной среде, жаргонное); 3) «друг, приятель, знакомый, "свой человек"» (в молодежной среде, жаргонное). Явная гендерная пара чувака – чувиха – не встретилась в контекстах ОРД. Однако небольшой электронный блиц-опрос показал, что чувиха маркируется носителями языками как однозначно жаргонное и очень грубое наименование женщины и считается ими недопустимым.

Влияние экстралингвистических факторов на появление аллегровых форм русской речи (к постановке проблемы)

В настоящем докладе приводятся различные условия возникновения аллегровых (редуцированных) форм русской речи, такие как темп речи, частотность единицы, ее фразовая позиция, фонетическая структура слова, коммуникативная ситуация, а также ставится вопрос о влиянии экстралингвистических факторов на возникновение подобных форм. К таковым факторам относятся социальные характеристики говорящего (гендерная принадлежность, возраст, профессия, УРК), психологические характеристики (экстраверт/интроверт) и др.

Главным объектом современного языкознания в настоящее время является живая речь человека, с учетом его индивидуальных (социальных и психологических) особенностей. В центре изучения – язык как постоянно изменяющаяся система, суть которой раскрывается в процессе речевой коммуникации. При непосредственном наблюдении над процессом эволюции языка особенного внимания заслуживает сверхчастотная лексика, которая зачастую не подчиняется действующим закономерностям, в том числе орфоэпическим. Именно в высокочастотных словах наблюдается большее количество разного рода звуковых изменений по сравнению со словами средней или низкой частотности. К таким словам относятся служебные части речи (когда, то есть), разного рода модальные и вводные единицы (может, кажется, как говорится), а также ряд знаменательных слов (говорить, сейчас, пятьдесят, человек и т.д). Эти единицы существуют в нашей речи не только в своих идеальных фонетических обликах, но и в редуцированных, сугубо речевых, но очень привычных и узнаваемых аллегровых формах (АФ). К возникновению подобных форм приводят такие факторы как частотность единицы, ее фонетическая и морфемно-фонетическая структура, темп речи, фразовая позиция слова в синтагме. Представляется возможным проверить и влияние экстралингвистических факторов на возникновение аллегровых форм. В социолингвистическом аспекте предполагается проверить зависимость появления (или частоты появления) АФ от социальных характеристик говорящего (гендерная принадлежность, возраст, профессия, УРК), в психолингвистическом аспект – зависимость появления АФ от психологических характеристик говорящего (экстраверт/интроверт), в коммуникативном аспекте – зависимость появления АФ от коммуникативной ситуации (кто, с кем, когда, где и о чем говорит). Подобный экстралингвистический анализ материала возможно провести благодаря Звуковому корпусу русского языка и имеющейся в нем социо- и психолингвистической балансировке материала.

Закон экономии, являясь одной из главных движущих сил в процессах текстообразования, реализует себя в устной речи по-разному. В результате образуются эллипсисы разного типа, редуцированные формы слов и словосочетаний, другие варианты компрессии текста. В ряду этих последних интересным представляется употребление слов или конструкций, способных заменить собой часть предполагаемого перечисления или даже весь ряд возможных однородных членов. Литературный (стандартный) язык предоставляет для этого весьма ограниченные возможности, такие как и так далее, и тому подобное, и другие, и прочее. Не случайно в письменной форме языка выработаны специальные графические сокращения этих единиц: и т. д., и т. п., и др., и пр. (проч.). Крайне редко они используются в устной форме. Так, в устном подкорпусе Национального корпуса русского языка встретилось всего три контекста на и т. д. (Вот // Такая же едет машина // Ну и тэ дэ // Ну это показуха // Зачем она?) и ни одного – на другие сокращенные формы. Можно говорить о целом наборе лексических единиц, выступающих в нашей речи в роли подобных заместителей, ср.: надо пройтись по музеям // <смех> и ходила я / ну там же эта река Нева типа / все дела <смех>;говорит / всё что можно / сделать / *П ремонт надо // и тёплые полы / и все дела / всё там сделаю;Ездит в Москву / там / чё-то начальство / высшее посылает там туда-сюда / пятое-десятое // И еще вот свой бизнес // Сауна / ресторан свой // Вот;Чай там / то-сё / горячей воды. Скоро стемнеет / и хворать начнет…;а бочки / по 200 литров / они все равно потом там /про… проржавеют / и прочее и прочее потом. В докладе предлагается некоторый корпус форм и конструкций, способных выступать в роли таких заместителей и извлеченных из двух объемных корпусов русского языка, а также систематизация особенностей их употребления в нашей устной повседневной речи.

Данные Милятина евангелия, древнерусского памятника XII в., позволяют дополнить наблюдения В. М. Живова, касающиеся оформления на письме аффрикат /с’/, /č’/ в новгородских рукописях древнейшего периода.

Средний процент неправильных написаний букв аффрикат (2,66%) в Милятином евангелии показывает, что два его основных писца придерживались орфографических правил при выборе графемы ц/ч. Количество ошибок в разных группах написаний с аффрикатой подтверждает тезис В. М. Живова об использовании писцами правил разной степени сложности при оформлении на письме аффрикат. 
В то же время разбор конкретных примеров показывает, что писцы Милятина евангелия имели определённые особенности в применении базовых орфографических правил. Среди ошибочных написаний каждого из писцов оказывается возможным выделить группы однородных примеров, свидетельствующие о наличии дополнительных факторов, влияющих на выбор писцом графемы ц/ч. 
При этом для каждого из писцов выделенные группы ошибочных написаний являются специфичными, что, возможно, связано с разным уровнем их квалификации.

О слабых редуцированных в древнерусском языке (на материале Ильиной книги)

В докладе рассматриваются некоторые особенности орфографии Ильиной книги (РГАДА, Тип. 131). Анализ соотношения южно- и восточнославянских рефлексов *dj в тексте памятника позволять предполагать, что слабые редуцированные в древнерусском языке рубежа XI и XII вв. при определенных условиях (вероятно, при быстром темпе речи) утрачивали слогообразующую функцию.

Большая часть примеров Ильиной книги (РГАДА, Тип. 131; далее – Ил.), в которых восточнославянский рефлекс *dj вытеснил южнославянский (¾ от общего числа словоформ с -ж- на месте *dj), связана с определенными фонетическими условиями. Охарактеризовать их можно следующим образом: *dj + ьC (ьCCC – рождьство) или C/Cь + *dj (ь обозначает слабый редуцированный). Поскольку еры в тексте Ил. употребляются вполне последовательно, т. е. нет оснований предполагать утрату слабых /ъ/ и /ь/, мы считаем, что (по крайней мере в определенных условиях) они претерпевали столь существенную количественную редукцию, что утрачивали слогообразующую функцию [см. Фортунатов 1957: 12; Ляпунов 1899; Васильев 1904: 489; Журавлев 1977: 39; Чекман 1979: 207–208]. Другой, не менее важной, особенностью графико-орфографической системы Ил. является последовательное употребление знака паерка в группах согласных. Анализ употребления этого графического символа свидетельствует в пользу его фонетической интерпретации: судя по всему, паерок служил обозначением т. н. неорганической гласности. Таким образом, особый инетерс должен представлять вопрос: почему, несмотря на существенную количественную редукцию исконных /ъ/ и /ь/ в этимологически слабых позициях, еры практически не смешивались с обозначением неорганической гласности? Ответ, как кажется, должен быть очевиден. Орфоэпические нормы, регламентирующие воспроизведение в книжной речи южно- или восточнославянского рефлекса *dj формировались в условиях чтения — существенно более быстрого темпа речи, чем тот послоговой диктант, которым руководствовались книжники в процессе письма. В процессе же письма (в условиях предельно медленного темпа речи) слабые редуцированные выполняли слогообразующую функцию и тем самым принципиально отличались от неэтимологических гласных в исконных группах согласных, обозначаемых на письме знаком паерка.

Дается фонологическая интерпретация процессов *dj > ж,жд и *tj > ч,щ, объясняющая восточносл. Ч и Ж, преобладание Щ и Ж в рукописях до падения редуцированных, возможность Щ и ЖД со времени 2-го южносл. влияния. В «Слове» же наблюдается преобладание Ч и ЖД. Такое соотношение становится возможным в церковно-проповедническом стиле к. XVII – XVIII

1. При *dj > ж, жд и *tj > ч, щ происходит фузия. В случае ненапряженного *d у восточ. славян складывается щелевой [ж”] с утраченным взрывным элементом; южнослав. огласовка [жд] дает аффрикату. До падения редуц-х вост. славяне воспринимают ее как вариант своей фонемы: <ж”, ж’, жд’, жд>. Ближайшее сочетание <ж><д> невозможно, ср. жьдати, такожьде. Южнослав. аффриката передается и усваивается как восточнослав. щелевой. Напряж. *t дает у вост. славян аффрикату <ч”, ч’> (иначе симметрично ж” было бы *ш”) с сохранением исходной смычки, что фонетически сближает ее с другой аффрикатой Щ. Но в фонологическом отношении уже до пад. редуц. следует считать <ш”т”ш”> самостоятельной фонемой, которой и передается южнослав. аффриката <шт>. 
2. Фонему <щ”, щ’, шт> усиливают процессы *ske > ще, *skj, stj > щ, противопоставленные *ke, kj, ki > ч. Соответств. изменения в обл. звонких типа розга – рождьιе лексически представлены слабо, это чаще старославянизмы. Итак, передаче ст/сл-змов в др/р. яз. в виде Щ способствовали два фактора: 1) такой же фонетич. взрывной элемент в Ч, как и в Щ; 2) готовая самост. фонема <щ”> в ряду т : ч” : щ”, которой можно точно и осознанно передать ст/сл-зм с сохранением семантико-стилистического различия типа свѣча – свѣща. В ряду д : ж” у вост. славян фонологизации аффрикаты не происходило. 
3. До к. XIV в. преобладали Щ и Ж на месте *tj и *dj. 
4. После падения редуцированных становится возможным сочетание <ж><д>, ЖД на письме начинает возрастать, особ. в связи со 2-м южносл. влиянием. 
5. В таком виде теоретически должна была бы застать чередования Ж//ЖД и Ч//Щ рукопись, которая, предположительно, легла в основу издания «Слова» 1800 г. Ее датировка XVI-м или каким-либо другим до XVIII-го веком не отвечает никакой из названных закономерностей. 
6. Анализируются и критически оцениваются данные С. П. Обнорского, исчерпывающим образом представляющие лексический материал чередований.

Был ли древнерусский переход ky, gy, xy > k’i, g’i, x’i изменением фонетическим?

Переход ky, gy, xy > k’i, g’i, x’i до сих пор остается одним из самых загадочных изменений в истории русского языка, хотя объяснить его причины и механизм пытались многие выдающиеся историки языка. Внимание, уделяемое изменению ky, gy, xy в k’i, g’i, x’i историками русского языка, неудивительно, т. к. оно затрагивает как систему вокализма, так и систему консонантизма древнерусского языка. Переход ky, gy, xy > k’i, g’i, x’i в русском языке был многоэтапным изменением. На первом этапе ky, gy, xy > ki, gi, xi, т. е. /y/ заменялось на /i/ после заднеязычных. Этот этап «перехода» не был связан с развитием корреляции по твердости/мягкости и с постулируемой многими утратой фонемы /y/. Толчком послужило наличие синтагматической «пустой клетки», возникшей после осуществления 2-й палатализации. Показательно, что раньше всего переход ky, gy, xy > ki, gi, xi произошел в древнеукраинских говорах, не знавших, как полагают многие историки языка, смягчения согласных перед всеми гласными переднего ряда, но довольно последовательно осуществивших 2-ю палатализацию. В древненовгородском диалекте изменение ky, gy, xy > ki, gi, xi задержалось, потому что в нем не было 2-й палатализации, вследствие чего не возник свистящий палатальный ряд ć, ź, ś. На следующем этапе произошло аллофонное изменение – палатализация заднеязычных согласных в новых сочетаниях к следующему гласному переднего ряда /i/, т. к. у заднеязычных появились палатализованные аллофоны. Третий этап «перехода» представляет собой фонологизацию этих палатализованных аллофонов, в результате чего появляются самостоятельные фонемы /k’, g’, x’/.

Время, вид и совершаемость личных форм глагола в переводе с греческого на древнерусский (на материале Жития Андрея Юродивого)

Доклад посвящён выражению грамматических категорий времени, вида и совершаемости в древнерусском языке домонгольского периода на материале переводного памятника письменности. Рассматривается функционирование форм простых претеритов и аналитических форм прошедшего времени, способы перфективации и имперфективации и выражение совершаемости в языке перевода ЖАЮ в сопоставлении с греческим койне Х века. Особое внимание уделяется технике перевода, чтобы установить степень автоматизации при выборе формы древнерусского эквивалента.

Житие Андрея Юродивого написано на греческом койне IX века в Константинополе. По мнению Л. Ридена [Rydén] автор жития получил только начальное образование и не изучал в достаточной степени риторику и классическую литературу. Житие по своему языку отстоит очень далеко от библейских текстов и от родственных ему по жанру произведений, например, от Жития Симеона Юродивого. Поскольку между созданием памятника и его переводом по мнению А. М. Молдована [Молдован] прошло не более 150 лет, можно предположить, что древнерусский переводчик активно владел греческим языком того же периода, что и автор жития. История греческого текста исследована Л. Риденом, а древнерусского перевода – А. М. Молдованом. Это дает возможность использовать этот очень интересный материал для сопоставительного изучения и наблюдения над функционированием видо-временной системы древнерусского языка. Действие в прошлом в житие передается при помощи личных форм: аориста, настоящего исторического, имперфекта, перфекта и плюсквамперфекта; а также при помощи неличных форм: причастий и инфинитивов настоящего времени, аориста и перфекта. Поскольку древнерусский язык имеет сходный набор личных форм, некоторая формальная зависимость от языка оригинала присутствует. Однако, очень часто переводчик демонстрирует большую свободу при выборе формы эквивалента. В докладе рассматриваются значение и употребление временных форм аориста, имперфекта, перфекта и плюсквамперфекта, и делается с попытка оценить до какой степени выбор эквивалента в древнерусском переводе продиктован формой греческого глагола, а до какой – семантикой грамматического значения. Особое внимание уделяется выражению видовых значений и глагольной совершаемости. Литература: [Rydén] Rydén L. The life of St. Andrew the Fool. Vol. 1. Uppsala, 1995. P. 58–59. [Молдован] Молдован А. М. Житие Андрея Юродивого в славянской письменности. Азбуковник, 2000. С. 16–17.

Различия в порядке слов результативных и пассивных конструкций старославянского языка

Сравнение примеров (1) и (2) показывает, что в старославянском языке (ССЯ) встречаются как минимум два типа аналитических структур прошедшего времени, различающихся употреблением форм глагола быти. В то время как формы аориста I с имперфективной основой бѣ- и формы имперфекта бѣа- обычно передают статальное значение и поэтому в сочетании со страдательными причастиями прошедшего времени (ППП) образуют результативные конструкции (1), формы сигматического (перфективного) аориста II на бы- чаще всего носят инхоативный оттенок и выполняют функцию вспомогательного глагола в акциональных пассивных конструкциях (2). (1) бѣ же написано и҃с (ἦν δέ γεγραμμένον) (МК, Ин 19:19) (2) речено же быстъ (ἐρρέθη δέ) (МК, Мф 5:31) При рассмотрении возможных сочетаний ППП с формами глагола быти бросается в глаза, что подобный способ разграничения акционально-пассивных и результативных структур встречается лишь в прошедшем времени. В настоящем времени в качестве акционального маркера изредка используется глагол бывати, устраняющий результативное значение ППП, но в будущем этот глагол не встречается и ППП облигаторно сочетается с формами глагола быти (бѫд-), выполняющими функцию как вспомогательного глагола в пассивных, как и связки в результативных конструкциях. В отличие от современного русского языка обсуждаемые аналитические конструкции в ССЯ не были многозначными несмотря на их потенциальную омонимию. Анализ причастных конструкций в прошедшем и будущем времени в Мариинском (МК) и Супрасльском кодексах (СК) показывает, что акциональные конструкции отличаются от результативных порядком составных частей. В акциональных пассивных предложениях вспомогательный глагол всегда занимает позицию после причастия (2), а в результативных предложениях формы глагола быти чаще всего предшествуют причастию (1). Сравнение этих памятников с греческим прототипом показывает, что данная маркировка нельзя свести к влиянию греческого языка.

«Чудо о трех воеводах» Симеона Метафраста и «Сказание о трех воеводах» в славянском переводе: сравнительно-сопоставительный анализ синтаксической структуры

В докладе представлен сопоставительный анализ двух церковнославянских переводных текстов: более раннего «Сказания о трех воеводах» и «Чуда о трех воеводах», входящего в состав «Жития Николая Мирликийского» Симеона Метафраста и получившего распространение в славянской литературной традиции лишь в XIV в. Основное внимание уделяется реализации синтагматической структуры предложения и осложнению предложения однородными членами. Данные аспекты, релевантные для греческого оригинала, отражаются с наибольшей полнотой в переводе «Чуда о трех воеводах».

«Сказание о трех воеводах» (далее СТВ), одно из наиболее популярных произведений о Николае Мирликийском, представляет собой перевод греческого текста («Praxis de stratelatis»), который был осуществлен в Болгарии. Древнейший список памятника датируется XII в. Симеон Метафраст, создавая в конце X в. Житие Николая Мирликийского (далее ЖНМ), использовал текст «Деяния о стратилатах» в качестве источника «Чуда о трех воеводах» (далее ЧТВ). При имеющихся различиях содержание рассматриваемых текстов почти полностью совпадает. Указанное обстоятельство дает возможность произвести сравнительно-сопоставительный анализ текстов в стилистико-синтаксическом аспекте. Особый интерес к данному аспекту вызван характером деятельности Симеона Метафраста, направленной главным образом на стилистическую обработку текста. В связи с этим оказывается важным проследить выбор славянских переводчиков при передаче синтаксических структур греческого оригинала. В докладе представлен анализ синтагматики структуры предложения с учетом грамматических связей между элементами предложения, а также осложнения предложений с помощью однородных членов. Для синтаксиса ЧТВ характерно наличие предложений с многоуровневой иерархической структурой и дистантным расположением синтаксически связанных элементов. В славянском переводе последовательно передается структура предложения, однако нередко нарушается порядок слов. Текст СТВ, полностью следуя греческом оригиналу, отражает тенденцию к выстраиванию сочиненных рядов с помощью однородных членов. Это достигается благодаря замене с помощью глагола причастия, использованного в греческом оригинале. Основная сфера употребления однородных членов в обоих текстах – сказуемое. Однако данный тип осложнения используются в рассматриваемых текстах в разных функциях. Так, если в СТВ однородные члены передают последовательность действий, то в ЧТВ они обычно выстраиваются на основе синонимии и полиномии и, таким образом, описывают некое явление с разных сторон.

Семантические валентности и подчинительные связи Nomina Actionis (на материале древнерусских летописей и берестяных грамот)

В докладе рассматриваются сочетаемостные свойства существительных, связанных общностью корня с глаголами и семантически соотносительных с ними.

В докладе рассматриваются сочетаемостные свойства существительных, связанных общностью корня с глаголами и семантически соотносительных с ними. В синтаксисе современного русского языка подчинительные связи имён плодотворно описываются на уровне словосочетания. Словосочетание со времён В. В. Виноградова трактуется как распространение слова с присущими ему словообразовательными и лексико-семантическими связями. Для описания подчинительных связей Nomina Actionis в современном синтаксисе релевантным оказывается различение сильных (наблюдать за птицами = наблюдение за птицами) и слабых (взмах рукой/ взмах руки) связей, а также предложенное Г. А. Золотовой различение свободных (разговаривать о погоде = разговор о погоде) и связанных (интересоваться театром ≠ интерес к театру) синтаксем. Исследование сдвигов в области сочетаемости имён действия в истории русского синтаксиса позволяет отметить возможность в древних текстах сохранения параллелизма синтаксических связей глаголов и имён вне зависимости от: А) характера связи и типа синтаксических отношений (…на уличи скърбь другъ съ другомъ дома тъска… –- НIЛ, СС, 114; …того избра Господь поборника по правои вЬрЬ – НIЛ, СС, 141) Б) наличия/ отсутствия мотивированности имени глаголом (Бысть лютъ пожаръ вихромь наборзЬ трЬскомь – НIЛ, СС, 157), В) лексико-семантической группировки имён. Если в современном синтаксисе важна семантика опорного слова (отвращение к = ненависть к), то в древнерусском синтаксисе – семантика зависимой предложно-падежной формы: …въстань бысть… промежи князьмь Давыдомь и смолняны (НIЛ, СС, 47); …и не бяше мира межи ими (НIЛ, СС, 56); …и не вда Богъ межи ими кръви пролития больша… (НIЛ, СС, 57 об.); …не бысть милости межи нами… (НIЛ, СС, 114); …въздвиже крамолу межи русьскыми князи… (НIЛ, СС, 119).

Грамматические особенности и стилистика личных местоимений в русской гимнографии

В исследовании представлен анализ личных местоимений в древнейших русских гимнографических памятниках. Установлена частотность употребления отдельных форм, их грамматические особенности и специфика жанрово-стилистического функционирования.

Для исследования привлечены ранние гимнографические произведения, посвященные княгине Ольге, князю Владимиру, Борису и Глебу. Употребление местоимений 1-го лица незначительно. Кроме единственной формы И. п. азъ использованы формы Д. п. ми (2), Р. п. мене (2) в значении винительного, В. п. мя (9). Среди местоимений 1-го лица множественного числа количественное преимущество закреплено за формами намъ (10), В. п. ны (8), Р. п. насъ (7) в значении винительного. Активное употребление местоимений 1-го лица множественного числа во многом связано с проявлением соборного начала, присущего православному религиозному сознанию. Непрерывная апелляция адресантов к сакральному лицу предполагает использование местоимений 2-го лица. Наиболее употребительной оказалась форма В. п. тя. (31). По сравнению с формами азъ или мы чаще используются местоимения 2-го лица в форме И. п. ты (14), вы (4). В рассматриваемых текстах отразились грамматические особенности, присущие классу указательных слов в ранний период истории русского языка. Использованы краткие формы Д. п. ед. ч. ми, ти, а также древние формы В. п. мя (9), тя (31), ны (8). В песнопениях Борису и Глебу фиксируются формы двойственного числа Д. п. вама (3), Р. п. ваю (2) в значении винительного. И. п. в этих текстах представлен формой вы (3) вместо ва. Обращают на себя внимание формы ти (6) и ваю (23), которые в отдельных случаях выполняют функцию притяжательного местоимения. В целом использование личных местоимений 1-го и 2-го лица в обследованных гимнографических памятниках не противоречит имеющимся данным по истории слов этой части речи. Важная стилистическая функция местоимений 1-го и 2-го лица в гимнографических текстах заключается в экспликации двух сфер – верующих (одного адресанта или совокупности адресантов) и сакральных лиц, а также в реализации диалогичности, характерной для подобного рода текстов.

Записи на книгах – источник сведений о языке прошлого (в помощь лексикографии)

Многоаспектно исследуя слово, лексикограф заинтересован в пополнении источников для эффективного семантического и грамматического представления слова. В ИЛИ РАН работают над Реестром лексики XVIII в., учитывая омонимы, разнообразные варианты слова. Эти явления характеризовали период складывания национального языка. Обращение к местным памятникам позволяет выявить региональные языковые особенности, в частности в записях прошлых веков на древних книгах. Доклад показывает роль каталогов памятников Псковского Древлехранилища с фиксацией таких записей: ведь писцы невольно отражали свою местную речь.

Архивы древних письменных памятников обогащают лексикографов разноуровневыми сведениями о языке прошлого. В отделе Словаря XVIII в. ИЛИ РАН ведется составление многоаспектного Реестра лексики XVIII в. с отражением словоформ и вариантов лексем. Это особенно важно для понимания процессов в период становления национального русского языка. При этом неизбежно обращение и к рукописным памятникам местного письма. Древлехранилище Псковского музея, псковские архивы известны своими памятниками и продуманными каталогами, представляющими местные письменные богатства. Идея каталогов рукописных и печатных книг Древлехранилища с публикацией расшифрованных записей на книгах соответствующих веков принадлежит Н. П. Осиповой: в письменной речи местных писцов отражаются региональные особенности слов и словоформ, которые пополняют сведения в опубликованных исторических словарях. Бережное отношение к книге прошлого выражается трафаретными формулами в записях о том, что книга должна храниться вечно и неотъемлемо (XVIII в.); неподвижно, неизносно, вечно и никуды (XVII в.). А буде кто воровски похотит (XVII в.) или возмет или усвоитъ ее (XVIII в.), тому да будет анафема (XVIII в.). При описании указанной ситуации разные лексемы способны приобретать близкие значения с проявлением сем «в неизменном состоянии (находиться)» – для наречий; «украсть» – для глаголов. Обнаруживаются варианты лексем, отражающие условия образования слова соответствующей части речи: предлог вместу (XVII в.) (ср. обычное вместо) – от разных предложно-падежных словоформ существительного (в местном или винительном падеже). Прилагательное бывый (XVIII в.) из действительного причастия прошедшего времени (при своеобразии полной формы) от глагола быти, аналогичное по значению закрепившемуся затем бывший. Слово бывый не зафиксировано в Словаре XVIII в., хотя в Словаре XI–XVII вв. присутствует.

Лексико-семантические особенности обиходного русского языка XVI-XVII вв. (К вопросу о возможности изучения разговорного языка по письменным источникам)

1. Для этапа 15-17 вв. в истории русского языка характерна сложная языковая ситуация, когда на фоне разговорного языка сосуществует несколько различающихся генетически и функционально письменных языков. Разговорный и письменный языки этого периода фактически противопоставлены друг другу, но их отношение динамично меняется в процессе начинающегося в этот период сложения национального русского языка. Система разговорного языка этого периода восстанавливается на базе письменных памятников, созданных на народно-разговорной основе, хотя сам круг памятников однозначно не определен. 2. В работе предпринята попытка выделения лексико-семантических элементов, статистически сильных для системы разговорного языка бытового общения, на основе Картотеки «Словаря обиходного русского языка Московской Руси 16-17 вв.», материалы которой демонстрируют не исключительно лексику бытового общения, а сложное качество складывающегося национального языка, состоящее, во взаимодействие лексики разных языковых типов. 3. Лексически сильными элементами системы разговорного языка являются: номинативный строй и отдельных памятников, созданных на родно-разговорной основе, и в целом, предполагаемой языковой системы; обилие конкретной, в том числе предметно-бытовой лексики; наличие ряда лексем просторечного характера; наличие ряда диалектизмов (лексических и семантических), большинство из которых имеет конкретно-бытовое значение, большое количество конкретных существительных и относительных прилагательных, среди глаголов и прилагательных качественной оценки - использование базовых слов, основ синонимических рядов, с максимально широкой семантикой, приобретающих различное конкретное значение в зависимости от контекста. 4. К семантическим особенностям разговорного языка относятся моносемантичность лексики; наличие слов с контекстуально широким значением, недифференцированной семантикой, широким предметным значением; преобладание метонимических типов переноса значения, среди метафорических переносов

Сочинения венецианских путешественников XV века И. Барбаро и А. Контарини как источники по истории лексики русского языка

В докладе рассматривается употребление русских слов, транслитерированных средствами латинского алфавита, в сочинениях венецианских дипломатов И. Барбаро и А. Контарини, описывающих Московскую Русь конца XV века.

Среди иностранных описаний России второй половины XV века к числу наиболее значительных источников относятся сочинения венецианских дипломатов Иосафата Барбаро и Амброджо Контарини. Сочинение А. Контарини было впервые опубликовано в 1487 г. и с тех пор неоднократно переиздавалось. Создание книги И. Барбаро датируется промежутком между 1488 и 1492 годами. При этом И. Барбаро, согласно мнению Е. Ч. Скржинской, никогда не был в России, не знал русского языка и большую часть своих сведений о ней почерпнул из вышедшей ранее книги А. Контарини. Сочинения обоих авторов содержат определенное количество русских слов, записанных средствами латинского алфавита. 
При выявлении русской лексики в сочинениях И. Барбаро и А. Контарини необходимо разделять два лексических пласта: собственно русские слова и слова, вошедшие в русский язык из других языков, с которыми также могли быть знакомы авторы. В первую очередь это относится к лексике восточного (тюркского) происхождения. Некоторые из этих слов, как, например, слова "орда" и "хан", употребляемые в сочинениях И. Барбаро и А. Контарини в формах "lordo" и "can", вошли и в русский язык уже в ранний период его развития. Из собственно русских слов в сочинениях И. Барбаро и А. Контарини встречаются почти исключительно названия транспортных средств: воз, сани, дровни. В некоторых случаях, как, например, для слова "сани", А. Контарини дает в своем сочинении развернутое описание обозначаемой русским словом реалии. 
Несмотря на сравнительно небольшой объем сообщаемых о России сведений оба эти сочинения могут рассматриваться как ценные источники по истории лексики русского языка.

По материалам картотеки Словаря обиходного русского языка Московской Руси XVI-XVII веков исследуется семантика и сочетаемость лексем с корнем игр-.

Русский язык конца донационального периода привлекал пристальное внимание проф. Б.А.Ларина в связи с возможностью проследить динамику в развитии языковой системы. Картотека задуманного Б.А.Лариным Словаря обиходного русского языка Московской Руси XVI - XVII веков, созданная его учениками и регулярно пополняемая в настоящее время, содержит ценный материал, который представляет интерес не только с точки зрения истории языка, но и с точки зрения истории русского народа, а также в этнографическом и культурологическом аспектах. В разножанровых текстах, послуживших источниками для Словаря Московской Руси, содержится немало лексем, сохранившихся в современном русском языке, однако употреблявшихся иначе, чем теперь. Одни лексемы XVI - XVII веков на протяжении последующего развития языка сузили свое значение (подобно существительным вор, воровство, дворец, прилагательным большой, великий, глаголам быть, жить, ездить), другие, наоборот, семантически обогатились, в семантике третьих при диахроническом подходе отмечаются взаимно противоположные тенденции - утрата одних значений и появление других. Именно это характерно для лексем с корнем игр-, представленных в картотеке Словаря обиходного русского языка Московской Руси. Это существительные игра и игрушка, а также глагол играть, которые как в текстах исследуемого периода, так и в современном русском языке, являются многозначными. Вместе с тем анализ контекстов их употребления показывает, что и семантика, и типичная сочетаемость этих лексем претерпели изменения.

Представление о грехах и пороках в обиходном языке Московской Руси XVI–XVII веков

В докладе проводится сравнение обиходных представлений о грехах и пороках, отраженных в языке Московской Руси, с принятым в Православной церкви взглядом на грех. Отмечаются наиболее яркие примеры несоответствия обиходного и религиозного представлений, отраженных в лексике исследуемого периода. Источником материала послужили данные первых 6 выпусков «Словаря обиходного русского языка Московской Руси XVI–XVII вв.» и его картотеки.

Обиходный язык Московской Руси представляет особый интерес с точки зрения семантических и словообразовательных процессов. В это время формируются наиболее важные с точки зрения становления языковой картины мира словообразовательные и тематические группы.
Представление о грехах и пороках является одним из ярких маркеров, указывающих на ценностные ориентиры, которые приняты в данной лингвокультуре. Однако здесь мы сталкиваемся с проблемой разделения собственно языковых, обиходных представлений и представлений религиозных, которые также находят отражение в языке.
По отношению к исследуемому периоду истории русского языка можно заметить, что в обиходном языке присутствуют и религиозные концепты, эксплицирующие грех и порок. Здесь мы можем увидеть блуд, гордыню и др. наименования грехов, но не все осуждаемые церковью грехи и пороки будут в равной степени отражены в обиходном языке, хотя, несомненно, религиозный компонент сыграл значительную роль при формировании этих представлений.
Так, ряд наиболее осуждаемых носителями языка пороков представлен в обиходном языке Московской Руси большими словообразовательными гнездами (например, слова с корнем -блуд-/-бляд-) или тематическими группами (например, то, что относится к пьянству).
Изучение соотношения религиозной и языковой картин мира на основе анализа лексики обиходного русского языка Московской Руси позволяет увидеть пути развития ценностно-смыслового пространства, ставшего в дальнейшем базой для современной русской лингвокультуры.

Слово рок в составе лексико-семантической группы "Судьба" в истории русского языка

Лексема рок является одним из древнейших слов-номинаций, в семантической структуре которых воплощены представления о контролируемости событий человеческой жизни высшей силой. В семантическом развитии слова рок в истории русского языка можно выделить два основных этапа: 1) XI–XVII вв.; 2) XVIII–XXI вв. На первом этапе развития представлена разветвлённая семантическая структура слова, которая насчитывает шесть значений ("установление, правило", "предначертание, повеление", "судьба, предопределение", "заранее определённый отрезок времени, установленный для чего-либо", "возраст", "установленное число"). Значение "судьба" встречается в памятниках письменности с XV в, с появлением его слово рок входит в состав лексико-семантической группы "Судьба". Рок-судьба, будучи понятием абстрактным, начинает в народном сознании персонифицироваться. Акт персонификации является попыткой упорядочить мир, определить отношения между человеком и высшей непознаваемой силой, но приводит к тому, что понятие христианского рока-предопределения подменяется понятием языческого слепого рока. На втором этапе развития семантическая структура слова сокращается до одного значения ("судьба"), которое в современном русском языке приобретает негативную окраску и начинает обозначать жестокую судьбу. Таким образом, одним из основных семантических признаков, по которым рок противостоит другим словам лексико-семантической группы, является его непременная жестокость к человеку, которая является следствием его не-Божественной природы.

В одном из лексикографических сводов Московской Руси начала XVII в. - Азбуковнике из РНБ, собр. Н.П.Погодина, №1642 - имеется статья с описанием растения зелени'чие. Как указано в толковании, это дерево имеет вечнозеленые листья, напоминающие по виду листья черники. Данному описанию могут соответствовать несколько вечнозеленых растений: брусника, толокнянка, самшит, некоторые виды барбариса. Исторические словари русского и белорусского языков не проясняют ситуацию: они определяют зеленичие как ‘название одного из видов деревьев с вечнозелеными листьями’ (Словарь русского языка XI-XVII вв., т.5, с.369) или ‘вечнозеленое растение’ (Исторический словарь белорусского языка, т.12, с.204). Фитонимы зеленичье и зеленичье дерево приводятся в Ботаническом словаре А.Мейера (1781) и в Толковом словаре В.И.Даля (1863), однако эти словари значительно отстоят по времени от рассматриваемой рукописи, а за несколько столетий слово могло изменить свое значение.
Сопоставление статьи Зеленичие из Азбуковника №1642 с аналогичными статьями в других азбуковниках этого же периода позволило определить ее источник: на полях рядом с толкованием имеется ссылка "грамматика", которая указывает на сочинение Лаврентия Зизания. Источником статьи, однако, является не Грамматика Зизания, а его лексикографический труд Лексис (оба произведения издавались вместе), где указано, что слово зеленичие употребляется в Библии, в 41-й главе Книги пророка Исаии. В частности, оно встречается в рукописях XV и XVI вв. "Книги 16 Пророков" (РГБ, собр. Тр.-Серг. лавры, №63 (1553), л.116 и №89 (1547), л.94об.). Обратившись к греческому тексту, можно узнать, что этим словом в Ис. 41:19 переведено греч. πύξος ‘самшит, Buxus sempervirens’. Внешний вид самшита вполне соответствует описанию, данному в Азбуковнике, и, кроме того, так определяли зеленичье А.Мейер и В.И.Даль. В результате можно сделать вывод, что в XV-XVII вв. слово зеленичие имело то же значение, что и в последующие столетия, - ‘вечнозеленый кустарник самшит’.

Явления лексико-семантической и синтаксической конденсации в памятниках старообрядческой письменности XVII века

В докладе рассматриваются явления «лексико-семантической» конденсации в образовании наречий (термин Е. И. Янович) и синтаксической конденсации, или «сокращения предложений в форме отглагольных существительных» (термин Ф. И. Буслаева). На примерах из текстов, отражающих черты приказного и народно-разговорного языков XVII века, обосновывается положение об исконной краткости «русского склада» (термин В. И. Даля), утраченной с течением времени под влиянием различных экстралингвистических факторов.

Проблемы различий между русским литературным (церковнославянским) и народно-разговорным языками давно обсуждаются в лингвистической литературе. Наиболее активно разрабатываются вопросы очевидных иноязычных влияний на литературный язык эпохи позднего Средневековья. 
 Известно, что новые явления заменяют собой уходящие в прошлое, вступают в отношения свободной мены или дополнительной дистрибуции.
 С давних пор в центре внимания историков русского языка находятся отглагольные существительные, которые Ф. И. Буслаев считал «сокращенными предложениями», А. Х. Востоков находил в них видовые оттенки, А. А. Потебня искал семантические различия между суффиксальными и безаффиксными формами.
 В сочетании с предлогами безаффиксные существительные часто служили базой оригинальных форм наречий, типа: без толку, без спросу, которые были характерной особенностью приказного и народно-разговорного языков. Обращают на себя внимание и наречия, образованные в результате сжатия (конденсации) атрибутивных словосочетаний, типа: помалу, помногу (Е. И. Янович); наречия из творительного предикативного, типа: голодом гибнуть; а также более сложные формы, типа: вдругоряд, поскуду, о дву конь, которые требуют лингвистического комментария. Подобные формы придавали «русскому складу» краткость и выразительность, о потере которых сожалел В. И. Даль. Такие наречия сохранились в говорах и фольклоре, а в современном русском литературном языке отмечается тенденция к семантическому и синтаксическому развертыванию исконных для русского языка форм.

Переводческое наследие Епифания Славинецкого и терминология гуманитарных наук

Доклад посвящен определению места и значения переводческого наследия Епифания Славинецкого, которое создавалось в Москве во второй половине XVII века, и роли его терминологических поисков в становлении современной научной гуманитарной терминологии. Деятельность Славинецкого рассматривается в русле направления так называемых "грекофильствующих" – кружка переводчиков, ориентирующихся на точное следование в переводе языку оригинального греческого текста. Описывается последний этап функционирования "живого" церковнославянского языка.

Среди переводческих трудов, создававшихся в XVII веке в кружке переводчиков-"грекофилов", ориентированных на точное следование оригинальному греческому тексту, особого внимания заслуживает выполненный Епифанием Славинецким перевод "Богословия" Иоанна Дамаскина. Лексические и словообразовательные поиски Епифания Славинецкого, отраженные в данном переводе, обусловлены, с одной стороны, стремлением к скрупулезному воссозданию древнегреческих слово- и текстообразовательных конструкций, с другой – к единообразию употребления терминов, что символизирует начало сложения терминологической системы. Влияние Славинецкого на развитие русского литературного языка преднационального периода можно охарактеризовать как попытку формирования гуманитарной терминологии и стремление к воплощению средствами церковнославянского языка конструкций византийской риторики. Результаты исследования могут быть применены для создания спецкурса по истории русского литературного языка преднационального периода. В работе ставятся следующие задачи:
исследовать текст перевода Епифания Славинецкого в свете экспериментального "грекофильского" подхода к терминообразованию;- решить проблему традиции терминологического словообразования, принимая за исходную точку анализ двуязычных словарей и перевода "Богословия". Историко-лингвистический (диахронический) анализ, направленный на изучение гуманитарной составляющей трудов Славинецкого, может служить пополнению данных об истории становления терминологии гуманитарных наук и открыть новое направление в изучении научной лексики, уточняя данные исторической лексикологии и словообразования.

Гиперо-гипонимические отношения терминов в горнозаводской терминологии начала XYIIIв.

В последние десятилетия внимание языковедов привлекает деловая письменность начального периода формирования русского национального языка. Вызывает интерес процесс становления горнозаводской терминологии, возникшей на основе общенародного языка. Источниками исследования послужили материалы горнозаводской письменности начала XVIII в.: документы Олонецких, Тульских, Уральских заводов.

Один из признаков терминологии – системность, связанная с рядом отношений, в том числе гиперо-гипонимических (родо-видовых). Специфика гиперо-гипонимических отношений заключается в том, что они порождают многокомпонентные терминологические сочетания. С начала XVIII в. в горнозаводской терминологии частотны общерусские лексемы снасть и инструмент «совокупность орудий труда» (ЛСГ «Названия горнозаводского оборудования»). Обычно слова снасть, инструмент являлись базой (гиперонимами) образования терминов для обозначения видовых понятий. Видовые понятия обозначались с помощью 1) однословных терминов: снасть, инструмент (гипероним) – наковальня, молот, клещи… (гипонимы), 2) устойчивых терминосочетаний: доменные снасти, молотовые инструменты (гипонимы), где способ номинации – синтаксическая деривация, которая представлена такими структурными типами (моделями), как двусловные, трехсловные и многокомпонентные наименования. Составные термины способны наиболее полно отразить дифференциальные характеристики денотата. Рассмотрение процессов формирования двусловных составных наименований связано с выявлением мотивировочных признаков, по которым денотаты получали наименования. В наибольшей степени активными были следующие признаки номинации: указание 1) на вид металла, из которого снасти и инструменты изготовлены: чугунные снасти, инструменты; 2) на предмет труда: пушечные снасти, инструменты; 3) на оборудование: мототовые снасти, инструменты; 4) на назначение: свириленные снасти, инструменты; 5) на сферу применения: кузнеческие (кузнетцкие, кузнешные) снасти, инструменты; 6) на размер: большие – средние – мелкие (мелочные) снасти, инструменты.
 Среди названий выделяется несколько гиперо-гипонимических рядов, различающихся своим местом в родо-видовой иерархии. Активность таких гиперо-гипонимических отношений обычно характерна для начального периода складывания терминосистем.

О лексической вариативности слов на букву Ц в русском языке XVIII века

Доклад будет посвящен рассмотрению проблемы лексической вариативности в XVIII в. на основании материалов Картотеки "Словаря русского языка XVIII века" на букву Ц.

С 2011 г. Группа «Словаря русского языка XVIII века» создает электронный «Реестр лексики русского языка XVIII века», целью которого является максимально полное представление лексического состава русского языка XVIII в. Особенно полезен будет Реестр для изучения процессов вхождения («вживания», по определению Л. Л. Кутиной) в русский язык заимствованной лексики, в т.ч. и при рассмотрении вопроса о становлении презентативной нормы новых слов, об их фонетической, орфографической и грамматической адаптации. 
В Картотеке «Словаря русского языка XVIII века» зафиксировано более 700 слов на букву Ц. Некоторые из них оказались на периферии языка XVIII в., другие же слова представлены значительным числом примеров, демонстрируя при этом на протяжении всего века наличие вариантов и дублетных форм. 
 Материалы КС XVIII позволяют выявить некоторые закономерности лексического варьирования слов на букву Ц.
1. Устойчивое корневое варьирование согласных и гласных в существительных (цапля-чапля, цемент-цегмент и др.);
2. Сохранение корневого варьирования в производных словах (цапля/чапля - цапелька/чапелька - цаплин/чаплин и др.);
3. Варьирование рода существительных (цитадель-цитаделя, цистерна-цистерн и др.)
4. Варьирование окончаний существительных одного рода (цитадель-цитаделя-цитаделия-цитаделла и др.).
 Приведенные примеры лексического варьирования позволяют судить о том, как происходила адаптация заимствованной лексики в XVIII в. и как из нескольких вариантов вычленялась презентативная форма слова. Сравнение данных создаваемого «Реестра» с базами данных под другим периодам истории русского языка позволит проследить варьирование лексики в письменной системе языка на протяжении нескольких веков и выделить наиболее характерные особенности этого процесса для отдельных слов и их производных.

Лексика музыкального искусства в составе заимствований в русском языке первой половины XIX века

Доклад посвящен проблеме изучения лексики музыкального искусства в русском языке первой половины XIX века. На материале газет «Санкт-Петербургские ведомости» и «Северная пчела» рассматриваются вопросы вхождения в русский язык новых музыкальных терминов, их функционирования и словообразовательной активности.

Музыкальное искусство являлось одной из доминант культурной жизни России XIX века. В газетах «Санкт-Петербургские ведомости» и «Северная пчела» в разделах «Фельетон», «Смесь», «Петербургские городские новости» регулярно рецензировались новые музыкальные спектакли и концерты. Изучение материалов прессы позволяет выявить новую музыкальную лексику в составе заимствований русского языка первой половины XIX в. (дуэттино, риторнель, демольный, терцет, фермата и др.), проследить словообразовательную активность уже освоенных русским языком заимствований (дирижер, дирижировать, дирижировка; контральт, контральтовый). Одной из прослеживаемых тенденций стало появление наименований лиц женского пола (виолончелистка, виртуозка, композиторша, концертантка), а также следует отметить склонение существительных на -о, позже не закрепившееся нормой (несколько пианинов, замечательные сольфеджии). Наблюдения над языком газет показали, насколько широко была употребительна терминология музыкально-исполнительского искусства, что отражало высокий уровень музыкальной культуры образованного общества в России XIX в.

Русский язык неотделим от русского менталитета и русской ментальности так же, как русская культура неразрывно связана с историей России. Русский, или скорее российский менталитет является сложной системой – результатом одновременного воздействия разнообразных внутренних и внешних процессов, характеризующихся разнонаправленностью и разноуровневостью, а также разной глубиной и степенью влияния. Русский менталитет находит выражение и закрепление в русском языке, и русский язык, в свою очередь, обусловливает становление русского менталитета в сознании каждого нового члена русскоязычного сообщества

Осознание ценности национальных языков как производных национальных менталитетов и как важнейших этногенных и культурообразующих категорий неизбежно влечёт за собой стремление максимально полно и всесторонне интерпретировать язык (и прежде всего его лексику) именно в его ипостаси «дома бытия» духа народа [Корнилов 2000]. Русский язык, характеризующийся развитой паронимией, омонимией, синонимией и особой гибкостью порядка слов в предложении, являющейся непосредственным отражением оттенков контекстуального смысла, является, пожалуй, наиболее сложным языком для овладения, именно в силу своей неразрывной связи с культурой и историей России. Мы согласны с мнением В. Журавлева, что национально-зарожденная, выношенная и выстраданная русская духовная культура обусловила специфический менталитет с его неустанным исканием абсолютного добра, истины, красоты и гармонии [Журавлев 1996]. Русский менталитет выражается в единстве и борьбе противоречий русского характера, сочетающего в себе долготерпение и героический порыв, рассудительность и безрассудность, «задний ум» – разум – и находчивость. Русский менталитет, формируемый под непосредственным воздействием русского языка в прямой взаимосвязи с русской культурой, обусловливает глобальный характер – «имперскость» – и системность мышления образованных членов русскоязычного социума, также как и не требующее дополнительных объяснений понимание величия своего народа и его особого призвания в исторической перспективе. Ментальность, понимаемая нами вслед за Н. Решетниковой как всеобщий характер человеческой общности и изначальная движущая сила всех социокультурных процессов, концентрирует в себе специфические особенности цивилизаций, при этом ментальность и культура нации предстают как сложный взаимодетерминированный синтез духовных и материальных артефактов [Решетникова 2013]. При этом русская ментальность как основа русской этнокультурной картины мира стала основой особенно сложной и не имеющей аналогов российской цивилизации.

Языковое и неязыковое сознание как парадигма исследования русской ментальности

Содержательная сторона практической деятельности членов социума схватывается понятиями ментальности и сознания, которые описывают идентичную объектную область.

Проблема «язык и сознание» решается чаще всего при помощи понятий «сознание» и «ментальность».
Ментальность в общем виде можно определить как совокупность умственных операций и духовных установок. Содержательная сторона ментальности – это знания о природе и социуме, важнейшими из них являются знания о ценностях. Можно исходить из обоснованной гипотезы, что ментальность личности складывается в ходе её социализации, когда личность присваивает сознание общества как систему ориентиров для осуществления совместной деятельности и общения. Анализ показывает, что при помощи понятий «ментальность» и «сознание» обозначаются тождественные объектные области.
При анализе проблемы соотношения языка и сознания принципиальное значение имеет ответ на вопрос, доступна ли для познания реальность без посредства языка. В рамках постмодернистского подхода полагают, что реальность доступна только через «сетку» языка. С позиций деятельностного подхода, субъект познает реальность и без языка, опираясь на различные квазипредметные образования.
Образ неязыкового сознания (НЯС) конструируется субъектом познания при помощи сенсорных и перцептивных эталонов без облигаторной вербализации, т.к. часто вербальные средства отсутствуют в сознании субъекта в момент восприятия. Образ НЯС в совместной деятельности может быть описан для партнера при помощи знаний, ассоциированных с телами языковых знаков в речевой цепи. Следовательно, реальность может быть презентирована субъекту познания непосредственно или опосредованно, будучи категоризована собственно лингвистическими знаниями (род, число, падеж и т.п.) и знаниями, локализованными в значениях языковых единиц.
Таким образом, сознание членов социума существует как в форме образов НЯС (первичные образы), которые сконструированы при помощи образов НЯС, усвоенных ранее (вторичные образы), так и в форме образов языкового сознания, которые сформированы членами социума в ходе речевой практики по вербализации образов НЯС.

Развитие содержания общечеловеческих ценностей в русском языковом сознании

В докладе будет рассмотрена проблема поиска корректных путей исследования русской ментальности в её историческом развитии. Обоснованным представляется психолингвистический подход и использование экспериментальных методов изучения речемышления. Сопоставляя данные современных психолингвистических экспериментов и тексты, мы обнаруживаем некоторые закономерности реализации языкового сознания в текстах, что позволяет интерпретировать их более адекватно. На этой основе можно реконструировать образы языкового сознания прошлого и настоящего и выявить устойчивые компоненты национального сознания.

В современном гуманитарном знании существует актуальная проблема корректного исследования и описания национального менталитета. Целесообразным и обоснованным представляется психолингвистический подход и использование понятий «языковое сознание», «образ сознания». Высшим, мотивационным слоем национального сознания являются представления о ценностях. В содержании ценностного уровня существуют устойчивые и исторически изменчивые компоненты. Устойчивые смыслы обеспечивают этническую идентичность и могут быть соотнесены с понятием «ментальность».
Источником сведений о содержании языкового сознания, в том числе, о содержании ценностей, являются, прежде всего, данные, полученные от живых носителей языка и культуры в ходе психолингвистических экспериментов. При описании национального сознания прошлого исследователь не имеет возможности работать с живым сознанием, а опирается на тексты, давая их интерпретацию. Сопоставив данные современных психолингвистических экспериментов (зафиксированные, например в «Русском ассоциативном словаре») и тексты (репрезентативный массив которых представлен «Национальным корпусом русского языка»), мы обнаружили некоторые закономерности реализации языкового сознания, что позволило интерпретировать языковое сознание прошлого, отраженное в текстах, более адекватно.
Таким образом, обращаясь к разным источникам сведений о содержании ценностей в языковом сознании (ценности отчасти описаны в энциклопедических и толковых словарях, раскрываются в текстах и посредством экспериментов), можно реконструировать содержание ценностей в современном и историческом аспектах. На основе такой реконструкции обнаруживаются устойчивые, значимые компоненты русского национального сознания и его изменчивая, вариативная периферия. Интересные результаты даёт анализ содержания ценностей «труд», «власть», «вера», «право».

В докладе говорится о феномене духовности русского языка, рассматриваемого в пределах лингвокультурологии. Определяются идеи, лежащие в основе первоэлементов русских слов, описываются и сами первоэлементы, которые раскрывают народную ментальность и высокую религиозную духовность русского языка. Духовное начало языка также анализируется в рамках лингвистической системы, в частности на основе синтаксического строя. Специфика восприятия действительности этносом через синтаксис иллюстрируется на примере глагольных и номинативных односоставных предложений.

1. Христианство, а точнее, его восточная ветвь – православие, стало для формирования русской словесности основополагающим, поскольку именно православное христианство с его духовно-реалистическим опытом, его эстетикой и символикой определило своеобразие русской ментальности. Духовная литература не существует без опоры на духовный язык. Феномен духовности русского языка проявляется, прежде всего, в пределах лингвокультурологии (а не собственно лингвистики), тесным образом связанной с национальным характером, православием и философией языка. 
2. В основе всех первоэлементов русских слов лежат идеи: водности (пракорни [Л] и [Р]), солярности (пракорни [С] и [З]), жизненности (пракорни [М] и [Н]). Эти троичные идеи переплетаются между собой и связываются с идеей Святой Троицы, которая символизирует неделимую сущность Творца, проявляющегося в различных ипостасях. 
3. Широкие категории лингвокультурологии дают возможность раскрыть смысл духовного начала языка, реализуемого не только в первоэлементах, но и во всей лингвистической системе, в частности в синтаксисе, где связь философии языка с его национально-культурным компонентом ощутимо прослеживается. Специфика восприятия действительности через синтаксис иллюстрируется на примере глагольных и номинативных односоставных предложений, в которых изначально заложено своеобразное видение мира русским этносом. 
4. Например, в односоставных глагольных предложениях разных типов происходит последовательное абстрагирование от субъекта и отнесенность действия к лицу становится все более нечеткой. В безличных предложениях происходит почти полное абстрагирование от субъекта, в подобных высказываниях ментальность носителей языка проявляет упование не на свои, а на Высшие Силы. В инфинитивных предложениях субъект абстрагируется полностью, кодируясь в предикате и проявляясь лишь потенциально. Статическое отображение действительности в номинативных предложениях не противоречит лингвокультурной характеристике русской ментальности.

Адъективная метонимия как механизм концептуализации отрезков времени

В докладе проанализированы языковые факты употребления названий отрезков времени с нестандартными характеристиками. Отмечено, что направление метонимического сдвига, происходящего в значении темпорального существительного, уточняется дополнительным переносом атрибутивной характеристики. Сделан вывод о том, что максимальные возможности для возникновения разнонаправленных метонимических сдвигов открываются в ситуации минимального контроля нормативности (в поэтической, детской и разговорной речи).

Время воспринимается как неотделимая часть жизни человека и актуальной ситуации, поэтому на ментальном уровне оно отождествляется с отдельными ситуационными компонентами и наделяться их качествами. В речи подобное отождествление отражается в том, что происходит метонимический перенос и название отрезка времени получает не характерное для него определение: в последнее накаленное десятилетие такое случалось не раз. В приведенном примере характеристика национальной и политической обстановки («накаленная») переносится по смежности на отрезок времени, когда сложилась такая обстановка. Можно выделить основные направления метонимических переносов с различных элементов ситуации на время, в котором эта ситуация разворачивается. 1. Перенос характеристики происходящих событий или обстановки в целом: Это ведь обобщенный портрет русского народа в самый трагический момент его истории; в самые трудные годы была рядом с Анной Андреевной; я предвкушала чудесный вечер. 2. Перенос характеристики состояния человека: эмоционального: (Очень смутила меня только фраза Ваша о «жуткой минуте выброшенности в Константинополе, в первые дни революции») и физического (…и у меня будет на одну бессонную ночь больше; действительно, время свободное есть). Кроме указанных метонимических направлений, которые можно определить как регулярные и частотные, существуют другие векторы переноса, подчиняющиеся той же логике. Время, в котором имеет место некая типовая ситуация, потенциально может получить характеристику любого ее компонента: официального приёма (Шестого был торжественный вечер, на котором мне вручили медаль «За оборону Сталинграда»), молчания (Воцарилась тягостная пауза. Мы оба молчали), товаров (Вы не застали те дефицитные времена). В подобных случаях мы можем говорить о метонимии как универсальном мыслительном и языковом механизме.

В докладе рассматривается возможности привлечения данных истории языка для исследования языкового сознания. Автор предлагает методику интегративного подхода для исследования фрагмента образа мира и его этнокультурной обусловленности.

Изучение этнокультурной обусловленности языкового сознания предполагает стремление не просто зафиксировать содержание образов сознания, стоящих за словами конкретного языка, но и интерпретировать это содержание, объяснить его этнокультурную специфику и устойчивость, выявить пути и способы овладения языком и культурой. В отечественной науке о языке традиция рассматривать язык в связи с историей народа, развитием его культуры и мышления представлена прежде всего трудами А. А. Потебни, Ф. И. Буслаева, Б. А. Ларина, В. В. Колесова и других лингвистов. Особым направлением исследования динамики языкового сознания русских является своеобразное обращение к «доистории». Ядро менталитета любого этноса формируется на ранних стадиях этногенеза и сохраняется на протяжении всей его жизни этноса. Отечественным языкознанием к настоящему времени накоплен обширный материал, который позволяет реконструировать по таким остаткам древние представления о мире и систему ценностей человека, которые отразились в языке. В качестве источников могут выступать не только современные ассоциативные словари, но и исторические и этимологические словари, тексты, созданные в разное время жизни этноса, научные работы, рассматривающие проблемы исторической грамматики, словообразования, лексикологии, семантики и др., поскольку они обрабатывают, описывают, упорядочивают этот материал. Исследователь языкового сознания, если он обращается к историческим корням этноса, его культуры и языка, может ставить перед собой разные научные задачи, использовать разные методы. Но в любом случае он имеет дело с языком. Исконный словарный состав – вот первое оригинальное достояние русской культуры (В. В. Колесов).

Самое раннее выражение в древнерусском тексте собственно эстетических представлений фиксируется в памятнике XI в. – «Слове о Законе и Благодати» митрополита Киевского Илариона. Значительный интерес с точки зрения эстетической проблематики представляет древнейшая русская летопись – «Повесть временных лет», (кон. XI – нач. XII в.). Созданное неизвестным автором оригинальное житие середины XI в. – «Сказание и страсть и похвала святую мученику Бориса и Глеба» – содержит одно из самых развернутых описаний внешности в древнерусской книжности, выделенное в основной редакции в отдельную статью «О Борисh, какъ бh възъръм. В древнейшем памятнике паломнической литературы Древней Руси – «Житье и хожденье Данила, Русьскыя земли игумена» начала XII в. – представлено конкретное и красочное с эстетической точки зрения описание природы Палестины. В выдающемся памятнике красноречия второй половины XII в. – «Слове в новую неделю по пасцh – о Фомине испытании ребр Господень» Кирилла Туровского – содержится развернутое символическое описание весны, которое является разработкой традиционного для древнерусской литературы топоса «Природа славит своего творца». Как отмечает Д.С. Лихачев, в «Молении Даниила Заточника» изображение внешности человека превращается в своеобразную идеограмму, по которой ланиты князя – сосуд с ароматом, гортань – крин (сосуд, горшок), вид подобен ливану избранному (князь сравнивается с благовонием), очи – источник живой воды, чрево – стог пшеницы, выя подобна шее коня, украшенного ожерельем и под. В заключение необходимо отметить, что дальнейшее изучение «эстетического» репертуара средневековья позволит наглядно представить не только процесс формирования обобщенных эстетических понятий (идеала прекрасного) и эстетики как науки, отвечающей на второй («парный») философский вопрос Сократа и Платона «Что такое прекрасное?», но и, кроме того, – общий процесс становления русской книжности, отражающей картину мира человека Древней Руси. .

Культурная значимость слова городъ в древнерусских летописных текстах

На примере слова городъ, прежде всего на материале из Повести временных лет, в работе разграничиваются контексты с многозначностью и семантическим синкретизмом. В древнерусских летописных текстах форма городъ последовательно использовалась для обозначения укрепленных княжеских военно-административных центров: первым этапом установления подобного центра была постройка крепкой ограды, чаще всего деревянной. Соответственно, в текстах регулярно воспроизводится контекст сърубити городъ. Ср. ПВЛ.: И срубиша город Ладогу, ПВЛ, 6360 г., по Московско-Академической и Радзивиловской летописям. Таким образом, слово указывало на укрепленную стену, а вследствие этого – на обитаемое защищенное место, ограниченное стенами. Такое место становилось центром древнерусской государственной власти, а также обеспечивало защиту людей во время военных действий. Исторические словари выделяют два самостоятельных значения древнерусского слова городъ, «крепостные стены» и «защищенное поселение». Однако эти значения, объединенные метонимической связью, не всегда возможно четко разграничить в контексте, в ряде случаев наблюдаются примеры семантического синкретизма (диффузности). Наиболее употребительны в контексте три модели сочетаемости слова городъ. Первая модель включает глагол, указывающий на материал стен, используются формы двух видов, руби и съруби. Вторая распространенная модель образована сочетанием слова городъ в вин.п. с глаголами, называющими действия, связанные со строительством: заложи (два примера в ПВЛ), съдѣлати (два примера в ПВЛ), ставити (четыре примера в ПВЛ). Третья распространенная группа контекстов не вполне строго ограничена лексически, не содержит устойчивых сочетаний. Особенностью выделяемой третьей модели является сочетание слова городъ с наименованиями лиц, что указывает на актуализацию в контексте признака «населенность». Во всех трех указанных основных контекстуальных моделях может быть выявлена культурная значимость городъ «государственная власть».

Каузально-оценочные значения в конструкциях с именным причастием в древнерусском тексте XVI века

В работе рассмотрены конструкции с именным причастием в текстах переписки Ивана Грозного с Андреем Курбским XVI века. Выявлено, что для выражения оценки в полемическом дискурсе XVI века часто используются причинно-следственные отношения. Конструкции с именным причастием имеют значения чувства, результата действия, состояния субъекта. Оценочный компонент может проникать и в части высказывания с семантикой причины, и в его части с семантикой следствия. Конструкции с именным причастием в тексте потестарной семантики развивают широкий спектр оценочных значений.

Конструкции с именными нечленными причастиями могут выражать различные каузально-оценочные смыслы, что отмечается исследователями древнерусского синтаксиса С. Д. Никифоровым, Т. П. Ломтевым. Употребление форм имени со значением причины, или именных причинных групп, описано М. В. Всеволодовой, которая говорит о категории именной причинности. В данной работе рассмотрены причинно-следственные отношения, через которые авторы – древнерусские публицисты – в полемическом дискурсе потестарной семантики выражали оценочные значения. Проанализированы тексты XVI века: переписка Ивана Грозного с Андреем Курбским, сочинение «Правительница» Ермолая-Еразма, «Послание великому князю Василию» инока Филофея. Выявлено, что все высказывания, в которых присутствуют конструкции с именным причастием, состоят из двух частей: первая часть – именное причастие с зависимыми словами, вторая – основной глагол. Оценочность может проявляться в обеих частях: в первой части именное причастие выражает чувство, а вторая часть указывает на действие: и на человѣка возъярився, на Бога возсталъ еси. Конструкция с именным причастием может выступать как каузатор действия, и желание представлено как причина: понеже убо иное за православие пролияли есте кровь свою, ина же, желая чести и богатства. Конструкция с именным причастием может описывать результат действия, являющийся необходимым условием для совершения действия, выраженного глаголом. Это же условие и является причиной действия. Действия могут быть оценочно-ментального характера: А Аще убо сие от отца твоего, диявола, восприимъ, много ложными словесы своеми сплетаеши.
 Среди разобранных типов конструкций также отмечено обозначение действия, противоречащего по смыслу действию, выраженному глаголом.
Для выражения оценки широко применяются причинные связи, которые лежат в фундаменте древнерусского мировоззрения.

1. Для когнитивной деятельности человека характерно постоянное метафорическое использование пространственных структур, что помогает прогнозировать и выявлять стратегии абстракции, в том числе и грамматической. 2. Адекватная концепция падежа учитывает многоуровневость языковых явлений вообще. Во многих падежных теориях, в частности в критике локалистических концепций, не учитывается существенное свойство предложения – наличие «слоев» разной глубины и разных уровней абстракции: от конкретной семантики – к абстрактной грамматике. 3. Следует различать конкретность локалистических падежных значений на уровне внешнего синтаксиса и метафорическую абстрактность локалистических представлений на уровне внутреннего синтаксиса (первичное базовое разграничение – «вне / внутри», вторичное – «с контактом / без контакта»). 4. Способы уточнения направленного ВОВНЕ (активного) действия формировались в русском языке последовательно вместе с развитием познания и абстрактного мышления: от конкретно-наглядного (пространственно-метонимического) мышления, отраженного в древнерусских летописях, к абстрактно-логическому (причинно-метафорическому) мышлению, представленному в религиозных текстах.

Как наши историки изображают и выражают русскую ментальность? (Татищев, Карамзин, Соловьев)

Трое названных авторов в своих многотомных трудах по российской истории привлекали разнообразные древнерусские тексты, так или иначе передавая оригинал. Язык оригинала, без сомнения, воздействовал на языковое сознание и лингвистическую компетенцию наших историков, поэтому их речь точно изображает события и выражает их духовную сторону через русский язык, понятый панхронически. Будут показаны историзмы как ключевые слова русской ментальности.

1. Проблема прецедентных текстов не только не решается, но даже и не ставится во всем ее объеме. Помимо религиозных, художественных, публицистических и философских, необходимо также привлекать и исторические тексты. Они делают прошлое настоящим.
 2. Последний летописец В. Н. Татищев, придворный историограф Н. М. Карамзин и ученый историк С. М. Соловьев оставили образцовые труды, цементирующие наше национальное историческое самосознание, не в последнюю очередь определяющее русскую ментальность.
 3. Всех троих авторов объединяет свободное владение разнообразными средневековыми формами родного языка, который они «для себя» никогда не перелагали на новейшие формы речи. Пересказы, переложения и переводы на современные формы русского языка необходимы были всем троим для более доходчивого изложения материала читателям-соотечественникам, ибо они чувствовали огромную ответственность перед ними (=нами).
 4. Татищев писал свою «Историю Российскую» именно как летописец, сводя несколько летописей в одну и сохраняя их язык. Анализ нескольких образцов с формами аориста и др. по академическому изданию 1960 г. Татищев понимал, что для печати следует рукопись перевести на новые формы русского языка, что и было сделано.
 5. Карамзин сопровождал свою «Историю государства Российского» обильными примечаниями с точным цитированием летописных и др. документов, с их филологическим и языковедческим разбором. Без примечаний это сочинение неполно и нецельно. Пример из XII в.
 6. Соловьев составлял «Историю России», включая многочисленные цитаты по-древнерусски. Попытка выяснить мотивы, по которым некоторые цитаты переводятся на совр. русск. яз.
 7. Историческое сознание неотъемлемо от лингвистического. Выводы в области ментальности.

В докладе ставится задача осмыслить природу творческой индивидуальности Е. И. Замятина через явление замятинского текста как воплощение фундаментальных концептов русского языкового сознания, отражающих русскую национальную ментальность, духовные и культурные ценности русского народа. Описываются и анализируются языковые репрезентации концептов

В докладе ставится задача осмыслить природу творческой индивидуальности Е.И. Замятина через явление замятинского текста как воплощение фундаментальных концептов русского языкового сознания, отражающих русскую национальную ментальность, духовные и культурные ценности русского народа. Описываются и анализируются языковые репрезентации концептов время, пространство, человек, природа, вера, душа, желание, речь, любовь. Делается вывод о том, что эти средства занимают определяющее место в индивидуально-авторском стиле писателя, выполняют текстообразующую функцию и активно взаимодействуют. Пространство и время в замятинском тексте неотделимы друг от друга, их взаимодействие концептуализирует моделируемую действительность и особым образом организует ее. Взаимопроникновение этих двух концептов создает уникальный замятинский хронотоп, особенностью которого является изображение пространства на фоне времени, с одной стороны, и помещение временных показателей в пространственные координаты. Характерной особенностью замятинского текста является изображение человека через природу и наоборот; в этом прослеживаются черты,традиционные для устного народного творчества.Процесс изучения различных способов вербализации и организации в концептуальном пространстве замятинского текста диагностически важных для него национально-культурных концептов предполагает свое осуществление, во-первых, на междисциплинарном уровне с использованием всех современных данных о человеке и языке, полученных в различных областях знания, то есть на основе многоаспектного подхода, во-вторых, с учетом основных характеристик самого объекта исследования, среди которых выделяется, прежде всего, его антропоцентрическая направленность и национально-культурная специфичность, многоплановость семантики замятинского текста и его структурно-функ­ци­о­нальная целостность.

Объектом исследования стала ситуация винопития с позиций семантического синтаксиса (пропозиция, предикаты, актанты) и ее репрезентация в тексте. Материалом исследования стали анекдот и художественный текст (пьесы А. П. Чехова и роман М. А. Булгакова «Мастер и Маргарита»).

Ситуация винопития (далее – СВ) с точки зрения семантического синтаксиса входит в группу ситуаций «действие», является физиологическим действием, модель которого следующая: субъект – предрассмотрены следующие компоненты СВ: участники (кто пьет спиртные напитки), объект (что пьют), место (локатив) и время (темпоратив). Анализ анекдотов, в которых представлена СВ показал следующее: субъект (агенс) винопития – человек, животное, предмет, сказочный персонаж. Для человека как героя анекдотов СВ важны следующие характеристики: пол, семейное положение и родственные связи, национальность, профессия, количество выпиваемого, поэтому в анекдоте – это мужчина, чаще женатый. По количеству выпиваемого алкоголя у него могут быть следующие номинации: трезвенник; любитель (выпивает по праздникам или особым поводам); выпивоха / бухарчик (выпивает чаще, чем любитель); пьяница / пьянчуга / пьянь (злоупотребляет спиртными напитками); алкоголик / алкаш (больной человек, страдающий алкоголизмом). Существую анекдоты, в которых выпивают животные: волк, медведь, заяц, мышь, лягушка и.д. Сказочные персонажи представлены Бабой-Ягой, Иванушкой-дурачком и Ильей Муромцом. Национальный состав выпивающих в анекдоте следующий: русские, евреи, шотландцы, французы и англичане. Среди профессиональных групп лидируют хирурги, слесари, охотники, военные и священники. Кроме агенса в анекдотах СВ участвует и контрагенс. Контрагенс – актант субъектного типа, лицо, неединственное, находящееся с другим субъектом в параллельных отношениях; агенс и контрагенс совершают разнонаправленные действия. Роль контрагенса играет противник пьянства, в анекдотах – это жена (и) или теща). Субъект может быть охарактеризован и по количественному параметру. В художественном тексте репрезентация СВ зависит от авторского замысла, например, в пьесах Чехова она представлена минимально, а в романе Булгакова «Мастер и Маргарита» наиболее полно.

Статья посвящена анализу функционирования концепта в разных типах современного эссе – художественном, публицистическом, научном, официально-деловом (эссе при приеме на работу) и академическом. Автор выделяет четыре основные жанрооформирующие функции концепта: функция именования жанра, функция исходной темы, функция построения эссемы и функция формирования итогового компонента структуры. Проведенный анализ позволяет описать общие закономерности функционирования концепта в указанных типах эссе.

На основании проведенного анализа русских и европейских эссе в количестве 300 произведений представляется возможным говорить о том, что концепт в эссеистике выполняет четыре функции.
 I. Функция именования жанра. Концептологический подход в рамках теории речевых жанров свидетельствует о том, что название жанра само по себе является концептом, узнаваемым всеми носителями данного языка. Эта функция общая для всех типов эссе.
 II. Функция исходной темы. Концепт является центром эссе, поскольку рефлексия возможна только относительно всем известных объектов и явлений культуры или цивилизации. В отношении эссе можно говорить о использовании двух типов концепта разной степени абстрагирования: концептов-образов и концептов-понятий. Разные типы эссе преимущественно опираются на разные типы концептов. 
 III. Функция построения сценария. Субъективация, деавтоматизация восприятия концепта лежит в основании формирования эссемы, которая представляет собой открытый тип построения мыслеобраза эссе. Эссемы различных типов эссе реализуются различно.
 IV. Функция формирования итогового компонента структуры. 
 Проведенный анализ позволяет говорить о том, что в официально-деловом эссе концепты практически не используются; в научном эссе они функционируют только в качестве базы для построения эссемы (сценария эссе); в академическом могут использоваться для номинации и формировать итоговый компонент текста; в художественном и публицистическом эссе концепты задействованы во всех перечисленных функциях.

Экспликация концепта «народ» в инаугурационных речах российских президентов

В докладе рассматривается семантическое развитие концепта «народ» в инаугурационных речах российских президентов. Особое внимание уделяется выявлению прототипической структуры концепта, описанию изменений лексического значения слова, сопоставлению индивидуальных толкований концепта.

Для политического дискурса, являющегося разновидностью институционального дискурса, характерны определенные базовые концепты: «политика», «политик», «власть», «благо», «целедостижение», «народ», «государство», «интерес» и др. Смысловое содержание политических концептов (вос)производится в идеологически значимых выступлениях, одним из которых является торжественная речь при вступлении в должность президента России (далее инаугурационная речь). Именно поэтому эти тексты являются важным материалом для концептуального анализа языка политики, призванного выяснить, как в лингвистических структурах проявляются структуры знаний человека о мире; политические представления, присущие человеку, социальной группе или обществу в целом. 
Сопоставление значения слова народ в толковых словарях русского языка позволило выявить изменение его лексического значения. В XIX в. основными являлись семы «нарождение» и «множество», а в ХХ в. доминирует значение «люди, населяющие какую-либо страну».
В ходе сопоставительного анализа инаугурационных речей мы выявили прототипическую структуру, формирующую содержание концепта «народ» в конце ХХ – начала XXI вв.: 1) народ выбирает определенный политический курс, голосуя за президента; 2) народ оказывает большую честь человеку, избирая его на высший государственный пост; 3) выбор главы государства осуществляется по воле народа; 4) президент прославляет величие и достоинства народа; 5) народ обладает большими возможностями. 
Б. Н. Ельцину и Д. А. Медведеву важны атрибутивные, а В. В. Путину – деятельностные характеристики народа. Наблюдается тенденция замены слова народ на иноязычную нацию и смещение семантики с «множественности’ на ‘принадлежность государству».

Обобщаются наблюдения над ошибками прочтения рукописных источников, нашедшими отражение в современных русских словарях социальных и территориальных диалектов, других описаний слабо документированной лексики.

Обобщая наблюдения над ошибками прочтения рукописных источников (очитками), нашедшими отражение в современных русских словарях социальных и территориальных диалектов, других описаний слабо документированной лексики, можно констатировать, что наиболее распространенные типы очиток одинаково характерны для различных слоев лексики, то есть специфика диалектных или жаргонных словарей в данном аспекте не выявляется. Таким образом, можно заключить, что причины смешения букв кроются в самой технике рукописной фиксации и ее прочтении и в заметной мере обусловлены слабой известностью слова. Первая и главная трудность при описании процесса смешения букв и групп букв обусловлена тем, что собственно самый процесс возникновения ошибки, как правило, недоступен для наблюдения. Другая трудность вытекает из первой и состоит в потенциальной множественности реконструкций процесса возникновения ошибки смешения графических знаков, поскольку тождественный результат смешения букв и групп букв, запечатленный в типографском тексте, может возникать в различных условиях, например: как в рукописном тексте, так и в наборе. Наиболее сложным оказывается формализованное описание именно рукописных строчных букв, встречающихся в рукописном тексте. До некоторой степени помогает понять причины смешения букв криминалистическая графология, в которой разработана довольно богатая терминология, характеризующая не статические, а динамические характеристики почерков. В результате обобщения материала возникает таблица, в которой представлены количественные характеристики смешений букв и групп букв, например: а – и (26), к – н (19), ж – к (2), ж – м (4), ж – ол (1), ж – он (1), ж – оп (1), ж – т (8), м – ш (15) и т.д. На этапе анализа не учитываются отдельно случаи прочтения а на месте и от случаев прочтения и на месте а. Более обобщенное описание вообще строится на сравнении широких групп очиток: смешение одноэлементных букв (г – ч – i), двухэлементных (и – к – п) и т.п.

«Дом» и «бездомность» как ценность и антиценность сквозь призму лексикографических и текстовых данных

Целью предлагаемого доклада является выявление языкового образа понятия «бездомность» и определение его места в аксиосфере носителей русского языка.

Целью предлагаемого доклада является выявление языкового образа понятия «бездомность» и определение его места в аксиосфере носителей русского языка. Анализ будет проводиться на основе двух типов данных: лексикографических, почерпнутых из толковых словарей русского языка, и текстовых – 200 цитат, отобранных из текстов, опубликованных с 2010 по 2013 год в пяти многотиражных газетах: «Московском комсомольце», «Комсомольской правде», «Известиях», «Российской газете» и «Независимой газете». Реконструкция будет проводиться согласно методологии люблинской этнолингвистической школы. Отобранные цитаты будут восприниматься как ответы на «скрытые» вопросы: что такое «бездомность», в чем заключается ее суть, кому/чему она присуща. Реконструированный таким способом образ «бездомности» будет сопоставлен с понятием «дом», являющимся одной из ключевых ценностей в русской культуре, с целью выявления соотношения между ними в рамках аксиосферы носителей языка, а также с целью ответа на вопрос об образовании рассматриваемыми понятиями оппозиции «ценность – антиценность».

In this article authors analyze lexemes spirit and soul as key symbols of the Russian culture, reflecting integrity of complete life. On a material of lexicographic sources during the conceptual analysis the mental sense of these key concepts comes to light, the spirit/soul philosophy as double of complete life is opened: pagan and Christian. In the light of it the vector of development of consciousness is built, striking traits of self-determination of the Russian person in the world are designated.

1. Слова душа и дух, имеют общий этимон - сам процесс дыхания. Глагол дыхати – доминантный смыслопорождающий компонент гнезда – вербализует реально существующее действие, сакральное действие, обеспечивающее и символизирующее самую жизнь. По Далю: «пить легкими воздухъ, вбирать и выпускать воздухъ». Сема «вода» глагола пить отражает переплетение стихий в выражении идеи жизни. Лексема воздух ассоциативно связана с сочет. живая вода и мертвая вода. 2. Изначально «воздух», одна из первостихий в мифологии, воспринимался как среда обитания духов. Символически это и пространство, в котором обитают духи, и небосвод, дом для всего сущего. 3. Единство лексем душа и дух со словами воздух, вздох, дышать определяется этимологич. родством, отсюда и синкрета физических и сакральных смыслов. Дыхание, признак жизни, возведенное в ранг священного таинства, трансформируется в nomen дух. Сама первостихия воздух становится онтологической основой возникновения качественно нового восприятия человеком окружающей действительности. Мир начинает осознаваться через духовную связь «духа/души» с окружающими явлениями. 4. Исторически сложилось, что эти слова образуют не столько семантич., сколько мировоззренч. иерархию, основой которой являлась целостность восприятия и понимания окружающей природы носителем русского языка. Древние наши предки воспринимали мир синтетически, во всем бытовом (вещном) они видели символич. порождение и продолжение бытийного (вечного). У Срезневского дух – это «дуновение, ветер», по архаич. представлениям, связывающим человека со стихиями. 5. Сравнит. данные с лат. и гр. показывают направленность на сакральные идеалы русской ментальности, для которой не познание своего «эго» является высшей ценностью, а ощущение и понимание Духа Божия. Это обусловлено христианскими традициями, сохраняющими представления о производности материального мира от духовного.

1. С одной стороны, понятие достоверности в лингвистике не совпадает с логическим содержанием термина истинность/достоверность, с другой стороны, оппозиция истинность/ложность для речевых высказываний нерелевантна, т.к. субъективное не может быть истинностным. 
2.Такие черты, как исповедальность, поворот к субъективному миру конкретного человека, обусловили востребованность мемуарно-исповедальной прозы в современной России. Оппозиция истинно/неистинно нерелевантна для мемуарно-исповедальной прозы, в первую очередь, по причине чрезвычайной субъективности этого типа прозы. Во-вторых, сам жанр исповеди требует «беспощадной искренности», на которую способен не каждый человек. Таким образом, в исповеди нарушаются канонические законы жанра. В-третьих, классические мемуарные тексты «создаются в результате фиксации данных памяти, и ключевым модальным оператором этих текстов является оператор я помню, что (как). 
 3. Мемуарная проза, с нашей точки зрения, отражает состояние русского национального сознания, поэтому исповедальность можно рассматривать не только как характерную черту современной мемуаристики, но и как черту русской ментальности. В числе основных черт русской концептуальной картины мира отмечают иррациональность. Это во многом объясняет, почему оппозиция истинно/неистинно является нерелевантной для русской ментальности. 
 4. Нерелевантность с точки зрения русской ментальности оппозиций истинно/неистинно доказывается и тем, что русский язык словесно различает правду и истину. Тогда как, например, в английском языке эти концепты обозначены одним словом (truth), что, по-видимому, связано преимущественно с эмпирической картиной мира. В докладе мы комментируем это лексическое различие, опираясь на данные лингвистических исследований, словарей, на философские источники и на тексты исповедальной прозы.

В работе рассматриваются языковые способы поддержания единства сообщества. Общности обладают набором текстов и лексем коллективного пользования. Семантика средств поддержания единства общности обеспечивает выпуклое всесторонннее означение группы в двух аспектах: экзотическом-внешнем с противопоставлением группы иным общностям, эндонимическом-внутреннем с выявлением внутренних связей между частями группы. Общность представляет собой сложную часть составного целого – этноса. Проанализированы текстовые материалы локальных общностей бассейна реки Енисей.

Этнолингвистические исследования связаны с историей материальной и нематериальной культуры, и строго лингвистические аспекты отдельного говора, группы говоров, наречий становятся фактами духовной культуры при определении их роли в построении локального сознания и участия в общенациональной ментальности. Они могут служить, и это многократно отмечалось, и средствами/признаками для самоидентификации локального сознания.
 Автором рассмотрены средства выражения локального варианта енисейского регионального сознания. Исследование основано на результатах экспедиционных исследований конца XX – начала XXI вв. в поселениях бассейна Енисей в среднем течении реки. Особенное значение придается текстовым формам, тематике дискурса, лексическому наполнению, рефлексивным показателям носителей локального сознания.
 Самоидентификация локального сознания – та совокупность действий, которая предпринимается в мышлении и разновидности речи жителей некоторой местности (населённого пункта) для обособления из общенационального сознания. Локальное же самосознание понимается нами также и как сознание групповое. Группа может быть выделена при этом по различным признакам – профессиональному, половому, родовому, возрастному и т.п., кроме того, по месту проживания=микроареалу.
 Локализованная этническая группа жителей Приенисейских территорий не едина и состоит из многих этнохозяйственных общностей. Фиксация динамики социолингвистических процессов происходит через изучение лингвоэтнических ситуаций отдельных поселений с определением индивидуальных и общих черт в них. На основе оппозиции «свой – чужой», позволяющей в изменяющихся условиях культивировать и сохранять своеобразие микрокультуры, развиваются варианты этнолокальной культуры.
 Ситуация языкового окружения общности коренными этническими группами интенсифицирует внутриобщностную деятельность.

К проблеме описания фразеологизмов в научно-академических текстах (на материале работ известных русских языковедов)

В статье затронута актуальная для современной фразеографии тема, связанная с изучением функционирования фразеологических единиц в научно-академических текстах. Научная новизна работы определяется тем, что впервые подвергнуты структурно-семантическому анализу образы языка / речи с подчеркнутой «биологической» и «предметной» соотнесенностью. В исследовании уделено внимание решению проблемы определения границ и объема фразеологизма в научном тексте.

Научные работы с подчеркнутой антропоцентрической направленностью, связанные с познанием роли человеческого мышления в процессах функционирования языка, остаются актуальными. Исследовательский интерес представляют фразеологические единицы научно-академических текстов, формирующие личностный план повествования. Сложными вопросами описания фразеологических единиц в научных текстах являются: 1) интерпретация образа, утратившего свою индивидуальность; 2) характеристика фразеологизма как смыслообразующего компонента научного текста. Фразеологические единицы характеризуют биологическую и предметную сущности фактов языка, участвуют в структурировании образов языка, поэтому необходимо наметить пути решения проблемы определения границ и объема фразеологизма и терминологизированной метафоры в научном тексте.

Лексикография для продуктивных речевых действий: словарь синонимов, активный, идеографический?

Словарь синонимов должен «предоставить возможность выбора нужного слова, когда есть сомнения и колебания в его употреблении или когда память не сразу подсказывает нужное слово» (А. П. Евгеньева). Возможность такого выбора говорящим, а особенно – пишущим, осуществляется наилучшим образом не путем простого перебора, когда перед нами синонимический ряд с подробнейшими толкованиями для каждого его члена, но тогда, когда такой выбор носит сознательный целенаправленный характер, предполагающий изменение на заданный регулярный параметр, номинативный, коммуникативный, оценочный.

1) Решение академика Ю. Д. Апресяна преобразовать первые выпуски Нового объяснительного словаря синонимов русского языка (1997, 2000, 2004) в активный словарь русского языка (2010) не может не радовать, поскольку словарь синонимов – совершенно необходимый, хотя и недостаточный словарный источник для обеспечения продуктивных речевых действий. Существующая практика подробных толкований внутри квазисинонимического ряда, предполагающая простой перебор возможных вариантов, едва ли отражает сознательный выбор производителя речи. Было бы желательно дать такому производителю возможность идти от ключевого слова синонимического ряда, имея в виду заранее заданный список регулярных модификаторов коммуниктивного, оценочного, и, разумеется, номинативного характера, т.е. реализуя в конце концов идеографический подход к выбору именно той номинации, которая наиболее точно отражает замысел автора. 2) Правила сочетаемости языковых единиц, исключительно важные для тех, кто изучает русский язык как неродной, также могли бы быть во многих случаях усовершенствованы за счет введения эталонной формы и фиксации лишь отклонений от нее, а также за счет эксплицитного представления (не по умолчанию!) семантически допустимых, но отсутствующих в языке комбинаций, что обогатило бы понимание вопроса о границах возможностей русского языка. 3) Всячески поддерживая тезис о том, что обеспечивающие продуктивные виды речевой деятельности словарь и грамматика должны «говорить на одном языке», полагаю, что активная грамматика (по Л. В. Щербе) сохраняет собственный предмет, выражающийся в таких правилах образования словоформ, которые непременно различают конкретную идеографическую направленность и соблюдение асемантичных языковых форм.

Микро- и макроструктура словаря авторской философской терминологии

В статье представлена структура «Федоровского терминологического словаря», отражающего авторскую терминосистему русского ученого-космиста Н. Ф. Федорова. Охарактеризован тип словаря: монографический, дифференциальный, терминологический, регистрирующе-объяснительный диахронный словарь с научно-описательной ориентацией; разработаны параметры словарной статьи; представлены примеры словарных статей к основных типам авторских терминов.

Статья посвящена проблеме лексикографического описания философских терминов, оставляющих лексическое ядро произведений русского философа-космиста Н. Ф. Федорова. Актуальность заявленной темы определяется необходимостью системного описания языка русской религиозной философии и авторской философской терминологии. Проектируемый словарь относится к типу изданий, фиксирующих элементы авторского мира и описывающий единицы когнитивного уровня в структуре языковой личности. Макроструктура словаря определяется его местом в типологии авторской лексикографии: по характеру представляемых сведений – лингвистический; по количеству авторов – монографический; по охвату материала – дифференциальный, по основному объекту описания – словарь авторских философских терминов; по основной цели описания – регистрирующий и объяснительный; по единице описания – словарь с заголовочной единицей, равной слову или словосочетанию; по способам наполнения словарной статьи – многопараметровый; алфавитно-идеографический; одноязычный, по временной перспективе – диахронный, по функции и адресату – словарь с научно-описательной ориентацией, адресованный специалистам-филологам. Текстовая база словаря – Собрание сочинений Н. Ф. Федорова в 4-х томах (составление, подготовка текста и комментарии А. Г. Гачевой и С. Г. Семеновой), а также оффлайновая текстовая база данных «Библиотека лексикографа», созданная ведущим сотрудником словарного отдела ИЛИ РАН А. А. Бурыкиным. Сложность описания философских терминов во многом обусловлена многоаспектностью этих единиц, неопределенностью их семантики и отсутствием краткой авторской дефиниции.

Сопоставление содержания и структуры словарных статей одноименных терминов философии и логики (опыт формально-логического анализа)

Опыт использования фреймового представления информации при анализе содержания словарных статей в терминологических словарях, целью которого является выявление формальной и собственно смысловой релевантности одноименных логических и философских терминов.

Современная лексикографическая практика дает целый ряд примеров словарного представления терминологии разных областей знания. Толковый терминологический словарь «должен служить справочным пособием в конкретной области, отражать систему ее понятий и содержать все термины, необходимые для научной и практической работы специалистов» [Герд, с.292]. Цель исследования, методика которого представлена в статье, - определить степень соответствия понятийного содержания одинаковых терминов в терминологических словарях по логике и философии. Актуальность такого исследования связана с тем, что термины, являясь в настоящее время объектами информатики, играют огромную роль в функционировании информационно-поисковых систем, в связи с чем возрастает требование однозначности терминов, как основных составляющих поисковых языков дескрипторного типа. Объектом сравнения являются словарные статьи из логического словаря Н. И. Кондакова и философского словаря И. Т. Фролова. При анализе был использован фреймовый метод представления информации. Теория фреймовой семантики стала одной из самых популярных с конца XX века благодаря тому, что она имеет междисциплинарный характер, интегрируя различные лингвистические и нелингвистические науки. Фреймовый подход применяется при разработке технологии фреймовой организации знаний, семантико-синтаксическом моделировании естественного языка. Концепция представления данных в виде фреймов с успехом применяется на современном этапе логико-понятийного моделирования терминосистем. Метод фреймового анализа позволил провести качественно-количественное сопоставление содержания словарных статей массивов терминов, объединенных в категории по логико-смысловым признакам, результаты которого, возможно, позволят уточнить необходимый и достаточный набор смысловых составляющих, т.е. признаков и отношений, которые должны быть включены в каждую статью того или иного терминологического словаря на современном этапе развития соответствующей области знания.

Особенности отражения заимствованной, деловой и бытовой лексики в житиях XV–XVI вв.

Основной проблемой доклада является соотношение заимствований, книжной и разговорной (деловой и бытовой) лексики в пределах житийных текстов, созданных в период стабилизации норм старорусского языка (конец XV – середина XVI века). В качестве основной текстовой единицы рассматриваются лексические пары: «заимствованное – исконное», «книжное – разговорное». Выявляются способы семантического соположения оппозитов (эквиполентность, градуальность), причины глоссирования (пояснение, конкретизация, абстрагирование) и виды дискурсивного совмещения.

Анализ житий «Макариевского цикла» позволяет говорить о различном отношении к стилистическим крайностям в конце XV и в середине XVI вв. Отношение к заимствованиям проявляется в житиях XV в. непосредственно в тексте и представлено не как их устранение, а как изоляция от слов-терминов, приведенных в соответствие с русскими вариантами. Внешне такой прием пояснения обнаруживает сходство с глоссированием – толкованием иноязычного слова путем подбора более понятного в данной языковой среде эквивалента. Как правило, это греческо-славянские оппозиции. Содержание греческого термина раскрывается через доступное пониманию обозначение реалии. Текстовая эквиполентность подобных оппозиций мотивирована конкретностью семантики оппозитов и их полной семантической тождественностью. Семантически абстрактные оппозиции имеют в системе житийных текстов градуальный характер, поскольку отражают бытование специализированного слова-термина. Возможны и обратные замены, когда многозначное славянское по происхождению слово заменяется в одном из своих значений греческим термином, достаточно хорошо усвоенным в церковном обиходе. Смысловые отношения в подобных объяснениях строятся по типу уточнения, а не соотнесения единиц разной языковой среды. В обоих случаях в текстовом ряду соотнесены русские слова, родовые по смыслу, и греческие термины, уточняющие их и являющиеся по отношению к ним видовыми характеристиками.

В статье исследуется, как выражается значение ‘окрестности’ в современном русском языке на различных языковых уровнях.

В современном русском языке значение ‘окрестности’ может выражаться на различных языковых уровнях: лексическом, словообразовательном и синтаксическом. Что касается лексического уровня, представляется достаточным перечислить синонимы слова окрестность. В Словаре синонимов русского языка [1. С. 311] приводятся следующие из них: округа (с пометой «разговорное»), околоток и окружность (с пометой «устарелое»). Более подробного рассмотрения заслуживают, на наш взгляд, словообразовательные и синтаксические способы выражения данного значения. Прежде всего следует указать на то, что предлоги, употребляемые в этом значении, по своей общей семантике не вполне сходны с существительным окрестности. Так, ожидаемые с этой точки зрения предлоги вокруг, около, рядом с употребляются с топонимами сравнительно редко. Значительно чаще употребляются такие предлоги, как у, неподалёку от, под. Последний употребляется главным образом с названиями городов (ср. под Москвой), и его употребление объясняется тем, что города при этом мыслятся как ориентиры, которые «модифицируют область доминации» [2. С. 128]. В то же время оно может быть объяснено и исторически, с учётом принципов градостроительства, действовавших в старину: собственно городом первоначально считалось укрепление, возвышавшееся над окружающей местностью. На словообразовательном уровне этой конструкции соответствует непродуктивная модель, сочетающая приставку Под- и окончание -е в именительном падеже (ср. Подмосковье). От гидронимов слова со значением ‘окрестности’ часто образуются с помощью приставки По- или При-, обычно также в сочетании с окончанием -е в именительном падеже (ср. Поволжье, Придонье). Сходная модель с приставкой При- действует и с оронимами (ср. Прикарпатье, Приуралье). Вместе с тем приставка При- может обозначать также относительное положение того или иного географического объекта. В этом отношении показателен пример Приднестровской Молдавской Республики.

Способы репрезентации «новых» слов в очерках путешествия И. А. Гончарова «Фрегат “Паллада”»

Очерки путешествия «Фрегат “Паллада”» были написаны И. А. Гончаровым после окончания путешествия, совершённого в 1852–1855 гг. к берегам Японии в составе русской экспедиции. По пути автор наблюдает новые для него и (или) для читателя предметы и явления, рассказывая о которых, автор обращается к лексемам, их называющим. Доклад будет посвящён проблеме ввода подобных «неизвестных» слов в текст и рассмотрению способов раскрытия их значений.

Очерки путешествия «Фрегат “Паллада”» – литературный результат путешествия, предпринятого автором в 1852–1855 гг. в составе русской экспедиции к берегам Японии. Гончарову удалось в одном произведении представить как свои субъективные впечатления, так и объективные сведения: и те, и другие были необходимы читателям для процесса познания мира и себя как одной из его составляющих. 
Частью разнообразной информации, содержащейся на страницах произведения Гончаров, является описание новых для него и (или) для читателя предметов и явлений, при этом слово, которым оно обозначается, становится одной из важнейших составляющих подобных описаний. Сталкиваясь с чем-то новым или недостаточно известным, Гончаров скрупулёзно собирает все возможные варианты его лексического обозначения, услышав же незнакомое слово, старается как можно подробнее узнать о предмете, им обозначаемом.
Мы можем выделить четыре основных варианта ввода авторских пояснений к ним в текст очерков путешествия:
1) к слову даётся развёрнутая «энциклопедическая» справка (при этом сюжетное время останавливается,читатель полноценно погружён в изучение нового явления или предмета); 
2) пояснение к слову даётся внутри сюжетной ситуации (в этом случае автор либо транслирует свои ощущения, полученные через разные каналы восприятия: зрительный, кинестетический (вкус, запах, тактильные ощущения), придавая повествованию субъективную достоверность, либо использует случайного информанта, обладающего достаточным знанием о предмете, для передачи читателю необходимых сведений); 
3) даётся внутритекстовое толкование (чаще всего в скобках после первого словоупотребления); 
4) пояснение не даётся вовсе, значение слова понятно из контекста, при этом слово графически маркировано.
Отметим тематическое разнообразие представленных в очерках «новых» слов: названия представителей флоры и фауны, бытовых предметов, морская терминология и т.п.
Проблема представляется значимой для изучения лексического состава языка XIX в.

Региональная лексика в "Трилогии" Г. Сенкевича в переводе на русский язык

В докладе рассматривается вопрос употребления в польско-язычном произведении Генриха Сенкевича слов, относящихся к юго-западной России. Интерес представляют те из них, которые были заимствованы переводчиками для передачи русского текста.

Известный исторический цикл "Трилогии" Г. Сенкевича "Трилогия", состоящая из трех произведении: "Огнем и мечем", "Потоп" и "Пан Володыевский" интересен своим исполнением. Имеется в виду та лексика и обороты, которые используются автором в речи персонажей и в описаниях сюжетных картинок. Вполне понятно, что сюжет касающийся времен шведского "потопа" и сюжет войны Речи Посполитой с турками будет выполнен одним лексическим материалом, а описание войны и военных действии шляхты против Хмельницкого будет происходить за счет единиц характерных для "окрайных" земель. Доклад наш и посвящен вопросу употребления в польскоязычном произведении Генриха Сенкевича "Огнем и мечем" слов, относящихся к юго-западной России. В речи казаков звучат самобытные термины, выражения. Много интересного найдем и в сенкевичевском описании края (напр.: персонаж Скшетуский по Днепре плыл на czajke, пил krupnik). Интерес представляют те из единиц, которые были заимствованы русскими переводчиками для создания русского текста. По сути в разных переводах – переводах на русский язык разных лет – эти единицы сохраняются, но возможно, что переводчики находят другие способы отображения колорита мест.

Категории эмотивности и экспрессивности в романе Б. Акунина «Азазель»

Статья посвящена проблеме изучения состава средств выражения категорий эмотивности и экспрессивности, системных связей между ними, а также исследованию особенностей функционирования данных категорий в произведении Б. Акунина «Азазель».

В настоящее время лингвисты и литературоведы уделяют большое внимание роли эмоционально - оценочной лексики в структуре художественного произведения.Так данная проблема рассматривается такими авторами,как Ш.Балли, Н.А.Лукьяновой, В.И.Шаховским и другими.Экспрессивность в нашем понимании–это языковая категория, выражающая совокупность семантико-стилистических признаков единиц языка, которые позволяют ей выступать как средство субъективного выражения отношения к содержанию или адресату речи,а также усиливают воздействующую волевую или эстетическую силу высказывания, способствуют его яркости, изобразительности [Лукьянова 1986:23].Эмоционально-оценочная лексика указывает на чувства, которые обычно вызывают предметы, соответствующим образом оцениваемые обществом.Она тоже делится на две разновидности: лексику, сообщающую об отрицательной или положительной эмоциональной оценке предмета речи говорящим, и лексику, указывающую на эмоции, вызываемые предметами важными,значительными или,напротив,социально низкими,малозначительными,ординарными [Петрищева 1984:156].К эмотивной лексике можно отнести следующие языковые единицы:1)слова,обозначающие эмоции;2) лексемы,эмоциональная значимость которых создается при помощи словообразовательных средств.Основная часть лексем, называющих эмоции, стилистически нейтральна (включает в себя только нейтральные языковые средства) и не обладает экспрессивностью [Шмелев 1977].Экспрессивные существительные, используемые автором в данном произведении, можно условно разделить на две группы:1.экспрессивно – эмотивные имена существительные Б.Акунин употребляет для выражения эмоционального отношения и оценки человека, явления, предмета:наглец.2.экспрессивно – образные имена существительные Б.Акунин использует в речи действующих лиц,так как подобные лексемы отличаются особой экспрессивностью, благодаря наличию в их семантике образной мотивировки:змея.Б.Акунин в романе «Азазель» использует экпрессивные средства и,в первую очередь,имена существительные.

В аннотируемом докладе рассматривается языковая рефлексия в рассказах и публицистике А. Аверченко. Основным объектом лингвистического анализа является лексический ярус рефлексива, позволяющий реконструировать своеобразие авторской позиции в оценке послереволюционной эпохи.

Мир литературного произведения – это грань художественного целого, условно отделяемая от словесного строя и в то же время творимая им. Анализ словесного строя в связи с созданием сюжета, композиции, системы персонажей, с выражением автором темы и идеи произведения возможен в различных аспектах. Языковая рефлексия писателя в слове, представляющая собой высказывания, в которых факты языка / речи подвергаются метаязыковой оценке, и определяемая в докладе как рефлексив, является особым элементом эстетически организованного текста и может рассматриваться в качестве специфического объекта лингвистического исследования. В творчестве А. Аверченко можно выделить как рефлексивы субтексты (фрагменты), так и рефлексивы – тексты, в которых представлены различные субъекты метаязыковой деятельности (оценки): герой (ребенок, сумасшедший, писатель и др.), повествователь, автор. Способы реализации языковой рефлексии возможны как эксплицитные, имеющие определенную структуру и компоненты, так и имплицитные, опирающиеся на так называемые нулевые метаоператоры и преимущественно воплощенные в мотивах метаязыковой рефлексии. Основная функция лексикорефлексии у А. Аверченко, на наш взгляд, не коммуникативная, а концептуальная, т.е. отражающая эволюцию ценностной системы языковой личности, ее мировоззренческие установки в социально и культурно неоднородном, меняющемся мире. Таким образом, анализ составляющих, компонентов метаязыковой рефлексии, ведет к авторской характеристике послереволюционной эпохи, разрушающей традиции, уничтожающей связь времен и обреченной на крах. Предпринятый лингвистический анализ опирается на корпус как широко известных рассказов А. Аверченко (циклы «Нечистая сила», «Дюжина ножей в спину революции», «Кипящий котел» и др.), так и на вновь вводимую в научный оборот избранную, не переизданную в России, публицистику «короля смеха».

Одной из актуальных тенденций в развитии лексической группы названий лиц является постепенное изменение статуса существительных женского рода.

В современном русском языке для называния женщин по профессии или иному виду деятельности могут использоваться существительные женского и мужского рода: няня, медсестра; врач, инженер, учитель, – причем в основном вторые. Часто женщины протестуют против называния их по профессии существительными женского рода, предпочитая названия мужского рода: не поэтесса, а поэт, не писательница, а писатель, не врачиха, а врач. Однако негативное отношение женщин к таким номинациям имеет веские социальные причины: 1. главная из них – прочно укоренившийся в массовом сознании и с трудом поддающийся изменению стереотип отношения к женщине – представителю той или иной профессии как к недостаточно квалифицированному специалисту, особенно в традиционно мужских видах деятельности; 2. Напоминание о прошлом, когда женщина социально во всем зависела от мужчины. Существительные типа генеральша, бригадирша, аптекарша и под. в ХIХ в. называли только жену по виду деятельности мужа. 3. Нежелательный параллелизм с животным миром: суффикс -их(а) образует существительные, называющие женщин: пловчиха, повариха, пекариха, старостиха, – и названия самок животных: слониха, зайчиха, ежиха, китиха. Кроме того, есть и лингвистические причины избегания существительных женского рода: 1. Неблагозвучие, снижающие ассоциации образований с суффиксом -их(а), -ш(а). Современные секретарша, директорша, докторша, профессорша поэтому не воспринимаются как официальные наименования женских профессий. 2. Употребление существительных мужского рода для называния женщин, возможно, поддерживается тенденцией к аналитизму: женщина-летчик, педиатр, оператор. 3. Закон экономии в языке также может способствовать сохранению одного существительного – мужского рода – для называния лиц обоего пола: россияне, студенты, старшеклассники, учителя, врачи, строители. Употребление каждый раз второго существительного для называния женщин приводило бы к увеличению объема текстов: россияне и россиянки, студенты и студентки и т.п.

В статье анализируются имена собственные, актуализирующие библейские концепты в текстах Н. С. Лескова. Как показывает анализ, не все библейские имена, встречающиеся в корпусе лесковских текстов, можно рассматривать как крылатые слова. Библейские имена собственные у Лескова призваны в первую очередь выразить православное сознание автора и его персонажей.

1.Почти каждое библейское имя собственное является номинатом концепта или проявляет тенденцию к концептуализации. 
2. Именно концептуально значимые имена, будучи частью вербального (языкового) кода традиционной народной культуры, способны выполнять функцию абстрактных имён, то есть становиться знаками концептов. 
3. Одновременно имена собственные как имена концептов выступают в качестве редуцированных обозначений прототипических ситуаций, которые оказываются эталоном для такого типа ситуаций вообще. Процесс вербализации концепта исходного текста в тексте-реципиенте можно представить в виде следующей схемы: концепт исходного текста → прототипическая ситуация → ранее усвоенный текст → вербальная реакция на ситуацию (библейский антропоним).
4. Большинство прецедентных ситуаций, на которые указывают библейские имена собственные в произведениях Лескова, соотносится с книгой Ветхого Завета.
5. Планом выражения предшествующих текстов у Лескова часто выступает антропонимическая единица, включенная в состав сравнительного оборота с союзом как. Так, имя Авраам в составе сравнительного оборота становится номинатом концепта «жертва» и указывает на прецедентную ситуацию «Жертвоприношение Авраама». 
6. В текстах Лескова довольно широко вербализованы библейские концепты, номинаты которых представляют чаще всего «парные» имена собственные, указывающие на конситуацию. «Парные» имена могут функционировать асимметрично, например, только одно из «парных» имён в тексте может вербализовать ситуацию в целом. 
7.Некоторые включения библейских имён собственных в состав сравнительного оборота не могут рассматриваться как крылатые устойчивые словосочетания (фразеологизмы), поскольку не зафиксированы в «Толковом словаре библейских выражений и слов». Коннотации таких антропонимических единиц не всегда совпадают с общекультурными.
8. В текстах Н. С. Лескова частотны именно библейские имена собственные, выражающие православное сознание автора и его персонажей.

Сообщение посвящено исчислению семантико-грамматических типов русских параметрических прилагательных. Согласно традиции в отечественной лексической семантике к этому классу относятся, главным образом, качественные прилагательные неточной (интервальной) количественной оценки, образующие антонимические пары (высокий, низкий, быстрый, медленный и т.п.). Анализу таких лексических единиц посвящена определенная литература (работы Ю. Д. Апресяна, А. Н. Журинского, Е. В. Рахилиной и других авторов); особенно подробно рассматривались прилагательные пространственной сферы (их сочетаемость с предметными существительными и наречиями, обусловленная концептуализацией онтологических пространственных соотношений; полисемия, в том числе метафоризация и другие аспекты). Но на этих единицах круг параметрических прилагательных не исчерпывается, если считать таковыми прилагательные, способные выражать значения количественных параметров. Представительное (и практически незамкнутое) множество образуют композиты, образованные в соответствии с рядом продуктивных моделей: «оценка + параметр» (крупнокалиберный, малотиражный и т.п.), «оценка + единица измерения» (многочасовой и т.п.), «число + единица измерения» (двадцатиградусный и т.п.), «оценка + составная часть характеризуемого объекта» (крупноплодный и т.п.), «число + составная часть» (двухкомнатный и т.п.), «оценка + процесс » (скорострельный, быстротечный и т.п.), «степень + оценка» (сверхбыстрый и т.п.) и некоторые другие типы. В роли параметрических способны выступать местоименные прилагательные с коннотацией большого / малого количества (какой = > большой (напр., в восклицательной конструкции); каждый = > много; часто; некоторый = > мало, редко и др.); на количественные употребления кванторных слов обращал внимание Э. Сепир. Наличие градуальности наблюдается (и отмечается в словарях) у приставочных прилагательных отрицательной семантики (бездонный = очень глубокий; бесплатный – может быть очень дешевым и т.п.).

Языковой дидактизм как средство сохранения национальной идентичности (на материале оценочно маркированных лексических единиц поля «Общение»)

На примере оценочно маркированных лексических единиц поля «Общение» в статье рассматривается возможность языка формировать систему национальных этических нормативов. В статье анализируются различные стороны речевой деятельности, характеризуемые с помощью оценочно коннотированных лексем, рассматривается возможности нейтральных глаголов речи продуцировать словообразовательные дериваты с компонентом оценки.

Язык ориентирует человека в аксиологическом пространстве родной культуры, определяет систему этических постулатов. По словам Ю. Д. Апресяна, выражаемые в языке значения «складываются в некую единую систему взглядов, своего рода коллективную философию, которая навязывается в качестве обязательной всем носителям языка». Ключевую роль при этом играет лексика с оценочным компонентом значения, номинируя реалии окружающего мира, которые должны восприниматься как «хорошие» или «плохие». Большинство лексем с оценочной коннотацией объединены сферой «Человек, его качества и деятельность», конфигурация положительно и отрицательно маркированных единиц, из которых последние представлены значительно шире, определяет аксиологические параметры «навязываемой коллективной философии». Будучи элементом традиционного знания, передаваемого с языком, система имплицитных этических нормативов служит обязательным условием сохранения национальной идентичности. Весьма широко отражена подобная система лексикой поля «Общение». Речевая деятельность представляет собой один из важнейших видов деятельности человека в плане самореализации личности, проявления социальной активности, общения с окружающими и оказания на них влияния. Оценочно маркированная лексика характеризует самые разнообразные стороны речевой деятельности: речь с точки зрения восприятия ее звуковой стороны; речь с точки зрения соответствия истине; речь с точки зрения ее соответствия этическим нормам и др. Морфемы русского языка способны вносить оценочную коннотацию в семантику слова в процессе словообразовательной деривации.

Отражение исконных экологических знаний в гидронимиконе Камчатки

Исследование построено на топонимическом материале Камчатки, который систематизирован по понятийно-денотативному принципу номинации. Топонимы собраны по лингвистическим, историческим источникам, а также лично автором во время экспедиций по Камчатке с 2002 по 2012 год.

Мотивированные наименованиями флоры и фауны камчатские экологические гидронимы (экогидронимы) являют собой совокупность разноязычных номинативных единиц (около 350 корякских, ительменских, эвенских и русских топонимов), структурированных в ономастическом пространстве языка по понятийно-денотативным основаниям. Анализ механизмов данной классификации раскрывает особенности организации фрагмента экологических знаний в языковой картине мира жителей полуострова. Класс экогидронимов построен по дихотомическому принципу, поскольку уже на первом уровне семантической классификации расподобляются два подкласса – фитогидронимы (в номинативном признаке каждого наименования есть общая понятийная часть «флора») и зоогидронимы (общая архисема «фауна»). Каждый из подклассов допускает семантическое сегментирование второго и третьего уровней. Формируют номинативный признак названия тех растений, рыб, животных и птиц, которые имеют важное значения для жизнедеятельности человека на Севере. Стратегия номинатора определяется исключительно функциональным подходом к объектам экосистемы, поэтому, несмотря на обилие элементов фито- и зоосистемы полуострова, названия далеко не всех растений и животных находят отражение во внутренней форме топонимов. В кругу гидронимов мы встречаем одновременное употребление исконного северного и калькированного славянского наименования с одинаковой номинативной моделью. Повторение мотивировочного признака не только свидетельствует о его универсальности и типичности, но и отражает значимость языковой репрезентации элементов экосистемы в языковой картине мира аборигенного и пришлого населения Камчатки.

Эстетическая функция лексемы белый  (на материале лирической песни)

The concept of beauty in the lyrical songs often explicated through tcvetooboznachenija. Kolorativy in folklore texts have not only the nominative, but also an aesthetic function. Polysemantic white is the most frequency kolorativom language lyric song. In stable combinations, such as white face, white hands, and others verbalized national poetic ideal of beauty. Images associated with the white color, occupy an important place in the system of semantic and stylistic and lyrical songs are one of the means of expression of the beauty of the world.

Понятие красоты многозначно. До сих пор не существует общепринятой дефиниции понятия красота. «В древней Руси „свет“ был абсолютной ценностью и носителем абсолютной красоты» [Д. С. Лихачев, 1985,263]. По представлениям древних мыслителей «самое простейшее проявление красоты как света – это привлекательность ярких красок и блеска, лучезарность» [В. В. Бычков, 1995,357]. Свет и цвет – важное организующее начало фольклорной поэтической системы. Колоративы в фольклорном тексте обладают не только номинативной, но и эстетической функцией. Визуальные эпитеты со временем теряют свое цветовое значение, приобретая новую функцию – создать оценочную характеристику. Лексема белый, помимо основного номинативного значения цвета, а также эмоционально-экспрессивного, оценочного, символического созначений, вербализует и другую смысловую составляющую. В устойчивых сочетаниях, таких как белое лицо, белые руки и др. вербализован народнопоэтический идеал красоты. Полисемант белый является наиболее частотным колоративом в языке лирической песни. Образы, связанные с белым цветом, занимают важное место в семантико-стилистической системе лирической песни и являются одним из средств выражения красоты мира.

Словообразовательные и графические особенности современных сценических псевдонимов

Доклад посвящен исследованию словообразовательных и графических особенностей сценических псевдонимов. Был проведен словообразовательный анализ псевдонимов в русском и английском ономастиконах. Артисты предпочитают выбирать «говорящие» имена, нежели использовать продуктивные словообразовательные модели. Графические особенности вызваны стремлением создать определенный эффект.

Сценические псевдонимы представляют собой малоизученную область ономастики. Современные артисты тяготеют к выбору звучных имен, прибегая к различным способам создания псевдонимов. Целью нашей работы является исследование словообразовательных и графических особенностей современных сценических псевдонимов. Нами был применен метод сплошной выборки современных российских и английских псевдонимов. В результате исследования мы пришли к выводу, что современные исполнители предпочитают выбирать «говорящие» имена, нежели использовать продуктивные словообразовательные модели. Графические особенности вызваны стремление привлечь зрительное внимание к псевдониму. Исполнители на англоязычной сцене активнее прибегают к графическим особенностям.

Слово «соль» в русском языке и русской культуре (на фоне китайского языка)

Соль – это ежедневный, пищевой продукт, который требуется для организма человека. Кроме этого, в национально-культурном отношении слово «соль» играет важную роль, и это необходимо иметь в виду в прикладном языкознании.

В докладе будут проанализированы русское и китайское слово «соль». Цель доклада – выяснить и описать образные национально-культурные концепты, связанные с этим словом. Для достижения этой цели мы ставим следующие задачи: 1) описать лексические значения слов; 2) дать их этимологию; 3) дать культурный комментарий; 4) на основе этого сделать выводы о сходствах и различиях анализируемых явлений и связанных с ними национальных традиций. В глазах россиян и тайваньцев они осознаются не только как ежедневной продукт, но и как символы культуры. Например, соль по своей сути – природный консервант. Ее можно хранить десятилетиями. Главное – обеспечить герметичность упаковки. Соль для китайцев – тоже важный элемент культуры. Его чаще используют в культах. У русских, и у тайваньцев существуют определенные ритуалы, связанные с употреблением соли, он в чем-то совпадают, а в чем-то различаются. Как показывают примеры, национально-культурное содержание лексики играет важную роль в прикладном языкознании, особенно в практике преподавания иностранных языков. Изучение фоновых знаний, объективных способов выделения культурного компонента значения является важной задачей и преподавателей, и учащихся.

Статья посвящена рассмотрению процессов адаптации пяти иноязычных слов в русском языке, а также история их «возвращения» в язык-рецептор.

Многовековые языковые и литературные ирано-русские языковые контакты интересный объект исследований: разновременной характер заимствований из персидского языка, посредство множества языков при заимствованиях создают уникальную языковую картину, отражающую многослойное, кросс-культурное значение Ирана. В русском языке в результате исторического развития присутствует достаточно много иранизмов, проникших в разные годы, и часто через посредство других языков, прежде всего тюркских. Среди этих иранизмов можно выделить некоторые ранние лексические заимствования: стакан, аршин, сарафан, чемодан, миткаль. Эти слова составляют группу т.н. обратных заимствований, которые были заимствованы в древнейших времен русским языком, а затем вновь в XIX–XX вв. проникли в персидский с новыми значениями и с «измененным» обликом. В данном сообщении рассматривается этимология и семантика этих слов в персидском и русском языках на материале русских словарей (этимологический словарь М. Фасмера, этимологический словарь иранских языков В. С. Расторгуевой и Д. И. Эдельмана, Словарь современного русского литературного языка: В 17 т.) и персидских словарей Сохана, М. Моина и А. Деххода.

Хрестоматия «Меткое костромское слово»: источники, своеобразие говоров

В докладе освещаются особенности костромских говоров и источники их изучения на материале хрестоматии Н. С. Ганцовской «Меткое костромское слово», где представлены образцы диалектной речи всех 24 районов Костромской области с атрибуцией времени и места записи текстов, указанием имён информантов и собирателей и приложением краткого словаря, толкующего диалектную лексику региона. Материал книги позволяет определить внутреннюю группировку костромских говоров на общем фоне говоров русского языка, чему немало способствуют надёжные источники представленных материалов.

1. В докладе описываются говоры всех 24 районов Костромской области на основании текстов книги-хрестоматии «Меткое костромское слово» Н. С. Ганцовской, упрощённая транскрипция которых позволяет определить с большой долей научной достоверности все черты фонетики, грамматики и лексики изучаемого региона.
2. Представленные в книге материалы позволяют чётко охарактеризовать диалектное членение говоров Костромской области, где противопоставлены западные (в основном говоры центра) восточным говорам (или периферийным, говорам Русского Севера).
3. Особое место в структуре костромских говоров занимают говоры Междуречья Костромы и Унжи, где расположен Костромской акающий остров (КАО) с севернорусской основой (грамматика, лексика) и южнорусским акающим и якающим наслоением. Тексты с чертами говоров КАО находятся в пределах Солигаличского и Чухломского, частично Галичского, Буйского и Парфеньевского районов, т.е. географически являются северо-западными. 
4. Основным источником текстов хрестоматии послужили полевые записи студентов Костромского государственного университета им. Н. А. Некрасова (прежде пединститута), а также самого автора книги с начала 70-х годов прошлого века и по сегодняшний день. Однако для более полного и разностороннего освещения языкового идиома говоров Костромской области привлекались данные о костромских говорах и более раннего периода, содержащиеся в трудах костромских краеведов, учителей, деятелей общественных и научных организаций. Так, «зарецкие» (за рекой Костромой) говоры в начале XIX века были представлены в записях известного деятеля МДК и Костромского научного общества Н. Н. Виноградова, кологривские говоры в произведениях Е. В. Честнякова,также начала прошлого столетия, поунженские говоры послевоенного периода – в работах мантуровского краеведа А. В. Громова и др.
5. Указанные выше источники помогли составить представление об этнодиалектной специфике Костромского края.

Лингвистическое картографирование в Псковском областном словаре: итоги и перспективы

В докладе анализируются 10 разного вида лингвистических карт в 24 опубликованных выпусках «Псковского областного словаря с историческими данными». Особое внимание уделяется последней карте, созданной в электронном виде; такая методика картографирования позволяет значительно упростить и интенсифицировать процесс создания карт, увеличить их количество. По отношению к каждой карте необходимо повысить ее информативность – в более подробной и четкой легенде (за рамками карты), в создании списка населенных пунктов, отраженных на карте. Предлагается переиздать анализируемые карты по новым правилам.

«Псковский областной словарь с историческими данными» (ПОС) – областной словарь с фрагментами лексического атласа. В опубликованных 24 выпусках представлено 10 лингвистических карт трех видов: 1) наименования реалии/реалий – 5 карт; 2) значения слова/слов – 4 карты; 3) дериваты определенного типа – 1 карта. Созданные карты дают интересную информацию 1) о древнем ядре псковских говоров, 2) о различных подгруппах псковских говоров, 3) о прохождении по Псковщине изоглосс более крупных диалектных объединений. 
Переход к созданию лингвистических карт в электронном виде (первый опыт – карта № 10 в 22-м вып. ПОС) создает возможность интенсификации картографирования для ПОС. По отношению к каждой карте необходимо повысить ее четкость и информативность – в более подробной легенде к карте (вынеся эти данные за пределы рамок карты), в создании списка населенных пунктов, отраженных на карте. В связи с отсутствием таких данных у опубликованных карт целесообразно повторить их в одном из последующих выпусков с такими уточнениями.

Живая речь, часто сопровождающаяся эмоциями, экспрессивным подчеркиванием того или иного отрезка сообщения, привлекает и собеседников, и исследователей. Опыт работы над «Псковским областным словарем» оправдывает и подтверждает идею Б. А. Ларина о необходимости создавать областной словарь полного типа при включении в него и общерусских слов [Ларин Б. А. Инструкция Псковского областного словаря. Л., 1961]. Это позволяет, во-первых, выяснить поведение самого общерусского слова с известным русскому языку значением в лексико-семантической системе конкретного говора; во-вторых, получить подчас более убедительные доказательства условий и причин наличия в говорах тех или иных значений; в-третьих, обнаружить своеобразные образования соответствующих частей речи. Один из источников обогащения лексики языка – своеобразный процесс усечения глагола (например, типа бах от бахнуть) и продолжение использования такого деривата в роли ярко экспрессивного предиката (Он бах на землю). За такими словами закрепляется название «глагольное междометие». Иногда такие единицы подвержены переходу в другие части речи при развитии у них своеобразных свойств, соответствующих категориальных значений, которые характеризуют части речи. Так, обнаруживаем в псковских говорах следующие процессы «вокруг» глагола гля́нуть, частично известные и литературному языку. Прежде всего это путь от глагола к глагольному междометию глядь1, фактически от формы повелительного наклонения 2 л., ед.ч. Экспрессия этого глагольного междометия позволила появиться в говорах омонимичному междометию глядь2, которое выражает возглас удивления, изумления при обнаружении какого-нибудь действия, явления. Завершающим этапом можно считать образование частицы глядь-то в значении вводного слова. Убедительные случаи функционирования слов, словоформ в народной речи, отраженные в самом словаре и картотеке, расширяющие понимание внутреннего обогащения лексики национального языка, покажем в докладе.

Экстенциальные и исконные фонетические диалектизмы в русских говорах

При решении вопросов этимологии некоторых территориально ограниченных слов необходимо учитывать наличие в составе диалектной макросистемы лексических единиц экстенциального характера, то есть слов и их вариантов, обладающих нерегулярными фонетическими признаками, появление которых обусловлено влиянием иноструктурных языков в зонах активных этнических контактов. В таких близких по семантике словах, как (1) лыкаться и блыкаться, ладóшка и гладóшка, (2) озмóрье, измóрье, змóрье и взмóрье, (3) орехáть и брехáть, (4) абадья́ и бадья́, ознáк и знак, (5) вагýльник и багýльник (6) вашь и вошь, дрáля и дрóля, (7) дорóнь и долóнь, (8) дрездá и трестá и др., которые могут квалифицироваться как междиалектные варианты или самостоятельные слова, наблюдается совпадение фонемного состава корневых морфем, за некоторым исключением, а также полное или частичное различие предкорневых элементов. По существующей классификации диалектных лексических различий первые слова указанных групп могут быть отнесены к фонетическим диалектизмам. Однако, видимо, лишь в одном из них – змóрье – отражен процесс упрощения труднопроизносимого сочетания согласных, который может происходить на русской почве. Остальные же возникли по причине воздействия фонологической системы соседних неродственных языков. Подобные диалектные слова чаще всего подаются в словарях как отдельные самостоятельные лексемы. Приведенные экстенциальные лексические единицы существенно отличаются от исконных фонетических диалектизмов типа шелóник, шелóнник, шелóйник и шелóдник, шнурóк и шнырóк, скородéл и скородил, земляница и земяница и др. В докладе делается попытка выделить критерии разграничения экстенциальных и исконных фонетических диалектизмов, в основе которых лежит не только семантический, ареальный аспект, но и этноисторический (закономерный или незакономерный характер фонетических преобразований, отразившихся на внешнем облике слова).

Экспрессивные наименования лиц в говорах староверов Западного Причудья (вопросы словообразования и этимологии)

В докладе демонстрируется экспрессивная лексика, собранная автором на территории распространения старообрядческих западнопричудских говров. Производится сопоставление этой лексики с формально и содержательно близкими лексемами литературного языка и других русских диалектов, а также делается попытка выявления специфически западнопричудского экспрессивного фонда. Отдельно затрагиваются вопросы словообразования и этимологии диалектизмов, истоки которых до сих пор не установлены.

Хорошее представление об экспрессивной лексике староверов Эстонии дают аудиозаписи диалектной речи (в том числе частично расшифрованные), хранящиеся на кафедре русского языка Тартуского университета. Эта группа лексики насчитывает десятки единиц, она разнообразна по своему составу и истокам. Здесь отмечаются лексемы: 1. совпадающие с общерусскими, характерными для разговорного стиля (оборванец, простофиля, не́слух «непослушный ребенок», квашня «толстая женщина», корова «то же», па́щенок «негодник, молокосос»); 2. имеющие более узкую географически локализацию, не ограниченную левобережьем Чудского озера (напр., тождественные северо-западным, частично северным и в меньшей степени южнорусским диалектизмам; ср. сев., сев.-зап. ва́карина, сев.-зап. буда́ра «толстая женщина», выдрогла́зка «наглая, нахальная женщина», хо́вра «неопрятная женщина», южн.-рус. затюлёпа/затялёпа «грязнуля; недотёпа» (ср. курск., смол., укр. зателе́па); 3. бытующие преимущественно в речи русскоязычных жителей Западного Причудья (ла́йба «толстая, неповоротливая женщина», була́сина «глупый, непонятливый человек; дурень», ошиба́ла «бездельник», кле́щица «легкомысленная, маленькая женщина», плы́за «любительница расхаживать (без дела) по деревне», у́доровье/у́доровище «крупный, неповоротливый человек», но ср. также пск. у́доробье «урод», «что-то неуклюжее»); 4. ограниченные идиолектом отдельных семей или диалектоносителей (махи́дла — ругательство (о женщине), ареста́нтская запла́тка «бывший заключенный, преступник», бе́сов фортупья́н «болтун», ополче́нец «бомж, пьяница»).

В русских народных говорах и в русском литературном языке глаголы фукать, фурать, фырять, фуркать, фыркать и др. имеют большой спектр значений. Согласно теории фоносемантики, группа звукоподражательных слов – ономатопов объединяет звукоподражательные междометия и производные от них слова (глаголы и существительные). По значимости фонического компонента в лексическом значении ономатопа выделяются: 1) примарно (фонетически) мотивированные ономатопы, к ним относятся фу, фур и фыр; 2) ономатопы с частичной утратой примарной мотивированности, к ним относятся морфологически оформленные слова (фукать, фуркать, фырать и др., а также фуркоток, фурканье); 3) секундарно мотивированные ономатопы это оценочные слова – фыркать – проявлять недовольство о человеке. В них ослаблена звукоподражательная сема. Существует и пограничная область ономатопов, объединяющих в своем значении денотативный и коннотативный компоненты. Так глаголы, обозначающие манеру пить чай, шумно втягивая его в рот вместе с воздухом, фурать, фурайдать имеют шутливо – пренебрежительную коннотацию. На денотативном уровне некоторые примарно мотивированные ономатопы, являющиеся мотивировочными словами для производных глаголов, многозначны. Например, семантика исходных ономатопов фу, фур и фыр отличается изначальной полисемией. Это междометия, имитирующие различные звуки, издаваемые человеком, животными и слова, отражающие звуки неживой природы. Полисемия мотивировочных слов порождает многозначность и объемность значений производных слов. Многие диалектные слова отличаются объемной семантикой например, фурнуть -«толкнуть, кинуть кого-, что-л., заставив с шумом падать», развивают ряд переносных значений (трещать, болтать попусту, врать). Значения глаголов, основанных на изначально различных по референтной отнесенности, но близких по звучанию междометий, образуют семантическую структуру, некоторые элементы которой являются общими («сильно», «внезапно»). На них основаны многие эмоционально-оценочным слова.

Народные географические термины в костромских говорах: названия почв как характеристика ландшафта

В докладе рассматриваются народные географические термины – названия почв. География их соотносится с ландшафтами Костромской области. Представленные языковые единицы анализируются на фоне костромских говоров в синхроническом и диахроническом аспектах.

Почвы – один из элементов ландшафта, отличающий его от соседних территорий. О разнообразии почвенного покрова Костромской области, которая находится в зоне подзолистых почв, широкой полосой протянувшихся от Балтийского моря до Урала, свидетельствует репертуар названий почв в костромских говорах. Напр.: «песчаная почва» – желтиха (Шарьинский р-н); «почва с примесью песка» – грёсва (Кадыйский р-н), бурун (Шарьинский р-н); «белые неплодородные почвы, песок» – белун (Костромской р-н); «почва с примесью ила, илистая почва» – иловина (Нерехтский, Мантуровский р-ны) и др. Наибольшее количество терминов – названия глины, почвы с примесью глины, глинистой почвы. Так, в значении «глина» употребляются лексемы глей (Мантуровский, Шарьинский р-ны) и гнила (Вохомский, Костромской р-ны); «глина низкого качества с большим содержанием ила» – иловка (Шарьинский р-н); «почва с примесью глины, глинистая почва» – глиница и гнилистая почва (Мантуровский р-н ), гнилистая земля (Октябрьский р-н), красик (Вохомский р-н) и др. Ареал рассматриваемых народных географических терминов соотносится с территорией распространения покровных глин в Костромской области.

Отвлечённые понятия в лексике русских говоров Алатырского района Чувашской Республики

Рассматривается состав отвлечённой лексики, представленной в русских говорах Алатырского района Чувашской Республики; в составе указанного поля выявляются тематические лексические группы, анализируется взаимосвязь между ними.

На протяжении 11 лет – с 2001 по 2012 год – студенты факультета русской филологии Чувашского государственного педагогического университета выезжали на диалектологическую практику в русские сёла республики – в Алатырский район, являющийся регионом компактного проживания русских на территории Чувашской Республики. Собранный материал хранится в архиве Научно-исследовательской лаборатории фольклористики и диалектологии факультета русской филологии ЧГПУ, на базе этого архива готовится издание словаря русских говоров Алатырского района. 
 В говорах жителей русских сёл Алатырского района Чувашской Республики выявлено три основных крупных ЛСП: «Мир человека», «Мир природы», «Отвлечённые понятия». Эти ЛСП в основном отражают традиционную русскую языковую картину мира. 
В гиперполе "Отвлечённые понятия" были выявлены четыре основных поля: оценка фактов и явлений окружающей действительности (позитивная или негативная); количество; время; пространство. 
Между словами, входящими в эти поля, выявлены разнообразные системно-структурные отношения: полисемии, антонимии (в том числе встречаются случаи энантиосемии), синонимии.

Лексико-семантический потенциал этнонима латыши в системе псковской диалектной речи

Исследование посвящено изучению этнонимической лексики в системе парадигматических связей псковской диалектной речи. В данном фрагменте рассматриваются этнонимы, номинирующие представителей латвийской национальности. Наличие этнонимических оппозиций по разным основаниям обнаруживает комплекс дифференциальных признаков, характеризующих данный тип микросистемы псковского этнонимикона. Репрезентативность и культурологическая значимость рассмотренной лексики позволяют на ее примере выявить регулярно воспроизводимую модель системных связей.

Этнонимия современных псковских говоров представляет собой многослойную систему, которая характеризуется наличием ядерно-периферийных отношений, как при выделении самих тематических групп этнонимов, так и со стороны лексико-семантических особенностей внутри каждой группы. В центре псковского этнонимикона находятся собственно этнонимы, называющие представителей различных национальностей, исторически и географически связанных с приграничным регионом. Представлена также этнонимическая лексика как результат осмысления диалектоносителями окружающего многонационального мира (австря́к, да́нец, кирги́з и др.). Особую зону представляют микроэтнонимы, номинирующие коллективы людей, обладающих различными культурно маркированными признаками: ершее́ды, калани́шники, кало́вники, куте́йники и т.д. В настоящем исследовании рассматривается этнонимическая лексика, называющая представителей латвийской национальности, репрезентативная по всему комплексу дифференциальных признаков, характеризующих данный тип микросистемы: единичность/множественность (латви́ец, латви́нец / латышня́к, латышня́, латышьё), гендерный признак (латы́ш / латы́шка; латви́нец / латви́нка), возрастная характеристика (латы́ш / латышо́к), наличие/отсутствие этнотопонима (Латы́щина). Выявленные регулярные смысловые связи на примере этнонима латыши и его производных в контексте других однотипных наименований позволяют рассматривать как собственно этнонимизацию, так и явление деэтнонимизации, связанное с процессом семантической деривации: латы́ш ‘представитель латышской национальности’ → латы́ш ‘кто неверно произносит звуки «л» и «р», картавит, шамкает, неразборчиво, нечисто говорит’. 
Литература 
1. Псковский областной словарь с историческими данными. Вып. 1-23. Л. (СПб.): ЛГУ (СПбГУ), 1967–2012 (издание продолжается).
2. Сироткина Т. А. Актуальные проблемы современной этнонимики // Вестник Пермского университета. Сер.: Российская и зарубежная филология. 2011. №4 (16). С. 53–59.

Регионально-маркированная глагольная лексика в произведениии А. О. Аблесимова «Мельник-колдун, обманщик и сват»: синхронно-диахронный аспект

Язык пьесы А. О. Аблесимова, уроженца Галичского уезда Костромской губернии, репрезентирует языковую картину центрального региона России как часть общенародного речевого узуса предпушкинской поры. На фоне нейтральной общеупотребительной лексики в речевой ткани пьесы заметны разговорные, просторечные, диалектные, этнографические языковые единицы. В докладе в синхронно-диахронной перспективе анализируется регионально-маркированная глагольная лексика произведения с точки зрения её семантики, структуры, экспрессивно-стилистических свойств.

Комическая опера А. О. Аблесимова «Мельник-колдун, обманщик и сват», необычайно популярная в XVIII–XIX вв., до сих пор представлена в репертуарах многих современных театров. Одним из важных слагаемых успеха произведения является его живой народно-разговорный язык с включением разговорных, просторечных, диалектных, этнографических языковых единиц, репрезентирующий в миниатюре общенародный речевой узус предпушкинской поры. А. О. Аблесимов, уроженец Галичского уезда Костромской губернии, в своём произведении нередко использует слова, услышанные им в детстве на малой родине, характерные для центральных русских говоров, в том числе и костромских. Это лексика, в основном связанная с колоритом речи северной и центральной крестьянской Руси: большой (в дому), гнедко, зачурать, колотовка, кросна, крючок, мерочка, мошна, набольший, охреян, савраско, сговор, подзатыльник, поднизь, поезжанин, посиденки, пригожайка, пырь, рахманной, рыскуша, старшой, сулейка, тын, ухват, хлопотунья и др. Особенно заметна на этом фоне регионально-маркированная глагольная лексика: вздуриться, видать, ворожить, зачурать, зачурать, куликать, курныкать, сладить и др. Глагольное слово, называя действие как процесс, представляет различные характеристики этого действия: характер свершения, пространственно-временную локализацию, соотношение действия с субъектами и объектами, что при анализе в синхронно-диахронной перспективе на материале исторических, диалектных, современных толковых словарей, картотеки Костромского областного словаря даёт возможность установить их структурно-грамматические и семантические особенности. Таким образом, лексическая система произведения А. О. Аблесимова, отражающая факты и явления языковой действительности центра России, – одно из необходимых звеньев в изучении истории русского литературного языка, истории народных говоров предпушкинского периода.

«Дуть слова»: этнолингвистическая характеристика обрядового термина

Проблема метаязыка народной культуры активно разрабатывается фольклористами, этнолингвистами, этномузыковедами. К настоящему времени дано определение понятия народная терминология: к ней относятся принадлежащие речи носителей традиции лексемы, которые называют семиотически значимые реалии – ритуальные предметы, действующих лиц, действия, свойства, функции и т.п., обозначающие сами обряды или их части. Кроме того, четко сформулирована и проиллюстрирована на большом языковом материале мысль о ней как одном из важных источников трансляции и, значит, выявления этнокультурной информации.
В лоемском диалекте зафиксировано терминологическое словосочетание дуть слова в значении «воздействовать на кого-л. (посредством слова) с целью причинения вреда или оказания помощи». Рассматриваемый народный термин воплощает в себе несколько базовых для традиционного мировидения идей.
 В первую очередь актуализируется общее представление о голосе человека как особом объекте в ряду звуковых знаков традиционной культуры. Компонент слово в народном термине, называющем ситуацию, когда происходит ритуализация речевой деятельности человека, выражает известную идею: в качестве инструмента воздействия на мир, его магического преобразования функционирует именно процесс говорения-деяния и его результат слово-дело.
Глагол дуть включает его в другой ряд обоюдосвязанных представлений. Значение «выпускать изо рта направленную струю воздуха», с одной стороны, описывает сам механизм речепроизводства. Однако ситуация произнесения слов данное анатомическое значение «осложняет» смыслами иного порядка. С другой стороны, смежным с глаголом дуть в языке и традиции оказывается ветер. Ветер принадлежит, согласно языковым данным, сфере чужого, опасного, противоположного своему, домашнему. Вторая важная характеристика ветра в народном сознании – его незримая природа, которая оказывается соотнесенной с такими приписываемыми ветру качествами, как анонимность, что воплощает идею сокрытия производителя действия.

Приставка без- обозначает отсутствие кого- или чего-либо и часто привносит в слово негативный смысл. В докладе рассматриваются случаи энантиосемии лексики с приставкой без- – явления редкого, но не маргинального. В результате поляризации лексических значений префикс без- десемантизируется (вне процесса деэтимологизации), утрачивает негативный смысл и даже может приобретать противоположный – усилительный. Материалом для доклада послужили данные русских народных говоров. Возможна энантиосемия двух типов. 1. Абсолютная синонимия бесприставочной лексемы и ее деривата с приставкой без- (т. е. случаи без = без ‘без’). Это тип энантиосемии на уровне внутренней формы слов. В отношении конструкций с не- подобный тип описан Н. И. Толстым, а позже – И. П. Петлевой. Одна из выделенных Толстым функций не-, лишенного негации, – усилительная, и именно она актуальна для без-образований типа олон., онеж. безнапрáсный ‘напрасный, бессмысленный’, перм. бескомóлый ʻбезрогий (о скоте)ʼ и др. Особенно характерна десемантизация префикса без- при соединении его с экспрессивными основами, когда общая экспрессивность слова способствует тому, что негативная семантика без- становится избыточной, ср. пск. бездýрость, бездýрье ‘блажь, дурь’, урал. бéзляд ‘неудача’ (ср. ляд тамб. ʻбеда, несчастьеʼ, пск., твер., яросл. ʻхворь, немощьʼ и др. слова с семантикой скверного, плохого, ненужного). 2. Антонимия (в том числе междиалектная) слов, находящихся в отношениях семантико-словообразовательного варьирования. Полярные значения могут возникать у лексем, образованных по одной модели, имеющих общую частеречную принадлежность и одинаковые или сходные по семантике суффиксы. Эти слова могут фиксироваться на одной или смежных территориях: новг. (Старорус., Новг., Демян.) безнавéйник, безнавúнник ʻполное веретено пряжиʼ и новг. (Крестец., Старорус., Борович.) безнавúвок, безнавúвки ʻнеполное веретено пряжи’, ср. также арх. беспривя́зной ‘неназойливый, ненадоедливый’ и влг. беспривя́зный ʻнадоедливый’.

Адъективная лексика с общим значением «быстроты» в синтагматическом аспекте

В работе представлены результаты изучения валентностных свойств прилагательных в диалектной речи на материале лексики, формирующей в говоре один из культурно значимых признаков – понятие быстроты. Исследование показало, что синтагматический аспект имеет большое значение для осмысления когнитивных проблем понятия быстроты в народной речи, а выявление сочетаемостных свойств адъективной лексики в единстве с ее парадигматическими особенностями организации в перспективе позволит сформировать модель системной организации концепта быстроты.

Целью исследования является изучение валентностных свойств прилагательных в диалектной речи на материале лексики, формирующей в говоре один из культурно значимых признаков – понятие быстроты. В основе данного подхода лежит выявление специфики синтагматических свойств адъективной лексики, которые реализуются в возможности ее сочетаемости на основе семантических свойств, проявляющихся в контексте. Так, при описании признаков различных реалий действительности лексемами адъективного ряда, составляющими ядро понятия быстроты, прилагательное быстрый имеет наиболее широкую сочетаемость. Оно используется для характеристики людей и животных, частей тела, природных объектов и артефактов. Примеры показывают, что лексемы, хотя и характеризуют одно и то же понятие быстроты, не являются взаимозаменяемыми, имеют различные оттенки значения и употребления, различаются синтагматически, т.е. находятся в отношениях дополнительной дистрибуции. То же касается и других членов адъективного ряда в диалектной речи. В связи с этим следует особым образом характеризовать и парадигматические отношения адъективов в самом ряду. Актуальным является изучение лексической синтагматики не только членов адъективного ряда, но и единиц другой парадигматической группы, а именно оппозитивной пары быстрый – медленный, которые, как выявил анализ, обнаруживают ряд ограничений в сочетаемости. Таким образом, синтагматический аспект имеет большое значение для осмысления когнитивных проблем понятия быстроты в народной речи, а выявление валентностных свойств адъективной лексики в единстве с ее парадигматическими особенностями организации в перспективе позволит сформировать модель системной организации концепта быстроты.

Кила в русской народной культуре: этнолингвистическая характеристика диалектного слова

В докладе рассматривается семантическая структура диалектного слова «кила» в этнолингвистическом аспекте. На основе наблюдения семантических вариантов диапектного слова и народных обрядов и поверий, связанных с плодородием, делаются выводы об особенностях отражения в семантике слова древних славянских представлений о мире.

Исследование особенностей национальной ментальности и культуры неразрывно связано с изучением языка. Язык есть своеобразная призма, сквозь которую человек смотрит на мир, понимая и осознавая связи между предметами и явлениями через связи между единицами языка. Семантическая структура диалектной лексемы «кила» представляет собой отражение мифопоэтических представлений о действительности. Слово «кила» носит междиалектный характер: его употребление во многих русских говорах, как северно-, так и южнорусских говорах; имеет древнее происхождение (оно отмечено в древнерусских памятниках). В русском языке оно имеет несколько значений: ‘грыжа’, ‘опухоль’, ‘нарост на растениях’ ‘мужской половой орган’, ‘последний в работе’ и др. Особый интерес вызывает значение слова кила ‘человек, последним увозящий телегу с навозом’ и выражение килу давать ‘накрывать покрывалом голову того, кто последним привез воз с сеном или навозом, ударять кулаком и заставлять угадывать, кто это сделал, при этом говорили: «На тебе килу!»’. Лексема кила и ритуальное восклицание На тебе килу!, возможно, являются осколком обрядового действия во время сельскохозяйственных работ, известного в народной культуре Русского Севера. Словари фиксируют употребление слова кила в таких значениях: ‘человекообразное чучело (кол, обвязанный соломой, ботвой, с наколотым сверху круглым овощем и т.п.), которое во время полевых и огородных работ ставили на полосу последнему убирающему урожай; прозвище человека, который остается последним в каком-либо деле, игре и т.п.’ (СГРС 5: 133); а также на тебе килу ‘слова, которые говорят тому, кто плохо работает, подавая при этом палку с привязанным на конце сеном’ (СРГКСО 2: 345) и т.д.

Донские диалектные фразеологические единицы с компонентом-фитонимом, характеризующие поведение человека

В докладе рассматриваются донские диалектные фразеологические единицы с компонентом-фитонимом, характеризующие поведение человека в традиционной культуре донского казачества. С помощью растительных образов метафорически изображаются поведенческие черты/ качества характера, восстанавливаемые из диалектных контекстов.

В докладе рассматриваются донские диалектные фразеологические единицы с компонентом-фитонимом, характеризующие поведение человека в традиционной культуре донского казачества. С помощью растительных образов метафорически изображаются поведенческие черты/ качества характера, восстанавливаемые из диалектных контекстов. В них кодированию (в основном) подвергаются отрицательные черты, являющиеся нарушением общепринятых норм и подвергающиеся осуждению в казачьем обществе. В аксиологической системе поведенческого кодекса донских казаков осуждаются безделье (наибольшее количество фразеологизмов (Сидеть как печерика (печерица)*, несов. Бездельничать, Сбивать сучки*, несов. Бездельничать); подхалимство (Лезть в купырь. Унижаться, проявлять подхалимство), заносчивость (Идти в купырь, несов. Важничать), навязчивость (Как липучий репей липнуть, несов. Назойливо преследовать), упрямство (Хоть ёлку пой, несов. О чьём-л. упрямстве, непонимании, нежелании сделать что-л.). Лексический состав фитонимического компонента фразеологических единиц этого типа представлен как лексикой литературного языка (ёлка, партитивные фитонимы: сучки, пеньки и др.), так и диалектизмами (купырь, печерика, арепей и др.). Ассоциации, связанные с растениями, являются специфичными и позволяют говорить о своеобразии диалектной картины мира донского казачества.

Многозначное слово в диалекте, литературном языке и языке древних памятников (на материале диалектов Северо-Запада)

Как показывают данные диалектных словарей, словарей исторических и словарей литературного языка, диалекты и сегодня сохраняют древнейшие слова и значения, зафиксированные средневековыми памятниками письменности, а в литературном языке и диалекте одно и то же слово «живет» по-разному, т.е. демонстрирует разную семантику и аксиологию. В докладе слов на материале диалектных словарей Северо-Запада: ПОС, НОС, СРГК, а также словарей русских старожильческих говоров Эстонии анализируются тенденции изменения семантических схем многозначных слов.

Диалекты и сегодня сохраняют древнейшие слова и значения, зафиксированные и средневековыми памятниками письменности, а в литературном языке и в диалекте одно и то же слово «живет» по-разному. 
1. Слова, которые сегодня фиксируются словарями как устаревшие или областные, могли быть весьма актуальными в прошлом. Об актуальности слова в древности свидетельствуют как разветвленная семантическая схема в историческом словаре, так и совмещение разных, зачастую противоположных значений в одной семантической схеме этого слова в словаре диалектном (напр., рачить). 
 2. Многозначные слова в литературном языке и диалекте могут иметь различия в аксиологии: экспрессивные лексические единицы помимо сильной степени проявления какого-н. признака выражают и отрицательную оценку. 
 3. Наблюдаются различия и в образовании переносных значений: у одного и того же слова в лексической системе прошлого, современном литературном языке и диалекте переносные значения возникают на основе разных признаков. 
Сравнение семантических схем многозначных слов в разные эпохи и на разных территориях бытования позволяет сделать выводы о лексической динамике национального языка.

Особенности употребления местоимений в говоре Старомайнского района Ульяновской области

В работе рассматриваются те особенности местоимённого склонения, которые составляют специфику данного говора в сравнении с литературным языком, наиболее последовательно и устойчиво сохраняются в речи информантов.

Материал для данного исследования был собран летом 2012 и 2013 гг. в нескольких населённых пунктах Старомайнского района Ульяновской области. Из особенностей склонения личных местоимений отметим форму предл. п. ед. ч. м. р. (на) ним, которая совпадает в этом говоре с формой твор. п. (с) ним: ну вот сидиш на ним / а тут гребень и прядёш Красная Река. Такое же совпадение формы предл. п. с твор. п. наблюдается и у указательного местоимения этот, это (м. р. и ср. р). При этом отмечено и обратное влияние – предложного падежа на творительный: А потом после войны мы с нём поженились Красная Река. В качестве личного местоимения 3-го л. мн. ч. им. п. в данном говоре последовательно используется форма оне. Данная форма поддерживается в говоре рядом падежных форм других местоимений: окончание -е в им. п. мн. ч. встречается у притяжательных местоимений свои, мои, твои: Оне тоже уш стали / обрусели так же / как свое Базарно-Мордовские Юрткули. Эти местоимения имеют особые окончания и в других падежах: Берут вот своех Красная Река. Аналогичная особенность склонения характерна для местоимённых прилагательных, имеющих основы на заднеязычный согласный с ударением на окончании: тако'й, како'й, никако'й, какой-нибудь, какой-то. Эти слова имеют окончания -е, -еи в им. и вин. п. мн. ч., -ех в род. п. мн. ч., -ем в твор. и предл. п. ед. ч. В им. п. мн. ч. чаще представлены формы со стяжённым окончанием: А каке' птички / я даже не скажу Старая Майна. Такие же окончания зафиксированы и для числительного-прилагательного один, -а, -о (мн. ч. одне): Вот у однех прямъ вот / и иголки не осталос там Базарно-Мордовские Юрткули. Описанные формы прилагательных и местоимений с гласным -е в окончаниях довольно устойчиво сохраняются в речи пожилых людей, в том числе у получивших образование.

Псковский областной словарь с историческими данными воплощает замысел проф. Б.А.Ларина о диалектном словаре полного типа. Соседство в его словнике диалектных и общерусских лексем и значений дает возможность для широких семантических исследований сопоставительного характера. У лексемы первый, как и у целого ряда других многозначных слов, в псковских говорах имеются как общерусские, так и собственно диалектные значения. Особый интерес представляют собой устойчивые сочетания лексемы первый по данным картотеки псковских говоров. Анализ этих словосочетаний в сопоставлении с материалами современного русского литературного языка позволяет выявить актуальные для носителей псковских говоров понятия, а сравнение этих словосочетаний с устойчивыми сочетаниями, содержащими другие числительные, дает возможность установить некоторые системные закономерности.

В докладе рассматривается специфика коммуникации в исповедальном тексте, которая связана с категорией модальности как текстовой, жанрообразующей категорией. Категория текстовой модальности имеет диалогический характер, который раскрывается в отношении говорящего к чужому слову; в способности модальных средств к организации диалогических единств и включению диалога в повествование; во включённости адресата в исповедальный текст. Специфика проявления указанных параметров диалогической модальности в исповедальном тексте и будет рассмотрена в докладе.

1. В качестве текстовых источников была использована художественно-публицистическая проза с коммуникативной интенцией исповеди. 2. Категория текстовой модальности имеет диалогический характер, что определяет специфику коммуникации в исповедальном тексте. Понятие диалогической модальности введено в лингвистический обиход работами Н.Д. Арутюновой (1981), Т.Б. Алисовой (1971). 3. В узком смысле диалогическая модальность раскрывается в отношении говорящего к высказыванию собеседника. Иногда диалогическая квалификация модальности суживается до ответных реплик в диалогических единствах, т.е. рассматривается как способность модальных средств к организации диалогических единств и включению диалога в повествование. 4. Коммуникативное пространство исповеди организуется как особый тип внутренней речи – диалогизированное проговаривание. Одним из способов реализации стремления к устной форме повествования являются вопросно-ответные комплексы (ВОК), под которыми понимается расчлененное сложное структурно-семантическое единство, конструирующими элементами которого являются разнообразно выраженные вопрос и ответ. Причем ВОК используется здесь не только в функции имитации диалога, но и в функции постановки проблемы, и даже в функции дефиниции. При этом вопросно-ответное построение не создает двухагентной ситуации, а отражает стандартизированную диалектику обдумывания. 5. При более широком понимании категории модальности рассматривается вопрос о наслаивании на диктум разных планов модальности. С этой точки зрения, диалогическая модальность интегрирует актуализацию, социальную семантику и метакатегориальные смыслы высказывания. 6. Степень диалогичности исповедального текста измеряется степенью включённости адресата в текст.

Синтаксические особенности повествования: дети vs взрослые (на материале сборника рассказов «Русские дети»)

Изучение современного художественного текста в грамматическом аспекте сосредотачивает свое внимание на том, какие грамматические средства занимают позицию актуализации в аспекте замысла автора. И синтаксические средства оказываются в центре внимания, так как синтаксис, с одной стороны, это «организующий центр грамматики» (Г.А.Золотова), а с другой стороны, именно синтаксическая структура повествования реализует замысел автора на концептуальном уровне. Сборник рассказов «Русские дети» (48 рассказов о детях) назван составителями «книга о детях», для взрослых. Интерес представляет рассмотрении

1. Концепция сборника рассказов «Русские дети» заявлена в предисловии «От составителей» как «книга о детях», а не «детская книга». 
 2. Дети, детство и все с этим связанное может выступать в качестве фона для повествования о жизни взрослых людей, как, например, в рассказе Марины Степновой «Там, внутри» о трудностях молодой матери ребенка-инвалида. Образ слепо-глухо-немого ребенка – метафора непонимания, трагизма жизни, непреодолимости одиночества. 
3. Структура рассказов, в которых дети являются его героями, представляет собой сюжетное повествование и рефлексию над описываемыми событиями этого же человека, но уже взрослого. 
4. В рассказах, где дети – объект описания взрослого, например, родителя («Тебе, сынок…» Сергея Шаргунова), рефлексия связана с внутренней оценкой взрослого поступков и поведения ребенка и ее несовпадении с внешним поведением взрослого по отношению к ребенку. 
5. Авторами используется ряд синтаксических средств таких как: немаркированные переходы от перволичного к третьеличному типу повествования, различные средства передачи «чужой речи», парцелляция, ряды коротких нераспространенных предложений и другие – для актуализации точки зрения на одни и те же события то взрослого, то ребенка. 
6. Читателю предлагается возможность одновременно увидеть детство и его оценку взрослым человеком, что в реальной жизни невозможно. Создается ощущение совершенной трагической необратимости времени, поступков, событий детства. «Детский» взгляд – чистый и честный, выявляет взрослым несовершенство, несправедливость, жестокость или яркость, многообразие, красоту жизни. Всего этого не дано увидеть взрослому, потому что взрослые смотрят на мир через замутненное стекло своих проблем. 
7. Таким образом, именно синтаксическая структура повествования реализует замысел автора на концептуальном уровне, то есть именно она обращена к читателю напрямую.

Взаимодействие несовершенного вида с именными категориями в повести А. П. Чехова «Скучная история»

В докладе рассматривается, как в повести А. П. Чехова «Скучная история» глаголы несовершенного вида взаимодействуют в тексте с референциальным статусом имени, с числом существительного, с лексическими рамочными средствами, как аспектуальные и темпоральные характеристики действия взаимодействуют с конкретным / неконкретным характером соотнесения высказывания с действительностью, а соответственно, с семантикой и характером референции.

Глагольные категории предиката – это, в первую очередь, текстовые категории. Одна и та же видовая форма глагола может иметь разные значения в зависимости от контекста. У глаголов несовершенного вида выделяют пять контекстных значений: 1) конкретно-процессное (актуально-длительное), 2) неограниченно-кратное, 3) значение постоянного отношения, 4) общефактическое (обобщенно-фактическое), 5) потенциально-качественное. В повести «Скучная история» А. П. Чехова представлены все контекстные значения несовершенного вида. Так, в контекстах, где речь идет о событиях прошлого, глаголы несовершенного вида употреблены в общефактическом значении. При описании, например, обычных, каждодневных действий, т.н. типичных ситуаций используются глаголы несовершенного вида в неограниченного-кратном значении. В большей части контекстов повести два основных значения – конкретно-процессное и неограниченно-кратное, т.е. однократное событие и повторяющееся – смешиваются, не различаются. При этом прямое значение единственного числа в результате смешения двух значений несовершенного вида начинает прочитываться в переносном значении, а конкретно референтный статус – как родовой. Однократное событие представляется как многократное, актуальное, наблюдаемое – как узуальное, единственное – как множественное, повторяющееся. В результате, в повести «Скучная история» А. П. Чехова глаголы несовершенного вида взаимодействуют в тексте с референциальным статусом имени, с числом существительного, с лексическими рамочными средствами, поскольку аспектуальные и темпоральные характеристики действия взаимодействуют с конкретным / неконкретным характером соотнесения высказывания с действительностью, соответственно с семантикой и характером референции.

Синтаксические аспекты прецедентности (на материале политического дискурса)

Доклад посвящен синтаксическим особенностям ввода прецедентных феноменов, их существования и функционирования в тексте. Представлена классификация прецедентных высказываний в зависимости от способности к трансформациям, рассмотрена возможность прецедентных высказываний отражать синтаксические и пунктуационные изменения в современном русском языке. Обоснован вывод о гибкости структуры прецедентных феноменов, ее открытости новым явлениям в языке.

В докладе будут рассмотрены синтаксические особенности введения прецедентных феноменов в дискурс и способность прецедентных феноменов отражать изменения в синтаксическом строе языка. Материалом для анализа выступили образцы политического дискурса из сферы интернет-коммуникации. Важным параметром ввода прецедентных феноменов в текст является наличие трансформаций на синтаксическом уровне и их допустимость. Под трансформацией понимается изменение в цели высказывания, эмоциональной окрашенности, модальности или структуре. Проанализированные прецедентные высказывания можно разделить на следующие группы. 1. Прецедентные высказывания, употребленные в исходном виде и не предполагающие трансформаций. 2. Прецедентные высказывания, допускающие синонимические вариации. 3. Прецедентные высказывания с возможными / реализованными грамматическими, семантико-грамматическими и экспрессивно-коммуникативными модификациями. Прецедентные высказывания, допускающие замену компонентов без потери узнаваемости, являются своеобразными типизированными моделями предложений и тяготеют к фразеосхемам. Прецедентные феномены способны отражать изменения в синтаксическом строе языка. На уровне словосочетания характерны изменения в области сильного управления – замена беспредложных конструкций предложными. На уровне предложения примечательна частотность вставных конструкций, большинство из которых синтагматически не связаны с основным сообщением. Частотна и парцелляция, связанная со стремлением передать интонации и акцентированность живой речи. Синтаксическими особенностями обусловлено и пунктуационное оформление прецедентных высказываний. Наибольший интерес вызывает употребление кавычек, обнаруживающих свою полифункциональность. С синтаксической точки зрения прецедентные феномены не являются жесткими автономными структурами. Они способны приспосабливаться под авторские интенции, органично вплетаться в ткань повествования, открыты индивидуальному творчеству и естественным языковым процессам.

Функции пояснительных конструкций в современной художественной прозе (на материале романов П. Крусанова «Укус ангела» и А. Чудакова «Ложится мгла на старые ступени»)

В докладе рассматриваются особенности функционирования пояснительных конструкций (ПК) на уровне высказывания и текста на материале двух романов современных русских писателей. В художественном тексте традиционно ассоциируемая с ПК метаязыковая функция претерпевает изменения и вытесняется на второй план. ПК позволяют создавать многомерные художественные образы и могут становиться основой художественного приема. На текстовом уровне ПК используются с целью компрессии информации и участвуют в поддержании связности текста.

Под пояснительной конструкцией (далее – ПК) понимают включение в состав простого предложения компонента, выполняющего ту же синтаксическую функцию, что и один из членов базового предложения, и связанного с этим членом базового предложения пояснительными отношениями. 
Основное внимание в исследовательской литературе уделяется союзным ПК, однако большинство пояснительных конструкций в современных художественных текстах – бессоюзные. Использование пояснительных союзов (то есть, или) часто является показателем стилизации: встречается в контекстах, имитирующих иерархическую прозу XIX и XVIII вв. или тексты научного и делового стилей. 
Пояснение носит факультативный характер и коммуникативно обусловлено. Первичной и основной функцией ПК считается метаязыковая функция: пояснение направлено на преодоление трудностей коммуникации. Однако в художественной литературе метаязыковая функция ПК размывается: сопровождается художественной функцией или вытесняется ей полностью. ПК используются как способ создания многомерного образа (<…> у лучших в мире чистильщиков обуви – мрачных жутковатых ассирийцев у метро «Проспект Мира». Чудаков). Объединение в рамках пояснительной конструкции двух далеких понятийно или стилистически компонентов становится литературным приемом – позволяет автору шокировать читателя (<…> бежал престарелый физкультурник, и на его футболке отчетливо проступали темные пятна пота – слезы подмышек. Крусанов). 
ПК функционируют на текстовом уровне: включаются в высказывание с целью компрессии – для добавления в текст в сжатой форме дополнительных фрагментов информации, нередко интертекстуального характера (В России он /Сулейман Бендер-бей/ бывал и прежде, даже прижил здесь дитя – незаконнорожденного сына, отпетого мошенника, недавно схлопотавшего свой третий срок за вымогательство денег у одного заправского махинатора. Крусанов). Вторичные номинации, оформленные как ПК, участвуют в поддержании связности текста.

О семантике и функционировании двуродовых существительных в современном русском языке

В докладе сопоставляются различные взгляды на особенности употребления двуродовых существительных в современном русском языке. Обычно указывается, что эти слова называют лиц по характерному действию или свойству. В этой работе, во-первых, проводится семантический анализ и классификация корпуса русских двуродовых существительных. Во-вторых, рассматривается их синтаксическое функционирование (с учетом материалов НКРЯ). На основе полученных данных проверяется положение о том, что двуродовые существительные используются не только для характеристики лиц, но и вообще одушевленных существ.

В докладе проверяется положение о том, что двуродовые существительные, или существительные общего рода (типа пройдоха, замарашка и под.), называют только лиц: «Сюда относятся слова <…>, называющие лиц по характерному действию или свойству» [1]. Однако дело в том, что такие существительные могут употребляться и по отношению к животным, ср. Виктор – большая умница и Этот пес – большая умница; Вера – ужасная привереда и Наша кошка – ужасная привереда. По этой причине и можно предположить, что эти существительные предназначены для характеристики не только лиц, но и вообще одушевленных существ [2].
 1. Для сопоставления приведенных точек зрения проводится семантический анализ и классификация русских двуродовых существительных, список которых составлен на основании данных основных толковых словарей русского языка.
 2. С точки зрения референциальной характеристики имена могут быть поделены на актуальные и оценочные. Употребление актуальных имен (типа всадник или роженица) затруднительно в предикативной позиции, поэтому и сомнительны фразы Он – всадник или Она – роженица. Двуродовые существительные явно принадлежат к оценочным именам, которые «оказываются неспособными или почти неспособными соотноситься с конкретным референтом и тяготеют к позиции предиката» [3]. Так, вполне нормальна фраза Он такой миляга! и едва ли допустима фраза Миляга вошел в комнату. С целью проверки этого положения в докладе приводятся данные о результатах анализа синтаксического функционирования наиболее частотных (по данным НКРЯ) двуродовых имен существительных.
1. Русская грамматика: В 2 т. Т.1. М., 1980. С. 466.
2. Смирнов Ю. Б. Имя существительное // Морфология современного русского языка: учебник для высших учебных заведений Российской Федерации / С. И. Богданов, В. Б. Евтюхин, Ю. П. Князев и др. СПб., 2009. С. 116.
3. Кронгауз М. А. Семантика. М., 2001. С. 333.

О функционировании производных предлогов с местоимением друг друга

В докладе анализируется функционирование простых производных предлогов с взаимно-возвратным местоимением

Одним из «насущных» вопросов современной русской грамматики является вопрос об особенностях употребления предлогов с рядом местоимений. Анализ функционирования простых производных предлогов с взаимно-возвратным местоимением друг друга позволяет прийти к следующим выводам.
 Поведение производных предлогов с местоимением друг друга определяется, прежде всего, степенью их «освоенности» системой языка (взаимно-возвратное местоимение становится своеобразным маркером данного процесса). Использование производного предлога в позиции между компонентами местоимения сближает его с непроизводными предлогами и свидетельствует об ослаблении связей с производящим полнозначным словом, постановка которого в интерпозиции, естественно, невозможна. Тем самым словоформа приобретает большую абстрактность значения и обретает функциональные возможности предлога (против, после, возле, подле, около, близ и др.). Напротив, невозможность постановки предлога в интерпозиции говорит о незавершенности его формирования как самостоятельной единицы и о влиянии производящего на его функционирование (благодаря, навстречу и др.). 
В этом смысле странным на первый взгляд кажется появление в препозиции лексем, давно ставших частью предложной системы (в частности, предлога относительно). Представляется, что в данном случае мы имеем дело с формированием противоположной тенденции к препозиционному употреблению предлога при местоимении друг друга, обусловленной осознанием говорящими единства компонентов местоимения, представлением о нем как об одном слове и стремлением сохранить его целостность. Кроме того функционирование предлога в препозиции согласуется с особенностями устной речи, для которой характерны прогнозируемость построения высказывания, использование готовых речевых формул. 
В целом, можно прогнозировать дальнейший рост препозиционных вариантов предложно-падежных сочетаний с местоимением друг друга, особенно в разговорной речи.

Повтор предлогов перед однородными определениями в современном русском литературном языке

В докладе рассматриваются случаи повтора предлогов перед однородными определениями в современном русском языке. В качестве материала используются художественные тексты, представленные в Национальном корпусе русского языка. Предварительный анализ показал, что конструкции с повтором предлога встречаются в языке более чем в 10 раз реже, чем конструкции без повтора предлога. Таким образом, представляет интерес выявление разнообразных факторов, способствующих повтору предлога внутри однородного ряда. Также в докладе сравниваются доли конструкций обоих типов в текстах XIX и XX вв.

В современном русском языке предлог, стоящий перед группой однородных членов, может повторяться перед каждым из них или сохраняться только при первом; ср.: На вкус и (на) цвет товарищей нет (Пословица). Повтор предлогов перед однородными членами был характерной чертой древнерусского синтаксиса, являясь в нем одним из проявлений паратаксиса. В современном русском языке найти объяснение наличию или отсутствию второго предлога зачастую бывает очень непросто. Существует ряд факторов, способствующих использованию предлога перед каждым членом однородного ряда (например наличие у однородных членов в предложении пояснительных слов), однако далеко не всегда повтор предлога поддается однозначному объяснению. В качестве материала в докладе используются данные Национального корпуса русского языка (основной подкорпус, художественные тексты). Поиск в корпусе показывает, что в союзных сочинительных рядах конструкция без повтора предлога после союза встречается более чем в 10 раз чаще, чем с повтором (ср. 23 267 и 2 468 вхождений соответственно; команды поиска: 1) PR на расстоянии 1 от A на расстоянии 1 от CONJ на расстоянии 1 от A и 2) PR на расстоянии 1 от A на расстоянии 1 от CONJ на расстоянии 1 от PR на расстоянии 1 от A). Для получения более точных результатов был предпринят рандомизированный поиск в корпусе (со случайным расположением примеров). Для обоих типов конструкции (с повтором и без повтора предлогов) было проанализировано по 300 примеров из выборки. Как оказалось, на повтор предлогов при однородных определениях влияет также разряд сочинительного союза (противительный, разделительный или соединительный). Так, соединительные союзы (и, и… и, ни… ни и др.) чаще допускают пропуск предлога при однородных определениях; напротив, для разделительных союзов (или, либо, либо… либо и др.) более типичным оказывается употребление в конструкциях с повтором предлога. Особое внимание в докладе уделяется сопоставлению доли обоих типов конструкций в текстах XIX и XX вв.

Роль междометий при создании экспрессивности в повестях Н. В. Гоголя

В статье рассматриваются междометия как средство выражения экспрессивности в повестях Н. В. Гоголя. Анализ роли междометий позволяет сделать акцент на субъективно-эмоциональном отношении говорящего к высказыванию. Методы исследования: наблюдение за языковым материалом, его функционально-стилистический и синтаксический анализ. Исследование позволяет выделить функциональные группы междометий и проанализировать их роль при создании экспрессивности в текстах Н. В. Гоголя.

1. Категория экспрессивности находит формальное выражение в междометиях. Эмоциональное акцентирование выражения при помощи междометия дополняет семантическое выделение словоформ при помощи интенсива, частиц, повтора и т.д.
2. Источником юмора в повестях Н. В. Гоголя является акцентирование языковых единиц как эмоциональных и образных центров повествования.
3. Анализ междометий указывает на стремление автора передать особенности разговорной речи. В некоторых случаях характер и употребление междометий позволяют говорить о жанре сказа. 
4. Особое значение и широкое распространение в текстах Н. В. Гоголя приобретают вокативные междометия: описание этой группы междометий в речи персонажей позволяет глубже проанализировать их образы. 
 5. Междометия являются материальным выражением эмоционально-волевых реакций героев на действительность. Исходя из этого, функционально междометия можно разделить на две группы: междометия в речи повествователя и в речи героев.
6. Междометия служат для выражения непосредственного эмоционально-оценочного отношения субъекта к действительности, поэтому их можно рассматривать как средство формального выражения экспрессивности.

В докладе рассматриваются собственно архаизмы как средство доминирования над собеседником и коммуникативные архаизмы, замененные в современной коммуникации новыми формами воздействия на адресата.

Все масштабные политические и социальные изменения в обществе сопровождаются «редактированием» прежних сценариев повседневного общения, поскольку социальные сдвиги ведут к трансформациям ролей в коммуникации. Под коммуникативным сценарием мы понимаем, «с одной стороны, свернутую когнитивную модель (схему) речевого поведения, хранящуюся в долговременной памяти, с другой стороны – словесную материализацию этой модели собеседниками» [Шляхов, 2010:6]. 
В коммуникации происходит процесс, аналогом которого можно считать процессы архаизации в лексике, грамматике или фонетике: появляются коммуникативные архаизмы. Этот термин пока не использовался в научной литературе. Мы предлагаем считать коммуникативным архаизмом устаревшую коммуникативную единицу, утратившую связь с определенным сценарием, сохранившимся в повседневном общении. Это определение, как и сам метод выявления коммуникативных архаизмов, нуждается в обосновании. Методология предлагаемого нами поиска коммуникативных архаизмов опирается на идеи Д. Хаймса [Хаймс, 1975:45]. Материалом для исследования послужили литературные тексты советского и постсоветского периодов, данные НКРЯ и ЗКРЯ, тексты инструкций для представителей «индустрии гостеприимства».

Динамические явления в области речевой коммуникации глазами наивного лингвиста

В докладе будет идти речь о фактах языковой динамики, которые попадают в поле зрения рядового носителя языка и подвергаются комментированию и оцениванию. Такие оценки получают отражение в текстах современного фольклора и литературы и могут служить объектом научно-лингвистического анализа.

Под наивной лингвистикой (folk linguistics) понимают сумму представлений о языке и речи, которые свойственны так называемому рядовому носителю языка – нелингвисту. Наивная языковая личность регулярно в процессе собственной коммуникативной деятельности обращает внимание на различные факты языка, речевые явления. Среди объектов метаязыковой рефлексии нелингвиста особое место занимают явления языковой динамики, которые не просто фиксируются обыденным сознанием, но и обстоятельно комментируются; комментарии сопровождаются эмоциональными и рациональными оценками. Интерес для исследователя представляют наивные метаязыковые оценки, зафиксированные в различного рода текстах. В текстах фольклора и художественной литературы метаязыковые оценки получают эстетическую интерпретацию. Как показывают наблюдения над фольклорными и литературными текстами, объектом метаязыковой рефлексии наивного лингвиста регулярно выступают а) изменения в общественной речевой практике, б) актуальные речевые жанры, в) актуальные для данного социума в данный период времени прецедентные тексты, г) типовые коммуникативные ситуации, д) стереотипы языкового / речевого поведения.

В русской абстрактной лексике существует некая особенность, позволяющая по-новому рассмотреть целый ряд концептов современной культуры. Это наличие дублетов, появившихся в разное время, но тем не менее освоенных языком: концепт и понятие, реальное и настоящее. К подобному феномену относится и пара творчество и креативность. Говорящими креатив (креативность) уже не воспринимается как варваризм: об освоенности слова креатив в русском языке говорит обширное количество дериватов в повседневном и профессиональном дискурсе. Творчество и креативность противопоставлены по параметрам вертикальность – горизонтальность; тотальная адресация – целевая адресация; некоммуникативность (или ограниченная коммуникативность) – коммуникативность; страдание, преодоление – удовольствие, наслаждение (можно сказать муки творчества, но нельзя муки креативности). Если творчество мандаторно, то креативность теряет идею диктата, становится чем-то дополнительным, желательным. Творчество понимается онтологически, креативность – социально-психологическая категория. Слово творчество в современной общеупотребительной речи чрезвычайно частотно, однако те, кто традиционно считались творцами, особенно имеющими отношение к слову (например, поэты), не отрицая привычного понятия творчество, тем не менее, применительно к себе отказываются говорить в терминах творчества и креативности. Частотность терминов креативности и подчеркивание креативности и творчества как ценностей более всего характерны для речи русских женщин upper, upper middle и middle class. Концепт креативности укореняется во внутренней культуре и десемантизируется во внешней.

Фразеологизмы соль  земли  и сливки общества: значение и употребление в современной речи

Устойчивые генитивные словосочетания соль земли и сливки общества представляют собой фразеологическую минипарадигму, которую можно рассматривать по крайней мере в двух ракурсах: с точки зрения лексикографического описания составляющих ее фразеологических единиц и в аспекте ее функционирования в живой речи. Сопоставление толкований фразеологизмов соль земли и сливки общества в толковых и фразеологических словарях, в словарях синонимов русского языка дает основание считать названную минипарадигму синонимической, так как оба фразеологизма могут называть элиту, цвет общества, лучших, избранных его представителей. Анализ функционирования фразеологизмов соль земли и сливки общества в современной речи (по материалам Интернет-форумов) позволяет определить рассматриваемую фразеологическую парадигму как антонимическую, поскольку «добиблейский» (К. Н. Дубровина) фразеологизм соль земли характеризуется устойчивым употреблением в положительно оценочных контекстах в качестве образной номинации самой ценной в нравственном, интеллектуальном, социальном отношении части какого-либо общества, тогда как фразеологизм сливки общества функционирует (за редким исключением) в высказываниях с резко отрицательной оценкой, вступая в отношения замещения с такими также отрицательно заряженными лексическими и фразеологическими средствами, как накипь, высший свет, высшее общество, верхушка привилегированного класса. Контекстуальная дефразеологизация, лингвокультурологическое комментирование составляющих идиомы соль земли не аннулирует,а обосновывает ингерентно присущую ей положительную оценку. Применение популярного у сетевых аналитиков-любителей игрового приема соотнесения, пересечения прямого и переносного значений полисеманта сливки и других компонентов «молочной» тематической группы в контексте характеристики идиомы сливки общества усугубляет, усиливает отрицательную оценку названного фразеологизмом феномена современной социокультурной ситуации (например, прокисшие сливки общества).

В докладе рассматривается процесс дефразеологизации в малоформатных медиатекстах – современных заголовках и слоганах, которые представляют собой синтаксически ограниченные структуры и характеризуются повышенной «семантической плотностью» и экспрессивностью. Процесс дефразеологизации рассматривается как одна из важнейших «лингвокреативных составляющих» современных СМИ, а заголовки и слоганы как тексты «с креативным заданием», создание которых обусловлено авторской интенцией, с одной стороны, и общей направленностью СМИ на креативную речевую деятельность, – с другой.

1. Трансформация фразеологизмов как характерная черта современного коммуникативного пространства наиболее ярко отражается в медиатекстах, в частности в «текстах с креативным заданием», – заголовках и слоганах; 2. Широкое использование трансформированных фразеологизмов обусловлено стремлением адресанта создать полисемантичное высказывание: например, в заголовке фразеологизм служит сигналом наличия подтекстовой информации, которая актуализируется в процессе чтения статьи, вовлекая адресата в «коммуникативное соавторство». 3. Наиболее часто в "мини-текстах" эксплуатируется принцип использования совпадения фразеологизма и свободного сочетания слов, или буквализации значения фразеологической единицы: при этом прямое значение словосочетания не только актуализируется, но и выдвигается на первый план; иногда развивается значение, противоположное значению фразеологического оборота ("С больной головы" – статья о том, во сколько государству обходится один день болезни среднестатистического россиянина); 4. Трансформированный фразеологизм является важной составляющей рекламного слогана, в составе которого он многофункционален, так как усиливает не только его прагматическую направленность, но и образность, что также способствует «коммуникативному соавторству» – установлению контакта между рекламодателем и потенциальным потребителем; 5. Узнаваемость трансформированного фразеологизма, а также его предсказуемая сочетаемость повышают способность потребителя воспринимать и запоминать слоган, т.е. удачно трансформированный фразеологизм становится «бесплатным рекламоносителем»: Комар носа не подточит – реклама средства от комаров; За нами не заржавеет! – реклама фирмы, занимающейся продажей трубопроводной арматуры и т.п.; 6. Способы трансформации фразеологизмов с целью создания многозначного высказывания, естественно, сложнее в заголовках: следующий за ними текст помогает декодировать заложенные смыслы.

Экспансия эвфемизмов приводит к выталкиванию из языка нейтральной лексики широкого употребления, так как эти слова вбирают в себя семантику заменяемых слов и сами табуируются. Эвфемистические замены приводят к сдвигам на разных уровнях языка – фонетическом, графическом, словообразовательном, синтаксическом. Доклад основан на материале сетевого общения, художественной литературы, публицистики, наблюдений над разговорной речью.

Роль эвфемизмов в языковой динамике агрессивно деструктивна. Экспансия эвфемизмов приводит к выталкиванию из языка нейтральной и терминологической лексики, например, давно вышли из нейтрального употребления слова «сношения», «совокупляться», «сожитель». Сейчас в процессе вытеснения находятся такие слова, как «идиот», «чернокожий», «травка», «отношения», «кончить», «мужское достоинство» и мн. др. В низкий стиль постоянно перемещается большое количество слов, которые до выполнения ими заместительной функции не являлись ни грубыми, ни обидными. Значение таких слов сужается (первичное значение вытесняется вторичным), и затем на их употребление тоже накладывается этикетный запрет. Маргинализируется слово «звезда», которое употребляется как рифменный эвфемизм. Новыми эвфемизмами нередко становятся бессмысленные слова типа «возрастной» вместо «старый», «пожилой» и абсурдные словосочетания, например, «эвтаназия свиней», а также неологизмы определенных словообразовательных типов, например, «трындец», «армагеддец», «стабилизец». Гипонимы вытесняются гиперонимами («онкология» вместо «рак»). Эвфемизация влияет и на синтаксис, в частности, активизируется эллипсис ("иди ты..."), при фразеологической субституции возникают аномалии управления («мне на это всё равно»). В устной и письменной речи появляются фонетические и графические сигналы, демонстративно маркирующие эвфемизацию («ч-удаки!»). Эвфемизмы и намеки часто оказываются образнее и экспрессивнее прямой номинации, поэтому эвфемизмы нередко предстают дисфемизмами («верхние анатомии» – «женская грудь»). Деструктивность эвфемизмов создает серьезную психологическую проблему для носителей языка. Игнорировать маргинализацию слов типа «кончить», «мужское достоинство» опасно для успешной коммуникации, а полностью исключить их из речи, проявляя осторожность – значит, подчиниться тем, в чьем сознании доминируют непристойности, и способствовать утрате нормальных слов.

К вопросу об ударных окончаний существительных мн. ч. – а / я в современных заимствованиях.

В 60-е годы ХХ в. в процессе массового социологического обследования были отмечены грамматические изменения, которые произошли в русском языке в первой половине прошлого века. Именно тогда было обращено внимание на вариативность как показатель слабых звеньев в грамматической системе, тех областей, которые в наибольшей степени подвержены изменениям и относительно которых можно пытаться что-то утверждать или прогнозировать. Результаты массового обследования были отражены в таких работах как: «Русский язык и советское общество. Морфология и синтаксис современного русского литературного языка» [РЯИСО 1968] и «Русский язык по данным массового обследования» [РЯПДМО 1974], а также легли в основу двух академических грамматик [Грамматика современного русского языка 1970] и [Русская грамматика 1980]. 
Мы рассмотрим вопрос, связанный с вариативностью форм окончаний существительных им. п. мн числа: неударного окончания ы/и – ударного -а/-я; В ХХ-м веке исследователями неоднократно отмечалась экспансия форм ударных окончаний существительных -а /-я в им. п. мн. ч. Описание этого явления дается, например, в книге [Горбачевич 1978]. Автор пишет о том, что расширение употребления форм на а / я началась еще в 70-80 годах XIX века, однако особенно оказались «податливыми» к этой тенденции середине ХХ века заимствования. В результате в языке появились варианты: инструкторы – а, секторы – а, корректоры – а, слесари – я, токари – я, теноры – а, госпитали – я и т.д., в которых старая норма постепенно уступала место новой тенденции. Наиболее частотны новые формы окончания были в профессиональных жаргонах: дизеля, бульдозера, архитектора, грифеля, супа, торта, плана. Современные исследователи по инерции повторяют предположения предшественников. В докладе на материале заимствований последних десятилетий будет показано реальное затухание активности окончаний -а/-я, возвращение к грамматической норме.

О стилистическом потенциале русских собирательных числительных, About the Stylistic Potential of Russian Collective Numerals

Собирательные числительные (далее СЧ) в современном русском литературном языке – малочисленная, в пределах первого десятка, лексическая группа, но активно используются только СЧ до семеро, что подтверждается данными Национального корпуса русского языка: почти половина употреблений СЧ приходится на двое, около трети – на трое, а далее частотность резко падает. «Кривая падения» частотности СЧ в разных корпусах НКРЯ сходна, но есть отличия, связанные с жанрово-стилистическими особенностями текстов. Системных ограничений на образование СЧ для больших чисел не существует, их использование в речи стилистически маркировано. Так, они используются: 1) в градационных контекстах; 2) при трансформации прецедентных текстов; 3) как речевая характеристика персонажа; 4) как языковая игра. Кодифицированные правила сочетаемости СЧ отражают дополнительную синтагматическую характеристику существительных лично-мужского рода. Но узус свидетельствует о том, что этот «маскулинный» признак постепенно становится признаком «общечеловеческим», распространяясь на сочетания с лично-женскими существительными: Девяносто лет тому назад был расстрелян российский император, его жена, четверо дочерей, сын и ближайшие слуги (Постскриптум. ТВЦ. 19.07.08). Сочетания СЧ с названиями взрослых животных также семантически и стилистически обусловлено – как средство персонализации: Было трое котов: Прохор, Харлам и Терентий. Вместе их связала крепкая мужская дружба, закаленная переменными осадками, ветром, постоянной проголодью и другими вещами, известными всякому, кто жил на крыше или чердаке и дышал вольным воздухом необозримых пространств (Митьки. Три кота. – НКРЯ). В споре за звание победителя могут быть «очеловечены» даже продукты питания: Народное жюри выбрало пятерых претендентов на звание победителя конкурса. Это брынза фирм… (Контрольная закупка. Первый т/к. 03.06.10). Таким образом, функционирование СЧ в речи может сопровождаться стилистическими явлениями разного порядка.

В докладе рассматриваются семантические и функциональные признаки конструкций с сочетанием

В докладе рассматриваются семантические и функциональные характеристики темпоральных конструкций, включающих сочетание не позднее чем. Этот анализ проводится в рамках сопоставительных наблюдений за фактами корректного и некорректного в лексико-грамматическом отношении обозначения отрезков времени в официально-деловой речи последнего десятилетия. В качестве дополнительного привлекается метаязыковой материал из тематических запросов, адресованных двум справочным службам – телефонной Службе русского языка ИЛИ РАН и Справочной службе сайта «Культура письменной речи» (www.gramma.ru). Общая и частная проблематика описаний временных промежутков в деловой коммуникации иллюстрируется данными лингвистического эксперимента, в ходе которого проверялась гипотеза вариативной интерпретации содержательного плана фрагмента текста (на примере инструкции «Грантовой программы» одного из государственных фондов) и устанавливались факторы, обуславливающие эту вариативно-смысловую множественность.

Словообразовательная активность слова россияне в современной русской речи

В докладе предполагается обзор лексических новообразований на базе основы -россиян-, возникших в кон. XX – нач. XXI в. в общественно-политическом дискурсе (преимущественно националистическом) и имеющих в основном негативные коннотации. Некоторые из рассмотренных слов следует признать узуальными, хотя они ещё не включены в словари: россиянцы, россиянский, нероссияне, Россияния, россиянство. Другие группы дериватов (напр., россиянизировать, тожероссияне, россионисты, роиссяне) не столь активно употребляются в современной русской речи, поэтому могут считаться потенциальными и окказиональными.

К концу XX в., когда слово россияне окончательно утратило свою былую стилистическую синонимию с этнонимом русские и стало обозначать исключительно граждан / жителей России независимо от их этнической и конфессиональной принадлежности, резко возросла и его частотность, особенно в языке СМИ. Именно благодаря экспансии этого слова, нагруженного для многих носителей русского языка отрицательными ассоциациями (прежде всего с именем Б. Н. Ельцина), стало появляться множество лексических новообразований на его основе, в основном потенциальных, реже – окказиональных. Однако ряд новых слов, благодаря высокой частотности и устойчивости лексического значения, следует признать уже вполне узуальными, хотя и не включёнными в словари и собрания словарных материалов (единственное исключение – россиянский). Кроме слова россиянский «относящийся к постсоветской России» (стилистический синоним к российский, отличающийся от него резко негативными коннотациями и употребляющийся преимущественно в националистическом дискурсе), новообразованиями, уверенно вошедшими в современный узус, прежде всего публицистический и в многочисленных сферах интернет-коммуникации, мы считаем также такие единицы, как россиянцы (от нейтрального россияне также отличается негативными коннотациями), нероссияне, Россияния «постсоветская Россия (Российская Федерация)» и россиянство «официальная идеология Российской Федерации в области национальной политики», «совокупность свойств, присущих современным россиянам как гражданской нации». Указанные новообразования представляют четыре из семи лексико-грамматических групп дериватов россияне (наименования лиц; сущ. с абстрактным признаковым значением, не имеющие употребительных форм мн. ч.; топонимы; прил., мотивированные словом россияне и его дальнейшими дериватами); оставшиеся группы: глагольные дериваты (напр., россиянизировать); сложения различной частеречной принадлежности (напр., тожероссияне); контаминации и проч. «поэтические» дериваты (россионисты, роиссяне).

В докладе рассматриваются примеры употребления слов, созданные авторами «Большого толкового словаря глаголов» (2007). Стилистический анализ речений приводит к выводу об их сходстве с художественным типом текстов и ставит вопрос о новейших тенденциях в описании языка.

Важной составляющей словарной статьи является иллюстрация – пример употребления слова: цитата или речение (предложенное автором словаря словосочетание, типовое выражение). Речения должны быть точными, лаконичными, обобщающими, достоверными и т.д. – и в силу этого они объективны, обезличенны и не представляют интереса для стилистического анализа, ср. примеры для слова отговаривать: отговаривать друга от поездки (ехать) (Ожегов); Отговорил его покупать машину (Ушаков); Люди уговаривали было меня, люди и отговорили (Даль). В словарях энциклопедического типа место речений занимает текст, отражающий точку зрения авторов и редакторов (А.П. Киселевский), т.е. в той или иной степени уже соотносимый с понятием стиля. Предметом нашего анализа является стилистическая специфика речений «Большого толкового словаря глаголов» под ред. Л.Г. Бабенко (2007), комплексный характер которого дал авторам больше свободы. Примеры речений: Соседка Петровна отговаривала Ирину от бани, ссылаясь на морозы (глагол отговаривать); Синцов, опытный интриган, ловко подговаривал доверчивых сослуживцев выразить недоверие начальнику (глагол подговаривать). Эти и подобные речения содержат 1) имена собственные и второстепенные обстоятельства действия (информацию, нерелевантную с точки зрения дифференциации значения слова), 2) экспрессивные элементы (Петровна); 3) скважины (Н.И. Жинкин) (требуется знать, как связаны баня и морозы); 4) семантически неотмеченные сочетания (Ю.И. Левин) (баня – мтн; доверчивых ... выразить недоверие – повтор); 5) сложные пресуппозиции и/или импликатуры (кто жертва – начальник или подчиненные) и др. В ряде случаев возникает остранение или комический эффект, т.к. речения воспроизводят стиль Платонова или Зощенко, а иногда – подобно гомеровским и гоголевским сравнениям (В. Набоков) – создают собственный, отдельный от иллюстрируемого глагола, параллельный словарю мир. Выявленный способ создания речений есть разновидность художественного творчества.

Креативный потенциал девиаций в языке русской  поэзии  рубежа XX–XXI веков

В докладе будет обсуждено понятие «девиации», определен его статус в поэтическом тексте, а также будут рассмотрены девиации всех языковых уровней, имеющие креативный характер.

В лингвистических словарях термин «девиация» трактуется как нарушение синтаксических, семантических, категориальных, прагматических и др. правил функционирования языковой системы и нередко связывается с понятием «языковой ошибки». В то же время его значение колеблется между такими терминами как «аномалия», с одной стороны, и «неологические» или «окказиональные» образования всех уровней, с другой. В отличие от «аномалии», в термине «девиация» снята пейоративная оценочность; по сравнению же с окказионализмами и неологизмами, не акцентирована случайность таких формообразований и их новизна. Однако при этом в термине «девиация» присутствует динамический элемент «отклонения», его «колебательность». Различаются также языковая и коммуникативная «девиация», последняя связана с нарушением конвенций коммуникации. Что касается поэтического дискурса, то по отношению к обыденной форме речи он изначально обладает девиативными свойствами, так как предполагает особые условия коммуникации и особые эстетические установки. В поэтической речи также существует презумпция возможности разрешения всех лингвистических аномалий, поскольку поэтические высказывания не подчиняются верификации на «истинность-ложность». В то же время девиация в поэзии почти всегда является осознанным авторским приемом и потому относится к метаязыковым явлениям: все введенные поэтом фонетические, орфографические, словообразовательные, грамматические, лексико-семантические и другие трансформации имеют особую мотивацию и работают на приращение смысла, прежде всего на его эстетическую составляющую. Последнее и определяет креативный характер поэтических девиаций. Лингвистическое поле «девиации» в поэтическом тексте охватывает все уровни его организации. В докладе будут продемонстрированы явления всех уровней, но более подробно будут рассмотрены девиации грамматической природы, которые вовлекают и лексико-семантические трансформации.

Особенности функционирования дискурсивных слов в идиостилях современных поэтов

Дискурсивные слова (mots de discourse) отражают процесс рефлексии говорящим текста, его отношение к адресату, апелляцию к общему фоновому знанию, а также выполняют коммуникативную, фатическую и другие функции. Актуализируется референтное соотнесение содержания высказывания с коммуникативной ситуацией. 
Частое употребление определенных слов в поэтической практике указывает на то, что та или иная установка приемлема для отдельных поэтов, хотя ее могут разделять не все носители языка. Дискурсивные слова «обладают повышенной лингвоспецифичностью» и становятся ключевыми для понимания как отдельных особенностей национального видения мира, так и некоторых элементов картин мира отдельных поэтов. 
Словообразовательные возможности таких дискурсивных элементов, как частицы, раскрываются в творчестве Н. Азаровой. В структуре значения частиц активизируется прагматический компонент. Индивидуально-авторские новообразования, состоящие из частиц или слияния частиц с другими частями речи, образуют семантико-грамматические комплексы с модальным значением чтото, какбудто, и – ли – да – же, так – что – и. Новообразования в поэтической речи Н. Азаровой создаются как по моделям, характерным для современного русского языка (сложение, сращение), так и воссоздают процесс развития языка в диахроническом плане. Интерес Н. Азаровой к мельчайшим языковым первоэлементам проявляется в разложении слов на составляющие их «частицы» или «партикулы» и - ли - да - же. 
 Своеобразные аспекты семантики авось проявляются в творчестве Д. Давыдова. Авось может входить в состав фразеологической единицы «на авось» со значением «в надежде на случайную удачу»: хоть шахматы возьми а вот отбрось / давай надейся на авось… В других случаях авось используется как дискурсивное слово в «цитатном», а не в прямом смысле, что проявляется в метаязыковой рефлексии слова: в рамках данного рассказа / я поведать не берусь / что творила антитеза / в миг когда возник авось.

Механизмы памяти в измененном состоянии сознания (на материале современных поэтических текстов)

В тезисах рассмотрены механизмы памяти в измененном состоянии сознания (ИСС), связанные с тем, как формируется запоминание поэтического текста, как он хранится в памяти и как извлекается. Память об ИСС может проявлять себя амбивалентно – двумя противоположными способами (плюс третий, сочетающий в себе первые два): 1) предельно точное мысленное воспроизведение ситуации создания стихотворения и 2) практически полное стирание из памяти ситуации ИСС.

При запоминании поэтического текста могут использоваться альтернативные стратегии, связанные с использованием различных ресурсов мозга и сознания. Во-первых, запоминание может осуществляться посредством так называемого «зазубривания» – многократного бессмысленного повторения; во-вторых – вдумчивого заучивания (вовлекающего в работу преимущественно рациональное сознание, аналитические способности, разлагающие стихотворение на части – такое запоминание отражается в актерской традиции чтения стихов, акцентирующей синтаксическое членение предложения и игнорирующей ритм). Во-третьих, текст может запоминаться целостным гештальтом, без направленного целевого усилия и без многократного перечитывания (такой способ запоминания охватывает глубинные слои психики, оказывающиеся доступными в ИСС). Механизмы памяти в измененном состоянии сознания (далее – ИСС) связаны с тем, как формируется запоминание поэтического текста, как он хранится в памяти и как извлекается. Очевидно, что память в ИСС ведет себя иначе, чем в обычном состоянии сознания, и сам процесс запоминания связан не с логическим освоением информации, а с целостным ее восприятием, идущим в обход рационального сознания. Текст просто «отпечатывается» в сознании, становясь его частью. Можно предположить, что стихотворение хранится в сознании целостным «сгустком» и, выводя в сферу осознавания, извлекая, одну его часть, моментально обретаешь его целиком. Функционирование памяти в рамках ИСС особенно показательно, если рассматривать процесс создания поэтом стихотворения и воспоминание об этом. Привлечение данных анкетирования (было опрошено 37 поэтов) позволяет сделать вывод о том, что память об ИСС ведет себя двумя противоположными способами плюс третий, сочетающий в себе первые два.

Рассматриваются функционально-стилистический и поэтический аспекты отрицательных императивов в триптихе В. Сосноры «Книга конца». Анализируется взаимосвязь поэтики и идеи произведений с преобладающими в них грамматическими структур

Поэтическая рефлексия автора на тему последнего десятилетия XX века находит отражение в грамматическом строе его текстов, составивших триптих «Книга конца». Одна из центральных идей триптиха – отрицание действия, возводящееся в поэтический прием. Особое значение приобретает категория запрета, выражаемая при помощи отрицательных императивов (прохибитивов), которые в книжной культуре свойственны преимущественно религиозным текстам. Религиозный генезис прохибитивов «Книги конца» обнаруживается и в отказе от диалоговых или сюжетных ситуаций, в которых запрет является наиболее уместным. Это свойственно как для сборника новелл («Книга пустот»), так и для сборников стихов («Флейта и прозаизмы», «Двери закрываются»), входящих в триптих. Функцией введения в текст отрицательного императива становится не привычное повествование о том, что произошло после нарушения запрета, а установление прямого диалога с читателем, передача собственного негативного опыта. Об этом говорит и отсутствие точного указания на адресата императивов, характерного для других книг Сосноры. Отказ от множественного числа в прохибитивах свидетельствует о создании коммуникативной ситуации «Я» – «ТЫ», но не между героями текстов, а между книгой и читателем. В последней книге триптиха раскрывается суть говорящего, поэтического «я». Адресант запретов наделяется одновременно чертами реальности и ирреальности. События, к которым отсылает поэтическое «я», с одной стороны, обнаруживают тесную связь с биографией автора, с другой – оказываются фантастическими. Создаваемый образ говорящего аккумулирует в себе как сугубо личные, так и глобальные качества, что подчеркивает его право не просто обращаться, но учить и запрещать. Негативные императивы в «Книге конца», таким образом, становятся выражением личного и культурного опыта.

В докладе анализируется синтаксическая структура «Слова о полку Игореве».

Синтаксическая структура «Слова о полку Игореве» в главных своих чертах вполне соответствует общим особенностям грамматического строя древнерусских памятников: сочинительные связи и отношения в анализируемом тексте представлены в качестве доминирующих в сравнении с подчинительными. Однако опередивший свое время талант создателя «Игоревой песни», столь очевидно являющий себя во всей образной системе произведения, в отборе лексики и фразеологии, не мог не проявить себя и в оригинальном синтаксическом построении, и в неординарной ритмо-мелодической организации, и в целостной архитектонике памятника. Синтаксическая ткань «Слова» оказывается, несмотря на производимое древним шедевром общее впечатление структурной «легкости» и лаконичности, складывается большей частью из полипредикативных конструкций, и прежде всего – из соединяемых интонационно, без помощи союзов и местоимений. «Слово» насыщено восклицательными и вопросительными фразами, вкупе с разноуровневыми повторами и параллелизмом построения синтагм, структурной усложненностью и вносящим во взволнованное размышление динамизм асиндетоном являющими яркие черты поэтического синтаксиса, а также черты спонтанной живой речи. Грамматическая организация «Слова» свидетельствует о стремлении автора максимально насытить текст мелодически подчеркнутыми синтагмами, которые можно с точки зрения ритмо-интонационной рассматривать в качестве колонов. Не случайно большинство переводов древнерусского шедевра являются не прозаическими, а поэтическими переложениями. Особенности ритмо-синтаксической организации «Слова о полку Игореве» позволяют прийти к заключению о близости памятника не только традициям эпических «сказаний» или ораторской прозы, но и жанру лирической народной поэзии, о контаминации в ритмо-синтаксической организации «Слова» черт исторической песни-славы и песни-хулы, былинного эпоса, причитания, молитвы.

Лексика «Повести и жития Данилы Терентьевича Зайцева» в стилистическом аспекте

Доклад основан на материале рукописной книги «Повесть и житие Данилы Терентьевича Зайцева», созданной автором – старообрядцем-«синьцзянцем» – в 2009–2012 гг. в Уругвае и Аргентине. В докладе анализируется лексика, стилистическая характеристика которой в тексте книги, написанной на русском диалектном языке, обладает той или иной спецификой.

Рукописная книга «Повесть и житие Данилы Терентьевича Зайцева», автором которой является старообрядец-«синьцзянец» из Южной Америки Д. Т. Зайцев (род. в 1959 г. в Китае), написана на русском диалектном языке с помощью фонетического письма. В ней в полной мере отражены черты, свойственные живой речи старообрядцев, проживающих с начала 1960-х годов в разных странах Южной Америки. Автор – талантливый рассказчик и талантливый писатель, память и речь которого хранит поразительный по объему словарный запас. Основное внимание в докладе уделяется лексике, стилистическая характеристика которой обладает той или иной спецификой – по сравнению с русским литературным языком, с точки зрения динамики стилистических процессов в языке, а также с точки зрения индивидуально-авторских стилистических предпочтений. В стилистическом аспекте анализируются следующие группы лексики. 1. Общерусские и диалектные слова – наименования лиц, содержащие положительную / отрицательную оценку (поскребок, дядя Федос Всемирный / лицемер, изъедуга, скнипа, жихмарка). 2. Общерусские слова, отличающиеся стилистической окраской от их литературных соответствий (желать, соболезновать). 3. Лексические заимствования из испанского и португальского языков в функции прозвищ (траиры, Префейто). 4. Слова, являющиеся результатом словотворчества автора, с ярким оценочным значением (Кириллейший, пухло). 5. Бранная (обсценная) лексика и авторские приемы ее использования.

Предикаты как средство создания образов персонажей в дискурсе А. Платонова

Данный доклад представляет собой пример анализа предикатов, использованных при создании образов героев, позволяющего не только дать характеристику персонажам, но и выявить некоторые принципы построения дискурса А. Платонова. В целях исследования была разработана (с учетом предшествующего исследовательского опыта) классификация предикатов, для которой был выбран подход «от субъекта». В качестве примера рассматривается образ Вощева, одного из главных героев повести «Котлован». Все предикаты, использованные для характеристики данного героя, представляется возможным разделить на две основные группы: предикаты агентивного субъекта и предикаты неагентивного субъекта. При разграничении учитывается контекст предложения и, если необходимо, всего произведения. Предикаты агентивного субъекта обозначают активное, контролируемое действие, а предикаты неагентивного субъекта, соответственно, характеризуют пассивного субъекта. Активность / неактивность – важная черта героев А. Платонова, так как сам принцип построения художественного мира писателя можно обобщенно назвать «онтологическим». Текст «Котлована», при всем многообразии прочтений, видится нам прежде всего как текст о поиске истины. И все герои, так или иначе, ищут эту истину. Особенно это характерно для Вощева. Итак, на первый взгляд, образ Вощева характеризуется высокой долей активности, так как предикаты агентивного субъекта составляют примерно 50 % процентов от общего количества. Но при более детальном рассмотрении оказывается, что действия героя, обусловленные его волей, составляют 71 % от предикатов агентивного субъекта, то есть 36 процентов от общего количества характеризующих его предикатов. С другой стороны, выявляется такая характеристика персонажа, как необходимость для активного действия причины, цели, эксплицитно (иногда избыточно) или имплицитно всегда присутствующих в тексте.

К вопросу о функционировании импликатов в тексте рецензии (на материале рецензий В. В. Набокова)

В статье рассматривается вопрос о месте жанра рецензии среди функциональных стилей, о функциях рецензии. Исследуется промежуточное положение жанра между научным и публицистическим стилем. Отмечается наличие в тексте рецензии некоторого количества импликатов (отклонений от норм, влекущее за собой наличие скрытого смысла) и автоимпликатов (маркеров идиостиля рецензента). В качестве иллюстрации представлен анализ фрагмента рецензии на стихи В. Ходасевича.

«Импликат» – это отклонение от норм, влекущее за собой наличие скрытого смысла. Жанр рецензии занимает промежуточное положение между научным и публицистическим стилем. Правомерно ли говорить об отклонении от норм в текстах данного жанра? Проведенный анализ различных точек зрения на цель написания рецензии, на ее суть и функциональную принадлежность позволяет сделать следующий вывод: рецензия может выполнять три функции: оценочно-информативную, воздействия и самопрезентации пишущего. При этом первая – основная, две других – факультативные. Таким образом, можно говорить о принадлежности жанра к научному стилю. Если рассматривать рецензию как жанр критики, то нельзя не заметить, что критика как процедура или как форма развития знания имеет прямое отношение к науке. Вопрос этот важен, поскольку научный стиль предполагает однозначность, т.е. имплицитный смысл в научном тексте искать не следует. С другой стороны, тексты рецензий могут быть узнаваемы. Индивидуальным делает текст наличие особых маркеров – импликатов и автоимпликатов. Предполагается, что «работают» они, видимо, не на создание имплицитного смысла текста, а на создание «образа автора». Анализ ранних рецензий В. В. Набокова позволил отметить следующие их особенности: приятие творчества одних и нескрываемое неприятие других; негативное отношение рецензента к неряшливости, погрешностям стиля; положительное – к описаниям природы; отрицание пафоса и «гражданственности». Анализ фрагмента рецензии на стихи В. Ходасевича показал наличие автоимпликатов (дистанционного и сквозного повторов, индивидуально-авторской метафоры), что дает возможность распространить понятие идиостиля на научную сферу.

Рассматриваются качества речи, выделенные Гречем: Правильность слога, Благозвучие, Благородство, Краткость, Живость, Естественность, Красота, Определенность, Порядок мыслей, Чистота, Ясность а также качества, выделенные Мерзляковым: Блогозвучие, Благородство, Живость, Красота, Правильность, Пристойность и, особенно, Точность.

1. Учение о достоинствах речи перешло из античных риторик в риторики Средневековья и эпохи Возрождения. На первый план выходили более или менее релевантные качества речи: Правильность слога (собственная правильность и чистота языка), Ясность и определенность слога, порядок мыслей, единство, красота слога (благозвучие, краткость, живость и естественность или непринужденность), Краткость, Уместность, Плавность, Внушительность, Логичность, Изящество, Богодохновенность, Куртузность речи и другие качества, выглядящие сегодня достаточно необычно. 
Античная традиция отразилась уже в начальной дефиниции «Украшение слова»: « Украшение слова есть, которое ясно и явно и сладкою речью (dilucida et perspicua) или глаголанием дела и вещи объявляет и показует». Так, уже в первом русском учебнике говорится о ясности, «явности» (прозрачности, доступности, сладости речи.
2. Для дальнейшего анализа качества речи привлекаются сочинения крупнейших русских учёных-филологов первой половины XIX века: А. Ф. Мерзлякова и Н. И. Греча.
Обычно главы об украшении речи и её положительных качествах встречаются в разделах, касающихся стиля речи или стиля слога (третья часть теории словесности или теории риторики).
 3. Правильность слога, по Гречу, состоит в «наблюдении общепринятых законов употребляемого нами языка».
Автор считал,что «необходимо знать грамматику и наблюдать господствующее употребление в сочинениях лучших писателей».
Именно это понимание правильности находится в основании взглядов также и современных лингвистов.
 4. Мерзляков выделяет те же 5 качеств речи, что и Греч, но добавляет еще и Точность. 
5. Качества речи, выделяемые только Гречем и не выделяемые Мерзляковым.
Будет сделана попытка рассмотреть текст начала XVIII века с точки зрения обоих авторов.

Специфика речевого общения в эпосе «Беофульф»: от героического ритуала к этикетной риторике

В докладе рассматриваются речевые эпизоды англо-саксонского эпоса «Беовульф», содержащие примеры формул приветствия, приказа и т.п, составляющие ритуал вербального поведения, который имеет корни как в эпико-героической традиции, так и в культуре положительного общения, характерной для соблюдения иерархических отношений в кругу военной знати ранне-христианского англо-саксонского общества. Проводится лингвистический и контекстно-прагматический анализ языковых единиц, составляющих канву речевого ритула и дающих представление о структурном и содержательном аспектах этикетной риторики в «Беовульфе»

Представленные в эпосе «Беовульф» примеры вежливой вербальной коммуникации характеризуются ритуальным использованием устойчивых форм приветствия и обращения, направленных на достижение дружеской и доверительной тональности общения. Обильное употребление единиц номинации адресата, подчеркивающих его силу, военную славу и могущество, отражает как языческую традицию восхваления героя, так и посылы к добродетелям, имеющих ценность для христинских этических норм. Эпизоды диалогического общения имеют сложную прагматическую структуру, часто включающую более одного речевого акта, что позволяет говорящему реализовать не только основное коммуникативное намерение (например, просьбу), но и выразить положительное и вежливо-почтительное отношение к адресату через одновременное пожелание ему добра или обещание служить ему. Речевые акты просьбы, разрешения, пожелания и обещания имеют устойчивый набор лексико-грамматических средств, служащих коммуникативными маркерами вежливого общения и соблюдения определяемого иерархией социальных отношений речевого этикета.

Окситанская  средневековая языковая личность в стихах и прозе: попытка интерпретации

Универсальный принцип борьбы противоположностей лежит в основе очевидного факта, что сегодня, в век безусловного доминирования основных мировых языков как средства универсального общения, инструмента инновационных процессов, хранения и передачи информации, набирает силу тенденция возрождения языков малых, региональных, которая иногда проявляется в резком расширении сферы применения, приобретая политический аспект, а иногда уходит в поиск культурно-исторических корней.

Универсальный принцип борьбы противоположностей лежит в основе очевидного факта, что сегодня, в век безусловного доминирования основных мировых языков как средства универсального общения, инструмента инновационных процессов, хранения и передачи информации, набирает силу тенденция возрождения языков малых, региональных, которая иногда проявляется в резком расширении сферы применения, приобретая политический аспект, а иногда уходит в поиск культурно-исторических корней. Зачастую оба эти процесса протекают параллельно или интермитентно, о чем говорит, в частности, Е. А. Гринина, основываясь на ситуации в испанской Валенсии. Вслед за Вайсгербером и другими сторонниками неогумбольдтианских идей в лингвистике многие современные лингвисты убеждены, что в условиях би- или мультилингвизма материнский язык никогда не исчезает совсем, внутренняя языковая личность носителя того или иного языка или диалекта не может не испытывать потребности проявлять и развивать себя, осуществляя языковую деятельность. Источники саморазвития она ищет прежде всего в лингвокультурном прошлом своего этноса, поскольку диахронная составляющая и есть тот фактор, который формирует и поддерживает ее языковую картину мира. Фольклор, предания, культурообразующие концепты, фразеология, языковые стратегии, формулы речи – все это личность впитывает с материнским языком, и в процессе речевой деятельности, по мере возможности, развивает и закрепляет, внося свой вклад в лингвокультурный багаж этноса. В эпоху глобализации и мировых языков этот процесс, однако, нередко оказывается прерванным, как это произошло, в частности, с одним из возрождающихся ныне малых языков романской группы – окситанским, до последнего времени медленно угасавшим в пустеющих деревушках юго-запад.

О роли обращения к слушателю в «Похвале Испании», входящей в «Поэму о Фернане Гонсалесе»

Доклад посвящен особенностям обращения к слушателю в «Похвале Испании», включенной в испанскую средневековую эпическую поэму о Фернане Гонсалесе. Образ слушателя в «Похвале Испании» выходит за рамки простого адресата поэмы и выполняет ряд разнообразных функций. Это, в частности, регулирующая и дидактическая функции, а также эмоционально-экспрессивная функция, которая позволяет включить слушателя в «идеологическое» пространство поэмы, воодушевить его и вовлечь в восприятие героического сюжета.

«Поэма о Фернане Гонсалесе», памятник эпической поэзии испанского средневековья, несмотря на переработку, осуществленную в XIII веке ученым клириком, содержит большое количество черт, характерных для устной эпической традиции. Устная эпическая поэма обязательно подразумевает наличие певца-исполнителя (хуглара) и слушателя, которому адресована поэма. И если часто слушатель остается вне текста, то в «Похвале Испании», включенной в «Поэму о Фернане Гонсалесе», он не просто адресат поэмы. Обращение к слушателю со стороны хуглара играет определенную роль в композиции и содержании этого фрагмента. Из 12-ти куплетов «Похвалы Испании» обращения к слушателю содержатся в 6-ти, что составляет 9 употреблений. Эти обращения к слушателю носят разный характер и выполняют различные функции. 1. Регулирующая функция: обращение к слушателю создает определенные референциальные отношения в тексте «Похвалы», что вполне характерно для устной эпической поэмы; так, хуглар готовит слушателя к тому, о чем пойдет речь далее – (145) dezir vos e agora quantas ha de bondades, или обозначает окончание одного из фрагментов «Похвалы» − (153) Dexar vos quiero d’esto, assaz vos he contado. 2. Дидактическая функция: хуглар обращает внимание слушателя на ту или иную информацию, подчеркивает важное в тексте поэмы: (145) Por esso vos lo digo que bien lo entendades; (153) pero non olvidemos al apostol honrado, // fijo del Zebedeo, Santiago llamado; (154) sabet, non yaz apostol en todo aquel logar. 3. Объединяющая функция: хуглар и слушатель объединены в местоимении nos (совр. исп. nosotros) – «мы»: (152) Por lo que ella mas val aun non lo dixemos: // es mucho mejor tierra de las que nunca viemos, // de los buenos caveros aun mençion non fiziemos, // nunca tales caveros en el mundo non viemos. Таким образом, хуглар становится на позицию слушателя, а слушатель – на позицию хуглара, то есть они выступают не как элементы противопоставления (хуглар − слушатель), а как представители одной общности

Глаголы движения (ГД) как компоненты устной речи в эпической поэме «Песнь о моем Сиде»

Экспрессивность староиспанского памятника «Песнь о моем Сиде» обусловлена частотой использования группы глаголов движения (ГД), которые представляют один из конкретных ресурсов реалистического отображения художественной действительности и составляют арсенал усной речи рассматриваемого периода. Одной из характерных особенностей разговорного стиля исследуемой эпической поэмы является использование разнообразных конструкций с ГД в компрессивных и инверсионных моделях.

«Песнь о моем Сиде» – древнейший памятник испанской литературы, почти единственное, что уцелело от кастильской народно-героической поэзии. Как давно установлено (С. Гилман, Р. Менендес Пидаль) синтаксис «Песни» близок к синтаксису устной речи. Тем не менее, необычная экспрессивность, простота и конкретность языка «Песни», отмечаемая исследователями, ограничивается в большинстве случаев лишь указанием форм и эпитетов. Как показало наше исследование, важнейшими экспликациями разговорного стиля «Песни», помимо многочисленных компрессивных и инверсионных моделей, является разнообразное использование аналитических образований, компонентами которых выступают глаголы движения: Bien me ira a mi, Minaya (925) – оригинальный текст Minaya, todo me ha de salir bien en la vida [49] – совр. версия Рейеса Благо мне, Минайа – перевод Ярхо; sivos ploguiere, mio Cid, de ir somos sados (10600 Cid, si os parece podemos marcharnos ahora mismo [62] Коль дозволите, Сид, готовы мы в дорогу. Несомненным свидетельством компрессивности древнейшего памятника являются фрагментация и дизъюнкция повествования, приводящие к беспорядочному отсутствию элементарных средств грамматической структуры и, уже неоднократно привлекавшие внимание исследователей эллиптические структуры с ГД, свидетельствующие о разговорном характере оригинальности текста. Commo omnes exidosde tierra extrana (1125) Desterrados somos en tierra ajena [67] Ведь мы-то здесь иноземцы покуда.Кроме того, отмечаются многочисленные примеры использования ГД в синтетических моделях, где чаще всего используются глаголы ir, venir/ salir и др.:mas por que me vo de tierra(250) como tengo que salir de la tierra [15] Ухожу я в изгнанье; Vansse Feranes arriba quanto pueden andar (542) Caminan hacia arriba de Henares todo lo que pueden [26] Вниз по Энаресу мчатся во весь опор; Non viene a la puent,ca por el agua passado (150) Pero no han pasado por el puente;cruzan por el agua [9] Не по мосту едут, а в брод на переправу.

В докладе рассматривается процесс грамматикализации формы вежливого обращения в немецком языке. При этом автор исходит из тезиса о том, что грамматикализация предполагает изменения, происходящие с той или иной грамматической формой, в результате которых за этой грамматической формой закрепляется новое значение, и она приобретает новый грамматический статус. В докладе представлен анализ формы форм вежливого обращения в истории немецкого языка – от формы, омонимичной форме 2 лица мн. ч. (Ihr), к форме, омонимичной форме 2 лица мн. ч. (Sie).

Под грамматикализацией понимается в широком смысле процесс возникновения и развития грамматических форм. Грамматикализация может иметь в качестве «отправной точки» лексему, которая в ходе грамматикализации приобретает грамматическое значение, либо граммему, которая в ходе грамматикализации приобретает новое грамматическое значение. Грамматикализация связана с дискурсом, т.е. с языковым действием. Конечной целью языкового действия является успешная коммуникация, передача информации. Для реализации этой цели говорящий формирует свое высказывание так, чтобы слушатель понял его правильно, или так, как этого хотел бы говорящий (принцип кооперации). Достижению этой коммуникативной цели в значительной мере служат устоявшиеся, идиоматические или грамматикализованные конструкции. Однако в языке на определенном этапе его развития могут возникать некие лакуны для воплощения содержания, необходимого для успешного протекания коммуникации. Грамматикализация, в результате которой заполняются те или иные лакуны для выражения определенного содержания по-новому, служит решению коммуникативных проблем. Одной из таких коммуникативных проблем в истории языка была передача особого вежливого, уважительного отношения к партнеру по коммуникации. В докладе прослеживается история формирования немецких форм вежливого обращения, в ходе которой грамматикализация прошла несколько этапов от du через Ihr к Sie (путь, практически зеркальный русскому ты-Они-Вы). В средневерхненемецком господствовала форма Ihr, которая носила придворный характер. В XVII веке придворное Ihr получило большее распространение в рамках трехчастной структуры du-ihr-er/sie. В XVIII веке происходит утверждение позиций современной формы Sie в системе категории вежливости.

Диминутивы в истории французского языка и языковая норма (по данным французских грамматических трактатов и словарей XVI–XVIII вв.)

В докладе рассматривается изменение оценки употребления суффиксальных диминутивных образований (существительных, прилагательных и глаголов) во французском языке по данным французских грамматических трактатов и словарей XVI–XVIII вв.

Если для французского языка XVI в. диминутивные образования весьма распространены и характерны, что соответствует литературному идеалу изобилия слов (copia dicendi) и концепции обогащения литературного языка всеми средствами, включая профессионализмы, диалектизмы, архаизмы и неологизмы, то во второй половине XVII в. утверждается новая концепция литературного языка, логически ясного, избегающего как простонародных выражений, так и технических терминов. В результате возникает негативное отношение к диминутивным образованиям, допускаемым только в низкие литературные жанры. Кодификаторы французского языка XVIII в., как правило, также осуждают употребление диминутивов.

В европейской ренессансной лингвистике понятие «правило» было одним из важнейших – во многом благодаря влиянию античной грамматической традиции. Согласно Данте, именно наличие правил отличало латынь от народных языков, в частности, различных вольгаре Италии. Однако в эпоху Возрождения, когда статус народных языков меняется, подвергается пересмотру и точка зрения об отсутствии у них правил.

Понятие «правило» в первых грамматиках итальянского языка В европейской ренессансной лингвистике понятие «правило» было одним из важнейших – во многом благодаря влиянию античной грамматической традиции. Согласно Данте, именно наличие правил отличало латынь от народных языков, в частности, различных вольгаре Италии. Однако в эпоху Возрождения, когда статус народных языков меняется, подвергается пересмотру и точка зрения об отсутствии у них правил. Понятие «правило» в первых грамматиках итальянского языка трактовалось двояко: с одной стороны, оно понималось в традиционном ключе – как четкая закономерность словоизменения и стабильность фонемного состава слова (в идеале – стабильность орфографии). С другой стороны, узус той эпохи отличался крайней нестабильностью, и в условиях политической и культурной децентрализации единственным общепризнанным ориентиром при описании и кодификации языка оказались литературные произведения на флорентийском вольгаре XIV века. Это привело к переосмыслению понятия «правило» и формированию особого, характерного именно для Италии подхода к описанию языка. Первая грамматика итальянского языка – «Grammatichetta vaticana» Леона Баттисты Альберти (1442(?)) – редкий для Италии пример грамматического описания, созданного без опоры на литературные образцы и с минимальным вниманием к вариативности. Для автора было важно продемонстрировать само наличие у итальянского языка правил, сопоставимых по четкости с правилами словоизменения классических языков. В XVI веке, когда задача апологии народного языка в Италии была, в целом, решена, понятие правила не утрачивает своей актуальности. Его содержание становится более конкретным: правило для Франческо Фортунио – уже не абстрактная категория, а рекомендация, позволяющая сделать правильный выбор в условиях неустойчивости письменного узуса.

Ранние романские грамматические трактаты: латинская догма и авторская интерпретация  романских языковых фактов

Отличительной чертой первых описаний грамматики провансальского языка является следование латинскому канону, однако, авторы этих сочинений, посвященных «веселой науке» трубадуров, сумели увидеть и показать, сами того не желая, многие языковые факты, которые отличали новые романские языки от латыни.

Степень влияния латинской традиции (главным образом, грамматик Доната и Присциана) на первые описания грамматики провансальского языка в трактатах «веселой науки» определяется, прежде всего, личностью автора и поставленной им конкретной целью. Максимальная зависимость от латинского образца приводит к тому, что происходит искажение ряда фактов своего родного языка или изложение их в несвойственной для грамматики провансальского языка манере. Так, самый лаконичный автор Юк Файдит ограничивается простым перечислением частей речи и указанием их основных признаков и переводит слово в слово определения Доната и Присциана, приводя примеры из провансальского языка. Каталанцев Рамона Видаля и Жофре де Фyшa, для которых провансальский не является родным языком, напротив, отличает практический подход. Их интересуют не отдельные грамматические категории как таковые, а способы функционирования тех или иных грамматических форм в провансальском языке. Эта установка предопределяет обращение к тем элементам грамматики, которые вызывают наибольшие затруднения у каталанских трубадуров, особенно это касается случаев расхождения языковых фактов провансальского и каталанского языков. Наиболее демократичным и последовательным в осмыслении особенностей нового романского языка оказывается Жофре де Фуша. Луиса д’Аверcо интересуют отдельные грамматические категории, а не описание провансальского языка, поэтому его замечания носят фрагментарный и непоследовательный характер: он строго следует латинской догме в определениях рода, числа, падежа, времени и т.д. и в то же время делает свои очень правильные выводы о реальном содержании этих категорий в каталанском языке.

Любопытное свидетельство бытового повседневного языка представляет собой «Caternu», «амбарная» книга сицилийского монастыря Сан Мартино, которую вел аббат и его настоятель Анджело Сенизио, сумевший возродить разоренную и доведенную до полного упадка обитель и превратить ее в цветущий сад. Целью создания памятника стало стремление настоятеля держать под контролем все виды экономической деятельности, необходимые для поддержания монастыря. Сенизио следовал некоей модели, построенной, видимо, по собственному разумению, которой он довольно регулярно придерживался из года в год. Этот труд представляет собой одну из первых «стихийных» попыток на Сицилии систематической письменной фиксации хозяйственной деятельности в монастыре. «Амбарная» книга Сенизио может сообщить многое об экономическом состоянии возрожденного монастыря, дать некую картину его хозяйственной жизни. Но помимо этого можно констатировать, что с языковой точки зрения текст, написанный Сенизио, уникален. С одной стороны, «Caternu» представляет собой шаг вперед в процессе формирования делового или обиходного стиля на вольгаре: следует отметить лаконичный синтаксис, использование бытовой и хозяйственной лексики, относительно низкую степень вариативности. С другой стороны, текст действительно можно считать оригинальным, поскольку он не ориентируется ни на какие образцы (в связи с их отсутствием на тот момент) и, следовательно, вполне свободен от их влияния. Кроме того, само предназначение текста исключало художественные, эстетические и нормализаторские установки автора. Поэтому язык этого «экономического» труда может до некоторой степени свидетельствовать о состоянии народной сицилийской речи во 2-й половине XIV века, так как вполне возможно, что в данном случае дистанция между письменным и устным языком была минимальна.

Становление национального языка в контексте становления нации ив Италии XIX–XX вв.

В докладе рассматриваются основные этапы становления итальянского национального языка в контексте формирования итальянской нации в XIX–XX вв., включающем процессы объединения Италии, выработки единой литературной нормы, соотношение национального языка и диалектов, их литературное выражение, лингвистическая политика фашистского режима, ситуация после войны Современная лингвистическая ситуация представляется по материалам конференции, посвященной 150-летию объединения Италии, «Итальянский язык как основной фактор национальной идентичности» (21.02.2011).

В период объединения Италии многие политические деятели, ученые и писатели связывали понятие единой Италии с необходимостью создания единого национального языка. Процесс этот разворачивался в крайне сложной экономической, политической и социальной обстановке, которую усугубляли диалектальная раздробленность и неграмотность населения. Национальное объединение запустило процессы объединения военного и административного. Процент италофонов стал постепенно увеличиваться. Ощутимые изменения ситуации были зафиксированы лишь в период правления Джолитти. Были заметно увеличены дотации на образование. Значительна и роль фашистского режима в формировании национального языка и самосознания. Режим несколько замедлил революционные изменения в обществе. И только после войны глобальный процесс итальянизации стал вновь активно набирать обороты. Лингвистическая ситуация в послевоенной Италии во многом определяется ведущей ролью средств массовой информации. 2011 год был объявлен в Италии юбилейным. Страна отметила 150-летие объединения. Подобное событие обычно является поводом для размышлений и подведения неких исторических итогов. По инициативе администрации президента в Италии состоялся Национальный Конгресс «Итальянский язык как несущий фактор национальной идентичности», в котором приняли участие все ведущие институты Италии – Академия Дей Линчеи, Академия дела Круска, Институт итальянской энциклопедии и Общество Данте Алигьери. В дискуссии приняли участие ведущие политические деятели и ученые. С приветственной речью выступил президент Джорджо Наполитано. Он подчеркнул государственную важность изучения сложного процесса становления и утверждения итальянского языка в условиях политического объединения. Не скрывая трудностей формирования итальянской нации и политического объединения, случившегося так поздно, невозможно переоценить значимости вклада языка литературы в этот процесс.

В предлагаемом докладе топонимика древней Англии рассматривается на материале Англосаксонской хроники.

Англосаксонская хроника - один из главных источников знаний о жизни Англии в древний период.
Топонимика Англосаксонской хроники полифункциональна.
Структурный анализ топонимов Англосаксонской хроники указывает на словообразовательные особенности данного слоя лексики.
Семантический анализ топонимов Англосаксонской хроники отражает состояние и тенденции развития значения исследуемого языкового материала.
Лингвокультурологический подход при анализе материала позволяет сделать заключение на стыке разных наук, что углубляет наши знания о языке древнего периода и жизни страны в целом.

Лексические средства изображения поэтического творчества англосаксов в древнеанглийском переводе Церковной истории народа англов Беды Досточтимого

Труд Беды, нортумбрийского монаха VIII в., донес до нас предание о неграмотном пастухе Кэдмоне, который, будучи вначале обделен музыкально-поэтическими способностями, позже получил дар от Бога слагать великолепные стихи на библейские темы. «Церковная история народа англов» была переведена с латыни на древнеанглийский язык в конце IX века в ученом кружке уэссекского короля Альфреда Великого. Сравнение с оригиналом позволяет лучше понять, какими словарными ресурсами располагал англосаксонский переводчик, а также глубже проникнуть в характер восприятия англосаксами поэтического творчества. Сопоставление латинской и древнеанглийской лексики, употребляемой в оригинале и в переводе для изображения поэтического дара Кэдмона, охватывает такие концептуальные сферы, как процесс и результат поэтического сочинения, его устный/письменный характер, поэтический язык и поэтическую речь. В древнеанглийском переводе более ярко выражены такие черты поэтического творчества англосаксов, как напевная импровизация, музыкальное сопровождение, связь личностного характера творчества с его полумагической направленностью, невычлененность метрики из устойчивых оборотов речи, наличие особого наддиалектного поэтического языка.

Обозначение перемещения глаголом hweorfan в древнеанглийском языке

Доклад посвящен исследованию древнеанглийского глагола движения hweorfan в различных контекстах его употребления. В исследовании рассматриваются общие и универсальные признаки hweorfan, производится попытка определить восприятие и понимание перемещения древним сознанием.

Данное исследование посвящено выявлению особенностей обозначения движения и перемещения глаголом hweorfan в древнеанглийском языке, определению общих с другими древнеанглийскими глагололами движения черт и универсальных особенностей hweorfan. Исследование ведется в рамках когнитивного подхода с использованием методов контекстуального, этимологического и сравнительного анализа. Цель данной работы – исследовать древнеанглийский глагол движения hweorfan, имеющий в своей дефиниции признак «go», т.е. обозначавший перемещение, и его значения в различных контекстах, объяснить особенности употребления именно этого глагола в тех контекстах, где он употребляется, путем обращения к его этимологии (др. и.-евр. корню uer- поворачивать). В большинстве случаев употребления hweorfan – это перемещение в нереальном пространстве, относительно нереальных объектов и т.д. Это, по сути, было изменением состояния (физического или психического). При описании глаголом hweorfan реального физического перемещения, появляется дополнительное значение «прийти», «вернуться», «появиться». Направление перемещения, которое выражалось глаголом hweorfan, практически всегда обозначалось предлогом. По предварительным выводам можно сказать, что hweorfan обозначал движение, и только при добавлении сопутствующего предлога (направления) это движение могло квалифицироваться как перемещение. Обозначение этим глаголом в большинстве случаев не физического перемещения, а перемены состояний человека, как «перемещения» от одного к другому, вызывает вопрос, почему в древнеанглийском языке переносное значение вытеснило прямое.

Метаязык словаря «М. В. Ломоносов и культура Германии XVIII века»

В докладе рассматриваются принципы создания словаря немецкого языка М. В. Ломоносова – исторического двуязычного словаря.

1. Компонент мета – (из греч. приставки μετα–) в языке науки традиционно используется в заимствованных из английского языка терминах в значении ‘on the subject of; concerning, about’ (ср., например, метаанализ, метаданные и пр.). Метаязык с точки зрения внутренней формы – это «язык о языке», что следует понимать как язык, служащий для описания фактов «самого себя» или другого языка; как знаковую систему служащую для описания другой знаковой системы. В отечественной лингвистике термин метаязык получил распространение благодаря известной статье Р. О. Якобсона «Лингвистика и поэтика». 2. Метаязык лингвистики обычно упрощенно представляется как система лингвистических терминов. Метаязык словарного описания, несмотря на то, что лексикография традиционно рассматривается как одно из направлений прикладной лингвистики, является значительно более сложным, богатым и гетероморфным. Метаязык современного словаря, может включать разные виды знаков: слова-знаки, разнообразные сокращения, условные символы, графические знаки и даже рисунки. Также он должен включать универсальные средства для описания лингвистических объектов на разных языковых уровнях, в двух и более языках, в разных языковых состояниях одного языка. 3. Словарь немецкого языка М. В. Ломоносова представляет собой инновационный исследовательский и лексикографический проект, который направлен на составление универсального словаря тезаурусного типа, объединяющего в себе исторический толковый, исторический терминологический и историко-культурный словари, словарь собственных имен, словарь сочетаемости слов, словарь сокращений. 4. Для решения таких сложных задач необходима разработка модели метаязыка нового поколения. В его средства должны войти вербальные единицы двух языков, графические символы, иероглифические знаки выделения словосочетаний и синтаксических явлений, а также особое расположение элементов словарной статьи.

Vollständigere und Neuerläuterte Deutsche Sprachkunst" и становление немецкого научного языка XVIII века

В статье внимание уделено одному аспекту, анализируемого текста, а именно влиянию иностранных языков на развитие немецкого научного языка на материале грамматики И. К. Готшеда «Vollständigere und Neuerläuterte Deutsche Sprachkunst». В результате исследования удалось выявить, что автор прибегает к сравнительно-историческому методу изучения немецкого языка. В статье излагается мысль о том, что в фонетике, грамматике, этимологии немецкого научного языка XVIII века четко прослеживается связь с итальянским, французским, латинским языками. В статье обобщен материал по исследуемой теме.

В статье будут затронуты такие вопросы, как влияние иностранных языков на немецкий научный язык XVIII века на уровне фонетики, грамматики, терминологии, этимологии. Готшед подчеркивал, что немцы зачастую лучше знают иностранные языки, чем родной. Это можно заметить в разделе, посвященном описанию алфавита. Готшед отмечал, что немецкое «a» звучит как итальянское/французское/латинское, но не как английское. В разделе «Морфология» Готшед уделял внимание написанию иностранных имен собственных и нарицательных. Отмечал необходимость онемечивания иностранных нарицательных слов, т.е. необходимость приблизить иностранные имена нарицательные фонетически и морфологически к немецкому языку. В разделе «Орфография» автор представил словарь, в котором привел список немецких слов и их латинские эквиваленты, аналоги, которые давали толкование немецких терминов. Также нельзя не отметить этимологические параллели из иностранных языков ,которые приводит Готшед с целью объяснить происхождение немецких слов и развитие их значений. Как И. К. Готшед, так и М. В. Ломоносов прибегал к сравнительно-историческому методу изучения научного языка, данный метод позволил выявить общее и особенное в языковых явлениях разных языков, познать исторические ступени развития одного и того же явления или двух разных сосуществующих явлений.

Реализация понятия «Glück» (счастье) в произведениях немецких романтиков начала XIX века

В немецкой литературе начала XIX века выделились такие течения, как сентиментализм и романтизм, выдвигающие чувства на передний план. Среди жанров появляются новелла и авторская сказка.

Концепт «счастье» является одним из центральных компонентов человеческого бытия, как фрагмент коллективной и индивидуальной концептуальной системы любого этноса, в том числе немецкоязычного. Концепты представляют собой своеобразные коды – ключи к пониманию ценностей этой культуры, условий жизни людей, стереотипов их поведения. Концепт «счастье» относится к важнейшим категориям этики (Воркачев 2002: 142). Изучение таких основополагающих лингвокультурных концептов, как Glück/счастье, способствует лучшему пониманию менталитета и национального характера народа. Концепт в языковом сознании представлен как совокупность значений, которые выражаются лексическими, фразеологическими единицами, прецедентными текстами, этикетными формулами, а также речеповеденческими тактиками, отражающими повторяющиеся фрагменты социальной жизни. В настоящей статье рассмотрены лексические средства, с помощью которых выражается концепт Glück в немецкоязычной литературе начала XIX века. Данный период ознаменовался расцветом немецкой литературы, формированием национального духа, становлением немецкой народности. В немецкой литературе выделяются такие течения, как сентиментализм и романтизм, выдвигающие чувства на передний план. Среди жанров новыми являются новелла и авторская сказка. Немецкий романтизм отличается ярко выраженным публицистическим тоном. Среди писателей-романтиков наиболее заметными фигурами являются Э. Т. А. Гофман, работающий в жанре сказки, самый даровитый и характерный из младших романтиков; А. ф. Шамиссо, основательный знаток естественных наук, подчинившийся романтикам относительно формы, но сохранивший рельефность и конкретность изложения, и Й. Ф. ф. Эйхендорф, которого часто называют «поэтом леса» и последним романтиком. Произведения указанных авторов проанализированы с точки зрения реализации понятия Glück/счастье с целью выявления особенностей языкового отражения действительности в данный период и диахронического анализа изменения семантического поля Glück.

Средневековая литургическая драма как феномен библейского истока

Доклад посвящен прецедентной значимости библейского текста для немецкой средневековой литургической драмы.

1. Библия имеет особый статус в ряду прецедентно «сильных» текстов, входящих в литературный канон
2.Специфика культурно-исторического развития предопределила особую прецедентную значимость Библии для человека эпохи Средневековья.
3. Изучение текстовой концептосферы, связанной с Библейским текстом, а также включения его в созданные позднее тексты представляет особый интерес.

В статье рассматривается речевая стратегия самозащиты, понимаемая как комплекс речевых действий, которые предпринимает слушающий в ходе конфликтного диалога с целью поддержания собственного «лица». На примере фастнахтшпилей Ганса Сакса, коротких драматических произведений XVI века, анализируются тактики стратегии самозащиты в русле исторической прагмалингвистики.

Феномен самозащиты исследуется в многих науках: психологии, социологии, медицине, криминалистике. Речевая составляющая данного явления все чаще привлекает ученых-лингвистов, исследующих ее с позиций прагматики. Стратегический подход к анализу языковых явлений позволяет выделить самозащиту в отдельную речевую стратегию, понимаемую как комплекс речевых действий, которые предпринимает слушающий в ходе конфликтного диалога с целью поддержания собственного "лица". Применительно к историческим эпохам рассмотрение данной стратегии представляется возможным на материале драматических произведений в силу их максимальной приближенности к реальной коммуникации. Анализ диалогов фастнахтшпиля позволяет прийти к выводу, что стратегия самозащиты представлена в речи следующими тактиками: 1. тактика оспаривания; 2. тактики оправдания; 3. тактика ответного удара. Под тактикой оспаривания понимается одно или несколько речевых действий, выражающих отказ от предъявленного обвинения. Тактика оправдания нацелена на объяснение того или иного поступка защищающегося, тактика ответного удара, носящая подчеркнуто инвективный характер, представляет собой реакцию слушающего на слова говорящего обвинением на обвинение, оскорблением на оскорбление, угрозой на угрозу. За каждым из выделяемых речевых действий закреплен набор языковых средств, маркирующих интенцию говорящего на поверхности речи.

The paper considers the usage of naht “night” in the Middle High German epics “Nibelungenlied” and “Parzival”. The lexeme naht never appears alone, but only with other time adverbials. This allows us to assume that naht “night” can’t be referred to as “just a time period”, but is only understood as a “bad” or “wrong’ time and is opposed to “day” and “light”.

Доклад посвящён употреблению свн. лексемы naht «ночь» в «Парцифале» и «Песни о нибелунгах». Данная лексема обладает не только ярко выраженной темпоральной семой, но и богатыми культурологическими коннотациями. В Средние века ночь воспринималась как время сил зла, опасных для человека, поскольку с наступлением темноты жизнь останавливалась. В «Парцифале» naht «ночь» представлена 51 реализацией, а в «Песни» – 21. Существительное naht выступает как в составе обстоятельств времени, так и в функции подлежащего или дополнения. Также представлены формулы приветствия (guote naht «доброй ночи») и сравнения (liute vinster sô diu naht «люди тёмные, как ночь»), где темпоральная сема ослаблена. Naht «ночь» указывает или на время действия, или на его длительность, при этом посредством лексем tac «день» и morgen «утро» задаётся предел «ночного» действия. Naht «ночь» не используется для передачи разновременности. «Ночная» деятельность в указанных текстах передаётся сказуемыми двух семантических групп: во-первых, глаголами, обозначающими отдых/сон (ruowen, slâfen) или любовные похождения (ligen, minnen). Во-вторых, ночью происходит тайная деятельность, или же перемещения героев (erbîten, fâren). Naht «ночь» регулярно употребляется вместе с другими обстоятельствами времени. На этом основании мы предполагаем, что «ночь» как «неправильное, плохое» время, не может фигурировать само по себе, но только в противопоставлении или в сочетании с другими темпоральными показателями, ночь как бы «выпадает» из хода времени.

Особенности композиционного построения цикла новелл Штрикера «Поп Амис»

Доклад ставит в центр рассмотрения особенности композиционного построения цикла новелл Штрикера «Поп Амис», относящихся к позднему средневерхненемецкому периоду. Это время, характеризуется распадом феодальных отношений. На смену рыцарским романам приходит совершенно иной тип литературы, в котором тесно переплетаются сатирические и дидактические мотивы. Новую литературу отличает целый ряд композиционных особенностей (кольцевая композиция, малые формы и т.д.), которые я намереваюсь осветить в своем докладе на примере произведений Штрикера.

Немецкоязычная литература позднего средневерхненемецкого периода характеризуется, в первую очередь, «сменой классовой основы культуры, поэзии и литературного языка» [Гухман, 1983:135]. Господствующая система феодальных отношений приходит в упадок, в результате чего формируется новая городская культура, в рамках которой «складывается новый эстетический канон, опирающийся … на традиции народной сатирической литературы и… на рационализм и дидактические устремления доминиканской философии» [Гухман М. М., 1983:89]. 
Материалом для исследования послужил цикл стихотворных новелл Штрикера о попе Амисе. Я выделила и описала основные особенности новелл, такие как: 
 Кольцевая композиция (каждая новелла начинается с приезда попа в город и заканчивается его отъездом из него); Значительная автономность новелл по отношению друг к другу; Сравнительно небольшой объем новелл в отличие от рыцарских романов; Смена ракурса повествования («рыцарской романтике… и культу изящного противопоставлена здесь реальная жизнь в её будничном обличии» [Пуришев Б. И., Жирмунский В. М, 1962:130]). Книга Штрикера представляет собой «широкую картину европейских нравов XIII в.» [Пуришев Б. И., Жирмунский В. М., 1962:130] и, тем самым, немалый интерес для дальнейшего изучения. 
1. Гухман М. М. История немецкого литературного языка XI–XV вв. Л. 1983 г. 
 2. Пуришев Б. И., Жирмунский В. М., История нецкой литературы. Т. 1. М. 1962 г.

This study considers the instance of the author of the German “Prosaroman” of the XV-th–XVI-th century in the communicative and pragmatic aspects. Through the analysis of the called instance in “Melusine”, “Ein kurtzweilig Lesen von Dyl Ulenspiegel <…>”, “Historia von Johann D. Fausten <…>” and “Lalebuch” at the levels of narrator and personage’s communication we discover the objective laws of the German “Prosaroman” functioning in the European society covering the time period of the late Middle Ages.

Прагмалингвистический подход к художественному тексту требует его понимания в качестве «действия, связывающего участников литературно-эстетической коммуникации – автора и читателя» [Бабенко, 2004, 21]. В основе такого действия – установка автора-адресанта. В этой связи настоящее исследование инстанции автора в немецком прозаическом романе XV–XVI вв. направлено на то, чтобы определить формы реализации данной коммуникативной инстанции и декодировать их прагматическую функцию. В качестве анализируемого материала выступают следующие текстовые экземпляры жанра: «Melusine» (1487 г.), «Ein kurtzweilig Lesen von Dyl Ulenspiegel <…>» (1515 г.), «Historia von Johann D. Fausten <…>» (1587 г.) и «Lalebuch» (1598 г.). 
 В результате проведенного исследования установлена общая модель коммуникативных уровней немецкого прозаического романа XV–XVI вв., построенная при опоре на модель В. Шмида [Шмид, 2003, 24–25]. Релевантными прагматическими величинами, презентирующими инстанцию автора в данной модели, выступают: 1. книгоиздатель; 2. нарратор; 3. вторичный нарратор/персонаж. Фигура книгоиздателя передана средствами паратекста: через предисловие и иллюстративный материал – ксилографию в ее соотношении с текстом. На уровне нарраторской коммуникации инстанция автора представлена четко и однозначно. Нарратор немецкого прозаического романа XV–XVI вв. – недиегетический, всеведущий, он близок книгоиздателю/конкретному автору и во многом следует его замыслу, указанному в паратексте. На уровне персонажной коммуникации инстанция автора обозначена через прямую речь. Прямая речь вводится глаголами говорения, в которых, как правило, отсутствует дополнительная характеристика говорящего, оценка сообщаемого (например, Da sprach er). 
Бабенко Л. Г. Лингвистический анализ художественного текста. Теория и практика: учебник; практикум. М., 2004. 
Шмид В. Нарратология. М., 2003.

Лексико-грамматические особенности газетных объявлений XVIII века (на материале австрийских газет)

Характерными лексико-грамматическими особенностями газетных объявлений рассматриваемого периода являются: большой объем предложения; сложноподчиненные предложения с относительными придаточными, в том числе с неполным сказуемым; широкое употребление причастия настоящего времени; перечисления; повторное наименование с помощью указательных местоимений и прилагательных; употребление модальных глаголов в сочетании с пассивным залогом; употребление прилагательных в превосходной степени; употребление иноязычной лексики.

Употребление родительного падежа в средневерхненемецком языке и проблема перевода конструкций с родительным падежом на современный немецкий язык (на примере «Песни о нибелунгах»)

This article is about the genitive and genitival constructions in German language of 13 century. We look for such constructions in Nibelungenlied and analyze the translation of such constructions in modern language.

1. В сфере падежей в свн. период происходит максимальный расцвет родительного. Он не вытесняется не из одной области своего употребления в двн., а внутри этих областей употребляется ещё шире. Существительное в Р.п. получает показатель es, если слово употребляется без имени собственного. Например, truhsaeze des küneges (Nib, 11,2). Перевод на современный язык: Truchsess des Königs. При переводе es сохраняется. Существительное в родительном падеже остаётся без показателя, если за титулом следует имя собственное. Например, des künic Gunthers wip (Nib, 914, 4). Перевод: König Gunthers Gemahlin. При переводе es отсутствует, как в оригинале. 2. Местоимение des в качестве средства связи между предложениями (со значением объектности, причинности, инструментальности или общей соотнесённости) употребляется так часто, что рассматривается как особое слово – наречие, союз. Например, des was wol vierzec tusend oder dannoch baz (Nib, 179,1). Перевод: Es waren schätzungsweise vierzigtausend oder gar noch mehr. При переводе des передано местоимением es. Des иногда опускается при переводе. Например, des wart der herre zornec und grimmic genuoc (Nib, 205,4). Перевод: …raste er vor Zorn und Wut. 3. Генитив может располагаться между существительным и относящимся к нему артиклем, если определение, стоящее в родительном падеже, не имеет при себе артикля (der sanges meister). Такое положение часто занимает родительный падеж имени собственного в героическом эпосе. Например, di Liudgers man (Nib, 164,3). Перевод: Liudegers Gesandte. Генитив располагается перед определяемым словом. Литература: 1. Адмони В. Г. Исторический синтаксис немецкого языка М., 1963. 2. Филичева Н. И. История немецкого языка М., 2003. 3. Чемоданов Н. С. Хрестоматия по истории немецкого языка М., 1953. 4. Lexer M. Mittelhochdeutsches Taschehwörterbuch Stuttgart, 1992. 5. Das Nibelungenlied. Mittelhochdeutsch/ Neuhochdeutsch von Danielle Buschinger und Wolfgang Spiewok. Wodan 8, 1991.

Средства связности текста позднесредневекового кулинарного рецепта

Позднесредневековый кулинарный рецепт представляет собой самостоятельный тип текста, обладающий всеми основными характеристиками текста - интенциональность, целостность, интертекстуальность и связность. Связность текста при этом подразумевает наличие семантических и грамматических связей внутри текста рецепта. В представленном исследовании речь будет идти о средствах когезии и когерентности, таких как прономинализация, использование союзов и наречий, контактное положение предложений внутри текста и пр.

Кулинарный рецепт позднего Средневековья представляет собой самостоятельный тип текста, обладающий всеми основными характеристиками текста - интенциональность, информативность, целостность, ситуативность, интертекстуальность и связность. Связность текста при этом подразумевает наличие семантических и грамматических связей внутри текста рецепта. В представленном исследовании речь будет идти о средствах когезии и когерентности, таких как прономинализация, использование союзов и наречий, контактное положение предложений внутри текста и пр.
Связность текста является сугубо лингвистической категорией, так как она выражена средствами, изучаемыми языкознанием. Все предложения в тексте стоят в определенном порядке и связаны друг с другом по смыслу и грамматически. Этот признак обеспечивается не одним или несколькими приемами, а достаточно серьезным комплексом разнообразнейших средств. В каждом конкретном произведении используется определенная их часть. Можно выделить следующие виды связности: 1) локальная (выявляемой, например, в пределах абзаца); 2) глобальная (определяемой в рамках целого текста); 3) контактная (связанные компоненты текста находятся рядом друг с другом, в непосредственной близости) 4) дистантная (связанные компоненты отдалены друг от друга, между ними находятся отрезки текста определенного объема). 
Существует множество средств когезии: коннекторы, повторы, про-формы, текстовый, ситуативный дейксис, средства субституции, метакоммуникативные средства, объединяющие рецепты в составе кулинарного собрания и т.д.

В немецкой литературе начала XIX века выделились такие течения, как сентиментализм и романтизм, выдвигающие чувства на передний план. Среди жанров новыми являются новелла и авторская сказка. В лирике происходит стилизация под народные песни. Немецкий романтизм (к. XVIII – нач. XIX века) отличается ярким публицистическим тоном. На основе произведений Э.Т.А. Гофмана «Золотой горшок» (1814), А. ф. Шамиссо «Удивительная история Петера Шлемеля» (1813), Й.Ф.ф.Эйхендорфа «Из жизни одного бездельника» (1826) проанализированы варианты реализации понятия «счастья» в немецкой литературе данного периода.

Концепт «счастье» является одним из центральных компонентов человеческого бытия, как фрагмент коллективной и индивидуальной концептуальной системы любого этноса, в том числе немецкоязычного. Концепты представляют собой своеобразные коды – ключи к пониманию ценностей этой культуры, условий жизни людей, стереотипов их поведения. Концепт «счастье» относится к важнейшим категориям этики (Воркачев 2002: 142). Изучение таких основополагающих лингвокультурных концептов, как Glück/счастье, способствует лучшему пониманию менталитета и национального характера народа. Концепт в языковом сознании представлен как совокупность значений, которые выражаются лексическими, фразеологическими единицами, прецедентными текстами, этикетными формулами, а также речеповеденческими тактиками, отражающими повторяющиеся фрагменты социальной жизни. В настоящей статье рассмотрены лексические средства, с помощью которых выражается концепт Glück в немецкоязычной литературе начала XIX века. Данный период ознаменовался расцветом немецкой литературы, формированием национального духа, становлением немецкой народности. В немецкой литературе выделяются такие течения, как сентиментализм и романтизм, выдвигающие чувства на передний план. Среди жанров новыми являются новелла и авторская сказка. Немецкий романтизм отличается ярко выраженным публицистическим тоном. Среди писателей-романтиков наиболее заметными фигурами являются Э.Т.А. Гофман, работающий в жанре сказки, самый даровитый и характерный из младших романтиков; А. ф. Шамиссо, основательный знаток естественных наук, подчинившийся романтикам относительно формы, но сохранивший рельефность и конкретность изложения, и Й.Ф.ф.Эйхендорф, которого часто называют «поэтом леса» и последним романтиком. Произведения указанных авторов проанализированы с точки зрения реализации понятия Glück/счастье с целью выявления особенностей языкового отражения действительности в данный период и диахронического анализа изменения семантического поля Glück.

Гендерные войны в испанском дискурсивном пространстве: язык – инструмент политики или жертва политиков?

Анализируя управляющие возможности языка, реализуемые в дискурсивном пространстве с помощью целого ряда вербальных и невербальных манипулятивных стратегий, нельзя не остановиться на такой социально значимой проблеме, как гендерное равенство в том аспекте, в каком оно затрагивает собственно язык. Борьба за гендерный паритет, понимаемый как часть общей концепции равенства между мужчиной и женщиной, идет не только на уровне социальном, но и языковом.
Новая – не сексистская – языковая стратегия, навязывающая употребления, незакрепленные в лингво-когнитивном сознании языкового коллектива, сводится к попыткам искусственно подстраивать язык под взгляды определенных кругов в обществе, в ожидании того, что подобным образом изменится и само общество. В испанском газетно-публицистическом дискурсе, отражающем и вербализирующем окружающую действительность, появились чрезвычайно громоздкие сочетания, типа – ciudadanos y ciudadanas españoles/as или cargos y cargas públicos/as. В них четко маркирован признак рода, пусть и в ущерб нормативной грамматике, а также закону экономии языковых ресурсов, действующему практически в любом языке.
Использования гендерно маркированных или, наоборот, гендерно нейтральных языковых ресурсов является средством дополнительного воздействия, которое газетно-публицистический дискурс оказывает на массовую аудиторию. Отношение человека к действительности опосредуется дискурсивной практикой. Дискурсивный механизм манипуляции имеет лингвокогнитивную природу. Адресант сообщения, обращаясь через ГПД к массовой аудитории, транслирует благодаря языковым ресурсам субъективную концептуализацию мира, продвигая свои идеи, свой образ действительности, воздействуя на подсознательный уровень адресата в том числе через гендерные стереотипы. Однако любые попытки искусственно изменить существующий механизм путем навязывания обязательного использования гендерно немаркированной лексики неизбежно обречены на провал.

Статус прецедентного текста в свете проблемы межъязыкового взаимодействия (на материале «ODE MARÍTIMA» Фернандо Пессоа)

В данном докладе предпринимается попытка представить текст «Ode Marítima» Фернандо Пессоа как прецедентный для западной (европейской и американской) культуры второй половины XX – нач. XXI в. и на примере Пессоа расширить диапазон параметров, которые традиционно выделяются для определения статуса прецедентных текстов в культуре. Текст Пессоа задает модель множественной субъективации в связи с разными языками и позволяет связать проблему множественной субъективации с проблемой межъязыкового взаимодействия.

Общим параметром прецедентных текстов считается узнаваемость и отсутствие необходимости ссылки на текст или авторов: текст может выступать как эталон, однако основным его предикатом всегда остается опознаваемость. Можно условно выделить модели, по которым текст опознается как прецедентный: словесно-текстовая модель; форматная модель текстообразования; формально-стиховая; языковая (дискурсивная) модель – модель отношения к языку, модель выстраивания образа языка. Это может быть классическая модель сочетания высокого и низкого стилей речи или, например, модель обращения с поэтизмами. Особый случай модели, когда дискурсивный формат (модель) частично или полностью основан на принципах межъязыкового взаимодействия; по типу конструирования субъекта (по типу субъективации); по типу саморепрезентации личности поэта в литературе (истории литературы и литературном процессе); по вписанности в философскую литературу. Текст Пессоа опознается как прецедентный по 3–7 моделям, которые, однако, не выступают раздельно: сама фигура Пессоа выступает не только как эталон субъективации (благодаря его уникальной модели гетеронимии) и саморепрезентации в истории литературы, но и – как эталон модернистского подхода к межъязыковому взаимодействию. Пессоа задает модель множественной субъективации в связи с разными языками. Принцип гетеронимии как множественной субъективации предполагает, что каждый раз создается новый образ языка, то есть предполагает более высокую метаязыковую рефлексию и наличие межъязыкового и метаязыкового сознания как такового. Множественная субъективация подразумевает, что ничто не дано в готовой формуле, каждый раз мы говорим на новом языке (точнее, используем новую дискурсивную модель), таким образом, соотношение нашего говорения и идеального универсального языка каждый раз выстраивается заново.

В народной сказке широко используются фразеологические единицы испанского языка: пословицы, поговорки, загадки. Но и сама народная сказка является источником пополнения фразеологического фонда языка. Этому способствует устная форма бытования фольклорных текстов, «народность» и узнаваемость фольклорных образов и, кроме того, функциональная ограниченность сказочных героев и ситуаций. Многие фразеологические единицы тесно связаны с внутренними и внешними медиальными формулами, реже с инициальными или финальными сказочными формулами.

В народной сказке широко используются фразеологические единицы испанского языка: пословицы, поговорки, загадки. Но и сама народная сказка является источником пополнения фразеологического фонда языка. Этому способствует устная форма бытования фольклорных текстов, «народность» и узнаваемость фольклорных образов и, кроме того, функциональная ограниченность сказочных героев и ситуаций. Многообразие сказки и вместе с тем ее постоянство, повторяемость, объясняются В. Я. Проппом исходя из двоякого качества сказки, в которой сочетаются небольшое число функций и множество различных персонажей; в содержательном плане народная сказка отражает древнейшие стадии развития общественных отношений и религиозных культов. Многие фразеологические единицы тесно связаны с внутренними и внешними медиальными формулами, реже с инициальными или финальными сказочными формулами, как например, el tiempo\ los tiempos de Maricastaña, va de cuento,... y el cuento se ha acabado. Сам термин «cuento» по причине своей неоднозначности может использоваться в различных значениях в составе фразеологических единиц, подчеркивая, например, некоторые жанровые особенности, как в el cuento de nunca acabar, el cuento de la buena pipa, или же ироничное отношение слушателей к вымыслу сказителей: cuentos de viejas, cuentos de comadres. Особенное место занимают фразеологические единицы со сказочными персонажами или волшебными предметами. Среди антропонимов выделяются, в первую очередь, имена Хуан, Мария и Педро, закрепившиеся в испанском фольклорном сознании и во фразеологическом фонде: Juan Soldado, а \ Juan y Pedro, buen Juan, lo mismo le da Juan que Pedro. Для отечественной фразеологии и культуры важными являются образы Кощея и Бабы Яги, о которых пишет Ю. С. Степанов, мы говорим: тощий, как Кощей, или страшная, как Баба Яга. Носители современного языка по-прежнему мечтают жить как в сказке, уехать за тридевять земель и чтобы желания исполнялись как по мановению волшебной палочки.

Использование компьютерной терминологии в испанских комплиментах (piropos informáticos)

В докладе рассматривается использование компьютерной терминологии в испанских комплиментах, даётся определение комплимента-пиропо, выявляются основные виды иносказательных и прямых пиропо, приводится лексика, наиболее употребительная в данном виде комплиментов.

1. Информационные технологии и связанная с ними лексика всё шире внедряются в нашу жизнь. В последнее время появился целый пласт комплиментов, широко использующих узкую компьютерную терминологию. 2. Под комплиментом-пиропо мы понимаем комплимент, адресованный лицу женского пола и касающийся только его внешних данных, причём это лицо, как правило, не знакомо адресанту. Такой комплимент обычно имеет шутливую форму преувеличенной похвалы и реализуется в неофициальном регистре общения. 3. Одной из черт пиропо является иносказательнось, т.е. концентрация внимания не на адресате, а на каких-либо: 1) явлениях и предметах, имеющих отношение к адресанту: tienes más estilo que W3C y más caché que Google; tu RAM le da la vida a mi Windows; 2) зависть, которую испытывают предметы: Mi MacOSC tiene envidia de tu belleza; 3) на самом авторе пиропо- а) кем бы автор хотел быть: quisiera ser teclado para que me tocaras; quisiera ser página WEB para que me agregaras a tus favoritos; ojala fuera blog para que me visitaras. б) состояние, в которое адресат ввергает автора:cuando te veo, mi ciclo de CPU se acelera; te pienso más que las páginas indexadas; в) готовность адресанта на какие-либо действия: si me dejas hago Alt-F4 a mi vida; 4) концентрация внимания совместно на адресате и адресанте: juntos somos como un procesador de doble nucleo; nuestros corazones sincronizan por Wifi;5) предложения и просьбы: dime como te llamas y te agrego a favoritos; si quires tendrás la máxima prioridad en la lista de procesos. 6) отождествление адресата с каким-либо сайтом: tu corazόn.com esta en mi página de inicio. 4. Второй разновидностью являются прямые пиропо, где похвала адресуется непосредственно объекту, прямо описывая его достоинства. «Компьютерные» комплименты нередко нуждаются в расшифровке для человека, незнакомого с этой областью знаний. В них используются преимущественно английские термины, такие как kernel, linux, socket, firefox, SPU и т.д.

Функционирование глагола обладания на идиоматическом уровне в каталанском языке

В тезисах рассматриваются каталанские идиоматические образования с глаголом обладания, производным от лат.

Особенности функционирования базовых глаголов в каталанском языке, рассмотренные ранее на грамматическом уровне (Иванова 2013), анализируются на уровне идиоматики, занимающей в иерархии лингвистических дисциплин высшую ступень, предшествуя лишь семантике (Аничков 1992). Наиболее полно указанный феномен реализуется на материале испанского, в котором преобладают аналитические образования с tener, эксплицирующие общую тенденцию романских (шире – индоевропейских) языков к активизации высказывания. При этом субъект может быть представлен не только реальным, но и фиктивным актантом. В современном каталанском параллелизм функционирования двух глаголов обладания haver и tenir развился далеко не так мощно, как в испанском. Изучение особенностей функционирования последних на идиоматическом уровне целесообразно осуществить с опорой на структурный принцип классификации. В результате были выявлены следующие структуры: а) номинативно-аккузативные: 1. Verb. + Nom., ср.: tenir espera; tenir joc; 2. Verb. + Art. def./indef. + Nom. + Adj.(Particip.), ср.: tenir el melic grillat; tenir el fetge gros; 3. Verb. + Art. def./indef. + Nom. + Atrib. (Prep. + Nom.), ср.: tenir la sang de peix; tenir un fetge de rajada; 4. Verb + Art. def./indef.+ Inf. + Adj.(Particip.), ср.: tenir el riure fàcil… 5. Verb + Num. + Nom., ср.: tenir set deus (d’alguna cosa) 6. Verb. + Nom. + Loc.(Prep.+Nom.), ср.: tenir (alguna cosa) a terra; 7. No + Verb. + (ni) Nom. + ni + Nom., ср.: no tenir molla ni crostó; 8. Verb. + Nom. + Prep.+ Nom. + Conj. + Nom., ср.: tenir (alguna cosa) entre cap i coll; б) дативно-аблативные: 1. Verb. + Dat. + Art. def./indef. + Nom., ср.: tenir-li palletes (a algú); tenir-li bola (a algú); 2. Verb. + Dat. + Art. def./indef. + Nom. + Adj.(Particip.), ср.: tenir-li el cor robat 3. Verb. + Dat. + Art. def./indef. + Nom. + Prep. + Nom., ср.: tenir-li el peu al coll (a algú) и другие.

Истоки, структура и функционирование молодежного жаргона парлаче в испанском языке Колумбии

Парлаче – относительно новый лингвистический феномен, до сих пор не получивший освещения в отечественной испанистике. Это языковое явление становится заметно в конце 1980-х годов и изначально представляет собой «тайный язык» преступников, наркоторговцев и других маргинальных слоев колумбийского Медельина. Постепенно арготическая лексика утрачивает свой профессиональный и секретный характер и становится средством эмоциональной экспрессии, образного, эвфемистического словоупотребления.

Парлаче – относительно новый лингвистический феномен до сих пор не получивший освещения в отечественной испанистике. Это языковое явление становится заметно в конце 1980-х годов и изначально представляет собой «тайный язык» преступников, наркоторговцев и других маргинальных слоев второго по величине колумбийского города – Медельина. Постепенно данная арготическая лексика утрачивает свой профессиональный и секретный характер и становится средством эмоциональной экспрессии, образного, эвфемистического словоупотребления. Уже в 1990-ые годы лексика этого социального диалекта начинает активно использоваться в текстах СМИ и социальной рекламы, появляются фильмы и книги о жизни молодежи бедных районов – основных носителей этого социолекта; для придания большей выразительности и «жизненности» словечки из парлаче используют в своих речах политики. Тогда же лингвисты из Университета Антиокии начинают сбор материала и работу над словарем парлаче, первое издание которого выходит в 2001 г. (2-е в 2005, 3-е в 2009). В том же 2001 термин parlache зафиксирован DRAE. Основным источником для создания словаря была информация, полученная от людей в возрасте до 25 лет. Также были использованы материалы СМИ, документальные и художественные фильмы и тексты современной художественной литературы о жизни молодежи, записи живых спонтанных разговоров, услышанных в транспорте, на улице, в школах, университетах, тексты песен, рекламы, объявлений и граффити. Анализ интернет ресурсов свидетельствует о том, что парлаче упоминается не только на веб-страницах Колумбии, о нем пишут лингвисты, социологи, антропологи, психологи и журналисты из Боливии, США, Эквадора, Перу, Венесуэлы, ряда европейских стран: Испании, Франции, Германии, Финляндии. При этом работы на русском языке, посвященные парлаче, автору не известны. Одна из задач предлагаемого доклада состоит в том, чтобы заполнить этот пробел.

Статья представляет собой попытку анализа и обобщения словарных материалов, собранных современными исследователями боливийского национального варианта испанского языка. Основной тезис автора заключается в том, что в настоящее время нуждается в уточнении популярное ныне в испанистике понятие национального варианта, каковой, при ближайшем рассмотрении, распадается на подварианты, факторами формирования которых являются как индейский субстрат, в его собственно-лингвистических и этнопсихологических проявлениях, так и определенная форма двуязычия, сложившаяся на данный момент.

Статья представляет собой попытку анализа и обобщения словарных материалов, собранных современными исследователями боливийского национального варианта испанского языка. Наши наблюдения можно кратко сформулировать следующим образом: 1. Представляется весьма абстрактным и схематичным само представление о «национальном варианте». Оно лишь частично подтверждается на материале испанского Боливии – преимущественно на материале нейтрального и официального стиля речи. Что же касается разговорной речи, то здесь боливийский испанский существует на уровне диалектных зон, каждая из которых подвержена действию определенного субстрата, а также и других местных факторов языкового и этнокультурного характер, ставящих весьма узкие рамки возможностям взаимопонимания между носителями испанского языка. 2. Общая языковая ситуация Боливии может быть охарактеризована как ситуация всепроникающего двуязычия, каковое формирует языковое сознание каждого из носителей – в зависимости от степени усвоения им каждого из двух языков. 3. Состояние испанского языка Боливии характеризуется – оставляя в стороне фонетику и морфосинтаксис – а) на уровне словообразования – синкретизмом способов последнего, характерных для каждого из двух контактирующих языков (испанского и одного из индейских) и б) на уровне лексической семантики – созданием особой картины мира, как на уровне национального варианта, так и на уровне каждой из народностей, воспроизводящей в своем сознании этнопсихологические воззрения своих предков, воплощенных сегодня не только в их исконном, но и в их испанском языке.

Синонимическая оппозиция внутри цветообозначения «красный» (на материале лирики Федерико Гарсиа Лорки)

В докладе на материале поэтического цикла Ф. Г. Лорки «Romancero gitano» (Цыганский романсеро) рассматриваются особенности использования прилагательного «красный» и, в частности, двух его синонимов: «carmesí» (карминный красный) и «corinto» (коринфский красный), формирующих ряд контекстуально обусловленных значений.

Поэтический язык Ф. Г. Лорки характеризуется насыщенной цветовой гаммой, в которой реализуются не только собственно цветовые значения, но и различные контекстуально обусловленные оттенки смысла, создающие особую художественную картину мира поэта. Красный цвет занимает важное место в лирике Лорки. В опубликованном при жизни поэта лирическом наследии лексико-семантическое поле прилагательного «красный» включает не только сам гипероним «rojo» (40 употреблений), но и 8 гипонимов, зафиксированных словарями.
Проведённый нами анализ особенностей использования цветообозначения «красный» в поэтическом сборнике «Romancero gitano» (Цыганский романсеро) показал, что помимо прилагательного «rojo» (красный), Ф. Г. Лорка прибегает к его цветовым синонимам «carmesí» (карминный красный) и «corinto» (коринфский красный) в стихотворении № 12 «Muerte de Antoñito el Camborio» (Смерть Антоньито эль Камборио). Эти цветовые лексемы, согласно этимологическим данным, содержат сему «дорогостоящего красителя» и сему «краски, доступной лишь богатым и знатным людям». Лорка использует эти оттенки красного для обозначения героя как человека аристократических кровей. 
Одновременно с эксплицитными синонимами Лорка применяет имплицитное обозначение красного цвета посредством его эталона «sangre» (кровь), которое в широком контексте поэтического сборника выступает в значении «красивый». В данном случае имплицитная синонимия служит для создания скрытого сюжета стихотворного цикла, связывая несколько стихотворений общей семой «восстановления запятнанной чести». 
Таким образом, в контексте сема цвета «красный» выступает синонимом понятий «богатый», «красивый», «аристократический», «достойный», «священный», а также служит для создания скрытого сюжета поэтического сборника.

Примеры глагольной эвфемистической генерализации в политических медиатекстах (на материале испанского языка)

В докладе рассматривается вопрос о специфике функционирования глаголов с нейтрально-обобщенным значением в текстах политического дискурса. Впервые осуществляется попытка классификации глагольных эвфемизмов-гиперонимов на материале испанского языка, что позволяет выявить особенности использования однословных и перифрастических номинаций в манипулятивных целях.

Генерализация значения – замена нежелательного наименования с более узким значением наименованием с более широким значением, – является одним из наиболее эффективных семантических средств эвфемии. В медиатекстах обобщающие эвфемизмы обладают огромным манипулятивным потенциалом, функционируя как устойчивые политические штампы, способствующие построению нарочито расплывчатой и неясной речи. Особого внимания заслуживает вопрос эвфемистического употребления многозначных глаголов вместо глаголов со значением конкретного действия. 
Исходя из разной степени семантической редукции (элиминации отрицательных сем, сопровождающей процесс эвфемизации), среди них можно выделить: 
1. Глаголы пониженного уровня конкретности с менее четко выраженными отрицательными коннотациями (acabar con, ocuparse de = matar). 
2. Глаголы, обладающие достаточно общим смыслом и повышенной долей неопределенности (regularizar la situación, neutralizar la amenaza). 
3. Десемантизированные глаголы verba omnibus, для которых характерна нейтральность значения и максимальная обобщенность, сближающая их с местоименными словами (редукция не только отрицательных, но и любых конкретных сем): 
a) переходные глаголы (organizar, realizar, hacer, tener), которые участвуют в образовании парафраз, обладающих различным эвфемистическим потенциалом, употребляемых вместо конкретных наименований; 
b) непереходные глаголы, которые выступают в функции однословных эвфемистических субститутов при обозначении любых действий (actuar, obrar, operar). 
Рассматриваемые глаголы следует отнести к «семантически бедным» предикатам, представляющим собой приукрашивающие номинации, использование которых позволяет уклониться от излишней конкретизации. Запрограммированная неточность в обозначении явлений политической действительности помогает говорящему, с одной стороны, снять с себя ответственность за происходящее (прием политического самооправдания), а с другой, избежать прямых обвинений во лжи.

Формирование логико-понятийной схемы по предметной области «борьба с наркотиками»

Предлагаемый доклад рассматривает вопросы формирования логико-понятийной схемы для дальнейшего применения в исследовании становления терминосистемы по предметной области «борьба с наркотиками» на примере итальянского языка. На основе универсальной десятичной классификации была разработана схема, отвечающая выбранной области и отражающая её ключевые понятия. Базисом для формирования схемы послужила печатная версия универсальной десятичной классификации на русском языке, а также с помощью последней и дополнительного интернет-ресурса была разработана тождественная схема на итальянском языке.

Функция УДК в формировании логико-понятийной схемы. Логико-понятийная схема на русском языке и её итальянский эквивалент. Анализ логико-понятийной схемы. Трудности поиска итальянского эквивалента.

Современный исландский язык является наименее восприимчивым к заимствованиям среди всех германских языков. Поэтому при необходимости обозначения новых понятий, в первую очередь, в области современных технологий, создаются новые слова на основе существующих слов.

В статье 1961 г. «Обозначение новых понятий в современном исландском языке» В. П. Берков рассмотрел способы образования исландских слов для обозначения новых понятий. 
На рубеже XX–XXI веков человечество создало огромное количество новых технологий и процессов, которые потребовали отражения в лексическом составе. Доклад представляет попытку осмысления данного процесса на данном этапе развития исландского языка.
По-прежнему главным и единственно разрешенным официально способом обозначения новых понятий являются слова, созданные на основе корней исландских слов. Так tölva «компьютер» создано на основе слова tal «число».
Сложное существительное farsimi «мобильный телефон» создано из слов fara «передвигаться» и simi «телефон», которое в свою очередь является переосмыслением старого слова со значением «нить».
Слово smaskilabod «СМС, эсэмэска» буквально значит «короткое сообщение».

Активизация процессов заимствования и интернационализации в немецком языке привела к использованию в немецком словообразовании заимствованных словообразовательных единиц (ЗСЕ). К ним относятся как отдельные слова и основы (при словосложении), так и аффиксы и конфиксы. Термин der Konfix был предложен Д.Г. Шмидтом в 1987 г. для обозначения ЗСЕ, отличных от аффиксов. Конфикс – это продуктивная, связанная словообразовательная единица, способная выступать в качестве основы и способная соединяться с другими конфиксами или иными немецкими словообразовательными единицами (Э. Доналис). Определение содержит три основные черты рассматриваемой ЗСЕ. Однако некоторые авторы, например, А. Зайферт, считают, что конфикс – разновидность аффикса и что не все единицы, считаемые конфиксами, могут выступать в качестве основы (ср. geo-; *geoisch) или участвовать в словосложении. Поэтому Э. Доналис пишет, что основой может быть сочетание конфиксов (geologisch). Нередко исследователи пишут, что конфикс (например, therm-) в отличие от аффикса может занимать как начальное (thermisch), так и конечное положение (endotherm) в лексеме (В. Фляйшер, И. Барц). Это мнение оспаривается П. Айзенбергом. Проведенный нами анализ показывает, что конфикс – это в прямом смысле уникальная морфема, обеспечивающая проникновение в немецкий язык новых слов и в то же время склеивающая две системы словообразования – собственно немецкую и словообразование с использование заимствованными единицами. Конфиксы могут выступать в качестве словообразовательной основы, а также сочетаться с другими конфиксами по модели словосложения (ср. Thermophilie). Проблематичным остается выделение конфикса: традиционные методы морфологического анализа на дают точного представления о границах конфикса (Filmothek = filmo+thek/film+othek/film+o+thek?). Кроме того не всегда возможно разграничить конфиксы и аффиксы (пример -(o)log). Также отмечается проблема выделения исконных немецких конфиксов (Stief: Stiefvater, Stiefmutter).

Под понятием «протестная коммуникация» следует понимать любую активность со стороны граждан какого-либо государства, выражающуюся при помощи языковых средств. В зависимости от, в первую очередь, политических и социальных условий п.к. обретает тот или иной облик. В данной статье рассматриваются особенности немецкоязычной протестной коммуникации на примере материалов Stuttgart-21. Отличия немецкоязычной п.к. от русскоязычной могут быть мотивированы с лингв. точки зрения стуктурными различиями языков у носителей.

На примере «Stuttgart21» можно назвать некоторые ставшие «типичными» для немецкоязычной протестной коммуникации ее особенности. Stuttgart21 – архитектурный проект перестройки главного тупикового вокзала в Штутгарте и одноименная акция протеста, проходившая параллельно со строительными работами. Основываясь на материале протестных слоганов и текстов можно выделить ряд особенностей протестной коммуникации: Саморефлексия – протест о протесте; «Nur wer gegen den Strom schwimmt, kommt an die Quelle» «Auch wenn der Plan planfestgestellt ist, stellen wir hier fest, dass wir uns fest gegen den Plan stellen» «Wir sind im Widerstand, aber wir gehen nicht in den Untergrund» Цитирование классических авторитетов морали; Alexander von Humboldt Hundertwasser Konfuzius Bob Marley Обращение к религии; Фигурирование образа Иисуса Фрагменты из Библии Использование христианской символики Обращения к политикам; Штефан Маппус Ангела Меркель Вольфганг Шустер Ирония; Ироническое использование официального слогана архитектурного проекта «Das neue Herz Europas»: «Der neue Scherz Europas» «Der neue Blinddarm Europas» «Der neue Stuss Europas» «Mein Herz blutet, wenn ich sehe, diese herzlose Tat der Herzlosen» «Wer das Herz Europas will, legt nicht seine Lunge still» «Stuttgart das neue Herz Europas. Und der Steuerzahler ist der Herzschrittmacher»
Использование диалекта как объединяющей единицы (Schwabismen); «Herrgott schmeiss hirm ´ra: kein S21» «Bald derfscht nobl Röhrles fahra!» «Die schwabische Seele kocht» Это далеко не все особенности, которые можно выделить, анализируя материал протестной коммуникации Stuttgart21. Материал представляет собой богатый и разнообразный пример неклассической формы протеста и интересен для подробного социально-лингвистического исследования, особенно в сравнении с русским протестным дискурсом.

Моделирование логико-понятийной системы предметной области (на материале итальянской терминосистемы Интернета)

В современном терминоведении существует множество способов организации логико-понятийной системы. В качестве возможной модели может быть использована десятичная классификация. В докладе последовательно излагаются основные принципы ее построения, и доказывается универсальность такой классификации, способной наиболее полно отразить полииерархическую систему отношений между понятиями предметной области.

Положение о системности терминов считается конституирующим признаком термина. Поскольку термины всегда объединены системой понятий, их отбор должен осуществляться с опорой на логико-понятийную систему выбранной предметной области. Существует множество способов и методов организации системы понятий, но часто сама структура предметной области, множественность ее уровней и сложность соотношений ее элементов делает невозможным составление единой логико-понятийной модели. В качестве модели логико-понятийной системы может быть использована десятичная классификация. Принципы ее построения основываются на едином иерархическом коде и присвоении каждому ее элементу определенного десятичного индекса по основному принципу деления от общего к частному, где последующая цифра уточняет значение всех предыдущих. Такая классификация позволяет соединить разные типы отношений понятий – вертикальные, горизонтальные и комбинаторные, и может быть названа полииерархической. Моделирование понятийной системы в виде десятичной классификации, где индексы закреплены за определенным понятием, значительно облегчает терминологический отбор и обработку, а также позволяет установить и зафиксировать отношения между терминами. Так, в случае терминологической вариантности, когда одно понятие обозначается несколькими терминами, оба они окажутся под одним индексом, а при необходимости представления терминов в ином, к примеру, алфавитном порядке присвоенный индекс всегда поможет четко определить место того или иного термина в системе. Применение десятичной классификации обеспечивает полноту охвата объектов и представление всей парадигмы отношений понятий и терминов предметной области. Данная модель может быть также использована при проведении сопоставительного анализа терминосистем одной предметной области в разных языках.

Работа посвящена анализу терминологических глаголов в кулинарной литературе Италии в XVI в. Для проведения лексико-семантический анализа глаголы распределены внутри логико-понятийной схемы. В работе изложены особенности изучаемой терминосистемы в момент её наиболее активного развития, а также в период становления гастрономии как обособленного ремесла.

Именно в эпоху Возрождения, когда вкус к еде и к слову гармонично пересеклись, появилась кулинарная литература в полном смысле данного понятия – творение настоящих знатоков поварского дела, находящихся в услужении в знатных домах того времени. Всю гастрономическую литературу этого периода можно разделить на две группы. Первая – назовем ее условно res coquinaria – кулинарное дело – включает в себя трактаты скорее теоретического характера. Вторая группа работ – ars coquinaria – кулинарное искусство – носит, скорее, практический характер, и посвящена секретам поварского искусства. Это руководства для стольников, содержащие конкретные советы по организации банкетов, и, само собой, меню и рецепты блюд. Одна из первых кулинарных книг, отражающих дух эпохи Возрождения – это Banchetti Кристофоро Мессисбуго. Вслед за трудом Мессисбуго последовала работа Доменико Ромоли – La singolar dottrina. Наиболее интересная работа эпохи Возрождения – это Opera dell’arte del cucinare Бартоломео Скаппи. Есть и узко специальные работы, например, целиком посвященные разделке мяса. В XVI в. происходит и формирование специального языка гастрономии, который, хотя и далеко не сразу «удостаивается» лексикографической кодификации, всё же занимает своё место в итальянском языке. Предметом нашего исследования являются глаголы в терминологической функции. Мы рассмотрели глаголы в терминологической функции в кулинарных текстах XVI в. В каждом тесте мы выделили терминологические кулинарные глаголы. Для проведения лексико-семантического анализа, эти глаголы были представлены в виде семантического дерева. Мы проанализировали распределение глаголов в разных текстах в логико-понятийной схеме и сравнили полученные значения. Мы наблюдаем терминосистему в момент её активного развития и пополнения новыми элементами. Проведенный нами анализ позволил выделить основные особенности терминологических глаголов в языке кулинарии XVI в.

Терминологические особенности немецкого и русского вариантов «Новой французской грамматики» (совместно с А. К. Филипповым)

К числу важных европейских сочинений XVIII века, посвященных описанию строя французского языка, относятся «Neue und vollständige Französische Grammatic» (1749) и «Новая французская грамматика» (1752). Сопоставление двух текстов дает обширный материал для изучения процесса формирования грамматической терминологии в Германии и в России. Немецкоязычная терминология находится под влиянием латинской традиции. Русская терминология обнаруживает зависимость от немецкой, но в то же время характеризуется меньшим использованием латинских корней. Богатый материал также представляют сокращения.

К числу важных европейских сочинений XVIII века, посвященных научно-методическому описанию строя французского языка, относятся написанная на немецком языке грамматика «Neue und vollständige Französische Grammatic» (1749) и русскоязычная «Новая французская грамматика» (1752). Активная работа над изучением этих литературных памятников в настоящее время идет в Институте лингвистических исследований РАН в рамках проекта «Формирование русской академической грамматической традиции: «Новая французская грамматика» В. Е. Теплова (лингвистический, историко-культурный, терминологический, лексикографический аспекты)». В настоящее время обе грамматики можно рассматривать как литературные памятники, способные служить материалом для изучения процесса становления европейской грамматической традиции. Сопоставление немецкого и русского текстов дает обширный материал для изучения процесса формирования грамматической терминологии в Германии и в России. Поскольку «Новая французская грамматика» представляет собой описание французского языка во всех его аспектах, то в ее тексте представлен весь спектр лингвистических понятий и терминов, служащих для их выражения. Сравнительное изучение терминосистем, представленных в двух вариантах грамматики, позволяет заключить, что немецкоязычная терминология в «Neue und vollständige Französische Grammatic», как и в других немецких грамматических трактатах той же эпохи, находится под сильным влиянием латинской традиции. Русская терминология обнаруживает очевидную зависимость от немецкой (в первую очередь в структуре составных терминов), но в то же время характеризуется значительно меньшим использованием латинских корней. Богатый материал для исследований также представляют сокращения, широко применяемые авторами как русского, так и немецкого текста при многократном обозначении грамматических категорий. Оба варианта грамматики демонстрируют отсутствие к середине XVIII века устоявшейся нормы и обязательного единообразия сокращений терминов.

Блог – одна из форм виртуального дискурса, одновременно с этим является уникальным источником информации об актуальных событиях в различных сферах жизни людей.В последнее время, в связи с участием контингентов военнослужащих зарубежных стран в миротворческих операциях в различных регионах мира, активизировалась также и блогосфера именно военной направленности.Появилось понятие «Военный блоггер», которое только из названия представляет собой очень интересное явление. В данной статье приводятся результаты анализа лексических и грамматических средств, используемых при ведении военного блога.

1. Рассмотрение блогосферы как самостоятельного медиаявления, активно развивающегося наряду с другими типами новостных онлайновых ресурсов:
 В настоящее время невозможно представить наш мир без интернет-общения. Блог – одна из форм виртуального дискурса, одновременно с этим является уникальным источником информации об актуальных событиях в различных сферах жизни людей. Всем известны имена блоггеров, публикующих своё мнение и рассуждения на последние политические, экономические и военные события в стране и в мире – создание и чтение блогов стало уже прогрессивной тенденцией как для современной молодежи, считающей интернет неотъемлемой частью своей жизни наряду с фундаментальными потребностями человека, так и для людей других возрастов, профессионально занимающихся какой-либо из этих сфер деятельности;
2. Функции военных блогов как социального явления и их влияние на общественное мнение/сознание: В настоящее время лингвокультурологическая ситуация находится под доминирующим влиянием компьютерных технологий. Исследователи говорят о существовании виртуальной по своей сути речевой культуры. Текст, погруженный в коммуникативную среду виртуальной реальности, рассматривается как специфический вид дискурса со своими особенными функциями;
3. Использование военной лексики немецкого языка в ее социальных вариантах (профессиональная речь и военный жаргон) на материале военных блогов: языковые характеристики речевого портрета блоггера в дискурсивном пространстве немецкоязычной военной блогосферы; языковые особенности подачи новостной информации в немецком военном блоге.

Речевой портрет пользователя фотосайта  (на материале немецкоязычных сайтов)

В современной лингвистике особое значение приобретает исследование языковых личностей пользователей различных видов компьютерной коммуникации, и среди них по непонятной причине наименьшее внимание уделяется пользователям фотосайтов, которые оставляют свои комментарии к фотографиям. Наше исследование дискурса немецкоязычных пользователей фотосайтов стремится заполнить этот пробел. Особое внимание уделяется оценочной лексике, т.к. одной из поставленных задач было выяснить, при помощи каких лексических средств вербализуются положительные эмоции пользователей при просмотре фотографий.

Фотосайты представляют собой платформы, на которых пользователи, любители и профессионалы, размещают свои фотографии. С коммуникативной точки зрения фотосайты (фотохостинги) представляют пользователям возможность создания сообществ, обсуждения и комментирования фотографий. Немецкоязычный сервис fotocommunity.de, согласно информации на его сайте, является крупнейшим европейским фотосообществом, количество его пользователей составляет более миллиона. Материал нашего исследования составили комментарии немецкоязычных пользователей к 8 фотографиям разных жанров (портрет, жанровая фотография и пейзаж). Для репрезентативности корпуса исследования были выбраны фотографии, получившие от 147 до 215 комментариев. Таким образом, было проанализировано 1476 комментариев. Проведенное исследование позволило сделать вывод, что для немецкоязычных пользователей-комментаторов фотографий фотосайта fotocommunity.de характерны две основные стратегии: эмоционально-оценочная и рационально-оценочная с преобладанием первой. Единичные комментарии можно отнести к креативно-оценочной стратегии. Эмоционально-оценочная стратегия реализуются в дискурсе пользователей при помощи графических (парагарфемных) символов, оценочных лексем и речевых актов (поздравления, пожелания,прямого и косвенного комплимента) в функции выражения восхищения и в единичных случаях необоснованной критики, а также своего впечатления от фотографии. Для усиления данного выражения используется редупликация как параграфемных символов, так и лексем. Пользователи, выбирающие рационально-оценочную стратегию, используют параграфемные символы (например, эмотиконы) в функции смягчения критических замечаний, лексемы (pro, leider) и речевые акты с выражением извинения, сожаления, реже совета, сопровождая критику оценкой сильных сторон фотографии и стараясь быть объективными при ее оценке.

Фразеологические модификации в немецком медиатексте: типы и динамика

The modern German mediatext as new communicative product provides full material for the research of semantic-derivational dynamics of the vocabulary, especially of the proverbs function and their modifications. At the early twenty-first century the phraseologists give heed to the connections of the proverbs with other objects of the scientific research such as speech, communication, activity, culture. The new communicative-pragmatic paradigm, guided by the text and proposition researches involves the learning of the pragmatic characteristics of the proverbs.

1. Современный медиатекст как новый коммуникационный продукт предоставляет богатый материал для исследования семантико-деривационной динамики лексического состава немецкого языка. Новый тип текста обладает определенными характеристиками и отвечает функциональным текстовым критериям, свойственным композиционно-речевой форме «сообщение» и иллокутивному классу репрезентативов. Медиалингвист Н. В. Чичерина среди характеристик медиатекста выделяет языковую специфику, которая заключается в том, что он рассчитан на массовую аудиторию, его динамический характер, проявляющийся на внутритекстовом, надтекстовом и гипертекстовом уровнях, многоплановость, многомерность, полифоничность, визуальность, дигитальность, гетерогенность и интегральность. 
 2. Фразеологические модификации являются окказиональными (ситуативными и текстуальными) изменениями формы и значения фразеологизмов, относящимися к плану содержания речи, как средству выражения личностных смыслов коннотативного и эмотивного наполнения. Подобные прагматически обусловленные отклонения устойчивых словосочетаний от системной формы и системного значения нарушают имманентный фразеологическим единицам принцип структурного единства, воспроизводимости в готовом виде, однако отвечают требованиям идиоматичности и так называемой «психолингвистической устойчивости», т.е. закрепленности идиом в ментальном лексиконе в форме отдельной, цельной единицы.
 3. Механизмы модификаций (замещение, расширение), с помощью которых измененные фразеологизмы включаются в текст, имеют различную природу; подобное изменение актуализирует текстообразующий потенциал фразеологизмов в функциональном аспекте и способствует когезии текста (напр. Französisches Café erzieht Gäste: Wer sparen will, muss freundlich sein).

Melgunova A. V. Vocabulary of the first decade of the 21 century in the Duden The paper deals with the new words of the 21 century in the German language. The Duden is updated regularly and contains the new vocabulary. These new words belong to various topics and reflect important sides of life in the modern society.

Лексика первого десятилетия XXI века в словаре Duden. Рассмотрим, к каким типам можно отнести неологизмы первого десятилетия XXI века, которые вошли в словарь. Среди заимствований в первую очередь можно отметить лексику из английского языка, относящуюся к таким темам, как компьютерные технологии, бизнес, средства массовой информации, образование и др., например, das Fundrising, die Castingshow, der Creditpoint; при этом заимствуются не только имена существительные, но и словосочетания из нескольких (чаще двух) компонентов: der Digital Native, der Best-Ager, а также с сокращённым первым компонентом: das E-Banking, das E-Learning. Отдельно следует отметить целую группу глаголов, образованных при помощи немецких окончаний от английских корней: bladen, performen, traden, upgraden. Немецкие неологизмы представляют собой обозначения определённых актуальных реалий современной жизни: der Datenklau – кража данных, die Fernbeziehung – отношения на расстоянии; многие слова связаны с проблемами, возникающими в Германии и Европе по причине увеличения численности мигрантов из стран с другой культурой. Можно отметить интересную тендению – отнесение новых заимствованных слов одновременно к двум родам. Соответственно в словаре указываются разные артикли, как правило, это варианты мужского и среднего рода: der / das Download, der / das Manga, der / das Outtake, der / das Scan, der / das Weblog, реже – женского и среднего: die / das Website, мужского и женского: der / die Latte macciato. Интересно, что в Duden были включены также слова, занимавшие первые места в рамках акций «Антислово года», что вызывает некоторое недоумение, т.к. в рамках этой акции специальное жюри занимается критикой неудачных наименований, являющихся либо нелогичными, либо некорректными. Несмотря на это, данная лексика вошла в немецкий язык.

Метафора в немецких и русских народных загадках. Лингвокультурологический аспект

В докладе рассматриваются основные характерные черты функционирования метафоры в загадке. Анализируется лингвокультурная специфика метафор в немецких и русских народных загадках тематической группы «Земля и небо».

Классическая народная загадка – самостоятельный вид паремий, служащий для краткого образного вербального выражения традиционных ценностей и взглядов, основанных на жизненном опыте народа. Метафора является одним из основных средств, формирующих специфику жанра загадки, но при этом жанр загадки обуславливает особенности трактовки и функционирования метафоры. Основные характерные черты функционирования метафоры в загадке: 1) цель употребления метафоры – именование объекта, входящего в другой класс объектов, аналогичного данному по какому-либо признаку; 2) сфера-цель и сфера-источник имеют лишь один признак, выступающий в качестве основания переноса; 3) этот признак не является наглядным либо существенным ни для сферы-цели, ни для сферы-источника; 4) сфера-цель и сфера-источник могут не иметь видимых общих признаков (особенно характерно для основной метафоры); 5) для указания на разные признаки загадываемого объекта используются разные метафоры; 6) использование метафор в рамках одной метафорической модели нетипично. Паремии всех народов мира передают одни и те же типовые ситуации, различаясь лишь образами, с помощью которых передается логическое содержание, поэтому анализ метафор позволит выявить лингвокультурное своеобразие этого фольклорного жанра. При анализе загадок тематической группы «Земля и небо» было установлено, что в немецких и русских загадках сферы-источники метафор совпадают, однако различаются по частоте использования и конкретным образам. Так, в немецких загадках преобладающей сферой-источником метафор для обозначения солнца служит «Человек» (45%), затем следуют «Предмет» (25%), «Животное» (15%). В русских загадках преобладают метафоры со сферой-источником «Предмет» (36%), количество метафор из сфер «Человек» и «Животное» примерно одинаково (28% и 24%). Наблюдается разница внутри данных групп: «Человек» (девушка, барыня, девица, сестра, хозяин, Миколка), «Mensch» (Jungfrau, Jungfer, Frau, Schwester, Bruder, Hirt, König, Glänzender).

В докладе на материале немецких идиом рассматриваются особенности их валентности (внешней и внутренней) и коллокабильности, заслуживающие внимания с точки зрения двуязычной лексикографии. Показано, что корпусный анализ позволяет получить сведения, необходимые для корректного употребления идиом, но не отраженные в существующих словарях в достаточной степени.

Валентность фразеологизмов традиционно изучается лингвистами, в том числе в рамках сопоставительных исследований. Принято выделять внутреннюю валентность (заполняемую актантом, являющимся составной частью фразеологизма) и внешнюю валентность – способность фразеологизма сочетаться с языковыми единицами, не входящими в его состав. С точки зрения двуязычной лексикографии бóльшие трудности вызывает внешняя валентность фразеологизмов (грамматические параметры возможных актантов) и коллокабильность (семантические свойства актантов). В словарях внешней валентности и коллокабильности фразеологизмов не всегда уделяется достаточно внимания. Например, в словаре немецкой фразеологии [Duden, 2002] отсутствуют прямые указания на то, с лексемами какой части речи сочетается идиома ins Blaue hinein и возможен ли объект - актант с семантической валентностью содержания - при идиоме Gift und Galle spucken. Отчасти пользователь может почерпнуть эти сведения из приводимых в словарных статьях примеров. Так, для ins Blaue hinein даны примеры сочетаемости с глаголами denken и reden [Duden, 2002, 125], для Gift und Galle spucken – пример с объектом в аккузативе, вводимом предлогом über [Duden, 2002, 282]. Однако корпусный анализ позволяет получить более подробные сведения на этот счет. Так, в корпусе DeReKo Института немецкого языка встречаются случаи употребления идиомы ins Blaue hinein как с глаголами, так и с существительными, преимущественно отглагольными. А Gift und Galle spucken [speien] допускает употребления не только с предлогом über, но также с gegen и auf. Валентность и коллокабильность требуют пристального внимания еще и потому, что у близких по значению и компонентному составу идиом двух языков они могут не совпадать. 
 Duden – Redewendungen. Wörterbuch der deutschen Idiomatik. 2., neu bearbeitete und aktualisierte Auflage. Mannheim u. a., 2002.

В докладе речь идет о когнитивном анализе ФЕ с этническим компонентом. Значение ФЕ складывается из прямого значения внутренней формы (денотата 1) и переносного значения ФЕ (денотата 2), которые связаны между собой когнитивной метафорой. ФЕ с ЭК отражают самовосприятие немцев и их отношение к другим народам. В основном ФЕ с ЭК отражают языковую картину мира немецкого народа и устойчивые стереотипы, связанные с представителями других народов.

Когнитивный анализ ФЕ с этническим компонентом в немецком языке ФЕ с этническим компонентом (далее ЭК) выделяются на основе их внутренней формы по имеющимся фразеологическим и общеязыковым словарям. Всего было выявлено более 150 ФЕ, содержащих этнический компонент в виде существительного, прилагательного, называющего национальную принадлежность, имени собственного географического, указывающего на страну проживания того или иного этноса. ФЕ с ЭК, как и многие другие ФЕ, обладают внутренней формой и содержанием, которые соотносятся друг с другом на основании когнитивной метафоры. Внутреннюю форму и содержание ФЕ можно представить как два денотата, которые могут существенно отличаться друг от друга, но они связаны друг с другом по ассоциативному признаку. С точки зрения синтаксической структуры ФЕ с ЭК могут быть определительными субстантивными, глагольными словосочетаниями, устойчивыми сравнениями, устойчивыми фразами. ФЕ с ЭК могут обозначать предметы и понятия, связанные с тем или иным этносом, характеризующие его культуру, действия, отличающие разные народы, эмоции, чаще всего негативные, вызываемые у немцев представителями того или иного народа. Во внутренней форме немецких ФЕ были выявлены названия таких народов как немцы (самовосприятие нации), русские, поляки, итальянцы, французы, испанцы, китайцы, турки. Многие народы находятся с немцами в непосредственном контакте в силу географических причин, чаще упоминаются европейцы, чем представители географически отдаленных этносов. ФЕ с ЭК обладают национально-культурной спецификой и отличаются от соответствующих ФЕ в других языках. Они отражают языковую картину мира немецкого народа, устойчивые стереотипы, связанные с представителями других народов, их действиями и поступками.

Креативное словосложение – функционально-семантические особенности новых сложных существительных в немецком языке

Субстантивное словосложение – один из самых продуктивных словообразовательных типов в современном немецком языке, сложные существительные пополняют словарь немецкого языка, но и, являясь результатами окказионального словообразования, играют роль в образовании языковых единиц более высокого уровня: предложений и текстов. Особое внимание обращают на себя композиты, созданные в процессе креативного словотворчества и обладающие определенным коммуникативным эффектом. В докладе рассматриваются следующие сложные существительные, имеющие различную структурно-семантическую основу, но привлекающие внимание адресата в процессе коммуникации: – Композиты с метафорическим значением: Rettungsschirm, Lernbulimie, Hautteppich, Harz IV-TV, Pestgurke. – Композиты с заимствованными компонентами: Cyberknife-Verfahren, Downsize-Motor, Easy-goinig-Denken, Trash-Talk-Welle, Power-Getränk. – Композиты с алогичным сочетанием компонентов: Erlebniswelt, Fortsetzungsfamilie, Ganzjahrestomate, Ausgleichabgeordnete. В докладе анализируются семантические отношения между компонентами сложных слов и их функции в тексте.

Конвенциональное невербальное поведение в немецкой и русской фразеологии

Мимика и жесты, в том числе национально маркированные, часто зафиксированы во фразеологии. В докладе на примере немецкого и русского языков рассматривается значимость этих невербальных средств и соответствующих фразеологизмов в межкультурной коммуникации. Одинаковое или сходное невербальное действие может использоваться в разных культурах для выражения разных смыслов в различных коммуникативных ситуациях. Особое внимание обращается на омонимичные и лакунарные в одной из культур невербальные действия и фразеологизмы.

Невербальные действия, в том числе национально маркированные, часто зафиксированы во фразеологии. В докладе на материале немецкого и русского языков рассматриваются конвенционализированные мимика, жесты и соответствующие фразеологизмы. Для успешной межкультурной коммуникации (МК) их значения должны быть известны участникам коммуникации. Этот тезис подтверждается сравнительным анализом двух семиотических систем: одной невербальной – немецких и русских мимики и жестов, и одной вербальной – немецких и русских фразеологизмов. Одинаковое или сходное невербальное действие может использоваться в разных культурах для выражения разных смыслов в различных коммуникативных ситуациях и сферах. В некоторых случаях их смыслы могут совпадать. Необходимо различать: фактическое невербальное поведение; конвенциональное значение этого поведения и двухуровневое «значение» языкового выражения, которое может обозначать: а) реальное поведение; б) значение (смысл) этого поведения. Самым простым случаем является тот, когда мимике или жесту соответствует фразеологизм, а контекст позволяет распознать, действительно ли данное невербальное действие имело место. С точки зрения МК особый интерес представляют лакунарные (отсутствующие) или «омонимичные» в одной из сопоставляемых культур невербальные действия и соответствующие фразеологизмы, а также те случаи, когда одному и тому же фразеологизму соответствуют два разных невербальных действия. Мимика и жесты могут выполнять различные функции: сопровождение речи, дополнение, уточнение, придание речи иного значения; замена фразы или слова; выполнение роли самостоятельного сигнала. В докладе приводятся примеры, подтверждающие, что якобы универсальные мимика и жесты могут иметь национально-культурную специфику.

Семантические отношения внутри СП gentleness/nobleness ( на примере из текстов писателей-викторианцев XIX века)

В статье рассмотрена особенность структуры и семантических отношений в СП gentleness/nobleness в английском языке. Конституенты данного СП вступают в отношения синонимии, антонимии и гиперо-гипонимии. При этом ядерные лексемы в основном демонстрируют синонимию, а в отнощениях «ядро-периферия» преобладают иерархические, т.е гиперо-гипонимиеские отношения. Отобраны примеры из текстов романов Ч. Диккенса. У. Теккерея Ч. Левера, Д. М. Крейг, творивших в викторианских период особой важности данного СП в языковой картине мира англичан.

Выделенные в процессе исследования конституенты СП gentleness/ nobleness находятся в различного рода семантических связях и отношениях, среди которых доминантное значение имеет синонимия. В нем наблюдается явление антонимии. Отношения в рассматриваемом СП строятся по типу иерархии и парадигмы. В докладе проанализированы примеры синонимов, и классифицированы их типы внутри синонимического ряда, а также способы репрезентации данных языковых единиц, как в словарях, так и в текстах романов английских писателей XIX века. Рассмотрена антонимия, которая не так широко распространена в СП gentleness/ nobleness, а также и гиперо-гипонимические отношения. Синонимичность слов может быть различной степени, т.е. она представляет собой градуируемое семантическое явление. Степень синонимичности может быть условной и демонстрировать как сильные, так и слабые семантические связи. Это утверждение в полном мере относится и к синонимам данного СП. Наибольшей степенью синонимичности обладают ядра СП-gentleness\nobleness. В процессе анализа примеров из художественных текстов, который будет представлен в докладе, можно заметить неравную степень синонимичности. Обладая общностью значения, синонимы отличаются объемом семантики. Доминантой становится та лексема, которая обладает большим объемом. В этом смысле, например, синонимы ядерных лексем – respectability, greatness, worthiness, aristocracy: royalty, ruling class-придают дополнительные оттенки смысла, в отличие от самих ядерных лексем, главное значение которых связано с номинированием благородного рождения.
 В докладе даны примеры из текстов романов английских писателей-викторианцев. Диккенса. У. Теккерея, Ч. Левера. Д. М. Мьюлок-Крейг, в которых представлены не только ядерные лексемы и их производные, но и синонимы, антонимы и гипонимы как ядер, так и периферии данного СП.

The paper summarizes the results of the study on a part of a structure of certain animal concepts represented in the aviation slang. Being units of the concept analysis the cognithemes organize a structure of concepts. These cognitemes are reconstructed and studied. Metaphors in lexical and phraseological units representing certain animal concepts in slang are studied with a view to determine various animal characteristics taken for aircraft description in slang.

Настоящее исследование представляет собой попытку концептуального анализа группы нестандартных лексических и фразеологических единиц с компонентами-наименованиями животных и птиц, выбранных из специализированного словаря английского сленга MILITARY SLANG. A Verbal Climps Into What It Is To Be Military. Корпус рассматриваемых единиц ограничивается военным сленгом, в частности, узкой сферой авиации. Указанные лексические и фразеологические единицы анализируются с целью реконструкции лежащих в их основе когнитивных структур. Предметом когнитивного анализа выступают зооконцепты aardvark, albatross, bird, cat, cow, chicken, dog, duck, hawk, hog, panther, pig, rhino, tiger, warthog, weasel. При их анализе мы выделяем когнитемы, посредством которых представляется возможным описать часть структуры данных зооконцептов. При этом, в исследовании не предполагается полная реконструкция рассматриваемых зооконцептов, а лишь той части их структуры, которая непосредственно представлена наименованиями животных и птиц в сленговых наименованиях самолетов и вертолетов. С целью установления набора когнитем, организующих структуру зооконцептов, и вскрытия метафорически переосмысленных характеристик и качеств рассматриваемых зооконцептов, лежащих в основе сленговых наименований, мы прибегаем к использованию профильной литературы по авиационной тематике. В большинстве случаев удается найти связь между выбором определенного животного или птицы для обозначения авиационной техники в английском сленге. Однако, в некоторых случаях, характеристики животных и птиц, положенные в основу обозначения новых денотатов в авиационном сленге могут оставаться затемненными.

Афоризмы во все времена привлекали внимание как научных деятелей в качестве объекта исследования, так и читателей своей оригинальностью, отточенностью, парадоксальностью, а также постоянной актуальностью смыслового содержания высказываний [1, 315].
Б. Грасиан изучал стилистическую структуру афоризмов. По его мнению, художественность – ведущий признак афоризмов. Он выделяет ключевое понятие в теории афоризма – «остроумие» [2, 99]. Грасиан относит красоту мысли к важной характеристике афоризма. Эта красота достигается путем использования различных стилистических приемов определение, парадоксальность, а также стилистические фигуры [2, 85].
Афоризмы-определения обладают четкой выраженной двучленной формой. Это означает, что первая часть высказывания содержит определенное понятие или явление, а во второй части раскрывается смысл этого понятия. Также часто встречаются афоризмы, построенные на парадоксальности, отличающиеся своей оригинальностью высказывания. Умелое использование эмоциональных и стилистических средств делает афористические высказывания оригинальными и своеобразными, что влияет на их популярность и частоту использования в речи.
К наиболее часто используемым стилистическим средствам в афоризмах относится антитеза. Параллелизм также часто встречается в структурном содержании афористического высказывания. В подобных высказываниях соединяются две разные мысли, которые в сочетании создают единый выразительный образ.
Данные приемы служат для создания оригинальности афоризмов, что усиливает эмоциональное воздействие высказывания на читателя, а, значит, обуславливает его популярность. Использование стилистических средств в афоризмах указывает на принадлежность афоризмов к художественному стилю.
Список литературы:
1) Гальперин И. Р. Очерки по стилистике английского языка. М.: 1958. – 459 с.
2) Федоренко Н. Т., Сокольская Л. Н. Афористика. М.: Наука, 1990- 419 с.

Эпонимы, часто исключаемые из ономасиологических исследований либо считающиеся формально мотивированными в виду отсутствия значения у входящих в их структуру имен собственных, тем не менее способны репрезентировать в своей внутренней форме признаки и свойства объектов окружающего мира. Ассоциативная связь имени собственного и объекта номинации, лежащая в основе подобных наименований, дает возможность выявить мотивировочные признаки и рассматривать данный тип эпонимов как ассоциативно-мотивированные.

Эпонимы представляют собой один из наиболее креативных способов обогащения словарного состава языка, однако их ономасиологический статус вызывает разногласия у исследователей в силу отсутствия значения у именного компонента устойчивых словосочетаний типа Audubon’s warbler, Steller’s sea cow и др. Интерес с точки зрения мотивированности, на наш взгляд, представляют те эпонимы, которые содержат в своей структуре имя собственное, соотносимое с известным носителям языка человеком и ассоциируемое с объектом номинации по тем или иным признакам. Проведенный анализ эпонимов-наименований животных в современном английском языке позволил сделать вывод о закреплении определенных мотивировочных признаков (перцептивных, локативных, темпоральных и др.) при помощи имени собственного, ассоциативно связанного с объектом номинации. Подобная ассоциативная связь на основании сходства по цвету, локативным и иным характеристикам, лежащая в основе номинации при помощи имен-эпонимов, является специфической номинативной особенностью лексических единиц данного класса, при помощи которой реализуются те же ономасиологические модели, свойственные мотивированной лексике всей лексико-семантический группе наименований животных английского языка. Факт репрезентации именем собственным в функции модифицирующего компонента устойчивого словосочетания свойств и характеристик объектов номинации, а также возможность расшифровки данных свойств и ассоциаций на данном этапе существования языка, дает основание рассматривать подобные эпонимы в рамках особого типа ассоциативно-мотивированной лексики.

Варьирование идиомы (разрубить) гордиев узел и ее аналогов в русском, английском, немецком и испанском языках

Для фразеологии традиционный интерес представляет лингвокультурная специфика идиом, с одной стороны, и идиомы, совпадающие по компонентному составу и актуальному значению, – с другой. А. Д. Райхштейн называет их фразеологическими интернационализмами, а Э. Пиирайнен именует их widespread idioms in Europe and beyond «идиомы, распространенные в Европе и за ее пределами» и common figurative units «общие фразеологические единицы». Такие идиомы, как правило, близки по компонентному составу, однако могут иметь различия во внутренней форме, актуальном значении, сочетаемости – ср. рус. поднимать голову «начать действовать, проявлять себя активно, обретая уверенность в своих силах» и порт. erguer a cabeça «не сдаваться в сложной ситуации».
В данной работе рассмотрено варьирование формы идиомы (разрубить) гордиев узел в русском, английском ([to cut] the Gordian knot), немецком (der Gordische Knoten; den Gordischen Knoten durchhauen) и испанском ([cortar] el nudo gordiano) языках с целью выделения сходства и различий в модификациях данных идиом, почти полностью совпадающих по своей структуре и внутренней форме. Несмотря на общее происхождение и совпадение внутренней формы, эти идиомы обнаруживают некоторые отличия в актуальном значении. Вместе с тем, в образовании модификаций больше сходства, нежели различий: например, распространены лексические субституции наподобие развязать гордиев узел, den Gordischen Knoten lösen.
Автор благодарит С. Ю. Бочавер за предоставленные и проанализированные материалы на испанском языке.

Для установления связи между значением слова yellow в стандартной и субстандартной лексике английского языка рассматривается символика желтого цвета в психологии, религии и культуре. Впоследствии символика сравнивается с семантикой слова yellow в сленге. Желтый цвет с давних времен ассоциировался с золотом, солнечным светом, мудростью, интуицией, интеллектом, рассудительностью, верой, оптимизмом и удовольствием. Позднее, приблизительно после XII века, желтый цвет приобретает также смысл лжи, продажности, измены. Желтый связывают с завистью, ревностью, опасностью, болезнью, увяданием и смертью. На Востоке он – цвет императора, на Западе – символ Востока, олицетворение монголоидной расы. В английском языке жёлтый цвет ассоциируется с трусостью. Прослеживаются ассоциации с желтой прессой, проституцией («желтый билет») и афроамериканцами. В сленге английского языка лексема yellow приобретает новые значения, вступая в процессы словообразования и фразообразования. Было выделено восемь семантических группы номинативных единиц: «Расовая принадлежность», «Синтетические наркотики», «Наркотики растительного происхождения», «Лекарства», «Трусость», «Желтая пресса», «Политика», «Школьный автобус». Также представлены единичные примеры, не составившие отдельных групп. Однако они интересны для анализа, так как в них усматривается связь с ассоциациями с желтым цветом в стандартной лексике языка. В ряде случаев удалось найти косвенную связь выбора лексемы yellow для обозначения новых денотатов в сленге с предлагаемыми психологами ассоциациями с желтым цветом и семантикой слов в стандартной лексике языка. Однако подтверждения некоторых ассоциаций, наблюдаемых в сленге, в психологии не найдено, что говорит о разнообразии путей развития семантики слова, а также о высокой идиоматичности производных слов и фразеологических единиц.

Социолектизмы новоанглийского периода как источник пополнения современной негативно-оценочной лексики

В работе рассматриваются английские негативно-оценочные лексические единицы с точки зрения их происхождения в современном английском литературном языке (британский вариант) . Цель работы – выявить продуктивность заимствований британской социолектной лексики, впервые отмеченной в новоанглийский период (XVI–XX) как способа пополнения исследуемой лексики. Материалом для анализа стала картотека негативно-оценочных слов и значений современного английского языка в объеме 975 единиц, извлеченная из двухтомного словаря «Shorter Oxford English Dictionary» (6-е изд., 2007).

Несмотря на длительную историю существования кента (с XVI в.), среди современных негативно-оценочных лексем, по нашим данным, кентизмы представлены незначительно. В основном появление слов (ЛСВ) из числа ассимилированных арготических элементов фиксируется в XIX–XX вв. Проникая в литературный язык, они часто расширяют свое значение и утрачивают экспрессивно-оценочную окраску. Словарь деклассированных в первую очередь связан с преступным миром, отношениями с правоохранительными органами и честными гражданами. Например, на протяжении XIX–XX вв. в кенте фиксировались единицы со значением «доносить», «стукач», которые в современном общем употреблении классифицируются как негативно-оценочные, пр.: (to) snitch (1801); (to) squeal (1846); grass (1932) и др. Среди ассимилированных в британском английском кентизмов фиксируются экспрессивные общеоценочные предикаты, пр. schmuck (1892). В некоторых случаях современные негативно-оценочные единицы появляются в результате сочетания несколько источников: слово (ЛСВ) заимствуется из другого варианта английского языка в жаргон замкнутой социальной группы британского английского, а затем становится общеупотребительным. Нами зафиксированы многочисленные случаи, когда американский английский становится источником заимствований в социолекты британского английского, пр. floozy (1946). Корпоративные и профессиональные жаргоны на протяжении XIX–XX вв. также пополняют фонд негативно-оценочных средств. Генетически жаргонизмы разнородны, их тематика во многом определяется тем, какую социальную группу они представляют, пр.: pseud – школьный жаргон. Результаты нашего исследования свидетельствуют, что количество социолектизмов, датируемых XVI–XX вв., незначительно и составляет 3% от общего числа проанализированных слов. Социолектизмы проникают в британский литературный язык главным образом на протяжении XIX–XX вв., при этом отмечается тенденция к их увеличению в XX в., что может свидетельствовать об усилении демократизации языка.

О семантике английских соматических фразеологических единиц: человек как социальное существо

В докладе представлен результат исследования семантических характеристик соматических ФЕ в английской фразеологической картине мира (ФКМ) при описании человека как объекта социальных отношений. Человек социальный воспринимается как деятельный индивид с определенным поведением, который вступает в различные социальные отношения. Для выявления национально-культурной специфики английских соматических ФЕ произведен сопоставительный анализ исследуемого фрагмента английской ФКМ с аналогичными фрагментами испанской и русской ФКМ.

В соматической фразеологии аккумулируются наиболее культурно значимые представления о человеке. В докладе представлен результат исследования семантических характеристик соматических ФЕ в английской фразеологической картине мира (ФКМ) при описании человека как объекта социальных отношений и выделяется ряд семантических групп. Деятельность человека неоднородна. ФЕ данного подкласса репрезентируют характер, процессуальность и результат деятельности, указывают на специфические виды деятельности (торговля – hand over fist). Безделье и бездействие противопоставляются любой деятельности: to fold one’s arm. ФЕ дают многогранное описание поведения. В нем проявляется характер: упрямство (to dig one’s heels in). Поведение связано с психоэмоциональным состоянием, которое является как причиной (нежелание что-то делать (to drag one’s feet on something), так и результатом определенного поведения (испуг – to make one’s toes curl или удовольствие – to knock somebody off their feet). Поведение отражает отношение человека к чему-то или кому-то. Негативное отношение выражается, например, игнорированием – to look through one’s fingers at something. Отношения человека делятся на взаимоотношения с близкими (с семьей, друзьями и любимыми) и отношения неличного характера: равные или неравные типа «начальник – подчиненный». Для равных отношений характерно проявление конкуренции. Для такого рода отношений характерны роли победителя (to have a leg upon somebody) и отстающего/догоняющего (at one’s heels). Для неравных отношений характерно проявление власти в разных ипостасях и наличие ответственности. Национально-культурный компонент рассматриваемых ФЕ выделяется при помощи сопоставительного анализа исследуемого фрагмента английской ФКМ с аналогичными фрагментами испанской и русской ФКМ. В целом, понимание человека социального в английской ФКМ одинаково в сравнении с соответствующими фрагментами ФКМ испанского и русского языков. Отличия носят в большей степени количественный характер.

Анализ семантики и когнитивных особенностей английского слова best и функционально-семантического поля, ядром которого оно является, представляет интерес для решения проблем, связанных с вопросом о соотношении категорий нормы и оценки в лингвистический семантике и когниции. Это соотношение рассматривалось в философии и модальной логике, где норма считается разновидностью оценки. Основной семантической характеристикой исследуемых единиц является преобладание семантики сравнения, предполагающее наличие нормативной модели, над оценочной, что позволяет им выражать только нормативную оценку.

Роль нормативной модели/стандарта при когнитивном осмыслении ценностной картины мира исследуется в философии и модальной логике. В модальной логике норма рассматривается как разновидность оценки. Соотношение оценочного и нормативного было предметом анализа в лингвистике в рамках категории модальности. В результате были выявлены разные нормы оценки: рациональная и эмоциональная, абсолютная и нормативная и было определено, что близость двух категорий прежде всего объясняется необходимостью наличия основания для сравнения. Лексическая единица английского языка best принадлежит аксиологической лексике. Однако, анализ её семантической структуры установил преобладание сравнительной семантики: to the best of your knowledge/ability – used to say that something is as much as you know/are able to do. Так как любое сравнение предполагает наличие модели/стандарта для сравнения, то best можно причислить к единицам нормативной оценки. Лексические единицы, соcтавляющие функционально-семантическое поле c ядерным компонентом best, делятся на две группы. В одной из них: top, first, king, queen, elite – есть семантика сравнения. Это позволяет отнести их к способам выражения нормативной оценки, которая в качестве основания для определения ценности использует сравнение объектов/явлений друг с другом. Но эта лексика не может выражать абсолютную оценку, использующую в качестве основания для сравнения «идеализированную модель мира». Другую группу функционально-семантического поля best составляют лексемы winner, champion, star, crown, title, не имеющие семы сравнения в семантической структуре. Компонентный анализ выявляет у них оценочную сему [SUCCESS], которая входит в семантическое поле концепта GOOD. Осмысление ценностной картины мира этим концептом предполагает сравнение с идеализированной моделью, что также не исключает нормативной семантики реализующих его единиц. Очевидно, что можно говорить о наличии двух концептов в когнитивной картине мира: концепта GOOD и концепта BEST.

Динамика и функционирование концепта «запах» в английском языке новоанглийского периода

Исследование ольфакторной лексики языка с точки зрения особенностей её функционирования и национально-культурной специфики позволяет познать фрагмент чувственной картины мира человека, связанной со знаниями об обонятельно воспринимаемых свойствах предметов и явлений, отраженных в языке. В докладе рассматриваются основные семантические и когнитивные признаки ольфакторной лексики, вербализующей концепт «запах» в английском языке, а также прослеживается процесс развития новых значений соответствующих лексем в новоанглийский период.

Человек познает мир при помощи органов чувств – зрительно, осязательно, на вкус, на слух и при помощи обоняния. Сфера восприятия запахов человеком представляет собой особый вид чувственного восприятия мира, в значительной степени отличающийся индивидуальностью своей природы и антропоцентризмом. Сведения о запахах окружающего мира и их когнитивной интерпретации человеком находят выражение в языке и, следовательно, свидетельствуют об определенной специфике восприятия и трактовки феномена запаха в англоязычной картине мира. Объектом исследования являются особенности репрезентации концепта «запах» в языковой картине мира новоанглийского периода. В исследовании проводится анализ семантических особенностей лексических единиц, вербализующих концепт «запах» в английском языке новоанглийского периода, а также рассматриваются варианты когнитивной интерпретации семантики этих ле. В процессе анализа семантики ле были определены наиболее общие концептуальные сферы, объекты которых осмысляются в терминах запахов. Чаще всего областями цели переносов являются сферы эмоциональный мир человека и мыслительная деятельность. Возникновение переносных значений, характеризующих человека, свидетельствует о наличии в сознании носителя английского языка имплицитной связи между запахом, исходящим от человека, и его нравственными характеристиками. Эта связь приобретает переносный, ассоциативный характер в ЯКМ английского языка. Наряду с общими моделями переносов наблюдаются и частные (например, восприятие запаха – речевая деятельность), но все они так или иначе связаны с феноменом антропоцентризма.

Одна из задач доклада – систематизировать существующие концепции метадискурса и обосновать принимаемую точку зрения. Метадискурс следует рассматривать как один из видов субъективности в тексте, имеющий разные проявления в разных типах дискурса. В научных текстах, не лишенных субъективного начала, присутствие автора маркируется разными классами грамматических единиц. Метадискурсивные слова и выражения как эго-центрические выражения реферируют не к предметно-денотативному содержанию в текстах, а к самому акту коммуникации.

Доклад посвящен типологии языковых средств представления метадискурсивной информации в немецкоязычных монографиях по лингвистике. Изучение метадискурса – относительно недавнее направление в языковедении. Одна из задач доклада – систематизировать существующие концепции метадискурса и обосновать принимаемую точку зрения. В целом метадискурс следует рассматривать как один из видов субъективности в тексте, имеющий разные проявления в разных типах дискурса. Особую актуальность этот вопрос имеет для научной коммуникации. Общепринято считать, по крайней мере в традиционной грамматике и стилистике, что научный стиль – строго логическое изложение результатов исследований, и этому стилю приписывают идею «бессубъективности». В соответствии с этим субъективное начало чуждо самой природе научного стиля (А. Н. Васильева, О. А. Лаптева). Однако в научном стиле присутствует и прагматическая сторона. Нельзя рассматривать научный стиль вне научной деятельности, где происходит не только логическое изложение научных фактов и передача информации, но и борьба идей, взаимодействие автора с читателем и т.п. (М. Н. Кожина, Н. М. Разинкина, Л. В. Славгородская, Е. С. Троянская, М. П. Котюрова). Таким образом, обнаруживается всегда присутствие автора в научных текстах, маркируемые разными классами грамматических единиц: also, deshalb, somit, bedeutend, wichtig, das heißt, zwar, und zwar, wenn wir exakt vorgehen wollen, Als nächstes müssen wir uns demnach klar darüber sein, Wie wir noch sehen werden, aus diesem Gesagten können wir..., wie wir schon gesehen haben usw. Такие слова и выражения называют метадискурсивными элементами, они реферируют к автору, и по ним можно моделировать личность адресанта. Поэтому концептуальной базой данного доклада является антропоцентрический подход, ставящий в центр исследований человека говорящего.

В сфере научной коммуникации на базе старого знания создается и обосновывается новое знание, которое эксплицируется в разных типах научных текстов. Научный текст характеризуется не только общетекстовыми категориями цельности и связности, но и особенными признаками, отражающими специфику общения в науке. Наиболее спорным и неоднозначным является характеристика научного общения и научных текстов как бессубъектных. Автор формально может быть не представлен в тексте, но имплицитно присутствовать в семантике весьма многих лексических единиц и грамматических конструкций.

В сфере научной коммуникации на базе старого знания создается и обосновывается новое знание, которое эксплицируется в разных типах научных текстов. Научный текст характеризуется не только общетекстовыми категориями цельности и связности, но и особенными признаками, отражающими специфику общения в науке. Научный текст принято воспринимать как совокупность смысловой и грамматической структур текста, подчиненных социально-культурным, когнитивным и речеязыковым стандартам. Бессубъектность выделяется как одно из основных свойств, которое определяет языковые особенности научной коммуникации. Вместе с тем нельзя полностью отрицать присутствие автора в научном тексте. В семантике модальных, эмоционально-оценочных, связующих и др. лексем, а также грамматических структур содержится косвенная отсылка к автору научного текста. Рефлексивное начало научного познания может быть выражено в психологической установке субъекта на конкретную проблему, его попытке донести новое знание до читателя через смысловое акцентирование элементов сообщения. Такие контексты создают особые условия для проявления индивидуального и субъективного компонента в текстовой деятельности. Категория бессубъектности становится лишь отражением формы, а не содержания научного текста. Имплицитно-авторизованные языковые единицы создают цельный имплицитный план эгореференции текста в научной коммуникации.

Логико-семантические и прагматические компоненты в заголовках новостного текста (на материале немецкого языка)

Газетный заголовок рассматривается как компонент текста и в то же время как автономный элемент, выполняющий номинативную, информативную и прагматическую функции. Заголовки текстов немецкой газеты Frankfurter Allgemeine Zeitung представляются в ракурсе линейных структур, открытых прямому наблюдению, и глубинных структур, специфика которых раскрывается путем взаимодействия когнитивных систем человека и семиотической сущности знака.

Газетный заголовок рассматривается как компонент текста и в то же время как автономный элемент, выполняющий номинативную, информативную и прагматическую функции. Заголовки текстов немецкой газеты Frankfurter Allgemeine Zeitung представляются в ракурсе линейных структур, открытых прямому наблюдению, и глубинных структур, специфика которых раскрывается путем взаимодействия когнитивных систем человека и семиотической сущности знака. Для них характерна такая коммуникативно-прагматическая черта, как чередование стандартности и вариативности форм языкового выражения. В номинации компонентов ситуации участвует обобщающая и векторная лексика. Именные и глагольные структуры имеют строгую организацию благодаря порядку слов и рамочным конструкциям, способствующим выражению логических связей, существующих в мышлении человека. Релевантны структуры с прогрессивной последовательностью элементов, в которых выражаются отношения общего и частного. Структура заголовка состоит из вводной части как опоры (номинация ключевого понятия) и основной, базовой (раскрытие, пояснение понятия). Определенный прагматический потенциал вносят национально-культурные элементы семантики (символы в названиях немецких партий) и цитация: Kanzlerin und Kabinett vereidigt. „So wahr mir Gott helfe“ – jetzt regiert Schwarz-Rot.

В докладе представлен анализ тематической структуры репортажа “Rückkehr Ost”, (“Der Spiegel”, 17/2012). При описании события автор репортажа, как правило, представляет его с разных ракурсов, вводит ряд подтем, которые, развиваясь по отдельности, вместе формируют законченный текст. Подтема представляет собой ту новую информацию, которую сообщает автор об уже известном, о теме. Единство темы делает текст связным на глобальном уровне. Среди исследований в области тематической структуры текста можно отметить работы М. Л. Макарова [Макаров, 2003], В. Б. Касевича [Касевич, 2006], Е. Ягуновой [Ягунова, 2009], Т. А. ван Дейка [van Dijk, 2007], К. Ганзель [Gansel, 2011] и др. Анализируемый репортаж состоит из 24 абзацев, объединенных темой возвращения бывших жителей Восточной Германии из Западной Германии обратно в родные края. Основная тема представлена автором с разных ракурсов: это судьба С. Мюллера: 1. Auf den ersten Blick scheint es ein Abstieg: Sebastian Müller, 2010 noch Ingenieur bei Audi, Wohnung in München, 56 000 Euro Jahresgehalt, arbeitet wieder in der Heimat - in der Oberlausitz, bei einem Autozulieferer. Er verdient weniger, Bundesliga-Fußball ist weit weg, statt Staatstheater gibt's Puppenspiele. Кроме того, упоминаются черты экономики востока и запада Германии, политические кампании в поддержку переселенцев, образ среднестатистического переселенца и др. Главная тема раскрывается автором в 11 подтемах, каждая из них имеет разный объем (от 1 до 5 абзацев), на протяжении всего текста они по-разному комбинируются, к некоторым подтемам (напр., к истории С. Мюллера) автор возвращается неоднократно. Формируется многомерное повествование с дистантной тематической связанностью, текст приобретает выпуклый, объемный характер. Преобладание подтем, содержащих положительные отзывы, напр., политиков, экономистов и частных лиц создает в статье “Rückkehr Ost” положительную оценку новой тенденции в Германии.

Цитированный способ передачи информации в немецкой журнальной публицистике

В настоящей статье рассматриваются основные особенности формы и содержания цитированных способов передачи чужой речи, а также семантические и прагматические типы цитации. Сущность, функции и способы передачи чужой речи исследовали многие российские и зарубежные ученые, такие как Т. В. Строева, В. А. Косова, Н. Д. Арутюнова, А. В. Смирнова, Р. Д. Шакирова, А. Н. Помельникова, Н. В. Максимова, К. Э. Зоммерфельд, З. Егер и мн. др. При этом лингвисты соотносят явление чужой речи с разными языковыми сферами, описывают его в рамках многих лингвистических понятий.

Чужая речь занимает значительное место в повествовательной структуре немецкой литературы и публицистики. Формы ее репродукции представляют собой сложную, постоянно видоизменяющуюся систему. Большинство исследователей рассматривают в качестве основных компонентов данной системы прямую, косвенную и несобственно-прямую речь.Сущность, функции и способы передачи чужой речи исследовали многие российские и зарубежные ученые, при этом они соотносят явление чужой речи с разными языковыми сферами, описывают его в рамках многих лингвистических понятий. Таким образом, мы можем отметить, что среди исследователей нет единства в определении понятия чужой речи, основной проблемой является отсутствие целостности и однородности описания. Кроме того, в большинстве работ виды чужой речи рассматриваются на материале текстов художественной литературы, хотя нельзя не отметить, что некоторые лингвисты привлекают к исследованию и тексты других функциональных стилей. В основу нашей классификации способов передачи чужой речи положена структурная классификация конструкций с чужой речью, составленная А. В. Смирновой на материале британского газетного дискурса (Смирнова, 2006). В процессе исследования мы проанализировали 120 статей политико-экономической тематики за 2011–2012 год, связанных с актуальными мировыми проблемами, в основном, с финансовыми трудностями в Евросоюзе и кризисом в Греции. Статьи были опубликованы в известных еженедельных информационно-политических журналах Германии. Прямая и косвенная речь, как основные формы репродукции чужого высказывания, составляют примерно треть текста статей, посвященных актуальным событиям и проблемам современного мира, то есть, несомненно, являются частотным явлением в публицистике. И это неслучайно, ведь журналисты используют различные способы передачи чужой речи, преследуя весьма конкретные цели и задачи, выполнение которых возможно только при включении в текст подобных конструкций.

Текстотипологические особенности авторского предисловия (на материале немецкоязычных монографий по лингвистике)

В докладе «Текстотипологические особенности авторского предисловия» на материале немецкоязычных монографий по лингвистике будут рассмотрены вопросы, связанные с функционированием авторского предисловия в макроструктуре целостного теста, выполняемыми им задачами, особенностями предисловия как типа текста, его лингвистической характеристикой, дающими в совокупности основание причислять его к самостоятельному типу текста.

«Текстотипологические особенности авторского предисловия» ( на материале немецкоязычных монографий по лингвистике).
Интерес современной лингвистики текста к вопросам типологии текста, выделению характерных текстотипологических черт текстов, обслуживающих различные сферы коммуникации.
Функционирование авторского предисловия в макроструктуре целостного текста;Назначение и функции авторского предисловия, его фиксированная позиция в макроструктуре монографии;Структурные особенности авторского предисловия, наличие набора коммуникативно-смысловых блоков как типологическая черта;Наличие в предисловии собственных паратекстов второго уровня;Эксплицитная интертекстуальность в содержании;Фигура автора и авторизованность как способ текстового формулирования;Диалогичность научного предисловия, фигура реципиента и адресованность текста предисловия.Отличительные черты авторского предисловия определяются особенностью реализации текстообразующих категорий, а также структурным своеобразием данного типа текста.

Механизм переноса обозначения эмоций из литературного произведения в киносценарий: интертекстуальные особенности

Статья посвящена проблеме выявления механизмов переноса обозначения эмоций в киносценарий при экранизации литературного произведения. Рассматривая данный вопрос в интертекстуальном аспекте, автор на материале французского языка анализирует сложные процедуры языковой трансформации средств выражения эмоций, выделяя их грамматические и лексические особенности.

В эпоху современных медиа, когда происходит взаимопроникновение различных видов искусств, одной из тем к которым привлечено внимание ученых является вопрос о взаимодействии литературы и кино. Фундаментом теоретического осмысления неизбежной трансформации литературного произведения при экранизации может служить изучение киносценария. Общим для разаработок по проблематике киносценария, выполненных в лингвистическом (работы Д. В. Ивановой, К. Ю. Игнатова, И. А. Мартьяновой и др.) либо искусствоведческом аспекте (А. Базена, Б. Балаша, С. Эйзенштейна и др.), является тот факт, что ученые так или иначе отмечают свертку и добавление среди способов перевода литературного текста в киносценарий. Однако, обозначив проблему трансформации художественных произведений при экранизации, исследователи не занимались ее глубокой разработкой. В частности, вне поля зрения ученых осталась такая проблема, как установление механизма переноса эмоций из литературного произведения в киносценарий и выявление его интертекстуальных особенностей. На сегодняшний день все значительные разработки в области исследования интертекстуальности можно обозначить двумя основными моделями: широкой и узкой. Согласно широкой модели интертекстуальность понимается как универсальное свойство любого текста. В соответствии с узким толкованием об интертекстуальности речь идет лишь в том случае, когда автор умышленно подчеркивает взаимодействие между текстами, делая его видимым для читателя с помощью определенных маркеров. Подход к киносценарию с позиций интертекстуальности не только позволяет изучать интертекстуальные элементы, но и выявить языковые средства, реализующие межтекстовые связи, а также установить сложные процедуры языковой трансформации обозначения эмоций литературного произведения при их переводе в киносценарий.

Прагмалингвистическая характеристика диалогичности в публицистическом жанре «колонка» (на материале текстов авторской колонки М. Райх-Раницкого)

Pragmalinguistiс characteristic of dialogism in a periodical column (based on publications of M.Reich-Ranicki)

В результате двустороннего процесса – роста количества новых авторов и снижения достоверности информации и авторитетности мнения – появляется интерес к публицистическим жанрам с ярко выраженным авторским началом, среди которых стоит отметить колонку. Авторская колонка, по форме являющаяся монологом публициста, в тоже время всегда представляет собой «прямой диалог с аудиторией» [Кройчик,2000,153], открытый контакт с читателем. Прагматические характеристики колонки обусловливают ее диалогический потенциал. Л.Р. Дускаева определяет диалогичность как «фундаментальное для письменных текстов свойство, помимо адресованности, включающее ответность, <…> выражение в речи взаимодействия двух или нескольких смысловых позиций, многоголосия общения для достижения эффективности коммуникации в той или иной сфере» [Дускаева, 2004, 67]. Настоящее исследование проводилось на материале текстов колонки «Fragen Sie Reich-Ranicki» одного из ведущих мировых публицистов, немецкого литературного критика Марселя Райх-Раницкого. Тексты авторской колонки рассматриваются в рамках опосредованного диалога, характеризующегося отсутствием пространственно-временной составляющей непосредственного общения и наличием признаков дистантности, подготовленности и письменной формы общения. В докладе представлены результаты анализа лингвистических средств репрезентации категории диалогичности в жанре «колонка» (вопросно-ответные комплексы, восклицания, риторические вопросы, вводные и вставные конструкции, вариативные формы обращения к читателю) и их прагмалингвистический потенциал; отдельное внимание уделяется их роли в коммуникативной стратегии автора в данном публицистическом жанре. Литература: 1.Кройчик Л.Е. Система журналистских жанров. // Основы творческой деятельности журналиста: Учебник для студ.вузов по спец.«Журналистика» / Ред.-сост. С.Г. Корконосенко – СПб.:Знание,СПбИВЭСЭП,2000. – 272с. 2.Дускаева Л.Р. Диалогичность современных газетных текстов в аспекте речевых жанров. – Пермь,2004. – 112с.

Использование ярлыков в критике политического оппонента: дискурсивный анализ комментариев читателей американской прессы

Автор – аспирант (филологический факультет СПбГУ) О.Г. Кузнецова

В докладе будет рассмотрена проблема использования ярлыков как одной из манипулятивных стратегий, применяемых в критике политического оппонента. Исследование проводится на материале онлайн комментариев читателей американской прессы.
 Одним из центральных понятий политического дискурса является базовая оппозиция «мы – они», либо «свои-чужие». В рамках этой оппозиции используются различные стратегии для создания положительного образа своей группы и негативизации образа противника. Оппозиция «мы-они» может в разных коммуникативных ситуациях американского политического дискурса конкретизироваться как «либералы – консерваторы», «демократы – республиканцы», «правительство – оппозиция» и подобные. 
Одной из манипулятивных стратегий, используемых в рамках подобных оппозиций, является стратегия присвоения ярлыков. Под присвоением ярлыков мы понимаем стратегию, при которой для воздействия на мнение реципиента при указании на политического оппонента намеренно используется неточная, не соответствующая действительности терминология. 
Необходимо отметить, что воздействие ярлыков заключается в способности ярлыка создавать самореферентный образ, обладающий эвокативной силой. Ярлык понимается как некий сложный конструкт, включающий в себя ценностную и эмоциональную составляющие, то есть ярлык апеллирует скорее к чувствам, а не к разуму реципиента. 
Ярлыки потенциально могут относиться как к группе «своих», придавая положительное значение, так и к группе «чужих», приписывая отрицательные черты. При самоидентификации ярлыки могут одновременно передавать положительную оценку своей группы и негативную оценку «других». 
Таким образом, ярлыки обладают значительным манипулятивным потенциалом, так как препятствуют критическому восприятию действительности и навязывают заданные целостные эмоциональные образы.

Основные линии сопоставления «Российской грамматики» М. В. Ломоносова и ее перевода на немецкий язык

M. V. Lomonosov’s 'Russian Grammar' (1757) was translated into German by Johann Stavengagen in 1764 with direct involvement of the scholar himself. Comparison of the parallel texts offers following possibilities: - to determine the correlation between German and Russian grammar terms of the time; - to carry out an analysis of actual discrepancies between the texts, demonstrated by provided examples and by presence or absence of some text items in the original.

Как известно, «Российская грамматика» (1757) М. В. Ломоносова после ее издания на русском языке была переведена на несколько иностранных языков – немецкий, французский, польский, греческий. Немецкий перевод был сделан первым Иоганном Стафенгагеном семь лет спустя после выхода в свет русского издания в 1764 г. Другой особенностью этого перевода является то, что его редактором был сам Ломоносов [Будде, 2005; Макеева, 1961]. Перевод «Российской грамматики», в том числе и на немецкий язык, представляет собой уникальное явление, позволившее расширить круг ее адресатов и ознакомить европейскую научную общественность с достижениями российской науки в области языкознания и преподавания русского языка, в том числе как иностранного. Особенного внимания заслуживает сопоставительный анализ грамматических терминов, используемых в русском и немецком параллельном текстах, анализ которых свидетельствует о многих инновациях Ломоносова, а также о параллелях в становлении лингвистической терминологии в обоих языках, в частности, стремлении к замене интернациональной латинской терминологии на термины отечественного происхождения [Дюбо, 2001]. Поскольку перевод «Российской грамматики» происходил под непосредственным контролем Ломоносова, то одной из особенностей параллельных текстов является их несовпадение по целому ряду пунктов, как например, несовпадение приводимых примеров, элиминирование или, наоборот, добавление ряда текстовых фрагментов. Вышеперечисленные моменты нуждаются в тщательном лингвистическом анализе, особенно ввиду того, что они еще не становились объектом исследования. Литература: Будде Е. Ф. Очерк истории современного литературного русского языка (XVII–XIX век). Репринт. М., 2005Дюбо Б. А. Рационализм и эмпиризм в немецких грамматических трудах XVI–XVIII вв. СПб, 2001.Макеева В. Н. История создания «Российской грамматики» М. В. Ломоносова. М., 1961.

В докладе рассматриваются дискурсивные функции оппозитивов. Под оппозитивами понимаются единицы с противоположным значением. Причем термин оппозитивы включает в себя как конвенциональные антонимы, то есть антонимы, которые распознаются носителями языка как лексические единицы с противоположным значением (cold-warm), так и прагматические антонимы, то есть лексические единицы, противоположность которых возникает в дискурсе.

Антонимия, или «противоположность по значению», давно признана в качестве одного из важнейших семантических отношений. Обычное понимание антонимии предполагает противопоставленность одного из семантических компонентов. Как замечает Г. П. Мельников, возможно и более широкое понимание антонимии. Автор полагает, что антонимами можно считать языковые знаки, которые могут быть противопоставлены «одновременно и по многим семантическим признакам, лишь бы в рассматриваемом контексте эта противопоставленность действительно подчеркивалась». Е. Н. Миллер полагает, что противоположное значение – это значение, которое «ассоциативно соотносится с его антиподом». Автор различает противоположное значение и противоположность значений. Противоположное значение обладает свойством вызывать в сознании представление о другом, противоположном, а противоположность значений представляет собой характер семантических отношений между антонимами. Противоположное значение есть категория относительная, так как само по себе без своего антипода оно существовать не может. Противоположность значений категория абсолютная, ибо существует сама по себе. На основании вышеизложенного можно сделать вывод, что некоторые лексические единицы обладают противоположным значением, но оно не присуще им как значение лексическое, а реализуется только в момент «противопоставления», когда, например, человеку необходимо вычленить противоположные стороны в различных явлениях природы, общества и сознания. Например, слова warm cold носителями языка воспринимаются как противопоставленные. Но, если рассмотреть эти слова изолированно, то ни то ни другое не обладает противоположным значением. Это противоположное значение реализуется только в оппозиции. Исследование оппозиций в тестах различных функциональных стилей позволяет выделить две основные дискурсивные функции антонимов :сигнальная функция и функция согласования.

Косвенное выражение негативного отношения в английской женской речи

Непрямое выражение негативного отношения в английской женской речи имеет свою специфику. В докладе рассматриваются используемые для этого языковые средства. Наиболее частотным является употребление комплиментов, содержащих «шпильку». В реактивных репликах говорящие также используют некооперативную интерпретацию высказывания, порождающую обидный смысл. Негативное отношение к собеседнику может выражаться в намеках-оскорблениях. Косвенное выражение негативного отношения женщинами, как показывает материал, чаще встречается при формальных отношениях между коммуникантами.

Косвенное выражение интенций является одной их характерных черт английской коммуникации. Непрямое проявление негативного отношения позволяет избежать открытой конфронтации. Хотя косвенное выражение интенций есть и в мужской речи, но, как отмечают многие лингвисты, косвенность в большей степени характерна для женщин. В центре внимания исследования диалоги, в которых говорящим и адресатом являются женщины. Выражение женского негативного отношения имеет свою специфику, которая проявляется как в форме, так и в содержании высказываний. Наиболее частотным является употребление женщинами комплиментов, содержащих «шпильку», то есть замаскированную негативную оценку личности адресата, его внешнего вида или деятельности. Как правило, первую часть комплимента характеризует эмоционально-окрашенная лексика, а во второй части содержится обидный смысл. В реактивных репликах для выражения негативного отношения используется некооперативная интерпретация слов собеседника, порождающая обидный для адресата смысл. Негативное отношение к собеседнику может выражаться в форме намека. В частности, в намеках-оскорблениях нарушаются постулаты Принципа Кооперации. Для этой цели часто используются многозначные слова. Нередко употребляются зооморфизмы в таких коммуникативных ситуациях, когда референтом может быть как настоящее животное, так и адресат. Косвенное выражение негативного отношения женщинами чаще встречается в официальной обстановке, при формальных отношениях между коммуникантами.

Использование вопросительных предложений в философской литературе (на примере трудов Эриха Фромма)

The article concerns the problem of question usage in philosophical literature. Consideration is given to question types met in Erich Fromm’s works. It has been found that Erich Fromm uses questions answered by himself, quasi-rhetorical questions and questions on behalf of anonymous author.

Проблема использования в текстах вопросительных предложений актуальна в лингвистике, т.к. не всегда можно четко разграничить функциональные типы подобных предложений. Рассмотрим данную проблему на примере философских трудов Эриха Фромма, посвященных «бегству» человека и государства «от свободы»: Escape from Freedom, за пределами Северной Америки известного под названием The Fear of Freedom, и The Sane Society. В названных трудах мы обнаружили следующие разновидности вопросительных предложений:
1. Вопросы, получающие ответ в процессе авторского рассуждения.
 1.1 Стоящие в заголовке и задающие проблему, которой посвящена глава:
· Are we sane?
1.2 Служащие для связи высказываний внутри текста:
· But what has happened?
Такие предложения являются собственно-вопросительными, хотя ответы на них даются автором, что делает их формально сходными с несобственно-риторическими вопросами. 
2. Квазириторические вопросы, обращенные к читателю:
· Is it surprising, then, to find a deep craving in man not to sever the natural ties, to fight against being torn away from nature, from mother, blood and soil?
Тот факт, что квазириторические вопросы предполагают ответ, не позволяет отнести их к несобственно-вопросительным предложениям.
3. Вопросы, представленные от лица анонимного собирательного автора и стоящие в форме прямой речи. По мнению Эриха Фромма, человечество задается данными вопросами на рассматриваемом этапе развития:
· When the feudal system broke down, this sense of identity was shaken and the acute question “Who I am?” arose – or more precisely, “How do I know that I am I?”
Приведенные в форме прямой речи высказывания являются собственно-вопросительными, хотя в данном контексте они не требуют ответа.
Следовательно, использование различных типов вопросительных предложений в философской литературе и их разграничение являются проблемой.

Г. В. Лейбниц известен не только своими достижениями в области философии, математики, юриспруденции, дипломатии, но и своеобразной концепцией языка. Подавляющее большинство научных текстов Лейбница опубликовано на латыни или на французском языке. Две лингвистические работы ученого, написанные на немецком языке, были напечатаны значительно позже их создания и, по мнению некоторых авторов, не оказали заметного влияния на общественную жизнь Германии XVIII века. С подобным выводом трудно согласиться, если принять во внимание всё научное творчество Лейбница.

Готфрид Вильгельм Лейбниц (1646–1716) – один из самых значительных европейских ученых эпохи раннего Просвещения – известен не только своими достижениями в области философии, математики, юриспруденции, дипломатии, но и своеобразной концепцией языка. Знаменитая фраза «Язык есть зеркало разума» стала ключевой для понимания его позиции в области языка. Своё понимание знакового характера языка Лейбниц представил следующим образом: «Однако при использовании языка особо нужно отметить то, что слова являются знаками не только мыслей, но и вещей, и что знаки нам нужны не только для того, чтобы сообщить наше мнение другим, но и помочь самим нашим мыслям». В концепции Лейбница слова – это «разменные монеты» (Rechen-Pfennige), «векселя разума» (Wechsel-Zeddel des Verstandes), используемые вместо образов и вещей. Исследователи творчества Лейбница, как правило, обращают внимание на то, что подавляющее большинство научных текстов ученого написано на латыни или на французском языке. То же самое можно сказать и о его эпистолярном творчестве, содержащем около 15.000 писем, направленных к примерно 1.100 адресатам. Следует упомянуть также, что в 2007 году специальным постановлением ООН эпистолярное наследие Лейбница было внесено в список всемирного наследия и находится под защитой ЮНЕСКО. В области немецкого языка известны две работы Лейбница: Ermahnung an die Deutschen, ihren Verstand und ihre Sprache besser zu üben (1683), и Unvorgreifliche Gedanken, betreffend der Ausübung und Verbesserung der deutsche Sprache (1697). При этом обе работы были напечатаны значительно позже их создания: Unvorgreifliche Gedanken – в 1717 году, Ermahnung an die Deutschen – только в 1846 году. Некоторые исследователи полагают, что обе работы не оказали какого-либо заметного влияния на общественную жизнь Германии XVIII века.

В докладе дискутируется проблема лингвистического моделирования научной коммуникации в профессиональной сфере «Лингвистика». На материале немецкоязычных монографий и статей анализируются показатели частотности языковых средств, прототипически конститутивных / табуированных для лингвистического дискурса. С учетом широкого спектра эксплицитных и имплицитных средств выражения уточняется функциональность классической триады общенаучных максим общения («запрет на авторизацию»; «нарративный запрет»; «запрет на метафору») применительно к научным текстам по лингвистике.

В докладе дискутируется проблема лингвистического моделирования научной коммуникации в профессиональной сфере «Лингвистика». На материале немецкоязычных монографий и статей анализируются показатели частотности разноуровневых языковых средств, прототипически конститутивных / табуированных для лингвистического дискурса. С учетом широкого спектра эксплицитных и имплицитных средств выражения уточняется функциональность классической триады общенаучных максим общения («запрет на авторизацию» / «das Ich-Verbot»; «нарративный запрет» / «das Erzähl-Verbot»; «запрет на метафору» / «das Metaphern-Verbot»), выделенных на материале языка естественных наук, для научных текстов по теоретической лингвистике. Ставится вопрос о введении понятия «профессиональные максимы научного общения» и расширении списка общенаучных максим с учетом особенностей передачи знания в гуманитарных науках вообще и в лингвистике в частности.

Случаи грамматического рассогласования существительного в португальском языке Бразилии

Статья посвящена отдельным проблемам грамматической вариативности в современном бразильском варианте португальского языка. Рассматриваются случаи грамматического рассогласования существительного с другими элементами именной синтагмы и случаи опущения артикля как проявление общебразильской языковой закономерности к отказу от грамматической редундантности вследствие усиливающейся тенденции к аналитизму. Отклонение от грамматической нормы рассматривается с учетом варьирования языковой системы, с одной стороны, и влияния социолингвистических критериев, с другой стороны.

Португальский язык, представленный рядом национальных вариантов, обнаруживает наиболее интересные расхождения при сопоставлении двух из них: пиренейского (европейского) и бразильского. Оба варианта имеют в основе единую языковую систему, которая обладает различной реализацией; португальский и бразильский узус не совпадают. С точки зрения реализации системы, бразильский вариант неоднороден в большей степени, чем пиренейский, что связано с особенностями соотношения языковой нормы прескриптивного характера и реального узуса, который обнаруживает в Бразилии бóльшие расхождения с прескриптивной нормой, чем узус пиренейского варианта. Глубина и частотность этих расхождений видны при сопоставлении языковых фактов в различных регистрах речи. Сложившаяся в Бразилии общенациональная форма речи, универсальная для всех регистров, кроме официально-делового, воспроизводится как в устной, так и в письменной форме. Эта форма речи, носящая в бразильской лингвистической литературе название «português brasileiro culto», есть устная и письменная речь образованной части населения, являющаяся фактически основой для идущей в данный момент нормализации бразильского варианта португальского языка. Она противопоставлена иной форме речи – «português brasileiro popular», которой соответствует понятие «просторечие» и которая реализуется преимущественно в устной форме и отражает речь малообразованной или необразованной части населения. Ряд языковых особенностей, свойственных português brasileiro popular, постепенно проникает в português brasileiro culto и утрачивает признаки просторечности вследствие демократизации нормы. Среди особенностей, характерных для português brasileiro culto, относящихся к морфосинтаксическому уровню системы (грамматики, в узком смысле слова), для анализа были взяты случаи реализации двух грамматических категорий существительного, а именно: категория числа и категория определенности–неопределенности.

В докладе обсуждаются семантические особенности употребления союза iba(i) в тексте готской Библии. Филологический анализ контекстов позволяет установить, что в утверждениях вида X iba(i) Y гипотетическая контрфактивная ситуация Y воспринимается как часть реального положения дел X таким образом, что имеющая место ситуация X «генетически предрасположена» к осуществлению неблагоприятного Y. В вопросах вида

Готский союз iba(i) может употребляться в утверждениях и в вопросах. В утверждениях iba(i) требует форм оптатива, которым в тексте оригинала соответствуют индикатив или конъюнктив (Mc. 4:12; Gal. 2:2; I Thess. 3:5), и функционирует как показатель адмонитива: формула X iba(i) Y выражает предостережение Y относительно возможных негативных последствий X (I Thess. 5:15; II Cor. 12:20–21; Mt. 27:64; I Cor. 9:27). Для Y характерна пейоративная семантика. Сопоставление с готским союзом ei (I Tim. 3:6–7) показывает, что комплекс ei ni ‘чтобы не’ и союз iba(i) противопоставлены по степени несовместимости ситуаций X и Y: X ei ni Y предполагает, что при наличии X ситуация Y невыполнима (Mc. 3:9; Ioh. 6:12; I Cor. 1:14–15), тогда как для X iba(i) Y оппозиция оказывается менее жесткой – если имеет место X, то с точки зрения наиболее типичного положения дел отсутствие ситуации Y вероятнее, чем ее реализация (Lc. 14:28–29; Lc. 18:5). При переводе др.-греч. εἰ δὲ μή 'в противном случае' союз iba(i) конкурирует с буквальным соответствием гот. iþ jabai ni 'а если нет'. Гот. iba(i) вводит неблагоприятную контрфактическую ситуацию, которая воспринимается как часть реального положения дел: имеющая место ситуация X «генетически предрасположена» к осуществлению неблагоприятного Y (Mc. 2:21–22). Комплекс iþ jabai ni указывает на сопоставление альтернативных возможностей будущего развития одного и того же действительного положения дел без контрфактического противопоставления (Lc. 10:6). В вопросах союз iba(i) допускает только формы индикатива (Mt. 7:16; Rom. 9:20; Ioh. 10:21). В вопросе вида iba(i) Y? ситуация Y аномальна с точки зрения «энциклопедического» знания или имеет однозначную ложную интерпретацию. В ответе содержится опровержение Y (Rom. 9:14; Ioh. 6:66–67). Конверсивом гот. iba(i) в вопросах является частица niu. Вопросы вида niu Y? лишены пейоративного компонента и при ответе требуют подтверждения того, что имеет место Y (Ioh. 7:25–26).

Конкуренция грамматических средств при выражении значения «следование» в немецкой косвенной речи (на материале текста газеты)

В докладе на материале текстов немецких газет анализируются особенности конкуренции грамматических средств, употребляемых для выражения относительного значения «следование» в косвенной речи. Для актуализации данного значения используются главным образом футур I и презенс конъюнктива, кондиционалис I и претерит конъюнктива. Кроме того, косвенная речь в газетном тексте может содержать и «вкрапления» индикативных форм со значением следования. В докладе характеризуются факторы конкуренции, а также выявляются семантические особенности каждой формы при выражении значения следования.

В немецком языке при передаче косвенной речи возможно использование как конъюнктива, так и индикатива. В газетном тексте обычным является употребление конъюнктива, который встречается как правило в составе так называемого придаточного предложения и выражает относительное значение одновременности, предшествования или следования. Все относительные значения могут актуализироваться несколькими грамматическими средствами, но наиболее заметная конкуренция имеет место при выражении следования. Во-первых, в данном значении в тексте газеты активно используются формы футура I и презенса конъюнктива. При этом прослеживается аналогия с конкуренций тех же форм в индикативе в составе прямой речи. Обнаруживается также перенос многих факторов конкуренции из прямой речи в косвенную. Вместе с тем, футур конъюнктива употребляется в косвенной речи значительно чаще, чем футур индикатива в прямой. Для передачи значения следования в косвенной речи используются также формы кондиционалиса I и претерита конъюнктива. Кондиционалис I используется в косвенной речи в нескольких функциях. Во-первых, в так называемой «эрзацфункции», т.е. вместо форм футура I в случае их совпадения c соответствующими формами индикатива. Во-вторых, кондиционалис I может привносить в косвенную речь семантику потенциальности / ирреальности, свойственную данной форме в прямой речи. Реже в тех же функциях используется претерит конъюнктива. Вместе с тем, возможно употребление всех четырех форм конъюнктива в одних и тех же контекстуальных условиях без видимых семантических различий. Косвенная речь в газетном тексте может содержать и «вкрапления» индикативных форм. Таким образом, наблюдается совместное использование форм двух наклонений в составе одного высказывания при выражении следования. Возможность употребления форм индикатива объясняется имеющимися в высказывании формами конъюнктива, «поддерживающими» идею косвенности.

Доклад посвящён одному из наиболее трудно определяемых средств манипуляции сознанием – имплицитно выраженному стереотипу. Описан также экстралингвистический контекст изучаемого явления.

Формулировки стереотипов не находятся в статичном состоянии, а постоянно меняют свою форму. При этом предпочтение отдаётся скрытому выражению, представляющему собой гибкую тактику речевого поведения. Использование косвенно выраженных стереотипов позволяет избежать опасность обретения репутации человека пристрастного, необъективного. Его изменчивая природа обеспечивает стереотипу долговечность и автоматизм. Он приспосабливается к внешним условиям, но свою идейную структуру сохраняет. Носители стереотипного мировоззрения не торопятся от него отказываться, поскольку стереотип является их удобным оружием. В некотором смысле стереотипизация естественна, неизбежна и даже функциональна. Причиной отказа от стереотипного представления в условиях, когда его необоснованность становится очевидной, может быть инертность и ритуальность мышления.

Функциональный синкретизм в речевом жанре «упрек» в современном английском языке

В статье предлагается функционально-семантический анализ основных форм выражения речевого жанра «упрек» в современном британском диалоге. Основное внимание уделяется директивным и вопросительным типам упрека, характерной чертой которых выступает функциональный синкретизм. Рассматриваются только те синкретичные формы, в которых речевой ситуацией обусловлена доминанта упрека.

Цель настоящего доклада – рассмотреть, какие формы используются для выражения упрека в современном британском английском, не затрагивая его эмоциональную составляющую. В современном дискурсе много внимания уделяется изучению речевых жанров, регулирующих межличностные отношения коммуникантов, в том числе, упреков. В связи с этим, интерес вызывает рассмотрение форм выражения упрека в контексте современной британской лингвокультуры. Несмотря на тот факт, что в современном британском диалоге с наибольшей вариативностью представлены упреки повествовательного типа, не менее важным представляется рассмотрение упреков с точки зрения вопросительной и директивной форм. Для директивов характерен функциональный синкретизм: они могут сочетаться с обидой, возражением, удивлением, запретом и т.д. Доминанта упрека в каждом примере определяется контекстом и коммуникативной ситуацией. Упреки вопросительного типа представляют косвенные речевые акты, нередко демонстрирующие имплицитное выражение недовольства словами или действиями адресата упрека.

Проблемы реализации признака «контроль» и значения «неуспеха» действия в семантической структуре глаголов fail и miss

В докладе рассматриваются особенности семантической структуры глаголов fail и miss. Данные глаголы могут быть отнесены к периферийной части концепта «действие», поскольку реализуют в своем значении признак неконтролируемости.

Изучение глагольного действия продолжает оставаться актуальной проблемой лингвистики, поскольку именно глагол является центральным элементом высказывания, представляет модель ситуации.
В докладе рассматриваются особенности семантической структуры глаголов fail и miss. Данные глаголы могут быть отнесены к периферийной части концепта "действие", поскольку реализуют в своем значении признак неконтролируемости.
Fail и miss принадлежат к группе глаголов "неуспеха" действия, называющим ситуации, характеризующиеся определенным сбоем, из-за которого запланированное действие не достигает завершающей стадии, или его результат оказывается не соответствующим запланированному, состоящей из подгрупп глаголов с физическим сбоем, ментальным сбоем, глаголов отрицательного результата действия.
Особенность fail заключается в том, что он является ядром группы глаголов "неуспеха" как наиболее немаркированно отражающий значение неудачи. Он присутствует в словарных дефинициях практически всех глаголов "неуспеха", но не принадлежит ни к одной из вышеперечисленных подгрупп.
Глагол fail может имплицировать только отрицание действия или совмещать значение отрицания со значением активной попытки совершения действия. Значение fail становится понятным из значения его комплемента или из контекста ситуации.
Сходное значение имеет глагол miss, относящийся к подгруппе глаголов с физическим сбоем действия и являющийся заменителем отрицания ряда действий, неся в своей семной структуре значение активной попытки совершения запланированного действия. Однако, в отличие от fail, выражающего отрицательный результат любого действия, miss выступает в этой функции по отношению к ограниченному числу действий.
В отличие от fail, который сочетается, прежде всего, с глаголами, обозначающими само действие (fail to do smth.), глагол miss обычно предполагает сочетания с номинативным комплементом (miss a train, etc.), который также несет информацию о закончившемся неудачей запланированном действии.

Пролепса и антиципация как стилистические приёмы нарушения синтаксической структуры предложения

В данной статье речь пойдёт о таких синтактико-стилистических явлениях как пролепса и антиципация. Эти приёмы нарушения синтаксической структуры имеют место прежде всего в организации коммуникативного членения высказывания, а именно рематизации одного из компонентов высказывания синтаксическим путём.

Разрыхление синтаксической структуры является одной из основных тенденций развития синтаксиса современного немецкого языка. Эта тенденция находит своё выражение в явлениях, связанных с изменением нормативной структуры предложения. К стилистическим приёмам осознанного или неосознанного нарушения линейной структуры текста относятся пролепсы, анаколуфы, парентезы и присоединения. Большинство немецких предложений, входящих в текст, представляют собой завершённые формы высказывания, поэтому стилистические приёмы, нарушающие такую завершённость, выделяются на этом фоне наиболее ярко. Явления нарушения грамматических структур характерны, прежде всего, для устной речи и берут своё начало в синтаксисе эмоциональной и необработанной разговорной речи. Именно эта особенность разговорного синтаксиса использовалась античной риторикой в качестве основы для создания специальных стилистических приёмов речевого воздействия на слушающего.
 Пролепса (пролепсис; от греч. prólēpsis – предположение, предчувствие, предвидение) относится к такомe типу нарушения конструкции предложения, при котором один из знаменательных компонентов высказывания, выраженный подлежащим или обстоятельством, выносится за рамки синтаксической структуры в абсолютное начало, а его позиция замещается местоимением или наречием без изменения формы. Приём пролепсы широко применяется в поэзии разных художественных направлений. В импрессионистской прозе это яркое художественное средство представлено во всевозможных вариациях. Как риторическое средство он используется в публичных речах. 
Суть синтаксической антиципации (лат. anticipatio – предвосхищение) также как и пролепсы состоит в отклонении от обычной линейной последовательности элементов анафоры, но выносимый за рамки синтаксической структуры элемент занимает постпозицию, местоименное обозначение предшествует замещаемому им слову. Особенно широко антиципация применяется для создания эффекта «повисания» – употребления местоимения до прямого обозначения объекта.

Лингвистические закономерности перевода фильмов с помощью субтитров

Доклад посвящен описанию общих закономерностей создания и применения субтитров при переводе фильмов. Создание субтитров с неизбежностью влечет за собой редукцию оригинального текста. Редукция текста, как правило, осуществляется с помощью конечного набора приемов, таких как конденсация, переформулирование и опущение на уровне слова/предложения. В заключение рассматриваются лексические и грамматические особенности процесса создания субтитров как особой модели перевода.

1. Перевод фильмов с помощью субтитров часто подвергается критике за использование крайне обедненного арсенала языковых средств. Это происходит потому, что на результат перевода (субтитры) постоянно воздействует «смирительная рубашка» лингвистических норм и правил. Оппоненты данных критиков полагают, что креативность переводчика поможет ему преодолеть все преграды, поскольку понятие «верного перевода» является относительным, а иногда и вовсе бесполезным понятием. 2. Начиная с 80-х годов прошлого столетия, мировое переводоведение постепенно переключает свое внимание с исследования оригинального текста как определяющего фактора в процессе перехода от одного языка и культуры к другому языку и культуре на изучение переведенного текста и его функции в принимающей культуре. Иными словами, ослабевает тенденция анализа процесса перевода и усиливается интерес к изучению его результата. Наблюдая за процессом производства кинофильмов и телевизионных передач, мы видим бесконечный ряд преобразований: перевод, редактирование, перестановка частей, обратный перевод, распространение фильма в разных форматах для различных средств массовой коммуникации и т.п. Все эти трансформации производятся таким огромным количеством участников, что бывает очень трудно определить понятие «оригинальный текст» или «автор текста». 3. Сложность определения понятия «оригинальный текст» способствует развитию креативного компонента в любой форме перевода. Поскольку все тексты создаются в рамках определенных ограничений, переводчикам приходится преодолевать эти условности для достижения своих целей. В частности, ограничения по месту и времени, особенности превращения устной речи в письменную, присутствие изображения на экране и наличие исходного текста – вот лишь несколько проблем, которые призван решать переводчик фильма с помощью субтитров. при этом видимая простота создания субтитров отнюдь не снижает их эффективности как средства перевода.

В докладе рассматриваются лингвистические проблемы, возникающие в процессе составления двуязычного политического словаря. К основным направлениям относятся определение терминосистемы общественно-политической лексики; представление леммы и особенно помет, отражающих жанры политического текста и определение приоритетных переводческих стратегий, которые связаны с проблемами контрастивной риторики.

Цель настоящего доклада – рассмотреть лингвистические проблемы, возникающие в процессе составления современного переводного политического словаря. Эти проблемы определяются комплексом проблем, связанных с необходимостью интерпретации политических терминов в разных медийных дискурсах. В этой связи возникают следующие направления исследований: 1) определение языковых единиц с точки зрения становления терминосистемы; 2) изучения типов текста – газетный (тексты периодики), телеинтервью, публичные выступления; 3) стереотипов построения аргументации; 4) определение социолингвистических параметров, связанных с определением макро-и микроструктуры словаря. Во всех случаях в составлении словаря учитывается интерпретация политического текста как средства реализации функции воздействия и восприятие. В переводном политическом словаре эти функции связаны с реализацией потенциальных интерпретаций, лежащих в основе выработки переводческих стратегий. Особое место в выработке данных стратегий отводится контрастивной риторике.

Роль долговременной и кратковременной фоновой информации в устном переводе

Роль долговременной и кратковременной фоновой информации в устном переводе Доклад посвящен общей характеристике долговременной и кратковременной фоновой информации и ее передаче в устном переводе. На примере современной английской ораторской речи (выступления премьер-министра Великобритании Дэвида Камерона) показываются различные способы прагматической адаптации фоновой информации, а также конкретные приемы ее передачи с учетом специфики устного перевода. Особое внимание уделяется роли устного переводчика как межкультурного посредника.

1. Фоновая информация (фоновые знания) представляет собой совокупность закрепленных в национальном языке социокультурных сведений, присутствующих в когнитивной системе большинства носителей языка и создающих условия для успешного взаимопонимания. 2. Долговременная фоновая информация (ДФИ) составляет основу национальной духовной культуры, передается из поколения в поколение, обладая абсолютным долголетием, независимо от времени ее появления. Кратковременная фоновая информация (КФИ) характеризуется исторически обусловленной актуальностью и потенциальной эфемерностью. 3. Устному переводчику, как правило, приходится иметь дело с ДФИ (исторической и современной) и современной КФИ. Для квалифицированного устного переводчика, обладающего высокой профессиональной компетенцией, восприятие ДФИ не представляет особых проблем. Реальные проблемы возникают с распознаванием КФИ. 4. При переводе фоновой информации особое место принадлежит экспликации или описательному переводу. Посредством экспликации происходит актуализация и прагматическая адаптация фоновых знаний. В устном переводе наиболее распространенными приемами экспликации являются: добавление поясняющих элементов, генерализация, контекстуальные замены, полное изменение формы при сохранении содержания высказывания. 5. Благодаря глобализации, происходит универсализации фоновых знаний представителей различных языковых сообществ. Тем не менее, не всегда очевидно, в каком объеме и насколько хорошо та или иная фоновая информация известна среднестатистическому представителю языкового сообщества. Поэтому одной из задач устного переводчика является определение релевантности фоновой информации для полноценной межкультурной коммуникации.

Analysis of interpreting of German participles in Russian (evidence from different text styles) let do separate without recommend in methodic-scientific methods too other methods, for example – adjectives, substantives, adverbs and even pronouns. This let do fix manifold palette of interpreting-methods of participles which don’t correspond in German and Russia.

Способы передачи немецких причастий и причастных конструкций на русский язык на русский язык, а также используемые при их переводе варианты лексико-грамматических трансформаций заслуживают самого пристального изучения, потому что они еще практически не становились самостоятельным объектом лингвистических изучений в переводоведении. Сопоставительный анализ способов перевода немецких причастий может послужить цели выявления всей палитры возможностей их передачи на русский язык, выявить все многообразие синтаксических функций причастий, встречающихся в немецких текстах разной жанровой принадлежности, а также проследить самые разнообразные варианты их перевода в русском тексте [Адмони, 1973]. В результате проделанного анализа были выявлены все рекомендуемые в научно-методической литературе варианты переводов немецких причастий на русский язык – передача с помощью причастий настоящего и прошедшего времени действительного и страдательного залога деепричастий несовершенного вида, придаточных определительных предложений, причастных оборотов [Комиссаров, 1990; Крушельницкая, 1961]. Но наряду с этим были выявлены также иные способы их передачи, а именно, с помощью прилагательных, существительных, наречий, глаголов и даже местоимений. Так, переводчики используют не только те способы переводов, которые представляют собой регулярные соответствия, но и, если это не противоречит содержанию текста, прибегают к частеречным заменам и к таким трансформациям как добавления, опущения, а также к некоторым отступлениям от словарного значения слова и замене его контекстуальным синонимом. При этом можно часто наблюдать вариативность при передаче видовых категорий причастий, генерализацию, членение сложных предложений на более простые, уточнения и пр.

Литература: Адмони В. Г. Синтаксис современного немецкого языка. Издательство «Наука». Ленинград 1973.Комиссаров. В. Н. Теория перевода (лингвистические аспекты): Учеб. для ин-тов и фак. иностр. яз. – М.: Высш. шк., 1990

Настоящий доклад посвящен рассмотрению лингвистических механизмов интерференции, возникающих под влиянием системы родного языка в процессе перевода на иностранный язык, обратной интерференции, возникающей под влиянием системы иностранного языка в процессе перевода на родной язык, и скрытой интерференции, проявляющейся в неупотреблении определенных форм или конструкций, которые отсутствуют в родном языке, но присутствуют в изучаемом языке.

Проблема интерференции в лингвистике рассматривается, как правило, в рамках языковых контактов. Под интерференцией понимается нарушение билингвом норм и правил соотношения двух контактирующих языков. Интерференция может рассматриваться с трех различных точек зрения: как результат взаимодействия двух или более языковых систем, как процесс этого взаимодействия и как предпосылки для него. Перенос элементов одной языковой системы в речь на другом языке обусловлен взаимодействием универсального и специфического, т.е. общих и отличительных признаков, присущих любым языкам.
Существует несколько подходов к исследованию явления интерференции, а именно социолингвистический, психологический, психолингвистический, методический, лингвистический. В рамках лингвистического подхода выделяются концепции У. Вайнрайха, Ю. А. Жлуктенко, М. В. Дьячкова, А. Е. Боковни, В. В. Алимова, Ж. Багана и Е. В. Хапилиной.
По принципу источника выделяются следующие типы интерференции: 1. Интерференция со стороны родного языка в направлении иностранного. 2. Вторичная интерференция – со стороны иностранного языка, изучавшегося первым. 3. Внутриязыковая (смешанная) интерференция – взаимодействие навыков внутри изучаемого иностранного языка. 4. Обратная интерференция (интеркаляция) – интерференция (обычно контролируемая) со стороны иностранного языка на родной. Также выделяется скрытая, или косвенная интерференция, которая представляет собой неупотребление определенных форм или конструкций, которые отсутствуют в родном языке, но присутствуют в изучаемом, и явная, или прямая интерференция, в результате которой происходит нарушение системы и нормы неродного языка.
Различные исследователи выделяют следующие типы интерференции: фонетическая, графическая, орфографическая, грамматическая (морфологическая, синтаксическая, пунктуационная), лексическая, фразеологическая, стилистическая, внутриязыковая.

Фольклорные имена представляют собой интересный материал для сопоставительно-переводческих исследований. Характеризуясь сложной семантической структурой и обладая значительным прагматическим потенциалом, фольклорные имена часто используются в произведениях художественной литературы, где выполняют символическую функцию. Поскольку данные лексические единицы не имеют устойчивых соответствий в языке перевода и являются лакунами для принимающей культуры, при переводе информация, заложенная в данных языковых знаках, оказывается не переданной.

В данной статье рассматриваются некоторые трудности при передаче фольклорных имен (ФИ) в художественных произведениях. Выявлены принципы моделирования семантической структуры значения ФИ как языковых знаков, не имеющих предмета обозначения, механизмы актуализации тех или иных признаков значения в художественном тексте, а также функции ФИ в художественном тексте. Обозначены основные проблемы при передаче ФИ в художественном тексте как знаков, которые представляют собой лакуны для переводящего языка и художественной традиции, определены стратегии перевода при передаче ФИ.

Наименования профессий в испанском и русском языках (гендерный аспект)

Данный вопрос, несмотря на многочисленные исследования, еще недостаточно изучен на материале испанского и русского языков.В социальном переводе гендерный аспект в настоящее время приобретает особо важное значение, т.к. юридические и административные документы наименее подвержены изменению. Во многих случаях социальный род женщины рассматривается сквозь призму мужского рода. Прагматика и социолингвистика превращают язык в инструмент, который не только воспроизводит существующую картину мира, но еще и отражает те изменения, которые происходят в сознании носителей испанского и русского языков.

Исследования, посвященные проблеме рода и так называемому сексистскому использованию языка, давно проводятся в США и странах Европы. Однако в отечественной лингвистике эта тема еще недостаточно изучена на материале испанских юридических и административных текстов. Также не уделялось должного внимания трудностям, возникающим при переводе вышеуказанных текстов. Грамматический род становится главным инструментом в присвоении личностям социальных ролей, которые им соответствуют. Если употреблять термин «человек», не учитывая при этом присутствия женщины, то в текстах, которые относятся к ним обоим, можно создать ассиметричный и односторонний мир. Во многих случаях социальный род женщины рассматривается сквозь призму мужского рода. Прагматика и социолингвистика превращают язык в инструмент, который не только воспроизводит существующую картину мира, но и отражает процессы, происходящие в сознании носителей, в нашем случае, испанского и русского языков.Нам представляется необходимым более подробно рассмотреть данный вопрос на примере анализа некоторых административно-юридических документов на испанском и русском языках с точки зрения гендерных особенностей.

Герменевтический «круг» и «сфера» модальности в художественном переводе

В докладе рассмотрены существующие в современном переводоведении герменевтические модели перевода (Дж. Стайнера, А. Н. Крюкова) и предложена новая модификация герменевтической модели перевода с опорой на введённые понятия герменевтического «круга» и «сферы» в аспекте категории модальности. Разработаны этапы перевода художественного текста с учётом модифицированной герменевтической модели перевода. Доказывается, что выделение доминирующего типа модальности в ходе перевода художественного текста позволяет скорректировать неудачные переводческие решения и предложить адекватные варианты перевода.

Существующие в современном переводоведении герменевтические модели перевода Дж. Стайнера, А. Н. Крюкова не учитывают многие аспекты процесса перевода. В этой связи представляется необходимым разработать новую модификацию герменевтической модели перевода с опорой на введённые понятия герменевтического «круга» и «сферы» в рамках категории модальности. При этом учтены достижения предшественников, работавших в сфере герменевтики (Ф. Шлейермахера и Х.-Г. Гадамера), которые разработали термины интерпретации, понимания и предпонимания художественного текста, а также понятие смысловой антиципации, которая формируется в ходе предварительного знакомства переводчика с текстом оригинала. Предложены этапы перевода художественного текста с учётом модифицированной герменевтической модели перевода, а именно: формирование герменевтического «круга» и далее герменевтической «сферы» модальности, синтезирование модальных значений в эпизодах оригинального художественного текста и отбор доминирующих типов модальности с целью их введения в текст перевода. Доказывается, что выделение доминирующего типа модальности в ходе перевода художественного текста позволяет скорректировать неудачные переводческие решения и предложить адекватные варианты перевода. Предложенная модель была проверена в ходе анализа отдельных эпизодов оригиналов и художественных переводов произведений Т. Драйзера, в частности, эпизодов суда над главным героем романа «Американская трагедия» Клайдом Гриффитсом, в которых модальность действительности, неуверенности, возможности, вероятности выражена наиболее ярко. Также был проведён переводческий эксперимент с использованием герменевтической модели перевода в ходе формирования русскоязычной версии перевода рассказа Т. Драйзера «A Doer of the Word», результаты которого доказывают преимущество разработанной герменевтической модели перевода.

Обучение специальным видам перевода и, в первую очередь, юридическому переводу сталкивается с целым рядом проблем, которые можно объединить под общим названием – отсутствие целостной методики обучения специальным видам перевода. Для решения этой проблемы необходимо объединить наработки ведущих теоретиков переводоведения и методистов в области обучения переводу на основе системного подхода и компетентностного подхода с привлечением теории переводческих стратегий и теории переводческих преобразований как основы переводческого инструментария.

В попытке преодолеть разрыв между академическим миром обучения переводу и профессиональным миром перевода с начала девяностых годов обучение переводу претерпело значительные изменения. Преподаватели перевода, часто сами профессиональные переводчики, начали анализировать реальные ситуации перевода, исследуя причины, благодаря которым одни переводы более качественны, а переводчики более успешны, чем другие, и включая свои выводы в разрабатываемую и применяемую ими методологию преподавания перевода. Профессиональная подготовка в сфере перевода означает формирование в сознании студентов компетенций, которые им необходимы, чтобы выбрать и реализовать стратегии перевода, соответствующие каждому коммуникативному контексту, с которым они столкнутся в своей профессиональной деятельности, в соответствии со стандартами профессионального качества. Профессиональная переводческая подготовка подразумевает интеграцию компетенций (лингвистических, коммуникативных, стратегических, социолингвистических, технологических) с методиками, применимыми к различным типам текстов внутри каждой специализированной предметной области и пары языков. Формирование профессиональных компетенций юридических и экономических переводчиков основывается на изучении теоретических и практических аспектов переводоведения, а также права и экономики – ключевых специализированных предметных областей, имеющих непосредственное отношение к этой интеграции – благодаря курсам юридического перевода и экономического перевода, а также курсам права и экономики, адаптированным к потребностям переводчиков. Практические курсы перевода с упором на знания и ноу-хау требуют значительной самостоятельной работы за пределами класса. Упор необходимо делать на развитие методов перевода, необходимых для разрешения трудностей перевода, а также на оценку качества и правильности переводческого выбора и управления информационными ресурсами.

Тождество оригинала и перевода и явление лексической изомерии (на материале булгаковского текста)

Универсальная категория изомерии, выделенная первоначально в химии, рассматривается в статье в аспекте перевода. Материалом послужили оригинальный текст М. А. Булгакова («Мастер и Маргарита») и тексты иноязычных переводов. Являясь одним из типов отношений между оригиналом и переводом, изомерия предполагает параллелизм и идентичность элементов различных языковых уровней. Особое внимание уделяется явлению лексической изомерии, поскольку посредством лексических единиц осуществляется хранение культурной информации в художественном тексте, а также ее ретрансляцию в переводной текст.

В химии изомерия определяется как явление, заключающееся в существовании веществ, одинаковых по молекулярному составу и массе, но различающихся по строению или пространственному расположению атомов и вследствие этого различающихся по физическим и химическим свойствам. В дальнейшем изомерия стала применяться для описания явлений, находящихся вне предметного поля химии. К «другим» явлениям исследователи считают возможным относить явления языка. Существования изомерии в языке предсказал Ю. А. Урманцев, а В. А. Карпов доказал это в концепции языка-системы. Суть феномена языковой изомерии заключается в том, что языковые конструкты могут быть одинаковыми по составу элементов, но благодаря разному порядку следования элементов, конструкты имеют различные свойства. Сравнительно недавно категория изомерии стала применяться в переводе. Первичный текст и вторичный текст, являясь объектами-системами, гипотетически могут быть одинаковыми по составу, но различаться взаимоотношением элементов. Изомерия текстов является результатом перестановок элементного состава оригинала. Истинная изомерия возможна только в случае принадлежности текстов к одной языковой системе. В переводном и оригинальном текстах присутствуют маркеры, свидетельствующие о наличии в сознании переводчика интегративных когнитивных структур, объединяющих систему концептов оригинала и перевода. Ориентирующие маркеры в оригинале и переводе указывают на наличие в сознании носителей языка оригинала и носителей языка перевода когнитивных структур-изомеров, имеющих одинаковый актуализированный состав когнитивных признаков, но различающихся по месту в языковой картине мира индивида. Особое внимание уделяется лексической изомерии, поскольку посредством лексики осуществляется хранение культурной информации в оригинале, а также ее ретрансляцию в переводе.

Логическая амплификация в ходе устного воспроизведения официальной речи (на материале выступлений французских политических деятелей)

The article deals with analysis of factors which impel speaker to use additional connectors in set speech, in particular co-ordinating conjunction "et" being a marker of conjunction relations. Some conclusions are made on how such logical amplification can be rendered in interpretation/translation.

Официальная речь, обдуманная и созданная заранее, представляет собой особый вид текста аргументативной направленности, предназначенного для устного предъявления в рамках определенного события общественной жизни или события международного масштаба. Поскольку цель оратора, в большинстве случаев, состоит в том, чтобы убедить адресата, навязать ему свою точку зрения, говорящий использует весь диапазон находящихся в его распоряжении средств и, достигая определенного эмоционального накала, в ряде случаев спонтанно вносит изменения в официальный текст речи. Кроме добавления, сокращения и перестановки слов, целых предложений, а иногда даже абзацев, упрощения синтаксических структур, изменения касаются также выделения или затушевывания в тексте логических связей. Сравнение опубликованных, в том числе и «вывешенных» в интернете текстов официальных речей президента Французской Республики Франсуа Олланда и его предшественника на этом посту Николя Саркози с устными реализациями этих текстов в ходе выступлений французских политических деятелей позволило выявить сходные явления, характерные для устного аргументативного текста. В частности, это касается использования сочинительного союза et не только как показателя конъюнкции, но и как коннектора-скрепы, объединяющего разноплановые части высказывания в единое целое. В ходе перевода официальной речи с опорой на предоставленный заранее текст выступления переводчик ориентируется на содержание поступающего материала и одновременно обращает внимание на поведенческие особенности говорящего. Появление или отсутствие союза et не может иметь принципиального значения в ходе восприятия поступающего текста, однако нарочитое его использование на небольшом текстовом расстоянии ощущается как стремление выступающего особо подчеркнуть значимость приводимых аргументов, что должно найти отражение в переводе.

Хронотопический сдвиг и причины его возникновения в переводах художественных текстов

Доклад посвящен проблеме переводческой передачи пространственно-временных параметров текста, обозначенных М.М. Бахтиным как хронотоп. Идентификация времени осуществляется за счет формальных маркеров пространства, поэтому модификации художественного пространства в переводе могут существенно исказить структуру художественного времени. Для обозначения данного явления автор предлагает термин «хронотопический сдвиг». Хронотопический сдвиг и его причины будут рассмотрены в докладе на примерах.

Передача художественного времени неизбежно представляет собой переводческую проблему. Само понятие времени является неструктурированным, а распознание времени осуществляется за счет идентификации маркеров пространства, являющихся осязаемыми и имеющими границы. Это утверждение справедливо и для художественного текста. Способность к идентификации объектов воссоздаваемого в тексте физического пространства ослабевает у реципиента по мере отдаления художественного времени от времени фактического прочтения художественного текста. Однако даже при условии, что художественное время литературного произведения и время его прочтения максимально приближены, значительная доля читателей оригинала допускает при идентификации хронотопическое отклонение (термин автора доклада). С учетом того, что даже современники и соотечественники текста допускают хронотопическое отклонение при декодировании, не вызывает сомнений, что передача хронотопа представляет трудности для переводчика. В ходе работы над текстом переводчик пытается предугадать возможную реакцию читателей перевода. Так, в разных языковых сообществах одно и то же историческое время может ассоциироваться с разными маркерами пространства. Лингвистические способы обозначения и описания пространства в разных языках также различны, что естественным образом ограничивает переводчика в выборе стратегий. Хронотоп, таким образом, часто становится объектом доместикации. Как следствие вышесказанного, художественные тексты с ярко выраженным хронотопом часто демонстрируют в переводе явление, которое автор доклада обозначает как хронотопический сдвиг. Под хронотопическим сдвигом понимаются модификации художественного пространства, затрудняющие дальнейшую идентификацию художественного времени. В докладе будут подробно рассмотрены явления хронотопического отклонения и хронотопического сдвига, примеры и некоторые данные, полученные в рамках изучения художественного хронотопа.

Становление навыка компенсации при обучении синхронному переводу

В процессе обучения переводу внимание уделяется как становлению навыка конкретного вида перевода с учетом характерных для него особенностей, так и становлению навыка применения отдельных переводческих приемов. в данном докладе будет рассматриваться навык компенсации в синхронном переводе, потому что именно этот навык является одним из ключевых, позволяющих минимизировать потери смысловых элементов, что делает этот навык одним их рабочих инструментов переводчика, направленных на достижение адекватности перевода.

В статье рассматривается становление навыка компенсации, приема, направленного на передачу элементов смысла, утерянных при переводе отдельных переводческих единиц. Исследование основано на модели становления навыка, адаптированной для нужд данной работы, то есть с учетом особых условий осуществления синхронного перевода. 
Автор рассматривает характерные черты отдельных этапов становления навыка компенсации, а также поэтапное становление изучаемого навыка применительно к компенсации различных видов информации. Результаты исследования показали, что навык компенсации проходит поэтапное становление, перенося фокус внимания переводчика от раздробленных конкретных задач к общей коммуникативной цели осуществления любого вида перевода.

Языковое взаимодействие: прямая и косвенная интерференция в аудиовизуальном переводе

Разграничение прямой и косвенной интерференции проводится по 2 характеристикам: 1) наличие/отсутствие переноса элементов и моделей Я1 на Я2; 2) характер проявления в тексте (явная/скрытая). Нецелесообразным представляется рассматривать явную и скрытую интерференцию как отдельный тип интерференции, так как «очевидность/неочевидность проявления в тексте» выступает одним из параметров разграничения прямой и косвенной интерференции: прямая интерференция всегда явная, а косвенная ‒ скрытая. Следовательно, прямая интерференция определяется как результат языкового взаимодействия, при котором происходит перенос элементов или моделей (межъязыковые отождествления) из Я1 в Я2 (вне зависимости от направления интерференции родной язык ↔ иностранный язык), что выражается в виде явных, очевидных в тексте отклонений от норм языка-объекта интерференции. Косвенная интерференция представляет собой такой результат языкового взаимодействия, при котором текст на Я2, порождаемый билингвом (например, переводной текст), отличается по ряду параметров от текста того же жанра на Я2, порождаемого монолингвом (например, непереводного, т.е. написанного изначально на языке перевода). Данные различия обусловлены влиянием Я1 (для переводов ‒ влиянием исходного языка и текста оригинала), но выражаются они не в виде отклонения от норм Я2, а в виде расхождения степени обязательности / необязательности употребления единиц Я2 в речи билингвов в сравнении с речью монолингвов. Методика исследования, направленного на обнаружение фактов прямой и косвенной интерференции, различается. В первом случае достаточно сопоставительного анализа текстов перевода и их оригиналов, чтобы обосновать предположение о том, что тот или иной анализируемый факт есть следствие языкового взаимодействия. Суть исследования косвенной интерференции состоит в том, чтобы сравнить переведенные тексты не только с их оригиналами, но и с непереводными (т.е. изначально написанными на языке перевода).

Разговорная и сниженная лексика в художественном тексте: проблемы перевода и стилистики

Художественный перевод с одного языка на другой, в частности с английского языка на русский и французский, вызывает определенные трудности, связанные в основном со стилистическим несовпадением лексических и фразеологических единиц в различных языках, последнее же связано с различными представлениями о норме в различных языковых традициях. В работе рассматриваются лексические и фразеологические единицы разговорного стиля речи на примере произведений С. Моэма и их переводов на русский и французский языки.

Творчество С. Моэма неоднократно привлекало внимание исследователей, оно рассматривалось и с лингвистических, и с литературоведческих позиций. Особый интерес представляет разговорная и стилистически сниженная лексика и фразеология в произведениях С. Моэма. В силу своей национальной специфичности, семантического богатства, принадлежности к определенному стилю, эмоциональной насыщенности перевод стилистически окрашенной лексики вызывает определенные трудности. В результате анализа романов С. Моэма и их переводов на русский и французский языки были выявлены причины, препятствующие адекватному переводу, особое внимание при этом уделяется переводческим трансформациям (опущение, амплификация, компенсация). Одним из распространенных способов компенсации является употребление русских фразеологизмов в тексте перевода в случаях, когда в оригинале они отсутствуют. Русские переводчики, на наш взгляд, дают более близкие к оригиналу переводы. Авторы французских переводов, наряду со стремлением к дословности и большей адекватности, в то же время допускают в ряде случаев бóльшее отступление от английского текста в сторону художественности перевода и близости литературной норме французского языка, повышают нормированность перевода. Для переводов произведений С. Моэма на русский язык характерны такие стилистические модификации, как замена лексем с разговорной функционально-стилистической окраской нейтральными и даже книжно-письменными словами. Можно отметить также, что грубо-просторечные лексемы (вульгаризмы) хотя и переведены соответствующими сниженными элементами, тем не менее, эти переводные эквиваленты в стилистическом отношении оказываются более высокими, чем единицы оригинального текста. Сопоставление нескольких вариантов перевода одного и того же произведения позволило выяснить, как преодолеваются типичные трудности перевода, связанные со спецификой каждого из языков, и обнаружить лакунарные элементы.

Переводческие стратегии в авторских переводах Владимира Набокова

В докладе речь идет об особенностях авторского перевода художественных текстов на материале рассказов Владимира Набокова, созданных первоначально на русском языке и позднее переведенных самим автором на английский. В рамках явления автоперевода рассматриваются основные стратегии и приемы переводчика, включающие как замены, опущения, добавления, так и существенные переделки исходного текста, которые можно рассматривать как внесенную автором-переводчиком редакторскую правку. Исследуются те новые элементы текста, которые автор внес в английскую версию произведения.

Владимир Набоков известен в истории мировой литературы не только как русский и американский писатель, но и как переводчик. Наряду с собственными произведениями, он выступает также и как переводчик многих произведений русской литературы (Пушкина, Лермонтова, Слова о полку Игореве), а также мировой литературы. Несомненно, подходы Набокова к переводам других авторов и к переводу собственных текстов различны. И если теоретические положения, а вместе с ними и практические результаты при переводе других авторов у Набокова существенно менялись на протяжении его творческой деятельности (от приверженности к весьма вольному переводу до отстаивания принципов «буквального» перевода), то переводы собственных текстов, по понятным причинам, никогда не осуществлялись им с буквалистских позиций. И это не удивительно. Автоперевод – явление особого порядка. Автор-переводчик, несомненно, обладает большей свободой в переложении и интерпретации собственного текста. 
Лексико-синтаксическое своеобразие исходного текста в полной мере передается им в переводе – как правило, сохраняются такие исходные тропы и фигуры речи, как, например, эпитеты, метафоры и метонимии. 
Вместе с тем, в английском тексте многие предложения получают распространение за счет включения большего количества деталей. Появляется игра слов, столь любимая Набоковым в более поздний период творчества (Selling cloth instead of moths). Некоторые второстепенные образы и персонажи кардинально меняются («тощий человек с ущемленной дряблой кожей между углами воротничка» – «a dashing fellow in a starched collar and green sweater»).
Изменения могут касаться и названий набоковских произведений (рассказ «Пильграм», например, стал называться «The Aurelian»).
Замены осуществляются автором и при переводе топонимов, терминов, экзотизмов.
Некоторым переводческим решениям автора мы можем найти, как нам представляется, вполне очевидные объяснения - стремление уточнить, сделать ярче исходный образ. О некоторых мы можем высказать предположения.

Специальная лексика в научно-популярном тексте: проблемы перевода

Доклад посвящен проблемам перевода специальной лексики в научно-популярном тексте, которые рассматриваются на примере перевода трех книг проекта Гете-института "Литрикс": "Монополии" Андреаса Тённесманна, "Ночи физиков" Рихарда фон Шираха и "Вагнера" Мартина Гека. Подробно затрагиваются проблемы передачи терминов и профессионализмов, вопросы внутритекстового комментария и способы его оформления.

Перевод научно-популярных книг представляет собой определенную сложность для переводчика - данные тексты не являются научными в чистом виде, специальная лексика представлена в подобных текстах в "облегченном" варианте, однако иногда и терминология и профессионализмы вводятся авторами текстов без комментариев, в неразвернутом виде, либо обыгрываются, что часто приводит к некоторым трудностям понимания текста неподготовленными читателями. Таким образом, основной задачей переводчика научно-популярного текста становится сохранение баланса между использованием специальной лексики в переводе и обеспечением доступности понимания информации, выраженной данной лексикой. Способы и приемы передачи терминов и профессионализмов, а также возможности введения внутритекстового комментария в текст перевода рассматриваются на примерах трех книг проекта Гете-института "Литрикс": "Монополии" Андреаса Тённесманна, "Ночи физиков" Рихарда фон Шираха и "Вагнера" Мартина Гека.

Самым трудным и протяженным в православной России называют Великорецкий крестный ход на вятской земле. Тем удивительнее, что с каждым годом растет число паломников, в том числе и из других стран, желающих принять участие в этом преодолении. Все реалии, связанные с этим событием, имеют неоднозначную трактовку среди переводчиков. В докладе обсуждаются различные варианты перевода самого названия крестного хода, а также имена святых и названия различных соборов и церквей, в которых проходят службы во время Великорецкого крестного хода.

Самым трудным и протяженным в православной России называют Великорецкий крестный ход на вятской земле. Каждый год в начале июня, при любой погоде, тысячи паломников возлагают на себя молитвенный крест преодоления за пять дней 180 километров в честь святой иконы Великорецкого Николая Святителя. Тем удивительнее, что с каждым годом растет число паломников, желающих принять участие в этом преодолении. Они приезжают не только из разных уголков России, но и из других стран. Издаются различные брошюры, посвященные этому событию. Их целью является дальнейшая популяризация данного хода в России и за рубежом. Следует отметить, что в английском варианте данных брошюр отсутствует единообразие в передаче реалий, непосредственно связанных с Великорецким крестным ходом. Так, само название хода имеет пять различных интерпретаций. Рассмотрим один из вариантов – The Cross Walk to the Velikaya River. Переводчик прибегает к переводному варианту с элементами транскрипции в названии реки, на которой происходит главная служба. Словарь The Chambers Dictionary дает следующее определение слова walk: the action or an act of walking; a spell of walking, esp for pleasure or exercise (p. 1713). Это определение заставляет усомниться в правомерности использования слова walk для описания одного из самых сложных, возможно самого сложного, крестного хода в России. В другом варианте Baptism Ceremony on Velikaya-river подчеркнут кульминационный момент хода – освящение воды на источнике и на реке Великой, однако пятидневный процесс «хода» никак не обозначен, что также не может рассматриваться в качестве удовлетворительного названия для всего хода. В докладе также будут рассмотрены другие варианты (The Velikoretsky Baptism March, The Velikoretsky religious procession, Velikoretsky Krestny khod). Передача таких реалий, как Храмовый комплекс в селе Великорецкое, Святитель Николай, Трифонов монастырь и другие, также требует тщательного рассмотрения и проработки.

Культурологический пласт национально-культурного мировидения в формате перевода

В докладе рассматриваются экстралингвистические вопросы перевода в испанско-русской языковой комбинации в новом формате национально-культурного мировидения. Выявляются отличительные особенности культурологической составляющей испанских медийных текстов, устанавливаются причины экстралингвистической дифференциации и предлагаются способы её преодоления в целях достижения текстов адекватного перевода.

Рассматриваются экстралингвистические вопросы переводческой деятельности в новом формате национально-культурного мировидения. Выявляются особенности культурологической составляющей испанских медийных текстов, устанавливаются их причины, предлагаются способы преодоления существующей дифференциации при осуществлении перевода.

Грамматика испанского юридического текста и преподавание юридического перевода

Обучение переводу юридических текстов – важнейшая составная часть преподавания языка профессии (право). Одна из отличительных особенностей испанского юридического текста – наличие в нем большого количества грамматических сложностей, таких как особый порядок слов, различные виды инверсии, специфическое употребление времен и наклонений глагола, синтаксические конструкции с неличными формами глагола и др. Такие грамматические элементы требуют отдельного изучения на занятиях по юридическому переводу и создания системы специальных упражнений.

1. Обучение устному и письменному переводу юридических текстов - важнейшая составная часть преподавания языка профессии (право).
2. К юридическим текстам относятся тексты законов, международных договоров, гражданско-правовых договоров, решений судебных органов, нотариальных документов и некоторые другие виды текстов.
3. Испанский юридический текст характеризуется наличием в нем значительного количества грамматических особенностей, представляющих сложность для студентов в отношении понимания и перевода: специфическое употребление времен и наклонений глагола, особый порядок слов, различные виды инверсии, наличие множества вводных элементов, обилие синтаксических конструкций с неличными формами глагола и др.
4. При переводе юридических текстов с испанского языка на русский знание этих грамматических особенностей определяет смысловую правильность перевода, а при переводе с русского языка на испанский – также и соответствие текста перевода необходимым стилистическим характеристикам.
5. Данные грамматические элементы либо совсем не изучаются, либо недостаточно изучаются в общем курсе грамматики испанского языка; поэтому необходимо их специальное изучение и отработка в процессе обучения юридическому переводу и создание системы грамматических и переводческих упражнений как для выполнения на занятиях, так и для самостоятельной работы студентов.

Средства языковой компрессии в устном синхронном переводе с немецкого языка на русский

Compression as a mean of speech economy is common in spoken and written texts and is an effective translation and interpreting technique as well. It occurs at various language levels. The types of compression most frequently used during translation and interpreting from German into Russian involve vocabulary and syntax. This is, e.g., the use of contracted words, pronominalization (vocabulary), partial omission of information contained in the original text, the use of more compact syntactic structures (syntax) etc.

Языковая компрессия, понимаемая как «способ уменьшения объема сообщения без нанесения существенного ущерба выполнению задачи, которую ставит перед собой говорящий» [Нелюбин, 2003], является проявлением одного из важнейших законов развития языка – принципа экономии. В настоящее время принята точка зрения, согласно которой результаты компрессии «откладываются на всех уровнях языка, начиная с фонетики и кончая лексической семантикой, хотя и проявляются на каждом уровне своеобразно» [Мурзин, 1974]. В переводоведении изучение компрессии в основном носит прикладной характер и ограничивается рассмотрением отдельных примеров. Однако компрессия является важным видом переводческой трансформации и постоянно используется в процессе перевода. Наиболее часто компрессия используется в устном переводе, в первую очередь – синхронном, поскольку она позволяет переводчику синхронизировать темп своей речи с темпом речи оратора. Применение различных способов речевой компрессии может сократить текст перевода в зависимости от темпа речи оратора на 25–30% по сравнению с письменным переводом того же оригинала [Комиссаров, 1990]. Проведенное исследование средств языковой компрессии на материале синхронного перевода с немецкого языка на русский позволяет сделать некоторые предварительные выводы, в частности, рассмотреть и классифицировать наиболее распространенные виды компрессии на лексическом и синтаксическом уровнях. Литература: Комиссаров В. Н. Теория перевода (лингвистические аспекты). – М.: Высш. шк., 1990. – С. 91.Мурзин Л. Н. О законах синтаксической деривации и порождении связного текста. // Проблемы структуры слова и предложения. – Пермь, 1974. – С. 77.Нелюбин Л. Л. Толковый переводоведческий словарь. – М.: Флинта – Наука, 2003. – С. 183.

Аспекты перевода рекламных текстов, содержащих фразеологические единицы (на материале слоганов к фильмам)

С середины 50-х гг. XX в. реклама стала неотъемлемой частью современного развитого общества. Изучая рекламный текст, ряд исследователей, среди которых можно выделить Е. В. Медведеву [1, с. 24], Е. Н. Сердобинцеву [2, с. 5] и А. Годдард [3 p. 2, 3], сравнивают его с разновидностью литературы. При передаче рекламного текста на другой язык важно учитывать не только все особенности и тонкости перевода текста художественного, но и другой аспект перевода, обусловленный стилистической спецификой рекламного сообщения. При создании слоганов к фильмам авторы прибегают к помощи фразеологии. ФЕ делают эти короткие рекламные тексты более экспрессивными и лаконичными, что играет ключевую роль в рекламе. Целью данной работы является выявление проблем и особенностей перевода рекламных слоганов, содержащих ФЕ, к полнометражным фильмам на русский язык. Мы проанализировали слоганы на английском языке к 600-м полнометражным фильмам, вышедшим с 2000 по 2013 г. В процессе анализа мы выделили две основные модели перевода: передача ФЕ на русский с помощью фразеологических и нефразеологических средств. В результате анализа практического материала в основном были зафиксированы случаи эквивалентного перевода ФЕ. Основная трудность, возникающая при переводе, – это сохранение оригинального замысла, вложенного в исходный текст. В силу прагматики, культуры, семантики и других аспектов, переводной рекламный слоган часто становится очень вольной интерпретацией оригинального образца. Изучение практического материала показало, что наиболее распространенным является перевод, реализуемый с помощью фразеологических средств. 
 Список литературы 
1. Медведева Е. В. Реклама как переводческая проблема // Вестник Московского университета. Лингвистика и межкультурная коммуникация. 2003. № 4. С. 23–42. 2. Сердобинцева Е. Н. Структура и язык рекламных текстов. М.: Флинта, 2010. 104 с. 3. Goddard A. The Language of Advertising. London – N. Y.: Routledge, 1998. 134 p.

Хасен Шахразед, перевод в арабской традиции. В этом докладе будет рассматриваться эволюция перевода у арабов на протяжении веков. Как арабы открыли тайну предыдущих народов и смогли понять и передать их науку западу, благодаря переводу. А затем, как всё поменялось, арабы стали переводить науку запада. В докладе также будет указана статистика о состоянии перевода последнего времени. Будет также говорится об открытии Высшего Арабского Института Перевода в 2005 г. в Алжире и его основные занятия. Это будет интересно для тех, кто хочет больше знать об арабской традиции.

В течении многих столетий, Арабы неизменно уделяли большое внимание переводу, особенно в начале арабо-мусульманской эры, которая охватывает период Средневековья.
Между 8м и 9м веком он сыграл важную роль в приобретении и передаче к западу греческой и римской мысли, благодаря коммерческим и культурным обменам с соседними странами. Например, как персы, которые способствовали обогащению арабского языка и диалектов, уже существовавших.
Мы можем выделить два важных периода в области перевода:
Непрямой перевод, где арамейский и персидский языки служили в качестве посредников.Прямой перевод на арабский язык с санскрита и греческого языков.В конце средневековья, перевод почти перестал существовать. Европейцы в XII веке начали переводить с арабского всё, что было уже написано; о арабы в Сирии, в свою очередь, перевели некоторые религиозные тексты.
В XIX веке появилось противоположное явление, то чем раньше занимались арабы, а именно, переводили научные книги, теперь всем этим занимались в Европе, где очень интенсивно развивалась наука. 
Между XX и XXI веком, началась регрессия арабского языка и переводу больше не уделяли нужного внимания из-за событий, происходящих в арабских странах, где менялись приоритеты.
В докладе будет говорится именно об этих разных периодах в истории арабского перевода. Эволюция и влияние на западную цивилизацию и нынешние проблемы перевода в арабском мире и меры, принятые арабскими лидерами, чтобы решить стоящие перед ними проблемы в этой области.

Актантная деривация в английском и русском языках с переводческом аспекте

В докладе рассматриваются основные типы актантной деривации (АД) (повышающей, понижающей или интерпретирующей) в английском и русском языках, а также английские переводческие соответствия русских конструкций с АД. В докладе рассматриваются случаи синтаксической вариативности конструкций с АД в английских переводах романа Ф.М. Достоевского «Преступление и наказание», например: Marmeladov struck his forehead with his fist – Marmeladov struck himself on the forehead with his fist; Marmeladov struck his fist resolutely on the table – Marmeladov struck the table emphatically with the fist.

В докладе рассматриваются основные типы актантной деривации (АД) в английском и русском языках, а также английские переводческие соответствия русских конструкций с АД. АД понимается в духе концепции В. А. Плунгяна [Общая морфология. М., 2000: с. 208–219]. В этом отношении особенно существенными представляются следующие моменты: 1) определяющим признаком АД являются те или иные изменения в составе и / или референциальных свойствах участников ситуации, т. е. семантические преобразования исходной структуры; 2) между АД и залогом нет жесткой границы, поскольку перераспределение коммуникативных рангов участников ситуации, составляющее основное содержание залоговых преобразований, как правило, имеет место и при актантной деривации. По мнению В. А. Плунгяна, можно также утверждать, что залоговые преобразования – это частный случай АД (сравним использование русского постфикса -ся как для образования пассивных форм глаголов, так и для образования форм, связанных с актантной деривацией). Валентностные преобразования, составляющие содержание АД, в соответствии с концепцией Плунгяна, подразделяются на три типа: 1) повышающая АД (увеличение на единицу числа обязательных семантических и синтаксических актантов исходной ситуации / конструкции), 2) понижающая АД (уменьшение на единицу числа обязательных семантических и синтаксических актантов исходной ситуации / конструкции) и 3) интерпретирующая деривация (изменение референциальных характеристик актантов, входящих в исходную ситуацию). В докладе рассматриваются случаи синтаксической вариативности конструкций с АД в английских переводах романа Ф. М. Достоевского «Преступление и наказание», например: Marmeladov struck his forehead with his fist - Marmeladov struck himself on the forehead with his fist; Marmeladov struck his fist resolutely on the table - Marmeladov struck the table emphatically with the fist.

Типы предложных групп с эмотивной семантикой в текстах пьес А. П.Чехова и английских переводах

В докладе рассматриваются синтаксические типы английских и русских предложных групп (preposition + noun; далее – ПГ), выделяемых в произведениях А. П. Чехова и нескольких английских переводах его пьес. Особое внимание уделяется случаям, в которых в текстах оригинала такие группы присутствуют, но отсутствуют в текстах переводов, и наоборот – когда в текстах оригинала такие групп отсутствуют, но появляются в текстах переводов. Первый случай (ПГ присутствует в тексте оригинала, но отсутствует в текстах переводов) главным образом представлен русскими ПГ, употребленными в ремарках, например: (с досадой) – [irritably]; [angrily]; (с досадой) – [irritatedly]; [crossly]; Обе смеются от радости – [they both laugh delightedly]; [both laugh happily]; (в восторге) – [enthusiastically]; [ecstatically]; (с презрением) – [contemptuously]; [scornfully]; (с горечью) – [acridly]; [bitterly]; [sadly]; Варя (в горьком раздумье) – [(reflecting) bitterly]; [(brooding) unhappily]; [Вот ты глядишь на меня] с иронией - [ironically]; [sarcastically]. Второй случай (ПГ отсутствует в тексте оригинала, но появляется в текстах переводов) также, главным образом, представлен английскими ПГ, употребленными в ремарках. Основную группу примеров этого типа составляют русские наречия, соответствующие английским ПГ, например: (Иванов Шабельскому) (раздраженно) – [with irritation]; Елена Андреевна (нервно) – [in great agitation]; Пищик (Радостно.) – [with an expression of joy]; [with joy]; Нина (восторженно) – [with enthusiasm]. Выявление подобных синтаксических типов русско-английских переводческих соответствий и их глубокий анализ в контрастивно-переводческом аспекте без сомнения будет иметь как теоретическую, так и практическую значимость для работы со студентами старших курсов филологического факультета.

Межкатегориальные связи функционально-семантических полей модальности и персональности в переводческом аспекте

В докладе в сопоставительно-переводческом аспекте рассматриваются способы перевода на английский язык русских модальных конструкций, представленных в английских переводах романа Л.Н. Толстого «Анна Каренина». Сфера модальности тесно связана с человеком, такими его качествами, как необходимость, или (не)возможность действовать тем или иным образом. Русские безличные конструкции часто выражают модальные значения, в частности, значения необходимости или возможности. Анализ английских переводов позволил выявить основные типы конструкций, в которых совмещаются значения модальности и персональности.

В докладе в сопоставительно-переводческом аспекте рассматриваются основные способы перевода на английский язык русских модальных конструкций, представленных в нескольких английских переводах романа Л. Н. Толстого «Анна Каренина», например: … Мне еще надо съездить – I have got to go on somewhere else; I have to go somewhere else; I still have to go somewhere; I have to make a call. Сфера модальности теснейшим образом связана с человеком, такими его характеристиками, как необходимость, или (не)возможность действовать тем или иным образом по отношению к другим людям. Неконкретно-личная персональность, как известно, представлена тремя разновидностями – безличностью, неопределенноличностью и обобщенно-личностью. Русские безличные конструкции особенно часто выражают одно из модальных значений, в частности, значения необходимости или невозможности, например: … стало быть, [Ø = ему] надо забыться сном жизни – … he had to look for forgetfulness in the dream of living; … he must therefore lose himself in the dream of life; … and so one had to become oblivious in the dream of life; … and so you had better lose yourself in the dream of daily life. Конструкции, выражающие неконкретно-личную персональность в разговорной речи, как правило, включают модальное слово «надо» с инфинитивом, например: Надо же [Ø = мне] вам дать хоть кофею откушать – But you have to have time to finish your coffee; One must let you drink your coffee in peace, at least; But I must give you time to finish your coffee; I had to give you time for your coffee; And are you not to have your coffee in peace?. Также может иметь место нарочитая имперсонализация, когда говорящий не хочет прямо указывать на собеседника: Детей, сударь, пожалеть надо – You must take pity on the children, sir. Анализ нескольких английских переводов позволил выявить основные типы конструкций, в которых совмещаются значения модальности и персональности.

Типы прагматической направленности англоязычных общественно-политических текстов и их русских переводов

В современном мире нарастает количество конфликтных ситуаций. Характерной особенностью СМИ является то, что оценки авторов бывают диаметрально противоположными, ср. реакцию разных политиков в России и за рубежом на свержение режима Каддафи в Ливии, проблемы присоединения Украины к Евросоюзу. При этом авторы могут высказывать либо сочувствие и одобрение тех или иных сторон, либо, наоборот, резкое порицание и обвинение. При разных оценках тех или иных событий существенно отличается подбор лексических средств. В докладе рассматривается проблема прагмасемантических потенциалов политической лексики

В современном, быстро меняющемся мире, нарастает количество конфликтных ситуаций как между отдельными государствами, так и между организациями и политиками. При этом характерной особенностью СМИ является то, что оценки авторов статей, читателей, присылающих свои комментарии, нередко не только не совпадают, но подчас бывают диаметрально противоположными. Достаточно вспомнить реакцию разных общественно-политических кругов в России и за рубежом на такие события как свержение режимов Саддама Хусейна в Ираке и Каддафи в Ливии, проблема присоединения Украины к Евросоюзу, проблема разработки атомного оружия в Иране, отношение к ситуации с задержанием активистов Гринписа, напавших на буровую платформу «Приразломная», отношение к лицам нетрадиционной сексуальной ориентации и однополым бракам в странах Запада и России. В каждом из этих случаев авторы публикаций и репортажей могут высказывать либо сочувствие и одобрение тех или иных вовлеченных сторон, либо, наоборот, резкое порицание и обвинение. При разных оценках тех или иных событий существенно отличается подбор лексических средств прежде всего английского и русского языков. Проблеме оценки прагмасемантических потенциалов лексики и типам соответствующих речевых актов и посвящен доклад. Наиболее частыми случаями совмещения двух и более прагматических смыслов в рамках текстового фрагмента являются следующие: 1) Констатация → Оценка → Предложение путей решения проблемы; 2) Констатация → Оценка → Предостережение; 3) Утверждение → Рассуждение → Аргументация, например: Interesting, the proposition that we have the luxury of waiting because if Saddam gets close to developing nuclear weapons we could always destroy them. On the other hand, I don't recall anyone being aware particularly of famine in the Soviet Union in the 1930s or the buildup (illegal under the Versailles Treaty) of arms in Germany of the same era.

В предлагаемых тезисах рассматриваются особенности подготовки студентов-нефилологов к профессиональной переводческой деятельности в рамках программы дополнительного образования для получения квалификации «Переводчик в сфере профессиональной коммуникации». Предлагаемая технология обучения включает два этапа: обучение письменному переводу с английского языка на русский и в обратном направлении и затем устному последовательному переводу, но сначала с русского языка на английский, а затем с английского языка на русский. Рассматриваются отдельные составляющие и специфика каждого этапа.

В Балтийском федеральном университете им. И. Канта начата работа по дальнейшему развитию методики подготовки переводчиков-нефилологов. Она предполагает разработку теоретических подходов к построению курса обучения переводу студентов неязыковых специальностей, внедрение эффективных приемов и методов обучения и, наконец, наличие современных учебников и учебных пособий в рамках требуемого учебно-методического комплекса. Подготовка студентов для получения дополнительной квалификации «Переводчик в сфере профессиональной квалификации» начинается после прохождения ими основного практического курса иностранного языка. В соответствии с Госстандартом на подготовку по обсуждаемой специальности отводится 340 аудиторных часа за счет специальных дисциплин по выбору и факультативов (при общей нормативной трудоемкости 1500 часов). К общим дисциплинам отнесены: «Введение в языкознание», «Основные теории изучаемого языка», «Практический курс иностранного языка» и «Стилистика русского языка и культура речи». К специальным дисциплинам: «Теория перевода» и «Практический курс профессионального перевода». Предлагаемая технология обучения в основном переводу научно-технических текстов имеет гибкую структуру и может претерпевать изменения за счет введения других спецкурсов на усмотрение преподавателя («Введение в профессию переводчика научно-технических текстов», «Теория и практика перевода» и др.). На практических занятиях «Практического курса профессионально-ориентированного перевода» мы придерживаемся принципа «от простого к сложному», начиная обучение сначала письменному переводу с английского языка на русский и в обратном направлении, и затем устному (последовательному) переводу, при этом сначала с русского языка на английский, а затем с английского языка на русский (ибо навык переключения на иностранный язык формируется быстрее и действует надежнее – принцип доминантного языка).

Языковая картина мира через призму особенностей употребления иероглифа chi (痴) в китайском классическом романе «Сон в красном тереме»

Доклад посвящен особенностям значения и употребления выражений с китайским иероглифом

Предмет данного доклада представляет собой языковая картина мира через призму выражения китайского иероглифа chi (условно «глупость») в китайском классическом романе Цао Сюэциня (1724–1764) «Сон в красном тереме». Рассмотрение иероглифа chi (痴), обладющего какими значениями и семантическими особенностями в словарях; Отмечаются особенности сочетаемости иероглифа chi (痴), употребленного в романе «Сон в красном тереме»; Выявление того, что chi (痴) Баоюя характеризуется многослойностью, открытостью, человеколюбием и широтой.Смотря с другой стороны, chi (痴) Баоюя не похож ни на каких своей чистотой и неразличием между людей в возрасте, поле, личности, общественном статусе и др. chi (痴) Баоюя как один вид психологического постоянного состояния живет в глубине души; Вскрытие того, что единственное, к чему Дайюй всю жизнь настаивала стремиться, это только безумное тупое любие к своему любимому человеку – Баоюю. Очевидно, что chi (痴) Дайюй обладает единственностью и самостоятельностью; Вывод, что иероглифа chi (痴), относящегося в китайском языке к числу «базовых эмоций», описывает состояние, безусловно отклоняющееся от нормы. Концепт chi (痴) в сущности находится где-то рядом со «смыслом жизни» и другими базовыми и непостижими котегориями бытия, хотя в контекстуальных условиях употреблен либо в несколько «сниженном»,«ослабленном»значении, либо в высоком.

Концепция адекватного перевода в психоаналитической концепции Ж. Лакана

Акцентируется внимание на специфике перевода романов С. Беккета, созданных автором на английском и французском языках.

Лишь принимая во внимание особенности восприятия адресантом окружающей действительности в пространстве реального мира, воображаемое и символическое пространства его предпочтений на уровне выбора тех или иных экспрессивных и эмоционально-оценочных слов и выражений, его самооценку, оценку своего воображаемого оппонента – alter ego как чрезвычайно странного и несоответствующего сложившимся стереотипам мышления объекта наблюдения и анализа, в переводе обусловленных глубинными имплицитными психоаналитическими смыслами романов С. Беккета удается воссоздать сложную архитектонику постоянно исчерпывающей свои возможности человеческой психики.

О повторах в наррации Н. Гоголя и способах их передачи при переводе (на примере «Петербургских повестей» и польских переводов)

В данной работе рассматривается один из типичных стилистических приемов гоголевского повествования – повтор – как переводческая проблема. На материале «Петербургских повестей» и их польских переводов проводится анализ функций повтора в художественном тексте на синтагматическом и прагматическом уровне, рассматриваются способы передачи имплицитной информации в переводе, играющей важную роль в раскрытии авторского замысла.

Одним из наиболее очевидных стилистических приемов гоголевского повествования является повтор на разных уровнях. Нагромождение повторяющихся элементов и конструкций у Гоголя служит не только средством речевой выразительности и акцентирования внимания читателя, но и является средством объединения элементов в тексте и организации повествования. В «Петербургских повестях» находим также примеры, когда повтор кажется неинформативным, избыточным, не обеспечивает связности с текстом, тем самым не выполняет одной из своих прототипических функций и разрушает наррацию. В данной работе обращается внимание на наименее изученные, неочевидные повторы в цикле «Петербургские повести» – на синтагматическом уровне (связывающие повторы) и на уровне прагматическом (повторы, имплицирующие определенную информацию) – и анализируются способы их передачи в польских переводах. Делается вывод об использовании автором повторов с целью обобщения и категоризации представляемых им явлений и образов (к примеру, конкретный образ благодаря многократным повторениям приобретает значение всеобщности и в то же время является элементом определенного множества), а также с целью намеренной деконструкции наррации как характерных черт повествования в «Петербургских повестях». Показывается, насколько меняется авторский замысел при отсутствии в тексте перевода данных особенностей.

История, теория и методика преподавания искусств и гуманитарных наук

На примере образовательных систем России, США, Китая показывается место либерального образования и перспективы его развития.

Болонский процесс, как известно, ставил своей целью создание общеевропейского пространства высшего образования. Две ключевые фигуры образовательной системы – студент и преподаватель – при этом оказывались в разной степени «в фокусе»: идеалом провозглашалась «студентоцентричная» система; практически не делалось попыток обнаружить функционально общезначимые признаки в статусе и деятельности преподавателя как субъекта академической профессии. Эта неразработанность четких представлений об академической профессии сохраняется и сегодня, через 5 лет после формального завершении болонского движения (2009 год). В докладе сопоставляются важные параметры систем высшего образования с точки зрения статуса и деятельности преподавателя, преимущественно в странах БРИК, а также в США. Важным следует признать социальный статус преподавателя: является он государственным служащим (Китай, Бразилия) или же свободно нанимаемым работником. Правила найма также оказываются различными. В США профессор на определенном этапе получает все преимущества пожизненного найма (tenure), что определяется целым рядом условий (стаж, интенсивность исследовательской деятельности и т.п.). Основным содержанием деятельности профессора считаются научные исследования, а не преподавание. Особого интереса заслуживает сегмент высшей школы, известный как «либеральное образования» (в наибольшей степени распространенный в США). Отвлекаясь от технологических аспектов, можно сказать, что либеральное образование – это высшее общее образование. По данным социологов, в последнее время либеральное образование в США в определенной степени теряет популярность. Один из способов преодоления этой тенденции – устранение гуманитарного уклона, изначально присущего либеральному образованию, и введение в образовательные программы существенных элементов точных и естественных наук (ср. практику Bard College’а, США).

К вопросу об испанской полихромной скульптуре в курсе «Искусство Нового времени»

Доклад посвящён проблеме преподавания такой специфической темы как испанская полихромная скульптура – в рамках курса «Искусство Нового времени». Полихромная скульптура Испании XVII века рассматривается в докладе как одно из важнейших явлений испанской культуры барокко, что позволяет произвести переоценку этого феномена в преподавании темы «барокко». Нужно сказать, что изучение искусства Нового времени на всём Пиренейском полуострове немыслимо без углубления в материю полихромной пластики. В связи с этим возникает ряд методологических вопросов, которые нуждаются в освещении и изучении.

Доклад посвящён проблеме преподавания такой специфической темы как испанская полихромная скульптура – в рамках курса «Искусство Нового времени». Полихромная скульптура Испании XVII века рассматривается в докладе как одно из важнейших явлений испанской культуры барокко, что позволяет произвести переоценку места этого феномена в преподавании темы «барокко». В связи с этим возникает ряд методологических вопросов, которые нуждаются в специальном освещении и изучении. Во-первых, полихромная скульптура является синтезом искусств, так как производилась профессиональными скульпторами и расписывалась профессиональными же живописцами (например, сотрудничество Фр. Пачеко и Х. М. Монтаньеса), что по-новому позволяет взглянуть на искусство Испании. Во-вторых полихромная скульптура должна быть рассмотрена не только с точки зрения теории Контрреформации, но и с точки зрения возникновения и развития таких понятий как «массовое искусство», «популярная красота» и «национальное искусство», занимающих столь значимое место в искусстве Нового времени. В-третьих, оказывается, что изучение искусства Нового времени на всём Пиренейском полуострове (а также в Центральной и Южной Америке) немыслимо без углубления в материю полихромной пластики – ведь её производство имело поразительные масштабы и широчайшее распространение, наряду с религиозными действами и театром. В-четвёртых, при изучении этого периода в испанском искусстве важно уделить достаточное внимание творчеству таких выдающихся мастеров как Алонсо де Мена, Алонсо Кано, Педро де Мена, Хуан де Меса, Хосе де Арсе и проч. и их мастерских, так как скульптор имел достаточно высокий социальный статус в Испании XVII века.

Шарль Бодлер и Эжен Делакруа: живописное в переводе на музыкальные категории

Эстетические взгляды Ш. Бодлера перекликаются с идеями Э. Делакруа, в частности, касающимися родства разных искусств. Поэт и художник утверждают наибольшую общность музыки и живописи. Критерием служит смысловая самоценность выразительных средств живописи, вне зависимости от транслируемого ими предметного смысла. Бодлер «переводит» феномены колорита, цветового единства, ансамбля тонов в музыкальные категории мелодии, гармонии, контрапункта. Эта попытка проекции временных феноменов на феномены пространственного искусства обогащает последнее новым пониманием категории художественного времени.

Родство разных видов искусств – одна из излюбленных тем в эстетике романтиков. Специфический «диалог» ведут на эту тему Ш. Бодлер и Э. Делакруа. Наиболее родственными в представлении и поэта, и художника оказываются музыка и живопись, поскольку оба эти искусства, по словам Делакруа, выше конкретного мышления («au-dessus de la pensée»), и их преимущество перед искусством слова в особой «неопределенности», «беспредельности» («vague») художественного смысла. Данная характеристика не может относиться к предметному аспекту полотен мастера, ведь они всегда воплощают продуманный до деталей сюжет, легко репрезентируемый вербально. Неоднозначность смыслообразования затрагивает композиционный аспект картин Делакруа, и прежде всего – уровень выразительных средств, в силу того, что последние (цвет, линия, колорит) обладают семантической самодостаточностью, безотносительно их функции выражать предметную конкретику, и наделены спектром смысловых нюансов (например, семантика того или иного цвета). По словам Бодлера, у Делакруа колорит «мыслит сам по себе», независимо от предметов, которые он призван облечь, что трактуется поэтом как особое качество музыкальности. Действительно, эмансипация художественного смысла от предметного аспекта сближает живопись с музыкой, априори независимой от форм зримого мира. Поэтому Бодлер, рассматривая выразительные средства романтической живописи как самоценные феномены, находит каждому из них эквивалент среди выразительных средств музыки. Эта попытка перевода феноменов пространственного искусства в категории искусства временнóго преображает саму сущность живописи и заставляет посмотреть на нее как на искусство, обладающее собственным временем, имманентным развертыванию красочного материала. Так, у Бодлера феномен колорита предстает в динамическом плане, в виде постепенной модуляции тонов, коррелирующей с феноменом мелодии как символа дления в музыке; а становление тональной гармонии проводит к заключительному аккорду.

Проблемы и методики преподавания русского языка в вузах Синьцзяна

Доклад посвящен текущему состоянию и перспективам преподавания русского языка в вузах Синьцзяна.

Целью работы является анализ проблем и методик преподавания русского языка в вузах Синьцзяна. В настоящее время в Китае русский язык преподается более чем в ста вузах, в которых учатся более двадцати тысяч студентов. В Синьцзянском университете учится больше всего студентов и работает больше всего преподавателей. Недостаток в опытных и квалифицированных преподавателях, несбалансированность программ и отсутствие единой методики - это основные проблем, связанные с преподаванием русского языка в вузах Синьцзяна. Еще одной проблемой является квалификационный уровень преподавания, есть среди преподавателей мало профессоров и доцентов. По мере развития отношений стратегического партнерства и взаимодействия между Китаем и Россией, в будущем в Китае нужно больше и больше специалистов и переводчиков русского языка. Данный доклад посвящен результатам анализа этих проблем и возможным путям их решения (предложены перспективные по мнению автора методики преподавания русского языка, способы повышения квалификации преподавателей, возможности обмена перспективным опытом для подготовки необходимых настоящих специалистов и переводчиков русского языка.

Формирование и совершенствование языковой личности студента при изучении курса Русский язык и культура речи

В докладе рассматривается проблема формирования и совершенствования языковой личности студента при изучения курса РЯ и КР. Намечаются пути совершенствования навыков устной и письменной речи учащихся вуза.

Формирование и совершенствование языковой личности студента – одна из главных задач курса «Русский язык и культура речи». Этот процесс осуществляет на лекциях и практических занятиях, в самостоятельной работе студентов, готовящих письменные и устные тексты разных жанров и стилей к аудиторным занятиям и к зачету. 
Совершенствование навыков связной речи – устной и письменной – формирует речевое поведение учащиеся вуза. А культура речевого поведения человека – это существенная социальная характеристика, проявление общей культуры, соотносимой с внутренней культурой, образованием и воспитанием.
Анализ письменных работ студентов одной из групп первого курса СПбГУТ, выполненных в течение семестра, и их докладов и творческих заданий к зачету позволяет определить некоторые особенности речевого портрета учащихся нашего вуза. Уровень речевой культуры студентов достаточно высок. Они умеют аргументировать основные положения докладов на зачете о современной речевой ситуации наблюдениями над речью окружающих людей либо над языком средств массовой информации – печатной и мультимедийных (включая интернет).
Достаточно хорошие устные аннотации докладов, творческих заданий, интересные формы представления их, включая презентацию с видеорядом, объективное рецензирование (не подготовленное заранее публичное выступление) позволяют надеяться, что система работы при изучении курса «Русский язык и культура речи» внесла свою лепту в формирование и совершенствование языковой личности студента нашего вуза и определила достаточную привлекательность его речевого портрета.

Возможности реализации компетентностно ориентированного обучения в УМК по русскому языку в свете нового Федерального государственного образовательного стандарта

В докладе раскрываются вопросы компетентностно ориентированного обучения русскому языку по УМК в соответствии с новыми Федеральными образовательными стандартами.

Содержание ФГОСа второго поколенияПредметное содержание примерных программ по русскому языку в свете компетентностно ориентированного обученияАнализ существующих УМК по русскому языку для основной школы с точки зрения концепции компетентносно ориентированного обученияМоделирование урока в свете требований нового ФГОС .

Использование мультимедийных средств при обучении иностранному языку студентов неязыковых специальностей

В статье говорится о практике использования мультимедийных средств на занятиях по немецкому языку при формировании у студентов географического факультета соответствующих речевых навыков и умений на примере обучения такому виду речевой деятельности, как говорение. Приводятся примеры заданий с использованием мультимедийных средств, способствующих межпредметной интеграции.

Высокие требования нового федерального образовательного стандарта высшего профессионального образования к уровню овладения иностранным языком студентов неязыковых специальностей, необходимость формирования социокультурной и профессиональной компетенций привели к активному внедрению современных информационных и коммуникационных технологий в учебный процесс, что способствует его модернизации и творческому воспитанию личности будущего специалиста. К таким технологиям относятся и мультимедийные средства, которые могут быть использованы для ознакомления с новым языковым материалом, на этапе тренировки, на этапе применения сформированных знаний, навыков, умений и на этапе контроля. В статье говорится о применении мультимедийных средств в практике выработки соответствующих речевых навыков и умений оперирования языковым материалом на занятиях по немецкому языку со студентами географического факультета на примере обучения такому виду речевой деятельности, как говорение. При этом учитываются актуальные идеи межпредметной интеграции, что способствует формированию языковой компетенции, ориентированной на изучаемый предмет, координации и углублению умений и навыков, приобретаемых, с одной стороны, при обучении языку, с другой стороны, при изучении предмета география, чтобы студенты могли проблемы по специальности обсуждать и представлять на немецком языке. 
 Практика показывает, что языковые трудности возникают у студентов прежде всего при выработке таких умений и навыков, как описание, объяснение, выводы, оценка, сравнение. В статье приводятся примеры заданий, способствующих формированию данных умений и навыков.При этом использование мультимедийных средств делает возможным когнитивные процессы анализа, синтеза и оценки географических явлений на немецком языке.

Слуховое восприятие и запоминание числовой информации на иностранном языке представляет значительную трудность для изучающих язык и нуждается в специальной тренировке с использованием мультимедийных средств. Доклад содержит анализ результатов тренировочных тестов на аудирование аутентичного материала (передач британского радио ВВС «История Британии в цифрах») студентами английского отделения. Показано, что на правильность восприятия влияют несколько лингвистических факторов, а именно, фонетические особенности числительных, «размерность» числительных, а также тип числительных.

Проблема исследования слухового восприятия и запоминания числовой информации на иностранном языке является в настоящее время весьма актуальной и недостаточно исследованной, хотя эмпирически преподавателям хорошо известно, что числительные воспринимаются и запоминаются хуже, чем фактическая, содержательная информация. Для изучения особенностей слухового восприятия числовой информации использовался аутентичный речевой материал передач британской радиовещательной компании ВВС, в частности, серия программ «История Британии в цифрах» (2013). Данный цикл был выбран ввиду его высокой насышенности разного рода числовой информацией. Во время занятий по аудированию студентам 2 курса английского отделения предлагалось при однократном прослушивании 15-минутной передачи ( всего 10 передач) фиксировать числовую информацию путем заполнения специально составленной преподавателем таблицы. Анализ полученных результатов показал, что правильность восприятия числительных зависит от ряда лингвистических факторов, среди которых можно отметить следующие: фонетическая структуры числительных (смешение фонетически сходных числительных типа «thirteen» и «thirty»), «размерность» числительных (смешение сотен и тысяч), а также тип числительного (порядковое, количественное). Было также выявлено, что существует прямая корреляция между уровнем владения иностранным (английским) языком и количеством ошибок на восприятие числительных.

Организация учебного семинара студентов online и offline: комплементарный анализ

В докладе обобщается опыт проведения традиционных учебных семинаров в аудитории с применением новейших технологий на основе учебной платформы Moodle. Сочетание работы студентов «онлайн» и «оффлайн» позволяет интенсифицировать учебный процесс, делает работу студентов более прозрачной, позволяет отслеживать этапы работы даже в промежутках между семинарами. В ходе семинаров с использованием Интернета можно оперативно вносить необходимые изменения в создаваемые учебные и научные тексты. Система Moodle обеспечивает также многократное использование данного модуля.

Как известно, семинар представляет собой основную форму учебных занятий в университете. Такой способ проведения учебных занятий может затрагивать самые разные дисциплины учебного плана. Применительно к учебному плану кафедры немецкой филологии эта форма проведения занятий затрагивает практически все без исключения учебные профили: преподавание немецкого языка как основного иностранного языка, обучение немецкому языку как второй и третьей специальности, проведение специальных семинаров в рамках основных и вспомогательных лекционных курсов и т.п. Особого упоминания заслуживают такие формы обучения навыкам самостоятельной научной работы как учебные семинары по подготовке семестровых курсовых и выпускных квалификационных работ бакалавров, спецсеминары по подготовке магистерских и аспирантских диссертаций. Учебный семинар проводится, как правило, в виде аудиторных занятий, что позволяет преподавателю в удобной для студентов форме обеспечить овладение учебным материалом согласно учебному плану. Преподаватели вуза хорошо знакомы с преимуществами и недостатками этого традиционного вида учебной деятельности. Интенсификация учебного процесса требует внедрения также новых методик усвоения материала, тем более что современная преподавательская практика диктует применение в учебном процессе новейших достижений компьютерных технологий. В качестве убедительного примера плодотворного сочетания традиционного проведения семинарских занятий в аудитории (семинар offline) и самостоятельного овладения материалом вне аудитории (семинар online) можно привести специальный семинар по выпускным квалификационным работам бакалавров, введенный в практику на кафедре немецкой филологии с 2012 года. Использование традиционных приемов обучения навыкам научной работы в аудитории в присутствии преподавателя удачно дополняется выполнением заданий студентами в режиме удаленного доступа.

Дистанционное сопровождение вводного фонетического курса немецкого языка на платформе Moodle: возможности и перспективы

В докладе рассматриваются перспективы использования электронной учебной платформы Moodle при преподавании Вводного фонетического курса на кафедре немецкой филологии. Moodle позволяет объединить многие возможности обучения правильному произношению на иностранном языке, например аудио- и/или видеоматериал, транскрипцию, дополнительные материалы. В докладе представлены результаты начального этапа работы над проектом.

Вводный фонетический курс является основополагающей дисциплиной при преподавании немецкого языка на филологическом факультете СПбГУ. При постановке правильного произношения необходимо не только знать и понимать теоретические основы фонетики, но и применять полученные знания на практике, закреплять полученные навыки при отработке фонетических упражнений, учитывать методические рекомендации, разработанные с учетом фонетических особенностей родного языка обучающихся (русского). В современных программах обучения иностранному языку достаточно большое количество часов выделено на самостоятельную работу студентов. Существенную помощь в самостоятельной работе может оказать продуманный теоретико-практический Вводный фонетический курс, размещенный на платформе Moodle кафедры немецкой филологии филологического факультета. 
Слово Moodle является аббревиатурой от Modular Object-Oriented Dynamic Learning Environment. Переводится это словосочетание как «Модульная объектно-ориентированная динамическая учебная среда». Существуют и другие варианты названия этой системы: «Free source e-learning software platform», «Course Management System», «Learning Management System (LMS)», «Virtual Learning Environment VLE)». Эти названия более короткие и подчеркивают какие-то определенные отличительные черты системы. Так, представляется очень удачным название со словом «платформа», т.к. на эту платформу можно устанавливать определенные элементы в зависимости от потребностей и целей. В этот раз целью является Вводный фонетический курс немецкого языка. Каждое занятие Вводного фонетического курса состоит из двух взаимосвязанных частей: теоретической и практической. Основными видами работ при выполнении практических заданий являются артикуляция и восприятие на слух. Авторы представляют результаты начального этапа формирования Вводного фонетического курса на платформе Moodle. Ставятся вопросы соответствия возможностей данной системы поставленным перед студентами и преподавателем задачам.

Повышение эффективности усвоения учебного материала с использованием мультимедиа и без

Эффективность изучения языка неизменно растет в случае правильного и методически обеспеченного использования возможностей мультимедиа, так как повышает мотивацию обучающихся, вносит в учебный процесс разнообразие и актуальность, а также способствует саморазвитию и самообучению. Опыт преподавания английского языка на факультете свободных искусств и наук СПбГУ показывает как использование педагогических технологий, совместная работа преподавателя и студента, модификация и адаптация новейших технических и информационных ресурсов способствуют достижению поставленных целей обучения.

Эффективность усвоения учебного материала неизменно растет в случае правильного и методически обеспеченного использования возможностей мультимедиа, так как повышает мотивацию обучающихся, вносит в учебный процесс разнообразие и актуальность, а также способствует саморазвитию и самообучению. 
Опыт преподавания английского языка на факультете свободных искусств и наук СПбГУ показывает, что использование современных педагогических технологий, в частности проектной методики, совместная работа и равная ответственность преподавателя и студента за результаты освоения иностранного языка с учетом индивидуальных академических и профессиональных потребностей является оптимальным вариантом достижения необходимой языковой компетентности выпускника вуза. 
В процессе обучения преподавателю необходимо не только модифицировать существующие, но и осваивать и адаптировать новейшие технические и информационные ресурсы для целей обучения. Причин для технической модернизации процесса обучения несколько, но основные это 
– сокращение аудиторных часов, переход на интенсивную программу преподавания и увеличение количества и качества самостоятельной работы, которая должна получить соответствующую методическую поддержку и техническое обеспечение в процессе преподавания по курсу; 
необходимость знакомства с технологиями, используемыми современным поколением студентов, чтобы найти им соответствующее применение в непрерывном обучении иностранному языку; создание языковой среды, имитация ситуаций для коммуникации на иностранном языке, для решения вполне конкретных и реальных задач общения, и т.д. Во время доклада будут представлены конкретные примеры применения мультимедийных ресурсов в преподавании курса английского языка.

Исследование эффективности обучения аудированию в лингафонном кабинете SANAKO 90

Общеизвестно, что для эффективности процессов обучения и изучения иностранных языков необходимо использовать определённые технические средства и современные обучающие материалы. Конечно, качество преподавания зависит не только от применения этих средств, однако, некоторые виды учебной деятельности являются затруднительными и мало эффективными в условиях обычного класса. В особенности это относится к видам деятельности, направленным на развитие навыков аудирования и говорения.

Новые открытия в области инновационной педагогики помогают добиться лучших образовательных результатов. Инновационные технологии способствуют совершенствованию процессов обучения и управления классом. Разнообразие средств управления классом позволяет повысить мотивацию и развивает языковую коммуникативную компетенцию. Цель исследовательской работы – выявить возможности внедрения информационно – коммуникативных технологий (ИКТ) в учебно-воспитательный процесс для развития личности ребёнка: его интеллектуальных и познавательных способностей, лежащих в основе овладения иностранным языком, а также эмоций и чувств, готовности к общению в разных видах коллективного взаимодействия. Исследование проводилось в течение 3-х лет с 2010 по 2013 г. среди учеников: 3–5-х классов, 7–9-х классов, 10–11-х кл. (число участн. ок 80 чел). Работа началась с проведения опроса учащихся с целью выяснения мотивации к изучению иностранного языка, мотивации к изучению иностранного языка с использованием ИКТ, выяснения затруднений в овладении языком на основании самооценки учащихся. Результаты анализа анкетирования, представленные в виде диаграмм и графиков, свидетельствуют о том, что в процессе обучения в лингафонном кабинете трудности, связанные с аудированием в основном снимаются. Были разработаны контрольно-измерительные материалы (КИМ), позволяющие оценить качество обученности аудированию. Предлагались задания 3-х уровней сложности в зависимости от класса обучения:тесты(множественный выбор (базовый уровень), ответы на вопросы (повышенный уровень), изложение (высокий уровень). Представлены образцы КИМов, разработанные для оценки эффективности качества обучения аудированию. Проведён сравнительный анализ уровня сформированности умений в следующих видах аудирования: понимание основного содержания, понимание в прослушанном тексте запрашиваемой информации, полное понимание прослушанного текста. Выявлена динамика улучшения знаний учащихся.

Доклад анализирует возможности макетов слайда PowerPoint, используемых для создания и выполнения различных типов языковых упражнений. Результаты исследования имеют практическую направленность, демонстрируя на конкретных примерах способы применения приложения в работе над английской грамматикой. Ключевые слова: английская грамматика, текст, PowerPoint, макет слайда

В условиях цейтнота, когда за короткий период необходимо освоить (а, значит не только понять, но и научиться правильно применять в живом общении) достаточно большие объемы языка, вероятно, целесообразным будет подход к обучению грамматике с помощью текста. Представляется значимым, чтобы текст сам обучал студента быстроте восприятия и реакции. В этом плане идеальным способом введения грамматического текста-образца может служить презентация в PowerPoint. Текст в PowerPoint дает возможность подчеркнуть, причем неоднократно, именно форму, способ придания речи окончательного, завершенного вида.

О тестировании произносительных навыков в условиях полилингвизма

В современном мире понятие многоязычия скорее обозначает совладение несколькими языками, чем раздельное владение ими. Полилингвальная личность должна обладать такой коммуникативной компетенцией, которая позволяла бы ей успешно существовать в межкультурном пространстве. В этой связи можно говорить о положительной стороне взаимопроникновения контактирующих языков. Как это происходит на фонетическом уровне и как протестировать фонологическую межъязыковую компетенцию? Некоторые идеи по решению этой задачи рассмотрены на материале обучения китайцев английскому произношению в русскоязычной среде.

Условия интенсивного взаимопроникновения языков и культур требуют пересмотра таких понятий как многоязычие, билингвизм, интерференция. Это не только знание многих языков как таковых, но и умение использовать эти знания говорящим в различных ситуациях для своих коммуникативных целей с учетом связей и взаимодействия этих языков. На фонетическом уровне интерференция всегда считалась проблемой, методисты и фонетисты искали способы борьбы с нею. В докладе рассмотрен конкретный случай столкновения трех языков на фонетическом уровне в образовательном контексте, а именно, обучение китайских студентов английскому произношению русскоязычными преподавателями в русской языковой среде. Фонетически это порождает китайско-русско-английскую интерференцию. Методически эта проблема решается тремя способами: 1) путем подхода к ней сверху вниз (не от фонемы к слову и высказыванию, а от высказывания к его сегментации), при этом первейшее значение имеют просодические характеристики высказывания: интонация, ритм, паузация; 2) тренировка перцептивных навыков начинается задолго до формирования продуктивных навыков; 3) в отсутствии языка-посредника предлагаются фоносемантические опоры для понимания смысла и артикуляции неродных языков. Следуя этим принципам, тестирование начинается с проверки распознавания на слух иноязычных высказываний (сразу на двух иностранных языках) в плане правильной интерпретации интонации и ее коммуникативной функции, опознавания количества ударных слогов, позднее – слов и их границ. На более поздних этапах подключается распознавание похоже звучащих слов в парах и тройках (с учетом трех языков). При этом распознается не значение по альтернации фонем (как в знаменитом методе «минимальных пар»), а прежде всего, определяется язык, на котором они произнесены, а уже затем ассоциация значения закрепляется через визуальную опору (текст или картинку). Лишь на третьем этапе можно перейти к распознаванию отдельных слогов и/или фонем и их произнесению изолированно и слитно.

Успех на языковом экзамене и гражданство – некоторые результаты экзаменов на знание финского языка русскоязычных тестируемых

Финский общий языковой экзамен, предназначенный для взрослых, проверяет, насколько хорошо человек справляется с жизненными ситуациями, в которых он должен говорить, слушать, писать и читать на чужом языке. В состав языкового экзамена входят три теста по шести уровням: начальный уровень (уровни 1–2), средний уровень (уровни 3–4) и высший уровень (уровни 5–6). Уровни общего языкового экзамена связаны с шестиступенчатой системой оценки (А1–С2), используемой в Общеевропейских Компетенциях Владения Иностранным Языком (CEFR). Все тесты языкового экзамена включают в себе четыре вида проверки речевых умений: понимание текста, понимание речи, письмо и говорение. Лицам, которые хотят получить гражданство Финляндии, требуется продемонстрировать достаточное знание финского или шведского языка в ходе данного языкового экзамена. Кандидату необходимо сдать экзамен как минимум на уровне 3 (~уровень В1) в устной части экзамена (аудирование и говорение) и в письменной части испытания (понимание текста и письмо), другими словами, кандидату необходимо показать наличие устойчивых навыков в одной из следующих трех комбинаций тестируемых видов речевой деятельности: говорение и письмо, аудирование и письмо, а также понимание текста и говорение. (www.migri.fi) В докладе рассматриваются результаты, которые показали русскоязычные кандидаты в данных разделах экзамена, а также соответствие их навыков требованиям, необходимых для получения финского гражданства. Представленные данные состоят из обобщенных результатов экзаменов и данных опроса участников экзамена в 2012 (общее число кандидатов, n=5097) и 2013 году (n=5996). Из общего числа сдававших экзамены число говорящих на русском языке как на родном составило около 30%. Кроме того, при анализе результатов используются данные проведенных опросов, которые дают возможность выяснить, какое влияние на результаты оказывают переменные факторы, (напр. пол, образование, предшествующее языковое обучение) в различных контекстах.

Компьютерная технология виртуального моделирования процессов декодирования речевого сигнала. Доказательные физиолого-математические критерии сложности  понимания и запоминания учебных текстов

С позиций психофизиологических подходов рассматриваются проблема нагрузочности учебных текстов и резервы обучения чтению в начальной школе.

Приводятся результаты исследований репрезентативных случайных выборок официальных учебных текстов начальной школы, предназначенных для проверки техники чтения и полученные с помощью новой версии программы диагностики нагрузок кода речи. В отличие от предыдущих версий эта программа учитывает не только нагрузки 1-го и 2-го этапов декодирования (образования управляющих кодов букв и слов), но и 3-го этапа декодирования – образования управляющих кодов сегментов текста (предложений). С позиций классических представлений физиологии, информатики, комбинаторики и математической логики в интересах оценки сложности понимания и запоминания текста обосновывается необходимость учета частоты встречаемости в тексте устойчивых синтагм и логических связок, являющихся маркерами сложности текста. Обосновываются интегральные числовые сравнимые показатели текста – физиологический индекс и коэффициент сложности понимания текста. Доказывается, что в настоящее время в педагогической практике не учитываются возрастные возможности нервной системы ребенка, необходимые для декодирования речи. Доказывается закономерность, что по текстам, обнаруживающим более высокие параметры нагрузок декодирования, ученики 3-го и 4-го классов совершают значительно (достоверно) большее количество ошибок в процессе проверки техники чтения. Также доказывается закономерность, что по текстам, обнаруживающим более высокие параметры нагрузок декодирования темп (скорость) чтения у учеников 4-го класса снижается на 36–37%. На основании полученных данных приводятся результаты анкетирования экспертов (филологов, учителей русского языка и литературы), заинтересованных в отборе оптимальных для обучения текстов. Доказывается, что принятые данными специалистами исключительно субъективные оценки текста являются недостаточными для отбора оптимальных в обучении текстов. В этой связи обсуждается широко используемый термин «удобочитаемость».
Исследование проведено при поддержке Российского гуманитарного научного фонда (РГНФ).

Проблема обратного влияния тестирования (washback) в контексте социальных последствий

В докладе рассматривается проблема обратного влияния тестирования, получившая в английском языке название washback. Феномен обратного влияния освещается с трех сторон: на уровне, затрагивающем эффект обучения в классе и влияние на учащихся и педагогов; на уровне, относящемся к выработке политических решений, администрированию в сфере учебных заведений и издательской деятельности; а также на социально-психологическом уровне, характеризующем возможности человека в конкретном социуме.

Термин «washback» («обратное влияние», или «обратный эффект») в тестировании обычно означает то влияние, которое тесты или экзаменационные испытания способны оказывать на академические учебные планы и методы преподавания. Однако имеет смысл рассматривать обратный эффект тестирования и в более широком контексте, включающем как администрирование в сфере учебных заведений, так и образовательную политику в целом, и издательскую деятельность. Особые масштабы проблема обратного эффекта приобретает в случае применения хай-стейкс-тестов, то есть тестов, способных оказывать существенное влияние на значимые аспекты жизни человека. В процессе применения тестирования в учебных заведениях существует тенденция к возрастанию времени и усилий, затрачиваемых на обучение тому, что измеряют тесты. Но так как время обучения ограничено, усилия по изучению материала, не измеряемого тестом, сокращаются. В итоге знания и навыки, проверяемые тестами в силу того, что их можно измерить легко и с минимумом затрат, становятся единственными, которым вообще обучают, тогда как важные навыки, которые не измеряются тестом, выпадают из содержания обучения. В итоге целые организации вынуждены подстраивать свои учебные планы под методы итогового оценивания Серьезной проблемой в образовании становится ситуация, когда стратегией обучения становится «натаскивание на тест» (teaching to the test), то есть когда программа обучения превращается в подготовку к стандартизованному тесту. Проблема применения тестов и использования полученных результатов имеет как морально-этические, так и социально-психологические и политические аспекты. В настоящее время многие исследователи считают, что использования данных стандартизованного теста недостаточно для целей оценивания и принятия решений, настаивая, что пришло время применение тестов подвергнуть критическому пересмотру.

Определение тестового конструкта квалификационного теста по иностранному языку для учителей и преподавателей иностранного языка

Доклад посвящен раскрытию сути профессионально-коммуникативной компетенции учителей и преподавателей иностранного языка. Данный шаг необходим для определения конструкта квалификационного теста по иностранному языку для выпускников вузов – будущих учителей и преподавателей иностранных языков. В выступлении описывается современное состояние и принципы проведения исследования языка для специальных целей преподавания иностранных языков и потенциал подобной работы для создания материалов для преподавания и оценивания иноязычной профессионально-коммуникативной компетенции учителей и преподавателей.

Данная работа посвящена проблеме разработки квалификационного языкового теста для преподавателей английского языка, которая в настоящий момент решается двумя совместными международными научными проектами Факультета иностранных языков и регионоведения МГУ имени М. В. Ломоносова и компании EF Education First: ТEELT (Test of English for English Language Teachers) и LTTL (Language Teachers’ Target Language). Как показывает анализ образовательных программ различных университетов, составленных по направлению «Лингвистика», зачастую существуют серьезные различия в содержании итоговой государственной аттестации по иностранному языку. В подобных условиях крайне сложно обеспечить контроль выполнений требований федерального государственного образовательного стандарта высшего профессионального образования (ФГОС ВПО) или образовательного стандарта высшего учебного заведения (ОС), что приводит к тому, что сложно гарантировать достаточную языковую подготовку будущих учителей и преподавателей иностранного языка. Подобная проблема характерна не только для российского образования. Подтверждением того, что общество не всегда доверяет процедурам оценивания в вузе могут служить дополнительные экзамены для учителей, идущих в профессию, организуемые государственными и муниципальными властям в Испании, Японии и многих других стран. Что касается международных экзаменов в данной сфере, то можно заметить, что существующие экзамены для преподавателей английского языка (CELTA, TKT, DELTA) являются в большей мере тестами на знание методики преподавания иностранного языка, а при отборе кандидатов учитываются результаты тестов уровня владения высокого уровня (CAE, CPE), либо тесты академического английского (IELTS Academic, TOEFL, PTE Academic). Существующие тесты по английскому языку для преподавателей иностранного языка (APTIS, LPATE) не содержат открытых спецификаций или описаний конструкта и ориентируются во многом на английский, употребляемый в классе (classroom language).

Соотношение объективного и субъективного в тестировании компетенций преподавателя

Возможность провести тестирование преподавателя на разных этапах является предпосылкой повышения качества обучения. Сама идея о том, что преподаватель получает возможность оценить свои сильные и слабые стороны – это мощный толчок к саморазвитию, возможность взглянуть на себя со стороны и оптимизировать различные аспекты преподавания. Кто такой преподаватель и чем он отличается от учителя в более широком смысле? Как стать идеальным преподавателем? Какие аспекты тестирования дают объективные результаты и всегда ли они важнее субъективных?

1. Тестирование – мощный инструмент для самоанализа и совершенствования с одной стороны и возможность оптимизировать преподавание с другой.
2. Определение компетенций, которые можно оценить объективно и основные сложности оценки субъективных компетенций.
3. Реализация и требования к компетенциям при использовании авторской методики и традиционного коммуникативного метода с типовым учебником.
4. Объективное тестирование, основанное на вопросах-ответах по фактическим знаниям дает зауженную картину потенциала преподавателя.
5. Варианты и потенциальные возможности субъективных тестов при тестировании компетенций преподавателя.

Использование  банка нормированных тестовых заданий для составления тестов

Рассматриваются критерии отбора и создания банка тестовых заданий для составления тестов для тестирования языковых навыков и речевых умений студентов-психологов проходящих обучение по программе ESP.

Из широкого спектра тестов, таких как FCE, IELTS и т.д. не один полностью не возможно использовать для тестирования языковых навыков и речевых умений студентов психологов проходящих обучение в рамках курса профессионально-ориентированного английского языка. Для тестирования узко специализированной лексики создан банк тестовых заданий из которых тестолог кафедры может составить тест соответсвующий заданным требованиям.

Представления система контроля уровня сформированности навыка произношения в рамках интегративного курса английского языка. Фонологическая составляющая соотнесена с контролем других умений и навыков (устных речевых умений и навыков чтения и письма). Основным критерием сформированности фонологической компетенции на иностранном языке является корректное звуковое оформление речи, которое не нарушает передачу смысла при декодировании и не затрудняет адекватное восприятие речи собеседником. Метод статистического анализа позволяет точно высчитать степень корректности и ошибочности произношения.

В течение пяти лет автором статьи проводилось экспериментально-методическое исследование системы контроля уровня сформированности фонологической компетенции в интегративном курсе английского языка. При этом были релизованы следующие задачи: поставит следующие цели экспериментально-методического исследования: 1) анализ имеющихся в настоящее время в распоряжении преподавателей фонетических тестов; 2) проведение установочного эксперимента по тестированию представительной выборки русскоязычных испытуемых с целью уточнения объектов тестирования и критериев оценки; 3) на основании полученных результатов создание интегративной программы обучения неспециальному английскому языку вместе с системой контроля навыка произношения; 4) в рамках этой системы разработка тестов по проверке уровня сформированности фонологической компетенции; 5) разработка методического инструментария к вышеназванным тестам (спецификации для преподавателей, инструкции для испытуемых, рейтинговые таблицы-карточки экзаменатора); 6) проведение тестологического эксперимента по опробованию разработанных тестов; 7) описание динамики развития фонологической компетенции испытуемых с помощью разработанной системы контроля. Экспериментальные данные по апробации учебной программы интегративного курса обучения английскому произношению в рамках коммуникативного подхода подтверждают, что авторская модель обучения и контроль фонологической компетенции методом тестов является эффективным инструментом развития фонологической компетенции. Данное исследование было продолжено в следующих направлениях: 1. проведение инструментального статистического анализа валидности и надежности тестов; 2. определение корреляции между навыками (лексическим/произносительным, грамматическим/произносительным), а также фонетическим навыком и общим владением языком на разных уровнях.

Рассматривается эволюция TOEF как теста первоначально ориентированного на тестирование знания языка и в своем третьем варианте превращающегося в тест, ориентированный на проверку навыков владения языком. Анализируются недостатки тестов, ориентированных на знание.

1. В TOEFL образца 2005 г. сделан существенный прорыв в ориентации теста.
2. Однако сохранение в числе заданий independent tasks (однофокусное тестирование) снижает объективность и эффективность теста.
3. Дальнейшее развитие теста предполагает изменение его формата на базе многофокусного тестирования (integrated tasks)

Classification of mistakes and mark allocation for TOEFL and IELTS learners

This workshop will look at how teachers can help adult learners (native Russian speakers) preparing for English exams (TOEFL and IELTS) allocate a mark themselves according to the exams' marking criteria (available on their websites

One general problem that learners can encounter when preparing for the IELTS or TOEFL exam is that they are unclear about what 'level' they are and what it is exactly that they need to improve. A main cause of this problem is that teachers, and consequently learners, do not look at errors from the point of view of examiners. This does not allow them to diagnose weaknesses and prioritize action, which means that in some cases they cannot effectively prepare for the exam. By analyzing the errors according to the specific exam criteria, learners can partially overcome this problem. The proposed steps (outlined below) are designed to aid this process. It should be noted that the errors have been taken from learners who are adults or people in their late teens. They are typically B2 (or strong B1 / weak C1). The first step is to correct the errors presented, and then to classify them in any way teachers like. The reason for this 'freestyle' classification is to compare different ways teachers have of viewing the same errors before looking at them from an examiner's point of view. The next step is to then allocate a mark by deciding which mistakes fit which criteria in the official IELTS / TOEFL scheme. That is, to classify them from an examiner's point of view. The last stage is to then discuss real-life factors that need to be taken into account when going through this process with learners in the classroom, and how the role of 'examiner' can be combined with the role of the teacher to best prepare learners for the relevant exam.

How to prepare for TOEFL and points to be aware of to emphasize for students to do better. American principles of pronunciation including different intonations, inflections and phonetics involved in TOEFL. How to build speaking skills practically. Comparing vocabulary used in TOEFL to the vocabulary taught in courses here. Does TOEFL vocabulary correspond to specialized vocabulary such as scientific or medical?

In fifty years, TOEFL has grown to worldwide acceptance as one of the main standards of knowledge of the English language. English in Russia is mainly taught using British English. How is TOEFL heard by an American grader? There are many variations of pronunciation in North America. This presenter is from the heart of the Midwestern states which are known to have neutrality in speech. Clarity of speech is important in all stages of speaking. Teaching speaking involves more than memorization and book knowledge. Clarification is needed to excel at TOEFL. Being prepared and using the most modern tools of our trade are essential for teaching in the 21st century.

Тестирование устной речи в системе ТРКИ: возможности совершенствования

Доклад посвящен проблеме совершенствования формата, содержания и процедуры проведения теста по говорению в системе ТРКИ. Обосновываются причины приведения данного субтеста в соответствие с тестом по говорению, разработанным в Кембриджском университете и принятом Ассоциацией лингвистических тесторов Европы: сложность выполнения заданий условно-речевого блока, необходимость сокращения времени проведения теста. Предлагается новая версия теста, основанная на результатах сравнительного анализа тестов ТРКИ и зарубежных систем тестирования.

Говорение является одним из самых интересных и показательных при измерении уровня коммуникативной компетенции аспектом речевой деятельности. И именно говорение заслуживает особого внимания с точки зрения оценивания соответствия данного теста российской системы тестам по устной речи в системах тестирования стран, входящих в АЛТЕ. Стоит сравнить форматы тестов, процедуры проведения, системы оценивания речевого продукта. Прежде всего, сравнивая тесты по говорению, мы видим большую разницу во времени проведения данного субтеста. Например, тест по говорению II уровня в системе ТРКИ проходит 45 минут, в системе тестирования Cambridge English – 14 минут. Критерий экономичности лежит в основе идеи о сокращении времени, отводимого на проведение теста по говорению, и, следовательно, о пересмотре структуры теста по русскому языку. Субтест «Говорение» должен отвечать критериям валидности, надежности и экономичности. Первый из названных критериев заставляет задуматься над возможностью изменения формата тестовых заданий первого блока – «условно-речевых», где в первую очередь проверяется лингвистическая компетенция кандидатов, а очень строгая заданность параметров ситуации вызывает трудности психологического характера при выполнении заданий.
Отдельным вопросом при сравнении тестов по говорению в разных системах является парное тестирование. Оно имеет ряд преимуществ, но вызывает и некоторые сомнения в соблюдении третьего правила тестирования – соответствия критерию надежности.
Особого рассмотрения требуют вопросы, связанные с оцениванием результатов тестирования устной речи. Заметим, что определенная размытость критериев оценивания и недостаточная четкость в описании параметров существует во всех системах тестирования. Это объясняется огромной сложностью и нерешенностью до конца этого вопроса на данном этапе.

Теория и практика использования стратегий формульного языка, сценарных схем и ролевых игр в адаптивном тестировании по РКИ

Ролевые игры, теория и практика их использования в процессе обучения и при подготовке к тестированию по РКИ; сценарная основа устного речевого взаимодействия, его основные стратегии и тактики; формульный язык, его роль в обучении диалогической речи и использование его в качестве наполнителя сценарных схем ролевых игр в тестовых заданиях по РКИ.

Важность и необходимость использования сценарных схем и ролевых игр в процессе обучения иностранным языкам не вызывает сомнения. При этом нужно также учитывать различие характера ролевых игр, используемых в качестве соответствующих тестовых заданий на разных уровнях. Так, если в субтесте «Говорение» ТРКИ-2 представлены условно-коммуникативные ролевые игры с четко прописанным сценарием, то в аналогичных заданиях ТРКИ-3 и ТРКИ-4 используются подлинно коммуникативные игр с более свободным сценарием. И если в первом случае ролевая игра предсказуема, то во втором – она является более творческой. Данный вид ролевой игры, являясь как бы промежуточным вариантом между ролевой игрой и собственно сценарием, представляет из себя «тест-симуляцию», где элемент проблемности ситуации и конфликтности между точками зрения, а стало быть и позициями участников диалога или полилога, значительно усилен. Включение этого элемента проблемности в условия тестового задания требует от тестируемых особых сценарных навыкови умений. В то же время практика подготовки к прохождению сертификационных тестов по РКИ показывает, что на сегодняшний день ощущается нехватка в методических материалах и учебных пособиях, ориентированных на формирование и развитие соответствующих речевых навыков и умений, необходимых для успешного выполнения задания «Ролевая игра». При этом, что касается практического использования ролевых игр в учебном процессе, зачастую даже в них, из-за отсутствия речевых образцов проблемных ситуаций общения, оформленных в виде готовых речевых формул, далеко не всегда ситуативность находит свое воплощение. Именно поэтому использование формульного языка в качестве наполнителя сценарных схем имеет важное значение как при обучении диалогической речи, так и при подготовке к тестированию. Под формульным языком надо понимать последовательность заранее заготовленных слов и словосочетаний, извлекаемую из нашей памяти целиком во время производства высказывания (в т.ч. идиомы и коллокации).

The article is devoted to a review of three significant certificates in Italian language: CILS, CELI and PLIDA. The author examines the structure and some characteristics of Italian language testing system and makes the conclusion about their conformity to European standards.

По сравнению с другими языками, тестирование по итальянскому языку приобрело особую значимость относительно недавно в связи с активно развивающейся внешнеэкономической, культурной и образовательной деятельностью Италии. За этот период было создано несколько языковых сертификатов, среди которых заслуживают особого внимания сертификат CILS [Certificato di Italiano come Lingua Straniera], разработанный Университетом для иностранцев города Сиены, сертификат CELI [Certificato di conoscenza della Lingua Italiana], созданный в стенах Университета для иностранцев города Перуджа, а также сертификат PLIDA [Progetto Lingua Italiana Dante Alighieri], права на который принадлежат Обществу Данте Алигьери. Каждая из рассматриваемых систем тестирования предполагает наличие шестиуровневой шкалы, отображающей основные этапы освоения иностранного языка (от A1 до С2). Для получения любого сертификата необходимо сдать экзамен, состоящий из четырех (PLIDA, CELI A1-B1) или пяти частей (CILS, CELI B2-C2) различной сложности и продолжительности в зависимости от уровня: аудирование, чтение, грамматика и структура языка, письмо, разговорная речь. Необходимо отметить, что помимо модулей, ориентированных на взрослую иностранную аудиторию, итальянская система тестирования предусматривает специальные модули для детей и подростков, которые отличаются от традиционных коммуникативными контекстами, типами текстов и содержанием. Так, существует CILS Bambini A1-A2 для детей от 8 до 11 лет, CILS adolescenti A1-B1 для подростков от 12–15 и от 14–18 лет. Университет Перуджи разработал CELI adolescenti A2- B2 для подростков от 13 до 17 лет. Общество Данте Алигьери предлагает подросткам модули PLIDA Junior A1- B2.

Обзор инновационных инструментов контроля качества языковой подготовки на разных ступенях образования (английский язык)

Тенденции в современной политике российского образования, в частности стремление к международным стандартам и уровню языковой подготовки, вынуждают педагогические кадры уделять особое внимание вопросу контроля и оценки качества знаний иностранного языка на всех ступенях образования. Возникает потребность преподавателей и учителей английского языка в инновационных, интерактивных и удобных средствах контроля. В рамках доклада будет представлен обзор инновационных и интерактивных инструментов контроля качества языковой подготовки по разным языковым направлениям.

Деловой английский язык как профессионально-ориентированный язык и его тестирование (на примере факультета менеджмента СПбГУ)

В статье отмечается важность профессионально-ориентированного языка в эпоху глобализации. Анализируются программа, учебные материалы и виды контроля в обучении деловому английскому языку. Также рассматривается вопрос разработки собственных тестов наряду с использованием стандартизированного теста по изучению делового английского языка на примере изучения делового английского языка на факультете менеджмента СПбГУ.

На факультете менеджмента СПбГУ студенты, изучающие деловой английский язык, - это студенты таких специализаций, как международный менеджмент, финансовый менеджмент, логистика, маркетинг, государственное и муниципальное управление, управление человеческими ресурсами. Профессиональную сферу коммуникации при изучении делового английского языка на факультете менеджмента можно охарактеризовать следующим образом: 1. условное место использования языка – офисы, фирмы, гостиницы, сфера обслуживания и т.д.; 2. условные участники общения – работодатели, менеджеры, коллеги, подчиненные, клиенты, заказчики, секретари и т.д.; 3. условные предметы – офисное и производственное оборудование; 4. условные события – встречи и собрания, приемы и конференции, собеседования, ярмарки, консультации; 5. условные действия – ведение бизнеса, офисные процедуры, продажи, маркетинг, техническое обеспечение, управление финансами и т.д.; 6. тексты – деловая переписка, отчеты, деловее предложения, инструкции, правила, рекламные проспекты, требования к работнику, объявления, кейсы, статьи делового характера и т.д. Таким образом, использование делового английского языка является функциональным и контекстуальным. На первый план выходит развитие и мониторинг прагматической компетенции, т.е. компетенции дискурса (адаптации к речевой ситуации, регистра общения, ведение диалога и полилога, развитие темы, связность и целостность) и функциональной компетенции, т.е. умение использовать устные и письменные высказывания для выполнения конкретных функций (поиск и сообщение фактической информации, выражение собственного мнения, выяснение мнения других, убеждение, общение и т.д.) Поэтому темы, тексты для чтения и обсуждения, а также тесты следует составлять с учетом выше сказанного.

Задания проблемного типа (тестовая  матрица  межкультурных характеристик) при  обучении профессионально-ориентированному иностранному языку (ESP)

Задача преподавателя языка – научить студентов, как деловых людей, общаться по-английски в той сфере, в которой они специализируются. Конечно, если преподаватель имеет представление об этой сфере деятельности, ему будет легче достичь взаимопонимания со студентами, ему будет легче вводить новую информацию в знакомые языковые конструкции.Аббревиатура ESP (English for Specific Purpose) в настоящее время считается термином, вошедшим в научно-практический обиход теоретиков или практиков обучения профессионально-ориентированному английскому языку]. Обучение английскому языку в качестве ESP (English for Specific Purpose) требует не только нового подхода к его методике, но и нового взгляда на содержание обучения иностранного языка. 
Особенностью ESP и других курсов профессионального иностранного языка, как правило, является его нацеленность на овладение межкультурной компентенцией и выработке межкультурной компетентности у учащихся соответственно стране изучаемого языка. Одной из наиболее активно развивающихся методик на современном этапе является тестовая методика в изучении ИЯ, проблемный и кейс-метод , вопрос о применении которых достаточно хорошо разработан в современной литературе по методике ИЯ. «В частности, в нефилологических высших учебных заведениях ESP требует такого подхода к содержанию обучения английскому языку, при котором, к примеру, при обучении профессиональному общению (диалогу) содержание образования намечается поэтапно.

Текущий контроль с помощью системы тестов в старших классах негуманитарных направлений

Вхождение России в европейское научное, экономическое и социально-политическое пространство, участие образовательной системы России в Болонском процессе создает необходимость модификации системы преподавания иностранных языков в старших классах таким образом, чтобы каждый выпускник Академической Гимназии СПбГУ любого предметного направления владел иностранным языком на уровне функциональной грамотности.

В статье рассматривается система тестирования в рамках дополнительных образовательных программ по английскому языку для подготовки к конкурсам, олимпиадам, сдаче международных экзаменов у старшеклассников. Преподаватель ведет целенаправленную работу, обеспечивающую достижение личностных, метапредметных и предметныхрезультатов изучения английского языка в школе (ступень общего образования – Среднее (полное) общее образование (10–11 классы)), обозначенных ФГОС.В систему контроля включены разнообразные тестовые задания при работе с текстом, в том числе по прогнозированию его содержания, выбору наиболее подходящего из предложенных заголовков, способствуют развитию такого важного метапредметного умения, как умение смыслового чтения.Задания, в которых необходимо выразить собственное мнение о прочитанном тексте и (или) фрагменте текста, способствуют развитию умения аргументировать свою позицию, а также способствуют формированию ценностной ориентации слушателей курса.Задания в форме головоломок и загадок в занимательной форме учат слушателей курса сопоставлять, находить сходства и различия при сравнении, воспроизводить слово по данной дефиниции, развивают внимание, логику, умение анализировать и обобщать информацию.Практика тренировочных тестов способствует формированию механизмов самоконтроля, развитию познавательной и эмоциональной сфер слушателей дополнительной образовательной программы «Английский язык-подготовка к конкурсам, олимпиадам, сдаче международных экзаменов» (11 класс).
Промежуточный контроль, регулярное выполнение тестов, являются частью мониторинга образовательной деятельности слушателей, инструментом управления качеством образования. Выполнение опубликованных вариантов экзамена (уровень FCE) может быть как средством как промежуточного, так и итогового контроля.

В данной работе рассматривается тестирование чтения (Leseverstehen), виды тестовых заданий, определение сложности задания для учебных целей. Tестирование чтения может найти широкое применение при организации контроля качества обучения чтению в системе разноуровневой подготовки по иностранному языку в школе. Практическую значимость имеет анализ стратегий, применяемых в процессе выполнения заданий по чтению.

1 Чтение как вид речевой деятельности в контексте тестирования – чтение является одним из важнейших средств получения информации.
2 Факторы и характеристики текста – хороший тест по чтению, должен отвечать всем основным характеристикам теста – надежности, валидности, практичности, аутентичности.
3 Основные виды тестовых заданий и их характеристики
4 Проектирование и разработка тестов, разработка, организация и проведение тестирования, анализ результатов.
5 Анализ олимпиадных заданий по чтению.

Использование тестов международных экзаменов и материалов ЕГЭ в процессе подготовки школьников к Всероссийской олимпиаде по английскому языку

Тезисы Всероссийская олимпиада школьников по английскому языку, с одной стороны, максимально приближена к системе построения экзамена ЕГЭ, с другой стороны, в корне от нее отличается. В качестве составных элементов в структуре олимпиадной работы также присутствуют задания, которые встречаются в Кембриджских экзаменах, экзамене IELTS.
 Анализ составных элементов олимпиадной работы Регионального и Всероссийского этапов олимпиады школьников по английскому языку с точки зрения сходства типов заданий с различными экзаменами показывает, что часть заданий является уникальными. Вследствие чего возникает проблема поиска материала и приемов работы с ними. Осуществляется поиск возможных путей решения этой проблемы.
 Отдельного внимания заслуживают принципы составления и оценки олимпиадных заданий. Частным случаем этой проблемы является вариативность ответов. Это один из главных спорных моментов, с которым необходимо работать. Самыми непредсказуемыми разделами Олимпиады остаются «Письмо» и «Говорение». Прослеживается история изменения заданий этих разделов за последние пять лет: от формальных жанров письменной работы к рассказу; от традиционных заданий формата Кембриджских экзаменов, экзамена IELTS к использованию языка в сфере профессиональной коммуникации. 
 Ограниченные возможности использования готовых тестов других экзаменов, частичная непредсказуемость содержания и формы ставят целый ряд проблем, которые необходимо решать при подготовке школьников. Представляя опыт, полученный вследствие практической работы, мы понимаем необходимость подведения теоретической базы для создания полноценной картины.

Надежность и валидность тестов при составлении олимпиадных заданий по английскому языку

Подготовка сборной команды СПб к участию в 5 (заключительном) этапе Всероссийской олимпиады по английскому языку позволила собрать определенный материал, который, с моей точки зрения, будет интересен для этой секции конференции, проводимой Филологическим факультетом СПбГУ.

Использование тестовой методики контроля при обучении практической грамматике французского языка

Проблема контроля в обучении иностранным языкам справедливо считается одной из самых актуальных и вместе с тем наименее разработанных в теоретической методике. Автор попытался обобщить свой опыт составления тестов по практической грамматике и выявить некоторые особенности методики составления грамматических тестов.

1. Контроль знаний учащихся как один из важнейших элементов учебного процесса. 2. Обучение практической грамматике в классах физико-математического и естественно-научного направлений и его особенности. 3. Тестирование как одно из средств контроля при обучении практической грамматике: а) тесты как средство объективной диагностики качества знаний; б) тестовый контроль и его проблемы в процессе обучения; в) некоторые особенности методики составления тестов по практической грамматике.

Современные проблемы лингводидактики и методики преподавания иностранных языков

О роли психолингвистических особенностей диалогической речи в процессе обучения английскому языку студентов из КНР

Основной проблемой при обучении английскому языку студентов из КНР является овладение умением горения и построением диалогической речи на иностранном языке. Для объяснения причин данной проблемы, необходимо рассмотреть особенности диалогической речи с точки зрения психолингвистики, что даёт объяснение ошибкам и помогает выбрать методы обучения иностранному языку студентов из КНР поскольку мышление таких учащихся формируется в других культурных и социальных условиях. Данный доклад поднимает проблему обучения студентов из КНР, содержит описание упражнений по обучению диалогической речи

Основной трудностью студентов из КНР при изучении английского языка является проблема говорения и в частности построения диалогической речи на иностранном языке, что, во-первых, вызвано особенностями системы образования в Китае и, в частности, обучения иностранному языку, где основной акцент делается на изучение грамматики, заучивание слов, но не на развитие умения говорения на иностранном языке. Для того чтобы понять причины, вызывающие данные трудности, необходимо рассмотреть особенности диалогической речи с точки зрения психолингвистики, предметом которой является соотношение личности со структурой и функциями речевой деятельности, с одной стороны, и языком как главной «образующей» образа мира человека, с другой. Соответственно, психолингвистика изучает каким образом личностные и культурные качества отражаются в речи говорящего, как он использует язык в качестве инструмента воплощения, выражения своих мыслей, как влияют индивидуальные, национальные характеристики обучаемого на то, что он говорит, как выражает свои мысли, какие использует грамматические структуры и как лексически наполняет их. Таким образом, рассмотрение диалогической речи с позиции психолингвистики даёт объяснение ошибкам, допускаемых в речи студентами, как лексическим, так и грамматическим, объясняет неудачи в процессе обучения и помогает выбрать методы обучения иностранному языку. Особенно важно рассматривать такие особенности при обучении иностранных учащихся, в нашем случае, студентов из КНР т.к. мышление таких учащихся формируется в других культурных и социальных условиях, что даёт разницу восприятия и изучения учебного материала.

Использование комментариев к новостным статьям и видео в Интернете в процессе формирования медиакомпетенции у студентов из КНР

Одним из аспектов, включенных в рабочие программы учебной дисциплины «Английский язык» для студентов из КНР 3-4 курса отделения «Английский язык и литература» филологического факультета СПбГУ, является «Чтение и обсуждение периодики. Прослушивание и обсуждение радио- и теленовостей». 
 В ходе преподавания данного аспекта у учащихся из КНР формируется медиакомпетенция [Федоров, 2001]. Одной из ключевых составляющих медиакомпетенции является умение создавать монологическое высказывание по проблеме, изложенной в тексте СМИ. 
Недостаточный уровень развития медиакомпетенции приводит к тому, что учащиеся, как правило, ограничиваются изложением своей позиции по проблеме, но не могут ее аргументировать, а также не умеют обозначить для себя познавательную ценность текста СМИ [Щукин, 2011]. Поэтому, на наш взгляд, обучение монологическому высказыванию на основе прочитанной статьи или просмотренного видео могло бы быть более эффективным, если предложить учащимся упражнения на основе аутентичных монологических высказываний пользователей, комментирующих статьи и видео в Интернете. Комментарии Интернет-пользователей познавательны с точки зрения изучения их лексического наполнения, в особенности, выражений для оформления монологического высказывания, ознакомления с культурными реалиями англоязычных стран, анализа и уяснения структуры монолога по проблеме в статье. Кроме того, комментарии позволяют понять текст СМИ более глубоко и во многом способствуют мотивации студентов, которым интересно работать с образцами подлинной речи носителей английского языка. 
1.А. В. Федоров. Медиаобразование: история, теория и методика (монография). Ростов-на-Дону, Изд-во ЦВВР, 2001. 708 с. 
2.А. Н. Щукин. Методика обучения речевому общению на иностранном языке: учебное пособие. М., Изд-во Икар, 2011. 454 с.

Игра как метод обучения иностранному языку при формировании ценностно-смысловых компетенций студентов

Цель исследования — проведение комплексного анализа ролевой игры, как одной из методик обучения иностранному языку в вузе. Проведенный анализ показал, что внедрение ролевых и деловых игр на занятиях иностранным языком в качестве технологий активного метода обучения или методов активного обучения, т.е. методов обучения через деятельность, способствует активизации познавательной деятельности и творческих способностей в обучении, что является необходимым условием освоения деятельности, приобретения жизненного опыта, т.е. для формирования и развития ценностно-смысловых компетенций.

Мир развивается по пути интернационализации. В настоящее время знание иностранных языков – это не только признак культурного развития человека, но и условие его успешной деятельности в самых разных сферах жизни. Использование технологий активного метода обучения или методов активного обучения, т.е. методов обучения через деятельность, способствует активизации познавательной деятельности и творческих способностей в обучении, что является необходимым условием освоения деятельности, приобретения жизненного опыта, т.е. для формирования и развития ценностно-смысловых компетенций. В современном высшем образовании широко применяются такие методы активного бучения, т.е. обучения через творческое продуктивное мышление, деятельность и общение, как ролевые и деловые игры. В ходе ролевой игры приобретается опыт, вырабатываются навыки общения, развивается эмоциональная сфера, проявляются индивидуальные качества и способности личности. Ролевая игра обладает большими обучающими возможностями. Это наиболее точная модель общения, которая позволяет приблизить речевую деятельность студентов к реальной речевой коммуникации. В ролевой игре на занятиях по иностранному языку в условиях коллективной работы студенты приобретают не только навыки говорения на иностранном языке, одновременно у них формируются ценностно-смысловые компетенции, навыки социального взаимодействия. Проведение ролевой игры происходит по следующим этапам: 1) предыгровое обучение - подготовка участников к игре; 2) определение темы игры, основанной на содержании учебного материала; 3) выбор объекта имитации; 4) основные этапы игры; 5) состав участников и распределение ролей; 6) оценка действий участников игры.По окончании игры нужно провести анализ ее хода и полученных результатов. Игровое обучение не противостоит традиционному типу обучения, современным педагогическим теориям, и может стать одной из форм интегрированного обучения.

Использование интернет-ресурсов французских телевизионных каналов TF1, ARTE, Fr3, Fr5 в преподавании французского языка

В докладе анализируются отдельные рубрики сайтов каналов TF1 (JT 13h, Magazines JT, Zoom sur), ARTE (Dessous des cartes), Fr3 (C'est pas sorcier), Fr5 (Traversée du miroir, Curiosphère, Empreintes,education.france;tv) и даются рекомендации по их использованию в преподавании различных аспектов французского языка. Автор делает это, опираясь на собственный многолетний опыт преподавания французского языка студентам факультета международных отношений СПбГУ.

Автор объясняет, что именно определило выбор этих рубрик данных телевизионных каналов:
цикличность;свободный доступ;наличие архивов;поисковые программы;небольшая продолжительность;занимательность;разнообразие форм подачи материала и пр.Даются конкретные примеры различных видов работы со студентами с использованием материалов интернет-ресурсов указанных телеканалов.

Процесс усвоения модальных значений испанского имперфекта русскими студентами

В данной работе будет затронута тема одного из самих своеобразных времён испанского языка, а именно, претерита имперфекта. Отдельно поднимается вопрос модальных значений и то, как студенты, владеющие испанским языком в разной степени (продвинутый уровень) осваивают данную тему. Ответ на этот вопрос будет частично обнаружен благодаря сопоставительному анализу.

Одной из самых интересных особенностей претерита имперфекта (pretérito imperfecto) в испанском языке является существование так называемых дискурсивных употреблений (также именующихся модальными или сдвинутыми употреблениями). В испанском языке наличествует большое количество подобных конструкций, которые выполняют различные прагматические функции. Принято объяснять этот феномен базовым значением pretérito imperfecto, которое можно сформулировать как «отдаление от актуальности». Ruiz Campillo (1998) уверяет, что в этот термин включены не только значения, содержащие повествуемый мир (временные значения), но и те, которые воссоздают некий нереальный мир. На уроках испанского языка как иностранного (ИКИ) не так активно проводится работа над этими модальными значениями, в отличие от аспектуальных значений, которые рассматриваются не только на среднем этапе обучения, но и на продвинутом. Особое внимание уделяется сопоставлению претерита имперфекта и перфекта (indefinido). В данной работе нам хотелось бы восполнить этот недостаток. Данная работа рассчитана на то, чтобы пролить свет на эту тему, а конкретнее, на то, как проходит процесс усвоения перфекта русскими студентами. Пользуясь тем, что была проведена работа в группе учащихся монолиннгвов, было решено включить небольшой сопоставительный анализ этих форм в данную работу, чтобы была возможность лучше понять механизмы, которые управляют русским языком в процессе передачи похожих дискурсивных употреблений испанского имперфекта. Для получения данных нами был разработан тест на разницу восприятия учащимися предложений, содержавших эти прагматические значения имперфекта (grammatical judgements test). Тест был выполнен тремя группами студентов университета, которые были сформированы по признаку уровня владения языком (В2, С1, С2) согласно Общеевропейским компетенциям владения иностранным языком.

Проблемы и перспективы развития современого иноязычного образования в России в контексте глобализации

В докладе рассматриваются основные проблемы современного иноязычного образования в России, связанные с изменением геополитических ориентиров и интеграцией в мировое образовательное пространство.

В докладе акцентируется внимание на основных точках роста, связанных с овладением межкультурной коммуникативной компетенцией, необходимой для эффективного межличностного и профессионального общения в условиях глобализации. Анализируются и предлагаются новые универсальные содержательные компоненты иноязычного образования в России.

Рассматривается метод изучения иностранных языков с помощью театральных постановок и рассказывается о практическом опыте применения подобной методики на физическом факультете СПбГУ. Неоспоримым достоинством данного метода является резкое повышение мотивации обучаемых, что, в свою очередь, ведет к значительному росту эффективности изучения иностранного языка.

Общеизвестно, что языки изучаются не только путем прямого приложения усилий. Важную роль играют удовольствие, физическая деятельность, межличностные взаимоотношения и др. Все это способствует так называемому “flow state”, когда язык как бы «втекает» в обучающегося. Одним из способов обеспечить подобное «проникновение» языка является метод обучения иностранным языкам путем театральных постановок.
При создании студенческого театра на английском языке на физическом факультете СПбГУ мы ставили перед собой следующие цели, ориентируясь при этом на общеевропейские компетенции владения языком:
1. Сформировать у студентов навыки общения на иностранном языке;
2. Научить их пользоваться языком для достижения своих целей: умению описывать свои мысли, чувства и стремления; излагать и обосновывать свое мнение;
3. Расширить социокультурный уровень студентов-физиков; пробудить интерес к жизни и культуре стран изучаемого языка.
Обучение через театр включало в себя и традиционные элементы: введение понятия о функциях языка, анализ грамматических структур и запоминание лексических единиц. Отличие же состояло в том, что роль обучающегося менялась, он обретал статус актера, в то время как преподаватель становился режиссером, т.е. уже не преподаватель исправлял ошибки студента в напряженной атмосфере аудитории, а режиссер помогал актеру научиться говорить правильно на иностранном языке.
Внедрение данной методики показало, что использование театральных постановок при обучении иностранному, в частности, английскому, языку повышает мотивацию к изучению языка и способствует развитию коммуникативных языковых навыков, а именно: позволяет обогатить и активизировать лексический запас; освоить и закрепить в речи изученный грамматический материал; скорректировать произношение и интонацию; повысить языковую компетенцию; развить творческие способности и воображение, тем самым выполняя еще и воспитательные задачи.

Развитие речевых навыков у учащихся на продвинутом уровне осуществляется с помощью театральных упражнений и технологий.Инсценировки, этюды, ролевые игры, «горячий стул», сценический монолог, – целый комплекс упражнений, традиционно используемый в практике по актерскому мастерству. В докладе приводятся примеры и их применение для развития лексических и грамматических навыков на примере работы над спектаклем на материале немецкого языка «Эрих Кестнер – к 115- летнему юбилею».

Введение. Основные принципы методики обучения иностранных языков совпадают с принципами театральной методики как одной из самых творческих по своей природе. Ведь цель театральной педагогики – раскрепощение психофизического аппарата ученика-актера. Используя методы театральной педагогики на уроках обучения иностранному языку, учитель раскрепощает своих учеников и воздействует эмоционально на их чувства и ум. Инсценировки, этюды, ролевые игры, «горячий стул», сценический монолог и другие упражнения сыграли большую роль в развитии лексических и грамматических навыков в ходе работы над музыкально-литературной композицией, посвященной 115-летнему юбилею со дня рождения Эриха Кестнера.

The CEFR and advanced specialist writers in English-medium instruction

The C1 and C2 level writing descriptors of the Common European Framework of Reference for Languages (CEFR) are poor guidance for the provision of support to advanced specialist writers' proficiency, including PhD candidates. This paper investigates the use of C level descriptors to identify self-efficacy in writing in three groups of early PhD candidates in two disciplines, management sciences and life sciences. The study shows that self-efficacy and confidence rating may assist guidance of writing assistance for early PhD candidates.

In English-medium instruction or integrated content and language learning environments, advanced specialist writers, such as PhD candidates, may be classified as C1 level performers on the Common European Framework of Reference for Languages (CEFR). They may receive only limited linguistic support for their writing and risk incurring an impression of little progress in terms of language in their writing. This paper investigates the use of C level descriptors to identify self-efficacy in writing in three groups of early PhD candidates in two disciplines, management sciences and life sciences. The study shows an effect of institution (discipline) and confidence on the candidates’ rating of their performance of a range of advanced writing abilities. Conclusions suggest that self-efficacy and confidence ratings may help to guide the provision of writing assistance in English-medium instruction or integrated environments.

Методические аспекты преподавания перевода и формирование профессиональных компетенций журналистов-международников

Рассматриваются вопросы обновления содержа­ния языкового образования в соответствии с условиями, при которых испанский язык как учебный предмет яв­ляется инструментом профессионального и многостороннего развития личности студентов на факультете журналистики.Ocoбенностью аспекта «испанский язык для профессиональных целей (EUP)» является то, что язык преподаётся и осваивается как носитель профессиональной информации и средство профессионального общения. Такая постановка цели обучения меняет стратегию и тактику занятия по испанскому языку, предъявляя к преподавателю дополнительные требования.

Развитие идей обучения межкультурному и профессиональному общению средствами иностранного языка в прикладном плане вряд ли возможно без разработки дидактиче­ских междисциплинарных стратегий в рассматриваемом аспекте при разработке курсов как по испанскому, так и родному языку. В идеале формирование межъязыковой компетенции предпола­гает тесную междисциплинарную взаимосвязь между курсом иностранного языка, курсом современного русского языка, курсом теории и практики перевода и, в условиях неязыкового вуза, с курсами по профессии студента. Однако пока столь многосторонняя меж­дисциплинарная взаимосвязь отсутствует, за исключением отдельных случаев. Недооценка необходимости научно обоснованной обучающей стратегии в развитии межъязыковой компетенции может приводить к лишению обучаемых линг­вистического базиса для формирования других компонентов ино­язычной межкультурной компетенции, необходимой в различных достаточно сложных областях профессиональной специализации студента, при этом не следует забывать, что низкий уровень межъязыковой компетенции также может являться од­ним из факторов, создающих лингвоэтнические барьеры.

К вопросу о методике преподавания грамматики немецкого языка как второго иностранного в неязыковом вузе

Доклад посвящен проблеме преподавания грамматики немецкого языка в неязыковом вузе. В докладе рассматриваются вопросы, связанные со спецификой обучения грамматике немецкого языка на базе английского в неязыковом вузе, роль интерференции и положительного переноса, описываются современные технологии обучения грамматике немецкого языка.

На современном этапе развития методики преподавания грамматики немецкого языка на базе английского в неязыковом вузе объективной потребностью является поиск оптимальных путей обучения грамматике немецкого языка. Грамматические умения и навыки студентов являются основой их коммуникативной компетенции. В связи с этим проблема методов в обучении грамматической стороне речи представляется одной из наиболее актуальных.
В традиционном обучении грамматике главная роль отводится усвоению формы грамматического явления. Функциональной же стороне грамматического навыка, которая является ведущей при построении речевого высказывания, отводится второстепенное значение. В результате учащиеся в лучшем случае знают структуру грамматического явления, правило её образования, но не владеет ею.
При обучении студентов грамматике немецкого языка на базе английского необходимо принимать во внимание такие явления, как интерференция английского и родного языков, а также положительный перенос. Таким образом, при изучении грамматики необходим комплекс упражнений, включающий не только упражнения на образование грамматических форм, но и упражнения на функциональную сторону грамматических явлений, кроме того, данный комплекс упражнений должен быть составлен с учетом интерференции и положительного переноса.

Из опыта формирования фоновых знаний у студентов из КНР, овладевающих английским языком в условиях страны-посредника

Студенты из КНР, обучающиеся в СПбГУ на отделении «Английский язык и литература», вынуждены осваивать культуру носителей одновременно двух иностранных языков, языка-специальности и русского языка. «Контекст» одной культуры отличается от другой фоновыми знаниями, которые усваиваются через лексику, представляющую собой семантическую основу любого общения, в том числе и межкультурного.

Студенты из КНР, обучающиеся в СПбГУ на отделении «Английский язык и литература», вынуждены осваивать культуру носителей одновременно двух иностранных языков, языка-специальности и русского языка. Это представляется достаточно сложной проблемой, поэтому для помощи им в данном процессе необходим поиск эффективных путей. «Контекст» одной культуры отличается от другой, что требует овладения определенными, присущими каждой из контактирующих культурных традиций, фоновыми знаниями. Фоновые знания, в основном, формируются через усвоение лексики, поскольку она представляет собой семантическую основу любого общения, в том числе и межкультурного, и несет в себе основную, заложенную носителями контактирующих языков, информацию. Среди лексических единиц любого языка, по мнению целого ряда учёных, выделяются такие, в семантической структуре значения которых вычленяется национально-специфический компонент, получивший название фоновых знаний. Особый интерес среди данных единиц вызывают фоновые слова – лексические единицы, свободно переводящиеся на иностранные языки, которые содержат, однако, ценную информацию о специфически национальной внеязыковой деятельности, то есть слова, денотативное значение которых совпадает с денотативным значением слов другого языка, при этом различие в коннотативном значении этих единиц обусловлено национально-культурными факторами. Выделение лингвистами фоновой лексики усложняет создание учёными-методистами типологии лексических единиц и оставляет на данный момент этот вопрос открытым, следовательно, таким же открытым оказывается частный вопрос о том, как же следует обучать такой лексике английского языка студентов из КНР, какие трудности следует учитывать. Тем не менее, в рамках дисциплины «Филологическая практика» представляется возможным составление студентами из КНР лексико-семантических полей одного и того же понятия или явления, например, свадьба на родном и английском языках с последующим их сопоставлением.

«Грамматика читателя» при обучении студентов-экономистов работе с аутентичными немецкими текстами по специальности

В выступлении описывается методика обучения переводу на основе грамматики читателя.

Переход высшего образования на двухуровневую систему – бакалавриат и магистратура, позволяющее формировать более широкую межпрофильную ротацию студентов при переходе от первого уровня высшего образования (бакалавриата) ко второму (магистратуре), а так же значительные требования к качеству и мультиязыковой подготовки магистрантов, ставит перед педагогами лингвистами задачу формирования у магистрантов за короткий период времени (как правило, 2 семестра) компетенции по работе с текстами на иностранном, как правило, ранее не изучаемом, языке. При этом, основной навык, который, на наш взгляд, может быть освоен в этот период, и будет профессионально востребованным у будущих магистров, это навык самостоятельного чтения специализированной литературы. Особую актуальность это приобретает для экономических, юридических и некоторых гуманитарных направлений подготовки магистрантов. Ключевая проблема состоит в том, что экономические и финансовые статьи и научно-литературные тексты в современных источниках (журналах, монографиях, профильных иностранных учебниках) представляют собой совокупность применения как сложных структур, так и специальной терминологии. И если терминологический аппарат, в том числе фразиологизмы, магистранты могут освоить посредствам словарного заимствания при работе как с традиционными, так и с интерактивными источниками (словарями), то преодоление методических заблуждений в аспекте анализа структуры немецкого предложения для его правильной идентификации с т.з. смысловой нагрузки, требует особых подходов и методов. Зачастую, магистранты, являясь не столько студентами, сколько в первую очередь представителями первой ступени собственно исследовательского профиля, имеют необходимость активной самостоятельной работы с зарубежными источниками научной литературы.

Трудности, возникающие в процессе формировании навыков и умений аудирования у студентов из КНР при обучении их английскому языку

В статье ставится задача рассмотреть особенности обучения аудированию студентов из КНР. Раскрываются основные трудности, к числу которых, прежде всего, относятся особенности восприятия англоязычного фонетического материала, а также ритмико-интонационные различия английского и китайского языков. Особое внимание уделяется системе формирования механизмов аудирования, а также упражнениям, которые рекомендуется дополнительно включить в общую систему.

Сформированность навыков и умений аудирования является одним из необходимых условий успешного межкультурного общения, так как неспособность воспринимать и понимать устную речь существенно его затрудняет.
Поэтому столь важным представляется уделить особое внимание аудированию на начальном обучения студентов из КНР.
Несмотря на множество разработанных пособий для обучения данному виду речевой деятельности, возникает ряд трудностей, которые прежде всего обусловлены именно различиями китайского и английского языков. Так, преподавателю необходимо учитывать наличие в китайском языке 4 тонов произношения гласных звуков, которые несут смыслоразличительную функцию; носителям английского языка свойственно ускорять темп речи на безударных слогах и замедляться лишь на ударных – подобные различия препятствуют корректному восприятию интонирования и логического ударения, свойственных англоязычной речи.
Формируя навыки и умения аудирования, преподавателю следует уделять особое внимание подбору фонетического материала, так как студенты из КНР испытывают трудности в восприятии некоторых гласных и согласных фонем (например, «r» и «l»), а также принимать во внимание тот факт, что в китайском языке значительно меньше гласных фонем, что влечёт за собой, например, трудности в распознавании на слух «sheep – ship, pool – pull».
Дополнительными усложняющими факторам являются такие лингвистические явления, как элизия и редукция.
Формируя навыки и умения аудирования, преподаватель должен сформировать у обучающихся знания о существующих различиях с английским языком, что позволит студентам осознанно справляться с подобными трудностями.
Особое внимание среди психофизиологических механизмов аудирования следует уделять механизму артикулирования. Помимо «внутреннего проговаривания» студенты стараются многократно повторить представленный им материал, что преподавателю следует поощрять, и использовать многократное групповое и идивидуальное повторение как мощный инструмент в обучении аудированию.

Использование арго социальных сетей в обучении английской письменной речи студентов из КНР

В свете развития социальных сетей появляется собственный язык – арго социальных сетей (АСС) – позволяющий лаконично и, в то же время, ёмко и единообразно выразить мысль. АСС объединяет своих пользователей, и может быть непонятен для аутсайдеров, таким образом, отчасти становясь системой специфического внутригруппового общения Интернет-пользователей. Можно утверждать, что большая часть пласта современной молодёжи «говорит» (пишет) на этом арго, который порождает стереотипную ассоциацию и вызывает определённые эмоции и может быть использовано на занятиях английской письменной речью.

Если в начале 2000-х годов, в период бума мобильных телефонов, создавалось впечатление постепенной потери интереса молодого поколения к письменной речи в пользу устной, то с появлением смартфонов наблюдается новый всплеск интереса к письменной речи. Это также связано с популярностью общения, опосредованного текстовым сообщением, а также размещения «постов» во множестве широко используемых социальных сетей. В свете развития социальных сетей, появляется некий собственный язык – арго социальных Интернет сетей (АСС) – позволяющий лаконично и, в то же время, ёмко и единообразно выразить мысль. АСС объединяет своих пользователей, отчасти становясь системой специфического внутригруппового общения Интернет-пользователей. Большая часть пласта современной молодёжи «говорит» (пишет) на этом арго, который порождает стереотипную ассоциацию и вызывает определённые эмоции. В китайской Интеренет-культуре также образовалось обширное сообщество пользователей СС с ещё более выраженным АСС (или даже тайным языком). Это связано со строгим контролем Интернет-коммуникации со стороны китайского правительства и желанием «жителей сети» (netizens) получить относительную свободу слова. «Жителями сети» был разработан лексикон (grass-mud horse lexicon), включающий в себя образные слова и метафорические выражения с целью введения “internet nanny” (т.е. правительственной цензуры) в заблуждение. Сегодня можно утверждать, что АСС носит глобальный, международный характер, став истинным арго международного общения молодёжи. Можно привести ряд примеров структур и конструкций, изначально напрямую заимствованных из английского языка и теперь широко применяющихся как, например, в русской, так и в китайской культуре Интернет-общения («этот неловкий момент» и др.). С целью повышения мотивации учащихся на занятиях по английской письменной речи нами были разработаны и активно применялись приёмы использования клишированных структур АСС, способствующие развитию различных языковых и речевых навыков.

В статье освещаются некоторые актуальные проблемы преподавания языка профессии будущим юристам. Автор делится опытом преподавания юридического испанского студентам четвертого курса бакалавриата и студентам первого и второго курса магистратуры по специальности «Юриспруденция». Автор использует в преподавании разработанные и созданные им материалы для формирования у студентов компетений, предусмотренных «Стратегической картой компетенций МГИМО».

Преподавание языка профессии на международно-правовом факультете МГИМО. Задачи. Формируемые компетенции. Дидактические материалы. Деловая игра как один из методов обучения юридическому испанскому. Опыт проведения таких игр.

Инновации в обучении языкам для специальных целей основываются на понимании конкретного ЯСП и специфики обучения этому языку и понимании того институционального контекста, в котором применяется конкретный специальный язык, а также специфику коммуникационных потребностей, ценностей и практики конкретного профессионального сообщества. Очевидно, что педагогические решения должны быть основаны на исследованиях, в которых рассматриваются эти вопросы. Только при соблюдении упомянутых условий наш выбор в реализации такого понимания в практике обучения ЯСП имеет потенциал для инновационности.

В современной Европе, в связи с созданием Европейского Союза и построением Европейского пространства высшего образования, стремительно растут потребности в изучении языков для специальных целей (ЯСП), что послужило основой для движения по разработке методик и учебных планов с целью интенсификации изучения ЯСП. В основу современной парадигмы обучения ЯСП легла функциональная концепция использования языка, позволившая описать пороговый уровень языковой способности для каждого крупного европейского языка, для выявления того, что именно учащиеся должны быть в состоянии делать с языком (Ван Эк 1975), т.е. как именно и для чего они должны применять сформированные лингвистические и коммуникативные компетенции. При этом конечный результат, или цели обучения конкретизируют коммуникативные потребности учащихся. Поощряя учащихся в процессе учебной коммуникации запрашивать информацию, получать разъяснения, использовать любые языковых и неязыковых средства, преподаватели ЯСП создают условия для обучения и самообучения студентов. Поощряя студентов к выявлению ими ситуативного смысла при соблюдении конкретной коммуникативной задачи, учителя обучают учащихся рисковать в процессе коммуникации, выходя за рамки заученных шаблонов. Преподавателей, равно как и исследователей ЯСП характеризуют творческая активность, инновационность и гибкость мышления (Суэйлз, 1985; Робинсон, 1991). Внутри этой сложной междисциплинарной сферы – обучении языкам для специальных целей, подразумевающей углубленную специализацию, взаимодействие с многочисленными аудиториями в рамках академического сообщества и постоянное повышение требований, предъявляемых к разрабатываемым и реализуемым методикам и техникам обучения (Дадли-Эванс и Сент-Джон, 1998; Рэйсэнен, 2009), преподаватели и исследователи ЯСП, как правило, работают в тесном сотрудничестве со специалистами конкретных профессиональных областей (юриспруденция, экономика, финансы и пр.).

О профессионально ориентированном страноведении (На материале английского языка и нефтегазового дела)

В условиях глобализации международные профессиональные контакты чаще всего носят поликультурный характер. Особая роль в осуществлении этих контактов отводится английскому языку как языку-посреднику. Данные обстоятельства, по мнению автора, диктуют необходимость пересмотра целей и, соответственно, содержания страноведческого компонента англоязычного образования неязыковых вузов на основе принципа поликультурности и профессиональной отнесенности. В статье рассматривается практическая реализация данного подхода на материале английского языка и нефтегазового дела.

1. В основе подхода к страноведческому образованию в России лежит монокультурный принцип – в фокусе обучения страна изучаемого языка и ее культура. Однако, в условиях глобализации международные профессиональные контакты носят поликультурный характер. При этом особая роль в их осуществлении отводится английскому языку как языку-посреднику. Следовательно, необходимо пересмотреть цели и содержание страноведческого компонента англоязычного образования неязыковых вузов на основе принципа поликультурности. 2. Страноведческая компетенция необходима для: понимания культурного многообразия мира; смягчения культурного шока, неизбежного в ситуациях иного культурного окружения; умения прогнозировать потенциальные сложности конкретного межкультурного взаимодействия; выработки стратегий сближения межкультурных различий; использования возможностей невербальной коммуникации; осознании возможности быть неверно истолкованным; понимания возможности табуированности определенных тем; умения быть учтивым и приятным в общении; расширения профессиональной эрудиции и др. 3. Поскольку невозможно приобрести знания о национальной идентичности и культурах всех, с кем могут иметь профессиональные контакты сегодняшние студенты, предлагается профессионально сориентировать эти знания. 4. К страноведческой информации, релевантной для специалистов нефтегазовой отрасли, относятся сведения о: странах и регионах мира, богатых нефтегазовым ресурсами; странах-экспортерах и импортерах нефти и газа; странах-членах ОПЕК; поставщиках нефтегазового оборудования; странах, занимающихся освоением морских месторождений; странах, имеющих опыт разработки месторождений в экстремальных полярных условиях Арктики; о стратегических партнерах России и т.д. 5. Страноведческие знания могут быть долговременными и кратковременными (актуальными на данный момент). Они входят в состав фоновой информации, которая вместе со специальными предметными знаниями образует профессиональные фоновые знания личности.

Профессионально-ориентированное обучение языку студентов-социологов

В статье рассматривается проблема профессионально-ориентированного обучения иностранному языку студентов социологических специальностей на базе компетентностного подхода, и ее актуальность в связи с возрастающей ролью профессионального иноязычного общения современных специалистов. Цель статьи – проанализировать квалификационную характеристику современного специалиста-социолога, цели обучения и специфику содержания обучения профессиональному иноязычному общению на социологическом факультете в контексте формирования академической грамотности.

Изменения, которые происходят в глобальном современном обществе, способствуют трансформации образовательной парадигмы и резкому расширению миссии университетов в обществе знания. Происходящие изменения, несомненно, затронули понятие и природу грамотности современного человека, которая в западной среде стала аналогичной образованию на протяжении всей жизни. В целом, происходит расширение понятия грамотности. Речевое взаимодействие участников коммуникации в академической среде осуществляется на основе владения всеми участниками умениями, и знаниями данной среды, нормами и образцами речевого поведения. Основой же данного взаимодействия мы считаем академическую грамотность, которая формируется в процессе обучения человека в высшем учебном заведении и продолжает развиваться в течение всей профессиональной жизни человека. Автор выдвигает гипотезу о том, что введение концепта академической грамотности поможет точнее определить цели и содержание профессионально-ориентированного обучения, так как станет той базой, которая позволит реализовать обучение междисциплинарного характера. Для теоретического обоснования вводимого понятия, автор проводит анализ существующих концепций грамотности, а также опирается на понятие академического вида культуры и академического дискурса. Основным средством формирования академической грамотности являются иноязычные профессиональные тексты академического характера. Автор, анализирует их роль, сущность, типологические характеристики, обосновывает их роль в формировании данного вида грамотности на базе предложенной классификации академических текстов. На основе анализа существующих подходов к определению содержания и структуры АГ, автор выделяет ее структурно-содержательные компоненты и ядро.

Реализация компетентностного подхода в профессионально ориентированных учебных пособиях по иностранному языку для студентов неязыковых вузов

Доклад посвящён актуальной проблеме: реализации компетентностного подхода в профессионально ориентированных учебных пособиях по иностранному языку для студентов неязыковых вузов. На основе анализа основных направлений совершенствования содержания и методов обучения иностранному языку в контексте компетентностного подхода автор формулирует педагогические характеристики учебного пособия, позволяющие создать условия для формирования целевых компетенций будущих выпускников вузов.

Основным направлением модернизации учебного процесса, которое требует соответствующего учебно-методического обеспечения, признаётся усиление направленности обучения на практическую профессиональную деятельность, разработка способов интеграции и координации иноязычных и профессиональных знаний и умений. 
Значительное внимание уделяется созданию условий для социального и культурного развития выпускника средствами иностранного языка, раскрытия его творческого потенциала, формирования мотивации к учебной и профессиональной деятельности. Компетентностный подход к обучению иностранному языку означает не только формирование готовности выпускников вузов к использованию иностранного языка для решения практических задач, но и совершенствование их профессионально значимых личностных качеств.
Важным фактором является связь учебного материала с реальностью, с образовательной средой.
Содержание учебного пособия должно проектироваться исходя из содержания коммуникативной компетенции, на формирование которой направлено обучение. Коммуникативная компетенция трактуется как способность к межкультурному общению, значимыми компонентами которой являются социокультурные, социолингвистические, дискурсивные аспекты общения.
Одним из условий эффективности обучения является проблемный характер используемых учебных материалов.
Пристальное внимание уделяется разработке путей повышения эффективности самостоятельной деятельности обучающихся. 
Таким образом, в числе основных характеристик учебного пособия по иностранному языку для профессионально ориентированного обучения студентов вузов следует выделить: а) междисциплинарность и практическая профессиональная направленность; б) акцент на социолингвистическом аспекте создаваемых студентами речевых продуктов, а также способах, стратегиях, риторических правилах создания текстов; в) связь с образовательной средой; г) направленность на инициирование продуктивной деятельности; д) проблемность; е) организация самостоятельной учебной деятельности.

Иноязычная коммуникативная компетенция: проблемы структуры и содержания в зависимости от уровня обучения

В докладе анализируется речевые ошибки и причины коммуникативных неудач студентов продвинутого уровня обучения в ситуациях моделируемого общения. На основе анализа делается вывод о необходимости расширения понятия «иноязычная коммуникативная компетенция» применительно к продвинутому этапу обучения, за счет включения в ее структуру компонентов «риторическая грамотность» и «этический аспект», а также предлагаются формы работы их формирования.

1. Достаточно длительный опыт обучения студентов неязыкового ВУЗа иностранному языку в рамках компетентностного подхода позволил накопить определенный речевой материал устных высказываний студентов продуцированных в виде диалогов и полилогов, на основании которых можно сделать выводы о том, формирование каких из заявленных в программе дисциплины «Английский язык» компетенций представляют наибольшие сложности как для обучаемого, так и для обучающего. Анализ транскриптов речи студентов продвинутого этапа обучения показал, что наиболее развитыми являются лингвистическая компетенция, и отдельные аспекты коммуникативной компетенции, поскольку именно им традиционно уделяется наибольшее внимание в отечественной системе преподавания иностранных языков. Прагматическая и социокультурная компетенции являются наименее тренируемыми и, в результате, наименее сформированными, несмотря на то, что именно владение этими компетенциями обеспечивает максимальную эффективность общения.
2.Постановка вопроса об обучении эффективному общению обращает нас к опыту с одной стороны, обучению особенностям межкультурной коммуникации и, с другой, обучению культуре общения. Это связано с тем, что абсолютное большинство коммуникативных ошибок или, хуже, коммуникативных провалов в моделируемой ситуации общения, не связаны, как показывает анализ материала, только с интерференцией родного языка. (Известно, что русский язык по сравнению с английским, характеризуется большей категоричностью, наличием большего количеством отрицательных, безличных и неопределенно-личных конструкций). Целый ряд коммуникативных неудач был связан с отсутствием сформированности ряда компетенций, которые не нашли своего описания в рамках формируемой коммуникативной компетенции на иностранном языке, однако, включены в структуру коммуникативной компетенции носителя русского языка. Таковыми являются этическая составляющая коммуникативной компетенции и риторическая грамотность.

Internationalization, academic mobility and the ‘imagined community’ of the global academy

Transnational academic mobility and the ongoing push towards internationalization together raise challenges for the cultural climate of today’s universities. Academics in Australian universities find themselves working with staff and students from many different language and cultural backgrounds. This diversity is potentially fraught with opportunities for intercultural miscommunication. How do academics manage this multicultural milieu? We draw on the concepts of the ‘imagined community’ and ‘cosmopolitanism’ to understand their strategies.

Academic mobility and internationalization are changing the cultural climate of today’s universities. In Australian universities internationalization is creating multicultural universities where both staff and students from many different language and cultural backgrounds are expected to research, teach and study together. Alongside this, universities espouse the ideals of ‘cosmopolitan citizenship’ (Rhoads & Szelenyi 2011; Rizvi 2009). Language teaching lies at the heart of intercultural communication in this environment. Interviews with international staff at an Australian university revealed how they manage their multicultural milieu. How is intercultural competence enacted here? Interviewees identified cultural differences relating to language use, social practices and work practices, and strategies for responding to these issues. These faculty members’ sense of their own academic identity plays a crucial role in successful negotiation of this multicultural environment. For example, they saw themselves primarily as linguists belonging to a global disciplinary community, and only secondarily as Chinese linguists working in Australia. Cultural identities are put aside in favour of the academic identities of both local and international lecturers and students. Anderson’s (2006) ‘imagined community’ helps us understand this mechanism for accommodating multiculturalism. However, we are cautious about the acculturation and assimilation that allow for a harmonious work environment. Cultural diversity brings opportunities to see our disciplines in new ways; this is not always comfortable, but may strengthen disciplinary knowledge in the long term. The challenge is to build multicultural universities based on an ‘ethical cosmopolitanism’ (Fahey & Kenway 2010), rather than ignoring difference (Ahmed 2012).

Tight schedules necessitate a rigorous selection of effective techniques aimed at teaching the students translation to help them access information on the subjects they are professionally dealing with. Among the obstacles impeding their progress are various terms requiring additional efforts, some being misleading and ambiguous to the learners, e.g. the term “Simple” unrelated to real facts and incongruous with other names of tenses. Ways of treating the issue are presented for discussion.

Минимум часов в неязыковом ВУЗе и потребность специалиста получать информацию непосредственно из первоисточника вынуждает, преподавая перевод, отбирать самое существенное.
Перевод не возможен вне грамматики, и может строиться только на понимании, включая осознанное использование «значимых» терминов, которые должны рассматриваться системно, что способствует уверенному использованию структурно-грамматических моделей и адекватному пониманию оригинала.
Поскольку движение к новому идет от известного, студенты понимают «Simple» буквально, как однословную форму (формы настоящего и прошедшего времени часто так и выглядят), а все остальное как не «Simple», что вносит путаницу, и не дает никакого представления о данной группе времен, равно как и прочих видо-временных формах.
Если исходить из того, что любая личная форма глагола содержит в себе комплексное указание на время, вид, залог, наклонение, т.д., данный термин оказывается внутренне противоречивым, так как с его помощью именуются все действия, кроме перфектных и процессуальных, и большинство форм оказываются не простыми, т.е. «не Simple», поскольку в них больше одного слова:
все именные сказуемые;сказуемые с модальным глаголом;формы будущем времени;пассивные формы; вопросы и отрицания даже в настоящем и прошедшем времени (где исходная форма одно слово) превращаются в комплекс из двух (вопрос) и трех (отрицание) слов.Термин «Simple» выпадает из системы названий остальных видо-временных форм, где названия коррелируют с сутью именуемых явлений, указывая на характер протекания действия. Следовательно, его использование не целесообразно.
В докладе представлены варианты альтернативных терминов или других способов упрощенного представления видо-временной системы английского глагола, включая разбор недостатков и преимуществ термина «Indefinite».

Обучение иностранному языку для профессионально-ориентированных целей

В докладе дается характеристика обучения иностранному языку для профессионально-ориентированных целей. Рассматривается связь коммуникативного обучения и личностно-деятельностного подхода. Показывается необходимость осуществления обучения как педагогического общения. Определяется роль авторских учебных курсов иностранного языка для профессионально-ориентированных целей. Формулируется порядок отбора и организации единиц учебно-речевого материала. Приводятся примеры языковых, условно-речевых и коммуникативных упражнений, используемых на занятиях для тренировки учебного материала.

Предметом иностранного языка для профессионально-ориентированных целей является формализованное языковое содержание соответствующей научной, научно-технической и профессиональной деятельности. Актуальность обучения иностранному языку для профессионально-ориентированных целей определяется необходимостью использования этого языка в профессиональной деятельности и овладением в связи с этим навыками общения на профессиональные темы, а также навыками чтения, реферирования и перевода специальной литературы. В условиях коммуникативного подхода обучение языку специальности осуществляется на базе такого учебно-речевого материала, который отбирается и организуется на основе моделей реальных ситуаций языкового общения. В центре обучения иностранному языку для профессионально-ориентированных целей находится личность обучаемого, в интересах развития которой осуществляется образовательный процесс. Методические решения (организация учебного материала, способы, приемы, упражнения) принимаются с учетом, мотивов, потребностей, способностей, активности, интеллекта и других индивидуально-психологических особенностей обучаемых. Обучение осуществляется в форме педагогического общения, направленного на психологическую оптимизацию учебной деятельности как между педагогом и учащимися, так и между учащимися. С нашей точки зрения, единицами отбора и организации учебно-речевого материала являются профессионально-ориентированные тексты, отражающие ситуации – часть действительности, отражаемой в языке. Основным источником учебного материала являются профессионально-ориентированные учебники и учебные пособия по иностранному языку специальности, содержащие тематические тексты, словари терминологических соответствий, необходимых для понимания учебно-речевого материала, а также языковые, условно-речевые и коммуникативные упражнения, которые являются средством активизации, закрепления и контроля учебного материала.

Алгоритм работы для обучения монологическому высказыванию с использованием музыкальной наглядности на курсах английского языка для взрослых слушателей

Krupina A.V. The algorithm of work with music educational aids for teaching monologue utterance (for adult students of courses in English). The algorithm of work with music educational aids for teaching monologue utterance is considered in this report. This algorithm is aimed at adult students of courses in English. Such work should consist of several phases that are arranged in strict sequence. At these stages monologue skills are trained in the complex of language, relatively-speech and speech exercises. There are 4 stages of work. The functions of this algorithm are defined.

Формирование у взрослых слушателей курсов английского языка необходимых монологических умений, целенаправленную активизацию программного лексико-грамматического материала, усвоение элементов музыкально-поэтического анализа следует проводить с применением обучающего комплекса упражнений. Анализ методической литературы позволяет сделать вывод о том, что работа с аудитивной наглядностью проходит в три этапа: преддемонстрационный, демонстрационный и последемонстрационный. Работа с музыкальным материалом начинается с подготовительного этапа [Макковеева, 2007]. При этом в рамках данных этапов монологические умения будут развиваться в комплексе упражнений, включающем в себя языковые, условно-речевые и речевые упражнения. Таким образом, предложенный комплекс упражнений будет основан на «принципе трёхуровневой деятельности по формированию программы высказывания» [Комарова, 1994]. Рассмотрим этапы и подэтапы работы над формированием монологических умений.

Роль специальных курсов на английском языке в формировании профессиональной компетенции специалиста международника

Переход на новую программу преподавания английского языка на всех факультетах университета потребовал пересмотра роли английского языка для специальных целей в формировании профессиональной компетентности у студентов международников. Данное сообщение представляет собой анализ двухлетнего опыта работы кафедры английского языка для факультета международных отношений в новых условиях.

Присоединившись к болонскому процессу в 2003 году, Россия уверенно входит в мировое образовательное пространство. Эти процессы привели к переосмыслению целей, задач и содержания обучения иностранным языкам. Сегодня первый этап, связанный с переходом на двухступенчатую систему образования с получением степени бакалавра, а затем степени магистра, успешно завершен. Все факультеты СПбГУ перешли на эту систему. Следующий этап связан с модернизацией преподавания в университете английского языка как первого иностранного. До сих пор каждый факультет имел свою программу и свои учебные планы, ориентированные в основном на английский язык для специальных целей. С сентября 2011 года на всех факультетах университета введена новая программа преподавания английского языка. На факультете международных отношений это потребовало пересмотра всей системы преподавания английского как первого иностранного. В общую программу по английскому языку в рамках установленных траекторий были включены тематические модули. Кроме того, потребовалось введение специальных курсов на английском языке для обеспечения эффективного формирования профессиональной компетенции специалиста международника. Авторы анализируют двухгодичный опыт работы в новых условиях.

Проблема организации и управления учебной деятельностью студентов медицинского вуза по освоению языковой компетенции

В статье рассматриваются необходимость организации и управления учебной деятельностью по освоению языковой компетенции как составляющей профессионально-ориентированной иноязычной коммуникативной компетенции в медицинском вузе.

Иноязычная коммуникативная компетенция студента медицинского вуза приобретает профессиональную направленность, так как, входя в базовую часть гуманитарного, социального и экономического цикла и являясь общекультурной компетенцией (ОК), она одновременно вносит вклад в формирование профессиональных компетенций (ПК) будущего врача. Так, изучение иностранного языка должно обеспечить формирование ОК-6, как способности и готовности овладеть одним из иностранных языков на уровне бытового общения; а также создать условия для приобретения способности и готовности изучать научно-медицинскую информацию, отечественный и зарубежный опыт по тематике исследования в медицине (ПК-50), получая их из различных источников; работать с информацией в глобальных компьютерных сетях, применять возможности современных компьютерных технологий для решения профессиональных задач» (ПК-9).Это позволяет вести речь о профессионально-ориентированной иноязычной коммуникативной компетенции (ПОИКК).
Языковая компетенция (ЯК), как часть ПОИКК, – это сложное, многоаспектное понятие, которое обозначает совокупность языковых знаний, навыков и умений, овладение которыми позволяет осуществлять иноязычную речевую деятельность в соответствии с языковыми нормами изучаемого языка в различных сферах деятельности.
Подобное обучение предполагает на только профессиональную направленность содержания учебных материалов, но и использование таких приемов учебной деятельности, которые способны обеспечить формирование необходимых профессиональных умений и навыков будущего специалиста. Учебная деятельность (УД) студентов должна иметь такую организацию и управление, чтобы вся совокупность компонентов УД была востребована при решении задачи и были созданы условия для освоения ЯК как составляющей ПОИКК.

Increasing academic mobility results in universities containing diverse cultures and languages, potentially enriching academic workplaces, but also creating new challenges. This interactive workshop employs 'collaborative critique' (Guerin & Green 2013) to understand the new university environment. It brings academics together to share experiences, to assess the challenges of the multicultural university, and to formulate practical responses. Participants work collegially to develop their own auto-ethnographies, with the aim of building practical strategies for intercultural competence.

Ever increasing academic mobility – the ongoing movement of students and scholars from their home environments to universities all over the globe – has created highly diverse teaching and research environments in tertiary institutions everywhere, with our everyday academic dialogues being regularly conducted against a background of different cultures, different ethnicities and different languages. There is huge potential in this mix to enrich our workplace academic cultures, and thereby to collaborate with colleagues in more productive ways. But all too often we fail to develop this potential; we remain locked in our own interpretations about other people's behavior, and we lack the tools to review and refine our understandings. To address such issues – as academic developers at a research-intensive Australian university that has long embraced internationalization – we have developed an approach that we refer to as 'collaborative critique' (Guerin & Green 2013). Collaborative critique is a type of situated, reciprocal peer learning (Wenger 1998; Boud 1999; Boud et al. 2001) that brings academics from diverse disciplines together to share their experiences. The aim is to critically assess issues in the working environment, and to collegially formulate strategies for addressing the challenges that arise. The role of facilitators is to draw attention to the relevant theory, raise problematic scenarios, probe into responses that may prove too simplistic or impractical, and ensure that the discussion proceeds in an atmosphere of cultural safety. This interactive workshop uses collaborative critique to explore the multicultural academy with the aim of building intercultural competence. To this end, participants work together to develop their own auto-ethnographies, seeking to describe their values and behaviors in systematic, rule-governed ways. They will take away from the workshop practical strategies to operate successfully in the internationalized university.

Интернационализация преподавания иностранных  языков – российско-шведский проект

Доклад подводит итоги двухлетней совместной работы как студентов, так и сотрудников СПбГУ (Россия) и университета г. Мальмё (Швеция) в области методики преподавания иностранных языков. Международный проект проводился при поддержке Шведского Института и включал в себя дистанционный и очный этапы наблюдения за процессом преподавания иностранных языков, последующего анализа и формулировки выводов, результатом чего стала публикация сборника статей, написанных участниками проекта.

1. Интернационализация языкового образования как фокус проекта предполагает выявление специфических национальных особенностей понимания языка как средства общения, мышления и знания, а также взглядов на его совершенствование в различных национальных культурах. 2. В совместном российско-шведском проекте, длившемся 2 года и включающем 4 дистанционных и 4 очных этапа, проходивших на базе 5 шведских и 5 российских школ, принимали участие 28 студентов и 12 преподавателей из университетов Санкт-Петербурга (СПбГУ) и Мальмё. 3. Педагогический процесс как объект наблюдения и материал для сравнения и анализа исследовался в таких точек зрения, как межкультурная коммуникация, организация процесса обучения, деятельность учителя, деятельность учеников и др. в российской и шведской системе образования. 4. Результатом работы стало более глубокое понимание практической реализации теоретических основ наблюдаемых процессов, общих черт и различий между системами языкового образования России и Швеции, а также между факторами, играющими ключевую роль в практическом преподавании и изучении иностранных языков, в частности, английского, в контексте двух разных культур.

Соотношение понятий учебная автономия и учебная компетенция в современном иноязычном образовании

В современном профессиональном образовании, прежде всего иноязычном, автономия обучающегося рассматривается как сложное явление, обладающее личностными и деятельностными характеристиками, что определяет его соотнесенность с современным понятием компетенции. Соотношение понятий «учебная автономия» и «учебная/ учебно-познавательная компетенция» неоднозначно. Подходы к определению взаимозависимости данных явлений прямо противоположны.

Автономия обучающегося как необходимость современного профессионального иноязычного образования предусматривает, по мнению исследователей, личностный и деятельностный компоненты. Личностный компонент подразумевает самостоятельную свободу действий, ответственность решений, способность применения опыта учебной деятельности в новых учебных ситуациях. Деятельностный рассматривается авторами как учебная компетенция обучающихся. Сложный комплексный характер автономии как явления, его тесная соотнесенность с современным понятием компетенции вызывают необходимость исследования степени соответствия явлений «учебная автономия» и «учебная / учебно-познавательная компетенция». Данные понятия часто трактуются учеными как взаимосвязанные и даже взаимозаменяемые, т.к. возможность для их совмещения определена единой для них сферой действия, которой является самостоятельная познавательная деятельность обучающегося. Несмотря на единую сферу действия, учебная автономия и учебная компетенция имеют тенденцию к дифференциации, что проявляется в различии точек зрения по этому вопросу. Согласно первой точке зрения (Н.Ф. Коряковцева, Л.В. Трофимова) учебная компетенция является ключевым компонентом автономии обучающегося в учебной деятельности. Другой взгляд на соотношение этих понятий определяет автономию / самостоятельность обучающегося как один из признаков (компонентов, элементов) учебной компетенции (Е.В. Апанович, Н.В. Елашкина, И.Д. Трофимова). Признавая правомерность данных точек зрения, мы видим несколько иное соотношение данных понятий в ракурсе парадигмы личностно-ориентированного подхода, точнее принципа личностно-ориентированной направленности обучения. Данный принцип, рассматривающий обучающегося как активного и во многом самостоятельного субъекта учебного процесса, одной из целей предусматривает формирование автономной творческой личности. В этом случае учебная автономия должна квалифицироваться не как составная часть учебной компетенции, а как результат последней.

К вопросу о качестве самостоятельной работы студентов по иностранному языку

Сегодня заметно понимание важности самостоятельной работе в организации учебного процесса на всех ступенях образования. В связи с этим яснее обозначились методика и дидактические средства её эффективной организации. По новым правилам разработки образовательных программ в специальную графу включается значительный объем трудоемкости и учебного времени до 50%. Но самостоятельная работа часто планируются без учета предусмотренных объемов и индивидуальных особенностей студентов. Это не может не отражаться на качестве образования. Сокращение сроков обучения при переходе на бакалавриат требует интенсификации образовательного процесса, и это возможно сделать за счет развития самостоятельной работы. Наиболее продуктивными видами самостоятельной работы являются кейсы, тестовые программы, обучающие игры, интерактивные задания. Необходимо учитывать, что самостоятельная работа – это творческая работа обучающегося по развитию своих способностей. Важной характеристикой является методическое обеспечение, система консультаций и контроля, использование интернета. В условиях лимитированного времени необходимо говорить о возможности научить учиться и работать с языком на протяжении последующей жизни. Иностранный язык сегодня является средством достижения личностного, метапердметного и предметного результатов образования. Достижение личностных результатов образования в процессе выполнения самостоятельной работы заключается в: готовности и способности студентов к саморазвитию; самообразованию и целенаправленной познавательной деятельности; способности ставить и достигать цели и др. Интерес представляет развитие метапредметных результатов через формирование универсальных учебных действий (коммуникативных, регулятивных и познавательных), которые предполагают: выбирая наиболее эффективные способы решения познавательных задач; осуществлять контроль своей деятельности; умение организовывать сотрудничество с преподавателем и сокурсниками; развитие компетентности в области ИКТ.

Проблемы формирования межкультурной компетенции студентов в рамках занятий по иностранному языку в дистанционной форме

Доклад посвящен рассмотрению межкультурной компетенции студентов, полученной в результате дистанционного обучения. Выявлена и обоснована необходимость проведения сравнительного исследования формирования межкультурной компетенции студентов в рамках занятий по иностранному языку в очной форме и дистанционной. На основе проведенного экспериментального рандомизированного исследования автором будут предложены практические рекомендации по использованию ИКТ в языковом курсе, нацеленном на развитие межкультурной компетенции.

С появлением большого числа дистанционных курсов, нацеленных на развитие межкультурной компетенции, встает вопрос о влиянии информационно-коммуникационных технологий (ИКТ) на процесс и результат методического воздействия на данную компетенцию. Перенесение обучения в виртуальную среду обусловило необходимость выявления специфики межкультурной компетенции студентов, полученной в результате дистанционного обучения. Гипотеза о качественном отличии межкультурной компетенции, полученной в ходе дистанционного обучения, от межкультурной компетенции, полученной в ходе очного обучения, основана на ряде научных исследований. С одной стороны, исследования в области психологии свидетельствуют, что идентичность и виртуальная идентичностью индивида не тождественны. С другой стороны, компьютерная лингводидактика выделяет отличия методики очного обучения от дистанционного, что неизбежно влияет на процесс и результат формирования межкультурной компетенции. Наконец, теоретические исследования в области моделирования структуры межкультурной компетенции позволяют сделать предварительное заключение о существовании различий в ее структуре при очном и при дистанционном обучении. Недооценка преподавателем особенностей межкультурной дидактики при работе в дистанционной форме может привести к ряду проблем. Например, в результате удаленного обучения межкультурная компетенция студента может получить недостаточно развитые аффективный и поведенческий компоненты. В таком случае межкультурная компетенция студента будет ограничиваться усвоенными знаниями и не будет проявляться в его установках и поведении. Для составления практических рекомендаций по использованию ИКТ в языковом курсе, нацеленном на развитие межкультурной компетенции, необходимо провести сравнительное исследование. Предлагаемое экспериментальное исследование необходимо для установления влияния такого фактора, как форма обучения, на структуру и качество получаемой на выходе межкультурной компетенции.

1. Современный университет должен реализовывать программы модернизации образования и использовать инновационные технологии в научной и образовательной сферах; 2. На сегодняшний день в сфере гуманитарных инноваций наиболее перспективно развивать изучение иностранных языков; 3. Лингвокультурологический полигон – многофункциональный комплекс, способствующий улучшению качества преподавания, изучения иностранных языков, непосредственной практической апробации новых методик преподавания и обмена передовым опытом.

К вопросу о дистанционном обучении монологической речи: асинхронные онлаин видеозаписи.

В докладе рассматриваются вопросы целесообразности использования онлаин программного обеспечения для асинхронного дистанционного обучения монологической речи в курсе очного обучения английскому языку. Результаты практической работы показали, что на очном занятии не всегда хватает времени качественно прослушивать и комментировать монологическую речь всех 14 студентов. Возможность записывать видео пересказ и посылать его преподавателю может на деле способствовать полноценному применению принципа личностно ориентированного обучения; появляются новые возможности, повышается качество обучения.

Умение свободно и уверенно владеть монологической речью ВАЖНО для: 1) положительного результата по итоговому тестированию В2 \ С1; 2) отстаивания своих интересов; 3) ведения диалога культур. Аргументы за дистанционную форму обучения монологической речи онлаин. На очном занятии 1) не всегда удается выслушать и качественно прокомментировать устные ответы всех (в среднем 14) студентов; 2) обучаемые не слышат своего ответа; 3) часто используется фронтальный метод опроса; 4) не остается времени для обучения общению; 5) обучение онлаин позволяет создавать и сохранять на сайте устные пересказы необходимых текстов. Онлаин видеозаписи СТУДЕНТ а) может делать в любое время; б) с использованием любых мобильных устройств; в) в любом месте; г) может прослушать свой ответ; д) переписывать ответ е) сам регулирует время работы ; ж) индивидуально получает ответ; и) в конце периода обучения можно возвращаться к записям и т.д. Аргументы против: 1) Нагрузка преподавателя увеличивается. ПРЕПОДАВАТЕЛЬ должен а) иметь компьютер б) проверить в среднем 14 видеозаписей и написать комментарии в) иметь дополнительно полтора часа времени ОТКРЫТЫЙ ВОПРОС Нужно ли изменять очную форму обучения на смешанную? В настоящий момент нагрузка преподавателя учитывается только из расчета очных часов, проведенных в аудитории. Обучение становится дистанционным при наличии интерактивности. Использование бесплатного проприетарного онлаин программного обеспечения для обучения монологической речи – дистанционная форма работы, поскольку она интерактивна и не связана с очным занятием. На очном занятии отрабатываются и закрепляются умения, полученные при дистанционном тренировочном пересказе текстов онлаин. «Если мы будем учить сегодня так, как учили вчера, мы украдем у наших детей завтра» Джон Дьюи.

Психологические факторы, снижающие эффективность усвоения иностранных языков

Автор исследует причины, из-за которых усвоение иностранного языка проходит не столь успешно, как хотелось бы. Объяснение находится с точки зрения психологических, психолингвистических и психофизиологических основ обучения. Внимание акцентируется на педагогическом эффекте при полном понимании данных причин.

В докладе рассматриваются психологические аспекты снижения эффективности обучения ИЯ. Предпринимается попытка объяснить данное явление в ракурсе психологии усвоения, анализируются причины, тормозящие процесс становления условных связей второго неродного языка с точки зрения психологии, психолингвистики, психофизиологии. Знание этих причин и умение управлять ими таким образом, чтобы они из негативных факторов превратились в позитивные, даёт преподавателю постоянную возможность совершенства.

Опыт систематизации знаний в области инновационных технологий обучения русскому языку как иностранному

В докладе проводится систематизация знаний об инновационных технологиях обучения русскому языку как иностранному. Инновационное обучение рассматривается как непрямое обучение языку, обладающее своими специфическими особенностями. Это обучение языку в процессе выполнения какой-либо деятельности: исследовательской, игровой, учебно-профессиональной, экскурсионной и т.д. Автор выделяет ряд общих черт различных ариантов инновационного обучения русскому языку как иностранному.

1. Основная особенность инновационных технологий обучения второму языку состоит в том, что они обеспечивают овладения языком в процессе осуществления какой-либо деятельности: исследовательской (проектные технологии), игровой (игровые технологии), экскурсионной (музейные технологии), учебной и профессиональной (проблемные технологии), режиссерской и актерской (театральные технологии) и т.д. Эта особенность сближает указанные инновационные технологии с коммуникативными, которые также предусматривают овладение русским языком в процессе деятельности – коммуникативной деятельности (поведения) или общения. Можно считать, что коммуникативное обучение по своей сути также инновационное. Впрочем, все указанные выше технологии так или иначе связаны с общением. Инновационные технологии предлагают то же общение, только не на бытовые, а на более серьезные темы. 2. Инновационные технологии предусматривают непрямое обучение языку. Некоторые ученые полагают, что русский язык при этом усваивается непроизвольно, и не предлагают каких-либо особых приемов работы над языком. Отсюда идея о том, что не нужны языковые упражнения при коммуникативном обучении, в 1970-е годы об этом писал Е. И. Пассов. Практика преподавания не подтвердила правильности этой идеи. Современные концепции инновационных технологий обучения русскому языку также часто не предлагают каких-либо особых приемов обучения языку. Это плохо. 3. Обучения какой-либо деятельности на русском языке недостаточно для овладения русским языком. Нужна дополнительная работа над языком. Прежде всего, работа над лексикой и грамматикой, в некоторых случаях над произношением и письмом. Какой должна быть система этой работы, до сих пор неясно. Но ясно, что нужны не только коммуникативные упражнения, но и языковые. 4. Все инновационные технологии – это не технологии формирования речевых умений, а технологии их развития. Чтобы их вводить в процесс обучения, нужно иметь учеников, уже немного владеющих языком.

Использование «телевизионного формата» при обучении устной речи на уроках РКИ

Оставаясь самым популярным средством массовой коммуникации, телевидение, безусловно, оказывает влияние на речевую культуру. Традиционно телевизионные программы служат аутентичным культурно-страноведческим материалом при обучении иностранному языку, например, просмотр и обсуждение теленовостей. В статье рассматриваются возможности использования телевизионного формата в качестве моделей общения для более эффективного развития устной речи и формирования коммуникативных навыков студентов-иностранцев.

Телевидение сегодня является одним из самым популярных средств массовой информации, что подтверждается статистическими данными России и Финляндии. Современное телевидение не только отражает политическое, экономическое, культурное состояние общества, но и стремиться к созданию так называемой собственной реальности, влияет на различные сферы деятельности человека, и, в частности, задает определенные модели коммуникативного поведения, телевидение также остается главным и самым надежным источником получения информации [1]. Традиционным стало использование телевизионных программ в качестве аутентичного культурно-страноведческого материала при обучении иностранному языку, в первую очередь - это аудирование: просмотр и обсуждение теленовостей, ток-шоу, рекламных роликов, фрагментов различных телепередач. Однако нам представляется, что телевизионные модели общения могут также действовать в роли коммуникативно-речевых ситуаций, которые инициируют процесс общения и оказывают влияние на развитие этого процесса [2]. В статье будет описан именно такой опыт использования моделей телевизионной коммуникации (в частности, формата новостной программы). Как показывает практика, для многих обучаемых такие упражнения являются довольно сложной задачей, при выполнении которой необходимо учитывать множество лингвистических и экстралингвистических факторов, зато успешное выполнение подобных заданий повышает эффективность формирования коммуникативных навыков у иностранных студентов.
Примечания
1 Isotalus P. Toimittaja kuvaruudussa. Televisioesiintyminen vuorovaikutuksen näkökulmasta [Presenter on screen. Television performance as interaction]. Jyväskylä Studies in Communication 5. Jyväskylä: Jyväskylän yliopisto,1996.
2 Анциферова О.В. Место и роль коммуникативно-речеввой ситуации при обучении говорению // XXXVI Международная филологическая конференция: Сборник. Вып. 19: Русский язык как иностранный и методика его преподавания. 12-17 марта 2007 г., Санкт-Петербург, Спб., 2007. С. 216.

Метод моделирования типовых моделей предложения научно-учебного текста

В докладе рассматриваются гносеологические особенности и приемы метода моделирования типовых моделей предложения научно-учебного текста. Анализируются гносеологические функции типовой модели предложения: отображательная функция типовой модели предложения и модель как средство получения новых знаний о замещаемом объекте – предложении. Рассматривается использование общедидактических и частнометодических приемов обозначенного метода.

Целью данных тезисов является показать гносеологические особенности и приемы метода моделирования типовых моделей предложения научно-учебного текста. Обозначенный метод является частнометодическим, опирается на характеристики общенаучного метода моделирования – гносеологические функции (отображательную и получения новых знаний о замещаемом объекте) и свойства модели. При моделировании типовой модели предложения следует соблюдать условия, обязательные для любого моделирования. Условие отражения предполагает отражение определенных типовых моделей предложения в соответствующих типовых фрагментах научно-учебного текста. Специфическое условие – корректное употребление типовых моделей предложения, обусловленное учетом валентности лексических единиц. Условие репрезентации – это способность замещать предложение в его основных структурно-смысловых связях. Условие экстраполяции означает, что модельный образ типового предложения помогает восстановить содержательную сущность предложения, главные структурно-семантические связи, помогает в развитии информации типового фрагмента текста. При моделировании предложения используется общенаучные частнонаучные логические приемы. Распространенным общенаучным приемом данного метода является прием сравнения. При работе над типовыми моделями научного текста могут преследоваться разные цели сравнения: установление синонимического сходства типовых моделей предложения; установление целесообразности антонимического употребления типовых моделей предложения; выяснение сходства и различия типовых моделей предложения по признакам синтаксической и лексической сочетаемости. Анализируемый метод используются при моделировании готового текста в целях оптимизации его пересказа и при создании монологического высказывания на научную тему.

К вопросу об уровнях методической системности в преподавании РКИ

В докладе акцентируется внимание на факторах, определяющих последовательность проведения одних и тех же принципов на всех уровнях организации методической системы (методологическом, уровне конкретной методики, уровне методических приёмов).

Научное обоснование преподавания русского языка как иностранного (как и любого другого языка) предполагает методическую системность, на каждом уровне которой принимаются решения в зависимости от высшего уровня. То есть за каждым методом как системой конкретных приёмов обучения стоит совершенно определённая общепедагогическая и психологическая концепция – определенная методологическая база. К уровням методической системы, с точки зрения отечественных психологов, относятся: а) методологический уровень, основными принципами которого являются активный характер деятельности человека как объекта обучения и единство сознания и деятельности; б) уровень метода, содержащего объективные требования к учебному процессу; в) уровень методических приёмов обучения. Методическая системность, по мысли А. А. Леонтьева, должна представлять собой не реализацию абстрактных и изолированных дидактических принципов, а систему, построенную по иерархическому принципу от высшего к низшему. При этом ни один из компонентов этой системы, соответствующий «низшим» уровням, не должен вступать в противоречие с её компонентами «высших» уровней. Одно из противоречий, которое наблюдается между компонентами методической системы в преподавании русского языка как иностранного, относится к применению сознательно – практического метода, который в течение десятилетий признаётся методистами ведущим методом. Причина данного противоречия состоит в том, что произошло сведение предмета обучения к речи. В результате произошло нарушение правильного соотношения коммуникативной ориентации и сознательной систематизации языкового материала. Устранению указанного противоречия в методической системности способствует применение в практике преподавания теории управления усвоением П. Я. Гальперина, способствующей сознательному усвоению грамматической системы и формированию ориентировочной основы для развития коммуникативных умений иностранных учащихся в процессе овладения русским языком.

Учебные пособия по русскому языку во франции  конца XIX – начала XX в. (из истории преподавания)

The report is devoted to an analysis of French textbooks (Ch.PH.Reiff and L.Leger,1878; V. Jaclard,1897; P.Boyer and N.Speranski,1905), on the initial period of Russian language teaching at middle and superior schools.The author describes different points of view of scientists and sets up links to the original concept of foreign languages teaching, which was established at that period in Russia.

Русский язык проникает в систему среднего и высшего образования к концу XIX в. С открытием славянских кафедр в Коллеж де Франс, Высшей школе восточных языков и с введением уроков русского языка в нескольких парижских лицеях. Это происходит в атмосфере «русофильства» - сближения с Россией после поражения во франко-прусской войне 1870 года и с заключением франко-российского альянса в 1892 году.
Вместе с тем, место и статус русского языка в системе образования остаются весьма неопределенными. Относясь к новейшим языкам, изучение которых во Франции данного периода сводилось к утилитарным целям, игнорирующим их общеобразовательный и культурный потенциал, русский язык был малопривлекательным, его изучение не вело к диплому бакалавра и не давало профессионального выхода.
В то же время, его репутация как языка трудного, обусловила его включение лишь в программы лучших классических лицеев и высшей школы в качестве элемента элитарного образования. В указанных условиях вопрос об учебных пособиях приобретал особую важность, от него зависело будущее этого языка во французской школе.
Анализируемые учебные пособия первых русистов - талантливых ученых и педагогов Ш.-Ф. Рейфа и Л.Леже (1878), В.Жаклара (1897), П.Буайе и Н. Сперанского (1905), созданные под влиянием концепции преподавания иностранных языков, разработанной в России, и «примиряющей» классические и новые языки, обеспечили русскому языку укрепление позиций и обретение им в системе образования официального статуса.
Источники
Boyer P. Et Spéranski N. Manuel pour l'étude de la langue russe.P.,1905. Jaclard V. Méthode nouvelle comparative et graduée pour l'étude de la langue russe. – P., 1897. Reiff Ch. Ph. Grammaire russe... Par Ch.Ph.Reiff. Revue.. Par Louis Léger. 4eéd. P., 1878.

Лингводидактическое описание учебника русского языка для иностранных учащихся 1–2 курсов

В докладе дается лингводидактическая характеристика учебника русского языка для иностранных учащихся-нефилологов гуманитарного профиля 1–2 курсов, созданного на кафедре РКИ ЮФУ. Определяется основная цель учебника – совершенствование коммуникативной компетенции учащихся во всех видах речевой деятельности, а также обучение русской интонации, лексике, словообразованию и грамматике. Принцип представления грамматики – синтез структурно-семантического и функционально-коммуникативного аспектов ее описания. Отмечается наличие заданий, разработанных с учетом современных тестовых технологий.

1. Мотивом создания нового учебника для иностранных учащихся-нефилологов гуманитарного профиля 1–2 курсов, а также для иностранцев, изучавших русский язык на родине и готовящихся к поступлению в магистратуру или аспирантуру в российских вузах, стала ощутимая необходимость модернизации текстового корпуса и систематизации лексико-грамматического материала с целью повышения качества образовательного процесса в иноязычной аудитории. 2. Задания учебника разработаны как на базе традиционных методик преподавания РКИ, так и с учетом современных тестовых технологий. 3. Основная цель учебника – совершенствование коммуникативной компетенции учащихся во всех видах речевой деятельности в общенаучной и социально-культурной сферах общения. На основе заданий развиваются навыки восприятия на слух информации, необходимой для адекватного речевого поведения в социуме. Тексты для чтения (публицистические, художественные), аудиоматериалы и видеосюжеты объединяются вокруг разговорной темы. Их тематическая актуальность вызывает у обучаемых желание высказывать свое мнение по рассматриваемым проблемам, что способствует развитию навыков монологической и диалогической речи. В учебнике предусмотрено обучение деловому письму и созданию вторичных текстов научного стиля речи. Также преследуется цель обучения иностранных учащихся русской интонации, лексике, словообразованию, морфологии и синтаксису на основе государственных образовательных программ и стандартов. 4. Главным принципом представления грамматического материала является сочетание структурно-семантического и функционально-коммуникативного аспектов его описания. Теоретические положения сопровождаются системой тренировочных упражнений: от наблюдения за использованием языковых единиц и их анализа через подстановку и трансформацию до выхода в продуктивную речь. В каждом разделе учебника учащимся предлагается самостоятельная работа. 5. Особое внимание в учебнике уделяется изучению языковых средств и механизмов слово- и формообразовании.

Обучающий потенциал курса учебного перевода в группах англоязычных стажеров

В докладе рассматриваются возможности использования курса учебного перевода в преподавании РКИ для обобщения и систематизации знаний учащихся в области грамматики, лексики и коммуникативной перспективы высказывания.

В группах стажеров программы Совета Международных Образовательных Обменов США, проходящих краткосрочное аспектное обучение в СПбГУ с 1967 года, традиционно преподается перевод. При этом перевод (с английского языка на русский) выступает не в качестве цели обучения, а в качестве средства обучения РКИ. Учебный перевод включается в набор преподаваемых аспектов после первого семестра обучения в СПбГУ, когда стажеры достигают, как минимум, первого сертификационного уровня владения языком и уже знакомы с основными различиями систем родного и изучаемого языков. В задачи курса входит обобщение и систематизация знаний в области грамматики, лексики, коммуникативной перспективы высказывания. Курс позволяет учащимся подняться на уровень синтеза имеющихся у них знаний разных системных уровней. В докладе рассматривается широкий спектр языковых явлений, которые могут быть отработаны и закреплены в рамках курса, в частности, образование императива и употребление видов в императиве, употребление видов в инфинитивных конструкциях, особенности русских бытийных конструкций, специфика выражения посессивности, выражение отрицания, способы выражения неопределенности и обобщенности субъекта, выражение сравнительных отношений, специфика русских пассивных конструкций и т.п.

Учебно-научный текст на уроке русского языка как иностранного: обучение навыкам ознакомительного чтения на предвузовском этапе

The report regards some issues connected with teaching effective methods of working with adapted scientific texts to foreign students at pre-university level. The system of exercises designed to develop students’ skills of reading for gist is presented.

Учено-научный текст является основной формой реализации научного стиля речи в процессе обучения русскому языку иностранцев на предвузовском этапе. Учебно-научный текст, адаптированный в соответствии с уровнем языковой подготовки учащихся, выступает как средство формирования у них коммуникативно-речевой компетенции в учебно-профессиональной сфере. Важнейшим компонентом данной компетенции является способность не только понимать содержание прочитанного учебно-научного текста, устанавливать причинно-следственные связи между его смысловыми частями, но и выбирать стратегии чтения, наиболее подходящие для решения поставленных задач. Ознакомительное чтение является одним из преобладающих видов чтения уже на базовом уровне владения языком, поскольку позволяет иностранным учащимся понимать основное содержание текста даже при наличии в нем до 30% незнакомых слов. Приобретение навыков ознакомительного чтения осуществляется за счет системы упражнений, нацеленных на формирование у студентов-иностранцев таких приемов, как прогнозирование содержания текста по заголовку, определение темы и основной идеи текста, выделение ключевых слов, отделение существенной информации от второстепенной, использование языковой догадки. Студентам предлагается соотнести микротексты с заголовками, темами, ключевыми фразами, вопросами; найти в тексте определения терминов, выводы, цитаты; определить, какими частями речи являются непонятные слова и подобрать для них местоимения-заменители; подчеркнуть фрагменты текста, содержащие несущественную информацию; добавить в текст пропущенные информационные блоки. Успешное овладение навыками ознакомительного чтения готовит студентов-инофонов к чтению аутентичных научных текстов в процессе их последующей профессиональной деятельности.

Данное исследование посвящено проблеме подготовки к сертификационным экзаменам ТРКИ-1 и TestDaF с использованием тандемного метода. В частности, мы рассматриваем стратегии, преимущества и трудности работы в дистанционном тандеме при подготовке к разделам «Говорение» и «Письмо».

Подготовка к сдаче сертификационных экзаменов на сегодняшний день является важной составляющей в изучении иностранного языка. В фокусе данного исследования находится вопрос о том, каким образом использование дистанционного тандема может помочь в подготовке к экзаменам ТРКИ-1(русский язык как иностранный) и TestDaF (немецкий язык как иностранный) и в каких случая это наиболее оправдано.
Так как в большинстве случаев занятия в тандеме являются частью языковых курсов, то нам представляется вполне оправданным применение тандема в подготовке к сертификационным экзаменам по иностранному языку (в данном случае TestDaF и ТРКИ 1) участниками с примерно одинаковым уровнем языка (в рамках ступени B1–B2 Общеевропейской шкалы владения иностранным языком). Тандемные занятия позволяют не только компенсировать недостаток устной и письменной практики на занятиях по подготовке к экзамену, но индивидуализировать процесс обучения, сконцентрироваться на личных трудностях каждого участника, а также получить дополнительные знания о культуре страны изучаемого языка.Сертификационные экзамены TestDaF (немецкий как иностранный) и ТРКИ 1 (русский как иностранный) имеют в силу своей специфики много общих черт. 
Занятия в тандеме по подготовке к сертификационным экзаменам проходили следующим образом: тандемные пары встречались два раза в неделю по два часа (по часу на каждый язык) в течение месяца, встречи осуществлялись с помощью программы Skype (базовая) и других на выбор участников. В течение этого времени участники тандема должны были совершенствовать свои уменияв говорении и письме, а также выступать консультантами по своему родному языку для своих партнеров. Тандемные встречи проходили по определенному сценарию, при этом использовались пробные варианты экзаменов TestDaF и ТРКИ-1, а также специально подготовленные рабочие листы по подготовке к блокам «Письмо» и «Говорение».

Трудности освоения иноязычной общественно-политической лексики и способы их преодоления на занятиях по РКИ

Трудности изучения общественно-политической лексики при обучении иностранному языку (в том числе, РКИ) обусловлены наличием в ее составе следующих лексических групп, выделенных в рамках данной статьи: термины, клише и штампы, омонимы, паронимы, фразеологизмы, метафоризированная лексика, экзотизмы.
 При работе с общественно-политической лексикой в иноязычной аудитории необходимо уделять внимание, в первую очередь, ее семантизации, представляемой преимущественно в виде лингвокультурологического комментария (а также других способов), упражнениям на отработку лексической сочетаемости и свободное употребление рассматриваемой лексики за пределами изучаемого текста.
Оптимальными способами семантизации новой общественно-политической лексики, в нашей точки зрения являются следующие:
перевод (уместен при работе с такой группой ОПЛ, как общественно-политическая терминология, а также может применяться для раскрытия значения компонентов паронимических пар);приведение антонима / синонима (можно рекомендовать для использования в случае разграничения значений омонимичных слов, а также в качестве семантизации идиоматических и образных выражений);словообразовательный анализ (применим к лексемам с выраженной внутренней формой);приведение родового слова;наглядность;языковой контекст и языковая догадка;дефиниция и толкование;лингвокультурологический комментарий.

Статья посвящена проблеме развития связной речи иностранных студентов, обучающихся русскому языку в техническом вузе. Раскрывается опыт работы со студентами из стран Юго-Восточной Азии по ведению личного дневника на русском языке. Ключевые слова: дневник, мотивация, эссе, личность.

Началом работы над личным дневником является формирование у иностранных студентов мотивационной сферы: зачем нужен личный дневник, как он будет влиять на собственный уровень владения русским языком как иностранным? Иностранцам чрезвычайно важно понять цель такой совсем не простой для них работы. Становление мотивации зачастую достаточно долгий и трудный процесс. Имеющее традиционное представление о личном дневнике побуждает иностранных студентов идти по наипростейшему пути: передавать события того или иного дня в хронологическом порядке. Такого рода дневниковые записи представляют собой почасовой отчёт о том, чем занимался студент в течение дня: «встал – умылся – позавтракал – пошёл в университет – вернулся в общежитие – поужинал – лёг спать», причём указывается точное время того или иного дела. Словом, идёт ежедневный тренаж в применении практически одних и тех же грамматических моделей, одного и того же лексического поля. Задача преподавателя, взявшего дневник как форму обучения РКИ, заключается, на наш взгляд, в том, чтобы настроить иностранных студентов на такое ведение дневника, которое способствовало бы и развитию личностных качеств, и стимулированию творческого начала, и расширению его кругозора. «Тот, кто учится не размышляя, впадает в заблуждение», – говорил Конфуций. Опыт преподавания РКИ убеждает нас в том, что ведение личного дневника на русском языке именно в техническом вузе, где число учебных часов на нашу дисциплину не отличается достаточной полнотой, можно считать обязательным условием эффективности. Именно дневник позволяет решить не только узкопрактическую задачу совершенствования языковых и речевых умений иностранных студентов, но и задачу становления личности специалиста в процессе получения высшего образования за рубежом.

Использование видеопрезентаций студентов в рамках обучения русскому языку: русский язык как Lingua franca в межстуденческом общении

Основная цель доклада – представить первые результаты совместного проекта Венского экономического университета (Австрия) и Языкового центра Университета г. Пардубице (Чехия) по использованию подготовленных студентами видеопрезентаций в рамках обучения русскому языку. В докладе будут показаны фрагменты видеопрезентаций как чешских, так и австрийских студентов, комментарии, реакции участников проекта. Видеозаписи – один из вариантов заданий, позволяющих увеличить время говорения студентов, изучающих русский язык, за пределами аудиторных занятий.

Ключевые слова: мультимедийные средства обучения/ Интернет/ Youtube/лингва франка / видеозаписи студентов/тематическая лексическая подготовка/ мотивация студентов/ 
 Основная цель доклада – представить первые результаты совместного проекта Венского экономического университета (Австрия) и Языкового центра Университета г. Пардубице (Чехия) по использованию подготовленных студентами видеопрезентаций в рамках обучения русскому языку. 
 Идея использовать подготовленные самими студентами видеозаписи по заданным темам возникла в 2012/2013ом учебном году. Тогда мы решили попробовать использовать русский как язык «лингва франка» для австрийских и чешских студентов с уровнем владения языком А1/А2. Студентам двух групп на выбор был предложен список страноведческих тем, например, «Национальная кухня», «Транспорт в Вене/в Пардубице», «Достопримечательности Вены/Пардубице» и другие. По выбранным темам студенты обоих вузов подготовили видеопрезентации для коллег из другой страны. Эти видеозаписи были выложены в закрытый канал Youtube, студентам Венского экономического университета было предложено посмотреть и написать комментарии к видеозаписям чешских коллег и наоборот. 
 Кроме расширения и закрепления лексики по заданным темам, развития речи и понимания необходимо, с нашей точки зрения, ещё отметить, насколько сильным мотиватором оказазалась идея о том, что видеозаписи будут просматриваться и оцениваться другими студентами. По сообщения некоторых участников проекта, отдельные видеозаписи редактировались и перезаписывались до девяти (!) раз. Все участники отмечают участие в проекте как «очень интересное» и указывают на улучшение навыков говорения. 
 Комментарии к видеозаписям коллег использовались в рамках занятий и обсуждения результатов проекта для наработки речевых элементов, необходимых для выражения интереса, мнения, оценки. 
 Видеозаписи – один из вариантов заданий, позволяющих увеличить время говорения студентов, изучающих русский язык, за пределами аудиторных занятий.

Городской конкурс по русскому языку для иностранных студентов Новосибирска: опыт проведения, цели и перспективы

Доклад посвящен опыту проведения городского конкурса по русскому языку как иностранному среди иностранных учащихся г. Новосибирска. Рассматриваются конкретные примеры заданий, цели и перспективы проведения заявленного внеаудиторного мероприятия.

Городской конкурс по русскому языку для иностранных студентов Новосибирска: опыт проведения, цели и перспективы.
Внеаудиорная деятельность, которая предлагается иностранным студентам, изучающим русский язык на разных этапах, не должна, на наш взгляд, ограничиваться самостоятельной работой по подготовке к аудиторным занятиям, выполнением домашней работы, работой в электронной университетской обучающей среде. Традиционно в учебных планах выделяются часы на так называемую «социокультурную адаптацию иностранных студентов», и преподаватели, работающие с группой самостоятельно решают, чем заполнить эти часы. Коллектив кафедры русского языка Новосибирского государственного технического университета (НГТУ) в 2002 году принял решение организовать и провести городской конкурс для иностранных студентов, обучающихся в разных вузах Новосибирска. Городской конкурс называется «Я говорю по-русски»: он проводится уже в течение 12 лет, конкурс стал традицией и вошёл в план ежегодной деятельности по социокультурной адаптации иностранных студентов нашего вуза (НГТУ) и вузов-партнеров. Целью нашего конкурса является повышение мотивации к изучению русского языка как иностранного, развитие коммуникативной и социо-культурной компетенции у иностранных учащихся, знакомство со студентами из разных стран и реализация творческого потенциала иностранных учащихся. Конкурс можно считать большим методическим проектом, проводимым в рамках города, а подготовка к конкурсу уже стала одним из обучающих средств для преподавателей РКИ города Новосибирска. Основным методическим посылом, отправной точкой для организаторов конкурса стала идея о перемещении акцента в работе преподавателя на продуктивную учебно-познавательную деятельность учащихся и развитие его личности с позиции концепции «коммуникативного обучения и получивших признание социокультурного и личностно-деятельностного подходов к обучению» [Щукин 2011:17].

Опыт использования песенных материалов при обучении русскому языку как иностранному

В докладе представлен опыт использования песенных материалов в процессе преподавания русского языка как иностранного во франкоязычной студенческой аудитории.
Первая часть содержит положения, раскрывающие цели и задачи обучения русскому языку на материале песен и критерии отбора материала.
Использование песенных материалов может выступать эффективным способом обогащения УМК по русскому языку как иностранному, способствующим реализации обучающей, образовательной и развивающей целей. Обучающий аспект песенных материалов заключается в том, что они способствуют развитию и совершенствованию навыков и умений во всех видах речевой деятельности, позволяют достичь точности в артикуляции, ритмике и интонации, обогащают словарный запас и закрепляют использование грамматических конструкций в речи, а также способствуют реализации коммуникативных задач. Образовательная функция песенных материалов направлена на формирование социокультурной компетенции обучаемых.
Песни также выполняют развивающую функцию, содействуя эстетическому воспитанию студентов и раскрытию их творческих способностей. Пение активизирует функции голосового и дыхательного аппаратов, развивает слух и память, снижает утомляемость за счет эмоционального настроя. Песня вносит в процесс изучения языка элемент разнообразия, праздничности, оказывая положительное влияние на эмоциональную сферу учащихся. Для оптимального использования песенного материала на занятиях необходимо, чтобы он соответствовал определенным критериям отбора: учет интересов обучаемых, языковая и лингвострановедческая ценность; актуальность и информативность. Вторая часть доклада отражает технологию работы на примере одной из русских песен. Представлен ее текст, видеоклип, задания и упражнения на понимание, усвоение и активизацию материала.

Язык специальности на уроке русского языка как иностранного  в музыкальном вузе: культурологический аспект

Работа над языком специальности в классе русского языка как иностранного сопряжена с необходимостью формирования лингво-культурологической компетенции учащихся. Данный подход связан с тем, что новая лексика, как правило, изучается в контексте новой для учащихся культурной ситуации. Для того, чтобы полученные знания учащийся мог применить не только на языковом, но и на речевом уровне, а также (что самое главное) мог вывести свое знание и умение в коммуникацию, ему необходимо дать сведения культурологического характера.

Представляется весьма продуктивным в связи с культурологическим аспектом изучения языка специальности на уроках русского языка как иностранного обратиться к понятию «дискурс». Данное понятие позволяет расширительно толковать предлагаемые студентам тексты, опираясь именно на контекст (как языковой, так и культурный), в котором существует та или иная лексема или синтаксическая единица. Необходимость восприятия языкового элемента и шире – явления в контексте, то есть особом языковом окружении, ставит перед участниками коммуникации задачи культурологического порядка (обуславливая потребность, в частности, при изучении языка специальности, в знании о культуре, внутри которой было создано то или иное произведение). При работе над текстом по специальности возникает необходимость привлечения комплекса подходов и приемов: привлекается материал, знакомый студенту по курсу истории музыки; используется междисциплинарный подход (лексика из арсенала психологии, общей и музыкальной педагогики, искусствознания); лингвокультурологический подход проявляется в сопряжении культурного смысла художественного образа с использованием эмоционально-экспрессивной и оценочной лексики при построении высказывания, куда включается музыкальная терминология; в связи с тем, что автор использует для доказательной базы своих идей сравнения из других областей искусства, культурно-исторический комментарий также расширяется; наличие сравнений из повседневной жизни также требует своего культурологического комментария. Данные проблемы поднимаются, в частности, при обращении к тексту книги Г. Г. Нейгауза «Об искусстве фортепианной игры». Работа со студентами-вокалистами над произведениями русского репертуара требует особого подхода педагога. Трудности работы над фразой у студентов-иностранцев связаны с непониманием ее лексического значения. В таком случае необходимо провести лингвокультурологический анализ фразы, объяснив студенту, о чем идет речь.

Текст: проблема типов текста и участия языковых средств в их формировании

Общеевропейский подход к изучению иностранных языков и вопросы адаптации текста

Общеевропейская система уровней владения иностранным языком выделяет понимание как одну из основных речевых компетенций. Обучение пониманию письменных текстов занимает важное место в практическом курсе русского языка как иностранного. Для обучения используются тексты разных типов: учебные, адаптированные, аутентичные. Чтение учебных текстов, а также текстов, подвергшихся жёсткой адаптации, не может в полной мере подготовить учащегося-инофона к участию в естественном речевом взаимодействии (чтению аутентичных текстов), т.к. эти тексты (учебные и жестко адаптированные) с психолингвистической точки зрения являются «квазитекстами» (термин Ю. А. Сорокина), искусственными конструктами, созданными для решения конкретных учебных задач, а не коммуникативными единицами (как аутентичные тексты). Вместе с тем, адаптация не является абсолютно искусственным приёмом, т.к. «язык держится на принципе замен» (В. И. Жинкин), и могут быть предложены принципы адаптации текста, позволяющие сохранить его аутентичность в той степени, которая необходима для обучения пониманию.

Аннотация В работе вводится понятие коммуникативный статус текста: функциональное назначение текста, осмысленное применительно к той или иной конкретной коммуникативной ситуации, вписанной в координаты социального пространства времени. Обращается внимание на принципиальное отличие речевой практики СМИ от других видов речевых практик (литературно-художественная, научная и др.): осуществляется в публичной сфере и принципиально открыта для каждого члена сообщества, является частью личной речевой жизни каждого члена социума.

Принципиальное отличие речевой практики СМИ от других видов речевых практик (литературно-художественная, научная и др.) состоит в том, что она осуществляется в публичной сфере и принципиально открыта для каждого члена сообщества. Речь, рождающаяся в СМИ, – это часть личной речевой жизни каждого члена социума. Соответственно, тексты СМИ вписаны в той или иной степени в практическую, неречевую жизнь общества. Вследствие этого значительная часть материалов газет телевидения при создании и вхождении в публичный речевой массив жестко привязаны к определённому моменту времени и определенному месту. В данном случае мы имеем в виду социальное пространство-время, а не пространство-время как категории физики. Если мы рассматриваем газетный материал (то же относится к радио и телевидению), сообщающий новость, то новостью он будет только в момент своего появления и только в пространстве той страны, для жителей которых эта информация актуальна. Для жителей другой страны этот текст может восприниматься как простой информационный текст, не имеющий статуса новости. Но и здесь по прошествии нескольких дней текст теряет статус новости. Заметка, посвящённая продажности чиновника, в стране, где чиновник работает, будет обвинением. В другой стране, она будет иметь статус простого информационного текста. Через несколько десятков лет все тексты СМИ получают статус когнитива, так как теряют связь с актуальным пространством-временем. Большинство текстов СМИ могут быть осмыслены и как тексты-перформативы, поскольку они тесно вплетены в неречевую социальную деятельность. Представляется целесообразным ввести понятие коммуникативный статус текста – функциональное назначение текста, осмысленное применительно к той или иной конкретной коммуникативной ситуации, вписанной в координаты социального пространства времени.

Аргументация в политическом тексте: вербальная репрезентация модусных категорий

В докладе аргументация рассматривается как понятие лингвистической предметной области, аргументативный текст – это один из видов функционально-смыслового типа речи «рассуждение». Ставится задача выявить и типологизировать характерные для русского политического текста языковые средства оформления модусных категорий (фонетико-графические, лексико-грамматические, синтаксические). В качестве материала используются тексты политической сферы, принадлежащие перу как профессиональных журналистов («Российская газета», «Новая газета») так и активных пользователей языка (блоги и форумы газет).

Аргументация в лингвистической области представляется гибким и бесконечным процессом. В лингвистической области аргументация может рассматриваться двояко: в узком (эксплицитно-традиционном) смысле аргументация понимается как процесс представления доводов, выходящий за рамки высказывания, что обеспечивает возможность ее представления в качестве недетерминированной, нежесткой, гибкой и размытой сущности; в широком (абстрактном) смысле как константа в пропозициональном содержании высказывания наряду с иллокутивной силой. Модусные категории рассматриваются в докладе с позиций, предложенных Т. В. Шмелевой (1984); соответственно, выявляются актуализационные, квалификативные и социальные категории модуса. Поднимается вопрос о возможности анализа имплицитных средств репрезентации модуса. 
По своей природе политический текст по преимуществу относится к аргументативному типу, поэтому и послужил материалом для наблюдений. Для выяснения степени зависимости использования тех или иных языковых средств для репрезентации той или иной модусной категории к анализу привлекаются тексты, авторы которых принадлежат к различным политическим партиям (партия власти и партия оппозиции). Кроме того, ставится вопрос о важности/несущественности специальной профессиональной подготовки для эффективного использования выявленных средств репрезентации модусных категорий. Для достоверного ответа на этот вопрос к анализу привлекаются тексты как профессиональных журналистов, так и их читателей (форумы), а также тексты людей с активной гражданской позицией, написанные не в рамках редакционных заданий (блоги). 
Исследование носит прагматическую направленность, поскольку выдвигается гипотеза о возможности типологизации вербальных средств представления модусных категорий для последующего их представления в рамках курса по культуре речи и курса по развитию письменной речи иностранцев, изучающих русский язык на продвинутом уровне.

Гипертекстуальность повествовательного Интернет-текста как экспликация возможностей его смыслового расширения

Интернет-текст нелинеен по своей природе, и механизм его восприятия отличается от восприятия линейного текста. В зависимости от типа и языкового оформления гиперссылки выполняют в электронном гипертексте функции реализации структурной и смысловой связности; когнитивную функцию структурирования знания; расширения тезауруса и создания ассоциативного информационного поля; функцию сигнала о смене коммуникативных ролей; функцию метакоммуникативного комментария. В докладе речь пойдет о характере гипертекстового расширения повествовательного Интернет-текста.

Повествование (нарратив) занимает среди композиционно-речевых форм особое место, так как напрямую связано с рассказом о прошлом, т.е. с возможностью рассказать о некоторой последовательности событий с позиции наблюдателя, в 3-ем лице. В повествовании обязательно присутствуют два плана: установление логической последовательности развития событий с точки зрения рассказчика (участника событий) и осмысление этих событий с позиции наблюдателя, отчуждение от события, включение события в свой собственный опыт. Эти два плана повествования – рассказ об опыте и переживание опыта – могут получать в тексте предсказуемые формы расширения. Рассказ об опыте может расширяться за счет включения фона, обстоятельств, предыстории, а также за счет драматизации повествования – изображения чужой речи. Рассказ о переживании опыта обрастает комментариями, носящими объясняющий, оценочный характер, когда вся ситуация пропускается через критический взгляд автора. Все сказанное выше относится к традиционному линейно развивающемуся тексту. В случае же с повествовательным Интернет-текстом в силу вступают его онтологические характеристики, связанные с формой существования текста – гипертекстуальность, мультимедийность (поликодовость) и интерактивность. Интернет-текст нелинеен по своей природе, и механизм его восприятия отличается от восприятия линейного текста. Расширение Интернет-текста происходит за счет гиперссылок, выполняющих когнитивную функцию структурирования знания; расширения тезауруса и создания ассоциативного информационного поля; функцию сигнала о смене коммуникативных ролей; функцию метакоммуникативного комментария (Клочкова2009). В докладе речь пойдет о характере гипертекстового расширения повествовательного Интернет-текста, о его связи с актуальным членением текста.

Эти два типа текста бывают трудно различимы, так как их коммуникативные функции частично совпадают. Прибегая к помощи словарных толкований этих терминов с позиций лингвистики, можно установить, что определение – это формулировка, раскрывающая содержание, сущность чего-либо, характеризующая основные черты чего-либо, а объяснение – это раскрытие сущности, установление причин и закономерности чего-либо. То есть можно сказать, что определение и объяснение – это типы текста, которые имеют одну совпадающую целеустановку (интенцию) – раскрыть сущностные особенности какого-либо предмета, явления или понятия. При этом ясно, что объяснение содержательно шире: выявляет причину этого и устанавливает его закономерности. Тем не менее, эти два типа текста проявляют и некоторое содержательное сходство: в них главным образом перечисляются дифференциальные признаки толкуемого явления или понятия. Оба типа текста обслуживают ментальную сферу человека, но если объяснение функционирует во всех сферах жизни человека, что подтверждается его наличием во всех функционально-смысловых типах речи, то определение больше фигурирует в научной и официально-деловой речи, что объясняется рядом причин, излагаемых в докладе. Для типологии текста важна не только содержательная сторона, но и формальная – какими типовыми языковыми способами осуществляется целеустановка текста, что рассматривается в докладе.

Влияние иллокутивной структуры полилога на реализацию коммуникативной стратегии доминирования в рамках телепередачи

В статье рассматриваются отличия иллокутивной структуры полилога от иллокутивной структуры диалога. Также выявляются особенности иллокутивной структуры полилога, которые могут влиять на распределение доминирования в процессе коммуникотивного взаимодействия.

1. В большинстве исследований диалогическое единство изучается в рамках речевого взаимодействия двух коммуникантов. При этом попыток сравнить устройство минимальной единицы диалога и полилога не предпринималось.
2. Тем не менее, по нашим наблюдениям, различия в организации ДЕ диалога и полилога существуют, в частности – в области иллокутивной структуры.
3. Различным является расположение реплик-реакций и реплик-стимулов. В рамках диалога реплика-стимул и реплика-реакция чаще всего расположены контактно. В рамках же полилога в результате участия в речевом взаимодействии большого количества людей реплика-реакция в значительном количестве случаев намного отстоит от реплики-стимула.
4. В диалоге иллокутивно вынуждающее и вынуждаемое высказывания всегда расположены контактно. В полилоге эти высказывания могут находиться дистантно.
 5. Одной из причин дистантного положения является то, что иллокутивное воздействие говорящего в полилоге может быть направлено на нескольких коммуникантов. Таким образом, один РА в полилоге может включать в себе иллокутивное вынуждение нескольких адресатов.
 6. Другой причиной дистантного расположения иллокутивно вынуждающего и иллокутивно вынуждаемого высказывания является то, что между ними может располагаться высказывание третьего коммуниканта, повторяющего по каким-то причинам иллокутивное вынуждение предыдущего говорящего.
7. Доминирование в иллокутивной структуре может проявляться следующим образом: 
1) Иллокутивное вынуждение доминирующего коммуниканта имеет тенденцию быть всегда ответным; 
2) В речи доминирующего коммуниканта иллокутивно вынуждающие высказывания преобладают над иллокутивно вынуждаемыми, а также реплики-стимулы – над репликами-реакциями; 
3) Для доминирующего члена коммуникации характерны РА, которые включают иллокутивное вынуждение, направленное на нескольких адресатов.

Роль лексико-синтаксических средств в формировании импликатур функционально-семантического типа речи описание

ФСТР описание, наряду с ФСТР повествование и рассуждение можно рассматривать как текст высокого уровня абстракции, прототипическую модель с набором формальных лексико-синтаксических единиц, выполняющих определенные функции в предложении/высказывании. Суммируя подходы различных исследователей к данному типу текста, «дескриптивному фрагменту» (А. А. Кибрик), «модели коммуникации» (Н. С. Валгина) можно выделить такие его характеристики: 1) одновременное сосуществование информации как о статическом изображении явлений действительности: природы, интерьера, внешности, так и об их характеристиках (Трошева) 2) экспликация данной информации на языковом уровне: существительными, называющими предмет и словами со значением качества, а также глаголами, обозначающими: а) фазисные изменения, б) состояние, в) изменение степени качества и др. 3) наличие «именных и стативных предикаций» (Кибрик); 4) «основные структурные типы русского предложения»: предложения с однородными членами, номинативные предложения, безличные и неопределенно-личные (Купина, Матвеева) 5) преобладание компонентов с предметной и качественной ремой. «Форма и функция ремы формируют тип текста» (Валгина). Соотношение формальных лексико-грамматических единиц с функционально-семантическими, когнитивно-прагматическими компонентами текста, а также при «столкновении» целого (жанра) и его части (ФСТР описание) в жанрово-текстовом пространстве с учётом восприятия текста читателем позволяет создать алгоритм анализа текста определенного жанра и, вскрывая импликатуры, выйти в его глубинные смыслы.

Об одном из приемов построения речи в автобиографическом романе А. П. Чудакова «Ложится мгла на старые ступени»

Исследуется механизм «антропологического поворота» в современном автобиографическом тексте, при котором наибольшую значимость и значение приобретает коммуникативно – культурный обмен между автором и читателем в их социально-знаковой деятельности. В ходе исследования удалось установить, что при «антропологическом повороте» повествование представляет собой смену тактик: «собственно повествование-описание» и «осознание», которое, в свою очередь, распадается на тактику «непонимание в силу отсутствия социального опыта» и «непонимание из-за противоестественности, абсурдности происходившего».

Для наиболее значительных произведений нашего времени характерна тяга к автобиографизму . Антропологический поворот в современной науке о литературе во многом обусловлен потребностью передачи в ней чувственного начала, восполнения дефицита эмоций.
Среди романов этого направления особое место заняла книга известного филолога-литературоведа А. П. Чудакова «Ложится мгла на старые ступени».
В романе присутствует три главных персонажа: герой сюжета, рассказчик, сохранивший в памяти события и переживания своего детства и юности, и собственно автор, который, выстраивая факты своей жизни в соответствии с определённой объединяющей их идеей, «превращает себя из человека – реального объекта в человека – текст», в котором он обретает подлинное бытие .
Ключевыми моментами, «маркерами», указывающими на нарушение линейности автобиографического повествования, становятся фрагменты, связанные с такими важными для антропологического поворота категориями, как «память», «знание», «эмоция», презентирующие «анализирующее я». В тексте возникает параллельное развитие тактики наблюдения и осознания. При этом «осознание» проявляет своеобразие эпохи как системы координат, по отношению к которой расценивается то или иное событие.

Причастный оборот в речевой системе художественного текста (на материале романа М. А. Булгакова «Белая гвардия»)

Наблюдение за функционированием причастного оборота в романе М. А. Булгакова «Белая гвардия» выявило в структуре нарратива особое назначение данной конструкции в формировании образа прошлого на фоне сюжетно-организационных событий. Являясь осложняющей простое предложение конструкцией, представляющей ситуацию, пониженную в своем статусе и выступающую в роли атрибута по отношению к полноценному предикату, причастный оборот выстраивает некоторую добавочную сюжетную линию, входя в состав тематически-организованных ситуаций, представляя когнитивный уровень сознания персонажей романа.

Наблюдение за контекстами, где функционирует причастный оборот (ПО), показало, что данная конструкция работает в типовом контексте описания, позволяющий выявить пространственно-временные ориентиры, портретные характеристики и их детали, предметный мир, которые получают характеристику в ПО. В то же время ПО, проявляя в большей степени свои глагольные характеристики, функционируют в повествовательных контекстах и представляют вторичное, сопроводительное действие, сопряженное с основным. ПО, участвуя в сюжетном развитии романа, является средством формирования нескольких денотативных ситуаций: физиологических, психоэмоциональных и бытийных. 
Анализ ПО в романе М. А. Булгакова «Белая гвардия», выявивший особенности их авторского использования, позволяет сделать вывод о целенаправленном обращении к этой конструкции автора для решения сложных идейно-художественных задач: осмысления происходящих событий в аспекте разрыва исторического времени, сложения сюжета как смены ситуаций действительности, представленных описательными компонентами текста, выделения на общем фоне стремительно меняющейся действительности стабильность характера персонажей, сохраняющих атмосферу интеллектуального бытия. В связи с тем, что основные формальные и семантические особенности такого синтаксического явления, как причастный оборот, не теряют своих основных качеств в современном русском литературном языке и обнаруживают единство принципов текстового употребления, следует отметить методический потенциал текста романа М. А. Булгакова «Белая гвардия», из которого легко вычленяются тематически-законченные компоненты текста, которые могут быть использованы в учебных целях.

Анализ средств и приемов создания образности в иностранной аудитории

Смысловая структура художественного текста рассматривается как мотивационная основа функционально-семантического подхода к представлению лексического материала и базовых синтаксических конструкций. Художественное произведение рассматривается также с позиций выявления нарастающей сложности, структуры и культурологического наполнения текста.

При анализе речевых средств создания образа персонажа могут быть выявлены практически все стилевые и содержательные параметры. Прежде всего это специфика композиционно-речевых форм, приемы диалогизации, оценочность, лексико-грамматические особенности выражения личностного начала. Здесь находят отражение и внелингвистические характеристики, которые проявляются в речевой структуре текста. Каждый содержательный массив строится на базе закрепленных за ним лексических, синтаксических единиц, он формируется определенными речевыми стратегиями, выражается в определенных речевых действиях, имеет свои интонационные контуры. Не менее важны для читательского восприятия социально-этические, идейно-эстетические, мировоззренческие концепции автора. Из речевых особенностей читатель получает информацию о социально-психологических параметрах: его отношении к миру, характере мировосприятия, эмотивной сфере. Общую совокупность речевых характеристик в общем виде можно рассматривать как качественную определенность субъекта речи в тексте. Как известно в филологии есть ряд разработанных категорий, представляющих в тексте отражение личности автора. К ним относятся в литературоведении и лингвистике категория образа автора, открытая функциональной стилистикой категория авторского «я» и категория языковая личность.
В качестве базовой категории антропоцентрического подхода к анализу текстовых явлений категория речевая личность, более способна к продуктивному осмыслению стилеобразующей роли личностного начала применительно к миниатюре и рассказу. В научной литературе этот термин употреблялся не как категория, а как понятие, характеризующее разнообразные явления: это способы характеризации автором речевых и личностных параметров персонажей произведений, речевые характеристики персонажей.

Целью данной доклада является структурирование фрагмента терминологического аппарата философии лингвистики, связанного с такими понятиями, как сознание, языковое сознание, языковая картина мира, образ мира, личность, языковая личность и др. Создание единой обобщающей системы является необходимым этапом развития антропоцентрических тенденций в науке.

Одними из наиболее ярких и востребованных понятий в современной лингвистике и лингвокультурологии являются языковое сознание и языковая личность, к ним постепенно начинают примыкать другие, менее распространенные, понятия, такие как обыденное метаязыковое сознание (Ростова 2006), русское метаязыковое сознание, русское лингвистическое сознание (Голев 2009), этнолинвокультурное сознание (Привалова 2009), русское обыденное языковое сознание (Ким 2009) и т.п. Нечеткость в понимании соотношений данных элементов формирующегося понятийного микрополя является частой причиной их смешения. Причин этому видится несколько. Во-первых, расхождение в содержании существующих определений данных понятий связано с преодолением логического противоречия внутри самих терминов: в сущности, наличие двух и более сознаний (или личностей) в одном человеке патологично. Несмотря на это логическое противоречие, заменить понятия описательными оборотами (например, языковое сознание на: область сознания, ответственная за речевую деятельность человека) в настоящее время, скорее всего, невозможно, поскольку они уже приняты и широко используются в разных областях науки. Во-вторых, смешение дефиниций является следствием проблемы метафоризации разных терминологических компонентов понятия. Так, в понятиях языковое сознание и языковая личность – метафоризован «язык»; в понятиях обыденное метаязыковое сознание, русское метаязыковое сознание, русское лингвистическое сознание метафоризованы оба компонента; при этом второй компонент словосочетания – «сознание» следует понимать уже не в качестве указания на определенную структуру психики индивида, а в значении, близком к «рефлексии» над различными объектами. В-третьих, помимо того, что языковое сознание часто считают синонимом к понятию языковая личность, понятие языковая личность также смешивают с речевой личностью, что также не допустимо.

The report traces the role of the magic number twenty eight in the lives of famous Russian writers.

В канонах нумерологии утверждается, что дата рождения человека имеет сакральный смысл и оказывает огромное воздействие на его судьбу. Рассмотрим это на примере жизни известных русских писателей. Обратимся при этом к числу 28, которое, по мнению адептов нумерологии, входит в формулу Единства Мира и влияет на ход истории, в частности тем, что 28-го рождаются знаменитые люди. Действительно, 28 числа по старому стилю родились И. С. Тургенев, Н. А. Некрасов, Л. Н. Толстой; 28-го по новому стилю – А. Григорьев, Вяч. Иванов, М. Горький, М. Волошин, А. Блок, В. Ходасевич, А. Платонов. Самым примечательным является отношение к числу 28 Л. Н. Толстого. Он часто вводил его в свои произведения, неоднократно говорил и писал о том, что это счастливое для него число, и старался перенести на 28-е дела, которые считал особенно важными. С другой стороны, 28-го умерли Ф. М. Достоевский, М. Е. Салтыков-Щедрин, А. К. Толстой, И. А. Бродский, в ночь с 27 на 28 повесился Сергей Есенин. «Я боюсь 28 числа <...> и уже избегаю его», – писал в статье, посвященной памяти Иосифа Бродского, Андрей Битов [1 ]. Кто-то рождался, кто-то умирал, а Велимир Хлебников (28.10.1885 – 28.06.1922) и Юрий Трифонов (28.08.1925 – 28.03.1981) и родились, и умерли 28-го. «Так что же нам делать?» – любить 28-е, как Л. Н. Толстой, бояться 28-го, как А. Г. Битов, считать «совершенным» не только в математике, но и во всех остальных явлениях жизни, как нумерологи? Возможны все варианты, но главное – помнить, что число 28 связано с именами замечательных русских писателей.
 Литература
1. Битов А. Жизнь без нас // Новый мир. – 1996. – № 9. – С. 78.

Словарная и переводная эквивалентность в межкультурной коммуникации

Доклад посвящен рассмотрению понятий словарной (понятийной) и переводной (коммуникативной) эквивалентности на примере польско-русских лексических параллелей, представленных в двуязычных словарях. Анализу подлежат как лексемы, традиционно признаваемые национально окрашенными, так и интернационализмы, казалось бы, по определению лишенные национальной окраски. Как показывает практика, будучи инкорпорированными в инокультурный контекст, они начинают жить в нем своей собственной жизнью, приобретая особые смысловые оттенки и коннотации.

Роль переводного словаря в диалоге культур чрезвычайно велика, часто именно от него зависит, насколько адекватно смыслу происходит интерпретация языкового факта. Можно сказать, что лексикографическому изданию присуща роль своеобразного «зеркала», в которое заглядывает участник межкультурного диалога в целях самоидентификации в контексте иной культуры. Столь же велики и трудности, с которыми сталкивается коммуникант в поисках эквивалентности, а точнее языковых средств, которые эту эквивалентность обеспечивают. 
Понятие эквивалентности в отношении двуязычного словаря может рассматриваться в нескольких аспектах. Во-первых, речь может идти об эквивалентности при отражении левой частью словаря действительности, о представлении национальной «картины мира» в ее свернутом (в соответствии с лексическими минимумами) виде. Это определяет потенциал словаря, или, образно говоря, размер и разрешающую способность «лексикографического зеркала». С другой стороны, национальная понятийная модель, представленная в левой части, отражается в иноязычной «концептуальной амальгаме» правой части. В результате такого «двойного» отражения мы имеем набор словарных эквивалентов, которые, реализуясь в процессе коммуникативного акта в эквиваленты переводные, должны обеспечивать смысловую эквивалентность между исходным и переводным текстами.В этой связи представляется любопытным рассмотрение некоторых польско-русских лексических параллелей (например, abiturient – абитуриент, ołtarz – алтарь, uczeń – ученик, publiczny – публичный и др.), демонстрирующих семантико-социокультурные различия, восходящие к лингвоспецифичности рассматриваемых концептов. Традиционно в переводных словарях такие лексемы выступают в качестве полных эквивалентов без учета этой специфики, т.е. «лексикографическое зеркало» оказывается в определенной степени «кривым». А это приводит к неправильному использованию русской лексемы в речи, своего рода «коммуникативной аберрации».

В статье на основе анализа главных составляющих, отличающих разные культуры, к которым принадлежат студенты-иностранцы, изучающие русский язык, рассматриваются основные этапы их ознакомления с русской культурой. Акцент делается на том, что позволяет преодолеть культурные барьеры в процессе межкультурной коммуникации.

В соответствии с коммуникативно-культурологическим принципом, обучение иностранному языку рассматривается как процесс постоянного взаимодействия обучающихся с иной культурой. Это взаимодействие, осуществляемое в ходе языкового общения между коммуникантами, принадлежащими, принадлежащими к разным культурам, требует преодоления не только языкового, но и культурного барьера. 
Преодоление культурного барьера связано с необходимостью формирования в процессе изучения иностранного языка у обучающихся умения понимать и интерпретировать факты новой культуры. Рассмотрение языковой личности с культурологической точки зрения привело к появлению в научном обиходе понятия «межкультурная языковая личность».
В практической деятельности преподавателя, работающего с иностранцами, особого внимания заслуживает вопрос о том, каковы составляющие, которыми отличаются разные культуры. Это в свою очередь дает представление о том, что отличает тех, кого мы обучаем, в зависимости от их принадлежности к той или иной культуре. Таким образом, принимая во внимание тезис о том, что культуре другого народа нужно учиться, необходимо рассмотреть знание каких особенностей разных культур позволит в процессе обучения преодолеть культурные барьеры, возникающие при межкультурном общении. Данные особенности следует рассматривать в сопоставлении с теми или иными явлениями действительности, нашедшими отражение в языковых фактах и позволяющими показать особенности восприятия мира представителями разных культур.
В процессе изучения русского языка и ознакомления с русской культурой учащиеся должны постичь особенности видения мира носителями изучаемого языка.

Лингвокультурная ситуация как синхронный срез лингвокультуры: к постановке проблемы

В докладе рассматривается различие в подходах к определению понятия «лингвокультурная ситуация», обосновывается необходимость рассмотрения лингвокультурной ситуации как синхронного среза лингвокультуры. Делается попытка выявить компоненты лингвокультурной ситуации и представить их взаимосвязь.

Активное развитие лингвокультурологии в последние два десятилетия привело к необходимости не только осмыслить отдельные факты языка, показывающие связь языка и культуры, но и задуматься над вопросом о том, каким образом в каждый конкретный момент времени эта связь заставляет язык особым образом функционировать, отражая ментальное ценностно-смысловое пространство.
Для описания состояния ценностно-смыслового пространства языка в тесной связи с состоянием общества (в широком смысле: совокупность общественно-экономических, политических, культурных, социальных, религиозных и других факторов), т.е. синхронного среза лингвокультуры, предлагается использовать термин «лингвокультурная ситуация». Под ценностно-смысловым пространством языка понимается совокупность лексических единиц, 1) номинирующих значимые (доминантные) точки языкового сознания, которые, кроме того, обозначают ценностные приоритеты, т.е. имеют аксиологическую значимость, и 2) организующих вокруг себя языковые единицы разных уровней.
Заметим, что описанное понимание термина коренным образом отличается от сложившейся сегодня традиции (см., например, работы В. М. Шаклеина), которая соотносит лингвокультурную ситуацию с языковой, принятой в социолингвистике (на первый план при таком подходе выходит взаимодействие разных языков и разных культур в одном регионе).
С точки зрения философии, набор ситуаций создает возможность существования чего-либо, позволяет увидеть особенности жизни и развития. Это же представление можно отнести и к существованию языка и лингвокультуры: описав состояние лингвокультуры в разные временные периоды, мы можем увидеть не только пути развития языковой системы, но и объяснить пути формирования современного ценностно-смыслового пространства языка.

Коннотативное поле слова как отражение национально-специфической картины мира

Национальные картины мира и, в том числе, национальные языковые картины мира характеризуются как универсальными, так и специфическими чертами. К универсальным чертам, помимо общеизвестных, мы предлагаем относить коннотативность человеческого мышления и восприятия, находящую свое выражение в коннотативных значениях слов и других коннотативно обусловленных компонентах, образующих коннотативное поле слова. Коннотативное поле слова, в котором выделяются ядро и периферия, образуется в сознании индивида под воздействием национальной культуры и становится частью национального менталитета.

Мы разделяем мнение О. Корнилова, что «картинообразующая» функция национального языка, заключающаяся в формировании в коллективном языковом сознании целостного представления народа о мире, в формировании его уникальной «точки зрения» на мир стоит особняком среди множества выполняемых языком функций [Корнилов 2000]. При этом коннотация как лингвистическая, культурная и ментальная универсалия в течение многих столетий оставалась за пределами внимания исследователей: в объектив лингвистических, психолингвистических, культурологических и др. исследований попадали лишь частные проявления свойств коннотации, такие как дополнительные значения, актуализируемые дискурсом, или «оттенки» смысла («обертоны»), проявляющиеся в конкретном контексте. Основная позиция предлагаемой нами концепции заключается в том, что каждое слово, присваиваемое человеком в процессе развития его личности, воспринимается им первоначально через призму коннотации как гносеологической универсалии. Полевый подход представляется наиболее продуктивным для исследования коннотации. Исследование состава коннотативного поля слова и его формирования в индивидуальном сознании основано на теоретических положениях о символичности и коннотированности языка [Бурукина 2006]. Коннотативные поля разных слов обусловливают, на смысловом уровне, сочетаемость слов в национальных языках, и процессы, формирующие восприятие индивидом слов национального языка, в том числе сознательно управляемые, также представляют собой интереснейшее поле для исследования. Ассоциации разных уровней, различные виды стереотипов и др. компоненты коннотативного поля слова образуют не только те дополнительные значения или дискурсивно актуализуемые оттенки смысла, но нередко выполняют в сознании индивидов и основную смыслообразующую функцию, формируя ядро значения слова. Коннотативное поле слова отражает национально-специфическую картину мира как производное коллективного сознания и индивидуальную картину мира как производное сознания индивида

Лексическая репрезентация концепта «воспитанность/ невоспитанность» в русском и китайском языках

В докладе будет представлена трехшаговая (словари; авторитет великих писателей, мыслителей; анкетирование носителей языка) процедура выявления лексических репрезентантов концепта воспитанность/ невоспитанность в русском и китайском языках.

В реальной жизни мы нередко сталкиваемся с такими проявлениями человеческой натуры, как резкость, грубость, неуважение, нетерпимость, открытое хамство, но также и с заискиванием и самоуничижением, чванством и напыщенностью и т.п. При этом мы не можем не ценить в поведении человека проявлений доброты, порядочности, терпения, сдержанности, достоинства – всего того, что входит в высокое понятие воспитанности.Для параметризации концепта «воспитанность/ невоспитанность в культуре носителей русского и китайского языка относительно правил и норм поведения воспитанного человека и способов его вербального представления мы обратились к материалам синонимических, толковых, идеографических и др. словарей, что позволило нам выявить ряд важных для нас слов и словосочетаний: культура, культурность, хорошие манеры, умение себя вести (держать), благонравие, интеллигентность, благовоспитанность, предупредительность, вежливость, тактичность, учтивость и др., многие из которых могут быть далее развернуты в отдельные синонимические ряды; учтивость располагает такими синонимами, как галантность, уважительность, любезность, обходительность, вежливость, галантерейность, тактичность, почтительность, куртуазность, деликатность, предупредительность, корректность и проч. С другой стороны, при выборе ориентиров для отбора пословиц мы опираемся на высказывания писателей, философов, психологов и др. (А. П. Чехова, Д. С. Лихачева, Конфуция и др.), чьи имена ассоциируются с самой культурой и чьим мнением все культурное мировое сообщество привыкло дорожить.Третьим фактором является опрос носителей языка, результаты которого, проанализированные нами, позволяют уточнить содержание понятия «воспитанность/ невоспитанность» в русском языке и культуре и в китайском языке и культуре.

В докладе представлены результаты ассоциативного эксперимента с российскими военнослужащими. Информантами послужили курсанты высших учебных заведений и военнослужащие старшего поколения. Выявлены сходства и различия в концептуализации представления об армии в рамках одной социокультурной общности.

Среди других методов реконструкции языкового сознания одним из самых эффективных инструментов, позволяющих «прикоснуться» к ментальному лексикону, языковой картине мира, культурным установкам языкового сознания, оказывается метод ассоциативного эксперимента. Под языковым сознанием мы вслед за авторами Словаря лингвистических терминов О. С. Ахмановой понимаем «особенности культуры и общественной жизни данного человеческого коллектива, определившие его психическое своеобразие и отразившиеся в специфических чертах языка» [1, с. 18]. На примере ассоциативно-вербального поля «Армия» иллюстрируется возможность реконструирования фрагмента языковой картины мира. С целью получения представления об армии «изнутри» были проанализированы реакции на стимул армия военнослужащих, принадлежащих к разным возрастным группам. Родной язык всех испытуемых – русский. Цепной эксперимент проводился в письменной форме. В задании нужно было на предъявленное слово-стимул «армия» отреагировать любым количеством первых пришедших в голову реакций (слов, словосочетаний и т.п. – без ограничения их формальных и семантических особенностей). Полученные в ходе эксперимента результаты позволяют выделить ядро ассоциативно-вербального поля «Армия», которое в языковом сознании российских военнослужащих представлено следующими реакциями (в скобках через дробь приводится индекс частотности – количество реакций курсантов и военнослужащих старшего поколения). Эмпирический аспект: устав (6/0), офицер (5/1), форма (4/2), присяга (3/3), наряд (5/0), казарма (5/0), строй (5/0), солдат (4/1), служба (3/2), война (3/1). Эмоционально-оценочный аспект: дисциплина (6/4), порядок (4/6), защита страны (4/5), дедовщина (3/1), долг (3/1), честь (3/1), победа (0/3). Проведённый ассоциативный эксперимент позволил выявить сходства и различия в концептуализации представления об армии в рамках одной социокультурной общности.
Литература: 1. Ахманова О. С. Словарь лингвистических терминов. – М.: КомКнига, 2007. – 576 с.

Правда – одна из самых важных человеческих ценностей – в русских паремиях противопоставлена кривде, лжи, и неправде. Основные ментальные установки русских и китайских паремий о лжи совпадают. Одинакова и оценка лжи в паремиях двух языков. Русские паремии превосходят китайские в количественном отношении, русские культурные установки амбивалентны: ложь может иногда оказаться предпочтительнее правды, правда и ложь взаимообусловлены. Китайские паремии более категоричны. В русской лингвокультуре, как об этом свидетельствуют паремии, жить без лжи нравственно, это соответствует христианским ценностям, угодно Богу. Ложь в русских паремиях персонифицирована (она имеет возраст, способна любить, дружить, бояться, говорить, хвастаться, двигаться – наделяется резвостью, имеет ноги). Ложь сопоставляется в русском паремиопространстве с такими понятиями, как клевета и обман. Неправда, как и ложь, оказывается слабее правды, однако русские паремии отдают иногда предпочтение «прямой» неправде. Правда и неправда диалектически взаимосвязаны. Неправда в русских паремиях противна Богу, рядоположена с понятием греха, в связи с этим за неправду полагается возмездие, наказание. Идея возмездия конкретизируется как наказание за нажитое неправдой богатство. Неправда осуждается как лицемерное поведение. Любая неправда рано или поздно становится явной. Русский человек очень болезненно относится к неправде, но паремии русского языка констатируют, что неправда существовала всегда, запретить говорить неправду невозможно. Кривда в русских паремиях чаще всего персонифицируется. С одной стороны, правда оказывается сильнее кривды, с другой стороны, кривды объективно на земле больше. Русские паремии выражают идею о том, что иногда предпочтительнее «прямая» кривда. В ментальных установках китайской культуры, вербализованных в паремиях, правда тоже оказывается сильнее кривды, как и в русском языке, но паремия китайского языка утверждает четкое различие между правдой и кривдой.

Фразеологические единицы, прототипически обозначающие манеру движения, в русской лингвокультуре

В русском языке выделяется отдельный разряд кинетических фразеологизмов, значение которых отличается совмещённой омонимией. Выражение может одновременно употребляться и в прямом и в переносном значении. Под кинетическими фразеологизмами понимаются устойчивые словосочетания, в прямом значении называющие существующие в культуре жесты, позы, мимику, манеру движения. Объектом исследования являются выражения топтаться на месте и ходить на цыпочках. В русском языке данные выражения имеют разные значения: топтаться на месте означает «не двигаться вперёд, не развиваться», а ходить на цыпочках – «заискивать перед кем-либо», но свободные словосочетания – прототипы этих фразеологизмов объединяются тем, что обозначают манеру движения человека. Отличительной особенностью употребления обеих фразеологических единиц является их сочетаемость с широким кругом единиц, номинирующих субъект действия: это не только существительные, называющие лицо, но и названия неодушевленных субъектов. Исследуемые фразеологизмы связаны с пространственным, антропоморфным и телесными кодами культуры. При описании анализируемых фразеологизмов в учебном словаре необходимо указать прямое значение словосочетания – прототипа и привести иллюстрации на прямое и переносное значение выражения.

В докладе рассматривается существительное «урод», выражающее общую отрицательную оценку внешности человека в русской языковой картине мира. Доклад посвящён особенностям функционирования существительного в различных типах дискурса, его представленности в языковом сознании носителей русского языка, выявлению прагматического компонента значения. Проводимый лингвокультурологический анализ позволяет описать наивные языковые представления носителей русского языка, сложившиеся под воздействием.

Под языковой картиной мира (ЯКМ) понимается реконструируемая исследователем схема восприятия действительности. Осуществляемая при моделировании того или иного фрагмента ЯКМ реконструкция заключается в извлечении и экспликации ассоциативно-образных комплексов языковых знаков, прагматического компонента их значений, задающих систему ценностных ориентаций представителей национально-лингво-культурного сообщества. Объект исследования – стереотипное представление о внешности человека, которого в русской лингвокультуре называют «урод». Материал исследования – контексты сайта «Национальный корпус русского языка» и результаты ассоциативного эксперимента. По данным толковых словарей современного русского языка, урод – «человек с некрасивой, безобразной внешностью». Внешность урода допускает вариативность. Урод характеризуется прилагательными жалкий, настоящий, отвратительный, космический – общая оценка внешности; низкорослый, горбатый, жирный, хромоногий – особенности фигуры; лысый, длинноволосый – характеристика волос. При конкретизации внешности урода особое внимание уделяется описанию губ, носа, зубов, наличию/отсутствию волос, роста. Существительное употребляется по отношению к лицам как мужского, так и женского пола. Иллюстративные контексты свидетельствуют о том, что внешность урода не обязательно является непривлекательной от рождения. Возможно преображение внешности урода под влиянием личностных качеств. Восприятие внешности урода может быть субъективным. Урод может отличаться высоким уровнем интеллекта. Внешность урода не оказывает негативного влияния на успех в карьере и личной жизни. Ассоциации указывают на важность человеческих качеств: плохой человек, негодяй. Выделяются прецедентные феномены: Квазимодо; Крошка Цахес; Горбун из Нотр-Дамма, роман Гюго; Гадкий утёнок; “Beauty & the Beast”, Интерны, «про Федота стрельца» и др. Интересна оценочная этническая ассоциация – чурка. Оценка человека, называемого в русской ЯКМ уродом, амбивалентна.

Доклад посвящен анализу сравнительных оборотов, основным компонентом которых являются флоризмы – названия объектов растительного мира, используемые в русском языке для характеристики человека. Автор рассматривает механизмы формирования указанных оборотов, выделяет наиболее частотные типы и определяет их роль в формировании данного фрагмента лингвокультурного пространства.

Сравнение – один из древнейших видов интеллектуальной деятельности, поскольку оно необходимо для познания нового. Человек «вписывает» себя в пространство мироздания, перенося характеристики и свойства его элементов на себя. Как указывает М. Фуко, сравнение – «самый универсальный, самый очевидный, но вместе с тем и самый скрытый, подлежащий выявлению элемент, определяющий форму познания <...> и гарантирующий богатство его содержания» [Фуко 1994: 66]. В филологии сравнение анализируется как один из тропов: «сравнение – троп, состоящий в уподоблении одного предмета другому на основании общего у них признака» [Розенталь, Теленкова 1976: 459–360]. Сравнение может быть выражено разными способами: сравнительным оборотом, метафорой. Наше исследование посвящено изучению фрагмента лингвокультурного пространства, представленного наиболее частотными сравнительными оборотами, основным компонентом которых являются флоризмы, т.е. названия растительного мира, активно используемые в современном русском языке для характеристики человека. Растительный мир существует в сознании людей в форме образов, которые находят отражение в языке в виде отдельных тематических групп лингвокультурного пространства, т.е. национального культурного пространства, отраженного в языке (названия цветов, кустарников, деревьев, грибов, а также частей растений: ствол, корень, сук, стебель, ветка, шляпка). Эти образы являются следствием того, что человек воспринимает объекты окружающего его мира ассоциативно. Сравниваемые объекты (человек-дерево) могут принадлежать совершенно разным сферам объективной реальности и в окружающей нас действительности не являться смежными или связанными. Связывает их вместе на основании схожего признака наше сознание, ассоциативность человеческого мышления. Ярким примером тому служат флороморфизмы – названия растительного мира, характеризующие человека, которые чаще всего выражены сравнительными оборотами и метафорами.

Двуязычный учебный фразеологический словарь как одно из средств обучения русскому языку в эстонской школе

В докладе рассматривается актуальная для преподавания русского языка в эстонской школе проблема: возможности использования двуязычных учебных фразеологических словарей в качестве одного из средств обучения. Представлена авторская концепция построения таких словарей, отражены приемы построения словарной статьи с учетом родного языка учащихся.

Авторы учебников русского языка для эстонской школы редко включают пословицы и фразеологизмы в задания и учебные тексты, формирующие коммуникативную или социокультурную компетенции, или же представляют фразеологический материал не системно. Фразеологизмы и пословицы не комментируются, что требует от учителя дополнительной подготовки и может привести к исключению фразеологического материала как лишнего. В данной ситуации на помощь учителю могут прийти разработанные нами двуязычные словари фразеологизмов и пословиц. При анализе учебников нами были отобраны все встречающиеся в них пословицы, к которым совместно с сотрудниками Экспериментальной лаборатории учебной лексикографии Псковского университета были подготовлены комментарии и примеры употребления. Фразеологизмы в учебниках русского языка оказались представленными не столь широко, поэтому в словарь фразеологизмов были включены не только отобранные таким образом обороты, но и другие коммуникативно значимые для изучаемых тем и лингвокультурологически ценные русские фразеологизмы. Словарные статьи в наших учебных словарях включают толкование, эмотивно-оценочную, ситуативную характеристику и учебный текст историко-этимологического характера. Использование специальных графических значков даёт ученику знать, имеет ли данная пословица или данный фразеологизм эквивалент в эстонском языке. В случае безэквивалентного фразеологизма или пословицы даётся описательное толкование, раскрывающее его содержание. Лингвокультурологические комментарии переводятся на родной язык учащихся, как и краткое изложение этимологической версии оборота. Такого рода параллельное изучение фразеологизмов и паремий, их лингвокультурологический анализ и двуязычное комментирование позволяет у учащихся развивать не только знание другой, но и своей культуры, формировать языковую и культурную компетентность.

Текст по специальности рассматривается как форма реализации дискурса специальности.Формой реализации дискурса является текст, письменный и устный.Чтобы учить пониманию русского дискурса дизайна, необходимо знать особенности, касающиеся как языкового материала, из которого строится дискурс, так и способов его структурирования. Необходимо выявить универсальные особенности текстов о дизайне, описать общую концептуальную структуру и основные стратегии дискурса дизайна. Узловые концепты, единые для всего дискурса дизайна, составляют пять концептуальных областей.

Текст по специальности рассматривается нами как форма реализации дискурса специальности. Дискурс устроен по определенным правилам, характерным для данного языка. Чтобы учить пониманию русского дискурса дизайна, необходимо знать особенности, касающиеся как языкового материала, из которого строится дискурс, так и способов его структурирования. Формой реализации дискурса является текст, письменный и устный. Опираясь на различные типы текстов – журнальные, газетные, энциклопедические, научные статьи, художественные тексты, справочники, а также интервью и устные рассказы о дизайне, можно выявить универсальные особенности текстов о дизайне, описать общую концептуальную структуру и основные стратегии дискурса дизайна. Для обучения студентов иностранцев интерпретации дискурса дизайна особенно важными представляются стратегии авторитета, оценочности и моделирования ситуации восприятия. Дискурс дизайна – особый тип дискурса, в котором можно выделить специфические особенности в семантике лексем, содержании концептов и способах их экспликации. Дискурс дизайна нужно рассматривать с точки зрения вербально выраженной ментальности, мировосприятия, создающего особый мир. Узловые концепты, единые для всего искусствоведческого дискурса, составляют пять концептуальных областей: человек, артефакты, бытие, природа, эстетика. Ассоциативный принцип, определяющий появление того или иного концепта в дискурсе дизайна, допускает очень большую степень свободы выбора. Концептуализация знания и стратегии дискурса дизайна непосредственно связаны с глубинными структурами общеязыкового мышления на русском языке. В дизайнерском дискурсе востребованы категории мышления не столько о дизайнерском объекте, сколько обо всем мире в целом.. Анализ научных статей о природе дизайнерской деятельности, новых парадигмах дизайнерской практики, исследованиях в области дизайна, взаимодействии дизайнера и потребителя показал, что дизайн сейчас воспринимается прежде всего как особый вид искусства.

Фонетическое оформление речи на родном языке русских эмигрантов 4 волны в Германии

Данное сообщение посвящено описанию реального корпуса фонетических, фонологических, акцентологических и интонационных нарушений в устной речи русских мигрантов 4 волны, проживающих на территории Германии.Все данные нарушения обусловлены действие как межъязыковой фонетической интерференции, так и внутриязыковой интерференции.Специфика фонетического, просодического и интонационного оформления речи в обоих языках (русском и немецком), а также не владение /не достаточное владение орфоэпическими и акцентологическими, интонац нормами русского языка приводят к многочисленным нарушениям в устной речи.

1. Данное сообщение посвящено описанию реального корпуса фонетических, фонологических, акцентологических и интонационных нарушений в устной речи русских эмигрантов 4 волны, проживающих на территории Германии. Это сообщение имеет важное практическое и теоретическое значение, так как оно связано с рядом проблем теории языка: социолингвистикой, этнолингвистикой, психолингвистикой, взаимодействием разных языков, с факторами, способствующими сохранению языка в окружении других языков, выявлением разной степени устойчивости фонологического компонента языковой системы в условиях иноязычного окружения.
2. Выбор четвертой волны эмигрантов из Германии в качестве информантов данного исследования представляется неслучайным и обусловленным рядом причин.Такие мигранты есть во многих странах мира, но особенно много их в Германии:это так называемые «русские немцы», т.е. немцы вернувшиеся на их историческую родину из Поволжья, Казахстана, Сибири и их дети, переехавшие в Германии в раннем детстве или родившиеся там. Русскоязычная диаспора в Германии уступает по численности лишь местной турецкой и значительно превосходит русскую диаспору в таких странах как США и Израиль.
3. Многие мигранты этой волны не относятся к русскому языку бережно, немногие из них стараются передать язык своим детям, читать книги, смотреть телевидение и фильмы на родном языке.
4. В речи русских мигрантов наблюдаются яркие нарушения русской интонации, фонетические, фонологические, акцентологические нарушения, обусловленные действием как межъязыковой фонетической, так и внутриязыковой интерференции.Специфика фонетического, просодического и интонационного оформления речи в обоих языках, а также не владение/не достаточное владение орфоэпическими и акцентуационными, интонационными нормами русского языка приводят к многочисленным нарушениям в фонетическом оформлении речи на родном языке русских мигрантов 4 волны. 
5.Результаты данного исследования можно использовать в практике преподавания русского языка для мигрантов

Обучение и преподавание РКИ в сопоставлении с обучением и преподаванием хорватскому как иностранному

В докладе обсуждаются проблемы преподавания русского языка хорватским студентам и хорватского языка русским студентам. Одна из самых главных трудностей при обучении языковым уровням чужого языка не овладение чужим, а борьба со своим. Их усвоение невозможно без сопоставления с их усвоением в родном языке. Проблемами как усвоения РКИ так и в обучению РКИ являются редукция гласных, интонационная система, произношение некоторых звуков, образование причастий и деепричастий, и их перевод и др. Проблемами усвоения ХКИ являются усвоение четырёхакцентной системы, усвоение орфографических правил и др.

В докладе обсуждаются проблемы преподавания русского языка хорватским студентам и хорватского языка русским студентам. Одна из самых главных трудностей при обучении языковым уровням чужого языка не овладение чужим, а борьба со своим. Их усвоение невозможно без сопоставления с их усвоением в родном языке, например, усвоение звуков русского языка для хорватских студентов изучается сопоставительно со звуками хорватского языка и наоборот (так как фонемный состав русского языка шире фонемного состава хорватского языка). Таким образом усваивается четырёхакцентная система хорватского языка сопоставительно с динамическим акцентом в русском языке. Несмотря на то, что русский и хорватский славянские языки, похожи один на другого – это является проблемой в их усвоении. Проблемами как усвоения РКИ так и в обучению РКИ на фонетическом уровне являются: редукция гласных, интонационная система, произношение некоторых звуков; на морфологическом уровне: образование причастий и деепричастий, и их перевод; проблемами усвоения ХКИ на фонетическом уровне являются усвоение четырёхакцентной системы и орфографических правил. Изучение грамматики проводится путем сопоставления грамматических систем двух языков следующим образом: сначала проводится терминологическое сопоставление в языках, определяются сходные и отличные черты в определении и характеристике изучаемого языкового явления.

Лексическая сочетаемость и "степень свободы" в иностранном языке

При высоком уровне владения иностранным языком «степень свободы» в этом языке зависит большей частью от мастерства овладения лексической сочетаемостью слов в определенных значениях. Автор задается вопросом, насколько возможно «просчитать» лексическую сочетаемость слов и как этому учить, и предлагает свою концепцию изучения лексической сочетаемости слов русского языка, которую последовательно реализует при составлении пособий и заданий для курса русского языка как иностранного. В докладе приведены примеры заданий на отработку лексической сочетаемости некоторых лексических единиц.

1. Лексическая сочетаемость – своеобразный «пик» языковой и речевой компетенции при изучении иностранного языка. Именно с лексической сочетаемостью связано не менее 90 % ошибок при изучении русского языка иностранцами – и это при очень высоком уровне владения языком. Ошибки у иностранцев неизбежны, если они никогда ранее не изучали тему «Лексическая сочетаемость». 
 2. Лексическая сочетаемость может изучаться как в рамках грамматики (как высший этап при изучении «банальной» темы «Падежи»), так и в лексической стилистике: в частности, должна быть рассмотрена сочетаемость синонимов, паронимов и фразеологических единиц. Автором составлены рекомендации и практические задания по лексической сочетаемости для курса русского языка. 
3. Проанализирован ряд ошибок, допускаемых учащимися, представлена типология ошибок по картотеке автора.

Лексические новообразования в аспекте РКИ (на материале языка СМИ и Интернет-ресурсов)

Данное сообщение посвящено анализу новой лексики, отражающей нашу реальность и наше представление о ней, в языке СМИ и Интернет-ресурсов, трудностям ее понимания иностранными учащимися факультета политологии.

Язык – это живая система, постоянно пополняемая за счет наименования новых реалий, понятий, предметов, явлений и т.п., либо новых оценок, даваемых уже существующим. Слова и словосочетания, которые олицетворяют нашу реальность или наше представление о ней, появляются постоянно в языке. Сегодня «создателями» таких новообразований, в первую очередь, являются работники СМИ, политические, общественные деятели, а также блогеры. Для иностранных учащихся факультета политологии такая новая лексика представляет большой интерес, но и большую трудность. Необходимость работы с текстами общественно-политического характера, в которых освещаются актуальные события, требует серьезной работы, чтобы понять их содержание, что невозможно без понимания отдельных языковых единиц. Новые слова и словосочетания передают информацию о нашем времени, образ мыслей другого народа, непривычных социальных ситуаций. Трудность представляет не только понимание и перевод внешней формы слов или словосочетаний (духовные скрепы, Госдура), но, прежде всего, того комплекса значений, смыслов, аллюзий, скрытых в них (евромайдан, чемайдан, хомячки).

Лингвометодические аспекты сопоставления разносистемных языков (на материале русских и эстонских словообразовательных моделей)

Статья освещает лингвометодические аспекты сопоставления словообразовательных моделей русского и эстонского языков. Отглагольная деривация рассматривается в сопоставительно-функциональном ракурсе, нацеленном на оптимизацию преподавания грамматики русского языка эстонцам. Базой данного рассмотрения явилось понимание общности семантики производящей основы и производного, что способствует наиболее эффективному освоению грамматики изучаемого языка. Межъязыковые сопоставления представлены как основа прогнозирования и предупреждения интерференции, являясь предпосылкой для методических разработок.

Актуальность разрабатываемой нами темы определяется недооцененностью роли словообразования в преподавании русского языка учащимся-эстонцам. Механизм транспонирования значений одной части речи в другую понимается большинством исследователей как один из способов овладения иноязычной лексикой, в то время как значимость словообразования для овладения грамматикой изучаемого языка еще недостаточно оценена в сопоставительном и лингвометодическом плане. В настоящее время имеется ряд фрагментарных наблюдений над тем, как учет тех или иных словообразовательных особенностей русского языка способствует освоению аспектов его грамматической системы инофонами. Наше исследование, с одной стороны, занимает положение в общем ряду таких работ, с другой стороны, выделяется из этого ряда в силу специфики ракурса постановки проблемы, а также путей исследования и воплощения в практике преподавания РКИ. Целью исследования является выявление лингвометодического потенциала сопоставления словообразовательных моделей русского и эстонского языков. В фокус настоящего исследования помещено именно отглагольное словообразование, поскольку девербативы (как позволяет судить сопоставительный анализ их семантики и функций) несут комплекс глагольных значений. Данное положение объясняет целесообразность сопоставления словообразовательных моделей в целях обучения русскому языку эстонских учащихся, чей родной язык отличается грамматическим строем, что предполагает активный поиск путей оптимизации изучения русской грамматики. Предлагаемый подход в обучении грамматике, назовем его интегрированным, позволит учащимся более системно и целостно воспринимать изучаемый язык. Сопоставление словообразовательных моделей позволит обозначить возможную интерференцию, а также создаст предпосылки к ее преодолению.

Неясность представления условного наклонения в пособиях по русскому как иностранному ведет к низкому уровню усвоения данного наклонения студентами. Распыленность формальных средств выражения условного наклонения не умаляет его грамматической и коммуникативной ценности, а наоборот, требует консолидации обсуждаемых форм в единой грамматической теме. Для этого предлагается, во-первых, единый термин для условного наклонения, во-вторых, представление его как единой граммемы, противопоставленной другим модальным формам русского глагола, в-третьих, грамматическая типология форм данного наклонения.

Грамматическая характеристика глагольных форм типа Я хочу, чтобы ты ответила; Дали бы сейчас горячую воду!; Прийти бы ему пораньше в пособиях по русскому для иностранцев далека от ясности в отличие от других модальных форм русского глагола. Следствием этой неясности является то, что из всех предикативных форм хуже всего иностранцы усваивают условное наклонение. Возможны две причины данной ситуации. Во-первых, маркировка условного наклонения смещена из морфологической сферы в синтаксическую. Во-вторых, условное наклонение располагает скудными собственными показателями. Единственным претендентом на роль такого показателя выступает частица бы, однако ее грамматический статус неустойчив. При союзе чтобы она считается частью союза, а не глагольной формы. Проблематика условного наклонения оказывается расщепленной между союзами и глаголами. Формальная специфика условного наклонения не ослабляет его положения как граммемы объективной модальности.
Именно благодаря тесной связи с синтаксисом и разнообразным модальным оттенкам, выражаемым данным наклонением, оно имеет важное значение в преподавании русского как иностранного. В порядке грамматической реабилитации условного наклонения для РКИ предлагаются следующие шаги. Во-первых, для обозначения данного наклонения ввести единый термин конъюнктив, удобный своим международным характером и приспособленностью к терминологическому ряду: инфинитив – индикатив – императив – конъюнктив. Во-вторых, признать конъюнктив единым наклонением, противопоставленным индикативу, императиву и инфинитиву (неважно, является ли последний наклонением) и ввести соответствующую тему в пособия по русскому языку. В-третьих, разработать типологию конъюнктива, включающую: а) по форме, конъюнктив претеритального и инфинитивного типа: пришел бы vs. прийти бы; б) по употреблению, конъюнктив в главном и придаточном предложении. Утвердив тему конъюнктива как грамматическую, обеспечить переход к освоению его периферийных форм типа Воды бы сейчас!

Иноязычные глагольные заимствования  конца ХХ – начала ХХI вв. как объект комплексного лингвистического описания.

С активизацией процесса заимствования на рубеже ХХ–ХХI вв. наблюдается рост производства глаголов от иноязычных слов. И непосредственно заимствованные, и производные глаголы-неологизмы приобретают в русском языковом пространстве ряд семантических, грамматических, стилистических и словообразовательных особенностей, а также, нередко, развивают собственные парадигматические и синтагматические свойства. Успешная презентация новейшей и актуальной глагольной лексики иностранным учащимся требует ее многоаспектного лингвистического изучения и описания.

1. В период конца ХХ – начала ХХ вв. в русском языке наблюдается интенсивный процесс активизации иноязычного заимствования. Наряду с другими особенностями данного периода заимствования отмечают также повышенную активность производства глаголов от иноязычных слов. 2. Как показывает анализ научной литературы, заимствованная глагольная лексика в отличие от других частей речи не являлась до сих пор объектом комплексного лингвистического описания в силу разных причин. 3. Основную часть иноязычных глаголов, как показывает материал, составляет производная глагольная лексика англоязычного происхождения. Непосредственно заимствуемых глаголов, получающих соответствующее оформление русскими глагольными суффиксами, значительно меньше. 4. Далеко не все словообразовательные гнезда, образованные в процессе иноязычного заимствования, имеют в своем составе глагол. Появление глагола в таком словообразовательном гнезде возможно при определенных лексико-семантических условиях и характеризует высокую степень освоенности и актуальности ядерной заимствованной лексемы и ее производных в русском языке. 5. При встраивании в языковую систему русского языка иноязычные глагольные неологизмы приобретают ряд семантических, грамматических, стилистических и словообразовательных свойств, а также определенные парадигматические особенности. 6. В рамках анализа заимствованной глагольной лексики актуален вопрос о синтагматических свойствах неологизмов. Встраиваясь в лексическую систему языка-реципиента и входя в состав различных лексико-семантических групп, иноязычные глагольные неологизмы, как правило, «перенимают» синтагматические свойства, присущие синонимичным глаголам, но в ряде случаев приобретают и свои особенности. 7. Многоаспектное лингвистическое описание новейшей глагольной лексики может привнести как некоторый вклад в теорию неологии в целом, так и наметить некоторые пути ее практического изучения и применения на занятиях по русскому языку, в том числе и как иностранному.

Влияние родного языка на изучение местоимения свой иностранными студентами

В работе рассматриваются обусловленные интерференцией родного языка ошибки в употреблении местоимения свой студентами из арабских стран и Индии.

При изучении грамматики русского языка на начальном этапе местоимение свой вызывает у иностранных студентов ряд трудностей. 
В арабоязычных группах преобладают ошибки, вызванные интерференцией арабского языка (замена местоимения свой местоимениями 3-го и 2-го лица, что приводит к искажению смысла высказывания в целом: «Брат попросил Анвара отнести сумку в его комнату» (вместо в свою). Часто студенты употребляют местоимение свой вместо других притяжательных местоимений: Брат помогает мне в своей учёбе. Иногда арабские студенты опускают местоимение свой, что вызывает потерю смысла фразы: Я часто вспоминаю город (вместо (свой город)). В речи англофонов помимо подобных ошибок часто встречается избыточное употребление местоимения свой, вызываемое отсутствием в английском языке соответствия русскому местоимению: она кивнула своей головой. В хинди имеется притяжательное местоимение apnā, которое согласуется с существительным в роде числе и падеже (в мужском роде): tum apnī pustak parţhti ho? (Ты читаешь свою книгу?) Местоимение apnā может употребляться самостоятельно: yahā sab apne hī hãi (тут все свои), что объясняет частое ошибочное употребление студентами свой в значении «родственник»: Когда мой папа умер, все свои вернулись в Индию из Канады. Наличие семантического и функционального эквивалента в родном языке позволяет студентам быстрее осознать значение и особенности употребления в речи русского местоимения свой. Иногда возникают ошибки, вызванные удвоением местоимения свой для передачи значения множественности предметов, принадлежащих субъекту речи: Свои-свои тетради положил тут (положил тут много своих тетрадей) Ошибочное определение грамматического рода местоимения свой редко. 
Прогнозирование на начальном этапе РКИ возможных трудностей в употреблении инофонами местоимения свой способствует повышению мотивации студентов к дальнейшему изучению ими русского языка.

Количественная метафора в структуре значений русских существительных, обозначающих природные явления, связанные с сильным ветром

В докладе рассматриваются метафорические значения существительных буря, ураган, вихрь, шквал. Анализируется количественная метафора как основа формирования переносных значений этих существительных, взаимодействие в структуре метафорических значений сем интенсивности и внезапности, определяется круг сочетаемости лексем в метафорическом значении.

Проблемы лексической многозначности занимают одно из центральных мест в современной лингвистической науке. Исследование механизмов семантической деривации и закономерностей работы этого механизма «позволяет восстановить связи между значениями слова и представить их как единую систему» [Кустова 2004: 10], что дает возможность осмыслить когнитивные основания полисемии как средства концептуализации нового опыта в конкретной лингвокультуре. В русском языке выделяется лексико-семантическая группа существительных, в своем исходном значении обозначающих природные явления, связанные с сильным ветром: буря, ураган, шквал, вихрь.Особое место в семантической структуре данных слов занимает количественная метафора: шквал критики, шквал звонков, буря мыслей, вихрь чувств, ураган негодования.В переносных значениях существительных анализируемой группы важное место занимают семы интенсивности и внезапности.Анализ материалов Национального корпуса русского языка позволяет выявить следующие группы употреблений, в которых реализуется количественная метафора: сочетания с абстрактными существительными (наиболее многочисленная группа), сочетания с конкретными существительными, сочетания анализируемого слова с тем и другим разрядом существительных. При этом наиболее частотны сочетания с абстрактными существительными, обозначающими эмоции или продукт интеллектуальной деятельности.
Литература1. Кустова Г. И. Типы производных значений и механизмы языкового расширения. – М.: Языки славянской культуры, 2004. – 472 с.

В докладе на материале газетных заголовков рассматриваются такие разряды собственно публицистических фразеологизмов как перифразы и социально-политические эвфемизмы.

Использование фразеологизмов в публицистике является частотным приемом, с помощью которого автор передает оценку описываемой ситуации; употребленный в контексте журналистского материала, фразеологизм являет собой пример взаимообусловленности языковой деятельности и опыта человека. Анализ газетных заголовков 2006–2013 гг., а также анализ словарей публицистики (Г. Я. Солганик, А. Б.Новиков, В. П. Берков, В. М. Мокиенко, С. Г. Шулежкова и др.) показали, что общеязыковые фразеологизмы, которые используются в газетной публицистике, обладают, как правило, остро-политическим содержанием и несут в себе социальную оценку. В основном, единицы используются в трансформированном виде (данную особенность диктует необходимость преодоления газетного стандарта), однако не исключается употребление фразеологизмов в нормативном виде. Публицистический стиль речи обладает собственным корпусом фразеологических единиц, который со временем пополняется так называемыми «газетными штампами» и «газетными клише». На наш взгляд, существуют фразеологизмы, которые являются яркой приметой именно газетной публицистики. Это единицы, выполняющие определённые функции (перифразы, например, помогают избежать повторов и расширить синонимию, а эвфемизмы используются с целью смягчения чего-либо негативного и манипулирования сознанием). К разряду таких собственно публицистических фразеологизмов мы относим перифразы (большая тройка, мягкая сила, «закон Димы Яковлева» и др.) и социально-политические эвфемизмы (арабская весна, миротворческая операция, либерализация цен и др.). Таким образом, фразеология публицистики состоит из общеязыковых фразеологизмов, фразеологизмов, характерных для газетной публицистики, а также из газетных штампов и клише.

К проблеме восприятия "сложного синтаксиса" современной русской художественной прозы  в практике преподавания РКИ

Изменения синтаксической организации современной русской художественной прозы вызывает трудности при восприятии текста студентами, изучающими РКИ. В докладе рассматриваются разновидности современных разговорных синтаксических построений и описываются механизмы адаптации подобных моделей к условиям художественного текста.

Вопросам языковой «сложности» современных художественных текстов в последние десятилетия. посвящены исследования многих русистов. Вслед за Т.Н. Марковой многие исследователи обращают внимание на тот факт, что современных писателей интересует больше не та или иная идея художественного текста, а эстетическая доминанта, которая «проявляется в особом внимании к языку, к тому, как, с помощью каких языковых средств выражена мысль» (Маркова Т.Н., 2002). Основной языковой особенностью современной художественной прозы является одновременное использование книжной лексики, просторечий, жаргона и даже фонетических искажений, ведущее к смешению различных стилей. Наряду с лексикой следует отметить и различные синтаксические изменения текстов русских авторов конца 20 – начала 21 веков. Обращаясь к разговорным конструкциям современной прозы, традиционное внимание уделяется парцеллированным, эллиптическим и контаминированным структурам. Особого внимания заслуживает и повышение функции модальности, которая приводит к усложнению синтаксической организации художественного текста и увеличению информативного объёма предложения. В представленном докладе предпринята попытка описания основных механизмов адаптации моделей разговорного синтаксиса к условиям художественного текста. Изучение элементов разговорного синтаксиса позволит студентам не только адекватно понимать художественный смысл изучаемого произведения, более правильно выбирать грамматические конструкции для оформления своего высказывания, но и совершенствовать навыки восприятия речи на уровне высказывания. 1. Маркова Т.Н. О некоторых аспектах динамики речевых форм в художественной прозе конца ХХ в.//Вестник Омского государственного университета. Омск, 2002, №8.С.126.

Языковые тенденции современного студенческого социолекта в виртуальном дискурсе (на примере общения в социальной сети)

Аннотация доклада Тезисы посвящены проблематике современного студенческого социолекта, описывают наблюдаемые в настоящий момент языковые тенденции при общении в социальной сети.

Развитие интернет-коммуникации привело к появлению виртуального дискурса (далее – ВД). Новые условия речепорождения влияют, прежде всего, на речь представителей молодежной среды, поскольку именно они наиболее активно используют виртуальную среду в повседневном общении. Для студенческого социолекта в ВД характерны повторы, незаконченные синтаксические конструкции, самоперебивы, конструкции с именительным темы, междометия, обсценная лексика, эвфемизмы. Социальная сеть дает равные возможности общения, это объясняет частотное обращение на ты к незнакомым людям; фиксируются грамматические, стилистические, пунктуационные ошибки, стяжения (все прекрасны, кроме мя), сокращения или недописанные слова (ты будешь во вт? Пасиб. Вот, кст, та же проблема. Инфа вместо информация). Ошибки в большинстве случаев связаны с уровнем грамотности, сокращения же делаются осознанно в целях экономии времени. Экспрессия достигается умножением гласных (Сестрёнка огооооооооонь! Много работы и подааарки!), графически – путем выделения значимых слов заглавными буквами, умножением восклицательных и вопросительных знаков, использованием специальных эмотивных знаков – смайлов. Характерной чертой оценочности речи молодежи в интернете можно считать словотворчество (чудесатый новый год; шикарнитет). Довольно частотны иностранные заимствования (в основном англицизмы), написанные кириллицей (диар френдз, оукей и пр.), диминутивы, подражание детской или неправильной речи (фафкучилась вместо соскучилась; низя вместо нельзя). Наблюдаемые тенденции могут послужить базой исследований речевого и психологического портрета современного носителя языка.

О противопоставлении активности/пассивности в современной индоевропеистике и психосистематике

О противопоставлении активности/пассивности в современной индоевропеистике и психосистематике.

Русское "как заяц под бороной" и его инославянские параллели в этнолингвистическом освещении

Русское "как заяц под бороной" и его инославянские параллели в этнолингвистическом освещении.

Знаки культуры в художественном тексте: методический аспект проблемы

Знаки культуры в художественном тексте: методический аспект проблемы.

Новгородская Корнильевская летопись — памятник новгородского летописания второй половины XVII в.

Новгородская Корнильевская летопись занимает особое место в истории не только новгородского, но и общероссийского летописания второй половины XVII в. Единственный список летописи до самого недавнего времени оставался неизвестным исследователям. Проделанная работа по его изучению позволила не только определить источники этого памятника, возможный круг авторов, составителей и инициаторов создания, его место в традиции отечественного летописания второй половины XVII в., но и внести существенные коррективы в историю создания целого ряда сочинений историко-литературного характера того времени.

Во второй половине XVII в. в Новгороде создается ряд летописных памятников, в числе которых такие крупные произведения, как Новгородская Третья, Новгородская Уваровская, Новгородская Забелинская, Новгородская Корнильевская летописи (Азбелев, 1960; Яковлев. 1993, 1997). Особое место среди них занимает Новгородская Корнильевская летопись.
Автором настоящего доклада была прослежена история единственного списка этой летописи (БАН 34.4.1.). Его первоначальная редакция была создана в середине XVII в., но основная работа над ним проводилась в 1670 - 1680-х гг. На основании изучения текста можно утверждать, что составителей было не менее семи человек, основная деятельность приходилась на вторую половину 1670-х гг. и, особенно, на 1683 – 1685 гг. Работа велась при Софийском соборе, церкви апостола Андрея на Щитной улице, на заключительном этапе, вероятно, в Троицком Зеленецком монастыре. В основе летописи — материалы Софийской Первой летописи младшей редакции с включениями из Лаврентьевской, Воскресенской, Новгородской Второй, Четвертой и Пятой (по Хронографическому списку) летописей и другие литературные памятники. Особый интерес представляют дополнения к летописи, которые были сделаны из малоизвестных и недошедших до нас источников: сказаний, легенд, ктиторских надписей, описаний новгородских святынь, монастырских летописцев и пр.
Изучение летописи и ее сравнение с другими новгородскими памятниками этого времени показывает, что именно она послужила основой для создания Новгородской Третьей (как пространной, так и краткой редакций), а также, но в меньшей степени, Новгородской Забелинской летописей, а также, вероятно, привлекалась уже в XVIII в. составителями Новгородской Погодинской летописи. Удалось проследить и историю рукописи, содержащей этот памятник. Основная работа над ним велась в период нахождения на новгородской кафедре митрополита Корнилия (1674–1695 гг.). Существует достаточно убедительные свидетельства, позволяющие предположить, что он имел непосредственное отношение к данной деятельности, благодаря чему автором настоящего доклада и было предложено именно такое название памятника — Новгородская Корнильевская летопись. После оставления кафедры и отъезда в Троицкий Зеленецкий монастырь Корнилий забирает рукопись с собой. В монастыре она остается вплоть до смерти Корнилия в 1698 г., после чего по инициативе архиепископа Феодосия перевозится обратно в Новгород и хранится в Софийском соборе. В дальнейшем она оказалась у новгородского дворянина П. Н. Крекшина, который передал ее в Библиотеку Академии наук 31 октября 1748 г. (согласно «Камерному каталогу» она поступила в 1742 г.), где летопись находится вплоть до сегодняшнего дня. Однако, несмотря на то, что она привлекала внимание ряда исследователей XVIII — начала XIX вв. (М. В. Ломоносова, А.-Л., Шлецера, П. Строева, Н. Арцыбашева и др.), а в 1795 г. была даже предпринята попытка ее частичного издания (интересно, что часть тиража находилось на складе в Академии наук еще в начале XX в.), летопись оказалась забыта. Рукопись в наше время была упомянута в литературе лишь С. Н. Азбелевым (условно атрибутирована им как список Новгородской Уваровской летописи с оговоркой, что на самом деле он является черновиком другого летописного свода (Азбелев, 1960)). Дальнейшее ее изучение было осуществлено автором настоящего доклада, благодаря чему и удалось установить ее особое место в истории новгородской историко-литературной традиции второй половины XVII столетия. 

Литература: Азбелев С. Н. Новгородские летописи XVII в. Новгород. 1960; Азбелев С. Н. Текстологическое исследование Новгородской Уваровской летописи // Труды Отдела древнерусской литературы. Т. XVI. М.-Л., 1960; Яковлев В. В. Летопись Новгородская Третья; Летопись Новгородская Забелинская; Летопись Новгородская Уваровская // Словарь книжников и книжности Древней Руси. Вып. 2 (XVII в.). Ч. 2., СПб., 1993. С. 287 – 295; Яковлев В. В. Новгородское летописание XVII в. Автореф дис. ...канд. ист. наук. СПб., 1997.

Гомилии Трифона Петрова как образец выговского красноречия (на материале торжественных слов на Господские праздники)

Доклад посвящен рассмотрению особенностей художественной манеры писателя выговской литературной школы Трифона Петрова. Анализ осуществляется на материале гомилий автора, посвященных Господским двунадесятым праздникам. Исследуется композиционная составляющая произведений, их стилистическое своеобразие, выделяются специфические черты экзегезы писателя.

Период расцвета, который переживала русская ораторская проза в конце XVII — начале XVIII вв., неразрывно связан с деятельностью представителей Выго-Лексинского старообрядческого общежительства. Основанная в Заонежье в 1694 году Выгорецкая пустынь со временем превратилась в крупнейший книжный центр со своей собственной литературной школой, воспитавшей не одно поколение талантливых писателей. В их числе автор, оказавший большое влияние на развитие гомилетики на Выгу, — Трифон Петров.
Основной корпус сочинений Трифона Петрова представлен торжественными словами, посвященными великим праздникам церковного календаря, а также гомилиями в честь святых. В настоящее время известны тексты 11 слов на 9 двунадесятых праздников, среди них имеются гомилии на следующие Господские торжества: Воздвижение (2 слова), Рождество Христово, Богоявление, Сретение, Вход Господень в Иерусалим, Сошествие Святого Духа. Используя в качестве примеров данную часть творческого наследия Трифона Петрова, мы постараемся выделить некоторые черты, характерные для художественной манеры этого незаурядного проповедника. Не секрет, что выговские писатели уделяли особое внимание словесному мастерству. Ориентация на барочные нормативные поэтики диктовала определенное стилистическое оформление, заключавшееся, в том числе в нарочитой пышности языка, изобилующего риторическими фигурами. Однако, несмотря на кажущееся нагромождение образов и избыточность средств выразительности, гомилии Трифона Петрова отличаются четкой архитектоникой и прозрачностью стиля. Написанные им слова предназначались для произнесения в торжественной обстановке перед большим числом слушателей, поэтому для него, как для проповедника, важно было донести сакральный смысл праздника, найти в душах пришедших отклик. Композиция слов выговского ритора традиционна и обусловлена жанровыми рамками; она состоит из трех частей: вступления, основной части и заключения. Каждая из частей, в свою очередь, обладает собственной структурой, дробясь на семантически и интонационно маркируемые элементы. Вступления гомилий Трифона Петрова хранят следы тщательной и кропотливой авторской работы. С точки зрения предписаний риторик, они выстроены безукоризненно: в них излагается суть прославляемого события, формулируются цели проповеди, намечаются основные мотивы, которые впоследствии будут развиваться, но самое главное — каждое вступление несет в себе сильный эмоциональный заряд: писатель использует впечатляющий набор средств с целью овладения вниманием слушателей. Основная часть слова, согласно норме, должна раскрывать суть празднуемого события, разъяснять его религиозный смысл. Но мастерство Трифона Петрова в том, что, не выходя за определенные традицией границы содержания, он очень умело варьировал способы передачи информации. Как и в гомилиях Кирилла Туровского, художественные особенности которых были описаны И. П. Ереминым[1], у выговского вития изложение подчиняется риторической амплификации, составляющей фундамент стилистического строя слов. Автор использует ряд мотивов, каждый из которых подвергает словесному распространению, пытаясь охватить все смысловые нюансы. 
В заключительной части своих гомилий Трифон Петров кратко обобщал сказанное и произносил молитву. 
 Обладающие стройной композицией и глубоким богословским содержанием, но лишенные навязчивого дидактизма, стилистически оформленные по правилам барочных риторик, но в своей основе продолжающие традиции святоотеческой литературы слова Трифона Петрова являют собой прекрасные образцы торжественного красноречия и выдают в своем авторе образованного книжника и настоящего мастера слова.
 [1] Еремин И. П. Ораторское искусство Кирилла Туровского // Труды Отдела древнерусской литературы. М.; Л., 1962. Т. 18. С. 51.

Жанровые и языковые особенности  «Славы торжеств и знамен…» Ильи Копиевского

Илья Федорович Копиевский — один из виднейших деятелей Петровской эпохи. Он переводил и составлял тексты и издавал в Амстердаме книги на русском языке по велению Петра I. Среди его текстов выделяется написанная в 1700 году «Слава торжеств и знамен…», в которой в стихотворной форме воспевается победа России над Турцией, взятие Азова и прославляется Петр. Язык текста, который является стихотворным панегириком петровской эпохи (жанровые особенности будут рассмотрены в докладе подробно) можно охарактеризовать как гибридный церковнославянский.

Илья Федорович Копиевский — один из виднейших деятелей Петровской эпохи. В Амстердаме по указу Петра он составлял тексты, которые были предназначены для прославления российского государства и просвещения молодого поколения. Поэтому большая часть его сочинений носит просветительский характер: басни, арифметика, грамматика, военная, математическая и астрологическая книги.
Особого внимания заслуживает «Слава торжеств и знамен…» — стихотворный панегирик Ильи Копиевского, изданный им в 1700 году (полное название: «Слава Торжествъ и знаменъ Победъ Пресветлеишаго и Августеишаго Державнеишаго и Непобедимеишаго Великаго Государя Царя и Великаго Князя Петра Алексеевича всея великия и малыя и белыя Росии Самодержца»).
Текст предваряется двумя эпиграфами, взятыми из сочинений Аввакума и из Евангелия от Иоанна. «Слава...» состоит из двух стихотворных восхвалений Петру I: «Песнь победная» (где воспевается победа России над Турцией) и «Безсмертная слава преславных дел противу турком. Преславне совершившихся к тому торжества, и победы, мир приносящыя в кратце списана … от лета ахчз (1697) даже до аψ (1700)», где говорится об освобождении Азова; также текст содержит восхваления Петра I.
«Слава...» содержит большое количество перефразированных текстов псалмов (иногда содержится указание на номер псалма, иногда нет). Также рефреном повторяется фраза (с вариантами), данная на латинском и русском языках: «O Victoria, victoria, victoria beata, // Plus centies, plus millies, victoria amata. // О Победа, победа, победа блаженна, // Боле ста, боле тысящажъ и возлюбленна».
Язык панегирика является большей частью книжным, хотя и содержит определенное количество русизмов.
В первой части текста среди 23 форм инфинитива выделяется 16 форм на -ти (из них 14 рифмуются друг с другом; 9 форм стоят после модальных слов) и 7 форм на -ть (из них 2 рифмуются друг с другом; 2 инфинитива стоят после модальных слов). В некоторых случаях формы на -ти и -ть соседствуют и даже зависят от одного глагола: «Какожъ мне величати, какожъ ми тя славить».
Во второй части форм инфинитива 57. Из них 30 — это инфинитивы на -ти (из них 2 с ударным -ти; 20 рифмуются друг с другом; 9 стоят после модальных слов). Инфинитивов на -ть 27 (из них 6 рифмуются друг с другом; 9 стоят после модальных глаголов).
Такое соотношение, с одной стороны, показывает, что указанные формы являются для автора взаимозаменяемыми. С другой стороны, количество инфинитивов на -ть увеличивается ближе к концу текста, что, возможно, связано с ослаблением контроля автора за употреблением форм. В этом случае, а также с учетом того, что среди рифмующихся форм инфинитива преобладают инфинитивы на -ти, можно говорить о том, что формы на -ти воспринимались автором как более книжные, нежели инфинитивы на -ть.
Среди форм прошедшего времени преобладают формы аориста (в первой части 11 форм аориста и 8 форм имперфекта для 3 лица единственного числа; во второй части 86 форм аориста и 10 форм имперфекта для 3 л. ед. ч, 28 форм аориста для 3 л. мн. ч.). Во второй части появляются формы на -л без связки, причем, как и в случае с инфинитивами на -ти, их процент увеличивается к концу текста (подобная картина наблюдается и в других текстах Копиевского). Всего таких форм 36 (35 форм 3 л. ед. ч., 1 форма 3 л. мн. ч.), из них 18 рифмуются друг с другом, а 3 являются рифмами к существительным.
Язык текста «Славы...» является гибридным церковнославянским, что обусловлено в первую очередь его жанром.

Стилистические проблемы «Краткого руководства к красноречию…» М. В. Ломоносова

Доклад посвящен рассмотрению стилистической структуры «Краткого руководства к красноречию…» М. В. Ломоносова в аспекте истории русского литературного языка. Основное внимание уделяется выявлению стилистической многоплановости ломоносовского текста и формированию в нем оппозиции «язык науки — язык поэзии».

1. Несмотря на многочисленные упоминания об определяющей роли М. В. Ломоносова в формировании русского литературного языка середины, его реальный вклад в процессы языкового развития далеко не ясен.
2. Для определения значения языка Ломоносова (а не его лингвистических теорий) в истории русского литературного языка необходимы конкретные исследования созданных им языковых памятников.
3. Рассмотрение стилистической структуры «Краткого руководства к красноречию…» в аспекте истории русского литературного языка позволит выявить стилистическую многоплановость ломоносовского текста и увидеть формирование в нем оппозиции «язык науки — язык поэзии».

«Далече простирающиеся аллеи»: к проблеме референции в стихотворных надписях М. В. Ломоносова

В докладе представлен анализ текстов, связанных с иллюминацией в честь годовщины коронации императрицы Елизаветы Петровны, которая была представлена в Петербурге 25 апреля 1751 года. Предметом исследования стали: проект иллюминации Я. Штелина, перевод В. И. Лебедевым этого проекта на русский язык, стихотворные надписи Я. Штелина и М. В. Ломоносова, описание состоявшегося праздненства, опубликованное в «Санкт-Петербургских ведомостях». Особое внимание уделено семантике и референциальной отнесенности слова «аллея» в текстах В. И. Лебедева и М. В. Ломоносова.

1. В докладе анализируются тексты и рисунки, связанные с иллюминацией в честь годовщины коронации императрицы Елизаветы Петровны, которая была представлена в Петербурге 25 апреля 1751 года. Предметом исследования стали: проект иллюминации Я. Штелина, перевод В. И. Лебедевым этого проекта на русский язык, стихотворные надписи Я. Штелина и М. В. Ломоносова, чертеж, созданный в соответствии с проектом Штелина немецким живописцем и рисовальщиком И. Э. Гриммелем, описание состоявшегося праздненства, опубликованное в «Санкт-Петербургских ведомостях». 
2. Особое внимание уделено семантике и референциальной отнесенности слова «аллея» в текстах В. И. Лебедева и М. В. Ломоносова, а также встречающимся у Я. Штелина немецким эквивалентам данной лексемы: «Bogen» (арка), «Laub-Bogen» (садовая арка) и «Laubgang» (аллея). В иллюминационном действе свет, исходящий от сакрализованных символов русской монархии (скипетра и короны), проходит сквозь символические границы России, достигая других стран через отверстия в сложной иллюминационной конструкции (арки), которые Я. Штелин назвал «Bogen» или «Laub-Bogen», а В. И. Лебедев — аллеями.
3. По-видимому, значение русского слова «аллея» должно быть описано следующим образом: ‘в проектах фейерверков и иллюминаций XVIII века — проем, проход, арка в иллюминационной конструкции’. Именно в этом специфическом значении и в этих специфических имманентных связях с немецкой культурой и немецким языком, с личностью Я. Штелина слово «аллея» является нам в идиолекте М. В. Ломоносова (в заглавии надписи: «Надпись на иллуминацию, представленную в торжественный день Коронования Ея Величества Апреля 25 числа 1751 года перед Зимним домом, где изображена в Амфитеатре окруженная сиянием Императорская корона и скипетр на украшенном постаменте с вензловым именем Ея Величества, по обеим сторонам два портала далече простирающихся аллей, при которых поставлены грудные изображения четырех частей света».

Доклад посвящен одному из ключевых лирических жанров русской литературы XVIII века — торжественной оде. Предмет внимания докладчиков — сенсорная организация одического мира. Материалом послужили торжественные оды М. В. Ломоносова и В. П. Петрова.

В торжественной оде М. В. Ломоносова традиционные риторические модели (золотой век и умирающий и воскресающий герой) метафорически развертываются в грандиозную одическую модель мира, но наряду с ними заявляет о себе новая система поэтической образности, реализующая в индивидуально-авторской метафоре непосредственное отношение поэта к жизненному опыту. 
В торжественной оде В. П. Петрова сенсорный код представлен в основном не на метафорическом, а на непосредственном, чувственном уровне. Доминантным оказывается звуковой ряд. Восприятие од Петрова определяется во многом их звучностью — при том, что опосредованный этими звуками мир петровских од нельзя назвать звучащим.

Устойчивые словосочетания в сочинениях М. В. Ломоносова (к постановке проблемы)

В докладе рассматриваются некоторые специфические особенности употребления устойчивых словосочетаний в сочинениях М. В. Ломоносова на фоне их развития в русском языке XVIII в.

Цель доклада состоит в том, чтобы выявить семантические и структурные особенности некоторых устойчивых словосочетаний в сочинениях М. В. Ломоносова, а также проследить их функционирование в русском языке XVIII века. Сделана попытка:
провести предварительную классификацию этих сочетаний по грамматически ведущему компоненту (глагольные, именные и др.),проанализировать сочетания по степени семантической усложненности общего значения по отношению к значениям компонентов,проследить функционирование сочетаний в различных жанрах,определить круг близких по значению сочетаний, объединенных единством общего инвариантного значения,рассмотреть употребительность сочетаний до XIX века, особенности их семантики.

Доклад посвящен изучению роли восточных мотивов в оде Г. Р. Державина «Фелица». Рассматриваются различные приемы создания «восточного колорита», значение восточных мотивов для текста конкретной оды и — шире — державинских произведений к Фелице в целом, устанавливается их связь с формированием литературного пространства как пространства вымысла.

Использование восточных мотивов — одна из особенностей оды Г. Р. Державина «Фелица».
Восточные мотивы, отсылающие к своеобразному претексту державинской оды — «Сказке о царевиче Хлоре» (1781) Екатерины II, по-разному проявляются в «Фелице»: 
в подзаголовке оды, предпосланному ей при первой публикации;в именовании вельмож мурзами и калифами;в «географии» стихотворения («царевна Киргиз-Кайсацкая орды»; Багдад, Смирна и Кашемир перечислены как возможные города обитания Фелицы);в том, что военные мечты вельможи распространяются на Восток;в подражании условному восточному стилю. Во многом именно ориентальные мотивы создают и поддерживают в «Фелице» атмосферу условного, полуигрового пространства. Они являются одной из составляющих вырабатываемого Державиным «забавного» слога. Конкретные реалии, достоверные детали в портретных характеристиках в сочетании с элементами «восточного маскарада» создают удивительный эффект вымышленной, собственно художественной реальности, возможности которой оказываются шире и богаче возможностей реальности нехудожественной. 
Восточные мотивы используются Державиным и в других произведениях фелицианского цикла, участвуют в создании литературной маски Державина — «мурзы».

Между «Бедной Лизой» и «Натальей, боярской дочерью»: нарративные стратегии в повести-сказке Н. М. Карамзина «Прекрасная Царевна и счастливый карла»

Основная цель доклада — анализ нарративных стратегий в повести-сказке Н. М. Карамзина «Прекрасная Царевна и счастливый карла» (1792) в сопоставлении с предшествующей изучаемой сказке повестью писателя «Бедная Лиза» и последовавшим сразу вслед за ней текстом «Натальи, боярской дочери». Особое внимание уделяется рассмотрению способов ориентации на фиктивного читателя (реципиента) в означенных трех произведениях с точки зрения эволюции принципов повествования в прозе Карамзина.

Повесть-сказка Н. М. Карамзина "Прекрасная Царевна и счастливый карла. Старинная сказка, или Новая карикатура", увидевшая света на страницах "Московского журнала" в 1792 году — как раз в период между опубликованием в этом же журнале "Бедной Лизы" (1792, Часть Шестая, Книжка Третья) и "Натальи, боярской дочери" (1792, Часть Восьмая) — оказалась полузабытой читателями и на протяжении долгих лет крайне мало привлекала внимание ученых. В тех случаях, когда исследователи всё же обращались к данной повести, они, как правило, ограничивались кратким пересказом содержания или анализировали только единичные фрагменты текста.
Тем не менее, оригинальная повесть-сказка заслуживает внимательного, досконального изучения по многим причинам. В частности, пристального рассмотрения требуют способы организации повествования, предлагаемые Карамзиным в "сказке". Далеко не праздным представляется вопрос: тяготеет ли "Прекрасная царевна..." по своим нарративным особенностям к непосредственно предшествовавшей ей "Бедной Лизе" или же, напротив, к последовавшей за ней "Наталье, боярской дочери"?
Однако прежде чем обратиться к данной проблеме, необходимо сначала выявить сами отличия в построении повествования в двух самых известных повестях писателя. В ходе анализа текстов нам приходится вступить в спор с укоренившимся в научном мире представлением о некоем "единообразии", едва ли не "тождественности" повествовательной манеры в написанных почти одновременно "Бедной Лизе" и "Наталье, боярской дочери", в особенности — в отношении принципов взаимодействия категорий "фиктивный нарратор (повествователь)" — "абстрактный читатель / идеальный реципиент" (терминология В. Шмида). Это представление происходит, по всей вероятности, из не совсем точной интерпретции высказывания В. Н. Топорова о том, что "собственно, с Карамзина, всегда учитывающего интересы читателя, адресующегося к нему и подчеркивающего конкретность и актуальность этой связи, и начинается ставшее позже традиционным приемом обращение к читателю: Любезный читатель!... " [1].
Однако в ходе последовательного сопоставления текстов обнаруживается, что принципы организации повествования "Бедной Лизы" в плане ориентации на читателя, несмотря на немалое их сходство с таковыми "Натальи, боярской дочери", тем не менее имеют и некоторые явные отличительные признаки. В то же самое время, текст "Прекрасной Царевны..." в сфере "взаимоотношений" нарратора и читателя демонстрирует большую близость к повести о боярской дочери. Выявленные особенности повествования всех трех произведений позволяют выдвинуть предположение о том, что повесть-сказка "Прекрасная Царевна...", скорее всего, создавалась Карамзиным уже после завершения "Бедной Лизы" — в промежутке, а возможно, даже почти параллельно с "Натальей, боярской дочерью", поскольку многие стратегические нюансы из области построения нарратива, присущие повести-сказке, с очевидностью не просто повторяются, но получают дальнейшее развитие и совершенствуются в "Наталье, боярской дочери".

[1] Топоров В. Н. «Бедная Лиза» Карамзина. Опыт прочтения: К двухсотлетию со дня выхода в свет. М.,1995. С. 88&

В конце прошлого века замечательный отечественный литературовед В. Н. Топоров ввел в научный обиход термин «Петербургский текст». Сегодня изучением феномена Петербургского текста активно занимаются российские и зарубежные исследователи. (Отметим, что вслед за научными трудами, посвященными Петербургскому тексту, в гуманитарном сообществе ожидаемо возникли аналогичные концепты: «Московский текст», «Одесский текст», «Кавказский текст» и т. д.) В трактовке Топорова, Петербургский текст представляет собой совокупность произведений, которые, будучи написанными разными авторами в разное время, могут быть, однако, прочитаны как единый в своих основах сверхтекст; это ряд фиктивных миров, которые, коррелируя друг с другом, образуют художественное целое — мистическое резонансное пространство, по которому бродят тени Германна и Поприщина, Раскольникова и Мышкина.
Но если мы, вслед за Топоровым, признаем факт несомненного существования системы инвариантных тем, мотивов и коллизий, именуемой Петербургским текстом, то почему бы не задуматься о параметрах и свойствах более масштабной фикционально-резонансной структурной целостности — Русского текста мировой литературы? Чтобы разобраться в особенностях Русского текста как единой целостной структуры, необходимо прежде всего выявить ключевые сущностные принципы и базовые ценности, составляющие основу российского национального бытия.
Представляется, что очень точно сумел раскрыть основополагающую коллизию, которая является доминантой нашего менталитета и главным регулятором нашей истории, Н. А. Бердяев. Этот философ указал, что русский народ всегда отличала «устремленность к трансцендентному», в силу чего он не был поглощен «жаждой земной прибыли и земного благоустройства». Алгоритм нашего бытия в значительной мере обусловлен именно фактором неукорененности в житейской сфере существования. Все тот же Бердяев очень точно назвал Россию «страной бытовой свободы».
Русский текст с известными оговорками можно охарактеризовать как совокупность историй о том, как всевозможные попытки достойных, талантливых людей добиться земного благоустройства — то есть карьеры, жизненного успеха, любовно-семейного счастья, материально-хозяйственного изобилия и т. д. — раз за разом оборачиваются неудачами. Если же все складывается хорошо, благополучие все равно оказывается неполным, относительным, временным: счастье обнаруживает ущербный и «животный» (Л. Н. Толстой) характер.
В Русском тексте можно выделить несколько относительно самостоятельных линий ` в соответствии с тем, с какими именно факторами в первую очередь сталкиваются герои, пытающиеся гармонизировать свое существование. В первую очередь отметим «почвенническую» разновидность Русского текста. К ней относится ряд ситуаций, где герой-интеллектуал по ходу развертывания сюжета, основу которого составляют вышеупомянутые попытки добиться земного благоустройства, вступает в соприкосновение с обстоятельствами или лицами, воплощающими стихийные народно-национальные начала. Возможно вычленение в качестве самостоятельной линии Русского текста ряда историй о «лишних людях». Ситуация метаний героя-интеллектуала, тщетно пытающегося отыскать свое место в окружающем мире, при всей ее социально-исторической локализации, обретает в русской классике XIX века универсально-символический смысл, олицетворяя напряженные попытки России отыскать собственную национальную идентичность.

В докладе рассмотрены взгляды графа Д. И. Хвостова — литературного критика на основе материалов его личного архива, хранящегося в рукописном отделе ИРЛИ (Пушкинский Дом); приводятся новые, ранее неизвестные высказывания графа о современной ему литературной среде. Они позволяют увидеть в поэте-графомане не только объект насмешек современников, но и тонкого литературного критика. Это способствует расширению нашего представления о литературной деятельности Хвостова.

Вопрос о графе Хвостове-критике пока не поднимался в исследовательских работах. Вошло в традицию представлять знаменитого графомана пародической личностью, а его воззрения на литературу и критику едва ли достойными внимания. Между тем, мнения графа представляют определенный интерес для характеристики всего литературного процесса его времени. «Славный фельдмаршал прошедшего столетия граф Миних писал к Екатерине II, что он снимает шляпу пред всякою баркою, плывшею по Ладожскому каналу. Я, подобно сему Великому мужу, рад кланяться каждому основательному разбору, касающемуся до российского сочинения», - признавался Хвостов в одном из своих писем. На его глазах менялись стили и направления. Проживший долгую жизнь, «поэт, любимый небесами» (как иронически характеризовал его Пушкин) до конца дней интересовался литературой. Хвостов верил в объективную истину в искусстве, а задачу критики видел в непредвзятом подходе к литературному произведению. Являясь сторонником классицистического направления в литературе, Хвостов считал четкое следование предписываемым правилам - залогом истинной оценки литературного творчества. Граф полагал, что «критика беспристрастным судом своим оценивает дарование разбираемого ею писателя, определяет силу слов и расположение речи по правилам языка, она обуздывает всякое гибельное для словесности нововведение, которое впоследствии времени обращается во вред общественный. Изящный вкус основан на правилах, извлекаемых просвещенными мужами из творений великих писателей и на самой природе. Малейшее удаление от границ ее, вредно для истинного вкуса и народного языка». Хвостов характеризует идеального сочинителя так: «Истинный писатель, одаренный светом любомудрия, воспитанный благородными чувствами, сражаясь в сочинениях своих против пороков, проповедует современникам и потомству добродетель. Вот его подвиг! Он совершает оный, свободно паря по пространству мира зримого духовного, и не расставляет по тщеславию сетей для уловления ближних». Определенный интерес представляет оценка Хвостовым и собственных творений. С течением времени литературная активность Хвостова-критика, проявлявшаяся в полемических выступлениях начала 19 столетия, постепенно угасает. В пушкинскую эпоху граф больше созерцает течение литературного процесса, чем участвует в нем. В архиве Хвостова сохранились его заметки о современном состоянии литературы. Свои наблюдения Хвостов намеревался включить в собрание сочинений, назвав их "Записками о словесности". Смерть помешала ему осуществить задуманное.

«Не пой...»: образы печальной памяти в литературе первой трети XIX в.

Стихотворение А. С. Пушкина «Не пой, красавица, при мне...» (1828) традиционно рассматривается как поэтическая репрезентация конкретного эпизода авторской биографии. Соответственно, исследователи, как правило, уделяют преимущественное внимание поиску прототипов и уточнению фактов, предположительно легших в основу лирического сюжета (см., напр.: Бартенев 1914: 28–29; Цявловский 1962: 383–384, 386–389; Иезуитова 1974: 133–136). Несмотря на недостаточную доказательность в данном случае буквальных биографических атрибуций и параллелей (см.: Есипов 2002: 106–108), произведение практически не изучалось в качестве составляющей историко-литературной и культурной реальности пушкинского времени. Эту лакуну и призвано восполнить мое исследование.
Пушкинское стихотворение рассматривается здесь как пространство сопряжения и взаимодействия целого ряда литературных мотивов, связанных с образом печальной памяти как объектом культурной рефлексии. Эти мотивы формируют актуальный для пушкинского текста сюжет, основой которого служат отношения между песней (маркером коллективной национальной или религиозной идентичности, носителем и транслятором памяти об историческом прошлом или индивидуальном событийном или эмоциональном опыте), исполнителем и слушателем. Конструктивными моделями этого сюжета, вариативно реализуемого в литературе пушкинской эпохи, выступают, среди прочего, библейский псалом «На реках вавилонских» (Пс. 136: 1–6) и эпизод первой песни «Одиссеи» (ст. 336–344), в котором Пенелопа просит кифариста Фемия прервать песню о возвращении ахейцев из Трои, пробуждающую в ней болезненные воспоминания.
Источником проблематизации служит напряжение между разными представлениями о функции и природе песни; между картинами мира исполнителя и слушателя; между коллективной и индивидуальной реальностями. Примечательно, что к пушкинскому времени последняя оппозиция начинает размываться. Память нации трактуется как производное эмоциональной природы человека, тяготеющей к меланхолии. Соответственно, печальная песня, ассоциирующаяся с образом страны, утраченной лирическим героем, предстает, с одной стороны, транслятором коллективной памяти (см., напр.: Chateaubriand 1834: 437), а с другой –– средством консервации и воссоздания индивидуального опыта. Благодаря этому обозначенный сюжет приобретает возможность реализации с помощью устойчивых «формул» поэтического языка пушкинской эпохи, обладающих собственной историко-литературной и сюжетной традицией (репрезентация воспоминания как видения; воспроизведение облика утраченной любви в чертах новой возлюбленной и т. п). Иными словами, пушкинский текст концентрирует в себе целый ряд актуальных для эпохи литературных мотивов и культурных представлений, имеющих принципиально разную природу, ориентированных на разные традиции и, соответственно, вступающих в неоднозначное динамическое взаимодействие.

 Литература: Бартенев 1914 — Бартенев П. И. Пушкин в Южной России. М., 1914. Иезуитова 1974 — Иезуитова Р. В. «Не пой, красавица, при мне...» // Стихотворения Пушкина 1820–1830-х годов: История создания и идейно-художественная проблематика. Л., 1974. Цявловский 1962 — Цявловский М. А. Статьи о Пушкине. М., 1962. Есипов 2002 — Есипов В. М. «Печаль моя полна тобою...»: (Обзор комментариев) // Московский пушкинист. М., 2002. Вып. 10. Chateaubriand 1834 — Chateaubriand F.-R. de Œuvres complètes. Paris, 1834. T. 3.

Роль традиций и мифологем русской литературы в становлении локального городского текста (Архангельск в сочинениях М. Ф. Истомина и М. И. Сибирцева)

В докладе представлен анализ произведений об Архангельске местных авторов XIX в. М. Ф. Истомина и М. И. Сибирцева; выявляется характер использования ими традиций и мифологем, сформированных в национальной русской литературе и, в частности, в Петербургском тексте, в предыдущие литературные эпохи.

1. Рассматриваемые произведения иллюстрируют начальный период формирования Архангельского городского локального текста и литературно-художественного осмысления городского ландшафта. 
 2. Художественная реконструкция истории города строится аналогично описаниям возникновения Петербурга в оде XVIII века, с использованием тех же мифологем, мотивов и образов. 
3. Традиции Просвещения и литературы классицизма оказываются востребованы при обращении авторов к темам государственной значимости Архангельска, а традиции сентиментализма — при передаче личностно-субъективного восприятия городского пространства.

«Pot-pourri, или Чего хочешь, того просишь» В. С. Печерина в интертекстуальном освещении

Доклад посвящен выявлению претекстов поэмы В. С. Печерина «Pot-pourri, или Чего хочешь, того просишь».

Пушкинский «Пир во время чумы» был опубликован в 1832 году. Воспринятый как обычный перевод, он в те годы не вызвал интереса критиков. Тем примечательнее, что в творчестве современников Пушкина его «маленькая трагедия» почти сразу нашла живой отклик. Свидетельством тому являются, в частности, «Ученое путешествие на Медвежий остров» Барона Брамбеуса (О. И. Сенковского), «поэтическая картина» «Последний день» А. В. Тимофеева, «Pot-pourri, или Чего хочешь, того просишь» В. С. Печерина. Зависимость драматической поэмы Печерина от «Пира во время чумы» уже была зафиксирована в научной литературе (В. С. Киселев-Сергенин), однако характер связи обоих произведений сколько-нибудь подробно еще не рассматривался. Не отмечалось также, что у своеобразного сочинения Печерина имеются и другие претексты: баллада Жуковского «Эолова арфа», повесть В. Одоевского «Новый год», стихотворения «Небесный огонь» В. Гюго и «Петроград» С. Шевырева. Интерес представляет жанровая форма «Чего хочешь, того просишь», одновременно ориентированная на традиции мистерии, немецкой романтической комедии и французских литературных попурри. Наконец, значительный интерес представляют параллели между поэмой Печерина и «Медным всадником» Пушкина, заставляющие вернуться к вопросу о творческой истории и времени создания печеринского текста.

Не все дороги ведут в (Третий) Рим. Записки и воспоминания русских католиков XIX века как свидетельства духовных исканий верноподданных России.

Доклад посвящен анализу эго-документов из наследия русских католиков. Особенное внимание будет уделено трем авторам: Софье Свечиной, Ивану Гагарину и Владимиру Печерину. Их автобиографические тексты позволяют составить представление о духовных переживаниях «отступников» от православия, а также переосмыслить вопрос отношения русских эмигрантов XIX века к России и ее месту в цивилизации Европы.

"Tous les chemins conduisent à Rome", — записал по-французски в сочинении "Оправдание моей жизни" Владимир Сергеевич Печерин, навсегда покинувший Россию в 1836 году и ставший католическим монахом. Эта старая поговорка отсылает к истории Древнего Рима, жители которого, стараясь удержать завоеванные ими земли, строили дороги, соединявшие провинцию с метрополией, чтобы быстро доставлять подати и перемещать по ним войска в случае войны. Таким образом, приведенное Печериным выражение имело в древности буквальный смысл — все дороги, построенные римлянами, вели, естественно, только в Рим.
Так повелось, что во всякой империи, в любом строго централизованном государстве, дороги не могут не вести в столицу. Целесообразно вспомнить здесь роман Л. Н. Толстого «Война и мир» в котором посол императора Александра Балашов на вопрос Наполеона, какая дорога ведет в Москву, отвечает: «Как всякая дорога, по пословице, ведет в Рим, так и все дороги ведут в Москву».
Высказывание Балашова может служить метафорой религиозных отношений в Российской империи XIX века с Москвой как центром православия, возведенного законом в ранг веры “первенствующей и господствующей” по всей стране. Закон запрещал переход из христианских исповеданий в нeхристианские. Также переходы из православия к "инославным" (неправославным христианам) воспрещались и наказывались, поэтому и уход из православия в католичество преследовался законом.
Несмотря на все политико-юридические обстоятельства XIX век ознаменовался несколькими волнами обращений русских в католичество. Многие из конвертитов оставили интересные и до сих пор мало изученные воспоминания, письма и записки, проливающие свет как на мотивы их ухода в католичество, так и на их отношение к России, в которой они считались изменниками и предателями.
В настоящем докладе будут проанализированы разные эго-документы, хранящихся в наследии русских католиков. Они написаны как на русском, так и на французском языках. Особенное внимание будет уделено трем авторам: Софье Свечиной, Ивану Гагарину и Владимиру Печерину. Их автобиографические тексты позволяют составить представление о духовных переживаниях «отступников» от православия, а также переосмыслить вопрос отношения русских эмигрантов XIX века к России и ее месту в цивилизации Европы.

Доклад посвящен истории развития и типологии неканонического лирического жанра — «рассказа в стихах». Его формирование приходится на вторую половину 1830-х — начало 1850-х гг. и обусловлено процессами распада системы лирических жанров и прозаизации лирики. Типологические черты данного жанра во многом определяются его генезисом: это переосмысление стихотворной притчи, редукция больших повествовательных форм («романа в стихах», стихотворной повести) или перенесение на лирическую почву малых эпических жанров (новелла, рассказ, физиологический очерк).

1. Ряд современных исследователей (Д. М. Магомедова, О. В. Зырянов) с опорой на жанровые концепции Б. М. Эйхенбаума и Ю. Н. Тынянова выделяют жанр "рассказа в стихах" как "неканонический гибридный лирический жанр", возникающий в результате распада системы лирических жанров и в процессе прозаизации лирики. Формирование данного жанра происходит несколькими путями, каждый из которых оставляет свой жанровый "след": притча — итоговую сентенцию; прозаический рассказ или физиологический очерк — фабульность, объективацию, привнесение чужого слова; стихотворная повесть или роман в стихах — разграничение сюжетного события и "события рассказывания".
2. Несмотря на ряд общих черт между произведениями жанр "рассказа в стихах" внутренне неоднороден; его типология во многом определяется генезисом. Так, в лирических рассказах романного типа, как правило, усиливается не только повествовательное, но и лирическое начало. Такие рассказы в стихах предполагают либо композиционную "раму" (Н. А. Некрасов, "В дороге"), либо повествование от первого лица, в которых автобиографическое начало проступает даже сквозь "ролевую лирику" (Некрасов, "Еду ли ночью по улице темной..."). Стихотворные рассказы, отталкивающиеся от жанровой модели притчи или "рифмованной легенды" (Е. А. Боратынский, "Мадонна"), отличаются некоторой условностью фабулы и обязательной финальной сентенцией. Перенос на стихотворную почву малых эпических жанров (фельетона, рассказа или физиологического очерка) практически выводит произведение за границы лирики (Н. П. Огарев, "Обыкновенная повесть").
3. Лирическая природа "рассказа в стихах" определяется несовпадением двух основных событийных рядов: фабульной событийности и "события рассказывания". Подлинным лирическим потенциалом обладает именно второе. Нарративность лирического произведения оправдывается авторской субъективностью. В то же время резкое преобладание фабульного начала при ослаблении лирического практически подводит данный жанр к кризису середины 1880-х годов и объясняет равнодушие к нему старшего поколения символистов. 
4. Новую жизнь жанр "рассказа в стихах" получает в творчестве И. Ф. Анненского. Его дальнейшее развитие связано с творчеством А. А. Ахматовой, В. Ф. Ходасевича и других поэтов постсимволистской эпохи.

Цензура и критика в России середины XIX в.: проблемы взаимодействия

В докладе рассматривается взаимодействие институтов цензуры и литературной критики в России XIX в. Автор предполагает, что это взаимодействие не сводилось к запрещению тех или иных статей цензорами: цензорские заключения содержали элемент эстетической оценки произведения, и в этом цензоры следовали моделям, заимствованным из литературной критики.

В докладе рассматриваются некоторые случаи взаимодействия цензуры и критики в России середины XIX века. Внимание сосредоточивается не на хорошо известных случаях запрета той или иной статьи, а на более частых, хотя и привлекавших меньше внимания исследователей, попытках цензоров использовать аналитический инструментарий литературной критики.
В простейших случаях цензоры могли прямо заимствовать формулы у критиков (запрет одной из статей Ап. Григорьева мотивировался буквальной цитатой из журнальных оппонентов, называвших сочинения критика "комедией"). В более сложных случаях цензоры отсылали к сложившимся в критике интерпретативным ходам (пьесы А. Н. Островского как "темное царство"). Наконец, многие цензорские заключения, особенно в драматической цензуре, в обязательном порядке содержали элемент эстетической оценки.
Литературная критика и цензура, как будет показано в докладе, существовали не столько в состоянии антагонизма, сколько в состоянии сложного взаимодействия. Критика выступала в качестве одного из основных способов "перевода" смысла литературных произведений на рациональный язык, который мог использоваться правительством для контроля над литературой. Однако шел и обратный процесс: сам этот контроль осуществлялся методами, заимствованными у литературы, а потому контролирующий литературу институт цензуры не мог остаться нейтральным и объективным, неизбежно включаясь в историко-литературный процесс в качестве не только внешней давящей силы, но и одного из участников этого процесса.

Трансформация светских жанров в духовной прозе св. Игнатия Брянчанинова

Творчество св. Игнатия Брянчанинова (1807–1867) занимает уникальное место в истории русской литературы: оно в равной мере принадлежит как православной святоотеческой традиции, так и светской культуре своего времени. В докладе анализируются некоторые особенности поэтики его прозаических произведений, написанных в конце 40-х гг. XIX в.

Российская империя в первой половине XIX века была государством сословным; при этом два «образованных» сословия, дворянство и духовенство, были по сути дела изолированы друг от друга, представляли собой замкнутые сообщества, внутри которых формировалась собственная культура. Свт. Игнатий (Брянчанинов) был настоятелем Троице-Сергиевой пустыни, монастыря особенно популярного среди петербургской аристократии, в силу чего этот культурный раскол сказывался на его жизни и творчестве с особой силой. 
В 1846 году свт. Игнатий оказался вовлечен в придворный конфликт, из-за которого он подал императору прошение об увольнении на покой с должности настоятеля. Стиль и содержание этого прошения, озаглавленного позднее при публикации «Плач мой», выходят за рамки делового текста: формальный послужной список трансформируется автором в рассказ о духовных исканиях, заявление об увольнении — в апологию православного монашества. В русской литературе XIX века трудно подобрать аналог этому произведению: поэтика его являет особый синтез традиций исповедальной и учительной литературы, со светскими деловыми и автобиографическими жанрами. 
Прошение об увольнении не было принято Николаем I, но он отпустил свт. Игнатия в длительный отпуск. Время отдыха святитель посвятил литературной деятельности. Наиболее значительным произведением, написанным им тогда, является «Иосиф. Священная повесть, заимствованная из книги Бытия». Поводом к его созданию стало сильное впечатление от «Героя нашего времени» М. Ю. Лермонтова: роман «об эгоисте» породил у свт. Игнатия желание написать в противовес ему повесть с положительным персонажем и содержанием. Он поставил перед собой задачу создать современное литературное произведение на религиозную тему, поэтому отличительной его особенностью стало специфичное сочетание в тексте мотивов, свойственных светской и православной духовной литературе. 
Оба рассматриваемых текста отличает ярко выраженная авторская позиция, личностное начало, выделяющие свт. Игнатия среди других русских церковных писателей. Произведения «Плач мой» и «Иосиф» являются свидетельством того, как в своем творчестве он искал пути преодоления культурного и межсословного раскола в России того времени.

Рудин, Райский и Марк Волохов (к вопросу о структуре литературного характера)

Доклад посвящен рассмотрению вопросов «литературного характера» и «психологизма» на материале романов И. А. Гончарова «Обрыв» и «Обломов». Сопоставление романа «Обрыв» с текстом романа И. С. Тургенева «Рудин» позволяет выявить значительное число образных и текстуальных совпадений, оформляющих образы главных героев двух романов. Опираясь на сформулированное А. Н. Веселовским определение мотива, мы предложим понимание «характера» как единицы образного уровня, формирующей свое «значение» в фокусе преломления литературных форм и традиций.

Вопрос о литературном характере: его природе и структуре при ближайшем рассмотрении оказывается недостаточно разработанным. Длительное господство традиции изучения литературы с точки зрения общественных процессов определило понимание литературного характера как формы объективации, способа отражения неких характерных социальных явлений или тенденций. При этом собственно литературная специфика категории характера ускользала из поля зрения. 
 Идея (художественной) организованности характера проводится в работах Л. Я. Гинзбург [1]. Ю. В. Манн, вводя понятие «структуры характера», показывает собственно литературные механизмы его построения [2].
В докладе на основании сравнительного анализа романов И. А. Гончарова «Обрыв» и И. С. Тургенева «Рудин» мы предложим понимание характера как единицы образного уровня, формирующей свое "значение" в фокусе преломления литературных форм и традиций.
Сопоставление двух романов показывает большое количество общих образов и текстуальных совпадений. Общие «структурные элементы», образующие, с одной стороны, характер Рудина, а с другой стороны, характеры Райского и Волохова (помимо совпадения чисто «фабульной роли» всех трех героев по отношению к главной героине) наводят на мысль о сознательной или бессознательной ориентации Гончарова на роман Тургенева. 
 Рассматривая общие элементы, можно прийти к выводу о характере изменений: противоречивость построенного на оксюмороне тургеневского характера оказывается в «Обрыве» как бы поделена между двумя противостоящими персонажами. При этом внешняя «простота» гончаровских характеров сочетается с большей сложностью их психологической разработки, что можно показать, проследив способы раскрытия и решения общих литературных схем.
Совпадения позволяют определить и область различий. У Тургенева обозначенные элементы формируют образ главного героя. Его противоречивость является тем центром, из которого вырастает конфликт и весь роман. В «Обрыве», лишаясь связности и связанности как элементы построения цельного характера, они превращаются в свободные мотивы, текстовые элементы, ― образующие уже не характер героя, а структуру (и фактуру) текста. 
 Тем самым, в последнем романе Гончарова мы наблюдаем не только разрушение центричной персонажной структуры ― но и фактическое разрушение типа литературного характера, сформировавшегося в 1840–50-е гг., который, как представляется, и лег в основу понятия литературного характера-типа в литературоведении. 
Исторический подход к проблеме психологизма и изображения характера, а также привлечение литературного контекста показывает принципиальную взаимную ориентацию образов, характеров и фабульных линий ― как явление, составляющее природу художественного знака. Это позволяет судить о том, что в творчестве Гончарова доведятся до предела возможности изображения человека в духе реализма «натуральной школы и намечается движение к принципиально иному представлению характера, близкому открытиям Л. Н. Толстого и Ф. М. Достоевского. 

[1] Гинзбург Л.Я. О психологической прозе. Л., 1977.
[2] Манн Ю.В. Диалектика художественного образа. М., 1987.

«Забавное» сделать комическим. Юмор в романе И. А. Гончарова «Обрыв»

Комическое в «Обрыве» — объект художественного изображения, особенность характеристики героев, угол видения событий. С учетом того, что главный герой «Обрыва» пишет роман, функция юмора может быть осмыслена и в ином плане: в какой мере искусство комического подвластно Райскому, использует ли он этот ресурс для создания своего художественного мира? «Блеск и нищета» художественного метода Райского проявляется в том, что, он способен увидеть, описать или нарисовать смешное, но не чувствует, в чем творческий потенциал юмора.

Трех главных героев своих романов И. А. Гончаров наделил общим свойством: все они в большей или меньшей степени обладают художественным видением мира. Александр Адуев и Борис Райский стремятся реализовать себя именно как писатели. В обоих романах возникает параллель: так пишет герой (тут важны и жанр, и стиль, и способность к психологическому объяснению человека), а так — сам автор романа. Смена жанров в творчестве Александра Адуева говорит о его движении к роману. Но романа он не напишет. Как и герой "Обрыва" Райский.
Русская жизнь, описанная в "Обрыве", в значительной части дается через восприятие Райского. То, что он видит, фиксирует, что у него остается лишь заметками, набросками, у Гончарова прекращается в роман. Оригинальность замысла не в том, что герой пишет роман; уникально то, что герой и автор работают на одном материале.
Понять философию художественного творчества Гончарова нельзя, не осмыслив, какое значение в его романах имеет искусство комического. Комическое у Гончарова точнее всего можно определить как "юмор". Юмор обнаруживает что-то положительное, какие-то элементы идеала в самом объекте, в комически изображенной действительности. В третьем романе Гончарова мы находим различные модусы художественности, юмору отводится субдоминантная роль в развитии драматических и трагических тем. Здесь есть страницы, на которых комическое уходит на дальний план или исчезает совсем.
Райский — образ в значительной степени автобиографический. Именно комическое начало должно показывать читателю, что перед ним объективированный герой, отстраненность от которого автора "Обрыва" может сокращаться, но никогда не исчезает. Гончаров писал, что, работая над этим произведением, стремясь дать"анализ натуры художника", он учитывал опыт Гете. Ганс Роте отметил в творчестве Гончарова "внутреннее родство с гетевским восприятием искусства". Следует рассмотреть проявления таланта Райского в свете эстетических идей немецкого писателя.
В связи с Райским речь идет о трех мотивах сюжета, которые можно условно обозначить так: познание себя, познание "другого", познание окружающего мира, людей. Литературная практика, в частности проза Стерна, автора "Сентиментального путешествия", показала, к каким неожиданным результатам может приводить носителя рационалистического и сентиментально-этического сознания стихия "страсти". В истории, случившейся в доме Ульяны Андреевны, неожиданные для рассудка проявления "натуры" человеческой оборачиваются испытанием для Райского: и как друга Козлова, и как писателя. Непредсказуемость, загадочность Веры часто ставит в тупик героя, претендующего на глубину и полноту романного видения. Юмор определенным образом взаимодействует с трагическим началом.
О "трагикомическом" таланте Гончарова одним из первых стал размышлять К. Н. Леонтьев. Суть ситуации, в которой оказалась Вера, Д. С. Мережковский выразил так: "Трагизм ее положения заключается в том, что она не принадлежит всецело ни прошлому, ни настоящему". Тема нравственного подвига в заключительной части романа развивается крещендо, и автор хочет убрать наметившийся перекос с помощью юмора. Юмор позволяет ему сделать то, что не удается герою: "забавное" сделать комическим" (П. М. Бицилли), то есть функционально включить смешную подробность в сюжет. Решив писать роман о Вере, Райский думает: "Прочь все лишнее… весь балласт в сторону!". Но без "балласта" комических компонентов сюжета не было бы романа "Обрыв".

К вопросу о некоторых радищевских мотивах в поэзии А. С. Пушкина

В статье рассматривается проблема влияния стихотворения А. Н. Радищева «Осьмнадцатое столетие» на стихотворение А. С. Пушкина «Царскосельская статуя». Большое число совпадений в первых четырех стихах радищевского текста с пушкинским позволяет говорить об умышленной отсылке Пушкина к стихотворению Радищева, т. е. об интертекстуальности. В статье высказывается гипотеза о мотивировке этой интертекстуальности, а именно о полемичности Пушкина по отношению к Радищеву в трактовке образов времени и вечности.

1. В пушкинистике проблема отношения А. С. Пушкина к творческому наследию А. Н. Радищева в основном касалась полемики с книгой «Путешествие из Петербурга в Москву». Вместе с тем интерес представляет восприятие Пушкиным Радищева-поэта, в частности, его последнего стихотворения «Осьмнадцатое столетие». В некоторых пушкинских стихах отчетливо заметно несомненное, хотя и завуалированное, присутствие радищевского текста.
 2. При внимательном рассмотрении стихотворения «Царскосельская статуя» обнаруживаются разительные совпадения с первыми четырьмя стихами радищевского «Осьмнадцатого столетия».
2.1. Одинаковый стихотворный размер (элегический дистих).
2.2. Первый стих в обоих стихотворениях начинаются с одного и того же слова урна, причем на него падает не только словесное, не только метрическое, но и эмфатическое ударение.
2.3. Повтор-стык слова дева (предпоследнее слово в первом стихе — первое слово во втором стихе) аналогичен повтору-стыку слова капли в радищевском тексте. Оба эти слова состоят из одинакового числа слогов (двусложные), в обоих ударение падает на первый слог, оба при повторе находятся на тех же местах.
2.4. Непосредственно после цезуры на седьмом слоге гекзаметра у Пушкина следует слово изливаясь (у Радищева — изливают, но такое же число слогов и ударение падает на третий слог).
2.5. В четвертом стихе обоих текстов слово вечный, у Пушкина повторенное дважды.
3. Возникает вопрос: что может быть общего между пушкинской изящной «анфологической» миниатюрой экфрастического характера, с одной стороны, и радищевским стихотворением с глубочайшим историко-философским охватом великого, кровавого XVIII столетия, с другой?
4. В стихотворении Радищева поднимается проблема времени и вечности. Стихотворение начинается со сравнения времени с каплями, ручьями и реками, а моря — с неподвижной вечностью. В пушкинском стихотворении, по мнению большинства исследователей, «вечность» воплощается одновременно в движении (струя) и в неподвижности (дева … вечно печальна сидит). Исходя из этих наблюдений и толкований, можно предложить следующее толкование смысла интертекстуальности пушкинского текста.
4.1. Первое — вопрос об урне. С известной долей осторожности можно предположить, что урна — отсылка к радищевскому тексту. «Урна с водой» это не пушкинский образ, а радищевский, в этой урне — «капли», которые потом «в ручьи собрались».
4.2. Второе — вопрос о вечности. У Радищева вечность — это море, неподвижная вода (образ, достаточно традиционный), это мотив забвения. У Пушкина вечная струя — это движущаяся вода, поток (образ необычайно индивидуальный). Если, по Пушкину, вечность — это вечное движение, фактически жизнь, то значит, смерти нет, нет и забвения, а есть идея бессмертия и вечной памяти.

Характерными чертами массовой литературы называют шаблонность, повторяемость сюжетов, ситуаций, характеров. Все эти черты характерны и для такого пласта массовой литературы, как «малая пресса» (еженедельные юмористические журналы и газеты XIX в.). В докладе сделана попытка рассмотреть разные типы повторов в ранних текстах А. П. Чехова и писателей «чеховской артели», определить, внешними или внутренними литературными факторами они обусловлены.

Характерными чертами массовой литературы называют шаблонность, повторяемость сюжетов, ситуаций, характеров. В таком пласте массовой литературы, как «малая пресса» (юмористические еженедельные журналы и юмористические разделы газет второй половины XIX века), эти принципы в полной мере отразились на разных уровнях текста.
Произведения «малой прессы» представляют собой довольно однородную литературную продукцию, мало отличающуюся от автора к автору. И сами авторы в своем творчестве часто прибегают к автоповотору: это может быть и переделка одного произведения в другое с самыми незначительными изменениями (например, из драматической сцены в рассказ [1]), и повтор частей текста [2], и повтор на уровне отдельных шуток и тропов. Автоповтор настолько частое явление, что он даже используется для определения авторства распространенных в «малой прессе» анонимных текстов [3].
В докладе сделана попытка рассмотреть разные типы повторов в ранних текстах А. П. Чехова и писателей «чеховской артели», определить, внешними или внутренними литературными факторами они обусловлены. 
 [1] Ср.: «Калхас» и «Лебединая песнь» Чехова, драматический этюд «Последнее средство» и одноименный рассказ Г. А. Хрущова-Сокольникова. [2] Ср.: «Из записок вспыльчивого человека» и «Злоумышленники» Чехова. [3] См.: Евсеев Д. М. Чеховские «мелочишки». М., 2010.

Доклад посвящен новому подходу к проблеме «А. П. Чехов и поэзия чистого искусства», к которой литературоведение обращалось эпизодически, двигаясь от декларации отрицания Чеховым романтической поэзии к признанию, что некоторые мотивы и этические проблемы лирики А. А. Фета были Чехову близки. Между тем Чехов, рассказы и особенно драмы которого строятся по законам лирического текста, близок Фету прежде всего в сфере поисков повышения суггестивности.

К проблеме «А. П. Чехов и поэзия чистого искусства» литературоведение обращалось лишь эпизодически. Прежде всего, исследователи обращали внимание на то, что восприятие А. А. Фета Чеховым происходило в контексте «отрицательной мифологии» поэта в 1880–1890-е годы, что привело к пародийному переосмыслению образов «нежного поэта» в его юмористическом творчестве. Однако ряд работ в последние годы был посвящен анализу общих особенностей поэтики Фета и «серьезного» творчества Чехова — отдельных пейзажных образов и мотивов; было также отмечено, что позднему Чехову близки морально-этические проблемы, выдвигаемые и решаемые в лирике Фета.
Есть и другие параллели. Так, принципы пространственного построения зрелых рассказов Чехова (особенно внимание при изображении ночного мира к звездам, луне, огням, запахам как знакам манящего вдаль пространства) близки фетовским. Особенно интересно совпадение отдельных важных деталей. В литературоведении не раз отмечалось включение в художественный мир Фета звуков, которые ранее считались непоэтическими; так и у Чехова «звуки ночи» — это пение соловья, треск кузнечиков, крики дергачей, кваканье лягушек и зовущий в дорогу свист далекого поезда.
У Фета чувство близости к природе в его поздних стихах «расширяется до пределов космического чувства», причем образной приметой этой темы всегда является образ звезд. Близкое к этому восприятие мироздания определяет значимость пейзажных отступлений в рассказах Чехова, функция которых принципиально отличается от функции пейзажных элементов в современной ему беллетристике.
В целом в сфере образов и мотивов между прозаиком и поэтом обнаруживается гораздо более пересечений, чем это представлялось ранее. Однако ключевыми в плане динамики литературного процесса нам представляются более важные и глубинные взаимодействия. Несмотря на то, что творчеству Чехова посвящены десятки тысяч работ, есть очевидные лакуны в области исследовательского внимания к писателю. Прежде всего это принципы организации повествования, которые «не поддаются» традиционным литературоведческим методикам. Не случайно в школьном и вузовском вариантах литературоведения Чехов предстает непонятным или, на фоне Л. Н. Толстого и Ф. М. Достоевского, бессодержательным. И только в последние годы благодаря нарратологическим исследованиям — в том числе Санкт-Петербургской школы (В. М. Маркович, А. Д. Степанов, И. Н. Сухих, А. А. Карпов и др.) — определились качественно новые пути анализа чеховской прозы.
Чехов, рассказы и особенно драмы которого строятся по законам лирического текста, близок Фету в сфере поисков повышения суггестивности текста, в данном случае прозы. Не находя нужных слов, современная писателю критика и литературоведение ХХ века говорили о «музыкальности» его произведений, имея в виду именно суггестивность. Отсюда ощущения многих зрителей и читателей Чехова, закрепленные в мемуарах и критических отзывах, что его произведения, даже вопреки их желаниям, действуют на них гипнотически. К поиску приемов, определяющих суггестивность текстов Чехова обращался А. Дерман, который, правда, трактовал эти особенности повествования негативно.
Несомненно, что соответствующие поиски Чехова были совершенно осознанными и опирались на тщательное изучение психологии, специфики воздействия церковного богослужения, возможностей музыки, а также поэзии, в том числе поэзии Фета. Результатом этого стало то, что проза Чехова для современников по сути заменила поэзию («проза как поэзия» по В. Шмиду) в непоэтическую эпоху и предвосхитила бурный всплеск поэзии рубежа веков.

«Студент» характеризуется крайней переменой в психике героя и лаконичностью формы. Перемена в психике Ивана уже получила подробное объяснение на основе духовного содержания текста. Но откуда берутся эти символические места, как «костер» и пр. и что даёт возможность связать их с духовным анализом? Это передвижение тела Ивана. Без этого расположенные отдельно друг от друга места не составили бы целый пейзаж, играющий важную роль для анализа рассказа. Мы рассмотрели связь передвижения тела Ивана с духовными пониманиями и выяснили архитектурную основу, укрепляющую духовность рассказа.

Рассказ А. П. Чехова «Студент» был опубликован в 1894 г. после поездки автора на Сахалин. Произведение характеризуется крайней переменой в психике героя и лаконичностью формы. В начале рассказа герой, Иван Великопольский, студент духовной академии, был подавлен и угрюм от холода, пустынной местности вокруг и голода перед Пасхой. В общем, он представляется не таким уж серьёзным богословом. Несмотря на Великую Пятницу, когда в церкви идут службы, он шёл с охоты. Иваном владело пессимистическое настроение. Он думал, если и при Рюрике, и при Иоанне Грозном, и при Петре были такие же ужасы, как сейчас, то жизнь не станет лучше. Эти три исторических лица намекают не только на вечность, но и на пространство всей России, от края до края. Но пессимизм Ивана проходит после разговора с двумя вдовами о евангельском рассказе, описывающем троекратное отречение Петра. Это приводит Ивана к целому жизненному пути. Событие, которое произошло девятнадцать веков назад в саду и во дворе первосвященника, связалось с настоящим событием у костра на огороде прямо перед глазами Ивана. Таким образом, в одном из самых коротких произведений Чехова оказалась сосредоточенной бесконечность времени и пространства. Перемена в психике Ивана уже получила подробное объяснение на основе духовного содержания текста. Например, символический смысл таких слов, как «пустыня», «костёр» и «река» истолкован с точки зрения духовных интерпретаций слов, метафор, символов и т. д. Но откуда берутся эти места и что даёт возможность связать их с анализом с духовной точки зрения? Это передвижение тела Ивана. Без физического передвижения Ивана расположенные отдельно друг от друга места не составили бы целый пейзаж, который играет важную роль для анализа перемены в психике Ивана. Радость заволновалась вдруг в душе Ивана, но эта перемена возникала постепенно с передвижением тела. Здесь мы рассмотрели связь передвижения тела Ивана с духовными пониманиями слов, метафор и символов и выяснили архитектурную основу в рассказе. Почему Ивану, развлекавшемуся охотой в Великую Пятницу, не хотелось идти домой? С точки зрения композиции рассказа, Чехов хотел заставить Ивана идти в одном направлении. Куда? «Подул с востока холодный пронизывающий ветер» и у него «разгорелось от ветра лицо». Лицо Ивана направлено против ветра, значит, Иван шёл на восток. И от костра, всё ещё чувствуя «жестокий ветер», он пошёл дальше, оглянулся на «одинокий огонь» и поглядел с горы на запад в лес. Чехову нужно было провести Ивана с запада на восток. Почему? Для того чтобы Иван сблизился с душой Петра, с создателем Церкви. Иван переплыл на пароме через реку и потом поднялся на гору. Паром ассоциируется с церковью. Апостол Пётр, создатель Церкви, был рыбаком, и на его лодке Иисус Христос переплыл через озеро. Река ─ место крещения. Она связывает верхний мир (гору) с нижним миром (морем), и вода, упавшая в море, испарится и сольётся на гору. Если можно дать символичные толкования и пустыне, и костру, и парому, то нельзя ли считать реку символом иконостаса, который вечно связывает два мира: Ветхий и Новый заветы и одновременно разделяет два мира: среднюю часть и алтарь, восточный край которого называется горним местом? Иван поднимался на гору потому, что «храм есть путь горнего восхождения»（Флоренский П.）. Поэтому здесь произошла огромная перемена. Размышление о правде и красоте, направлявших до сего дня человеческую жизнь на земле, совмещается с видом на родную деревню, зарю. Это Иван переступил через царские ворота в алтарь. «Иконостас есть граница между миром видимым и миром невидимым»（Флоренский П.）. Таким образом, по мере того, как Иван, которому был близок Пётр, передвигается на восток, в рассказе является образ огромного храма. Это не только Иван, но и Чехов почувствовал в себе Петра, создателя Церкви. Обнаружение структуры храма в рассказе позволяет сильнее связать духовные толкования с анализом содержательной стороны всего произведения.

Василий Алексеевич Комаровский (1881–1914) вошел в историю русской литературы как близкий друг А. Ахматовой, корреспондент М. Лозинского и А. Скалдина, переводчик Ш. Бодлера и Д. Кидса, автор единственного поэтического сборника «Первая пристань». Громкую «славу» после смерти Комаровскому обеспечил Георгий Иванов в «Петербургских зимах» «вспоминавший», что поэт (мифологизированный, а не реальный — С.З.) умер, узнав о начале Первой Мировой войны. Сложенные при жизни и после смерти легенды, а также душевная болезнь поэта (эпилепсия) способствовали представлению о Комаровском как последнем русском романтике, истинном сыне уходящей эпохи.
Актуальность доклада связана с усиливающимся в последнее время интересом к культуре первой трети ХХ в., в том числе к писателям так называемого «второго» ряда, без учета опыта которых представление о литературном процессе указанного периода не может считаться полным. Кроме того, материалы, изложенные в моем научном докладе, напрямую касаются такой современной научной проблематики как феномен экфрасиса, диалог и соперничество искусств, взаимодействие литературы и культуры.
Искусство играло важнейшую роль в формировании личности Комаровского: поэт с детства занимался рисованием, составил «Таблицу главных живописцев Европы с 1200 г. по 1800 г.» и «Указатель к таблице…» (1913–1914 гг., опубл. 1915, посмертно), предназначенные как для специалистов, так и для широкого круга ценителей. Легко провести параллели между лирикой Комаровского и современной ему живописью. Совпадают цветовая палитра литературных, словесных пейзажей и реально существующих картин А. Н. Бенуа и др. художников. Ряд поэтических приемов Комаровского свидетельствующих об экфрастичности его стиля. Среди вероятных живописных контекстов лирики Комаровского — полотна символистов и импрессионистов, наиболее же близок поэту художник Бенуа.
С творчеством Бенуа лирику Комаровского роднит переданная поэтическими и интермедиальными средствами «прозрачность» окружающего мира, особая цветопись и светопись лирических пейзажей. От Бенуа — «разлитое», «растворенное» в небе сияние в лирических пейзажах Комаровского, крупные, детально «прорисованные» декоративные элементы в его некоторых «скульптурных» экфрасисах и в карандашных рисунках. Комаровский-поэт близок литературному неоклассицизму 1910-х гг. Он мастерски владеет стилизацией, предпочитает классические жанровые формы (идиллию, элегию, сонет, антологическую эпиграмму). К неоклассицизму восходят сквозные мотивы лирики Комаровского: творчества, мастерства, строительства (освоения земли). Взгляд на поэта как на неоклассициста в научном отношении кажется перспективным, требующим дальнейшей разработки.

Библейские и апокрифические персонажи ранней лирики С. А. Есенина

Образы библейских, евангельских героев (Христа, Богородицы, Бога-Отца, святых) ранней лирики Есенина (до 1917 г.) восходят к фольклорным, апокрифичным, иконописным, собственно богословским источникам. Их интерпретация поэтом сходна с видением этих образов художниками и литераторами к. XIX — н. XX века (В. М. Васнецовым, К. С. Петровым-Водкиным, Н. К. Рерихом, А. М. Ремизовым). Герои дореволюционной лирики поэта связывают небо и землю, являются проводниками процессов горнего мира в мир дольний, соединяют в себе божественные и человеческие черты, становятся символами предреволюционного времени.

Образы библейских, евангельских героев (Христа, Богородицы, Бога-Отца, святых) ранней лирики Есенина (до 1917 года) восходят не только к фольклорным, апокрифичным, собственно богословским источникам, но и к литературным, живописным образам. Образ Иисуса Христа, появляясь в ранней лирике Есенина, становится связующим звеном между природным и божественным началом, ветхо- и новозаветные сюжеты вплетаются в ткань поэтического произведения, повторяясь и реализуясь вновь в природном богослужении. Мотивы Рождества, Пасхи, распятия, входа в Иерусалим повторяются в действиях природы, постоянно осуществляя искупительный подвиг Бога (стихи «Шел Господь пытать людей в любови…», «Сохнет стаявшая глина», «Покраснела рябина…» и др.).
Образ Богородицы у Есенина следует не только евангельским традициям, канонам иконописи, но и апокрифическим легендам, связан с психологической манерой изображения Богоматери, принятой художниками конца XIX — начала XX века. Ее образ восходит к гуманному, близкому образу Богородицы из популярного на Руси греческого апокрифа «Хождения Богородицы по мукам», а также к образам произведений А. М. Ремизова («Хождение Богородицы по мукам» и др.), живописным работах В. М. Васнецова, К. С. Петрова-Водкина. В стихах Есенина Она предстает вписанной в быт, совершающей обыденные крестьянские действия: «Кроют зори райский терем, / У окошка Божья Мать / Голубей сзывает к дверям / Рожь зернистую клевать. // “Клюйте, ангельские птицы: / Колос – жизненный полет”» (поэма «Микола»).
Важнейшим героем ранней лирики Есенина является «милостник Микола» (Николай Чудотворец), заступник и помощник людей. Традиционно образ Его, совместивший христианские и языческие черты, воспринимался на Руси как родственный, близкий. Есенин создает подчеркнуто бытовой, крестьянский облик святого, несколько стилизованный. Он обитает не в Небесном Иерусалиме, а ходит по земле, соединяя таким образом дольние и горние черты: «И идет стопой неспешной / По селеньям, пустырям: / “Я, жилец страны нездешной, / Прохожу к монастырям”. // Высоко стоит злотравье, / Спорынья кадит туман: / “Помолюсь схожу за здравье / Православных христиан”». Есенинский святитель близок образу из «Николиных притч» А. М. Ремизова, схож с изображением Николая Угодника в одноименной картине Н. К. Рериха 1914 г. Святой Микола выступает у Есенина как важный герой предреволюционного времени.
Герои ранней лирики поэта связывают небо и землю, являются проводниками процессов горнего мира в мир дольний. Персонажи есенинских произведений синкретичны, сочетают архетипичные, иконные, живописные, апокрифичные черты, становясь символами, знаками времени.

Художественные открытия в русской лирике военных лет (1941–1945 гг.)

Обзоры поэзии военных лет, как и литературы того периода в целом, базируются на нескольких повторяющихся постулатах. Их справедливость несомненна. Однако когда исследователи переходят от общей характеристики к отдельным произведениям, обычно расширяется лишь иллюстративный материал, а социально-эстетическая проблематика остается в тех же границах. В результате создается ложное впечатление об однообразии, декларативности стихотворного творчества в пору войны. В докладе делается попытка нового прочтения лирики С. Гудзенко, М. Исаковского, С. Орлова, К. Симонова, А. Суркова, А. Твардовского.

Исследования поэзии военных лет, как и всех литературных родов и жанров того периода в целом, базируются на нескольких постулатах, повторяемых в течение всего прошедшего времени. «Поэзия вступила в бой в одном строю с армией». Советская поэзия «встала в строй защитников родины». «Художественное слово становилось оружием в борьбе». «Душевная близость с народом является самой примечательной и исключительной особенностью отечественной лирики 1941–1945 гг.». Патриотизм. Героика. Мужество. Товарищество. Ненависть к врагу. Прославление подвига. Вера в победу. Национальная гордость. Любовь к отчизне, к матери, к женщине, к родной природе. Поэзия призывает, мобилизует, вдохновляет…
Ни одно из этих утверждений не вызывает сомнений. Они верны. Однако когда исследователи переходят от общей характеристики периода к творчеству отдельных писателей и к их наиболее известным созданиям, расширяется, как правило, лишь иллюстративный материал, а социально-эстетическая проблематика остается всё в тех же границах. В результате создается ложное впечатление об однообразии, декларативности стихотворного творчества в пору войны. Порой под это подводится теоретическая база. Так, шаблонность агитационных стихов-призывов по длящейся десятилетиями инерции выдается за достоинство «поэзии, выражающей массовое сознание», каковой прежде всего и рисуется поэзия войны. Для этой цели порой подбирается наукообразная терминология, вроде оксюморона «повторяемость неповторимого».
Так или иначе, разделы, посвященные литературе Великой Отечественной войны, теперь занимают незначительное и к тому же всё сокращающееся место в учебных пособиях. Этот период лишь формально отражается в учебных программах и — что совсем недопустимо — выпадает из читаемых лекционных курсов. Насущной задачей является не только возвращение его на законное, достойное место в будущих «Историях» отечественной словесности, но и убедительное выявление самобытности, смелости поэтических открытий, которые совершены в лучших произведениях тех лет. Ведь это война заставила увидеть: «Его зарыли в шар земной, / А был он лишь солдат… Руками всех друзей / Положен парень в шар земной, / Как будто в мавзолей…». Разве прежде кто-нибудь рискнул взять такой масштаб для простого солдата, обычного человека? На него имел право только вождь. Но испытания войны породили новую меру ответственности, дали силы следующей генерации поэтов, прозаиков («лейтенантская проза»), расширили горизонты всей литературы, обогатили ее новыми звуками, образами, более глубоким видением очень важных сторон жизни. Именно в этом ключе интерпретируются «Мой товарищ, в смертельной агонии…» И. Дегена, «Перед атакой» и «Мы не от старости умрем…» С. Гудзенко, «Враги сожгли родную хату…» М. Исаковского, «Его зарыли в шар земной…» С. Орлова, «Жди меня» К. Симонова, «В землянке» и «Жизнь и мечта» А. Суркова, «Две строчки» А. Твардовского.

Интертекстуальность в юмористическом романе А. Аверченко «Шутка Мецената»

В докладе рассматривается интертекстуальная природа юмористического романа А. Аверченко «Шутка Мецената», во многом определяющая своеобразие образной, мотивно-сюжетной и стилистической организации произведения.

Большинство критиков и исследователей юмористического романа А. Ачерченко «Шутка Мецената» (1923) склонны прочитывать текст как автобиографическое произведение, попутно отмечая в нем связь с конкретными бытовыми реалиями воссоздаваемой эпохи. В то же время, на наш взгляд, это, прежде всего, роман-шутка, роман-игра, в котором автор не ставит никаких серьезных задач, кроме собственно литературных, мастерски обыгрывая возможности комического повествования. Одной из важных составляющих романной структуры оказывается ее интертекстуальная природа, повышенная цитатность на образном, мотивно-сюжетном и стилистическом уровнях.
Так, образ главного героя Мецената, воплощая в себе узнаваемые черты личности самого А. Аверченко, одновременно имеет богатую литературную родословную («он с ранней юности был заедаем скукой, и эта болезнь вела его жизнь по самым причудливым, прихотливым путям», «много путешествовал, но без толку» и т. д.), отсылающую и к романтическим героям, и к образам «лишних людей», и к гончаровскому Обломову. Это большой ребенок, не приспособленный к жизни, наподобие «чудаков» в литературе немецкого романтизма. Хозяйство в доме Мецената ведет нянька Анна Матвеевна, ее образ снова очень узнаваем, восходя к линии Еремеевна — Савельич — няни русских писателей.
Романные подтексты отсылают как к классической литературе Золотого века, так и к современному сатириконцам литературному быту. В образе бездарного поэта Шелковникова (Куколки) привыкли видеть черты И. Северянина и С. Есенина, но не менее важным адресатом литературной полемики писателя неожиданно оказывается Маяковский: «Я хватаю эту Куколку и швыряю ее им всем в гиппопотамью морду!!! Нате, нате вам! Вот достойный вас поэт. Смакуйте его, жуйте вашими беззубыми челюстями! Эввива, поэт Шелковников! <…> Я буду читать лекции о новом поэте Шелковникове, устрою целый ряд докладов, лекций, рефератов — и когда толпа, как стадо, ринется к его ногам, я плюну им в лицо и крикну: “Вот ваш бард”».
Один из самых цитируемых авторов в романе, как и во всем творчестве Аверченко — Гоголь. Как отметил еще Д. Левицкий, лежащая в основе романного сюжета ситуация qui pro quo, рокового просчета, обернувшегося против героев, очень напоминает ситуацию «Ревизора», а мотив двойной игры, «обманутых обманщиков» отсылает к комедии «Игроки».

В докладе обсуждаются некоторые возможные интертекстуальные связи романа В. В. Набокова-Сирина «Защита Лужина» и рассказа А. П. Чехова «Черный монах»; в качестве опосредующего интерпретативного звена привлекается позднейший набоковский роман «Истинная жизнь Себастьяна Найта», содержащий прямую отсылку к рассказу Чехова и ряд мотивных перекличек с «Защитой Лужина».

Развивая традиционную романтическую тему гениального безумия (что в обоих случаях поддержано мотивом музыки), тексты обнаруживают ряд сходств — как в особенностях повествовательной структуры (доминирующая точка зрения оттеняется вкраплениями позиций других героев и резко контрастным «чужим» взглядом в финале), так и в попытке «научной» интерпретации темы (Чехов характеризует рассказ как медицинское описание мании величия, в романе Набокова преобладает взгляд героя-шахматиста, придающий повествованию аналитический оттенок).
Эти сходства не отменяют явных различий, обусловленных особой поэтикой каждого из авторов, однако именно набоковские тексты реактуализируют типично чеховские проблемы коммуникации.

Доклад посвящен роли и взаимодействию музыкальных приемов, посредством которых принцип музыкальности реализуется в ранних рассказах А. Платонова. А. Платонов активно интересовался музыкой, равно как и музыкальными новациями своего времени. Как показал анализ ранней прозы А. Платонова, писатель интенсивно применял в своем творчестве не только прием контрапункта, который использовался в композиторской и литературной практике XVIII–XIX вв., но активно осваивал и творчески реализовывал такие новые в музыкальной культуре XX в. приемы и техники, как алеаторика и ультрахроматизм.

Контрапункт, алеаторика, ультрахроматизм — музыкальные приемы, являющиеся частью комплекса музыкальных тем, образов, мотивов, приемов, посредством которых происходит реализация принципа музыкальности в раннем творчестве Платонова. Анализ показал, что данные приемы реализуются на всех уровнях поэтики платоновских рассказов: в сюжетно-композиционном строении, мотивике, образной структуре, в психологических портретах героев, в особо значимых у А. Платонова голосовых характеристиках персонажей, в структуре метафор. Исследуя специфику платоновского использования контрапункта, мы пришли к выводу о знакомстве писателя как с практикой использования данного приема в композиторской технике, так и его расширительными интерпретациями, подразумевающими использование контрапункта как литературного приема. Анализ структуры рассказа «Сатана мысли» показал использование в нем такой разновидности контрапунктической техники, как вертикально-подвижной контрапункт. Применение этого приема демонстрирует динамика отношений человека и мира в первой и второй частях рассказа «Сатана мысли». Контрапункт прослеживается и в структуре рассказа «Лунные изыскания». Конструктивная особенность рассказа состоит в параллельном развертывании двух сюжетных линий, которые в совокупности фиксируют оппозицию любви к ближнему и любви к дальнему. 
Алеаторика как принцип организации музыкального произведения получил распространение в художественной практике западных композиторов второй трети XX века. Он предполагал отказ от классической тональной логики развертывания звукового материала и расположение элементов музыкального текста с опорой на фактор случайности. Возможность экстраполяции термина «алеаторика» применительно к особенностям поэтики платоновской прозы связана с признанием писателем стихийности жизни, не подвластной человеческому разуму. Использование алеаторики осуществляется при создании образов героев «революционного» прошлого (Иван Жох), «низового» настоящего (Иоанн Мамашин, Иван Копчиков) и утопического будущего (Петер Крейцкопф). К алеаторике восходят и структурные особенности рассказа «Родоначальники нации или беспокойные происшествия», созданного А. Платоновым в результате переработки более раннего прозаического произведения — «Рассказа о многих интересных вещах». Сопоставление сюжета «Родоначальников нации…» с событийной канвой исходного текста показывает, что сюжет рассказа 1927-го года гораздо менее линеен. Спонтанность, немотивированность введения ряда эпизодов, случайность появления отдельных персонажей «Родоначальников нации» позволяют говорить об аналогии с техникой алеаторики. Термин «ультрахроматизм» появился в 1916 году в работах А. Авраамова, композитора и музыкального критика. Вместо двенадцатитоновой равномерной темперации А. Авраамов предложил использовать звуковую систему, которая предполагала использование интервалов меньше полутона, так называемых микроинтервалов. 
Присутствие в поэтике ряда рассказов Платонова музыкального приема ультрахроматизма представляется логичным в свете идеи дробления целого на части, которая была очень популярна и реализовывалась не только в музыкальных экспериментах А. Авраамова, но и в творчестве литераторов русского авангарда. Принцип ультрхроматизма реализуется в портретах героев ранней прозы А. Платонова, где важное место занимают голосовые характеристики. В частности, по этому принципу выстроен портрет Е. Абабуренко, главного героя рассказа «Бучило», представляющий собой свободную последовательность лаконичных, парадоксальных характеристик, оформленных по принципу дробления целого. Платоновская техника портрета, фиксирующая по принципу ультрахроматизма одновременное существование в душе человека всевозможных, подчас противоречивых начал, зачастую едва означенных и сокровенных для него самого, наряду с контрапунктом и алеаторикой, готовит принцип симфонизма нового типа, который нашел свое яркое выражение в более поздних произведениях Платонова.

В докладе предпринят анализ паратекстовых элементов в романах С. С. Заяицкого «Красавица с острова Люлю» и «Жизнеописание Степана Александровича Лососинова», сделан акцент на прагматической функции паратекста, обнаружены пародийный и самопародийный коды прочтения текста.

С. С. Заяицкий обращается к жанру романа (в 1926 году пишет роман «Красавица с острова Люлю», в 1928 — «Жизнеописание Степана Александровича Лососинова») в период, когда смена культурной парадигмы оказала известное влияние на прагматический уровень художественного текста, заметно усложнив соотношение в тексте «эксплицитного» и «имплицитного», центра и периферии. В тексте данного периода возросла роль периферийных элементов, готовых «принять на себя дополнительную смысловую и/или функциональную нагрузку» (Б. Гавранек). Среди прочих следует отметить актуализацию в художественном тексте паратекстовых элементов, особенно заметную в текстах «второй прозы», в контексте изучения которой предпринимались немногочисленные попытки научного осмысления творчества Заяицкого (О. Обухова, Т. Фоминых, С. Кибальник). Констатировалась даже избыточность паратекста в структуре псевдопереводного романа, пользовавшегося особой популярностью среди авторов «второй прозы» (М. Маликова).
На первый взгляд, С. Заяицкий, как и В. Катаев, Вс. Иванов, В. Шкловский, обращаясь к жанру псевдопереводного романа («Красавица с острова Люлю»), воспользовался возможностью участия в создании «стиля современности». Однако стратегии автора не ограничивались поиском «путей легитимации художника к новой власти», хотя он и учитывал «чужого» читателя, о чем свидетельствует «гетерогенная» прагматика текста, обнаруживаемая на его периферии, в паратекстовых элементах в том числе (характерно, что латинские названия трех частей романа «Жизнеописание…» снабжены авторским переводом). Именно эти элементы, как известно, обладают прагматической установкой, их разнообразие в текстах романов Заяицкого (заглавие, подзаголовок, предисловие, посвящение, эпиграф, названия глав, рекламный эпитекст) свидетельствует о поиске автором коммуникативных тактик, его установку на эстетическую игру с читателем.
Игровые отношения обнаруживаются уже на уровне заглавия. Названия обоих романов имеют коннотативную функцию и содержат отсылку к подобным названиям, к определенным «номинативным» традициям, иронически их трансформируя. «Жизнеописание…» отсылает к биографическому жанру и отчасти к житию, описывающему жизнь подвижника, которому пародийно корреспондирует образ Лососинова, увлеченного разработкой интеллигентских утопических проектов спасения отчизны. Название романа «Красавица с острова Люлю» пародийно отсылает к «островному» тексту, отчасти коррелирует с названием популярного текста Файко «Озеро Люль» и по точному наблюдению Т. Фоминых являет собой трансформацию названия драмы Р. Роллана «Лилюли».
Паратекстовые элементы романа (заглавие, посвящение, предисловие), взаимодействуя с текстом, эксплицируют актуальную в литературе данного периода смысловую оппозицию «варварство vs культура». Семантическая несовместимость компонентов номинаций в обоих романах (жизнеописание vs Лососинов — отсылка к фигуре реального автора) и (остров vs Люлю — редуцированное «люблю») предлагает код прочтения текста и в самопародийном ключе. Имя фиктивного автора — Сергей Вакхович, предложенное в предисловии к «Жизнеописанию…» , также отсылает к фигуре Сергея Заяицкого, в ранних перевода которого из французской поэзии часто звучали вакхические мотивы. Тот же «личный» код прочтения обнаруживают и предисловия к обоим романам, «проясняющие» смысл жанрового подзаголовка «Жизнеописания..» (трагикомическое сочинение) и скрытый смысл посвящения «железнодорожным путешественникам» в романе «Красавица с острова Люлю», обнаруживающего авторскую интенцию самооправдания. Повышенное внимание автора к паратекстовым элементам свидетельствует о его определенных коммуникативных установках, попытке обнаружить в этом поле возможность адекватного читательского восприятия текста.

В докладе рассмотрены некоторые литературные и автобиографические параллели к началу 12 главы первой части романа Ю. К. Олеши «Зависть».

Одним из запоминающихся, хотя и внешне проходных, но в смысловом отношении очень важных фрагментов романа Олеши "Зависть" является описание воображаемого героя Тома Вирлирли, мальчика, идущего к городу. Этот образ складывается у повествователя, Николая Кавалерова, под впечатлением колокольного звона.
Данный эпизод соотносится с рядом вступающих в конфликт персонажей, поэтому может многое объяснить интерпретатору. В докладе выделяются очевидные и потенциальные аналогии рассматриваемому отрывку, либо вовсе не отмечавшиеся, либо не привлекавшие существенного внимания исследователей.
В качестве источников рассматриваются, в частности, дневники самого Олеши, воспоминания о нем, сочинения писателей одесской школы (Э. Багрицкого, И. Ильфа и Е. Петрова), французских романистов XIX — начала XX вв., сестер Бронте, М. Горького, К. Федина и др.

«Наследие и наследственность» (С. Маршак): опыт корпусного исследования детской литературы 1910–1920-х гг.

В докладе опровергается концепция С. Маршака о «новой советской детской литературе»: эта концепция не согласуется с действительной историей развития детской литературы в 1910–1920-е гг. (состав авторов, непрерывно писавших в изучаемый период, их писательская активность, состав переиздаваемых произведений и т. д.). Процесс создания литературы для детей в первой половине ХХ в. рассматривается как единый и непрерывный и в отношении его участников, и в отношении текстового корпуса.

Общепризнанная концепция советской детской литературы принадлежит С. Маршаку: «Нельзя жить только наследством, как бы велико оно ни было. Мы должны сами создавать свой нынешний и завтрашний день — новую литературу, которая полно отразит наше время и даже заглянет далеко в будущее». Маршак неоднократно говорил о новых авторах, новых темах, новых героях — о новой литературе для маленьких. Эта контрастная история детской литературы — «тогда и теперь» — в течение всего советского (и постсоветского) периода некритично воспроизводилась в исследовательских работах и учебниках для высшей школы (в т. ч. и в западных исследованиях). В построении истории детской литературы ХХ века стала традиционной периодизация «до революции» — «после революции»: 1917 год постулируется как переломный год, статья Кормчего 1918 года как рубикон между старой и новой литературой, послереволюционное сообщество «передовых» детских писателей конструируется как команда единомышленников «Горький + Чуковский + редакция Маршака» и т. п. В целом, литературный процесс для детей 1910–1920-х годов описывается в терминах противостояния традиций, преодоления старых тем и жанров, перелома в индивидуальном творчестве и т. п. 
Однако с современной точки зрения эта концепция нуждается в проверке. В общем виде очевидно, что после революции поменялся состав авторов, возникли и исчезли те или другие издательства, какие-то произведения были запрещены, а какие-то каждый год переиздавались, обновился тематический и сюжетный диапазон, появились новые типы героев и т. п. Но неясно, в каких формах и когда произошел (и произошел ли?) перелом между досоветской и советской детской литературой, можно ли говорить о стадиях развития детской литературы или стадиальный подход (применительно к детской литературе больше походящий на «теорию большого разрыва») упрощает историческую картину ее эволюции. 
Таким образом, основная предпосылка исследования: литературный процесс для детей 1900–1934-х годов должен рассматриваться как единый и непрерывный и в отношении его участников, и в отношении текстового корпуса. 
Основной фокус доклада — ответ на вопрос: в чем состояли «наследие и наследственность» (Маршак) послереволюционной детской литературы? 
На материале корпуса данных, составленных на основе библиографических списков детской литературы 1910–1920-х годов, изданных Е. М. Чарнолуской (1913) и И. И. Старцевым (1933), проанализирована степень устойчивости состава авторов/текстов: количество авторов, непрерывно писавших в изучаемый период, их писательская активность (наименования и тиражи произведений и пр.), установлены моменты вступления новых авторов, выявлена степень представленности тех или иных групп авторов (в т. ч. по полу) и пр. С другой стороны, проанализирован состав произведений лидеров списка (авторы, не прерывавшие свое творчество после 1917 года), определены наиболее тиражные издания и точки разрыва «тиражной истории» произведений.
В докладе будут представлены результаты исследования, которые демонстрируют, что концепция Маршака не согласуется с действительной историей развития детской литературы в 1910–1920-е годы.

Историческая перспектива образа современного мира в творчестве Н. И. Ульянова

Н. И. Ульянов принадлежит к довоенному поколению. Прежде чем он стал эмигрантом, прожил в СССР 26 лет взрослой жизни. Его исторические взгляды не сходятся ни со взглядами эмигрантов первой волны, ни тем более со взглядами советских авторов. Он остается в оппозиции не только по отношению к постгегельянской историографии, но также по отношению к тем представлениям, которые выросли на либерально-демократической почве.
Ульянов схож во взглядах с Игорем Шафаревичем, Владимиром Большаковым, Михаилом Назаровым, митрополитом Иоанном Снычевым. Специфической чертой их работ является нонмодернизм, напрвленный против культурного космополитизма. Новые перспективы для такой методологической постановки открыл Арнольд Тойнби (на него часто ссылается Ульянов), который не оценивал культур согласно модернистским стандартам, но обращал внимание на согласованность развития данной культуры с заложенными у ее истоков ценностями.
На современной историографии сказалось влияние диалектики Гегеля. Именно в этой системе история лишилась элемета тайны, стала заранее обусловленным концептом. Гегельянство существенным образом повлияло на русскую историографию XIX в., марксистскую историографию, а также в какой то мере на современную.
Вся научная деятельность Ульянова свидетельтвует о том, что он был оппонентом этого направления. Две статьи Ульянова: "Ignorantia est" и "Басманный философ" в сущности предваряют дискуссию на тему глобализации, ее идеологии и практики. Ульянов в отличие от авторов "Вех" подчеркивает плагиатный характер этой идеологии, указывает на тот факт, что при ее помощи русская интеллигенция выстраивала ложный образ русского общества, прежде всего — народа (крестьянства). Петрашевский, Белинский, Герцен, Огарев и другие русские интеллигенты, по мнению Ульянова, занимались затьмением образа русской истории, выдавая себя одновременно за пророков. Они давали ложные диагнозы, которые якобы вытекали из закономерностей русской истории. Все это Ульянов называл утопическими грезами. Основоположником этой традиции, по мнению Ульянова, является Петр Чаадаев ("Басманный философ").

Феномен В. Г. Распутина в контексте европейского традиционализма

В центре доклада стоит соотнесение мотивно-образной и художественно-антропологической системы В. Г. Распутина с концепцией Мирчи Элиаде — крупнейшего представителя интегрального традиционализма в западноевропейской культуре, который исходит из представления о европейской цивилизации как позитивной или негативной актуализации религиозного опыта в форме устойчивых культурологических архетипов. В докладе предлагается интерпретация мотивно-образных комплексов и характерологии Распутина в плане оппозиции сакральное / профанное.

В центре доклада стоит соотнесение мотивно-образной и художественно-антропологической системы В. Г. Распутина с концепцией Мирчи Элиаде как крупнейшего представителя интегргрального традиционализма в западноевропейской культуре. И хотя данная параллель лишена очевидной фактологической основы (Элиаде стал переводиться в России только в последнее десятилетие прошлого столетия, когда произведения русского автора прочно заняли свое место в национальной культуре), перекличка философа и прозаика имеет общеевропейскую проблематику. Это движение человечества по пути прогресса, ложное и истинное в этом движении, целесообразность обращения современного мира к многовековому опыту поколений. Все это актуализирует в сознании и подсознании человека устойчивые архетипические концепты.
Важно, что философ не считал себя историком религии; для него человек "традиционных обществ" — это личность, чья поведенческая модель неразрывно связана с понятиями мирского и сакрального. Не декларировал свою принадлежность к христианскому вероучению и Распутин, и его персонажи (знаменитые старухи), которые благодаря сращенности с природно-тварным окружением, живут в соответствии с естественным природным циклом. Однако оценивают они свое существование с главной высоты — высоты смертного часа, когда житейские нужды и потребности кажутся ничтожными. Но дело не только в эсхатологических настроениях, роль которых (особенно в "Прощании с Матерой") не может быть преуменьшена.
Выявляя структурные различия в поведении религиозной и нерелигиозной личности, М. Элиаде обращает внимание на отношение человека к так называемым иерофаниям, т. е. к тем вполне обыденным явлениям, через которые просвечивает священное начало мира, инобытие.
Данный тезис репрезентативно проецируется на распутинский текст. Пример: сакральность пространства обусловлена наличием сакральных объектов, к которым относятся храмовые постройки. Церковь на Матере стоит и теперь, но в советские времена ее приспособили под склад. Тем не менее остров не лишился высшей благодати: эквивалентом храма стал "царский листвень", верхушка которого срезана грозой. Но и без верхушки (подобно тому, как церковь без креста) дерево не потеряло мощного величия, будучи символом и залогом жизнестойкости деревни. В итоге возникает двузначная ситуация: до того, как сбили крест, старухи клали ему поклоны, что вовсе не мешало под Пасху и на Троицу у корней лиственницы складывать угощение. И хотя эти "подати", как и поклоны в сторону креста, постепенно сошли на нет, общее почтение к величественному дереву осталось, даже в то время, когда молитвенное стояние переместилось с "соборного" места в индивидуальное — красный угол в избах. Да и батюшки церковь давно лишилась, а у лиственя нашло приют невидимое существо — загадочный Хозяин острова, оставшийся с героинями до последней минуты их материнского бытия Это не пример двоеверия, о котором говорила классическая мифологическая школа, и не рудименты язычества, но знак присутствия в обыденности иерофаний, которые соотносятся с другой составляющей человеческого поведения — крипторелигиозностью.
Наконец, нельзя не отметить другого значимого совпадения. Один из разделов книги М. Элиаде "Священное и мирское" назван Terra Mater. Ономастическая параллель с Матерой не требует доказательств. Традиционализм русского писателя и западноевропейского мыслителя во многом порожден однотипной ориентацией на идентичные духовно-нравственные ценности.

Петербургский поэт Виктор Кривулин (1944–2001) оставил достаточно обширное прозаическое наследие (стихотворения в прозе, статьи, рассказы, эссе). Особенное внимание заслуживают его эссе, частично собранные в сборнике «Охонта на Мамонта» (1998). Мне показалось интересным провести тематический и стилистический анализ эссеистики Кривулина. В ней соседствуют тексты о себе и о чужом, о культуре и о языке, о случайном и об онтологическом — в поисках того «всемирного слова», в возможность которого он глубоко верил.

В докладе затрагиваются следующие темы:
эссеистика Кривулина : общие черты;основные темы: «Петербургский миф», вопрос о «второй» культуре, судьбы русского языка, поэты-современники и т. п.;эссе Кривулина на фоне его поэзии: попытка сопоставления;место кривулинской эссеистики в истории жанра в России.

В докладе анализируются причины т. н. «бума антиутопий» 2005–2008 гг., дается классификация антиутопических романов, анализируется их поэтика. Особое внимание автор уделяет трилогии В. Сорокина («День опричника» — «Сахарный Кремль» — «Теллурия») и роману М. Елизарова «Библиотекарь». За подмодернистскими фантазиями о ближайшем и отдаленном будущем России автор доклада пытается увидеть определенные традиции классической русской литературы.

Наиболее явной тенденцией, которая проявилась в полную силу в 2004–2008 годах и была продолжена в дальнейшем, был «бум антиутопий». В этот период писатели и журналисты стали один за другим выпускать романы, в которых ближайшее и отдаленное будущее России представлялось в дистопических формах. Причиной такого поворота стала прежде всего неопределенность политического будущего.
Поскольку антиутопия часто прибегает к аппроксимации и линейному прогнозированию (продлению наметившихся в настоящем линий развития в будущее), то многие художественные тексты 2004–2008 годов представляли картину жизни страны через пять — десять — двадцать лет как гиперболу современных тенденций: «хаотических» или «имперских», в зависимости от политических убеждений и глубины скепсиса автора.
Сочинения, в которых предсказывался хаос и распад, количественно преобладали. Так, в романах Александра Проханова «Теплоход „Иосиф Бродский“» и Сергея Доренко «2008» (Проханов 2006; Доренко 2005) изображался нерешительный президент, отказывающийся идти на третий срок, что приводило в конечном итоге к кровавой революции. В романе Сергея Минаева «Media Sapiens» (Минаев 2007) бессовестный политтехнолог на западные деньги дискредитировал власть с целью отмены «третьего срока» и победы оппозиции. Ольга Славникова в романе «2017» изобразила революцию, повторившуюся через сто лет после октября 1917 года. 
Как показало время, произведения, в которых предсказывался «хаотический» сценарий будущего, оказались всего лишь свидетельствами определенных настроений в обществе середины 2000-х годов. Они не получили продолжения и были быстро забыты. В отличие от них, те немногочисленные антиутопии, в которых предвиделось усиление авторитарных тенденций, международная изоляция России, повторение исторических ошибок и — шире — возвращение архаических тенденций, оказались востребованы и в условиях 2010-х годов
Через десять лет после начала «бума антиутопий» можно определенно сказать, что самой значимой отечественной книгой первого десятилетия XXI века стал роман Владимира Сорокина «День опричника», предсказывавший, что авторитарные тенденции приведут к реставрации империи и возвращению прежних исторических форм власти и культуры. Автор доклада доказывает, что Сорокин, посвятивший половину жизни беспощадному уничтожению «литературности» со всеми ее мотивами и приемами, конструирует новую реальность из обломков разрушенной, де-конструированной.
Отличительной чертов как мира России 2028 года, так и отдаленного будущего, изображенного в романе "Теллурия" Сорокин считает эклектичность (которая отражает состояние современного российского социума). 
В романе М. Елизарова "Библиотекарь" (2008) ведущую роль играют ритуалы, призванные поддержать единство страны и общества. Не веря в спасение через культурную память (код или знак), Елизаров надеется только на ритуальное заклинание и через него — на высшие силы. Конечной же целью ритуала оказывается обретение сообществом единства и веры. Из этого следует парадоксальный вывод: в «Библиотекаре» выражена идея не советской, а классической русской литературы. Именно она идеализировала общину, соборность, церковь, любое добровольное объединение людей во имя спасения души и служения истине. Таким образом, в творчестве признанных писателей-постмодернистов можно увидеть традиции "преодоления постмодерна" и возвращения к классическим ценностям, в конечном итоге — к реализму.

Интерпретация сюжетов Д. Дефо и Дж. Свифта в малой прозе Л. С. Петрушевской

В сообщении рассматривается рецепция ставших классическими романов Д. Дефо и Дж. Свифта в творчестве яркого представителя современной русской литературы Л. С. Петрушевской. Предметом исследования стали два рассказа писательницы: «Новые Робинзоны» и «Новый Гулливер». Особое внимание уделяется диалогу эпох на уровне сюжетных ситуаций, системы образов и художественного пространства анализируемых произведений, что позволяет сформулировать концепцию времени и человека в прозе Л. Петрушевской.

Творчество Л. С. Петрушевской — яркой представительницы новейшей русской литературы — отличается богатством и разнообразием интертекстуальных связей, как с отечественной, так и с западной культурой. В данном исследовании рассматриваются два рассказа писательницы: «Новые Робинзоны» и «Новый Гулливер», в которых она обращается к вечным образам и сюжетам, заимствованным из английской литературы эпохи Просвещения.
Основной задачей исследования является углубленное изучение различных аспектов диалога, а также поиск наиболее показательных точек соприкосновения с текстами-предшественниками. Эпитет «новые/новый» в заглавиях анализируемых рассказов Петрушевской говорит о том, что автор намерен представить современную версию образов Робинзона и Гулливера. Созданные английской литературой XVIII века, они уже давно приобрели архетипический, мифологизированный характер, породив при этом своих «двойников» в мировой литературе, включая русскую.
Петрушевская, безусловно, учитывает опыт предшественников, но создает свои версии этих образов. В произведениях современной писательницы выражается катастрофическое мировосприятие человека, пережившего рубеж ХХ и XXI веков. Ведя диалог с представителями раннего этапа английского Просвещения, каждый из которых представил свой вариант ответа на вопрос о границах разумного и созидательных возможностях разума, Петрушевская по отношению к предшественникам следует принципу притяжения и отталкивания одновременно.

В докладе рассматривается художественная историософия современного русского писателя В. А. Шарова. На примере анализа восьми романов автора вычленяются черты субъективной авторской историософской концепции: цикличность, утопичность, эсхатологичность русской истории, роль человека как силы, сохраняющей духовный потенциал истории.

В. А. Шаров (род. в 1952) — писатель современного русского литературного процесса, зарекомендовавший себя как сочинитель фантасмагорических исторических романов о русской истории. На данный момент «историография» Шарова состоит из восьми романов: «След в след» 1989, «Репетиции» 1992, «До и во время» 1993, «Мне ли не пожалеть...» 1995, «Старая девочка» 1998, «Воскрешение Лазаря» 2003, «Будьте как дети» 2007, «Возвращение в Египет» 2013.
Из романа в роман Шаров выстраивает собственное понимание смысла русской истории, формируя субъективную историософию, отражающую и традицию русской историософской мысли, и стремление писателя к воспроизведению определенной исторической модели. Проза Шарова оказывается на пересечении двух дискурсивных практик: исторической и литературной. В художественных романах русская история предстает в качестве литературного нарратива, предлагая альтернативно-вымышленные, фантасмагорические версии революционных событий в России ХХ века.
В данном сообщении предполагается вычленить основные положения авторской историосфской концепции, проявляющейся в художественной прозе. Из романа в роман Шаров пытается ответить на фундаментальные вопросы историосфской проблематики: цель и смысл русской истории, проблема детерминизма исторических событий, форма («формула») развития русской истории, место и роль личности в истории. Оказываясь в контексте русской историософской традиции («русская идея»), Шаров обращается к исследованию истоков, значения и последствий русской революции. Постепенно в романной прозе выстраивается авторская теория, включающая несколько положений.
Русская история есть процесс становления, развития и гибели различных религиозных, утопических, политических, историософских идей. Каждый человек в истории оказывается вовлеченным в какой-либо идеологический проект, общегосударственного или индивидуального масштаба, но, в любом случае, цель идеи утопична и обречена на крах. Шаров в сюжетах романов проверяет идеи на жизнестойкость, антиутопичность и часто приходит к выводу о провале в истории любого проекта. В этом смысле исторический процесс не развивается ни по восходящей (идея прогресса), ни по нисходящей (идея регресса), это постоянное вращение по кругу, повторение одних и тех же циклов. Используя в романах приемы фантасмагории и мистификации, Шаров выстраивает плюрально-циклическую формулу русской истории, где идея революционного изменения реальности возникает с периодичностью раз в сто лет.
С этих позиций обнаруживается и эсхатологическая направленность русской истории. Эсхатологизм, с точки зрения Шарова, определяет отношения человека с бытием, с Богом и с властью. Русский человек живет при постоянном конце света, поэтому его отношения с историей есть вечное вопрошание значимости его отдельной жизни в контексте истории. Размышляя над векторами движения истории, случайным и необходимым, рациональным и иррациональным, объективным и субъективным, Шаров выделяет субъективный фактор, видя в истории движение духовных импульсов отдельных людей. Поэтому история есть процесс собирания семейных, родовых, народных архивов, обнаружения «следов», текстов, нарраций, «историй», что определяет ее как процесс сохранения духовности, мысли, памяти.

Формы рецепции романа Ф. М. Достоевского «Преступление и наказание» в рассказе Ю. В. Буйды «Века Авраама и стад его»

В докладе исследуются различные формы рецепции романа Ф. М. Достоевского «Преступление и наказание» в рассказе современного писателя Ю. В. Буйды «Века Авраама и стад его» из цикла «Осорьинские хроники». Выявляются связи с романом Достоевского: на уровне сюжета, характерологии, интертекста, прямых и косвенных цитат, в форме литературной и культурфилософской рефлекции героя — ученого-слависта, специалиста по творчеству Достоевского. Одновременно проясняется метатекстуальность прозы Ю. Буйды.

Диалогические связи с творчеством Ф. М. Достоевского проявляются во многих произведениях Ю. В. Буйды. Особенно показателен в этом плане его цикл рассказов "Осорьинские хроники", где они проявляют себя и через актуализацию проблематики, характерной для прозы Достоевского, и через обращение к определенным типам героев, через сквозные мотивы, аллюзии, реминисценции, воссоздание самого образа писателя, рефлексию героев над его произведениями. 
Цель исследования — выявление характера рецепции романа Достоевского "Преступление и наказание" в рассказе Буйды "Века Авраама и стад его". Рассказ, в заглавие которого вынесена цитата из романа "Преступление и наказание", завершает "Осорьинские хроники" и одновременно замыкает тот внутренний сюжет, связанный с творчеством Достоевского, который проходит через весь цикл.
В рассказе актуализируются тема преступления и наказания, проблема цели и средств ее достижения, вины и ответственности, идея целого и трагедия ее утраты. Поскольку главный герой рассказа Буйды является специалистом по творчеству Достоевского, в своей рефлексии он дает философское осмысление его прозы. Одновременно автор ставит своего героя в ситуацию Раскольникова, совершившего преступление под влиянием идеи-страсти. Диалог с Достоевским проявляет себя через интертекст, а также прямое цитирование романа "Преступление и наказание". Рецепция Достоевского сопровождается у Буйды не только литературной рефлексией , но и метарефлексией и исторической рефлексией, осложняется философской рецепцией опыта экзистенциализма.

Представители «третьей волны» эмиграции были приняты достаточно холодно и подозрительно эмигрантами первых двух «волн». Их воспринимали как «советских» по языку и поведенческой модели, несмотря на явно выраженный антисоветский пафос большинства произведений литераторов «третьей волны». Оказавшись в Европе, в США и в Израиле, представители «третьей волны» достаточно быстро создали свои литературные издания («Континент», «Время и мы», «Синтаксис» и т. п.) и некое подобие литературной жизни — с критическими дискуссиями, встречами, общественно-литературной полемикой (А. Синявский и А. Солженицын).

Борясь с коммунистическим режимом, испытывая давление цензуры, представители "третьей волны" эмиграции обретали на Западе свободу, совершенно не представимую на родине. Но зачастую они сохраняли в себе ту категоричность в оценках и нетерпимость к инакомыслию, которые приобрели за годы советской жизни. На примере ожесточенной полемики между журналами "Континент" и "Синтаксис" мы видим, как в среде третьей эмиграции произошел раскол и как представители старшего поколения (В. Максимов, А. Зиновьев, А. Солженицын) во главу угла выдвигали прежде всего идеологические требования: и к западному сообществу, и к своим недавним соотечественникам. Саморефлексия и самоидентификация "третьей волны" проходила очень сложно, поскольку значительная часть жизни этих литераторов-эмигрантов была прожита в СССР. Представляются очень интересными формульные названия произведений З. Зиника: сборник эссе "У себя за границей" и повесть "Перемещенное лицо". Какие привычки и воспоминания увозит с собой эмигрант? Насколько органично он вписывается в новую жизнь? Представители "третьей волны" эмиграции ответили на эти вопросы и в многочисленных интервью, и в мемуарных записях.
Младшее поколение "третьей волны": Саша Соколов, Эдуард Лимонов, Юрий Милославский, — были в своих литературных текстах намного более свободными от идеологии, их больше интересовали формальные поиски, постмодернизм как направление. Саша Соколов не раз высказывал претензии к В. Максимову и "Континенту" в связи с тем, что в журналистско-писательской среде "третьей волны" возобладала тяга исключительно к реализму, что писательский поиск и эксперимент — особенно на стилевом уровне — не поощрялись. С другой стороны, Фридрих Горенштейн, напротив, благодарил В. Максимова как редактора за то, что его произведения, отвергнутые другими изданиями, печатались в "Континенте". 
"Третья волна" эмиграции была творчески активной, довольно быстро создала свои издания ("Время и мы", "Континент", "Синтаксис", "Стрелец", "22") как в Европе, так и в США, в Израиле. В журналах и альманахах "третьей волны" непременно печатался самиздат, поступивший по тайным каналам из советской России. И сегодня со всей уверенностью можно сказать, что литературный процесс в СССР 1970–1980-х годов нужно рассматривать как многослойный, обязательно включающий в себя и произведения литераторов "третьей волны", и неподцензурную культуру. А "третью волну" эмиграции можно с полным основанием считать "запасной площадкой" русской культуры, которая помогла ей выжить в эпоху ожесточенных цензурных гонений.

Образ острова в рассказе Ю. П. Казакова «Адам и Ева»: поэтика пространства

В докладе рассматривается образ острова как один из ключевых локусов художественного пространства в рассказе Ю. П. Казакова «Адам и Ева» (1962). Проводимый анализ обращен к основным характеристикам образа острова в рассказе в контексте сложившейся литературной традиции, системе пространственных отношений, в которых он участвует, к экспликации роли образа острова в сюжете произведения и тех смыслов, которые этот образ привносит в текст.

Образы островов неоднократно встречаются в прозе Ю. П. Казакова («На острове», «Северный дневник» и т. д.). Существенную роль этот образ играет в рассказе «Адам и Ева» (1962), герой которого, московский художник Агеев, отправляется на Север «писать рыбаков». 
 В рассказе остров, названный Сег-Погост, противопоставлен «большому миру», в том числе неоднократно упоминаемым Москве и Петербургу. В «Адами и Еве» образ острова выступает как пространство инаковости, что соответствет сложившейся русской и мировой культурной традиции, в рамках которой остров часто выступает как «носитель иного, особенного, исключительного» (В. Айрапетян). Путешествие на северный остров для героя-художника сродни отшельничеству. Большую роль в развитии этого смыслового пласта играют библейские мотивы, акцентированные заглавием, и образ древней церкви на острове, прототипом которой стала кижская Преображенская церковь. Образ острова в данном случае коррелирует с фигурой главного героя, испытывающего конфликт с окружением и, главным образом, с официальными структурами. Устанавливаемые автором пространственные отношения (остров-материк, Москва-Север и т. д.) проясняют систему ценностных ориентиров в художественном мире автора и позволяют многое понять в сложном и противоречивом образе главного героя «Адама и Евы». Отношения героя с местом символически отражают отношения героя с миром.
 На фоне типичной для Казакова богатой визуальной, аудиальной и ольфакторной картины изображаемого мира островное пространство показано в рассказе царством тишины и темноты. «Немая чернота» острова, церкви, окружающего мира — один из доминирующих мотивов в описании островной жизни героя. Лишь изредка первозданную тишину заповедной земли нарушают человеческие голоса, одинокий звук моторки или гул самолета. Эта тишина — «полная», «немая» или даже «неестественная мертвая» — атрибут пространства, как будто еще не освоенного человеком и, одновременно, параллель к тому началу времен, к той исходной точке, которая играет большую роль в сюжете рассказа и обозначена в его заглавии. «Адам и Ева» в этом смысле не просто рассказ о современном преломлении истории мужчины и женщины, но и очередная попытка писателя вернуться к началу начал, подойти к решению главных вопросов, как бы отмотав время и человеческую историю назад. Причем это путешествие во времени осуществляется через путешествие в пространстве к заповедному острову.
 Островное пространство играет ключевую роль и в любовной коллизии рассказа. На Сег-Погост Агеев приезжает со своей московской подругой, но отношения, начавшиеся в столице, оказываются невозможными в новом локусе В финале рассказа показана драма расставания, когда после короткого и мучительного совместного пребывания, Вика покидает Сег-Погост, и Агеев остается один на острове с древней темной церковью.
 Тема поиска смыслов, реализующаяся в путешествии главного героя на остров, формирует важный для прозы Ю. Казакова и, как кажется, недооцененный критиками и исследователями философский план проблематики, где главенствуют экзистенциальные вопросы о времени, жизни, смерти и о месте человека в мире, сближающие прозу Ю. Казакова с магистральными линиями русской и мировой прозы XX в.

Метаописание в романе-идиллии А. П. Чудакова «Ложится мгла на старые ступени»

Доклад посвящен изучению метаописательных аспектов романа-идиллии А. П. Чудакова «Ложится мгла на старые ступени» (2001). Роман-идиллия рассматривается как современная робинзонада. Выявляются его прямые переклички с просветительской пасторалью Д. Дефо. Подчеркивается, что, подключая свое произведение к «Жизни и удивительным приключениям Робинзона Крузо», автор актуализировал собственные взгляды на литературу как вид искусства. Отсылки к роману Дефо убеждают, что «Ложится мгла на старые ступени» не мемуары; это филологический роман, в котором речь идет не только о жизни, но и о литературе.

Называя роман-идиллию А. П. Чудакова «Ложится мгла на старые ступени» (2001) современной робинзонадой, исследователи не раз указывали на его переклички с просветительской пасторалью Д. Дефо «Жизнь и удивительные приключения Робинзона Крузо». Критиков занимала главным образом сближающая данные произведения тема жизнеобеспечения (производство вещей, «натуральное хозяйство ХХ века»). На наш взгляд, важнейшим аспектом робинзонады Чудакова является метаописание: подключая свое произведение к «Жизни и удивительным приключениям Робинзона Крузо», автор актуализировал собственные взгляды на то, что есть литература, как она рождается, наконец, как «сделан» роман «Ложится мгла на старые ступени», данные взгляды выражающий.
В плане метаописания непосредственный интерес представляют прямые отсылки к роману Дефо. В романе-идиллии «Ложится мгла на старые ступени» речь идет о «Жизни и удивительных приключениях Робинзона Крузо» как о книге, входившей в круг детского чтения Антона. Книга произвела на мальчика неизгладимое впечатление. В его сознании она оказалась больше, чем литература: она «вмешивалась» в жизнь, становясь первопричиной вполне реальных событий и поступков людей, она (что важно) побудила его к самостоятельному творчеству, дала выход его тяге к сочинительству. Благодаря прочитанному художественному произведению герой обнаружил в себе дар рассказчика. Книга явилась источником его творческого вдохновения, порождающим новые смыслы.
Называя истории, сочиненные им с опорой на роман Дефо, «сказками», Антон подчеркивал тем самым их «вымышленность», их художественную природу. Его «сказки с продолженьями» — художественное творчество, пусть и устное. С помощью отсылок к «Жизни и удивительным приключениям Робинзона Крузо» Чудаков вводил в произведение тему эстетических отношений искусства к действительности, становящуюся в нем одной из основных. Подробности, связанные с чтением романа Дефо и сочинением на его основе новых историй, так или иначе, касаются краеугольного в эстетике вопроса: искусство отражает жизнь или само себя, источником литературы является действительность или сама литература?
Антон — герой автобиографический. Говоря об Антоне, автор рассказывал не только о собственном детстве, но и о том, как «сделан» роман. В симпатиях Антона-сочинителя не трудно увидеть авторские предпочтения. Так, свое творческое внимание Антон фокусировал не на всей жизни героя (полагая, что здесь у всех одно и то же: женитьба, рождение детей и т. п.). Его занимал процесс становления героя, который оказывался «не интересен» ему, как только вырастал. В данном случае Антон, выражая собственные приоритеты, излагал принципы отбора жизненного материала, которыми руководствовался автор романа-идиллии. Автору тоже важно было проследить, как рос его герой, автор также утрачивал интерес к нему, как только тот становился взрослым. Опыт Антона-сочинителя убеждает в том, что литература может рождаться из литературы, а не из жизни: сначала был роман Дефо, и только «потом на основе этого сюжета» появились «придуманные» самим Антоном истории. Как Антон сочинял свои «сказки», «продолжая» любимое художественное произведение, так и сам писатель, взявшись за рассказ о собственной жизни, выбрал в качестве «образца» для подражания «Жизнь и удивительные приключения Робинзона Крузо». Парадокс заключался в том, что написанным «с оглядкой» на «Жизнь и удивительные приключения Робинзона Крузо» оказался автобиографический роман, сюжет которого обычно «вышивается» по готовому узору, наносимому не литературой, а судьбой. Отсылки к роману Дефо в рассматриваемом произведении служат своего рода «подсказками» автора, помогающими понять, что его сочинение отнюдь не мемуары. Аллюзии на «Жизнь и удивительные приключения Робинзона Крузо» убеждают в том, что «Ложится мгла на старые ступени» — это филологический роман, в котором речь идет не только о жизни, но и о литературе как виде искусства.

Работа посвящена анализу мотивной структуры рассказов современного российского писателя З. Прилепина. При всем многообразии тематики его рассказов в них прослеживается общность основных мотивов как повторяющихся сюжетообразующих элементов. Наиболее заметную роль в сюжетах играют мотивы свободы — несвободы, личного пространства героев и его границ, отрочества («пацанства»), убийства и отвращения к нему, неприятия насилия и другие. В целом рассказы З. Прилепина, в том числе благодаря их мотивной структуре, создают психологический портрет молодого современника рубежа XX–XXI вв.

Рассказы З. Прилепина, при всем многообразии их тематики, обладают весьма устойчивой общностью мотивов, или повторяющихся сюжетообразующих элементов. К таким элементам можно отнести отдельные микрообразы, художественные детали, повторяющиеся имена и фамилии героев, подчас "говорящие"и такие внесюжетные элементы, как лирические отступления и внутренние монологи героев.
Особенно заметную роль в повествовании играют такие мотивы, как мотив свободы и несвободы, мотив убийства и отвращения к нему, мотив неприятия насилия, мотив отрочества — или "пацанства", по словам автора, — и некоторые другие.
З. Прилепин создает стилистически "брутальные" тексты, где центральной темой становится борьба жизни и смерти и ощущение героем хрупкой грани между ними. При этом скрытая "пружина" внутреннего драматизма повествования передана с помощью повторяющихся мотивов. Повторение одних и тех же мотивов в разных произведениях позволяет "слепить" внутренне целостный психологический портрет современника писателя, неслучайно многие его герои и сюжеты имеют автобиографические черты. Обозначение Прилепиным героев не именами, а прозвищами или знаками, символами укрупняет повествование, придавая ему свойства мифологически-реалистического.

«Живое» и «мертвое» в пьесе братьев Пресняковых «Изображая жертву»

Главный герой пьесы Пресняковых «Изображая жертву» отмечен печатью потустороннего мира. Он изображает жертвы (фактически трупы) во время следственных экспериментов и в результате сам едва ли не становится «живым трупом». Из пяти «альтер эго» Вали, а именно так называют в пьесе главного героя, двое — мужчины (лишь один из которых Конь-Кинев присутствует во всех вариантах пьесы) и три — женщины, пострадавшие от ревнивых, разгневанных, уставших от супружества или запутанных личных отношений, мужчин. Может показаться, что женщине отведена лишь роль жертвы, а «изображать жертву» — значит превращаться в женщину. Однако на самом деле все не столь однозначно.
Уже в первом эпизоде пьесы явившийся из потустороннего мира Валин отец прямо говорит, что в его смерти виноваты жена и брат. Мать Вали предстает в образе жестокой тиранки, требующей от сына покорности, а свое могущество и всесилие она (подобно другим женским персонажам Пресняковых) видит в возможности контролировать главные акты человеческой жизни — рождение и смерть. Однако герой и сам добровольно соглашается на роль жертвы, стремится оказаться в «зависимом» положении: он просит «подружку» подушить его, чтобы «загасить» проявление либидо. Отношения с женщиной здесь очень напоминают погружение в воду: отсутствие воздуха маркирует переход в пограничное, «трансовое» состояние — по сути, имитацию смерти. Отдаваясь во власть женщины, мужчина как бы сам перекрывает себе кислород, превращает себя в жертву, лишает жизни.
Своего рода границей, порталом между миром живых и миром мертвых, выступает в пьесе водная стихия. Неслучайно отец главного героя, пришелец с «того света», предстает в образе моряка «в черном длинном пальто, клёшах, в бескозырке с якорем и большим зеленым рюкзаком за плечами». В бассейне, в воде, погибает так и не сумевшая сделать выбор между братьями Закировыми легкомысленная, недальновидная Яна, пожелавшая, вероятно, одновременно воспользоваться покровительством обоих. Очевидно, что героиня (как и другие женские персонажи Пресняковых) сама — своим поведением — провоцирует мужчину на преступление. Эта логика открыто озвучена в пьесе «Терроризм»: «…это ... такой замкнутый круг, когда мы сами, сами подкидываем себе то, что нас потом и убивает … получается что … мы сами себя убиваем?..». Вода не только посредник, «мост» между мирами, но и субстанция пугающего Валю преображения. Соприкосновение с водой для героя столь же нежелательно и опасно, как взаимодействие с миром женщин — и то и другое равносильно гибели, потому что женская природа, призванная порождать, давать новую жизнь, в пьесе оказывается не «созидающей», а убивающей, лишающей жизни. Стремясь освободиться от тотальной власти матери, власти женщины, Валя избирает уже опробованный ею (женский) способ — отравление и убивает жизнь, которую так боится. В финале пьесы отравленные Валей герои переодеваются в матросскую форму и под звуки песни об английском моряке и красивой японке отправляются в свое последнее путешествие.

Доклад содержит анализ трех интерферирующих моделей межкультурного взаимодействия (герменевтическая модель Г. Штейнера, семиотическая модель Ю. М. Лотмана, теория культурного трансфера М. Эспаня), намечающих концептуализацию компаративистики как метода сравнительного изучения национальных литератур в свете процесса перевода.

В условиях транскультурализма на роль царицы наук все больше претендует транслатология. Перевод предстает как важнейший модус существования культуры и средоточие гуманитарного знания, его «современная эпистема». На наших глазах складывается новая область гуманитарных исследований — Translation Studies, которая осмысляет себя как результат парадигматического сдвига в дискурсе наук о человеке. Взаимодействие национальных литератур предстает тем самым как частный случай языковой и культурной практики перевода, регулирующей все системы социальной коммуникации, а компаративистика испытывает искушение перевоплотиться во всеобъемлющую транслатологию и подарить ей свое имя. Проект преобразования компаративистики в Translation Studies не лишен привлекательности, но нуждается в теоретической легитимации. На роль последней могут претендовать несколько научных конструкций, среди которых наибольший интерес представляют, на мой взгляд, три процессуальные модели межкультурного перевода.

Метакомпаративистика — это методология, направленная на сопоставление дискурсов разного типа. Объектом сопоставления являются доминантные коммуникативные функции различных дискурсов. Зоны несовпадений разнонаправленных исторического и политологического дискурсов могут порождать художественный дискурс. Художественный дискурс возникает в зонах смысловой неопределенности, нелинейности, турбулентности наличных исторического и политологического дискурсов. Метакомпаративистика дискурсов разного типа опирается на общий сюжет, реализуемый в них по-разному.

1. Современная компаративистика может быть сфокусирована на сопоставлении динамических антропоцентрических текстово-контекстовых систем — дискурсов.
2. Дискурс — это корреляция текста, контекста и «языковой личности». Дискурсы в разных гуманитарных науках различаются соотношением в них постоянных и переменных величин.
3. Авторы доклада полагают, что в этом заключается природа метакомпаративистики. Именно поэтому они определяют метакомпаративистику как компаративистику дискурсов.

Перевод как центральная проблема сравнительного изучения литератур

В докладе мы попытаемся заново определить место перевода в системе сравнительного литературоведения, исходя из тех положений науки о переводе, которые были сформулированы в рамках формальной школы Ю. Н. Тыняновым и его учеником А. В. Федоровым, но затем были преданы забвению, как в силу идеологического давления, так и в силу культурной инерции. Перевод принадлежит двум разным литературным рядам, в которых обладает различными функциями: в литературе принимающей форма и значение переводного произведения больше соотносятся с национальной словесностью, нежели с зарубежной.

1. В середине 1920-х годов, когда начинающий филолог А. В. Федоров вступает на научную стезю, наиболее эффективной моделью строгой научности был формальный метод в науке о литературе и языке. Статья «Проблема стихотворного перевода» (1925, 1927) была одним из первых и одним из наиболее последовательных опытов использования формального метода в теории перевода: судя по всему, именно юношеский максимализм автора в соединении с глубокими познаниями в современной теории литературы, истории русского и западного стиха, а также превосходным владением немецким и французским языками, способствовали тому, что основные теоретические положения нового метода были сформулированы с программной категоричностью. Во второй статье того же времени, появившейся в 1928 г. в четвертом выпуске «Временника Отдела словесных искусств», формальный метод был использован для анализа наиболее сложной проблемы стихотворного перевода — передачи звуковой формы стиха. В силу необыкновенного теоретического ригоризма, исключительной насыщенности терминологией формальной школы, изобилия ссылок и цитат из трудов ее основоположников (С. И. Бернштейна, Б. В. Томашевского, Ю. Н. Тынянова, Б. М. Эйхенбаума, Р. О. Якобсона) обе статьи Федорова могут рассматриваться как своего рода защита и прославление формального метода в теории перевода и функционально-сравнительном анализе текстов подлинника и перевода.
2. Статья «Проблема стихотворного перевода» восходит к небольшой книге Тынянова «Проблема стихотворного языка», явственно перекликаясь с ней даже в названии, а также к статье «Тютчев и Гейне», где, касаясь переводов Тютчева из Гейне, исследователь высказывал мысль о возможности независимости или даже чуждости перевода тексту оригинала: "Одно и то же явление может генетически восходить к известному иностранному образцу и в то же самое время быть развитием определенной традиции национальной литературы, чуждой и даже враждебной этому образцу". Рассматривая вслед за Тыняновым перевод в виде литературного произведения, принадлежащего больше системе национальной, а не зарубежной литературы, в котором сталкиваются и противоборствуют традиция и генезис, молодой Федоров приходил к радикальному пересмотру нескольких краеугольных положений традиционной критической рефлексии о переводе.в первую очередь, проблемы точности или формального соответствия перевода оригинала.
3. Для сравнительного литературоведения, как самой дисциплины, так и способов ее преподавания, подобные положения имеют кардинальное значение, поскольку подразумевают новое определение самого предмета изучения: например, "Посторонний" А. Камю может и должен рассматриваться в рамках истории французской литературы, где для понимания текста первостепенными являются проблемы генезиса и традиции, но также в рамках общей культурной/литературной, философской проблематики "своего/другого", собственного/чужого", "странного/чужестранного", где возможны новообразования более сложных литературных традиций, в которых "посторонний/чужестранец" может рассматриваться, с одной стороны, в виде более или менее перманентного объекта писательского внимания от Платона или Рабле до Мелвилла или Достоевского, а с другой — как генетический источник новой традиции в рамках принимающей литературы, в которой текст Камю может и должен изучаться как прототекст Битова, Вампилова, Маканина.

В докладе будет представлена концепция сравнительного литературоведения как учебной филологической дисциплины, разработанная на кафедре зарубежной литературы Тюменского госуниверситета.

1. Сравнительное литературоведение (литературная компаративистика) занимает важное место в многоуровневой системе университетского филологического образования (бакалавриат, магистратура, аспирантура).
2. Один из современных вариантов учебно-методического обеспечения дисциплины разработан преподавателями кафедры зарубежной литературы Тюменского государственного университета. Он представляет собой учебное пособие / хрестоматию "Сравнительное литературоведение" (2010–2011).
3. Концепция пособия базируется на нескольких ключевых компонентах: 
сравнительное литературоведение в истории отечественной науки;литературная компаративистика как современная научная парадигма;трансформационные модели компаративного анализа;потенциальные возможности сравнительного метода.4. Опыт работы со студентами неоднозначен, но свидетельствует о продуктивности данного подхода.

Компаративное письмо и компаративное чтение в опыте современной литературы (метод Х. Л. Борхеса)

Доклад посвящен проблеме эстетизации методов сравнительного литературоведения в современной литературе. Особое внимание уделяется стратегиям компаративного письма и компаративного чтения в художественной философии Х. Л. Борхеса. Ставится вопрос о соотношении эксплицитного и имплицитного художественного компаратизма с развитием принципов нелинейности и дополнительности в современном литературном тексте.

«Утопия Литературы» — известное эссе Жерара Женетта о Х. Л. Борхесе — полемически приобщило иносказания аргентинского прозаика к сфере филологии, наметив контуры некоего идеального, совершенного метода, где — в освобождении от позитивизма — возникал новый смысл традиционных категорий литературоведческого репертуара, где выявлялось безупречное соотношение истории чтения и истории литературы.
Чтение текстов Борхеса в контексте филологического знания, действительно, требует перестройки восприятия привычного понятийного аппарата. В обустраиваемой писателем системе обратных временных перспектив и анахронизмов (вспомним хрестоматийные примеры «Пьера Менара», «Кафки и его предшественников»), в парадоксах «искажения классификационного процесса» (если воспользоваться словами М. Фуко о гетеротопиях Борхеса) кажущийся устойчивым смысл категорий «преемственности», «предшествования», «влияния», «диалога», «мировой литературы», литературы «национальной» расшатывается. Целесообразность обычного «предшествования» сосуществует с визионерством «предвосхищений» (prefiguración) и «предвестий» (pronóstico): так «Ватек» Бекфорда предвещает Де Куинси, По, Бодлера и Гюисманса, а Готторн «предвосхищает» жанр детектива, изобретенный Э. По. Линейность «филиаций» сталкивается в мире Борхеса с «разветвленностью» (bifurcación) литературного процесса, с архетипической театральностью «сновидений», на «сцене» которых проявляется общность смыслов культуры от ее архаических истоков до современности.
Идея литературы, как и идея традиции, воплощается у Борхеса (как, впрочем, и у множества иных современных «традиционалистов»: Т. С. Элиота, П. Валери, Ф. Пессоа, О. Э. Мандельштама) в пространственном коде (Ж. Женетт соотносил Борхесовское восприятие литературы как обратимого искривленного пространства с пристрастием писателя к сближением и параллелизмам), вписывает процессы письма и чтения в специфический компаративный континуум, предполагает постоянное обращение к сравнительно-сопоставительным стратегиям, насыщает сравнительно-сопоставительные перспективы письма и чтения особыми современными эстетическими смыслами. Именно в этом контексте формируются концепции Х. Л. Борхеса об универсальной традиции и универсальном классическом методе.
Заложенные в современном классическом методе опосредующие интенции, выводят Борхеса к созданию многомерного повествования, способного представить самые разнообразные историко-культурные смыслы в особой диалектике сокрытого и явленного, выговоренного и недоговоренного. Жизненность этого идеального метода изначально запрограммирована его глубинным «доверием» к языку: вера в особое видение мира через слово, безграничное внимание к словесной материи сообщает литературе способность к бесконечной конструктивной реорганизации неготовой материи бесконечной реальности. Этот метод вмещает в себя всевозможные типы дискурсивных, жанровых практик. Едва ли не самым главным становится у Борхеса соположение этого метода-пути с принципиальной изменчивостью литературного ряда, с ритмом движения художественного процесса, сцепленного в подвижное единство принципиальной взаимозависимостью практик письма и чтения, художественных изобретений и традиции. Таким образом, классика в понимании Х.Л. Борхеса — это противостоящая завершению, открытая и постоянно открываемая, динамичная, сущностно изменчивая спонтанная система, осуществляющая себя только на деле, в практике компаративного эстетического приобщения к литературе.

«Мертвецы, они воспринимаются как живые…»: мимесис Э. Ауэрбаха и фигуральный реализм Х. Уайта

В докладе исследуется влияние методологии сравнительного изучения литератур Ауэрбаха на формирование «постмодернистской» американской историографии, в частности на теорию исторического нарратива Хейдена Уайта.

В докладе исследуется влияние методологии сравнительного изучения литератур немецкого литературоведа Эриха Ауэрбаха на формирование «постмодернистской» американской историографии, в частности на теорию исторического нарратива Хейдена Уайта. Американский историк, который неоднократно ссылался на немецкого литературоведа, называл его «Мимесис» моделью «современного историзма». В основе доклада сопоставительный анализ концептуальных для обоих ученых понятий: «dargestellte Wirklichkeit / Representation of reality», «фигура», «эстетический историзм» и др.

Несостоявшееся ученичество как методологический стимул: к отношениям А. Н.  Веселовского и Ф. Д. Батюшкова

На материале переписки акад. А. Н. Веселовского и его ученика Ф. Д. Батюшкова 1880-х гг. (Рукописный отдел ПД), содержащей высказывания великого ученого по различным вопросам, касающимся определения литературы, генезиса лирико-патетического слова, первичного синкретизма поэтических форм, «народно-психологического» направления, юнг-грамматик, кантилен как ячеек эпоса и пр., в докладе даются некоторые соображения о процессуальности мысли Веселовского и об отношениях «ученик-учитель» как факторе этой процессуальности.

1. У акад. А. Н. Веселовского был ярко талантливый, но не состоявшийся в науке ученик, Фёдор Дмитриевич Батюшков (1857–1920). Публицист, журналист, редактор известного левого журнала «Мир Божий», блестящий лектор, Батюшков занимал возле Веселовского двусмысленное место прямого ученика и одновременно личностного антагониста. Идейно-политические разногласия и маскировали, и усиливали подлинную разницу личностно-познавательных устремлений. Несравнимые по величине одаренности, эти две личности, однако, имели общую духовную территорию, достаточную для диалога. В Рукописном отделе ПД хранится их, лишь в очень небольшой части опубликованная, переписка.
2. Множество любопытных замечаний Веселовского, содержащихся в переписке с Батюшковым, имеют хотя и несфокусированный, эпистолярно-нестрогий, но в пределе методологический характер. Столь общий характер высказываний основоположника русской исторической поэтики спровоцирован, можно полагать, именно неясными, тяжелыми разногласиями с учеником. Переписка периода надежд Веселовского на Батюшкова и их кажущейся близости содержит меньше таких замечаний, период борьбы за сохранение ученика — больше.
3. Анализируемая переписка относится к годам пребывания за границей либо того, либо другого корреспондента и в основном укладывается в 1880-е годы. Учеба Батюшкова в Париже у Гастона Париса и Мари-Поля Мейера становится поводом для высказываний Веселовского о разнице в общекультурной позиции русского и западного филолога, об их различных задачах в виду самых общих целей филологии. Не желая, чтобы талант Батюшкова стал лишь средством достижения неактуальных для русской филологии целей составления подробной генеалогии французских средневековых сюжетов, Веселовский, увлекая ученика широким кругом более интересных для себя вопросов, коротко, но искренне и очень выразительно высказывается по поводу определения литературы, о генезисе лирико-патетического слова, о первичном синкретизме поэтических форм, о кантиленах, как ячейках эпоса, о «народно-психологическом» направлении, о юнг-грамматиках. Он определяет свое отношение к конкретным ученым и направлениям, дает емкие характеристики.
4. Оставаясь в самом общем пределе внутри историко-культурного, позитивистического метода, Веселовский выглядит в данной частной переписке весьма рельефно, резко отличаясь и от западных коллег, и от собственных, позднее сформулированных положений. Процессуальность эпистолярно свободного, «неподконтрольного» строгой корректности печатного слова, приязненно и откровенно адресованного ученику высказывания Веселовского открывает новые возможности для нашего изучения его теории.

Основываясь на таких уже по названиям своим «компаративистски релевантных» текстах Ю. Н. Тынянова, как «Тютчев и Гейне», «Блок и Гейне», «Французские отношения Кюхельбекера», «Записки о западной литературе» предполагается рассмотреть методологические основания и специфику применяемого в них сравнительного анализа.

1. Формальная школа литературоведения возникала в скрытой и явной оппозиции по отношению к литературоведческим школам прежней формации, отмеченным печатью позитивизма, эмпиризма и описательности. Соответственно, и традиционный «компаративизм» как методология поиска источников, связей и влияний не мог не вызывать отторжения у формалистов, чему достаточно примеров уже в ранних работах В. Б. Шкловского, Б. М. Эйхенбаума, Ю. Н. Тынянова. 
2. Данный факт не отменяет интереса формалистов к текстам иноязычной — западной и восточной — литературы: Шкловский пишет о Сервантесе и Стерне, Эйхенбаум — о драмах Шиллера и о западной новелле, Тынянов — о Генрихе Гейне и современных ему течениях в западной литературе.
3. Такие статьи Тынянова, как «Тютчев и Гейне», «Блок и Гейне», «Французские отношения Кюхельбекера» уже одним своим заглавием несут компаративистские ассоциации. Тем не менее, методологическим основанием данных исследованием выступает откровенный «антикомпаративизм» как отказ признавать существенными «связи и влияния», если они исходят не изнутри отечественного контекста. 
4. Истоки «антикомпаративизма» Тынянова стоит видеть в общих структурных основаниях формалистской поэтики, на разных уровнях вступавшей в противоречие со сравнительным литературоведением старой формации. Подобного же типа конфликт определяет в конце 1950-х гг. размежевание «французской» и «американской» школ компаративистики.

В докладе предполагается кратко охарактеризовать основные труды M. П. Алексеева в обалсти русистикм, англистикм, испанистикм, германистикм, славяноведения. При этом основное внимание будет уделено тому новому, что внес Алексеев в изучение межлитературных связей, и его вкладу в изучение роли русской литературы в системе литературы мировой.

1. Состояние компаративистики в России до начала деятельности М. П. Алексеева.
2. Характеристика его идей по сравнительному литературоведению и основных трудов, начиная с монографии "Сибирь в известиях западноевропейских путешественников и писателей" (1936) и до руководимой им серии "Из истории международных связей русской литературы" (с 1960-х гг.) и его "Избранных трудов".
3. Характеристика "Алексеевской школы" и ее роли в развитии советского и российского сравнительного литературоведения. 
4. Выводы об основополагающей роли Плексеева (наряду с В. М. Жирмунским, П. Н. Берковым, Б. Г. Реизовым и др.) в истории русской литературной науки ХХ в.

О неопубликованных статьях и заметках Б. Г. Реизова по сравнительному литературоведению

В выступлении дается обзор неопубликованных работ Б. Г. Реизова по сравнительному литературоведению, хранящихся в Санкт-Петербургском филиале Архива Российской академии наук. Подробнее рассматривается заметка «„Сцена из Фауста“ и Лафонтен».

1. Нам удалось обнаружить в Санкт-Петербургском филиале Архива Российской академии наук некоторые неопубликованные статьи и заметки известного советского ученого, члена-корреспондента АН СССР Бориса Георгиевича Реизова по сравнительному литературоведению, которые не привлекали до сих пор внимание исследователей. Эти архивные материалы датируются предположительно сороковыми годами прошлого века. Учитывая развернувшуюся уже в 1946 г. в СССР кампанию борьбы с космополитизмом, затронувшую не только советскую литературу, но и советскую науку, в том числе сравнительное литературоведение, можно уточнить крайнюю дату их написания: 1946 — начало 1947 г.
2. Изоляционистский и националистический подход советских партийных органов в послевоенное время к вопросам литературы и науки явно противоречил убеждениям Реизова, широко и глубоко исследовавшего проблему литературных влияний. Так, в критическом разборе книги Жозефа Текста «Жан-Жак Руссо и происхождение литературного космополитизма» (1895) Реизов отмечает «примитивный компаративизм» автора, не удовлетворяющий «нашим идеалам всестороннего и социологического изучения литературы» (л. 6 об.). Ж. Текст не различает в своей монографии два разных течения литературного космополитизма, которые предлагает разграничить Б. Г. Реизов: «собственно литературный космополитизм» и космополитизм «этнографический» (л. 3 об.). Англомания во Франции в книге Ж. Текста представляется Б. Г. Реизову «совершенно случайной и ни на чем не основанной» (л. 6 об.). «Текст обратил внимание только на англоманию, на моду, на внешнюю поверхность событий» (л. 6 об.). «Влияние предполагает причинную связь двух явлений, у Текста мы не находим стремления отыскать эту причинную связь» (л. 6 об.).
3. Примером изучения литературных влияний с точки зрения причинных связей между ними может служить неопубликованная статья Реизова «Урбанистические темы у Некрасова и В. Гюго» («О погоде», «Меланхолия»). Цикл сатир Н. А. Некрасова «О погоде», напечатанный в 1859 году, и по некоторым мотивам, и по композиции, и по жанру напоминает одну их самых популярных в сборнике Гюго поэм под названием «Melancholia» (л. 4). Среди общих мотивов, позволяющих «утверждать некоторую генетическую связь между двумя поэмами», как полагает Реизов, «особенно характерен мотив истязаемой лошади, повторенный и Достоевским в «Преступлении и наказании» (л. 8).
4. В заметке «Стендаль и Гольдсмит» Реизов устанавливает еще до Анри Мартино (Martineau Н. Notes de Stendhal. La Chartreuse de Parme. Paris, 1949. H. 637–638), что источником девиза Стендаля «To the happy few» («Немногим счастливцам»), встречающегося в конце «Пармской обители» и в других его сочинениях, является не «Генрих V» Шекспира (акт V, сцена 3: «We few, we happy few, we band of brothers») или 11-ая песнь «Дон Жуана» Байрона («the thousand happy few»), а вторая глава романа «Векфильдский священник» Оливера Гольдсмита, по которому Стендаль, как и многие его современники, изучал английский язык.
5. Если заметка «Стендаль и Гольдсмит» представляет сегодня только исторический интерес, то заметка Реизова «"Сцена из Фауста" и Лафонтен», дополняющая известную статью Б. В. Томашевского «Пушкин и Лафонтен», до сих пор не утратила своей новизны и актуальности. Рассмотрение «Сцены из Фауста» Пушкина в контексте французской литературы позволило Реизову найти совершенно неожиданную, на первый взгляд, параллель к «Сцене из Фауста» в «сказке» Лафонтена «Невыполнимое задание» («La chose impossible»). 
6. Для всестороннего исследования «Сцены из Фауста» Пушкина необходимо обращаться не только и не столько к оригиналу Гете, сколько к его французским переложениям и другим произведениям французской литературы, которые выступали посредниками в восприятии Пушкиным самого Гете. И здесь работы Реизова служат нам примером вдумчивого компаративистского анализа произведений мировой литературы.

Иконология Аби Варбурга и проблема интермедиальности в литературном тексте (на примере романа Гете «Избирательное сродство»)

Объектом пристального внимания многих современных исследователей является интермедиальная составляющая романа Гете «Избирательное сродство»: синтез искусств и визуализация образов. Иконологический метод интерпретации произведений искусства, предложенный историком культуры Аби Варбургом, приобретает первостепенное значение при попытке визуального анализа театрализованных постановок — «живых картин» в романе, открывая возможность расширенного толкования структуры и иконографии произведения Гете.

Теория интермедиальности предусматривает изучение взаимодействия литературного текста с другими видами искусства, представляя собой некий «диалог культур», неразрывно связанный с визуальной памятью поколений. Ключевым понятием для немецкого историка культуры Аби Варбурга, основоположника иконологического метода интерпретации произведений искусства, является «память», ее «реактуализация» в визуальных образах. Следует отметить, что категория «памяти» для Гете, равно как и субъектно-объектные отношения в визуальном плане, на протяжении всей жизни представляла исключительный интерес. 
Роман «Избирательное сродство» (1809) по праву можно назвать уникальным произведением XIX века, интерес к которому не иссякает и по сей день. На сегодняшний момент не существует единственно верного «декодирования» гетевского текста. Всевозможные интерпретации различных аспектов романа появляются из года в год. В этом произведении обозначена проблема интермедиальности в целом, обращение к разным видам искусства, их синтез и взаимопроникновение друг в друга. В этой связи особенный интерес представляют театрализованные постановки, описанные в четвертой, пятой и шестой главах II части романа: пантомима Артемизия, три «живые картины» («Ослеплённый Велизарий, выпрашивающий подаяние», «Эсфирь перед Агасфером», «Отеческое наставление») и Презепе, рождественский вертеп. Смешение и взаимосвязь драматических, музыкальных и изобразительных искусств четко обозначены в момент воссоздания на сцене известных зрителям произведений. 
Применяя иконологию Аби Варбурга, аппелирующую к визуальной памяти поколений, представляется возможным «вскрыть» иконографический пласт структуры гетевского произведения и максимально подробно «расшифровать» пластические аттитюды и антикизированный «язык жестов», к которым так часто — и порой неосознанно — прибегают герои романа, то и дело представая в живописном «образе» словно как на картине.

Архитектурные доминанты Лондона и Парижа в творчестве Эйнсворта и Гюго

В докладе сравниваются роман У. Эйнсворта «Старый собор святого Павла» (1841) и роман В. Гюго «Собор Парижской Богоматери» (1831). Рассматриваются отличительные особенности этих двух произведений, одной из которых является главенствующая роль архитектурных сооружений — готических соборов, символа средних веков. Раскрываются взгляды английского и французского писателей на историю и на их отношение к национальным архитектурным сооружениям, являющимися доминантами Лондона и Парижа соответственно.

Английский романист У. Эйнсворт (1805–1882) и французский писатель В. Гюго (1802–1885) являются современниками. Произведения Гюго до сих пор пользуются популярностью в Европе и Америке, а произведения У. Эйнсворта, к сожалению, в наше время почти забыты, хотя в середине XIX в. они были широко известны и неоднократно переводились на иностранные языки, в том числе и на русский.
У. Эйнсворт был последователем В. Скотта в области исторического романа нового времени. Его роман «Старый собор святого Павла» (1841) является одним из наиболее захватывающих произведений. В. Гюго как романтика тоже привлекала история, к которой он обращался в своих драмах и в романе «Собор Парижской Богоматери» (1831).
У. Эйнсворт наверняка был знаком с «Собором Парижской Богоматери» В. Гюго, так как по ряду черт его роман «Старый собор святого Павла» совпадает с романом французского автора. И Гюго, и Эйнсворт рассматривают эпохи, далекие от них (в случае Гюго это Париж конца XV в., в случае У. Эйнсворта — Лондон середины XVII в.). И в том, и в другом произведении образ готического собора доминирует на всем протяжении повествования. И в романе французского писателя, и в романе английского автора судьбы героев тесно переплетаются с соответствующими архитектурными сооружениями. Примечательно, что и в том, и в другом произведении имеются схожие по названию главы. Вторая глава третьей части романа Гюго называется «Париж с высоты птичьего полета». Шестая глава второй части романа Эйнсворта носит название «Старый Лондон с высоты старого собора святого Павла».
Тем не менее исторические судьбы у этих двух готических архитектурных сооружений разные. В романе Эйнсворта готический собор уничтожен пожаром, и на его месте с течением времени сооружен новый собор по проекту архитектора К. Рена. Главный герой романа Леонард восхищается новым собором, но уже не испытывает того чувства благоговения и трепета, которое он испытывал по отношению к старому собору святого Павла. Старый собор является символом прошедшей эпохи, он был неразрывно связан с молодостью главного героя, с его первой любовью. Новый собор, выстроенный в классическом стиле, сменяет старый готический собор, что символизирует собой смену эпох.
В романе Гюго готический собор остается незыблемым, хотя и немного пострадавшим после мятежа (были разрушены главные двери собора). По словам Гюго, одной из главных целей его романа являлось внушить современникам любовь к национальному зодчеству. Писатель не случайно поднимал эту тему, так как в то время во Франции стали разрушать архитектурные сооружения средневековья. Благодаря произведению Гюго мы и сегодня можем любоваться величественным собором Парижской Богоматери, который хотели снести современники писателя.

Архитектура и живопись как связующее звено между повседневным и сакральным в романах Ж. Роденбаха

Доклад посвящен роли описания произведения искусства (экфрасиса) в прозаических произведениях бельгийского символиста Жоржа Роденбаха (1855–1898 гг.). Рецепция архитектуры старинного Брюгге и картин Мемлинга диктует свою особую логику в построении текста, а сам артефакт представляется неким медиумом, связующим сакральное и профанное. Персонажи всматриваются в произведение искусства как в зеркало собственной души, стараясь разгадать волю Абсолюта или Неизвестного (l’Inconnu). Экфрасис встраивается во всеобъемлющую систему аналогий, из которых соткана литературная вселенная Ж. Роденбаха.

Неизменной декорацией романов бельгийского символиста Жоржа Роденбаха «Мертвый Брюгге» (1892) и «Выше жизни» (1897) предстает старинный город Брюгге, давно утративший свое величие центра средневековой торговли и превратившийся в музей старинной фламандской архитектуры и провинциального уклада жизни. 
Характерная для Роденаха рецепция урбанистического пейзажа, когда автор сначала разглядывает башню или дом (пространственные и концептуальные центры романов), затем скользит взглядом по набережным и фасадам, а затем снова возвращается к исходной точке, диктует свою логику повествованию романов, имеющих замкнутую круговую конструкцию. Равновесие частей, рефреном повторяющиеся лейтмотивы — все это напоминает геометрию городского пространства. Описание Брюгге (экфрасис) не только вплетается в ткань диегезиса, но и становится своего рода основой всей архитектоники произведений.
Городское пространство вообще (в вертикальной плоскости — от башни до простирающейся равнины города и в горизонтальной плоскости — от каменных набережных вдоль каналов до бегинажей), а также, более фрагментарно, порталы церквей и фасады домов преодолевают свою статику и вырастают по значимости до актанта. Более того, в романе «Мертвый Брюгге» город предстает главным героем (топоэкфрасисом по О. Клингу), наделенным мистическими способностями вершить судьбы других персонажей. Через рукотворный мир эманирует свою волю непостижимое Неизвестное, о существование которого догадываются персонажи Роденбаха — адепты безмолвного созерцания мертвенной красоты города. 
Живописнык полотна фламандских примитивистов (Мемлинга и Ван Эйка) или бронзовые чеканные колокола также становятся полноправными участниками повествования. То артефакт, подобно медиуму, раскрывает персонажу его будущее, то сам персонаж воспринимает произведение искусства через призму своих страхов и желаний, придавая ему некий сакральный смысл (в этом случае значим не сам визуальный образ, а его видение, постижение). Экфрасис дает импульс к диалогу не только между двумя видами искусств (изобразительным и словесным), но и между материальным и умозрительным мирами. Осмысливая произведение искусства, персонажи Роденбаха становятся свидетелями того, как сам артефакт превращается в своего рода зеркало, где мирское и повседневное видит свою сокровенную суть. 
Итак, городской пейзаж, шедевры средневековой живописи и скульптуры встраиваются в единую систему аналогий и отражений, на которой зиждется поэтика Роденбаха. Все элементы городского мира, явленные в тексте повествования, предстают бесчисленными, перетекающими один в другой образами-символами Абсолюта: это и Брюгге как архитектурное воплощение души главного персонажа, и благообразные героини как ожившие средневековые мадонны с золотистыми волосами, и мертвая вода каналов, перерабатывающая в своих недрах все фрагменты города, отражающиеся в ней, и произведения искусства, в которых персонажи видят то самих себя, то слепое око Неизвестного.

В докладе речь идет о декоративности поэтического творчества О. Уайлда 1880–1890-х гг. Категория декоративности была воссоздана в творчестве прерафаэлитов, под их влиянием стала знаковой в модерне и символизме. Декоративность характерна для первого поэтического сборника Уайлда, насыщенного архаизмами. Декоративный диптих составляют поэмы из циклов «Цветы на ветру» и «Цветы Золотые». Принцип декоративности прослеживается и в поздних произведениях, например, в «Декоративных фантазиях: Панно и Воздушные шары».

Для поэтического творчества О. Уайлда характерна декоративность, апеллирование к декоративным началам художественного текста. Декоративность усиливает выразительную и организующую роль произведения, создает орнаментальную красоту, украшает обыденное, сиюминутное. Она помогает созданию целостного описания, формирует особую, декоративно-смысловую картину мира.
Декоративность как художественная категория возродилась в контексте творчества прерафаэлитов и под их влиянием стала знаковой в модерне и символизме. Категория декоративности стала основным компонентом стилистики Уайлда 1880–90-х гг. Вслед за Моррисом Уайлд считал, что произведение искусства должно обладать декоративностью: не только рассказывать о чем-то и что-то выражать, но и представлять чистую, осознанную красоту, быть орнаментальным, являться органичной частью прекрасного целого.
В 1881 г. Уайлд выпустил первый поэтический сборник, в который вошли поэмы, пропитанные интертекстуальностью: в нем звучали голоса Шекспира, метафизиков, романтиков, прерафаэлитов, символистов. Поэмы были эстетскими, воспевающими красоту наслаждения и озарения, и декоративными. Каждая поэма сборника представляла собой картину, гобелен, фреску. Сборник имел строгую архитектурную композицию: пять поэтических циклов («Свобода», «Тайная Роза», «Цветы на ветру», «Цветы Золотые», «Четвертое движение») чередовались с поэмами («Сад Эроса», «Бремя Итиса», «Хармид», «Пантея», «Во человечестве»). В состав книги были включены «Впечатления о театре». Синтетичность сборника, в первую очередь, базировалась на декоративности. Все поэмы в качестве «декоративной канвы» насыщены архаизмами и устаревшими синтаксическими конструкциями. Многие из них стилистически декоративны («декоративные истории»); они воплощают в себе культ растительных форм и персонифицируют мифопоэтическую модель уайлдовского «сада» (параллель с «садом» Морриса).
Самыми «декоративными» являются поэмы из циклов «Цветы на ветру» и «Цветы Золотые». Цветы на ветру — одинокие, застывшие в порыве откровений поэтические шедевры очеловеченной городской природы («Утреннее впечатление», «Серенада», «Эндимион»). Это необычно-прекрасные впечатления, яркие вербальные картины, наполненные кристальной музыкой ветра. Цветы золотые — антитеза цивилизованной декоративности природы, воплощение необузданной декоративности искусства («В Золотой Комнате: Гармония», «Могила Китса», «Интеллектуальная любовь»). Данный цикл содержит аллюзию к Золотому Дому Нерона, руины которого были обнаружены в Риме в XV в. Все поэмы цикла связаны образами и тематикой с предметами искусства; они живописно-декоративны, визуальны, наполнены реминисценциями. Декоративный диптих цветов на ветру и цветов золотых демонстрирует двоякое отношение Уайлда к интерпретации жизни и искусства с точки зрения первичности одного из этих элементов (в этом он является последователем концепции взаимосвязи жизни и искусства прерафаэлитов).
Уайлд возвращался к принципу декоративности поэтического текста в публиковавшихся в различных изданиях стихотворениях («Впечатление I: Сад», «Впечатление II: Море», «Под балконом», «Розы и рута», «Сад Тюильри», «Симфония в желтом»). Шедевр поэта — «Декоративные фантазии: Панно и Воздушные шары». С одной стороны, стихотворения являются вариациями на темы из книги «Галантные празднования» П. Верлена и связаны с идеями живописи французского импрессионизма. С другой стороны, в них по-прежнему ощущается влияние эстетических идей прерафаэлитов, имплицитно цитируются мотивы декоративного искусства Морриса. Поэтические декоративные фантазии Уайлда звучали свежо, многокрасочно, были оригинальны, эстетичны потому, что впитали в себя изысканную декоративность. Его поэзия, как и поэзия Морриса, стремилась стать вещной, зримой, осязаемой. Она отличалась материальностью изобразительной манеры и предметностью. Уайлд как истинный творец красоты сумел почувствовать декоративность искусства и воплотить ее в своих произведениях.

Написанные по случаю теологического, духовного и литературного спора, «Письма к провинциалу» крепко связаны с контекстом идей XVII в. Нарицательность заглавия свидетельствует о «сатирическом отношении к действительности, реализующемся в разнородных жанрах», раскрывает жанрово-тематический комплекс произведения, буффонно смешивает жанровые ряды: меннипова сатира, сократический диалог, собственно письмо, внутренний монолог, самоотчет-исповедь.

Написанные по случаю теологического, духовного и литературного спора, «Письма к провинциалу» (далее — ПП) крепко связаны с контекстом идей XVII столетия. История литературы ставит их в один ряд с шедеврами полемических жанров эпохи Возрождения и Нового времени: с книгой «О царедворце» Бальтасара Кастильоне, с антилютеровским трактатом «Диатриба, или Рассуждение о свободе воли» Эразма Роттердамского и с памфлетами Джона Мильтона. Литература подобного рода отсылает к интеллектуальным спорам, к богатейшей традиции «disputatio», к диалогу в формально-содержательном смысле, который вкладывал в это понятие М. М. Бахтин.
«Письма, написанные Луи де Монтальтом к провинциалу, одному из друзей, и к Преподобным отцам иезуитам на тему морали и тему политики этих Отцов» («Les Provinciales ou les lettres escrites par Louis de Montalte à un provincial de ses amis, et aux RR.[révérends] PP. [pères] jésuites: sur le sujet de la morale, et de la politique de ces Pères») (1656–1657) занимают особое место в творчестве Блеза Паскаля. К началу работы над ПП Паскаль освоил жанр научного трактата, отдал должное эпистолярному жанру в разных вариантах: личная переписка, письма к ученым, письмо-посвящение Христине королеве шведской, сопроводившее подарок — сконструированную им счетную машину (1645). Опыт христианской риторики был приобретен в «Мемориале» («Mémorial») (1654), в «Кратком изложении жизни Иисуса Христа» («Abrégé de la vie de Jésus-Christ») (1655), в «Сочинении о благодати» («Écrits sur la grâce») (1647–1648); философская риторика освоена в «Разговоре господина де Саси о Монтене и об Эпиктете» («Entretien avec Monsieur de Sacy sur Épictète et Montaigne» (1654), эрудиция и научное красноречие соединены в рассуждении «О геометрическом уме» («De l’esprit géométrique») (1655).
Опыты способствовали становлению авторского голоса Паскаля — стиля, в котором не было чего-то особенного и который, по характеристике Сент-Бёва, «был похож на манеру Декарта, крепкую и разумную, не без очарования, особенно подходящую к предмету». Фраза Декарта, в характеристике Сент-Бёва, «полная, ясная, но, все же, длинная и постоянно перебиваемой союзами, не избавился от ига латинизма».
Паскаль сразу, с «Первого письма к провинциалу», «прерывает эти продолжительности» и, замечает Сент-Бёв, становится «для нас, для себя самого, Паскалем литературным, <…> по праву Паскалем-писателем (курсив – Сент-Бёва)». Отправленная в перспективу истории литературы, характеристика Сент-Бёва подчеркивает, что Паскаль «становится для нас … писателем». Именно дальнейшее развитие литературы делает Паскаля писателем. Чтение ПП трудно для современного читателя. Не всегда понятным оно было и для современников Паскаля. Если детали спора и некоторые понятия представляли трудности, то литературная составляющая ПП понималась благодаря мастерству автора. Единство авторской точки зрения, составляющее подлинную ценность всякого серьезного сочинения, прочитывалась в присутствии «единого большого стиля». История заглавия ПП также показывает особенности поэтики произведения. Письмо, адресованное автором другу в деревню, получает свое заглавие из уст его издателя Пети (Petit): «Lettre éscrite à un provincial par un de ses amis sur le sujet des disputes présentes de la Sorbonne» (или в другом варианте заглавия «Lettre écrite à un prоvincial par un de ses amis sur les luttes présentes en Sorbonne») / «Письмо, написанное провинциалу одним из его друзей на предмет нынешних диспутов [споров – К.К.] в Сорбонне». Под этим же заглавием печатаются и девять следующих «Писем». Разночтения в заглавии выявляют его жанровые константы.

«Во Франции это устроено лучше». Стилистическое своеобразие «Сентиментального путешествия» Лоренса Стерна и эстетика рококо

Вопрос стилистического своеобразия «Сентиментального путешествия по Франции и Италии» Лоренса Стерна до последнего времени не был центральным вопросом стерноведения, так как не вызывала сомнений его принадлежность к сентиментализму. Лишь в последнее время высказываются предположения о влиянии рококо на стиль писателя. Я предлагаю на примере текста «Сентиментального путешествия по Франции и Италии» и иллюстраций у нему убедиться, что динамика стилевых взаимодействий в XVIII веке была напряженной и противоречивой, что сказалось и на визуальных воплощениях образов романа.

В Англии рококо не сформировалось как самостоятельное направление, однако оказало влияние на социально-политическую, философскую и художественную сферы. В английской литературе стиль рококо, не являясь самостоятельным, нередко взаимодействует с основной стилевой характеристикой того или иного произведения. На материале французской литературы исследователи выделяют следующие характеристики романа рококо: свобода композиционной организации и нарушение традиционной иерархии, перенос акцентов с общественного на личное, внимание к интимности мнения, миниатюризация. Перенос акцентов на мелкое и незначительное в тексте нередко выражается посредством метонимии. На структурном и содержательном уровне для эстетики рококо характерна загадка, реализуемая с помощью приема намека, открытых финалов, умолчания и недоговоренности. То, что в рокайльную форму могут быть облечены просветительские, сатирические и дидактические наставления, позволяет говорить об идеи эстетического компромисса рококо — о сложных взаимоотношениях разных стилей и компонентов в рамках одного произведения. Все перечисленные особенности вместе с всепоглощающей иронией придают произведениям этого стиля игровой характер.
Обратимся к роману Лоренса Стерна и проанализируем, насколько эти характеристики свойственны тексту, иллюстрациям к нему и шире — визуальной культуре XVIII-XIX века. На сюжетном уровне рокайльные мотивы реализуется в сценах взаимодействия Йорика с героинями: дамой в Кале, гризеткой и служанкой. Галантным сценам, которые описывает Стерн, можно найти аналог в визуальных искусствах XVIII века, в основном в живописи и гравюре эпохи рококо. Стерн, создавая визуально насыщенные вербальные картины, апеллирует к уже существующей художественной традиции. И незнакомку в Кале, и гризетку не раз иллюстрировали художники XVIII и XIX веков. Рокайльная двусмысленность этих сцен была считана иллюстраторами второй половины XIX века, когда второе рококо вновь стало модным стилем на континенте. Особенно выразительны гравюры француза Мориса Лелуара, в которых увлечение неорококо проявилось в полной мере.
Недоговоренность Стерна — не только намек, но и сознательная ориентированность на фрагментарность повествования. Во фрагментарности Стерна можно обнаружить отражение современных ему художественных тенденций. В визуальных искусствах отрывок представляет модную идею «image made by chance». Фрагментарность повествования особенно очевидно визуализируется в иллюстрациях Мориса Лелуара. Таким образом, подтверждением рокайльных особенностей «Сентиментального путешествия» служат: нарушение традиционной иерархии; эротизм; применение техники намека и эвфемизма; на сюжетном уровне — присутствие интриг, загадок, тайн; игровой характер взаимодействия точек зрения в романе, который достигается ироничным отношением героя к событиям и ироничным отношением автора к собственному герою. Изучение образов «Сентиментального путешествия», иллюстраций к нему и широкого контекста визуальной культуры эпохи приводят нас к выводу о противоречивых стилевых взаимодействиях в XVIII веке и о том, что способы иллюстрирования и выбор объекта для художников всегда тесно связан с проблемой рецепции текстов и современной эстетической и интеллектуальной модой.

Опасные связи М. Ю. Лермонтова: Шодерло де Лакло и маркиз де Сад

Творческая биография М. Ю. Лермонтова из-за недостаточного количества документов остается «царством гипотезы» (Л. Вольперт). Он называет имена всего лишь 17 французских писателей, не упоминая при этом тех, кто оказал на него несомненное влияние, например Констана, Мюссе, Гюго. В докладе выдвигается гипотеза о том, что несмотря на то, что имена Шодерло де Лакло и маркиза де Сада ни разу не упомянуты русским поэтом, он не только был знаком с их творчеством, но и испытывал его значительное влияние.

1. М. Ю. Лермонтов прекрасно владел французским языком и очень много читал, интересуясь всеми литературными новинками. В своей творческой биографии он называет имена всего лишь 17 французских авторов, не упоминая при этом тех, кто оказал на него явное воздействие, как, например: Констан, Мюссе, Гюго, — влиянию которых на творчество русского поэта посвящено много трудов. 
2. Несмотря на то, что имена Шодерло де Лакло и маркиза де Сада, как и названия их произведений, не упомянуты Лермонтовым ни разу, на основании анализа историко-культурной ситуации, круга чтения современников и, прежде всего, анализа самих произведений русского поэта можно утверждать, что он был знаком с творчеством этих французских авторов, запрещенных не только в России, но и во Франции.
3. Известно, что Лермонтов увлекался философией и испытал влияние идей Шеллинга и Фурье, очень близких мировоззрению Лакло и де Сада. Проблемы самопознания, свободы, добра и зла, веры и возмездия, ставшие центральными в творчестве русского поэта, были в центре философских размышлений французских романистов. 
4. В идеологическом плане Лермонтов продолжает критику идей Просвещения, начатую Лакло и де Садом.
5. Герой Лермонтова (Печорин, Арбенин, Демон), как и герой-либертен Лакло и Сада, — "суверенный человек" (Батай), поставивший себя над другими, утверждающий свою власть через злодеяние и преступление. 
6. Героев Лермонтова отличает та же апатия (бесчувственность, "холод тайный", безразличие к страданиям других), которая является характерной чертой либертена.
7. Идеи Лакло и де Сада пронизывают творчество Лермонтова, проявляясь в поэтических произведениях ("Демон", "Мой демон", "Дума" и др.) и драмах ("Маскарад", "Странный человек").
8. Наиболее яркое и интересное преломление идеи французских романистов находят в "Герое нашего времени", главный герой которого воплощает тип либертена и высказывае в своем журнале мысли, высказанные до этого его французским собратьями — героями Лакло и де Сада.

Рефлексия путешественника: «Сентиментальное путешествие» Стерна и «Путешествие из Парижа в Иерусалим» Шатобриана

Путевую прозу Стерна и Шатобриана традиционно относят к разным видам литературы, хотя, согласно ряду исследований современных французских литературоведов, различие это не столь разительно, как казалось раньше. Сравнительное же изучение путешествий английского и французского автора в аспекте рефлексии путешественника показательно во многих отношениях. Прежде всего, оно помогает уточнить ряд существенных моментов, связанных с жанровыми модификациями литературы путешествий.

Установка традиционного европейского путешествия Нового времени на объективное отражение действительности подверглась сомнению — и даже осмеянию — в романе «Сентиментальное путешествие по Франции и Италии» (1768) Лоренса Стерна. Уже само название книги — «A Sentimental Travel through France and Italy» — носило реминисцентный характер (И. В. Банах) и было полемически заострено против популярной в XVIII в. книги «Travels through France and Italy» (1766) Т. Смоллетта, имевшей ярко выраженный просветительский характер.
Роман Стерна, являясь художественным произведением, тем не менее, сохраняет связь с документальным типом повествования: его сюжет основан на реальных путешествиях автора и имеет фрагментарную структуру документальных путевых заметок, часть персонажей носят имена и статус действительно существовавших людей. Вместе с тем, будучи свободным не только от строгой привязанности к географическим реалиям, но и от таких атрибутов романного текста, как авантюрный сюжет и принцип линейного повествования, роман оказал прямое и весьма сильное воздействие на развитие литературы путешествий — как на документальную прозу, так и на художественные произведения, что важно в плане изучения неоднозначного в жанровом отношении феномена литературы путешествий. Как и в VII томе первого романа Стерна «Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена», в «Сентиментальном путешествии» обосновывается правомерность рефлексии, собственного взгляда путешественника на предмет изображения: вещный мир подвержен разрушению, вечным бытием обладает лишь мир человеческих чувств.
Книга Рене Шатобриана «Путешествие из Парижа в Иерусалим» появилась почти через сорок лет после романа Стерна. Как отмечается современными французскими исследователями, путешествие Шатобриана представляет собой явление несравненно более сложное, чем документальное описание увиденного, а в свое время оно имело характер совершенно новаторский. Впервые в документальной литературе путешествий сам путешественник (субъект) с его предпочтениями и склонностями стал более значим, чем объект — наблюдаемые им достопримечательности окружающего мира. Сравнительное изучение путевой прозы Стерна и Шатобриана в аспекте рефлексии путешественника, несмотря на традиционное отнесение их к разным видам литературы, показательно во многих отношениях. Прежде всего, оно помогает уточнить некоторые моменты жанровых модификаций литературы путешествий — с учетом того, что мировосприятие Шатобриана сформировалось во второй половине XVIII в., когда влияние сентиментализма и, в частности, творчества Лоренса Стерна было весьма значительным.

Поэтика эксперимента у Шекспира: динамика сознания, порождение императива, логика трансформаций

Литературное письмо основано на экспериментальном экзерсизе — превращении импульсов моральной природы в рефлексированные наклонности субъекта и динамики рефлексов через игру трансцендентального воображения в формальный принцип человеческой воли, в магическую максиму самообладания. Творчество Шекспира обозначает развитие экспериментальной эпохи в литературной культуре Ренессанса. Монолог Гамлета вскрывает структурные моменты этого морального самоэкспериментирования человека в отсутствии абсолютных причин бытия: созданный по своему образу и подобие, моральный экспериментатор производит себя как универсальную рефлексию и волю, отвлеченную от любых жизненных контекстов. Отсюда следует:
исходная диллема («быть или не быть»), являясь следствием гипотетического исследования, снимает условия ответственности и порождает свободную игру представления;развитие интеллектуальной серии возможностей существования для морального экспериментатора (бороться, смириться, мечтать);падение сознания в бесконечную хроническую рефлексию, порожденной простым событием мысли, что позволяет развернуть метафоризацию бытия как поединка;экспериментальное восприятие эффекта бесконечной рефлексии на субъективную волю как результат блокировки любой воли-к-действию в бездействии духа («так всех нас в трусов превращает мысль»);вербальный жест самообладания рефлексивно-волевого я («довольно!»),порождение императива, который отражает иудейскую прозопопею творения мира словом в совпадении акта воления и явленного сущего, что представлено в магической фразе («помяни в твоих молитвах»).Программа морального самоэкспериментрования определяет композиционную схему трагедий и хроник Шекспира. В «Короле Лире» мы видим кризис морального экспериментатора, отказавшегося от своей суверенной ответственности, что ведет к разрядке эгоистических влечений, динамике страданий, формам волевого самообладания (терпеть) и воле-к-смерти как полноте опыта над моральной природой (слова Лира Корнелии: «дай яду мне»). Поэтика Шекспира определила логику воображаемого русской литературной культуры от романтизма и постромантизма до большого классического романа XIX в. и феноменологического романа ХХ в. (Булгаков, Пастернак), где хроническая историософская рефлексия дает импульс обновлению романного жанра в примитивных формах бреда или квазидокументального рассказа: гениальная галлюцинация морального экспериментатора у Шекспира (Гамлет, Лир, Макбет) как структурный элемент экспериментирования внутренней человеческой природы становится целью опытного познания смысла истории и экзистенции, судьба творения и явления мирового зла сводится в романе Булгакова к динамике приступов и успокоений профессора Понырева, а у Пастернака — к динамике повествования новой «прозы мира» («чудо истории, это откровение ахнуто в самую гущу продолжающейся обыденщины») и эффектам поэтической жестикуляции (образ Христа в стихотворениях Живаго — образ постхристианского пророка, где присвоение позиции Судьи истории станет финальным жестом поэтического воображения: «ко Мне на суд … столетья поплывут…»).

Феномен réécriture и проблема культурной идентичности в посленаполеоновскую эпоху: иностранные и отечественные национальные сюжеты в исторической драме

В докладе на примере французских, итальянских и русских исторических драм посленаполеоновской эпохи предполагается в сравнительном ключе рассмотреть идентификационный потенциал и параметры построения культурной и национальной идентичности.

В литературе XIX-го века, особенно в посленаполеоновский период, историческая драма играет важную роль. Одновременно с возникновением «воображаемых сообществ» (Б. Андерсон) в их политической и философской ипостаси авторы по всей Европе начинают интересоваться адаптацией национальных сюжетов для сцены. Одни и те же сюжеты обрабатываются различными авторами, проявляющими всякий раз иное восприятие данного исторического материала; так, например, возникают различные версии «Hermannsschlacht» (битвы при Тевтобургском лесу) в творчестве Клейста, Граббе, Ла Мотт-Фуке), или рождается модa на Лжедмитрия (произведения Шиллера, Пушкина, Мериме).
В докладе пойдет речь о национальных драмах посленаполеоновского периода (являющих собой своего рода «идеальный» объект исследования с точки зрения сравнительного литературоведения) как о попытке создания вымышленной культурной идентитичности. Находящиеся в точке пересечения историко-политических и литературно-философских явлений, эти различние тексты можно считать и реакцией на наполеоновские войны, и развитием модели шиллеровской драмы, наложившимся на характерный для изучаемой эпохи фон рецепции Шекспира.
Анализ ряда примеров «écriture» (собственно литературного творчества, сочинения, «письма») и «réécriture» (переписывания) выбранных сюжетов заставляет сформулировать вопрос: какими мотивами руководствуется автор при выборе сюжета из своей собственной национальной истории или из истории другого народа? Почему на итальянском материале написаны и «Adelchi» итальянца Мандзони, и «Lorenzaccio» француза Мюссе? Почему соотечественник последнего Виктор Гюго выбрал для «Cromwell» материал английской истории? Зависит ли выбор сюжета лишь от решения в пользу одного из двух: экзотики или национализма? Или стоит согласиться со мнением Паскаль Казанова (La Republique Mondiale des Lettres, 1999), утверждавшего, что французские писатели в качестве «внуков революции» в изучаемую эпоху уже вышли из стадии изучения национальных культур — в отличие от наций — противников Наполеона?
Исходя из этих соображений возможно сформулировать и следующий важный вопрос, который затрагивает теперь уже не только посленаполеоновский период: способен ли на самом деле литературный текст однозначно создавать «культурную идентичность» и превосходит ли данный (типичный для исторической драмы) способ простое применение говорящих имен или «couleur locale» (местный колорит), столь важные, по мнению Виктора Гюго?

В докладе сопоставляются принципы написания исторического романа Вальтера Скотта, Альфреда де Виньи и Александра Дюма, рассматриваются исторические источники романов Виньи и Дюма и роль французской романтической историографии в становлении исторического романа во Франции XIX в.

Основоположником жанра исторического романа является Вальтер Скотт. Основной задачей, стоящей перед автором исторического романа, он считает воспроизведение нравов, а не событий и фактов. Альфред де Виньи — автор первого французского исторического романа — продолжил традиции В. Скотта.Александр Дюма, являясь их последователем, развил этот жар и внес в него новые черты.
Как Скотт и де Виньи, Дюма видел основную задачу в том, чтобы воссоздать дух эпохи. Он тщательно изучал опыт своих предшественников, особенно Вальтера Скотта. В «Истории моих животных» (1858) Дюма анализирует метод Скотта и говорит, чем он отличается от его собственного. Для романа, в том числе и исторического, традиционно необходима, прежде всего, любовная интрига. Вальтер Скотт нашел средство сочетать романический и исторический интересы. Вымышленные герои являются у него носителями романического элемента, а исторические персонажи — исторического. Виньи, в отличие от Скотта, считал, что исторического и романического героя следует соединить в одном лице, которое должно быть одновременно и политическим деятелем, и любовником.
Метод Дюма отличается от всех вышеизложенных и в то же время не абсолютно чужд им, так как в нем искусно соединяются элементы, по отдельности доминирующие у Скотта и Виньи. Исторические персонажи играют важную роль как в романах Виньи, так и в у Дюма. Однако писатели по-разному подходят к изображению исторических деятелей. Интересно сравнить образ кардинала Ришельё в трилогии о мушкетерах Дюма и в романе Виньи «Сен-Мар».

Ничто не ново под солнцем: «Отон-лучник» А. Дюма и «Рейнская легенда» У. Теккерея

Доклад посвящен сопоставлению «Рейнской легенды» У. Теккерея с романом «Отон-лучник» А. Дюма, послужившим его непосредственной основой. Помимо стилистических изменений, благодаря которым текст английского писателя превратился в бурлеск, роман Дюма претерпевает композиционные и жанровые трансформации. Они происходят за счет опущения Теккереем центрального эпизода «Отона-лучника» — вариации легенды о Лоэнгрине — и перемещения акцента на комически решенную легенду о хозяйке Виндекского замка, своеобразной сюжетной параллели к легенде о Рыцаре Лебедя.

Уильям Мейкпис Теккерей создал несколько сатирических произведений в подражание известным мастерам слова (Rebecca and Rowena; Novels by Eminent Hands). Этот аспект творческой деятельности писателя достаточно хорошо изучен, однако творческие отношения Теккерея с Александром Дюма-отцом не исследованы в полной мере.
В 1838–39 годах был издан сегодня практически забытый, небольшой роман Дюма «Отон-лучник» (Othon l’Archer). В 1845 году Теккерей создал на его основе повесть практически того же объема «Рейнская легенда» (A Legend of the Rhine), открыто ссылаясь на французского писателя: “I read it in an old, old book, in a mouldy old circulating library. ’Twas written in the French tongue, by the noble Alexandre Dumas; but ’tis probable that he stole it from some other, and that the other had filched it from a former tale-teller. For nothing is new under the sun. Things die and are reproduced only. And so it is that the forgotten tale of the great Dumas reappears under the signature of Theresa Macwhirter.”
Английский писатель сохранил конфликт, фабулу, систему персонажей. Основные изменения касаются прежде всего тональности повествования. На смену легкому тону Дюма пришел не просто юмористический или сатирический, а бурлескный тон. Именно эти трансформации прежде всего и анализируются, если речь заходит о «Рейнской легенде». В то же время композиционные изменения, внесенные Теккереем, не рассматриваются исследователями.
Главным сюжетным изменением, повлекшим за собой изменение композиции, является опущение основного эпизода романа Дюма, в котором присутствуют несколько сюжетных центров, выполняющих разные функции. Среди них две легенды, сюжетно параллельные друг другу, в центре которых — рассказ о мертвом супруге. Первая, легенда о хозяйке Виндекского замка, попытавшейся заманить Германа, товарища Отона, в царство мертвых, решается Дюма в комическом ключе. Вторая располагается ближе к финалу, находится на пиковой точке и задает общий тон повествования. В ней главная героиня, принцесса Елена, рассказывает Отону историю своей бабушки Беатрисы, представляющую собой вариацию сюжета о Рыцаре Лебедя, то есть Лоэнгрине. В сюжете романа этот эпизод является не только самым обширным и подробным, но и ключевым, так как подсказывает Отону, каким именно способом спасти возлюбленную — появившись под видом того же Рыцаря.
Теккерей полностью отказывается от этого сюжетного хода и оставляет только один сюжетный центр — легенду о Виндекском замке, изменяя ее развязку. В романе Дюма столкновение с призраками, так же как охота и состязание в стрельбе из лука, является испытанием героя перед его поединком со злом, и Отон выдерживает его. В «Рейнской легенде» Отон не проходит испытание и падает в обморок, как и его друг Вольфганг. Именно комически решенная легенда о хозяйке Виндекского замка находится в «Рейнской легенде» ближе к финалу и является комической кульминацией повести.
Кроме того, в романе Дюма конфликты и разрешающие их поединки нанизываются по сказочному принципу. Развязка (счастливое воссоединение персонажей) откладывается до последнего момента. Тот же принцип использует и Теккерей. Со сказкой роднит оба текста ряд испытаний, которые проходит герой, прежде чем сразиться со злом. Однако роман Дюма осложняется двумя вставными конфликтами, не имеющими сюжетного значения, но выводящими книгу из сказочного в романное повествование. Повесть же Теккерея, в стилистическом отношении представляющая собой бурлеск, построена исключительно по сказочному образцу. Таким образом, опущение центрального эпизода является одним из рычагов "жанрового сдвига" в "Рейнской легенде".

Властитель дум финляндского общества XIX века: Юхан Людвиг Рунеберг

Крупнейшим представителем шведоязычной интеллигенции в Финляндии был Юхан Людвиг Рунеберг (1804–1877). Его творчество отмечено сближением литературной и фольклорной традиций. Через Рунеберга шведоязычная литература Финляндия обрела народную почву. Народность Рунеберга носит патриархально-идиллический характер. Тема поиска истинной родины привела к столкновению двух типов Финляндии, двух разновидностях национального характера. Образы крестьянина Пааво Саариярви и Арона являются национальным идеалом и носителями высшей народной мудрости.

Крупнейшим шведоязычным поэтом середины XIX в. был Ю. Л. Рунеберг, для творчества которого было характерно сближение литературной и фольклорной традиций. Народность произведений Рунеберга носит патриархально-идиллический характер. В очерке о волости Саариярви писатель повествует о простых людях, неимущих постояльцах дворов, странствующих нищих. Близость к природе способствовала особому душевному складу этих людей, их склонности к внутреннему самосозерцанию, отсутствию в них суетности.
Рунеберг вводит в литературу понятие двух Финляндий (прибрежной и материковой), двух разновидностей национального характера. Истинная родина, по представлениям Рунеберга, отыскивается там, где еще находит приют патриархальность.
В поэзии писателя акцент делается на "гордой бедности" финнов, на ценностях патриархально-крестьянской морали. Особое место в творчестве писателя занимает контрастивное противопоставление материальной нищеты и нравственного величия людей из народа. Лирика проникнута горячей любовью к Финляндии. Наиболее известной идиллией Рунеберга является героическая баллада о финском крестьянине Пааво Саариярви и его героической борьбе с суровой природой. В поэме "Охотники на лосей" создан еще один национальный персонаж — Арон, герой, наделенный чувством "очарования настоящим". Впервые в финской литературе Рунеберг создал национально-самобытные характеры.

Мария Груббе как исторический персонаж Дании и Норвегии и ее литературные ипостаси

В докладе дается сопоставление трех датских романов, посвященных жизни Марии Груббе (около 1643–1718): Й. П. Якобсена «Мария Груббе» (1876); Й. Прайслер «Мария-поцелуйка» (1994); Л. Херслев «Год зверя» (2014), — которые трактуют в соответствии со своей эпохой исторические события и судьбу главного действующего лица. Особое внимание уделяется вопросам реконструкции исторической эпохи XVII в., авторскому диалогу с читателем и полемике авторов между собой.

Мария Груббе (около 1643–1718) является исторической личностью, которая притягивала к себе интерес датских писателей разных эпох: от представителя классического театра Л. Хольберга, романтиков Х. К. Андерсена и С. С. Блихера до авторов современной постмодернистской прозы. В докладе рассматриваются три романа, претендующих на точность исторической реконструкции. В трактовке исторических событий и судеб они вступают друг с другом в диалог и полемику, используя аргументы, характерные для своего времени. Таким образом, если брать за основу принцип, обозначенный П. Рикером в исследовании «История и истина», становится очевидным, что научная историческая реконструкция отличается от художественного произведения отношением к «будущему». Эпоха, изучаемая историком, принимается им за настоящее, за центр временных перспектив: «У этого настоящего есть свое будущее, состоящее из ожиданий, предвидений, опасений людей, оно совсем не совпадает с тем, что нам, другим, видится уже наступившим». Иными словами, в профессиональном историческом исследовании будущее исторического прошлого не равняется настоящему исследователя. В то же время авторы литературных исторических реконструкций свободно нарушают это правило.
Цель настоящего доклада — сравнить роман скандинавского натурализма Й. П. Якобсена (1847–1885), женский роман Й. Прайслер (1959), развивающий гендерную линию, и роман Л. Херслев (1974), продолжающий постмодернистскую игру с жанрами.
Эпоха романтизма смотрела на Марию Груббе как на иллюстрацию библейского изречения: «Пути Господни неисповедимы», — и пример превратностей судьбы. Мария Груббе — дочка богатого дворянского дома — вышла замуж за наместника Норвегии, сына датского короля; затем, после развода, — за богатого купца; а после следующего развода — за паромщика и до конца своих дней жила в бедности и работала на переправе.
Импрессионист Якобсен живет в эпоху, исследующую эротику, как физиологическое явление и трактует судьбу Марии Груббе как результат физиологической предрасположенности, исторической среды, не готовой ее принять, и характера, который борется за самостоятельность и готов принять ответственность за результат.
Роман Й. Прайслер опирается на гендерную концепцию, которая традиционно предполагает определенный набор тем: неравенство властных отношений в обществе, в сексуальных взаимоотношениях, роль женщины в быту, искусстве, сопротивление доминирующей точке зрения, создание женской альтернативной истории. Само социологическое понятие гендера создается в отношении к социокультурной ситуации в обществе, определяющей одни черты как женственные, а другие как маскулинные, приобретаемые в ходе процесса социализации.
«Год зверя» — последний роман, посвященный судьбе Марии Груббе, — является попыткой постмодернистской реконструкции событий 1666 г., где подлинные и квазидокументальные свидетельства создают иллюзию исторического романа, нарушение линейности повествования служит в качестве проводника авторского мнения в диалоге с читателем.

О переводах романа «Герой нашего времени» М. Ю. Лермонтова в Дании (XIX–XX вв.)

Роман М. Ю. Лермонтова «Герой нашего времени» пользовался в Дании необыкновенной популярностью. На протяжении ста лет вышло три полных перевода романа на датский язык: в 1856 году, в год окончания Крымской войны; в 1897 году, время расцвета контактов России и Дании в самых разных сферах и массового переезда датчан на жительство в Россию; в 1944 году, период оккупации Дании немецкими фашистами.

Дружественные отношения между Россией и Скандинавией создали благоприятные условия для долгосрочных культурных и литературных контактов. В конце XVIII века Дания стала военной союзницей России, и с тех пор взаимодействие двух стран на протяжении почти двух столетий, вне зависимости от изменений в государственном устройстве и политике, было достаточно тесным. Оно выразилось и в переводах — не только скандинавской литературы в России, но и русской в странах Северной Европы.
Датчане с интересом следили за событиями литературной жизни в России. Писатель и критик П. Л. Мёллер в статье о значении А. С. Пушкина для европейской литературы в 1837 г. впервые упомянул имя молодого поэта М. Ю. Лермонтова. С творчеством последнего скандинавские читатели начали знакомиться, читая его роман «Герой нашего времени»: в 1840-х гг. в журнале «Фигаро» был опубликован первый перевод повести «Бэла», предположительно выполненный самим Мёллером.
На протяжении ста лет вышло три полных перевода романа на датский язык: в 1856 году, в год окончания Крымской войны; в 1897 году, время расцвета контактов России и Дании в самых разных сферах и массового переезда датчан на жительство в Россию; в 1944 году, период оккупации Дании немецкими фашистами.
Популярность романа в Дании на рубеже XIX–XX вв. определяется позицией Г. Брандеса, восхищавшимся «Героем нашего времени» с юности.

«Кесарь и Галилеянин» Х. Ибсена и «Юлиан Отступник» Д. С. Мережковского: две версии исторического сюжета

В докладе предлагается сравнительный анализ «всемирно-исторической драмы» Х. Ибсена «Кесарь и Галилеянин» (1873) и трагедии Д. С. Мережковского «Юлиан Отступник» (1916–1919). Определяя узловые моменты драматического действия, русский писатель во многом следовал за норвежским драматургом. Вместе с тем художественные концепции двух произведений так же различны, как не сходны между собой образы их главных героев. Отличия определяются не столько разницей идейных устремлений авторов, сколько спецификой культурно-исторических контекстов — западноевропейского 1870-х гг. и русского 1910-х.

Вопрос о влиянии, оказанном Х. Ибсеном на Д. С. Мережковского, до сих пор остается дискуссионным. Нет никаких документальных данных, позволяющих утверждать, что к началу работы над романом «Смерть богов (Юлиан Отступник)» (1896) Мережковский уже был знаком с ибсеновской драматической дилогией «Кесарь и Галилеянин» (1873), первый русский перевод которой появился в 1900 г. Читал ли русский писатель это произведение в одном из двух немецких переводов, опубликованных в 1888 г., или во французском (1895), также не вполне ясно. Однако трудно сомневаться в том, что автор романной трилогии «Христос и Антихрист» хорошо знал «всемирно-историческую драму» Ибсена, когда работал над трагедией «Юлиан Отступник» (1916–1919). Эту малоизвестную небольшую пьесу, сохранившуюся в единственном машинописном экземпляре (Отдел редкой книги, рукописных, архивных и иконографических материалов Санкт-Петербургской государственной Театральной библиотеки), не следует рассматривать всего лишь как инсценировку знаменитого романа. За два десятилетия взгляды автора во многом изменились, что безусловно сказалось на содержании пьесы.
В 1914 г. Мережковский писал в предисловии к собранию своих сочинений: «Когда я начинал трилогию "Христос и Антихрист", мне казалось, что существуют две правды: христианство — правда о небе, и язычество — правда о земле, и в будущем соединении этих двух правд — полнота религиозной истины. Но, кончая, я уже знал, что соединение Христа с Антихристом — кощунственная ложь; я знал, что обе правды — о небе и о земле — уже соединены во Христе Иисусе <…>. Но я теперь также знаю, что надо было мне пройти эту ложь до конца, чтобы увидеть истину».
В контексте этой эволюции представляет интерес творческий диалог Мережковского с Ибсеном, запечатлевшийся в трагедии «Юлиан Отступник». Определяя узловые моменты драматического действия, русский автор во многом следовал за норвежским драматургом, прежде него обратившимся к этому историческому сюжету. Вместе с тем художественные концепции двух произведений так же различны, как не сходны между собой образы их главных героев. Отличия определяются не столько разницей идейных устремлений (в пьесе Мережковский гораздо ближе к Ибсену, чем в романе), сколько спецификой культурно-исторических контекстов — западноевропейского 1870-х годов и русского 1910-х.

Европейская традиция «итальянского травелога» и русская литература путешествий рубежа XIX–XX вв.

Доклад посвящен сопоставительному рассмотрению «Итальянского путешествия» И. В. Гете и «Итальянских впечатлений» В. В. Розанова.

1. Рубеж 19-20 вв. в России отмечен новым всплеском необычайного интереса к Италии, который связан прежде всего, с кругом русских символистов, отличавшихся также пристальным вниманием к творческому наследию И.В.Гете, в первую очередь – его позднему периоду, в том числе – к так называемому (в русском переводе впервые появляющемся в шеститомном собрании сочинений Гете, вышедшем в Санкт-Петербурге в 1865-1871 годах под редакцией П.И.Вейнберга) «Итальянскому путешествию». Необычайно актуальная для русских символистов проблема «синтеза плоти и духа» (или – античности и христианства) закономерно подвигает их к внимательному прочтению гетевского текста, отразившего историю приобщения «великого киммерийца» «солнечному наследию» античности.
2. Среди авторов немалого количества статей, затрагивающих так или иначе эту тему, мы найдем многих виднейших представителей русской культурной сцены эпохи символизма (В.Соловьев, Э.Метнер, Вяч.Иванов, А.Белый). В.Розанов, вошедший в историю отечественной культуры как писатель и философ, в творческой картине мира которого дух воспринимается исключительно «на ощупь» (А.Синявский), однако, не оставил никаких рассуждений по данному поводу. Тем не менее трудно не заметить очевидной рецепции гетевского «итальянского дневника» уже в самом заглавии одного из наименее изученных текстов Розанова, написанного «по следам» его первого заграничного путешествия – «Итальянские впечатления» (1901; 1909).
3. Тема «прекрасного чужого» - открывающейся глазу красоты чужого и чуждого (для исходного ментального габитуса реципиента) мира, непосредственно-тактильное, чувственное соприкосновение с которым в итоге меняет состав и саму структуру этого габитуса, не лишая его, однако, самоценной специфичности – едва ли не важнейшая составляющая сложной конструкции гетевского «итальянского травелога», своеобразно отзывается в «Итальянских впечатлениях» русского автора, преломляясь в специфической (на фоне прочих русских «итальянских текстов» начала ХХ века ) констелляции категорий «свое» и «чужое».

Интерференция идей. Научная революция и поэзия М. де Са Карнейру

В докладе делается попытка выделить и сформулировать единый принцип, объединяющий естественные науки: физику (теория относительности А. Эйнштейна) и литературу (творчество М. де Са-Карнейру). Этим принципом оказывается концепция пространства, приобретающая новое понимание в начале ХХ в. Основной акцент в докладе делается на анализе произведений Мариу де Са-Карнейру — с целью продемонстрировать и подтвердить принцип приоритета пространства как необходимой среды для реализации «онирического полета».

Начало ХХ века ознаменовалось крупными изменениями в разных областях науки и искусства.Расцвет творческой активности Мариу де Са-Карнейру приходится на период 1912–1916 годов. Большую часть этого времени поэт проводит в Париже, где знакомится с новыми открытиями в разных областях творческой и научной мысли.У Са-Карнейру приоритет пространства имплицитно присутствует в концепции «арте флюида» в значении «свободного парения».В теории относительности А. Эйнштейна наиболее четко относительно остальных современных ему гипотез (теоретически и математически) представлен приоритет пространства.В докладе делается попытка выделить и сформулировать единый принцип, объединяющий естественные науки, в данном случае: физику (теория относительности А. Эйнштейна) и литературу (творчество М. де Са-Карнейру). Этим принципом оказывается концепция пространства, приобретающая новое понимание в начале ХХ века. Основной акцент в докладе делается на анализе поэтических произведений Мариу де Са-Карнейру и его теоретической концепции «арте флюида» — с целью продемонстрировать и подтвердить принцип приоритета пространства как необходимой среды для реализации «онирического полета» — основного тезиса «арте флюида».

В докладе предполагается проследить связи немецкого поэта-символиста Стефана Георге (1868–1933) с таким направлением в английской литературе второй половины XIX века, как прерафаэлиты. Несмотря на то, что основным литературным направлением, определившим поэтический стиль Георге, считается французский символизм, можно обнаружить целый ряд параметров, сближающих поэзию прерафаэлитов с литературным творчеством Георге (например, тяготение к строгим поэтическим формам). В докладе будут также рассмотрены переводы поэзии Д. Г. Россетти и близкого кругу прерафаэлитов А. Ч. Суинбёрна.

В исследовательской литературе зачастую недостаточно подробно освещается проблема взаимосвязи творчества Стефана Георге (1868–1933) и поэзии викторианской Англии, в том числе прерафаэлитов. Как правило, основным литературным направлением, определившим поэтический стиль Георге, считается французский символизм. Однако можно обнаружить целый ряд параметров, сближающих поэзию прерафаэлитов с литературным творчеством Георге.
Так, прерафаэлитам были присущи неоклассические тенденции, которые свойственны и Георге. Стремление творить в строгих поэтических формах, своего рода эстетический консерватизм также роднит Георге именно с прерафаэлитами, а отнюдь не с французскими символистами, тяготевшими к экспериментам в области формы. Стоит отметить в этой связи, что знакомство Георге с работами прерафаэлитов (визит в Лондон в 1888 г.) предшествует его посещению Парижа, где он вошел в кружок французских символистов.
Элементы социальной критики, присущие поэзии прерафаэлитов, не чужды и текстам Георге, немаловажным компонентом которых является изображение путей переустройства общества. Творческая автономия искусства и художника — еще один постулат, взятый на вооружение как прерафаэлитами, так и Стефаном Георге. Сближают их также любовь к историческому прошлому и стремление эстетизировать его в своем творчестве, эстетизированный католицизм, нарративный ("балладный") элемент в поэзии (отсутствующий, например, в поздней лирике Малларме и Рембо), активное использование экфрасиса, "напряжение между эстетическим и аскетическим" (Klieneberger 1991, 11), интерес к Платону и Данте, свойственный как кружку Георге, так и У. Пейтеру и Д .Г. Россетти.
Еще один показательный аспект — любовь к декоративности, как стилистической, так и "вещественной" ("Движение искусств и ремесел" У. Морриса, изобретение С. Георге собственного шрифта, утверждение книгопечатания и книжной графики в качестве полноправных видов искусств).
Интерес представляют также переводы нескольких стихотворений Д.Г. Россетти и близкого кругу прерафаэлитов А. Ч. Суинбёрна, выполненные Георге и обнаруживающие, с одной стороны, попытку как можно точнее передать облик и смысл оригинала, а с другой стороны, черты индивидуального поэтического стиля Георге. 

1. Emig R. Übertragene Dekadenz: Überlegungen zur Rezeption britischer fin de siecle-Literatur bei Stefan George und Hugo von Hofmannsthal // Beiträge zur Rezeption der britischen und irischen Literatur des 19. Jahrhunderts im deutschsprachigen Raum, 45, 1999. S. 317-343. 
 2. Farrell R. Stefan Georges Beziehungen zur englischen Dichtung. Berlin, 1937. 
 3. Klieneberger H.R. Stefan George and English Aestheticism // Klieneberger H.R. George, Rilke, Hofmannsthal and the Romantic Tradition. Stuttgart, 1991. S. 5-34. 
4. Oelmann U. Rezeption der skandinavischen, englischen und niederländischen Literatur // Stefan George und sein Kreis. Ein Handbuch. Hrsg. v. A. Aurnhammer, W. Braungart u.a. Berlin, 2012. Band 2. S. 637-646.

В докладе будут сопоставлены творческие интенции двух крупнейших писателей ХХ в.: Марселя Пруста и Генри Миллера, рассмотрено влияние, которое Пруст оказал на американского писателя, а также напряженный диалог, который Миллер ведет с Прустом на страницах своей «парижской трилогии». Миллер открывает борьбу с влиянием французского писателя сразу на двух фронтах, выступая, с одной стороны, против прустовских приемов воссоздания прошлого, с другой — против того содержания, которое несут в себе эти ущербные, с точки зрения Миллера, приемы.

1. Американский писатель Генри Миллер испытал значительное влияние прозы Марселя Пруста, однако, будучи мощной оригинальной фигурой, сопротивлялся влиянию своего литературного «отца», уклоняясь от рабской подражательности. Феномен такого рода взаимоотношений авторов подробно описан Гарольдом Блумом в работе «Страх влияния». Миллер создает прозу отчасти в прустовской психологической манере, однако его интенция во многом антипсихологична и направлена на разрушение т. н. «внутреннего», т. е. психологизированного персонажа. 
 2. Миллер критикует Пруста (эта критика несправедлива) как писателя невротически ориентированного на прошлое. Пруст, по мысли Миллера, стремится открыть в предметах не подлинную жизнь в ее непредсказуемости, а жизнь симуляционную, развитие которой приведет к вполне ожидаемому результату, зафиксированному в прошлом и не подлежащему изменению. Пруст, полагает Миллер, рассуждает о прошлом как о навсегда ушедшем, отделенном от настоящего, которому в его романах так и не находится места. Свою полемику с Прустом Миллер открывает в романе «Тропик Рака». 
 3. Если в «Тропике Рака» Миллер пытается модифицировать метод Пруста, то в «Черной весне» он начинает борьбу с влиянием французского писателя сразу на двух фронтах, выступая, с одной стороны, против прустовских приемов воссоздания прошлого, с другой — против того содержания, которое несут в себе эти ущербные, с точки зрения Миллера, приемы. Пруст, говоря о юности своего персонажа, идеализирует ее, представляя прошлое Марселя идиллическим миром, навсегда ушедшим и оживающим лишь в воспоминаниях. Прошлое превращается в идеал, симуляционную систему, не укорененную в мировой воле, в содержание ущербного искусства. 
4. В «Тропике Козерога» Миллер строит свое описание детства во многом на иронических отсылках к «Поискам утраченного времени». В его романе детство сопряжено не только с земными радостями невинного ребенка, но и с жестокостью, насилием, абсурдом жизни, грубой чувственностью, эротизмом, физиологическими реакциями растущего организма и т. п.

Идея «народа-богоносца»: рецепция Ф. М. Достоевского в Германии в период национал-социализма

В докладе рассматривается проблема трансформации идеи «народа-богоносца» Ф. М. Достоевского в Германии. С 1934 года для немецкой национал-социалистической культурной политики характерно создание негативного образа России. Тем не менее рецепция модели «народа-богоносца» Достоевского кажется противоречивой: Альфред Розенберг на основе русских романов утверждает доминирование немецкой расы, а докторант Рихард Каппен видит в идеях Достоевского пример для подражания и связывает их с национал-социалистическими идеологемами.

С приходом к власти в Германии национал-социалистов в 1933 году понятие «народ» начинает приспосабливаться к новой радикальной идеологии. На социокультурном уровне народное мировоззрение стало официальным учением, где такие пароли Третьего Рейха, как «народное сообщество», идеология «крови и почвы», «немецкая мировая народность» стали неотъемлемыми приметами времени. На этом фоне развивалась национал-социалистическая пропаганда и формировались стереотипы, враждебные по отношению к Советскому Союзу. В немецкой культурной политике создается крайне негативный образ России, однако Достоевский и его модель «мессианской роли» народа воспринимаются неоднозначно.
На примере известного сочинения Альфреда Розенберга «Миф ХХ века» (1930) и еще мало изученной диссертации Рихарда Каппена «Идея народа Достоевского» (1936) в докладе будет дан анализ принципов трансформации идей Достоевского в новом культурном контексте. Розенберг на основе произведений русского писателя утверждал доминирование немецкой расы. С другой стороны, Каппен проводил параллель между «мессианством» русского народа у Достоевского и национал-социалистической идеологией: теория «крови и почвы», идея «народа-богоносца» — народа как воплощения «соборности», противопоставленной индивидуалистскому и нигилистическому началам.
 В докладе будет показан процесс трансформации: от доминировавшего образа Достоевского как части русской сущности к Достоевскому как основателю идеи «народа», от «чужого образа» к образцу новой идеологии.

Доклад посвящен рецепции русской литературы в творчестве Г. К. Честертона и крупнейшего английского юмориста XX в. П. Г. Вудхауза. В докладе будет рассмотрена оценка Г. К. Честертоном и П. Г. Вудхаузом творчества Л. Н. Толстого, А. П. Чехова и русской драматической традиции.

1. Г. К. Честертон рассматривал творчество крупнейших русских писателей к. XIX — н. XX вв. в одном ряду с европейскими и американскими писателями.
2. Полемика Честертона с современной литературой (Б. Шоу, М. Метерлинк, Э. Золя, Д. Лондон, Г. Уэллс, У. Уитмен) затрагивает и творчество Л. Н. Толстого. Восхищаясь талантом русского писателя, Честертон критикует его идеологию, ставит под сомнение его философское творчество.
3. Г. К. Честертон подвергает критике тенденции современной драматургии. психологического театра, особенное внимание уделяя произведениям Х. Ибсена. Честертон противопоставляет творчество Ибсена классической английской традиции.
4. Крупнейший английский юморист XX столетия П. Г. Вудхауз, продолжая линию Г. К. Честертона, пародирует, критикует русскую психологическую драматургию, противопоставляя ее английской театральной и драматической традиции. В творчестве П. Г. Вудхауза последовательно высмеивается влияние традиций Чехова на английский театр. 
5. Рассматривая рецепцию творчества Л. Н. Толстого, А. П. Чехова в произведениях Г. К. Честертона и П. Г. Вудхауза, можно говорить о различиях английской и русской литературных традиций, многозначном восприятии русской классической литературы в английской культуре XX века.

Советские постановки пьесы Дж. Стейнбека «Луна зашла» в 1940-х гг.

Доклад посвящен постановкам пьесы американского писателя Дж. Стейнбека «Луна зашла» в США и СССР. Особое внимание уделено советским инсценировкам пьесы, выполненным в 1943–1948 гг., и отзывам на них сотрудников Главного управления по контролю за зрелищами и репертуаром СССР. В докладе использованы как опубликованные, так и не опубликованные ранее материалы фондов Российского архива литературы и искусства (РГАЛИ).

В марте 1942 года на прилавках Америки появляется новая книга Дж. Стейнбека «Луна зашла», повествующая о захвате чужеземными войсками североевропейского городка. Повесть была написана в короткий срок по заданию государственной Службы иностранной информации, боровшейся с нацистской пропагандой в США и за рубежом. Однако, несмотря на большой ажиотаж вокруг книги, американскими цензорами «Луна зашла» была принята весьма холодно: критика ставила в вину автору и отход от реалистической манеры письма, и слишком мягкое изображение фигур захватчиков, которое нивелировало агитационный запал книги.
Почти одновременно с повестью вышел в свет сценический вариант книги. О. Серлин выкупил права на постановку пьесы, ее премьера на Бродвее состоялась 8 апреля. Однако уже 19 мая 1942 года «The New York Times» опубликовал сообщение о снятии спектакля «Луна зашла» со сцены нью-йоркских театров по причине малых сборов [1].
В СССР повесть «Луна зашла» была переведена в том же 1942 году и опубликована в 1943 году. Уже в 1943–1948 гг. было осуществлено не менее шести попыток ее инсценировки, однако только три из них («Луна зашла» Л. Лемперта (1943), «Долг мэра Оурдэна» К. Розова (1944) и «Побежденные побеждают» А. Бородина (1944)) смогли пройти цензуру и получить разрешение ГУРКа (Главного управления по контролю за зрелищами и репертуаром) на постановку в столичных театрах. Все пьесы рассматривались на высшем уровне, в их отборе учитывалось не только их художественное достоинство, но и агитационное значение. При этом советские инсценировки повести «Луна зашла» претерпевали изменения как самих авторов, так и рецензировавших их чиновников ГУРКа. Так, в отзыве старшего политредактора Б. Ростоцкого сказано: «Изображение врага, несомненно, страдает у Стейнбека излишним объективизмом, который, конечно, не желателен на советской сцене. Однако, качество самого романа и уже внесенные автором инсценировки Л. Лемпертом изменения … обязывают к тому, чтобы это высоко художественное произведение с определенной выше частичной доработкой могло найти доступ к зрителю» [2]. Другой драматург А. Бородин ввел в текст пьесы новых персонажей — шахтеров, оказавших большое сопротивление захватчикам, а также добавил отсутствовавшие в оригинале сцены обсуждения побед Красной армии над общим врагом.
Однако с течением времени и изменением ведущего политического курса страны восприятие пьесы «Луна зашла» в СССР меняется. Примером такого изменения является новая инсценировка пьесы — драма И. Прута «Господин мэр» (1948). В ней захватчиками шахтерского городка выступают не немцы, а американцы. Также в пьесе И. Прута меняется и причина завоевания города — подавление локальных рычагов сопротивления, связанное с необходимостью осуществления контроля за странами, находящихся в материальной зависимости от Соединенных Штатов.
Дж. Дитски в статье «Европейская повесть/пьеса Стейнбека "Луна зашла"» отметил, что «Стейнбек, создавая пьесу и продумывая характеры, которые в своей основе вовсе не являются европейскими, добился драматического утверждения, в очертаниях которого европейская аудитория сумела распознать общечеловеческое — и самих себя» [3]. Инсценировка И. Прута доказывает, что картина «эпической борьбы народов девятнадцати оккупированных стран Европы» [4], нарисованная американским писателем Дж. Стейнбеком и непринятая в родной стране, оказалась способна подняться не только над пространством, из которого она вышла, но и над временем, над обстоятельствами конкретной войны, чтобы показать ее универсальность и столь парадоксальную закономерность. 
 [1] «Луна зашла» Стейнбека снята со сцены Нью-Йоркских театров. // РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 14. Ед. хр. 1075 [2] Лемперт. Л. Луна зашла. Пьеса в 4-х действиях по роману Д. Стейнбека. // РГАЛИ. Ф. 656. Оп. 5. Ед. хр. 4539 [3] Schultz J. Critical Companion to John Steinbeck: A Literary Reference to His Life and Work. – New York, 2005 [4] «Джон Стейнбек требует открытия второго фронта». // РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 14. Ед. хр. 1070

Роман Майкла Чабона «Союз еврейских полисменов»: история и география как основа взаимодействия реальности и вымысла

Майкл Чабон — современный американский писатель, лауреат Пулитцеровской премии 2001 года. Роман «Союз еврейских полисменов» (The Yiddish Policemen’s Union, 2007) представляет собой постмодернистскую игру с типично американским жанром «крутого детектива» с элементами альтернативной истории и антиутопии. Автор создает экзотический хронтоп: действие происходит в вымышленной еврейской колонии на Аляске. В рамках этого хронотопа возможно проследить взаимодействие реального и вымышленного, что и становится основой для создания антиутопии и альтернативной истории.

Роман М. Чабона «Союз еврейских полисменов» представляет собой постмодернистское повествование, сочетающее черты «крутого детектива», антиутопии и альтернативной истории. Автор, соединяя реальные факты и вымысел, знакомит читателя с историей округа Ситка на Аляске, где в начале ХХ века была основана еврейская колония, входящая в состав США на правах федерального округа. Все географические названия, фигурирующие в романе, существуют в реальности, однако описываемая ситуация вымышленная, и поначалу читателю кажется, что перед ним утопическое описание новой Земли обетованной, где евреи обрели мир и покой.
Сюжетная схема романа вполне традиционна, однако ее наполнение оказывается неожиданным: протагонист полицейский Меир Ландсман, как и все население Ситки, говорит только на идише, носит пейсы и борется с местной мафией «вербоверов» — жителей острова Вербова, хасидов. Главным объектом авторской иронии становятся фанатично преданные принципам иудаизма хасиды, выведенные в сюжете как «вербоверы» или, как их называют местные копы, «черные шляпы».
В соответствии с жанром через весь роман проходит линия расследования убийства, и еще в самом начале детектив Ландсман узнает, что убитый — единственный сын Вербоверского ребе. Молодого человека считали мессией, но он порвал с семьей, не вынеся груза возложенной на него ответственности.
Очевидно, что писатель имеет в виду Хабад — наиболее распространенное хасидское движением в иудаизме, единственное из всех ответвлений ультраортодоксального иудаизма, имеющее вождя и учителя — Любавического ребе, непререкаемый авторитет и пример для подражания. Чабон осуждает любой религиозный фанатизм, показывая общину «вербоверов» как криминальную организацию, члены которой способны на любое преступление против людей, не принадлежащих к их общине, потому что считают их «неправильными». Религиозная нетерпимость этих людей усугубляется их преступной деятельностью, в то время как Ландсман, также будучи евреем, борется с преступностью и видит в «вербоверах» своих главных противников. Пройдя через множество испытаний, получив огнестрельное ранение, лишившись полицейского жетона, утратив доверие начальства и узнав, что жертвой «вербоверов» стала его сестра, детектив Ландсман все же раскрывает преступный заговор, который носит глобальный характер. Оказывается, что целью «вербоверов» является организация взрыва Храмовой горы в Иерусалиме — места, на котором стоял иудейский храм, разрушенный в начале первого тысячелетия нашей эры. Герою не удается предотвратить действия заговорщиков, и памятник древней архитектуры оказывается уничтожен. Взрыв сооружения, являющегося одним из символов Иерусалима, становится знаком апокалипсиса, тем событием, после которого порядок и мир уже не могут быть достигнуты не только на Ближнем Востоке, но и на всей Земле.
По мере разворачивания детективного сюжета в романе все более проявляются черты антиутопии, и читатель понимает, что расследуемое убийство это не бытовое преступление, а часть заговора мирового масштаба. Ультраортодоксальные иудеи предстают здесь как террористы, готовые на все ради осуществления своей цели — строительства нового храма в Иерусалиме. Этот сюжетный поворот неизбежно вызывает ассоциации с событиями 11 сентября 2001 года, после которых человечество вынуждено было переосмыслить свое существование и начать жить в новых условиях постоянной террористической угрозы. Таким образом, можно проследить как в антиутопическом и детективном сюжете происходит переплетение реальности и вымысла, которое создается прежде всего на основе географического и исторического компонентов.

Античный код в университетском романе Донны Тартт «Тайная история»

Изучаются функции античных аллюзий в романе современной американской писательницы Донны Тартт «Тайная история» (1992). Основанная на матрице университетского романа, «Тайная история» включает элементы массовой литературы и структурообразующее влияние античной культуры. Античность выполняет в романе эскейпистскую и сюжетообразующую функции; романные нарративные стратегии можно сопоставить с ролью хора в античной трагедии. Культурно-семиотический подход позволяет функционально определить античность как особый код, который «трансформирует самоосмысление» персонажей романа.

Университетская проза попала в число интеллектуальных хитов последних десятилетий и заявила о себе как на пространстве серьезной, так и массовой литературы. Заметным событием в американской литературе начала 1990-х годов стал дебют писательницы Донны Тартт (род. 1963) «Тайная история» (The Secret History, 1992), основанный на матрице университетского романа и включающий такие принципиально разнородные ряды, как элементы массовой литературы (черты триллера и романа нуар) и структурообразующее влияние античной культуры. Создавая свой вариант университетского романа, Тартт извлекает максимум из традиционной замкнутости жанрового хронотопа. Она сжимает его до мыслимых пределов и делает его, наряду со своеобразно претворенными знаниями по классической филологии, почвой экзотического преступления. Внутри замкнутого университетского микрокосма писательница моделирует еще более закрытую ячейку — группу из шести студентов-классиков, которых объединят и накрепко свяжут не только совместное изучение античной литературы и преклонение перед ее преподавателем Джулианом Морроу, но и совместно совершенное преступление (по сути — групповое убийство), почвой для которого станет… погружение в античную культуру. Подобно античной трагедии, в книге Тартт надо всем главенствует идея рока. высочайшее нравственное напряжение, владеющее читателем, связано с бессознательным ожиданием: заявят ли о себе непреложные законы человеческой нравственности, в частности, заповедь «Не убий», в этом герметичном академическом мире и если заявят, то как. Именно эта роковая обреченность наблюдение за юными эстетами и эллинофилами столь захватывающим.Античная культура как колыбель духовных богатств западной цивилизации оказывается поразительно актуальной — многосторонне и противоречиво актуальной. Преподавание античной культуры в американском университете как сугубо элитарного артефакта и выстраиваемая в романе рецепция античности заставляет очень серьезно задуматься о значении литературных канонов для молодежи и для современной цивилизации в целом. Упоенность автора и героев книги древнегреческой культурой в немалой степени способствует ее успеху. Студенты настолько увлечены мифами и языческими ритуалами, что пытаются воплотить их в жизнь. Сам роман вполне справедливо считают данью, отданной Донной Тартт «Вакханкам» Еврипида. У Донны Тартт этот характерный для американского культурного сознания идейно-тематический комплекс (избранничество+эскейпизм) связывается с идеями эстетизма, с его индифферентностью к морали, стремлением к острым ощущением и декадентским, эстетским мировидением. Размышляя о функциях античных аллюзий в университетском романе Донны Тартт, повествующем о странных и экзотических перипетиях студенческой жизни в одном из вермонтских колледжей, приходишь к выводу, что античная культура здесь вряд ли может рассматриваться в качестве нравственного ориентира для героев. Натяжкой было бы видеть в ней и особую призму, через которую студенты смотрят на самих себя и окружающее, т.к. в их устремлениях прикоснуться к древности преобладают не столько когнитивные, сколько гедонистические импульсы. Думается, гораздо вернее и плодотворнее будет рассматривать эту проблему в культурологическом и семиотическом плане, что позволит выдвинуть гипотезу о том, что античное наследие, культурный текст античности функционирует в художественном мире романа как код, как «новая система… знаков, обладающих другой степенью авторитетности в данной культуре», благодаря которой повествование об убийстве на кампусе «получает некую дополнительную значимость» (Ю.М.Лотман). Студенты-герои романа Тартт, впитывая античные тексты, не просто «приобщают сообщение к уже имеющимся». Под их влиянием они испытывают свои судьбы на излом, занимаясь, по сути, жизнетворчеством за гранью добра и зла. Моральный релятивизм их «перекодировки» античности очень созвучен с общей трансгрессивностью культуры на кризисном рубеже ХХ—ХХI веков.

Русская рецепция английского текста: фанфикшн по «Гарри Поттеру»

В докладе исследуется литературный феномен «фанфикшн» («fanfiction») — литературное творчество поклонников произведений массовой культуры, создаваемое в рамках интерпретативного сообщества (фандома). Одно из самых крупных и продуктивных фанатских сообществ (фандомов) на сегодняшний день сформировано вокруг эпопеи о Гарри Поттере. В связи с этим в докладе ставятся две задачи: 1. определить влияние английских литературных и культурных традиций на русскоязычного читателя-фаната; 2. выяснить, будет ли творчество русскоязычных авторов фанфикшена по «Гарри Поттеру» иметь национальную специфику.

Бурное развитие сети Интернет породило свои литературные феномены, одним из которых является фанфикшн, привлекающий все большее внимание филологов, социологов, психологов, культурологов по всему миру. 
Фанфикшн — это литературное творчество поклонников произведений массовой культуры, создаваемое в рамках интерпретативного сообщества (фандома). Одно из самых крупных и продуктивных фанатских сообществ (фандомов) на сегодняшний день сформировано вокруг эпопеи о Гарри Поттере. Фандом поттероманов является международным явлением, и его русскоязычная часть, создавая свои произведения «по мотивам» романов Роулинг, оказывается вписанной в традиции англоязычной культуры (в первую очередь, британской) и наследует интерпретативные литературные стратегии фанатов по всему миру.
Одной из характерных черт романов о Гарри Поттере является богатство литературных аллюзий, отсылок к культурно значимым символам и понятиям. Дж. К. Роулинг «сплавляет» в семикнижной эпопее множество литературных и фольклорных традиций, что уже давно стало предметом изучения для филологов по всему миру. Мы же находим уместным задать два вопроса:
1. как русские фанаты эпопеи о Гарри Поттере «считывают» английские литературные и культурные традиции, заложенные в тексте;
2. будет ли русский фанфикшн иметь национальную специфику? 
Фольклорная традиция «универсального героя», представленная в заглавном персонаже, поддерживается русскими читателями-фанатами неосознанно: из архетипа «универсального героя» они вычленяют черты, необходимые для продуцирования сюжета. Иногда в образе Гарри Поттера усматривается некоторая национальная русская специфика: например, в фанфике «Небо под сапогами» Гарри изображается взрослым, членом отряда мракоборцев, и поэтому автор придает ему черты омоновца. 
 Другая фольклорная традиция, широко используемая Дж.Роулинг — «змееподобный противник» — также не поддерживается русскоязычными читателями. Из образа Волан-де-Морта фанаты берут наиболее узнаваемые черты: змеиные глаза-щелочки, бледная кожа, ледяные интонации, змеиное шипение. Как правило, авторов фанатских текстов интересует раскрытие подробностей личных, любовных взаимоотношений героев, и поэтому Волан-де-Морт остается где-то на горизонте — с целью организовать необходимое напряжение, атмосферу борьбы и смертельного риска. 
Исследователями замечено, что в романах Роулинг нашла яркое выражение готическая традиция, которая проявляется и в характеристиках пространства, и в биографиях персонажей. Проведенный нами анализ фанатских текстов показывает, что готическая традиция воспринимается русскими фанатами скорее как традиция совсем иного жанра — фэнтези. Замок становится обычным элементом волшебного антуража фэнтези и, что интересно, вовсе не является обязательным местом действия для фанфика. Множество фанатских текстов описывают жизнь героев за пределами Хогвартса, в то время как для самой Роулинг это нехарактерно. При этом фанаты, описывая жизнь персонажей, зачастую вовсе лишают ее национальных признаков: это жизнь абстрактных волшебников из европейской сказки, и ничего специфично английского в ней не чувствуется. 
На данный момент нами замечен целый ряд черт, указывающих, что авторы фан-текстов, осознанно или неосознанно, ориентируются на русские культурные и литературные традиции. Автор-фанат нередко отсылает читателя к русскому культурному контексту уже самим названием своего произведения. Национальная специфика также замечена в фразеологии, которую используют герои фан-текстов в диалогах и которая абсолютно не присуща английской культуре. 
Таким образом, в русском фанфикшене происходит своеобразная интерпретация английских культурных и литературных традиций, связанная во многом с их неполным пониманием. В русских фанфиках также усматривается национальная русская специфика, выражающаяся, в основном, в отсылках к русскому культурному контексту.

Доклад развивает в контексте сравнительного литературоведения тему, представленную на прошлогодней конференции в докладе И. В. Морозовой «Кулинарный рецепт как фактор личной и социально-исторической памяти в романе Ф. Флэгг „Жареные зеленые помидоры в кафе «Полустанок»“». Автор ставит целью сравнить функционирование мотива кулинарного рецепта и топоса кафе в произведениях американки Фанни Флегг и британки Джоанны Харрис.

Фамильный кулинарный рецепт играет значительную сюжетообразующую роль как в романе американки Ф. Флегг «Жареные зеленые помидоры в кафе „Полустанок“», так и в творчестве полу-англичанки, полу-француженки Джоанны Харрис (романы "Шоколад", "Ежевичное вино" и "Пять четвертушек апельсина"). Но если у Флегг эти рецепты фактически являются общим достоянием и гордостью жителей целого городка, становясь, по мнению И. В. Морозовой, "своеобразным знаком коллективной памяти южного общества", то у Харрис владельцы забытых традиционных или же оригинальных рецептов ревниво оберегают их (старик, создающий спиртные напитки из всего, что растет, — от ежевики до картошки), отказываются использовать в целях обогащения (тетушка Фрамбуаз) и даже применяют как некий шифр в семейном альбоме, который мать завещает дочери. Передача такого рецепта или продукта (пять бутылок ежевичного вина) одному, тщательно выбранному, преемнику равносильна акту инициации и необратимо изменяет жизнь героя или же заставляет героиню по-иному увидеть прошлое. 
Наиболее богатый материал для сравнения дают романы "Жареные зеленые помидоры" и "Пять четвертушек апельсина": в обоих действие постоянно перемещается: из конца 1980-х в 30-е, 20-е, 40-е, 60-е или из середины 90-х в 40-е годы, соответственно. Таким образом, осуществляется одна из самых популярных стратегий современной литературы в произведениях, посвященных "поиску корней": нелинейное повествование позволяет увидеть прошлое через призму настоящего и найти ответы в опыте прежних поколений. Хотя героини Флегг и Харрис относятся к разным поколениям (Иджи Тредгуд родилась около 1910 г., а Фрамбуаз Дартижан примерно в 1934–35 гг.), обе они переживают самое главное событие истории своих стран — Великую Депрессию в Америке и Вторую мировую войну и Оккупацию во Франции — и характеры их и мировоззрение формируются этими событиями.
Незамужняя Иджи, вместе с сбежавшей от жестокого мужа Руфью, открывает кафе "Полустанок" в 1929 году, чтобы иметь средства к существованию и вырастить сына Руфи. Кафе сразу становится социальным и духовным центром городка, помогает выжить и не утратить надежду и местным жителям, и нищим бродягам, и белым, и черным (несмотря на угрозы и давление местного Ку-Клукс-Клана), организует и сплачивает вокруг себя этот микрокосм американского Юга (да и Америки 1930-х гг. в целом) и олицетворяет его неповторимую историко-культурную идентичность. 
Интересно, что в романе "Шоколад" мотив открытия кафе-кондитерской во французской деревушке молодой "вдовой с ребенком" Вианн Роше функционирует очень похоже, но только на сюжетном уровне. Цель кафе "Полустанок", определяющая его этику, ценовую политику и даже дизайн, — накормить голодных, а владелица "Авторской Шоколадницы" стремиться вернуть в жизнь деревни красоту, наслаждение и любовь, для начала, к сластям. Но когда Фрамбуаз Дартижан в 65 лет возвращается в родную деревню и под именем вдовы Симон, восстановив рецепты своей матери, открывает на возрожденной ею ферме кафе-блинную, ее главная цель — разобраться в прошлом своей семьи, но отнюдь не восстановить ее погубленное доброе имя, поскольку мнение других ей безразлично. Она одиночка, готовая любыми средствами бороться за свою независимость и свое инкогнито. Только осмыслив события времен своего детства и немецкой оккупации и разгадав "рецепт" своих сложных отношений с матерью, она обретает душевный мир, уступает желанию сблизиться со своими двумя дочерьми и готова скрепить запоздалый любовный союз "черным кофе с круассанами и джемом из зеленых помидоров по рецепту моей матери". 
Таким образом, кулинарный рецепт используется в творчестве современных американской и британской писательниц как воплощение различного культурно-исторического опыта, для олицетворения коллективной или же индивидуальной памяти, как один из компонентов выстраивания идентичности.

Романтическая интерпретация образа древнегреческой поэтессы Сапфо связан в творчестве английских поэтов с мотивом божественного происхождения поэтического дара и угасания вдохновения в несовершенном, дисгармоничном мире (сонетный цикл М. Робинсон «Сапфо и Фаон», ода С. Т. Колриджа). В разработке данной темы они обращаются как к оригинальным текстам на древнегреческом языке, так и к последующим вариациям на тему Сапфо (Овидий, А. Поуп, Аддисон).

Английские романтики стремятся обратиться к первозданным истокам древнегреческой поэзии, относительно которой уже древнеримская являлась копией оригинала.
Мотив божественного происхождения поэтического дара и угасания вдохновения в несовершенном, дисгармоничном мире, характерный для романтиков (ода «Уныние» Колриджа, «Строки, написанные в унынии близ Неаполя» Шелли), находит выражение и в разработке сапфической темы.
Древнегреческая поэтесса в романтической интерпретации являет собой исключительную личность, защитившую высокий идеал красоты и гармонии поэтического творчества от разрушительной силы хаоса бытия ценою собственной гибели.
Свой вклад в разработку данной темы в 1790-е годы внесла Мэри Робинсон (1758–1800) — одна из наиболее замечательных творческих личностей своего времени (автор романов, стихотворений, ведущая актриса шекспировского репертуара театра «Друри Лейн»), «несомненный гений» по определению С. Т. Колриджа и Р. Саути.
Для создания драматического повествования о жизни Сапфо (сонетный цикл «Сапфо и Фаон», 1796) Робинсон избирает форму «правильного» (legitimate) сонета, который отличает целостность и связность сюжета, обусловленные единством исторического или воображаемого предмета описания. Образец такого сонета дан Петраркой и Мильтоном. Развивая сапфическую тему, Робинсон имеет в виду разработку образа Сапфо в творчестве Овидия (15-я эпистола), А. Поупа («Сапфо Фаону»), Аддисона, но отмечает отличие своей версии от созданной предшественниками. Робинсон раскрывает роковой конфликт между божественной гармонией поэтического разума и земной дисгармонией человеческой страсти, соединяет античную и классицистическую идею разрушительной силы страсти по отношению к разуму с романтической темой несоответствия идеала и действительности. В финальном сонете звучит тема несокрушимой силы поэзии, которая вопреки гибели поэта, подобна вечному движению сияющих звезд.
Поэтический язык Робинсон отражает синтез античной, ренессансной, классицистической и романтической традиций. Аллегорические образы восходят к античной мифологии (Элизиум, Элова Арфа, Эрато, лотос как символ забвения из «Одиссеи» Гомера, Филомела, превращенная в соловья — «печальнейшую птицу» из «Метаморфоз» Овидия). К Э. Спенсеру — мелодия ассонансов, ритмическая выразительность, аллегории, заставляющие вспомнить о поэме «Королева Фей» («Замок Целомудрия», «Беседка Удовольствия»), к Ф. Сидни и Шекспиру — принцип драматизации лирического жанра сонета, прямые реминисценции из их сонетов (Come, Reason, come…; …let me rest). С классицистической традицией связана линейная композиция повествования. Каждый сонет озаглавлен соответственно этапу развития драмы героини. Персонификация, идея разрушения гармонии разума хаосом страсти также близки классицизму. Несмотря на синтетическую природу поэтики сонетного цикла, неприятие вольного обращения романтиков с каноническим жанром сонета, Робинсон предлагает романтический характер разработки сапфической темы, продолжение которой у Колриджа, Китса появятся позже.

Дон Джон и Дон Жуан: художественное своеобразие трагедии Томаса Шедуэлла «Либертен»

В докладе рассматриваются первые интерпретации легенды о Дон Жуане на английской сцене в пьесах Кокейна и Шедуэлла, проводится сопоставление с французскими версиями данного сюжета (у Вилье, Доримона, Мольера, Розимона), ставится вопрос об отношении автора к материалистической философии, повлиявшей на трактовку образа главного героя, подчеркивается ее оригинальность, раскрывается жанровое своеобразие трагедии «Либертен», делается вывод о месте трагедии в истории английской драмы.

Трагедия Т. Шедуэлла "Либертен" была представлена на сцене в 1676 году. Ранее, несмотря на популярность легенды о Дон Жуане на континенте, единственной попыткой интерпретации этого сюжета (весьма далекой от первоначальной версии) на английской сцене была пьеса Кокейна "Трагедия Овидия" (1662), в которой карфагенянина Ганнибала — "атеиста" и "либертена" — судьи подземного царства уводят в преисподнюю.
В возрасте 25 лет Шедуэлл побывал во Франции, где, возможно, познакомился с комедией "Дон Жуан, или Каменный пир" Мольера и трагикомедиями Доримона и Виллье. В предисловии к своей пятиактной трагедии Шедуэлл настаивает на том, что все события вплоть до середины четвертого акта (приглашение статуи на пир в замок Дона Джона и роковой ответный визит в склеп) являются плодом оригинального вымысла. Это не совсем так. Сюжетная линия трагедии Шедуэлла во многих ключевых моментах (отсутствующих у других авторов) совпадает с пьесой Розимона. С момента своего возникновения история Дон Жуана и ожившей статуи — это рассказ о наказании дерзкого богохульника и распутника. В XVII веке французские драматурги видят в Дон Жуане вельможу —эпикурейца, материалиста и гедониста, — мировоззрение которого сформировано сочинениями Гассенди и Сарасина. Дон Жуан, в высшей степени одаренный живым умом, остроумием, обаянием — "грацией", воспетой в трактате Б. Кастильоне "Придворный", — пробуждает в душе читателя (зрителя) симпатию и восхищение, что вопреки благонамеренным стремлениям авторов показать греховность подобных взглядов, подводит к выводу, будто подчинение требованиям морали — удел людей заурядных, а натурам одаренным дозволено преступать нравственные нормы. Дон Жуан — убийца, но он убивает противника в честном поединке, соблазнитель — но его бесконечная погоня за ускользающей красотой, постоянно находящей себе новые (и недостойные) воплощения сама по себе вызывает восхищение.
Для Шедуэлла разоблачение материалистического мировоззрения было основной задачей. Его трагедия начинается с изложения доном Джоном материалистических взглядов Гоббса. Из учения Гоббса Дон Джон сделал вывод, что Бога нет, а тем, кому это известно, все позволено, ибо они свободны от страха, удерживающего от греха. Дон Джон виновен в отвратительных преступлениях: он подослал наемных убийц к собственному отцу, изнасиловал бессчетное количество женщин, включая родную сестру, он многоженец и отравитель. Дон Джон нападает при помощи двух подручных, убивает безоружных, надругавшись над жертвой, испытывает наслаждение при виде ее унижения. К тому же он туп и упрям. Несмотря на многочисленные предостережения, обращенные к нему из потустороннего мира (появление призрака убитого отца, адское пламя, вспыхивающее на корабле Дона Джона во время бури, ожившая статуя, тени убитых, призывающие к покаянию) Дон Джон продолжает упорствовать в своей гордыне и заблуждениях, отказываясь смириться перед очевидным.
Вилье и Доримон относили свои пьесы к жанру трагикомедий, имея в виду чередование "страшных" и комических, фарсовых сцен. Подобное рода смешение порицалось классицистической теорией. Пьеса Мольера относится к созданному им жанру высокой комедии. Шедуэлл назвал свою пьесу трагедией, имея в виду как дидактическую направленность данного жанра, так и чувства сострадания и страха, которые она должна побуждать. Пьеса эклектична. В ней есть сцены, написанные в жанре популярной в эпоху Реставрации комедии нравов, фарса, стихотворной пасторали. Теоретики драмы XVII века (Драйден, Раймер, Деннис) требовали от трагедии соблюдения принципа поэтической справедливости (благополучное разрешение конфликта для положительных героев). Протагонист трагедии "Либертен" — чудовище, гибель которого в финале вызывает у зрителя облегчение. Сострадание вызывают многочисленные жертвы, — их гибель противоречит принципу поэтической справедливости, зато вызывает у зрителя жалость и усиливает эмоциональное воздействие пьесы, — тенденция, позднее реализовавшаяся в сентиментальной драме XVIII века (у Н. Роу).

Словесные портреты Елизаветы I в творчестве Спенсера в контексте эволюции искусства парадного портрета

В докладе рассматриваются три типа мифологизированных портретов королевы Елизаветы, созданных Э. Спенсером в «Пастушеском календаре», «Возвращении Колина Клаута» и «Королеве фей». Их сопоставление с ведущими тенденциями в позднетюдоровской портретной живописи позволяет говорить об общности стилистических исканий елизаветинцев и одновременно выявить особенности словесной живописи у Спенсера и объяснить характер ее эволюции.

В докладе проводится сопоставление трех словесных портретов королевы Елизаветы I, данных в творчестве Эдмунда Спенсера. Елизветинскую эпидейктическую поэзию можно рассматривать как словесный монумент, создатели которого заимствовали приемы других видов искусства; в частности, живопись подсказала им идею широкого использования цветовых эпитетов, наделенных определенным символическим значением. Спенсер, “князь поэтов” своего времени, создал портреты королевы во всех тех поэмах, где сам выступил как поэт-пастух Колин Клаут: “Пастушеском календаре”, “Возвращении Колина Клаута”, “Королеве фей”, — и эта маска давала ему возможность еще более открыто восхвалять Елизавету.
Если маска Колина остается неизменной, то портреты королевы заметно меняются. Портрет Элизы в эклоге “Апрель”, входящей в “Пастушеский календарь”, изобилует колористическими символами династии Тюдоров, подчеркивая законность Елизаветы как правительницы и ее принадлежность к великой королевской династии, что ставилось под сомнение как английскими, так и континентальными католиками.
Изобразив Элизу как образец совершенства, в Книге первой “Королевы фей” Спенсер приступил к созданию усложненного варианта ее мифологизированного образа. Его усилия привели к тому, что портрет Елизаветы-Уны обрел по преимуществу эмблематический характер, представляя королеву как воплощение постоянства и верности.
Хотя королева Глориана, еще одна маска Елизаветы I — великой правительницы в “Королеве фей”, является абстрактным персонажем, который не принимает участия в событиях, описываемых в поэме, Цинтию в “Возвращении Колина Клаута” можно рассматривать как развитие этой ипостаси королевы. В менее живописном портрете Елизаветы-Цинтии, отмеченном обилием символических предметов, преследовалась задача подчеркнуть исключительность, могущество королевы и ее очевидное превосходство над прочими смертными, ее статус посредницы между небесами и миром людей.
Такие перемены в методах создания литературных портретов хорошо согласуются с тенденциями, выявленными в елизаветинской портретной живописи Э. Ауэрбах и другими историками искусства. Между тем не менее очевидно, что манера, в которой Спенсер создавал портреты Елизаветы, также соответствует переменам в политической ситуации: в портретах королевы после 1588 года, года разгрома “Непобедимой Армады”, поэт уже не считал необходимым отстаивать идею легитимности Елизаветы, видя свою новую задачу в ее прославлении как неоспоримого европейского авторитета.

В докладе рассматривается трансформация символической драмы от романтизма (З. Вернер, К. Брентано) до экспрессионизма (А. Стриндберг, Ф. Верфель), прослеживается изменение структурных особенностей драмы, характера разрешения драматического конфликта.

Доклад посвящен изменениям, которые претерпела символическая драма с начала XIX по начало XX вв. Начавшись как мистериальная, или универсальная драма романтиков, имеющая тесные связи с драматургией Кальдерона и средневековой драмой, она изначально рассматривала вопросы бытия человека и мира прежде всего в христианском ключе. Уже на этой стадии обнаруживаются различия в католической и протестантской трактовке христианства, что отражается и в содержательном аспекте драмы.
В творчестве Г. Ибсена ("Бранд") конструкция и тип разрешения конфликта романтической драмы меняются, значительно увеличивается и усложняется роль характера персонажа. В процессе исторического развития жанра прослеживается тенденция ускорению темпа действия, его ритмизации, к более жесткой структуре пьесы в целом.
В "драме пути" (А. Стриндберг, Ф. Верфель) структура редуцируется до "картин" или "станций" на пути персонажа, однако, в отличие от аллегорических, двумерных "картин" романтической драмы, они стремятся не изобразить весь мир per se, а объяснить его в том числе и через новое понимание человека и христианства.

Англо-кельтские связи и их роль в эволюции поэзии английского просвещения

В ярких образцах поэтического искусства позднего периода английского Просвещения прослеживается сочетание германского и кельтского элементов, ставшее наиболее очевидным в связи с начавшимся в 1750-х гг. Кельтским возрождением и переосмыслением «готического» как общекультурной традиции Англии. 
 В числе этих литературных образцов, прежде всего, оссиановская поэзия в «переводе» Дж. Макферсона (1760-1763, 1765), поэмы Т. Чаттертона, причисленные исследователями (Р. Тейлор) к «оссиановским» («Ителгар», «Кенрик» «Кердик», «Годред Крован», две версии «Хирласа», «Гордмунд»,1769–1770, опубл. 1803), «валлийские» сочинения Т. Грея («Триумф Оуэна», 1768, «Смерть Хоэла», «Конан», «Карадок», опубл. 1775), старинные баллады, претерпевшие литературную обработку У. Шенстона и Т. Перси для издания «Памятников старинной английской поэзии» (1765).
Органическое сочетание германского и кельтского элементов в просветительской поэзии Великобритании свидетельствовало о ее отходе от прежде доминирующего романского влияния, в результате чего появилось и утвердилось иное чувство стиля, сюжета, формы, цвета. Это произошло вследствие обращения к глубинным национальным истокам и прежде всего к кельтским легендам и мифам, которые в большинстве своем не могут быть локализованы ни во времени, ни в пространстве. Так, в третьей четверти XVIII в. англо-кельтская литературная традиция стала определяющей на Британских островах. Важную роль в возрождении кельтской поэтической традиции сыграло издание, подготовленные Э. Эвансом «Образцы сочинений старинных валлийских бардов» (1764), сопровождаемое научным трактатом о бардах VI–XVI вв. Именно на этот сборник в той или иной степени были ориентированы издания, связанные с возрождением поэзии кельтского мифа: двухтомник Э.Джоунза «Музыкальные и поэтические реликвии валлийских бардов (т. 1, 1784) и «Бардовский музей древней британской литературы» (т. 2, 1802), сборник Ш. Брук «Памятники ирландской поэзии» (1788, опубл. 1789). 
В период позднего Просвещения в фокусе внимания поэтов, филологов, литературных критиков оказалась полуторатысячелетняя кельтская бардовская традиция, сыгравшая главенствующую роль в сохранении национального мифа и во многом предопределившая тенденции развития национального поэтического языка и его просодических качеств. Возрожденная кельтская поэзия мифа послужила для авторов Нового времени поэтическим стержнем, вокруг которого происходило развитие и преодоление заданных традицией образцов. В корне был пересмотрен распространенный у просветителей взгляд на мифологию как на порождение людского невежества, заблуждение человеческого разума. Миф стал рассматриваться как подлинная и конкретная реальность, в которой нет ничего случайного, ненужного, произвольного. 
Англо-кельтские литературные взаимодействия дали импульс к открытию и возрождению кельтской поэзии мифа, которая представила уникальный, практически неизвестный (или забытый) в Англии пример подлинно поэтического повествования, где аналитические, описательные и обобщающие тенденции подчинены стремлению приблизиться к живой непосредственно звучащей речи. Возрождение поэзии национального мифа стало возможным благодаря органичной архаизация художественного текста, использованию развернутой системы поэтических формул, мотивов и реминисценций, что позволило авторам колоритно воссоздать «средневековый» мир с его характерными интонациями, ритмами, сочетаниями слов. В английских поэмах третьей четверти XVIII в. доминирующей стала поэтика формул и реминисценций, которая в свою очередь выявила то, что высокохудожественные литературные сочинения вне зависимости от своих пространственных и временных характеристик сопровождаются мифологией, питаются ею, целиком и полностью основываясь на ее интуитивном начале.

Анна Радклиф и М. Г. Льюис как представители двух разновидностей «готики»: опыт сопоставительного анализа

В докладе обсуждается проблема неоднородности готического романа, родившегося в Англии на позднем этапе Просвещения. Вопреки широко распространенной у нас и за рубежом традиции рассматривать всю готическую прозу последней трети XVIII в. под знаком предромантизма, в докладе предпринимается попытка на материале романов «Удольфские тайны» (1794) А. Радклиф и «Монах» (1796) М. Г. Льюиса продемонстрировать, что в английской литературе того времени сосуществовали две разновидности «готики»: сентиментальная и предромантическая.

Сопоставительный анализ двух готических романов: «Удольфских тайн» (1794) Анны Радклиф и «Монаха» (1796) М. Г. Льюиса, — приводит к выводу о принципиальном несходстве общеэстетических и мировоззренческих установок авторов.
Содержание и поэтика романа Радклиф выдержаны в традициях сентиментальной готики: формы воплощения готического антуража вполне согласуются здесь с традиционным идейно-тематическим заданием нравоописательного романа — трогательным изображением «страждущей добродетели», которое призвано стать поучительным примером для читателя. Главная героиня, Эмилия Сент-Обер, пережив целую серию злоключений: смерть родителей, интриги героя-злодея, заточение в уединенный замок, — в финале романа узнает тяготившую ее семейную тайну и воссоединяется со своим избранником, также пережившим за это время немало бед. 
Совсем иначе складывается судьба главного героя книги Льюиса — монаха Амбросио: оставленный автором наедине с враждебной человеку непознаваемой высшей силой и с темными слепыми инстинктами собственного подсознания, всей своей жизнью он осуществляет некий зловещий сценарий, заранее уготованный ему Сатаной. Льюис наполняет книгу такими ужасами и «сатанинской» фантастикой, о которых не могли и помыслить основатели жанра, и завершает роман трагическим финалом. Такой способ видения и изображения мира, безусловно, чужд Радклиф, «вуалирующей» в своем романе все подлинно ужасное, «рационализирующей» все потенциально сверхъестественное и завершающей повествование оптимистически счастливой развязкой. 
Анна Радклиф остается в глубине души дочерью века Просвещения и сохраняет верность его важнейшим идеологическим установкам и этическим ценностям. И дело не только в том, что все на первый взгляд непостижимые тайны и ужасы замка Удольфо получают у нее прозаическое объяснение. Гораздо важнее другое: художественный мир Радклиф — это по самой своей сути рациональный, логизированный мир. В отличие от Радклиф, Льюис создает подчеркнуто антипросветительский роман, оценивая мировоззренческие и литературные ориентиры уходящего столетия с принципиально иных, нежели Радклиф и ее школа, предромантических идейно-художественных позиций. Художественный мир «Монаха» — это иррационально-агностический мир, проникнутый образным радикализмом, шокирующей откровенностью эротизма и насилия, материализацией ужасного и сверхъестественного и своеобразной эстетизацией зла.

Эволюция образа героя-странника: от немецкого «романа воспитания» к английскому «роману судьбы»

В докладе рассматривается эволюция образа героя-странника — одного из ключевых образов и структурных элементов немецкого «романа воспитания» XVIII в. и английского «романа судьбы» XIX в. Материалом для сравнительного анализа послужили дилогия И. В. Гете о Вильгельме Мейстере и роман «Жены и дочери» викторианской писательницы Э. Гаскелл.

Несмотря на то, что И. В. Гете не является создателем образа героя-странника, именно в «романе воспитания», образцом которого по праву считают его романы «Годы учения Вильгельма Мейстера» (1796) и «Годы странствований Вильгельма Мейстера, или Отрекающиеся» (1821), путешествие, предпринимаемое героем, становится важнейшим элементом в структуре произведения. При этом большое значение имеет метафорическая составляющая «странствования»: перемещения героя в пространстве служат метафорой его движения по жизни, его развития и становления.
«Роман воспитания», сформировавшийся в Германии в конце XVIII в., послужил источником для специфической жанровой разновидности романа, часто появляющейся в творчестве британских авторов в 1830х–1860х гг. Ряд отечественных и западных исследователей предлагает называть эти произведения также «романами воспитания», однако более уместным оказывается термин «роман судьбы». Преемственность между двумя жанровыми разновидностями обеспечивается за счет элемента путешествия как метафорического странствования по жизни.
Так, в романах английской писательницы Элизабет Гаскелл (1810–1865) путешествия героев маркируют прохождение ими важных рубежей в своем развитии. Применительно к ее творчеству можно говорить о широкой «географии» романов, в которых за разными героями закреплены разные локации. К примеру, в самом «камерном» из романов Гаскелл — в «Крэнфорде» (1853), действие которого происходит в маленьком провинциальном городке, — география расширяется за счет введения в сюжет героя по имени Питер Дженкинс, прожившего большую часть жизни в Индии. В известном романе «Север и Юг» (1855) переезд главной героини из южного региона Великобритании на промышленный север страны служит более полному раскрытию ее образа и позволяет показать ее становление в изменившихся условиях. Наиболее же полно этот прием реализуется в последнем романе писательницы «Жены и дочери» (1866). За каждым из четырех центральных героев текста закреплено определенное место на карте мира, что позволяет писательнице более глубоко и точно раскрывать характеры и показывать их становление.

Мотив соперничества сестер в романах М. Дрэббл и А. С. Байетт 70–80-х гг.

Интерпретация текстов романов современных британских писательниц осуществляется с позиций гендерного анализа. В докладе охарактеризованы женские модели поведения героинь Дрэббл и Байетт (различия в речевом поведении, гендерных ролях, ментальных и эмоциональных характеристиках), проводится анализ персонажей с точки зрения стереотипов феминности. Рассматривается специфика гендерного конфликта анализируемых романов.

Личный опыт родных сестер М. Дрэббл и А. С. Байетт представляет богатый материал для разработки темы сестринских отношений, представляющих интерес в раскрытии сущности женского начала. Из-за хронической депрессии матери отношения между старшей сестрой Антонией и средней Маргарет приобретают особое значение. Однако они были далекими от идеала. Прослеживается определенное сходство в разработке семейного гендерного конфликта обеими современными британскими писательницами. Особый интерес представляет специфика использования мотива соперничества сестер. Уже в первом романе Дрэббл "Вольер для птиц" (1963) и втором романе Байетт "Игра" (1967), ставшим откликом на него, тема сестринских отношений с ее автобиографической подоплекой - одна из главных. Байетт сквозь призму конфронтации сестер рассматривает философские проблемы добра и зла. В романах "Дева в саду" (1978) и "Натюрморт" (1985) ей свойственно глубокое проникновение в психологию обоих центральных характеров юных сестер. Гендерные доминанты их внутреннего мира составляют контрастные начала: интеллект и чувство, бунт и пассивность, амбиции и акцент на домашней сфере жизни, самореализация и забота о ближнем. У каждой сестры свой характерный дискурс. Гендерная идентичность Фредерики, ее представления о жизни сформированы английской литературой. Она все проверяет на своем опыте и свои примером подтверждает концепцию равенства полов. Соперничество (в более сглаженном варианте) проявляется со стороны младшей сестры Фредерики в виде неприятия образа жизни, модели поведения и гендерных ролей, избранных старшей Стефани, а также в виде желания ее превзойти. Байетт дает негативную оценку обывательскому застывшему образу жизни, приводя Стефани к нелепой смерти. При свойственном Дрэббл детерминизме и под влиянием теории психоанализа З.Фрейда негативные взаимоотношения сестер в детстве определяют жизнь героинь даже в зрелости. Чтобы реализовать свою независимую женскую идентичность, героиня Дрэббл должна разорвать связь со своей сестрой. Симпатия Дрэббл всегда на стороне одной из сестер, сильной, реализовавшейся в разных областях жизни, а вторая изображается как ее антипод. Роман Дрэббл "Ледниковый период" (1977) представляет собой наиболее мрачную версию соперничества сестер и охватывает два поколения. Невнимательность и презрение старшей сестры Розмари становится причиной ненависти младшей Алисон во взрослой жизни. Обнаружение рака груди у Розмари Алисон считает расплатой за ее детские мучения. Однако оно же порождает ощущение вины Алисон. Расплатой за вред, причиненный сестре, Алисон считает рождение своей второй дочери с ДЦП. Наученная горьким опытом зависти и недоброжелательства, "образцовая мать" Алисон настаивает на том, чтобы ее старшая дочь любила сестру-инвалида. Однако мать воссоздает ситуацию соперничества среди своих дочерей, когда, пытаясь спасти инвалида Молли, не обращает должного внимания на Джейн. В финале лед отчуждения ломается младшим поколением благодаря вмешательству внешних факторов. Алисон, будучи объектом мучений в детстве, выбирает в дальнейшем роль жертвы, изначально обрекая себя. Повествование ведется исключительно от лица Алисон, чтобы гарантировать отсутствие сочувствия читателя к Розмари. "Светлый путь" (1987) повествует о конфликте амбициозной старшей сестры Лиз, с которой ассоциирует себя автор, и Ширли, которая посвящает свою жизнь, подобно многим женщинам своего поколения, служению мужчине и теряет в процессе свое "я". Ее ситуация усугубляется тем, что ее жизнь отравляет ненависть к преуспевающей Лиз. С годами пропасть между ними становится непреодолимой. Решение проблемы антагонистичных отношений сестер относится к зрелому творчеству, роману "Естественное любопытство" (1989) и требует привлечения сложных сюжетных ходов. В творчестве Дрэббл и Байетт 70-80-х гг. проявляются эгалитарные тенденции, связанные с расширением референциальной базы феминности и сглаживании гендерных стереотипов.

В сообщении будут рассматриваться глаголы речи в русском языке, в план содержания которых входит сема (семантический примитив) «говорить». К одному и тому же семантическому классу причисляются глаголы речи, план содержания которых представлен одной и той же пропозициональной структурой. Эмпирической базой исследования послужил текст русского перевода романа Г. Филдинга «История Тома Джонса найденыша». В результате предпринятого исследования, будет дана семантическая классификация русских глаголов речи и представлены результаты анализа данных глаголов.

Под глаголами речи в настоящем сообщении понимаются глаголы, в план содержания которых входит сема (семантический примитив) ‘говорить’. К одному и тому же семантическому классу причисляются глаголы речи, план содержания которых представлен одной и той же пропозициональной структурой. Описание плана содержания глаголов речи производится в данном сообщении с опорой на несколько модифицированный вариант теории А.Вежбицкой с ее использованием Естественного Семантического Языка (ЕСЯ). Основные изменения, внесенные в ЕСЯ, заключаются в следующем: (1) к семантическим примитивам, используемым Вежбицкой, добавляется примитив ‘каузировать’ и (2) вводится категория второпорядковых предикатов (см.ниже). Эмпирической базой исследования послужил текст русского перевода романа Г.Филдинга «История Тома Джонса найденыша». Полученная классификация включает в себя восемь классов: 1. Собственно глаголы речи. Семантика глаголов исчерпывается семой ‘говорить’, которая может иметь различное поверхностное выражение. Примеры: говорить, сказать, разговаривать. 2. Каузативные глаголы речи. Эти глаголы включают в свою семантику сему ‘каузировать’, которая никогда не имеет поверхностного выражения. Примеры: приказывать, велеть. 3. «Интенсивные» глаголы речи. В семантике глаголов присутствует второпорядковый предикат, указывающий на то, что речевое действие, обозначенное глаголом, характеризуется признаком ‘превосходить норму’. Примеры: кричать, орать, вопить, голосить. 4. Перформативные глаголы. Употребляясь в настоящем актуальном времени с субъектом 1 л., эти глаголы не называют, а производят действие. Примеры: ‘Я обещаю У-у, что Р’. Примеры: ручаться, просить. 5. Интерактивные глаголы. В семантику глаголов входит указание на временное и иное соотношение речевых действий в составе речевого акта. Примеры: ответить, возразить. 6. Глаголы звукоподражания. План содержания глаголов включает второпорядковый предикат, говорящий о наличии в речи признаков, «роднящих» высказывание с неречевыми звуками. Примеры: зарычать (о человеке), загреметь (о человеке). 7. Глаголы жестикуляции и мимики. В семантике данного класса глаголов имеет место конъюнкция пропозиций: одна – говорения – не имеет поверхностного выражения, другая отражает жесты или мимику говорящего: Ну, заладила! - скривил губы хозяин. Негодница! – вспыхнула миссис Вестерн. К этим глаголам примыкает целый ряд других с разнородной семантикой, которые, подобно глаголам жестикуляции и мимики, «приобретают» сему говорения в соответствующих (семантических) контекстах. Примеры: Достань-ка ей из шкафа осколок зеркала, - подхватила другая (сестра).Да, да, очень похоже, - согласился Патридж. 8.«Глаголы, выражающие оценку ситуации (обычно экспрессивную) со стороны говорящего. Данный класс глаголов используется, когда субъект Х выражает свои чувства или в ответ на какое-либо действие У-а показывает свое отношение определённым образом. Пример: Олверти стал сурово порицать капитана, назвав его поведение недостойным. Семантические классы не являются непересекающимися, поскольку один и тот же глагол может входить более чем в один класс. Например, в предложении Негодница! – вспыхнула миссис Вестерн в план содержания глагола входит как семантика класса 7, так и семантика класса 8.

В конце XX — начале XXI вв. Монголия вступила в период глобализации, открыв контактам с внешним миром государственные, культурные и языковые границы. В связи с этим изменился характер языковых контактов с западноевропейскими языками (прежде всего с английским) — «прямые» вместо «опосредованных». Это изменение привело в свою очередь к изменению механизмов заимствования лексики и ее освоения монгольским языком.

Развитие языка, протекающее параллельно с развитием народа, на нем говорящим, тесно связано с историко-культурными контактами данного народа, приводящими прежде всего к изменению лексического состава языка-рецептора. История Монголии и монгольского языка в данном отношении не является исключением. В современном монгольском языке насчитывается большое количество заимствования из английского, французского, греческого, латинского, русского, итальянского, китайского, японского и других языков, пришедших в него в различные периоды истории Монголии [1]. В большинстве случаев эти заимствования являются результатом непосредственных межъязыковых контактов. В этом отношении заимствования из английского языка занимают особое место, поскольку на протяжении долгого времени Монголия не имела непосредственных контактов с англоязычными культурами. Англицизмы проникали в монгольский язык через другие языки, прежде всего, через русский. К их числу принадлежит, например, монг. гамбургер с начальным /г/ ‘гамбургер’, при англ. hamburger с начальным /h/, при наличии /ч/ в монгольском (ср. түүхий). В строгом смысле такие заимствования не являются собственно заимствованиями из английского языка. Они перешли в монгольский из русского языка, который их принял и освоил. Функционирование таких англицизмов в монгольском языке, как монг. баррель ‘баррель’ (англ. barrel), монг. бойлуур ‘бойлер’ (англ. boiler), монг. гамбургер ‘гамбургер’ (англ. hamburger), монг. гоол ‘гол’ (англ. goal), монг. гандбол ‘гандбол’(англ. handball) [2] и т.д., не отличается от «поведения» в монгольском языке исконно русских слов, например, монг. богоон ‘вагон’, монг. лекц ‘лекция’, монг. аваар ‘авария’, монг. академик ‘академический’, монг. академич ‘академик’[3] и т.д. Положение в корне изменилось в конце XX – начале XXI вв., когда Монголия вступила в общемировой процесс глобализации, открыв не только государственную, но и культурные и языковые границы, что проявилось в большом количестве англицизмов, заполнивших языковые (соответственно, культурные) лакуны в таких сферах, как средства массовой коммуникации (интернет), информационные технологии, экономика, отдых, развлечения, спорт. Английские заимствования стали проникать в монгольский язык непосредственно, что привело к изменению механизмов освоения лексики. Примером здесь служат следующие монголо-английские межконтактные фонологические соответствия: анплагед ‘unplugged’, апдэйт ‘update’, апликэйшн ‘application’, бэлли дэнс ‘bally dance’, блог ‘blog’, вай-фай ‘wi-fi’, дизайн ‘design’, дисплей ‘display’, дрифт ‘drift’, имиж ‘image’, картриж ‘cartridge’ и т.д. В ряде случаев освоение заимствования происходит через калькирование, например, англ. money transfer – монг. мөнгөн гуйвуулга ‘денежный перевод’(мөнгө ‘money’ + гуйвуулга ‘transfer’), англ. memory – монг. санах ой ‘карта памяти’, англ. password – монг. нэвтрэх үг ‘пароль’. Как показывают приведенные примеры, калькирование не приводит к появлению новых слов, а лишь к пополнению исконной части словаря. Однако часто заимствованное слово в монгольском языке функционирует одновременно с исконным словом, например, тэргүүн дээд шагнал – гран при, оюуны чадамж, айкью ‘IQ - intelligence quotient’, онгоцны буудал – аэропорт ‘aeroport’, бэлхүүсний бүжиг – белли денс ‘bally dance’ и т.д. Это приводит к конкуренции собственно монгольской и заимствованной лексики и создает дополнительные проблемы в сфере культуры речи, возникшие в связи с разрушением традиционных культурологических институтов, таких, как Комиссия государственного официального языка, распущенная в начале 90-х гг. [4]. Литература [1] Томорцэрэн Ж. Монгол хэлний угийн сангийн судлал / Ж. Томорцэрэн. – УБ., 2001. – 214 с. [2] Крысин Л. П. Современный словарь иностранных слов. – М.: АСТ-ПРЕСС КНИГА, 2012. – 416 с. [3] Угийн учир – 3: зарим ормол угийн толь. – УБ., 2013. [4] Гэрэлмаа Г. Хэрэглээний хэлшинжлэл. / Г. Гэрэлмаа. – УБ., 2012. – 167 с.

О создании подкорпуса «ранних тестов» на калмыцком языке: постановка проблемы

В рамках развития Национального корпуса калмыцкого языка, важной задачей является создание подкорпуса «ранних текстов», написанных на старокалмыцком языке (на «тодо бичиг» — ‘ясном письме’). Эта работа сопряжена с рядом проблем. Во-первых, графическая система, на которой писались эти тексты, — «тодо бичиг», не получила еще должной компьютерной обработки. Во-вторых, для автоматической обработки текстов необходимо создать парадигмы именных и глагольных словоизменительных типов. В-третьих, необходимо выявить и оцифровать письменные памятники на «ясном письме».

Актуальной задачей нашего общества является сохранение культурно-исторического наследия предков. Способ ее решения – перевод источников и архивных документов в цифровую форму. В свете этого весьма важным является создание подкорпуса «ранних текстов», написанных на старокалмыцком языке (на «тодо бичиг» – ‘ясном письме’), в рамках Национального корпуса калмыцкого языка [Куканова и др. 2012]. Работа по созданию электронных коллекций старокалмыцких письменных памятников сопряжена с рядом проблем. Во-первых, графическая система, на которой писались эти тексты, – «тодо бичиг» – еще не получила должной компьютерной обработки. В старописьменном языке почти все графемы в различных позициях (в начале, середине и в конце) пишутся по-разному. Все графические начертания одной буквы являются аллографами (глифами) и, следовательно, обозначениями аллофонов одной и той же фонемы. Если, к примеру, символы монгольского письма «худма бичиг» уже получили кодировку UNICODE и имеется пакет программ с использованием этого письма (Windows, Microsoft Office), то для «тодо бичиг» все еще отсутствует кодировка некоторых символов в соответствии со стандартами UNICODE. Во-вторых, для автоматической обработки текстов необходимо сформировать парадигмы именных и глагольных словоизменительных типов старописьменного калмыцкого языка, создать морфологическую модель языка, без которой невозможно разработать программное обеспечение. Создание электронных коллекций старокалмыцких письменных памятников предполагает наличие базы данных лексического ядра, или словаря ранних текстов, необходимого для правильного распознавания линейного потока. Для решения данной задачи создается «Словарный модуль калмыцкого языка», который представляет собой электронную лексикографическую базу данных (на основе лексикографических источников XVIII и первой половины XX вв.) и впоследствии составит основу для разработки распознающей программы и формализованного описания морфологии старописьменного языка. Уже ведется оцифровка имеющихся словарей, приведение их к единообразию в оформлении словарной статьи. Для этого разработан универсальный транслитерационный алфавит, позволяющий унифицировать письменные памятники калмыцкого языка XVIII–XIX вв. В-третьих, следующей важной задачей является поиск, оцифровка (т.е. факсимильное копирование) письменных памятников на «ясном письме», которые хранятся в собраниях рукописных памятников России, Монголии, КНР, Германии, Дании и др. [Бембеев 2012]. Необходимо также провести анализ рукописных и печатных источников XVII–XIX вв., дать их хронологические, жанровые, палеографические и лексические характеристики и т. д. Все это в дальнейшем облегчит ввод и обработку текстов и изображений, а также работу систем оптического распознавания, информационного поиска и автоматического индексирования документов. В-четвертых, отдельную проблему составит качество обнаруженных рукописей, что в свою очередь может затруднить интерпретацию того или иного плохо сохранившегося графического знака, адекватную передачу графических особенностей памятника (например, необычную лигатуру, нечеткое начертание «диакритики» и др.) В результате выполнения проекта на базе исследований источников калмыцкого языка XVIII–XIX вв. будут получены новые научные данные. Изучение ранних текстов носит ретроспективный исторический характер и охватывает самый широкий круг вопросов — от текстологии и диалектологии до сравнительно-исторического изучения словоформ, словосочетаний и т.д., что, как показывает опыт, может привести к реконструкции ойратских и общемонгольских древностей на вербальном уровне. (Литература Бембеев Е.В. Коллекции рукописей на старокалмыцком (ойратском) языке XVII–XIX вв. в свете компьютерной обработки: постановка проблемы// Информационные технологии и письменное наследие. El’Manuscript-2012: Материалы IV межд. науч. конф. Петрозаводск, Ижевск, 2012. С. 31–34.

К вопросу о возрастных числительных (на материале «Толкового словаря языка калмыцкого героического эпоса „Джангар“»)

Как известно, в условиях реальной угрозы исчезновения калмыцкого языка и с целью его сохранения, развития и исследования в Калмыцком институте гуманитарных исследований РАН ведется работа по созданию «Толкового словаря языка калмыцкого героического эпоса «Джангар». Цель настоящей работы заключается в описании специальных слов в калмыцком языке, которые традиционно выделялись в разряд «возрастных числительных». Во Введении к «Толковому словарю языка калмыцкого героического эпоса «Джангар» дается грамматический очерк о частях речи в калмыцком языке, в частности об именах числительных. Вопрос о частеречной принадлежности специальных слов, которые обозначают возраст кого-либо, чего-либо, возник не случайно. Количественные числительные с аффиксами -та/-тә в совместном падеже указывают на возраст человека (долата ‘семилетний’, хөртә ‘двадцатилетний’ и т. д.). Следует отметить, что в калмыцком языке имена существительные с аффиксом -та/-тә сходны по своим функциям с прилагательными, многие из них полностью перешли в разряд последних. Думается, что все-таки речь здесь идет не об отдельном разряде числительных, а о числительных в совместном падеже. Традиционно к возрастным числительным, кроме слов на -та/тә, относят и слова, которые, обозначая возраст, выражают категорию грамматического рода. Различение одушевленных имен существительных по полу заключено в самой семантике слов: үрә ‘трехгодовалый конь’, бәәсн ‘трехлетняя кобыла’ и т. д. Слова, обозначающие возраст самцов животных: һунн ‘трехлетний’, дөнн ‘четырехлетний’, туулң ‘пятилетний’; для передачи женского рода эти слова принимают аффикс -җн, утрачивая при этом конечный -н и ң: һунҗн ‘трехлетняя’, дөнҗн ‘четырехлетняя’, туулҗн ‘пятилетняя’. Обозначение возраста различается в зависимости от вида животных, например, у лошадей: унһн ‘жеребенок до года’; сарва ‘годовалый жеребенок’; дааhн ‘двухгодовалый жеребенок’ и т. д. Слова типа һунн ‘трехлетний’, дөнн ‘четырехлетний’ могут обозначать и возраст человека, а также принимать аффикс порядковых числительных -дгч (һунн наста Хошун ахта ‘во главе с трехлетним Хошуном’; дөнн настаһасн авн келгсн күргм ‘жених, с которым обручена с трехлетнего возраста’; һундгч насндан ‘на третьем году’; эркн хө мөстәдән өнчн үлдгсн ‘в двухлетнем возрасте остался сиротой’). Слово хө мөстә (совр. калм. хөмөстә) ‘двухлетний’ служит для передачи возраста детей двух лет. Примеры из эпоса «Джангар» свидетельствуют о том, что данные слова являются, скорее, не возрастными числительными, как считалось традиционно, а прилагательными и существительными в зависимости от контекста: һунн хар таальг минь! ‘мой черный трехлетний верблюд!’; нег көк дааһн нег көвүн хойр кевтнә ‘лежат рядом сивый жеребенок-двухлетка и мальчуган’; дөнн царин арсар девллҗ ‘оплели кожей четырехлетнего быка’; туулң гүүнә унһн, тунҗрмудын үрн гинә ‘говорят, жеребенок пятилетней кобылицы, из породы отборнейших скакунов’; арнзл Зеердин үрә цагт, көл өргҗ мордгсн ‘[Дҗангар] сел на коня, тогда аранзал его был трехгодовалым’; чамаг нутгт хоцргсн дааһ, бәәс цуглулҗ ир гилүв? ‘разве я посылал тебя подбирать оставшихся коней-двухлеток и трехлеток’. Таким образом, мы не выделяем в отдельный разряд «возрастные числительные» в калмыцком языке, как это делалось ранее. Часть слов, обозначающих возраст, в зависимости от контекста принимает признаки либо имен существительных, либо имен прилагательных (үрә ‘трехгодовалый конь’, бәәсн ‘трехлетняя кобыла’, һунн ‘трехлетний’, дөнн ‘четырехлетний’, туулң ‘пятилетний’ и т. д.); числительные, указывающие на возраст человека, образованные от усеченных основ количественных числительных при помощи аффиксов -та/-тә, мы относим к количественным числительным.

О дефинициях в толковом словаре калмыцкого героического эпоса «Джангар» (на примере имен прилагательных)

Доклад посвящен описанию синтаксических формул, которые можно использовать при толковании имен прилагательных. Поскольку в калмыцком языкознании никогда не предпринимались попытки создания толкового словаря, необходимо выработать типы толкований, которые позволят наиболее точно и полно дать определения заголовочных слов в «Толковом словаре языка калмыцкого героического эпоса «Джангар», а также дадут возможность более оперативного и системного толкования при описании лексических единиц одной тематической группы по одинаковым формулам-толкованиям.

Калмыцкий язык, по данным ЮНЕСКО, принадлежит группе определенно исчезающих языков, именно этим обусловлена попытка создания Толкового словаря языка калмыцкого героического эпоса «Джангар», предпринимаемая в отделе экспериментальной и теоретической лингвистики Калмыцкого института гуманитарных исследований РАН. Подобный формат словаря является важнейшим для отражения духовного и культурного богатства калмыцкого этноса. Главной задачей работы над словарем на начальном этапе являются сверка с оригиналом текстов песен и разработка критериев отбора в словник лексических единиц, а также примеров и т. д. Словарь предназначен для людей, владеющих калмыцким языком как вполне, так и в недостаточной мере, поэтому толкования будут даваться наиболее частотными лексическими единицами и несложными по структуре синтаксическими конструкциями. Предполагается, что дефиниции, являющиеся основными элементами словарных статей и раскрывающие выражаемые словами понятия, будут даны ко всем словам в полном объеме. В нашем толковом словаре одним из основных способов толкования будет описательный, так как это один из лучших способов толкования, наиболее полно и точно раскрывающий значения заголовочных слов. По мере необходимости, если слово нельзя будет описать этим способом, будут применяться все остальные способы (синонимический, перечислительный, указание более широкого класса и отличительных признаков). В предлагаемом докладе будут рассмотрены формулы-толкования для имен прилагательных (чинрлгч нерд) обозначающих качество, свойство, признак предмета, в словаре сопровождаются частеречной пометой ч. н.: ШАР-ЦООХР ч. н., ИК ч. н. Имена прилагательные бывают пространственные, временные (һо ‘прямой’, барун ‘правый’, зүн ‘левый’), обозначающие свойства и качества вещей воспринимаемые чувствами (дулан ‘теплый’, халун ‘горячий’, ишклң ‘кислый’), физические и телесные качества человека и животных (көгшн ‘старый’, нүцкн ‘нагой’, дүлә ‘глухой’), обозначающие способности (ухата ‘умный’, эргү ‘глупый’), скорость (шулун ‘быстрый’, удан ‘медленный’), цветовые (улан ‘красный’, хар ‘черный’) и др. Каждая группа прилагательных требует своего способа толкования. При толковании имен прилагательных можно использовать следующие формулы-толкования: ирлцәтә, орлцта ‘относящиеся к’, өңгтә болдг ‘имеющие цвет’, болдг ‘имеющий’, кегдсн ‘изготовленный из’, тоод орлцна ‘принадлежащий’, тогтсн ‘состоящий из’, хамачн бүрдсн, һаргдсн ‘созданный или выведенный’, белдсн, кегдсн ‘приготовленный, сделанный из’, бәәлһнә нернлә учр-утхарн дүңцәтә, терүнлә залһлдата ‘соотносящийся по значению с сущ., связанный с ним’, йилһрсн, ончрсн ‘отличающийся’ өңг ‘цвет’, зүсн ‘масть’, онц өңг ‘отдельный цвет’, амр ‘простой’, талдан өңгтә ниилсн ‘сложный (смешанный с другими)’, өңг уга ‘отсутствие цвета’, өңгтә ‘наличие цвета’, нег өңгтә ‘одного цвета’, олн өңгтә ‘разных цветов’, юуһарчн сәәхрдсн ‘украшенный чем-л.’, өңгтә ‘имеющий цвет...’, өңгәрн … дурасн ‘похожий цветом на...’, юмначн өңг дурасн ‘напоминающий цвет чего-л.’, нег юмна нилчәр өңгән геесн ‘потерявший окраску под действием чего-л.’ и т. д. Приведенные синтаксические формулы дают основу для дальнейшего, более тщательного и детального описания и толкования заголовочных слов в Толковом словаре калмыцкого героического эпоса «Джангар». Поскольку в калмыцком языкознании ранее не было опыта создания толковых словарей, необходимо сначала разработать клише толкований, позволяющих наиболее точно и полно раскрыть семантику лексики указанного эпоса, а также создать возможность получения более оперативного и системного толкования при описании имен одной тематической группы.

Семантическое описание прилагательных вкусообозначения tasty, delicious, appetizing, savoury на основе экспериментального исследования и ГПД метода

В ходе проведённого эксперимента с использованием гипотетико-дедуктивного метода нам удалось выявить дифференциальные семантические признаки прилагательных вкусообозначения:

Лексикографические данные о семантике исследуемых прилагательных tasty, delicious, appetizing, savoury не позволяют достаточно определенно разграничить их значения и, следовательно, определить условия их употребления. Для решения данной задачи мы обратились к поэтапному семантическому исследованию с применением гипотетико-дедуктивного метода, в основе которого лежит проверка гипотезы путем опроса информантов – носителей языка. Так, на первом этапе исследования методом сплошной выборки из английского корпуса текстов BNC [British National Corpus] было получено по 500 примеров на слова tasty и delicious и по 200 примеров на слова appetizing и savoury. Этап 2. Следующей ступенью лингвистического эксперимента является составление предварительной классификации. Этап 3. На третьем этапе формируется репрезентативная выборка. Этап 4. Следующим шагом является замена исходной лексической единицы в репрезентативной выборке. Этап 5. Составленная экспериментальная выборка примеров предъявляется в виде специальной шкалы для оценки информанту – носителю языка. Этап 6. Исследователь анализирует результаты, полученные в ходе эксперимента, и проводит разделение языкового материала на маркированный и немаркированный. Маркированными будут те предложения, которые получили отрицательную оценку информанта-носителя языка. Это так называемый отрицательный языковой материал, представляющий наибольшую ценность для исследователя, потому что именно в результате его анализа удается определить дифференциальные признаки, разграничивающие значения исследуемых лексических единиц. Так, было обнаружено, что прилагательное delicious выражает субъективную «оценку» вкуса и, как правило, употребляется в контекстах для описания сладкого вкуса. Также было выяснено, что слово tasty употребляется преимущественно в тех контекстах, когда речь идет о традиционном восприятии, объективном вкусовом ощущении. Слово appetizing используется с целью показать, насколько данный продукт приятен на вид, т.е. описывает вкусовые ощущения реципиента до принятия продукта в пищу. Этап 7. Исследователь предлагает конкретный семантический признак, который разрешает в выделенной группе контекстов употребление одной лексической единицы и запрещает использование другой. В частности, в ходе проведённого эксперимента с использованием ГПД метода нам удалось выявить дифференциальные семантические признаки прилагательных вкусообозначения: 1. tasty передаёт информацию о традиционном обычном восприятии, вкусовом ощущении и часто подчёркивает приятный аромат и вкусовой оттенок. 2. delicious выражает признак положительной «оценки» вкуса и употребляется для описания сладкого вкуса. 3. appetizing акцентирует внимание на запахе или внешнем виде еды, которые вызывают желание ее съесть. 4. savoury используется, когда вносится информация о вкусовой оценке по признаку аппетитности, ароматности, как правило, десертных блюд. Этап 8. Данный этап предполагает проверку гипотезы на имеющемся языковом материале. На данном этапе для формирования экспериментальной выборки были составлены предложения, часть которых включает в себя утверждения, в структуре которых содержится противоречие выдвинутой гипотезе, например: Прилагательное tasty употребляется только по отношению к пище и всему, что съедобно, кроме сладких блюд. В последнем случае используется прилагательное delicious. Прилагательное delicious употребляется только когда речь идет о вкусовых качествах пищи, запахе и употребляется как выражение похвалы: приятный, доставляющий физическое удовольствие. Этап 9. На данном этапе осуществляется составление релевантного толкования исследуемых лексических единиц, которое должно учитывать выявленные в ходе эксперимента дифференциальные признаки и позволять адекватно употреблять данные лексические единицы в речи.

Основные проблемы составления толкового словаря языка эпического текста (на материале калмыцкого героического эпоса «Джангар»)

В статье очерчивается круг проблем, связанных с созданием толкового словаря (ТС) языка калмыцкого героического эпоса «Джангар»; затрагиваются ключевые вопросы фольклорной лексикографии.

Современная языковая ситуация в Калмыкии стимулирует необходимость создания адекватных словарей калмыцкого языка. Реализация определенной лексикографической модели подразумевает поэтапное решение задач практического и теоретического характера. Постановка задачи словарного описания языка эпоса основывается на определенных принципах, относящихся как к описываемому объекту (эпическая лексика), так и к характеру разрабатываемого словаря (одноязычный). Составлению словарных статей предшествует кропотливая работа с оригинальными текстами разных локальных версий эпоса «Джангар», составляющими источниковую базу ТС, для формирования на их основе словника. Отправной точкой является разработка концепции и структуры ТС в четком соответствии с исходной установкой и с учетом специфики описываемой лексики. Вторая проблема связана с выделением единицы лексикографической обработки, т. е. с единицей словника, именуемой заголовочным словом (вокабулой), или леммой. Необходимо определить тип лексических единиц, подлежащих включению в словарь. Обычно считается, что такой единицей должно быть слово. Однако для агглютинативного языка, каким является калмыцкий, определение границ слова в синтагматическом аспекте имеет свои трудности из-за одинакового графического оформления сложного слова и словосочетания. В парадигматическом ракурсе возникает проблема тождества лексикографической единицы. Особую трудность в калмыцком языке представляют слова, принадлежащие к разным частям речи, но совпадающие по форме - так называемые существительные-прилагательные (например, цаһан ‘белый’ и ‘белизна’) и прилагательные-наречия (например, хурдн ‘быстрый’ и ‘быстрота’). Возможно двоякое решение данной проблемы: считать их омонимами и, значит, включать в разные словарные статьи, или подавать в одной вокабуле (например, сущ. и прил. цаһан). Как известно, заголовочное слово одновременно выступает как элемент микро-, медио- и макроструктурного уровня лексикографического описания. Микроструктура — это структура отдельной словарной статьи как совокупность расположенных в определенном порядке зон, каждая из которых содержит определенный вид лингвистической информации о слове. Медиоструктура реализуется на уровне лексических групп, а макроструктура включает организацию словаря в целом (корпус словаря, словник). Разработка микроструктуры словаря (модели составления словарной статьи) является наиболее сложной проблемой. Алгоритм определения семантики слова мы видим как пошаговую процедуру: выявление с помощью компонентного анализа всех контекстных значений лексикографически описываемого заголовочного слова; формирование групп с одинаковыми контекстными значениями этого слова; определение числа значений слова (моносемант или полисемант). Результат выявления семантики лексической единицы и фиксируется в зоне толкования. Наиболее релевантной является зона семантической информации (аналитическое толкование, включающее информацию о семантических ролях, а также о связях с другими лексемами (синонимы, антонимы и др.). В любом случае толкование должно быть ориентировано на языковую компетенцию среднего пользователя. Ничуть не менее важна зона, указывающая на синтаксические условия, необходимые для реализации данного значения лексемы (например, информация о моделях управления глагола). Еще одна проблема связана с подачей омонимов и многозначных слов в словаре. Чем определяется последовательность подачи значений в словарной статье в случае полисемии слова (наличия двух и более ЛСВ, или семем) и как разграничить в каждом конкретном случае омоним и ЛСВ? На помощь может прийти паспортизация сочетаемости ЛСВ, поскольку сочетаемость выступает и как средство выявления значения слова, и как средство разграничения отдельных значений полисемантичного слова. Особенно хорошо это можно показать на примере многозначных глаголов. Основным средством разграничения отдельных значений полисемичных глаголов является модель управления глагола (лексико-синтаксическая сочетаемость).

Глаголы со значением необходимости и возможности в латышском языке

На материале сбалансированного корпуса современного латышского литературного языка и примеров из интернета исследуются отличия латышского глагола dabūt «получить», который можно охарактеризовать как «аквизитивный модальный глагол», от более привычных средств выражения возможности и необходимости, с одной стороны, и глаголов со значением «удаваться» и «приходиться, быть вынужденным», с другой.

Глаголы со значением возможности включают varēt ‘быть способным, иметь возможность, иметь разрешение’, drīkstēt ‘сметь, иметь разрешение’, spēt ‘быть способным’, jaudāt ‘быть в состоянии’. Необходимость передается, с одной стороны, глаголом vajadzēt ‘быть нужным’, а с другой — специальными формами дебитива со значением долженствования. (О средствах выражения модальности в латышском см. работу (Holvoet 2007).) За исключением дебитива, который представляет собой грамматическую категорию, перечисленные выше глаголы не обладают ярко выраженными формальными особенностями. Иначе говоря, в отличие от, например, модальных глаголов английского языка, они могут считаться модальными лишь на основе их значения. 
Глаголы dabūt ‘получить’ и tikt ‘попасть (куда-либо); стать’ в сочетании с инфинитивом выражают возможность (tikt) или же, в зависимости от контекста, возможность или необходимость (dabūt). В последнее время dabūt рассматривается как «аквизитивный модальный глагол», наряду с аналогичными глаголами других языков, у которых модальное значение развилось из значения ‘получить’ (van der Auwera et al. 2009). Глагол tikt схож с dabūt и не подходит под определение «аквизитивных» модальных глаголов лишь потому, что его исконное значение отличается от ‘получить’. При этом tikt зачастую ведет себя как непереходный эквивалент dabūt (Даугавет 2013, Daugavet 2014). С одной стороны, причисление dabūt (и tikt) к модальным глаголам поднимает вопрос об их сходствах и различиях с глаголами, для которых модальное значение является основном. С другой стороны, представляется необходимым также выяснить, чем dabūt (и tikt), которые означают не столько ‘мочь’ или ‘быть должным’, сколько ‘удаваться’ и ‘быть вынужденным’, отличаются от глаголов типа izdoties ‘удаваться’ и nākties ‘приходиться, быть вынужденным’. 
Отличить dabūt и tikt от «настоящих» модальных глаголов можно при помощи критерия, описанного в работе (Narrog 2005: 184): “the expression of a state of affairs is modalized if it is marked for being undetermined with respect to its factual status, i.e. is neither positively nor negatively factual”. В соответствии с этим критерием некоторые из глаголов, для которых значения возможности и необходимости являются основными, также не могут считаться модальными.
Отличие dabūt и tikt от глаголов типа izdoties ‘удаваться’ и nākties ‘приходиться, быть вынужденным’ во многом заключается в том, что их значение содержит отсылку к другому событию, благодаря которому ситуация становится возможной или необходимой. Аналогичное развитие значение было ранее описано для языков Юго-Восточной Азии, см. работу (Enfield 2003: 146). Исследование проводится на материале сбалансированного корпуса современного латышского литературного языка (www.korpuss.lv) и примеров из интернета. 

Даугавет, А. Д. 2013. Латышские глаголы dabūt и tikt: acquisitive modals и другие значения. Доклад на Десятой Конференции по типологии и грамматике для молодых исследователей. Институт лингвистических исследований РАН, 21–23 ноября 2013 года. 

van der Auwera, Johan, Petar Kehayov & Alice Vittrant. 2009. Acquisitive modals. In Lotte Hogeweg, Helen de Hoop & Andrej Malchukov (eds.), Cross-linguistic semantics of tense, aspect, and modality, 271–302. Amsterdam & Philadelphia: John Benjamins. 
 Daugavet, Anna. 2014. Acquisitive modals in Latvian. A talk at the 11th International Conference on Actionality, Tense, Aspect, Modality / Evidentiality. Scuola Normale Superiore, Pisa. June 16th-18th, 2014. 
Endfield, N. J. 2003. Linguistic epidemiology: Semantics and grammar of language contact in mainland Southeast Asia. London: Routledge Curzon. 
Holvoet, Axel. 2007. Mood and Modality in Baltic. Kraków: Wydawnictwo uniwersytetu jagiellonskiego. 
Narrog, Heiko. 2005. On defining modality again. Language Sciences 27, 165–192.

Критическому рассмотрению подвергается понятие «вторичного заимствования», вводимое и используемое в ряде авторитетных работ об иноязычном влиянии на современный русский язык. Анализ показывает, что в объем этого понятия исследователи включают разнородные явления — от случаев явного семантического калькирования до случаев материального заимствования слов, чей план выражения случайным образом совпадает с планом выражения более ранних заимствований.

Термином «вторичное заимствование» обозначаются случаи, когда «наряду с ранее заимствованным и ассимилированным в языке словом появляется слово, по форме совпадающее с ранее заимствованным, но имеющее иное значение, вплоть до полной омонимии» (Крысин 2008: 106). Такое толкование не предполагает однозначного понимания того, является ли второе слово, которое совпадает с первым по форме, тем же словом, что и первое (в этом случае речь идет о расширении семантического потенциала уже существующей лексической единицы), или первое и второе слово являются разными словами (тогда имеется в виду вхождение в словарь новой лексической единицы, омонимичной уже существующей).
В объем понятия вторичного заимствования включаются случаи расширения многозначности уже существующих в языке ранее заимствованных слов путем калькирования. Например, Л.П. Крысин, относя к «вторичным заимствованиям» существительное резюме в значении «краткая автобиография с характеристикой деловых качеств, представляемая кандидатом на какую-либо должность, участником какого-либо конкурса и т. п.», отмечает, что «[э]то новое значение представляет собой семантическую кальку соответствующего значения многозначного английского слова resume» (Крысин 2008: 106). Также к категории «вторичных заимствований» относят и случаи, когда заимствуется слово, материально совпадающее с другим, заимствованным ранее, причем это совпадение ограничивается лишь материальной формой, и новая единица не обнаруживает с ней семантической связи (по крайней мере, в русском языке такой связи не прослеживается). 
Такая ситуация имеет место в случаях позднейшего заимствования переносных значений ранее заимствованного слова при отсутствии в языке-реципиенте у этого слова исходного значения, на основе которого в языке-источнике имел место перенос наименования. Результатом «вторичного заимствования» является омонимия: например, пилот1 – «летчик, управляющий летательным аппаратом» (к этому значению в последние десятилетия добавилось полученное семантическим калькированием значение «гонщик в некоторых видах автоспорта, например в гонках «Формулы-1») и новейшее пилот2 – «пробный выпуск печатного издания». У слов pilot (англ.) / pilote (фр.) присутствуют те же значения, однако значение, которому соответствует новейшее заимствование пилот2, является метонимическим производным от значения «лоцман», имеющегося у английского и французского слов, но отсутствующего у слова пилот в русском языке. 
Случаи другого типа, которые также рассматриваются под рубрикой «вторичного заимствования» – примеры позднейшего заимствования лексических единиц, изначально являющихся омонимичными ранее заимствованным в силу различного этимологического происхождения. 
 Так, с разными этимонами соотносятся омонимы логистика1 «математическая логика» и логистика2 «управление матер.-тех. обеспечением, товарно-матер. запасами»: логистика1 является немецким заимствованием (Logistik), содержащим в себе греческий по происхождению корень, представленный также в слове логика; логистика2 – от англ. logistics, заимствованного из французского языка (logistique < loger ‘помещать, размещать’). 
Совпадение плана выражения омонимов носит с точки зрения языковой системы случайный характер, и язык не может как-либо «вторично» использовать более раннее заимствование для выражения новой семантики. В данном случае можно говорить лишь о материальном (а не скрытом) заимствовании, то есть о заимствовании не только содержания, но и экспонента. 
Таким образом, понятие «вторичного заимствования» включает в себя различные по своей природе явления, и соответствующий термин не является обозначением какого-либо лингвистического механизма контактного влияния одного языка на другой. Реальными механизмами контактного влияния, которые могут стоять за «вторичным заимствованием», являются семантическое калькирование и материальное заимствование. 

Крысин Л. П. Слово в современных текстах и словарях: очерки о русской лексике и лексикографии. М.: Знак, 2008.

В докладе представлена корректировка положений локалистической теории падежа, принимающая во внимание неоднородность индоевропейских падежей и смешанный характер падежной системы русского языка. Наглядно демонстрируется общность абстрактной структуры одноименных падежей, независимо от выполняемых ими функций — синтаксической, семантической и смешанной. Исходя из возможности человеческого мышления по моделированию семиотических систем показана основная тенденция исторического развития русской падежной системы, связанная с оформлением структуры предложения — внешнего и внутреннего синтаксиса.

1. Падежи рассматривают с разных сторон и точек зрения, среди исследователей нет единства в понимании того, что же такое падеж. Несмотря на объективное соединение лексического и грамматического в падежной словоформе, атомистические контекстные классификации значений того или иного падежа не приближают нас к пониманию семантического устройства данной грамматической категории и уяснению ее роли в формировании семантической структуры предложения. Нам наиболее близка точка зрения математика акад. А.Н.Колмогорова о падеже как классе эквивалентных семантических состояний относительно данного предмета (с учетом математической интерпретации термина "состояние"). Цель настоящего доклада - памятуя об абстрактности грамматической категории (А.М.Пешковский) и необходимости элиминации лексических значений (Т.В.Булыгина), показать наше понимание "одинаковости семантического состояния" предметов, оформляемых одним и тем же падежом. В вычленении чисто языкового содержания грамматической категории мы следуем примеру Э.Бенвениста (см. его работы о падежах и залогах). 2. Падежные системы индоевропейских языков по-разному направлены (Л.Ельмслев) и, несмотря на небольшое количество падежей (до 8), носят смешанный характер, в отличие от многопадежных языков других семей с четкими пространственными ориентирами (финно-угорские языки и др.). В частности, именно смешанный характер русской падежной системы представляет основную проблему для теоретиков падежа, вводя многих в заблуждение относительно обоснованности локалистической теории. 3. Наиболее общие значения падежей должны быть весьма абстрактными. Проницательно отметив этот очевидный факт, А.Вежбицкая, к сожалению, именно по этой причине отказалась от попытки поиска общего значения творительного падежа, так как, по ее мнению, это мало что дает лингвисту-практику. Однако если разные падежные значения выражаются одной и той же морфологической формой, для этого должны быть веские основания. Поиск этих оснований - пусть и весьма абстрактных - путь к пониманию устройства человеческого языка. Абстрактное мышление исходит из чувственного восприятия (В.фон Гумбольдт), прежде всего пространственного. 4. При построении падежной теории мы исходим из роли падежа в формировании глубинной (семантической) структуры предложения (употребляемый нами термин "глубинная структура" не тождествен термину "deep structure" в работах Ч.Филлмора). Вслед за Л.Теньером мы признаем ведущую роль глагола в организации синтаксической структуры предложения. 5. Наглядная образная (пространственная) схема того или иного русского падежа (внешнего или внутреннего) "наполняется" по-разному в зависимости от места падежной формы в семантической структуре глагольного предложения - центрального (участвует в построении пространства внутреннего синтаксиса, или базиса) или периферийного (участвует в построении пространства внешнего синтаксиса, или надстройки). Так, общее в значении одноименных беспредложных падежей заключается в одинаковости положения (состояния) актантов как центральных локусов (объектов) относительно процесса (действия), а предложных падежей - в одинаковости положения (состояния) сирконстантов как периферийных (пространственно-временных) локусов относительно ситуации в целом. Таким образом, основная тенденция исторического развития падежной системы русского языка связана с оформлением семантической структуры предложения как пространства внешнего и внутреннего синтаксиса по единственно возможной стратегии грамматической абстракции.

Тезисы тезисами, а доклад докладом: об одной парной тавтологической конструкции в русском языке

Доклад посвящён конструкции вида Шутки шутками, а дело делом, которая относится к т. н. «парным» тавтологиям, впервые выделенным как отдельная разновидность тавтологических конструкций в (Meibauer 2008) на материале английского языка. В русском языке парные тавтологии включают такие модели, как: Х есть Х, а У есть У, Х — это Х, а У — это У и т. п. В докладе рассмотрены те особенности, которые выделяют конструкцию Х Х-ом, а У У-ом из ряда остальных парных тавтологий: больший вес второго элемента, возможность сравнения несопоставимых сущностей, маскировка под элемент фольклора.

В докладе рассматриваются тавтологические конструкции, построенные по модели известной пословицы Дружба дружбой, а служба службой, на материале текстов из НКРЯ и интернет-источников. Первый зафиксированный в Корпусе пример относится к концу XVIII века, и на протяжении более двухсот лет конструкция остаётся продуктивной языковой моделью. 
Следует отметить, что данная конструкция – не единственная в ряду т.н. «парных» тавтологий. Впервые они выделяются как отдельная разновидность тавтологических конструкций в (Meibauer 2008) на материале английского языка. Обсуждая такие примеры, как Work is work and holidays are holidays ‘Работа – это работа, а праздники – это праздники’, автор предлагает термин «согласованные тавтологии» (англ. coordinated tautologies) и отмечает, что их основное значение – передача различия двух понятий (Ibid.: 449). В русском языке к ним также относятся такие модели, как: Х есть Х, а У есть У; Х – это Х, а У – это У и т.п. 
 Безусловно, конструкция Х Х-ом, а У У-ом имеет общие черты с перечисленными выше, однако более интересными представляются те особенности, которые выделяют её из ряда остальных парных тавтологий. 
Базовое значение любой парной тавтологии – это противопоставление между её элементами; говорящий стремится разграничить два понятия и указать на невозможность их взаимозамещения (1). 
(1) Просто надо понимать, что книга – это книга, а фильм – это фильм! [Интернет] 
В конструкции вида Х Х-ом, а У У-ом чаще всего в дополнение к разграничению сущностей подчёркивается больший вес второго элемента. (2) Вот и на сей раз он публично заявил СМИ, что поражения поражениями, а работа работой – уходить не собираюсь. [Иван Трегубов. Российский футбол станет «публичным» // РБК Daily, 2004.10.15] 
(3) У меня на сей предмет много мыслей есть, однако мысли – мыслями, а дело – делом. [Андрей Белозеров. Чайка (2001)] 
Кроме того, рассматриваемая конструкция даёт говорящему больше свободы в сопоставлении понятий из разных категорий; основание для сравнения предоставляется контекстом, вне которого сущности могут не иметь ничего общего (4). Для остальных парных тавтологий такие контекстуально обусловленные сравнения выглядят менее естественно (4’). 
(4) – Ну хорошо, ребята, Артёмка Артёмкой, а урок уроком… [Владислав Крапивин. Трое с площади Карронад (1979)] 
(4’) ? – Ну хорошо, ребята, Артёмка есть Артёмка, а урок есть урок… 
Наконец, ещё одна важная особенность – это сходство с упомянутой выше пословицей Дружба дружбой, а служба службой. 
Во-первых, возможна прямая отсылка к пословице: её преобразование с частичным сохранением исходного значения: 
(5) Пока существуют государства с их очень разными интересами, будут действовать и разведки, эти интересы обслуживающие. Как говорится, дружба – дружбой, а спецслужба – спецслужбой. [Семен ШАПКИН. Российских разведчиков сдал не Щербаков // Комсомольская правда, 2010.11.13] 
Во-вторых, возможна маскировка конструкции с уже иным значением под элемент фольклора с помощью языкового выражения как говорится. 
 (6) Это откроет дорогу к стратегическим переговорам, но при этом нет никаких гарантий, что энергодиалог между РФ и ЕС будет простым. Как говорится, мясо – мясом, а газ – газом. [Польша снимает вето // РБК Daily, 2007.11.28] 
В докладе также будут рассмотрены особенности лексического наполнения данной конструкции и её графического оформления. 
Meibauer J. Tautology as presumptive meaning // Pragmatics and Cognition. 2008. Vol. 16. P. 439-470.

Деепричастные обороты современной русской речи в контексте синтаксической типологии

Несмотря на то, что многочисленные грамматики и пособия характеризуют деепричастные обороты как принадлежность исключительно книжной речи, материал современной устной речи, в том числе спонтанной или близкой к спонтанной, свидетельствует об обратном; при этом значительная часть употребляемых деепричастных оборотов не соответствует литературной норме: субъект действия, обозначенного деепричастием, довольно часто не совпадает с подлежащим.

Несмотря на то, что многочисленные грамматики и пособия характеризуют деепричастные обороты как принадлежность исключительно книжной речи, материал современной устной речи, в том числе спонтанной или близкой к спонтанной, свидетельствует об обратном; при этом значительная часть употребляемых деепричастных оборотов не соответствует литературной норме: субъект действия, обозначенного деепричастием, довольно часто не совпадает с подлежащим. В литературе иногда встречается трактовка таких употреблений как устаревших (в отношении подобных конструкций в прозе русских классиков). Представляется, однако, очевидным, что перед нами не архаизм и не инновация (и не активизировавшаяся в данный момент старая тенденция). Есть основания согласиться с утверждением М.И. Гловинской: «… перед нами живой, пульсирующий процесс легализации независимых оборотов» [Гловинская 1996: 278]. Вместе с тем следует заметить, что не все употребления несогласованных деепричастных оборотов в равной степени возможны, т.е. они не одинаково неприемлемы (или, возьмём на себя смелость сказать, приемлемы). В их употреблении чётко прослеживаются определенные закономерные тенденции. Так, упоминание субъекта в той или иной форме – фактор, увеличивающий естественность употребления оборота. Часто такие предложения имеют ярко выраженный перцептивный характер, т.е. передают перцептивные происшествия (по удачному термину Р.И. Розиной) и даже чисто внутренние состояния человека; известно, что для синтаксического представления такого рода ситуаций характерны дативные или иные конструкции, в которых экспериенцер или наблюдатель представлен в типичной для этой роли падежной форме: датива, аккузатива, генитива с предлогом у (т.е. поссессивного субъекта) и др. Именно на структуры этого типа приходится большая часть употреблений рассогласованных деепричастных оборотов. Рассматривая подобного рода примеры в плане общей типологии деепричастий, В.П. Недялков отмечает «формальную разносубъектность при смысловой равносубъектности … Определенные семантические актанты обоих действий нередко оказываются связанными референтными или поссессивными отношениями или же прагматически. Один участник ситуации может задавать «координаты», по которым легко опознается другой участник» [Недялков 1990: 47,48]. Собранный материал показывает, что в употреблениях подобных оборотов очевидным образом проявляются многие закономерности, отмечаемым синтаксической типологией: более высокий статус одушевленных актантов по сравнению с неодушевлёнными; говорящий/ наблюдатель как приоритетная точка отсчёта; типичность бесподлежащных конструкций для выражения модальных значений; и др.
 Литература: 1. Гловинская, М.Я. Активные процессы в грамматике (на материале инноваций и массовых языковых ошибок) // Русский язык конца ХХ столетия (1985-1995). М.: 1996. 2. Недялков, В.П. . Основные типы деепричастий // Типология и грамматика. М.. 1990. Adverbial Participle Constructions in Present-Day Spoken Russian in the Context of Syntactic Typology. The paper presents an analysis of contemporary usage of non-standard adverbial participle constructions. It demonstrates that adverbial participle constructions that are usually considered ungrammatical conform to general typological tendencies.

К вопросу о статусе будущего времени в парадигме русского глагола

В докладе приводятся аргументы в пользу возможного переосмысления традиционных понятий «будущее время совершенного вида» и «будущее время несовершенного вида». Анализ показывает, что будущее время совершенного вида, в формальном плане не отличающееся от настоящего, демонстрирует ряд особенностей, сближающих его с настоящим временем. Выражение специфического значения несовершенного вида — актуально-длительного — не является частотным в будущем времени, а наиболее частотное значение несовершенного вида в данном контексте — общефактическое — с точки зрения типологии представляет собой перфектив

Формы будущего времени совершенного (СВ) и несовершенного вида (НСВ) имеют разный способ выражения. Будущее время СВ использует те же морфологические средства, что и настоящее время (делаю VS. сделаю), а существующие различия можно свести к выражению разных значений вида, определяемых глагольной основой (ср. делал VS. сделал). Будущее время НСВ выражается аналитически — при помощи вспомогательного глагола с основой буд‑ и инфинитива смыслового глагола несовершенного вида (буду делать). Таким образом, разница в способе выражения данных форм касается не только охарактеризованной в отношении грамматического значения вида глагольной основы.
В докладе ставится вопрос, действительно ли наблюдаемые различия в функционировании морфологически нетождественных форм, каждую из которых называют формой будущего времени, полностью определяются разным грамматическим значением вида.
В русском языке будущее НСВ употребляется гораздо реже, чем будущее СВ (≈ в 10 раз), при этом в прошедшем времени обе формы представлены относительно равномерно. Анализ частотного соотношения форм будущего времени СВ и НСВ в сравнении с таковым в прошедшем времени, с одной стороны, и «неиндикативными» глагольными формами (императивом, сослагательным наклонением и инфинитивом) — с другой, дает основания выдвинуть гипотезу об особом статусе будущего НСВ в парадигме русского глагола.
Анализ темпоральной семантики форм будущего времени показывает, что будущее СВ приближается к семантической сфере презенса и в ряде случаев конкурирует с формой настоящего времени. Приведем два наблюдения: первое касается выражения «частичного/полного следования» за моментом речи, второе – способности к нефутуральным употреблениям.
Под частичным следованием в широком смысле может пониматься любой случай существования фрагментов одной и той же ситуации в двух временных планах (настоящего и будущего). В случае будущего НСВ выражение «частичного» следования часто сопровождается наличием элементов, указывающих на существование ситуации в момент речи и продолжение ее в будущем (1). Для будущего СВ, наоборот, выражение значения частичного следования более характерно в нейтральном контексте (2).
(1) Нарочно молчит, затаился. И долго ещё будет молчать, такой уж характер (Ю. Коваль)
(2) Сейчас мы выйдем из создавшегося положения. [Ordinamenti // «Экран и сцена»] (возможно, в момент речи происходит развитие ситуации ‘выходить из создавшегося положения’)
«Частичное следование» в языках может быть выражено формами настоящего или будущего времени. Будущее СВ, морфологически совпадающее с формой презенса, являет пример синкретизма настоящего и будущего («настоящее-будущее СВ»).
Будущее СВ (но не НСВ) часто употребляется с референцией не к будущему, а к обобщенному настоящему (3).
(3) Ты прилетел на остров, но птицей тебя не назовёшь. (А. Дорофеев)
Анализ аспектуальной семантики показывает, что семантическое соотношение СВ и НСВ в будущем времени имеет свои особенности. Так, будущее НСВ обладает очень низкой способностью к обозначению срединной стадии ситуации, реализация данного значения требует поддержки контекста (4). Рассмотрение значения будущего НСВ (общефактическое) с точки зрения типологии, дает основания считать его перфективом. В пользу этого говорят данные о функционировании будущего НСВ в таксисных цепочках (5).
(4) Я не помнил точно, как кончалась история, которую я собирался рассказать, но решил, что вспомню, пока буду рассказывать. (В. Пелевин)
(5) Мама встанет и будет жарить яичницу. (Б. Минаев) (???Мама встала и жарила яичницу (ОКстала жарить))
Результаты анализа показывают, что семантическое соотношение форм будущего СВ и НСВ оказывается сложнее, чем простое противопоставление по виду. Наличие свойств, присущих настоящему, и частотность нефутуральных употреблений формы будущего СВ, с одной стороны, и отсутствие важных свойств несовершенного вида у формы будущего НСВ — с другой, могут ставить под сомнение соответствие действительности понятий «будущее СВ» и «будущее НСВ».

Источники грамматикализации модальных частиц в идише. 
Данный доклад представляет собой попытку теоретического рассмотрения проблемы грамматикализации лексических единиц в языке идиш. Грамматикализация представляет собой процесс, приводящий к образованию форм с новыми грамматическими значениями при одновременной утрате части лексических значений. Известно, что в языке могут сосуществовать омонимичные формы и структуры, находящиеся на различных уровнях грамматикализации. Кроме того, одна и та же лексическая единица может иметь различную интерпретацию в зависимости от того, на каком иерархическом уровне языка мы ее рассматриваем (интерпретируем). 
В докладе я хотела бы обратить внимание на источники грамматикализации модальных частиц и попытаться сделать это на синхронном срезе, однако для прояснения отдельных моментов я буду обращаться к диахронии (здесь нужно оговориться, что речь идет о текстах, написанных после 16 века, в более ранних текстах модальные частицы не встречаются). 
Идиш представляет собой интересный материал, так как для него характерны достаточно высокая частотность в использовании «модальных частиц» и большое разнообразие лексических единиц, которые можно отнести к этой категории. Поскольку идиш - язык многокомпонентный, источники грамматикализации зачастую имеют генетически различное происхождение. Кроме того, генетическая близость к немецкому языку и наличие достаточно большого количества сохранившихся письменных памятников позволяют провести сравнительный анализ употребления и семантических сдвигов в использовании модальных частиц в германских языках. Итак, нас будут интересовать случаи переходных явлений, т.е. случаи преобразования лексической единицы в грамматическую и случаи перехода языковой единицы с одного уровня на другой. Для модальных частиц характерен высокий уровень омонимии с единицами, имеющими иные функции и принадлежащими к другим частям речи, при этом, как правило, сохраняется некое общее ядро значений. В отличие от многих других лексических единиц, модальные частицы не утрачивают свою автономность в процессе грамматикализации и часто используются в качестве дискурсивных маркеров. Проблема модальных частиц достаточно подробно рассматривалась на материале немецкого языка, при построении теоретических моделей я буду опираться на работы В. Абрахама (W.Abraham) и гипотезу грамматикализации, предложенную К. Леманном (Ch. Lehmann). Однако, применительно к языку идиш, проблема источников грамматикализации модальных частиц не затрагивалась. В докладе будут рассмотрены возможные источники грамматикализации, а также предложена классификация модальных частиц по степени грамматикализации. В качестве материала я использую примеры из Корпуса Языка Идиш (КЯИ), тексты, представленные в сборнике Дж. Фрейкса (Frakes J.), и некоторые другие источники.

Старославянское сочетание причастия прошедшего времени (на -въ) и личной формы глагола

Помимо значения предшествования, старославянское причастие на -въ может иметь вершинную, нарративную (= сочинительную) функции, а также вместе с личной формой глагола составлять «двойные глаголы», или некоторые аналоги сериальных конструкций, или просто дублировать значение глагола в личной форме. Детальное различение морфологически одинаковых причастных конструкций представляется необходимым для исследования синтаксиса текста в старославянском языке, а также морфологических категорий, максимально апеллирующих к синтаксису, например категории таксиса.

Старославянские причастные конструкции подчиняются общей для любых клауз этого языка технике нанизывания, при которой союзы часто служат формальным поверхностно-синтаксическим средством связи, а использование знаков пунктуации в достаточной степени непредсказуемо. При наличии в норме нулевой анафоры полипредикативные конструкции, равные сложному предложению, и последовательности простых предложений в ряде случаев оказываются неразличимыми. Нанизывание старославянских причастных конструкций, с чёткой оформленностью их структур и общей лаконичностью повествования, отчасти напоминает построение текстов, типичное для «деепричастных» языков (таких, как нивхский, алтайские или дравидийские). В этих языках выделяют нарративные ( = сочинительные) деепричастия ― такие, «которые могут обозначать цепь последовательных действий (начиная с трёх), продвигающих повествование» [Недялков 1990: 44; Недялков, Отаина 2001: 302]. Отметим, что в старославянском языке причастие может быть вершиной независимого предложения. О ситуациях, когда «переводчики могли осуществлять радикальный поворот к живому языку», «отпарывая» причастную конструкцию в самостоятельное предложение с причастием в вершине, писал Р. Ружичка [Růžička 1963: 372, 256]. Именно поэтому в некоторых контекстах мы не можем сделать выбор между семантизациями: например, между ‘Жалевши же господин раба того, отпустил его и долг простил ему’ или ‘Жалел же господин раба того, отпустил его, и долг простил ему’ (Зогр: Мф 18, 26). В целом, в старославянском языке трёх-четырёхпричастные конструкции с личной глагольной формой (и иногда без неё) сосуществуют с полипредикативными конструкциями, в которых причастия «распределены» более равномерно. С нашей точки зрения, для описания функционирования старославянских причастий, которые в части случаев ведут себя так же, как нарративные депричастия «деепричастных» языков, применимо понятие нарративности (= сочинительности). Причём здесь существенна оговорка: общесемантические или универсальные когнитивные соображения не помогают при распознавании в тексте отношений семантической зависимости/ независимости. Так, для конструкции Зографского Четвероевангелия шgдъ жg È_ оумrвъ с# прозьрhхъ• (Зогр.) ‘«шедши» же и умывшись, (я) прозрел’ — Ин 9, 11 — из таких соображений мы ожидали бы, скорее, разночтения с семантизацией ‘(Я) пошёл и, умывшись, прозрел’ или предлагаемой Синодальным переводом: «Я пошёл, умылся и прозрел». Однако Ассеманиево Четвороевангелие демонстрирует конструкцию шgдъ жg и оумъихъ с#• и прозьрhхъ• (Асс. л. 24c-d) ‘«шедши» же, умылся и прозрел’, допускающую между «умыться» и «прозреть» лишь отношение следования. Помимо нарративной функции, старославянское причастие на -въ, разумеется, выражает значение предшествования, контактного предшествования, а также может вместе с личной формой глагола участвовать в передаче значений «двойных глаголов» типа ‘пойдем купим’, или значений некоторых аналогов сериальных конструкций типа ‘ответил сказал’, или просто дублировать значение глагола в личной форме, например, ‘молитву послав, молится’. Наше исследование как будто бы показывает, что при обычной для языка конкуренции двух стратегий – причастной и использующей личные формы глагола, по-видимому, существует тенденция употреблять причастие при тесной связи значений – значений, показывающих быстрое следование, или при комплексной характеризации денотативно того же действия. Однако при одинаковой смысловой нагрузке употребляются личные формы, например, ‘придите (у)видьте’.

В докладе предлагается логическое структурирование основных категорий фонологии: фонема, слог, мора, дифференциальный признак. Обсуждаются трудности, возникающие при сведении указанных категорий в некоторую универсальную систему.

В настоящем сообщении предпринята попытка свести в единую систему базисные категории фонологии – такие, как фонема, слог, мора, дифференциальный признак (ДП). Вне рассмотрения остаются супрасегментные (просодические) категории: тон, ударение, интонация. Расширить систему таким образом, чтобы она включала просодические явления (категории), вполне возможно, но это будет очевидный переход в иное пространство, что потребует дополнительного обоснования. Сведение в единую систему, или систематизация, означает, что все указанные категории должны найти свое место в единой системе координат, или, иначе, на базе использования одного и того же набора признаков. Необходимо также оговорить, что определения, которые здесь используются, рассчитаны на материал неслоговых (фонемных) языков. Табл. 1. Единая система базисных фонологических категорий А Б В Г фонема - + + + слог + + + + мора - + - - ДП - - - - Прописные литеры, используемые в таблице, означают признаки – основание классификации, которые удобно представить в виде вопросов: А – может ли единица Х функционировать самостоятельно? Б – является ли единица Х линейной (могут ли единицы Х и У быть связаны отношением порядка)? В – связана ли единица Х с планом содержания (потенциально)? Г – можно ли говорить о границах единицы Х? Как кажется, полученная система удовлетворительно соответствует традиционным представлениям о типах связей между единицами/явлениями, которые для фонологии можно считать базисными. В ряде случаев предложенный подход делает эксплицитными характеристики, которые фактически фигурируют в определении соответствующих единиц. Так, фонема достаточно обычно определяется как минимальная линейная единица плана выражения. Как видно из табл.1, это определение необходимо расширить: фонема есть минимальная линейная единица плана выражения, которая потенциально соотносится с планом содержания. Согласно с логикой системы, мора выступает как единица (функциональной) длительности – других позитивных характеристик у нее, похоже, нет. Мора и ДП отчетливо выделяются как единицы, которые обладают исключительно (ДП) или почти исключительно (мора) отрицательными характеристиками. Такое положение в системе, по-видимому, отражает двойственный характер соответствующих категорий: в них можно видеть переходный статус по сравнению с такими единицами, как фонема и слог, и, тем самым, переход от сегментных единиц к спрасегментным. Действительно, ДП явно нелинейны, что и связывает их с просодикой, а моры «почти нелинейны»: две моры могут быть связаны отношением порядка, но граница между ними фактически неопределима.
Введя понятие кварков, мы можем утверждать, что в плане выражения кварки бывают двух типов: кварки парадигматические – ДП, объединяющие классы и подклассы соответствующих единиц (например, класс согласных фонем, класс закрытых гласных), и кварки синтагматические – моры.
Как представляется, изложенный здесь подход имеет определенное методологическое значение. Показано, что адекватно выбранная логика описания позволяет дать более яркую репрезентацию архитектоники системы.
Есть в описании и недостаток, который нельзя замалчивать. Если мы обратим внимание на количественное соотношение «логизируемых» единиц/явлений, с одной стороны, и признаков, на базе которых это осуществляется – с другой, то увидим полное совпадение: четыре и четыре. Такое совпадение плохо соотносится с самой идеей использования признаков для классификации элементов тех или иных множеств: чем меньшим числом признаков мы можем описать некое множество, тем лучше классификация. Трудно сказать, преодолим ли этот недостаток.

Дискуссия относительно процедур сегментации речевого потока, соответственно, определения характера сегмента — моно- или бифонемного, обычно ставила во главу угла либо разбиение этого сегмента слоговой границей (Н. С. Трубецкой), либо прохождения внутри него границы морфемы или наличия морфологического чередования/внутренней флексии (Л. Р. Зиндер). Последнее предполагает существование особых процедур членения экспонента морфемы, определяющих реальность границ морфемы как знаковой единицы в целом.

Большинство ведущих фонологических направлений, особенно в последние десятилетия, пользуются изначально заданным набором фонем, минуя стадию сегментации или – что то же самое – установления характера каждого данного сегмента с точки зрения его простоты/сложности, т.е. в нашем случае моно- и бифонемности. Исключением является фонология Пражского лингвистического кружка и Ленинградской/Петербургской фонологической школы.
Одним из главных критериев этого Н.С. Трубецкой считал возможность (соотв. невозможность) разбиения сегмента по двум слогам (Трубецкой 1960: 62). Этот критерий принято относить к числу «фонетических», что справедливо, если считать его «минимальной произносительной единицей».
Иначе обстоит дело, если рассматривать его как «модель организации фонем» (точнее, речевой цепи); в этом случае «границы между слогами – это, естественно, границы между фонемами» (Касевич 2006: 35). В этом случае использование такого критерия наталкивается на трудности чисто практического порядка. Как замечает в связи с этим В.Б. Касевич, «тогда для использования слогоделения в фонемной сегментации необходимо обладать исчерпывающим определением слога с точки зрения его фонемной организации. Вряд ли такая информация доступна в самом начале анализа» (там же).
В Ленинградской (щербовской) школе для этой цели используется морфологический критерий. Действительно, положение, согласно которому морфологическая граница, проходящая внутри сегмента, свидетельствует о его бифонемности, само по себе, не вызывает сомнений. Менее очевидна возможность распространения его, например, на «внутреннюю флексию» или чередования типа нем. binden – band. (Зиндер 1960: 35). Такая сегментация основывается на принципе остаточной выделимости: /bVnd-/. Но то же самое в случае англ. bind – bound даст неслоговые [-i] и [-u] (глайды дифтонгов) в качестве самостоятельных фонем, что очевидно неверно).
Не следует забывать, что морфема – знаковая единица, соответственно, ее границы отражают сегментацию не только плана содержания на смысловые отрезки, но и плана выражения на экспоненты. Последнее, в свою очередь, предполагает «отмеченность» морфемной границы. Следует подчеркнуть, что такая отмеченность границы не обязательно предполагает физическое выражение. Так, граница между корнем и флексией в формах типа стола, столу, столом устанавливается, благодаря наличию форм именительного и винительного падежа (стол). Наличие границы может, в принципе, входить в описание таких форм, и такая трактовка может распространяться на все формы нулевой флексией: корень- + морфологическая граница + Ø.
Такой подход применим и к формам с историческими чередованиями (бе-г- - бе-ж), но не в языках типа германских, где экспоненты (= единицы план выражения) не всегда допускают проведение границ внутри себя: ср. англ. pity vs. pea-ty. Своеобразие таких языков и состоит, собственно, в частичном сходстве с фонемными, частичном – со слоговыми языками, т.е. в возможности применения правила ресиллабации, или «правила Гординой» (см. Гордина 1966) лишь к части словаря.
Это значит, в свою очередь, что в таких языках есть морфемы, которые не членятся на слоги, а значит, и на более мелкие единицы, сходные с фонемами русского языка. В этой связи уместно процитировать оставшееся практически незамеченным высказывание А.С. Либермана: «При первом шаге фонологического анализа необходимо убедиться, действительно ли в изучаемом языке существуют фонемы» (Либерман 1971: 61), а значит, и механизмы их выявления, основанные на наличии двух типов границ (слоговых и морфемных) и их несовпадении.

Внимание лингвистов давно привлекает разное поведение согласных и гласных на стыке разных морфем и внутри морфем в слове.

Внимание лингвистов давно привлекает разное поведение согласных и гласных на стыке разных морфем и внутри морфем в слове. Можно выделить плотное и неплотное соединение морфем в слове на фонетических основаниях: фонемы присоединённой служебной морфемы (или основы в составе сложного слова) реализуются при плотном её соединении с соседней морфемой (или с другой основой того же слова) теми же звуками, что и внутри корня (в том числе корня присоединяющей основы сложного слова), при неплотном соединении – иначе, чем в корне: безударные гласные не подчиняются обычной схеме редукции и законам аккомодации и ассимиляции, согласные в меньшей степени испытывают влияние соседних согласных.
Неплотное присоединение морфем характеризует главным образом начальные морфемы слова, что объясняется важностью для восприятия слова именно его начала. Неплотное присоединение может характеризовать также окончания и постфиксы, что объясняется большей длительностью конца слова, которая создаёт условия для более чёткого произношения и различения фонем в этой позиции.
При разной степени слитности морфем в разных словах возможна и разная степень неплотного присоединения морфем, что связано с разной степенью приближенности звуков, реализующих фонему, к её доминанте.
У безударных первообразных приставок с точки зрения глухости/звонкости конечного согласного плотное присоединение к следующей морфеме – приставке или корню: звонкие шумные согласные в сильной позиции не заменяются глухими. Среди непервообразных приставок выделяются две, у которых эта закономерность может нарушаться: меж- и заимствованная приставка суб-. Между приставкой и корнем, начинающимся с ударного гласного, при неплотном соединении приставки с корнем может произноситься гортанная смычка. Перед ней звонкие шумные согласные приставок могут заменяться глухими, а после неё гласный [и] не заменяется на [ы].
В современном русском языке происходит процесс отвердения мягких согласных перед мягкими: C’C’ > CC’. При этом отвердение конечного согласного приставок перед мягким согласным, начинающим следующую морфему, возникает раньше, чем внутри корня и на стыке корня и суффикса.
Плотность сцепления корня и суффикса велика, здесь на месте сч, зч господствует [ш’ш’]. Сцепление приставки и корня менее плотное, здесь наряду с [ш’ш’] часто произносится [ш’ч’]. На месте сочетаний тц, дц рядом с согласным в корне и на стыке корня и суффикса произносится [ц], на стыке приставки и корня – [тц] и допустимо [ц]: стык приставки и корня неплотный. На месте сочетаний тч, дч рядом с согласным в корне и на стыке корня и суффикса произносится [ч’], на стыке приставки и корня – [т’ч’] и допустимо [ч’]: стык приставки и корня неплотный.
Перед постфиксами -ся, -те различаются твёрдые и мягкие губные согласные перед мягкими зубными, присоединение этих постфиксов неплотное, они никак не меняют предшествующих согласных. В корнях слов такого различения нет.
В некоторых приставках и в приставках с некоторыми значениями всегда произносятся безударные качественно редуцированные гласные, присоединение таких приставок плотное. В других приставках могут произноситься безударные качественно не редуцированные гласные, присоединение таких приставок неплотное.
Основы сложного слова могут соединяться плотно и неплотно. О неплотном соединении всегда свидетельствует дополнительное ударение, возникновение которого зависит от ряда факторов.

Расматривается значимость традиционного разделения чередований на живые (условия которых описываются исключительно в терминах фонологии) и исторические (для описания которых необходимо привлечение морфологических данных) для фонологического анализа. Как соотносится оно с различением аллофонических и фонемных чередований? Следует ли из этого разделения какая-либо дополнительная классификация фонологических явлений? Или, как полагает М. Б. Попов, «с точки зрения фонологической системы разграничение исторических и живых чередований не имеет смысла» [Попов 2004: 130]?

Алексей Викторович Андронов (СПбГУ) 
В поисках живых чередований 
В работах по фонетике, фонологии, морфонологии широко используется разделение чередований на живые (условия которых описываются исключительно в терминах фонологии) и исторические (для описания которых необходимо привлечение морфологических данных). Следует ли из этого разделения какая-либо дополнительная классификация фонологических явлений? Как соотносится оно с различением аллофонических и фонемных чередований? Ясно, что в исторических чередованиях могут участвовать только фонемы, а аллофоны могут участвовать только в живых чередованиях. Вопрос, таким образом, сводится к тому, могут ли в живых чередованиях участвовать фонемы. Если нет, то противопоставление живых и исторических чередований утрачивает какое-либо значение, просто дублируя противопоставление аллофонических и фонемных чередований (ср. [Попов 2004: 130]: «с точки зрения фонологической системы разграничение исторических и живых чередований не имеет смысла»). 
Анализ чередований привлекается в процедурах фонологического анализа: при идентификации фонов (сведении их в классы эквивалентности) и при систематизации фонем. 
 Идентификации подлежат те фоны, которые находятся в отношении живого (то есть описываемого в терминах фонологии) чередова­ния и не способны различать морфемы (ср. Касевич 1983: 44–45). Как видно из формулировки, в процедуре установления эквивалентности задействованы два критерия: полученные в результате сегментации фоны проверяются с точки зрения условий, обеспечивающих их выбор при чередовании, и с точки зрения различительной способности. При этом констатация вовлечённости морфологических соображений в формулировку чередования или наличия смыслоразличительного противопоставления уже и по отдельности свидетельствуют против объединения анализируемых фонов в класс эквивалентности. Мы возвращаемся к тому же вопросу: существуют ли живые чередования фонем? 
М. Б. Поповым [1998; 2004: 124–148] на конкретных примерах из русского языка с активным привлечением данных из истории соответствующих фонологических процессов убедительно показано, что при описании любого фонемного чередования морфологическая информация необходима. (Итоговый вывод осторожно формулируется лишь для русского языка, но сама логика рассуждения придаёт ему общелингвистическую значимость). Это наблюдение в некотором смысле закрывает путь для классификации фонемных чередований, так как все они оказываются историческими. Более целесообразным представляется сохранение традиционного противопоставления путём акцентирования разницы в морфологическом контексте, обусловливающем чередование, — специфичном при исторических чередованиях и неспецифичном при живых [Касевич 1986: 19]. Иначе говоря, описание живых чередований требует лишь указания на тип сочетания морфологических единиц, в то время как для исторического важна информация о конкретных морфемах: чередование /d/ : /d′/ в вод‑а — вод‑е останется живым (на стыке основы и окончания пе­ред /e/ обязательно появление мягкого согласного (если таковой есть в системе)), а в вод‑а — вод‑ян‑ка — историческим (перед суффик­сом /‑an‑/) 
Учёт противопоставления исторических и живых чередований и дальнейшая классификация последних с точки зрения типа стыка морфем (по мере умень­шения тесноты, то есть увеличения неоднородности: корень и суффикс, основа и оконча­ние, приставка и корень, два корня, клитика и ортотоническое слово, два ортото­ни­ческих слова и т. д. с учётом интонации и пауз) полезна при систематизации фонем, подразумевающей выявление фонологических признаков и выяснение их иерархии. Принцип фонологической однородности речевого потока (важный при сегментации и предполагающий, что одинаковые звучания фонологически интерпретируются одинаково независимо от типа стыка), не противоречит различному «фонологическому расстоянию» между конкретными участвующими в чередовании фонемами.

Фонетические и орфоэпические закономерности русского языка объединяет то, что к ним применима позиционная логика, что позволяет не противопоставлять фонетику и орфоэпию друг другу, а объединить их в едином описании. При этом следует делить все произносительные закономерности не на фонетические и орфоэпические, а на позиционные и непозиционные.
Результатом системного применения позиционного многофакторного подхода к явлениям русской фонетики должно стать описание, при котором реализация любой фонемы позиционно обусловлена и предсказывается вероятностно. При этом лексикализованные непозиционные явления задаются списком.

Доклад посвящен анализу фонетических способов «нобилизации» русской речи. Рассматриваются такие явления, как произношение нередуцированных [o]

1. Хорошо известны случаи лексической «нобилизации» русской речи, употребление абсолютно, корректно, новелла, пролонгировать вместо совершенно, правильно, новость, продлевать, а также контэ́нт, мэйнстри́м, прода́кшн, па́тэрн, экшн, фикшн и т.п.
2. В фонетике попытки «нобилизации» речи связаны с использованием наиболее ярких произносительных примет иноязычных слов: произношение нередуцированных [o] и [e] в безуд. слогах (бока́л, проце́сс, конце́рт, рома́н, рома́нс, роя́ль; термо́метр, терци́на, сексте́т, серви́з). При этом произношение [е] представляется не столь заметным, как произношение безударного [o]. Возможно, здесь проявляется «лингвистическая память» о бывшем э́канье.
3. Произношение долгого согласного после ударного гласного в таких словах, как драма, пьеса, раса.
4. Произношение твёрдых согласных перед е: консервы, музей, патент, сельдерей, термин. Исконно русские слова, не известные говорящему, стремящемуся «говорить красиво», могут в соответствии с той же моделью произноситься с твёрдым согласным перед е: вер[тэ́]п, к[рэ]са́ло, обы́[дə]нность, с[тэ]зя́, [тэ]рно́вник, полп[рэ́]д.

Проект «Iconicity Atlas»: опыт типологического сопоставления звукоизобразительной лексики языков мира

Звукоизобразительная лексика имеется во всех языках мира, и неоднократно привлекала внимание исследователей [1, 2]. Слова наподобие рус. хрум-хрум, гав-гав, шуршать или англ. crunch, bow-wow, rustle имеют структурное сходство со своими денотатами (природными звучаниями) и являются знаками-иконами согласно классификации Ч. С. Пирса [3]. Однако, несмотря на общность денотата, звукообозначения различных языков мира не являются идентичными, хотя и имеют ряд общих черт. 
Проект Iconicity Atlas имеет своей целью создание интерактивного атласа звукоизобразительной лексики языков мира, позволяющего проводить масштабные типологические сравнения. 
На базе универсальной классификации звукоизобразительной лексики С.В. Воронина [4], опробованной на материале эстонского [5], лезгинского [6], индонезийского [7] и др. языков, был составлен специальный опросник, охватывающий основные типы естественных звучаний и артикуляторных процессов (чавканье, икота, смех, шуршание, грохот, писк и др.). 
Сбор материала для «Атласа» ведётся в три этапа. 
 На первом этапе информантам (студентам-иностранцам Houston Community College и СПбГЭТУ «ЛЭТИ») предъявляется указанный опросник и даются указания по его заполнению. В ряде случаев вопросы сопровождаются аудиозаписью соответствующих звуков с диктофона. 
 На втором этапе производится запись ответов информантов на диктофон и создание пояснительных комментариев. Такими пояснительными комментариями являются сведения относительно морфологического членения слов, особенностей употребления (слово литературного или разговорного языка, слово сниженной стилистической окраски и т.п.) а также, по-возможности, информация о происхождении слова. Последнее делается с целью исключить не-звукоизобразительные слова из ответов информантов. Так, корейское слово, полученное в качестве реализации концепта «нюхать, шумно втягивать носом воздух» «킁킁대다» (keungkeung georida) является производным от слова «нос» «킁킁” (keungkeung)», и поэтому в «Атлас» включённым быть не может. 
На третьем этапе ведётся обработка данных с привлечением словарей соответствующих языков. 
Приведём пример. Понятие «лизать» обозначается: в диалекте йоруба «la», в испанском языке «lamer», в арабском языке «يَلعق» (laaka), русском языке «лизать», а в английском – «lick». Общей чертой представленных звукоизобразительных слов является иконическое использование латеральной фонемы /l/, несущей звукосимволическую нагрузку основного элемента артикуляции процесса лизания, которое происходит с участием языка. 
С момента создания проекта (2014 год) был собран материал по английскому, русскому, корейскому, языку йоруба, испанскому, вьетнамскому и арабскому языкам.
 
1. Hinton L., J. Nichols, J. Ohala (eds.). Sound Symbolism. Cambridge: Cambridge University Press, 1994. 
2. Voeltz E.F.K., C. Kilian-Hatz (eds.), Ideophones. Typological Studies in Language 44. Amsterdam & Philadelphia: John Benjamins, 2001. 
3. Пирс Ч. С. Избранные философские произведения. М.: Логос, 2000. 
4. Воронин С. В. Основы фоносемантики. М.: ЛЕНАНД, 2006. 
 5. Вельди Э. А. Англо-эстонские параллели в ономатопее: дис. … канд. филол. наук. Тарту, 1988. 
6. Мазанаев И. А. Основные группы звукосимволических слов: фоносемантический анализ (на материале английского и лезгинского языков): дис. ... канд. филол. наук. Л., 1985. 
7. Братусь И. Б. Акустические ономатопы в индонезийском языке: дис. ... канд. филол. наук. Л., 1976.

Для разработки функциональной модели восприятия речи необходимо описание того, какую именно информацию и каким образом слушающий извлекает из контекста для распознавания фонетически неоднозначных фрагментов речевого сигнала. Основное внимание в докладе будет уделено экспериментам, результаты которых могут быть использованы для описания влияния грамматического и семантического контекста на процесс распознавания речи. В качестве наиболее перспективного метода предлагается пошаговое моделирование процесса распознавания речи слушающим на материале естественного речевого сигнала.

Результаты многочисленных экспериментальных исследований распознавания фонетически неоднозначных фрагментов естественного речевого сигнала свидетельствуют о том, что ключевую роль в этом процессе играет контекст. На настоящий момент становится ясно, что для дальнейшего изучения процесса восприятия речи слушающим и разработки функциональной модели восприятия речи простой констатации факта влияния контекста оказывается недостаточно: необходимо описание конкретных механизмов извлечения информации слушающим из контекста. 
Влияние контекста может проявляться на разных уровнях. Так, например, наличие в речевом сигнале недопустимого сочетания звуков будет указывать слушающему на необходимость проведения границы между элементами такого сочетания. В данном случае мы имеем дело с законами фонотактики, т.е. с фонетическим контекстом. Законы фонотактики, действующие в спонтанной речи, на данный момент изучены не исчерпывающе, однако методика получения подобных сведений представляется вполне понятной. Это сплошной инструментально-фонетический анализ больших объемов записей спонтанной речи, подобный тому, который в настоящее время на сравнительно небольшом объеме материала реализован разработчиками речевого корпуса, представленного на сайте Корпуса русского литературного языка (http://narusco.ru/). 
Исследование же грамматического, семантического и прагматического контекста представляется намного более сложной и трудоемкой задачей, хотя бы потому, что требует предварительного тщательного выбора методики или методик исследования. Несомненно, некоторые полезные сведения о механизмах использования грамматического и семантического контекста слушающим при восприятии речи могут быть получены с применением ряда экспериментальных методик. Предсказательную силу контекста можно оценить, например, с помощью эксперимента на заполнение лакун. Данная методика, в частности, позволила опровергнуть выдвигавшуюся ранее гипотезу о том, что сильно редуцированные словоформы в русской спонтанной речи встречаются преимущественно в частотных сочетаниях, в которых испытуемому легко восстановить редуцированный элемент в силу высокой предсказательной силы контекста [Раева, Риехакайнен 2014]. Результаты этого эксперимента также наглядно продемонстрировали, что один и тот же контекст может быть разным по силе с грамматической и семантической точки зрения. 
Для исследования предсказательной силы конкретных слов перспективным представляется комбинация анализа материалов ассоциативных словарей (в первую очередь синтагматических ассоциаций) и корпусных данных (изучение сочетаемости данного слова с другими). 
Несмотря на достаточное разнообразие имеющихся методик, полученные в них данные представляются на данный момент скорее набором разрозненных фактов. Получить хотя бы предварительное представление о том, какая именно информация из грамматического и семантического контекста и каким образом учитывается в процессе распознавания естественного речевого сигнала, по всей видимости, возможно только в процессе пошагового моделирования данного процесса. В докладе будут приведены примеры применения этого метода к извлеченным из русской спонтанной речи межпаузальным интервалам, содержащим редуцированные словоформы. 
Экспериментальные исследования, которые будут упоминаться и анализироваться в докладе, выполнены при поддержке грантов Президента РФ для молодых кандидатов наук MK-3646.2013.6 и СПбГУ 0.38.518.2013.
Раева О.В., Риехакайнен Е.И. Предсказательная сила контекста: миф или реальность? // Шестая международная конференция по когнитивной науке: Тезисы докладов. Калининград, 23–27 июня 2014 г. Калининград: МАКИ, 2014. С. 742-744.

В докладе обсуждается метод так называемой субъективной частоты, в рамках которого носители языка оценивают частоту встречаемости слов на базе их собственного восприятия. При помощи результатов эксперимента на материале русских глаголов показывается, что субъективная частота 1) является целесообразным дополнением информации о частоте слов; 2) стабильна у разных типов говорящих, в том числе и у билингвальных носителей языка; 3) отражает свойства ментального лексикона в области глагольного вида и может систематически отличаться от корпусных данных.

Частота слов является одним из главных факторов структуры ментального лексикона (Ellis 2002). При контролировании этого фактора обычно опираются на частотность слов в корпусах. Для русского языка главным инструментом является «Новый частотный словарь русской лексики» (Ляшевская & Шаров 2009/2011). Другая возможность сбора информации – так называемый метод субъективной частоты, т.е. оценка частоты слов носителями данного языка. Первые исследования по этой методике проводились уже в 1960-е и 1970-е годы (ср. Фрумкина 1966; Фрумкина & Василевич 1971; Shapiro 1969), но и сегодня в психолингвистической литературе продолжается ее обсуждение (ср. Brysbaert & Cortese 2011). 
 В докладе будут представлены результаты сбора данных, связанных с оценкой субъективной частоты 50 русских глаголов. В первом эксперименте были опрошены 58 носителей русского языка, живущих в Красноярске, а во втором - 113 носителей русского языка первого и второго поколения иммигрантов, живущих в Германии. При этом был применен метод опроса и статистического анализа, описанный в работах (Krause 2002; Anstatt & Clasmeier 2012). 
В докладе обсуждаются три гипотезы: 
 1. Субъективная частота базируется на ежедневном употреблении языка, поэтому она – в зависимости от состава и объема корпуса – бывает ближе к «настоящему» языковому опыту говорящих, чем корпусная частота. Таким образом, субъективная частота может дополнять информацию о частоте слов, приобретенную на базе корпусов, и предоставлять важные для психолингвистических экспериментов данные. 
 2. Субъективная частота является стабильной у разных типов говорящих: оценки частоты русских слов носителями языка, живущими в русскоязычной среде с одной стороны, и билингвами, проживающими в Германии с другой, сильно коррелируют. Помимо того, можно выявить сильную корреляцию даже между носителями? относящимися к первому и второму поколению иммигрантов. 
 3. Несмотря на ее вышеназванную стабильность, субъективная частота базируется не только на «частотном опыте» носителей языка, но отражает и свойства ментального лексикона. Этот феномен можно продемонстрировать с помощью результатов оценки частоты видовых партнеров 50 рассмотренных русских глаголов: даже если оба глагола, судя по корпусной частоте, сильно различаются, носители оценивают их частоту как близкую. Этот факт можно объяснить тем, что субъективная частота более типичного партера, напр. беседовать, влияет на оценку частоты и менее типичного партнера, в данном случае глагола побеседовать. Таким образом, освещаются систематические различия между субъективной и корпусной частотами, связанные с грамматическим статусом соответствующих форм. 

 Anstatt, T. & Clasmeier, Ch. 2012. Wie häufig ist poplakat’? Subjektive Frequenz und russischer Verbalaspekt. Wiener Slawistischer Almanach 70, 129-163
 Brysbaert, M. & Cortese M.J. 2011. Do the effects of subjective frequency and age of acquisition survive better word frequency norms? The Quarterly Journal of Experimental Psychology 64/3, 545-559
 Ellis, N.C. 2002. Frequency effects in language processing. A Review with Impli­cations for Theories of Implicit and Explicit Language Acquisition. Studies in Second Language Acquisition, 24/2, 143-188. 
Krause M. 2002. Subjektive Bewertung von Vorkommenshäufigkeiten: Metho­de und Ergebnisse. Glottometrics 2, 53-81
 Shapiro, B.J. 1969. The subjective estimate of relative word frequency. Journal of Verbal Learning and Verbal Behavior 8, 248-251. 
Ляшевская, О.Н. & Шаров, С.А. 2009/2011. Частотный словарь современного русского языка. На материалах национального корпуса русского языка, Москва (http://dict.ruslang.ru/freq.php) 
 Фрумкина, Р.М. 1966. Объективные и субъективные оценки вероятностей слов. Вопросы языкознания 2, 90-96
 Фрумкина, Р.М. & Василевич, А.П. 1971. Получение оценок вероятностей слов психометрическими методами. Фрумкина, Р.М. (ред.): Вероятностное прогнозирование в речи, Москва, 7-28

Идентификация антропонимов носителями обыденного языкового сознания

В докладе приводится психолингвистический анализ ассоциативных полей антропонимов, полученных по данным свободного ассоциативного эксперимента. Рассматриваются особенности идентификации собственных имен носителями русского обыденного языкового сознания.

Идея исследования возникла при изучении ономастикона Русского ассоциативного словаря. Было обнаружено, что антропонимы представлены в нем далеко не в полной мере, и решено расширить наши представления об этой области ономастики. В качестве материала исследования было отобрано более 400 антропонимов, распространенных на территории Российской Федерации. К ним относятся как полные формы, так и уменьшительно-ласкательные варианты. При анализе полученных нами реакций мы разбили их на типы, представляющие собой, как нам кажется, характеристики, которыми наивные носители русского языка определяют то или иное имя. Таким образом, совокупность полученных реакций распадается на следующие виды в зависимости от доминирующего признака, который носители языка приписывают имени, или от особенности ассоциирования: 1. прецеденты; 2. собственно характеристики; 3. семантически диффузная совокупность реакций; 4. ассоциации на форму слова; 5. фонетические ассоциации. Остановимся на каждом типе более подробно. Прецеденты – это самая многочисленная группа, к которой мы отнесли названия фильмов, имена знаменитостей и т.д. (Зоя – Космодемьянская 8; Вениамин – «Папины дочки» 4; Маргарита – Мастер 10; Тарас – Бульба 32; Марк – Твен 12; Людмила – Руслан 10; Герасим – Му-Му 42; Филипп – Киркоров 27). Обратимся к следующему типу реакций - к характеристикам. Это наиболее важная, наименее предсказуемая и слабо мотивированная группа реакций. Характеристики логически распадаются на оценочные и функционально-стилистические. Привлекательность имени, его престижность в настоящий период или напротив старомодность и неаттрактивность получают выражение в соответствующих реакциях. Например, анализ ассоциативных полей Дуня и Ваня приводит к выводу, что носители языка считают эти имена просторечными, несовременными и непрестижными. Но это относится только к этим формам данного антропонима. Ассоциативные поля антропонима в полной форме и его различных уменьшительно-ласкательных образований будут существенно различаться. Ряд антропонимов отличаются крайней диффузностью ассоциативного поля, выделить ядро в нем не представляется возможным, например, Юлия – - 3, красота 3, Юлий Цезарь 2, тепло 2, юла 4, знакомая 2, Роман 2, умная 2, одноклассница 2, подруга 2, Юлька, подвох, громкое, пчела, хорошо говорит, симпатия, кольцо, магазин; Алевтина – - 4, учительница 4, бабушка 3, оливка 5, осень 2, улыбка, грубое, радуга, склочница, женщина за 40, дура, шарф, старая дева, фильм. Остальные реакции можно было назвать случайными, если бы не их относительная частотность. Это фонетические ассоциации и реакции на форму слова, на его графический образ. Реакций на форму слова не очень много, их появление легко объяснить особенностью проведения эксперимента: эксперимент проводится в письменной форме. Вероятно, таких реакций можно было бы избежать, если бы мы предъявляли стимулы устно. Часто оба типа ассоциирования встречаются в одном ассоциативном поле. Реакции подобного типа появляются на имена и формы имен, которые редко встречаются в наши дни (Фая – фея 17, - 3, Раневская 5, бабушка 3, фуфайка 3, песня «Фаина» 2, фен 2, Фет, нет Вай-Фая 2, ужасная песня, старушка, простушка, простота; Рая – рай 8, бабушка 4, тетя 3, Ада 4, простота 2, село 2, свет 2, яблоко 2, деревня 4, соседка 3, -, церковь, сарай). По результатам эксперимента было выявлено, что большая часть антропонимов имеет содержательные ассоциативные поля с четко выраженным ядром при значительном количестве единичных реакций. Таким образом, исследование показало, что имена – это сложные единицы со своеобразной семантикой, требующей более детального изучения. Ассоциативный эксперимент - это один из методов, который в совокупности с другими экспериментальными методами может помочь в изучении такой спорной и противоречивой проблемы как семантика имени собственного.

Актуальные представления о России: сопоставление результатов психолингвистических экспериментов разного типа

В докладе сопоставляются результаты трех экспериментов, в которых разными способами репрезентировались представления о России как стране. Было проведено 3 эксперимента: перечисление слов заданной группы, выявление актуального лексикона, наивное геокартирование. В полученных результатах сопоставлялись указываемые объекты, их группировки, а также расчленение пространства на «свое» и «чужое». В целом прослеживается ряд объектов, которые составляют «каркас» представлений о России, кроме того, во всех экспериментах четко прослеживается деление пространства на «свое» и «чужое».

Структура представлений о том или ином объекте у человека довольно сложна и объединяет когнитивные «единицы» разного уровня, от чувственных образов, до вычленения отдельных дифференциальных признаков. При этом объекты в сознании человека связаны множественными отношениями и в совокупности формируют картину мира, которая фиксируется различными семиотическими кодами, в том числе и языковым. Будучи динамической структурой, картина мира может перестраиваться и, кроме того, в разных ситуациях активируются разные ее части. Поэтому моделирование разных объектов действительности зависит в том числе и от типа эксперимента, при котором мы получаем «доступ» к той или иной части картины мира и к разным аспектам представления об объекте. В докладе сопоставляются результаты, полученные в различных экспериментах, в которых так или иначе в разных контекстах и разными способами репрезентировались представления о России как стране. Было проведено 3 эксперимента: перечисление слов заданной группы (направленный цепочечный ассоциативный эксперимент с неограниченным количеством реакций), выявление актуального лексикона (направленный цепочечный ассоциативный эксперимент с ограниченным большим количеством реакций), наивное геокартирование. Эксперимент по перечислению слов заданной группы нацелен на определение границ категории и ее структуры. В данном случае информантов просили перечислить как можно больше слов (не менее 30), относящихся к понятию «страна». Актуальный лексикон – это наиболее частотная лексика ментального лексикона человека. Методика получения актуального лексикона состоит в следующем: информантов просят написать список из ста слов, которые они, по их мнению, наиболее часто используют в речи (т.е. происходит актуализация наиболее субъективно важных компонентов картины мира, выраженных лексически). Оба эксперимента направлены на актуализацию лексем ментального лексикона, обозначающих те или иные понятия, однако первый показывает структуру понятия, а второй - его вес среди боле широких представлений. Из всех слов, полученных в результате этих экспериментов, выделялись те, которые имели отношение к стране в обобщенном понимании и к России в частности. Третий эксперимент обращается не только и не столько к языковому сознанию, но и к визуальным образам. При проведении эксперимента по наивному геокартированию информантам предлагалось нарисовать карту России, отметить на карте наиболее важные с их точки зрения географические объекты, страны, с которыми граничит Россия, а также записать возле объектов связанные с ними ассоциации. Во всех экспериментах в качестве информантов принимали участие студенты из Перми, в основном филологи. В первых двух экспериментах получено более 5 тыс. реакций; в третьем эксперименте – 43 карты. На данном этапе обработки эксперимента сопоставлялись указываемые объекты, их группировки, а также расчленение пространства на «свое» и «чужое». В целом результаты экспериментов оказались достаточно разными, однако можно сказать, что прослеживается ряд объектов, которые составляют «каркас» представлений о России у пермских студентов. К таким объектам прежде всего относятся столицы, сам город Пермь и города Пермского края, культурно нагруженные символы страны. Кроме того, во всех экспериментах четко прослеживается деление пространства на «свое» и «чужое». Естественно, что представления о стране будут разными у жителей разных регионов. Этот вопрос исследуется отдельно.
Работа выполнена при поддержке гранта РФФИ №14-06-00301.

В докладе обсуждается вопрос о соотношении эмотивных и оценочных компонентов значения в семантической структуре эмотивных высказываний. Предлагается различать: 1) два типа отношений между эмоциями и оценкой: а) эмоции, основанные на оценке, связаны с оценкой причинными отношения; б) эмоции, выполняющие функцию оценки, связаны с оценкой целевыми отношениями; 2) два типа оценки: первичную и вторичную; 3) два термина для обозначения эмотивных компонентов значения: «собственно эмотивное значение» и «эмотивно-оценочное значение». Алгоритм их анализа иллюстрируется на материале русского языка.

В докладе обсуждается вопрос о соотношении эмотивных и оценочных компонентов значения в семантической структуре высказывания как минимальной коммуникативной единицы. Объектом анализа являются эмотивные высказывания – высказывания, в коммуникативной задаче которых доминирует намерение субъекта речи выразить свои эмоции. В психологии положение о взаимосвязи эмоции и оценки является общепринятым. В то же время отмечается, что эмоции либо основаны на оценке, либо выполняют функцию оценки. На этом основании можно сделать вывод о необходимости различать два типа отношений между этими феноменами: 1) эмоции, основанные на оценке, связаны с оценкой причинными отношения; 2) эмоции, выполняющие функцию оценки, связаны с оценкой целевыми отношениями. Поскольку эмоции связаны с этапом «первовидения» объекта (Е. Ю. Артемьева), то оценка, вызывающая эмоции, нерасчлененная. Эта оценка ретроспективна по отношению к эмоциям и объясняет причину возникновения определенной эмоции. Оценка же, которая связана с эмоциями целевыми отношениями, проспективна по отношению к эмоциям и дает ответ на вопрос, для чего субъект речи выражает свои эмоции. Из этого следует тезис о наличии двух типов оценки – первичной и вторичной. Иначе говоря, эмоции, связанные с первичной оценкой, выражаются потому, что им предшествовала оценка; тогда как эмоции, связанные со вторичной оценкой, выражаются для того, чтобы дать оценку какого-либо объекта, при этом следует помнить, что объектом оценки, квалифицируемой нами как вторичная, может быть только человек (Н. Д. Арутюнова). Поскольку всякая эмоция должна быть чем-то вызвана, то всякая эмоция основана на оценке, т. е. всякая эмоция связана с первичной оценкой чего-л. Однако не всякая эмоция выполняет функцию оценки, т. е. не всякая эмоция связана со вторичной оценкой. Подтверждением этого являются следующие термины, встречающиеся в лингвистических и психологических исследованиях: направленные и ненаправленные эмоции (Г. П. Нещименко), эмоциональное состояние и эмоциональное отношение. С учетом этого для корректного описания содержания эмотивных высказываний предлагаем использовать два термина: «собственно эмотивное значение» (эмоция лишь основана на общей, нерасчлененной оценке чего-л., т. е. связана только с первичной оценкой) и «эмотивно-оценочное значение» (эмоция одновременно основана на первичной оценке и выполняет функцию вторичной оценки). Поскольку во внешней речи эмотивное высказывание часто оказывается в одной синтагматической цепи с высказываниями других коммуникативных типов, в которых раскрывается расчлененный способ отражения того же фрагмента действительности (включая внутреннее состояние субъекта речи), то анализ содержания соседних с эмотивным высказываний (по нашим данным, в большинстве случаев такие высказывания постпозитивны по отношению к эмотивному) позволит определить, какой вариант эмотивного значения выражается в эмотивном высказывании. Если в высказывании, следующем за эмотивным, дается лишь ответ на вопрос «Почему?», то содержание эмотивного высказывания состоит в выражении эмоции, основанной на оценке, т. е. собственно эмотивного значения. Если же в нем дается также ответ на вопрос «Чего говорящий хочет достичь?», то в эмотивном высказывании выражено не только собственно эмотивное значение, но и эмотивно-оценочное, которое коррелирует с эмоцией, выполняющей функцию оценки, а значит, содержание таких эмотивных высказываний сложнее. Если же эмотивное высказывание употребляется автономно, для разграничения собственно эмотивного и эмотивно-оценочного компонентов значения необходим детальный анализ всей ситуации или достаточно широкого контекста. В заключение соотнесем предлагаемые лингвистические термины с двумя психологическими: в эмотивных высказываниях, содержание которых состоит в выражении собственно эмотивного значения, выражается эмоциональное состояние субъекта речи; в высказываниях же с эмотивно-оценочным компонентом значения выражается эмоциональное отношение субъекта речи.

От иконического знака к символу — от конкретного к абстрактному. Процесс деиконизации звукоизобразительной лексики

Согласно универсальной классификации знаков Ч. Пирса [1], в зависимости от характера связи означаемого и означающего выделяются знаки-индексы (связь по смежности), знаки-иконы (связь по подобию) и знаки-символы (конвенциональная связь). Человеческий язык является сложной и многоуровневой символической системой, однако содержит некоторое количество индексальных и иконических элементов. 
Знаками-иконами в языке являются звукоизобразительные слова – звукоподражания и звукосимволизмы (мимические копии) [2]. Как показали исследования [3], иконическая лексика является неотъемлемой составляющей языков различных групп и семей. Однако, в отличие от лексики с конвенциональной связью между фонетическим обликом и денотатом, которая, претерпевая различные изменения в процессе исторического развития, так и остаётся символической по своей сути, лексика иконическая, эволюционируя, становится символической. 
В процессе деиконизации мы выделяем четыре последовательных стадии – от практически «чистого» иконического знака (подражательная вокализация) до слова, чьё иконическое происхождение можно обнаружить только путём этимологического анализа. Стадии выделяются в зависимости от степени конвенциональности структуры основы и относительной сохранности исходной семантики и фонетического облика. 
Скорость перехода от одной стадии к другой является индивидуальной у каждого слова. Однако различные типологические классы звукоподражаний и звукосимволизмов деиконизируются разными темпами. Фактором, ускоряющим разрушение исконной иконической ассоциативной связи звук-смысл у целых классов звукоизображений, являются регулярные фонетические изменения. 
Исследование, проведённое на материале около 3000 английских звукоизобразительных слов, возводимых к 1495 основам, показало, что примерно половина из них является словами поздних стадий деиконизации, и что скорость перехода от одной стадии к другой может исчисляться несколькими веками. Изученные звукоизображения – это слова, чьё иконическое происхождение было указано в лексикографических источниках, доказано путём этимологического анализа, в том числе путём сравнительно-исторической реконструкции. Те лексемы, которые достигли в процессе деиконизации последней из стадий в периоды, не охваченные этимологическими изысканиями, существуя в современных языках, ничем не выдают своего иконического происхождения. 
 Тот факт, что за письменно зафиксированную историю английского языка (VII-XX вв.), по нашим подсчётам, появилось около 800 новых, исконных звукоподражаний и звукосимволизмов, значительная часть из которых за это время перешла в разряд знаков-символов (как, например, слово lunch «ланч, обед», изначально – артикуляторный жест, передававший чавканье), говорит о том, что количество иконических элементов в языке может значительно превосходить даже самые смелые предположения. 
Семантическое развитие звукоизображений идёт по принципу от простого к сложному: конкретные, звуковые и мимео-звуковые значения со временем дополняются абстрактными. Например, и-е *tres- «тряска, дрожь» (образовано от звука, ср. рус. межд. дрр!) > лат. terrere «пугать» > (заимств. в англ.) terror «ужас». В целом процесс деиконизации можно охарактеризовать как постепенное смысловое развитие от конкретного к абстрактному, усугубляемое регулярными фонетическими изменениями. 
Примечательно, что историческая деиконизация звукоизобразительной лексики имеет много параллелей с развитием детской речи. На одном из ранних этапов становления детская речь наполнена большим количеством звукоизображений [4], но их доля в лексиконе начинает уменьшаться по мере развития мышления ребёнка. 

1. Пирс Ч. С. Избранные философские произведения. – М.: Логос, 2000 
 2. Воронин С.В. Основы фоносемантики. – М.: ЛЕНАНД, 2006 
 3. Hinton L., J. Nichols, J. Ohala (eds.) Sound Symbolism. – Cambridge: Cambridge University Press, 1994
4. Лепская Н. И. Язык ребёнка: онтогенез речевой коммуникации. – М.: РГГУ, 2013

Мы рассматриваем подтекст как результат организации текста, являющийся синтезом лингвистической и экстралингвистической информации, при условии обязательной опоры на пресуппозиции, прежде всего лингвистические.Мы установили, что подтекст возникает как следствие функционирования и сочетаемости разноуровневых собственно и несобственно лингвистических средств в рамках одного минимального контекста. В ходе дальнейшего взаимодействия подтексты разных видов формируют подтекстовое поле.

Гипотеза. Средством создания подтекста в художественном тексте может стать единица любого языкового уровня, инициирующая поиск подтекстовой информации в рамках определенного контекста. Будучи вербализованной реципиентом в условиях минимального контекста с учетом разного рода пресуппозиций, эксплицируемая информация образует ядро подтекстового поля. При линейном и трансформационном развертывании художественного текста происходит взаимодействие, взаимопроникновение и наложение подтекстовых полей, рассматриваемых реципиентом в качестве составляющих информативного поля текста.
 Достаточно сильная зависимость обнаружения скрытого смысла от воспринимающего субъекта, значительная вари­ативность глубины снимаемого имплицитного смыслового слоя породили мнение о полной эфемерности кате­гории подтекста. Подобное утверждение, однако, является серьезным заблуждением, ибо подтекст материально закреплен в тек­сте, только способы этого закрепления специфичны и тре­буют особой тщательности при восприятии и анализе. Следует различать нетерминологическое и терминологическое значение слова «подтекст», реализуемое им в языке и речи. Поскольку информативность рассматривается нами как универсальная категория текста, то смысл является обязательным компонентом, признаком, условием текста. При этом следует отметить, что смысл может совпадать с содержанием, а также расширять или сужать содержание, или информативное поле. Однако следует указать, что о равнозначности терминов «подтекст» и «скрытый смысл» можно говорить лишь в узком смысле: как об одном из компонентов парадигматической цепи «содержание – смысл». Эксплицируемая и вербализуемая реципиентом подтекстовая информация в одних случаях может рассматриваться как смысл, а в других – как составляющая смысла. Подтекст является результатом синтеза лингвистической и экстралингвистической информации, его индивидуальной характеристикой, которая складывается на базе актуализированного текстового представления, на базе структур вербальной памяти и вербализуется реципиентом с учетом разного рода пресуппозиций. Именно пресуппозиция дает возможность эксплицировать подтекст. Подтекст - это не способ организации текста, а результат такой организации.
 Выводы. 1. Подтекст – это некий скрытый пласт информации текста, (вос) создаваемый в сознании реципиента на основе авторского текста и вербализуемый им с учетом разного рода пресуппозиций. 2. Подтекст – лингвистический феномен, ибо он материально закреплен в тексте: в языковой материи текста содержатся сигналы, инициирующие поиск подтекста, вербализуемого читателем с учетом разного рода пресуппозиций. 3. Подтекст является результатом синтеза лингвистической и экстралингвистической информации. Минимальным линейным контекстом, в рамках которого реализуется подтекст, является словосочетание, затем следует предложение и дискурс. При трансформационном принципе расположения материала – целый текст и несколько текстов (интертекст). 4. Подтекст неоднороден, в художественных текстах представлены дескриптивный, коннотативный, фактуальный и содержательный подтексты. Так, например, в прозе конца ХХ века наиболее активны дескриптивный и коннотативный подтексты, реже реализуются фактуальный и содержательный. Среди содержательных чаще актуализируются нравственно-философский, мистический, религиозный, реже – социальный (политический) подтексты. 5. В рамках информативного поля текста может быть выделено подтекстовое поле с его онтологическими характеристиками, в основу описания которого положен принцип уровневого подхода к анализу подтекста.

Созидательное речевое воздействие как фактор развития субъектности

Вопрос речевого воздействия, как правило, сводится к обсуждению манипулятивных техник воздействия на сознание слушателя с тем, чтобы приобщить его к убеждениям говорящего, принудить к действию, необходимому говорящему. Однако, поскольку воздействие является одной из основных функций речи, но не всякое воздействие манипулятивно, следует различать и созидательное речевое воздействие, направленное на развитие личности слушающего, его способности к рефлексии, ответственности — его субъектности.

В настоящее время существует довольно большое количество литературы, посвященной речевому воздействию. Однако обсуждается, как правило, манипулятивное воздействие на сознание слушателя с тем, чтобы приобщить его к убеждениям говорящего, принудить к действию, необходимому говорящему. Все это применимо к политическому дискурсу, публичным выступлениям, рекламе, судебному дискурсу, в то время как речевому воздействию в психотерапевтическом, педагогическом и других видах дискурса, направленных на развитие личности слушающего, уделяется незначительное внимание.
Самым заметным источником по теме созидательного воздействия речи можно назвать книгу «Дом колдуньи» И. Черепановой, в которой раскрывается метод вербальной мифологизации личности, предполагающий тренинговую работу в группе и создание индивидуального мифа каждым участником тренинга. Также изучены интенции в психотерапевтическом дискурсе (Кириллова Е. И.). Однако, что касается речи как инструмента созидательного воздействия на другого человека в межличностной коммуникации и конкретных единиц такого воздействия, тема эта не раскрыта, несмотря на ее огромный потенциал – человека окружает огромное множество бытовых деструктивных и профессиональных манипулятивных речевых воздействий, а созидательные часто бывают случайными и стихийными. Есть мнение, что речевого воздействия в интересах слушающего быть не может. Изучение созидательного речевого воздействия поможет обеспечить экологию общения, где создаются не комплексы и подсознательные барьеры, а активизируется саморефлексия и стремление к развитию, личная ответственность за собственные решения - субъектность.
Созидательным речевым воздействием мы называем такое воздействие на сознание слушающего, которое провоцирует его на размышления о том, как он принимает самостоятельные решения, чего он сам хочет от собственной жизни и т.п., т.е. инициирует рефлексию по поводу собственной жизни слушающего, формирует его субъектность. Под субъектностью понимается ответственность за свою жизнь и принимаемые решения, осознанность. В психологии субъектность считается одним из атрибутов зрелой личности, однако ее развитие часто сопряжено с проблемами, связанными с большим количеством манипулятивного и деструктивного видов воздействия на самосознание личности, различными барьерами, возникающими в процессе формирования личности.
Поскольку созидательное речевое воздействие приобретает особенно важную роль в развитии личности, очевидна его значимость для родителей, педагогов, психологов, социальных работников. Однако этим сфера его применения не ограничивается, поскольку личность коммуникатора с высоко развитым самосознанием будет всегда стремиться воздействовать на окружающих созидательно.
Возможным методам и способам созидательного речевого воздействия и посвящена наша работа.

Воспоминания о детстве: особенности жанра в аспекте возрастных различий рассказчиков

Доклад посвящен выявлению специфики речевого жанра «воспоминание», обусловленной возрастными различиями рассказчиков. Материалом для наблюдения послужили тексты рассказов-воспоминаний о детстве информантов, представляющих две возрастные группы: молодежь и старшее поколение. Исследование проводится посредством характеристики диктумного содержания текстов воспоминаний, а также их модусного значения.

Одной из актуальных задач современного жанроведения является многоаспектное описание отдельных речевых жанров. Неоднократно оказывался в центре внимания лингвистов и жанр воспоминания, традиционно описываемый на материале речи носителей диалектов (например, в работах Т.А. Демешкиной, Л.Г. Гынгазовой, Н.В. Лагуты, Я.В. Мызниковой и др.). Под воспоминанием понимается мысленное или устное «воспроизведение локализованных во времени и пространстве образов прошлого»; при этом воспоминания о значимых для личности событиях, предметах и лицах обычно сопровождаются эмоциональными переживаниями, что определяет значимость для данного жанра категории оценки. Объектом исследования в настоящей статье являются воспоминания о детстве. 
 Материалом для данного исследования послужили записи устных рассказов-воспоминаний жителей Приморского края, представляющих две возрастные группы: молодежь (16 – 30 лет) и старшее поколение (55 – 85 лет). Анализ записанных рассказов проводился в семантическом аспекте, в качестве ключевых использованы понятия «диктум» и «модус». 
Как известно, диктум обозначает событийную рамку высказывания, в нем представлена объективная информация о событии, тогда как модус передает отношение говорящего к содержанию высказывания, его интерпретацию данного события. В ходе анализа текстов рассказов-воспоминаний о детстве мы обратили внимание на сходство их диктумного содержания (независимо от возраста), что позволило выделить несколько наиболее общих тематических групп: «Игры в детстве», «Школа», «Взаимоотношения братьев и сестер», «Взаимоотношения с другими детьми», «Семейные события». Однако некоторые темы оказываются специфичными только для одной из исследуемых групп: так, для рассказов-воспоминаний молодежи характерна тема «Детский сад», а для старшего поколения – темы «Традиции», «Образ жизни», «Бабушки и дедушки», «Еда», «Предметы быта». 
Несмотря на сходство диктумного содержания, воспоминания о детстве молодых людей и представителей старшего поколения различаются между собой в модусном значении – в частности, за счет различного проявления оценочности. 
Во-первых, данное различие заключается в оценке сходных фактов или событий в рассказах старших и младших информантов. Сравним, например, фрагменты рассказов-воспоминаний двух информантов 25 и 60 лет (тема «Школа», диктумное содержание – «моя школьная учительница»): 
 25 лет: Ну она молодая была и вообще какая-то заполошная/ у нас на уроках вообще по-моему каждый занимался чем хочет// На нее не реагировали//
60 лет: По литературе у нас Татьяна Игоревна была/ молоденькая такая/ хорошенькая/ очень красиво одевалась// Она как подруга нам была//
Один и тот же факт – молодость учителя – представители разных поколений оценивают по-разному: молодежь – отрицательно (молодость как недостаток, признак неопытности и некомпетентности), старшее поколение – положительно (молодая учительница как подруга). 
Во-вторых, воспоминания информантов старшего поколения часто завершаются обобщающим выводом, как правило, представляющим собой противопоставление «раньше» (с положительной оценкой) – «теперь» (с отрицательной оценкой). Например: Вот такое у нас было детство/ не то что вы сейчас/ растёте// Не знаете как постирать; А как мы купались! Если б ты видела как я ныряла с берега…/ А щас куда нырнёшь-то? Всё загажено кругом…//.
В-третьих, характерной особенностью воспоминаний о детстве информантов старшего поколения является совмещение отрицательной оценки описываемых событий и общего положительного вывода: Помню одевались/ пацаны все в ба́тьковых старых телогрейках/ драных/ но всё равно мы были счастливые советские дети (отрицательная оценка: в старых телогрейках/ драных – общий положительный вывод: но всё равно мы были счастливые советские дети). 
Таким образом, в аспекте семантики воспоминания о детстве имеют ряд общих особенностей, однако при этом наблюдаются и определенные специфические черты, обусловленные возрастными различиями информантов.

Редукция морфологических категорий при освоении русского языка как второго

В докладе анализируется явление морфологической редукции, заключающееся в том, что человек, осваивающий язык путем погружения в соответствующую языковую среду, сначала воспринимает словоформу как носитель лексического, но не грамматического значения. Лишь позднее, овладевая морфологическими категориями, он расчленяет ее и обретает способность конструировать словоформы самостоятельно.

Человек, осваивающий новый для него язык в естественной речевой среде, поставлен перед необходимостью выстроить собственную языковую систему со всеми ее модулями путем анализа (практически бессознательного) того речевого материала на данном языке, который получает в процессе диалога с его носителями. Конструирование индивидуальной языковой системы протекает не совсем так, как у ребенка, овладевающего данным языком как родным: огромным преимуществом ребенка является гармония коммуникативного, когнитивного и речевого развития, а также чрезвычайно благоприятная ситуация общения со взрослыми – основными «поставщиками» речевого инпута, умеющими приспосабливаться в общении с ребенком к его возможностям. Совсем другое дело - постижение нового языка инофоном, уже имеющим в своем распоряжении родной язык, способный удовлетворять его коммуникативные потребности, соответствующие возрасту и развитию. Он фактически лишен языковой поддержки со стороны носителей языка: современные исследования показывают, что большое число носителей языка не умеет в диалоге ориентироваться на уровень речевого развития своего иноязычного собеседника. При этом инофон любого возраста поставлен перед необходимостью иногда строить сложные по содержанию тексты, ощущая дефицит языковых лексических средств, не владея в достаточной степени морфологическими и синтаксическими правилами. Особую сложность для инофона представляет овладение морфологическими правилами, касающимися выбора граммем и их использования в разных контекстуальных условиях. Вследствие этого речь инофона характеризуется аграмматичностью и изобилует многочисленными ошибками. Принято считать, что главной их причиной является интерферирующее воздействие родного языка. Однако исследования А.А. Залевской и ее многочисленных последователей говорят о том, что отрицательная интерференция - болезнь скорее «классная» и характерна для ситуации учебного, но не естественного двуязычия. Опыт показывает, что в случае естественного двуязычия вторичная языковая система может формироваться и без прямого воздействия первой. Причем имеется прямая зависимость между способом формирования второго языка и возрастом человека, его осваивающего. Особенно четко различие в освоении языка как первого и как второго проявляется применительно к конструированию морфологического модуля. Освоить русскую морфологию – значит овладеть основными морфологическими единицами, а также их разнообразными семантическими и структурными функциями, определяющими правила их использования при порождении и восприятии речи. Несомненно, что инофон сначала воспринимает словоформу как носитель лексического, но не грамматического значения. Лишь позднее он расчленяет ее и обретает способность конструировать словоформы самостоятельно, основываясь на неких абстрактных образцах (моделях). Это происходит только в случае, если в его сознании уже сформирована система морфологических категорий, выстроенных в ряды – граммемы. Первоначальное состояние морфологической системы может быть названо нулевым: морфологические категории отсутствуют, редуцированы. Редукция морфологических категорий применительно к русскому языку означает невозможность передать значения числа и падежа существительных, наклонения, времени вида, лица глагола и т.п. В докладе будет показано, как постепенно формируется русская морфологическая система у азербайджанских детей и взрослых, проводится сопоставление с формированием морфологической системы русскоязычного ребенка. Выявляются общее и различное в последовательности и характере освоения морфологических категорий. Можно разграничить разные виды редукции: 1) редукцию морфологической категории в целом; 2) редукцию одной из граммем морфологической категории; 3) устранение вариативности способов выражения одного и того же морфологического значения (унификация формообразовательных аффиксов); 4) устранение периферийных семантических функций граммем; 5) устранение структурных (в первую очередь –согласовательных) функций граммем.

Особенности субъективных дефиниций казахских билингвальных детей

В докладе представлен материал, полученный в ходе применения экспериментального метода субъективных дефиниций в исследовании речи билингвальных казахских детей младшего школьного возраста. На основании тезауруса учебников для начальной школы был составлен список слов, состоящий из определенного количества наименований на каждом языке, при этом слово включалось и в казахский список, и в список слов русского языка; детей просили дать определения на том языке, которому принадлежит данное слово. В результате был выявлен ряд специфических особенностей субъективных дефиниций двуязычных детей.

В современном Казахстане социолингвистическая ситуация массового стабильного казахско-русского двуязычия формирует условия, позволяющие детям осваивать оба языка в естественных условиях. Нами был проведен эксперимент, в рамках которого удалось собрать и проанализировать лингвистический материал на двух языках; информантами явились школьники младших классов в возрасте от шести до одиннадцати лет, учащиеся школ с казахским языком обучения, а также контрольная группа монолингвальных детей, владеющих только русским языком. 
 Дефиниции вызывают научный интерес с точки зрения их способности представлять когнитивную информацию, отражающуюся в речи того или иного носителя языка; в психолингвистике существует так называемый экспериментальный метод субъективных дефиниций, называемый также методом определения понятий, применявшимся еще А.Р. Лурией в 30-х гг. прошлого столетия, суть которого состоит в том, что информанта просят дать определение или описать, что означает то или иное слово. 
 В докладе речь пойдет о дефинициях, полученных в ходе опроса двуязычных детей, при этом мы используем термины «дефиниция» и «определение» как синонимы. 
 Техника сбора материала была осуществлена следующим образом: на основании тезауруса казахстанских учебников для начальной школы был составлен список слов, состоящий из наиболее частотных наименований на каждом языке, причем каждое слово повторялось и в казахском списке, и в списке слов русского языка. Детей попросили дать определения на том языке, которому принадлежит данное слово. Опрос проводился в течение урока, дети могли сами выбирать, на какой список - на русском или казахском языке - им отвечать в первую очередь. 
 Описание функциональных характеристик концепта (“рот - этим можно говорить…”), определение с включением локализации описываемого понятия (“… оно находится на голове…”), подражание академическому стилю (“дождь - явление природы”), попытка оперирования родо-видовыми отношениями и генерализацией (“земля - планета…” и “деревня - это место…”), обосновывание на собственном примере (“…это твоя мама, которая …”) дают нам представление о когнитивном развитии младших школьников. Такие особенности,как демонстрация своих познаний на двух языках и переводные определения (“адам - человек”), языковое смешение в пределах одного определения (“язык - это тiл”), неразличение омонимов или паронимов (напр., “рана” vs. “рано”), лингвокультурологические познания языковых различий (напр., в области терминов родства) характеризуют билингвальную группу детей, в то время как дефиниции, начинающиеся словом “когда”, выделились как типичный вариант определений, характерных как для монолингвальных детей, так и для билингвальных. Детские словотворческие образования составили особую группу, отражающую морфолого-синтаксические особенности разноструктурных языков.

Первые прилагательные и наречия в речи русскоязычных детей в сопоставлении с корпусом CLEX

В статье рассматривается значение и употребление прилагательных и наречий в речи детей в возрасте от 18 до 36 мес., говорящих на разных языках. Для анализа и сопоставления использованы материалы корпусов семи языков, представленные на сайте CLEX.

В докладе рассматривается значение и употребление прилагательных и наречий в речи детей в возрасте от 18 до 36 мес., говорящих на разных языках. Для настоящего исследования использовался материал, представленный на сайте: http://www.cdi-clex.org/vocabulary/subscale/search/corpora/16): списки прилагательных и наречий («Descriptive words») и нормы речевого развития русскоязычных детей, полученные с помощью MacArthur-Bates Communicative Development Inventories (CDIs) – американского опросника, адаптированного исследовательским коллективом кафедры детской речи, в состав которой входил автор данной статьи, разработавший лексический раздел данного опросника. Русские данные сравнивались с данными, полученными в для языков (английского, датского, норвежского, немецкого, турецкого, мексиканского испанского и итальянского). В целом в начальных лексиконах детей в разных языках, отраженных в списках слов опросников, больше общих единиц. Это обусловлено двумя причинами. Во-первых, исходный список слов был один и тот же: источником для всех являлся опросник, над которым в течение 20 лет работали американские исследователи, а затем он был адаптирован для многих языков мира (около 40), в том числе и для ряда славянских. Во-вторых, состав начального детского лексикона определяется необходимостью назвать явления окружающего мира, передать определенный набор, «ассортимент» смыслов, «идей». В результате исследования были выделены следующие типы слов: 1) универсальные признаки, характерные для большинства языков (красивый, горячий, холодный, большой, маленький, грязный, чистый, вкусный, бедный; белый, красный, желтый, зеленый, черный, синий, коричневый, оранжевый; старый, новый, пустой, сломанный, ветреный; горячо, грязно, мокро, холодно, хорошо и др.), 2) значимые для нескольких языков (испуганный, липкий, последний, соленый, сладкий, горький, усталый); 3) редкие, особые, типичные только для одного-двух языков (похожий, теплый, настоящий, игрушечный есть лишь в русском, толстый и высокий – в русском и испанском, фиолетовый – в турецком и испанском, розовый и одинаковый – в испанском); 4) индивидуальные, отсутствующие в опросниках, обусловленные частотностью в инпуте (в русском: мятая и спелая – о ягоде, босая – о себе). Цветовые прилагательные являются безусловной универсалией во всех языках, но встретились в каждом из восьми сравниваемых языков не все, указанные выше: синего нет в турецком, коричневого – в испанском, оранжевого – в испанском, русском, турецком. Большинство типичных смыслов во всех опросниках выражено именно прилагательными или наречиями: маленький, грязный (или грязно), чистый, большой, пустой. Смысл вкусный в английском, испанском и турецком выражается только с помощью звукоподражаний и поэтому отсутствует в данной группе. Проанализированы также пары антонимических прилагательных (горячий – холодный, старый – новый, полный – пустой, мокрый – сухой, громкий – тихий, быстрый – медленный). При сопоставлении обнаружился доминатный для данного языка (или для нескольких языков) признак и было выделено два типа «доминантности»: 1) признак присутствует в опроснике, а его антоним отсутствует; 2) присутствуют оба антонима, но один из них является более частотным. Таким образом, основной набор прилагательных и наречий в разных языках определяется наиболее важными признаками, которые необходимо обозначить ребенку, поэтому большинство смыслов, выражаемых прилагательными, совпадают в разных языках. Это оценочные, параметрические и перцептивные (в том числе цветовые). Однако между начальными лексиконами детей, говорящих на разных языках, существуют значительные различия, обусловленные особенностями осваиваемого языка и культурными традициями каждого народа.

Квантитативные характеристики местоимений в речи ребенка раннего возраста

Ребенок относительно рано осваивает количественную оппозицию на материале существительных. Ф

Русскоязычный ребенок осваивает квантитативную оппозицию сравнительно рано. Первые формы множественного числа существительных отмечаются еще на этапе однословных высказываний, первые формы множественного числа, противопоставленные формам единственного, — в начале этапа двухсловных высказываний. Числовые последовательности (сочетания с другими словами в высказывании) возникают через несколько месяцев после первого противопоставления. Задачей данного исследования было проследить, как осваивается множественное число местоимений, при том что ребенок обычно начинает изменять местоимения позже, чем полнозначные слова, и грамматические характеристики осваиваются на основе уже существующей ментальной грамматической системы. Здесь рассматриваются местоимения, способные употребляться во множественном числе: притяжательные (лично-притяжательные и возвратно-притяжательное) и указательные местоимения-прилагательные, а также он. В качестве материала были использованы данные лонгитюдных наблюдений — родительские дневники и расшифровки аудио- и видеозаписей. Данные 6 детей (3 девочек и 3 мальчиков) позволяют проследить освоение всех интересующих нас местоимений. Первыми формами множественного числа у большинства детей являются эти и мои; несколько позже возникает они; затем такие и свои. Порядок появления форм в целом повторяет порядок появления соответствующих местоимений единственного числа, однако возраст, в котором отмечаются формы твои, наши и ваши, колеблется у разных детей. Возможно, это связано с редкостью данных форм в речевой продукции детей. Все местоименные формы множественного числа возникают тогда, когда множественные формы существительных уже присутствуют в речи; причем первые эти еще используются изолированно, а первые мои уже формируют сочетания с существительными. Можно отметить несколько особенностей, отличающих местоимения от существительных. Во-первых, общее количество форм множественного числа в речи ребенка невелико и составляет около 13% в среднем для всех местоимений (разброс от 4% для субстантивированного этот до 25% для притяжательных местоимений). Во-вторых, крайне невысоко разнообразие косвенных форм: если отсечь формы винительного падежа, омонимичные формам именительного, то у местоимений-прилагательных обнаруживаются лишь единичные косвенные употребления (таких, этими). Местоимение он, в свою очередь, имеет довольно развитую парадигму множественного числа: в речи детей регулярно фиксируются как формы их, ими, так и предложно-падежные конструкции у них, в них, на них, с ними и т.д. Этому способствует несколько факторов: как анафорическое местоимение, он сближается с существительными и способно употребляться в любых контекстах, характерных для существительных. К тому же, он — единственное из местоимений в нашем материале, форма винительного падежа множественного числа которого во всех контекстах отличается от формы именительного падежа. Отдельно следует упомянуть «замороженные» формы, которые ребенок использует гештальтно. Так, у трех детей из 6 первыми зафиксированными формами местоимения он были цитатные над ними, на них, их; форма они фиксируется примерно на месяц позже. Можно было бы предположить, что цитатные употребления также способствуют более равномерному развитию парадигмы, но замороженные формы других местоимений в цитатах (твоих, на этих) не оказывают подобного влияния. Таким образом, несмотря на то что формы множественного числа местоимений возникают тогда, когда на материале полнозначных имен категория уже освоена, до определенного возраста (в нашем материале по крайней мере до 4 лет) ребенок предпочитает оперировать в основном единственным числом: множественное число используется в несколько раз меньше, причем превалируют дефолтные формы. Это не относится к анафорическому местоимению он, которое по некоторым параметрам (порядок возникновения форм, их частотность в речи, полнота парадигмы) сближается с существительными.

Зависимость семантической структуры текста от социальных параметров говорящих

В докладе рассматривается зависимость ядра семантической структуры устного спонтанного текста (на примере текстов «О себе») от социальных параметров «гендер» и «образование». Представлены результаты пилотного эксперимента и отражены основные тенденции социального варьирования ядра семантической структуры устного текста, которые в дальнейшем могут быть как подтверждены, так и опровергнуты.

Интерес к семантической структуре текста отмечается в последней трети XX в. как среди лингвистов, так и среди психологов, специалистов по информатике и др. Под семантической структурой текста мы подразумеваем совокупность важных тем (полей) и подтем текста, семантических единиц, реализующих эти подтемы (поля) и разнообразных связей (семантических и грамматических) между единицами и темами/подтемами. Работа посвящена исследованию ядра семантической структуры устных спонтанных текстов одного типа и одной темы и определению границ варьирования семантической структуры спонтанных монологических текстов в текстах разных индивидов, в том числе – социального варьирования (для начала были взяты параметры «гендер» и «образование», в дальнейшем планируется увеличение числа изучаемых текстов и рассматриваемых параметров). Для пилотного эксперимента были взяты расшифровки аудиозаписей 8 спонтанных устных монологов «О себе» из архива лаборатории прикладных и экспериментальных лингвистических исследований при кафедре теоретического и прикладного языкознания Пермского государственного национального исследовательского университета. Социальные характеристики информантов, которые являются авторами изучаемых текстов, сбалансированы по факторам «гендер» (мужчина, женщина) и «образование» (высшее, среднее). Фактор «возраст» нами нивелировался, т.к. все информанты принадлежат к одной возрастной группе – 35 – 44 года. Анализ предварительного эксперимента показал, что есть семантические поля, на которые вероятно не распространяется влияние фактора «образование», например, поля ЧЕЛОВЕК, ПОЛ/ВОЗРАСТ, МЕСТО: количество информантов, которые выделили эти поля в текстах, не различается у лиц со средним и высшим образованием. Несмотря на маленький объем исследуемых текстов, можно выявить тенденции влияния фактора «образование». В ядро семантической структуры текста поле РОДСТВЕННЫЕ ОТНОШЕНИЯ вошло только у информантов с высшим образованием. Скорее всего, для людей с высшим образованием связь с родственниками, близкими, ощущение себя частью семьи важнее, чем для людей со средним образование. Однако, для людей со средним образованием важнее оказываются отношениями не с родственниками, а с друзьями. Об этом свидетельствует тот факт, что поле ДРУЖЕСКИЕ ОТНОШЕНИЯ в ядре семантической структуры текста встречается только у людей со средним образованием. В ядро семантической структуры текстов только людей с высшим образованием вошли поля КУЛЬТУРА и ОБРАЗОВАНИЕ. Вероятно, образование сильно влияет на потребность человека в духовном и культурном развитии. Поле Я чаще встречается в ядре семантической структуры текстов людей со средним образованием, их тексты более эгоцентричны. На наш взгляд, образование может сильно влиять на уровень эгоцентризма текста. Влияние фактора «гендер» не так заметно, как влияние фактора «образование» (на маленьком объеме текстов сложно определить тенденции влияния). Тем не менее видно, что поле Я встретилось в ядре семантической структуры текста чаще у женщин, т.е. тексты женщин чуть более эгоцентричны. Возможно, женщинам важнее «вписать себя» в окружающую действительность, определиться со своей ролью в жизни. Кроме того, только в текстах мужчин как ядерные реализованы семантические поля ВОЕННАЯ СЛУЖБА, ОЦЕНКА, КАЧЕСТВО, ОБРАЗОВАНИЕ, ВРЕМЯ СУЩЕСТВОВАНИЕ. С одной стороны, мы наблюдаем в этом отражение опыта социальной группы, с другой – внимание к осмыслению философских основ жизни. Интересно, что деятельность также осмысляется мужчинами и женщинами по-разному: мужчины включили в ядерную зону всякую АКТИВНУЮ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ, в то время как женщины скорее делают акцент на ПРОФЕССИОНАЛЬНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ и ДОСУГЕ. На основании проведенного предварительного анализа семантической структуры текстов можно говорить об устойчивой и вариативной частях структуры.

Стратегии вежливости и властные полномочия: осуществление директивных речевых актов на рабочем месте

В докладе будут рассмотрены примеры директивных речевых актов одного человека (руководителя небольшой компании), обращенных к различным собеседникам. При анализе материала используется модель вежливости П. Браун и С. Левинсона (для описания средств лингвистической вежливости: лексико-грамматических и просодических) в сочетании с дискурсивным подходом (учитываются контекстуальные детали и реакция собеседника).

Разработка универсальной теории вежливости П. Браун и С. Левинсоном (Brown, Levinson 2008 (1978)) послужила толчком к проведению многочисленных исследований частотных речевых актов (РА) в разных культурах[1]. Как правило, в рамках контрастивной прагматики объектом исследований становились не реальные речевые отрезки, а единицы, полученные в ходе анкетирования (см., напр.: Blum-Kulka, Olshtain 1984). В конце 1990-х − начале 2000-х годов был задан вектор смены парадигмы в прагматических исследованиях. В центре внимания оказываются отрезки реального дискурса, а также интерпретация и восприятие носителей языка (что в современной литературе принято называть politeness1, см., напр.: Watts 2003; JournalofPolitenessResearch2008−2014).
В докладе будут рассмотрены примеры директивных речевых актов одного человека (руководителя небольшой компании), обращенных к различным собеседникам. Этот материал является частью корпуса аудио- и видео- записей, сделанных для объемного исследования вежливости в русскоязычной культуре.
При анализе материала соединены различные подходы к изучению вежливости: дискурсивный, с максимально полным учетом контекста ситуации, и «универсалистский», основанный на классической модели[2] Браун и Левинсона (Brown, Levinson 2008). При этом помимо лексико-грамматического компонента внимание уделяется просодическому (о роли просодики в интерпретации (не)вежливости в английском и романских языках см. Culpeper 2011; Journal of Politeness 2014). Зачастую именно от интонации и зависит то, как будет воспринят директивный речевой акт – как просьба или как указание.
На осуществление директивных РА влияет особенность взаимодействия в рамках рабочего процесса данной компании: достаточно авторитарное управление компанией сочетается с приятельскими отношениями между руководителем и некоторыми подчиненными. В общении выделяются ролевой и личностный компоненты; для первого характерны прямые РА с подчеркиванием статуса говорящего, для второго – солидарные стратегии вежливости.
Материал демонстрирует вариативность осуществления директивных РА в зависимости от следующих факторов:
1. Статуса собеседника (младший подчиненный/ старший подчиненный/ человек с более высоким статусом в данной ситуации, в частности – представитель государственного проверяющего органа).
2. Формальности ситуации общения (неформальное общение/ повседневное рабочее взаимодействие/ официальное совещание/ проверка государственного органа).
3. Предмета просьбы/ указания (просьба личного характера/ дополнительное рабочее задание/ однозначно рабочая обязанность).
Литература: Blum-Kulka et al. 1984 Blum-Kulka, S. Olshtain, E. Requests and Apologies: A Cross-cultural Study of Realization Patterns (CCSARP) // Applied Linguistics 5(3), 1984. − pp.196−213.Brown, Levinson 2008 Brown P., Levinson S. Politeness: Some Universals in Language Usage. Cambridge: CambridgeUniv. Press, 2008 (1978).Culpeper 2011 Culpeper J. “It’s not what you said, It’s how you said it!”: Prosody and impoliteness. // Discursive Approaches to Politeness. ed. by LRPG. Berlin/Boston, 2011: 57-83.Journal of Politeness Research: Language. Behaviour. Culture. ed. by Grainger K., De Gruyter Mouton. 2003-2014 (2 выпуска в год). Journal of Politeness Research 2014 Journal of Politeness. Vol.10.Special Issue: The prosodic expression of linguistic im/politeness in Romance Languages, ed. by Grainger K., De Gruyter Mouton. 2014.Watts 2003 Watts R. J. Politeness, Cambridge, 2003. 
 [1]См., напр., библиографию новейших работ по разным речевым актам: http://www.carla.umn.edu/speechacts/bibliography.). [2]В т.ч. используется формула расчета угрозы социальному лицу: W=D(S,H) + P(H,S) + R , где W − весомость РА, угрожающего СЛ, D − социальная дистанция между собеседниками, P (relativepower) (S на Н) − относительная сила – мера оценки Н своих планов и своего CЛ по отношению к планам и СЛ S.

В докладе представлены результаты исследования, выполняемого в рамках нового междисциплинарного направления — эколингвистики и посвященного разработке системы принципов эколингвистического анализа газетного текста. В работе формулируется три принципа эколингвистческого анализа для выявления структурных характеристик и особенностей функционирования стандартных и субстандартных лексических единиц в газетных текстах русского и английского языков.

В настоящее время наблюдается процесс экологизации различных отраслей знания, включая лингвистику. В фокусе отечественных и зарубежных эколингвистических исследований находятся следующие аспекты: 1) сохранение многообразия языков; 2) экологические концепции овладения языком и обучения иностранным языкам; 3) деградация и загрязнение речи носителей того или иного языка; 4) языковые особенности текстов, посвященных экологическим проблемам окружающей среды; 5) лингвистические аспекты экологической рекламы. 
Таким образом, эколингвистический подход постепенно дифференцируется в своей методологии, объектной и предметной областях; реализуется в разнообразных направлениях. Принципиальным, на наш взгляд, становится вопрос более тесного взаимодействия лингвистики и экологии в области терминологии и методологического инструментария. В связи с этим в настоящей работе представлены три основных эколингвистических принципа анализа газетного текста – 1) принцип эмерджентности, 2) принцип взаимодействия системы и окружающей среды, 3) принцип токсиканта. Для исследования выбраны британские и российские газеты, представляющие свои материалы на Интернет-сайтах, имеющие большой тираж и освещающие широкий круг тем: «Российская газета», «Новая газета», «Коммерсант», «Аргументы и факты», «Экспресс», «The Guardian Weekly», «The Daily Telegraph», «The Daily Mail», «The Daily Express», «The Daily Mirror». Анализируемые статьи указанных выше изданий посвящены украинским событиям. 
Эколингвистическое описание газетных текстов проводится в следующей последовательности: дается название экологического принципа или закона, раскрывается его основное содержание, демонстрируется, как тот или иной принцип работает на исследуемом лингвистическом материале.
Так, согласно принципу эмерджентности любая система представляет собой объединение с определенной структурой, открытыми внешними границами и особыми свойствами. Особыми характеристиками анализируемых текстов с точки зрения эколингвистического подхода является их многокомпонентность, иерархичность, незамкнутость, подвижность внешних и внутренних границ. 
Согласно принципу 2 между окружающей средой и важным общественно-политическим событием (события на территории Украины), и тем, как это событие освещается в материалах русскоязычных и англоязычных газет имеется двунаправленная связь. С одной стороны, событие определяет выбор лексем, в частности, формирует ряды контекстуальных синонимов в газетах, с другой стороны, язык статей, употребляемые языковые средства оказывают влияние на читателя, формируя его позицию по отношению к происходящему. 
Принцип 3 позволяет определить коэффициент насыщенности анализируемых текстов стилистически сниженными единицами – процентное соотношение между количеством стилистически отмеченных лексем и общим количеством единиц в газетном тексте. Исследование показало, что, и русскоязычные, и англоязычные газеты не прибегают к агрессивному использованию сниженных элементов; тогда как отдельные коллоквиальные и субстандартные лексемы расставляют акценты и вызывают эмоциональный отклик у читателей.

Перлокутивный эффект: выбор речевых стратегий (на материале политического рекламного дискурса)

Рекламный дискурс, являясь разновидностью институционального общения, направлен на то, чтобы побудить адресата к необходимому для адресанта действию. В соответствии с предметом рекламы представляется возможным выделить три вида рекламного дискурса: коммерческий, социальный и политический, каждый из которых обладает своими ценностями, обусловленными разницей базовых концептов. Под политической рекламной коммуникацией мы понимаем совокупность медиа-текстов разных жанров, сконцентрированных вокруг определённого политического события; формой, которая объединяет политический дискурс и дискурс средств массовой информации. Принято считать, что интенциональную базу политического дискурса составляет борьба за власть, что предопределяет его основные функции и способы их реализации, т.е. речевые акты, стратегии и тактики. Рекламный текст (вербальный и невербальный его компоненты) выполняют не одну, а несколько функций. Исследование указывает и на довольно активное сочетание типов речевых актов в рамках одного рекламного текста. Использование того или иного типа речевого акта, либо их сочетаний в рекламном сообщении, не является спонтанным выбором, поскольку данный выбор должен соответствовать определенной коммуникативной ситуации и иллокутивной цели высказывания. Поскольку интенциональную базу политического рекламного дискурса составляет борьба за власть, это условие и предопределяет основные функции и способы реализации, речевые стратегии и тактики, обращение к тем или иным речевым актам. В качестве основного подхода к разделению речевых актов на группы, которые характеризуются определенными общими признаками и отражают тот или иной аспект вербальной коммуникации, принимается иллокутивно-перформативный подход, представляющий распределение речевых актов в определенные классы в соответствии с иллокутивной силой входящих в них высказываний. Интенция адресанта может быть выражена с помощью перформативного глагола, который находится на поверхностной структуре высказывания, либо в глубинной структуре высказывания. Поскольку перформативный глагол является тестером типа речевого акта, то в нашем исследовании мы учитывали способность некоторых перформативных глаголов номинировать несколько речевых намерений; решающим фактором при распределении речевых актов в классы на основе иллокутивно-перформативного подхода является основное лексическое значение глагола. Анализируя рекламные тексты, мы принимаем во внимание тот факт, что высказывание выступает одновременно в качестве продукта речевого акта и в качестве инструмента достижения цели. В зависимости от условий совершения речевого акта он может считаться успешным/неуспешным. Исследуя условия успешности коммуникативного акта, было установлено, что многие из данных условий связаны с адресатом, а цель коммуникативного акта определяет адресант1. Автор текста моделирует типового адресата, осуществляя коммуникативный акт, рассчитанный на определенную целевую аудиторию. Анализ источников дает нам основание констатировать тот факт, что конечная цель рекламной коммуникации, в том числе и политической, – это интенция директивности, т.е. «заставить» адресата выполнить некое действие. В этом случае обращение к различным речевым актам и их сочетаниях в рамках высказывания является промежуточным шагом для реализации основной интенции – директивной. Очевиден и тот факт, что исследования рекламного дискурса должно базироваться на принципах полимодусности, что предполагает использование научного инструментария не только традиционной филологии, но и социолингвистики, психолингвистики, лингвокультурологии, семиотики и ряда других научных направлений, что объясняется многогранностью и неоднозначностью такого явления, как рекламная коммуникация. 1.Гордон Д., Лакофф Дж. Постулаты речевого общения // Новое в зарубежной лингвистике. Вып.16. Лингвистическая прагматика. М.: Прогресс, 1985. С. 276-302.

Прагматический аспект деятельности двуязычного call-центра сотовой компании в Республике Татарстан

Цель доклада — обсуждение результатов сотрудничества автора с call-центром сотовой компании, предоставляющей услуги своим абонентам на татарском и русском языках. В рамках сотрудничества впервые на татарском языке смоделированы коммуникативные ситуации для операторов центра поддержки абонентов, сформулированы стандартные фразы, использование которых позволит значительно снизить потенциальную возможность возникновения коммуникативных сбоев в деятельности операторов. Формирующийся татарский дискурс мобильной связи расширяет сферу функционирования татарского языка.

За двадцать с лишним лет, прошедших с момента принятия Закона Республики Татарстан «О языках народов Республики Татарстан», языковая ситуация в Татарстане претерпела значительные изменения, касающиеся публичного использования татарского языка и расширения его общественных функций. Поддержкой государственных языков в Республике Татарстан занимаются не только государственные структуры, но и различные частные компании, корпорации. В частности, ОАО «ВымпелКом» запускает уникальный проект «Комплексное обслуживание абонентов Билайн на татарском языке». Перед запуском проекта 16 сотрудников call-центра прошли специальное обучение по обслуживанию абонентов на татарском языке. Совместно с сотрудниками call-центра нами были смоделированы коммуникативные ситуации ("приветствие", "ожидание на линии", "идентификация абонента", "переключение разговора на электронный автоответчик", "решение технической проблемы", "конфиденциальность информации" и т.д.), возникающие при общении оператора с абонентом, что позволит значительно снизить потенциальную возможность возникновения сбоев в коммуникативной деятельности call-центра. Эффективность профессиональной деятельности оператора зависит от многих факторов, характеризующихся следующими дискурсивными признаками: динамичностью и процессуальностью, коммуникативностью, персонифицированностью, ситуативной обусловленностью, коннотативностью, социальной и культурологической маркированностью. Особое место среди них занимает успешная коммуникативная деятельность специалиста центра как основа продуктивных взаимоотношений, достижения взаимопонимания и реализации целей и задач профессиональной деятельности.

Понимание английских междометий русскими эмигрантами, проживающими в США

В докладе представлены результаты эмпирического исследования, целью которого являлось изучение способности русских эмигрантов, проживающих в Америке (на примере штата Вермонт), понимать английские междометия. Особое внимание уделяется анализу тех междометных высказываний вторичной языковой системы, которые представляют наибольшую трудность для понимания русскоязычных билингвов. Также рассматриваются факторы, влияющие на способность носителей русского языка понимать иноязычные междометия.

1.Междометия представляют собой неизменяемую часть речи, лишенную номинативной функции, служащую для выражения чувств, душевных состояний и других эмоционально-волевых реакций на окружающую действительность и выступающую в коммуникации в качестве самостоятельного высказывания. По своему составу междометия подразделяются на первичные и производные. Решающую роль в формировании конкретного значения междометий часто играют их просодические особенности, а также языковой контекст и ситуация общения. Поскольку междометия одного языка отличаются от междометий другого языка, понимание иноязычных междометий может вызвать определенные трудности у индивидов, изучающих второй язык. 2.Целью настоящего исследования стало выявление первичных и производных английских междометий, которые являются проблематичными для понимания носителей русского языка, проживающих в Америке. В исследовании приняли участие 20 русскоязычных билингвов разных возрастных групп, проживающих в «неродной» языковой среде не менее одного года. 3.Автором доклада был разработан прагматический тест на аудирование, состоящий из 40 разговорных мини-диалогов, где в качестве ответных реплик были представлены первичные и производные междометные высказывания-реакции. Данные речевые мини-ситуации были озвучены 4 американцами европейского происхождения. Информанты прослушивали каждый диалог только один раз, а затем выбирали один ответ из четырех предложенных вариантов, которые представляли собой апелляцию к именам чувств или других толкований, перечисленных в традиционных словарях (Longman Advanced American Dictionary и Merriam-Webster’s Collegiate Dictionary). 4.В результате изучения и обработки данных было выявлено, что понимание производных междометий вызвало больше затруднений у информантов, хотя, в целом, разница в процентном соотношении неправильных ответов по первичным и производным междометиям не представляется значительной (48% и 52%). Интересно, что одними из наиболее проблематичных для понимания оказались английские междометия, имеющие сходное звуковое оформление с русскими междометиями, но отличающиеся своими значениями. Например, 18 информантов (90%) не смогли правильно определить семантическую функцию междометия phooey (выражающего разочарование), предположительно соотнеся его с русским «брезгливым» междометием фу. Неправильное понимание значения междометия ugh (выражающего сильное неудовольствие) – еще один наглядный пример возможного, так называемого явления интерференции. Напротив, понимание английских междометий со схожим звучанием и семантикой (aha/ага, okay/океу, hooray/ура, hm/хм и sh/ш) не вызвало никаких затруднений у информантов. 5.Просодические свойства английских междометий (интонация и высота тона) значительно усложняли задачу информантов. Так, например, коммуникативно-прагматическая установка и функция междометия oh dear диктовалась интонационной конфигурацией тона. Когда это междометное высказывание произносилось низким, нисходящим тоном, говорящий выражал свое уныние, а когда это же самое междометие произносилось высоким, восходяще-нисходящим тоном, это сигнализировало о том, что диктор очень удивлен услышанным. Однако 50% информантов в первом случае ошибочно посчитали, что междометие oh dear выразило эмоцию удивления, а во втором случае 35% информантов неправильно решили, что говорящий был раздражен. 6.В результате корреляционного анализа данных анкеты, разработанной с целью получения сведений об участниках исследования, и тестовых ответов информантов было выявлено, что такие факторы, как высокий уровень языковой компетентности билингвов, широкий доступ к общению с носителями английского языка и продолжительность проживания в США способствовали хорошему пониманию английских междометий.

Сопоставительный анализ прилагательных в аспекте номинации беженцев (на материале СМИ РФ, США и ФРГ)

Доклад посвящен сопоставлению лексико-семантических групп прилагательных в аспекте обозначения беженцев в СМИ РФ, США и ФРГ. Исследовались параметры номинации беженцев именами прилагательными, функциональные характеристики атрибутивных конструкций и предикатов, в состав которых входят прилагательные.

Изучение имени прилагательного в лингвистике происходит с разных позиций. В нашей работе мы рассматриваем прилагательное как элемент номинации, содержательным аспектом которой является обозначение объектов окружающего мира. Формальный аспект номинации включает языковые средства, осуществляющие номинацию. Имена прилагательные являются одной из самых многочисленных частей речи после существительного в английском, немецком и русском языках. В основе семантики прилагательных лежит категория качества. Прилагательное как единица языковой номинации обозначает признак, выделяющий обозначаемое из класса однородных объектов с целью его идентификации. Признак, обозначаемый прилагательным, рассматривается не изолированно, а в составе атрибутивного словосочетания или предиката. Параметры выделения признака обозначаемого связаны с когнитивной деятельностью человека. В разных языках у одного и того же объекта номинации выделяются разные признаки и соответственно разные языковые средства обозначения. Сопоставление позволяет выявить различные типы номинаций одной и той же реалии в разных языках. Важная роль в обозначении беженцев принадлежит атрибутивным конструкциям, поскольку номинация считается производной атрибуции, а атрибутивная функция является первичной функцией прилагательных как части речи. Атрибутивные конструкции представляют собой словосочетания с существительным в качестве опорного слова и осуществляют полиноминацию: номинацию лица и признака. Опорным существительным атрибутивного словосочетания в английском, немецком и русском языках в нашем исследовании является «Flüchtlinge, беженцы, refugees». На базе текстов СМИ РФ, США и ФРГ исследовались параметры номинации беженцев именами прилагательными, функциональные характеристики атрибутивных конструкций и предикатов, в состав которых входят прилагательные. Прототипическим значением прилагательного является обозначение признака не только как качества, свойства, но и как отношения, определяющего мнение об обозначаемом. В дискурсе прилагательные рассматриваются как обозначения признака и как знаки оценки. Оценочность связана с языковой личностью и социальным контекстом.

Английский язык в комментариях к русским и арабским блогам (на материале российских и ливанских блогов)

Данная работа — результат сопоставительного социолингвистического исследования комментариев в арабских и русских блогах, а именно использования в них английских слов, фраз и предложений. Автор приводит предпосылки, которые привели к их распространению, а также случаи их употребления и его причины и мотивы. Между ними проводятся параллели, сопоставляются их различия в российской и ливанской блогосфере.

Возможно, самая важная черта блогосферы - это наличие комментариев. Они являются продолжением записей блога, а также частично характеризуют его аудиторию. Мы рассмотрели десять наиболее популярных блогов России и Ливана и сделали попытку проанализировать одну из лингвистических особенностей комментариев. Одной из отличительных черт ливанской блогосферы является комментирование на английском языке, либо на смеси английского и арабского. Причиной данного явления считают историю становления блогов в арабском мире. Первые блоги появились в США, и изначально их языком был английский. В связи с техническими сложностями передачи арабского шрифта, а также нацеленностью первых блогеров на иностранную аудиторию, это был первый и долгое время единственный язык блогосферы в арабских странах, что наложило особый отпечаток на языковую ситуацию в арабской блогосфере. Кроме того, ливанская система высшего образования предполагает обучение на английском языке. Как показывает статистика, большинство ливанских блогеров - образованные люди с доходом выше среднего в стране. Комментируя на английском языке, адресант реализует опознавательную функцию языка, признаёт статус адресата. Английские фразы используются в комметариях к полностью арабоязычным записям, причем нередко комментирующие смешивают ливанский диалект, записанный латинской графикой, называемой арабизи (3arabeezi - особая смесь латинских букв и цифр, используемая арабами для передачи своего диалекта или современного литературного арабского языка отчасти как наследие того периода, когда большинство компьютеров не поддерживали арабский шрифт, отчасти в силу отсутствия арабской клавиатуры), и собственно английские фразы. Исследования арабской блогосферы, проведенные некоторыми зарубежными учёными показывают, что английский язык для большинства блогеров, пишущих на английском языке, не являясь его носителями, обладает большей степенью престижа.[1] Этот факт справедлив и в отношении людей, комментирующих блоги. Использование местного диалекта добавляет эмоциональной выразительности, и, чтобы одновременно достичь выразительности и подчеркнуть свой социальный статус, люди пишут смешанные комментарии. Носители русского языка, благодаря отсутствию технических препятствий, сразу смогли выражать себя в блогах на родном языке. Первоначально среди русскоязычных пользователей интернета было много эмигрантов, проживающих в США и Израиле. Они привнесли в язык Интернета немало англоязычных заимствований, однако писали на кириллице. Как и в Ливане, в России большинство блогеров - образованные люди с доходом выше среднего. В русской и российской блогосфере лишь малое число блогеров, пишущих на английском языке. Тем не менее, анализ комментариев показал, что к полностью русскоязычной записи может быть оставлен комментарий на английском языке. В большинстве случаев на английском языке были написаны оскорбления, причем часто с ошибками. Таким образом, применение английского языка в комментариях русских блогов характерно для адресанта с деструктивной стратегией поведения. При этом, также руководствуясь соображениями "престижа" английского языка, агрессивно настроенный адресант пытается дистанцировать себя от адресата. Кроме того, были замечены одиночные номинативные конструкции, такие как "PROFIT", "Fail", "Win", связанные с оценочными суждениями. Эти слова являются заимствованным языковым шаблоном англоязычного Интернета. Итак, в ливанских и в русских блогах встречаются комментарии на английском языке, часто написанные по соображениям престижа, при этом языковые стратегии комментирующих разнятся. Литература 1. Al-Arfaj A. In Pursuit of a Public: Following Khaleeji Women in the Blogosphere // University of Minnesota Digital Conservancy URL: http://conservancy.umn.edu/bitstream/92948/1/Al-Arfaj_Amna_June2010.pdf [свободный]

В докладе рассматриваются попытки создания единого литературного языка в Норвегии. Приводятся и исторические, социальные, географические и политические факторы, обусловившие отказ норвежцев от единого литературного языка и сохранение разнообразия языковых форм, как устных, так и письменных. Также рассматривается изменение роли диалектов в языковой ситуации Норвегии.

Языковая ситуация Норвегии обусловлена культурно-исторических развитием. Во время унии с Данией во всех официальных сферах использовался датский язык, особенно в письменной форме. Первая половина XIX века — это расцвет национал-романтизма в Европе, который характеризовался ростом национального самосознания, подъемом национально-освободительного движения, а также интересом к родному языку. Все это побуждает некоторых деятелей культуры, интеллигенции к сознательному и целенаправленному решению проблем стандартизации и кодификации норм литературного языка в Норвегии. Решение вопроса о национальном языке сопровождалось активными дебатами и спорами. Было предложено два пути для создания собственного литературного языка. Первый — это норвегизация датско-норвежского языка, второй — создание новой собственно норвежской письменной нормы на основе диалектов. Несмотря на то, что все старания интеллигенции были направлены на создание единого литературного языка, сами носители по большей части стремились сохранить свои этноязыковые особенности. В 1905 году Норвегия получила полную самостоятельность от Швеции и стала независимым государством. В связи с тенденциями к созданию отдельного государства общество охватывает идея о том, что в едином государстве должен быть единый, общий для всех литературный язык. Таким образом, в Норвегии начинают говорить о сближении двух вариантов письменных литературных норм вплоть до их полного слияния в единую норму — это направление получило название «идеологии самнорска». История норвежского языка в первой половине XX века — это череда реформ правописания (1907, 1917 и 1938 гг.), нацеленных на устранение специфических датских черт, сближение риксмола и ландсмола и слияния их в самнорск. Переломным моментом стала Вторая мировая война. В Норвегии в первые годы после войны в языковой ситуации можно отметить две тенденции. Первая касалась реформы 1938 года, главным результатом которой стало то, что в каждом варианте письменной нормы возникли два подтипа — радикальный и консервативный. Радикальные подтипы букмола и новонорвежского достаточно близки друг другу и включают большое количество диалектных слов и грамматических форм; консервативные подтипы, напротив, сохраняют традиционные формы. Вторая тенденция касалась падения популярности новонорвежского языка. Если в 1941 году 34,1% учащихся школ Норвегии обучались этой литературной норме в качестве основной, и вплоть до 1944 года отмечался устойчивый рост числа сторонников, то к 1961 году число сократилось до 20,5%, к 1971 году — до 17%, а к 2005 году — до 14%. В начале 1960-х языковая борьба начала спадать. Идея сближения двух языковых форм стала отходить на второй план. В 1964 году министерство по делам церкви и образования учредило комитет, который должен был курировать языковую ситуацию и способствовать установлению мира между противоборствующими сторонами. Комитет получил имя по своему председателю профессору Хансу Вогту — комитет Вогта. В 1970 году Стортинг вынес решение о создании Норвежского языкового совета. Основной целью совета стало сохранение существующей языковой традиции и достижение стабильности языковой ситуации в стране. На сегодняшний день языковая ситуация в Норвегии более или менее стабилизировалась, но противоборствующие организации продолжают свою деятельность. Особая активность наблюдается в лагере сторонников новонорвежского языка. Они борются за реальное равноправие между новонорвежским и букмолом. Итак, унифицировать, а затем и кодифицировать единый литературный язык норвежцам не удалось. Королевство Норвегия — относительно молодое государство, становление которого сопровождалось больше поиском норвежцев собственной идентичности и противопоставлением собственного языка и культурного наследия, в первую очередь, Дании, чем стремлением создать единый литературный язык, и это привело к усилению статуса диалектов.

Языковой стресс и языковая биография (на материале карельского языка)

В докладе рассматриваются последствия языкового стресса, воздействию которого подверглись представители «среднего» поколения карелов, родившихся в послевоенные годы. Испытанный в детские годы языковой стресс повлиял на дальнейшую языковую биографию, языковое поведение и языковые семейные связи. В качестве фактического материала привлечены биографические истории, рассказанные информантами-карелами во время поездок в районы проживания всех групп карельского населения Республики Карелия в 2011–2013 гг.

Изучая языковую ситуацию в разных районах Республики Карелия, при проведении интервью от некоторых представителей среднего поколения карелов (а также представителей более старшего возраста) не раз приходилось слышать о том, что карельским языком они владеют плохо или не владеют совсем. Причиной явился испытанный в школьные годы языковой стресс. Попадая в русскоязычные учебные заведения из карельских семей со знанием только родного языка, дети были вынуждены полностью переучиваться, менять свое языковое сознание. Языковые табу остались в памяти людей на уровне приобретенного инстинкта самосохранения. В результате в семьях нарушилась языковая трансмиссия, произошла утрата передачи языка от старшего поколения к младшему. Последствия языкового стресса можно классифицировать следующим образом: 1) довольно часто слабое (чаще всего пассивное) владение карельским языком; 2) утрата передачи языка следующему поколению; 3) нежелание говорить на карельском языке (в случае владения им) или отказ учить язык (в случае незнания языка) в современных условиях, когда не существует запретов на изучение языка, создана сеть языковых курсов и т.д.

В автономной области Италии Валь д’Аосте официально признаны два языка — французский и итальянский. Однако законодательно закрепленный паритет двух упомянутых языков в области администрации, образования и т. д. не реализуется в действительности. Кроме того, значительная часть населения (≈ 15%) говорит еще на одном языке — франкопровансальском (называемом его носителями patois, patoué). В настоящем докладе будет описана фактическая языковая ситуация, определены причины существующей триглоссии и выявлено функциональное распределения языков на территории Валь д’Аосты.

Курбанова Камилла Искандеровна 
к.ф.н., преп. Московский государственный университет имени М.В.Ломоносова 
 Социолингвистическая ситуация в Валь д’Аосте 

В Валь д’Аосте, пограничной области на северо-западе Италии, развито многоязычие или, по меньшей мере, трехъязычие: вальдостанцы являются носителями итальянского, французского и франкопровансальского языков. С 1948г. Валь д’Аоста пользуется автономным статусом, установленным конституцией Италии, в соответствии с которым в этом регионе официально признаны два языка – французский и итальянский. Паритет французского и итальянского языков установлен законодательно, публикуемые документы должны составляться на обоих языках (за исключением судопроизводства, в котором только итальянский имеет юридическую силу), административные работники должны быть вальдостанцами или представителями других областей Италии, владеющими французским языком и т.д. Специальный статут Валь д’Аосты (Statut spécial de la Vallée d’Aoste / Statuto speciale della Valle d'Aosta) предусматривает двуязычное обучение в начальных и средних школах, где должно отводиться равное количество часов преподавания на французском и итальянском языках. Что касается франкопровансальского языка, то он, как следует из вышесказанного, не является официальным, в некоторых школах франкопровансальский изучается как факультативный, административная документация не ведется на этом языке, тем не менее существуют центры по сохранению культурного и лингвистического наследия Валь д’Аосты в целом и франкопровансальских говоров в частности, напр., BREL (Bureau régional pour l’ethnologie et la linguistique).
Однако законодательно закрепленное и фактическое положение языковой системы в Долине Аосты не соответствуют друг другу. Целью настоящего доклада является определение фактической языковой ситуации, описание функционального распределения языков на территории Валь д’Аосты, а также выявление социальной иерархии этих языков.

Речевые практики, способствующие сохранению компетенции в малом языке в период языкового сдвига

В сообщении идет речь о ситуациях стабильного общения на титульном (малом) языке в языковом меньшинстве, находящемся в процессе языкового сдвига. Смысл обращения к таким ситуациям, представляющим собой островки использования миноритетного языка в общей картине говорения преимущественно на доминантном языке, состоит в вычленении естественно сложившихся и закрепившихся речевых практик как ресурса сдерживания хода языкового сдвига и сохранения билингвальной ситуации.

Закономерности использования титульного языка языковым меньшинством в период языкового сдвига описываются моделью возрастного распределения языковой компетенции, отражающей фактический ход процесса сдвига и его идеологическую «ратификацию» в сознании носителей малого языка. Вместе с этой теорией в исследованиях языкового сдвига имеет хождение понятие «континуума» языковой компетенции, подчеркивающее случайный результат процесса сдвига, с большим разбросом данных от человека к человеку. Этот вид закономерности также, как и модель возрастного распределения, находит отражение в наших данных о различиях в качестве и объеме компетенции тюркоязычных греков Приазовья в урумском языке. Противоречия между этими двумя способами представления разрушающейся в ходе сдвига языковой компетенции здесь нет: модель возрастного распределения описывает приспособление к постепенной утрате языка в масштабе всего языкового сообщества, в то время как метафора континуума фиксирует разные уровни владения титульным языком на уровне отдельных членов сообщества. Если факторы и причины языкового сдвига на уровне сообщества в целом исследованы и описаны исчерпывающим образом, то разница в компетенции отдельных членов сообщества, находящихся в одинаковых «макро» условиях, не привлекает особого исследовательского внимания как тривиальный случай индивидуального многообразия ситуаций освоения и пользования языком. Однако хотелось бы понять, как при сходстве общей тенденции (к снижению уровня пользования языком) получается столь значительный разброс в языковой компетенции внутри одной однородной группировки, напр., возрастного среза, когда один говорящий может порождать развернутые тексты, другой может только поддерживать беседу, третий - понимать речь на языке, но не говорить, а четвертый только вылавливает отдельные слова, пытаясь догадаться о смыслах и довольствуясь пассивным участием в общении. Такой размах отличий значительно превышает рамки привычных представлений об индивидуальной вариативности речи. Следует предполагать, что у говорящих были отличия в исходном инпуте в семье, учитывая отказ переломного поколения передавать титульный язык детям (в 1940-50гг); что обстановка в школе могла быть более или менее терпимой к использованию малого языка детьми; что замужество могло способствовать или препятствовать использованию малого языка, и много других обстоятельств. Каждое из указанных жизненных обстоятельств или личностных качеств играет роль в индивидуальной языковой ситуации, определяющей сохранение или постепенную утрату информантом своей языковой компетенции, но по материалам интервью и наблюдениям за общением жителей урумоязычных сел в семейном, родственном и дружеском кругах выяснилось, что принципиальным условием для поддержания языка в рабочем состоянии, т.е., в состоянии готовности к общению на нем, с плавным переключением кодов, относительной легкостью доступа к ментальному лексикону, оказалось участие информанта в каком-нибудь виде долговременной регулярной речевой практики - такой, например, когда мать и дочь, уже вырастившие внуков/детей, общаются вечерами по-урумски, потому что им так «интереснее» разговаривать; когда две сестры, живущие в разных селах, ежедневно созваниваются по-урумски, потому что им необходимо поговорить «по-настоящему»; когда «мужики» Староигнатьевки собираются на субботние посиделки у магазина, задевая друг друга ехидными вопросами и обмениваясь шутками на языке, а к ним подсаживаются молодые ребята и подростки, которых притягивает общее веселье, и ради этого они, может быть, наберут небольшой словарь а далее, начнут немного говорить по-урумски. Важно, чтобы в индивидуальной матрице речевого общения было небольшое, но прочное место для титульного языка. При таком условии билингвальная система имеет шанс на сохранение, а вместе с ней, может быть, и малый язык. Речевая практика действует как естественный стимулятор для ответной реакции на языке, и ее роли нельзя недооценивать.

Когнитивное геокартирование: образ России как система геоконцептов

Исследование посвящено реконструкции образа России как системы геоконцептов, функционирующей в обыденном сознании россиян.

Способы осмысления пространства человеком являются предметом изучения целого спектра наук, как гуманитарного, так и естественнонаучного направлений. В центре внимания ученых оказываются ментальные репрезентации пространства и экстериоризация их во внешней среде с помощью доступных субъекту семиотических систем, в частности, языковых знаков, схем, графиков, формул, рисунков, карт и др. Предметом нашего исследования становятся результаты непрофессиональной рефлексии обыденного сознания о пространстве, т.к. отсутствие профессионального взгляда на проблему позволяет реконструировать наиболее типичные стратегии экстериоризации пространственных представлений, системы кодов, с помощью которых происходит экстериоризация, факторы, влияющие на этот процесс. В центре нашего внимания оказывается воссозданное массовым сознанием пространство России в соотношении его с непосредственно граничащими государствами-соседями. Сбор материала осуществлялся в процессе разработанного нами эксперимента «когнитивное геокартирование». От испытуемых требовалось нарисовать карту России, отметить на ней географические объекты, указать страны, с которыми граничит Россия и написать ассоциации, связанные с изображенными географическими объектами. В настоящее время получено более 400 карт от респондентов из Барнаула, Бийска, Оренбурга, Перми, Уфы, Калининграда, Москвы и Санкт-Петербурга. Одним из междисциплинарных теоретических конструктов, с помощью которого описывались результаты эксперимента, является геоконцепт. Геоконцепт синтезирует образ географического объекта, его имя (топоним) и его пространственность (территориальность), что важно для изучения образов объектов с конституирующим их пространственным модусом. Данный конструкт в силу его способности объединить ментальную, вербальную и пространственную составляющие в гносеологическое единство наиболее полно может отразить специфику анализируемого материала – карт, являющихся мультимодальными текстами, репрезентирующим пространственные представления людей. Целью исследования является реконструкция образа России как системы геоконцептов, функционирующей в обыденном сознании россиян. Была проанализирована система геоконцептов, репрезентирующих представления о географических объектах (городах, странах и т.п.), на основании частоты упоминания в каждом из регионов, частоты совместной встречаемости на картах полученных выборок. На первом этапе осуществлялась предварительная обработка данных в ИС «Семограф» (http://semograph.com): вносилась информация о каждой карте выборки, подсчитывалось количество совместно встречаемых географических объектов. Далее с помощью метода кластерного анализа выявлялись пространственные кластеры, отражающие региональную специфику структурирования пространства для каждого из имеющихся регионов. Полученные региональные структуры являются источником информации об идентичностях людей, проживающих на той или иной территории, об их представлениях об облике страны в целом и об отношении разного рода региональных групп к другим территориальным группам и общностям. Вербальные ассоциации дают основание для смысловой спецификации и ценностной интерпретации реконструированной системы региональных кластеров. Результаты исследования позволят выявить проблемные точки в пространственном концепте страны в целом и отдельных ее регионах и могут быть востребованы при создании имиджа региона, в туристической сфере и государственном управлении. Исследование выполнялось при финансовой поддержке РФФИ (проект № 4-06-00301).

Понятие коммуникации, введенное в русскую лингвистику А. А. Шахматовым (1864–1920), было заимствовано им у современного ему шведского лингвиста Карла Сведелиуса (1861–1951). В настоящем сообщении предлагается сравнить коммуникативную модель языка Сведелиуса и понятие коммуникации у Шахматова.

Понятие коммуникации, введенное в русскую лингвистику А.А.Шахматовым (1864-1920), было заимствовано им у современного ему шведского лингвиста Карла Сведелиуса (1861 – 1951). Работа Сведелиуса осталась малоизвестной, а его коммуникативный подход к языку остался непризнанным, так как в лингвистике в то время царил сравнительно-исторический анализ. Однако, у Сведелиуса был внимательный читатель - А.А.Шахматов, который высоко оценил новый для того времени подход к языку и применил некоторые из идей Сведелиуса в своем "Синтаксисе русского языка". Целью настоящего сообщения является сопоставление понятия коммуникации у этих двух лингвистов и выявление механизма межкультурного трансфера.

Доклад посвящен анализу речевого жанра «Compliment» в английской лингвокультуре. Автор утверждает, что кроме своей основной социопрагматической функции речевого средства укрепления отношений между коммуникантами, речевой жанр «Compliment» в английской лингвокультуре может выступать средством неявного ухудшения отношений коммуникантов в качестве средства выражения иронии. В этом случае речевой жанр «Compliment» остается речевым средством формирования межличностных отношений коммуникантов в терминах дискурсивного подхода в изучении (не)вежливости, охватывающего вежливые, невежливые и грубые речевые действия.

1. Взаимодействие коммуникантов строится с жестким учетом речевых жанров, под которыми мы понимаем «модели вербально-знакового оформления типических ситуаций социального взаимодействия людей - категории, которые позволяют связать социальную реальность с реальностью языковой» [Седов 2011б: 26].
2. Комплименты по определению культурно-специфичны. Культурная ценность данного типа высказываний нашла свое отражение уже в самых ранних работах, посвященных семантическому и прагматическому анализу комплиментов. В них комплименты названы «зеркалом культурных ценностей» [Manes 1983: 96].
3. Речевой жанр «Compliment» напрямую связан с изменяющимися со временем нормами вежливости в конкретной национальной культуре. Культуры не однородны и в пределах любой культуры имеют место различия в понимании того, что составляет (не)вежливое вербальное/невербальное поведение.
4. Социальный феномен лингвистической вежливости - это прагматический инструмент сохранения социальных лиц коммуникантов, объединяя различные «средства минимизации риска конфронтации между участниками дискурса, минимизации ... возможности возникновения подобной конфронтации в принципе ... и возможности интерпретации указанной конфронтации как ликоущемляющей» [Lakoff 1989: 102].
5. Речевой жанр «Compliment» представляет интересный объект для изучения совместных речевых действий коммуникантов по созданию, укреплению, поддержанию, воспроизводству и трансформации межличностных отношений в ходе повседневной деятельности в английской лингвокультуре, обозначаемых в западной прагмалингвистике термином «relational work» и охватывающих вежливые, невежливые и грубые речевые действия [Locher, Watts 2008: 78-80].
6. Отношения в итоге вербализации комплимента могут как улучшиться, так и ухудшиться. Носители английского языка чаще всего вербализуют комплименты ради улучшения, укрепления отношений с адресатами, но, свободные в своей реакции адресаты могут не принять комплименты, отклонить их или переадресовать адресанту. В данном случае отношения коммуникантов ни улучшатся, но и не ухудшатся. Если адресант стремится оскорбить адресата, нанести урон его лицу, но не хочет делать это явным способом, тогда речевым инструментом невежливого адресанта может стать комплимент как косвенное средство иронии, сарказма или оскорбления.
7. Типичным случаем вербализации традиционного комплимента, направленного именно на укрепление отношений с адресатом, выступает следующий коммуникативный контекст: муж говорит своей жене комплимент по поводу продемонстрированного ею актерского мастерства в спектакле, в котором он выступил режиссером. В ответ жена также говорит комплимент относительно профессионального мастерства мужа:
«It looks like a winner all right». He threw his arms round her and kissed her. «By God, what a performance you gave».
«You weren’t so bad yourself, dear». (Maugham S.).
8. Мнимые комплименты могут быть применены для сокрытия интенционального состояния адресанта-субъекта мягкой, шутливой иронии. Основными индикаторами иллокутивной силы в данном случае можно считать просодические средства (в частности, интонацию).
Проанализируем комплимент, направленный адресантом с более низким социальным статусом высоко-статусному адресату (что нарушает привычное статусное положение при вербализации комплиментов в английской культуре):
« ... Sue told me, sir, you’re marvellous at getting criminals off».
«Really? She’s too kind» (Mortimer J.).
Адресант позволяет себе незлобно поиронизировать над адресатом (адвокатом, ведущим его уголовное дело), пытаясь «слегка видоизменить» поведение собеседника, не переходя, тем не менее, в роль неискренннего льстеца, и заслужить в итоге доверие адресата.

Структурно-семантические особенности категории числа существительного в квебекском разговорном конца XIX столетия

Категория числа — одна из универсальных категорий имени. Она задает количественную характеристику объекта. Ее внутренняя структура в разных языках различна. Категория числа характеризуется высокой степенью семантичности. Это выражается в том, что базовые граммемы числа, хотя и отражают вполне определенные свойства реального мира, они все же неприменимы ко всем объектам. Возникающий конфликт между обязательностью грамматического обозначения числа для всех существительных и семантической невозможностью это сделать для некоторых из них решается во всех языках и их вариантах по-разному.

Известно, что категория числа во французском языке имеет свою собственную специфику, которая проявляется на уровне ее а) семантики, б) формально-морфологического средств выражения, в) соотношения лексического и грамматического в категории числа. Помимо этого, названные аспекты проявления категории числа во ФЯ по-разному проявляют себя в письменной и устной речи. Так, с формально-морфологической точки зрения во французском языке в письменной речи основным способом выражения категории числа является агглютинация –s к форме существительного в единственном числе. Производными (периферийными) выступают внутренняя флексия, аналитический способ выражения числа при помощи служебных слов, супплетивизм (homme-gens). В разговорной речи существенно меняется частотность данных способов выражения категории числа. Во французской разговорной речи, ввиду неизменяемости имени значение числа выражается за пределами слова, выводя в качестве ведущего способа выражения числа аналитический. Агглютинация, внутренняя флексия и супплетивизм выступают как периферийные способы образования числа. Таким образом, в разговорной речи происходит перемещение периферийных для письменной речи способов выражения данной категории и, в частности – аналитического, к центру и смещение центра к периферийным зонам. Анализ «Глоссария французского языка в Квебеке» 1930 года показывает, что, наряду с традиционным морфологическим способом выражения числа при помощи внешней флексии –s от формы единственного числа (un ami - des amis, une amydale (=amygdale) – des amydales, une maison – des maisons), в группе дискретных существительных с внутренней флексией –al отмечаются случаи унификации окончаний: 1) по ядерному словоизменительному типу образования множественного числа от формы единственного числа при помощи флексии -s. Форма единственного числа выступает при данном словоизменительном типе как немаркированная: un banal/des banal-s, un confessional/des confessional-s; un fanal/des fanal-s,un animal – des animal-s. 2) либо по типу образования единственного числа от множественного числа. Немаркированной в данной группе существительных выступает форма множественного числа: un bocaut/des boc-aux; un animau, alimau/des anim-aux, alim-aux, boeu/ - (Glossaire, 1930). Можно заметить, что графически суффикс множественного числа –aux передается в единственном числе в Глоссарии 1930 г. при помощи графем -aut, -au, -ø, первые из которых выступают его графическими аппроксимациями. В квебекском разговорном рассмотренные подтипы образования числа с основой на -l- сохраняются вплоть до конца 19 – начала 20 веков и, следовательно, выступают в качестве пережитков прежних языковых состояний ФЯ. Их фиксация в квебекских словарях и глоссариях конца 19-начала 20 вв. позволяет восстановить словоизменительные типы существительных с основой на –l, характерные для узуса среднефранцузского периода. К ним относятся: 1) существительные, сохраняющие как в единственном, так и во множественном числе корневой –l: un banal/des banals, un confessional/des confessionals; un fanal/des fanals; 2) существительные, в которых в результате последующей вокализации корневой –l не сохраняется ни в единственном, ни во множественном числе: un bocaut/des bocaux. К этому типу образования числа относятся и итальянские заимствуемые диминутивы на –el: cisaus/cisaux>ciseau/ ciseaux. 3) существительные, образующие множественное число как от формы с корневой -l (un animal – des animals), так и от ее вокализованного варианта без -l (un animau, alimau/des animaux, alimaux); 4) существительные с неполной и незаврешенной парадигмой числа; такие существительные имеют только одну форму числа. Ее сравнение с современной парадигмой числа соответствующего имени говорит о том, что процесс выбора единой формы числа не завершен. Таков, например, случай слова boeu (Glossaire, 1930), которое в квебекском разговорном имеет только форму единственного числа.

Отношение совместности рассматривается на материале словосочетания типа N of N английского языка — названий организаций, занимающихся охраной природы. В отличие от других смысловых отношений (причины, места) отношение совместности не имеет других синтаксических средств выражения. Оно широко представлено в английском языке собирательными существительными. Совместность имеет философскую значимость.

1.Отношение совместности рассматривается как грамматическое отношение и сопоставляется с другими синтаксическими отношениями 2. Синтаксически отношение совместности достаточно широко представлено в системе существительного собирательными именами. 3.В синтаксической системе английского язык оно может быть выражено атрибутивным словосочетанием собирательного существительного и существительного, конкретно называющего объекты, связанные отношением совместности по формуле N of N. 4. Рассматриваются работы отечественных лингвистов, посвященные собирательным существительным (25 единиц). 5. Группа собирательных существительных, а именно существительных, называющих тип объединения людей, или организаций, занимающихся охраной природы (400 организаций).

Принцип кооперации («principle of cooperation») П. Грайса и вытекающие из него конверсационные максимы («maxims of conversation») количества, качества, релевантности и способа подачи информации касаются обеих главных форм коммуникации: устной, диалогической и письменной. По умолчанию они контролируют общение между людьми в целом. Кроме того, в каждой сфере социальной практики выработались свои собственные нормы, привязанные к особенностям общения именно в данной области. Они имеют не прескриптивный, а рекомендательный характер.

В таком жестко регламентированном, институциональном дискурсе, как научный, сложились свои неписаные правила обмена информацией. Их выявление и объяснение намечено ex negativo в немецкой лингвистике в виде трех «запретов»: «запрета» на авторизацию, нарратив и метафору (Х. Вайнрих, Х. Л. Кретценбахер, Т. Штайнхофф и др.).
В развитие этой идеи в докладе предлагается расширить указанный список за счет интеррогативного «запрета»: в науке не задают вопросы, чтобы получить от кого-то другого отсутствующую информацию, а предлагают собственные ответы и решения. Обоснованность выделения этого «запрета», в частности для научного лингвистического дискурса, подтверждается критически низкой частотностью вопросительных структур в контекстах научного сообщения. Это делает их мощным прагмариторическим инструментом стимулирования и продвижения вперед научной аргументации.

Роль речевой ситуации в стимулировании спонтанной лжи в английском и русском бытовом диалоге

Работа выполнена в рамках прагмалингвистики и теории речевого общения. Рассматриваются условия возникновения спонтанной лжи в речевом взаимодействии. Показана важная и разнообразная роль следующих компонентов речевой ситуации: социально-статусные признаки лжеца, его индивидуальные характеристики, статусно-ролевые и межличностные отношения между коммуникантами, внешние условия коммуникации.

РОЛЬ РЕЧЕВОЙ СИТУАЦИИ В СТИМУЛИРОВАНИИ СПОНТАННОЙ ЛЖИ В АНГЛИЙСКОМ И РУССКОМ БЫТОВОМ ДИАЛОГЕ По приводимым в научной литературе фактам, ложь значительно шире представлена в устной речи, чем в письменной. В связи с этим особый интерес представляет рассмотрение спонтанной лжи (СЛ) и условий её возникновения в речевой ситуации. Сосредоточим внимание на факторах, влияющих на появление именно СЛ, не планируемой заранее (в отличие от лжи при мистификации и манипулировании). Обратимся к отдельным компонентам речевой ситуации, влияющим на коммуникативное поведение «спонтанного лжеца». 1. Социально-статусные характеристики коммуникантов. Профессиональная принадлежность (социально-культурный параметр) может требовать соблюдения секретности; социально-биологические особенности (возрастные или гендерные) могут служить причиной СЛ, возникающей из-за страха наказания, хвастовства или кокетства. Этнокультурная принадлежность при лжи связана с проявлением национального характера или соблюдением национально специфичных правил речевого общения. Например, преувеличенная похвала как проявление вежливости у англичан и американцев. 2. Индивидуальные характеристики коммуникантов. Во-первых, имеются в виду их интеллектуально-психологические признаки. СЛ в коммуникативном поведении может быть обусловлена принадлежностью говорящего к типу так называемых «патологических» лжецов, к типу балагуров, склонных развлекать собеседников. Во-вторых, это текущее психологическое состояние, побуждающее человека лгать. Чаще всего это страх или сильное желание. 3. Статусно-ролевые отношения между коммуникантами при выполнении ими служебных, житейских и семейных функций. Если отношения асимметричны, то СЛ может быть представлена лестью перед начальством, заискиванием перед клиентом в целях навязывания своих услуг или в разговорах с детьми; в этих случаях целью лжи является либо назидание, либо избегание тематики, неподходящей для детей. При симметричных отношениях причиной может быть соперничество между коллегами, подсиживание, уклонение от работы, самоутверждение и «сохранение лица»; в семье это стремление оградить себя от вмешательства в личную сферу. Ложь, связанная с изменами супругов, скорее носит не спонтанный, а долгосрочный характер. Для гармонизации семейных отношений коммуниканты нередко прибегают к комплиментам. 4. Межличностные отношения. При дружеских отношениях нередко появляются неискренние слова одобрения, согласия и поддержки и комплименты, а враждебные отношения чаще сопровождаются проявлением вербальной агрессии в виде ложных обвинений, необоснованных упреков и пустых угроз. 5. Внешние условия коммуникации (место и время общения) в основном действуют в комплексе с перечисленными выше факторами; несколько большая роль в стимулировании СЛ принадлежит Случайному Слушающему.

В докладе рассматривается использование языковой игры в английской фатической коммуникации. В результате исследования были выделены наиболее распространенные коммуникативные ситуации, в которых встречается языковая игра. В докладе рассматриваются наиболее частотные функции, которые выполняет языковая игра, и анализируются используемые коммуникантами языковые средства. Иллюстративный материал позволяет продемонстрировать лингвистическую креативность, проявляющуюся в британской коммуникации и свидетельствующую о хорошем владении фатическим жанром.

В современной лингвистике широко распространены исследования функционирования языковой игры в разных типах дискурса. На наш взгляд, представляет интерес анализ использования языковой игры в английском фатическом дискурсе, так как фатическая коммуникация является неотъемлемой частью английского речевого общения. Фатическое общение дает хорошую возможность для реализации творческого начала языковой личности посредством языковой игры. 
Исследование показало высокую частотность языковой игры в ответных репликах. Умение быстро увидеть игровой потенциал в инициальной реплике говорящего и реализовать его демонстрирует остроумие, высокий уровень лингвистической компетенции коммуниканта и способствует его положительной самопрезентации. 
Помимо самопрезентации языковая игра выполняет следующие основные функции в фатическом дискурсе: привлечение внимания говорящего к себе, сокращение дистанции между коммуникантами, создание доброжелательной атмосферы, выражение симпатии к адресату, уход от ответа, снятие напряжения в неловкой ситуации, предотвращение конфликта. Коммуниканты прибегают к языковой игре как в диалогах, так и при общении в малых группах. В основном примеры были найдены в коммуникативных ситуациях «знакомство» и «застольная беседа». 
Было отмечено, что среди языковых средств чаще всего используются полисемчные слова, омонимы, омофоны, реже встречаются лексические бленды и необычная комбинаторика лексических единиц. Слова, имеющие омонимы, и полисемичные слова в инициальных репликах дают адресату возможность для манипуляций смыслом при интерпретации высказывания. Представляется, что преимущественное использование языковой игры в фатической коммуникации британцами связано с их стремлением к непрямой коммуникации.

Полифункциональность союза que / che в португальском и итальянском языках

В романских языках (португальском, итальянском) союз que / che характеризуется полифункциональностью, что влечет за собой широту употребления. В процессе стилистической дифференциации и нормализации рассматриваемых языков развиваются составные союзы на основе que / che, и многие употребления собственно союза que / che приобретают разговорную окраску и уходят на периферию литературного языка. Сопоставление драматических произведений XVI в. с современными текстами разговорного характера обнаруживает ряд характерных совпадений.

Союз que / che в итальянском и португальском языках принадлежит к языковым единицам, которые, сохраняя свои базовые значения, с течением времени меняли стилистическую окраску. На современном этапе многие из употреблений que / che разговорно маркированы или даже характеризуются как просторечные (ит. Tu vai avanti che sai la strada; E’ tornato che era già tardi. порт. Dá um pontapé que ela abre logo; Que hora que ele morreu?). Подобные примеры использования que / che встречаются уже в письменных текстах XVI в. как показатель разговорности (преимущественно в драматических произведениях). Среди употреблений que / che можно выделить собственно союзную функцию и функцию синтаксического коннектора (но не союза) или дискурсивного слова, где прагматический фактор, обеспечивающий информационную связность, превалирует над формально-логическим. К наиболее частотным из собственно союзных значений que / che относятся: а) причинное значение: ит. Andate pur innanzi voi, che siete il padrone; порт. Caminhai com cuidado, que a Virgem gloriosa vos espera; б) целевое значение: ит. Tiralo a te, che noi non facessimo qualche disordine; порт. Deu-vos livre entendimento, e vontade libertada e a memória, que tenhais em vosso tento fundamento; в) значение, близкое к определительному: ит. Iddio … m’ha retto che io non caschi nel più grande errore che io potessi mai cascare; порт. Deixai esses chapins ora, e esses rabos tão sobejos, que is carregada; г) комбинированное значение, включающее причинность и определительность: ит. Tu credi che Dio sia fatto come te; che non intendi mai la cosa s’ella non t’è detta cinque o sei volte; порт. Filha minha, não queiras fazer essa experiência por ti misma, que é perigosa. Кроме того, в ряде примеров статус que / che представляется неоднозначным; с формально-синтаксической точки зрения наличие этого элемента не является обязательным, в то же время его механическое изъятие из фразы лишает ее прагматической связности: ит. Fermati, Moro, ch’io ti voglio parlare; порт. Vai diante, que eu te seguirei. Перечисленные особенности употребления que / che сохранились в современной португальской и итальянской разговорной речи: ит. Mangia, che si sta raffreddando. Sta’ attento che ti bruci; порт. Meu pai é advogado. Vamos lá que ele resolve; Vamos sair que eu vou comprar umas roupas para você. Перечисленные примеры, характерные для неформального регистра речи, не всегда трактуются традиционными нормативными грамматиками как допустимые в литературной речи. В то же время, усиление внимания со стороны исследователей к явлениям, типичным для разговорной речи и попытка включить их в круг грамматического описания свидетельствует о пересмотре критериев языковой нормативности и о более гибком узус-ориентированном и дескриптивном подходе к фактам языка.

К вопросу о выражении ценностных представлений в английском языке

Доклад посвящен исследованию структуры типа X is (not) about Y — одной из словесных моделей ценностей, создаваемых носителями языка. С ее помощью раскрывается суть определенных ценностей. Она используется, как правило, в конфликтных, драматических ситуациях. Анализ показал, что структура типа X is (not) about Y служит для передачи причин происходящих событий; она является действенным средством воздействия на адресата, направленным на изменение в системе его ценностей.

О.В. Емельянова К вопросу о выражении ценностных представлений в английском языке. Ценностная картина мира актуализируется в каждом языке разными лингвистическими средствами. К числу последних, на наш взгляд, относится структура типа Life is about people – одна из словесных моделей ценностей, создаваемых носителями языка. Данный доклад представляет собой продолжения исследования, предпринятого на материале Британского Корпуса. Тексты художественной литературы демонстрирует явное преобладание варианта модели, в котором Х выражен личным местоимением it или указательными this/that, хотя примеры с абстрактными существительными также представлены. Таким образом раскрывается суть определенных ценностей – жизни, искусства, театра и др. Важно отметить безусловную узнаваемость этой простой формулы, своего рода сигнала аудитории: внимание! Сейчас речь пойдет о чем-то существенно важном, говорящий сообщит свое мнение, свое видение проблемы – а согласиться с ним или нет – решать его адресату (адресатам). Данная модель используется, как правило, в конфликтных, порой драматических ситуациях: говорящий старается не просто донести до адресата свою точку зрения, но и убедить в своей правоте. При использовании варианта модели, в котором X выражен местоимениями, персонажи пытаются объяснить себе или другим суть происходящего, правильно расставив акценты и выстроив своего рода иерархию ценностей и приоритетов. Не менее важно оказывается разобраться в побудительных мотивах своих поступков, руководствуясь ценностями, признаваемыми философами, психологами и социологами высшими ориентирами поведения. Желая донести до собеседника свой взгляд на ситуацию и, исходя из ее понимания, сформировать программу действий, персонажи вновь и вновь облекают свои мысли в четкую и ясную форму при помощи разных вариантов структуры X is about Y; встречаются целые диалоги, построенные по этой модели. Она дает возможность сформулировать, за что, во имя каких ценностей стоит бороться. Исследование художественного текста позволяет затронуть еще один аспект функционирования модели X is (not) about Y. Основная сфера использования данной модели – диалог, отражающий в прозаических произведениях то, что принято называть обыденной, или бытовой деятельностью. Обыденно-разговорный дискурс предполагает использование стандартных конструкций разных типов своего рода «конвенциональных сигналов», форма и функция которых являются устойчивыми и регулярными, т.е. предсказуемыми в рамках определенных конструкций. К подобным стандартным конструкциям, как нам кажется, можно отнести и исследуемую модель; построенные в соответствии с ней высказывания близки к речевым стереотипам. Они регулярно используются в ситуациях, когда говорящий, обращаясь к собеседнику, хочет узнать, в чем дело. Нельзя не заметить, что в большинстве случаев вопрос ‘What’s it/this/that about?’ связан с желанием выяснить причину, побудившую адресата поступить или вести себя определенным образом, обычно вызывающим неодобрение и отрицательные эмоции адресата. В повествовательных предложениях, построенных по модели X is (not) about Y, также часто идет речь о причинах и побудительных мотивах тех или иных поступков. Наиболее эксплицитно эта связь проявляется в тех случаях, когда данная модель лежит в основе ответов на вопросы, начинающиеся с why. Таким образом, анализ использования модели X is about Y в художественной литературе показал, что она служит для передачи ценностных представлений персонажей, выражения сути описываемых явлений и причин происходящих событий, являясь действенным средством воздействия на адресата, направленным на изменение в системе его (и, возможно, читателя) ценностей, убеждений и моральных установок. Как уже было сказано, это полностью согласуется с определением ценностей как смыслообразующих оснований человеческого бытия, задающих направленность и мотивированность человеческой жизни и конкретным деяниям и поступкам.

В докладе видо-временная форма Present Perfect Progressive представляется с точки зрения холистического подхода к изучению языка. Иными словами, языковая форма рассматривается как способ адаптации к среде наблюдателя. Показывается, что данная глагольная форма помогает ему приспособиться к среде, передавая связь между непосредственно наблюдаемой частью ситуации и его предшествующим опытом.

Форма Present Perfect Progressive?
 Уже в рамках традиционного подхода к изучению языка считается, что различие между формами Present Perfect Progressive и Present Perfect Simple состоит в том, что первые передают результат совершенного действия, а вторые помимо результата действия, описывают также его незавершенность и, следовательно, его непосредственное восприятие в акте коммуникации. Однако видо-временные формы глагола не принято анализировать как средство представления результатов когнитивной категоризации объективного мира человеком познающим. Вследствие этого формы Present Perfect Progressive не рассматриваются как передающие одновременно предшествующий опыт наблюдателя, имеющийся в его памяти, и наблюдаемую часть ситуации и тем самым помогающие ему приспособиться к среде. Вместе с тем поле зрения наблюдателя служит пространственным пределом, ограничивающим данную ему в ощущениях предметную реальность. Поэтому непосредственно наблюдаемая ситуация разбивается на отдельные отрезки - события.События же, представляющие данную ситуацию, прибывая в сознании какое-то время, и начинают исчезать с началом следующей ситуации, то есть при её появлении в поле зрения наблюдателя. Следовательно, можно предположить, что наблюдатель приспосабливается к среде с помощью форм Present Perfect Progressive, описывая две части одной и той же ситуации: не наблюдаемой, той, которая уже вышла из поля зрения наблюдателя, и непосредственно воспринимаемой, тем самым представляя связь между ними. 
 В высказывании Experience she is gathering, Shona Rohbock…she’s only been driving for two seasons now but I don’t think it’s enough…she’s dropped to two hundredths away from the German pairing наблюдатель видит спортсменку, которая набирается опыта, участвуя в соревнованиях по бобслею, и использует форму is gathering, передающую динамику действия, которую можно только видеть. На восприятие действия как развивающегося поэтапно указывает формант –ing. Присутствие наблюдателя в момент речи в данном месте также описывает наречие now. Спортсменка начала участвовать в соревнованиях раньше, чем наблюдатель увидел её в данном заезде, но в то же время данный заезд является частью того периода, в течение которого она участвует в соревнованиях. Поэтому он употребляет форму has been driving. Причастие настоящего времени has выражает обладание в акте коммуникации обобщенным признаком или состоянием, возникшим при обработке ранее полученных впечатлений. Причастие прошедшего времени been отображает результат совершенного действия, о котором у наблюдателя сохранилось воспоминание. Таким образом, вся форма has been описывает обладание в момент речи знанием, сложившимся в результате нескольких предшествующих наблюдений описываемого действия. Одновременно причастие настоящего времени driving передает непосредственно воспринимаемую ситуацию, так как представляет динамику движений спортсменки. Как следствие, вся глагольная форма описывает связь непосредственно наблюдаемой части ситуации - спуск спортсменки по желобу и более не наблюдаемой части этой же ситуации – все предшествующие заезды,включая данный. Кроме того, то, что действие продолжалось в течение некоторого времени до момента наблюдения подчеркивает темпоральное сочетание for two seasons.

В статье описываются особенности употребления посессивного датива и его реализация в немецкой разговорной речи. Материалом исследования послужил скрипт немецкоязычной телепередачи «Домиан». Результаты исследования показали, что посессивный датив является более продуктивным способом выражения посессивных отношений в немецкой разговорной речи, чем конкурирующая с ним конструкция с посессивным атрибутом; для разговорной речи типичны плеонастические конструкции, содержащие как датив, так и посессивное местоимение; также был отмечен ряд других особенностей.

1) Посессивный датив в немецкой разговорной речи является гораздо более продуктивным способом выражения посессивных отношений, чем конкурирующая конструкция с посессивным атрибутом: зафиксированы 10 примеров с посессивным дативом и 1 с посессивным атрибутом. 
 2) Для разговорой речи типичны аграмматические плеонастические конструкции содержащие как датив, так и посессивное местоимение: ich hab dann angefangen mir meine Arme aufzukratzen. 
3) К посессивному дативу относятся не только дативные конструкции с существительными, обозначающими части тела и одежды, но и конструкции с другми существительными типа Auto, Haus. 
4) Выбор между посессессивным дативом и конструкцией с посессивным атрибутом может завистеть от степени вовлеченности посессора в происходящее. 
 5) Посессивный датив может обнаруживать явные признаки dativus incommodi: D: Wer hat dir denn die Wohnung ausgeräumt? M: Die Jungs hatten mir die Wohnung auf den Kopf gestellt. При ближайшем рассмотрении данный пример интересен тем, что речь здесь идет также о dativus incommodi –дативе причинения вреда. Посессивный датив заменяет посессивное местоимение с частями тела, предметами одежды или же - широком смысле – и с другмим существительными, поэтому в наших двух примерах разграничить два этих датива невозможно, так как налицо признаки и того, и другого.

Прямое описание мужских отрицательных эмоциональных состояний как проблема грамматики конструкций (на материале английского языка)

Статья посвящена прямому описанию отрицательных эмоциональных состояний в англоязычном художественном тексте. Автором рассматривается описание мужских эмоций с когнитивно-грамматической точки зрения, уделяется значительное внимание конструкциям и их лексическому наполнению. Исследование проводится с учетом грамматики конструкций и ее основных понятий. Выявляются средства описания мужских отрицательных эмоциональных состояний, используемых авторами современного текста. Делается вывод о стереотипном представлении мужчин в англоязычном социуме.

Настоящий доклад посвящен исследованию грамматических конструкций и их лексического наполнения, используемых автором современного художественного текста при прямом описании отрицательных эмоций персонажа-мужчины. Грамматика конструкций, становление которой приходится на конец восьмидесятых годов XX века, в настоящий момент привлекает исследовательский интерес. Родоначальником теории Грамматики конструкций считается известный американский лингвист, профессор Калифорнийского университета в Беркли, Чарльз Филлмор. Согласно грамматике конструкций, или, как ее сокращенно называют CxG, основной единицей языка является конструкция. Конструкциями можно считать единицы любого уровня, поэтому их элементами могут быть и морфемы, и слова, и предложения. Элементы разных уровней не просто связаны, они неотделимы и анализируются во взаимодействии друг с другом. Центральной идеей грамматики конструкций является то, что при описании той или иной конструкции можно обращаться не только к семантико-синтаксическим, но и морфологическим и фонетическим свойствам отдельных составляющих. Сам термин ‹‹конструкция›› использовался в лингвистике давно; в русской традиции еще в 60-е годы прошлого века он использовался для описания сложных языковых единиц, функционирующих в речи как целое. Ю.Д. Апресян в своем труде ‹‹Экспериментальное исследование семантики русского глагола›› предложил классификацию русских глагольных конструкций, которую построил на материале моделей управления полутора тысяч наиболее продуктивных глагольных лексем. Наше исследование посвящается выявлению средств прямого описания мужских отрицательных эмоций в эгореференциальной и неэгореференциальной речи. В ходе исследования было выявлено, что автор современного литературного произведения упоминает небольшое количество эмоций, испытываемых персонажем-мужчиной. При их описании используется ограниченный диапазон конструкций разной степени продуктивности. При анализе лексического наполнения грамматических конструкций отмечается повышение или понижение эмоционального состояния за счет использования первичных и вторичных наречий. Мужчина, как показывает художественная литература, может употреблять разделительный вопрос, что традиционно считается преимущественно характеристикой женской речи. Описания эмоций в мужских высказываниях о себе самом были зафиксированы в основном в придаточных предложениях причины и дополнительных, что свидетельствует о том, что мужчина смещает смысловой акцент с эмоционального состояния как такового на причину, каузацию собственного эмоционального состояния. Используя определенные конструкции, мужчина сообщает о внешнем воздействии, то есть воздействии какого-либо фактора или ситуации на себя. Отрицательные эмоции мужчины могут описываться мужчиной через мимику и жесты. Зафиксированы такие когнитивные процессы, когда отрицательная эмоция мыслится как положительная, а положительная как отрицательная. Мужчины в английском социуме стереотипно представляются сдержанными и закрытыми, не стремящимися дать выход своим отрицательным импульсам и зачастую обвиняющими в своих отрицательных эмоциях некое внешнее воздействие.

В докладе анализируется содержательная направленность сложноподчиненного предложения (СПП) в немецком научном тексте. В общем плане эта направленность определяется как объективирующая аргументация. Показано ее вариативное выражение в трех типах СПП: субъектно-объектных, обстоятельственных и атрибутивных.

В научном тексте сложноподчинённые предложения (СПП) обнаруживают особую содержательную направленность, отличную от их функционирования в художественном тексте. Эта направленность, называемая нами перспективацией, реализуется благодаря наличию в их составе некоторых ингерентных компонентов, выражающих общую тенденцию к аргументации объективного характера. Средства создания перспективации могут быть прямыми и косвенными; и те, и другие варьируются в зависимости от типа СПП. В СПП с придаточными субъектными и объектными аргументативную содержательную направленность эксплицитно задаёт семантика матричного предиката, которая либо указывает на логический ход мысли (1), либо обозначает процесс доказательства (2). В художественных текстах в этом типе СПП преобладают матричные предикаты с семантикой говорения или оценки. В группе СПП с придаточными обстоятельственными в научном тексте типичны придаточные причинного типа, в которых аргументативная перспектива передаётся союзом (3) либо самой синтаксической формой предложения (4). СПП с темпоральными придаточными утрачивают здесь функцию членения текста, типичную для художественной речи. Косвенная перспективация проявляется в лексико-грамматическом наполнении придаточных предложений. Средства её выражения направлены на создание объективности изложения; к ним относятся пассив, конъюнктив I, футуральная ориентация и лексемы с семантикой направленности или аргументации (5). В атрибутивных придаточных реализуется непрямая аргументация через уточнение или ограничение сферы релевантности научных понятий, о которых идёт речь (6). Ср.: (1) In erzähltheoretischen Arbeiten ist mehrfach darauf hingewiesen worden, dass… (2) Ich lasse vorerst offen, wo in einer solchen Hierarchie die anderen adverbialen Nebensätze …zu plazieren sind. (3) Da Quirk et al. eine Grammatik des Englischen ist, sollte man sich hüten, diese Kriterien […] auf das Deutsche zu übertragen. (4) Nehmen wir den Satz „Jedes Schwein ist ein Schwein“ in der Bedeutung „Jedes Schwein ist und bleibt ein Schwein“[…], so wird deutlich… (5) Dass der argumentative Gebrauch bestimmter Partikel ein […] erklärungsbedürftiges Problem ist, sei noch durch folgende Argumentation angedeutet… (6) Nur in diesem Fall kann man überhaupt eine Intension des gesamten Satzes erhalten, die die Intensionen aller Teilausdrücke in geeigneter Weise „aufrechnet“.

Грамматические труды И.К. Готшеда (1700–1766) и И.К. Аделунга (1732–1806) сыграли важную роль в становлении нормативного немецкого языка. Книга Готшеда «Grundlegung einer deutschen Sprachkunst» (1748) в течение многих десятилетий признавалась образцом учебника по грамматике немецкого языка. Двухтомная грамматика Аделунга «Umständliches Lehrgebäude der deutschen Sprache» (1782) достойно продолжает и развивает лингвистические традиции, заложенные Готшедом. Эти произведения составляют важнейшую часть европейского научного дискурса 18 века, на их можно проследить основополагающие лингвистические тенденции немецкого Просвещения. Классическое понимание грамматики как составной части семи свободных искусств, характерное для большинства грамматических текстов предшествующих веков, находит свое выражение также в грамматиках Готшеда и Аделунга. В самом начале своей книги Готшед, давая определение грамматики, одновременно поясняет: «Грамматика с давних времен причисляется к семи свободным искусствам» (Die Sprachkunst ist von den ältesten Zeiten her unter die sieben freyen Künste gezahlet worden). Следуя классическим традициям, Готшед понимает грамматику как руководство для любого человека, желающего научиться «правильно и красиво говорить и писать на языке своего народа в соответствии с его лучшим диалектом и в согласии с лучшими писателями» (eine gegründete Anweisung, wie man die Sprache eines gewissen Volkes, nach der besten Mundart desselben, und nach der Einstimmung seiner besten Schriftsteller, richtig und zierlich, sowohl reden, als schreiben solle). Вслед за своим предшественником Аделунг рассматривает грамматику в ее связи с риторикой и логикой: «Соответственно, языковые правила – это общие предписания, согласно которым следует образовывать, произносить, изменять, соединять и писать слова какого-либо языка. Совокупность правил составляет грамматику (или учение о языке), которая по этой причине занимается всего лишь правильностью выражений, в то время как предметом логики выступает истина, а украшение выражений относится к области риторики» (Sprachregeln sind demnach allgemeine Vorschriften, nach welchen die Wörter einer Sprache gebildet, gesprochen, gebeuget, verbunden und geschrieben werden. Ihr Inbegriff macht die Grammatik oder Sprachlehre aus, welche sich daher bloß mit der Richtigkeit der Ausdrücke beschäftiget, so wie ihre Wahrheit ein Gegenstand der Logik ist, und ihr Schmuck in das Gebieth der Redekunst gehöret). В современной лингвистике разграничение понятий метаязыка (как языка «второго порядка») и языка-объекта (как предмета языковедческого исследования) признается необходимой предпосылкой успешного научного описания естественного языка. При этом в качестве метаязыка может использоваться естественный (обычный, разговорный) язык или же формализованный язык. Метаязык должен содержать, во-первых, имена всех выражений языка объекта и, во-вторых, выражения для различных синтаксических и семантических характеристик языка-объекта, т. е. быть логически более богатым, чем язык-объект. Трудности в описании метаязыка грамматических текстов Готшеда и Аделунга заключаются в том, что вплоть до середины 18 века значительная часть научной литературы в Германии публиковалась на латинском языке. По этой причине авторам учебников по грамматике немецкого языка приходилось прибегать как к немецким словарным ресурсам, так и к традиционной латинской терминологии. Следование латинской традиции можно заметить в композиции учебников, определении номенклатуры частей речи, интерпретации грамматических понятий, описании грамматических форм и т. п. При этом отличительной чертой подходов Готшеда и Аделунга к описанию грамматики немецкого языка выступает их стремление создать учебники, доступные для понимания современников. Структура учебников, выбор терминологии, способ подачи материала, описание примеров, метакоммуникативные включения позволяют по достоинству оценить значение метаязыка вышеназванных грамматик в немецком научном дискурсе 18

Сопоставительный анализ понятия «вопрос» в немецком и русском языках

В докладе проводится сопоставительный анализ слова «вопрос» в немецком и русском языках как на основе словарных данных, так и на реальных речевых примерах на материале текстов различной жанровой принадлежности — литературных произведений, газетно-журнальных материалов и официально-деловых документов. Исследованию подвергаются также сочетаемостные потенции данного слова с учетом частотности их реализации в обоих языках. Основное внимание уделяется при этом устойчивым, фразеологизированным сочетаниям, в том числе, интертекстуальным выражениям, свойственным рассматриваемой паре языков.

В данном докладе внимание уделяется следующим основным моментам:
 
 1. Значению слова "вопрос" и его трактовке в различных словарях (двуязычных и одноязычных немецких и русских толковых словарях, а также в словарях различной тематики – философских, социологических и пр.). Анализируется взаимосвязь значения данного существительного с одно корневым глаголом. Внимание уделяется также связи данной лексемы со значением вопросительных предложений и их интенции. Далее представляется возможность формирования концепта "вопрос", трактовка этого концепта и его целесообразность.
 2. Сочетаемостным потенциям существительного "вопрос" в немецком и русском языках в их сопоставлении. При этом учитываются разные типы валентности, прежде всего, атрибутивная и глагольная сочетаемость. При этом может быть отмечена закономерность частотного совпадения словосочетаний в двух сравниваемых языках, то есть лексически почти тождественные атрибутивные и глагольные словосочетания. Отмечается также определенная привязанность к конкретным текстовым жанрам. Различия же проявляются скорее в их частотности и типичности. В докладе приводятся многочисленные примеры, подтверждающие вышеприведенные факты.
 3. Существующим в обоих анализируемых языках устойчивым и фразеологизированным сочетаниям, в том числе пословицам и поговоркам (на материале соответствующих словарей). Здесь также фиксируется закономерность совпадений между обоими языками. Особый интерес, однако, представляют существующие различия, которые способны привести к нежелательной интерференции, как при изучении иностранного языка, так и в практической работе, например, в процессе перевода. Собранный материал, как представляется, может помочь избежать подобных ошибок.
4. Интертекстуальным высказываниям, содержащим лексему «вопрос». Здесь имеются в виду, например, такие немецкие выражения как «Gretchen-Frage» и «Lohengrin-Frage». Под первым из них подразумевается прямой вопрос, требующий от партнера по коммуникации прямого ответа, которого невозможно избежать. Это выражение первоначально используется в трагедии Иоганна Вольфuанга Гете «Фауст», и его задает главная героиня трагедии Маргарета, называемая всеми Гретхен. Ее вопрос адресован Фаусту и касается его отношения к религии. Второе высказывание связано с оперой Рихарда Вагнера «Лоэнгрин», в которой даже есть ария данного персонажа под таким же названием. Значение этого высказывания трактуется как «запрет на вопрос». Главный герой оперы запрещает своей будущей жене перед свадьбой задавать вопрос о том, как его зовут и откуда он родом, иначе ему придется навсегда исчезнуть из ее жизни. Из соответствующих примеров на русском языке можно привести широко известную цитату из трагедии Уильяма Шекспира «Гамлет»: «Быть или не быть, вот в чем вопрос». Вышеприведенные высказывания анализируются в докладе на материале их конкретных речевых реализаций с приведением собранных примеров. Данные интертекстуальные высказывания рассматриваются также на материале текстов разной жанровой принадлежности. При этом проведенное исследование показывает, что подобные интертексты чаще всего используются в текстах современных немецких и русских средств массовой информации.

Выражение футуральной перспективы в несобственно-прямой речи (на материале немецкого языка)

В докладе анализируются грамматические и лексико-грамматические средства, используемые для создания футуральной перспективы в несобственно-прямой речи. Материалом для исследования послужили три эпических произведения современных немецких писателей. Внимание уделяется особенностям семантики и употребления следующих средств выражения футуральной перспективы в НПР: кондиционалис I, претерит индикатива, модальные глаголы (в претерите), а также формы претерита и плюсквамперфекта конъюнктива.

Несобственно-прямая речь (далее - НПР) служит воспроизведению внутренней речи героя художественного произведения. Она представляет собой синтез речи нарратора и речи персонажа. Речевая интерференция накладывает отпечаток на употребление языковых средств. Так, временные формы используются в НПР обычно из перспективы нарратора, а лексические указатели времени представляют перспективу персонажа. На материале трех романов современных немецких писателей в докладе анализируются грамматические и лексико-грамматические средства, служащие для создания футуральной перспективы в претеритальной НПР. Самыми частотными формами с футуральной семантикой в претеритальной НПР оказались кондиционалис I и претерит индикатива. Высокой частотностью характеризуются модальные глаголы. Так, глаголы sollen и wollen в форме претерита заняли третье и четвертое место. На пятой и шестой позиции оказались претерит и плюсквамперфект конъюнктива. Далее следуют модальные глаголы в форме претерита (musste, konnte, könnte). Употребление других форм носило единичный характер. Кондиционалис I выступает в претеритальной НПР как средство с наиболее четко выраженной футуральной семантикой. Он также выполняет функцию вычленения НПР из повествовательного потока, является сигналом перехода от речи нарратора к НПР. Это обуславливает высокую частотность формы. Вместе с тем, футуральная семантика претерита индикатива зависима от условий контекста, поскольку данная форма может выражать также настоящее время субъекта мысли. В целом, кондиционалис I и претерит индикатива обнаруживают в претеритальной НПР конкуренцию, аналогичную конкуренции футурального презенcа и футура I в прямой речи. Обе формы могут выражать одни и те же значения: уверенного и простого/неуверенного предположения, намерения/желания. Обе формы встречаются в сложноподчиненном предложении с придаточным условия, весьма распространенном в футуральных контекстах НПР. Вместе с тем, кондиционалис I встречается в футуральной функции почти в два раза чаще претерита, тяготея к употреблению в простом или матричном предложении. Претерит же обнаруживает предпочтение к использованию в составе придаточного предложения. Использование модальных глаголов также следует считать характерной чертой НПР. Модальные глаголы благодаря наличию в их семантике антропоморфного компонента практически всегда отсылают к субъекту мысли, способствуя передаче внутреннего состояния героя. Глагол sollen в форме sollte используется в НПР прежде всего для выражения значения неопределенности в отношении будущего действия, в том числе в предложениях с вопросительной семантикой; реже он встречается для выражения долженствования, обращенного к субъекту мысли, а также для выражения желания совершить действие или для подчеркивания неотвратимости будущего действия. Встретилась данная форма и в условном придаточном предложении. Глагол wollen в форме wollte встречается прежде всего для выражения намерения и желания совершить действие. Глагол müssen в форме претерита индикатива был употреблен в первую очередь для выражения значения необходимости, реже для передачи желания или уверенного предположения. Können в форме претерита индикатива и претерита конъюнктива чаще всего использовался для выражения возможности действия в будущем, реже для передачи предположения о будущем действии. Примечателен факт использования в НПР форм конъюнктива с футуральной семантикой. Так, форма претерита конъюнктива чаще всего использовалась в придаточном предложении условия. Она встретилась также в значении предположения, чаще неуверенного (в том числе в предложениях с вопросительной семантикой), а также намерения. Плюсквамперфект конъюнктива чаще всего служил для выражения желания, обращенного в будущее. Данная форма встретилась также в значении предположения и условия. В целом, плюсквамперфект конъюнктива чаще других средств с футуральной перспективой использовался для указания на маловероятный или даже ирреальный характер будущего действия.

Особенности номинации лиц в новостном тексте (на материале немецкого языка)

Коммуникативная функция языка немыслима без номинации, которая, по определению Г.В. Колшанского, есть «закрепление за языковым знаком понятия «сигнификат», отражающего определенные признаки денотата – свойства, качества и отношения – предметов и процессов материальной и духовной сферы, благодаря чему языковые единицы образуют содержательные элементы вербальной коммуникации» [Соотношение субъективного и объективного факторов в языке. М.: Наука, 1975. – C.101]. Происходит связывание языковых единиц с экстралингвистическими объектами. Условия материальной и социальной жизни носителей языка отражаются самым естественным образом в лексике. И эта связь обнаруживается в новостном тексте наиболее отчетливо. Отличительной особенностью новостного текста современных газетных публикаций, в частности, Frankfurter Allgemeine Zeitung (Aktuelle Nachrichten online – FAZ.NET) является наличие новостных сообщений в виде креолизованных текстов, в которых реализуется интенция адресанта как с помощью вербальных, так и невербальных средств. Для заголовочного комплекса, состоящего из двух компонентов: заголовка как опоры (логического лица) и подзаголовка в виде вклада, признака опоры в широком смысле, выполняющего номинативную, информативную и прагматическую функции, характерна концентрация главной смысловой нагрузки: первичная номинация актуального события. Эта часть текста возникает и существует из потребности развития текстового целого в процессе взаимодействия и упорядоченной связи явлений действительности. В информационном тексте сложился особый порядок введения личных номинаций. Лицо, будь то глава государства или ведомства, организации вводится в заголовок, как правило, собственным личным именем, называется фамилия: Putin zum Ukraine-Konflikt; Merkel und Steinmeier in der Ukraine-Krise, что характерно также для надписей под фотографиями и другими изображениями. Денотат может быть обозначен нарицательным именем, названием должности: Der Bundespräsident; Der Chef des Kremls. Подзаголовок новостного текста обычно содержит одно собственное личное имя-фамилию: Generaldebatte im Bundestag Merkel greift Putin an; Großbritannien und die EU Droht Cameron aus Verzweiflung? Для подзаголовка характерно выражение субъективного отношения журналиста к номинатам, используются нарицательные имена с определением: Putin und Erdogan Zwei zornige Männer. В ткань текста вводятся нейтральные номинации, называющие официальный статус лица как руководителя страны, правительства, организации и т.д.: Frankreichs Präsident François Hollande; Kanzlerin Angela Merkel; Nato-Generalsekretär Jens Stoltenberg. Нарицательные личные имена выполняют функцию детерминации. Рекуррентны как согласованные определения в препозиции (der russische OSZE-Botschafter Andrej Kelin; der ukrainische Staatschef Petro Poroschenko), так и несогласованные определения (в постпозиции) для именуемого лица: Michael Bociurkiw von der Organisation für Sicherheit und Zusammenarbeit in Europa (OSZE); Alexej Miller, der Gasprom-Vorstandsvorsitzende. Обособленное определение обычно связано с большей смысловой значимостью. Коммуникативно-прагматические факторы обуславливают использование экспрессивно-оценочных личных именований, выраженных нарицательными и собственными именами: Ludwig Stiegler, damals an der Spitze der Fraktion, nannte Bushs „Washington“ das „neue Rom“. Der passionierte Altsprachler: „Bush benimmt sich so, als sei er der Princeps Caesar Augustus und Deutschland die Provincia Germania.“

Функционально-стилистические особенности немецкого молитвенного текста

На материале немецкого языка анализируется особый тип католического молитвенного текста — священническая молитва на часах (орация), описываются типичные композиционные, грамматические и лексические особенности, выявляется функционально-стилистический потенциал и конкретные стилистические средства, формирующие своеобразие этого типа молитвы.

Молитва относится к евхологическим богослужебным текстам. В зависимости от содержания выделяются молитвы: хвалебные, благодарственные, просительные и др. В той или иной форме просительная молитва присутствует в любом виде и любой форме общественного и частного богослужения. Строгой композиционной формой обладают священнические молитвы (Orationen), которые призваны завершать определенную часть богослужения. Материалом послужили 34 священнические молитвы, представленные в Часослове Римской католической церкви для немецких епархий. В то время, как в восточных литургиях орации отличаются преимущественно многословием, возвышенным характером, пафосом, для римских ораций будут характерны сжатость, простота, доступность формы и содержания. К индикативному обращению Gott, часто лишенному каких-либо определений, примыкает релятивная предикация, в которой дается характеристика Бога Отца, выражающая хвалу и благодарение и позволяющая установить основание для последующего прошения. Прошение, в свою очередь, иногда делится на собственно прошение (эпиклезу) и предикацию, в которой формулируются ожидаемые последствия прошений (анамнезис). Конклюзия согласно римской традиции не носит торжественного характера восхваления Бога: Heiliger Gott, du hast uns das Gebot der Liebe zu dir und zu unserem Nächsten aufgetragen als die Erfüllung des ganzen Gesetzes. Gib uns die Kraft, dieses Gebot treu zu befolgen, damit wir das ewige Leben erlangen. Darum bitten wir durch Jesus Christus. Начальное обращение к Богу призвано выражать категории персональности и апеллятивности, которые являются доминирующими в контексте восприятия Бога как личности. Отношение к Богу выражается с помощью обращений, которые отличаются образностью, абсолютной мелиоративной оценкой и представлены несколькими лексико-грамматическими моделями: существительным (Gott); личным местоимением (Du); существительным с согласуемым определением (heiliger Gott); существительным с приложением (Gott, unser Vater); существительным с придаточным определительным предложением. Определения часто содержат важные по своему богословскому значению эпитеты, которые в библейской традиции также выступают в качестве эвфемистических заместителей табуированного имени Бога: allmächtiger, ewiger, barmherziger, heiliger, gütiger Gott. Структурная основа анамнезиса, хотя в целом и отличается разнообразием, однако композиционное оформление таких кратких молитв диктует свои строгие правила для возникающих предикаций, среди которых: простое нераспространенное предложение (du bist unser Herr); простое распространенное предложение (wir haben uns im Namen deines Sohnes versammelt und rufen zu dir); сложносочиненное предложение; сложноподчиненное предложение (es ist deine Gabe und Werk, wenn das gläubige Volk dir würdig und aufrichtig dient). Предпочтение отдается простым структурам. Если предложение нераспространенное, то оно содержит прямое исповедание Бога. Содержательная часть предикации обращения также отличается неоднородностью, она может содержать упоминание фактов Священной истории или отсылку к ним, вероучительные (догматические) положения, репрезентировать религиозный опыт верующих. Среди стилистических средств предпочтение отдается метафорам, метонимиям, антитезам, синтаксическому параллелизму. Использование этих тропов и фигур призвано сделать молитвенный текст образным и гарантирует сбалансированность структурной основы. Эпиклеза содержит одно или несколько прошений и призвана выполнять одну из основных функций молитвы – просительную. Почти во всех молитвах представлены прошения, связанные с реализацией суперморальных и моральных ценностей. Для структуры прошения будет характерно использование синтаксического параллелизма, который обеспечивает стройность, сбалансированность, ритмичность молитвенного стиха. Композиционные, лексико-грамматические и стилистические особенности будут определять функционально-стилистическое своеобразие священнической молитвы.

Риторические фигуры в немецкоязычных научных текстах Готфрида Вильгельма Лейбница

Научный стиль речи XVIII века характеризуется большей по сравнению с современными научными текстами образностью, использованием фигур с переносным значением слов, метафоричностью выражений. В научном творчестве Г. В. Лейбница особое место занимают две работы, посвященные исследованию положения немецкого языка в научном дискурсе XVIII века. В докладе предпринимается лингвистический анализ риторических фигур, используемых Г. В. Лейбницем для наглядного представления собственной концепции выдвижения немецкого языка на передовые позиции в научной коммуникации.

Готфрид Вильгельм Лейбниц известен своими трудами во многих областях науки: философии, математики, механики и физики, истории, биологии, психологии, а также лингвистики. Он первым нарушил традиции писать научные труды только на латинском языке и уделял большое внимание определению места немецкого языка в научном дискурсе XVIII века. Его основными трудами, посвященными лингвистике, считаются „Unvorgreifliche Gedanken, betreffend die Ausübung und Verbesserung der deutschen Sprache“ (1697) и „Ermahnung an die Deutschen, ihren Verstand und ihre Sprache besser zu üben, samt beigefügtem Vorschlag einer deutschgesinnten Gesellschaft“ (1682/83). Эти два сочинения послужили материалом настоящего исследования. Цель работы – проанализировать риторические фигуры, используемые в текстах статей, с точки зрения их структуры, семантики и функций. Под риторическими фигурами понимаются различные обороты речи, которые придают ей стилистическую значимость, образность и выразительность, изменяют её эмоциональную окраску. Такие фигуры речи служат для передачи настроения или усиления эффекта от фразы. Среди риторических фигур со времен античности выделяют тропы (употребление слов в переносном смысле) и фигуры в узком смысле слова (приемы сочетания слов). В процессе исследования были выделены следующие основные виды риторических фигур: 1. Метафора: die Sprache (ist) ein Spiegel des Verstandes (5) unter der großen Lehrmeisterin (nämlich der Welt oder Gesellschaft) (6) 2. Сравнение. Для работ Г.В. Лейбница характерны развернутые сравнения, часто представленные в виде сложных предложений: Denn gleichwie man in großen Handelsstädten, auch im Spiel und sonst nicht allezeit Geld zahlt, sondern sich an dessen Statt der Zettel oder Marken bis zur letzten Abrechnung oder Zahlung bedient; also tut auch der Verstand zumal wenn er viel zu denken hat, mit den Bildnissen der Dinge, dass er nämlich Zeichen dafür braucht, damit er nicht nötig habe, die Sache jedesmal sooft sie vorkommt, von neuem zu bedenken. (6) 3. Эпитет: …dass die Worte (als Vorbilde und gleichsam als Wechsel-Zettel des Verstandes) wohl gefasst, wohl unterschieden, zulänglich, häufig, leichtfliesend und angenehm sind. (7) Анализу этих трех наиболее характерных для стиля Г.В. Лейбница риторических фигур уделяется основное внимание в исследовании.

Субъективная модальность как текстообразующая категория литературно-критического жанра «авторская колонка» (на материале публикации М.Райх-Раницкого «Ein Weltmeister im Selbstlob»)

Subjective modality as a text forming category in a "literary review" text type (based on Marcel Reich-Ranicki publication "Ein Weltmeiser im Selbstlob").‎ The report analizes the issue of subjective modality as a system of codes and signals given to the audience by a journalist while creating a text, to make it clearer understand his way of thinking and estimating the object of a literary review. As a result of a research a range of means of subjective modality is discovered. A critical column as a text type with high authors expression reveals subjective modality as a text forming category.

Как известно, публицистический текст характеризуется сложным взаимодействием модальных значений [Кукса; 2008, 173]. Прагматическая направленность литературно-критических текстов определяет специфику отбора модальных средств. В ориентированном на эмоциональное восприятие читателем публицистическом тексте доминантой являются средства, выражающие модально-оценочные значения. Материалом исследования послужила публикация известного литературного критика Германии Марселя Райх-Раницкого “Ein Weltmeister im Selbstlob” в газете “Frankfurter Allgemeine Zeitung”. Взяв за основу анализа тезис о том, что категорию субъективной модальности (СМ) можно представить как набор кодов и схем, которые объясняют адресату способ, путь понимания авторского отношения к изображаемому [Романова; 2003, 220], в ходе нашего исследования мы проследили, каким образом немецкий критик-публицист выстраивает стратегию привлечения и удержания внимания аудитории в процессе своего рассуждения и какие средства-экспликаторы СМ реализуют эту интенцию в тексте колонки (эмоционально-оценочная лексика, частицы, вводные слова, набор специализированных в модальном отношении синтаксических конструкций). В результате нам удалось выяснить, что конструкции СМ служат одним из средств актуализации автора в литературно-критическом тексте и являются одной из его ключевых текстообразующих категорий. Литература: 1.Романова Т.В. Модальность как текстообразующая категория в современной мемуарной литературе/ Под.ред.проф.Г.Н. Акимовой. – СПб.: Изд-во С.Петерб.ун-та. 2003.

В научной коммуникации интенсивность иллокутивной силы высказывания автор варьирует при реализации своих интенций. В данном докладе анализируется текст немецких научных монографий по лингвистике с точки зрения трех видов скрытых смыслов. В первую очередь речь идет о прагматической импликатуре, которая основана на компетенции читателя достраивать мысль до границ своего знания по принципам коммуникации. Далее идет семантическая импликация, связанная с языковой компетентностью. Последним видом является логическая пресуппозиция, выводимая из логико-смысловой базы высказывания.

В научной коммуникации стратегии авторизации проявляются по-разному. Стратегический характер такой коммуникации определяет возможность выбора наиболее эффективных и уместных языковых средств для реализации авторских намерений. Однако сам автор может варьировать интенсивность иллокутивной силы высказываний при вербализации своих интенций. Текст научной монографии имеет сложную структуру, где находит свое отражение как экспилицитная, так и имплицитная информация. Имплицитное не является единообразным, так как касается разных сторон предмета речи (темы обсуждения) и разных аспектов самой коммуникации. Как пишет А.А.Масленникова: «Скрытые смыслы представляют собой элементы невыраженного содержания, которые восстанавливаются адресатом на основании имеющихся в тексте показателей». При анализе содержания языковых единиц в тексте монографии имплицитный уровень гораздо шире эксплицитного. Прагматические импликатуры, семантические импликации и логические пресуппозиции составляют три основных вида скрытых смыслов, заложенных в тексте научной монографии. Каждый вид импликаций (градуальные уровни имплицитности) раскрывается благодаря языковой компетенции и знаниям о мире, что позволяет правильно интерпретировать и глубоко понимать научный текст.

Морфологическое маркирование категории рода как проявление гендерной асимметрии в языке

Вопрос о наличии или отсутствии в современном английском языке грамматической категории рода считается дискуссионным. Значительное число грамматистов полагают, что такой категории сегодня у английского нет. Другие исследователи предпочитают говорить об английском как о «natural gender language». Тем не менее в языке существуют определенные маркеры, сигнализирующие о категории рода. Такое маркирование существительных, обозначающих женщин, встречающееся гораздо чаще, чем у существительных, обозначающих мужчин, можно интерпретировать как проявление языковой асимметрии или даже сексизма.

Представляется, что дискуссию о наличии/отсутствии категории рода в английском языке можно считать доказательством того, что эта проблема принадлежит к списку спорных вопросов грамматики современного английского языка. Существуют доводы и за, и против.Английский язык сегодня располагает весьма ограниченным "репертуаром" средств маркирования грамматического рода. Подавляющее большинство маркированных существительных являются словами, обозначающими женщин. Этот факт не мог не привести к размышлениям о производности, вторичности женского по отношению к мужскому. Иначе говоря, естественной представляется интерпретация такого положения дел как еще одного проявления асимметрии или даже сексизма в языке. В статье на примере имен существительных с суффиксом -ess (самым, по-видимому, распространенным маркером существительных, обозначающих женщин) выделяются 2 группы слов, которые подвергаются анализу на предмет их гендерной "чувствительности" и асимметричности.Очевидно, что более точное представление о морфологическом маркировании категории рода как проявлении гендерной асимметрии в языке, можно получить, лишь подвергнув анализу ситуацию с функционированием и других – пусть не столь частотных – суффиксов: -ette, ine, trix. В этом мы видим перспективу дальнейших изысканий в этой области.

Роль предлогов в установлении смысловых отношений между компонентами адъективного словосочетания во французском языке

В статье рассматриваются два типа лексико-семантических отношений, возникающих внутри адъ­ективно-именной конструкции сов­ре­менного французского язы­ка с прилагательным в ка­чест­ве организующего центра и предложно-имен­ной группой в функции косвенного до­пол­не­ния к прилагательному. Предпринимается попытка описания изучаемой адъективной конструкции в терминах предиката и его актантов, сопоставления содержательных валентностей выделенных типов адъективных предикатов со способами их реализации в синтаксической структуре высказывания с целью выявления специфики употребления предлогов à и de.

Способность прилагательного реализовывать правую активную валентность на дополнение, выраженное существительным, является одним из свойств, объединяющих его с глаголом. В современном французском языке прилагательное может управлять только предложным дополнением. В подавляющем большинстве случаев в состав такой зависимой именной группы входят наиболее абстрактные предлоги французского языка: à и de. Большинство обнаруженных разновидностей семантических отношений, возникающих внутри изучаемой адъективной конструкции, оформляются либо предлогом à, либо предлогом de. Некоторые семантические отношения могут оформляться как предлогом à, так и предлогом de. Такие случаи интересно проанализировать сопоставив глубинную семантику актантов адъективного предиката со способами ее репрезентации в поверхностной структуре высказывания, принимая во внимание особенности функционирования предлогов. Прилагательные indulgent, crédule, reconnaissant, fier, curieux, soucieux, honteux, furieux, inquiet и т. п., употребляясь с зависимой именной группой, определяют эмоциональное отношение лица к "предмету" (лицу, предмету или событию). На содержательном уровне они представляют собой адъективные предикаты, которые за­клю­чают в себе категориальные признаки лица и возбудителя данной эмоциональной реакции. Они открывают два "места": для субъекта (лица) предикативного признака, который вместе с тем выполняет дополнительную семантическую функцию экспериенсера, и объекта (лица, предмета или события) предикативного признака. Объектный актант передается в поверхностной синтаксической структуре при помощи предлогов à и de: re­con­nais­sant à; indifférent à; furieux de; fier de. Рассматриваемые адъективные предикаты могут в некоторых случаях имп­ли­цировать ак­тант, выполняющий функцию возбудителя эмоционального со­сто­я­ния, как причину этого со­сто­яния. Это сво­е­об­раз­ная стя­жен­ная ре­пре­зен­тация уже на содержательном уровне объекта пре­дикативного признака и мотива его возникновения. Такая стя­жен­ная со­дер­жа­тель­ная валентность передается на по­верх­ностном уровне только дополнением с предлогом de. При этом у конструкции в целом возникает значение причинно-следственной обусловленности между прилагательным и зависимым от него именем. Прилагательные visible; praticable; accessible; supportable; intelligible и т. п. в переходном употреблении сов­ме­ща­ют в своей смыс­ловой струк­ту­ре признаковое значение характеристики субъекта приз­на­ка с точ­ки зрения его способности (или неспособности) испытывать воз­дей­ст­вие с обо­зна­че­нием со­от­вет­ствующего потенциального действия. Такие адъективные предикаты можно условно назвать предикатами действия. Объектная валентность адъективных предикатов действия реализуется на поверхностном уровне только дополнением с предлогом à. Разновидностью адъективных предикатов действия являются дис­по­зи­ци­ональные предикаты. Диспозициональное содержание приобретают некоторые прилагательные (libre, prêt, digne, sujet, propre, bon, capable, susceptible) в сочетании с событийным име­нем в функции объекта предикативного признака. Актанты диспозиционального адъективного предиката: потенциальный агенс / па­циенс действия и собственно действие. Экс­пли­цит­ное вы­ра­же­ние потенциального действия через объектный актант необходимо для передачи отношения предрасположенности. На по­верх­ностном уровне он может выражаться косвенным дополнением как с предлогом à, так и с предлогом de, именным ком­по­нентом ко­то­рого является со­бы­тийное имя: des qualités susceptibles de variation; une plage libre à une descente. Таким образом, предлог à более универсальный, так как участвует в репрезентации всех рассмотренных разновидностей объектных актантов. Предлог de является предпочтительным способом передачи в поверхностной синтаксической структуре высказывания своеобразных комбинаций глубинных актантов адъективного предиката. При помощи предлога de передаются дополнительные оттенки значения изучаемых конструкций.

К вопросу об особенностях реализации значения неконтролиромости у группы глаголов, имплицирующих способ совершения действия

В докладе рассматривается реализация признака «контроль» у глаголов, инкорпорирующих способ действия. Выделение данной группы основывается на представлении о том, что семантическая структура ряда субъектных глаголов может быть разложима на семы собственно действия и его характеристики, которая часто имплицируется самим глаголом. Данные глаголы могут рассматриваться с точки зрения частичной контролируемости: контролируется сам процесс совершения действия, а его характеристика может выходить из-под контроля говорящего. Выделяются три подгруппы рассматриваемых глаголов.

Вопрос об особенностях реализации признака «контроль» в значении глагола продолжает являться одной из актуальных проблем современной лингвистики. «Контроль» и локализация во времени считаются базовыми признаками при построении типологии предикатов, являясь отличительными характеристиками глагольного действия.
В настоящее время большинство лингвистов признают более широкую трактовку понятия глагольного действия, говоря о так называемой «полевой структуре», где имеются центральные элементы, и непрототипические действия, к которым можно отнести глаголы, реализующие значение неконтролируемости. Именно такие глаголы принадлежат к рассматриваемой группе глаголов действия, имплицирующих способ его совершения, например: shuffle, croak, squeak, и др.
Возможность выделения группы неконтролируемых глаголов, имплицирующих способ совершения действия, основывается на представлении о том, что, как отмечала Н. Д. Арутюнова, глагол может представлять собой потенциальную семантическую синтагму. Она может быть развернута на синтаксическом уровне, а может и не допускать подобного рода развертывания. Таким образом, семантическая структура интересующей нас группы глаголов может быть разложима на семы собственно действия и его характеристики, которая имплицируется самим глаголом.
Глаголы, имплицирующие способ действия, могут имплицировать контролируемый характер протекания действия, например, run – to move with your legs at a speed that is faster than walking (www.merriam-webster.com/dictionary/run), однако ряд таких глаголов может быть рассмотрен с точки зрения реализации признака неконтролируемости. В отношении этих глаголов возможно говорить о так называемой частичной контролируемости действия. Ряд ситуаций, требующих от субъекта приложения усилий, однако не полностью зависящих от его деятельности, получили название «частично контролируемых». Некоторые исследователи, в том числе В. А. Плунгян и Е. В. Рахилина отмечали, что существуют действия, которые могут начинаться как контролируемые, однако их дальнейшее протекание не зависит от контроля субъекта. Отмечалось, что, например, действие глагола «прыгнуть» контролируется лишь в начальной стадии, тогда как последующие его этапы выходят из-под сферы контроля.
Глаголы, рассматриваемые в докладе, реализуют признак частичного контроля в нетипичной форме. В данном случае можно говорить о функциональном значении понятия «частичный контроль» в ситуациях, в которых человек производит намеренное, контролируемое действие, но не контролирует способ его протекания.
Анализ фактического материала позволяет выделить три подгруппы глаголов данного типа.
К первой подгруппе относится ряд глаголов, имплицирующих неконтролируемый способ движения: limp, trudge, shuffle, toddle, etc., например: I left my crutch leaning against the corner of the house, limped down the beach, and walked into the water. (www.lingvo-online.ru/ru/Examples/en-ru/limped).
Ко второй группе относятся глаголы, имплицирующие неконтролируемый способ говорения, например: “Mercy…” croaked the soldier, stretching out his hand (www.lingvo-online.ru/ru/Examples/en-ru/croaked). 
К третьей группе относится ряд глаголов, имплицирующих неконтролируемый способ еды, например: The dwarf munched his food loudly…(www.lingvo-online.ru/ru/Examples/en-ru/munched).
Неконтролируемость характеристики действия может быть обусловлена особенностями физического или психологического состояния субъекта, производящего действие, а также подчеркиваться в контексте ситуации.
1. Арутюнова Н.Д., Уфимцева А.А. ред., 1980. Аспекты семантических исследований.М.
2. Плунгян В.А., Рахилина Е.В., 1988. Заметки о контроле // Речь: восприятие и семантика. М.

Доклад посвящен тем случаям, когда в речи используются языковые единицы, обладающие низким коммуникативным потенциалом. Исследуются особенности употребления неутилитарных языковых единиц и их ситуативный контекст.

Неутилитарные высказывания являются лишними для событийного развёртывания. Неслучайно они чаще всего встречаются во внутреннем монологе и словах автора. Однако, в них содержится формообразующая интуиция, и их энергия питает всю систему текста. В альтруистических высказываниях, независимо от того, являются они феноменальными или сущностными, заложен валентностный механизм возрастания. Ферментативная сила альтруистичесой речи не исчезает, а сохраняется. Этот факт свидетельствует то, что речевое созидание, точно так же, как и речевой инструментализм, представляет собой изначальную сущность.

Функционирование событийной ситуации: от собственно событийной к личностно-событийной

В докладе предлагается возможный подход к классификации событийных ситуаций исходя из степени участия в рассматриваемом событии субъекта — источника определенного действия. Собственно событийной ситуации противопоставляется ситуация личностно-событийная, предполагающая присутствие активно действующей языковой личности. Тип ситуации может изменяться при её развитии во времени. Представляют интерес средства, при помощи которых в языке реализуются различные типы ситуации, а также то, как меняются данные языковые средства при трансформации ситуации во времени.

Понятие «событие» является междисциплинарным и часто становится объектом современных исследований. Обращение ученых-философов к теме события в ХХ веке было вызвано необходимостью рассматривать мир в его динамическом изменчивом аспекте. Для различных наук, оперирующих термином событие, одним из его определяющих признаков является признак выделенности из потока происходящего. 
Многие лингвисты занимались проблемами, связанными с осмыслением понятия события. Так, Н.Д. Арутюнова выделяет ряд признаков, отличающих собственно категорию события, в том числе отнесенность к жизненному пространству, динамичность, кульминативность, полную или частичную неконтролируемость, цельность, отсутствие временной протяженности. В качестве инструмента для описания события используется понятие событийной ситуации (СС), как совокупности состояний, действующих процессов и произошедших событий. Вслед за А.М. Гробицкой, СС рассматривается нами как номинируемый фрагмент внеязыковой действительности, структура которого включает определенным образом организованный набор событий в динамике его пространственно-временного и причинно-следственного развития. 
Существуют различные лингвистические классификации ситуаций, причем часто за их основу берется характеристика собственно действия, в частности предиката (напр. классификация глаголов, предложенная З. Вендлером). В таком случае само событие является центральным и определяющим фактором СС. Примерами такой СС могут служить снос Берлинской стены или разлив нефти в Мексиканском заливе. В нашем исследовании мы предлагаем использовать иной возможный подход к классификации ситуаций, а именно учитывать степень участия в рассматриваемом событии некой личности – субъекта. Так, можно предположить существование такой СС, где внимание привлекается к субъекту, который является косвенным или непосредственным источником определенного действия. В таком случае, основываясь на степени участия лица и активности роли агентива, собственно событийной ситуации мы предлагаем противопоставить ситуацию личностно-событийную. Личностно-событийная ситуация (ЛСС) предполагает эксплицитно представленное в языке присутствие активно действующей языковой личности – возбудителя действия. 
При развитии ситуации во времени также может изменяться и её тип, например, с собственно событийного на личностно-событийный за счёт перемещения внимания с событийного компонента на личность, являющуюся источником действия. Таким образом, можно говорить не только о динамичности событийной ситуации, но и о её шифтинговом характере и способности трансформироваться во времени. Дальнейшее развитие ситуации позволяет предположить следующий этап ее трансформации, когда структура номинируемого фрагмента действительности будет формироваться исключительно вокруг личности. Примером такой трансформации может служить биографический фильм или книга. 
Представляют интерес средства, при помощи которых в языке реализуются собственно событийная и личностно-событийная ситуации, а также то, как меняются данные языковые средства при трансформации ситуации во времени. Так, различные языковые средства номинации одной и той же внеязыковой ситуации могут свидетельствовать как об отсутствии активно действующей языковой личности, так и о ее эксплицитном присутствии. 

Список использованной литературы: 
1. Арутюнова Н.Д. Типы языковых значений: Оценка. Событие. Факт. – М.: Наука, 1988. – 341 с. 
2. Арутюнова Н.Д. Язык и мир человека. — М.: Языки русской культуры, 1998. – 895с. 
3. Вендлер З. Причинные отношения // Новое в зарубежной лингвистике. Вып. 18. Логический анализ естественного языка. – М.: Прогресс, 1986. – С. 264 – 276.

Коммуникативно-смысловые блоки как структурная основа авторского предисловия к научной монографии

Доклад посвящен структурной основе авторского предисловия к научным монографиям (немецкоязычные монографии по лингвистике), коммуникативно-смысловым блокам, которые представляют собой текстовые функционально-смысловые единицы, являющиеся результатом языковой реализации определенных коммуникативно-познавательных действий, и функционируют в качестве структурного элемента содержания. Будет уделено внимание их функциям, вариативности набора, характерным лексико-грамматическим особенностям.

Коммуникативно-смысловые блоки как структурная основа авторского предисловия к научным монографиям (немецкоязычным монографиям по лингвистике)
 -Авторское предисловие к научным монографиям по лингвистике как проявление паратекстуальности;
 -Сходство и отличие авторского предисловия к научным монографиям от литературного предисловия, его векторная направленность;
 -Характерные признаки авторского предисловия, такие как: прагматичность, аннотирование, тезисность, концептуальность, энциклопедичность, ретроспективность итд;
 -Функции авторского предисловия: функция привлечения внимания, фатическая, информативная, интродуктивная, ориентирующая, директивная и другие;
 -Коммуникативно-смысловой блок как типичный структурный компонент научного текста, выражающий « последовательность и логичность мыслительных операций»; 
-Коммуникативно-смысловые блоки, характерные для авторского предисловия к научным монографиям, их предметно-денотативное сожержание;
 -Вариативность набора коммуникативно-смысловых блоков;
 -Лексические маркеры коммуникативно-смысловых блоков авторского предисловия; 
-Характерные грамматические особенности определенных коммуникативно-смысловых блоков;
-Отличительные черты авторского предисловия как результат особенностей реализации его текстообразующих категорий.

Типы оценочных значений в эвиденциальных высказываниях (на примере немецких медиатекстов)

Семантическая характеристика категории эвиденциальности определяется как ссылка на источник информации. Данная категория является неотъемлемой составляющей медиатекстов. Исследования показали, что оценочные эвиденциальные высказывания чаще всего встречаются в аналитических жанрах медиатекстов, где они служат для реализации интерпретационной функции массовой коммуникации.

Семантическая характеристика категории эвиденциальности определяется как ссылка на источник информации. Журналисты в своих статьях приводят значительное количество ссылок на известных политиков, общественных деятелей, информационные агентства и др., поэтому категория эвиденциальности является неотъемлемой составляющей медиатекстов. 
 В эвиденциальных высказываниях довольно часто реализуются различные типы оценочных значений. Это могут быть общеоценочные и частнооценочные значения, выраженные явно или скрыто. 
 Значение «инференциальность» предполагает, что говорящий делает логический вывод с высокой степенью уверенности, при условии, что в контексте присутствуют основания для данного вывода. Так, в предложениях с данным значением, выраженным с помощью конструкций drohen + zu + инфинитив, versprechen + zu + инфинитив, субъект оценки представлен имплицитно (под ним подразумевается журналист), а оценочность может выражаться явно и скрыто. Приведем пример, иллюстрирующий данное положение: Die 20-Jährige zog sich eine Wirbelverletzung zu und droht die Olympischen Winterspiele zu verpassen (Süddeutsche Zeitung Online). – Здесь отрицательная оценка выражена явно с помощью глагола drohen, а также скрыто – в общем контексте – и в логическом выводе, и в основании для вывода. 
 Эвиденциальное значение «слухи» предполагает, что источником информации являются лица, которые конкретно не называются. В предложениях с данным значением субъект оценки представлен также имплицитно. Оценка может быть явной или скрытой. 
 Jetzt wird es besser, sagen viele seit dem Sturz von Mohammed Mursi, nur noch ein paar Tage, dann ist es ausgestanden (SZ 10.07.13, S. 8). – В данном примере положительная оценка выражена явно. Она проявляется в семантике прилагательного gut в сравнительной степени и глагола ausstehen в форме причастия II. Под субъектом здесь подразумевается социум. 
 Значение «цитатив» предполагает, что источником информации являются конкретные лица, документы, организации и др. В предложениях с данным значением оценка может быть явной или скрытой. 
 Europapolitiker Dietmar Nietan (SPD) kritisiert, es sei enttäuschend, dass Außenminister Guido Westerwelle immer von wertegeleiteter Politik spreche, den wichtigen Partner Polen aber im Stich lasse, wenn es konkret werde (Spiegel 20/13.05.2013, S. 16). – В данном предложении негативная оценка реализуется явно в модусной части посредством глагола, вводящего косвенную речь (kritisieren). В качестве субъекта оценки выступает журналист. Вводя косвенную речь с помощью такой лексической единицы, он предвосхищает отрицательное восприятие информации читателем. Данное значение относится к типу общих оценок. Кроме того, оценка выражается и в высказывании, принадлежащем известному политику – Дитмару Нитану. Он также выступает в качестве субъекта оценки (enttäuschend), которая является эмоциональной и относится к типу частнооценочных значений. Обе оценки имеют эксплицитный характер, так как выражены с помощью лексических средств с соответствующей семантикой. 
 Значения «слухи» и «цитатив» являются наиболее распространенными в немецких медиатекстах и составляют 95 % от всех эвиденциальных значений в проанализированных медиатекстах. Значение «инференциальность» встречается лишь в 3 % эвиденциальных высказываний. Исследования показали, что оценочные эвиденциальные высказывания с этими тремя значениями чаще всего встречаются в аналитических жанрах медиатекстов, где они служат для реализации интерпретационной функции массовой коммуникации.

1. Понятие прецедентности прежде всего связано с именем Ю.Н. Караулова, который в начале 2000-х годов первым ввел в лингвистический обиход термин «прецедентный текст». Согласно Караулову это текст, значимый в познавательном и эмоциональном отношении, имеющий «сверхличностный» характер. Таким образом, данная область исследования является относительно молодой и содержит еще много нерешенных проблем. Почву для исследования явления прецедентности во второй половине XX века подготовили авторы, занимающиеся теорией номинации (А.В. Суперанская, А.А. Реформатский), которые изучали процессы онимизации/деонимизации нарицательных и собственных имен и выделяли, таким образом, критерии прецедентности: особая значимость таких явлений, частотное использование, наличие сигнификации и выполнение идентифицирующей функции. 2. Особый интерес в контексте современных лингвокогнитивных исследований представляет понятие прецедентного имени. Обычно под данным термином понимается некое индивидуальное имя, связанное либо с именем собственным широко известной личности, либо топонимом, либо названием текста (чаще всего, тоже прецедентным). 3. Вклад в развитие типологии прецедентных имен, среди прочих, внесли А.В. Суперанская и Е.. Нахимова, которые предложили выделять следующие типы прецедентных имен с точки зрения общей классификации имен собственных: антропонимы, топонимы, событийные имена, названия произведений. Отдельное внимание уделяется именам событийным: при употреблении в речи они вызывают определенную прецедентную ситуацию в когнитивно-ментальном дискурсе. Это ведет к тому, что исходно предметные имена получают событийное значение, восприятие и интерпретация которого во многом зависит от условий конкретного речевого акта. Среди других критериев классификации прецедентных имен можно обозначить следующие: временной (вневременные и темпорально соотнесенные имена), интенсиональный («эталоны»), степень универсальности (универсальные, характерные представителям социальных, профессиональных групп или нациям). Типичным представителем прецедентных имен в немецком языке можно назвать имя «Faust». Согласно классификации, оно является антропонимом, по степени универсальности его можно обозначить как «константу немецкой культуры», с точки зрения временного критерия данное имя – вневременное. 4. В данном докладе мы подробнее остановимся на прецедентных именах, свойственных немецкому социуму и культуре, из немецких СМИ конца XX – начала XXI века. Связаны они, в основном, с различными политическими событиями, как например, период объединения Германии, а также общественными и культурными явлениями и процессами. К таким именам относятся, например: Berliner Mauer, Christian Wulff, Kalter Krieg, Guttenberg, Eiserner Vorhang и пр. Особый интерес представляет рассмотрение того, как экстенсиональные и интенсиональные признаки, заложенные в данных прецедентных именах, меняются с течением времени, с момента их появления и по сей день, когда они используются в современных контекстах. Среди других аспектов анализа прецедентных имен стоит выделить: структурный (включая сочетаемостные потенции); словообразовательные возможности (участие в образовании композитов), грамматические (использование разных артиклей) и семантические особенности.

Наука и власть: к риторической типологии английского научно-юридического текста

Цель доклада — дополнить классическую стилистическую типологию научных жанров риторической типологией и определить в ней место научно-юридического текста. Мы строим нашу типологию на основе двух критериев монологичности/диалогичности и способности вызывать действие. Материалом послужили международные стандарты ISO, написанные на английском языке. Мы рассматриваем черты стандартов, характерные как для нормативных документов, так и для научных текстов.

Цель доклада - определить место научно-юридического текста в риторической типологии жанров. Материалом исследования послужили международные стандарты ISO. Мы строим нашу типологию на основе способности текста вызывать действие и степени авторитарности дискурса, связанной с критерием монологичности/диалогичности. Мы рассматриваем черты стандартов, характерные как для юридического документа, так и для научного текста. Первые проявляются в структуре документа и в его грамматике (все, что касается регулирования деятельности людей написано в страдательном залоге). Ко вторым относятся следующие черты: 
1. Обилие средств, направленных на то, чтобы убедить читателя выполнять стандарты. Эти средства включают в себя как элементы рекламного дискурса в отношении самого стандарта, так и самопрезентацию разработчиков.
2. Обилие средств, направленных на достижение понимания - объяснений. Подвидом объяснений являются рисунки, схемы, чертежи, графики; две системы кодирования - текстовая и визуальная дополняют друг друга.
3. Указания на то, что стандарты основываются на новых достижениях ученых и постоянно обновляются 
4. Обращение к читателю как к коллеге и союзнику, который заинтересован не просто в том, чтобы формально выполнить требования законодательства, но отнестись к делу максимально вдумчиво и творчески. Для этого, кроме собственно нормативной части, стандарты часто содержат приложения, которые имеют подзаголовок “Informative” (для информации, к сведению). 
5. Активное использование сослагательного наклонения. Схема действий в определенной ситуации не предписывается, а подается как возможная, она не гарантирует успех, но может оказаться успешной. Стандарты ISO занимают особое место в системе риторических жанров, они диалогичны во всех смыслах. По способности вызывать действие они попадают в ту же группу, что и деловые документы. По шкале авторитарности они, формально принадлежа к властному дискурсу, в силу особенностей автора, адресата и ситуации общения, занимают позицию, наиболее близкую к неавторитарной, или диалогической.

В докладе рассматривается специфика концепта DISRESPECT как ключевого концепта концептосферы английского языка, анализируется его структура и описываются возможные пути изучения данного концепта, в том числе через средства его актуализации в тексте.

Концепт DISRESPECT является одним из ключевых концептов в концептосфере английского языка и обладает определенной спецификой. Эта специфика состоит, прежде всего, в том, что он представляет собой антиконцепт, положительным коррелятом которого является концепт RESPECT. Данный факт важен для изучения указанного концепта. Кроме того, концепт DISRESPECT оказывается одновременно эмотивным и ценностным концептом и имеет сложную (поликонцептную) структуру, включая в себя субконцепты, которые, как правило, актуализируются не все одновременно, а поодиночке или кластерами. Одно из перспективных направлений изучения указанного концепта - это исследование англоязычных текстов с целью выявления возможных средств актуализации концепта DISRESPECT и анализа контекстов, в которых он актуализируется. Такой анализ позволяет уточнить и дополнить список структурирующих исследуемый концепт субконцептов, описать принципы их комбинаторики, а также проследить, как средства актуализации данного ценностного концепта менялись в диахроническом аспекте, отражая смену ценностных ориентиров англоязычного социума.

Нецитированные способы передачи информации в немецкой журнальной публицистике

В настоящем докладе рассматривается структурно-грамматическая сторона высказываний, содержащих чужую речь, то есть то, каким образом, с помощью каких языковых средств передается речь другого лица. Большое внимание уделяется коммуникативным намерениям автора при выборе того или иного способа передачи чужой речи, в первую очередь, зависимости конструкции, передающей чужую речь, от степени уверенности журналиста в содержании высказывания. В рамках нашего исследования мы подробно рассмотрели 50 статей политико-экономической направленности из информационно-политических журналов Германии.

Понятие чужой речи трактуется в лингвистике как самостоятельное синтаксическое явление, которое основано на включении в авторскую речь высказываний другого лица или лиц. Особенность современного этапа изучения чужой речи заключается «с одной стороны, в разнородности языковых сфер, с которыми соотносится явление чужой речи, а с другой стороны — в многоплановости тех лингвистических явлений, в рамках которых данное явление описывается» (Максимова, 2005). Многообразие подходов к изучению данного синтаксического явления позволяет рассмотреть чужую речь с различных точек зрения, выявить общие вопросы и проблемы, связанные с ее изучением. Что касается сферы употребления косвенной речи, то, по мнению большинства лингвистов, она является ограниченной. Некоторые исследователи подчеркивают второстепенную роль косвенной речи по сравнению с прямой и несобственно-прямой в текстах художественной литературы. В работах ряда немецких ученых указывается, что в косвенной речи отсутствует та жизненность, которая свойственна прямой. Эта точка зрения справедлива, прежде всего, для художественной литературы, где косвенная речь может выполнять ту или иную стилистическую функцию. В публицистических текстах косвенная речь употребляется для выражения категории косвенности и указания на источник высказывания, то есть для разграничения авторских слов и речи того или иного лица. В нашем исследовании мы сосредоточили внимание на структурно-грамматической стороне высказываний, содержащих чужую речь, то есть на том, каким образом, с помощью каких языковых средств передается речь другого лица. Мы также попытались выявить коммуникативные намерения автора при выборе того или иного способа передачи чужой речи, в первую очередь, зависимость конструкции, передающей чужую речь, от степени уверенности журналиста в содержании высказывания. В основу нашей структурной классификации была положена классификация А. В. Смирновой, составленная на материале британского газетного дискурса (Смирнова, 2006). Различные способы передачи прямой, косвенной и тематической речи разделяются на цитированные и нецитированные способы, в отдельную группу выделяются комбинированные конструкции. Для современных немецких газет и журналов характерен большой объем чужой речи, что может быть связано со стремлением журналистов к объективности в передаче информации, желанием дистанцироваться от репродуцируемой точки зрения, а также с возрастающей ролью «устности» в письменной речи. В рамках нашего исследования мы подробно рассмотрели 50 статей политико-экономической направленности из электронных версий еженедельных информационно-политических журналов Германии. Исходя из проведенного количественного анализа, удалось выяснить, что нецитированные способы передачи чужой речи (64 %) используются в два раза чаще, чем цитированные (28 %). Самым распространенным способом передачи чужого высказывания является структурно независимое предложение в конъюнктиве (25 % всех нецитированных способов). Практически столь же часто в исследованных текстах речь другого лица передается посредством косвенной речи в форме придаточного предложения с союзом или без него (24 %). Предложения, в которых чужая речь передается с помощью индикатива, встречаются реже (7 %). В качестве вводного компонента чаще всего выступают нейтральные по семантике глаголы. Предложные группы (7 %), инфинитивные группы с zu (5 %), конструкции с модальными глаголами wollen и sollen (3 %) - менее употребительны, чем другие способы передачи чужой речи. При этом следует отметить, что при использовании вышеназванных средств реализуется принцип языковой экономии, а также компенсируются языковые средства, необходимые для реализации намерений автора. Использование косвенной речи дает журналисту больше возможностей при передаче содержания исходного высказывания, расстановке акцентов на нужных смысловых элементах и в оказании необходимого воздействия на реципиента.

Анализ индикатора because в различных типах аргументативного диалога

Статья посвящена анализу аргументативных функций индикатора because. Исследование выполнено на материале записанных диалогов, выполненных студентами, которые сдают выходной тест по английскому языку на уровень В2. Рассматриваются различные виды аргументативных диалогов (persuasive and deliberation) и анализируются как типы причинной связи, так и собственно аргументативные функции индикатора because, в частности функция собственно аргументативная и функция экспланаторная.

В докладе проводится анализ аргументативных функций индикатора because в диалогах студентов, которые выполняются как задание по разговору на финальном тестировании по английскому языку на уровень В2. Указанный уровень по шкале CEFR подразумевает овладение набором определенных компетенций, среди которых компетенция аргументативная. В фокусе нашего рассмотрения находятся два вида аргументативного диалога: диалог собственно аргументативный (persuasive dialogue), результатом которого является убеждение оппонента в справедливости некоего мнения или в его обоснованности и диалог, носящий характер переговоров (deliberation dialogue), результатом которого является согласованный выбор определенной опции. Оба вида диалога как жанра коммуникации подразумевают использование аргументации. Мы проводим анализ лингвистических индикаторов аргументации, которые используются участниками диалогов. В центре нашего рассмотрения находится индикатор because как наиболее частотный в использовании студентами при выдвижении аргументов в защиту или в опровержение определенной точки зрения. Рассматриваются и подвергаются анализу три типа причинной связи (efficient, instrumental, physical) а также различные аргументативные функции, которые выполняет индикатор because, в частности функция собственно аргументативная и функция экспланаторная.

Ноткер Немецкий (X–XI вв.) первым в истории предпринял попытку перевести научный текст на немецкий язык. Особенностью его трудов является постоянное использование наряду с немецким (алеманнским далектом) и латинского языка (Mischprosa). Одновеменно тексты Ноткера демонстрируют и «стандартные» свойства научных текстов (сложность синтаксиса, специальная лексика, четкая структура, наличие метатекста).

В докладе анализируются особенности языковых выражений с метакоммуникативной функцией как элементов диалогических единств на материале перевода Ноткером трактата Боэция «Утешение Философией» на аллеманский диалект (XI век) и перевода трактата на современный немецкий. При это выявляются как универсальные надвременные черты метакоммуникативных «вставок»: их обращенность не к предметно-тематической линии текстового сообщения, а к различным аспектам самой интеракции. Таким образом, они оказываются примарно нацеленными на оптимизацию общения и контроль над развитием диалога. В структурно-грамматическом плане метатекстовая информация воплощается в разнообразных синтаксических формах древневерхненемецкого диалога: от отдельных словоформ до текстопредложений. При этом структурный формат метакоммуникативного компонента находится в определенной зависимости от его функциональной нагрузки и позиции в тексте. Развернутые / свернутые синтаксические формы древневерхненемецкого метатекста оцениваются в докладе как передне- / заднеплановые элементы в информационно-содержательной структуре диалога, сохраняющие независимо от способа представления эгоцентрическую валентность на говорящего и обращенность к адресату. Сопоставительный анализ двух переводов позволяет наблюдать изменения в употреблении языковых средств для всей палитры смысловых оттенков метакоммуникации.

Функционирование сложных предложений в английском естественнонаучном тексте

Доклад посвящен исследованию союзов и союзных слов, эксплицирующих логические связи между предложениями и их частями в естественнонаучном тексте. С использованием материалов аутентичной английской научной прозы анализируется специфика функционирования сложного предложения, особое внимание уделяется контекстуальной семантике союзов, проблеме многозначности союзов. В докладе делается вывод о том, что специфика употребления сложного предложения в научном тексте заключается в частотности употребления одних союзов и союзных слов за счет других,также в их дистрибуции относительно смысловых разделов.

Функционирование сложных (сложносочиненных и сложноподчиненных) предложений в английском естественнонаучном тексте, с одной стороны, отражает общие закономерности их употребления в английском языке вообще, а, с другой стороны, имеет определенную специфику, обусловленную особенностями естественнонаучного дискурса. 
 Как и в текстах других жанров, союзы, соединяющие части сложного предложения в естественнонаучном тексте, особенно те, которые представлены одним словом, отличаются многозначностью. Кроме того, целый ряд союзов, особенно сочинительных, обладает способностью приобретать дополнительные значения в контексте. 
 Специфика употребления сложного предложения в естественнонаучном тексте проявляется, прежде всего, в частотности употребления того или иного союза, а также в предпочтительности использования одного союза за счет другого синонимичного ему союза для выражения конкретного логического значения. Кроме того, можно говорить о том, что некоторые виды придаточных предложений оказываются гораздо более частотными, чем другие, а также о том, что некоторые типы придаточных очень характерны и чрезвычайно частотны для конкретных разделов научных сообщений. Интересные особенности наблюдаются также в порядке следования придаточных предложений относительно главных в сложноподчиненном предложении.

В докладе на примере гороскопа рассматривается текстовая категория темпоральности. Гороскоп исследуется как один из жанров прогностического дискурса. Его темпоральные характеристики представлены в виде поля с центральной зоной, промежуточной зоной и периферией. Языковые средства, участвующие в формировании поля, систематизируются с точки зрения их принадлежности к одной из зон.

Материалом исследования в докладе является гороскоп, рассматриваемый как жанр прогностического дискурса. Прогностический дискурс включает в себя тексты пророчеств и предсказаний, политические и экономические прогнозы, прогнозы погоды и гороскопы. Прогностический текст определяется как текст, основная прагматическая установка которого относится к будущему и включает в себя прогноз как тематическое ядро. Темпоральность, таким образом, является центральной характеристикой прогностических текстов, что позволяет рассматривать ее как основную текстовую категорию жанра гороскопа. Категория темпоральности понимается как сеть отношений, связывающих языковые элементы, включающиеся в передачу временных отношений и объединенные функциональной и семантической общностью. Общий темпоральный контекст текста гороскопа образует заранее определенный временной период, на который дается предсказание. В тексте это отражается в указании даты, входящей в заголовок или представляющей собой подзаголовок, а также в использовании лексических временных указателей, соотнесенных с прогнозируемым периодом. Гороскопы могут быть составлены на день, неделю, месяц или год. Языковые элементы, использующиеся в гороскопе, подчинены его главной установке – представить читателям предсказание на будущее. Структура категории темпоральности в тексте гороскопа рассматривается в работе как функционально-семантическое поле с выделением центральной, промежуточной зон и периферии. К центру такого поля следует отнести формы футурального презенса и футурума как основные грамматические средства со значением будущего в гороскопе. Как показывают результаты проведенного нами количественного анализа, доминирующей временной формой, используемой в гороскопах, является футуральный презенс (его доля варьируется от 45 % от общего количества временных форм в гороскопах женского журнала „Brigitte“ до 80 % в гороскопах астрологического журнала „Astroblick“). Формы футурума редко встречаются в текстах гороскопов, лишь в гороскопе на год астрологического журнала „Astroblick“ доля футурума является значительной – 11,2% от общего количества временных форм, т.к. в нем прогноз охватывает большой промежуток времени. Промежуточную зону темпоральности гороскопа образуют лексико-грамматические средства, также выражающие футуральность. К ней можно отнести придаточные предложения времени, уточняющие временные отношения главного предложения. Большую роль при создании футурального контекста играют лексические указатели времени, благодаря которым предсказываемое событие точнее локализуется во времени. В промежуточную зону темпоральности также входят императивные формы, побуждающие читателя гороскопов следовать советам автора; инфинитивные конструкции со значением цели и обозначающие последующие действия; формы конъюнктива, выражающие пожелания и советы в отношении будущих действий. На периферии темпоральности текста гороскопа оказываются разноуровневые средства, не выражающие футуральность, но также используемые в текстах гороскопа. Например, в гороскопе часто используются другие значения презенса: инклюзивный презенс – 30% от всех временных форм в гороскопах на неделю; качественный презенс – 19% от всех временных форм в молодежных гороскопах; обобщающий презенс – 17% от всех временных форм в гороскопах ля женщин. Глагольные формы прошедшего времени являются нетипичными для жанра гороскопа и используются редко (до 4% форм перфекта и до 2,5% претерита от всех временных форм), однако благодаря им создается ретроспективный взгляд на события прошлого. Таким образом, темпоральность можно считать основной текстовой категорией гороскопа. Данную категорию логично представить в виде функционально-семантического поля с выделением центральной зоны, промежуточной зоны и периферии.

Устойчивые языковые модели в немецкоязычной протестной коммуникации

В данном докладе будет представлен анализ лозунгов в немецкоязычной протестной коммуникации. Материал исследования представляет собой 500 примеров протестных лозунгов. В процессе анализа определяются устойчивые языковые модели, повторяющиеся как внутри одного события, так и переходящие из одного митинга в другой с сохранением своей структуры. Анализ демонстрирует процесс регламентизации протестной коммуникации.

В лингвистике, лингвокультурологии и политической лингвистике существует достаточно большое количество работ, посвященных вопросам политического дискурса: Баранов А.Н. и Паршин П.Б. (1986), Скребцова Т.Г. (2005), Чудинов А.П. (2001), Шейгал Е.И. (2004), Лебедева И.Л. (2005), Манакина О.Е. (2011). При этом, достаточно редко встречаются работы, посвященные теме протестной коммуникации как части политического дискурса: Иссерс О.С. (2012), Енина Л.В. (1999). На данный момент практически отсутствуют работы, посвященные протестной коммуникации с чисто лингвистической точки зрения. Тем не менее, протестная коммуникация с лингвистической точки зрения является очень интересной темой: протестные лозунги являются специфическим жанром языковой активности, находясь на стыке устной и письменной речи, так как они являются письменно зафиксированной формой общения между гражданами и государством. Письменная форма в данной ситуации является вынужденной из-за отсутствия физической возможности массовой устной коммуникации между населением и правительством. Помимо этого, протестные лозунги подвержены влиянию культуры социума, которому принадлежит авторство. Специфика этого типа коммуникации отображается в языке, что создает пространство для лингвистического исследования. Данный доклад обращается к изучению устойчивых языковых моделей в протестной коммуникации. Языковые модели, как образование, состоящее из постоянных элементов, объединенных постоянной связью (Азимов Э.Г., 2009), широко распространены в регламентированных стилях речи: деловые письма, официальные жалобы и заявления, медицинские заключения и т.д. Также языковые модели распространены в речевом этикете. Протестная коммуникация, не являясь регламентированным стилем или жанром речи, тем не менее, также демонстрирует склонность к образованию устойчивых языковых моделей. Данное исследование анализирует языковые модели в протестной коммуникации на материале немецкоязычных протестных лозунгов, собранных с митингов последних лет: Anti-Atomkraft Bewegung, 1970-по сегодняшний день, Stuttgart-21, 2010 – против сноса здания главного вокзала, митинг врачей, 2012 – за повышение гонораров, «Wir haben es satt», 2013-2015 – против угнетения природы. Материал представляет собой 500 лозунгов, собранных по фотогалереям СМИ (Spiegel.de, Zeit.de), по специализированным протестным порталам (http://www.wir-haben-es-satt.de, https://www.ausgestrahlt.de/), а также по каталогу исторического музея Штутгарта (Häußler J., Jäger A., Kärcher T., 2011).Цель статьи – на материале протестных лозунгов выделить ряд устойчивых, повторяющихся моделей и определить их особенности относительно неустойчивых моделей. Актуальность изучаемого вопроса заключается в том, что статья анализирует недавно произошедшие события, обращается к малоизученной теме, открывает направления для дальнейших исследований в данной области и иллюстрирует уникальный процесс регламетизации протестной коммуникации. Анализ протестных лозунгов показал, что в протестной коммуникации действительно можно выделить ряд устойчивых языковых конструкций, например: вопрос + ответ, где вопрос представляет собой односоставное именное предложение, а ответ – сочетание отрицающей частицы «nein» и этикетного междометия «danke» (Atomkraft? Nein Danke); аналогичную конструкцию вопрос + ответ, где ответ представляет собой сочетание утверждающей частицы «ja» и этикетного междометия «bitte» (Erneubare Enegrie? Ja bitte); дополнение + императивный инфитинив (In Gesundheit investieren anstatt Überschüsse verwalten); отрицающая частица «nein» + предложная группа «zu+Substantiv» (Alle Jahre wieder – Nein zum AKW); императивная форма глагола «stoppen» во множественном числе + прямое дополнение (Stoppt den Ärzentod) и другие. Также, анализ показал, что процесс регламентизации позволяет выносить лозунги без эксплицитных маркеров протеста (без перформативных глаголов, без номинации объекта протеста и открытого отрицания) за рамки события без потери семы протеста.

В данном докладе рассматриваются контексты употреблений конструкции посессвиного глагола 'have' + второе причастие в древнегерманских текстах. Исследование проводится на примере древнеанглийских, древнесаксонских и древнеисландских памятников литературы. Основное внимание уделяется анализу семантики конструкции,взаимосвязи глагольной семантики и более широкого контекста употребления конструкции (прагматический анализ контекстов), а также рассматриваются возможные пути грамматикализации 'have' и дальнейшего превращения 'have' + причастие II в аналитическую конструкцию.

При описании конструкции ‘have’ + второе причастие в древнегерманских языках (например, др.-англ. habban gedon) часто используется термин «перфект». С одной стороны, данный термин используется условно для обозначения функционирования конструкции с результативной семантикой, чтобы избежать употребления других более громоздких описательных терминов. С другой стороны, именно использование данного термина приводит к некоторой путанице, а именно, данная конструкция непроизвольно приравнивается по своим функционально-синтаксическим свойствам к современному перфекту, который наиболее ярко представлен в современном английском языке. Однако, проблема не исчерпывается лишь терминологической путаницей. Основной вопрос заключается в том, что существует тенденция отождествления древнегерманской конструкции с классическим перфектом современного английского языка. Ярким представителем данной точки зрения является американский исследователь Jeong-Hoon Lee, который полагает, что, например, уже в позднедревнеанглийском языке habban+причастие II обладало рядом центральных функций, характеризующих современный английский перфект. Возникает ряд вопросов: можно ли рассматривать древнегерманскую конструкцию ‘have’+причастие II как перфект; обладала ли данная конструкция хотя бы рядом семантических характеристик присущих современному английскому перфекту? Анализ контекстов в древнеанглийских текстах, древнесаксонском Хелианде и Генезисе, а также ряде древнеисландских саг, позволяет сделать вывод, что анализируемая конструкция в большинстве случаев функционировала в качестве аспектуально-прагматического показателя. Отсутствие грамматизованных случаев употребления конструкции, в частности, в придаточных предложениях времени свидетельствуют о том, что таксисно-темпоральные функции конструкции еще не были в полной мере развиты.. Хотя формально анализируемая конструкция включала в себя те же самые элементы, что и современный английский перфект, однако распределение семантических акцентов внутри нее было совершенно иным, а отсюда и иные контексты употребления. Древнегерманское habban+причастие II не являлось аналитической конструкцией, то есть посессивный глагол обладал своей лексической семантикой. Наряду с этим, второе причастие и дополнение, которые синтаксически являлись независимыми, но семантически находились в тесной связи с глаголом «иметь», образовывала второй центр акцентуации действия. Данное сочетание глагольных лексем (полнозначный глагол «иметь» и второе причастие) и именного или местоименного дополнения создавали достаточно сложный в семантическом плане конструкт. Его общая семантика состояла из двух частей: выполненное действие над объектом, достижение результата путем совершения над объектом определенного действия и обладание состоянием, результатом выполненного действия. При этом семантика результативности достигалась наличием второго причастия, посессивный глагол как бы усиливал ситуацию, подчеркивал ее завершенный характер тем, что субъект обладает состоянием, результатом действия. Прагматические функции конструкции позволяют сделать предположение, что изначально посессивный глагол мог использоваться для эмфазы, своего рода прагматический усилитель завершенности действия, произведенного над объектом в противовес, например, глаголам в прошедшем времени с перфективирующей приставкой (характерные для древнеанглийского и древнесаксонского языков). В дальнейшем в ходе грамматикализации именно эмфатическая составляющая посессивного глагола подверглась семантическому «обесцвечиванию» (и только затем семантика посессивности), поскольку контексты, в которых она употреблялась, перестали ассоциироваться с прагматической аспектуальной нагрузкой, которую несла конструкция, и теперь при использовании в соответствующих контекстах приобретала темпоральные функциональные характеристики.

Особенности варьирования глагольных форм в среднеанглийской поэме «Сэр Орфео»

Статья посвящена проблеме варьирования глагольных временных форм в средневековой английской поэме «Сэр Орфео».

Развитие языка неизбежно связано с изменением компонентов его системы, наиболее важным из которых является глагольная составляющая, поскольку именно глагольные формы употребляются для описания действий и событий в настоящем, прошлом или будущем. 
Наиболее интересным и исследуемым периодом в истории английского языка является средневековье из-за активизировавшихся процессов лингвистического варьирования. Это эпоха глобальной перестройки языковой системы, затронувшей все её уровни. 
В области фонетики перестройка выразилась в ряде существенных звуковых трансформаций. Лексические преобразования были вызваны, прежде всего, усвоением большого количества новых слов, преимущественно романского происхождения, связанным с норманнским завоеванием Британии в XI в. 
На синтаксическом уровне происходило становление некоторых новых структур и постепенное закрепление порядка слов в предложении, завершившееся в ранненовоанглийский период. Изменения морфологического уровня выразились, в первую очередь, в упрощении парадигм склонения имён и спряжения глаголов, и появлении новых глагольных конструкций, в частности, аналитических форм страдательного залога, а также форм перфектного и длительного разрядов. 
С этой точки зрения небезынтересно проследить основные направления варьирования глагольной системы среднеанглийского, особенно на примере мало исследованных произведений, что позволит с достаточной степенью достоверности судить об общих тенденциях и перспективах развития английского языка. 
 К таким, редко упоминаемым в лингвистической литературе работам, несомненно, можно отнести анонимную поэму «Сэр Орфео», написанную, вероятнее всего, в период с 1330 по 1340 годы. 
Предварительный анализ материала позволяет сделать вывод о бóльшей архаичности языка поэмы и более высокой степени вариативности, в сравнении, например, с языком работ наиболее исследованного среднеанглийского автора Джеффри Чосера (1343/45 - 1400), ср. формы: this layes arne y-wrytt, the layes ben y-founde, it comenci, и др. 
 Тем не менее, уже в «Сэре Орфео» прослеживается четкая тенденция к сложению аналитических форм перфектного разряда путем сочетания глагола have(n) с причастием II, ср.: He that had y-had knightes of priis, Ich <…> hadde y-brought the levedi hende и др. 
 Сочетания причастия II с ben, использовавшиеся в среднеанглийском для создания перфекта от непереходных глаголов: And were myself hider y-come; и структуры ben + причастие I (современный длительный разряд: Tho was ther wepeing in the halle) в проанализированном материале встречаются значительно реже. 
Конструкции, описывающие события в будущем, в основном, характеризуются вариативным написанием прото-модальных глаголов: Ichil thee telle, Y woll you telle (совр.: I will tell you), thou schust y-here и др. 
Таким образом, рассмотренный материал показал, что, несмотря на более раннее, относительно работ Дж. Чосера, время написания «Сэра Орфео», можно говорить об устойчивой языковой тенденции возникновения и развития аналитических конструкций, коренным образом изменивших временную систему английского языка.

Языковая концептуализация движения в древнеанглийском языке (на примере поэмы Беовульф)

Исследование языкового выражения движения актуально для современной лингвистики. Интерес представляют как современные языки так и древние.

Для языкового изображения движения характерно обозначение субъекта, объекта и места этого действия (объект и место могут подразумеваться имплицитно).
Наличие большого количества глаголов движения говорит о существовании в представлении и сознании людей разных видов движения: уход, прибытие, переход, а также движение на большие и небольшие расстояния и т.д. Каждый вид движения, или аспект, выделяемый в нем, обозначается разным глаголом.
Анализ макро- и мкроконтекста художественного повествования позволяет выявить, какие аспекты движения обозначаются каждым глаголом.
Необходимо учитывать жанровые особенности повествования при анализе контекста и определении семантики каждого глагола.
Поэма Беовульф - это героический эпос, в котором присутствуют описания движения на сражение, массовое движение, движение с определенной целью, ритуальное движение и т.д. Однако не следует пренебрегать контекстами описания обычного, обобщенного движения: переход, уход, прибытие.
Движение в прямом, физическом и переносном смысле часто обозначалось в поэме одними глаголами, что говорит об отождествлении одушевленного и неодушевленного, физического и духовного в древнем сознании.
Все это позволяет подойти к вопросу о языковой концептуализации движения в древнеанглийском языке.

В исследовании рассматриваются способы лексической репрезентации концепта

Концепт время универсален, однако его выражение в разных языках варьируется. Целью нашего исследования является изучение способов лексической репрезентации этого концепта в древнеанглийской и древненемецкой поэзии.
Для анализа выбраны следующие тексты: на древнеанглийском языке — «Битва при Молдоне» (Battle of Maldon), «Мореплаватель» (The Seafarer), «Беовульф» (Beowulf), на древневерхненемецком языке — «Песнь о Хильдебранде» (Das Hildebrandslied), на древнесаксонском языке — «Гелианд» (Heliand).
Важным источником сведений об образе времени у германцев является «Беовульф». Время в поэме предстает, как немаловажный фактор:
 Næs hit lengra fyrst, // ac ymb ane niht eft gefremede // morðbeala mare ond no mearn fore.
Время изображается как нечто, враждебное человеку:
Adl oþþe yldo oþþe ecghete // fægum fromweardum feorh oðþringeð.
Помимо «Беовульфа», оценка времени дается и в «Мореплавателе», для чего в поэмах используются следующие слова и выражения: geswincdæg, gescæphwil, sinniht, nihtbealu, nihtlong, earfoþdæg, nipende niht, wælfagne winter, harungdæg. Они являются ярким примером негативного восприятия времени в целом и его отдельных периодов. Для сравнения, в «Гелианде» говорится, что конец света настанет темной ночью:
 Mûtspelli cumit // an thiustrea naht.
Анализ показал, что в данных текстах присутствует ряд когнитивных метафор времени, сохранившихся в современных английском и немецком языках:
1) время как движение:
Dagas sind gewitene; // Fyrst forð gewat (The Seafarer).
 Thiu uurd is at handun, // thea tîdi sind nu ginâhid (Heliand).
2) время как жизнь:
Ða wæs eall sceacen // dogorgerimes, deað ungemete neah (Beowulf).
 Nu ic is aldar can, // uuêt is [uuintergitalu](Heliand). 
 В рамках этой метафоры темпоральные лексемы используются как синонимы слова «жизнь». 
В проанализированных текстах нашел отражение и германский способ летосчисления. Слово «зима» использовалось в качестве синонима слову «год»:
XII wintra tid torn geþolode (Beowulf). 
Huuanda uuit habdun aldres êr efno tuêntig // uuintro an uncro uueroldi, êr than quâmi [thit] uuîf te mi (Heliand).
В «Песне о Хильдебранде» и «Гелианде» также присутствует смысл «годы», выраженный словосочетанием «зима и лето»:
Ih wallota sumaro enti wintro sehstic ur lante. 
<…> the habda [at] them uuîha sô filu uuintro endi sumaro // gilibd an them liohta.
Тематическое разнообразие текстов, из которых взяты данные примеры («Беовульф» и «Песнь о Хильдебранде» повествуют о воинских подвигах, в «Гелианде» излагаются библейские события), позволяет предположить, что счет времени по зимам был типичен для древних германцев в целом.
Кроме того, в проанализированных текстах широко встречаются дейктические слова, которые входят в определенный сегмент ядра концепта время — ось времени. Дейксис представляет собой субъективное выражение времени и противостоит в этом смысле объективному исчислению времени.
'Nu eow is gerymed, gað ricene to us (Battle of Maldon).
Swa him Offa on dæg ær asæde (Battle of Maldon).
«dat sagetun mi usere liuti, // alte anti frote, dea erhina warun (Hildebrandslied).
Thar uuas thes mâreon stôl // an êrdagun, aalcuninges (Heliand).
Способы лексической репрезентации концепта время в древнеанглийской и древненемецкой поэзии разнообразны. Он представлен, в частности, посредством когнитивных метафор. Также для его выражения используются атрибутивные лексемы, позволяющие передать субъективное восприятие концепта, например, негативное отношение ко времени. Субъективность восприятия нашла отражение и в использовании дейктических лексем. Анализ репрезентации концепта позволяет реконструировать фрагменты картины мира древних германцев: так, можно определить, каким способом велось летосчисление.

Традиционно с именем Альфонса X Мудрого, короля Кастилии, связывают понятия «альфонсийская норма» — «

Традиционно с именем Альфонса X Мудрого, короля Кастилии, связывают понятия “norma alfonsí” и “castellano drecho”. Речь идёт о том, что для короля существовал некий языковой стандарт, которому следовал он сам и предписывал следовать своим подданным. Выражение “castellano drecho” часто используется для характеристики кастильского варианта романсе времён правления Альфонсо X в значении ‘ideal lingüístico’. Чтобы внести определённый вклад в решение вопроса о том, имела ли место или нет нормализация (стандартизация) испанского языка на территории королевства Кастилии и Леона в период правления короля Альфонсо X, мы провели сравнительный анализ двух деловых писем примерно одинакового объёма, написанных приблизительно в одном временном отрезке, но в разных территориальных образованиях. Одно письмо составлено королевским нотариусом от имени короля Альфонса X в г. Севилье (к югу от государственного центра г. Толедо), второе – частно-деловое – составлено общественным нотариусом в г. Саламанке (к северо-западу от г. Толедо). С точки зрения структурного состава оба письма обладают практическими одинаковыми формально-эпистолярными признаками (сигналами) за исключением теокомпонента в начальном и заключительном протоколе. В вопросе орфографии, с одной стороны, трудно спорить с П. Санчес-Прието Борхой, который отрицал наличие нормы в графической системе испанского языка альфонсийского периода. С другой стороны, «неправильное», относительно королевского, написание слов в частно-деловом письме скорее демонстрирует остатки латинской традиции, чем нарушает романские нормы. Лексическое оформление писем, в отличие от орфографического, говорит о следовании некой единой традиции и некоему чувству языка, в результате чего два разных писца, живущих в относительной удалённости друг от друга, создают два вполне однородных речевых произведения. Использование и в одном, и в другом документе типичных для деловых писем стандартных фраз (Conocida cosa sea), формальной лексики (do et otorgo, liure et quita), юридических терминов (karta deuendimiento, donadio), канцеляризмов (por este escripto, sobredicho) также склоняет в пользу становления нормативности как минимум делового языка, который, бесспорно основывается на норме языка литературного, т.е. обработанного, правильного. С синтаксической точки зрения можно отметить единственное расхождение, но только в структуре одной номинативной группы: mes de Nouiembre (в королевском письме), где подчинительная связь осуществляется с помощью предлога de, и Mense dezembrio (в частно-деловом), которая представляет собой беспредложную группу. Решая с точки зрения нормы современного испанского языка, чтó в данном случае «более правильно», предпочтение, конечно, будет отдано первому сочетанию. Однако если бы анализ этих примеров проводил А. де Небриха, то «неправильным» был бы королевский вариант: “no quiero dissimular el error que se comete en nuestra lengua, et de allí passó a la latina, diziendo: mes de enero; día del martes; ciudad de Sevilla, por que el mes no es de enero, sino él mesmo es enero; ni el día es de martes, sino él es martes”. Таким образом, несмотря на объективно существующие различия, в двух указанных письмах, несомненно, обнаруживается общая наднациональная языковая основа, которая помогает без труда прочитать и понять содержание даже неносителям языка, а значит, язык документов представляет собой тот нормированный вариант (estándar), являющийся “la lengua de intercambio de una comunidad lingüística” [RAE]. Исходя из сказанного, понятие «альфонсийская норма» можно определить как условное название совокупности существовавших языковых реализаций кастильского романсе, образцовым воплощением которых стали собственно королевские эпистолии, составленные, если и не самим королём, то, по крайней мере, лучшими и наиболее образованными представителями королевской канцелярии.

«Ясный, как день» — «тёмный, как ночь»: сравнения с темпоральными существительными в свн. книжном эпосе

В настоящей статье на материале свн. «Парцифаля» В. фон Эшенбаха и «Песни о нибелунгах» рассматриваются темпоральные лексемы специализированной тематической группы, входящие в состав образных сравнений. Всего в этой функции представлено 13 темпоральных существительных и 2 глагола в «Парцифале» и 1 существительное – в «Песни о нибелунгах».
 Свет и темнота – одни из ключевых понятий средневековой ментальности, и именно они часто оказываются признаком сравнения. Особенно актуально сравнение по признаку «света/сияния». Соответственно, самый частотный образ сравнения – существительное tac «день». Кроме того, в этой функции используются существительные zît «время, час», meye «май», а также глагол tagen «светать».
Намного менее распространено сравнение по признаку темноты/отсутствию света, выражаемое лексемами naht «ночь» и nebeltac «туманный день».
В большинстве случаев предметом сравнения является внешность героев (blic, antlütze). Одиночными примерами представлены лексемы got «Бог», tugent «добродетель», lieht von kerzen «свет свечей», wâpenroc «сюрко».
Сравнения в исследованном материале выражаются при помощи сравнительных союзов als, alsam «как», sô «так»; имён прилагательных в сравнительной степени с союзами dan и denne «чем»; придаточных сравнительных предложений с подчинительными союзами also «как», als ob «как будто»; описательных бессоюзных оборотов. В последнем случае факт сравнения выражается глаголами dunken «казаться» и wænen «полагать», местоимением ander «другой, второй» или наречием reht «прямо, точно». Признак «сияния»/«яркости» может передаваться с помощью глаголов tagen «светать» и schînen «сиять».
 В составе сравнения темпоральное существительное может быть подлежащим, предикативом и частью обстоятельства времени. Т.о., темпоральные существительные в составе сравнений могут участвовать во временной локализации действия.

Немецкоязычное эпистолярное наследие  в архивах Отдела древних рукописей НРБ

Доклад посвящен немецкоязычному эпистолярному наследию, представленному в архивах Отдела древних рукописей НРБ. Автором предлагается обзор архивов, содержащих немецкоязычные документы, в особенности письма, среди которых в качестве наиболее многочисленной выделяется группа писем, содержащих разного рода просьбы. Кроме этого, приводятся примеры писем, содержащих благодарность, рекомендательные письма, сопроводительные письма, письма-отзывы, извинения, поздравления, а также целый ряд писем-приглашений, на званый обед, или к путешествию в какой-то город, страну.

Богатые архивы Отдела рукописей Российской национальной библиотеки Санкт-Петербурга предоставляют довольно обширный материал для изучения эпистолярного жанра в истории немецкого языка. В контексте истории немецкого эпистолярного жанра наибольший интерес представляют фонды 971 (фонд Дубровского) и 991 (Общее собрание иностранных автографов). Ф. № 971. СОБРАНИЕ П.П. ДУБРОВСКОГО, сотрудника Коллегии иностранных дел, коллекционера, первого хранителя Депо манускриптов ИПБ. Уже в юности он начал собирать рукописи, в 1778 начал служить при посольстве в Париже, сначала актариусом, затем переводчиком и секретарем. Когда русское посольство было отозвано из Франции, Дубровский не смог взять с собой всю свою библиотеку и оставил большую ее часть в Париже. Уже в конце XVIII в. В феврале 1805 собрание Дубровского было приобретено русским правительством для Императорской библиотеки, а сам П.П. Дубровский был назначен хранителем депо манускриптов. Собрание включает материалы по истории Франции, Германии, Польши, России и др. и насчитывает 14 363 документов XII–XX вв. Ф. № 991. ОБЩЕЕ СОБРАНИЕ ИНОСТРАННЫХ АВТОГРАФОВ. Собрание содержит автографы (главным образом письма) царствующих особ, государственных и политических деятелей, представителей литературы и искусства различных стран Европы и Америки. Собрание насчитывает 1531 ед. хр. XV–XX вв. Фонд Дубровского по большей части состоит из писем (правда, есть также и патенты, завещания, свидетельства о заключении брака и прочие юридические документы). В отличие от фонда 991, фонд Дубровского представляет собой сшитые в тома документы, собранные по персоналиям. Соответственно, эти тома могут содержать документы на различных языках. Например, ед. хр. № 2 содержит 19 писем Баден-Баденских маркграфов королям Франции Карлу IX, Генриху IV, Людвигу XIII и королеве Марии Медичи. Это письма на французском и немецком языках с 1558 по 1647г., всего 39 листов. Ед. хр. № 4 - это 53 письма кайзеров Максимилиана I, Карла V, Максимилиана II, Рудольфа II и пр., в основном адресованные Генриху IV, Людвигу XIII и королеве Марии Медичи. Эти письма на немецком, французском, итальянском языках и латыни, охватывают время с 1494 по 1755г. и содержат 105 листов. Ед. хр. № 7 содержит 74 письма от Фридриха Августа Епископа Любекского, адресованные будущему Российскому императору Петру III с 1741 по 1754г., на 144 листах, на немецком и французском языках. Ед. хр. № 8 содержит 80 писем Саксонских герцогов королям Франции Карлу IX, Генриху IV и Людвигу XIII с 1568 по 1620г, на 143 листах, на французском, немецком и латыни. На тех же языках исполнены и тем же лицам адресованы письма курфюрстов Пфальцских с 1568 по 1620г. на 155 листах, собранных в ед. хр. № 9. Курфюрсты Бранденбургские представлены 46 немецко-франко-латинскими письмами королям Франции Генриху IV и Людвигу XIII c 1541 по 1696 в архиве № 79 (97 листов). Фонд 991 также представляет собой собрание писем, упорядоченных по алфавиту их авторов. «Немецкая» доля архива составляет 428 единиц из общего числа 1434 единиц. Большинство писем приходятся на XIX век. Анализ немецкоязычных писем, находящихся на хранении в НРБ, показал, что наиболее логичной является тематическая классификация писем. Наибольшую группу представляют письма-просьбы. Кроме этого можно выделить письма-благодарности, письма-поздравления, письма-приглашения, рекомендательные письма, сопроводительные письма, письма-обещания или заверения, письма-извинения, выражения сожаления и т.д. Безусловно, данные виды содержательного наполнения писем могут переплетаться и встречаться в рамках одного, отдельно-взятого письма. В ходе доклада предлагается рассмотреть некоторые образцы выделенных типов письма. Перспективы исследования видятся не только в подробном изучении особенностей видов указанных писем. Архивы Отдела Рукописей НРБ содержат, кроме писем, довольно интересные альбомные записи, которые также могут стать предметом лингвистического исследования.

Структурно-семантические особенности типа текста «путешествие» (на примере рукописи 1684 г. «Der Reisebericht vom Jägermeister Friedrich von Gram an den Großen Belt»)

На примере ранее не изученной рукописи 1684 года, написанной немецким егермейстером Фридрихом фон Грамом о его поездке на Большой Белт, рассматриваются некоторые особенности «путешествия» как типа текста. Также уделяется внимание истории развития данного жанра в немецкой литературе.

"Путешествие" или "путевые заметки" - древнейший жанр, привлекающий внимание ученых, которые исследуют его с позиций литературы, истории, географии. Значительно меньшее количество исследований посвящено "путешествию" с точки зрения лингвистики текста, выделению его особенностей как типа текста, рассмотрению характерных языковых черт. 
К концу 17 века - времени, к которому относится анализируемая рукопись, жанр "путешествия" или "путевых заметок" набирает все большую популярность, оставляя в прошлом религиозную направленность (записи паломников) и приобретая светский характер (в т.ч. в научных и развлекательных целях). Данные изменения не могли не отразиться на форме и содержании текста: наблюдается переход от формального описания к описанию непосредственно действия с выдвижением себя как участника и автора путешествия и собственных мыслей на первый план. 
Принципиальным различием является время фиксации заметок - записаны ли они непосредственно во время путешествия, вследствие чего достигается большая объективность повествования, или восстановлены по памяти по прошествии определенного времени, в случае чего неизбежны фильтрация и упорядочивание фактов. 
"Путешествие" Фридриха фон Грама представляет собой описание поездки на пролив Большой Белт уже после ее окончания, о чем свидетельствует непосредственное указание на данный факт в тексте, а так же полная сохранность рукописи, чистые поля и отсутствие корректур.
Как тип текста "путешествие" не выявляет строгих образцов языкового оформления, однако к характерным языковым чертам можно причислить некоторые лексические и синтаксические особенности, пространственно-временной дейксис и др.

Коммуникативно-прагматический потенциал паратекста в немецком прозаическом романе «Historia von Johann D. Fausten» (на материале маргиналий)

This article studies the communicative and pragmatic potential of the German Prose Novel “Historia von Johann D. Fausten <…>” at the level of its paratext presented by 69 marginalia. In terms of the theory of speech acts the marginalia are understood as verbal actions committed by the speaker with a certain intention. This intention reveals a substantial relation between the marginalia as a paratext and the text of the novel. Through the analysis of the intention the following types of marginalia are determined: representative marginalia, emotive marginalia and directive marginalia.

Учитывая значимость паратекста в рамках художественной коммуникации Позднего средневековья, в частности традиции немецкого прозаического романа [Die Pluralisierung des Paratextes in der Frühen Neuzeit, 2008], представляем паратекст как элемент, конституирующий данный жанр, т.е. раскрывающий специфику его функционирования между автором-субъектом речи и читателем-адресатом [Cр.: Бахтин, 1996]. Редко встречающимся паратекстуальным образованием является текст в виде заметок на полях, маргиналий. Одним из прозаических романов, где маргиналии широко представлены, является роман «Historia von Johann D. Fausten <…>» в первом издании Иоганна Шписа (1587 г.) [Historia von D. Johann Fausten, 2012]. Корпус маргиналий в данном издании состоит из 69 единиц. В терминах теории речевых актов и теории высказывания рассматриваем маргиналии как высказывания, обладающие коммуникативной направленностью, иначе вербальные действия, совершаемые субъектом речи с определенной интенцией [Ср.: Остин, 1986; Серль, 1986]. Интенция определяет значимость содержательной связанности, паратекстового отношения маргиналий с соответствующими текстовыми фрагментами. Анализ интенциональной нагрузки маргиналий привел к их следующей классификации: 1. репрезентативы (аффирмативы); 2. эмотивы; 3. директивы. Маргиналии-репрезентативы направлены на сообщение читателю определенной информации об исходном тексте. Так, в главе, рассказывающей о кругосветном путешествии доктора Фауста, они называют исторические факты и топосы, что позволяет читателю быстро найти в тексте необходимую информацию историко-географического плана, например: Solimanus ist Anno 1519. ins Regiment kommen [Historia von D. Johann Fausten, 2012, S. 68]; Jnsel Creta [Historia von D. Johann Fausten, 2012, S. 71]. Маргиналии-эмотивы являются эмоционально-окрашенными высказываниями и/или содержат оценочные слова и выражения. Их цель – путем передачи личного эмоционально опыта и оценочной деятельности субъекта речи побудить читателя к определенного рода жизненной и духовной практике. Так, маргиналия O HERR Gott behuͤt [Historia von D. Johann Fausten, 2012, S. 23] сопровождает фрагмент, в котором описывается акт заключения доктором Фаустом договора с дьяволом. Личное обращение субъекта речи к Богу с просьбой о защите является в данном случае косвенной апелляцией к вниманию читателя, указанием на необходимость постоянного обращения к Богу и сотворения молитвы, гарантирующих предохранить его от грехопадения. Маргиналии-директивы представлены одним примером: Nota [Historia von D. Johann Fausten, 2012, S. 57]. Данная маргиналия имеет открыто адресатно-инициирующий характер, она акцентирует внимание читателя на эпизоде, описывающем путешествие доктора Фауста к звездам. Литература: Бахтин М. М. Проблема речевых жанров // Бахтин М.М. Собр. соч. М., 1996. Т. 5: Работы 1940–1960 гг. С. 159–206. Остин Дж. Слово как действие // Новое в зарубежной лингвистике. Вып. 17. М., 1986. С. 22–129 Серль Дж. Р. Что такое речевой акт? // Новое в зарубежной лингвистике. Вып. 17. М., 1986. С. 151–169. Die Pluralisierung des Paratextes in der Frühen Neuzeit: Theorie, Formen, Funktionen / hrsg. von F. von Ammon, H. Vögel. Berlin, 2008. Historia von D. Johann Fausten. Text des Druckes von 1587. Kritische Ausgabe. Mit den Zusatztexten der Wolfenbütteler Handschrift und der zeitgenössischen Drucke / hrsg. von St. Füssel, H. J. Kreutzer. Stuttgart, 2012.

Качественные и количественные модификаторы в немецкоязычных кулинарных рецептах позднего Средневековья

Кулинарные рецепты позднего Средневековья полны качественными и количественными прилагательными, причастиями и наречиями, характеризующими процессы и другие составляющие этого типа текста. Они служат конкретизации используемых предметов, исходных материалов, состояний и действий, происходящих на кухне. Они определяют, например, ингредиенты или готовое блюдо в отношении цвета, свежести, спелости или готовности, вида и места происхождения, формы и консистенции. При отсутствии в текстах точных ссылок на количества используемых ингредиентов, модификаторы качества выполняют замещающую функцию.

Первые немецкоязычные печатные собрания кулинарных рецептов, датируемые 15 веком, характеризуются набором признаков, свойственных также рукописным собраниям этого времени: размытой структурой текстов, максимальной императивностью высказываний, наличием оценочных элементов, а также минимальным набором количественных маркеров, компенсируемых за счет качественных модификаторов состояний и действий кулинарной обработки. 
Автор кулинарного рецепта не только дает прямые или косвенные указания к осуществлению определенных действий, запрещает их, предупреждает о нежелательных последствиях их выполнения, оценивает их, но также может вносить определенные аспектуальные характеристики действия: длительность, качественность, степень готовности (завершенности действия). Качественные модификаторы выражены качественными прилагательными, причастиями и наречиями, среди которых наиболее часто встречаются маркеры, определяющие готовность блюда или ингредиентов к дальнейшей обработке: schon, ganz (полностью, целиком); wol, altomale (хорошо, полностью); gar / nicht wol gar (полностью, до готовности/ не полностью); rain, sauber (целиком, полностью). Другие модификаторы дают дополнительные указания, уточняя и характеризуя не само действие, а, скорее, результат этого действия, например, по форме или консистенции:clein (мелко)/ nicht weit (нешироко); wurfelecht (кубиками); vol, nicht vol (полный / не полный); trucken (сухим, в сухом виде); hert, vast, stark / waich, len (вкрутую / мягко). Дополнительные указания, выраженные качественными маркерами, отражают температуру подачи блюда, его вкусовые особенности или правильность выполнения действий: kalt (в холодном виде) / hais (горячо); annversalzytt (без соли); gerecht, stättencliche (правильно, верно, как следует). 
В отношении количественным модификаторов можно заметить, что спецификой кулинарного рецепта позднего Средневековья является отсутствие четко заданных мер, необходимых повару для приготовления блюда. Отдельные элементы измерений тем не менее уже присутствуют, в немецкой системе мер используются латинские наименования: talentum, phunt, libra, mark, lot, vncz. Вместе с тем, в кулинарных рецептах достаточно широко распространены приблизительные формулировки. Точными данными, переданными в кулинарных рецептах, исчисляются только яйца, исключительно дорогие пряности и миндаль. Передаче объема служат, кроме того, дробные числительные – прежде всего «четверть» - verding, virding, fierdung, virdumb, fiertell, fiertayl. Для замера большого количества жидкостей используется термин dreyling, обозначающий «треть бочки». Измерение используемых продуктов прп помощи кухонных приборов или заменяющих их подручных средств является ещё одним способом передачи количества. В этом качестве выступают eyer schaln - яичная скорлупа; leffel - ложка; koch leffel - половник; hof schissel – блюдо; kanel – кувшин, кружка; trinckel, kopf – меры жидкости, равные двум кружкам; sto:vveken – кружка; osel, noezzelin – кувшин; aymer – ведро, mezziger hafen – мерная чашка, а также обобщающее наименование мер для жидкостей и сыпучих веществ maβ. Хлеб как ингредиент, используемый в качестве загустителя, измеряется собственными мерками – кусками (snite, schnydl), корками (rinden) и ломтями (scheybe). Количественные модификаторы действий могут быть выражены также наречиями: zu masse (достаточно); lützel (немного); ain wenig, wenig, enwenig, ain guite (немного); genuoc (достаточно много); nicht zuo vil (не слишком много); len (слегка, немного); lecht (немного). Использование количественных или способных иметь количественный оттенок наречий самостоятельно как ограничителей действия производится наряду с их употреблением в сочетании с наименованием продукта, неопределенное количество которого они выражают.

Наличие звукоизобразительных слов, то есть слов с иконической связью между планом выражения и планом содержания, многократно отмечалось в современных языках мира различных семей. Небольшое их число мы находим и в тексте Нового Завета в переводе Вульфилы. Несмотря на немногочисленность готских звукоизображений, дошедших до современного исследователя, представляется возможным разделить их на несколько категорий согласно различным существующим классификациям иконической лекcики.

Звукоизобразительные (звукоподражательные и звукосимволические) слова, т.е. слова, имеющие структурное сходство между фонетическим обликом и звуковым (мимео-звуковым) денотатом, являются неотъемлемой частью всех современных языков мира. Мёртвые языки не являются исключением. Даже в таком языке, как готский, с относительно малым числом сохранившихся письменных памятников, мы находим некоторое число звукоизображений (далее ЗИ). 
Сплошная выборка из этимологического словаря готского языка У. Лемана [1] позволяет обнаружить три десятка ЗИ слов, дошедших до современного исследователя. Например, (Иоанн 18: 27) þaruh aftra afaiaik Paitrus, jah suns hana hrukida (Петр опять отрекся; и тотчас запел петух). Глагол *hrukjan «кукарекать», несомненно, звукоподражательный, на что, в частности, и указывает У. Леман [1, c. 192] – он возводит его к и-е *ker- «звукоподражательное обозначение грубых (unmelodic) звучаний». Наличие звукоизображений в словаре, основанном исключительно на клерикальных текстах, можно расценивать как редкую удачу, поскольку звукоизображения принадлежат в большей степени к речи разговорной и массово встречаются только в таких жанрах как детская сказка или в художественных произведениях, где контекст требует определённой экспрессии. 
Обнаруженные ЗИ слова готского языка представляется возможным причислить к различным универсальным категориям. Так, ЗИ делят [2] на звукоподражания, или акустические копии, и звукосимволизмы, или (акустико-)артикуляторные копии. Примером звукоподражания может послужить *hrukjan, примером звукосимволизма – *bi-mampjan «насмехаться» ((Лука 16:14) 'gahausidedun þan þo alla jah þai Fareisaieis, faihufrikai wisandans, jah bimampidedun ina’ (Слышали все это и фарисеи, которые были сребролюбивы, и они смеялись над Ним)). Наличие лабиальных, особенно лабиальных кластеров – это во многих случаях указание на пейоративность, поскольку мимика отвращения, как было статистически доказано [3], передаётся губной артикуляцией. У. Леман также предполагает ЗИ происхождение этого слова [1, c. 70], сравнивая его с англ. mump «гримасничать, строить рожи» и нем. mumpfeln «шевелить губами, шамкать, чавкать». Наличие трёх лабиальных в основе *bi-mampjan, притом двух в контактной позиции, вкупе с пейоративной семантикой даёт нам основание говорить не только о его ЗИ происхождении, но и о принадлежности к звукосимволизмам-мимеоинтракинесемизмам [2]. 
 К готским звукоизображениям можно применить ещё одну классификацию – по стадиям деиконизации [4]. Согласно этой классификации, всю ЗИ лексику в зависимости от степени сохранности иконических связей можно разделить на четыре категории. К 1-й категории относятся ЗИ междометия (брр! хрясь!), ко 2-й – образованные от них полнозначные слова (бренчать, хряснуть), к 3-ей – ЗИ, утратившие либо изначальный фонетический облик в результате регулярных фонетических изменений, либо исходную семантику, к 4-ой – слова, чьё ЗИ происхождение можно обнаружить только при помощи этимологического анализа. Среди готских ЗИ мы находим слова 2-й стадии деиконизации (*hrukjan, *bi-mampjan) и 3-й (напр., *reiran «трястись», ЗИ по происхождению [1, c. 283], однако к моменту написания Серебряного Кодекса утратившее исходное значение: (Марк 5:33) 'so qino ogandei jah reirandei…' (женщина в страхе и трепете…)). 

1. Lehman W.P. A Gothic Etymological Dictionary. – Leiden: E.J. Brill, 1986 
2. Воронин С.В. Основы фоносемантики. – М.: ЛЕНАНД, 2006 
 3. Шамина Е.А. Дистрибуция лабиальных в фонетическом и фоносемантическом отношении (статистико-экспериментальное исследование на материале английского и русского языков): дис…канд. – Л., 1989 
4. Флаксман М.А. Денатурализация языкового знака: скорость и особенности протекания процесса в английском языке // Англистика XXI века. — СПб.: Университетские Образовательные округа, 2014. С. 350-354 
5. Гухман М.М. Готский язык: учебное пособие. – М.: Издательство ЛКИ, 2008

Доклад посвящен изучению функционирования формул в средневековых испанских поэтических текстах, относящихся к устной и книжной традициям. В нем рассматривается возможность различных трактовок термина «формула», а также предлагается метод исследования формул, направленный на выявление выражаемых с их помощью имплицитных смыслов. Как показывает анализ, формулы, выполняя свою основную функцию обеспечения преемственности и обновления поэтического языка, вместе с тем, как единицы высокой смысловой емкости, играют важную стилеобразующую роль в каждой жанровой форме и в отдельном тексте.

Несмотря на то что понятие формулы (эпической, словесной, языковой) прочно вошло в филологический обиход, его содержательное наполнение лишено однозначности даже в рамках одной школы и единой концепции (ср. теорию Пэрри-Лорда), не говоря уже о том, что различные подходы обнаруживают значительное варьирование в трактовке этого термина. Попытки наполнить его единым содержанием, несомненно, заслуживают уважения, однако едва ли могут быть признаны успешными (ср. сближение языковой и химической формул у Ю. А. Клейнера). В отличие от химической формулы, которая представляет собой объективную данность, отражающую непреложные природные закономерности взаимодействия атомов, образующих молекулу вещества, языковая формула – это не что иное, как исследовательская абстракция, описывающая отношения между релевантными, с точки зрения ученого, параметрами.
 Так, формульный анализ зиждется на нескольких основополагающих принципах, принимаемых исследователями: а) абсолютизация формулы, возведенной в ранг главного понятия устно-поэтической традиции, римтико-семантико-синтаксической единицы, или атома ее языка; иными словами, формульность видится как универсальная характеристика устно-поэтической речи, отличающая ее от иных форм: бытовой, книжной и пр.; б) полезность формулы, обусловливающая активное использование сказителем формульной техники для непрерывного сложения песни («сочинения в процессе исполнения»); в) статус формулы как продуктивной текстообразующей единицы, что требует от исследователя внимания к лингвистическому анализу порождения устно-поэтической речи.
Мы считаем целесообразным рассматривать формулы также в несколько ином – инвертированном по отношению к формульному анализу – ракурсе и более традиционном аспекте, восходящем к идеям А. Н. Веселовского, опираясь на следующие положения: а) формула – это не имеющий всеобщего характера феномен стиля конкретного поэтического текста (а не только традиции в целом), содержательная специфика которого обнаруживается в модальном, композиционном, сюжетном и образном решении произведения (заметим, что такая трактовка включает в себя тему или мотив по А. Лорду); б) формула – это элемент традиции, переходящий из текста в текст, меняя контекстуальное окружение, следовательно внимание исследователя должно быть направлено на лингво-филологический анализ текста как такового; в) формула обладает суггестивностью (по А. Н. Веселовскому), т. е. способностью «вызывать вечно новые подсказывания и работу мысли», так что целью анализа должно стать выявление подсказанных (имлицитных) смыслов текста, создаваемых с помощью формул.
Анализ формул в средневековых испанских поэтических текстах, принадлежащих к устной и письменной формам реализации и различным жанрам, показывает, что собственно формулы (полностью воспроизводимые единицы) уступают по частотности вариативным моделям как в народном эпосе («Песнь о моем Сиде»), так и в ученых жанрах (эпических и религиозных поэмах). При этом устно-эпический текст изобилует рядом формул сюжетного значения. Так, тема рыцарского поединка, решающего исход битвы, представлена рядом мотивов (нанесение удара мечом, спасение врага бегством, преследование и добыча трофея), выраженных вариативными формулами. Несомненный интерес представляют формулы, которые в разных текстах соотносятся с нетождественными ситуациями и выполняют различные стилевые функции. К примеру, формула llorar de los ojos («плакать [слезами] из глаз»), эмоционально маркирующая сюжетообразующие события в народном и ученом эпосе, выполняет композиционную функцию в религиозных поэмах Берсео. Подобным образом формулы с глаголами перцепции способны создавать различные формы имплицитной модальности текста (достоверность, знамение, чудо и др.).
Таким образом, наряду с формульным анализом поэтической речи по Пэрри-Лорду, анализ функционирования формул в конкретном тексте, направленный на выявление выражаемого ими имплицитного содержания, является эффективным инструментом изучения литературных памятников.

Артикль в окситано-каталанском языковом пространстве через призму средневековья

Доклад посвящен функционированию артикля в каталанском и провансальском языках в период расцвета лирики трубадуров, и осмыслению этой грамматической категории авторами средневековых грамматических и риторических трактатов «веселой науки».

Первые попытки рассматривать артикль как семантическую категорию определенности относятся к концу XV века, когда артикль был признан, наконец, самостоятельной частью речи, а из числительных был выделен неопределенный артикль. Однако, факт существования артикля в романских языках был подтвержден и осмыслен гораздо раньше. Так, в средневековых трактатах Прованса и Каталонии (трактаты «веселой науки») обращение к определенному артиклю связано с его ролью как формального показателя падежа, при этом он еще не имеет строго закрепленного термина (article / habitutz). Внимание к артиклю со стороны именно каталанских авторов объясняется еще и тем, что в старокаталанском языке, в отличие от провансальского, определенный артикль не изменялся по падежам. Цель данного доклада – показать, какие формы артикля функционировали в каталанском и провансальском языках в период расцвета лирики трубадуров, и как они осмыслялись авторами средневековых грамматических и риторических трактатов «веселой науки».

К вопросу о первых памятниках романской речи на Пиренейском полуострове. «Nodicia de kesos»

Первые письменные памятники романской речи представляют собой бесценный материал для лингвистических исследований, так как позволяют реконструировать этапы исторического развития как конкретного языка, так и способствуют формированию цельной научной картины о процессе образования романских языков. «Nodicia de kesos» — это рукописный оригинальный, не переписанный документ конца X века, составленный монахом монастыря Святых Юста и Пастора (Santos Justo y Pastor) в Росуеле близ Леона (Испания), где автор в свободной форме описывает, на что и в каком количестве был израсходован сыр.

Начиная с IX века на территории Европы появляются первые письменные памятники романской речи, представляющие собой бесценный материал для лингвистических исследований, так как позволяют реконструировать этапы исторического развития как конкретного языка на определенной территории, так и способствуют формированию цельной научной картины о процессе образования и общих тенденциях в развитии романских языков.
В последнее время датировки первых памятников языка пересматриваются, а многие тексты при тщательном филологическом анализе оказываются более поздними документами. Так, выдающийся испанский филолог Р. Менендес Пидаль относил к первым свидетельствам романской речи на Пиренейском полуострове Эмилианские и Силосские глоссы, которые он датировал X веком, и короткое описание расходов сыра «Nodicia de kesos» (О расходе сыра), также конца X века. 
 Современная испанистика датирует как Эмилианские, так и Силосские глоссы XI веком, что позволяет рассматривать документ «О расходе сыра» в качестве одного из главных претендентов на звание первого письменного памятника романской речи на территории средневековой Испании. Кроме того, рукопись представляет собой, предназначенный для личного пользования, оригинальный, не переписанный документ, составленный монахом монастыря Святых Юста и Пастора (Santos Justo y Pastor) в Росуеле близ Леона, где автор в свободной форме описывает, на что и в каком количестве был израсходован сыр. Именно свободная форма рукописи «О расходе сыра», отсутствие нотариальных штампов, присущих нотариальным документам той эпохи, делает данный памятник уникальным с точки зрения лингвистического анализа. 
 Более того, в отличие от многих других документов, с достаточной степенью уверенности можно датировать данный документ периодом между 974 и 980 годами, руководствуясь палеографическими данными и временными указателями в самом тексте манускрипта. Записка «О расходе сыра» составлена на обратной стороне бумаги, где говориться о пожертвовании монастырю, сделанном в 959 году. Опираясь на упоминание короля в тексте («quando llo rege uenit ad Rocola»), некоторые исследователи предполагают более точную дату написания документа, а именно 974 год, когда Росуелу и сам монастырь посетил Леонский король Рамиро III. Таким образом, данная рукопись представляет собой интересный лингвистический материал сразу по нескольким причинам. 
К тому же, момент образование романской речи на основе разговорной латыни и его взаимодействие с латынью на территории Пиренейского полуострова – один из спорных вопросов истории испанского языка. С момента выхода в 1926 году фундаментальной работы Р. Менендеса Пидаля «Orígenes del español», где лингвист предположил, что вплоть до XI века сосуществовали два языка: латынь и романсе, данная теория подергалась пересмотру. Э. Аларкос Льорак, развивая идею Р. Менендеса Пидаля, выдвинул предположение, что такая оппозиция латынь-романсе наблюдалась по отношению к письменной и разговорной речи соответственно. Письменная традиция была латинской, а устная успела уже эволюционировать до романской речи. Достаточно революционным стал тезис исследователя Р. Райта, который считал, что письменные тексты до 1080 года представляют собой не латынь, а форму письменной речи на романсе. Современная традиция в лице авторитетного лингвиста Х.Х. де Бустос Товара пытается интегрировать обе концепции, поддерживая все же традиционный тезис Р. Менендеса Пидаля. В свете вышесказанного, филологический анализ документа «О расходе сыра» представляется интересным не только с точки зрения анализа языка первых письменных памятников, но способен пролить свет на некоторые теоретические проблемы истории испанского языка.

Метатекст «Утешения философией» в переводе Ноткера: сопоставление древневерхненемецкого и нововерхненемецкого

В докладе анализируются особенности языковых выражений с метакоммуникативной функцией как элементов диалогических единств на материале перевода Ноткером трактата Боэция «Утешение Философией» на алеманнский диалект (XI век) и на нововерхненемецкий. Проводится сопоставление денотативно сходных фрагментов текста на древневерхненемецком и нововерхненемецком, выявляются различные языковые способы экспликации сходного содержания фрагментов.

Универсальной надвременной чертой метакоммуникативных «вставок» является их референция не к предметно-тематической линии текстового сообщения, а к различным аспектам самой интеракции. Тем самым такие текстовые образования примарно нацелены на оптимизацию общения и контроль над течением диалога. В структурно-грамматическом плане метатекстовая информация воплощается в разнообразных синтаксических формах древневерхненемецкого диалога: от отдельных словоформ до текстопредложений. При этом структурный формат метакоммуникативного компонента находится в определенной зависимости от его функциональной нагрузки и позиции в тексте. Экспликация речемыслительных шагов участников диалога, а также кардинальных «поворотов» в сюжетном развитии дискуссии имеет тенденцию к более развернутому представлению метатекстового содержания в форме развернутых субъектно-предикатных структур. Попутные замечания о самой форме речи, отступления от темы диалога и оговорки, напротив, имеют предикативно свернутые формы инфинитивных и причастных оборотов, а также отдельных словоформ. Развернутые / свернутые синтаксические формы древневерхненемецкого метатекста оцениваются в докладе как передне- / заднеплановые элементы в информационно-содержательной структуре диалога, сохраняющие независимо от способа представления эгоцентрическую валентность на говорящего и обращенность к адресату.

К проблеме источников древнесаксонского библейского эпоса (на материале древнесаксонского «Хелианда»)

В докладе исследуется проблема источников древнесаксонской поэмы «Хелианд» — так называемого «Древневерхненемецкого Тациана», и латинского новозаветного текста. Отмечается отсутствие эталонных текстов памятников-источников, обрисовывается история работы с ними. Выдвигается гипотеза о наличии черт генетического сходства между текстом «Хелианда» и традицией латинской клерикальной поэзии.

Понимание идейно-художественного своеобразия написанного аллитерационным стихом «Хелианда» – наиболее значительного памятника древнесаксонской литературы, созданного в первой половине IX века и представляющего собой в содержательном плане изложение событий евангельской истории, вряд ли возможно без обращения к тем произведениям, которые являются основными источниками текста поэмы. Имя автора древнесаксонского памятника остается неизвестным. Что касается заказчика, то в «Предисловии» говорится, что поэма создана по повелению «благочестивейшего Людовика Августа». Историки литературы видели в этом «Людовике Августе» Людовика Благочестивого, однако наряду с этим выдвигалось предположение, что в роли заказчика мог выступить и Людовик Немецкий. Основным источником автора «Хелианда» следует признать «Диатессарон» Татиана, несмотря на то, что материал исходного текста сокращен в поэме примерно наполовину. Однако до сих пор точно не установлено, с какой версией имел дело автор «Хелианда», так как высказывается мнение, что в поэме использовался вариант текста Татиана, тесно связанный с нидерландским, который сильно отличался от древневерхненемецкой редакции. Ситуация осложняется еще и тем, что многие проблемы текстологии Татиана до сих пор остаются нерешенными. По содержанию он представляет собой компиляцию из четырех евангелий, которая предназначалась для литургического (ср. современные лекционарии) и катехитического применения. Именно поэтому этот памятник достаточно полно отражает содержание евангельского повествования о жизни и деятельности Иисуса.Прямых свидетельств о «Диатессароне» Татиана нет, кроме единственного фрагмента, сохранившегося на греческом языке. Косвенными свидетельствами являются латинский Фульдский кодекс (Codex Fuldensis), несколько средневековых немецких гармоний и др. Относительно того, связаны ли эти памятники с «Диатессароном» Татиана или между ними не существует никакой видимой связи, до сих пор среди специалистов не сформировалось единой точки зрения.Самая старая из средневековых немецких гармоний – древневерхненемецкая (восточнофранкская) двуязычная рукопись, датируемая 2-ой четвертью IX века. Ее латинский текст обнаруживает связь с Фульдским кодексом, однако нет оснований утверждать, что отличия этой рукописи от Фульдского кодекса являются малозначительными. Под Вульгатой обычно понимают латинский перевод всей Библии, который использовался латинской церковью Запада начиная с VII в. Однако Вульгата представляет собой далеко неоднородный памятник, поскольку ее текст представлен в многочисленных рукописях, которые с трудом поддаются сведению воедино, и даже в обиходе католической церкви принято говорить о «вульгатах»: существует Вульгата папы Сикста V, папы Климента VIII, текст которой постоянно дорабатывается с учетом достижений современной библеистики. Кроме того, Вульгата, создание которой принято ставить в заслугу Иерониму, на самом деле представляет собой собрание переводов, которые значительно отличаются друг от друга по целому ряду параметров. Таким образом, исследуемые памятники изучены неравномерно. Разумеется, «Хелианд» постоянно привлекал и привлекает внимание исследователей, в значительно меньшей степени исследовался древневерхненемецкий памятник; что же касается текста Вульгаты, то не будет ошибкой утверждать, что ее текст не привлекал внимание исследователей-германистов как предмет со-изучения, а рассматривался как некоторая объективная данность, в связи с чем можно вспомнить о критических замечаниях относительно использования греческого текста Нового Завета в славистических, к примеру, работах. Представляется, что филологическое изучение истории возникновения древнесаксонского «Хелианда» представляется невозможным без учета латинской традиции библейского эпоса, представленной применительно к интересующему нас материалу, в первую очередь, в «Пасхальной песне» Целия Седулия.

Формирование заголовочного комплекса в текстах периодических газет XVIII века (на материале австрийских газет)

В работе рассматривается процесс возникновения и формирования одного из важных структурных элементов газетной публикации — заголовка/заголовочного комплекса на протяжении XVIII века. Описываются типы заголовков и подзаголовков, их функции, а также виды связи заголовочного комплекса с текстом в зависимости от специфики последнего (на материале австрийских газет).

В ранних периодических газетах заголовки не играют сколько-нибудь значительной роли. Этот факт связан, в том числе и с отсутствием одной из главных, в современном понимании, функций заголовка – его рекламной функции, цель которой – привлечение внимания к статье. Так как объем периодической газеты в начале XVIII века составлял четыре-восемь листов, ее читали от начала до конца. Таким образом, в заголовке, привлекающем внимание, не было необходимости. Кроме этого, первоначальным элементом членения текста являлась не отдельная новость, а корреспонденция, полученная редактором газеты от своего корреспондента. Эта корреспонденция представляла собой несколько зачастую не связанных друг с другом политических новостей, и роль заголовка выполняло обозначение места и даты получения корреспонденции. Помимо политических новостей текст газеты состоял из разного рода объявлений, в том числе рекламных, которые имели два варианта заголовка: «нулевой» или «NB», под которым могло быть собрано несколько совершенно разных объявлений. В противоположность «нулевому» заголовку объявлений и довольно кратких политических новостей, уже в первой половине XVIII века некоторые газетные «статьи» обладают как односложными (простыми), так и сверхдлинными (сложными) заголовками. Последние можно назвать скорее заголовочными комплексами, состоящими из заголовка и подзаголовка двух типов, содержащего либо уточнение, либо развитие темы заголовка. Объем таких заголовочных комплексов колеблется весьма сильно, до 100 и более слов. Такая длина объясняется тем объемом информации, которую авторы стремились поместить в пределах заголовочного комплекса «статьи». Он зачастую является мини-рассказом не только того что произошло, но и где, когда, при каких обстоятельствах, при участии каких лиц, с перечислением всех званий, титулов и регалий этих лиц и пр. Конечно, такой заголовочный комплекс имел, прежде всего, информативную и назывную функции. Но фактическая информация в таком заголовке могла обладать некоторыми экспрессивными и эмоционально окрашенными элементами. Это позволяет говорить о том, что такой заголовок имел также эмотивную и рекламную функции. Наиболее длинными заголовочными комплексами обладают военные новости, представленные отчетами и дневниками с места сражений (Bericht,Diarium),речи и обращения высокопоставленных лиц (Anrede,Rede), сообщения о стихийных бедствиях и эпидемиях. Намного короче и лаконичнее заголовочные комплексы различных списков и перечней, например умерших, родившихся, прибывших в город лиц (Lista, Verzeichnuß,Tabella), письма политических и военных деятелей (Auszug der Schreiben,Brief),опубликованные полностью или отрывки из них, также их переводы, отчеты о метеорологических наблюдениях (Meteorologische Beobachtungen). Как правило, простые, т.е. односложные заголовки имеют публикуемые документы – указы, эдикты, манифесты и пр.(Edict, Manifest). Во второй половине восемнадцатого века появляются публикации, посвященные экономическим новостям (Zollordnung und Tarif,Getreidepreis), и новостям науки и культуры (Gelehrte Sachen,Gelehrte Nachrichten). Появляется новый вид газетной статьи - в виде рассказа, лекции или письма какого-либо известного лица, профессора, доктора, писателя, сообщается об открытиях, изобретениях, экспериментах, даются различного рода советы и рекомендации. Это может быть и научный спор, тема которого вынесена в заголовок: «Vindobona Romana, das ist: die Stadt Wien in Österreich vor und zu Zeiten der alten Römer»,или «Versuch eines Beweises, daß die Sonne kein Feuer seh.». Именно в публикациях такого типа наблюдается наибольшее разнообразие видов заголовочных комплексов, которые к тому же обладают максимально возможным набором функций, свойственных заголовку. Можно говорить о том, что к концу XVIII века уже существуют определенные типы заголовков, подзаголовков и заголовочный комплекс приобретает все функции, свойственные ему как определенному явлению газетной речи.

Пассив в средневерхненемецком языке и его передача при переводе памятников свн. языка на современный немецкий язык

В докладе рассматривается развитие пассивных конструкций в древневерхненемецкий и средневерхненемецкий период и его роль в развитие языка. Также рассматривается передача пассивных конструкций батальных сцен памятника свн. языка «Песнь о нибелунгах» на современный немецкий язык.

1. В двн. языке пассив находился в стадии становления, как утверждают многие исследователи истории немецкого языка (О.И. Москальская, В.Г, Адмони, и др.). Основой для развития аналитических форм страдательного залога является наличие залоговой дифференциации у причастий переходных глаголов. Уже в первых письменных памятниках встречаются сочетания причастия 2 с глаголами werdan wesan. Сначала развилось сочетание причастия 2 с глаголом wesan. Но несмотря на то, что они выражают страдательность, их нельзя считать формами страдательного залога в собственном счысле этого слова. Сочетания с глаголом werdan в дальнейшем грамматикализовались и образовали систему форм страдательного залога, соотносимую с формами действительного залога. Глагол werdan употреблялся в этих сочетаниях в двух временных формах - презенс и претерит. Сочетания с werdan отличались большей определённостью при выражении страдательности.
2. В свн. период заканчивается процесс грамматикализации пассива. Это связано с тем, что в данный исторический период развиваются также синтаксические средства, участвующие в организации плана выражения категории залога: двусоставность предложения, выражение субъекта становится обязательным, твёрдый порядок слов, фиксированная позиция сказуемого, необходимые для оформления агенса в пассивном предложении предлоги.
 3. В свн. период в поэзии широко применяется пассивная форма, в том числе и в безличной конструкции, начинают примениться сложные формы именных категорий глагола: инфинитив пассив. Пассивная конструкция расширила круг своего применения. Она выступает с одной стороны как синоним безличной конструкции с man, где неизвестным является производитель действия. Также пассивная конструкция широко применяется как синоним построений с активным глаголом при чётко обозначенном производителе действия и как синоним конструкций с переходным глаголом.

4. Нами было рассмотрено употребление пасива в батпльных сценах первой части "Песни о нибелунгах" и их передача при переводе на современнй немецкий язык. В пяти рассмотренных эпизодах встретилось 27 случаев употребления пассива, в основном в форме имперфекта. В процессе анализа трёх переводов данных конструкций юыло установлено, что точнее всего данные конструкции переданы У. Шульце (из 27 в пассиве переданы 25). В переводе К Зимрока из 27 пассивных конструкций оригинала в пассиве переданы 16. В переводе Д. Бушингер и в. Спивока из 27 случаев употребления пассива ими передано 7 в пассивном залоге.

Особенности словообразования лексем семантического поля «Glück» (на материалах словаря братьев Гримм)

На основе материала словарной статьи, посвященной понятию «Glück»

Концепт «счастье» является одним из центральных компонентов человеческого бытия, как фрагмент коллективной и индивидуальной концептуальной системы любого этноса, в том числе немецкоязычного, и относится к важнейшим категориям этики (Воркачев 2002: 142). 
 Братья Гримм в процессе работы над словарем впервые последовательно применили сравнительно-исторический метод, который позволяет рассмотреть эволюцию языка, его генетические связи в контексте развития общества, являвшегося его носителем. 
В настоящей работе анализируется словарная статья, посвященная концепту Glück, с целью выявления особенностей семантического поля Glück, а также закономерностей словообразования. Делается попытка классифицировать различные лексические средства, фразеологические единицы, цитаты и афоризмы, с помощью которых выражается концепт Glück. 
 Литература: Воркачев С. Счастье как лингвокультурный концепт. М., 2004. Маслова В.А. Лингвокультурология. М., 2001. Зиновьева Е.И., Юрков Е.Е. Лингвокультурология: теория и практика.СПб., 2009.

Особенности словесных рядов в поэзии субкоманданте Маркоса: к новому пониманию прагматики поэзии

В докладе исследуется язык поэзии известного современного мексиканского поэта и публициста субкоманданте Маркоса. Текст Маркоса представляет собой особым образом устроенные словесные ряды, которые преобразуют бинарные оппозиции в триады и четверки, а его так называемые «простые стихи» оказываются текстом со сложноорганизованной местоименной поэтикой.

Стилистика поэтических текстов Маркоса представляет собой пример возможности существования в современности политической поэзии с очевидно выраженной прагматической направленностью. Это не привнесение политики в поэзию, а наоборот привнесение поэзии в политику, что находит выражение в особом отборе лексики и её сочетаемости: в идее поэзии как мягкости он следует за Че Геварой, цитируя его: «hay que endurecerse pero sin perder la ternura jamas». В предисловии к «Инструкциям по изменению мира» («Rebeldía», 1984-1989 гг.) Маркос по отношению к текстам, которые явно способны быть восприняты как политическая поэзия, утверждает, что это «литература гор», то есть тексты, у которых заведомо нет определенного адресата («no tienen destinatario definido»), более того, эти тексты не написаны для того, чтобы кто-либо их прочёл, тексты пишутся совсем просто так, как что-то вытаскивая («se escriben así nomás, como sacando algo»). В отличие от «чистой поэзии» и даже от поэзии, претендующей на политическое звучание, множественная субъективация в поэзии Маркоса не создается чисто текстуально, а вызывает интерес вне литературной ситуации. Разгадывание феномена Маркоса, который зачастую формулируется исследователями в карикатурных терминах «противоречивой личности». Однако поэзия представляет собой лишь часть загадки его субъективации. Убедительно действительное, а не декларируемое, отсутствие в нём потребности в индивидуализме. Его скользящая идентичность воплощается как в процессе множественного «двойного перевода» с языка индейской культуры на западный язык и обратно – со своего понятийного политического языка левых на концептуальный язык коренного населения, тоже свой. Плавающее «мы» не может быть собрано в единого субъекта, что находит прямое отражение и в грамматике его «простых стихов» (versos sencillos), представляющих отнюдь не простую местоименную поэтику (переходов от «мы» к «ты» и обратно к «мы», но уже другому): nos enseñaron que amor a la Patria es, / por ejemplo, / saludar a la bandera… Y por ejemplo, / no nos enseñaron que amor a la Patria / puede ser, / por ejemplo, / silbar como quien se / va alejando, pero, / tras de aquellas colina también hay / Patria y nadie nos ve, / y nos franqueamos / (porque uno siempre se franquea / cuando nadie nos ve) В тексте Маркоса бинарные оппозиции не снимаются, а просто перестают быть оппозициями. Они «утверждаются» как парадокс, но и легко трансформируются из, казалось бы, противоположных пар в триады или четвёрки. Современность поэзии Маркоса во многом отменяет само понятие текста, и прагматика поэзии начинает определяться не как существование текста в определенной ситуации, а как движущееся (процессуальное) разнонаправленное высказывание (точнее, говоримое) некоего особым образом субъективирующегося биологического тела, высказывание, безусловно, воздействующее на зрителя, формируемого достаточно широкой аудиторией, внутри которой возникают целевые адресные группы.

Речевой акт комплимента в дискурсе пользователей англоязычного фотосайта (на примере фотосайта Flickr)

В статье рассматривается структура и функционирование речевого акта комплимента в дискурсе пользователей англоязычного фотосайта Flickr. Комментарии пользователей к фотографии являются отражением их впечатления, а также дают им возможность сделать прямой или косвенный комплимент ее автору. Проведенное исследование позволило выявить зависимость комплимента от речевой стратегии, выбранной пользователем, определить основные объекты комплиментарных высказываний, а также проанализировать их структуру.

Фотосайт представляет собой платформу, которая позволяет пользователям загружать фотографии, а также комментировать фотографии других пользователей. Таким образом, с коммуникативной точки зрения фотосайты (фотохостинги) представляют пользователям возможность создания сообществ, обсуждения и комментирования фотографий. Рассматриваемый фотосайт Flickr (www.flickr.com) является одним из старейших и самых известных в англоязычном Интернет-сообществе. Он был создан в 2004 году компанией Ludicorp и с 2005 года развивался при поддержке Yahoo. Количество его пользователей растет с каждым годом, в 2011г. посещаемость сайта составила более 80 млн. человек, а количество размещенных на нем фотографий составило более 6 млрд. Говоря о прагматическом направлении в изучении виртуальной языковой личности в отечественной лингвистике на материале отдельных видов компьютерно-опосредованной коммуникации, следует также отметить составление речевого портрета пользователей фотосайтов и фотохостингов, осуществляемое при помощи метода семантического и прагматического анализа комментариев определенного пользователя. Комментарии пользователей представляют собой несомненный интерес для лингвистов с точки зрения их лексических особенностей, синтаксической структуры, а также прагматики. Фотосайт как вид КОК появился не так давно, и соответственно мало разработан и описан в отечественной и зарубежной лингвистике. Выбор речевого акта комплимент для исследования обусловлен высокой частотностью его употребления в данном дискурсе: фотографии, загружаемые пользователями, в большинстве случае вызывают восхищение других пользователей и желание сделать прямой или косвенный комплимент их автору. Речевой акт комплимента относится Н.А.Трофимовой к речевым актам эмоционально-оценочного отношения и эмоционального воздействия, называемые «инфлуктивами». Данный речевой акт по ее определению служит для того, чтобы выразить адресату или третьему лицу положительную оценку говорящего» [Трофимова 2008: 132] и относится к положительной стратегии вежливости. Структура исследуемого дискурса позволяет исследовать речевой акт комплимента в составе полилога с целью выявить комплиментарные признаки, характерные для дискурса пользователей данного фтотсайта, рассмотреть иллокутивную реакцию на комплимент, а также изучить его структуру. Материал нашего исследования составили комментарии англоязычных пользователей к фотографиям разных жанров (портрет, жанровая фотография и пейзаж), представленным на фотосайте Flickr и, представляющих собой языковое выражение речевого акта комплимента. В нашем исследовании мы опираемся на классификацию реплик-комплиментов, предложенную О.С.Иссерс, которая подразумевает их деление на прямые и косвенные. По классификации Т.И.Поповой выделяются следующие стратегии пользователей фотосайтов: эмоционально-оценочная, рационально-оценочная и креативно-оценочная (артистическая, игровая) [Попова 2012]. Проведенное исследование показало преобладание косвенных комплиментов, которые варьируются в зависимости от выбранной стратегии пользователя. Например, комплимент пользователя с рационально-оценочной стратегией касается технической стороны обсуждаемой фотографии (свет, ракурс и т.д.). Пользователи с эмоционально-оценочной стратегией делают акцент на своем эмоциональном впечатлении от фотографии (например, акцентируется красота модели фотографа) и выражают это в своих комплиментарных высказываниях. В дискурсе пользователей с креативно-оценочной стратегией не было выявлено комплиментарных высказываний, что, на наш взгляд, объясняется тем, что данный вид стратегии подразумевает иронию, а одним из условий комплимента как речевого акта является искренность. Несомненный интерес представляет также структура данного речевого акта в дискурсе пользователей фотосайта. Таким образом, речевой акт комплимента ярко выражен в англоязычном фотосообществе и представляет собой обширный материал для дальнейшего лингвистического исследования.

В настоящее время в Институте языкознания РАН разрабатывается «Корпус испанской поэзии». Несмотря на существование нескольких корпусов испанского языка, созданных Королевской академией наук, поэтические тексты представлены в них в небольших объемах, а кроме того ни в одном из них нельзя вести специальный поиск по поэтическому подкорпусу. Данный проект направлен на создание исследовательского инструмента, использование которого может существенно расширить существующие представления об особенностях языка испанской поэзии и открыть новые горизонты в изучении испанского поэтического языка в целом. Работа над «Корпусом» опирается на уникальный опыт российских лингвистов и программистов, создавших корпусы русской и башкирской поэзии, единственные на данный момент в мировой исследовательской практике. На первом этапе работы над «Корпусом» в него будут включены как классические, так и современные тексты, написанные в Испании. В дальнейшем планируется расширить «Корпус» за счет включения произведений латиноамериканских авторов. При отборе текстов составители будут ориентироваться на фундаментальную антологию Ф. Рико, J. M. Micó, G. Serés, M. Riquena, J. Rodríguez “Mil años de la poesía española”, а также антологии серии “Clásicos Castalia”, где собраны наиболее репрезентативные тексты разных эпох и поэтических направлений. Каждый из текстов будет снабжен разметкой, сочетающей историко-литературные (год создания, жанр), лингвистические (морфология и грамматика) и стиховедческие (размер, тип рифмовки и др.) параметры. Для исследования тенденции к ритмизации в силлабическом стихе предполагается проводить ритмическую разметку всех текстов. Стиховедческая разметка основывается на описаниях испанского стиха и метрики, созданных T. Navarro Tomás, A. Quiles, J. Domínguez Caparrós etc. К моменту проведения конференции планируется представить первые результаты разметки для текстов XV-XVI вв.

Мигель де Сервантес Сааведра без сомнения является одним из самых знаменитых испанских писателей. Его легендарный «Дон Кихот» переведён на десятки языков. Однако некоторые произведения Сервантеса не дошли до наших дней. О новых творческих идеях дона Мигеля мы знаем из его последнего письма, написанного на смертном одре. Это письмо Сервантеса не меньше, чем другие его произведения заслуживает внимания. Оно адресовано некоему дону Педро Фернандесу де Кастро. Финальная эпистола Сервантеса волею судьбы превратилась не только в предсмертное послание, но и

Последнее письмо Сервантеса, написанное за четыре дня до смерти, не меньше, чем другие его произведения заслуживает внимания. Оно адресовано некоему дону Педро Фернандесу де Кастро, графу Лемосскому. Финальная эпистола Сервантеса, волею судьбы превратилась не только в предсмертное послание, но в демонстрацию мужества и силы духа бессмертного автора «Хитроумного идальго Дона Кихота Ламанческого». Удивительно, но Сервантес пишет своё прощальное письмо сразу после церковного обряда соборования! Как правило, к таинству «последнего помазания» прибегали для очищения от грехов тяжелобольных людей, находящихся на пороге смерти, т.е. писатель прекрасно понимал, что дни его сочтены. Насыщенная событиями, суровая и многострадальная жизнь не смогла сломить стойкого и благородного идальго, каким, несомненно, оставался Сервантес, несмотря на все перенесённые страдания. Даже лежа на смертном одре, он полон желания и стремления жить. Осознавая свое состояние, как истинный художник слова, Сервантес начинает письмо строками старинного куплета, немного переделав его для соответствия адресату. Его нежелание обращаться к фразе “Puesto ya el pie en el estribo” понятно: испанская пословица Estar con un pie en el estribo «Стоять одной ногой в стремени» означает «быть на грани смерти». Он вынужден признать, что его жизнь подходит к концу, но всё же продолжает уповать на чудо. Принимая со смирением волю небес, Сервантес в своем последнем послании ни на что не жалуется и ни о чем не жалеет. Он искренен в желании продемонстрировать преданность своему покровителю, которому он безмерно благодарен, и чье мнение ему небезразлично. Единственное, о чем печалится Сервантес – это о том, что время летит слишком быстро, а с ним тают и надежды. В письме графу Сервантес упоминает три произведения, которые до нас не дошли: «Недели в саду», «Достославный Бернардо», «Галатея» (2-ая часть). Завершить любимые образы – вот его последнее желание. Но невозможность осуществить задуманное приносит горечь, боль и душевные терзания, которые угадываются в стоических философских размышлениях писателя. Чего больше в этом письме: жизни или смерти? Попробуем сравнить: жизнь 1) llevo la vida sobre el deseo – «живу с желанием жить» 2) el contento de ver a V.E. – «рад видеть Ваше Сиятельство» 3) me volviese a dar la vida – «мне бы снова подарили жизнь» 4) un tan aficionado criado de servirle – «такой преданный слуга» 5) pasar aún más allá de la muerte – «пойти больше, чем на смерть» 6) me allegro – «я рад» 7) regocíjome – «я ликую» 8) realégrome – «я снова радуюсь» 9) verdaderas mis esperanzas – «мои настоящие надежды» 10) me quedan el alma reliquias y asomos – «в моей душе живут образы и наброски» 11) buena ventura mía – «моя добрая удача/счастье» 12) sería milagro – «было бы чудом» 13) me diere el cielo vida – «небо подарило бы мне жизнь» 14) continuado mi deseo – «продолжается моё желание» смерть 1) “Puesto ya en el estribo” – «Поставив ногу в стремя» 2) Extrema Unción – «соборование» 3) tiempo es breve – «время – быстротечно» 4) ansias crecen – «тревоги растут» 5) las esperanzas menguan – «надежды тают» 6) poner coto – «положить предел / подвести черту» 7) perder la vida – «потерять жизнь» 8) la voluntad de los cielos – «воля небес» Несмотря на приближение последнего часа и осознание неизбежности кончины, Сервантес объективно почти в два раза меньше поминает смерть. Однако он понимает, что обмануть судьбу не удастся, поэтому все его размышления о жизни – гипотетические, что выдают используемые формы сослагательного наклонения (Subjuntivo, Potencial): quisiera yo no vinieran tan á pelo, fuese tanto el contento, me volviese á dar la vida, sería milagro, me diere el cielo vida. Если говорить о тематической структуре, то в нескольких строчках письма Сервантес, с одной стороны, со смирением прощается с жизнью, но в то же время надеется на лучшее, он не забывает выразить слова благодарности графу, но и не забывает упомянуть свои неоконченные работы.

Поднимать голову, нести голову высоко: варьирование кинетической идиомы с компонентом-соматизмом в английском и немецком языках

Доклад посвящен сравнению и сопоставлению кинетических идиом (по Г.Е. Крейдлину), содержащих именной компонент-соматизм. В российской и мировой лингвистике (а также семиотике и даже нейробиологии - см. работы Ф. Пульфермюллера, В. Галлезе и Дж. Лакоффа, Ю. Штырова и др.) не угасает интерес к изучению соматизмов, в том числе с позиции национально-культурной специфики и поиска фразеологических аналогов. Идиомы с компонентами-соматизмами, в целом, следуют концептуальным метафорам Лакоффа и Джонсона и обладают определенным сходством, и поэтому важно сопоставить их в различных языках, чтобы увидеть закономерности в их варьировании, как-то: возможность существования общих принципов модификаций идиом, общих моделей изменения значения, прагматики.
В данной работе рассмотрены идиомы поднимать голову 'начать активно действовать' и высоко держать голову 'вести достоинство', их английские (to rear/raise one's head, to hold one's head high) и немецкие аналоги (den Kopf hoch tragen, Kopf hoch!, den Kopf oben behalten). Анализ данных, полученных в языковых корпусах, показывает, что, в силу очевидной связи актуального значения данных идиом с их образной составляющей, в значительной части контекстов вместо идиом употреблены, по сути, омонимичные им свободные словосочетания). Кроме того, в модификациях идиом актуальное значение может быть переосмыслено (ср. модификации типа не поднимать головы 'будучи подавленным, не решаться действовать'). Кроме того, актуальное значение может варьировать при замене одного адвербиального компонента на другой: высоко нести голову указывает на поведение (демонстрация чувства собственного достоинства), гордо нести голову - на позу.
Английский аналог идиомы идиомы поднимать голову допускает ввод в свой состав определения ugly; иными словами, она содержит обязательную атрибутивную валентность, и благодаря этому доля контекстов употребления идиомы в ее актуальном значении в английском языке больше, чем в немецком и русском.
Помимо прочего, в докладе рассматривается проблема фразеологических аналогов идиом с компонентами-соматизмами и кинетических идиом, связь последних с исходными жестами (так, по Ф. Пульфермюллеру, в мозгу человека, воспринимающего слова типа kick 'пнуть, ударить ногой', lick'лизнуть', pick 'поднять', в моторной зоне его мозга еще до того, как он успеет осознать значение слов, активизируются соответствующие участки, связанные с движением ног, языка, рук; В. Галлезе и Дж. Лакофф предполагают, что то же самое происходит при восприятии глаголов движения в идиомах, где связь с исходным действием ослаблена или даже утрачена). По-видимому, чем менее выражена связь идиомы с исходным действием (движением или жестом), тем ниже число контекстов, в которых употреблены омонимичные идиоме свободные словосочетания (но не модификации двойной актуализации).

Фразеологические онлайн-словари, пополняемые Интернет-пользователями, и их применение в лексикографии

В докладе будут рассмотрены некоторые фразеологические онлайн-словари немецкого языка, пополняемые не только лексикографами, но и самими пользователями. Основные рассматриваемые вопросы: 1) какую информацию об идиомах предоставляют такие ресурсы и какие отличия наблюдаются от словарей, составленных профессиональными лингвистами; 2) в чем заключается возможный вклад пользователя в развитие ресурса; 3) могут ли такие ресурсы принести пользу лексикографу, занимающемуся составлением фразеологического словаря; 4) можно ли такие ресурсы рекомендовать студентам, изучающим язык.

В докладе будут рассмотрены некоторые фразеологические онлайн-словари немецкого языка, пополняемые не только лексикографами, но и самими пользователями. Планируется обсудить следующие вопросы: 1) какую информацию об идиомах предоставляют такие ресурсы и какие отличия наблюдаются от словарей, составленных профессиональными лингвистами; 2) в чем заключается возможный вклад пользователя в развитие ресурса; 3) могут ли такие ресурсы принести пользу лексикографу, занимающемуся составлением фразеологического словаря (на примере немецко-русского фразеологического словаря, в создании которого принимает участие автор); 4) можно ли такие ресурсы рекомендовать студентам, изучающим язык, и, если да, то с какими оговорками. Речь пойдет в основном о таких сайтах как Redensarten-Index (http://www.redensarten-index.de/), Wiktionary (http://de.wiktionary.org/), Redensarten (http://www.redensarten.net/) и dict.cc (http://deru.dict.cc/). В основе первых трёх рассматриваемых ресурсов лежат различные лексикографические источники, информация из которых была определенным образом скомпилирована создателем сайта. Характерным является, однако, то, что информация может дополняться и дополняется Интернет-пользователями. Так, на сайте Redensarten-Index сообщается, что собрание пополняется, в частности, благодаря анализу поисковых запросов пользователей и их собственных предложений по дополнению словарных статей, в результате чего число статей выросло с 15154 исходных до 32430. Однако, сразу возникает вопрос, насколько этой информации можно доверять. Разумеется, даже хорошего знания родного языка недостаточно, чтобы быть лексикографом; требуется специальная подготовка, которой у большинства пользователей нет. Но и отметать подобные ресурсы кажется неверным. Не всегда в словарях находят отражение недавние изменения в языке, и некоторые значения и/или лексические варианты идиом могут в них отсутствовать. С подобной проблемой я столкнулась при работе над проектом «Современная немецкая фразеология: немецко-русский корпусный словарь» (под рук. Д.О.Добровольского). В ряде случаев анализ большого количества примеров из корпуса DeReKo показывал, что словари, которыми я пользовалась (в частности, казалось бы, один из самых полных словарей по идиоматике Duden: Redewendungen. Wörterbuch der deutschen Idiomatik. Mannheim 2008), не предоставляют удовлетворительного описания семантики идиомы и значение, в котором она используется в определенных контекстах, в словарной статье не прописывается. В таких случаях помощь мог оказать выше названный Redensarten-Index, где подходящее значение было обычно прописано, видимо, во многом за счет правок пользователей. Таким образом, вопрос скорее в том, как лексикографу использовать подобные ресурсы с пользой для себя, на который я и постараюсь ответить в докладе.

Конкуренция сложных форм французских указательных местоимений в разных регистрах речи

Преподавание грамматики французского языка как самим носителям этого языка, так и обучающимся, для которых французский язык не является родным, ориентировано прежде всего на письменную литературную норму. Новые тенденции, наблюдающиеся в функционировании грамматических форм, лишь постепенно приобретают статус дидактически обоснованных правил.
Говоря об изменениях, происходящих в языке, обычно, прежде всего имеют в виду лексический уровень. Проникновение заимствований, преобразование морфологического состава слова, семантическая эволюция прекрасно иллюстрируют восприимчивость языка к новому, его неригидный характер. Сложнее обстоят дела в области грамматики.
Нормативная система противостоит всяким новшествам и успех той или иной новации часто оказывается недолгим, а прогнозы, данные лингвистами, несостоятельными. Тем большее внимание обращают на себя процессы, которые давно отмечались грамматистами как единичные нарушения, но активно проявившиеся во второй половине ХХ века — в начале ХХI века, судя по их отражению в художественной литературе. Мы имеем в виду употребление указательных местоимений сelui-ci, celui-là и их форм женского рода и множественного числа. Нормативная грамматика разграничивает устную разговорную речь и письменную речь. Основная оппозиция категории указательности (близость/удаленность) выражается во французском языке противопоставлением форм, включающих элемент ci, формам, включающим элемент là. На современном этапе, как известно, эта оппозиция реализуется далеко не всегда. Так наречие là, как нейтральный член оппозиции, постепенно вытесняет маркированный член оппозиции ici даже в диалогической подсистеме местоимений, то есть в ситуации речи.
При употреблении в ситуации речи сложных форм указательных местоимений осуществляется прямой дейксис, тот, который был определен К.Бругманном как «звуковое указание пальцем», а К.Бюлер назвал его demonstratio ad oculos — указание на нечто, присутствующее в поле зрения говорящих, в реальной действительности. Предпочтение в этом случае отдается форме celui-là. В сегментированных предложениях, репризе и антиципации используется исключительно формы с частицей –là.
В монологической системе местоимений, то есть в плане объективного повествования наречие là занимает отведенную ему доминирующую позицию. Дистрибуция сложных форм опирается на принцип близости/удаленности кореферентного существительного в тексте. Так, согласно существующим правилам, выбор должен делаться в пользу формы celui-ci, если речь идет о «том последнем». Однако даже в таком употреблении форма, имеющая в своем составе частицу là, появляется все чаще и чаще.
Классические правила употребления сложных форм указательных местоимений в полной мере соблюдаются в так называемом административном стиле, а также в юридических текстах, где точное указание на лицо, предмет или событие особенно необходимо.

Лексические особенности этноспецифического художественного текста (на примере романа Х. Ф. Сиале Джангани «Пепел калабо и термиты»)

На примере романа гвинейского писателя Х. Ф. Сиале Джангани «Пепел калабо и термиты» рассматривается использование лексических особенностей гвинейского варианта испанского языка как средства создания художественного текста, отражающего местную этнокультурную специфику.

Экваториальная Гвинея – единственная страна в Африке южнее Сахары, одним из официальных языков которой является испанский. Уникальность языковой ситуации Экваториальной Гвинеи состоит в том, что на территории страны используются автохтонные, европейские (испанский и французский), а также и креольские языки на основе английского и португальского. 
Данный факт обусловливает полифонический характер художественных произведений гвинейских писателей, создаваемых на испанском языке. Их тексты представляют собой мозаичное сплетение языков и обнаруживают влияние местного культурного субстрата. Роман Х.Ф. Сиале Джангани «Пепел калабо и термиты» (Cenizas de Kalabó y Termes) – одно из произведений XXI века, в котором эти черты проявляются наиболее ярко. 
Основная стратегия, используемая писателем для воссоздания этноспецифического художественного образа мира, именуется бельгийской исследовательницей Ш. Забю «индигенизацией» (indigenization) и представляет собой попытку писателя передать африканские концепты, ментальные модели и языковые черты с помощью языка бывшего колонизатора. Стратегия индигенизации реализуется с помощью двух приемов: пиджинизации (pidginization) и релексификации (relexification). 
Прием пиджинизации состоит в первую очередь в использовании заимствованных лексических единиц. В тексте романа наблюдается значительное число заимствований из других вариантов испанского языка, в основном кубанизмов, например, cayuco – каноэ; guateque – гулянка. Также отмечены заимствования из английского и португальского и креольских языков на их основе. Наибольшее количество заимствований черпается из африканских языков, например mvet – традиционное песнопение у народа фанг музыкальный инструмент; iboga – разновидность кустарника. 
Пиджинизация служит и созданию комического эффекта, а именно гротеска и едкой сатиры. Примером служит сцена выступления диктатора, построенная по принципу антитезы. Гротескное звучание достигается за счет сочетания газетных клише и всевозможных девиаций от центральноязыковой нормы на различных языковых уровнях: nuestro compromiso iquebrantable (‘наше твердое обязательство’) вместо inquebrantable, la cotitusión (‘конституция’) вместо la constitución и т.д. 
Прием релексификации реализуется посредством десемантизации исконно испанских лексических единиц с их последующим наделением новым смыслом (ресемантизация). Например, имя существительное tribu переосмысливается писателем для создания эффекта иронии. Говоря о занимающемся темными делами предприятии, писатель отмечает, что учредитель назвал его «на языке американского племени» (tribu de los americanos), чтобы с этой помощью привлечь богатство. 
Для интегрирования этноспецифических концептов писатель использует ряд приемов дигестирования художественного текста: послетекстовый глоссарий, внутритекстовый комментарий и контекстуализация. Внутритекстовый комментарий состоит в использовании перифраз, например: «...me fui tras un grupo nigeriano de manifestación cultural, “el kokomo”...». Прием контекстуализации подразумевает помещение этноспецифической лексемы в определенный контекст, эксплицирующий ее значение: «Las obesas vendedoras de “pof-pof” corrían el riesgo de ver su actividad aniquilada por un caprichoso decreto, con ello desaparecerían, además, esos niños medio desnudos, los ojos rojos y húmedos por la risa, (...), diciendo: “tía, queremos buñuelos de cien”...». В приведенном отрывке свойственное местному лексическому фонду имя существительное pof-pof (‘пончик’) находит разъяснение в прямой речи, содержащей его нормативный испанский эквивалент buñuelo. 
Таким образом, лексические особенности гвинейского варианта испанского языка используются писателем для выработки собственных нарративных стратегий, превращающих язык бывшего колонизатора в полноценное средство самовыражения и подрывающих непременную авторитарность центральноязыковой нормы.

Опыт тезаурусного описания лексем в жанре английской и шотландской народной баллады

В предлагаемом докладе представлено лексикографическое описание концептов, относящихся к тематической группе «дом» в текстах английских баллад. Для составления тезауруса концептов народной культуры мы используем методику, специально разработанную С. Е. Никитиной для описания фольклорного слова, которая впервые применялась на материале английского языка.

В современной когнитивной лингвистике широко изучаются пространственные представления человека об окружающем мире. «Семантика пространства, - по мнению Ю. М. Лотмана, - имеет исключительно важное, если не доминирующее, значение в создании картины мира той или иной культуры» . Концептуализация пространства и ее реализация в языковых единицах разных культур дает возможность выявить общечеловеческие и национальные особенности восприятия мира. Ключевыми лексемами английской модели «дом» в народной балладе являются home, house, wall, gate, door, window, hall, bower, chamber, room, kitchen, fire. В русской народной балладе к данной тематической группе относятся лексемы терем, палаты, изба, двор, ворота, окно, крыльцо, двери, сени, горница, светлица, баня. В нашем исследовании мы используем методику, предложенную С.Е. Никитиной для составления тезаурусного описания фольклорного слова . Данная методика основана на теории лексических функций и теории семантических падежей Ч. Филлмора и, на наш взгляд, продуктивно работает на материале разных жанров фольклора, как для русского, так и для английского языка. Предъявление словарной статьи-анкеты ключевому слову-концепту позволяет выявить разные компоненты значения слова, его основные семантические связи и семиотическую нагрузку. Безусловным преимуществом методики является сочетание машинной обработки текстового материала с современным когнитивным подходом к интерпретации полученных данных. В целях нашего исследования для тезаурусного описания лексем лексико-тематической группы «дом» в английской балладе мы несколько изменили структуру тезаурусной статьи. Было сокращено количество тезаурусных пунктов анкеты, выбраны те, которые являются наиболее важными для семантики фрагмента «дом» и полнее всего заполняются семантическими партнёрами. Первая часть анкеты содержит общие сведения о слове, грамматическую информацию, морфологические и диалектные варианты, словообразование и толкование. В толковании лексемы основной акцент нами делается на её семиотическом компоненте, её месте в описании семиотического пространства дома. Вторая часть анкеты состоит из тринадцати пунктов, выражающих основные статические, иерархические и динамические отношения лексемы, важные для семантического описания модели «дом». Важными для составления логического описания моделей дома выступают отношения части – целого, отношения принадлежности (посессор) и внутренней атрибуции (предмет – признак), локутивные отношения, которые распадаются на предметно-локутивные и актантно-локутивные. Из динамических отношений мы выделили отношения действие – объект, действие – субъект. Тезаурусное описание и анализ ключевых лексем, связанных с организацией семантического пространства дома народной балладе, позволяет наглядно представить национально-культурную специфику и особенности в концептуализации и лексико-семантическом оформлении данного фрагмента фольклорной модели мира в английской культуре. [1] Лотман Ю.М. Внутри мыслящих миров. Человек – текст – семиосфера – история. – М.: «Языки русской культуры», 1999. – С. 205.

Доклад посвящен изучению лингвистических особенностей образной системы «Размышлений о Песни Песней» Св. Тересы Авильской (1515–1582), целью которого является установление механизмов авторской трансформации традиционных поэтизмов. Как показывает анализ, главная особенность образов Св. Тересы состоит в их дискурсивно-динамическом, антитетическом и конкретно-ситуативном характере, в связи с чем их лексический состав в его вариативности и фразеологической устойчивости воспринимается не как изначально заданный, а как извлеченный из синтаксической структуры.

Библейская Песнь Песней представляет собой текст чрезвычайной важности для христианской мистики во всех ее проявлениях: без него немыслима ни мистическая доктрина (ср. «Проповеди на Песнь Песней» Бернарда Клервосского или «Проповеди и размышления» Мейстера Экхарта), ни, тем более, главное свидетельство мистического опыта – словесное творчество. Неслучайно именно в Песни Песней черпали вдохновение три великих испанских мистика: Фрай Луис де Леон, Св. Хуан де ла Крус и Св. Тереса де Хесус.
«Размышления о Песни Песней» (Meditaciones sobre los Cantares), как и бóльшая часть литературного наследия Св. Тересы, написаны прозой, синкретичной в жанровом отношении, но стилистически столь однородной, что никаких сомнений в авторстве этого сочинения нет и быть и не может. Прежде всего это касается синтаксиса текста. Не менее яркой в стилевом отношении является образная система текста, которая хоть и строится из готовых элементов, почерпнутых и Песни Песней, но у Св. Тересы, как и у других авторов, приобретает выраженную специфику.
Библейские поэтизмы в традиции христианской мистики подвержены определенным видам трансформаций, как правило, не нарушающим их лексический состав, самыми привычными из которых являются аллегория (или «аллегорическая аллегореза», как в «Струящемся Свете Божества» Мехтильды Магдебургской) и символ (как в поэзии Фрай Луиса и Св. Хуана). Что же касается Св. Тересы, то ее образная система, как отмечают исследователи (А. Сильвети, В. Гарсиа де ла Конча, М. Криадо де Валь и др.), тяготеет к более осязаемым по отношению к выше названным формам выражения изобразительным средствам языка. Отсюда ее склонность к развернутым аналогиям или сравнениям и извлеченным из них метафорам.
Тем не менее, как показывает анализ текста «Размышлений», истинное своеобразие его образного решения заключается в другом: убежденная в божественном характере стиля Песни Песней, Св. Тереса не преподносит готовых образов, а создает иллюзию их непосредственного творения и претворения, прибегая к динамическому приему. При этом опора на изложение религиозного (в частности мистического) опыта, сопряженного с описанием конкретных ощущений, чувств и действий (зачастую парадоксальных), и на принцип его становления – антитезу обусловливает тесную связь образной системы и синтаксиса текста. Такой образ обретает свою окончательную трактовку, лишь пройдя становление всех структурно-содержательных элементов и утверждение лексического состава. Именно поэтому около 60% общего объема текста «Размышлений» представляют собой экспликацию одной единственной инициальной фразы Песни. И здесь, наряду с аналогиями, сравнениями и метафорами, важную роль играет значительно более определенный в структурном отношении тип образности – метонимия, которая основана на компрессии и реализуется в структуре фразы. Ср.: besar con el beso de su boca ← saludar uno a otro con beso [de amor para dar la señal de paz] → dar la señal de paz → dar la paz («лобзать лобзанием уст своих ← приветствовать друг друга лобзанием [любви в знак мира] → приветствовать знаком мира → приветствовать с миром»); субъектом действия здесь выступает Богочеловек, т. е. Христос, явленный в видении, причем «лобзание уст его» – не плеоназм, а выражение высшей степени милости Божьей.
Особенности образа, создаваемого Св. Тересой, состоят в его дискурсивно-динамическом, антитетическом и конкретно-ситуативном характере. Отрицая какую бы то ни было семиотическую условность религиозной символики, писательница взывает к духовному опыту и религиозной практике читателей, благодаря чему ее образы живут и действуют в пространстве-времени.
Постижение специфики образной системы Св. Тересы, таким образом, – это не только залог понимания ее текстов, но и необходимое условие для оценки роли этого автора-мистика в мировом литературном процессе, того вклада, благодаря которому столь позднее явление, как испанская мистика, не стало запоздалым рефлексом европейской мистической традиции, а, напротив, ее новым ярким образцом.

Языковые средства выражения лаудации в англоязычных рецензиях на книги

В статье рассматриваются эвалюативные средства выражения похвалы на материале одного из жанров англоязычного лаудативного дискурса — похвальных рецензий на книгу. Выделяется профессиональная принадлежность говорящего как социокультурный фактор влияния на формирование лаудативной коммуникации. Дается определение профессиональным и непрофессиональным рецензиям и сравнивается их экспрессивность. Классифицируются и анализируются языковые средства выражения лаудации с учетом влияния профессионального фактора.

Актуальность исследования обусловлена интересом современной лингвистики к проблеме эффективного использования языка и анализа языкового влияния в разных коммуникативных системах [Дюбуа 1986], [Мацько 2006], [Павлюк 2007], [Fay 1994], а также к проблеме влияния социокультурных факторов на формирование дискурса [Карасик 2002], [Лабов 1975], [Grimshaw 1994], [Gumperz 1964]. Объектом исследования стал англоязычный лаудативный дискурс, а предметом – языковые средства реализации похвалы. Цель работы – определить, какие лексические, морфологические, синтаксические и риторические средства используются для выражения лаудации в похвальных рецензиях на книги. Материалом исследования послужили опубликованные в Интернет-изданиях похвальные рецензии, общим количеством 300 текстов. Рецензии на книги (с положительной оценкой) рассматриваются как жанр лаудативного дискурса по критерию единства коммуникативной цели – выражения похвалы [Рыжикова 2010]. Весь исследуемый материал подразделялся на две группы по принципу профессиональной принадлежности говорящего как одного из социальных факторов, влияющих на формирование лаудативной коммуникации. Критические отзывы, написанные людьми, в круг профессиональных обязанностей которых входит написание таких рецензий, относятся к рецензиям экспертов. Обзоры, написанные людьми, не имеющие таких обязанностей, считаются непрофессиональными/ рецензиями читателей. Исследование позволяет сделать следующие выводы. Все рецензии являются эвалюативными. Для высказывания похвалы используются лексические, морфологические, синтаксические и риторические языковые средства. Выбор термина «риторические средства» объясняется иллокутивной целью лаудации, которая заключается в выражении похвалы как средства языкового влияния на реципиента. Лаудативные средства, характерные всем рецензиям, включают: экспрессивные существительные, прилагательные, наречия; инфинитивные конструкции и степени сравнения прилагательных; простые предложения; инверсию, эллипс, сравнения, метафору, преувеличение. Непрофессиональные рецензии отличаются более высокой степенью экспрессивности, что подтверждает широкий выбор языковых средств для выражения похвалы. Таким рецензиям присуще стилистическое использование определенного артикля (в случае, где предусматривается неопределенный), употребление модальных глаголов, противопоставления, перифразы, анафоры, повторения, градации, литоты, риторических вопросов, эмфатических конструкций, сложных и восклицательных предложений. Направлениями дальнейших исследований могут быть невербальные средства реализации лаудации, а также вербальные и невербальные средства выражения похвалы в разных жанрах лаудативного дискурса. Литература: 1. Дюбуа 1986 - Общая риторика: [пер. с фр./ Ж. Дюбуа, Ф. Пир, А. Тринон и др.; Общ.ред. и вступ. сл. А. К. Авеличева]. М.: Прогресс.1986. 392 с. 2. Мацько 2006 - Л. І. Мацько Риторика: Навч. посіб. [2-ге вид., стер.]. К.: Вища шк.. 2006. 311 с. 3. Павлюк 2007 - Л. С. Павлюк Риторика, ідеологія, персуазивна комунікація. Львів:ПАІС. 2007. 168 с. 4. Fay 1994 – E. Fay Eminent Rhetoric: Language, Gender, and Cultural Tropes. Bergin and Garvey Press. 1994. 5. Карасик 2002 - В. И. Карасик Язык социального статуса. М.: Гнозис. 2002. 330 с. 6. Лабов 1975 – У. Лабов Исследование языка в его социальном контексте // Новое в лингвистике, вып. 7. М.: Прогресс. 1975. С. 152-216. 7. Grimshaw 1994 - A. D. Grimshaw What’s going on here?: complimentary studies of professional talk. Norwood, NJ.: Ablex Pub. 1994. 8. Gumperz 1964 - J. J. Gumperz Linguistic and social interaction in two communities. American anthropologist.1964. Vol. 66. N 6. Part 2. PP. 137-153. 9. Рыжикова 2010 - М. Д. Рыжикова Основні жанрові форми втілення сучасного англомовного лаудативного дискурсу // Проблеми семантики, прагматики та когнітивної лінгвістики: зб. наук. пр. / М-во освіти і науки України, Київ. нац. ун-т ім. Тараса Шевченка / Вип. 18 / відп. ред. Н. М. Корбозерова. К.: Логос, 2010. 510с. С. 346-356.

Особенности антонимии как типа семантических отношений в английском языке (на примере СП gnetleness/nobleness)

Антонимия является одним из типов семантических отношений в семантических полях. Не является исключением и СП gentleness\nobleness английского языка, в котором наблюдается явление антонимии. Конституенты поля с ядрами gentleness\nobleness номинируют предметы и явления, связанные с понятием «благородство». Для английской языковой картины мира весьма важным является концепт gentleman, входящий в исследуемое поле. Лексемы- антонимы , которые номинируют представителей незнатных, не рожденных в благородном семействе представителей социальной иерархии британского общества, прилагательные со значением, противоположным положительным характеристикам кодекса настоящего джентльмена по праву могут быть включены в рассматриваемое СП. В процессе выборки из словарей, трактатов о джентльменстве, текстов художественных произведений были отобраны такие антонимы, как bastard, villain, commoner, unworthy, indignant, ill-bred, illiterate, unintelligent, beggar, etc. Вместе с тем,нет строгой фиксации этих конституентов только в рамках СП gentleness\nobleness. Учитывая многомерный и размытый характер границ поля, можно говорить о том, что антонимы могут входит в смежные поля, например STATUS, SOCIAL POSTION. Это не противоречит правомерности рассмотрения этих конституентов в качестве антонимов в рассамтриваемом СП. В процессе работы были отобраны антонимы, использованные в текстах романов таких английских писателей викторианцев, как Ч. Диккенс, Ч. Левер, Д.М. Мьюлок-Крейг, У. Теккерей. В эпоху викторианства конституенты СП gentleness\nobleness актуализируются и занимают важное место в том числе и рамках художественных текстов в силу ряда причин, в том числе и экстралингвистических. Т.о., представленная в СП gentleness\nobleness антонимия позволяет подтвердить системный характер лексики.

Опыт исследования макроконцепта «ANIMAL» в картине мира британского сленга

В работе рассматриваются вопросы, связанные с исследованием макроконцепта «ANIMAL», вербализованного лексико-фразеологическими единицами в британском субстандарте, а также описываются и сопоставляются особенности концептуализации мира англичанами на примере указанного макроконцепта в фрагментах картины мира английского сленга и стандарта.

Настоящая работа представляет собой исследование макроконцепта "ANIMAL" посредством когнитемного анализа его вербальных репрезентаций в картине мира английского сленга. Корпус рассматриваемых лексико-фразеологических единиц ограничен британским национальным вариантом полинационального английского субстандарта. Предметом когнитемного анализа выступают разнообразные зооконцепты, входящие в состав макроконцепта "ANIMAL". Когнитема, таким образом, является важным квантом знания, реконструируемым при анализе семантики вербальных репрезентаций концептов, входящих в состав макроконцепта "ANIMAL". Итоги проведенного когнитемного анализа вербальных репрезентаций макроконцепта "ANIMAL" используются для сравнения с результатами ассоциативного эксперимента, отображенными в английском ассоциативном тезаурусе, которые представляют собой различные слова-стимулы, с общим значением "ANIMAL" и реакциями на них. Данные полученные в ходе сопоставительного анализа позволяют выявить различия в концептуализации мира британцами, посредством стандартных и нестандартных единиц, репрезентирующих макроконцепт "ANIMAL", а также подтверждают постулат о том, что содержание макроконцепта "ANIMAL" различается в исследуемых фрагментах картин мира - картине мире английского сленга и картине мира английского стандарта.

В докладе на языковом материале рассматриваются понятия «позиция» (условие существования единицы языка в составе более сложной единицы) и «значимость позиции» (условия, влияющие на способность или неспособность использования единицы языковой системы в окружении других единиц). С понятием позиции тесно соотносится условие существования языковой единицы как элемента комплексной единицы, или ее место в системе языка, а с понятием значимости позиции соотносится понятие языковой нормы и точность смыслового содержания в рамках конкретного высказывания.

Позиция – это место, занимаемое элементом (единицей и т.п.) в высказывании или его части. Свойства позиции тесно связаны со свойствами системы в целом и со свойствами единиц системы в частности. О.П. Касымова определяет позицию как условие существования языковой единицы в составе более сложной единицы, т.е. позиция – это место в системе, а «значимость позиции» как часть языковых свойств, которая присуща любой единице в данной позиции, при этом свойства могут носить различный характер (семантический, фонетический и т.д.). Значимость позиции соотносится со значением и другими свойствами языковой единицы, что обеспечивает стабильность языковой системы и возможность эффективного выполнения коммуникативной функции языка (там же). Понятие позиции также коррелирует с языковой нормой, на которую накладываются ограничения возможностями системы и структуры языка. Ограничение возможностями системы означает недопустимость в современной норме образований по моделям, отсутствующим в современной системе. Структурные ограничения нормы – это ограничения реализацией возможностей системы: далеко не все возможности системы реализованы, в ней есть пустые клетки, которые могут заполняться в употреблении, но не соответствовать норме (ср. поезд, проследующий станцию). Нарушение языковой нормы происходит в основном по двум причинам: незнание правил сочетаемости слов (иностранцы и малограмотные носители языка) и в целях достижения комического эффекта (писатели-сатирики, юмористы и т.п.). На примере необычных сочетаний слов из произведений М.Н. Задорнова, нарушающих нормы лексической сочетаемости, можно ярко продемонстрировать значимость позиции: Защитник датчан поднял ногу, и атака голландцев захлебнулась; …у меня от нашего президента волосы в жилах стынут…; …пальцем в небо смотрят…; …встал и пошёл, как истукан…; …слушайте меня внятно…; …не надо возбуждать спокойствие… и т.д. В данных примерах нарушены нормы лексической сочетаемости, которые подтверждают правомерность понятия «значимость позиции». Нарушение сочетаемости проявляется в употреблении слов в необычном контексте, обусловленном языковой игрой или ошибочным употреблением, связанным с незнанием языковых норм. Условия проявления лексических значений и актуальных смыслов называются лексической позицией. В сильных позициях лексические единицы (полисеманты или омонимы) различаются, например, He had to pay a hefty fine, в слабых – не различаются, или нейтрализуются, например, контекст во фразе Fine for parking, по крайней мере, для определённых категорий людей (например, иностранцев), можно считать двусмысленным: он недостаточен для того, чтобы точно определить, является ли данное место наиболее подходящим для парковки машины или за парковку в этом месте полагается штраф. Следовательно, лексическая позиция играет важную роль в дифференциации значений слова и понимается как реализация слова в составе более сложной языковой единицы (словосочетания или предложения). Свойства позиций в разных разделах языка различаются, так как находятся в разных сферах и характеризуются разными системными особенностями. Позиция является важнейшим свойством языковой системы и условием существования единиц языка. Таким образом, значимость позиции является неотъемлемым условием обеспечения корректных высказываний в речи, а, следовательно, и условием, обеспечивающим стабильность структуры языка. С понятием позиции тесно соотносится условие существования языковой единицы как элемента комплексной единицы, или её место в системе языка, а с понятием значимости позиции соотносится понятие языковой нормы и точность смыслового содержания в рамках конкретного высказывания.

Образы языка: фразеология versus научный дискурс (лингвокультурологический подход)

В докладе освещаются результаты изучения различных представлений о языке, которые формируются в культуре англоязычного сообщества и передаются во фразеологических знаках английского языка, а также в англоязычном научном дискурсе. Особое внимание уделяется вопросу о дифференциации образов языковой (вербальной) деятельности, которые составляют основу, с одной стороны, значений исследуемых фразеологизмов, с другой стороны, — лингвистических концепций англоязычных ученых.

Представления о естественном языке могут сохраняться (передаваться, транслироваться) в самой языковой системе, в разнообразных ее знаках (во фразеологических знаках, в частности), становясь коллективным интеллектуальным наследием определенного национального сообщества. Помимо этого, знания о естественном языке фиксируются в дискурсе отдельных представителей этого национального сообщества (представителей науки, в частности), являясь результатом их индивидуальной познавательной деятельности. 
Основная задача настоящего исследования состояла в изучении связи образов английских фразеологизмов, репрезентирующих различные аспекты языка или вербальной коммуникации (более 2,5 тыс. единиц), с современными или новейшими лингвистическими концепциями англоязычных авторов. В ходе исследования был выявлен, в частности, факт того, что среди наиболее характерных или распространенных представлений, передаваемых как в английской фразеологии, так и в англоязычном научном дискурсе являются представления о языке как игре (language as play). Например, согласно лингвистической концепции, разрабатываемой М. Новаком и его коллегами, вербальная коммуникация – это игра (боевой поединок), в которой возможно и даже необходимо установление отношений кооперации (cooperation), делающих игроков союзниками и способствующих соблюдению общих интересов иногда в ущерб собственным/личным (а потому являющихся обычно взаимовыгодными). Это научное положение соотносится с образами следующих английских фразеологизмов: to take someone’s side (букв. принимать/брать чью-либо сторону) – ‘оказывать поддержку одному из участников в споре’; to offer an olive branch (букв. предлагать оливковую ветвь) – ‘делать или говорить что-либо с целью показать свое желание прекратить свои разногласия с кем-либо’; to give ground (букв. отдавать землю; отступать, отдавая/уступая участок земли, территорию) – ‘менять свое мнение или требования в обсуждении или в споре, что облегчает достижение соглашения’. 
 Как показало проведенное исследование, корреляция определенных образов языка, отображаемых во фразеологии (английской фразеологии в частности), и образов языка, передаваемых в научном дискурсе представителей англоязычного социума, обеспечивается лежащими в их основе едиными сложными концептуальными структурами, представляющими собой макрометафорические концептуальные модели (в частности, такой моделью, как VERBAL COMMUNICATION IS PLAY).

Наименование цвета black в английском сленге прошло семантическую деривацию и приобрело ряд новых значений. Обнаружено 18 лексико-семантических вариантов единицы black. Лексема black участвует в словообразовании c помощью способов словосложения, аффиксации и словослияния (зафиксировано 10 примеров словосложения, 6 примеров аффиксации, 1 пример словослияния). Намного более активно лексема black участвует во фразообразовании: в сленге насчитывается 225 примеров фразеологических единиц с лексемой black. 
 Для рассмотрения концепта черного цвета необходимо выделить группы примеров, объединенных общими когнитемами, актуализирующими концепт цвета BLACK в сленге. Группы расположены в зависимости от числа составляющих, в порядке убывания. По численности примеров, составляющих когнитемы, на первом месте находится группа дериватов с общей когнитемой “black is the black man’s skin colour”, состоящая из 38 примеров. Вторая группа объединяет примеры с когнитемой “black is the drugs colour”. Внутри группы выделяем подгруппы с когнитемами “black is the synthetic drugs colour”, “black is the cannabis colour” и “black us the opium colour”. В общей сложности к группе примеров с когнитемой “black is the drugs colour” относится 26 примеров. Третья группа объединяет дериваты с когнитемой “black is the alcohol colour” (15 единиц сленга), четвертая – “black is the female’s genitals colour” (12 примеров), пятая – “black is the prison colour” (9 единиц сленга). Кроме того, выделяются группы примеров с когнитемами “black is the villain colour”, “black is the police colour”, “black is the death colour”, “black is the religion colour”, “black is the depression colour”, “black is the coffee colour”, “black is the male’s genitals colour”, “black is the blackmailing colour”, “black is the night colour”. Таким образом, выделено 13 групп дериватов с общими когнитемами, актуализирующими концепт BLACK. 
 Семантическая, словообразовательная деривация и образование новых фразеологических единиц в сленге часто происходит за счет метафорического и метонимического переноса. В рамках исследуемого материала самыми частотными видами метафоры являются антропоморфная, зооморфная, предметная и соматическая. Самым частотным типом метонимического переноса является перенос «часть тела – человек» и «одежда – человек в одежде». Также встречаются единицы сленга, демонстрирующие метонимический перенос по типу «емкость – содержимое».

В докладе дается краткий обзор существующих точек зрения на толкование термина «соматизм». Вводятся термины «первичный соматизм» и «вторичный соматизм»; приводится типология концепта «Body», репрезентация которого может осуществляться на уровне значения и внутренней формы как цельнооформленными, так и раздельнооформленными единицами.

Термин «соматизм» переживает период становления в науке. На наш взгляд, соматизмами являются прямые и переносные наименования всех внешних и внутренних составляющих тела человека. Признание продуктов человеческой деятельности (слеза, слюна, болезнь и другие) в качестве соматизмов представляется неправомочным. Первичными соматизмами признаются слова, прямым значением которых является наименование любой части тела. Вторичными соматизмами являются слова, переносные значения которых представляют собой наименование любой части тела. 
 Соматизмы представляют собой закрытую лексико-семантическую группу, которая репрезентирует концепт «Body». Данное представление осуществляется на уровне значения (внутренняя, содержательная репрезентация) и внутренней формы (внешняя, формальная репрезентация) цельнооформленными и раздельнооформленными единицами. 
Внутренняя репрезентация в основном носит словный характер и осуществляется первичными и вторичными соматизмами. Она бывает полной, в которой тело человека представлено целиком (body, chassis (sl.) ‘the body of a person or an animal’) или частичной, в которой представлена только часть тела человека (hand, blood, benders (sl.) ‘knees’). Внутренняя первичная полная репрезентация также имеет опосредованный характер представления концепта «Body», осуществляемый только раздельнооформленными единицами: from head to toe ‘over the entire body, in its entirety’. 
Внешняя репрезентация осуществляется на лексическом (сложные слова) и фразеологическом уровнях с участием первичных и вторичных соматизмов. Внешняя первичная репрезентация, как и внутренняя, может быть полной (to keep body and soul together ‘to manage to keep existing, especially when one has very little money’) и частичной (dollface (sl.) ‘an attractive or cute person’). У раздельнооформленных единиц внешняя первичная частичная репрезентация делится единичную (butterflies in one's stomach ‘a nervous feeling in one's stomach’) или двойную (to be skin and bone(s) ‘to be extremely thin’) по количеству использованных соматизмов. Внешняя вторичная репрезентация в основном предполагает фразеологическую реализацию. Данный вид представления концепта не обнаруживает полной репрезентации, что можно объяснить наличием единичных примеров вторичного соматизма, обозначающего тело целиком. Внешняя вторичная частичная репрезентация представлена только единичной на фразеологическом уровне (to bust one’s chops (sl.) (chops ‘mouth, jaws’) ‘to talk ceaselessly’). Примеры реализации концепта на лексическом уровне единичны: chrome-dome (sl.) (dome ‘head’) ‘a bald person or someone with close-cropped hair’.

Роль английских устойчивых сравнений, характеризующих человека и его деятельность

В докладе предлагается структурно-компонентный анализ английских устойчивых сравнений. Основное внимание уделяется устойчивым сравнениям, характеризующим человека и его деятельность. Рассматриваются лексико-семантические и тематические группы устойчивых сравнений, имеющих как синонимические, так и вариативные ряды, и обладающих отличительными фонетическими характеристиками и стилистической дифференциацией.

Сравнения занимают особое место в языке и мышлении. Человек издавна постигал окружающий мир путем сравнения малоизвестного с хорошо знакомым. Сравнение – это не только способ номинации, но и яркое средство оценки. Оно экспрессивно, наглядно, образно характеризует человека, явления природы, повседневные ситуации. Образы устойчивых сравнений (далее УС) дают представления о человеке, его характере, внешности, поведении, деятельности, как они отражены в той или иной культуре. В докладе представлен результат исследования английских устойчивых сравнений, характеризующих человека и его деятельность. Материалом послужили 380 английских устойчивых сравнений, описывающих человека и его деятельность, отобранных путем сплошной выборки из словарей. Наши наблюдения можно кратко сформулировать следующим образом:
 1) Устойчивые сравнения английского языка имеют трехкомпонентную структуру: субъект сравнения, признак (основание сравнения) и объект сравнения, вводимый одним из сравнительных союзов;
2) Устойчивые сравнения антропоцентричны; в семантике таких единиц можно обнаружить тесную связь с человеком и его деятельностью. Среди УС частотными оказались единицы, описывающие состояние человека, черты характера, внешность, поведение человека в физическом и социальном аспекте; 
 3) Компаративные единицы, описывающие человека и его деятельность, составляют следующие лексико-семантические группы: зоонимы (as brave as a lion – храбрый как лев), предметы (as big as a barn – огромный, очень большой), фитонимы (as fresh as a daisy – свежа как роза), природные явления (as black as thunder – мрачный как туча), реалии хозяйственно-бытовой жизни (as lean as a rake – худой как щепка); 
4) Среди устойчивых сравнений английского языка представлены единицы с фонетическими особенностями: аллитерацией, ассонансом (как в сочетании с аллитерацией, так и без нее) и выраженной ритмической структурой. Также среди УС имеются единицы, относящиеся к кодифицированному литературному языку и разговорной речи. 
 Анализ УС на материале английского языка показал, что в семантике УС находят отражение все материальные и духовные ценности, вырабатываемые человечеством на протяжении веков и характерные для культуры определенной общности. Устойчивые сравнения сохраняют и воспроизводят менталитет и культуру народа. Компаративные единицы представляют человеческий опыт, взгляды на мир, отражают особенности мышления, своеобразие культуры и быта англичан.

Функциональная модель словесного значения на примере английского слова BANK

Человеческое сознание часто рассматривается как способ отражения объективной действительности, что приводит к интерпретации словесного значения как психического коррелята онтологическим особенностям окружающего мира. Такой подход приводит к целому ряду противоречий в лексикографии, в связи с чем встает вопрос о необходимости пересмотра объективистских принципов и разработки альтернативной модели словесного значения. 

 Одним из наиболее перспективных направлений в этом отношении является функциональная лингвистика, в рамках которой мышление рассматривается как проекция свойств человеческого опыта на материальную среду, а словесное значение - как зафиксированный в слове комплекс переживаний, полученных в результате контакта человека со своим окружением. 

 Комплекс переживаний, закрепленный за корневой морфемой, является интегральным, т.к. он лежит в основе всех основных лексико-семантических вариантов (ЛСВ) однокоренных слов, позволяя им выступать элементом определенных ситуативных моделей (в терминологии И. В. Толочина [1] - интегральная категория (ИК)). На наш взгляд, именно выявение ИК является надежным критерием разделения полисемии и омонимии. Продемонстрируем это на примере английского слова bank. 

 В обширной литературе по языкознанию принято рассматривать существительное bank как два омонима: ‘a river bank’ (bank1) и ‘a bank as a financial institution’ (bank2) на основе их якобы различной этимологии [2], [3], [4]. Так, в интерпретации П. Хэнкса bank1 и bank2 представляют собой омонимы с различными пучками признаков – потенциальных элементов значения (ПЭЗ). Интересно при этом, что в предложенном им списке ПЭЗ для bank1 напрочь отсутствуют функциональные параметры, что приводит к асистемности разработанной автором модели [4]. 

 Целый ряд примеров говорит в пользу того, что bank1 воспринимается носителями английского языка как прочный, стабильный элемент окружения, противостоящий «текучему» непостоянству воды. Функция bank1 в такой ситуации заключается в сдерживании и направлении водного потока, а также в обеспечении надежного плацдарма для человеческой деятельности. Если вспомнить при этом, что вода является жизненно важным условием человеческого существования, то становится очевидным, что bank1 играет ключевую роль в накоплении и обеспечении сохранности одной из важнейших для человека ценностей. 

 Параллель с bank2 напрашивается сама собой, ведь , как мы знаем, ‘a bank as a financial institution’ также представляет собой надежный социальный институт, созданный для того, чтобы накапливать, сберегать и распределять другую жизненно важную ценность – деньги. На этом основании логичным представляется вывод о том, что bank1 и bank2 обладают общей ИК, которую можно выразить следующим образом: the possibility to ensure the safekeeping of something valuable for regular use in the future. Проекция этой ИК в ФИЗИЧЕСКОЕ ПРОСТРАНСТВО дает ЛСВ 1 (‘a river bank’), в то время как проекция той же самой ИК в СОЦИАЛЬНОЕ ПРОСТРАНСТВО дает ЛСВ 2 (‘a bank as a financial institution’). 

 Оба ЛСВ имеют несколько метонимических расширений:
 ЛСВ1 → (function → shape) a prominent sloping surface ( а snow bank) 
ЛСВ2 → (container → contained) а secured stock of some valuable resources
 → (entity → location) а building housing such an institution or a place where the stock is held 

 В заключение отметим также, что глагол bank очень удачно встраивается в предложенную нами схему, что является еще одним доказательством ее соответствия лингвистической реальности. 

 Учебник по лексикологии; под ред. И. В. Толочина. СПб: Антология, 2014. 352 с.Beretta A., Fiorentino R., Poeppel D. The Effects of Homonymy and Polysemy on lexical access: an MEG study// Cognitive Brain Research, vol. 24, 2005. P. 57 – 65.Falkum I. L. The Semantics and Pragmatics of Polysemy: A Relevance-Theoretic Account: PhD Thesis. University College London, 2011. P. 295.Hanks, P. ‘Do word meanings exist?’// Computer and the Humanities. Vol. 34, 2000.

Взаимоотношение категорий оценки и интенсивности в современном английском языке

Доклад посвящен проблеме взаимоотношения прагматических категорий оценки и интенсивности в современном английском языке, обусловленном наложением понятийных полей данных категорий. Другими факторами, на основе которых существует категориальное сродство оценки и интенсивности, является структурное, прагматическое и семантическое сходство, проявляющееся в общности лексических единиц, выполняемой ими функции и наличии общих семантических компонентов в ФСП обеих категорий. Общность оценки и интенсивности основывается также на их соотношении с понятийной категорией нормы.

Взаимоотношение семантических категорий может быть, прежде всего, обусловлено "селективным наложением понятийных сфер", а также существованием в пределах некоторого фрагмента языковой системы фиксированных комбинаций на разных уровнях, чем и характеризуются категории оценки и интенсивности современного английского языка. Стереотипные, фиксированные комбинации в этих категориях можно выделить на структурном, прагматическом, когнитивном и семантическом уровнях.
 Общеизвестно, что обе категории используют для своей реализации одни и те же лексические единицы: " I suffer awfully" vs "I am awfully glad". При этом единицы совпадают только структурно вследствие процесса десемантизации. На прагматическом уровне обе категории относятся к разряду антропоцентричных, они содержат одни и те же компоненты: субъект оценки (субъект выражения интенсивности) - объект оценки (объект интенсификации) - основание оценки (нулевой показатель интенсивности). Основным условием функционирования обеих категорий является наличие субъективной значимости ценностного признака, выявляемого категорией оценки, количественного, градуального признака объекта, а также степень или мера этого признака, определяемых категорией интенсивности. И в том, и в другом случае функционирование категорий происходит в зависимости от картины мира, от шкалы ценностей, от существующих стереотипов и норм. Ценностная принадлежность объекта определяется на основе сравнения с ценностными моделями, она отражает соответствие или несоответствие ценностным критериям. В то же время, определение ценности объекта зависит от её соответствия субъективной модели норм и стандартов. На основании соотношения с нормативной моделью выделяется абсолютная и сравнительная оценка. Категория интенсивности также использует понятие нормы как представление о нейтральном, исходном, обычном. Норма для шкалы интенсивности является основным организующим началом, точкой отсчёта. Представление о норме необходимое условие для когниции, без него невозможна классификационная и оценочная деятельность. 
 На семантическом уровне взаимодействие категорий оценки и интенсивности современного английского языка проявляется в наличии семантики оценки в единицах функционально-семантическом поля интенсификации и семантики интенсивности в функционально-семантическом поле лексических единиц, реализующих категорию интенсивности. Функционально-семантическое поле интенсивности современного английского языка объёмно, на лексикографическом уровне оно выявляется при помощи разнообразных маркеров: "used to emphasize", "very", "extremely","greately, "utterly", "thoroughly", "immeasurably","intensely", объединённых интегрирующей семой. Вместе с тем, некоторые показатели этого поля имеют оценочные семы в лексико-семантической структуре, зафиксированной с словарях. Это позволяет выделить выделить два вида интенсифицирующих единиц: "интенсификаторы" - интенсифицирующие единицы, не имеющие в составе семантической структуры сем оценочности, и "интенсивы", которые эти семы имеют: "appalingly - very bad and unpleasant; "wonderfully - very well or to a very great degree". Оценочная семантика интенсивов сочетается в их семантической структуре с обязательным показателем интенсивности и может быть как положительной, так и отрицательной. 
 Аксиологические единицы как положительной, так и отрицательной семантики, реализующие категорию оценки, наряду с оценочной семантикой, могут иметь семы интенсивности, выраженные разными способами в их словарных дефинициях: "delightful - very pleasant", "horrible - very bad and unpleasant", "marvelous - extremely good, enjoyable", " miserable - extremely unpappy","preposterous - completely silly". Таким образом, категориальное пересечение понятийных полей оценки и интенсивности, основанное на их связи с понятийным полем нормы, на лингвистическом уровне проявляется в общности лексических показателей, а также в общности интегральных и дифференциальных семантических компонентов.

Структурно-семантическая модель ситуации с локативом home (на материале англоязычных текстов)

1. В ходе исследования нами была выделена и структурирована локативная ситуация, которая номинируется текстовым фрагментом, в состав которого входит лексема home. Под локативной ситуацией «home» мы понимаем ситуацию, которая номинируется предложением, включающим в свой состав лексему home в своих различных значениях, которые могут передаваться эксплицитно или имплицитно. Структурная организация локативной ситуации определяется предикатом, окружающими его аргументами и собственно локативом home. 
 2. В работе опробован подход, в соответствии с которым выделяются такие различные типы предикатов, которые передают значение пребывания, перемещения, отношения, эмоционального состояния. Соответственно, среди локативных предикатов выделяются предикаты статики (stay, live, be, remain); предикаты динамики (run, go, move); предикаты релятивные, которые передают отношения между участниками локативной ситуации, их чувства, эмоции, оценку (love, hate); предикаты модальности (must, may, might); предикаты каузации (put, bring, make). 
 3. В плане классификации аргументов следует отметить, что они актуализируются в тексте как участники локативной ситуации, для обозначения которых в работе используется нейтральный термин партиципанты. Партиципанты подразделяются на (1) локативные партиципанты (локативы), представленные в тексте именами, обозначающими место, относительно которого осуществляется пребывание или перемещение в ситуативном пространстве: school, home, work, country, theatre, и (2) агентивные партиципанты (агентивы), представленные в тексте именами, обозначающими лицо, осуществляющее пребывание или перемещение в ситуативном пространстве. Агентивы, в свою очередь, подразделяются на институциональные, объединяющие социальную группу, класс или его репрезентантов, типа family, police, pupils и партикулярные, то есть представителей социальной группы, среди которых можно выделить гендерные агентивы (man – woman), этнические агентивы (Englishman, Chinese), агентивы возраста (child – oldman), социально-политические агентивы (congressman). 
 4. Особую роль в ходе анализа имело понятие институциональности, которое означает участников ситуации, которые объединяют социальную группу, класс или его репрезентантов. Для локатива home данное понятие позволило выявить и объяснить репрезентацию в тексте таких значений локатива, которые способствовали его сближению с другими институциональными локативами. (1). Локатив home принимает институциональный статус, актуализируясь в значениях dwelling, то есть значение институциональности усиливается в случаях, когда локатив обозначает место проживания семьи, Данное согласование институционального локатива home и партиципанта family может определяться семантикой предиката статики, релятивного предиката, глагола, обозначающего ментальную деятельность. (2). Институциональный статус локатива home приобретается при согласовании локатива home и, например, институционального партиципанта work, благодаря тому, что участники ситуации, которые «работают на дому», связаны с конкретным социальным институтом, занимающимся профессиональной деятельностью. 
5. Взаимодействие институционального локатива home с другими партиципантами актуализируется в тексте как 1) согласование локатива home и институциональных партиципантов family/work/customs/wedding, 2) противопоставленность институционального локатива home и, например, институциональных партиципантов work/police/theatre/church/man/world/love/bachelor’s life/widower’s life, 3) одновременное согласование и противопоставленность локатива home и институциональных локативов school/parents’home. 
 6. Сложные отношения характеризуют не только корреляты локативных или институциональных оппозиций, но и эмоционально-оценочный план взаимодействия партиципантов локативной ситуации. Оценка локатива home и эмоциональная насыщенность высказывания могут не совпадать.
7. При языковой актуализации локативной ситуации следует особо отметить роль лингвокультурологического аспекта.

Доклад посвящен исследованию языковых средств реализации таких черт английского языкового менталитета как «understatement» и «overstatement», которые объективизируют типичную английскую сдержанность и не менее типичную демонстративную эмоциональность в различных коммуникативных ситуациях. В докладе рассматривается набор подобных ситуаций, психологических состояний, провоцирующих ту или иную разговорную стратегию, а также конкретные лексикоко-семантические, семантико-грамматические и контекстуальные средства их вербализации.

Когда анализируют английскую манеру общения, то чаще всего упоминают как удивительную эмоциональную сдержанность, так и не менее удивительную демонстативную эмоциональность. Наиболее типично эти две противоположные грани английского языкового менталитета проявляются в явлениях «understatement» и «overstatement». Словарь Longman Dictionary of Contemporary English дает следующее определение понятию understatement - a statement that describes something in a way that makes it seem less important, serious, bad, etc. than it really is, or the act of making such statements. При этом надо отметить, что «understatement» часто является не только и не столько проявлением известной английской сдержанности, сколько способом передать различные оттенки отношения собеседника к предмету разговора, усилить впечатление на слушателя сдержанностью выражения, создать эффект иронии или трагизма. Не менее важным значением «understatement» является недомолвка - импликация тех скрытых смыслов, которые кроются в общих фоновых знаниях собеседников. Оба значения «understatement» являются взаимосвязанными и часто грань между ними едва различима. Более того, преуменьшение, как правило, влечет за собой определенную импликацию-недомолвку. Очень часто «understatement» вербализует психологическое состояние смущения или неловкости в ситуациях объяснения в любви и при прочих излияний чувств. Как правило, «understatement» объективизирует психологические состояния сдержанности и самоконтроля, которые характеризуют жалобы, критику и в ряде случаев выражение сочувствия. «Understatement» типично для саморепрезентации британцев. Во всех этих случаях оно может характеризоваться 1) преуменьшением на лексико-семантическом уровне, которое проявляется в употреблении глаголов с заниженной интенсивностью чувств; употреблении наречий степени, смягчающих оценку; употреблении идиом, придающих ироническое звучание произнесенным словам; употреблении эпитетов с заниженной оценкой или с прямо противоположным значением, что ведет к нарушению Категории Качества Принципа Кооперации Г.Грайса и влечет за собой импликации с выходом на дискурсивный уровень всего произносимого и 2) преуменьшением на семантико-грамматическом уровне, которое объективизируется в сослагательном наклонении и вытекающей из этого импликации. В случае саморепрезентации, «understatement» обладает иронической тональностью, которая создается за счет лексико-семантических средств. 
 Исследование различных коммуникативных ситуаций показывает, что не менее часто англичане выказывают демонстративную эмоциональность и даже некоторую чрезмерность в выражении чувств и оценок - «overstatement». Оно отличается определенной степенью десемантизации употребляемых эпитетов и словосочетаний. Чаще всего «overstatement» объективизируется при выражении чувств благодарности, сочувствия, желания оказать поддержку, а также при описании сильных эмоций, например, любви или обиды. На лексико-семантическом уровне «оverstatement» вербализуется в эмоционально нагруженных прилагательных и их интенсификаторах, гиперболических сравнениях, метафорах и крылатых выражениях. На семантико-грамматическом уровне «оverstatement» объективизируется в эмфатическом употреблении глагола do и местоимения it, а также в видо-временной форме continuous. Все перечисленные эмоционально нагруженные компоненты несколько нарушают Категорию Качества Принципа Кооперации, а именно, истинность высказывания и вовсе не предназначены для передачи подлинных чувств говорящего. Коммуникативная импликация, возникающая при "overstatement", отражает отношение не к предмету разговора, а к собеседнику и его проблемам 
 Возможно, что одной из причин, столь часто употребляемых «understatement» и «overstatement», является социальная неловкость, которая считается одной из ключевых черт английского национального характера и проявляется то в демонстративной сдержанности и самоконтроле, то в демонстративной чрезмерности выражения чувств и оценок.

Фразеологические и паремиологические единицы в каталанских народных сказках

Каталанский язык в силу географических и исторических обстоятельств развивался в тесном контакте с другим романским языком, испанским, но при этом сохранился как самостоятельный язык и оставил самобытное фольклорное наследие. Считается, что некоторые особенности языка и структуры каталанских фольклорных текстов сформировались под влиянием восточной традиции благодаря тесным торговым контактам. В каталанских народных сказках встречается много формульных и фразеологических единиц: инициальные, финальные и медиальные формулы, пословицы и поговорки, загадки и скороговорки. Кроме того, Жоан Амадес [Amades, 1974] отмечает звукоподражательные элементы, рифмованные и музыкальные фрагменты, частые повторы и перечисления. Подобные явления, с одной стороны, имеют отношение к особенностям каталанской фонетики и просодии, с другой стороны, можно предположить, связаны с социально-политическим контекстом функционирования каталанского языка, который в определенные исторические периоды считался преимущественно языком бытового общения. Среди большого разнообразия каталанских народных сказок можно встретить отдельный жанр rondalles paremiològiques, где объясняется смысл или история возникновения различных паремиологических единиц. Каталанская фольклористическая традиция подчеркивает его близость к таким жанровым единицам, как anècdota и facècia. Особый интерес представляет анализ известной каталанской скороговорки “Setze jutges …”, использующейся часто носителями языка с целью проверки принадлежности и/или степени знакомства с каталанским языком и культурой. Зафиксировано несколько вариантов этой скороговорки: Setze jutges d’un jutjat mengen fetge d’un penjat. Или: Setze jutges mengen fetge d’un penjat. Setze jutges n’han menjat. Данная скороговорка насыщена шипящими, что представляет особую сложность, в первую очередь, для ближайших соседей - испанцев, у которых в языке этих звуков нет. Подобные проверочные тексты существуют практически во всех языках и получили название шибболет (zitgolep), лингвистический термин, введенный в отечественное лингвострановедение Е. М. Верещагиным и В. Г. Костомаровым. Например, в каталанской области Camp de Tarragona используется фраза: А Valls venen vi bo i barat, поскольку, в отличие от остальной каталанской территории, местные жители имеют различное произношение для v/b, а жители Майорки говорят, что только они умеют правильно произносить слова atlot (minyó) и juevert (julivert). "Через интерпретацию значения пословиц и поговорок и при соотнесении их с характером прототипической ситуации обнаруживаются национально-культурные особенности анализируемых единиц" [Ломакина, 2010: 217]. Таким образом, в фольклорных текстах на лексико-фразеологическом уровне нашли отражение не только конкретные исторические и культурные реалии различных областей Каталонии, но и общие черты национального характера и менталитета каталанского народа.

Аналитико-фразеологические сочетания с глаголом «делать» в современных испанском и итальянском языках

Наш доклад посвящён сравнительному анализу аналитико-фразеологических сочетаний (далее АФС), образованных с помощью глаголов hacer/fare и существительных различной семантики в современных испанском и итальянском языках соответственно. Эти глаголы являются этимологически тождественными. Их основное значение в обоих языках — «делать». Термин «АФС» был введён В.С. Виноградовым на материале испанского языка. Как отмечает исследователь, «глагол словно «рассеивает» здесь своё конкретно-вещественное содержание и придаёт всему сочетанию признаки глагольности, сохраняя все свои грамматические формы. Существительное «приглушает» свои грамматические признаки и сохраняет свою семантику, которая становится основой понятийного содержания всего фразеологизма». Например, dar miedo (пугать, внушать страх) – букв. «давать страх», hacer burla (потешаться) – букв. «делать издёвку» и др. АФС являются многоплановыми структурами. С одной стороны, они относятся к периферийной фразеологии, с другой — могут быть рассмотрены в рамках теоретической грамматики. С точки зрения теоретической грамматики ряд исследователей определяют структуры данного типа как «конструкции с глаголами поддержки» — в оригинале LVC. В. Куоки выделяет «осевую» структуру в рамках рассматриваемых сочетаний. Это fare/hacer + отглагольное существительное, образованное от непереходного глагола. Т.е. такая конструкция будет означать действие при отсутствии объекта. Например, fare un salto, fare un ballo, hacer un viaje, hacer una jugada и др. В обоих языках сочетания такого плана будут тождественными по отношению друг к другу. Несмотря на наличие общих особенностей, итальянские АФС с глаголом fare обнаруживают большую разноплановость и большее своеобразие по сравнению с испанскими с глаголом hacer. Например, итальянские сочетания с семой разрушения fare a pezzi и fare in polvere имеют предлог в ядре сочетания, что делает их ещё более спаянными фразеологически по сравнению с испанскими аналогами. В рамках большинства акциональных классов и ряда фразео-семантических групп присутствует то или иное количество итальянских выражений, аналогов которых с участием глагола hacer в испанском языке нет. Например, каузация чувств/эмоций: fare paura — dar miedo, fare piacere — dar gusto, fare pena — dar lástima и т.д. Точечное движение, обладающее предельным значением: fare capolino – asomarse, fare un salto – dar un salto, far rientro – volver/regresar и т.д."Каждодневные бытовые моменты": fare colazione –desayunar, fare pranzo – almorzar, fare cena - cenar, fare la doccia — ducharse. В итальянском языке можно наблюдать гораздо больше сочетаний fare + сущ./fare+субстантивированное прилагательное (fare il medico/l’ingegnere/lo stronzo/il furbo/l’intelligente/la cattiva/la brava), относящихся к профессии, хобби или дающих определённую интеллектуальную или морально-этическую характеристику, чем аналогичных выражений в испанском. Таким образом, в итальянском языке оказывается больше сочетаний, где сема действия становится семой качества. Достаточно распространённые в итальянском языке выражения с глаголом fare и конкретными и исчисляемыми существительными, обозначающими «инструмент действия» или локатив, и относящиеся к хобби, типа fare canoa, fare moto, fare palestra и др. отсутствуют в испанском языке. Это — лишь часть примеров, приводимых в подтверждение высказанного тезиса. Глагол fare оказывается в большей степени инкорпорирован в итальянскую фразеологию, чем глагол hacer в испанскую даже без учёта образно-мотивированных идиом. Проведённое исследование показывает, что отличия в сфере употребления АФС, образованных с помощью этимологически тождественных глаголов, могут быть существенными в родственных языках. И даже в родственных языках столь значимый глагол как «делать», выражающий одну из наиболее универсальных и базовых категорий, может демонстрировать различные особенности употребления, сочетаемости и актуализации своего значения в том или ином контексте.

К вопросу о женских политических прозвищах (на материале испанских, французских, российских и украинских СМИ  и интернет источников)

1.Исследования, направленные на изучение человеческой личности и различных аспектов её деятельности продолжают неизменно оставаться в центре внимания ученых. В трудах по филологии становятся все более актуальными гендерные исследования, целью которых является изучение взаимосвязи языка как способа человеческого общения и гендерных характеристик человека. Гендерный подход нашел свое отражение и в филологической науке в такой дисциплине как лингвокультурология. В связи с актуальностью таких исследований интересно рассмотреть такой вопрос как роль женщин-политиков и те прозвища, которые за ними закрепило общество. 2. Прозвища как языковое явление присутствовали во всех мировых языковых культурах, являясь своего рода искусством. Использование прозвища является универсальным явлением, отвечающим социальным условиям и потребностям, способствующим его созданию. 3. В испанских СМИ наблюдается покровительственное, пренебрежительное отношение к женщинам, достигшим власти. Этот факт проявляется в языковых формах, уместно ввести термин "лингвистической ненависти" или "лингвистического неприятия". Одним из проявлений является использование определенного артикля la перед женской фамилией: la Bachelet, la Merkel. 4. Из пяти различных исследуемых лингвокультурных сообществ количество женских прозвищ было зарегистрировано у французского языкового сообщества. 5. Проанализированного материала позволяет создать классификацию женских политических прозвищ. I. Использование собственного имени и (или) фамилии: 1) простое сокращение: MAM - Michelle Alliot - Marie 2) искажение - сложное словообразование, в большинстве случаев подразумевающее игру слов: Сondy (candy от англ. "конфета", condom-"презерватив", Кондолиза Райс); Lagaffe (gaffe от фр. "промах, оплошность"- Cristine Lagarde); Ségogole (фр. gogole -"дурочка"); 3) искажение с использованием собственного имени или фамилии называемого лица и собственного имени, фамилии, титула другого известного лица или организации: Путлер (Меркель и Путин), SSМеркель; Ségolénine. 4) имя собственное с расширением в виде характеризующего слова: Thatcher Subeimpuestos, Thatcher Muralla (Тэтчер Подниминалоги, Тэтчер Стена) II. Использование фамилии или имени другого лица: 1) реально существующие персонажи: а)- фамилия или имя: Frau Ribbentrop, Fidel Castro - Меркель; Marie Antoinette - Cristine Lagarde б) искаженные фамилия или имя: Peerlusconi - Меркель; Stalinette, Pinochette, Evita Peronelle - Ségolène Royal. 2) несуществующие в реальной действительности персонажи (герои фильмов, мультфильмов, литературных произведений, анекдотов): а) прямое использование: Дюдюка Барбидосская - И.Богословская;Лолита российского парламента - Элла Панфилова; Mary Poppins, Cruella, l’Amélie Poulain de la politique française - Royal. б) искаженное использование: Rambona, Rambina - Тэтчер ( от Rambo); Blanche Niaise (игра слов Blanche Neige - Белоснежка, Niaise - "дура"), la Belle au pois-chiche dormant ( игра слов la Belle au Bois dormant - Спящая красавица, досл. "красавица в спящем лесу", Bois "лес" заменяется на pois-chiche -"горох нут") - Royal. 3) Построение прозвища при добавлении фамилии к определяемому слову и выстраивании отношений принадлежности: La pute de Mitterand, la moule d'Hollandе - Royal; niña de Kohl - Меркель; III. Топонимы (место происхождения, политической победы, подготовки избирательной кампании и т.д.): niña de este - Меркель; Miami Beach - Carme Chacon; l'altesse Royal du Poitou, Notre Dame du Poitou, la Pudibonde du Poitou- Royal. IV. Черты характера и связанные с ними ассоциации: а) твердость характера: Dama de hierro, Dama de acero de Comunismo, Mariposa de hierro. б) глупость: Bécassine, Ségo La Gaffe, la béate du Poitou, Blanche Niaise, Cruche Attitude, Royal-Cô(n)ne - Royal. д) любовь к популярности, постоянное присутствие в СМИ: la dame aux caméras, la Madone des Sondages ,Tele-Rama в) стыдливость, целомудренность (с иронией): Mère la pudeur, la Pudibonde - Royal.

Речевое общение предполагает воспроизведение речевого опыта: в условиях повседневной коммуникации, мы оперируем автоматизмами, то есть готовыми оборотами, которые экономят усилия пользующихся языком и являются оптимальными для выражения какого-либо понятия или мысли в определенном речевом сообществе. В докладе речь пойдет об устойчивых единицах языка, представляющих собой экономичные коммуникативные образования, существование которых признается абсолютным большинством ученых. Тем не менее среди исследователей нет единства мнений относительно термина для обозначения подобного типа конструкций.

Речевое общение предполагает воспроизведение речевого опыта: в условиях обычной нормальной коммуникации, если у нас нет специальной установки на творчество, на отказ от привычного и обыденного, мы оперируем автоматизмами, то есть готовыми оборотами, которые экономят усилия пользующихся языком и являются оптимальными для выражения какого-либо понятия или мысли в определенном речевом сообществе. Речь идет об устойчивых единицах языка, представляющих собой экономичные коммуникативные образования, существование которых признается абсолютным большинством ученых. Однако сложность заключается в том, что среди исследователей нет единства мнений относительно термина для обозначения подобного типа конструкций. Не существует до сих пор и единого подхода в выработке критериев их определения в силу того, что данный пласт языка разнообразен и неоднороден, кроме того, численно велик. Вот лишь несколько примеров таких единиц, которые составляют активный лексический запас носителя любого языка и являются своего рода сигналами, способствующими развитию живого диалога: ¿entiendes?, ¿vale?, ¿perdón?, venga, ¡ya lo creo!, ¡no me lo digas! - в испанском; так? идет? простите? правда, что ли? вот то-то и оно, да ты что?! – в русском. Работы, проливающие свет на состав и правила функционирования интересующих нас единиц в языке и речи, начали появляться в лингвистике с развитием прагматики и теории дискурса. В последние десятилетия стал возникать интенсивный и оправданный интерес к означенной теме в иберо-романской лингвистике, появились работы на материале ибеpo-романских языков, а вместе с тем, значительное количество терминов для обозначения интересующего нас явления. Так, единицы, являющиеся объектом предлагаемого исследования, входят в следующие лексико-семантические группы: marcadores discursivos (Urbano), organizadores de la conversación, operadores discursivos (Llorente Arcocha), muletillas (Christl; Silva-Corvalán), expresiones de relleno (Vigara Tauste), fórmulas fáticas (Cascón Martín), rutinas de habla, rellenos (Briz Gómez), nexus de coordenação (Morães), frases feitas, expressões correntes (Neves), ritual sentences, colloquial adjuncts (Steel) и др. В отечественных научных работах готовые воспроизводимые единицы языка получают такие названия, как речевой стереотип, фразеологизм, штамп, клише, формула, междометное речевое высказывание, дискурсивное слово, дискурсивный маркер, релятив, коннектор наряду со многими другими. В рамках предлагаемого доклада мы не ставим задачи исследовать своеобразие единиц, объединенных в рамках каждого из упомянутых терминов. На материале испанского языка мы рассмотрим устойчивые, цельнооформленные, регулярно воспроизводимые стандартные единицы, используемые в типовых речевых ситуациях, отражающие стереотипы мышления коммуникантов, позволяющие говорящему успешно достигать поставленной коммуникативной цели, обеспечивая при этом общение кооперативного характера. Охарактеризуем специфические особенности функционирования этих единиц, а также сделаем попытку обосновать их объединение в единую лексико-семантическую группу. Для обозначения интересующих нас единиц мы выбираем термин речевой стереотип (РС) в силу того, что, на наш взгляд, он наиболее наглядно отражает природу данного явления, что мы намерены обосновать в докладе при помощи примеров, взятых из диалогических корпусов испанского языка. Главным признаком РС мы считаем воспроизводимость в речи и устойчивость, что обнаруживает их связь с фразеологической системой языка, а также требует уточнения в связи с терминами фразеологизм, штамп, клише и формула. Своеобразие семантики РС ставит вопрос о его частеречном статусе, а также соотношении с междометием, междометным высказыванием.

В работе рассматривается функционирование концепта РОДИНА в испанском языке на материале политического дискурса в Испании. Данный концепт является одновременно универсальным, поскольку присущ каждой культуре, и этноспецифическим в силу культурной маркированности. Он является фундаментальным для исследования национальной картины мира. Являясь культуронесущим и культуроформирующим, он отражает ментальное восприятие обществом своей Родины. Анализ производится на материале политического дискурса, взятого за последние три года, поэтому отражает актуальное состояние испанского языка.

В эпоху глобализации особенно актуальным становится вопрос самоидентификации народов, наблюдаются две противоположные тенденции унификации ("глобальная деревня") и поддержание самобытности наций. Язык как "зеркало культуры" отражает национальную картину мира и процессы, связанные с текущими изменениями. Возникает потребность анализа базовых концептов для реконструкции национальной картины мира различных народов. Она соотносится с понятием национальной концептосферы, которая представляет собой совокупность концептов, образующих систему. Одним из ключевых концептов является "Родина". Его особенность состоит в том, что он универсален, поскольку присущ каждому народу, а также этноспецифичен в силу своей культурной маркированности. Функционирование концепта "Родина" анализируется на материале политического дискурса в Испании за последние три года (2012-2015 гг.). Именно сфера политики отражает актуальное состояние языка, в ней всегда преследуются прагматические цели для оказания воздействия на реципиента сообщения, поэтому выбор того или иного вербализатора происходит очень точно в зависимости от семантического наполнения лексем, что делает материал репрезентативным. Ядро концепта составляют лексемы "patria", "tierra", "país", "casa", "cuna", "pueblo", каждое слово обладает особым оттенком значения: patria (родина) – это родная территория для человека,данное существительное имеет широкую сферу функционирования, однако стоит отметить его особую политизированную коннотацию, которая закрепилась за ним после времен франкизма. Единица país (страна) – нейтральный термин, имеющий наиболее широкую сферу функционирования в языке, используется в различных видах дискурса, включая обиходный и политический. Существительное tierra (земля) включает в себя географическую коннотацию, поэтому часто используется для обозначения «малой родины». Стоит отметить, что данное существительное чаще других используется для обозначения места происхождения человека, при этом перед ним ставится притяжательное прилагательное – mi tierra. Единицы pueblo (народ) и nación (нация) являются, в большей степени, политизированными терминами. Основная сфера функционирования единицы cuna (колыбель)– поэтический дискурс, это более фигуративное слово, используемое как метафора. В большинстве случаев испанцы называют свою страну по названию España. Для анализа политического дискурса были взяты транскрипты заседаний Парламента, на основании которых была составлена статистика частотности употребления тех или иных вербализаторов. Наиболее частотным является номинация страны по названию España, на втором месте - nuestro país. Далее идут варианты este país, nuestra tierra nuestro territorio, aquí. Примечательно, что существительное рatria практически не встречается. Слово tierra используется для обозначения автономных областей в значении "малая родина". На основании речей представителей политических партий были выявлены способы номинации "Родины", а также воссоздан образ идеальной страны, к которой необходимо стремиться, и насущные проблемы, которые мешают достичь идеала. Испания представляется европейской страной, обладающей экономическим потенциалом и политической мощью, привлекательным туристическим регионом, страной с богатой и разнообразной культурой. К недостаткам относится экономический кризис, проблемы коррупции, разрозненность отдельных областей. Говоря о национальном вопросе и сепаратистских тенденциях, в частности в Каталонии, в политическом дискурсе пропагандируется необходимость сохранения единства нации, и стремление отделиться расценивается отрицательно.

В данной работе мы рассмотрели особенности функционирования имен святых в испанском фольклоре, включающем в себя испанскую народную поэзию и каламбуры. Целью работы являлось определение особенностей отношения к святым испанского народа и, в целом, особенностей религиозной картины мира испанцев. В ходе исследования были сделаны любопытные выводы об особенностях восприятия святых, например, налицо стремление испанцев к десакрализации образа святых и сокращению дистанции между святым и человеком, и как следствие, акцент на «телесном» в описании святых и интерес к бытовым сюжетам в поэзии.

Изучение фольклорного творчества необходимо для познания национальной картины мира, поскольку именно в фольклоре зафиксированы представления социума о явлениях действительности и их эмоционально-оценочное восприятие. Каноничность народного творчества способствует тому, что оно хранит смыслы, значимые для культуры. 
В фокусе нашего рассмотрения находятся народная поэзия и каламбуры. В каламбурах проявляется «близкая испанцам игровая … стихия речетворчества» и незаурядное остроумие [Оболенская Ю.Л. О роли антропонимических мифов в испанской культуре]. Испанцы придумывают святых, тем самым одушевляя и комически обыгрывая какие-либо явления действительности. Каламбуры чаще всего построены на основе паронимов: например, испанцы придумали покровителя иностранцев Santo Tomás de Aquí No, (ср. с Santo Tomás de Aquino); имя которого образовано от имени святого и словосочетания aquí no «здесь нет», то есть "нездешний". Также в каламбурах воплощается присущее испанцам барочное восприятие мира. 
 Эстетика барокко проявляется в сокращении дистанции между человеком и святым и в десакрализации образа святых. Церковь способствует этому процессу, упрощая для народа постижение священных истин через доступные для него зрительные представления - иконографию. Очень часто в описании святых в народной поэзии можно заметить сопряжение образа святого с приписываемым ему символом или атрибутом. В коплах, самой распространенной стихотворной форме народной поэзии, святой Иоанн Креститель описывается с указующим перстом «Por allí viene San Juan, / Con el dedo señalando», а со святыми мучениками упоминаются их символы мученичества: святая Луция изображается держащей на блюде глаза, святая Агата – женскую грудь. Сопряжение образа святого с символом облегчает запоминание святых и сфер их покровительства и служит более конкретному восприятию святого. 
Стремлением приблизить к человеку божественный мир также объясняется популярность в Испании апокрифов, которые становились основой для народного творчества: используя их мотивы и соотнося себя с героями апокрифов, испанцы описывали свою жизнь в поэзии. Большое количество стихов про святых содержит именно бытовые сюжеты. Поведение святых в коплах порой ничем не отличается от поведения простых смертных, а также им нередко приписываются человеческие ошибки и пороки.
Влиянием эстетики барокко можно объяснить акцент на «телесном» в описании святых: интерес к описанию телесной красоты святых женщин, а также натуралистичное описание ран Христа. Множество разнообразных эпитетов используется в коплах для описания красоты Богоматери. Самый распространенный комплимент Деве Марии – это «morena» (смуглянка). Восхищение тоном кожи Девы Марии также несет символический смысл: чем «смуглее» Дева Мария, то есть темнее ее изображение, тем оно древнее, а значит более чудодейственное.
В коплах про святых проявляется еще одна черта национального характера: соревновательный дух испанцев. Жители городов и деревушек спорят друг с другом, чей покровитель города лучше (смелее, красивее). Борьба между городами доходит до того, что в одной из копл жители городов Сильерос и Вильямьель представили драку между покровителями, где один отрезает другому голову. Десакрализация божества проявляется также в том, что содержащиеся в коплах шутки о святых нередко носят сниженный характер.
Анализ функционирования имен собственных святых интересен и в плане социолингвистики. К примеру, в коплах некоторых регионов Испании Иисуса также называют Manolo, используя тем самым в поэзии испанскую огласовку Мессианского имени Христа - Иммануил. Поэтому имя Manuel по данным el INE на 2012 год заняло 3-е место по популярности среди мужских имен.
К сожалению, объем тезисов позволяет нам показать лишь некоторые особенности функционирования имен святых в испанском фольклоре. Заметим, что этот материал оказывается бесценным для определения особенностей религиозной картины мира испанцев и, в частности, их отношения к святым.

Цель исследования — описать этнические автостереотипы, отраженные в оценочных паремиях со словами España, español: во фразеологизмах, пословицах, крылатых выражениях и народных куплетах (coplas). Было отобрано 47 оценочных оригинальных паремий, содержащих слова España и español. Единицы паремиологического корпуса были распределены по двум полям — «страна» и «народ», а внутри каждого поля были выделены когнитивные фокусы (например, «любовь к родине», «уважение традиций», «зависть» и т. п.) и тип оценки (положительная/отрицательная).

Передерий Е.Б. испанские паремии как выражение этнических автостереотипов Цель исследования – описать этнические автостереотипы, отраженные в оценочных паремиях со словами España, español: во фразеологизмах, пословицах, крылатых выражениях и народных куплетах (coplas). С точки зрения когнитивной лингвистики стереотип рассматривается как стандартное мнение о социальных группах или об отдельных лицах как представителях этих групп. Стереотип обладает логической формой суждения, в заостренно упрощающей и обобщающей форме, с эмоциональной окраской приписывающего определенному классу лиц определенные свойства или установки, – или, наоборот, отказывающего им в этих свойствах или установках» (Демьянков,1996:177). Соответственно автостереотип – устойчивое представление этноса о своих качествах (Платонов, 2000: 393) Фразеологизмы и паремии очень наглядно показывают особенности национального характера народа, образ мышления, культурные стереотипы, ценностные ориентиры, а иногда и являются отголосками исторически значимых событий (Алефиренко, 2009: 310, 314). Однако нельзя не принимать во внимание замечание Е.В. Ивановой о том, что реконструкция картины мира посредством паремий может быть опасна, так как наряду с универсальными и вневременными характеристиками, пословицы, поговорки и фразеологизмы могут отражать устаревшие, пережиточные представления (Иванова:2006, 54) и – добавим от себя – со временем изменять свое значение. Поэтому анализ паремий был по возможности дополнен примерами художественной литературы, прессы и текстов сетевых жанров (блоги, форумы). Топонимы и оттопонимические номинации, также как и этнонимы, активно исследуются в испанской лингвистике в плане выражения культурно-специфичных черт того или иного региона или народа или этнических стереотипов. Достаточно упомянуть очень подробные словари Г.Вергара Мартина и Х.М. Сбарби-и-Осуна, и труд “Diccionario geográfico popular de España” К.Х. Селы, статьи Энрике Гутьерреса Рубио, Альберто Сулуага и др. К сожалению, самый общий топоним - España - и соответствующий этноним español не были изучены с точки зрения автостереотипных представлений. Для наших целей было отобрано 47 оценочных оригинальных паремий, содержащих слова España и español. Единицы паремиологического корпуса были распределены по двум полям – «страна» и «народ», а внутри каждого поля были выделены когнитивные фокусы (например, «любовь к родине», «уважение традиций», «зависть» и т.п.) и тип оценки (положительная/отрицательная). Результаты анализа языкового материалы показали, что испанские автостереотипы достаточно противоречивы: здесь и любовь к стране, гордость ее былым могуществом, красотой, традициями и высокими моральными качествами. Однако отрицательных автостереотипов значительно больше, чем положительных, что говорит о самокритичности испанцев. Раздражают традиционно плохое правительство, социальная несправедливость, непрактичность, лень, индивидуализм, зависть, косность и многое другое. Литература 1. Алефиренко Н.Ф., Семененко Н.Н. Фразеология и паремиология. М.:Флинта: Наука, 2009. – 344 с. 2. Демьянков В.З. Стереотип // Краткий словарь когнитивных терминов / Кубрякова Е.С., Демьянков В.З., Панкрац Ю.Г., Лузина Л.Г. Под общей редакцией Е.С. Кубряковой. М.: Филологический факультет МГУ им. М.В. Ломоносова, 1996.- 245 с. 3. Иванова, Е. В. Мир в английских и русских пословицах. СПб.: Изд-во С.-Петерб. ун-та, 2006. – 280 с. 4. Платонов Ю.П. Народы мира в зеркале геополитики (структура, динамика, поведение). – СПб: Изд-во С.-Петерб.университета, 2000. – 432 с. 5. Cela C.J. Diccionario geográfico popular de España. Madrid: Ed. Noesis, 1998. – 178 págs. 6. Sbarbi y Osuna J. M. Diccionario de refranes, adagios, proverbios modismos, locuciones y frases proverbiales de la lengua española. T. 1. Madrid: Librería de los Sucesores de Hernando, 1922 – 574 págs. 7. Vergara Martín G.M. Diccionario geográfico popular. Madrid: Librería de los Sucesores de Hernando, 1923. – 343 págs.

Место и роль индейского субстрата в испанском языке Латинской Америки (на материале испанского Венесуэлы)

Вопрос об индейском субстрате испанской языка Латинской Америки может быть поставлен применительно к каждому из его национальных вариантов. Всякий раз этот вопрос будет стоять особо — ввиду различных особенностей этногенеза и различия факторов становления конкретного варианта испанского языка в каждой стране. Очевидно, что прежде чем пытаться переходить к каким-либо обобщениям, необходимо по возможности сгруппировать все известные сведения по каждому из национальных вариантов, в нашем случае — по испанскому языку Венесуэлы.

1. Вопрос об индейском субстрате испанской языка Латинской Америки может быть поставлен применительно к каждому из его национальных вариантов. Всякий раз этот вопрос будет стоять особо – ввиду различных особенностей этногенеза и различия факторов становления конкретного варианта испанского языка в каждой стране. Очевидно, что прежде чем пытаться переходить к каким-либо обобщениям, необходимо по возможности сгруппировать все известные сведения по каждому из национальных вариантов, в нашем случае – по испанскому языку Венесуэлы.
2. Вопрос об особенностях конкретного национального варианта может ставиться применительно ко всем уровням языковой системы: фонетике, морфологии, синтаксису, лексике. Мы рассматриваем его в данном случае исключительно на уровне лексики – поскольку в Венесуэле, в отличие, скажем, от Боливии или Парагвая, испано-индейское двуязычие не имеет реального значения и существует лишь локально, в отдельных, удаленных от центра страны местностях, но отнюдь не на уровне национального варианта.
3. Что же касается лексики, то здесь наблюдается своя, очень резко выраженная специфика. Особенностью исторического процесса испанизации Венесуэлы было то, что коренные народы Атлантического побережья и центра были оттеснены на периферию – на запад, в Анды, на юг, в джунгли бассейна Ориноко, и на восток; но на Атлантическом побережье, игравшем главенствующую роль в становлении нации, господствовал именно испанский язык, а значит – действовали иные факторы.
4. Неудивительно, поэтому, что на уровне всего венесуэльского варианта испанского языка заимствования из коренных языков данной страны исчисляются разве что десятками единиц. Разумеется, их на порядок больше в отдельных регионах, особенно в уже упомянутых зонах двуязычия, т.е. в районах прямых контактов между языками. Но, повторим, это – явление периферийного характера и не является определяющим для характеристики национального варианта в целом.
5. Но если так, то тем более удивителен тот факт, что заимствования из коренных языков Америки в действительности составляют мощный пласт венесуэльской лексики: их сотни и сотни, и они не просто многочисленны, но даже доминируют в отдельных группах лексем, как-то: в обозначениях растений и животных, в наименованиях явлений сельского быта, блюд и напитков, утвари, орудий и изделий традиционных промыслов, явлений национальной культуры, физических и психических качеств человека. Наконец, они широко представлены во фразеологии, описывающей огромное разнообразие ситуаций человеческой жизни в целом. Происхождение единиц этого лексического пласта различно, что вовсе не случайно, если учитывать положение Венесуэлы как перекрестка всех торговых путей и путей миграции населения Западного полушария: это – заимствования их аравакско-карибских языков и диалектов, из ацтекского, кечуа, чибча и гуарани, не исключая и других, менее существенных влияний.
Сказанное заставляет нас поставить вопрос: чем объяснить это – объективно отнюдь не обязательное и не неизбежное – явление «индеанизации» определенного национального варианта? Ответ, как нам представляется, может быть следующим:
Лексика, заимствованная из коренных языков Америки, является одним из средств формирования некоего национального мифа, без которого немыслимо самосознание ни одной из современных наций. В странах современной Латинской Америки – в каждой по-своему – происходит «возвращение к истокам», поиск некоей утраченной самобытности (этнической, культурной, языковой), что на самом деле является творческим процессом создания наций завтрашнего дня, не-индейских и не-испанских, а аргентинской, венесуэльской, кубинской и т.д., каждая из которых будет иметь свою этничность, свою уникальную культуру и свою, не тождественную никакой другой, языковую картину мира.

В сообщении рассматривается функционирование фразеологизмов (ФЕ) античного происхождения в испанском языке. По данным словарных источников их насчитывается свыше двухсот. Делается попытка их классификации и сравнения с материалами русского языка.

Шашков Ю.А. 
 Российский государственный педагогический университет им. А.И.Герцена, 
Санкт-Петербург, Россия. 
ФРАЗЕОЛОГИЗМЫ АНТИЧНОГО ПРОИСХОЖДЕНИЯ В ИСПАНСКОМ ЯЗЫКЕ Фразеологизмы (ФЕ), как и иные словосочетания (например, крылатые фразы) античного (мифологического, легендарного и исторического) происхождения продолжают функционировать в языках европейских народов. Это связано с их общими культурными корнями: древнегреческими и древнеримскими мифами, античной историей, культурой и литературой. Анализ словарных источников испанского языка позволяет сделать предварительные выводы о том, что эта фразеологическая группа достаточно представительна, в результате обработки данных примерно десятка различных словарей нами выявлено свыше двухсот таких текстов. Среди них выделяется значительная группа ФЕ с мифологическими и историческими именами и названиями, здесь мы встречаем имена богов: Apolo - Аполлон, Venus - Венера, Marte - Марс, Minerva - Минерва; государственных деятелей и политиков: César - Цезарь, Cicerón - Цицерон, Demóstenes - Демосфен, Mecenas - Меценат; имена и названия сказочных чудовищ: Cancerebero (Cerbero) - Цербер, Esfinge - Сфинкс, Фурия - Furia, Василиск - Basilisco, а также имена героев, нимф, персонажей мифов и исторических легенд. Эти фразеологизмы отражают известные исторические события (pasar el Rubicón – перейти Рубикон, victoria pírrica – Пиррова победа, defensa numantina - яростная оборона, защита до последнего (букв. Нумантийская оборона), paz octaviana – тишь да гладь (букв. Октавианов мир), легендарные истории (la espada de Damocles – дамоклов меч, el nudo gordiano – гордиев узел, ser la Panacea – быть панацей от чего-л., ser como el lecho de Procusto – прокрустово ложе), мифологические сюжеты (ser más rico que Creso – богат как Крёз, trabajos de Hércules - подвиги Геракла, establos de Augías – авгиевы конюшни, talón de Aquiles – ахиллесова пята, cantos de sirenas – сладкоголосые обманные речи (букв. пение сирен), caja de Pandora – ящик пандоры). Они же напоминают нам об исторических топонимах – Roma - Рим, Troya - Троя, Rubicón - Рубикон, Atenas - Афины, о древних народах – romanos - римляне, troyanos - троянцы, cartagineses - карфагеняне, tirios - тирцы (жители Тира), fenicios - финикийцы. Изучение «античных» фразеологизмов показывает, что среди них немало таких, которые совпадают со своими русскими аналогами и легко узнаваемы. Вместе с тем, очевидно, что имеются и такие испанские ФЕ, у которых такие аналоги в русском языке отсутствуют. Например, Aquí fue Troya - ой, что тут было!; и тут такая заварилась каша!, tirios y troyanos - и те и другие, обе партии (стороны), voz estentórea - громкий, оглушительный; (о голосе) зычный. Кроме того, наши опросы показали, что значительное число «античных» ФЕ не знакомы носителям испанского языка, вышли из активного употребления в разговорной речи. На данном этапе этого исследования мы можем предложить следующие предварительные выводы: 1. корпус «античных» фразеологизмов в испанском языке выглядит более многочисленным, чем в русском; 2. в нем можно выделить несколько групп ФЕ, одна из них – это группа фразеологизмов, совпадающих по лексическому составу и значению с аналогичными русскими; 3. с определенной долей уверенности можно говорить о том, что немалое число «античных» ФЕ вышли из активного употребления и непонятны носителям испанского языка.

Вежливость на грани абсурда: примеры курьезных политкорректных обозначений в испанском языке

Доклад посвящен рассмотрению вопросов, связанных с неоднозначностью определения и толкования феномена политической корректности и, в частности, с трудностью разграничения таких смежных понятий, как «Эвфемия» и «Политкорректность». Существующее на сегодняшний день скептическое, ироничное, а в отдельных случаях, и резко отрицательное отношение к проявлениям коммуникативной стратегии вежливости обусловливает необходимость исследования структурно-семантических и функциональных особенностей политкорретных наименований, а также разработки их тематической классификации на материале испанского языка.

Политическая корректность («Politically Correct», далее PC) является относительно новым явлением, возникшим во второй половине прошлого века, и традиционно связывается с обострением межэтнических конфликтов в американском обществе. Таким образом, предпосылками широкого распространения и массовой популяризации данного движения послужили существующие политические реалии. Изначально воспринимаемая как идеология, направленная на защиту членов общества от расовой дискриминации, впоследствии PC была подхвачена феминистскими движениями и постепенно выросла до масштабов сложного универсального феномена, обладающего своей исторической, социальной, культурной, психологической и лингвистической спецификой. В основе PC лежит эвфемизация высказывания, то есть замена более прямого наименования, способного вызвать у собеседника нежелательные эмоции, косвенным наименованием, более «мягким» или нейтральным по сравнению с заменяемым. В связи с этим, в современном языкознании неоднократно подчеркивается, что по своим функциям и механизму образования эвфемизмы и PC-слова являются однотипными. И как следствие, существует ошибочная тенденция причислять к разделу PC-обозначений практически все эвфемизмы. Однако, говоря о несомненном сходстве между этими смежными явлениями, нельзя не отметить наличие определенных различий. В частности, эвфемизмы более склонны вуалировать и маскировать обозначаемое. Именно этот факт позволяет выделить особую группу политических эвфемизмов, которые никак нельзя отнести к PC-обозначениям. Кроме того, эвфемию следует рассматривать как современный способ семантической и синтаксической субституции, история происхождения которой восходит к древнейшим табу. Таким образом, представляется возможным сделать вывод о том, что PC является частью многоаспектного феномена эвфемии, а сфера ее применения ограничивается рядом вопросов, так или иначе связанных с различными видами дискриминации (внешний вид, возраст, состояние здоровья, гендерная идентичность, национально-расовая принадлежность, социально-экономический статус, вероисповедание). Несмотря на то, что PC исследуется как дискурсивная стратегия вежливости, к которой прибегают с целью защиты от оскорбления какой-либо группы населения и которая, тем самым, способствует выработке терпимости, развитию межкультурной коммуникации и обогащению языка, для современного общества характерно неоднозначное отношение к подобному способу ведения войны за равноправие. Постоянное насаждение модных PC-терминов, обусловленное стремлением учесть любые пожелания относительно проявлений толерантности, обернулось недоверием к самой сути феномена и привело к его высмеиванию посредством образования преувеличенно вежливых и нарочито громоздких словосочетаний, сменивших более нейтральные обозначения и зачастую создающих совершенно противоположный прагматический эффект. В основе переименований такого рода лежит принцип девальвации, заключающийся в том, что PC-слова, как и все остальные эвфемизмы, со временем приобретают отрицательные коннотации, в результате чего образуются все новые и новые термины. Иногда этот принцип доводится до абсурда: viejo → persona mayor, menos joven, de edad, de la tercera edad, de edad madura/avanzada, persona adulta y madura – veterano, pensionista –- notablemente dotado desde el punto de vista cronológico - persona con gran experiencia que ha adquirido a través de su longevidad и т.п. Примечательно также, что PC распространяется и на антонимичные члены семантической оппозиции: niño → persona de corta edad - pesona de tamaño reducido en proceso de socialización и т.п. В общем виде PC-термины представлены перифразами, эвфемистический потенциал которых зависит от их синтаксической протяженности, а также от семантики лексических единиц, входящих в их состав. Употребление тех или иных PC-наименований определяет общую прагматическую направленность текста, и с этой точки зрения особый интерес вызывает их функционирование в юмористических жанрах, таких, как PC-сказки.

Речевые стратегии самопрезентация крупнейших немецких фирм (на основе списка Fortune Global 500, 2014) на их официальных сайтах

Доклад мы посвятили изучению особенностей функционирования речевых способов самопрезентации. Особое внимание уделяется исследованию речевых способов самопрезентации как одного из видов коммуникативной стратегии в форме интернет-коммуникации. Формулируется актуальность исследования речевых стратегий для современного делового сообщества, а также дается определение понятий самопрезентация, деловой дискурс, интернет-коммуникация. Выделяются формы, в которых можно исследовать самопрезентацию в деловом дискурсе, рассматриваются особенности и семантические тактики самопрезентации в деловом дискурсе.

В современном глобальном мире все больше внимания уделяется деловой коммуникации. Одной из причин этому мы можем назвать постоянно растущую экспансию деловой коммуникации во все наиболее значимые области общественной жизни. Современные экономические и политические ситуации выдвинули на первый план необходимость повышения уровня коммуникативной компетентности участников деловой коммуникации. Высокая степень компетентности в знаниях современных речевых тактик и стратегий при деловой общении может стать неплохим средством предотвращения конфликтов, стимулирования и продвижения собственных идей, а также развитие партнерских взаимоотношений с представителями других областей. Речевую стратегию, вслед за В.Е. Черняевской, мы определяем как план по оптимальному воплощению определенного коммуникативного намерения отправителя сообщения, который регулирует содержание информации, закладываемой в текст, коммуникативный эффект к достижению которого он стремится, а также выбор и комбинирование языковых средств, обеспечивающих речевое формулирование задуманных целей высказывания. Стратегия самопрезентации занимает одно из важных мест среди различных стратегий и тактик делового общения. Самопрезентацию мы понимаем как комплекс речевых и неречевых действий, которые позволяют индивиду представлять окружающим различные стороны своей личности и служащих для создания и укрепления его имиджа. Таким образом, исходя из данных определений нам становится понятно соотношение двух названных понятий. Самопрезентация является процессом, в котором личность (или если мы говорим о корпоративной самопрезентации - организация) может открывать аудитории различные черты, в том числе негативные. Объединив стратегии самопрезентации в группы, мы постарались применить их касаемо крупнейших немецких компаний, представленных в списке Fortune Global 500 (рейтинг 500 крупнейших мировых компаний, критерием составления которого служит выручка компании), представленном в 2014 году. В вышеуказанный список вошли следующие компании: Mercedes-Benz (10 место), BMW Group (11 место), SAP (25 место), VW (Volkswagen) (31 место) и Siemens (49 место) среди лучших мировых брендов (Best Global Brands| 2014). При анализе корпоративных веб-сайтов фирм мы заметили, что имеем дело с коллективной самопрезентацией, что отражается в использовании личных и притяжательных местоимений 1 л. мн. числа, а также названия фирм в качестве языковых маркеров самопрезентации. Благодаря ряду использованных на корпоративной странице прилагательных и причастий с положительной коннотацией (global, international - интернациональный характер предприятия; führende - ведущая роль; unverwechselbar, individuelle - неповторимость и.т.д). На основе выбранных нами компаний мы можем говорить о том, что каждая фирма использует свою стратегию самопрезентации: фирма VW (Volkswagen) делает акцент на истории, а Mercedes-Benz на передовых технологиях; на корпоративных веб-страницах используется как рациональный, так и эмоциональный типы самопрезентации. Таким образом, самопрезентация как осознанный процесс представления говорящим характерных черт своей личности или особенностей своей фирмы актуальна и для делового дискурса. Дальнейший анализ стратегий самопрезентации в деловом дискурсе позволит в дальнейшем дополнить список, представленный в докладе, а также выявить особенности выражения самопрезентации в других жанрах делового дискурса.

Фразеологические единицы терминологического происхождения в немецком языке

В докладе речь пойдёт о фразеологических единицах немецкого языка, общеязыковое фразеологическое значение которых сформировалось на базе терминологического в результате детерминологизации. Предполагается рассмотреть некоторые специальные сферы-доноры, «поставляющие» устойчивые сочетания в немецкий общелитературный язык. Также внимание уделяется вопросам лексикографической фиксации, семантизации и функционирования ФЕ.

Вопросы изучения фразеологических единиц специальных областей находятся в точке пересечения фразеологии, терминоведения, теории специального дискурса. Несмотря на то, что на материале других языков (прежде всего, английского и русского) феномен терминологических сочетаний изучен достаточно подробно (например, в работах В.П.Жукова, В.В.Капуленко, Р.М.Мамедовой, Е.А.Никулиной, Е.И. Шестак и др.), устойчивые терминологические сочетания немецкого языка испытывают дефицит внимания со стороны как фразеологов, так и терминоведов. Как правило, они попадают в фокус интересов исследователей как периферийная составляющая той или иной терминологии или терминосистемы. Недостаточно изученными нам представляются и процессы детерминологизации немецких терминологических словосочетаний, в результате которых формируются новые образные фразеологические значения, которые становятся достоянием немецкого языка в целом. В свете вышесказанного заявленная проблематика представляется нам актуальной. С точки зрения когнитивно-коммуникативного подхода в процессе детерминологизации ФЕ профессионального и терминологического происхождения и их миграции в общеязыковой фразеологический фонд отражены «когнитивные механизмы преобразования специального знания в общекоммуникативное, что обеспечивается принципиальной возможностью сопряжения результатов специального и обыденного познания». (Е.И. Шестак) В результате детерминологизации (деспециализации) профессиональное знание, обозначенное в акте фразеологической терминологической номинации, «переходит в непрофессиональное». В ходе нашего исследования из одноязычных и двуязычных лексикографических источников было отобрано около 100 ФЕ терминологического или профессионального происхождения. Основным условием при отборе ФЕ было наличие у ФЕ переосмысленного общеязыкового фразеологического значения. При этом, как показал анализ словарных статей, часть ФЕ сохраняет и исходное терминологическое значение, другая часть ФЕ его утрачивает. В отношении потенциальных сфер-доноров, «поставляющих» в общеязыковой фонд ФЕ специального происхождения, была установлена зависимость между наличием у ФЕ общеязыкового значения и относительной открытостью той или иной специальной сферы. В частности, была проанализирована, например, сфера военного дела. Военная область характеризуется относительной открытостью в силу её значительной роли в жизни общества, что обусловило широкое взаимодействие между военной сферой и общелитературным языком на уровне фразеологии. Многие ФЕ с «военным прошлым» мигрировали в общелитературный язык (eine Attacke gegen jmdn., etw. reiten, die Fahne hochhalten). Относительно открытым можно считать и морской подъязык, который, в свою очередь, также обнаруживает некоторое количество переосмысленных ФЕ. Так, например, морская идиома «Anker werfen/ vor Anker gehen» употребляется моряками тогда, когда судно становится на якорь «In einer einsamen Bucht warfen sie Anker». В своем деспециализированном значении эта идиома употребляется по отношению к человеку, который остепенился, нашел тихую пристань, устроился: «Nach seiner Pensionierung wollte er raus aus Hamburg und in einem kleinen Ort in den Marschen vor Anker gehen». Исследование показало, что в основе процесса детерминологизации ФЕ чаще всего лежит метафоризация. Так, например, идиома «mit vollen Segeln» (umgangssprachlich: mit aller Kraft, mit ganzem Einsatz) сегодня может быть применена к человеку, который делает что-либо очень быстро, или транспорту, который мчится на большой скорости. Изучение ФЕ общелитературного языка, образованных от терминологических ФЕ, представляется перспективным в сопоставительном аспекте (возможно сравнение подобных единиц в различных языках, терминосистемах и терминологиях, подъязыках), а также в аспекте перевода.

Фразеологизмы, как вторичные языковые знаки, несут больше лингвокультурной информации, чем лексемы. Это в полной мере относится и к малоисследованной части немецкой фразеологии: фразеологическим единицам, происходящим из христианской традиции, религиозной истории и культуры средневековой Германии. Религиозный культурный код в немецкой идиоматике представляется нам интересной областью для интепретации, т. к., несмотря на то, что прозрачность образа названных ФЕ носит явную культурно-религиозную обусловленность, их семантика и области употребления претерпели различные изменения.

1. Область изучения фразеологических единиц немецкого языка постоянно обогащается: в центре внимания современных исследований «оказываются связи и отношения фразеологических единиц с другими объектами научного познания, такими как речь, общение, деятельность, психика, культура и этнос» (Алефиренко, Н.Ф.). Выявление культурного кода вторичных знаков представляет собой актуальное направление в семиотике, а интерпретация культурного содержания фразеологизмов представлена в последних работах по славянской фразеологии (В.М. Мокиенко), лингвокульторологии (М.Л. Ковшова), сравнительной фразеологии (Е. Пииранен).
 2. Фразеологизмы с религиозным культурным кодом в немецкой идиоматике не являлись объектом отдельного исследования. Исключение представляют собой немецкие библеизмы, лексикографическая обработка которых традиционно включает развернутый исторический и этимологический комментарии (напр. H.Walter, V. Mokienko, 2009). Вместе с тем, фразеологизмы, история появления которых напрямую связана c религиозной культурой Германии, представлены в немецком языке достаточно репрезентативно (j-n ins Gebet nehmen, die Kirche im Dorf lassen). 
3. Образы немецких фразеологизмов с религиозным культурным кодом - не только библейские персонажи (arm wie Hiob), духовные существа (die Engel singen hören), темные силы (wenn der Teufel los ist), но и церковные традиции (Leviten lesen), культурно обусловленные исторические реалии (an die große Glocke hängen), христианские символические традиции и обряды (weder Fisch noch Fleich; Salz und Brot macht Wangen rot).

Средства стилистической выразительности в репортажах о чепионате мира по футболу 2014 г. (на материале немецкого языка)

Летом 2014 года большое место в СМИ занимали спортивные репортажи, посвященные проходившему в Бразилии 20-му чемпионату мира по футболу. В немецкоязычной прессе этой теме также уделялось большое внимание, тем более что успешно выступавшей немецкой сборной удалось в 4-й раз в истории завоевать титул чемпионов мира. 
 Репортажи с чемпионата отличались особой эмоциональностью, проявлявшейся в выборе соответствующих средств стилистической выразительности – эмоционально окрашенной лексики, метафор, фразеологизмов и др. 
Можно отметить высокую степень метафоричности текста, которая создаётся при помощи различных частей речи и словосочетаний, например: существительные Prügel «побои, трёпка», das Massaker «резня, бойня»; глаголы verprügeln «побить, поколотить», niederwalzen «смять гусеницами», massakrieren «устраивать резню, жестоко расправляться», schlachten «забивать», zerschmettern «разбить, уничтожить», ausbluten «истечь кровью»; словосочетания in Fetzen zerreiβen «изорвать в клочья», eine Lehrstunde erteilen «преподать урок», die deutsche Maschine «немецкая машина». 
 Широко распространены также метафорические сравнения: wie durch eine magische Hand «как будто благодаря вмешательству магии»; wie von schlechten Geistern erfasst «как будто одержимые злыми духами». Часто встречается также использование превосходной степени от слов, которые обычно, благодаря своей выразительности, не требуют такой формы – например, unglaublich «невероятный, неправдоподобный» – der unglaublichste, sensationell «сенсационный» – der sensationellste.
Подобные средства использовались для описания участников чемпионата, процесса игры и результатов матчей. Будут приведены примеры их употребления и классификация.

Адъективная метафора в корпусной лингвистике (на примере цветобозначений blau, синий, зәңгәр)

Данная статья посвящена выявлению лингвокультурологических особенностей языковой картины мира, исследованию метафорических значений в когнитивном аспекте, выявлению узуальных и индивидуально-авторских, окказиональных значений слов, сложных слов, фразеологизмов, пословиц и поговорок с компонентом blau, синий, зәңгәр, создание классификации слов, получивших метафорический перенос значения, определение сходств и различий в языковых картинах мира трех языков.

Прилагательное blau во многих культурах символизирует верность, а синий сапфир является знаком верности и надевается при заключении брака. Согласно народному преданию, на пальце неверного человека камень теряет свою первоначальную яркость. В немецком языке есть фразеологизмы, в которых синий цвет связан с обманом, ложью: er lügt das Blaue vom Himmel herunter (рассказывать небылицы; наговорить с три короба), ins Blaue hineinreden (городить вздор, молоть чушь; говорить наобум), jmdm. das Blaue vom Himmel versprechen (сулить золотые горы). Blau ассоциируется у немцев с нетрезвым состоянием, например, blau wie ein Veilchen (быть вдребезги пьяным, быть в стельку пьяным), voll / blau wie eine Strandhaubitze / Haubitze sein (быть пьяным в стельку). В французском языке для обозначения пьяного человека используется другое прилагательное, а именно «gris», серый. В современном русском языке нет фразеологизмов или сочетаний с синим цветом для описания данного состояния, но в памятниках XV – XVI вв. встречается выражение сини очи (о глазах пьяниц). Синий в данном случае означает, что отсутствует блеск в глазах, можно также предположить, что глаза мутные, тусклые, лишенные блеска (осмысленности). (Бахилина 1975: 177 – 178). Кроме этого есть еще сложное слово красноноска (о пьянице) с другим цветовым компонентом. 
Слово blau приобретает новые метафорические значения. Blau может выступать в качестве метафоры для обозначения состояния человека: сентиментальности, уныния – Blauäugleinposie, Blauklang; нетрезвого состояния – Blaudenker, Blauzustand, stockblau. Прилагательное blau получает также негативное метафорическое значение в следующих подгруппах: значение лжи – Blaulichtaffäre, Blaudunst, Blaumagier, значение жестокости – Blaubartzimmer, значение смерти - Leichensackblau. В арабском языке существуют сочетания белого, черного и красного цветов со словом «смерть». Белая смерть символизирует естественную или внезапную смерть, красная смерть употребляется при насильственной смерти, а черная смерть означает смерть от удушения (Морозова 1999: 300-304). 
Важно отметить, что компонент blau получает следующие метафорические значения: а) культурной значимости – Blaubuch, b) религиозного единения – Blauring, c) воспоминания – Lebensfreudeblaupause, d) чего – нибудь интересного – Blauzeile, e) неактуальности – Blaumann, f) ремесленника, рабочего – Blaukragenarbeiter, g) разрешения чего – либо – Blauschein. 
Проанализировав слова с метафорическим переносом, мы можем сделать вывод, что blau может получить как положительную, так и отрицательную коннотацию. Если мы сравним метафорические значения слов blau, синий, зәңгәр, то можно утверждать, что в них отражается культура и душа народа. В словосочетаниях зәңгәр моң, зәңгәр зар прилагательное «зәңгәр» усиливает грусть, тоску. Слово зәңгәр может поучать также метафорическое значение надежды, мечтаний, веры, например, зәңгәр томан. В немецком языке есть также аналогичное слово Blaudunst, но в немецкой языковой картине мира синий цвет приобретает метафорическое значение лжи. В языковой картине мира русского языка словосочетание синяя дымка не получает метафорического значения. 
Сравнив фразеологизмы, пословицы и поговорки, сложные слова с компонентами blau и синий, мы можем говорить о том, что языковая картина мира в русском и немецком языке отличается. В немецкой культуре нет изначально отрицательной коннотации слова blau. В русском языке чувствуется большая связь синего цвета с водой, которая ассоциируется с нечистой силой. Но в немецком языке также есть некоторые выражения с компонентом blau, в которых чувствуется негативный оттенок, например, в фразеологизме blau wie ein Veilchen (быть вдребезги пьяным), jmdm. das Blaue vom Himmel versprechen (сулить золотые горы).

Прагматический потенциал немецких логических частиц в политической коммуникации

Немецкие логические частицы рассматриваются как средство речевого воздействия в политической коммуникации. Анализируются возможности речевого воздействия, базирующиеся на семантике, либо функциях (текстообразующей и коммуникативной) логических частиц.

Оценочный компонент присущ всем текстам политической коммуникации, при этом оценка может быть как эксплицитной, так и имплицитной. Скрытая оценка – одно из средств речевого манипулирования, широко используемое в данном типе дискурса. В существующих исследованиях основное внимание уделяется лексическим, риторическим и стилистическим средствам формирования оценки. При рассмотрении лексических средств в фокус внимания попадают полнозначные слова, а служебные части речи, в частности, частицы, в данном ракурсе почти не исследуются. Между тем, способность частиц немецкого языка выполнять разнообразные прагматические функции и вводить в сферу рассмотрения пласт имплицитной информации делает их действенным средством речевого воздействия. Лингвистический механизм использования логических частиц в качестве одного из языковых средств, лежащих в основе того или иного приема речевого воздействия, базируется на трех основных аспектах функционирования частицы в речи: семантическом, текстообразующем (функция соотнесения понятий) или коммуникативном (функция маркирования ремы). Как правило, все три аспекта существенны и взаимодействуют, но для разных приемов характерно доминирование определенного аспекта. 
1) Семантический аспект
 За счет семантических особенностей возможны прагматические эффекты создания пресуппозиций ожидания, формирования и конкретизации образа «своих» и «чужих». Употребление логических частиц может обусловливать трансформацию семантической структуры ее ядерного элемента, то есть благодаря использованию частиц определенных семантических групп сопровождаемое ею слово приобретает дополнительные, узуально несвойственные ему семы. Наиболее ярко это видно на примере частиц с временным значением (schon, noch, bereits, erst), которые обычно сопровождают слова, указывающие на некий период времени или процесс. Если в качестве ядерного элемента выступает языковая единица, узуально не обладающая временным (процессуальным) компонентом значения, она приобретает его благодаря семантике частицы. 
2) Текстообразующий аспект 
Одной из основных функций логических частиц является текстообразующая, т.е. частицы соотносят однородные понятия (ядро и коррелят), особенности которых могут быть использованы для осуществления речевого воздействия. Можно выделить следующие типы взаимодействия смысловых компонентов, заключенных в ядерном элементе частицы и его корреляте: а) ядро актуализирует информацию, заключенную в корреляте. Этот тип подразумевает наличие имплицитного коррелята, вывод о котором адресат делает на основе частицы и ее ядерного элемента. Поскольку однозначно восстановить коррелят на основе только ядра и частицы невозможно, это дает возможность для речевого воздействия. Особая возможность для речевого воздействия имеется при употреблении отрицательной частицы nicht с ядерным элементом, выраженным модальным глаголом, поскольку в этом случае наблюдается не только соотнесение посредством отрицания смежных понятий, но и взаимодействие разных речевых актов. б) В тех случаях, когда коррелят логической частицы эксплицитно представлен в предшествующем контексте и содержит в своей семантике ярко выраженный оценочный компонент, он может влиять на значение ядерного элемента, привнося в него положительные или отрицательные коннотации. 
3) Коммуникативный аспект 
Еще одной возможностью осуществления речевого воздействия является способность логических частиц маркировать наиболее значимый в информационном плане элемент высказывания (или сверхфразового единства), т.е. рему. Функция маркирования ремы особенно важна в случае, когда ядро частицы обладает признаками, характерными для тематического компонента (указательные местоимения, наречия времени и места, существительные с определенным артиклем и др.).

Фразеологизмы в студенческих переводах (на материале немецкого языка)

В докладе рассматриваются типичные ошибки, совершаемые студентами при переводе текстов, содержащих фразеологизмы различных типов. Материалом для исследования послужили переводы статей общественно-политической тематики, выполненные студентами пятого курса переводческого факультета НГЛУ, изучавшими немецкий язык как первый иностранный.

ФРАЗЕОЛОГИЗМЫ В СТУДЕНЧЕСКИХ ПЕРЕВОДАХ (на материале немецкого языка) 
Вопросам, связанным с изучением фразеологии на занятиях по иностранному языку, посвящено немало исследований. Наиболее часто обсуждаются проблемы создания фразеологических минимумов – то есть списков единиц, заслуживающих первоочередного внимания, значимость различных аспектов семантики фразеологизмов (образной основы, буквального значения компонентов, этимологии), а также влияние родного языка учащихся на усвоение фразеологии иностранного языка – интерференция и трансференция. 
Очевидно, что подготовка студентов-переводчиков требует немного иного подхода. Например, заучивание определенного фразеологического минимума хотя и может оказаться полезным, но для письменного перевода более важным представляется умение распознавать фразеологические единицы – в том числе и незнакомые переводчику - в тексте оригинала. Так, по наблюдению С. Влахова и С. Флорина, значительная часть неудач в переводе фразеологизмов связана с тем, что их ошибочно принимают за свободное сочетание слов или авторскую метафору [Влахов, Флорин, 1980, 180]. 
Помимо умения распознать фразеологизм, будущим переводчикам важно научиться находить информацию в различных источниках и грамотно ее использовать. Так, в исследовании [Szczepaniak, 2006] было показано, что лишь в 28 процентах случаев использование словарей способствует пониманию фразеологизмов студентами. 
В настоящем докладе будут рассмотрены типичные ошибки, совершаемые студентами при переводе текстов, содержащих фразеологизмы различных типов. Материалом для исследования послужили переводы статей общественно-политической тематики из таких источников, как ZEIT ONLINE; Süddeutsche Zeitung, Frankfurter Allgemeine, подготовленные студентами пятого курса переводческого факультета НГЛУ, изучавшими немецкий язык как первый иностранный. 
Исследование показало, что с задачей собственно распознавания фразеологизма студенты, как правило, справлялись. Однако трудности возникали при использовании словарей и справочников. Причиной этого во многом является несовершенство самих лексикографических источников: некоторые фразеологизмы, в том числе достаточно употребительные, в них отсутствовали, для других же было указано значение и сфера употребления, не вполне соответствовавшие переводимому контексту – а, значит, не в полной мере отражавшие все возможности употребления фразеологизма. Встречались и нарушения правил русского языка – в частности, на весьма популярном у студентов ресурсе «Мультитран». 
Но и в тех случаях, когда фразеологизм был вполне корректно описан в словарях, и для него предлагались русскоязычные соответствия, студенты испытывали трудности при его переводе в контексте. Наиболее типичные ошибки – нарушение структуры фразеологизма (неоправданное расширение компонентного состава, подмена компонентов), нарушение семантической валентности фразеологизма и искажение смысла оригинала с целью «приспособить» контекст под словарное соответствие. 
В то же время, фразеологизмы, отсутствующие в двуязычных словарях, далеко не всегда вызывали затруднения при переводе. Наоборот, студенты в этом случае были избавлены от искушения перенести в текст перевода готовое словарное соответствие, и придумывали немало собственных удачных вариантов. В целом наиболее существенным фактором, определяющим эффективность перевода контекстов, содержащих фразеологизмы, оказалось владение родным языком. Поэтому при подготовке студентов целесообразно обращать их внимание на необходимость соблюдать нормы переводящего языка, особенно сочетаемостные, не полагаться в этом вопросе на интуицию, а проверять свои догадки – например, с помощью корпусов. Литература: 
Влахов С., Флорин С. Непереводимое в переводе. М.: Международные отношения, 1980. 
Szczepaniak, R. The Role of Dictionary Use in the Comprehension of Idiom Variants. Tübingen: Max Niemeyer Verlag, 2006.

Семантико-грамматические разряды фразеологических единиц с метрологическим компонентом в сопоставительном аспекте (на материале немецкого и украинского языков)

В настоящем докладе рассматриваются семантико-грамматические разряды фразеологических единиц с метрологическим компонентом. Работа выполнена в сопоставительном аспекте на материале немецкого и украинского языков.

1. В последнее время в лингвистике все чаще появляются исследования, посвященные проблемам меры и веса, для решения которых привлекаются данные метрологии. Объектом данной работы являются фразеологизмы с метрологическим компонентом в немецком и украинском языках, принадлежащие к одной из многочисленных групп фразеологического фонда исследуемых языков. Вопросами фразеологии занимались Л.Г. Авксентьев, Н.Ф. Алефиренко, В.И. Архангельський, А.М. Бабкин, Ш. Балли, В.М. Белоноженко, В.В. Виноградов, В.П. Жуков, А.В. Кунин, Б.А. Ларин, В.М. Мокиенко, А.И. Молотков, В.Н. Телия, А.М. Чепасова, Н.М. Шанский, Д.О. Добровольский, А.Д. Райхштейн, В. Фляйшер, И.И. Чернышова и др. В то же время существуют немногочисленные научные работы, посвященные изучению фразеологических единиц с метрологическим компонентом (далее – ФЕМК). Отсутствие исследований ФЕМК, выполненных в сопоставительном аспекте на материале немецкого и украинского языков, обусловило актуальность данной работы. Материалом послужили 404 единицы, из них 220 в немецком языке и 184 – в украинском, полученные в результате сплошной выборки из толковых и фразеологических словарей исследуемых языков. Согласно дефиниции А.В. Кунина, фразеологическая единица – это устойчивое сочетание слов с полностью или частично переосмысленным значением. В этой работе рассматриваются ФЕМК типа: нем. nicht um einen Fußbreit (von der Stelle) weichen ‘не отступать ни на пядь’, укр. як семисотна верства ‘неприродно ровно’. 
2. Существует целый ряд работ, посвященных анализу основных семантико-грамматических разрядов фразеологических единиц. Базовой для данной работы является классификация Н.Ф. Алефиренко, которая учитывает как наличие или отсутствие у лексических компонентов грамматических категорий и их морфологических парадигм, так и синтаксические функции фразеологизмов в предложении: 
 2.1. Глагольные фразеологические единицы (144 ФЕМК в немецком языке и 49 – в украинском) имеют значение процессуальности и им присущи категории вида, залога, способа, лица, времени. В предложении они выполняют синтаксическую функцию сказуемого, напр.: нем. alles mit der gleichen Elle messen ‘мерить все на свой аршин’, укр. за версту почути ‘сразу распознать, отличить кого-, что-нибудь’. 
 2.2. К адвербиальным (40 ФЕМК в немецком языке и 104 – в украинском) относятся фразеологизмы количественно- или качественно-обстоятельственной семантики, которые характеризуются полным отсутствием морфологических парадигм и в предложении выполняют функцию обстоятельства, напр.: нем. Schritt für Schritt ‘шаг за шагом’, укр. як один фунт ‘ровно, точно’. 
 2.3. Адъективным фразеологическим единицам (22 ФЕМК в немецком языке и 19 – в украинском) присущи категориальное значение атрибутивности и способность выражать статичный признак предметов. В предложении они выполняют функции несогласованного определения или именной части сложного сказуемого, напр.: нем. haargenau ‘очень точный’, укр. з мізинець ‘маленький’. 
 2.4. Субстантивными (13 ФЕМК в немецком языке и 10 – в украинском) называются фразеологизмы с обобщенно-предметной семантикой, выраженной в грамматических категориях рода, числа и падежа. В предложении они выполняют синтаксические функции подлежащего, именной части составного сказуемого или определения, напр.: нем. ein Tropfen Wermut ‘ложка дегтя’, укр. верстовий (стовповий) шлях ‘главное направление в движении или развитии чего-нибудь’. 
 2.5. К интеръективным (1 ФЕМК в немецком языке и 2 – в украинском) относятся фразеологические единицы, которые выражают разные чувства и не могут выполнять номинативной функции. Особенность этих ФЕМК заключается в том, что они являются формулами социального этикета, напр.: нем. eine Sekunde (bitte)! ‘одну секунду (пожалуйста)!’, укр. сім футів під кілем! ‘принятая форма пожелания успеха, удачи’. 
Таким образом, из всех семантико-грамматических разрядов ФЕМК в немецком языке наиболее продуктивными являются глагольные, а наименее продуктивними – интеръективные.

В докладе речь идет о сравнениях и метафорах как способе разъяснения специфической научной информации для широкого круга публики в научно-популярных статьях. Материалом исследования служат научно-популярные тексты немецких и австрийских новостных изданий «Der Spiegel», «Focus», «Profil». Доклад знакомит с основными формально-структурными типами сравнений и метафор, основной же акцент делается на семантической классификации сравнений и метафор по различным критериям.

Авторы научно-популярных статей неизбежно сталкиваются с пробемой передачи и разъяснения научной информации, часто специфического характера, для широкого круга публики. При этом не ставится цель добиться полного и глубокого понимания научных проблем, а гораздо важнее донести до читателя общую информацию, рассказать о практической значимости научной деятельности и вызвать у него интерес к научным вопросам. Анализ научно-популярных текстов показывает, что этой цели проще достичь не путем точных дефиниций и описаний научных экспериментов, а путем сопоставления, противопоставлении и сравнения новой, неизвестной и иногда непонятной информации из чуждой для читателя сферы с предметами, процессами и явлениями, хорошо знакомыми читателю. В докладе будут представлены результаты исследования современных научно-популярных текстов новостных таких немецких и австрийских изданий, как „Der Spiegel“, „Focus“, „Profil“ печатных и электронных версий. Исследование посвящено анализу сравнений и метафор, как с формальной, так и функционально семантической точки зрения. В докладе характеризуются различные формы сравнений: специфичные сравнительные конструкции (например, с союзами als, wie, während) и имплицитных форм (например, сравнение на уровне текста). Особое место среди сопоставительных форм занимают метафорические номинации. В научно-популярных текстах встречаются метафоры различных форм: субстантивные, глагольные, словообразовательные. Однако основной акцент в докладе делается на функционально-семантической стороне анализа сравнений и метафор. Основное внимание уделяется следующим вопросам: 
- Какая научная информация становится объектом сравнения и метафоризации: научные термины, объекты исследования, ход исследования, результаты исследования? 
- На чем основаны сравнение или метафора (tertium comparationis): количественная информация (размер, число, расстояние и пр.), качественная информация (цвет, форма, внешний вид и др.), тип деятельности, образ жизни и пр.? 
- К каким тематическим областям относятся предметы, процессы и явления, с которыми сравнивается научная информация научно-популярных статей? Примерами могут служить сопоставления: человек – животное (wie spielende Welpen), эмоциональное состояние – явления природы (Feuer der Liebe durch Medikamente am Lodern halten), явления природы – поведение человека (Die Luft hat große Dinge vor), биологические процессы – работа механизмов (den Sex ankurbeln) и пр. В исследовании использованы научно-популярные статьи из разных научных областей. В докладе представлена попытка выявить зависимость семантических типов сравнений и метафор от специфики научной области.

Доклад посвящен историческому рассмотрению немецкого фразеологизма, известного и в других индоевропейских языках. Рассматриваются имеющиеся версии происхождения идиомы и выдвигается гипотеза о ее универсальном характере, что обусловлено универсальностью индоевропейской мифологемы «огонь». Анализ опирается на лингвокультурологическое, историко-семантическое, а также структурно-семантическое рассмотрение языковых единиц.

Посвящая свои исследования системе фразеологии одного языка, историк фразеологии сталкивается с неизбежностью обращения и к другим языкам. И не только из-за принадлежности к одной группе или семье (в нашем случае – индоевропейской). Причина кроется и в мировоззренческом родстве народов, базирующемся на общих элементах картины мира, в том числе, языковой. 
Речь пойдет об известной во многих языках идиоме, которой в русском соответствует идиома «между/меж двух огней». Семантика идиомы очевидна: так говорят, когда находятся либо оказываются в затруднительном положении, причем, в случае, если опасность либо неприятность угрожает с двух сторон. Невыясненным остается вопрос о том, что за огонь имеются в виду, причем представленный существительным в форме множественного числа.
 Неоднозначно трактуется происхождение аналогичной идиомы и в русском языке, причем, одна из версий предполагает кальку с немецкого. Наряду с лексемой огонь в трактовках этимона фразеологизма появляются компоненты костер и пожар. 
В приведенных толкованиях кроме мотива опасность, очевидно выделяется еще один – подвергать пытке, испытанию с применением огня. А исследования в области истории немецкой фразеологии дают все основания полагать, что отсылка к подобной немецкой идиоме, также как и вопрос вторичной ее мотивировки неслучайны. Исследователи отсылают, в частности, и к диалектальным вариантам идиомы, а также к древнескандинавскому и отмечают, что выражение безусловно имеет древнее происхождение. 
Ряд рассмотренных языковых фактов приводит к необходимости рассмотрения лексемы Feuer «огонь» в свете мифопоэтической парадигмы. Одна из ипостасей мифологемы - грозная стихия, опасность, применяемая не просто при испытании, а скорее при пытке, наказании, появляется в исторически зафиксированных выражениях, например: ins feuer, zum feuer verurtheilen: als ein pöse man in das feüer geurteilt werden (приговорить кого-л. к пытке огнем) а также в известных и сегодня идиомах zwischen zwei Feuer geraten; jmdn. zwischen zwei Feuer bringen, setzen. 
Таким образом, очевидно, что два огня – это два костра, между которыми вряд ли окажешься по собственной воле. Следовательно, к толкованию как немецкой, так и русской идиомы можно добавить сему принудительности. Подтверждение этому находим в германской мифологии, отражающей общие для индоевропейской культуры сюжеты и семантические мотивы.

Структура предложения: зеркало расмышления, игра с ожиданием? Вводная сцена трагедии Ханс Х. Янна «Медея» как пролептическая миниатюра

Форма произведения — неотъемлемая часть художественного высказывания. И поскольку произведение представляет собой совершенное целое, то стремление к форме проявляется на всех уровнях его реализации и ставит часть и целое в отношения взаимности. В любом литературном произведении языковая структура вступает в прямое отношение к содержательному высказыванию текста.

Начиная с 1926 г., даты своей первой постановки, вызвавшей горячие споры, трагедия «Медея» Ханса Х. Янна регулярно оказывается в репертуарах театров, навлекая, тем не менее, на себя упреки в «неиграемости». Своей трагедией «Медея» немецкий драматург и романист включается в длинную череду авторов, которые подхватывают и обрабатывают этот античный миф.
В основных сюжетных линиях Янн остается верным драматическому греческому варианту этого мифа. Он также переносит античные элементы и на драматическую форму: стихосложение и косвенное восприятие действия сквозь хор и корифея. При этом он сдвигает перспективу через добавление восточных мифологических образов, усиление присутствия второстепенных персонажей в драматическом действии и радикальное подчеркивание сексуальных и инстинктивных, разрушительных сил.
С одной стороны, по своей материи, форме и языку пьеса кажется похожей на стилизацию античной трагедии, а с другой стороны именно за счет сдвига акцентов, она ломает четкие линии подражания классицизму. Амбивалентность, гермафродитизм – к этому двойному образу драмы подключается игра с ожиданием, которая разворачивается на фоне того, что в своем возможном развитии содержание известно заранее, что еще и утверждается через однозначное название пьесы.
В нашей работе мы хотели бы подробнее рассмотреть языковую структуру начала пьесы, а именно, вводной сцены, и исследовать, что сообщает эта микроструктура о более крупных измерениях пьесы. Насколько в этой сцене более поздние развития объявляются или предвосхищаются через синтаксис, стихосложение и стилизацию? Насколько синтаксические и стилистические элементы проецируются в драматическое и идеологическое пространство? Как поступает автор с проблемой известного и, следовательно, ожидаемого? И насколько вводная сцена становится пролептической миниатюрой всей пьесы?

К вопросу об удаленности концептосфер исходного языка и языка перевода (по данным словарей германских языков)

В докладе представлен анализ меры удаленности концептосфер германских языков от концептосфер русского и английского языков. Чем меньше слов одного языка требуется для истолкования значения слова на другом языке, тем ближе их концептосферы, и наоборот. Среднее количество слов в языке перевода, приходящееся на одно исходное слово, назовем коэффициентом семантической удаленности (КСУ). После проведения соответствующих подсчетов были получены следующие КСУ 8-ми германских языков от русского (в порядке убывания): норвежский – 3,03; английский – 2,97; шведский – 2,94; датский – 2,64; исландский – 2,53; нидерландский – 2,25; идиш – 2,08; немецкий – 1,96; и 3-х германских языков от английского: фарерский – 4,57; фризский – 2,04; африкаанс – 1,46. Самыми близкими для русского языка оказались немецкий язык и идиш, что может быть объяснено миграцией в XVI в. значительной части евреев из Германии на восток (в Польшу, Украину, Белоруссию) и большим влиянием на идиш славянских языков. Что касается немецкого языка, то близость его концептосферы к русской может быть объяснена давними торговыми, дипломатическими, образовательными (в Петровские и послепетровские времена) контактами, основанием немецких колоний в Нижнем Поволжье по манифестам Екатерины II, династическими браками и родственными связями правителей обоих государств, многочисленными военными конфликтами между народами. Во многом эти же причины объясняют довольно тесные языковые контакты с носителями нидерландского, датского, шведского, английского и норвежского языков (достаточно вспомнить «путь из варяг в греки» – транзитную торговую магистраль из Скандинавии в Византию, проходившую по территории России; торговлю на севере со свободными городами Ганзейского союза и т.д.). Неожиданно выглядит самое отдаленное положение норвежского и английского языков, но это может быть объяснено объемами словарей – одними из самых больших из всех словарей германских языков, в которые включена многочисленная терминологическая лексика, которая сопровождается соответствующими пометами, заключенными в скобки, что дает в среднем 3 толкующих слова на 1 исходное. Центральная позиция КСУ исландского языка может быть объяснена общностью исторических судеб народов: патриархальным укладом Исландии и ее вековой отсталостью (во многом связанной с зависимостью страны сначала от Норвегии, а затем Дании). Во многом похожая ситуация долгое время наблюдалась и в России – аграрной стране с плохо развитой промышленностью и патриархальным деревенским укладом. Что касается английского языка, то самое низкое значение КСУ для него оказалось у языка африкаанс. Близость их концептосфер не может быть объяснена территориально и какими-либо торговыми и прочими контактами. Это может быть связано со спецификой лексикографирования. Африкаанс-английский словарь – самый малый по объему, в нем дается лексика самого общего назначения, которая в первую очередь представлена в двуязычном словаре любого языка, поэтому значение КСУ такое низкое. Что касается фризского языка, то его лексикографический источник разработан очень качественно (в нем представлена в достаточном объеме и терминологическая, и национально специфическая лексика), поэтому в среднем на одно исходное слово используется 2 слова на языке перевода. Самый высокий показатель КСУ среди всех германских языков отмечен у фарерского языка, получившего статус официального лишь в конце 30-х гг. ХХ в. Авторы имеющегося в нашем распоряжении словаря, очевидно, стремились познакомить его пользователей как можно с большим количеством реалий фарерской культуры, поэтому, зачастую, дефиниции представляют собой целые статьи толкового словаря и включают до 180 слов! Подобная особенность лексикографирования и объясняет высокую среднюю длину дефиниции (4,5 слова) языка перевода на каждое слово на исходном языке. История народов теснейшим образом связана с их языком и находит свое выражение в сухом языке статистики, независимо от того, какими способами были получены эти цифры и какие бы цели не ставил перед собой исследователь.

Рассматриваются принципы отбора словника и организации словарной статьи с заголовочным словом-глаголом в Longman Dictionary of Common Errors by G. B. Heaton and N. D. Turton. Проведенный составителями отбор ошибочных высказываний из двух баз данных: The Longman English Corpus и The British National Corpus, — позволил составить словник из 310 глагольных единиц и разработать оригинальный подход к толкованиям в правой части словарной статьи. В сообщении анализируются компоненты толкований, выявляется их связь с характером сделанной ошибки.

Цель статьи – рассмотреть принципы отбора словника и организации словарной статьи с заголовочным словом-глаголом в Словаре распространенных ошибок Longman Dictionary of Common Errors by G.B.Heaton and N.D.Turton. Обращение к глаголу обусловлено тем, что с точки зрения теоретической грамматики именно глагол является отправной точкой в развертывании синтаксической структуры, предопределяя число представленных в высказывании участников ситуации и их актантные роли. 
 С глагольными предикатами связано очень много вопросов, начиная от особенностей их семантики и их категорий (переходность/непереходность, актив и пассив, вид и временная соотнесенность действия, возвратность и категория лица) до сочетаемости глаголов с разными видами дополнений и неличными формами, а также возможности вхождения глаголов разной семантики в структурные комплексы сложного подлежащего и сложного дополнения. Поэтому освоение глагольной лексики требует от учащихся достаточной теоретической подготовки, а также последовательной, систематической и трудоемкой работы. Вместе с тем продуцирование речи существенно облегчается, если под рукой есть справочное пособие, позволяющее создавать грамматически отмеченные высказывания при недостаточно высоком уровне владения языком. Именно таким пособием является Словарь распространенных ошибок. 
 Рассмотрим принципы организации словарной статьи. Заголовочное слово-глагол выделено жирным шрифтом. На каждую ошибку в употреблении глагола приведено по два предложения- примера. Одно из них – предложение с ошибкой в ключевом слове, второе – правильный вариант предыдущего предложения. Далее следует комментарий, в котором поясняется, почему этот глагол используется только таким образом. Если в пояснении используется термин, то составители рекомендуют посмотреть дефиницию этого термина в глоссарии терминов в конце словаря (в глоссарии 85 терминов). После комментария могут идти сноски на другую словарную статью, связанную с первой. Некоторые словарные статьи имеют подстатьи (sub-entries), которые также могут иметь по несколько примеров. 
 Сравнение словарных статей по размеру обнаруживает их заметные расхождения из-за того, что в них обсуждается разное количество ошибок в зависимости от конкретного глагола. Так, для глагола to demand приведена одна ошибка, для глагола to depend - две, а для глагола to deny- три. Кроме того, статьи содержат разное число компонентов. Это говорит о нарушении параметров унифицированности и последовательности. Что касается параметра достаточности, то следует отметить, что не все словарные статьи имеют полное и доступное для понимания объяснение ошибок. В словаре есть статьи, которые содержат лишь один компонент (сноска на другую статью), при этом в других дано избыточное количество информации (правило +ссылка на грамматическую таблицу). Пониманию комментария подчас препятствует необходимость разбираться в лингвистических терминах. В Словаре ошибок представлено 310 глаголов. Список достаточно объемный, хотя и не исчерпывающий. Так, носители русского языка делают ошибки в использовании глаголов to need/*We needed in money/или to consist/*The book consisted from 6 chapters/ и некоторых других, которых нет в Словаре. 
 Однако в целом, Словарь распространенных ошибок следует признать интересным лексикографическим опытом, заслуживающим внимания и применения к другим языкам.

Жаргонизмы как часть терминосистемы предметной области «борьба с нарокотиками» (на материале итальянского языка)

В процессе составления опорного списка слов был использован глоссарий департамента Государственной полиции, который помимо узкоспециализированных терминов также содержал немалое количество жаргонной лексики особой социальной группы - наркозависимых людей. Безусловно, в связи с растущей проблемой наркомании во всём мире, жаргонная лексика ежедневно пополняется лексемами, принадлежащими к различным частями речи мировых языков, и сегодня жаргонизмы - это источник огромного материала для будущих исследовательских работ.
 В настоящее время рынок наркотиков изобилует всевозможными синтетическими или растительными химическими соединениями, и для непрерывного товарооборота нуждается в постоянном обновлении, которое могут обеспечить новые вещества, чья себестоимость позволит это сделать. И. тем не менее, самыми "популярными" среди наркотических веществ остаются порядка 10-15 наименований, которые и были рассмотрены в данной статье.
 Для создания жаргонной лексики изучаемой предметной области использовались различные сферы окружающего нас мира - гастрономия, мода, предметы быта, а также, имена персонажей, известных личностей или обычные онимы.
 В качестве наглядного материала приведены сравнительные таблицы с вариантами на английском и итальянском языках. Для исследования был использован статистический метод, с помощью которого показано преобладание английских жаргонизмов, а также наличие калькирования с английского на итальянский язык для дальнейшего использования жаргонизмов на последнем.

Сленговая лексика в шведском языке: пути пополнения и основные словообразовательные модели

Доклад посвящён описанию сленговой лексики шведского языка с точки зрения её происхождения. В соответствии с этим критерием, все слова в сленге делятся на заимствования, главным образом, из английского языка, и слова, образованные на основе внутренних ресурсов шведского языка:путём метафорического переноса названия и различных способов словообразования. В качестве основных способов словообразования в сленге в докладе рассматриваются аффиксальное словопроизводство, основосложение и усечение. Особое внимание уделяется анализу слов с суффиксом -is, который специфичен исключительно для сленга.

Сленг, т.е. лексика, не соответствующая нормам литературного языка и большей частью дублирующая общенародную (С.С. Маслова-Лашанская), широко распространен в современном шведском языке. При этом исследователи выделяют как сленг, характерный для представителей отдельных социальных групп: школьный, военный, спортивный, уголовный, - так и общий, понятный для большинства носителей шведского языка на территории всей страны.
Источники шведской сленговой лексики достаточно разнообразны. Это могут быть ресурсы других языков, т.е. заимствования, но чаще сленг пополняется за счёт внутренних ресурсов шведского языка: формирования новых значений уже имеющихся слов путём переноса названия и создания новых слов от шведских основ с помощью различных способов словообразования.
В шведском сленге много заимствований из различных языков: немецкого, финского, цыганского и, главным образом, из английского. В последние десятилетия в сленг начали проникать также заимствования из языков иммигрантов, выходцев из арабских стран. Б´ольшая часть заимствуемых в сленг иноязычных слов фонетически слабо ассимилирована, о чём свидетельствует употребление в них звуков, не характерных для фонетической системы шведского языка, в частности, дифтонгов и удвоенных гласных. 
Значительная часть сленговой лексики - это слова литературного языка, приобретающие путём метафорического переноса названия новые значения, которые актуализируются только в сленге. Это могут быть слова, относящиеся к разным частям речи: существительные - maräng "пирожное безе", сленг. "девушка"; прилагательные - mäktig "могущественный, мощный", сленг. "стильный, элегантный"; глаголы - tanka "заправить машину, заправиться", сленг. "напиться".
Слова в сленге часто образуются посредством аффиксации как от основ слов литературного языка, так и от основ сленговых слов. Для образования новых слов используются словообразовательные аффиксы, являющиеся продуктивными в современном шведском литературном языке: суффиксы существительных -are, -ing, суффиксы прилагательных -ig, -(i)sk, глагольный суффикс -a.
Исключением является суффикс -is, который специфичен только для сленга. С его помощью образуются существительные как от глагольных основ: plågis "зубной врач" от plåga "мучить", так и от основ прилагательных: svartis "негр" от svart "чёрный". Однако, чаще всего данный суффикс как средство словообразования комбинируется с усечением основ прилагательных: poppis от populär "популярный" , а также простых и сложных существительных: gymnis от gymnasium "гимназия", skådis от skådespelare "актёр", pankis от pannkaka "блин". Новые слова при этом сохраняют понятийное значение исходного слова, но приобретают совершенно иную стилистическую окраску, поскольку основной функцией суффикса в этом случае становится "превращение обычного слова в сленговое" (У.-Б. Котсинас).
Усечение, при котором понятийное значение исходного слова также всегда сохраняется в сленговом, может выступать и как самостоятельный способ словообразования в сленге: leg от legitimation "удостоверение личности".
В шведском сленге, как и в литературном языке, очень распространено основосложение. Большинство сложных слов в сленговой лексике являются цельнозначными, или лексикализованными, поскольку их семантика не сводима к сумме значений составляющих их компонентов: hjärnlåda сл. "голова", букв. "ящик для мозга". 
Как показывает анализ, лексика шведского сленга пополняется практически теми же способами, что и лексика литературного языка, и, таким образом, сленговые слова как по происхождению, так и структурно, близки к общелитературной лексике. Очевидно, именно это делает возможным переход достаточно большого количества сленговых слов в шведский литературный язык в его разговорном варианте, что служит обогащению его словарного состава и придаёт ему большее стилистическое разнообразие.

Посессивность как конституирующий элемент топонимических единиц на Пиренейском полуострове

Категория обладания (посессивности), понятийная онтология которой простирается в различные сферы бытия человека, а языковая представленность не ограничивается средствами только лишь одного уровня, находит свое отражение, в частности, и в механизмах номинации географических объектов. Анализ топонимических единиц Пиренейского полуострова позволяет говорить о высокой частотности словообразовательных формантов, этимологически восходящих к реконструируемым в современной индоевропеистике суффиксам с исходно посессивным значением.

Вследствие того, что категория посессивности относится к числу тех языковых концептов, субстрат которых (исходный пункт будущей идеи обладания) сложился еще в доисторический период (например, верхнепалеолитическая настенная живопись, позволяющая говорить о некоторых упорядоченных семантических комплексах (типа оппозиций), так или иначе связанных с менталитетом первобытного человека и его поведением) (Топоров 1986: 150), она естественным образом является с тех пор наиболее органичной и удобной моделью описания разного рода отношений, образуя ядро архаичной системы категорий, задающих основные пространственно-временные координаты. Человек, почувствовав богатый внутренний потенциал языковых элементов с семантикой обладания, стал все чаще использовать их в различных сочетаниях в качестве некоего связующего звена между двумя концептами. Этим объясняется разнообразие форм, которыми представлена данная категория в любом языке, и, в частности, высокая частотность словообразовательных формантов, этимологически восходящих к реконструируемым в современной индоевропеистике суффиксам с исходно посессивным значением. Об этом свидетельствуют наблюдения В. П. Шмида над названиями четырех больших рек Европы: Varantia (*-nt>), Varmena (*-m(e)no-), Varusa (*-w(e)s-), Verna (*-no-) : в их основе — название "воды" — *wer- (вед. vāri), и смысл этих четырех производных слов может быть только один — 'имеющий воду' (Schmid 1968: 256-257). Наиболее продуктивными для пиренейской топонимики (шире – ономастики) являются такие общеиндоевропейские форманты со значением обладания как: *-nt>/-(а)nt- (ср. Alicante «имеющий свет», т. е. «светлый город», подтверждающееся общей семантикой исторически сменявшихся названий от др.-греч. Ἂκρα Λευκῆ, лат. Lucentum до араб. al-Laqant «Белый/светлый город»); *-no/-ón (ср. Alarcón «город Алариха»; Aragón букв. «имеющий много пахотных земель» от прил. araticum ‘вспаханный (участок)’ > aratico > aratgo > aradgo > arazgo > Arago + ón); *-w(e)s-/ -es (ср. Cáceres «принадлежащий Цезарю» = «(город) Цезаря»; Empúries от др.-греч. Ἐμπόριον «рынок», т. е. «(город) имеющий рынок», который благодаря выгодному географическому положению длительное время оставался одним из важнейших торговых центров в западном Средиземноморье); cуффикс *-еn- и соответствующие тематические формы –an(o)/-en(o) (ср. исп. Cerdaña/кат. Cerdanya букв. «имеющая свиней» историческая область в Восточных Пиренеях, славившаяся скотоводством и особенно свиноводством) и многие другие. Высокая частотность указанных формантов в таком важнейшем лексическом пласте Пиренейского п-ва как топонимические единицы убедительно свидетельствует о значимости языковой категории посессивности в процессе номинации географических объектов.

«Неостандарт» итальянского языка: особенности формирования и распространения

Данное мини-исследование направлено на определение понятия «неостандарта» в современном итальянском языке, выявления особенностей формирования и специфики распространения и укоренения «неостандарта» как нормы разговорного и, в меньшей степени, письменного языка.

Цель данной работы - проанализировать явление «неостандарта» итальянского языка. 
Для достижения данной цели будет проведен краткий исторический анализ для выявления причин и особенностей формирования неостандарта как доминанты в современном итальянском языке.
 Впервые понятие «неостандарта» итальянского языка было введено лингвистом Гаэтано Берруто в 1987 году, оно остается актуальным и по сей день, являя собой новую, не только разговорную, но и писменную (хотя и в меньшей степени) норму языка. 
 В работе находит подтверждение мысль о том, что именно «неостандарт» следует воспринимать как точку отсчета для исследования современных итальянских жаргонов, сленга и арго. 
 В работе охарактеризованы данные явления в контексте современной итальянской социолингвистики с точки зрения морфологии, ситаксиса, бОльшее внимание уделяется лексическому уровню и словообразованию. Также в работе рассмотрено такое явление современного итальянского языка как «дубляжный» язык – явление, сформировавшееся из-за распространения дублированных фильмов и ситкомов. 
 Акцент также делается на сильное региональное варьирование общеязыковых явлений в контексте итальянского языка, что во многом объясняет малочисленность базовых исследования разговорного регистра, в отличие от французского и немецкого языка.
 Исследование проведено на основе анализа языка интернет-ресурсов, аудио- расшифровок популярных теле-передач и данных опроса носителей. 
Как вывод из проделанной работы можно выделить тенденцию расширения языка-стандарта и смещение регистровой структуры в современном итальянском языке.

Редупликация как способ фонетического словообразования широко распространен во многих языках, и прежде всего используется для производства разнообразной лексики, часто окказиональной, относящейся к бытовой сфере, а также к городскому жаргону. Окситанский язык — современный потомок некогда широко распространенного и развитого провансальского языка. Редупликация в окситанском отличается богатством способов образования и выполняемыми функциями, что объясняется многовековым бытованием этого языка в статусе сельских диалектов. Материал для исследования взят, в основном, из региональной прессы.

Редупликация как способ фонетического словообразования широко распространен во многих языках, и прежде всего используется для производства разнообразной лексики, часто окказиональной, относящейся к бытовой сфере, а также к городскому жаргону. Некоторые единицы из этих сфер могут проникать в терминологию определенных отраслей, закрепляясь в тех или иных терминосистемах. Редупликация – один из древнейших способов номинации, в его основе нередко лежит ономатопейя, поэтому среди слов, созданных этим путем, немало топонимов (заповедник Нгоро-Нгоро), зоонимов (муха це-це), прозвищ и фамилий (Тарарай, Дадыко) и т.д. Исследователи выделяют также экспрессивную или эмфатическую редупликацию (ля-ля тополя; тили-тили, трали-вали), чрезвычайно популярный и продуктивный способ создания разговорных слов и устойчивых словосочетаний в разных языках, в которых часто используются заимствованные корни. В ряде языков, среди которых, например, креольские, редупликация обслуживает грамматические категории, такие как образование множественного числа (язык zambuagueño: plora-plora «цветы»). Редупликация может использоваться как усилитель качества или оценки (ит. piccolo piccolo, русск. белым-бело). При этом языки, даже близко родственные, заметно отличаются в частотности применения этого метода как на уровне системы, так и узуса. При редупликация слово или его элемент полностью или частично повторяется (удваивается, утраивается и т.д., нередко с частичным изменением его звукового состава (шашлык-машлык, пра-пра-прабабушка, requetebien, чучело-мяучило). Окситанский язык – современный потомок некогда широко распространенного и развитого провансальского языка, в наши дни переживает ренессанс не только в сельских районах Прованса, Лангедока, Гаскони, Аранской долины, но и в университетах Монпелье, Тулузы, получив официальную поддержку и статус на тех территориях Франции, Испании и Италии, где когда-то была создана богатейшая литературно-культурная традиция, затем искусственно прерванная на целые века. Редупликация в окситанском отличается богатством способов образования и выполняемыми функциями, что объясняется многовековым бытованием этого языка в статусе сельских диалектов. Материал для исследования взят, в основном, из региональной прессы.

Рассматривается вопрос о расположении норвежских пословиц, выражающих отношение носителей языка ко времени, в рамках идеографического времени. Проводится сопоставление с датскими и шведскими пословицами.

Поле времени включает два микрополя - относительное и безотносительное.Материал исследования показывает, что первое микрополе представленно более многочисленными компонентами и представляет больший интерес для исследователей.Например: много пословиц посвящено теме опоздание, причем выражают явно негативное отношение к опозданию. Ряд пословиц посвящен своевременности всякой деятельности.Ядро же микрополя относительного времени составляют пословицы, выражающие отношение носителей языка ко времени относительно установленного момента, что является весьма важным для уточнения языковой картины мира норвежцев. Для микрополя безотносительного времени характерно то, что тематические группы "повторяемость", "неограниченная деятельность" находится на периферии этого поля, что свидетельствует о степени важности данных понятий для носителей языка.Материал исследования показывает, что описываемые в пословицах явления находят отражение в процессе концептуализации действительности норвежцами., то есть в пословицах выражается опыт, накопленный многими поколениями носителей языка.В ряде случаев проводится сопоставление с датскими и шведскими пословицами.Сопоставление представляется интересным, так как выявляет некоторые различия в представлении о времени у столь близких народов.

В докладе приводятся общие характеристики итальянской гастрономической терминологии XIX в., обсуждаются причины, определившие обилие регионализмов в текстах и отсутствие общей терминологической базы языка гастрономии. Тем не менее, в языке гастрономии присутствуют стабильные элементы, представленные глаголами. В работе проанализированы основные итальянские кулинарные книги XIX в., при этом особое внимание уделено глаголам как стабильным элементам терминологической системы в момент её формирования.

Язык гастрономии Италии в XIX в. соответствует историческому контексту. Италия до 1861 г. представляла собой набор независимых государств. Государства отличались не только политической и экономической независимостью, но и культурным и лингвистическим разнообразием. 
Гастрономическая лексика XIX в. обладает крайне высоким индексом вариативности, как, впрочем, и обыденный язык того времени. Разнообразие форм объясняется несколькими причинами. Во-первых, это изобилие терминологии в данной области, различающейся не только географически, но социально. Во-вторых, множество регионализмов. Эти регионализмы Дж. Петролини делит на два типа: «вынужденные регионализмы в связи с субъективным пробелом» – то есть из-за незнания литературного тосканского эквивалента того или иного слова, и «вынужденные регионализмы в связи с объективным пробелом» – то есть отсутствием названия какого-то блюда из-за узкогеографической распространенности. И, наконец, третья причина – увеличение количества издаваемых кулинарных книг.
Нестабильность терминологии (что особенно явно видно по сравнению с языком юриспруденции и медицины) связано с особенностями «носителей» этих лексем. В отличие от юридического и медицинского круга, круг поваров не столь однороден. Повар получал знания с опытом, а не в результате планомерного изучения предмета, поэтому каждый автор кулинарной книги употреблял наиболее близкую ему терминологию. 
С конца XVII века источником гастрономической терминологии являлся французский язык, но и тут нельзя говорить об общем фонде заимствованной лексики. Французизмы часто имели различную орфографическую форму, итальянизировались, но по-разному, или вовсе калькировались в итальянский язык. Таким образом, можно говорить о некоем «гастрономическом» койне, присутствующем в итальянском языке ещё с XVII века. 
 Вариативность терминологии касается и таких общих понятий, как название овощей и фруктов, базовых продуктов, как, например, масло, а также кухонной утвари.
Тем не менее, мы можем говорить о наличии специального языка кулинарии. Несмотря на отсутствие нормы, которое остаётся довольно удивительным для текстов XIX в. и, скорее, отсылает нас к языку XVII-XVIII вв., есть определённые элементы, остающиеся стабильными на протяжение веков. В первую очередь это термины, относящиеся к способу приготовления того или иного блюда. Как часть речи данные термины являются глаголами. Именно глаголы оказываются теми стабильными точками, вокруг которых вращается терминологическая система языка гастрономии. 
Гастрономическая терминология оказывается некодифицированной вплоть до появления работы П. Артузи La scienza in cucina e l’arte di mangiar bene в 1891 г.. Артузи можно назвать «Мандзони» итальянской гастрономии. Как и его великий литературный предшественник, Артузи приводит к общему тосканскому «знаменателю» гастрономическую терминологию. Уже в предисловии Артузи приводит небольшой глоссарий, содержащий слова «тосканского происхождения, которые могут быть не всем понятны», тем самым определив на ближайшие 50 лет направление развития языка гастрономии Италии в сторону итальянизации всех терминов. Эта тенденция получила максимальное развитие к первому десятилетию XX в..

Функционирование устойчивых выражений в языке социальной рекламы

Данная работа посвящена анализу особенностей функционирования УВ в языке социальной рекламы на русском, английском и немецком языках, учитывая стилистические особенности исследуемого текста. Выбор практического материала исследования обусловлен растущей ролью социальной рекламы и интереса к данному вопросу. В качестве материала исследования нами были проанализированы две тысячи социальных слоганов на трех языках с плакатов и сайтов.

Социальная реклама – один из эффективных способов воздействия на общественное сознание, который вносит вклад в решение ряда социальных проблем. Социальная реклама и другие разновидности рекламы объединены общей целью – привлечением внимания потенциального реципиента. Достижение данной цели непосредственно зависит от оригинальности слогана: для создания краткого рекламного текста используются разнообразные структурно-семантические и стилистические приемы, среди которых выделяют использование контекстуально трансформированных и нетрансформированных устойчивых выражений (УВ) [Арсентьева 2009; Караулов 2010]. Под устойчивым выражением («set expression») мы понимаем комплекс, состоящий из двух или более слов, сочетание которых составляет единицу с целостным значением [Arnold 1986: 165]. К устойчивым выражениям мы относим фразеологические единицы (ФЕ) и прецедентные тексты (ПТ), поскольку и те, и другие характеризуются устойчивостью или воспроизводимостью и стабильностью. Данная работа посвящена анализу особенностей функционирования УВ в языке социальной рекламы на русском, английском и немецком языках, учитывая стилистические особенности исследуемого текста. Выбор практического материала исследования обусловлен растущей ролью социальной рекламы и интереса к данному вопросу. В качестве материала исследования нами были проанализированы две тысячи социальных слоганов на трех языках с плакатов и сайтов. ФЕ, которые используются в основной, словарной устоявшейся форме, могут функционировать в контексте рекламы без стилистических изменений. «Отсутствие видимых изменений в форме фразеологизмов способствует их быстрому распознаванию носителями языка» [Арсентьева 2009: 11]. Однако несмотря на отсутствие видимых структурных преобразований ФЕ, устоявшееся значение единицы под влиянием контекста может стать окказиональным («instantial use» по определению А. Начисчионе [Naciscione 2010]). В частности, прием «двойной актуализации» может затрагивать семантику ФЕ при отсутствии видимых структурных изменений. Итак, ФЕ в контексте рекламы могут быть реализованы как узуально, так и окказионально. А. В. Кунин в своих исследованиях предложил четыре типа конфигураций, которые образуют фразеологизм и его актуализатор. К первым двум типам относится узуальная конфигурация первой и второй степени. Ко вторым двум разновидностям относится окказиональная конфигурация первой и второй степени [Кунин 2005]. В нашей работе мы подробно остановимся на анализе контекстуально трансформированных и нетрансформированных УВ в слоганах социальной рекламы на трех языках. Рассмотрим прием двойной актуализации в слоганах для социальной рекламы на трех языках: «Ваш ребенок – чистый лист. Кто рядом, тот и заполняет» - слоган для социальной акции в день защиты детей на Тверском бульваре, организованной в 2011 г. [http://sentence.ru]. «Roll up your sleeves» - слоган для социальной кампании, направленной на привлечение внимания к акции донорской сдачи крови, проводимой организацией по оказанию гуманитарной помощи в США «American Red Cross», 1972 г. [http://slogans.de]. В качестве еще одного примера рассмотрим слоган «Wir machen Nägel mit Köpfen» для кузнечного предприятия «Metallhandwerk», 1994 г. [http://slogans.de]. Слоган был разработан для привлечения внимания к социальному проекту, итогом которого стало получение немецкой премии M&T за особые достижения. В результате исследования нами были выделены следующие приемы: узуальное употребление, двойная актуализация, замена компонента, усечение компонентного состава, расширение компонентного состава, фразеологическая аллюзия, повторение структуры ФЕ и конвергенция. При создании слоганов для социальной рекламы в равной степени используются как фразеологические единства, так и фразеологические сращения. Изучение прецедентных текстов показало, что такие единицы количественно превалируют в русском языке.

Нефинитные глагольные формы  в составе аналитических лексем с широкозначным глаголом «приходить» в германских языках

Один из способов словообразования в современных германских языках – формирование аналитических лексем, состоящих из двух слов, одно из которых обладает широкой именной либо глагольной семантикой, не сводимой к полисемии как к сумме частных значений, другое служит для конкретизации этого широкого значения (подробнее см. Плоткин 1989: 199-214). Из примерно десятка широкозначных глаголов, общих для всех германских языков, мы рассматриваем только глагол со значением «приходить», «прибывать», а из его разнообразных «уточнителей» - только нефинитные, именные формы глаголов движения, образующие с основным глаголом аналитические лексемы, соответствующие русским однословным вроде «прилететь», «приплыть», «прискакать».
Вслед за В.Я. Плоткиным мы различаем четыре нефинитные формы – две инфинитивные (маркированную, с частицей - англ. to, нем. zu, сканд. at и немаркированную, без частицы) и две причастные, из которых причастие I английском совпало с отглагольным существительным, породив «инговую форму» (там же: 128-136). 
 Анализ материала словарей показывает, что в большинстве современных германских языков аналитические лексемы указанного типа строятся с использованием форм причастия I; так, во всех континентальных скандинавских языках, например,
швед.: Barnen kom springande hemma ‘дети прибежали домой’(Маслова-Лашанская 1953: 265);
 норв.: Anden kom svømmende til bredden ‘утка подплыла к берег’ (Стеблин-Каменский 1957: 138-139);
 дат.: En sten kom flyvende udefra ‘с улицы влетел камень’ (Новакович 1974: 94). 
То же в английском, в котором «инговая форма» в этом случае выступает в своей причастной ипостаси:
 He came running ‘бегом прибежал’. 
В отличие от этого в голландском и во фризском используется немаркированная форма инфинитива:
 голл.: De ruiter kwam aangaloppern ‘всадник прискакал галопом’ (Миронов 1965: 89);
 фриз.: Hy kaam gau reedriden ‘он примчался на коньках’ (Жлуктенко, Двухжилов 1984: 141; 167).
 Только в немецком такие глаголы образуются с помощью причастия II: Er kam (an)gelaufen, (an)gehumpelt, (an)gekrochen, (an)gewatschelt, (an)getorkelt, (an)geritten. 
 Наконец, четвертая форма - маркированный инфинитив - господствует в нижненемецкой диалектной зоне, где под влиянием верхненемецкой литературной нормы с ним конкурирует причастие II (Grimme 1910: 137); 
т.е. например, He kumet an-to-sleiken = ‘er kommt anzuschleichen’ и
 He kumet an-slieken = ‘er kommt angeschliechen’ (Grimme, там же). 
 Итак, в формировании аналитических лексем указанного типа в германских языках в целом используются все четыре нефинитные глагольные формы, обнаруживающие функциональное тождество. В некоторых диалектах, прежде всего в нижненемецком ареале, отмечено совмещение разных моделей. Вместе с тем, некоторые германские языки вообще не обнаруживают подобного рода аналитических лексем. В качестве примера можно привести два дочерних языка немецкого, представленные в Сибири - язык евреев идиш и язык меннонитов плотдич, которые не используют ни одну из рассматриваемых форм: 
 ид.: di fegələ is arajngəlofn in fenstər ‘птичка влетела в окно’;
плот.: də piət e slum onjəkomə ‘лошадь пришла, хромая’ 
(для языков идиш и плотдич привлекаются данные, полученные нами от носителей этих языков, проживающих в Сибири (январь, 2015 г.) ).

 Библиография
 Жирмунский В.М. Немецкая диалектология. М.-Л., 1956.
 Жлуктенко Ю.А., Двухжилов А.В. Фризский язык. Киев, 1984.
 Маслова-Лашанская С.С. Шведский язык. Л., 1953.
 Миронов С.А. Нидерландский (голландский) язык. М., 1965.
 Новакович А.С. Датский язык. М., 1974.
 Плоткин В.Я. Строй английского языка. М.,1989.
 Стеблин-Каменский М.И. Грамматика норвежского языка. Л., 1957.
 Grimme H. Plattdeutsche Mundarten. Leipzig, 1910.
Словари:
 Норвежско-русский словарь. Сост. Д.А.Аракин. М.,1963.
 Русско-голландский словарь. Сост. Ж.И.Пирот. М.,1951.
 Русско-датский словарь. Сост. Н.И.Крымова и А.Я.Эмзина. М.,1968.
 Шведско-русский словарь. Сост. Д.Э.Миланова. М.,1959.
 Duden Bd.I - Die Rechtschreibung. Mannheim-Wien, 1986.

В настоящее время в описании семантики итеративности акцент смещен с изучения категории вида глагола («у граммемы НСВ нет реализующегося в разных вариантах повторительного значения» (Храковский В. С. ВЯ. 2014.№ 4)) на описание маркеров итеративности - обстоятельств цикличности (каждый день, ежегодно, по праздникам), интервала (редко, часто, регулярно), узитативности (обычно, обыкновенно)). Грамматикализованным способом выражения данного значения являются наречия с семантикой итеративности.
Маркирующие узитативность наречия обычно, обыкновенно, которые относят к группе обстоятельственных и качественно-характеризующих («Толковый словарь служебных частей речи» Т. Ф. Ефремовой), синонимичны постоянно, как всегда. По данным Национального корпуса русского языка, наречия обычно, обыкновенно по частоте употребления в художественном тексте XIX в. уступают своим синонимам, причем наречия с семантикой узитативности оказываются частотными в конце XIX – начале ХХ в., следующий пик приходится на конец ХХ в.
Для прозы 1-ой половины XIX . характерно появление наречий узитативности в контексте рассуждения-обобщения. Например: Тут чорт, подъехавши мелким бесом, подхватил ее под руку и пустился нашептывать на ухо то самое, что обыкновенно нашептывают всему женскому роду. Чудно устроено на нашем свете! Всё, что ни живет в нем, всё силится перенимать и передразнивать один другого (Гоголь. Ночь перед Рождеством). Наречия узитативности выполняют функцию знакомства читателя с обстановкой и действующими лицами, занимая при этом в композиции текста инициальную позицию («введение в ситуацию») или вписаны в текст как контрапункт обычное, стандартное - непредвиденное, неожиданное.
В прозе рубежа XIX-ХХ вв. контексты введения анализируемых наречий представляют не начало генеритивного регистра (Г.А.Золотова), а являются средством отсылки к общепринятому (например: И впервые мне пришло в голову, что, может быть, именно то великое, что обыкновенно называют смертью, заглянуло мне в эту ночь в лицо, и что я впервые встретил ее спокойно и понял так, как должно человеку…(Бунин. Туман)) или характеризуют конкретный персонаж или обстановку (ср.: Принимая больных, он обыкновенно сердится, нетерпеливо стучит палкой о пол и кричит своим неприятным голосом… (Чехов. Ионыч)), т. е. становятся средством не генерализации, а индивидуализации описываемого.
В прозе конца ХХ – начала XIX в. преобладают контексты перволичного нарратива с оценкой конкретных типичных действий самого повествователя или с характеристикой типичных ситуаций, как правило бытовых, например: Их объявлений я обычно не читал. Слишком много их было, и слишком они были дурацкие (Петросян. Дом в котором…); А дальше всё опять было как обычно. (Пелевин В. Синий фонарь).
Особенности функционирования наречий объясняются становлением жанров повести, романа и рассказа, с одной стороны, с другой – связаны с формированием повествовательной формы: перволичного, третьеличного нарратива и свободного косвенного дискурса.

В то время как цель коммуникативного акта определяет адресант, его уместность, а значит, и успешность во многом зависят от адресата, который должен быть лицом, «подходящим» для решения поставленной коммуникативной задачи в заданных условиях общения. Фактически выход на собеседника означает выход на его «понятийное поле», на котором понятия могут группироваться весьма непривычным для адресанта образом и далее реализовываться грамматическими и лексическими категориями, не соответствующими ожиданиям адресанта. Данное положение особенно актуально для ситуации диалектной коммуникации с участием собирателя и информанта, представляющих различные социумы с разной пресуппозицией. Для деревенского мироустройства с его практической направленностью актуальными являются не таксономические представления, а причинно-следственные связи. Соответственно и в речи вместо гипо- и гиперонимических семантических связей на первый план выходят причинные, следственные, целевые, условные синтаксические связи. Так, на вопрос собирателя «Как-то назывались по-разному открытое крыльцо и закрытое?» информант отвечает: «Ну конечно, если дождик идёт, он сухой!» На фоне общей пресуппозиции ещё одной важной задачей того, кто наме­рен предложить собеседнику акт общения, является создание условий для корректной ре­ференции, т.е. соотнесения единицы языка и элемента предметного мира. Референт должен быть корректно представлен и опознан в высказывании. Диалектоноситель любой вопрос собирателя пытается соотнести в первую очередь с конкретным референтом из непосредственно окружающего его предметного мира. Таким образом, вместо обозначения обобщённого десигната, собиратель получает наименования конкретного денотата: «А дойную корову как-нибудь ласково называли?» - «Своем имем». Интересно, что форма ответа информанта зависит и от грамматических связей, валентностей предиката: «А различались как-то дойная корова и недойная корова? – «У дойной коровы вымя, а у недойной ничо, выми нет» - «Нет, ну как о ней говорили?» - «Спасибо ей говорили!» Ситуативность и прагматическое отношение к понятиям проявляется во всех ответах информантов, им важна не каталогизация явлений, а значение для жизни и деятельности человека, что и реализуется в речи не в дефинициях, а в соответствующих целевых конструкциях: «А вы знаете слово такое - леденец? – «Ну и чо эта, для чево?»

В докладе показано, что любой нехудожественный текст содержит имплицитно отраженный в нем образ своего предполагаемого адресата. Основой для выведения этого

Современная лингвистика проявляет большой интерес к изучению функционирования языка как средства общения, особенно когда значительная часть информации передается в неявном виде, что ставит изучение имплицитности в ряд актуальных лингвистических проблем. Одним из аспектов этой проблемы является вопрос об имплицитном отражении в нехудожественных текстах образов их адресатов.
Образ адресата нехудожественного текста в основном представляет собой компонент имплицитного содержания текста. Основой для выведения имплицитно отраженного образа адресата является Принцип Кооперации Г.П.Грайса и вытекающие из него постулаты речевого общения - постулаты категории Количества, категории Качества, категории Отношения и категории Способа. При соблюдении Принципа Кооперации подсознательная осведомленность говорящего и слушающего о постулатах дает им широкие возможности для передачи информации в неявном виде. Однако, с другой стороны, передаваемое адресату на основании постулатов речевого общения количество информации, степень ее аргументированности, наличие или отсутствие показателей связей между частями передаваемого текста и степень объяснения используемых языковых знаков несет имплицитную информацию об адресате. 
С точки зрения коммуникативных намерений его отправителя различают три вида имплицитного содержания: текстовое имплицитное содержание, передача которого отвечает явным коммуникативным намерениям отправителя текста, подтекстовое имплицитное содержание, передача которого входит в скрытые коммуникативные намерения отправителя текста, и притекстовое, которое может быть выведено из текста, хотя его передача и не входила в коммуникативные намерения отправителя текста.
Образ адресата мемуарного текста, как правило, является частью притекстового имплицитного содержания. Например: «Я так и не знаю, в какое отделение меня вызвали на свидание — в третье или четвертое, но у следователя было традиционное в русской литературе отчество — Христофорович. Почему он его не переменил, если работал в литературном секторе? Очевидно, ему нравилось такое совпадение» (Н. Мандельштам). Отправитель текста упоминает отчество следователя — Христофорович и не объясняет, почему он считает его традиционным в русской литературе. Следовательно, текст рассчитан на адресата, которому известно, что такое отчество носил граф Александр Христофорович Бенкендорф, шеф жандармов, который по приказу царя осуществлял надзор за А.С.Пушкиным. Поэтому адресат способен понять, какой смысл вкладывал автор в слово традиционный: представитель власти с отчеством Христофорович осуществляет надзор за опальным поэтом. На основании я постулатов категории Качества автор пишет, не задумываясь об адресате, будучи уверенным, что текст понятен ему.
Напротив, образ адресата рекламного текста является частью подтекстового имплицитного содержания. Например: «Ост. балк. Дер. AL. Ваг. Шкаф. Крыша. Пол. 5186794» (газета «Экстра М»). В этом тексте не расшифровываются сокращенно записанные слова, из чего вытекает, что текст рассчитан на адресата, осведомленного о содержании рекламного рынка и поэтому понимающего зашифрованные символы, которые, судя по всему, означают «Остекление балконов с использованием дерева, алюминия, вагонки. Возможно изготовление шкафов на балконе, крыши над балконом и усовершенствование балконного пола». Кроме того, адресату известны обозначения химических элементов, в частности алюминия. На основании постулатов категории Способа очевидно, что автор не мог составлять данный текст без учета знаний адресата.
Таким образом, можно утверждать, что фактор адресата по-разному относится к коммуникативным намерениям отправителей разных типов нехудожественного текста.

Морфосинтаксическая устроенность предложных единиц со значением противопоставления

В докладе представлены результаты анализа предложных единиц со значением противопоставления с точки зрения их морфосинтаксической устроенности.

Исходя из того положения, что объективная научная картина невозможна без изучения языка во всех его проявлениях, в анализ и описание были включены не только кодифицированные предлоги, отмеченных в словарях, но и значительное количество предложных единиц, не фиксируемых словарями и грамматиками, но по частотности употребления, отнюдь не являющихся случайными, малоупотребительными. Это позволило увидеть системность морфосинтаксической устроенности русских предложных единиц, подойти к пониманию механизмов их функционирования. При анализе морфосинтаксической устроенности предлогов со значением противопоставления учитывались выявленные к настоящему моменту механизмы формирования морфосинтаксической парадигмы, а именно: 1) изменение форм числа базовой предложной единицы: в рамке/в рамках закона; 
2) изменение падежной формы базовой предложной единицы: в ритм/в ритме музыки; 3) введение дополнительного предложного компонента в состав предложной единицы: в дополнение к приказу/в дополнение с приказом.
 4) изменение падежной формы припредложного существительного (вариативность управления предложной единицы): во вред дела/во вред делу. (работы М.В.Всеволодовой ) Для семантической зоны реляционных отношений (в широком понимании) системной оказалась парадигма: предлог + род. п., предлог + дат. п., предлог + к + дат. п., предлог + с + тв. п. В ходе описания предлогов со значением противопоставления было замечено, что слитное/раздельное написание немотивированного предлога, стоящего перед базовой предложной единицей, может влиять на величину синонимико-вариативного ряда (слитное написание уменьшает количество возможных вариантов). 
 Морфосинтаксическая парадигма предлогов со значением противопоставления имеет следующие особенности: 
1. Вариативность формы числа базовой единицы (ср.: в вопросе - в вопросах) в данной группе предлогов не отмечена. 
2. Характерна вариативность форм вин. и предл. падежа базовой предложной единицы. 
 3. Введение экспликатора в постпозицию допускается большинством предлогов и приводит к образованию составных предлогов, управляющих дат. п.: "предлог +к +дат.п." или тв. п.: "предлог + с +тв.п.".Отмечен вариант управляюший род. п.: в противоположность от чего: В противоположность от сандвича бутерброд включает в себя один-единственный кусок хлеба. Предлоги впротив, впротивь, впротиву, в противку, не отмечены в сочетании с постпозитивными экспликаторами. 
4. Учёт вариантов управления падежной формой припредложного существительного позволил выявить следующие виды парадигм: 
 - четырехчленная парадигма "предлог + чего/чему/к чему/с чем" отмечена у большинства предложных единиц; 
 - трёхчленная парадигма представлена в следующих вариантах: а)"предлог + чему/к чему/с чем" без варианта с род.п. отмечена у предложных единиц в противопоставление/в противопоставлении; б) "предлог + чего/к чему/с чем" без варианта с дат.п. отмечена у предлога в противоходе. 
 - двухчленная парадигма отмечена в следующих вариантах: а) "предлог + чего/чему" у предлогов впротив, впротиву; б) "предлог + к чему/с чем" у предлогов в противостоянии, в контрасте. 
- предлоги, управляющие только одной формой падежа: в противовесе чему, впротивь чему, впротивку/в противку, визави с кем-чем, в разрезе с чем. 
5. У предложных единиц в противопоожность/впротивоположность, в противность/ впротивность величина синонимико-вариативного ряда реализаций отличается при раздельном и слитном написании предлога в препозиции. При слитном написании синонимико-вариативный ряд уменьшается. Впротивоположность не имеет вариант управления род. п.; впротивность - не имеет вариант с "предлог + к чему/с чем".

Исследование посвящено малоизученным вопросам функционирования деепричастного оборота в заглавии художественных произведений. Редкая для данной глагольной формы позиция заголовка раскрывает семантический и грамматический потенциал деепричастия, на базе которого создаются различные структурно-семантические типы названий. Не содержащее прямой авторской оценки, заглавие с деепричастием, в большинстве случаев, относится к агентивному типу и манифестирует либо тему, либо идею произведения.

Получивший в 2006 году Гран-при «Кинотавра» фильм режиссера К. Серебренникова «Изображая жертву» не только актуализировал интерес широкой публики к творчеству братьев Пресняковых (в частности, к одноименной пьесе, к тому времени уже успешно шедшей в МХТ им. Чехова и положенной авторами в основу киносценария), но и вызвал неоднозначную реакцию профессиональных критиков и драматургов. Репрезентированное деепричастным оборотом заглавие пьесы Пресняковых явно выделяется на фоне «классических», традиционных заголовков, ориентированных в большинстве случаев на логическое суждение. В семитомной «Истории русского драматического театра» (М., 1977–1987), содержащей репертуарную сводку «от истоков до 1917 года», мы обнаружили только семь заглавий с деепричастием, причем все они являются устойчивыми, фразеологизированными высказываниями («Что имеем, не храним, потерявши – плачем» С.П. Соловьева; «Очертя голову» А.И. Пальма; «Осмеянный ревнивец, или Не спросясь броду, не надо соваться в воду» П.Г. Григорьева). Среди 107963 названий, включенных в семитомный «Указатель заглавий произведений художественной литературы» 1801–1975 годов (М., 1985–1995), изданных на территории России, только 111 наименований содержат деепричастные формы. Из них, исключая сборники стихотворений, рассказов и фельетонов, всего 42 – названия отдельных произведений художественной литературы (12 – драматических). С точки зрения структурно-семантической классификации заглавия с включенным в их состав деепричастием являют собой разнообразные конструкции – от одиночных деепричастий до цельных, законченных высказываний субъектно-предикатного типа («Смеясь и плача» А.А. Иванова; «Входя в этот дом» М.Ф. Сторожевой; «Гореть, не сгорая» А.К. Чепижного; «Не узнав горя, не узнаешь и радости» В. Андрианова; «Уходя, оглянись» Э.Я. Володарского; «Деревья умирают, стоя» А. Касоны). Крайне редко деепричастие встречается в названиях оригинальных русских фильмов. При этом существует своеобразная традиция перевода заглавий некоторых зарубежных фильмов на русский язык («Пролетая над гнездом кукушки» М. Формана, «Изображая бога» Э. Уилсона, «Рассекая волны» Л. фон Триера и др.) И ее, по-видимому, учитывали Пресняковы, называя свою пьесу. Неслучайно она наделена «двойным», калькированным заголовочным комплексом, сочетающим русский и английский варианты заглавия: «Изображая жертву» (Playing the Victim). Лишенное глагола, деепричастие как будто наименее самостоятельно среди синонимичных структур – отглагольных существительных, придаточных предложений, конструкций с причастием и инфинитивом. В силу своей особой природы оно формирует пониженную в ранге пропозицию и не равно суждению. И хотя изолированное употребление деепричастного оборота возможно в конструкциях экспрессивного синтаксиса, однако связь с основным действием и субъектом сохраняется. Позиция заглавия максимально удаляет деепричастие от матричного глагола, в результате чего нейтрализуются, разрушаются таксисные отношения, а деепричастие адъективируется. Именно в заголовочном комплексе деепричастие (деепричастный оборот) не требует смысловой и грамматической опоры, но, став единицей самодостаточной, семантически емкой, приобретает номинативно-коммуникативный статус. Деепричастный оборот (деепричастие) в позиции заголовка позволяет передать максимально сконцентрированное, семантически насыщенное действие, спроецированное на основной текст. Такое заглавие не содержит прямой авторской оценки. В большинстве случаев оно аккумулирует либо тему, либо идею произведения.

Действительные причастия будущего времени как грамматическая инновация

На протяжении длительного времени формы типа сделающий, прочитающий, напишущий, придущий, заинтересующийся и подобные вызывают дискуссии среди лингвистов. Отечественные писатели и поэты (Н. Гоголь, А. Писемский, 
 С. Аксаков, Н. Рерих, В. Шершеневич, К. Паустовский, Ю. Нагибин, 
 О. Седакова, Ф. Кривин) изредка использовали необычные глагольно-именные формы в своих произведениях, однако все изданные в ХХ веке академические грамматики считают указанные выше образования единичными и ненормативными. В начале XXI века в связи с развитием Интернет-технологий, ослаблением цензуры, действием законов аналогии и экономии речевых средств количество примеров образования и употребления в речи действительных причастий будущего времени значительно возросло. Описываемые словоформы, как показало проведённое исследование, образуются обычно с помощью суффиксов -ущ- (-ющ-), 
 -ащ- (-ящ-) от основы настоящего / будущего времени глаголов совершенного вида четырёх продуктивных классов (по классификации В.В. Виноградова), стилистически нейтральных, общеупотребительных, чаще всего обозначающих физические или ментальные действия. Чаще всего причастия будущего времени употребляются в публицистических текстах рекламного и информационного (новостного) характера, представленных на сайтах электронных средств массовой информации, например: Минувшей ночью на Солнце произошла первая большая вспышка, с которой связан значительный выброс солнечного вещества, достигнущий Земли, в воскресенье или понедельник, сообщил в пятницу завлабораторией ИЗМИРАН Анатолий Белов (www.pravda.ru/news/science/02-12-2005/69485-0). Исследуемые формы встречаются также в виртуальных научных текстах, например: Редакторская статья номера затрагивает вопрос, наверняка заинтересующий отечественного анестезиолога: адьюванты при проведении каудальной анестезии у детей (www.rusanesth.com). Как показывают наблюдения, многие носители языка, в том числе люди, имеющие или получающие высшее образование, не воспринимают такие формы как аномальное явление в русском языке, что свидетельствует о их высоком потенциале адаптации в грамматической системе языка. Считавшиеся долгое время потенциальными, формы причастий будущего времени под влиянием экстралингвистических факторов и действующих в языке законов постепенно становятся реальными, стремятся к нормализации и закреплению в системе русского глагольного формообразования.

Вопрос о судьбе гласных [и] и [ы] продолжает привлекать внимание исследователей с точки зрения определения причин перехода начального [и>ы]. Еще А.Х. Востоков появление [ы] (въ иныхъ ― выныхъ) объяснял слиянием двух гласных на стыке слов. Г.П. Павский отстаивал теорию еров как придыхательных звуков, П.И. Житецкий указал на особую роль звука ъ, который давал гласному более твердое произношение, предохраняя его от смешения с йотированным i. Я.К. Грот объяснил сохранение ера в произношении физиологической необходимостью. А.И. Томсон переход [и>ы] связал с дифтонгическим характером [ы], но не объяснил, почему такое слияние не происходило раньше, что сдерживало процесс изменения [и>ы]. М.А. Колосов, критикуя взгляды Г.П. Павского и П.И. Житецкого, считал, что формы обыграть, сыграть развились из форм, в которых редуцированный уже исчез, то есть не из объ+играть, съ+искать, а из об+играть, с+искать. Этой точке зрения будет придерживаться А.А. Шахматов, который объяснил написания в ыстобъкy, в ыную землю, в ынъ законъ, с ыгyменом, без ысправы тем, что при встрече конечной твердой согласной одного слова с гласною и в начале следующего слова смягчение согласной сдерживается аналогией. Однако мог ли принцип аналогии служить сдерживающим фактором сохранения твердости согласного при слиянии его с гласным переднего ряда? В XIX в. возникшие написания с буквой ы не приветствовались, Г.П. Павский отмечал, что такой образ писания (сыщу, сызнова, розыск, обыск) нельзя назвать правописанием. В современной орфографии написание ы (розыгрыш, сыграть, отыскать) стало нормой, но П.Я. Черных подчеркивал, что условия такого изменения еще не выяснены. Точное осмысление этому явлению дал С.С. Высотский, указавший, что с помощью смычно-гортанного согласного разъединяются сочетания некоторых звуков при возможных проявлениях сандхи во[ты]менно и (где между эксплозивным [т] и [и] оказывается «прокладка» ― смычно-гортанный согласный). В дальнейшем в исследованиях И.Г. Добродомова было выдвинуто положение о том, что гласный переднего ряда может сдвигаться назад [и>ы] под влиянием гортанного смычного согласного. И.Г. Добродомов и Е.А. Щербакова определили механизм перехода [и>ы] в условиях современного русского языка. Возникает вопрос о переходе начального [и>ы] в истории русского языка. Следует учитывать тот факт, что утрата конечных редуцированных не была абсолютной. В полном стиле произношения на стыке слов на месте слабых редуцированных сохранялись их следы в виде гортанной смычки, благодаря которой осуществлялось разграничение форм типа предъ[]идущий, съ[]играть. Гортанный смычный согласный на стыке слов и морфем предохранял как предшествующий согласный, так и последующий гласный от изменений. С падением редуцированных изменение в оформлении звукового потока привело к слиянию гортанного смычного согласного с [и], который передвинул передний гласный в непередний ряд [и>ы: вынýjу], поэтому согласный предлога-приставки сохранил свое качество (а не под влиянием фактора аналогии, по А.А. Шахматову). Так возникло слитное произношение соседствующих звуков, при отсутствии гортанного смычного согласного необходимость в использовании на письме еров отпадает съиграть → сыграть. Таким образом, падение редуцированных гласных приводит к возникновению двух типов произношения: в тщательной речи сохраняется на месте утраченного редуцированного гортанный смычный согласный, который не допускает переход [и] в [ы] (изъ избы), а написание ера служит знаком пограничного сигнала. При беглом (слитном, без паузы) произношении соседних слов гортанный смычный ассимилируется с гласным переднего ряда, сдвигает его назад, так в русском языке появляется [ы] на месте [и] в формах ― в [ы]ную, человек [ы]звестный, тут [ы]зъян, из [ы]збы, горох [ы] пшеницу, под[ы]скать и др. В приставочных образованиях [ы] закрепляется на письме.

ТАГАШЕВЫЙ и БЕРГЪ: К вопросу об устной составляющей в бытовании гапаксов-библеизмов в славяно-русской книжности

В докладе будут рассмотрены два случая того, как восприятие средневековым писцом на слух редких слов может свидетельствовать об их произношении. Так, только слуховой ошибкой можно объяснить появление в книге «Кааф» (переводах из вопрос-ответных толкований на ветхозаветные книги) формы «бергъ». В славяно-русских Пятикнижиях, правленных по Масоретскому тексту, также только к особенностям произношения восходят прилагательные с др.-евр. корнем «тагаш-» («táḥaš»), причём «г» на месте «хета» исключает в качестве источника выходцев из Восточной Европы, которые бы транслитерировали его как «тахаш-».

В докладе предполагается рассмотреть два отдельных случая того, как восприятие средневековым писцом на слух редких слов может свидетельствовать об их реальном произношении. Так, только слуховой ошибкой можно объяснить появление в славяно-русской книге «Кааф» (переводах из вопрос-ответных толкований на ветхозаветные книги преимущественно Феодорита Кирского) формы «бергъ», соответствующей греческому «χίδρα» (Лев 23:14): «Что есть праженъ новыхъ бергъ да не ясть» (греч. «Τί ἐστι, ʿΠεφρυγμένα νέα χίδρα οὐ φάγεσθε», ср. в тексте Септуагинты: «πεφρυγμένα χίδρα νέα οὐ φάγεσθε»). Форма «бергъ» содержится во всех трёх известных списках «Каафа»: 1) в Кашинском Каафе — ГИМ, Муз. 4034, 1414/1415 г.; 2) в РГБ, Волок. 432, нач. XVI в.; 3) в РГБ, МДА-I 215, XVI в. Исходной для неё была, конечно, форма «пьргъ» — от «пьрга» ‘жареные (или сушёные) хлебные зёрна’ (см. Срезневский 2: 895–896), которую находим во многих южнославянских списках Восьмикнижия (напр., РГБ Григ. 1 1523–1543 гг., Сев. 1 XV в., Рум. 29 1537 г., ГИМ Барс. 3 XV в.), причём в ю.-слав. орфографии («прьгы» в сербских списках, «пръгы» и «прѫгы» в болгарских), тогда как в русских находим только «прягы» — от «пряга» (см. Срезневский 2: 1716, а также испорченные формы «прага» и «прока» — там же: 1362, 1533).
В славяно-русских Пятикнижиях, правленных по еврейскому Масоретскому тексту, также только особенностями произношения можно объяснить прилагательные с древнееврейским корнем «тагаш-» («táḥaš», Числ 4), причём «г» на месте «хета» исключает в качестве устного источника выходцев из еврейской диаспоры Восточной Европы, которые бы транслитерировали его как «тахаш-» (слова с этим корнем попали в 29-й выпуск «Словаря русского языка XI–XVII вв.», им также посвящена целая статья: Krivko R. Tagaš in der russischen historischen Lexikographie und Etymologie // I. Podtergera (Hrsg.). Schnittpunkt Slavistik. Ost und West im wissenschaftlichen Dialog. Festgabe für Helmut Keipert zum 70. Geburtstag. Teil 3: Vom Wort zum Text. Bonn, 2012. S. 59–68). Учитывая, что русское церковнославянское «г» было фрикативным, подобный способ передачи еврейского «хета» мог говорить о происхождении носителя подобного произношения из Западной Европы, из Рейнского региона, где евреев называли «bney hes» (буквально ‘сыны hеса’, т. е. народ, произносящий «хет» как [h]), тогда как евреев Восточной Европы, из Подунавья, называли «bney khes», поскольку они произносили «хет» как [х] (данная изоглосса хорошо известна из источников по крайней мере с XV в.). Кроме того, нельзя исключать и графическую путаницу между «хетом» (ח) и «heем» (ה).
Наличие подобных гебраизмов в славяно-русских Пятикнижиях, правленных по Масоретскому тексту (нами написание с корнем «тагаш-» проверено по спискам РНБ Солов. 74/74, Кир.-Бел. 2/7, РГБ Волок. 8, Егор. 648, Тих. 453), может довольно точно диагностировать происхождение носителей соответствующей устной традиции и датировать её влияние на славянскую Библию, однако точным выводам препятствует практически полная неизученность этих списков с точки зрения их языка и текстологии.

В докладе рассматривается история формирования и развития трех наиболее активных способов современного русского словопроизводства: сращения, включения и субстантивация. Устанавливаются общие особенности этих способов: производящей базой являются синтаксические словосочетания, при словопроизводстве участвуют разные типы компрессии, все они (за исключением некоторых типов включения) относятся к безморфемным способам словообразования, значения производных образований тождественны значению производящего словосочетания и др. Дается типология данных способов.

В докладе рассматривается история формирования и развития трех наиболее активных способов современного русского словопроизводства: сращения, включения и субстантивация. Устанавливаются общие особенности этих способов: производящей базой являются синтаксические словосочетания, при словопроизводстве участвуют разные типы компрессии, все они (за исключением некоторых типов включения) относятся к безморфемным способам словообразования, значения производных образований тождественны значению производящего словосочетания и др. Дается типология данных способов. Показано, что субстантивация является одним из видов безморфемного включения.

Проблема датировки древнерусских рукописей XII в.: роль палеографических и языковых данных (на материале рукописей РНБ Погод. 11 и Соф. 32)

В почерках рукописей из собрания РНБ Погод. 11 (евангелие апракос) и Соф. 32 (апостол апракос) обнаруживаются архаичные палеографические черты, свойственные древнерусским рукописям XI — начала XII вв. При этом языковые данные не позволяют рассматривать эти рукописи как принадлежащие к одному периоду: Соф. 32 свойственны некоторые более поздние фонетические черты. В докладе обсуждаются сложности в датировке рукописей, связанные с подобным несоответствием данных палеографии и языка.

Рукописи Погод. 11 и Соф. 32 не имеют на настоящее время единой, подтверждённой всесторонним лингвистическим анализом датировки. Палеографические данные Соф. 32, исследованные Е. В. Ухановой, позволили ей при традиционной датировке рукописи рубежом XII-XIII вв. передатировать апостол на век раньше. Для Погод. 11 Н. Н. Дурново предлагал датировку начало XII в., Н. М. Каринский - XII в., а Е. Э. Гранстрем и Л. П. Жуковская - рубеж XII-XIII вв. 
Ранней датировке обеих рукописей не противоречат их палеографические данные. В них отмечены буквы: ять, вписанный в строку с перекладиной ниже верхнего края строки, омега с высокой серединой, использование юса большого йотированного. В Погод. 11 также отмечено начертание буквы пси в форме креста. 
Рассмотрение языковых данных рукописей не подтверждает возможность отнесения обеих рукописей к одному и тому же периоду. Язык евангелия вполне соответствует архаичной палеографии рукописи. Наиболее показательно употребление букв редуцированных: регулярны написания с редуцированным основ вьс-, дъв-, къто, къниг-, къняз-, в суффиксе -ьн- после сонорных, в приставках в основах сътвор-, съмотр-. Единичные прояснения редуцированных в книжных лексемах и смешение ъ/ь обусловлены написаниями южнославянского антиграфа. Можно отметить преобладание нестяжённых форм прилагательных и причастий (кроме формы РП ед.), употребление форм простого аориста, свидетельствующее об архаичном западно-болгарском протографе. Показательно отсутствие морфологических инноваций в тексте Погод. 11.
В рукописи Соф. 32, напротив, наблюдаются инновации. В почерке первого писца (лл. 1-16) рефлексы сочетаний типа TЪRT в 40% случаев отмечены написания с прояснением редуциованного. Ещё А. А. Шахматов указывал, что написания с прояснением в этой позиции нельзя относить на счёт влияния южнославянских написаний. Кроме того, отмечено 14 примеров замены е на ять в позиции перед слогом с редуцированным, т. е. очевидные случаи "нового ятя". У второго писца рукописи (лл. 17-24) более консервативные орфографические установки, однако в его тексте есть пример инновационной флексии существительного - в РП ед. лексемы с двухсложной основой *о-склонения по *u-склонению, что является редкостью для XII в. в целом: по чьтении же за/коноу и пр(о)р(о)къ 19в. Указанные черты свидетельствуют о Соф. 32 как о рукописи второй половины XII в.
Сопоставительное рассмотрение рукописей Погод. 11 и Соф. 32 показывает недостаточность применения только палеографического критерия при уточнении датировки рукописей XII в.

В докладе описываются языковые инновации в переводах XIV в., дается их характеристика, а также делаются обобщения относительно изменения норм церковнославянского языка данного периода

XIV столетие – период расцвета славянской книжности. В это время у южных славян и на Афоне делается масса новых переводов с греческого языка и редактируется весь корпус богослужебных книг по современным греческим оригиналам. Корпус переводных произведений, пришедший на Русь в конце XIV в., имел исключительное значение для восточнославянской письменности. По данным А.А. Турилова, это весьма внушительный список произведений церковной литературы: богослужебные тексты, толкования Св. Писания и патристики, богословские и полемические сочинения, канонические и юридические памятники. В данном сообщении дается перечень и характеристика инноваций в языке некоторых переводных произведений, получивших широкое распространение на Руси. Это Устав Божественной службы патриарха Филофея Коккина и три православные литургии (Иоанна Златоуста, Василия Великого, Преждеосвященных Даров), Тактикон Никона Черногорца, Киприановская редакция Лествицы и Псалтыри, Творения Дионисия Ареопагита, различные переводы Иерусалимского устава и Евхологий Великой церкви. Язык всех этих переводов содержит немалое число особенностей, которые в предшествующей переводческой традиции не употреблялись или использовались на периферии языковой нормы. Такими инновациями мы считаем следующие: Употребление ради как предлога Употребление перфектной формы вместо аористной во 2 лице ед. числа Употребление энклитической формы ти, си в качестве притяжательного местоимения Употребление местоимения тъ, та, то в качестве личного Замена двойственного числа множественным Употребление окончания –ъми в Тв. мн. у существительных на -ение Употребление запретительного конъюнктива Употребление местоимений иже и еже как калек греческих артиклей Использование различных инфинитивных калек: во еже + инф., по еже + инф., внегда + инф., за еже + инф., къ еже + инф. и под. Все выделенные нами инновации в разной степени употребляются в указанных переводах. Набор инновационных признаков может зависеть от времени создания памятника. Так, наиболее ранняя инновация, зафиксированная в Норовской Псалтыри - это предлог ради. Замена двойственного числа множественным является наиболее поздней, многие переводы XIV в. ее не содержат. В меньшей степени, как не странно, объем инноваций зависит от переводческой школы. Так, инновации, которые исследователи традиционно связывали с Тырновской книжной школой, встречаются в сербском переводе старца Исайи и отсутствуют в некоторых произведениях Евфимия Тырновского. При описании инноваций в переводах и редакциях XIV в. целесообразней, на наш взгляд, оперировать теми же критериями, которые в свое время предложила М. Г. Гальченко для описания инноваций в орфографии русских рукописей XIV-XV вв.: минимальный, средний и максимальный набор орфографических инноваций, использующийся в конкретной рукописи[1][2]. По аналогии можно выделить максимальный, средний и минимальный набор грамматических и синтаксических инноваций XIV в., отраженных в конкретном переводе. Выявление минимального и максимального наборов инновационных параметров, датировка и локализация текстов, их содержащих, как нам представляется, сможет в будущем привести к систематизации норм церковнославянского языка XIV века – времени, когда начинается новый этап в его истории. 
 [1] Турилов А.А. Южнославянские переводы XIV-XV вв. и корпус переводных текстов на Руси (к 110-летию выхода в свет труда А.И. Соболевского) // Межславянские культурные связи эпохи средневековья и источниковедение истории и культуры славян. М., 2012. С. 556-583. [2]Гальченко М.Г. Второе южнославянское влияние в древнерусской книжности (Графико-орфографические признаки второго южнославянского влияния и хронология их появления в древнерусских рукописях конца XIV – первой половины XV в.) – М. Г. Гальченко. Книжная культура. Книгописание. Надписи на иконах Древней Руси. Избранные работы. М.- СПб., 2001. С. 376-382.

Соотношение времени и вида кратких действительных причастий в языке переводного «Жития Николая Мирликийского» (по спискам XV–XVI вв.)

В докладе рассматриваются закономерности употребления различных временных и видовых форм кратких действительных причастий именительного падежа с учетом переводного характера исследуемого текста. Анализ форм причастий в греческом оригинале, соответствующих причастиям в славянском переводе, свидетельствует о том, что выбор временных форм причастий чаще всего соответствует грамматическим тенденциям, свойственным для древнерусского языка XIV–XV вв. При этом видовая принадлежность глаголов, служащих формообразующей базой исследуемых причастий, почти всегда соответствует их временной характеристике.

«Житие Николая Мирликийского», составленное Симеоном Метафрастом в конце X века, было известно на Руси в нескольких переводах. Самый ранний, южнославянский перевод, был выполнен с греческого источника, вероятно, не позднее XIII века (К. Иванова). Славянский перевод «Жития» (далее ЖНМ), по мнению ряда исследователей (П. О. Потапов, А. И. Пономарев, Д. Кенанов), буквально следует греческому оригиналу. В данной ситуации отступления от греческого текста вызывают особый интерес. Исследование видо-временных форм причастий в нашем исследовании основано на анализе 206 единиц, а также ряда разночтений, обнаруженных в списках XV–XVI вв. В отборе участвовали только причастия, использованные в функции «второстепенного сказуемого». Наиболее распространенная позиция причастия - в препозиции к финитной форме глагола. При этом в препозиции к глаголу преобладают причастия прошедшего времени, в то время как в постпозиции чаще употребляются причастия настоящего времени. При сравнении причастных форм в славянском переводе и в греческом оригинале были обнаружены разночтения, которые последовательно реализуют 2 тенденции: к замене личных форм глагола в наст. вр. причастиями прош. вр., а также к замене аориста причастиями прош. вр. Данные различных списков, которые в основном совпадают, свидетельствуют о редких случаях замен аориста причастиями прош. вр. и наоборот. Указанные тенденции заслуживают отдельного рассмотрения, однако с точки зрения переводческой техники важно то, что они демонстрируют проявление в славянском переводе языковых процессов, свойственных для языка перевода. Так, выявленное распределение временных форм причастий наблюдается в памятниках древнерусского языка XIV–XV вв. (Б. В. Кунавин, Л. Р. Абдулхакова). Связано оно с реализацией временной семантики: препозитивные причастия прош. вр. чаще всего обозначают действие, предшествующее действию глагола-сказуемого, причастия наст. вр. обозначают действие, одновременное с действием глагола-сказуемого, либо обстоятельство действия. В тексте ЖНМ аналогичная семантическая характеристика времен у причастий подчеркивается тем, что причастия прош. вр. обычно характеризуют последовательность действий, формируя сюжет. В то же время причастия наст. вр. используются для описания состояния, интеллектуальной деятельности либо действий, связанных с осуществлением религиозно-нравственных установок. Особый интерес вызывает также видовая принадлежность глаголов, служащих формообразующей базой исследуемых причастий. В отношении большинства исследуемых причастий проявляется тенденция к образованию форм прош. вр. от глаголов сов. вида, форм наст. вр. от глаголов несов. вида. Примечательно, что редкие разночтения, за исключением 2 случаев, не нарушают данной закономерности. Указанное соотношение вида и времени причастных форм также было свойственно древнерусскому языку XIV–XV вв. Рассмотренные факты позволяют сделать вывод о том, что выбор видо-временных форм причастий (в функции «второстепенного сказуемого») в славянском переводе «Жития Николая Мирликийского» происходит под влиянием грамматической семантики, характерной для языка перевода.

Синтаксис сочетаний с ТАК(О) и ТАК(ЫИ)/ТАКАВ в древнерусском и древнесербском языках

В современных славянских языках сформировался различный механизм морфологического маркирования «признака признака» (ср. совр. рус. медленная ходьба, но не *ходьба медленно, последнее характерно, в частности, для современного болгарского или польского синтаксиса). На первый взгляд, названное различие касается подчинительных связей так называемых Nomina Actionis и речь идёт о сохранении или, наоборот, изменении (иногда чисто техническом, т.е. выражающемся лишь на морфологическом уровне) синтаксических свойств производящего глагола. Однако список подобных случаев значительно расширяется при обращении к сочетаемостным свойствам местоименных лексем такъ и такой/такыи/такав, вступающих в качестве зависимых компонентов словосочетания в синтаксическую связь с прилагательными или целыми словосочетаниями, содержащими прилагательное. Например, в современных русском и сербском языках прослеживается очевидное различие в анафорическом маркировании ранее названного признака: На тако неуjедињену Србиjу краjем XIV века напали су Турци, в русском переводе мы вынуждены употребить вместо наречия тако местоимение такую: Именно на такую, необъединённую Сербию в конце XIV века напали турки. 
Анализ синтаксического употребления местоименного наречия такъ и местоимения такыи/такав в структуре простого предложения в древнерусских и древнесербских памятниках письменности позволил прийти к следующим выводам. 
1. Как связь согласование, так и связь примыкание в рассматриваемых контекстах являются слабыми синтаксическими связями, существующими в условиях паратактического синтаксиса, предполагающего отсутствие выработанных средств грамматического подчинения при логическом подчинении компонентов словосочетания; именно при маркировании слабых синтаксических связей наблюдаются наиболее существенные расхождения в славянских языках. 
2. В древнерусском языке, так же как и в древнесербском, может наблюдаться формальная рассогласованность компонентов простого предложения как при катафорическом употреблении местоимений, так и при анафорическом. 
3. В древнерусском языке чем древнее памятник, тем выше вероятность связи соположения компонентов при отсутствии их формального уподобления. Ср.: Прокопьево слово такъ: оу которыи день вы боудЬте готови, я с вами готовъ буду (Грамота рижан, XII век); Такъ бо есть ихъ обычаи (Летописец Переяславля Суздальского, XV век). Первый случай в «Материалах для словаря древнерусского языка…» И.И. Срезневского дан в статье, посвященной наречию такъ, второй – в словарной статье для такыи. В древнесербском языке связь примыкание сохраняет господствующее положение перед согласованием: I za toj,tako više rečeno učinjenje i objetovanje sina mi,Kneza Vladislava...primam i primih milostivo i pravo i dobrovoljno k sebi opet Kneza Vladislava,za pravoga i ljubimoga sina,i za pravoga brata sina mi Vlatka (Povelja Hercega Stjepana Vukčića Kosača, 19.jula 1453 g.), A sazida i crkvu veliku tako… (Житија и житељства краљева и царева српских, XV в.).

Азбуковник Шестого типа: редакция 1666 г. (РНБ, собрание М.П. Погодина, № 1651)

Рукописный словарь XVII в. из РНБ, собрание М. П. Погодина, № 1651 относится к азбуковникам Шестого типа (по классификации Л. С. Ковтун). Словарные статьи упорядочены в нем не традиционным образом: по предполагаемому языку-источнику толкуемого слова. В докладе предполагается рассмотреть состав словника, особенности толкований, структурные особенности словаря, а также принципы, на которые мог ориентироваться составитель при распределении лексических единиц.

Азбуковники — это рукописные словари, возникшие в XVI в. на основе глоссариев к переводным текстам, пояснений малопонятных слов, святоотеческих толкований к текстам Священного Писания. В XVII в. они получили наибольшее распространение, именно тогда были созданы основные типы этого жанра лексикографии. Само название лексикографических компиляций — азбуковники, или алфавиты, — подразумевает азбучный порядок расположения статей: они упорядочены по первой букве. Внутри буквенных разделов могло быть дальнейшее разделение материала — с учетом следующей гласной, по тематическим группам.
 Принцип организации статей в азбуковнике из РНБ, собрание М.П.Погодина, № 1651 (далее Погод. 1651), созданном в 1666 г., можно назвать этимологическим. Более 1800 статей внутри буквенных подразделов распределены по языкам-источникам. Вначале толкуются слова греческого происхождения (название подразделов — греческая или еллинская рѣчь), затем латинского (латинская или римская рѣчь), древнееврейского (еврейская или жидовская рѣчь), татарского (татарская или турская рѣчь), арамейского (сирская рѣчь), церковнославянского (сербская или болгарская рѣчь), чешского (чешская рѣчь), древнеегипетского (египетская рѣчь, единственное слово — фараонъ). Ряд слов из Александрии (балшема, роггосура, рефандарь) помещены в подраздел ефиопская, индѣиская и арабская рѣчь, из творений Епифания Кипрского (щудъ, щудми и др.) — кипрская рѣчь.
 На сегодняшний день рукопись Погод. 1651 является единственным азбуковником, где статьи организованы подобным образом. Можно предположить, что написана она была в южнорусских землях, об этом свидетельствуют такие фонетические особенности как аканье (лаханя, полтары, пакасти; гиперкорректные богряница, борашикъ, копуста), яканье (весяляся, тлятворно, имянуется), иканье (круживо). Год создания рукописи указан в конце предисловия, он подтверждается анализом филиграней. Формат рукописи — в восьмерку; почерк небрежный, в тексте множество описок, ошибок, пропусков.
 По составу словника лексикографическая компиляция довольно схожа с азбуковниками Шестого типа по классификации Л.С.Ковтун, в связи с чем, по-видимому, и была отнесена исследовательницей к данной группе. Однако необходимо отметить, что в Погод. 1651 наблюдаются довольно значительные изменения в словнике и толкованиях, а главное отличие состоит в перегруппировке словарных статей в соответствии с языками-источниками, что является, на наш взгляд, существенным новаторством в лексикографической практике того времени.
 Следование этимологическому принципу при организации статей было нелегкой задачей. Языковая помета в азбуковниках стояла далеко не над всеми толкуемыми единицами. Как пишет составитель в предисловии азбуковника Шестого типа РНБ Q.XVI.7, «не зазрите же ми яко в буквенницѣ семъ не всякую рѣчь обявих коего есть кояждо языка ихъ, понеже бо якоже в писанiих тыя обрѣтохъ толкованы, тако и написах их, не смѣя что каково к ним собою приложити». Составитель Погод. 1651 должен был обладать достаточной смелостью, чтобы взять на себя ответственность в определении языка-источника. Ошибки в этом, конечно, были неизбежны. Так, асписъ (от греч. ἀσπίς ‘ядовитая змея’) отнесено к словам латинского происхождения, блюзнирство (вероятно, от старопольского bluźnierstwo ‘богохульство’) — к татарским, церковнославянские верхуща, всеплодие, витание — к еврейским (в Q.VI.7 все эти лексемы не имеют языковой пометы). Некоторые ошибки были обусловлены влиянием одного из азбуковников Шестого типа, текст которого был взят за основу. К примеру, имя Агафия (от греч. ἀγαθός ‘хороший, добрый’) определено как латинское, а виссонъ (от гре . βύσσον ‘тонкий лен’) — как древнееврейское (аналогичные языковые пометы можно найти в Q.XVI.7). В буквенных разделах Д, Е, Ж, З, И, К, Л, М распределение по языкам-источникам не было произведено. Все это, однако, не уменьшает ценности нового подхода к лексикографическому материалу.

Терминология наследственного права Древней Руси: договоры Руси с Византией — Русская Правда — церковные регуляторы права

Терминология наследственного права в договорах представлены тремя тематическими группами: общее обозначение наследства, обозначение наследников, обозначение завещания. 
Не обнаруживается жесткой дистрибуции в употреблении терминообозначений наследства Русской Правды задница и домъ, используемых, например, и в Мериле Праведном аще ли закωньная часть ѥсть яко до чтвера дѣтии ·г͂·юю часть задницѧ, и в Законе Судном людям аще ѥсть поручникъ ω собѣ самъ сѧ творѧ приимъ строя домъ ѹмршаго ти что погубить то возьметь на судищи казнь. Специальное обозначение доли наследства часть присутствует и в Русской Правде, и в церковноправовых регуляторах, например, в Уставе Студийском чьстьныихъ же мѹжии <…> чѧсть своѥго притѧжѧния движимаго и недвижимаго обрѧдѧть своимь люблениѥмь. При этом в Русской Правде термин употреблен только в этом значении, а, например, в Законе Судном людям, как и в договоре князя Олега 911 г., и для общего обозначения имущества: да аще хощеть дарити ω(т) своѥя части … то дарить. достоиною частью. 
 В обозначении наследников обнаруживаются дериваты корня *bliž- во всех трех группах источников: кто им ближии / ближни / ближнии / ближеи / ближники / ближе будеть (Русская Правда), сродницы призываютьсѧ в наслѣдьѥ иже степенемь ѹбо ближе (Кормчая Рязанская), яко не достоить еп(с)пѹ братѹ ли снови ли иномѹ ближицѣ (Кормчая Ефремовская), ли не будеть братья ближнии наслѣдують ли ни ближникъ будеть ѥсть же жена ѹмершагω; аще ли ни дѣда ни бабы ни ѥдиндинагω ωцѧ ни ѥдиноя мтре братья не будеть ѹмершему тогда ωт иногω рода братья на наслѣдье да наступѧть ли не будеть братья ближнии наслѣдують (Мерило праведное). Анализ дискуссионного и в аспекте семантики, и в аспекте ресурсов калькирования терминосочетания договора 911 г. малые / милые ближние / ближики / ближники позволяет сделать некоторые уточнения: термин-гапакс не только Повести временных лет, но и всего корпуса древнерусских текстов, цитируемых в лексикографических источниках, имеет варианты малые / милые ближние / ближики, вариант ближники представляет позднее образование; независимо от варианта адъектива оба термина с большой долей вероятности имеют общее значение ‘ближайшие родственники’; судя по употреблению компонентов малый / милый в сочетании с терминами родства в древнерусских текстах, не находит подтверждения мнение о семантической «пустоте» адъектива в составе исследуемых терминосочетаний; это едва ли искусственные образования, созданные переводчиком (П.П. Цитович и др.), вероятнее реализация уже имевшегося в языке ресурса – устойчивого употребления адъективов милый и малый (см. возможность синонимии: мило ‘близкий, родной’ [СлДРЯ, IV, с. 534] и малая чадь – ‘жены и малолетние дети’ [СлРЯ, 9, с. 22–23]) в сочетаниях с терминами родства милъ(-ыи),-а(-ая) сынъ, братъ, отець, дочерь и малая чадь, отраженного в различных памятниках древнерусской письменности и фольклорных источниках. Обозначение наследников свои люблении в Уставе Студийском чьстьныихъ же мѹжии ѥлико ихъ приходѧще чѧсть своѥго притѧжѧния движимаго и недвижимаго обрѧдѧть своимь люблениѥмь, вероятно, можно считать вариантом приведенного в договоре 911 г. терминосочетания Аще кто умреть, не уря[ди]в своего именья, ци [и] своих не имать, да възратить имение к малым ближикам в Русь. 
В исследуемых источниках в обозначении устного завещания последовательно употребляются дериваты корня *rȩd-: сотворить обряжение, урядити именье (договор 911 г.), чѧсть своѥго притѧжѧния <…> обрѧдѧть своимь люблениѥмь (Устав Студийский), паки ли без ряду умреть, то всем детем (Русская Правда). Русская Правда не отражает процедуры составления письменного завещания, как это наблюдается в договоре 911 г. кому будеть писал наследити именье, да наследить е или в Рязанской Кормчей аще и ино внѣшнее лице… напишеть наслѣдника; п(с)пъ еретикомъ или ѥлиномъ наслѣдиѥ пиша да бѹдеть проклѧтъ. 
 Исследование выполнено при финансовой поддержке РГНФ проекта «Юридическая лексика русского языка XI–XVII вв.: Опыт комплексног

Лексико-семантическое поле «клевета» в русском языке XVI–XVII вв. как отражение средневековой криминальной повседневности

В докладе рассматривается функционирование в языке Московской Руси словообразовательных гнезд, лексемы которых использовались для обозначения ситуаций, связанных с преступлением лжи, клеветы, ложного обвинения. Лингвистические данные изучаются в плане выражения криминальной повседневности и дают возможность сделать выводы о восприятии этого явления средневековым правовым и обиходным сознанием.

Языковые свидетельства XVI-XVII вв. предоставляют прекрасные возможности для изучения юридической лексики как важнейшего пласта словарного состава. Лингвистические данные могут служить основой воссоздания правовых отношений, а также быть изучены в плане выражения криминальной повседневности. Преступления, связанные с клеветой, т.е. ложью, причиняющей вред другим лицам, более сложно дифференцируемы, чем преступления, связанные с нанесением непосредственного физического или имущественного ущерба; в современной судебной практике такие преступления требуют квалифицированного лингвистического экспертного заключения. В языке Московской Руси обнаруживается ряд словообразовательных гнезд, лексемы которых использовались для обозначения ситуаций, связанных с преступлением лжи, клеветы. В памятниках делового и обиходного русского языка XVI-XVII вв. фиксируются: а) обозначения действий выдвижения ложных обвинений: затеять/затевать, затеивать, клепать, клеветать, оговорить, врать, оболгать, воровать, затеять ложно (напрасно), затевать затейные дела (затейки) и др.; б) обозначения преступления, состоящего в клевете: (затейное) воровство, поклепное (затейное) дело, затейки, поклеп, оговор, извет; в) обозначения документов и доносов, т.е. конкретных материалов дел, связанных с клеветой: затейное (поклепное) челобитье, (затейный) извет, подметные письма(листы) и др.; г) усилительные характеристики действий наговора или указания на клевету как образ действия: затейно, напрасно, ложно, воровски, затевая воровством, своей затейкой, по оговору, воровским заводом и др.; д) указания на признак отношения к этому преступлению, связи с ним: затейный, поклепный, ложный, воровской, прелестный, ябедничий; д) немногочисленные обозначения человека, выдвигающего ложное обвинение, которые, однако не использовались как юридические термины: ябедник, оговорщик, клеветник, шепотник. С одной стороны, каждая из этих основ обнаруживает специфическую семантику. С другой стороны, выявляется большая близость семантики разнокорневых слов в определенных контекстах именно при обозначении клеветы. Частая совместная встречаемость таких слов демонстрирует избыточность лексико-семантической системы русского языка XVI-XVII вв. в целом, и тавтологичность и плеоназм контекстов, связанных непосредственно с ситуацией обозначения клеветы. Изучение памятников права XVI-XVII вв. и исследование функционирования в языке основ, обозначающих клевету, позволяет сделать выводы о восприятии этого явления средневековым сознанием и о месте такого преступления в средневековой юридической системе. Клевета признавалась преступным деянием в правовой системе Московского государства (неслучайна и синонимия корней затей-, клеп- и вор-), ложь порицалась и церковью. Наказание за это преступление было небольшим, ложное обвинение было частым фактом в повседневности Московской Руси. Следует констатировать неопределенность в понимании клеветы как преступления, на что указывает отсутствие не только содержательной аргументации по обвинению в этом преступлении, но и однозначных юридических терминов (чаще всего в терминологической функции использовались лексемы с корнями затей- и –клеп-). Контексты, описывающие ложные обвинения, оказываются близки контекстам по обвинению в оскорблении, а также в подлоге, т.е. эти действия сближаются в средневековом правовом сознании. Ряд лексем, обозначающих преступление клеветы, развивают и семантику ‘преступление против царя’, `подстрекание к смуте`, и лексемы гнезд вор-, затей-, -лест- регулярно используются в документах правительственной канцелярии, связанных с восстанием С. Разина. Дальнейшая судьба лексем поля «Клевета» различна: одни перестают обозначать это преступление (слова с основами затей-, прелест-), другие, напротив, закрепляются как юридические термины (клевета), но не обязательно как обозначение ложного обвинения (воровство), третьи сохраняют неспециальное значение ‘неправда’ (ложь, навет) и др.

О «грамматическом разуме» «безграмотных крючкотворцев»  и их наследников

В докладе рассматриваются вопросы подготовки чиновников-делопроизводителей в исторической ретроспективе, начиная со времени становления приказной системы делопроизводства до революционных событий 1917 года. Внимание автора сосредоточено на педагогическом и методическом аспектах подготовки приказных служащих Московской Руси и чиновников XVIII–XIX вв. В докладе демонстрируется преемственность основополагающего принципа обучения канцелярскому языку, а именно — приоритетного отношения к форме документа, по сравнению с его грамматическим и смысловым содержанием.

О «грамматическом разуме» «безграмотных крючкотворцев» и их наследников
История формирования русского письменного юридического языка представляет собой интегративную область знания, объединяющую усилия специалистов в области дипломатики и истории русского языка. Русская юридическая практика уходит своими корнями в дописьменную эпоху бытования устного обычного права. Становление письменного юридического языка началось в период правления Ивана Грозного и имело стихийный характер. Инвентарь формуляров, или образцов документов, отличался нестабильностью, большим разнообразием в зависимости от языковой и профессиональной подготовки писца-составителя. Наличие строго определенного набора юридических формул зачина и концовки не исключало широкой вариативности основной части, отличавшейся свободной контаминацией языковых форм. Исследователи в области дипломатики заметили, что юридические документы Московской Руси отличались высокой степенью вольности вследствие отсутствия систематического обучения письменному юридическому языку. В период расцвета приказной системы управления Московским государством мастерство написания юридических текстов передавалось по наследству, «от отца к сыну». Азбуки-прописи XVII века содержали образцы некоторых юридических документов, которые предлагались к заучиванию путем многократного переписывания. Это свидетельствует о том, что авторы азбук считали навыки составления юридических текстов необходимыми для каждого грамотного человека. Вопрос о смысловом содержании юридических текстов и способах его грамматического выражения не ставился в эпоху средневековой Руси. В XVII веке в ходе полемики по поводу книжной справы речь шла о «грамматическом разуме и книжной хитрости» переводчиков богослужебной литературы, но не о мастерстве подьячих. В XVIII в., в пору петровских преобразований и формирования канцелярий, возникла острая потребность в подготовке образованных чиновников, которые должны были прийти на смену подьячим, или «безграмотным крючкотворцам», как назвал их А.П. Сумароков. Однако «проэкт о школах», составленный в 1708 г Иваном Тихоновичем Посошковым, содержал рекомендации по обучению исключительно представителей духовного сословия. С их просвещением автор связывал прогрессивное развитие российского общества. Систематическая подготовка юристов к письменной профессиональной практике началась в 1755 г. Студент Московского университета мог поступить на юридический факультет только после двухгодичного курса риторики и словесности, прослушанного на философском факультете. Однако и в XIX в. проблема практического владения письменным юридическим языком, по свидетельству М. Магницкого, оставалась актуальной. Разрыв между классической и деловой словесностью преодолевался с помощью экстенсивной практики, которая формировала особый психологический тип творцов «мелкого письма», чьи сатирические портреты нашли яркое отражение в творчестве Н.В. Гоголя, Ф.М. Достоевского и М.Е. Салтыкова-Щедрина. Вопрос о том, как и где можно приобрести прочные навыки владения нормами официально-делового стиля литературного языка, является ли это предметом исследования методистов и педагогов или успех достигается в ходе долгой практики, и по сей день остается дискуссионным. 
1. Магницкий М.Л. Краткое руководство к деловой и государственной словесности для чиновников, вступающих в службу. - М., 1835.

Элементы народно-разговорного языка в деловых документах Александро-Свирского монастыря XVII в.

Доклад посвящен лингвистическому исследованию ряда деловых документов Александро-Свирского монастыря, датированных 1664–1665 гг., с точки зрения отражения в этих документах языковых особенностей, характерных для народно-разговорного языка Московской Руси XVII в.

В научно-историческом архиве Санкт-Петербургского института истории Российской Академии наук (НИА СПбИИ РАН) в собрании документов Александро-Свирского монастыря хранится дело, содержащее сведения о повседневной жизни одной из принадлежавших монастырю деревень (НИА СПбИИ. Фонд 3 (Александро-Свирский монастырь). Опись 1. Картон 2, № 121, сставы 1-5).Оно состоит из пяти документов, датированных октябрем 1664 – ноябрем 1665 гг., которые отражают деятельность монастырского слуги Максима Александрова, посланного игуменом монастыря для разрешения возникших в деревне Гакрученской конфликтных ситуаций.
Рассматриваемые документы представляют большой интерес с лингвистической точки зрения. Хотя они составлены с соблюдением норм делового языка XVII в. и содержат элементы юридического формуляра, находящиеся в них показания истцов, ответчиков и свидетелей («сказки») фактически представляют собой запись живой разговорной речи, имеющей также очевидную диалектную окраску.
В исследуемых документах нашли свое отражение характерные особенности северно-русских диалектов в фонетике и морфологии. Среди них прежде всего следует указать употребление буквы и на месте буквы ѣ. Это явление отразилось и на морфологическом уровне, выразившись в употреблении флексии -и на месте флексии -ѣ в ряде падежных форм, например, в местном падеже единственного числа существительных типа склонения на -*ŏ и в дательном и местном падежах единственного числа существительных типа склонения на -*ā. В документах нашло также свое отражение, хотя и в нескольких примерах, явление «цоканья» (совпадение аффрикат [ц] и [ч’] в фонеме [ц]).
Из морфологических особенностей документов, находящих соответствия в современных говорах русского языка, следует отметить употребление флексий творительного падежа множественного числа имен существительных и прилагательных -ма и -мы. Наблюдаются также случаи употребления в родительном падеже единственного числа имен существительных женского рода типов склонения на -*ā и на -*ĭ флексии -е, а также употребления флексии -ы в дательном и местном падежах единственного числа существительных типа склонения на -*ā твердой и мягкой разновидностей. 
Из синтаксических особенностей документов обращает на себя внимание прежде всего употребление неизменяемых форм действительных причастий настоящего времени и в одном случае прошедшего времени после глагола видеть. Из отдельных синтаксических особенностей, не имеющих в тексте исследуемых документов регулярного характера, следует назвать характерную для северно-русских говоров конструкцию «именительный падеж имени существительного + страдательное причастие в форме среднего рода». 
Анализ языка рассматриваемых документов позволяет установить ряд закономерностей, отражающих влияние народно-разговорного языка на язык деловых документов Московской Руси XVII века.

О «друзьях» и «других» в обиходном языке Московской Руси (словообразовательное гнездо с корнем «друг» в Словаре обиходного русского языка Московской Руси XVI–XVII вв.).

У лексемы друг в Словаре обиходного русского языка Московской Руси XVI – XVII веков зафиксировано 35 производных, у этой же лексемы в Словаре русского языка – 25 производных, причем некоторые из них появились в русском языке нового времени. Остались в истории языка лексемы другижды и другожды, друговесельник, друголюбец, друголюбивый, другонадцатый, дружебница, дружебно, дружебный, дружелюбство, друженый, друженье, дружец, дружительно, дружков и дружница. С другой стороны, в языке национального периода появились такие лексемы, как дружественно, дружественность, дружественный, дружинница. Вместе с тем слова, которые употреблялись в русском языке XVI – XVII веков и до сих пор входят в активный словарь современного русского языка, претерпели некоторые семантические изменения. Так, вершина словообразовательного гнезда, лексема друг в памятниках обиходного языка Московской Руси имела то же основное значение, что и в современном языке («кто связан с кем-л. дружбой»), употреблялась, как и сейчас, в обращении, внутри этого значения выделялся, как и в современном языке, оттенок «любимый человек». Вместе с тем остался в истории языка очень важный дипломатический оттенок – «именование правителя дружественной страны». Также вышли из употребления фразеологические обороты делового языка Московской Руси – другу (не) дружить, а недругу (не) мстить – «решать честно / нечестно, справедливо / несправедливо, беспристрастно / пристрастно». На смену вышедшим из употребления семантическим филиациям и устойчивым сочетаниям лексемы друг пришло новое, конструктивно связанное значение – «кого-чего. Сторонник, приверженец, защитник», активно употребляющееся в публицистике ХХ века. У прилагательного другой сохранились все значения и оттенки, представленные в текстах XVI – XVII веков («следующий после первого»; «отличный от предыдущего, иной») и даже субстантивы другой, м., другие, мн. В прошлом остались устойчивые сочетания в другой (ряд), в другие («повторно»), первое… другое («сначала… потом»), употребление лексемы в значении вводного слова другое («во-вторых»), субстантив среднего рода другое («второе блюдо») и ряд составных топонимов (Другие Садки, Другие Черемшаны, Другие Клери). К сохранившемуся в современном языке добавились значения «Какой-либо иной, некоторый» и «Кто-либо иной, посторонний». Активное и в прошлом и в настоящем слово дружба сохранило неизменным основное значение, тогда как второе, дипломатическое («мирные, союзнические, характеризующиеся общностью интересов отношения между правителями государств, а также между государствами») – факт истории лексемы, вместе с развитой в этом значении фразеологией (по дружбе, государская / братская дружба и любовь (и совет, и ссылка), братство и дружба, дружба и совет, быть / учинить в (доброй) дружбе (в братстве, и в докончаньи, и в миру, и в соседстве, и в совете), дружбу делать). В новое время появились новые значения у лексем дружина и дружинник, к ним добавилась лексема дружинница. Несмотря на представленность и в языке Московской Руси и в современном языке прилагательного дружный, семантика его изменилась существенным образом. В текстах XVI – XVII веков реализуются такие значения, как «являющийся другом» (предикативное) (с фразеологией дружным дельцем, дружне дело) и «проникнутый расположением к кому-либо», тогда как в современном русском языке прилагательное дружный означает «связанный дружбой, взаимным согласием», либо «происходящий одновременно, согласованно» с филиацией «бурно, быстро возникающий, протекающий». Таким образом, сопоставляя данные русского языка XVI – XVII веков, с одной стороны, и ХХ – ХХI веков, с другой стороны, мы получаем богатые сведения о динамике лексической системы.

К поиску аналогий надписей на псковских нательных крестах XIV–XVII вв.

Расшифровка надписи на древних крестах требует поиска аналогий в известных

Обнаружение, прочтение после расшифровки любой надписи на предметах личного благочестия прошлого (прежде всего на крестах) требует поисков аналогий в широких текстах известных религиозных произведений. Из-за плохой сохранности надписей на металлических предметах, из-за фрагментарности текста, иногда из-за небыстрого вспоминания и находки текстов-аналогов приходится обращаться к разным религиозным источникам для идентификации наносимого в древности текста. В 2014 году историк-археолог Ю.В. Колпакова и лингвист-историк языка Л.Я. Костючук обнаружили набор букв, напоминавший слово оружие, сочетание букв диа, сокращенное написание крест. Эта находка сначала вызвала недоумение и сомнение. Но после второй подобной фрагментарной находки пришлось признать, что это неслучайно: исследователи убедились, что они наткнулись на широко пока не известный тип надписи на предметах личного благочестия XIV-XVII веков. Стали искать в описаниях результатов расшифровки надписей другими исследователями и, самое главное, в текстах религиозных памятников, содержащих молитвенные тексты. Ведь нательные кресты обычно содержат фрагменты молитв, которые призваны обезопасить человека и помочь ему в соответствующий момент жизни. Обращение к религиозным источникам на бумажных носителях прошлых веков или современных (иногда и переизданных) в поисках аналогичных весьма фрагментарных фиксаций напоминает поиск «иголки в стоге сена»: ведь необходимо найти религиозный источник того связного текста, который дал древнему мастеру в прошлом избрать соответствующий фрагмент для нанесения на небольшое пространство нательного креста, причем так, чтобы «хозяин» креста знал, кто и какими словами будет сопровождать и оберегать его до конца жизни. Работа в собраниях древних рукописных памятников различных библиотек городов, где были исследователи, в Древлехранилище Псковского музея-заповедника, беседы с священнослужителями позволили обнаружить в одной из воскресных служб («восьмого гласа») в «Октоихе» упоминание крест (как название одной из главных религиозных святынь) в «соседстве» со словом оружие. Это было в утверждении о том, что крест — это оружие против дьявола. Такое представление креста в надписях на древних крестах, в частности псковских, до сих пор не было известно, не встречалось в использованной литературе при исследовании надписей на предметах личного благочестия. 
 Летом же 2014 года произошло случайное (но очень удачное и своевременное) совпадение с другой находкой. Занимаясь записями псковской народной речи, сделанными в 20-е годы XX века замечательным краеведом А.И. Белинским, историком и филологом, в Опочецком уезде (районе), лингвист при работе над словарными статьями для «Псковского областного словаря» обнаружил такое же высказывание, совпадающее с найденным в «Октоихе». Оно звучало в народных заговорах, которыми щедро делились с уважаемым учителем, ученым А.И. Белинским опочецкие односельчане, доверяя ему как человеку (диалектологи знают, как трудно получить в экспедициях сведения, например, о заговорах: «небуду лихо, пока оно спит»). Это открытие ошеломило: фрагмент официального религиозного произведения вдруг используется в заговорах, которые косвенно связаны с нехристианскими традициями. Замечательный исследователь местного края А.И. Белинский и в этом случае помог и диалектологам, и историкам, и занимающимся проблемами теологии (справедливо диалектология считается исторической дисциплиной). Своими подробными аналитическими исследовательскими записями А.И. Белинский объясняет, как тесно, особенно почти сто лет назад, в мировоззрении псковских крестьян в равной степени совмещались необходимость и неизбежность обращения к этим двум как будто взаимоисключающим силам: в заговорах некоторых жанров активно наблюдалось обращение и к Богородице, и к Иисусу Христу, и к разным святым. Так обнаруживается рассмотрение креста не только как прославление великого крестного подвига Иисуса, но и как понимание наступательного оружия на врагов.

Реконструкция языковой картины мира средствами лексикографии: Толковый словарь ключевых слов русского языка

В докладе представлен обобщенный анализ Толкового словаря ключевых слов русского языка, разработанного в рамках идеи лексической концептуализации действительности и изданного в Санкт-Петербургском государственном университете в 2014 году. Анализируется актуальная в современной лингвистике идея реконструкции языковой картины мира посредством организации лексики в толковом словаре. Для этой цели потребовался семантический анализ неоднозначного термина «ключевые слова».

Популярность восходящей к В. фон Гумбольдту идеи трактовки лексико-семантической системы как модели языковой («наивной») картины мира стала общим местом современной лингвистики. В плане этой трактовки любое исследование лексической системы или ее фрагментов так или иначе направлено на решение проблемы концептуализации мира. При таком подходе конечной целью лексикографирования всегда будет реконструкция языковой картины мира или ее части. Толковый словарь ключевых слов русского языка (под общим руководством автора данного доклада, СПб, 2014) (далее Словарь) описывает слова, наиболее важные и значимые для русского языка, формирующие основу языковой картины мира и отражающие ее неустранимые черты (по Шмелеву, слова лингвоуниверсальные). Это та лексическая часть русского языка, которая покрывает центральное, базовое пространство русской языковой картины мира, ее основу, без которой русская языковая картина мира не просто была бы недостаточна или искажена, но вообще не могла бы существовать. Общим формальным критерием отбора слов признана лексическая активность слова, которая проявляется по-разному: (1) в многозначности, (2) в широкой свободной и устойчивой сочетаемости), (3) в продуктивном словообразовании. Примеры многозначных слов в Словаре (по степени убывания многозначности): идти 36 значений, слабый 28, брать 27, свободный 27, стоять 23, играть 22, чистый 22, большой 21, черный 21, работать 20, система 19, связка 18, линия 16, вода 14, дух1 13, слово 12 и т. д. В тематическом аспекте словник состоит из двух неравных разрядов. Первый разряд составляют слова, соответствующие ядру языковой картины мира: основные, очевидные, первичные элементы окружающего мира и жизни: жизнь/смерть, небо/земля, женщина/мужчина…; элементы пространственных представлений: верх/низ, внутренний/внешний, далекий/близкий…; элементы хронологического членения и связанные с ним понятия: год; весна, вечер, день, старик…; элементы ландшафта, окружающей природы и погоды: берег, поле, река; береза, ветер, воздух, град, дождь, снег, туман…; названия домашних и диких животных, но только тех, которые занимают заметное место в русской языковой картине мира — формируют регулярные метафорические переносы, являются персонажами фольклора и т. п.: баран, волк, свинья, собака…; всеобщие действия и состояния: бить, брать, видеть, говорить, давать, делать, жалеть, идти, начать, работать, спать…; основные элементы невидимого (ментального и духовного) мира; духовной жизни и веры: Бог, вера, дух, душа, мысль, ум, чувство… Второй разряд словника составляют многозначные слова, которые хотя и трудно отнести к ядерной части картины мира, но их актуализация в семантическом и сочетаемостном развитии дает все основания для включения их в словник: абсолютный, адрес, гуманитарный, комплекс, культура, лидер, манипуляция, обеспечение, рынок, сеть. Словарная статья структурно состоит из 17 зон, которые располагаются в установленном порядке. К обязательным (неустранимым) зонам относятся: заголовочное слово; грамматическая характеристика; толкование; примеры употребления в виде речений. К факультативным (используемым по необходимости) зонам относятся: особенности правописания; особенности произношения; этимологическая справка; стилистическая помета или сочетание помет; семантические пометы Перен., Собир., Сокр.; семантические, грамматические, синтаксические, сочетаемостные, частеречные и т. п. особенности употребления слова, в случае типовой, распространенной ошибки в конце словарной статьи дается запретительная помета (нормативное предостережение). Источником материала служит созданный авторским коллективом (для находящегося в работе Современного словаря живого русского языка) и постоянно пополняемый Электронный лексический фонд, содержащий на январь 2015 года свыше 22 млн словоупотреблений.

Новейшая лексика русского языка и ее отражение в русско-китайском словаре

В докладе рассматривается новейшая лексика русского языка, которая пока не является ее «нейтральным фоном». Это слова, с одной стороны, активно пополняющие разговорный пласт языка, с другой стороны, не менее активно происходят изменения «высокого» книжного пласта лексики в связи с номинациями новых технологий, а также переходом целого пласта лексики как в пассивный запас, так и возвращение отдельных пластов лексики. Адекватный перевод такой лексики в русско-китайском словаре определяется не только мастерством переводчика, но и глубокими знаниями специфики лексики переводного языка.

1. Тематика новой лексики русского языка конца ХХ столетия. 
2. Стилистическая окраска лексики, отмеченная в словарях русского языка конца ХХ века. 
3. Специфические особенности (лексические, словообразовательные, семантические) маркированного пласта новейшей лексики в русском языке. 
4. Сопоставление этой лексики с соответствующими переводами и пометами в китайском языке (по материалам русско-китайских словарей 90-х годов ХХ в.) 
5. Возможность в отдельных случаях переводов русской лексики на южно-фуцзяньский (часто называемый тайваньским) язык – первая попытка подобного перевода.

Принципы отбора и подачи лингвистической информации в словаре для школьников «Этимологические гнезда исконных русских слов»

Обосновывается необходимость школьного словаря «Этимологические гнезда исконных русских слов», содержится концепция словаря, предлагаются для обсуждения научной общественностью некоторые вопросы, связанные с объёмом лингвистической информации в будущем словаре.

Е.В. Маринова Принципы отбора и подачи лингвистической информации в словаре для школьников «Этимологические гнёзда исконных русских слов» В докладе обосновывается необходимость школьного словаря «Этимологические гнёзда исконных русских слов», содержится концепция словаря, предлагаются для обсуждения научной общественностью некоторые вопросы, связанные с объёмом лингвистической информации в будущем словаре. Цель словаря, не имеющего прямых аналогов в отечественной лексикографической традиции, – обратить внимание школьников на понятие исконная русская лексика и сформировать представление о древних, исторических корнях русского языка, которые входят в состав подавляющего большинства общеупотребительной, ядерной лексики. Словарь состоит из статей, каждая из которых представляет собой этимологическое гнездо, включающее исходное слово (как правило, непроизводное) и генетически родственные ему слова (или в редком случае – одно слово), то есть слова с тем же историческим корнем (с синхронической точки зрения этот корень в них уже не выделяется). Например: «СПЕТЬ (созревать) общесл. и.-е., др.-рус. спѣти успеть вост.-слав. < спѣти ‘созревать’ успех вост.-слав., юж.-сл. < успѣти спесь собств.-рус., корень тот же, что и в успех, спеть, не к спеху спешить общесл. < спѣхъ < спѣти спориться от общесл. спорый ‘обильный, богатый, удачный’ спорый ‘обильный, богатый, удачный’ < с пом. суф. -р- от того же корня, что и спеть спорынья др.-рус. спорыни < спорыи ‘обильный, богатый, дающий из малого многое’. Значение: паразитический грибок, вызывающий болезнь злаков (преимущественно ржи); болезнь, вызываемая этим грибком, при которой в колосе вместо зерна образуются фиолетово-чёрные рожки, содержащие алкалоиды». Ещё одной важной задачей будущего словаря является знакомство школьников с пластом старославянской лексики, которая в русском языке занимает особое место. Она является генетически родственной исконной русской лексике, но всё-таки в строгом смысле слова − заимствованной. Представление о старославянизмах у школьников очень смутное, как и о старославянском языке, который, по нашим наблюдениям, в массовом сознании не различается с древнерусским. Наша задача – показать, как сосуществуют и взаимодействуют оба пласта: исконная лексика русского языка и старославянская, по большей части органично «влитая» в словарный состав русского языка. Исходя из этого, в словарь, с особой пометой «из ст.-сл.» включены и старославянизмы, например: «БОЛОГОЕ (населённый пункт) собств.-рус. благо из ст.-сл., как и благой, блаженный, блаженство, благость, благородный, благодарный, благочестивый, благонравный и др. ублажать (ублажать) из ст.-сл. < блажати (блажити) ‘восхвалять’». Считаем также целесообразным, для полноты лингвистической информации, отражать в словарной статье словообразовательные кальки с исконными корнями, сопровождая такие слова специальной пометой. Например: «САМ общесл. и.-е. самовар вост.-сл., сам +вар(ить) ‘кипятить’. Букв. ‘то, что кипятит воду самостоятельно (без бочки)’. См. тж. ВАРИТЬ самоцвет собств.-рус., от самоцветный камень. См. тж. ЦВЕСТИ Калька (греч.) самодержец. См. тж. держать (ДРАТЬ)». В некоторых случаях есть необходимость добавить в этимологическое гнездо производные современного словообразовательного гнезда (чтобы показать важность того или иного корня в русском языке). Окончательно вопрос об объёме включения в этимологическое гнездо того или иного слова членов современного словообразовательного гнезда ещё не решён. В случае если данные словарей о происхождении слова расходятся, в словарной статье даётся информация об этом расхождении со ссылками на разные источники. В предисловие к будущему словарю планируется включить развёрнутый теоретический раздел. Такое теоретическое введение представляется необходимым, поскольку оно поможет школьнику в полной мере освоить ту научную информацию, которая отражена в словаре, в том числе в виде помет.

Вариативность языковых средств в горнозаводской терминологии конца XVII — начала XVIII вв.

В горнозаводской терминологии Петровской эпохи одновременно функционировали разнопризнаковые и разноструктурные номинативные варианты для названия одного и того же денотата, что связано с поисками лучших форм его номинации. В докладе названы причины языковой вариативности: близость формирующихся терминов к общеупотребительной народно — разговорной лексике; отсутствие общерусской письменной кодификации терминов; локальность, что порождает регионализмы. Явления вариативности свидетельствуют о формирования терминологии.

Формирование производственно-технической терминологии, возникшей на основе общенародного языка, становление нормы русского национального языка отражается в текстах деловых памятников региональной письменности конца XVII – начала XVIII вв. Источниками послужили материалы горнозаводской письменности: документы Олонецких, Тульских, Уральских заводов, использованы данные словарей. В языке деловой письменности наблюдается конкуренция многочисленных вариантов всех структурных типов терминов. Процессы терминообразования четко отражаются в лексико – семантической группе (ЛСГ) «Названия печей горнозаводского производства». В документации заводов для наименования горнозаводских печей, предназначенных для тепловой обработки руды, металла, употреблялись термины печь, печка, горн (горно), домна. Термины употреблялись и как однословные номинативные единицы (НЕ), но чаще служили опорными словами в составе ряда терминосочетаний, например: многочленный синонимический ряд с общим значением «печь для выплавки чугуна из руды; чугуноплавильная печь»: печь (фиксируется в олонецких текстах с XV в.), печка (с 1669), домна (с 1703); горн (XVIII в.), плавильная печь (XVII в.), плавиленная печь (с 1703), плавильная домна (1741), доменная печь (с 1704), доменный горн (с1707), горновая печь (с 1732), см.: домница у нихъ одна, а печи двЪ (1499–1500); построены двЪ домны или плавиленные печи ис которых чюгунъ выпущали (1728); плавилных домен построить… невозможно (1741); обЪ доменныя печи за рудою выдули (1704); въ оныя доменныя горны надобно руды (1707); на починку горновыхъ печеи кирпичи(1732); фразовое наименование (ФН): 2 печи гдЪ руду плавят (1721). Такого рода синонимические ряды (СР) представляют объединение абсолютных синонимов, возникших за счет реализации в наименование различных мотивировочных признаков денотата. В документах Тульских и Уральских заводов с такой же семантикой отмечаются терминологические дублеты: печь – печка – горн – домна – плавильная (плавиленная) печь – доменная печь – плавильная домна – доменный горн (последнее СН только в источниках Тулы (1734). В словарях в качестве абсолютных синонимов в названном значении отмечаются термины печь – домна – доменная печь – плавильная (плавиленная) печь. Как видно, терминология находилась в стадии своего активного формирования, о чем свидетельствуют многочисленные лексические и деривационные варианты наименований денотатов. Подобные явления вариативности можно наблюдать со старорусского периода во многих лексических подсистемах, например, в формирующейся терминологии кожевенного дела множество вариантов: «дело кож – кожевенное дело – деланная кожа; делать сыромяти – делать кожи на сыромять – бить сыромять – мять сыромять; сыромять – кожа сыромять – сыромятная кожа – мятильная кожа – мятинная кожа». Целостность системе придают деривационно связанные, однокорневые слова, входящие в состав терминов разных групп. Опорные слова становятся базой для формирования большинства новых разноструктурных терминов. СР «вобрали в себя» все термины с тождественным значением, которые сформировались на более ранних этапах развития языка, но сохранились в активном употреблении в начале XVIII в.: горн (XI в.) – печь (XV в.) – домна (с середины XVII в.). Среди составных терминов (СН) распространены 2 типа варьирования: варьирование СН за счет изменения опорного слова, поскольку оно являлось семантически ослабленным: плавильная печь – плавильная домна, доменная печь – доменный горн, варьирование ФН и СН: печь, где плавят руду – плавильная печь. Назовем некоторые причины вариативности терминов: 1) близость терминологии к общеупотребительной народно – разговорной лексике; 2) отсутствие общерусской письменной кодификации терминов; 3) локальность.

Динамика лингвистического выражения стереотипов (на материале развития семантики прилагательных московский, петербургский и производных)

Лингвистикой стереотипов, изучающей стереотип как устойчивое схематизированное представление, образ какого-либо явления в сознании и его воплощение в языке, вербальное воплощение этностереотипов описано наиболее полно: исследователями выделен ряд способов лингвистического выражения обобщенных представлений о национальных типах (см. работы Л.П. Крысина и др.). Представляется, что развитие качественной семантики оттопонимических прилагательных и наречий выступает в качестве одного из таких способов. К этностереотипам примыкает группа этнохороностереотипов – типизированных образов жителей различных городов. В настоящей работе рассмотрена семантика и сочетаемость прилагательных московский и петербургский (и питерский, ленинградский, петроградский) в свете выражения стереотипов москвича и петербуржца, а также Москвы и Санкт-Петербурга в русском языке XIX-XXI вв. Bозникнув в русском языке в конце XVIII в., тенденция к выражению стереотипа оттопонимическими прилагательными и производными от них наречиями, остается устойчивой вплоть до настоящего момента, однако конкретное наполнение типизированных образов и формы их лингвистической презентации не остаются неизменными. С течением времени может изменяться само содержание стереотипа (ср., например, одета она была совершенно по-петербургски ― шляпка, дипломат, зонтик (Г.И. Успенский, 1889)) и одетая по-питерски, то есть нищенски бедно (А. Вяльцев, 2001)), его индивидуальное восприятие и понимание (ср. Достоевский, «самый петербургский» из всех наших поэтов (К. И. Чуковский, 1905) и Пушкин, не только самый великий, но и самый петербургский из всех русских поэтов (Г. В. Иванов, 1928)). Также изменятся степень активности в языке разных формальных показателей тенденции к развитию оттопонимическими прилагательными и наречиями семантики стереотипизации. Эти процессы должны быть рассмотрены как на широком фоне общеязыковых процессов, так и с учетом их специфики в рамках конкретной лексической группы. Только в языке второй половины XIX-начала ХХ в. известны приставочные образования с элементом архи-: архимосковский, архипетербургский (ср. архималороссийский, архинемецкий в этот же период). Отмечается постепенное увеличение контекстов, в которых прилагательные московский и петербургский используются чаще в превосходной (самое московское питьё), реже - в сравнительной степени, а также в сочетании с кванторными словами, из которых совершенно, чисто, сугубо и др. – традиционны, а сочетания с наречием очень – примета современного языка (какое хорошее и очень московское название для улицы). Не ранее 30-х гг. ХХ в. от прилагательных может образовываться обозначение соответствующего качества – абстрактное существительное на –ость (московскость, ср. парижскость). Наречия по-петербургски (по-питерски, по-ленинградски), по-московски с течением времени все чаще используются как характеристики образа действия (по-московски смачно) и в сочетании с кванторными словами (чисто по-московски). Растёт количество синонимических контекстов с соответствующими прилагательными и наречиями: Что-то есть в нем подлинно интеллигентское, петербургское, ленинградское; По-ленинградски, по-блокадному, непосредственно. Интересной современной тенденцией является объединение исследуемых основ в одном сложном прилагательном (не обнаруживающем, правда, пока качественной семантики): московско-ленинградский, московско-питерский, питерско-московский. Таким образом, при всей своей устойчивости стереотипы (в данном случае, стереотипы жителей городов и самих городов) изменяются с течением времени. Динамику обнаруживает и собственно содержание стереотипов, и форма их выражения в языке (см. активизация и утрата разных способов выражения стереотипа даже на ограниченном материале его вербальной репрезентации – с помощью оттопонимических имен прилагательных и наречий).

Семантика определений умственного и психического состояния человека (на примере русского и польского языков)

Предлагаемый доклад остаётся в русле когнитивного подхода и сопоставительной лексикологии, а также этимологии и семантики языка. В качестве исследовательского материала для настоящей работы были выбраны некоторые русские и польские страдательные причастия, имена прилагательные и существительные, а также некоторые фразеологизмы, выражающие негативную оценку душевного склада человека или его интеллектуальных качеств.

В настоящей статье во внимание принимаются как общеупотребительные и стилистически нейтральные слова, так и лексемы ограниченной сферы использования и отличающиеся стилистической маркированностью, текстовый уровень при этом не учитывается. Рассматриваются преимущественно те единицы, в которых выявляемые нами признаки прослеживались наиболее ярко. Иногда, в подтверждение наблюдаемых явлений, приводятся данные из других славянских и неславянских языков. Представление материала подчинено обнаруживающимся в нём семантическим признакам, а последовательность их описания следует из их частотности. 

 1. Семантический признак удара 
 На основании анализа выбранного фрагмента лексики обоих языков можно сделать вывод о том, что во многих случаях в основу значения лексем, называющих психические расстройства, ложится признак удара – нанесение с силой кем-л., чем-л. резкого толчка, обычно рукой, ногой или (тяжелым) предметом, а также резкое столкновение предметов, лиц при движении, напр.: рус. cтукнутый, чокнутый, долбанутый, чеканутый; польск. walnięty, kopnięty, jebnięty.

2. Семантический признак отклонения (движения в сторону) / искажения формы
В польском языке названные признаки относительно активны и обнаруживаются в следующих мотивационных цепочках: normalny → prosty / nienormalny → krzywy (skrzywienie – напр., psychiczne, zawodowe; pokręcony, zakręcony). Подобное представление легло в основу украинского слова кручений – ‘глупый’ → odchylony od linii prostej (mieć odchyły) → nierówny (ktoś ma nierówno pod sufitem). Семантический компонент кривой можно, как представляется, обнаружить и в польском определении spaczony / wypaczony, напр., spaczony charakter. Как представляется, названный признак проявляется в русском глаголе кривляться –‘делать ужимки, гримасы, держать себя неестественно’.

3. Семантический признак дестабилизации
Данный признак характеризуется довольно высокой частотностью в обоих языках. Подтверждением этому могут быть следующие выражения: рус. неустойчивый характер, польск. ktoś niezrównoważony. Подобное представление (стабилизация = психическое спокойствие, дестабилизация = душевное беспокойство) обнаруживается и в других русских выражениях: расшатавшиеся нервы, эмоциональная / психическая неуравновешенность, а также синонимах этой лексемы: дебеланс, дисбаланс, или же польск. huśtawka nastrojów. Подобное представление нашло своё отражение и в психологической терминологии: лабильный / labilny, лабильность / labilność (от лат. labilis – скользящий, неустойчивый) – ‘подвижность, неустойчивость психики’, а также скиртоидия / skirtotymia, восходящие к греческому глаголу σκιρτώ – ‘подражать, танцевать’.

4. Семантический признак ошибки
Семантика ошибки проявляет себя в польск. błazen, чеш. blázen, bláznit (ст.-слав. блазнъ – ‘ошибка’). Необходимо, однако, отметить, что эти, несомненно однокоренные, лексемы семантически не совпадают. В современном польском языке слово błazen обозначает, скорее, человека, который ведёт себя несерьёзно и используется в качестве синонимa лексем żartowniś, trefniś; klaun. К польской лексеме по значению более примыкает русское слово шут – тот, кто кривляется, балагурит на потеху другим. Таким образом, значение «сумасшедший» в польском языке стёрто, будучи присуще более чешскому языку и, возможно, русскому, ср.: блажь, блажник, блажной, приблажный, блажить. Вместе с тем, если обратиться к этимологии слова błazen / blázen, блажник, можно заметить в нем первоначальный признак удара: праиндоевропейское *bhlāģ - ‘бить’.

Помимо названных представлений определённые, особенно сильные, эмоции воспринимаются носителями языка как сила, лишающая человека способности самоконтроля, владения самим собой, выходящая из него наружу, которая может восприниматься как движение вне, а потому затем и оказывающееся вне его самого. Примерами могут служить следующие выражения: рус. быть вне себя от радости, выйти из себя, быть не в своём уме, польск. nie posiadać się ze szczęścia / z radości.

Общеязыковое, региональное, диалектное: проблемы разграничения (на примере лексемы юрта)

Изучение региональных особенностей русского языка — одно из актуальных направлений современного языкознания. Доклад посвящен проблемам разграничения общеязыковых и региональных лексем. В качестве примера приводится анализ лексемы юрта. В докладе предлагаются классификационные принципы выделения региональных лексем.

Изучение региональных особенностей русского языка - актуальное направление в современном языкознании. Тем не менее, локальные особенности русского языка, как в синхроническом, так и в диахроническом плане, изучены далеко не во всех регионах России. Сегодня активно ведутся исследования, посвященные описанию региональных лексических особенностей. Несмотря на это, до сих пор нет единого взгляда на термин регионализм и на критерии отнесения той или иной конкретной лексемы к региональному словарю. В зону нашего исследовательского интереса попала колымская региональная лексика 20-х – начала 30-х годов ХХ века. Говоря о региональной лексике, мы опираемся, прежде всего, на определение Н. Н. Соколянской, согласно которому регионализмы – это «слова и выражения, обозначающие реалии (природные и социальные) определенной местности и функционирующие более или менее регулярно в литературных текстах (устных и письменных) с номинативно-терминологической или стилистической функцией». На первый взгляд, кажется очевидным, что основным дифференциальным признаком региональной лексемы должна быть ограниченная территория ее употребления, однако практика показала, что при квалификации конкретных лексем все может быть не так однозначно. В некоторых случаях в границах одного слова могут сосуществовать общеязыковые, диалектные и региональные значения. Лексема юрта является ярким примером, иллюстрирующим подобную ситуацию. В докладе рассматриваются значения лексемы юрта, извлеченные из различных словарей русского языка (общеязыковых, диалектных, словарей региональной лексики). Материалом для выявления региональных компонентов значения лексемы юрта послужили архивные документы 20-30-х годов ХХ века, хранящиеся в Государственном архиве Магаданской области, Государственном архиве Хабаровского края и Российском государственном архиве экономики (г. Москва). В результате проведенного анализа были сделаны следующие выводы. Лексема юрта в значении «переносное (обычно конусообразное) жилище из жердей, крытое шкурами, войлоком и т. п., у некоторых кочевых народов Азии» является общеязыковым экзотизмом. Безусловно, в этом значении лексема юрта не является регионализмом. Слово юрта является частью лексической системы говоров Приамурья в значениях 1) «Временная легкая деревянная жилая постройка в поле, на покосе, на плоту» и 2) «Конусообразное временное сооружение из жердей и соломы над прорубью для подледного лова рыбы». Лексема юрта имела и ряд региональных особенностей функционирования. В 20-е годы ХХ века, согласно проанализированным нами архивным документам, лексема юрта представляла собой некое строение для ночевки и отдыха на дорогах между населенными пунктами. Это значение, на наш взгляд, является сугубо региональным, а также хронологически ограниченным: как наименование временного жилища в регионе просуществовало не слишком долго (обнаруженные контексты относятся к 1923–1928 гг., в более поздних контекстах не встречается). Кроме того, в ряде контекстов лексема юрта обозначает не жилище коренных народов Севера, а хозяйственную постройку, которую использует представители старожильческого населения. В этом значении под юртой в некоторых случаях, видимо, понималась также некая разновидность землянки. Отметим, что в процессе работы с региональной лексикой мы пришли к необходимости соблюдения следующих классификационных принципов: 1) К числу регионализмов целесообразно относить, прежде всего, слова, ограниченные употреблением на данной территории или на территории региона, в который данная территориально-административная единица входит; 2) Та или иная лексема может быть отнесена к регионализмам не обязательно во всей совокупности своих значений. Мы считаем, что наличие регионального характера одного из значений многозначного слова достаточно для включения данного слова в состав регионального словаря. Можно утверждать, что регионализм в данном случае вступает с исходным словом в отношения омонимии.

Лексем, которыми в русском языке на протяжении последней тысячи лет называли лиц, занимающихся воспитанием и обучением, накопилось более трехсот. Описание каждого слова включает в себя установление значения и изменения его компонентов в разные периоды бытования лексемы, этимологические справки, характер сочетаемости с другими словами педагогического и общественно-политического словаря, способы и причины вхождения в специализированный словарь педагогики, особенности процессов терминологизации и детерминологизации.

Система наименований лиц педагогической профессии формировалась в русском языке на протяжении многих столетий. История ее становления отражает как этапы развития языка, так и движение педагогической и общественной мысли. Состав лексем, которые в период XI-XXI веков относились к этой лексико-семантической группе, – более трехсот однословных наименований и около двухсот составных – определен методом сплошной выборки существительных из словарей разных типов и значительно пополнен материалами сотен текстов – от древнерусских до современных, в первую очередь педагогических, но также художественных, публицистических, деловых. В этой системе интересны не только термины – в ее формировании участвует и общеупотребительная педагогическая лексика, и диалектные, жаргонные, номенклатурные, окказиональные наименования (учительница, учительша, учителька, учителка, училка). При таком широком подходе к отбору лексем особое значение приобретает четкость классификации. Выстраивается система описания, в которой, кроме элементов основного ядра – учитель, воспитатель, преподаватель, наставник, педагог и сочетания с ними, свое место занимают и древнерусские наименования дядька, пестун и под., и ненадолго появившиеся в послереволюционную эпоху слова фребеличка или шкрабиха, и заимствования наших дней. Значения слов устанавливаются не столько на основании словарных дефиниций, сколько на основании компонентов, определяемых по контекстам употребления и характеру сочетаемости, что дает возможность наблюдать тонкие семантические изменения, особенности процессов терминологизации и детерминологизации. Важны системные отношения, прежде всего синонимические, в которые вступают наименования лиц педагогической профессии. Анализ значения слов, их происхождения, системных отношений, словообразования выявляют причины, по которым одни лексемы выходят из употребления, а другие мудро сохраняются народом. Выясняя причины терминологизации определенных существительных из большого числа имеющихся на каждом историческом этапе вариантов, следует выделять ведущие и характерные именно для этой лексической группы словообразовательные модели. Несоответствие основной модели (от глагола, с суффиксом –тель) приводит к выходу лексем из активного словарного запаса, что наиболее убедительно может быть показано на примере популярного в начале XX века термина садовница и других наименований тематической группы «дошкольные воспитатели». Система названий обладает большой устойчивостью, ядро наименований – слова учитель и воспитатель – сохраняется народом веками. Неизменность содержания и формы основных терминов в этой области свидетельствует об их «укорененности» в языке и о том, что продолжают развиваться собственные народные представления о передаче нравственных и умственных знаний новым поколениям. В то же время наблюдается определенный динамизм как ответ на непрерывные экстралингвистические и языковые изменения. Появляются слова, способные по степени обобщенности встать «над» учителем и воспитателем, объединив их – педагоги, просвещенцы, педработники. В конкуренции обобщенных названий обычно побеждает научный заимствованный термин, в данном случае – педагог. Наиболее изменчивы конкретные обозначения: дошкольница, садовница, фребеличка... Состав группы может быть различным на каждом синхронном срезе. Таким образом, очевидно, что группа наименований лиц, занятых учебно-воспитательной деятельностью, сложилась на протяжении последнего тысячелетия в единую устойчивую (но открытую и развивающуюся) систему с четко выраженной иерархией составляющих ее микросистем.

Структура словарной статьи в «Словаре русской пищевой метафоры» (на материале тематической группы «Изделия из теста»)

В докладе рассматриваются принципы и способы описания образных слов и выражений в «Словаре русской пищевой метафоры» (под редакцией Е. А. Юриной. Томск, 2015) на материале тематической группы «Изделия из теста». Характеризуются единицы описания, принципы организации макро- и микроструктуры словаря, способы семантизации лексического и фразеологического значения, культурной коннотации. Обосновывается выделение «фигуративной лексикографии» как особого направления создания словарей образных средств языка, иносказательно выражающих представление человека о явлениях окружающей действительности.

Русская пищевая традиция (продукты питания и кулинарные блюда, приготовление, поглощение пищи, кухонная утварь и под.) как часть культуры нашла отражение в семантике образных лексических и фразеологических единиц русского языка, называющих различные явления действительности по аналогии с явлениями гастрономической сферы и отражающих различные явления окружающей действительности. За образными словами и выражениями закрепляются культурный фон и культурная коннотация, которые способствуют погружению в пространство культуры: при употреблении образных слов и выражений носителем языка осознается не только образ, лежащий в основе таких единиц языка, но и культурная информация, ассоциативно связанная с образом. Лексикографирование образных слов и выражений русского языка и русской речи требует разработки особой методики, позволяющей эксплицировать стоящие за образным словом глубинные концептуальные структуры, определяющие мышление языковой личности. Интерпретация значения и употребления слова раскрывает не только языковое значение, но и широкий спектр энциклопедических знаний и сведений, обусловливающих языковую семантику и погружающих её в более широкий семиотический контекст культуры. Разработка принципов лексикографирования образных слов и выражений является актуальной задачей для составителей фразеологических словарей, словарей поэтических и дискурсивных метафор; словарей пословиц, поговорок и крылатых фраз; образных слов и выражений; прецедентных феноменов, образов и символов (А.Н. Баранов, О.И. Блинова, Д.О. Добровольский, В.М. Мокиенко, Н.В. Павлович, В.Н. Телия, Е.А. Юрина и др.). На основании общности объекта лексикографирования, в качестве которого выступают единицы языка, иносказательно обозначающие называемые явления, факты, события, а также по целям и задачам лексикографирования, можно выделить новое направление - «фигуративная лексикография». Макро- (построение словаря в целом) и микроструктура (модель словарной статьи) словарей, описывающих образную лексику и фразеологию, подчинены задаче экспликации системы образов, закрепленных в языке за обозначениями различных реалий окружающего мира. В «Словаре русской пищевой метафоры» образные единицы располагается в соответствии с тремя принципами: идеографическим (тематическим), гнездовым и алфавитным. В тематическом разделе образные лексические и фразеологические единицы группируются в гнезда, внутри которых располагаются в алфавитном порядке. Например, в тематическую группу «Изделия из теста» включено 21 лексико-фразеологическое гнездо, объединяющее языковые метафоры, образные лексемы, сравнения, идиомы, пословицы и поговорки. Проблема моделирования микроструктуры словаря охватывает вопросы толкования значений описываемых исходных и образных единиц, постановки эмоционально-оценочных, стилистических, грамматических и структурно-семантических помет, контекстной иллюстрации, семантизации культурного фона. В докладе в качестве примера приводится лексико-фразеологическое гнездо «СУХАРЬ». Структура каждой словарной статьи включает следующие компоненты: 1. Наименование образной лексической или фразеологической единицы (заглавное слово словарной статьи). 2. Структурно-семантические пометы маркируют разряд образного языкового средства. 3. Стилевые пометы отражают характер особой стилевой природы образного средства и его специфическую функцию. 4. Функционально-стилевые пометы, отражающие функциональный стиль речи и функциональную разновидность языка, в пределах которых используется образная единица. 5. Толкование образного значения следует за предшествующими дефиниции пометами. 6. Эмоционально-оценочные и экспрессивные пометы следуют за дефиницией, предваряя контекстную иллюстрацию. 7. Контексты, иллюстрирующие употребление единицы в художественном, публицистическом и других типах дискурса. 8. Лингвокультурологический комментарий. 9. Типовые образные представления.

О Словаре авторских неологизмов классиков русской литературы XIX в.

Существующие русские словари авторских неологизмов ориентированы на описание словотворчества поэтов XX в. К настоящему времени отечественными языковедами созданы словари неологизмов В.Хлебникова, И.Северянина, В.В. Маяковского, Е.А. Евтушенко. Между тем авторская неология классиков русской литературы XIX в. (А.С. Пушкина, И.С. Тургенева, А.И. Герцена, М.Е. Салтыкова-Щедрина, Н.С. Лескова, Л.Н. Толстого, Ф.М. Достоевского, А.П. Чехова и др.) представляет, на наш взгляд, не меньший интерес и также нуждается в многоаспектном словарном описании. Эту задачу призван решить создаваемый нами Словарь.

Существующие русские словари авторских неологизмов ориентированы по понятным причинам на описание словотворчества поэтов XX в. К настоящему времени созданы отечественными языковедами словари неологизмов В. Хлебникова, И. Северянина, В.В. Маяковского, Е.А. Евтушенко. Между тем авторская неология классиков русской литературы XIX столетия представляет, на наш взгляд, не меньший интерес. Оригинальное словотворчество А.С. Пушкина, И.С. Тургенева, А.И. Герцена, М.Е. Салтыкова-Щедрина, Н.С. Лескова, Л.Н. Толстого, Ф.М. Достоевского, А.П. Чехова и других наших выдающихся писателей позапрошлого века также нуждается в многоаспектном словарном описании. Эту задачу призван решить создаваемый нами «Словарь авторских неологизмов классиков русской литературы XIX в.». Основной принцип расположения описываемых единиц в словаре – прямой алфавитный. Известные недостатки такого порядка расположения будут компенсированы несколькими приложениями, в которых неологизмы упорядочиваются по автору-создателю, способу образования и т.д. Структура словарной статьи нашего словаря будет включать 7 разделов:: 1) заголовочное слово; 2) краткая грамматическая характеристика; 3) значение; 4) авторская принадлежность и пример(ы) употребления; 5) способ образования слова: 6) Примеры использование другими авторами (факультативно). 7) Словарная фиксация (факультативно). Приведем в качестве примера словарную статью на известный пушкинский неологизм «кюхельбекерно»: 
КЮХЕЛЬБÉКЕРНО, нареч. 
Плохо, тяжко, тошно (так, как бывает при чтении, слушании стихов В. К. Кюхельбекера). 
Введено А.С. Пушкиным: 
За ужином объелся я, // А Яков запер дверь оплошно – // Так было мне, мои друзья, // И кюхельбекерно, и тошно («За ужиномъ объелся я» (1818). На днях виделся я у Пещурова с каким-то доктором-аматёром: он пуще успокоил меня — только здесь мне кюхельбекерно <…> (Письмо В.А. Жуковскому, 17 августа 1825 г.) Я ведь тебе писал, что кюхельбекерно мне на чужой стороне. (Письмо Л.В. Пушкину, 30 января 1823 г.). 
СО – суффиксальный. 
Использование другими авторами: 
Но пока что нигде никакой зелени, по селу бродят грустные, низкорослые, покрытые клочьями зимней шерсти коровы и гложут кору с жердей немудреных наших заборов. Одним словом, мне ужасно кюхельбекерно и скучно — надеюсь, что только до первого настоящего солнечного дня. (А.С. Эфрон. Письма Б.Л. Пастернаку (1948-1959)) 
Ну пока и все мои огорчения, если не считать еще того, что наш Толя последнее время что-то чересчур взбрыкивает и устраивает сцены. В общем, кисло, тошно и кюхельбекерно. (В.П. Астафьев. Зрячий посох (1978-1982)). 
Словар. фиксация: Словарь языка Пушкина : в 4 т. Т. 2: З-Н. М., 1957. - с. 443.

Опыт создания пробного польско-русского словаря терминов горно-шахтного оборудования

В докладе проанализированы существующие польско-русские словари технических терминов, обозначены проблемы лексикографического описания терминов горнодобывающей промышленности, а также обоснована попытка решения этих проблем с помощью авторского польско-русского словаря терминов горно-шахтного оборудования.

В докладе представлена проблематика создания польско-русского словаря терминов горно-шахтного оборудования. Актуальность работы определяется нехваткой справочного материала в данной области. С этой проблемой составитель столкнулся, работая переводчиком в компании, поставляющей польское горно-транспортное оборудование. Для адекватного перевода необходимо было, помимо использования существующих технических словарей, создание собственной базы терминов. 
Словарь строился с опорой на опыт других составителей и на теоретические положения, описанные в предисловиях к словарям. На сегодняшний день основными источниками эквивалентов являются по нашим данным лишь три словаря: Польско-русский научно-технический словарь (Боратын 2005], Польско-русский горный словарь [Ищук 1975], Польско-русский политехнический словарь [Аблова 1963]. 
Относительно новый научно-технический словарь под ред. М. Боратына и политехнический словарь под ред. А. Абловой содержат термины общетехнического характера, и в них отсутствуют многие термины горно-шахтной тематики. Словарь под ред. И. Ищука, содержащий наибольшее количество эквивалентов горной тематики, не содержит, однако, некоторых терминов, активно использующихся в настоящее время, например: wypalarka plazmowa (установка воздушно-плазменной резки), instalacja gaśnicza mgłowa (система пожаротушения тонкораспылённой водой). Как показывает практика, наиболее точные русские эквиваленты даёт словарь под ред. И. Ищука. Возьмём для примера слово siłownik, которому даётся соответствие «домкрат», наиболее удовлетворяющее условию адекватности перевода. Домкрат – это стационарный, переносный или передвижной механизм для подъёма грузов на небольшую высоту [БЭС: политехнический, под ред. А. Ишлинского, 2004]. В словарях под ред. А. Абловой и М. Боратына термин siłownik эквивалентен русскому «сервомотор». Сервомотор – это силовой элемент исполнительного механизма САР, преобразующий энергию вспомогательного источника в механическую энергию перемещения регулирующего органа в соответствии с сигналом управления [там же]. Сравнивая дефиниции терминов, можно сделать вывод, что один и тот же термин польского языка имеет разные русские эквиваленты, которые адресат перевода не воспринимает как синонимы. 
Таким образом, немногочисленные польско-русские словари технических терминов (не говоря об общих словарях) содержат лишь незначительное количество единиц исследуемого пласта лексики; в них зачастую не отражены также специфические значения, характерные для горной отрасли. Непосредственно горные польско-русские словари представлены в ограниченном количестве и труднодоступны. Попыткой решения этой проблемы стало создание пробного польско-русского словаря терминов горно-шахтного оборудования, фрагменты которого будут рассмотрены в докладе. 
В словаре представлены как однословные, так и составные термины, состоящие из определяемого слова и определения, которые расположены в соответствии с алфавитно-гнездовой системой. Составные термины имеют схему сущ.+прил., реже – сущ.+сущ. В случае, когда словарная статья представлена только прилагательным, составителю показалось целесообразным представить примеры терминологической сочетаемости, чего не предлагают анализируемые словари. Подобное решение, в отличие от подавляющей массы переводных терминологических словарей, строящихся по принципу "слово-перевод" и практически не содержащих сведений о сочетаемости, даёт переводчику представление о комбинаторной способности термина. 
Основной корпус слов взят из польской и русской технической документации (инструкции, акты техосмотра, каталоги продукции, рекламации). Лингвистический материал собирался также в процессе устной профессиональной коммуникации с польско- и русскоговорящими техническими специалистами в ходе ремонта оборудования, промышленных испытаний, обучения шахтного персонала. Без консультации с носителями профессиональной лексики перевод большого количества терминов оказался бы не только неточным или неполным, но часто и невозможным.

Компьютерная лексикография как отдельная научная и учебная дисциплина

При том, что компьютерная лексикография хронологически стала одним из первых направлений компьютерной лингвистики (разработки начались во 2-й половине 1940-х гг.), как самостоятельная дисциплина она продолжает оставаться лишь формирующейся, с не устоявшимися структурой и проблематикой. В докладе приводится вариант структуризации компьютерной лексикографии. Он лег в основу спецкурса, читаемого автором с 2006 г. студентам Ин-та лингвистики РГГУ. Спецкурс базируется, гл. обр., на материале отечественных проектов, связанных с лексикографическим представлением русской общей и специальной лексики.

При том, что компьютерная лексикография хронологически стала одним из первых направлений компьютерной лингвистики (начало разработок — экспериментирование Р.Бузы на ЭВМ — датируется второй половиной 1940-х гг.), как самостоятельная дисциплина она продолжает оставаться лишь формирующейся, с не вполне устоявшимися структурой и проблематикой. Можно предложить такой вариант структурирования компьютерной лексикографии. Выделяющиеся в ней направления можно разделить на две группы. Первую составляют направления, непосредственно нацеленные на получение электронных словарей: - представление традиционных (бумажных) словарей на электронных носителях и связанные с этим технологические задачи; - создание словарей, изначально предназначенных для электронной среды (мультимедийных, гипертекстовых); - автоматическое (или автоматизированное) получение из полнотекстовых источников различных лексикографических «полуфабрикатов»: словников, лексико-статистических данных, конкордансов; - создание терминографических систем различного назначения; - разработка словарей для автоматической обработки текста; - создание «свободных» словарей (по технологии вики). Ко второй группе направлений, на наш взгляд, следует отнести ряд смежных прикладных задач, основывающихся на методах, близких к методам направлений первой группы: - автоматическое формирование указателей различных типов (как к словарям, так и к полнотекстовым документам); - разработку лингвистических информационных систем, подобных словарям; - построение онтологий (направление в значительной мере пересекается с искусственным интеллектом). Каждое из указанных направлений подразумевает внутреннюю структуризацию. Например, компьютерное представление традиционных словарей может делиться по типам словарей (представление толковых, диалектологических словарей и т.д.); параметром для разделения может быть и мера «вмешательства» в текст традиционного словаря с целью преобразования к облику базы данных (БД). Словари для автоматической обработки текста разделяются по этапам обработки (словари морфологической информации, моделей управления, семантические, переводные и др.). Среди информационных систем словарного типа прежде всего выделяются БД, содержащие семантическую, типологическую и фонетическую информацию. Имеются и разработки на стыке между выделенными типами. Например, добавление в традиционный словарь мультимедийных данных создает пограничную область между двумя первыми из указанных направлений. Приведенный вариант структуризации лег в основу спецкурса по компьютерной лексикографии, читаемого автором с 2006 г. студентам Института лингвистики РГГУ. Спецкурс базируется, главным образом, на материале отечественных проектов, связанных с лексикографическим представлением русской общей и специальной лексики. Основным источником сведений о конкретных системах являются публикации в сборниках Ежегодной конференции Диалог по компьютерной лингвистике и интеллектуальным технологиям. Кроме характеризации и иллюстрирования самих направлений компьютерной лексикографии, учебный спецкурс включает некоторые, «учебные», сведения из области информатики – о моделях данных и основных типах СУБД, о мультимедиа, гипертексте, информационном поиске и нек. др. (причем рассмотрение строения БД вызывает значительные затруднения у студентов-лингвистов). Рассмотрение терминографических систем сопровождается характеризацией лингвистической терминологии как объекта словарного описания. Учебный курс включает краткий экскурс в историю компьютерной лексикографии. Наряду с ранними зарубежными разработками (опыты Р. Бузы, «Сокровищница французского языка» и нек. др.) рассматриваются и важные отечественные проекты – Машинный фонд русского языка, известные системы машинного перевода 1970 — 80-х гг. и их словари, терминологические системы. Затрагивается взаимосвязь компьютерной лексикографии и корпусной лингвистики, а также влияние идеологии БД на традиционную лексикографию в современный период. .

Трансформированные фразеологические единицы, построенные по модели «имя прилагательное + имя существительное»

В данной статье анализируются структурно-семантические преобразования фразеологических единиц (ФЕ), построенных по модели «имя прилагательное + имя существительное». Часто встречающимися приемами трансформаций субстантивных ФЕ являются структурные преобразования с расширением компонентного состава за счет прилагательных и замена компонента устойчивого оборота словом или словосочетанием. Замещаться может как первый компонент ФЕ, так и второй. Редко наблюдается контаминация ФЕ и трансформация субстантивных фразеологических оборотов, основанная на вычленении ключевого компонента.

Трансформированные ФЕ, построенные по модели «имя прилагательное + имя существительное» 
В субстантивных фразеологических единицах (ФЕ) стержневым компонентом является имя существительное. Соотношения значений компонентов данных фразеологизмов могут быть разными: 1) существительное и прилагательное семантически равноправны и оба являются смыслообразующими компонентами: золотой фонд; Новый год; битый час; сиамские близнецы; 2) смыслообразующим компонентом выступает имя существительное, имя прилагательное же употребляется как незаменимый член, имеющий чисто экспрессивный характер; ср: голова – голова садовая; шут – шут гороховый; столпотворение – вавилонское столпотворение. Подавляющее большинство ФЕ модели известно в исходной форме именительного падежа: бабье лето, стреляный воробей, ахиллесова пята. Такого рода фразеологизмы делятся на две группы в зависимости от наличия-отсутствия у них парадигмы склонения. Одни имеют все возможные падежные формы: постный сахар; блудный сын. Другие известны лишь в одной исходной форме: битый час; нож острый; слуга покорный. Значительно меньшую группу среди анализируемых ФЕ составляют такие, которые функционируют в какой-либо форме косвенного падежа: благим матом; задним числом; божьей милостью. Они, как правило, эквивалентны наречию и в предложении выступают в качестве обстоятельства. Грамматических форм компоненты подобных фразеологизмов не имеют. В настоящее время существует много способов трансформации единиц, изменяющих форму и содержание устойчивого выражения. Традиционно выделяют семантические и структурно-семантические преобразования. 1. Одним из наиболее частых структурно-семантических преобразований субстантивных фразеологических единиц является расширение компонентного состава ФЕ. Структурный компонент, который расширяет субстантивные ФЕ, чаще всего является прилагательным, реже – наречием, местоимением и существительным, например: громкий тихий час, старые стреляные воробьи, избитая азбучная истина, вековечные авгиевы конюшни, слишком мелкая сошка, тертый жизнью калач, самые черные дни. 2. Не менее частым приемом структурно-семантических преобразований субстантивных ФЕ является замена компонента ФЕ. Замещаться может как первый компонент ФЕ, так и второй. Рассмотрим примеры, в которых субституции подвергается первый компонент (прилагательное): слоновыми дозами (Матусовский) – ср: лошадиная доза; розовая мечта! (Кублицкий) – ср.: голубая мечта; маленькая сошка (Семенов) – ср.: мелкая сошка; с большими рублями (Распутин) – ср.: длинный рубль. Замену второго компонента находим в таких субстантивных ФЕ, как Дамоклов меч, вавилонское столпотворение, сизифов труд, звездный час, львиная доля. Например: Дамоклова трость (Герцен), вавилонском смешении (Тендряков); сизифовы обязанности (Известия. 2001. №10); львиная часть (Сандлер). 3. Субстантивные ФЕ могут подвергаться внутренней и внешней морфологической трансформации. Чаще наблюдается внешняя морфологическая трансформация: филькиными грамотами (Булгаков) – ср. филькина грамота, тертыми калачами (Ленч) – ср. тертый калач, король гол (Асанов) – ср. голый король, отрезанные ломти (Лиханов) – ср. отрезанный ломоть. Реже встречается внутренняя морфологическая трансформация: белый ворон (Шефнер) – ср.: белая ворона. 4. Редко наблюдается трансформация субстантивных ФЕ, основанная на вычленении ключевого компонента: Он у меня, папочка в ежовых был…(Чехов) – ср.: в ежовых рукавицах. Данный способ трансформация чаще выявляется в образном контексте. 5. Субстантивные ФЕ крайне редко подвергаются контаминации. При анализе контаминированных субстантивных ФЕ наблюдается скрещивание ФЕ: несметное множество (Бунин) = несметное богатство + великое множество; забубенный король (Пришвин) = забубенная голова + бубновый король; пуганый воробей (Бондарев) = пуганая ворона + стреляный воробей. Итак, наиболее частыми приемами преобразований субстантивных ФЕ являются расширение компонентного состава за счет прилагательных и замена компонента ФЕ.

В выполненной работе рассматриваются паремиологические новации в русском языке 1905 – 1907 гг. Материалом исследования послужили тексты сатирической общественно-политической печати рассматриваемого временного периода. Узкие хронологические рамки исследования обусловлены экстралингвистическими факторами, оказавшими непосредственное воздействие на резкую активизацию рече-языковой деятельности либерально настроенной интеллигенции. Таким факторами стали издание «Высочайшего манифеста» от 17 октября 1905 г. и последовавшие за ним манифестации, митинги, стачки, забастовки и погромы. Выбор сатирической общественно-политической периодической печати в качестве источника для выборки языкового материала не случаен. Как известно, первой на любые изменения в обществе откликается именно периодическая печать. Указанные издания в большинстве случаев сохраняли политический нейтралитет, то есть авторы рассматриваемых журналов подвергали всяческой критике действия абсолютно всех политических сил в обществе (как правительственных, так и антиправительственных). Такого рода политика имела своим результатом появление самых разнообразных лексических, фразеологических, терминологических и паремиологических новообразований. В ходе проведенных исследований было выявлено и проанализировано свыше 50 квазипаремий: на Витте надейся, но погрома жди; назвался «братцем» – ступай налево; конституция не балалайка – поиграешь, на стену не повесишь; «гусь свинье не товарищ», а товарищ графу не «братец»; снявши голову, не вешают; те же петли, да не на те бы головы; ешь щи с червями, а язык держи за зубами; царский манифест – для известных мест; пеший рабочий – конному казаку не товарищ; любишь печатать – люби и в кутузке сидеть; в чужой арсенал со своим пулемётом не суйся; скажи, в кого ты стреляешь, а я скажу, кто ты; кому жандарм, а тебе дяденька; старого воробья на овсе не поймаешь и др. Все данные образования построены на структурных основах уже существующих в языке паремий. Как показало проведенное исследование, все выявленные авторские пословицы, поговорки, а также пословично-поговорочные выражения характеризовались единичными случаями употребления на страницах общественно-политических сатирических журналов преимущественно 1905 – 1907 гг. Ни в каких других источниках (специальной и художественной литературе, периодической печати, словарях эпохи) примеров использования рассматриваемых авторских паремий не было обнаружено. В связи с отсутствием признака воспроизводимости термины паремия и поговорка применительно к анализируемым единицам используются с известной долей условности. Тем не менее, множественность единичных случаев употребления каждой из паремий не может не вызывать научный и практический интерес. К тому же авторские паремии русского языка 1900 – 1917 гг. до сих пор не становились предметом исследования лингвистов. В итоге в нашем исследовании проводится анализ отобранных авторских паремий в социолингвистических и культурно-исторических аспектах. В числе основных задач исследования – определение паремий-источников, механизмов их структурных трансформаций, историко-лингвистическое комментирование фактов и возможных причин их появления. Желание обсудить актуальные события общественно-политической жизни на страницах периодической общественно-политической печати ограничивалось существовавшей цензурой. Использование разнообразных языковых конструкций скрытой, завуалированной передачи смысла позволяло авторам газетных и журнальных статей с лёгкостью обходить чинимые специальными контролирующими государственными структурами преграды. Именно к таким «языковым конструкциям», появившимся сразу же после начала погромов в октябре 1905 г., можно отнести авторские паремии (квазипаремии).

В работе выявлены и систематизированы в виде словаря диалектные черты текстов псковских сказок. Исследование осуществлено в рамках подготовки мультимедийного издания «Народные сказки Псковского края», которое содержит 215 текстов необработанных народных сказок и песен сказочного характера, записанных на Псковщине в период с 70-х гг. XX в. Выполненная работа показала, что язык сказок отражает характерные особенности псковских народных говоров на фонетическом, лексико-семантическом, грамматическом уровнях, сохраняя приметы пограничного псковско-белорусского языкового пространства.

В работе выявлены и систематизированы диалектные черты текстов псковских сказок. Исследование осуществлено в рамках подготовки мультимедийного издания «Народные сказки Псковского края» (Псков, 2014), которое включает 215 текстов необработанных народных сказок и песен сказочного характера, записанных на Псковщине в период с 70-х гг. XX в. Важной особенностью издания является тщательно выполненная верификация архивных текстов по аудиозаписям с сохранением в «расшифровке» текстов ярких черт псковской диалектной речи. Анализ настоящего регионального источника дает основания утверждать, что необработанная народная сказка представляет собой двуединство фольклорного произведения и спонтанной диалектной речи, отраженной как в основном корпусе сказочного текста, так и в многочисленных автокомментариях рассказчиков. Этнолингвистическая ценность источника состоит в том, что в большинстве своем тексты сказок отражают сведения о предметах традиционного крестьянского быта и об их местных названиях, нередко уже утраченных. Для комментария диалектных особенностей была выбрана лексикографическая форма, которая позволяет дать пояснения к лексическим, грамматическим, этнографическим диалектным особенностям. Подготовленный словарь, содержащий более 400 словарных статей, в первую очередь выполняет функцию словотолкователя, основная задача которого снять (или минимизировать) затруднения в понимании содержания текста. Словарная статья состоит из заголовочного слова в исходной форме, поля дефиниции и отсылок к тексту сказки с указанием района, где был записан текст. Если диалектизм имеет этнографический характер, то дефинитивная часть расширяется за счет введения элементов энциклопедического толкования лексемы. При определении лексического значения диалектизмов последовательно даются отсылки к опубликованным выпускам «Псковского областного словаря с историческими данными», региональному этнолингвистическому словарю «Традиционный быт псковских крестьян», другим источникам. При толковании глагольной лексики приводится пояснение к морфологической форме, в которой слово употреблено в тексте. Таким образом, лексикографическая форма комментария диалектной лексики позволяет дать описание лексической семантики диалектизма и его грамматической формы, а в необходимых случаях дает возможность введения элементов энциклопедического толкования лексемы. Выполненная работа показала, что язык сказок отражает характерные особенности псковских народных говоров на фонетическом, лексико-семантическом, грамматическом уровнях. Вместе с тем анализ показал неоднородность языка сказок, обусловленную неоднородностью и самого языкового и культурно-исторического пространства современной Псковщины. Исследование диалектных особенностей языка сказок, записанных в южных районах Псковской области, выявило многочисленные белорусизмы на всех уровнях – от фонетики до грамматики. Таким образом, отраженные в изученном источнике языковые приметы пограничного псковско-белорусского языкового пространства еще раз свидетельствуют о том, что история этих говоров находится в тесной связи с историей региона, составляющего псковско-белорусскую диалектную зону – уникальную в языковом и этнокультурном отношении территорию.

К вопросу о специфике авторских областных словарей (обновленный проект создания Словаря народно-разговорного языка Е. В. Честнякова)

Диалектная лексикография всё ещё остро нуждается в создании словарей разного типа, что объясняется как многодиалектным составом русских говоров, так и их неполной изученностью. В планах Н. С. Ганцовской и Е. Г. Веселовой создать тематически расширенную и структурно модифицированную версию Словаря народно-разговорного языка Е. В. Честнякова «Живое поунженское слово», построенную с добавлением новых данных, извлечённых из рукописей Е. В. Честнякова и материалов живых говоров. Это будет алфавитный словарь дифференцированного типа с особым вниманием к этнодиалектным особенностям данной местности

Лексика костромских говоров неравномерно и количественно недостаточно отражена в уже увидевших свет лексикографических произведениях. Между тем полное словарное описание костромских говоров необходимо для понимания их места в диалектном членении русского языка, для точного определения особенностей их внутренней группировки. Эта задача стоит и при создании Лексического атласа русских народных говоров (ЛАРНГ), но она долгосрочна, материал же в атласах всегда представлен выборочно. Областные словари полнее по составу, создаются быстрее, а это важно в связи с нарастающими трудностями полевого сбора диалектных фактов. Для областных словарей материалом может служить как диалектная лексика, собранная полевым путём, так и извлечённая из различных источников, печатных и рукописных. Последние в настоящее время становятся всё более значимыми в связи с возможностью ввести в научный оборот широкие архетипические пласты, обозначая существенные черты традиционного диалектного континуума. К таким источникам мы относим обильно насыщенные диалектизмами рукописи Е. В. Честнякова (1874–1961), родившегося и умершего в д. Шаблово Кологривского уезда и очень мало жившего за его пределами. Его произведения, почти не опубликованные при жизни, сейчас в значительной степени расшифрованные и изданные, принесли ему славу не только как художнику, но и как писателю. Диалектная лексика этих рукописей легла в основу созданного Н. С. Ганцовской Словаря народно-разговорного языка Е. В. Честнякова «Живое поунженское слово» [Ганцовская]. Комментарием к нему в пределах данной книги служит словарь «Там, где жил Ефим Честняков», составленный на местном материале Е. Г. Веселовой по следам Словаря Е. В. Честнякова Н. С. Ганцовской. Впоследствии Е.Г. Веселова, уроженка Кологрива, работая в фондах Костромского музея-заповедника над новым изданием рукописей Е. В.Честнякова, составила к ним краткий словарь. В планах Н. С. Ганцовской и Е. Г. Веселовой создать тематически расширенную и структурно модифицированную версию Словаря народно-разговорного языка Е.В.Честнякова «Живое поунженское слово». В новом Словаре не только количественно увеличится состав поунженских диалектизмов, но в виде комментария будут представлены примеры их употребления в живых говорах. Это будет алфавитный словарь дифференцированного типа, где планируется уделить особое внимание отражению этнодиалектных особенностей данной местности, совмещающей черты центральных (западных) и периферийных (восточных) костромских говоров. Толкование слов в словаре не может быть механически подведено под одну схему, но вместе с тем оно будет подано в определённой системе, что скажется и в отборе описываемых слов. Тут решающую роль играет лексико-тематическое и лексико-грамматическое деление диалектной лексики и степень информативности имеющегося материала. Так, формируя раздел словника, обозначающего животных и понятия, которые с ними связаны, мы в основном пользуемся схемой конкретного представления словарного материала, положенной в основу тематической группы «Животный мир» Программы ЛАРНГ. Приведём пример словарной статьи такого типа в нашем словаре. 
Ветю′г. Лесной голубь. 
Синьки, ветюги, дрозды… 
Все зверьки лесные, птахи… [Ганцовская : 20]. 
Ветюг пугливо поднялся с полос… 
За ним и ещё и ещё полетели 
И где-то в лесочке на дерево сели…[Сухарева: 50]. 
Ветюг – это голубь лесной, дикий, у него грудка не такая выпуклая, как у городского голубя (Веселов С.Ф., 1922 г. р. Д. Малая горка Кологр. р-на. 2010 г.). 
Примечание 
Примеры взяты из следующих изданий: 
Ганцовская – Н.С.Ганцовская. Живое поунженское слово. Словарь народно-разговорного языка Е. В. Честнякова. – Кострома: Костромаиздат, 2007. – 225 с. 
Сухарева – Честняков Е. В. Русь, уходящая в небо… : Материалы из рукописных книг / сост. Т. П. Сухарева. – Кострома: Костромаиздат, 2011. – 168 с.

О степени устойчивости экстенциальных лексических единиц в системе говора

В докладе Л. П. Михайловой проведена классификация слов, модифицированных под влиянием неродственной в структурном отношении системы. Обращается внимание на разную степень устойчивости в зависимости от близости или отдаленности фонетического облика корневых морфем сопоставляемых слов. Приводятся конкретные примеры: единицы типа аблыкаться, балыкаться, семантически, географически совпадающие с исходным блыкаться, сохраняющие начальный звук корня, менее устойчивы в лексической системе говора, чем те, которые существенно изменили начало корня (типа рулный — грудный).

Понятие экстенциальной лексической единицы (ЭЛЕ), первоначально возникшей как результат модификации слова под влиянием неродственной структурно- языковой системы, связано с понятиями вариант слова, прежде всего фонетический, и слово как исходная самостоятельная единица. В лексикографической практике экстенциальные единицы принято представлять по-разному. Во-первых, ЭЛЕ могут подаваться в одной словарной статье в качестве фонетических вариантов к основному слову, ср.: блыкáться ‘ходить без дела, слоняться’ в разных псковских говорах и варианты аблыкáться Гд., Печ,. балыкáться Гд., Ляд., Пушк. (ПОС 2: 48), с протезой и эпентезой в начальном слоге; единицы, отражающие мену б ~ в: лы́винка Кад., Шексн. Волог. и лы́бинка Кад. Волог. – ‘участок покоса на низком болотистом месте’, но лы́винка ‘небольшая лужа, лужица’ Карг. Арх. не имеет варианта (СРГК 3: 162). О мене разных звуков, не обусловленной внутриязыковыми процессами, см. в работе [Михайлова Л.П. Словарь экстенциальных лексических единиц в русских говорах. – Петрозаводск: Изд-во КГПА; М: ООО»Вариант»,2013: 8-9]. Во-вторых, ЭЛЕ описываются в отдельной словарной статье в качестве лексем, не имеющих видоизменений фонетического характера, не соотносимых, на первый взгляд, с этимологически родственными и семантически близкими лексемами: ряна ‘открытое место на болоте’ Кирил. Волог. (СРГК 5: 612), карнýть ‘резко сдвинуть что-н., откуда-н.’ Тихв. Ленингр. (СРГК 2: 329), лýда ‘ослепительная белизна снега при солнечном свете’ Кем., Онеж., Арх. (СРНГ 17: 177), бытéть ‛становиться упитанным, полнеть’ Холм. Новг. (НОС 1: 104). Некоторые лексические единицы из разряда экстенциальных могут быть приняты за лексико-семантические диалектизмы: ладόшка ‘гриб (подольховник?)’ Волос. Ленингр. (СРГК 3: 90), котéльник ‛полотенце’ Урж. Вят. (ОСВГ 5: 107), рýдный ‘урожайный’ Белом. Карел. (СРГК 5: 576). Особую группу составляют словообразовательные диалектизмы, в которых отражается мена звуков в корневой морфеме: загулúжица ‘глухое, отдаленное от культурного центра место, захолустье (?)’ Остр. Пск. (ПОС 11: 162), ср. закулúжина ‛отдаленный участок (край) болота’ Ок. Новг. (НОС 3: 38); бýгалище ‛пугало, чучело для отпугивания птиц от огорода’ Кон. Арх. (АОС 2: 156). Одни из указанных единиц воспринимаются как фонетически более близкие (блыкáться > аблыкáться, балыкáться), при одинаковой или близкой семантике и географии, в пределах одной лексической микросистемы, видимо , могут свободно заменяться исходным словом. Такого рода варианты , как правило, сохраняют первый звук корня неизменным. Другие – при существенном изменении начала корневой морфемы – фонетически отдалены от исходной единицы, ср. вышеприведенные слова с исходными: карнýть и крянýть ‘своротить, сдвинуть, переместить что-л. тяжелое’ Вят., Яросл., Волхов. Ленингр., Новг., Твер., Олон., Зап.-Брян., Черепов., Прионеж. (СРНГ 15: 368); лýда и глудь ‘что-н. гладкое, лоснящееся’. глудéть ‘лосниться’ Гд. Пск. (ПОС 6: 187), ряна и гря́на ‘возвышенное место на болоте, кочка’ Медв., Белом., Кем. Карел., Карг. Арх., Волх. Ленингр. (СРГК 1: 408); бытéть и выть ‛сила, крепость’ Новг. Новг., Онеж. Арх., Алт. (СРНГ 6: 45); ладόшка и гладóшка ‘пластинчатый гриб, предназначенный для соления’ Чуд., Люб. Новг. (СРГК 1: 334); рýдный и грýдный ‘богатый урожаем, урожайный’ Челяб., ‘многочисленный, имеющийся в большом количестве’ Беломор., Верхне-Тавд. Свердл., Колым. Якут. (СРНГ 7: 163); котéльник и рукотéльник ‘то же’ Крестец. Новг., Волог., Яросл., Свердл., Башк. АССР, Вост.-Казах., Новосиб., Кемер., Том., Забайкалье, Бурят. АССР (СРНГ 35: 266). При ограниченной географии бытования единицы второго рода (типа рýдный и грýдный), в при отсутствии исходного слова, имеют высокую степень устойчивости в системе.

Общерусское и узкорегиональное в названиях положительного рельефа в костромских говорах (на материале картотеки Костромского областного словаря)

В говорах Костромской области названия положительного рельефа в количественном отношении менее многочисленны, чем отрицательного. Названия возвышенных мест рассматриваются на фоне как внутрилингвистических, так и внелингвистических факторов, под воздействием которых шли процессы номинации и развития семантики терминов, формировался их репертуар. Определяется география лексем, выявляются их общерусские и региональные характеристики. Обращается внимание на термины, ареал которых ограничен Костромским регионом, а также на те, которые в семантическом отношении представляют оппозиционную пару.

Природный ландшафт Костромской области обусловлен её географическим положением. Большая часть территории представляет собой низменность; возвышенный рельеф наблюдается на северо-западе, куда заходят отроги Северных Увалов, и вдоль Галичско-Чухломской гряды, с севера на юг пересекающей область. Этим отчасти объясняется то, что названия возвышенностей в репертуаре народных географических терминов в количественном отношении менее представлены, чем названия низменных мест. В картотеке КОС зафиксировано 117 слов, в соответствии с вопросами Программы ЛАРНГ отнесённых к данной тематической группе. 
 1. Лексемы, представленные в словарях русского литературного языка, но в говорах употребляющиеся с иным значением. Напр.: буй ‘плавучий сигнальный знак, устанавливаемый на якоре для обозначения опасных мест (мелей, подводных камней и т. д)’ [МАС: 1, с. 122] – буй ‘небольшая возвышенность, холм’ (Кадыйский р-н), ‘возвышенное, открытое место’ (Костромской, Красносельский); верх ‘самая высокая часть чего-л., верхняя часть, оконечность чего-л.’ [МАС: 1, с. 153] – верх ‘возвышенность’ (г. Галич); кряж ‘цепь невысоких гор’ [МАС: 2, с. 142] – кряж ‘высокий берег реки’ (Судиславский). 
2. Народные географические термины, бытующие в говорах различных областей. Так, слово бугрови′на ‘возвышенное место’, записанное в Костромском р-не, известно также на территории Псковской области [ПОС 2, с. 195] и Тверского края [СРНГ 3, с. 239]; слово изло′бок ‘небольшой холм, пригорок’ зафиксировано в Павинском р-не Костромской области, а также в Вологодской области и на Среднем Урале [СРНГ 12, с. 139]; слово сго′рок ‘луг на возвышенности’ – в Межевском р-не Костромской области, в Пермском крае, на Урале [СРНГ 37, с. 39]. 
3. Народные географические термины, ареал которых ограничен Костромским регионом. Так, слово пу′горька ‘холм, бугор’ бытует в г. Галиче: А дом-то у них на пугорьке стоял; косяки ‘кочки на болоте’ – в Кадыйском р-не: По косекам мы перешли болото (д. Екатеринкино); сви′рло ‘крутая гора’ – в Мантуровском: По свирлу-то и не поднимешься (д. Шелево); шабала′ ‘гора’ – в Кологивском: На высокой шабале деревня-то наша стояла, а внизу ключ бил (г. Кологрив). Лексема голова′ со значением ‘вершина горы, холма’ встречается в говорах Кадыйского, Мантуровского и Шарьинского р-нов: Да его <холма> голову от самой деревни видать (д. Рогово). По Г. Г. Мельниченко, эти говоры входят в смежные VI, VII и IX диалектные зоны. 
Некоторые термины в речи жителей Костромской области энантиосемичны: если в одних районах они характеризуют положительный рельеф, то в других – отрицательный. Это такие лексемы, как верте′п (‘возвышенность, холм с логами’ ↔ ‘большой овраг с непроходимым кустарником’), выски′рь (‘высокое место, возвышенность’ ↔ ‘небольшой подводный обрыв’), гряда′ (‘удлинённая возвышенность’ ↔ ‘низкий, заливной берег реки’), ела′нь (‘возвышенное место’ ↔ ‘окно на болоте’), коса′ (‘нанос песка на реке’ ↔ ‘резкий обрыв на дне реки’) и др.
 Наблюдения показывают, что географические особенности Костромского края являются определяющим экстралингвистическим фактором в формировании в говорах репертуара орографической лексики и в развитии семантики терминов. 
Примечания 
Мельниченко – Мельниченко Г. Г. Лингвистические карты. Приложение к книге «Некоторые лексические группы в современных говорах на территории Владимиро-Суздальского княжества XII – нач. XIII в. (Территориальное распространение, семантика и словообразование)». – Ярославль: ЯрГПИ им. К. Д. Ушинского, 1974. Карта 90. 
МАС – Словарь русского языка: в 4 т. – Изд. 2-е, испр. и доп. / под ред. А. П. Евгеньевой. – М.: Рус. яз., 1981–1984.

Отражение физических свойств водного объекта в гидронимиконе Камчатки

Анализ номинативных стратегий в классе названий водных объектов (свыше 500 топонимов), которые поименованы по их физическим особенностям. Описаны современные эвенские, корякские, ительменские и славянские топонимы, также выявлены системные отношения между ними.

Система топонимических обозначений водных объектов Камчатки хорошо развита и богата, что обусловлено в том числе экстралингвистическими причинами: реки, озера и иные водные объекты определяли многие аспекты жизнедеятельности и в целом выживание человека в условиях Крайнего Севера. Кроме того, в истории освоения Камчатки сформировалось несколько систем гидронимов, которые бытовали синхронно в течение последних веков, и в настоящее время фрагменты этих систем употребляются параллельно (например, для одного и того же водного объекта одновременно актуальны корякские и славянские именования). Принцип именования водного объекта по его физическим особенностям реализуется во всех 4-х исторических топосистемах Камчатки (корякская, ительменская, славянская и эвенская). Мы проанализировали внутреннюю форму свыше 500 топонимов, в семантике которых нашли отражение разнообразные аспекты физических свойств обозначаемых водных объектов, описали системные отношения между словами. Для данного класса слов свойственна множественность стратегий номинации, которые обнаруживаются в каждой исторической топосистеме Камчатки. Во-первых, применяется стратегия именования объекта с позиций трехмерной системы измерения: длина – ширина – глубина. Система обозначений в этом случае представлена исключительно антонимичными топонимами, противоположны наименования глубоких и мелких, длинных и коротких водных объектов, широких и узких рек и ручьев, например: р. Имка (Имкаваям) (впадает в Олюторский залив), образовано от корякского «глубокая река» – р. Мельваям (о. Карагинский), образовано от корякского «неглубокая река». Во-вторых, используется стратегия именования водных объектов по физическим свойствам, которые выявлены в процессе практикоориентированного познания и имеют важное значение для жизнедеятельности сообщества. В семантике топонимов зафиксированы такие физические параметры, как конфигурация водного объекта, температура и цвет или вкус воды, общее санитарное состояние воды, объем водных масс и уровень воды в водном объекте, скорость течения, структура дна и берегов водного объекта и др. Выявленное в процессе познания свойство водного объекта закрепляется в именовании непосредственно, без ассоциации-посредника, например: р. Хоялгынвэем (Студеная) (левый приток р. Черная, бассейн р. Пенжина), образовано от корякского «студеная, холодная река»; р. Носичан (левый приток р. Вторая Белоголовая, Тигильский район), образовано от эвенского «вонючая». В-третьих, актуальна стратегия образно-оценочного осмысления любых физических параметров водного объекта, например: бухта Фальшивая (на западном берегу Авачинского залива, Елизовский район), названа в середине XIX в., поскольку низменная долина р. Фальшивая, впадающей в бухту, с моря выглядит как бухта, сильно вдающаяся в берег, на самом деле бухта очень невелика; р. Луловаям (правый приток р. Вывенка, Олюторский район), образовано от корякского (чавчувенский диалект) «река коротких торбазов», потому что река очень мелкая, ее можно перейти в коротких торбазах (луллат); р. Рекинники (Каванэйваям) (впадает в Рекинникскую губу, Карагинский район), образовано от корякского (алюторский диалект) «рот», т.к. в устье реки вносится с моря много плавника, а река как бы «заглатывает ртом» все это. Численно преобладают топонимы, отвечающие второй стратегии именования. Множественность применяемых стратегий именования отражает контаминированное восприятие действительности в наивной картине мира тех людей, которые исконно жили на полуострове или закреплялись на нем в период прирастания земель России территориями Сибири и Дальнего Востока.

В последние годы вырос интерес к фиксациям редких диалектных слов и разоблачению лексикографических фантомов. Нередко проверка такого рода материала требует значительных усилий. По этой причине вопросы как рационализации верификационных процедур в лексикографии, так и их рентабельности снова и снова становятся актуальными.

В последние годы вырос интерес к фиксациям редких диалектных слов и разоблачению лексикографических фантомов. Нередко проверка такого рода материала требует значительных усилий. По этой причине вопросы как рационализации верификационных процедур в лексикографии, так и их рентабельности снова и снова становятся актуальными. В последние годы многие ученые (А.Е. Аникин, А.Ф. Журавлев, А.Б. Страхов, И.Г. Добродомов и др.) обращаются к нестандартным словарным фиксациям редких диалектных и жаргонных слов, что нередко приводит и разоблачению лексикографических фантомов, возникших по причине смешения букв в рабочей записи или разного рода интерпретационных фантазий. Нередко проверка такого рода сомнительного и уникального материала длится годы и требует значительных усилий. По этой причине вопросы как рационализации верификационных процедур в лексикографии, так и их рентабельности снова и снова становятся актуальными. Источниковедческая критика словаря предполагает алгоритмизацию проверки данных, что делает ее более прозрачной для контроля. Кроме того, исправление описания слова не всегда возможно в разумные сроки.

Донские диалектные фразеологизмы с фитонимическим компонентом, характеризующие интеллект человека

Донские диалектные фразеологизмы с фитонимическим компонентом, характеризующие интеллект человека Диалектная фразеология является частью словарного состава донских говоров и представляет собой одно из самых специфических диалектных явлений. Именно в диалектных фразеологизмах наиболее ярко представлен спектр значений, характеризующих человека, передаваемых с помощью растительных образов. Целью данного исследования является описание фразео-семантической группы (далее ФСГ) донских диалектных фразеологических единиц с фитонимическим компонентом (далее ДДФЕ), которые характеризуют интеллектуальные качества человека в традиционной культуре донского казачества. Анализируются сигнификативно-денотативный, коннотативный компоненты значения ДДФЕ. В донских говорах ФСГ «интеллект человека» включает следующие подгруппы по выявленным семам: 1. ДДФЕ, выражающие интеллектуальные оценки (поведение): а) коннотативное значение: глупость, необдуманные поступки; глупый по причине несерьёзного поведения (по причине, зависящей от самого человека): ~сею-вею в голове ‘о легкомысленном человеке: ветер в голове’. Сыну али дощкидаютьповат, а ванитак, сею-вею вгалаве. Эмотивный компонент значения ДДФЕ ‘неодобрение, предосудительность’ отражают отрицательное отношение диалектоносителей к несерьезному, непостоянному человеку, совершающему необдуманные поступки. б) ДДФЕ ~объесться бесилой (бесикой, бесюкой) сов. ‘обезуметь; объесться белены’. Рассвирипеитьмущина, глаза кровью нальюцца, глянь: бисилайабъелся. В данном фразеологизме закреплён образ потерявшего рассудок человека вследствие воздействия на него ядовитого растения. Фитонимический компонент бесила (бесика, бесюка) ‘белена Hyoscyamusniger’, имеющий отрицательную оценочную сему, влияет на соответствующий компонент коннотации, придавая всему фразеологизму отрицательное значение. 2. ДДФЕ, характеризующие мыслительные способности: психические отклонения, умственная отсталость человека (по независящим от человека причинам): ~с жевикой – ‘о глуповатом от природы человеке’ Ана ж живикай, глупаватая, но ни сафсем. Жевика - донскоедиалектноенаименование ежевики RubuscaesiusL., колючего полукустарника сем.розоцветных с ползучими, покрытыми шипами стеблями. Одно из древнейших слов праславянского словарного запаса. По этимологии (Фасмер, Калашников), скорее соотносящееся с праславянским *ёжиться ‘вести себя как ёж’, т.е. «выпускать колючки» в качестве защиты от якобы существующей внешней угрозы. (Жевика/ожевика/аживика>ежев-ик-а > из праслав.*ежевика, производного с суфф .-ика< от прилагательного *ежевъ с последующей субстантивацией; с жевикой<ожевика/аживика /жевика< *ежевика < *ежевь+ика< *ежевъ(йь) < *ёжъ+ -овь/евь< *ёжь); ~сею-вею в головe‘о слабоумном человеке’: Нидаразвитайчилавек, дурачёк. У ниво сею-вею в галаве. Эмотивный компонент данных ДДФЕ не содержит отрицательной оценочной семы в отличие от ДДФЕ первой подгруппы с предосудительной (отрицательной) оценочной семой. Таким образом, исследованный материал позволяет сделать выводы: -лексический состав фитонимического компонента фразеологических единиц рассматриваемой ФСГ представлен как лексикой литературного языка, так и диалектизмами (бесила/ бесика/ бесюка; жевика). ДДФЕ ~с жевикой является собственно донским фразеологизмом, не фиксирующимся в других русских говорах; -в ходе исследования фразеологизмов с фитонимическим компонентом были выявлены ДДФЕ, имеющие амбивалентное значение в зависимости от контекста: ~сеювеювголове 1 ‘несерьезно’ (о поведении человека: ветер в голове), 2 ‘о слабоумном человеке: недоразвитый’; -в донской традиции при оценке интеллектуального поведения человека более всего осуждается легкомысленное поведение человека.

Объект лингвистического описания при изучении категории переходности в диалектной речи

Доклад посвящен осмыслению объекта лингвистического описания при изучении категории переходности, функционирующей в диалектной речи. В работе на материале псковских говоров анализируются конструкции, формирующие поле переходности / непереходности, в их соотношении как с грамматическим, так и с лексическим значением глагольной лексемы. Выявлены факты, составляющие центр поля, и разнообразные периферийные явления.

В теории функциональной грамматики явление переходности / непереходности получило подробное описание в связи с субъектно-предикатно-объектными ситуациями, функционально-семантическим полем залоговости, а также при рассмотрении грамматических категорий. Категория переходности имеет специфический характер, поскольку ее лексико-синтаксическая природа проявляется в сложном комплексе взаимосвязанных признаков, взаимодействующих в межуровневом пространстве языковой системы. Специалисты относят переходность / непереходность к полиреференциальным категориям, т.е. демонстрирующим нарушение единства формы и содержания таким образом, что единству морфологической или синтаксической формы соответствует набор референциальных значений, что приводит к необходимости формулировать общее, более абстрактное, значение, характеризующее категорию в целом. Переходность / непереходность объединила две разноплановые категории: лексическую переходность и синтаксическую переходность. В первом случае объектом описания становится глагольная лексема и ее внутренние характеристики, а во втором – глагольное сказуемое (глагольная словоформа) и ее конкретное синтаксическое употребление. Вместе с тем, при установлении переходности глагола учитывается его синтаксическое поведение, и наоборот, идентификация синтаксического статуса всегда ориентирована на лексические характеристики глагола. Таким образом, наблюдается двуединство лексической и синтаксической переходности, в связи с чем возникает проблема установления объекта лингвистического описания при изучении категории переходности. На основе данных «Псковского областного словаря с историческими данными» выявлен широкий круг глагольной лексики, которая может быть рассмотрена в аспекте переходности / непереходности. В работе используется термин «поле переходности / непереходности», введенный А.В. Бондарко, под которым понимается группировка разноуровневых языковых средств, используемых для характеристики действия в его отношении к объекту с точки зрения направленности / ненаправленности действия на объект, выраженный прямым дополнением [Бондарко А.В.: 117]. Центр поля составляет сочетаемость глагола-сказуемого с прямым дополнением, выраженным сильноуправляемой формой вин. п. без предлога. Ср. взды́ну́ть и возды́нуть: что ‘собрать, подобрать с земли, пола’ Ниде́лю пъляжа́т на по́ли, пато́м взды́ним (предикат) яво́ (объект) [лен]. Печ. В данном примере синтаксическая переходность не вступает в противоречие с лексической переходностью, что отражает и второе значение глагола: что ‘поднять с земли (тяжелый предмет, груз)’ Мешо́к (объект) то́лька взды́нут (предикат) на пле́чи и пънесла́ [сама]. Печ.; Как схва́тит капну́, так фсю (объектный эллипсис – капну) вздынула (предикат). Ляд. Вместе с тем в диалектных высказываниях наряду с типичным способом выражения переходности встречается абсолютивное употребление переходной лексемы без прямого дополнения: Вздыну́ла (предикат с недискретным объектом), а миня́ как кальну́ла – тямно́ в глаза́х. Дед. [ПОС 3: 158]. Подобные случаи А.В. Бондарко относит к периферии поля переходности / непереходности [Бондарко А.В.: 122]. К периферии следует отнести и многие другие случаи переходности, недостаточно изученные на материале диалектной речи. Таким образом, в работе предпринята попытка анализа конструкций диалектной речи, формирующих поле переходности / непереходности, в их соотношении как с грамматическим, так и с лексическим значением глагольной лексемы.

Изучение архивных материалов, находящихся в распоряжении группы Словаря русских народных говоров проводится с целью выявления диалектной лексики, не вошедшей в сводный диалектный словарь. Материалы представляют собой экспедиционные записи, сделанные студентами-русистами в предвоенные и послевоенные годы (с 1938 по 1941 года и за 1945 год) на территории Ленинградской области. Полевые исследования проводились по программе Атласа русских народных говоров, поэтому основная часть материалов — ответы на вопросы, диалектная лексика. Исследуемые материалы имеют большую научную ценность.

В распоряжении ученых-диалектологов ИЛИ РАН находятся рукописные материалы диалектных экспедиций по северо-западу России. Они относятся к довоенному времени (30-е и 40-е годы) и содержат ответы на вопросы по диалектной лексике, фонетике и синтаксису.Исследуемый материал представляется в форме словаря, с выделением заголовочного слова, его грамматической характеристики, с предоставлением, если имеется запись, цитатного материала и указанием на место и время фиксации. Кроме описания всей имеющейся в архивных документах диалектной лексики перед исследователями была поставлена задача выявления отсутствующих в СРНГ словоформ и словосочетаний, значений, географии, уточнения времени первой фиксации. Эти данные приводятся в конце словарной статьи. Такой способ подачи материала делает возможным проводить сравнительные исследования с лексикой, описанной в других региональных словарях, использование новых диалектных данных при составлении дополнения Словаря русских народных говоров.Недавно проведенная работа по, систематизации и подробному рассмотрению лексического запаса этих архивных материалов, показала их уникальность, отсутствие многих диалектных слов, словосочетаний и их значений в печатных источниках, отражающих говоры Севера-запада. Уникальность заключается не только в наличии более точных географических и временных данных, в наличии неописанных ранее значений, уточнении значений, но и в новых словоформах, оригинальных словосочетаниях. Важно, что помимо ответов на вопросы, полевые записи часто содержат пояснения к словам, дополнения, речения и цитаты. Но наибольшее количество уникального лексического материала содержат записи живой разговорной речи диалектоносителей. Именно в этих записях находим наименования деталей известных сельскохозяйственных приспособлений, диалектные формы существительных и наречий, уникальные формы глаголов и др. Диалектная лексика представлена независимо от того, есть ее фиксация в СРНГ или нет. Это дает возможность проследить словообразовательные и семантические процессы развития лексики данного региона. В докладе приводятся примеры лексики, образованной на основе звукоподражательных фонетических сочетаний. На этих примерах мы видим диалектную вариативность и в то же время конвенциональную звукоподражательную основу диалектных слов, в пределах одного ареала. Большую лексико-семантическую группу диалектизмов составляют слова, обозначающие крики домашних животных, подзывные слова, так как в вопроснике имеется целый раздел, связанный с обращением с домашними животными. Кроме того, в записанных фрагментах живой разговорной речи выявлены производные слова. Объединяя данные Словаря русских народных говоров и лексику данных архивных материалов, можно полнее составить фрагмент диалектной макросистемы, выявить семантические и словообразовательные связи, объединяющие различные говоры в единый констркут.

В докладе описываются явления языковой рефлексии, которые характерны для особого типа коммуникации — общения диалектолога с диалектоносителем, т. е. межсоциумной коммуникации. Особый интерес представляет информант-диалектоноситель, владеющий в достаточной степени и традиционной сельской речевой культурой, и культурой использования литературного языка. В этом случае метаязыковое пояснение информанта включает элементы дефиниционного характера, что само по себе весьма интересно для собирателей, так как позволяет проверять и уточнять значения собранной диалектной лексики.

Явления языковой рефлексии в последнее время активно исследуются в рамках коммуникативной диалектологии. В случае общения диалектолога с диалектоносителем участники коммуникативного акта относятся к разным социальным группам и владеют различными культурно-речевыми кодами, поэтому автоматизированный характер речи нарушается в связи с необходимостью включать метаязыковые высказывания поясняющего характера. Метаязыковые пояснительные высказывания в речи диалектоносителей, как правило, представляют собой примеры из языковой практики говорящих с опорой на типичную ситуацию употребления поясняемого слова, а не определения с таксономическими характеристиками. Если же информант владеет в достаточной степени и традиционной сельской речевой культурой, и культурой использования литературного языка, его метаязыковое пояснение включает и элементы дефиниционного характера, что весьма интересно для собирателей, так как позволяет проверять и уточнять значения собранной диалектной лексики. Во время экспедиции 2014 г. в Чердаклинский район Ульяновской области таким информантом стала Нина Николаевна Каргина. Н.Н. Каргина долгие годы жила в своём селе, в то же время несколько лет она прожила на Дальнем Востоке, что позволило ей как бы со стороны оценить культурно-речевой код своего села. Благодаря хорошей памяти, богатому словарному запасу, наблюдательности, хорошему знанию местной жизни, Н.Н. Каргина оказывала разностороннюю помощь собирателям: дополняла различные тематические группы лексики, объясняла и уточняла значения слов, помогала подобрать иллюстрации к их употреблению в речи. Особый интерес представляет «словарик» местной лексики, записанный со слов самой Н.Н. Каргиной. Он включает несколько десятков слов, относящихся к тематическим группам «Домашнее хозяйство» (зе'мбиль, кавылда'ться), «Приготовление пищи» (палишка, барыня), «Экспрессивная лексика» (запу'рхиваться, обляскаться). Попало в этот «словарик» и множество разного плана устойчивых сочетаний: от идиом до фразеологических выражений (на ужо', тишком да шипком, фамильный чай). Большая часть лексики «словарика» была предложена, как имеющая местное распространение, самой Н.Н. Каргиной. Остальные лексемы упоминались и разъяснялись Н.Н. Каргиной в тексте рассказов с различной тематикой. В «словарике» встречается как лексика, распространённая и в других русских говорах (васейка, третёвдни, мурцовка, палишка), так и действительно уникальная местная лексика (зембиль, курага «печёная тыква», барыня «блюдо из тыквы» и др.).

Ремесленная лексика изучалась многими исследователями в разных аспектах, и в настоящее время довольно остро стоит вопрос о её классификации. В докладе освещаются некоторые вопросы классификации русской ремесленной лексики и поднимаются проблемы лексико-семантической классификации ремесленной лексики.

История изучения ремесленной лексики насчитывает более ста лет - изучению ремесленной лексики были посвящены этнографические и диалектологические работы многих учёных.
В настоящем докладе описываются различные способы разделения лексем на подгруппы, выработанные на протяжении столетия существования этой дисциплины, и приводится классификация, разрабатываемая автором - разделение лексики каждого ремесла на семь подгрупп по значению. 
Кроме того, лексико-семантическая классификация ремесленной лексики включает в себя описание профессионального аспекта её функционирования. Профессиональный аспект составляет особенность ремесленной лексики и выделяет её из сугубо диалектной сферы, так как для описания процесса любого ремесла (если мы не говорим об условных и тайных языках) ремесленник использует не только общеизвестные и диалектные слова, но и пласт лексики, которую можно охарактеризовать как принадлежащую к профессиональной сфере, иногда даже известную лишь людям, занимающимся тем же делом вне зависимости от региона.
В соотношении профессионального и диалектного компонентов заключается своеобразие ремесленной лексики, дающее основу для постановки ряда теоретических вопросов лексикологии и лексикографии. 
В частности, к наиболее важным проблемам изучения ремесленной лексики относится её статус в системе русского языка: она одновременно обусловлена территориально и социально, возможность рассматривать её полноценно появляется только при учёте её особенностей.
Не менее значимой проблемой является и определение понятий "ремесленная", "профессиональная", "терминологическая" лексика, так как все они в некоторой степени определяют и место исследуемого явления в лингвистике.

О мотыльках и бабочках по данным Псковского областного словаря с историческими данными

Любой диалектный словарь содержит ценнейшую информацию о языковой картине мира носителей говоров, Псковский областной словарь – словарь полного типа – дает максимально полное представление о ней. Ее оптимальное изучение осуществляется по тематическим группам. Тематическая группа «бабочки и мотыльки» находится на периферии языковой картины, поскольку насекомые данной разновидности менее вредны, чем кровососущие, вследствие чего среди почти ста тысяч лексем, описанных в 25 выпусках Псковского словаря лишь 29 существительных относятся к данной группе. Из этих 29 номинаций бабочек и мотыльков, записанных в псковских говорах, только две являются общерусскими. Лексема бабочка, по данным этимологических словарей, представляет собой уменьшительное производное от сущ. бабка – "бабушка" и отражает древнее народное представление о том, что душа умершего продолжает жить в виде бабочки, в подтверждение чего приводится также русская диалектная номинация ду́шичка –"бабочка", производное от сущ. душа. Вторая общерусская лексема – мотылёк – является уменьшительно-ласкательной производной от мотыль – "бабочка", которая в свою очередь образована от глагола мотаться "порхать, сновать", то есть бабочка названа по своему "мотающемуся", неровному полету. Остальные номинации диалектны. Сопоставление материалов с данными Словаря русских народных говоров показало, что некоторые названия бабочек и мотыльков, бытующие в псковских говорах, известны только в них (таковы, например, лексемы ба́бка, ки́льник, ки́пень, мете́ль, метя́шка, мякли́ш, мя́клушек, па́пушка, пелу́шка); другие бытуют, помимо псковских, в других говорах (например, лексемы мя́клуш и мя́клуша известны как псковским, так и смоленским говорам, мя́тлик – псковское и донское, а лексемы пе́ка́ль, пе́ке́ль, пекалёк и пекелёк бытуют помимо псковских в соседних новгородских говорах); третьи номинации широко распространены в разных русских говорах (например, метелёк с 12 географическими пометами); четвертые, хотя записаны только на Псковщине, имеют в других диалектах однокоренные лексемы, также обозначающие бабочек и мотыльков (например, псковское ме́тень и забайкальское метенёк, псковское мя́клышек и смоленское мя́клышка, псковское мя́тличка при мя́тлиш в русских говорах Латвии и Литвы, мя́тлух, мя́тлуш, мя́тлушка и мя́тлышко в смоленских говорах). Для номинации пека́ль этимологи находят параллели в литовском и финском языках и считают ее балтизмом. Остальные лексемы являются исконными. Внутренняя форма одних является затемненной (буба́рка), у других совершенно прозрачна (кипе́нь ­– по белому цвету крыльев, мя́тлик – по беспорядочному, хаотическому движению в воздухе). Цитатный материал показывает, что мотыльки и бабочки становятся объектом высказывания по двум причинам: эстетической (гляди́, како́й пикалёк краси́вый; вот пархну́ла ба́бачка, краси́венькая, γалубава́тенькая, маклу́шэй завёцца; да чиво́ ш пикалёк харо́ш; пикали́ – о́синью краси́ваи, чо́рныи, каг ба́рхатныи кры́лья; пе́кель быва́я гара́ст краси́вая) или прагматической (пикалёк – ня зна́ю, каво́ де́лать: фсю капу́сту пикальки́ засиде́ли; меклишы́ – ба́боцки вре́дные, лята́ють па капу́сте, и наде́лают цервяко́ф, и яду́ть капу́сту цервяки́; мя́клышы – ба́бачки бе́лые, ани́ вре́дные; мятли́ быва́ют, е́та метелёк, он де́лает ху́да: ся́дет на капу́сту и бу́дет че́рьви; ки́льники на капу́сту садя́цца, на́да ду́стъм апсыпа́ть). Яркий зрительный образ передается наречной формой творительного падежа пекалько́м – «на обе стороны, в виде крыльев бабочки» (это сравнение зафиксировано в псковских говорах по отношению к парусам лодки), а также пе́келем – с тем же значением (о концах платка). Другое основание сравнения представлено в выражении сухо́й как пе́кель – «о худом, изможденном человеке». Устойчиво в псковских говорах образное сравнение быстро и легко перемещающегося человека с мотыльком, бабочкой: как пекалёк лета́ть, бе́гать что метелёк, полете́ть как метелько́м, слете́ть как ме́тень куда-л., как мотылёк бегать.

Концептуальные формы русской ментальности и способы выражения оценки

Доклад посвящен концептуальным формам русской ментальности (ментализации, идеации, идентификации), которые эксплицируются через способы выражения оценки в текстах различных исторических периодов.

В докладе на материале лексических единиц, выражающих эстетическую оценку, рассматривается историческая последовательностью смены концептуальных форм русской ментальности (ментализации, идеации, идентификации – В.В. Колесов).
Под эстетической оценкой понимается отношение субъекта оценки к объективной ценности, воспринимаемое как признак оцениваемого объекта с точки зрения существующего в ту или иную эпоху национального представления о красоте-безобразии. Формулы-синтагмы эстетической оценки включают в свой состав словоформы с синкретсемичными корневыми элементами (крас-, лhп-, добр-, благ-, свhт-, бhл-; зъл-, худ-, черн-, страш- и др.), их устойчивость предопределена общностью вида (структурно-семантических моделей, по которым они образованы).
Наш материал показывает, что в семантическом поле ‘красивый’-‘безобразный’ ядерными являются формулы-синтагмы, содержащие особый показатель оценочности – творительный падеж отношения (в котором стоят существительные типа лицо, тело, вид, видение, образ, зрак, взор, подобие, обличье, указывающие на “эстетическое” основание оценки) при синкретсемичном имени прилагательном, обозначающем общее (мелиоративное / пейоративное) качество объекта оценки (красна лицем, взором красенъ, красна тhломъ, видhниемъ красна, добра образомъ, образомъ лhпъ, прhлhпа видениемь, худи образом, образомъ черни, зълъ лицемъ и под.).
В отдельных контекстах в творительном падеже отношения могут стоять синкретсемичные имена существительные (красота, доброта, лhпота, величество и др.) при действительных причастиях с корневыми элементами сиj-, блист-, указывающими на “внешнее” (“воспринимаемое зрением”) основание оценки (красотою сияюща, блистающася добротою, величьствомъ сияющь), а также при образованных от глаголов речи причастий страдательного залога, эксплицирующих мелиоративную эстетическую оценку через отрицание возможности объективной оценки (“утверждение через отрицание” – несказьны лhпотою, неизреченны добротою, несказанна красотою).
Кроме того, при указании на составляющие эстетический идеал детали внешности употребляется творительный социативный (общности) или сопроводительный падеж без предлога (позднее вытесненный творительным падежом с предлогом с): Тhлъмь бяше красьнъ, высокъ, лицемь круглъмь, плечи велицh, тънъкъ въ чресла, очима добраама, веселъ лицьмъ (Сказ. Бор. Гл.).
К ядерным средствам выражения эстетической оценки относятся также согласованные в падеже атрибутивные сочетания “качественное имя прилагательное + имя существительное”, в которых на знак эстетической оценки указывает именное / местоименное прилагательное, а на объект оценки (одушевленный / неодушевленный) – имя существительное, причем если данные формулы-синтагмы восходят к фольклорному источнику (красна девица, добрый молодец, белые руки, лицо белое, ясные очи, раздолие высокое, черный ворон), они традиционно рассматриваются как сочетания с “постоянным эпитетом” (А.Н. Веселовский, А.П. Евгеньева, В.М. Жирмунский, П.Д. Первов, А.А. Потебня, В.Я. Пропп), а если они имеют книжное происхождение (прhкрасная дщерь, отрокы красныя, град чюден, бhлый клобукъ, златыя / худыя ризы, нарядное платье) – как “устойчивый книжный атрибут” (Н.Г. Михайловская).
При выражении эстетической оценки могут также использоваться атрибутивные сочетания “относительное имя прилагательное + имя существительное”, в которых, напротив, на знак эстетической оценки указывает имя существительное, а относительное имя прилагательное в функции атрибута – на принадлежность данного качества-свойства одушевленному / неодушевленному объекту (личная красота, доброта женьская, красота земная, небесная красота, красота церковная, худость ризьная). В функции атрибута в подобных сочетаниях может употребляться также имя существительное в Род. п. (красота тhла, доброта лица, лhпота жены, красота службы, красота риз, доброта твари).

Экспликация концепта «Россия» в инаугурационных речах российских президентов

Исследование посвящено сравнительному изучению ключевого концепта русского политического дискурса «Россия» в инаугурационных речах, произнесенных Б. Н. Ельциным в 1991 и 1996 гг., Д. А. Медведевым в 2008 г. и В. В. Путиным в 2000, 2004, 2012 гг. «Народ», «власть», «Россия» являются частью концептуального ядра русского политического дискурса, имеющего национально-культурные особенности и отражающего специфику политической жизни страны. Описание смысловой динамики концепта имеет большое значение для рационализации политических действий.

«Народ», «власть», «Россия» являются частью концептуального ядра русского политического дискурса, имеющего национально-культурные особенности и отражающего специфику политической жизни страны. Описание смысловой динамики концепта имеет большое значение для рационализации политических действий. Исследование посвящено сравнительному изучению ключевого концепта русского политического дискурса «Россия» в инаугурационных речах, произнесенных Б.Н. Ельциным в 1991 и 1996 гг., Д.А. Медведевым в 2008 г. и В.В. Путиным в 2000, 2004, 2012 гг. Первое выступление новоизбранного президента формулирует идейную основу объединения общества на новом этапе развития страны. Идеологическую структуру речи можно реконструировать с помощью ответов на вопросы: Что такое Россия? Кто мы? Какие мы? Каковы наши ценности? К чему мы стремимся? Каковы ресурсы для осуществления цели? Наблюдения над особенностями экспликации ключевого концепта русского политического дискурса «Россия» в инаугурационных речах российских президентов позволили установить многообразный состав и различное количество употреблений слов, представляющих концепт, а также смысловую вариативность толкования концепта. Президенты актуализируют в сознании слушателей различные признаки концепта, которые отражают как индивидуальные политические предпочтения, так и особенности политического процесса конца ХХ - начала XXI века. Высокая частотность слова Россия в инаугурационных речах свидетельствует о значимости концепта в формировании национальной идентичности и в системе политических представлений российских президентов. Концепт «Россия» представлен в инаугурационных выступлениях как великая держава (символ), страна (понятие), человек (образ). Пространство, на котором протекает политически процесс, устойчиво именуется президентами «великой Россией». Мы выявили динамичность образа в различных метафорических представлениях России, в наделении страны и государства многообразными характеристиками, в изменении цели развития страны. Наблюдается процесс нейтрализации негативной самоподачи и усиления положительной самопрезентации: Россия выйдет из кризиса (1991) – Россия возродится (1996) – единство страны и политическая и экономическая стабильность (2000) – рост экономического потенциала России (2004) - дальнейший подъем и процветание России (2008) – У России великое будущее (2012).

Способы репрезентации образа России в языковом сознании (по материалам ассоциативного словаря)

В докладе рассматриваются способы репрезентации в языковом сознании образа России. Под способами репрезентации понимаются способы задания смысла в ассоциативных реакциях на слово-стимул Россия. Образ России можно смоделировать как своеобразную фигуру знания, когнему: модель движения от слова-знака к смыслу, способу его выражения, области референции.

В докладе на частном социальном срезе будет продемонстрирована методика изучения языкового сознания. Материалом для анализа послужили данные ассоциативного эксперимента. Данные для составления словарных ассоциативных статей собраны посредством проведения стандартного свободного ассоциативного эксперимента. Респондентами данных были учителя русского языка Молдовы (76 чел.). Опрос проводился в декабре 2012 г. Испытуемым было предложено дать ассоциации на следующие слова-стимулы: Америка (25), Молдова (51), Россия (76) . В докладе будет представлена возможная методика моделирования языкового сознания по данным ассоциативного эксперимента. Рассмотрены способы репрезентации в языковом сознании образа России. Под способами репрезентации понимаются способы задания смысла в ассоциативных реакциях на слово-стимул Россия. Образ России можно смоделировать как своеобразную фигуру знания: модель движения от слова-знака к смыслу, способу его выражения, области референции. Результатом является когнайзер – когнемная модель вербального сознания. Под когнемой понимается фигура знания, представляющая собой постоянно текущий динамичный процесс взаимодействия пяти параметров: смысл – способ – слово (знак) – область – функция. Методологической основой такого подхода послужили работы Ю.Н. Караулова, Ю.Н. Филипповича, Г.А. Черкасовой, Н.В. Уфимцевой. Основной тезис доклада: способ образования реакции и функция знания показывает устройство и функционирование языковой картины мира носителей языка, а референтная область помогает сравнивать реалии, обозначенные словом-стимулом. При моделировании образа России по данным ассоциативного эксперимента сделаны следующие выводы. Наиболее частотные способы задания смысла – ассоциация, дескрипции, деталь биографии, образ, прецедентное имя, символ. Наиболее характерны положительные оценочные реакции, позитивные дескрипторы; прецедентные реакции, относящиеся к сфере литература. Стереотипность представления о России отражают следующие реакции-штампы сознания: берёза, балалайка, медведь, матрёшка,сарафан. Области референции представлены достаточно широко: география; территориальное, государственное устройство; социально-трудовые отношения; политика; культура, язык; жизнь знаменитых людей; природа, природные явления, растительный мир; взаимоотношения людей; семья; оценка; ощущения/ чувства/ переживания. В целом, на стимул Россия в эксперименте было дано больше реакций, чем на стимулы Молдова, Америка. Наиболее частотная реакция родина (родина, малая родина; Родина, хотя родилась и живу не в России).

Ябеда как одна из ключевых единиц русской правовой ментальности 1. Этимология слова ябеда. В древнерусском языке существовал термин ябетьникъ (Абетник) – ст. 1 Русской Правды (Кр.ред.): «любо ябетникъ, любо мечник». По мнению отдельных авторов, слово ябеда немецкого (В.О.Ключевский), древнескандинавского embǽtti «должность», «служба», «пост» (А.Г.Преображенский, П.Я.Черных, М.Фасмер) происхождения, либо, заимствованное из германского языка, является передачей древнеисландского «embǼttiis - служащий» (Н.М. Шанский). 2. Историко-этимологический анализ слова ябеда. 2.1. В процессе исторического развития слово ябеда утратило в своем значении нейтральность (должностное судебное лицо) и приобрело отрицательную коннотацию (сутяжник, крючкотвор, доносчик, клеветник и др.). 2.2. Развивалось несколько значений слова ябеда, существовавших параллельно: 1) прошение, поданное в суд или другое правительственное учреждение, судебное дело, процесс; 2) клевета; 3) крючкотворство, сутяжничество. При этом происходило перераспределение ядерной и периферийной зон значения слова. 2.3. Не позднее первой трети ХХ века сема (3) перемещается в периферийную зону. Предположительно в это же время произошла актуализация значения доносчик, наушник, стукач. 2.4. В целях исследования феномена представляется важным: - выявить и провести анализ лексико-семантических парадигм слова ябеда; - установить динамику (периоды), причины и особенности смены состава ядерной и периферийной зон значения слова ябеда и, в частности, момент входа в ядерную зону семы (3), обозначавшей ябеду «процессуальную» (ябедники обвинялись в «составных вымыслах и лукавстве» (1697 г.), «напрасном и докучном челобитьи» (1720 г.), «хитро сплетаемых происках» (1762 г.)). 3. Значение ябеды для изучения русской ментальности и правосознания. Слово ябеда связано с основной категорией славянской этики и ключевым, для русской ментальности словом Правда. Ябеда является ее - Правды - антиподом и «когнитивной тенью» («ябеда как неправда»). Исследование ябеды позволяет расширить понимание самого феномена Правда. 3.1. Находящаяся в фокусе антитезы «Правда-Справедливость - Правда-Истина», ябеда является одним из «ключей» к русской правовой ментальности. 3.2. Будучи своеобразным индикатором отношения русского правосознания к ряду юридических феноменов, ябеда - явление для понимания русской правовой ментальности мониторинговое. Само изменение семантики (коннотации) слова ябеда отражает генезис и эволюцию в русском правосознании образов тех явлений, которые связанны с правовой сферой: процессуальный закон, процессуальная форма, состязательность, доказывание, судебное представительство и др. 3.3. Феномен ябеды способен многое прояснить в части основных отличий «западной» и «традиционной русской» парадигм правопонимания. Ябедничество рельефно демонстрировало то, что называлось «правым по закону, но неправым по совести» (ябедники «всякие вымыслы противу правды стараются употреблять» (1752 г.)). В этой связи важны особенности сосуществования в правосознании ябеды «процессуальной» («сутяжничество, соединенное с крючкотворством, имеющее целью получить судебным порядком…»), с ябедой «материальной» («… чего не подобает»). 3.4. Через призму ябедничества возможно рассмотреть особенности восприятия русским правосознанием формально-юридического, «западного» процессуального закона и полного субъективизма, неформализованного, носящего восстановительный характер, русского народного право-судия, основанного на Обычном праве. 3.5. Нормативные правовые акты периода XV-XIX веков, материалы судебной практики о ябедниках и ряд других источников позволяют делать выводы о сути понимания законодателем и правоприменителем того, что определялось ябедой, а значит, неправдой в юридическом контексте. 3.6. Феномен ябеды для современного права, закона и правосознания остается актуальным, но обозначается по-иному: злоупотребление правом, шикана, рейдерство, нарушение норм адвокатской этики и др.

Гендерный аспект образа смерти во фразеологизмах и паремиях русского языка

Абстрактное понятие «смерть», зафиксированное фразеологизмами и паремиями русского языка, тяготеет к конкретизации посредством такого приёма, как персонификация. Смерть представлена как женскими, так и мужскими образами, что формирует гендерный аспект данной темы. Выявление особенностей семантики коннотативных образов смерти-женщины и смерти-мужчины позволяет с новых позиций рассмотреть закономерности формирования и развития ментальности русского народа.

Абстрактное понятие «смерть», зафиксированное фразеологизмами и паремиями русского языка, тяготеет к конкретизации. Смерть в воображении русских представляется в виде существа, которое имеет одеяния, совершает действия, наделено определенными чертами характера. Для русского народа в первую очередь характерно отождествление этого существа с лицом женского пола: Курносая со двора потурила. Турнула курноска со двора. Персонификация смерти посредством женского образа, вероятно, связана с соотношением древних мифологических оппозиций: плохое – хорошее: женское – мужское. Сопоставляя женский образ смерти в близких славянских культурах, например, польской и русской, мы замечаем, что для польской культуры традиционно упоминание атрибута женщины-смерти – косы, так как согласно костёльной иконографии «встречается она [смерть] в виде скелета с косой в руке, часто в сопровождении ангела и дьявола», «выполняет Богову волю и приходит, чтобы перерезать человеческую жизнь». Отсюда описание смерти как конкретного действия, совершаемого с косой человеком или самой смертью: польск. pod kosę (śmierci) głowę podłożyć [под косу (смерти) голову положить]; Nie z łopatą, z zegarkiem śmierć chodzi i z kosą, jej dosyć ściąć, niech inni do mogiły niosą [Не с лопатой, с часами ходит смерть и с косой, ей достаточно срезать, пускай другие в могилу несут]. В русском языке семантика косы как орудия смерти во фразеологизмах и паремиях нами не отмечена, хотя у В.И. Даля есть упоминание о возможном олицетворении: «Смерть олицетворяется под видом человеческого остова, с косою и склянками». Возможно, образ женщины-смерти с косой не вошел в устойчивые сочетания или паремии под влиянием фактора иконописи: в православии принято изображение Успения, а не смерти с косой. Однако отголоски мифологической персонификации смерти, имеющей орудие смерти, отражается в широком распространении этого образа в художественных текстах. Предполагаем, что формирование образа женщины – смерти обусловлено влиянием ранней «материнской» славянской мифологией, несовпадение образов смерти в двух славянских культурах обусловлено различием католической и православной культур. В русской культуре возможно осмысление смерти и через мужской образна существует вариант персонификации смерти через мужское имя Мирошка / Кондрашка: Хватит Мирошка (или: Кондрашка), далече уйдешь. Возможно, на соотнесение смерти с мужским образом повлияла Библия как источник, значимый для русской христианской культуы. Книга Откровений Иоана Богослова является последней книгой Нового Завета. Четвёртый Всадник из Апокалипсиса воплощает собой Смерть. Более позднее, по сравнению со славянской мифологией, влияние христианской религии на персонификацию смерти определяет роль имени собственного. Возможно, через мужской образ обозначается конкретная смерть, а женский образ носит обобщающий характер (Колкова Н.А.). На наш взгляд, в русском сознании смерть обладает огромной силой, и для выражения этой идеи вполне подходит мужской образ. Кроме того, одна из причин смерти в условиях русской природы – мороз, осмысленный как мужское начало и в языке, и в сказках (Морозко). Однако надо заметить, что женское в представлении смерти доминирует. В силу того, что мифологическое входит в качестве основы и в современное сознание, происходит переосмысление фразеологизмов с образом смерти-мужчины. Мужское начало как более позднее гендерное осмысление смерти подвержено трансформации. В русской культуре кондрашка уже не связывается с мужским именем, пишется (как вариант) с маленькой буквы, через а: кандрашка, а главное - согласуется с женским родом глагола прошедшего времени: его кандрашка хватила. Изменение можно проследить и на примерах из художественной литературы. Выявление особенностей коннотативных образов смерти-женщины и смерти-мужчины позволяет рассмотреть закономерности формирования и развития ментальности русского народа как совокупности его ценностных ориентиров.

Модификационное словообразование с точки зрения номинатемной теории

Номинатема – номинативное поле, совокупность формально взаимосвязанных единиц (глосс), осуществляющих референцию в «семантических границах», очерченных одним концептом. Например, номинатема «бежать» представлена глоссами бежать, бег, бежать быстро, быстрый бег, красивый бег, беготня, побежать, побег, дерзкий побег, перебежать и т.д., которые формируют номинативное поле концепта «бежать».
Особое место в структуре номинатемы занимают глоссы, связанные модификационными словообразовательными отношениями. Обычно мы определяем тип мотивационных отношений в словообразовательной паре (СП), повинуясь не четко определенным параметрам такого определения, а интуиции. Попытка создать методику, позволяющую констатировать модификационный статус мотивации в пределах конкретных СП, и составляет цель нашего доклада. Методика определения модификационного статуса мотивации в СП включает 3 верификационных шага. 1. В модификационном словообразовательном значении (СЗ) не может быть абсолютизирован грамматический компонент. Слова, связанные модификационными отношениями, должны относиться к одной части речи. 2. Различие между мутационным и модификационным словообразованием состоит в том, что мутационные отношения формируют различия в семантике производящего и производного (учить – учитель), а модификационные – различия в способе представления тождественной семантики в производящем и производном. Например, в семантике слова учитель есть незаполненный терминал «пол», предполагающий использования данного наименования для ситуативного речевого обозначения как мужчин, так и женщин. В слове учительница этот терминал заполняется, актуализируясь при помощи форманта [ница] «женщина». Это формирует привативную оппозицию между компонентами СП (мотивирующее – немаркированный компонент, а мотивированное – маркированный, актуализирующий значение пола). 3. При мутационной деривации форманту отводится роль категоризатора – оформителя ономасиологического базиса, например, учитель – [тот, кто] учит, где [тот, кто] связывается с формантом [тель]. При модификационной деривации формант становится оформителем ономасиологического признака, что обусловлено функцией модификационного форманта, актуализирующего в производном тот признак, который не был формально актуализирован в семантике мотивирующего, например, учительница – [учитель] женского пола, где признаковое значение связывается с формантом -ница. Мутационное и модификационное СЗ структурно различны: обобщенная формула СЗ («"X имеет отношение, к Y" где X соответствует описанному в терминах метаязыка результату акта номинации, слова "иметь отношение» заменяются конкретным предикатом из группы atomic predicates, а Y указывает на непосредственно мотивирующее слово» [1, с. 199]) присуща только мутационному словообразованию. При модификационном же формула приобретает вид «Х характеризуется Y» и представляется не предикативной, а атрибутивной конструкцией. Например, учительница эквивалентно аппозитивному словосочетанию учитель-женщина. Итак, модификационными являются следующие СП (≤ – знак привативности): 1. [живое существо] женского пола: пассажирка (≤ номинатема пассажир); 2. невзрослое [живое существо]: котенок (≤ кот); 3. [актант] + параметр: носик (≤ нос); 4. [актант] + оценка: сверхчеловек (≤ человек); 5. [актант] по отношению к такому же актанту: а. дополнительный или вторичный [актант]: призвук (≤ звук); б. противонаправленный [актант]: противоракета (≤ ракета); в. повторный [акт]: перевербовка (≤ вербовка); г. прототипический [актант]: праязык (≤ язык); д. предшествующий или последующий [актант]: предыстория (≤ история); е. [актант]-соучастник: соавтор (≤ автор); ж. статусный [актант]: подгруппа (≤ группа).
1. Кубрякова Е. С. Типы языковых значений. семантика производного слова. - М., 1981.

В докладе рассматриваются вопросы взаимодействия каузальности и различных типов оценки, понимаемой в широком смысле и включающей аксиологическую оценку, оценку достоверности, а также определенные разновидности рациональной и эмоциональной оценки ситуаций, между которыми устанавливаются отношения причинной обусловленности.

Описание любого языка в целях его преподавания предполагает не только выяснение специфики его языковых категорий, но и выявление межкатегориальных связей. В докладе обобщаются наши наблюдения над взаимодействием каузальности и оценочности в русском языке. Причинно-следственные отношения (ПСО) выражаются посредством включенных логических пропозиций, устанавливающих связь между другими (минимум двумя) пропозициями. В свою очередь, пропозиции, между которыми устанавливается такая связь, могут быть как событийными, т.е., отображающими некоторое событие или положение дел, или логическими иного типа, выражающими суждения, оценку или отношение между участниками ситуации. В обоих случаях выражение ПСО может быть сопряжено с разными типами оценки по крайней мере одной из ситуаций (оценка достоверности, аксиологическая оценка, рациональная и эмоциональная оценки). 
 Общеизвестна возможность аксиологической оценки порождаемой ситуации с помощью специализированных союзов (из-за того что, благодаря тому что) в сложных предложениях и соотносительных с ними простых предложениях, содержащих именные причинные группы. 
 Исследуются возможности выражения оценки порождаемой ситуации по шкале хорошо-плохо с помощью причинных предикатов-реляторов в номинализованных причинных конструкциях (глаголы «заставить», «помешать», «позволить»). 
 Замечено, что в высказываниях со значением объективно обусловленной необходимости экспликация ценностей сопутствует выражению оценки достоверности с помощью предикатов знания: «Я знаю, город будет, я знаю, - саду цвесть, когда такие люди в стране советской есть!» (В. Маяковский). Прослеживается взаимосвязь между типом оценочной интенции при фиксации несоответствия (рациональная/эмоциональная оценка) и употреблением соотносительных лексем союзов «а» и «но» в зависимости от установленного говорящим отношения каузации («но») и не установленного отношения каузации между ситуациями («а»).

Принцип нейтралитета состоит в том, что одна форма бинарной грамматической оппозиции в известном контексте употребляется по умолчанию, а другая для своего употребления требует усложнения данного контекста. Принцип нейтралитета противостоит традиционному для объяснительной практики принципу равноценной семантической обусловленности и может способствовать эффективному объяснению асимметричного употребления бесприставочных глаголов движения в различных временах. Помимо принципа нейтралитета в объяснительный аппарат включаются принцип контекстной обусловленности и принцип усложнения контекста.

Преобладающая в РКИ практика объяснения грамматических явлений покоится на принципе равноценной семантической обусловленности: речевой выбор между двумя формами изучаемого противопоставления обусловлен семантическим фактором, имеющим для каждой из противопоставленных форм положительное значение. Во многих случаях подобный принцип ставит студентов перед неоправданно тяжелым выбором между двумя значениями, а в худшем случае употребление форм попадает в зависимость от субъективной интерпретации их значения учащимися. Такова ситуация с бесприставочными глаголами движения, при введении которых учащимся даются две семантические оппозиции: однонаправленность/ разнонаправленность, однократность/ многократность, призванные регулировать выбор между определенными и неопределенными глаголами. Последовательная реализация принципа равноценной семантической обусловленности невозможна, так как для описания одного и того же действия в наст. и буд.вр. используются разные глаголы: Я иду на работу/ Я ходил на работу. Для объяснения указанной разницы предлагаются следующие положения:
1. Признать в сфере глаголов движения парадигматическую асимметрию, состоящую в том, что формы одной морфологической парадигмы в различных парадигматических позициях могут иметь различное функциональное значение, т.е. требовать различных контекстных условий для своего употребления. Применительно к глаголам движения это означает, что функция глагола идти при употреблении в наст.вр. отличается от его же функции при употреблении в других временах.
2. Признать, что существует контекст, в котором одна из форм грамматической оппозиции употребляется по умолчанию, т.е. «просто так», не требуя объяснения для своего употребления. Для употребления другой формы требуется усложнение этого контекста. Глагол идти в наст.вр. употребляется нейтрально, в то время как ходить требует дополнительного контекста: разнонаправленности или многократности движения. Нейтральная форма противопоставлена той, которая в большей степени обусловлена контекстом. Данное положение предлагается назвать принципом нейтралитета.
3. Нейтралитет одной формы по отношению к другой не является абсолютным. Он обусловлен контекстом употребления, который является необходимым условием для установления не только контекстно обусловленной, но и контекстно нейтральной формы. В наст.вр. нейтрально употребляется идти, в то время как в прош.вр. нейтральным оказывается ходить. Принцип нейтралитета может применяться только при сопутствующем ему принципе контекстной обусловленности, согласно которому употребление любой формы зависит от контекста.
4. Разграничение между контекстно нейтральной и контекстно маркированной формами возможно только при разграничении более и менее сложных контекстов, что в свою очередь невозможно без установления определенного порядка усложнения контекста. Если признать предложение Я иду на работу, не содержащее обстоятельств кратности, более простым контекстом для употребления глагола движения, чем предложение Я каждый день хожу на работу, содержащее такое обстоятельство, это позволит признать форму иду в наст.вр. нейтральной по отношению к форме хожу, более обусловленной и, таким образом, маркированной. Отсюда важность принципа усложнения контекста, согласно которому контекст имеет порядок усложнения и степень сложности, делающие возможным его количественное сравнение с другими контекстами.
Усложнение контекста может приводить либо к смене формы, либо к сохранению нейтральной формы, но уже в статусе контекстно маркированной. Первый случай видим в наст.вр., когда иду меняется в многократном контексте на хожу. Второй случай наблюдается в прош.вр., где форма ходил сохраняется при усложнении контекста обстоятельством многократности. Таким образом, формы глаголов движения, обусловленные более сложным контекстом, одинаковы в различных временах, в то время как их нейтральные соответствия, обусловленные только парадигматическим контекстом времени, различны.

Функционально-семантический анализ синонимического ряда глаголов с доминантой развлечься

В статье рассматривается синонимический ряд глаголов с доминантой «развлечься». Анализируются сходство и различия в семантике, синтагматических связях, выявляется прагматический компонент значений. Функционально-семантический анализ глаголов проводится с целью их дальнейшего представления в иностранной аудитории.

В русском языке выделяется синонимический ряд глаголов, доминантой которого является глагол развлечься. В этот ряд входят такие глаголы, как развеяться, рассеяться, встряхнуться, повеселиться и др. Функционально-семантический анализ подобных глаголов представляет интерес в аспекте русского языка как иностранного, так как они обслуживают разговорную тему «Отдых. Досуг. Развлечения», присутствующую на всех этапах обучения практическому русскому языку. Материалом для анализа послужили данные толковых, синонимических, этимологических словарей русского языка, данные сайта «Национальный корпус русского языка», результаты проведенного ассоциативного эксперимента с курсантами 1 курса Военно-морского Инженерного Института (филиал ВУНЦ ВМФ ВМА им. Н.Г. Кузнецова, Петергоф). Из интересующего нас синонимического ряда (СР) для детального исследования были выбраны глаголы развлечься, рассеяться, развеяться, встряхнуться. Этимологические и толковые словари указывают, что значение ‘весело проводить время’ не является основным, исходным значением для каждого из этих глаголов. Но несмотря на полисемантичность они имеют общую сему и в некоторых контекстах взаимозаменяемы. Чтобы развеяться, сходил днем на выставки картин; Хочу сегодня пойти в театр, чтобы рассеяться; Надумали с Ли «встряхнуться» ― едем в Переяславль; Раз в год ездим в Сингапур развлечься. Доминанта ряда - глагол развлечься наиболее частотен в разговорном, художественном и публицистическом дискурсах. Обращает на себя внимание наличие имплицитной негативной оценки, которая проявляется при противопоставлении глагола развлекаться / развлечься серьёзным видам деятельности: Мы сюда не развлекаться пришли! Дифференциальной семой для глагола развеяться является сема ‘освежиться, проветриться’, выявленная путем свободного ассоциативного эксперимента. Имплицитной негативной оценки у данного глагола нет, обозначаемое действие оценивается однозначно положительно. Отсутствуют примеры употребления несовершенного вида. Глагол рассеяться в значении ‘развлечься’ употребляется достаточно редко. Участники ассоциативного эксперимента воспринимают этот глагол в основном значении (туман рассеялся), смешивают его с глаголом растеряться. Отсутствуют примеры употребления формы несовершенного вида. Синонимичность с глаголом развлекаться привела к появлению словосочетания рассеяться за его счёт. Дифференциальной семой для глагола встряхнуться является ‘переход к активным действиям’.

Восприятие и реализация акцентуационно-ритмических структур русских слов носителями финского языка

Различия в акцентуационно-ритмических системах русского и финского языков являются причиной возникновения устойчивых ошибок в речи на просодическом уровне при несовершенном владении языком. С целью выявления особенностей речи финнов на русском языке в условиях действия межъязыковой интерференции было проведено экспериментальное фонетическое исследование восприятия и воспроизведения финнами акцентуационно-ритмических структур русских слов, отягощённых консонантными кластерами. В результате эксперимента были выявлены типичные ошибки, характерные для носителей финского языка.

При субординативном билингвизме различия в строении языковых систем, находящихся во взаимодействии в сознании индивида, являются причиной проявлений межъязыковой интерференции. Интерференция на супрасегментном уровне представляет особый интерес, поскольку просодические схемы родного языка усваиваются раньше, чем прочие составляющие языковой системы, и впоследствии, при изучении иностранных языков, супрасегментные нарушения сохраняются в речи дольше, чем сегментные. Устойчивые фонетические ошибки в русской речи носителей финского языка обусловлены глубокими различиями акцентуационно-ритмических систем русского и финского, а также спецификой сегментного состава и фонотактики. При контакте финского и русского языков в сознании индивида происходит конфликт системы акцентуационно «глухого» языка, характеризующегося наличием фиксированного на первом слоге основного ударения, и системы акцентуационно «неглухого» языка со свободным и подвижным ударением. Носители языков с фиксированным ударением испытывают затруднения в различении акцентных контрастов в других языках. С целью выявления и описания характера просодических нарушений на уровне акцентуационно-ритмических структур русских слов был проведён эксперимент. Материалом для исследования послужили одно-, двух-, трёх-, четырёх-, пяти- и шестисложные слова с различными по порядку ударными слогами (женщина, взгляните, воровство), содержащие характерные для русского языка двух-, трёх-, четырёх-компонентные консонантные кластеры, а также слова аналогичной структуры, по сегментному составу приближенные к системе финского языка, т.е. слова, в которых отсутствуют нехарактерные для финского языка звуки, такие, как двухфокусные щелевые. На первом этапе эксперимента устанавливались особенности восприятия носителями финского акцентуационно-ритмических структур русских слов, содержащих многокомпонентные консонантные сочетания; на втором этапе определялось, как носители финского языка воспроизводят различные акцентуационно-ритмические структуры русских слов с консонантными кластерами и без них в составе предложений. Эксперимент показал, что даже при высоком уровне владения русским языком носители финского сталкиваются с трудностями, как при восприятии, так и при воспроизведении акцентуационно-ритмических структур русских слов, в особенности тех, что содержат в своём составе консонантные кластеры.

Семантико-стилистические особенности функционирования синонимов УМ и ИНТЕЛЛЕКТ в современной русской речи

Функционирование в современной речи синонимической пары УМ и ИНТЕЛЛЕКТ выявляет не только область общих значений, но и специфическую оценочность, модальность и метафоричность, обусловленную актуализацией компонентов значения в определенных контекстах. Дифференциация объема этих понятий обусловлена стилем речи, сферой употребления, новыми возможностями сочетаемости в условиях меняющихся реалий жизни.

На занятиях с иностранными студентами постоянно возникает необходимость обращения к синонимии в ситуации контекстуального уточнения лексических значений при комментировании художественных и публицистических текстов, в работе с паремиями, в стилистическом выборе варианта разговорной речи. Выявление синонимических соотношений актуально также и в переводе на иностранный язык, поскольку перевод осложнен разницей в семантическом объеме значений русского слова и его иноязычных эквивалентов и своеобразной авторской трактовкой в художественном произведении. Существование в русской речи семантической пары ум - интеллект и их лексических дериватов обусловлено описанием и характеристикой мыслительной, познавательной, аналитической, креативной и образовательной деятельности человека и является одним из наиболее частотных словоупотреблений. Однако функционирование в современной речи этой синонимической пары выявляет не только область общих значений, но и специфическую оценочность, модальность и метафоричность, обусловленную актуализацией компонентов значения в определенных контекстах. Вместе с тем, дифференциация объема этих понятий обусловлена также стилем речи, сферой употребления, новыми возможностями сочетаемости в условиях меняющихся реалий жизни. Использование понятий ум и интеллект в найминге и рекламе выявляет прагматические тенденции семантико-стилистического преобразования значений этих синонимов. Семантический синкретизм понятия ум, сложившийся в ходе исторического развития в наивно-мифологической, религиозной и научной картинах мира, сохраняет компоненты амбивалентного этического комплекса, в то время как более современное понятие интеллект свободно от этических коннотаций и связано в большей степени с характеристикой эффективности познавательных способностей человека.

Национально-культурная специфика концепта «дурак» в русских и английских пословицах

Для современного преподавания русского языка как иностранного характерен лингвокультурологический подход к обучению языку (Е. М. Верещагин, В. Г. Костомаров, О. Д. Митрофанова, А. Д. Шмелёв и др)., при котором обязательным условием обучения является получение знаний о национально- культурных особенностях нации, говорящей на этом языке. Это предопределяет актуальность исследования лингвокультурных концептов как единиц ментального плана, репрезинтированных в языке и обладающих национально-культурной спецификой.

Национальный язык как социально-историческая категория обладает свойством передачи культурно-исторических традиций от поколения к поколению. Язык проявляет национальный характер в строевых единицах, к числу кторых относятся пословицы как один из видов фразелогизмов.
Проведенный анализ английских и русских пословиц о дураках с позиций когнитивной лингвистики показал, что концепт „дурак“ в обоих языках включает в себя громаднейший комплекс социально-психологических и культурных установок, которые регламентируют поведение индивида и выбор социальной стратегии. Пословицы о дураках содержат набор стереотипов, характерных для определенного менталитета, и в таком качестве они являются экспонентами культурных знаков.
Основная часть идиом характеризуется расхождением образной основы пословиц при идентичном значении, при этом образно-ассоциативный потенциал русских пословиц шире и разнообразнее сопоставляемых английских идиом.
В английских и русских пословицах образ дурака находится в следующих опозициях: дурак - умный (мудрый) и дурак - и все остальные, и сближается в некоторых своих проявлениях с образом ребенка.
В ходе анализа были выделены когнитивные структуры, релевантные для тематической группы пословиц о дураках в английском и русском языках . К ним относятся следующие когнитивные структуры " Stupidity/ Глупость", "Intelligence/Ум", "Universality/Универсальность", "Fate/ Судьба".
К общим характерологическим свойствам концепта "fool/дурак" относятся следующие: отсутствие ума, не ограниченный определенными пределами возраст, способность совершать неразумные поступки, универсальность появления, массовость распространения и бытования. Иногда концепты "fool/дурак" характеризуются прямо противоположно: как способность мыслить "умнее", чем умный человек.
Вместе с тем концепты "fool/дурак" различаются своими психофизическими и интеллектуальными свойствами в разных культурах. Эти несовпадения объясняются тем, что каждый народ обладает своим способом восприятия и отражения мира. В процессе сопоставления с другой системой восприятия это своеобразие становится более отчетливым. Так, характеристика дурака в английских пословицах в основном сводится к трем его качествам: болтливость (самая большая группа пословиц), искренность и доверчивость, например: Foolish tongues talk by the dozen. A fool believes everything и другие.
 В русских же пословицах представлена самая широкая амплитуда качеств, от положительных до отрицательных, вызывающих негативную оценку. Иногда эти качества взаимно исключают друг друга: простодушие и искренность (Глупый да малый всегда говорят правду. Глупый да малый, что ни увидят, то и попросят.), упрямство, тщеславие, вседозволенность и даже наглость (Ср.: Дураку хоть кол на голове теши, он своих два вставит. Глупый ищет большого места, а умного и в углу знать.Посади дурака за стол – он и ног на стол.) Дурак в русских пословицах выглядит не мило и беззащитно, как в английских (Fools rejoice at promises), где его единственными отрицательными качествами является болтливость доверчивость). В русском варианте концепт "дурак" отражает активную жизненную позицию, реализация которой сопряжена с негативным действием, что вызывает ее неприятие.
Отличительными характеристиками русских пословиц, в которых отражаются существенные характеристики концепта "дурак", является большая степень их образности, для русских пословиц характерно разнообразие синтаксических структур. Английские же пословицы более унифицированы и отличаются большим структурным единообразием.

Повесить нос: к вопросу о представлении жестовых фразеологизмов в учебном словаре

Объектом исследования послужили жестовые фразеологизмы, которые представляют интересный случай совмещенной омонимии, сочетая в себе прямое значение жеста и переносное значение фразеологизма. Жестовые фразеологизмы классифицируются по их соотношению с реальными жестами, существующими в русской культуре. Были выделены 2 разряда жестовых фразеологизмов: фразеологические единицы (ФЕ), которые связаны с реальными, воспроизводимыми в культуре жестами: вешать/повесить голову кто; вешать/повесить <опускать/опустить> нос кто; опускать/опустить руки; махнуть рукой на кого, на что; разводить/развести руками; хвататься/схватиться за голову и др.; фразеологические единицы, гипотетически соотносимые с жестом: брать/взять за горло (за глотку,) кого; пальцем не трогать (тронуть); палец (пальцем, пальца) о палец не ударить и др. Целью исследования является лингвокультурологическое изучение русских жестовых фразеологизмов для определения принципов их лексикографического представления в учебном словаре для иностранных учащихся. Материалом для исследования послужили данные толковых словарей, словарей жестов русского языка, фразеологических словарей и контексты употребления единиц в материалах «Национального корпуса русского языка» (далее – НКРЯ). На примере одной единицы вешать/повесить <опускать/опустить> нос был проведён лингвокультурологический анализ жестового фразеологизма, придерживаясь следующего алгоритма: описание лежащего в основе фразеологизма жеста, существующего в русской лингвокультуре (значение, техника выполнения жеста, функционирование номинации жеста в дискурсе); исследование производной ФЕ (вариативность формы, значение, функция в предложении, ситуация употребления, стереотипное представление, образность). Проведённый анализ позволяет сделать вывод о том, что особенности семантики и функционирования жестовых фразеологизмов нуждаются в соответствующем представлении в учебном лингвокультурологическом словаре. В докладе представляется и обосновывается структура словарной статьи, состоящая из нескольких зон.

Особенности лингвокультурологического описания трансформированных фразеологизмов (на материале современной публицистики)

В докладе на материале современной публицистики описываются основные компоненты лингвокультурологического анализа трансформированных фразеологизмов.

Трансформация фразеологизмов в публицистических текстах происходит, как правило, по моделям, которые подробно описаны в литературе (см., например, Колесникова 1966; Кожин 1969; Мокиенко 1979; Мелерович, Мокиенко 1983). При написании словарной статьи учебного словаря лексикографу необходимо учитывать зависимость лингвокультурологического комментария от типа трансформации фразеологизма (особенности семантических и структурно-семантических преобразований). Рассмотрим фразеологические эвфемизмы, которые входят в концепт «возраст» и используются для того, чтобы не обидеть женщину, указывая на ее возраст. Языковые единицы возраст осени (о ранней старости), дама (женщина) бальзаковского возраста (от 40 лет), опасный возраст (от 40 до 50 лет), немного за тридцать, у нее уже внуки свидетельствуют о существовании установки культуры, согласно которой женщина всегда стремится скрыть свой возраст, и общество идёт ей навстречу. Между тем, в речи используется афоризм, который обыгрывает тему т.н. «гендерной вежливости»: Не следует доверять женщине, которая называет вам свой возраст. Женщина, способная на такое, способна на всё! В результате языковой игры складывается впечатление о нетипичной, нарушающей норму, а значит, опасной (!), женщине. Лингвокультурологический комментарий будет обусловлен семой «возраст», которая лежит в основе преобразования и выражает элемент фразеологического значения. М.Л. Ковшова отмечает, что «возраст» входит в число тем, которые всегда требуют смягчения при помощи эвфемизмов (Ковшова 2007). При описании установок культуры в лингвокультурологическом словаре с использованием трансформированных фразеологизмов целесообразно использование единиц, демонстрирующих норму, принятую в обществе, и антинорму, как способ выделения и разрушения «общепринятого» в социуме. Представляется возможным взять за основу описания трансформов комментирование – новый принцип культурологического описания фразеологизмов, который применен в Большом фразеологическом словаре русского языка. Согласно данному подходу, необходимо учитывать соотнесенность образа фразеологизма в целом или отдельных его компонентов 1) с древнейшими пластами культуры, 2) фольклорно-литературными источниками, 3) с кодами культуры, 4) с видами тропов, 5) с «языком» культуры. М.Л. Ковшова предлагает лингвокультурологический комментарий, ход изложения которого соотносится с моделью культурной интерпретации фразеологизма и придерживается 1) «мифологического», 2) «научно-познавательного» и 3) «наивного» разделов коннотации (Ковшова 2012). Формально словарная статья может включать в себя схему построения трансформированной единицы, способ трансформации, функцию данного фразеологизма в контексте, лингвокультурологический комментарий и значение трансформа.

Под дискурсом дизайна мы понимаем сумму знаний, необходимую для дизайнерской деятельности, выраженную, зафиксированную человечеством как вербально, так и с помощью других знаковых систем. На основании анализа текстов научных статей о дизайне были выделены лексемы, вербализирующие значимые для дизайна концепты. Система этих концептов определяет основные положения дизайнерской деятельности, ее смысл и сущность, взаимосвязь с родственными видами творчества и отличие от них.

Под дискурсом дизайна мы понимаем сумму знаний, необходимую для дизайнерской деятельности, выраженную, зафиксированную человечеством как вербально, так и с помощью других знаковых систем. Информация о дизайне кодируется в общественном сознании в виде системы понятий, идей, теорий, знаний об объектах, поведении объектов, способах их взаимодействия. Можно утверждать, что дипломированные дизайнеры владеют дискурсом дизайна, то есть определенными алгоритмами решения дизайнерских задач, а также научным стилем речи (в письменной и устной форме, который обслуживает процессы получения и передачи профессиональных знаний), и разговорным стилем, которым пользуются при решении производственных задач.Опираясь на различные типы текстов – журнальные, газетные, энциклопедические, научные статьи, художественные тексты, справочники, а также интервью и устные рассказы о дизайне, необходимо выявить универсальные особенности текстов о дизайне, описать общую концептуальную структуру и основные стратегии дискурса дизайна. Дискурс дизайна – особый тип дискурса, в котором можно выделить специфические особенности в семантике лексем, содержании концептов и способах их экспликации. дискурс дизайна нужно рассматривать с точки зрения вербально выраженной ментальности, мировосприятия, создающего особый мир. Концептуализация знания и стратегии дискурса дизайна непосредственно связаны с глубинными структурами общеязыкового мышления на русском языке. На основании анализа текстов статей о дизайне были выделены лексемы, вербализирующие значимые для дизайна концепты. Система этих концептов определяет основные положения дизайнерской деятельности, ее смысл и сущность, взаимосвязь с родственными видами творчества и отличие от них. В систему ключевых, основополагающих понятий дизайна с их дефинициями помимо определения термина «дизайн» входят: предмет и объекты дизайна, основной метод дизайна, основные рабочие категории дизайна, типология дизайн-деятельности, цель, функции и задачи дизайна, основополагающие принципы и закономерности дизайна. Основной метод дизайна - художественно-образное моделирование, которое реализуется посредством понятия «композиционное формообразование в дизайне». В основных рабочих категориях дизайна («образ», «функция», «морфология», «технологическяформа» и «эстетическая ценность») конкретизируется сущность художественно-образного моделирования утилитарно-технической и социально-культурной сторон содержания объектов дизайн-проектирования. Существуют различные виды дизайна - специфические формы специализации дизайнерской деятельности, отличающиеся предметом проектирования и областью приложения профессиональных знаний, целями и методами проектной работы и ее конечными результатами, но независимо от специфики вида дизайна, все они имеют общую основу – синтез прагматических и художественных идей и решений, направленных на улучшение условий существования человека, в целостной эстетически совершенной форме. Центральной проблемой дизайна является создание культурно и антропосообразного предметного мира, эстетически оцениваемого как гармоничный, целостный. Отсюда особая важность для дизайна – это использование наряду с инженерно-техническими и естественно-научными знаниями средств гуманитарных дисциплин – философии, культурологии, социологии, психологии, семиотики. Все эти знания интегрируются в акте проектно-художественного моделирования предметного мира, опирающегося на образное, художественное мышление.Анализ научных статей о природе дизайнерской деятельности, новых парадигмах дизайнерской практики, исследованиях в области дизайна, взаимодействии дизайнера и потребителя показал, что наиболее близок дискурсу дизайна искусствоведческий дискурс. Узловые концепты, единые для всего искусствоведческого дискурса, составляют пять концептуальных областей: человек, артефакты, бытие, природа, эстетика. В дискурсе дизайна важнейшие концепты трансформируются: человек превращается в потребителя, заказчика, покупателя, а бытие - в быт.

Русское эссе: влияние истории становления жанра на специфику его канона

Статья посвящена истории становления жанра эссе в России XX–XXI вв. Автор рассматривает предпосылки возникновения жанра, оспаривает суждение о «неестественности» данного жанра для русской культуры; выявляет национально-специфические черты эссе, анализирует этапы формирования характеристик жанра эссе в научных исследованиях 1970–2010-х гг. На основании полученной информации автор статьи делает вывод о влиянии истории становления жанра на специфику его канона

Эссе является одним показателей свободы слова, его канон постулирует значимость субъективного взгляда на события и явления окружающего мира. Словарные определения эссе, а также определения этого жанра в научной литературе неоднозначны. Часть исследователей описывает эссе как отдельный жанр, другие считают его лишь манерой подачи информации, третьи анализируют этот жанр с позиций проверочной работы по дисциплинам гуманитарного цикла. Сложность трактовки данного явления является следствием его природы и пути становления в пространстве культуры. В России основание жанра можно считать литературоведческие критические статьи и жанр литературного портрета. Становление канона жанра пришлось на 1900-1920годы, когда вышли «Силуэты русских писателей» Юрия Айхенвальда (1906), «Книга отражений» Иннокентия Анненского (1905), «Лики творчества» М. Волошина (1914). Жанровая принадлежность данных работ до сих пор приводит некоторых исследователей к мысли о том, что «лики», «силуэты», «отражения» представляют собой самостоятельные жанры. В вышедших в 1910 годы сборниках «Далёкие и близкие» В. Брюсова (1912), «Русские камена» Б. Садовского (1910) авторы начинают именовать свои произведения уже как эссе. Таким образом, можно сказать, что становление жанра эссе в России пришлось на 1910-1920 годы и было обусловлено готовностью общества воспринимать субъективные размышления писателей о литературе и современниках как значимые явления культуры. Основанием эссеистики в России стали не личные записи (как во Франции), не научно-философские и политические трактаты (как в Англии), а литературные статьи и портреты – результаты психологического и литературоведческого анализа. Дальнейшая судьба жанра оказалась непростой: как жанр, основополагающими характеристиками которого являлись противные «советскому сознанию» индивидуальность и критическое осмысление действительности в противовес общественному мнению, начиная с 1930-ых годов эссе официально исчезает из советской литературы. В связи с этим в тех землях, которые входили в состав СССР, появление эссе относят либо к 1920-м годам, как например грузинское литературное эссе, либо к 1980-м годам, как, например, мордовское. Только в 1960-е годы эссе начинает возрождаться как самостоятельный жанр. Тематика этих эссе возобновила традицию создания «силуэтов» и «ликов», усиленную процессами возвращения произведений и авторов из эмиграции. Вероятно, поэтому при составлении классификации вариантов жанра в 1990-е годы выделяли как наиболее частотные литературоведческое эссе, эссе-размышление на морально-эстетические темы, лирическое (поэтическое). К менее частотным относили эссе-путевые заметки, эссе-портрет, эссе-письмо. Попытки создать классификацию жанра продолжились в 2000-ых годах. В это время эссе уже становится одним из популярнейших жанров самовыражения, который существует в художественной, художественно-публицистической, публицистической, научно-публицистической сферах. Вследствие этого исследователи признают, что эссе может принимать форму различных жанров – от статьи до стихотворения и становиться проводником бессчётного количества тем. В настоящее время трактовки эссе в отечественной науке почти полностью совпадают с определениями, даваемыми этому жанру западными исследователями. Отсутствие полной типологии вариантов реализации этого жанра свидетельствует о продолжении его становления и расширения сферы влияния за счёт «смежных» жанров. Можно сказать, что эссе не только отражает в целом состояние общества (свободу мышления, глубину самовыражения и сосредоточение рефлексии на центральных темах), но и оказывает существенное влияние на формирование культуры народа. Канон русского эссе имеет структурные, тематические особенности (рефлексия авторов русского эссе сосредоточена преимущественно на фактах, связанных с литературой и искусством), что отражается на выборе специфики формальной организации эссе.

Семантико-коммуникативная организация высказывания в составе описания как речевого жанра

В докладе представляются две основные модели — в аспекте актуального членения — высказывания, характерные для него при участии в формировании описания как речевого жанра, и его трансформации в связи с контекстами, выдержанными в речевом и нарративном режиме.

Проблема выявления принципов включения предложения-высказывания в текст остаётся нерешённой из-за практически неограниченных возможностей использовать в рамках текстовых образований, в качестве единиц которых можно принять функционально-смысловые типы текста, структурно-семантические типы предложений (двусоставные и односоставные предложения, активные и пассивные конструкции ит.п.). Однако при учёте характера речевых образований как когнитивно-коммуникативных единиц возможно обращение к наблюдению за семантической и коммуникативной структурой предложений, формирующих тот или другой ФСТР. Наблюдения такого рода за описанием как типом текста / первичным речевым жанром позволило выявить основные модели таких предложений на базе их актуального членения и при учёте их структурно-смыслового содержания. На примере разных функциональных типов текста демонстрируются основные модели предложений-высказываний, соответствующие пропозициональной установке говорящего при создании тестов-описаний.

Способы реализации интенции «объяснение» в художественном тексте

В докладе рассматриваются вопросы функционирования типа текста «объяснение» в художественном тексте, в котором объяснение выполняет прежде всего изобразительную функцию. В связи с этим анализируется формальная реализация данного типа текста (языковое воплощение) в прозаическом художественном тексте в зависимости от прагматической установки, ситуации общения, объекта объяснения.

Объяснение как тип текстовой формы в соответствии с заложенной в нем интенцией ориентирован на понимание. Естественно, что такой тип речи чаще всего используется в научных или научно-популярных текстах, т.к. объяснение является важнейшей функцией научного исследования, когда большая часть материала направлена понимание. Но невозможно представить себе другие сферы общественной жизни, где бы не использовалось объяснение, хотя очевидно, что в научной сфере данный тип текста является наиболее востребованным.
Так, тип объяснительного текста в эстетической сфере не является редкостью, хотя между строго выстроенным языковым воплощением объяснения в научном стиле речи и стилистическим варьированием формы объяснения в тексте художественного произведения такое различие, что ставится под сомнение их типологическая однородность.
Во-первых, объяснение в художественном тексте и объяснение в научном тексте имеют различную прагматическую установку. Если в научном тексте объяснение направлено на понимание сущности объекта рассмотрения, то в художественном тексте объяснение направлено на выполнение основной эстетической установки – создание образа, углубление художественного смысла произведения.
Во-вторых, объектом объяснения в художественном тексте является чаще всего не какое-либо явление или понятие (как в научном тексте), а действие, поступок героя, т.е. объяснение в этом случае проясняет мотивацию этого поступка или действия.
Различие в объектах объяснения порождает третье различие – формальное. Так, в художественном тексте объяснение не имеет стабильной языковой структуры, каковой обладает объяснение в текстах научной направленности.

Вариативность рассказа-повествования о правонарушении во вторичных речевых жанрах (протокол, заявление, информационная заметка)

Вторичные речевые жанры, включающие рассказ-повествование о правонарушении, представляют собой сложный по речевой структуре текст с точки зрения его субъектной организации. В докладе рассматривается проблема «многоречия» текста. Результаты наблюдения за субъектной организацией вторичного текста о правонарушении могут быть использованы при обучению многоречию как естественному процессу при адаптации к многообразным социальным ситуациям.

В докладе рассматривается проблема «многоречия», или полисубъектности, текста во вторичных речевых жанрах В докладе будет рассмотрена речевая структура текстов вторичных речевых жанров - протокол, заявление, информационная заметка, представляющих собой рассказ-повествование о правонарушении. Вторичные речевые жанры, включающие рассказ-повествование о правонарушении, представляют собой сложный по речевой структуре текст с точки зрения его субъектной организации. Как правило эти письменные тексты включают пересказ устной речи пострадавшего, ответчика или свидетеля с точки зрения должностного лица или журналиста, или представляют собой текст, где пишущий выступает в двух социальных ролях – участника события и, например, заявителя. В первом случае встает проблема включения «чужого голоса» в текст, во втором – перевоплощения говорящего, перехода в другую речевую сферу. Особый интерес представляет речевая структура информационной заметки о правонарушении, в которой способ представление чужой речи говорящего выполняет, помимо информативной, оценочную функцию. Результаты наблюдения за субъектной организацией вторичного текста о правонарушении могут быть использованы при обучению многоречию как естественному процессу при адаптации к многообразным социальным ситуациям.

Актуальные семантические типы предложений при продуцировании текста-описания инфографики (на материале телевизионных видеограмм)

Вербализация инфографики (видеограмм «Россия в цифрах», «Мир в цифрах») как текстов особой знаковой системы (иконической, конвенциональной), в основе которых заложена информация о количественной характеристике того или иного социально, политически, экономически значимого объекта, происходит при активном использовании определенных семантических типов предложений. Статья посвящена выявлению этих типов.

1. Полноценное понимание механизмов текстообразования невозможно без анализа семантической организации текста, а также анализа языковых средств, участвующих в её реализации. 2. Понимая текстообразование, с одной стороны, как линейную упорядоченность текста, как переход от одного предложения к другому, мы должны обратить особое внимание и на механизмы, направляющие текст как систему. 3. К актуальным базовым текстообразующим семантическим типам предложений, направляющим текст-описание инфографики следует отнести следующие: – социально / политически / экономически значимый объект и его величина / размер / количество / объём; – социально / политически / экономически значимый объект и абсолютное изменение его величины / размера / количества / объёма во времени; – социально / политически / экономически значимый объект и его величина / размер / количество / объём в сопоставлении с другим аналогичным объектом. 4. В зависимости от интенции говорящего, языковая объективация инфографики может приводить к порождению разного типа текстов, однако перечисленные семантические модели, характерные для текста-описания инфографики, составляют тот минимальный инвариантный модуль, который усложняется при порождении производных текстов других жанров на той же иконографической базе.

Об «экспрессивном  многоголосии» рассказа Марины Степановой «Петькины открытия»

В докладе рассматриваются особенности функционирования различных экспрессивных конструкций в художественном тексте на материале рассказа М. Степановой «Петькины открытия». Нарочитая интенсивность экспрессивных языковых средств в тексте как художественный приём «экспрессивного многоголосия» приводит к созданию неожиданного выразительного эффекта рассказа.

1. Общеизвестно, что одной из важнейших особенностей художественного текста является его экспрессивно-образная организация, обеспечивающая эмоциональное, интеллектуальное и эстетическое воздействие на адресата.
2. В современной лингвистической литературе понятие экспрессии имеет различные толкования и часто смешивается с эмоциональностью. Однако большинство исследователей рассматривают их как взаимосвязанные, но не тождественные, а самостоятельные явления. В представленном докладе мы опираемся на определение экспрессивности, данное И.В. Арнольд: «Под экспрессивностью мы понимаем такое свойство текста или части текста, которые передают смысл с увеличенной интенсивностью, выражая внутреннее состояние говорящего, и имеет своим развитием эмоциональное или логическое усиление, которое может быть, а может и не быть образным» (Арнольд И.В.,1975) 
3. Экспрессия текста создаётся единицами всех уровней языка: лексическими, синтаксическими, графическими. Сочетание лексической и грамматической семантики, ритмической организации текста, стилистических приёмов и создаёт «»экспрессивное многоголосие, сливающееся в хорошем тексте в своеобразную мелодию» (Маслова В.А., 1997) 
 4. Ярким примером подобного «многоголосия» художественного текста может служить рассказ Марины Степановой «Петькины открытия». Небольшой по объёму текст насыщен различными экспрессивными элементами всех языковых уровней русского языка; разговорными синтаксическими структурами и синтаксическими фразеологизмами, различными союзными конструкциями, несущими определённое модальное значение, неоднородными по своей природе редупликациями, графическими приёмами опосредованного описания интонационных характеристик высказывания. Подобные экспрессивные наслоения создают стилистический приём, который придаёт рассказу неожиданный художественный эффект. 
 5. Следует, однако, отметить, что анализируемые в рассказе языковые средства трудны для иностранных студентов, что связано с особенностями их построения, семантикой и спецификой национального языкового сознания. Владение же ими важно не только для понимания художественной идеи того или иного текста, но и для совершенствования речевой деятельности на русском языке. 
1. Арнольд И.В. Интерпретация художественного текста: типы выдвижения и проблемы экспрессивности.//Экспрессивные средства английского языка Ленинград, 1975. –С.15 
2. Маслова В.А. Лингвистический анализ экспрессивности художественного текста. Учебное пособие. – Минск, 1997.- С.19

Прецедентные феномены в «пирожках» и «порошках» — новых жанрах современной интернет-поэзии

В статье рассматриваются прецедентные феномены в новых жанрах современной интернет-поэзии — «пирожках» и «порошках», а также дается основная информация о происхождении этих жанров и их близости к фольклору, а также массовой культуре. Анализируется ряд примеров, содержащих прецедентные тексты, прецедентные высказывания, прецедентные имена.

1. Краткая история происхождения «пирожков» и «порошков». Основные отличия стихотворных жанров новой интернет-поэзии. Близость пирожков к хокку и частушкам. 
 2. «Пирожки» и «порошки» - так называемый «интернетлор», современный фольклор. Анонимность и утрата автора в этих жанрах. «Пирожки» и «порошки» как явление массовой культуры. 
3. Прецедентные феномены в «пирожках» и «порошках». В современной сетевой поэзии становятся все более популярными языковые игры с прецедентными феноменами, которые влекут за собой культурные и аксиологические ассоциации из прежних контекстов, создавая тем самым дополнительные приращения смысла в создаваемом заново тексте. 
бог создал труд и обезьяну 
чтоб получился человек 
а вот пингвина он не трогал 
тот сразу вышел хорошо 
 (the axy) 
Например, в приведенном выше «пирожке» – реминисценция на статью Ф. Энгельса «Роль труда в процессе превращения обезьяны в человека», а в следующем ниже «порошке» - отсылка к известному стихотворению А.С. Пушкина «Зимний вечер»: 
пустая страшная избушка 
зачем пугаешь ты меня 
 а где же саша где же кружка 
 где ня 
(ай эм) 
В текстах «пирожков» и «порошков» встречаются все виды прецедентных феноменов, т.е. прецедентные тексты, прецедентные высказывания, прецедентные имена и прецедентные ситуации. 
4. Как прецедентные тексты в «пирожках» и «порошках» чаще всего используются сказки (как народные, так и авторские), пословицы, литературные произведения, например: 
блоха пришла к левше под утро
 глаза больные вся дрожит 
и не подкованы копытца 
и спинка в язвах от седла 
алексанdра 
 Источником прецедентности служит повесть Н.С. Лескова «Левша». Текст трансформирован и доведен до абсурда: блоха не только подкована, но и оседлана. В рамках тезисов мы не будем подробно останавливаться на анализе прецедентных высказываний, имен и ситуаций, а сразу обратимся к совмещению нескольких прецедентных феноменов в одном тексте. 
5. Соединение нескольких прецедентных феноменов в одном тексте. 
«Пирожки» и «порошки» как тексты примечательны тем, что иногда в пределах одного «пирожка»/«порошка» сталкиваются несколько прецедентных феноменов – два и более. Совмещение такого количества прецедентных феноменов в четырех строчках создает насыщенный смыслами текст. Подобная концентрация прецедентности вряд ли может возникнуть в текстах иного рода, и именно поэтому «пирожки» так привлекательны как материал для исследования прецедентности. 
 исус спросил что там за крики 
и шум за масличной горой 
а это иоанн ответил 
нас арестовывать идут 
(supposedly-me) 
Соединение трех прецедентных феноменов: прецедентной ситуации из Библии - на Масличной (Елеонской) горе молился перед арестом Иисус Христос (Лк. 22), прецедентных имен – Иисуса и Иоанна, и прецедентного высказывания из «Мастера и Маргариты» М. Булгакова: «–А что это за шаги такие на лестнице? – спросил Коровьев, поигрывая ложечкой в чашке с черным кофе. –А это нас арестовывать идут, - ответил Азазелло и выпил стопочку коньяку». 
6. Среди факторов, обусловливающих адекватность понимания текста читателем, следует назвать корпус знаний и представлений, которым он располагает. Нередко на прецедентных феноменах, использованных в «пирожках»/«порошках», держится весь смысл данного произведения. Но если читателю не хватает лингвокультурной компетенции, и он не знает, к какому тексту/имени/высказыванию/ситуации апеллировать, то весь смысл «пирожка»/«порошка» теряется, и декодирование его читателем становится невозможным. С точки зрения обучения РКИ и повышения линвокультурной компетенции учащихся представляется интересным выявление тех прецедентных феноменов, которые функционируют в современной русской лингвокультуре и с легкостью извлекаются из памяти образованного носителя языка, но, тем не менее, являются terra incognita для иностранных студентов.

В докладе рассматривается понятие блога, особое внимание уделяется связи блога с традиционным дневником. На конкретных примерах блогов показывается, что блог — это особый интернет-дневник, обладающий своими специфическими чертами. На основе анализа блогов носителей русского языка, живущих в Китае, в докладе выделяются три типа блогов по основной интенции: 1) мемуарный блог, 2) информационный блог, 3) консультативный блог.

Знакомство с блогами носителей русского языка, живущих в Китае, а также желание исследовать разницу между блогом и дневником подтолкнуло автора к созданию настоящей работы. Цель данной работы – показать, что блог - это особый дневник, и выявить связи блога и дневника. Если сравнить определения блога и дневника, то можно установить следующее. Блог (англ. blog, от web log интернет-журнал событий, интернет-дневник, онлайн-дневник) – веб-сайт, основное содержимое которого – регулярно добавляемые записи, содержащие текст, изображения или мультимедиа [Википедия]. Дневник: «1. Записи личного характера, ведущиеся изо дня в день; Записи наблюдений, событий и т. п., ведущиеся изо дня в день во время работы, путешествия и т. п. 2. Периодический обзор каких-л. событий, проблем и т. п. в средствах массовой информации» [БАС РЯ 2006:140]. Таким образом, объединяющей чертой блога и дневника является регулярность записей. Вторая общая черта блога и дневника – организация индивидуального опыта пишущего. Среди мотивов, которые побуждают пишущего вести дневник, исследователи называют «желание зафиксировать события личной жизни, сохранить подробности пережитого, а также потребность выразить себя, удалить тревогу с помощью письма» [Вознесенская, 2006:41-42]. В блоге также записывают свои переживания, чувства и представления о мире и т.п. «Само понятие блог включает в себя понятие дневника» [Рогачева 2007: 389-403]. Таким образом, и блог и дневник выполняют информативную (представляющую события) и рефлексивную ( отражающую результат восприятия, осмысления и эмоциональной реакции автора в связи с тем или иным событием ) функции. Отличительными чертами блога являются его публичность и связанное с ней наличие комментариев читателей. Публичная форма блога не только дает возможность фиксировать события и мысли, но и предлагает возможность комментировать и обмениваться мнениями. Таким образом, по результатам настоящей работы сделаны следующие выводы: 1. Блог как особый дневник тесно связан с традиционным дневником, но имеет свои особенности. 2. Блоги носителей русского языка, живущих в Китае, можно разделить на три разных типа по основной интенции:1) мемуарный блог, 2) информационный блог, 3) консультативный блог.

Среди тактик, реализующих стратегию доминирования, нами были выделены следующие: тактика демонстрации превосходства, тактика оценивания, тактика намеренного нарушения правил коммуникации, тактика создания коалиции с доминирующим коммуникантом. 
Тактика демонстрации превосходства может проявляться в нескольких аспектах: в демонстрации осведомлённости; в демонстрации интеллектуального превосходства, в указании на статус. 
При демонстрации осведомлённости коммуникант указывает на то, что он либо обладает той информацией, которой не владеют другие участники, либо уже знаком с информацией, которую представляет другой коммуникант. В рамках телепередачи обмен новой информацией между её участниками происходит на протяжении практически всего речевого взаимодействия, поэтому чаще всего параллельно с демонстрацией осведомлённости коммуниканты используют вспомогательные приёмы, призванные сравнить собственную осведомлённость с осведомлённостью других участников коммуникации. К таким приёмам относятся указание на неосведомлённость другого коммуниканта, перехват инициативы с целью окончить высказывание вместо говорящего, захват инициативы при реакции на иллокутивное вынуждение, направленное не на данного коммуниканта.
 К способам демонстрации интеллектуального превосходства можно отнести интерпретацию слов другого коммуниканта, а также объяснение какого-либо факта, явления и т.п. с указанием на то, что другой участник коммуникации не понимает того, о чём идёт речь. 
Также тактика демонстрации превосходства может реализоваться с помощью указания на свой статус, когда участник коммуникации намеренно озвучивает свою профессию, профессиональные или личные связи с известными, влиятельными личностями, социальную или политическую позицию и т.д. Приём указания на свой статус может реализовывать две функции: функцию повышения статуса коммуниканта в рамках речевого взаимодействия и функцию повышения убеждающей силы высказывания. 
Показателем установления доминирования также является реализация тактики оценивания. Коммуникант, оценивающий другого участника полилога, ставит себя на более высокую позицию судьи, у которого есть право давать оценку. При этом полюс оценки не имеет значения. Объектами оценки могут становиться различные аспекты речевой активности другого коммуниканта. Это могут быть: тема, предложенная говорящим; фактическая информация, заключённая в высказывании другого коммуниканта; оценочные и смысловые компоненты высказывания; структура высказывания; а также личность другого коммуниканта. 
Тактика намеренного нарушения правил коммуникации может проявляться в нарушениях, связанных со структурой полилога, и нарушениях сценариев речевого общения. 
Основными нарушениями структуры полилога является перехват или захват инициативы, а также игнорирование иллокутивного вынуждения другого коммуниканта. 
Нарушения речевого сценария также достаточно распространённый приём демонстрации доминирования. Говорящий не следует принятому в речевом общении сценарию, обусловленному речевым опытом, логикой, традицией. Тем самым говорящий демонстрирует своё превосходство над другими участниками коммуникации. 
Существование тактики создания коалиции с доминирующим членом обусловлено тем, что в рамках коммуникации в условиях официальной ситуации в большинстве случаев существует объективно лидирующий коммуникант. Его доминирующая позиция объясняется особой ролью или особым статусом в рамках данного речевого взаимодействия. В результате одним из способов реализации стратегии доминирования для всех остальных членов является объединение в коалицию с таким априори доминирующим коммуникантом.

Языковые средства вербальных интерпретаций произведений живописи (в аспекте типологии объяснения)

В докладе рассматривается текст-объяснение в одной из своих разновидностей, представляющей в качестве объекта произведение живописи. Вербальная интерпретация картин анализируется в аспекте типологии текста с целью выявления устойчивых компонентов его смысловой структуры и опорных средств речевой реализации. Рассматриваются языковые средства, мотивированные, с одной стороны, спецификой объясняемого объекта (принадлежащего сфере художественного познания), с другой стороны, параметрами коммуникативной ситуации, в которой адресант-специалист представляет знания о картине адресату-неспециалисту.

Текст-объяснение представляет собой функционально-смысловой тип речи, способ изложения, создаваемый в условиях информационного неравенства адресанта и адресата и реализующий интенцию объяснения, направленную на достижение понимания адресатом некоторого предмета или явления. Объяснение строится посредством информирования о существенных (или актуальных в определенной ситуации) характеристиках объекта с целью расширить представления о нем мотивированного к этому адресата. Данный параметр определяет специфичность объяснения (как представления знания для его понимания) в сопоставлении с аргументацией (как убеждением в определенном мнении), доказательством (как убеждением в истинности), инструкцией (как побуждением к правильным действиям). Лингвистические исследования текста-объяснения преимущественно связаны с научной и учебно-научной сферами, что вполне естественно, т.к. именно область научного знания представляет познаваемую объективную сущность предметов и явлений мира. Однако возникает вопрос о лингвистических чертах текста-объяснения, создаваемого в сфере художественного познания, специфичного по отношению к научному. Культурные артефакты – кино, музыка, фотография, живопись и архитектура также могут быть объектом объяснения, что ставит задачу выявления типовых языковых характеристик такого типа текста. Вербальные интерпретации произведений живописи, направленные широкой аудитории читателей, обладают своими особенностями, обусловленными как предметно-тематической областью, к которой принадлежит объясняемый объект (искусство, культура), так и стратегиями адресанта, оказывающего воздействие на адресата. Данные факторы определяют специфику речевой организации текстов-объяснений, представленных интерпретациями произведений живописи специалистами, обращающимися к непрофессионалам. Композиция и семантика текста-интерпретации требует опоры на устойчивые смысловые универсалии – компоненты художественной информации, с определенной степенью регулярности воплощенные в описаниях и толкованиях произведений искусства. В докладе предполагается рассмотреть языковые средства, используемые а) для представления (номинации) элементов визуального ряда, композиции, сюжета, средств исполнения, б) для отражения идей (суждения, наделяющие визуальный ряд содержанием, смыслами), и в) для реализации впечатлений (оценочные, эмоционально-экспрессивные средства, передающие восприятие художественного объекта).

В докладе рассматриваются основные речевые средства, обусловленные действием фактора адресата в жанре публичной лекции, где говорящий не только реализует задачу передачи информации, но и стремится установить контакт с широкой аудиторией, активизировать внимание, заинтересовать, вызвать эмоциональный отклик. Наблюдения проводятся на материале текстов лекций проекта «Академия» телеканала «Культура». Анализируются речевые средства и приемы, реализующие направленность речи говорящего на адресата с определен

Публичная лекция представляет собой особый тип текста, специфику которого во многом определяет перевод специальной научной информации на язык неспециального знания. Подобные лекции, как одна из возможных форм научного общения, служат для точной, логичной и при этом доступной для понимания адресатом передачи научного знания. Научная цель сочетается в них с целью популяризации. 
 Адресант – человек, профессионально занимающийся научной проблемой, сообщает знания широкому кругу лиц, среди которых большинство – это люди с обыденным знанием по данной проблематике. Эффективность общения, достижение понимания в значительной мере зависит от избираемых говорящим языковых средств и речевых приемов. адекватности переданной и полученной информации. Задача говорящего, с одной стороны, заключается в том, чтобы как можно точнее и яснее представить свою мысль неосведомленному или же менее осведомленному слушателю с расчетом на его понимание. С другой стороны, автор лекции обращается к собеседнику не только для того, чтобы объяснить что-либо, но и чтобы заинтересовать, вызвать эмоциональный отклик адресата, вовлечь его в общение, увлечь содержанием. 
 Для реализации этих намерений используются разнообразные средства и приемы, среди которых можно выделить те, что направлены на подчеркнутое структурирование текста (использование анафор и синонимичных лексико-грамматических средств). Значимую роль также выполняют различные способы придания изложению образности, эмоциональности (употребление стилистически маркированных слов и выражений, иронии, включения чужой речи, метафор и сравнений), что позволяет активизировать восприятие содержания массовой медийной аудиторией.

Формирование моделей речевого поведения студентов-филологов в рамках деловой коммуникации

Доклад посвящен языковой подготовке иностранного филолога-русиста, которая предполагает формирование компетенции, позволяющей решать коммуникативные задачи широкого спектра, в том числе в рамках коммуникации деловой. Рассматриваются модели речевого поведения в рамках делового стиля, в частности в ходе ведения деловых переговоров. Делается вывод, что освоение стилевых особенностей бизнес-коммуникации позволяет сформировать у студентов-филологов коммуникативную компетенцию, включающую в себя и «деловую составляющую», что обеспечивает в большой степени успех в коммуникации межкультурной.

Профессиональная подготовка студентов-филологов предполагает формирование коммуникативной компетенции, позволяющей решать коммуникативные задачи широкого спектра. Одной из таких задач является общение в рамках деловой коммуникации, которая в настоящее время приобретает все большее социальную значимость. Очевидно, что в наше время язык делового общения в определенной степени выходит за узкие рамки профессиональной бизнес-коммуникации и все больше приобретает черты коммуникации массовой, которая, по словам В.Г. Костомарова, «становится стержнем языкового существования современного общества».Рассматривая главную цель обучения иностранному языку как обучение межкультурному общению, следует заметить, что необходимый для этого уровень коммуникативной компетенции в наше время вряд ли может быть достигнут без учета ее «деловой составляющей». Следует отметить, что в случае филологической аудитории речь, конечно, идет о постижении лишь основ коммуникативного поведения и, прежде всего, в областях деловой жизни, имеющих понятийную прозрачность и социальную значимость. Тем не менее, имеет место и определенная «профессионализация», которая сводится к усвоению понятийного аппарата коммерческой деятельности, к освоению речевых стратегий и тактик, позволяющих решать коммуникативные задачи в рамках делового общения. Так, в ходе деловых переговоров используется целый ряд моделей речевого поведения в зависимости от характера коммуникативной ситуации, коммуникативных намерений участников, наличия конфликт-факторов и пр. В частности, выделяются ситуации бесконфликтного общения, т.е. осуществление коммуникативных намерений при сохранении баланса отношений, потенциально конфликтные ситуации, ситуации открытого конфликта. Выбор соответствующих речевых тактик и использование конкретных моделей для каждой из них позволяет успешно решать поставленные в ходе деловых переговоров коммуникативные задачи, а значит и добиваться успеха коммерческого.

Структурно-функциональный подход к составлению тематического планирования для курсантов инженерно-строительного профиля

В статье рассматривает структурно-функциональный подход к составлению тематического планирования для курсантов инженерно-строительного профиля в связи с проблемой качества обучения. С одной стороны, раскрывается модульный принцип построения тематического плана по русскому языку как иностранному, показываются взаимосвязи модулей на межпредметном уровне, с другой стороны, раскрывается реализация принципа функциональности.

В настоящее время шагом в международное образовательное сообщество и реализацией современных обучающих технологий в российских вузах является переход на модульную систему организации учебного процесса. Модульный принцип формирования тематического плана обучения русскому языку как иностранному направлен на формирование умений работы с научным текстом базовых предметов и специальности. Проблема качества обучения во многом зависит от планирования материала обучающих курсов. В данном случае речь идет о практическом курсе русского языка как иностранного. При небольшом пятилетнем объеме часов (360 часов, из них работа с преподавателем – 232 часа) встает проблема отбора модулей и их наполнения. Какие подход и принципы при этом взять за основу? В данном случае речь пойдет о функциональном подходе, что вовсе не означает недооценивание коммуникативного подхода. Структурность и функциональность являются методологическими принципами научного познания. Приоритет функциональному подходу среди других отдан, поскольку, с одной стороны, сущность его в выявлении способов функционирования предметов, явлений, а в нашем случае – новых лексических единиц и грамматических структур, связи с их функциями в речи. Принцип функциональности обеспечивает практическое овладение языком: содержание речи определяет выбор и усвоение средств ее выражения. В конструировании учебно-тематических планов получили распространение сочетания двух подходов: структурно-функционального и межпредметных связей. Взаимосвязь принципов функциональности и модульного принципа в тематическом плане должна занимать центральное место. Исходя из принципа функциональности, модули отбираются в связи с изучаемыми на каждом из курсов предметов инженерно-строительной специальности и наполняются значимыми для основного курса темами. В статье раскрывается содержательная часть структурно-функционального подхода.

Особенности освоения грамматических конструкций русского языка франкоязычными студентами

В докладе рассматривается проблема соотношения национальной культурно-языковой специфики и процесса изучения русского языка как иностранного в среде франкоговорящих студентов.

В докладе рассматривается проблема соотношения национальной культурно-языковой специфики и процесса изучения русского языка как иностранного в среде франкоговорящих студентов. 
В наши задачи среди прочих входило исследование характера связей этих двух сторон, выявление трудностей, возникающих в процессе изучения русского языка как иностранного, на примере освоения грамматических конструкций, а также построение классификации типичных ошибок учащихся и определение путей их преодоления. 
 Компонентами национального культурно-языкового аспекта выступают: особенности менталитета французов, их языковая и культурная картина мира, аналитический строй французского языка в сравнении с синтетическим строем русского языка. 
Изучение иностранного языка фактически представляет собой освоение новой языковой реальности, включающее в себя процессы восприятия, понимания и осмысления (рефлексии) языковых явлений, что проявляется во владении языковой и речевой компетенцией.

Объектом описания является семантика многозначных глагольных префиксов в аспекте преподавания РКИ. Выбор многозначных префиксов обусловлен сложностью грамматической темы и трудностями, связанными с презентацией и усвоением данной темы в иноязычной аудитории. Функционально-семантический анализ ряда многозначных приставок позволяет выделить основные (базовые) значения каждой приставки. Сопоставительный анализ учебно-методической литературы по теме позволяет говорить о необходимости редукции грамматического материала и поэтапной работе над данной темой.

Многозначные глагольные приставки в аспекте преподавания РКИ.
 Актуальность обусловлена важностью данной грамматической темы на продвинутом этапе обучения, ее трудностью и специфичностью, а также неоднозначностью методических подходов в представлении грамматического материала и работе над ним. Спектр значений ряда многозначных префиксов довольно широк, что, в свою очередь, замедляет и затрудняет не только процесс восприятия и понимания, но и использования полученных теоретических знаний на практике. Подробное изучение русских многозначных глагольных приставок “про-”，“по-”，“от-”，“под-”, с соответствующим функционально-семантическим анализом, позволяет сделать вывод о том, что значение многозначной приставки в современном русском языке можно представить в виде инварианта с подзначениями ( под "инвариантом" мы понимаем общее, наиболее абстpактное семантическое значение, которое содержится во всех подзначениях приставки и пpисуще глагольному пpефиксу абсолютно во всех случаях его конкpетного использования ). Более того, приставки “про-” ,“по-”，“от-” и “под-”, как наиболее характерные и частотные, изучаются иностранным учащимся как на начальном，так и на продвинутом этапах обучения, что позволяет говорить о поступательном характере раскрытия рассматриваемой грамматической темы и о возможности постепенного (поэтапного) расширения семантики многозначной приставки. Таким образом, изучение полисемантичных приставок “про-”，”по-”， “от-”，”под-” на продвинутом этапе обучения ( Ⅱсертификационный уровень ) может и должно опираться на уже полученные ранее знания по этой теме (базовый, 1 сертификационный уровень). При составлении семантической классификации глагольных приставок важно учитывать уровень обучения, а также уже имеющиеся знания учащихся о семантике приставок. Так, например, многозначная приставка «про-» может быть представлена следующими базовыми значениями на продвинутом этапе обучения (от ⅠкоⅡсертификационному уровню )： 1）Действие，направленное сквозь, через что-либо； (Например: Мышь проела дыру в мешке) 2）Продолжительность действия； (Например: Поcле тяжёлого рабочего дня он проспал десять часов.) 3）Действие, в результате которого причинен вред, ущерб, упущение. (Например: Я не знаю, какой прогноз погоды на завтра. Прослушал сообщение синоптиков.). Редукция спектра значений позволяет учащимся лучше усваивать сложный грамматический материал, активно использовать его в разговорной практике и уверенно постигать русскую грамматику. Разработана система упражнений и заданий // 1. Упражнения в сознательном выборе; Имитативные упражнения и др. 2. Трансформационные задания с целью выявления синонимических и антонимических связей приставок ( про-, по-, от-, под- ); 3. Микродиалоги //, направленных на выработку соответствующих навыков и умений.

Оптимизация способов репрезентации словообразовательного материала в курсе русского языка для учащихся эстонских гимназий

В докладе рассматривается проблема содержания и способов репрезентации отглагольного словообразовательного материала в учебных комплексах по русскому языку для эстонских гимназий. Предлагаются критерии включения словообразовательных моделей и образованных по ним дериватов на основе продуктивности и интерференционного потенциала. Обращение к данным родного языка учащихся помогает предусмотреть интерферентные ошибки, в то время как предупредить их возможно посредством словообразовательных упражнений.

В докладе предлагаются пути оптимизации разработки словообразовательного материала для учащихся эстонской гимназии. В новой учебной программе уделяется особое внимание продуктивным словообразовательным моделям с целью формирования у учащихся умения понимать морфемную структуру слова и образовывать новые слова по аналогии. Следует разработать критерии включения словообразовательной модели в учебник на основе продуктивности и коммуникативной ценности. Также важным критерием включения словообразовательной модели в учебный комплекс должен стать её интерференционный потенциал, для определения которого необходимо обращение к данным сопоставления русского и эстонского языков. При наличии риска ошибки, вызванной отрицательным влиянием родного языка на изучаемый, риск должен быть предупреждён путём выполнения целенаправленно разработанных превентивных словообразовательных упражнений. Количество словообразовательных упражнений в учебниках следовало бы увеличить. Дериваты, образованные по моделям, обладающим ограниченной производящей способностью, можно включать в лексические задания. Коммуникативно ценные лексемы с непрозрачным деривационным происхождением могут быть семантизированы переводом. Семантизация лексики, включенной в притекстовые задания, посредством перевода является основным способом репрезентации отглагольных имён в проанализированных учебниках. Далеко не всегда в семантизацию вводится словообразовательный момент. Таким образом, необходимо оптимизировать как способы семантизации отглагольных дериватов в учебниках русского языка для эстонских гимназий, так отбор словообразовательного материала на базе подходов, в рамках которых акцент делается на грамматической или лексической ценности словообразовательной модели.

Целью данных тезисов является представление концепции учебного пособия, предназначенного для обучения деловому русскому языку иностранных студентов, изучающих русский язык на уровне B2-C1. В основе модели обучения деловому русскому языку - моделирование реальных профессиональных ситуаций, создание условий для принятия студентами самостоятельных решений в ходе «проживания» этих ситуаций, отработка поведенческих и коммуникативных навыков. Состав тем, ситуаций, коммуникативных и социальных ролей, а также текстовый и речевой материал для учебного пособия определяется коммуникативными потребностями целевой аудитории. В учебном пособии представлены жанры, актуальные для коммуникативных ситуаций делового общения. Овладение предложенным материалом позволит систематизировать и развить навыки устной и письменной деловой речи. Пособие предназначено для аудиторной работы под руководством преподавателя, но может быть полезно и для самостоятельной работы иностранных студентов. На конкретных примерах из учебного пособия будут показаны способы реализации поставленной цели обучения.

К вопросу о методическом аспекте обучения пониманию имплицитного речевого акта «отказа» в курсе русского языка как иностранного

Статья посвящена некоторым особенностям обучения студентов, изучающих русский как иностранный,пониманию имплицитного речевого акта «отказ», который, являясь актом, представляющим угрозу для «позитивного» лица говорящего, довольно часто выражается имплицитно с целью смягчения действия, сглаживания конфликтной ситуации, снятия ответственности за конфликт, так как Адресат сам приходит к умозаключению. Нами были разработаны логико-лингвистические модели, которые воспроизводят речевую действительность, а также система упражнений

Анализ литературы, посвященной проблемам аудирования, показал, что в последние десятилетия, в связи с возрастающей ролью данного вида речевой деятельности, было разработано довольно большое количество видов упражнений, нацеленных на развитие технических, языковых и речевых (способность соотнести звучание со значением) умений. Развитию коммуникативных умений, однако, не уделяется достаточно много внимания, хотя, с нашей точки зрения, умение понять интенцию говорящего, мотив, что, в конечном счете, представляет собой определение правильной коммуникативной целенаправленности, должно заслуживать особого внимания, так как позволяет избежать коммуникативного сбоя или, тем более, провала, то есть полного непонимания коммуникантами друг друга. Как отмечает В.В. Красных, «понимание реципиентом логического строения и коммуникативной целенаправленности подводит его (через понимание смыслового строения) к восприятию, осознанию концепта текста» (Красных, с. 243). В связи с этим укажем, что базовой характеристикой, сущностной особенностью языкового сознания человека, естественным вектором развития его языковой способности является импликатура как способ овладевания действительностью. Всю информацию, заложенную в аудиотекстах, можно разделить на эксплицитно представленную и имплицитную. Проанализировав ответы, которые давали студенты, отвечая на задания теста II и III Сертификационных уровней ТРКИ, мы пришли к выводу, что одними из основных причин совершения ошибок при аудировании является непонимание имплицитной прагматической информации. Для оптимизации процесса обучения, представляется необходимым создание методики обучения моделям понимания имплицитных смыслов. Мы сосредоточили наше внимание на достаточно частотной интенции «отказ». Данная интенция является, согласно классической теории вежливости П. Браун и С. Левинсона, изложенной в книге «Politeness» (Brown, Levinson, 1987), речевым актом, который представляет собой угрозу для «позитивного лица» Адресата (Face-Threatening Acts) (FTA). Следовательно, для смягчения угрозы используются различные стратегии вежливости, которые способствуют сохранению «позитивного лица» Адресата. Говорящий выбирает имплицитный РА отказа, чтобы, с одной стороны, не вызвать негативной эмоциональной реакции у собеседника, с другой, замаскировать, скрыть неудобства при выражении отказа. Так, в сознании носителей языка хранятся сведения о том, как избежать негативных последствий данного РА. По мнению С.Симоновой, «имплицитные речевые акты отказа актуализируются такими тактиками как смена темы разговора, уклончивый ответ, переубеждение, встречное предложение, переадресация, повторы» (Симонова 2011). С целью представления задания имплицитных смыслов в формализованном виде в данном исследовании разработан специальный язык описания моделей, которые воспроизводят речевую действительность. Во многом данный язык опирается на метаязык семантических примитивов А. Вежбицкой. Исследователь вводит «лексические универсалии», являющиеся общечеловеческими понятиями, лексикализованными во всех языках мира. Затем нами была предпринята попытка описания данных интенций с целью создания упражнений для последующего обучения студентов пониманию данных интенций, выраженных имплицитно. Литература 1. Бойцова М.И. Лингводидактические основы обучения пониманию имплицитных смыслов при аудировании // Дисс. на соиск. уч. степ канд.пед.наук. СПБ, 2007 2. Вежбицка А.. Семантические универсалии и описание языков / Пер. с англ. А.Д. Шмелева под ред. Т.В. Булыниной. — М.: «Языки русской культуры», 1999. — I-XII, 780 с. 3. Греймас А.-Ж. Структурная семантика: поиск метода / Альгирдас-Ж. Греймас; пер. [с фр.] Л. Зиминой. - Москва : Академический Проект, 2004. 4. Красных В.В. Основы психолингвистики и теории коммуникации. М.: Гнозис, 2001. — 270 с. 5. Симонова С.О. Коммуникативно-когнитивные особенности выражения косвенных и имплицитных речевых актов отказа в диалогическом дискурсе. Авторф.дисс.М.2011

Русский человек в паремиологическом отображении (репрезентация образа в курсе интегрированного обучения культурологии и русскому языку как иностранному в эстонских школах)

В статье анализируется тематика пословиц, представленных в учебниках русского для эстонских гимназий, показаны средства репрезентации в пословицах образа русского человека. Доказана необходимость лингвосоциокультурологического комментирования данных пословиц и возможность их учебной репрезентации в пособии словарного типа. Использование пособия в интегрированном курсе культурологи и русского языка как иностранного в эстонской гимназии будет способствовать решению образовательных и интеллектуально-развивающих задач обучения.

Интегрированное обучение предмету и языку стало за последние годы ведущим методическим подходом в эстонском образовательном пространстве. Методологическое обоснование преимуществ данного подхода так же, как и методические приёмы, включены в состав предметно-методического модуля высших педагогических учебных заведений и курсов повышения квалификации учителей. Понимание того, что изучение любого предметного содержания невозможно без умения словесно выражать свои мысли, знания, оценочное отношение, отражается, в первую очередь, в предметах гуманитарного направления. Исходя из этого, изучение языка через изучение культуры, национально-культурных стереотипов, истории и т.п. представляется целесообразным и наполняет изучаемый материал более глубоким лингвосоциокультурологическим содержанием. Курс русской культурологии введён в программу старшей школьной ступени в качестве предмета по выбору для тех, кто изучает русский язык как иностранный. Программа культурологии предполагает, помимо прочего, изучение русских пословиц, объединенных в программе в рамках отдельной темы, но методический материал к ней не разработан. Рассматривая учебники по русскому языку для эстонских старших школьников, мы видим, что пословицы представлены в них либо внутри коммуникативной темы, либо в качестве заголовка коммуникативного цикла, что не всегда совпадает с заявленной темой. Для упорядочения тематической репрезентации пословиц как в курсе РКИ, так и при интегрированном изучении культурологи и русского языка, нами была разработана общая тематическая классификация пословичного материала учебников. Используя данную классификацию, можно реконструировать определённый образ русского человека, который создаётся у эстонского школьника на базе морально-ценностных установок и предпочтений, отраженных в пословицах. Таким образом, отобранные пословицы представляют эталон, национальный стереотип поведения. Так, например, самой объёмной в количественном отношении является группа «Гость – гостеприимство», в которой, в общей сложности, 16 пословиц, представленных в шести разных учебниках. В пословицах говорится о щедрости при приёме гостей, о выражении почтения гостю, таким образом, гостеприимство определяется как ценностная доминанта лингвокультуры, а в восприятии ученика русский человек представляется очень гостеприимным. Согласно пословицам, по русской традиции, гостя приглашают в избу, его сажают в красный (передний) угол, для него пекут пироги. Практика показывает, что именно такое представление существует у школьников о русской деревне. Второй группой по количеству пословиц является «Язык–речь». Здесь русские репрезентируются как люди, предпочитающие слушать, а не говорить, ценящие знание языков и путешествия по миру. Соответственно, необходимо учитывать, с одной стороны, ситуативный характер пословиц, а, с другой стороны, изменения в образе жизни, социальных ценностях, произошедших со времени записи пословиц. Это приводит к необходимости комплексного (с учетом диахронии и синхронии) лингвосоциокультурологического комментирования пословиц, что возможно осуществить в рамках пособия словарного типа, которое будет использоваться как на занятиях по РКИ, так и в интегрированном курсе культурологии и русского языка. Пособие объединит паремиологический материал всех учебников русского языка, так что учитель получит не только подспорье в работе с определенным учебным комплексом, но и дополнительный материал по теме, который сможет ввести в соответствующий раздел культурологи. Например, пословицы о гостеприимстве - в раздел «Русские традиции», пословицы о языке и речи - в раздел «Речевое поведение русских». Лингвосоциокультурологические комментарии к пословицам позволят скорректировать полученную образную картину, что поможет учащемуся быть более эффективным партнёром в реальном коммуникативном акте, обеспечивая тем самым решение образовательных и интеллектуально-развивающих задач обучения.

Русская литература в словацкой студенческой аудитории в процессе преподавания РКИ

В нашем исследовании мы анализируем особенности восприятия русской литературы в современной словацкой студенческой аудитории, а также пытаемся объяснить целесообразность и необходимость изучения русской литературы на продвинутом уровне РКИ. При современном комплексном и коммуникативном подходе в процессе лингводидактики русского языка важно не забывать о литературоцентрическом характере русской культуры и не упускать из виду необходимость объяснения студентам основных направлений русской литературной жизни, ключевых авторов и их произведений.

Вопрос включения русской литературы в процесс преподавания РКИ чрезвычайно многоаспектен, с чем каждый из педагогов русистов наверняка не раз встретился на практике. Это и вопрос отбора культурно значимых в мировом масштабе произведений русской литературы, литературных событий, фактов и явлений. Это и проблематика адаптации художественных текстов, соответствующей уровню студентов РКИ, и одновременно вопрос целесообразности обращения к существующим переводам на родной язык учащихся. Это и необходимость сопутствующего не только грамматического, но и лингвокультурологического комментария предложенного художественного текста. Чрезвычайно важно и умение представить биографии и творчество авторов в общественно-историческом контексте развития России. Весьма сложна и проблематика понятия ключевых текстов русской литературы, их отбора в историческом и современном контексте. С точки зрения межкультурной коммуникации важен аспект национального образа мира в художественных текстах. С точки зрения лингвострановедения проблематика прецедентного текста, прецедентных литературных имён, ситуаций и т.д. Славист и философ Ирина Савкина, анализирующая рецепцию русской литературы в Европе, считает, что одной из причин потенциального интереса к русской литературе в мире является и мотив страноведческий: „Что такое современная Россия, кто ее населяет, что меняется в ней и каким образом?“ (Савкина, И.: Герои каптруда и ударники потребления In Знамя, 2011/2). В этом с ней трудно не согласиться, и добавим, суммаризируя собственный опыт, что страноведческий аспект при соприкосновении с русской литературой осваивается не только в синхроническом, но и диахроническом аспекте (помогая осознать причины и процессы становления русской ментальности и способа жизни). Часто в процессе разъяснения русских реалий с использованием произведений литературы и происходит постепенное формирование культурно-исторической компетенции учащихся, их лучшее понимание россиян сегодняшних.
С точки зрения развития межкультурной компетенции на семинарах РКИ необходимо рассматривать и рецепцию русской литературы в словацком культурном пространстве. Именно поэтому мы затрагиваем и актуальный в последние два десятилетия вопрос о снижении интереса студентов словацких вузов к русской литературе и пытаемся охарактеризовать главные причины данной ситуации. В связи с этим анализируем, что именно в русской литературе сегодня потенциально интересно для молодого словацкого читателя, а также основные тенденции и особенности восприятия русской литературы студентами братиславских вузов (университета им. Я.А.Коменского и Экономического университета). В каждой новой группе первокурсников мы уже на протяжени пяти лет проводим вступительный (анонимный) ассоциативный тест на словацком языке, в котором задаём понятия-стимулы русская культура, русская литература, русский автор, русский литературный герой, русская книга. Результаты нашего ассоциативного тестирования будут также подробно проанализированы с точки зрения заявленой тематики нашего выступления. Как видим, проблематика включения русской литературы в процесс преподавания РКИ чрезвычайно широка, раскрыть её в одной статье не представляется возможным, но мы, исходя из нашего преподавательского опыта, всё-таки попытаемся коснуться наиболее существенных моментов.

В докладе предполагается рассмотреть одно из новых явлений, возникших в русской и мировой поэзии ХХ в. в ходе поиска новых выразительных языковых средств: создание целых произведений на базе одной устойчивой грамматической модели, решительного преобладания одной части речи, определяющей форму всего текста. В качестве материала будут использованы стихотворения Г. Оболдуева, И. Холина, Г. Сапгира, А. Кондратова, чаще других авторов прибегавших к «частеречной» поэтике в разных ее вариантов: от простейшей унификации (у Холина и Кондратова) до более сложных.

В докладе предполагается рассмотреть одно из новых явлений, возникших в русской и мировой поэзии ХХ века в ходе поиска новых выразительных языковых средств: создание целых произведений на базе одной устойчивой грамматической модели, решительного преобладания одной части речи, определяющей форму всего текста. Это явление впервые систематически рассмотрена в работах А. Жолковского, описавшего т.н. «инфинитивную поэтику» - создание текстов, опирающихся на инфинитив как грамматическую базу текста. По аналогии с этим, очевидно, можно говорить также об именной и адъективной и т.д. поэтике. В знаменитой работе М. Гаспарова «Фет безглагольный» рассмотрен также «отрицательный» вариант частеречной поэтики – написание произведений, не содержащих той или иной части речи (в случае Фета – глаголов). Нагнетание имен характерно для ряда произведений В. Брюсова и К. Бальмонта, так что явление имеет достаточно давнюю традицию в русской поэзии. Однако наиболее широко частеречная поэтика развернулась во второй половине ХХ века. Ее непосредственным прологом можно считать «Живописное обозрение» Г. Оболдуева, написанное в 1927 г., но впервые опубликованное в недавнее время: третья часть этого объемного цикла представляет собой список описаний явлений растительного мира, каждая строка которого построена по единой схеме: прилагательное в им. п. мн. числа, сущ. в им. пад. ед. или мн. числа, сущ. в род. пад. мн. числа. В 1960-1980 г. этот прием становится конструктивно важным для ряда произведений И. Холина, Г. Сапгира, Вс. Некрасова, А. Кондратова, Г. Лукомникова, чаще других авторов прибегавших к "частеречной" поэтике в разных ее вариантов: от простейшей унификации (у Холина и Кондратова) до более сложных. Особый интерес представляют в этом смысле минималистические тексты, в которых грамматическая унификация подчеркивает принципиальную «бедность» речевых средств. Соответственно, можно говорить о "чистом" использовании поэтики, охватывающей весь текст, и о ее применении в связи с другими приемами текстопостроения.

«Черепки времени»: лингвопоэтика старой вещи в рассказах Татьяны Толстой

В докладе на материале рассказов Татьяны Толстой рассматриваются языковые средства и функции лингвопоэтического приема, состоящего в актуализации наименований старых/старинных вещей как материальных артефактов.

Характерной чертой лингвопоэтики Татьяны Толстой является актуализация высшего смысла вещи, прежде всего старых / старинных вещей, которым свойственна мифологичность, «предшествующее бытие» и «особый психологический статус» (Ж. Бодрийяр). Выдвижение в текстовом пространстве рассказа имен материальных артефактов - предполагает воссоздание истории этой вещи: ее рождения, жизни и (нередко) смерти(в рассказе Йорик»); - обнаруживает интимно-душевную связь вещи и человека, вещи и семьи (в рассказе «Любишь – не любишь»); - способствует созданию хронотопа детства (в рассказах «Петерс» и «На золотом крыльце сидели»); - демонстрирует драматическую изоморфность судеб человека и вещи (в рассказе «Милая Шура); - дает действию сюжетный «толчок», побуждающий героя к бегству от обыденности и сотворению возможного мира (в рассказе «Река Оккервиль»); - создает ситуацию погружения персонажа, повествователя и читателя в историко-культурный контекст, поскольку старая /старинная вещь является иконическим знаком былого времени и былой культуры.

В докладе рассматриваются паттерны восприятия чужого языка в текстах и в метавысказываниях современных русских поэтов. Исследование общих характеристик языка, его концептуализации в качестве своего или чужого и конструирования его звукового образа опирается на результаты опроса. Образ испанского языка конструируется современными поэтами в основном под влиянием прецедентных текстов русской литературы, хотя и воспринимает эту традицию выборочно. Особую роль в концептуализации образа языка приобретают пародии и псевдотексты.

Что влияет на оценку чужого (испанского) языка в сознании поэта, им не владеющего? Поэт в данном случае выступает в роли продвинутого носителя современного русского языка и представителя русской культуры. Исследование опиралось как на метаязыковые высказывания современных поэтов, так и на их тексты в проекции на образ испанского языка в русской классической поэзии и поэзии XX в. В опросе приняли участие 55 современных поэтов. Им было предложено охарактеризовать тремя эпитетами испанский язык, привести набор звуков, которые создали бы образ звучания испанского языка, дать оценку испанского языка по шкале свой/чужой от 1 до 10, а также предъявить свои стихотворения, в которых мог найти отражение образ испанского языка. Большая часть предложенных характеристик языка (эмоциональный, чувственный, страстный, гордый и др.) имеет литературное происхождение, связанное либо с характерными испанскими персонажами, освоенными русской литературой (поэзией), такими, как Кармен, Дон Жуан, Дон Кихот. При конструировании звукового образа чужого языка приоритет отдаётся не самым частотным в этом языке звукам или самым часто встречающимся сочетаниям звуков, а называются отличные от русского языка составляющие (компоненты) звучания, так, подавляющее большинство (85 %) называет в качестве самого характерного звука р (рр, ррр). Для русского сознания нехарактерными для испанского языка оказываются звуки: н - у 2 респондентов (у двух в сочетании нья, нье); б - 0; в - 0; ф - 0; г - 1; м - 0 (у 1 респондента в сочетании му); п - 0; т - 0 (но фигурирует в сочетаниях та, тр, где ведущим является р, и в сочетании ст). Можно предположить, что русские поэты считают следующий набор согласных: б, в, м, н, п, г, т, ф - «своим» или «совпадающим» с испанским языком. Звуковой образ в целом основывается для русских всё-таки на согласных, и в качестве характерных звуков гласные практически не называются. Исключение составляет о, которое называет половина респондентов. Объясняется это тем, что русское ухо, привыкшее к редукции гласных, отмечает как «чужое» или «характерное» отсутствие редукции. Очевидно, выделение о всё-таки имеет своим источником звучащую речь, а не «испанский текст» в русской литературе. Интересно, что а не выделяется в качестве характерного для испанского звучания гласного. Поэты не отмечают (и, видимо, не замечают) отсутствие редукции в а. Это тем более парадоксально, что испанская поэзия очень часто использует ассонанс на а. Можно выделить самые характерные испанские или испанизированные русские слова, которые воплощают в сознании говорящих образ испанского языка (кабальеро, карамба, коррида и др.). Концептуализированный образ звучания может воплощаться в псевдотексте, или даже в псевдослове (дэстло Е. Фанайловой, ХэЛэС И. Жукова и др.). Некоторые псевдотексты целиком состоят из тех звукосочетаний, которые по отдельности так или иначе называют все поэты. Современные тексты на псевдоиспанском соотносятся с реальными текстами на испанскую тему в русской поэтической традиции (формулу которых представляет Козьма Прутков), но в то же время отличаются от них.

Сталкер (от англ. «to stalk» — охотиться, преследовать, красться) — термин, придуманный А. и Б. Стругацкими («Пикник на обочине», 1972) для обозначения профессии своего героя — проводника в запретную Зону. Анализируются изменения значения слова «сталкер» в течение последнего времени. Проводится компонентный анализ значения (выделяются семы «опасность», «криминал», «аномальное явление», «профессионализм» и др.); предлагается вариант описания структуры лексического значения слова «сталкер» в современной речи.

Сталкер (от англ. «to stalk» – охотиться, преследовать, красться) – термин, придуманный А. и Б. Стругацкими («Пикник на обочине», 1972) для обозначения профессии своего героя – проводника в запретную Зону. Считается, что после фильма А. Тарковского «Сталкер» (1979) этот термин приобрёл обобщенный смысл и, по выражению самих авторов, «пошел и вширь, и вглубь» – в частности, стал обозначать человека, который ориентируется в запрещенных и/или малоизвестных другим местах и территориях, в заброшенных объектах (от крупных индустриальных заводов и военных баз до старых домиков в вымерших деревнях). Значение слова, в том числе при его употреблении в новых произведениях, созданных по мотивам исходного (в романах Д. Глуховского, игре S.T.A.L.K.E.R. и др.), являлось предметом не только обсуждения на форумах (http://ufo.net.ru/showthread.php?t=740), но и специального культурологического изучения [Боева, 2009]. 
 По словарной фиксации в БТС, слово имеет два значения: «1. Первопроходец, первооткрыватель (обычно в опасных для жизни местах). 2. Тот, кто рискует жизнью, подвергает ее большой опасности ради достижения какой-л. цели». Портал «Грамота.ру» в ответе на вопрос читателя приводит следующие данные: «маниакальный почитатель и упорный преследователь знаменитостей из мира искусства в США, "охотник" за голливудскими "звездами" (особенно женщинами)» – со ссылкой на Словарь современных понятий и терминов (Под ред. В. А. Макаренко, 2002). Сегодня в речи существует множество вариантов значения слова «сталкер»; в контекстах его употребления актуализируются разные, вплоть до взаимоисключающих, составляющие смысла: «человек, который ведет людей, утративших иллюзии и надежду»; «превративший, по сути, криминального профи в юродивого»; «требуются молодые, веселые, интересные экскурсоводы (сталкеры) в Парк чудес "Галилео"»; «проводник в другие миры, практично – в другие человеческие сообщества, компании; образно – в другое состояние души, личности. Иногда используется в смысле «прозелитор» т.е. приводящий к религии»; «это человек, по натуре проходимец, ведущий беспокойную жизнь охотника и разведчика, способный выйти невредимым из любой переделки»; «как сталкер, находится в какой-то своей зоне, не слышит, не видит, не понимает, обрастает панцирем цинизма и черствости от неуверенности в себе, от зажима и несчастливости» и мн. др. 
Как видно по приведенным примерам, одни компоненты значения актуализируются, другие отходят на второй план, и т. д.; в целом можно выделить семы опасности, криминальности, «странности» (экзотичности, маргинальности, аномальности), мистичности, одиночества, альтруизма и бескорыстия (или напротив, зарабатывания денег), профессионализма, таланта, способности «быть проводником» и др. Слово «сталкер» продолжает употребляться в гораздо более сложных, чем первональные, контекстах и развивает новые значения и оттенки значений. В работе проводится компонентный анализ значения слова по материалам, представленным в Национальном корпусе, а также выделенным с помощью поисковых систем; предлагается вариант описания структуры лексического значения слова «сталкер» в современной речи. 
 Литература 
 Апресян Ю.Д. Лексическая семантика. Синонимические средства языка. М.: Наука, 1974. 
 Боева Г. Трансформация феномена сталкерства в постсоветском культурном пространстве // Стереотипы и национальные системы ценностей в межкультурной коммуникации. Сб. статей. Вып. 1. СПб.-Ольштын, 2009. С. 149–156.

Основным объектом аннотируемого доклада является языковой материал, представленный преимущественно в замыслах и отчасти в рассказах М. М. Зощенко 20-х гг. ХХ в. Языковая рефлексия писателя, как представляется, свидетельствует о поиске новых синтетических форм художественного отображения жизни и о выражении особой идейно-эстетической позиции автора. При всей индивидуальности средств языковой выразительности творчество Зощенко вместе с тем отражает и особую форму существования литературного языка своего времени.

Начало литературной деятельности М.М.Зощенко, о чем свидетельствуют архивные материалы, связано как с остро критическим анализом творчества литературных предшественников, так и с обозначением и утверждением близких автору художественных ориентиров. 
 Главное внимание Зощенко в это период привлекает словесная ткань ("жизнь слов"), которая приобретает для писателя особый самоценный смысл (замысел несостоявшейся работы "Реставрация дворянской литературы", многочисленные редакции статьи о Тэффи). Немалый интерес, на наш взгляд, вызывает способ аргументации (комментирования) и повторяющиеся негативные оценки Зощенко, оставшиеся без внимания исследователей. 
 Именно анализ языковых средств, используемых Зощенко,позволяет понять языковые вкусы начинающего писателя, а с учетом и непосредственно заданных в критических набросках параллелей (Тэффи-Чехов, Тэффи-Реми), позволяет говорить о стремлении к определенным, разрабатываемым в практике художественного творчества синтетическим средствам выразительности. Языковая рефлексия Зощенко маркирует индивидуальные стилевые черты творчества писателя в контексте культурно-языкового универсума послереволюционного времени.

В докладе представлены некоторые наблюдения над необычной синтагматикой глаголов в поэзии XX — начала XXI в.: употреблением полнозначных глаголов в функции связки, приводящим к грамматикализации этих глаголов. Рассматриваются различные импульсы грамматикализации, ее условия и смыслообразующие результаты.

В поэзии XX – начала XXI в. встречается неузуальное употребление полнозначных глаголов в функции связки, приводящее к грамматикализации этих глаголов. Анализируются примеры: (1) Но, если ты забудешь знать, / о чем танцуешь петь (Е.Клюев); (2) французский отстану учить иногда / немецкие буквы остыну смотреть (Андрей Поляков); (3) Где ж ты, где ж ты, день минувший, и давно ль ты миновал / или всё ещё имеешь миновать? (Евгений Клюев); (4) Церковные старосты, цитируя мистиков, / Имеют поймать еретиков с поличным (Сергей Круглов); (5) я не терплю иметь / на подбородке смерть (Виталий Кальпиди); (6) будут беды быть (Константин Кедров); (7) дощ идет пойти (Надя Делаланд); (8) Я вышел выйти (Владимир Гандельсман); (9) болит не заглядывать в лестничный гулкий пролет (Александр Месропян); (10) воробьи на крыше вскрикивают любить (Александр Месропян). В особых условиях поэтического текста обнаруживаются разные импульсы к грамматикализации полнозначных глаголов в сочетании с инфинитивом: семантические, фразеологические, словообразовательные, фонетические. На грамматикализацию влияют иноязычные конструкции, а также память слова: конструкции старославянского и древнерусского языка в составе 1-го сложного будущего времени. В ряде примеров ощутимо влияние современной устойчивой синтагматики и нормативного словообразования. Если обычно при грамматикализации глаголов их лексическое значение ослабляется, то в поэтических текстах оно, напротив, актуализируется благодаря метафорическому употреблению этих глаголов. При этом происходит расширение значения с активизацией нескольких потенциальных толкований. Конструкции с грамматикализованными глаголами являются результатом смысловой компрессии. Они демонстрируют переходное состояние от лексических единиц к грамматическим, чем подтверждается известный в лингвистике тезис о том, что грамматикализация начинается с семантических изменений.

Доклад анализирует преимущества использования динамического текста (текста, создаваемого в PowerPoint) в курсе преподавания стилистики. Свойствами, выгодно отличающими такой текст от обычного, являются возможности реорганизации, выходящей за рамки простого «вёрдовского» редактирования, позволяющие вносить изменения, удалять или вводить какие-либо фрагменты и символы, менять формат их представления и пр. Такие трансформации достигаются через анимационные эффекты, содержащиеся в банке опций электронного приложения.

Стилистика занимается анализом речевых актов, обладающих коннотативным значением наряду с денотативным. Такие речевые акты зафиксированы в виде текстов – звуковых или графических. В преподавании курса дисциплины мы, как правило, имеем дело с их графической репрезентацией. Наиболее привычной, классической формой, с которой мы имеем дело, является отпечатанный на бумаге или существующий в электронном виде (подобный тому, который вы сейчас читаете)текст. Он является основным источником информации при изучении любого предмета. Поскольку рассматриваемая дисциплина – это наука об особой организации текста, наделяющей его стилистической функцией, в ее преподавании целесообразно прибегнуть к «динамическому тексту». Под последним понимается текст, предлагаемый через слайд-шоу, в нашем случае с помощью приложения PowerPoint. Преимуществами динамического текста являются возможности реорганизации, выходящей за рамки простого «вёрдовского» редактирования, позволяющие преобразовывать данные, вносить изменения, удалять или вводить какие-либо фрагменты и символы, менять формат их представления и пр. Такие трансформации достигаются через анимационные эффекты, содержащиеся в банке опций электронного приложения. Примером использования текста в PowerPoint может стать демонстрация такого стилистического явления, как аллитерация, скажем, в строках Бальмонта: Вечер. Взморье. Вздохи ветра. Величавый возглас волн, когда вслед за озвучиванием отрывка преподавателем на экране загораются (или меняют цвет, или др.) первые буквы каждого слова, указывая на специфику явления. Динамический текст обладает большими обучающими способностями, поскольку процессы его изменения могут быть представлены в развитии, в действии, что является более наглядным и запоминающимся. Он (текст) расширяет возможности лектора, который может предложить студентам два подхода к осмыслению изучаемого материала –дедуктивному или индуктивному, что удобно при разных формах занятий, лекционных или семинарских; а также при различных уровнях подготовки аудитории, или целях и объема курса (будь то классический курс для языковых вузов или экспресс-курс факультатив для не лингвистов). Презентация текста через слайд-шоу применима далеко не ко всем стилистическим явлениям, а лишь к тем, которые попадают в разряд объектов «стилистики последовательностей», а также к некоторым представителям «стилистики единиц». Удобны для демонстрации с помощью динамического текста такие приемы, как аллитерация, ассонанс, асиндетон, полисиндетон, хиазм, параллельные конструкции, парцелляция, инверсия, лексическая и синтаксическая анафора, анаколуф, эпифора, симплока, градация и др. Объяснение основ стихосложения с помощью текста в PowerPoint представляется особенно наглядным и эффективным. Следует, однако, признать, что создание презентации с таким видом сопроводительного материала для лекции достаточно трудоемкий процесс, поскольку подготовка образцов для демонстрации выходит за рамки простого редактирования текстов в приложении PowerPoint. Прибегать к этому методу, или нет – решать преподавателю, но временные затраты, думается, окупятся интересом и более прочными знаниями обучаемых.

При создании имени собственного используют разный языковой материал. Число/числительное оказывается «идеальным онимом»: будучи элементом счетной системы, оно однозначно и абстрактно, не соотносится впрямую ни с одним явлением действительности и потому успешно выполняет онимическую функцию — выделение объекта из ряда подобных путем индивидуализации и идентификации. Будет рассмотрено смысловое наполнение денумеральных онимов, их мотивация в официальной и неофициальной ономастике, функционирование имени числительного в составе антропонима, топонима, астронима, эргонима, прагмонима и пр.

Число вторгается во все сферы жизни современного человека, в том числе и в мир собственных имен. Эта экспансия закономерна: число/имя числительное (ИЧ) оказывается «идеальным онимом»: будучи элементом счетной системы, оно всегда однозначно и при этом не соотносится впрямую с тем или иным явлением действительности, а потому как нельзя лучше может выполнить характерные для онима функции индивидуализации и идентификации. Число/ИЧ более характерно для искусственных онимов и может войти в состав практически любого имени собственного – от антропонима до прагмонима. Основанием для онимической номинации может стать любое из возможных для ИЧ значений: 1) абстрактное понятие числа (два плюс три); 2) количество предметов (три книги); 3) приблизительное количество (часов пять, около семи дней); 4) порядковый номер предмета, занимаемое им место в ряду однородных (третий слева в пятом ряду, занять первое место); 5) неопределенное – чаще большое – количество (тысячу раз повторял); 6) культурный символ (семь чудес света). По составу среди денумеральных онимов можно выделить несколько типов: 1) однословный оним – субстантивированное ИЧ, чаще порядковое, реже количественное или собирательное: Ноль-Ноль-Семь, Седьмой (особое имя человека – подпольная кличка или позывные разведчика, псевдоним), Двое (сборник рассказов Татьяны и Наталии Толстых); 2) именные группы с ИЧ, образующие составное наименование: площадь III Интернационала, метафорическое название Индонезии Страна семи тысяч островов, паб «Шестнадцать тонн», студенческая субкультура «Четвертый вагон Курского направления»; 3) денумеральные имена – в качестве однословного онима или как компонент ономастического сочетания: Семерка (народное название созвездия Большая Медведица), Тройка, семерка, туз (рассказ В. Тендрякова). Среди антропонимов денумералы довольно редки: порядковые ИЧ представлены в «династических» и «должностных» именах: Иван IV, Первый проректор. В неофициальных личных именах также обнаруживаются ИЧ: Гений орфографии Васька Восемьдесят Пять (А. Чудаков). Нумеральный топоним показывает пространственную организацию местности: ул. Тверская, переходящая в 1-ю Тверскую-Ямскую, соседствующую со 2-й, 3-й и 4-й Тверскими-Ямскими ул. в центре Москвы. Возможны и топономастические казусы: В Хабаровском крае названия географическим объектам давали топографы. Так на карте появились реки 1‑я Седьмая, 2‑я Седьмая, 3‑я Седьмая… (НТВ. 24.09.07). ИЧ активно захватывают область «ономатетической инженерии», подчиняя себе технологические процессы творения эргонимов, прагмонимов и других периферийных «неканонических» ономастических единиц, называющих предметы, созданные человеком: космический корабль Восток–2, Восток–3, рекламное агентство «777», топливо класса «Евро–2», «Евро–4». Модная тенденция заметна в идеонимах. В заглавии концентрируются смыслы текста – ИЧ может стать главным символом, отсылкой к прецедентным феноменам, как, например, в названии статьи И. А. Мельчука «Three main features, seven basic principles, and eleven most important results of Roman Jakobson's morphological research» (с эпиграфом из «Пиковой дамы»). ИЧ отсылает ко времени описываемых событий (фильм «1612», романы Д. Глуховского «Метро 2033» и «Метро 2034), называет число героев или идей (фильмы «12», «Три плюс два», книга А. Усачева и В. Чижикова «333 кота», статья А. Чудакова «Семь свойств научного метода Виноградова») или имеет иное оправдание (телепрограммы «Двенадцатый этаж», «Пятое колесо», рассказ Ю. Буйды «Пятьдесят два буковых дерева», книга Б. Такахаши «Первые 37»). Но, к сожалению, числовой оним не всегда адекватен именуемому предмету, банальность и абсурдность этого ономастического приема демонстрирует, например, сообщение на сайте absurdopedia.wikia.com: 3 июня 2009 года завершились выборы лучшей статьи второго полуторагодия. Было собрано 48 голосов, из-за отсутствия вклада не засчитаны 3. Победила статья «54 308 428 790 203 478 762 340 052 723 346 983 453 487 023 489 987 231 275 412 390 872 348 475».

1. Словоформы типа в артисты, обозначающие принадлежность к группе лиц, известны со времен Киевской Руси, встречаются во фразеологизмах, часто употребляются в русской классической и современной литературе.
2. Обычно такие словоформы приводятся в качестве иллюстрации перехода одушевлённых имен существительных в неодушевленные. Исследован вопрос о падежной форме существительных в них (см. труды А.А. Зализняка, И.А. Мельчука и др.).
3. Для семантической характеристики конструкций необходимо обратиться к понятию модальной рамки, предложенному в исследовательской практике А. Вержбицкой и активно разрабатывающемуся в Московской семантической школе Ю.Д. Апресяном и др. Применительно к исследуемым конструкциям можно говорить о разных модальных рамках и – соответственно – о разных группах лиц. Во-первых, группа может быть реальной, состоящей из нескольких лиц, как правило, взаимодействующих (студенты, солдаты, депутаты). Но группа может быть и виртуальной (подразумеваемой), при этом важно не взаимодействие с другими членами группы, а изменение социального статуса лица (жёны, няньки, артистки). Между этими типами групп возможны пересечения. 
4. Следует отметить актуализацию пространственной семантики, процессы десемантизации и адвербиализации таких сочетаний. Словоформа в гости грамматикализуется и употребляется в составе предлога. В этом проявляется "каскадность" трансформационных процессов: адвербиализация, затем и частичная препозиционализация.
5. Продуктивность модели обеспечивают возможности употребления в качестве именного компонента конструкции имён собственных и субстантиватов.

Семантика и прагматика обращений в псевдокоммуникативных контекстах (на материале детского журнала «Чиж» 1930–1941 гг.)

В докладе рассматривается семантика и прагматика обращений (с использованием слов тематических групп «предметы», «животные», «природные явления») в псевдокоммуникативных контекстах детского журнала «Чиж» 1930–1941 гг. Демонстрируется их преимущественное функционирование в императивных контекстах, доказывается, что степень императивности напрямую зависит от семантики слова-обращения. Прагматический аспект исследования заключается в рассмотрении обращения как элемента когнитивного уровня, участвующего в иерархизации мира.

Обращение — многоплановая лингвистическая категория текстового уровня, которая тесно связана с экстралингвистической ситуаций, и прежде всего ─ с социальными ролями участников диалога. Последнее особенно важно учитывать при изучении текстов детских журналов, одна из основных функций которых — воспитательная («Чиж», для детей 6-8 лет). 
В докладе исследуется семантика и прагматика обращений, представленных лексикой тематических групп «животные», «предметы», «природа», функционирующих в т.н. псевдокоммуникативных контекстах. Такой тип контекстов для обращения является периферийным, так как не предполагает реакции адресата в силу его специфики. Однако в текстах детских журналов этот тип коммуникации встречается часто, в основном в стихотворных произведениях: Вы чинитесь, провода, /<...> Поливай торцы, вода [Чиж, 1934, №9]. Дорогой ручей, / Напои грачей [Чиж, 1935, №9]. Беги к цыплятам, курица, / В жаркое угодят [Чиж, 1937, №1]. 
Такие обращения используются в императивных контекстах с формами глагола повелительного наклонения 2 л. ед.ч. При этом, в зависимости от того, слово какой тематической группы используется в позиции обращения, степень императивности варьируется от приказа для предметных существительных, до просьбы — для слов тематической группы «природа» и пожелания — для слов, обозначающих животных. Таким образом происходит своего рода иерархизация окружающего мира, герой того или иного произведения (а вместе с ним и читатель-ребенок) осознает, в какой степени он может воздействовать на окружающие его предметы и явления. Важно отметить, что в случае обращений к «предметам» часто используется прием олицетворения, а семантика глагола указывает на действие, наиболее характерное для предмета: Ты руби, топор, руби <...> / Ты мети, метла, мети [Чиж, 1934, №9]. 
В иерархизации мира важную роль играет и противопоставление «свой — чужой», на языковом уровне реализующееся использованием притяжательных местоимений: Лейся, песнь моя, / Пионерская [Чиж, 1930, №1]. Здравствуй, здравствуй, / Наша школа! [Чиж, 1933, №9]. Слова со значением места в жанре приветствия (последний пример) тоже способствуют этому противопоставлению. 
Обращения могут осложняться также и прилагательными, обычно с коннотациями положительной оценки. Выбор прилагательного зависит от семантики ядерного существительного обращения. Так, существительные тематической группы предметов сопровождаются оценочными прилагательными, слова тематической группы «природа» — устойчивыми эпитетами, а обращения из группы «животные» — характеризующими прилагательными, сужающими понятие: Мой веселый звонкий мяч, ты куда пустился вскачь? [Чиж, 1935, №5]. Всех сильней ты, вольный ветер [Чиж, 1937, №12]. Африканские лошадки, / Хорошо играть вам в прятки [Чиж, 1935, №3]. 
Использование обращений во многом зависит от жанра. В текстах детского журнала «Чиж» обращения в псевдокоммуникативных контекстах прежде всего встречаются в стихотворных произведениях. Ориентируясь на фольклорную традицию, эти произведения отражают во многом мифо-поэтическую картину мира, где существует строгая иерархия, где все предметы и явления, будучи тесно связанными с потребностями человека, часто принадлежа ему, обладают своими отличительными признаками и «живут своей жизнью». 
Источники Чиж: Ежемесячный журнал для детей младшего возраста. Л., 1930-1941гг.

Пласт слов и выражений, относящихся к эвфемизмам, динамичен, подвижен, и то, что сегодня воспринимается как эвфемизм, спустя некоторое время может им не являться, или наоборот. При этом эвфемизмы весьма частотны, и с их помощью становится возможным не просто избежать прямой грубой номинации чего-либо, но и оказать определённое речевое воздействие, манипулировать сознанием адресата, создать нужный эмоциональный заряд. В текстах газетной публицистики интересны случаи, когда эвфемизм призван не столько вуалировать какой-либо неприятный смысл, сколько создавать комический эффект: «Среди тех, кто обращался в течение последнего года в государственные медицинские учреждения, 17% попадали в ситуацию, когда для получения медицинской помощи необходимо было передать персоналу подарок <…>. При этом сумма, которую в среднем тратят россияне на “благодарность” медикам, составляет 4,2 тыс. рублей. В 2013 году подарки были почти в два раза дешевле — 2643 рубля» (Известия 2014. 12 декабря). Диапазон сфер и тем, в которых употребляются эвфемизмы, бесспорно широк. Так, при анализе текстов даже одной ежедневной газеты, опубликованных в течение недели, уже можно обнаружить большое количество эвфемизмов в каждой рубрике. Однако концентрация эвфемизмов в текстах разных рубрик неодинакова. Эвфемизмы, таким образом, выступают в качестве своеобразных маркеров, выделяющих такие тексты газетной публицистики (и рубрики), которые с одной стороны, могут содержать большее количество негативной и неприятной информации, с другой стороны – большее количество смыслов способных оказывать скрытое воздействие на читателя.

Исследование посвящено рассмотрению стилистических преобразований в языке региональных печатных и электронных средств массовой информации последних десятилетий. Выявлены сходства и различия в функционировании языка федеральных и региональных СМИ на стилистическом уровне. Особое внимание уделяется таким стилистическим процессам, как стилистическая нейтрализация, стилистическое перераспределение языковых средств, а также их повышенная метафоричность.

Ф.Г. Фаткуллина, Е.А. Морозкина
Стилистические особенности языка региональных СМИ 

Стилистические преобразования в языке региональных СМИ последних лет в большей своей части обязаны причинам внешнего, социального порядка. К ним можно отнести изменение состава носителей литературного языка, эмоциональную напряженность в жизни общества, резкое изменение общественных оценок жизненных явлений, событий, психологических и социальных установок и др. Стилистические процессы в целом характеризуются двумя направлениями: 1) стилистической нейтрализацией и 2) стилистическим перераспределением. Процесс нейтрализации касается как слов с завышенной стилистической окраской, так и слов стилистически сниженных. И тому и другому способствует явная демократизация литературного языка, установление и формирование в нем более либеральных норм. Запретительные меры при употреблении разностилевой лексики начинают пробуксовывать и не давать практических результатов. В итоге состав нейтральной лексики значительно пополнился большим количеством сугубо книжных слов, часто узкоспециальных и в еще большей степени слов сниженного характера, не только бывших разговорных и просторечных, но и жаргонных, утративших узкую социальную сферу применения. Одновременно с процессом нейтрализации высоких книжных слов идет процесс вхождения в нейтральный, общеупотребительный словарь элементов просторечия, жаргонов, узкопрофессиональных слов. И если просторечные слова теряют свою сниженную окраску, т.е. стилистически выравниваются в нейтральном контексте, то жаргонные и профессиональные слова не только преображаются стилистически, но при этом меняются и семантически, расширяя свою семантику за счет вхождения в новые контексты. Параллельно стилистической нейтрализации идет процесс стилистического перераспределения – перемещения слов из одной стилистической группы в другую. Для языка и федеральных и региональных СМИ характерна не только стилистическая нейтрализация, но и нейтрализация смысла путем эвфемизации, замены одних слов другими, чтобы закамуфлировать существо дела. Происходит вуалирование нежелательного смысла слов. За нейтральным словом, словосочетанием скрывается прямое значение слов, часто нежелательное по политическим или морально-нравственным, этическим соображениям. Эвфемизмы нейтрализуют истинный смысл прямых наименований, смягчают его, облекая в обтекаемые словесные формы. Такой камуфляж не скрывает смысла, новые наименования воспринимаются однозначно, однако форма облачения смысла становится корректной и психологически более приемлемой. Эвфемистические речевые формулы обычны для текстов официально-дипломатических, юридических, военных. В СМИ они могут получить иронический оттенок звучания. Одной из особенностей современного функционирования лексики в языке массовой печати является повышенная метафоричность. В данном случае речь не идет о художественной метафоре, которая сугубо индивидуальна и обладает смысловой двуплановостью. Двуплановость содержания образной метафоры обеспечивается взаимодействием, «игрой» основного и ассоциативного значения. Метафора здесь выступает как литературный прием изображения. Метафора языка современной массовой печати социальна, это скорее способ мышления, способ восприятия мира, а не только прием изображения. Такая метафора способна вскрыть общественно-политические и идеологические изменения в обществе и одновременно обнаружить их влияние на семантические процессы в лексике. Язык СМИ на рубеже веков, использовав богатые традиции прошлого, еще в большей степени расширил метафорические контексты с политическим и социальным содержанием: кабинеты власти, коридоры власти, национальные квартиры, корабль реформ, здание устаревшей политики и мн. др.

Изменение стиля газетных заголовков (на примере газеты «Известия» 1990, 2000 и 2010 гг.)

В докладе будут рассмотрены некоторые особенности газетных заголовков

1. Газетные заголовки играют ключевую роль в организации газетного текста.
Они выполняют функции привлечения внимания и информации о содержании.
2. В 90-ые годы преобладающим типом газетного заголовка был именной тип,
включавший устойчивые словосочетания или клише, 
содержащий минимальное количество единиц (не более 4), который зачастую не
сообщал конкретную информацию. Прецедентные тексты практически отсутствовали.
2. В 2000 годы произошло увеличение средней длины заголовка, количества
глагольных форм. Кроме того, произошел резкий рост прецедентных текстов.
3. В 2010 году вышеназванные тенденции усилились - наблюдается рост глагольных
форм в заголовках, увеличивается средняя длина, растет количество прецедентных 
текстов и фразеологических оборотов. 
4. Можно предположить, что в дальнейшем мы будем наблюдать увеличение длины заголовков,
сокращение глагольных форм, рост именных словосочетаний, изменение порядка слов.

Сказочное наследие Ивана Франко формируется на модерных способах повествования: «потоке сознания», внутреннем монологе, формах сна, истории, путешествии, причудливости, деминутивном характере повествования, воплощении выдумки через хронос.

В творчестве украинского писателя И.Франко проявил себя модернистский художественный потенциал, что многогранно отразилось и в сказке, которая стала одновременно и гомогенной (как концентрация жанровой сущности сказки), и гетерогенной (через контаминации с другими жанрами). Комплексно исследуя сказки Ивана Франко, предлагаем их классификацию: деминутивные сказки, анималистические, сакральные, сказки-„вандривки”, онейрические, ориентальные, сказки-истории, сатирически-политические, философско-символические сказки. Подчеркнём, что герой-путешественник – очень популярный персонаж в эстетической системе романтизма – актуализируется в творчестве И. Франко, правда, представлен уже на неоромантическом уровне. Акцентируем также внимание на архетипе Беды, который непосредственно связан с трагической темой творчества писателя – страданий народа в условиях колониальной зависимости от Австро-Угорской империи.
Сказочное наследие Ивана Франко формируется на модерных способах повествования: „потоке сознания”, внутреннем монологе, формах сна, истории, путешествии, причудливости, деминутивном характере повествования, воплощении выдумки через хронос. Трагическое в сказках писателя представляется в воплощении своеобразного иронического анекдотизма. В своих сказках И. Франко предстает как глубокий психолог, умный политик, рассудительный философ и мыслитель, острый сатирик, умелый живописец быта, природы, интерьера. Он обогащает жанр сказки и непосредственно гражданским, политическим смыслом, а это, безусловно, новаторский штрих в сказочной эволюции. Сказочная сфера писателя пронизана приметами эпохи И. Франко: в произведениях представлены социально-исторические и бытовые факты, фигурируют персонажи, которые имеют место только в исторический период второй половины ХІХ и начала ХХ веков. Кроме этого, И. Франко чувствовал драматизм эпохи и эту реакцию на мир стремился воплотить в своем сказочном творчестве, он вывел жанр сказки в сферу серьёзной, интелектуально-философской литературы.
И. Франко – сказочник-экспериментатор, его сказки оригинально контаминируются с другими жанрами и развертываются в разнообразных ракурсах: авантюрно-приключенческом, мистическом, символико-сатирическом, библийно-мировоззренческом, онейрическом, как история, речь, психолого-философское размышление, трикстэрский сюжет.

Иван Вазов (1850–1921) — патриарх болгарской национальной литературы конца XIX — первых десятилетий XX в. Его творческий дар проявился практически во всех жанрах национальной словесности: прозе, поэзии, драматургии, детской литературе.

Иван Вазов (1850-1921) – патриарх болгарской национальной литературы конца XIX – первых десятилетий XX в. Его творческий дар проявился практически во всех жанрах национальной словесности: прозе, поэзии, драматургии, детской литературе. Он создал первый болгарский романа «Под игом», получивший мировую известность и переведенный на десятки иностранных языков. И. Вазова собирались номинировать в Швеции на Нобелевскую премию в области литературы, но эта инициатива заглохла из-за военно-политических катаклизмов в Юго-Восточной Европе: Балканских войн 1912-1913 гг. Во время этих войн Болгария, Греция и Сербия сначала сообща отвоевали у Турции населенные болгарами, сербами и греками земли, но, одержав победу, не смогли договориться между собой о справедливом дележе приобретений. Между бывшими союзниками вспыхнула война: с севера на Болгарию двинулись сербы, дойдя почти до Софии, с юга напирали воспрянувшие турки, а с северо-востока в спину неожиданно ударила затаившаяся на время Румыния. Болгария потерпела полный разгром и вынуждена была заключить унизительный для себя Бухарестский мир.
И. Вазов проявил себя патриотом, он поддерживал справедливую для Болгарии войну, испытал прилив воинственных чувств, но постепенно поддался милитаристским настроениям. Писателям-милитаристам дорога в Нобелевские лауреаты, разумеется, была заказана.
В еще более сложную ситуацию И. Вазов попал в Первую мировую войну, когда Болгария выступила на стороне блока Центральных государств, оказавшись в одном стане с Германией, Австро-Венгрией и Турцией и выступив против России, Сербии и Греции. В 1916 г. в Добрудже сошлись лицом к лицу болгары, турки и немцы, сражаясь против русских, румын, сербов и хорватов. Все это вызвало страшную сумятицу в умах болгар: бывшие угнетатели турки награждали болгар за храбрость в борьбе против их бывших освободителей русских и румын, а болгары удостаивали орденов и медалей турок, которые помогали им отвоевывать и румын населенную болгарами Добруджу. Прогерманскую ориентацию Болгарии осудил в своем открытом письме «Торгующим в храме» известный русский писатель Леонид Андреев. Он уподоблял в нем Болгарию Иуде, продающему славян за сребреники ради своих политических интересов. Болгария, по его словам, страна-предатель, у нее славянское сердце, но немецкие мозги, одну руку она держит ладонью вверх, а в другой сжимает нож для братского горла Сербии. Писатель уподоблял Болгарию скотине в немецком стойле, которую поведут на убой, когда польются потоки братской крови.
Письмо Л. Андреева вызвало всплеск негодования среди болгарских писателей: на него откликнулись Антон Страшимиров, Кирил Христов, Димо Кёрчев, Стилиян Чилингиров, Любомир Бобевский и другие творцы. Не остался в стороне и Иван Вазов. Будучи последовательным русофилом, он не смог стерпеть несправедливые упреки русского писателя. В своем ответном письме И. Вазов писал о том, что Л. Андреев ослеплен злобой и гневом и не в состоянии увидеть истину, он не знает и никогда не захочет по-настоящему узнать болгар. Он строит свои суждения о болгарах со слов изменников сербов, которые совершили столько неправд и несправедливостей в отношении своих болгарских братьев. В то же время у болгар никогда не было намерения завладеть землями сербских соседей. Болгары как народ никогда не торговали своей совестью, не предавали своих славянских братьев, не забывали о своих обязанностях. По мысли И. Вазова, русский писатель превратился в сербский рупор, потому что у сербов не хватает ни куража, ни моральной силы, чтобы явиться лично к болгарам и бросить им в лицо несправедливые обвинения.
Возмущение письмом Л. Андреева не искоренило в душе И. Вазова любовь к России. Она продолжала жить в поэзии писателя, он искренне сожалел и изумлялся славянскому братоубийству.

Первая мировая война и Гражданская война в России в творчестве Воеслава Моле

Известный словенский поэт и искусствовед В. Моле (1886–1973) был участником Первой мировой войны, а позднее провел более пяти лет в сибирских лагерях для военнопленных. В докладе анализируются основные мотивы его произведений, показаны существенные изменения в его творчестве. На материале поэтических сборников и «Книги воспоминаний» прослеживается стремление словенского поэта соотнести личный опыт с событиями эпохи, осмыслить ее закономерности и трагические противоречия.

1 августа 1914 г. известный словенский поэт и искусствовед Воеслав Моле (1886-1973) был мобилизован в австрийскую армию, а через месяц после этого попал в плен и был отправлен в Сибирь, где провел более пяти лет в лагерях для военнопленных. Вернувшись из России в 1920 г., преподавал в университетах Любляны и Кракова, являлся академиком Польской академии художеств в Кракове и членом-корреспондентом Словенской Академии наук и искусств. 
 В 1910 г. Моле издал свой первый поэтический сборник «Когда цвели розы». В то время он был поборником «чистого искусства», утверждал его независимость от социально значимых проблем, защищал идеи элитарности творчества, культ красоты. 
 Десять лет спустя вышла книга стихов ''Tristia ex Siberia”, являющаяся лирическим дневником, запечатлевшим пребывание поэта в Сибири. Он описывает природу тех мест, куда его забросила судьба, восхищается красотой застывшего под снегом Байкала, «шумом речных, неспешных вод» Енисея, тоскует об оставшейся в далеком Кракове невесте, о своих родных и друзьях, мечтает о возвращении на родину, с горечью и болью говорит о «сибирских могилах», в которых покоятся умершие от ран и болезней военнопленные. Одним из основных мотивов сборника являются неисчислимые потери и страдания, которые принесла с собой война. Ужасной, безумной сказкой кажется Моле действительность огромной измученной страны, охваченной братоубийственной гражданской войной. «Кроваво шутит русская свобода», — пишет он в стихотворении «В тайге», а в сонете «Новый год 1920» с горечью размышляет о настоящем и будущем России. 
Спустя пятьдесят лет после выхода поэтического сборника “Tristia ex Siberia” Моле вновь обратился к трагическим событиям Первой мировой войны и суровому жизненному опыту, приобретенному в сибирских лагерях — в 1970 г. вышла его «автобиография гуманитария» под названием «Из книги воспоминаний». В ней автор описывает всю свою долгую жизнь, начиная с детских и юношеских лет и заканчивая 1966 г. 
 Первой мировой войне и пребыванию в Сибири посвящена вторая часть книги, где-то около трети ее объема. 
 Воспоминания о битвах под Перемышлем и Красником проникнуты ненавистью к войне, в которой солдаты славянских национальностей вынуждены воевать и погибать не за свою родину, а за чуждую им австро-венгерскую монархию, сражаться с братьями-славянами, с которыми они связаны вековыми родственными чувствами. Это делает такое бессмысленное и противоестественное явление как война еще более абсурдным и бесчеловечным. 
 Моле описывает свои скитания по сибирским лагерям с их теснотой, грязью, полчищами клопов, тараканов и крыс. Угнетают пленных не только отвратительные бытовые условия, но и невозможность хотя бы на короткое время оказаться в одиночестве, выйти за стены лагеря без особого предварительного разрешения начальства и без следующего по пятам конвоира. Письма из родных краев приходят крайне редко (раз в несколько месяцев) и нерегулярно. 
 Помимо ощущения несвободы и бытовых неудобств жизнь в лагере отравляют многочисленные национальные и политические конфликты. 
 Автор прекрасно понимает, что беды военнопленных не изолированы от действительности России, «ведущей страшную, кровавую войну за свое существование и приносящей тяжёлые, огромные жертвы на алтарь освобождения от грозящего порабощения со стороны ведущих сверхдержав». Поэтому он уделяет много внимания всему, что происходит в России, пытается рассмотреть российские события в международном масштабе, стремится соотнести личный опыт с основными закономерностями и трагическими противоречиями эпохи. Помимо этого, в его «…воспоминаниях» мы находим очень яркие и красочные описания сибирских городов, поэтические пейзажи, запечатлевшие уникальную сибирскую природу, колоритные и психологически точные портреты знакомых ему людей. Большой интерес представляют отдельные эпизоды книги, характеризующие политическую жизнь России эпохи Гражданской войны.

Сербский постмодернист Милорад Павич на страницах своих художественных произведений часто сравнивает литературу с архитектурой. В данном докладе мы рассмотрим не только подобные сравнения, но и воплощение «архитектурного» принципа в построении самих романов автора.

На страницах своих романов Павич часто сравнивает литературу и архитектуру. Так в романе "Хазарский словарь" святые братья Кирилл и Мефодий, создавая славянскую азбуку, строят "клетку" для дикого языка, а во "Внутренней стороне ветра" русский учитель учит запоминать стихи, читая по строке в каждом проеме выбранного здания... Автор использует "архитектурный" принцип и в построении собственных произведений. В данном докладе мы рассмотрим случаи прямых и косвенных сравнений литературного текста и здания, т.е. архитектурного объекта (речь героев, аналогии, авторские ремарки), "архитектурную" композицию самих произведений, а также проанализируем архитектурные образы (подробное описание зданий, внутреннего убранства) и даже героев (город как персонаж) романов сербского постмодерниста.

Дискретность как характерная черта хронотопа малой прозы Иво Андрича

В докладе рассматривается одна из характерных черт хронотопа малой прозы выдающегося сербского писателя ХХ в., Нобелевского лауреата Иво Андрича. Дискретность хронотопа в рассмотренных произведениях проявляется как следствие комбинирования пространственно-временных планов персонажей, нарушения линейной последовательности событий и отбора изображаемых элементов с возможностью восстановления читателем подразумеваемой автором информации. Анализ проводится на материале рассказов «Смерть в Синановом текке», «Мост на Жепе», «Путь Алии Джерзелеза», «Туловище».

Дискретность хронотопа проистекает из самой природы словесного творчества. Художественная литература достаточно свободно обращается со временем и пространством, воспроизводя не весь временной поток, а лишь его художественно значимые фрагменты. Выбор изображаемых фактов представляет собой осознанный творческий акт. Писатель, отбирая только значимые с его точки зрения эпизоды, сильнейшим образом перестраивает и перерабатывает жизненный материал. Автор художественного произведения имеет возможность заполнять образующиеся временные и пространственные пустоты краткими упоминаниями и специфическими формулами. Подобный прием возможен благодаря психологическому эффекту, возникающему при прочтении художественного произведения: часть времени и пространства достраивается, а интервал заполняется благодаря воображению и опыту читателя. В мировой литературе И. Андрич известен, прежде всего, как автор романов-хроник, действие которых охватывает масштабные временные промежутки, предоставляя писателю достаточно широкий спектр возможностей с точки зрения организации художественного времени и пространства. Однако исследователи наследия И. Андрича выделяют именно жанр малой прозы как наиболее органичный для автора и послуживший основой его романного творчества. Дискретизация хронотопа в рассказах И. Андрича возникает, прежде всего, в том случае, когда эстетические задачи писателя предполагают включение в художественную реальность произведения довольно крупных фрагментов времени и пространства. В сочетании с ограниченностью объема рассказа это вынуждает автора усиливать многомерность и дискретность темпоральной и пространственной структуры произведения. Дискретность хронотопа позволяет переключать внимание читателя между значимыми с идейной точки зрения ситуациями, которые могут быть разнесены на значительные расстояния. Следование за восприятием персонажей художественного произведения открывает широкие возможности для дискретизации хронотопа. В данном случае необходимо рассматривать структуру художественной реальности с позиции концепции «точек зрения». Перемещение авторского внимания от одного персонажа к другому имеет следствием многоплановость пространственно-временной структуры. Это тем более характерно для хронотопа рассматриваемых произведений, в которых автор использует прием «рассказ в рассказе». В малой прозе И. Андрича дискретизация хронотопа зачастую является следствием использования кольцевой композиции. Нарушение линейного течения времени и связности художественного пространства в данном случае напрямую связано со спецификой содержания произведения. Содержание произведения соотносится с уровнем дискретизации хронотопа также и в рассказах, затрагивающих тематику пути. Понятие пути предполагает континуальность хронотопа. Однако в произведениях И. Андрича задача изображения пути решена в обход непрерывности художественного пространства и времени: изображение пути как такового в рассмотренных рассказах отсутствует. Несмотря на то, что семантически путь включает в себя понятие нерасчлененного потока движения во времени и пространстве, в данном случае реализуется позиция, близкая к точке зрения И.Р. Гальперина: движение приостанавливается и отдельные его составляющие рассматриваются во взаимодействии. Таким образом, дискретный характер хронотопа произведений И. Андрича обусловлен композиционными особенностями малой прозы писателя, а также спецификой ее содержания. Дискретность художественного времени-пространства проявляется в комбинировании пространственно-временных планов персонажей в пределах повествования, в нарушении линейной последовательности событий и в отборе изображаемых элементов с возможностью восстановления читателем опущенной и подразумеваемой автором информации.

Советское литературоведение относило польского поэта А. Асныка к числу революционеров. Но И. Бунина, обратившегося к переводам его стихотворений в конце XIX в., в первую очередь интересовала любовная тема. Польский поэт рассматривает взаимосвязь двух главных состояний человека — любви и смерти — через осмысление свойств натуры человека, что блестяще отразил И. А. Бунин в переводах его стихов. В своем собственном творчестве русский писатель и поэт будет многократно утверждать идею неотделимости любви от смерти, но при этом ему дано осознавать в их взаимосвязи сущность самой любви.

К произведениям польских поэтов И.А. Бунин обращается на рубеже XIX-XX веков. Первыми переведенными стихами стали лирические зарисовки Адама Асныка. В 1894 году в шестом номере журнала «Вестник Европы» появляется его стихотворение «Без слов мы навсегда простилися с тобою», переведенное И.А. Буниным. Этот польский поэт привлек особое внимание будущего Нобелевского лауреата. Однако начинал И.А. Бунин не с этого стихотворения, а с лирических произведений, имевших «цветочные» заглавия: «Лилия» и «Астры». Что заинтересовало И. Бунина в творчестве А. Асныка? Советское литературоведение относило этого поляка к числу революционных поэтов, считая, что его лирика «проникнута идеями национально-освободительной борьбы». Но И.А. Бунина в первую очередь привлекала любовная тема, что, на наш взгляд, обусловлено событиями в жизни самого переводчика. Как известно, в конце 80-х – начале 90-х г.г. у молодого Бунина были непростые отношения с Варварой Пащенко. В течение пяти лет она была гражданской женой поэта, а в 1895 году после разрыва с Буниным выходит замуж за его друга – Арсения Николаевича Бибикова. Много лет спустя, уже после смерти «Арсика», когда весть об этом событии достигла жившего за границей поэта, он записал в дневнике: «Так исчез из мира, в котором я еще живу, человек, отнявший у меня В. Что сталось с его Ворголом, где в ту далекую летнюю ночь мы встретили с ней любовь?». Эта запись говорит о том, что и после более чем тридцати лет память сохранила все детали глубокого и одновременно очень сложного чувства к Варваре. История любви И.А. Бунина в пору его молодости помогает понять причину обращения к стихам Адама Асныка. Польский поэт умел отразить непредсказуемое с точки зрения разума движение чувства. Завораживает и притягивает своей тайной и непостижимостью мотив смерти. Он насквозь пронизывает стихотворение «Без слов мы навсегда простилися с тобою…», «Лилии». Польский поэт рассматривает взаимосвязь двух главных состояний человека – любви и смерти – через осмысление свойств натуры человека, что блестяще передается И.А. Буниным. Впоследствии, когда И.А. Бунин работал над своим литературным завещанием, переводы из А. Асныка не были включены в список рекомендованных к изданию. Возможно, поэт, будучи весьма требовательным к своим публикуемым произведениям, посчитал их недостаточно совершенными. В то же время известно, что после разлуки с В. Пащенко И.А. Бунин, по его собственному признанию, в силу своих «душевных переломов» печатал из стихов то, «что было менее интимно, преимущественно картины природы». По этой причине, вероятно, переводы любовных стихов из А.Асныка могли быть сближены с событиями личной жизни, и им надолго было «отказано» в известности. Их повторная публикация состоялась, когда в 60-х годах ХХ века было предпринято 9-томное издание этого автора, включившее данные стихотворения в газетном и журнальном варианте. Однако воплотившееся в стихотворениях А.Асныка соотнесение любви и смерти стало одной из важных тем И.Бунина не только как поэта, но и как блестящего прозаика, создавшего в конце жизни цикл рассказов о любви «Тёмные аллеи»: «Кавказ», «Баллада», «Натали» и некоторые другие завершаются смертью. Тема связи любви и смерти, затронутая А.Асныком, стала доминантной и для многих других произведений Бунина. Утверждая в своем творчестве идею неотделимости любви от смерти, русский писатель и поэт видит причину их взаимосвязи не только и не столько в характере человека, сколько в сущности любви, в ее трагической природе.

В докладе рассматриваются вопросы литературных взаимосвязей России и Польши первой половины XIX в. на материале переводов «Крымских сонетов» А. Мицкевича, созданных на рубеже двух литературных эпох: классицизма и романтизма, когда на основе традиционного сонета создается особый гражданско-философский жанр. Анализируется значение переводов в межкультурном взаимодействии, в частности на примере новаторского использования поэтом тесной связи формальной структуры произведения с его содержанием.

"Крымские сонеты" А. Мицкевича были опубликованы в 1826 г. В первой половине XIX в. в России и Польше возросло понимание значения переводов в межкультурном взаимодействии. В.Г. Белинский писал, что "на переводах произведений литературы одного народа на язык другого основывается знакомство народов между собой, взаимное распространение идей, а отсюда - самое процветание литератур и умственное движение". П.А. Вяземский, И.И. Дмитриев, И.И. Козлов, М.Ю. Лермонтов, Л.А. Мей, А.И. Майков, А.А. Григорьев, В.Г. Бенедиктов - вся эта разносторонняя плеяда русских поэтов переводила "Крымские сонеты". В результате русская словесность получила блестящие образцы художественного перевода шедевра Мицкевича, стоящего на рубеже двух литературных эпох: классицизма и романтизма. В "Крымских сонетах" Мицкевичем на основе традиционного сонета создается особый гражданско-философский жанр, о котором Пушкин упоминает в своем "Сонете": "Певец Литвы в размер его стесненный/Свои мечты мгновенно заключал". Сонеты написаны 13-сложным размером, которым в XVII и XVIII в., в эпоху Просвещения, писались объемные поэмы с описательно-героической тематикой. Форма сонета хорошо освоена польской поэзией начиная с XVII в. Сонет выработал традиционные закономерности расположения текста в двух катренах и двух терцетах (от экспозиции через кульминацию к развязке в заключительном терцете). Незначительные колебания рифмованных окончаний также были закреплены в определенном количестве вариантов. Иными словами, в "Крымских сонетах" Мицкевич продолжил взаимодействие приемов новой поэзии с поэтической техникой предыдущих направлений. Сонеты проникнуты элементами как восточной экзотики, так и философии. Ориентальный колорит выражен с помощью элементов коранической и авестийской мифологии (Eblis, Divy, Simurg, dzun, peri, harysa и т.п.), также используется лексика персидского, арабского и тюркского происхождения (menar, izan, namaz, turban, kalif, basza, chylat и т.п.), элементы восточной образности (в форме непривычных сравнений, метафор и метонимий). Новаторски используется поэтом тесная связь формальной структуры произведения с его содержанием. В каждом сонете (их общее число - 18) его внутренняя композиция соответствует традиционным канонам: первый катрен - экспозиция, второй - продолжает линию подъема, в первом терцете начинается нисхождение темы, а в последнем - развязка. В сонетах, в которых действуют и говорят два героя ("Пилигрим" и "Мирза") слова и мысли Пилигрима (романтического героя-скитальца) преимущественно сосредоточены в начальных катренах, а Мирзы (восточного героя) - в завершающих терцетах. Таким образом, вывод-сентенция заключена в словах героя - носителя восточной философии, восточного видения мира, и чаще всего, по логическому содержанию, это антитезис к тезису пилигрима. Тем неожиданнее звучит сонет XV ("Дорога над пропастью в Чуфут-Кале"), который открывается размышлениями Мирзы на три строфы, а ответ пилигрима - в последнем терцете, что создает впечатление антитезиса к мыслям Мирзы. Последняя стихотворная строка заключительного терцета разрушает антитезис, и развязка наступает не в традиционном последнем терцете, а лишь в его последней строке. Мирза предостерегает Пилигрима (т.е. европейца) о том, что нельзя пытаться заглянуть туда, куда человеку запрещено проникать даже взглядом. Таким образом, тезис и антитезис распространен поэтом почти на весь сонет, а синтез охватывает всего полторы заключительные строчки. Столкновение традиционной формы с новым содержанием, новым миропониманием, вызывает эффект неожиданности, способствует усилению эмоциональной выразительности и выявлению смысловой глубины.

История перевода польской литературы в Харьковском университете (1800–1825 гг.)

В докладе речь пойдет об история перевода польской литературы в Императорском Харьковском университете, которая началась в 1818 году, когда польский язык появился в качестве отдельного предмета в учебной программе историко-филологического (словесного) факультета.

В докладе речь пойдет об история перевода польской литературы в Императорском Харьковском университете, которая началась в 1818 году, когда польский язык появился в качестве отдельного предмета в учебной программе историко-филологического (словесного) факультета. Первым преподавателем польского языка в Харьковском университете стал Петр Петрович Гулак-Артемовский (1790–1865). Сложно сказать, были ли у Артемовского-Гулака в Харькове предшественники, преподававшие польскую словесность в качестве отдельной дисциплины. Первые результаты работы Артемовского-Гулака со студентами Харьковского университета появились вскоре после открытия курса польского языка и словесности. Уже в марте 1819 г., спустя месяц после публикации «Речи в день открытия Кафедры Польского языка при Императорском Харьковском Университете», «Украинский вестник» поместил в разделе «Изящная словесность» перевод письма Антона Боржевского к Графу Брунону Кицинскому «Окрестности Рейна», выполненный Николаем Левицким[1].
Вместе с Левицким курс польского языка и словесности в Харьковском университете прослушал Александр Васильевич Склабовский (1793-1831)[2], который был очень активным и талантливым студентом: он организовал студенческий литературный кружок, стал инициатором издания в 1819 г. первого собрания студенческих упражнений в стихах и прозе «Труды студентов-любителей отечественной словесности в Императорском Харьковском Университете», опубликовал собственный сборник стихов «Опыты в стихах» (1819 г.). 
В рамках доклада будут рассмотрены переводы с польского языка, выполненные Николаем Левицким и Александром Склабовским, а также ставится вопрос о специфике университетских переводов. 
 [1] Окрестности Рейна. Перевод письма Антона Боржевского графу Брунону Кицинскому // Украинский Вестник, № 3, 1819. С. 319–338. [2] О нем см.: Сумцов Н. Ф. Склабовский // Историко-филологический факультет Харьковского университета за первые 100 лет его существования… С. 59–71. Сумцов Н. Ф. А. В. Склабовский, как поэт и ученый. Харьков, 1904.

В докладе уделяется внимание особенностям женского образа в болгарской словесности на примере фольклорных текстов, его функциям и изменениям на протяжении времени вплоть до появления авторской литературы.

При обращении к анализу и характеристике женских образов в болгарском фольклоре не следует забывать о слитности общеславянского и балканского фольклора в древнейший и более поздний исторические периоды. Поэтому выделение чисто болгарского субстрата в образной, смысловой и векторной общности славянского и южнославянского фольклора чаще всего бывает крайне затруднительным, но, тем не менее, не невозможным. Это касается, например, образов самовил/самодив, или русалок, широко распространенных в болгарских и южнославянских народных представлениях. Образы лесных и речных русалок бытовали в верованиях славян еще до появления их на Балканах. Сведения об этом обнаруживаются, например, в «Слове некоего христолюбца» – русском литературном памятнике XV в., содержащем в себе данные о древних дохристианских обычаях славян. В произведении говорится о вере славян в богов, а также иных мифических существ, например, «вил», сестриц числом более тридцати. Об этом же сообщал и древний историк Прокопий, отмечавший почитание речных нимф славянами еще до переправы ими через Дунай. В зависимости от географического ареала обитания славянскими племенами образы русалок-самовил могли варьироваться. Иногда они имели различный, прямо противоположный по смыслу облик. Самовила могла представать как молодая, обольстительно красивая русоволосая девушка, водящая хороводы со своими подружками при лунном свете на берегу реки. Ее золотистые косы, спадающие до пояса или до самых пят, неземная красота и чарующий голос неотразимо действовали на путника, подчиняя его чужой воле. Или, наоборот, самодива могла появиться в облике страшной пожилой женщины, одним своим видом вселяющей в людей страх и ужас (Й. Мороз). Различными бывали и локусы обитания русалок: реки и озера, таинственные пещеры, непроходимые лесные чащи и горы, пустынные мельницы и заброшенные дома, небеса или одиночно стоящие деревья. Самодивы олицетворяли собой девственную природу, красоту и радость, были связаны с солнцем и природными стихиями и явлениями, с небом, огнем, ветром и облаками. Они проявляли себя не только нежными, поэтическими неземными существами, но и беспощадными воительницами. Они прекрасно управлялись с конями и оленями, вступали в единоборство молодцами-юнаками, проявляя при этом недюжинную физическую силу, нередко не только одолевая, но и убивая мужчин-пастухов. Интересным было то, что болгарский фольклор частично впитал в себя фольклорный субстрат фраков – народа, жившего на Балканах до появления ассимилировавших их славян. То же самое касалось и фольклорного субстрата протоболгар – тюркского народа, появившегося за Дунаем вслед за славянами и растворившегося в славянской массе, восприняв ее язык и культуру. В этом плане болгарский фольклор отличается от фольклора, живших по соседству сербов, хорватов и словенцев, неся в себе элементы верований тюркских народов. Например, у протоболгар существовала легенда об утке-прародительнице мира, которая плавая по безбрежному морю, выгребла с его дна своими лапами землю и так завершила создание мира, прибавив земную твердь к двум другим сферам: небу и воде (А. Халиков). О связи этой легенды с болгарским фольклором свидетельствует известие болгарского ученого М. Дринова, сообщившего Ф. Буслаеву о существовании болгарского сказания о рождении невообразимой красавицы самодивы с утиными лапами вместо ступней ног (Ф. Буслаев). Образ самодивы-воительницы, обладающей огромной физической силой, бытовал в болгарском фольклоре на протяжении многих веков. В период османского ига он трансформировался в образы предводительниц боровшихся против турок гайдукских дружин. В фольклоре, как правило, мир вне дома является для женщины чужим и враждебным, однако не в этом случае, когда женщина берёт на себя мужскую социальную роль. По сути дева-воительница представляла собой человека до инициации через сражение и в некотором смысле являлась бесполой (Г. Каменов).

В докладе исследуются структура образов и мотивов, жанровые особенности прозаических произведений Станислава Стратиева, которые условно отнесены к литературе для детей (сборник рассказов «Одинокие ветряные мельницы», повести «Путешествие без чемодана» и «Жизнь на небе»).

Сборник рассказов «Одинокие ветряные мельницы» (1969), повести «Путешествие без чемодана» (1972) и «Жизнь на небе» (1983), созданные болгарским писателем С.Стратиевым, можно отнести к литературе для детей. В незамысловатых текстах, описывающих формирование мировоззрения детей и подростков, с лиризмом воссоздается мир детства, воспоминания о котором хранятся в человеческой памяти многие годы. Соседи, живущие на той же маленькой улочке, сад, который кажется настоящими джунглями, озорные проделки и многое другое - все эти разные по своей структуре воспоминания-образы сплетены воедино. Уроки, извлеченные из периода собственного взросления, помогают героям ответить на главные нравственные вопросы. Жанровая форма некоторых текстов близка к притче, что позволяет автору выйти за национальные рамки своей литературы. В докладе анализируются основные мотивы и структура образов данных произведений.

Традиции религиозной поэзии в словацкой литературе до первой половины ХХ в.

Религиозная поэзия как самостоятельный жанр поэтического творчества прошла длительный путь становления: через литературную трансформацию традиционного религиозного песнопения (григорианского хорала) создаются первые канционалы (после 1620 г.), впоследствии усложненные до лирических религиозных песен с выраженным субъективным началом, что приводит к созданию в ХХ в. целого литературного течения (Католическая Модерна), возродившего древние литературные традиции христианской поэзии.

Религиозная словацкая поэзия восходит своими корнями к западноевропейскому типу литургических песнопений – грегорианскому хоралу. До XV века центрами словацкой книжно-письменной культуры были монастыри. Один из сохранившихся литературных памятников этого периода со словацкими глоссами - сборник церковных песен Вацлава Бзенецкого (1385). Однако в неблагоприятных исторических условиях (нашествие татар в XIII в., турецкие войны XIV-XV вв.) словацкий язык и литература длительное время не могли свободно развиваться. В период словацкого Ренессанса (XV-XVI вв.) центральное место в религиозной литературе занимает библейский стиль. Наиболее ярко это проявилось в жанре духовной поэзии, где наблюдаются прямые парафразы из Библии, переложение псалмов и текстов Псалтири. Значительным отличием от предыдущего периода является появление субъективной духовной лирики. Как правило, эти личные переживания в форме молитвы принадлежат авторам-протестантам, писавшим на словакизированном чешском языке. Таковы, например, произведения Яна Сильвана (1493- 1572) и Элиаша Лани (1570-1618). Религиозную лирику Я. Сильвана отличает выраженное субъективное начало, вступающее в противоречие с канонической формой псалмов. В своих стихах из книги «Песни новые на семь псалмов покаянных и другие псалмы» (1571) поэт затрагивает традиционные для духовной поэзии темы, ссылаясь не только на текст Библии, но и на античную философию. Другим не менее известным представителем духовной лирики эпохи Ренессанса был Элиаш Лани. В его творчестве мы также наблюдаем выраженный субъективизм. Но, в отличие от предшественников, у Э. Лани наблюдается углубление мистицизма, фатализма, чувства вины и страха (песни «Так ли я всегда в печали», «Хоть сердце моё тоскует»). Всё это свидетельствует о преобладании барочного начала в лирике Лани. В творчестве классициста Яна Голлого (1785-1849) библейская символика занимает особое место. В сборнике «Католический песенник» автор стремится в доступной для народа форме изложить молитвы на каждый день – как для повседневного, так и для праздничного случая («Молитва утренняя», «По воскресеньям», «Рождественская»). Крупнейшая фигура второй половины XIX столетия П.О. Гвездослав раскрывает тему взаимоотношений человека с Богом в сборнике «Псалмы и гимны» (1985). Отношение поэта к Творцу неоднозначно, в чем проявился бунтарский дух человека эпохи упадка. Однако лирический герой признает божественную природу всего сущего на земле («Псалом жалобы», «De profundis»). В начале ХХ века традиции духовной лирики были восприняты поэтами Словацкой Модерны, литературного течения 1900-1918 гг. В творчестве одного из главных представителей Модерны Ивана Краско находим неоднократное обращение к религии: христианские образы-символы, библейские аллюзии (сб. «Nox et solitudо», 1909). Вслед за мистическими откровениями И. Краско к религиозной теме обращается неосимволист Э.Б. Лукач. В сборнике «Гимны во славу Господню» (1926) поэт исходит не только из библейских сюжетов, но также из традиций религиозной словацкой поэзии. Невидимую связь духовной лирики словацких поэтов продолжают представители Католической Модерны (Дилонг, Силан, Глбина, Вайгл и др.), течения, сформировавшегося под прямым влиянием реформации на рубеже XIX-XX веков. Католических авторов вдохновляют темы, напрямую связанные с церковными традициями, но нередко они открывают читателю свои интимные переживания (поиск путей к спасению души, страх смерти, жажда духовной любви). Традиции словацкой духовной поэзии имеют богатую историю: через литературную трансформацию грегорианского хорала создаются первые канционалы, впоследствии усложненные до лирических религиозных песен, что приводит к созданию в ХХ веке целого литературного течения (Католическая Модерна), поддерживающего древние литературные традиции христианской поэзии.

НАТО на Балканах 1991–2008 гг.: особенности политического восприятия на примере Македонии и Болгарии

В докладе предпринята попытка объяснения феномена политической рефлексии лидеров ряда стран Восточной Европы на трансформацию и расширение НАТО после 1991 г. через призму политического восприятия этого процесса элитами и контрэлитами в таких странах, как Македония и Болгария за период 1991–2008 гг.

Окончание холодной войны позволило многим говорить о победе США и возглавляемого ими альянса над своими восточными оппонентами. И действительно, скорое крушение сначала восточного блока, как политического и экономического союза, потом распад СССР, как единого союзного государства, убедительно показали, что если западные решения не лучше, то уж наверняка более надежны. Однако не произошло главного, того, что ожидало общественное мнение как стран запада, так и стран востока, - не произошло слияние восточного и западного альянсов, что предполагалось важнейшим фактором окончания холодной войны и что гарантировало бы невозможность новой военно-политической напряженности и гонки вооружения в Европе.
 Последствия этого события особенно болезненно ощущаются сегодня – замороженные конфликты на постсоциалистическом пространстве, обида российской политической элиты на невыполнения устных договоренностей со стороны западных лидеров, недовольство стран Европы и США политикой России в зоне ее «привилегированных интересов», призрак советского реваншизма для жителей Восточной Европы – и это далеко не все последствия неудавшегося глобального сотрудничества. Расширение и трансформация НАТО после холодной войны стали, пожалуй, самым неприятным событием для политической элиты России, и ее реакция на эти процессы (такие, как угроза национальной безопасности) далеко выходит за рамки рационального объяснения. Для объяснения такой непримиримой позиции и рефлексии как в России, так и в странах Восточной Европы важно понимать историю этого процесса.
 Для анализа реакции на расширение и трансформацию НАТО были взяты две страны Балканского полуострова: Болгария и Македония. Нам представляется необходимым понять историю процесса через восприятие политических элит двух столь близких с культурной точки зрения и столь далеких с точки зрения политической истории стран. Македония и Болгария государства-соседи. Болгария была активным членом социалистического лагеря и членом ОВД. Македония была одной из республик распавшейся Югославии - лидера Движения неприсоединившихся стран. История этих двух стран до 1991 г. была неодинаковой, но после краха соцлагеря они обе устремились на путь евро-интеграции.
 Их сотрудничество с НАТО развивалось примерно по одной и той же схеме - полное согласие, поддержка инициатив в регионе и выполнение всех обязательств перед НАТО. Однако результат оказался принципиально разным: бывшая "16-я республика СССР" в премьерство бывшего царя Симеона II стала участницей НАТО с 2004 г., а впоследствии и ЕС с 2007 г., а вот "витрина превентивной дипломатии" и "самая терпимая по отношению к национальным меньшинствам республика постсоциализма" - нет.
 В рамках поиска ответа на вопрос, почему же все произошло именно так, мы постараемся понять два парадокса истории трансформации и расширения НАТО после 1991 г.:
 - почему 11 из 28 стран НАТО - бывшие члены ОВД;
 - если все новые страны НАТО, граничащие с Россией, – бывшие союзники или даже бывшие республики СССР, почему российские политические элиты так негативно отнеслись к расширению НАТО;
 - почему Россия, первая из всего блока ОВД, подавшая заявку на вступление в НАТО, оказалась сегодня мало того, что за бортом этой организации, так еще и едва ли не главным вызовом Альянса.
 Для ответа на вышеуказанные вопросы мы предполагаем решить следующие задачи:
 - проанализировать историю расширения и сотрудничества стран НАТО и стран Балканского полуострова в 1991-2008 гг.;
 - оценить, как относились элиты Македонии и Болгарии к политике, проводимой НАТО на Балканах в 1991-2008 гг.;
 - разобраться, какова была роль и позиция России в отношении евроатлантической интеграции стран Юго-восточной Европы. 
 Мы полагаем, что, только решив эти задачи и ответив на эти вопросы, можно понять и осмыслить значение трансформации и расширения НАТО за счет стран Юго-восточной Европы.

В 2015 г. отмечается 20-летие Державинских чтений. Согласно определению акад. Н. С. Державина (1877–1953), славяноведение — комплексная наука, которая занимается языками, литературами, культурой, историей, этнографией славянских народов. По своим научным интересам Н. С. Державин прежде всего болгарист. Державинские чтения объединяют исследователей, работающих в различных областях болгаристики и славистики, из Санкт-Петербурга, Москвы, других городов России, из Болгарии и других стран, привлекают и опытных, и начинающих славистов, способствуют развитию научных болгаристических исследований.

Первая конференция «Державинские чтения», проведенная в марте 1996 г., была организована Санкт-Петербургским отделением Межреспубликанской научной ассоциации болгаристов, Кафедрой славянской филологии Филологического факультета СПбГУ, Славянским фондом Библиотеки РАН, Российским этнографическим музеем и Союзом друзей Болгарии. Одним из инициаторов проведения конференции и председателем оргкомитета был декан Филологического факультета СПбГУ проф. В. Д. Андреев (1929–2000). Это была очень представительная, содержательная конференция, отразившая широкий круг научных интересов Н. С. Державина (1877–1953). В конференции приняли участие свыше 50 славистов ‒ филологов, историков, философов, археологов, этнографов, искусствоведов, культурологов из Санкт-Петербурга, Москвы, других городов России, из Болгарии, Украины. Оргкомитет конференции 1996 г. принял решение проводить Державинские чтения каждый год. Н. С. Державин по своим научным интересам прежде всего болгарист. На Державинских чтениях болгаристы и слависты, следуя в своей научной деятельности традициям, заложенным Н. С. Державиным, рассматривают широкий круг вопросов, связанных с болгарской историей, культурой, литературой, языком, этнографией. За 20 лет на Державинских чтениях представляли результаты исследований ученые из различных научных и образовательных центров ‒ слависты Кафедры славянской филологии Филологического факультета и Кафедры истории славянских и балканских стран Исторического факультета СПбГУ, других вузов города, БАН, РНБ, Эрмитажа, Российского этнографического музея, ученые из Москвы, Воронежа, других городов России, а также из научных центров Болгарии, Украины, Германии, Италии. В чтениях принимают участие и начинающие слависты ‒ аспиранты и недавние выпускники СПбГУ, МГУ, других вузов, что способствует развитию научных болгаристических и славистических исследований, укреплению интереса к славистике у нас в стране. Стало традицией ежегодно проводить Державинские чтения в Славянском читальном зале БАН, где преподаватели, аспиранты и студенты Кафедры славянской филологии СПбГУ вместе с сотрудниками Славянского фонда готовят книжные выставки, посвященные памятным историческим датам Болгарии, юбилеям писателей, ученых. Славянский фонд БАН предоставляет богатейший материал для научных славистических исследований. Это крупнейшее в мире собрание изданий ХVII – 1-й трети ХХ вв. на славянских языках насчитывает 274 тысячи единиц хранения. Болгарская коллекция Славянского фонда насчитывает 2500 заглавий. Научная и преподавательская деятельность Н. С. Державина связана не только с Петроградским / Ленинградским университетом (с 1917 г. ‒ профессор кафедры славяноведения, 1922‒1925 – ректор, 1944‒1953 – зав. кафедрой славянской филологии), но и с Библиотекой РАН, где в 1931‒1934 гг. находился первый в нашей стране Институт славяноведения, директором которого был Н. С. Державин. С 1997 г. чтения проходят в рамках ежегодной конференции Филологического факультета СПбГУ, что очень удобно в организационном плане: централизованно оформляются приглашения, составляются и публикуются программы, поддерживается удобный информативный сайт, где публикуются аннотации и тезисы докладов. Державинские чтения проходят обычно в один-два дня, а в остальные дни участники имеют возможность послушать интересующие их выступления на пленарных заседаниях и в других секциях. По результатам конференции публикуются сборники материалов Державинских чтений. Среди публикаций есть и выступления дипломатов – Генеральных консулов Республики Болгария в Санкт-Петербурге, в которых отмечается важность проведения мероприятий, посвященных болгарской истории, культуре и литературе, вопросам двустороннего сотрудничества между Болгарией и Россией в области культуры и науки. О Державинских чтениях говорится как о серьезном событии, подтверждающем, что Санкт-Петербург продолжает занимать ведущее место в славянском мире в области славистики и болгаристики.

В системе болгарских клитик местоименного происхождения имеются не только аргументные клитики (краткие падежные формы личных местоимений) и совпадающие с ними по форме притяжательные клитики, но также и клитики, которые выполняют роль частиц, - это прежде всего dativus ethicus ми, ти и часто причисляемая к ним частица си. Функции последней, однако, значительно отличаются от прагматических функций dativus ethicus, и потому частица си как модальная частица должна рассматриваться отдельно. В докладе описываются функции частиц ми и ти (ми «неодобрения», ми «одобрения», ти «несогласия»), а также условия их включения в цепочку сентенциальных клитик. Показано, что клитики dativus ethicus обладают гораздо более слабыми возможностями кластеризации, чем, например, модальное си, поскольку они являются эмотивно-прагматическими частицами. В частности, маркируя участников коммуникативной ситуации, они, как правило, блокируют появление в цепочке клитик аргументных дативных местоимений и модальных частиц. Сдвоенный этический датив ми ти встречается в болгарском языке только во фразеосхемах или в составе именной группы в сочетании с указательными (реже – вопросительными) местоимениями, поэтому он вообще не претендует на место в сентенциальной цепочке клитик. Ю.С.Маслов причисляет к dativus ethicus и форму му (3 л. ед. ч. для м. и ср. р: Ех че гуляй му дръпнахме). Однако и в болгарской, и в целом в южнославянской лингвистике форму 3 л. принято рассматривать как личное местоимение, имеющее пустой референт. Такое местоимение обычно заполняет объектную валентность глагола, но может появляться и при непереходных глаголах, обычно при идиомах разговорного характера: Да му се не види макар!, Оплескахме я! Местоимение с пустым референтом возможно и в винит. пад., как я в примере выше, в отличие от dativus ethicus, имеющего форму датива.

Омонимията при българската местоименна клитика «се» и синтактичната многозначност

Обект на изследване в настоящата работа е българската местоименна клитика «се», която се отличава с функционална нееднородност, произтичаща от различния й морфологичен статус — възвратно лично местоимение и частица с различни функции (формообразуваща и словообразуваща). Наличието на омонимия е предпоставка за появата на синтактично многозначни изречения. Задачата, която си поставяме, е чрез представяне и анализ на двусмислени изречения да изясним морфологичния статус на клитиката «се» в съответните различни изходни структури.

Характерна особеност на съвременния български език е наличието не само на дълги, но и на кратки (неударени) форми на личните (винителни и дателни) и на притежателните местоимения. Един от тези клитични елементи е рефлексивът "се", който, за разлика от другия рефлексив "си", се среща само в приглаголна употреба. Клитиката "се" е функционално нееднородна и има различен морфологичен статус в съчетания с глагол - възвратно лично (винително) местоимение или частица (формообразуваща и словообразуваща). Тази омонимия е предпоставка за появата на синтактично многозначни изречения. Задачата на настоящата работа е да представи и анализира двусмислени изречения и да изясни морфологичния статус на клитиката в съответните различни изходни структури. 
Работата включва следните основни моменти: 
1. Морфологичен статус на омонимния формант "се" и критерии за различаването му при различни приглаголни употреби. 
Основен критерий за различаване на морфологичния статус на клитиката "се" е употребата й в аргументна или неаргументна позиция в зависимост от лексикалните свойства на присъединяващия я глагол. Както е известно, в аргументна позиция могат да се явяват само автосемантични единици, каквито са съществителните имена и личните местоимения. Появата на "се" в такава позиция (напр. Мие се, Решат се, Оглеждам се в огледалото, където се = себе си) означава, че клитиката е възвратно лично местоимение и функционира като част на изречението (пряко допълнение). Тези приглаголни употреби ще обозначаваме като се-конструкции. В неаргументна употреба клитиката "се" е частица (т.е. десемантизиран елемент) и е част от аналитично оформена глаголна лексема (напр. Радвам се на подаръка, Винаги се оглеждам, преди да пресека улицата и т.н.) или е част от пасивна глаголна форма (напр. Хотелът се строи, Дрехите трябва добре да се оглеждат от клиентите, преди да се купят). Тези две употреби ще обозначаваме съответно като се-глаголи и се-форми. 
2. Синтактична многозначност.
2.1. Омонимия при се-конструкции и се-форми, напр. Децата се обличат (сами себе си или от някого); Децата се търсят (едно друго или от някого). 
2.2. Омонимия при се-конструкции и се-глаголи, напр. Той се е отровил (сам себе си преднамерено или непреднамерено, случайно). 
2.3. Омонимия при се-глаголи и се-форми, напр. Тук пътят се разширява (става по-широк или го разширяват). 
2.4. Омонимия при се-конструкции, се-форми и се-глаголи, напр. Тя се лекува (сама себе си, от някого или при някого). 
2.5. Омонимия при пасивни и желателни конструкции, напр. Нищо не ми се разказва (нищо не ми разказват или нямам желание да разказвам).

О некоторых лексических и грамматических средствах выражения временно̀го порядка в тексте на болгарском языке

В докладе обращается внимание на ряд специфических черт, присущих болгарскому языку, которые важны для изучения категории «временной порядок». Системы глагольных времен болгарского и русского языков существенно различаются, болгарские союзы, используемые для уточнения временного порядка, не всегда имеют точные переводные эквиваленты. В докладе на примере употребления союзов «като», «докато», «след като», «преди да» и др. в типичных и более редких контекстах показано, как аспектуально-темпоральный комплекс формируется из совокупности оттенков лексических и грамматических значений.

Временно̀й порядок является одним из важнейших элементов смысловой структуры художественного текста. Изучение данной категории осложняется тем, что языковые единицы, образующие совокупность средств, пригодных для выражения представления о течении времени в тексте, относятся к разным уровням: это и специфические лексемы (как существительные с темпоральной семантикой, так и союзы, предлоги и др.), и грамматические формы (например, формы относительных времен болгарского языка – перфекта, будущего предварительного и др.), и текстообразующие единицы. В болгарском языке развитая система глагольных времен. В темпоральном отношении, так же как и в русском языке, следует выделять три основных времени (прошедшее, настоящее и будущее), однако с учетом относительных времен исследователи традиционно говорят о девяти глагольных временах изъявительного наклонения (в формах пересказа, иногда именуемых пересказывательным наклонением, есть соответствие для любой из этих форм). Если говорить о лексических средствах выражения временного порядка, таких как союзы, пристального внимания заслуживает болгарский союз «като», имеющий два основных значения. Во-первых, он выражает одновременность протекания действия, выраженного глаголами в главном и придаточном предложении. Во-вторых, этот же союз в других типах предложений указывает на то, что действие, выражаемое глаголом в главном предложении, происходит непосредственно вслед за действием, которое представлено глаголом в придаточном предложении. Полного эквивалента этому союзу в русском языке нет. Свою специфику имеет структура сложных предложений, в которых придаточное предложение вводится союзом «като». В первом случае (при выражении значения одновременности) обычным является употребление глаголов НСВ в формах имперфекта, настоящего или будущего времени, предполагающих семантику длительности (либо многократности, регулярности). Если же союз «като» употреблен во втором значении и указывает на последовательность совершения действий, то в придаточном предложении используются формы аориста либо настоящего времени (иногда в значении будущего) глаголов СВ. Глаголы с союзом «като» обычно переводятся на русский язык при помощи деепричастий. Однако в ряде случаев одной только формы деепричастия для передачи всех оттенков значения недостаточно. Например: «Като кажеха например „крадената Ганка“, жените изпитваха известна завист, че мъжът й не би могъл да живее без нея, ако не я е откраднал» (Ив. Петров). В приведенном примере форма имперфекта (выражающая в данном случае многократность действия) образована от глагола СВ. При переводе этого придаточного предложения на русский язык используется деепричастие прошедшего времени («упомянув, например, об «украденной Ганке» <…>»). При сохранении семантики союза при переводе может быть утрачено значение повторяемости, выражаемое формой имперфекта глагола СВ. В таких случаях необходимо использование дополнительных лексических средств, имеющих значение «каждый раз». Приведенный выше пример («като кажеха») не является частым или типичным, т.к. для болгарских предложений с союзом «като», выражающих последовательность действий, более характерно употребление глаголов СВ в придаточной части предложения и глаголов НСВ в главной («От нашия род — каза той — мъжете само като погледнат жена и тя зачева» /Ив.Петров/). В таких случаях при переводе на русский язык неизбежно появление в придаточной части предложения глагольных форм будущего времени (в болгарском тексте употреблен глагол СВ в форме настоящего времени). В болгарском языке представлены различные комбинации глагольных временных форм и союзов, вводящих придаточные предложения, уточняющих временной порядок в тексте, что, несомненно, заслуживает пристального изучения.

Предложения с семантикой следования и антицели в болгарском языке

В докладе рассматриваются общие и частные структурные и семантические особенности предложений с семантикой следования и семантикой антицели в болгарском языке — предложений, структурно оформленных как сложные предложения с целевым придаточным, однако имеющих семантику, отличную от целевой или полностью ей противоположную.

Сложные предложения с придаточным цели сообщают о ситуации, которая предусмотрена, желательна, намечается к осуществлению. В главной части предложения содержится предпосылка, которая обеспечивает ожидаемое следствие; придаточная часть объединяет в себе значения стимула и потенциального результата [Русская грамматика 1980: 594]. Однако некоторые предложения, структурно оформленные как целевые, могут отличаться по семантике от собственно целевых предложений, как, например, предложения достаточного или необходимого основания, или же, в других случаях, приобретать иную семантику, вплоть до противоположной целевой. В исследованном корпусе примеров встретилось две разновидности предложений второго типа: предложения с семантикой следования и с антицелевой семантикой. 
1.Предложения следования. Наибольшее количество предложений с переосмыслением целевой семантики представлено предложениями следования. Несмотря на внешне идентичную чисто целевым предложениям структуру, в данных конструкциях нет указания на цель действия – действие, указанное в придаточной части, совершается вслед за действием, указанным в главной части: Споменатият Марио прави крачка напред и свойски хваща жената през кръста, но тя за приличие му отмества ръката и двамата тръгват под носа ми към дъното на улицата, за да спрат на ъгъла в оживен разговор (Б. Райнов). 
2. Предложения антицели. По данным нашего корпуса, данные предложения представляют гораздо более редкий вариант переосмысления целевых предложений. В главной части таких предложений, как и в собственно целевых, указывается сознательное целенаправленное действие субъекта. Однако придаточная часть подобных предложений содержит указание не на цель совершения действия, а на результат, прямо противоположный предполагаемой цели: Интересното, братче, трябва сам да го потърсиш. И първото условие да го намериш, това е да се измъкнеш от консервената си кутия… — За да се натикаш в друга (Б. Райнов). 
Предложения следования и антицели отличаются от собственно целевых не только семантически. Оба данных типа предложений не выдерживают известный тест на перестановку придаточного в препозицию, который позволяет выявить истинно целевое расширение. Предложения следования и антицели имеют ряд других общих структурных особенностей, связанных с выбором средства связи в предложении (несмотря на широкое разнообразие целевых союзов в болгарском языке, все они строятся с помощью союза за да), с позицией придаточной части по отношению к главной и моносубъектностью частей предложения.

Стабилността и трайността на книжовните норми не трябва да се възприемат като установени веднъж завинаги. А тъкмо дублетната практика опровергава това схващане. Дублетността се свързва с процеси, произтичащи от самата динамика на книжовния език, но и от исторически наследени форми. Всяка усъвършенствана нормативна система се стреми да намали излишната вариативност, защото не носи смислови предимства в съвременните условия.

Дублетността е закономерно явление, естествено състояние на всеки жив език. Тя отразява динамиката на езика, неговите вътрешни развойни тенденции, влиянието върху тях от страна на обществото или индивида, който си служи с езика. Ето защо дублетността не може да се разглежда само с оглед към влиянието, което оказва човешкия фактор с отношението си към тези промени. Но с избирателното си отношение, с предпочитанието си, което се дава на една или друга езикова форма и появила се езикова промяна, може да се влияе косвено на структурните особености на системата. Включването на две форми в Официалния правописен речник на българския език от 2012 г. следва традицията, а при други се наблюдава отдалечаване от масовата разпространеност, а и включването им е необосновано и неоправдано от самата езикова практика.
От една страна се наблюдават исторически дублети, отразяващи нервномерния развой на езиковите явления (фонетични, формално-граматични, словообразователни и др. – сèло и селò), а също и нееднаквото развитие на различни езикови части от езиковата територия, а от друга страна, се регистрират нововъведени такива (аневризъм и аневризма, екстравертен и екстровертен, кинезилечение и кинезолечение, кинезитерапия и кинезотерапия). Наличието на дублети в книжовния език е свързано и със степента на интензивното използване на езиковите елементи от отделни териториални или социални системи през различни периоди от развитието на книжовния език. При някои от формите се получава и трета налична, например: срещу лексемата калимавка (2002 г.) могат да се открият: калимавка и калимявка и килимявка (2012 г.) или пък: сапунерка и сапуниерка, наред със сапуниера. При числителното четирийсет и четиридесет е налице промяна, като кратката форма се изговаря и пише: четирисет. Твърде често развойните тенденции в езика не се интересуват на това кой от дублетите е исторически правилен, а и кой – не е. Различни са факторите, които регулират процесите на дублетността – стремеж към уеднаквяване, към икономия, към произносително улеснение и др. Книжовните правоговорни норми са съвкупност от колективната реализация на езиковата система. Благодарение на своята стабилност, те осигуряват стандартността и стабилността си. Чрез тях се осигурява устойчивост и осъзнаването им. Обикновено изговорните особености са под влияние на териториалните диалекти, битово-разговорната реч, заемки от чужди езици, от темпото и начинът на говорене и т.н. Понятието нормативност включва в себе си и понятието вариативност, т.е . нормите на книжовния език допускат понякога и възможност за избор от съществуващи варианти. Налагат се препоръчителни варианти. Изборът на една от думите или формите при равнозначните дублети има субективен характер и зависи от езиковата компетентност на говорещия и пишещия. Признакът официалност – неофициалност в дадена езикова ситуация се оказва определящ. Употребата на диплом вместо диплома, на дипляна вместо диплянка предполага официалност на комуникативната ситуация, като мъжкородовата форма и не-умалителната се оказват по-представителните в официалното общуване. В проведена телефонна анкета се отчита твърде ограничена употреба на съществителни имена с форми обеца, рязка, ластовица и др. Голяма част пък от анкетираните използват изговорна форма отпуска, вишня, свръдел и др., които не съществуват като речникови варианти. Вариантите в книжовния език са резултат и на заемане на думи от чужди езици (айпади и айпадове, айподи и айподове и др.). Пълната книжовна реализация на кодифицираните изговорни варианти предполага старателност, образцовост и информираност, което се осъществява само в определена изискана сфера на общуване.

В доладе рассмотрены типовые задачи для проверки умения «чтение с пониманием». Задачи и вопросы направлены прежде всего на проверку коммуникативной компетентности, т. е. умений понять адекватно текстовое сообщение (информацию) на базе его реального употребления в речи, а не только и не столько на отдельное понимание грамматических или лексических форм. В докладе представлены примерные задачи такого типа.

В докладе рассмотрены типовые задачи для проверки умения "чтение с пониманием". Задачи и вопросы направлены прежде всего на проверку коммуникативной компетентности, т.е. на проверку умений понять адекватно текстовое сообщение (информацию) на базе его реального употребления в речи, а не только и не столько на отдельное понимание грамматических или лексических форм. В докладе представлены примерные задачи такого типа. Процесс обучения иностранному языку предусматривает наличие двух обязательных компонентов: формирование иноязычной (коммуникативной) компетенции и диагностика уровня ее сформированности (контроль знаний, умений и навыков учащихся). Формирование коммуникативной компетенции осуществляется на уроках иностранного языка на протяжении всего процесса обучения, в то время как контроль осуществляется в специально отведенное время, следовательно, его необходимо четко организовать с тем, чтобы в максимально короткое время оценить наибольшее количество учащихся с соблюдением норм качества и объективности результатов. В рамках каждого вида тестов выделяют тестовые форматы, определяющие следующие характеристики теста: длина теста, количество и тип разделов, контролируемые умения и навыки, тестовые единицы, задания и их количество, предполагаемые ответы тестируемых. В условиях коммуникативного подхода к обучению иностранным языкам, по нашему мнению, необходимо учитывать аутентичность теста как одну из качественных характеристик, предполагающую его соответствие параметрам речевой ситуации реального общения на изучаемом языке.

История утверждения одной (не)грамматической формы в тексте Елизаветинской библии

Текст Елизаветинской библии принято считать выверенной и образцовой реализацией церковнославянского языка. Именно поэтому, встречая в нем форму, которую нельзя однозначно признать грамматически правильной, мы не в праве назвать ее ошибкой и должны подыскать ей более адекватное определение. Форма им.-вин. падежа дв. числа существительного «око»

Начало истории церковнославянской Библии положили первые Кирилло-Мефодиевские переводы основных богослужебных книг, а конец ознаменовала изданная в 1751 г. Елизаветинская библия. В период между этими двумя событиями были переведены остальные библейские книги, а текст прошел через несколько редакций, в результате которых сложился выверенный как в богословском, так и в языковом отношении текст, употребляемый и поныне в литургической практике православной Церкви – не только в русской, но и в болгарской и сербской. Именно поэтому, находя в Елизаветинской библии форму, которую нельзя однозначно признать грамматически правильной, но которая неизменно присутствует во всех изданиях – начиная с первого и до последнего, а также в электронных версиях – мы вряд ли можем назвать ее ошибкой и должны подыскать ей более адекватное определение и объяснение. Конкретным поводом настоящего исследования стала форма существительного „око” оцѣ, употребленная дважды в составе всего библейского текста в значении вин.п. дв.ч. вместо грамматически правильного в этой позиции „очи”: „добрейше ти есть со единем оком в живот внити, неже две оце имущу ввержену быти в геенну огненную” (Мф. 18: 9), „добрее ти есть со единем оком внити в царствие Божие, неже две оце имущу ввержену быти в геенну огненную” (Мк. 9:47). Сразу можно заметить, что приведенные примеры сходны, т. е. мы имеем дело с параллельными местами, и это дает нам возможность принять, что речь идет об одном и том же явлении. (Надо, однако, обязательно отметить, что мы рассматриваем именно форму им.-вин.п. дв.ч. оцѣ, а не омонимичную ей широко распространенную форму мест.п. ед.ч. оцѣ). Й. Добровский, который первым обратил внимание на неграмматичность формы оцѣ, назвал допущение ее в библейском тексте дерзостью (audacia): „Если у Матф. 18,9 и у Мар. 9, 47 в Рпс. читаем древнее двойственное число очи, сохраненное и Мардарием в его издании, то после сего не могу одобрить смелости того полуученого, который в тех же местах поставил новоизбретенное двойственное оцѣ, встречаемое в Острожском и позднейших изданиях” (Добровский 1834: 70-71). Это довольно острое высказывание свидетельствует о том, что для Добровского форма оцѣ не была знакомой, и поэтому он назвал ее новообразованием. Итак, очевидно, что рассматриваемая форма имеет свою историю еще до Елизаветинской библии. Мы встречаем ее как в первопечатных Острожской и Московской библиях, так и в одном из основных источников Острожской библии – Геннадиевской библии (1499 г.). При составлении Геннадиевской библии привлекались разнообразные рукописные источники, причем в отношении Евангелия это была „афонская редакция” библейского текста (Алексеев 1999, гл. 5, § 11). В наиболее ранней датированной рукописи этой редакции, Константинопольском евангелии (1383 г.), вместо предполагаемого двѣ оцѣ находим двѣ очи (Воскресенский 1894: 269). В других представительных текстах этой редакции встречается как форма очи (МДА 138: л. 30, л. 71 об.), так и форма оцѣ (МДА 1: л. 55 и л. 123 об.), т.е. очевидно, что поздняя рукописная традиция располагает обоими вариантами. К первой половине XIV в. восходит еще одна редакция евангельского текста, „третья” у Г. А. Воскресенского и отдельная, независимая от „афонской” у А. А. Алексеева и Т. В. Пентковской. Наиболее ранний из известных нам памятников – Чудовский новый завет (XIV в.). В нем также употреблена форма оцѣ (ЧНЗ 1892: с. 29, 50). Данными из других памятников этой редакции мы не располагаем. Из изложенного выше логично проистекает вопрос о том, являются ли очи и оцѣ вариантными формами, параллельно бытовавшими и в более ранней традиции, или оцѣ впервые нашло себе место в евангельском тексте в одной из двух поздних редакций. Чтобы ответить на этот вопрос, мы рассмотрели более 50 памятников как ранних, так и более поздних периодов.

Грамматические разночтения в «Постнических словах» Исаака Сирина (на материале Слова 21 версии А и соответствующих ему слов 10, 11, 12, 13, 14 версии В)

В трех сравниваемых текстах «Постнических слов» Исаака Сирина (на материале Слова 21 – версия А и соответствующих ему слов 10, 11, 12, 13, 14 – версия В) наблюдаются грамматические разночтения различного характера на всех языковых уровнях – графика и орфография, лексика, морфология и синтаксис. В области склонения имен в текстах обеих версий отмечены следующие случаи: различный выбор грамматического числа абстрактных существительных; различный выбор грамматического числа одной из вариантных форм существительных консонантного склонения; различный выбор грамматического числа кратких (именных) и полных (именных) форм прилагательных. В вопросах, касающихся глагола, грамматические разночтения в текстах двух славянских версий также отличаются многообразием. Отмечены следующие случаи: предпочтение различных видов глагола в каждой из версий; свободное чередование «да-конструкции» и повелительного наклонения в обеих версиях; выбор формы действительного или страдательного залога; предпочтение в одной из версий страдательного залога, параллелью которого является возвратная страдательная конструкция. Разночтения наблюдаются и в области глагольного управления, при этом в обеих версиях предпочтения могут быть отданы различным предлогам или может быть употреблена беспредложная конструкция. Разнородными являются и варианты в сфере глагольных времен. Возможны варианты, при которых в версии А глагольная форма передана перфектом, а в версии В она же – аористом. Существуют и другие различные варианты, в которых причастной конструкции в одной из версий соответствует инфинитивная конструкция в другой; причастной конструкции в одной из версий соответствует спрягаемый глагол; причастию настоящего времени в одной версии соответствует причастие прошедшего времени в другой. Следует подчеркнуть, что грамматические предпочтения переводчиков обеих версий не создают определенной тенденции, т.е. мы не можем категорично связать версию А или версию В с одним из двух членов коррелятивной пары. Так, например, в случае несогласованного определения в версии А может быть отдано предпочтение дательному падежу, тогда как в версии В ему соответствует родительный падеж. Но также нормальной является и обратная ситуация, когда родительному падежу в версии А соответствует дательный падеж в версии В.

Мотивы материнства и жертвенности в болгарском изобразительном искусстве XIX–XX вв.

Мотивы материнства и жертвенности, с нашей точки зрения, являются наиболее глубокими и характерными для болгарского изобразительного искусства в XIX–XX вв. Во многом этому способствовала сама история: XIX в. — это время борьбы Болгарии за освобождение от турецкого ига, а XX в. стал веком двух мировых войн, не обошедших Болгарию стороной.

Практически каждый крупный художник Болгарии как 19-го, так и 20-го века обращался к мотивам материнства и жертвенности, прибегая к тем приемам и средствам, какие были ему ближе. Из большого количества известных произведений на тему мы можем особенно выделить работы таких художников, как Захарий Зограф, Хр. Цокев, Ц. Тодоров, Хр. Станчев, И. Петров, И. Милев, Н. Балканский, В. Димитров-Майстора и др. В каждом конкретном произведении болгарских мастеров можно заметить тот или иной архетип - как правило религиозного характера. Так, мотив жертвенности без сомнения восходит к страстям Христовым - иногда к самой Голгофе, а порой к сценам допроса и истязаний Христа. Мотив материнства, в свою очередь, берет свое начало в средневековой болгарской живописи – в иконах, изображающих Богоматерь. Практически в каждой из картин с названным мотивом имеется христианский подтекст - даже в тех случаях, когда художник стремится показать то или иное драматическое событие завуалированно – как, например, Вл. Димитров-Майстора в картине «Войната» ("Война") ( Худ. галерея в Кюстендиле). Особого внимания заслуживают те картины, в которых оба мотива сливаются в некое целое, как, например, в картине Б. Иванова ("Пьета", 1963 г.). Названные мотивы можно отметить как главные не только в живописи, но также в скульптуре и графике Болгарии 19 - 20 вв. При том, что иногда художники прибегают к ним, чтобы выполнить некий социальный или классовый заказ, они всё же вынуждены обращаться к тем канонам и архетипам, которые уже однажды сложились в истории болгарского и европейского искусства. При этом каждый художник должен был найти то новое и особенное, что делало его произведение не только повторением уже пройденного, но задевало бы чувства зрителя ( и не только болгарского происхождения). Такая задача обязывала прибегать к универсальному языку искусства, к поиску тех средств и образов, которые были бы понятны самым разным слоям и классам, разным нациям и народностям. По сути национальное изобразительное искусство, обратившееся к мотивам материнства и жертвенности, по самому внутреннему закону сострадания, становилось интернациональным, искусством на все времена. Именно эти мотивы преодолели временные рамки, и произведения болгарских художников продолжают оказывать мощное воздействие на ум и чувство современного зрителя - значительно более сильное, чем сугубо формалистические поиски современных авторов. Зрители в Болгарии и в России скорее откликаются на выставки и произведения с названными мотивами, чем на гламурные инсталляции, где художники предпочитают избегать или даже не замечать такого рода мотивов.
В целом, можно утверждать, что мотивы материнства и жертвенности в болгарском изобразительном искусстве 19-20 веков восходят к христианским образам средневековой болгарской культуры и, как думается, в дальнейшем ещё не раз будут привлекать болгарских мастеров, стремящихся посеять в сердцах зрителей "разумное, доброе, вечное".

Традиционная культура народов Крымского полуострова формировалась на протяжении веков как синтез местных и пришлых традиций. Серьезные изменения в этническом составе полуострова принесло присоединение в XVIII в. Крыма к России, открывшее путь массовой колонизации края, куда переселялись и болгары. В начале ХХ в. музейными сотрудниками Этнографического отдела Русского музея (ныне Российский этнографический музей — РЭМ) были приобретены предметы быта и черно-белые фотографии, характеризующие традиционную культуру болгар, которые являются уникальными, т. к. в крымских музеях они не сохранились.

Этнография Крыма интересна синтезом культуры населения берегов Черного и Средиземного морей, кочевого населения степей Евразии и собственно крымских прибрежных гор и степей, представляя собой интересную и богатую часть истории культуры народов Восточной Европы и Черноморского бассейна. Серьезные изменения в этническом составе полуострова принесло присоединение в XVIII в. Крыма, Приазовья и Тамани к Российской империи, открывшее путь массовой колонизации Крыма восточнославянскими народами (русскими, украинцами, белорусами) и переселенцам из Центральной и Восточной Европы: этническим группам болгар, немцев, сербов, армян, евреев и др.
В конце XVIII‒начале XIX вв. в Крым переселялись болгары, которые сохраняли свое национальное самосознание, разговорный язык, материальную и духовную культуру, обустройство хозяйства, обряды, обычаи и традиционную пищу. Поселившись в Феодосийском и Симферопольском уездах, болгары стали заниматься хлебопашеством и огородничеством, отчасти виноделием и овцеводством. Именно болгары завезли на полуостров казанлыкскую розу и впоследствии именно Крым стал ведущим в России производителем розового масла.
Следует сказать, что Петербург с момента основания его научных учреждений являлся центром отечественного востоковедения, что отразилось и на исследованиях, которые проводились, в том числе и в Крыму. Это наследие трудно сохранялось в бурном ХХ в., тем более значительны те памятники культуры, которые стали предметом сохранения и изучения в музейных собраниях. Так, например, в начале ХХ века были приобретены музейными сотрудниками Этнографического отдела Русского музея (ныне Российский этнографический музей ‒ РЭМ) предметы быта и черно-белые фотографии, характеризующие традиционную культуру как коренных народов Крыма XIX‒XX вв. (греков, крымских татар, крымчаков, караимов, цыган), так и этносов, прибывших в результате колонизации края, в частности, болгар. Это собрание не является обширным, но оно представляет сборы 1910‒1930 гг. музея, где представлены редчайшие экспонаты, характеризующие быт и культуру болгар этого региона. Подобные предметы, особенно по культуре болгар практически не сохранились в музеях Крыма, что делает коллекцию петербургского музея уникальной.

К 100-летию книжного собрания кафедры славянской филологии: уникальные издания из личной библиотеки В. И. Ламанского

В 1915 г. в библиотеку Славянского семинария историко-филологического факультета Санкт-Петербургского императорского университета поступила личная библиотека выдающегося слависта В. И. Ламанского. Библиотека насчитывала около 10 000 томов; в ее составе были книги по истории Центральной Европы, Балкан, Малой Азии и Средиземноморья, а также словари и грамматики славянских языков, художественная литература на славянских языках, путевые заметки, своды законов, мемуары. Доклад посвящен описанию нескольких уникальных изданий и характеристике современного состояния собрания.

В 1915 г. в библиотеку Славянского семинария историко-филологического факультета Санкт-Петербургского императорского университета поступила личная библиотека выдающегося слависта В. И. Ламанского (1833-1914). В научном наследии ученого - труды по церковнославянскому языку, литературе и культуре западных славян, истории Европы. В течение 35 лет В. И. Ламанский был профессором кафедры славянской филологии. Также ученый занимался активной просветительской и общественной деятельностью: был редактором журнала «Славянские известия», основателем журнала «Живая старина», членом Славянского комитета, принимал активное участие в организации Славянского съезда в Москве в 1867 г. Активная научная и общественная деятельность В. И. Ламанского отразилась в составе его личной библиотеки, которую современники назвали «превосходной библиотекой по славяноведению». Библиотека насчитывала около 10 000 томов; в ней были книги по истории Центральной Европы, Балкан, Малой Азии и Средиземноморья, а также словари и грамматики славянских языков, художественная литература на болгарском, чешском, польском, сербском языках, путевые заметки, своды законов, мемуары, сборники фольклора. В. И. Ламанский привозил книги из заграничных путешествий, обменивался с коллегами и научными учреждениями, получал книги в дар. В 1915 г. по завещанию В. И. Ламанского библиотека была передана в Славянский семинарий Санкт-Петербургского университета. К сожалению, сохранить целостность коллекции не удалось: книги из собрания В. И. Ламанского находятся в разных отделах Научной библиотеки им. М. Горького СПбГУ: в основном фонде в здании 12 коллегий, в отраслевом отделе филологии (библиотеке филологического факультета), в Библиотеке общественных наук (библиотеке исторического и философского факультетов), в «библиотеке Бестужевских курсов». Также книги находятся на нескольких кафедрах филологического факультета в составе т. н. «кафедральных библиотек»: на кафедре русского языка, на кафедре общего языкознания (в Кабинете балтистики) и на кафедре славянской филологии. Наибольшая часть коллекции хранится в библиотеке кафедры славянской филологии, в том числе уникальные издания, например, прижизненное издание двух произведений Я. А. Коменского. Доклад-презентация будет посвящен нескольким наиболее интересным книгам из собрания В. И. Ламанского.

Религиозный экскурсионно-познавательный туризм: монастыри — православные святыни Болгарии

Религиозный туризм в XXI в. получил широкое развитие и стал востребованным видом путешествий во многих странах мира. Автор статьи предпринял попытку показать роль религиозного экскурсионно-познавательного туризма как инструмента налаживания взаимопонимания между братскими народами, а также их сближения с учетом уважения и сохранения самобытности и установления позитивного диалога между государствами на примере туристических паломнических поездок в монастыри Болгарии, как центры православной культуры.

«Туризм выступает в качестве позитивного и постоянно действующего фактора в расширении взаимопонимания, знаний друг о друге, а значит, в укреплении мира» [1, с. 4]. Религиозный туризм экскурсионно-познавательной направленности предоставляет человеку возможность побывать в религиозных центрах, увидеть действующие культурные памятники, такие как монастыри и храмовые комплексы, церкви, принять участие в событиях религиозного характера. Во многих религиозных центрах мира хранится большое количество рукописей духовного содержания и различные культовые рукотворные предметы, доступные человеку для ознакомления. При изучении наследия такого рода человек расширяет свои знания, которые так или иначе влияют на его систему ценностей и нравственную составляющую жизни в целом. В докладе затрагиваются аспекты религиозного культурно-познавательного туризма, обращается внимание на монастыри Болгарии как центры духовно-православной культуры. Такой выбор автора не случаен. Сегодня в условиях политического противостояния и попыток разобщить православный мир необходимо вспомнить духовно-нравственные ценности, которые в самые сложные периоды истории способствовали укреплению единства народов. Тысячи туристов из России ежегодно посещают Болгарию и совершают экскурсии в монастыри с целью ознакомления с православными святынями, которыми располагают святые обители. В современной Болгарии в настоящее время насчитывается около 160 православных монастырей. Наиболее посещаемыми туристами являются 10 монастырей, и автор статьи останавливает на них внимание. Рыльский монастырь – самый большой на Балканах – является главной православной святыней Болгарии. Именно здесь и по сей день хранятся мощи преподобного Иоанна Рыльского, основателя болгарского монашества, самого почитаемого в Болгарии святого. Бачковский монастырь Успения Пресвятой Богородицы является вторым по своей значимости православным центром Болгарии. Он был основан в 1083 г. в западной части гор Родопы. Дряновский монастырь Св. Архангела Михаила был построен в честь победы Болгарии над Византией в 1187 г. и с тех пор является одним из центров болгарской православной культуры и просвещения. Черепишский монастырь Успения Богородицы, история которого связана с периодом царствования Ивана Шишмана. Роженский Богородице-Рождественский монастырь был основан в 890 г. В монастырской церкви Рождества Богородицы хранится чудотворная икона Девы Марии, которая на протяжении многих веков защищает эту обитель, и большое количество паломников приезжает с целью почтить эту икону. Шипкинский монастырь находится в селе Шипка. В центре монастыря воздвигнут Храм-памятник Рождества Христова в честь русских воинов, павших за свободу Болгарии в период русско-турецкой войны 1877-1878 гг. На 34 мраморных плитах высечены имена русских солдат и болгарских ополченцев, погибших в боях за Шипку. В подземелье храма в 18 мраморных саркофагах покоятся останки русских воинов, почтить память и подвиг которых приезжают тысячи туристов из России. Стоит отметить тот факт, что «когда вся Болгария оказалась под властью Османской империи, монастыри оставались почти единственными очагами болгарского национального духа и культурных традиций народа» [2, с. 119]. Таким образом, религиозный экскурсионно-познавательный туризм можно рассматривать как некий инструмент налаживания взаимопонимания между народами, а также их сближения с учетом уважения и сохранения их самобытности. Иначе невозможно представить процесс коммуникации между народами и межнациональными культурами. Следовательно, религиозный экскурсионно-познавательный туризм способствует выстраиванию позитивного диалога между государствами, а также служит сближению и сотрудничеству двух братских народов. 
 1. Гаагская декларация межпарламентской конференции по туризму 1989 г. М., 1989. 
 2. Ионина Н. А. 100 великих замков. М., 2004.

Творчество немецкой писательницы Аннетте фон Дросте-Хюльсхофф (1797–1848) имеет ряд схожих черт с творчеством чешской писательницы Божены Немцовой (1820–1862): триада: родина-семья-религия, автобиографичность прозы, увлечение фольклором близость художественных приемов. В чем причина: воздействие немецкой литературы на чешскую, схожесть биографий и внутреннего мира писательниц, требования литературного направления или гендер?

Творчество немецкой писательницы Аннетте фон Дросте-Хюльсхофф (1797-1848), впервые заявившей о себе в 40 лет, по праву относится к лучшим образцам немецкой лирической поэзии начала XIX века. Но не только поэзией увлекалась писательница, она оставила и прозаическое наследие. Ее творчество впитало в себя лучшие черты немецкого романтизма, но одновременно отдало дань и зарождающемуся реализму. В произведениях Аннетте фон Дросте-Хюльсхофф ложилась философско-эстетическая триада: родина-семья-религия, которая явилась значимой и для чешской писательницы Божены Немцовой (1820 -1862). Повесть Божены Немцовой «Бабушка» может быть отнесено к вершинам чешской классической литературы. Подобно Аннете фон Дросте-Хюльсхофф (1797 – 1848), Божена Немцова провозглашает патриархальные ценности: «родина», «семья» и «религия». Герои повести, простые жители Чехии XIX века, обладающие чистой душой и открытым сердцем. Герои обеих писательниц живут в единстве со скромной идиллической природой, которая их окружает. В способах изображения природы у писательниц можно найти много общего. Кроме того и немецкую, и чешскую писательниц объединяет автобиографичность описания. Авторское начало прослеживается во всех произведениях Аннетте фон Дросте-Хюльсхофф, особенно ярко оно выступает в прозе. "Бабушка" Божены Немцовой, написанная в жанре воспоминаний, пронизана автобиографизмом. Объединяет писательниц и увлечение фольклором. Аннетте фон Дросте-Хюльсхофф еще в юности познакомилась с друзьями своего дяди: с братьями Якобом и Вильгельмом Гримм. Она собирает для них сказки, за что они благодарят ее в посвящении к изданию 1819 года; Божена Немцова была собирательницей и издателем чешских сказок. Во многом близки и художественные приемы, которые используют обе писательниц . 
В чем причина близости их творчества: в воздействии немецкой литературы на чешскую, в схожести некоторых черт биографий и внутреннего мира писательниц, в требованиях литературного направления или в гендерных особенностях?

Образ реки в англоязычной и чешской литературе (конец XIX — середина XX в.)

Доклад повествует о символах, связанных с рекой, об англоязычной литературе с конца XIX в. и до середины XX в., где река стала основной идеей, несущей конструкцией романа, повести и рассказа, о том, как творчество англоязычных писателей, особенно Вудхауза и Джерома К. Джерома, повлияло на прозу классика чешской литературы З. Йиротки, создавшего свой лучший роман «Сатурнин» (1942) под влиянием прочитанной английской художественной литературы, и как роман чешского писателя стал своеобразным протестом против фашизма.

- Река как символ германского и славянского фольклора и древнейшей авторской художественной литературы 
- Река в англоязычной прозаической литературе конца 19-ого века 
- Река в англоязычной прозаической литературе с начала 20-ого века и до конца 40-х годов 
 - Влияние литературы Великобритании на чешскую художественную сцену - Роман З. Йиротки «Сатурнин» (1942) и его вдохновители – классики английского классического «легкого жанра» и детектива 
- Исторический контекст появления романа и его понимание в Чехии как протест против фашизма 
- Особенности послевоенной судьбы романа и его перевод на английский и русский языки

Элизабет Ригби Истлейк (Elizabeth Rigby Eastlake) и ее роль в ознакомлении англоязычной аудитории с русской культурой

Книга «Письма с берегов Балтики» была написана Элизабет Ригби (в замужестве Истлейк, 1809–1893), выдающейся писательницей, рисовальщицей, историком искусств и литературным критиком. Доклад раскрывает образ женщины, карьера которой, несмотря на временные рамки, ничем не отличалась от карьеры мужчин-интеллектуалов того времени. Ригби совершила путешествие по тогдашней Эстляндии и России и издала труд, выдержавший много переизданий и способствовавший развитию интереса в англоязычном мире к российским и прибалтийским реалиям.

- Обзор культурных и литературных отношений в период между Наполеоновскими войнами и Крымской кампанией. Романическая литературная сцена в Англии и России, их взаимовлияния, влияния, сюжеты, рецензии, образцы.
- Личность Элизабет Ригби Истлейк в свете культурно-литературной среды Великобритании данного периода
- Путешествия Ригби и литературные впечатления, полученные в странах немецкого языка и в среде русскоговорящих, ее литературные контакты в Европе, первые публикации, выдающиеся личности, основные остановки во время путешествий
- Элизабет Ригби Истлейк в России и Эстляндии, ее видение эпохи, литературная обработка впечатлений, передача впечатлений от путешествий с помощью изобразительного искусства (Ригби в качестве художницы), публикации «Письма с берегов Балтики» (A Residence on the Shores of the Baltic, 1841), The Jewess (1843) и The Livonian Tales (1846)
- Отзывы на эти публикации в британской печати, в европейском и восточно-европейском контексте
- Дальнейшая литературная и художественная деятельность Элизабет Ригби Истлейк, ее вклад в литературную и художественную критику, влияние на восприятие фотографии как самостоятельной художественной дисциплины, художественное окружение писательницы

Доклад посвящен истории формирования и современному состоянию кашубской переселенческой общины в Северной Америке и в частности в канадской провинции Онтарио. Рассматриваются исторические, этнографические и лингвистические аспекты проблемы, а также актуальное состояние исследований данной этнической группы.

Кашубы являются потомками славянских племен, называемых «поморяне», которые с давних времен населяли территории на южном берегу Балтийского моря от устья Вислы до Одера. Эти племена отличались высокоразвитой культурой, их земли были политическим и религиозным центром всего Поморья.
Историческая судьба кашубов была очень сложной и запутанной. После первого раздела Польши их земли перешли во владение прусского короля, принявшего титул герцога кашубского, и оставались в составе Пруссии вплоть до окончания второй мировой войны. В течение всего этого времени коренное кашубское население Поморья подвергалось насильственной германизации, что вызывало многочисленные протесты.
Ухудшение экономической ситуации в разделенной между тремя европейскими империями Польше, политические и религиозные гонения в шестидесятые годы девятнадцатого века вызывают массовую эмиграцию населения. Более всего людей уехало в Северную Америку. Именно в это время первые кашубы появляются в Канаде. Это были выходцы из окрестностей Старогарда, Гдыни, Пуцка, Вейхерово, Гданьска и других городов Кашубии. Наибольшее число кашубов компактно осело в канадской провинции Онтарио.
Власти Канады официально регистрировали кашубов как пруссаков, поскольку их земли принадлежали прусскому королевству в момент эмиграции, и они имели прусские документы. С другой стороны, в различных этнографических, исторических и церковных документах их обычно причисляли к полякам, большое число которых также эмигрировало в Северную Америку. Канадские власти направили вновь прибывших на не заселенные европейцами территории. Первые кашубские поселенцы прибыли в Онтарио в 1864 году. Несколько сотен кашубов основали город Вильно неподалеку от города Баррис Бэй. Их ближайшими соседями стали эмигранты из Ирландии, появившиеся здесь несколькими десятилетиями ранее. Вторая значительная волна эмиграции имела место в 1892-1896 гг. Последняя группа кашубов прибыла в Онтарио в 1898 году. Первоначально она обосновалась в США, в штате Массачусетс, но тяжелые условия жизни там вынудили бóльшую часть кашубов отправиться к их более благополучным соплеменникам в Канаду.
В настоящее время в провинции Онтарио компактно проживает около трех тысяч кашубов, говорящих по-кашубски. Польско-канадский славист Ян Л. Перковский, исследовавший их язык, зарегистрировал носителей двух диалектов кашубского языка в Канаде – южного (заборского), бытующего у выходцев из Косцежины, и северного (парховского), бытующего у выходцев их Картуз. Следует заметить, что у приблизительно двухсот тысяч кашубов, проживающих на территории современной Польши, насчитывается около сорока различных диалектов, зачастую сильно отличающихся друг от друга.
Своеобразие языка и культуры кашубов особенно заметно в области фольклора, который значительно отличается от любого другого славянского (чрезвычайно любопытной является кашубская демонология). Канадские кашубы при поддержке канадских властей стараются культивировать и развивать свой язык и свою культуру, хотя в общественной жизни и религиозной практике используют английский либо польский языки.

Оппозиция «славяне — германцы» в словенских травелогах о России начала ХХ в.

Предметом исследования являются травелоги трех словенских авторов, посетивших Россию в начале XX в.: «Письмо из России» (Pismo iz Rusije, 1899–1900), «О всяком разном из России» (Marsikaj iz Rusije, 1900) Марицы Стрнад (Marica Strnad, 1872–1953), «Две поездки в Россию. Очерки из путевого дневника» (Dva izleta na Rusko. Črtice iz popotnega dnevnika, 1902) Антона Ашкерца (Anton Aškerc, 1856–1912) и книга «На рассвете. Русские штудии» (Na razsvitu. Ruske študije, 1906) Богумила Вошняка (Bogumil Vošnjak, 1882–1959). Для всех этих авторов характерно некое предзнание о России, которое можно обнаружить в их травелогах. Путешественники еще до поездки обладают информацией о чужой стране, опосредованной художественной литературой, мифологией обыденного сознания, идеологическими предпочтениями (во всех рассматриваемых случаях это – панславизм). Описывая увиденные другие страны, путешествующий повествователь исходит из своего культурного опыта, поэтому он неизбежно создает свои тексты сквозь призму собственных идеологем. Особо ярко это проявляется в сопоставлении «своей» нации, культуры с «другой». Травелоги зачастую изобилуют стереотипными образами других стран и этносов. Общее для многих травелогов, в частности, для исследуемых текстов – это присутствие разнообразных оппозиций, являющихся вариациями антитезы Восток – Запад: русский – немец, славянин – немец, словенец – немец, русский – поляк, русский – еврей, русские – западные славяне (или австрийские славяне), русские – украинцы. Эти оппозиции можно свести к основной антитезе «свое» – «чужое». Часто Россию соотносят с Востоком. Общей для всех трех авторов является оппозиция «русские – немцы». Интерес словенских путешественников к немецкой теме неслучаен, поскольку словенцы подвергались германизации на протяжении многих веков. С ростом национального самосознания все немецкое часто ассоциируется с угнетателями. М. Стрнад, как представительница народа, подавляемого германцами, говорит о наивном гостеприимстве русских по отношению к немцам, а Ашкерц считает, что многое в России изменилось бы в лучшую сторону, если бы там перестали властвовать немцы. Очевидно, что антитеза «славяне – германцы» во многом обусловлена положением словенцев в Австро-Венгрии. Примечательно, что в рассматриваемых травелогах присутствует наложение, смешение различных национальных кодов, которые как на уровне «своего», так и на уровне «другого» часто носят гетерогенный характер. Характерна двойственная позиция: с одной стороны, словенские путешественники с большой симпатией пишут о славянстве, о России и о русской культуре, рефлектируют о своей общности с русскими, тоже являющимися частью славянского мира, с другой стороны, они относят себя и к Западу. Австро-Венгрия остается для них не только государством, в котором они живут, но и воплощением культуры. Исследуемые тексты исходят из ориенталисткого (по Э. Саиду) стереотипа, что Запад более развит, чем Восток, к которому они в той или иной степени относят Россию.

К вопросу о восприятии в Германии во второй половине ХХ — начале ХХI вв. чешской художественной литературы и чеха

При рассмотрении немецких и чешских научных источников выявляются объекты исследований в области чешской литературы (Б. Немцова, Я. Гашек, К. Чапек, сюрреализм и др.), а также аспекты изучения чешской ментальности и стратегий немецко-чешской межкультурной коммуникации.

В первой части доклада исследование рецепции чешской литературы в Германии второй половины ХХ — начала ХХI вв. представлено на материале филологических научных источников, опубликованных в Германии и в Чехии. Во второй части освещаются наиболее яркие в области социологии и психологии публикации немецких и чешских авторов о восприятии в Германии чехов, чешской ментальности и культуры. С опорой на научные монографии таких немецких и чешских филологов, как P. Petr (1963), B. Havránek und R. Fischer (1965, 1968), L. Nezdařil (1985), W. Schamschula (1991, 1996, 2004), V. Strebel (2000), J. Holý (2003), D. Uhle (2006), Wöll A. (2006), A. Tippner (2009), B. Šramková (2010) и другие, в докладе делается обзор немецкой интерпретации творчества чешских писателей и поэтов как представителей тех или иных литературных течений, ставших предметом исследования в Германии и в Чехии. Среди объектов, привлекших внимание немецких литературоведов в указанный период, следует назвать творчество Б. Немцовой, Я. Гашека, К. Чапека, чешских поэтов авангарда и сюрреализма 20-30 гг. ХХ в., М. Брода, Я. Демла, М. Кундеры, В. Голана, Я. Сейферта и др. Дается краткая характеристика истории рецепции чешской литературы в Германии, учитывая опыт всей доступной литературы, включая вузовские учебники на русском языке (Р. Р. Кузнецова, 1987), на чешском языке (J. Lehár, A. Stich, J. Janáčková, J. Holý, 2000) и на немецком языке (J. Holý, 2011). Поскольку изучение всего периода немецкоязычного творчества чешских писателей-билингвов из Праги, Моравии, Силезии и баварско-чешских приграничных областей имеет свои специфические параметры, этот аспект рецепции в докладе не затрагивается, несмотря на активность разработки этой темы в немецком литературоведении и социологии. Далее, во второй части доклада, приводятся результаты избранных немецких и чешских исследований по социологии и психологии о чехах в немецком восприятии. Немецкие и чешские социологи и психологи A. Thomas (1996), J. Herda и A. Trägler (1999), W. Koschmal, M. Nekula и J. Rogall (2001), K. Roth (2001), M. Weigl и M. Zöhrer (2005) и другие в своих публикациях останавливаются на разных аспектах вопроса в зависимости от цели своего исследования. Используя различные методики анализа, эти и другие авторы характеризуют, в частности, следующие аспекты: соседские германско-чешские отношения с позиции имагологической социологии (Gute Nachbarn – Schlechte Nachbarn, Chemnitz, 1998); чешскую идентичность в пространстве и времени: в регионе Баварского леса и других приграничных регионах (M. Weigl, 2008); профессиональный психологический тренинг для немцев, работающих в чешском окружении: нацеленность на успешное взаимодействие с чехами на работе, в выходные дни и праздники, адекватное выражение благодарности, поведение в ситуации конфликта, формы извинения, реакция на бюрократические особенности чешского общества и пр. (S. Schroll-Machl, J. Nový, 1999, 2003); стратегии межкультурной коммуникации для немецких граждан, работающих в Чехии (T.-Ph. Groll, 2009); особенности интеркультурной коммуникации в рамках немецко-польско-чешской академической мобильности (A. Moosmüller, I. Waibel). В заключении к докладу отмечается необходимость учета литературоведческих компетенций при проведении исследований в области филологической и социологической имагологии, касающихся определения чешской идентичности.

На примере текстов Я. Ивашкевича рассматриваются семиотические механизмы, обеспечивающие возможность вербальной репрезентации-перевода невербальных текстов (музыка, живопись). Выявляются причины, в силу которых адекватность межсемиотического перевода носит исключительно вероятностный характер. Анализируются последние работы E. Tarasti, R. Hatten, G. Sonneson в области семиотики музыки и визуальной семиотики. Материал исследования — вербальные репрезентации-переводы текстов Ф. Шопена, картин А. Мартена в текстах Я. Ивашкевича («Chopin», «Sérénité», «Dziedzictwo Chopina i szkice muzyczne» и др.)

1. Никакой язык культуры не может существовать «автономно», не объясняясь через другие языки. Восприятие невербальных текстов (музыка, визуальные изображения) опосредовано вербальными интерпретациями. Ключ к пониманию музыки и живописи заложен в межсемиотическом переводе, на пересечении языков семиосферы.
2. Отсюда, понятие границы между языками различной семиотической природы (вербальными и невербальными) носит условный характер. Граница – это пространство, в котором язык L1 (объект репрезентации) и язык L2 (её инструмент) существуют в процессе взаимного перевода-перекодирования (семиозис). Иначе: граница между языками есть пространство их соединения, дуальная структура, первичный элемент семиосферы. В этой точке рассуждений меняется представление о переводе как «переходе» с одного языка на другой.
3. С семиотической точки зрения, экфрасис – это процесс вербальной репрезентации любых невербальных систем. Возможность вербализации музыкальных и визуальных текстов обеспечена отображением «жеста» музыки/живописи, связанного с изменением положения тела в пространстве. Жест воплощается через риторические фигуры (звуковысотный рисунок в музыке, например). В различных языках культуры наблюдается изоморфизм риторических фигур, связанных с телесностью человека.
4. В процессе вербализации музыкальные и визуальные тексты расширяют семиотический потенциал. Так, музыка (временнóе искусство, язык, отображающий движение как таковое, вне конкретного носителя) воплощается в пространственные образы. Наоборот, живопись как язык, в котором присутствует только индексация изменений тел, получает временнóе измерение (достраивание представлений о движении в вербальной интерпретации). Таким образом, в экфрасисе невербальные языки преодолевают свою семиотическую ограниченность.
5. Инвариант межсемиотического перевода – «лингвистичность» всех невербальных систем коммуникации. Так, звучащая музыка есть пространство знаков, где знаконосители: а) воспринимаются нашим слуховым аппаратом; б) замещают нечто, лежащее за пределами системы знаков; в) используют для этого определённый способ отображения (индексально-иконический, символический); г) передают посредством такого замещения прагматические установки «говорящего» (композитора и исполнителя). По аналогии с вербальным языком высотная организация звуков (звукоряд) – это, своего рода, фонетика музыки. Интервалы, аккорды, гармонические последовательности выполняют функцию грамматики. Музыкальный текст развивается линейно, из мотивов складывается мелодия, и это мало чем отличается от синтаксической организации словесного высказывания. Музыкальный текст, как и вербальный, имеет композиционную структуру, строящуюся по законам нарратива. Композитор, как и поэт, обладает индивидуальным почерком-стилем.

Томас Брунс (Германия, Трирский университет): О заимствовании новейших англоязычных названий лиц в русском и немецком языках (некоторые замечания)

На базе языкового материала из интернета анализируются заимствование и адаптация англоязычных названий лиц в русском и немецком языках. В центре интереса находятся те наименования лиц, которые особенно модны и которые выражают особый способ жизни молодежной части населения.

Предлагаемая работа ставит себе целью обсуждение механизмов и результатов заимствования новейших названий лиц из английского языка в русский. Лексическая область исследования ограничивается разными сферами молодежной культуры, такими как музыка, танец, хобби. Молодежь страны обычно считается передовой группой по отношению к социальным и, тесно связанным с ними, языковым изменениям и инновациям. В условиях англо-американской доминации в мировом масштабе английский язык служит наиболее важным источником заимствований. 
При изучении заимствований особенно интересны следующие вопросы: Какие лексические единицы из каких семантических полей заимствуются прежде всего? По каким причинам? Каким путем они находят свой путь в русский язык? Существуют ли альтернативные этим заимствованиям исконно русские лексические единицы? Какие адаптационные механизмы действуют в процессе освоения новой лексики? 
 Особое внимание уделяется при этом образованию феминитивов в русском языке. 
Поскольку эти процессы наблюдаются лишь несколько лет, их результаты пока не зафиксированы в авторитетных словарях русского языка. Тем самым, исследование опирается, в подавляющем большинстве случаев, на интернет-источники, тем больше, что интернет является именно тем средством, в котором языковые изменения проявляются чаще, скорее и быстрее, чем в остальных СМИ. 
Особый интерес представляет сопоставительный англо-русско-немецкий взгляд на вышеупомянутый слой лексики: прямое сопоставление русского и немецкого языков (как не близкородственных) позволяет обнаружить совместные, общие элементы развития, с одной стороны, и различные, специфические аспекты в процессе заимствования, с другой стороны. 
Языковые единицы, найденные на «молодежных» сайтах интернета, в форумах и блогах, сначала анализируются относительно их морфологического строения в английском языке, потом описываются сам процесс заимствования и наблюдаемые в связи с ним изменения, как орфографические, так и морфологические, словообразовательные, синтаксическе и семантические. После этого следует, в форме синопсиса, общий взгляд на исследуемые три языка, который ясно показывает специфичности английского языка-источника и русского и немецкого языков-приемников на разных уровнях лингвистического описания. 
Выясняется, что русский язык имеет в своем распоряжении больший запас методов освоения чужой лексики, чем немецкий. Разные возможности на морфологическом и словообразовательном уровнях влекут за собой не только повышенный уровень стилистической дифференциации, но и, в отдельных случаях, появление и/или усиление полисемии внутри русского языка. Особенно ярко этот факт проявляется в области образования русских феминитивов.

«Синяя книга сказок» Л. Фельдека на английском языке в контексте перевода словацкой детской литературы второй половины XX в. на английский язык

Имя словацкого поэта Любомира Фельдека, с которым связано рождение современной детской литературы, мало известно за рубежом. Практически все иностранные языки, на которые переведены и переводятся произведения Л. Фельдека, — это славянские языки. Но самая любимая среди читателей «Синяя книга сказок» переведена и на английский язык. Хотя по утверждению самого автора он пишет абсолютно «непереводимо», переводчице Х.Требатицкой удалось воссоздать фантазийность, игривость и абсурдность сказок Л. Фельдека на английском языке.

Имя словацкого поэта Любомира Фельдека, с которым связано рождение современной (а по наблюдению некоторых словацких исследователей и постмодернистской) детской литературы, мало известно за рубежом. Интересно заметить, что практически все иностранные языки, на которые переведены и переводятся произведения Л. Фельдека, – это славянские языки: больше всего переведено на чешский, есть переводы на русский, словенский, македонский, сербский, хорватский, болгарский, польский. Такую неравномерность интереса на родине и за рубежом отчасти объясняет сам автор тем, что он всегда старался писать «непереводимо», писать так, чтобы текстом смог насладиться, прежде всего, словацкий читатель. Игра, фантазия, ассоциация, аллюзия, нонсенс, пародия, автобиографичность – вот основные черты поэтики Л. Фельдека, воплотившиеся в его поэтических, прозаических и драматических произведениях для детей. Все словацкие дети выросли на знаменитых собраниях сказок Любомира Фельдека, а самой любимой среди читателей и по сей день остается его «Синяя книга сказок», написанная в 1974 году и неизменно сопровождаемая фантазийными иллюстрациями Альбина Бруновского. В 1976 году книга была внесена Международным советом по детской книге в Почетный список Андерсена. В 1990 году «Синяя книга сказок» была переведена на английский язык и, несмотря на заявленную самим автором «непереводимость» его текстов, переводчице Х. Требатицкой удалось воссоздать игривую абсурдность сказок Л. Фельдека на английском языке.

Проблема перевода ФЕ в повести М. А. Булгакова «Собачье сердце» (на материале чешского и английского языков)

Объектом настоящего исследования являются узуальные и модифицированные ФЕ, употребляющиеся в повести М. А. Булгакова «Собачье сердце» и их отражение в переводах на чешский и английский языки. Фразеологизмы «Собачьего сердца» рассматриваются с точки зрения их функции в тексте оригинала и функциональной адекватности их передачи в анализируемых переводах на английский и чешский языки.

Многие переводчики, обратившиеся к творчеству М.А. Булгакова, столкнулись с проблемой перевода фразеологии, как нормативной, узуальной, так и авторской. Каждый переводчик нашел свой подход к решению этой непростой задачи. В докладе рассматривается несколько переводов повести М.А. Булгакова «Собачье сердце» на чешский и английский языки – это хрестоматийные переводы на чешский язык, выполненные Людмилой Душковой (Ludmila Dušková) и Аленой Моравковой (Alena Morávková), а также два не менее известных английских перевода, выполненных Майклом Гленни (Michal Glenny) и Аврилом Пайманом (Avril Pyman). 
 Фразеологизмы, употребляющиеся в художественных текстах М.А. Булгакова, уже исследовались в диссертациях Н.Г. Михальчук «Фразеологические единицы как средство формирования идиостиля М.А. Булгакова», 2002, А.Э. Павловой «Фразеологические единицы как средство создания комического в романе М.А. Булгакова «Мастер и Маргарита»», 2003, и О.С. Дергилевой «Индивидуально-авторские приемы преобразования фразеологических единиц (на материале произведений М.А. Булгакова», 2010. Другие исследователи обращались к анализам переводов булгаковской фразеологии: статья О.И. Фокиной «Фразеологические единицы в оригинале и переводе художественного текста на итальянский язык (на материале повести М. Булгакова «Собачье сердце»», 2006, и диссертация к.ф.н. Н.И. Маругиной «Метафора в процессах текстопорождения: на материале повести М.А. Булгакова «Собачье сердце» и ее переводов», 2005. Исследований по сопоставлению переводов «Собачьего сердца» на английский и чешский языки ранее не проводилось. 
 Большинство способов перевода фразеологизмов сводятся к следующим: с помощью эквивалента, с помощью аналога, калькирование, описательный перевод, замена, опущение и создание авторского окказионализма. При оценке перевода фразеологизмов наибольшее внимание уделялось передаче не только их смысла, но стилистической окраски, экспрессии, которая в значительной степени зависит от контекста. Встречаются и случаи, когда в тексте оригинала ФЕ отсутствует, но появляется в тексте перевода. Особый интерес представляют авторские фразеологизмы с компонентом «пес», «собака» и образы, связанные с этими понятиями: уму собачьему непостижимо; пес вытащил самый главный собачий билет; шерсть встала дыбом; пес его знает; ни пса не видно и др.

Идиолект Даниэла Прибиша как результат взаимодействия чешского литературного языка со среднесловацким диалектом

Традиционно развитие языка словацкой письменности рассматривается как конкуренция двух взаимоисключающих тенденций: сохранения чешского языка в качестве литературного, что было характерно для евангеликов, и его словакизации, реализуемой в текстах, созданных католиками. В докладе анализируется язык «Катехизиса» 1632 г., часть которого, написанная евангеликом Даниэлом Прибишем, содержит значительное количество среднесловацких элементов, что противоречит распространенной концепции истории словацкого литературного языка. При этом выявляется специфический механизм создания текста.

Традиционно развитие языка словацкой письменности рассматривается как конкуренция двух взаимоисключающих тенденций: тенденции сохранения чешского языка в качестве литературного языка словаков, что было характерно для евангеликов, и тенденции его словакизации, которая реализовалась в текстах, созданных главным образом католиками. Суть словакизации заключалась во взаимодействии чешского языка с юго-западнословацкими говорами, что приводило к появлению специфического идиома гибридного характера. В своем классическом варианте он состоял из чешских, общесловацких и западнословацких элементов, причем подобные тексты создавались не только в Юго-Западной Словакии, но и в других регионах словацкой этнической территории. В этих регионах, однако, возможно было его взаимодействие с иными словацкими говорами, в результате чего его структура еще более осложнялась, поскольку при этом западнословацкие элементы в текстах в той или иной степени сохранялись. Данный идиом употреблялся во всех жанрах католической письменности, но был представлен также в общих для католиков и евангеликов жанрах, к которым относятся административно-правовые документы и популярная поэзия. Среди евангелической письменности особое место занимает «Катехизис» М. Лютера, опубликованный в 1634 г. в г. Левоча. Первую его часть составляет текст собственно «Катехизиса», переведенный по инициативе Жилинского синода 1610 г. (впервые опубликован в 1612 г.) и содержащий лишь единичные словакизмы. Принципиально иной языковой характер имеет вводная часть катехизиса и три приложения («Rosarium Animae», «О способе моления», «Духовные песни»). Специфика языка этой части катехизиса и отнесенность текстов к духовной евангелической литературе позволяют говорить об особом идиолекте их автора – приходского священника в селе Спишский Гргов Даниэла Прибиша (около 1580 г. – 1645 г.), который был родом из среднесловацкого села Липтовска Тепла. Данная часть катехизиса отличается обилием словакизмов. При этом выявляется иной механизм создания текстов, при котором со среднесловацким говором взаимодействует не идиом гибридного характера, а непосредственно чешский язык. В связи с этим в тексте обнаруживаются общесловацкие и среднесловацкие элементы, но отсутствуют западнословацкие. К числу первых относятся следующие: отсутствие дифтонга ou (yak ten tež horce slysse spjwani kohutowo; a diábel mné z smrti wečnu očekáwá), неперегласованные формы (yako list zanássa wítr od Stromu; že gijch žadal diábel osiewati yako pssenicu na rječyci), омонимия род. и вин. падежей мн. числа в парадигмах одушевленных существительных и прилагательных (nenassel sem kterýbi tak y swých milých předkůw Milowal; Odkud přigdé suditi žywych y mrtwych) и т.д. Генетически среднесловацкими элементами, зафиксированными в текстах Прибиша, являются дифтонги ie, uo, ia (Nebo kdo pochybugě nic neberie; mnohem meneg wiznawáti bude muocy; slyssewsse tu Nowinnu že se nawracia knému), смягчение парных мягких согласных перед исконным е и е, возникшем из ь, причем даже в генетически чешских словах (Chlieb náš wezdegssi dag nám dněs; Zdě nic neni dokonalého / yak Swatý Pawel Prawj; Kdež ya giž nalezněm žywůt?), и т.д. В текстах, созданных Прибишем, регистрируются также такие богемизмы, которые, как правило, в словацкой письменности того времени уже отсутствовали, что также свидетельствует о ином механизме создания текстов. Это обилие случаев обозначения согласного ř, хотя часто оно является гиперкорректным (Trpěl pod Pontským Pilátem: Vkřižowán / Vmřel / y pohřben gest; yak Hieremiáš přořok swědcy w 31. k.; musegi teřas kwiliti w wečných mukach a sskrypátj zubami), практически последовательное отражение сочетания šť (požehnag nás / y tyto dary které ztweg Swateg Sstedrosti přygimati budeme) и т.д. Специфика идиолекта Д. Прибиша, возможно, имеет определенную связь с тем, что позже словацкий литературный язык был кодифицирован евангеликом Л. Штуром именно на среднесловацкой диалектной основе.

Представление хорватских глаголических текстов в электронном формате

В процессе дигитализации хорватских глаголических текстов в Старославянском институте в Загребе используется целый ряд программ, которые будут представлены в докладе. Особое значение имеет программа транслитерации на латиницу и средневековую кириллицу, дополненная возможностями вводить конкретные сведения о памятнике, странице или листе, строках, буквах и лексемах. Основной единицей информации при описании всех памятников нашего корпуса является слово, описываемое по релевантным параметрам, по которым возможен поиск, и включаемое в базу данных.

Старославянский институт в Загребе располагает целым рядом компьютерных программ, создававшихся в течение нескольких последних лет для обработки отдельных баз данных по хранящимся в институте материалам в рамках руководимого автором научно-исследовательского проекта по глаголической палеографии. Дигитализация была бы невозможна без участия высококвалифицированного специалиста по информационным технологиям Антония Магдича, который владеет изучаемым в институте материалом и, в качестве сотрудника, адаптирует к этому материалу все компьютерные программы. 
Раньше других были начаты работы над программой "Библиография чтений хорватских глаголических миссалов и бревиариев" (Bibliografija čitanja hrvatskoglagoljskih misala i brevijara), позволяющей собирать и обрабатывать сведения о библейских отрывках; затем была создана программа "Источники" (Izvori), содержащая все сведения о глаголических памятниках, их оригиналах и копиях, электронных копиях и публикациях в Интернете. Программа "Словарь церковнославянского языка хорватской редакции" (Rječnik crkvenoslavenskoga jezika hrvatske redakcije) включает в свой состав сканированные рукописные карточки алфавитного каталога и каталога адресов чтений, распознавание которых производится применением особой технологии OCR. Программа "Миниатюры" (Minijature) представляет список и
 многоуровневое описание большого количества миниатюр глаголическх рукописей. 
Одной из самых сложных является программа "Транслитерации"
 (Transliteracije), посредством которой вводятся сведения о конкретном
 памятнике, странице или листе, о цвете и размере букв, инициалах и месте лексемы в строке. Глаголические буквы транслитерируются на латиницу и средневековую кириллицу. Единицей информации является слово хорватского церковнославянского языка, которое описывается по более чем ста грамматическим параметрам, по которым возможен дальнейший поиск. Все лексемы корпуса включаются в базу данных для составления словаря отдельного памятника или корпуса нескольких памятников. Существует возможность введения греческих и латинских параллелей, лексемы которых также вносятся в базу данных. Возможности программ будут продемонстрированы на примерах памятников хорватского церковнославянского языка XI-XIII вв. (Konavoski natpis, Natpis Župe dubrovačke, Baščanska ploča, Mihanovićev fragment apostola, Splitski fragment misala).
 В 2014-м году Старославянский институт получил статус Научного
 excellent-центра по изучению хорватского глаголитизма, в который входят почти все сотрудник института, коллеги из иных хорватских и зарубежных университетов и научно-исследовательских учреждений. В частности, центр решает задачу дигитализации текстов хорватских глаголических литургических кодексов, созданных в Бераме в Истрии на хорватском церковнославянском языке и хранящихся в Любляне. Создается база данных, позволяющая осуществлять максимально детальный поиск как по всему корпусу, так и по тексту отдельного памятника: по всем изменяемым и неизменяемым частям речи, по максимальному числу грамматических категорий (падеж, число, время, вид и др.), по лигатурам, орфографическим знакам, миниатюрам, инициалам, цвету букв и проч. Программа требует больших коллективных усилий при внесении данных. Но чем больше лексем уже внесено в базу, тем легче ее пополнение, поскольку уже внесенные ранее слова предлагаются в качестве возможного варианта. Мы надеемся на новые ценные результаты, которые позволят самыми современными методами изучать хорватский церковнославянский язык, литературу, палеографию, литургию, миниатюры и историю хорватского глаголического наследия.

Aктовая книга Троцкого замкового суда 1660‒1661 гг.  в контексте правовой коммуникации Великого княжества Литовского

В докладе представлена языковая, типологическая и культурологическая xарактеристика одной из рукописныx актовыx книг XVII в., составленной в канцелярии Троцкого замкового суда на польском и так наз.

В настоящее время в Библиотеке Вильнюсского университета хранятся 543 актовые книги, составленные в судебных канцеляриях Великого княжества Литовского (ВКЛ) в 1540-1845 гг. В ниx представлены уникальные материалы по истории Литвы, Польши и Беларуси. Обстоятельства создания документов непосредственно связаны с особенностями этнолингвистической ситуации ВКЛ, издревле отличавшегося своей поликультурностью и этнической толерантностью. 
Необxодимость ведения судебныx записей в ВКЛ была определена положениями Литовскиx Статутов (1529-1588). Каждый суд имел свою канцелярию, в обязанности которой, кроме прочего, входило составление и хранение актовых книг: поточных — для записей жалоб, протестов и донесений судебных приставов (возных и генералов) с места происшествия; декретовых — для записи судебных постановлений; записовых — для записи актов, удостоверяемых государственными органами (завещаний, договоров аренды и купли-продажи, сделок и др.). В зависимости от типа суда актовые книги подразделялись на замковые (гродские), земские, трибунальские, подкоморские и магистратские. 
Выбранную в качестве объекта изучения Книгу Троцкого замкового суда 1660‒1661 гг. следует, по всей видимости, отнести к смешанному типу актовыx книг, поскольку ее основу составляют документы, xарактерные как для поточныx книг (протестации и донесения судебных приставов), так и для записовых (завещания, реестры, подтверждения актов аренды и купли-продажи). 
Языковые особенности памятника отражают историческую полиэтничность Великого княжества: в соответствии с традицией внутреннего делопроизводства ВКЛ в XVII в. книга составлена на польском и так наз. западнорусском (lingua ruthenica) языкаx. Выбор языка судебных записей непосредственно связан с типом документа: донесения судебных приставов записаны преимущественно по-польски, в то время как при составлении жалоб, завещаний, купчих писарь обычно использует оба языка: польский — в основной части документа, западнорусский — в краткиx аннотацияx в начале и/или в конце польского текста. Реже встречаются жалобы, написанные только на западнорусском. Иногда попадаются две языковые версии одного и того же документа. Судя по всему, писарь при выборе языка руководствовался языковыми предпочтениями и компетенцией судебныx сторон. В то же время явное преобладание текстов на польском языке демонстрирует постепенное вытеснение lingua ruthenica из судебного делопроизводства ВКЛ во II половине XVII в.

Цель исследования – сопоставительный анализ репрезентаций концептов душá и дýша в современной русской и сербской лингвокультурах на материале лексикографических источников и текстов разных типов. Имена концептов в кириллической орфографии отличает идентичное написание, а в произношении они различаются лишь ударением. Изучение дефиниций из толковых словарей выявило детальную разработанность семантики имён изучаемых концептов в русском и сербском языках, а также значительное сходство семемного и семного состава имён концептов. Имя концепта душа в значении обращения является в русской лингвокультуре устаревшим, употребляясь лишь в произведениях фольклора и классической литературы, в то время как в сербской лингвокультуре душо (звательный падеж) является распространенным ласкательным обращением и в настоящее время. В сербской лингвокультуре производные от слова душа широко представлены в корпусе личных имён славянского происхождения (Душан, Душко, Душанка, Душица), отсутствующих в русском антропонимиконе. Анализ словообразовательных возможностей имен концептов выявил наличие полных структурно-семантических эквивалентов, содержащих в себе компонент душа (единодушие – једнодушност), частичных семантических эквивалентов (душевный – душеван), эквивалентов без имени концепта в одном из языков (задушевный – искрен, срдачан, интиман), в том числе сербский этноспецифический концепт (задужбина – здание, обычно церковь или монастырь, воздвигнутое правителями во спасение души; имущество, даримое или завещаемое в благотворительных или просветительских целях). О значимости исследуемых концептов для обеих культур на современном этапе свидетельствует использование лексем, относящихся к ядру концепта, в составе эргонимов, в рекламных текстах, в названиях современных литературных произведений и культурных мероприятий. Сопоставление русской и сербской фразеологии приводит к выводу о многочисленности устойчивых словесных комплексов с лексемами душá и дýша в обеих лингвокультурах, среди которых есть имеющие эквиваленты с лексемой душа в сопоставляемом языке, а также соответствия без компонента душа (фразеологизмы и свободные словосочетания). Проведенный анализ концептов душá и дýша показал, что в обеих изучаемых культурах душа относится к ключевым концептам. Необходимо отметить большой объем семантики имён концептов, их обширную и разностороннюю языковую репрезентацию. Сходства в языковой репрезентации исследуемых концептов объясняются языковой и культурной общностью русских и сербов. Различия в употребительности и сочетаемости, явление безэквивалентности объясняется различием традиций и исторических условий, а также лингвистическими факторами.

В докладе анализируются представления, связанные в славянской традиционной культуре с растением плаун булавовидный Lycopodium clavatum L. и некоторыми близкими видами. Прослеживаются связи между названиями растения в славянских диалектах, фольклорными текстами о нем и его использованием в обрядах, народной магии и медицине. Восприятие плауна в славянской культуре анализируется в тесной связи с его признаками и свойствами. В разных славяноязычных ареалах семиотизируются различные характерные особенности растения, что позволяет сделать некоторые наблюдения лингвогеографического характера.

Плаун булавовидный Lycopodium clavatum L. – многолетнее водное или болотное растение. Он не относится к наиболее мифологизированным растениям славянской традиционной культуры, тем не менее, количество диалектных названий этого растения весьма значительно. Они могут быть подразделены на группы в зависимости от мотивации. Так, лексемы с корнем ног-, лап- являются метафорическим сравнением растения с лапами различных лесных животных – медведя, волка, зайца, оленя. Общая форма растения отражена в фитонимах ползучка, укр. розвильник и др. На лекарственные свойства растения указывают названия типа колтунник и под. Плаун имеет множество общих названий со мхами, поскольку напоминает их внешним видом. Помимо фитонимов, возникших непосредственно на славянской почве, характерны также кальки с латыни при посредничестве немецкого языка. Во многих регионах плаун используется в календарных обрядах, в частности, в день св. Иоанна Крестителя, ср. чеш. St. Jana pás (букв. «пояс св. Иоанна»). Кроме того, широко распространено применение различных частей растения – стеблей, спор, листьев – в народной медицине и ветеринарии, например, для лечения заболеваний желудочно-кишечного тракта, а также кожных болезней.

В докладе рассматриваются метафоры, мотивированные актом приема пищи, в русском и польском языках. Сопоставительное исследование проводится на материале, почерпнутом из толковых словарей современного русского и польского языков, а также из ресурсов национальных корпусов. В ходе лингвистического анализа описываются важнейшие метафорические значения русских и польских глаголов питания с учетом наиболее существенных межъязыковых различий.

Глаголы физиологического действия, относящиеся к сфере питания человека и животных, представляют собой обширный и разнообразный класс, до сих пор мало изученный лингвистами. Базовые глаголы питания: есть/jeść, пить/pić и их гипонимы (отведывать/próbować, лизать/lizać, сосать/ssać, грызть/gryźć, жевать/żuć, проглатывать/przełykać, переваривать/trawić и др.) в своем первичном значении выявляют отношение между живым существом и принимаемой им пищей, ср.: X ест/пьет Y//X je/pije Y, реализуя модель: субъект – предикат физиологического действия – объект. В активной конструкции субъект действия «питание» выражается одушевленными именами существительными со значением ‘лицо’, ‘живое существо’ в форме именительного падежа единственного или множественного числа. Объектную позицию при глаголах питания заполняют имена существительные, в значении которых выступает семантический компонент ‘еда’, ‘то, что можно употребить в пищу’. 
Витальные концепты являются важным источником развития лексики разных подсистем языка. Многие понятия из области науки, философии, экономики, политики или культуры мотивированы обиходными представлениями человека о мире. В частности, это касается сферы физиологических процессов, к примеру: прокормить семью/wykarmić rodzinę, духовная пища/pokarm duchowy, питать надежду/żywić nadzieję, угостить бранью/poczęstować jakimś epitetem и т.п. Переносные значения лексем и метафорических конструкций, мотивированных актом приема пищи, в польском и французском языках, рассматривались Анной Кжижановской (2003). Гастрономические метафоры в русском и французском языках были предметом изучения Ольги Дормидонтовой (2011). Малгожата Борек (2012), анализируя русские и польские метафоры, выражающие страх, доказала, что среди доменов-источников соответствующих метафор общим является представление о страхе как о пище или напитках (чаще всего неприятных на вкус), напр. выпить чашу страха до дна, przełknąć strach. 
В докладе рассматриваются русские и польские глагольные метафоры, мотивированные актом принятия пищи. На основе собранного материала выделяется пять показательных групп «гастрономических» метафор, относящихся к процессам физико-химического взаимодействия (хлорка ест руки; rdza żre okucia), к интеллектуальной деятельности человека (переваривать содержание книги; trawić czyjeś słowa), к эмоциональной сфере человека (вкусить горе; najeść się strachu), к межличностным отношениям (не переваривать соседей; nie trawić kogoś), а также к общественно-экономическим явлениям (проект поедает все денежные ресурсы; zjadać dochód). 
При переносном употреблении глаголов питания субъект выражается не только именами существительными, обозначающими живых существ, но прежде всего неодушевленными существительными, как напр. названия предметов и явлений неживой природы, абстрактные названия. Позицию объекта заполняют не названия блюд и продуктов питания, а неодушевленные имена существительные, обозначающие предметы, непригодные для еды в биологическом смысле. В связи с тем, что семантика глаголов принятия пищи прямо указывает на помещение ее внутри тела человека, «гастрономические» метафоры реализуют модель контейнера (вместилища).

В докладе рассмотрены способы образования употребляемых в газетной речи новых польских аббревиатур. Интенсивный процесс аббревиации в польской речи, доказательством которого являются факты, почерпнутые из газет, тесно связан с процессом трансформации, происходящей в польском обществе и в государственных структурах страны.

В связи с изменениями, которые происходили в польском обществе уже в самом конце двадцатого века, а также вследствие постоянной трансформации во властных структурах и в политике, обществе и т.д., в польском речевом обиходе стали появляться новые официальные наименования министерств, департаментов и других государственных, политических и общественных организаций, партий, учреждений. Принятые названия, часто составные и многокомпонентные по своей структуре, отражали характер данных организаций и учреждений, служили для их обозначения, являлись опознавательным знаком, поскольку часто точно указывали предназначение, функции и место организации (учреждения) в системе государства и общества. В какой-то мере новые официальные наименования возвышали в глазах общества данные организации, а также иногда возобновляли их былую значимость, если речь шла об организациях с традициями в новых политических условиях. Новые официальные наименования из двух и более компонентов в обиходном употреблении, как это часто бывает, заменялись сокращениями. Часто мы имеем здесь дело с инициальными аббревиатурами, образованными, как известно, от первых букв (инициал) составного наименования. Обсуждение полных составных наименований и их сокращений обычно происходит взаимосвязано – сведения об одних и других дополняют друг друга. Следует признать, что, если речи идет о словопроизводстве новых единиц, то здесь сохраняются не только польские языковые традиции, но в некоторых случаях наблюдается возвращение к некоторым традициям далекого прошлого. Прежде всего, следует отметить функционирование в польской речи аббревиатур международного значения, которые вошли в польский обиход способом транслитерации по определенному интернациональному образцу. Имеется в виду сокращение MKO – Międzynarodowy Komitet Olimpijski (Международный олимпийский комитет); сокращение UE – Unia Europejska (Европейский союз, ЕС). Совершенно новыми для нашего времени будут названия и аббревиатуры, обозначающие реалии финансового характера, а также связанные с налоговыми органами и статистикой. Например: NIP – Numer Identyfikacji Podatkowej (идентификационный номер налогоплательщика, ИНН). Особое внимание следует уделить и другим названиям и их аббревиатурам. Упомянутые единицы являются наиболее частотными в газетном дискурсе. Обычно аббревиатурам на начальном этапе их использования сопутствуют пояснения относительно их значения, правильного употребления и этимологии.

Заимствования в языке проповедей Гаврилы Стефановича-Венцловича на примере рукописи 1732 г.: отражение народной языковой стихии и библейская традиция

В докладе приведена общая характеристика культурно-языковой ситуации в Сербии конца XVIII — начала XIX вв., дан краткий обзор славяносербского и «вуковского» типов языка, на фоне которых рассматривается деятельность оригинального автора проповедей I пол. XVIII в. Г. Ст. Венцловича, предпринявшего одну из первых попыток создания сербского литературного языка на народной основе. На примере неопубликованной рукописи 1732 г. проанализирован семантический и стилистический контекст употребления заимствований в тексте проповедей Венцловича на народном языке.

1. Гаврила Стефанович-Венцлович — церковный писатель первой половины XVIII в., путешествующий монах и проповедник, одним из первых на сербских территориях начавший употреблять народный язык в качестве литературного. 
 2. Язык проповедей — язык особой категории текстов, требующих максимальной понятности (т.е. приближенности к лингвистическому инструментарию аудитории) и образности (например, использования необычных выражений и слов-маркеров, привлекающих внимание слушателей к содержанию речи или подчеркивающих отдельные части проповеди). Выполнению этих задач в тексте проповедей Венцловича способствуют в том числе и заимствования. 
3. Первый сборник проповедей Г. Ст. Венцловича на народном языке — рукопись 1732 г. «Поȣченїа и слова разлика и пролози различитимъ светимъ и праздникомъ» в архиве Сербской академии наук и искусств. 
4. Лексические группы, выделяемые в языке анализируемой рукописи 1732 г., по происхождению: исконная (народная) лексика, церковнославянизмы и заимствования. 
5. Группы заимствованной лексики в тексте анализируемой рукописи 1732 г., среди которых выделяются: грецизмы, латинизмы, гебраизмы, тюркизмы, мадьяризмы, германизмы, итальянизмы, галлицизмы. 
6. Стилистический и семантический контекст употребления заимствований в тексте анализируемой рукописи 1732 г. Анализируемые заимствования разделяются на две группы: 
 1. тюркизмы, мадьяризмы, германизмы, галлицизмы, итальянизмы — лексика этой группы приближает язык проповеди восприятию слушателей, поскольку в первую очередь обозначает реалии повседневной жизни, в том числе реалии городской жизни к северу от Савы и Дуная, которые были слабо представлены в языке Вука Караджича, основанном на сельских говорах его родного края;
 2. грецизмы, латинизмы, гебраизмы (принятые вместе с библейскими текстами, через греческий язык) — обозначают прежде всего предметы церковного обихода, понятия церковного уклада, библейские реалии и т. п., позволяя проповеднику создать особую библейскую атмосферу. Лексика, относящаяся к этим группам заимствований также часто обозначает абстрактные понятия и относится к «высокому стилю», тем самым, по своей функции, примыкая к славянизмам.
7. Заимствования в рукописи Венцловича 1732 г. как отражение живого народного языка сербов XVIII в. на венгерских территориях и средство создания библейской атмосферы и увеличения образного потенциала текста. 
Рассматриваемые в докладе примеры употребления заимствований в тексте анализируемой рукописи отражают общий характер языка сочинений Венцловича, написанных для народа, а именно — объединение живой, пестрой стихии народного языка с библейской стихией церковнославянского, священного языка. Рукописи Венцловича оставались в забвении вплоть до 60-х гг. XX в., когда они были проанализированы (прежде всего с литературоведческой точки зрения), переработаны и опубликованы историком литературы и писателем Милорадом Павичем. Это событие совпало с общим интересом к литературному языку и литературе авторов эпохи, непосредственно предшествующей времени активной деятельности Вука Караджича, который возник в среде «новосадской» лингвистической школы, возглавляемой выдающимся сербским лингвистом Александром Младеновичем. В этом контексте народный язык проповедей Венцловича был воспринят как один из возможных вариантов эволюционного развития сербского литературного языка (в отличие от революционного пути, по которому пошел Вук Караджич). 
 Анализ лексической группы заимствований показывает, что при создании своих проповедей Венцлович прибегал как к народному идиому (и в этом язык его проповедей приближается к «вуковскому» языку, легшему в основу современного сербского литературного языка), так и к письменному языку предшествующей эпохи (сербскославянскому), а народный язык его проповедей можно рассматривать как недостающее звено в цепи преемственности между традицией письменности на сербскославянском языке и современным сербским литературным языком – детищем Вука Караджича.

Языковые особенности дипломатической переписки на сербском и русском языках

В доклад посвящен жанру дипломатической переписки в сербском и русском языке. Сопоставлены доступные дипломатические документы этого жанра. Рассмотрены лексические и синтаксические особенности дипломатической переписки на сербском и русском языках.

Дипломатическая переписка – важнейшая форма дипломатической коммуникации. Под дипломатической перепиской подразумевается любая переписка официального характера, которую ведут уполномоченные представители дипломатического корпуса. Вопрос правильного оформления и составления дипломатического документа является ключевым при ведении переписки такого характера. Несмотря на общепринятые нормы и правила составления документов, в каждом языке существуют свои особенности при их реализации. В докладе речь идет о сходствах и различиях в составлении дипломатических документов на сербском и русском языках. Описаны основные положения и параметры составления дипломатических документов. На основании указанных положений сопоставлены тексты документов на сербском и русском языках. Выявлены лексические средства выражения в этих языках, указаны сходства и различия. Показаны синтаксические средства, характерные для каждого языка: имам част да Вас обавестим (серб.) = имею честь поставить Вас в известность (рус.); поновни избор (серб.) = переизбрание (рус.) и другое. Оформление дипломатических документов носит прежде всего определенный стилистический характер. Дипломатический подстиль является частью официально-делового функционального стиля. Он обладает собственной терминологией, содержит стандартный набор этикетных фраз и клише. В докладе показаны особенности стилистического окраса жанра дипломатической переписки: административный, официальный или возвышенный тон писем или обращений. Изучение специфики языка в дипломатической сфере на примере сербского и русского, а также описание дипломатического подстиля имеют для современной лингвистики определенную ценность, обусловленную малой степенью исследованности. Актуальность доклада обусловлена возросшим интересом лингвистики к изучению языка в тесной связи с практической деятельностью человека и определяется комплексным подходом к анализу дипломатической переписки, а также основных характеристик данного подстиля официально-делового функционального стиля. Материалом доклада являются тексты различных дипломатических документов (официальные ноты, выступления, письма). Рассматриваемые тексты представлены на сербском и русском языках.

В докладе рассматриваются основные проблемы, связанные с исследованием устойчивых сравнений (УС) как особого разряда фразеологической системы. К ним относятся выявление специфики УС по сравнению с фразеологизмами иной структуры и типа, их классификация и типология, семантика, идеографическая классификация, функционирование УС в тексте и их сопоставительный анализ, способы перевода УС и др.

Устойчивые сравнения (УС) представляют собой особый разряд фразеологии, специфика которого проявляется как в структуре, так и в семантике этих единиц. Во фразеологической системе они выделяются большей прозрачностью внутренней формы, эксплицированной сравнительным союзом как. Отсюда – сопоставимость (генетическая и типологическая) в разных языках, облегчающая их перевод. В силу своей структуры УС в большинстве случаев эксплицируют внутреннюю форму. Уже поэтому симбиоз оппозиции «Диахрония – Синхрония» для компаративных оборотов естественен и востребован как мастерами художественного слова, так и говорящими.
Семантика УС также маркирована прозрачностью внутренней формы, которая обеспечивает логику переносного (resp. синхронного) их значения. В докладе рассматриваются такие проблемы, как специфика устойчивых сравнений (УС) по сравнению с фразеологизмами иной структуры и типа; классификация и типология УС; семантика УС. идеографическая классификация УС; функционирование УС в тексте; сопоставительный анализ УС; перевод УС и др.
Классификация УС обычно также диктуется их «горизонтальным» (т.е. синхронным) или «вертикальным» (т.е. диахроническим) параметром. В первом случае группировка этих единиц демонстрирует наиболее активные их синонимические (resp. тематические) блоки, во втором – выявляет культурологические концепты, которые генерируют их. В докладе показывается, как оба типа классификации отражаются на функционировании УС в разных типах текста.

Фразеологические сравнительные конструкции с невыраженным признаком сравнения: возможности и ограничения на употребление

В докладе рассматриваются возможности и ограничения на употребление различных типов компаративных фразеологизмов в сравнительной конструкции с выраженным и не выраженным признаком; например: глаза яркие как звезды — глаза как звезды; нос длинный как у Буратино — нос как у Буратино; взрослые ведут себя как дети — взрослые как дети и т. п. Обосновывается тезис о том, что грамматическая трансформация согласовывается с особенностями референции субъекта и объекта сравнения, ведет к генеритивности выражения, обусловлена предельной эталонизацией объекта сравнения в языковом сознании.

В русской компаративной фразеологии наиболее распространена модель с компаративной связкой "как (словно,точно и т.д.)" (согласно словарям устойчивых сравнений В.М. Огольцева, В.М. Мокиенко, Л.А. Лебедевой, Т.Г. Никитиной и др, а также Национальному корпусу русского языка). Данная сравнительная конструкция состоит из трех частей - субъекта сравнения, объекта сравнения и признака сравнения (того, что является общим у субъекта и объекта сравнения и служит предметом сравнения между ними). Признак сравнения может быть опущен, но легко реконструируется по смыслу, он также может употребляться в контексте изолированно от основной единицы. Ср.: "Да какая тут любовь?! Насулил женщинам, да и дёру. Как кот мартовский,тьфу!" "- Виктор Силыч, на тебя жалоба от твоей половины: дома не ночуешь...Говорят, пять ночей шлялся неведомо где. - Словно мартовский кот,- вставил Твердохлёбов".
Пропуск признака сравнения существенно изменяет логико-семантическую и синтаксическую структуру компаративного фразеологизма, усиливает генеритивность высказывания, формирует новое грамматическое значение фразеологизма. Ср.: "Маша и Петя живут как кошка с собакой" - "Маша и Петя как кошка с собакой". 
Невыраженность признака сравнения (несмотря на возможную косвенную его экспликацию в контексте), а также возможное исключение компаративной связки может вести к абсолютизации сравнения и превращению его в метафору, т.е. идея подобия субъекта и объекта сравнения трансформируется в идею их тождества, и признак сравнения в конструкции метафоры становится явно избыточен. Ср.: "Они друг дружке как небо и земля". "Ничего похожего. Олег и он - это небо и земля". "А через три-четыре дня гром среди ясного неба - дали станции несколько квартир". 
Метафора, возникшая из фразеологического компаратива, может быть представлена в различных конструкциях (адвербиальной и др., таксономической предикации, резюмирующего высказывания и др.). Ср.: "В такой темноте дважды два свалиться в канаву". "Этим же убить человека - дважды два". "Ты собака на сене. Сама его выгнала, а теперь мешаешь ему построить новую семью". "Это не мужчина, а базарная баба". "Он и его сын - две капли воды". "Значит, я с цепи сорвался"."Ну вот, просто снег на голову". "Наконец-то! Гора с плеч". "Нашли в лесу пропавшего мальчика. Это был Вовка. Камень свалился с души". "Осень сорокового и весна сорок третьего! Две эпохи! Земля и небо!" 
Представляется, что возникновение сравнительных конструкций с невыраженным признаком сравнения обусловлено, с одной стороны, непрекращающимся процессом эталонизации, т.е. усилением у объекта сравнения смысла предельности чего-л., возведение его в ранг образца (благодаря его реальным свойствам или конвенциональным качествам), устойчивое, поддержанное в разных формах и проявлениях культуры, представление об том или ином объекте сравнения как о мере чего-л. С другой стороны, в развитии таких сравнительных конструкций с невыраженным признаком сравнения, а также конструкций с исключением компаративной связки, действуют собственно языковые механизмы. В докладе будут рассмотрены как возможности,так и ограничения на создание таких конструкций на базе компаративных фразеологизмов в русском языке и речи.

Устойчивые сравнения как средство объективации ценностей в системе фразеологии украинского языка: лингвокультурологический аспект

В нашей работе мы делаем попытку представить некоторые особенности менталитета украинского народа, отображенные в устойчивых сравнениях, исходя из определения лингвокультурологии как науки, возникшей на стыке лингвистики и культурологии и исследующей проявления культуры народа, которые проявились и закрепились в языке. Анализ устойчивых сравнений в контексте культуры привел к постановке ряда проблем в лингвистике, в частности: как культура участвует в образовании языковых концептов; к какой части значения устойчивого сравнения прикрепляются культурные смыслы.

Интересным для нас представляется анализ устойчивых сравнений с позиций взаимоотношений украинского языка и культуры. Эта проблема давно интересует ученых и лежит в основе нового направления в языкознании – лингвокультурологического. В. М. Мокиенко указывает, на то, что в пословицах, поговорках, сравнениях и других образных сочетаниях слов можно увидеть истоки национальной культуры или бытовых представлений, прочесть скрижали забытого прошлого [Мокиенко 2007, с. 4]. Как и К. И. Мизин, считаем, что устойчивое сравнение является основной операцией аксиологического познания, которое определяет его как функциональную основу формирования ценностных концептов и ценностных суждений. И именно взаимодействие в пределах устойчивых сравнений номинативной и квалификативной оценок на базовые ценности сосредотачивает в этих единицах лингвокультурную информацию конкретного народа [Мізін 2011, с. 385].
В. Виноградов называл сравнения устойчивыми фразеологическими конструкциями, в которых внутренняя условность является традиционной национальной характеристикой образа, его апробированной точностью, бытовым реализмом и экспрессивной значимостью [См.:Селіванова 2010, с. 573].
В нашей работе мы делаем попытку представить некоторые особенности менталитета украинского народа, отображенные в устойчивых сравнениях, исходя из определения лингвокультурологии как науки, возникшей на стыке лингвистики и культурологии и исследующей проявления культуры народа, которые проявились и закрепились в языке. Вместе с тем, вслед за В. А. Масловой, мы не акцентируем внимание на стыковом характере новой науки, ибо это не простое сложение возможностей двух контактирующих наук, а именно разработка нового научного направления, способного преодолеть ограниченное изучение фактов и тем самым обеспечить новое их видение и объяснение [Маслова 2008, с. 129].
Анализ устойчивых сравнений в контексте культуры привел к постановке ряда проблем в лингвистике, в частности: как культура участвует в образовании языковых концептов; к какой части значения устойчивого сравнения прикрепляются культурные смыслы.
Проведенное нами исследование позволяет сделать выводы о том, что в устойчивых сравнениях наблюдается активная объективация ценностных представлений о достатке (бедности), дружбе (вражде), любви (ненависти), опыте и знании, семье, счастье, труде, напр.: голий, як бубон – ‘дуже бідний’ [СФУМ, с. 155]; як чорт у суху грушу – ірон. ‘дуже сильно закохатися’ [СФУМ, с. 770]; як Тарас Бульба з Андрієм – ‘протистояти один проти одного’ [СФУМ, с. 48]; як одна душа – ‘жити дружно, в злагоді’ [СФУМ, с. 229]; як Божа бджола – ‘дуже напружено, посилено працювати’ [СФУМ, с. 26] и т. п.
Отметим, что в украинском языке довольно часто устойчивые сравнения несут оттенок иронии, даже сарказма, иногда они кажутся слишком грубыми, но в большинстве своем эти выражения отражают самые разнообразные проявления жизни, быта, поведения украинцев.
Такие языковые единицы несут в себе информацию, в которой содержатся и элементы ценностных установок, стереотипов, а также хранится национально-культурный опыт как аккумулируемый результат ценностной деятельности народа.
1. Маслова В. А. Современные направления в лингвистике: учеб. пособие для студ. высш. учеб. заведений / В. А. Маслова. – М.: Издательский центр «Академия», 2008. – 272 с.
2. Мізін К. І. Людина в дзеркалі компаративної фразеології : Монографія / К. І. Мізін. – Кременчук : ПП Щербатих О. В., 2011. – 448 с.
3. Мокиенко В. М. Образы русской речи: историко-этимологические очерки фразеологии / В. М. Мокиенко. – 2-е изд., испр. – М.: Флинта: Наука, 2007. – 464 с.
4. Селіванова О. О. Лінгвістична енциклопедія / О. О. Селіванова. – Полтава: Довкілля – К, 2010. – 843 с. 5. СФУМ – Словник фразеологізмів української мови / Уклад. : В. М. Білоноженко та ін. – К. : Наук. думка, 2003. – 1104 с.

Многозначность устойчивых сравнений с союзом «как» и категория имплицитности

Одной их характерных особенностей устойчивых сравнений в русской фразеологии, отмечаемой исследователями (В.М. Мокиенко), является тенденция к имплицитности. Проявляется это весьма разнообразно. Так, если классическое сравнение имеет следующую структуру: субъект сравнения (то, что сравнивается), объект сравнения (то, с чем сравнивается), признак сравнения (основание, по которому происходит сравнение), то устойчивые фразеологические сравнения обладают неполной, эллиптированной структурой – в них отсутствует субъект сравнения. т.е. они состоят только из объектной части, включающей в себя, в самом полном виде, признак сравнения, сравнительный союз и сам объект сравнения. Но и эти компоненты могут имплицироваться: как мокрая курица → мокрая курица (имплицирован сравнительный союз); белый как снег → как снег (имплицирован признак сравнения); трусливый как заяц → заяц, хитрый как лиса → лиса (имплицированы признак сравнения и сравнительный союз). Вообще, можно говорить, что сравнение имплицитно присутствует в бóльшей части фразеологических единиц, в основе которых лежит метафорическое переосмысление некоей исходной образной ситуации, т.к., если вспомнить классическое определение Аристотеля, метафора – это сокращенное сравнение. Остановимся более подробно на устойчивых сравнениях с союзом «как» с невыраженным, имплицитным, признаком сравнения. В ряде случаев при отсутствии признака сравнения не возникает никаких сложностей с пониманием значения, т.к. оставшаяся часть содержит наименование явления, являющегося типичным обладателем эллиптированного признака (ср. приведенные выше сравнительные обороты как заяц, как лиса, как снег). Но чаще с объектом сравнения ассоциируется сразу несколько признаков и тогда возможно неоднозначное понимание сравнительного оборота, что приводит к его полисемии. Так, выражение как с цепи сорвался не содержит эксплицитно выраженного признака, его прямое значение отсылает к ситуации, когда какое-то животное находилось на привязи и неожиданно порвало ее. В этой образной ситуации могут профилироваться разные признаки, которые становятся мотивирующими для разных значений рассматриваемого сравнительного оборота. В фокусе первого значения лежит быстрое движение животного, второго – его непредсказуемое поведение, третье значение основывается на нашем знании о том, что на цепь обычно сажают какое-либо опасное, злое животное. Таким образом, у сравнительного оборота как с цепи сорвался с невыраженным признаком сравнения возможно выделение следующих трех значений, каждое их которых основано на метафорическом переосмысление какого-то одного признака образной ситуации: 1. ‘очень быстро передвигаться, не воспринимая окружающее’: Над дорогой и придорожными полями одна за другой проходили патрульные вертушки с опознавательными знаками Сил обороны Эстонии (В. Левашов. Заговор патриота). 2. ‘начать вести себя неадекватно, перестав соблюдать принятые в социуме правила поведения, контролировать себя и совершая поступки, не свойственные человеку ранее и отрицательно оцениваемые говорящим’: Но Вовка как с цепи сорвался, стал, как мама выражалась, шалопаем, - все вечера где-то болтался, приходил ночью, хамил всем подряд и клянчил у мамы деньги, без конца повторяя, что должен «нагуляться». (Н. Катерли. Дневник сломанной куклы). 3. ‘неожиданно и беспричинно стать недоброжелательным и агрессивным, выражая это в своем поведении (поступках и словах)’: Он рвет и мечет <…> грозится обратиться в прокуратуру и предъявить необходимые доказательства вины Решетникова. Злой, как с цепи сорвался. (А. Савельев. Аркан для букмекера). Таким образом, в ряде случаях имплицитность признака сравнений во фразеологических устойчивых сравнительных оборотах имеет своим следствием их многозначность.

Фразеологические сравнения со значением «быстрый — медленный» в русском и чешском языках

В докладе будут описываться фразеологические единицы со значением «быстрый — медленный» на материале русского и чешского языков. Будут показаны типы сравнений, а также выявлены сходства и различия в данных фразеологических единицах и в русской и чешской фразеологической картине мира.

В докладе автор будет исследовать фразеологические сравнения в двух славянских языках — чешском как западнославянском и русском как восточнославянском. Материал, посвященный теме «быстрый – медленный», будет анализироваться с точки зрения эквивалентности фразеологических единиц, а также с точки зрения сходств и расхождений во фразеологической картине мира данных народов. В анализируемый материал войдут фразеологические единицы, являющиеся частью составляемого на кафедре славистики Университета им. Палацкого идеографического русско-чешско-польского словаря «Человек во фразеологическом образе мира».

Устойчивые сравнения с инокультурным компонентом во фразеосистеме русского языка

В статье рассмотрены особенности функционирования в русской разговорной речи компаративных фразеологических единиц (а) с компонентом-этнонимом, называющим представителя «чужой» культуры (например, черный как эфиоп); (б) с компонентом, объективирующим элемент «чужой» культуры (например, как по турецкому базару) и др. Доказано, что экстралингвистические факты русской истории, нередко находящие отражение во фразеологических единицах, существенным образом влияют и на когнитивный процесс стереотипизации на языковом уровне, и на формирование прагматического блока фразеологического значения.

Противопоставление «Своё / Чужое», являясь одной из базовых оппозиций национального сознания , базируется не на отрицании того, что отнюдь не свойственно русскому лингвокультурному сообществу, а на выявлении национально-специфического через сравнение с общекультурным, определении роли инокультурного в национальной культуре и на доказательстве взаимообогащения языков и культур в рамках мировой культуры.
Подтверждением высказанной мысли может служить активное функционирование в русской разговорной речи компаративных фразеологических единиц, в которых основанием сравнения служит какой-либо значимый элемент или представитель "чужой" культуры. Например, употребление сравнений с компонентом-этнонимом как (словно, точно) араб, как арап, как цыган, как негр, как эфиоп сопровождается репрезентацией не только колоративного когнитивного признака (со словами-сопроводителями чёрный, смуглый, загорелый), но и признака «грязный», что является результатом подобной оценки определённых народов с позиции носителя русской этнокультуры. 
При включении в оппозицию «Своё / Чужое» данные единицы приобретают негативную коннотацию, связанную с противоположными русской культуре аксиологическими принципами. Например, выражение сорить деньгами (швырять деньги, золото) как индийский набоб – ‘об излишне щедро, беззаботно, бездумно тратящем своё состояние человеке’ – по коннотативному фону является иронической, с оттенком осуждения. 
Закрепившись в языковом сознании народа, компаративные фразеологические единицы постепенно расширяют сферы употребления, что, как правило, влечёт за собой процесс актуализации в их значении новых сем, не входящих изначально в семантическую структуру. Так, сложившаяся в последнее время культурная ситуация, связанная с повышенным интересом русских к Турции как месту отдыха, повлияла на накопление представлений о популярном среди туристов месте – турецком базаре – и спроецировала их на иные бытовые ситуации, тем самым обусловив появление компаративного оборота как на турецком базаре (по турецкому базару).В большинстве случаев смысловая структура данной единицы содержит отрицательную модальность, источником формирования которой являются, на наш взгляд, эмоционально-чувственные переживания и впечатления субъекта, нашедшие отпечаток в его сознании после посещения турецкого базара.
Фундаментальным для межкультурной коммуникации является фактор культурной границы, наличие которой предполагает, что коммуниканты определяют себя и собеседника в терминах «свой» vs. «чужой» (независимо от качественной оценки). Во фразеологической системе русского языка существование такой границы фиксируется посредством единиц, передающих отношение к «чужим»: глаза как у китайца, мудрый как индийский гуру, гордый / надменный как поляк и под. В данном случае коммуникация ведётся в рамках «своей» культуры, на «своём» языке и коммуниканты принадлежат к одной культуре, но формально поведение, внешность, речь одного из участников коммуникативного акта, с точки зрения другого, соответствуют более «чужой» культуре, нежели «своей».

Об оценочной семантике компаративных моделей (на материале русских и английских паремий)

Целью данного исследования является сравнительно-сопоставительный анализ компаративных паремий с семантикой оценки в русском и английском языке. В работе изучаются виды оценки, объективируемые в паремиях.

Целью работы является изучение семантики компаративной оценки на примере паремий английского и русского языка. Источником изучаемого материала послужили современные словари, наиболее полно отражающие паремическую систему английского и русского. Это словарь под редакцией А.В. Кунина, словарь русских паремий под редакцией В. И. Зимина. В качестве методов исследования применяется синтаксический анализ, сравнительно-сопоставительный анализ, семантический анализ. Слово «оценка» употребляется для номинации ценностного отношения между субъектом и предметом. По А.В. Кунину «оценка – объективно-субъективное отношение человека к объекту, выраженное языковыми средствами эксплицитно или имплицитно» [Кунин 1970: 6]. Оценка объекта действительности всегда имеет компаративный характер. Многие авторы отмечают близость категорий оценки и компаративности [Телия 1981; Вольф 2002; Карасик 2013: 8]. Любой язык это весьма разнородный сплав своего и чужого, исконного и заимствованного, глубинно народного и «поверхностно» книжного [Мокиенко, 2007: 178]. Наиболее употребительной моделью в предложениях операционального предпочтения в английском языке является структура: better N1 than N2. В русском языке для объективации операциональных предпочтений задействуются модель: лучше N1 чем N2. В этой модели N1 – первый объект компаративной оценки; как объект большей ценности, он занимает доминирующее положение в шкале предпочтений. N2 – второй объект компаративной оценки, он обладает меньшей ценностью и является менее предпочтительным. Например: better the foot slip than the tongue (ERPD); better one-eyed than stone-blind (ERPD). Оценочные значения могут быть классифицированы по нескольким параметрам. Взаимодействие субъекта оценки с ее объектом лежит в основе классификации общеоценочных и частнооценочных значений [Арутюнова 1998: 75]. Общая оценка выражает понятия «хорошо» и «плохо». Частная оценка выражает значения, оценивающие объект с определенной точки зрения. В классификации частнооценочных значений Н.Д. Арутюновой выделяются три группы: сенсорные, сублимированные и рационалистические. Примером сенсорной оценки послужат единицы: Bacchus drowned more men than Neptune (WDP); лучше одноглазый, чем слепой (СТРПП). Сублимированная оценка выражается в паремических высказываниях: accidents will happen in the best regulated families (WDP); лучше быть в обиженных, чем в обидчиках (СППРН). Рационалистическая оценка отражена в паремиях: a sparrow in the hand is better than a vulture flying (WDP) (ср. русск.: лучше синица в руке, чем журавль в небе) (СППРН). Таким образом, оценка в перечисленных классификациях предстает как весьма разноплановое явление. Принадлежность того или иного высказывания к тому или иному классу определяется его содержательной стороной. 
1. Арутюнова, Н. Д. Язык и мир человека. – М.: Языки русск. культ., 1998. – 895 с. 
2. Вольф Е. М. Функциональная семантика оценки / Е. М. Вольф. – 2-е изд., доп. – М.: Эдиториал УРСС, 2002. – 280 с. 
3. Карасик В. И. Языковая матрица культуры. – М.: Гнозис, 2013. – 320 с. 4. Кунин А. В. Английская фразеология (теоретический курс) / А. В. Кунин. – М.: Высшая школа, 1970. – 342 с. 
5. Мокиенко В. М. В глубь поговорки: Рассказы о происхождении крылатых слов и образных выражений. – 3-е изд., перераб. – СПб.: «Авалон», «Азбука - классика», 2007. – 256 c. 
6. Телия В. Н. Типы языковых значений. Связное значение слова в языке; отв. ред. А. В. Уфимцева. – М.: Наука, 1981. – 269 с. 
 Источники материала и сокращения:
 1. СТРПП – Зимин В. И. Словарь тезаурус русских пословиц, поговорок и метких выражений. М.: АСТ-ПРЕСС КНИГА, 2012. – 736 с. 2. ERPD – Кунин А. В. Большой англо-русский фразеологический словарь. – 5-е изд., исправл. – М.: Живой язык, 1998. – 944 с.
 3. WDP – Apperson G.L. [et al.], The Wordsworth dictionary of proverbs. Apperson Wordsworth editions Ltd. Hertford-London, 2006. – 656 p.

К историко-этимологическому изучению русских устойчивых сравнений

Исходным пунктом исторического описания устойчивых сравнений служат в настоящем докладе материалы XVIII века. Источники этого периода представляют для диахронической фразеологии особый интерес, так как именно в это время складывается фразеологическая система, послужившая основой для фразеологии современного русского языка. Устойчивые сравнения представлены в этих источниках достаточно широко, собранный корпус составляет более 700 единиц. Своим происхождением компаративные фразеологизмы обязаны самым различным источникам. Большинство из них возникло в народно-разговорной речи, некоторые связаны с языком фольклора и диалектами, и лишь небольшая часть заимствована из церковнославянского и западноевропейских языков. Устойчивые выражения, возникшие в разговорной речи, связаны прежде всего с человеком и его окружением. В качестве сравнительных компонентов могут использоваться слова обозначающие: а) различные части тела (соматизмы): беречь как глаз, один как перст, как тело без души; б) физическое, психическое и моральное состояние человека: кричать как бешеный, бежать как сумасшедший; в) родственные связи: журлива что свекровь, как мачеха до пасынка добра и т.п. Значительная часть компаративных оборотов связана по своему происхождению с домашним бытом. Довольно часты сравнения с предметами домашнего обихода (дом как бездонная кадь, гладкий как стол, как скатерть) и продуктами питания (словно как хлеб без соли, надоесть как горькая редька, как блины печь). Самую большую группу среди устойчивых сравнений составляют, однако, компаративные единицы с компонентами-анимализмами. В основе таких оборотов лежат, как правило, наблюдения человека над жизнью и поведением животных. В докладе подробно анализируется признаковая база компонентов-анимализмов, а также компонентов, связанных с народными суевериями и религиозными представлениями, ремеслами, охотой и рыболовством и другими источниками.

Чему удивляется цыпленок? (О нескольких хорватских устойчивых сравнениях)

В первой части доклада анализируется несколько хорватских глагольных устойчивых сравнений с компонентами зоонимами, относящимися к домашней птице: pile ('цыпленок'), pura ('индейка') и гиперониму ptica ('птица'): čuditi se kao pile (pura, ptica) glisti, čuditi se kak picek glisti, čuditi se kao pura (pile) dreku, čuditi se kak picek dreku. Помимо названных компонентов в устойчивых сравнениях включен и зооним glista ('червь') и субстантивный вульгаризм drek ('кал, фекалии'). Общее значение данных оборотов – 'сильно удивляться', причем надо добавить, что они включаются в контекст, в котором речь идет о беспричинном удивлении. Данные обороты давно зафиксированы в кайкавских говорах северо-западной Хорватии, но сравнительно недавно их начали активно употреблять и шире. Обороты с компонентом glista стали весьма популярными, когда в сентябре 2012 года хорватский политик Радомир Чачич в свою речь включил два оборота: čuditi se kao pile glisti, čuditi se kо picek glisti. Образ в данных оборотах предполагает птицу или домашнюю птицу (цыпленка, индейку), которая не узнает объект перед собой. В первых оборотах птица смотрит на червя, в то время как во второй группе оборотов индейка и цыпленок удивляются увиденным фекалиям. Несмотря на разные предметы, которым удивляются птицы, самым главным в данных образах является факт, что они не узнают данные предметы. Все обороты содержат долю юмора, и, надо напомнить, что обороты с компонентом, относящимся к фекалиям, не воспринимаются как вульгарные. Во второй части работы даются, во-первых, еще некоторые хорватские глагольные фразеологизмы из семантического поля удивления, а во-вторых, рассматривается возможность перевода хорватских фразеологизмов на русский язык. В хорватских словарях фиксируются еще два устойчивых сравнения из семантического поля удивления čuditi se kao vlaška mlada, čuditi se kao Cigan (Cigo) bijelom kruhu. Удивление является основным элементом значения и в нескольких глагольных оборотах с несравнительной структурой. Во фразеологической единице čudom se čuditi в обоих компонентах наблюдается тот же корень, и таким образом еще ярче подчеркивается значение удивления. В следующих единицах включены соматизм и глагольный компонент, относящийся к взгляду, направленному куда-либо: izbečiti (iskolačiti, razrogačiti) oči , bijelo (blijedo) pogledati / gledati. Значит, здесь удивление соотносится с органом зрения, т.е. удивление выражается с помощью органа зрения. Соматизм содержан и в обороте: ostati / ostajati otvorenih usta (s otvorenim ustima); удивление основано на невозможности закрыть рот. Во фразеологизме pasti / padati na guzicu (tur, dupe, rit) i sl. употреблен соматизм, который не имеет прямого отношения к самому удивлению. В глубинной структуре указывается на ситуацию, когда человек не может удержаться на ногах, причем данное состояние вызвано сильным удивлением. В русских глагольных фразеологических эквивалентах тоже имеются соматизмы в качестве компонента. Глаз: широко раскрыть / раскрывать (открыть / открывать) глаза <на кого, на что>, сделать / делать большие (круглые) глаза, вытаращить (выпучить, вылупить) глаза на кого, на что Рот: открыть / открывать (раскрыть / раскрывать, разинуть / разевать) рот. Помимо данных оборотов хорватским фразеологизмам соответствуют и единицы, в которых употребляются компоненты со значением того, что вызывает удивление: диву даться / даваться.

Устойчивые сравнения можно рассматривать как примеры сравнительных конструкций. В полном виде сравнительная конструкция описывается формулой: Х - с - f - Y, где X – исходный компонент сравнения, объект или ситуация, Y – то, с чем производится сравнение, образец или образ сравнения, с – признак, по которому сравниваются X и Y, качественный или процессуальный, f – формальный показатель сравнения. Лестница была праздничная, как елка, неожиданная, как белый гриб. [Виктория Токарева. Зигзаг (1984)] [НКРЯ] Платье притягивается к утюгу, словно стальные стружки – к магниту. [А. Волков. Одеться с иголочки и без ниточки // «Знание -- сила», 2003 [НКРЯ] Поскольку X в структуре устойчивого сравнения является переменным компонентом, естественно описывать такие сравнения на основе выраженных компонентов: с, f, Y. Обычно показатель сравнения f выражен лексически (союзом: как, чем, словно, будто; предлогом: вроде, подобно; прилагательным: похожий на, подобный), но может быть выражен грамматически – суффиксом сравнительной степени прилагательных/наречий). В сравнениях показатель f сигнализирует о том, что Y использован в прямом значении, хотя бы и в воображаемой ситуации; напротив, в метафорах отсутствие f свидетельствует о переносном значении Y. 2. По цели сравнительные конструкции могут быть двух типов: сопоставительные или уподобительные. В конструкциях первого типа цель – установление отношений между сопоставляемыми объектами или ситуациями (Петя выше Саши; Петя такой же рыжий, как и Саша; чихнуть легче, чем не чихать). В конструкциях второго типа цель говорящего – охарактеризовать объект или ситуацию X с помощью некоторого образа сравнения Y (Петя стройный, как кипарис). Сопоставляемые X и Y сосуществуют в рамках общей ситуации, в то время как при уподоблении наличествует ситуация с X, но Y принадлежит другой, воображаемой, ситуации. Устойчивые сравнения обычно относятся к уподобительным и укореняются в речи благодаря ярким образам сравнения, которые выбираются как эталон высшей степени проявления признака. В устойчивых сравнениях X уподобляется эталонному образу Y*: быстрый как ветер, сладкий как мед; тем самым X характеризуется наивысшей степенью признака, воплощенного в эталоне. 3. По значению сравнения могут передавать отношения тождества / подобия X и Y или же их неравенства по признаку сравнения (или даже их несопоставимость: X сделан иначе, чем Y) . Обычно сравнительная степень прилагательного или наречия передает превосходство X над Y по степени обладания признаком сравнения. Для выражения полного превосходства над всеми сравниваемыми объектами множества используются грамматические формы суперлатива: выше всех, самый высокий, наивысший. Т.е. в конструкциях превосходной степени нормально может использоваться сравнительная степень прилагательного/наречия в сочетании с местоимением, обозначающим всеобщность (множество сопоставляемых объектов). В устойчивом сравнении вместо подобного местоимения используется эталонный образ Y*, в котором признак сравнения проявляется в наивысшей степени. Тем самым объект Х предполагается превосходящим эталон: быстрее ветра, дороже жизни, слаще меда. Подобные устойчивые формулы с компаративом оказываются, по сути, экспрессивным суперлативом. При этом обычный суперлатив основывается на сопоставлении, а экспрессивный, включающий эталонный образ, – на уподоблении. 4. Для анализа выбраны некоторые устойчивые сравнения со сравнительной степенью прилагательного /наречия: тише воды, ниже травы; проще пареной репы; краше в горб кладут; выше крыши; ниже плинтуса; дальше собственного/своего носа. Обычно они употребляются в предложении в функции предикатива либо обстоятельства образа действия. Интерес представляет семантическая структура этих сравнений, характер признака сравнения, выбор эталона сравнения и стоящая за этим прототипическая ситуация. В докладе предполагается остановиться подробнее на этих аспектах.

Система сравнений каждого языка представляет собой запас образов, которые по многолетнему опыту известны и привычны любому члену данного языкового коллектива. Уже сам отбор этих образов, осуществлявшийся на протяжении веков и закреплявшийся из поколения в поколение в языке, раскрывает многие стороны исторического развития народа, в них отражены его быт и культура, его дух и образ мышления. Поэтому в семантической структуре УС закодирована культурно значимая информация, извлечь которую возможно путем лингвокульторологического анализа данных единиц. Эта информация содержится прежде всего в образах (образах-эталонах), положенных в основу сравнения. Образная основа УС русского языка опирается на различные культурные коды, среди которых пищевой (или кулинарно-гастрономический) код занимает не последнее место. Пищевая модель весьма продуктивна в системе компаративных единиц: расти как на дрожжах, кислый как лимон, вода как парное молоко, будто (как) у кого каша во рту, речь без пословицы что каша без масла. В докладе будут рассмотрены УС с компонентами блин и мёд, например: блин блином, плоский (сплюснутый) как блин, вертеться как блин на сковородке, шляпа (фуражка, бескозырка) блином, врёт что блины печёт [: только шипит]; жёлтый как мёд, липкий как мёд, Как мёдом по губам [помазать], что не мёд и т.п. Как видно из приведённых примеров, под устойчивыми сравнениями мы понимаем весьма широкий и разнообразный в структурном плане материал: это фразеологизмы, обладающие сравнительной семантикой. Причём для анализа будет привлекаться не только литературный, но и широкий диалектный материал, представленный в «Большом словаре русских народных сравнений» (авторы В.М. Мокиенко, Т.Г. Никитина).

Образная характеристика «вышел зеленым ослом»  в романе Ф. М. Достоевского Бесы

М. Ю. Жукова (филологический факультет СПбГУ) Образная характеристика «вышел зеленым ослом» в романе Ф. М. Достоевского Бесы Известно, что Достоевский испытывал особую гордость за то, что, как он полагал, ему удалось «ввести совсем новое словечко в русскую речь», а именно глагол «стушеваться» [Достоевский ДП: 344-347]. Иногда ему даже приходилось разъяснять читателям смысл однажды употребленного слова, как это было, например, в случае с неясным, как оказалось для многих, словом «стрюцкие», изобретенным, по наблюдениям писателя, в среде петербургского простонародья [Достоевский ДП: 342-344]. Однако ряд образных сравнений и характеристик, принадлежащих перу Достоевского, на наш взгляд, до сих пор не получил толкования. К их числу относится сравнительный оборот «вышел зеленым ослом», встречающийся в романе Бесы. Рассматриваемая образная характеристика применена писателем по отношению к престарелому литературному генералу Семену Егоровичу Кармазинову (прототипом этого героя, как известно, был И. С. Тургенев), произнесшему на «литературном утре» свое прощальное «беллетристическое вдохновение» под «грациозным» названием Merci. Характеристика звучит в потоке речи Петра Степановича Верховенского, обращенной к губернаторше Юлии Михайловне фон Лембке: «Другое дело Кармазинов, тот вышел зеленым ослом [курсив мой. - М. Ж.] и протащил свою статью целый час, - вот уж этот, без сомнения, со мной в заговоре! Дай, дескать, уж и я нагажу, чтобы повредить Юлии Михайловне! - О, Кармазинов <…>! Я сгорела, сгорела со стыда за нашу публику! - Ну-с, я бы не сгорел, а его самого изжарил. Публика-то ведь права» [Достоевский ПСС 10: 381]. В известных нам изданиях романа этот речевой оборот остается без комментария, хотя современный читатель, казалось, вполне мог бы на него рассчитывать. Сам автор не счел нужным разъяснять данную характеристику, очевидно полагая, что ее смысл вполне понятен читателю из контекста. Однако уяснить смысл из контекста читатель мог только при наличии определенного фонового знания, а именно - знакомства с хрестоматийной басней И. И. Хемницера Зеленый осел [Хемницер: 97-98; 312]. В нашей предыдущей работе мы проанализировали другой случай скрытой авторской отсылки к указанному произведению знаменитого в свое время баснописца [Жукова – Като]. В отличие от романа Братья Карамазовы, в котором Достоевский также использует данный художественный прием, случай его применения в Бесах более прозрачен и прост. Кармазинов, точно так же, как и «зеленый» осел из басни Хемницера, с течением времени окончательно перестает интересовать «почтенную» публику, мода меняется, сенсация устаревает, слава проходит. Литература: Достоевский ПСС - Достоевский Ф.М. Полное собрание сочинений. В 30 т. (33-х кн.). - Л.: Наука, 1972-1990. Достоевский ДП - Достоевский Ф.М. Дневник писателя. В 2 т. / Коммент. А. Батюто, А. Березкина, В. Ветловской, Е. Кийко, Г. Степановой, В. Туниманова. – М.: Книжный Клуб 36.6, 2011. Т. 1. – 800 с.; Т. 2. – 752 с. Жукова – Като - Жукова М.Ю., Като Ю. Об одном образном сравнении в романе Ф. Достоевского Братья Карамазовы («зол …, как зеленый осел») // Studies in Language and Literature. Literature (University of Tsukuba, 2014). Vol. 65. P. 67-75. Хемницер - Хемницер И.И. Полное собрание стихотворений / Вступ. ст. Н.Л. Степанова, примеч. Л.Е. Бобровой и В.Э. Вацуро. - М.-Л.: Советский писатель (Библиотека поэта; Большая серия), 1963. 2-ое изд. – 384 с.

Чтоб воду в ступе не толочь: варьирование идиом с семантикой отсутствия результата

В фразеологии существуют два взаимосвязанных направления — исследования эквивалентности идиом и изучение их национально-культурной специфики. Эти исследования имеют значение для теории перевода и лексикографии. Вопрос эквивалентности фразеологизмов довольно сложен, поскольку даже идиомы, полностью совпадающие по компонентному составу и на первый взгляд полностью эквивалентные (например, рус. на седьмом небе [от счастья] [быть...], англ. [to be...] in the seventh heaven, нем. im siebten/siebenten Himmel [sein/sich fühlen...]), в разных языках могут приобретать различные оттенки значений и иметь неодинаковую сочетаемость (см. работы А.Н. Баранова и Д.О. Добровольского, А.Д. Козеренко, А.М. Мелерович и В.М. Мокиенко, Я. Корхонена.). Фразеологические эквиваленты или аналоги с почти полным совпадением образной составляющей и актуального значения известны как фразеологические интернационализмы (по А.Д. Райхштейну) или «общие фразеологические единицы» (по Э. Пиирайнен). В данном докладе рассматривается варьирование распространенных идиом с семантикой отсутствия результата в русском, английском, сербском и хорватском языках (рус. носить воду решетом, толочь воду в ступе, англ. to carry water in a sieve, серб. и хорв. Ići na reku s rešetom/sitom и пр.). Были взяты идиомы, близкие по внутренней форме (например, содержащие отсылку к мифологии Сизифов труд,Sisyphean labour, Sizifov posao) и не имеющие ярко выраженной национально- или регионально-культурной специфики (по этой причине автор не рассматривал идиомы типа ехать в Тулу со своим самоваром, to carry coals to Newcastle/Cardiff или baštovandžiji prodavati krastavce ‘продавать огурцы баштованджии [огороднику, владельцу бахчи]’).

Анализ контекстов, обнаруживаемых в Национальном корпусе русского языка (НКРЯ), Британском национальном корпусе (BNC), Корпусе современного американского варианта английского (COCA), Корпусе сербского языка математического факультета Белградского университета (Korpus savremenog srpskog jezika na Matematičkom fakultetu Univerziteta u Beogradu) и Сокровищнице хорватского языка (Riznica hrvatskog jezika) показывает, что, при различиях во внутренней форме и сочетаемости, данные идиомы обнаруживают определенное сходство в варьировании. Так, идиомы книжного происхождения (сизифов труд) регулярно допускают ввод определения. Варьирование идиом типа носить воду решетом выражено не так сильно, однако обнаруживается тенденция к материализации метафор, лежащих в их основе (ср.: Дураку только скажи, он решетом воду будет носить. [В. И. Белов. Бухтины вологодские завиральные; НКРЯ]; He returned to reading all the old books whose cracked spines and yellowing pages had sat gathering dust on the shelves in his study, filling his mind with their faded ink the way a desperate man pours water into a leaking sieve. [2002; FIC; HudsonRev; COCA]).

Помимо этого, исследуемые идиомы довольно регулярно употребляются в форме сравнений, ср.: с тобой говорить, все равно что воду решетом носить [П. И. Мельников-Печерский. В лесах; НКРЯ]; деньги необыкновенно быстро проскользали между его рук, уподобляясь воде, врешето наливаемой [В. В. Крестовский. Петербургские трущобы.; НКРЯ]. Особенно это характерно для попыток материализовать исходную метафору, ср.: англ. water into a leaking seave (см. выше). действительность, точно вода из решета, вытекает из понятия [Л. И. Шестов. На весах Иова; НКРЯ].

Еще одним выводом стала необходимость пересмотреть лексикографическое отображение некоторых из указанных идиом: в частности, английские идиомы to beat the air (ср. рус. сотрясать воздух) и to mill the wind, часто именуемые функциональными эквивалентами рус. переливать из пустого в порожнее, почти не употребляются в таком значении (если не считать одного контекста 1929 г.: The debaters well knew that their words beat empty air, that the real fate of this measure was being settled elsewhere [1929; MAG; Time; COHA]). По-видимому, при составлении новых словарей их можно опустить.

Некоторые эталоны в представлении концепта «удача/неудача» в русских пословицах

Пословицы опосредованно — с помощью целого ряда используемых стереотипов и эталонов — передают представление народа об окружающем мире, об отдельных его фрагментах. В данном исследовании рассматриваются являющиеся результатом сравнения паремии, представляющие концепт «удача/неудача» в различных его вербальных реализация. Делается попытка выявить особенности символического значения использованных в паремиях эталонов.

Активно разрабатываемое в современной науке лингвокультурологическое направление предоставляет исследователям большие возможности для наблюдения за вербализованными знаниями о мир.
 Пословицы как нельзя более подходят под определение единиц, отражающих процессы образной концептуализации мира человеком и выполняющих функцию языковых маркеров национально-культурного сознания. Среди пословиц мы находим и изречения, включающие сравнительные конструкции разного типа Жизнь как луна: то полная, то на ущербе; Счастливый – что калач в меду и т.д. 
 Анализ определенных фрагментов пословичной картины мира представляется важным для постижения как вненационального, обусловленного общечеловеческими ценностями и отношениями, так и сугубо национального. 
 В данном случае мы обратимся к пословичным выражениям, связанным с концептом «удача/ неудача», вербализованным в паремиях разными компонентами: удача, неудача, счастье, талан, несчастье (бессчастье), беда, рок и др. При этом мы учитываем и выражения, в которых формально сравнительный союз отсутствует, но все изречение является выводом из найденного между двумя явлениями в результате сравнения сходства или, наоборот, принципиального различия: Счастье – не лошадь: не везет по прямой дорожке; Талан не туман – не мимо идет; Счастье – вешнее вёдро; Наше счастье – дождь да ненастье. 
 Это позволит нам определить, с какими эталонными атрибутами окружающей жизни сравниваются такие важные абстрактные понятия, как удача и неудача, везение и невезение, счастье и бессчастье, каково символическое, осмысляемое особенным образом в ментальных представлениях русских значение таких эталонов, как дырявое решето (Наше счастье – решето дырявое), вода в бредне (Наше счастье – вода в бредне), вёдро и ненастье (Счастье с бессчастьем – вёдро с ненастьем) и т.д.

Выступление будет посвящено особенностям использования в речи наших современников сравнительных оборотов с компонентом глаза, глазки, очи и др. — как устойчивых сравнений (глаза как плошки, глаза как у барана и др.), так и индивидуально-авторских (глаза как у жабы; с глазами как промытые окна и др.).

Полученный в результате познания окружающего мира опыт во многом проявляется в языке через сопоставление уже познанного и нового, которое отливается в форме метафоры или сравнения. Примером этому служат многочисленные устойчивые обороты русского языка (красный как рак, кричать как оглашенный, сказал — как отрезал, руки как грабли и проч.), в которых проявляется один из универсальных способов отражения мира: сопоставление конкретного и абстрактного, частного и общего осуществляется всеми человеческими сообществами.
Блок выражений с соматическими компонентами занимает особое место среди устойчивых изречений, а глаза, в свою очередь, особенны в том смысле, что они как никакой другой орган способны передавать малейшие движения души, расположение и неприязнь по отношению к людям, акцентировать различные черты характера индивида.
Если реестр устойчивых сравнений все же ограничен сложившимися в культуре определенного народа и зафиксированными словарями ассоциациями и эталонами (глаза у кого-л. как тарелки. Часто шутл.-ирон. ‘О чьих-л. очень больших и круглых глазах’. Большой словарь русских народных сравнений. С. 674), то в индивидуальных осмыслениях наблюдаемых выражения, цвета, разреза, прищура глаз и т.д. проявляются и личные образные ассоциации (Веня, не пивший четыре дня, с глазами, как примороженные пельмени, неприметно налил себе воды. Захар Прилепин. Санькя), и традиции общего для многих восприятия явлений окружающего мира: например, ассоциация «глаза (взгляд) àвода» порождает такие семантические «нити», как ‘глубина’, ‘утонуть’ ‘опасность’, ‘безвозвратность’ и т.д.: с глазами, как лед, серыми и, как вода, глубокими (Ксения Букша).
Наблюдение за авторским словоупотреблением позволяет увидеть основные направления восприятия и осмысления «функций» глаз и весьма широкий реестр используемых эталонов.

Перевод сербских устойчивых сравнений на русский язык (на материале драматичеких произведений Бранислава Нушича)

Работа посвящена переводу сербских устойчивых сравнений (УС) на русский язык. На фразеологическом материале, отобранном из драматических произведений Бранислава Нушича, проанализированы способы адекватного перевода сербских УС русскими эквивалентами и аналогами. Внимание удeлено способам перевода трансформированных писателем известных УС в сторону расширения их значения или семантического сдвига, а также примерам перевода оригинальных сравнительных образований Б. Нушича. Рассмотрены также случаи неадекватного и ошибочного перевода на русский язык сербских УС, употребленных писателем.

Язык известного сербского писателя-сатирика и драматурга Бранислава Нушича весьма идиоматичен. Важную роль в формировании оригинального сатирического стиля писателя в его произведениях играют устойчивые сравнения. 
 В работе проанализированы примеры успешного перевода сербских устойчивых сравнений русскими эквивалентами, как например: као гром из ведра неба – как гром среди ясного неба; хладан као лед – холодный как лед и др. 
 В драматических произведениях Бранислава Нушича, которые послужили материалом настоящего исследования, встречаются устойчивые сравнения, не имеющие эквивалентов в русском языке. В работе отмечены случаи их удачных переводов русскими аналогами: жут као восак – желтый как шафран; здрав као тресак – здоров как бык и другие. 
 Отдельно рассмотрены наиболее интересные примеры переводов писательских фразеологических трансформаций. Материал показывает, что для достижения большего комического эффекта Б.Нушич в ряде случаев расширяет компонентный состав известных устойчивых сравнений (срце заигра као у зеца кад загледа у пушчану цев) или пользуется приемами повтора (пијан као свиња, пијан као свиња, пијан као две свиње). Интерес представили возможне варианты перевода национально-коннотированных (јести као јаре ђурђевско) и оригинальных писательских сравнений, типа помодрети као зрела смоква, бирати као крушке на пијаци. В работе также проанализированы случаи стилистически неадекватного и семантически ошибочного перевода сербских устойчивых сравнений на русский язык. 
 Отобранные устойчивые сравнения послужат материалом для составления сербско-русского фразеологического словаря по произведениям писателя.

Устойчивые сравнения, характеризующие умения человека, в русском и шведском языках

В докладе рассматриваются умения человека (плавать, бегать, стрелять и т. п.), номинируемые устойчивыми сравнениями, во фразеологических системах русского и шведского языков. Анализируются сходства и различия в составе единиц, основания и эталоны сравнений, частотность использования устойчивых сравнений в различных дискурсах двух языков, современные языковые тенденции.

В русском и шведском языках выделяется отдельная группа устойчивых сравнений (УС), характеризующих умения человека что-либо делать или отсутствие таковых. В русском языке, это, например, такие УС, как плавать как рыба (как утюг, как дельфин, как топор и др.), щелкать как орешки (семечки), делать что-л. как Бог, сидеть на лошади как собака на заборе и др. В шведском языке к данной группе относятся такие УС, как klättra som en apa, springa som en gasell, sväva lätt som en älva i dansen и др. В системе УС русского языка номинируются умения / неумения плавать, метко стрелять; умения легко решать сложные задачи, красиво петь, быстро бегать, хорошо прыгать, лазать; неумения красиво писа′ть, сидеть в седле. Шведские УС обозначают человека, не умеющего плавать, способного быстро бегать, взбираться вверх, хорошо танцевать, петь и играть на музыкальных инструментах. В качестве эталонов русских УС выступают зоонимы: рыба (рыбка), щука, акула, дельфин, нерпа, утка, лось, газель, обезьяна, газель, горный олень и др.; объекты неживой природы: камень; мифологемы: Бог, русалка, богиня Диана; хозяйственно-бытовые реалии: утюг, топор, пробка; наименования лиц: снайпер, профи, мальчик; прецедентные имена: Джеймс Бонд, Робин Гуд, лорд Байрон, Бубка и др. В качестве обобщающих эталонов выступают Бог (делать что-либо хорошо) и сапожник (делать что-либо плохо). В шведском языке при общем совпадении тематических групп эталонов УС с их русскими аналогами (зоонимы, хозяйственно-бытовые реалии, мифологемы) можно отметить определенные отличия. В частности, национальные особенности проявляются в некоторых шведских эталонах-мифологемах, например, en älva (эльвы, согласно шведской мифологии, существа женского пола, танцующие на лугах в тумане и в сумерках). Некоторые русские УС не зафиксированы в существующих словарях УС, но активно употребляются в газетных текстах и текстах художественной литературы. Следует отметить тенденцию к проникновению и активному употреблению общеязыковых русских УС в политическом и спортивном дискурсах. При этом расширяется компонентный состав УС: щелкать конфликтные ситуации (законопроекты) как орешки, щелкать прыжки как орешки. Можно отметить и семантический сдвиг в значении УС: щелкать соперниц как орешки, щелкать чемпионаты как орешки. В шведском языке большинство УС рассматриваемой группы активно используются в художественной литературе, публицистике и интернет-пространстве. Особое внимание обращают на себя единицы, имеющие в качестве эталона обобщающий эталон en gud (бог), служащий для обозначения хорошо поющего и хорошо играющего на музыкальных инструментах человека, а также хорошего водителя. В результате проведенного анализа можно отметить, что сходства между русскими и шведскими УС наблюдаются на уровне количественного состава, тематических групп УС и отдельных эталонов сравнения: en apa – обезьяна, en gasell – газель, en get – коза и др. Различия наблюдаются в первую очередь в номинативной плотности тематических групп эталонов сравнений, разных основаниях сравнения при наличии одного эталона, а также в различной образности УС двух языков. Например, русскому УС сидеть как собака на заборе, обозначающему плохого наездника, в шведском языке соответствует УС sitta som en smörklick på en het potatis (сидеть как кусочек масла на горячей картошке).

На основе сопоставительных данных в докладе рассматривается языковая образность русских и литовских устойчивых сравнений, содержащих в своей структуре наименования птиц. Автор выявляет мотивированность выбора данных образов в устойчивых выражениях, определяет как универсальные, так и национально-специфические структурные и семантические особенности.

Названия животных и птиц – один из самых древних пластов лексики во всех языках мира. Пытаясь охарактеризовать внешность, характер, поведение окружающих, человек обращался к сравнению с тем, что было ему ближе всего и хорошо известно – к образам животного мира. В связи с этим в последнее время ученые стали отмечать актуальность взаимодействия естествознания и гуманитарных наук, объясняя это тем, что анализ оценочной метафоры (лингвистического знания) основан на когнитивной этологии – науке о поведении человека и животных (психологического и биологического знания). Становясь компонентами устойчивых сравнений (УС), наименования представителей животного мира реализуют свое переносное значение, характеризуя человека как обладателя определенных (чаще – отрицательных, реже – положительных) свойств и качеств. Поскольку наблюдения над повадками животных, птиц, насекомых могут по-разному преломляться в сознании носителей каждого языка, то и названия одних и тех же реалий животного мира в разных языках нередко могут подразумевать различные качества, давать человеку в каждом языке свою эмоционально-оценочную характеристику. Как выяснилось в результате анализа, и в русском, и в литовском языках группа сравнений с обозначениями диких птиц превышает группу с обозначениями домашних. Круг наименований диких птиц, зафиксированных нами в обоих языках, довольно широк (в русском языке – 32, в литовском – 23), но с каждым из них насчитывается лишь по нескольку сравнений. Самыми распространенными в УС русского языка являются компоненты коршун, сорока и журавль, в литовском языке – сова /pelėda/, ворона /varna/, ястреб /vanagas/ и воробей /žvirblis/. В отличие от русского, в литовском языке совсем не участвуют в образовании сравнений такие названия диких птиц, как беркут, ворон, цапля, кулик, попугай, стервятник, страус, фазан. Набор названий диких птиц в сравнениях литовского языка дополняется только названием трясогузки /kielė/, которое не встречается в русских сравнениях. Тождественными в русских и литовских сравнениях являются наименования домашних птиц (7 наименований: курица – višta, петух – gaidys, гусь – žąsis, индюк – kalakutas, гусак – žąsinas, цыпленок – viščiukas, утка – antis), хотя они дают разное количество единиц (русский язык – 58, литовский – 86), не всегда совпадающих по значению. Вследствие ограниченного количества видов домашних птиц, группа УС с их наименованиями и в русском и в литовском языках является самой малочисленной. Самыми продуктивными компонентами в образовании УС оказались курица, петух, гусь. Как показал анализ, сравнения строятся не только на ассоциативных признаках, выделяющихся на основе человеческих наблюдений над внешним видом и поведением птиц; немаловажную роль в формировании УС играет и духовная культура народа: фольклор, религия, мифология и т.д. Нельзя сказать, что сравнения являются точным описанием тех или иных обычаев, традиций, средством передачи мифологических данных, поскольку цель УС другая – они являются художественным языковым средством. Но полагать, что устойчивые языковые выражения, существующие столетия, помогли сохранить исторические и культурные данные о разных реалиях, что они указывают на тесную связь языка с мировоззрением и миропониманием определенного народа, безусловно, можно.

Сравнительные конструкции во фразеологизмах, описывающих внешний облик человека (на материале русского, чешского и испанского языков)

Сравнения занимают важное место в познавательной деятельности человека. В статье описываются типы сравнительных конструкций во фразеологизмах русского, чешского и испанского языков. Анализ, произведенный на материале двух славянских и одного романского языка, позволяет выявить как общее ядро фразеологических сравнений, описывающих внешний облик человека, так и их национальную специфику. Исследование показывает, что фразеологические единицы русского и чешского языков ближе друг другу, а испанские фразеологизмы чаще отражают национальную специфичность испанской фразеологической картины мира.

Материал, представленный в докладе, является частью составляемого на кафедре славистики Университета им. Палацкого в Оломоуце идеографического фразеологического словаря "Внешний вид и свойства человека". Устойчивые сравнения представляют собой значительную часть входящих в словарь фразеологических единиц. Сопоставительный анализ устойчивых сравнений производится на материале трех европейских языков: русского, чешского и испанского. Предполагается выявление наиболее распространенных конструкций, их сходства и различия. Наиболее частой конструкцией в русском языке является сравнительная конструкция с союзом как (и его синонимами: будто, как будто, словно, точно, а также устаревшими ровно, что), однако присутствуют также конструкции с творительным сравнения (губы сердечком), с формами сравнительной степени прилагательных (лицо мрачнее тучи), с лексическими элементами похож, походить (похож на мокрую курицу) и др., напр., талия в рюмочку. В чешском языке подавляющее большинство устойчивых сравнений содержит союз jako (и его варианты jako by, jako že, jako když и др.): děvče jako květ, červený jako rak, bílý jako tvaroh. Наблюдаются также фразеологизмы со специфическими сравнительными союзами až, že by, div, jen, než, co: uši, že by tam mohl brambory sázet; kouká div si oči nevykouká и др. Несколько фразеологизмов имеет устаревшую конструкцию с предлогом в сравнительном значении: ani za mák pěkný. В испанском языке, кроме самого распространенного сравнения с союзом como (как), например: feo como un piojo, rojo como un cangrejo, negro como la noche, найдем и другие варианты, например, más _que_: más feo que Picio, más largo que un mayo, más bajo que una gua, или estar hecho _: estar hecho una oblea, estar hecho un esqueleto, estar hecho un toro и т.д. Сравнения являются формой отражения окружающего мира в сознании человека, зафиксированного в его языке. Сопоставительный анализ устойчивых сравнений дает богатый материал для выявления сходств и различий в отраженных в них сегментах фразеологической картины мира русских, чехов и испанцев. Так, существует общее ядро фразеологических единиц, обусловленное сходными условиями жизни данных народов, напр., сравнение красивой девушки с красным цветком или ягодой, напр.: рус. девушка как майская роза, чеш. devče jako květ, исп. estar como una flor/rosa. Однако можно найти и различия, особенно в испанской фразеологии, напр.: más galán que Mingo, estar jamón, más feo que Carracuca, tener las canas de don Diego de Osorio, ponerse como un camarón. Чаще всего речь идет о единицах, содержащих в себе реалии данной страны (имена собственные, наименования блюд, животных и растений и т. д.). Итак, анализ устойчивых сравнений, обозначающих внешний вид человека, показывает большую близость фразеологических картин мира русского и чешского народов и большее расхождение между русской и чешской картиной мира, с одной стороны, и испанской - с другой.

Сопоставительный анализ сравнений-зоосемизмов в шведском и русском языках

В нашем докладе мы сосредоточимся на сопоставлении шведских и русских сравнений-зоосемизмов. При их классифицировании мы опираемся на предложенную нами ранее классификацию фразеологизмов. Выделено 5 типов межъязыковых соотношений, определена их семантическая и образная специфика, обусловленная языковыми различиями.

В нашем докладе мы сосредоточимся на сопоставлении шведских и русских сравнений-зоосемизмов. При их классифицировании мы опираемся на предложенную нами ранее классификацию фразеологизмов. Выделено 5 типов межъязыковых соотношений, определена их семантическая и образная специфика, обусловленная языковыми различиями. 1) Полные эквиваленты, т.е. сравнения в двух языках, имеющие тождественную структуру, образную основу и переносное значение: швед. envis som en åsna - рус. упрямый как осёл; швед. fattig som en kyrkråtta – рус. бедный как церковная мышь; швед. fri som en fågel – рус. свободный как птица; швед. from som ett lamm – рус. кроткий как ягнёнок; швед. hal som en ål – рус. скользкий как угорь; швед. flitig som en myra – рус. трудолюбивый (прилежный) как муравей. 2) Частичные эквиваленты, т.е. сравнения, которые при тождестве семантики и внутренней формы отличаются друг от друга по одному из показателей: швед. Stark som en björn (букв. сильный как медведь) – ср. рус. Богатый силён что медведь (о силе богатства); Dum som en gås (букв. глупый как гусь) – ср. в рус. важный (надутый) как гусь. З) Относительные эквиваленты – это сравнения с частичным сходством образности при тождестве семантики: швед. glad som en lärka (букв. счастливый как жаворонок) – ср. рус. жить как птичка [небесная (Божия)], жить как птица небесная. Хотя образы этих сравнений и отличаются, они логически сопоставимы. 4) Фразеологические аналоги – это сравнительные обороты, имеющие разную образность, близкую или достаточно различную структуру, но общее значение и стилистическую тональность: швед. full som en alika (букв. пьяный как гагарка) – ср. рус. пьяный как зюзя (свинья); швед. arg som ett bi (букв. злой как пчела) – ср. рус. злой как чёрт. 5) Безэквивалентные сравнения, которые во многом и являются «собственно национальными»: швед. pigg som en mört (букв. бодрый как плотва) – ср. рус. бодрый как пионер; швед. klok som en uggla (букв. умный как сова). – ср. ирон. вумный как вутка ‘о глупом человеке’. При классификации сравнений учитывались лишь общие параметры межъязыковых соответствий. Естественно, по частотности и стилистической дифференцированности они не всегда обнаруживают параллелизм. В докладе на такие различия обращено особое внимание.

Устойчивые сравнения с компонентами-колоративами в текстах русских и белорусских заговоров

При очевидном гуманитарном интересе к заговорам этот фольклорный жанр остается недостаточно изученным, не уделяется внимания языковым особенностям, в частности, образным средствам, среди которых значительное место занимают сравнения, реализующие прагматическую функцию текста. В текстах русских и белорусских заговоров природные стихии представлены следующим образом воды: кровь красная, земля черная, вода цвета не имеет. Широко известна также формула с присутствием небесных светил: «...как красное солнце и светлой месяц, и белая зоря, и светлая луна, и частые звёзды, как поклоняютца к Ерусалиму Господню гробу, так бы приклонялись ко мне...». Чудесный характер происходящего усугубляется тем, что действие разворачивается в особом сакрализированном времени: это сразу и утро, и день, и ночь. Время и пространство спрессованы в одном магическом хронотопе (Топорков 2005, 250-251). В рукописной заговорной традиции формулы самоуподобления зверю встречаются главным образом в двух видах магических текстов: 1) в заговорах «на подход к властям»: «А исцы мои..., и ответчики, и вороги, и недруги – были бы они аки тма, и был бы у них... сера заеца переполох, и бегали бы от меня, имярек, аки серыя овъцы, а яз бы за ними гонялся, аки серой волк...» (Пигин 2002, 242); 2) в оберегах от врагов и супостатов: «А стань же мой лихой передо мною, рабом Божиим имяреком, лютым серым волком; как же тя овца сераго волка страшится и боится...» (Смилянская 2002, 125). Протагонист сравнивает себя чаще всего с волком, антогонисты же – с овцами и зайцами. В устойчивых сравнениях отражены цветовые особенности образа сравнения, но в подобных конструкциях заговорных текстов предмет сравнения приобретает и символические характеристики: бел.: «Як чорны мак пасеўны, так i ты, залатнiк, пяром угору ўзнiмiся, на сваё месца станавiся...» (Замовы, №779. Ад залатника, 230). Як гразь чорна, так штоб i ён счарнеў, i схляў, i счах» (Замовы, № 219. Ад вяхи, 91). Образ песка используется в заговорах анализируемой группы с традиционным основанием – большое количество песчинок: как …песок желтый не сосчитать, так и меня, рабы Божией (имя), никогда и ничем не взять (Степанова 2006, 435). При этом для сравнения важны не сами по себе цветовые характеристики, а невозможность их изменить. Сравнительные формулы с компонентами-цветообозначениями имеются в заговорах XVII−XVIII вв. и сохраняются в текстах XIX в., хотя их количественное соотношение и внутреннее наполнение несколько меняется с течением времени. Общая закономерность проявляется в том, что в XIX в. формулы разрастаются, детализируются, наполняются бытовыми подробностями. Все наименования цвета и света, проанализированные нами, употребляются чаще всего для описания внешности человека, затем для характеристики мира природы и ее обитателей, материальных предметов, созданных человеком и нематериального мира. Цвет в жизни общества был достаточно важной категорией, что доказывается наличием сравнительных оборотов, ядром которых являются названия цвета и света. В текстах русских и белорусских заговоров в сравнительные обороты входят обозначения всех основных цветов спектра, кроме фиолетового. 
 Литература: 1 ЗАМОВЫ / уклад. Г. А. Барташевiч. – Мiнск, 1992. – 599 с. 2 ПИГИН, А. В. Заговоры и молитвы из коллекции Корниловых / подг. текста и коммент. А. В. Пигина // Отречённое чтение в России XVII–XVIII веков. − М., 2002. − С. 241−249. 3 СМИЛЯНСКАЯ, Е. Б. Заговоры и гадания из судебно-следственных материалов XVIII в. / Е. Б. Смилянская // Отречённое чтение в России XVII–XVIII веков. М., 2002. − С. 99–172. 4 СТЕПАНОВА, Н. И. 5000 заговоров сибирской целительницы. – М.: РИПОЛ классик, 2006. – 864 с. 5 ТОПОРКОВ, А. Л. Заговоры в русской рукописной традиции XV–XIX вв.: История, символика, поэтика / А. Л. Топорков. – Москва: Индрик, 2005. – 480 с. 
 Принятые сокращения: Зам. – Замовы, 1992.

Лингвокультурные особенности русских и польских устойчивых сравнений, характеризующих трудовую деятельность

Статья посвящена выявлению лингвокультурных особенностей русских и польских устойчивых сравнений (УС), характеризующих одну из форм человеческой деятельности — трудовую деятельность. Опираясь на лексикографические данные, мы выделили группу УС, в которых в качестве объекта сравнения выступают наименования людей, мифологических и литературных персонажей. Анализ материала показал, что, помимо полностью совпадающих образов-эталонов в русском и польском языках, имеются и национально-специфические, мотивацию которых помогает установить знание особенностей культуры и истории России и Польши.

Согласно замечанию В.А. Масловой, «культура неотделима от сравнения, а сравнение от культуры, ибо сравнение в широком смысле – это проблема тождества и различия» [Маслова 2004, 144]. Путем сравнения человек постигает окружающую его действительность, выделяя в ней особенно значимые для него элементы. 
В исследовании предпринимается попытка описать устойчивые сравнения русского и польского языков, характеризующие различные аспекты трудовой деятельности, с целью выявления в них как универсальных признаков, так и национально-культурной специфики.
Источником языкового материала послужили словари устойчивых сравнений, фразеологические и толковые словари. Необходимо при этом отметить, что словарей устойчивых сравнений для польского языка до сих пор было издано крайне мало, собственно говоря лишь один словарь М. Банько (ср. словари русских устойчивых сравнений К.С. Горбачевича, Л.А. Лебедевой, В.М. Мокиенко, Т.Г. Никитиной, В.М. Огольцева и др.).
Анализируемый материал ограничивался устойчивыми сравнениями, характеризующими трудовую деятельность и содержащими в качестве объекта сравнения, образа-эталона, наименования людей, а также мифологических и литературных персонажей. Хотя данная группа не столь многочисленна, как, напр., группа устойчивых сравнений, в которых в качестве образа-эталона выступают наименования животных, она может послужить источником богатой лингвокультурной информации.
В устойчивых сравнениях образно запечатлен многовековой человеческий опыт. Это особенно заметно на примере сравнений с наименованиями объектов физической эксплуатации. К примеру, заключенные в Европе бывали гребцами на многовесельных военных судах, что нашло свое отражение в польск. pracować jak galernik, в то время как его рус. эквивалент работать как каторжник подобного представления уже не содержит.
Помимо общего, в собранном нами языковом материале имеется ряд устойчивых сравнений, которые встречаются только в русском языке, а в польском отсутствуют. Именно они отражают национальный колорит, создают уникальность и неповторимость русской и польской языковых картин мира. Одновременно с этим они выступают источником знаний о реалиях, напр., дореволюционной России (сидеть как барин), а также о произведениях русской литературы.
В предлагаемом исследовании описывается не только правая (эталонная) часть устойчивых сравнений, но также и левая (исходная) часть. Тот или иной объект сравнения может сочетаться, напр., с определенным кругом глаголов одной семантической группы (рус. работать, трудиться, вкалывать, пахать, польск. pracować, harować, orać, tyrać). Подчеркиваются некоторые особенности подобных значений. Обращается также внимание на то, что ряд наименований людей и мифологических персонажей встречается в составе не только устойчивых сравнений, связанных с трудовой деятельностью (ср. работать как дьявол и смеяться как дьявол). 

1. Маслова В.А. «Лингвокультурология». Москва: Издательский центр «Академия», 2004.

Представления об этикете, отразившиеся в русских пословицах: лингвокультурологический аспект

В выступлении предполагается анализ одного из фрагментов русской пословичной картины мира. Рассматриваются отразившиеся в паремийном материале представления о этикете и нарушениях принятых в обществе норм поведения.

Заявленная тема представляется актуальной в лингвокультурологическом аспекте, поскольку поведение людей в любом обществе регламентируется определенными негласными (а иногда и вполне «гласными») правилами, предписывающими ту или иную модель поведения. В частности, это относится к таким сферам, как отношения между гостем и хозяином, поведение за столом, ситуации дарения чего-либо и т.д.
Многие из подобных ситуаций отразились в русских пословицах. Так, например, неуместность критики в адрес человека, дарящего подарок, и самого подарка отмечена такими паремиями, как Дареному коню в зубы не смотрят; Дар не купля: не хаят, а хвалят и др.В пословицах о законах гостеприимства отразились национальные представления о хорошем, радушном хозяине: У нас на Руси прежде гостю поднеси; Гостю щей не жалей, а погуще лей; За пустой стол гостей не сажают; Не зови гостей, коли нет и костей и др.С другой стороны, сформулированы в паремике и «правила поведения» для гостя: В гостях — не дома: воля не своя; На незвана гостя не припасена и ложка; Милые гости, не надоели ли вам хозяева? От хлеба-соли не отказываются и др.В анализируемых блоках пословиц обнаруживаются различные логические построения (логемы), предписывающие те или иные модели поведения в соответствии с народным этикетом (Идёшь в гости, неси подарок в горсти; За столом головы не чеши) или же констатирующие наиболее частые отношения и жизненные ситуации (Кто опоздает, тот воду хлебает; В гостях воля хозяйская).
Одним из способов образования пословиц является осмысление наблюдаемых ситуаций реальной жизни, поэтому образную основу паремий могут образовывать и метафорические параллели с представителями животного мира, каковые мы наблюдаем например, в таком изречении, как Посади свинью за стол, она и ноги на стол, дающем отрицательную оценку недопустимому поступку или неприемлемому поведению кого-л., кто распоясался, требует существенно больше предложенного, посягает на не принадлежащее ему и проч.

В докладе представляются теоретические и практические проблемы составления словаря тезаурусного характера устойчивых сравнений субстандарта польского и русского языков.

В. Высочаньский Словарь социолектных сравнений. Концепция и основные положения 
Обращаясь к рассуждениям, касающимся сравнений, и к существующим словарям сравнений (на материале или с частичным использованием славянских языков), а также продолжая представленные в монографии Языковая картина мира в лексикализованных сравнениях. На материале избранных языков (W. Wysoczański, Językowy obraz świata w porównaniach zleksykalizowanych. Na materiale wybranych języków), Wrocław [2005] 2006) в теоретическом плане синтез знания о сравнении как познавательной категории, а также в практическом плане – подход тезаурусного характера к многоязычному материалу, в докладе представляются концепция и предпосылки будущего словаря сравнений, встречающихся в неофициальных вариантах языка, в особенности в субстандартных. Социолектный словарь устойчивых сравнений польского и русского языков будет отображать основную систему высших элементов мира с его многочисленными второстепенными сферами, расположенными в определённой иерархии.

Устойчивые сравнения как объект фразеологического лингвокраеведения (к концепции учебного словаря для иностранных студентов)

В статье представлена концепция топонимического фразеологического словаря как учебного лексикографического источника лингвокультурологического типа, включающего наряду с другими фразеологизмами материал устойчивых сравнений. Рассмотрены особенности словарной репрезентации культурного фона русских устойчивых сравнений, показаны возможности использования словарных материалов в практике преподавания русского языка как иностранного с целью формировании лингвокраеведческой компетенции иноязычных учащихся на материале русских устойчивых сравнений.

Лингвострановедческий потенциал фразеологических единиц (ФЕ) в последние десятилетия получает всестороннее отражение в работах фразеологов, лингвокультурологов, теоретиков и практиков преподавания русского языка как иностранного. Экспликация этнокультурного фона ФЕ становится целью академических лексикографических изданий и учебных фразеологических словарей, в том числе страноведческих. Предлагаемая нами концепция топонимического фразеологического словаря для студентов-филологов, изучающих русский язык как иностранный (РКИ), строится с учетом того, что основы страноведения изучены студентами на этапе довузовской подготовки и владеют определенным фразеологическими минимумом. Материал словаря обогатит их фразеологический запас и расширит культурологический кругозор за счет информации о российских регионах, с историей и культурой которых связано происхождение фразеологизмов, в том числе компаративных ФЕ, или устойчивых сравнений (УС). Огромным лингвокультурологическим потенциалом обладают и УС с топонимическим компонентом. Этот материал и отобран нами для фразеологического топонимического словаря, который можно отнести к лексикографическим источникам лингвокультурологического типа. Словарь может использоваться и как источник лингвокраеведческого материала. Расположенные в алфавитном порядке топонимических компонентов фразеологические единицы разработаны в историко-этимологическом аспекте, что позволяет отобрать для презентации в иноязычной аудитории лингвокультурологический материал, связанный с определенным регионом России (ср. рабочее название словаря: «От Азова до Ярославля»); энциклопедическая справка содержит разноплановую информацию о регионе, в том числе о его современном социокультурном состоянии. Топоним – заголовок макростатьи словаря (Азов, Алтай, Арзамас, Архангельск, Астрахань и т.п.) – объединит некомпаративные фразеологизмы, устойчивые сравнения и пословицы, что оправдано в лингвометодическом плане и с точки зрения оптимизации объема словаря за счет разработки общей энциклопедической справки для одной макростатьи и комплексного лингвокультурологического комментария для нескольких микростатей. Так, в устойчивых сравнениях с компонентом Волга, зафиксированных в разговорной речи и извлеченных из современных поэтических произведений, отражаются народные представления о таких параметрах, как глубина, протяженность и ширина этой реки, которые становятся эталоном соответствующих качеств: (голос, взгляд) глубокий как Волга; (ночь) глубока как Волга; (русская душа) широкая как Волга, (благополучная жизнь) широкая как Волга; (письма) длинные как Волга. Внутренняя форма таких образных сравнений прозрачна и не требует историко-этимологической справки, однако лингвокультурологический комментарий непременно должен содержать сведения о впечатляющих параметрах Волги (протяженность - 3530 км; глубина Волжских водохранилищ до 45 м, ширина до 40 км). Дополняюшие материал устойчивых сравнений пословицы, включенные в макростатью Волга, будут сопровождаться лингвокультурологическими комментариями, раскрывающими символику этой русской природной реалии, подчеркивающими ее персонификацию в фольклоре, отождествление с Родиной-матерью. Культурологически ценные пословицы покажут тяжелый труд волжских бурлаков и рыбаков. Комментарий к крылатому выражению За Волгой для нас земли нет напомнит о событиях Великой Отечественной войны, развернувшихся на берегах Волги. Таким образом, в сознании учащихся будет формироваться образный фразео-паремиологический компонент концепта «Волга» и фразео-паремиологический компонент лингвокраеведческой компетенции в тех случаях, когда обучение происходит в поволжском регионе.

Устойчивые сравнения в «Кратком малороссийском словаре» А. Павловского

В докладе рассматриваются устойчивые сравнения, зафиксированные в «Кратком малороссийском словаре» А. Павловского (СПб., 1818). Анализируется структура, значение, способы перевода на русский язык.

Объектом исследования послужили устойчивые сравнения, зафиксированные в «Кратком малороссийском словаре» А.Павловского [СПб, 1818]. 
Выбор исследования обусловлен тем, что «Краткий малороссийский словарь» А.Павловского является одним из первых словарей украинского языка, в котором зафиксирован фразеологический материал.Компаративные фразеологические единицы (КФЕ) – особая сфера устойчивых сравнений, которая постоянно привлекает к себе взгляды ученых (Л.А. Лебедева, В.М. Огольцев, К.С. Горбачевич, В.М. Мокиенко, Т.Г. Никитина, А.Г. Назарян, Е.П. Левченко и др.). «Устойчивые компаративные структуры, — пишет В.М. Огольцев, — представляют собой систему средств выражения, в которой с особой наглядностью проявляется так называемая внутренняя форма языка, богатство собственно языковых изобразительных ресурсов, а вместе с тем раскрывается самобытность национальной культуры, национальный склад образного мышления» [Огольцев, 1978, 7]. Устойчивые сравнения представляют интерес в связи с научным осмыслением вопросов языковой изменчивости, так как они являют собой пример открытой, динамической системы языковых единиц, постоянное развитие которой следует рассматривать как действительность ее бытия. Цель исследования – проанализировать устойчивые сравнения с точки зрения их структуры, значения, способа передачи на русский язык, а также выявить те, которые до сих пор функционируют в речи и фиксируются в современных словарях украинского языка. Всего в словаре А.Павловского 19 устойчивых сравнений. Почти все представляют собой компаративные предикативные фразеологические единицы: валяється як почка в салі, мнеть як гострець бабу, мутить як у селі москаль, прилип як п’яний до тину, товчеться як Савка по пеклу, убравсь як чорт на утреню, лигай як Мартин мило, роз’їхався як верша и др. Устойчивые сравнения в «Кратком малороссийском словаре» А.Павловского в основном представляют собой характеристики внешнего вида человека, его физических состояний и движений: убравсь як чорт на утреню, швидкий як черепаха, швидкий як ведмідь за перепелицями и др. Анализ переводных эквивалентов показал, что часть устойчивых сравнений не имеет переводных эквивалентов, напр. треба як п’ятого колеса до воза, хватається (торопится) як попівна замуж, сопе як з мішка. Только одному устойчивому сравнению валяється як почка в салі подобрано соответствующее русское «как сыр в масле», в остальных случаях А.Павловский приводит авторские переводные эквиваленты, но не всегда удачные. Так, напр., значение як в око вліпив А.Павловским передается как «отгадал», хотя можно было передать русским «не в бровь, а в глаз». Анализ структуры устойчивых сравнений, зафиксированных в «Кратком малороссийском словаре» А.Павловского выявил, что многие из них либо вышли из употребления и не фиксируются словарями уже со второй половины ХХ в, напр. хватається (торопится) як попівна замуж, розжалувавсь як Біг над раком и др., а некоторіе трансформировались. Так, напр., устойчивое сравнение швидкий як черепаха с эквивалентом «весьма неповоротлив» – является оксюмороном, т.к. в основе сравнения существительное черепаха, с представлением связан что-то очень медленное. В словаре фразелогизмов украинского языка имеет форму як (мов, неначе и др.) черепаха со словами ходити, іти и под. со значением «очень медленно, неуклюже» [СФУМ, 2003, 763].

 Литература: 1. 
А.П.Павловский Грамматика малороссийского наречия, или грамматическое показание существеннейших отличий, отдаливших малороссийское наречие от чистого российского языка, сопровождаемое разными по сему предмету замечаниями и сочинениями. СПб., 1818.
 2. Огольцев В.М. Устойчивые сравнения в системе русской фразеологии. Ленинград: Издательство Ленинградского университета, 1978.
3. СФУМ – Словник фразеологізмів української мови / Уклад.: В.М.Білоноженко та ін. - . Київ: Наукова думка. 2003.

Идеографическая классификация русских устойчивых сравнений (из опыта составления «Словаря ключевых концептов русских народных сравнений»)

Сравнение — не просто способ наименования окружающей действительности, но и весьма яркое средство ее оценки. Оно экспрессивно, наглядно, образно характеризует человека, явления природы, повседневные ситуации. В докладе излагаются основные принципы идеографической классификации устойчивых сравнений русского языка.

Общеизвестно, что одним из древнейших способов познания окружающего мира является сравнение, которое человек использует для передачи своих чувств, точного описания увиденного и услышанного, краткой характеристики того или иного предмета или лица. Сравнение - это краткий образный способ мышления. Сопоставление неизвестного с известным – один из древнейших и надежнейших способов наименования. Сравнение – не просто способ наименования окружающей действительности, но и весьма яркое средство ее оценки. Оно экспрессивно, наглядно, образно характеризует человека, явления природы, повседневные ситуации. Идеографическое описание лексики нашло свое отражение в словарях В.В.Морковкина, А.Г.Бабенко, О.С.Баранова. Во фразеографии, к сожалению, не так много трудов, где бы систематизация данного материала была последовательно внедрена. Задача создаваемого «Словаря ключевых концептов русских народных сравнений» – описать русскую языковую картину мира в зеркале народных сравнений. При составлении идеографической классификации русских устойчивых сравнений мы опирались на достижения, сделанные в этой обрасти как отечественными (классификация Т.В.Козловой), так и зарубежными исследователями (классификация Ф.Чермака). Предлагаемая классификация представляет собой пятиуровневую структуру фразеосемантических полей и групп, которые по принципу концентров размещаются внутри трех макрополей «Вселенная», «Человек» и «Человек и вселенная».

К проблеме отражения устойчивых сравнений в немецкой лексикографии

В докладе дается краткая характеристика кодификации устойчивых сравнений в немецких словарях, а также оценка только что вышедшего первого словаря немецких сравнений проф. Харри Вальтера. Анализируются устойчивые сравнения, выражающие главный признак этого класса фразеологии, а также варьируемость фразеологических сравнений.

1.Общей характеристикой классификации устойчивых сравнений (УС) в немецких фразеологических словарях можно назвать их разбросанность по различным статьям, разнобой в подаче сравнений, отсутствие маркировки этого класса фразеологии.
2. В словаре-лексиконе Л.Рёриха УС впервые выделяются как субкласс (правда, только в предисловии) и отмечаются некоторые характерные признаки устойчивых сравнений, например, склонность к варьированию, особенно по географическому признаку, игре слов и др.. По мнению автора, исследование УС в немецком языке находится на начальном этапе.
3. Выход первого в истории словаря устойчивых сравнений немецкого языка Х.Вальтера поднял это исследование на новый уровень, а создание второй, идеографической части словаря, которая сейчас в работе, позволит провести глубокое изучение УС и существенно дополнит исследования в других языках. В словаре не только кодифицированы наиболее употребительные УС немецкого языка, но и.даются многочисленные этимологические версии, в том числе и новые, а также параллели из других языков.4. Главным компонентом семантики УС является усиленная интенсивность признака. В докладе анализируется идеографическая группа "Hohes Grad" , а также некоторые другие группы, куда входят устойчивые сравнения, помимо этого - межъязыковая соотнесённость немецких и русских ФЕ в одинаковых и разных идеографических группах.
5. Географическая (региональная) вариантность рассматривается на примере УС с компонентом angeben, .куда входит более 50 устойчивых сравнений. Анализ таких групп даёт возможность определить основные модели и установить связи между идеографическими рубриками.
6. Этимологические версии разных словарей, приведённые в статье, позволят выявить специфику устойчивых сравнений по сравнению с ФЕ других классов, а также связи между самими классами.

О библеизмах-сравнениях украинского языка (в сопоставлении с русскими)

Автор в докладе дает определение понятию «устойчивые библеизмы-сравнения», приводит список рассматриваемых единиц, выбранных из общего фонда библеизмов украинского языка, сопровождая их параллельными устойчивыми библеизмами-сравнениями русского языка, предлагает условное разделение библеизмов-сравнений на группы, а также определяет перспективные задачи по изучению библеизмов сравнений украинского языка в сопоставлении с русскими эквивалентами.

Библейская фразеология – это совершенно особая группа в системе образных средств современных славянских языков, в частности современного русского литературного языка и современного украинского литературного языка. Л. М. Грановская определяет библейскую фразеологию как «первую по времени сугубо книжную фразеологию». [Словарь имен и крылатых выражений из Библии, 2009, с. 9] Она сосредоточивает в себе традиционную книжную и религиозную культуру, так как влияние христианства на изобразительное искусство, литературу, философскую мысль, мировоззрение европейских, и в частности – славянских, народов очевидно. 

Устойчивые библеизмы-сравнения представляют собой особый класс фразеологических оборотов и библейских фразеологизмов. Преобладающее количество устойчивых библеизмов-сравнений характеризуется экспрессивностью, эмоциональностью, яркой образностью, а так же стилистической окрашенностью. Библеизмы-сравнения принадлежат к лексико-фразеологическим средствам языка – как и обычные фразеологизмы, они «извлекаются из памяти как готовые языковые единицы, целостные по значению и устойчивые в составе и структуре» [Шанский, 1969, c. 90]. 
 
В данном исследовании нас интересуют параллельные конструкции библеизмов-сравнений в русском и украинском языках. Из общего числа (978 единиц) собранных нами украинских библеизмов выделяется чуть более двадцати таких единиц. 

Наличие параллельных конструкций устойчивых библеизмов-сравнений в русском и украинском языках обусловлено близостью языковой группы, а также одинаково существенным влиянием библейского текста на родственные языковые системы. Тем не менее, все собранные единицы можно разделить на три категории: 
1) параллельные сравнительные конструкции, присутствующие в русском и украинском языках (бідний, як Лазар – беден, как Лазарь; як морського піску – как песка морского; як вівци без пастуха – как овцы без пастыря и др.); 
2) сравнительные конструкции, присутствующие в одном из языков, но в другом представленные фразеологизмами без элемента сравнения, восходящими к тому же библейскому сюжету (обцілувати, як Юда – поцелуй Иуды; беден как Иов – Йов (Іов) праведний / многостраждальний / багатостраждальний; повертатися, як пес до своєї блювотини – возвращается пес на блевотину свою и др.); 
3) сравнительные конструкции, присутствующие только в одном из языков и отсутствующие в другом (відректися, як Петро від Христа; перевіяти, як зерно / розсіяти, мов полову / полетить, як полова; понимать, как сазан в Библии; как один [человек]; как Каин; как небо и земля / как небо от земли и др.). 

Очевидно, что такое разделение ставит перед исследователями несколько задач, среди которых можно выделить: 
1) необходимость более тщательного поиска устойчивых библеизмов-сравнений в фондах библейской фразеологии обоих языков; 
2) выяснение наиболее вероятных причин расхождения синтаксических конструкций библеизмов, восходящих к одному библейскому сюжету; 
3) поиск возможных объяснений наличия и отсутствия параллельных устойчивых библеизмов-сравнений в русском и украинском языках. 

1. Шанский Н. М. Фразеология современного русского языка / Н. М. Шанский. – М.: Высш. шк., 1969. – 231 с. 
2. Словарь имен и крылатых выражений из Библии : около 400 имен, более 300 выражений / Л. М. Грановская. – 2-е изд., испр. и доп.. – М. : ACT Астрель, 2009. – 383 с.

Сравнения и метафоры с библеизмами в романе М. Горького «Жизнь Клима Самгина»

Устойчивые сравнения и метафоры с библеизмами (такими, например, как вавилонская башня, бесплодная смоковница и т. д.) в романе М. Горького "Жизнь Клима Самгина" используют разные персонажи: Клим, Дронов, Иноков, о. Тихон и др.
 Употребление этих единиц помогает сформировать столь важные для Горького оппозиции, как дело - безделье, правда - ложь, народ - интеллигенция. 
 Указанные обороты служат и для создания образов персонажей, и для характеристики общественно-политической обстановки рубежа XIX-XX вв.
 С помощью таких сравнений и метафор в "Жизни Клима Самгина" передается, в частности, авторская оценка людей дела: Дронова, Тимофея Варавки.
 Обороты с библеизмами описываются в создаваемом сейчас "Идеологическом словаре" романа.

Использование устойчивых сравнений в русской афористике представляется весьма интересной проблемой исследования. Замечено, что устойчивые сравнения являются неотъемлемой частью афористики, начиная с древнейших времен развития русской литературы. Уже в древнерусских памятниках письменности, например в «Поучении чадам своим» Владимира Мономаха есть афоризмы, в которые включены устойчивые сравнения. Особенно ярко тенденция употребления устойчивых сравнений проявляется в афористике XIX в., в афористике Л. Н. Толстого, А. С. Пушкина, Ф. М. Достоевского, П. А. Вяземского и др.

Используя материалы составленного нами в соавторстве с проф. А.Г. Ломовым и проф. А.Н. Тихоновым «Словаря афоризмов русских писателей», мы проанализировали систему русских афоризмов XVIII - XIX вв. В нашем словаре представлены как прозаические, так и поэтические афоризмы. Последним свойственна определенная экспрессивность, что объясняется зачастую личным характером поэтического афоризма, выражающего чувства его автора. Однако и в прозаических, и в поэтических афоризмах широко представлена система средств художественной выразительности.
Важной функцией афористических текстов, наряду с многоплановой семантической наполняемостью, является экспрессивность, важнейшим компонентом экспрессивности, конечно, является эмотивность, понимаемая как совокупность средств, которые способны произвести эмоциональный эффект. Эмоциональный эффект создается благодаря использованию стилистически маркированных, оценочных, образных средств, в числе которых и устойчивые сравнения.
Устойчивое сравнение также является весьма распространенным явлением в афоризмах, начиная со времен древнерусской литературы. Сравнение в целом представляет собой образное выражение и строится на сопоставлении двух предметов, состояний, обладающих общим признаком сопоставления. Однако основание сопоставления может быть совершенно различным, субъективным, поэтому необычное сравнение делает афоризм еще более ярким, запоминающимся и, иногда, парадоксальным. Принято считать, что сравнение – это начальная стадия метафор, метонимий, параллелизмов и многих других тропов и стилистических фигур. 
Сравнение выполняет функции эмоциональности, образности и в некоторой степени наглядности. Душа с душой – как нож с ножом, И два колодца – взгляд со взглядом. Коль скажем: "Любим", – мы солжём, Коль скажем: "Нет", – жизнь станет адом. (К.Д. Бальмонт) * * * Стихи как женщины: нам с ними ли расстаться?.. (К.Н. Батюшков) * * * Женщина без ребенка – словно колос без зерна; велика ли цена такому добру – знаете сами. (И.Ф. Богданович) * * * Искусство без мысли, что человек без души, – труп. (В.Г. Белинский) * * * Но жизнь – проезжая дорога, Неладно, жутко на душе: Здесь всякой праздной голи много Остаться хочет в барыше… (А.А. Блок) * * * Присно, вчера и ныне По склону движемся мы. Смерть – это только равнины. Жизнь – холмы, холмы. (И.А. Бродский) * * * Война, как северно сиянье, Лишь удивляет чернь одну: Как светлой радости блистанье, Всяк мудрый любит тишину. (Г.Р. Державин) В рамках простых сравнений приведенных афоризмов есть и устойчивые сравнения, которые являются неотъемлемой частью фразеологической системы языка.

Сравнения — один из характерных стилистических приёмов поэтического текста. В творчестве Е. Бачурина они играют значительную роль и отличаются большим многообразием. В докладе будет дан анализ различных типов сравнений в поэзии Е. Бачурина. Они распределены на два общих типа (по степени устойчивости и по структурному признаку), а внутри каждого из них выделены более компактные группы.

Сравнения – один из характерных стилистических приёмов поэтического текста. В творчестве Е. Бачурина они играют значительную роль и отличаются большим многообразием. В докладе будет дан анализ различных типов сравнений в поэзии Е. Бачурина. Можно предложить два общих типа классификации сравнений, представленных у поэта: I. по степени устойчивости и образности; II. по структурному признаку. По степени устойчивости выделяется 5 групп сравнений: 1) Устойчивые безóбразные сравнения: как все, как всегда. 2) Устойчивые образные сравнения: на даче как в раю; носиться словно угорелый. 3) Устойчивые образные сравнения с семантическими и стилистическими сдвигами: биться как шальная птица. 4) Индивидуальные (resp. окказиональные) сравнения: горные склоны как ломти халвы; цвёл шиповник как грузин. 5) Сравнения, основанные на литературных аллюзиях: века летели как гуси...и гуси Рим не спасли; белеет как парус моя городская рубаха.. 6) Сравнения, образованные контаминацией: с сердцем тяжким как металл. По структурному признаку в поэзии Е. Бачурина представлены практически все типы сравнений: 1) сравнения с союзами как, будто, как будто, словно, чем: Чем скорей, тем ближе к цели. 2) компаративные обороты, выраженные сравнительной степенью прилагательных; она и так бледнее студня. 3) лексически выраженные сравнения: руки баб, похожие на кремни. 4) отрицательные сравнения: Не детектив, не урка, не Дон Жуан, не Панглос, он не похож на героя.

Устойчивые сравнения и фразеологизмы иной структуры и типа в книге А. И. Солженицына «Как нам обустроить Россию»

Изучение фразеологизмов приковывает внимание многих ученых всего мира. При исследовании фразеологизмов возникают принципиальные вопросы классификации и типологии. На конкретном примере фразеологизмов в книге А. И. Солженицына «Как нам обустроить Россию» можно увидеть всю их специфику. Особое внимание уделяется устойчивым сравнениям в системе фразеологии.

1) Огромное значение устойчивых сравнений в системе фразеологии. 2) Существует определенная специфика устойчивых сравнений по сравнению с фразеологизмами иной структуры и типа. 3) Разница в функционирования устойчивых сравнений и фразеологизмов иной структуры и типа существует, так как существуют разные мнения даже в том, что такое фразеологизм…

Языковая ситуация и стереотипы в условиях этнического конфликта (на примере Приштины)

Доклад посвящен анализу некоторых особенностей (в т. ч. языковых) взаимодействия албанского и сербского населения в столице Косово — Приштине — до войны 1998–1999 г. Источником послужили записи интервью с горожанами, бывшими и настоящими. Сбор полевого материала осуществлялся в два этапа: май–июнь и август–сентябрь 2014 г. Интервью с сербами, покинувшими Приштину в 1999 г., были записаны в г. Ниш (Сербия). Помимо описания ситуации в прошлом, я также проанализирую некоторые стереотипы (в основном, сербов в отношении албанцев), бытующие в среде сербских переселенцев из Косово.

Вооруженный конфликт в Косово (1998-1999 г.), а также последовавшее за этим вмешательство международных сил, которые, в конце концов, привели к провозглашению независимости Косово (2008 г.), вероятно, поставили финальную точку в процессе гомогенизации этнического состава региона. На протяжении всего ХХ в. количество сербов в Косово неуклонно снижалось (прежде всего, вследствие массового оттока сербов из края и высокого уровня рождаемости у албанцев), несмотря на попытки сначала королевского, а позже социалистического правительства Югославии изменить пропорциональное соотношение численности албанского и сербского населения. На сегодняшний день, согласно официальной статистике Республики Косово, албанцы составляют почти 93 % населения страны, в то время как доля сербов составляет всего 1,5%. 
Доклад посвящен анализу некоторых особенностей (в т.ч. языковых) взаимодействия албанского и сербского населения в столице Косово – Приштине – до войны 1998-1999 г. Будут проанализированы функции и дистрибуция бытовавших в тот период языков (прежде всего, сербского, албанского и турецкого) как на официальном уровне, так и в повседневном употреблении между жителями одного квартала. Отдельным сюжетом станет функциональный анализ «тайного» языка албанской студенческой молодежи в конце 1980-х – первой половине 1990-х гг. 
Важной социальной характеристикой, на которую обращают внимание и сербы, и албанцы, является противопоставление коренных жителей Приштины (алб. prishtinali, серб. приштевац) и переехавших в город сельских жителей вне зависимости от этнической принадлежности (уничижит. алб. malok, katunar, серб. дивљак), которые вносят в социальный ландшафт полиэтничного города привычные им нормы поведения, манеры и суждения. Интервью, записанные в ходе полевых выездов, демонстрируют, что в условиях столь этнически и лингвистически пестрой повседневности горожане Приштины, веками привыкшие жить бок о бок друг с другом – турецкими, албанскими, сербскими и еврейскими торговцами и ремесленниками – обладали намного большим порогом этнической, конфессиональной и культурной толерантности, чем более поздние переселенцы в города из руральных – по преимуществу гомогенных в этническом отношении – районов. 
Вторая часть доклада посвящена анализу нарративов, записанных среди косовских сербов, вынужденно переселившихся на территорию Сербии после перехода Косово под протекторат ООН в 1999 г. Важно отметить, что, по словам информантов, там, куда они переселялись (прежде всего, Ниш, Лесковац, а также Белград и др.), сербы из Косово не нашли ожидаемой поддержки местного населения. Повсеместно в Сербии они именовались местными не иначе как шиптары. Кроме того, находясь в статусе «переселенных лиц», косовским сербам отказывают в постоянной регистрации в тех городах, где они живут уже более 15 лет – как следствие этого, они не имеют права участвовать в выборах на муниципальном и областном уровне. Неудивительно, что такие условия способствовали изоляции и выработке чувства сплоченности беженцами из Косово. Об албанцах бывшие жители Приштины вспоминают зачастую с ностальгией, наделяя их такими качествами, как верность слову, честность, порядочность в торговых делах. 
Полевые материалы, фиксируемые в настоящее время среди албанского населения Косово (в частности, Приштины) и сербов-беженцев, демонстрируют возможность новых интерпретаций и поиска дополнительных причин произошедшего конфликта, не ограничиваясь лишь рамками «векового» этнического противостояния сербов и албанцев или экономической отсталостью края и неудовлетворенностью масс населения. По крайней мере, мы должны понимать, что среди горожан, усвоивших правила и нормы добрососедских отношений с представителями различных этнических и конфессиональных групп еще со времен османского владычества, порог толерантности и неприятия любых проявлений этнического национализма во время событий в Косово оказался гораздо выше, чем у подогреваемых политическими элитами радикально настроенных масс.

«Женские» места на Балканах в контексте ритуального и этноконфессионального взаимодействия: женский пляж г. Улциня в субкультуре городского сообщества

В докладе будут представлены полевые наблюдения автора в отношении женского пляжа г. Улцинь (Черногория), сделанные в ходе экспедиционной работы 2014 г. Помимо функционирования в качестве туристического объекта пляж является известным для представителей различных этноконфессиональных групп региона местом ритуального паломничества к серному источнику с целью излечения от бесплодия. Выраженная различными ритуальными сценариями, данная практика представляет собой явление, интегрирующее этнические, конфессиональные, профанные и сакральные элементы культуры.

Культовые места межэтнического и межконфессионального взаимодействия – широко представленное явление в культурах Балканского полуострова. В докладе речь пойдет о месте, находящемся в центре этноконфессиональных отношений в женской субкультуре городского сообщества – женском пляже г. Улцинь в Черногории (черног. «Ženska plaža», алб. «Plazhi i femrave»). 
Курортное местоположение пляжа на берегу Адриатического моря оправдывает его общедоступность: туристические форумы рекомендуют пляж женщинам, предпочитающим нудистский отдых вдали от мужчин. Смешанный состав городского населения, более 70% которого составляют албанцы, остальную часть – черногорцы, сербы, бошняки, славяне-мусульмане, цыгане и др., объясняется пограничным с Албанией географическим положением. В религиозном отношении подавляющее число жителей исповедует ислам, прочие – православие и католицизм при небольшом соотношении с иными конфессиональными группами. Именно в этом контексте главное достоинство пляжа – морская вода, насыщенная серным источником, бьющим на берегу, концентрирует вокруг себя особую субкультуру посетительниц – женщин, желающих забеременеть, поскольку считается, что вода из источника и сам пляж благотворно действуют на репродуктивное здоровье. В частности, целебный источник, помимо того, что является посещаемым местом в рамках мирового и внутрибалканского туризма, представляет собой популярную «лечебницу» среди горожанок различной этнической принадлежности и допустимое место для женского отдыха и ритуальных омовений в среде балканских мусульманок. Исцеление от бесплодия представлено различными ритуальными сценариями: голое тело следует омывать водой из источника специально расставленными для этого ковшами, уделяя особое внимание репродуктивным органам; приветствуется плавать в море и загорать на камнях нагишом. Основное ритуальное действие разворачивается вокруг камня, расположенного в бухте под скалой: к нему следует подплыть с определенной стороны, проплыть вокруг три раза, произнося молитву о желаемом, и оставить напоследок личную вещь.
 Таким образом, территория пляжа функционирует и как место туристического интереса, и как центр женского паломничества к целительным объектам, представляя собой в итоге явление, интегрирующее конфессиональные, профанные и сакральные элементы культуры.
 В докладе будет представлена первая попытка автора обобщить наблюдения, сделанные в ходе полевой работы 2014 г.

В докладе прозвучат результаты полевых исследований комплексной экспедиции в с. Мандрицу (Болгария). Мандрица была основана албанцами-православными, выходцами из Юго-Восточной Албании (область Корчи) в 1635 г. В годы расцвета села здесь насчитывалось до 250 домов, а население составляло около 3000 человек. До настоящего времени жители села сохраняют албанский говор и, в значительной степени, албанскую идентичность.

В июне 2014 г. состоялась международная экспедиция в село Мандрица (область Хасково, община Ивайловград), расположенное на юге Болгарии – в пограничной зоне трех стран: Болгарии, Греции и Турции. Данная поездка стала первым этапом исследовательского проекта болгарских и российских ученых по изучению албанцев Болгарии. В работе экспедиции приняли участие: А.А. Новик (МАЭ РАН), Д.С. Ермолин (МАЭ РАН), Р. Христова-Бейлери и Л. Бейлери (Софийский университет им. Климента Охридского). 
Мандрица была основана албанцами-православными, выходцами из Юго-Восточной Албании (область Корчи), согласно имеющимся данным, в 1635 г. В годы расцвета села здесь насчитывалось до 250 домов, а население составляло около 3000 человек. До настоящего времени жители села сохраняют албанский говор и, в значительной степени, албанскую идентичность. Свободно говорят по-албански представители старшего поколения. Люди 40-летнего возраста еще хорошо понимают и могут поддержать беседу на родном говоре. Младшие – лишь понимают, но уже не говорят по-албански. Мандрица традиционно жила за счет рукоделия своих женщин. В этой зоне юга Болгарии на протяжении длительного периода занимались разведением шелковичного червя (алб. диал. pipka, болг. буби) и производством шелка-сырца. Это занятие было столь успешным, что позволяло албанским семьям обеспечивать стабильный заработок и слыть в округе весьма зажиточными. О прежнем благополучии села свидетельствуют дома местных жителей, построенные в XIX – начале XX в. Как правило, все они двух- и трехэтажные. В таких домах один этаж прежде отводили специально для разведения шелковичного червя и изготовления и обработки шелка-сырца. Разведение шелкопряда и производство шелковых тканей тесным образом связано с изготовлением комплекса традиционной одежды албанцев Мандрицы. В женском комплексе костюма большое количество элементов изготавливали из шелка – это нарядная рубаха, пояс и проч. В мужском костюме также были представлены знаково важные элементы – рубаха и др., – которые шили из шелка. В последнем случае важно то, что использование шелковых элементов в мужском костюме у православных албанцев коррелирует с отсутствием запрета на ношение шелковой одежды мужчинами в христианстве – в отличие от мусульман, которым Коран (касательно мужчин) прямо запрещает носить одежду из шелка, предписывая ее исключительно для женского гардероба. В системе этногенетических легенд важное место отводится не только шелку и одежде из него, но и в целом костюму, что говорит о чрезвычайно важной роли, которую он играл в прошлом. Так, албанцы Мандрицы до сегодняшнего дня «вспоминают» о том, как возникло село Вифкукь, откуда пришли их предки. Комплекс женского традиционного костюма албанцев Мандрицы достаточно хорошо сохранился до наших дней – его можно увидеть не только в сундуках и шкафах старожилов, но и во время праздников, считающихся местными жителями албанскими. К таким традиционным праздникам относится день Богородицы, на который приезжают уроженцы села из ближайшей округи, а также из дальних регионов Болгарии и зарубежья и, самое главное, соотечественники из Греции. В Греции выходцами из Мандрицы было основано еще два села: Мандрес (другое название Кота) и Зангливер. Регулярные, проводимые в последние десятилетия практически ежегодно собрания уроженцев села (происходит это в последнюю субботу июня) становятся праздником уже не только религиозным, но, главное, акцией демонстрации албанской идентичности. Экспедицией 2014 г. было зафиксировано сохранение бытования элементов костюма с традиционными орнаментами: например, декоративный узор buollit sy (алб. диал. ʻглаз буйволаʼ). Изображение «глаз буйвола» на женском фартухе, скорее всего, должно было способствовать фертильности, способности к рождению многочисленного потомства, желательно мужского пола (здесь очевидна аналогия: пахота, щедрый урожай, пополнение запасов, увеличение приплода скота – увеличение числа детей, мужское потомство, способность рожать здоровых и крепких детей).

К вопросу о критериях классификации славянских сообществ Албании

Настоящий доклад основан на полевой работе в албанских городах (Корча, Тирана, Фиер, Эльбасан) в 2012–2014 гг. Рассматриваются критерии для классификации славянских сообществ Албании: географический, по отсутствию/наличию исторической памяти о времени заселения, по национальной/этнической принадлежности (по крайней мере на уровне дискурса) и по гомогенности/гетерогенности (в селах славянское население обычно носит гомогенный характер, а в городах гетерогенный, включая переселенцев из разных областей).

Настоящий доклад основан на полевой работе в албанских городах (Корча, Тирана, Фиер, Эльбасан) в 2012–2014 гг. Общеизвестно, что славянское население Албании имеет смешанный характер. Перечислим кратко основные из возможных критериев классификации славянских сообществ Албании: 1) географический, который сводится к инвентарному перечислению различных славянских групп, разделяющихся на две категории: находящиеся на периферии страны в приграничных регионах (Врака, Гора, Поле, Голоборда, сёла на побережье Охридского озера, Преспа, Вэрник), к которым примыкают Бобоштица и Дренова (пусть и не находящиеся в непосредственной близости к границе), и находящиеся во внутренней части страны (Боракай и сербы-мусульмане Фиера и соседних сел); 2) по наличию/отсутствию исторической памяти о переселении: большинство перечисленных групп будут противопоставлены относительно новым переселенцам в Боракае (1875 г. и далее) и Фиере (1924 г. и далее); 3) по национальной и этнической принадлежности (во всяком случае, на уровне дискурса): македонский дискурс в Преспе и Вэрнике, боснийский – в Боракае, сербский – в Фиере и его окрестностях и т.д.; 4) по гомогенности / гетерогенности. В диалектологии славянские идиомы Албании рассматриваются как стабильные территориально-языковые образования, которые можно рассматривать в рамках соответствующих диалектных комплексов и описывать как замкнутые системы, по возможности исключая или оговаривая иноязычное (албанское) влияние. Это проявление исторически оправданного интереса диалектологии прежде всего к сельским идиомам, в то время как разные виды городской речи оставляются для анализа социологам. Однако такой подход оставляет за границами анализа переселенцев из славянских сел в такие албанские города как Тирана, где славяне разного происхождения расселены в нескольких кварталах (нигде, впрочем, не являясь большинством); Корча, где среди албанского большинства живут прежде всего переселенцы из Преспы и Эгейской Македонии; Эльбасан и Дуррес, где существуют большие общины переселенцев из Голоборды (прежде всего из с. Требишт). Представителей разных групп славянского населения Албании можно встретить в большинстве албанских городов и регионов (кроме перечисленных, в Шкодре, Леже, Влёре, Саранде, Берате и др.), они поддерживают связи как с регионами своего происхождения, так и друг с другом (как внутри группы переселенцев, так и с переселенцами из других регионов) и с мигрантами из своих сел в других городах. Эта большая масса славян в городах образует скрытое меньшинство. Языковые и социальные процессы, происходящие внутри таких групп, представляют исключительный интерес в силу своей комплексности. В докладе будут рассмотрены примеры славянской речи из албанских городов, в которых видна как интерференция разных славянских диалектов, так и влияние со стороны албанского языка. В некоторых случаях такие тексты сложно однозначно атрибутировать одному из славянских диалектов. Следует также отметить языковые контакты между идиомами, которые до второй половины ХХ века находились в удаленных друг от друга районах: наиболее примечательным примером являются славянско-чамские контакты (Боракай, Рет-Либофш).

В докладе рассматриваются особенности генезиса и функционирования албанского идиома, бытующего в полилингвальном микрорегионе Горана, который представляет собой периферийную часть сербохорватскоязычной племенной области Мрко(e)вичи (алб. Mërkot) в Черногории. Для жителей региона характерно устойчивое славяно-албанское двуязычие, подразумевающее одинаково высокую компетенцию в обоих родных языках. Приводятся образцы диалектной речи, записанные в ходе экспедиционной работы в селе Мала Горана в 2013–2014 гг.

Полилингвальный микрорегион Горана, о котором пойдет речь в докладе [1], расположен на периферии сербохорватскоязычной племенной области Мрко(e)вичи (алб. Mërkot) в Черногорском Приморье, к юго-востоку от города Бар (алб. Tivar). Область соседствует с албаноязычными районами Краина / Края (алб. Krajë), Шестани / Шестан (алб. Shestan) и Ана‑э‑Малит (алб. Ana e Malit). Подавляющее большинство причисляющих себя к мрковичам – мусульмане.
Интенсивному межъязыковому и культурному взаимодействию в регионе способствует близкое соседство албанцев и славян и непрерывающаяся традиция смешанных браков, упоминаемая еще исследователями прошлого века [Јовичевић 1922]. В ходе экспедиционной работы 2012-2014 гг. мы выяснили, что в северо-восточной части области Мрковичи (села Луне, Дабезичи, Добра Вода) смешанные браки не способствуют распространению албанского языка: как правило, двуязычны только невестки-албанки. В этих селах наиболее сохранен архаичный мрков(ич)ский говор (монографически описан Л. Вуйовичем в первой половине XX в. [Вуjович 2012]). В юго-западной части региона (села Мала Горана и Веля Горана), напротив, распространено двуязычие. Таким образом, на примере феномена Гораны мы можем наблюдать «редкое для современных Балкан симбиотическое полилингвальное сообщество» [Соболев 2015].
Албанский идиом Гораны можно охарактеризовать как «язык бабушек и матерей». Дети выучивают его от старших женщин в семье, уроженок албанских сел Черногорского Приморья и Краины либо сел приграничных районов Албании и, соответственно, носителей того локального албанского говора, который бытует в их родном селе (вернее, в районе, где это село находится). Говоры районов Ана-э-Малит, Задрима, Брегу-и-Дринит, Брегу-и-Бунэс, городов Улцинь (алб. Ulqin) и Шкодра (алб. Shkodër, србхрв. Скадар) составляют относительно компактную южную группу северо-западных гегских говоров албанского языка, демонстрирующую, тем не менее, диалектную микродифференциацию – напр., в отношении такого важного фонетического признака, как назальность гласных. Говору Улциня не свойственно противопоставление по назальности; в других албанских говорах Черногории она выражена слабее, чем в говорах на территории Албании [Ahmetaj 2006: 63-64].
Предпринятый нами анализ речи женщин-билингвов из албанских сел, длительное время проживающих в Горане, и мужчин-билингвов, родившихся и живущих в Горане, позволяет реконструировать источник(и) и структуру албанского идиома Гораны и охарактеризовать его как гомогенный или гетерогенный (говор или говоры). В частности, в докладе рассматриваются следующие явления в албанской речи жителей Гораны: реализация назальных гласных и лабиализованного a (nøna / nãna ‘мать’), согласных dh / ll (lli < dhi ‘коза’, modha < molla ‘яблоко’), согласных r / rr (dhãnerr < dhëndër ‘жених, зять’), групп согласных mb, nd (me:sa < mbesa ‘внучка, племянница’); формы глаголов ‘быть’ (3SG isht / ãsht / ësht; 1PL jena / jemi, kena / kemi) и ‘иметь’ (1PL kena / kemi), образование перфекта (kam ken / jam ken), употребление конъюнктива и гегского «инфинитива» (të vi:j / me a:rdh < vij ‘прихожу’); диалектизмы в лексике родства (gjysha / nana madhe ‘бабка по отцу’, gjysha / nãndaja ‘бабка по матери’).

Вуjовић, Л. 2012. Мрковићки дијалекат (с кратким освртом на сусjедне говоре). Докторска дисертациjа са додатком. Подгорица.
Јовићевић, А. 1922. Црногорско приморје и Крајина // Српски етнографски зборник. Књ. 11. Уред. Ј. Цвијић. Београд. С. 1-171.
Соболев, А.Н. 2015. Мрковичи (и Горана): языки и диалекты черногорского Приморья в контексте новейших балканистических исследований // Akten der 5. Deutsch-Albanischen Kulturwissenschaftlichen Tagung. (Pogradec, Albanien. 6.-7. Juni 2014.)/ hrsg. von Bardhyl Demiraj. München, 2015. ‒ В печати.
Ahmetaj, M. 2006. E folmja e Anës së Malit. Prishtinë, 2006.

Исследование выполнено на средства гранта Российского научного фонда (проект «От сепарации до симбиоза: языки и культуры Юго-Восточной Европы в контакте», № 14-18-01405).

Языковая ситуация в двуязычных селах македонской Преспы (Арвати, Асамати, Крани)

Особенность языковой ситуации в некоторых селах македонской части Преспы (Арвати, Асамати, Крани) заключается в том, что македонско-албанское двуязычие, в принципе распространенное на протяжении македонско-албанского пограничья, здесь не имеет конфессиональной ограниченности. Кроме того, языковая ситуация в этих селах характеризуется комбинацией билингвизма и диглоссии. В докладе рассматриваются гендерные, возрастные и этнические измерения этой проблемы.

Языковая ситуация в Республике Македонии определяется взаимодействием государственного языка – македонского (родной для 66% населения) и языков меньшинств – албанского (25% - служебный для ряда регионов), турецкого (3,5 %) и др. (среди которых отметим цыганский и арумынский), и может быть охарактеризована как экзоглоссная (македонский, албанский, цыганский и арумынский представляют разные группы индоевропейской языковой семьи, турецкий относится к алтайским языкам) и несбалансированная (абсолютное большинство македонцев одноязычны, в то время как большинство представителей других этнических групп дву- или полиязычны). Одно- и полиязычность зависят также от конфессиональной принадлежности: македонцы-мусульмане (торбеши) в ряде случаев владеют албанским и/или турецким, что нехарактерно для православных македонцев. Преспа – трансграничный регион, разделенный между Албанией, Грецией и Македонией. В двух экспедициях 2014 года, проведенных в селах македонской части Преспы: Арвати (137 жителей, среди которых 51 македонец и 85 албанцев – здесь и далее статистика по селам по Jовановски 2005), Асамати (164 жителя, среди которых 84 македонца, 44 албанца, 36 турок), Крани (416 жителей, среди которых 103 македонца, 305 албанцев), была зафиксирована нестандартная языковая ситуация. Хотя македонцы в этих селах православные (в данном случае нас интересует их декларируемая идентичность), для мужчин всех поколений характерно македонско-албанское двуязычие. Язык, по словам информантов, выучивается в раннем детстве и используется в течение всей жизни для бытового общения с албанцами. В то же время женщины-македонки албанским языком обычно не владеют (большинство браков экзогамные). Языковая ситуация характеризуется комбинацией билингвизма и диглоссии, которые неравномерно распределяются по поколениям: старшее поколение албанцев владеет местным албанским диалектом и местным македонским диалектом, старшее поколение македонцев, кроме того, знает литературный македонский. Среднее и младшее поколение албанцев и македонцев владеет как местными диалектными формами, так и литературными стандартами, которые выучиваются в школе. О том, в какой мере эти языковые формы действительно соответствуют указанным идиомам, а в какой являются наборами языковых маркеров, при помощи которых говорящие сознательно дифференцируют тот или иной регистр, мы подробнее расскажем в докладе. Не исключено, что подобная языковая ситуация характерна и для других населенных пунктов македонско-албанского пограничья, но это требует отдельного исследования. 

Јовановски В. Населбите во Преспа (местоположба, историјски развој и минато). Скопје, 2005. Curtis M. M. Slavic-Albanian Language Contact, Convergence, and Coexistence (рукопись). 2012.

В докладе анализируется предметный код традиционной свадьбы у славяноязычного сообщества католического вероисповедания — так называемых карашевцев, проживающих на территории Республики Румыния, в исторически мультинациональной и мультикультурной области Банат. Лексика по теме «свадьба» рассматривается как в контексте интенсивных языковых контактов, так и в контексте определенной изолированности карашевцев от южнославянского языкового континуума.

Совместное проживание сербов и румын на территории исторической области Банат, поделенной ныне между Румынией и Сербией, длится уже три века. Одной из интереснейших этнических групп этого региона являются карашевцы (с.-х. Крашовани, рум. Carașoveni) – славяноязычные католики, компактно проживающие на территории современной Республики Румыния. Атрибуция идиома, на котором говорят в данном сообществе, достаточно долго являлась предметом научных споров. Современный исследователь карашевцев, лингвист М. Радан, опираясь также на данные, собранные Л. Милетичем, Э. Петровичем и П. Ивичем, утверждает, что говор карашевцев можно назвать архаичным сербским говором, совмещающим в себе черты косовско-ресавской и тимокско-лужицкой групп диалектов. 
Для описания современного состояния идиома карашевцев мы выбрали одну из его лексических подсистем, а именно лексику по теме «свадебная обрядность». Рассматривая эту подсистему, мы можем сделать выводы о современном состоянии языка благодаря особой проницаемости лексики для заимствований и влияний. Связь предметного кода свадьбы с традиционной духовной и материальной культурой сообщества позволяет рассуждать и о некоторых диахронических процессах, происходивших в языке на протяжении последнего столетия. Предметный код свадьбы, связывая познаваемый объект с языковым знаком, позволяет представить свадебный обряд в виде текста, содержащего систему кодов, которые имеют свою структуру и семантику. 
В докладе приводятся термины, обозначающие предметы и инструменты, используемые во время празднования и при подготовке к нему; анализируется происхождение данных лексем, условно поделенных на следующие группы: 
 I. Предметы одежды, аксессуары, дары (напр., marama - «шелковый платок» > рум. marama, балканский турцизм); 
II. Блюда и напитки на свадебном столе, продукты, используемые при подготовке трапезы, посуда (напр., kotal «казан», ср. серб. cotao); 
III. Обрядовая лексика (напр., ćutura «литровый сосуд для ракии» > рум. ciutură «колодезное ведро»); 
 IV. Транспорт (koćija «двухместная повозка», ср. рум. code, cociș, нем. Kutsche и т.д., возм., от венг. топонима Kocs, жители которого стали использовать такие повозки в 15-16 в.);
V. Музыкальные инструменты (akordeon «аккордеон» ср. серб., хорв. harmonika, болг. акордеон, рум. acordeon, нем. Akkordeon). 
 Лексика, относящаяся к семантическому полю «свадьба» и используемая в идиоме карашевцев - это: «общеевропейские» слова; балканские турцизмы; румынские заимствования; слова, находящие свое соответствие в некоторой (-ых) южнославянской (-их) форме (-ах) речи; а также непосредственно карашевские лексемы. На наш взгляд, анализируя эти группы слов, можно прояснить многое в истории и языке карашевцев, а в дальнейшем - ответить на более широкий круг вопросов, связанных с балканославянской диалектологией и языковыми контактами славянского и романского населения Балканского полуострова.

Доклад посвящен введению в научный обиход нового полевого материала, полученного в рамках экспедиций Малого диалектологического атласа балканских языков (МДАБЯ). В сообщении рассмотрены ответы на вопрос №8.035 Лексического вопросника — «Мелисса Melissa officinalis», проведен их этимологический и мотивационный анализ, предложен вариант картографирования.

Прародиной многолетнего травянистого эфиромасличного пряноароматического растения мелисса лекарственная (Melissa officinalis) считается весь регион Средиземноморья, включая северную Африку, Переднюю Азию, а также побережье Черного моря. На Балканах, в частности, мелисса широко распространена в диком виде. Мелисса является ценным медоносом, из которого пчелы вырабатывают один из лучших сортов мёда. Но мелисса в Европе выступает не только неотъемлемым древним объектом пчеловодства, но и его атрибутом. Это сильный универсальный естественный аттрактант для пчел, поэтому для привлечения и поимки роя этой душистой травой натирали улей или ловушку. Ср. в этой связи народные названия мелиссы, связанные с понятиями ‘мята’, ‘пчела’, ‘мед’, ‘пчелиная матка’, ‘рой’, ‘трава’: рус. пчелиная мята, пчёльник, медовка, маточник, роевник, укр. маточник, роївник, чешск. meduňka, словацк. medovka, англ. bee balm, голланд. bijenkruid (bijen ‘пчелы’ + kruid ‘трава’), франц. piment des abielles, венг. mézfű (méz ‘мед’ + fű ‘трава’) и др. В Вопроснике «Лексической программы» Малого диалектологического атласа балканских языков (МДАБЯ) в разделе «Трудовая деятельность. Пчеловодство» имеется отдельный вопрос №8.035 о наименовании данного растения. В результате многолетней экспедиционной работы группы исследователей и опроса по всем 12-ти пунктам программы, представляющим наиболее репрезентативные диалекты балканских языков к югу от Дуная, был получен следующий материал: Оток (Хорватия, Далмация, р-н Синь; хорв. новоштокавский младший икавский говор) – metvica, pčelinska l’ubica; Завала (Черногория, р-н Подгорица, племя пипери; серб. зетско-ловченский говор) – čelin’a trava; Каменица (Восточная Сербия, р-н Княжевац; серб. тимокский говор) – matočina; Пештани (Македония, р-н Охрид; западномакед. говор) – нет слова; Гега (Болгария, Пиринская Македония, р-н Петрич; юго-западноболг. пиринский говор) – čelok; Гела (Болгария, Средние Родопы, р-н Широка Лыка; болг. родопский говор) – pčelek, matočena; Равна (Болгария, Мизия, р-н Провадия; северо-восточноболг. мизийский говор) – matočina, olat; Мухурр (Албания, краина Дибра, р-н Пешкопия; алб. среднегег. говор) – mils; Лешня (Албания, краина Скрапар, р-н Чоровода; алб. севернотоск. говор) – bari i bletës; Эратира (Греция, Западная Македония, р-н Козани; северногреч. говор) – нет слова; Кастелли (Греция, Пелопоннес, р-н Калаврита; южногреч. говор) – melisohorto; Кранеа/Турья (Греция, Пинд, Западная Македония, р-н Гревена; южноарум. говор) – milisohurtu; ĭarbā di alg’inā. Итак, 1) Терминологическое атрибутивное словосочетание ‘пчелиная трава’ (оформление в слав., алб., арум. и греч. соответственно) – Оток (pčelinska l’ubica), Завала (čelin’a trava), Лешня (bari i bletës), Кастелли (melisohorto), Кранеа (ĭarbā di alg’inā) [ср. серб. пчелиња метвица ‘пчелиная мята’] 2) Греч. μέλισ- ‘пчела; мед’ – искон.: Кастелли (melisohorto), заимств.: Мухурр (mils) и Кранеа (milisohurtu). 3) Слав. сущ. суффиксальные производные от mat- (матица ‘пчелиная матка’) – Каменица (matočina), Гела (matočena), Равна (matočina). [Ср. хорват и серб. литер. matičnjak, матичњак, македон. маточина, матичина]. 4) Слав. сущ.-производные от pčel- (‘пчела’) – Гега (čelok), Гела (pčelek) [ср. серб. литер. пчелињак, болг. пчеляк, македон. пчеларник, пчелник]. 5) Слав. сущ.-производные от южнослав. metv- (‘мята’) – Оток (metvica) [ср. серб. пчелиња метвица]. Полученные материалы можно представить на карте МДАБЯ. Никаких исключительных мотивировок, характерных только для Балкан, не обнаружено. Если рассмотреть регион шире, включая восточнороманские говоры к северу от Дуная, то обнаруживается дакорумынская лексема румын. roiniţă < слав.. Дополнительно интересно рассмотреть некоторые наименования мелиссы в прочих языках и диалектах Юго-Восточной Европы, не вошедших в сетку пунктов МДАБЯ. См., к примеру, тур. kovan otu (kovan ‘улей’ + otu ‘трава’), oğul otu (oğul ‘сын; парень; oğul arısı ‘молодая пчела’ + otu ‘трава’).

В докладе рассматриваются проблемы, связанные с функционированием и происхождением албанских сверхсложных форм (ССФ) — форм перфектной системы, образованных с помощью сложных форм вспомогательного глагола и причастия смыслового глагола. Подобные формы распространены в ряде европейских языков — романских, германских, славянских. В докладе подробно анализируется функционирование и происхождение этих форм.

В докладе, представляющем собой продолжения сообщения, сделанного на прошлогодней конференции, рассматриваются проблемы, связанные с функционированием и происхождением албанских сверхсложных форм (ССФ) — форм перфектной системы, образованных с помощью сложных форм вспомогательного глагола и причастия смыслового глагола (типа kam pasë shkuar я.имею иметь.ПРИЧ идти.ПРИЧ ‘я ушел’; kisha pasë shkuar я.имел иметь.ПРИЧ идти.ПРИЧ ‘я ушел (давно)’). Подобные формы распространены в ряде европейских языков - романских, германских, славянских. Современные албанские ССФ не подвергались до сих пор тщательному научному изучению. Функционирование албанских ССФ анализируется на материале Албанского национального корпуса. Базируясь на корпусных данных, мы можем выявить две оси оппозиций внутри этой грамматической подсистемы: 1) Между подсистемами перфекта 2 и плюсквамперфекта 2, при этом формы первой подсистемы демонстрируют значения неактуального прошедшего (прекращенная ситуация, аннулированный результат и т.п.), формы второй подсистемы обладают значениями плюсквамперфектного типа (таксисными и нетаксисными), семантический оттенок неактуального прошедшего имеет, возможно, эпифеноменальный характер. 2) Между подсистемами актива и неактива, формы второй подсистемы могут (иногда) функционировать как неактивные параллели к формам «простых» перфекта и плюсквамперфекта, соответственно. Это свойство албанских неактивных ССФ позволяет поставить вопрос о связи происхождения албанских ССФ с некоторыми моментами развития форм албанского неактивного залога, демонстрирующего чрезвычайно сложное устройство. Албанский неактив выражается тремя разными морфологическими способами, строго распределенными между формами разных времен и наклонений: а) специальной серией окончаний (настоящее время и имперфект индикатива); б) последовательностью «частица u (< *swe?) + причастие» (для форм аориста индикатива, презенса и имперфекта адмиратива, презенса оптатива, императива, при этом, для 3л. аориста индикатива подавляющего большинства глаголов постулируется особая неактивная форма); в) последовательностью «глагол jam ‘быть’в соответствующей форме + причастие» (для форм системы перфекта). При этом надо отметить, что в современном албанском вышеописанные неактивные формы могут выступать и как пассивные формы соответствующей «активной» леммы, и как формы производных (от активных) глаголов с целым спектром значений, относящихся к сфере актантной деривации (рефлексивные, реципрокальные, декаузативные и пр., а также лексикализованные глаголы, достаточно далеко отошедшие от своего активного коррелята). В албанистике неоднократно высказывалось предположение о том, что аналитические неактивные формы, образованные с помощью бытийного глагола, первоначально могли иметь чисто пассивное значение (М. Ла Пьана, В.Фидлер). Косвенным подтверждением этому является то обстоятельство, что в произведениях албанских писателей 17 – 18 столетий (Бузук, Барди, Богдани) неактивные формы перфекта и плюсквамперфекта употребляются иногда как корреляты, соответственно презенса и имперфекта (хотя и не обязательно в пассивном значении). Такой же временной сдвиг «на шаг» мы имеем и в немногочисленных неактивных ССФ, встречающихся в текстах тех же авторов. Это обстоятельство дало В.Фидлеру возможность предположить, что первыми в албанском возникли неактивные СКФ как корреляты активных перфекта и плюсквамперфекта, а затем давление системы привело к появлению соответствующих активных форм. В докладе приводятся аргументы, усиливающие это предположение, с одной стороны, за счет привлечения современного материала, а с другой, путем более детального анализа, учитывающего, в частности, акциональные свойства албанских глаголов.

Романские заимствования в глаголических надписях с острова Крк XII–XVIII вв.

В докладе будут представлены результаты лингвистического анализа глаголических надписей, происходящих с острова Крк, XII–XVIII вв. В центре внимания будут находиться явления, возникшие в результате контакта романоязычного и славяноязычного населения (кркский далматинский и венецианский диалекты, с одной стороны, и хорватский чакавский диалект, — с другой), а также вследствие взаимодействия латинской и церковнославянской книжности. Доклад адресован балканистам, славистам и всем интересующимся вопросами языковой и культурной конвергенции и славяно-романского симбиоза в адриатическом регионе.

Остров Крк (лат. Curicta, ср.-греч. Βέκλα, итал. Veglia, хорв. Krk) расположен в Кварнерском заливе на севере Адриатического моря. В средние века он был местом совместного проживания романоязычных и славяноязычных групп населения. Романоязычное население, восходящее к эпохе римских колонистов и говорившее на одном из далматинских романских диалектов, концентрировалось в основном в городе Крк и его окрестностях; его книжная культура была латинской. Славяноязычное население, появившееся на Крке в VI-VII вв. и занявшее остальную часть острова, первоначально восприняло латинскую книжность, но впоследствии среди славян получили распространение церковнославянский язык и глаголическая письменность. Таким образом, пространство острова стало характеризоваться этническим, языковым и культурным противопоставлением города Крк острову Крк и их взаимодействием, отражавшимися в памятниках письменности. К концу XIX в. местное романоязычное население острова было практически полностью ассимилировано. Комплексное изучение лингвистических источников, происходящих с острова Крк, позволяет реконструировать процессы этнической, языковой и культурной сепарации, конвергенции и симбиоза разных групп населения на различных этапах их сосуществования. В докладе будут представлены результаты лингвистического анализа примерно 40 славяноязычных глаголических надписей с острова Крк (начиная с самых ранних, как, например, надпись на плите из Башки (Bašćanska ploča) ок. 1100 г. или Кркская надпись (Krčki natpis) XI в., и заканчивая надписями XVIII в., например, надпись 1702 г. на церкви св. Аполлинария в Дубашнице). Объём источников различен. Большая часть пространных надписей, за исключением надписи на плите из Башки, были выполнены в XVI в. Все источники изданы (см., например, Fučić B. Glagoljski natpisi. Zagreb, 1982). Исторически исследование охватывает два периода. Первый период — XII-XV вв. — от времени создания древнейших дошедших до наших дней надписей и начала правления кркских князей (Франкапанов) до окончательного вхождения острова в Венецианскую республику в конце XV в. Второй период — XV-XVIII вв. — собственно венецианский. Особое внимание будет уделено лексическому уровню языка, к которому относится, в первую очередь, терминология (например, kralъ ‘король’, ûš’ paternatus’ ‘право на попечительство’, meštar ‘мастер’, eredi ‘наследники’, guvernat ‘управление’, pre и plovan ‘священник’ и т.д.) и имена собственные, а также фонетическому (фонетическая адаптация заимствований, вариативность типа gastald / kaštad / kaštald ‘гастальд’). Несмотря на важнейшую «Кркскую надпись» XI в., из населённых пунктов Крк и Пунат происходит лишь несколько глаголических надписей. Наряду с фактом поздней относительно других регионов восточной Адриатики ассимиляции романоязычного населения острова это говорит об устойчивой этнической, языковой и культурной сепарации этой части острова по отношению к славяноязычной культуре. В то же время общие для разных групп населения Крка конфессиональная и социально-правовая доминанты являются фактором интеграции. Об этом свидетельствуют встречающиеся в глаголических надписях заимствования названий как светских, так и церковных титулов и юридических терминов.

Сравнительно-историческое и ареально-типологическое изучение диалектов балканских языков: актуальные вопросы теории

Теоретико-методологические основы современного сравнительно-исторического и ареально-типологического балканского языкознания, полностью согласуясь с многовековой научной традицией, продолжают составлять позитивизм, структурализм, историзм и внимание к связи между языком и обществом. Целью научного изучения языков Балканского полуострова является исчерпывающее, системно ориентированное, использующее современные технологии теоретически обоснованное широкое геолингвистическое и глубокое монографическое научное описание языковой реальности и объяснение исторических путей ее формирования, опирающееся на полноту знаний о языковой, исторической и социальной реальности в прошлом и настоящем. При этом необходима дефиниция терминов и прежде всего (а) строгое разграничение понятий языковая семья, языковой ареал и языковой союз и стоящих за ними разных положений дел; (б) выяснение вопроса, при каких условиях и как именно ареальная группа языков и диалектов может интегрироваться в конвергентную; (в) установление роли каждого из участвующих в этих процессах языков и диалектов в качестве (α) лингвистического суперстрата, адстрата и субстрата; (β) контактного донора и реципиента, включая ситуации, в которых язык не является ни первым, ни вторым. Для изучения всех этих языков и диалектов и их групп могут и должны без каких бы то ни было идеологических ограничений, но с полным осознанием ограниченности каждого из них, применяться любые лингвистические методы. Как для сравнительно-исторического, так и для ареально-типологического языкознания противопоставление языка и диалекта нерелевантно. Балканская диалектология совпадает в нашем понимании с балканским языкознанием вообще. Изучение конвергентных языковых групп, включая их территориальную диалектологию, преследует цель установить лингвистические константы и доминанты Балканского полуострова. Такие константы и доминанты могут иметь ареальный характер (например веками возобновляющееся противопоставление балканского востока балканскому западу) или собственно лингвистический. При этом не каждая из современных лингвистических теорий, претендующая на обнаружение и истолкование единичных фактов, доминант или констант, проходит тестирование балканским языковым материалом. Например, генеративная теория не в состоянии ни объяснить вариативность порядка слов, в частности порядка клитик в балканских диалектах (см. примеры), ни предсказать его грамматичность в отдельно взятом идиоме, тогда как сравнительно-историческое и ареально-типологическое языкознание, указывая, с одной стороны, на комбинацию архаичных (еще праславянских) и инновационных черт, а с другой – на ареальное соседство, находит экономные пути для обоснования убедительных гипотез при решении подобных задач. В отличие от формальных, методы функционально ориентированного исследования в применении к материалу балканских языков и диалектов обладают бóльшим эвристическим потенциалом и позволяют не только обнаружить внутрилингвистические константы и доминанты языкового строя, например редундантность грамматического маркирования или разную степень донационности языков и "заимствуемости" языковой структуры и материи, но также дать экономное и непротиворечивое объяснение наблюдаемым фактам. В последние годы развитие теории языковых контактов (обсуждение возможных пределов грамматического и лексического уподобления контактирующих языков друг другу, проблема научной фиксации этого уподобления, интерес к языковой истории отдельных носителей языков), привело к пониманию необходимости изучения типов контактных ситуаций на Балканах, образующих континуум от сепарации до симбиоза. При этом к сугубо лингвистическим закономерностям необходимо применять антропологические поправки, т.е. знания об этических установках больших групп людей, о их представлениях о престижности собственного или чужого бытия, в том числе и языкового, о поведении круга носителей балканских языков и диалектов, обладающих престижем, по сравнению с поведением других носителей.

В докладе исследуются особенности использования и переосмысления еврипидовского материала известным в Греции драматургом и художником Бостом (Μέντης Μποσταντζόγλου ή Μποστ, Mentis Bostantzoglou, 1918–1995) на примере его пьесы «Медея» («Μήδεια», 1993).

Темой данного исследования были избраны особенности использования в современной драматургии мифологических сюжетов. Цель доклада - проанализировать использование и переосмысление известным в Греции драматургом и художником Бостом (Μέντης Μποσταντζόγλου ή Μποστ, Mentis Bostantzoglou, 1918-1995) античного материала на примере его пьесы «Медея» («Μήδεια», 1993). Новизна и актуальность творческого наследия Боста объясняется значимостью драматурга в современном греческом литературном процессе и фактической неизвестностью его творчества в других странах. Ментис Бостанцоглу, в греческой традиции – Бост, начал свою творческую деятельность с иллюстрирования книг и журналов; позже он стал известен как злободневный карикатурист и фельетонист, освещающий политическую жизнь Греции, затрагивающий своими насмешками самых высокопоставленных личностей в стране – короля Павла I, всесильного премьер-министра Константиноса Караманлиса, высмеивавший их полное подчинение американскому правительству. Известно, что Бост организовал 15 личных выставок и издал большое количество книг. В это же время Бост увлекся театром и живописью. Перу драматурга принадлежит около десяти пьес, таких как «Дон Кихот» (Δον Κιχώτης, 1963), «Прелестный город» («Όμορφη Πόλη», 1963), «Выбор Боста» («Οι εκλογές του Μποστ», 1973), «Фауста» («Φαύστα», 1982), «Медея» и др. Все они широко известны и невероятно популярны на Родине драматурга. В Греции принято говорить о том, что именно Босту удалось возродить дионисийский дух греческого театра, в многочисленных хвалебных рецензиях драматурга обычно сравнивают с Аристофаном, подчеркивая злободневность, фантасмагоричность его пьес. Сам же Бост ехидно подсмеивался над желанием критиков навесить на него ярлыки: когда журналисты писали, что он – новый Аристофан, драматург, смеясь, отвечал, что «Аристофан не рисовал» («ο Αριστοφάνης δεν ζωγράφιζε»), а когда они назвали его новым Феофилом, заметил, что «Феофил не писал пьес» («ο Θεόφιλος δεν έγραφε θεατρικά έργα»), а затем язвительно прокомментировал, что журналисты пишут, что хотят: «οι δημοσιογράφοι γράφουν ό,τι θέλουν». Пьеса «Медея» была написана к открытию зимнего театрального сезона 1993 г. в Патрском театре «Stoa» и была посвящена двухлетию его создания. Популярность спектакля у греческого зрителя превзошла все самые смелые ожидания и в последующие годы ее постановка по всей Греции осуществлялась более 150 раз как любительскими, так и профессиональными труппами. Оценивая пьесу Боста о колхидской царевне, греческие критики обычно подчеркивают, что автору удалось «на материале трагедии Еврипида с остротой аристофановского сарказма и остроумия написать политическую пародийную пьесу, сатиру на современную греческую реальность» «με αφορμή την τραγωδία του Ευριπίδη, με οξύτατο σαρκασμό και Αριστοφανικό πνεύμα γράφει ένα ανατρεπτικό πολιτικοκοινωνικό θεατρικό έργο παρωδία, σάτιρα της σύγχρονης νεοελληνικής πραγματικότητας». Сюжет «Медеи» Боста отличается от классического, прежде всего, следующим: изменено время и место действия – это уже не античная Эллада, а современная Греция. Драматург поселяет своих героев не в древнем Коринфе, а во вполне современном городе Волосе, руководствуясь следующими рассуждениями: «так как «Арго» отправился в плавание из Волоса, то и по возвращении должен был стать на якорь именно в Волосе».
Анализ функции древнегреческого мифа о Медее в одноименных пьесах Еврипида и Боста позволяет сделать вывод о том, что структура пьесы Боста не всегда соответствует структуре мифа, использованного Еврипидом. Подобное «вольное» обращение с мифом в произведении современного греческого драматурга говорит о том, что и Еврипид, и Бост избрали лишь те варианты мифа о Медее, которые больше отвечают их творческому замыслу.

Опыт создания образа главной героини романа «Φωτιά» Авгерини как важный этап формирования творческого метода Димитриса Хадзиса

Роман Д. Хадзиса «Φωτιά» фактически представляет собой историю становления личности главной героини Авгерини. Этот образ пронизывает все произведение, и опыт его создания впоследствии был использован автором в процессе формирования таких важных и крупных образов женских персонажей как Маргарита Пердикари (

Роман “Φωτιά” — авторский дебют Димитриса Хадзиса. Он, безусловно, еще очень далек от того уникального, во многом новаторского творческого метода, который в полной мере нашел выражение в ключевом произведении автора - в романе “Το Διπλό βιβλίο”, а также на различных стадиях своего развития в других произведениях. Однако, на наш взгляд, уже в первом своем произведении автор обнаруживает предпосылки будущего длительного пути творческой эволюции. Действие разворачивается в период активности Движения Сопротивления в Греции и формируется вокруг центрального образа - молоденькой девушки Авгерини, только что принявшей решение примкнуть к борьбе с оккупантами. Уже с первых страниц произведения становятся прозрачны авторские интенции и характер идеологической составляющей, которая присутствует в тексте и, что крайне важно, определяет круг художественных задач, которые стоят перед автором и часть которых, на наш взгляд, решается именно при помощи образа главной героини. Рассмотрим особенности формирования образа Авгерини, прояснив, тем самым, какую роль он выполняет в произведении. Первая "презентация" образа персонажа проходит очень выразительно: Авгерини сама выдвигается вперед, отделяется от многочисленной группы женщин ее семьи в непроизвольном желании защитить отца от горькой обиды, которую причинил ему хозяйствовавший в их доме немец: "Ανάμεσα απ'τις γυναίκες που απομείναν μαρμαρωμένες, η Αυγερινή ξεπετάχτηκε κ΄έτρεξε δίπλα στον πατέρα της που κυλίστηκε στα χώματα της αυλής" [Χατζής: 16]. То есть уже с первого появления на страницах произведения персонажа Авгерини читатель формирует в своем сознании образ сильной юной девушки, непримиримой к любой несправедливости и действующей самостоятельно даже в тех ситуациях, когда традицией женщине в греческом обществе приписывается иная предпочтительная модель поведения. В ходе развития действия это впечатление только усиливается. Стоит отметить, что предыдущая греческая литературная традиция знает немало подобных персонажей юных девушек, бунтующих как отрыто (Τρισεύγενη, Κ. Παλαμάς), так и внутренне, на уровне сознания (Λυγερή, Α. Καρκαβίτσας). Таким образом, Авгерини органично вписывается автором в череду подобных ей во многих отношениях женских персонажей, получая "в наследство" те положительные коннотации, которые с ними связывает читатель. Заручившись, таким образом, теплым отношением читателя к своей героине, автор может транслировать через ее образ, в том числе, идеологическое сообщение. Авгерини сознательно изменяет написанный ей на роду как женщине жизненный путь и попадает в совершенно новые для себя, враждебные условия. На протяжении развития действия она многократно оказывается в положении новичка, вынужденного адаптироваться в изменившейся обстановке: сначала в партизанском госпитале, затем на подрывной работе в горах и в деревне и впоследствии в Афинах. Проводя свою героиню этим витиеватым путем, автор получает возможность представить все происходящее через призму восприятия неискушенного сознания молоденькой девушки, а не опытного бывалого партизана, коим, вероятно, является нарратор, своего рода "вывод вещи из автоматизма восприятия" [Шкловский]. Итак, как мы видим, образ Авгерини наделен конкретными функциями, и он во многом является инструментом познания, а не его объектом. В то же время, жизненный путь Авгерини - это жизненный путь индивида в стремительно меняющемся мире - тема, которая является ключевой темой в творчестве Димитриса Хадзиса вообще, и, на наш взгляд, весьма примечательно, что она отчетливо обозначена уже в первом его произведении.

Χατζής Δ. Φωτιά, Αθήνα, 2000.
Шкловский В., Искусство как прием, сб. «Поэтика», П., 1919.

Салоники в структуре мировоззрения Н.-Г. Пендзикиса (на материале сборника «Μητέρα Θεσσαλονίκη»)

Статья посвящена исследованию роли города Салоники в формировании мировоззрения Н.-Г. Пендзикиса, проводится анализ составных компонентов восприятия родного города писателем, раскрываются особенности техники письма и нарративных стратегий в сборнике «Μητέρα Θεσσαλονίκη».

Одним из аспектов осознания человеком себя в мире является его восприятие того города, в котором он живёт. Каждый выбирает себе город, отвечающий его идеалам, убеждениям, духовным ценностям. В творчестве Н.-Г. Пендзикиса, уроженца города Салоники, познание и открытие для себя родного города тесно связаны с самопознанием, с личной идентификацией как глубоко верующего христианина, знатока истории Византии, художника, философа. Рефлексивное мировоззрение писателя (то есть, его понимание самого себя и своего места в мире) «физиологически» связано с Салониками, так как писатель соотносит своё тело с географическим расположением города «Η ενδοχώρα που αρδεύεται από τους ποταμούς είν’ ο πλακούντας. Το δεξί μου χέρι φτάνει ίσαμε την Κασκάρκα..., το ζερβί μου τό’χω πάνω από τα κάστρα..» [Πεντζίκης, σ. 29]. В греческой литературе последней трети ХХ века городское пространство часто представляется единым телом с главным персонажем. Так, в романе «Невеста» («Αρραβωνιαστικιά», 1979) Йоргоса Ятроманолакиса главная героиня Анна одновременно представляет и женщину, и Грецию. У них одно тело, причем кровоточащее, и чувства героини совпадают с настроениями в стране. Религиозные убеждения Пендзикиса связаны, прежде всего, с восприятием города Салоники как наследника православной Византии и хранителя византийских традиций. Писатель уделяет пристальное внимание византийским памятники города Салоники, подчёркивая элемент непрерывности Истории для жителей современных Салоник. Богоматерь и город-мать едины для писателя, под их защитой он примиряет жизнь со смертью, его существование обретает смысл: «Μητέρα πόλη με τα πρόσωπα που σε κατοικούν, κατοίκησαν και θα κατηκοίσουν αδελφώνω και υπάρχω» [Πεντζίκης, σ. 43]. Вопрос о смысле человеческой жизни становится ключевым для Пендзикиса. Представленные в книге истории горожан, ушедших в мир иной, позволяют задуматься над смыслом человеческого существования. Чтение Священного писания, Житий Святых дают писателю понимание того, что человек должен жить памятью, которая помогает понять прошлое «η μνήμη φθάνει σε σαφέστατη αίσθηση των περασμένων» [Πεντζίκης, σ. 76], связывает его с предками и с потомками: «Άλλοι έρχονται και βρίσκουν τη μνήμη μας κι απ’άλλους πριν βρήκαμε εμείς» [Πεντζίκης, σ.52]. В связи с этим память играет главную роль в повествовании. Часто память связана с чувственным восприятием прошлого. Так, говоря о величии Византии, писатель восхищается закатами и туманами, сравнивает части Салоник с картинами различных художников. Точные указания цветов и их оттенков повышают уровень образности текстов Пендзикиса. Техника письма Пендзикиса, нарративные стратегии в сборнике «Μητέρα Θεσσαλονίκη» указывают на принадлежность этого произведения к направлению сюрреализма. Так, основной повествования является техника ассоциативного письма, диалог строится на несоответствиях реплик говорящих, поскольку каждый персонаж слышит только себя, текст формируется по принципу мозаики, нет единой сюжетной линии, время разворачивается нелинейно, частыми являются скачки из прошлого в настоящее. Обычно глава начинается с тезиса, наблюдения относительно настоящего Салоник, затем повествование уходит в прошлое, чаще всего времён Византии. Отмечается пренебрежение синтаксическими канонами: нарушение порядка слов, отсутствие пунктуации, постоянная смена повествовательной перспективы (так, в первых главах повествование ведётся от 3-го лица, в главе «Αρχοντικός αυλόγυρος» осуществляется резкий переход к гомодиегетическому повествованию от первого лица, которое сменяется грамматической формой повествующего лица на «мы», а затем на «Вы». Кроме того есть прямые обращения к иконе Богоматери, к родному городу, приводится текст письма к другу). Таким образом, Салоники стали для Н.Г. Пендзикиса фундаментом формирования его мировоззренческих взглядов, определили его религиозные и эстетические убеждения. Значение великого города для история Греции и гордость за него повлияли на формирование системы духовных ценностей,

В докладе рассматриваются основные элементы структуры текста новогреческой несказочной прозы: былички, легенды и других типов фольклорных нарративов.

Доклад посвящен описанию структуры текста новогреческой несказочной прозы. Материалом для исследования послужили сборники фольклорных новогреческих текстов XIX-XXI вв, полевые записи автора, а также данные инетернет-сайтов. Формулы зачина новогреческой былички в большинстве случает подчеркивают достоверность излагаемых событий ("αυτό έγινε στο χωριό μας, στο σταυτοδρόμι"), указывают на отношение рассказчика к самому событию ("δεν ξέρω αν ήταν αλήθεια ή όχι, αλλά λένε πως..."), определяют хронотоп былички. Основные структурные элементы (зачин, завязка, кульминация, развязки, концовка),а также способы передачи прямой речи в текстах разных локальных традиций и субжанров несказочной прозы могут иметь разное выражение. Особенно интересным представляется исследование трансформации текстов быличек в диахронии, связанной с изменениями социальных и исторических условий бытования текстов такого рода, в том числе с из переходом из традиционной устной формы бытования в письменную.

«Мы более настоящие греки, чем сами греки»: конструирование групповой идентичности и лингвистические идеологии в греко-говорящих сообществах Албании

В докладе на материалах полевого исследования рассматриваются вопросы, связанные с конструированием групповой идентичности в греческих миноритарных сообществах Южной Албании (Северного Эпира). Анализируются социальные функции лингвистических идеологий (представлений о языках, их свойствах, правилах использования) в связи с формированием локальной, этнической и национальной идентичностей.

Материал В данном докладе анализируются материалы, собранные в ходе двух экспедиций, проведенных мною в местах проживания греческого меньшинства Албании в августе-сентябре 2014 года. Основными методами сбора полевого материала были метод включенного наблюдения и полуструктурированного интервью. В исследовании приняли участие около пятидесяти информантов из регионов Химары и Дропула разного возраста, пола и социального статуса.
Целью полевой работы было сделать наблюдения о социальной структуре рассматриваемых сообществ, языковом поведении их представителей, собрать корпус биографических нарративов, материалы по лингвистическим идеологиям, отношению к языку.

 Информация о регионе Регион Северного Эпира (Южная Албания), в котором проводилось исследование, был предметом напряженных политических конфликтов в период образования национальных государств на Балканах и проведения границ. Греция многократно заявляла свои политические претензии на эту территорию, но они не были удовлетворены. Когда после Второй мировой войны к власти в Албании пришел Энвер Ходжа, и граница была закрыта, по разные ее стороны зачастую оказывались члены одной семьи. Во время существования коммунистического режима в Албании в Греции культивировался дискурс о «порабощенных братьях» в Северном Эпире. Активно создавался положительный образ этнического грека, мучимого кровавым режимом в чужой стране.
После открытия границ в 1990 году в Грецию хлынули огромные потоки мигрантов из Албании, и среди них, конечно, и «вориоэпириоты». Очень быстро дискурс о «порабощенных братьях» сошел на нет, а самих «братьев» стали воспринимать так же, как и остальных мигрантов. Термин «вориоэпириот» потерял свою положительную окраску (Nitsiakos, 2013).
Томас Эриксен (Eriksen, 2002), вслед за Мэри Дуглас (Mary Douglas, 1966), вводит понятие «аномальных этнических категорий». Меньшинства, о которых мы говорим, как кажется, вполне попадают под это определение.
При этом представители греческого меньшинства Албании оказались меньшинством дважды, в обоих значениях, о которых говорит в своей книге Эриксен (Eriksen, 2002). В Албанском государстве они представляют меньшинство типа «indigenous people», а в Греции они оказываются мигрантским меньшинством типа “urban minority” наравне с другими мигрантами. Чужие в государстве, от которого бегут, они оказываются чужими в государстве, к которому бегут: «Родина предала нас»«В Албании мы были грязными греками, а в Греции - албанцами» Проблемы, обсуждаемые в докладе В докладе, на основании полевых материалов, анализируются особенности конструирования локальности, этничности и национализма в миноритарных сообществах Химары и Дропула. В центре внимания находится вопрос о том, какую роль в этих процессах играют лингвистические идеологии (распространенные в этих сообществах представления о лингвистических и социолингвистических особенностях идиомов, на которых говорят представители сообществ, см. Silverstein, 1979). Предлагается предварительная классификация этих идеологий на те, которые поддерживают связь с «родиной» и нацией, являющимися постоянным предметов воображения и рефлексии, и те, которые поддерживают локальную идентичность, динамически регулируя статус «своего» сообщества и, возможно, ситуативно «повышая» локальность до этничности.

Литература Douglas M. Purity and danger: An analysis of concepts of purity and taboo //Routlege & Kegan Paul, Lond. – 1966.Eriksen T. H. Ethnicity and nationalism: Anthropological perspectives. – Pluto Press, 2002.Nitsiakos V. “Brothers” becoming “Others”. The Greeks of Albania in Greece after 1990. In: (ed.) Tsibiridou F., Palantzas N., MYTHS OF THE OTHER IN THE BALKANS: Representations, Social practices, Performance. Thessaloniki, 2013.Silverstein, M. (1979) Language structure and linguistic ideology. In: P. R. Clyne, W. F. Hanks, C. L. Hofbauer, ed. The elements: A parasession on linguistic units and levels. Chicago Linguistic Society, 193-247

Еще раз о местоименных клитиках в греческом языке и о цаконском диалекте

Несколько десятилетий назад местоименные клитики стали одной из центральных тем в мировой лингвистике. В течение нескольких лет были сформулированы два основных подхода к рассматриваемой проблеме:
1) с точки зрения закона Ваккернагеля и его расширений (Марк Йансе, А. А. Зализняк, А. В. Циммерлинг)
2) с точки зрений различных теорий, выросших из генеративной грамматики (Стивен Андерсон, Поль Кипарски).
В рамках настоящего доклада не будут подробно рассматриваться плюсы и минусы обоих подходов, но важно отметить, что, несмотря на все недостатки, изучение местоименных клитик именно с точки зрения закона Ваккернагеля позволяет вести исследование не только на синхронном уровне, но и в диахронии. Поэтому, как представляется, именно этот подход лучше всего подходит для греческого материала.
Греческий языковой континуум демонстрирует фактически все стадии закона Ваккернагеля (исключая предваккернагелевское состояние, которое, вероятно, из и.-е. языков фиксируется только в хеттском).
Собранные данные по новогреческим диалектам также демонстрируют разные этапы «вырождения» ваккернагелевской системы в греческом языке. В ходе диалектологических экспедиций на Пелопоннес (Греция) в места распространения цаконского диалекта новогреческого языка, проведенных в 2014 г., удалось зафиксировать «необычные» случаи постановки местоименных клитик относительно управляющей глагольной формы. Предпринятое исследование позволило предложить интерпретацию этих необычных случаев. Эта интерпретация и будет обнародована в настоящем докладе. Кроме того, будет предпринята попытка сопоставить «цаконские» особенности с данными из других новогреческих диалектов.

Народ авар несколько раз упоминается в знаменитом позднеантичном трактате по военному делу, приписываемом Маврикию. Все эти упоминания можно отнести к деятельности одного редактора, интерполировавшего эти пассажи в текст трактата на позднем этапе истории текста Стратегикона. Для выделения этих интерполяций имеется ряд критериев текстологического и исторического характера.

1. Позднеантичный трактат по военному делу, приписываемый Маврикию, многослоен: его текст создан разными авторами и редакторами на протяжении относительно длительного периода формирования этого трактата. 
 2. Традиционная датировка текста трактата, основанная в основном на упоминании авар в тексте, может относиться только к позднему этапу формирования Стратегикона. 
3. Для выделения этих интерполяций имеется ряд критериев стилистического и тематического характера:
 – пассажи эмоционально-полемического характера в ответ на слишком, с точки зрения интерполятора (?), умиротворительный тон обрабатываемого им текста. В частности, интерполятора провоцирует на вставки в текст слово ἁρμόζειν;
 – тема преимущества построения войска в несколько линий;
 – тема тактики и (лишь затем) стратегии, которыми (а не числом) решается исход сражения;
– внимание к соотношению тактичности и храбрости у врага;
 – напыщенная религиозная риторика с упоминанием христианского Бога;
 – упрёки несведущим и неопытным, но осмеливающимся что-нибудь утверждать.
Типичный пример интерполяций этого слоя: «Ведь авары выстраиваются не одним единственным построением, как римляне и персы, сразу ставя на кон судьбу стольких десятков тысяч кавалеристов, но делают второе, а то бывает и третье построения...»

Основы византийского этикета: pluralis modestiae и pluralis reverentiae в эпистолографии XII в.

Насколько часто и в каких ситуациях византиец говорил о себе во множественном числе? Было ли принято к кому-либо обращаться на «вы»? В настоящем докладе делается попытка охарактеризовать специфику употребления множественного числа в значении единственного в византийских текстах. Исследование проводится на материале эпистолографии XII в.

Употребление 1-го лица множественного лица (1 Plur) в значении единственного (1 Sing) было распространено в греческом языке еще в античности. Такое употребление имело различные функции – оно могло означать приобщенность говорящего к некоей группе людей (pluralis sociativus), скромность (pluralis modestiae и близкий ему pluralis auctoris) или, наоборот, величие самодержавной власти (pluralis majestatis – эта разновидность появилась намного позже остальных, в римскую эпоху), и т.д. На рубеже античности и средневековья начал активно использоваться и pluralis reverentiae – 2-е лицо множественного числа (2 Plur) вместо единственного, почтительное обращение на «вы». Об истоках и формировании всех этих видов pluralis в античности (как в греческом, так и в латинском языке) и об их дальнейшем развитии в средневековой Западной Европе написана обширная литература; аналогичные явления в Византии, напротив, до сих пор изучены крайне мало. Насколько часто и в каких случаях византийцы говорили о себе «мы» вместо «я»? К кому было принято – если вообще существовала такая норма – обращаться на «вы»? В настоящем докладе делается попытка ответить на эти вопросы, ограничившись пока одним периодом в истории Византии – эпохой Комниновского ренессанса (XII в.). Для исследования привлекается широкий круг текстов, но основное внимание концентрируется на эпистолографии: детально анализируются письма Иоанна Цеца, Евстафия Солунского, Феодора Продрома и Михаила Италика. Исследование позволяет сделать следующие основные выводы: 1 Plur в значении 1 Sing фигурирует в письмах достаточно часто, но сформулировать какое-либо правило, объяснявшее бы его появление в тех или иных контекстах, невозможно: чередование 1 Sing и 1 Plur, когда автор говорит только о себе, можно зачастую наблюдать в пределах одного небольшого письма или даже одного предложения. Вероятно, иногда эта замена производится попросту в целях стилистического разнообразия или rhythmi gratia. Однако, вместе с тем, все же можно выделить некоторые ситуации, в которых употребление 1 Plur наиболее предпочтительно: (а) выражение общей идеи, высказывание от лица группы людей (pluralis sociativus); (б) подчеркнутое самоуничижение, извинение, просьба (pluralis modestiae); (в) жалоба, недовольство, обвинение (иногда выражаемое путем притворно-ироничного самоуничижения). 1 Plur всегда подчеркивает дистанцию между автором и адресатом – именно поэтому в переписке близких друзей замена 1 Sing на 1 Plur не производится практически ни разу. 2 Plur в значении 2 Sing встречается в эпистолографии XII в. крайне редко. Еще в ранневизантийскую эпоху обращение на «вы» встречалось в письмах тем чаще, чем меньше автор ориентировался на античную традицию – больше всего примеров можно найти в «нелитературных» письмах, дошедших до нас на папирусах. Возможно, эпистолографы XII в. исходят из того же принципа, что и ранневизантийские аттицисты – обращение на «вы» рассматривается ими как вульгарное и не соответствующее строгой классической норме, и поэтому они прибегают к нему лишь в исключительных случаях. В какой мере pluralis reverentiae вообще был распространен у византийцев – в устной речи, в деловых документах, и т.д. – покажут дальнейшие исследования.

В докладе предпринимается попытка описания лингвистических особенностей и стилистического своеобразия языка греческого писателя Никоса Казандзакиса (1883–1957). Языковая стратегия Казандазкиса (обогащение языка диалектизмами, неологизмами, библеизмами и т. д.) интерпретируется на основе его философской и идеологической трансформации.

В докладе предпринимается попытка описания лингвистических особенностей и стилистического своеобразия языка греческого писателя Никоса Казандзакиса (1883- 1957). Данная задача представляется релевантной, поскольку Казандзакис вне всякого сомнения является самым известным греческим прозаиком за пределами Греции и, предположительно,( Peter Bien) создателем литературного греческого стандарта.
На синхронном уровне греческая и русская языковые ситуации традиционно представляются идеальным воплощением популярной идеи языкового строительства — «единый этнос — единый язык». Последнее представляется особенно очевидным в греческом контексте — греки первыми в европейской традиции осознали эталонную значимость созданных ими литературных текстов и сформировали восприятие аттической речи как престижной идеальной нормы, на которую должен ориентироваться каждый образованный человек. Литературный стандарт русского языка окончательно сформировался в пушкинскую эпоху, в настоящее время литературную норму русского языка отличает поразительная однородность (последнее становится очевидным в сопоставлении с другими европейскими языками). При сравнении с греческой языковой ситуацией обращает на себя внимание отсутствие единого греческого литературного стандарта: возникает ощущение, что каждый значительный греческий писатель фактически создавал свой собственный идиолект.
В докладе предполагается рассмотреть следующие вопросы: 
 1. Причины международного успеха переводов прозы Казандзакиса. Миф Никоса Казандзакиса versus миф Адамантия Пападиамантиса.Предположительные причины «переводимости» Казандзакиса и «непереводимости Пападиамантиса». Переводимость идей versus переводимость языка. 
2. Маски и псевдонимы Казндзакиса ( Карма Нирвани, Петр Псилорит, Акрит, Мохаммед эль Шейтен бен Казан, Николай Казан) и их отражение в творчестве. 
 3. Особенности лингвистических инноваций Казандзакиса - неологизмы, осваивание диалектизмов и библеизмов, барочность синтаксиса 
4. Казандзакис и Солженицын – сходство языковых стратегий 
5. Ницшеанские установки и языковые стратегии ( Никос Казандзакис versus Габриэле д'Аннунцио)

Ν.Π. Ανδριώτης Η γλώσσα του Καζαντζάκη / Νέα Εστία, Νίκος Καζαντζάκης, 1959 , 91-95
Peter Bien, Ένα σχόλιο για τη γλώσσα του Καζαντζάκη / Peter Bien, Η πολιτική του πνεύματος, Πανεπιστημιακές Εκδόσεις Κρήτης, Ηράκλειο 2007 Ρομάν Γιακομπσον, Παρατηρήσεις για το πεζό λόγο του Μάντελσταμ, Μόσχα, 1987
Kimon Friar Η πνευματική άσκηση του Νίκου Καζαντζάκη / Νέα Εστία, Νίκος Καζαντζάκης, 1959 , 69-85
 Мераб Мамардашвили «Литературная критика как акт чтения» / Как я понимаю философию, Москва, 1992, стр.155-163
Dimitris Tziovas, Centrifugal Topographies, Cultural Allegories and Metafictinal Strategies in Greek Fiction since 1974 / Contemporary Greek Fiction in a United Europe. From Local History to the Global Individual, ed. by Peter Mackridge and Eleni Yannakakis

Есть основания полагать, что ханаанское консонантное письмо сформировалось в результате адаптации египетской писцовой практики 2-й пол. II тыс. до н. э., использовавшейся для передачи иноязычной лексики, прежде всего, семитского, а уже — ханаанского происхождения. Одним из наиболее убедительных примеров является прототип ханаанской буквы ALEPH: графически — это египетский скорописный знак «Человек с рукой у рта»; лексически — египетская словоформа

Графема ALEPH: от египетской идеограммы к ханаанской букве. Египетская теория происхождения западносемитской консонантной письменности, известной широкому кругу читателей как «финикийский алфавит», существует уже два столетия - со времени первых опытов Ж.-Ф.Шампольона по дешифровке египетской иероглифики. Наиболее известна акрофоническая протосинайская теория Э.Гардинера и К.Зете. Критикуя акрофоническую протосинайскую гипотезу выдающийся ассириолог И.Гельб указывал на ошибочность ее базового положения: «Ученые интерпретируют знак ’алеф как голову быка не потому, что он похож на нее по виду, а потому, что его наименование ’āleph в семитских языках означает ‘бык’, как бы подсказывая, что этот знак первоначально изображал быка» (Гельб 1982, 138-139). В реальности ни одно название букв ханаанского алфавита не имеет надежной ханаанской этимологии. В частности с лексемой *’alp- «бык» ситуация следующая. Во-первых, типичной она является не для зап.-сем., а для вост.-сем. лексикона, т.е. для аккадского языка, где обозначает голову крупного рогатого скота, зачастую употребляется во мн.ч. в собирательном значении «крупный рогатый скот». Что касается родины алфавита, то есть Ханаана, то в в древнееврейском языке оно не является типичным обозначение «быка» или «вола»: встречается всего 7 раз, в основном в поэтических текстах, причем всегда во множ.ч. (Ps 8:8; Pr 14:4; Is 30:24; Dt 7:13, 28:4,18,51), что наводит на мысль о заимствовании из аккадского. В финикийских надписях лексема ’lp засвидетельствован дважды (KAI 24:11; 26 A III:8) + 1 раз в пунической (KAI 69:3 – тариф за разные виды жертвоприношений). В Угарите (XIV-XII вв.) она широко представлена в экономических и ритуальных текстах (описание жертвоприношений и т.д.), в литературных текстах встречается редко (SED. V.2). Согласно альтернативной, иератической теории, прототипом графем финикийского алфавита были скорописные знаки так наз. «египетского слогового/силлабического письма», с помощью которого египтяне приспособились записывать иноязычные слова, в том числе - ханаанского происхождения. Эту инновационную египетскую писцовую практику называют также «новой орфографией» (или «групповым письмом»). Идею происхождения финикийских букв из египетской скорописи впервые высказал в XIX в. знаменитый французский египтолог Э. де Руже. «Новая орфография» получила широкое применение в египетских документах, начиная с XV в. до н.э. как следствие масштабных египетских завоеваний в Передней Азии в эпоху 18-й династии. Результатом этих завоеваний стало создание за пределами Египта устойчивой и эффективной системы военно-политического и экономического управления, что повлекло за собой широкое распространение в Леванте египетского делопроизводства. Как и в самом Египте, в Леванте документы составлялись с помощью египетской скорописи (иератики). Природа групповых знаков «новой орфографии» различна: одни восходят к реальным египетским морфограммам, другие представляют собой искусственно составленные комбинации двух или трех идеограмм. Существовали и аллограммы, приспособленные для передачи консонантов, отсутствовавших в египетском языке. Одним из наиболее убедительных примеров является прототип ханаанской буквы ALEPH (Weidmüller 1960): графически – это египетский скорописный знак „Человек с рукой у рта”; лексически – египетская словоформа j’n.f, функционирующая в новоегипетских литературных текстах в качестве постпозитивного оператора прямой речи (маркер окончания реплики персонажа). Этот двусоставный египетский знак использовался как для передачи зап.-сем. CV‑сочетания ‘согласный ALEPH + гласный a’, так и для выписывания отдельно гласного /a/, то есть в функции mater lectionis, что фактически являлось прообразом использования графемы ALEPH/ALPHA в качестве гласного в греческом алфавите.

«Бог мой был помощью моей»: заметки к тексту Большого свитка Исайи (49:5)

Доклад посвящен проблеме происхождения чтения ˁzry «моя помощь» в Большом кумранском свитке Исайи (Ис 49:5), который является старейшим древнееврейским списком книги пророка. По мнению автора статьи, оригинальным чтением является вариант ˁzy «моя сила» (другой возможный перевод: «мое убежище»), засвидетельствованный в масоретской Библии, а также в свитке 1QIsab, вариант же ˁzry появился в результате гармонизации Ис 49:5 с текстами Псалтири. 
Фраза ˀlhy hyh ˁzy «Бог мой был моей силой», использованная в Ис 49:5 (МТ), напоминает своей структурой определенный тип предложений, который встречаются в книге Псалмов: подлежащее, обозначающее божество + перфект глагола hyh («быть») + именное сказуемое (Пс 9:35(10:14); 26(27):9; 58(59:17); 60(61):4; 62(63):8; 89:2(90:1)).
Анализируя примеры использования предложений этого типа в Псалтири, можно прийти к следующим выводам:
1) в подобных предложениях именным сказуемым довольно часто являются слова, образованные от корня ˁzr «помогать»: Пс 9:35(10:14): … ˀth hyyt ˁwzr «… Ты был мне помощником»; Пс 26(27):9: …ˁzrty hyyt… «… Ты был моей помощью…»; Пс 62(63):8: ky hyyt ˁzrth ly… «Ибо ты был помощью мне…».
Ср. также с Пс 29(30):11 (… yhwh hyh ˁzr ly «… Яхве, будь мне помощником!»; hyh – императив глагол hyh «быть») и с кумранским текстом 4Q160 3-4 ii 2 (… wˁzrth hyh lw… «…Но Он был помощью ему…»).
2) Не засвидетельствовано ни одного случая использования в предложениях подобного типа слова ˁz «сила». 
Поэтому можно предположить, что кумранский вариант Ис 49:5 (1QIsaa) ˀlwhy hyh ˁzry «Бог мой был помощью моей» появился в результате гармонизации данного текста с текстами Псалтири: писец, изготовивший свиток, или же его предшественник заменил слово ˁzy словом ˁzry «моя помощь».
При этом проведению гармонизации благоприятствовали два обстоятельства: слова ˁzr и ˁz являются паронимами, в конце первого тысячелетия до н. э. они также воспринимались в качестве синонимов.

Сирийская версия «Деяний апостола Иоанна» как один из источников апокрифа «Исход Марии»

Доклад посвящен анализу одного из источников апокрифа «Исход Марии» — сирийской версии «Деяний апостола Иоанна», дошедшей в нескольких редакциях и арабском переводе.

В докладе будут рассмотрены отрывки из сирийской версии «Деяний апостола Иоанна», использованные автором компиляции «Исход Марии». Будут разобраны вопрос о происхождении прозвища апостола Иоанна — «малый», термин, которым обозначен жанр «деяний» — «история», а также указание на сюжет о раскаявшемся разбойнике, заимствованный автором одной из сирийских версий из «Церковной истории» Евсевия Кесарийского. Все эти особенности позволяют возвести источник компилятора к не сохранившейся редакции «Деяний», в которой соединились черты текста из рукописи собрания Парижской Национальной библиотеки и сиро-тюркского фрагмента, найденного в начале XX в. Хара-Хото.

Ефрем Сирин — сирийский поэт-богослов IV в. н.э., отец Церкви, создавший многочисленные произведения в жанрах мадраше (гимны), мимре (проповеди), тургаме (толкования на книги Священного Писания). Раннесирийскую литературу, как и всю литературу восточно-христианского круга, объединяет использование образов и символов, восходящих к Библии и иным источникам. Ефрем Сирин продолжает и значительно обогащает традицию языка символов, с помощью которого ему удается выражать сложные богословские идеи. С помощью таких символов, как nḥt’ dšwbḥ’ «ризы славы», ḥwr’ «белые одежды», lbš pgrʼ «одел тело» описывается вся история спасения: обожение, крещение, воскресение. В нашем докладе мы обратимся к мимре (проповеди) «Об Ионе» Ефрема Сирина и попытаемся проанализировать в нем роль символов, связанных с одеждой. Особое внимание будет уделено символу ḥwr’ «белые одежды» и его роли в описании крещения.

Библейский дьявол и демоны (бесы) в рецепции русского летописания

Эксплуатируя библейские образы дьявола и демонов (на русской почве — бесов), русское летописание актуализирует те мотивы, которые лучше всего соответствуют текущей историко-культурной ситуации: отождествление бесов с языческими богами при описании крещения Руси, использование образа дьявола-подстрекателя для объяснения причин междоусобиц эпохи феодальной раздробленности.

Для нормативной по своему типу поэтики древнерусской литературы важнейшим образцом было Священное Писание, ставшее источником большого количества топосов, повествовательных моделей, образов и мотивов. В частности, русское летописание часто эксплуатирует библейские образы дьявола и демонов (на русской почве - бесов), делая их активными участниками исторических событий. Однако на их традиционное христианское прочтение в рамках русского Средневековья накладывается влияние свойственных Древней Руси исторических и культурных реалий, актуализируя отдельные мотивы из сложного комплекса, сложившегося в Священном Писании и христианской традиции. Например, распространение в «Повести временных лет» модели отождествления бесов и языческих богов (Лаврентьевская летопись 980, 983, 988), восходящей к Втор. 32.17, Пс. 105.36-38, 1Кор. 10:20-21 и разработанной в топике ранних мученических житий раннего периода, объясняется относительно недавним (для раннего русского летописания) принятием христианства и определенного идеологического напряжения, присущего обстановке фактического двоеверия. В эпоху феодальной раздробленности актуализируется образ дьявола подстрекателя (Мк 4.15; Деян. 5.3; Лк 22.3; 1Фес 2.18) и зачинщика междоусобных войн, чья задача сеять вражду и «котору». О важности этого образа для летописания свидетельствует тот факт, что выбирая между концепцией «божественной педагогики» и происками дьявола в поисках причин возникновения усобиц, летописец в статье, помещенной в «Повести временных лет» под 1068 г. отдает предпочтение именно второму объяснению: «Наводит бо Бог по гневу своему иноплеменьникы на землю и тако скрушеным им вспомянутся к Богу. Усобная же рать бывает от соблаженья дьяволя. Бог бо не хощеть зла человеком, но блага, и дьявол радуется злому убийству и крови пролитью, подвизая свары и зависти, и братоненавиденье, клеветы» (ПСРЛ т.1. Вып.1. Л., 1926 с.172-173). Именно влиянием дьявола объясняются усобицы и убийства, описанные в Лаврентьевской летописи под 1073, 1086, 1097, 1149, 1186, 1197, 1218 гг. , в Рогожском летописце под 1372г. Очень часто данный мотив сопрягается с типологическим уподоблением братской вражды русских князей с библейской историей Каина и Авеля (Типографская летопись 1015, Симеоновская 1186, Лаврентьевская 1218). В эпоху монголо-татарского нашествия повествовательная модель дьявольских происков как причины набегов татар (Лаврентьевская летопись 1284, Рогожский летописец 1326, 1371) успешно конкурирует с моделью «божественной педагогики». Как правило, во всех этих случаях дьявол выполняет функцию «злого советника». Не действуя напрямую, он «вкладывает в сердце» или «наущает» того или иного князя. При этом интересно, что во многих случаях в воинском повествовании такие свойства, присущие дьяволу как гордыня и льстивость экстраполируются на персонажей, исполняющих роль антагонистов, даже в тех случаях, когда сам дьявол не упоминается. В частности, во всех летописных рассказах, построенных на антитезе гордости и смирения, герои-протагонисты всегда отличаются смирением, в отличие от гордых антагонистов (Лаврентьевская летопись 1078, Симеоновская летопись1185, Типографская летопись 1395 и др.). Подводя итоги можно заключить, что ориентируясь на Священное Писание при выборе образов, мотивов и повествовательных моделей русские летописцы выбирали те из них, которые лучше всего отражали историко-культурную ситуацию, порой используя их не только явно, но и скрытно.

Древнеанглийская христианская гимнография в контексте поэтических переложений Библии (на материале поэм «Исход» и «Даниил»)

Предметом рассмотрения в настоящем докладе являются фрагменты древнеанглийских поэтических переложений, поэм «Исход» и «Даниил», которые называются песнями и демонстрирует собой рецепцию латиноязычной гимнической традиции в поэтическом сознании англосаксов. Устанавливается связь жанров поэтического переложения Библии и гимна на генетическом уровне и на уровне топики.

В докладе рассматриваются фрагменты из двух древнеанглийских поэтических переложений Библии (поэмы "Исход" и Даниил"), входящих в одну рукопись, и их соотношение с Гимном Кэдмона. Не являясь прямыми переводами библейского текста, поэмы-переложения воспроизводят лишь некоторые части соответствующих книг Ветхого Завета. История создания поэтических переложений Библии в Древней Англии связана с легендой о поэте Кэдмоне, который первый смог воспеть христианского Бога на древнеанглийском языке. Из дошедших до нас произведений древнеанглийской поэзии Кэдмону приписывается как Гимн Кэдмона – краткое хвалебное стихотворение, так и вольные переложения Священной истории – поэмы "Бытие", "Исход", "Даниил" и "Христос и сатана" (объемом от 590 до 2936 строк). Традиционные формулы, маркирующие начало текста, оказываются похожи в Гимне и в переложениях. Избранные для анализа фрагменты поэм по жанровым характеристикам напоминают христианские гимны во славу Творца. Песни Азарии и трех отроков в поэме "Даниил" оказываются наиболее близки к латинскому прототипу, который использовался в официальном богослужении. Песнь же Моисея в поэме "Исход" значительно отличается от библейского источника и представляет собой не хвалебную песнь-благодарение за чудесное спасение, а рассказ о совершающемся событии – разделении волн Красного моря. Сложность выделения жанров в древнеанглийском поэтическом наследии, так же как и специфическая функция песни Моисея, заставляет искать ее аналоги в древнегерманском поэтическом наследии, прежде всего в древнеисландской традиции.

В работе на основе палеографического анализа даты, находящейся под изображением св. Варвары предлагается иное ее прочтение — 6637 (1129) г. Эта дата позволяет датировать Новгородскую псалтырь не к. Х — н. ХI в., а 20-ми гг. ХII в. Такая датировка соответствует времени существования на месте раскопок девичьего монастыря св. Варвары в Новгороде (первое упоминание в летописи под 1138 г.). Характер текстов, прочитанных исследователями на дощечках, указывает на их использование в монастырском богослужении, что также подтверждает предлагаемую новую датировку этого уникального памятника.

Новгородская псалтырь была найдена в ходе археологических раскопок 2000 г. Она представляет собой три соединяющиеся вместе дощечки с выемками, заполненными воском, где сохранились тексты псалмов. Перед тем как был найден триптих археологи нашли кусок бересты, на лицевой стороне ее изображен Иисус Христос, а на оборотной св. Варвара, под изображением которой процарапана писалом или острием кинжала дата. А. А. Зализняк и В. Л. Яниин первоначально датировали псалтырь на основе даты под иконой св. Варвары, прочитав ее как 6537 (1029) г. (А. А. Зализняк, В. Л. Янин. Новгородская псалтырь начала ХI в. – древнейшая книга Руси (Новгород, 2000 г.) // «Благой фонд, благое дело». К 10-летию Российского гуманитарного научного фонда. М., 2004. С. 335-346). Позднее исследователи подкрепили и уточнили ее данными дендрохронологии и результатами спектрального анализа воска (конец Х - первое десятилетие ХI вв.). Однако, возможен и несколько иной вариант прочтения даты. Обратимся к палеографическому ее анализу. Дата под иконой св. Варвары написана в древнерусском варианте, т.е. цифры обозначены буквами. Дата представлена четырьмя буквами, две из которых (тысячи и единицы) сохранились хорошо, цифра, обозначающая десятки, видна менее четко, но достаточно узнаваема, таким образом однозначно читаются следующие цифры – 6.37 г. Цифра, обозначающая сотни на первый взгляд непонятна, именно эта непонятность дала повод исследователям прочитать ее как латинскую букву D, обозначающую цифру 500. Многовековая русская традиция буквенного обозначения цифр не знает (такие примеры мне не известны) ни одного факта использования латинской буквы при написании русской даты. На первый взгляд буква S, обозначающая тысячи не имеет знака тысяч, который традиционно представляет собой косую линию, идущую вниз и влево или от основания буквы или от ее середины, при этом на этой косой линии ставятся две небольшие горизонтальные и параллельные черточки. Такого знака нет. Точнее, знак тысяч есть, но в другом, известном древнерусской письменной традиции, варианте. На бересте он виден отчетливо, имеется в виду линия, идущая от основания буквы полукружием вверх и вправо, можно разобрать и две параллельные черточки. Подобным образом изображен знак тысяч на одном из граффити киевской Софии - 6729 (1221) г. (Высоцкий С. А. Древнерусские надписи Софии киевской ХI-XIV. Выпуск. 1. Киев. 1966. Табл. XLVII-XLVIII). Исследователи приняли знак тысяч за часть латинской буквы D. Как только мы разобрались со знаком тысяч, так сразу же становится понятным и узнаваемым знак сотен - несколько небрежно написанная буква Х. Эта буква обозначает цифру 600, следовательно, получается дата – 6637 (1129) г. Она позволяет ответить на вопрос, который весьма туманно решался исследователями: почему икона св. Варвары найдена на том месте, где монастырь св. Варвары появится только спустя сто лет. Женский монастырь св. Варвары на Черницине, где и велись археологические раскопки, впервые упоминается как активно действующий в новгородской летописи под 1138 г. Вполне возможно, что дата под изображением св. Варвары указывает на год основания этого монастыря. Другим подтверждением правильности предлагаемой датировки является характер текстов, прочитанных исследователями в псалтыри. Все они связаны с монастырским богослужением: один из писцов знает об использовании псалтыри в богослужении («без чина службы и без часов»); тексты псалмов завершаются фразой «Пойте, пойте по два раза, славьте Бога»; перед текстом псалмов помещены наставления новообращенным христианам; использовалась цера и для заучивания псалмов наизусть, о чем говорит текст псалма 76, расположенного над текстом псалма 67. Находка Новгородской псалтыри и прочтение текстов на ней находящихся, бесспорно, значительное достижение отечественной историко-филологической науки. Называть ее древнейшей книгой Руси несколько преждевременно. Остромирово евангелие остается самой древней как русской, так и общеславянской датированной рукописью.

Доклад посвящен проблеме передачи времени, вида и совершаемости глагольного действия в библейских переводах. Рассматриваются особенности выбора грамматических соответствий в старославянских и русских переводах Библии.

Близость старославянского языка с греческим койне в грамматическом плане создает определенную проблему перевода при выборе грамматической формы в языке перевода. Частичное совпадение значений простых претеритов и форм презенса приводит к автоматизму при выборе грамматических средств перевода. Переводы на современный русский язык отчасти унаследовали эту тенденцию. Автоматическая передача форм греческого имперфекта при помощи личных форм НСВ, а форм аориста при помощи СВ, а так же передача греческого настоящего исторического русским настоящим историческим в ряде случаев очень сильно усложняет перевод, приводит к потере риторических фигур и разрушению динамики повествования.

Евангелие от Матфея в составе перевода Бесед старца Силуана: к вопросу об источниках комментируемого текста

Беседы на Евангелие принадлежат к числу толково-учительной литературы, что предполагает включение в текст фрагментов Нового Завета, в первую очередь Евангелия, нередко довольно значительного объема. В 1524 г. Беседы Иоанна Златоуста на Евангелие от Матфея перевел ученик Максима Грека старец Силуан, при возможном участии своего учителя. Сопоставление евангельского текста Бесед с имеющимися на момент перевода церковнославянскими редакциями Евангелия позволяет выявить характерные черты перевода Силуана и очертить круг источников, которые могли привлекаться при редактуре евангельских цитат.

Беседы на Евангелие принадлежат к числу толково-учительной литературы, что предполагает включение в текст фрагментов Нового Завета, в первую очередь Евангелия, нередко довольно значительного объема, тема которых служит отправной точкой авторских рассуждений и комментариев. В 1524 г. Беседы Иоанна Златоуста на Евангелие от Матфея перевел ученик Максима Грека старец Силуан, при возможном участии своего учителя. Сопоставление евангельского текста Бесед с имеющимися на момент перевода церковнославянскими редакциями Евангелия позволяет выявить характерные черты перевода Силуана и очертить круг источников, которые могли привлекаться при редактуре евангельских цитат. Фрагменты Евангелия от Матфея в составе Бесед не переводились заново, а представляли собой результат редактуры по греческому тексту. В основу этой редактуры были положены источники, отражающие уже существовавшие версии богослужебного текста Евангелия. Сопоставление лексических вариантов Бесед и богослужебных редакций Евангелия от Матфея показывает, что в распоряжении переводчика Бесед были списки, принадлежащие к Чудовской редакции Нового Завета (ЧРНЗ) и к афонской редакции. Именно они, как правило, дают совпадающие с Беседами чтения, а в случае если Беседы разделяют чтение сразу нескольких редакций, обязательно входят в число этих редакций. Гипотетический использованный список ЧРНЗ должен был относиться к 2-ой ветви данной редакции (поскольку большинство общих с ЧРНЗ чтений обнаруживает совпадение с Пог. 21, а не с Чуд.), однако не был идентичен ни одному из сохранившихся списков этой ветви. Возможно, впрочем, что этот источник представлял собой связующее звено между двумя ветвями ЧРНЗ, поскольку из него были взяты чтения, характерные как для Чуд. (1-ой ветви ЧРНЗ), так и для Пог. 21 (2-ой ветви ЧРНЗ). Из чтений ЧРНЗ выбираются такие, которые максимально приближены к греческому оригиналу по форме. При этом переводчик Бесед, опираясь на текстологические варианты ЧРНЗ, не заимствует характерные лексико-грамматические особенности данной редакции (таких как л-формы без связки в 3 л. глаголов, особая парадигма составных относительных местоимений, маркированные грецизмы и др.). Большинство же чтений, совпадающих с афонским текстом, следует так называемой редакции В, а не А. Возможно, именно эта редакционная разновидность текста была актуальной на Руси во время перевода Бесед, однако следует отметить, что она представлена не только в русских, но и в южнославянских списках. Вместе с тем, влияние толковой разновидности евангельского текста (в его древнейшем переводе ТЕ-1) отражается, как правило, опосредованно, в тех случаях, когда совпадает с ЧРНЗ и/или с афонскими редакциями. Характерные для второго (южнославянского) перевода Толкового Евангелия лексические варианты в Беседах не представлены. Представленная картина показывает, что ситуация справы близка к так называемой контролируемой традиции работы над текстом, когда в распоряжении переводчика- редактора находится несколько источников, откуда он извлекает подходящие, на его взгляд, чтения. Наряду с этим регулярно отмечаются самостоятельные, не зависящие от предыдущей традиции, переводческие решения, по большей части связанные со стремлением наиболее точно отразить форму и структуру соответствующей греческой лексико-грамматической единицы. Получившийся таким образом текст может рассматриваться как особая редакция Евангелия от Матфея, сочетающая в себе варианты нескольких редакций евангельского текста и новые решения.

Доклад посвящен глоссам толковательного характера на полях текста Деяний апостольских в рукописи Христинопольского Апостола XII в. Рукопись не издана, а глоссы до сих пор не были предметом изучения. По предварительным сведениям А. А. Турилова (ст. «Апостол» в «Православной энциклопедии»), они современны основному тексту рукописи, источники глосс неизвестны. Цель доклада состоит в том, чтобы представить всю доступную в настоящее время информацию о глоссах и ввести их таким образом в научный оборот.

Предмет доклада составляют глоссы-толкования на полях древнейшей сохранившейся рукописи славянского перевода Толкового Апостола. Эта рукопись, Христинопольский Апостол, датируется XII веком и имеет югозападнорусское происхождение. Рукопись не издана и доступна в электронной копии.
Глоссы-толкования читаются в рукописи на полях Деяний. Предметом специального изучения они до сих пор не были. По предварительным сведениям А. А. Турилова, они внесены одновременно с основным текстом Апостола, возможно, рукой того же писца. 
Для традиции Толкового Апостола глоссы к Деяниям уникальны, аналогий им в других славянских рукописях нет. В то же время это наиболее ранние толкования на Деяния в славянской традиции Толкового Апостола до появления в XIV веке среднеболгарского перевода соответствующей катены. Продолжения опыт глоссирования не получил.
Цель доклада состоит в том, чтобы представить по возможности полные сведения о глоссах и тем самым ввести их в научный оборот и положить начало их изучению. Имею в виду следующие аспекты:
- сами тексты глосс
- анализ их содержания и соотношения их с основным текстом
- характеристика палеографических и языковых особенностей
- вопрос об источниках.
Древность глосс и их уникальность делают их важной вехой на пути изучения начального этапа славянского перевода Толкового Апостола. Место и время перевода до сих пор не установлено. По-прежнему неясно, был ли перевод толкований сделан на Руси или у южных славян и какими силами.
В докладе обсуждается вероятность русского происхождения по меньшей мере глосс-толкований к Деяниям.

Грех, суд, вина в славяно-русском переводе Посланий апостолов: сравнительный анализ разновременных версий

В сообщении рассматривается соотношение понятий «грех», «суд», «вина» в ранних и поздних славяно-русских версиях перевода Апостола на фоне греческого первоисточника. Особое внимание уделяется асимметричным переводческим решениям, формирующим «феномены перевода». Выявляются тенденции употребления в ранних редакциях, свидетельствующие об архаичном понимании греха как целого, в котором нераздельны проступок, вина и его осуждение / наказание. В русских версиях Апостола формируются иные отношения между переводом и оригиналом.

В сообщении рассматривается соотношение понятий «грех», «суд», «вина» в ранних и поздних славяно-русских версиях перевода Апостола на фоне греческого первоисточника. Особое внимание уделяется асимметричным переводческим решениям, формирующим «феномены перевода» (в понимании К.А. Максимовича). Выявляется тенденция, согласно которой в ранних версиях Апостола (связанных как с кирилло-мефодиевским наследием, так и с преславской редактурой) достаточно частотной оказывается греко-славянская параллель κρῖμα ‘решение, приговор; суждение’ / грѣхъ (Иак.3:1, Иуды 4, Рим.13:2, 1Кор.11:29, 1Kor.11:34, Гал.5:10, 1Тим.3:6, 1Тим.5:12). Это значительно расширяет данные И. Христовой-Шомовой, в коллациях и комментариях которой упоминаются лишь два случая подобного употребления – Иак.3:1 и 1Кор.11:29 (см. И. Христова-Шомова, «Служебният Апостол в славянската ръкописна традиция». София, 2004, с. 439-440). Возможность употребления слова грѣхъ в контекстах, имеющих в виду осуждение и (имплицитно) наказание (например, в Рим.13:2, Гал.5:10, 1Тим.5:12) свидетельствует о синкретичности семантики данной лексической единицы: нарушение в ней неотделимо от своих последствий. В ряде случаев указанная греко-славянская параллель проявляет заметную устойчивость и продолжает фигурировать в церковнославянском Новом Завете. Только русские переводы XIX-XXI вв. (РБО, Синодальный, новейший перевод А.С. Десницкого, а также перевод адвентистского института перевода Библии в Заокском и иеговистский перевод «Нового мира» 2007 г.) отходят от традиции, используя лексемы суд и осуждение. Греко-славянская параллель κρῖμα / соудъ (осуж(д)ение) выступает в основном в тех контекстах древнеславянского перевода Посланий, где подразумевается Страшный суд («суд Божий», «суд вечный» – ср. Рим.2:2-3, Евр.6:2), тогда как корреляция κρῖμα / грѣхъ связана с частными нарушениями (как правило, о них говорится в контексте), совершаемым человеком, и их осуждением / наказанием. Кроме того, адъективное образование с основой грѣх- отмечается в чтении 1Кор.11:27, осуждающем небрежность в подготовке к таинству Причащения, как соответствие греческому ἔνοχος ‘повинный, виновный’ в русских рукописях Апостола XIV-XVI вв., включая последовательный Толстовский Апостол и ряд апракосов (Г.А. Воскресенский называет семь списков): грѣшьно / грѣшьнъ. На фоне генеральной тенденции к предпочтению в контексте образования повиньнъ эта возможность перевода также репрезентирует синтетическое понимание греха как проступка и ответственности за него, а также, возможно, – как специфического профанирующего проступка. Возвращение к выбору древних переводчиков осуществляется в переводе института перевода Библии в Заокском: «А потому, кто ест этот хлеб или пьет из чаши Господней недостойно, тот грешит против Тела и Крови Господа». Своего рода пересечение концептов «грех» и «вина» присутствует также в чтении 1Тим.5:21, где словоформа χωρὶς προκρίματος ‘без предубеждения’ может передаваться как преже без грѣха (Карпинский Апостол XIV в., Толстовский Апостол XIV в.) при гораздо более частотном безъ (кроме) вьсякия вины. Очевидно стремление калькировать греческое префиксальное образование посредством словосочетания (ср. более «традиционные» структурные кальки бес прѣжеосоужениѧ в Христинопольском Апостоле XII в., кромѣ предиосоуженьѧ в Чудовском Новом Завете XIV в.), при этом основа греческого слова находит соответствие в параллели κρῖμα / грѣхъ, а предлог и приставка в славянском эквиваленте меняются местами. Контекстуальный перевод, безразличный к семантике греческого слова, наблюдается в Рим.7:24, где знаменитое восклицание Павла ταλαίπωρος ἐγω ἄνθρωπος «несчастный я человек!» передается в ряде списков (Толстовский Апостол и еще три последовательных списка XIV в. – из них два сербских, по данным Г.А. Воскресенского) как грѣшенъ азъ чл҇вкъ. По нашему мнению, это решение возникает в результате влияния семантики всего фрагмента Рим.7:14-25, описывающего конфликт добра и греха в душе человека.

Доклад будет посвящен малоизвестному переводу книги Псалтирь, выполненный в 1852 г. А. Н. Муравьевым. Будет дан обзор материалов по теме перевода из архивов РГИА и ИВР РАН. Мы рассмотрим особенности текста в его сравнении с другими известными переводами на русский язык.

Перевод книги Псалтирь, выполненный А. Н. Муравьевым в 1852 г., является малоизвестным библейским переводом XIX в. Автором перевода, по-видимому, является один из основателей декабристского движения Александр Николаевич Муравьев (1792-1863). В юности он посещал лекции в Московском университете и знал несколько иностранных языков: французский, немецкий и английский, позже изучил древнееврейский. К сожалению, пока невозможно со всей уверенностью говорить об атрибуции перевода, поскольку очень мало фактического материала. Нам удалось найти пока только два списка этого перевода. Первый находится в Архиве востоковедов ИВР РАН (р. III, оп. 2, ед.хр. 54), второй принадлежит Российскому Государственному Историческому Архиву (ф. 922, оп. 1, д. 841). О списке из Архива востоковедов можно сказать очень немного. Рукопись представляет собой тетрадь в твердом переплете in quarto, все записи выполнены одним почерком, черными чернилами, справа от текста перевода красными чернилами даны ссылки на духовную литературу. К форзацу тетради приклеен листок, написанный той же рукой, что и текст рукописи: «Псалтирь. Перевод с еврейского Ал. Ник. Муравьевым. 1852 г. In 4». На л. 2 виден вензель автора, представляющий собой сочетание литер А и М. Других указаний на авторство перевода нет. Список из архива РГИА принадлежит фонду начальника академии генерального штаба, министра народного просвещения Глазова Владимира Гавриловича (1848-1920). Владимир Гаврилович был знаком с Надеждой Михайловной Бутлеровой (Глумилиной), вдовой химика Александра Михайловича Бутлерова. В дневниках Глазова В.Г. есть запись от 4 августа 1915 г.: «Взял у Надежды Михайловны (Бутлеровой) рукопись Алек. Ник. Муравьева – Псалтирь; перевод с еврейского 1852 г. in 4o. Думаю переписать» (ф. 922, оп. 1, д. 20, л. 216 об.). Рукопись из фонда Глазова В.Г. представляет собой тетрадь в розовом бархатном переплете с золотым тиснением и обрезом, в футляре. Весь текст написан рукой Владимира Гавриловича. По-видимому, он заинтересовался переводом и, взяв экземпляр у Надежды Михайловны, переписал его. Перевод Муравьева интересен прежде всего тем, что был создан в период с 1826 (год прекращения деятельности Российского Библейского общества согласно указу императора Николая I) по 1856 г., когда указом Александра II было разрешено переводить и печатать Священное Писание на русском языке. Перевод Псалтири выполнен человеком, хорошо знавшим древнееврейский язык. Отметим, что вариант А.Н. Муравьева не дублирует выполненные ранее переводы арх. Макария Глухарева и прот. Герасима Павского. Целью нашей работы является введение рукописи в научный оборот. Кроме того, очень важно сделать точную атрибуцию перевода, так как требует проверки тот факт, что находившийся с 1851 г. на военной службе в звании полковника, а затем генерал-майора генерального штаба А.Н. Муравьев занимался библейскими переводами.

«Качество» неопределенное или определенное как грамматическая категория у римских грамматиков I–VI вв. н. э.

Начиная со времени Плиния Старшего (23/24–79 г.) и в плоть до критического пересмотра традиционной доктрины Присцианом в начале VI в. в ряду морфологических признаков таких важнейших частей речи, как имя, глагол и местоимение, у римских грамматиков на первом месте стояла категория «качества» (qualitas).

Начиная со времени Плиния Старшего (23/24 – 79 г.) и в плоть до критического пересмотра традиционной доктрины Присцианом в начале VI в. в ряду морфологических признаков таких важнейших частей речи, как имя, глагол и местоимение, у римских грамматиков на первом месте стояла категория «качества» (qualitas). Ничего подобного мы не находим у греческих грамматиков. Разделение под знаком этой категории форм с общим или неопределенным содержанием и форм, указывающих на конкретные действующие лица, конкретные предметы, действия и состояния, несомненно, идет от основополагающих для античной риторики представлений, с одной стороны, об общем характере разбираемого в судебном состязании дела, а с другой – о конкретных качествах обвиняемого и особых обстоятельствах, в которых он действовал, совершая поступок, ставший предметом разбирательства. Для греческого грамматического учения такое разделение было невозможно уже по той причине, что понятие «качества» (ποιότης), согласно древнейшей традиции, на которую стоики оказали определяющее влияние, было неприменимо к местоимению. В римской грамматической доктрине мы наблюдаем произвольное смешение понятийного аппарата греческой грамматики и греческой риторики, что могло произойти, по всей видимости, лишь в творчестве Плиния Старшего, от которого идут важнейшие парадигмы римской грамматики. Особо следует рассмотреть вопрос о влиянии на Плиния и его современников того определения имени, которое предложил греческий грамматик Трифон уже в период Ранней Империи.

В последние два десятилетия, после довольно длительной стагнации, актуализировалось внимание к русским инфинитивным предложениям, история изучения которых насчитывает без малого два века. В докладе прослеживается смена подходов к интерпретации инфинитивных предложений на протяжении XIX–XX вв. и анализируются новые интерпретации, появившиеся в последнее время (E. Fortuin, A. Israeli, Н. Р. Добрушина, М. Ю. Князев и др.).

В последние два десятилетия, после довольно длительной стагнации, актуализировалось внимание к русским инфинитивным предложениям (ИП), история изучения которых насчитывает без малого два века.
Примеры ИП имеются уже в «Практической русской грамматике» Н.И. Греча (1827) [Тарланов 2008: 315–316]. Пред­метом сколько-нибудь обособленного описания ИП впервые становятся в статье В. Боголюбова «Дательный с неопределенным в русском языке» (Филологические записки, 1879, вып. VI) [Там же: 333]. В целом, однако, опыты классификации ИП в XIX в. носили исключительно семантический характер. У
 А. М. Пешковского впервые появляется намек на выделение ИП с бы в особую разновидность, хотя в целом его классификация также носит преимущественно семантический характер: различаются 6 семантических групп ИП (без частицы бы), затем подчеркивается, что в ИП любой из этих групп может появиться бы, в результате чего к соответ­ствующему значению (необходимости, желательности и др.) добавляются «еще и все оттенки сослагательного наклонения» [Пешковский 2001: 383–384]. 
У Н. Н. Дурново обна­руживается замечание, в котором можно видеть предвестие структурно-семантического подхода в синтаксисе: он указывает на то, что «тому или иному семантическому оттенку» соответствует и определенное «внешнее оформление», подразумевая под последним, в ча­стности, наличие / отсутствие частицы бы [Дурново 1929: 77–78]. 
Только в статье [Тимофеев 1950] впервые появляется ясное разделение ИП на три класса, из которых два могут быть с достаточным основанием интерпретированы как структурно-семантические: «собственно-инфинитивные предложения без частицы бы» и «собственно-инфинитивные предложения с частицей бы». Это два структурных класса, за каждым из которых закреплен свой круг типовых значений.
Таким образом, в середине прошлого века, в полном соответствии с общей тенденцией, складывается структурно-семантический подход к описанию ИП.
В работах последнего времени наблюдается своеобразная "морфологизация" проблемы. В центре внимания оказывается собственно инфинитив. Дискутируется вопрос о морфологическом статусе инфинитива с частицей бы - например, о возможности считать такое сочетание "инфинитивом сослагательного наклонения" (Добрушина 2012; 2013; Сай 2013). Эта проблема удивительным образом напоминает взгляд на инфинитив, распространенный в середине XIX в.
Работы последнего времени весьма содержательны (к названным нужно добавить также [Fortuin 2000; Israeli 2013; 2014: Князев 2014]), однако в них наблюдается явный дефицит внимания к предшествующей парадигме - и явное сближение с парадигмой "плюсквамперфективной".
Гегель был прав?

 Н.Р. Добрушина. Инфинитивные конструкции с частицей бы // Русский язык в научном освещении. № 2 (24). 2012. C. 42–64. 
Н.Н. Дурново. Повторительный курс грамматики русского языка. Вып. II. Синтаксис. М.; Л., 1929.
М.Ю. Князев. О взаимодействии порядка слов и семантики в инфинитивной конструкции с частицей бы // Русский язык: Грамматика конструкций и лексико-семантические подходы // ACTA LINGUISTICA PETROPOLITANA. Т. X. Ч. 2. СПб., 2014. С. 140–154.
А.М. Пешковский. Русский синтаксис в научном освещении. 8-е изд., доп. М., 2001.
С. С. Сай. О статусе сочетаний нефинитных форм русского глагола с частицей бы // Глагольные и именные категории в системе функциональной грамматики: Сб. материалов конф. СПб., 2013. С. 266–273.
З.К. Тарланов. Инфинитивные предложения в русском литературном языке XVIII в. // Тарланов З.К. Динамика в развитии и функционировании языка. Петрозаводск, 2008.
К.А. Тимофеев. Об основных типах инфинитивных предложений в современном русском литературном языке // Вопросы синтаксиса современного русского языка. М., 1950.
E. Fortuin. Polysemy or monosemy: Interpretation of the imperative and dative-infinitive construction in Russian. Doct. Diss., ILLC, Amsterdam, 2000.
A.Israeli. Dative-infinitive constructions in Russian. Taxonomy and semantics // Current Studies in Slavic Linguistics. Amsterdam, 2013. Pp.199-224.

Всеобщая грамматика vs. грамматики конкретных языков (Йю Фатер, Д. Сольбриг)

В докладе рассматриваются проблемы и трудности, возникающие у авторов всеобщей письменности и философской грамматики.

1. Известно, что XVII–XVIII века – время интереса к проблемам всеобщего языка и философской грамматики. В обоих случаях вставала задача применения либо философского языка, либо философской грамматики для практических целей. Авторы проектов философского языка были уверены, что именно их проект отличается особенной легкостью в овладении, а польза от применения будет огромной, трудности же с реализацией очередного проекта обычно не предвиделись.
Иногда авторы все же дают советы и указания по поводу возможных сложностей: такие разделы есть в проекте Всеобщей письменности Д. Сольбрига и философской грамматике И. С. Фатера. Рассмотрим случай, когда автор все же предполагает, что могут возникнуть проблемы, – это Универсальная письменность Д. Сольбрига и Всеобщая грамматика И. С. Фатера.
2. «Всеобщая письменность» Д. Сольбрига, члена Берлинской академии с 1721 г., – это последний вариант (1726, предыдущие варианты 1723, 1725).
В книге три части схожей структуры (Scriptura oicumenica, Allgemeine Schrift, Ecriture oecumenique on universell), каждая часть имеет отдельный титульный лист и состоит из предисловия, описания проекта и ключа. Scriptura oicumenica написана на латыни, Allgemeine Schrift – на немецком, а Ecriture oecumenique – на латыни, в сокращенном виде дублируется предисловие латинского раздела, в немецком разделе есть дополнение, относящееся к проблемам и трудностям чтения Всеобщей письменности по-немецки.
В каждом разделе есть: а) предисловие, б) правила чтения и комментарий к знакам, в) ключ, то есть список слов, достаточно произвольно отобранных, прикрепленных к цифрам от 1 до 126 000. Под одним номером может оказаться несколько слов-синонимов.
Автор абсолютно уверен в совпадении значений на всех языках, предлагает не обращать внимания на мелочи.
Сольбриг перечисляет семь проблем чтения по-немецки и предлагает способы решения. Он отмечает наличие или отсутствие артикля, наличие или отсутствие падежных окончаний. При описании синтаксических различий использует немецкий как метаязык. Провозглашая легкость и простоту своей всеобщей письменности, автор не учитывает человеческий фактор: использование большого количества надстрочных значков ведет к опечаткам (а они есть уже и в этом издании), которые делают текст непонятным. Единственный плюс: ключ является открытым списком и мог бы при необходимости дополняться.
3. И. C. Фатер посвящает отдельный раздел применению всеобщей грамматики и трудностям, подстерегающим грамматиста, который занимается сравнением языков (vergleichendes Sprachstudium).
Фатер доказывает применимость философской грамматики для описания отдельных языков, обращает внимание читателей на языковой обычай, привычку (Sprachgewohnheit). По его мнению, необходимо тщательное наблюдение за фактами языка, выявление различий, выраженных внешне. Он считает, что ошибки, переходящие из одной грамматики в другую, появляются, когда различия не учитываются, что особо важно при разграничении частей речи, например прилагательных и существительных в семитских языках, в венгерском, в алгонкинском.
Он указывает два вида ошибок, окольных путей, на которые может забрести грамматист. С одной стороны, не надо приписывать конкретному языку не существующие в нем части речи, не имеющие звукового выражения, надо соблюдать главное правило («wenn die Sprachgewohnheit die Laute festgesetzt hat»). С другой стороны, надо оставаться на философской позиции, не смешивать описание реальности с критикой языка, не выдумывать, ведь грамматист не ответственен за то, что «народ, изобретающий язык, не заметил более точного понятия», не смешивать описание и критику. Фатер особо останавливается на невозможности применения всеобщей грамматики для пазиграфии, считая это бессмысленным занятием (так как идеальный язык – это абстракция, он существует – или не существует, как не существует дерево вообще, существуют лишь конкретные деревья) и противопоставляя Всеобщую грамматику химерической идее Всеобщего языка.

Национальный язык в понимании Маркса, в марксистском языкознании и в «свете трудов товарища Сталина»

В докладе рассматривается проблема понимания термина «национальный язык» в рамках марксистского языкознания. Внимание уделено различному пониманию того, что такое «марксизм в языкознании», различным подходам лингвистов к построению новой методологии лингвистики.

1. Рассмотрим, что такое марксизм вообще и что представлял собой марксизм в языкознании. Это во многом явится ответом на вопрос о субъектах и методах языковой политики в России начала ХХ века.
 Итак, условимся под словом «марксизм» понимать не недифференцированное целое, а несколько безусловно связанных между собой, но все же отдельных явлений. Во-первых, это философское учение.Во-вторых, марксизм – это научная концепция, учение «экономического детерминизма», распространяющее свое действие, в первую очередь, на области экономики, социологии, истории и политологии. Наконец, марксизм – это идеологическое течение, утверждавшее неизбежность классовой борьбы и видевшее в ней скрытую пружину всех происходящих общественно-политических процессов. И даже говоря о марксизме в этом смысле, следует разграничивать идеологию марксизма и практику государственного управления под лозунгом марксизма. 
2. Государством была поставлена задача внедрения марксизма – о каком бы его понимании ни шла речь – во все сферы жизни. Лингвистика не стала исключением. Можно вполне уверенно говорить о том, что поступил социальный заказ на новую, марксистскую лингвистику. И этот заказ был выполнен. Следует отметить, что для лингвистики такая «примерка» нового подхода оказалась тем легче, что в мировой науке о языке наблюдался некоторый кризис.
3. Говоря о марксизме в языкознании, также следует выделять несколько аспектов понимания этого явления. Представляется, что можно вести речь о следующих аспектах: 1) принятие или непринятие отдельными лингвистами идей марксизма; 2) построение собственно марксистских концепций языкознания. Во втором случае, в свою очередь, можно говорить о построениях на основе марксистской идеологии и на основе научных концепций марксизма. второй выделенный нами аспект марксизма в языкознании предполагает построение концепций на основании марксистской идеологии и/или на основании научных концепций марксизма. Первый подход воплощался в трудах академика Н. Я. Марра и его сторонников, а также группы «Языкфронт», к которой относились Т. П. Ломтев, П. С. Кузнецов, Г. К. Данилов, А. В. Лоя и ряд др. Второй подход связан со становлением социальной лингвистики и ассоциируется с такими учеными, как Е. Д. Поливанов, Л. П. Якубинский, В. Н. Волошинов, М. М. Бахтин. Следует отметить, что различные группировки в рамках марксистского метода находились в жесткой оппозиции по отношению друг к другу и к представителям других направлений; с этим связаны многие трагические страницы в истории отечественной лингвистики. 
4. Хронологические рамки главенствующего направления в советской лингвистике, «нового учения о языке» Н. Я. Марра, могут быть определены с середины 20-х гг. (точнее, с ноября 1923 года, когда Марр впервые выступил с докладом, где отрицал основные постулаты науки о языке) до 1950 г., когда внезапно в газете «Правда» было объявлено: «В связи с неудовлетворительным состоянием, в котором находится советское языкознание, редакция считает необходимым организовать на страницах газеты "Правда" свободную дискуссию с тем, чтобы путем критики и самокритики преодолеть застой в развитии советского языкознания и дать правильное направление дальнейшей научной работе в этой области». 
5. Открыл дискуссию лингвист-кавказовед А. С. Чикобава, бывший, по сообщению Алпатова, во многом последователем раннего Марра, но никогда не принимал «нового учения о языке». В своей статье он подверг резкой критике ненаучность многих идей Марра и выступил в защиту сравнительно-исторического языкознания. Венчала эту дискуссию статья И. В. Сталина.

Точка зрения историка языкознания на свой объект определяется набором параметров (цель, объект, материал, методика исследования), которые в разной степени присутствуют в различные периоды истории науки, но представляются в виде единого комплекса, позволяющего говорить о языкознании как самостоятельной науки, лишь в пост-соссюровской лингвистике.

Я. Пинборг усматривал в грамматических учениях эпохи Абеляра (1079 – 1142) стремление логики поглотить грамматику (Pinborg 1967: 23). В этом высказывании проявилась типичная для историков науки сосредоточенность на своем предмете, к тому же не получившем надлежащего определения. Сходным образом в авторитетной и весьма серьезной «Истории лингвистических учений» средневековье рассматривается с точки зрения развития языковой теории, подразделяясь на несколько периодов, одним из которых является период лингвистики, завершившийся к середине XIV в. (Грошева 1985: 220; курсив мой – Ю.К.).
В действительности, в этот период грамматика в традиционном ее понимании не «уступила место логике», но не заменилась ею и, тем более, не исчезла полностью. Правильнее всего сказать, что грамматика продолжала занимать изначально отведенное ей место в ряду свободных искусств, т.е. оставалась в сфере филологии и преподавания, предшествовавшего собственно науке, каковой и была в этот период логика. Последняя, в свою очередь, описывалась, прежде всего, марксистско-ленинской наукой, как «поглощенная теологией», с чем можно было бы согласиться, признав, что средневековая теология была, в сущности, единственной областью познания, имевшей определенную цель и использовавшей в качестве своих инструментов любые доступные ей средства, будь то логика или живопись.
Грамматическая теория в этот период почти не развивалась, поскольку грамматика полностью отошла в сферу преподавания кодифицированного к тому времени латинского языка. Тем не менее, и здесь встречаются иногда интересные замечания, связанные либо с собственно языком (древнеанглийские междометия в грамматике Эльфрика) или метрикой в трактате Бэды Достопочтенного. Показательно, что для обоих авторов латынь не была родным язком даже в историческом смысле. Иначе говоря, они смотрели на нее как бы извне, подобно создателям «метаязыков» для анализа древних текстов (александрийские грамматики) или обучения поэтов (исландские, ирландские, окситанские грамматические трактаты). Предоставив в распоряжение современных лингвистов бесценные сведения, касающиеся их языков, сами они не были, тем не менее, лингвистами, поскольку в их время просто не существовало «науки о языке», характеризующейся, как наука вообще, единством (а) цели, (б) объекта, (в) материалом и (г) методикой исследования.
Все эти компоненты в той или иной степени присутствуют в сочинениях, так или иначе связанных с языком практически всех периодов: начиная, по крайней мере, с античности, язык был единственным объектом ,доступным наблюдению и анализу; язык диктовал методику его описания и т.д. Это, собственно, и дает основания говорить (не всегда с должным основанием), например, о средневековой «лингвистике». Однако (само)целью исследования язык стал лишь после Ф. де Соссюра, с какового момента и появились основания говорить о языкознании sui generis.
Историк языкознания, прослеживающий развитии отдельных сегментов языковедческой традиции или традиции в целом, обязан принимать во внимание все составляющие языкознания как науки, делая поправку на время ее бытования и, соответственно, соблюдая терминологическую строгость, противную антинаучной метафоричности.

Грошева А.В. Грамматические учения западноевропейского средневековья // История лингвистических учений. Средневековая Европа. Л., 1985.
Pinborg J. Die Entwicklung der Sprachtheore im Mittelalter // Beiträge zur Geshichte der Philosophie. und Theologie des Mittelaters. B. 42. Münster, 1967.

Загадка третьего лица. Глава из философии советского языкознания 1920–1930-х гг.

Есть такие слова, которые решают проблему самим фактом их произнесения. Это известное явление презумпции истинности и существования денотата имени. Именно поэтому данный доклад посвящен исследованию термина «интеллектуальная революция».

 Несмотря на заявления революционеров о том, что они «пишут новую страницу в книге мировой истории» и начинают совершенно новую эру (М. Робеспьер, Л. Троцкий, Мао-Цзэдун), необходимо заметить, что революции не происходят в вакууме, и воспитание «новых людей» происходило в «старое время».
 В 20-е годы ХХ века как в Советской России, так и в эмигрантской среде, новые интеллектуальные течения, какими бы новаторскими они не были, опирались на идеи, теории, дискуссии, споры, разногласия, противоречия, недоразумения, которые незаметно подготавливали интеллектуальный взрыв первого послеоктябрьского десятилетия.
 Даже такие ученые, на первый взгляд кажущиеся противниками, как Н. Марр и Р. Якобсон, на самом деле имели много общего. Их объединял сильный анти-позитивизм, отказ от генетического объяснения сходств между явлениями, недоверие к «старой» науке.
 Н. Марр и его единомышленники не являлись печальным, или маргинальным феноменом истории, которую хотелось бы поскорее предать забвению, а наоборот, эпизодом, необходимым для понимания интеллектуального брожения целого поколения русских исследователей. Без тщательного изучения марризма история семиотики в СССР имела бы слишком много недостающих звеньев. Вместе с тем, без идей Дж.-Б. Вико, О. Конта и итальянских нео-лингвистов понимание самого марризма нам представляется невозможным.

Доклад имеет целью представить ряд новых положений и фактов, касающихся истории соссюрианской лингвистики. Автор доклада показывает, что у истоков этого лингвистического направления стоял не один Фердинанд де Соссюр, как это обычно считается, а два брата — Фердинанд и Рене. Второй из братьев, несправедливо преданный забвению, в некоторых важных пунктах является полноправным соавтором Фердинанда. Помимо того он выступает и в качестве создателя собственной концепции, органично сочетающейся с концепцией Фердинанда в рамках целостной соссюрианской лингвистики.

История соссюрианской лингвистики изобилует белыми пятнами. Ныне, почти через сто лет после публикации "Курса общей лингвистики" (1916) Фердинанда де Соссюра, выражения типа "соссюрианская (или соссюровская) лингвистика", "соссюрианские термины", "соссюровские принципы" и пр. однозначно воспринимаются как указывающие именно на Фердинанда де Соссюра и на те его идеи, которые были высказаны в посмертно изданном "Курсе". Однако в последние годы жизни Ф. де Соссюра (с 1910 по 1913 г.), и еще немало лет после его смерти, данные выражения, хотя и употреблялись, значили совсем иное: они относились к идеям и теориям, автором которых был "другой Соссюр", не Фердинанд, а его младший брат Рене. 
Это вносит существенные коррективы в привычные представления о путях формирования соссюрианской лингвистики и об авторской атрибуции идей, традиционно (но иногда ошибочно) возводимых к концепциям Фердинанда де Соссюра. Автор доклада, основываясь на своих многолетних изысканиях, ставит перед собой задачу очертить жизненные пути обоих братьев и установить причины и обстоятельства, побудившие младшего из братьев (Рене), математика по образованию, заняться языковыми вопросами, т.е. войти в научную сферу, общую с его старшим братом. Соссюрианская лингвистика в период ее формирования и первоначального развития предстает как результат взаимодействия обоих братьев, причем в некоторых случаях надежно устанавливается факт идейного влияния младшего брата на старшего. Следы этого можно обнаружить в тексте упомянутого "Курса", в лекциях по общему языкознанию, читавшихся старшим братом, и в его же рукописных заметках. 
В докладе поднимается также вопрос, можно ли рассматривать соссюрианскую лингвистику как единое целое или нужно считать братьев Соссюров авторами двух соприкасающихся, но различных теорий. Автор доклада глубоко убежден в том, что соссюрианская лингвистика едина в обеих своих авторских частях, поскольку обе эти части, хотя и исходят от двух разных лиц и оперируют существенно различным языковым материалом, оказываются между собой в отношениях дополнительной дистрибуции и совместно формируют цельный и нераздельный образ мира человеческих языков.

В рассуждениях Р. О. Шор о языке и о структуре знака понятие намеренности является одним из ключевых. Для нее намеренность являет собой характерстику языка как «вещи мира культурно-социального». Параллельно, опираясь на фактор намеренности, Шор разрабатывает собственную классификацию языковых значений. В докладе мы покажем на материале работ Р. О. Шор, применяет ли автор собственную концепцию знака, рассуждая о прикладных вопросах языка, а также укажем на связь между развиваемой Шор социокультурной концепцией языка и последующим «прагматическим поворотом» в гуманитарных науках.

В рассуждениях Розалии Шор о языке в целом и о структуре знака в частности понятие намеренности (интенции/интенциональности) является одним из ключевых. Р. О. Шор заимствует его у Густава Шпета, коллеги по Московскому лингвистическому кружку, оказавшего на нее значительное влияние. Понятие интенциональности (Intentionalität), введенное в современную философию Францем Брентано, разрабатывалось немецким философом Эдмундом Гуссерлем и логичным образом перекочевало в концептуальный аппарат гуссерлианца Шпета. Шор же, по свидетельству С. Ю. Мазура (1995:158), «увидела в концепции Шпета возможность подведения философского фундамента под социальную теорию языка с логико-семиотической концепцией Гуссерля, которая таким образом освобождалась от психологизма». Для нее «словом, коммуницируемой речью комплекс артикулированных звуков <...> становится лишь тогда, когда говорящий воспроизводит его с намерением „высказаться о чем-то» (1927:102). Иными словами, для русской исследовательницы намеренность являет собой характерстику языка как "вещи мира культурно-социального". Параллельно, опираясь на фактор намеренности, Шор разрабатывает собственную классификацию языковых значений, которая строится на оппозициях «значение/Bedeutung – признак/Anzeichen», «обычный/usuell – случайный/okkasionäll», «слово-название – слово-значение». В предлагаемом докладе мы попытаемся на материале двух статей Р. О. Шор - "О переводах и переводчиках" (1926) и "О научной базе художественного перевода" (1933) - показать, применяет ли автор свою собственную концепцию знака, рассуждая о прикладных вопросах языка. Кроме того, в докладе мы также обратим внимание на связь между развиваемой Шор социокультурной концепцией языка и последующим «прагматическим поворотом» в переводоведении и шире — в гуманитарных науках, а также роли гуссерлианского понятия интенциональности в этом процессе.

Понятие коммуникации, введенное в русскую лингвистику А. А. Шахматовым (1864–1920), было заимствовано им у современного ему шведского лингвиста Карла Сведелиуса (1861–1951). В настоящем сообщении предлагается сравнить коммуникативную модель языка Сведелиуса и понятие коммуникации у Шахматова, с целью проследить межкультурный трансфер научных понятий.

Понятие коммуникации, введенное в русскую лингвистику А.А.Шахматовым (1864-1920), было заимствовано им у современного ему шведского лингвиста Карла Сведелиуса (1861 – 1951). В настоящем сообщении предлагается сравнить коммуникативную модель языка Сведелиуса и понятие коммуникации у Шахматова, с целью проследить межкультурный трансфер научных понятий.

Доклад посвящен лингвистическому наследию Карла Филиппа Рейфа (1792–1872), франкоязычного швейцарца, прожившего в России более двадцати лет. Корпус его работ состоит из ряда грамматик русского языка, дву- и многоязычных словарей, а также переводов на французский язык трудов российских ученых- языковедов, в частности Н. И. Греча, А. C. Шишкова, А. Х. Востокова.

Доклад посвящен лингвистическому наследию Карла Филиппа (или Филиппа Ивановича) Рейфа (1792-1872), франкоязычного швейцарца, прожившего в России более двадцати лет. Корпус его работ состоит из ряда грамматик русского языка, дву- и многоязычных словарей, а также переводов на французский язык трудов российских ученых- языковедов, в частности Н.И. Греча, А. C. Шишкова, А.Х. Востокова. Заслуги Рейфа перед российским языкознанием связываются до сих пор главным образом с его двухтомным корнесловом русского языка вышедшим под названием «Этимологический лексикон русского языка или русско-французский словарь» (СПб., 1835-1836), а также учебными «Параллельными словарями языков русского, французского, немецкого и английского», составлением и изданием которых Рейф занимался в течение нескольких десятилетий, с сороковых по шестидесятые годы 19 века, находясь уже за пределами России. Именно за словарную работу современники удостоили Рейфа несколькими премиями и назвали « одним из самых добросовестных делателей в лингвистической литературе европейской» (Срезневский И.И.) Данная оценка закрепилась за Рейфом и с нею он вошел в историю языкознания. Прочие же его работы, в частности, грамматики, перевод «Пространной грамматики» Греча (1828-1829) и др. не привлекли внимания историков. Во французской русистике имя Рейфа сохранилось благодаря Луи Леже , ее основателю, который переиздал одну из Рейфовых грамматик в 1878 году, частично переработав ее и дополнив. Влияние же грамматических работ Рейфа на становление изучения русского языка, как впрочем и его лексикографические труды, представляют еще ненаписанную страницу в ее истории. Обращение к текстам произведений Рейфа в полном объеме, их комплексное рассмотрение в связи с историко-культурным контекстом эпохи позволяет обнаружить тесную связь между всеми работами, раскрыть логику развития лингвистических и дидактических идей этого автора и в целом дать новую оценку его творчества как интересного и самостоятельного ученого языковеда. 
 
Reiff Ch.Ph. Grammaire russe à l'usage des étrangers qui désirent connaître à fond les principes de cette langue. SPb., 1821; P., 1851.
Reiff Ch.Ph. Grammaire française-russe, ou Principes de la Langue russe à l'usage des Français. Troisième édition, Paris et Carlsruhe, 1860.
Reiff Ch.Ph. Grammaire russe. Revue, corrigée et augmentée par L. Léger. Quatrième édition, P., 1878; Cinquième édition, P., 1886.
Reiff Ch.Ph. (trad.du russe) Grammaire raisonnée de la langue russe, précédée d'une introduction sur l'histoire de cet idiome, de son alphabet et de sa grammaire, par N.Gretsch. T.1. SPb., 1828; T2.,1829.
Reiff Ch.Ph. Dictionnaire russe-français dans lequel tous les mots sont classés par familles ; ou Dictionnaire étymologique de la langue russe. Русско-французский словарь, в котором русские слова расположены по происхождению; или Этимологический лексикон русского языка составленный Филиппом Рейфом. SPb., T.1. 1835. T2. 1836.
Reiff Ch. Ph. (trad.du russe) Recherches sur les racines des idiomes slavons comparées avec celles des langues étrangères pour servir à l'étude comparative des langues par l'amiral Chichekof. SPb., 1832.
 Reiff Ch.Ph. Nouveaux dictionnaires parallèles des langues russe, française, allemande et anglaise en quatre parties. Deuxième partie – Dictionnaire français. Quatrième édition, Carlsruhe, 1869.
Reiff K. Ph. Deutsch-Russische Sprachlelehre oder Gründzätze des Russischen Sprache zum Gebrauche für Deusche. Karlsruhe. 1853.
Reiff C.Ph. Englich-Russian grammar – or principles of the Pussian language for the use of the Englich. Third edition. Paris 1860.

Согласно марксистской критике Альтюссера в капиталистическом обществе буржуазная идеологическая интерпелляция производится через внешний «оклик/зов» со стороны власти, которая таким образом производит своих субъектов/подчиненных. Социалистическую версию подчинения идеологической рамке можно реконструировать на материале советского кино. При этом предполагается сравнить высокое сталинское кино (прежде всего «Великий гражданин» Эрмлера) и позднесоветский кинематограф (прежде всего «Свой среди чужих, чужой среди своих» Михалкова).

Согласно марксистской критике Луи Альтюссера в капиталистическом обществе буржуазная идеологическая интерпелляция производится через внешний "оклик/зов"со стороны власти (собственно, так и переводят его теоретический неологизм "интерпелляция") со стороны власти, которая таким образом производит своих субъектов/подчиненных (собственно говоря, это те - кто обернулся на этот внешний зов, опознав его как обращенный именно именно к ним).Про социалистическую интерпелляцию марксист Альтюссер, конечно, не пишет, предполагая, что социалистическое общество опирается на объективность практики, а не на "ложное сознание", кристализовавшееся в идеологии.
Однако, социалистическую версию подчинения идеологической рамке можно реконструировать на материале советского кинематографа. Если в случае, описанном Альтюссером, идеологическая субъективация производится через зов, за которым стоит некая внешняя инстанция власти, в советском кино можно обнаружить другой способ, реализующийся не через внешний зов, а через взгляд, который субъект ощущает на себе или сам же и его и производит как обращенный на себя. Этот тип интерпелляции можно выразить с помощью следующей схемы: "Для того, чтобы почувствовать на себе мобилизующий взгляд Ленина, не обязательно находиться под его портретом". Таким образом, индивид сам и производит этот мобилизующий взгляд, проецируя его на себя и совершая над собой усилия по собирания себя в качестве политически активного и идеологически сознательного субъекта. 
Предполагается сравнить высокое сталинское кино (прежде всего "Великий гражданин" Эрмлера) и позднесоветский кинематограф (прежде всего "Свой среди чужих, чужой среди своих" Михалкова).

Миметический и архетипический пласты киноповествования, апеллирующего к метафизической реальности (на примере фильмов «Бесконечность» (1991) М. Хуциева и  «Дикое поле»  (2008) М. Калатозишвили)

В докладе рассматривается взаимодействие миметического и архетипического пластов реальности в драматургии кино, исследует образы киногероев, одновременно отвечающие миметической традиции и содержащие архетипические черты. Пространство, в котором существуют герои, является отражением реальности и имеет отношение к мифу. Поступки архетипически-миметических героев в мифологически-реальном пространстве позволяют обнаружить апофатический смысл киноповествования, распознать трансцендентные основы бытия.

В драматургии фильмов «Бесконечность» (1991) М. Хуциева и «Дикое поле» (2008) М. Калатозишвили присутствуют противоположные предельные по сути сочетания миметического и архетипического пластов реальности. В картине М. Хуциева отчетливо проявляется миметическая природа кино как искусства, в фильме М. Калатозишвили главным является мифологичность истории, архетипичность главного героя, героя-праведника. Картина «Бесконечность», предлагает вариант разрешения проблемы человеческого бытия, сохранения гуманистического начала в условиях распада прежней картины мира. М. Хуциев находит возможность разрешения бытийных вопросов в обращении к реальности человеческого сознания, которая способна превзойти время, оказаться сильнее событий, происходящих как в жизни отдельного индивидуума, так и в истории. Главный герой «Бесконечности», Владимир Иванович мучается экзистенциальными вопросами, связанными с определением смысла жизни, взаимовлияния человека и общества, человека и культурной традиции, памяти поколений. Владимир Иванович предпринимает ирреальное путешествие в прошлое для того, чтобы отыскать духовные корни, обрести личностную опору в воспоминаниях и в размышлениях о судьбе России в последние сто лет. Миметическая природа искусства здесь нивелирует архетипические основы образа главного действующего лица. Героя этого фильма трудно отнести к тому или иному героическому типу. Внешний образ героя-богатыря на поверку оказывается образом, вбирающим в себя различные архетипические качества – от жажды познания героя-бунтаря до детской наивности Иванушки-дурачка. Подобно тому, как белый цвет содержит в себе возможность спектрального разложения на цвета радуги, этот герой, оказывающийся в непрерывном пространстве прошлого-настоящего-будущего, способен стать отражением и трансформацией разных героических типов. Константой здесь остается только одно – высшие ценности, существующие в любых культурах во все времена. Картина «Дикое поле» М. Калатозишвили − П. Луцика и А. Саморядова обращается к исследованию мифологического пространства российского социума. Доктор Дмитрий Васильевич попадает на окраину страны. Здесь он лечит население близлежащих сел и деревень от запоев и пулевых ран. Русь предстает в фильме как мифологическое языческое «дикое поле»: люди воюют меж собой, ждут чуда от Бога, внимания от устранившихся властей и боятся невольного своего безвластия и беззакония. Авторы фильма подчеркивают особенности отечественного миропонимания, основанного на двоеверии, совместном сосуществовании языческой веры в природу и христианства. Степная языческая стихия влияет на миропонимание персонажей, определяет их героические способы выживания. Доктор, дитя цивилизации, всматривается в окружающую «дикость», но не дает ей себя поглотить. Именно потому, что Дмитрий Васильевич не становится таким же «диким», как аборигены, он помогает поддерживать в этом хаосе хоть какой-то порядок. Доктор, знает, что живет правильно. Он строит жизнь в соответствии с собственным пониманием нравственных идеалов в соприкосновении с познанием и использованием законов природы, высших законов, которые проповедуются разными религиями, но трудны в применении на практике. Не принимая законов языческого социума, принимая за ангела его противоположность, доктор поплатится жизнью. Смерть Дмитрия Васильевича вызывает ассоциацию со смертью Христа. Попытка органичной ассимиляции в «диком поле» представителя гуманистической цивилизации, героя-праведника, заканчивается плачевно. Картина «Дикое поле» - притча о стране, «застрявшей» между язычеством и христианством. По фильму, язычество явно сильнее и глубже укоренено в национальном характере, и именно оно помогает выживанию.

Текстообразующая роль киносценария в ретрансляции русской культуры

Определяется текстообразующая роль киносценария в ретрансляции русской культуры. Раскрываются параметры оригинального киносценария и сценария-интерпретации, анализируются законы сценарных жанров и объективные причины трансформации текстов классической русской литературы. Уникальная роль киносценария в ретрансляции русской культуры выражается в том, что он представляет собой формирующийся литературный род, способный выступать как интерпретационный тип текст по отношению к первоисточнику и как проект кинотекста, закладывая программу его восприятия.

Обязательное участие сценария в кинопроцессе определяет его текстообразующую роль в ретрансляции русской культуры. Оно привело к созданию корпуса текстов нового рода литературы, одной из основных разновидностей которого является сценарий-интерпрепретация. Имея общие типологические свойства с оригинальным сценарием, он отличается своей двойной зависимостью — не толь­ко от фильма, но и от первоисточника. Структура его текста не­сет следы стратегий кинодраматизации и дедраматизации, осложне­на памятью о первоисточнике и необходимостью его изобра­жения в соответствующем сценарном жанре. Сценарная интерпретация является художественной, обязательной, авторизованной, предпо­лагающей неизбежную трансформацию первоисточника. В идеале она является результатом не адаптации, а дискурсивной реф­лексии, не отражения, а изображения литературного про­изведения в тексте киносценария. Композиционно-синтаксический ракурс анализа позволяет осмыслить комплекс изменений первоисточника, включа­ющий в себя как свертывание, так и развертывание его текста, контаминацию этих процессов, возможные перестановки и элиминацию композитивов. В отличие от теат­ральной драматизации, сценарная интерпретация создает диалогически­е отношения как между репликами персонажей, так и между наблюдае­мым/слышимым. Произведения лиро-эпического и эпического родов литературы подвергаются, как правило, кинодраматизации, а произведения драматургии — дедраматизации. Действие страте­гии кинодраматизации выражается в следующем:
— в создании событийной насыщенности текста, чреватой драматическим конфликтом;
— в эмансипации персонажей от образа автора;
— в актуализации позиции читателя-зрителя, вследствие замены рассказа показом. В собственно текстовом отношении она находит свое проявление:
— в динамизации текста в результате редукции речи персонажей, эли­минации релятивных текстовых компонентов, свертывания объектов наблюдения;
— в обострении драматического конфликта средствами полисо­бытийного монтажа;
— в свертывании форм эксплицитного авторского присутствия;
— в переводе тематической, внутренней речи в «озвученную» речь;
— в ее диалогизации;
— в создании «диалога» между наблюдаемым и слышимым в фор­ме вертикального монтажа;
— в изменении дейктической и темпоральной организации первоисточника, соотношения в нем категорий определен­ности/неопределенности. В процессе сценарной интерпретации изображаются жанровые параметры первоисточника. Как правило, рассказ (или несколько рассказов) и повесть трансформируются в киноповесть, а роман преобразуется в кинороман или роман-трагедию. Тот факт, что в основе киносценарной интерпретации драматических произведений лежит стратегия дедраматизации, обусловлен тем, что именно драматургический, а не лиро-эпический или эпический род литературы оказывается кардинально противопоставленным киносценарию. Диахронический подход к проблеме, тем не менее, обнаруживает сложный характер взаимодействия драмы и сценария, архетипичность театральной драматизации эпических произведений. Дедраматизация пьес, неизбежность которой с особенной очевидностью демонстрируют сценарии М. Булгакова и А. Эфроса, выражается в свертывании форм авторского присутствия, в расширении сферы наблюдаемого за счет слышимого, в изменении течения художественного времени, что приводит к редукции речи персонажей, к трансформации объемно-прагматического и контекстно-вариативного членения экранизируемых произведений.

«Пережить свою жизнь» (2010) Яна Шванкмайера: исповедальный кинотекст о своих границах

Фильм Я. Шванкмайера «Пережить свою жизнь» (2010) обращен к вопросам онтологии и эпистемологии кинотекста в его отношении к исповедальному (автобиографическому) субъекту. Особый интерес вызывает демонстративное саморефлексивное начало, проявляющееся в двух планах: психоаналитической интерпретации «Я» и визуализированной рефлексии о границах языка и киноисповеди.

Фильм Я. Шванкмайера «Пережить свою жизнь» (2010) обращен к вопросам онтологии и эпистемологии кинотекста в его отношении к исповедальному субъекту. Особый интерес вызывает демонстративное саморефлексивное начало, проявляющееся в двух планах:
во-первых, в основе сюжета - интерпретация «Я»: введение фигур двойников «Я»; фокус на сюжете психоаналитического расследования сновидений и фантазмов; визуальное обыгрывание архетипической образности (яйцо, курица, змея, плоды, руки и пр.); визуализация ряда аналитических паттернов (З. Фрейд, К.Г. Юнг, Ж. Лакан, О. Ранк). Это позволяет говорить о фильме как о психоаналитической комедии; 
во-вторых, фильм предлагает интерпретацию самого языка кино и киноисповеди: введение сюрреалистического эстетического контекста (с отсылками к герметизму, преобразованному фрейдизму, эпатажности, «автоматическому письму», записям сновидений и пр.); фрагментарное представление классических сюрреалистических арт-объектов (Дж. Де Кирико, М. Эрнст, Х. Арп, Р. Магрит, С. Дали, Г. Байер и др.) как объектов желания и путей к самоидентификации (С. Жижек); использование принципа сюрреалистического фантазма как поэтического / творческого / любовного /самосозидающего начала; игра с визуальными фрагментами собственных ранних работ как форма «сборки Я» (А. Хорнунг). 
Рефлексии о языке искусства создают отдельный метауровень, как проблематизирующий, так и поэтизирующий поиски творческого и личностного самоопределения художника. В этом отношении важен также автобиографический контекст и ряд маркеров его присутствия (введение фигуры «автора» в кинотекст, поэтика заглавия и пр.).

Сверхрациональное через призму эстетики невыразимого в фильме братьев Дарденн «Молчание Лорны»

Высокое искусство всегда пронизано интуициями развитого религиозного сознания. Но язык выражения этих интуиций не всегда совпадает, как выразился Г. Померанц, «с прежними следами прикосновения Духа, со всеми теми словами, в которых отпечатались откровения прошлого». Новые слова и образы не смущают нас, если они внушены чувством священного. Не потому ли христианский дискурс «моральных сказок» братьев Дарденн лишен морализаторства и дидактики.

В картине «Молчание Лорны» (2008) братья Дарденн обнаруживают всю силу сверхрационального порыва, который воспринимается окружающими как нечто иррациональное, абсолютно необъяснимое с точки зрения здравого смысла. 
Авторы «Молчания Лорны» не склонны ассоциировать образ сумеречного леса со сферой подсознания, как это стало принято в экзистенциальном кинематографе, отдающим щедрую дань психоанализу. 
Дарденны избегают обращения к психической реальности, так как специфическая образность, которая оказывается ей подстать, замутняет метафизические ключи, из которых они черпают сюжеты для своих историй. 
Дарденны уходят от поверхностного прочтения символической природы искусства, отсюда и их пристрастие к «физиологическому очерку», но они не забывают, что символ является мостом между видимым и невидимым миром. 
Главная заслуга братьев Дарденн состоит в том, что они, беспрестанно обращаясь к «маленькому человеку», не делают из него жертву обстоятельств и не снимают с него ответственности. Напротив, они заставляют "маленького человека" вырастать над сами собой.

Серийные реальности в фильме «Святые моторы» Каракса и в повести «Клуб убийц букв» Сигизмунда Кржижановского

Предлагается рассмотреть проблему моделирования сюжета на примерах фильма Каракса «Святые моторы». Нарративные особенности фильма: само отчуждение, мультиперсональность, экзистенциальный остаток. Этот тип сюжетного построения соответствует социальным и культурным процессам современной социо-культурной реальности, ее критическому анализу и переизобретению. У современного культурного производства есть дальнее родство с киноавангардом 20-х гг., оно подпитывается киноопытом монтажа аттракционов, психоаналитическим наблюдением, микроанализом поведения.

Современные способы построения нарратива имеют особенности: нарратив строится одновременно в нескольких модальностях необходимости и вероятности, что приводит к несовпадению героя и его истории. Таким образом и герой и зритель вынуждено принимают позицию наблюдения за наблюдателем. Зритель в этой ситуации узнает не образ себя, а приходит к интимному узнаванию своей ситуации как драмы "наблюдателя без места и без лица". Прежний способ восприятия кино, когда зритель узнавал "свою реальность" т.е., отождествлялся с персонажем в этом случае невозможен. Это требует от зрителя принять ограничения своего опыта и занять игровую\аналитическую позицию. Это несомненно вызывает драматизм современного положения субъекта, демонстрирует ограничения его самосознания. 
 Методологически я буду ориентироваться на теорию производственного искусства советского авангарда и теорию радикального конструктивизма 80х-90х Глазерсфельда, Никласа Лумана как теорию систем и теорию медиа реальности. Центральный вопрос философских разногласий с начала ХХ в. состоял в осмыслении того, что реальность в новых версиях не имеет внешнего референта в виде природы или культуры. Это было названо кризисом метафизики или кризисом оснований, распадом реальности на два мира и далее на множество миров. Каждая реальность локальна, определяется как достаточная, а не универсальная. То, что вытеснялось классической метафизикой как профанное (случайное, частное, патологическое, интимное) стало новой материальностью и инструментами современного производства реальности. 
 Взамен внешних референтов наша ситуация получает другие аналитические инструменты и другие различения. Каждая из форм имеет множество междисциплинарных соответствий (подобий по Беньямину): технологических, концептуальных, политических и культурных. Современные технологические обстоятельства задают не только распространение фильмов и трансформируют художественную форму применением спецэффектов или интерактивности. Они внедряются в индивида и его тело новыми процедурами микроанализа, технологического и информационного управления, косвенно задают переописание художественной формы, героя, сюжета. Эти новые сюжеты связаны с мультиперсональностью героя вплоть до телесных мутаций, симбиозов и переселения из тела в тело (Аватар, Сталкер, Солярис). Они моделируют "возможные миры", и пытаются проблематизировать то, что остается от героя, когда он последовательно сыграл и снял с себя все варианты персональности, когда его никто не окликает и не предлагает ему принять набор социальных идентичностей. Особенности подобной наррации рассматривались Делезом через понятие серийности, Батлер через понятие перформативности, Кржижановским через понятия нагромождения и утраты смысла. 
 Рассмотрим примеры такой наррации на примере фильма Каракса «Святые моторы», где герой проходит через серии эмпирических реальностей (возможных миров). При таком подходе драма, выбор, желания и страдания получают новые смысловые решения. Герой противопоставлен себе как серии своих персонажей и их историй. Субъект нигде не наделен тождеством себя и своей роли, в остатке у него остается экзистенциальный избыток. Этот "экзистенциальный отросток", имеет несколько экранных секунд на отдых и переодевание. В остальное время он играет сам себя, отделяет от модели себя как свои жизненные роли и психические состояния. В некотором роде он является наблюдателем за собой, но без места и без лица. 
 "Кто говорит?" - это больной вопрос ХХ века: Что остается и где теперь искать субъекта после того как он оторвался от классической дихотомии субъекта-объекта? Здесь возникает парадокс теорий, с одной стороны, "смерти автора"(Ролан Барт) и, с другой стороны, "возрастание роли личности" (Игорь Кон), которые представляются сторонами одного процесса поиска субъекта - оператора в новых условиях культурного производства необходимых и возможных реальностей.

Образ афроамериканца и его трансформация на примере фильмографии Сиднея Пуатье и романа П. Эверетта «Я Не Сидней Пуатье»

Целью доклада ставится изучение образа афроамериканца в фильмах американского актера Сиднея Пуатье и трансформации образа в романе современного афроамериканского писателя Персиваля Эверетта «Я Не Сидней Пуатье».

Начиная с 60-70х годов 20 века и по сегодняшний день, образ Сиднея Пуатье, известного афроамериканского актера, является культовым для представителей афроамериканской культуры. Сидней Пуатье также известен как активный политический деятель и борец за равные права черного населения США. В фильмографии актера можно выделить ряд кинематографических произведений, посвященных темам расовых нетерпимости и предрассудкам. Образ афроамериканского актера становится главным образом в романе современного американского писателя афроамериканского происхождения Персиваля Эверетта. Главный герой романа не только внешне похож на знаменитого актёра, но и события, которые с ним происходят, а также его поступки перекликается с образом Сидней Платье. Практически в каждой главе романа можно увидеть схожие или идентичные мотивы из фильмов, в которых снимался афроамериканский актер. Используя фрагменты из кинематографических произведений, в романе писатель обращается к схожим темам и проблемам, а именно к теме расовой дискриминации, проблеме самоидентичности «черного» населения США. Наблюдается идентичность проблем и идей как в кино, так и в тексте.

Мокьюментари в жанре ужасов: расширение границ реального в игровом кино

В докладе рассматривается направление мокьюметари в рамках жанра хоррор. Основное внимание уделено происхождению и характеристикам его подвида found footage (англ. «найденная пленка»). Ставятся вопросы о размытии границ медиареальности и кино, документальных и игровых форм, о соотношении вымысла и реальной жизни.

Тема слабо отрефлексирована. В России затрагивалась О.Э. Артемьевой [1], за рубежом ей занимались Г. Родс [5] и А. Хеллер-Николас [3].
Мокьюментари (англ. mock – подражание, фальсификация, и documentary – документальный фильм) – это синтаксико-семантическая стилизация «под документ», цель которой усилить аутентичность игрового фильма.
Первым хоррор-мокьюментари считается found footage (англ. «найденная пленка») «Ведьма из Блэр: Курсовая с того света» (1999) Д. Мирика и Э. Санчеса.
Found footage – это якобы найденная пленка, ручная съемка от первого лица и черновой монтаж которой доводят эффект присутствия до максимума.
Действие привязано к конкретному месту. Все герои гибнут при сверхъестественных обстоятельствах.
Музыка обычно отсутствует. В начале нередко титр о таинственно найденной пленке и комментарий специалиста о ее подлинности и пропаже снимавших людей.
Может использоваться бэкстейдж другой камеры. Но все уровни нарратива фальсифицированы и не содержат в себе неигровых кадров.
«Отказ» от монтажа подразумевает почти непрерывную съемку и лишние для фабулы сцены: кадры пола, потолка и т.п. 
Found footage – это репортажные и любительские съемки от первого лица, из-за чего тряска камеры. Но камера иногда бешено трясется в простых условиях и ведет стабильную съемку в сложных.
Неправдоподобны продолжение съемки с угрозой для жизни и выключение камеры в конце фильма. Последнее оправдано: событийный ряд окончен – окончена «реальность». Но оператор в фильме должен бы заботиться о жизни себя и товарищей.
«Дневники мертвецов» Д. Ромеро. Ответственность общества за рост экранного насилия: «мы останавливаемся не помочь, а взглянуть». В Интернет-обществе главное правило: «Не запечатлено – значит, не существует». Мысль, что достоверность может исчезнуть при «фотоувеличении», больше не приходит в головы. Телевидение, Интернет – «всего лишь шум», но шум наших собственных голосов.
В «Ведьме из Блэр» ужас перифериен, но ощущается зрителем. Знаем, что все погибли, но не видим этого. Не видим ведьму – не можем судить о ее существовании. «То, что за дверью никогда не пугает так, как сама дверь» [4]. Прием непреднамеренного возвращения – «ощущение беспомощности и зловещности» [2]. Страх потеряться в лесу и легенда о ведьме – отсылка к детству в первом случае человека, во втором – человечества (воздействие на двух уровнях восприятия).
Максимальное включение зрителя в создаваемую реальность. Поджанр мимикрирует под хронику и использует сформированное конвенциями телевидения и домашнего видео представление о том, как выглядит реальность. Отсюда выбор оборудования и художественных приемов, подбор неизвестных актеров.
Участие камеры: персонажи обращаются в нее, антагонисты – бросаются. Стекло объектива разбивалось («Охотники на троллей»), было запятнано кровью («Свидетельство»). Камера символично служила орудием убийства («Карантин»).
Бум found footage с распространением цифровых кинокамер и упрощением процесса монтажа.
Дистанция между автором и зрителем истончилась до предела. В мире youtub’ов каждый «сам себе режиссер», и камера мобильного предлагает съемку в full HD.
Даже без Маклюэна можно констатировать: Интернет создал глобальный фольклор, общемировую мифологию. Стирая границы и преодолевая языковые барьеры, он выводит «городские легенды» в мировое пространство, сохраняя их анонимность. Это повлияло на кино и изменило представление о форме изображения «ужасного»: бессюжетный ролик youtub’a пугает сильнее «ужастиков», если за ним определенная мифология.

1. Артемьева О. Эволюция эстетической модели жанра "хоррор" в американском кино: дис. ... канд. иск. наук: 17.00.03 / Артемьева Ольга Эдуардовна. М, 2010.
2. Фрейд З. Жуткое // Фрейд З.Влечения и их судьба. М., 1999. С. 177-228.
3. Heller-Nicholas A. Found Footage Horror Films and the Appearance of Reality. Jefferson, 2014.
4. King, S. Danse Macabre. NY, 1981.
5. Rhodes G. Mockumentaries and the Production of Realist Horror. // Post Script: Essays in Film and the Humanities. 2002. Vol. 21. P. 46-60.

Венгерская дневниковая (кино)проза: феномен документально-игрового кино

Доклад посвящен венгерским экранизациям дневниковой прозы и игровым фильмам-дневникам. На примере венгерских кинодневников автор рассматривает особенности документального кинотекста.

Венгерские дневники широко представлены в национальном кинематографе в виде экранизаций: от перенесенных на экран произведений дневниковой прозы вроде "Дневника сумасшедшей" Гезы Чата (соединения дневников врача-психиатра и его пациентки) до "Дневников" Марты Месарош (существующих только в кинематографическом варианте). Трансформация языка дневниковой прозы в киноязык почти всегда подразумевает сочетание документального и игрового видеоматериала, что приводит к созданию новой исторической реальности для зрителя, помогает визуализировать исторический опыт и, одновременно, позволяет подкорректировать, а иногда и исказить его. Насколько меняется степень достоверности дневника при перенесении его на экран? Можно ли вообще говорить об фильме - экранизации дневниковой прозы как об историческом документе? Эти и другие вопросы рассматриваются в докладе на материале венгерских кинодневников.

Доклад «Сеанс: между медиумизмом и кинематографом» описывает особенности пространства и времени медиумических сеансов в последнюю треть XIX в. — в эпоху докинематографического периода. Главное событие сеанса обеспечивал медиум — переводил das Werden von Formen из медиумической лаборатории в прообраз кинематографа. Материалом служит корпус текстов круга журнала «Psychische Studien».

В эпоху докинематографического периода – последнюю треть девятнадцатого века - активизировались паракультурные эксперименты в виде медиумических сеансов. Традиционная цель сеанса – получение аудио- или письменной информации заменялась на желание получения визуальной. На сеанс стали приходить как на просмотр - увидеть увиденное медиумом. 
 Одним из поводов проявления интереса к визуализации образов сначала прошлого, потом будущего, послужило известие о якобы возможной фиксации невидимого: в 1861 году американским гравером Уильямом Мамлером (1832-1884) были изготовлены первые фотографии духов. За ним последовали многочисленные подражатели. Фотография воспринималась как способ доказательства возможности совмещения прошлого с настоящим. «Что вчера было еще галлюцинацией, завтра могло сделаться фотографией, с которой надо было считаться», - полагал коллекционер фотографий медиумических сеансов Александр Аксаков (1832-1903). 
 Интерес к документации необъяснимого, то есть к фотофиксации медиумических явлений, был вызван и в научной среде (медиумические сеансы организовывали такие видные ученые, как, например, Александр Бутлеров (1828-1886), Николай Вагнер (1829-1907), Уильям Крукс (1832-1919), Иоганн Карл Фридрих Цельнер (1834-1882). Постоянной фотосъемке на сеансе, который получил статус лаборатории, придавалось первостепенное значение. По этим изобразительным документам , а также по обширному корпусу свидетельских текстов, можно реконструировать пространство медиумического сеанса. Материалом реконструкции служит корпус текстов круга журнала «Psychische Studien» (1874-1925). Медиумический сеанс имел признаки театра. Занавес был обязателен. За занавесом находилось пространство для представления или визуализации - сцена. Перед занавесом находились участники медиумического сеанса - зрители. С учетом естественного освещения заранее готовилось искусственное. Являющиеся образы составляли актерскую труппу, все были в определенных костюмах. Могла существовать и пьеса, предварительно полученная с помощью автоматического письма. Внетеатральным элементом был на сеансе медиум. Его роль на сеансе была основной и при этом этом пассивной. Медиум держал дистанцию: между собой и автором пьесы, между собой и действующими лицами - духами, между собой и занавесом. Дистанцию обеспечивал медиумический сон. Медиум был вынесен из трансцендентального спектакля и служил оптическим прибором: из темпорального измерения вытягивал некие психические феномены и сублимировал их в узнаваемые силуэты пространства зрительного зала. Медиум обеспечивал главное событие сеанса – переводил das Werden von Formen из медиумическо-лабораторного сеанса в прообраз кинематографа. Похожие задачи впоследствии будет решать кинооператор.

В докладе подчеркивается роль нарратива в формировании и развитии сознания и опыта. Предлагается трехуровневая модель кинонарратива как понимания (осмысления).

Сознание (включая самосознание), как некое связное представление о мире и своем месте в нем формируется и поддерживается преимущественно за счет памяти, в которой происходящее выстраивается в некоторую системную последовательность. Отсюда особая роль практик нарративности, расширяющих сознание и опыт, среди которых выдающуюся роль играет кино.
Во всех практиках нарратива, фактически, речь идет о двух рядах такой последовательности: во-первых, «что за чем следует», выстраивание временнОй последовательности, хронологии событий, и, во-вторых, - «что причина чего», понимание сути происходящего. Понимание – процесс и результат осмысления: смыслообразования, как воссоздания или конструирования смысла. В свою очередь смысл – порождение конечной системы (каковым, в сущности, является человек), пытающейся постичь мир в его бесконечном разнообразии. Поэтому такое постижение всегда осуществляется с какой-то позиции, точки зрения, «в каком-то смысле». Личность выступает «распаковщиком» этих смыслов – в меру своих жизненных проблем, целей, способностей. Однако, по-видимому, следует различать понимание жизни (мира, действительности) и понимание текста. Жизнь, мир, действительность – бесконечны. В них нет причинно-следственных отношений именно в силу этой бесконечности связей: все связано со всем. В этом плане они подобны сну, так же наделенному избыточностью содержания, образов, которые как-то, причем, во сне – несомненно, взаимоувязаны. Пересказ сна, так же как и жизни, истории, как, впрочем, и любое объяснение – их организует, оформляет, порождая некий нарратив, текст. Тогда понимание текста сродни растолкованию рассказанного сна. Этим оно отличается от «понимания» жизненной стихии, погружения в нее как сновидение. В котором возможны только уподобления, отождествления, «ага-узнавания», которые свойственны сознанию мифа, интуиции. Рассказ же истории, сна – дискурсия, предполагающая варианты объяснения. Причем такие объяснения могут быть двух основных видов: (1) как выявление причинно-следственных связей, каузальности, и (2) как выявление некоего замысла, целей, намерений, мотивации, порождающей или использующей каузальность. Первый вид, как известно, свойствен естествознанию и точным наукам, второй – гуманитарным. Примером второго варианта объяснений может служить детектив, главным моментом которого является выстраивание поздней рационализации, в которой хронология и каузальность стыкуется и объясняется мотивацией с выявляющей ответственность за происшедшее. Поэтому всякое понимание текста одновременно является домысливанием, конструированием Другого, его сознания, мотивации и – попыткой вступить с ним в диалог. 
В этом плане кинотекст выступает системой, как минимум, трех уровней нарративности как технологии понимания: (1) Демонстрация, череда образов и сцен, формирующая узнавание, идентификацию – типичная нарративность видового, домашнего, иногда – документального кино. (2) Монтаж, агрегация этих сцен – то, что и порождает смысл, сюжет как пазл, в котором могут обнаруживаться смысловые, каузальные нестыковки целого. (3) Толкование этого целого, рефлексия над ним, в духе финального рассказа Э.Пуаро, мисс Марпл в финале, достраивающего осмысление до выявления мотиваций. Иногда такую роль играет закадровый голос главного героя или автора. 
И в этом своем качестве кинотекст подобен сновидению. Недаром Голливуд в свое время назвали «фабрикой грез». Однако не всегда у этого «сна» есть заданный (приданный, встроенный) толкователь. Примером может служить так называемое «бессюжетное кино» 1960-х. В этом случает задачу третьего уровня нарративности выполняет сам зритель. В этой связи различные жанры кино можно рассматривать как разные техники толкования в кинонарративе, делающие акцент на каких-то уровнях построения этого нарратива.

Кино на грани литургии: «Иван Грозный» Эйзенштейна и торжественная сценическая мистерия (Bühnenweihfestspiel) Вагнера

В докладе ставится вопрос, какими средствами кино пытается передать сакральное содержание, по определению, недоступное профанной эстетической обработке.

Искусство кинематографа нередко стремилось передать священное содержание, казалось бы, теряемое в эстетической (профанной) передаче. Один из наиболее ярких примеров – фильм Сергея Эйзенштейна «Иван Грозный», где Gesamtkunstwerk срастается с «храмовым действом», принимающим разные формы на протяжении киноповествования. В своем тексте «Сакральный фрагмент» Теодор Адорно утверждает на примере оперы, что священное произведение искусства, по сути, невозможно: чем более отчетлива претензия художника создать автономное сакральное целое, тем больше вероятность, что это целое не будет завершено. Любопытно, что фильм Эйзенштейна (кстати, использующий элементы оперы) остался незаконченным, словно предвосхищая концепцию Адорно, – третья серия не была снята, сохранившись только в виде режиссерского сценария. В докладе планируется выяснить, какие средства использует режиссер для работы с сакральной темой в «Иване Грозном». Будет показано, что Эйзенштейн следовал в реализации своего замысла за исканиями позднего Вагнера, создавшего «торжественную сценическую мистерию» (Bühnenweihfestspiel) «Парсифаль».

В докладе проводится сопоставительный анализ закадровой речи (в кино) и хора в опере (на сцене и на экране). Рассматривается связь закадровой речи в кино и оперного хора с хором древнегреческой трагедии с целью определить место и значение этого явления в современной кинодраме. Анализируется отношение закадровой речи (и хора в кино-опере) к основному действию, происходящему на экране.

1. Под закадровой речью подразумевается речь героя или рассказчика, не участвующего в данной сцене (а иногда и за всё действие драмы не появляющегося на экране). Автором рассматривается Голос, оторванный от визуальной составляющей образа, т.е. некое особое явление в драме, представленное только голосом. 
2. Разбор современных фильмов, в которых используется «закадровый герой», наводит на размышления о природе такого явления в драме вообще. 
3. Приём закадровой речи долгое время считался «литературным» и применимым к драме крайне «дозировано». Здесь и кроется ошибка, т.к. это приём (использующий Голос) – сценический. 
 4. Драматургическая роль закадровой речи может быть разной в современной драме, но важным представляется сверить её с драмой древней. Какую роль нечто подобное играло в древнегреческой трагедии? Вероятно, тогда мы сможем объяснить значение закадрового слова. Его в каком-то смысле сакральную роль. 
5. Г. Эмихен упоминает исключительные случаи, когда хор пел за сценой. Но и сам хор (находящийся в орхестре) занимал особое положение по отношению к сцене и мог служить в некотором роде прообразом закадровой речи в современной кинодраме. 
6. Особое положение хора (жертвенный алтарь в орхестре, статуя Диониса) и способ исполнения (монодийное пение, сопровождаемое флейтой <или монодийная декламация, или паракаталогическое исполнение>,) свидетельствуют о древних сакральных корнях хора. Это была одна из самых важных составляющих Трагедии. 
7. Если исполнение хора носит столь выраженный сакральный характер, то и роль в трагедии у него совершенно особая. Драматургическая роль хора – роль посредника: между зрителями и героями (обусловлена уже положением орхестры в театре), посредника между драматургом и зрителями, между богами (как таковыми) и героями (участниками драмы). Хор стоит «над» действием, хор «ведает» и «предчувствует» более всех. Хор – это Голос рока, вещающий о трагической вине человечества (кем бы хор ни являлся в конкретной драме). 
8. М. Сабинина проводит сравнительный анализ двух театров (оперного и драматического) в ХХ веке, выявляя общие драматические структуры.
 9. Наследником древнего хора является хор в опере и кино-опере. Аналогичное явление обнаруживается в кино – это закадровая речь (аналогии проводятся по общедраматургическому значению и воплощению в драме). 
 10. Сравнение музыки, речи и пения представляет отдельный интерес. Может ли музыка за кадром быть сопоставима с закадровой речью? Думается, да. Следовательно, мы должны расширить границы того, что подразумевается под закадровой речью и «наследием» хора древнегреческой трагедии.
 11. Исследование взаимоотношения текста, голоса и музыки в кино, театре и опере должно быть рассмотрено в сравнении с трёмя (предположительными) видами голосового исполнения древнегреческой трагедии. 
 12. Эксперименты с голосом в ХХ веке (в частности, когда у Штокхаузена нам слышится человеческий крик, а потом мы понимаем, что «кричит» машина) повлияли на эстетику голоса /пения и, следовательно, тоже должны быть учтены в исследовании закадрового голоса. 
 13. Отдельного внимания заслуживает фигура комментатора (в кино) и, в числе прочего, комментирующая роль хора. 
 14. Меняются роли хора и закадрового голоса. Не меняются базовые структуры драмы, что-то заставляет драму (целенаправленно или нет) воспроизводить структуры, обнаруженные ещё древними греками. 
 15. Структуры сложных произведений различных искусств в некотором роде повторяются по форме… Вероятно, музыкальные и литературные произведения не заимствуют форму друг у друга, а их форма имеет один источник. И именно в драме эта универсальная форма проявляется всеми своими сторонами, возможно, это была форма изначального ритуала (мистерии), глубоко связанная с нашими психологическими и духовными движениями (потребностями).

Синтетические (не)возможности документального рок-кино: «Еще» и «Здорово и вечно»

В докладе предполагается рассмотреть те приемы, при помощи которых в документальных рок-фильмах «Еще» и «Здорово и вечно», осуществляется синтез синтетических художественных миров музыкантов, миров преимущественно аудиальных, и синтетического мира кино.

На прошлогоднем заседании секции «Кинотекст» мы попытались представить и описать парадигму игрового рок-кино отечественного производства – от фильмов Александра Стефановича первой половины 1980-х годов до последней картины Алексея Балабанова. В новом докладе материал уже не столь обширен – это всего два, но зато новейших документальных фильма: «Ещё» Дмитрия Лавриненко и «Здорово и вечно» Натальи Чумаковой и Анны Цирлиной. Оба фильма вышли в свет осенью 2014 года. И объекты, к которым обратились кинематографисты, в обоих случаях, что называется, культовые: первый фильм посвящён группе «Аукцыон», второй Егору Летову. Наблюдения показывают, что в игровом кинематографе далеко не всегда удаётся найти золотую середину между двумя видами синтетического искусства, между кино и песней, то есть не всегда удаётся добиться, если можно так выразиться, синтеза синтезов. Получается либо песни на переднем плане, и тогда киноряд лишь сопровождает песни, либо песни всего лишь фон для фильма (как вообще чаще всего музыка в кино). Пожалуй, лишь Балабанов смог в рок-кино – в дилогии «Брат» и в фильме «Я тоже хочу» найти компромисс, дав шанс песне стать полноправным участником полноценного художественного кинополотна. Что же получается в документальном кино? Если, конечно, это кино о музыке, вернее – о музыкантах. Теоретически тут проще всего пойти по пути преподнесения зрителю именно творчества, то есть не стремится к синтезу возможностей кино и возможностей песни, а посредством кино просто передать песню, сопроводить её каким-нибудь – синхронным или нет – но нарочито периферийным относительно звучащей составляющей видеорядом. В таком случае документальные фильмы о музыке, о музыкантах должны большей частью строиться на аудиальной составляющей, на передаче звучащего творчества героев фильма. И действительно, некоторые создатели фильмов идут по пути показа концертных выступлений, включения их в нехитрую, часто почти художественную, игровую «раму» (можно привести в качестве примеров фильмы из разных времён «АББА» (ABBA, 1977), «Волшебство Queen в Будапеште» (Varázslat – Queen Budapesten, 1987), «Металлика: Сквозь невозможное» (Metallica Through the Never, 2013)). Да, возможности кино позволяют показать концертное исполнение песни, снятое с разных ракурсов, с непременным чередованием планов, с показом зрителей… Можно сделать и клип на песню, но такой клип, в котором песня была бы первом и главном плане. При всех плюсах такого подхода к песне у него есть один несомненный минус – столь желаемого в кинематографе синтеза аудиального и визуального, того самого синтеза синтезов не получается: с одной стороны, может иметь место, как уже было сказано, редукция песней видеоряда; с другой стороны, сама песня как аудиальный объект визуальным рядом может редуцироваться, превращаться (в большей или меньшей степени) в фон для кино. И то, и другое может происходить даже тогда, когда перед нами, скажем, «синхрон» с концерта. Следовательно, возможности киноискусства в передаче звучащего искусства, искусства песни отнюдь не безграничны. А раз так, то документальные кинематографисты, снимающие фильмы об актуальной музыке, ищут иные пути работы с материалом, ищут такие пути, которые позволили бы добиться оптимального синтеза аудиального и визуального, песенного ряда и киноряда. Создатели фильмов «Ещё» и «Здорово и вечно» как раз и попытались такие пути найти. И пути эти, если говорить о них в самом общем виде, сводятся к следующему: фильмы предлагают не просто песни, даже не интерпретацию песен, а предлагают кинематографическую интерпретацию художественных миров музыкантов. Эти миры, включающие в себя не только собственно песни, но и самые разнообразные метатексты, перекодируются на язык документального кино. В докладе предполагается рассмотреть те приёмы, при помощи которых в фильмах «Ещё» и «Здорово и вечно», осуществляется синтез синтетических художественных миров музыкантов, миров преимущественно аудиальных, и синтетического мира кино.

В докладе рассматривается ситуация включения в структуру фильма фрагментов атемпоральности. Анализируется переход от времени к его отсутствию. Исследуются реализованные в современном кинематографе процедуры представления на экране неполноты, отсутствия, ущерба мира.

Визуальный образ является важнейшим выразительным средством кино. Но он же является и его ахиллесовой пятой. Вещи неизбежно и назойливо присутствуют на экране. Современный кинематограф тяготеет к представлению на экране неполноты, отсутствия, ущерба мира.
Важным приемом создания ущербного мира является контраст. Мир утраченного рая составляет контраст к миру, возникшему после грехопадения. Эта ситуация интересна для исследования тем, что в структуре фильма возникают два мира с принципиально различными темпоральными свойствами. Этот прием работает как в кинематографе, так и в классической литературе. Например, образ рая в «Нимфоманке» фон Триера и в «Старосветских помещиках» Н. В. Гоголя. Если фильм еще можно представить без изображения (или часть фильма), во всяком случае значимое отсутствие изображения является мощным художественным приемом, то "освободится" от времени кинематограф не может. Атемпоральность является характеристикой многих процессов. Например, Ю. Кристева говорит об атемпоральности прощения. Какими средствами может быть представлено на экране отсутствие времени? Если время соотносится с причинностью, то можно ли говорить о том, что безвременье соотносится с бессмыслицей? Остановка времени всегда наделяется создателями фильма особым значением. У Аллена Рене в фильме "Хиросима, любовь моя!" остановка времени означает смерть, выпадение из жизни. Так же обстоит дело у Инмара Бергмана в "Земляничной поляне" (знаменитые часы без стрелок). Остановка времени может быть мучительной тем, что должно быть преодолено. Сюжет фильма может строиться на том, что герой должен сделать правильный выбор, чтобы запустить ход времени. На этом строится сюжет фильма "День сурка". Преодоление остановки времени может быть реализовано через игру, искусственно актуализирующую будущее. Отсутствие времени может быть признаком подлинного бытия. Напротив, ускорение времени может означать стремительное движение к старению и распаду. Так обстоит дело у фон Триера в "Нимфоманке". Концепт безвременья в структуре кинематографического произведения является недостаточно изученным. Перепетия от мира, где есть движение времени, к миру, в котором время отсутствует, всегда обладает важным сюжетным значением.

Традиционная иерархия сюжетных уровней в современном кино претерпевает изменения. Не только в экспериментальных и авторских, но и в коммерческих, жанровых картинах происходит своеобразный «бунт» главного сюжета против второстепенного. Подсюжет выходит на первый план. «Монстры» и «Годзилла» Г. Эдвардса, «007: координаты „Скайфолл“» С. Мендеса, «Новый человек-паук» М. Уэбба — яркие примеры этой новой тенденции пересмотра традиционных границ повествователной структуры фильма.

В традиционном киноповествовании сложилась четкая иерархия сюжетных уровней – главная, стержневая сюжетная линия (сюжет А) и система подсюжетов (сюжет В, сюжет С и т.д.). В кинематографе последних лет ситуация изменилась: один за другим стали появляться фильмы, в которых мы наблюдаем своеобразный бунт подсюжета против основного сюжета, именно подсюжет выходит на первый план. Можно говорить о трех модицификациях этой трансформации:
 1) Герои оказываются «на обочине» традиционного сюжета, который является лишь фоном («Монстры», 2010, реж. Г. Эдвардс)
 2) Основной сюжет является формальной рамкой, в которой разворачивается подсюжет («Новый человек-паук: Высокое напряжение», 2014, реж. М. Уэбб)
 3) Подсюжет внедряется в главный сюжет, «разъедает» его, пытается подчинить себе («Годзилла», 2014, реж. Г. Эдвардс, «007: координаты «Скайфолл», 2012, реж. С. Мендес). 
 Самое интересное, что эти трансформации происходят в жанровом кино, что, по мнению ряда кинокритиков, свидетельствует о тенденции «взросления» блокбастеров.

В докладе речь пойдет об активном присутствии аутизма и, конкретно, синдрома Аспергера, в современном кинематографе и «манифесте» движения за нейроразнообразие в кинотексте. Будут проанализированы отдельные аспекты взаимодействия художественного поля и поля психофизиологии. В выступлении раскрывается проблема нейроразнообразия, а также взаимодействия девиации и культуры на современном этапе. Мы подробно проанализируем специфику репрезентации аутизма в кинотексте.

1. Примечательно, что лица с синдромом Аспергера, называют всех прочих, не относящихся к их сообществу и представляющих психофизиологическую норму (условную, разумеется) – «нейротипичные». В самом термине определенная ироническая коннотация уже звучит довольно ясно, особенно для носителей русского языка, в котором термин «типичное» чаще используется для обозначения чего-либо «усредненного» и потому «менее достойного». Но вдвойне забавно, что это английское слово – neurotypical – в то же самое время используют как неприкрыто насмешливое для обозначения лиц со средним уровнем IQ. 
2. Художественная жизнь, очевидно опережая научную рефлексию, выводит на авансцену героев не только с синдромом Аспергера, но и со множеством иных проявлений аутизма. Это случайное совпадение или некий временный мейнстрим в кино и литературе? Нет, это весьма значимая тенденция, являющаяся частью всеохватного процесса культурной трансгрессии. Культурологическая наука еще не обратилась к молодому и стремительно набирающему обороты социокультуному движению, которое выступает за нейроразнообразие. Между тем, если мы сегодня утверждаем гендерную толерантность со свободой поло-ролевой самоидентификации, то обязаны идти до конца и согласиться с базовым тезисом движения за нейроразнообразие – в устройстве и функционировании головного мозга не существует единого стандарта и образца. Не зря сегодня представители сообщества аутистов не желают, чтобы их лечили. По мнению ряда исследователей, гены, ответственные в частности за синдром Аспергера, появились относительно недавно и являются продуктом эволюции вида Homo sapiens. 
3. Анализируя нейроразнообразие как часть куда большего явления – разнообразия культурного, являющегося фундаментом современного толерантного общества – мы выходим на проблему более глобального свойства. Речь идет о соотношении двух понятий – «культура» и «девиация». 
4. Количество исследований, связанных с выявлением аутизма, изучением поведения и мыслительного процесса аутистов растет в геометрической прогрессии. Точно также как растет количество самих аутистов. 
5. Современная художественная культура дает нам великое множество примеров, когда в центре полотна, текста, сюжета оказывается представитель сообщества аутистов, но особенно авторам полюбился именно синдром Аспергера. Даже неискушенный в художественной жизни человек сразу вспомнит прекрасный филь Барри Левинсона «Человек дождя». Здесь массовый зритель пожалуй впервые понял, что это состояние, пограничное с гениальностью. Кинематограф и телевидение также все более и более активно используют тему различных форм аутизма и пока еще миноритарной субкультуры аутистов. Интересно, что даже в фильме «Форест Гамп», – символе американского патриотизма, – главный герой представляет именно эту субкультуру. А вот фильм «Меня зовут Кхан» соединил сразу два магистральных культурных тренда эпохи – выход на авансцену художественной жизни синдрома Аспергера и тему террористических актов 11 сентября 2001 года. 
6. Совершенно иную репрезентацию мира аутиста и, самое главное, саму технологию репрезентации, мы видим в фильме Ника Бальтазара по собственному роману «Ничего – это все, что он говорил». Эта бельгийско-нидерландская работа вышла в 2007 году под названием «Бен Икс» (Ben X). 
7. Сериалы – безусловно, продукт массовой культуры, но тем они и показательнее, потому как быстро берут на вооружение те образы и темы, которые оказывается на гребне популярности. 
8. Таким образом, мы наблюдаем масштабность и всеохватность идеи нейроразнообразия и трансформации отношения к проблеме аутизма в обществе.

Как кинонарратив балансирует на грани своего бытия? Какие фильмы становятся площадкой для экспериментов над кинематографической природой фильма? Cовременная культура перешла от понимания образа как «иллюзии реальности» к пониманию образа как «реальности иллюзии» (Патриция Пистерс), зритель больше не смотрит на мир глазами героя, он видит его мысли-образы, «the brain is the screen» (Gilles Deleuze). Меняет ли реальность мыслей-образов природу человеческого опыта? В центре внимания доклада – нейрообраз, его представление на экране и функциональная роль.

С. Эйзенштейн видел в кино синтез разных искусств, «искусство будущего» в вагнеровском смысле. Однако фильм – это не только медиум для Gesamtkunstwerk, он обладает своей эстетикой и своим языком. Наррация фильма предполагает ограничения и табу, заданные и киноязыком, и способом наррации, и ее предметом. Расшатывание системы кинотекста ставит под вопрос существование отдельного фильма, а отказ от экспериментирования – существование самого кино. Как кинонарратив балансирует на грани своего бытия? Какие фильмы становятся площадкой для экспериментов над кинематографической природой фильма? По мнению Патриции Пистерс, современная культура перешла от понимания образа как «иллюзии реальности» к пониманию образа как «реальности иллюзии», зритель больше не смотрит на мир глазами героя, он видит его мысли-образы, “the brain is the screen” (Gilles Deleuze). Меняет ли реальность мыслей-образов природу человеческого опыта? В центре внимания доклада – нейрообраз, его представление на экране и функциональная роль.

Пограничные зоны кинематографа. Взаимодействие драматургических конструкций кино с конструкциями человеческой психики

В докладе рассматривается связь между психикой и сознанием человека, такими культурными феноменами как мифы и сказки и драматургическими конструкциями в кино.

«Трудно не согласиться с тем, что, став с самого начала отраслью крупной промышленности, кино не может быть свободным от производственных и финансовых условностей творчеством, поскольку решающее значение имеют частные деловые интересы и машинная техника» [1]. В силу этого, развитие кинематографа всегда было связано с постоянным поиском и созданием новых моделей драматургических конструкций, а совершенствование киноязыка и формирование общих моделей, всегда происходит под воздействием различных факторов, в том числе и современных объективных обстоятельств. Однако, фактор погони за максимальной коммерциализацией проектов, «ставка» на массовость и уменьшение доли «авторских» фильмов могут стать благоприятной основой для развития кинематографа и причина этому кроется в самой природе кино. Ключевым отличием кино перед театром или литературой является не только его общедоступность, но и набор элементов, которые оказывают сильнейшее воздействие на сознание зрителя. Белла Баллаш, размышляя о кинематографе, ещё в 1920-е годы говорил: «Фильм занял такое же место в фантазии и жизни городского населения, какую прежде играли мифы, легенды и народные сказки. <…> Ибо фильм есть народное искусство нашего столетия. Не в том смысле, к сожалению, что он рождается из народной стихии, но в том, что народное сознание черпает в нём себя» [2]. Работы К. Юнга, Дж. Кэмпбелла, Э. Кассирера, К. Леви-Стросса, Д. Фрэйзера, Е. Мелетинского и др. подтверждают это и позволяют утверждать, что процессы, происходящие в человеческой психике, этапы, через которые «проходит» сознание каждого человека на протяжении жизни, представляют собой конкретную драматургическую модель и воплощаются в различных культурных феноменах. Так, трехчастная последовательность формирования человеческого «Я», а именно «сепарация, инициация, возвращение», обнаруживается в построении ритуалов, обрядов, мифов и сказок. Изучение множества кинематографических произведений, выявляет, что особенности их образного и драматургического строения часто выстраиваются авторами (осознано или инстинктивно) в соответствии с законами построения мифов, и, таким образом, оказываются проекциями структур психики, в том числе, элементов бессознательного. Однако, более детальное рассмотрение исследований, посвященных разработке схем и шаблонов мифогенетического архетипического построения сценариев, мифов и сказок, выявляет как достоинства, так и некоторые недостатки их построения. Очевидно, это особенно актуально для российского кинематографа, для которого характерна недостаточная изученность и практическое полноценное использование возможностей архетипов, мифологем и их драматургических конструкций, которые давно применяются за рубежом. Конечно, можно согласиться с мыслью, что «…индивидуальный путь художника предполагает возможность амбивалентного отношения к коллективной мифологии. Мифотворчество могло приобретать глубоко личное, даже интимное измерение, образующее причудливые сочетания с глобальными мифологемами эпохи», но всё же в художественной практике кино является медиумом больших идеологических систем - производит и репрезентирует все ключевые мифы эпохи, являясь зеркалом «коллективного бессознательного» [3]. 
 [1] Огурчиков П.К. Экранная культура как новая мифология (на примере кино): Дис. д-ра культурологических наук. – М.: МГУКИ., 2008. - С. 17. [2] Баллаш Белла. Видимый человек. Очерки драматургии фильма. Москва. Всероссийский пролеткульт. Ред. Блюменфельд В.М. С. 15 – 16. 88 с. [3] Деметрадзе И.Л. Авторская мифология Андрея Тарковского // Вестник СамГУ. Самара: Самарский униврситет. 2005. - № 4 (38). С. 111

Предлагаемый доклад посвящен специфике советского искусства для детей, прежде всего литературы и кинематографа, выражающейся в особых формах репрезентации зла и жестокости и, как результат, в свойственных именно ему способам апроприации эмоции страха. В центре внимания окажется ряд хорошо известных литературных и кино-нарративов, советского и зарубежного производства, которые я попытаюсь сопоставить между собой.

Предлагаемый доклад посвящен специфике советского искусства для детей, прежде всего литературы и кинематографа, выражающейся в особых формах репрезентации зла и жестокости и, как результат, в свойственных именно ему способах апроприации эмоции страха. В центре моего внимания окажется ряд хорошо известных литературных и кино-нарративов, советского и зарубежного производства, которые я попытаюсь сопоставить между собой. Среди них – «Пиннокио» Карло Коллоди и «Золотой ключик» Алексея Толстого наряду с их киноверсиями, снятый по сюжету Оскара Уайлда «Звездный мальчик» Анатолия Дудорова и Евгения Зильберштейна (1957), «Сказка о потерянном времени» Александра Птушко по тексту Евгения Шварца (1964), книги Роальда Даля и их киноверсии, а также «аналоги» соответствующих им повествований в советском искусстве, etc. В цепи сравнительно самостоятельных фрагментов, посвященных прежде всего конкретным литературным и кинематографическим нарративам, любое звено принципиально может быть заменено или дополнено какими-то другими примерами, покуда они отражают ту же тенденцию. Вне зависимости от того, посвящен ли фрагмент одному или целому ряду нарративов, задача, поставленная в докладе, сводится к тому, чтобы идентифицировать воплощаемую или легализуемую ими «моду» писать о зле, жестокости и страхе так, а не иначе. Проблема состоит в том, что границы «мод» и контраст между ними в данном случае легко ускользают от внимания в силу специфики привлекаемого для сравнения крайне разнородного материала; требуется определенного рода фокусировка на строго определенных деталях и соотношениях между ними, чтобы он стал более заметен. Я попытаюсь, насколько это возможно, формализовать и структурировать эти детали в необходимом ключе.

Рецепция телевидения в кинематографе развивается под знаком конкуренции. Советское кино, закрепив за собой позицию «важнейшего из искусств», ведет непрекращающуюся борьбу с «голубым экраном», отстаивая свое право на бессмертие посредством различных форм отрицания телевидения. Однако в эпохи, когда отечественная киноиндустрия оказывается под угрозой, а телевидение переживает пору расцвета, кино смиряет свои амбиции, сводя конкурентную борьбу на нет, или же, мимикрируя под телевидение, усваивает его характерные приемы.

1. Если в дотелевизионную эпоху изображение прототелевизионных аппаратов в кинематографе была связано с их сакрализацией, то в период массового распространения телевидения кино рассматривает телевидение как конкурирующую инстанцию.
2. Попытка утвердить свое право на бессмертие перед лицом нового медиа осуществляется в отечественном кино за счет различных форм его отрицания (физическое разрушение, сепарирование звука и изображения, рефункционализация аппарата и т.д.). Крайней формой такого отрицания становится сближение телевизионного дискурса с инфернальным, отождествление телеаппарата с продуцентом и инициатором смерти.
3. В эпохи, характеризующиеся расцветом телевидения, конкурентная борьба кинематографа заметно ослабевает: он либо демонстрирует усвоение эстетики "голубого экрана", либо полностью выключается из противостояния.

Космос и идеология в советской кинофантастике 1960-х гг. («Планета бурь», реж. П. Клушанцев)

Доклад посвящен научно-фантастическому фильму П. Клушанцева «Планета бурь» (1961) как иллюстрации преодоления стереотипного в официальном советском искусстве представления о Вселенной как пространстве идеологической пропаганды. Вопреки официальной фантастике, П. Клушанцев популяризирует знания о космосе как пространстве вне Земли, его границах, законах. Кроме того, в фильме ставятся проблемы философского и психологического характера — контакта двух цивилизаций, их существования, столкновения идеологических, антропологических, гендерных возможностей, желаний, а также природы тела и разума.

Научно-фантастический фильм известного популяризатора науки, знатока космологии и астрономии П. Клушанцева «Планета бурь» (1961), созданного по мотивам одноименной повести А. Казанцева, — яркая иллюстрация преодоления стереотипного в официальном советском искусстве представления о Вселенной как пространстве идеологической пропаганды нелепых лозунгов и представлений о всесилии советского государства, идентификации советского человека как «строителя коммунизма», завоевателя и властителя «диких миров», способного на «планетарные» подвиги и оправдывающего «доверие советского народа». Вопреки официальной научной фантастике, П. Клушанцев популяризирует знания о космосе как пространстве вне Земли, его границах, законах рождения, жизни, развития и умирания. Кроме того, в фильме П. Клушанцев на первый план выводит проблемы философского и психологического характера — контакта двух цивилизаций, их существования, столкновения идеологических, антропологических, гендерных ценностей, возможностей, желаний, а также природы тела и разума. Подобные знания о космосе, земной и внеземной жизни, сути человека формируются за счет взаимодействия идеологического, научного, фантастического нарративов, переосмысления текста-источника (одноименная повесть А. Казанцева), реконструкции земного (советского, идеологического) и внеземного хронотопов, создания космической и «венерианской» мифологии (образы советских и американского космонавтов и «венерианской Аэлиты», ландшафт, стихийный и анималистический мир, язык человеческой и внеземной цивилизаций), введения языка жестов, аллюзий на политические, исторические события (советско-американские отношения), научные гипотезы (К.Э. Циолковский), художественные произведения (повесть А.Н. Толстого «Аэлита»), создания спецэффектов, комбинированных съемок и др.

За основу берется идея Ю. Лотмана об осмыслении частоты встречаемости элементов текста. В качестве критерия использован фестивальный успех российских анимационных фильмов. Предпочтение отдается фильмам с пониженной цветностью и закадровым текстом, амбивалетный образа главного героя аутсайдера и победа его дела в финале картины. Попытка сконструировать модель успешного фильма возвращает нас к анимационному сценарию Ф. Леже 1918 г., прототипом героя которого является Ч. Чаплин. Исследуется взаимовлияние идеи и стиля, который рассматривается как общий драматургический принцип и системный код.

Сценарий «Чарли-Кубист», как и замечательные выводы о фотогении (и мультигеничности) были бы интересны и сами по себе, но поводом к анализу послужило удивительное совпадение. Изложенные позиции удивительным образом подтверждаются результатами исследования критериев фестивального успеха российских анимационных фильмов. Для выявления критериев использовался метод самообучающихся систем. Гипотетический список критериев фестивального успеха выдвигался во время мозгового штурма в профессионально ориентированной фокус-группе на основе интуитивного представления и содержал более тридцати пунктов. Исследование проводилось в профессионально ориентированных фокус-группах с участием студентов режиссуры мультимедиа ВГИК и МГППУ. Критериями фестивального успеха фильмов оказались следующие: преобладание серо-коричневых оттенков в фонах (черно-белое изображение или усеченная палитра), отсутствие артикуляции, культурные ассоциации (отсылка к литературной, изобразительной, музыкальной классике), герой-аутсайдер (сирота, инвалид, алкоголик, неудачник). Приведенная совокупность трудно сопоставима с коммерческой и детской анимацией. Интересно проанализировать природу выявленных критериев фестивального успеха и их смысл. 
Рассматривая кино между терапией и пропагандо, можно принять следующую формулировку: идея, как цель создания кинопроизведения, может быть направлена как во вне, так и внутрь себя. В зависимости от этого направления картину можно условно назвать либо проповедью, либо исповедью. 
 Пространство анимационного фильма подобно сказочному, т.е. свободно от законов физики и подчинено законам драматургии. Покадровый способ съемки или монтажа продуцируется не существующие в реальности движение, время и пространство. Не стесненные геометрией и физикой материального мира эти элементы становятся средствами выражения авторской идеи. 
Многозначность драматургических компонентов позволяет рассмотреть анимационный фильм как эстетическое сообщение. Такая трактовка находит основание в теории коммуникаций У. Эко, где отмечает два базовых свойства эстетического сообщения: многослойность и многовариантность. Многослойность можно рассматривать не только как способ сжатия информации, но и как самоподобность - проявление стиля - единого способа формообразования на разных уровнях. Таким образом стиль осознается как «содержательный элемент» и приобретает существенное значение для визуализации идеи. 
В пространственной модели Ю. Лотмана сюжет рассматривается как переход границы между мирами. Если в системе вложенных драматургических компонентов Л. Нехорошева идея рассматривается как динамическая полярность тезиса и антитезиса, то в модели Ю. Лотмана это — две части пространства, два мира с различными свойствами. В способе формобразования запечатляется влияние идеи на образную систему, в частности на геометрические и физические свойства пространства: форму, палитру, текстуру, характер пластических изменений (анимационную технику), ритм, свет, символический ряд и т.д. Драму кукольного персонажа представляется в контексте эстетики А.Бергсона: речь идет о конфликте между идеей (жизненным порывом, влекущим вверх) и тяжелой материей (механически падающей вниз). Поэтому обострение драмы обрекают его на разрыв, причем эталоном героя-мученика М. Ямпольский ( вслед за А. Базеном ) признает Чарли, анимационный двойник которого распадается на куски в сценарии Ф. Леже. Конфликт героя-подвижника и пугающего мира в современной анимации разрешается, как правило, не через обреченную попытку, а посредством благоустройства окружающего пространства. 
 Рассматривая критерии фестивального отбора через призму нелинейных драматургических моделей, можно сформулировать их смысл как поиск совершенства в единстве стиля. Единство достигается по принципу наименьшего действия, за счет минимизации количества выразительных средств и необходимости их драматургического осмысления. Интересно также, что фильмом-эталоном, удовлетворяющим всем четырем критерия

Доклад посвящен специфике репрезентации тела в художественном тексте (кино). В кино осуществляется трансформацию языка в визуальные образы, однако визуальная репрезентация тела, превращение дискурсивного в телесное, а телесного в визуальное, оставляет телесность недостижимой, негативной. Моя цель обсудить многообразие кинематографических аспектов телесности, уделяя внимание медиальному аспекту.

Доклад посвящен специфике репрезентации тела в художественном тексте (кино). Кинематографическая трансформация языка в визуальные образы, превращение дискурсивного в телесное, а телесного в визуальное, оставляет телесность недостижимой, негативной. Исходя из философского осмысления телесности на протяжении 20 века, следует заключить, что она не тождественная ни собственно телу, ни мышлению, как противостоящему телу и возвышающемуся над ним с картезианского поворота. Между тем, телесность обоим причастна - это промежуток, среда, дающая возможность репрезентировать и тело, и мышление, говорить о них. Несмотря на понятийное разнообразие, телесность единственна, она есть то, что проявляется в дискурсах под различными именами, так как нет ей единого названия, а только условно можно назвать эту нереальную реальность телесностью. Но речи о ней имеют точку схождения в её безмерности и анонимности, что и даёт новое понимание тела как телесности. Безмерность её в том, она не имеет ни верха ни низа, ни лево ни право, не имеет ни вида, ни образа, ни формы. Анонимность означает, что телесность как высший синтез и единство опыта имеет своё пространство, понимаемое без рационального опосредования, т. е. без подчинения понятиям. Когда мы пытаемся ухватить телесность посредством чувств, как нечто осязаемое или вещественное, т. е. телесное, она ускользает от нас. Эта одна из черт телесности - вечное ускользание. Ускользнув, затаившись, телесность не исчезает вовсе, а всегда напоминает о себе, показываясь в эффектах телесного, сопротивлении материала; показывается, тотчас исчезая, а исчезает, показываясь, оставляя после себя осадок, материальность культуры. Она всегда где-то рядом, непременно мелькая, подмигивая нам, желающим схватить её в понятии, и нам, желающим полноты переживания. Кино удаётся указующее подхватывание апофатической телесности во всей её интенсивности и избыточности. Телесность оказывается изначальной по отношению к культурным предметам и нарративам, благодаря которой они существуют и выражением которой являются. При этом сама телесность не телесна, т. е., видима или осязаема, но она есть возможность телесного; однако она и никакая не «умная материя», субстанция и т. д. Отсюда необходимость или единственная возможность определять телесность не как таковую, а через то, что она принимает и тем позволяет быть - медиальность. И всё дело здесь в слове принимать - в значении принимать позу, но не принимать, в смысле брать и иметь. Никакого антропоморфизма и экономики. Телесность НЕ имеет тело (режимы медиа) так же, как кто-то имеет тело, т. е. дышит, пьёт, ест и что-то в этом роде. От такого понимания следует воздержаться. Причина необходимости подобной «апофатической» мысли в том, что когда мы говорим о телесности, к ней неприложимы никакие предикаты: мы лишь с большими ограничениями можем сказать: «телесность -это ...», допустим процессуальность, или «телесность есть ...», допустим, множественность. Для относительной ясности нам бы пришлось употребить большое количество, не менее смутных слов, окончательно затемнив содержание понятия и лишив надежды хоть на какое-нибудь понимание телесности. Более того, таким образом, мы положили бы границу, предел, уничтожив саму идею телесности и сведя ее к дискурсу о теле. Поэтому говорить о телесности в отрицательной форме удобнее, «телесность не есть тело» или по тому же типу «что-то не есть что-то», но это «что-то проявляется через что-то другое». Явно, что такое отрицание уже не является чистым отрицанием, но в то же время не является чистым утверждением, хотя говорит, безусловно, о чем-то положительном. Можно сказать, что отрицание и положительное здесь то сливаются, то чередуются, то переходят одно в другое, позволяя появиться третьему - нейтральной, но позитивно определяемой медиальности. Вот на такой сейсмоопасной территории мы и будем строить наше исследование.

Возможности перевода повествования «от автора» на киноязык (на примере фильма «Плохой хороший человек»)

В докладе проводится сравнительный анализ фильма «Плохой хороший человек» (1973) и повести А. П. Чехова «Дуэль», и анализируются возможности передачи средствами киноязыка стилистических особенностей авторской речи. Рассматриваются различные сложности, делающие непереводимыми на киноязык высказывания повествователя о героях или заставляющие упрощать образы персонажей.

Кино − особый вид искусства, который в состоянии не только воплотить, сделать зримыми наши самые смелые фантазии, но и заставить нас поверить в их существование. С помощью современных технических средств кино может показать нам все, что угодно. Но далеко не все, что есть в художественном произведении, в тексте, можно перевести на киноязык. Особенности стилистики повествователя невозможно адекватно передать с помощью вербальных средств, таких, как голос за кадром или передача слов повествователя кому-либо из персонажей. На примере сравнительного анализа фильмов «Плохой хороший человек» (1973) и повести А.П. Чехова «Дуэль» проанализируем возможности передачи средствами киноязыка стилистических особенностей авторской речи. Отметим, что Чехов очень редко позволяет себе открытые высказывания «от автора», того, что В. Шмид называет аукториальным типом повествования. В отличие от Л.Н. Толстого он предпочитает «персональный» тип повествования, то есть смотрит на мир через призму взгляда того или иного персонажа. В фильме следовать этой манере не получается, потому что, замещая персонажа, камера показывает то, что он видит, но не показывает при этом его самого. Приходится чередовать кадры, показывающие персонажей и кадры, показывающие то, что они видят. Но зритель может увидеть мир совсем иначе, чем персонаж, поэтому необходимо направить его, подтолкнуть к нужному восприятию. Для этого применяется музыкальное, звуковое сопровождение и особые операторские приемы. Вторая сложность заключается в том, что довольно трудно показать разницу между тем, как видит себя персонаж (мысленным взором), и как видят его окружающие. Наиболее ярким примером здесь может служить образ Надежды Федоровны, которая видит саму себя элегантной, молодой и красивой, а потом выясняется, что окружающие считают ее костюмы ужасными и подмечают несвежее нижнее белье. Или она резвится на пикнике и чувствует себя легкой как перышко, но слова Лаевского заставляют ее посмотреть на себя в другом виде и почувствовать себя тяжелой, толстой, грубой и пьяной − так, как видят ее недоброжелательные глаза других, например, фон Корена. В фильме передать оба эти взгляда на героиню одновременно невозможно, поэтому режиссеру приходится выбирать: либо показать нечто среднее между самовосприятием героини и ее восприятием окружающими, либо выбрать один из вариантов. В целом режиссер скорее выбирает второй вариант, и героиня в фильме показана такой, какой ей самой хотелось бы себя видеть, она вызывает гораздо больше сочувствия, чем героиня чеховской повести. По сравнению с повестью в фильме очень усилены комические эпизоды, поскольку общий комизм жизни в кино не передается с помощью авторской интонации. Особенно в сцене дуэли, где секундант постоянно наступает в коровье дерьмо и вынужден непрерывно прогонять посторонних с места дуэли: коров, татар, духанщика с самоваром. Герои приобретают большую однозначность: «плохой» Лаевский в конце «исправляется» под воздействием пережитого; легкомысленная, но в целом хорошая Надежда Федоровна изменяет Лаевскому не в силу собственной развращенности, а по его же вине; Фон Корен в исполнении Высоцкого безукоризненно элегантен и красив без излишнего самолюбования, тогда как в повести в речи повествователя несколько раз делается акцент на его слишком пестрой рубашке, похожей по расцветке на ковер, что свидетельствует о несколько дурном вкусе, а также показывается его склонность к самолюбованию. Доктор Самойленко в фильме лишен того тщеславия, которым он наделен в повести; дьякон также полностью лишен в фильме отрицательных черт, тогда как в повести он показан несколько ограниченным человеком (разговор с духанщиком). В повести Чехова можно проследить динамику характеров персонажей и их постепенное раскрытие перед читателем. Каждый из них оказывается глубже ярче и значительнее, чем кажется вначале. А в фильме, благодаря блестящей игре актеров, сложность характеров фон Корена и Лаевского видна сразу, и отпадает необходимость в авторских ремарках.

В статье рассмотрены два плана формирования нарратива кино, связанные с проблемным маркированием позиции свидетеля. Первый план (10-е, 20-е гг. XX в.) связан с испытанием и определением границ кино-нарратива через осуждение тех, чьи свидетельства не могут быть признаны. Второй план (80-е, 90-е гг. XX

1. Включение свидетельства в кино обусловлено исключительной значимостью и заманчивостью опыта свидетеля – уникальностью встречи свидетеля с тем, что произошло и последующей его интерпретацией. Включённое в кино-нарратив свидетельство определяет смысловую и сюжетную линию кино-текста, выявляет контекст формирующихся значений. На структурообразующем уровне свидетельство связывает кино-текст с иными текстами – текстами повседневности, сакрального пространства (свидетельства пострадавших, свидетели божественного и т. д.). В пределе кино рефлексирует, на каких свидетельствах оно выстраивается и каким образом они включаются в кино-нарратив. 2. Опора на свидетельство в раннем кинематографе (хроники) оказывается очевидной и значимой. Более того, свидетельство и выразительные средства кино усиливают друг друга (Красный флаг в фильме «Броненосец Потёмкин»). Вместе с тем, кино показывает те ситуации, в которых сам принцип свидетельства подвергнут сомнению, осуждению, насмешке. Одним из примеров такого отношения к свидетельству является фильм 1912 г. «Месть кинематографического оператора», в котором развитие сюжета, выстраиваемого на основе свидетельства, включает сцену наказания свидетеля-оператора (он попадает в тюрьму). Вторым примером непризнаваемого свидетельства является фильм 1920 г. «Кабинет доктора Калигари», в котором под сомнение ставится рассказ свидетеля событий. Непризнание свидетельства не только выступает одной из сюжетных сцен, но и реализовано на структурообразующем уровне. Под сомнение поставлен контекст кино – свидетельство или безумие (герой признаётся в конце фильма сумасшедшим)? Характерно, что как в фильме 1910 г., так и в фильме 1920 г. свидетель помещён в месте лишения свободы (психиатрическая лечебница). В этом жесте, на наш взгляд, реализовано характерное для раннего кинематографа отношение к тем свидетельствам, которые невозможно признать (по причине их противоречия интересам того, кто признаёт или их само-дискредитацией) ‒ они изолируются, берутся в плен внутри кино-нарратива. 3. В конце XX в. мы сталкиваемся с рядом фильмов, где значимы непризнаваемые свидетельства, которые нарочито включены в кино-нарратив и, более того, которые не признаны в силу того, что они не отличают кино от повседневности. Общий контекст фильмов «Укол зонтиком» (1980 г.) и «Андеграунд» (1995 г.) связан с размещением героев (Грегуар Леконт и Чёрный) в их собственном мире (подземелье и воображаемый мир съёмок), по причине чего герои не могут выступать свидетелями явлений, происшествий. В кульминационный момент, когда герои выносят суждение о том, что происходит вокруг них, они исключительно ошибаются. В фильме «Андеграунд» Чёрный вместо снимаемого кино видит реальные фигуры, напротив, в фильме «Укол зонтиком» Леконт просит переснять сцену, не распознаёт в ней реальное убийство. Внутри киноповествования обозначена проблема‒ отрицание героем кино-нарратива или, напротив, его фиксация там, где его нет. В связи с этим фиксирована утрата в субъективном восприятии фрейма кино-нарратива, т. е. той смысловой и выразительной целостности, на фоне которой прояснены её части (фрагментация без целого становится ложно истолкованной или остаётся только сохраняемый в ожидании контекст). Характерно, что в итоге сюжетные развёртки фильмов и не «стирают», и не одобряют такие свидетельства. Последние выступают как событие через обращение киноповествования к своему иному началу. 4. Обозначение «сумеречной зоны» кино-текста в рассмотренных двух последних случаях связано с нарочитым включением в кино-нарратив опыта ошибочного свидетельства, не отличающего кино от иного ему. Обращение кино к непризнаваемым, но, тем не менее, компрометирующим его свидетельствам обнажает ситуации нераспознавания кино-нарратива и утраты фрейма последнего. И сохранён вопрос начала кинематографа - на какие свидетельства может опираться кино?

В докладе анализируются визуальные метафоры периода «Великого отступления» (The Great Retreat, Н. С. Тимашева) в фильмах 1934–1941 гг. Предпринимается попытка сопроводить социологическую концепцию Тимашева соответствующими иллюстрациями из разножанровых фильмов с тем, чтобы подвергнуть ревизии как саму концепцию «Великого отступления», так и визуальную метафорику выбранного периода.

Фильмы 1934–1941 гг. отражают процесс, который социолог Н. С. Тимашев называл «Великим отступлением». Этот термин означает возвращение к традиционным социальным и культурным нормам и институтам дореволюционной России (укрепление семьи, ослабление антирелигиозных кампаний, восстановление прежней системы образования), а также утверждение исконных ценностей, например, патриотизма и пр. Причем речь не шла о простом восстановлении «дореволюционного status quo»: эксперимент большевиков синтезировался с наследием дореволюционной культуры в новую советскую культуру (M. E. Lenoe, 2004). В результате, в данный временной отрезок, ознаменовавшийся Второй пятилеткой, возник ряд специфических образов, таких как «знатные люди», «сталинские соколы», «семья народов» и т. д. Эти и другие подобные формулы воспринимаются сегодня как штампы, однако генетически они являются метафорами.
Первая треть XX в. была отмечена процессом «технизации» чувств и мышления, поэтому наиболее эффективным каналом трансляции указанных выше метафор представляются визуальные динамичные искусства, в особенности кинематограф. Там активно используются визуальные метафоры, которые соседствуют с прецедентными текстами. И если воспроизведение последних зафиксировать легче, то чтобы эксплицировать первые требуется проделать значительно большую работу. Так, начало монолога Александры Соколовой («Член правительства», 1939) «Вот стою я перед Вами простая русская баба...» и через 70 лет входит в активный словарь крылатых выражений и встречается в современной литературе («Внеклассное чтение» Б. Акунина). В то же время достаточно сложно ответить на вопросы, была ли та или иная визуальная метафора, во-первых, корректно декодирована (например, метафора из чуть более раннего фильма С. М. Эйзенштейна «Старое и новое» сепаратора как чаши Грааля), а во-вторых, насколько она находила отражение в повседневной практике, влияла на поведенческие модели и аксиологическую систему человека XX в. В связи с этим в презентации ставится проблема перекодирования информации – каким образом в сценариях и эпитекстах (рецензии критиков, выступления авторов), фигура речи трансформировалась в визуальный образ.

Lenoe M. E. «In Defense of Timasheff’s Great Retreat» // Kritika. 2004. Vol. 5. P. 721 - 730.
Timasheff N. S. The Great Retreat. The Growth and Decline of Communism in Russia. New York: E. P. Dutton, 1946.

Автор концепции «фотографического» Розалинд Краусс говорит о невозможности применения к фотографии, являющейся знаком-индексом, методов семиотического анализа знаков-иконов. В отличие от традиционной живописи, кино и любых других видов искусства, подразумевающих «язык», т. е. определенные культурные коды, в качестве необходимого им и неотъемлемого от них «строительного материала», фотография может быть только теоретическим объектом , не семиотическим, а именно «фотографическим». Влиянию данной концепции и других стратегий «визуального поворота» на кинематограф и посвящен предполагаемый доклад.

Согласно Розалинд Краусс, фотография не может быть объектом семиотического анализа, подобным всем тем произведениям искусства, которые имеют ту или иную языковую природу, т.е. создание которых невозможно без посредничества культурных кодов. Это связано с тем, что сходство фотографии с запечатленной на ней реальностью «физически принудительное» и, следовательно, используя понятия Ч.С. Пирса, можно сказать, что она является не знаком-иконом, а знаком-индексом. Соглашаясь с Р. Бартом в том, что «именно в остановке интерпретации и заключена достоверность фотографии» и что «это было – вот самое большее, что о ней можно сказать», Краусс вводит понятие «фотографическое», широкий смысл которого подразумевает объекты искусства, в принципе исключающие какие-либо интерпретации и являющиеся всецело объектами теоретическими, т.е. допускающими лишь определенные культурологические рассуждения «по поводу». Влиянию концепции «фотографического» и других стратегий «визуального поворота» (в частности, идей Л. Мановича) на современное искусство и, прежде всего, на кинематограф и будет посвящен предполагаемый доклад.

Киноэсхатология рассматривается как отдельное направление в кинематографическом творчестве и кинематографических исследованиях, актуализируясь в кинематографе начала ХХI в. Специфическая эсхатопедагогика, которая вырабатывается в продемонстрированных ею субъектных стратегиях, рассматривается на материале творчества режиссеров Ларса фон Триера, Алексея Ю. Германа, Константина Лопушанского. Специфические черты киноэсхатологии ХХI в. (в соотношении с ее традицией, формирующейся на протяжении всего ХХІ в. рассматривается сквозь призму киноапофатики).

Киноэсхатология как понятие имеет отношение и к определенному направлению в кинематографе, и в отдельному полю кинотеоретических исследований. Здесь объектом наименее является линейная фантастическая киноапокалиптика: эсхатология кино в первую очередь дана как работа со временем и с кинореальностью, трансформируемой средствами кинематографа в Реальное (в лакановском понимаии). Кинематограф визуализирует невозможность говорить о единой эсхатологии, синхронизирующей все уровни «конца света»; кинематографическая эсхатология всегда поливариантна и неокончательна, идет ли речь об антропогенной катастрофе, в первую очередь связанной с последствиями ядерной войны, о природных изменениях в экосистеме и космосе, несовместимых с сохранением человечества или же о «конце истории» как этапе перехода человечества в новое качество, или же о цифровой эсхатологии – обнулении баз данных, приводящей к сбою всех стабилизирующих механизмов, как у Вима Вендерса; или же об иррациональном торжестве внезапного Ничто – все эти «концы света» несинхронны, и кинематограф эту рассинхронизацию фиксирует. Так у Вима Вендерса появляется фильм о продолжении жизни после конца света («Когда наступит конец света», 1991), а у Стенли Кранмера возникает два эсхатологических финала одного фильма («На последнем берегу», 1959): в первом из них мир поглощает водный хаос, его же породивший (эсхато-космогонический элемент всех планетарных мифологических комплексов: Нун, Абзу, Океан); во втором же варианте финала предметный антропогенный мир оставлен нерушимым, только опустевшим: из него исчезли люди и, соответственно, исчезло время. Так Кранмер визуализирует субъективность любых эсхатологических представлений, не существующих вне индивидуального восприятия. Кинематографическая эсхатология Константина Лопушанского, которая начиналась с более традиционных для этого жанра экранизаций жанровой, фантастической литературы («Письма мертвого человека» 1986 г. по сценарию Б.Стругацкого – А.Германа, «Гадкие лебеди» 2006 г. по братьям Стругацким), транспонировала реконструкцию пост-эсхатологического ментального пространства на феномен «рубежа веков» как «рубца» страны-в-субъекте («Конец века» – 2000, «Роль» – 2013); вся она единообразно танатографически кодирована. На смену «педагогике восприятия» (по образцу Делеза – Пазолини) приходит «педагогика умирания», в теории Николая Евреинова предписанная театральным актерам, а Константином Лопушанским спроецированная на всю его «парадигму кино». Этой евреиновской теме (с прямыми сценарными отсылками) посвящена «Роль» - последний фильм Константина Лопушанского, где евреиновский актер-декадент вживается в платоновский советский мир как мир посмертный; герой фильма отменяет «репетицию», снимая границу между жизнью и смертью, вживаясь в смерть как в роль). Обучение пост-эсхатологическому modus vivendi, вживание в роль мертвеца служит основной темой фильмов Лопушанского – в «Письмах мертвого человека» этому обучает опыт ядерной войны, в «Гадких лебедях» - педагогическая ориентация детей на фигуры мокрецов (символических мертвецов), в «Конце века» искусственные попытки психоаналитической реанимации женщины с пост-травматическим синдромом оказываются тщетными. Эсхатологичность в фильме А.Ю.Германа определяется отсутствием диахронного членения, готовящего зрителя к восприятию чужой смерти с помощью традиционных визуальных и звуковых спецэффектов, саспенса и т.п., отсутствием перехода, включенностью неотчуждаемого элемента «будничной и тихой смерти», насильственной преимущественно в каждый элемент ритмического членения кинокартины. Принципом эсхатологического хронотопирования фильма Германа служит та модальность мироощущения, которую мы определим как «экзистенциал пц», предусматривающий слипание прошлого и будущего в моменте «ещё-не» или «уже-наступившей» катастрофы, хронотопирующей перцептивно-личностный ритм в условиях крушения экзистенциальных основ миропорядка. Далее проводится анализ апофатики киноязыка в киноэсхатологии упомянутых режиссеров

Поэтический видеоклип, в отличие от короткометражного фильма, репрезентирует поэтический текст в аудиовизуальной форме. При этом эстетический потенциал медийной репрезентации зависит от осмысления самого акта чтения и перевода его в новые формы изобразительности и физической ощутимости. На материале поэтического видеоклипа режиссера К. Серебренникова «Конец прекрасной эпохи» можно проследить тематический синкретизм сиюминутного времени в документальном изображении жизни города и его обобщенной поэтической оценки в поэзии И Бродского.

Видеопоэзия – это искусство визуальное, режиссерское, в котором медийная репрезентация поэтического текста имеет собственный эстетический потенциал в интерпретации поэтического высказывания. Видеокадры, сопровождающие стихи, могут быть документальными, игровыми, анимационными или дигитальными. Использование приемов документального кино в поэтическом видеоклипе создает представление о времени в биографическом или хроникальном модусе. Документальные кадры играют особую роль создания эффекта сиюминутности и реальности времени. В соположении с поэтическим текстом историческое время может стать как фоном, так и одним из концептуальных моментов связи с поэтическим смыслом. 
Одним из ярких примеров документальной видеопоэзии является клип Кирилла Серебренникова на стихотворение Иосифа Бродского “Конец прекрасной эпохи”. В этом клипе Кирилл Серебренников снимает свой родной город Ростов-на-Дону (1908 г.), соотнося впечатления от современности с концом эпохи 60-х годов, оценку которой дает стихотворение И. Бродского. Такая проекция одного времени на другое показывает, с одной стороны, неизменность оценок времени и актуализирует мнение поэта в нашем времени; а с другой стороны, подчеркивает свойство всякой настоящей поэзии к философским обобщениям. Вместе с тем, такой способ документальной репрезентации демонстрирует сам акт чтения и интимизации текста создателем клипа, что тоже характерно для восприятия поэзии, т.е. режиссер показывает, что это мог быть его собственный текст, если бы он был поэтом. 
В поэтическом тексте И. Бродского есть сложные метафоры времени, для восприятия которых требуется время, и в клипе чтение текста перемежается паузами. Но это звучащие паузы - в них прорываются реплики невидимых людей с их незначительными бытовыми разговорами. Высокая поэзия сменяется шансоном из караоке-бара. Документальные съемки вписывают поэзию в рутинный быт, в результате чего создается ироническая полифония. Видеоклип не только визуализирует и озвучивает время, но и показывает его как интерпретационный вариант метафоры И. Бродского: "Зоркость этих времен - это зоркость к вещам тупика".

Выход за пределы киноповествования в процессе узнавания образов окружающей действительности

В данной статье исследуются возможности использования техники долгого кадра для реализации авторского замысла по созданию «образа узнавания» окружающей действительности на киноэкране на примере киноленты Константина Селиверстова «Процесс».

В современном российском кинематографе все четче проявляется тенденция к живописанию окружающей действительности, на фоне которой происходит основное действие киноленты. Природа, городские пейзажи оказываются вписанными в канву повествования, становясь неотъемлемой частью развития сюжета, элементом художественной образности.
 Окружающий мир в пространствe кинореальности, обрастая сложными значениями, становится символическим, кодифицируется. Находясь в зрительном зале, аудитория постигает символическое пространство киноленты, погружаясь в него. Этот эффект погружения достигается при помощи использования различных техник съемки, монтажа и раскадровки. И именно использование этих техник чешский исследователь кино Ян Мукаржовский называет способом построения иллюзорного кинематографического пространства. 
Одним из важнейших элементов киноязыка является применение техники долгого кадра, которая находит свое теоретическое обоснование в концепции глубинной мизансцены А. Базена, а также в работах З. Крагауэра. 
 В данной статье мы рассмотрим, как реализуется техника долгого кадра для визуализации авторских интенций на примере киноленты Константина Селиверстова "Процесс" - первой российской экранизации одноименного романа Франца Кафки. Режиссёр удивительно тонко передаёт атмосферу романа на киноэкране. По сюжету, главный герой Йозеф К. оказывается втянут в ужасающе абсурдный судебный процесс.
 В течение киноповествования, создатель фильма не дает зрителю возможности опознать местность и время развертывания сюжета. Персонажи, облаченные в современные костюмы, оказываются погруженными в реальность "вне пространства и времени". В мрачных кабинетах чиновников и служащих нет современной техники, на улице героя окружают мрачные сооружения и груды бытового мусора. Йозеф мечется в своем мире, пытаясь найти выход из сложившейся ситуации и понять, в чем заключается его преступление.
 Развязка сюжета – казнь главного героя. В этой сцене действие происходит под сводами здания, в котором зритель с удивлением узнает философский корпус СПбГУ. Палачи хватают Йозефа и ведут под конвоем на берег реки. Следующий кадр показывает, как экзекуторы с окровавленным ножом в руках удаляются с места казни. Камера безотрывно следит, как они неспешно бредут, направляясь в самое сердце города Санкт-Петербурга. Финальный долгий кадр представляет собой перспективу Невского проспекта, непосредственные участники киноповествования затерялись в толпе случайных прохожих, которым посчастливилось проходить мимо в момент съемок фильма. 
 Используя этот прием, автор безжалостно вырывает зрителя из его уютного состояния отчужденности наблюдателя, перенося действие фильма в реальность, делая самого зрителя героем произведения. На протяжении большей части экранного времени режиссёр нагнетал атмосферу безысходности, создавал пугающий фантазийный мир абсурда: долгие кадры тяжелого серого неба, пустырей, заваленных грудами мусора и обломками зданий, нескончаемых блужданий главного героя по коридорам различных инстанций в поисках выхода. При помощи техники долгого кадра автор создавал художественную реальность персонажей и помогал зрителю погрузиться в нее. Однако до финальной сцены зритель имел возможность отмежевать происходящее на экране от реальной действительности, поэтому долгий "кадр узнавания образа" города стал своеобразной "шоковой терапией". Автор совершает акт выхода за пределы киноповествования, нарушая границы кинополотна, играет со зрителем, "выплескивая" кинореальность с экрана в мир, "втягивает" свою аудиторию в этот абсурдный "Процесс".

Материя исчезновения: эстетика акселерации и новая предметность в современном кинематографе

В докладе будет намечена взаимосвязь между трактовками скорости и ускорения в эстетических теориях XX века (от советского революционного авангарда и итальянского футуризма до «дромологии» Поля Вирильо) и стремительно развивающейся в начале XXI века эстетикой акселерации, чьи базовые принципы предложены в работах Ника Лэнда, Стивена Шавиро, Реза Негарестани и Беньямина Нойза. На примере фильмов «Люси» Люка Бессона, «Бегущий в лабиринте» Уэса Болла, «Дивергент» Нила Бергера, сериалов «За гранью», «Спираль» и «Штамм», будут подробно прослежены важнейшие для современного кинематографа темы трансгуманизма, параллельных миров, нейропротезирования, экологического и биотерроризма. Также будут изучены связанные с ними мотивы ускорения и усовершенствования психосоматических, нейрофизиологических, когнитивных особенностей человека в результате биотехнологических экспериментов или техногенных катастроф. Под воздействием глобальных процессов ускорения (например, в политэкономической сфере и в области генной и клеточной инженерии, в репродуктивном клонировании и технологиях трехмерной печати физических объектов) в кинематографе появляется и визуализируется принципиально новый антропологический тип. Ключевой персонаж современных фильмов (в основном, относящихся к жанру постапокалиптической антиутопии с элементами социальной критики, вроде «Голодных игр» Гэри Росса или «Сквозь снег» Пона Чжун Хо) предстает усовершенствованным «трансчеловеком». С помощью суперсовременных психотропных веществ постоянно ускоряя или обновляя свои базовые навыки и способности, он намеренно (или вынужденно) пребывает на грани между искусственным и естественным, органическим и кибернетическим, биологическим и синтезированным, физическим присутствием и апофатическим мерцанием. Что отличает кинематографического персонажа эпохи акселерационизма от героев киберпанка или научно-фантастических триллеров предшествующих эпох, это его сознательный отказ оставаться человеком, ограниченным изначально данными и предписанными ему природой индивидуальными задатками и способностями, телесно-физическими или интеллектуальными. Современные концепции акселерации предполагает, что беззаветно следующий им человек выбирает для себя траекторию стремительных, необратимых и фатальных мутаций (вплоть до полного растворения в информационно-компьютерной среде, что происходит с героиней фильма Люка Бессона «Люси»). Кроме того, факторы повсеместного ускорения, осмысляемые сегодня кинематографом в футурологическом ключе, приводят к появлению и утверждению «новой предметности». Объектом изображения в ряде значимых и харизматических фильмов становятся безостановочные и неуправляемые превращения дотоле устойчивой физической материи, даже ее распыление или исчезновение в результате постоянного нарастания скорости ее трансформаций. Зыбкая и текучая материя в современном кинематографе нередко вырисовывается в образе зловещей, непостижимой, таинственной и мерцающей Вещи, специфику которой сегодня обсуждают теоретики «спекулятивного реализма, Квентин Мейясу, Грэм Харман, Реза Негарестани. В заключение доклада будет доказано, что именно широко распространенные в сегодняшнем гуманитарном знании термины (такие как спекулятивный реализм и акселерационизм) позволяют четко и всесторонне проанализировать те изменения и новации, которые сегодня происходят и с элементами киноязыка, и с приемами кинематографического изображения человека и окружающей его материальной реальности.

Сильная женщина: нарративы гендерного стереотипа в детском и подростковом кино

Современный кинематограф демонстрирует существенное смещение гендерных стереотипов. Это позволяет предположить, что существенным образом трасформируются идентификационные практики, понятие индивидуальности и способы построения имиджа как визуальной самопрезентации. На примере детского кино мы рассмотрим проблему конструирования социальной идентичности как метаморфозу нарративных стратегий гендерной идентификации в контексте социальных мифологий. В фокусе внимания окажутся границы женского образа и стратегии его трансформаций.

Современный кинематограф демонстрирует существенное смещение гендерных стереотипов. Особенно явно это становится видно на примере детского и подросткового кинематографа, где место культурного героя все чаще достается девочкам. Мы можем констатировать смену гендерного нарратива в его дидактическом аспекте и задаться вопросом о том, за счет чего происходит и к чему ведет этот процесс?
Возможно предположить, что существенным образом трасформируются идентификационные практики, понятие индивидуальности и способы построения имиджа как визуальной самопрезентации. В современном обществе остро стоит проблема конструирования социальной идентичности. Теоретики постиндустриализма подчеркивают, что парадигмообразующими процессами современности оказываются процессы демассификации культуры и персонализации личности. В концептуальном поле формируется новая парадигма, которую можно определить как парадигму 
difference, это парадигма различения, теоретическое обоснование которой мы находим в трудах современных философов, от М. Хайдеггера до М. Фуко, Ю. Кристевой и Ж. Делеза.Бесспорно, речь идет о процессах, затрагивающих, в том числе, и самосознание индивидуальности, и конструирование идентичности, и способы ее презентации, стратегии формирования которой должны в современности строиться по принципиально иным, нежели прежде, основаниям.
На примере детского кино мы рассмотрим проблему конструирования социальной идентичности как метаморфозу нарративных стратегий гендерной идентификации в контексте социальных мифологий. В фокусе внимания окажутся границы женского образа и стратегии его трансформаций. Концептуально мы обратим внимание на способы построения имиджа женского героя в детском кино. Способы формирования имиджа будут рассмотрены с позиции исследования визуального нарратива – как способ презентации опыта и средство включения в поле социального обмена. Мы поставим вопрос о том, какие типы женского образа формируют сегодня поле ценностной доминанты и какие способы самопрезентации предлагает кинематограф детской аудитории. В этом смысле мы будем исследовать один из "некинематографических" языков - язык экзистенциальной и социальной презентации, который выводит кинотекст за собственные пределы, обращаясь в бытийным и со-бытийным контекстам самоопределения индивидуальности.

Театр на экране: проект «Театральный киносезон» («Theatre HD») в России

В докладе рассмотрены три постановки-кинозаписи проекта «Theatre HD», существующего в России с 2012 года: «Франкенштейн» Д. Бойла, «Двенадцатая ночь» Т. Кэрролла и «Национальный театр: 50 лет на сцене». Жанр телеспектакля/киноспектакля существует давно, но кинозаписи спектаклей, снятые для проекта «Theatre HD», отличаются новаторскими приемами, свидетельствующими о появлении новой жанровой формы — сплава современного кино и театра.

1. Проект “Theatre HD”, проходящий в России с 2012 года, включает показы на большом экране кинозаписей драматических, оперных и балетных спектаклей. До недавнего времени были известны жанры как телеспектакля (специальной постановки для ТВ или записи спектакля для ТВ), фильмы-оперы, фильмы-балеты. Кинозаписи из проекта «Театральный киносезон» отличает новаторство. Мы рассматриваем три киноспектакля: «Франкенштейна» Д.Бойла, «Двенадцатую ночь” Т.Кэрролла и «Национальный театр: 50 лет на сцене» Н.Хайтнера.
2. В кинозаписях спектакля «Франкенштейн» и «Двенадцатая ночь» использованы операторские приемы из арсенала кино. Выбор ракурса подчеркивает смысловые акценты спектакля. В ряде случаях операторские приемы взяты из арсенала фильмов-комиксов. 
3. Кинозапись спектакля «Национальный театр: 50 лет на сцене» представляет собой новаторский жанровый гибрид: документальный фильм, интервью и собственно спектакль-монтаж из фрагментов различных постановок.

Создание Беотийского кифародического нома приписывался легендарному Терпандру; в V в. до н. э. его исполнение засвидетельствовано Софоклом и Аристофаном, а в III в. до н. э. — Посидиппом. В докладе на основе анализа всех доступных свидетельств предпринимается попытка судить о том, что представляло собой это музыкальное произведение.

Создание Беотийского кифародического нома приписывался легендарному Терпандру - следовательно, все сведения о номах Терпандра (семичастная структура, дактилический размер, обращенность к богам) применимы и к нему. Аристофан (Ach. 14) засвидетельствовал его исполнение на агонах кифаредов в V в. до н. э., а Посидипп из Пеллы (fr. 58 Austin – Bastianini) – на собраниях девушек (очевидно, культового характера) в III в. до н. э. Все это подтверждает изначально ритуальный характер нома. Из того, что он звучал на состязаниях, скорее всего, следует, что "Беотийский ном" – видовое название произведений с определенными параметрами, а не название одной пьесы, приписываемой Терпандру. О том, какие это были параметры, отчасти позволяет судить фрагмент из неизвестной драмы Софокла (fr. 966 ): за спокойным, безмятежным началом следовало все большее напряжение (что, скорее всего, достигалось постепенным усилением звука и одновременным нарастанием скорости – crescendo и accelerando). Название "Беотийский" нуждается в объяснении. Толкование его на основании пассажа Аристофана как "песни про бычка" неприемлемо. Представление о национальном беотийском колорите музыки несколько противоречит представлению об авторстве лесбосца Терпандра. Зенобий (2, 65) предполагает, что сюжет нома был связан с событиями беотийской мифической истории - в частности, с мифом об Эдипе. Возможно, название было присвоено всей категории по одному, наиболее прославленному ному, который считали Терпандровым и который обладал (возможно, наряду с беотийским музыкальным колоритом) примечательным свойством постепенного нарастания напряжения – именно эта особенность вызвала подражание, желание превзойти оригинал и таким образом легла в основу новой разновидности. В таком случае ном-«образец» мог быть написан на сюжет фиванского цикла (или любой другой мифологический сюжет, где действие развивается в Беотии), но подражатели, возможно, не сохранили эту особенность.

Латинское слово persona не имеет устойчивой этимологии: существует несколько вариантов, предложенных еще в античности. В то же время у этого слова обширная история — с изменением первоначального значения слова, появлением новых значений. Доклад представляет собой попытку реконструкции развития значения слова persona на основе сохранившихся контекстов.

Латинское слово persona не имеет устойчивой этимологии: существует несколько вариантов, предложенных еще в античности. В то же время у этого слова обширная история — с изменением первоначального значения слова, появлением новых значений. Доклад представляет собой попытку реконструкции развития значения слова persona как на основе сохранившихся текстов античных и средневековых авторов, так и на данных современного сравнительно-исторического языкознания.
В докладе сделан историко-филологический анализ трех возможных подходов к этимологии слова persona (греческий, латинский, этрусский).

В докладе предполагается осветить проблему происхождения италийского названия для трохея, наименее понятного из всех известных названий для двусложных стоп. Название упоминается в грамматике Диомеда (Diom. ars. I 478 K) и содержит глоссу, которая представлена как единственный известный грамматикам пример языка италийского племени аврунков. Приводится Диомедом и этимология названия. В докладе будет произведен анализ происхождения «аврункской глоссы» и возможных источников рассматриваемого места у Диомеда, а также конъектур к этому месту.

Единственным текстом, сохранившим италийские названия для стихотворных стоп, является сочинение грамматика Диомеда, датируемое второй половиной IV в. н.э. и явно заимствующее учение о происхождении стоп из какого-то более раннего источника или, вернее, нескольких источников. Приняв во внимание уточнения предыдущих исследователей, мы условно можем записать эти названия как pes Pontificius (соответствует спондею); pes Inuus (или Inuius? соответствует пиррихию); pes Daunius, или Gradalis (ямб); pes Rutilus (? трохей). 
Одно из наиболее трудных мест в сочинении Диомеда посвящено как раз италийскому названию трохея: «aiunt hunc trochaeum Auruncos Rutilum nuncupauisse». Аналогия с другими названиями стоп подсказывает, что Rutilum - форма Acc. sg. от слова мужского рода, видимо, Rutilus. Отсылка к аврункам требует отдельного комментария. Нигде, кроме как в этом контексте из грамматики Диомеда, упоминаний «аврункского языка» нет. Поэтому «Auruncos… nuncupauisse» может быть истолковано не только и не столько как «в языке аврунков», отличном от латинского, но и собственно как «аврунки называли», подразумевающее, что они говорили по-латински. 
Определенную трудность представляет установление источника италийских названий стоп в грамматике Диомеда. В частности, рассуждение о стопе Rutilus сбивает с толку именно потому, что содержит, с одной стороны, отсылку к аврункам, которую часто принимают за глоссу, а с другой, пространное рассуждение об этимологии слова Rutilus, которое связывается с лат. rota ‘колесо’ и, благодаря этому, представляется калькой с греческого названия. 
Появление этимологии, возводящей название стопы к имени нарицательному, выглядит неожиданно: рассуждения о словах Daunius, Inuus и Pontificius совершенно не касаются этимологий. На основании ряда сопоставлений можно говорить о том, что в первоначальной версии текст, к которому восходит рассуждение об италийском названии для трохея, также указывал на эпоним, отсылая к происхождению одного из италийских племен, соседствовавших с аврунками. Вероятно, наиболее древний, «эпонимический» пласт теории италийских названий для стихотворных стоп мог принадлежать Варрону или его предшественникам, например, Элию Стилону. Основным источником цитат для более поздних грамматиков был при этом именно текст Варрона. 
Факт полемики Реммия Палемона с Варроном (Suet. gramm. 23, 4, 2) и ряд других косвенных свидетельств могут говорить в пользу того, что Палемон не просто был знаком с теорией происхождения италийских названий для стихотворных стоп, сохранившейся позднее лишь у Диомеда, но и сам теоретизировал на эту тему, дополняя Варрона или не соглашаясь с ним. В этом случае источником рассуждения о греческой кальке в названии Rutilus можно считать именно текст Реммия Палемона, который, возможно, даже Диомеду был известен уже только в виде сокращения или пересказа.

В докладе обсуждаются разные варианты толкования слова arcus («лук») в оде Горация к Венере (III, 26, 7). Объявляя о завершении служения богине любви, поэт посвящает в ее храм восковые факелы, ломы и третью категорию предметов, названную arcus (acc. plur.); все эти предметы характеризуются как «грозные для запертых дверей» (ст. 8). Контекст делает маловероятным обычное значение arcus («лук со стрелами»); на этом основании в текст вносились исправления, а часть издателей считает рукописное arcus результатом порчи текста.

Объявляя о завершении служения богине любви, поэт посвящает в ее храм восковые факелы, ломы и третью категорию предметов, названную arcus (acc. plur.); все эти предметы характеризуются как «грозные для запертых дверей» (ст. 8). 
Литературные свидетельства не оставляют сомнений в том, что восковые факелы не просто освещали путь влюбленному юноше, но, как и ломы, непосредственно использовались для взлома запертых дверей. Обычное значение arcus («лук со стрелами») едва ли вписывается в этот контекст. Лук не мог использоваться как орудие угрозы в случае потасовки, а его символическая связь с Купидоном не является достаточным основанием, чтобы ставить его в один ряд с действительными инструментами повесы, штурмующего запертую дверь. Многие издатели считают слово arcus испорченным, ставя его в кресты или принимая исправления.
В докладе защищается предложение Дж. П. Биддера (Bidder G. P. Arcus // Journal of Philology. 1920. Vol. 35. P. 113-127) понимать под arcus лучковую (смычковую) дрель. Дополнительным основанием в пользу этого служит то обстоятельство, что такое значение засвидетельствовано в греческо-латинских глоссах.

В докладе рассматриваются сравнения с мифологическим героем Геркулесом в поэме Валерия Флакка «Аргонавтика» (I в. н. э.).

В поэмах Гомера, Аполлония Родосского и Вергилия сравнения с Гераклом / Геркулесом не встречаются, в то время как в "Аргонавтике" Валерия Флакка их несколько: IV, 699-702; V, 483-489; VII, 622-624; VIII, 122-126; 223-231. Во всех пяти пассажах, которые приходятся на вторую половину поэмы, Валерий Флакк сравнивает с Геркулесом Ясона. При этом Геркулес нигде не назван по имени – во всех пяти случаях использованы эпитеты Alcides или Tirynthius.
В сравнениях Геркулес упоминается в связи с каким-то из 12 подвигов (удушение Немейского льва; убийство Лернейской гидры) или в связи с какими-то другими деяниями (освобождение Тесея из Аида); Валерий Флакк, сравнивая Ясона с Геркулесом, проецирует на него его героизм, мужественность и т. д.
Вероятно, поэт уделил Геркулесу особое внимание, так как рассчитывал на осведомленность в мифологии своих слушателей / читателей. Решающим доводом является особая популярность Геркулеса в I в. н. э. Тот факт, что сравнения с ним впервые появляются у Валерия Флакка, можно объяснить влиянием стоиков, которые почитали Геркулеса: благодаря своей выносливости, смелости и готовности служить людям он был для них идеалом.
Таким образом, популярный в I в. н. э. герой Геркулес часто встречается в «Аргонавтике»: сначала в качестве действующего персонажа, а во второй части поэмы как образ сравнения.

Почему «река» одушевленнее «рака»: о нестандартных проявлениях  категории одушевленности в латыни

Автор исследует периферийные проявления категории одушевленности в латинском языке (в сравнении с русским). Периферийными считаются лексемы, у которых отсутствует строгая корреляция между фактической и грамматической одушевленностью либо между одушевленностью и родом. Исследование проводится с использованием электронной базы PHI 5 и может классифицироваться как корпусное. Анализ полученных данных показывает, что периферия категории одушевленности в латыни шире, чем в русском, и является результатом конкуренции разных параметров, формирующих язык, а именно грамматики, семантики и логики.

В категории одушевленности, которая давно является объектом живого интереса лингвистов разных направлений, можно выделить ядро и периферию. К ядерной зоне относят случаи, вписывающиеся в модель «живой, значит одушевленный, неживой, значит неодушевленный», а к периферийной - демонстрирующие отсутствие строгой корреляции между фактической одушевленностью объектов окружающего мира и грамматической одушевленностью имен, обозначающих эти объекты. Мы полагаем, что в периферию можно включить также случаи непоследовательной корреляции между одушевленностью и родом (например, «дитя», которое в русском, немецком и греческом языках относится к именам среднего рода). Несмотря на кажущуюся нелогичность этих явлений, трудно представить, чтобы они имели случайный характер. Их обнаружению и объяснению посвящен наш доклад. Изучение периферии одушевленности в русском языке стало возможным благодаря Национальному корпусу русского языка [Русакова М.В. Элементы антропоцентрической грамматики русского языка. М.: Языки славянской культуры, 2013] , для выполнения той же задачи на латинском материале мы привлекли электронную базу PHI 5, поэтому наше исследование можно классифицировать как корпусное. Наличие данных, полученных в результате двух таких исследований, дало возможность сравнить периферию одушевленности в латыни и в русском. Поскольку в известных нам грамматиках латинского языка отсутствуют методики проверки существительных на одушевленность / неодушевленность, мы разработали собственный метод, с помощью которого протестировали несколько десятков слов, относящихся к пяти разным тематическим группам, на наличие у них данного признака. Оказалось, что латинский язык гораздо «одушевленнее» русского, поскольку в эту категорию он включает более разнообразные лексические блоки (большинство «коллективных», абстрактных имен, обозначения стихий и природных явлений и др.). Кроме того, одушевленные существительные среднего рода встречаются почти во всех этих лексических блоках, и их количество существенно больше, чем в русском языке. Рассмотренные примеры показывают, что одушевленность является категорией динамической (одно и то же слово может вести себя и как одушевленное, и как неодушевленное) и градуальной (различные лексемы демонстрируют неодинаковую «степень одушевленности»). Последний признак может быть обусловлен разными факторами: статусом денотата имени в сознании носителей языка, его близостью к миру людей, способностью к движению, эмпатией говорящего и т.д. Особенностью латыни является и то, что одушевленность вступает в более свободные, чем в других языках, отношения со средним родом и множественным. числом, используя заложенную в их граммемах способность к категоризации и обобщению. В целом разные примеры нестандартных проявлений категории одушевленности мы объясняем конкуренцией различных параметров, формирующих язык, а именно - конкуренцией грамматики, семантики и логики: в каждом конкретном случае анализируемые нами «отклонения» могут объясняться необходимостью выражения неких характеристик, которые для языка как знаковой системы являются более значимыми, чем строгая корреляция по фактической и грамматической одушевленности или по одушевленности и роду у референта и его имени. Такой подход позволяет объяснить, почему в латыни «солнце» одушевленнее «луны», а «река» одушевленнее «рака».

Корнелий Непот (в передаче Помпония Мелы и Плиния Старшего) описал случай передачи в дар варварским царем римскому наместнику Цизальпинской Галлии в 62 г. до н. э. неких индов, потерпевших кораблекрушение у берегов Германии. Анализ этих текстов с учетом исторического и археологического контекстов позволяет утверждать, что эти инды были галльскими венетами, плававшими по торговым делам на Балтику. Реконструируемый сюжет, содержавшийся в тексте Непота, находит аналогию не только в римской, но и в позднеантичной греческой литературе.

Корнелий Непот (в передаче Помпония Мелы и Плиния Старшего) описал случай, как царь то ли свебов, то ли бойев, то ли готов в 62 г.до н.э. подарил проконсулу Цизальпинской Галлии индов (Indos), которые, плывя из своих земель по торговым делам (commercii causa), были отброшены бурями в Германию (Mela III, 45; Plin. nat. II, 170; Подосинов–Скржинская 2011: 133–135, 228–229; Шелов-Коведяев 1991). Для этой истории единственным разумным объяснением является предположение, что эти "(в)инды" были галльскими венетами/венедами, для которых обратное возвращение из Балтийского (?) моря оказалось невозможным, почему они и были переданы с Поморья по дипломатическим каналам римлянам для возвращения через них к себе домой. При этом они были (из-за омонимичности лат. Indi и германского обозначения венетов: др.-англ. Winedas и др.-верхненем. Winidā при герм. *weneþōs – Кузьменко2011: 161–162) по-ошибке приняты за индийцев, чем, видимо, кто-то знавший про существование Индии с царём свебов/бойев и воспользовался, скрыв кельтское происхождение "индов". Препятствием их прямому возвращению в Галлию могли быть события, связанные с проникновением в Галлию свебов во главе с Ариовистом. Но кто породил версию про то, что эти потерпевшие кораблекрушение мореплаватели – индийцы? Очевидно, что это были не сами "инды" и не варвары, захватившие их при кораблекрушении: вряд ли они имели хоть какое-то реальное представление о странах за пределами Европы и Средиземноморья. Соответственно, маловероятно, что авторами индийской версии были и германцы из окружения царя. Итак, в начале пути к царю "инды" ещё не были индийцами, а были галлами-венетами. В начале же пути от царя к римлянам они уже стали индами и перестали быть галлами. Соответственно, чудесное перевоплощение произошло либо на пути к царю, либо уже при его дворе. Видимо, кто-то из числа знавших эллинистическую географию на уровне младшей школы либо умышленно, либо искренне (тогда он точно не знал германского) отождествил имя венетов в германском произношении (уинды) с индийцами (инды). Дальше из корыстных или политических соображений он убедил царя переслать их римлянам в качестве дара. Самим "индам", видимо, оставалось только смириться с такой переменой. Ясно, что указанный римский знаток географии совершил подлог с "индийцами", либо чтобы выслужиться перед царём, либо же чтобы вернуться, используя "индов", на родину по дипломатическому каналу. Различные стороны реконструируемого сюжета, содержавшегося в тексте Непота, находят аналогии не только в сообщении о кораблекрушении узипов у Тацита (Tac. Agr. 28), но и в позднеантичной греческой литературе в рассказе о Лже-Хильбудии Прокопия Кесарийского (Proс. Caes. bell. VII, 13, 26; 14, 7–21, 31-32, 34-36).
В период, предшествовавший вторжению Цезаря на северо-запад Галлии, т.е. до 56 г. до н.э., на море от Луары до Британнии и Рейна господствовали кельтские венеты (Caes. Gall. III, 8–9; 13–14). Венеты к 56 году имели флот из 220 океанских судов. Они, видимо, монопольно держали в своих руках всю средиземноморскую торговлю от устьев Гаронны и Луары с Британнией: после их поражения в войне с Цезарем у него не оказалось под рукой никого, кто бы мог ему посоветовать где и как разумнее всего осуществить высадку в Британнию (ibid. IV, 20 sqq.). Дело в том, что разбив венетов, Цезарь казнил весь их сенат, а всех остальных продал в рабство с аукциона (ibid. III, 16): знатоки морского дела таким образом исчезли, а оставшиеся купцы других галльских общин, знали не много, занимаясь лишь пограничной торговлей (ibid. IV, 20). Принимая во внимание эти факты, можно предположить, что торговое влияние венетов не заканчивалось устьем Рейна, но прямо или опосредовано могло достигать и более восточных территорий. С этим надо сопоставить балтийских венедов, выступающих под тем же именем, что и галльские венеты, а также индов Непота. О населении юго-востока Балтики мы можем судить и по данным археологии, показывающим волны римского и среднеевропейского влияния в этом регионе.

Раннехристианские сочинения глазами их авторов: от σύνταξις к συγγράμματα

В докладе рассматривается изменение отношения ранних отцов Церкви к создаваемым ими произведениям. Иустин для обозначения своей работы пользуется глаголом συντάσσειν. Также поступает Татиан. Феофил и Климент Александрийский называют свои сочинения словами σύγγραμμα, συγγράμματα. У Климента прослеживается тенденция называть исторические труды словом σύνταξις, философские — словом συγγράμματα. На основании этих и некоторых других формальных признаков делается вывод об изменении отношения церковных авторов 2-й половины II в. к своему творчеству по сравнению с более ранними церковными писателями.

Ранние Отцы Церкви искали и находили такие способы выражать свои мысли, которые отвечали бы требованиям, предъявляемым современниками к литературным сочинениям. Однако защитники новой религии в той или иной степени вольно или невольно противопоставляли свои произведения сочинениям языческих писателей и поэтов. Во всяком случае, большинство из них не считали создаваемые ими тексты полноценными литературными произведениями. Иустин называет свою первую апологию προσφώνησις «обращение» (1 Apol. 1, 1 и 68, 3), ἔντευξις «просьба» (1 Apol. 1, 1) и ἐξήγησις «разъяснение» (1 Apol. 68, 3), а в конце второй признается: «Если же вы подпишите это <сочинение>, мы сделаем <его> доступным для всех, дабы они, если сие возможно, изменили свое мнение: только ради этого мы составили сии слова (τούσδε τοὺς λόγους συνετάξαμεν)» (Iust. II Apol. 15, 2). Апологет ставит перед собой конкретную задачу, а для обозначения своей деятельности пользуется глаголом συντάσσειν. Причастие от этого же глагола употребляет Плутарх, говоря о составлении Брутом эпитомы из Полибия (Plut. Brut. 4, 8). Сам Полибий пишет про Арата, что тот составил (συντεταχέναι) в высшей степени достоверные и понятные записи о своих деяниях (Polyb. Hist. II, 40, 4). Вероятно, Иустин рассматривал себя как некоего компилятора учения апостолов, а не как самостоятельного писателя. Татиан, следуя Иустину, пишет о своей речи: «Я не пытаюсь, как есть обыкновение у многих, подкреплять чужими мнениями свое, но желаю составить перечень (τὴν ἀναγραφὴν συντάσσειν) всего, что я сам постиг» (Orat. 35, 1). Ниже (Orat. 42, 1) он признает: «Это я, философствующий по-варварски, для вас, о, мужи эллины, составил (συνέταξα)». Афинагор, называя свое «Прошение» «словом», «речью», пишет: «разрешите здесь, когда слово, <соединенное> с великим воплем, стало доступным слуху, откровенно возгласить, как защищающему дело перед царями-философами» (Leg. 11, 3). В завершение «Прошения» он называет себя «предпринявшим опровержение обвинений» (37, 1). Такая оценка Афинагором своего труда говорит в пользу того, что он создавал его как защитительную речь, которая, хотя и не могла быть произнесенной перед адресатами, однако формально должна была быть отнесенной к произведениям ораторского искусства. Феофил называет свой труд σύγγραμμα (Ad Aut. II, 1). Так же (τὰ συγγράμματα) он обозначает сочинения философов, поэтов и вообще все небиблейские тексты (Ad Aut. II, 3; III, 23). Климент Александрийский, подобно Афинагору и Феофилу, не пользуется глаголом συντάσσειν «составлять» при описании своей работы. Словом σύνταξις обозначается сочинение Исидора «Толкование на пророка Пархора» (Strom. VI, 6, 53, 4). В «Пророческих эклогах» Климент употребляет рассматриваемое слово в значении конспекта живой речи. В самом начале «Стромат» он заявляет: «Смешно, пожалуй, отвергнув писание (γραφήν) серьезных людей, принимать <писания> не таковых составителей (συντάττοντας)» (Strom. I, 1, 1, 1); при этом сам этот труд Климент называет «сочинением» (τὰ συγγράμματα) (Strom. I, 1, 1, 1; II, 1, 2, 2). Именно это слово характеризует сочинения Демокрита, Платона, Гераклита, Александра Полигистора, Артепана, еретика Епифана, апостолов, Аристотеля, Тимея Локрского. В Strom. V, 14, 101, 4 упомянуты ποιήματα «поэтические произведения) и συγγράμματα (прозаические произведения), в которых воспевается Зевс. Таким образом, сочинения исторические, как правило, характеризуются словом «изложения», сочинения же философские – словом συγγράμματα. Любопытно, что у Галена, которого Климент, скорее всего, читал, συγγράμματα противопоставлены ὑπομνήματα («воспоминания, наброски»). Климент же, намекнув вначале, что его труд относится к συγγράμματα, ниже заявляет, что пишет «наброски» (Strom. I, 1, 11, 1). Церковные авторы 2-й половины II в. перестают формально противопоставлять свои труды сочинениям языческих писателей. Это свидетельствует об их желании говорить со своими оппонентами как с равными и, вероятно, является одним из миссионерских приемов.

«Thesaurus Graecae linguae» (1572) Анри Этьенна и традиция греческо-латинских словарей конца XV–XVI вв.: постановка проблемы

Изданию «Thesaurus Graecae linguae» гуманиста и книгоиздателя А. Этьенна предшествовал целый ряд публикаций, в которых он сформулировал принципы своей лексикографической работы, рассматриваемой им как продолжение труда его отца Р. Этьенна. При этом он всячески противопоставлял «Thesaurus» другим попыткам составить полный словарь греческого языка, предпринимавшимся в XVI в. Отдельного внимания заслуживает подробная критика популярных двуязычных лексиконов, берущих начало от словаря Дж. Крастоне (1478).

Первое упоминание – анонс – будущего “Thesaurus Graecae linguae”, напечатанного в 1572 г., состоялось не позднее 1557 г., в предисловии к “Ciceronianum leхicon Graecolatinum”. “Thesaurus” тогда еще рассматривался как проект отца А. Этьенна – Робера Этьенна, автора “Latinae linguae thesaurus” (1531 и исправленные переиздания 1536 и 1543 гг.) и королевского типографа. Новшество латинской лексикографии Р. Этьенна состояло в том, что он отказался от переработки имевшихся словарей (прежде всего, А. Калепино), обнаружив слишком много ошибок в их словниках и толкованиях, и стал составлять собственный, основанный на чтении латинских авторов и комментаторов (в том числе гуманистов). Их имена перечислены в конце предисловия, а в статьях словаря при цитате называется не только ее автор, но также место в сочинении, в комедиях – с точностью до сцены и стиха. Примечательно, что некоторые из цитируемых Р. Этьенном латинских текстов (сочинения Теренция, Плавта, Вергилия и др.) выходили в его типографии в те же годы, что и словарь. Анри Этьенн в процессе составления “Thesaurus Graecae linguae” издал немало греческих авторов: Диодора Сицилийского, Пиндара, Ксенофонта, Фукидида, Геродота и др. Это позволило ему надежно выверить все необходимые цитаты, уточнить контекстуальные значения слов, не полагаясь на глоссы и новые словари. При этом последние были ему несомненно знакомы гораздо лучше, чем менее взыскательным современникам: разбору типичных ошибок в греческо-латинских лексиконах посвящены 24 страницы в «письме» Этьенна “de suae typographiae statu, nominatimque de suo thesavro lingvae graecae ” (1569). За этим следует описание задач и структуры «Тезауруса», который к моменту публикации «письма» был практически готов. Этьенн упрекает лексикографов в невнимательности к устойчивым словосочетаниям, включении в словарь лексем, не засвидетельствованных в текстах, использовании ненадежных рукописных чтений, бездумном следовании чужим интерпретациям и т.п. Следует заметить, что, приводя огромное количество цитат, Этьенн не дает точных ссылок на использованные им словари, называя только имя основателя традиции – Дж. Крастоне. В докладе будут рассмотрены филологические основания критики Этьенна; будет высказано предположение о том, что несмотря на резкую оценку, данную Этьенном, некоторые из важнейших принципов его «Тезауруса» – библиографическая акрибия и толкование слов в подлинных контекстах – независимо от него складывались в лексикографической традиции к середине XVI в., чему способствовало как исчерпание старых источников пополнения словарей, так и распространение греческого языка среди гуманистов и появление важных филологических инструментов – печатных изданий античных текстов и указателей к ним.

Доклад посвящен краткому описанию современной ситуации людиковского наречия карельского языка, находящегося на грани полного исчезновения. В настоящее время, согласно оценочным данным, людиков осталось не более 4–5 тысяч человек, но только 300 из них являются носителями своего языка.

Еще в 1975 году А. Баранцев писал о том, что точных сведений о численности карелов-людиков финно-угроведение не имеет. В 1905 году их насчитывалось не более 10000 человек, примерно это же количество людиков Аймо Турунен определяет и для довоенных тридцатых годов. В 1963-65 годах по приближенным подсчетам численность людиков составляла 6-7 тысяч человек, причины сокращения численности – миграция в города, языковая и этническая ассимиляция. В настоящее время, согласно оценочным данным, людиков осталось не более 4-5 тысяч человек, но только 300 из них являются носителями своего языка. Большая часть владеющих языком – представители старшего поколения. Молодежь практически не говорит на языке. Как считает исследователь людиковского наречия Мийкул Пахомов, карел-людик по происхождению, проживающий в настоящее время в Финляндии «причиной такого положения является многолетнее отсутствие преподавания людиковского языка, официальной поддержки по его сохранению и развитию». В школах на территории расселения людиков преподают собственно-карельское и ливвиковское наречия, лишь в школе села Михайловское Олонецкого района юные людики могут осваивать язык предков - только в кружке, во внеучебное время. Язык и культура карелов-людиков исследованы чрезвычайно фрагментарно, большая часть научной литературы была издана в Финляндии. На данный момент нет и целостных исследований в области грамматики. Тем не менее, в последние годы интерес к людиковскому наречию возрос, в том числе поднимается вопрос о преподавании людиковского наречия в школах республики. Таким образом, людиковское наречие находится на грани полного исчезновения. Ярким примером тому служит ситуация, которая сложилась в с. Виданы Пряжинского района, также являющимся населенным пунктом традиционного проживания карелов-людиков. Имеющаяся статистика по жителям Видан отчетливо показывает последовательное сокращение карельского населения: в 1926 году в деревне проживали 682 карела, в 1933 – 325. Согласно данным последней переписи населения 2010 года, все население Видан составляет 287 человек. Естественно, что и количество карелов значительно сократилось. Что касается владения карельским языком жителями деревни, то ситуацию печально демонстрируют следующие цифры. В 2001 году сотрудниками ИЯЛИ КарНЦ РАН была совершена экспедиция в Виданы, во время которой были зафиксированы и записаны двенадцать информантов, хорошо владеющих карельским языком. В 2012 году список информантов включал уже девять человек. В 2014 году удалось записать только четырех женщин-карелок достаточно пожилого возраста. «Опасность исчезновения людиковскому угрожает гораздо в большей степени, чем всем другим прибалтийско-финским языкам, бытующим в Карелии. Главными причинами быстрого угасания людиковского языка является отсутствие его преподавания в учебных заведениях, а также официальной поддержки деятельности по сохранению и развитию. Этим объясняется и отсутствие специалистов со знанием людиковского языка в образовании, науке, культуре, СМИ и других официальных сферах Республики Карелия». Тем не менее, для развития и сохранения языка силами активистов-людиков сделано немало. Так, В 2006 году А.П Баранцев основал в г. Петрозаводске Людиковский гуманитарный фонд. В с. Кончезеро в 2009 году создана общественная организация по защите прав и интересов людиков. Михайловская карелка-людик Р.Е. Копанева является председателем некоммерческой Карельской Региональной Организации «Lüüdin vezaažed» («Людиковские ростки»), которая была зарегистрирована 15 ноября 2012 года в с. Михайловское. Главной целью организации является «сохранение, развитие и популяризация культурного наследия людиковского народа как уникального этноса мирового сообщества на территории южных районов Республики Карелия». Безусловно, без должного признания и уважения язык обречен на исчезновение, поэтому только при должной активизации сообществ, проживающих на людиковских территориях, язык можно будет сохранить.

Хезитационные элементы в неподготовленном чтении художественного текста (на материале монгольского языка)

Целью данного исследования является изучение пауз хезитации, возникающих в процессе неподготовленного чтения текста в исполнении носителей современного монгольского языка. Материалом исследования являются тексты известного монгольского писателя Сонномбалжирын Буяннэмэха.

Целью данного исследования является изучение пауз хезитации, возникающих в процессе неподготовленного чтения текста в исполнении носителей современного монгольского языка. Материалом исследования являются тексты известного монгольского писателя Сонномбалжирын Буяннэмэха. Для эксперимента были выбраны 2 типа текстов: сюжетный и несюжетный, объемом 3 000 печатных знаков каждый. Тексты были записаны на цифровой диктофон в исполнении 6 дикторов: 3 мужчин, 3 женщин. Затем тексты были расшифрованы при помощи программы ELAN. В докладе приводятся результаты анализа пауз хезитации, возникающих в процессе неподготовленного чтения носителями современного монгольского языка сюжетного и несюжетного текстов. В докладе приводятся теоретические и практические выводы об особенностях хезитационного механизма при чтении монгольского текста.

Анализ и интерпретация пауз хезитаций в ситуации неподготовленного чтения фонетически представительного текста

Доклад посвящен исследованию пауз хезитаций (ПХ), возникающих в процессе неподготовленного чтения фонетически представительного текста в исполнении 8-ми носителей современного бурятского языка. Результаты исследования показывают характер и причины возникновения пауз хезитаций.

Паузы хезитации (ПХ) представляют собой "характернейшую особенность спонтанной устной речи (как непринужденной, разговорной, так и более официальной), отражающую ее сиюминутность, творческий характер" (Фонетика спонтанной речи 1988: 144). Хезитация свойственна любой форме устной речи, однако особый интерес представляют ПХ наблюдаемые в процессе чтения. Исследование проводится на материале современного бурятского языка. Функции и характер ПХ в чтении и говорении различны. Задача состоит в рассмотрении и классификации пауз хезитации в процессе чтения. Авторы «Фонетики спонтанной речи» считают, что в чтении и других видах подготовленной речи ПХ либо полностью отсутствуют, либо достаточно четко противопоставлены как по своим фонетическим характеристикам, так и по позиции в высказывании паузам межфразовым и межсинтагменным» (Фонетика спонтанной речи 1988: 147). 
В настоящем исследовании материалом для анализа ПХ в процессе чтения послужил сбалансированный фонетически представительный текст из 50 предложений. В тексте отражены все особенности фонетической системы анализируемого языка. Чтение текста записано в исполнении 8 дикторов (3 филолога и 5 нефилологов). Информанты – носители бурятского языка, проживающие на территории Бурятии. Чтение текста производилась без предварительной подготовки. 
При анализе материала было установлено, что говорить об отсутствии в чтении ПХ неправомерно. Слуховой анализ записей текста показал, что в процессе чтения у каждого из дикторов зарегистрированы ПХ, как заполненные и незаполненные. Общее количество заполненных и незаполненных пауз в текстах приблизительно равно. Первые результаты слухового анализа показывают тенденцию к превалированию незаполненных ПХ в речи филологов. В чтении нефилологов наблюдается незначительное преобладание заполненных пауз. 
Главной причиной пауз хезитации является сложность, возникающая при декодировании текста с письменного языка на устный, поиск верного озвучивания написанного. Результаты анализа ПХ подтверждают гипотезу Ф. Голдмен-Эйслера о влиянии лексической составляющей текста (Goldman-Eisler F. Pauses, Clauses, Sentences, 1972: 103-113). Выяснилось, что ПХ появляются в контактных пре- и постпозициях. Слова, входящие в состав частотной лексики бурятского языка и хорошо знакомые информантам не вызывают трудностей с декодированием, а многосложные слова или необычные формы часто служат причиной появления пауз хезитаций. 
Причиной возникновения ПХ являются также сложные синтаксические конструкции не характерные для разговорной речи, например, деепричастный оборот. При чтении вслух сложная синтаксическая структура провоцирует читателей на более длительные паузы. Наши наблюдения подтверждают сказанное. 
Результаты исследования показывают, что основные функции пауз хезитации связаны с контролем качества прочтения фрагмента (в случае неверного прочтения происходит самокоррекция); с обдумыванием следующего слова для правильного его произнесения, с передышкой, с 'поправлением' голоса. Таким образом, паузы хезитации проявляются не только в процессе спонтанной устной речи, но и при чтении.

Создание корпуса устной речи: проблемы транскрипции и грамматической аннотации

В докладе обсуждается методология и этапы создания Корпуса литовской устной речи. Создание Корпуса (2006-2014) включало пять основных этапов: разработку методологии, получение речевого материала, транскрибирование звукозаписей, грамматическое аннотирование транскрипций и создание интернет-платформы для онлайн анализа корпусных материалов. Каждый из этапов связан со специфическими проблемами и трудностями. Их особенности и возможные пути решения будут представлены в докладе. Поскольку создание корпуса устной речи - относительно новое направление в корпусной лингвистике, опыт литовских лингвистов может представлять интерес и для тех, кто занимается аналогичными исследованиями русской устной речи.

Доклад посвящен описанию условных обозначений в морфемном корпусе калмыцкого языка, которые необходимо выработать для дальнейшей работы по созданию подкорпуса. Актуальность разработки морфемного подкорпуса заключается в том, что, с одной стороны, отсутствуют работы, посвященные вероятностно-структурной модели калмыцкого языка на морфемном уровне, с другой стороны, важность проведения подобного исследования обусловлена языковой ситуацией, сложившейся в Калмыкии.

В отечественной лингвистике стали интенсивно создаваться и развиваться корпусы языков малочисленных народов Российской Федерации, чему способствовали несомненные успехи в разработке Национального корпуса русского языка, опыт создания которого стал непосредственно перениматься лингвистами, занимающимися исследованием других языков. К началу 2015 г. в Калмыцком институте гуманитарных исследований РАН закончен первый этап в разработке корпуса калмыцкого языка: собрана репрезентативная база данных текстов на калмыцком языке, создано программное обеспечение, запущен электронный ресурс в Интернет в испытательном режиме (kalmcorpora.ru). На данном этапе перед нами стоят следующие задачи: системное пополнение, разработка новых типов разметок и новых типов подкорпусов, разрешение лексической и грамматической неоднозначности.
В 2015 г. в рамках выполнения темы научно-исследовательской работы мы приступили к разработке морфемного подкорпуса, который по сути является новым типом аннотирования языковых единиц, в нашем случае лексических. Под морфемным подкорпусом можно понимать, во-первых, часть корпуса того или иного языка, сопровождаемая морфемным аннотированием, во-вторых, собственно система морфемного аннотирования. В нашем случае мы планируем создать и корпус, и систему. В центре нашего внимания находится разработка условных обозначений для морфемного аннотирования. Оговорим, что нас интересуют лишь морфемы, а не словообразовательные процессы и типы словообразования. В этих целях нами разрабатывается база данных морфем: корневым и аффиксальным, – каждые из которых получают свою собственную характеристику, в частности значение аффиксов. Для удобства работы была дополнена уже имеющаяся система помет грамматических и семантических характеристик лексических единиц данными по морфемной разметке. Для этих целей была разработана система помет, релевантная для агглютинативного языка, коим является калмыцкий язык.
Корневые морфемы: 1) корень – R; Аффиксальные морфемы: 2) словообразовательные аффиксы – DAff: указание на ту часть речи, которая с помощью данного аффикса образуется: N – имя существительное; Adj – имя прилагательное; V – глагол; Num – числительное; Adv – наречие; 3) словоизменительные аффиксы – InflAff; 4) интерфиксы – Intf. Вспомогательные символы, необходимые для морфемного аннотирования: + – знак, обозначающий присоединение элемента; {} и () – знаки фигурных и круглых скобок, обозначает конкретизацию информации. Например, V + DAff + InflAff можно конкретизировать следующим образом: V + DAff + InflAff {нә(Pres) + в(1_S)}. Круглые скобки содержат расшифровку: словообразовательного и грамматического характера. 
Из такой условной записи можно извлечь морфемную структуру слов, причем не только словообразовательные и словоизменительные модели, но и порядок морфем, или линейную последовательность морфов, характерную для калмыцкого языка. Как видно из приведенного выше примера, перед нами слово двухморфной последовательности, а цепочка словоизменительных аффиксов состоит из двух элементов, которые могут сочетаться только в этой последовательности. 
 В качестве исходных материалов нам служат, с одной стороны, словник Калмыцко-русского словаря [1977] и, с другой, морфемный словарь [Сусеева] и Грамматика калмыцкого языка [1983]. Планируется создать базу данных словообразовательных морфем калмыцкого языка и затем уже разрабатывать парсер, который сможет провести морфемный анализ. В результате можно получить список возможных моделей слова в калмыцком языке, можно будет вычленить те морфемы, которые наиболее частотны в калмыцком языке, а также вычленить те морфемы, которые не повторяются в сочетаниях с другими морфемами или в свободном виде.

Калмыцко-русский словарь / под ред. Б. Д. Муниева. М.: Изд-во «Русский язык», 1977. 768 с.
Грамматика калмыцкого языка: фонетика и морфология. Элиста: Калм. кн. изд-во, 1983. 336 с.
Сусеева Д.А. Школьный словарь морфем калмыцкого языка. Элиста: Калм. кн. изд-во, 1995.

Дистрибуция языковых единиц в условиях естественной звучащей речи (на материале современного бурятского языка)

В докладе рассматривается дистрибуция единиц языка в условиях естественной звучащей речи на бурятском языке. Демонстрируется методика сбора материала, способы расшифровки звукового массива, статистической обработки и анализа данных.

Cвойства элементов языка в условиях естественной звучащей речи дают новые представления о закономерностях в организации фонетической системы языка на уровне слога, слова, текста и расширяют общие представления о звуковой организации конкретных языков. В процессе речепроизводства и восприятия человек бессознательно, вольно или невольно опирается на основные или частотные последовательности звуковых единиц, помогающие ему при распознавании речи. Используя в речи звуковые единицы языка человек, как правило, не задумывается над тем, что одни из них имеют бОльшую функциональную нагрузку, а другие – меньшую. В докладе идет речь о частотном распределении звуковых единиц – фонем, аллофонов, слогов, словоформ в условиях естественной звучащей речи на бурятском языке. Результаты исследования сопоставляются с ранее полученными автором данными по распределению единиц на материале письменных текстов. Материалом исследования являются готовые записи речи двадцати человек, полученные во время радио и телеинтервью на различные темы: социальные, научные, учебные, культурологические. Информантами являются носители литературной нормы языка, с высшим гуманитарным образованием в возрасте от 30 до 56 лет (10 женщин и 10 мужчин). Первичным методом обработки материала является многоуровневая расшифровка и разметка звучащих текстов при помощи программы Elan. На следующем этапе расшифрованный массив звучащего текста был затранскрибирован при помощи автоматического транскриптора, разработанного на основе правил фонематического и фонетического (аллофонного) транскрибирования. Правила транскрибирования максимально отражают свойства звуковых единиц языка, реализованных в речи. На третьем этапе исследования словоформы делились на открытые слоги, по которым производился автоматический подсчет. В результате были получены данные по дистрибуции фонем, классов фонем, аллофонов, слогов, а также статистика словоформ. Полученные данные автоматически вносились в базу данных, по которой производился дальнейший статистический анализ. Дальнейшие шаги по изучению дистрибуции языковых единиц в условиях естественной звучащей речи связаны с расширением звукового материала, условий записи, учета различных социальных групп информантов и длительности звучащего текста.

О метаданных к фонографическим записям русских военнопленных Первой мировой войны в звуковых архивах Вены и Берлина

Во время I Мировой войны сотрудники фонограммархивов Вены и Берлина проводили языковые и фольклорные записи среди военнопленных различных национальностей, в том числе и из России, оказавшихся в плену на территории Австро-Венгрии и Германии. Для большинства этносов эти записи являются первой фиксацией звучащей речи и фольклора на исторических носителях звука — восковых валиках и шеллаковых пластинках. При этом в обязательном порядке заполнялись метаданные, которые в наше время помогают раскрыть многие аспекты того уникального «невоенного» проекта германских и австрийских исследователей.

Во время Первой мировой войны сотрудники старейших в Европе звуковых хранилищ – Венского и Берлинского фонограммархивов, обратились в свои военные ведомства с просьбой разрешить проведение записей военнопленных, в большом количестве оказавшихся в лагерях на территориях этих стран. По получении такого разрешения были созданы специальные Фонографические комиссии, которые уже в 1915 году приступили к реализации этого необычного проекта. В комиссию вошли представители различных областей наук: психологи-акустики, антропологи, этнографы, музыковеды, лингвисты. В общей сложности за четыре года – с 1915 по 1918 годы – из разных регионов мира было записано большое количество военнопленных, например, в Германии их количество составило более 2000. Среди них также оказались военнопленные - представители многочисленных народов из Российской империи. К примеру, только записей русских по национальности насчитывается больше 100 единиц. Записи проводились на фонографах Т. Эдисона, в которых носителями звука выступали восковые валики, а также на граммофонах Э. Берлинера с шеллаковыми пластинками. Длительность звучания восковых валиков составляла примерно 2 минуты, а шеллаковых пластинок – около 3 минут. В ходе проведения записей в обязательном порядке велось заполнение метаданных, в которых подробно указывалась информация, имеющая непосредственное отношение к самим военнопленным. Эти записи являются уникальными не только в силу исторических обстоятельств, в которых проходил данный процесс, но и по причине ценности записанных материалов от военнопленных, на длительный период оказавшихся оторванными от привычных условий жизни и на чужой территории. Кроме того, для большинства этносов эти материалы являются первой фиксацией звучащей речи и фольклора на исторических носителях звука – восковых валиках и шеллаковых пластинках. В силу этого они представляют огромный интерес для исследователей с позиции жизненной истории самих военнопленных, оказавшихся вовлеченными в водоворот трагических событий Первой мировой войны, так и с позиции интереса к языку и фольклору народов Российской империи, зафиксированных в столь необычных условиях военного времени.

Забить и не париться: особенности функционирования двух глаголов в современной устной повседневной речи

Исследования последних лет показывают, что с лексической точки зрения язык бытовой коммуникации (повседневная разговорная речь) существенно отличается от академически описанного письменного языка. Возникают новые, «нетрадиционные», значения (оттенки значений) слов, появляются неологизмы и окказионализмы, новые словообразовательные модели и новые возможности сочетания лексических единиц, знакомые всем говорящим и признаваемые более или менее нормативными, но не находящие еще пока никакого отражения в адекватной лексикографической фиксации. Современные словари, в том числе толковые, не соответствуют в полной мере существующей языковой (речевой) ситуации. Возникает необходимость создания специального словаря, отражающего реальную речевую ситуацию, что, в свою очередь, требует обращения непосредственно к устной спонтанной речи. Основной базой для исследования такого рода стал Звуковой корпус русского языка (проект «Один речевой день» ‑ ОРД), создаваемый на филологическом факультете СПбГУ. В ходе сопоставительного анализа единиц в контекстах ОРД с их значениями в словарях русского языка интересным показалось употребление глаголов забить и париться. Для определения значений и коннотаций данных лексем в разговорной речи были проведены: 1) анализ контекстов употребления в Национальном корпусе русского языка; 2) анализ контекстов употребления в Звуковом корпусе русского языка; 3) анализ лексикографических источников; 4) обращение к ментальному лексикону носителей языка (анализ случаев употребления единиц в Интернет-ресурсах, электронный опрос носителей языка). Глагол париться употребляется в повседневной речи преимущественно в значении ‘переживать, много думать о чем-н., беспокоиться’, не зафиксированном в словарях, однако представленном как в контекстах ОРД и НКРЯ, так и в результатах обращения к ментальному лексикону, ср:
так я ж тебе с... я ж тебе сразу сказала // *П ну мам / что ты на эту тему паришься / господи боже мой ? *П очень интересно [ОРД];Мне как-то в голову не приходило на эту тему переживать :)) Я как-то особо не парилась по этому поводу, само незаметно выправилось [НКРЯ];Париться – я обычно говорю «не парься», что означает «не переживай, не беспокойся» [данные опроса].Употребление глагола забить в разговорной речи представлено как традиционными словарными дефинициями, так и значением ‘расслабиться, перестать что-то делать, намеренно забыть о каком-то деле’ (= не париться!) (часто в конструкции с предлогом на + В. п.), произошедшим в ходе усечения фразеологизма забить болт на до глагола с предлогом, а в некоторых случаях только до глагола, что подтверждается как контекстами ОРД и НКРЯ, так и данными электронного опроса, ср.:
 где-то с третьего с четвёртого курса там можно забить полностью на все лекции и // семинары там / ну / там / иногда появляться [ОРД];Не расстраивайся, забей на него, пешехода в любом случае надо пропускать! [НКРЯ];Тем более с чистой совестью забей на них. Ну просто есть же вопрос про раннего гоголя ― чтоб знать про что говорить. Вот. А ты конспектируешь? [НКРЯ];Забить – коси и забивай – это же студенческий девиз. Короче, это значит не париться и перестать что-то делать, забыть как бы [данные опроса]. На наш взгляд, не остается сомнений, что в Словаре русской повседневной разговорной речи, устроенном по дифференциальному принципу, должны быть представлены статьи, отражающие особенности употребления данных глаголов в естественной русской коммуникации.

Исследование выполнено при поддержке гранта РНФ № 14-18-02070 «Русский язык повседневного общения: особенности функционирования в разных социальных группах».

Предметом доклада является наблюдение за особенностями повседневного речевого поведения человека с домашними питомцами. На материале записей, сделанных информантами в течение дня, отмечаются характерные черты такого общения. В большей или меньшей степени на всех уровнях речи наблюдаются отличия в разговоре между людьми и в разговоре людей с животными.

Базой для настоящего исследования стал Звуковой корпус русского языка, создаваемый на филологическом факультете СПбГУ (блок «Один речевой день» — ОРД). В течение дня люди общаются с самыми разными собеседниками: родственниками и друзьями, с коллегами, начальниками и подчинёнными. Коммуниканты состоят между собой в разных отношениях и по социальному статусу, и по возрасту. Всё это накладывает определенный отпечаток на стиль их общения. В материале ОРД заметное место занимают разговоры с нестандартными собеседниками, т. е. не с людьми, а с предметами вещного мира, с животными, с растениями. Специфике такого рода общения и посвящено настоящее исследование. На первый взгляд общение с животными может показаться односторонним: здесь нет обмена репликами, что характерно для диалога в первоначальном значении этого слова. Назвать такое общение монологом также было бы не совсем точным. Вероятно, правильнее будет, вслед за М. В. Китайгородской и Н. Н. Розановой, определить разговоры с животными и окружающими предметами как квазидиалоги. Особенности разговора с животными проявляются на разных уровнях речи. Так, на уровне лексики встречается гораздо больше ласковых эпитетов (ты мой сладкий-то, ты моя ж ласточка!), диминутивов (котик, животик, игрушечка), чем в традиционно более сдержанном общении между людьми. С другой стороны, в речи, обращённой к животному, в тот момент, когда его ругают, используются стилистически сниженные слова, которые говорящий обычно не употребляет (пожрать, жрёт, поклянчить; паразит, засранец). Общение с животными часто является стимулом для словотворчества. Разнообразие вариантов имён, даваемых владельцами своим котам и собакам, очень велико. Например, в нашем материале наблюдается такое варьирование кошачьих имён: Дыма, Дымочка, Дымка, Дымуля, Дымулька, Дымулечка, Дымуленька (И35); Пушок, Пушковский, Пуся, Пушин, Пуся, Пушков (И22). Прозвища, которыми награждают животных, эмоционально передают отношение хозяев к ним: упрямсик (И28); ой ты мой бедокур / зайчик мой / какой мохнатка-то / ой бодайчик / вот ты мордаха такая (И35); Пуся дорогуша (И22). Чувства, которые испытывают люди к своим питомцам, иногда побуждают их к поэтическому творчеству: Пуся белая лапуся; Пуся / ты Пушок / белый снежный лапушок. Обычно животные в семье наделяются определёнными ролями. Например, хозяева обращаются к своим питомцам, как к детям, отводя себе роль родителей и называя друг друга папа и мама: папа скоро придёт, с тобой выйдет, а мне уже прямо некогда, честное слово (И24); ах ты / какой мохнатка-то / папу встречает! (И35). Разговор с домашними питомцами отличается от разговора с «равноправными» собеседниками не только отсутствием ответов, но и своеобразным синтаксисом. Например, часто употребляются риторические вопросы: Дымочка / кто все цветы покусал? кто все цветы разрыл? (И35); Кто у нас лю... любимая кошка? (И04). На уровне морфологии наблюдается игнорирование категории рода (ты моя сладкая / любимая / солнышко / ну пусть играет / он искал свою игрушечку), активное употребление императивов (не ругайся, сиди, живи тут, не толкай меня), замена третьеличных форм глаголов и местоимений на перволичные (мы вот / вот как можем; о / как мы умеем!). К фонетическим особенностям относится мена звуков и изменение их качества: хо[l]оший, хо[l]ошенький; [t’]ы, с[l’]адкий, му[ž’]ики. В разговорах с животными люди раскрепощаются, освобождаются от многих социальных стереотипов. Обращение к животным более эмоционально, а способы выражения эмоциональности чрезвычайно разнообразны.

Директив на шкалах «вежливости/грубости» и «категоричности/некатегоричности»: состав директивных реплик

В докладе на материале корпуса «Один речевой день» рассматриваются директивные реплики, содержащие формы императива 2-го лица, формы и конструкции гортатива и юссива. Анализируется состав реплик, выделяются элементы, способные сдвигать директив на шкалах «вежливости/грубости» и «категоричности/некатегоричности», в том числе: неопущенное подлежащее, формы обращений, диминутивы, повторы (форм императива, императивных частиц), указание говорящего на совершающийся/совершившийся речевой акт, формулы вежливости, эксплицитные показатели просьбы.

В докладе на материале корпуса «Один речевой день» рассматриваются реплики, воплощающие иллокутивный акт, называемый директивом. Исследование выполнено в рамках проекта РНФ № 14-18-02070 «Русский язык повседневного общения: особенности функционирования в разных социальных группах».
Директивы обозначают попытку каузатора (говорящего) побудить каузируемого (обычно являющегося адресатом) совершить/не совершать какое-либо действие. К классу директивов относят приказы, просьбы, требования, запреты, советы и другие побудительные речевые акты. Центральным средством оформления директивов являются формы повелительного наклонения (императива).
В рамках доклада с использованием противопоставления по «вежливости/грубости» и «категоричности/некатегоричности» и в соответствии с классификацией семантических подтипов императива рассматриваются директивы, содержащие собственно императивные глагольные формы (формы императива 2-го лица), формы и конструкции гортатива и юссива. Используется перечень семантических подтипов императива, предложенный В.Ю. Гусевым (прохибитив, превентив, инструктив, пропозитивный императив и др.).
В рассмотрение вводятся значимые элементы, способные сдвигать директив на шкалах «вежливости/грубости» и «категоричности/некатегоричности», в том числе:
1. неопущенное подлежащее (его наличие и позиция относительно императива),
2. формы обращений,
3. указание говорящего на совершающийся/совершившийся речевой акт (‘я сказал’, ‘говорю’ и пр.),
4. диминутивы (употребляемые в составе обращений, в качестве глагольных модификаторов и др.),
5. повторы (форм императива, императивных частиц; в том числе рассматривается употребление «двойного императива»),
6. формулы вежливости, эксплицитные показатели просьбы.
Приводятся наблюдения над употребительностью определенных семантических подтипов императива в корпусе «Один речевой день», наблюдения над составом директивных реплик (учитываются элементы, способные делать директив «более/менее вежливым», «более/менее категоричным»).

Организация данных в звуковом корпусе, предназначенном для многоуровневого социолингвистического анализа речи

В докладе описаны принципы организации данных в звуковом корпусе русского языка повседневного общения, разработанные для проведения многомерного социолингвистического анализа современной русской речи. Представлены основные модули корпуса, структура и состав информационной базы данных, используемые средства экспорта-импорта между разными модулями системы.

1. Необходимость проведения социолингвистического анализа данных диктует свои требования к организации материала речевого корпуса, на базе которого происходит исследование. Прежде всего, обязательным становится введение дополнительных параметров описания аудиоматериала: подробных социолингвистических характеристик говорящих (возраст, пол, место рождения, уровень образования и др.), а также информации, отражающей социальную роль говорящего в каждой конкретной речевой ситуации и социальный статус коммуникантов (например, общение друзей, коммуникация внутри семьи, профессиональные разговоры на работе и др.). 
2. Особенностью проекта, разрабатываемого в настоящее время на филологическом факультете СПбГУ, является попытка анализа речевого материала разных социальных групп на нескольких лингвистических уровнях: фонетическом, лексическом, морфологическом, синтаксическом. Тем самым выдвигается задача не только аннотирования данных на соответствующих уровнях, но и организации полученной в результате такого аннотирования лингвистической информации в единую информационную систему. 
3. В докладе описаны принципы организации данных в звуковом корпусе русского языка повседневного общения, разработанные для проведения многоуровневого социолингвистического анализа современной русской речи. Речевой материал формируется на базе звукозаписей корпуса, известного под названием «Один речевой день», который для проведения социолингвистического анализа речи был существенно расширен. В докладе представлены основные модули корпуса, структура и состав информационной базы данных, используемые средства экспорта-импорта между разными модулями системы. 
Работа выполнена при поддержке гранта РНФ № 14-18-02070 «Русский язык повседневного общения: особенности функционирования в разных социальных группах».

Влияние коммуникативного сценария на появление аллегровых форм русской речи

Аллегровые (редуцированные) формы (АФ) — весьма распространенное явление нашей повседневной речи (ср.:

Повседневной речевой коммуникации свойственно наличие большого числа аллегровых (редуцированных, компрессированных) форм (АФ). По результатам анализа частотных словарей и материалов Звукового корпуса русского языка было выявлено около 100 сверхчастотных единиц, устойчиво подвергающихся редукции в спонтанной повседневной речи. Спектр возможных аллегровых реализаций для некоторых единиц довольно широк: /pan'ima´š/, /pan'a´iš/, /pan'a´š/, /pn'a´š/, /peš/ или /paža´lusta/, /paža´lsta/, /paža´lst/, /paža´sta/, /pša´lsta/, /paža´ls/, /paža´l/, /paža´s/, /pšast/. 
Наряду с такими основными условиями появления аллегровых форм, как частотность единицы в языке/речи, ее морфемно-фонетическая структура, фразовая позиция в синтагме, а также темп речи, существуют и экстралингвистические факторы, которые, как представляется, могут усиливать или, наоборот, препятствовать осуществлению редукции. Одним из таких факторов является коммуникативная ситуация (речевой сценарий), которая определяется местом коммуникации, ее условиями и участниками (например, «завтрак в кругу семьи», «рабочее совещание», «встреча в кафе», «телефонные переговоры с партнерами» и др.). Возможность проследить зависимость появления АФ от коммуникативного сценария предоставляет Звуковой корпус русского языка (блок «Один речевой день»), материал которого разбит на аннотированные коммуникативные макро- и микро-эпизоды. Каждый из 110-ти записанных к настоящему времени информантов в течение своего речевого дня принимает участие в среднем в 20‑50 коммуникативных эпизодах, которые дифференцируются по типу коммуникации («бытовой разговор», «профессиональная беседа»), условиям коммуникации («кухонные» разговоры, застолья, телефонные разговоры), социальной роли говорящих («коллега», «начальник», «мать», «друг»), а также месту коммуникации (дом, офис, магазин, кафе). 
Для проверки гипотезы о влиянии коммуникативного сценария на появление аллегровых форм в рамках настоящего исследования был проведен анализ одного речевого дня информанта И 45 (мужчина 65-ти лет, с высшим образованием, высоким уровнем речевой компетенции, по профессии — режиссер, преподаватель театрального института). И 45 принимает участие в разнообразных коммуникативных эпизодах, различающихся по типу речевого сценария (профессиональный разговор, бытовая беседа, практическое занятие/обучение), по месту коммуникации (дом, школа, «в гостях», театр), а также по социальной роли информанта (преподаватель, муж, коллега, друг). Для анализа были выбраны 5 эпизодов: 
занятие театрального кружка — школа — преподаватель;бытовая беседа за ужином — дом — муж;бытовой разговор — в гостях — коллега (друг);профессиональный разговор — в гостях — коллега;деловой разговор — театр — коллега. Для каждого отдельного эпизода была выявлена частота употребления информантом аллегровых форм, а также выделены особенности функционирования АФ с учетом вышеперечисленных условий коммуникации. 

В докладе обосновывается необходимость разработки нового терминологического аппарата для нужд теории разговорной речи (коллоквиалистики), а также для всех возможных аспектов практического применения результатов многоуровневого анализа устной повседневной речи. Определение новых, вводимых в лингвистический оборот, терминов, а также уточнение значения старых поможет исследователям пользоваться данными друг друга. Наиболее удобной формой представления новых понятий мог бы стать Словарь прагматем русской устной речи.

Несмотря на значительные успехи в различных областях лингвистики, связанных с функционированием языка в процессе коммуникации, коллоквиалистика по сей день не может похвастаться разработанным терминологическим аппаратом, отвечающим всему разнообразию исследовательских задач. Чем больше массивы того речевого материала, который вводится в лингвистический оборот, чем более естественная речь носителей языка попадает в поле зрения наблюдателей, тем больше ощущается нехватка терминов, пригодных для полноценного описания этого материала. Традиционная лингвистическая терминология складывалась в основном для того, чтобы описывать «идеальные» или (в лучшем случае) зафиксированные в письменной речи явления. Одной из задач современной коллоквиалистики является разработка понятийной и терминологической базы, предназначенной для того, чтобы осуществить категоризацию «событий», случающихся не в сознании лингвиста или наблюдаемых в письменной форме речи, а имеющих место в реальном звуковом потоке, происходящих в голове говорящего или слушающего (воспринимающего) человека, являющихся составляющей естественной речевой коммуникации. По выражению А. Е. Кибрика, сегодня «нужна принципиально другая “дефинициология”, чем та, которая досталась нам от аристотелевой и математической логики». Так, анализ повседневной речи из Звукового корпуса русского языка (блок «Один речевой день») потребовал введения в оборот и, соответственно, определения целого ряда новых терминов или уточнения, а порой и нового толкования, старых. Центральной единицей этого терминологического поля следует признать дискурсивную единицу (ДЕ), которая, с одной стороны, близка к дискурсивным словам, поскольку повторяется в речи разных говорящих и помогает структурировать дискурс, а с другой, формально зачастую больше чем слово, и не имеет полного набора системных признаков слова, почему и должна быть названа более осторожно — единицей. ДЕ относятся к числу условно-речевых функциональных единиц и занимают промежуточное положение между неречевыми (хезитативы э-э, м-м и проч. элементы речевой цепи, заполняющие паузы хезитации) и речевыми (полноценные лексемы). Дискурсивные единицы разнообразны по своему составу и тем функциям, которые они выполняют в дискурсе. В соответствии с этими функциями можно говорить о нескольких классах ДЕ:
дискурсивы (маркеры начала или конца текста/реплики, а также навигаторы по тексту);метакоммуникативы («текст о тексте», или «коммуникация по поводу коммуникации»);вербальные хезитативы (вербально заполненные паузы хезитации).

Доклад посвящен дешифровке тайнописи в рукописи Шестоднева Волоколамского собрания РГБ.

Шестодневы — произведения, комментирующие библейский рассказ о сотворении мира за шесть дней. Первый из Шестодневов создан епископом Кессарии Каппадокойской Василием Великим (329—379 гг.), все остальные так или иначе от него зависят. Самым распространенным в южнославянских странах и на Руси был Шестоднев Иоанна экзарха Болгарского, к этому типу и относится рассматриваемая рукопись № 443 из Волоколамского собрания РГБ.
Исследование особенностей рукописи позволило расшифровать находящуюся в ее конце криптограмму.

Обращения в английском и русском языках. Опыт контрастивного анализа

Обращения, к которым прибегают носители разных языков при разговоре с близкими или любимыми людьми, способны отражать превалирующие в данной языковой культуре тенденции. Контрастивный анализ обширного корпуса примеров из литературных и кинематографических источников на английском и русском языках выявляет различия и сходства между двумя языками, как в морфологическом, так и в семантическом отношении. Определенные социальные роли говорящих, их иерархия в социуме также отражаются в используемых ими обращениях, что, в свою очередь, позволяет говорить и о гендерной окрашенности этих единиц.

Способы «именования» собеседника, которые используются в диалогической речи на русском и английском языках, способны специфично отражать национально-культурные особенности языков, они неоднородны по своему составу и имеют сложное содержательное строение. Целью настоящего сообщения является сопоставительный анализ обращений в английском и русском языках с тем, чтобы выявить возможные отражающие национальную специфику различия. Практическим материалом послужили диалоги между любящими друг друга персонажами, почерпнутые из художественной литературы и художественных фильмов различных жанров на этих языках. В основном анализу подвергались диалоги между героями со сходными чертами характера, реализующиеся в более или менее одинаковых ситуациях и отражающие сопоставимые модели поведения персонажей. В целом было рассмотрено 449 реплик на русском языке (из 40 источников) и 492 - на английском языке (из 35 источников), что представляется как количественно сопоставимым по рассматриваемым языкам, так и вполне достаточным для получения достоверных выводов корпусом примеров. Как показал проведенный анализ, в обоих языках самыми активно употребляемыми обращениями в диалогах любящих людей являются обращения по личному имени в разных его формах. Полные имена в русском языке используются значительно реже, чем в английском, и нередко полное имя – обращение - оказывается в некотором смысле отрицательно коннотированным, в то время как в английском же языке они стали одной из самых частотных форм, не привносящей специфических коннотаций в высказывание. Напротив, сокращенные (неполные) формы имен собственных в русском языке используются значительно чаще, тогда как для английского языка они являются скорее редкой формой обращения. Самая распространенная форма имени в русском языке - уменьшительно-ласкательная, в то время как в английском языке это наименее распространенный вариант. Принципиальное количественное расхождение между двумя рассматриваемыми языками наблюдается в отношении обращений, в которых использованы субстантивированные прилагательные. Если говорящие на русском языке прибегают к такой форме в каждом пятом случае, то в английском языковом сообществе подобное обращение к любимому человеку оказывается самым распространенным и используется в каждом 2-3 случае. Однако в их употреблении есть и явное сходство. В обоих языках список таких прилагательных узок (три-четыре единицы) и в обоих языках персонажи обоих полов в равной степени использовали эту форму номинации. В том, что касается использования прозвищ и имен нарицательных при обращении к любимому, то в количественном отношении языки очень близки. Однако многообразие вариантов обращения в английском языке значительно превосходит русский. Можно также отметить, что в английском языке такие обращения больше ассоциативно связаны с вкусовыми ощущениями (сладостью), тогда как в русском языке обращения в форме имен нарицательных имеют более общий характер, соотносясь, скорее, с характером или внешностью адресата . В отношении гендерных преференций оба языка проявляют больше сходств, чем различий. Мужчины отдают предпочтение более эмоционально насыщенным вариантам обращения – уменьшительно-ласкательным формам имен собственных, именам нарицательным, а также конструкции с притяжательным местоимением (прилагательным – в английской терминологии). Эта тенденция, по-видимому, отражает закрепившиеся в обеих культурах социальные роли мужчин и женщин (доминирующую в случае первых и подчиненную в случае вторых). Иерархичность социальных ролей проявляется и в том, что большинство персонажей-женщин называет своего любимого полным или наиболее нейтральным именем, что, видимо, отражает уважительное отношение к собеседнику. Наконец, обращения-прозвища, хотя и одинаково мало используются в обоих языках, продемонстрировали для каждого из них свою гендерную специфику – в наших примерах в русском языке прозвищами пользуются только персонажи-мужчины, в английском, напротив, только персонажи-женщины.

Моделирование этикетных ситуаций на основе Учебного мультимодального корпуса текстов (УМКО)

Перспективным направлением корпусной лингвистики является разработка мультимодальных лингвистических корпусов, позволяющих проводить анализ как языкового материала, так и экстралингвистической информации. Помимо текста, такие корпусы содержат аудио-, видеозаписи актов коммуникации, а также метаданные. Учебный мультимодальный корпус текстов (УМКО) пополнился фрагментами молодежных сериалов на китайском языке, в которых представлены типичные этикетные ситуации. С помощью корпус-менеджера ELAN фрагменты размечены с точки зрения вербальных и невербальных коммуникативных средств.

Современные информационно-коммуникационные технологии позволяют расширить исследовательский инструментарий за счет включения в него новых, недоступных ранее методов сбора информации, проведения расчетов, анализа данных и представления результатов. Возможность автоматизации обработки больших объемов данных позволяет высвободить значительную часть временных ресурсов исследователя. Кроме того, за счет компьютерного моделирования тех или иных явлений становится возможным наблюдение поведения такой модели в разных условиях и при разных переменных. Ярким примером применения компьютерных технологий в лингвистических исследованиях является корпусная лингвистика, перспективным направлением в которой является разработка мультимодальных лингвистических корпусов, позволяющих проводить анализ не только языкового материала, но и экстралингвистической информации. Помимо текста такие корпусы содержат аудио, видеозаписи актов коммуникации, а также метаданные о ситуации и участниках коммуникации. Информацию, содержащуюся в мультимодальном корпусе, можно разделить на три аспекта, в зависимости от модальности: 1) лингвистическая информация, включающая лексический состав, грамматические конструкции, сочетаемость слов, используемые в диалогической речи; 2) фонетическая информация, включающая варианты произнесения одних и тех же единиц, наличие пауз, просодические характеристики, а также фонетические ошибки; 3) визуальная информация, включающая информацию о невербальных средствах коммуникации: мимике, жестикуляции, позе, визуальном контакте во время коммуникации. Разметка таких корпусов позволяет производить поиск и подсчет данных, в частности, о невербальных средствах коммуникации. Анализ невербальных единиц предполагает изучение всего арсенала знаковых средств, используемых в человеческом общении, описание разнообразных соотношений между невербальными и вербальными знаковыми единицами и их совместного функционирования в коммуникативном акте. При этом встает проблема отбора материала для анализа. Если вербальные средства проще всего зафиксировать в письменном виде на бумажном носителе, то невербальные средства фиксируются на аудиозаписи (если речь идет о просодических характеристиках, интонации) или на видеозаписи (если речь идет обо всём спектре средств невербальной коммуникации). Разработка в Евразийском лингвистическом институте МГЛУ (г. Иркутск) Учебного мультимодального корпуса текстов УМКО продолжается с 2011 года, недавно он пополнился 20 фрагментами молодежных сериалов на китайском языке, в которых представлены типичные этикетные ситуации (приветствие, прощание, извинение, благодарность и др.). С помощью корпус-менеджера ELAN фрагменты были размечены с точки зрения вербальных и невербальных коммуникативных средств. Данные, полученные на материале китайских сериалов, совпадают с данными, полученными на материале постановочной коммуникации китайских студентов. Наличие в корпусе информации о невербальных средствах коммуникации, а также возможность ее параллельного просмотра за счет выравнивания записей относительно ситуаций общения позволяют применять мультимодальные корпусы и, в частности, УМКО, для выявления культурных различий между носителями разных языков и их учета при обучении иностранным языкам. Когда «словарь» этикетных жестов, характерных для данного языка, выучен, он становится важным средством общения, дополняя фразы на всех известных данному человеку языках, вне зависимости от присущей ему «родной» системы жестикуляции.

Теоретические аспекты сравнительного анализа поэтических форм ямба и хорея в русском стихе

Проблема выбора поэтом формы стиха рассматривается нами в кругу вопросов гармонической по своей природе поэтической формы — строфы. Введенное автором в стиховедческую науку новое понятие «гармонический потенциал строфы» включает ряд параметров, таких как индекс гармонии строфического ритма, индекс грации и плавность гармонического ритма. В рамках общей проблемы оценки качества той или иной строфической формы в докладе обсуждаются особенности динамики изменения индекса грации для разных моделей ямбических и хореических строф русского стиха.

Введенное автором в стиховедческую науку новое понятие «гармонический потенциал строфы» включает ряд параметров, таких как индекс гармонии строфического ритма, индекс грации и плавность гармонического ритма. Эти параметры указывают на максимально достижимый уровень гармонии не только для финальной позиции строфы (холистический потенциал строфы или индекс гармонии), но и учитывают построчную динамику перехода от одного уровня гармонии к другому (индекс грации). Гармонический потенциал строфы характеризуется всей взаимосвязанной совокупностью введенных нами гармонических параметров, каждый из которых отражает эстетически важное, но не единственное свойство поэтической формы. В рамках общей проблемы оценки качества той или иной строфической формы в докладе обсуждаются особенности динамики изменения индекса грации для разных моделей ямбических и хореических строф русского стиха. Выбор поэтом той или иной формы стиха для реализации своего конкретного поэтического замысла основывается на целом ряде факторов и авторских предпочтений (включая историко-литературную традицию и индивидуальный поэтический опыт). Тем не менее, проблема выбора поэтом формы стиха может рассматриваться исследователями и в ином аспекте — в кругу вопросов гармонической по своей природе стиховой формы — строфы. И если Пушкин, как писал Б.В. Томашевский, «угадал в русском стихе его естественные нормы», то наша задача — попытаться приоткрыть завесу над тайной того, в чем заключаются эти «естественные нормы» стиха и можно ли их представить на языке математики.

В докладе обсуждается филологическая интерпретация категорий симметрии и асимметрии как универсальной антиномии на разных уровнях языка в парадигматике и синтагматике. В качестве маркированного члена оппозиции выступает асимметрия. Вводится также противопоставление качественной и количественной симметрии. Приводятся филологические примеры реализации симметрийных отношений.

1. Триада понятий симметрия, гармония и ритм в эстетике образуют ее теоретическое основание. Гармония — более общее понятие, чем понятия ритма и симметрии. Последние в отличие от гармонии более формальны, математичны, эксплицитны. Более того, ритм может рассматриваться как разновидность симметрии. 
2. Понятие симметрии активно используется в скульптуре, архитектуре и живописи и других пространственных искусствах, но за ним буквально нужно охотиться в искусствах мусических. То же самое можно сказать и о ритме, который является активным структурным и стилистическим приемом в поэзии и музыке, но в пространственных искусствах используется реже — как чередование в пространстве определенных формообразующих элементов. Наиболее откровенно это проявляется в орнаменте.
3. В лингвистике противопоставление понятие симметрия рассматривается в паре с антонимичным понятием асимметрия как универсальная антиномия, которая проявляется на разных уровнях языка в парадигматике и синтагматике. При этом, асимметрия выступает как маркированный член оппозиции. Важнейшими среди асимметричных отношений считаются противоречия между означаемым и означающим (например, между полисемией и синонимией), ядром и периферией в грамматико- семантических полях различного типа. Такое понимание симметрии свойственно теоретической лингвистике. Оно существенно отличается от математического. Однако в стилистике, поэтике, риторике симметрия чаще толкуется квантитативно, особенно в стиховедении и стилеметрии, в теории гармонии текста, квантитативной типологии языков.
4. В докладе на нескольких примерах обсуждается динамическая симметрия, методологической основой которой является теория временных рядов, статистическое моделирование и теория математической гармонии текста, основанная на инструментарии гармонических пропорций и возвратных последовательностей.

Доклад посвящен автоматической обработке числительных русского языка. Для числовых конструкции характерна «асимметрия прямых и косвенных падежей»: в именительном или винительном падеже числительное управляет существительным, а в косвенных падежах — согласуется с ним в числе и падеже (а иногда и в роде). Разбираются различные конструкции с числительными и возможные пути их синтаксического анализа с использование подхода, основанного на данной «асимметрии».

Сложность разбора числовых конструкций связана, в первую очередь, с нехарактерным способом связи числительных с другими частями речи – «асимметрией прямых и косвенных падежей». Она проявляется в том, что в прямых падежах (именительном или винительном) определенно-количественное числительное формально управляет существительным, а в остальных согласуется с ним. Например, 
Он взял две (вин.п.) книги (род. п., ед.ч.). 
Он взял семь (вин.п.) книг (род.п., мн.ч.). 
В гостиной стоял стеллаж с девятью (тв.п.) книгами (тв.п., мн.ч.). 
 Часть лингвистов считает, что вершиной данной конструкции всегда является существительное [3], другие же вершиной определяют числительное [2;4]. Исключением является числительное один, которое всегда согласуется с существительным. Кроме того, числительные в прямом падеже иногда изменяют морфологические характеристики связанных с ними единиц таким образом, что нарушается связь этих единиц с другими. Например, в конструкции с числительными существительные могут сочетаться с несогласованными прилагательными: 
Они заказали три (вин.п.) круглых (род.п., мн.ч.) стола (род.п., ед.ч.). 
Еще одним пример – ситуация, когда числительное выступает в качестве подлежащего. В этом случае сказуемое может употребляться в единственном или множественном числе («вошло семь студентов», «вошли семь студентов»). Причем в подобных случаях подлежащим иногда выступает предложная группа. Это также характерно только для предложений с числительными: 
С 1898 года выполнено около 550 экспериментальных работ. 
С другой стороны, числительные могут быть записаны в виде цифры, что усложняет процесс их обработки, особенно, если с ними связано существительное в сокращенной форме: 
Работа оператора будет стоить 2-5 долл. 
Их морфологические характеристики и синтаксические связи могут быть установлены только по анализу контекста («не менее 75 млн.»). 
Анализ предложений с числовыми конструкциями проводился с помощью парсера SemSin, который построен на основе грамматики зависимостей [1]. При разработке правил обработки числительных нами было выбрано альтернативное решение, основанное на «асимметрии падежей»: в прямых падежах числительное управляет существительным, а в косвенных — зависит от него. Первая группа правил применяется в самом начале анализа предложения для анализа числительных в прямых падежах. В результате существительное связывается с числительным по родительному падежу. Вторая группа, обрабатывающая числительные в косвенных падежах, используется в середине разбора. Такой порядок обусловлен тем, что конструкции с числительным в прямом падеже необходимо находить в первую очередь. Иначе могут возникнуть определенные несоответствия форм. Например, при связывании прилагательного и существительного им может быть приписан неверный падеж: спелые груши (им./вин. п.), но две спелые груши (род. п., ед. ч.), две спелых груши (род. п., ед. ч.). 
Таким образом, в результате разбора отображаются два разных типа связи: 
1. «Род», для числительных в прямых падежах: ТРИ > (Род)> СТУЛА; 
2. «Сколько», для числительных в косвенных падежах: 
 СТУЛЬЯМИ>(Сколько)>ДВУМЯ. 

1. Боярский, К.К. Каневский Е.А. Семантико-синтаксический анализатор SemSin // Компьютерная лингвистика и интеллектуальные технологии: по материалам ежегодной Международной конференции «Диалог-2012». – М.: Изд-во РГГУ, 2012. [Электронный ресурс]. URL: http://www.dialog-21.ru/digests/dialog2012/materials/pdf/Kanevsky.pdf 
2. Исакадзе, Н. В. Отражение морфологии и референциальной семантики именной группы в формальном синтаксисе. М.: МГУ, 1998. 
3. Мельчук, И. А. Поверхностный синтаксис русских числовых выражений. Wien: Wiener Slawistisher Almanach, 1985. 
4. Corbett, G. G. The head of Russian numeral expressions / G.G. Corbett // Heads in Grammatical Theory.

В докладе рассматривается возможность описания глубинных падежей как модальных операторов, модифицирующих пропозицию. Анализируются проблемы, связанные с традиционными подходами: (1) глубинные падежи соответствующие нумерованным аргументам предикатов; (2) глубинные падежи как отношения между объектами и ситуациями; (3) чисто синтаксический подход к падежам. Вводится квазигеометрическая модальность «точки зрения», операторы которой соответствуют залоговым и конверсивным преобразованиям. Анализируется связь между этой и другими классическими модальностями.

Традиционно принято считать, что (глубинным) падежам (тета-ролям) в логическом представлении соответствует просто порядок аргументов предиката (первый аргумент — агенс/субъект, второй аргумент — пациенс/объект и т. п.).
Однако здесь есть возникает ряд проблем, наиболее очевидной из которых является существование факультативных валентностей, что плохо согласуется с жестким порядком аргументов. Но и описание основных валентностей также наталкивается на некоторые трудности, связанные с залоговыми преобразованиями и конверсивами. Рассмотрим два предложения: "Иван продал Петру книгу за 5 рублей" и "Петр купил у Ивана книгу за 5 рублей". Очевидно, что содержательно они описывают одну и ту же ситуацию. Обозначим ее через Sale(ivan, peter, book, five_rubles). 
Возникает вопрос, одинаковы при этом ли глубинные падежи именных групп в этих двух предложениях. В зависимости от того, что именно понимается под глубинными падежами (тета-ролями), на этот вопрос можно ответить как положительно, так и отрицательно, однако, на наш взгляд, оба ответа неудовлетворительны. В самом деле, допустим, что глубинные падежи одинаковы; в таком случае, логическая форма этих двух предложений одинакова и становится непонятным, как может быть описано их отличие. Если же глубинные падежи различны, то мы имеем дело с двумя логическими формами:
Sell(ivan, peter, book, five_rubles) и Buy(peter, ivan, book, five_rubles), связанных постулатом значения ∀x, y, z, t: Sell(x, y, z, t) ≡ Buy(y, x, z, t). Однако на уровне логической формы допустима любая перестановка аргументов, без ограничений, в то время как в языке залоговые и конверсивные преобразования подчиняются сложным ограничениям. 
Другой возможностью является описание глубинных падежей как отношений между участниками и ситуацией в целом, т. е. логической формой для "Иван продал Петру книгу за 5 рублей" будет ∃S: Agent(ivan, S) ∧ Benef(peter, S) ∧ Pat(book, S) ∧ Price(5, S).
Однако в этом случае мы должны сформулировать некоторую аксиоматику, которой подчиняются соответствующие предикаты, иными словами, должно быть формализовано, что значить "быть агенсом" и т. п. Но по всей видимости никаких имманентных свойств, характеризующих участников ситуации, задать невозможно, в самом деле, в предложении "Иван ударил Петра палкой", Иван -- это агенс, а палка -- инструмент, но в предложении "Палка ударила Петра" то, что было инструментом, становится агенсом.
Третья возможность состоит в том, чтобы отказаться от понятия глубинных падежей вообще и считать поверхностные падежи такой же чисто синтаксической категорией, как, допустим, согласовательный класс. Но во-первых, само понятие глубинных падежей было введено для того, чтобы описывать некоторые реально существующие явления языка, а во-вторых, существуют
независимые употребления (поверхностных) падежей, в которых они, как правило, имеют некоторую достаточно конкретную семантику (например, локативную).
Мы предлагаем рассматривать глубинные падежи как модальные операторы (так же, как через модальные операторы может быть описано глагольное время). Может быть введена квазигеометрическая модальность "точки зрения", в которой залоговым и конверсивным преобразованиям будут соответствовать те или иными преобразования "системы 
координат", при этом для каждого языка может быть задана аксиоматика, описывающая преобразования, допустимые в данном языке. При таком подходе глубинные падежи оказываются менее "глубинными": так, они не сохраняются при залоговых преобразованиях, однако они будут сохранятся при чисто синтаксических трансформациях, таких, как номинализация. 
Могут быть приведены дополнительные аргументы в пользу такого решения: 1) темпорально-локативные значения поверхностных падежей наиболее естественно описываются как соотв. модальности; 2) поверхностные падежи тесно связаны со средствами выражения информационной структуры предложения, а она также может быть легко представлена как модальность ("существенно, что P").

При автоматическом анализе текстов и построении деревьев подчинения достаточно часто связываются слова, удаленные друг от друга на значительное расстояние. Исследованы частоты появления таких нелокальных связей, показано, что их доля в зависимости от типа может составлять десятки процентов. Особенно это существенно для связей, исходящих из предикатных вершин (субъектные, обстоятельственные и т. д.), а также для анафорических. Поэтому анализ только ближнего контекста терминов недостаточен для адекватного выделения из текста информации, носящей онтологический или сценарный характер.

Среди задач анализа текстов важное место занимают вопросы автоматического выделения словосочетаний определенных типов, причем зачастую носящих семантический характер. Типичным способом решения часто является определение шаблонов поиска типа «согласованные прилагательное + существительное», «существительное + существительное в род. падеже» и более сложные [1]. Однако в большинстве случаев анализируются контактно стоящие в строке n-граммы. В то же время даже устойчивый термин может быть разорван посторонними словами и, следовательно, не будет обнаружен. И тем более это справедливо при выявлении свойств концептов онтологий и построении сценариев, использующих предикатные элементы. 
Нами был предпринят эксперимент по оценке встречаемости нелокальных связей (в данной работе не менее пяти слов между связываемыми словами). Для этого с помощью парсера SemSin [2] строились деревья подчинения, после чего производился подсчет распределения по длинам связей разных типов. Анализ производился на двух наборах текстов общеполитического характера из интернета, объемом 34 и 12,5 тыс. слов, а также на текстах узкой предметной области: главы объемом 2,5 и 6 тыс. слов, посвященные устройству парусного вооружения судов из книг [3,4].
Анализ показал, что для нелокальные связи, особенно характерны для предикатов. А именно такие связи важны для построения сценариев. Это прежде всего нелокальные связи с субъектом, в зависимости от типа текста их от 10 до 20%. Например:
Нижняя сторона, обычно несколько изогнутая кверху, с помощью шкотов и галсов прикрепляется к нижележащему рею.
Нелокальное расположение различных типов обстоятельств и дополнений встречается с частотой 10–20%:
Если в России говорят о том, что нас объединяет (культура, отношение к личности, к Богу), то в Евросоюзе – совсем о другом.
В общественно-политических текстах с частотой около 20% встречается удаленное расположение фамилии человека и его должности или специальности, а такие связи чрезвычайно важны для установления кореферентных отношений:
старший следователь по особо важным делам Следственного комитета при прокуратуре РФ Владимир Соловьев.
Особый интерес представляют анафорические связи между местоимениями и их антецедентами. Среди таких связей нелокальных оказывается 40–50%, причем их длина может быть очень большой:
Запад вынужден будет вступить в диалог, потому что его бьют на том поле, которое он всегда считал своим.
Каждый парус заимствует имя свое от мачты или рея, которым он принадлежит.
Парсер SemSin позволяет выявлять анафорические связи не только в пределах предложения, но и в пределах целого абзаца. Естественно, в этом случае возрастает степень нелокальности:
Тогда я понял: европейские ценности для Европы не абсолютны, а относительны и даже конъюнктурны. Парадокс, но мы не можем от них отказываться, именно потому, что сама Европа от них отказалась (28 слов между антецедентом и местоимением).
Таким образом, анализ ближнего контекста терминов недостаточен для адекватного выделения из текста информации, носящей онтологический или сценарный характер.

1. Большакова Е. И. и др. Лексико-синтаксические шаблоны в задачах автоматической обработки текста. // Труды международной конференции «Диалог 2007» – М.: Изд-во РГГУ, 2007. С. 70–75.
2. Каневский Е.А., Боярский К.К. Семантико-синтаксический анализатор SemSin // URL: http://www.dialog-21.ru/digest/2012/?type=doc. [Электронный ресурс].
3. Курти Орацио. Постройка моделей судов. Энциклопедия судомоделизма. Сокращенный пер. с итал. А.А. Чебана. Л.: Судостроение, 1977. 544 с.
4. Ромм Шарль. Морское искусство или Главные начала и правила, научающие искусству строения, вооружения, правления и вождения кораблей. Пер. с франц. А.А. Шишков. Типография Морского шляхетского кадетского корпуса. Часть 1, 1793. 542 с.

Проблема обработки текстов на естественном языке была и остается чрезвычайно актуальной. Одной из важных проблем при семантико-синтаксическом анализе является проблема установления правильных связей между существительными, в частности нахождения «хозяина» для существительных с предлогами [1].
Примером подобной связи является связь, образуемая словосочетаниями по вопросам и по вопросу [2] Для анализа этих связей было подобрано около 1800 отдельных предложений, которые распределились приблизительно таким образом:
с предложным оборотом по вопросам – 1050,
с предложным оборотом по вопросу – 320,
с предлогом по и существительным вопросам – 135,
с предлогом по и существительным вопросу – 290.
В качестве инструмента для анализа был использован парсер SemSin, осуществляющий глубинный синтаксический анализ русскоязычных текстов [3]. Анализ осуществляется под управлением продукционных правил. Результатом работы парсера является построение синтаксического дерева зависимостей с возможно полным снятием грамматической и частеречной омонимии.
Как показал анализ, около 45% предложений обладают локальной связью, например,
 …– прокомментировал РБК daily председатель подкомитета по вопросам обращения лекарственных средств.
Однако значительное количество связей осуществляется нелокально, иногда даже через несколько слов
:…– говорит заместитель мэра по вопросам социального развития Леонид Печатников. ● В свое время был референдум в Квебеке, в Канаде по вопросу о самостоятельности, независимости этой провинции. ● "Возможно, в своем будущем постановлении ВАС поставит точку в долгой борьбе бизнеса с налоговыми органами по вопросу дробления бизнеса", – надеется он. ● В задачи SMC входило консультирование крупных концернов и клиентов по вопросам о том, как наиболее эффективно экономить на налогах (в этом предложении имеется предлог по и существительное вопрос).
Для анализа были выделены несколько групп существительных:
1) «Руководители» (гендиректор, губернатор, мэр, президент)– к ним рассматриваемая нами связь не подключается.
2) «Помощники» (заместитель, заммэра, советник) – к ним такая связь часто подключается.
3) «Комитеты» (группа, департамент, комитет, совет (но не совет директоров)) – к ним такая связь часто подключается.
4) «Информационные действия» (доклад, обращение, переговоры) – возможно подключение такой связи.
5) Особую группу составляют слова министр и министерство, которые требуют дополнительной обработки, поскольку встречается как сочетания министр по вопросам, так и помощник министра по вопросам.
Основной алгоритм осуществляет поиск влево от предложного оборота, пропуская слова первой группы и запоминая слова четвертой группы. При встрече слов второй или третьей группы связь подключается (заммэра Москвы по вопросам градостроительной политики; член комитета Госдумы по вопросам семьи. Если встречается предикат, то производится проверка на наличие в памяти слов четвертой группы: если такое слово есть, то подключение осуществляется к нему (мы провели переговоры с коллегами из Великобритании, Германии и других стран по вопросам организации предварительной сортировки), в противном случае эта связь подключается к предикату (консультирует правительство Норвегии по вопросам стратегии инвестирования).
В приведенных выше примерах слова, к которым подключается предложный оборот выделены жирным шрифтом.

1. Кобзарева Т.Ю. Поиск хозяина предложной группы в русском предложении // Компьютерная лингвистика и интеллектуальные технологии: По материалам ежегодной Международной конференции «Диалог». Вып. 9 (16). – М.: Изд-во РГГУ, 2010. С. 186–191.
2. Рогожникова Р.П. Толковый словарь сочетаний, эквивалентных слову. М.: ООО «Издательство Астрель»: ООО «Издательство АСТ», 2003.
3. Каневский Е.А., Боярский К.К. Семантико-синтаксический анализатор
SemSin // URL: http://www.dialog-21.ru/digest/2012/?type=doc

Основной задачей данного исследования является попытка определить, какое количество информации о (синтаксической) структуре текста содержится в самом тексте, может ли эта информация быть автоматически извлечена и впоследствии использована для различных задач, использующих информацию о связях между словами. Наша гипотеза формулируется следующим образом: статистическое распределение сочетаний слов, между которыми возможна синтаксическая связь, отличается от статистического распределения тех сочетаний слов, между которыми синтаксическая связь невозможна.

В настоящее время в прикладной лингвистике всё активнее применяются различные подходы к решению прикладных задач, опирающиеся на связи между словами. Наиболее простой и эффективный с точки зрения трудозатрат подход к тексту, как к «мешку слов» (англ. bag of words), всё чаще дополняется различными методами структурированного представления текста в виде графа. Наиболее устоявшийся способ представления текста в виде графа – это синтаксическое или семантическое дерево, в узлах которого расположены слова, а дуги помечены специальными отношениями. Такое дерево обычно получается в ходе синтаксического анализа.
На данный момент существуют два вполне устоявшихся способа получить синтаксическое дерево предложения – при помощи анализатора, работающего на правилах или на вероятностной модели. Как показывает практика, разработка грамматики для анализатора на правилах или синтаксически размеченного корпуса для статистического анализатора – очень трудоёмкий процесс. В связи с этим, в последнее время, получило развитие такое направление, как "индукция грамматик" без учителя. В рамках такого подхода правила, использующиеся для синтаксического анализа, извлекаются из тренировочного корпуса морфологически размеченных текстов. Однако качество получаемых таким способом грамматик на данный момент не позволяет производить синтаксический анализ, с точностью, сопоставимой см точностью современных статистических анализаторов.
Нами была сформулирована следующая гипотеза: статистическое распределение сочетаний слов, между которыми возможна синтаксическая связь отличается от статистического распределения тех сочетаний слов, между которыми синтаксическая связь невозможна. Таким образом, главной задачей данного исследования является экспериментальное подтверждение этой гипотезы и, в случае её подтверждения, определения критерия разделения двух видов сочетаний слов – в которых синтаксическая связь возможна (назовём их продуктивными) и не возможна (назовём их непродуктивными). Данный критерий получил условное название критерий структурной близости.
В качестве материала для статистического исследования был использован синтаксически размеченный корпус русского языка СинТагРус, объёмом более полумиллиона словоформ, входящий в состав Национального корпуса русского языка. Было построено распределение продуктивных и непродуктивных сочетаний морфологических тегов, которое подтверждает нашу гипотезу. Продуктивные сочетания отклоняются от нормали в сторону более высокой частотности в смежной позиции, в то время как непродуктивные сочетания, наоборот, в смежной позиции показывают снижение частотности. Исходя из полученных данных был сформулирован критерий структурной близости. Для проверки практической применимости критерия для разделения сочетаний на продуктивные и непродуктивные были построены графики зависимости качества (полнота и точность) от порогового значения коэффициента. Среднее качество определения продуктивных связей составило около 70%.
В рамках исследования удалось подтвердить гипотезу о корреляции распределения продуктивных и непродуктивных сочетаний в зависимости от расстояния между словами. Предложенный критерий структурной близости слов позволяет на специально не подготовленном для этой задачи корпусе получить поверхностную оценку эффективности критерия в 70%. Предполагается, что будет наблюдаться положительная корреляция эффективности критерия от объёма тренировочного корпуса. Это позволит увеличить точность разграничения продуктивных и непродуктивных сочетаний до уровня, достаточного для прикладного применения в задачах синтаксического анализа.

Использование нейронной сети для автоматического определения тональности отзывов

В докладе описывается процедура обучения нейронной сети для автоматического определения тональности отзывов о ресторанах. Рассматривается параметризация пространства ресторанных оценок. Описываются выявленные в текстах лексические тональные маркеры и обсуждается амбивалентный характер некоторых из них. Приведены результаты точности оценки тональности при сравнении с «золотым стандартом» и на материале выборочной совокупности отзывов.

Процедуры автоматического определения тональности (sentiment mining) стали довольно распространенными в последнее время. Появились серьезные исследования, в которых описаны основные проблемы выявления тональности в текстах [Bing Liu, 2010; Pang, Lee 2008]. В частности, говорится о том, что для решения проблемы необходимо ее сформулировать и формализовать. Очевидно, что тональные элементы неоднородны, они включают выражение мнений, чувств и эмоций, при этом тональность неразрывно связана с субъективностью, что в то же время не исключает определенного анализа объективных качеств, свойств и проч. Анализ тональности может производится на уровне отдельных предложений и текстов, в последнем случае тексты подвергаются тональной классификации: делятся на две противопоставленные группы отрицательных и положительных. Довольно часто к двум группам добавляют еще третью — нейтральные. Однако фактически в текстах (в нашем случае, отзывов) выражаются и положительные, и отрицательные оценки (мнения, эмоции), при этом тот или другой компонент может превалировать, но иногда они представлены в равновесном виде как амбивалентная оценка. Назвать их нейтральными нельзя, поскольку они имеют смешанную (или непроясненную) тональность. В данной статье мы рассмотрим проблему тональной классификации отзывов о ресторанах, поскольку они представлены многообразно в Интернете, что позволяет создать корпус таких текстов. Достаточно часто отзывы сопровождаются оценками по пятибалльной шкале, причем зачастую оценка градуируется по ряду параметров, которые могут получать собственную оценку. Опираясь на имеющиеся отзывы и оценки, мы сформулировали собственные принципы оценивания, которые положили в основу так называемого пространства тональности. Проанализировав лексический материал корпуса мы выделили лексические тональные маркеры как в [Wiebe 2000] и создали «золотой стандарт» размеченных и оцененных несколькими экспертами отзывов, которые были использованы для обучения нейронной сети аналогично [Wiebe, Bruce, O’Hara 1999]. 

Bing Liu, Sentiment Analysis and Subjectivity // Handbook of Natural Language Processing, 2nd Edition. Editors: Nitin Indurkhya, Fred J. Damerau. Chapman and Hall/CRC, 2010.
Pang B., Lee L. Opinion mining and sentiment analysis // Foundations and Trends in Information Retrieval 2(1-2), pp. 1–135, 2008.
Wiebe, J. Learning subjective adjectives from corpora // Proceedings of AAAI, 2000.
Wiebe J., Bruce R. F. , O’Hara T. P. Development and use of a gold standard data set for subjectivity classifications // Proceedings of the Association for Computational Linguistics (ACL), pp. 246–253, 1999.

Кластеризация рукописей на базе совпадения разночтений как основа публикации славянской традиции

В докладе рассматриваются методологические особенности исследования большой рукописной традиции.

Как только перед текстологами встал вопрос об анализе одновременно десятков и сотен рукописей, понадобился математический метод, позволяющий формализовать процедуру установления отношений между большим числом объектов. Было разработано несколько процедур, но все они в состоянии обработать не более 250 рукописей. 
Целям проекта исследования славянского Евангелия соответствовала задача более или менее исчерпывающего охвата источников до середины XVI в., когда книгопечатание положило предел естественному развитию текста. До начала проекта самый полный список источников славянского Евангелия включал около 500 единиц XI-XV вв., уже после окончания коллаций опубликован список из 2500 единиц. В ходе коллаций было замечено, что рукописи XV-XVI вв. в значительном большинстве входят в одну группу, на базе которой в XVI в. появились печатные издания. Это наблюдение позволило считать, что примерно 1150 рукописей, подвергшихся коллациям, обеспечивает достаточно полное представление материала, при том что в это число вошло подавляющее большинство рукописей XI-XIV вв. и значительное число рукописей XV в.
В связи с большим количеством источников для их первичной обработки мы использовали метод, впервые предложенный двумя американскими текстологами — Эрнестом Колвеллом и Эрнестом Тьюном в 1963 г. для греческой новозаветной традиции. До них при изучении рукописной традиции все рукописи поочередно сравнивались с неким эталоном и далее на основании общности отличий от эталона объединялись в группы. Колвелл и Тьюн предложили отказаться от эталона, сравнивать все рукописи попарно между собой и оценивать их близость по общему тексту, а не по различиям. Однако, в своей работе Колвелл и Тьюн столкнулись с трудностью определения порогового значения степени сходства, ниже которого рукописи бы к кластеру не присоединялись, А. А. Алексееву же удалось избежать этой проблемы, поскольку итог группировки рукописей представлен в виде таблицы, где близкие рукописи находятся рядом.
 На первом этапе обработки данных для каждой пары рукописей определяется процент сходства по формуле: число совпадающих чтений/число сравниваемых узлов разночтений. Здесь мы учитываем только те узлы разночтений, в которых обе сравниваемые рукописи имеют ненулевые варианты. В результате мы получаем квадратную матрицу (650х650 для Евангелия от Иоанна, 532х532 для Евангелия от Матфея), показывающую степень сходства каждой рукописи со всеми остальными. На втором этапе программа формирует кластеры рукописей, начиная с пары с самым высоким процентом сходства и двигаясь дальше строго в порядке убывания процента сходства. Процесс кластеризация заканчивается, когда все рукописи объединятся в один кластер. В результате мы получаем перестроенную матрицу, в которой рукописи идут в том порядке, в каком они объединялись в кластеры. Двигаясь вниз по главной диагонали матрицы, мы обнаруживаем границы элементарных кластеров: внутри кластера процент сходства вдоль главной диагонали убывает, увеличение процента сходства сигнализирует о начале нового кластера. Элементарные кластеры следуют в матрице в том порядке, в каком они объединялись в более крупные кластеры в процессе кластеризации.
Кластерный анализ для текста Евангелия от Иоанна позволил выделить 7 групп рукописей, для Евангелия от Матфея - 8.

Метод морфологического анализа незнакомых слов текста на основе словообразовательных моделей

В докладе представлены результаты исследования префиксальных словообразовательных моделей в качестве одного из подходов К морфологическому анализу несловарных слов. В ходе проекта словари приставок были расширены так называемыми префиксоидами. Была определена их морфемная продуктивность, а именно сколько разных регулярных слов встречается с тем или иным префиксоидом и как часто эти слова употребляются в корпусе текстов. Данные были получены на основе корпусов русского языка объемом 230 млн слов и 1,2 млрд слов.

Автоматический морфологический анализ в системах АОТ – комплекс процедур, состоящий в том, чтобы для каждого текстового элемента, выделенного в результате графематического анализа как словоформа языка, определить набор граммем и лемму. Основные методы морфологического анализа можно поделить на словарные (со словарем основ или со словарем словоформ) и бессловарные. В основе словарных методов лежит нахождение в словаре единицы, соответствующей анализируемой словоформе. Далее из данного словаря и из словаря флексий выбирается нужная грамматическая информация. Однако можно сказать, что и словарном методе всегда присутствует бессловарный. Он применяется для слов, «незнакомых» словарю. Это могут быть новые слова языка, редкие слова, окказионализмы, искаженные слова, аббревиатур и т.д.. Типичный прием морфоанализа неопознанных слов ‑ метод предсказания ‑ создание гипотетических догадок о морфологическом «поведении» данных словоформ по аналогии с известными. Этот метод дает больше "шума", т.е. вариантов анализа, и меньшую точность и требует усовершенствования. Однако существующие программы, как правило, не учитывают предсказание на основе словообразовательных моделей. Действительно, русский язык очень легко позволяет порождать слова, которых нет и не должно быть в словарях.
В данной работе мы исследуем префиксальные словообразовательные модели. Для их эффективной реализации необходимо расширить имеющиеся словари приставок так называемыми префиксоидами и компонентами сложных слов. Во-вторых, необходимо знать морфемную продуктивность, а именно сколько разных регулярных слов встречается с той или иной морфемой и как часто эти слова встречаются в языке, т.е. в корпусе текстов. Для русского языка такой информации не существует. На первом этапе был составлен список префиксоидов дополняющий список из 87 префиксов, учтенных в Русской грамматике и в грамматике И.Г. Милославского. Словарь этих новых квазиморфем насчитывает 126 единиц. Естественно, он не полон. Очевидно, что продуктивность и частотность той или иной квазиморфемы будет сильно колебаться в зависимости от предметной области. Например, в языке химии имеются такие префиксоиды, как гексо-, карбо-, сульфито- и др., которые очень продуктивны в химических текстах и совсем не используются в других. Поэтому в число вышеназванных 126 квазиморфем входят только те, которые встречаются в словах из орфографического словаря русского языка, напр.: авто-, теле-, фото-, кило-, меж-, пан-, мега-, нано-, вибро-, крио- и др. По двум корпусам русского языка (НКРЯ объемом 230 млн слов и Araneum Majus объемом 1,2 млрд. слов) была посчитана их относительная частота. При этом было необходимо отсечь те слова, где исследуемая квазиморфема таковой не является (например, авто- в слове «автор» или моно- в слове «монокль»). Для этого был составлен частотный словарь корпуса Araneum Majus и по нему выявлены наиболее частотные слова, где наш префиксоид является частью основы. Эти слова в запросе к корпусу включались со знаком операции отрицания. И наоборот те слова, где исследуемый элемент можно рассматривать как префикс, давали нам показатель продуктивности соответствующей морфемы. При этом интересно отметить, что ранги частотности обработанных префиксоидов в двух корпусах разнятся, например, техно- имеет ранг 7 в Araneus Majus и ранг 14 в НКРЯ, видео-, соответственно, 26 и 50, гео- 24 и 13. Эти цифры находят свое объяснение, если учесть, что НКРЯ - это сбалансированный корпус с большим подкорпусом художественной литературы, в то время как Araneum - это корпус, составленный на базе Интернета. В дальнейшем, по завершении исследования, полученные таким образом словари префиксоидов с их частотной характеристикой и характеристикой продуктивности (включая списки правых компонентов) будут подключены к системе автоматического морфоанализа.

Адаптация компьютерного инструмента GenSim для семантического анализа русскоязычных корпусов текстов

В докладе рассматривается решение задачи исследования тематики специальных текстов на русском языке с помощью открытого компьютерного инструмента GenSim (

Среди математических моделей, используемых для решения задач, связанных с извлечением информации из текстов и со смысловой ком­прес­сией, особое место занимают тематические модели, позволяющие произво­дить нечеткую кластеризацию лексики в корпусах текстов, автоматически выделять ключевые слова и словосочетания, классы слов с близкими дистрибутивными свойствами и т.п. Существу­ет два основных класса тематических моделей – алгебраические (стандартная векторная модель VSM, латентно-семанти­ческий анализ LSA) и вероятностные (вероятностный латентно-семантический анализ pLSA, латентное размещение Дирихле LDA). В докладе рассматривается решение задачи исследования тематики специальных текстов на русском языке с помощью открытого компьютерного инструмента GenSim (http://radimrehurek.com/gensim/, разработчик Р. Ржегуржек), который реализован на языке Питон и позволяет строить векторные и статистические модели текстовых корпусов. В составе GenSim есть модуль векторизации: внедрен алгоритм word2vec, производятся операции построения матриц совместной встречаемости, вычисления коэффициента tf-idf, меры близости контекстных векторов и т.п. GenSim оснащен статистическим модулем, позволяющим строить вероятностные тематические модели корпусов текстов, наиболее продуктивной из которых является модель LDA. Большим преимуществом GenSim является легкость его настройки для обработки русскоязычных текстов. Эти особенности рассматриваемого компьютерного инструмента делают его более привлекательным по сравнению с другими аналогичными ресурсами. В настоящее время проводятся эксперименты по моделированию тематики русскоязычных корпусов специальных текстов, разрабатываемых на кафедре математической лингвистики. Среди них корпуса текстов по гомеопатии, радиоэлектронике и другим предметным областям, корпус научно-популярных статей, публицистики, а также разнообразные художественные тексты. Особое внимание в исследовании уделяется лингвистической обработке текстов (лемматизация, разрешение морфологической неоднозначности, построение списка стоп-слов), выбору алгоритма анализа (LSA, LDA и некоторые другие), параметрам тематического моделирования и содержательной интерпретации результатов (характеристика состава тем, выявление парадигматических и синтагматических связей слов внутри тем, описание структуры тем с помощью ситуативных фреймов).

Оценка параметров статистических мер для выделения несвободных словосочетаний

В докладе дается сравнительная оценка статистических мер для выделения несвободных словосочетаний (коллокаций). Представлены результаты исследования по выделению терминологических словосочетаний на основе различных статистических мер: t-score, MI, MI3, min. sensitivity, log-likelihood, logDice, и MI.log_f.

Огромное место в лингвистике, в терминоведении, занимают специализированные подъязыки. Большая часть терминов — лексических единиц терминосистемы и тезауруса предметной области — представляет собой словосочетания. Поэтому встает задача выработки автоматических (полуавтоматических) методов выявления таких сочетаний по корпусам текстов. Наше исследование выполнено с помощью специализированной комплексной корпусной системы Sketch Engine (http://www.sketchengine.co.uk). В данном исследовании мы используем механизм вычисления и выдачи коллокаций – сочетаний заданного слова с другими с количественным указанием силы связи, которая рассчитывается на основе мер ассоциации. 
 В качестве статистического аппарата нами были протестированы следующие меры: t-score (t-test), MI, MI3, MI-log-prod (MI.log_f), minimum sensitivity, log-likelihood ratio, Dice (logDice), MI.log_f. MI3 и MI-log-prod являются модификациями популярной меры MI, придающие дополнительный вес частоте совместной встречаемости элементов коллокации. Мера minimum sensitivity (минимальная чувствительность) представляет собой минимум из двух отношений (отношение совместной частоты к частотам ключевого слова и коллоката). Все меры в своих формулах учитывают частоту составных элементов коллокации и частоту совместной встречаемости (по-разному). При этом меры minimum sensitivity, log-likelihood ratio, Dice не учитывают объем корпуса.
В ходе экспериментов нами было проанализировано более 500 сочетаний в интервалах [-2;0] и [0;+2] от заданного ключевого слова (в качестве ключевых слов были рассмотрены 20 наиболее частотных терминов) с использованием всех вышеуказанных мер ассоциации. Найденные словосочетания были сгруппированы по разным грамматическим моделям, была произведена оценка статистических мер.

Проблема исчисления лексико-грамматического контраста русской рифмы

В современном стиховедении сложилось устойчивое представление о том, что определяющую роль в формировании рифменной структуры текста играет языковой потенциал ( в первую очередь — фонетические, ритмические и синтаксические формы). Между тем динамика исторических "норм" рифмовки в русском стихе отчетливо демонстрирует, что выбор рифмопары в каждом отдельном случае диктуется требованиями жанра (но не литературного рода и стиля). В 1970-е гг. были предложены два способа исчисления грамматического и грамматико-синтаксического контраста русской рифмы, выработанные на материале пушкинского стиха— Д. Вортом и Т. Шоу. Первый предполагал формирование иерархии грамматических признаков (в зависимости от частеречной принадлежности слова, находящегося в позиции рифмы), второй был предельно формализован и учитывал в пределах однородных рифм лишь количество совпадений по грамматическим признакам (роду, виду, падежу, числу и т.д.). Иными словами, шкала оценки для исчисления контраста была выработана заранее и затем применена в процессе интерпретации данных. Характерно, что на в одном случае не учитывались: 1) леммы (в том числе совпадение разных частей речи по отдельным грамматическим формам, напр., рифмовка существительного и прилагательного или существительного и глагола одного рода); 2) грамматический потенциал разных частей речи, диктующий одновременно и "типовые" клаузулы рифмованного стиха. Анализ рифмы М. В. Ломоносова и сопоставление этих данных со словарями рифм А. С. Пушкина, К. Н. Батюшкова и Е. А. Баратынского позволяют сделать вывод о том, что устойчивое представление о процессе постепенного расширения рифменного состава и деграмматизации рифмы с XVIII к началу XIX века не находит своего подтверждения. Рифма Ломоносова гораздо более разнообразна, нежели рифма поэтов нач. XIX в. Так, для основных частей речи (чаще всего находящихся в позиции рифмы) — существительных, глаголов, прилагательных, причастий, деепричастий и даже наречий — доля однородных рифм у Ломоносова существенно ниже. Иными словами, один из реформаторов русского стиха, поэт, с именем которого связано становление классицизма, вопреки сложившимся в науке стереотипам оказывается гораздо более свободен в своей рифменной практике, нежели романтики, которые вырабатывают и в значительной степени закрепляют "рифменные стереотипы".

К проблеме эволюции жанрово-стиховых моделей в русской поэзии XVIII в.

Доклад посвящен исследованию механизмов обновления жанрово-стиховой системы русской поэзии в последней трети XVIII — начале XIX в. Основное внимание уделяется выявлению логики экспериментов поэтов-сентименталистов, которые последовательно нивелировали жанровые различия, установленные и закрепленные в поэтической практике Ломоносова, Тредиаковского, Сумарокова и поэтов его школы.

Необходимость разработки принципов комплексного анализа, в основу которого положено не поуровневое описание стихотворного текста, а исследование моделей, формируемых сочетанием разных параметров, характеризующих стихотворное целое (стихотворного размера, строфической формы, клаузулы, рифмы, литературного рода, жанра и т.д.), была продемонстрирована в целом ряде работ по истории русского стиха (см., напр., статьи К.Д. Вишневского, В.С. Баевского, авторов сборников "Русское стихосложение XIX века" (М., 1979), "Петербургская стихотворная культура" (СПб., 2008; 2013), и мн. др.). Использование такого комплексного подхода для исследования поэзии XVIII века дает возможность решить целый ряд спорных вопросов истории и типологии русского стиха. Среди них и вопрос о специфике развития стихотворной системы в последней трети XVIII — начале XIX века. Описание жанрово-стиховых структур в творчестве авторов этого периода позволяет сделать вывод о том, что во время кризиса классицизма логика поэтических экспериментов в значительной степени определялась установкой на смену жанровых приоритетов, а также последовательное размывание жанровых границ, установленных и закрепленных в поэтической практике Ломоносова, Тредиаковского, Сумарокова и поэтов его школы.

Идеологизация литературной классики в кругу Стефана Георге: «Лиловые мечты» Жан Поля и формирование «арийского мифа»

На примере рецепции творчества Жан Поля в кругу Стефана Георге рассматривается один из культурных механизмов сохранения литературной классики — ее идеологическая инструментализация.

На примере рецепции творчества Жан Поля в кругу Стефана Георге рассматривается один из культурных механизмов сохранения литературной классики ‒ ее идеологическая инструментализация. Жан Поль, воплощаюший в литературе рубежа 19-20 вв. «поэтическую силу немцев» (Георге), в эпоху формирования консервативной идеологии 1920-1930-х гг. становится символом специфически немецкого «духа», который формируется между «переживанием» и «художественным продуктом», а благодаря «юмористическому» ощущению самого себя (das humoristische Ichgefuehl), конструирует и структурирует «форму» немецкого национального «развоплощенного» сознания – Gestalt (Коммерель).

Доклад посвящен проблеме влияния творчества Джакомо Леопарди на поэзию трех австрийских авторов — Ст. Цвейга, Т. Дойблера и А. Лернета-Холениа. Рассматриваются три стихотворения указанных австрийских поэтов, в которых они вступают в своеобразный диалог с Леопарди. В центре доклада — проблема влияния, усвоения и переработки иноязычной литературной традиции.

К лирике Леопарди в ХХ веке обращаются многие поэты-модернисты, вступая с ним в своеобразный диалог. В России это символисты К.Бальмонт и А.Ахматова, в США — У.Стивенс и М.Стрэнд, в Австрии в разное время Ст.Цвейг, Р.М.Рильке, Т.Дойблер, А.Лернет-Холениа, Э. Шлаг. 
О влияниях в поэзии говорить сложно, поскольку не только творчество предшественников, но даже система родного языка (в том числе, разные системы стихосложения) оказывают влияние на поэта. Говорить о влиянии поэтов, пишущих на других языках, еще сложнее, потому что важную роль здесь зачастую играет перевод. 
 Джакомо Леопарди писал на итальянском языке, нередко используя белый стих, без рифмы, проводя эксперименты с установившимися жанрами поэзии. Кроме этого, его лирика насыщена глубоким философским смыслом и имеет смысловое сходство с мировидением немецких (Гёльдерлин) и английских романтиков (Шелли). 
В центре доклада три лирических стихотворения, написанных в разные годы первой половины ХХ века: “Oft bange ich, vom Tal der Heiterkeit» Ст.Цвейга (1906), «An Leopardi” Т.Дойблера (1924) и «An Giacomo Leopardi” А. Лернета-Холениа (1946). Все три автора прекрасно владели итальянским языком, так что можно говорить о прямом влиянии оригинальной поэзии Леопарди на них. 
Стихотворение Ст.Цвейга написано им в начале творческого пути и его часто называют эпигонским, созданным под влиянием Р.М.Рильке. О влиянии Леопарди на Цвейга, в свою очередь, можно судить и по тому, как австрийский автор именует Леопарди «чистым поэтом» (der reine Dichter) в своем самом позднем произведении “Вчерашний мир”. Стихотворение открывает эпиграф, взятый Цвейгом из стихотворения Леопарди “К Луне” (Alla Luna), в котором развивается романтическая тема связи между вечерним пейзажем и душевной болью поэта. 
Цвейг берет эпиграфом для своего стихотворения отрывок из итальянского оригинала “К Луне”, из середины, прямо указывая, в каком месте лирического текста Леопарди он хочет вступить с ним в диалог. Лирический герой стихотворения Цвейга оказывается в пессимистическом мире Леопарди, но при этом сохраняет дистанцию по отношению к этому миру, одновременно на метатекстовом уровне иронически рассуждая о своем стихотворении. 
Дойблер в своем цикле «Аттические сонеты» ряд сонетов посвящает иностранным поэтам. Один из них, «К Леопарди» не имеет эпиграфа, но само название свидельствует о диалоге с итальянским поэтом, и не с одним конкретным произведением, а со всем творчеством Леопарди, и не только лирическим. В своем сонете Дойблер представляет Леопарди как мифологического героя, сравнимого с богами античности. Во многом, австрийский поэт создает тот образ, который сложился в немецкоязычном пространстве по отношению к Леопарди. 
 Стихотворение А.Лернета-Холениа «К Джакомо Леопарди» открывает эпиграф — цитата на итальянском языке из стихотворения Леопарди «Воспоминания» (Le Ricordanze). Леопарди словно вводит вопрос, на который австрийский автор отвечает. Лернет-Холениа в наибольшей степени вступает в личную полемику с итальянским автором, он не соглашается с пессимистическими воззрениями Леопарди на место человека в мире. Лернет-Холениа в своем стиховорении парафрастически цитирует прозаические произведения Леопарди («Разговор Фредерика Рейша и его мумий» и др.), которые звучат дискуссионно в новом контексте. 
Рассматриваемые стихотворения в определенной степени демонстрируют степень влияния Леопарди на австрийскую и немецкую поэзию. Прочтение Леопарди в ней переходит на более глубокий ментальный уровень и соответственно наполняется новым содержанием. Так, вопрос о возможности счастья в жизни каждого человека связывается с умением слышать себя и в этом противостоять очевидному пессимизму конечности бытия человека на фоне бесконечности мира.

Небанальность зла. Субъект и объект насилия в идейно-эстетической системе Б. Брехта (на материале рассказа «Изверг»)

Проблема насилия, волновавшая Б. Брехта на протяжении всей его жизни, является одной из ключевых проблем модерна. Вопрос о насилии возникает в точке сопряжения трёх аспектов развития человека модерна — психологического, когнитивного и этического. Отвергая мифотворческую просвещенческую тенденцию оправдания самости субъекта, стремящейся к экспансии свободы, Брехт меняет диспозицию между субъектом насилия и его объектом, что позволяет ему вскрыть механизм работы зла, отказываясь от дарвинистской и бихевиористской установок, придать злу облик машины, рационально производящей ситуации насилия.

В творчестве Брехта часто затрагивались вопросы генезиса зла. И в ранних его пьесах «Трёхгорошовая опера», «Человек есть человек», и в период зрелого творчества писателя («Мамаша Кураж и её дети», «Допрос Лукулла», «Жизнь Галлилея»), и в поздних произведениях («Дни коммуны») встроены такие текстовые семантические элементы, развитие которых в плане поведенческой стратегии актёров обнаруживает узловые точки критики современного человека, в которых сходятся вопросы индивидуальной (этической) и социально-политической активности субъекта. Среди этих текстов с этой точки зрения особое место занимает рассказ Брехта «Die Bestie» (в русском переводе Э. Львовой «Изверг»). Бертольд Брехт написал этот рассказ в 1928 году, напечатали его в «Berliner illustrierte Zeitung». В этом же году рассказ получил первую премию в конкурсе, объявленном этой газетой. События, описываемые в рассказе, разворачиваются в СССР, на киностудии «Межрабпом-Русь». На ней происходят съёмки фильма «Белый орёл», сюжет которого основывается на рассказе Леонида Андреева «Губернатор». Главной фигурой фильма является губернатор Муратов, по вине которого в 1905 году была жестоко подавлена забастовка рабочих. Таким образом, Муратов представляет собой образ злодея, ненавистного революционному духу. Задача режиссёров и операторов заключается в максимально точной фиксации и передаче характера и поведенческих особенностей кровавого тирана. В студию является человек, который "поразительно похож" на исторического Муратова, и предлагает свои услуги. Режиссёры долгое время отвергают манеру его игры, но потом он предлагает включить в сцену поедания яблок особый жест, который съёмочная группа одобряет. Но эту идею реализует актёр Кохалов, в то время как забытый группой незнакомец удаляется. Как потом выясняется, он на самом деле являлся подлинным Муратовым. Рассказ является вариацией на излюбленную в немецкой литературе тему «Schein und Sein». В данном рассказе принципиально важно, что в нём смоделирована театральная ситуация, ситуация актёрской игры, и смысл противопоставления «Schein und Sein» рождается только благодаря реконструкции логики введения двуплановости. С одной стороны, есть событийный строй рассказа, с другой стороны, есть восприятие событий. Наличие двух планов объясняется тем, что В. Тюпа назвал принципом «неклассической художественности» – «открытие и освоение коммуникативной природы искусства». В рассказе Брехта мы видим двойную рамку – читатель воспринимает критическую зрительскую перцепцию, встроенную в рассказ, в результате чего тоже занимает критическую позицию. То есть читатель как будто бы является зрителем или со-зрителем. Это позволяет сопоставить художественный приём, применяемый в рассказе, с драматургической и режиссёрской практикой Брехта. Муратов должен быть не просто абсолютным субъектом насилия. Как следует из речи режиссёра, "с извергами дело обстоит отнюдь не так просто". Режиссёр требует, чтобы изверг был современным, чтобы произошёл переход от традиционного образа тирана к принципиально новому, отвечающему духу времени. Понять характер его современности является задачей критической работы мысли зрителя. Центральным для понимания рассказа является понятие жеста, которое Брехт развивал в конце 1920-х - начале 1930-х гг. Жест помогает переосмыслить современное зло и по-новому репрезентировать субъект насилия. Под давлением обстоятельств Муратов должен отказаться от облика устаревшего зла, он сам предлагает новый образ – завуалированного, продуманного насилия, которое не сразу можно идентифицировать. Сама продуманность зла побуждает зрителя к анализу, к критическому рассмотрению. В этом можно усмотреть зарождающийся принцип эпического театра - реципиент не должен, подобно евреям, чувственно воспринимать акт насилия, не будучи способным одновременно с этим объяснить ужас, вызываемый поведением изверга. Это, согласно Брехту, метафизика. Только рационально продуманное насилие, нарративно выстраивающееся, может быть аналитически раскрыто.

Концепция индивидуальности в автофикциональных повестях Т. Бернхарда

Доклад посвящен концепции индивидуальности, представленной в 5 повестях, основанных на материале жизни крупнейшего австрийского писателя второй половины XX в. Томаса Бернхарда (1931–1989). В докладе определяются философские истоки представлений о субъекте в автофикциональном повествовании писателя (Монтень, Ницше, Шопенгауэр, Достоевский); освещается дискуссия относительно того, можно ли определить образ личности в повестях Бернхарда как модернистский или постмодернистский; анализируются способы конструирования авторской идентичности в тексте повестей.

Автобиография Бернхарда во многом противостоит предшествующей автобиографической традиции в том, что касается исповедальности, исповедального пафоса, находится вне парадигмы, заложенной классической автобиографией (Августин – Руссо – Гете). Писатель ориентируется на иной образец автобиографического письма: а именно - тот, что представлен в «Опытах» М. Монтеня. Е. Маркард, в частности, замечает, что связь с творчеством Монтеня отграничивает автобиографию Бернхарда от того, что принято называть «исповедальной литературой 70-х» [Marquardt, 1990, 139], литературой новой субъективности. Объемные цитаты из Монтеня вмонтированы в повестях в метатекст автобиографии, то есть в те пассажи, которые посвящены работе автобиографической памяти, причем часто таким образом, что порой невозможно понять, где заканчивается цитата и начинается собственно повествование Бернхарда. Традиционная, классическая автобиография до 20в. являет читателю когерентную картину личности, стремится объяснить человека. Так, например, Руссо объявляет своим намерением в автобиографии, показать «человека во всей правде его природы», имея в виду себя. Монтень же не готов сказать, в чем заключается правда и природа "Я". Д. Кемпер отмечает, что классическая автобиографическая проза дает лишь один пример откровенного признания диссоциированной личности и внутренней противоречивости личностного проекта — «Опыты» Монтеня [Кемпер, 2009, 153]. Я изменчиво и предстает в автобиографии как конструкт, который в каждое конкретное время может выглядеть по-разному. Именно на этот тип автобиографии ориентируется Т. Бернхард. Кроме того, определяющее влияние на концепцию индивидуальности у Бернхарда оказывает философия рубежа веков с ее рассуждениями о кризисе субъекта (Ницше, Витгенштейн, Достоевский). Так, к работе Ницше «Об истине и лжи во вненравственном смысле» (Über Wahrheit und im außermoralischen Sinn, 1873) отсылает оппозиция «Правда – Ложь», которая прослеживается во всем тексте пяти автобиографических повестей. Идея о том, что объективной Правды не существует, всякая Правда оборачивается Ложью, варьируется в тексте метакомментариев к автобиографии Бернхарда в характерной для романов писателя риторической манере. Одна и та же мысль повторяется, проговаривается на нескольких страницах в бесчисленных вариациях и за счет многократных повторов, музыкального «кружения» текста вокруг нескольких центральных понятий (Правда, Искажения, Воля к правде, Ложь и т.д.), получая решающее для всего текста значение.

Философия чтения и письма в автобиографических текстах Томаса Бернхарда

Один из признаков литературы модернизма — саморефлексивность. Т. Бернхард создает собственную философию искусства и языка, одной из «ветвей» которой является философия чтения и письма. Автофикциональные повести и документальные тексты (например, «Три дня») позволяют реконструировать экзистенциальные основания поэтологических воззрений Бернхарда, розданных его нарративным двойникам в романах о Другом и — из-за плотного умолчания о «причинах» — воспринимаемых там как гипертрофированные формы (аутизм, мизантропия и т. п.) модернистской самоизоляции художника.

Один из типологических признаков литературы модернизма – саморефлексивность. Потребность в наблюдении над природой письма, моделирование нарративных масок пишущего, экзистенциальная мотивация к бытию в слове – все эти качества присущи и поэтике австрийского писателя Томаса Бернхарда (1931-1989). Размышлять над тем, как воображение «пакует и распаковывает предложения» [1, с. 394], расценивать язык как средство выражения заблуждения истины (ведь «истина всегда есть заблуждение <…> абсурд – единственно возможный путь» [1, с. 399]) – таков неизменный метод Бернхарда рассказывать истории, попутно деконструируя их метафикцией, сплавляя воедино поэтику и поэтологию. Бернхард, избегавший патетических слов и коннотаций, развенчивавший их излюбленным эпитетом «sogenannte» (так называемый), предпочитал описывать процесс творчества стилистически нейтральными глаголами «писать» (schreiben), «наблюдать» (beobachten), «исследовать» (erforschen, studieren), «размышлять», «обдумывать» (meditieren, nachdenken, überlegen), «думать» (denken). Субъект творчества, «пишущий» (der Schreibende [1, с. 413]), наделяется характеристиками скорее интеллектуально-философского толка, чем эмоционально-поэтического: это человек рассудка, ума, духа (Gehirn-, Kopf-, Geistesmensch). Исключение в этом аскетичном лексиконе составляет понятие «гений», которое Бернхард исследует с романтическим пафосом (ср.: «Хождение», «Корректура», «Известковый карьер», «Пропащий»). Однако жанрово, сюжетно, стилистически художественная философия чтения и письма реализуется у Бернхарда в разных формах: 1) повествованиях о Другом («гении»); 2) повествованиях о себе – документальных и автофикциональных текстах. К первой группе можно отнести большинство его повестей и романов с героем-«гением», ко второй, которую обобщенно можно назвать «автобиографические тексты», – интервью и тексты-«исповеди» (например, откровенные интервью, которые Бернхард дал Кристе Фляйшман, Андре Мюллеру; текст документального фильма «Три дня»), переписку, а также пенталогию [2]. Вторая группа текстов представляет особый поэтологический интерес: поставивший задачу исследовать собственные экзистенциальные истоки, Бернхард именно здесь демонстрирует рождение в себе читателя и писателя, дает темпорально развернутый «портрет художника в юности». Аутентичность, к которой пытается пробиться ретроспективный рассказчик автофикциональной пенталогии [1], одновременно и невозможна, и неотвратима в актах бесстыдного саморазоблачения: «если бы я сохранил хоть толику стыда, я вообще не смог бы писать, лишь бесстыдный пишет <…> лишь бесстыдный подлинен» («Hätte ich eine noch so geringe Scham, ich könnte ja überhaupt nicht schreiben, nur der Schamlose schreibt <…> nur der Schamlose ist authentisch») [1, с. 394]. Сюжетно автофикциональная пенталогия отличается от текстов о Другом тем, что показывает предысторию героя, возвращает его зрелую философию к «причинам», воссоздает социальную и психологически среду произрастания «я» писателя. Так, исповедь «Трех дней» проливает свет на лейтмотивы фикциональных текстов: изоляция героя-гения, одиночество, пространство-интерьер как «книга» со стенами-страницами [3]. Повести «Причина», «Подвал», «Дыхание», «Холод» позволяют реконструировать экзистенциальные основания поэтологических воззрений Бернхарда, розданных его нарративным двойникам в романах о Другом и – из-за плотного умолчания о «причинах» – воспринимаемых там как гипертрофированные формы модернистской самоизоляции художника.

 1. Bernhard Th. Der Keller // Bernhard Th. Die Autobiographie. Die Ursache. Der Keller. Der Atem. Die Kälte. Ein Kind. St. Pölten – Salzburg: Residenz Verlag, 2011.
2. Bernhard Th. Die Autobiographie. Die Ursache. Der Keller. Der Atem. Die Kälte. Ein Kind. St. Pölten – Salzburg: Residenz Verlag, 2011.
 3. Bernhard Th. Drei Tage // Bernhard Th. Der Italiener. Frankfurt a.M.: Suhrkamp, 1989. S. 78-90.

Саморефлексия и автокоммуникация как формы художественного мышления в немецкой литературе после 1989 г.

В литературе Германии после 1989 г. писателями часто критикуется язык, используемый как в тоталитарной системе ГДР, так и в объединенной Германии. К. Драверт, Р. Йиргль и В. Хильбиг по-разному трактуют объем разрушения языка и создают подчас апокалипсические сценарии. Социально-политические изменения детерминировали изменение языкового пространства, которое отражает и изменения в индивидуальном мышлении человека.

В литературе Германии после 1989 года восточными, и западными писателями часто критикуется язык, используемый как в тоталитарной системе ГДР, так и в объединенной Германии. Такие авторы, как Курт Драверт, Райнхардт Йиргль и Вольфганг Хильбиг по-разному трактуют объем разрушения языка и создают подчас апокалипсические сценарии. В книге «Зеркальная страна. Немецкий монолог» Курт Драверт описывает постепенный радикальный отказ ребенком от использования языка своих предков. Очную ставку читателя со своими внутренними непреодолимыми противоречиями автор устраивает через зачастую меланхолично-монотонное письмо. Его история перегружена эллиптическими конструкциями и обломками слов и мыслей Ещё более радикальный вариант столкновения героя с новыми историческими обстоятельствами посредством языка можно увидеть в романах Райнхарда Йиргля. Писатель выстраивает целые баррикады из знаков препинания и букв между собой и читателем. Он радикально отказывается в своих произведениях от общепринятой орфографии и привычной грамматики. Отбросы общества, неприглядные стороны семейных отношений, отсутствие веры в идеалы и социальные проблемы становятся центральными мотивами романов Р. Йиргля. Для их изображения писателем подбираются и вырабатываются новые стилистические средства. Р. Йиргль намеренно усложняет свою манеру письма как бы противопоставляя её директивной традиции бывшей ГДР. В то время как реальность становится все менее ощутимой и осязаемой именно язык становится символом стабильности, в буквах сохраняется субъективность. Письмо во многих романах (например, в «Танце у канала» Керстин Хензель и «Сразу рядом с Африкой» Хельги Кёнигсдорф) представляется как медиум убеждения самого себя в реальности происходящего. Одновременно фиксирование действительности означает освобождение, возможность противопоставить собственный опыт и аутентичное переживание событий медийно сконструированным картинам, заполнить появившиеся пустоты в искаженном отпечатке действительности, созданном СМИ. Писатель также является одним из мультипликаторов, реконструкторов исторических событий. Однако не всегда он готов говорить или писать о том, что видит. Зачастую действительность настолько обескураживает и потрясает его, что он оказывается не в состоянии воспользоваться ни одним из средств коммуникации. Так, например, в романе Т. Хеттхе «Nox» писатель, главный герой романа, может фиксировать события истории только тогда, когда оказывается с перерезанным горлом. Если у героя западного автора Т. Хеттхе невозможность говорить связана с убивающими в нем писателя событиями, произошедшими в ночь объединения, то авторы из Восточной Европы пытаются переработать литературными средствами травму, полученную намного раньше, за годы жизни в ГДР. Так, в автобиографичном рассказе «Что осталось?» К. Вольф в мире главной героини больше не осталось ни одного языкового средства для искреннего общения с людьми. Существует лишь сбивающая с толку игра слов, полунамёки и метафоры. Любое спонтанное проявление признаков жизни падает жертвой самоцензуры. В рассказе Ф. К. Делиуса «Груши Риббека» также рассказывается о процессе поиска нового языка, желании научиться говорить после долгих лет молчания и угнетения. Весь рассказ состоит из одного единственного предложения. Всё что во время цензуры представляло собой вытесненный внутренний монолог, с неожиданной мощью вырывается наружу. Отклоняющиеся от нормы повествовательные перспективы часто встречаются у современных авторов. Так далёк от «социалистического реализма» стиль Вольфганга Хильбига. Он и его протагонисты используют язык, который основан на игре слов, языковых комбинациях и вариациях и напоминает, скорее, эффект снежного кома, автоматизм и продуктивный хаос сюрреалистов. Размышления направлены не столько на внешние события, сколько черпают свои элементы из самих себя.

Жанровая специфика романа К. Крахта «Я буду здесь, на солнце и в тени»

Доклад посвящен жанровой специфике романа К. Крахта «Я буду здесь, на солнце и в тени», который представляет собой сложное жанровое образование, синтезирующее содержательные и формальные черты различных романных типов.

Роман К. Крахта «Я буду здесь, на солнце и в тени» представляет собой сложное жанровое образование, синтезирующее содержательные и формальные черты различных романных типов. Альтернативно-крипто-исторический роман имеет признаки травелога, квеста, экзистенциального романа, антиутопии, пародии на утопию, философско-лингвистического романа и иллюстрирует тенденцию, обнаружившуюся в мировой художественной литературе на рубеже XX–XXI столетий и связанную с актуализацией жанрового синкретизма, предполагающего полижанровость как отличительную черту одного отдельного произведения. При этом Крахт не стремится к полижанровости как к тренду, не следует литературной моде начала нового тысячелетия. Он полижанрово мыслит и создает философско-художественную картину мира, используя в совокупности и нерасчленимом единстве краски разнообразных романных жанров.

В докладе пойдет речь о влиянии на детскую литературу, которая всегда являлась неотъемлемой частью общего литературного процесса, основных тенденций литературы эпохи постмодерна.

В докладе пойдет речь о влиянии на детскую литературу, которая всегда являлась неотъемлемой частью общего литературного процесса, основных тенденций литературы эпохи постмодерна. Трансформация детской литературы прослеживается 1) в усложнении дидактической функции ДЛ (отказ от создания гармоничной, позитивной картины мира, от одномерных этических схем, от конструктивных моделей взаимодействия ребенка и мира) 2) в отмене традиционных коммуникативных сценариев (возросшая роль адресата, перенесение акцента на субъективное мировосприятие) 3) в усложнении повествовательных стратегий (усиление двойной кодировки текста – cross-writing)

Механизмы построения абсурдных стихотворных и прозаических текстов

В докладе исследуются такие основные механизмы построения абсурдных текстов, как: графическая образность, импоссибилия, пастиш, подражание психоделическому и шизофреническому дискурсу, — к которым писатели XIX–XXI вв. прибегают в поисках новой экспрессии, способной передать новые индивидуально-авторские представления о мире.

Любое литературное произведение воплощает индивидуально-авторский способ восприятия и организации мира, реализуя тем самым частный вариант его концептуализации. Выражаемые в литературно-художественной форме знания писателя о мире являются системой представлений, направленных адресату. В этой системе, наряду с универсальными общечеловеческими знаниями, существуют уникальные, порой парадоксальные представления автора, выражаемые нестандартными языковыми средствами. Использование различного рода языковых экспериментов особенно часто наблюдаются в литературных произведениях к. XIX – н. XX вв., то есть в эпоху значительной демократизации языковой нормы, вызванной стремлением к так называемому «языковому новаторству» (термин Г.О. Винокура). Невозможность и/или нежелание адресата интерпретировать неконвенциональные разноуровневые языковые единицы приводят к тому, что они ошибочно расцениваются как бессмысленные. Абсурдные тексты, в широком смысле, можно подразделить на абсурдные поэзию и прозу. В английской литературе расцвет абсурдной поэзии приходится на Викторианскую эпоху. Основателями традиции нонсенса считаются Эдвард Лир (1812– 1888) и Льюис Кэрролл (1832-1898). Механизмы построения абсурдных стихотворных и прозаических текстов многочисленны. Основными из них являются: графическая образность, импоссибилия, пастиш, подражание психоделическому и шизофреническому дискурсу. Так, графическая образность находит свое отражение в фигурных (графических) стихах, обращенных не столько к слуху, сколько к зрению. Графическая образность имеет давнюю историю. Тем не менее, как замечает Ю.М. Лотман (1996) «графическая структура стиха еще почти не изучена». Спецификой фигурных стихов является особое расположение строк: весь текст имеет очертание какой-нибудь фигуры. Внешний вид каждого стихотворения в какой-то мере соответствует его теме и содержанию. Графическая образность в поэзии может производить двоякий эффект на реципиента. С одной стороны, фигурные стихи приводят к двусмысленности и неопределенности, а с другой – они рассчитаны на стимуляцию воображения и ассоциативного мышления. Отличительная черта психоделических стихов – максимизация степени воздействия текста на читателя; прочтение текста ощутимо изменяет систему мировосприятия у читателя, интерактивно взаимодействует с самостабилизирующейся структурой его сознания. Импоссибилия используется поэтами и писателями-прозаиками (чаще в сказках). Нарочито неправдоподобные описания и утверждения типичны для лимериков. Лимерик – форма короткого юмористического стихотворения, появившегося в Великобритании, основанного на обыгрывании бессмыслицы. В широком смысле пастиш представляет собой пародию на существующий авторский текст. Основной авторский прием пастиша – апелляция к сравнению исходного текста. Если реципиент не знаком с исходным текстом, то он не способен воспринять вторичный текст как пародию. В связи с этим у него может сложиться впечатление о бессмысленности (неинформативности) вторичного текста. Подражание шизофреническому дискурсу в литературе – явление новое и малоизученное. Под ним подразумевается один из способов деавтоматизации мышления, характеризующегося прежде всего распадом причинно-следственных связей, порождающих внешний алогизм высказываний. Основные черты шизофренического дискурса по В. П. Рудневу (1999): хаотичность, бесцельность речи, производные от нарушения нормального действия ассоциаций. Употребление и компиляция неконвенциональных языковых единиц следует расценивать как результат авторской языковой игры. Исходя из вышесказанного, абсурдные стихотворные и прозаические тексты интенциональны, направлены на определенного читателя/слушателя, не являются семантически бессмысленными и поддаются интерпретации.

Глобализация в культуре вносит утилитаристский критерий производства культурных ценностей. Литературная культура осмысляет действие этого принципа как прозу мира, как комплекс безрефлексивных механизмов человеческого мышления и поведения. Феноменологический роман ХХ в. (Кундера, Льоса, Рушди, Набоков), переосмысляя достижения русской классики, выстраивает бесконечную рефлексию самосознания над инстинктивными рефлексами идеологического или обыденного сознания. Постфеноменологическое письмо (Вл.Сорокин) сводит интеллектуальную рефлексию к фиксации тотемной организации общества и индивида.

Поэтика постмодерна раскрывает не только автоматизмы естественного восприятия мира, но и способы их редукции в поддержании критической силы художественно-интеллектуального самосознания и в самоиронии. Но достаточно ли для обретения единства ответственного бытия отождествлять себя с интеллектуальной реакцией на импульсивную низость мира? Как нам представляется, интеллектуальный механизм феноменологического романа как критики прозы мира строится на том же безрефлексивном восприятии рефлексивного стимула сознания, который уже был явлен в поэтике Просвещения, где схема сознания должна была повторить операцию сомнения в истинности наблюдаемого исходя из простого события экспериментального подозрения и его эффектов внутри этого сознания. Если логика глобализации – это создание слепого консенсуса всех со всеми с целью унифицировать восприятия, мыслительные процессы, реакции и действия для все той же рыночной рентабельности и обеспечения роста прибыли, то можно ли преодолеть этот потребительский консенсус о всеобщем благе критикой иронического самосознания? И здесь важна другая сторона постмодерна – аналитика антивозвышенного как того, что больше не может выступать в качестве предмета подражания или потребления. У постмодерна есть режим антивозвышенного представления о цели жизнетворения как финале всех сублимационных проекций человеческого бытия: в сценографии отвратительного, тошнотворного как обесценивающей все «прозы мира», как набора бесконечно любых стимулов и реакций, распускаются любые смысловые артикуляции в пустой самоцельной игре случайных фраз и тем самым раскрывается беззаконность самого литературного письма («Лошадиный суп» Вл.Сорокина). В ставшем классическим рассказе постсоцреализма «Заседание завкома» В.Сорокина (Сорокин 1998) обнажается структура литературного эксперимента над самой феноменологической формой художественно-этической и социальной типологии, которая и явилась концептуальным результатом русской литературной культуры, выразившемся в проекте воплощения социальной гармонии, — в абсолютном согласии социальных типов и безусловном соответствии их перцептивных механизмов, душевных состояний и оценочных рефлексов идеалу. Сюжетный план проработки алкоголика и недисциплинированного фрезеровщика Пискунова на собрании заводского комитета служит средством вскрытия и анализа самой ритуалемы социалистической культуры – ритуалемы человеческого жертвоприношения, совершаемого через коллективную разрядку индивидуальных скрываемых и канализируемых импульсов. В этой ритуалеме – принесения в жертву уборщицы с пробиванием в ее теле пяти отверстий и наполнением их червями совершается мимесис суверенного социалистического государства, которое обладает правом на абсолютное насилие в определении аппетитов и желаний субъекта. В этом ритуале, в ситуации становления героя коллективной волей и исторической судьбой коллективной жизни, снимается наконец противоречие между заменимостью всех и любого в социалистической поэтико-идеологической системе как производстве социальных типов и незаместимостью индивида, уникального в своей аффективно-рефлексивной природе: индивид высвобождает свой импульс агрессии и в его реализации становится «сверхчеловеком» — суверенностью абсолютного насилия во имя совершенно ненасильственной социальной гармонии. В создании агента убеждения в романе «мировой воли», в авторской редукции нерефлексируемых перцептивных, мыслительных и поведенческих привычек в феноменологическом романе и романе постмодерна ХХ в., в эффектах постсоциалистической аффективности как вариациях «проекта бытия» мы видим, как литература имитирует примитивные механизмы восприятия, мысли и действия, позволяя, однако, поставить вопрос о их антропологической ценности. В литературной культуре постмодерна отображена сама цель глобализации - построение из живого человека строгой непогрешимой скоординированной системы желаний и действий, совершенно отвечающей системе познавательных восприятий и стимулов.

Я, мой двойник и Другой: границы и коды «своего» и «чужого» в «Телени, или оборотная сторона медали»

В поздневикторианском анонимном романе «Телени, или Оборотная сторона медали», зачастую приписываемом О. Уайльду, классическая дихотомия «Я — Другой» осложняется введением третьего участника отношений — двойника. В докладе предполагается проанализировать, какие именно свойства последнего определяют его двойничество по отношению к протагонисту; какие черты, с точки зрения протагониста, при этом оказываются присущи Другому; где для протагониста заканчивается «свое» и начинается «чужое».

1. Специфику взаимоотношений, равно как и распределение ролей внутри триады «Я — двойник — Другой» в романе «Телени» определяет антиномия двух дискурсов — гомо- и гетеросексуальной культуры. 
2. По сравнению с их традиционной интерпретацией тут они меняются местами: обычно воспринимаемый как маргинальный гомосексуальный дискурс предстает в романе как избыточно маскулинный, а значит доминантный; гетеросексуальный же дискурс, определяемый связью мужчины с женщиной (классическим Другим в европейской культуре), напротив, маргинализируется. 
3. Соответственно, границы гомосексуальной среды, в которую с подачи де Грие вовлекается протагонист Телени, очерчивают для последнего поле «своего», которому противопоставляется поле «чужого» — гетеросексуального. 
4. Отношения Телени и де Грие основываются на их необычной и даже сверхъестественной похожести и определяются мгновенно возникающей между ними эмпатией, — не только психологической, но и телесной. 
5. Этой гармоничной связи между равными (помимо прочего, любовники принадлежат к одному социальному слою) противопоставляются отношения Телени с женщинами, строящиеся преимущественно в негативных терминах физиологии и служащие инструментом для достижения одной цели — викторианской гетеросексуальной инициации в ее маскулинной модели. 
6. Таким образом, протагонист расставляет маркеры «своего» и «чужого» основываясь на принадлежности объекта к тому или иному биологическому полу. Однако в действительности тут имеется в виду лишь определенный набор характеристик, которые Телени оценивает либо как типично «женские», либо как типично «мужские», соответственно, наделяя их отрицательной или положительной коннотацией.

В докладе анализируются ключевые категории художественного мира романа У. Фолкнера «Шум и ярость» — миф и время. Писатель трансформирует евангельский образ Иисуса Христа, с которым соотносится Бенджи Компсон. Трансформация мифологической модели позволяет интерпретировать мир романа «Шум и ярость» как купированный апокалипсис: человечество в лице семьи Компсонов обречено на повторение кошмара богооставленности, оно отчуждено от Вечности, которая персонифицирована в книге образом Кедди.

Миф и время - ключевые категории как художественного мира романа У. Фолкнера «Шум и ярость», так и всего творчества писателя.
Евангельские аллюзии пронизывают всю структуру романа: основное действие книги разворачивает в течение Пасхи 1928 года, его четырехчастная композиция соотносится с Четвероевангелием. Как отмечает В. Руднев, три первые части - это «синоптические евангелия», повествующие об одном и том же герое - Кедди Компсон, и четвертая, резюмирующая, часть является аналогом Евангелия от Иоанна. Центральный герой романа, слабоумный Бенджи Компсон, недвусмысленно соотносится автором с образом Иисуса Христа: он наделен его возрастом (33 года), на первых же страницах негритёнок Ластер использует по отношению к герою глагол to nail, который можно перевести как «цепляться за что-либо» и как «прибивать что-либо гвоздями». Кроме возраста и используемой лексики, на христоподобность героя указывают многие другие детали. Согласно сюжету евангельского мифа, Христос был распят между убийцей и вором. В романе Фолкнера Бенджи Компсон связан кровными узами с Квентиным, самоубийцей, и Джейсоном, ворующим деньги у племянницы. 
Однако в художественном мире романа У. Фолкнера миф подвергается трансформации. Христианский бог должен не только умереть, но и воскреснуть, тем самым символически утвердив идеи вечного обновления бессмертной жизни, искупления греха и любви Бога к человеку. Однако фолкнеровкий Бенджи-Христос и не умирает и не воскресает. Более того он – кастрированное божество, не способное возродиться в другом и возродить мир. Поэтому через весь роман проходит лейтмотивный плач Бенджи, символизирующий муки бога, лишенного возможности умереть и переродиться, обречённого вечно страдать на кресте. Трансформация мифологической модели позволяет интерпретировать мир романа «Шум и ярость» как купированный апокалипсис: человечество в лице семьи Компсонов обречено на постоянное повторение кошмара без возможности перерождения. Неслучайно, что в романе повторяются семейные имена: Мори (дядя) – Мори (Бенджи), Квентин – Квентина, Джейсон (отец) – Джейсон (сын). 
 С христианским мифом очень тесно связано художественное время романа. В христианской картине мира понятие времени появляется после грехопадения и изгнания человека в несовершенный мир. Время сотворено, оно имеет начало и конец, между которыми проходит история человечества. После Апокалипсиса «времени уже не будет» [Откровение, 10:6], и человечество перейдёт во вневременное целостное пространство Вечности. Однако мир Компсонов не может преодолеть кошмар богооставленности, он лишен возможности выйти из дурной цикличности. В романе «Шум и ярость» братья Компсоны заперты в своих хронологических отрезках: Бенджи живёт в вечном настоящем, Квентин пытается вернуть прошлое, отвергая травмирующее его настоящее, Джейсон живёт мечтами о будущем. Таким образом, они отчуждены от Вечности, с которой связана главная героиня романа – Кедди Компсон. Она является метафорой вечнообновляющейся, непостижимой жизни. Неслучайно, что она соотносится со всеми первоэлеменами Природы: водой, землёй, воздухом и огнём. Дерево, с которого Кедди наблюдает за похоронами бабушки, в этом контексте можно интерпретировать как Древо Жизни. Уход Кедди из мира Компсонов обозначает символический отрыв человечества от трансцендентных корней. 
В романе У. Фолкнера «Шум и ярость» тесное идейное переплетение христианского мифа и христианской концепции времени расширяет семантические границы романа и углубляет его содержание.

В докладе рассматривается актуальная для ХХ в. проблема репрезентации и ее отражение в романе популярного американского писателя Курта Воннегута «Синяя борода». Раскрывается связь этой проблемы с художественными системами модернизма и постмодернизма. К анализу и интерпретации романа привлекаются рисунки Воннегута.

Роман популярного американского писателя Курта Воннегута (1922-2007) «Синяя борода» (1987) не получил широкой известности ни у читательской аудитории, ни в среде критиков. Между тем, автор ставит здесь одну из самых актуальных и неразрешенных проблем ХХ века: проблему репрезентации. В истории искусства конфликтно сосуществуют идея искусства как подражания (мимесис) и стремление к «воплощению невоплотимого», «выражению невыразимого». В ХХ столетии этот конфликт получил отражение в противопоставлении искусства репрезентативного («реалистического») и нерепрезентативного (абстрактного). Между тем, это противопоставление касается лишь внешней (формальной) стороны репрезентации, не разрешая внутреннюю проблему объекта и сущности искусства. В романе Воннегута сталкиваются репрезентативное и нерепрезентативное искусство в творческой судьбе вымышленного художника – Рабо Карабекяна. От природы одаренный рисовальщик, он в поисках «души» обращается к абстрактному искусству, видя в каждой цветной линии «душу живую». Трагикомическая судьба его картин – несоответствие грунтовки холста составу красок, в результате чего все его картины осыпались, – иронически символизирует конфликт репрезентации. Потеряв друзей и близких, Рабо на восьми холстах, оставшихся от абстрактных картин, пишет панораму последнего дня второй мировой войны, запечатлев на ней и историю своих родителей, чудом спасшихся во время геноцида армянского народа со стороны турок, и историю абстрактных экспрессионистов, погубивших свои собственные жизни. Эта «экспозиция в музее естественной истории», «всемирная выставка», «туристский аттракцион», «мрачный диснейленд» соответствует постмодернистской эстетике и противопоставляется абстрактному модернизму. Символическое название полотна «Настала очередь женщин» возвращает к названию романа, но финал переосмысляет историю Синей бороды, так как Цирцея Берман, как ранее Эдит и Мерили, помогают герою пережить прошлое.

Творчество Дж. Р. Р. Толкина в контексте модернизма: тема мировой войны

Изучение творчества Дж. Р. Р. Толкина в контексте литературного модернизма началось не так давно. Тем не менее, современные исследователи обнаруживают в произведениях Толкина всё больше точек схождения с литературой модерна. Одной из таких точек схождения является трактовка Толкином темы мировой войны. Описанная Толкином Война Кольца имеет ряд сходств с Первой мировой войной, какой она предстает в творчестве писателей начала XX в. При этом, обращаясь к той же проблеме, Толкин предлагает оригинальные ответы на сложные вопросы, вставшие перед человеком нового столетия.

Мысль, что в идеологическом плане Дж.Р.Р. Толкин и английские писатели-модернисты могут быть не только противниками, но и соседями, кажется странной и непривычной. Тем не менее, современные исследователи творчества Толкина обнаруживают в его произведениях всё больше точек схождения с литературой модерна. Одной из таких точек схождения являлся опыт Первой мировой войны, сквозь горнило которой Толкин прошел в юности. Первая мировая война был апогеем социо-культурного кризиса, назревшего на переломе веков. Современниками Первая мировая воспринималась как глобальная катастрофа, крушение старого мира, его идеалов и ценностей. Это ощущение разорванного мира и фрагментированного сознания, являющееся одной из основных характеристик модернизма, проявилось и в наиболее популярном из произведений Толкина, "Властелине колец".
Тема войны сама по себе является одной из старейших тем творчества, но есть основания утверждать, что трактовка этой темы во "Властелине колец" - остро современная, характерная для литературы начала двадцатого века. Описанная Толкином Война Кольца - глобальный конфликт, в котором решается судьба не отдельного царства, но целого мира, или даже шире - всего мироздания; это мировая война, мысль о возможности которой, а так же о реальной угрозе существованию всего человечества, так потрясла умы авторов на рубеже веков. Характерен и облик сражающихся сторон - силы зла ассоциируются с авторитарной властью и механизацией, а силы добра с идиллическим миром старых ценностей, - бинарная оппозиция, находимая у многих английских писателей начала 20 века. При этом одна и та же война описывается в духе двух различных повествовательных традиций: как война эпическая, возвышенная, "литературная" и как война реалистичная, абсурдная, страшная. Абсурд и ужас, характерный для восприятия Первой мировой, ярко проявляется в главах, посвященных путешествию Фродо и Сэма вглубь Мордора. Фродо и Сэм являются (в буквальном и переносном смысле) "маленькими людьми", простыми смертными в духе "эврименов" модернизма, оказавшимися вдруг среди реалий войны. 
Наконец, особую важность трактовке темы войны в творчестве Толкина придает авторское понимание роли личности в глобальном конфликте. Одной из установок модернизма является мысль об индивидуальной воле, способной изменить мир. Эту установку находим и у Толкина, в оригинальном виде: Толкин оказывается одним из немногих авторов, утверждающих, что глобальный конфликт, имеющий апокалипсические масштабы, может быть предотвращен сознательными действиями простых смертных. Там, где герои мифов оказываются заложниками рока и предопределенности, Толкин выводит на первый план героев нового типа, способных творить собственную судьбу.
Таким образом оказывается, что "Властелин колец", считающийся иногда примером эскапистской литературы, на самом деле обращается к одному из главных страхов человечества в 20 веке - страху конца света в результате глобального конфликта. В то же время, трактовка этой темы у Толкина оказывается неожиданно оптимистической: Мировая война не является концов времен, потому как человечество может быть спасено совместными усилиями обычных людей.

Мифологемы цивилизации и идея Бога в романе К. Маккарти «Дорога»

Роман «Дорога» (2006), традиционно для К. Маккарти изобилующий мелвилловскими, фолкнеровскими и твеновскими аллюзиями, написанный предельно простым хемингуэевским языком, разрабатывает проблему цивилизации, одну из важнейших для Америки. Герои романа, безымянные отец и сын, в поисках призрачного спасения движутся на юг по разоренной стране, пережившей глобальную катастрофу. Это возвращение к фронтиру: герои должны постоянно отвоевывать право на существование у природы и враждебных дикарей-каннибалов, потерявших человеческий облик. Подобно фронтиру, это сугубо мужской мир, где женщинам нет места. В то же время мифологема Запада, знакомая по более ранним произведениям Маккарти, трансформируется. «Дорога» продолжает традиции робинзонады. Это мир после катастрофы, но и принципиально новый мир, в котором нужно учиться жить. Отец несколько раз обращает внимание на то, что сыну знакомы не реалии прошлого, но их осколки, из которых он складывает собственную мозаику. Кроме того, простая задача выжить обретает цивилизаторский смысл. Возникает «прометеевская» метафора цивилизации: отец объясняет мальчику, что они должны «нести огонь». У этого образа есть и моральный, если не мистический смысл. Черновое название романа – «Грааль»; путешествие героев – своеобразный крестовый поход или «путь паломника» в мире, оставленном Богом. К проблеме богооставленности герои возвращаются неоднократно. В докладе также будут рассмотрены христологические аллюзии и библейские параллели, в частности – с Книгой Иова.

Постмодернистская чувствительность вызвала к жизни фигуру фрагментарной личности маргинального плана, которая становится центральной в творчестве современных афроамериканских писателей. Ее судьба определяется напряжением и неврозами современного американского общества. Проблема «цветной линии» всегда была в США болезненным вопросом в отношениях между черными и белыми. Социальные фобии и поддерживающиеся столетиями предрассудки превратили ее в тугой узел противоречий, напряженности, разочарований и табу. Доклад исследует проблему героя на примере романов писателей-мужчин и женщин.

На афроамериканской литературе не могли не отразиться тенденции, характерные для современного этапа развития литературы. Постмодернистская чувствительность вызвала к жизни фигуру фрагментарной личности маргинального плана. Ее судьба определяется напряжением и неврозами современного американского общества с его принципом беспредельной множественности.
Проблема «цветной линии» всегда была в США болезненным вопросом в отношениях между черными и белыми. Социальные фобии и поддерживающиеся столетиями предрассудки превратили ее в тугой узел противоречий, напряженности, разочарований и табу. Особенно сильно влияние расизма ощущается в личной жизни человека, и поэтому в конце 1990-х гг. наблюдается значительный рост романов камерного плана, затрагивающих при этом значительные общественные проблемы и позволяющие судить о моральном состоянии общества. Весьма четко это проявилось в росте нигилистических настроений среди маргинальных групп. По справедливому утверждению К. Уэста, «пугающий результат этого – потрясающее отчуждение от других и саморазрушительное отношение к миру. Жизнь без смысла, надежды и любви порождает жестокое, низменное мировоззрение, которое разрушает как саму личность, так и других» [West, 1993. Р. 14-5]. Атомизация общества, распад традиционных институтов типа семьи, безразличие к судьбам друг друга, уродливые фобии, отказывающие человеку в праве быть самим собой, их разрушительное воздействие на личность, подвергаемую остракизму, создали тревожную ситуацию, которая нашла отражение в произведениях таких писателей, как М. Диксон, Р. Кенан, Л. Дуплешан, Д. Скотт и др. В центре их романов – маргинальный герой, который стремится отстоять свою идентичность в условиях, которые нередко приводят к самоубийству, смерти или дезинтеграции личности и потере связей с окружающими, отказывающимися принять этих героев такими, какие они есть, и стремящимися привести их к «норме», как они ее понимают. Проблематизируя идентичность и показывая взаимосвязь между личностным началом и культурной традицией, они пытаются понять особенности мироощущения маргинала как выразителя «чувствительности» эпохи постмодернизма с ее принципиальным отказом от иерархий и границ.
Стигматизация людей по гендерному, классовому и прочим принципам, их маргинализация по отношению к носителям «нормы», т.е. власти, отчуждение от общества и попытка общества подчинить их своим ориентирам по-прежнему остаются среди центральных в творчестве афро-американских писателей молодого поколения. Герои их произведений заключают в себе концептуально значимые понятия «инаковости», «другости» и, следовательно, открывают возможности для понимания механизма того, каким образом и какой ценой происходит реализация «инаковости» в репрессивном обществе. 
Эти понятия по-разному трактуются черными писателями- мужчинами и женщинами, поскольку история их отношений в системе властных отношений значительно отличается друг от друга.

Коллективное/индивидуальное: роль группового творчества во французском сюрреализме 1920–1930-х гг.

В данном докладе мы попытаемся обрисовать роль коллективного творчества во французском сюрреализме, как данное творчество способствовало развитию группового сознания, созиданию общих художественных практик и продвижению группы в поле литературного авангарда (в период с 1919 по 1939 гг.). Также мы зададимся вопросом, каким было влияние коллективного/группового начала в сюрреализме на индивидуальный творческий процесс некоторых авторов, являвшихся, в тот или иной момент, частью сюрреалистического движения.

Традиционно сюрреалистическое движение в академическом мире рассматривают с двух позиций, чаще всего спорных: с позиции литературы и с позиции культуры. В первом случае заостряется внимание на литературной технике или методе, особенности поэтического слова или разрыве в трактовке жанров (исследования о метафоре, сюрреалистическом романе или театре в сюрреализме). Во втором случае речь идет об оценке теории, ее морально-этической стороне, когда сюрреализм, по сути своей, является полем экспериментальной мысли исследователя, нацеленной на изучение глобальных историко-культурных процессов (работы по ангажированности авангарда или мифотворчестве в модернизме). Между тем, каждый труд исходит из предпосылок индивидуального творчества, выходящего за рамки группы, в которой четко распределяются роли – от авторов-новаторов, составляющих ядро движения (например, триада Арагон-Бретон-Супо, важная для «интуитивной» фазы сюрреализма, по М. Мюра), к эпигонам, занимающим периферию (в парижском объединении или на международном уровне). Поэтому продукция сюрреалистического движения рассматривается как слепок из разрозненных творений отдельных индивидуумов и групповых «развлечений» (игр, сеансов гипноза, «инициирующих» прогулок по ночному городу), что наводит на мысль о чисто формальной необходимости для исследователя говорить о группе. Однако в нашем докладе мы постараемся показать, как важен фактор коллективного творчества для сюрреализма, его развития и закрепления статуса «легитимного авангардного искусства» во французском «интеллектуальном пространстве» 20-30-х годов (Р. Дебри). Наше желание выявить роль «коллективного» в сюрреализме направлено не только на переосмысление функционирования группы и распределения сил внутри нее. Мы постараемся также показать, насколько феномен коллективного творчества важен для истории авангарда и как он изменяет / преобразует общепринятые понятия о творчестве и индивидуальном гении в контексте «массовизации» культуры в эпоху между двух войн.

Хотя работ, посвященных театру абсурда и творчеству Ионеско, написано много, в основном они носят либо обобщающий характер, либо затрагивают отдельные аспекты. Кроме того, исследования в большинстве своем представляют собой философский (что хотел показать автор?) или театроведческий (что видит и слышит зритель?) анализ драматургии писателя. В данном докладе поднимается проблема абсурда как категории текста, что влечет за собой рассмотрение пьес Ионеско не в качестве сценариев для театральной постановки, а как произведений литературы, с включением в анализ авторских ремарок и имен персонажей.

Прочитав третий акт своей пьесы «Носорог» в 1958 году, Э. Ионеско сказал присутствующим: «Пьеса написана для того, чтобы быть поставленной на сцене, а не для чтения. Будь моя воля, я бы не пришел». Автор воспринимал печатный вариант своих произведений как способ общения с режиссером, публика же должна была видеть только происходящее на сцене. Тот же подход выбирали практически все исследователи творчества Ионеско, рассматривая либо философскую (и – в советское время – идеологическую) составляющую его драматургии, либо потенциальное и реальное сценическое воплощение. При этом практически не предпринималось попыток анализировать пьесы как литературные тексты, хотя это направление дает дополнительное поле для интерпретаций, поскольку можно включать в контекст то, что ускользает от зрителя: авторские ремарки и именование персонажей. Кроме этого, исследователи сосредотачиваются на рассмотрении либо сугубо философского аспекта абсурда, либо чисто языкового, разделяя их. Однако особенность пьес театра абсурда состоит в том, что они представляют собой сплав этих двух аспектов, философия находит выражение в языке, а язык наполняется новым смыслом, часто уже после написания/постановки произведения на сцене. Таким образом, в современном российском литературоведении практически нет работ, исследующих именно литературный абсурд, да и в западном литературоведении подобных исследований сравнительно мало. Предметом данного доклада является анализ способа построения абсурдного мира произведений Ионеско. Выбор данного угла зрения на проблему определяет методологическую базу анализа драматургии. Помимо классических трудов по театру абсурда и Ионеско (М. Эсслина, А. Хинчлиффа, Ж.Ф. Жаккара, Т. Якимович, Т.Б. Проскурниковой, М. Ямпольского, Д. Токарева, Ж.-Э. Доннара, Н. Балотэ и др.), это современные (вышедшие в 21 веке) работы, посвященные абсурду в прозе, работы постструктуралистов (Ж. Делеза, Ж. Дерриды, Р. Барта, Ю. Кристевой), привлекаются также труды по семиологии, лингвистике (морфологии и синтаксису), литературоведению (например, труды о проблемах интерпретации литературных текстов Э. Д. Хирша), которые не попали в поле зрения других исследователей творчества Ионеско.

Одной из наиболее продуктивных стратегий во французской прозе модернизма и постмодернизма стало использование авторами повествовательных конструкций, которые обозначили новую категориальную оппозицию между «референтным» и «рефлексивным» в пространстве текста. Актуализация этой оппозиции происходит в так называемом «рефлексивном нарративе» за счет использования многоуровневых нарративных техник. Ключевые слова: метапроза, рефлексивный нарратив, mise en abyme, métalepse.

XX век ознаменовал начало новой эры в повествовательной традиции и подарил миру множество новых нарративных форм. В частности, эпоха была ознаменована беспрецедентным плюрализмом многоуровневых повествовательных техник в литературном дискурсе: от Пруста до Роб-Грийе, от Фолкнера до Фаулза и Женета. Такое многообразие поставило проблему статуса метапрозы не только в литературе, но и в других, в частности, изобразительных, видах искусства. Одной из ярких особенностей французской литературы модернизма стало повышенное внимание к статусу письма как такового. Стремление выйти за пределы привычного диегетического универсума и ввести в повествование элементы, принадлежащие иерархически другим повествовательным уровням (например, инстанцию автора, пишущего роман) привело к рекуррентному использованию таких риторических конструкций, которые традиционно принято обозначать термином mise en abyme или métalepse. И хотя примеры использования этих приемов известны еще со времен античности, именно в литературе модернизма подобная техника обретает форму нарративной стратегии и подчиняет себе все уровни текстовой структуры. Современные исследователи обращаются к проблеме метапрозы с целью объяснить глобальное смещение фокуса «художественного сознания» с окружающего мира на формы его отражения; на литературную саморефлексию, изображающую процесс создания произведения в самом этом произведении (V.Wolf, L.Hutcheon). Эти трансформации вскрывают присущую литературе модернизма оппозицию «референтность vs. рефлексия», которая определяет основные принципы метапрозы. «Если архаический миф не знал противопоставления реальности тексту, то ХХ век всячески обыгрывает эту неопределенность» (В. Руднев). Рефлексивный нарратив становится в этом смысле особым типом литературного повествовательного дискурса, все категории которого встраиваются в единую – метанарративную – стратегию. (L. Hutcheon, E. Fulop, B. McHale и др.).Семантические основания эволюции рефлексивного нарратива хорошо прослеживаются на материале французской прозы XX века. Начиная с романа «Фальшивомонетчики» А. Жида, метанарративные стратегии неоднократно привлекают внимание французских романистов. Их способность придавать персонажу активность самого нарратора привлекает авторов возможностью создавать «дистантное» письмо (ориентирование на Флобера) и отвечает требованиям нонклассических жанров. В середине XX века получает широкое распространение понятие «нулевой степени письма, провозглашается концепция смерти автора (Р. Барт). В нарративном смысле, нарратор стремится к максимально дистантному повествованию, к отсутствию автора в тексте. Из романа исчезает время Le Passé Simple, писатели проповедуют уход от всякой метафоричности. Стремление эстетики к созданию новых фикциональных форм с минимальным присутствием автора в тексте, очевидно, обусловливает широкое распространение рефлексивного нарратива. Во французской литературе 50-60-х гг. его использование, скорее всего, объясняется не провозглашением текста как метафикциональной иллюзии, а поиском некоторой самопорождающей формы. Создание рефлексий в тексте на разных диегетических уровнях становится одной из самых продуктивных текстовых моделей. Наиболее очевидным образом эта модель отвечает эстетике направления французского Нового Романа (Н. Саррот, А. Роб-Грийе, М. Бютор, К. Симон и др.).В постмодернистской прозе рефлексивные конструкции становятся аллегорическим, пародийным элементом в романе (Р. Кено), а на рубеже XXI века они используется для создания игровых парадоксальных эффектов (Д. ван Ковеларт). Таким образом, разнообразные формы многоуровневых повествовательных техник в литературе французского модернизма и постмодернизма сводятся к единой интерпретационной модели, которую можно условно обозначить термином «рефлексивный нарратив», однако специфику его категорий, равно как и семантические и структурные отношения, возникающиев интертекстуальном пространстве, исследователям еще только предстоит выяснить.

Безумие как знак современности в итальянской литературе рубежа XIX–XX вв.

Доклад посвящен формам художественного воплощения темы безумия в литературе Италии второй половины XIX–ХХ вв. Объединение страны воспринимается итальянским культурным сознанием как рубеж, за которым начинается эпоха современности (modernità). Одним из ключевых «знаков» новой эпохи становится понятие безумия, которое воспринимается как одно из главных свойств современной реальности и неотъемлемая черта современного сознания. В докладе анализируются различные трактовки, которые получает тема безумия в творчестве крупнейших авторов и литературных школ рубежа веков.

В истории Италии завершение объединения страны (Рисорджименто) в 60-х гг. XIX века становится тем рубежом, за которым начинается эпоха современности — «modernità». Ключевую роль в итальянской культуре новой эпохи приобретает понятие безумия, которое функционирует как примета времени, одно из главных свойств современной жизни. Не последнюю роль в укоренении этого представления играет знаменитый труд Чезаре Ломброзо «Гениальность и помешательство» (1864 г.), в котором исследователь в позитивистском духе анализирует феномен гениальности и трактует его как разновидность сумасшествия. Несмотря на многообразие анализируемого материала и широту исторической перспективы, безумие в работе Ч. Ломброзо (возможно, бессознательно) предстает как характерная черта именно современной эпохи. В пространном перечислении современных безумцев и безумств сама действительность словно бы приобретает патологический, искаженный характер. Именно через понятие безумия (pazzia) первое крупное художественное течение объединенной Италии, «скапильятура», противопоставляет себя «испорченной» современности — лицемерному буржуазному обществу и устаревшей литературной традиции. Так, в программном романе «Скапильятура и 6 февраля» (1862 г.) один из ключевых представителей данного направления, Клетто Арриги, характеризует себя и своих единомышленников как «истинный пандемониум нашего века, воплощение безумия вне стен сумасшедшего дома». Безумие творческой личности становится средством борьбы с подлинной патологией — фальшивой благопристойностью «нормального» социума. Веризм, в отличие от «скапильятуры», связывает современность с триумфом позитивистской науки и техническим прогрессом, однако и у веристских авторов трактовка современной действительности оказывается далеко не однозначной. Безумие в веризме функционирует как знак противоестественности устройства современной жизни и приобретает форму медицинской патологии или странного, неразумного поведения — реакции на трагическое столкновение с действительностью. В творчестве Габриэле Д'Аннунцио, самого яркого представителя итальянского декаданса, позитивистское изображение безумия «извне» сменяется тонким психологическим анализом. Болезненная чувствительность и нервные расстройства выступают как неотъемлемая черта современной творческой личности, в бодлеровском духе противостоящей мелочному филистерскому обществу. В новеллах, романах и пьесах Луиджи Пиранделло безумие становится зримым выражением трагического мироощущения современного человека как такового. Душевное расстройство — неизменный спутник героев Л. Пиранделло — предстает как знак кризиса и распада человеческой личности, естественное следствие утраты собственного «я» при столкновении с тиранией социума. Футуризм отчасти возрождает предложенную «скапильятурой» трактовку безумия как формы борьбы против буржуазного общества и сложившегося порядка, однако переосмысляет это противостояние в оптимистическом ключе: если протест «скапильяти» неизбежно приводит к поражению и саморазрушению, то у футуристов безумие становится необходимым условием желанного обновления, мощной волной, сметающей старый мир. Таким образом, безумие во всем многообразии своих проявлений буквально пронизывает культуру второй половины XIX – начала ХХ вв., а человек современной эпохи с неизбежностью оказывается носителем какой-либо из форм этого «недуга» — позитивистской психической патологии, декадентской болезненной чувствительности, пиранделлианской утраты собственного «я» или же футуристского бунта против «нормального» общества.

Штрихи к портрету словенской постмодернистской поэзии: Милан Есих

В докладе рассматривается творчество выдающегося словенского поэта и переводчика Милана Есиха, в произведениях которого нашли отражение ведущие тенденции развития словенской литературы последней четверти ХХ в. Стихотворные сборники Есиха «Сонеты» (1989) и «Вторые сонеты» (1993) «определили качественный переход национального стихосложения от традиции к современности» (Давид Бандель).

Доклад посвящен анализу творчества выдающегося словенского поэта и переводчика Милана Есиха (род. 1951), в произведениях которого нашли отражение ведущие тенденции развития словенской литературы последней четверти ХХ в. В студенческие годы он входил в авангардную литературную экспериментальную группу «442-443», члены которой составили ядро пользовавшейся большим успехом в период югославской «оттепели» люблянской театральной студии «Пупилия Феркеверк» (1969). Первый поэтический сборник Есиха «Уран в моче, господин!» (1972), соединивший барочную избыточность строфы с намерением переписать периодическую таблицу Менделеева стихами, свидетельствовал о приверженности молодого автора поэтике словенского неоавангарда. Модернистская свобода выражения сменилась постмодернистской иронией и бахтинской карнавализацией в сборниках «Кобальт» (1976) и «Вольфрам» (1980), написанных такими длинными строчками, что столбцы пришлось располагать не по горизонтали, как обычно, а вертикально, вдоль страницы. В них автор задается целью активизировать все доступные пласты лексики и синтаксиса, все метафорическое богатство родного языка, соединяя в одной строфе высокие и низкие его регистры. Затем в поле его зрения попадает сонет. В сборнике «Сонеты» (1989) поэт модернизирует ритм пятистопного ямба и эвфонические правила рифмовки, приспосабливая их к современному произношению и открывая тем самым новые возможности для стихотворного ритма и рифмы. Восемьдесят восемь сонетов этой книги, с одной стороны, пронизаны ностальгией по прошлому до-постмодернистскому состоянию литературы, когда поэты еще искали ответы на «вечные» вопросы, с другой – самоиронией в отношении этой ностальгии. Следуя за одним из главных реформаторов словенского сонета послевоенного периода Б. Водушеком, в традиционные мотивы сонетной лирики – одиночества, смерти, любви, неудовлетворенности собой и миром – Есих привносит саркастические ноты, двусмысленность, эксцентрику. Ирония по отношению ко всему индивидуальному и абсолютному и авторская самоирония становятся едва ли не главными компонентами его поэтики. Это можно считать настоящим прорывом: не секрет, что словенские авторы всегда отличались некоторым «генетическим» консерватизмом национального художественного сознания, следствием чего стало значительное снижение потенциала иронического и пародийного в литературе в целом. «Сонеты» в силу своей постмодернистской двуадресности: обращенности как к высокоинтеллектуальной публике, так и к массовому читателю пережили невиданный читательский и издательский успех. Эффект был достигнут главным образом благодаря разноуровневой, гибридной организации текста, в котором рядом с «высоким» литературным языком на совершенно паритетных началах сосуществуют «низкие» разговорные вкрапления, жаргон и просторечие. Реабилитируя в глазах современников саму классическую стихотворную форму, поэт одновременно играет со всем арсеналом художественных средств и ритмических структур, со всем богатством национальной и мировой поэтической традиции. Именно благодаря Есиху сонетная форма попала в поле зрения поэтов-постмодернистов, обратившихся к ней, чтобы восстановить связь с национальным литературным наследием («Хромые сонеты» М.Деклевы).

1. Формирование концепта «Филология». Осмысление понятий, закрепленных в историческом опыте народа, которые соотносятся или противостоят другим понятиям, близко с ними связанных, объединяющих в себе умственную, духовную и материальную сферы существования человека. История человечества отмечена последовательной сменой множества культурных эпох, и данные изменения находят свое отображение в литературе.
2. Принцип множественности интерпретаций. В своих романах А. Перес-Реверте пересматривает взгляд на историю и ставит под сомнение позитивные истины, размывая границы между различными областями знаний, и провозглашает принцип множественности интерпретаций. Данный принцип постмодернизма обуславливает двухадресность произведений А. Переса-Реверте, в которых он обращается к интеллектуальной элите, знакомой с кодами культурно-исторических эпох, и к массовому читателю, которому доступен на поверхности лишь один культурный код, но и он способен дать почву для интерпретации, одной из множества.
3. Слияние стилей и жанров, мотивов и образов, заимствованных из разных эпох, регионов и культур. В своих романах А. Перес-Реверте использует жанры беллетристики (детектив, приключенческий роман), комбинируя ситуации, характерные для данных видов жанра с категориями классической литературы (психологизм, историзм), что делает его творчество своеобразным и неповторимым.
4. Мир книг в романе «Клуб Дюма, или тень Ришелье» А. Переса-Реверте. Мир книг – это особый мир, и герои романа букинисты, которые почти правят миром, библиофилы и просто страстные любители литературы ведут свою игру, в которую они вовлекают читателя. Читатель размышляет, находит смысл, выбирает свою точку зрения, формируя свое представление о действительности.
5. «Литературные Негры». Гениальный Дюма понял, какой эффект производил традиционный роман с продолжением на обывателей, жадных до неожиданностей и развлечений и нетребовательных в том, что касается художественного качества или хорошего вкуса, и с хитроумием алхимика создал некий лабораторный продукт, который формировал своего рода зависимость. Будучи очень влиятельным и обеспеченным человеком своего времени, Дюма сам придумал себе прозвище «отец» и действительно был «отцом» для целой армии «литературных негров», которые издавались под именем «Дюма-отец». Того, кто работал с ним над «Тремя мушкетерами» звали Огюст Маке, и их сотрудничество продолжалось и позже.

Преподавание языка профессии на международно-правовом факультете МГИМО. Структура курса. Формируемые компетенции. Дидактические материалы. Деловая игра как один из методов обучения юридическому испанскому. Анализ одной из проведенных игр.

EMI (English as a Medium of Instruction) — новая реальность или всего лишь новая аббревиатура?

Доклад предлагает EMI (English as a Medium of Instruction — использование английского языка для преподавания общеобразовательных и специальных дисциплин в странах, где английский язык не является первым языком для большинства населения) как новую и актуальную проблему. EMI сопоставляется с EAP (English for Academic Purposes) и ESP (English for Specific Purposes) и выявляются их отличия. В докладе приводятся также результаты сравнительного изучения статуса EMI в различных странах.

«EMI (English as a Medium of Instruction) – использование английского языка для преподавания общеобразовательных и специальных дисциплин в странах, где английский язык не является первым языком для большинства населения». Такое рабочее определение было предложено Центром изучения и развития EMI Оксфордского университета, который был учрежден в марте 2014 года. EMI отличается от EAP (English for Academic Purposes) и ESP (English for Specific Purposes). EMI – язык преподавания, в то время как EAP и ESP – языки изучения дисциплин. Языком EMI пользуются специалисты- «предметники»: математики, физики, биологи, преподающие свои предметы на английском языке в школах и ВУЗах, в то время как EAP и ESP – сами являются предметами изучения при подготовке будущих математиков, физиков, биологов и преподаются главным образом филологами-англистами. Программы и учебные пособия отличаются соответственно. EMI – новая реальность глобального мира. EMI – новый параметр конкурентоспособности, сначала в области образования, а в последствии во всех областях экономики. Российская федерация, в отличие от Казахстана, Узбекистана и Украины, к сожалению, не попала в число стран, представители которых приняли участие в обследовании состояния EMI в национальных системах образования. В нашей стране EMI используется, но не преподается, точнее более не преподается. В 70-80-е годы Педагогический институт имени А.И. Герцена готовил учителей химии, физики, математики, которые должны были преподавать свои предметы на иностранных языках. По всей вероятности, EMI необходимо рассматривать как проблему, которая требует специального к себе отношения.

Основные направления модернизации языковой подготовки магистров в свете стоящих перед российской системой подготовки научных кадров целей и задач

В данной работе рассматриваются основные задачи подготовки научных кадров в российской высшей школе на этапе магистратуры и роль языковой подготовки в успешной реализации этих задач. Предлагаются и обосновываются основные направления модернизации содержания языковой подготовки магистров. Демонстрируются конкретные примеры на материале английского языка и языковой подготовки магистров физического факультета СПбГУ.

Актуальность модернизации подготовки научных кадров в российской высшей школе на этапе магистратуры обусловлена тем, что магистратуре отводится важное место в унифицированной в соответствии с требованиями Болонской декларации системе подготовки научных кадров и в системе сопоставимых степеней. Согласно федеральным государственным образовательным стандартам РФ третьего поколения, вступившим в силу в 2011 году, магистратура образует верхний уровень высшего профессионального образования, находясь между бакалавриатом и аспирантурой. Выпускник-магистр, согласно этим стандартам, должен быть подготовлен к научно-исследовательской деятельности в международном образовательном пространстве и в мировом научном сообществе. Российская высшая школа в самое ближайшее время, вероятно, должна будет выполнить поставленные правительством РФ задачи по ускоренной интеграции в мировое научное сообщество, формированию нового академического сообщества, повышению престижа ведущих российских вузов в международных системах оценки качества образования, а также повышению индекса цитируемости российских ученых и исследователей во всех областях научных знаний. 
Языковая подготовка магистров-выпускников может сыграть решающую роль в успешной реализации поставленных задач и именно поэтому требует соответствующей модернизации в самое ближайшее время. Повышение качества языковой подготовки магистров ускорит процесс интеграции российской системы подготовки научных кадров в мировое образовательное пространство, а также усилит конкурентоспособность российского образования на мировом рынке образовательных услуг. 
 В данной работе предлагается краткий анализ существующих программ по иностранным языкам, а также резюме доминирующего в настоящее время подхода к обучению магистров иностранному языку на основе широко и открыто публикуемых ведущими вузами нашей страны учебными программ. Далее предлагаются направления модернизации с обоснованием преимуществ предлагаемых преобразований. 
Основной целью данной работы является предложить ряд основных направлений модернизации языковой подготовки магистров с обоснованием причин актуальности предлагаемых преобразований и инноваций. Рассматриваемые направления оптимизации языковой подготовки магистров предполагают достаточно широкий спектр конкретных изменений как в содержании обучения иностранному языку, так и в методах обучения и в самом методологическом подходе к языковому образованию на уровне магистратуры. В работе обозначены также некоторые проблемы, стоящие на пути обновления содержания магистерских программ по иностранным языкам. Например, вопрос постановки самих целей и задач языковой подготовки магистров, формата итоговой аттестации магистров по иностранному языку, кадрового обеспечения языковой подготовки в магистратуре, контроля качества и индикаторов успешности такой языковой подготовки. Предлагается ряд решений обозначенных проблем с целью инициировать дальнейшую полемику по ключевым и принципиальным вопросам. 
Примеры конкретных практических решений, также результаты частичной апробации предлагаемых способов оптимизации языковой подготовки магистров представлены в данной работе на материале предложений по обновлению программы по английскому языку для студентов физического факультета СПбГУ одной учебной группы первого года обучения в магистратуре нынешнего учебного 2014/2015 учебного года. 
Знание иностранного языка является неизменным компонентом фундаментальной составляющей традиционного высшего образовании в нашей стране и неотъемлемой частью подготовки российских научных кадров. В эпоху глобализации, интеграции российской системы образования в мировое образовательное пространство и ускорения интеграции российских ученых в мировое научное сообщество роль языковой подготовки магистров заметно возрастает и становится национальным капиталом российского научного сообщества.

Междисциплинарный подход в обучении иностранным языкам. Работа в педагогических тандемах

Нет смысла говорить о глобализации и возросшей роли иностранного (и непосредственно английского) языка в 21 веке, о процессах интеграции России с мировым сообществом, в том числе и в сфере высшего образования. Очевидны и перспективы, открывающиеся для вуза в случае успешного преодоления так называемой «языковой проблемы»: это и участие в различных проектах, конкурсах, грантах, поддерживаемых международными фондами, стажировки, приглашение зарубежных коллег для чтения лекции и участия в совместных научных работах, участие в международных конференциях, повышение публикационной активности. Список может быть продолжен – однако все это служит одной глобальной цели – вхождение университета в международное образовательное и научное пространство. Решением стратегической задачи университета стремящегося занять место в рейтинге ведущих мировых школ, расширение международных контактов, интернализации научных исследований и образовательных программ может стать смещение акцентов с лишь преподавания дисциплины «иностранный язык» на процесс формирования в университете мультиязыковой среды. Для формирования мультиязыковой среды в Тюменском государственном нефтегазовом университете (далее ТюмГНГУ) предпринимаются следующие шаги: Перевод УМК на английский язык (программы, курсы лекций, учебные пособия)Организация курсов иностранного языка (далее ИЯ) для профессорско-преподавательского составаЧтение лекций по профильным предметам на ИЯ На проблемах и перспективах последних остановимся подробнее. Для успешной реализации поставленной задачи (чтение лекции на английском языке) необходимо ответить на 3 вопроса: Для кого?Как?Кто? Немаловажен здесь второй вопрос – как обучать профильным дисциплинам на ИЯ. В зарубежной методике существует термин CLIL или метод CLIL – Content and language integrated learning – интегрирование преподавания ИЯ и других учебных дисциплин. Впервые термин был предложен финским ученым Дэвидом Маршем в 1994 году. CLIL преследует двойную цель – изучение предмета и одновременно изучение иностранного языка. Наиболее распространенным является следующие определение – дидактическая методика, позволяющая сформировать у учащихся лингвистические и коммуникативные компетенции на неродном языке в том же учебном контексте, в котором у них происходит формирование и развитие общих учебных знаний и умений. Читать лекции на родном языке и на иностранном (даже при условии отличного знания последнего) две разные вещи. ИЯ как учебная дисциплина отличается от других тем, что язык здесь является главной целью, в то время как при обучении другим предметам, язык – лишь инструмент, средство. Перечисляя многие особенности обучения предметам на ИЯ (требования к отбору материала, исходная языковая подготовка) все зарубежные исследователи отмечают 2 главные особенности: Занятия на ИЯ (в том числе и лекционные) должны носить коммуникативный характер. И по форме подачи материала и при организации учебного процесса преподаватель должен строить интерактивные занятия, где студенты вовлечены в коммуникативные ситуации общения (в парах, группах, с преподавателем).Языковая поддержка. Ознакомление с новыми словами, словосочетаниями, терминами в начале занятия. Снятие других языковых трудностей фонетических (географические названия, имена собственные, трудные для прочтения слова) и грамматических (разбор сложных грамматических конструкций). Визуальная поддержка – графики, таблицы. Преподаватель должен вести постоянный контроль понимания, усвоения новой информации.

К проблеме преподавания юридического английского языка с использованием медиатекстов

В статье рассматривается проблема формирования коммуникативной компетенции у студентов юридических специальностей. Основной акцент делается на использовании в учебном процессе медиатекстов и рассматривается их роль в создании положительной мотивации на занятиях по иностранному языку.

Целью каждого студента при овладении иностранным языком должна служить его профессиональная потребность, так как он готовится стать высококвалифицированным специалистом со знанием иностранного языка. Особенно это важно на данном этапе, когда всё больше ощущается потребность в специалистах, свободно владеющих иностранными языками и общающихся на профессиональные темы. Поэтому одной из главных особенностей учебного процесса в вузе является его профессионально-ориентированный характер, отраженный в учебной цели и содержании обучения.
Для студентов юридического профиля уже не достаточно просто прочитать и перевести текст. Уже давно появилась необходимость вести коммуникацию в ситуациях профессионального общения с учётом особенностей национальных традиций и культур и знаний о современных мировых тенденциях в профессиональной сфере.
В практике преподавания иностранных языков как специальности часто используются тексты различных жанров газетно-публицистического стиля. Особенность информации в текстах данного стиля определяется ее предназначенностью для широкой аудитории, поэтому для нее характерны быстрота и оперативность. Информация, содержащаяся в газетных статьях, воздействует как на интеллектуальную, так и на эмоциональную сферу читателей. Газетно-публицистический стиль несёт в себе коммуникативные, экспрессивные, кумулятивные и эстетические особенности. которые присущи языку в целом. Ещё следует отметить, что в лингвистическом плане именно данный стиль оперативно регистрирует возникновение новых слов и выражений, заимствования и специфические сокращения. К лингвистическим особенностям относятся и сочетание стилистически нейтральной и эмоциональной лексики, наличие стереотипов и неологизмов, упрощенный синтаксис разговорной речи, рассчитанный на восприятие широкими слоями населения, и усложненный, приближающийся к научному стилю. Социокультурные особенности выражаются в актуальности, распространенности, массовости, интерактивности публицистических материалов, отражении социокультурной жизни общества.
В большей мере эти явления можно увидеть и в юридическом английском языке, на который повлияли все политико-экономические изменения в обществе, произошедшие за последние десятилетия.
Эти особенности дают возможность по-разному организовать восприятие смысловой информации медиатекста, использовать различные приемы ее извлечения, разработать соответствующие упражнения, позволяющие обучать различным видам чтения, формировать соответствующие группы умений коммуникативного чтения: выделения фактической информации из текста; организации информации в определенной последовательности; ее интерпретации и оценки. 
Одним из источников аутентичных текстов можно назвать средства массовой информации. На сегодняшний день СМИ играют важную роль в жизни общества. Поэтому современному человеку важно уметь ориентироваться в информационном пространстве: уметь находить и передавать нужные данные, анализировать их, отделять истинное от ложного. И умение работать с медиатекстом приобретает всё большее значение. Использование на занятиях текстов газетных и журнальных статей, информации, содержащиеся в Интернете, показывает значимость такого подхода. Особая ценность подобных текстов состоит в их аутентичности, проблемности и актуальности поднимаемых вопросов.
Для преподавателей и студентов, изучающих юридический английский язык, будет полезным обратиться на сайты таких британских газет как www.independent.co.uk, www.guardian.co.uk, www.telegraph.co.uk, www.ft.com, http://news.bbc.co.uk. Здесь можно найти большое количество информации не только о текущих событиях в мире, но и публикации на экономическую и юридическую тематику, соответствующие программе.
Для того, чтобы текст газетной статьи стал реальной и продуктивной основой обучения всем видам речевой деятельности, важно научить студентов различным операциям с материалами медиатекста. Знание таких приёмов позволяет студентам овладеть навыками и умениями самостоятельной работы с текстами языка специальности. И что особенно радует, то это то, что студенты очень часто используют информацию и полученный на занятиях по иностранным языкам опыт на предметах юридического цикла и в своей профессиональной деятельности.

Направления и способы оптимизации профессионально ориентированной иноязычной подготовки студентов гуманитарных специальностей

В докладе будут определены современные приоритеты иноязычной подготовки студентов гуманитарных специальностей на неязыковых факультетах и предложен комплекс педагогических средств и методов, способных обеспечить развитие лингвистической культуры, академических и профессиональных компетенций студентов с учетом их индивидуальных профессиональных запросов. Творчески развивая уже зарекомендовавшие себя методы портфолио, проектной работы, ролевой игры, внимание будет уделено вопросам эффективной организации аудиторной, самостоятельной и исследовательской работы студентов, возможности отказа от УМК.

Современный подход к обучению иностранному языку в вузе должен быть основан на реальных потребностях студентов как будущих специалистов и/или ученых в своей области знаний. Новые тенденции мирового развития предполагают расширение профессионального общения и деловых контактов на международном уровне, использование новых средств телекоммуникации. Трудно представить плодотворную профессиональную деятельность в сфере гуманитарных наук – исследовательскую, творческую, организационную – без хорошего знания иностранного языка, в первую очередь английского. Поэтому обучение иностранному языку становится не только частью общекультурного развития специалистов, но и обязательным компонентом их профессиональной компетенции. Следовательно, больше внимания должно уделяться развитию у учащихся целого комплекса компетенций, включающих помимо иноязычной коммуникативной компетенции ещё и социокультурную, информационную, межкультурную. 
 Однако то, что декларируется, на деле оказывается не всегда выполнимым. 
 Начнем с двух актуальных проблем. 
 - Сокращение аудиторных часов ведет к пропорциональному увеличению объема самостоятельной работы и необходимости модификации методов её организации и оценивания. 
 - Серьезной проблемой является ориентированность на успешное прохождение стандартизированных тестов в средней и высшей школе. В итоге, студенты не владеют необходимым комплексом учебно-познавательных компетенций и навыками критического мышления. 
 Концепция преподавания иностранного языка на неязыковых факультетах СПбГУ в последние годы изменилась. Преподавание собственно языка ограничивается обязательным курсом общего английского языка (General English), цель которого в сжатые сроки поднять уровень владения до В2. В итоге, к прогнозируемым и оцениваемым результатам обучения относится в основном развитие языковых навыков, а приоритетом в преподавании остается работа с текстом, изучение грамматики и лексики. Далее студенту рекомендуется посещение лекций на английском языке, где он оказывается пассивным участником процесса получения профессиональных знаний, осложненного тем, что обучение происходит на иностранном языке. О плюсах и минусах поговорим подробнее. 
 По сложившейся традиции преподавание языка ведется по общей стандартной программе с очень ограниченной вариативной частью на основе базового УМК. Безусловно, такая система гарантирует преемственность, адаптирована для одного профиля подготовки, экономит время на подготовку учебно-методических материалов, хорошо знакома студентам со школы, но она ориентирована на развитие основных языковых навыков и изучение общих тем и мало соответствует потребностям конкретной специальности. 
 Рассмотрим варианты выхода из этой ситуации, обратившись к методам либерального образования, с его интерактивностью, критическим анализом текстов, междисциплинарным подходом и широтой охвата материала. Проанализируем опыт использования модульных программ по английскому языку для подготовки студентов-бакалавров по направлению «Искусства и гуманитарные науки», о несомненных преимуществах выделения модулей в рамках «общего английского языка» и замещения их модулями академического и профессионально ориентированного языка. Кроме того, исследуем опыт Dogme ELT, который допускает отклонения от планомерного следования рабочей программе, отказ от жесткой привязанности к конкретному учебно-методическому пособию и передачу инициативы в выборе тем и учебного материала студентам. [Thornbury, Meddings, Unplugged Teaching]
 Добиться высоких результатов невозможно, если освоение предмета не вызывает у студентов положительных эмоций и ощущения удовлетворенности своими достижениями. Расширение портфолио в личностно-ориентированном обучении за счет skills checklists, learning and vocabulary journals, competency and progress self-tests, включения источников исследовательской и проектной работы повышает понимание целей и визуализирует контроль успехов обучения, повышает мотивацию и ответственность.

Для эффективного преподавания языка делового общения необходимо пособие, рассчитанное на русскоязычного студента: обучение деловому шведскому, в первую очередь, является обучением определенным грамматическим структурам и конструкциям, которые не свойственны русскому языку делового общения и требуют специальной отработки. Курс делового шведского должен быть совмещен с курсом по переводу (устному и письменному), ибо только в сравнении, только при работе с параллельными текстами эффективно усваиваются релевантные для официально-делового языка механизмы построения фразы и шведская картина мира.

Шведский язык официально-делового общения в России пока еще изучен мало и представляет лингвистам и переводоведам обширный материал для анализа в силу значительных различий в традиции ведения официально-деловой документации и языковой структуре таких текстов в России и Швеции. 
 Для эффективного преподавания языка делового общения необходимо использовать пособия, рассчитанные на русскоязычного студента. Во-первых, потому, что шведские учебники оставляют без комментариев понятийную сторону текстов и диалогов, которая воспринимается как данность любым жителем Швеции, но может быть не знакома россиянину. Во-вторых, подавляющее большинство шведских пособий по деловому шведскому имеет сугубо прикладную направленность, т.е. нацеливает учащихся на освоение специальной лексики и терминологии и не рассматривает особенности делового стиля, . Различные задачи, которые ставят перед собой шведские и российские авторы, определяют выбор тем и лексики, рекомендуемой к запоминанию. Шведские учебные пособия и справочники можно разделить на две группы: одни – специальные - ориентированы на шведских чиновников и предпринимателей и ставят своей целью совершенствование и демократизацию языка делового общения или развитие навыков делового общения у людей, для которых шведский язык является родным, другие – общие - адресованы, прежде всего, иностранцам, изучающим язык для вступления на шведский рынок труда. Они имеют прикладной характер и рассматривают базовые ситуации, с которыми человек может столкнуться в повседневной жизни. Однако изучение языка делового общения для русскоязычного студента не сводится к изучению терминологии. Курс делового шведского для носителя русского языка должен быть совмещен с курсом по переводу (устному и письменному), поскольку обучение деловому шведскому, в первую очередь, является обучением определенным грамматическим структурам и конструкциям, которые не свойственны русскому языку делового общения и требуют специальной отработки. Перевод официально-деловых текстов требует от специалиста наличия особых знаний и навыков, которые студенты шведской специализации обязательно должны приобретать в период обучения в университете. Сложность заключается в том, что официально-деловой стиль в Швеции, в отличие от России, характеризуется преобладанием вербальных (т.е. глагольных) конструкций и динамическим характером представления содержания. В то же время в России получил распространение стиль, для которого характерно наличие огромного количества субстантивных сочетаний, «цепочек существительных», отвечающих за статический характер сообщаемой информации. Язык деловой коммуникации строго регламентирован и клиширован, любые отступления от нормы являются маркированными и могут привести к недопониманию и срыву коммуникации. Эти отступления, конечно, могут быть вызваны незнанием соответствующих лексем, но значительно большую опасность представляют грамматически неверные обороты, которые, в конечном счете, приводят к искажению смысла и намерения автора/говорящего,

Реализация современных подходов к обучению взрослых иностранному языку

В докладе представлены современные подходы к обучению взрослых иностранному языку. Описывается опыт их применения в процессе преподавания курсов английского языка по профилю «Образовательный менеджмент» в Смоленском государственном университете в рамках проекта ТЕМПУС IV «Сетевое взаимодействие университетов-партнеров в реализации многоуровневой системы подготовки и повышения квалификации специалистов в области образовательного менеджмента».

За последние годы достигнуты значительные положительные результаты в области обучения иностранным языкам разного контингента учащихся, в том числе и взрослых слушателей, что отражено в работах как зарубежных, так и отечественных авторов (Игнатова Т.Н., Васильева Т.А., Драгункин А.Н., Никуличева Д.Б., Петров Д.Ю., L. Soars, J. Soars, Rogers K., Cunningham S., Moor P. и др). Однако отмечается еще недостаточная разработанность концепций и научно-обоснованных методик обучения иностранным языкам взрослых. Потребность во всестороннем изучении условий обучения, мотивации, соответствующих целям обучения методов и приемов указывают на необходимость проведение дальнейших исследований в этой области. В данной работе рассматриваются современные подходы к обучению иностранному языку взрослых, и описывается опыт работы курсов английского языка по профилю «Образовательный менеджмент» в Смоленском государственном университете в рамках проекта ТЕМПУС IV «Сетевое взаимодействие университетов-партнеров в реализации многоуровневой системы подготовки и повышения квалификации специалистов в области образовательного менеджмента».
Основной задачей языковых курсов была подготовка профессорско-преподавательского состава слушателей к международному профессиональному общению по проблемам образования. Большое внимание уделялось развитию навыков иноязычной устной и письменной профессиональной коммуникации в рамках педагогического и научного дискурса (проведение фрагментов лекционных и практических занятий; разработка модулей учебных курсов, доклад на конференции, участие в научных дискуссиях, статья, презентация, заявка на грант, отчет об эксперименте и т.д.). Курсы разрабатывались с учетом новейших достижений в области лингвистики, методики обучения иностранным языкам и андрагогики. Они сочетали традиционные и инновационные методические подходы, закладывающие прочные основы иностранного языка. Реализовывался принцип комплексного подхода к обучению иностранному языку: слушатели не только овладевали лингвистической компетенцией, но и социокультурной – знакомились с традициями Англии и США стран в области образования, учились представлять культуру образовательного пространства своей страны на английском языке. Интенсификация обучения слушателей осуществлялась посредством поэтапного увеличения объема и скорости усвоения материала, варьирования приемов обучения, использования индивидуального подхода, активизации психологических резервов обучаемой личности. Интенсификации обучения также способствовало использование генторологического подхода и учет наличия у обучаемых профессиональной компетенции (знаний в области дидактики, психологии, методики и других наук, значимых для деятельности педагога, владение профессиональными умениями). При формировании основных видов речевой деятельности основной упор делался на моделирование и обсуждение ситуаций профессиональной коммуникации в рамках темы «Образовательный менеджмент». Большое внимание уделялось формированию навыков самостоятельной работы, что было особенно актуально в связи с частыми научными командировками слушателей. В течение двухлетнего обучения слушатели составляли аннотации статей на английском языке, знакомились с оригинальными научными текстами по специальности, разрабатывали модули по читаемым ими лекционным курсам, выступали с докладами по проблемам образования. По итогам первого года обучения в группе проводилась ролевая игра-конференция на тему «Education: problems and perspectives», на которой слушатели выступили со своими докладами о проблемах образования в США, Великобритании и России. Одним из главных итогов второго года стало создание и обсуждение слушателями мультимедиа-презентаций о модернизации современного образования и усиления роли образовательного менеджмента в формировании вузовского образовательного пространства.

Система организации обучения иностранным языкам (неязыковые направления подготовки)

Доклад посвящен некоторым результатам проекта кафедры иностранных языков Череповецкого государственного университета «Повышение качества подготовки студентов неязыковых направлений подготовки по дисциплине „Иностранный язык“». Цель проекта — повышение уровня владения студентами иностранным языком на одну ступень в соответствии

Концепция модернизации Российского образования определяет иностранный язык как одну из важнейших составляющих стандарта образования 21 века, поэтому повышение иноязычной компетенции студентов неязыковых направлений подготовки является актуальной задачей каждого российского вуза. Основное внимание при обучении иностранным языкам в вузе уделяется качеству содержания образовательных программ и применению эффективных методов и технологий. Перед преподавателем иностранных языков стоит трудная задача - подобрать или разработать систему, которая позволила бы наиболее эффективно организовать обучение ИЯ и получить максимально высокие результаты обучения. На кафедре иностранных языков ЧГУ был разработан проект "Повышение качества подготовки студентов неязыковых направлений подготовки по дисциплине "Иностранный язык"", цель которого - повышение уровня владения студентами иностранным языком на одну ступень в соответствии с Общеевропейскими компетенциями владения иностранным языком. Актуальность проекта обусловлена необходимостью разработать и реализовать эффективные мероприятия, направленные на решение проблем освоения студентами 1 – 2 курсов дисциплины «Иностранный язык», на повышение их языковой компетенции, а также на осознание студентами необходимости изучения иностранных языков: в настоящее время специалист, владеющий иностранными языками, имеет больше шансов интегрироваться в общество с рыночной экономикой и быть конкурентоспособным на рынке труда. Как показывают результаты входного тестирования первокурсников на знание иностранных языков, проводимого ежегодно кафедрой иностранных языков ЧГУ, большинство выпускников школ (около 43%) имеют уровень А1 в соответствии c «Общеевропейскими компетенциями владения иностранным языком» (CEFR); 15 - 17% студентов обладают нулевыми знаниями или являются так называемыми «ложными бегиннерами»; около 26 % выпускников череповецких школ владеют иностранными языками на уровне А2, 10 - 13 % - уровнем В1 и 5 % - уровнем В2. Здесь можно выделить "группу риска" - это прежде всего студенты с уровнем владения иностранным языком 0 - А1, которые «создают» образ студента российского вуза, говорящего на ИЯ, и по которым, к сожалению, зачастую оценивается качество работы преподавателя. Такие данные ставят преподавателя перед необходимостью решения ряда проблем: какие учебно-методические материалы выбрать, как работать с "разноуровневыми" студентами в одной группе, как действовать эффективно при небольшом количестве часов, отведенных на дисциплину. Первый год работы над проектом позволил сделать некоторые выводы, которые хотелось бы представить на конференции и обсудить с коллегами.

Дидактические возможности технологий Веб 2.0 в реализации курса лекций «Лингвистические основы обучения иностранным языкам» для студентов-иностранцев

Современное состояние методики как науки характеризуется развитием нескольких направлений, одним из которых является внедрение интернет-технологий и становление дистанционного обучения иностранным языкам. Особое место среди известных в этой области технологий занимают так называемые «технологии Веб 2.0», которые дают нам новые дидактические возможности, помогая создавать условия для самостоятельного развития и самосовершенствования студента при сохранении функции контроля. Причем форм такого взаимодействия придумано и описано достаточно много: тест, форум, чат, опрос, глоссарий, Wiki, лекция.

Современное состояние методики как науки характеризуется развитием нескольких направлений, одним из которых является внедрение интернет-технологий и становление дистанционного обучения иностранным языкам. Особое место среди известных в этой области технологий занимают так называемые ‘технологии Веб 2.0’, которые дают нам новые дидактические возможности, помогая создавать условия для самостоятельного развития и самосовершенствования студента при сохранении функции контроля. Причем форм такого взаимодействия придумано и описано достаточно много: тест, форум, чат, опрос, глоссарий, Wiki, лекция и др. Для реализации курса лекций «Лингвистические основы обучения иностранным языкам» на иностранном бакалавриате представляется целесообразным использовать ресурс «Лекция», выстраивающийся по принципу чередования страниц с теоретическим материалом и страниц с обучающими тестовыми заданиями и вопросами. Это особенно актуально для студентов-иностранцев в силу их ограниченного владения иностранными, английским и русским, языками, на которых читаются лекции, так как становится возможным переходить к последующему блоку информации при условии полного или достаточного усвоения предыдущего материала. Последовательность переходов со страницы на страницу заранее определяется преподавателем, автором курса, и зависит от того, как студент отвечает на вопрос, причем на неправильные ответы преподаватель может дать соответствующий комментарий. Визуально лекция выглядит как веб-страница с вопросами. В начале страницы дается объяснение фрагмента учебного материала, а в конце страницы предлагаются вопросы для контроля усвоения этого фрагмента. Если на вопросы дается правильный ответ, загружается следующая страница лекции, в противном случае студенту предлагается еще раз прочитать плохо усвоенный фрагмент учебного материала, что в принципе и является главной целью лекционного курса. Здесь надо подчеркнуть, что студенты с удовольствием воспринимают дидактические материалы, представленные посредством интернет-технологий, и, следовательно, любую связанную с ними деятельность, так как для них интернет является «параллельной средой обитания».

Тактичность и стратегия взаимоотношений в обучении студентов из КНР английской письменной речи

В процессе написания социальной корреспонденции на английском языке иностранные студенты полагаются на свой предыдущий опыт общения в реалме собственной культуры, опираясь на соответствующие характерные для нее нормы. Практика преподавания показала, что категория тактичности остаётся вне стратегии студентов из КНР, что непосредственно связано с культурными особенностями китайцев, достаточно полно описанными в литературе. Традиционные для европейца стратегии тактичного общения должны разъясняться и тренироваться студентами из КНР на занятиях по английской письменной речи.

1. Опыт работы со студентами из КНР позволил выявить некоторые трудности в обучении английской письменной речи, связанные с недостаточным пониманием учащимися категории тактичности и её стратегоческой важности в процессе продуктивного общения (в т.ч. и письменного).
2. При создании письменных речевых произведений на английском языке (в частности, социальной корреспонденции) студенты из КНР руководствуются социо-культурными нормами общения своей страны, в силу нехватки иного опыта общения. Отдельные руководства и рекомендации преподавателя, касающиеся западных социо-культурных норм общения, являются крайне недостаточными, поскольку воспринимаются учащимися как чужеродные, не понимаются, не принимаются и не используются.
3. Прямота и констатация очевидного являются одними из общепринятых стратегий общения в китайской культуре, в то время как в западной культуре такие прямые заявления могут быть расценены как грубые, жестокие или бестактные, что в итоге может привести к полной потере взаимопонимания с обеих сторон или к разрыву отношений.
4. При обучении студентов из КНР написанию социальной корреспонденции на английском языке (в отличие от русских студентов, для которых тактичность является само собой разумеющейся нормой) необходимо уделять дополнительное время и особое внимание "вежливому" и "невежливому" речевому поведению с точки зрения различных культур, что можно осуществлять на основе контрастивного анализа текстов.
5. В докладе будут приведены примеры нетактичного письменного речевого общения студентов из КНР, а также приёмы подачи материала.

Опыт использования программы Audacity в рамках вводно-фонетического курса по китайскому языку

В данном докладе описывается опыт использования программы Audacity в рамках вводно-фонетического курса (ВФК) по китайскому языку. Мы уверенны, что огромным образовательным потенциалом обладают компьютерные программы изначально не созданные для учебных целей. К таковым относится программа Audacity. Эффективность использования данной программы обуславливается определенными функциями самой программы и рядом упражнений, направленных на преодоление определенных фонетических трудностей, формирование произносительных и аудитивных навыков.

Программа Audacity является свободным аудиоредактором звуковых файлов, ориентированная на работу с несколькими дорожками. Работает под управлением практически всех операционных систем: Microsoft Windows, Linux, Mac OS. Редактор Audacity обеспечивает выполнение таких функций, как (приводим некоторые): · запись с микрофона, линейного входа и других источников; · запись с одновременным прослушиванием имеющихся дорожек; · индикаторы уровня записи и воспроизведения; · изменение темпа с сохранением высоты тона; · воспроизведение нескольких дорожек одновременно; · результаты могут сохраняться во множество форматов. Данная программа не создавалась специально для учебных целей, однако, благодаря широкому спектру функций идеально подходит к использованию на уроках ВФК по китайскому языку на разных этапах работы с фонетическим материалом. Китайский язык обладает рядом характеристик (слоговой характер языка, наличие системы тонов, классификационные признаки гласных и согласных звуков), которые существенно отличаются от русского языка. С самого начала изучения языка студенты сталкиваются с огромным количеством фонетических трудностей, которые можно классифицировать по учебному материалу на: трудности усвоения финалей, трудности усвоения инициалей и трудности усвоения тонов. К трудностям усвоения инициалей можно отнести: овладение придыхательными и непридыхательными согласными звуками, тонкости различия согласных сходных с русским языком, сложности овладения широкий спектр африкатов (z c zh ch j q). К трудностям усвоения финалей относятся: тонкости различия гласных звуков сходных с русским языком, овладение переднеязычным и заднеязычным носовыми согласными, овладение составными финалями. К третьей группе относятся: трудности различение тонов на уровне рецепции и продукции, сочетание тонов в словах и др. Выделенные трудности, с которыми сталкиваются студенты в рамках ВФК, могут частично преодолеваться при работе с программой Audacity как на аудиторных занятиях, так и при самостоятельно работе. Для использования этой программы на аудиторных занятиях необходимо специальное оборудование (компьютер и проектор). На этапе презентации нового материала, очень удобна функция «спектральный анализ», так как дает возможность одновременного представления аудио материала и демонстрацию спектра сигнала. Студенты имеют возможность наглядно увидеть различия тех или иных тонов, придыхательных и непридыхательных согласных и т.д. При самостоятельной работе эта программа обладает еще большей эффективностью, так как позволяет услышать себя со стороны, зафиксировать и проанализировать ошибки, как самим студентом, так и преподавателем.

Соматические фразеологические единицы: семантические особенности и роль в обучении иностранному языку для специальных целей

В докладе рассматривается роль соматических фразеологических единиц в обучении иностранному языку (английскому языку) для специальных целей (в медицинском ВУЗе): развитие социокультурной компетентности и коммуникативной компетентности студентов. Представлен семантический анализ соматических фразеологических единиц, составляющих концептосферу, характеризующую жизнедеятельность человека.

Антропологически ориентированный подход при изучении языка является сегодня очень актуальным, так как человек активно ассоциирует мир с собой, рассматривает явления мира сквозь призму своего тела. Используя названия частей тела в переносном значении - как сравнения, метафоры, в идиомах, пословицах - люди стараются полнее передать свои мысли или произвести большее впечатление от сказанного. Это обусловливает широкое употребление соматизмов (от греч. soma - тело). Что особенно актуально для студентов медицинских ВУЗов, изучающих иностранный язык для специальных целей (Languages for Special Purposes) и активно владеющих соматической лексикой.
Изучение соматизмов в составе фразеологических единиц очень продуктивно, поскольку соматические фразеологические единицы (СФЕ) помогают не только познакомиться с образностью английского языка, но также глубже понять историю и культуру страны сквозь призму национального языка, развивая, таким образом, социокультурную компетентность студентов. Фразеологизмы несут в себе культурную информацию о мире и социуме. Практическое владение СФЕ во многом способствует углублению коммуникативных навыков, делает речь более красочной, выразительной и эмоциональной. Благодаря своей коммуникативной значимости СФЕ развивают коммуникативную компетентность студентов.
 С целью преодоления трудности перевода сделаем семантический анализ СФЕ, характеризующих следующие сферы жизнедеятельности человека:
 1. Внешние характеристики. СФЕ, описывающие внешность человека, зачастую содержат соматические компоненты «bone» и «skin». Кости формируют скелет человеческого тела, подобие «каркаса», обтянутого наружным покровом кожи, защищающим наше тело от внешнего воздействия. Но без мышечной массы человек выглядит болезненно и некрасиво. Именно такой образ заложен в семантике СФЕ to be skin and bone (кожа да кости). В идиоме to be limp-wristed (женоподобный) соматизм «wrist» проецирует соотнесенность с образом женщины, нежели мужчины. Так СФЕ несет отрицательную оценку образа мужчины, в поведении которого превалирует женское начало. Употребление данной СФЕ показывает, что она весьма частотна при описании мужчин нетрадиционной ориентации. 
2. Интеллектуальная способность. Как замечает Н.Д. Арутюнова, «человек запечатлел в языке свой физический облик, свои внутренние состояния, свои эмоции и свой интеллект». Рассмотрим несколько СФЕ, характеризующих интеллект человека. Данные СФЕ можно подразделить на две подгруппы: - СФЕ с отрицательной коннотацией, т.е. отсутствие интеллекта: to be dead from the neck (быть глупым человеком), to have nothing between the ears (тупой как пень), to be soft in the head (слабоумный человек), to be out of one's head (не в своем уме), to go off one's head (рехнуться). - СФЕ с положительной коннотацией: to be a brain box (очень умный человек), to have a good head on one's shoulders (иметь голову на плечах), to get one's head around smth (быть в «теме»), to have a good head for smth - иметь ясную голову. В СФЕ, описывающих интеллект человека, превалирует соматический компонент «head», обозначающий прежде всего рассудительность и ум или их отсутствие. В связи с этим вытекает основное коннотативное значение соматизма. 3. Физическая сила. СФЕ, характеризующие физические способности человека, часто содержат в своем составе компонент-соматизм «hand», поскольку именно рука помогает человеку воспринимать пространство и ориентироваться в нем. Соматизм «hand» формирует процессуальные СФЕ, номинирующие различного рода действия, например, to overplay one's hand (переоценить свои физические возможности). СФЕ с компонентом «feet» - органом передвижения человека - отражают значение устойчивости/неустойчивости, физиологические способности человека (усталость). Например, to be dead on one's feet (валиться от усталости).
 Резюмируя вышесказанное, отметим легкость аллегорического осмысления соматизмов, высокую степень коммуникативности СФЕ, огромную семантическую роль СФЕ в английском языке.

Современное обучение ориентировано на развитие познавательного потенциала личности, повышение способности к обучению, овладению новыми системами знания, развитие креативных способностей личности и расширение ее творческих возможностей. Одним из инновационных и малоизученных способов организации обучения является кейс-технология (Case Study). Суть данного метода заключается в осмыслении, критическом анализе и решении конкретных проблем или случаев (cases). Целью метода case study является анализ предложенной преподавателем конкретной ситуации и дополнительных информационных материалов (с использованием потенциала группы студентов), выработка оптимального решения и представление его аудитории. Использование данного метода наиболее эффективно при обучении студентов неязыковых вузов языку делового общения и языку специальности. Работа над поставленной проблемной ситуацией происходит в группах студентов, и ее можно условно разделить на следующие этапы:
анализ представленного материала, формулировка проблемы;обсуждение различных вариантов решения проблемы;выбор лучшего варианта решения на основе сравнения всех предложенных вариантов;презентация и защита решения.Этап первый – анализ представленного материала может производиться с учетом конкретного вопроса или охватывать все аспекты ситуации, что зависит от формулировки задания. Этап второй - обсуждение различных вариантов решения проблемы происходит в группах (3 – 5 человек). Если уровень языковой подготовки учащихся достаточно высок, то обсуждение происходит на иностранном языке. Это наилучший вариант для того, чтобы студенты как можно активнее использовали лексический запас, грамматические и стилистические навыки построения предложений на иностранном языке. Преподаватель контролирует этот процесс. Учащиеся в ходе работы над определённым кейсом находятся в виде интерактивного процесса принятия решений. Презентация и защита решения может быть представлена как в устной, так и в письменной форме. На этом этапе происходит анализ и обсуждение совместной деятельности, основной задачей которого является проявление образовательных и учебных результатов работы с кейсом.
Ключевым моментом является то, что проблемная ситуаци должна быть актуальной, взятой из реальной жизни. Использование метода конкретных ситуаций позволяет:
учитывать учебные, личные интересы и потребности студентов, их индивидуально-психологические особенности;осуществлять контроль знаний по иностранному языку;применять все формы аудиторной работы с обучающимися: индивидуальную, парную, групповую, фронтальную;развивать все виды речевой деятельности: чтение (обзорное, селективное, детальное), говорение (монологическая, диалогическая речь), письмо (составление плана, написание эссе и т.д.), аудирование и перевод;осуществлять межпредметные связи;стимулировать творческую активность учащихся.Применение метода case-study предъявляет высокие требования к уровню подготовки студентов. Сложной задачей для преподавателя, требующей эрудиции, педагогического мастерства и времени, является разработка кейса, т.е. подбора соответствующего реального материала, в котором моделируется проблемная ситуация и отражается комплекс знаний, умений и навыков, которыми учащимся нужно овладеть. Особенность работы преподавателя, практикующего кейс-метод, заключается в том, что он не только реализует максимально свои способности, но и развивает их. Основное содержание деятельности преподавателя включает в себя выполнение нескольких функций — обучающей, воспитывающей, организующей и исследовательской.Итак, кейс-технология способствует развитию умения анализировать ситуации, оценивать альтернативы, выбирать оптимальный вариант и составлять план его осуществления. Метод case-study способствует развитию навыков самоанализа, а также аналитических, практических, творческих, коммуникативных, социальных навыков учащихся.

Обучение профессионально ориентированному переводу: грамматика испанского юридического текста

В сообщении рассматривается вопрос о необходимости изучения грамматики юридического текста при обучении юридическому переводу. Испанский юридический текст характеризуется наличием многочисленных грамматических сложностей, без правильного понимания которых невозможен адекватный перевод. Представляется целесообразным специфическое обучение этим грамматическим явлениям на занятиях по переводу.

При обучении юридическому переводу определяющее значение справедливо придается знанию и адекватному употреблению юридических терминов и в целом профессиональной лексики. Однако этого не всегда достаточно для правильного понимания и перевода испанских юридических текстов.
Испанский юридический текст характеризуется наличием в нем значительного количества грамматических сложностей, требующих особого внимания на занятиях по переводу. Это, например, специфическое употребление времен и наклонений глагола, особый порядок слов, различные виды инверсии, наличие множества вводных элементов, обилие синтаксических конструкций с неличными формами глагола и др. 
 При переводе юридических текстов с испанского языка на русский знание этих грамматических особенностей определяет смысловую правильность перевода, а при переводе с русского языка на испанский от умения использовать специфические для испанского юридического текста грамматические элементы часто зависит и соответствие текста перевода необходимым стилистическим характеристикам. 
 Данным грамматическим элементам не уделяется достаточно внимания в общем курсе грамматики испанского языка; поэтому их необходимо специально изучать и отрабатывать при обучении юридическому переводу. Представляется целесообразным создание системы соответствующих грамматических и переводческих упражнений как для выполнения на занятиях, так и для самостоятельной работы студентов.

Проблема отбора материалов студентами при автономном аудировании

В докладе рассматривается процесс автономного аудирования с точки зрения проблемы самостоятельного отбора студентами аудио-материалов. Существующие в современной методике принципы отбора аудиотекстов действенны при условии, что данную функцию выполняет преподаватель или автор учебника. Практика показывает, что большинство студентов руководствуется принципом тематического детерминизма. Тематика учебных пособий и образовательных программ оказывает доминирующее действие при автономном выборе текстов для аудирования.

Автономия студента, по праву считающаяся отличительной чертой современного иноязычного образования, имеет решающее значение в овладении им умениями и навыками аудирования. Одной из проблем автономного аудирования является отбор обучающимся материалов для самостоятельного прослушивания, понимания и интерпретации полученной информации в учебных, личных, профессиональных целях. В методике существуют общепризнанные принципы и критерии отбора текстов для аудирования и чтения. К ним относятся принципы аутентичности, профессиональной направленности, коммуникативной ценности (ситуативности, функциональности), информативности, тематической направленности, доступности (эффективности), жанрово-стилевого разнообразия, количественной достаточности. Анализ данных принципов, их содержательного наполнения показывает, что все они действенны в условиях, когда функцию отбора текстового материала осуществляет преподаватель или автор учебника / учебного пособия. При автономном аудировании ответственность возлагается на студента, он оказывается активным деятелем – автором собственной сайтотеки (где могут находиться источники отбора текстов для автономного аудирования) и текстотеки. Следует в этой связи заметить, что значимость принципов и их функциональная нагрузка в этих условиях не уменьшаются; меняется характер их действия. Студент должен осознавать, что отбирая текст для аудирования, ему необходимо руководствоваться соответствующими регламентациями. На практике же студент редко осознает необходимость следования определенным канонам отбора аудиотекстов. Тем самым, основанием для самоопределения может послужить тематический детерминизм, т.е. необходимая и неизбежная соотнесённость отбираемых текстов с изучаемой тематикой, которая регламентирована рядом параметров образовательной программы.

Невербальные формы общения как компенсационные стратегии при обучении иностранному языку

Вербальная и невербальная коммуникации важны для педагога, т. к. являются инструментом его профессиональной деятельности. Культура применения невербальных средств педагогического общения отражает уровень педагогического мастерства преподавателя иностранного языка, который включает две группы компонентов: умение преподавателя управлять своим поведением (речь, мимика, выражение своих эмоций, и т. д.) и умение педагога воздействовать на личность. Исследование совокупности техник педагогического общения, позволяющих управлять педагогическим процессом важно для развития иноязычного образования.

В системе учебных стратегий компенсационные стратегии восполняют разрыв в языковых средствах и обеспечивают процесс общения. Речь идет о том, что в целях компенсации недостающих языковых средств изучающий иностранный язык может использовать различные стратегии, основными из которых являются стратегии компенсации имеющимися языковыми средствами, поиск различных опор и стратегий социального взаимодействия (communicative strategies), т.е. стратегии самостоятельной вербальной речевой практики.
Невербальный компонент общения играет существенную роль в процессе взаимодействия учителя с обучаемыми поскольку как показывают исследования,различные средства невербального общения( жест,мимика, поза.взгляд,дистанция) оказываются в некоторых случаях более выразительными и действенными, чем вербальный компонент..
В докладе речь пойдет о компенсацонных стратегиях, включающих систему приемов и навыков взаимодействия преподавателя и студента, содержанием которых является правильное невербальное общение используемое преподавателем иностранного языка на занятиях.

К вопросу о преподавании немецкого языка на 1 курсе магистратуры

Преподавание немецкого языка на 1 курсе магистратуры ставит преподавателя перед целым рядом проблем. В магистратуру поступают выпускники различных вузов страны, и первоочередной задачей, стоящей перед преподавателем, становится приведение студентов к относительно равному уровню знаний, без чего невозможна дальнейшая результативная работа. Вторая сложность — количество часов, отведенное на первом курсе магистратуры на иностранный язык — 1,5 часа в неделю. За прошедшие годы у каждого преподавателя накопился опыт, которым он может поделиться с коллегами.

Преподавание немецкого языка на 1 курсе магистратуры ставит преподавателя перед целым рядом проблем. Во-первых, в магистратуру поступают бывшие бакалавры, выпускники различных вузов страны, с различным уровнем знаний как устной, так и письменной речи на иностранном, в данном случае немецком, языке. Таким образом, первоочередной задачей преподавателя становится достижение относительно равного уровня знаний, без чего невозможна дальнейшая результативная работа. Вторая сложность – количество часов, отведенное на первом курсе на иностранный язык – 1 час 30 минут в неделю. И этот час должен вмещать в себя занятия грамматикой, лексикой, развитием навыков связного письма, составление резюме и так далее.
Прошедшие годы убедили в том, что практически у всех обучающихся достаточно высокий уровень владения устной речью, они могут неплохо переводить тексты низкого и среднего уровня сложности. Но в том, что касается письменной речи практически в любом ее виде, разница в подготовке в нашем университете и в других вузах ощущается с первых же занятий. Учитывая большое разнообразие работ, которые предлагаются студентам, многие не укладываются в нужное для работы время, не умеют четко структурировать свои действия. Чтобы сделать работу максимально результативной, а также психологически комфортной для магистрантов с различным уровнем подготовленности, необходимо максимально разнообразить виды и формы работы. Помимо привычной передачи содержания текста, то есть знакомого всем пересказа, можно предлагать, например, один и тот же текст передать в виде газетной или журнальной статьи, предложив самостоятельно выбрать направление: газета (или журнал) молодежная, католическая, бульварная, женская, радикальная и так далее. Именно по такой схеме наши студенты работали со стихотворением романтика Адельберта Шамиссо “DieSonnebringtesandenTag”, где речь идет о преступлении, совершенном много лет назад. Затем это же стихотворение можно переделать в краткий рассказ либо от первого лица, либо от лица других действующих лиц. И третий этап – обсудив заранее жанры кинокартин, их особенности (комедия, трагедия, мелодрама, боевик) и правила написания киносценария, каждый выбирает для себя один вариант и пишет свой сценарий. На финальном занятии обсуждаются все результаты проделанной работы, с которыми магистранты могли ознакомиться на нашем сайте.
Много времени уделяется и работе с современными цифровыми ресурсами и иными ЭОР. На занятиях, в частности, можно смотреть фильмы-зарисовки без текста и тут же писать титры к этим зарисовкам. Удачной оказалась, например, попытка озвучивать мультфильмы, где есть музыкальное сопровождение, но нет текста. Озвучивание может быть как индивидуальным, так и групповым. Такой формат работы развивает, помимо предметных, еще и коммуникативные навыки.
Из опыта работы выяснилось также, что крайне необходимо уделять время надпредметным элементам занятий, уделяя время знакомству студентов с историей и культурой Германии – смотреть фильмы, читать и обсуждать книги, совершать интернет-прогулки по музеям и картинным галереям Германии.
Еще один вид работы – семестровое задание, грамматическое или лексическое. На основании таких работ в нашем издательстве уже выпущено 3 учебно-методических пособия по разговорной практике (Aphorismen, DeutscgeundrussischeWinterfeste, DeutscheBundeundVereineseitdem 15. Jahrhundert) и одно по грамматике (Rektion der Verben, Verben mit trennbaren und untrennbaren Präfixen).
За прошедшие годы у каждого преподавателя наверняка накопился свой опыт, которым он может поделиться с коллегами.

Современные подходы к обучению иностранным языкам и тенденции в иноязычном образовании

В докладе освещаются современные подходы к обучению иностранному языку, зародившиеся в рамках коммуникативного подхода. Перечислены принципы, лежащие в основе каждого из подходов, описывается соответствующая структура урока. Выявлены общие черты, присущие подходам, проводятся параллели с современными тенденциями в отечественной методике преподавания иностранных языков. На основе анализа сделаны выводы об основных акцентах современной англоязычной методики преподавания иностранных языков.

Как пишет О.В. Наумова, «в современной методике … актуальной и нерешенной до сих пор остается проблема поиска и выбора наиболее эффективных и рациональных методов преподавания иностранных языков, соответствующих современным условиям обучения и отвечающих требованиям стандартов современного образования» [Наумова, 2014, с. 154-155]. Поэтому по сей день активно предлагаются новые подходы к обучению иностранным языкам, которые пытаются устранить недостатки ранее существовавших методов и соответствовать требованиям современного общества. Современные подходы к преподаванию иностранного языка, которые мы рассмотрим, родились в рамках коммуникативного подхода и сохраняют многие из его черт. Коммуникативный подход видит задачу обучения иностранному языку не в овладении неким набором разрозненных структур, а в том, чтобы научить эффективно пользоваться языком в процессе коммуникации, т. е. способствовать овладению всеми составляющими коммуникативной компетенции: лингвистической, социолингвистической и прагматической [Common European Framework of Reference for Languages, Электронный ресурс]. Язык служит средством решения коммуникативных задач, поэтому содержание образования определяется не набором несвязанных грамматических структур, а теми языковыми явлениями, которые используются для решения этих задач. Опишем некоторые из рассматриваемых подходов. Bolitho и др. [2003, p. 251] определяют Language Awareness как педагогический подход, суть которого состоит в мотивированном привлечении внимания к использованию языка, способствующего развитию сознательного понимания того, как функционирует язык. Другими словами, учащиеся открывают для себя язык самостоятельно. Однако отметим, что сознательный анализ языковых явлений вовсе не подразумевает изучение системы языка. Имплицитное введение грамматического материала предпочтительно эксплицитному, т. к. заставляет учащегося думать, анализировать язык, строить предположения о правилах, проверять свои гипотезы, и только потом получать правильный ответ (если он существует) и тренироваться в распознавании и употреблении формы. Суть подхода Task-Based Learning можно кратко охарактеризовать как обучение, в центре которого находится задание/ задача. Несомненным достоинством подхода является наличие четкой структуры урока, в течение которого учащийся постоянно вовлечен в деятельность и должен решать различные коммуникативные и когнитивные задачи. К тому же, он предполагает работу с грамматическими формами после того, как они были введены в контексте, позволяет учащимся самостоятельно раскрыть особенности их употребления, а затем осознанно, с пониманием смысла, практиковать их. Анализ выявил, что современные методические подходы подчеркивают необходимость: - исследовательской работы с языком и сознательного анализа языковых явлений; - восприятия языка как целостного явления и холистического подхода к его изучению; - отработки языковых форм и лексических единиц, возникающих в определенном контексте; - развития не только речевых, но и общеучебных умений; - вовлечения учащихся в деятельность, задействование как когнитивных, так и эмоциональных механизмов.

1. Наумова О.В. Развитие методики преподавания иностранных языков: обзор основных направлений // Лингвистика и методика преподавания иностранных языков. Периодический сборник научных статей. [Электронный ресурс]. Институт языкознания РАН. Выпуск 6. URL: http://www.iling-ran.ru/library/sborniki/for_lang/2014_06/sbornik_kiya.pdf . (Дата обращения: 07.01. 2015)
2. Bolitho R. Ten questions about language awareness / R. Bolitho, R. Carter, R. Hughes, R. Ivanic, H. Masuhara, B. Tomlinson // ELT Journal. 2003. Volume 57/3. Pp. 251-258.
3. Common European Framework of Reference for Languages: Learning, Teaching, Assessment (CEFR). [Электронный ресурс]. URL: http://www.coe.int/t/dg4/linguistic/Source/Framework_EN.pdf (дата обращения 29.12.2014)

В докладе рассматриваются примеры использования библейских цитат и аллюзий в речах англоязычных политиков, а также в англоязычных статьях, посвященных политике и политологии. На основании выделенных примеров делаются выводы о преференциальности и корректности использования библеизмов в речах политиков разной партийной принадлежности, а также в текстах авторов и изданий, аффилированных с различными политическими партиями и движениями. В докладе также рассматриваются методы работы с библеизмами на занятиях со студентами-политологами.

1. Библейские цитаты и аллюзии являются довольно частотным элементом англоязычного политического дискурса. Они встречаются в инаугурационных речах президентов США, в речах конгрессменов, политиков, баллотирующихся на тот или иной пост, в текстах политических изданий. 
2. Частотность употребления библеизмов, текстуальная правильность их употребления и, что самое важное, смысловая оправданность их употребления могут зависеть от партийной принадлежности политика или издания.
3. Умение идентифицировать библейские цитаты и ссылки на них можно развивать на занятиях по английскому языку со студентами-политологами. В процессе слушания и чтения речей и текстов англоязычных политиков студентам-политологам на занятии предлагается ряд заданий, выполнение которых помогает определить тот или иной фрагмент речи или текста как библеизм или аллюзию на него. 
4. Знакомство с первоисточником и с историей использования данного библеизма в политическом дискурсе помогает студентам получить более полное представление о смысловом и функциональном аспектах современного употребления библеизмов и аллюзий на них в англоязычном политическом дискурсе.

О приемах элиминирования терминологической лакунарной лексики при работе со спецтекстами

В докладе речь идет об обучении студентов неязыковых специальностей приемам элиминирования лакунарной терминологической лексики при переводе аутентичной литературы по специальности с немецкого языка на русский. Подробно излагаются причины лакунарности, выделяются методические приемы, ведущие к минимизации трудностей при переводе и способствующие личностному развитию студентов.

Язык представляет собой важнейшее средство не только общения и выражения мысли, но и аккумулирует знания культуры. Будучи одним из признаков нации, он выступает как главная форма выражения национальной культуры и ее существования. Изучение иностранного языка и речи обязательно предполагает знакомство с культурой народа - носителя данного языка. При анализе национального своеобразия языков нужно изучать и учитывать, какую роль играют особенности менталитета нации и национально-культурные ценности. В то же время факты языка дают ключ к познанию культуры. При принципиальной общности основ человеческой жизнедеятельности многие явления, процессы и предметы, которые на первый взгляд кажутся универсальными, обладают национальной спецификой. Действительность отражается в различных языках неодинаково в силу нетождественных условий материальной и общественной жизни людей, и это выражается в различной лексической номинации явлений и процессов. 
 При изучении функционального языка научной литературы следует уделять внимание работе с терминами, поскольку они являются специфическим уровнем языка науки и выступают неотъемлемым элементом процесса обучения иностранному языку в профессиональной сфере. В этой связи имеют значение исследования реального функционирования терминов в специальных текстах, которые рассматриваются нами как реализация акта межкультурной коммуникации в сфере науки. При этом огромное внимание уделяется сопоставлению терминов в разных языках и их переводу. 
Важным условием достижения эквивалентности является сохранение в переводе содержательной точности единиц исходного языка, соблюдение абсолютной идентичности понятий, выражаемых терминами исходного языка и переводного языка.Обеспечение тождественности означаемых терминами понятий представляет собой важнейшую задачу перевода специального текста. Выявление расхождений в системе понятий, выражаемых терминами ИЯ и ПЯ - важный шаг на пути межъязыковой гармонизации терминосистем, обеспечивающей решение проблемы перевода терминов.
Причиной наибольших трудностей при переводе являются случаи терминологической лакунарности. Поэтому возникает необходимость сопоставительного исследования терминосистем и разработка приемов перевода частично эквивалентных и безэквивалентных терминов.
В докладе приводятся некоторые приемы перевода подобных терминов на примере работы со спецтекстами по социологии.

Творческие письменные задания как способ обучения лексике на уровне Advanced

Доклад посвящен проблеме пополнения словарного запаса студентов, обучающихся английскому языку по траектории B2-C1 (Upper-Intermediate — Advanced). Автор рассматривает особенности обучения лексике студентов продвинутого уровня, обозначает препятствия и описывает один из способов их преодоления: творческие письменные задания, или creative writing. В докладе выделяются типы творческих письменных заданий, наиболее эффективных для обучения лексике на продвинутом уровне; приводятся примеры заданий, основанных на лексике, предлагаемой к изучению на 1 и 2-м курсах в СПбГУ.

При изучении английского языка на уровне Upper-Intermediate – Advanced студенты обладают достаточно широким словарным запасом, чтобы успешно общаться в разнообразных ситуациях. Однако от выпускника вуза, особенно если речь идёт о гуманитарной специальности, требуется владение языком как эффективным средством создания устных и письменных текстов различных жанров: публичного выступления, лекции, газетной и научной статьи, научного доклада и др. Данная задача требует владения лексикой на уровне, позволяющем не только сообщить информацию, но и передавать разнообразные смысловые оттенки. Соответственно, важно найти виды работы со словом, которые стимулировали бы интерес к сложной лексике и побуждали бы осваивать иноязычный вокабуляр во всём его разнообразии. В данном докладе предпринята попытка показать, как одним из таких видов работы могут стать творческие письменные задания – компонент творческого письма, называемого в англоязычной литературе creative writing. Автор сосредотачивается именно на письменных заданиях по двум причинам: во-первых, потому что овладение навыками и умениями письменной речи само по себе является компонентом цели изучения иностранного языка в вузе, а во-вторых, потому что письмо даёт необходимую платформу для аналитической работы с лексикой, благодаря чему облегчается дальнейшее её изучение в устно-речевом аспекте. Creative writing (креативное письмо, творческое письмо) с точки зрения обучения иностранному языку представляет собой вид письменных заданий, целью которых является создание художественного текста (рассказа, стихотворения, мемуаров и пр.) Методическая ценность творческого письма состоит в том, что задания такого типа стимулируют студентов к активному поиску языковых средств, наилучшим образом отвечающих задаче, и к наиболее адекватному их использованию. При обучении лексике творческое письмо позволяет активизировать и пополнять словарный запас, научиться анализировать синонимические ряды и осуществлять выбор в соответствии с контекстом, лексически передавать смысловые оттенки и стилистическую принадлежность высказывания. Обучая иностранному языку студентов неязыкового факультета, рационально использовать отдельные элементы творческого письма: описание человека, местности, движения, изменений, отношений, атмосферы, чувств, событийного контекста и пр.; элементы повествования, диалог, убедительное выражение точки зрения, призыв к действию, - всё это можно впоследствии объединять в более масштабные тексты при выполнении таких творческих заданий, как написание статьи, короткого рассказа, петиции, текста выступления и пр. Полезно также знакомить студентов со стилистическими приёмами в том объёме, в каком они позволяют сосредоточиться на изучаемой лексике. При обучении английскому языку студентов 1 и 2 курсов факультета международных отношений СПбГУ творческие письменные задания используются как дополнение к общеразговорному курсу Language Leader в рамках таких тем, как „Туризм“, „Журналистика“, „Мода“, „Технологии“, „Искусство“ и др.

Академический дискурс как основа формирования академической грамотности: основные типологические характеристики и модель

В докладе рассматривается проблема профессионально-ориентированного обучения иностранному языку студентов научно-исследовательского вуза в контексте формирования академической грамотности как важного фактора профессионального иноязычного образования. Автор выдвигает гипотезу о том, что академический вид дискурса является основой для формирования исследуемого вида грамотности. Обоснование академического вида дискурса основано на анализе существующих теорий дискурса как в отечественной, так и в зарубежной лингвистике. Приведены его основные типологические характеристики и разработана модель.

Определение целей и содержания обучения профессионально-ориентированному (ПО) иностранному языку в неязыковых вузах являются наиболее актуальными задачами в области современной методики обучения иностранным языкам. На наш взгляд, определение целей и содержания ПО иностранному языку должно основываться на формировании как комплекса компетенций, которые носят междисциплинарный характер и могут быть перенесены в новые контексты, так и узко дисциплинарных компетенций. Данный подход позволит максимально учесть специфику профессионального обучения и потребности студентов во владении ПО иноязычной речью. Целью данной работы является анализ существующих теорий дискурса и обоснование необходимости выделения академического дискурса. Описание его типологического статуса и основных характеристик лягут в основу разработки модели обучения иноязычной письменной ПО речи. Академическая грамотность представляет собой совокупность универсальных и узкодисциплинарных компетенций, обладающую синергийным эффектом и определяющую общий уровень грамотности. То есть в академической грамотности проявляется не простое сложение сформированных компетенций, а некий усиленный результат, обусловленный взаимосвязями, взаимовлиянием между ними. Они могут формироваться в рамках разных дисциплин и быть относительно независимыми друг от друга. На наш взгляд, обоснование необходимости внедрения концепта академической грамотности, определение его экстралингвистических и лингвистических компонентов, определение состава компетенций формируемой иноязычной профессиональной коммуникативной компетенцией (ИПКК), требуют введения понятия академического дискурса.
Студенты научно-исследовательского вуза сталкиваются с необходимостью успешно функционировать в вузе, в основе которой лежат умения учиться, осваивать выбранную профессию, осуществлять научно-исследовательскую деятельность, и осуществлять академическую и профессиональную коммуникацию в целом, как на родном, так и на английском языках. В результате студенты должны овладеть особым дискурсом, который принадлежит к учебной, профессиональной и исследовательской сферам. Академический дискурс, на наш взгляд, представляет собой синтез (пересечение) научного, профессионального и педагогического дискурсов. Так, Е.Б. Яковлева отмечает что существуют особые сферы и ситуации общения, социокоммуникативные роли участников коммуникации, коммуникативные задачи и актуальные виды дискурса (с их функционально-стилистическими подсистемами) и которые отличаются использованием вербальных средств того или иного дискурса.
Мы полагаем, что наличие академического типа дискурса определяет в итоге лингвистические и экстралингвистические особенности профессиональной коммуникации в академической среде, на этапе обучения в вузе. В свете анализируемой нами теории дискурса, мы выделяем основные компоненты модели обучения трансляции академического дискурса в рамках занятий по иностранному языку со студентами социологических специальностей.

Цифровые средства в преподавании и доступ к многоязычной информации в сфере филологии и цифровых гуманитарных наук

Доступ к многоязычной информации требует знаний в сфере текстовой терминологии, позволяющих формулировать «хорошие» ключевые слова, и навыков использования цифровых средств, помогающих находить нужную информацию в процессе поиска информации в Web или в библиографических базах данных. Поиск многоязычной информации предполагает знание методологии библиографического поиска, кроме того необходимы лингвистические знания, относящиеся к практике переформулирования поисковых запросов. Информационную грамотность необходимо понимать как компетенцию, основанную на знаниях информатики и структуры языка.

В круг проблем филологии входят локализация и издание текстов, а также проблема датирования лингвистического материала. Эта проблема может быть решена благодаря использованию цифровых средств и поисковых программ. При этом очень важно учитывать синтаксис и грамматику поискового запроса в базе данных, правильность формулирования ключевых слов, т.е. в целом филологическую основу проблемы. О важности филологического анализа языкового материала, как известно, еще говорил Фердинанд де Соссюр: грамматика дает лишь правила, чтобы отличать правильные языковые формы от неправильных, а филология интерпретирует и комментирует тексты (Cоссюр, 1916). Таким образом, лингвистический анализ и интерпретация текстов отныне становятся основными методами работы в базах данных web и в случае индексации цифровых текстовых документов. Цель многоязычных порталов Интернета - связь между текстовой информацией (корпус) и наличием умения, которое должно в конечном итоге привести пользователя к релевантному отбору текстов корпуса в профессиональных целях. Филологическая база данных позволяет получить доступ к документам посредством поисковых программ и всех возможностей лингвистического анализа полного текста при помощи исследования «текстовых выражений» (в кавычках), семантической близости слов и т.д.. Поиск может быть ограничен временными сроками или может быть многоязычным. Все критерии могут быть соединены в операции фильтрации информации. Например, классическая библиографическая база данных (DCB) была создана американской Ассоциацией филологии в 1989 году <http://www.annee-philologique.com>; <http://anphil.org/contenus/dcb-D atabase-classique-bibliographie> обеспечивает исследования в библиографической сфере и предоставляет следующие метаданные: автор (современный или реальный), название, дата, полный текст, древние авторы, темы, классификация, издатель, количество серий, судовой журнал и т.д. Результативность поиска многоязычной информации требует знания мультимедийных цифровых средств с одной стороны, а также документальной методологии, чтобы уметь находить существенную информацию, с другой стороны. В 90-е годы некоторые специалисты по поиску текстовой информации в Интернете и библиотекари выдвинули интересную идею о природе информации, через понятие «мастерство в управлении информацией». В английском языке используется термин «information literacy» («информационная грамотность»). Но специалисты, выдвинувшие эту идею, не приняли во внимание существенный элемент в информационном процессе, - мультилингвизм, порожденный Интернетом, а именно научным Web. Благодаря опыту и образованию в области филологии, в гуманитарных цифровых науках (социальные науки и Интернет) и навыкам по документному поиску в базе данных приоритет отдается уровню информационной компетенции (Интернет службы, базы данных, и т.д.), но также и многоязычному образованию (технический перевод) с целью достижения грамотной идентифицикации, локализации, анализа и использования филологических текстов, включенных в базы данных, и документов, взятых из Web. Итак, сегодня становится очевидным, что в рамках многоязычных библиографических исследовательских методов, надо принять в расчет существенную роль филологической терминологии и компетенции, которые должны быть включены в соответствующие образовательные модули.

Факторы активизации усвоения англоязычного материала в формах контроля знаний в неязыковых вузах

В докладе рассматриваются различные формы контроля знаний с точки зрения факторов, способствующих активизации усвоения материала при обучении английскому языку в неязыковых вузах. Даётся обзор результатов исследования этой проблемы в истории отечественной методики обучения иностранным языкам. Уделяется внимание анализу итоговых форм контроля, в которых необходимо учитывать фактор многоаспектности обучения, предполагающий выполнение зачётных и экзаменационных заданий по ряду языковых аспектов.

Функции, виды и способы контроля знаний при обучении английскому языку могут быть самыми разнообразными, что обусловливается определёнными методическими задачами. При этом надо учитывать опыт в анализе и разработке форм контроля знаний в истории отечественной методики обучения иностранным языкам, где отмечался целый ряд функции, свойственных тем или иным формам контроля знаний, а именно, такие функции, как обучающая, оценочная, стимулирующая, развивающая, диагностическая, корректирующая и др. Среди всех этих функций , которые в учебном процессе тесно взаимосвязаны, функция обучения посредством контроля знаний является наиболее важной, а все остальные выступают как вспомогательные, способствующие активизации этого обучения. Если рассмотреть обучающую функцию контроля знаний с психологической точки зрения, то контрольные задания любого рода являются наиболее эффективным средством обучения, так как при их выполнении в психологии студентов включается механизм активного самостоятельного мышления, которое до этого пребывало в пассивном состоянии. При введении нового материала пассивное усвоение как первоначальный этап неизбежно, но в ходе его дальнейшего освоения необходимо выработать методические приёмы, направленные на активное владение им. Всевозможные формы контроля знаний являются главнейшими из них, так как в той или иной степени они присутствуют в любом методическом приёме. Среди них мы выделяем такие формы контроля, как имплицитные и эксплицитные, т.е. скрытые и явные. Имплицитные формы как бы «встроены» в сам учебный процесс, пронизывая его от начальной до конечной стадии при освоении данного материала. Эксплицитные же формы контроля выступают как отдельный аспект учебного процесса в виде выполнения контрольных работ; зачётных и экзаменационных заданий. С точки зрения фактора выделения или невыделения проверки знаний в виде отдельных заданий, их контроль может выступать в активной и пассивной формах, что является разновидностью эксплицитной и имплицитной форм. При пассивном контроле само реагирование студентов относительно изучаемого материала позволяет преподавателю делать выводы о его усвоении без того, чтобы для этого были даны специальные задания. Таково, например, ведение беседы на английском языке с использованием изучаемого лексико-грамматического и тематического материала. Ответы студентов на задаваемые им преподавателем вопросы дают возможность проконтролировать их знания. Это имплицитная форма вопросно-ответных упражнений без выделения их как заданий для выполнения. При многоаспектном обучении английскому языку подобная форма беседы даёт возможность проконтролировать знания лексики, грамматики, навыков аудирования и говорения. Если акцент делается на контроле навыков аудирования, то беседа на английском языке может быть проведена на основе прослушанного студентами незнакомого текста, по содержанию которого преподаватель задаёт им вопросы. Степень правильности ответов на них покажет уровень усвоения текста. Ту же функцию имеет его пересказ вначале на русском, а затем на английском языке. Пересказ на русском, помимо этого, развивает переводческие навыки, а на английском – навыки монологической речи.

Межпредметная интеграция в процессе профессионально-ориентированного обучения иностранному языку

Доклад посвящен проблеме межпредметной интеграции при обучении иностранному языку. Описывается курс немецкого языка для обучения студентов географического факультета как попытка решения актуальной проблемы высшего образования: интеграции освоения курса иностранного языка и формирования профессиональной компетентности будущих специалистов-географов. Приводятся примеры заданий, которые способствуют выработке таких умений и навыков, как описание, объяснение, выводы, оценка, сравнение.

В современном образовании особую актуальность приобретает профессионально-ориентированный подход при обучении иностранным языкам на неязыковых факультетах вузов. Государственный образовательный стандарт высшего профессионального образования требует учета профессиональной специфики при изучении иностранного языка, его нацеленности на реализацию задач будущей профессиональной деятельности выпускников. При этом важную роль играет интеграция со специальными дисциплинами с целью получения студентами дополнительных профессиональных знаний. Иностранный язык выступает в данном случае средством повышения профессиональной компетентности студентов. 
Разработанная нами программа изучения немецкого языка на географическом факультете представляет попытку решения данной актуальной проблемы высшего образования: интеграции освоения курса иностранного языка и формирования профессиональной компетентности будущих специалистов-географов. Для решения поставленной задачи в содержание курса немецкого языка мы включили сведения по географии. 
Совместно с преподавателями географического факультета было разработано пособие по одной из тем учебного плана по дисциплине «География», а именно по разделу «Физическая география материков и океанов». Эти тексты используются для обучения студентов изучающему чтению. Часть материалов учебного пособия представляет собой аутентичные тексты из немецких источников. В созданном нами пособии работа над языком переплетается с формами работы над содержательной стороной изучаемой темы по географии. Кроме текстов для изучающего чтения была сделана подборка коротких научно-популярных текстов, которые могут служить для расширения кругозора студентов. 
Практика показывает, что языковые трудности возникают у студентов прежде всего при выработке таких умений и навыков, как описание, объяснение, выводы, оценка, сравнение. Поэтому нами подбираются такие задания, которые способствуют развитию этих умений и навыков: описание диаграмм, работа с картой, описание различных явлений природы и т. п.
Обращение к проблеме изучения языка и географии одновременно позволяет удачно сочетать элементы страноведения с языковыми явлениями, которые выступают не только как средство коммуникации, но и как способ ознакомления обучаемых с новыми для них данными или повторения и закрепления тех знаний, которые они получили уже при изучении специальных предметов. Такой подход во многом обеспечивает не только более эффективное решение проблемы профессионально-ориентированного обучения, но и содержит огромные возможности для вызова и дальнейшего поддержания мотивации при изучении иностранного языка.

Значение аналитической и репродуктивной работы с текстом при изучении иностранного языка

В статье рассматривается важность аналитического подхода в работе с текстом для совершенствования обучения иностранному языку. Использование интенсивного чтения в сочетании с пересказом и заучиванием фрагментов текста способствует развитию навыков устной и письменной речи. Данные методы особенно важны при обучении студентов, имеющих уровень владения языком ниже Intermediate или B2. Они помогают избежать интерференции родного языка при порождении собственных высказываний на иностранном языке.

Обучение различным видам речевой деятельности осуществляется на основе учебного текста, который и является единицей коммуникативного обучения языку. Широко известна классификация видов коммуникативного чтения С. К. Фоломкиной – поисковое, просмотровое, ознакомительное, изучающее, а также другие подобные классификации. Рассматривать их здесь нет необходимости. Однако хотелось бы отметить ослабление внимания к интенсивному и изучающему чтению при использовании современных стандартных британских УМК. Эти УМК являются прекрасными пособиями по обучению языку, но задания к текстам не предусматривают глубокий анализ текста, а из-за этого снижается эффективность обучения. Изучающее чтение или чтение с полным пониманием текста неразрывно связано с изучением лексической и грамматической системы иностранного языка, а также с обучением работе со словарем. Текст является основой не только для введения новой лексики и получения информации, но и для развития умений учащихся выражать свои мысли в устной и письменной форме. Текст рассматривается как источник информации, выраженной определенными структурами и другими элементами текста, понятия связываются непосредственно с формой их выражения на иностранном языке. Это дает возможность перейти к монологическим высказываниям с использованием фрагментов текста. Среди послетекстовых упражнений выделяются коммуникативные упражнения, предполагающие выход в устную и письменную речь. Среди принципов обучения чтению, выдвинутых С. К. Фоломкиной, обращает на себя внимание следующий: обучение чтению должно включать наряду с рецептивной деятельностью и (ре)продуктивную деятельность учащихся. Об этом же говорит С. Ф. Шатилов, указывая, что чтение в учебном процессе по иностранному языку используется одновременно как средство обучения письму и особенно часто устной речи на иностранном языке. Устная речь является в этом случае важным фактором развития самого умения монологической устной речи. На первом этапе совершенствования монологической речи она может быть полностью репродуктивной, монологическим высказыванием в связи с прочитанным текстом по плану, схеме, таблице. В дальнейшем она может быть полностью продуктивной, творческой, когда учащиеся более свободно высказываются по поводу прочитанного, излагают свое мнение по проблемным вопросам, затронутым в тексте. Ещё Л. В. Щерба отмечал, что «главным источником для собственных писаний должно оставаться чтение и бессознательное, а иногда и сознательное подражание прочитанному. Критически относясь к написанному, можно в конце концов выработать очень приличный стиль». Обучение монологической речи полезно начинать с упражнений в пересказе и заучивании небольших кусочков текста наизусть. По справедливому утверждению Н. В. Барышникова, пересказ при несовершенном владении языком — это эффективное упражнение, так как с его помощью достигается высокая степень безошибочности высказывания в результате использования учащимися хорошо отработанного в рецептивном плане языкового и речевого материала. Это особенно важно на невысоких уровнях владения языком. В то же самое время следует показать студентам, как можно применять выученный текст в своих собственных высказываниях. Пересказ способствует развитию вышеуказанных качеств монологической речи: логичности, стройности, связности и цельности высказывания.

К вопросу об обучении английскому языку в техническом вузе для развития коммуникативной компетенции и самостоятельности студентов

В техническом вузе необходимо обучение, интегрирующее изучение языка и предмета на занятиях (CLIL). В процессе такого обучения целесообразно реализовать коммуникативный и индуктивный методы. Этот выбор объясняется тем, что существуют два подхода к обучению: имплицитный (лексический) и эксплицитный (грамматический) (Будущего, 2014). В рамках имплицитного подхода выделяются коммуникативный и структурный методы. Рекомендуется использовать коммуникативный метод, который способствует применению языковых явлений в речи и учитывает разнообразие речевых контекстов, в отличие от структурного метода, направленного на механическое заучивание и ограниченный контекст. Студентам технических специальностей предоставляется возможность познакомиться с новейшими технологиями, используя сайт bbc.com/technology. Однако в коммуникативном методе отсутствует принцип сознательности (Будущего, 2014), который, на наш взгляд, является главенствующим при обучении английскому языку студентов технических вузов для прочного усвоения языковых явлений и адекватного их использования в речи. Поэтому мы обращаемся к эксплицитному подходу к обучению. В рамках этого подхода рассматриваются индуктивный (от частного к общему) и дедуктивный (от общего к частному) методы. В нашей вузовской практике наблюдается дедуктивный метод: на занятиях по грамматике сначала дается теоретическая часть освоения грамматики, а потом отрабатываются полученные знания на упражнениях на перевод. При этом формируются только грамматические знания и умения использовать их на определённых контекстах. Вследствие этого, у студентов наблюдается низкая мотивация, и они быстро теряют интерес. Поэтому мы считаем, что в техническом вузе приоритет должен быть отдан индуктивному методу, согласно которому студенты самостоятельно анализируют грамматические явления в разнообразных контекстах, выводят правила и проверяют свои гипотезы на практике, используя интересующий их материал. Известно, что студенты технических вузов обладают хорошо развитым аналитическим мышлением. В содержание обучения, интегрирующего изучение языка и предмета, входят следующие компоненты: 1) язык обучения, язык для обучения и язык через обучение; 2) теоретические знания, умения и навыки в области изучаемых дисциплин; 3) когнитивность (мыслительные процессы студентов при анализе, синтезе или сравнении языковых единиц). 4) лингвострановедческие знания. Все вышеперечисленные компоненты тесно взаимосвязаны и относятся к конкретной цели занятий. Рекомендуется использовать: 1) образовательную платформу moodle для развития коммуникативной компетенции и самостоятельности в техническом вузе. 2) обучающие программы, электронные учебные пособия и цифровые лингафонные кабинеты, например, программу НОРД; 3) этапы занятия с использованием лингафонного кабинета по принципу «снежного кома». Таким образом, всё перечисленное выше уменьшает возможности механического выполнения упражнений, обеспечивает осознанное и самостоятельное обучение английскому языку в комфортных для современного обучения условиях и основывается на личностно-ориентированном подходе. Для успешной реализации такого обучения преподавателям английского языка рекомендуется: 1) подготовка к профессиональной коммуникации; 2) повышение профессионально-педагогической компетенции (в области использования CLIL, moodle и цифрового лингафонного кабинета на занятиях); 3) активное применение методического материала, направленного на развитие коммуникативной компетенции и самостоятельности студентов с учётом их профессионально-личностных особенностей.

В статье докладывается об опыте использования интеллект-карт на занятиях по домашнему чтению со студентами филологами и на языковых курсах иностранного языка. Приводятся примеры интеллект-карт, составленных как студентами при подготовке к занятию, так и преподавателем — при подаче нового материала. Дается анализ наиболее популярных программ для составления интеллект-карт, таких как MindManager, Mindjet, XMind, Coogle, Freemind, MindNode, сопоставляются их достоинства и недостатки.

1) Интеллект-карты - инструмент, позволяющий удобно и эффективно структурировать и обработать информацию. Впервые этот способ записи информации встречается в трудах философа 3 в н.э. Порфирия, изобразившего концепцию категорий философии Аристотеля в виде наглядных схем. Автором современной методики запоминания, творчества и организации мышления в виде интеллект-карт является британский психолог Тони Бьзен.
2) Примеры использования интеллект карт в популярных учебных пособиях и при подаче нового материала на курсах иностранного языка демонстрирует успешное применение этой методики в лингводидактике.
3) Опыт использования интеллект-карт студентами при конспектировании прочитанного материала на занятиях по домашнему чтению доказывает эффективность данной методики.
4) Наиболее популярные программы для составления интеллект-карт - MindManager, Mindjet, XMind, Coogle, Freemind, MindNode. Каждая из них имеет свои достоинства и недостатки. При выборе программы следует учитывать не только наличие бесплатной версии, но и возможность использования этой программы в различных операционных системах, возможность ее интеграции с сетевыми сервисами и программами, которые Вы часто используете, а также возможность сохранения созданных карт в распространенных форматах, например, PDF, для включения их в презентации и текстовые файлы.

Использование фоносемантических средств во фразеологических единицах английского языка при обучении рецептивным и продуктивным видам речевой деятельности

В данной работе предполагается представить анализ использования фоносемантических средств во фразеологических единицах английского языка в обучении рецептивным и продуктивным видам речевой деятельности. Для формирования лексических навыков восприятия устной и письменной речи, а также на порождение речевых сообщений необходимо обращать внимание учащихся на фразеологические единицы, входящие в состав фоносемантических лексических комплексов, регулярно и систематически выполнять соответствующие упражнения по их тренировке и автоматизации.

В предлагаемой работе представлен анализ использования фоносемантических средств во фразеологических единицах английского языка в обучении рецептивным и продуктивным видам речевой деятельности. Фразеологические единицы выбраны для исследования фоносемантических аспектов речевой деятельности, потому, что они являются ступенькой между словом и более крупными единицами дискурса – высказыванием или текстом. Поэтому в таких минимальных текстах наглядно проявляются явления звукового символизма, звукоизобразительности сегмента речи и звукоизобразительности текста.
Фразеологические единицы несут в себе образность и символичность. Во фразеологии, самой специфической части языка находит отражение как культурно-исторический опыт носителей определенного языка, так и особенности исторических законов его развития. Изученные данные свидетельствуют, о том, что в самых различных языках существуют довольно четко выраженные «правила» ассоциирования определенных артикуляций с определенными понятиями. Звукосимволизм носит универсальный (межнациональный) характер, и поиски универсального звукосимволизма должны вестись не на уровне фонемы, а на уровне единиц меньше фонемы (акустических и артикуляционных признаков), т.е. с синестемы. Фоносемантический анализ состоит в том, чтобы пронаблюдать проявление звукоизобразительности и фоносемантического компонента во фразеологических единицах английского языка.
Для формирования лексических навыков восприятия устной и письменной речи, а также на порождение речевых сообщений необходимо обращать внимание учащихся на фразеологические единицы, входящие в состав фоносемантических лексических комплексов, регулярно и систематически выполнять соответствующие упражнения по их тренировке и автоматизации.
Активная помощь преподавателя, указание на фоносемантические опоры обучает их использованию в последующей работе. Формирование навыка самостоятельной сегментации речевого потока при рецептивных видах речевой деятельности на примере фоносемантических лексических комплексов не только повышает адекватность восприятия информации, но и способствует формированию навыков продуктивных видов речевой деятельности, поскольку восприятие речи сопровождается внутренним проговариванием, без которого невозможно и развернутое внешнее проговаривание и говорение. Расширение границ обучения за пределы учебной аудитории является мощным резервом для обогащения словарного запаса учащихся.

Материалы по домашнему чтению при изучении немецкого языка на базе электронной учебной платформы Moodle

В докладе рассматривается опыт создания и использования в преподавании немецкого языка учебных материалов по домашнему чтению, базирующихся на электронной учебной платформе Moodle. Подобные материалы и целые курсы, обладающие целым рядом привлекательных особенностей, все чаще появляются на официальных сайтах многих высших учебных заведений.

Все больше аспектов изучения иностранных языков начинают поддерживаться электронными ресурсами. Это находит отражение в размещении соответствующих материалов в Интернете и также различные мультимедийные материалы. Особое место здесь занимают так называемые электронные учебные платформы. Самыми распространенными являются Blackboard и Moodle. Moodle (модульная объектно-ориентированная динамическая учебная среда) — это свободная система управления обучением, предназначенная прежде всего для организации взаимодействия между преподавателем и обучающимися. Эта система используется также для организации традиционных дистанционных курсов и очного обучения. Однако, размещение материалов в Интернете не всегда представляется удобным: эти материалы могут быть, например, удалены авторами и тогда они станут недоступными для пользователей. При использовании материалов размещенных в Интернете невозможен непосредственный контроль и отслеживание преподавателем их использования студентами. Эти недостатки компенсируются в электронных учебных платформах. Кроме того, из-за того, что они с самого начала были созданы с образовательными целями, они имею еще целый ряд других важных функций, например, возможность создавать тесты, задания, назначать и контролировать сроки выполнения данных заданий. Все большее количество учебных заведений создает и поддерживает электронные учебные платформы. Однако большинство из них не допускает гостя, поэтому трудно судить об их структуре, организации, особенностях и отличиях от других подобных систем. Вряд ли возможно создать что-то универсальное, подходящее для всех учебных заведений. Что касается преподавания иностранных языков, то представляется, что проще всего это было бы сделать издательствам, выпускающим учебную литературу. Такие примеры уже есть, однако они еще не очень многочисленны. Так издательство Хубер (Hueber) выпускает интерактивные материалы для некоторых своих учебников (Schritte plus). Их можно просто импортировать прямо в установленную на компьютере систему Moodle (http://www.hueber.de/moodle). Из представленных материалов можно назвать аудиофайлы и ссылки на видео-ресурсы с заданиями на понимание, тексты для чтения с заданиями, темы и варианты проектов для форума, а также онлайн-упражнения. Однако это именно материалы для учебника данного издательства и они могут не подойти, если используются другие учебники. Это объясняет, что в большинстве учебных заведений курсы и соответствующие материалы делают сами специально для своих потребностей. На кафедре немецкой филологии филологического факультета Санкт-Петербургского государственного университета создавались или находятся в разработке несколько курсов или материалов для различных аспектов изучения немецкого языка как основного, а так же как второго языка. Эта работа посвящена одному из важных аспектов изучения иностранного языка домашнему чтению. Изучение этого аспекта начинается в самом начале первого курса и продолжается до 4 курса. Важность данного аспекта состоит в том, что здесь активно происходит пополнение лексического запаса, а также знакомство с реалиями страны изучаемого языка. По опыту представляется целесообразным делать отдельные материалы для каждой читаемой книги. Иначе материалы становятся слишком объемными и необозримыми. Работа над каждой книгой занимает как минимум два цикла, сначала курс создается начерно, тестируется на занятиях, выбираются наиболее удачные задания, а во время второго чтения уже с другой группой, концепция проверяется и дополняется. Преимущество электронной формы для домашнего чтения состоит в том, что ничего из хороших материалов не может затеряться. Нет никаких пачек бумаг, все размещено по порядку и в то же время все может быть изменено, отредактировано, удалено или просто перемещено в другое место.

К построению модульной системы обучения немецкому языку как второму иностранному: от бакалавриата к аспирантуре

В последнее время рост интереса к английскому языку, обусловленный объективными факторами, стал причиной неизбежного вытеснения немецкого языка вместе с другими «малыми языками» из учебных планов учреждений высшего профессионального образования. Вместе с тем интенсивность научных и культурных связей с Германией, Австрией и Швейцарией подводит обучающихся к необходимости изучения немецкого языка на достаточно высоком уровне, так как его знание является значительным преимуществом при участии в программах учебного и научного обмена между образовательными и исследовательскими учреждениями наших стран. Важно отметить важную в социальном плане тенденцию: обучающиеся не рассматривают возможности эмиграции за рубеж, более того, приоритетным для них является получение образования именно в стенах Санкт-Петербургского государственного университета, зарубежные научно-исследовательские центры интересны для них в качестве базы для проведения части экспериментальной работы, а также форума для обмена мнений с иностранными коллегами. В настоящее время учебные планы СПбГУ предусматривают возможность изучения немецкого языка после курса английского с 5 по 7 семестр обучения в бакалавриате, при этом на этот курс отводится 180 часов аудиторной работы. В дальнейшем учебные планы магистратуры предусматривают возможность одногодичного или двухгодичного курса немецкого языка объемом в 120 и 210-240 часов аудиторной работы соответственно. Место курса немецкого языка в новых образовательных реалиях, заданных новым законом «Об образовании», представляется на настоящий момент не вполне ясным, так как лица, приступившие к освоению программ высшего образования, реализуемых в соответствии с этим законом, в настоящее время завершают лишь освоение программ бакалавриата. В сложившихся условиях представляется возможным определить, что всю систему обучения языку можно рассматривать как трехмодульную, состоящую из первого модуля, осваиваемого студентами бакалавриата, второго модуля, к изучению которого приступают студенты магистратуры, и третьего модуля для аспирантов. В организационном плане важным представляется создание модулей одинаковой продолжительности в бакалавриате и магистратуре. Эта задача может быть решена, если на освоение первого модуля отвести дополнительно 8 семестр бакалавриата с минимальным количеством часов (не более 30), а на освоение второго модуля – 3 и 4 семестр магистратуры с нагрузкой в 60 и 30 часов аудиторной работы в семестр соответственно. Такого рода модульная система позволит, среди прочего, лицам, не изучавшим немецкий язык в ходе освоения программ бакалавриата, учиться ему при получении образования в магистратуре без необходимости организации дополнительных групп. Касательно практической цели обучения немецкому языку, достигаемой в ходе каждого из модулей, представляется возможным определить уровень А2 по Общеевропейской шкале уровней владения иностранным языком для первого модуля, уровень В2 – для второго модуля и уровень С1 – для третьего. Говоря о проблемах содержания обучения, важно отметить, что немецкий язык для наших обучающихся – не цель, а одно из средств получения образования, профессиональной подготовки и приобщения к избранной специальности, при этом перед преподавателями с неизбежностью встают вопросы тактического и стратегического плана, с которыми они не сталкивались прежде, когда университетский курс немецкого языка преследовал иные цели при ином уровне начальной подготовки обучающихся. Полагаю, что поиск решений здесь мог бы опираться на опыт наших коллег – специалистов в области преподавания русского языка как иностранного, которыми были получены ответы на вопросы о времени начала специализации, пользе ранней специализации, возможности обучения языку только на материале специальности и принципиальной возможности такого подхода и т.д. При этом необходимо, однако, учитывать, что мы, в отличие от наших коллег-русистов, работаем вне естественной языковой среды.

К вопросу обучения лексико-грамматическому аспекту диалогической речи на английском языке (на начальном этапе)

Обучение устной речи на английском языке, в частности диалогической, представляет большой интерес. При этом вопрос обучения диалогической речи достаточно хорошо изучен. Однако, практика показывает, что неусвоенный лексический и грамматический материал вызывает затруднения в построении диалогической речи, особенно на начальном этапе, что в дальнейшем вызывает затруднения в формировании коммуникативной компетенции. Доклад поднимает проблему обучения лексико-грамматическому аспекту диалогической речи и содержит примеры упражнений, направленных на обучение данному аспекту.

Одной из трудностей обучения устной речи при изучении английского языка является проблема обучения говорению и в частности построения диалогической речи на иностранном языке. При этом вопрос обучения диалогической речи достаточно хорошо изучен и освещён в методической литературе как отечественной, так и зарубежной. В тоже время, практика показывает, что неусвоенный лексический и грамматический материал вызывает затруднения в говорении и построении диалога. На начальном этапе это приводит к выбору некорректных грамматических конструкций и их неточного лексического наполнения, что в дальнейшем мешает выстраивать грамотное общение на иностранном языке и является затруднением в формировании коммуникативной компетенции т.к. диалогическая форма общения – это наиболее характерная форма для проявления коммуникативной функции языка. Обучение говорению как процессу продуктивному требует от учащегося построения высказывания, обусловленного ситуацией общения, представляет собой сложную методическую задачу, поскольку овладение им связано с наибольшими трудностями для учащихся и требует больших временных затрат и усилий как со стороны преподавателя, так и обучаемых. Тем не менее эти затраты времени и усилия окупаются, если учащиеся овладевают этой деятельностью на начальном этапе на строго отработанном грамматическом и лексическом материале, который обеспечивает мотивационный уровень и надежную базу для формирования других видов речевой деятельности. Таким образом, с одной стороны, диалогическая речь является хорошей платформой для обучения лексико-грамматическому аспекту, с другой, навыки и умения, полученные в процессе обучения помогают выстраивать грамотный диалог в ситуации реальной коммуникации.

Формирование общеучебных умений в процессе обучения иностранному языку: опыт работы с информационными источниками

В настоящее время электронные словари практически вытеснили классические из процесса изучения современных иностранных языков. Немецкий язык, как показывает опыт практической работы, не является здесь исключением. К сожалению, переводные электронные словари не полностью отвечают важнейшим принципам практической лексикографии и критериям надежности с точки зрения сообщаемой информации. Качественное изучение иностранного языка — даже на базе самых современных учебников — и применение полученных знаний в собственной речи невозможно без умения грамотно работать с классическим словарем.

1. Словарь в его классическом понимании стремительно уходит из процесса изучения современных иностранных языков. 
2. Серьезную конкуренцию традиционным словарям составляют словари электронные.
3. Насколько переводные словари Интернет-ресурса отвечают важнейшим лексикографическим принципам? Всегда ли они могут обеспечить пользователей качественной и добросовестной информацией в достаточном объеме?
4. Что важнее с точки зрения ответственного перевода: быть понятым или не показаться при этом смешным?
5. Современных студентов, даже изучающих иностранный язык факультативно, обязательно нужно учить культуре работы со словарем.

Апофатика в современном литературоведении: методологические размышления

1. Активное и (не будем лукавить – вынужденное) обращение к богословской терминологии, несмотря на большие достижения российского литературоведения, бросает вызов классическому научному знанию. Доминирующая со времен античности исследовательская стратегия – свести неизвестное к известному – оказывается подчас малоэффективной в ситуациях, принципиально непознаваемых традиционными средствами, на что в эмоционально-художественной форме неоднократно сетовали авторы, сталкиваясь с феноменом «неизъяснимого». 
 2. Сосредоточение внимания на тех фактах, которые пересматривают традицию, способствуя самообновлению гуманитарного знания, позволяет поднять феномен вербальной неразрешимости, к которому апеллирует (как логически негативная форма) апофатика, на более высокий, а главное - позитивный гносеологический уровень. В прошлом столетии универсальной «палочкой-выручалочкой» являлась ссылка на абсолютизированную Гегелем противоречивость явления. Но вряд ли стоит злоупотреблять фиксацией pro et contra сегодня, когда, во-первых, формы гуманитарного знания и опыта дифференцированы, а, во-вторых, все чаще заявляет о себе антирационалистическая методология. 
3. Данный тезис непосредственно касается творчества Лермонтова, апофатического по природе. Его поэтический мир, несмотря на визуальную конкретику мотивно-образной системы, лишь отчасти может быть сведен к знакомому и изъяснимому. При этом литературоведческий анализ целесообразно основывать на принципе мотивно-образной и семантической эквивалентности, что требует обращения не только к "далековатым идеям", но и привлечения часто несовместимых идеологических и художественных параметров.
4. В русле апофатической методологии лежит ключ и к трактовке образа Печорина, суть характера которого выше декларируемой автором внешней и внутренней противоречивости. Ни парадигма негативно нравственных параметров (бессердечие, нравственная глухота, духовный "вампиризм" и т.п.), ни апелляция к подсознанию в духе неофрейдизма, ни ссылки на феномен измененного состояния сознания (ИСС) в «пороговых» ситуациях мало эффективны в силу их рационализма и позитивизма.
5. Что касается Гоголя и, отчасти, Гончарова, то здесь объем смысловой эквивалентности значительно расширяется, поскольку предполагает апелляцию к кросс-коммуникативным культурным аналогиям. В частности, некоторые специфические аспекты художественной антропологии авторов могут быть прямо или косвенно соотнесены с древневосточными учениями о человеке: конфуцианским образом благородного мужа (цзюнь-цзы), архетипом человек-вода и апологией жизненной середины. Следование естественным параметрам бытия, не нарушающее его алгоритма, есть одно из важнейших проявлений дао, как, впрочем, и позиции Ильи Ильича Обломова. Но эта теория недеяния не имеет ничего общего с духовным бездействием и может трактоваться по-пушкински: как форма «самостоянья человека", связанного с осознанием невозможности мешать «вещам» идти «своим путем». Так, впрочем, было и у Пушкина: наряду с признанием прав личности на свободное волеизъявление для его героев не менее важным являлось чувство этической границы. И это тоже вполне закономерная параллель, если подходить к феномену пушкинского гения, его протеизму интерпретации Достоевского. 
6. В итоге, благодаря отдельным схождениям, устанавливается связь с метафизикой всеединства как одним из наиболее весомых течений русской мысли. Самое же описание национального классического наследия в параметрах постнеклассической науки актуализирует его смыслопорождающий потенциал и расширяет возможности гуманитарной компаративистики.

Генеративная Нарратология: опыт гипотетической реконструкции процесса порождения нарратива «Ultima Thule» В. Набокова

Генеративная нарратология основывается на ряде теоретических положений, изложенных автором в публикациях последних двадцати пяти лет. Основными категориями ГН являются «рефлексия», «интроспекция» и «конвенция». Рассказ В.Набокова “Ultima Thule ”можно описать как серию матрешек, способных к инверсии, то есть выворачиванию наизнанку, когда центральная часть оказывается охватывающей все остальные. При этом сама структура не застывает и продолжает превращения, как на картинах Эшера. “Ultima Thule” - запись воображаемого разговора с усопшей. Будучи записанным, этот коммуникативный акт превращается в литературное произведение эпистолярного жанра. В самом кратком виде такая структура сформулирована в рассказе «Сон во сне, когда сниться, что проснулся». Неустойчивость, а главное - обратимость природы переживаемого и описываемого состояния и статуса участников мне представляется одной из важнейших характеристик этого произведения. Моя память о тебе превращается в твою память о мире и мне, чем объясняется существование и меня и мира. Мир иной (в христианской традиции) постепенно, за несколько инверсивных циклов, превращается в составную часть Высшего эстетического мира. Этому вечному миру высочайших художественных достижений принадлежат как многочисленные тексты и авторы, прямо или косвенно упоминаемые в тексте, так и сам рассказ, вместе с его автором. Ироничная полемика с аллегорией Платона о идеях и их тенях, доступных лишь философам (Фальтер), в то время как поэты исключены из идеального государства потому, что им доступны лишь фантазии, выворачивается несколько раз наизнанку. Синеусов оказывается в центре то как автор фантазий, то как творец мира (художественного), то как один из элементов мира, сотворенного кем-то другим. Также и жена-муза несколько раз меняет свою роль в этих мирах. Воображаемый адресат, казалось бы, тщетных взываний «ты помнишь?» начинает играть роль проявляющего Чеширского кота, соединяется с пушкинским котом ученым, который, как известно, сказку говорит, совершает путь от «условного» слушателя истории до ее нарратора (сказку говорит). Тоже происходит и с самим Синеусовым, который начинает как иллюстратор неизвестной ему скандинавской истории, сначала превращается в ее героя – третьего короля Синеуса, а затем в Solus Rex в ее автора. Неустойчивость и инверсивность статуса/отношений оказываются определяющей характеристикой. При этом аллюзивный ряд (пушкинское «Брожу ли я»), неизменный по определению, используется как катализатор возникающих и исчезающих смыслов. Особую роль играет мотив русалки. Инверсивность этого мотива обеспечивается несовпадением природы русалок из славянской мифологии и их германских кузин. У последних - это морские твари, в то время как у славян – умершие до времени девы («не погасив долга»), преследующие мужчин в расчете реализовать утраченное предназначение. Особенно забавна здесь связь славянских русалок с греческими сиренами, полу-девами-полу-птицами (Люсетт из «Ады»), которая обыгрывается Набоковым в собственном русском псевдониме. Главное внимание при анализе рассказа сосредотачивается на зонах информационной многозначности, возникших как результат всплеска гипертрофированной рефлексии, которая ярче всего проявляется в эпизодах, маркированных авторскими неологизмами (кстатическая мысль, ради крашенного слова, душекружение,… трупсики). ГН позволяет проследить объекты внимания рефлексии и «реконструировать» картину наррации в процессе ее порождения.

Доклад посвящен понятию ненадёжной наррации — одному из традиционных понятий, входящих в инструментарий современной нарратологии. Утверждается, что воспринимаемая читателем ненадежность нарратора определяется не объективным качеством его повествования, а интенсивностью, с которой в тексте проявляются скрытые от нарратора смыслы. Объясняется необходимость разделять отношение имплицитного читателя к нарратору как к носителю речи и как к персонажу.

Ненадёжная наррация – одно из традиционных понятий, входящих в инструментарий современной нарратологии. На сегодняшний день существуют различные критерии для её классификации и описания. Недочетами современных описаний ненадежной наррации можно назвать недостаточную разработанность темы ее функций, а также явную разнородность явлений, объединяемых данным понятием. В докладе рассматривается гипотеза, согласно которой ненадежность наррации – дистанция между имплицитным автором и нарратором, так или иначе ощущаемая читателем благодаря присутствующим в тексте индициальным знакам. Следует обратить внимание, что воспринимаемая читателем ненадежность нарратора определяется не объективным качеством его повествования, а интенсивностью, с которой в тексте проявляются скрытые от нарратора смыслы. Ненадежность наррации – способ общения имплицитного автора и имплицитного читателя «за спиной» нарратора. Отдельного внимания заслуживает введенная Дж. Феланом классификация ненадежной наррации с точки зрения ее функций: связывающая (bonding) и разделяющая (estranging). В данном докладе предпринимается попытка описания этих видов ненадежности с учетом значительного, на наш взгляд, фактора: в ситуации интрадиегетической наррации необходимо разделять отношение имплицитного читателя к нарратору как к носителю речи и как к персонажу. В данном контексте плодотворной может оказаться использование разработанного Б. Успенским понятийного аппарата для описания видов точки зрения.

Проблема правдоподобия в литературе и научное представление о реальности

Доклад посвящен сопоставлению точек фундаментальной смены научных парадигм с переломными моментами эволюции литературных направлений. Гипотеза заключается в том, что в обоих случаях кардинальному переосмыслению подвергается содержание и структура понятия реальность. Пути, которыми наука и литература движутся к следующей точке бифуркации, оказываются тесно переплетены. Развитие каждого из них определяется сложной суммой изменений, которые в общем пространстве научного и художественного осмысления претерпевает категория реальности.

Мимесис – одно из ключевых свойств художественной словесности. Для того, чтобы быть правдоподобным, текст должен описывать мир при помощи тех же категорий, в которых мыслит его предполагаемый читатель. Многовековая история трансформаций космологических представлений об устройстве вселенной и месте человека в ней традиционно считается предметом истории науки. Однако вместе с тем, что считается научным представлением о мире, меняется также и представление о том, какое художественное описание этого мира можно считать правдоподобным. Соотнесение этих двух историй, редко сопоставляемых между собой в русской филологии, должно оказаться весьма продуктивным. Ведь само понятие реальности, эволюция которого, как думается, полнее всего отражает историю развития человеческого сознания вообще, несомненно лежит на пересечении его научного и художественного осмысления. Точка пересечения двух противонаправленных тенденций: стремления научной парадигмы описать все многообразие форм бытия с помощью ограниченного числа законов и их соотношений (тенденция замыкающая) и стремления высокой литературы с помощью доступных ей средств в законченной форме уместить бессчетное число возможных смыслов и их интерпретаций (тенденция размыкающая) оказывается тем ядром, в котором происходит синтез и эволюция неуловимого, трассирующего понятия «реальность». Интерес представляет сопоставление точек фундаментальной смены научных парадигм и переломных моментов эволюции литературных направлений. Гипотеза заключается в том, что в обоих случаях кардинальному переосмыслению подвергается именно понятие реальности, а развитие как науки, так и литературы на протяжении следующего за сменой цикла, вектор их движения к следующей точке бифуркации определены именно суммой тех изменений, которые категория реальности претерпевает в общем пространстве ее научного и художественного осмысления.

Доклад посвящен истории развития понятия культурный трансфер — от идеи его введения в гуманитарную науку до методологической трансформации. Впервые это понятие ввели исследователи М. Эспань и М. Вернер в 1980-е гг. в ходе изучения влияния немецкой философии на интеллектуальную мысль Франции XVIII–XIX вв. В настоящее время понятие культурный трансфер стал употребляться в широком смысле как глобальное перемещение слов, концептов, образов, людей, товаров, денег. Назрела необходимость в критическом осмыслении и концептуализации данного понятия с целью его дальнейшего применения и развития.

На рубеже XX-XXI вв. мировая гуманитарная наука стремится расширить национальные рамки истории культуры, границы национального контекста, поле исследований, выйти на новые теоретические рубежи, обратиться к более сложным конфигурациям и сопоставительным методологиям. Стремление переступить границы обусловило введение в научный оборот нового понятия — культурный трансфер. 
 Понятие культурный трансфер (фр. - transfert culturel; анг. - cultural transfer; нем. - Kulturtransfer; рус. - культурное перемещение) впервые ввели в European Studies французский специалист по истории гуманитарных наук, руководитель Лаборатории «Культурный трансфер» ("Transferts culturels") Национального центра научных исследований Франции М. Эспань (M. Espagne) и руководитель Национального центра научных исследований Франции и Высшей школы социальных наук М. Вернер (M. Werner) в середине 1980-х гг. 
Согласно разысканиям исследователей, понятие культурный трансфер уже использовалось в гуманитарной сфере, но исключительно в процессе открытия и изучения колониальных культур в политическом аспекте. Между тем культурный трансфер является неопровержимым фактом объективной истории самой Европы и лежит в основе ее национальной мифологии. В контексте изучения культурных взаимосвязей и обменов, происходивших главным образом на территории Франции и Германии в XVIII - XIX в. зарождалась и выкристаллизовывалась его методология. 
 Под культурным трансфером М. Эспань и М. Вернер подразумевают особое методологическое направление в French & German Studies, целью которого является установление специфики «взаимосвязей и взаимопроникновений национальных культурных пространств» и «механизмов, при помощи которых сходные формы культуры способны воспринимать внешнее воздействие». 
 Как наглядно показывают многие разработки М. Эспаня и сторонников его концепции, применение методологии культурного трансфера открывает новые возможности для реконструкции транснациональной «горизонтальной генеалогии» культурных феноменов, явлений, фактов, общеевропейское содержание которых возникло в результате многочисленных трансплантаций. 
 Хронологию и географию изучения культурного трансфера значительно расширил в 1990-е гг. известный немецкий историк Вольфганг Шмаль (W. Schmale). 
 В новом тысячелетии термин культурный трансфер приобрел статус устоявшегося и стал частью научной системы. Диапазон применения его методологии впечатляет — филология, история, философия, антропология, искусствоведение, педагогика, психология, межкультурная коммуникация, политология, экономика, социология, медиа, архитектура, урбанистика, кинематограф. Так, основные принципы данного подхода апробируются в ходе изучения Новой и Новейшей истории Восточной Европы, конструировании европейской идентичности, истории Центральной Азии в постсоветском среднеазиатском пространстве и соседствующих с ним территорий Сибири, Синьцзяна, Афганистана, Ирана и Азербайджана. Методика культурного трансфера получила свое развитие в работах по истории литературы — при выявлении особенностей русско-немецко-английско-итало-французских литературных взаимодействий XVIII-XX вв.; своеобразия национальных европейских литератур; по эмигрантологии — при анализе «множественной идентичности» писателя-эмигранта, значения родного русского и приобретенного языка в творческом процессе, исторической реконструкции языков, «миграции» материальной культуры из страны в страну, ее распространения по всему миру и т.д. 
 В последние годы понятие культурный трансфер все чаще стал употребляться в широком смысле как глобальное перемещение слов, концептов, образов, людей, животных, товаров, денег, оружия, медикаментов, предметов. Подобная полисемантичность вызывает закономерные полемики и дискуссии. В научном сообществе назрела острая необходимость в критическом осмыслении и концептуализации данного феномена в новых социокультурных условиях и обобщении накопленного опыта его междисциплинарного исследования с целью дальнейшего применения и развития.

К вопросу об организации дистанции между текстом и реципиентом: современная социальная реклама

С темой дистанции между текстом и реципиентом связан комплекс вопросов о мере условности мира произведения, о том, как выстраиваются отношения с внешней реальностью, с художественной традицией, как формируется имплицитный читатель. В докладе описываются некоторые стратегии изменения дистанции внутри одного текста. Материалом для доклада послужила социальная реклама. Именно анализ примитивных, но показательных текстов помогает сделать ряд наблюдений, полезных для исследования темы дистанции, а следовательно, в целом процесса коммуникации между реципиентом и текстом.

Многие современные исследования затрагивают проблему дистанции между текстом и реципиентом. С этой проблемой связан комплекс вопросов: насколько текст демонстрирует собственную условность, «сделанность», как выстраивает отношения с внешней реальностью и другими текстами, с художественной традицией. Именно наличие определенной, правильной для того или иного случая дистанции, по мысли К. Метца, определяет саму возможность продуктивного взаимодействия с художественным текстом. Если дистанция слишком мала и кинозритель воспринимает происходящее на экране как реальность, полностью забывая о том, что перед ним лишь организованный особым образом набор пятен света, падающих на белую поверхность, перед нами психическое отклонение. Если же дистанция слишком велика, и зритель не может отвлечься от реальности, он никогда не сможет сопереживать этим «пятнам света», не будет испытывать страх, плакать, смеяться при соприкосновении с кинотекстом. Любой художественный жанр по-своему выстраивает подходящую именно для него дистанцию со зрителем или читателем. И любой текст может в этом плане отличаться от всех прочих. Материалом доклада послужила современная социальная реклама (в первую очередь - видеоролики, транслируемые по телевидению и интернету) и, отчасти, городские плакаты. Т.о., речь в докладе идет о нехудожественных текстах, использующих некоторые стратегии текстов художественных, и о том, какими способами формируется в них имплицитный читатель. В аспекте прагматики, социальная реклама максимально, на первый взгляд, ориентированная на внешний мир, имеет ряд сюжетных, композиционных, повествовательных особенностей. Они и стали предметом анализа, например: идейная сосредоточенность на постулировании некоторой нормы (социальной, законодательной) и связанный с ней ряд структурных шаблонов. В социальной рекламе существует два наиболее распространенных типа сюжета: норма не нарушается - художественный мир прекрасен; норма нарушается - художественный мир ужасен. Внутри мира текста наличествует субъект, наблюдающий за происходящим. Именно с ним может быть соотнесен реципиент. Для социальной рекламы характерно специфическое выстраивание звукового и цветового рядов, направленных на концентрацию зрительского внимания на тех или иных деталях. Одновременно социальная реклама ориентирована на традиции коммерческой рекламы; а также ей свойственно использование приемов, характерных для определенных жанров художественного кино. Рассмотрение всего перечисленного позволяет сделать ряд выводов о степени условности анализируемых текстов, а также о традиционном для них движении: о сокращении дистанции между текстом и реципиентом в финале видеоролика. С этой интенцией текста связано частое увеличение в финале количества элементов текста, максимально стимулирующих воображение зрителя (наиболее показательным оказывается шаблонное исчезновение красочной картинки и возникновение текста на контрастном фоне). Подобное движение, реализуемое менее очевидным образом, встречается и в текстах художественной литературы, и в кино. Именно анализ примитивных, но по-своему показательных текстов помогает сделать ряд наблюдений, полезных для исследования процесса коммуникации между реципиентом и художественным текстом во всей его сложности.

Расподобление законов поэтического и прозаического языка на основании принципиально разных типов экономики — одно из центральных мест раннего формализма. И в этом его главное отличие от будущего структурализма, записавшего формализм в свои предшественники. В докладе предполагается рассмотреть одну из главных (и при этом незамеченных) теоретических контроверз между русским формализмом и последующим структурализмом. Работы Шкловского и Якобсона будут использованы как основной материал для экспликации данной теоретической дистанции.

Расподобление законов поэтического и прозаического языка на основании принципиально разных типов символической экономики – одно из центральных мест раннего формализма. И в этом его главное отличие от будущего структурализма, записавшего формализм в свои предшественники. Для структурализма есть язык и его универсальные механизмы, работа которых в зависимости от ситуации может подчеркивать тот или иной элемент коммуникации, реализуя ту или иную языковую функцию [1]. В то же время формализм исходил из столкновения не просто разных функций языка, но из столкновения различным образом организованных языков. На чем и шестьдесят лет спустя продолжал настаивать Шкловский, уже знавший о структуралистском продолжении формалистских начинаний: «Структуралисты стараются понять литературу из законов слова, но мы-то начали с того, что слово различно; поэтическое слово – оно другое, чем слово прозаическое» [2]. Независимо от того, за кем останется последнее слово в разговоре о соотношении естественного языка и языка литературы, установка на конфликт двух языков, - который, с точки зрения Шкловского, разворачивается не только в пространстве между ними, но и внутри каждого из них, - позволило раннему формализму выделить литературу в качестве специфического объекта (не совпадающего ни с общественной мыслью, ни с психологией писателя) и наметить такую модель истории литературы, которая основывалась на механизмах столкновения и борьбы, а не преемственности и наследования. В докладе предполагается рассмотреть одну из главных (и при этом незамеченных) теоретических контроверз между русским формализмом и последующим структурализмом. Работы Шкловского и Якобсона будут использованы как основной материал для экспликации данной теоретической дистанции.

 [1] Так, например, одновременно наиболее фундаментальная и развернутая модель языковых функций, предложенная Р.О. Якобсоном в его уже структуралистский период, включала в себя шесть языковых функций. См.: Якобсон Р.О. Лингвистика и поэтика // Структурализм «за» и «против». М.: Прогресс, 1975. С. 193-230. [2] Шкловский В. Слова освобождают душу от тесноты. Рассказ об ОПОЯЗе (1982). // Шкловский В. О теории прозы. М.: Советский писатель, 1983. С. 90.

История литературы и нарратология: возможности преодоления методологического конфликта

Сегодня можно встретить много примеров взаимного недоверия нарратологов и историков литературы. Перегруженность теорией и недостаток внимания к конкретному материалу, характерный для целого ряда нарратологических работ, зачастую вызывает предубеждение литературоведов. Скепсис же нарратологов по отношению к традиционным формам историко-литературных исследований объясняется обсуждаемым в настоящее время «кризисом истории литературы», который связан с проблемой поиска ее теоретических оснований. В докладе предпринята попытка проследить возможности преодоления этого методологического конфликта.

Современная нарратология унаследовала главное свойство формализма и структурализма — их принципиальную неисторичность. Предлагая универсальный категориальный аппарат для анализа различных нарративных феноменов в системе культуры, теория повествования, по сути, оказывается не в состоянии описать художественный нарратив как специфический феномен. В рамках исторической поэтики художественная литература понимается как динамичная система, а история литературы — как диалектический процесс, для описания которого структурно-типологический подход является недостаточным [1; 2]. Т. о., использование широких аналитических возможностей нарратологии в литературоведческом (то есть историко-литературном) исследовании представляется проблемой. «Диахронизация» повествовательной теории (широко обсуждаемая нарратологами в последнее десятилетие) понимается большинством исследователей как задача очередной модификации некоей универсальной классифицирующей системы [4; 5]. Подобные разработки едва ли могут стать решением выше обозначенной проблемы, требующей не усовершенствования типологии, а совмещения структурно-типологического и герменевтического подходов. Между тем, в ходе теоретического развития нарратологии, кажется, уже был намечен путь, предоставляющий возможность такого совмещения, — он связан с исследовательским потенциалом категории события. В настоящее время событийность осознана теоретиками как герменевтическая категория: будучи значимым нарушением нормы, событие в конкретном нарративе зависит от субъекта и контекста его интерпретации [3]. Рассматривая художественное повествование как феномен литературы, под общим контекстом событийности следовало бы понимать литературную эпоху (как часть целого литературного процесса) [представление о литературной эпохе как динамичном и диалектичном феномене сформулировано в рамках исторической поэтики П. М. Медведевым (М. М. Бахтиным) и А. В. Михайловым — см.: 1; 2]. При этом очевидно, текст является не только фактом литературной эпохи, но и актом коммуникации. Соответственно субъект событийности (в самом широком смысле) может быть соотнесен с фигурой имплицитного читателя — именно в перспективе читателя то или иное нарушение нормы получает релевантность в смысловой организации текста. В аспекте исторической поэтики концептуализировать контекстную и субъектную обусловленность события в художественном нарративе можно посредством понятия литературной конвенции. Конвенция — это некое характерное для определенной эпохи представление о природе и основаниях литературного творчества, разделяемое одинаково писателями и читателями и предшествующее эстетической коммуникации. Подобный подход требует рассматривать повествовательную структуру текста, принадлежащего той или иной литературной системе, как реализацию конвенционально заданной (а не универсальной) модели, — что позволяет преодолеть «ахронность» [4] структуральной нарратологии. 

1. Медведев П. Н. Бахтин под маской. Формальный метод в литературоведении. М.: Лабиринт, 1993 
 2. Михайлов А. В. Методы и стили литературы. М.: ИМЛИ РАН, 2008 
3. Шмид В. Событийность, субъект и контекст // Событие и событийность. М.: Издательство Кулагиной; Intrada, 2010. С. 13–23 
4. de Jong, Irene J. F. Diachronic Narratology. (The Example of Ancient Greek Narrative) // The living handbook of narratology / Ed. by P. Hühn et al. — Hamburg: Hamburg University. [URL = http://www.lhn.uni-hamburg.de/article/diachronic-narratology-example-ancient-greek-narrative ― дата обращения: 25.01.2015] 
5. Fludernik, Monika. The Diachronization of Narratology // Narrative. Oct., 2003. Vol. 11, № 3. P. 331–348

«... о том следует молчать» («Ultima Thule» Набокова и философия молчания)

В работе предпринимается попытка прочесть рассказ Вл. Набокова в свете философии молчания двух виднейших философов ХХ в. — М. Хайдеггера и Л. Витгенштейна. Тематические переклички рассказа с названными авторами очевидны, однако вопрос не может быть сведен к проблеме генезиса набоковского текста. Смыслы здесь рассматриваются как сосуществующие в диалогическом пространстве культуры. Взаимодействия логического анализа языка, герменевтики молчания и поэтического слова образуют сюжет данной работы.

В докладе рассматривается вопрос о возможности прочитать рассказ Набокова «Ultima Thule» в свете концепций молчания Хайдеггера и раннего Витгенштейна. Совершенно очевидно, что в рассказе постоянно затрагиваются всевозможные герменевтические темы, он буквально пронизан мотивами, близкими и Хайдеггеру, и Витгенштейну. Финал «Ultima Thule» оказывается созвучен, с одной стороны, хайдеггеровскому пониманию молчания как важнейшего онтологического опыта, а с другой стороны, основной идее «Логико-философского трактата», выраженной в его конечном афоризме: «О чем невозможно говорить, о том следует молчать». Очевидно, что свести дело к вопросу о генезисе, прямом влиянии или цитации в данном случае невозможно: названные авторы подходили к проблеме слова и молчания с совершенно разных позиций, не учитывая опыта друг друга. Однако само наличие тематических перекличек между ними дает основание для постановки вопроса. Выявляемые в ходе анализа смыслы рассматриваются как находящиеся в отношениях культурной со-бытийности друг с другом, перекликающиеся, но не заимствующие друг у друга аргументацию и не цитирующие друг друга. Анализ логической структуры языка, предпринятый Витгенштейном в «Логико-философском трактате», имеет своей целью обозначение границы возможностей языка – границы, по достижении которой человеку предписывается долг молчания. Витгенштейн обосновывает идею тождества языка структуре мира, в основании которой лежит только логическая необходимость. Предел языка кладет предел познанию и одновременно открывает территорию этики, или, что для Витгенштейна то же самое, территорию молчания. Таким образом, у Витгенштейна анализ структуры языка, обозначение границы его возможностей и – тем самым – невозможности становится необходимым этапом для достижения такого взгляда на мир, который открывал бы его смысл, или, по слову Витгенштейна, его мистическое – то, что вне языка, но что может быть достигнуто только через выявление границы языка. Подход к проблеме молчания у Хайдеггера противоположен подходу Витгенштейна. Рассматривая язык герменевтически (т.е., следовательно для Хайдеггера, онтологически) немецкий философ относится к молчанию как к иной форме – наряду с речью – бытия языка. Соотношение молчания и языка для Хайдеггера аналогично центральному для его герменевтического построения в целом соотношению бытия и сущего. Когда речь идет об онтологической истине, бытие и сущее предстают в нерасторжимом единстве: условием явления сущего становится открытость, которая, по Хайдеггеру, и есть бытие и которая, в свою очередь, может заявить о себе лишь через явление сущего. Бытие коренится в языке; язык, по слову Хайдеггера, «есть дом бытия» и в этом своем качестве выполняет по отношению к бытию двойную работу: он открывает и сокрывает бытие одновременно. Диалектике открывания и сокрывания и подчиняется в своей деятельности язык: прорекая, он одновременно умалчивает, причем предмет речи и молчания один – говоря, язык тем самым молчит о том же самом, о чем он говорит. Анализ рассказа Набокова направлен на выявление причин, по которым тайное знание Фальтера не может открыться главному герою – Синеусову. Раскрывается природа этого знания и его противоположность этическому опыту героя. В последнем прореченном решении героя проявляется обнаруживается потребность завершить свои отношения со словом и отдаться молчанию, о котором, собственно, и говорили и Витгенштейн и Хайдеггер. За последним словом героя следует знак, этим последним словом поименованный (многоточие), и этим знаком читатель удерживается в поле героя – на границе его последнего слова и далее его же молчания. Художественное слово Набокова в «Ultima Thule» сохраняет молчание и тем самым – поэтически – отвечает (т.е. соответствует) философским темам Хайдеггера и Витгенштейна.

Существует ряд подходов к изучению повествования. Все они связаны с вопросами структурного оформления повествовательных инстанций и с тем, как обусловливает интерпретацию текста их соотношение. Однако далеко не все особенности повествования раскрываются через анализ структурных категорий. На формирование нарративной логики могут оказывать влияние и визуальные элементы. В докладе представлены наблюдения над ролью таких элементов в русской классической прозе.

Для теории повествования целостность и эстетическая значимость нарратива являются ключевыми и взаимосвязанными категориями. С одной стороны, целостность понимается как принцип организации и соотношения всех нарративных уровней. Именно на выявление специфичного для конкретного текста способа реализации данного принципа направлен имманентный структурный анализ нарратива. С другой стороны, целостность – это аксиоматическая характеристика повествовательной инстанции. С этой точки зрения, все то, что находится в ведении данной повествовательной инстанции (что рассказано и как рассказано), представляет собой определенную смысловую позицию, вариант мироотношения. Поскольку любой текст — это система, включающая в себя несколько повествовательных инстанций, то текст понимается как комплекс взаимосоотнесенных смысловых позиций. Интерпретация этих позиций, в свою очередь, тоже стремится к структурированному и завершенному (в этом смысле — целостному) построению. Таким образом, повествовательная инстанция является ключевым уровнем нарративной организации, определяющим коммуникативную природу данного текста. Она регулирует и изображенную коммуникацию, и задает вектор коммуникативных отношений текста и контекста, текста и реципиента. Иерархическая выделенность повествовательной инстанции среди других нарративных уровней обусловливает построение и развертывание текста. Такая последовательно развертываемая текстом система смысловых позиций, ориентированная на принцип целостности, и может быть определена как нарративная логика. Целостность как аксиоматическая характеристика подразумевает возможность присутствия в тексте в качестве «минус-приема». На материале различных культурных эпох хорошо известны многочисленные «видимые» нарушения принципа целостности. Однако такие нарушения свидетельствуют лишь о наличии повествовательной инстанции более высокого уровня, на котором обнаруженное нарушение становится элементом единства высшего порядка. В русской литературе Нового времени ярким примером системы такого типа служит повествование Н. В. Гоголя. Литература и критический дискурс эпохи постмодернизма, стремящиеся вырваться из-под диктата целостности, на структурном уровне демонстрируют следование все той же нарративной логике. Меняется наполнение смысловых позиций: постулируются алогизм и «ненадежность» как следствие власти языка, но подчиненность текста выявлению самой смысловой позиции остается. Как продемонстрировали гуманитарные исследования последних десятилетий, выход за пределы понятой сквозь призму повествовательной инстанции нарративной логики возможен при смене объекта. Интерес к тому, что есть нелитературного в литературе, позволяет преодолеть иерархическое положение повествовательной инстанции, сместить центр внимания с субъекта на объект или обстоятельства/ситуацию (в самом широком смысле) высказывания. Однако можно предположить, что существует выход из-под диктата повествовательной инстанции и внутри литературности как объекта изучения. Этому и посвящен предлагаемый доклад.

Концепция тургеневского романа Л. В. Пумпянского и теории романа 1910–1930-х гг.

В докладе концепция тургеневского романа Л. В. Пумпянского рассматривается в контексте философско-эстетических Г. Лукача и М. М. Бахтина.

Статьи Л. В. Пумпянского о романах Тургенева были написаны в мае-сентябре 1929 г., после его перехода на позиции марксизма, однако проблемы исторической поэтики по-прежнему оставались в центре внимания ученого. Прояснить идеи Пумпянского, касающиеся типологии тургеневского романа, позволяет, с одной стороны, их соотнесение с другими его работами, в которых затрагиваются вопросы специфики русского романа и разрабатывается оригинальная концепция истории русской литературы, а, с другой – их сопоставление с современным им теоретизированием о романе, в первую очередь, с имевшей на них непосредственное влияние «Теорией романа» Г. Лукача (1916) и работами М. М. Бахтина, посвященными концептуализации романного жанра.

А. П. Чехов и «малая пресса»: повествование, коммуникация, читатель

Вопрос об особенностях повествования в ранних текстах А.П. Чехова охватывает достаточно широкий спектр теоретических и историко-литературных проблем. Сложность ситуации заключается в необычном положении писателя, чьи произведения сыграли серьезную роль в развитии как классической, так и массовой русской литературы. Важно и другое: статус и облик массовой литературы рубежа веков представляются не слишком ясными. Только в последние десятилетия XIX века в России формируется то, что можно назвать популярной литературой, – и связано это, безусловно, с ростом числа читателей. Ситуация, сложившаяся вокруг массовой литературы рубежа веков, обусловила максимальное сближение конкретного автора и конкретного читателя, что повлияло и на характер соотношения других повествовательных инстанций. Реципиент оказался не просто «получателем информации», в воображении которого складывается образ автора и его художественного метода на основе прочитанной литературы. То, что публика желала получить от текста, являлось не столько «горизонтом ожидания», сколько своеобразным «заказом». Граница между творцом и аудиторией была проницаемой: читатель мог формировать для себя личный «канон», выбирая подходящее издание, любимые жанры, сюжетные линии и авторов. Кроме того, в русской массовой литературе этого периода зачастую не было четкого различия между фикциональным текстом и документалистикой. Будучи сотрудником «малой прессы», Чехов не мог не учитывать правила построения популярных текстов и вкусы аудитории. Ощущение общеизвестного, необходимое для привлечения читателя, возникало у Чехова и в рамках художественного мира, и на уровне повествования. Сюжет строился на основе знакомых читателю исторического и культурного контекстов, а повествователь, чье присутствие в тексте ощущалось читателем в качестве «авторского», воспринимался как фигура близкая. Такая структура допускала свободное перемещение между двумя этими уровнями, что, безусловно, сказывалось и на стиле, рождая всевозможные типы пересечения слова героя и слова повествователя. Однако, несмотря ни на что, ранняя проза Чехова при всем своем разнообразии обладает очевидным единством. Так, «мелочишка» и повествовательный текст могут иметь больше общего, чем это может показаться на первый взгляд. Несмотря на то, что «мелочишка» лишена фабулы в классическом ее понимании, в ней ярко себя проявляет характерный для ранней прозы Чехова субъективный повествователь. А в повествовательных текстах может быть ослаблена фабульная составляющая и эпизоды могут соединяться почти без перехода, простым соположением, либо переход от одного эпизода к другому может быть мотивирован лишь формально. Тем не менее, независимо от того, какие жанр и форма выбирались автором, его внимание всегда было сосредоточено на фигуре адресата. В связи с этим сюжет появляется даже у произведений, в которых не рассказывается никакой истории (в так называемых «мелочишках»: списках, каламбурах, подписях к рисункам). Можно сформулировать его как сюжет прочтения, понимания, развернутого диалога текста и читателя. Организует такой сюжет событие, перенесенное из изображаемого мира на границу фикционального и реального. Подобная коммуникативность оказывается актуальной именно для популярной литературы благодаря сочетанию в ней таких особенностей, как злободневность и консервативность. Свежесть задействованного в тексте материала, как ни странно, не приводит к бесконечному разрастанию интерпретаций – они регулируются устойчивыми формальными элементами и тяготением массовых текстов к «фотографичности», «статике».

В докладе будут рассмотрены современные тенденции и вызовы будущего в языковом тестировании, в том числе: тестирование в специальных целях; пересмотр взаимоотношения обучения и тестирования; применение новых технологий; оценивание интегрированных заданий.

Системы языкового тестирования могут быть рассмотрены как в горизонтальном ряду (тестирование в разных целях), так и в вертикальном ряду (тестирование по уровням). Первое вызывает плодящиеся виды компетенций, второе – все более и более подробные шкалы, похожие на градусники, где температура, однако не может быть равна нулю. В горизонтальном ряду также можно рассмотреть языковые навыки и виды речевой деятельности с соответствующей системой заданий и технологий проверки. В вертикальном ряду – идти либо сверху вниз (чего тестируемый не знает?), либо снизу вверх (а что же он все-таки знает?), либо разбивать шкалу на дискретные уровни, прилагая к ним соответствующие описания (дескрипторы) и программы обучения.
Тестирование в специальных целях в большей степени учитывает потребности учащегося, вертикальное тестирование помогает скорее администраторам и менеджерам в образовании руководить учебным процессом и вести корабль обучения правильным курсом.
Но тестирование – лишь парус на корабле, который виден издалека, корпус корабля бывает скрыт, но без него корабль не пойдет, и этот корпус – обучение.
В последнее время тестологи все чаще говорят о рубежном и текущем тестировании (summative and formative assessment), склоняясь в пользу второго. Оно обладает более мягким, женским подходом, в то время как рубежное тестирование – по-мужски жестко отсеивает не перепрыгнувших установленную планку и дает диагноз, который иногда может стать приговором. Отсюда еще одна англоязычная метафора – high-stakes tests and low-stakes tests (тесты, по которым принимаются решения с большой степенью риска (большой ставкой), или с малой.
Тест не должен быть проблемой для учащегося, он должен открывать новые возможности – карьерные, профессиональные, творческие, навыковые. Поэтому мы все чаще говорим о тестировании, ориентированном на обучение (LOLA – Learning Oriented Testing). Оно направлено в будущее, готовит к новым достижениям, в то время как рубежное тестирование фиксирует результат, полученный в прошлом.
Обратный эффект тестирования – феномен достаточно хорошо изученный. Учебные программы и публикуемые материалы подстраиваются под объекты и методы того теста, к которому стремятся учащиеся – это пресловутое натаскивание, которое в широких масштабах (например, в практике подготовки к ЕГЭ), может привести к печальным результатам.
Интегрированные задания в тестах (чтение+аудирование+говорение, или аудирование+письмо, и т.п.), безусловно, лучше отвечают естественной психолингвистической модели речевого поведения. Язык – есть средство общения, и роли слушателя/говорящего пишущего/читающего в нем постоянно меняются. Но технологически создать и обработать такие тестовые задания достаточно сложно. На помощь приходят IT-технологии, запись и расшифровка записи живой речи, машинное оценивание письменной речи.
 Нельзя не упомянуть и тот факт, что тестирование, как и обучение, все больше стремится отразить мультилингвальную ситуацию в глобализованном мире, развить межкультурную коммуникативную компетенцию, что требует особых приемов и разработок.

Анализ интегрированного письменного задания экзамена TOEFLiBT как пример оценки уровня владения иностранным языком для академических целей

Презентация будет фокусироваться на оценке интегрированной письменной задачи для TOEFL iBT. Краткое введение представит методологию разработки тестов, затем последует практический пример выполнения задания, похожего на реальный опыт тестирования.

The presentation will focus on assessment of integrated writing task for TOEFL iBT. A short introduction will present the methodology and test development background followed by practical example of fulfilling an assignment similar to real test experience. The participants will gain an understanding of scoring techniques, score bands and characteristics for particular score ranges. They will practice responding to an integrated writing task as well as analyse sample responses, benchmark responses for each of the scoring band. The participants will study the scoring rubrics developed and used by ETS specialists and get a chance to score real test-taker responses. The session will be interactive and hands-on, participants are encouraged to engage in discussions and ask questions. If time allows, there will be an opportunity to demonstrate a video produced by ETS “The Life of an Item” describing the complex process of developing tasks for the TOEFL exam.
Презентация будет фокусироваться на оценке интегрированной письменной задачи для TOEFL iBT. Краткое введение представит методологию и разработку тестов, а затем практический пример выполнения задания, похожий на реальный опыт тестирования. Участники получат понимание методов оценки и характеристик типичных ответов. Они получат практичные знания и примеры, отвечая на интегрированные задачи, а также анализировать ответы образцов, эталонных ответов для каждой оценки. Участники изучат разделы рубрик, разработаных и используемых специалистами ETS, и получат шанс попрактиковаться в ответах, как в настоящем тесте.Сессия будет интерактивной и практической, участникам предлагается участвовать в дискуссиях и задавать вопросы. Если позволит время, то будет возможность продемонстрировать видео компании ETS, описывающее сложный процесс разработки заданий для экзамена TOEFL.

Плюсы и минусы электронных флэшкарточек в качестве неформального тестирования по какому-либо языку

Traditionally in formal testing during many language courses, students are required to take a vocabulary or grammar exam. Such exams, be they progress or proficiency ones, are usually conducted in paper format at the end of the given study period, or at set stages during the course.
Although such a procedure was and is widely accepted for the purposes of the course, the advent of electronic flashcards has presented language course stake-holders (students, teachers, or administrators) with various opportunities concerning informal vocab or grammar testing, and even course content. Such informal testing can be used to supplement and, in some cases, even replace formal testing. 
The first opportunity is the chance for participants to test themselves on a daily basis with immediate feedback. This is, effectively, learning via testing, but with more readily available information as to performance and difficulty, with more and more extension features coming online. 
 The second advantage of this informal testing is the ability of students to choose the temp at which they tests themselves on different items. If they choose to do so, they can learn items via self-testing before even covering them formally in the course. The last feature is the chance to increase the range of testing content within the duration of the course, based on the progress that students are making. 
Although scorer reliability may certainly be of concern, particularly for higher-stakes situations, this can be mitigated by the use of more traditional formal testing, where flashcards would serve more as a learning and general feedback tool.

Мультилингвальное тестирование по лексике с использованием современных информационных технологий в дистанционном обучении академическому и профессионально ориентированному иностранному языку

В данном докладе рассматриваются вопросы тестирования лексических навыков с использованием современных информационных технологий и гаджетов, виды заданий для работы с лексикой в формате презентаций Power Point

В докладе рассматриваются:
— актуальные вопросы мультилингвального обучения и тестирования лексических навыков с использованием современных информационных технологий и гаджетов;
— виды заданий для работы с лексикой в формате мультимедийных презентаций Power Point; 
— использование данного подхода в обучении академическому и профессионально ориентированному иностранному языку или языкам как в обычном «классическом», так и в дистанционном режиме; 
— актуальность, новизна и практическая значимость данного подхода в обучении — внедрение в практику современных информационных технологий и положительный результат;
— мультилингвальное обучение и тестирование в контексте современных тенденций в образовании.

Сертификат профессиональной компетенции преподавателя итальянского языка как иностранного (Ditals)

Статья посвящена рассмотрению и описанию особенностей одного из авторитетных итальянских сертификатов (DITALS), определяющих уровень методической компетенции преподавателя итальянского языка как иностранного. Особое внимание уделяется структуре экзамена, а также анализу некоторых из его частей. Предпринимается попытка оценить адекватность и валидность данного языкового теста.

Как известно, в педагогической деятельности нельзя решить ни одной практической задачи обучения без опоры на теоретические знания. Такой опорой для любого преподавателя является дидактика, задачи которой состоят в том, чтобы с научной точки зрения описать процесс обучения и условия его организации, а также разработать новые обучающие системы.
 В этой связи одним из важных критериев профессионализма преподавателя, в частности по иностранному языку, является его умение совмещать в преподавании теоретические и практические навыки. Подобное требование явилось толчком к разработке специальных сертификатов, определяющих уровень теоретической и практической подготовки преподавателя по иностранному языку.
Для итальянского языка было разработано несколько экзаменов по методической компетенции преподавателя: CEDILS (ун-т Венеции), DILS (ун-т Перуджи), DITALS (ун-т Сиены). На сегодняшний день самым авторитетным из них признан DITALS, (Didattica dell’italiano come lingua straniera). DITALS был разработан Университетом для иностранцев г. Сиена в 1994 году и адресован преимущественно итальянским преподавателям с многолетним опытом преподавания итальянского языка за рубежом, не имеющим при этом специализированного диплома именно в данной сфере деятельности. Тем самым, сертификат DITALS предоставил таким преподавателям не только возможность официально подтвердить свою компетенцию, но и повысить квалификацию в области методики преподавания, прослушав курс подготовки к сдаче экзамена DITALS.
Десять лет спустя, в 2004 году, структура DITALS была полностью пересмотрена, и уже в 2006 году сертификат подразделяется на 2 уровня в зависимости от изначальной подготовки преподавателя.
Ditals первого уровня (или pre-ditals) подтверждает, что его обладатель имеет базовые знания дидактики в области преподавания итальянского как иностранного. При этом первый уровень разделен на 7 условных профилей, каждый из которых отражает интересы и потребности кандидата в следующих профессиональных сферах: обучение детей, подростков, взрослых, иммигрантов, студентов, людей итальянского происхождения, людей, принадлежащих одной языковой группе (кандидат может выбрать то, что нужно ему). Основным требованием к кандидату является хорошее знание итальянского (не ниже уровня C1), законченное среднее образование, а также минимум 60 часов преподавательского опыта.
Ditals второго уровня (Ditals II) предназначен для выпускников гуманитарных вузов ( для иностранцев обязательно в области итальянистики), прекрасно владеющих итальянским (не ниже C2) и имеющих опыт преподавания итальянского языка как иностранного не менее 150 часов. Сертификат подтверждает неограниченную компетенцию в преподавании итальянского по различным профилям обучения.
Сертификат DITALS, подтверждающий теоретическую и практическую подготовку преподавателя, является точным и объективным показателем в оценке квалификации преподавателей итальянского языка как иностранного.

 Quaderni Ditals a cura di Stefania Semplici. Sessione 23 febbraio 2009. Livello I.Guerra Edizioni. Perugia, 2011
Quaderni Ditals a cura di Stefania Semplici. Sessione 19 luglio 2010. Sessione 13 dicembre 2010. 2009. Livello II. Guerra Edizioni. Perugia, 2011

Критерии оценивания работ на экзаменах по французскому языку DELF-DALF

Наряду с тестированием по английскому языку у изучающих иностранные языки всё большую популярность приобретают подготовка и сдача тестов для получения сертификатов международного образца по французскому языку. Для успешной сдачи экзаменов кандидатам необходимо владеть не только лингвистическими знаниями, но и ознакомиться также с критериями оценки работ, которые лишь отчасти совпадают с экзаменационными требованиями, предъявляемыми при сдаче международных экзаменов по другим европейским языкам.

Экзамены для кандидатов всех уровней делятся на коллективную часть - аудирование и индивидуальные части: понимание письменного текста, письменная работа, устная часть.
Аудирование и понимание письменного текста предполагают задания, построенные по принципу множественного выбора. У экзаменатора уже есть готовые ответы, которые он использует при оценивании этих работ. Обычно такие работы проверяются только одним преподавателем. Письменную часть - письмо, заявление, эссе проверяют уже два преподавателя, это является обязательным условием, которое позволяет наиболее тщательно и объективно оценить результаты письменных работ. Это также связано с тем, что оцениваются не только лингвистические знания, но и то, что иногда вызывает затруднение при оценивании: умение связно излагать мысли, приводить логические аргументы, подбирать релевантные языковые средства.
На устном испытании также присутствуют два экзаменатора. При этом обычно один из преподавателей является собеседником кандидата, другой записывает ошибки ( при их наличии). Оценка кандидату ставится, исходя не только из знаний французского языка, но и способности и готовности
участвовать в диалоге с экзаменатором, реагировать на его замечания и реплики, а также умения поддержать мнение собеседника или опровергнуть его.
Таким образом, при подготовке к экзаменам DELF-DALF кандидатам следует обратить внимание не только на языковую подготовку, уделяя внимание грамматике и лексике, но и учиться логической аргументации, связному изложению мыслей, правильному оформлению устного ответа и письменных работ.

Оценка продуктивных аспектов речи на региональном и заключительном этапах Всероссийской олимпиады школьников

Оценка продуктивных аспектов речи всегда была одной из ведущих проблем тестологии. На Всероссийской олимпиаде школьников по английскому языку, два конкурса из пяти являются продуктивными: Письмо и Говорение. В докладе рассматривается изменение принципов и подходов к формулировке критериев оценки продуктивных аспектов за последние 7 лет; проводится сравнение различных типов заданий с точки зрения эффективности их оценки посредством формализованных критериев; описан опыт подготовки учащихся к региональному и заключительному этапам олимпиады по данным аспектам.

Оценка продуктивных аспектов речи всегда была одной из ведущих проблем тестирования. На Всероссийской олимпиаде школьников по английскому языку, два конкурса из пяти являются продуктивными: Письмо и Говорение. Анализ изменения критериев оценки продуктивных аспектов убедительно демонстрирует стремление к их формализации. С одной стороны, это способствует объективности выставленных баллов, с другой, ограничивает возможность учитывать индивидуальные особенности работы школьников.
Задания по аспекту «Письмо» делятся на две основные категории: написание короткого рассказа и написание письменной работы «формального жанра». Под «формальным жанром» мы понимаем эссе, доклад, официальное письмо и т.д. Критерии и подходы как к написанию, так и к оценке этих категорий значительно различаются.
За последние семь лет изменялись не только критерии оценки, но и виды заданий аспекта «Говорение». Ориентация на международные языковые экзамены, такие как IELTS, FCE, сменилась на применение языка в сфере профессиональной коммуникации. Привычные задания типа монолог на заданную тему с использованием опорных пунктов, короткий диалог на основе сказанного, сначала сменился на анализ графиков и диаграмм (по типу аспекта «Письмо» на экзамене IELTS), а затем на такие виды устных высказываний как экскурсия, репортаж новостей, комментарий текущих событий. Как в связи с этим изменились критерии оценки, мы анализируем в нашем докладе.
Изменение формата, критериев и непредсказуемость типов заданий по продуктивным аспектам является самой трудной проблемой для преподавателя, который готовит участников к региональному и заключительному этапам Всероссийской олимпиады школьников. Представляя и обобщая опыт, полученный вследствие практической работы, мы понимаем ограниченность практико-ориентированного подхода. Однако на данном этапе подведение теоретической базы, позволяющей с уверенностью прогнозировать изменение критериев и типов заданий, кажется нам невозможной. Более того, это противоречит философии олимпиады как состязания для одаренных, так как умение справляться с неожиданными и непредсказуемыми типами заданий является неотъемлемой частью этого испытания.

Критерии оценивания устной речи иностранных учащихся на русском языке при модульной организации обучения

При модульной системе обучения русскому языку как иностранному, когда один уровень владения языком разделен на несколько подуровней (модулей), встает вопрос о сложности заданий при оценке коммуникативной компетентности в говорении и критериях оценки уровней компетентности. В докладе пойдет речь о требованиях, закладываемых к уровню сложности типов заданий, которые предъявляются учащимся на модулях В2 и С1, и критериях оценивания порождаемых учащимися текстов.

При модульной системе обучения, когда один уровень владения языком разделен на несколько подуровней (модулей), например, рабочая программа достижения уровня С 1 содержит три модуля - С1-1, С1-2, С1-3, встает вопрос об уровне сложности заданий при оценке коммуникативной компетентности в говорении и критериях оценки этих уровней компетентности. Каковы требования, закладываемые к уровню сложности типов текстов, которым обучаются учащиеся на модулях уровней В2 и С1, и критериям оценивания порождаемых учащимися текстов? Чем они обусловлены? В типовом тесте на уровне В2 проверяется умение продуцировать монологическое высказывание, содержащее: а) описание конкретных и абстрактных объектов; б) повествование об актуальных для говорящего во всех видо-временных планах; в) рассуждение на актуальные для говорящего темы, содержащее выражение мнения, аргументацию с элементами оценки, выводы (см. Типовые тесты по русскому языку как иностранному. Второй сертификационный уровень. Общее владение/ Аверьянова Г.Н. и др. – М.- СПб.: Златоуст, 1999). Как мы видим, проверяется умение продуцировать такие типы текста, как описание, повествование, рассуждение. Очевидно, что каждый из этих типов текстов может иметь разную степень сложности, представлять собой как первичный, так и вторичный речевой жанр/ Модульная система обучения РКИ предполагает поэтапное овладение этими типами текстов. Так, на В2-1 формируются умения рассказать о событиях своей жизни, о событиях прошедшего дня, историю жизни известного человека, сообщить о планах, своих увлечениях, характере человека и его привычках, увлечениях, своих предпочтениях в одежде и др.; описать правила игры/ правила поведения; высказать мнение о характере, личности человека; оценить качество телевизионной программы; опровергнуть распространенное мнение (напр., о связи между возрастом и увлечением человека); пояснить свою точку зрения по актуальному вопросу, указывая на плюсы и минусы различных вариантов; прокомментировать событие, выразить личную заинтересованность; описать чувства и настроение человека. Тип продуцируемого текста: монолог-описание/характеристика явления (современное ТВ, студенческие традиции); монолог-совет (как себя вести во время экзаменов, как одеваться); монолог описательно-повествовательного характера с элементами оценки и рассуждения (см. Рабочая программа учебной дисциплины Русский язык как иностранный. В2-1/ Попова Т.И., Глазунова О.И. – СПб, 2014). На В2-2 формируются умения рассказать о своих детских мечтах; роли родителей, близких людей в жизни: отношениях в семье; истории знакомства; изменениях в современных формах семейной жизни; человеке, способном на добрые поступки; человеке и его жизненной позиции; общественной организации; благотворительной акции; волонтерском движении; описать класс предметов (явлений, процессов); приоритеты человека в выборе профессии; идеального партнера; охарактеризовать роль мужчины и женщины в семейных отношениях; дать прогноз развитию событий; сравнить плюсы и минусы выбора ; высказать мнение / опровергнуть мнение о взаимосвязях явлений; высказать свою позицию по актуальному вопросу, указывая пути решения проблемы; поделиться впечатлениями о путешествии; выразить восхищение увиденным/ разочарование от увиденного. Тип продуцируемого текста: монолог-характеристика явления (современная семья, идеальный партнер); монолог-совет (как организовать путешествие); монолог описательно-повествовательного характера с элементами оценки и рассуждения; монолог- характеристика явления; монолог-доказательство (см. Рабочая программа учебной дисциплины Русский язык как иностранный. В2-2/ Попова Т.И., Глазунова О.И. – СПб, 2014). В зависимости от модуля обучения итоговое тестирование по говорению включает в себя проверку уровня коммуникативной компетентности иностранного учащегося в монологической и диалогической речи. В докладе будут рассмотрены конкретные примеры оценивания результатов итогового тестирования по говорению при модульной системе обучения.

Итоги обследования учебных текстов начальной школы по программам диагностики нагрузок кода речи

Рассматриваются результаты мониторинга текстов учебников для начальной школы с помощью цифровой технологии - программы диагностики нагрузок кода речи, моделирующей процессы речевого восприятия нервной системой. Доказывается зависимость понимания и запоминания учебного текста, от его психофизиологических параметров, т. н. нагрузок декодирования. Приводятся результаты исследований, на основании которых следует вывод о том, что подавляющее большинство статей текстов школьных учебников не соответствуют возрастным возможностям психики ребенка и нуждается в оптимизации.

Доказано, что психофизиологические параметры учебных текстов закономерно влияют на понимание и запоминание младшими школьниками их содержания. Эти параметры характеризуют нагрузки нервной системы, которые она испытывает на начальном этапе восприятия речевого сигнала, и вычисляются с помощью цифровых технологий - программ диагностики нагрузок кода речи, моделирующих процессы нервной системы в процессе восприятия текста виртуальной среде. Нагрузки 1-го (буквообразования) и 2-го (словообразования) этапов декодирования, выраженные в интегральном показателе – физиологическом индексе восприятия текста (ФИ), обусловливают достоверное снижение качества работы школьника с учебным текстом по принятым оценочным критериям и значительно увеличивают количество времени, необходимого для понимания и запоминания содержания текста. Впервые был разработан подход, позволяющий в числовых сравниваемых величинах измерить логико-смысловую составляющую текста или иначе нагрузки третьего этапа декодирования. Это производится методом учета частоты встречаемости устойчивых синтагм в предложении (высказывании) и выражается в числовой сравниваемой величине – коэффициенте частоты встречаемости устойчивых синтагм (КФУС). Данная величина, вычисляемая с помощью цифровых программных моделей, существенно влияет на качество понимания и запоминания содержания учебного текста. Для мониторинга текстов школьных учебников была использована случайная выборка, состоящая из 8 учебников "Окружающий Мир" А.А.Плешакова и М.Ю. Новицкой (в надзаголовке ФГОС, Российская академия наук, Российская академия образования, издательство "Просвещение", 2011 г.). В итоге, была обработана выборка, состоящая из 258 статей (текстов) учебников, 11406 предложений (высказываний), 111082 слов, 743274 букв. В качестве инструмента для исследования использована программа диагностики нагрузок кода речи версии 11.2 – 2014 г. В результате мониторинга статей школьных учебников было установлено, что по средним критериям превышение предельных показателей физиологического индекса для первого класса обнаруживают 35,9% текстов. Для второго – 91,5% текстов. Для третьего – 73,1% текстов. Для четвертого класса – 68,3% текстов. Превышение предельных показателей коэффициента встречаемости устойчивых синтагм для первого класса по средним критериям обнаруживают 74,4% текстов. Для второго класса – 42,4% текстов. Для третьего класса – 20,3% текстов. Для четвертого класса – 17,7% текстов.
Таким образом, на основании полученных данных можно сделать следующие выводы.
1. Оценка и отбор текстов с помощью предложенной программы и с учетом возрастных нормативов позволит значительно улучшить понимание и запоминание текстовой информации школьниками, что открывает значительные перспективы для развития педагогической психологии в строго научном и практико-ориентированном направлениях.
2. Тренировка школьника на умеренно нагрузочных текстах предполагает ускоренное развитие отдела декодирования его нервной системы, что приведет к увеличению потенциала ресурсов сознания (основой является механизм вербального градиента сознания), то есть понимания и запоминания учебных и художественных текстов. Это также указывает на важные и новые пути движения педагогической психологии в естественнонаучном ракурсе.
3. Исключение из практики и методологии педагогической психологии высоко нагрузочных текстов следует рассматривать в качестве здоровьесберегающего метода в образовании.
4. Сегодня назрела насущная и острая необходимость проведения масштабных плановых исследований силами государственных специализированных научных учреждений для развития предложенного методологического подхода.

Исследование проведено при поддержке Российского гуманитарного научного фонда (РГНФ) в рамках выполнения проекта № 13-16-77025, 2013-2014 гг.

Стандартизация и адаптация субтестов, входящих в состав «Интеграционного экзамена для лиц, желающих получить вид на жительство, разрешение на временное проживание, патент или работу в России»

В докладе рассматриваются вопросы, связанные с разработкой, стандартизацией, адаптацией тестов по русскому языку, основам законодательства, истории России для лиц, желающих получить вид на жительство, разрешение на временное проживание, патент или работу в России. Причиной адаптации тестов является низкий уровень коммуникативной компетенции трудящихся мигрантов. Основное внимание русистов-тестологов должно быть сосредоточено на замене лексико-грамматических конструкций и лексики на синонимичные им более простые конструкции и единицы.

Согласно новому миграционному законодательству с 1 января 2015 года люди, желающие получить вид на жительство, разрешение на временное проживание, патент или работу в России, должны сдать комплексный экзамен, который представляет собой тестирование по русскому языку, истории России и основам законодательства РФ. Тест по русскому языку для трудящихся мигрантов был разработан на основе теста по РКИ базового уровня и по структуре был аналогичен ему: в него включены 5 субтестов. Однако количество заданий в каждом субтесте было значительно сокращено в связи с тем, что тест для мигрантов проходит всего 60 мин. Особую трудность для тестологов-русистов представляют два новых теста в составе комплексного экзамена: по основам законодательства РФ и по истории России. Очень важным этапом работы является процесс выявления в задании самого предмета проверки и правильного формулирования задания соответственно выявленной тематической доминанте в исторической (законодательной) ситуации: кто - где – когда – что делал – почему. Трудным для нового контингента тестируемых является само языковое оформление содержание заданий. Так, например, многие задания содержат сложные лексико-грамматические конструкции: «при прекращении/наличии/отсутствии (чего) производится (что)», «в случае (чего) надлежит (что)» и др. Подобные конструкции , согласно «Тестам по русскому языку как иностранному. Общее владение» могут быть включены в задания только II уровня. Поэтому были выделены все конструкции, использованные специалистами по основам законодательства и по истории, и преобразованы в синонимичные им придаточные предложения цели, причины, времени и т.д. Следующим этапом работы стала лексическая примитивизация заданий при помощи описательного способа, замены на синонимичную единицу и др., например, предложение : «При выдворении из страны иностранец имеет право…» может быть заменено на синонимичное «Если иностранного гражданина по закону заставляют уехать из страны, то он …». Итак, необходимо сделать данные тесты стандартизованными с точки зрения лексико-грамматического оформления, произвести адаптацию.

Тест по русскому языку как иностранному (ТРКИ) с точки зрения языковой относительности

В докладе анализируются процесс и результаты сдачи Теста по русскому языку как иностранному образованным носителем русского языка. Оцениваются формулировки заданий и содержание самих заданий теста с точки зрения сложности для носителя языка.

Языковая относительность представляет собой зависимость между результатами деятельности и языком субъекта этой деятельности. С этой точки зрения представляет интерес опыт сдачи теста на уровень владения языком лицом, для которого данный язык является родным. С лингво-тестологической точки зрения особое значение имеет анализ характера отбора материала заданий, их релевантности и языковых средств, использованных при формулировании заданий. Сопоставление Теста по русскому языку как иностранному по этим параметрам с тестами на владение другими языками, например, английским (TOEFL, IELTS и пр.) позволяет дать ряд рекомендаций по усовершенствованию этого теста.

Доклад посвящен проблеме совершенствования формата, содержания и процедуры проведения по русскому языку как иностранному. Основой для начала данной работы могут служить результаты и наблюдения, полученные при тестировании по русскому языку как иностранному русского преподавателя, являющегося тестором по английскому языку, а именно: выявленные трудности психологического характера при прохождении тестов по говорению и аудированию, большой объем субтестов и др. Ставится вопрос о необходимости корректирования существующей версии теста.

Тестирование иностранных граждан проводится в СПбГУ уже более 15 лет. За многие годы собрана база для анализа как самого процесса тестирования, так и его результатов. На этой основе исследовались: зависимость результата от возрастных, статусных характеристик личности, особенности коммуникативной компетенции учащихся как представителей разных стран и др. Мы хотели бы предложить новый метод оценки теста и процесса тестирования – «взгляд изнутри» - т.е. прохождение российским гражданином теста по русскому языку. Естественно, к кандидату на роль тестируемого должны предъявляться определенные требования. Прежде всего- соответствие уровню компетенции, на которую может претендовать сдающий. Второе требование- знания о системах тестирования, владение умениями тестора и рейтера при проведении тестирования по иностранному языку. В то же время кандидат не должен быть ни тестором, ни составителем теста по русскому языку. Таким образом, идеальной кандидатурой на роль сдающего тест по русскому языку является преподаватель-тестор по другому иностранному язык, например, английскому. Уровень, которому он будет соответствовать по степени сформированности коммуникативной компетенции – четвертый. Сертификат IV уровня свидетельствует о высоком уровне владения русским языком, близким к уровню носителя языка. Наличие данного сертификата необходимо для получения диплома специалиста и магистра филолога-русиста, кандидата филологических наук, а также кандидата педагогических наук (по специальности «Методика преподавания русского языка как иностранного»), что дает право на все виды преподавательской и научно-исследовательской деятельности в сфере русского языка. Кандидат-исследователь прошел тестирование по всем аспектам. В результате тестирования были названы наиболее сложные с психологической точки зрения (для тестируемого) аспекты: аудирование, говорение. Аудирование требует крайней сосредоточенности, максимальной концентрации внимания. Замечания вызвали тексты по аудированию 2 и 3 из-за их большой продолжительности, нечеткой дикции интервьюируемых в текстах. Говорение является одним из самых интересных и показательных при измерении уровня коммуникативной компетенции аспектом речевой деятельности. Но, для сравнения, тест по говорению II уровня в системе ТРКИ проходит 45 минут, в системе тестирования Cambridge English– 14 минут. Необходимо задуматься о о сокращении времени, отводимого на проведение теста по говорению, и, следовательно, о пересмотре структуры теста по русскому языку. Также стоит пересмотреть формат тестовых заданий первого блока – «условно-речевых», где в первую очередь проверяется лингвистическая компетенция кандидатов, а очень строгая заданность параметров ситуации вызывает трудности психологического характера при выполнении заданий. Тесты по чтению, письму, грамматике также вызвали ряд интересных вопросов, требующих обсуждения. Таким образом, прохождение тестирования по РКИ преподавателем другого иностранного языка делает вопрос о пересмотре содержания теста еще более актуальным.

Особенности подготовки к субтесту «Говорение» ТРКИ: принципы подбора лексико-грамматического материала в соответствии с применяемыми стратегиями речевого взаимодействия

Каждая из применяемых стратегий речевого взаимодействия требует использования своего, специфического для этой стратегии, лексико-грамматического материала. Это обстоятельство необходимо учитывать, в частности, в адаптационном тестировании при подготовке учащихся еще на фазе предтеста к выполнению задания «Ролевая игра», так как подбор наиболее подходящего лексико-грамматического материала при наполнении сценарных схем — залог успешного речевого взаимодействия тестируемых во время прохождения собственно субтеста «Говорение».

Говоря о способах развития у учащихся коммуникативных навыков, многие специалисты в области разработки и применения современных методик преподавания иностранных языков указывают на необходимость особой организации дидактического материала. Речь, в частности, идет о такой методике, которая содержит гибкую реализацию базовых коммуникативных сценариев. Если мы, например, используем ролевые игры, необходимо учитывать множественность вариантов ответов на некоторую усвоенную реплику. Каждая из применяемых стратегий речевого взаимодействия (кооперации/сотрудничества, персуазивности/доминирования, резистенции/противодействия словесному воздействию) требуют использования своего, характерного только для этой стратегии лексико-грамматического материала. Знакомство с наиболее эффективными приемами ведения дискуссии призвано позволить ее участникам при необходимости суметь своевременно пресечь эскалацию эмоционального возбуждения. При возникновении конфликтной ситуации умелое использование соответствующих приемов позволяет вернуть дискуссию в деловое русло. При обучении стратегии сотрудничества (кооперации) основное внимание следует уделить главным компонентам диалога – вопросам и ответам – и научить различать вопросы открытого и закрытого типа. При реализации оппонентом персуазивной стратегии (стратегии доминирования) с использованием негативных высказываний в адрес обучаемого, последний должен запретить себе задавать встречные вопросы. В противном случае он рискует «вызвать огонь на себя» искушенного в инструментарии риторики оппонента. При обучении учащихся стратегии резистенции (противостояния или противодействия словесному воздействию), на наш взгляд, следует начинать со знакомства с конструктивными приемами ведения дискуссии. Представляется, что было бы полезно заучить шаблоны конструктивных ответов ("образцы находчивости"). Отработка таких образцов позволит обучаемым незамедлительно и адекватно реагировать на конкретную речевую ситуацию и перевести ее в содержательное русло. Поэтому, в качестве одного из приемов ведения дискуссии учащимся было бы крайне полезно освоить игру слов, цель которой – сообразно ситуации и, ориентируясь на личность конкретного собеседника, придумать самим (или подобрать из репертуара готовых вариаций) такие остроумные высказывания, благодаря которым можно предотвратить конфронтацию и/или повернуть разговор в нужное русло. Вместе с этим, подчеркивая силу воздействия на собеседника уместного и удачного каламбура, необходимо довести до сведения учащихся то, что игра слов призвана не «выключать» собеседника, а воздействовать на предметный уровень спора (часто - не без удовольствия для одной из сторон). При прохождении субтеста «Говорение» последнего уровня (ТРКИ-4) к вышеуказанным стратегиям речевого взаимодействия добавляется четвертая, которая используется участниками диалога при необходимости переубедить собеседника. Представляется важным подчеркнуть своеобразие этой четвертой речевой стратегии, поскольку при ее использовании в итоге учащийся получает вместо оппонента если не союзника в полном смысле этого слова, то, по крайней мере, заинтересованного и поддерживающего коммуникацию собеседника. Подытоживая сказанное, можно сделать вывод о том, что каждая из применяемых стратегий речевого взаимодействия требует использования своего, специфического для этой стратегии, лексико-грамматического материала. Это обстоятельство необходимо учитывать, в частности, в адаптационном тестировании при подготовке учащихся еще на фазе предтеста к выполнению задания «Ролевая игра», так как подбор наиболее подходящего лексико-грамматического материала при наполнении сценарных схем — залог успешного речевого взаимодействия тестируемых во время прохождения собственно субтеста "Говорение".

Первой в нашей стране кафедре финно-угорской филологии в 2015 г. исполняется 90 лет. Учреждение кафедры под руководством проф. Д. В. Бубриха в 1925 г. способствовало становлению отечественного финно-угорского языкознания как самостоятельной дисциплины. Различные периоды работы кафедры за 70 лет освещены в литературе, однако некоторые факты и события ее истории и предыстории сегодня уже требуют комментариев.

Первой в нашей стране университетской кафедре финно-угорской филологии в этом году исполняется 90 лет. Учреждение кафедры, которая начала свою работу под руководством Д.В. Бубриха с осени 1925 года, стало событием в истории финно-угорского языкознания в нашей стране: с этого времени финно-угорское языкознание начинает складываться как самостоятельная дисциплина. Одновременно как комплексная наука развивается финно-угроведение. Ряд статей, рассказывающих о достижениях кафедры и посвященных знаменательным датам, написала З.М. Дубровина, почти 34 года возглавлявшая кафедру (1957-1991) [1]. Сегодня представляется уместным вновь обратиться к событиям прошлого, уточнить и пояснить некоторые детали. Ведь многое, о чем писали раньше и что было очевидным, сейчас уже требует комментариев, поскольку становится непонятным для новых поколений преподавателей и студентов. Очередной юбилей располагает и к тому, чтобы рассказать о работе за последние двадцать лет, то есть о периоде, который еще не нашел отражения в литературе. Однако сделать это в рамках небольшого доклада практически невозможно. Этой теме планируется посвятить отдельную статью, а здесь мы сосредоточим внимание на истории. 
Разрозненные, а порой, и противоречивые сведения имеются в различных источниках о предыстории появления кафедры. Г.М. Керт в очерке о жизни и деятельности Д.В. Бубриха упоминает о «Записке», составленной по инициативе А.А. Шахматова и направленной в 1911 году в Академию наук. В «Записке» говорится о необходимости основания финно-угорской кафедры в российских университетах [2]. В 1917 году А.А. Шахматов, И.А. Бодуэн де Куртенэ, Л.В. Щерба и С.К. Булич ведут переписку с Советом университета и ректором об «учреждении кафедр балтийской и угро-финской филологии» [3]. Однако только осенью 1925 года на Факультете языкознания и материальной культуры появляется отделение финно-угроведения (отделения были основными структурные подразделения ЯМФАКа). 
Д.В. Бубрих руководил кафедрой до конца своей жизни (1925-1949). В его работе было два перерыва: после ареста в 1938 году, о чем ранее было не принято упоминать, и во время эвакуации – и. о. заведующего кафедрой с 20 ноября 1941 года был И.И. Майшев, скончавшийся 29 января 1942 года. Различные архивные документы рассказали и о других событиях из истории кафедры… 
До войны задачей кафедры была подготовка научно-педагогических кадров в основном, но не только, из числа представителей финно-угорских народов для работы на местах. В послевоенный период возникает необходимость в подготовке специалистов со знанием финского и венгерского языков в качестве основной специальности. С 1945 года начинают преподавать финский, с 1946 года венгерский язык, что при отсутствии учебных пособий и опыта преподавания было непросто. В 1950-1957 гг. кафедрой руководили А.И. Попов, Э.А. Якубинская-Лемберг, А.А. Мокань. 
С 1957 по 1991 гг. возглавляла кафедру и до 2010 года работала в должности профессора З.М. Дубровина; под ее руководством разрабатывались и совершенствовались в течение десятилетий учебные планы, программы учебных дисциплин, методики преподавания финского и венгерского языков как иностранных, формировался коллектив уникальных специалистов. 

1. Дубровина З.М. Пятьдесят лет финно-угорской филологии в Ленинградском университете (1925-1975) // Вопросы финно-угорской филологии. Вып. 3 / Отв. ред. проф. З.М. Дубровина. Ленинград: Изд-во ЛГУ, 1977. С. 3-16; К семидесятилетию кафедры. // Вопросы финно-угорской филологии. Вып. 6 / Отв. ред. проф. З.М. Дубровина. СПб.: Изд-во СПбГУ, 1997. С. 3-10. 
 2. Керт Г.М. Дмитрий Владимирович Бубрих. Очерк жизни и деятельности. Л., 1975. С. 16. 
3. Материалы по истории Санкт-Петербургского университета. 1917-1965. Обзор архивных документов / Под ред. Г.А. Тишкина. СПб.: Изд-во СПбГУ, 1999. С. 71.

Корпусная лингвистика в прибалтийско-финском исследовательском пространстве (на материале Корпуса вепсского языка)

Доклад посвящен проблемам создания корпусов языков малочисленных народов.

В настоящее время активно развивается направление лингвистической науки, которое основано на использовании языковых электронных корпусов и корпусных технологий и носит название «корпусной лингвистики». Существуют огромные электронные ресурсы, которые воплощены в Национальный корпус русского языка, Британский национальный корпус, Чешский национальный корпус и т.д. В 2012-2014 г.г. Президиум РАН активно поддерживал проекты, которые были нацелены на создание и развитие корпусных ресурсов как по современному русскому языку и его истории, так и по языкам народов России. Последнее направление объединяло проекты, связанные с созданием корпусов на языках народов России. Данное направление науки известно и в прибалтийско-финском исследовательском пространстве. Известен Венгерский национальный корпус, Языковой банк Финляндии, Справочный корпус эстонского языка и Фонетический корпус спонтанной эстонской речи и т.д. В настоящее время создается Корпус вепсского языка, который уже включает в себя электронный словарь и 5 текстовых корпусов: диалектные тексты; фольклорные тексты с двумя подкорпусами (причитания и сказки); два младописьменных корпуса (переводы Нового Завета; тексты на младописьменном вепсском языке). Корпусы оборудованы собственными системами поиска по различного рода характеристикам: по отдельным словам, диалектам, жанрам фольклора и жанрам младописьменных текстов и.т.д В настоящее время Корпус вепсского языка и его электронный словарь включают в себя более одной тысячи текстов, более 800 библиографических источников, более 10 тысяч лемм и словоформ. Научная значимость проекта «Корпус вепсского языка» состоит в разработке модели документации малых языков, которые уже в ближайшие десятилетия могут исчезнуть с лингвистической карты России. Корпус вепсского языка может стать своеобразным музеем вепсского языка с широким и доступным кругом экспонатов, на который можно было бы ориентироваться при описании других языков малочисленных народов. Подобные языковые ресурсы повышают жизнеспособность и способствуют модернизации, а также фиксируют уходящие или находящиеся под угрозой исчезновения языки малочисленных народов. Создаваемые электронные ресурсы не только закладывают фундамент для лингвистических исследований будущего, но и содействуют – по мере возможности – сохранению уходящего культурного многообразия, на которое во многом способна именно корпусная лингвистика.

В докладе будут рассмотрены водские полипредикативные конструкции, встречающиеся в речи современных носителей, а также исчезнувшие из языка, но зафиксированные памятниками. Будет прослежена относительная хронология исчезновения разных типов конструкций и анализироваться причины их исчезновения.

Как известно, исконный уральский полипредикативный синтаксис представлял собой конструкции, в которых в главной предикации был представлен финитный глагол, а в зависимой предикации - отглагольные имена. Миноритарные прибалтийско-финские языки, находящиеся на территории РФ, под влиянием русского языка почти полностью утратили исконные полипредикативные конструкции, заменив их союзными предложениями индоевропейского типа. Исконные конструкции со значениями причины, следствия и предшествования исчезли раньше других, конструкции, обозначающие одновременность и способ действия, исчезли позже. Исконные конструкции со значением цели сохраняются до сих пор. В ходе полевой работы мне удалось записать лт информантов старшего возраста полипредикативные конструкции, выражающие синтаксическую категорию эвиденциальности. К сожалению, в речи последнего поколения носителей водского языка этот тип конструкций не сохраняется.

О некоторых фонетических и грамматических явлениях в речи карелов-людиков (на материале «Диалектологического атласа карельского языка»)

Большую ценность при исследовании людиковского наречия представляет «Диалектологический атлас карельского языка», программу сбора материала для которой составлял в свое время Д. В. Бубрих. Материал атласа дает возможность проследить многие фонетические и грамматические явления в речи карелов-людиков относительно их положения между наречиями карельского языка и диалектами вепсского языка. В Атласе людиковское наречие представлено 21 населенным пунктом.

Говоры людиковского наречия в ареальном отношении классифицируются по-разному. Так, например, исследователь фонетической системы людиковского наречия А.П. Баранцев разделял говоры следующим образом: 1) непосредственно людиковская группа говоров, ареал которой является наиболее устойчивым и компактным, поскольку в ней сохранилась наибольшая концентрация людиков, в которую входят среднелюдиковские говоры (говоры населенных пунктов Святозеро, Пряжа, Виданы), севернолюдиковские (говоры населенных пунктов Спасская Губа. Пялозеро, Усссуна, Тивдия, Ерши, Сопоха); 2) лояницкая группа говоров охватывает говоры деревень Михайловского сельсовета Олонецского района (в настоящее время – с . Михайловское), в которых наиболее заметны параллели с вепсским языком[1]; 3) сааван-пряжинская группа говоров (говоры деревни Ниинисельга и части Пряжи), в которых выявляется близкие связи с ливвиковскими наречием, 4) логмозерский говор, который существовал в д. Логмозеро, ныне исчезнувший [см. Баранцев, 1975, 8-10]. В настоящее время исследователи традиционно классифицируют людиковские говоры следующим образом: северно-людиковский (кондопожский), средне-людиковский (мунозерский), южно-людиковский (святозерский) и михайловский диалекты людиковского наречия, имеющие каждый свои языковые особенности [Зайков 2000, 27]. По мнению Баранцева, людиковские говоры представляют собой пример смешанных, переходных, с разнородными языковыми признаками, которые не одинаково представлены в говорах. Внутренние языковые различия между группами обусловлены во многом непосредственным языковым окружением [Баранцев 1975, 11]. 
 Большую ценность при исследовании людиковского наречия представляет «Диалектологический атлас карельского языка» [Атлас], программу сбора материала для которой составлял в свое время Д.В. Бубрих. Материал атласа дает возможность проследить многие фонетические и грамматические явления в речи карелов-людиков относительно их положения между наречиями карельского языка и диалектами вепсского языка. В Атласе людиковское наречие представлено 21 населенным пунктом; с глубоким сожалением, следует отметить, что сейчас большую часть этих говоров невозможно зафиксировать в полевых условиях, тем самым, Атлас представляет исключительную ценность для исследователей. 

1. Баранцев А.П. Фонологические средства людиковской речи (дескриптивное описание). Ленинград: "Наука", 1975. 280 с.
2. Зайков П.М. Глагол в карельском языке. Петрозаводск: Изд-во ПетрГУ, 2000, 293 с.
3. Диалектологический атлас карельского языка/Под ред. Бубриха Д.В., Белякова А.А., Пунжиной А.В.Хельсинки, 1997.

В докладе будет рассмотрена русская речь коми учащихся общеобразовательных школ Республики Коми. На материале экспериментально-фонетического исследования изучены и описаны реализации согласных, выявлены явления интерференции в неродной русской речи коми билингвов. Материал исследования также основывается на статистические данные ненормативных реализаций.

Относительное сходство и различие системы согласных коми и русского языков, особая сочетаемость и дистрибуция фонем в языках проявились в фонетических нарушениях при воспроизведении согласных в неродной русской речи коми учащихся. При формировании коми-русского двуязычия дифференциальные признаки согласных отражают черты, которые являются общими для систем исследуемых языков. При коми-русском двуязычии промежуточная система отражает черты, общие для обеих контактирующих систем, однако при русско-коми двуязычии большее сходство сохраняется с системой русского языка. Отклонения орфоэпического и орфофонического характера в русской речи коми учащихся выражается в: 1) нарушении противопоставления согласных по звонкости-глухости (зафиксированы озвонченные и оглушенные варианты согласных, а также звонкие на месте глухих), 2) нарушении противопоставления согласных по твердости-мягкости (зафиксированы недостаточно мягкие, палатальные на месте палатализованных, палатальные, артикуляционно продвинутые вперед, твердые на месте мягких согласных), 3) нарушении противопоставления по поведению голосовых связок, заключающемуся в реализации сонорного согласного вариантами звонкого шумного согласного), 4) произношении кратких заднеязычных согласных, 5) упрощении стечений согласных, путем опущения одного из них, 6) замене звуков по способу образования согласных.

В последние годы в научной литературе по уралистике грамматическая категория эвиденциальности стала одним из самых исследуемых вопросов. Во многих уральских языках используется грамматикализированная эвиденциальность (эстонский, ливский, марийский, коми, удмуртский, обско-угорские и самодийские языки), однако название эвиденциальность присоединилось к этим явлениям лишь в последнее десятилетие. Цель моего доклада заключается в рассмотрении доступной информации о мансийской эвиденциальности, и ее дополнении.

Эвиденциальность – это грамматическая категория, с помощью которой говорящий в процессе рассказа указывает на источник сообщаемой информации. По грамматической реализации эвиденциальное содержание может быть выражено многими способами. В менее грамматикализированной форме такую функцию могут носить наречие, модальные слова, словосочетание, более грамматикализированным способом являются в данном языке частицы, модальные глаголы, специальные формы глаголов (аффиксальный элемент, модальный (вспомогательный) глагол или наклонение глагола). Достоверность может иметь несколько различных способов: прежде всего следует различать достоверность, приобретенную косвенным или прямым путем. В случае прямой эвиденции, на источник информации указывают органы чувств говорящего, то есть говорящий видел, слышал, либо другими чувствами воспринял ту новость, о которой он рассказывает. При косвенной эвиденции рассказ основывается либо на слухах, либо на выводах. Перечисленные типы в некотором роде может выразить любой язык, но не каждый язык располагает грамматикализированными средствами. Во многих уральских языках используется грамматикализированная эвиденциальность (эстонский, ливский, марийский, коми, удмуртский, обско-угорские и самодийские языки), однако название эвиденциальность присоединилось к этим явлениям лишь в последнее десятилетие, до этих пор при описании языка в основном появлялась под названием категории очевидности/неочевидности. В описаниях и грамматиках мансийского языка также долго не появлялась категория эвиденциальности. Для уральских языков, обладающих данной категорией, характерно, что формально данную функцию несет причастная форма глагола. В мансийском языке используется только одна категория эвиденциальности, то есть нет отдельных глагольных форм для различения разнообразного характера сбора информации. В мансийском языке формы глаголов, служащие для выражения эвиденциальности, омонимичны причастиям, к ним относятся указывающие на лицо окончания, которые в случае объектного спряжения содержат и указывающую на объект морфему. Окончания в случае с эвиденциальностью настоящего времени формально одинаковы с притяжательными личными окончаниями (Рх), однако в случае эвиденциальности прошедшего времени и пассивной эвиденциальности они совпадают с глагольными окончаниями субъектного и объектного спряжений (Vx). Учитывая использование эвиденциальности, научная литература подчеркивает, что выраженное ею действие с характером неочевидности, неожиданное или поразительное. Учитывая их распространение данные формы характерны для северного диалекта. Частота эвиденциального использования, жанровая и зарегистрированная его привязанность требуют дальнейшего исследования. Дальнейший – в первую очередь происходящий с языковыми информантами – объект исследования: насколько может быть обязательно использование эвиденциальных форм, то есть, встречаются ли такие ситуации, которые могут быть выражены только путем эвиденциальности, то есть конструкция с изъявительным наклонением может считаться неграмматической. В моем докладе хотела бы рассмотреть использование эвиденциального наклонения глагола на основе одной ивдельско-мансийской сказки.

В Новом Саде (Сербия) была проведена экспедиция с целью изучения социолингвистической и этнокультурной ситуации венгерского населения города. Особое внимание было уделено венграм, проживающим в районе Телеп. При анализе речи венгров в венгерском языке выявляются контактные особенности. На фонетическом уровне речь идет, прежде всего, о замене мягких gy, ty мягкими аффрикатами, присутствующими в сербском языке. В области синтаксиса фиксируется распространение аналогов сербской конструкции da + настоящее время.

Венгры являются самым многочисленным национальным меньшинством в автономном крае Воеводина (Сербия). В административном центре Воеводины, в городе Нови Сад, венгры составляют около 6% населения. В Новом Саде была проведена экспедиция с целью изучения социолингвистической и этнокультурной ситуации венгерского населения города. Были проведены интервью с представителями местных церковных общин (католики и реформаторы), работниками системы образования, деятелями культурных сообществ, средств массовой информации и т.д. Особое внимание было уделено венграм, проживающим в районе Телеп, в котором венгерское население исторически преобладало. Обследованы были также район Лимана и центр города. Венгерское население Нового Сада неоднородно по своему составу и происхождению. Помимо венгров, проживающих в городе во втором и третьем поколении, наблюдается большой процент тех, кто переселился в столицу Воеводины из других населенных пунктов края: как из Бачки, так и из Баната. Венгры, которые родились в Новом Саде, двуязычны, они владеют как сербским, так и венгерским языком. Однако переселенцам из зон гомогенного проживания воеводинских венгров (в основном – это студенты из северной Бачки), владеющим сербским языком на низком уровне, сложно адаптироваться к языковой среде Нового Сада, в котором преобладает сербский язык. При анализе речи венгров в венгерском языке выявляются контактные особенности. На фонетическом уровне речь идет, прежде всего, о замене мягких gy, ty мягкими аффрикатами, присутствующими в сербском языке. В области синтаксиса фиксируется распространение аналогов сербской конструкции da+настоящее время. На лексическом уровне отмечается обилие калькированных конструкций и прямых заимствований из сербского языка. Был изучен опыт редакторов венгерского радио, вещающего из Нового Сада, по выявлению и исправлению подобных заимствований в речи журналистов и дикторов. Общая тенденция, которая была нами отмечена: сокращение числа носителей венгерского языка в Новом Саде. С другой стороны, появляются многочисленные курсы венгерского языка для желающих получить венгерское гражданство.

Фонографические записи носителей пермских языков 1915–1918 гг. как уникальный источник для современных лингвистических исследований

Фонографические записи военнопленных Первой мировой войны, собранные австро-венгерскими учеными в 1915–1918 гг. в лагерях на территории Австро-Венгрии и хранящиеся в настоящее время в Фонограммархиве Австрийской Академии наук в Вене, включают в себя уникальные образцы языка и фольклора пермских языков. Эти записи можно использовать не только для лексического и грамматического анализа, но и фонетического, поскольку в них учтены особенности диалектного произношения.

Фонографические записи военнопленных Первой мировой войны, собранные австро-венгерскими учеными в 1915-1918 гг. в лагерях на территории Австро-Венгрии и хранящиеся в настоящее время в Фонограммархиве Австрийской Академии наук в Вене, включают в себя уникальные образцы языка и фольклора пермских языков. Наибольший вклад в описание и расшифровку этих бесценных материалов внес выдающийся венгерский ученый, академик Бернат Мункачи. Его расшифровки песен и устных текстов с применением традиционной финно-угорской транскрипции позволяют использовать эти материалы не только для лексического и грамматического анализа, но и фонетического, поскольку в них учтены особенности диалектного произношения того периода. Но особую пикантность этому придает то обстоятельство, что данные записи можно получить из Фонограммархива, послушать и получить представление о том, как реально говорили носители различных диалектов пермских языков почти сто лет назад и сравнить их с современным языком.

Многие финские лирики и прозаики писали в духе постмодернизма уже в 1960-х гг., хотя само понятие в Финляндии еще не было известно. Применялись дадаистские и сюрреалистические техники, в т. ч. коллаж. Творческая интеллигенция представляла свои художественные произведения часто в формате общественных акций и хеппенингов и вдохновлялась учениями семиотиков и постструктуралистов. Атрибуты постмодернизма, дополненные реалиями 1980-х гг., характерны для творчества писателя-музыканта Кауко Рёухкя в романах «Ватерлоо на обочине дороги» (1980) и «Призрак, который написал картину» (1982).

В Финляндии понятие постмодернизма стало известно более широко только в начале 80-х гг. ХХ в., именно тогда постмодернистские опыты составили авангард национальной литературы. По мнению литературоведа Юрьё Хосиайслуома, для постмодернизма характерны подчеркнутое самосознание (метафиктивность), интертекстуальность, поверхностность и отсутствие индивидуальности, в особенности использовние имитаций и стилевых подражаний (пастишей), фрагментарность и коллажи, смешение низкого и высокого и игра на границах литературных жанров. Первыми технику коллажа в 60-х гг. ХХ в. применили лирики Пентти Саарикоски, Вяйнё Кирстиня и Кари Аронпуро и прозаик Маркку Лахтела. Роман Матти Пулккинена "Смерть романного героя" (1985) произвел революцию в литературе Финляндии 80-х гг. ХХ в. Пулккинен задается вопросом, кто автор и кто читатель, и предлагает читательской аудитории разгадать загадку фикции. Еще одним открытием 80-х гг. стала Роса Ликсом, чье мировоззрение является постмодернистским, несмотря на реалистические и натуралистические тексты. Кроме того, Ликсом начала говорить о семье в гротескной манере, что было созвучно возникшей в 80-е гг. ХХ в. "школе зла" в женской литературе Финляндии. Для финской литературы данного десятилетия характерны циничные установки авторов, ирония и пародия. В 1987 г. выходит памфлет Маркку Эскелинена и Юрки Лехтола "Послесловие. Руководство по свиноводству", в котором свинья является метафорой института литературы в Финляндии, бездарных писателей и глупых литературоведов. Авторы используют материал популярной культуры, но вместе с тем презирают массы и посредственность. Бунтарство, дерзость и отсутствие иллюзий характерны и для творчества представителя поколения city писателя и музыканта Кауко Рёухкя (р. 1959). Рёухкя дебютировал с романом "Ватерлоо на обочине дороги" в 1980 г. Главный герой произведения, житель города Оулу Мара, - безразличный, бездельничающий посторонний. Он закончил школу, остался без работы и живет вместе со своей матерью. В жизни безденежного Мары не происходит ничего. Он только ждет и плывет по течению. Городская библиотека г. Оулу определяет роман как своеобразное соединение абсурдной драмы Беккета, произведения Камю "Посторонний" и юношеской эмансипации Сэлинджера. "Ватерлоо на обочине дороги" - это роман одного дня, обрамляющее повествование которого формируется бессюжетным не-событием посреди ничто. Герои Мара и Арто сторожат на обочине дороги попавший в аварию автомобиль и убивают время пьянствуя, рассказывая анекдоты и листая комиксы. Кульминацией истории является ничем не закончившийся поход вслед за женщинами в ближайший бар. Тем временем уличные гонщики окончательно разбивают машину, и парням приходится придумывать объяснение сложившейся ситуации. Центральное место действия в романе представлено болотистой и заросшей обочиной канавы, усеянной фантиками от конфет, оберточной бумагой от мороженого, пивными бутылками, пластиковыми пакетами и газетами. Единственное, на чем может остановиться взгляд, - это разбитая машина и рекламный щит. В город герои возвращаются на грузовике, перевозящем ядерные отходы и символизирующем судный день. Уже в первом романе Рёухкя можно увидеть конфликт между гротескной действительностью и ощущаемой параллельно с ней другой реальностью. Воображение открывает путь для побега из угнетающей действительности.В романе "Призрак, который написал картину" (1982) дух умершего в 30-е гг. ХХ в. живописца просит молодого художника Рене закончить его недописанный шедевр. Картина становится сенсацией, которая испытывает границы подлинности и авторства, а также способность института искусства воспринимать новое. Противоположностью Рене является начинающий писатель и эстет, "апостол нежности" наподобие поэта Томми Таберманна Ханс Саломе. В его образе пародируются не только мода на писательство, но и вдохновившиеся контркультурой студенты. Ханс восхищается в Рене всем тем, чего не хватает ему самому - телесности и непосредственности.

Территория Прикамья является местом межэтнических контактов, которые не могли не найти отражения в языке. Целью данного доклада является исследование заимствований в коми-пермяцком языке в области микологической лексики. Названия грибов, пожалуй, единственная группа лексики природы, где в коми-пермяцком языке активно используются как прямые заимствования из русского, так и калькированные названия. В докладе на обширном диалектном материале и в лингвогеографическом аспекте рассмотрены или впервые предложены этимологии для более чем 100 коми-пермяцких миконимов.

Территория Прикамья является местом межэтнических контактов, которые не могли не найти отражения в распространённых здесь языках и диалектах. Целью доклада является исследование русских заимствований в коми-пермяцком языке в области миконимов (названий грибов). 
 По всей видимости, до прихода русских различные виды грибов не использовались в рационе питания коми-пермяков. Среди названий грибов в коми-пермяцком языке (далее – к.-п.) встречаются как прямые заимствования из русского, так и калькированные названия. В докладе на обширном диалектном материале и в лингвогеографическом аспекте рассмотрены или впервые предложены этимологии для более чем 100 коми-пермяцких миконимов (включая данные коми-язьвинского наречия). К сопоставлению в структурно-семантическом плане привлекаются материалы русских говоров Прикамья, в том числе и коми-пермяцкие заимствования: среди названий грибов таковых на данный момент выявлено всего 6. 
 В числе миконимов коми-пермяцкого языка подавляющее большинство представлено прямыми заимствованиями из говоров севернорусского наречия: к.-п. беля́нка ‘волнушка белая, белянка (Lactarius pubescsens Fr.)’ при рус. беля́нка ‘гриб белого цвета, похожий на волнушку’ (Киш., Черн., Уин. Перм.), ‘гриб белого цвета (в том числе о белых грибах)’ (Чайк., Черн. Перм.); к.-п. южн. (нердв., оньк.) боровöйрыжык ‘боровик (Lactarius deliciosus Fr.)’ [Меркушева 2003: 220] при рус. литер. боровой и рыжик; к.-п. южн. (оньк.) боровöйс'ин'авка ‘сыроежка остроедкая (Russula sardonia Fr.)’ [Меркушева 2003: 220] боровая синявка ‘гриб из вида сыроежек’ (Сол. Перм.); к.-п. южн. (куд.-иньв.) маст'эл'н'ик ‘маслёнок жёлтый (Suillus luteus)’ [Меркушева 2003: 221] при рус. ма́сленик ‘гриб маслёнок’ (Киш. Перм.) и ма́стельник ‘лес на возвышенности, где обычно много маслят’ (Бер. Перм.); к.-п. южн. мухомор ‘мухомор красный (Amanita muscaria (Fr.) Hook.)’ [Меркушева 2003: 221] при рус. литер. мухомор; к.-п. южн. (нердв.) обабок ‘подберезовик (Boletus scaber Fr.)’ [Меркушева 2003: 221] при рус. диал. обабок ‘гриб’, ‘подберезовик’, ‘подосиновик’, ‘масленок’ и мн. др. 
 Большой интерес при исследовании межъязыковых контактов представляют также семантические кальки: к.-п. бабапе́ль ‘одуванчик’, ‘рыжик (гриб)’ (где пель – ‘ухо’), коми аньпель ‘рыжик’ (где ань – ‘женщина’) при рус. ба́бка ‘гриб рыжик’ (Добр. Перм.), бабье ухо ‘гриб типа рыжиков’ (Добр., Больш., Бер. Перм.), бабье ухо ‘гриб рыжик’ (Черд., Юрл. Перм.); к.-п. сев. (мысов., иванчин.) гöрд йура гриб ‘гриб подосиновик’ [Федосеева 2002: 245] (где гöрд – ‘красный’, а йура – ‘голова’; также см. к.-п. гöрдгри́б ‘подосиновик (Boletus versipellis Fr.)’) при сев.-рус. красноголовик ‘подосиновик’, ‘боровик’, ‘рыжик’; к.-п. мöсгриб, мöсгриб, сев. мöсгоб ‘коровяк, белый гриб’ (где мöс – ‘корова’; также см. к.-п. коровя́к ‘коровяк, белый гриб’) при рус. коро́венник ‘белый гриб’ (Сол. Перм.), коровя́к ‘то же’ (Сол., Караг. Перм.), на более широком русском фоне коровий гриб ‘белый гриб’ (Онеж.), ‘несъедобный гриб красного цвета’ (Онеж., Калинин.) и др. 

 Меркушева, Т. Н. Лексика флоры и фауны южного наречия коми-пермяцкого языка : дис. … канд. филол. наук. – Сыктывкар, 2003. – 230 с. 
 Федосеева, Е. Н. Лексика северного наречия коми-пермяцкого языка : дис. … канд. филол. наук. – Сыктывкар, 2002. – 280 с.

Исследование выполнено при поддержке гранта РГНФ № 14-34-01279(а2).

Топонимные модели Восточного Обонежья как источник изучения этнической истории региона

В докладе рассматривается ряд представленных в системе именования Восточного Обонежья топонимных моделей, отражающих разные этапы в этноязыковой истории региона. Реконструкция топонимных ареалов, связывающих Восточное Обонежье со смежными территориями, способствует помимо определения места и времени зарождения рассматриваемых моделей именования и путей их распространения, также выявлению основных потоков освоения исследуемого региона, этнических истоков этих потоков и границ расселения этносов.

Каждое название географического объекта – своего рода исторический документ или памятник, поскольку каждая историческая эпоха характеризуется своим «топонимическим словарем», так как для каждого исторического этапа развития общества характерны свои особенности материальной и духовной культуры [Агеева 1985: 65]. Но этот топонимический словарь или набор типичных, свойственных данному народу в определенный исторический период топооснов не столь велик – в каждом языке в каждую эпоху существует ограниченное количество основ, от которых возможно образование топонимов, в связи с чем в любую эпоху на определенной территории было много названий-тезок [Суперанская 1969: 41]. Названия географических объектов, нанесенные на карту, соотнесенные с теми объектами, которые они называют, с их физико-географическими особенностями, и рассмотренные в системе (поскольку названия никогда не существуют в одиночку, но всегда соотнесены друг с другом [Никонов 1965: 34], т. е. возникают в определенном ряду подобных названий по определенным моделям, популярным у населения в данный момент времени), получают пространственную локализацию. Полученные ареалы позволяют определить место зарождения модели, выявить пути ее распространения, поскольку переселенцы приносят с собой на новые места привычные им названия и используют их при назывании географических объектов. Анализ топонимных ареалов показывает, что ряд топонимных моделей имеет вепсские истоки и приходит на территорию Восточного Обонежья из Южного Обонежья (с территории вепсского расселения), часть моделей соотносится с карельскими данными и распространяется на исследуемую территорию из Северо-Западного Приладожья, огибая Онежское озеро с севера, ряд моделей имеет более восточный ареал бытования и связывает Восточное Обонежье с обширной территорией Русского Севера. Это, в свою очередь, указывает на периферийное положение Восточного Обонежья и по отношению к более южным вепсским, и западным карельским, и севернорусским восточным территориям, что выражается в слабой презентативности здесь ряда продуктивных на своих исконных территориях моделей именования географических объектов. Это окраинное, пограничное положение объясняется географическими особенностями территории – привязкой к транзитному водному пути, каковым являлась в свое время река Водла.

1. Агеева Р. А. Происхождение имен рек и озер. Москва: Наука, 1985. 144 с.
2. Никонов В. А. Введение в топонимику. Москва: Наука, 1965. 180 с.
3. Суперанская А. В. Структура имени собственного (фонология и морфология). Москва: Наука, 1969. 208 с.

Фонетическая адаптация поздних русских заимствований в тверских диалектах карельского языка

Доклад посвящен анализу фонетической адаптации поздних русских заимствований в тверских диалектах собственно-карельского наречия карельского языка (толмачевском, весьегонском, держанском).

К тверским диалектам собственно-карельского наречия карельского языка относятся толмачевский, весьегонский и держанский диалекты, сформировавшиеся в результате переселения коренного населения Карельского перешейка на тверские земли, вызванного военным противостоянием России и Швеции XIV-XVIII веков. В начале XX в. численность тверских карелов достигла 150 тыс. чел. По данным всероссийской переписи населения 2010 г. в Тверской области проживает 7394 карела, из которых треть владеет карельским языком. Толмачевский диалект карельского языка преобладает на довольно обширной территории в центральной части Тверской области, по числу носителей он является самым распространенным (95 %). На его основе развивается письменность тверских карелов. Представители весьегонского диалекта (5 %) проживают на северо-востоке области. Носителей дёржанского диалекта карельского языка вплоть до начала XXI века можно было встретить на юго-западе Тверской области, на данный момент диалект считается мертвым. Условия многовекового тесного соседства карельского населения региона с русским, а в дальнейшем и двуязычия, не могли не сказаться на языке тверских карелов. В результате языковых контактов во все диалекты пришло большое число заимствований из русского языка: бытовых, научных, технических и политических терминов, наименований растений и животных, заимствований из областей искусства, культуры, религии, сельского хозяйства, экономики, промышленности, медицины и пр. Одним из аспектов освоения заимствованного слова является его фонетическая адаптация, т.е. приспособление к фонетической системе принимающего языка. К основным изменениям, происходящим в процессе заимствования тверскими карельскими диалектами русских слов, относятся: 1) перенос ударения на первый слог, напр., тлм.: ògurča ʽогурѐцʼ, mòlotka ʽмолото̀кʼ, kòl’essu ʽколесо̀ʼ; 2) замена ударного гласного дифтонгом или долгим гласным, напр., тлм.: partr’ietta ʽпортрѐтʼ, sovietta ʽсовѐтʼ, suad’iba ʽсва̀дьбаʼ, škuappa ʽшка̀фʼ, viišen’ja ʽвѝшняʼ, piät’inčä ʽпя̀тницаʼ; 3) синкопа гласного звука, напр., тлм.: ogorda ʽогородʼ, bagra ʽбагорʼ, barbana ʽбарабанкаʼ; 4) эпентеза гласного звука, напр., тлм.: vunukka ʽвнукʼ, talakoija ʽтолковатьʼ; 5) эпитеза гласного звука, напр., тлм.: stola ʽстолʼ, d’iedo ʽдедʼ, kravat’t’i ʽкроватьʼ, sadu ʽсадʼ; 6) субституция согласных звуков, напр., тлм.: bol’n’ičča ʽбольницаʼ, mel’l’iččä ʽмельницаʼ, čuari ʽцарьʼ; 7) опрощение консонантных групп (диереза), напр., тлм.: rista ʽкрестныйʼ, srojie ʽстроитьʼ, sr’iäppie ʽстряпатьʼ; 8) замена одиночного согласного геминатой, напр., тлм.: pr’imietta ʽприметаʼ, juablokka ʽяблокоʼ, čieppi ʽцепьʼ, kassa ʽкосаʼ; 9) замена согласного звука, в т.ч. метатеза, напр., тлм.: kal'idora ʽкоридорʼ, merluwga ʽберлогаʼ, namas’t’er’i ʽмонастырьʼ, skusnoi ʽвкусныйʼ. Произведенный анализ указывает на то, что в большинстве своем поздние русские заимствования максимально приближены к фонетической системе принимающего карельского языка. Однако прослеживается следующая тенденция: с развитием двуязычия заимствования все меньше подвергаются фонетической адаптации. В докладе будут рассмотрены также другие случаи фонетической адаптации русских заимствований, приведены примеры из держанского и весьегонского тверских карельских диалектов, объяснены причины звуковых изменений.

1. Беляков А.А. Фонетика села Толмачи. Рукопись, Петрозаводск, 1947.
2. Головкин А.Н. История Тверской Карелии. Тверь, 2001.
3. Кочкуркина С.И. Древние карелы. Петрозаводск, 1987.
4. Макаров Г.Н. Образцы карельской речи: Калининские говоры. М., Л.: 1963.
5. Маньжин К.В. Очерк весьегонского говора собственно-карельского диалекта карельского языка. Рукопись, 1964.
6. Пунжина А.В. Слушаю карельский говор: Образцы речи держанских и валдайских карел. Петрозаводск, 2001. Словарь карельского языка: Тверские говоры. Петрозаводск, 1994.
7. Palmeos P. Über den Vokalismus der Zubcover Mundart des Karelischen // СФУ 1. 1966. S. 1-5.

В Научном архиве Карельского научного центра РАН хранится русско-карельский словарь, материал для которого собран в 1940-х гг. Николаем Ивановичем Богдановым во время экспедиции в Михайловском сельском совете Олонецкого района Карело-Финской ССР. Словарь представляет особую ценность, так как письменных источников на людиковском наречии карельского языка достаточно мало. Помимо общекультурного, словарь может иметь и практическое значение, поскольку в последние годы людиковское наречие постепенно внедряется в сферу преподавания.

На данный момент в Научном архиве КарНЦ РАН хранится достаточно большое количество единиц записи, собранных в ходе экспедиций начиная с 1950-х годов. Часть из них расшифрована, большая часть оцифрована и хранится в ФА ИЯЛИ КарНЦ РАН. 
 Особую ценность для людиковского наречия представляет хранящийся в архиве русско-карельский словарь, материал для которого собран в 1940-х годах Николаем Ивановичем Богдановым во время экспедиции в Михайловском сельском совете Олонецкого района Карело-Финской ССР. Рукопись представлена на 177 листах, одна из единиц хранения написана автором вручную, вторая представляет машинописный текст. Рукопись сложно назвать словарем в традиционном понимании, она больше напоминает регистр слов с переводом. Во время этой экспедиции Н. И. Богданов записал образцы людиковской речи, которые также сдал в архив КарНЦ РАН. Словарь представляет особую ценность, так как письменных источников на людиковском наречии карельского языка достаточно мало. Помимо общекультурного, словарь может иметь и практическое значение, поскольку в последние годы людиковское наречие постепенно внедряется в сферу преподавания.

Фольклор занимает важное место в процессе становления представлений о культуре малочисленных аборигенных народов в русской культурной традиции. Многообразно и самобытно устное народное творчество саамов. Своеобразна и форма саамского эпоса — легенды, рассказывающие о происхождении жизни на Земле, озер, рек, гор, о священных сейдах, животных. Мифы, как отражение сознания, характеризуют духовный мир саамов, которые пронесли, как драгоценность, сквозь все времена свое естество, наивно-реалистический взгляд на мир, единство со всем сущим на земле, природную мудрость и миролюбие.

Фольклор занимает важное место в процессе становления представлений о культуре малочисленных аборигенных народов в русской культурной традиции, в частности, он является одним из ведущих факторов, повлиявших на формирование образа саамов в русской культуре. До XVII века быт и культура саамского народа были слабо исследованы, хотя многие авторы обращались к теме их изучения или, вернее сказать, описанию. Первая значительная работа о саамах принадлежит перу уппсальского профессора Иоганна Шефферуса (1621-1679). Работа Шефферуса, определяемая как классика мировой литературы, имеет выдающееся значение для более поздних работ о Лапландии. Несмотря на то, что автор стремился к критической объективности, «Лаппония» как в оригинале, так и в последующих переводах скорее обосновывала мифы, окружающие коренных жителей Севера, нежели опровергала их [1]. Многообразно и самобытно устное народное творчество саамов. Своеобразна и форма саамского эпоса – легенды, рассказывающие о происхождении жизни на Земле, озёр, рек, гор, о священных сейдах, животных. С помощью мифа саамы объясняли полный таинственности окружающий их мир, загадочные явления природы, антиномии человеческого бытия. Следует подчеркнуть, что мифология – важнейший элемент саамской культуры. Мифы стали основой миропонимания, степенью образованности народа и его восприятия окружающего мира. Таким образом, в саамском мифе смыкаются реальность и фантастика как равнозначные величины. Мифы, как отражение сознания, характеризуют духовный мир саамов, которые пронесли, как драгоценность, сквозь все времена своё естество, наивно-реалистический взгляд на мир, единство со всем сущим на земле, природную мудрость и миролюбие. 

Lundström L. Schefferus johannes (1621-1679) “The History of Lapland” – Режим доступа: http://www.kb.se/F1700/Lapland/Lapland.htm.

К вопросу выделения союзов «кытчöдз, пока (эг(ö) / эн(ö) / эз(ö)» «пока не» в коми языке

В коми языке в сложноподчиненных предложениях между главной и придаточной частями временные отношения могут передаваться союзом исконного происхождения кытчöдз ‘пока’ и его русским аналогом пока ‘пока’. В предложениях с союзами кытчöдз ‘пока’ и пока ‘пока’ временное значение осложнено ограничительным моментом: событие, действие, о котором говорится в главной части, совершается в период, ограниченный временными рамками, обозначенными придаточной частью. Ограничительная функция придаточного предложения обусловлена здесь спецификой самих союзов, в которых присутствует значение временной протяженности. Действие главной части совпадает с действием придаточной на всем его протяжении. При этом во втором предложении союзы кытчöдз ‘пока’ и пока ‘пока’ ясно указывают на конечный момент этого совпадения. Сказуемые в главной и придаточной частях имеют чаще всего одинаковые формы времени, напр.: - … Кытчöдз дзотыс лоö миян, повны нинöмысь (Лыюров) ‘- … Пока дзот будет у нас, бояться нечего’; Пока зарядка вöчан да мыссян-пасьтасян, кадыс и кольö (Куратова) ‘Пока зарядку делаешь и моешься-одеваешься, время и проходит’. Т.Н. Кренделева в современном коми языке выделяет союзы кытчöдз эг(ö) / эн(ö) / эз(ö) и пока (эг(ö) / эн(ö) / эз(ö) ‘пока не’ аналогично русскому союзу пока не. Одни исследователи-русисты вообще не выделяют построения с союзом пока не в особый тип, другие выделяют, считая, что союз пока не выражает специфическое временное отношение ограничительного предшествования действия главной части действию придаточной.
Согласно Т. Н. Кренделевой, союзы кытчöдз, пока ‘пока’ и кытчöдз эг(ö) / эн(ö) / эз(ö), пока эг(ö) / эн(ö) / эз(ö) ‘пока не’ являются самостоятельными союзами с разными значениями. Если союзы кытчöдз, пока ‘пока’ передают значение одновременности действий, событий, явлений в главной и придаточной частях, то союзы кытчöдз эг(ö) / эн(ö) / эз(ö), пока эг(ö) / эн(ö) / эз(ö) ‘пока не’ выражают временные отношения ограничительного предшествования действия главной части действию придаточной, т.е. значение разновременности: Сулалысьяс дыр кывзысисны сьылöмас, кытчöдз песня эз лöнь (Изъюров) ‘Те, кто стояли, долго вслушивались в пение, пока песня не утихла’. При этом, как считает исследователь, в придаточной части отрицательный глагол эг(ö) / эн(ö) / эз(ö) ‘я (мы) / ты (вы) / он/а (они) не’ сказуемого теряет отрицательную функцию, в результате придаточная часть получает утвердительный смысл, поэтому “эг(ö) / эн(ö) / эз(ö) ‘я (мы) / ты (вы) / он/а (они) не’, уже не играющий отрицательной роли, входит в состав союза”.
На наш взгляд, выделение союзов кытчöдз эг(ö) / эн(ö) / эз(ö) ‘пока не’ и пока эг(ö) / эн(ö) / эз(ö) ‘пока не’ в коми языке является неправомерным. Аргументом может быть тот факт, что отрицательный глагол не только выполняет функцию отрицания. Он берет на себя все грамматические категории глагола: лица, числа, времени и наклонения, а не основной глагол, сопровождаемый им и обозначающий действие, вместе с основным глаголом в предложении выступая в качестве сказуемого. Отрицательный глагол формирует отрицательное спряжение в коми языке, что является специфической чертой глагола большинства финно-угорских языков. 
Из изложенного следует: отрицательный глагол не может являться структурным элементом союза. Дифференция признака одновременность / разновременность осуществляется здесь на основе соотношения временных значений глаголов-сказуемых и контекста.

Языковые и литературные тенденции в финляндском обществе конца XVIII — начала XIX в.

В статье рассматриваются основные языковые и литературные тенденции в жизни финляндского общества конца XVIII — начала XIX в. Это период рассвета просветительской идеологии и утилитаризма. В Финляндии появляются первые шведоязычные и финноязычные газеты, целью которых было формирование национального самосознания жителей Суоми, распространение идей просвещения. На арену культурной жизни выходят такие яркие личности, как Портан, Лицелиус, Акрениус, Ганандер, Готлунд и Арвидссон. Было ясно осознано несоответствие между устаревшим книжным языком и новыми национально-культурными задачами.

Рассматриваемый период можно назвать периодом синтеза просветительства и утилитаризма. Потребность в развитии гражданского общества порождала необходимость развития национального самосознания, национального языка и культуры. Одной из заметных фигур того времени стоит назвать просветителя Чудениуса. В его работах ярко выражен социально-критический пафос просветительства. Другим видным просветителем был Портан, "отец финской историографии". Он полагал, что язык имеет длительную историю развития от простого к сложному и отражает историю развития народа. Взгляды Портана на историю, язык, народную поэзию означали решительный отход от теологии. Выдающийся финский просветитель стремился выработать правила финского стихосложения. Язык поэзии, по его мнению, должен следовать определенным национально-языковым нормам. Литературный язык должен опираться на фольклор и народную речь, но при этом исследователь с осторожностью относился к фольклорным диалектизмам. В фольклористических изысканиях Портан проявил интерес к русской народной поэзии и литературе. В целом, в этот период наблюдается усиление внимания к культурной жизни России. Кстати, именно у Портана возникла идея сравнительного изучения карело-финской народной поэзии по отношению к в том числе и русскому фольклору. Портан - атор идеи создания сравниетнльго словаря финно-угорских народов. В Финляндии издается первая газета (на шведском языке) "Известия, издаваемые обществом в Турку" (1771). Издание ставило перед собой задачу расширение читательского кругозора и ознакомление с историей страны. Наиболее выдающимся финско-шведским поэтом конца XVIII - начала XIX века был Франсен, "романтик внутри просветительства". Вслед за появление шведоязычной газеты в Финляндии стала издаваться первая газета на финском языке "Известия на финском языке" (1776). Издателем явился историк-краевед Лицелиус, желавший показать широкие возможности финского языка, в том числе в официальном статусе. Газета была "химически чистой" (М.Рапола) от религиозного содержания, имела светский характер. Удивляет охват тем от политики до практических хозяйственных вопросов, что позволяет судить о довольно развитой лексической базе финского языка. В рассматриваемый период развивалась поэзия на финском языке, что позволяло совершенствовать синтаксические конструкции, поэтические размеры, постепенно отходя от привычного калевальского размера. В этой связи заслуживает внимания творчество поэтической семьи Акрениусов. Язык поэзии насыщается юмором, яркими метафорами, приобретает иронические мотивы. В литературе происходит плавный переход от описания конкретных сцен к выражению абстрактных идей и понятий. В это время появляются первые переводы на финский язык русской поэзии. Перевод ганандера "Русской свадебной песни" представляет собой свободную импровизацию на тему русской свадебной песни с использованием калевальской метрики. Ганандер направил свои усилия на изучение народной культуры. Он издал первый сборник финских загадок (1783), сборник басен на международные сюжеты, первое исследование финской мифологии (1789). Ганандер трудился над составлением финско-шведского словаря. Начало XIX века принято называть периодом "первого национального пробуждения". Литература и язык перестают быть делом только феннофилов, а стали рассматриваться как естественная составляющая развития национального самосознания. Ярко начинает звучать национально-финляндский контекст. В языке разворачивается "борьба диалектов". Единые нормы литературного языка вырабатывались в процессе постепенного расширения сферы практического его применения. Зреет идея финско-русского культурного сотрудничества. В Петербурге издана (на немецком языке) брошюра Шегрена "О финском языке и литературе" (1821). Члены Вольного общества любителей российской словесности ознакомились с особенностями северной поэзии, ее происхождением и характером. В финляндских газетах "Мнемозина" и "Або-Моргонблад" появляются материалы о России и русской культуре.

В докладе анализируются некоторые единицы финно-угорского происхождения, этимология которых не имеет однозначного решения.

Ла'вак 'лошадь' Костром., 1820 (ЯОС). Ср. также явные арготизмы: лова Кашин. Твер.; ловак Влад офен., Галич, Нерехт. Костром., Углич, Кашин., Калязин, Торопец. Твер., Самарск. Нижегор., Ряз. Портн., Калуж. портн., Ряз. Нищ., Калуж. Нищ.; ловака Брянск. Нищ.; лован, ловань Углич., ловачиха 'кобыла' Калуж. Портн., Калуж. Нищ.; ловик 'лошадь' Бежецк. Твер.; ловяк Влад. Офен., Кашин. Твер., Симб.; ловячиха 'кобыла' — Торопец, Симб. (см. Приемышева, 2009). Ла'вак 'лошадь' Костром., 1820 (ЯОС), при единицах, фиксируемых в торговых арго - ловак, ло'вяк с тождественным значением (Приемышева, 2009, 51-92). Ср. венг. ló 'лошадь', lovász, lovás, при манс.low, luw, хант. law 'лошадь', общеобско-угор. * luβз, luγз (EWU, 902). Сырт 'надел земли вдали от села' Краснослобод. (Тенишево) (СРГМ, 2002, 188). Традиционно возводится к тюркским данным, ср. чуваш. сăрт 'холм, возвышенность; постепенное возвышение' (Федотов, ЭСЧЯ, 2, 32), при. алт., турец., крым.-татар., киргиз., казах. сырт 'задняя часть; спина; наружная часть; сторона; возвышенность, бугор, холм'; якут. сыыр, сыырт возвышенность (Радлов, 4, 646-647). Ср. также казах совр. сырта 'вне дома' (Бектаев, КРС, 429). Мурзаев отмечает, что «в русскую географическую терминологию проникло тюркское слово сырт – вытянутая возвышенность,… или высокие волнистые поверхности в верхнем поясе Тянь-Шаня и Памира (не только в Азии, но и в Европе, например, волго-донской сырт. Из русской литературы слово проникло в западноевропейские языки: англ. и франц. syrts, нем. Surten» (Мурзаев, 1982, 30). Венг. sirt рассматривается как заимствование из др.-чуваш. *syrt (Gombocz, 1912, 124). Ср также мар. диал. сÿрт 'гора, бугор, возвышенность' (СМЯ, 6, 343). См. также: Егоров, ЭСЧЯ, 184; Федотов, ЭСЧЯ, 2, 32; Сывороткин, 2004, 225. Хале'ть 'умирать' Нерехт. Костром. (Даль; ЯОС). Хале'ть 'болеть' Борович. (НОС). Охале'ть 'внезапно умереть' Шуйск. Влад. (СРНГ, 25, 24). Захале'ть 'зачахнуть, погибнуть от болезни' Черепов. Новг. (Второе Доп.; СРНГ, 11, 142). 'Заболеть' Борович. Новг. (СРНГ, 11, 142). Перехале'ть 'переболеть' Борович. Новг. (СРНГ, 26, 257). Ухале'ть 'стать беспомощным от старости' Белозер. (ПЛГО). Ухалить 'умереть': - Да позагорбил басве слемзить: астона басвинска ухалила дряботницей (Да позабыл тебе сказать: жена твоя померла весною) (Даль). Фасмер не дает этимологической версии, О.Н. Трубачев в своих примечаниях приводит версии Якобсона о связи халеть с ха'лпить 'убивать', а также с офен. ха'лить, уха'лить 'умереть' (Фасмер, 4, 218). Делались попытки разграничить значения 'болеть' и 'умирать', первое относится к кар. hallata 'стать беспомощным, дряхлым; повреждаться, портиться' (KKS, 1, 157), второе через офен. связано с венг. hálni 'умереть' (Мызников, 1996, 86). Еще Даль отмечал, ряд слов вошло в обиход от «венгерских ходебщиков (словаков)» (Даль). Вероятно, более перспективна версия связи с тюркскими данными, ср. татар. һәлак 'гибель, смерть, пагуба' Хала, халка 'рыба' Калуж. Портн. Ср. венг. hal 'рыба', при манс. kōl, хант. kul, морд. kal, мар. kol, фин. kala, саам. норв. guolle (EWU, 516). Трудно сказать, в какой связи находится лексема колик 'рыба' Костром. Шерстб., фонетически онп соотносится с марийскими данными.

В некоторых языках уральской языковой семьи встречаются глагольные префиксы, но они не имеют общего происхождения. В карельском, вепсском и ливском языках они являются русскими заимствованиями, а в финском переводами из шведского. В угорских языках глагольные префиксы адвербиального происхождения. В своем докладе я рассматриваю сходства и различия венгерских и мансийских глагольных префиксов, их функции, значения и синтаксическое поведение.

В некоторых языках уральской языковой семьи встречаются глагольные префиксы, но они не имеют общего происхождения. В карельском, вепсском и ливском языках они являются русскими заимствованиями, а в финском переводами из шведского. В угорских языках глагольные префиксы адвербиального происхождения. В своём докладе я рассматриваю сходства и различия венгерских и мансийских глагольных префиксов, их функции, значения и синтаксическое поведение. Развитие и история венгерских глагольных префиксов более раскрыты, чем мансийского, так как венгерский язык имеет намного больше памятников языка, и сравнение венгерских и мансийских данных может быть полезным для того, чтобы узнать, на каком этапе развития находятся глагольные префиксы мансийского языка. 
В исследовании рассматриваются новые источники мансийского языка тоже, я хочу сравнивать новые мансийские тексты (последние номера газеты Луима Сэрипос) и старые тексты, собранные Мункачи и Каннисто в 19-ом веке с точки зрения использования глагольных префиксов, их функций.

В современных учебниках и при оформлении учебных словарей ненецкого языка смешиваются словообразовательные категории вида — аспект — и (способа) действия — акциональность. На сегодня в современных научных грамматиках эти понятия определены однозначно. Но перфективность, обусловленная типом спряжения глагола, не рассматривается параллельно ни в учебных, ни в научных изданиях.

В современной учебных описаниях грамматики и в учебных словарях ненецкого языка не определены понятия вида и способа действия глагола. И не соотнесены с современной грамматической терминологией. Только что вышедший учебник М.Я. Бармич — углубленный курс ненецкого языка для 10-11 классов [Бармич 2014] — предлагает классификацию, в которой все глаголы ненецкого языка сперва разделяются соответственно категории вида на совершенные и несовершенные, не указано, по каким критериям, а уже каждую группу составляют глагольные формы с суффиксами разных способов действия. Такая классификация представляется не совсем адекватной.
Уже в грамматическом очерке Н.М. Терещенко [Терещенко 1965, 902] не проводится специального деления глаголов по значению совершенного/несовершенного вида, а суффиксы способа действия объединены как словообразовательные «формы видовой направленности». Также построено описание глагольного аспекта в одном из последних описаний грамматики ненецкого языка [Буркова и др. 2010, 301-302], где эти формы описаны как «внутрикатегориальное словообразование».
Перфективность глагольной словоформы в ненецком языке может зависеть не только от значения основы, но и от того типа спряжения по которому изменяется основа в предложении, спряжение по III (субъектно-безобъектному) типу придает глаголу значение совершенности: пирця хардахăна иле-дм’ «в высоком доме я живу» (I тип спряжения), но ңаво” пиркă”на иле-юв” «через некоторое время я ожил» (III тип). В этом случае перфективность является словоизменительной категорией. Этот момент грамматики не описан как изменение перфективности ни в научных, ни в школьных грамматиках.
Поскольку «Аспект принадлежит к числу тех грамматических категорий, которые наиболее тесным образом связаны с семантикой исходной (глагольной) лексемы» [Плунгян 2003, 293], то описание этого раздела грамматики в школьных учебниках и словарях требует чрезвычайной аккуратности.

Бармич М. Я. Ненецкий язык. Углубленный курс для 10–11 классов. – СПб: филиал изд. Просвещение, 2014. 
 Буркова С. И. и др. Диалектологический словарь ненецкого языка / Под редакцией Н. Б. Кошкарёвой. – Екатеринбург: Издательство «Баско». – 2010.
Плунгян В. А. Общая морфология: Введение в проблематику: Учебное пособие. Изд. 2-е, исправленное. — М.: Едиториал УРСС, 2003. Терещенко Н. М. Ненецко-русский словарь. М: Советская Энциклопедия, 1965.

Требования экономической рентабельности и популярности телевидения являются двумя основными идеологиями, определяющими деятельность переводчика телевизионных передач наших дней. Эти две невидимые силы образуют основу айсберга и обусловливают значительные перемены в традиционной деятельности переводчика. Цензурные ограничения имеют место на всех уровнях подводной части этого айсберга. Видимые уровни айсберга показывают способы регулирования переводческих стратегий и их реализации с точки зрения норм двух вышеназванных идеологий.

Требования экономической рентабельности и популярности телевидения являются двумя основными идеологиями, определяющими деятельность переводчика телевизионных передач наших дней. Эти две невидимые силы образуют основу айсберга и обусловливают значительные перемены в традиционной деятельности переводчика. Цензурные ограничения имеют место на всех уровнях подводной части этого айсберга. Видимые уровни айсберга показывают способы регулирования переводческих стратегий и их реализации с точки зрения норм двух вышеназванных идеологий. Эти способы значительно отличаются от обычных прескриптивных норм устного перевода, основанных на традиционной идентичности переводчика и его статусе. В докладе обсуждаются конкретные примеры регламентации переводческого процесса со стороны руководства телевидения до, в течение и после перевода информации о том или ином событии. В итоге обсуждения делается попытка описания возникающего в наше время образа медийного переводчика как высокопрофессионального и яркого исполнителя, способного успешно следовать нормам двух основных идеологий и, тем самым, оправдывать ожидания как руководства телеканалов, так и зрителей. 
Как отмечалось выше, идеологии экономической рентабельности и гарантированной популярности телевидения являются скрытыми от глаз телезрителя. Тем не менее, эти идеологии представляют собой силу, контролирующую все видимые действия переводчика и реакцию ведущего программу перед телевизионной камерой. Итак, вершиной айсберга является то, что мы видим на экране. Время от времени мы можем наблюдать еще какие-то части айсберга, появляющиеся над водой. В частности, предлагаемая модель айсберга предполагает три уровня погружения «в мировой океан» телевидения: уровень идеологии (экономическая рентабельность и обязательная популярность программ), уровень организации и редактирования переведенных текстов, уровень реализации переведенного медийного события в терминах поведения в определенном окружении. 
Приведем иллюстрацию второго уровня (организация и редактирование текстов) на примере лексических и стилистических ограничений при создании переводного текста. Учитывая тот факт, что телевидение предполагает беседу с воображаемым собеседником, редакторы стараются сделать текст наиболее популярным и приемлемым. Отсутствие физических реципиентов приводит к созданию стереотипов телевизионной аудитории с учетом общих ценностей и коллективной морали потенциальных зрителей. По этой причине телевещательные компании придают особое значение языку в двух отношениях. 
Во-первых, язык упрощается путем придания ему большей «разговорности». Это касается не только демонстрации научно-популярных фильмов, где научные аргументы объясняются бытовой лексикой, но также и ток-шоу, посвященных вопросам медицины, здоровья, фитнеса и т.п. В этом случае нормой является лозунг «Говори коротко и ясно». 
Во-вторых, телевещательные компании являются также цензорами морали. Большинство внутренних инструкций для переводчиков касаются соблюдения языковых приличий в сфере лексики и стилистики переведенных текстов. Корпусные исследования показывают частое использование переводчиками лексических фильтров, снижение излишней экспрессивности высказываний, применение стратегий «такта и дипломатии», а также общего «улучшения» стиля. В соответствии с «теорией айсберга» все указанные лексико-стилистические ограничения можно отнести к частично эксплицитным. 
С другой стороны, в особых случаях переводчика могут попросить о сохранении стилистики оригинала (например, сохранить жесткий стиль речи французского крайне правого лидера Ле Пена). В контекстах, сложных с политической точки зрения, руководители телепрограмм всегда принимают во внимание возможные реакции приглашенного гостя. Например, накануне интервью помощника Фиделя Кастро американскому телевидению переводчик с испанского был проинструктирован по возможности избегать «капиталистической лексики». Иногда эти инструкции принимают форму реальной цензуры.

Лингвистические аспекты локализации веб-сайтов не могут быть описаны в традиционных переводоведческих терминах. При равном объеме культурной адаптации языкового контента в разных проектах по ЛВС, функциональные аспекты локализованных сайтов могут существенно различаться. Это связано с тем, что процесс и глубина локализации определяются экономическими реалиями целевой локали, типом продукта, представленного на сайте, наличием этапа интернационализации и т. д.

Локализация в широком смысле понимается как лингвистическая и культурная адаптация продукта к условиям новой (целевой) локали. Локализация веб-сайтов (ЛВС), в соответствии с этим определением интерпретируется как сочетание перевода (замещение исходных цепочек символов целевыми) и культурной адаптации (языкового и графического контента, дизайна в целом и частично кода). Такая упрощенная модель ЛВС транслируется индустрией в маркетинговых целях. В технологическим плане ЛВС традиционно описывается как многоступенчатый процесс, сопряженный с необходимостью использования специализированных средств автоматизации перевода (отделение текста от кода, работа с сегментами), работой с текстами в изображениях, кодом, тестированием и т.д. Перевод и культурная адаптация лингвистического контента, в соответствии с такой моделью локализации, «встроены» в разные технологические цепочки, но представляют собой разные фазы локализации. Попытки дать общее описание лингвистических стратегий локализации предпринимаются, главным образом, в области переводоведения. Это обусловлено наличием в процессе ЛВС этапа перевода и элемента языковой адаптации, который так же укладывается в общую картину межъязыковой коммуникации. В существующих исследованиях предметом анализа являются уже локализованные сайты (по состоянию на момент анализа), а отношения между текстами разноязычных сайтов описываются в традиционных переводоведческих терминах, таких как оригинальный (исходный) и переводной (целевой) тексты, направление перевода, эквивалентность, объем понятия, прагматические и стилистические аспекты текстов. Хотя такой язык описания может быть использован, хотя и с некоторой натяжкой, для описания текстового контента разноязычных сайтов, он не отражает базовые реалии ЛВС. Функциональная эквивалентность разноязычных сайтов не может быть описана в терминах переводческой эквивалентности. Это связано с тем, что процесс и глубина локализации определяются экономическими факторами, в том числе бюджетом проектов по ЛВС, экономическими реалиями целевой локали, типом продукта, представленного на сайте, наличием этапа интернационализации и т.д. При равном объеме культурной адаптации языкового контента в разных проектах по ЛВС, функциональные аспекты локализованных сайтов могут существенно различаться. Текстовый контент целевого веб-сайта (в зависимости от типа и глубины локализации) может обновляться и меняться независимо от контента исходного сайта. Это, в частности, касается поисковой оптимизации сайта, которая ориентирована на поисковое поведение пользователей в новой локали. В этом контексте теряют смысл такие понятия как направление перевода (локализации) и эквивалентность. Лингвистические аспекты ЛВС могут быть целостно описаны в рамках межъязыкового контрастивного анализа (поисковое поведение, функционально прикрепленные средства) с учетом разных наборов экстралингвистических факторов, включая экономические реалии разных локалей, особенности технологии локализации, характеристики поисковых систем, используемых в разных локалях. Выявляемые языковые контрасты могут быть успешно интерпретированы только с учетом многообразия технологического и маркетингового контекстов, которые их определяют. Культурные аспекты адаптации, которые чаще всего привлекают внимание лингвистов, являются лишь одним из аспектов ЛВС.

Типологические аспекты перевода: расхождения грамматического строя (на материале шведского и русского языков)

В докладе рассматриваются типологические аспекты расхождений грамматического строя разноструктурных языков, выявленные при анализе шведских художественных текстов и их русских переводов. Сопоставление проводится в рамках коммуникативно-законченных высказываний и словосочетаний, в зависимости от частеречной и категориальной принадлежности языковых единиц, с учетом особенностей вербального окружения. В качестве материала использованы рассказы шведских писателей и их переводы на русский язык, сделанные в семинаре под руководством А.В. Савицкой и опубликованные в сборнике «Вдоль и поперек» (2011).

Проблемы, связанные с расхождением грамматического строя языков, занимают важное место в общей и частной теории перевода [Федоров 1953; 1983]. Анализ и осмысление «сложных фактов, выявляемых при сопоставлении языков и исследовании грамматических соотношений, которые возникают между ними при переводе» [Федоров 1983, 173], актуальны для типологии и могут служить материалом для лингвистических обобщений [Швейцер 1973, 14]. Различие в подходах к проблеме состоит в том, что для теории и практики перевода речь идет о выборе эквивалентов и видах трансформации, а для сопоставительной типологии – о системных соответствиях/несоответствиях между языками. В обоих случаях интерес представляют как общие линии схождений/расхождений, так и их конкретные реализации в различных типах вербального и стилистического контекста. Для разноструктурных языков одной из базовых трансформаций является изменение частеречной принадлежности слова как важный параметр лексико-грамматического характера [Englund Dimitrova 2005]. С учетом вербоцентричности шведского языка значительное место занимает анализ с опорой на глагол, который выявляет различные типы соответствий. 
I. Резко контрастирующие – финитная форма глагола/существительное. 
При переводе нефинитных форм имеют место системные расхождения: причастие 1 – активное причастие настоящего времени НСВ; инфинитив – существительное; деепричастие в русском переводе. 
II. Части речи с общим семантическим признаком – глагол/прилагательное. 
III. Семантически и функционально близкие классы слов – наречие/прилагательное. 
Другой базовой трансформацией является изменение грамматической формы той же части речи; «точность в передаче грамматических категорий нетипична» [Федоров 1953, 165]. Для финитных форм глагола расхождения реализуются в рамках коммуникативно-законченного высказывания.
Видо-временные формы: перфект – настоящее НСВ; презенс – прошедшее СВ. 
Пассивная – активная диатеза: в шведском языке важная роль принадлежит залоговым конструкциям с причастием 2 и форме пассива на -s, в русском переводе – главным образом, причастиям [Зеленецкий 2004, 161-169]. 
Имеются также прагматические различия, обусловленные расхождениями в выражении установки субъекта речи. 
У именных частей речи расхождения наблюдаются прежде всего в рамках словосочетания. 
Существительное: категория детерминации – формы с определенным артиклем / словосочетания с притяжательным, указательным, количественно-обобщающим местоимением all; лексико-грамматическая категория числа – неисчисляемые с показателями считаемости/исчисляемые во множественном числе. 
Местоимения – расхождения обусловлены функциональной и прагматической семантикой: неопределенное/отрицательное; 2 лицо при обращении (du ты, din твой / Вы, Ваш). 
Анализ рассказов шведских писателей и их русских переводов [Вдоль и поперек, 2011] показал, что в целом ведущая роль принадлежит комплексу лексико-синтаксических средств, которые используются и при морфологической трансформации. Вместе с тем для сопоставления текстов интересны схождения/расхождения не только единиц различных уровней, но и особенностей их вербального окружения. Таким образом, исследование разноструктурных языков оригинала и перевода в плане сопоставительной типологии имеет многоуровневый (языковые системы) и «многоступенчатый» характер (лингвистика текстов).

Вдоль и поперек. Санкт-Петербург, 2011. 
Зеленецкий А.Л. Сравнительная типология основных европейских языков. М., 2004. 
Федоров А.В. Введение в теорию перевода. М., 1953. 
Федоров А.В. Основы общей теории перевода. М., 1983. 
Швейцер А.Д. Перевод и лингвистика. М., 1973.
Englund Dimitrova B. Expertise and Explication in the Translation Process. Amsterdam / Philadelphia. 2005.

В работе рассматриваются вопросы инвариантности оригинала и перевода в ситуации художественного перевода в рамках концепции доминантного смысла. Особое внимание уделяется установлению фоносемантической доминанты и выделению единицы перевода с позиций фоносемантики. Материалом исследования послужил текст «Евгения Онегина» и его переводы на ряд европейских языков.

К регулярным переводческим константам относится инвариантность оригинала и перевода. В данном аспекте наибольший интерес представляют исследования, посвященные дескрипции отношений между художественным оригиналом и его переводами с позиций концепции доминантного смысла [Пищальникова 1999] и его разновидностей [Роговская 2004; Шадрина 2001]. Если доминантный смысл, выделяемый и реконструируемый переводчиком на основе наиболее значимых компонентов текста, является эквивалентным в отношении исходного и переводного текстов, то он должен подтвердиться изоморфизмом различных уровней текстов процесса перевода. Наиболее очевидно изоморфизм художественного текста представлен на пересечении фонетического и семантического уровней, где формируется особый фоносемантический уровень, являющийся универсалией поэтического языка. Возможность декодирования и описания формально-содержательного комплекса художественного текста в терминах фоносемантики, а также применение фоносемантического подхода к проблемам перевода неоднократно отмечались в работах основателя отечественной фоносемантики С.В. Воронина [Воронин, Паго 1995]. Звукоизобразительные единицы служат важным целям гиперсемантизации звуковой и содержательной сторон художественного текста. Предпринятые попытки рассмотрения переводческих задач (как в плане моделирования переводческих процессов, так и переводческой критики) с позиций фоносемантики позволили выявить ряд интересных подходов к решению данных проблем. Так, понимание перевода как синергетического речемыслительного процесса позволяет «актуализировать физическую форму текста, его ритмическую структуру и звуковую организацию материи, что может наиболее эффективно способствовать выявлению места и функций уровня фонетики в процессе перевода» [Шадрина 2002: 78]. Переводчик, выступая в роли реципиента поэтического текста, начинает собственный процесс речепорождения на основе конкретной информации (смысла), эмоционального содержания и звуковой материи, организованной изоморфно смыслу оригинального текста [Герман, Пищальникова 1999]. Гипотеза о существовании межъязыкового фоносемантического пространства, представляющего собой совокупность фоносемантических универсалий, предполагает специфическую реализацию в каждой языковой системе данных универсалий при соблюдении универсальных законов значимости звуков (прежде всего, значимости эмоционально-оценочной). Организация фоносемантического плана высказывания является одним из эффективных способов оптимизации речевого воздействия, что крайне важно для переводческого процесса. Выделение фоносемантической доминанты как способа репрезентации эмоционально-оценочных смыслов позволяет проследить наличие данной доминанты в оригинале и переводе и установить отношения изоморфизма между данными текстами. Возможность выделения фоносемантической доминанты в поэтическом тексте и сохранении данной доминанты при переводе ставит вопрос о том, что будет в данном случае являться операционной единицей перевода. Переводоведение еще не создало универсальной модели, позволяющей описать передачу при переводе смыслов ( прежде всего, доминантных), имеющих формальные выражения в оригинале. Создание многоуровневой изоморфной модели переводческого изоморфизма может стать одним из возможных путей решения ключевых проблем, стоящих перед исследователями теории и практики переводческих процессов. Возможность решения ряда проблем художественного перевода с позиций фоносемантики позволяет по-новому взглянуть на ключевые переводческие проблемы (единица перевода, изоморфизм художественного оригинала, межъязыковой изоморфизм текстов оригинала и перевода, взаимодействие категорий значения и выражения в процессе перевода, асимметрия языкового знака в переводе) и рассмотреть их в новой исследовательской парадигме. Материалом данной работы послужил текст «Евгения Онегина» и его переводы на ряд европейских языков.

Модифицированная герменевтическая модель перевода (на материале художественных текстов)

Авторами рассмотрены существующие в современном переводоведении герменевтические модели перевода (Дж. Стайнера, А. Н. Крюкова) и предложена новая модификация герменевтической модели перевода с опорой на введенные понятия герменевтического «круга» и «сферы» в аспекте категории модальности. Разработаны этапы перевода художественного текста с учетом модифицированной герменевтической модели перевода. Доказывается, что выделение доминирующего типа модальности в ходе перевода художественного текста позволяет скорректировать неудачные переводческие решения и предложить адекватные варианты перевода.

Существующие в современном переводоведении герменевтические модели перевода Дж. Стайнера, А. Н. Крюкова не учитывают многие аспекты процесса перевода. В этой связи представляется необходимым разработать модифицированную герменевтическую модель перевода с опорой на введённые понятия герменевтического «круга» и «сферы» в рамках категории модальности. При этом учтены достижения предшественников, работавших в сфере герменевтики (Ф. Шлейермахера, Х.-Г. Гадамера), которые ввели термины интерпретации, понимания и предпонимания художественного текста, а также понятие смысловой антиципации, которая формируется в ходе предварительного знакомства переводчика с текстом оригинала. Основным компонентом герменевтической модифицированной модели перевода становится понятие герменевтического «круга» модальности, который формируется с опорой на доминирующие модальные значения в тексте оригинала и перевода. Анализ средств выражений категории модальности в оригинале и переводе в рамках настоящего исследования позволяет сопоставить полученные герменевтические «круги» модальности исходного текста и его перевода. Некое множество герменевтических «кругов» модальности, соединенных смысловыми связями, образуют герменевтическую «сферу» модальности и могут быть использованы переводчиком для «пространственного» восприятия художественного текста и раскрытия глубинных смыслов, заложенных в текст автором. Предложены этапы перевода художественного текста с учётом модифицированной герменевтической модели перевода, а именно: формирование герменевтического «круга» и далее герменевтической «сферы» модальности, синтезирование модальных значений в эпизодах оригинального художественного текста и отбор доминирующих типов модальности с целью их введения в текст перевода. Доказывается, что выделение доминирующего типа модальности в ходе перевода художественного текста позволяет скорректировать неудачные переводческие решения и предложить адекватные варианты перевода. Модифицированная модель перевода была апробирована в ходе анализа отдельных эпизодов художественных переводов произведений Т. Драйзера, в частности, эпизодов суда над главным героем романа «Американская трагедия» Клайдом Гриффитсом, в которых модальность действительности, неуверенности, возможности, вероятности выражена наиболее ярко. Также был проведён переводческий эксперимент с использованием герменевтической модели перевода в ходе формирования русскоязычной версии рассказа Т. Драйзера «A Doer of the Word», результаты которого доказывают преимущество разработанной переводческой модели.

В докладе рассматриваются существующие типологии ошибок, в том числе переводческих ошибок. На основании проделанного обзора предлагается основанная на предложенной Миньяром-Белоручевым классификации ошибок критерии оценки устного перевода. Разработанная Миньяром-Белоручевым классификация подвергается некоторым изменениям и модификациям. При этом вносятся необходимые дополнения, выявленные на основании практического опыта проведения занятий по устному переводу по кафедре немецкой филологии СПбГУ, которые могут послужить основой для дальнейших разработок общей типологии ошибок.

В данном докладе рассмотрению подлежат следующие основные моменты:
1. Существующие классификации переводческих ошибок. Основное внимание при этом уделяется типологии, разработанной известным российским переводчиком Р. К. Миньяром-Белоручевым, который являлся не только известным российским переводчиком, но и преподавателем с большим опытом практической работы и автором многочисленных трудов, пособий и статей.
2. Рассмотрение и анализ типологии ошибок Р. К. Миньяра-Белоручева. Предложенная данным автором типология включает в себя пять основных пунктов, а именно - учет несоответствий между текстом оригинала и перевода; выделение среди несоответствий не переданной и добаленной информации; не переданная и добавленная информация иерархически делятся далее с точки зрения их иерархической значимости на пять типов: ключевую, добавочную, уточняющую, повторную и нулевую. Каждое из несовпадений представляет собой определенный квант информации, которые в целом можно поделить на восемь видов. Суммирование выделенных типов ошибок происходит за счет подсчета слоговой величины текста оригинала и перевода. На основании данных критериев Р. К. Миньяр-Белоручев выделяет в итоге ошибки четырех уровне по степени их значимости (так называемой "грубости"), т.е. ошибки первой, второй, третьей и четвертой степени. Так, к ошибкам первой степени относится добавленная релевантная (ключевая) информация. К ошибкам второй степени относится не преданная релевантная информация. К ошибкам третьей степени относится добавленная или не переданная добавочная, уточняющая информация. К ошибкам четвертой степени относится добавленная или не переданная повторная или нулевая информация.
3. Далее в докладе анализируются примеры Р. К. Миньяра-Белоручева, иллюстрирующие основные положения автора.
4.Далее приводится аутентичный пример - перевод студентки 4 курса бакалавриата новогоднего поздравления канцлера Германии Ангелы Меркель Ольги Н. Данный перевод анализируется по методике, преложенной Р. К. Миньяром-Белоручевымю При этом делается вывод о том, что данная методика подсчета ошибок в устном последовательном переводе некоторыми другими критериями.
5. Дополнительные критерии оценки устного перевода. В качестве таких дополнительных критериев в процессе оценки сделанного устного перевода предлагается учитывать так называемые речевые ошибки, а именно - самокорретуры (когда переводящий сам исправляет свои по его мнению ошибки, такие ошибки часто сочетаются с обрывами, незаконченными фразами), паузы, повторы, обрывы (незаконченные высказывания),слова-паразиты.
6. Помимо выделенных ошибок представляется также необходимым обязательно учитывать те ошибки, которые всегда учитываются в письменном переводе, то есть - грамматические, лексические и стилистические. Потому что устный текстовое произведение переводчика должно соотвествовать всем стандартам литературной нормы речи, в том числе на родном для него языке.
7. На основании проделанного анализа в итоге предлагается шкала оценивания учебных переводов студентов.. Так, на конкретном приведенном в докладе примере ( в виде видеозаписи и транскрипта) происходит выставлении оценки конкретной студентки Ольги Н.

В данной статье предпринимается попытка проанализировать смысловые искажения в переводе, обусловленные в определенной степени неправильным выбором слова или синтаксической структуры, что приводит к нарушению смысловой точности в переводе: нарушение лексической сочетаемости, семантической сочетаемости, грамматической сочетаемости, лексические заимствования, синтаксические кальки.

Процесс перевода как процесс решения задач, достижение конечной цели которых обеспечивается не с помощью строго заданной и в принципе формализуемой процедуры – алгоритма, а с помощью логически непредсказуемых переходов от исходной ситуации-проблемы к решению, предполагает многоступенчатость данного процесса, приближение к оптимальному варианту путем перебора нескольких возможных вариантов перевода и отклонения тех, которые не соответствуют определенным функциональным критериям. Стремление к смысловой точности при переводе приводит к поиску и выбору нужного слова, сопоставлению возможных вариантов выражения мысли. Эвристический характер поиска решений обусловливает в некоторой степени появление смысловых потерь или наоборот смысловых приращений, или же смысловых искажений, что может привести к стилистическим несоответствиям, буквализму, неоправданному следованию синтаксической структуре оригинала, нарушению правил лексической сочетаемости. Иными словами, в результате передачи информации при переводе в тексте перевода появляются дисфункциональные эффекты, т.е. неправильный выбор слова или синтаксической структуры приводит к речевым ошибкам. В зависимости от ограничений, регулирующих соединение слов, различают три типа сочетаемости: семантическая, грамматическая (точнее, синтаксическая) и лексическая. Иными словами, нарушение лексической, грамматической и семантической сочетаемости рассматривается в данной статье как речевая ошибка с целью наметить границы языковой вариативности и варьирования при сохранении или нарушении смысловой точности в переводе. Материалом для исследования послужила современная английская литература и ее переводы на русский язык.

Рассматривается вопрос о степени допустимости и необходимости осовременивания архаичного и/или устаревшего языка оригинала в переводах, ориентированных на разные целевые аудитории.

В докладе рассматривается вопрос о степени допустимости и необходимости осовременивания архаичного и/или устаревшего языка оригинала в переводах, ориентированных на разные целевые аудитории. Анализируются разные варианты переводов на современные русский и английский языки латинских текстов VI в. («История франков» Григория Турского), переводов на английский язык текстов, написанных на древнерусском языке («Повесть временных лет»), переводов на русский язык текстов, написанных на английском языке XVIII в. («История упадка и разрушения Римской империи» Э. Гиббона) и разновременные переводы на современный русский язык «Приключений Тома Сойера» М. Твена.

Подготовка переводчиков к работе в социальной сфере в последнее время вызывает большой интерес, т. к. для работы в данной сфере переводчик должен обладать знаниями не только в области лингвистики, но и психологии личности, культуры, религии. Особое внимание в Испании уделяется проблемам, вызванным конфликтами культур. Для того, чтобы избежать многих непредвиденных ситуаций, необходима специальная подготовка специалистов. Используя определенный накопленный в Испании опыт, в дальнейшем возможно усовершенствование профессионального обучения переводчиков, работающих в социальной сфере.

Подготовка переводчиков в социальной сфере охватывает обширный спектр задач, для решения которых требуются определенные навыки и умения не только в сфере профессиональной деятельности, но также и в различных аспектах, например, для того, чтобы избежать возможных конфликтов, вызванных принадлежностью к разным культурам, религиям. События, происходящие в настоящее время в мире, подтверждают актуальность и своевременность обращения к данной теме.
Несмотря на тот факт, что русский язык является пилотным языком, т.е. наравне с английским, испанским и французским - европейскими языками, а также - арабским и китайским языками входит в 6 рабочих языков ООН, до сих пор уделяется недостаточное внимание подготовке переводчиков к работе в социальной сфере. Представляется необходимым учитывать опыт других стран, например, Испании, которая вслед за Германией занимает второе место в ЕС по подготовке социальных переводчиков. Более чем в сорока университетах Испании готовят профессиональных переводчиков, но и там не до конца решен вопрос о роли и степени подготовки переводчика, который является профессионалом, и переводчика-посредника (el mediador) в сфере социального перевода. Для специальной подготовки необходимы пособия, комплексы различных упражнений. В Испании накоплен определенный опыт, который представляется интересным использовать и для подготовки специалистов в данной области в нашей стране, учитывая тот факт, что в последнее время проблеме мигрантов стали уделять особое внимание.

О некоторых закономерностях французско­-русских формальных речевых несоответствий

Доклад посвящен сопоставительной прагматике ­ исследованию французской и русской разговорной речи, проведенному автором при участии группы студентов 3 курса французского отделения. Материалом послужили реплики персонажей из французских фильмов и их русских версий, а также реплик из русских фильмов и их французских версий. Обнаружены многочисленные несовпадения средств выражения, в которых, несмотря на разнообразие ситуаций, можно обнаружить закономерности.

Предлагаемое исследование относится к области сопоставительной прагматики, изучающей конкретные речевые реализации на двух языках. Это научное направление только начинает развиваться. Материалом для предлагаемого исследования послужили реплики из фильмов – русских, дублированных на французский язык, и французских, дублированных на русский язык. Фильмы использовались не в сценарном варианте, а в реальном звучащем виде. При этом сопоставлялись речевые ситуации на двух языках. Конечно, технические факторы, в частности, необходимость соблюдать время звучания реплик, накладывают некоторые ограничения. Однако этот фактор не является решающим. Известно, что даже при письменном переводе русских художественных произведений на французский язык французский текст оказывается намного короче русского.
Методически полезной является в данном случае классификация речевых ситуаций на сильноструктурированные и слабоструктурированные. Иногда выделяют также промежуточный вариант. На эту тему под моим руководством была написана и защищена в нашем университете кандидатская диссертация О.В.Богемовой. Сильноструктурированные ситуации предполагают жесткие правила речевого и неречевого поведения. Такие ситуации имеют место преимущественно в официальном общении. В них много стереотипных формул, которые обусловлены самой ситуацией. Но наибольший интерес представляют слабоструктурированные ситуации, к которым относятся различные формы неофициального общения. Именно эти ситуации были нами изучены. Казалось бы, какие закономерности могут быть выделены, если таких ситуаций бесконечное множество. Однако исследование показало, что они могут быть обнаружены. Причем, формальные совпадения обуславливаются как различием лексико-грамматической структуры, так и различием узуса. Ярким примером могут послужить директивные высказывания на двух языках (приказания, просьбы, советы, приглашения и т.п.). В данных речевых актах на русском языке вполне допустим и часто используется императив, смягченный в случае необходимости формулой вежливости. Для тех же речевых актов на французском языке императив значительно менее типичен. Даже в пословицах и поговорках, эквиваленты которых есть в обоих языках (типа «Не ставь телегу впереди лошади» или «Семь раз отмерь, один отрежь»), во французском варианте значительно реже встречается повелительное наклонение. Оно чаще всего заменяется безличным “Il faut”, за которым следует глагол в сослагательном наклонении. Это лишь один из примеров, которые предполагается привести в докладе.

Поэзия Киплинга и ее переводы, оказавшие значительное влияние на русскую поэзию ХХ в. от Гумилева до Галича, долгое время — с 1936 по 1976 г. — находились под запретом. Особенно неприемлемые с точки зрения господствующей идеологии произведения Киплинга увидели свет лишь после 1985 г. Доклад повествует об особенностях издательского отбора поэтических переводов Киплинга в советскую эпоху, переводческих модификациях и цензурной и редакторской правке, которой подвергались переводы поэзии Киплинга в Советском Союзе.

Влияние литературного наследия Редьярда Киплинга на литературу СССР нельзя недооценить. Однако поэзия Киплинга и ее переводы, оказавшие столь значительное влияние на русскую поэзию ХХ века от Гумилева до Галича, долгое время – с 1936 по 1976 год – находились под запретом. Долгая пауза в публикациях поэзии Киплинга в СССР и активная критика со стороны отечественных литературоведов объяснялась не только общим империалистическим, колониальным настроением его произведений, но и нескрываемой неприязнью Киплинга к Российской империи, а позднее – в особенности – к Советскому Союзу. Особенно неприемлемые с точки зрения господствующей идеологии произведения Киплинга увидели свет лишь после 1985 года. Так, перевод стихотворения «Россия – пацифистам» был впервые опубликован на русском языке в лишь 1986 году в Париже В. Бетаки (Киплинг 1986), и одновременно в 1986 году переведен, а впоследствии и опубликован М.Л. Гаспаровым. Продолжительное время не публиковалось стихотворение «Мировая с медведем», представляющее собой развернутую метафору о взаимоотношениях с Россией. После обличительной статьи в «Литературной энциклопедии» в 1931 г. (Литературная энциклопедия 1931) и статьи Р. Миллер-Будницкой в 1936 г. (Миллер-Будницкая 1936) Киплинг в Советском Союзе надолго перешел в разряд детских писателей. Его «Книга Джунглей» и сказки стали известны русскоязычному читателю благодаря работе блистательных переводчиков – К. Чуковского, С. Маршака, Н. Дарузес и др. Однако и «детская» литература Киплинга претерпела значительные трансформации в переводах, что, прежде всего, сказалось на поэтическом аспекте «Книги Джунглей», фактически нивелированном в опубликованных переводах. Ситуация с переводами Киплинга и долгим запретом на перевод его поэзии во многом во многом иллюстрирует справедливое замечание А. Лефевра о потенциальной опасности перевода для принимающей культуры. Эта опасность обусловлена тем, что взгляды на жизнь и общество прецедентной и принимающей культуры могут вступить в конфронтацию (Lefevere 1992: 14). При этом природа социокультурных модификаций, имевших место в переводах поэзии Киплинга, не может быть охарактеризована как исключительно идеологическая, поскольку никакой перевод не преследует своей абсолютной целью воспроизведение идеологии (Van Dijk 2006: 129). Детальное изучение переводов и сопоставление их с историей развития советского переводоведения и литературоведения позволит приблизиться к ясному пониманию данной проблемы. Библиография 

1. Киплинг Р. Редьярд Киплинг в переводах Бена и Бетаки. – Париж: Ритм, 1986.
2. Литературная энциклопедия. – М.: Издательство коммунистической академии, 1931. http://feb-web.ru/feb/litenc/encyclop/le5/le5-7082.htm 
3. Миллер-Будницкая Р.З. Поэзия Редьярда Киплинга // Киплинг Р. Избранные стихи / Под ред. Вал. Стенича. –Л.: Художественная литература, 1936. – С. 3 – 28. 
4. Lefevere, A. Translation/History/Culture. – London and New York: Routledge, 1992.
5. Van Dijk, T.A. Ideology and discourse analysis / Journal of Political Ideologies. – 2006. – № 11(2). – P. 115 –140.

Доклад посвящен определению целесообразности передачи при переводе культурно-специфических знаний, репрезентируемых именами собственными в структуре эпонимов. Ономасиологический анализ группы английских эпонимов позволил предположить, что релевантность культурно-специфической информации и необходимость ее дополнительной экспликации при переводе зависят, в первую очередь, от ее места в структуре лексического значения рассматриваемых наименований.

Как неоднократно подчеркивал А.В.Федоров, для достижения полноценности перевода на более высоких уровнях языковой архитектуры необходимо особое внимание уделять отдельным элементам более низкого уровня, создающим индивидуальное своеобразие произведения – как с идейно-смысловой, так и с формальной точки зрения. Вопрос переводческого выбора и факторов, его определяющих, на уровне отдельных элементов текста особо интересен в отношении таких культурно-специфических лексических единиц, как эпонимы, интерес к языковым, а также социальным, историческим, этическим и проч. свойствам которых значительно вырос за последнее десятилетие. На первый взгляд, эпонимы, и в особенности термины-эпонимы, не представляют особых трудностей при переводе, так как в большинстве западноевропейских и славянских языков образуют ряды регулярных межъязыковых соответствий: Alzheimer’s disease (англ.) – Alzheimer Krankheit (нем.) – malattia di Alzheimer (ит.) – болезнь Альцгеймера (русск.) – хвароба Альцгеймера (бел.) и т.д. Однако часто полноценный перевод данного типа наименований с сохранением всех обязательных и необходимых семантических, функциональных и проч. признаков оказывается сложной задачей, поскольку эпонимы – это, прежде всего, культурно- и национально-специфические языковые единицы, имена собственные в структуре которых способны репрезентировать разные типы знания об объектах и явлениях окружающего мира. Наиболее ярко эта способность выражена у эпонимов, основанных на именах Библейских, мифологических, исторических и литературных личностей и персонажей, ассоциируемых у носителей языка с целым рядом характеристик (например, особенности жизни/жизнедеятельности Diogenes crab ‘рак-отшельник’, Jesus bug ‘водомерка’, цвет/окраска Samson fox ‘лисица-самсон’ и проч.). Как известно, внутренняя форма межъязыковых соответствий редко совпадает (что видно из приведенных примеров), поскольку в задачи переводчика, как правило, не входит сохранение мотивировочного признака и способа его лексической объективации. В результате при переводе эпонимов часто теряется целый пласт культурно- и национально-специфической информации, репрезентированной именными компонентами, что заставляет поставить вопрос о целесообразности дополнительной экспликации подобных знаний для целевой аудитории текста перевода либо о возможности их опущения как нерелевантных. В данном сообщении на материале английских эпонимов предлагается рассмотрение вопроса о целесообразности дополнительных описаний именных ассоциаций в зависимости от степени известности имен носителям культур и языков оригинала и перевода, а также от релевантности информации, репрезентируемой именным компонентом эпонима, для лексического значения, о чем может свидетельствовать ее корреляция с ядерными интенсиональными (как в (1) Florence Nightingale syndrome ‘синдром Флоренс Найтингейл’: a romantic attraction or bond that develops between patient and caregiver and is the direct result of the caregiving experience) либо периферическими импликациональными семантическими компонентами ((2) St. Mark’s fly ‘мошка черная’: a large black angular European bibionid fly Bibio marci that usually emerges about the end of April). В результате дефиниционного анализа, направленного на выявление места в структуре значения, а, соответственно, роли в семантике анализируемого наименования экстралингвистической информации, связанной с именем собственным, становится очевидной степень мотивированности эпонима, раскрытие которой для целевой аудитории текста перевода при помощи дополнительного описания, например, в сноске, может оказаться весьма значимым (как в примере (1) – информация о подвижничестве Флоренс Найтингейл в области медсестринского дела) либо нерелевантным (2 – время празднования дня св.Марка, совпадающее с темпоральной характеристикой насекомого). Решение вопроса о дополнении переводческого соответствия английского эпонима описательным переводом в зависимости от семантической релевантности «именной» информации может оказаться полезным, как в практике перевода, так и в практике и теории разработки систем машинного перевода как один из способов формализации механизма принятия переводческих решений.

В докладе рассматривается явление грамматической интерференции в аспекте перевода, определяются основные причины, вызывающие интерференцию, и ее типы (прямая и косвенная интерференция). Также проводится анализ типичных ошибок, вызванных морфологической и синтаксической интерференцией при переводе с английского языка на русский и с русского на английский, в частности, ошибок в употреблении частей речи, грамматических конструкций, предлогов, нарушений в порядке слов и передаче отрицания.

Интерференция определяется как результат взаимодействия языковых систем в условиях двуязычия, складывающегося либо при языковых контактах, либо при индивидуальном освоении неродного языка; выражается в отклонениях от нормы и системы второго языка под влиянием первого. Особый интерес представляет изучение явления интерференции при переводе, частном случае языкового контакта, так как в данном случае исследователь может наблюдать подобные отклонения при специфическом «профессиональном» билингвизме переводчика. В отдельных случаях интерференция оказывает положительное влияние, но в аспекте перевода в центре внимания оказывается, как правило, отрицательная интерференция, которая рассматривается как источник ошибок и главная причина переводческого буквализма или неестественности, "иноязычности" текста перевода.
В соответствии с уровнями языка выделяются следующие типы интерференции: фонетическая, графическая и орфографическая, лексическая (семантическая), грамматическая (морфологическая и синтаксическая), стилистическая, лингвострановедческая, культурная. 
При переводе грамматическая интерференция проявляется в нарушении грамматических норм и правил языка перевода под влиянием переноса грамматических норм и правил исходного языка, что может привести к искажению смысла высказывания. Грамматическая интерференция между английским и русским языками обусловлена существенными различиями в их грамматических системах. Русский язык относится к флективным синтетическим языкам, в которых большинство грамматических форм создается посредством изменения структуры слова при помощи развитой системы префиксов, суффиксов и окончаний. Английский язык относится к языкам аналитическим, в которых грамматические значения в большой степени передаются посредством синтаксиса. Различия между языками, которые становятся причиной грамматической интерференции, могут проявляться в наличии определенных грамматических категорий и соответствующих форм в одном языке и отсутствии их в другом языке, например, абсолютные конструкции в английском языке, которые отсутствуют в русском и, соответственно, требуют особого внимания при переводе. Кроме того, грамматическая интерференция может быть вызвана различиями в нормах согласования и управления, моделях словосочетания и предложения, характерных для данных языков. И наконец, одна и та же структура может иметь разную частоту использования в английском и русском языке или обладать стилистической маркированностью. 
В грамматической интерференции выделяются морфологический и синтаксический подтипы. Как правило, отмечается, что труднее всего преодолевается интерференция в синтаксисе, особенно в тех случаях, когда она сказывается не в грубых ошибках, а в неорганичности, искусственности фразы на языке перевода.

О лексической интерференции в русских переводах романa Джузеппе Томази ди Лампедуза «Леопард»

В докладе рассматриваются случаи лексической интерференции при переводе на русский язык (Г.С. Брейтбурд (1961), Е. Дмитриева (2006)) знаменитого романа классика итальянской литературы XX века Джузеппе Томази ди Лампедуза «Леопард» (Giuseppe Tomasi di Lampedusa “Il Gattopardo”). Одним из самых ярких примеров семантического смешения является результат влияния французской лексемы chevalier и итальянской cavaliere на восприятие переводчиками антропонима Chevalley. В первом переводе посланник из Пьемонта, прибывший в Доннафугату (Сицилия) для переговоров с героем романа доном Фабрицио, получает не совсем точное имя Шевалье, во втором этот антропоним превращается в имя нарицательное шевалье.
Трудности перевода связаны также с наличием у пьемонтца итальянского титула cavaliere, этимологически совпадающего с частью его фамилии, что еще в большей степени осложнило задачу достижения эквивалентности перевода.
Missus dominicus из Пьемонта носит изысканное и замысловатое имя, отражающее культурное и языковое своеобразие этой области Италии. При первом упоминании автор представляет его читателю как il cavaliere Aimone Chevalley di Monterzuolo (титул итальянского происхождения + имя от германского личного имени + фамилия французского происхождения + итальянский топоним с предлогом). На протяжении всей четвертой части романа титул, имя и фамилия этого персонажа встречаются в разных контекстах и в разных функциях. Анализ основных предложенных переводчиками решений дает следующую картину:
il cavaliere Aimone Chevalley di Monterzuolo
Перевод 1961 г.
I. Cavaliere
1) Il cavaliere – дворянин
2) Сaro cavaliere! / Cavaliere! – Дорогой кавалер! / Кавалер! 
II. Chevalley
1) Chevalley – Шевалье
2) Chevalley! – Шевалье!
3) il cavaliere Aimone Chevalley di Monterzuolo – дворянин Аймоне Шевалье ди Монтерцуоло 
Перевод 2006 г.
1) Il cavaliere – шевалье
2) Сaro cavaliere! / Cavaliere! – Дорогой шевалье! / Шевалье!
1) Chevalley – опущено
2) Chevalley! – шевалье! (замена имени собственного титулом)
3) il cavaliere Aimone Chevalley di Monterzuolo – шевалье Аймоне (!) ди Монтерцуоло
В докладе объясняются предполагаемые причины полученных переводчиками результатов, делается попытка найти оптимальные решения. Анализируются также некоторые другие случаи проявления лексической интерференции, не связанные с ономастическими единицами.

В докладе будут представлены основные переводы либретто опер немецкого композитора Р. Вагнера при постановке в петербургских театрах его произведений и показано развитие изучения переводов музыкальных произведений. Научная новизна заключается в выявлении первых постановок опер Р. Вагнера в Санкт-Петербурге с использованием либретто на русском языке. Имена либреттистов, как и переводчиков текстов к музыкальным произведениям вообще, не всегда указывались, поэтому одна из целей исследования состояла в уточнении авторства либретто для той или иной постановки.

Рассмотрение переводов оперных либретто является хорошим и своевременным поводом для дискуссии о необходимости исполнения опер в переводе или на языке оригинала с русскими титрами на экране над сценой, как это больше принято в театрах сейчас. В то же время величайшая певица XX века Г. П. Вишневская неоднократно утверждала, что опере нужно исполнять партию на языке, понятном публике. В 1970 году в Великобритании были выпущены пластинки с операми «Кольца нибелунга» на английском языке. Несколько лет назад эти же оперы выпущены на компакт-дисках и до сих пор пользуются спросом. Проект с переводом опер успешно продолжается. Вышли, в частности, записи опер «Дон Карлос» Верди, «Юлий Цезарь» Генделя с текстом на английском языке. Инициатор проекта Питер Мурс говорит: «Дело не в том, что опера на вашем родном языке становится лучше, а в том, что вы ее можете понять». Либретто и музыка опер «Лоэнгрин», «Парсифаль», «Летучий голландец», «Тристан и Изольда» наполнены мотивами вечных ценностей, таких как благородство, добро, дружба, любовь, сострадание – то есть всего того, на чем строится межкультурная коммуникация. Распространению и пониманию этих незыблемых ценностей в операх Р. Вагнера способствовали и либретто, создававшиеся лично композитором на немецком языке. Отношение к воззрениям и музыкальному наследию немецкого композитора, начиная с первых постановок его опер, остается неоднозначным, но равнодушными ценители музыки к его произведениям оставаться не могут. В связи с таким противоположным отношением понимание замысла оперы как произведения в целом зависит от умения переводчиков создать текст либретто, не исказив трактовки сюжета, поэтому вклад переводчиков-либреттистов в сближение и диалог культур бесценен.
Первой оперой Вагнера, поставленной на русской сцене, стал «Лоэнгрин». Премьера состоялась в 1868 году в Мариинском театре спустя пять лет после успешных гастролей Вагнера в Петербурге и Москве. Перевод либретто был сделан выпускником Петербургского университета К. И. Званцовым. На основе этого перевода в 1874 году в Мариинском театре была поставлена опера «Тангейзер». С этим переводом, опера исполнялась до 1900 года. При постановке оперы в Москве в 1919 году использовался перевод В. П. Коломийцева. В 1895 году был выполнен перевод текста оперы «Тристан и Изольда» В. Е. Чешихин, но сведения о постановках с этим либретто отсутствуют. Им также было подготовлено русское либретто последней оперы Вагнера «Парсифаль». Опера «Парсифаль» долгое время по распоряжению самого композитора нигде кроме Байрёйта в виде спектакля не исполнялась. Разрешались только концертные исполнения. Все главные театры мира ожидали истечения срока авторских прав, которые были установлены на 30 лет со дня кончины композитора. Первым театром, поставившим оперу по истечении этого срока, был Гран Театро дель Лисео в Барселоне. Интерес к опере был столь значительным, что с 1 января по 1 августа 1914 года опера была поставлена в 50 оперных театрах Европы. В 1913 году оперу поставили в Петербурге в Театре Народного дома, а затем в 1914 году в театре Музыкальной драмы с переводом В.П. Коломийцова – одного из основателей театра. В 1909 году в Мариинском театре при постановке «Тристана и Изольды» также использовался перевод В. Б. Коломийцова.
В 1910 году В.П. Коломийцев написал статью о переводе его опер "О музыкальном переводе драм Вагнера", в которой впервые чётко были сформулированы основные проблемы, цели и задачи музыкального перевода вагнеровских либретто в России. В.П. Коломийцев утверждал, что поэтический текст должен быть полностью равноценным оригиналу в метроритмическом отношении. В отличие от остальных переводчиков, для которых была свойственна некоторая стилистическая неточность и незначительное внимание к тексту музыкального произведения.

Традиционно в испанской спортивной журналистике выделяют четыре жанра: хроника, комментарий, репортаж и интервью. По своей значимости и множеству описываемых событий хроника используется в основном для описания событий на уровне государственных дел и в спорте. С точки зрения перевода спортивная хроника представляет интерес как информационно-аналитическая статья, задача которой не только дать информацию о событии, но и эмоционально воздействовать на рецепиента.

При переводе статей смешанного типа важно помнить о необходимости сохранить все средства выразительности, поскольку они влияют на эмоциональную оценку текста читателем или слушателем. Из спортивных жанров мы посчитали хронику самым интересным, поскольку перед автором такой статьи стоит задача не только сообщить о происходящем событии, но и передать это так, чтобы у каждого читателя создалось «ощущение присутствия» (Hernández Alonso). Анализировались специальные тексты из испанских газет As, Marca, Sport, Mundo Deportivo, El País, El Mundo, ABC и электронные издания нескольких стран Латинской Америки. Типичными лексико-грамматическими особенностями испаноязычной спортивной хроники являются: а) частое использование прилагательных вместо существительных: azulgrana - команда клуба "Барселона", madridista – игрок команды "Реал Мадрид"; б) словосложение: Alonsomanía - Алонсомания, Ronaldo-dependencia - Роналду-зависимость; в) использование усиливающих суффиксов: partidazo - всем играм игра, golazo - выдающийся гол; г) неформальное обращение к спортсменам по именам или прозвищам: Рафа (Надаль), CR7 (Криштиану Роналду), «Красный Барон» (Михаэль Шумахер); д) использование лексики из других языков пиренейского полуострова: Més que un club (кат.) – Больше чем клуб; е) иностранные заимствования: goal average, crack, hat-trick, off-side и т.д. Некоторые из них транскрибируются (транслитерируются), другие переводятся. Английское hawk-eye в испанской прессе употребляется в двух вариантах: в оригинальном и в переводе - ojo de halcón. В русском языке закрепился эквивалент - система фиксации голов «Орлиный глаз», состоящий из дословного перевода с английского с дополнениями; ж) использование военной лексики: противник, дальность, битва, сражение, поражение, противостояние, жажда победы, и т.д. Синтаксическое своеобразие спортивной хроники проявляется в использовании коротких односоставных предложений или двусоставных со сказуемым в настоящем времени изъявительного наклонения для передачи динамизма происходящего. Кроме того, выделим: а) повторы: “¡Qué golazo! Gol! Gol! Vamos Barça!”. Переводим буквально, заменяя синтаксические конструкции исходного текста аналогичными в русском языке: «Какой гол! Гол! Гол! Вперед, Барселона!»; б) намеренное игнорирование правописания: Adiós Brasil Adiós - «Прощай, Бразилия! Прощай!» (El Tiempo, 24-06-2014); в) использование неличных форм глагола: Creer, creer y creer y volver a creer (El Tiempo, 29-06-2014). Дословно: «Верить, верить, верить и снова верить!» Помимо повторов и перифрастической конструкции, главное в этой фразе – отсылка к высказыванию Луиса Арагонеса: "Ganar, ganar y ganar y volver a ganar y ganar y ganar!” В закрепившемся переводе этой фразы на русский язык появилось дополнение (выделено курсивом): «Выигрывать, и выигрывать, и выигрывать, и вновь выигрывать, и выигрывать, и выигрывать – вот что такое футбол, господа!»; г) параллельные конструкции: ORO PARA MESSI, GLORIA PARA EL BARÇA (Sport, 11-01-2011) – «ЗОЛОТО ДЛЯ МЕССИ, СЛАВА ДЛЯ "БАРСЫ"!» и т.д. Из риторических средств помимо метафор, игры слов, иронии, антитез, анафор, речевых клише, выделим речитативы национальных девизов: «Чи-чи-чи! Ле-ле-ле! Вива, Чиле!» (команда Чили на Мундиале - 2014 г.). Затрудняет работу переводчика частое использование прецедентных явлений и текстов: а) апелляция к другим спортсменам: No soy ni Maradona, ni Messi, soy Luciana. (El Economista, 20-10-2011) - «Я - не Марадона, не Месси, я – Лусиана». Так говорит знаменитая аргентинская хоккеистка на траве Лусиана Аймар, чтобы показать, что в Аргентине есть и другие люди, которыми можно гордиться; б) пословицы и поговорки: Cesc vino, vio, pero no venció a 'su' Barça´. (LaVanguardia, 09-03-11) – «Сеск пришел, увидел, но не победил "свою" Барсу» и т.д. Очевидно, что для обеспечения качественного перевода спортивного текста, необходимы фоновые знания из области культуры, истории, географии, реалий и т.п., относящиеся к каждой конкретной стране.

К вопросу о переводе терминов юриспруденции в сфере предпринимательства

Доклад посвящен проблеме перевода терминологических единиц в сфере предпринимательства.

Изучение юридического дискурса с каждым годом становится все более актуальным. Причем в этот процесс вовлечены не только юристы, но и лингвисты-переводчики. Помимо собственно интерпретации того или иного законодательного акта, необходимо регулярно расширять и обновлять терминологические базы, связанные с этой сферой человеческой деятельности. Стоит отметить, что в течение последних пятнадцати лет отмечается ежегодный стабильный прирост объемов данных баз. Если в начале двухтысячных годов словари-справочники включали около 20 тысяч статей, то к настоящему времени большинство подобных справочных изданий уже оперирует семьюдесятью тысячами словарных статей. Между тем, зарубежные толковые словари и юридические энциклопедии насчитывают не менее 100 тысяч терминологических единиц, а двуязычные словари – не менее 110 тысяч. Из приведенной выше статистики вытекает вывод о том, что некоторые единицы, явления и процессы не зарегистрированы или не описаны должным образом до сих пор в отечественных толковниках и, как следствие, не имеют надлежащего аналога в русском языке. Подлобные нестыковки нередко влекут за собой искажение смысла, расхождение в толковании текста и в итоге способно привести к возникновению конфликтной ситуации с юридическими последствиями. Перевод документов юридических и физических лиц в процессе глобализации экономики становится весьма востребованным, поскольку позволяет вести и развивать бизнес, не ограничиваясь государственными границами. И тогда, помимо текста перевода, как результата исследовательской деятельности, на повестку дня выходит сравнительный анализ языков именно в правовой сфере, методологии и техники обработки текстов юридического дискурса. Немаловажное место в данном ряду занимают лингвистические, точнее юридико-лингвистические экспертизы, требующие от исполнителя знаний не только в области филологии, но в специализированных профессиональных компетенций в смежных или далеких от главных сфер деятельности, в данном случае, в сфере юриспруденции. В таком случае переводчик уже обязан выступать не только как специалист в иностранном языке, но и как профессиональный консультант, обладающий широким кругозором и вооруженный полным набором специальных знаний, позволяющих ему обнаруживать в тексте, устанавливать и корректно интерпретировать юридически значимые коллизии, т.е. позволяют создавать конечный продукт – перевод – на пересечении различных бытований языка. Переводу подвергаются разнообразные документы физических и юридических лиц, такие как паспорта, различные сертификаты, свидетельства, учредительные документы фирм, договоры поставки, оказания услуг, купли-продажи, аренды и пр, контракты и т.п. Примером, может послужить расхождение в бытовании различных терминологических единиц в русском и испанском языке в сфере кодификации предпринимательской деятельности, где даже определение и функционирование понятий индивидуальный предприниматель имеют глубокие несоответствия. Как результат, зоны и масштабы ответственности имеют различные рамки. Следовательно, стороны изначально могут оказаться неравнозначными. Требования и функционирование описанных выше документов в различных правовых системах естественно не совпадают и имеют существенные расхождения и юридические толкования, поэтому необходимо постоянное обновление специализированных глоссариев и толковников. Поэтому требуются постоянные контакты с профессионалами-юристами, способными дать описание, разработать алгоритм использования и ввести в употребление аналог той или иной терминологической единицы, не имеющей языкового эквивалента в российском правовом поле.

Субтитры к операм Р. Вагнера: перевод либретто или сочинение нового текста?

Доклад посвящен проблемам перевода (создания) субтитров для оперного спектакля. На примере результатов переводческого конкурса «Вагнер по-русски», проведенного в Междисциплинарном научно-образовательном центре музыкальной лексикографии и диахронического перевода СПбГУ, рассматриваются основные переводческие трудности, связанные с работой над данным типом текста.

Примерно с 90-х годов современный оперный театр активно использует в постановках субтитры на разных языках – это облегчает понимание действия и компенсирует не всегда четкое произношение текста на сцене. Но для переводчиков создание субтитров требует особых навыков: необходимо кратко и ясно изложить смысл происходящего на сцене и следить за объемом текста на каждой странице субтитров. Не все оперные либретто поддаются прямому переложению на субтитры, часто требуется вдумчивая обработка текста. Особенно сложны для перевода и создания субтитров тексты вагнеровских опер, которые сами по себе являются литературными произведениями. Переводы опер Рихарда Вагнера на русский язык предпринимались несколько раз – в конце XIX века и в начале XX-го. Но несмотря на имеющиеся образцовые переводы либретто (В.Коломийцов), в современном театре необходимы более понятные зрителю новые переводные тексты опер, которые могут быть приспособлены еще и к субтитрам. К 250-летнему юбилею Рихарда Вагнера в СПбГУ в Центре музыкальной лексикографии и перевода был проведен переводческий конкурс - студенты соревновались в эквиритмическом переводе арий, переводили критические статьи Вагнера и создавали субтитры к сценам из опер. По результатам конкурса лучшие работы были переданы в Мариинский театр. Анализу конкурсных переводов посвящен настоящий доклад.

Фонографическая стилизация особенностей диалектной речи в аспекте перевода

Автор исследует различные способы изображения фонетических особенностей речи, обусловленных социально-региональной стратификацией языка, анализирует способы и стратегии передачи на русский язык региональных диалектов в функции социальной характеристики персонажей в художественных произведениях.

Вопросам изображения в художественном произведении диалектной речи и, в частности, использования с этой целью фонографических компонентов, посвящена обширная литература (Влахов, Флорин 1986, Комиссаров 2002, Чуковский 1968, Швейцер 1988). В этих работах обсуждаются вопросы достоверности репрезентации диалектной речи, принципов отбора диалектных элементов (лексических, грамматических, фонетических), а также вопросы прагматики и стилистики, связанные с восприятием стилизованной диалектной речи. Неоднократно в этих исследованиях рассматривались вопросы фонографической репрезентации диалектной речи в англоязычной литературе (Емельянова 1977, Ивушкина 1987, Комиссаров 2002, Keating 1971). Вопрос о способах перевода стилизованной диалектной речи ставился разными отечественными и зарубежными исследователями только в общем виде, и, в конечном итоге, он сводится к попыткам разрешить дилемму: можно ли при переводе диалектной речи использовать диалекты принимающей культуры или следует переводить их литературным языком, вводя в текст перевода отдельные маркеры народной речи, главным образом, широко употребимые просторечия. Разные исследователи сходятся во мнении, что при переводе не целесообразно использовать диалекты принимающей культуры, так как это приведет к изменению культурного колорита произведения. 
Для переводов с английского языка вопрос о передаче диалектной речи стоит особенно остро, так как в англоязычной литературной традиции фонографические средства при стилизации диалектной речи, как и при стилизации просторечия, представлены более широко, чем в русскоязычной литературе, существуют разные стратегии стилизации диалектной речи, а сама диалектная речь выполняет в произведениях важные художественные функции. Тем не менее, вопрос о передаче фонографических элементов изображения диалектной речи вообще не ставился. Фонографические средства составляют важный, а иногда основной компонент стилизации региональных диалектов, и они, так или иначе, учитываются в практике перевода.
Вообще в переводе диалектной речи часто не используется ни одно фонографическое средство. Для компенсации стилистических потерь переводчики используют лексические и синтаксические средства, преимущественно просторечную и разговорную лексику.
В современной переводной литературе вновь появились попытки передавать регионально маркированную речь аналогично маркированной речью на русском языке. Если использование фонографических средств изображения просторечия в современной литературе хотя и является спорным с точки зрения сложившихся литературных канонов, то функционально такие средства соответствуют оригинальным фонографическим компонентам. Этого нельзя сказать об использовании регионально маркированной речи в современной переводной литературе. 
Таким образом, можно сделать вывод, что при переводе диалектной речи фонографические средства учитываются наряду с другими средствами стилизации. В целом эффект народности речи в переводах достигается за счет регулярного использования лексических и грамматических средств компенсации. При этом бывает невозможно установить прямую взаимосвязь между отдельными компонентами стилизации в оригинале и переводе. О передаче собственно фонографических средств можно говорить только в отношении фрагментов текста, в которых фонографические средства являются основным компонентом стилизации диалектной речи.

Вариативность английских синтаксем, соответствующим русским конструкциям, репрезентирующим концепт ТОСКА\СКУКА

В докладе рассматриваются основные английские синтаксические переводческие соответствия русских конструкций, актуализирующих концепт

В докладе рассматриваются основные английские синтаксические переводческие соответствия (ПС) русских конструкций, актуализирующих концепт ТОСКА / СКУКА. Анализ осуществлен на основе нескольких английских переводов пьес А.П.Чехова. В группу рассматриваемых русских эмотивных лексем (ЭЛ) этого типа входят лексемы различной частеречной принадлежности ТОСКА, ТОСКОВАТЬ, СКУЧНО, СКУКА, СКУЧНЫЙ, СКУЧАТЬ, ПЕЧАЛЬНЫЙ, ПЕЧАЛЬНО, ПЕЧАЛЬ, МЕЛАНХОЛИЯ, МЕРЛЕХЛЮНДИЯ, ГРУСТНО, ГРУСТЬ, ХАНДРА, ХАНДРИТЬ, УНЫНИЕ и некоторые другие лексемы (сплин, угнетенность, психопатия, киснуть). Однокоренные русские ЭЛ группы СКУКА (скука, скучный, скучно, скучать) занимают ведущее место в списке русских ЭЛ, существенно опережая все остальные группы ЭЛ, включающие однокоренные дериваты. Важность концепта ТОСКА для русской языковой картины мира подчеркивалась в работах А.Вежбицкой и А.Д.Шмелева. Так, например, А.Вежбицкая писала, что тоска (наряду с понятиями судьба и душа) является одним из ключевых слов русской культуры. При этом она приводит данные Кучеры и Френсиса, в корпусе которых, включающем миллион слов последовательного текста, представлены следующие наиболее близкие эквиваленты слова тоска: yearning - 14 словоупотреблений, longing - 12, boredom - 11 и melancholy - 9 (там же). Как отмечает сама А.Вежбицкая, поскольку все эти слова (за исключением boredom) не являются общеупотребительными в современном разговорном английском языке, скорее уместно сопоставить по смыслу русскую тоску с английскими словами sadness и sad. В рассмотренных пяти пьесах отмечены 24 случая употребления лексемы ТОСКА, которой соответствуют 37 английских ПС, зафиксированных в переводных текстах 120 раз. ПС с сохраненным частеречным статусом составляют 15 лексем и одно словосочетание, которые употреблены 77 раз и включают следующие основные, равноценные и периферийные варианты: основное ПС - depression (24 случая употребления), boredom (17), РПС - anguish (7), longing (6), sadness (5), misery (4), ППС - melancholy (2), despair (2), fit (2), mental pain (2), anxiety (1), grief (1), sorrow (1), unhappiness (1), wretchedness (1), craving (for) (1). ПС с сохраненным частеречным статусом обычно употребляются в аналогичных синтаксических конструкциях, тогда как ПС с измененным частеречным статусом всегда приводят к несовпадению синтаксических структур оригинала и перевода. Группа ПС русской лексемы ТОСКА с измененным частеречным статусом включает 14 вариантов, которые употреблены 24 раза, и содержит четыре подгруппы слов: а) отпричастные формы: depressed (6 словоупотреблений), anguished (voice) (2); б) глагольные формы: - to bore (2), urge (1), get down (1), cheer up (1), miss (1); в) прилагательные: miserable (1), sad (2), wretched (1); г) наречия: miserably (3), wretchedly (1), plaintively (1), despairingly (1), например: [Посмотрите, на что он похож: меланхолия, сплин, тоска, хандра, грусть… (Иванов, с. 222)] - Look at him: melancholy, bitterness, boredom, gloom, depression (PC, p. 8); Just look at him, the picture of melancholy, bitterness, anguish, depression, gloom (AD, p. 30); Just look at him - sour, depressed, gloomy, miserable (EF, p. 43); Look at the man - all that gloom, bad temper, wretchedness, moodiness, general misery (RH, p. 7); Look what a sight he is now: dull, cross, bored, peevish (AT3). В докладе особое внимание уделено случаям, когда семантика исходных русских эмотивных имен, репрезентирующих рассматриваемый концепт, передается английскими глагольными формами, таким образом, требующими других синтаксических конструкций.

Курс «Юридическая латынь: перевод и толкование терминов и понятий»

Доклад посвящен переводу и толкованию латинской юридической терминологии в правовых и дипломатических текстах на основе материала учебного курса «Юридическая латынь: перевод и толкование терминов и понятий». Курс рассматривает концептуальные различия между континентальной и прецедентной правовыми системами и проистекающими из этого особенностями правоприменительной практики. Характеризуются основополагающие правовые концепты для англосаксонской правовой культуры, соответствующая им латинская и английская терминология.

Латинская юридическая терминология в форме понятий римского права на фоне текстов права и дипломатии выступает с особой рельефностью. Во многих случаях латинская юридическая терминология в подобных текстах дается без перевода, т.е. предполагается, что участники дискурса в сфере юриспруденции, дипломатии и межкультурной коммуникации понимают о чем идет речь. А для обычного слушателя или наблюдателя юридическая латынь является неким сакральным, магическим явлением, представляющим собой некое таинство. Но самое главное заключается в том, что латинская юридическая терминология является очень распространенным явлением в текстах прецедентной системы права, которая значительно отличается по своей юридической природе от континентально-правовой системы. Кроме того, надо учитывать и тот факт, что английский является не только материнским языком прецедентной системы права, но и официальным языком ООН, более того, он стал ведущим языком науки и межкультурной коммуникации в мировом масштабе. Эти факты делают очевидной значимость юридической латыни в под-готовке переводчиков в сфере юриспруденции и дипломатии. Данный курс имеет не только теоретическую направленность, но и профессиональную практичность, поскольку лекционный материал сопровождается многочисленными примерами и комментариями из оригинальных текстов по международному праву и дипломатии. 
В программу включены следующие темы лекций: 
1. Роль юридической латыни и понятий римского права в общеобразовательном профессиональном процессе и межкультурном коммуникативном дискурсе. 
2. Общая характеристика и соотношение понятий-синонимов "Ius" и "Lex". 
3. Институты Magna C(h)arta и Habeas Corpus Act как гарантии прав свободы и личной неприкосновенности в системе прецедентного права. 
4. Латинские юридические термины в англоязычных правовых текстах: перевод и интерпретация. 
5. Латинская юридическая терминология в английском варианте произношения и его значимость в процессе устного перевода. 
6. Термины-синонимы "соглашение", "договор", "сделка" (pactum, placito, pactio, conventio, conventium, conventus, contractus, transactio, fabula), "власть" (dominus, manus, mancipium, potestas, imperium, potentia, auctoritas): перевод и трактовка. 
7. Оговорка "Ordre public" как защитный механизм национального правопорядка: условия и порядок применения. 
8. Коллизионные привязки: юридическая значимость, перевод и толкование. 
9. Понятие "Jus gentium": история возникновения и его роль в становлении международного права. 
10. "Pacta sunt servanda" как основополагающий принцип соблюдения договорных обязательств. Оговорка (Clausula) "Rebus sic stantibus". 
11. Принцип "Res judicata " в судебной практике. 
12. Концепция "Lex mercatoria" в правовых нормах и судебной практике. 
13. "Forum non conveniens": условия и порядок применения в судебной практике. 
14. Юридическая природа и императивный характер нормы "Jus cogens". 
15. Интерпретация и реализация принципа "Non bis in idem". "Ratio decidendi" и его место в судебном прецеденте. 
16. Перевод и интерпретация терминов "conditio sine qua non", "corpus delicti", "non liquet", "ratione temporis", "ratione loci". 
Курс включен в магистерскую программу "Юридический перевод", профиль "Инновационные технологии перевода: английский язык", 2 курс, Филологического факультета СПбГУ. Данный курс отражает основные положения монографии с одноименным названием в объеме не менее 15-17 а. л., которая готовится к публикации. Отдельные темы монографии обсуждались на конференциях и публиковались.

Кого оплакивала нимфа? (о переводе одного стихотворения Эндрю Марвелла Иосифом Бродским)

В докладе речь идет о переводе Иосифом Бродским стихотворения английского поэта XVII в. Эндрю Марвелла «The Nymph Complaining for the Death of her Fawn». Затрагивается тема влияния поэзии английских поэтов-метафизиков на оригинальное творчество русского поэта, подробно анализируется образная система и просодические особенности оригинала Марвелла и переводческая стратегия Бродского. Отмечается, что допущенная переводчиком ошибка ведет к кардинальным изменениям смысла всего текста перевода.

Английские поэты-метафизики оказали определенное влияние на становление художественной манеры Иосифа Бродского. В их числе был и Эндрю Марвелл. С поэзией английских романтиков Бродского связывает прежде всего ощущение распада мироздания, использование приема «кончетти» (англ. conceit), пристрастие к анжамбеманам, особенности строфики, увлечение сложными синтаксическими конструкциями, разорванными скобками или тире. Переводческой деятельностью Бродский занимался на протяжении всей своей творческой жизни, что было обусловлено как жизненными обстоятельствами, так и пристрастиями самого поэта. Стихи Марвелла Бродский переводил после возвращения из ссылки в 1965 году, когда он еще не так хорошо владел английским языком, как впоследствии, живя в Америке. Разбираемое нами стихотворение относится к натурфилософской лирике Марвелла. Сюжет этого произведения, насчитывающего 122 строки, сводится к следующему. Неверный возлюбленный Сильвио подарил нимфе молодого оленя, а сам бросил ее. Нимфа привязалась к олененку, который стал для нее олицетворением чистоты и нежности, однако бедное животное было смертельно ранено праздными наездниками и теперь умирает у ее ног. Нимфа оплакивает его смерть, предаваясь воспоминаниям и обещая поставить на могиле оленя памятник, который изображал бы ее саму, проливающую слезы над своим любимцем. История эта служит поводом к различным интерпретациям. Ее трактуют как противопоставление природы и современного мира, миролюбивой невинности и жестокой войны. Образ же молодого оленя отсылает к Песни песней или к «Энеиде» Вергилия, но в то же время олень может напоминать и об убиенном короле Карле Первом. В переводе этого стихотворения Марвелла И.Бродский неизменно сохраняет все формальные особенности подлинника – четырехстопный ямб, количество стихов, исключительно мужские рифмы, парную рифму, обилие анжамбеманов. Бродский активно использует архаичную и возвышенно-поэтическую лексику, но, следуя собственной манере, нередко употребляет слова и выражения современного ему разговорного русского языка в опасной близости к архаизмам. Эта особенность, присущая в дальнейшем и оригинальному творчеству поэта, будет восприниматься в нем как элемент неподражаемой авторской интонации, однако в переводе может вызвать сомнение. Переводчик сохраняет и игру слов оригинала (deer - dear), построив его на другом слове ПЯ «ласка» : «И фавна приручить я смог/На ласку расставлять силок». Здесь следует наконец сказать об ошибке, которая кардинальным образом повлияла на весь перевод стихотворения. Дело в том, что слова «fawn» (олененок, молодой олень до одного года) и «faun» (фавн) выглядят похоже, и, по-видимому, Бродский не стал лишний раз заглядывать в словарь, а, быть может, достаточно полного словаря просто не оказалось под рукой. К тому же, само слово «нимфа» естественным образом влечет за собой появление «фавна». И вместо оленя нимфа Бродского стала оплакивать фавна. По-видимому, переводчик почувствовал несоответствие между привычным образом фавна и описанным Марвеллом нежным и ласковым животным и поэтому для большего правдоподобия ввел отсутствующие у автора понятия, чтобы приблизить героя стихотворения к мифологическому персонажу. Человеку свойственно ошибаться. Это касается, в том числе, и больших поэтов, а уж тем более поэтов-переводчиков, вынужденных мимикрировать под иноязычного собрата. Но для тех, кто любит оригинальное творчество Бродского, чрезвычайно интересно исследовать также и его переводческую работу, поскольку те удачи, которые ему сопутствовали на этом пути, и в первую очередь эквилинеарность перевода, внимание к деталям, интонационная адекватность, передача анжамбеманов, игры слов, строфики, свидетельствуют об очень внимательном отношении русского поэта к переводу стихотворного текста. А это как раз то, что слишком часто приносится в жертву современными переводчиками поэзии.

Доклад посвящен категории адресованности в текстах газетных статей, а также анализу зависимости адресованной направленности текста оригинала и выбора лексико-синтаксических средств при переводе статьи с английского языка на русский. Анализ маркеров категории адресованности выполнен на материале статей наиболее авторитетных газетных изданий и их переводов.

В докладе рассматривается категория адресованности в текстах газетных статей, а также производится анализ зависимости адресованной направленности текста оригинала и выбора лексико-синтаксических средств при переводе статьи с английского языка на русский. В данной работе произведен анализ текстов статей на материале наиболее известных и авторитетных британских и американских газетных изданий. Выделены основные маркеры адресованности статей, характерные для анализируемых газет, их сходные черты и различия. Определена общая направленность газетных изданий (т.е. определен тип адресата, для которого предназначается газета). Произведен анализ переводов газетных статей с учетом фактора адресованности, а также выявлены некоторые сложности и неточности, возникающие при переводе текстов, если не учитывается адресная направленность газетной статьи.

Концептуальные метафоры в английском правовом лексиконе и проблемы перевода образных юридических терминов

Доклад посвящен вопросам перевода юридических терминов с образным компонентом значения с английского языка на русский. Доклад включает сопоставление русского и английского юридического лексикона с позиций образности и «художественности». Автор рассматривает образность как одну из характеристик корпуса английской правовой терминологии и как грань пересечения двух видов перевода — юридического и художественного. Особое внимание уделяется концептуальным метафорам как способу выражения правовых конструкций и источникам образной терминологической номинации в юридическом английском.

1. Языковое оформление правового пространства. Традиционный взгляд на язык права и взгляд более пристальный.
2. Образность как характеристика правового лексикона и как грань пересечения юридического и художественного перевода.
3. Юридический русский и юридический английский: краткое сопоставление с точки зрения «художественности» и средств стилистической выразительности.
4. Концептуальные метафоры в корпусе английских юридических терминов. Метафора как способ выражения правовых конструкций.
5. Источники метафорической терминологической номинации в юридическом английском и проблема передачи образности в юридическом переводе.
6. Примеры перевода образных юридических терминов и выражений (с сохранением образа, с его частичной или полной заменой и с потерей образности).

От «Корчаги» до «Золушки» (история переводов названия сказки Ш. Перро «Cendrillon»)

В выступлении анализируются особенности перевода названий сказок Ш. Перро, в частности, сказки «Cendrillon», от первого перевода Л. Воинова (1768 г.) до классического перевода А. В. Федорова (1936 г.).

1. История переводов и переложений сказок Ш. Перро на русский язык – это история их постепенного обрусения и вхождения в русскую массовую культуру с преобладанием переложений и обработок для детей над собственно переводами. Причем в обработках для детей тексты Перро не только сокращаются и публикуются без стихотворных нравоучений, но и подчас комбинируются с текстами сказок братьев Гримм (например, концовка «Красной Шапочки»), а также произвольно изменяются в соответствии с литературными вкусами и представлениями авторов переложений о том, каким образом следует приспособить сказки Перро к уровню их восприятия детьми дошкольного и младшего школьного возраста. В результате сказки Перро предстают перед русским читателем в таком искаженном виде, что приписывание их авторства Перро граничит с литературным подлогом. Кроме того, приписывание целого ряда переводов И. С. Тургеневу (кроме перевода сказок «Синяя борода» и «Волшебница») также является литературной мистификацией, в которой был повинен сам знаменитый русский писатель, поставивший свое имя под литературными поделками своих ассистентов – Н. В. Щербаня и Н. Н. Рашет. Более того, и сами переводы под именем Тургенева нередко переиздаются и тиражируются на сайтах в Интернете с дальнейшими изменениями, но тем не менее по-прежнему пользуются спросом у введенных в заблуждение современных читателей, несмотря на тройной подлог (это уже и не сказки Перро, и не переводы Тургенева, и не переводы ассистентов Тургенева). Таким образом, мистификация, начатая еще самим Ш. Перро, издавшим свои сказки под именем своего сына д’Арманкура,продолжается до сих пор.
2. История русских названий сказки Перро «Cendrillon» прошла четыре главных стадии:
от стадии неудачных описательных и неточных названий («Корчага, в которой золу содержат» или просто «Корчага») в первом переводе Льва Воинова (1768 г.),через стадию заимствования французского прозвища «Сандрильон» (анонимный перевод 1795-1805 гг.) или «Сандрильона» - в русском переводе А. В. Лукницкого (1816 г.) французского либретто оперы по сказке Перро истадию сосуществования заимствованного из французского языка прозвища (Сандрильона) и его различных русских переводов, начиная с перевода В. В. Баранова 1825 г. («Сандрильона, или «Замарашка», «Сандрильона» («Золушка») – переводы 19 века) кэтапу окончательного обрусения французского сказочного персонажа и превращения его из Сандрильоны сначала в «Чумичку» (перевод 1845 г.), потом в «Замарашку» (перевод 1861 г.) и, наконец, в «Золушку» (начиная с 70-80-х годов XIX в.).Рефлексы старого заимствованного из французского языка прозвища героини Перро – Сандрильона - встречаются в русской поэзии вплоть до 10-х годов XX века – в творчестве А. А. Ахматовой и В. Ф. Ходасевича.
Эти четырем стадиям перевода соответствуют и различная типология переводов – от собственно переводов сказок Перро и их бытования на фоне переводов французских опер и балетов по сказкам Перро к различным адаптациям сказок Перро, вплоть до их окончательного вхождения в русскую массовую культуру уже не столько в виде переводов, сколько в виде переложений и обработок для детей. Следует также подчеркнуть большую роль не только массовых изданий переложений сказок Перро, но также театральных,и кинематографических постановок по сказкам Перро в процессе усвоения знаменитых французских сказок русской культурой.

Стратегия реализации трансформации добавления в синхронном переводе

В докладе предлагается комплексный анализ стратегии реализации трансформации добавления в синхронном переводе с русского на английский язык. Основное внимание уделяется выявлению основных типов данной переводческой трансформации, характерным чертам каждой из подгрупп добавлений, в которые входят добавления-экспликации, добавления интенционально-экспрессивного характера и коррекционные добавления, и причинам, обуславливающим их выбор.

Трансформация добавления в ряду переводческих трансформаций занимает особое место, поскольку она используется как один из механизмов достижения эквивалентной передачи смысла ИЯ в ПЯ. Среди разных видов перевода именно синхронный перевод предоставляет материал, позволяющий выявить наиболее общие речевые стратегии, приводящие к использованию появлению дополнительных номинативных элементов в ПЯ. Анализ проведен на материале транскриптов, созданных на основе записи пленарного заседания Петербургского Экономического Форума 2014 года и его синхронного перевода. В результате анализа были выделены три основные группы проявления стратегии добавления: 1) добавления-экспликации, связанные с появлением уточненных номинаций; 2) добавления интенционально-экспрессивного характера, определяющие тональность высказываний; 3) коррекционные добавления.

Использование усилительных наречий в оригинальном и параллельном корпусах английского языка (контрастивно-переводческий аспект)

В выступлении анализируются усилительные наречия в параллельном и оригинальном корпусах английского языка. Изучение данных единиц осуществляется при помощи сопоставительной методики, при которой оригинальный англоязычный корпус противопоставляется параллельному русско-английскому корпусу. При таком сопоставлении производится вычленение изучаемых единиц и дальнейший анализ их частотности и функционирования. Данный анализ может привести как к выделению контрастов между единицами параллельного и оригинального корпусов, так и свидетельствовать об общности в употреблении изучаемых единиц.

Усилительные наречия привлекают внимание учёных-лингвистов и исследуются в различных грамматиках английского языка (Biber et al: 1999, Quirk et al: 1985, Bolinger: 1972, Huddlestone, Pullum: 2002, Емельянова, Петрова, Зеленщиков: 2003 и др.). Усилительные наречия или как их ещё называют наречия степени (degree adverbs) синонимичны такому языковому явлению, как интенсификация – усиление признака (например, completely, really, fully, absolutely, entirely, utterly и др.). Отмечается, что интенсификация обеспечивает основную потребность человека в акцентировании внимания на какой-либо вещи (Benzinger, 1971: 4-5). Исходя из экстралингвистических и психологических особенностей, человеку свойственно характеризовать окружающий мир. Интенсификация – это процесс, выделяемый на разных уровнях языка, но в данном случае данный процесс учитывается на лексическом уровне, а также частично на уровне словосочетаний. В отечественной и зарубежной лингвистических традициях выделяются различные классификации наречий степени; в большинстве же работ помимо различных подклассов и субкатегорий четко выделяются два класса подобных единиц: интенсификаторы и деинтенсификаторы (даунтонеры). Данные классы противопоставляются друг другу, так как их действие на предикат в пропозиции в первом случае приводит к усилительному эффекту, во втором – к снижению категоричности высказывания. Важным показателем интенсификации является её границы. Для подобной дифференциации было введено понятие шкала интенсивности (Туранский: 1990), на которой размещены уровни, в соответствие с которыми размещены единицы, выражающие ту или иную степень интенсивности. В эпоху компьютеризации общества множество лингвистических исследований производится с помощью определённых массивов данных – корпусов текстов, которые помогают упорядочить выборку искомых единиц. В современной корпусной лингвистике используется понятие параллельного корпуса – корпуса, в котором представлен набор оригинальных текстов и их переводов. В данном выступлении под параллельным корпусом понимается однонаправленный двуязычный корпус с русско-английской ориентацией перевода. Под оригинальным корпусом понимается моноязычный корпус английского языка. Таким образом, используемые параллельный и оригинальный корпусы являются сопоставимыми корпусами по отношению к друг другу. Парадигма параллельный/оригинальный корпус является важным аспектов контрастивного анализа. Параллельный корпус помогает вычленить переводные соответствия между единицами, но только оригинальный корпус выступает единственным средством естественного функционирования данных единиц. Иными словами, те эквиваленты, полученные при переводе в параллельном корпусе могут иметь различную частотность употребления с аналогичными единицами в оригинальном корпусе. Если при подобном анализе выделяется много единиц, чья частотность в корпусах не совпадает, можно говорить о неестественности в употреблении данных единиц в параллельном корпусе. Подобная методика используется и для исследования вышеуказанного класса усилительных наречий. Для исследования были отобраны наречия-интенсификаторы: really, terribly, badly, completely, utterly. В случае с terribly, badly, completely был выявлен минимум контрастов: 2, 5, 61 случаев в параллельном корпусе к, соответственно, 0, 6, 51 случаям в оригинальном корпусе. Единица utterly в параллельном корпусе используется 7 раз, в то время как в оригинальном вовсе не употребляется. Интересным является использования единицы really, которая используется в русско-английском корпусе 124 раза, а в оригинальном корпусе – 1178 раз, что говорит о явном контрасте в использовании данной единицы. Таким образом, корпусный подход к исследованию усилительный наречий дает неоспоримое преимущество: во-первых, это мгновенная выборка нужных единиц, во-вторых, упорядоченное и многоаспектное их исследование.

Аспектуальность: выбор вида инфинитива в модальных конструкциях и его передача в переводческом аспекте

Выражение поля аспектуальности, присущего каждому языку, осуществляется разными способами в зависимости от языка: в русском языке существует бинарная оппозиция НСВ/СВ, а в итальянском аспектуальность передается в основном с помощью временных категорий глаголов. В настоящем докладе рассматривается оппозиция НСВ/СВ вида в тех случаях, когда в выражении модальности виды вступают в отношения конкуренции и оказываются противопоставленными по модальным признакам. Анализ проводится на материале нескольких переводов на итальянский язык произведения А. П. Чехова «Дуэль».

Функционально-семантическое поле аспектуальности существует во всех языках: иными словами, в каждом языке обнаруживаются языковые средства, обозначающие и передающие характер протекания времени и распределения действия во времени. Однако, грамматическая категория вида фигурирует только в некоторых языках, в том числе и русском [Бондарко: 76-77]. В русском языке выражение поля аспектуальности реализуется с помощью оппозиции несовершенного и совершенного вида (НСВ vs СВ), выражающей контраст между направленными или ненаправленными на достижение предела действиями, а также контраст предельного действия, где предел еще достигается [Маслов: 7]. Напротив, в итальянском языке разница между понятиями несовершенного и совершенного вида кодифицируется посредством выбора между временными категориями (перфекта / неперфекта, имперфекта / аориста и прогрессива / непрогрессива). В видовой оппозиции НСВ/СВ один из указанных двух членов считается более «нормальным» и частотным по сравнению с другим, т. е. он является немаркированным. Разумеется, противопоставление подобного рода не всегда является дихотомическим выбором «все или ничего» (маркированный элемент против немаркированного), так как существуют противопоставления, в которых разница в маркированности между членами чрезвычайно ощутима, и, напротив, противопоставления, где разница не столь существенна, и поэтому могут быть разные уровни маркированности [Comrie: 111-112]. В связи с этим, виды глагола вступают в конфликт: бывают случаи, в которых оба из них допустимы, но в бинарной оппозиции только один воспринимается как частотный вариант, следовательно второй глагол — антагонист и маркированный. Имеется в виду, что часто при выборе маркированного варианта говорящий осуществляет сознательный выбор сказать «что-то другое», и таким образом сообщает некую дополнительную информацию. В настоящем докладе рассматривается конкуренция видов в выражении модальности, т. е. критерии выбора инфинитива после модальных конструкций. Кроме того, методом сопоставительно-сравнительного анализа исследуются основные способы передачи данных структур в нескольких итальянских переводах произведения А. П. Чехова «Дуэль». Например, следующий отрывок представляет собой наибольший интерес: «- Для Лаевского я не могу дать. Я знаю, ты любишь, давать взаймы. Ты дал бы и разбойнику Кериму, если бы он попросил у тебя, но, извини, помогать тебе в этом направлении я не могу». С теоретической точки зрения здесь было бы возможно использовать и глагол совершенного вида «помочь», но выбор несовершенного вида, думается, обусловлен тем, что он выражает недопустимость выполнения действия по субъективным, моральным причинам. Аналогично, в другом отрывке: «- Вы свою богословскую часть хорошо знаете? - спросил зоолог. - Плоховато. - Гм... Я вам не могу сделать никаких указаний на этот счет, потому что я сам мало знаком с богословием», в оппозиции между несовершенным и совершенным видом (делать/сделать) выбирается именно совершенный вид, чтобы поставить на первое место объективную причину, из-за которой невозможно выполнить действие. Разумеется, размышления подобного типа не могут не быть учтены в процессе перевода, в котором переводчик должен отдавать себе отчет в том, что аспектуальность и модальность тесно связаны и, что когда в языке использование одного или иного вида равновозможно, виды не всегда являются синонимичными вариантами для передачи одного и того же значения.

Перевод в условиях цензуры, или русский Лоренс в 1920–1930-е гг.

Доклад посвящен вопросам цензуры при публикации русских переводов произведений Д. Г. Лоренса в период с 1925 по 1937 г. В центре нашего внимания нарастающее влияние Главлита на частные и государственные издательства, печатавшие, в том числе, и переводную литературу, и запретительная политика Главлита в отношение ввоза книг из-за рубежа. Цель доклада состоит в том, чтобы рассмотреть публикации произведений Лоренса в контексте издательской ситуации 1920–1930-х гг. и в свете принципов советской цензуры.

Доклад посвящен одному из аспектов истории перевода в России и Зарубежье в 1920-1930-е годы, а именно вопросам цензуры при публикации переводной литературы. Мы обратимся к истории перевода произведений выдающегося английского писателя-модерниста Дэвида Герберта Лоренса (1885 - 1930). Мы рассмотрим период с 1925 по 1937 год, который стал временем появления первых переводов и публикации целого ряда произведений Лоренса отдельными изданиями и в периодике. С учреждением в 1922 году Главлита его роль возрастала год от года. Таким образом, невозможно рассматривать редакционную политику издательств тех лет в отрыве от деятельности Главлита, чье влияние на них усиливалось. В центре нашего внимания роль Главлита в определении издательской политики советских государственных и частных издательств, а также циркуляры и директивы Главлита, регулировавшие поступление книг на русском языке из-за рубежа. Таким образом, мы рассмотрим, как Главлит регулировал деятельность круга издательств, переводивших и печатавших произведения Лоренса: московского издательства "Недра", ленинградских издательств "Прибой", "Мысль" и ленинградского отделения ГИХЛ, и запрещал к ввозу в СССР книги рижского издательства "Грамату драугс" и берлинского издательства "Петрополис", в которых выходили романы "Семья Брэнгуэнов" (1925), "Урсула Брэнгуэн" (1925), "Флейта Аарона" (1925), "Сыновья и любовники" (1927), "Джек в дебрях Австралии" (1927), "Любовник леди Чаттерлей" (1932), а также избранные стихотворения Д.Г. Лоренса (1937). Выход в свет стихотворений в 1937 году знаменовал собой окончание этого периода в истории перевода и публикации произведений Д.Г. Лоренса на русском языке, так как следующие по времени публикации относятся к 1970-м годам. Полна испытаний была судьба издательств «Недра» (1924 - 1932), «Мысль» (1922 – 1929) и «Прибой» (1922 – 1928), прекративших свое существование к концу 1920-х – началу 1930-х годов под давлением Главлита, издательства «Петрополис» (1918 – 1940), оказавшегося в эмиграции в Берлине и вынужденного, в конце концов, покинуть и Берлин в середине 1930-х и перебраться в Брюссель. Книги издательств «Грамату драугс» и «Петрополис», наряду со многими другими издательствами, были запрещены к ввозу в СССР цензурой. Более того, печальная судьба кооперативных издательств предопределила дальнейшее усиление репрессий по отношению к переводчикам, редакторам, издателям в 1930 - 1940-е годы. Трагичны судьбы многих переводчиков и издателей, в том числе и тех, о ком наш доклад, многие из них были незаконно репрессированы в 1930 - 1940-е годы. Цель нашего доклада состоит в том, чтобы на примере истории публикаций произведений Д.Г. Лоренса в 1920 - 1930-е годы рассмотреть процесс расширения влияния и роли цензуры, в том числе и в области художественного перевода.

Классификация и перевод двуступенчатого эпитета в рамках парадигматики

В статье рассматриваются типы семантических отношений между компонентами двуступенчатого эпитета и закономерности его перевода с позиции парадигматической семасиологии. Материалом для анализа являются двуступенчатые эпитеты из произведений англоязычной художественной литературы. Представлены метафорический и метонимический типа семантической связи между компонентами эпитета. Цель анализа заключается в том, чтобы показать, какие семантико-стилистические преобразования осуществляются при передаче метафорического и метонимического двуступенчатого эпитета на русский язык, и чем они вызваны.

В данной статье с позиции парадигматики представлена классификация и перевод двуступенчатого эпитета (далее ДЭ). Морфолого-синтаксическая структура (Adv. + Adj.) и двойственная природа ДЭ делают данный эпитет семантически сложнее по сравнению с простым эпитетом. Поэтому типы семантической связи между компонентами ДЭ не укладываются в рамки традиционных классификаций. На основе классификации стилистических ресурсов Ю.М. Скребнева семантические отношения между компонентами ДЭ рассмотрены с позиции синтагматики и парадигматики. При парадигматическом подходе семантические связи в структуре ДЭ могут быть определены как метафорический и метонимический тип. Семантические отношения в структуре метафорического эпитета – отношения между атрибутивным компонентом, метафорическое значение которого выделено по ассоциативному признаку на основе сходства его предметно-логического и контекстуального значений, и определяемым им объектом (diabolically silent laugh (LD)). Метонимические отношения ДЭ основаны на ассоциативной связи объекта и его свойства по смежности по принципу часть – целое (arrogantly tilted nose (RR)). Принимая во внимание структурно-семантические особенности ДЭ, необходимо учесть, что отношения между его составляющими элементами необязательно должны укладываться в рамки установленной классификации, и граница между метафорическим и метонимическим ДЭ является условной. При переводе ДЭ, в силу его семантической осложненности не всегда удается добиться структурно-семантического тождества и должного стилистического результата. Поскольку передача стилистической функции ДЭ важнее передачи его формальных параметров, можно лишь выявить отдельные закономерности его перевода. В большинстве случаев, лексико-семантический и стилистический фонд русского языка позволяет передать метафорический ДЭ метафорой, которая, как и в ДЭ оригинала, в силу своей узуальной закрепленности, является стертой (face so divinely beautiful (LC) – лицо, столь божественно прекрасное (КЛ)). Возможность передать метафорический ДЭ аналогичным устойчивым выражением русского языка приводит к тому, что семантические отношения между компонентами ДЭ сохраняются гораздо чаще, чем у эпитетов с другими типами семантической связи. Но поскольку в переводе, как правило, наречие не сохранено, экспрессивный результат и образность метафоры снижены или не переданы вовсе (brightly beaming eye (GC) – сияющим взором (ГК)). При переводе метонимического ДЭ в большинстве случаев семантические связи между его компонентами не сохраняются, поскольку довольно часто экспликация метонимической нагрузки вызвана тем, что объект переводится именно тем словом, которое и является источником метонимического переноса (your severely practical mind (HB) – сугубо практическому человеку (СБ), perceptibly pale surprise (PL) – заметно побледневшее от изумления лицо (ПП)). В некоторых случаях метонимический ДЭ является компонентом более сложного лексико-семантического и стилистического комплекса. Как правило, при этом осуществляется грамматическая декомпрессия и семантическое перераспределение, в результате которого метонимическая связь между компонентами не сохраняется (picture, dark and gloomy, earnestly speechless on the on the wall (LD) - Почерневший портрет в угрюмом безмолвии висел на стене (КД)). Семантические преобразования могут происходить при изменении грамматического типа предложения, например, смене личного на безличное односоставное предложение, которое по своим морфолого-синтаксическим свойствам не имеет объект, который является целью метонимического переноса (dreadfully dull house (PL) – у них должно быть ужасно тоскливо (ЖП)). Одной из распространенных причин может являться исходный узуальный характер структур в составе ДЭ, в основе которых лежат единицы look, eyes, smile, voice. Данные элементы внешнего облика часто оказываются в составе метонимического ДЭ, что приводит к снижению его экспрессивности и выразительности.

Еще раз о связях типологии языков и переводческих трансформаций (перевод на английский язык русских бесподлежащных конструкций)

В докладе рассматриваются типологические характеристики английского и русского языков, влияющие на выбор переводческих трансформаций (ПТ), имеющих место при русско-английском переводе.

В докладе рассматриваются типологические характеристики английского и русского языков, влияющие на выбор переводческих трансформаций (ПТ), имеющих место при русско-английском переводе. Основной ПТ, используемой для рассматриваемого материала является ПТ замены (например, русских безличных, неопределенно-личных и обобщенно-личных конструкций на английские пассивные конструкции). Так, например, русские неопределенно-личные конструкции (типа Мне дали // подарили) соответствуют английским пассивным конструкциям. Основное внимание в докладе уделено рассмотрению вариантов перевода разнотипных русских бесподлежащных конструкций.
Возможность отсутствия подлежащего в русских конструкциях обусловила существование таких специфических русских конструкций как безличные (БК), в том числе безлично-пассивные, неопределенно-личные и обобщенно-личные конструкции, а также разнотипные инфинитивные конструкции с модальной семантикой. В эту же группу входит и неканоническое (неноминативное) маркирование носителя предикативного признака в русском языке, например: Меня знобит // тошнит; Мне больно // не спится. В АЯ важнейшую роль в создании целостной синтаксической структуры играет строевой элемент it, выступающий в функции опорного подлежащего. Многие специфические синтаксические конструкции двух языков находятся, так сказать, в компенсаторных отношениях. Так, например, русские неопределенно-личные конструкции (типа Меня проинформировали, Мне дали // подарили) в переводческом отношении соответствуют английским лично-пассивным конструкциям I was informed // I was given // I was presented..). Ср. также русскую обобщенно-личную конструкцию Цыплят по осени считают — Chickens are counted in autumn. Центральный и периферийные типы русских БК выявляются в соответствии с признаками, установленными А. В. Бондарко: 1) максимальная концентрация базисных семантических признаков центра функционально-семантического поля (ФСП) — разреженность таких признаков на периферии, 2) наибольшая специализированность данного языкового средства для выражения определенных семантических функций (центр ФСП) — меньшая степень специализации средств (периферия), 3) регулярность функционирования данного языкового средства (центр ФСП) — нерегулярность, меньшая степень регулярности или употребительности средств (периферия ФСП): 1) погодные / природные БК (Вечереет / Потеплело) (центр семантической категории и ФСП безличности); 2) физиологические БК (Меня укачивает / тошнит / мутит / трясет / вырвало; У меня в висках стучит; Мне нездоровится / ухо надуло / не спится) (ближняя периферия семантической категории и ФСП безличности; все последующие типы составляют переход от ближней к дальней периферии семантической категории и ФСП безличности в соответствии с признаками, выделенными А. В. Бондарко); 3) БК чувственного восприятия (Чем здесь пахнет / воняет?; Ничего не слышно / не видно); 4) психоэмотивные БК (Мне взгрустнулось / мечталось / почудилось / показалось / тоскливо / страшно; Меня тянет в лес; Ему хотелось уйти / его подмывало уйти); 5) оценочные БК (Ей повезло / Ему (не) удалось решить задачу / Ей легко / трудно учиться / Нам стоит туда пойти); 6) БК, обозначающие положение вещей в определенном месте (В доме уютно / шумно), в том числе, перфектные (Снегом занесло дорогу / Кирпичом разбило окно / Камнем пробило голову / Ветром унесло сети) и результативные ситуации, которые могут выражаться безлично-пассивными конструкциями, например: В избе натоплено / накурено / убрано; 7) БК, обозначающие отсутствие или недостаток чего-либо где-либо (На небе ни облачка / В кармане ни гроша / Подобных случаев / бурь / наводнений у нас еще не было; У них со временем плохо / У нас на книги денег не хватает); 8) ментальные БК (Меня вдруг осенило); 9) модальные-деонтические БК (Мне пришлось / следует / надлежало / необходимо / нужно уйти / Вам незачем уходить); 10) модальные-потенциальные БК (Вам меня не догнать / Мне его не отыскать).

Прецедентные единицы — хрононимы в английском языке в переводческом аспекте

Данный доклад посвящен прецедентным единицам — хрононимам, к которым относятся цитаты политических и исторических личностей, ссылки на исторические события, идиомы, связанные с ними, исторические сюжеты и т. п. Прецедентные единицы с хрононимами широко используются в публицистике и художественной литературе, а также в разговорной речи. Часть исторических аллюзий закрепляется в языке повторно — через СМИ, кинематограф и телевидение, а также в названиях художественных произведений и в текстах песен. Хрононимы являются частью общей культурной и речевой компетенции современной языковой личности.

Успешному переводчику необходимо знание основных прецедентных феноменов, связанных, в частности, с историческими реалиями – так называемых хрононимов, к которым относятся цитаты политических деятелей и исторических личностей, ссылки на исторические события, идиомы, связанные с ними, и т.п. Хрононимы широко используются в публицистике и художественной литературе, в выступлениях политических и государственных деятелей, а также в разговорной речи. При этом часть исторических аллюзий может закрепляться в языке повторно – через СМИ, кинематограф и телевидение, а также получать второе рождение в названиях художественных произведений и в текстах песен. Прецедентные тексты, связанные с историей, являются частью общекультурных фоновых знаний и речевой компетенции современной языковой личности. По определению У. Чейфа, прецедентными являются «тексты, значимые для той или иной личности в познавательном и эмоциональном отношениях, имеющие сверхличностный характер, то есть хорошо известные и окружению данной личности,включая и предшественников, и современников, и, наконец, такие, обращение к которым возобновляется неоднократно в дискурсе данной языковой личности» [1,с.39]. Основным свойством всех прецедентных текстов является то, что они «выступают как целостная единица обозначения» [1, с. 63], то есть как целостный знак, отсылающий к тексту-источнику или событию- источнику и представляющий его по принципу «часть вместо целого». Прецедентные тексты активно используются всеми носителями данного языка и данной культуры, но далеко не все из них достаточно точно и адекватно представляют себе место и роль цитируемого фрагмента в тексте-источнике. Зачастую непосредственное цитирование происходит не из текста -донора, а из «культурного тезауруса» языковой личности. Одним из источников прецедентных единиц является такая сфера культурного знания, как история, - исторические события, относящиеся с точки зрения носителя языка к Всемирной и к национальной истории; высказывания политических деятелей; имена исторических личностей, ставшие нарицательными; политические лозунги и реклама. Материалом исследования хрононимов в современном английском языке послужили тексты различного формата и тематической направленности. Большая часть исторических слов и выражений настолько ассимилировалась в английском языке, что не всегда и не у всех они ассоциируются с определенными историческими событиями или именами собственными исторических персонажей. Особенно это относится к так называемым эпонимам (sandwich, macintosh). Часто главная трудность состоит в том, чтобы “узнать” хрононим, поскольку нередко хрононимы употребляются в намеренно измененном виде для достижения определенного стилистического эффекта. Хрононимы часто употребляются в языке СМИ, в заголовках, поскольку не только сигнализируют о некоем образовательном уровне пишущего, но и являются достаточно экспрессивным средством. В художественной литературе нередко встречаются случаи перефразирования известных прецедентных высказываний, особенно когда автору удается некая игра слов – например, для достижения юмористического эффекта: ‘Look, Selwyn,’ Anna snapped, ‘do you want to eat with me, or are you content to fiddle with toast while the eggs burn?’ (L. Cody). В данном примере автор обыгрывает устойчивое выражение “fiddle while Rome burns” в переносном значении ‘заниматься пустяками перед лицом серьезной опасности, не принимать никаких мер’, относящее нас к историческому эпизоду 64 г. до н. э., когда император Нерон играл на кифаре, наблюдая за тем, как горит Рим. Перефразирование прецедентных единиц – хрононимов характерно также для заголовков прессы с целью привлечения внимания читателя: Et tu, Julius? (The Sunday Times,9 March 2003) – вместо Et tu, Brute? ‘И ты, Брут, с ними?’. Знание прецедентных единиц-хрононимов необходимо для правильного перевода и успешного осуществления адекватной межкультурной коммуникации.

Вариативность заимствований наименований киножанров (на материале русского и английского языков)

В статье ставится задача рассмотреть англоязычные заимствования в русский язык на материале наименований жанров кино. В результате рассмотрения заимствованных названий жанров кино в диахроническом аспекте выявлены два активных периода заимствования иноязычной лексики в русский язык в этой сфере. Также, в ходе анализа выяснилось, что обе группы заимствованных наименований киножанров отличаются вариативностью на фонетико-орфографическом, морфологическом и семантическом уровнях.

В докладе рассматриваются особенности заимствованных названий жанров кино из английского языка в русский в диахроническом аспекте, анализируется вариативность их написания и употребления в разговорной речи. Иноязычная лексика составляет особый пласт языка, который безусловно является объектом для анализа. На протяжении многих лет вопросы заимствования привлекают многих лингвистов. Некоторые из них видят причины заимствования новой лексики в распространении моды на иностранные слова, некоторые – в необходимости номинации новых предметов, процессов и понятий, другие говорят о необходимости заимствовать иноязычную лексику в целях экономии языковых средств.
В конце 20 – начале 21 века наблюдается активный приток заимствований в русский язык, а именно в развивающиеся сферы жизнедеятельности человека, такие как политика, экономика, сферы образования, культуры и искусства. Став мировым языком, английский заложил фундамент для дальнейшей экспансии американской культуры. Наиболее отчетливо эти тенденции прослеживаются в сфере развлечений. Поэтому киноиндустрия была нами выбрана не случайно. В ходе анализа наименований заимствованных киножанров отчетливо выделяются два их активных периода заимствования в русский язык: с начала 60х годов 20 века и с конца 90х годов прошлого столетия. Также у обеих групп заимствований наблюдается одна общая тенденция – фонетическая и морфологическая вариативность. Встречаются примеры семантического переосмысления при заимствовании англоязычных наименований жанров кино.
Заимствование является одним из самых простых способов обогащения лексики языка-реципиента. Различная степень ассимиляции, вариативность заимствованной лексики позволяет говорить о том, что иноязычные слова будут претерпевать ряд изменений под воздействием чужого языка. Следовательно, анализ заимствованных наименований жанров кино может стать предметом для самостоятельного лингвистического исследования.

Атрибутивные группы в английских общественно-политических текстах в аспекте перевода (учебные материалы)

В докладе рассматриваются основные типы английских атрибутивных групп (АГ) с оценочной семантикой, функционирующих в общественно-политических (газетных) текстах. Анализ осуществлен на основе современной англоязычной публицистики, выходившей в последние годы как в Великобритании, так и в США, и направлен на выработку у студентов младших курсов факультета международных отношений навыков адекватного с семантической и прагматической точек зрения перевода конструкций с АГ. В число рассматриваемых АГ входят группы с прилагательными и причастиями, реже — существительными и другими классами слов.

В докладе рассматриваются основные типы английских атрибутивных групп (АГ) с оценочной семантикой, функционирующих в общественно-политических (газетных) текстах (ОПТ). Анализ осуществлен на основе современной англоязычной публицистики, выходившей в последние годы как в Великобритании, так и в США, и направлен на выработку у студентов младших курсов факультета международных отношений навыков адекватного с семантической и прагматической точек зрения перевода конструкций с АГ. В число рассматриваемых АГ входят группы с прилагательными и причастиями, реже – существительными и другими классами слов. В абсолютном большинстве случаев в ОПТ в функции определения выступают прилагательные и причастия, несколько реже – существительные, еще реже другие грамматические классы слов, например, местоимения. Для исследования семантики прилагательных необходимо, прежде всего, выявить их смысловые особенности как признаковых имен. Отличительной характеристикой прилагательных, выражающих своими значениями свойства объектов (персоналий, предметов и т. п.), оценки их качеств людьми, является, по мнению А. А. Уфимцевой, непомерно широкий смысловой объем имен прилагательных, сочетающихся с предметными именами разной степени абстракции, и едва заметные границы их лексико-семантического и семантико-стилистического варьирования. Еще одной особенностью семантики прилагательных является то, что их вещественное содержание не исчерпывается только денотативными и сигнификативными семантическими признаками, как это имеет место у имен существительных и глаголов соответственно. Многие прилагательные включают также и оценочный признак, который по-разному называется в специальной литературе: оценочный, эмотивный, прагматический, субъективный и даже эмпирический. Наличие в семантике прилагательных субъективно-оценочных значений (и, в частности, коннотаций) обусловливает тот факт, что они обладают существенной прагматической нагрузкой в высказывании, передавая оценки, переживания, эмоциональные состояния автора ОПЕ. Можно выделить три основные группы АГ: 1) прямая или косвенная характеристика // оценка персоналий и их групп, деятельности политических лидеров, а также понятий, связанных с человеческой деятельностью (мыслительной, речевой и т. п.), 2) характеристика реалий, в том числе стран и артефактов, 3) характеристика абстрактных понятий, а также обстоятельств, связанных с политикой и общественной жизнью. Примеры: ADVERSE (comments); ARROGANT (and dangerous delusions); APPALLING (human-rights abuses); AUTOCRATIC (desires); BELLICOSE (stance); BLAND (assurances); BLATANT (disregard for the aims of removing all nuclear weapons); COLONIAL (administration); COLONIALIST (worldview); CONTEMPTUOUS (attitude); CORRUPT (dealings in oil and other industries); DANGEROUS (self-deception); DEFIANT (stance); FANATICAL (eagerness); FRANTIC (pounding on the drums of war; frantic appeals); HAWKISH (politician); IMMORAL (behaviour); OBSESSIVE (plans); RUTHLESS (dictator); THREATENING (rule); VICIOUS (le ader); WORTHLESS (words). В докладе рассматриваются прагмасемантические характеристики именных групп с прилагательными вышеприведенного типа в аспекте адекватного перевода.

Переводческие соответствия русских таксисных конструкций (на материале английских переводов «Анны Карениной»)

В докладе рассматриваются основные английские переводческие соответствия русских конструкций зависимого и независимого таксиса. В соответствии с концепцией В. С. Храковского рассматриваются три основных типа русских и английских таксисных конструкций: невалентностный таксис, фоновый таксис и валентностный таксис. На основе этой трактовки таксисных отношений рассматриваются варианты перевода разнотипных русских конструкций с придаточными дополнительными, определительными, условными, причинными предложениями, а также деепричастными оборотами.

В докладе рассматриваются основные английские переводческие соответствия русских конструкций зависимого и независимого таксиса. В соответствии с концепцией В.С.Храковского рассматриваются три основных типа русских и английских таксисных конструкций: невалентностный таксис, фоновый таксис и валентностный таксис. На основе этой трактовки таксисных отношений рассматриваются варианты перевода разнотипных русских конструкций с придаточными дополнительными, определительными, условными, причинными предложениями и деепричастными оборотами. Главным образом, рассматриваются переводческие соответствия (ПС), связанные с выражением в английском языке категориальных ситуаций персональности, содержащихся в придаточных предложениях. Порядок рассмотрения обусловлен количеством соответствующих сложноподчиненных предложений. Наиболее часто в переводных конструкциях такого рода применяются переводческие трансформации (ПТ) добавления, затем следуют ПТ сохранения и замены. Крайне редко отмечены ПТ опущения личного местоимения (ЛМ) в английских переводных конструкциях. Наиболее часто встречающимися глаголами, вводящими придаточные дополнительные предложения, являются ментальные глаголы, например: Отпустив штабс-капитаншу, Степан Аркадьич взял шляпу и остановился, припоминая, не забыл ли [Ø = он] чего -- Having dismissed her, he took his hat and paused to consider whether he had forgotten anything (Ed-21; Gar-11; LAM-9); Having got rid of the major’s widow, Oblonsky took his hat and stopped for a moment, trying to think whether he had forgotten anything (Mag-14; Car-9; PV-9); When he had seen her out, Oblonsky took his hat and paused, wondering if there was anything he had forgotten (Wet-29). В случае придаточных определительных предложений абсолютное большинство английских ПС характеризуется сохранением ЛМ, выступающих как в функции подлежащего, так и в функции дополнения , например: … сказала она, видимо, одну из фраз, которые она за эти три дня не раз говорила себе -- … she said, obviously repeating one of the phrases she had said to herself more than once during the past three days (Car-12; Ed-24; Gar-14; LAM-11; Mag-17); … she said; evidently this was one of the sentences she had kept repeating to herself in the course of these three days (Wet-32; PV-12). В случае таксисных придаточных предложений доминирующей ПТ является сохранение ЛМ, хотя, как показывают переводы следующего примера, ПТ опущения также возможны, например: Добродушно сияющее лицо его из-за шитого воротника мундира просияло еще более, когда он узнал вбегавшего (АК-18) -- … as he watched the man coming up (Car-17); … when he recognized who it was running up (Ed-29); … when he recognized the man who was coming up (LAM-16; Mag-23; PV-16); … when he recognized the man coming up (Gar-20); … when he recognized the runner (Wet-39). В условных придаточных предложениях при наличии ЛМ имеет место ПТ сохранения, т.е. перевода русского ЛМ семантическим аналогом. В случае же отсутствия ЛМ в придаточном предложении ОВ в переводных конструкциях имеет место ПТ добавления ЛМ: Может быть, он сумел бы лучше скрыть свои грехи от жены, если б [Ø = он] ожидал, что это известие так на нее подействует (АК-5) — He might have been able to hide his misconduct from his wife better if he had expected the news to have such an effect on her (Car-3; Gar-3; PV-3); Perhaps he would have been more successful in hiding his wrongdoing from his wife had he suspected the effect that the discovery would have upon her (Ed-15; LAM-3; Mag-7/8); Perhaps he would have been more careful had he known she would take it so hard (Wet-22). В придаточных предложениях причины происходит то же переводческое преобразование, что и в условных придаточных: при наличии ЛМ имеет место перевод русского ЛМ семантическим аналогом. В случае же отсутствия ЛМ в придаточном предложении в переводных конструкциях имеет место ПТ добавления ЛМ.

Анри Мешонник — французский лингвист, теоретик языка, эссеист, переводчик библии, занимавшийся переводом и лингвистикой и внесший большой вклад в обе эти области, создав и новою теорию перевода как передачи не просто языкового знака, ритма, поэтики и политики текста. В докладе будут рассмотрены взгляды Мешонника на теорию и философию перевода в контексте его полемики с современниками.

Анри Мешонник (1932 – 2009) – французский лингвист, теоретик языка, поэт, эссеист, переводчик библии. С 1963 г по 1968 г он преподавал в университете Лилля, в 1969 г. участвовал в создании университетского экспериментального Венсенского центра, до 1997 г. преподавал лингвистику и литературу в университете «Париж VIII». На протяжении всей своей жизни Мешонник занимался лингвистикой и переводом и внёс большой вклад в эти области, создав теорию, которая определила новый оригинальный взгляд на перевод. Теория Мешонника последовательно излагалась, начиная с 1973 г., в его книгах: «За поэзию», «Эпистемология письменности», «Поэтика перевода», «Этика и политика перевода». В книге «Этика и политика перевода» Мешонник на примере перевода библии показывает разницу между «переводом творчества» и «переводом изобретения» и даёт общую характеристику перевода, который является для него «правильным» (Гл. VI). Критикуя известных теоретиков структурализма (Гл. VII), Мешонник доказывает ,что перевод, это – нахождение соответствия не просто между языковыми знаками, но соответствие ритму, политике и поэтике, которые окружают текст. Через знак Мешонник критикует идею эссенсиализации языка (l’essentialisation du language ) Хайдеггера (понимать значит переводить и переводить значит понимать), а также П. Рикера, считашего, что перевод существует потому, что люди говорят на нескольких языках, и что можно выразить то же самое разными способами. Для Мешонника такой подход представляет собой смешение языка и метаязыка и игнорирование аспекта речи. Мешонник отходит от старой полемики между сторонниками идеи исходного и переводного текста в качестве отправной точки (соотв. цели) процесса перевода, равно как и от идеи индивидуальности перевода, что в сущности, означает отказ от теории (Гл. VIII). В Главе IX, Мешонник представляет программу из восьми пунктов, разработанную на основе сопоставления Корана и Библии., призванную определить различие между такими понятиями, как «религиозное», «божественное» и «священное». Развивая идею Гумбольдта о специфичности лингвистических наук, Мешонник показывает, что каждый акт перевода предполагает собственную лингвистическую теорию, основанную на понимании языка как динамического процесса и ритма как организующего начала высказывания.

Особенности перевода безэквивалентной лексики в русской поэзии ХХ в. на бразильский вариант португальского языка

Активное изучение русского языка в Бразилии началось сравнительно недавно. Лишь во второй половине ХХ в. начали появляться прямые переводы классических произведений русской литературы на португальский язык. В поэтических текстах, как и в прозе, непременно присутствует безэквивалентная лексика. Особенности этих лексических единиц и выбор подходящей стратегии их передачи на другой язык должны быть учтены при переводе поэтического текста для сохранения как структурного, так и семантического соответствия.

Активное изучение русского языка в Бразилии началось сравнительно недавно. Лишь во второй половине ХХ века начали появляться прямые переводы классических произведений русской литературы на португальский язык. Ранее эти тексты были доступны бразильскому читателю только как переводы с французского языка. 
В Советский период «определённый канон восприятия России в Бразилии» [Жезус Коста, 2007] создали писатели-коммунисты Жоржи Амаду и Грасилиано Рамос. Роман Рамоса “Viagem” («Путешествие») посвящён его поездке в Москву, встречам с русскими писателями, его впечатлениям о России и русской культуре. Эта книга стала для бразильцев источником знания и представления о реальной российской действительности. 
С 1960 г. в университете Сан-Пауло появился первый университетский курс русского языка. Одним из основателей курса был профессор Борис Шнайдерман – выдающийся переводчик, автор переводов произведений классиков русской литературы. В настоящий момент высокий интерес к русской культуре в Бразилии способствует появлению переводов современной литературы. Так, антологии «Современная русская поэзия» (“Poesia russa moderna” [Schnaiderman, de Campos, 2001]) и «Русские стихи» (“Poemas russos” [Pithon, Campos, 2011]) включают переводы текстов как Блока, Маяковского, Есенина, Мандельштама, Хлебникова, Ахматовой, Цветаевой, так и более поздних авторов – Евтушенко, Вознесенского, Айги. 
В поэтических текстах, как и в прозе, непременно присутствует безэквивалентная лексика. Безэквивалентная лексика – это лексические единицы языка, «которые имеют ни полных, ни частичных эквивалентов среди единиц другого языка» [Бархурадов, 1975]. Выделяется три разряда безэквивалентных лексических единиц: 
1. Имена собственные, географические наименования, названия учреждений, организаций, газет, пароходов и т.д. 
2. Реалии, т.е. слова, обозначающие предметы, понятия и ситуации, не существующие в практическом опыте людей, говорящих на другом языке.
3. Случайные лакуны – единицы, которым по каким-то причинам нет соответствий в лексическом составе другого языка. 
Особенности этих лексических единиц и выбор подходящей стратегии их передачи на другой язык должны быть учтены при переводе. В случае перевода поэтического текста одной из главных задач переводчика является сохранение в текстах как структурного, так и семантического соответствия. В зависимости от степени соответствия могут быть использованы стратегии транслитерации/транскрипции, калькирования, описательного, приближённого или трансформационного перевода. Особый интерес представляют переводы авторских неологизмов. Так, разные стратегии используются для переводов текстов Маяковского (см. ‘златолобо’ – topete de ouro, перевод A. de Campos) и Хлебникова (см. ‘смехачи’ – ridentes/derridentes, перевод H. de Campos).
 
1. Бархударов Л. С. Язык и перевод. М.: Международные отношения, 1975. 
2. Жезус де Коста П. С. Русистика в Бразилии. // Вестник Новгородского Университета. - 2007. - №43. - С. 7-9. 
3. Pithon M., Campos N. Poemas russos. Belo Horizonte: FALE/UFMG, 2011. 
4. Schnaiderman B., de Campos H., de Campos A. Poesia russa moderna. São Paulo: Perspectiva, 2001.

Предметом рассмотрения в докладе служит функция обращения в устной коммуникации. В качестве материала для анализа использован корпус интервью, проведенных студентами СПбГУ в Лешуконском районе Архангельской области, а также полевые записи автора из фольклорных вологодских экспедиций. Анализ употребления обращения в устной речи показывает, что имя собственное (так же как и иные аппелятивы) используемые в функции обращения, тем не менее, имеет область референции. Референтом обращения служит конвенция отношений, которую предполагает говорящий, организуя коммуникативное взаимодействие.

Предметом рассмотрения в докладе служит функция обращения в устной коммуникации. В качестве основного материала для анализа использован корпус интервью, проведенных студентами в рамках полевой фольклорной практики в Лешуконском районе Архангельской области, а также полевые записи автора по материалам фольклорных вологодских экспедиций. Как следует из словарного определения, обращение (вокатив) — «наименование лица или, в случае олицетворения, неодушевленного предмета или явления, к которому обращено высказывание; ср.: Петя, что ты завтра делаешь? Петя, возвращайся скорей! Ветер, ветер, ты могуч, ты гоняешь стаи туч (А. Пушкин). Первичное назначение обращения состоит в том, чтобы привлечь внимание слушающего и дать понять, что высказывание обращено именно к нему. Поэтому присутствие обращения особенно характерно для вопросительных и побудительных предложений, требующих непосредственной реакции конкретного адресата — ответа или действия» (ЛЭС).
Таким образом, можно заключить, что обращение ведет себя подобно имени собственному, которое, также следуя словарному определению, служит для выделения объекта из ряда подобных, идентифицируя данный объект, и поэтому не имеет референта, но непосредственно связано с денотатом (ЛЭС). Анализ употребления обращения в устной речи показывает, что имя собственное (так же как и иные аппелятивы) используемые в функции обращения, тем не менее, имеет область референции. Референтом обращения служит конвенция отношений, которую предполагает говорящий, организуя коммуникативное взаимодействие. Репертуар обращений, возможных между одними и теми же людьми, а также обращений, возможных между ними в норме, но никогда не применяемых, обнаруживает область приемлемого, согласованного и подтверждаемого типа отношений. Экспериментальное использование нормативных обращений (Иван Иванович вместо «Иваныч», Петя вместо «Петь», Ольга вместо «Олик») немедленно выводит коммуникацию на границу конфликта (см. эксперименты в области коммуникации и отношений, проводившиеся Гарольдом Гарфинкелем).
Различие между узусом и нормой становится особенно заметным, когда одни и те же слова, используемые в номинативной и апеллятивной функции, очевидным образом меняют свои значения. Так термины родства — мать, отец, брат, сестра и их производные — обычно не применяются в качестве обращений по отношению к матери, отцу, брату или сестре в спонтанной устной речи. Термины родства служат для установления сложных партитетных или патронажных отношений, которые предлагаются в качестве основы для взаимодействия между лицами, отнюдь не находящимися в определяемых этими терминами родственных отношениях.

Использование имени адресата в текстах колыбельных является характерным признаком жанра, что отмечали многие исследователи. В докладе рассматриваются обращения в жанре колыбельных песен, с использованием существующих классификаций. На ряде примеров показывается близость колыбельной песни и заговоров на сон. Особое внимание уделено рассмотрению глагольных форм и наклонений, используемых для обращения к адресату. Высказывается предположение о том, что необходимость использования с тексте колыбельной реального имени связана с включением адресата в реальность текста.

Использование имени адресата в текстах колыбельных является характерным признаком жанра, что отмечали многие исследователи (Головин 2000; Мартынова 1974; Еремина 1992). Ряд примеров из Фольклорного Архива СПбГУ подтверждает этот тезис. 
Приходил к нам бабай... 
Говорил... там... ребенка отдай 
Мы сказали — не дадим, 
Например, Юра — Юра нужен нам самим. (ФА СПбГУ, Мез 10- 193). 
Так, из вышеприведенного фрагмента убаюкивания видно, для того чтобы высказывание состоялось, исполнителю необходимо ввести в текст имя реального адресата. 
Близость колыбельной и заговора, помимо использования в текстах сходных формул, заключается также необходимости использования реального имени адресата в момент произнесения текста. «В заговорах встречается формула призыва Сна и Дремы — такая же как в колыбельной песне: «Если дитя не спит, то три зари носят его в курятник и держа его в курах говорят слудующее до трех раз: «Курица, возьми бессонницу у младенца такого-то, называя его по имени, дай свой сон, сон да дрема младенцу в голова». (Мартынова 1974: 108). 
Две наиболее авторитетных классификации колыбельных песен — классификация В. В. Головина (Головин 2000) и классификация А. Н. Мартыновой (Мартынова 1974). Классификация А. Н. Мартыновой (Мартынова 1974: 103) представляет собой разделение колыбельных на четыре группы текстов. Императивные песни включают пожелания ребенку: а) сна, здоровья, роста; б) послушания; в) смерти. В ту же группу попадают тексты с обращениемк различным существам с просьбой (требованием): а) дать ребенку сон, здоровье, укачать его; б) не пугать ребенка, не мешать его сну. Песни повествовательной группы подразделяются по персонажам, о которых идет речь (о ребенке, о людях, о животных, птицах и предметах). В две отдельные группы выделяются песни — заимствования из других жанров и песни литературного происхождения. 
В докладе предполагается рассмотрение обращений в четырех представленных выше группах колыбельных песен. При рассмотрении императивных песен возможны две группы обращений к адресату колыбельной. Первая группа императивных песен (пожелания ребенку) включает обращение к адресату через имя собственное и через имя нарицательное. Вторая группа императивных песен представляет собой обращение к различным существам. Группа императивных песен предполагает обязательное присутствие в тексте говорящего и слушающего, то есть связь с коммуникативной ситуацией. Именование адресанта и обращение к адресату могут быть не выражены не только в форме имени, но осуществляться через дейктические показатели. (Якобсон 1972: 101). 
Будут приведены примеры обращений в текстах-заимствованиях из других жанров и песен литературного происхождения. Подробному рассмотрению песен последней группы посвящены отдельные главы из диссертации В. В. Головина. (Головин 2000). 
Обсуждается возможность использования для анализа схемы коммуникативных уровней, предложенной И. С. Веселовой. Особое внимание уделяется рассмотрению глагольных форм и наклонений, используемых для обращения к адресату. 
Рассмотрение обращений в жанре колыбельных поможет пролить свет на способы включения включения адресата в реальность текста. 

Головин В. В. Русская колыбельная песня в фольклоре и литературе. Abo. 2000. 
Головин В. В. Колыбельная песня и заговор // Путилов Б. Н. Фольклор и народная культура. In memoriam. С. 266 — 275. 
Еремина В. И. Заговорные колыбельные песни // Фольклор и этнографическая действительность. СПб., 1992. С. 29— 32. 
Мартынова А. Н. Опыт классификации русских колыбельных песен // Советская этнография , № 4. 1974. С. 103. 
Якобсон Р. О. Шифтеры, глагольные категории и русский глагол // Принципы типологического описания языков различного строя. М., 1972.

В докладе рассматривается, как использование имени собственного в былинном дискурсе разных исполнителей отражает распределение социальных ролей и занятий в традиционном обществе. Ключевую роль играет выбираемый исполнителем ракурс освещения событий, определяющий форму имени, способ его употребления, а также сопровождающие имя маркеры отношений и другие номинации и характеристики.

В исследованиях, посвященных былинам, имя собственное рассматривается преимущественно с точки зрения семантики [1] и исторического изучения эпоса [2]. Предпринимались попытки привязать к именам собственным конкретные характеристики персонажа, исходя из анализа былинных сюжетов. 
Именной указатель продолжающегося издания «Свод русского фольклора. Былины» [3] демонстрирует ряд особенностей: во-первых, перечень имен былинных персонажей отличается крайней устойчивостью; во-вторых, имена одних и тех же персонажей взаимозаменимы. Однако замены возможны только в пределах традиции, любые другие имена недопустимы.
Такая ограниченность является редкостью для большинства фольклорных жанров, где допускается подстановка любого имени собственного в зависимости от контекста исполнения и адресата. В данном случае былинное имя может служить маркером жанра. Былинная речь не была направлена на установление прямой коммуникации со слушателем путем, например, включения его имени в былину, что возможно в сказке. В былинах нет имен, которые выступали бы точками соприкосновения с реальным миром сказителя, как в случае с индивидуальным поэтическим творчеством.
Между тем, именно былинное имя собственное обладает определенным авторитетом и обуславливает легитимность высказывания — произносимого текста былины — и тем самым не только обеспечивает веру в безусловность происходящего, но и способствует глубоко личному переживанию каждой истории. 
Как по-разному эти истории проживаются, очевидно из анализа форм имени собственного в былинах. За счет разницы в употреблении имени исполнителями проявляются, например, поведенческие стереотипы, предписания и трансгрессии, а также особенности речевого этикета мужчин и женщин. Трансформации имени собственного отражают социальные стратегии представителей разных полов, выявляя сложную систему родственных и иных связей в традиционном обществе.
Специфика употребления имен в мужском и женском исполнении по-разному выстраивает отношения между персонажами.
Противоречия между общими закономерностями и индивидуальными особенностями использования различных форм имен собственных сказителями, с одной стороны, артикулируют социальную норму (поведения и др.), с другой — отражают индивидуальные переживания участников речевого акта.

 [1] См.: Пропп В. Я. Русский героический эпос. М., 1958. 
 [2] Вс. Миллер и другие представители исторической школы ставили акцент на поиске первоисточников имен — реальных прототипов былинных персонажей. 
[3] Свод русского фольклора. Былины: в 25 т. Т. 5. Былины Мезени. М., 2006. С. 320—254.

Кум, кума, брат, сестра: функции терминов родства и свойства в русских сказках о животных

Русские сказки о животных описывают существующие в национальной традиции стратегии манипулятивного поведения. В докладе речь пойдет об обращениях персонажей русских сказок о животных, посредством которых запускаются отношения кумовства и побратимства и которые являются специальными трикстерскими приемами.

Жанровую природу русских сказок о животных определяет их диалогичность. Диалоги персонажей составляют большую часть каждого сказочного текста. Реплики в сказочных диалогах часто в своей инициальной части содержат развернутые обращения к персонажам. Персонажи сказок о животных особенно искусны в выборе обращений, когда принимают на себя роль трикстера. Суть этой роли состоит в убеждении потенциальной жертвы в том, что перед ней вовсе не враг. Для этого персонаж-трикстер может менять голос, обещать вознаграждение и выбирать необходимую для его целей форму обращения. В качестве обращений могут выступать имена нарицательные (лиса, волк и т. д.) и производные от них уменьшительно-ласкательные формы (лисичка, петушок и др.), нарицательные имена с постоянными эпитетами (серый волк и т. д.) и имена собственные (Лиса Патрикеевна), а так же термины родства и свойства (кума, брат и т.д.). В докладе речь пойдет о последней группе обращений. Следуя за идеей Л.С. Выготского, я предполагаю, что персонажи в русских сказках о животных метафорически воплощают определенные стратегии поведения. Русские сказки о животных описывают существующие в национальной традиции стратегии манипулятивного поведения. Представляется, что отношения кумовства и побратимства, которые запускаются посредством соответствующих обращений, являются специальными трикстерскими приемами и типами манипулятивного поведения.

Управление реальностью: имена в ритуальной речи (севернорусское «Виноградье»)

«Виноградья» — ритуальные песни с припевом «Виноградье, красно-зеленое», исполняемые на Русском Севере коллективно во время обходных святочных обрядов, на свадьбе и окказионально. При исполнении фольклорного произведения исполнитель и аудитория сосуществуют в нескольких реальностях: физической реальности исполнения и виртуальной реальности фольклорного произведения. Фольклорные жанры, имеющие ритуальное значение, предполагают умение исполнителя соединять реальный и виртуальный миры в целях изменения первого. Одним из приемов подобного воздействия является использование личных имен.

«Виноградья» – ритуальные песни с припевом «Виноградье, красно-зеленое», исполняемые на Русском Севере коллективно во время обходных святочных обрядов, на свадьбе и окказионально (Бернштам, Лапин 2009, 239). Виноградья поют в качестве благопожеланий хозяевам во время святочных колядований: виноградья описывают процветающий «двор» хозяина с плодящимся скотом и полными закромами. С другой стороны, виноградьями припевают парня – девке и наоборот в качестве «коллективного одобрения» их отношений. Кроме того, виноградье может быть спето бездетной семейной паре для решения их проблемы. То есть случаи, при которых можно спеть «Виноградье», разнообразны, но общим остается припев и называние персонажей песни личными именами тех, кому она обращена. 
 В ходе исполнения фольклорного произведения определенного жанра исполнитель и аудитория осуществляют специфически организованную коммуникацию, заданную семантическими и прагматическими параметрами жанра. Жанр фольклорного произведения, по Б.Н. Путилову, представляет собой «исторически сложившуюся и реализуемую в конкретных произведениях систему содержательных, собственно поэтических, функциональных и исполнительских принципов, норм, стереотипов, за которыми стоят выработанные коллективным опытом представления, отношения, связи с теми или иными сферами действительности, социальными институтами, бытом» (Путилов 2003, 167). Таким образом, коммуникативные компетенции исполнителя/ей и аудитории позволяют им осуществить речевой акт и достигнуть коммуникативных целей при помощи исполняемого фольклорного произведения. В понятие коммуникативных параметров жанра включены статусные характеристики участников (это существенное дополнение обусловлено тем, что право на исполнение и слушание фольклорного текста задано традицией), специфические время и место и т.д. Фольклорный перформанс предопределен общим знанием коммуникативных конвенций жанра исполнителя и слушателей. 
 Как отмечала в своих работах Н.М. Герасимова, при исполнении фольклорного произведения исполнитель и аудитория сосуществуют в нескольких реальностях: физической реальности исполнения и виртуальной реальности фольклорного произведения. Создаваемая при помощи фольклорной топики реальность представляет собой особый мир со своим устройством и законами (временем, местом, персонажами и их отношениями). Часть фольклорных жанров, имеющих ритуальное или магическое значение, предполагает умение исполнителя соединять реальные и виртуальные миры в целях изменения первых. Одним из приемов подобного соединения и взаимодействия является использование личных имен участников коммуникации и различных форм их номинации. Таким образом, исполнение"Виноградья" становится коллективным действием по "улучшению" реальности, а жанровые конвенции своего рода коллективным договором, который и будет описан в докладе.

Номинации и обращения как параметры прагматического анализа (на материале необрядовых песен Мезени)

Доклад посвящен прагматике песенного фольклора. Номинации и обращения, употребленные в тексте, его риторико-стилистическая форма — параметры, делающие возможным анализ прагматики песен разных жанров. В результате анализа выявляются речевые стратегии, заложенные в песнях, составляющих локальный репертуар.

Мой интерес к данной теме спровоцирован работой над научно-исследовательским проектом «Коммуникативные параметры жанров русского фольклора: номинации и обращения», осуществляемой группой фольклористов на филологическом факультете Санкт-Петербургского государственного университета. Нашей исходной предпосылкой является положение о том, что фольклор представляет собой речевую деятельность [1], а «фольклорные жанры служат паттернами принятых в русской культуре коммуникативных практик» [2]. Наша задача — аналитическое описание текстов разных фольклорных жанров, целью которого является выявление этих «коммуникативных паттернов». Обращения и другие номинации, в частности, самоопределение, служат показателем типа отношений, который разыгрывается в акте коммуникации. 
Моя гипотеза состоит в том, что локальный песенный репертуар предоставляет поющему определенный набор речевых стратегий. Номинации и обращения, наряду с другими прагматическими параметрами, в числе которых — риторико-стилистическая форма песен, помогают выявить и назвать эти стратегии. Рассмотрев с этой точки зрения корпус из 200 текстов необрядовых песен из Фольклорного архива СПбГУ, подготовленный в рамках работы над проектом, я пришла к выводу, что число речевых стратегий, которые могут быть реализованы в форме необрядовых песен, невелико. 
В этом ключе будут рассмотрены три показательных примера из полевых записей СПбГУ последних лет. Критерием для отбора песен послужило наличие в них номинаций и обращений, а также ситуационного контекста записи, который делает возможным прагматический анализ их исполнения. 
 [1] Адоньева С. Б. Прагматика фольклора. СПб., 2004. С. 3—23. [2] Мариничева Ю. Ю. Имя и обращение в устной речи (аннотация к лекции, прочитанной 23.12.2013 на филологическом факультете СПбГУ, прочитанной в рамках коллективного лекционного курса «Коммуникативные конвенции устной речи» (Фольклор и фольклористика в СПбГУ: сайт. URL: http://folk.spbu.ru/Project/lectures/marinicheva.php (дата обращения — 23.01.2015).

В докладе рассматривается отношение между речевыми и фольклорными жанрами: с одной стороны, семантика и коммуникативная (ритуальная) функция разных речевых жанров в фольклорных текстах; с другой – коммуникативная семантика малых фольклорных жанров (в частности) пословиц.

Фольклорные тексты представляют собой высказывания (в смысле Бахтина) самых разных жанров. По признаку коммуникативной (прагматической) маркированности они образуют своего рода шкалу, на одном полюсе которой – тексты, относительно независимые от ситуации произнесения (сказки, анекдоты, загадки, былины, исторические рассказы, песни и т.п.), на другом – тексты, максимально включенные в ситуацию, как многие «малые формы фольклора», например, благопожелания, проклятия, приговоры, частушки и т.п., которые, будучи произнесенными в той или иной ситуации, реализуют свою коммуникативную функцию, получают окончательное семантическое наполнение и становятся «речевыми актами» и «вербальными ритуалами». 
Граница между речевыми актами (жанрами) и вербальными ритуалами нечетка: одни и те же высказывания, например, приветствия или бранные формулы могут рассматриваться и как речевые, и как фольклорные жанры. В фольклоре представлены далеко не все жанры, используемые в речевой коммуникации (отсутствуют, например, доносы, убеждения, предложения, советы); с другой стороны – некоторые речевые акты весьма популярны и широко представлены либо как самостоятельные жанры (например, проклятия, приглашения, запреты), либо как часть более крупных форм (например, угрозы или просьбы и приказы в составе заговоров, благопожелания в составе колядок); наконец, в фольклорном узусе есть речевые акты, не типичные для языковой коммуникации (например, заклинания).
Особый интерес с коммуникативной точки зрения представляют пословицы как языковые единицы (языковые клише), как речевой и фольклорный жанр. Имея по большей части языковую форму констатаций или директив, пословицы при их актуализации в конкретных ситуациях получают вторичные функции «косвенных» речевых актов: похвалы, угрозы, осуждения, совета, предсказания, благопожелания, возражения и т.д.

В докладе рассмотрен часто встречающийся в волшебных и богатырских сказках монгольских народов мотив. Он состоит в одновременном плаче и смехе персонажа, которому предстоит погибнуть. Этот мотив весьма устойчив и присутствует как в текстах, записанных в XIX в., так и в недавно собранных материалах. Отмечено два типа выражения мотива: краткий, состоящий из инициального и финального действий и развернутый, где между ними возникает медиаль. Развернутый тип выражения различается смысловым наполнением медиального элемента. Он может быть одним действием (пением, размышлением) или же набором действий. Автор утверждает, что вне зависимости от типа выражения мотива его семантика всегда одинакова. Он означает надежду готовящегося к гибели персонажа или группы персонажей на возрождение. В большинстве рассмотренных случаев, таким персонажам удается избежать гибели. Это роднит его с подобным мотивом в письменных культурах соседних народов, прежде всего китайцев. Устойчивость мотива в текстах, зафиксированных на протяжении всей истории сбора фольклора монголов, бурят и калмыков, а также однозначность семантики позволяют сделать предположение о его генезисе. Он возник под влиянием традиционных представлений о синтезе плача и смеха как метафоре смерти и возрождения.

Доклад посвящен изучению калмыцких богатырских сказок. В сказочной традиции калмыков выделяются сказки, посвященные богатырям, богатырским действиям героя. Богатырские сказки отличаются от волшебных внутренней структурой, мотивами, традиционными формулами, они отличаются и по своему характеру, но имеют некоторые общие мотивы с произведениями эпического жанра. Среди калмыцких богатырских сказок есть сюжеты, повествующие о приключениях героев в подземном мире. Сюжетные элементы биографии сказочного героя совпадают с ранней биографией героев монголо-ойратских героических сказаний.

Калмыцкий народ обладает огромным богатством – многожанровым и во многом уникальным устным народным творчеством. В его сокровищнице имеется героический эпос «Джангар», мифы, легенды, предания, множество прекрасных песен, большое количество глубоких по смыслу пословиц, поговорок, произведений своеобразных жанров – йөрәл (благопожелание), магтал (восхваление), яс кемәлһн (состязания в красноречии). Одним из ярких, любимых произведений народа являются калмыцкие народные сказки, которые подразделяются на волшебные, богатырские, сказки о животных, кумулятивные и бытовые. В сказочной традиции калмыков выделяются сказки, посвященные богатырям, богатырским действиям героя. Богатырские сказки отличаются от волшебных внутренней структурой, мотивами, традиционными формулами, они отличаются и по своему характеру, но имеют некоторые общие мотивы с произведениями эпического жанра. В калмыцком сказочном жанре есть сюжеты, генетически связанные с эпосом и представляющие собой трансформированные формы былых героических сказаний. А.Ш. Кичиков сюжеты подобных типов относит к «тууль-улигерному эпосу», которые проливают свет на раскрытие «темных мест» эпоса. Среди калмыцких богатырских сказок есть сюжеты, повествующие о приключениях героев в подземном мире. Главный герой – богатырь попадает в нижний мир по разным причинам, или в погоне за врагом, или в результате предательства. Таковы сказки «Аюһин көвүн Алвт Хар» («Алвта Хара, сын медведя»), «Һал хаана Отхн Шар көвүн» («Отхон Шара – сын Гал хана»), «Эрк Билдр» («Эрке Бильдер») и др. Сюжет сказки «Аюһин көвүн Алвт Хар» («Алвта Хара, сын медведя») является распространенным, что подтверждается присутствием сходного сюжета в СУС (Сравнительный указатель сюжетов. Восточнославянская сказка) 650А + 301А. Медведь похищает девушку, у них рождается мальчик, он убивает медведя и с матерью возвращается к людям. Отправляется путешествовать, встречает трех силачей, в погоне за ведьмой попадает в нижний мир. По сюжетной структуре сказка «Алвта Хара, сын медведя» является богатырской сказкой, здесь присутствуют такие эпические мотивы и элементы как: чудесное рождение, богатырский рост героя, наречение именем, испытание силы, побратимство с тремя исполинами, которые признают старшинство героя. Эти сюжетные элементы биографии сказочного героя совпадают с ранней биографией героев монголо-ойратских героических сказаний. Во второй части сказки герой преследуя шулмуску (ведьму) попадает в нижний мир, где расправляется с ведьмой, уничтожив ее душу. Сказка «Һал хаана Отхн Шар көвүнә туск тууль» («Отхон Шара – сын Гал хана») также имеет аналогию в СУС 301А, В. Братья сбрасывают героя в нижний мир; возвращается наверх на гигантской птице. Богатырь, спускающийся в подземный мир, предстает и в другой сказке «Онч Һанц баатрин туск тууль» («Сказка об Онче Ганца баторе»), во второй части сказка совпадает с сюжетом СУС 465А «Красавица – жена». Обычно герой, попадая в подземный мир, встречался с враждебными ему существами, вступал с ними в неравную схватку, из которого всегда выходил победителем. Но в данном сюжете обитатели нижнего мира относятся к богатырю доброжелательно и даже роднятся с ним. Возможно, что волки-оборотни, с которыми встречается герой, олицетворяют собой добрых духов и являются покровителями героя и его рода. Большая группа калмыцких сказок повествует о земных делах богатырей. Вместе с тем сюжеты данных сказок имеют много общего с эпическими и сказочными произведениями тюрко-монгольских народов. Сюжетообразующими мотивами сказок «Хамгин эзн болсн хан Бүрн Төгс көвүн» («Ставший правителем всех Бурун Тогос»), «Чим Хар баатр» («Чим Хара батор»), «Догшн Хар баатрин хойр көвүнә тууль» («Сказка о двух сыновьях Догшон Хара батора») и многих других служат мотивы чудесного рождения, наречения именем, героического сватовства, поединка с соперником.Героическое сватовство, поездка в чужие края раскрывают богатырские качества героя, его мужество, находчивость и силу.

Мифологические представления природы у вепсов (лексико-семантический аспект)

В докладе осуществлен анализ лексики вепсской мифологии. Внимание уделяется кругу лексем, связанных с мифологическими представлениями природы у вепсов. Религиозно-мифологические традиции вепсского народа представляют ценнейший материал для научного осмысления. Они редко становились отдельным предметом научного исследования. Анализ лексики, связанной с мифологическими верованиями позволит заглянуть во внутренний мир вепсского народа, открыть некие незнакомые и возможно, неизвестные пока науке моменты, связанные с их представлениями об окружающем их мире.

Мифология является неотъемлемой частью духовной культуры. На протяжении веков она выполняла функцию объяснения устройства мира, взаимосвязи его компонентов и причинно-следственных связей между ними. Можно утверждать об отсутствии подтвержденных данных о существовании у вепсов развернутой систематизированной мифологии, подобной той, которой сохранила нам античность или древнегерманский эпос. Но как свидетельствуют исследования истории и культуры вепсского народа, жизнь его во многом была пронизана мифологией. Религиозно-мифологические традиции вепсского народа представляют ценнейший материал для научного осмысления. Они редко становились отдельным предметом научного исследования. Вепсы относились к природе, как к существу, наделённому душой. Многим деревьям и кустарникам приписывались сверхъестественные свойства. Особое значение придавалось природным стихиям – воде, огню. Вепсы верили в духов природы (лешего, водяного), также в домашних духов (домового, банника, овинника). Анализ лексики, связанной с мифологическими верованиями позволит заглянуть во внутренний мир вепсского

Платки, платы и шали на протяжении долгого времени являлись и остаются до сих пор значимым атрибутом в ритуальной и повседневной жизни деревенских женщин. В докладе будут представлены и проанализированы женские устные рассказы, в которых не просто повествуется об интересующих предметах, но рассказывается именно о личном опыте взаимодействия с ними. Другими словами, важными для исследователя оказываются такие тексты, в которых женщины рассказывают не о том, как надо делать, а как делали они сами (дарили платки, обменивались платами, хранили шали матерей, относили пелены к крестам и т. п.)

Автор доклада в очередной раз обращается к известной в фольклористике и этнографии теме платка. Повышенный интерес к данному атрибуту среди фольклористов и этнографов разных поколений не является случайным. Полотно (и любое производное от него – тканый отрез, полотенце, платки и пр.) в жизни деревенской женщины, начиная с девичества (с момента овладения ею навыками ткачества), имеет не только утилитарное, но и символическое значение. Женщины в повседневной жизни и в обрядах, постоянно одаривают друг друга платками (полотенцами, отрезами и пр.) обмениваются, оставляют в наследство своим родственницам (и не только им), используют их в магических и каких-то еще особых целях. Платок всегда выполнял и выполняет до сих пор различные знаковые функции (такие как оберег, связь, развитие отношений, долг, жертва и пр.), это постоянный и часто необходимый атрибут почти во всех обрядах жизненного цикла и обрядах инициации (например, в рекрутском обряде). Платок является не просто подарком, а особенным, обязывающим даром. Как этнографы, так и фольклористы неоднократно уделяли свое внимание традиции ношения платка, которая имеет сложную систему и определяется социальным, возрастным статусом, и даже половой принадлежностью. В докладе свой исследовательский интерес автор направляет не столько на рассмотрение обрядов, в которых фигурирует обозначенный атрибут, или на выявление его символических функций при семантическом анализе ситуаций и контекстов и т.п., сколько на человека, на его личный опыт и личную связь с таким предметом как платок. Исходя из положения, что устная речь любого человека о себе, о своей повседневной жизни и своем личном опыте, на самом деле представляет собой концентрат общего знания традиции, исследователя будут интересовать именно биографические рассказы, в которых деревенские женщины делятся своим личным опытом или своими наблюдениями над другими людьми об использовании платов в повседневной и ритуальной жизни. Анализ таких нарративов позволит увидеть, с помощью каких действий и повседневных практик описываются и актуализируются в устной речи уже выявленные в предыдущих работах символические значения и функции платка (охранительная, связывающая и пр.). В качестве материала в докладе послужат устные рассказы, записанные от деревенских женщины в ходе интервью в рамках фольклорных экспедиций СПбГУ в период 1970-х гг.

В нашем докладе мы попытаемся рассмотреть композицию некролога, остановивших на описании его основных составных частей. Кроме того, нас будет интересовать лексические, стилистические и грамматические ресурсы этого жанра. И наконец, некролог будет интересовать нас в своем функциональном аспекте, в режиме своего бытования: зачем он создается, какие действие предписывает адресату, какие действия предписываются адресанту, в какие социальные и речевые практики и отношения вовлекается человек, его прочитавший, равно, впрочем, как и написавший его.

Ритуальные речевые жанры, по мнению исследователей, осознаются как жанры, обращённые через свою цель к миру ритуализированных отношений, формирующие фактом своего существования разнообразные события этого сложного мира и обслуживающие типичные ситуации, связанные с ритуализированными социальными отношениями между людьми. 
В своём докладе мы бы хотели рассмотреть структуру, поэтику, функции и бытование такого ритуального речевого жанра, как некролог. Представляется, что некролог – это не просто построенный по определённым жанровым канонам текст, это ещё и особая практика его создания, формирующая в итоге особый дискурс.
Некролог крайне разнообразен по своим коммуникативным целям. С одной стороны, некролог, традиционно помещаемый в разряд этикетных речевых жанров, сообщает о смерти какого-либо лица, и тогда кажется, что некролог реализуется как информативный речевой жанр. Но задача некролога – не просто сообщить о факте смерти, но и поместить адресата в состояние переживания чужой смерти, скорби или хотя бы сожаления о случившемся. И тогда некролог переходит в разряд императивных речевых жанров, как бы предписывая своему адресату определённое состояние и поведение. 
Утверждая некролог не только формой некого речевого высказывания, но и особой практикой письма, в своём докладе мы не сможем обойти вниманием образ автора этого речевого жанра. По нашему мнению, во многом данный параметр определяется через степень включённости события чьей-либо смерти в личную сферу автора. Насколько автор некролога должен быть отчуждён от факта смерти персоны, о которой он пишет? А насколько приближен к ней? Ведь некролог пишется сразу после чьей-либо смерти, и может ли автор некролога в таком случае быть в состоянии породить подобное высказывание, если близко и хорошо знал покойного? Не является ли в данном случае отчуждённость неким залогом искренности и адекватности выражаемых эмоций, ведь некролог всегда подразумевает выражение соболезнования и скорби? И насколько искренность автора вообще релевантна в процессе создания некролога, если всякие раз, когда мы публично говорим об усопших, мы руководствуемся правилом de mortius aut bene, aut nihil? На эти и подобные вопросы мы попытаемся ответить в рамках нашего доклада. 
Некролог инициирует реализацию других ритуальных траурных жанров, например, жанра соболезнования. Кроме того, некролог может инициировать и просто беседу об усопшем или выяснение обстоятельств смерти, подробностей, связанных с похоронами, участие в похоронах или поминках. Недаром после некоторых некрологов в газете даётся телефон для справок, по которому адресат траурного объявления может получить всю необходимую ему информацию. Чем статуснее и известнее был умерший человек при жизни, тем больше людей включатся в различные похоронно-поминальные практики, связанные с его смертью. 
Некролог всегда сообщает об уже случившемся событии, что определяет его как речевой жанр с перфектной перспективой диктумного содержания. Однако информация о смерти или похоронах может даваться с трёх позиций: может сообщаться просто о факте смерти без каких-либо подробностей, может сообщаться об обстоятельствах смерти, а также может сообщаться о факте и месте проведения похорон и поминок. В некрологе обязательно даётся информация о том, каким был усопший (разумеется, в пределах уже упомянутого негласного правила de mortius aut bene, aut nihil), сообщается о заслугах и достижениях покойного, рассказываются некоторые факты его биографии. 
Прижизненный социальный статус умершего влияет не только на факт написания некролога как такового, но и на объём его словесного выражения. Он же, возможно, влияет и на степень клишированности/индивидуальности языкового воплощения данного жанра. В своём докладе мы рассмотрим некоторые примеры некрологов, разных по структуре, объёму и спектру реализованных в них языковых и стилистических возможностей.

В докладе будут рассмотрены результаты анализа большого объёма экспериментального материала из Корпуса CORPRES. Результаты свидетельствуют о том, что деклинация не является чисто физиологически обусловленной, а связана с функциональными характеристиками интонационных единиц.

Обращение к теме обусловлено многими вопросами, которые до сих пор остаются дискуссионными. Один из них, во многом определяющий ответы на остальные заключается в том, обусловлена ли деклинация физиологическими процессами или же находится под контролем говорящего. В докладе будут представлены результаты автоматической обработки большого количества интонационных единиц разных функциональных типов (более 10 тысяч синтагм в произнесении 8 дикторов разного пола). Исследование показало, что характеристики деклинации в русском языке (по крайней мере в чтении) 1) связаны с функциональной нагрузкой интонационного типа, 2) демонстрируют как универсальные тенденции, так и индивидуальные дикторские стратегии реализации этих универсальных свойств, 3) свидетельствует о том, что характеристики линии деклинации задаются во время планирования интонационного оформления высказывания и определяются последним.

Восприятие проявления эмоциональных состояний в речи (обзор современных методик и анализ результатов исследований)

Изучение восприятия эмоций в речи на данный момент является предметом многих исследований в области фонетики, речевых технологий, а также психолингвистики. Эта тема представляет особый интерес в связи с тем, что связана с решением целого ряда задач, имеющих отношение в исследованию процессов восприятия речи, а также к решению прикладных задач автоматического распознавания эмоциональной речи. Направления исследований представлены довольно широко. В докладе будет представлен обзор основных методик и анализ результатов исследований восприятия эмоций в речи взрослых и в детской речи.

Эмоции являются одним из факторов организации адаптивного поведения и функционального состояния организма Речь, являясь подсистемой общей поведенческой организации человека как биологического существа, представляет объединение подсистем разных уровней — одной из которых является акустико-фонетический уровень, участвующий в процессах речевосприятия и речеобразования.
Эмоции – это своеобразный ответ как на внешние, так и на внутренние процессы и явления, являющиеся значимыми для организма.
В соответствии с учениями Ч.Дарвина, эмоции – сигналы, важные для жизни и выживания организма, и проявляющиеся, как ответная реакция на происходящие явления. Таким образом, они должны пониматься с функциональной точки зрения и, следовательно, должны быть в большей или меньшей степени одинаковыми у всех людей, не зависимо от национальности, культуры и т.п.
Пол Экман выделяет и использует 6 универсальных общих эмоций, которые могут быть выражены мимикой. Это: счастье, грусть, страх, отвращение, злость, удивление (и иногда еще включают седьмое эмоциональное состояние – презрение). Этот-то минимальный набор эмоций и называется «Большой шестеркой».
Роберт Плутчик предлагает выделять 8 базовых эмоций и 8 второстепенных, сложных (образуются в результате комбинации двух простых), которые находятся в непосредственной связи друг с другом или в отношении оппозиции. Таким образом, в этой классификации автор выделяет 4 пары противопоставленных друг другу эмоций: радость – грусть, доверие – отвращение, страх – злость, удивление – ожидание.
Эмоциональные реакции взрослых людей сильно обусловлены социальной составляющей: культура, воспитание, национальный менталитет и т.д. На данный момент для определения эмоциональных состояний в речевом материале, как правило, используется аудиторский анализ. Данные аудиторского анализа субъективны и в большинстве случаев неоднозначны. Их часто приходится исключать из анализа, в тех случаях, когда у аудиторов нет полного согласия относительно характера эмоционального проявления в речевом материале.
 Получение данных об отражении эмоционального состояния в характеристиках голоса взрослых, у которых в силу физиологических особенностей (например, уровня возбудимости, мотивации, утомления и т.д.), влияния социокультурного фактора также представляет ряд трудностей.
В докладе представлен обзор основных методик и анализ результатов исследований восприятия эмоций в речи взрослых, в детской речи, рассмотрение универсальных и национально специфических аспектов восприятия эмоционально окрашенной речи.

В этом докладе представлена автоматическая процедура сопоставления фонетических транскрипций речевых сообщений на русском языке. Процедура основана на стандартно применяемом для этой задачи алгоритме Левенштейна. Модификация алгоритма Левенштейна заключается в дифференциации стоимостей замен, удалений и вставок фонем в зависимости от частотности этих явлений в слитной русской речи. Эффективность предложенного подхода была экспериментально доказана на большом речевом материале. Он делает в почти четыре раза меньше ошибок, чем базовый алгоритм Левенштейна.

Цель работы, описанной в этом докладе, состоит в эффективном сопоставлении двух последовательностей фонетических символов (фонетических транскрипций), которые описывают один и тот же речевой сигнал. Есть два основных направления научных исследований, где требуется идеальное сопоставление фонетических транскрипций. Во-первых, это исследования того, как разные люди читают или произносят один и тот же текст, например, диалектические [1] и социолингвистические [2] исследования. Во-вторых, это сравнение транскрипций, порожденных различными транскрипторами, например, в системах автоматического распознавания речи [3] или при создании речевых корпусов [4]. Стандартно применяемое на данный момент решение на основе алгоритма Левенштейна работает неидеально. Оценка его эффективности на основе корпуса русской речи CORPRES [4] показала, что оно делает 1,1% ошибок [5], что приводит к более чем 10 000 ошибок на речевом материале объемом 25 часов. Например, рассмотрим реализацию слова «бросает», которое должно произноситься как /b r a s A j i t/, а было произнесено как /b y r s A i t/. Сопоставление этих двух транскрипций слова на основе алгоритма Левенштейна дает такой результат: «b:b r:y a:r s:s A:A j:- i:i t:t», где знак «-» показывает пропуск символа «j» в первой транскрипции. Такое ошибочное сопоставление может привести нас к ложным выводам о том, что в слитной русской речи /r/ реализуется, как /y/, а /a/ реализуется, как /r/. Если же мы учтем простейшее фонетическое правило о том, что гласные скорее меняются в речи на гласные, а согласные на согласные, то получим правильный результат: «b:b -:y r:r a:- s:s A:A j:- i:i t:t». Анализ этого сопоставления приводит нас к очевидным выводам о том, что в слитной речи могут выпадать безударные гласные и том, что между смычным и сонантом могут быть гласные вставки. Для повышения качества процедуры сопоставления транскрипций были использованы результаты исследований о частотности в слитной русской речи таких фонетических явлений, как замена одного звука другим, выпадение звука или наоборот его вставка. Модификация алгоритма Левенштейна заключается в дифференциации стоимостей замен, удалений и вставок фонем в зависимости от частотности этих явлений в слитной речи. Введение одного простого правила, что замена гласного на гласный и согласного на согласный стоит меньше, чем замена гласного на согласный, уменьшает количество ошибок почти на треть, до 0,78%. Введение различных фонетических классов звуков, внутри которых вероятны замены звуков друг на друга, что уменьшает стоимость их замен, а также уменьшение стоимости выпадения безударных гласных и /j/ и стоимости вставки безударных гласных [5], позволяет дополнительно уменьшить количество ошибок ещё почти вдвое, до 0,27%. 
1. Heeringa, W. J.: Measuring Dialect Pronunciation Differences Using Levenshtein Distance. PhD Thesis, Rijksuniv., Groningen (2004) 2. Valls, E., Wieling, M., Nerbonne, J.: Linguistic Advergence and Divergence in Northwestern Catalan: A Dialectometric Investigation of Dialect Leveling and Border Effects. LLC: Journal of Digital Scholarship in the Humanities, 28(1), pp. 119-146 (2013) 3. Alvarez, A., Arzelus, H., Ruiz, P.: Long Audio Alignment for Automatic Subtitling Using Different Phone-Relatedness Measures. In: 2014 IEEE International Conference on Acoustic, Speech and Signal Processing (ICASSP), pp. 6321-6325. Florence (2014) 4. Skrelin, P., Volskaya, N., Kocharov, D., Evgrafova, K., Glotova, O., Evdokimova, V.: CORPRES - Corpus of Russian Professionally Read Speech. In: Sojka, P., Horak, A., Kopecek, I., Pala, K. (eds.) 13th International Conference Text, Speech and Dialogue, TSD 2010. LNCS, vol. 8773, pp. 392-399. Springer International Publishing, Berlin (2010) 5. Kocharov D., Automatic Alignment of Phonetic Transcriptions for Russian // Proc. of 16th International Conference SPECOM 2014, LNCS, vol. 6231, pp 123-128. Springer International Publishing, Berlin (2014).

Типы количественной редукции на стыках словоформ в русской спонтанной речи

Вариативность акустической реализации спонтанной речи, включая редукции и качественные модификации, наблюдается во многих языках [Фонетика спонтанной речи 1988; Ernestus 2000; Johnson 2004]. Редукция происходит не только в пределах слова, но часто возникает на стыках между словоформами или затрагивает сразу несколько коротких слов: сказать_одну_очень [(s)kezadnǝʨ̂], почему_они_не_осваивают [pɨʧyman'æsəvej]. При этом происходящие изменения, как правило, не подчиняются регулярным закономерностям, а механизмы, лежащие в их основе, не очевидны.
Последовательное описание и анализ редукций, происходящих на месте стыка двух словоформ, на материале спонтанной речи может позволить выявить тенденции звуковой реализации. На материале двух записей, снабженных орфографической и акустическо-фонетической расшифровками[1], общей продолжительностью звучания 65 минут (8786 словоформ) были рассмотрены все последовательности двух слов (слово1_слово2/ W1_W2), не разделенных паузой, если на стыке между словами происходили количественные или количественные и качественные редукции. Всего сочетаний с редукцией оказалось 875: количественные изменения на стыке слов происходят в 13% от общего числа стыков; изменения, затрагивающие два слова одновременно, были зафиксированы в 6%. В зависимости от типа количественной редукции на стыке были выделены следующие группы: (1) выпадение последнего звука первой словоформы; (2) выпадение начального звука второй словоформы; (3) выпадение последней части первой словоформы (более одного звука); (4) выпадение последнего звука первого слова и начального звука второго слова; (5) стяжение (гласных или согласных); (6) слияние словоформ (взаимное наложение, утрата более одного звука). В ходе редукций (5) и (6) типа у двух смежных словоформ одновременно происходит утрата одного или более звука, что часто приводит к появлению общей сегментной составляющей.
Наиболее существенная потеря фонетической информации происходит при количественной редукции (6) типа, когда в результате взаимопроникновения и наложения соседних слов, выпадает целая группа звуков, что приводит к сильному искажению границы между словами. Примеры данного типа редукций были разделены на шесть классов: - стяжение слогов (22% всех редукций данного типа) (коллега_говорил [kalʲɛgɨvarʲil]); - стяжение гласных в результате выпадения согласного в интервокальной позиции (42%) (давали_возможность [dǝvalʲæzmoʒnǝsʲtʲ]); - стяжение гласных (15%) (к сожалению_учителя [k sǝʒenʲyʧ̂tʲirʲæ]); - выпадение звукового фрагмента (8%) (из уст_взрослых [ɨz uzroslɨx]); - стяжение группы гласных и сонорных согласных (7%) (но_если_эта [nesʲɛta]); - стяжение согласных в результате выпадения гласного в позиции между двумя согласными (6%) (надо_для [nǝdlʲɨ]).
В докладе будут описаны модификации, происходящие при стяжении двух словоформ, а также представлены данные о других типах редукций на стыке слов, полученных в результате исследования.
Фонетика спонтанной речи / Под ред. Н.Д. Светозаровой. Л.: Изд-во Ленингр. ун-та, 1988. 248 с.
Ernestus M. 2000. Voice assimilation and segment reduction in casual Dutch: A Corpus-Based Study of the Phonology-Phonetics Interface. Utrecht: LOT. Johnson K. 2004. Massive reduction in conversational American English. In: Spontaneous speech: data and analysis. Proceedings of the 1st session of the 10th international symposium. The National International Institute for Japanese Language, Tokyo, Japan, 29-54. 
 [1] Фонетическая расшифровка осуществлена сотрудниками Филологического факультета СПбГУ в рамках проекта «Разработка принципов и методов описания акустических реализаций редуцированных словоформ при моделировании восприятия спонтанной речи» (проект осуществлялся при поддержке гранта РФФИ №09-06-00244а).

Механизмы восприятия короткого «американского» слова американскими и британскими аудиторами

В докладе описываются и сравниваются механизмы восприятия короткого (1–2 сложного) американского слова британскими и американскими аудиторами. Исследование выполнено в рамках модели восприятия по существенным лингвистическим признакам, разработанной А. С. Штерн, на материале Американского национального корпуса. Иерархический подход к выявлению комплекса перцептивно значимых признаков позволяет определить статус и силу влияния признаков на восприятие американского слова носителями американского и британского вариантов английского языка.

Различия между британским и американским вариантами английского языка проявляются не только в лингвистическом, но и в перцептивном аспекте. Это видно из экспериментов по восприятию отдельно стоящего британского слова британскими и американскими аудиторами. В ходе исследований, проведенных Т.Н. Чугаевой и группой ее учеников, было выявлено, что обе группы аудиторов опираются на похожие, но не идентичные лингвистические признаки [Чугаева 2007]. 
Исследования Л.Р. Зиндера и А.С. Штерн доказывают, что описание перцептивной системы любого языка предполагает выявление лингвистических признаков и определение среди них существенных для восприятия [Зиндер, Штерн 1972]. Именно эти признаки имеют наибольшее влияние на адекватность восприятия речи, однако степень их влияния может варьироваться [Зиндер, Штерн 1972], [Штерн 1990]. 
Для выявления фонетических типов американского слова был проведен лингво-статистический анализ Американского национального корпуса (АНК). Частотное американское слово было описано по признакам: «длина в слогах», «ударная гласная», «ритмическая структура», «длина в морфемах», «консонантный коэффициент», «начальный звук», «часть речи» [Мякотникова 2012]. 
Результаты анализа были учтены при отборе слов для составления экспериментальных таблиц для проведения экспериментов по восприятию изолированного американского слова. В качестве экспериментального материала использовалось «короткое» (1-2 сложное) слово, как наиболее уязвимая единица восприятия. Программы слов были сбалансированы таким образом, что в каждую таблицу было включено при­близительно равное количество слов, обладающих определенными лингвистическими признаками. Таблицы слов были начитаны носителем американского варианта, владеющим языковой нормой General American, и замаскированы белым шумом при заданном соотношении согнал/шум, равным примерно 0 дБ. Затем таблицы слов были предъявлены двум группам аудиторов: носителям американского и британского вариантов английского языка. 
При анализе результатов проведенных экспериментов основным параметром оценки успешности восприятия слов был процент правильного опознавания (р%). Средний процент правильного опознавания односложного американского слова американскими аудиторами составил 68%, британскими - 60%; для двусложного слова этот показатель был 84% и 81% соответственно. Основным методом обработки экспериментальных данных являлся дисперсионный анализ силы влияния. Он выявил роль отдельных признаков при восприятии. Результаты экспериментов показали, что для обеих групп аудиторов существенными для восприятия признаками являются «частотность», «ударная гласная» и «начальный звук», но степень опоры на эти признаки разная для обеих групп.
 
1. Зиндер, Л. Р., Штерн, А.С. Факторы, влияющие на опознание слова // Материалы IV Всесоюз. симпозиума по психолингвистике и теории коммуникации, Москва, 30 мая – 2 июня 1972 г. / АН СССР, Ин-т языкознания. М., 1972. С. 100-108. 
2. Мякoтникова С.Ю. Перцептивные типы слов английского языка (на материале Американского национального корпуса) // Вестник ВятГГУ 2012 г.
3. Штерн, А.С. Перцептивный аспект речевой деятельности: экспериментальное ис­сле­­­­дование. СПб.: Изд-во С.-Петерб. ун-та, 1992. C. 236. 
4. Штерн, А.С. Перцептивный аспект речевой деятельности: экспериментальное исследование: автореф. дис. … д-ра филол. наук. – СПб., 1990. C.28.
5. Чугаева, Т.Н. Перцептивный аспект звукового строя английского языка. Пермь: УрО РАН, 2007. C. 246.

Метод электроглоттографии в исследованиях работы голосового источника

Электроглоттография — внегортанный метод регистрации колебаний истинных голосовых связок в процессе фонации. Ее применяют для исследования голосообразующей функции гортани при различных физиологических и патологических состояниях голосового аппарата, для получения информации о структуре колебательного цикла истинных голосовых связок в различные моменты голосообразования. Сигналы используются в методе стробоскопического исследования голосовых связок, при отслеживании движения частоты основного тона, отслеживании смыкания голосовых связок и в исследованиях певческой речи.

Электроглоттография — внегортанный метод регистрации колебаний истинных голосовых связок в процессе фонации. Ее применяют для исследования голосообразующей функции гортани при различных физиологических и патологических состояниях голосового аппарата; она дает возможность получать информацию о структуре колебательного цикла истинных голосовых связок в различные моменты голосообразования. Впервые метод Э. описал Фабр (Rh. Fabre) в 1957 г. Электроглоттограф — электронное устройство, состоящее из генератора электрического тока ультравысокой частоты, детектора, усилителя и блока питания. Датчики аппарата смачивают токопроводящим р-ром и фиксируют на шее исследуемого в зоне проекции истинных голосовых связок. Колебания интенсивности электрического тока, возникающие при фонации в связи с колебаниями истинных голосовых связок, регистрируются в виде осциллограммы (электроглоттограммы), которая отображает степень расхождения и сближения связок в каждый момент голосообразования. Электроглоттограмма отражает фазу открытия голосовой щели, фазу максимального ее открытия, фазу закрытия и фазу полного смыкания истинных голосовых связок. У лиц с нормальной функцией гортани и неизмененной ее слизистой оболочкой электроглоттограмма отражает устойчивый равноамплитудный характер колебаний истинных голосовых связок. При воспалительных заболеваниях гортани метод позволяет определить стадию болезни — воспалительный гиперкинез мышц голосового аппарата, гипокинез и стадию выздоровления. Электроглоттография нашла применение при стробоскопическом анализе работы голосововых связок для синхронизации сигнала, для отслеживания движения частоты основного тона сигнала голосового источника, отслеживания смыкания голосовых связок. Также этот метод применяют в исследованиях певческого голоса. Электроглоттографические вейвграммы (electroglottographic wavegrams) представляют собой новую технологию для представления и анализа сигналов электроглоттографа.
После предварительного осмотра с помощью риноларингофиброскопа горла и носовых пазух микрофон QueAudio был размещен в области голосовых связок диктора. Параметры микрофона: диаметр 2,3 мм, водозащита. Сигнал с него и речевой сигнал с микрофона AKG HSC200 поступали на многоканальную систему записи звука MOTU Traveler.Также на внешней стороне гортани испытуемых был размещен электроглоттограф. Была проведена синхронная запись по трем каналам русских гласных /i/, /e/, /a/. /o/. /u/, /ɨ/, произнесенных изолированно с нисходящей интонацией. В эксперименте участвовало двое испытуемых разного пола. В докладе представлены результаты обработки речевого материала в сравнении с сигналом электроглоттографа. 

Курашвили А. Б., Цуриков В. П. и Попов Г. Г. Методика исследования функций гортани помощью глоттографа, Воен.-мед. журн., -№ 5, с. 76, 1978; 
 Уткин А. А. Электроглоттография (ЭГГ) при параличах гортани, Журн. ушн., нос. и горл. бол., № 6, 19, 1973; он же. Электронный глоттораф. Диагностика при воспалительных заболеваниях гортани, Вестн. оторинолар., № 2, с. 100, 1975; 
Уткин А. А. Опыт применения электроглоттографа, Мед. техн., -№ 3, с. 52, 1976; 
 Lecluse FLE, Brocaar MP, Verschurre J. The electoglottography and its relation to glottal activity. Fol Phoniatr 1975; 27: 215-24.
Fourcin AJ, Abberton E. First applications of a new laryngograph. Med Biol Illus 1971; 21: 172-82. 
Baken RJ. Clinical measurement of speech and voice. Boston: College Hill Press, 1987. 
 Rothenberg, M. A Multichannel Electroglottograph, Journal of Voice, Vol. 6., No. 1, pp. 36-43,1992. 
Rothenberg, M and Mahshie, JJ. Monitoring vocal fold abduction through vocal fold contact area. J Speech Hear Res; 31, 338-51, 1988. 
 Miller, D.G., Resonance in Singing, Inside View Press, June 2008. 
Herbst, C. T., Fitch, W. T., and Svec, J. G. (2010). "Electroglottographic wavegrams: a technique for visualizing vocal fold dynamics noninvasively," J Acoust Soc Am 128, 3070-3078.

Интервальные отношения между формантами гласного как инвариантный признак гласного (и вокалической системы)

Рассмотрение высоты формант гласных в логарифмической шкале обнаруживает постоянство интервальных отношений между формантами гласного. Независимость интервальной структуры гласного от высоты основного тона и физиологических особенностей горящего открывает новые возможности для сравнения вокалических систем, синтеза гласных и автоматического определения диалектной принадлежности диктора.

Терренс Нири (Nearey, 1976), основываясь на данных Петерсона и Барни (Peterson and Barney, 1952), обратил внимание на совпадение размеров и формы построенных в логарифмической шкале трапециодов гласных мужчин, женщин и детей. Однако исследователя более заинтересовало смещение трапециодов в плоскости F1/F2 как функция длины вокалического тракта, чем само равенство размеров трапециодов. 
 Между тем, неизменность расстояний между формантами гласных в логарифмической шкале, которая соответствует перцептивной шкале восприятия человеком высотных интервалов, указывает на важности интервальных отношений в спектре гласного, обеспечивающим его узнавание независимо от высоты основного тона и физиологических особенностей говорящего (длины речевого тракта). 
 Данные позднейших исследований формант американского варианта английского языка (Hillerbrand et al, 1995; Hagiwara, 1997) и русского языка (Соркин, Цыплихин 2004, Сорокин, Леонов, Макаров, 2009) подтверждают важность интервального устройства вокалических систем и позволяют проследить некоторые закономерности. 
 Методика 
Высота формант (F1-3) и основного тона (F0, при наличии данных) для серий гласных откладывалась в полутоновой (логарифмической) шкале и транспонировались до максимального совпадения между сериями гласных. Для пересчета из Герц в полутоны использовалась формула: y = 12*log2((x)/440)+69, где x – значение высоты в Герцах, а y – номер клавиши MIDI-клавиатуры. 
В отличие от существующих методов нормализации гласных (Thomas, 20012), метод транспонирования в полутоновой шкале не искажает интервальные отношения между формантами гласных и позволяет сравнивать вокалические системы в отношении их интервальной организации. 
 Результаты 
Результаты исследования сводятся к следующим положениям: Интервальные отношения между формантами гласных (F1, F2, F3) дикторов одного регионального диалекта обыкновенно совпадают при транспонировании независимо от различия в высоте отставного тона и физиологических особенностей говорящего (длины речевого тракта). (Peterson and Barney, 1952, Hillenbrand et al., 1995). При транспонировании в одну тональность, высота основного тона (F0) мужчин отстоит от остальных формант на 3 тона ниже, чем у женщин и детей – что можно объяснить различием в положении и размере гортани. Указанное различие может служить надежным акустическим признаком половозрелого самца, не зависящим от высоты основного тона диктора (Peterson and Barney, 1952, Hillenbrand et al., 1995) Форманты гласных могут последовательно совпадать с гармониками основного тона (Peterson and Barney, 1952, мужчины, передние гласные) Интервальные отношения между формантами гласных индивидуальны для территориальных диалектов, различие носит ступенчатый характер, позволяя говорить об использовании различных ступеней интервальной шкалы или использовании различных интервальных шкал (Peterson and Barney, 1952; Hillenbrand et al., 1995; Hagiwara, 1997). Интервальные отношения гласных мужчин могут различаться, при этом различие носит ступенчатый характер и выражается в пропусках отдельных ступеней интервальной шкалы (Hagiwara, 1997).

Автоматическая идентификация ударных и безударных гласных в речевом сигнале

Основным коррелятом словесного ударения в русском языке является длительность. Однако, как свидетельствуют исследования, проведенные на материале больших речевых корпусов, на основании признака длительности далеко не всегда однозначно возможно классифицировать гласные в потоке речи на ударные или безударные. В настоящем докладе представлены результаты исследования формальных признаков ударения, а также результаты работы построенной на их основе программы автоматической идентификации ударности гласных.

В последнее двадцатилетие в связи с появлением речевых корпусов фонетисты получили возможность проводить исследования на больших по объему данных, проверять верность традиционных сведений о языке. Как известно, основным коррелятом словесного ударения в русском является длительность [Златоустова Л.В., 1953]. Однако, как свидетельствуют исследования, проведенные на материале больших речевых корпусов, на основании признака длительности далеко не всегда однозначно возможно классифицировать гласные в потоке речи на ударные или безударные. Материалом для исследования послужили речевой корпус CORPRES, содержащий аудиозаписи речи и соответствующие им файлы-дескрипторы. В качестве входных данных для работы программы автоматической идентификации ударных гласных послужили: 
аудиофайлы;информация о границах пауз;информация о границах звуков речи.Также использовалась информация о том, является ли конкретный отрезок гласным или согласным. При этом данные об интерпретации звука речи не учитывались. На выходе программа порождает вероятностный прогноз относительно того, какие звуки являются ударными или безударными гласными. Прогноз делается не по отдельным звукам, а по их последовательности от паузы до паузы. Программа реализована на двух языках программирования:
Модуль вычисления акустических признаков сигнала написан на скриптовом языке программы Praat.Модуль классификации реализован на Python.

Фонетическое оформление устной речи русскоязычных билингвов Германии

В настоящей статье рассматриваются основные особенности фонетического оформления речи русскоязычных билингвов в Германии, выявленные в результате проведения экспериментально-фонетического исследования их русской речи и касающиеся фонетических, фонологических, акцентуационных и интонационных модификации, допускаемых в устной речи русскими эмигрантами 4–5 волны, проживающими на территории Германии.

1. В настоящее время мир изменился. Европа пытается жить без границ. В 2012 году 26 государств Шенгенской зоны отменили паспортный контроль. В 2003 году Россия вступила в Болонский процесс, который объединяет 40 европейских стран и предполагает создание единого образовательного пространства между Россией и Европой, а также свободное передвижение рабочей силы и взаимное признание дипломов. Все больше людей получают работу или учатся за границей. Есть семьи мигрантов, которые переезжают из страны в страну. Таким образом, мир изменился, он все настоятельнее требует многоязычия. Перечень различных вариантов многоязычия большой и зависит от конкретной языковой ситуации в семье.
 2. В современном мире человек обречен на контакт хотя бы с двумя языками, так как неизбежный предмет школьной программы –иностранный язык. Установилось мнение, что о многоязычии стоит говорить, если происходит повседневное активное использование нескольких языков, т.е., если есть способность объясняться в быту и умение читать и писать, тогда у человека возрастают шансы сохранить многоязычие.
 3. Таким образом, билингви́зм (двуязы́чие, > лат. bi- 'два' + lingua 'язык'. ) — это практика попеременного пользования двумя языками, а также владение двумя языками и умение с их помощью осуществлять успешную коммуникацию (даже при минимальном знании языков). Кроме того, это одинаково совершенное владение двумя языками, умение в равной степени использовать их в необходимых условиях общения. 
4. Людей, владеющих двумя языками, называют билингвами, более двух-полилингвами. Так как язык является функцией социальных группировок, то быть билингвом — значит принадлежать одновременно к двум различным социальным группам.
 5. Русскоязычные билингвы Германии-самая многочисленная диаспора мира, уступает по численности только турецкой. 
 6. Состав русскоязычных билинвов неоднороден. Их отношение к русскому языку и его изучению различно. 
7. В русской речи билингвы допускают определенные модификации, обусловленные влиянием действия межъязыковой фонетической интерференции, так и внутриязыковой.
8. Выявлению фонетических, фонологических, акцентуационных и интонационных модификаций в устной речи русскоязычных билингвов в Германии был посвящен эксперимент, проведенный в Бохуме в Рурском университете в ноябре 2014 года.

Звукоизобразительная лексика и авторский стиль (на материале романа Дж. К. Роулинг «Гарри Поттер и философский камень»)

Доклад посвящен изучению реализаций звукоизобразительной лексики в прозе. Материалом для исследования послужила выборка из 306 звукоизобразительных слов (616 реализаций), полученных методом сплошной выборки с первых 58 страниц электронного варианта романа Дж. К. Роулинг «Гарри Поттер и философский камень». Анализ материала показал, что доля ЗИ лексика в романе примерно в 4, 5 превышает ее долю в лексике современного английского языка и позволил сделать вывод о том, что присутствие в тексте значительного количества ЗИ лексики можно считать характерной чертой идиостиля Дж. Роулинг.

Несмотря на то, что необходимость изучения реализаций ЗИ лексики на материале прозаических произведений подчеркивалась С. В. Воронин еще в конце прошлого века, большинство работ исследованию звукового строя художественного текста ограничивается текстами поэтических произведений и детской литературы. Анализ звукового оформления текста, по мнению А.Б. Михалева, позволяет не глубже проникнуть в смысл прозаического произведения не в меньшей степени, чем поэтического. Основной функцией языка художественной литературы является эстетическая функция, что в значительной мере и обуславливает выбор авторских языковых средств конкретного произведения. ЗИ лексика, обладая по своей природе высокой степенью экспрессивности, безусловно, представляет собой уникальное средство для реализации эстетической функции и может являться, как было Н.Н. Ноланд на материале романа «Гигант» Эдны Фербер, отличительной чертой идиостиля. 
Материалом настоящего исследования послужила выборка ЗИ слов, насчитывающая 306 единиц (616 употреблений, 572 предложения), полученных методом сплошной выборки с первых 58 страниц (51 397 слов) электронного варианта романа известной английской писательницы Дж. К. Роулинг «Гарри Поттер и философский камень» (90 страниц - 78 484 слова). ЗИ происхождение слов верифицировалось по списку ЗИ-слов И.В. Кузьмич, (2455 единиц), включающий слова ЗИ происхождение которых, подтверждается пометами в этимологических словарях или доказано исследователями в специальных работах.
 Для создания у читателя определенных эмоциональных впечатлений Дж.К. Роулинг использует ЗИ слова в функциях различных частей речи: buzz, bark, chatter, cackle, whisper – существительные; chuckle, mutter, stammer, pipe, hiss, howl, clatter, rattle – глаголы; booming - прилагательное howling , grasping, zooming, wheezing, rattling, spluttering - причастие; scrabbling – герундий; oooooooh, shhh , tut,tut - междометия. Достаточно часто использование ЗИ-лексики сочетается автором с использованием приема аллитерации, что усиливает эффект воздействия: …wind whistled in his earsю.. / … they heard a frantic scrabbling from inside and several booming barks. / These tables were laid with glittering golden plates and goblets.
Анализ материала показал, что только на 58 исследованных страниц данного романа автор использует 12.5% от общего числа слов упомянутого выше списка. Если условно принять каждое предложение с ЗИ лексикой за отдельную строку, то 16.5% строк будут включать ЗИ лексику. ЗИ слова составляют примерно 1.2 % от общего количества слов текста с учетом служебных. Для сравнения 2455 единиц списка ЗИ слов, составляют примерно 0.25% от всего словарного состава английского языка, насчитывающего 985 тысяч слов (данные 2006 года).
Большое количество ЗИ слов представлено в романе глаголами говорения, главным образом, глаголами, вводящими реплики героев, что позволяет автору описать манеру говорить и особенности речи героев: “Oooooooh!” he said, with an evil cackle.”/” “Shhh!” hissed Professor McGonagall.” /“Sorry,” he grunted… / “P-P-Potter,” stammered Professor Quirrell, grasping Harry's hand. ЗИ слова часто встречаются в глаголах движения: Slipping and stumbling, they followed Hagrid… / They scrambled into the common room and collapsed, trembling, into armchairs./ … a doorknob rattled and something came shooting out of a classroom. / They heard him zooming away, rattling coats of armor as he passed.
Есть основания полагать, что наличие значительного количества ЗИ лексем, используемых писательницей с целью эмоционально-образного воздействия на читателя для придания повествованию особой основания полагать, является отличительной чертой ее авторского стиля. Однако для подтверждения данной гипотезы необходимо проведение анализа на более широком материале.

Авторский звукоизобразительный фонд и средства его передачи языком перевода

В данном докладе звукоизобразительность рассматривается с точки зрения стилистического приема, использованного автором при написании художественных произведений. Кроме вышеперечисленного, в докладе освещаются стратегии перевода при передаче звукоизобразительности. Практическая часть работы основывается на отрывках из произведений Дж. Джойса и их переводах на русский язык.

1. Общие категории фоносемантики. Звукоизобразительность в слове.
2. Концепт звукоизобразительности на текстовом уровне. Индивидуальные авторские образования, реализация индивидуального авторского концепта.
3. Сравнительная характеристика английских оригинальных и русских переведенных отрывков из произведений Дж. Джойса. Способы реализации фоносемантичекой картины произведения при переводе.

Семантические изменения диалектных ономатопов (на материале пермских говоров)

Доклад посвящен проблемам, связанным с исследованием звукоизобразительных свойств языка и диалектной речи, звуковой языковой картины мира и фоносферы. Поднимаются вопросы денатурализации примарно мотивированного языкового знака и частичной обусловленности семантических изменений параметрами мотивирующего звучания.

Диалектный материал является весьма благодатной материей для изучения звукоизобразительных свойств языка, звуковой языковой картины мира, фоносферы, а также семантических изменений и процесса денатурализации (утраты примарной мотивированности) ономатопеи.
Согласно концепции С. В. Воронина, процесс денатурализации языкового знака происходит постепенно. Примарная мотивированность, замещаясь секундарной, ослабевает, хотя и не исчезает полностью. (Воронин: 187). 
Диалектная ономатопея позволяют частично отследить процесс утраты примарной мотивированности в ходе изменения семантики ономатопоэтических единиц: от «конкретного» значения (примарно мотивированного) к абстрактному (мотивированность ослаблена или утрачена). Кроме того, характер семантических изменений ономатопа отчасти обуславливается, помимо собственно языковых факторов, параметрами мотивирующего звучания.
Так, ономатоп ГАРАБ «звук скобления, царапания» построен по модели PLOSзв.+VOC+R+VOC+PLOS, где сочетание звонкого взрывного и вибранта (звукоизобразительная доминанта) имитирует звук скобления, царапания. 
Сложная структура ономатопа, включающая и дассонанс, и удар, обуславливает развитие значений «сопротивляться трудностям», «присваивать», «болеть».
ГАРАБ > ГАРАБАТЬ «царапать» > ГАРАБАТЬСЯ «скрестись, цепляться» (Он долго лежал, потом стал гарабаться, выгарабался из-под моху-ту, где медведь-от его завалил, и пополз); ГАРАБКАТЬСЯ «сопротивляться трудностям» (Трудно, а чё, гарабкаться не будем – жить не будем).
Звук скобления, царапания, который имитирует ономатоп ГАРАБ, сопровождается характерными движениями (Вон котко о стол ногу гарабат; не гарабайся, счас рыбку дам), ср. ЦАРАП как звуковой жест (Фасмер IV: 289). Так, метонимический перенос обуславливает семантику ономатопов ЗАГАРАБАТЬ, ПРИГАРАБИТЬ «присвоить» (Опять уж всё себе пригарабил, хоть бы брату оставил маленько).
Параметр интенсивности мотивирующего звучания находит отражение в ономатопах ГАРАБНУТЬСЯ «упасть» (С крылечка гарабнулась, дак только кости сбацали; встать не могла), ЗАГАРАБАТЬ «о приступе болезни, боли» (Свекровку да золовушку загарабало, и так оне заболели, так заболели тифом, но не умерли же, жили потом долго еще).
Таким образом, можно говорить о том, что звук царапания, скобления воспринимается диалектоносителями как диссонанс и обуславливает развитие отрицательной коннотации ономатопов. 
Данная семантическая модель находит подтверждение в характере мотивированности других ономатопов царапания, скобления, имеющих сходную структуру.
ЦАРАП (AFFR+VOC+R+VOC+PLOSгл.) > чесать, повреждать кожу, наносить вред > животное, причиняющее вред > убить (У меня телку на днях волки исцарапали); окучивать (Вчерась картошку царапать ходила) > старательно работать (Сколь царапался, а зерно всё равно не идёт); взять, присвоить (Деньги она у меня в боковом кармане выцарапала). Отрицательная коннотация закрепляется в устойчивом выражении ЦАРАПАТЬ СТЕНЫ «мучиться бессонницей». В структуре ономатопа отсутствует звонкий взрывной – семантика интенсивного действия не реализуется. 
САРАП (FRICгл+VOC+R+VOC+PLOS) > чесать, повреждать кожу, наносить вред > болезнь > беспокойство > досада, растерянность; работать, грести > работать нетяжело (Татьяна-то словарь составляет – это тебе не пуп сарапать) > болтать, пустословить.
Таким образом, значение, которое развивается у ономатопа по мере его денатурализации, отчасти обуславливается характером мотивирующего звучания.

Воронин, С. В. Основы фоносемантики / С. В. Воронин. Л.: Изд-во ЛГУ, 1982. 248 с. 
Словарь пермских говоров: в 2-х тт. / Г. В. Бажутина и др.; отв. ред. А. Н. Борисова, К. Н. Прокошева. Пермь: «Книжный мир», 2000-2002. 
Фасмер, М. Этимологический словарь русского языка: т. 4. / М. Фасмер. М.: Прогресс, 1987.

Предметом доклада является лексикон вымышленного языка кроликов из фэнтезийного романа английского писателя Ричарда Адамса. Целью является доказательство неслучайного характера фонетического состава рассматриваемого лексикона, его мотивированности семантикой лексем. В докладе обосновывается звукоизобразительная основа вымышленного языка — показаны звукоподражательные и звукосимволические средства, используемые для создания языка. Целенаправленный характер выбора звуковых средств автором романа позволяет поставить вопрос о существовании самостоятельного фонетического значения.

Предметом данной статьи является лексикон вымышленного языка кроликов из фэнтезийного романа английского писателя Ричарда Адамса. Целью статьи является доказательство неслучайного характера фонетического состава рассматриваемого лексикона, его мотивированности семантикой лексем. 
Связь звука со значением в слове, звукоизобразительность, изучается в разделе языкознания, выделенном как таковой под названием «Фоносемантика» профессором Санкт-Петербургского университета С. В. Ворониным в конце 20 века [1]. Как показал автор, мир звукоизобразительности в языке состоит из двух частей – звукоподражания и звукосимволизма. Звукоподражание представляет собой изображение звуками слова звуков окружающего мира. Звукосимволизм же – это изображение звуками слова незвуковых явлений – формы предметов, их размера, вызываемых ими эмоций или ощущений, и т.п. Природа этого феномена психолингвистическая, следовательно, неочевидная – по крайней мере для классического лингвиста, - и на сегодняшний день трудно доказуемая. Поэтому звукосимволизм как явление до сих пор остается предметом дискуссий. 
В качестве материала для рассмотрения данной проблемы удобно привлечь вымышленные языки, сконструированные авторами художественных произведений для характеристики отличных от людей персонажей. Так как конвенционального значения вымышленные лексические единицы не имеют, следовательно, автор интуитивно исходит из предположения, что для читателя их звучание даст ключ к пониманию. 
Одним из примеров вымышленного языка в литературе является лэпин – язык, на котором изъясняются кролики в английской сказке «Watership Down» английского автора Ричарда Адамса. Словарь кроликов включает чуть более пятидесяти слов, передающих бытовые понятия, верования и имена кроликов-персонажей романа. Общее звучание лэпина Адамс определил как «wuffy, fluffy sound» - тип звуков, которые, по его мнению, преобладали бы у кроликов, если бы те умели говорить. Тем самым на первый план по значимости для автора выходит звучание сконструированных слов. 
В ходе исследования был произведен инвентарный анализ идиостиля Р.Адамса на фонетическом уровне и инвентарный анализ звуков лэпинского языка. Сравнение двух инвентарей показало существенные различия, особенно в консонантном составе. С одной стороны, консонантизм лэпина демонстрирует заметное преобладание глухих фрикативных (/f/, /θ/, /s/, /h/) и уменьшение количества звонких, что нетипично для английского языка. Это соответствует эффекту, желательному для автора: «wuffy-fluffy». С другой стороны, заметно выделяется группа плавных (/r/,/l/). По наличию данных звуков в словах лэпинского языка можно выделить два семантических поля. Первое поле включает имена кроликов и объекты из их повседневного обихода. Второе – положительных героических и легендарных персонажей. Таким образом, выбор звуковых средств для обозначения объектов из двух данных групп, как оказалось, подчиняется определенным закономерностям. 
Анализ отдельных лексических единиц, произведенный по методу С.В.Воронина, позволил выделить в лэпинском словаре звукоподражательные и звукосимволические слова, причем данные об их семантике, полученные в ходе анализа, согласуются с данными других исследований в области звукоизобразительности. 
Произведя подробный фоносемантический анализ лексики лэпинского языка, можно заключить, что она создавалась автором по принципу звукоизобразительности, выбор звуковых средств носит неслучайный характер, а звукоизобразительные средства, используемые Р.Адамсом, не находятся в противоречии с накопленными в области звукосимволизма фактами. Следовательно, вопрос о существовании фонетического значения и явления звукоизобразительности можно рассматривать в положительном ключе.

[1] С.В.Воронин. Воронин С.В. Основы фоносемантики. М.: Ленанд, 2006; Он же. Английские ономатопы. СПб.; «Геликон Плюс», 2004.

Доклад будет посвящен особенностям этимологического анализа звукоизобразительной лексики на примере лексико-семантической группы «FOOL».

Английские пейоративы представляют собой весьма интересную группу как с точки зрения многообразия фонетических форм, так и с точки зрения мотивационного анализа.
 Рассмотрим ряд слов, входящих в лексико-семантическую группу “FOOL”. 
Doodle “fool, simpleton”. Лабиализация часто используется для обозначения презрительного отношения, ср. flapdoodle “ the stuff they feed fools on” from flap “blow” and doodle. 
 Английское существительное fool предположительно восходит к индоевропейскому корню со значением «дуть», звукоизобразительность которого признается многими авторами. Данная версия представляется вполне убедительной. Ср. рус. надутый дурак.
 Существительное fop “foolish person” родственно нем. «насмехаться», предположительно звукоизобразительно. 
 Gawp “fool, simpleton” ,вероятно, родственно глаголу со значением «широко разевать рот», который является признанным звукоизображением 
Whacky “fool” восходит к звукоизобразительному whack “to strike sharply”. 
Следующие пять существительных восходят к названиям различных птиц: 
Dodo “fool, simpleton” родственно португальскому существительному doudo с тем же значением. У обоих слов прямым значением является «дронт».
Cuckoo “stupid person” является звукоизображением. Как и в предыдущем случае данное значение является переносным 
Gowk “cuckoo; fool” имеет параллели в других германских языках. 
Coot “silly person, fool” изначально обозначало водяных птиц. 
Cockade “idiot, fool” родственно звукоизобразительному cock «петух». 
При анализе данной группы использовался электронный этимологический словарь Д.Харпера. 
Обратим внимание на тот факт, что в основе номинации может лежать как неозначенный, так и означенный мотивирующий признак. В первом случае можно предположить, какие фонетические способы выражения пейоративности будут задействованы. В нашем случае – это лабиализация. 
Во втором случае ввиду многообразия мотивов (названия птиц; надуваться; насмехаться; ударить) фонетический облик звукоизобразительного слова может существенно разниться.

www.etymonline.com

Словарь лексики комиксов Кевина Тейлора «KA-BOOM! A Dictionary of Comic Book Words, Symbols and Onomatopoeia» содержит 1335 английских звукоизобразительных междометий, бóльшая часть из которых не зафиксирована ни в каких других лексикографических источниках. Их изучение позволяет не только выявить ряд общих тенденций в сфере номинации звука, но также делать выводы относительно самого раннего этапа существования звукоизображений в языке.

Звукоизобразительная лексика (далее ЗИ), или лексика с иконической связью между фонетическим обликом и денотатом, является неотъемлемой частью любого языка мира [1] и продолжает создаваться и по сей день. Однако не вся новейшая ЗИ лексика фиксируется лексикографическими источниками на первых порах её существования в языке. Словарь лексики комиксов К. Тейлора 'KA-BOOM!’ [2] является уникальным изданием, в котором собраны не только редко отмечаемые английские ЗИ междометия, но также и окказиональные ЗИ слова-авторские неологизмы. Словарь не имеет аналогов, поскольку данный пласт лексики редко является предметом специальных лингвистических исследований [3], и в большей степени интересует аниматоров и поклонников жанра, чем языковедов. 
Словарь содержит 1335 лексем, собранных автором за период с 70х по 90-е годы XX века. Часть лексем, зафиксированных К. Тейлором, являются общеупотребительными словами, фиксируемыми в словарях (напр., puff «звук пыхтения», ср. рус. уф! [4], [5]), однако большинство нигде более не отмечаются (напр., SKRONK! «крик птицы»). Примером авторского неологизма-обозначения вымышленного звука может послужить SHLICKT! «звук выдвигающихся железных когтей супергероя-мутанта». 
Изучение междометной ЗИ лексики, представленной в словаре, показывает, что её создание происходит в рамках универсальных типологических категорий, выделенных С.В. Ворониным [6] на материале полнозначных ЗИ слов литературной нормы английского языка, что говорит об универсальном характере звукоизобразительности. Так, среди лексем словаря Тейлора можно обнаружить: 
1) звукосимволические междометия (акустико-артикуляторная имитация, подражания физиологическим процессам) – PHEW! «вздох облегчения», SKLORP «звук отрыжки»; 
 2) звукоподражания: 
инстанты (содержат смычные, иконически передающие значение удара) — TAK! «стук монеты, упавшей на стол», POK! «звук тяжёлого тела при падении на землю»;континуанты (содержат или гласные, передающие продолжительные звучания-тоны, или щелевые, передающие шипение, шелест или шуршание) – DEET! «высокочастотный звук», FSSHH! «свист рассекаемого воздуха»;фреквентативы (передают резкие диссонансные звучания посредством /r/) – RRRR! «звук рычания»;инстанты-континуанты (передают смешанные звучания при помощи сочетания смычных и щелевых) – SHLOMP! «звук падения тяжёлого тела с большой высоты»;фреквентативы смешанных типов (передают сложные звучания посредством /r/ в комбинации со смычными и щелевыми) – KRUUNK! «звук камня, скатывающегося по склону горы». Большинство слов, зафиксированных в словаре Тейлора, структурно сильно отличаются от ЗИ, представленных в иных лексикографических источниках. Значительная часть из них нарушают законы фонотактики английского языка: многие состоят исключительно из согласных (RRGL! «гортанный звук») или имеют фонотактически недопустимые сочетания (PTAK! «звук от ружья, упавшего на землю», содержащее нехарактерное для английского языка начальное сочетание pt-). Мы объясняем наличие большого количества фонотактических девиаций среди иконической лексики тем, что говорящий, по-видимому, неосознанно воспринимает фонемы звукоизобразительного слова как отдельные значащие единицы, а целое ЗИ междометие как своего рода «фразу». 

1. Voeltz E.F.K., C. Kilian-Hatz (eds.), Ideophones. Typological Studies in Language 44. — Amsterdam & Philadelphia: John Benjamins, 2001 
 2. Taylor K.J. KA-BOOM! A Dictionary of Comic Book Words, Symbols and Onomatopoeia. — Surrey BC: Mora Publications, 2007 
3. Oswalt R. L. Inanimate Imitative in English / Sound Symbolism. — Cambridge: Cambridge University Press, 1994. P. 293-308 
4. Written Sound [Электронный ресурс] / Режим доступа: http://www.writtensound.com/index.php 
5. The Oxford English Dictionary, 3d ed. [Электронный ресурс] / Режим доступа: http://www.oed.com
 6. Воронин С.В. Основы фоносемантики. — М.: ЛЕНАНД, 2006

Звукоизобразительность в авторских неологизмах — глаголах движения

Глаголы движения предоставляют богатый материал для изучения разных видов звукоизобразительности: в их звуковой форме, с одной стороны, может отражаться тип движения (скорость, размах, повторяемость и пр.), а с другой — сопровождающий данное движение звук. Первое является сферой проявления звукового символизма, второе — ономатопеи. В статье проводится фоносемантический анализ глаголов движения, являющихся авторскими неологизмами (представленными в сказке Р. Дала «Тhe BFG»), что позволяет проследить как универсальные, так и частноязыковые звукоизобразительные тенденции при первичной номинации.

Авторские неологизмы представляют собой частный случай первичной номинации, при которой следует предполагать действие звукоизобразительных факторов. 
Фоносемантический анализ авторских неологизмов – глаголов движения в сказке Р.Дала “Тhe BFG” подтверждает это предположение. 
Звуковая форма многих авторских глаголов движения отражает звучание, сопровождающее данное движение (например, свист ветра, звук удара), что указывает на использование автором универсальных звукоподражательных приемов. 
Универсальные звукосимволические основания первичной номинации проявляются в последовательном употреблении в экспонентах рассматриваемых глаголов гласных разного подъема при обозначении малого/большого размера (амплитуды движения), а частноязыковые (специфически английские) – в использовании RL-формантов для обозначения итеративности.

Интеллектуальная сеть взаимодействия: левая критика тоталитарной системы в 1930–1940-е гг.

В работе вводится новое понятие «интеллектуальная сеть взаимодействия». Сущность понятия раскрывается на примере такой интеллектуальной сети взаимодействия, состоящей из франкоговорящих интеллектуалов (Виктор Серж, Пьер Паскаль, Борис Суварин, Николай Лазаревич и др.), приехавших на свет русской революции. Эти интеллектуалы первые в своем творчестве сумели сформулировать черты нового политического режима — тоталитаризма. Подробнее об их вкладе в критику тоталитаризма будет рассмотрено в статье.

Как часто трудно бывает сказать, откуда появилась та или иная идея. Как часто трудно назвать некую общность людей, которые общаясь между собой эту идею сформулировали и запустили в мир. Это ни движение, ни партия, ни кружок. Зачастую интеллектуалам тесны любые рамки формальных организаций. Но, тем не менее, ощущение некоторой общности есть. В этом случае предлагается рассмотреть такое понятие как «интеллектуальная сеть взаимодействия». Это неформальная структура, объединяющая людей по самым разным причинам. Историю создания интеллектуальной сети взаимодействия рассмотрим на конкретном историческом примере периода первой половины 20 века. Советская Россия после 1917 года стала особым местом притяжения. Сюда на революцию, со всего света стремились люди, мечтающие участвовать в построении идеального государства. В данном случае предлагается рассмотреть франкофонных левых интеллектуалов, оказавшихся свидетелями, а точнее участниками русской революции. Это - Виктор Серж, Пьер Паскаль, Николай Лазаревич, Борис Суварин, Антон Чилига, Макс Истмен, Панаит Истрати и другие иностранные деятели левого движения, о которых пойдет речь, оказались своего рода связующим звеном между Россией и Западом. В первые годы советской власти они первыми представили западной публике русскую революцию, в эти годы они на стороне нового государства, но способность критически относиться к политике этого государства они никогда не теряли. За время, проведенное в России, они интегрировались в новое общество, но западная социализация не позволяет им раствориться в этом обществе. Именно в этот период и именно в России они знакомятся и объединяются в условную группу, определяемую через личные контакты, общий жизненный опыт, близкие ценности. Они первыми описали превращение СССР в тоталитарное государство и сообщили об этом Западу. Сохранение этого взаимодействия во многом связано с тесной сетью личных связей, общим опытом жизни в России. Одним из основных критериев “сети взаимодействия” берется регулярность контактов между всеми членами сети. Также в данном случае прослеживаются все основные принципы сетевой структуры, такие как, децентрализованная иерархия или ее полное отсутствие: в среде этих левых интеллектуалов нет формальной иерархии, но иногда может возникать некая иерархия, строящаяся всякий раз на разных основаниях: Суварин - самый крупный деятель в Коминтерне, лидер организационный; Серж - самый последовательный теоретик, интеллектуальный лидер; Лазаревич - самый душевный, друг для всех, эмоциональный лидер и т.д.; во-вторых, это множественная ролевая специализация: каждый член этой сети в тот или иной момент выполняет ту или иную роль в рамках данной сети, некоторые виды ролей закрепляются за определенным членом, Лазаревич - чаще всего он выполнял психологическую функцию, у Суварина - роль связующего звена с внешним миром, роль теоретика, преимущественно исторического плана; у Сержа - роль теоретика глобального плана, именно он в большей степени теоретически обобщил опыт левого антитоталитаризма, он также писатель, обладатель яркого художественного таланта и связующее звено с литературными кругами, у Паскаля - роль образованного мужа, вовлеченного в академическую науку, у Чилиги - роль теоретика по конкретным вопросам и теории госкапитализма, Истрати - в разные моменты выполнял и психологическую, и организационную, и творческую функции; в-третьих, преимущественное внимание неформальным взаимодействиям, имеющим регулярный характер. Их контакты сформировались и крепли как раз тогда, когда они осознавали, что не одна из существующих формальных структур не может удовлетворить их потребности. Отметим еще одну характеристику сети взаимодействия – осознанную самоидентификацию некой общности.

Влияние идей и личности русских философов-эмигрантов во Франции в первой половине ХХ в. на развитие  французской  философии: случай — парадокс — казус  А. Койре и А. Кожева

Во французской философии ХХ в. можно выделить целый ряд выдающихся мыслителей, чье творчество было связано с русской культурой и философией. Одним из влиятельных направлений во французской философии этого периода стало неогегельянство, формирование которого во многом было обусловлено деятельностью русских философов–эмигрантов А. Койре и А. Кожева. В частности, в 1930-е гг. стал знаменитым семинар А. Кожева по «Феноменологии духа» Гегеля, из которого позднее вышли многие видные французские философы, оказавшие определяющее влияние на развитие европейской философии.

В конце ХIX – начале ХХ веков русская философия получает новый и весьма сильный импульс развития, во многом обусловленный ее тесным взаимодействием с новейшими течениями, идеями и проблемами европейской мысли. Этому развитию в немалой степени способствовало ставшее с петровских времен уже традиционным обучение русских людей в европейских университетах, когда целая группа молодых русских философов продолжает свое философское образование в Европе, и в частности, в Германии и во Франции под руководством и при участии ведущих европейских мыслителей того времени. В составе этого движения оказались А.В. Койранский (1892 – 1964) и А.В. Кожевников (1902 – 1968), которые впоследствии стали полноправными гражданами Франции под именами А. Койре и А. Кожев. Парадокс – феномен этих русских философов-эмигрантов заключается, прежде всего, в их философском «интернационализме», ибо они, являясь русскими мыслителями по своему происхождению и ментальности, утверждали и развивали во Франции не столько идеи и проблемы русской философии, сколько именно европейской, главным образом, немецкой философии. Более того, вопреки сложившемуся в тот период доминированию в западной философии таких направлений, как неокантианство, интуитивизм и философия жизни, они, опираясь на труды Э. Гуссерля, М. Хайдеггера, К. Ясперса, Г. Фреге и др., радикально развернули французскую философию к совершенно неизвестному ей (за исключением работы Ж. Валя, 1929) гегельянству. Но и здесь было принципиально новое прочтение гегелевской философии, прежде всего, «Феноменологии духа», которое включало в себя и будущие феноменализм, экзистенциализм, персонализм и даже структурализм и другие направления, ставшие главными во французской и европейской философии ХХ века. Оба мыслителя с начала 1930-х гг. работали в Высшей школе практических исследований, где читали курс по гегелевской философии религии. И если А. Койре исследует и комментирует ранние работы Гегеля, то А. Кожев уже в 1933 – 1939 годах организует свой знаменитый семинар, посвященный новой интерпретации и пониманию религии в «Феноменологии духа», которая неожиданным образом через феноменологию «желания желания», диалектику «господина и раба», идеи смерти и принципиальной конечности человека превращается в философско-религиозную антропологию столь актуального ныне «конца истории». Парадоксальность и оригинальность самой трактовки содержания текстов Гегеля дополнялась парадоксальной формой проведения семинаров, когда русский философ А. Койре сначала на блестящем немецком языке зачитывал аудитории различные фрагменты данной работы, затем тут же переводил их на французский, после чего подвергал их неожиданной интерпретации, буквально завораживая и приводя в восторг сотворчества многочисленных и весьма искушенных слушателей. Среди этих слушателей были такие, ставшие впоследствии знаменитыми, мыслители, как Р.Арон, Ж.Батай, А.Бретон, Э.Вейль, Ж.Ипполит, Р.Кайуа, П.Колоссовски, Ж.Лакан, М.Мерло-Понти и, в том числе, А.Койре. Таким образом, можно утверждать, что творческие контакты французских и русских мыслителей этого периода представляют несомненный интерес как для исследователей, работающих в области истории философии, так и для истории франко-русских культурных связей.

Творчество французских писателей на страницах советского журнала «Интернациональная литература» в 1930-е гг.

Доклад посвящен особенностям франко-советского культурного диалога в 1930-е гг. на материале публикаций произведений французских авторов в советском журнале «Интернациональная литература». Анализируются предпочтения советской стороны при отборе произведений для публикации, политико-идеологический аспект взаимоотношений между редакцией и авторами, теоретические вопросы литературы, в обсуждении которых участвовали французские литераторы. Рассматривается вклад «Интернациональной литературы» в деле знакомства советских читателей с французской литературой в 1930-е гг.

В 1930-е гг. на волне антифашизма пробуждается интерес зарубежных деятелей культуры к СССР. Со своей стороны, советское руководство было заинтересовано в том, чтобы сделать их агентами своей культурной политики на Западе. В качестве канала циркуляции идей, политических и литературных, зачастую использовались печатные органы. Примером тому служит советский журнал «Интернациональная литература». В СССР журнал выходил с 1933 по 1943 гг. Основной его задачей была публикация произведений современных иностранных авторов. Первоначально журнал позиционировал себя как орган Международного объединения революционных писателей (МОРП), а с 1936 г. после роспуска МОРПа, являлся печатным органом Союза Советских писателей. За период 1933–1936 гг., доступные номера «Интернациональной литературы» продемонстрировали следующую картину издания французских авторов: было осуществлено 32 публикации произведений художественной литературы и 19 критических статей о творчестве французских писателей. По количеству публикаций художественных произведений на страницах журнала выходит на первое место Андре Жид, на втором – Анри де Монтерлан, затем идут Ж.-Р. Блок, А. Мальро, Р. Роллан, Ж. Жионо и Ш. Вильдрак. Что касается литературной критики, советской и французской, для нее в 1933 – 1936 г. наиболее популярным героем становится Анри Барбюс – 3 публикации, а также А. Жид и А. де Монтерлан – 2 публикации. Редакция «Интернациональной литературы» знакомила читателей с биографиями французских авторов. Так, в 1935-1936 гг. были опубликованы биографии Р. Роллана, А. Жида, Ж. Жионо, Л. Дюртена, В. Маргерита, Эжена Даби, А. Барбюса. Теоретические вопросы литературы, разрабатывающиеся на страницах журнала в контексте франко-советского диалога, представляют собой следующие направления: проблема соотношения французской литературы и советской, проблемы современной литературы во Франции, особенности советской литературы глазами французских интеллектуалов, размышления о понимании роли революционного писателя. Политико-идеологический аспект отражался в виде заметок, хроник о деятельности секций МОРП, и в частности, созданной в 1932 г. французской секции – AEAR. Постоянным элементом был антифашизм AEAR, повествование о методах и конкретных действиях ее членов по борьбе с фашизмом, а также многочисленные высказывания французских интеллектуалов о надвигающейся на мир фашисткой и нацисткой угрозах. Одной из важнейших задач, стоящих перед редакцией журнала «Интернациональная литература», была не только публикация произведений французских авторов на страницах журнала, но и поддержание диалога с писателями. Исследование переписки показало, что редакция решала широкий круг вопросов, в том числе не только литературных, но и политико-идеологических, а методы и способы взаимодействия с каждым писателем были различны. Основной темой переписки редакции с писателями являлись литературные вопросы. В частности, творческие планы авторов, их новые литературные замыслы, а также вопросы, связанные с публикациями этих новинок на страницах журнала «Интернациональная литература». Редакция журнала выполняла также функции, направленные на обмен новинками французской и советской литературы, осуществляла переправку книг из СССР и получение интересующих изданий из Франции. Идеологическая составляющая выражалась в следующих основных аспектах: подготовка авторитетными французскими писателями заказных статей, посвященных той или иной юбилейной дате в СССР, успехам социалистического строительства, а также предоставление сведений о политической благонадежности и лояльности по отношению к Советскому Союзу их коллег. Т.о., в 1930-е г. «Интернациональная литература» помимо выполнения таких функций, как знакомство советских читателей с французской литературой, показ торжества советской культуры за счет «прогрессивных» авторов Запада, выполняла важную роль в выстраивании советской культурной политики и втягивания французских интеллектуалов в орбиту своего влияния.

Советские писатели в Париже 1930-х гг.: взгляд путешественника и командированного

Материалом доклада являются поездки и командировки советских писателей во Францию 1930-х гг. (К. Федина, И. Эренбурга, И. Ильфа и Е. Петрова, Б. Лавренева, М. Кольцова и др.). В сообщении анализируется разница в восприятии Парижа теми, кто посетил его как турист, и направленными в командировку. Особое внимание уделяется выступлениям на Международном конгрессе писателей в защиту культуры (1935).

1. В конце 1920 — начале 1930-х гг. в СССР обостряется разница в статусах путешественника и командированного. Примером служит скандал вокруг предполагавшейся поездки Осипа и Лили Брик в Париж. На страницах прессы им были предъявлены обвинения в том, что они использовали казенные средства в своих личных целях. Через несколько дней вышло опровержение этой информации, а после хлопот Маяковского паре выдали визы.
2. За точку отсчета при рассмотрении проблемы путешественника vs командированного принимаются высказывания С. Франк «путешествие — это практика культурного освоения пространства» и Е. Пономарева о том, что «советский травелог создает идеологически правильную картину Запада». Возникает вопрос, где граница между готовностью воспринять новые впечатления и уже сформировавшимся комплексом ожиданий. Зависит ли перцепция страны от статуса поездки (деловая или личная)? Наконец, можно ли наблюдать противоречие в текстах для массового читателя и единичного (письма, дневниковые записи)?
3. В 1930-е гг. в качестве путешественников за границей оказались И. Ильф и Петров, а также Б. Лавренев и другие. Последний в одном из своих зарубежных писем сообщал о том, что в Париже собралась колония советских писателей. Заметки Лавренева интересны тем, что в них сочетается отмеченный выше взгляд путешественника, осваивающего новое пространство, и мировосприятие советского человека, по-своему подготовленного ко встрече с Западом. Наблюдения Лавренева коррелируют с наблюдениями К. Федина, посетившего Францию в одно время с первым.
4. В середине 1930-х гг. за границей оказались М. Кольцов (в качестве специального корреспондента газеты «Правда»), И. Эренбург, М. Горький, А. Толстой, В. Киршон, Б. Пастернак, Ф. Панферов, Н. Тихонов, Вс. Иванов. Все они принимали участие как в Международном конгрессе писателей в защиту культуры (1935), так и в состоявшемся на год раньше Первом съезде советских писателей. Сопоставительному анализу их выступлений будет посвящена часть доклада. Основной вопрос при этом — насколько отличались высказывания о культуре и литературе, сделанные на крупных форумах внутри и вне СССР.

Культурная жизнь Франции на страницах советских литературных журналов 1920-х гг.

Культурная жизнь Франции продолжала оставаться предметом интереса в советской России 1920-х гг. Вопреки сложившемуся представлению о крайней степени политизации периодики этого времени, исключительно классовом подходе к отбору материала, жесткой цензуре и блокировании информации о жизни европейских стран на страницах советских литературных журналов размещалась емкая информация о событиях культурной жизни Запада, в том числе, Франции. Хроника культурной жизни содержала сведения о литературных новинках, выставках, книжных магазинах, издательствах и других явлениях культуры.

В советской России 1920-х годов культурная жизнь Франции продолжала оставаться предметом пристального внимания определенного круга читателей. Вопреки сложившемуся представлению о крайней степени политизации периодики этого времени, исключительно классовом подходе к отбору материала, жесткой цензуре и блокировании информации о жизни европейских стран на страницах советских журналов различной направленности, прежде всего, литературных и художественных, размещалась емкая информация о событиях культурной жизни Запада, в том числе, Франции. Хроника культурной жизни содержала сведения о литературных новинках, выставках, книжных магазинах, издательствах и других явлениях культуры, а также о писателях, художниках и деятелях культуры иных сфер. Из множества журналов, издававшихся как Госиздатом, так и частными издательствами, наибольший интерес представляют «Красная новь», «Печать и революция», «Книга и революция». Любопытны и такие издания, как «Россия», «Новый мир» «Творчество», «Русский современник», «Звезда», «Новая Россия», «Знамя», «Вестник иностранной литературы» и другие. Весьма разнообразные журнальные разделы и рубрики – рецензии, хроника, литературные обзоры, разделы: «На Западе», специальный раздел «Франция», «Сношения с Россией», «Русская литература и искусство за границей» и другие давали читателям достаточно полное представление о культурных событиях Франции. Почти в каждом номере на страницах этих журналов помещались статьи о творчестве французских писателей и художников, очерки, рецензии на переведенные на русский язык и выходящие в России произведения французских авторов, а также вышедшие во Франции на французском языке. Круг авторов, чье творчество было представлено в журналах, был достаточно широк и включал имена как уже знаменитые, так и менее известные: А. Барбюс, А. Франс, Ж. Дюамель, А. де Ренье, К. Фаррер, А. Гильбо и др. Анализировалось творчество художников – П. Сезанна, Э. Дега и др. - и различные направления в искусстве. Регулярно публиковались сведения и о произведениях русских классиков и эмигрантских авторов, в том числе, мемуарах, выходивших во Франции. Наиболее интересными представляются публикации, в которых сообщалось о франко-русских (эмигрантских) культурных связях в Париже, например, о деятельности «Общества спасения русской книги», обсуждение опубликованного в Париже романа А. Толстого «Хождение по мукам» и другие. Знакомство с публикациями в литературных журналах1920-х годов, посвященными французской литературе и искусству, позволяет заключить, что большинство из них были свободны от идеологии или политики и продолжали традицию дореволюционной практики культурных связей.

«Le regard méchant de Staline»: Pierre Pascal à Moscou en 1928 et 1929

Cette intervention c'est la présentation du livre récent de Pierre Pascal "Journal de Russie 1928–1929", édite et annoté par J. Catteau, S. Coeure et J. Bouvard (octobre 2014). C'est le 5eme tome des mémoires de Pascal consacrés a son sejour en Russie sovietique. Comment l'officier courageux, deux fois blessé au front, détaché en 1916 à la Mission militaire en Russie, comment l'ancien major de l'Ecole normale supérieure, agrégé de lettres, l'intellectuel catholique qui rêvait d'unir les Eglises, a-t-il pu adhérer au bolchevisme et, bien pis, le servir? C'est là tout le mystère de P.Pascal...

Le "Journal de Russie 1928-1929" est la transcription des cinq carnets noirs inédits qui constituent le dernier témoignage de Pierre Pascal. Beau-frère de Victor Serge, ami de Boris Souvarine, l'auteur appartient à la génération de révolutionnaires trahie par le stalinisme. Au fil des pages, il révéle les rouages de l'Internationale communiste, la persécution de l'Eglise orthodoxe, des paysans, des opposants au régime, la vie quotidienne à Moscou, à Leningrad ou dans les campagnes de "l'Outre-Volga". Sa plume est précise, vivante, souvent ironique. Réquisitoire intransigeant contre les dérives totalitaires staliniennes au moment même où elles apparaissent, cette "chronique d'une Révolution dénaturée" est aussi l'expression d'un amour profond, incinditionnel, pour le peuple russe, dont Pascal s'est appliqué sa vie durant à transmettre l'histoire, la culture et l'esprit.

Пьер Паскаль (1890–1983) — одна из самых загадочных фигур русско-французских интеллектуальных взаимосвязей XX в. Ревностный католик и блистательный выпускник Эколь Нормаль, он, оказавшись в России в 1918 г., превращается в страстного большевика, избрав Русскую революцию стихией своего существования; по возвращении в 1933 г. во Францию он вскоре становится профессором Сорбонны, мэтром французской славистики, переводчиком Достоевского, пронеся через всю жизнь тайну, которую бессильны были разгадать многие коллеги и ученики, не простившие ему неучастия в разоблачении «русского мифа».

1. В настоящее время французская славистика переживает не лучшие времена, ввиду радикальной трансформации самого образа России в последнее десятилетие, обусловленное возрождением имперских притязаний страны, в недавнем прошлом решительно отброшенную в среду "униженных и оскорбленных", стран-изгоев. 
2. Свидетельством перемены самого взгляда французских исследователей России являются как появление ряда работ ревизионистского толка, в которых само внимание к России списывается на действие своего рода "русского иллюзии", или "русского мифа", под власть которых будто бы подпали несколько поколений французских славистов и интеллектуалов XX-го века, приписывавших России собственные "французские страсти": одним из самых характерных документов этого нового порядка французской славистики является книга выдающегося французского знатока России А. Безансона "Святая Русь" (2012), в которой тема "утраченных иллюзий" является не только доминирующей, но и нивелирующей реальные ценности того, что составляет пантеон французской славистики. 
3. В этом отношении представляется совсем не случайным, что одним из "козлов отпущения" для А. Безансона становится Пьер Паскаль, своего рода "серый кардинал" французской славистики, под чьим прямым или косвенным руководством формировались несколько поколений французских славистов. Действительно, Пьер Паскаль (1890-1983) - одна из самых загадочных фигур русско-французских интеллектуальных взаимосвязей XX-го века. Ревностный католик и блистательный выпускник Эколь Нормаль, он, оказавшись в России в 1918 г.,, превращается в страстного большевика, избрав Русскую революцию стихией своего существования; по возвращении в 1933 г. во Францию он вскоре становится профессором Сорбонны, безоговорочным мэтром французской славистики, переводчиком Достоевского, пронеся через всю жизнь тайну, которую бессильны были разгадать многие коллеги и ученики, не простившие ему неучастия в разоблачении "русского мифа". 
4. Публикация в 2014 г. "Русского дневника 1928-1929 гг" П. Паскаля, равно как фундаментальной биографии основоположника современной французской славистики, принадлежащей перу Софии Кёре, профессора Университета Париж-VII, проливают новый свет на мотивы и движущие силы тех французских ученых, в которых неизбывная привязанность к "милой Франции" сочеталась с неустанным поиском того "иногде" (ailleurs), которым виделась им извечная Россия, безотносительно к тому, кто в ней были у власти: царь, Политбюро, генеральный секретарь или президент всея Руси.

Николай Бердяев и Пьер Паскаль: встречи и воспоминания (1918–1935)

Мемуары П. Паскаля «Русский дневник» — подлинное зеркало ментальной истории России — аккумулируют анализ исторических событий, философских идей и психологические зарисовки. Неординарные свидетельства этого «христианского большевика», француза, оказывающегося в своих размышлениях скорее русским интеллигентом, чем европейским интеллектуалом, были порой вроде пророчества. Воспоминания из дневника о Н. Бердяеве, опубликованные на французском языке работы П. Паскаля о нем или его упоминающие, документы его личных фондов и переписка из французских архивов составляют основу данного доклада.

«Русский дневник» француза Пьера Паскаля – это подлинное зеркало ментальной истории России, специфическим образом отразившее время с 1916 по 1933 гг. Мемуары аккумулируют не только анализ исторических событий, философских идей, но и психологические зарисовки; неординарные свидетельства этого «христианского большевика», француза, оказывающегося в своих размышлениях скорее русским интеллигентом, чем европейским интеллектуалом, были вроде пророчества [1]. К сожалению, этот источник до сих пор не введен в отечественный научный оборот, за исключением нескольких переведенных глав и первого тома дневника, охватывающего 1916-1918 гг. [2], в то время как на французском языке из печати вышел пятый том дневника, редакторами которого стали Жак Катто – славист, специалист по творчеству Ф.М.Достоевского, друг П.Паскаля и Софи Кёре – историк-архивист, автор первой биографии П.Паскаля [3]. Воспоминания из дневника о Николае Бердяеве, опубликованные на французском языке работы Пьера Паскаля о нем или его упоминающие, документы его личных фондов и переписка из французских архивов (архив Института славяноведения в Париже, Библиотека современной документации (Нантер) составляют основу данного доклада. Все эти материалы, впервые полностью переведенные на русский язык, существенно дополняют сведения фонда Н.А.Бердяева в Российском государственном архиве литературы и искусства (РГАЛИ).

В анналах истории порой остаются фразы, за внешней простотой и лаконизмом которых таится поразительная глубина, мало того - целая философия. Именно к этому классу следует отнести высказывание Николая Бердяева в адрес Пьера Паскаля на очередном "дружеском и весьма вольном" собрании в 1918 г. вечерами по вторникам. После беседы с гостем Бердяев точно подметил, сказав, что Паскаль "более русский", чем он [4]. Уже само качественное, определительное наречие "более чем", с помощью которого во фразе характеризуется персонаж, образует превосходную степень сравнения: Бердяев, истинный народник, сочетающий в себе все русские качества от интеллигента-богоискателя до русского раскольника и нигилиста и французский русофил Паскаль. В докладе анализируется, в чём же француз "более русский" и почему он оказался к России ближе, нежели родной Франции? 

[1] Pascal P. Mon journal de Russie, à la mission militaire française. 1916-1918. Lausanne: L’Age d’Homme, 1975. 358 p.; Mon journal de Russie. En communisme 1918-1921. Lausanne: L’Age d’Homme, 1977. 226 p.; Mon journal de Russie. Mon état d’âme (1922-1926). Lausanne: L’Age d’Homme, 1982. 241p.; Mon journal de Russie. Russie 1927. Lausanne: L’Age d’Homme, 1986. 294 p. 
[2] Паскаль П. Русский дневник: Во французской военной миссии (1916–1918). Екатеринбург, Изд-во: Гонзо. 2014. 592 с. 
[3] Pascal P. Journal de Russie (1928-1929). Editions Noir sur Blanc, 2014, 767 p. 
[4] Цит. по: Pascal Pierre Mon journal de Russie, à la mission militaire française. 1916-1918. P. 270.

Советский Союз 1920–1930-х гг. в произведениях французского левого интеллектуала Анри Гильбо: эволюция взглядов

Анри Гильбо — французский интеллектуал, видный деятель левого движения начала ХХ в., который в течение пяти лет жил и работал в Советской России, был членом Союза работников науки, искусства и литературы, входил в состав Французской группы коммунистов. Большинство его работ посвящены Советскому Союзу 1920–1930-х гг. Гильбо один из первых французов, кто приоткрыл завесу процессов, происходивших в политической и творческой среде новой России, для зарубежной публики. Его произведения позволяют понять механизмы формирования советско-французского интеллектуального осмоса в указанный период.

Французский левый интеллектуал Анри Гильбо является ярким примером российско-французских связей, в том числе литературных. Имя создателя первой биографии В.И.Ленина, не пользуется широкой известностью как в России, так и на Западе. В лучшем случае, в европейских исследованиях его деятельность рассматривается в политическом контексте или же относительно основанного им во Франции ежемесячного литературного журнала «Demain». Тем не менее, его литературная и публицистическая деятельность была не менее значимой, чем политическая. Творческое наследие Гильбо в нашей стране до сих пор основательно не изучено, несмотря на то, что большинство его работ посвящены СССР 1920-1930-х гг. На русском языке в свет вышли только те труды французского интеллектуала, которые были написаны им либо до прибытия в Советскую Россию (1919 г.), либо во время пребывания в советской стране (1919-1922). Для работ этого периода характерно восторженное отношение к строительству нового Советского государства. Однако после смерти Ленина и отъезда Гильбо в Европу вектор его рассуждений об СССР меняет свою направленность. Произведения, написанные им в конце 1920-х – 1930-е гг., отражают кардинальную эволюцию взглядов французского интеллектуала. В этих работах он выступил с критических позиций по отношению к советскому режиму и его лидерам. В контексте данной проблематики особый интерес представляют те произведения Анри Гильбо, в которых не только прослеживается эволюция его взглядов, но раскрываются возможности кросскультурной коммуникации Франции и России в данный период. Среди этих произведений можно выделить воспоминания «Из Кремля в Шерш-миди» [1], две скандальные книги «Конец Советов» [2], «Ленин не был коммунистом» [3] и другие работы французского интеллектуала.

1. Guilbeaux H. Du Kremlin au Cherche-midi. Paris,1933.
2. Guilbeaux H. Le fin de Soviets. – Paris, 1937.
3. Guilbeaux H. Lénine n'était pas communiste. – Paris, 1937.

La «Phèdre» revisitée par Alexandre Taïrov suscite les éloges de Jean Cocteau

En 1923 le «Kamerny teatr» présente au public parisien la version controversée de «Phèdre» qu’il vient de créer à Moscou. Cette interprétation suscite la réprobation sinon l’indignation de la plupart des critiques. Dans sa mise en scène, Taïrov effectue une rupture par rapport à la tradition entretenue par la Comédie française Pour les artistes de la jeune génération Taïrov s’avère un allié précieux dans le combat qu’ils mènent en faveur d’une esthétique nouvelle.

En 1923 le "Kamerny teatr" présente au public parisien la version controversée de « Phèdre » qu’il vient de créer à Moscou. Cette interprétation suscite la réprobation sinon l’indignation de la plupart des critiques. Modifier radicalement la vision que l’on a de ce chef d’oeuvre de l’art classique français, relève du blasphème. Dans sa mise en scène, Taïrov effectue une rupture par rapport à la tradition entretenue par la Comédie française. Bien que traduit en vers par un poète, Valéri Brioussov, le texte n’occupe qu’une place secondaire. Au sein d’un espace architectural constructiviste conçu par Alexandre Vesnine, se meuvent des personnages hiératiques, issus d’un passé préhomérique. Le rythme musical de la langue de Racine est sacrifié au profit d’une vision saturée de couleurs. Poète et dramaturge, Jean Cocteau est un des rares à prendre la défense d’un spectacle qui bouscule les traditions. Pour les artistes de la jeune génération Taïrov s’avère un allié précieux dans le combat qu’ils mènent en faveur d’une esthétique nouvelle.

История создания «Тиары века»: адаптации клоделевской трилогии И. Аксеновым и учебным театром Мейерхольда

В докладе рассматривается история создания трагедии «Тиара века» — вольной композиции А. Аксенова по драмам П. Клоделя «Заложник» и «Тяжелый хлеб», составлявших, вместе с пьесой «Униженный Отец», трилогию, посвященную Папе Римскому. Пьеса И. Аксенова была предназначена для театра Мейехольда и была поставлена в его учебных мастерских в 1922 г. Предлагается сравнительный анализ текстов Клоделя и Аксенова с привлечением архивных материалов, а также восстановление истории постановки и реконструкция спектакля.

Доклад посвящен исследованию проблемы восприятия французской религиозной культуры в рамках советской идеологии начала 1920-х годов. В докладе рассматривается история создания трагедии «Тиара века» - вольной композиции А. Аксенова по драмам П.Клоделя «Заложник» и «Тяжелый хлеб», составлявших, вместе с пьесой «Униженный Отец», трилогию, посвященную Папе Римскому (L’Otage, Le Pain Dur, Le Père Humilié, L’Otage, Le Pain dur). Пьеса И. Аксенова предназначалась для театра Вс. Мейехольда и была поставлена в его учебных мастерских в 1922 г. (постановка В. Федорова, костюмы Л. Поповой) Предлагается сравнительный анализ текстов Клоделя и Аксенова с привлечением архивных материалов, а также восстановление истории постановки и реконструкция фрагментов спектакля. Об интересе Мейерхольда к Клоделю свидетельствует упоминание в 1920 г. в репертуаре Театра РСФСР № 1 о пьесе «Златоглав» как готовящейся к постановке. Однако этому проекту не суждено было осуществиться. В то же время ректор ГИТИСа И. Аксенов, переводивший также и другие иностранные пьесы, берется за Трилогию. Выбор был не случаен. С одной стороны, он был прямо или косвенно инспирирован Луначарским, который поддерживал постановки Клоделя как один из образов «революционной мистерии» в Московском Камерном театре и который еще в 1914 г. писал о том, что пьеса «Заложник» воплощала идеалы героизм и самоотречения и тем самым превосходила конфессиональные рамки. В театре Мейерхольда из трилогии Клоделя собирались сделать не мистерию, а образцовую «трагедию», в которой происходят исторические события XIX в., связанные с последствиями французской революции. Сравнительный анализ французского оригинала и перевода на русский язык свидетельствует не только об очевидных расхождениях с Клоделем, но и о парадоксальном стремлении Аксенова к максимальной верности источнику, который он должен был перерабатывать. Вопрос о переводе позволяет также прояснить соотношение между восприятием клоделевской эстетики и программой конструктивизма – стиля, в котором в интересующий нас период работали мастерские Мейерхольда. Анализ перевода и реконструкция фрагментов спектакля дают возможность проследить основные принципы культурного трансфера (Франция-СССР) на стыке религии и идеологии в ранний период развития советской культуры.

«Теруань де Мерикур» (1902) — единственная пьеса французского драматурга Поля Эрвье на историческую тему. Пьеса была написана специально для Сары Бернар. Теруань де Мерикур — реальная историческая личность, принимавшая активное участие в Великой Французской революции. Страсть, с которой она была предана революционному движению кажется очень театральной, показной, однако это было в духе эпохи. Хотя пьеса не имела успеха во Франции, благодаря тому, что в ней затронуты революционные события, новую жизнь она должна была обрести на советской сцене 1920-х гг.

Кросскультурная коммуникация между Россией и Францией 1920-1930х годов затрагивает также и театр. После революции 1917 года советский театр неоднократно обращался к теме Французской революции: режиссеры искали определенного «созвучия» между этими двумя историческими событиями. В начале 1920-х в Москве и Петрограде появляются спектакли «Смерть Дантона» и «Дантон». К таким же попыткам поиска соответствий относится и постановка драмы Поля Эрвье «Теруань де Мерикур» в театре Дворца Октябрьской революции, премьера которого состоялась в 1919 году. На советской сцене спектакль шел под названием «Карманьола». В то время французские революционные песни были хорошо известны отечественному зрителю, некоторые даже инсценировались (например, в театре-студии ХПСРО). Можно предположить, что для нового советского зрителя тема французской революции стала хорошо известна, однако имя Теруань де Мерикур было не так популярно, как имена Дантона и Робеспьера, поэтому название спектакля было изменено. Теруань де Мерикур – реальный исторический персонаж, хорошо известный во Франции. Считается, что именно ее изобразил Делакруа на своей известной картине «Свобода, ведущая народ». Также есть распространенное мнение, что именно она вела толпу 5 октября 1789 г. в Версаль с требованием хлеба. Если для простого советского зрителя эта революционерка была малоизвестна, то для образованной публики того времени образ Теруань де Мерикур был знаком. Мы можем найти замечание Александра Блока, которое относится к 1920-м гг.: «Когда думали о пьесах с главной женской ролью, то вспоминали: Антигону, Марию Стюарт, Сафо (Грильпарцера), трагедии Расина, Корнеля, Герцогиню Падуанскую (Уайльда), Марион де Лорм (Гюго), Воители в Гельголанде, или Северные богатыри (Иордис), Орлеанскую деву, Теруань де Мернкур (Эрвьё), Лизистрату (Аристофана)» [1]. Пьесы французского драматурга Поля Эрвье (1857—1915) неоднократно появлялись на русской сцене до революции 1917 г., однако писатель утратил свою былую популярность. В своих произведениях Эрвье, в основном, описывал современное ему французское общество; «Теруань де Мерикур» - его единственная пьеса на историческую тему. Пьеса была написана специально для великой Сары Бернар, но, к сожалению, она не имела большого успеха. Та же судьба постигла драму и на советской сцене. Французского зрителя должна была привлекать судьба несчастной Теруань, поддерживавшей жирондистов, которая потеряла рассудок, когда 13 мая 1793 года толпа якобински настроенных женщин жестоко ее извила. Последний акт, когда Теруань находится в доме для умалишенных, – лучший для раскрытия таланта актрисы. Зрителям Дворца Октябрьской революции такой образ революционерки, с тонкой душевной организацией, которая пострадала от рук других революционеров, был чужд. В итоге, дальнейших постановок драмы не было, пресса о спектакле промолчала. На примере театра 1920-х гг. мы видим, что на советской сцене появляется ряд спектаклей, в основу которых положены события Французской революции, при этом не все инсценировки были удачными. Так, мы можем говорить о явном влиянии французской культуры на советскую культуру рассматриваемого периода.

1. Блок. А.А. <О репертуаре> // Блок А.А. Собрание сочинений : В 8 т /Под общ. ред. В.Н. Орлова [и др.]; [Вступ. статья, подготовка текста и примеч. В. Орлова]. Т. 6. - Москва Ленинград : Гослитиздат. Ленингр. Отд-ние, 1962. с. 477

Léon Moussinac est l’un des intellectuels français qui a le plus contribué à la diffusion de la culture soviétique dans l’entre-deux guerres, notamment dans le domaine du cinéma et du théâtre. En étroites relations avec l’Union des écrivains, il a également orienté le choix des auteurs français édités en URSS.

Quoiqu’il n’ait jamais eu la notoriété de Barbusse ou de Gide, Léon Moussinac est une personnalité importante dans les échanges culturels franco-soviétiques de l’entre-deux guerres.
 Connu avant tout comme critique de cinéma - il a publié dès 1928 un livre consacré au Cinéma soviétique plusieurs fois réédité et fait connaître en France les films d’Eisenstein - il est également metteur en scène militant, auteur de romans et d’essais sur la mise en scène et les décors de théâtre et un ardent défenseur du théâtre soviétique d’avant garde. Mais surtout, il est le rédacteur en chef ou le collaborateur infatigable de plusieurs revues de gauche proches de l’URSS. Lui même membre du parti communiste français, il voyage à plusieurs reprises en Russie, publie au retour des livres de témoignage et intervient constamment dans les débats politiques et artistiques des années trente. Fondateur de la revue de photoreportage Regards en 1932, rédacteur en chef des premiers numéros de la Littérature internationale publiée à partir de1933 à Moscou, Moussinac écrit régulièrement dans la revue Commune, organe officiel de l’Association des Ecrivains et Artistes Révolutionnaires créée en1933 et dirige à partir de 1935 les Editions Sociales Internationales où il s’efforce entre autres de faire connaître au public français la jeune littérature soviétique. En étroites relations avec la Commission étrangère de l’Union des écrivains d’URSS, Moussinac devient peu à peu un fidèle exécutant de la politique culturelle de l’Union soviétique.

Архив А. М. Горького располагает важными документами, связанными с «делом Виктора Сержа». Помимо «Московского дневника» Р. Роллана и записи его беседы со Сталиным имеется переписка Роллана с Горьким на разных этапах прохождения «дела», а также переписка Горького с Г. Г. Ягодой по отдельным вопросам «дела», в частности, по вопросу возвращения рукописей писателя. Особый интерес представляет никогда не публиковавшееся ранее письмо французских писателей с просьбой об освобождении Виктора Сержа и предоставлении возможности покинуть СССР.

Кампания в защиту французского писателя и революционного деятеля Виктора Сержа ярко продемонстрировала возможности западного общественного мнения в решении политических проблем, связанных с защитой прав личности в СССР. Случай уникальный, так как злоключения в стране Советов многих других западных интеллектуалов не имели столь широкого резонанса. "Дело Виктора Сержа", в начале 1930-х годов оказавшееся в центре внимания французских интеллектуалов, было прекращено в основном благодаря усилиям Р. Роллана и А.М. Горького, документальное свидетельство которых предоставляют материалы Архива А.М. Горького. Вопрос об освобождении и возвращении из ссылки В. Сержа стал предметом беседы Р.Роллана со Сталиным во время его приезда в Москву в июне 1935 года.Имеется переписка Роллана с А.М. Горьким на разных этапах прохождения "дела", а также переписка А.М. Горького с Г.Г. Ягодой по отдельным вопросам "дела", в частности, по вопросу возвращения рукописей писателя. Особый интерес представляет никогда не публиковавшееся ранее письмо французских писателей с просьбой об освобождении Виктора Сержа и предоставлении возможности покинуть СССР. Анализ этих документов позволит не только проследить все этапы борьбы за прекращение "дела Виктора Сержа" и оценить роль участников, но и разобраться в аргументации двух сторон, определить значение выступлений в защиту В. Сержа в последовавшем вскоре отказе советских властей от диалога с западной интеллигенцией.

История Панаита Истрати, рассказанная на страницах советской печати

Панаит Истрати, франко-румынский писатель, как и многие другие западные интеллектуалы, оказался привлечен революционными изменениями в Россию, однако, после своего пребывания в СССР, пришел к своему неприятию советского режима. В докладе будут систематизированы и проанализированы те изменения, которые претерпел образ Панаита Истрати в советской печати после того, как писатель покинул ряды друзей СССР.

Франко-румынский писатель Панаит Истрати, которого называли балканским Максимом Горьким, дважды побывал в СССР, где он смог не только посмотреть страну, но и познакомиться со многими советскими и иностранными литературными деятелями, сотрудничавшими в международных писательских организациях. Истрати становится членом редакции журнала "Вестник иностраной литературы", в 1928 году печатает на его страницах свои произведения, переведённые с французского языка - роман "Михаил" и "Репейники Барагана". Его сочинения анализируют известные советские критики, к примеру, Иван Анисимов. Однако, после того, как Истрати занимает критическую позицию по отношению к СССР, его образ претерпевает значительные изменения на страницах советской печати. Из друга Советского Союза он превращается в "ренегата", "врага", "троцкиста" и "фашиста". Отметим, что в это время Истрати был не единственным литератором, представление о котором резко меняется в связи с изменением его позиции, достаточно вспомнить Виктора Сержа, который в середине тридцатых годов и позже становится своеобразным символом ренегатсва и троцкизма. Очевидно, что в случае Истрати внутри- и внешнеполитическое положение Советского Союза играет решающую роль: критика советского режима в то время воспринималась, как крайне опасный демарш, страна настойчиво искала союзников за рубежом и с крайним нетерпением относилась к ренегатам. Однако, весь драматизм ситуации Истрати заключался в том, что кампания против него развернулась не только в СССР, но и во Франции. Опасная дружба с Советским Союзом закончилась для него жизненным поражением. Материалы советской печати, "Вестника иностранной литературы", "Литературы мировой революции", "Правды", "Известий", "Литературной газеты", позволяют проследить ту траекторию представления о писателе, которое средства массовой информации формировали у советского читателя.

В докладе будет проведен анализ взгляда Суварина на советскую литературу 1920–1930-х гг., обогащенный историческим опытом последующих лет, на материале сборника «Трагедия русской литературы» (Париж, 2014).

Борис Суварин (1895-1984), историк, политолог, журналист, до сих пор считается во Франции одним из самых крупных знатоков и суровых критиков сталинского режима. Также он был и большим знатоком советской литературы, за развитием которой наблюдал на протяжении всей своей жизни. Со многими писателями (Горький, Замятин, Бабель, Пильняк, Фурманов, Эренбург…) он познакомился лично в начале 1920-х годов во время своего пребывания в Советской России и с отдельными из них поддерживал отношения вплоть до самого их исчезновения в годы сталинских репрессий. Как журналист, а впоследствии и издатель ряда общественно-публицистических журналов, Б.Суварин боролся своим пером за сохранение памяти об этих людях, стараясь донести до западного читателя информацию о тяжелом или даже трагическом положении современных ему советских писателей, о литературной политике в СССР и идеологическом давлении на тех, кто шел против течения. В его статьях разных лет, написанных большей частью после Второй мировой войны, и, в частности, в годы хрущевской оттепели, к которой он отнесся с большим недоверием (статья о Б. Пастернаке и его «Докторе Живаго»), отражаются как личные воспоминания о встречах и беседах с некоторыми авторами, так и размышления о трагических судьбах писателей сквозь призму их отношений с советской властью. Отдельный интерес представляет статья, написанная в связи с выходом в начале 1960-х гг. в СССР воспоминаний И. Эренбурга «Люди, годы, жизнь». Статьи Б. Суварина, посвященные советской литературе, и опубликованные автором в разные годы в Figaro, Preuves, Contrat social, Est & Ouest, были переизданы во Франции в 2014 г. отдельным сборником с заголовком «Трагедия российской литературы» («La tragédie des lettres russes»). Предисловие к сборнику и комментарии написаны известным советологом Ж.-Л. Панне, бывшим секретарем Б. Суварина и автором единственной монографии о нем «Борис Суварин, первый, кто разочаровался в коммунизме» («Boris Souvarine, le premier désenchanté du communisme»).

Лексико-исторический анализ развития тоталитарной терминологии в статьях Бориса Суварина

В выступлении предлагается диахронический анализ становления, развития, изменения и употребления лексем, относящихся к выработке терминологии тоталитаризма в работах Бориса Суварина. Проводится исторический дискурс в историю восприятия Б. Суварина идей, связанных с явлением «сталинизма», на протяжении его работы в СССР и во Франции в 1920–1930 гг. Для полноты исследования привлекаются статьи 1953, 1956 и 1977 гг.

«В Сталине я видел секретаря ЦК. А роль секретаря, даже генерального, я понимал как роль человека, отдающего распоряжения машинисткам, следящего за тем, чтобы гасили свет в помещениях», - вспоминал в 1980 году в интервью Михаилу Геллеру Борис Суварин, - «равнодушный к теории […] Сталин постепенно достиг высот, на которых от “успехов” началось у него головокружение, превратившееся в конце в паранойю». Этой цитатой можно определить историю видения фигуры Сталина Б. Сувариным. На протяжении всей своей карьеры, как политической, так и журналистической, Б. Суварин занимался наблюдениями, анализом и комментированием ситуации, которую можно определить как рождение-становление-существование «сталинизма». Кроме собственно исторической составляющей, Б. Суварина интересовали терминологические приемы, связанные с данным историческим явлением. Так, если в 1923-1924 годах Б. Суварин определяет рождение «сталинизма» как ‘manœuvres’ (действия, приёмы), ‘pseudo-communisme’ (псевдокоммунизм), используя такие негативно окрашенные лексические единицы как ‘nuisible’ (причиняющий вред), inadmissible’ (неприемлемый), то в 1927 году он уже называет явление, используя выражение ‘politique stalinienne’ (сталинская политика), а в 1935 году использует термин ‘stalinisme’ (сталинизм). На конференции, проходившей в октябре 1964 года в Стенфордском университете Б. Суварин также делает доклад на тему «сталинизма». Б. Суварин является автором нескольких статей, которые в той или иной мере отражают его отношение к изучаемому явлению. Из статей более позднего периода работы Б. Суварина для нашего исследования наибольший интерес представляют следующие: «Un Caligula à Moscou» (1953), «Khrouchtchev confirme le BEIPI et persiste dans le stalinisme» (1956), «Staline: pourquoi et comment» (1977). В указанных работах представляется возможным провести диахронический анализ становления, развития, изменения и употребления лексем, относящихся к выработке терминологии тоталитаризма, а также сравнить их с более ранней позицией Б. Суварина по данному вопросу. Предварительно можно сделать следующие выводы: Б. Суварин постепенно переходит от активной позиции участника в политической жизни СССР к позиции наблюдателя. Это находит свое отражение и в лексике, которую использует Б. Суварин применительно к понятиям «сталинизма» (в более широком смысле, и «тоталитаризма») – от негативно открашенной лексики и точечных зарождающихся терминов к нейтральной лексике и устойчивой терминологии.

L'Afrique du Nord dans les récits de voyage et l'oeuvre d'André Gide

Notre communication portera sur l'analyse de la représentation de l'Afrique du nord dans les relations de voyage et l'oeuvre romanesque d'André Gide. Nous savons qu'au début du vingtième siècle, l'écrivain français a effectué plusieurs séjours en Afrique du Nord. De ses visites en Tunisie, Algérie, Maroc et Egypte, Gide a laissé d'impréssionnants témoignages (par exemple «Si le grain ne meurt» (1924)) qui trouvent leur reflet dans son oeuvre romanesque dont «Les nourritures terrestres» (1895) et «L'immoraliste» (1920).

L'Afrique du Nord d'André Gide est une histoire d'amour, de passion, et surtout de découvertes inouïes ayant bouleversé l'existence même de ce grand écrivain-voyageur français dont les oeuvres suscitent toujours des débats dans les études littéraires. Mais André Gide a surtout brillé par ses nombreux voyages qui l'a emmené d'Italie en Russie après des séjours enrichissants en Suisse, Angleterre, Turquie, au Congo et au Tchad pour ne citer que ceux-ci. Cependant, c'est dans les pays d'Afrique du Nord que Gide se rend le plus souvent. Sous l'influence d'un orientalisme longtemps chanté dans la littérature française, les exploits de la colonisation aidant, Gide visite six fois l'Afrique du Nord en allant de la Tunisie à l’Egypte en passant par le Maroc. Mais il sera particulièrement fasciné par l'Algérie dont il avait « le coeur déchiré » à chaque fois qu'il devait le quitter. Il y retourne à plusieurs occasions, parfois en compagnie de sa femme, Madeleine, (sa cousine auprès de laquelle il trouve consolation et réconfort après la disparition de sa mère), parfois aussi en exil forcé comme durant la seconde guerre mondiale. En Afrique du Nord, Gide ne découvre pas seulement le plaisir de l'exotisme et les avantages de l'altérité dont il fera l'éloge pendant encore longtemps, il y fait également des rencontres intéressantes comme celle avec Oscar Wilde à Alger ; mais sa plus grande rencontre, il la fera avec lui-même lorsqu'il se découvre spontanément homosexuel à Biskra lors de son tout premier voyage en 1893. Entre ses allées et retours, André Gide a eu à publier ses « notes de voyage » dans différentes revues littéraires comme « Mercure de France», mais c'est dans « Si le grain ne meurt » (1924) et (un peu dans les « Les nouvelles nourritures » (1935)) qu'il fait le résumé de ses séjours maghrébins. Quant à l'Egypte, il le découvre en janvier 1939 lorsqu'il décide de répondre à la « proposition du directeur des fouilles de Louxor » en se rendant au Caire. De ce voyage, il publie « Carnets d'Egypte », un récit concis qui met en exergue un Gide exténué et constamment plongé dans les souvenirs du passé. Néanmoins, les « Carnets d'Egypte » nous édifient sur les rencontres du voyageur et les lieux historiques qu'il a pu visiter en Egypte. Il évident que le style gidien et son audace à dire les choses avec une sincérité démesurée ont dû choquer nombre de ses contemporains. Il rentrait rarement d'un déplacement sans apporter quelque chose de scandaleux ou de provocateur dans ses récits. Cela dit, Gide, très tôt convaincu dès ses vingt-cinq ans (1894) que « la vie n'est pas séparable des oeuvres» [1], s'est aussi illustré par une approche littéraire qui consiste à puiser dans ses impressions de voyage pour rédiger ses romans. C'est ainsi que les oeuvres comme « Les nourritures terrestres » (1895) et « L'immoraliste » (1920) ont été élaborées à partir des épreuves vécues lors de ses tournées en Algérie et en Tunisie. Ce faisant, Gide apparaît à nos yeux aujourd'hui comme un pionnier de « l'autofiction ». C'est à ce Gide, irrémédiablement épris du monde méditerranéen, que nous tenterons d’emboîter les pas en Afrique du Nord dans notre communication. 
 [1] Martin C. La maturité d'André Gide, de Paludes à l'Immoraliste (1895-1902) //. Université de Paris IV. Thèse soutenue le 23 novembre 1973. Service de reproduction de thèses de l'Université de Lille III, 1980, p. 13.

Развитие фольклористики и антропологии в начале XXI в. ознаменовалось прагматическим поворотом. Объектами исследований стали не артефакты, будь то предметы или тексты, но социокультурые процессы — дискурсы и практики, в том числе и коммуникативные, продуктами которых являются предметы и тексты. В отечественной этнографии и фольклористике исследование явлений традиционной культуры как особых динамических структур — процессов, разрабатывалось Т. А. Бернштам. Она называла свой подход феноменологическим. Отношению прагматики как метода и феноменологии как подхода и будет посвящен доклад.

Мировоззренческие основы научного наследия Т. А. Бернштам, ее открытая рефлексия по поводу собственной идеологии, делали ее работы уникальными: они разбивали лед молчания вокруг коренных вопросов науки о человеке: об отношениях жизни тела, души и социума, космоприродных и социальных связях. Ею был предложен целостный метод описания традиционной культуры, который Татьяна Александровна назвала феноменологическим. Жизнь человеческой души, прямо связанная с жизнью тела, с одной стороны, и жизнью мира (социального, физического, метафизического), с другой, в течение всех советских десятилетий не была включена в поле научного обсуждения. Понимание непосредственной связи, существующей социальной жизнью человека, природным и метафизическим миром все еще зачастую рассматривается как предмет религиозной веры, но не научного знания. По этой причине исследования Бернштам, в которых последовательно выстраивался феноменологический подход к традиционной культуре, столь значимы для современной гуманитарной науки. В задачу сообщения входит анализ отношения феноменологических подходов в науке о человеке и обществе и прагматического метода исследования, который развивает школа фольклористики Санкт-Петербургского университета.

Еще раз о времени включения Русской Правды в новгородское летописание

В докладе предлагается модифицированная реконструкция истории включения текста краткой редакции Русской Правды в новгородское летописание. Продолжая относить его к XII в. и связывая с составлением свода 1167 г., автор пересматривает ряд ранее высказанных им положений, встраивая этот тезис в более экономную объяснительную модель.

В Новгородской первой летописи (Н1Л) и летописях Новгородско-Софийской группы (НСГ) представлены следующие основные варианты включения (и невключения) текстов Русской Правды краткой (КП) и пространной (ПП) редакций в повествование о событиях 1015–1019 гг.
1. В старшем изводе Н1Л (Синодальном списке) РПр отсутствует, нет и упоминания грамоты, данной новгородцам Ярославом.
2. В младшем изводе Н1Л в конце статьи 6524 г. включена КП, вводимая фразой: «и давъ имъ правду, и уставъ списавъ, тако рекши имъ: «по сеи грамотѣ ходите, якоже списах вамъ, такоже держите».
3. В первой подборке Новгородской Карамзинской летописи (НК1), отражающей исходное состояние протографа НСГ, РПр отсутствует, а упоминание грамоты и устава читается в статье 6528 г.; под. 6544 г. в сходных выражениях упоминается о еще одной грамоте Ярослава: («и людемъ написа грамоту, рекъ: «По сей грамотѣ даите дань»). Та же композиция — в Новгородской IV летописи, где, однако, в конце статьи 6524 г. добавлено: «О правдѣ. Правда Рускаа».
4. В Софийской I летописи та же композиция осложнена включением под 6527 г. ПрП. В работе [Гиппиус 1997], реконструируя историю включения РПр в летопись, мы исходили из того, что слова Ярослава о грамоте и уставе имеют смысл лишь как способ введения самой «грамоты»; апеллируя, вслед за А. А. Шахматовым, к Новгородскому своду XI в., мы полагали, что в последнем слова Ярослава, читавшиеся, как и в НIЛ мл., под 6524 г., вводили текст «Древнейшей правды» (ДрП). Это заставляло предполагать, что:
а) текст РПр (в виде ДрП) был изъят из летописи составителем свода начала XII в. (протографа Н1Л Син.), а позже, в виде КрПр, восстановлен на ее страницах в своде 1167 г.;
б) составитель протографа НСГ перенес упоминание «грамоты и устава» из статьи 6524 г. в статью 6528 г., также сократив следовавший за ним текст ДрП.
Это построение справедливо критиковалось как чрезмерно усложненное. В то же время мы не видим оснований отказываться от тезиса о включении КрП в летопись составителем свода 1167 г. Этот тезис занимает свое место в рамках более экономной модели соотношения текстов начального и раннего новгородского летописания, предложенной в наших работах.

Кодификация произносительных норм: личный вкус или объективные данные?

Нормы произношения в живой речи и в словаре: стратегия преодоления различий

Твердость / мягкость [л] / [л'] и заднеязычных согласных в заимствованных словах

Из опыта составления орфоэпического словаря: тенденции современной акцентуации (сравнительная степень прилагательных)

Из опыта составления орфоэпического словаря: тенденции современной акцентуации (краткие страдательные причастия)

Из опыта составления орфоэпического словаря: тенденции современной акцентуации (формы глаголов прошедшего времени)

К вопросу о произношении возвратного постфикса в русском литературном языке

«Клуб Синих Чулок»: женщина-литератор и английская салонная культура XVIII в.

Знаменитое литературное объединение, известное под названием «Клуб Синих Чулок», группировалось вокруг несколько литературных салонов 1760–1790-х годов, хозяйки которых уделяли особое внимание творчеству женщин-литераторов. В докладе рассматривается своеобразие английской салонной культуры XVIII в., самосознание женщин-литераторов (их стремление прежде всего соответствовать идеалу добродетельной женщины, а затем уже литератора), их литературная продукция (эссе Элизабет Монтегю, пьесы Ханны Мор, письма Эстер Чэпоун).

Английская салонная культура, сложившаяся в XVII в. под влиянием французских образцов, в XVIII в. приобрела национальное своеобразие, в первую очередь благодаря поддержке творчества женщин-литераторов. Английские хозяйки салонов противопоставляли себя французским «прециозницам», заявляя о своей любви к «божественной простоте». Хозяйки салонов часто выступали в роли меценатов, поощряя переводческую и творческую деятельность литераторов-женщин.
Знаменитое литературное объединение, известное под названием «Клуб Синих Чулок», группировалось вокруг несколько литературных салонов 1760–1790-х годов. Представительницы «Клуба Синих Чулок» стремились к реформированию нравов, их идеалом была женщина, одинаково хорошо исполняющая свои роли жены и матери, хозяйки салона, литератора. Как авторы члены «клуба» проявили себя в жанрах литературного письма, эссе, перевода (творчество Элизабет Монтэгю, Элизабет Картер, Ханны Мор, Эстер Чэпоун).

В докладе анализируются наблюдения леди Мэри Уортли Монтэгю, зафиксированные в письмах, посылаемых ею во время путешествия по Османской империи и пребывания там в качестве жены английского посла в 1716–1718 гг. В письмах особое место занимали описательные портреты восточных женщин, основанные на впечатлениях как от встреч с высокопоставленными представительницами, так и от знакомства с эпизодами из жизни простых жительниц восточной империи. Письма способствовали созданию в умах западноевропейских читателей иного образа Востока по сравнению с ранее бытовавшим в трудах путешественников XVII в.

Леди Мэри Уортли Монтэгю (1689–1762), дочь герцога Кингстонского, была широко известна еще при жизни и как поэтесса, создавшая сатирические «Городские эклоги», и как автор прозаических эссе, публиковавшихся в журналах Аддисона и Стиля. Однако особую популярность ее имя приобрело с 1763 г., когда посмертно были опубликованы ее письма, в том числе «Письма с Востока», отразившие впечатления леди Мэри от пребывания в Османской империи в 1716–1718 гг. в качестве жены английского посла. Положение женщины в Османской империи стало сквозной темой её писем, тем более что среди адресатов доминировали женщины, принадлежащие к родовитейшей аристократии. Именно в письмах к ним превалировали красочные описания жизни высокопоставленных представительниц из окружения правящего султана Ахмета III и жанровые зарисовки быта простолюдинок.
Леди Мэри подробно описала свой визит к супруге Великого Визиря, которая поразила ее своими изящными манерам. Неизгладимое впечатление произвело на писательницу посещение дома султанши Хафитен, которая рассказала ей о церемонии выбора султаном жены на ночь. Польстила ей аудиенция, данная ей матерью Ахмета III после военных успехов англичан в Египте. Однако в гарем султана леди Мэри так и не попала, хотя в письмах это тщательно скрывала.
Жизнь знатных турчанок представлялась леди Мэри как непрерывная череда удовольствий. В связи с этим она отвергла популярную в Европе идею, согласно которой турчанка — жалкое и несчастное существо. Она была убеждена в том, что затворницы гарема находят способы изменять своим мужьям столь же часто, как и английские светские дамы. Знакомство с религией мусульман на основе бесед во время пребывания в Османской империи привело леди Мэри к выводу, согласно которому нет существенных различий между англиканством и мусульманской верой. При этом в письмах проступало намерение автора не столько противопоставить нравы и обычаи западноевропейцев и жителей Османской империи, сколько найти общее, объединяющее их, ибо с просветительской точки зрения она отвергала интеллектуальные и культурные барьеры между людьми разных национальностей.
Вместе с тем, при всей субъективности авторских оценок, в письмах прослеживается желание понять национальную психологию восточных народов. Леди Мэри представила свою версию Востока, основанную на полемической конфронтации с устоявшимися взглядами ортодоксальных ориенталистов и на критическом осмыслении новых фактов, полученных ею при непосредственном знакомстве с реалиями Востока. При этом «иной» Восток трактовался ею в контексте просветительских идей, веротерпимости и толерантности. Представленные сведения о реальном положении восточных женщин содействовали точности в изображении мусульманских нравов. В этом смысле письма явились важным источником по изучению Востока.

Дж. Элиот — писатель и мыслитель: интеллектуальное и художественное в романе «Дэниель Деронда»

В докладе на примере романа Дж. Элиот «Дэниель Деронда» показано, как своеобразно в художественной системе романа отражается специфика этико-философских и социально-исторических взглядов писательницы, ее подходов к еврейскому вопросу в Британии и Европе второй половины XIX в.

В докладе освещаются следующие аспекты заявленной темы:
1. Особенности этико-философских, социокультурных и морально-нравственных взглядов Джордж Элиот. Джордж Элиот как общественный мыслитель своего времени.
2. Своеобразие отношения Джордж Элиот к еврейскому вопросу в викторианской Англии. Джордж Элиот и ранний сионизм. Отражение этого в сюжетно-композиционной структуре романа «Дэниель Деронда».
3. «Двуполюсность» художественной системы романа как отражение поисков писательницей синтеза собственно художественного (романного) и интеллектуального начал.
4. Проблема положительного героя и идеала в художественном целом романа.
5. Особенности решения темы женской судьбы в условиях маскулинизированной общественной парадигмы.
6. Своеобразие художественного психологизма в романе и проблема художественной целостности романа.

Представлен анализ состава, национальной и этнико-культурной принадлежности, творческих достижений, идейно-тематических предпочтений женщин-лауреатов таких престижных западных литературных премий, как Нобелевская премия, премия имени Георга Бюхнера (Германия), Гонкуровская премия (Франция), Букеровская премия (Великобритания), Пулитцеровская премия (США). Сопоставление результатов анализа с данными о женщинах-лауреатах указанных премий в период 1950–2000 гг. позволяет констатировать изменение роли, которую писательницы играют в современной литературе.

Проведенный анализ состава женщин-лауреатов западных литературных премий показывает, что в XXI в., по сравнению со второй половиной XX в., их количество значительно увеличилось. Так, например, Нобелевскую премию в 2000–2015 гг. получили пять женщин (в 1950–2000 гг. — 4). Заметной тенденцией можно считать изменение состава авторов. Многие писательницы являются иммигрантками в первом или втором поколении; они могут быть билингвами или как-то иначе проявлять свою мультикультурность. Сибилла Левичарофф (Гонкуровская премия 2013 г.) — немка по матери, болгарка по отцу, иммигрировавшему еще в 1940-х гг. Родители Лиди Сальвер (Гонкуровская премия 2014) — испанцы.
Иммигрантское происхождение нередко определяет идейно-тематическое своеобразие творчества писательниц. Мари Ндиайе (Гонкуровская премия 2009) увлечена темой межкультурной коммуникации, особенно на личностном и внутрисемейном уровне. Ее роман «Три сильных женщины» состоит из трех частей и рассказывает о взаимоотношениях жителей Африки и Западной Европы. Первая часть представляет собой историю француженки, отправляющейся в Сенегал на поиски своего африканского отца; вторая — рассказ о жизни семейной пары: мужа-француза и женщины-африканки; третья — описание судьбы молодой сенегалки, вынужденной эмигрировать в Европу.
Не обходят вниманием писательницы и темы трагического звучания, нередко связанные с историческими катаклизмами XX в. Герта Мюллер (нобелевский лауреат 2009 г.) в романе «Качели дыхания» повествует о депортации немцев, проживавших в Румынии, в ГУЛАГ. Донна Трамп (Пулитцеровская премия 2014) посвящает роман «Щегол» теме взросления подростка Тео Декера, судьба которого определяется терактом в нью-йоркском музее, в результате которого он потерял мать.

Доклад посвящен жизни и творчеству С. Тик, а также роли, которую она сыграла в формировании раннего немецкого романтизма. Софи Тик, сестра Людвига и Фридриха Тиков, представляет собой парадоксальную фигуру в истории эпохи. Будучи самобытным автором, чьему перу принадлежит широкий ряд произведений практически во всех романтических жанрах, она всегда оставалась в тени своих знаменитых братьев, коллег и соавторов.

Образ С. Тик парадоксальным образом остается «слепым пятном» в истории немецкого романтизма. В течение более чем полутора веков ее имя упоминается преимущественно в культурно-историческом контексте описаний эпохи, в связи с другими романтическими авторами — прежде всего, с ее старшим братом, Людвигом Тиком, а также ее соавторами: Ф. Бернгарди и Ф. де ла Мотт Фуке. Даже в исследовательской литературе вклад С. Тик в развитие литературы романтизмы часто остается неучтенным.
При этом, однако, творчество С. Тик нельзя назвать вторичным, эпигонским. Ее перу принадлежит множество стихотворений (значительная часть которых доступна только в корпусе ее писем к братьям и друзьям), драматических произведений, несколько романов, а также обработка средневекового эпоса «Флор и Бланшфлёр» — не будет преувеличением сказать, что писательница оставила след практически во всех романтических жанрах. Известно, что она играла значимую роль в Йенском и — позднее — Берлинском романтическом кружках, однако более точно степень ее влияния пока ещё предстоит установить.
Одновременно с этим жизненный сценарий С. Тик сильно не совпадает со сценариями, воплощенными более известными женщинами романтизма: Каролиной Шеллинг, Беттиной фон Арним, Доротеей Шлегель и другими. Следуя скорее за старшим братом, чем за другими женщинами, которым оказалось легче найти свое место в новой парадигме, предусматривавшей — хотя бы в идеальной форме — равенство полов, С. Тик остается одной из самых загадочных фигур немецкого романтизма.

«Очарование и кроткая печаль отцветших женщин»: мотив старости и гендерная проблематика в романе А. Штифтера «Бабье лето»

В докладе с опорой на методологию гендерных исследований и некоторые положения ageing-studies предпринимается попытка проанализировать мотив «увядающей» женской красоты, как он представлен в романе австрийского классика А. Штифтера (1805–1868) «Бабье лето». В фокусе рассмотрения образ Матильды как репрезентация эротически притягательной пожилой женщины, разрушающей гендерные стереотипы бидермейера и реализма.

Воспитательный роман австрийского писателя А. Штифтера (1805–1868) «Бабье лето» («Der Nachsommer», 1857) привлекает к себе внимание исследователей в ракурсе гендерной проблематики. В частности, давно была отмечена типичная для эпохи Реставрации и для автора, «консерватора» по убеждениям, патриархальная составляющая основной любовной линии романа, связанной с отношениями молодых героев — Генриха и Наталии. Лишь на четвертый год знакомства молодые герои осмеливаются поведать друг другу свои чувства. Подчеркнутый пуризм Штифтера в репрезентации любовного чувства и, в частности, женской телесности, был подробно проанализирован Ф. Шёслер в книге «Неостановимое исчезновение Эроса: чувственность и порядок в творчестве А. Штифтера».
«Неостановимое исчезновение Эроса», которым отмечены отношения молодых героев, не распространяется в романе на пожилую пару — мать Наталии Матильду и друга ее юности барона фон Ризаха. Матильда — одна из ключевых героинь романа — ежегодно приезжает со своей дочерью в поместье Ризаха в период цветения роз. Употребленная в романе в связи с Матильдой метафора «увядающая роза» становится образом-шифром, который концентрирует в себе представление о «красивом» и не лишенном эротической составляющей женском старении, не совсем типичное для немецкого бидермейера и реализма. Несмотря на зрелый возраст, Матильда остается активной и жизнерадостной женщиной, словно она из года в год заново переживает свою молодость. Даже спустя годы героиня продолжает оставаться предметом восхищения и объектом эротического желания со стороны Ризаха. Для этой уже немолодой пары время как будто остановилось, предоставляя им возможность насладиться приятными моментами еще не угасшей любви.
В докладе предполагается представить образ Матильды как интересную и несомненно новаторскую репрезентацию одновременно гендерной и «геронтологической» проблематики в повествовательной прозе позднего австрийского бидермейера, разрушающую присущие эпохе стереотипы и сопоставимую в контексте немецкоязычной литературы с более поздними примерами репрезентации женской старости. Мотив «увядающей розы» связан в данном контексте не с наступлением приближающейся старости и закатом жизненного цикла, а с прекрасными любовными чувствами о былом времени и с переходом в новую, более зрелую стадию человеческого бытия.

В докладе представлены особенности концепции женственности в драматургии немецкого писателя Ф. Ведекинда (1864–1918). На основе анализа женских образов, созданных автором в разные периоды его творчества, выявляется специфика восприятия «женского» в культуре рубежа XIX–XX вв. и ее оригинальная трактовка в текстах Ведекинда.

Свое представление о сущности женской природы Ф. Ведекинд дает в прологе к драме «Дух земли» (1896): устами одного из героев (укротителя) он призывает главную героиню (Лулу) не отступать от отведенной для нее в пьесе роли — воплощать собой на сцене «пра-образ женщины». Под «пра-образом женщины» автор имеет в виду «естественность», «непосредственность», «неиспорченность» — качества, давно утраченные, по его мнению, в современном обществе благодаря традиционному буржуазному воспитанию и «пренебрежительному отношению» к человеческой сексуальности. Способность вернуться к своему естеству Ведекинд связывает с природой «женского», с ее особенной (сверхчеловеческой) «гибкостью» и возможностью (в отличие от «мужского») находить «баланс» между «духом» и «плотью», человеком и природой. Опираясь на философию Ницше, Ведекинд формирует свою концепцию женственности и выводит на сцену новый тип героини — «Freudenmädchen» («девушки легкого поведения» или, буквально, «девушки-радости»), объединивший в себе черты демонических femme fatale эпохи рубежа веков, современной гетеры и ницшеанского сверхчеловека.
 Героини пьес Ведекинда живут чувственными радостями вопреки законам буржуазной морали и представлениям о роли женщины и ее истинном предназначении. Женственность ассоциируется в творчестве писателя с сексуальностью, потребностью проявить свое естество, «звериное» начало человеческой природы и, слившись с природой, ощутить, наконец, гармонию с окружающим миром и счастье земного бытия. Мир эротики и свободы чувственных желаний, в который героини Ведекинда увлекают своих партнеров, предстает, таким образом, как иная реальность, стоящая над законами морали и нравственности. Бордель или эротический райский сад, куда героев — и женщин, и мужчин — приводят мучительные поиски свободы и собственной идентичности, является, по сути, моделью нового идеального общества «естественных» людей, представляющих собой альтернативу существующему общественному порядку.
Ведекинд предлагает весьма своеобразную трактовку образа современной женщины. С одной стороны, он призывает возродить атавистический женский гетеризм, т. е. выступает за возврат к архаике в отношениях полов и тем самым «принижает» женщину. С другой стороны, писатель и «возвышает» ее до статуса сверхчеловека, провозглашая идеи освобождения и развития женщины.

Женщина-дитя и женщина-личность: «Кукольный дом» Х. Ибсена в свете идей С. Киркегора

Подробный анализ действия «Кукольного дома» Х. Ибсена позволяет утверждать, что в основе замысла драматурга лежит творчески переосмысленная им киркегоровская концепция личности — наряду с известным учением датского мыслителя о «стадиях жизненного пути». Образ Норы претерпевает по ходу действия сложнейшую эволюцию: героиня стремительно взрослеет, превращаясь из женщины-ребенка в женщину-личность. В контексте европейской литературы XIX века ибсеновские принципы построения женского образа стали новаторскими и позволили придать образу героини общечеловеческий масштаб.

«Кукольный дом» Х. Ибсена часто рассматривается как одно из центральных произведений европейской литературы на тему женской эмансипации. Между тем феминистскую трактовку пьесы решительно отвергал сам драматург, утверждавший, что он не собирался писать пьесу о женских правах, а только о людях. Но к словам Ибсена и сегодня далеко не всегда прислушиваются и считают, что в «Кукольном доме» автор принес психологическое правдоподобие в жертву актуальной тенденциозности.
Столкнувшись с совершенно новыми принципами построения женского образа, современники драматурга не замечали, что образ Норы претерпевает по ходу действия сложнейшую эволюцию и развязка является в полной мере психологически обусловленной. Героиня не преображается внезапно и не сбрасывает «маску», но стремительно взрослеет, превращаясь в личность, встающую в финале на путь самоопределения. «Нора, это большое перезрелое дитя, должна выйти в мир, чтобы обрести себя», — это беглое замечание, сделанное Ибсеном в одном из писем, точно выражает суть происходящего.
Подробный анализ действия «Кукольного дома», названного в авторских заметках к пьесе «современной трагедией», позволяет утверждать, что в основе всего ибсеновского замысла лежит творчески переосмысленная драматургом киркегоровская концепция личности — вместе с известным учением датского мыслителя о «стадиях жизненного пути». В первом действии Нора-«ребенок» служит идеальным художественным воплощением киркегоровского «непосредственного эстетизма», главный принцип которого героиня Ибсена прямо выражает своим радостным восклицанием в разговоре с Кристиной: «Ах, право, как чудесно жить и чувствовать себя счастливой!». Силой, инициирующей становление Норы, ее движение от детской невинности к личностной трагической свободе, является усиливающийся страх, имеющий разительное сходство со страхом киркегоровского Адама. Нора испытывает сильнейший страх перед испытанием, без которого ее полное человеческое развитие не может свершиться. Это испытание — реальная возможность самоубийства как необходимой жертвы, порождающая страх героини Ибсена перед смертью, тот страх перед ужасным и в то же время притягательным «ничто», без которого было бы невозможным, по Киркегору, полное человеческое развитие Адама. Кульминационным моментом в развитии «внутреннего действия» драмы, доводящим экзистенциальный страх до высшего напряжения и затем его как бы «снимающим», становится тарантелла Норы в конце второго акта, насыщенная скрытой религиозно-мистической символикой и образующая яркий художественный аналог киркегоровского иррационального «прыжка» («Springet»).
В таком свете финальная сцена третьего акта предстает как катарсический исход, а образ героини обретает общечеловеческий масштаб, никак не сводимый к гендерным характеристикам.

Основу творчества известного австрийского драматурга Ф. Миттерера (род. в 1948) при всем многообразии сюжетов образуют несколько тематически-мотивных комплексов, одним из которых является размышление писателя об ипостасях женского начала в разных аспектах его существования: мифологическом, философском, религиозном, социальном, — и о его трансформациях в современном обществе.

С самого начала творческого пути Ф. Миттерера (конце 1970-х гг.) женские образы занимали в его драматургии одно из центральных мест. Первые пьесы писателя («Стигма», 1981; «Дикарка», 1986) задают религиозно-мифологический вектор в разработке женской темы. В них центральные героини предстают и как святые, и как ведьмы, причем эти два качества трактуются как две необязательно противоположные стороны сущности женской природы. Исходной для понимания образов центральных героинь пьес Миттерера является мысль о большей, чем у мужчин, способности женщин воспринимать божественную чистоту и красоту, данную нам в реалиях этого мира. Близость божественному чревата для главных героинь гонениями и жертвами («Стигма»; «Жанна или изобретение нации», 2002).
Основные критерии для оценки образов героинь дает тема насилия и смерти — неизменная составная часть драматургии Миттерера. Неуважение к женщине («Женщина в автомобиле», 1998), насилие над женщиной («Дикарка»), отсутствие женского начала («Авраам», 1993) влечет за собой гибель главных героев — мужчин, как бы запрограммированную в главном коде жизни.
Объяснение негативным явлениям современного общества Миттерер видит не в феминистских трактовках, жестко и агрессивно противопоставляющих мужское и женское при неизменном превосходстве женского, а в давнем и принципиальном религиозном конфликте этих ипостасей, который был заложен в католической традиции. Чтобы разрушить господство мужского начала в мире, драматург в пьесе «Крах в доме Господнем» (1994) предлагает ввести в состав божественной Троицы четвертого персонажа — женщину, Богоматерь.

Г. Дрола как культурный посредник: ее роль в рецепции русской литературы в Германии

Г. Дрола была одним из самых знаменитых культурных посредников между Россией и Германией, а также одной из известнейших немецкоязычных переводчиц русской литературы в 1960–1980-х гг. Однако никакой информации ни о ее биографии, ни об истории переводов до сих пор не публиковалось. В докладе будет рассказано о посреднической и переводческой деятельности Дролы на основе архивных материалов.

Гизела Дрола была одним из известнейших культурных посредников между Россией и Германией в 1960–1980-х гг. Именно благодаря ей немецкоязычному читателю были открыты такие имена, как А. Белый, Ю. К. Олеша, В. А. Каверин. Переведенная ею «Джамиля» Ч. Айтматова стала абсолютным бестселлером, претерпев 31 переиздание. Именно Дрола формировала русскую программу издательства «Инзель», а затем крупнейшего немецкого издательства «Зуркамп».
В докладе будет рассказано о взаимоотношениях издателей и Дролы, о ее участии в формировании издательской политики, а также об особенностях переводческого стиля Дролы.

Книга Отто Вейнингера «Пол и характер» в оценке русских символистов

С именем Отто Вейнингера (1880–1903) связана одна из самых громких литературных сенсаций начала ХХ в. Его книга «Пол и характер» (первоначальное название «Эрос и Психея», 1903) — выдающийся образец антропологической утопии эпохи раннего модернизма. Центральный эпизод интенсивной русской рецепции Вейнингера разыгрывается не в сфере тривиальной литературы (напр., рассказ Анатолия Каменского «Женщина», 1909) и не в сфере марксистской критики (напр., эссе В. М. Фриче «Торжество пола и гибель цивилизации», 1909), а в культурном пространстве символизма и неохристианства, на фоне мистерии Вечной женственности.
Свидетельством этого являются выразительные суждения Андрея Белого, Вяч. В. Иванова, З. Н. Гиппиус, Н. А. Бердяева, В. В. Розанова, П. Флоренского, позднейший вейнингеровский интертекст в прозе Б. Л. Пастернака вплоть до «Доктора Живаго», где герои проходят наряду со школой Л. Н. Толстого (прежде всего, как автора «Крейцеровой сонаты») и школу Вейнингера.
Вовлекая теорию Вейнингера в национальное пространство религиозно-философского дискурса, русская критика деконструирует его по структуре своего «языка», а затем снова выбрасывает его за свои границы как объект полемики, которая служит прояснению и уточнению собственной позиции — концепции андрогинной культуры. Заслуживает внимания и всплеск интереса к Вейнингеру на рубеже ХХ–ХХI вв., видимо, на фоне постмодернистких Gender Studies.

Последние 10–15 лет в Болгарии заметны попытки переосмыслить роль женщин-писательниц в истории литературы. Почти полностью изгнанные из литературного канона, женщины теперь занимают новое место в исследовательской работе. В то же время остается ощущение импульсивной разнонаправленности в подходах; отсутствуют дебаты о смысле, целях и методологии попыток снова вернуть женщин в историю. В этом докладе я попытаюсь порассуждать над тем, как современное литературоведение может включить «женское» творчество в пространство литературно-исторических исследований.

Образ героини в лирическом цикле Э. Спенсера «Amoretti и Эпиталама»

В докладе рассматривается образ невесты в поэме «Эпиталама», завершающей лирический цикл «Amoretti и Эпиталама» Э. Спенсера.

Принято считать, что образ возлюбленной в лирическом цикле Э. Спенсера «Amoretti и Эпиталама» сочетает в себе черты исторического прототипа (жены поэта) и традиционного образа дамы в ренессансной (петраркистской) любовной лирике. В докладе предлагается более детальный анализ образа героини Спенсера.
Во-первых, рассматриваются новаторские черты, приданные этому образу поэтом и отличающие его от более ранних героинь любовной лирики Ренессанса. Во-вторых, с опорой на концепцию А. Элман, которая в образе жениха в «Эпиталаме» выделяет черты Орфея, Адама и Христа, делается попытка установить, носит ли образ невесты черты Эвридики, Евы и Церкви Христовой. Анализ образа Элизабет в контексте образов героинь любовной лирики позднего Средневековья и эпохи Возрождения позволяет выделить три типа женских образов: 1) абстрактный образ женского идеала (например, дамы в лирике трубадуров); 2) образ, наделенный индивидуализирующими чертами: именем, элементами биографии, — но не обладающий активной ролью в развитии сюжета лирического цикла, которое определяется личными чувствами поэта-повествователя (Беатриче в «Новой жизни» Данте и Лаура в «Книге песен» Петрарки); 3) образ, обладающий чертами первых двух, но при этом непосредственно вовлеченный в действие (Элизабет в «Amoretti и Эпиталаме» Спенсера).
Принадлежность героини «Эпиталамы» к третьему типу позволяет выделить в поэме как заключительной части лирического цикла повествовательную и драматическую составляющие.

Ева и ее место на «лестнице природы» в «Потерянном рае» Д. Мильтона

Речь в докладе идет о трактовке образа Евы в «Потерянном рае» Д. Мильтона. Положив в основу поэмы ветхозаветную легенду о грехопадении первых людей, поэт изображает своих героев в согласии с концепцией «Великой Цепи Бытия», тянущейся от Бога к самым низким формам материи. В каждом звене цепи есть своя иерархия, нарушение которой чревато трагическими последствиями. Есть такая иерархия и в звене, которое занимают Адам и Ева: на лестнице Природы Адам стоит на ступеньку выше Евы, пребывает ближе к Богу, т. е. к духовным сферам бытия; Ева же теснее, чем Адам, связана с чувственным миром природы.

В англоязычном литературоведении трактовке образа Евы в эпосе Д. Мильтона посвящена обширная критическая литература. В последние десятилетия интерес к теме был заметно подогрет полемикой между авторами статей откровенно феминистского толка и их оппонентами. Первые на разные лады упрекают поэта в проповеди патриархальных взглядов на роль женщины в обществе. Вторые в полемическом задоре нередко впадают в другую крайность, объявляя Мильтона едва ли не сторонником идеи полного равноправия полов и рассматривая его Еву как фигуру «профеминистскую». 
Мильтон был сыном своей переломной эпохи, пуританином, испытавшим противоречивое воздействие религиозных и гуманистических идей. Это воздействие сказалось, разумеется, и на его представлениях о женщине, о природе любви и брака. Первые люди в раю изображаются поэтом в согласии с концепцией «Великой Цепи Бытия» ― иерархически упорядоченной цепи, тянущейся от Бога, творца всего сущего, к самым низким формам материи. В каждом звене цепи есть своя иерархия, нарушение которой чревато трагическими последствиями. Есть такая иерархия и в звене, которое занимают Адам и Ева: в изображении автора Адам на лестнице Природы стоит одной ступенькой выше Евы, пребывает ближе к Богу, т. е. к духовным сферам бытия; Ева же теснее, чем Адам, связана с чувственным миром природы. Мильтон настойчиво подчеркивает, что Ева, превосходя Адама внешней красотой, «по назначению Природы / Исконному» уступает ему в силе интеллекта.
Поэт, бесспорно, разделяет общепринятое в его эпоху мнение, что мужчине должно принадлежать главенство в семье. Особое значение имеет в поэме концепция грехопадения. Желая обосновать грехопадение и совместить это обоснование с христианским учением о всеблагом и всесильном Боге, Мильтон пытается рационально, психологически объяснить отказ первых людей от состояния невинности. Он показывает, что в самом характере их таились те слабости, которые в конечном счете оказались для них роковыми: поэт рассказывает о сне Евы, предвещающем ее падение; он изображает ее предрасположенность к заблуждениям, к самолюбованию. Автор показывает, наконец, что Ева незадолго до грехопадения вступает в спор с Адамом, забывая о своем долге во всем повиноваться его высшей мудрости.
Поэт, однако, далек от безоговорочного осуждения своей героини. В его изображении вкусить запретный плод побуждают Еву тщеславие и неуемная жажда знания. В сомнениях Евы относительно греховности познания слышны отзвуки сомнений самого автора: для него оно не грех, а благо, хотя за него и приходится платить порою дорогой ценой. Рисуя сцену грехопадения с сочувствием и пониманием, Мильтон вплотную подходит к философскому оправданию поступка своей героини, не согласующемуся с ортодоксальной религиозной концепцией.

В докладе рассматриваются основные темы сборника стихов Дж. Баркер «Поэтические забавы»: независимость женщины, свобода, дружба, способность женщин овладеть научным знанием наравне с мужчинами, отношения с музой. Прослеживается отражение в стихах Баркер популярных философских и эстетических идей XVII в.: христианский стоицизм, отношения живописи и поэзии, споры об остроумии. Затрагивается вопрос о жанровом своеобразии ее стихов. На основании анализа второй части сборника, где собраны тексты адресатов Баркер, делается вывод о мужской реакции на смелые декларации поэта.

В докладе рассматриваются стихотворения Дж. Баркер (1652–1732), вошедшие в сборник «Поэтические забавы» («Poetical Recreations») 1688 г. Главная тема сборника — способность женщины остаться собой в мужском мире, что возможно только при условии принятия ею последствий независимости и согласия прожить свою жизнь вопреки принятым условностям. Баркер с разных сторон анализирует понятие свободы: что такое свобода в повседневном существовании, возможна ли свобода от страстей. Баркер находится под сильным воздействием идеи христианского стоицизма. Любовь, через которую традиционно в европейской литературе женщина реализует потенциал собственной личности, вызывает у Баркер недоверие. Она противопоставляет любви идеал интеллектуальной дружбы. Баркер выражает сожаление, что для женщин недоступно университетское образование, подчеркивает, что женщины, так же как и мужчины, способны овладеть научным знанием. Некоторые стихотворения написаны от лица героя-мужчины — это попытка увидеть мир мужскими глазами.
Отдельную группу текстов составляют стихи, посвященные отношениям автора с ее поэтическим даром. Баркер подчеркивает, что сочинение стихов для нее не результат сознательного выбора. Это овладевшая ею сила, которой она вынуждена подчиняться. При этом, сравнивая мужскую и женскую музу, Баркер настаивает, что поэтический дар мужчины зачастую служит корыстным целям (добиться благосклонности щедрого покровителя), поэтому женская поэзия выше и чище. В стихах Баркер находят отражение эстетические дискуссии второй половины XVII в.: об отношениях живописи и поэзии, о подлинном остроумии.
Большинство стихов в ее сборнике имеют форму послания, однако мы находим в нем пиндарические оды (подражание А. Каули, которого Баркер ценит выше всех поэтов-современников), медитативные и любовно-гедонистичеcкие пасторали, застольные песни. Стих Баркер, живой и остроумный, гладкий, музыкальный, звучит естественно, как живая речь. Рассуждая о серьезных предметах, Баркер сохраняет шутливую манеру, оставаясь неутомительной и забавной. Вторая часть сборника «Poetical Recreations» состоит из стихотворений тех людей, которые были поэтическими адресатами Баркер. По ним мы можем отчасти судить, какой была мужская реакция на смелые декларации поэта.

Афра Бен — родоначальник женского направления в английской литературе. Эволюция женских образов в ее драматических произведениях

Статья посвящена роли Афры Бен — первой профессиональной писательницы Англии — в развитии женского направления в отечественной драме периода Реставрации. Центральная тема ее драматических произведений — положение женщины в обществе, ее отношение к вопросам любви и брака. Впервые в истории английской литературы героини отстаивают равенство полов в любви, их одинаковую ответственность за свои чувства.

Афра Бен (1640–1689?) — первая английская профессиональная писательница — внесла значительный вклад в историю своей национальной культуры. Она успешно и плодотворно работала в различных жанрах. Однако особое место в ее литературном наследии занимают драматические произведения. Из 18 пьес, созданных Бен, 12 относятся к комедийному жанру, четыре являются трагикомедиями, одна — трагедией и одна — фарсом. Ее перу принадлежат многочисленные прологи и эпилоги к своим и чужим пьесам, которые постепенно стали выделяться в самостоятельные поэтические жанры.
Центральная тема драматических произведений Бен — положение женщины в обществе, ее отношение к вопросам любви и брака. Впервые в истории английской литературы героини писательницы отстаивают равенство полов в любви, их одинаковую ответственность за свои чувства. В посвящениях, прологах и эпилогах сама Бен, которую зарубежные критики называют «пионером женского движения за эмансипацию в Англии», [1] выступает за равные права с мужчиной на профессиональную деятельность. В. Вульф, оценив тот вклад, который Бен внесла в отечественную литературу, отмечает, что художественные шедевры не рождаются сами по себе: они — результат труда многих авторов, практически тысяч людей; поэтому Ф. Берни, Дж. Остен, Дж. Элиот и многие английские писательницы «обязаны возложить цветы на могилу А. Бен». [2]
Пристальное внимание Бен к женскому вопросу нашло непосредственное отражение в созданных ею женских образах. В пьесах Бен четко прослеживается переход драматурга от стереотипов героинь, свойственных жанру трагикомедии, к романтическим образам женских персонажей в ее комедиях. Понимание душевного мира простого человека, искреннее сочувствие своим героям, являющиеся типичными признаками ее комедий, в полной мере проявились в драматургии О. Голдсмита, Г. Филдинга, Р. Шеридана.
Творчество Бен до настоящего времени является объектом пристального внимания как зарубежных ученых, так и общественных женских организаций на Западе. В материалах научных конференций, в ведущих филологических журналах за рубежом неизменно подчеркивается ее роль как драматурга и писателя в движении английских женщин за свои права. В Англии создано общество «Афра Бен за права женщин в искусстве», которое проводит ежегодные слушания с приглашением ведущих литературоведов, занимающихся изучением ее творческого наследия.

[1] Goreau A. The Reconstructing Aphra. Oxford, 1981. P. 3.
[2] Woolf V. A Room of One`s Own. London, 1936. P. 121.

В одах «Нисхождение Одина» и «Роковые сестры» Т. Грей воссоздает образы могущественных пророчиц древних скандинавов, запечатленных в мифологических песнях «Старшей Эдды» («Роковая судьба Бальдра», «Песнь валькирий»). Передавая поэтическим слогом содержание литературных памятников «Старшей Эдды», Грей сохраняет поэтику эддической песни со всей ее неясностью, амбивалентностью, недосказанностью, где очень многое не названо, а лишь подразумевается, ибо главное тема — это пророчество, а главные героини — провидицы, способные предначертать судьбы мира.

В «Дневнике для заметок» Т. Грея дается одно из первых упоминаний об одах-пророчествах, вышедших в свет под названием «Песнь Вегтама, или Нисхождение Одина» («The Vegtams Kvitha, or The Descent of Odin») и «Роковые сестры» («The Fatal Sisters»). Обе оды — переложение древнеисландских мифологических песен о богах и героях «Старшей Эдды»; оригинальные названия этих песен не сохранились, и они были включены в дополнительный раздел сборника под условными названиями «Роковая судьба Бальдра» и «Песнь валькирий». Песнь «Роковая судьба Бальдра», в свою очередь, представляет собой фрагмент (с некоторыми вариациями) более древней исландской песни «Пророчество вёльвы» — самой знаменитой и спорной песни из «Старшей Эдды», открывающей этот сборник. Обе песни пронизаны идеей мировой судьбы. Здесь судьба как понятие-мифологема выражает идею детерминации как несвободы.
Интерес Грея к эддическим песням-пророчествам объясняется тем, что в мировой литературе (большим знатоком и тонким ценителем которой писателя признали еще современники) столь грандиозная поэтическая картина будущей гибели мира является уникальной. В ней представлены главные хранители мифологической и генеалогической традиций, а также самые могущественные в эддической поэзии обладатели пророческого дара: вёльва — занимающая особое место пророчица, пробудившаяся от смертного сна по велению Одина, а также грозные валькирии, ткущие обреченным воинам саван короткой судьбы.
Вещание вёльвы в «Нисхождении Одина» восходит как к этиологическим мифам (в ее упоминании о собственном прошлом), так и, в особенности, к эсхатологическим мифам (в ее предсказании скорой гибели Бальдра и грядущего конца мира). В этой оде емко и метафорично передана та мощь предвидения, которая, согласно древним северным поверьям, была свойственна именно прорицательницам, поскольку для «пассивного медиумического вещания судьбы пригодна только женщина» (С. С. Аверинцев). Сам Бог богов — при его даре провидения, непревзойденном знании магических рун и умении говорить стихами — своей поездкой к хозяйке Нижнего мира признает превосходство ее пророческого дара, ибо ей одной ведомо все, в том числе и предначертание мировой судьбе.
Иные пророчицы — далекие от «пассивного медиумического вещания судьбы» ` изображены в оде «Роковые сестры», где воинственные девы — валькирии — не только возвещают о жизни и смерти, но и накануне кровавого сражения готовят скорую гибель героям. Передавая поэтическим слогом содержание литературных памятников «Старшей Эдды», Грей сохраняет поэтику эддической песни со всей ее неясностью, амбивалентностью, недосказанностью, где очень многое не названо, а лишь подразумевается, ибо главное тема — это пророчество, а главные героини — провидицы, способные предначертать судьбы мира.

Творчество М. Робинсон в контексте литературной полемики 1880–1890-х гг. выявляет характерные особенности социальных, эстетических и стилевых проблем в английской литературе эпохи романтизма. Созданные в начале писательской карьеры популярные «готические» романы она относила к «женской» литературе, и только финальное произведение — цикл из 44 сонетов — стал, по собственному признанию автора, той вершиной в искусстве слова, которая позволила ей стать в один ряд с выдающимися поэтами-мужчинами (С. Т. Колридж, Р. Саути).

Творческий путь Мэри Робинсон (1758–1800) включает театральный и литературный периоды. Будучи актрисой шекспировского репертуара, она покидает сцену и всецело посвящает себя литературе с 1788 г. На протяжении 12 лет активной работы (восемь «готических» романов, шесть сборников стихотворений, две пьесы) писательница упорно совершенствовала профессиональное мастерство, но высшей целью поставила преодоление рамок «женской» литературы» и достижение качества истинного поэта, с которым ассоциировались творцы-мужчины. Робинсон состояла в активной переписке по вопросам современной поэзии с С. Т. Колриджем, который отзывался о ней так: «Она была женщиной, наделенной несомненным гением» (1800).
Вершиной творческих усилий Робинсон стал сонетный цикл «Сапфо и Фаон» (1796). В предисловии к сборнику из 44 сонетов писательница объясняет свой выбор «правильного» (legitimate) сонета, образец которого дают Петрарка и Мильтон, и неприятие «надуманного» (sophisticated) сонета «романтического писаки» (romantic scribbler). Робинсон, ранее использовавшая псевдонимы (Лаура, Табита Брэмбл), подписывает своим именем данный цикл, в который она вложила всю силу оригинального искусства драматической поэзии и лирической исповеди.
Художественный язык Робинсон объединяет стилевые приемы, характерные как для античной, ренессансной, классицистической, так и романтической поэзии. У Робинсон в истории английской сонетной лирике была только одна предшественница, о которой она могла не знать. В эпоху Возрождения аналогичный переход от романа к сонетному циклу осуществила Мэри Рот, чья творческая манера формировалась под влиянием Филиппа Сидни и Мэри Сидни (Пембрук): незаконченный роман писательницы «Графиня Монтгомери Урания» («The Countess of Montgomery’s Urania») был создан по образцу «Аркадии» Сидни. В качестве приложения к роману Рот предлагала первый созданный в Англии женщиной цикл сонетов — «Памфилия Амфилантусу» («Pamphilia to Amphilanthus», 1621). Он состоит из 103 сонетов и песен по образцу «Астрофила и Стеллы» Сидни, но героиня играет главную роль, и тема жертвенной любви выходит на первый план: Памфилия верна и страдает от непостоянства Амфилантуса («In this strange Labyrinth how shall I turne?»).
Возможно, «неравенство» мужчин и женщин в истории литературы связано не столько с социальным и гендерным аспектами, сколько с представлением о том, что женское творчество в большей степени принадлежит к области массовой, а не классической литературы. Именно поэтому Робинсон — как автор «бестселлеров» (роман «Ванценза» был распродан за неделю) — называла роман «женским», а поэзию, к вершинам которой сумела взойти, — «мужской».

Венецианские трагедии Д. Г. Байрона в восприятии А. А. Елистратовой, Е. И. Клименко и Н. Я. Дьяконовой

Дж. Г. Байрон всегда вызывал особый интерес у исследователей литературы. Попытку понять и проанализировать наследие этой противоречивой и сложной личности предпринимали и русские литературоведы. При выраженной тенденции рассмативать в критических работах преимущественно лиро-эпические и лирические произведения Байрона, его «венецианские» трагедии до настоящего времени не получили должного научного осмысления. На этом фоне обращает на себя внимание то обстоятельство, что в отечественном литературоведении эта тема привлекала женщин-литературоведов, которые и сформировали общую концепцию этой группы произведений. Доклад посвящен осмыслению этого феномена, делается попытка представить рецепцию «венецианских» трагедий Байрона такими ведущими российскими литературоведами-западниками, как А. А. Елистратова, Е. И. Клименко и Н. Я. Дьяконова.
Особенности «женского взгляда» на эти пьесы определяются как общим вектором литературоведческих исследований советской эпохи, требовавшим повышенного внимания к социально-политической обстановке, в которой создавались произведения, так и личными предпочтениями ученых.
А. А. Елистратова делала акцент на философско-политической проблематике «венецианских» трагедий Байрона, подчеркивая ее актуальность несмотря на то, что действие в пьесах отнесено в прошлое.
Е. И. Клименко поставила вопрос о выходе Байрона как автора «венецианских» пьес далеко за пределы поэтики романтизма, подчеркивая влияние, оказанное на драматурга творчеством итальянского классициста В. Альфьери. В ее интерпретации пьесы «Марино Фальеро», «Сарданапал» и «Двое Фоскари» предстают как результаты синтеза классицистической формы и романтического содержания.
Н. Я. Дьяконова рассматривала их в контексте всего творчества Байрона итальянского периода. Российские исследовательницы отмечали, что обращение поэта к драматургии было связано с пониманием им воспитательно-пропагандистских возможностей драмы, показали наличие в «венецианских» трагедиях не только политической, но и личной проблематики.
Намеченные этими исследователями подходы к анализу указанных трагедий Байрона остаются по-прежнему актуальными как в российском, так и зарубежном литературоведении. В докладе анализируются как принципы подхода российских байронисток к художественному материалу, но и делаются попытки осмыслить сам феномен «женской струи» как в отечественном байроноведении вообще, так и в исследованиях «венецианских» трагедий великого поэта.

В докладе рассматривается исторический роман У. Эйнсворта «Кричтон» (1837), события которого развиваются во Франции в 1579 г. Герой Джеймс Кричтон, реальное историческое лицо, обладает неотразимым обаянием, привлекающим к нему дам. Анализ женских образов романа и связанных с ними сюжетных линий позволяет выделить приемы, использованные романистом при обрисовке женских персонажей романа.

Английский романист У. Эйнсворт (1805–1882) является одним из последователей В. Скотта в области исторического романа. В своем романе «Кричтон» («Crichton», 1837) Эйнсворт изображает события, происходившие во Франции в 1579 г., когда французский трон был занят Генрихом III. В качестве главного героя он выводит реально существовавшую историческую личность — шотландского дворянина Джеймса Кричтона.
Писатель придает большое значение изображению героев, он до мельчайших подробностей описывает их одежду, манеру поведения, дает им подробную характеристику. Особая роль в романе уделяется женским образам. Это королева Екатерина Медичи, которая плетет интриги против Кричтона, и три влюбленные в Кричтона дамы: королева Наварры Маргарита, фрейлина королевы-матери Эклермонда, итальянская актриса Джиневра. С двумя из них связаны тайны, раскрывающиеся в процессе повествования (Эклермонда оказывается принцессой Конде, а Джиневра — дочерью астролога Екатерины Медичи Руджиери).
В романе «Кричтон» можно выделить три сюжетные линии, связанные с главным героем и влюбленными в него дамами. Первая линия — Кричтон и Маргарита, вторая — Кричтон и Эклермонда, третья — Кричтон и Джиневра. В первой и третьей сюжетных линиях Эйнсворт пользуется композиционным приемом задержанной экспозиции. Начало любовной истории Кричтона и Маргариты автор раскрывает почти в самом конце романа, там же он повествует и о Джиневре, которая, переодевшись пажом, неотступно следует за своим кумиром. Сюжетная линия Кричтон — Эклермонда развивается последовательно. В начале второй части становится известно, что Кричтон влюблен в Эклермонду и она отвечает ему взаимностью. Однако на пути влюбленных существует много преград, и главная из них — разное вероисповедание (Кричтон — католик, Эклермонда — протестантка).
Создавая женские образы, Эйнсворт применяет такие приемы, как авторская характеристика, диалоги, монологи, различные описания. Автор использует правду и вымысел, при этом вполне правдоподобно представляет ту далекую эпоху и образы ее людей.

Викторианские стереотипы о женщинах и их отражение в романах Э. Гаскелл 1848–1853 гг.

Доклад посвящен рассмотрению творчества викторианской романистки Э. Гаскелл, а именно трех ее романов: «Мэри Бартон» (1848), «Руфь» (1853) и «Крэнфорд» (1853). В этих произведениях писательница последовательно развенчивает существовавшие в викторианскую эпоху стереотипы: идеальная женщина как «ангел в доме», порочная «падшая женщина» и беспомощная «старая дева». На фоне отказа от этих устойчивых представлений Гаскелл создает новый тип героини — активной и сильной женщины, способной выстоять перед лицом невзгод и бороться за свое счастье.

В докладе известная викторианская романистка Элизабет Гаскелл рассматривается как писательница, которой были близки протофеминистские взгляды. Как и многие писательницы XIX в., Гаскелл на страницах своих произведений пытается создать новый тип героини — деятельной, сильной, независимой женщины. Такие образы она выстраивает на контрасте с существовавшими в викторианском обществе устойчивыми стереотипами о женщинах.
Так, в романе «Мэри Бартон» (1848) Гаскелл развенчивает стереотип о женщине как об «ангеле в доме» — идеальном, высоконравственном и пассивном существе, лишенном собственного мнения и собственных желаний, отличных от желаний мужа. Писательница показывает, что примерять на себя подобный идеал могут лишь женщины, принадлежащие среднему классу и аристократии, в жизни которых нет других насущных забот. Суровая жизнь фабричных тружениц, вынужденных работать наравне с мужчинами для того, чтобы прокормить семью, делает этот абстрактный идеал недостижимым. Вместе с тем подлинная добродетель, по мнению писательницы, не зависит от того, насколько точно молодой женщине удается воспроизвести растиражированный образ, а определяется душевными качествами и способностью сохранить внутреннюю чистоту, несмотря на тяжелый быт.
В романе «Руфь» (1853) Гаскелл обращается к другому стереотипическому представлению — о «падшей женщине» как о сосуде порока. Как христианка Гаскелл верила в силу искреннего раскаяния и призывала к сочувственному отношению к таким женщинам, ведь пример в этом нам подает Спаситель. С другой стороны, собственный жизненный опыт подсказывал писательнице, что молодые женщины зачастую встают на путь порока лишь потому, что к этому их вынуждают обстоятельства. Со свойственной ей верой в исконную добродетельность человека Гаскелл объявляет в романе, что «не всякая падшая женщина развратна», таким образом бросая вызов нормам морали, бытовавшим в викторианском обществе. С симпатией Гаскелл описывает, как ее героиня — мать внебрачного ребенка — возвышается над обществом лживой морали, доказывая другим героям относительность их представлений о добродетели и пороке.
Наконец, в романе «Крэнфорд» (1853) Гаскелл создает утопический мирок, которым управляют женщины — вдовы и старые девы. Писательнице важно доказать несостоятельность викторианского пренебрежительного отношения к одиноким женщинам как существам беспомощным и глубоко несчастным. Ее героини создают идеальное общество, в котором нет места мужчинам. Этот роман Гаскелл можно рассматривать как удачную пародию на идеологию раздельных сфер и наиболее полное выражение протофеминистских взглядов писательницы.

Три ипостаси Э. Теккерей, леди Ричи: писательница, литературный критик и прототип героинь двух романов

Доклад посвящен литературной деятельности Э. Теккерей, леди Ричи. Рассматриваются основные художественные и публицистические произведения писательницы с целью выявления основного тематико-мотивного комплекса ее творчества. Переоценивается роль леди Ричи в литературной жизни Британии 1860–1910-х гг.

Э. Теккерей, леди Ричи вплоть до конца XX в. воспринималась как дочь У. М. Теккерея, посвятившая свою жизнь служению памяти отца и изданию его произведений. Между тем с первых шагов на литературной арене она выступала и как продолжательница отцовских традиций, и как самобытная, оригинальная писательница, в творчестве которой ставятся серьезные проблемы, связанные с потребностями викторианской женщины в самоопределении и самореализации в сфере профессиональной деятельности.
Оставаясь классической викторианской дамой в частной жизни, в своих произведениях Э. Теккерей смело выходит за пределы викторианских канонов, обращаясь к сложной нравственной проблематике и изображая внутреннюю жизнь персонажей в динамике. Уже дебютные произведения писательницы: очерк «Маленькие школяры» и повесть «История Элизабет», — намечают основные темы ее творчества и демонстрируют своеобразие стиля. Интерес к теме женской эмансипации делает Э. Теккерей одной из предшественниц феминистской литературы.
Писательница любила наделять своих героинь автобиографическими чертами. В то же время она уникальна тем, что стала прототипом как минимум двух героинь художественных произведений: Тео Ламберт («Виргинцы» У. М. Теккерея) и миссис Хилбери («День и ночь» В. Вулф).
Исследование творчества писательницы только начинается, но уже сейчас очевидно, что она принадлежит к числу незаслуженно забытых «старых мастеров», скромно скрывающихся в тени гениальных родственников.

Образ феи-воспитательницы в английской литературной сказке конца XVIII в. — начала XX в.

В докладе на материале произведений С. Филдинг, Э. Паджета, Ч. Кингсли, Дж. Макдональда, Э. Несбит, П. Л. Треверс и других авторов прослеживается эволюция образа феи-воспитательницы в английской литературной сказке с момента ее становления до первой трети XX в. Показывается, как фея из сторонней волшебной силы, вторгающейся в жизнь героев для их воспитания, превращается в постоянно присутствующее в ней творящее божественное начало, затем — в участницу их жизни, сочетающую в себе человеческую и волшебную ипостаси.

Как показано в ряде наших работ, образ феи-воспитательницы, периферийный во французской литературной сказке XVIII в., занял прочное место в сказке английской. Это, равно как характерное для нее отождествление Волшебной страны и школы, связано с воспитательной концепцией Джона Локка, по которой ребенка нужно поучать, развлекая, а также с тем, что на рубеже XVIII–XIX вв. женщина — писательница и воспитательница начинает играть важную роль в общественной жизни Великобритании. В конце XIX в. — начале XX в., когда работающих женщин становится больше, феи принимают их облик.
Первую фею в английской литературной сказке создала С. Филдинг, которая в «Принцессе Гебе» (1749) новаторски приспособила для детей модель французской барочной сказки для взрослых. Эта фея лишена индивидуальности, дидактична, служит рупором просветительских идей. Аналогичный генезис имеет, судя по облику и манерам, и эксцентричная фея Абракадабра в «Надежде Кацекопфов» (1846) Э. Паджета, и фея Черная палочка из «Кольца и Розы» У. М. Теккерея (1856). Первая воспитывает принца в духе протестантских ценностей, наделена личностными характеристиками, но в жизни людей участвует как вторгающаяся извне волшебная сила. Образ второй более психологически разработан и англизирован. Она вмешивается в действие и как вздорная любящая тетка, и как автор «рождественской пантомимы», в духе которых написана сказка.
Образ феи-воспитательницы резко изменяется и окрашивается идеями романтизма в ключевых произведениях «золотого века английской детской литературы»: «Водяных младенцах» Ч. Кингсли (1863) и многочисленных текстах Дж. Макдональда. Фея — нищая ирландка из «Водяных младенцев» Кингсли оказывается одной из многих ипостасей Mother Carey — творящего мир и постоянно присутствующего в нем божественного женского начала. Более мистически окрашен образ старой королевы Ирен («Принцесса и гоблин», 1872) и другие аналогичные ему у Макдональда, в творчестве которого божественная материнская фигура является проводником на пути к высшей мудрости и творчеству.
Демократизация общества на рубеже XIX–XX вв. делает фей работающими женщинами с живыми характерами, как в «Тайне исчезнувших школьниц» Э. Несбит (1901) и в «Мэри Поппинс» П. Л. Треверс (1934). При этом Мэри сохраняет причастность к высшим источникам бытия. Ясно, что работающая фея — это alter ego писательниц. Таким образом в докладе показывается, как фея, которая изначально олицетворяла в сказке волшебную силу, вторгающуюся в жизнь героев и служащую рупором определенных идей, впоследствии становится постоянно присутствующей в жизни этих героев представительницей некоего божественного и мистического начала, а затем обмирщается и становится равноправной участницей повседневного быта с реалистически выписанной человеческой психологией.

Вампир и жертва: два «женских» сюжета в готических новеллах Э. Ф. Бенсона

В противоположность «классической» готике, в которой видное (если не лидирующее) место занимали сюжеты о страдающей героине, готика второй половины XIX в. и первых десятилетий ХХ в. представляет преимущественно мужской мир; женские персонажи либо отсутствуют, либо весьма амбивалентны. Интересным материалом для изучения этого вопроса могут служить новеллы Э. Ф. Бенсона, в которых обретают новую жизнь канонические сюжеты о вампире («Миссис Эмворт») и о женихе-мертвеце («Лицо»).

Предметом исследования в докладе служат новеллы Э. Ф. Бенсона (1867–1940), в которых обретают новую жизнь канонические сюжеты о вампире («Миссис Эмворт») и о женихе-мертвеце («Лицо»).
Героиня новеллы «Миссис Эмворт» — жизнерадостная дама средних лет, любящая по-дружески пообщаться с соседями-мужчинами. При весьма драматических обстоятельствах выясняется, что она — вампир, и в свете этого многие ее черты, не вписывающиеся в представления о «настоящей женщине» (несколько мужеподобная внешность, круг интересов, властный и решительный характер) начинают задним числом осмысляться как тревожные признаки. Для читателя, привыкшего к вампирам в образе грозного мужчины («Дракула») или обольстительной красавицы («Кармилла»), именно гендерная амбивалентность героини служит «сигналом» и в известной мере направляет восприятие сюжета.
Совсем иная женщина фигурирует в «Лице»: это почти до гротеска образцовая молодая жена и мать. Фабула же новеллы парадоксальным образом представляет собой перелицованную историю жениха-призрака, столь популярную в «страшной» литературе. Обрисовка места действия подчеркнуто современна и безобидна (курорт), вместо невесты выступает замужняя дама, вместо призрака жениха — призрак злодея из прошлого, принявший облик любимого мужа, но вполне «канонически» уводящий женщину с собой и губящий ее. Трактовка эта носит явно пародийный, игровой характер, также во многом основанный на обыгрывании гендерных стереотипов и ролей.
Анализ двух совершенно разных новелл указывает на актуальность для творчества Бенсона женской тематики и игры с гендерными штампами.

В докладе предполагается рассмотреть знаковые романы Д. Дюморье с точки зрения значения и функций женских образов. Несмотря на на то, что почти во всех произведениях Дюморье мир увиден глазами женщины, творчество этой писательницы не вписывается ни в так называемую женскую прозу, ни в феминистскую литературу. Особое внимание в докладе уделяется типологии женских характеров, а также соотношению элементов fiction и non fiction в творчестве этой писательницы.

Дафна Дюморье — известная английская писательница XX в. (1907–1989), творчество которой вызывает неизменный интерес у читателей. В научных исследованиях ее произведения часто относят к массовой литературе. Все внимание писательницы сосредоточено на проблемах современности. При этом она может погрузиться в мир прошлого или откровенно фантастического для того, чтобы найти ответы на вечные вопросы. В этом поиске самое активное участие принимает именно женщина с ее интуитивным умением нащупать истину. Осмысление роли, которую женщины сыграли в развитии литературного процесса, будет не полным без учета вклада, который Дафны Дюморье внесла в этот процесс.
Писательница создавала свои яркие женские образы на протяжении более чем полувека, что безусловно нашло отражение как в репрезентации, так и в динамике этих образов. Особый интерес в русле обозначенной проблемы представляет рассмотрение романов, написанных в разные периоды и принадлежащих различным формам художественности. Типология женских образов анализируется в романах «Дух любви» (1931), «Ребекка» (1938), которые критика единодушно относит к литературе fiction, а также в романах «Мэри Энн» (1954) и «Стеклодувы» (1963), которые принято считать литературой non fiction. Анализ типологии женских характеров проводится на основе соотношения различных повествовательных дискурсов (псевдоромантический, сентименталистский, модернистский). При этом главной особенностью всех героинь Дафны Дюморье становится их желание и способность преодолевать гендерные стереотипы.

Ф. Э. Стил: исследователь, писательница, пропагандист Британской Индии

Флора Энни Стил (Flora Annie Steel, 1847–1933) считалась «второй после Киплинга» писательницей Британской Индии. Автор многочисленных сборников сказок, рассказов, романов, нехудожественной прозы, она описывает мир колонии изнутри, хорошо зная языки, фольклор, историю страны. Разделяя «цивилизаторский» пафос империи, писательница тем не менее критически относится к ряду колониальных практик, демонстрируя в своих произведениях гибридность оценок. Творчество Стил заслуживает переоценки в контексте современной культурной парадигмы глобализации.

В конце XIX в. — начале XX в. проблематика Британского владычества в Индии активно входит в английскую литературу. «Второй после Киплинга» писательницей Британской Индии была признана Ф. Э. Стил (1847–1933), которая провела в Индии более 20 лет жизни. Приехав в колонию в возрасте 20 лет в качестве жены чиновника колониальной службы, она фактически отказалась от традиционной роли «мем-сахиб» (так почтительно обращались к замужней европейской женщине в Индии), выучила несколько местных языков, заинтересовалась фольклором и историей страны, стала организатором женского образования в Индии. Писательская карьера Стил началась еще во время ее пребывания в Индии, когда она опубликовала несколько сборников сказок для детей, в которых активно использовала мотивы индийского фольклора. Опубликованная в 1888 г. в соавторстве с Г. Гардинер «Книга по ведению домашнего хозяйства и приготовлению пищи в Индии» стала бестселлером на несколько десятилетий, а в 2010 г. была переиздана в серии «Oxford World’s Classics». Являясь ярким примером «колониального нехудожественного текста» (Э. Бемер), это произведение тем не менее неоднозначно с идеологической точки зрения, поскольку автор не идеализирует англичан в Индии, критикуя общепризнанные подходы.
После возвращения в Англию в 1889 г. Стил написала более 20 книг (романов и сборников рассказов), действие большинства которых происходит в Индии и которые были очень популярны у читателей. Роман «Водная гладь» (1896), относящийся к популярной в этот период разновидности «романов о Восстании» (восстание сипаев 1866–1856 гг.), описывает любовную историю представителей разных культур на широком историческом фоне. В отличие от большинства авторов Британской Индии, Стил критически оценивает ряд английских колониальных практик, а также демонстрирует гибридность (по терминологии Х. Бхабы) сознания и оценок. В ХХ в., после получения Индией независимости, творчество писательницы подверглось критике и даже осуждению, а впоследствие было фактически вычеркнуто из истории литературы. Полагаем, что произведения Стил заслуживают объективной оценки в контексте современной культурной парадигмы.

О необходимости признать существование «женской ноты в литературе» Э. М. Форстер говорит в одноименном эссе («The Feminine Note in Literature»), прочитанном на собрании группы «Блумсбери». Эссе во многом предвосхищает идеи «Собственной комнаты» В. Вулф, услышавшей доклад Форстера в том самом декабре 1910 г., когда, по ее знаменитому высказыванию, «человеческий характер изменился». Знаменательно и то, что именно в 1910 г. вышел роман Форстера «Хауардз-Энд», в котором положения эссе находят художественное воплощение. Можно сказать, что эссе стало своего рода глоссой к роману.
Если в романе «Комната с видом» (1908) освобождение от викторианских гендерных стереотипов было одной из главных тем, то в «Хауардз-Энде» гендерный аспект становится структурообразующим: «мужской» клан Уилкоксов и все, что за ним стоит: бизнес, имперские интересы, «внешняя жизнь», — противопоставляется образованным свободомыслящим Шлегелям, в «женском» доме которых «ничего не происходит, кроме искусства и литературы». В свою очередь образы, связанные с местом соединения и примирения — Хауардз-Эндом — старинным фермерским домом, над которым, словно товарищ, склонился древний вяз, — обладают свойством некоей андрогинности.
Даже для описания внешности героев Форстер пользуется принципиально разными художественными средствами. Генри Уилкокс изображен достаточно традиционно и реалистично; более импрессионистично описаны сестры Шлегель. Рут Уилкокс , одна из таинственных героинь Форстера, соединяющих в себе две реальности, подобно миссис Мур в «Поездке в Индию» (1924), не воспринимается вне лейтмотивов и символов, которые создают подводное течение романа. Именно этот «второй» сюжет романа, порой вступающий в противоречие с «первым», служит главным проводником возможности соединения (в том числе соединения мужского и женского начал), которое призвано гуманизировать и спасти цивилизацию.

А. С. Байетт — художник и исследователь (к 80-летию со дня рождения)

В докладе делается попытка рассмотреть саморефлексию творчества и литературы в критических и художественных произведениях А. С. Байетт (род. в 1936 г.), созданных за полвека. Сама английская писательница неоднократно подчеркивала «магистральный сюжет» своей разнообразной литературной деятельности (исследовательской, критической, художественной) — понять природу творчества. Особый интерес проявляют Байетт и ее герои к возможностям языка, многозначности восприятия и интерпретации.

В докладе делается попытка рассмотреть саморефлексию творчества и литературы в критических и художественных произведениях А. С. Байетт (род. в 1936 г.), созданных за полвека. Сама английская писательница неоднократно подчеркивала «магистральный сюжет» своей разнообразной литературной деятельности (исследовательской, критической, художественной) — понять природу творчества.
Уже первые монографии об Айрис Мердок (1965) и о Вордсворте и Кольридже (1970) обнаруживают интерес к истории и современности, к поэзии и прозе, к биографии и творчеству. В эссеистике («Passion of the Mind», «Imagining Characters», «Portraits in Fiction») поднимаются разные проблемы литературы и искусства, поэтики и проблематики, творчества женщин-писательниц. Героями ее романов и рассказов тоже часто (почти всегда) становятся писатели и филологи, исследующие природу собственного и чужого творчества. Особый интерес проявляют Байетт и ее герои к возможностям языка, многозначности восприятия и интерпретации.
Специально исследуется в докладе эссе Байетт «Портреты в художественной литературе» (2000), его проблематика и композиция, связь с романом Байетт «Дева в саду» (1978), с произведениями других (французских и английских) писателей XIX–XX вв., а также с монографией A. Рове (2002) о функциях произведений изобразительных искусств в творчестве А. Мердок. Делается вывод о неразрывной связи критической и художественной деятельности Байетт, о ее особом интересе к репрезентации произведений визуальных искусств в литературе.

Доклад посвящен анализу женских образов романа М. Дрэббл «Златые миры». Текст интерпретируется с помощью методов гендерного и сравнительно-сопоставительного анализа. В докладе охарактеризованы женские модели поведения: различия в ментальных и эмоциональных характеристиках, выполняемых ролях, речевом поведении. Проводится анализ таких концептов феминности, как идентичность, независимость, любовь, дети, дом. Образы Фрэнсис и ее кузины Дженет используются автором для противопоставления эмансипированного и традиционного типов женского начала при явном авторском приоритете первого.

Женская тема в романе М. Дрэббл «Златые миры» (1975) является структурообразующей. Здесь, в отличие от «Ушка иглы» (1972) и «Лендикового периода» (1977) выражена женская точка зрения на мир. Главные женские образы романа: Фрэнсис и Дженет, — представляют собой диаметрально противоположные характеры, с точки зрения традиционных стереотипов феминности. Их оппозиция проявляется в описании внешности, манере поведения, психологии, роде деятельности, миропонимании, женской сущности.
Главная героиня — олицетворение «златых миров» из заголовка романа, позитивной женской энергии, безграничной плодотворной силы, неутомимости, уверенности в себе. Разведенная и независимая Фрэнсис реализует свое право на выбор жизненного пути. Помимо успешного выполнения традиционной для женщины гендерной роли матери, героиня добивается многого в профессиональной сфере, нехарактерной для ее пола. Археология используется как метафора, символизирующая поиск златых миров в чреве матери Земли и прошлом собственной семьи. Сравнивая себя с королевой-военачальницей древнебританских племен Боудиккой, Фрэнсис руководит мужчинами в экспедициях, ни в чем не уступает коллегам-ученым, самостоятельна и самодостаточна. Фрэнсис вбирает в себя черты характера, свойственные противоположному полу. Потенциал творца, заложенный в ней, свойственен мужской гендерной роли. Живая до натуралистичности героиня, далеко не идеальная, получает удовлетворение от своей телесной и интеллектуальной жизни.
Образ Фрэнсис противопоставлен образу ее кузины и постоянно с ним сравнивается в пользу первого. Две героини — антиподы. Помимо выполнения традиционных гендерных ролей жены и матери, с которыми она плохо справляется, крайне пассивной и «безикой» Дженет нечем заполнить пустоту и одиночество ее существования. Она безропотно подчиняется мужскому авторитету. Знакомство с Фрэнсис подразумевает перспективу эмоциональной и духовной эволюции Дженет.
Анализ фактического материала показывает, что в образе Фрэнсис преодолеваются традиционные гендерные стереотипы, в то время как Дженет соответствует патриархальному эталону женственности. Вышесказанное свидетельствует о том, что в творчестве Дрэббл 1970-х гг. проявляются эгалитарные тенденции, связанные с расширением традиционного представления о женском начале и сглаживанием гендерных стереотипов. Это самый оптимистичный роман Дрэббл относительно женских возможностей. На метафорическом уровне женское начало представлено образом матери-природы, которая противопоставлена культуре — доминирующему мужскому началу. Обретая гармонию с миром природы, Фрэнсис бросает вызов нормам патриархатной культуры.

Доклад посвящен анализу аспектов женской телесности в антиутопии канадской писательницы М. Этвуд «Рассказ Служанки», в которой обращение к насилию над телом позволяет автору создать убедительную картину подавления личности в тоталитарном социуме и одновременно показать значимость телесного начала в восстановлении утраченной духовной целостности. Докладчик стремится показать, что именно логикой телесности обусловливается не только проблематика, но и художественное своеобразие романа Этвуд.

Затрагивая тему интимных отношений между полами, антиутопия выявляет особый аспект насилия над личностью в тоталитарном государстве. Это и профанация сексуальных связей с пропагандой вседозволенности (Е. И. Замятин), и автоматизация процесса размножения как слияния изъятых из человеческих особей клеток и последующий контроль за их развитием (О. Хаксли), и подавление сферы сексуальности на уровне государственной политики (Дж. Оруэлл).
В русле отмеченной традиции находится антиутопия М. Этвуд «Рассказ Служанки» (1985). Население тоталитарного государства Галаад, подвергшееся радиоактивному загрязнению, поражает массовое бесплодие. Выход из ситуации власти находят в отборе женщин с сохранившейся репродуктивной функцией и распределении их в семьи элиты. Так называемые Служанки вынуждены подвергаться унизительной церемонии зачатия, при которой глава дома пытается их оплодотворить в присутствии собственной жены, имитируя таким образом семейные отношения как основу продления рода. Сами же Служанки, выносив плод, лишаются всяких прав на собственного ребенка.
 Подавление личности предстает в романе Этвуд в первую очередь в аспекте телесного начала — как насилие и надругательство над женской плотью и материнством. Лишаясь имени, семьи, независимости, героиня теряет и контроль над самыми интимными сферами своей жизни. В отличие от классической антиутопии, где героями традиционно выступали мужчины, повествование в романе Этвуд связано с восприятием окружающего мира женщиной, причем на первый план выступают реакции на мир ее тела, что сама героиня осмысляет по-разному. С одной стороны, это ее внутреннее отчуждение от своего плотского естества, превращенного в объект эксплуатации и редцированного тоталитарным государством до «ходячей матки». С другой стороны, обращение к своему телесному началу становится для героини единственной возможностью не только осмыслить собственное положение, но и сопротивляться ему. Как следствие, особое значение обретают ощущения и переживания, связанные с жизнью женского тела, его потребностями и ритмами, а также ассоциативно подчиненные логике телесности воспоминания об имевшихся когда-то подлинно человеческих отношениях. В результате тело героини начинает выражать высшее, личностное начало, выступающее против физического и духовного насилия. При этом она обретает союзников, что дает ей шанс на спасение из Галаада.
Мотив тела, обусловливая проблематику романа, одновременно становится ведущим принципом пространственно-временной организации антиутопии Этвуд, определяет векторы развития сюжета и повествования, особенности системы персонажей.

«Другая» литература американской революции: произведения М. О. Уоррен, Ф. Уитли и их интерпретация американской феминистской критикой

Драмы и проза М. О. Уоррен, поэзия Ф. Уитли отразили проблемы и настроения периода Войны за независимость и революции в Америке конца XVIII в. Современная феминистская критика США сосредоточивается на выявлении особенности «женского взгляда» на события. Однако нарратологический анализ произведений писательниц позволяет выявить как своеобразие их позиции, так и идеологическую заданность американской критики.

Мерси Отис Уоррен (1728–1814) и Филлис Уитли (1753–1784) принадлежат к числу тех немногих женщин, которые заняли активную позицию в годы Войны за независимость английских колоний в Северной Америке в 1775–1783 гг. Современная феминистская критика США рассматривает творчество обеих писательниц с позиции гендерной «инаковости», как голос прежде «немой» культурной группы. Поэтому в центре внимания оказываются такие, например, понятия, как «историческая травма», рабство, изгнание. Гораздо меньше внимания уделяется тому, что литературное творчество Уоррен и Уитли является художественным воплощением революционных идей времени.
Анализ того, как обе писательницы представляют республиканскую идеологию и риторику, какие художественные приемы используют, может помочь яснее понять процесс самоидентификации американцев обоих полов в годы войны и в первые годы существования американского государства. Как представляется, в это время процесс конструирования национальной идентичности состоял в поисках способов воплощения и олицетворения идей о том, «что же такое американец».
Прежде всего необходимо исследовать, как, унаследовав английскую и — шире — европейскую культуру как «свою» в конце XVIII в. — начале XIX в., американские авторы того времени постепенно учились воспринимать ее как культуру «другого». В то же время нельзя отрицать и выявленную феминистской критику специфику «женского взгляда» на события времени. Соединение двух подходов к творчеству Уоррен и Уитли, как представляется, может помочь создать более объемное и, следовательно, адекватное представление не только об их творческом наследии, но и о состоянии умов американцев в сложную эпоху больших исторических перемен.

Проблема самоидентичности в афроамериканских классических историях рабов, написанных авторами-женщинами

Выступление посвящено сравнительному анализу афроамериканских классических историй рабов, написанных авторами-женщинами, и рассмотрению вопросов конструирования идентичности. Автор показывает, что героини этих произведений формируют собственную идентичность под влиянием своей семьи, особенно женской ее части, и культурного наследия всей общины. Истории рабов, написанные авторами-женщинами, рисуют читателям способы борьбы темнокожих невольниц за собственное достоинство.

Афроамериканские «истории рабов» (или «классические истории рабов») («slave narrative») — это автобиографические повествования беглых или освобожденных рабов, которые они рассказывали белым переписчикам-редакторам или писали сами в конце XVIII в. — начале XX в.). Интерес к проблематике идентичности впервые появился именно в этих произведениях, которые стали описанием стратегий выживания темнокожих невольников и сохранения ими собственной идентичности как представителей этнической группы.
Осмысление названной центральной темы в основном проходило через рассмотрение соответствующих бинарных оппозиций. Жизнь раба выстраивалась, в первую очередь, через оппозицию «белое — черное». Однако она касалась не только моральных, но и социальных отличий, последние реализовывались в повседневной жизни плантаций и должны были быть отражены в произведениях темнокожих невольников через оппозиции «хозяин — раб» и «человек — раб (животное)».
Однако в историях рабов, написанных женщинами, оппозиция «человек — раб (животное)», как нам кажется, в значительной степени утрачивает свою актуальность, так как в этих произведениях все внимание обращено на темы дома, семейного быта, переживаний самих женщин и их детей, а значит, человеческие переживания. Другим источником борьбы с идентичностью раба становится у авторов-женщин религия. Соответственно, в повествованиях женщин возникает оппозиция «вера рабов — религия рабовладельцев». Кроме того, развитие женщины происходит в отношениях, при этом на первый план выходит эмоциональная близость, психологическое состояние женщины напрямую зависит от этого общения, она стремится заботиться о других людях и нести за них ответственность, поэтому община играет в ее жизни большую роль.
В своих повествованиях авторы-женщины постоянно цитируют песни рабов, которые передавались из уст в уста и являлись источником общинного самовыражения, а также способом передачи культурной памяти. Таким образом, в историях рабов, написанных авторами-женщинами, мы видим героинь — представительниц общины. Они формируют собственную идентичность под влиянием своей семьи, особенно женской ее части, и культурного наследия всей общины; борются за сохранение уважения семьи и собственного достоинства, но, обнаружив невозможность этого в рабстве, решаются бежать, в первую очередь, ради своих детей.

В докладе обсуждаются две версии генезиса женского детектива. Первая связывает его с творчеством предшественников-мужчин: американка А. К. Грин ввела нынешнее название жанра и, творчески осваивая опыт Э. А. По и Э. Габорио, первой в англоязычном детективе использовала образ сыщика заурядной внешности, состоящего на государственной службе, а также образ пожилой женщины, не имеющей ничего общего с профессиональным сыском, но раскрывающей преступления за счет наблюдательности и психологической проницательности. Другая версия прослеживает корни женских детективов от женской готической литературы.

Женский детектив ныне соревнуется по популярности с мужским, обнаруживая свои особенности преимущественно в плане построения главных образов и системы взаимоотношений между персонажами. Проблема генезиса женского детектива ставится ныне в гендерной плоскости: либо он рассматривается как продолжение и развитие «мужской» традиции, либо у сочинительниц детективов обнаруживаются предшественницы в других, более ранних жанрах, и в этом случае женский детектив встраивается в историю «женской» литературы.
Первая версия связывает происхождение женского детектива с именем американки А. К. Грин. Она первой использовала само слово «детектив» («detective»), столь прочно укоренившееся для обозначения криминального расследования в литературе (1878). Именно Грин, творчески осваивая опыт Э. А. По и Э. Габорио, первой в англоязычном детективе ввела образ сыщика заурядной внешности, состоящего на государственной службе, а также образ пожилой женщины, не имеющей ничего общего с профессиональным сыском, но раскрывающей преступления за счет недюжинной наблюдательности и психологической проницательности. Образ Эмили Баттерворт порождает спорадические сполохи самоиронии, которая станет столь характерной приметой всей позднейшей женской детективной прозы, начиная с А. Кристи и заканчивая И. Хмелевской, Т. Устиновой и др.
Вторая версия принадлежит исследовательницам, которые смело деконструируют патриархатные каноны. Эта версия связывает появившуюся уже в 1860-х гг. так называемую «домашнюю детективную прозу» («domestic detective fiction»; Л. М. Олкотт, М. Ф. Виктор) с готической традицией образца М. Э. Брэддон и сестер Бронте. Женская готика повествует об ужасах, приключающихся с женщиной в замкнутом домашнем пространстве. Всякого рода ограничения свободы внутри дома (в самом зловещем варианте — погребение заживо) становятся мощными метафорами опасностей и несчастий, которыми изобилует «женская доля». Топосы «домашней детективной прозы» таковы: зверское преступление совершается в благополучном богатом доме; некое лицо, связанное эмоциональными узами с семейством, в котором произошла трагедия, берет на себя задачу расследовать преступление, либо помогая полицейским, либо исправляя их ошибки. В нарушение одного из «20 правил настоящего детектива», которые будут провозглашены в 1928 г. С. С. Ван Дайном, в этих протодетективах важное значение имеют душевные привязанности героев, их тайные и явные влюбленности, — эта черта останется неотъемлемым атрибутом «домашней детективной прозы» и в дальнейшем. Для автора и героев этих романов чрезвычайно релевантны вопросы классовых различий и социального неравенства, карьерного роста и нарождающегося профессионализма.

В докладе проводится сопоставительный анализ конструирования образа женщины, которое осуществляют два крупнейших писателя ХХ в.: Дж. Джойс в своем романе «Улисс» и Генри Миллер в своей «Парижской трилогии». Джойс синтезирует в своем романе все существующие мифы и представления о женщине. Его Молли Блум, являясь воплощением всех женских образов, созданных европейской культурой, и всех ее мифов, тем не менее остается образом игровым, полупародийным. Миллер, создавая образы женщин, отталкиваясь от Джойса, стремится не к чистой игре, а к постижению сущности женского начала.

1. Основанием для сопоставления в докладе двух крупнейших писателей ХХ в.: ирландца Джеймса Джойса и американца Генри Миллера, — становится активная разработка этими авторами различных мифов и представлений о женском начале, которые сложились в европейской культуре к началу ХХ в. Нас, в первую очередь интересуют следующие тексты: роман Джойса «Улисс» и два романа Генри Миллера: «Тропик Рака» и «Тропик Козерога», — вошедшие в его «Парижскую трилогию».
2. При сопоставлении следует учитывать различие эстетических установок обоих авторов. Джойс, принадлежащий к первому поколению модернистов, выступает как автор, ставящий своей целью создание совершенного текста, в то время как Миллер скорее занят самосовершенствованием, и эстетический опыт для него — некий этап собственного внутреннего развития.
3. Различие в представлениях о целях эстетического определяет и отношение обоих авторов к задаче репрезентации женщины. Джойс занят прежде всего увлекательной литературной игрой, в которой он сталкивает разные тексты, разные представления, разные мифы, прочитывает их посредством друг друга, иронически дистанцируется от них. Миллер, не отказываясь от пародийности, вместе с тем занят поиском сущности и старается выяснить назначение женского начала в нечеловеческом замысле мироздания.
4. Джойс выводит женское начало в образе Молли Блум (глава «Пенелопа»), представляя ее синтезирующей все женские образы и мифы, накопленные европейской культурой. Женское начало в «Улиссе» протеично, безгранично, безмерно в своем вожделении. Оно синонимично бессознательному в человеке и той хтонической силе, которая приводит мир в движение. На уровне поэтики Джойс реализует свои представления, создавая внешне не структурированный текст-магму, текст-поток.
5. Миллер создает ряд похожих друг на друга женских образов, которые является репликами в отношении Молли Блум. Для него женское начало — сила, рождающая Вселенную и бессознательное в человеке. Женское начало динамично, безмерно, беспредельно: оно не поддается рациональному познанию, и соединение с ним превращает человека в художника.

Женские образы в романе Дж. Хеллера «Видит бог»: постмодернистская интепретация библейского мифа

Роман Дж. Хеллера «Видит бог» (1984) представляет собой постмодернистскую интерпретацию библейского мифа. Протагонистом и повествователем является царь Давид, вспоминающий свою жизнь. Особая роль в его судьбе принадлежит женщинам: Вирсавии, Мелхоле и Ависаге, — через отношения с которыми и раскрывается образ царя. С помощью постмодернистских приемов, иронии и анахронизмов автор дополняет библейский миф и в то же время ломает стереотипы. Женские образы, с одной стороны, сохраняют свою «библейскость», с другой, приобретают черты современных женщин.

Библейские сюжеты не раз становились предметом интерпретации в художественном произведении. Роман Дж. Хеллера «Видит бог» (1984) представляет собой постмодернистскую версию библейского мифа о царе Давиде. Протагонистом и повествователем является сам Давид, который вспоминает свою жизнь, лежа на смертном одре. Хеллер довольно последовательно раскрывает подробности библейского мифа, представляя читателю детали известных по Библии событий в жизни Давида.
 Постмодернистская ирония становится главным приемом писателя в этом романе: она применяется и при раскрытии характеров, и при интерпретации библейских сюжетов. Через все повествование проходит мысль о том, что именно женщины играли основную роль в судьбе Давида. Фактически, в романе три основных женских образа: Вирсавия, Ависага и Мелхола. Сюжетная линия любви Давида и Вирсавии вплетается в другие: историю войн, политику, взаимоотношения с подданными и родственниками, а также с Богом. Образы Ависаги и Мелхолы оказываются в оппозиции к образу Вирсавии. Ее образ ироничен, порой она даже предстает в несколько комическом свете в глазах читателя. В описании отношений Давида и Вирсавии Хеллер намеренно использует анахронизмы, и в тексте романа появляются предметы и явления, которых не было в библейские времена. Роль Вирсавии в истории человечества подчеркивается не только ее влиянием на поступки царя, Хеллер приписывает ей изобретение многих бытовых вещей, таким образом своеобразно дополняяя библейский миф.
 Роман «Видит бог» ломает стереотипы, превращая статичных мифологических персонажей в живых людей, а миф представляя как историю. Женские образы, с одной стороны, сохраняют свою «библейскость», с другой, приобретают черты современных женщин, что особенно явно на примере Вирсавии.

Лавиния и Пенелопа: дар слова. Два феминистских романа на сюжеты из античной мифологии

Доклад посвящен сопоставительному анализу современных романов двух англоязычных писательниц феминистского толка: канадки М. Этвуд и американки У. К. Ле Гуин, — о двух женских персонажах греческой и римской мифологии: Пенелопе, жене Одиссея, и Лавинии, жене Энея, соотвественно.

В начале нынешнего века две англоязычные писательницы, совершенно независимо друг от друга, опубликовали два романа, посвященные двум всемирно известным женщинам античности: Пенелопе, жене хитроумного Одиссея («The Penelopiad», М. Этвуд, 2005) и Лавинии, жене Энея, основателя Рима («Lavinia», У. К. Ле Гуин, 2008).
Эти авторы — современницы, литературная карьера обеих началась в 1960-х гг., отсюда главное их сходство: обе они убежденные и последовательные феминистки. Но, как и внутри любой идеологии, различие позиций значит больше, чем принадлежность к одной вере. Этвуд всегда выступала как радикальная, или «сердитая», феминистка; знаковыми являются ее романы «The Edible Woman» (1969 г.) и «The Handmaid's Tale» (1985 г.), ставшие классикой жанра феминистической антиутопии. Что касается Ле Гуин, ее позицию можно определить как либеральный феминизм: начиная с романа «The Left Hand of Darkness» (1968 г.) она исследует природу пола в контексте культуры, антропологии и психологии, но не политики.
Желание дать «право голоса» двум традиционно безгласным, во всех отношениях несамостоятельным мифологическим персонажам-женщинам вполне закономерно для писательниц подобных взглядов. Одна из главных задач доклада — выяснить, почему именно в начале XXI в., в эпоху постфеминизма, когда основные политические цели движения или достигнуты, или утратили актуальность, появились эти два произведения, а также чем они схожи.
Не менее важно для исследователя продемонстрировать, как сложившиеся за долгие годы системы взглядов двух зрелых писательниц (Этвуд написала о Пенелопе в 66 лет, а Ле Гуин о Лавинии — в 84 года) определяют трактовку образа главной героини, роль второстепенных персонажей, в том числе мужей, Одиссея и Энея, а также окружающих героиню женщин и, наконец, композицию каждого из романов.
Основной вывод исследования состоит в том, что, хотя феминизм как политическое движение пережил расцвет в 1960–1970-х гг., а к началу нового столетия, по убеждению докладчика, практически утратил смысл и выродился в собственную пародию, сформированное им социально-этическое кредо по-прежнему дает творческий импульс тем, кто осмысленно и последовательно исповедует его идеи.

Освободить принцессу: к вопросу о трансформации женских образов в современных американских пересказах сказок

В докладе будут рассмотрены различные способы трансформации женских образов на материале современных американских пересказов классических сказок. В настоящее время мы наблюдаем острый интерес к сказочным сюжетам, популярные сказки подвергаются многочисленным литературным переработкам. В этих текстах на первое место выступает проблема смены гендерных ролей. Феминистская критика сказок, осуждающая традиционную схему «пассивная героиня — активный герой», привела к значительному переосмыслению образов сказочных героинь, причем как положительной (принцессы), так и отрицательной (ведьмы).

В рамках доклада мы хотели бы проследить, как и какими способами гендерные стереотипы, заложенные в волшебных сказках и раскритикованные сторонницами движения феминизма, преодолеваются в современной американской литературе. На материале таких американских пересказов сказок, как «Школа Добра и Зла» С. Чайнани (2012–2015), «Школа сказок» Ш. Хейл (2013), «Прекрасный Принц» Дж. Хекела (2014), «Принцессы» Дж. Д. Джордж (2009–2012), «Лига Принцев» К. Хили (2012–2014) и др., мы хотели бы классифицировать типы трансформаций, которым подвергаются в них традиционные женские образы.
Современная тенденция переписывать классические сказки представляет собой совершенно новое явление: ни сам материал, ни общая проблематика пока не изучены ни в США, ни тем более в других странах. В этих пересказах сильно видоизменяются традиционные сказочные гендерные роли, равно как и функции основных персонажей. Такие пересказы являются своего рода реакцией на многолетнюю критику сказок со стороны представительниц феминистского движения.
Если в классических сказках принцесса и ведьма противопоставлены друг другу соответственно как доброе, пассивное и злое, активное начала, — то в современных версиях ситуация становится не столь однозначной. Ведьма теперь чаще всего описывается сочувственно, и ее агрессивные действия оказываются результатом разочарования или мести. Принцесса же почти полностью освобождается от пассивности, в которой обвиняли ее сказочных «предшественниц». Самый распространенный тип героини — это независимая, сильная, упрямая девушка, которая способна самостоятельно справиться с испытаниями и завоевать счастливый финал. Впрочем, не окончательно исчезает и более традиционный образ принцессы как хрупкого существа, нуждающегося в опеке и помощи. Такие принцессы, правда, обычно не являются главными героинями, а нужны скорее для контраста. В другом случае мы имеем дело с постепенным взрослением героини, в процессе которого она проходит путь от неполноценности традиционной принцессы к самостоятельности новой героини. Третья тенденция, самая неоднозначная, сводит принцессу и ведьму воедино. Принцесса, занявшая чрезмерно активную позицию, превращается в ведьму. Обычно эта трансформация временна, но в процессе разрушения обоих классических образов (и героини, и злодейки) подчеркиваются основные постулаты современных пересказов сказок. Во-первых, описывается путь к злу и исследуются причины, стоящие за выбором того или иного пути. Кроме того, стирается четкая грань между злом и добром: только придя к злу, соприкоснувшись с ним и победив его в себе, такая героиня может в полной мере освободиться и снова занять место среди положительных героев.

Гендерный аспект испанской романтической драмы в свете традиции национального театра

В докладе приводится сравнительная характеристика гендерной проблематики испанского театра XVII в. (Лопе, Тирсо, Кальдерон) и испанской романтической драмы 1830–1840-х гг. (Ларра, Эспронседа, Сааведра, Соррилья). Правомерность сравнения обусловлена возвращением к национальным корням, характерным для европейского и испанского романтизма, однако рецепция ренессансной и барочной драмы и ее адаптация к категориям романтического мировидения (двоемирие, недостижимость идеала) приводят к расхождению гендерных характеристик: став объектом идеализации, женщина превращается в иконический знак.

Общеизвестно, что романтики XIX в. не просто обращались к национальным корням, но и числили в своем лагере великих творцов Ренессанса и барокко: Шекспира, Сервантеса, Лопе, Кальдерона, — исходя, в первую очередь, из национального духа в противовес классицистической всеобщей ориентации на вневременной, хотя и связанный с античностью идеал; роли «воображения» как противоположности сетки строгих правил.
Однако романтическая рецепция удаленных во времени художественных систем не была ни полной, ни адекватной. В частности, гендер в литературе Возрождения осмыслялся гораздо шире: проблема была поставлена, она вызывала интерес, носила полемический характер. Средневековый мизогинический миф о дочерях Евы уступал место неоплатоническому мифу об андрогине, утверждавшему онтологическое равенство полов; яркий тому пример — лица на картинах Леонардо да Винчи. 
Своеобразным гендерным экспериментом является и мотив переодевания, чрезвычайно часто встречающийся в литературе эпохи (у Шекспира, Сервантеса, Лопе де Веги, Тирсо де Молины, Кальдерона): смена костюма ведет к смене модели поведения. Но даже если отвлечься от этого несколько искусственного приема, образы-амплуа «дамы» в испанской классической драматургии менее стереотипны, чем образы-амплуа «галана».
Гендерная проблематика в системе романтизма связана с такой константой романтического мировоззрения, как двоемирие: женский образ так или иначе выпадает из реальности, это либо демон (Кристабель Кольриджа, Ламия Китса), либо неземное создание, призванное воплотить идеал. Тем разительнее контраст между героическим мужским персонажем, навязывающим себя миру, и персонажем женским, который предстает всего лишь объектом любви — поклонения либо страсти. 
Поскольку романтический идеал по определению невоплотим, недостижим, ибо, явившись во плоти, подпадает под власть низменной реальности, слияние двух миров для него недоступно; тем самым и она, беззаветно любящая и — буквально — преданная, обречена на страдательную роль.
Это со всей очевидностью проявляется в лучших образцах испанской романтической драмы 1830–1840-х гг. — таких, как «Масиас» Ларры и «Дон Альваро, или Сила судьбы» Сааведры: в обеих драмах героиня покорна судьбе; эта покорность обусловлена также мотивом «враждебного времени», когда герой не может прибыть к назначенному сроку или медлит в решительную минуту, что приводит к необратимым последствиям.
С двоемирием и недостижимостью идеала связано и развитие в романтическом ключе дон-жуановской фабулы, кульминацией которой на испанской сцене стала пьеса Соррильи «Дон Хуан Тенорио», в которой собраны все мотивы, характерные как для традиции «севильского озорника» (список соблазненных, убийство отца последней жертвы, приглашение на ужин, «каменный гость»), так и для романтической драмы.

Дидактическая поэма маркизы де Алорна «Ботанические отдохновения»

Творчество Леоноры Лорены Алмейды Ланкастерской, маркизы де Алорна (1750–1839), занимает важное место в истории португальской литературы. Маркиза была воспитана на идеях эпохи Просвещения, основными идеями и эстетическими принципами которой пропитана ее поэзия. Так, в «Ботанических отдохновениях» воплотились типологические особенности описательной дидактической поэмы. Вместе тем творчество де Алорна обнаруживает проблески нового художественного видения мира — предвестники романтической поэзии.

Жизнь Леоноры Лорены Алмейды Ланкастерской, маркизы де Алорна, известной в истории португальской литературы под своим аркадским именем Алкиппа (1750–1839), была полна превратностей и приключений. В семилетнем возрасте она была заключена в монастырь, где провела долгих 19 лет. В монастыре маркиза получила прекрасное светское образование, занималась музыкой, читала Ж. Ж. Руссо, Д. Дидро, П. Корнеля, Ж. Расина. Свобода пришла с изменением политической ситуации и замужеством. Положение мужа, графа Ойенгаузена, министра при австрийском дворе Иосифа II, позволило де Алорна жить за границей и открыло перед ней новые европейские горизонты. Знакомство с выдающимися умами того времени: мадам де Сталь и П. Метастазио, — повлияло на решение де Алорна организовать у себя в Лиссабоне литературный салон.
Писать стихи маркиза начала еще в монастыре, она владела всеми жанрами: ее перу принадлежат сонеты, оды, канцоны, элегии, поэмы, эпиграммы. Ее поэзию отличает философская направленность, нападки на фанатизм и деспотию, преклонение перед прогрессом и естественными науками. Этот интерес к естествознанию отразился в дидактической поэме из шести песен «Ботанические отдохновения». Замысел поэмы возник под влиянием описания райского сада у Д. Мильтона и «Времен года» Дж. Томсона (1730). Углубленное восприятие природы распространяется здесь не только на зримые образы, но — с помощью задействования (в том числе путем отсылки к масонским ритуалам) эмблематических и символических связей — отсылают к вечным понятиям: героизму, чести, благородству, славному историческому прошлому Португалии и ее героев.
Произведения маркизы де Алорна свидетельствуют о постепенной ломке классицистической поэтической системы и возникновении направления сентиментализма. Новое понимание поэзии, «сестры страдания»: «Лира звучит прекрасней, если омыта слезами», — раскрывается в наслаждении меланхолическим одиночеством, в мечтаниях и ночных размышлениях над кладбищенскими руинами. Воображение, мечтательность, перенесение душевного состояния на окружающий мир («Кто живет как я, всегда видит цветы, черные краски зла») составляют признаки романтической поэзии.

«Новеллы о провинции Минью» К. Каштелу Бранку: героини или женщины-герои?

В докладе рассматриваются новеллы К. Каштелу Бранку из цикла «Новеллы о провинции Минью» (1875–1877), в которых следование гендерным стереотипам поведения или отказ от них становится одной из основных психологических характеристик женщин-персонажей. Присутствие в ряде новелл биологического детерминизма объясняется новыми тенденциями в литературном процессе Португалии.

Цикл «Новеллы о провинции Минью» (1875–1877) считается большинством исследователей началом заключительного этапа в творчестве К. Каштелу Бранку, характеризующегося постепенным переходом от романтизма к регионализму. «Новеллам о провинции Минью» присуща интертекстуальность, постепенно усиливающаяся в позднем творчестве писателя. Прием самоцитирования позволяет Каштелу Бранку представить в развитии различные психологические типажи в рамках относительно небольшого повествования.
В докладе рассматриваются новеллы «Ландинский слепец», «Мария Моизеш», «Побочный сын» и «Вдова повешенного», в которых реализуются различные модели поведения героинь. В данных произведениях прослеживается бóльшая самостоятельность персонажей-женщин, по сравнению с произведениями Каштелу Бранку 1860-х гг., что дает автору возможность отразить многозначность понятия «героиня», а также представить с разных точек зрения проблему моральной ответственности и воздаяния, постоянно присутствующую в его творчестве.
В «Новеллах о провинции Минью» следование гендерным стереотипам поведения (новеллы «Мария Моизеш» и «Побочный сын») или отказ от них («Ландинский слепец» и «Вдова повешенного») становится одной из основных психологических характеристик женщин-персонажей, а во «Вдова повешенного» — сюжетообразующим мотивом.
В двух последних новеллах более отчетливо, чем в «Марии Моизеш» и «Побочном сына», выражена идея биологического детерминизма и среды. Ее появление объяснимо интересом писателя к натурализму, приобретающему популярность в португальской литературе в середине 1870-х гг. Хотя отношение Каштелу Бранку к данному направлению было полемическим, в «Новеллах о провинции Минью» трактовка биологических факторов (в частности, наследственности) не носит однозначно иронический характер. Разнообразие женских типов, созданных писателем, позволяет Каштелу Бранку развить в данном цикле полифоническую повествовательную технику, ранее для него не характерную.

Доклад посвящен женским образам в произведениях португальского писателя второй половины XIX в. Эсы де Кейроша. Имя этого писателя немного говорит русскоязычному читателю, нечасто обращались к его творчеству и современные российские специалисты в области литературоведения. Однако без анализа его наследия история мировой художественной литературы была бы неполной. В своих произведениях писатель затрагивает тему непростой женской судьбы в католической Португалии современной ему эпохи.

Имя Эсы де Кейроша немного говорит русскоязычному читателю, нечасто обращались к его творчеству и современные российские специалисты в области литературоведения. Писатель освоен лишь эмпирически, не прочитан как художественное явление. Однако без анализа его творчества история мировой художественной литературы была бы неполной. Все, что создал Кейрош, является достоянием португальской литературы и мировой литературы в целом.
 Становление образа реалистического героя португальской литературы невозможно без упоминания героинь произведений Кейроша. В своих произведениях автор затрагивает тему непростой женской судьбы в католической Португалии современной ему эпохи. Автор изображает женщин духовно выше мужчин-героев. У Кейроша много положительных женских образов (в отличие от мужских).
 Стремление женщин к счастью — это естественная вера в добро, в возможность осуществления благодати. Традиционным путем к этому является Церковь. Однако зачастую церковная система лишает женщин возможности любить и быть любимыми. Счастье Амелии из произведения «Преступление падре Амаро» невозможно, потому что ее возлюбленный — священник.
 В произведениях Кейроша есть и женщины-бунтарки, они имеют свой характер, действуют наперекор обстоятельствам. Главная героиня «Кузена Базилио» борется против старых предрассудков, по-женски выражая свое несогласие, протест. Луиза в «Кузене Базилио» смелей и решительней и мужа, и возлюбленного.
 Писатель не обходит стороной и тему падших женщин, которые гораздо хитрее и расторопнее своих незадачливых возлюбленных. Именно подарок легкомысленной перчаточницы лишает наследства Теодорико в романе «Реликвия».
 Женские судьбы могут быть полны драматизма, как в «Семействе Майя», когда влюбленные обнаруживают, что являются братом и сестрой, или в «Трагедии Цветочной улицы», когда сын, сам того не подозревая, влюбляется в свою мать.
 Таким образом, являя собой широкий срез разных слоев общества, женские образы Кейроша составляют неотъемлемую часть произведений писателя на протяжении всего периода его творчества.

Поэзия Клары Бетер: иллюзорная женственность в мире литературных мифов аргентинского авангарда

Доклад посвящен мистификации Исраэля Цейтлина (Сесара Тьемпо), аргентинского авангардиста еврейского происхождения, в 1920-е гг. тайно писавшего от имени некоей Клары Бетер. В изобретении ее «личности» и ее художественного мира особую роль изначально играл контекст русской литературы, в т. ч. творчество Ф. М. Достоевского, М. Горького, Л. Н. Толстого. Парадоксальным образом именно этот литературный ореол способствовал формированию непререкаемой веры в реальность Клары, как и доверия к «поэтической правде» ее стихов.

В 1920-е гг. на страницах аргентинского авангардного журнала «Кларидад» («Claridad»), издававшегося членами группы «Боэдо» («Boedo») впервые увидели свет стихи некоей Клары Бетер (Clara Beter). Тексты стихов принес в редакцию один из активных участников группы Исраэль Цейтлин (Israel Zeitlin, 1906–1980), более известный под псевдонимом Сесар Тьемпо (César Tiempo), объяснивший, что они случайно достались ему от одной из обитательниц буэнос-айресского квартала «красных фонарей». Так началась история одной из самых примечательных мистификаций в аргентинской литературе: автором стихов был сам Цейтлин, но на протяжении почти десяти лет множество латиноамериканских литераторов, равно как и простых читателей и читательниц из самых разных стран Латинской Америки, не сомневались в реальном существовании Клары, а ее единственный сборник «Стихи одной…» («Versos de una…», 1926) стал настоящим бестселлером, неоднократно переиздавался гигантскими для того времени стотысячными тиражами.
Принципиально незамысловатая поэзия Клары, пронизанная обостренно женственными воспоминаниями об идиллической жизни в еврейском украинском местечке и не менее женственными переживаниями горечи настоящего, одновременно апеллировала к «униженным и оскорбленным» героиням Ф. М. Достоевского, к духу «воскрешения» павших Л. Н. Толстого, к особой человечности жизни «на дне» М. Горького. Эти русские литературные аллюзии, как и очень тонко воспроизведенные Цейтлином интонации русской литературы, вполне соответствовали особому духу восприятия русской словесности в Латинской Америке, складывавшемуся на континенте с рубежа XIX–XX вв. культу русских литераторов и русской литературы: поэзия Клары Бетер практически идеально вписывалась в культивируемые в то время модели воспроизведения идеального — русского — образца, истинность которого к тому же подтверждалась правдой ее собственной жизни.
Впрочем, по свидетельству самого Цейтлина, «изобретение» иллюзорной женственности Бетер подразумевало отнюдь не только русские «претексты»: в формировании ее поэтической личности свою роль сыграла платоническая традиция (традиция, заметим, более чем актуальная для латиноамериканского художественного сознания, в т. ч. авангардного), платонический диалогизм, платоническая идея «другого». Потаенно восходящая к платонизму безусловная условность поэзии Клары Бетер в конечном итоге оказывалась своеобразным воплощением андрогинного духа творчества или души поэзии как таковой.

Статья посвящена личности и литературному наследию одной из самых выдающихся писательниц итальянского средневековья — Анжеле да Фолиньо, старшей современнице Данте. Анжела, духовный вождь оппозиционных церкви спиритуалов, — фигура чрезвычайно своеобразная, близкая к маргинальности по степени изломанности сознания и трагическому восприятию мира и бытия. История ее экстатических состояний описана в удивительной «Книге видений», которая впоследствии многократно подвергалась церковной цензуре из-за откровенных описаний нетрадиционных религиозных практик.

Анжела да Фолиньо (1248–1309) на фоне других многочисленных последовательниц Франциска Ассизского выделяется своей необычной личностью и маргинальной манерой поведения («кликушество»). Анжела являлась духовным вождем оппозиционных церкви спиритуалов (полуеретической ветви францисканского ордена); ее литературное наследие — «Книга видений» — представляет собой одно из самых драматических произведений итальянского средневековья. Неоднозначная личность писательницы еще при жизни вызывала самые полярные оценки: от экзальтированного поклонения до обвинения в общении с дьяволом; она была канонизирована католической церковью в 1701 г. Интерес к наследию Анжелы привел к тому, что ее «Книга видений» была издана практически сразу же после появления в Италии книгопечатания, то есть вместе с «Божественной комедией» Данте.
«Книга видений» была продиктована Фолиньо ее исповеднику — францисканскому монаху Арнольду; в книге описывается история ее религиозного мистического опыта в крайне откровенных образах, из-за чего текст книги неоднократно был подвергнут церковной цензуре инквизиции. Восприятие и соединение с Богом у Фолиньо описаны как «радость-страдание» и имеют определенный болезненный оттенок: в описании ее экстазов и экстатических практик прослеживается не только явно эротическая, но и очень сильная садо-мазохистская и даже некрофильская составляющая. Текст не всегда ясен для прочтения, так как Анжела, диктуя его, неоднократно подчеркивала невозможность описать словами ни опыт мистических переживаний, ни божественную сущность видений, так как все это относится к области несказанного и невыразимого.
Несмотря на недостаток образования Фолиньо и эмоциональность ее стилистики, в «Книге видений» есть ряд глубоких философских и теологических идей, являющихся развитием учений великих мистиков предыдущих эпох: Дионисия Ареопагита, Бонавентуры, Бернарда Клервоского; вероятно, нахождение в среде спиритуалов способствовало усвоению сложных мистических систем и теологических учений. Фолиньо, таким оборазом, создает свое собственное, простое, но стройное мистическое учение и собственную систему религиозных практик. С лингвистической точки зрения текст книги является интересным образцом «народного» разговорного итальянского языка эпохи Данте.

Каролину Инверницио по праву называют самой популярной итальянской писательницей рубежа XIX–XX вв. Ее романы-фельетоны в определенном смысле подготовили рождение детектива в Италии. Творчество Инверницио примечательно еще тем, что это литература al femminile (типично женская): драматические узлы разрешаются не мужскими, но женскими персонажами; как и сверхчеловек народного французского романа, описанный У. Эко, они предприимчивы, восстанавливают нарушенную справедливость и разрешают личные драмы всеми доступными методами.

Поклонников Каролины Инверницио не смущал недостаток оригинальности ее романов, по сравнению с великими французскими и итальянскими писателями-фельетонистами. Все же к известным повествовательным моделям Каролина добавила кое-что свое: она знала, как говорить с женщинами.
Конечно, утверждать, что Инверницио — создательница «матриархального нарратива», что ее новый женский персонаж «не обходит границы патриархальной культуры, но ослабляет и разрушает их», — явное преувеличение. Романы Каролины как раз не предлагают никакой новой морали. Ее героини не просто продолжают считаться с патриархальным миром и его ценностями, но именно их и восстанавливают. Новизна в том, что нарушенный порядок возвращает женщина, что героини объединяются в некий союз, обнаруживают свою автономию, но ценности, за которые они борются, остаются в своей сути глубоко патриархальными: семья, ее единство, честь, доброе имя. Женщина была и остается «ангелом-хранителем семейного очага, хотя и становится активнее в борьбе за его сохранение» [1]. Семья — вот ключевая ценность, это «закрытое место», выполняющее функцию приюта и защиты и прославляющее систему прочных ценностей и чувств.

[1] Eco U. Tre donne intorno al cor // Carolina Invernizio, Matilde Serao, Liala. Di Umberto Eco, Marina Federzoni, Isabella Pezzini e Maria Pia Pozzato. La nuova Italia. 1979. P. 20.

Феномен прециозницы: к вопросу о женском стиле во французской культуре XVII в.

Доклад посвящен исследованию статуса прециозниц во французской культуре XVII в. и особенностям их поведения. В центре внимания — анализ излюбленной дискурсивной стратегии, культивируемой в прециозных кружках г-жи де Рамбуйе, г-жи де Скюдери, г-жи де Севинье, — перифразы, которая подвергалась сатирическому осмеянию современниками (в т. ч. Мольером и Буало). В докладе показывается, как перифразы становятся отличительной чертой женского дискурса по причине отсутствия у женщин риторического образования — привилегии «педантов» (преимущественно мужчин) XVII столетия.

В классическую эпоху у большинства женщин не было риторической подготовки, они не изучали риторические трактаты Аристотеля, Цицерона и Квинтилиана и не делали упражнений progymnasmata, то есть женское образование было качественно иным, нежели мужское, направленное на взращивание педантов, которые как раз должны были обладать всей совокупностью знания по правильному риторическому оформлению мысли. Прециозные салоны, распространившиеся в 1650-х гг. в Париже, такое знание отвергали, поэтому даже те интеллектуалы, которые владели риторическими стратегиями, были вынуждены, дабы остаться интегрированными в сообщество, ориентироваться на более «девственную» в риторическом отношении публику и адаптировать строй мысли к тем стратегиям оформления дискурса, которые насаждали женщины. Фактически во Франции этого периода мы имеем дело с двумя литературными традициями, устроенными на разных основаниях и в силу самой разности их базовых принципов несопоставимых: для одной сохранялось значение классической поэтики и риторики, другая же оказывалась в ситуации поиска модели и принципов своего устройства.
Оказавшись перед необходимостью изобретения собственной традиции, прециозницы (а фактически — все, кто не изучал классическую риторику и поэтику) устремились не к классическим формальным принципам выстраивания fabula или plasma (это знание было монополизировано педантами и для его овладения требовалось значительное время), но обратились к аристотелевским же принципам метафоры. Аристотель в небольшом параграфе «Поэтики» под названием «Разновидности имен» (1457 b 6–32) трактует метафору как отмеченное сдвигом смысла «несвойственное имя»; именно по таким принципам выстраиваются прециозные перифразы, представленные в «Большом Словаре прециозниц» Бодо де Сомеза и «Смешных прециозницах» Мольера: «наперсник граций» (зеркало), «удобство собеседования» (кресло), «немой наставник» (книга), «ощутить рикошет любовного дозволения» (рожать), «кто-то заставил говорить Немого» (стучат в дверь) и др. Не будучи способными выстроить связный дискурс по принципам классической риторики, прециозницы неизбежно обратились к использованию инвентивного потенциала метафоры: такая эстетическая программа позволяла оформить любую, даже бытовую, реплику по поэтическим принципам, но не развернуть ее в пространный текст. При этом то, что Аристотелем понималось как средство убеждения собеседника, в женских дискурсивных практиках XVII в. оказывается самоцелью.

Несчастья добродетели: Жюстина и Катерина («Жюстина» маркиза де Сада и «Воскресение» Л. Н. Толстого)

В докладе рассматривается героиня «Жюстины» маркиза де Сада как один из возможных прототипов Катерины Масловой, героини позднего романа Л. Н. Толстого «Воскресение». Сопоставление проводится по нескольким направлениям: 1) название романа, 2) имя и судьба героини, 3) жанр, 4) философская проблематика, 5) зачин и финал, 6) построение сюжета, 7) образ дороги, 8) трансгрессия. Сопоставительный анализ основывается не только на непосредственном влиянии, но учитывает также теорию встречных литературных течений.

1. Сходство романов маркиза де Сада и Л. Н. Толстого проявляется в названиях (оба названия заявляют главную философскую проблематику произведения) и именах главных героинь (Жюстина — от лат. Justus — 'справедливый, правильный'; Екатерина — от др.-греч. Αικατερίνη 'чистая, непорочная'). В центре повествования оказываются герои, изначально охарактеризованные, как чистые, непорочные, наиболее подходящие для того, чтобы показать порочность социума и мира в целом. Героини имеют сходную судьбу: выброшенные из привычного окружения, они оказываются жертвами насилия и унижения, попадают в тюрьму по ложному обвинению в убийстве и воровстве. Но если Сад рисует мир, в котором зло однозначно доминирует, а добро и добродетели попираются, то Толстой изображает процесс возрождения добродетели в мире, полном зла и несправедливости.
2. Жанр философского романа, типичный для французской литературы XVIII в., оказывается новаторским для русской литературы конца XIX в.
3. Философская проблема — соотношение добра и зла — заявлена в зачине обоих произведений. Финалы романов вызывали нарекания в нереалистичности, однако это не только является характерным для философского романа, но и вытекает из трансгрессивного перехода, совершенного героинями.
4. В основе композиции обоих романов лежит принцип контраста. Природа человека представлена в ее двойственности, а окружающая реальность воссоздана в присущих ей противоречиях.
5. Оба писателя помещают невинную героиню в чуждый для нее социум, показывая таким образом его порочность и противоестественность. Тема «неадекватности герою его судьбы и его положения» (М. М. Бахтин) является одной из главных в обоих романах.
6. Слова маркиза де Сада о том, что «несчастья преследуют добродетель, а благоденствие почти всегда сопутствует пороку» могут быть отнесены и к роману Толстого, слова которого о торжестве страшного зла и о невозможности его победить в финале романа соответствуют мировидению французского писателя. Эти идеи доказываются на примере судьбы героини.
7. Несмотря на небольшой объем, оба произведения имеют эпический характер, проводя смотр всего человеческого общежития, что оказывается возможным благодаря мотиву дороги.
8. Жюстина оказывается неспособной к изменению, для Катерины же открывается возможность воскресения. Для атеиста маркиза де Сада благополучный исход был невозможен, христианин Толстой черпает мудрость и веру в Евангелии.

Роман Эжена Фромантена «Доминик» (1862) полон романтических аллюзий и реминисценций, но никак не может быть отнесен к явлениям романтизма. Фромантен обладал удивительным даром переплавлять уже существовавшие образы и идеи, придавая им иное содержание и новую, неузнаваемую форму. Образ главной героини романа, Мадлен, создан на основании реального прототипа и вполне достоверен, тем не менее она представляется романтической героиней, идеальной светской дамой. Другие женские образы романа намечены еще более обобщенно, что не лишает их выразительности.

Главная героиня романа Эжена Фромантена «Доминик» (1863) представляет собой идеальный, с точки зрения писателя, образ светской женщины середины XIX в., но это отнюдь не надуманная абстракция. Перед нами живая, прекрасная и необычайно притягательная женщина, о которой тем не менее читатель не получает исчерпывающей информации; как и о действительно существующем человеке, здесь возможно только делать предположения. Впечатление достоверности поддерживается тем, что мы видим Мадлен в развитии: от бывшей воспитанницы монастырской школы до хозяйки парижского салона.
Образ Мадлен создан на основании вполне реального прототипа, но более всего он напоминает женскую фигуру с картины Камиля Коро или какого-нибудь другого французского живописца XIX в., более обращавшего внимание на краски, чем на четкость рисунка. Черты характера героини лишь намечены Фромантеном в свойственной ему живописной и фрагментарной манере изображения действительности, и в романе нет ее четкого портрета, перед читателем все время предстает очерк, силуэт, впечатление. На самом деле Мадлен обладает яркими индивидуальными чертами, правда, их не так просто разглядеть, они просто недоступны при поверхностном чтении.
Несомненно также, что в этом образе проступают черты известных литературных героинь: исследователи говорят о влиянии романов Гете, мадам де Лафайет, Крюденер. Фромантен обладал удивительным даром переплавлять уже существовавшие образы и идеи, придавая им иное содержание и новую, неузнаваемую форму. Обаяние подлинной истории любви, положенной в основу повествования, индивидуальный опыт взросления автора сочетаются в романе со свежей эстетикой новой эпохи.
Другие женские образы романа намечены еще более обобщенно, чем Мадлен, несколькими штрихами. Впрочем, они многое могут сказать внимательному читателю. Таков образ Жюли, подруги Мадлен, безнадежно влюбленной в Оливье, друга Доминика. Скупость выразительных средств здесь, однако, лишь подчеркивает глубину трагедии. Надо отметить, что схожим образом представлена и жена Доминика, присутствие которой читатель все время ощущает, но о которой мало что узнает; это только движущаяся фигурка в отдалении, которой не дано даже право голоса: в любой светской беседе за нее, большей частью, говорит ее муж, главный герой романа.

Образ женщины из народа в драматургии Э. Бриё (на примере пьес «Бланшетта», «Заместительницы» и «Красная мантия»)

Доклад посвящен анализу женских образов в пьесах Э. Бриё «Бланшетта», «Заместительницы» и «Красная мантия», творчество которого служит знаком усилившегося к концу XIX в. во французской драматургии интереса к «женскому вопросу».

Известно, что к концу XIX в. во Франции положение женщины в обществе начинает меняться. «Женский вопрос» становится актуальным для драматургии того времени. Эжен Бриё (1858–1932) был одним из самых значительных драматургов рубежа XIX в. и XX в., однако сегодня его имя почти забыто. В его пьесах мы можем найти темы, важные для французского общества, в том числе проблемы женщин из народа.
В пьесе «Бланшетта» Бриё анализирует возможную судьбу крестьянской девушки, получившей образование. Драматургу удалось создать образ героини, ставшей чужой и в своей родной деревне, и в городе. В ремарках о внешности Бланшетты сказано немного: «Волосы каштанового цвета, не красавица и не уродина». Внешность героини противоречива: ее называют Бланшеттой, т. е. «белянкой», но у нее темные волосы; также и в ее характере мы найдем разные качества. С одной стороны, она проявляет доброту (искренне хочет помочь родителям), нежность (она плачет вместе с матерью, когда они вспоминают о прошлом), с другой стороны, агрессию (она специально разбивает лампу, чтобы разозлить отца, а затем не плачет, когда он ее ударяет за этот проступок). Бланшетта проявляет решимость, когда уходит из отчего дома: она не готова мириться с существующим положением дел.
Похожее сочетание волевого характера и женской мягкости прослеживается в образе главной героини из пьесы «Кормилицы» (другой перевод названия — «Заместительницы»). В разных обстоятельствах автор показывает разные грани характера героини: от покорности до протеста против несправедливости. Лазаретте пришлось подчиниться давлению семьи и стать кормилицей. Хотя нам может показаться, что Лазаретта стала разбалованной, это не так. Она скучает по своему сыну, и, вероятно, в глубине души надеется, что из-за капризов ее отправят обратно в деревню. Когда она возвращается в финале, то мы видим сильную личность, способную навести порядок в своем доме. В отличие от первых двух произведений, в «Красной мантии» крестьянка не становится главной героиней, но она играет значительную роль в развитии интриги.
Так же, как и героини «Бланшетты» и «Заместительниц», Янетта из «Красной мантии» не является идеальной женщиной: у нее есть свои слабые стороны характера. Чтобы дать зрителю подсказку, что за показным спокойствием героини что-то кроется, автор сообщает, что она имеет баскское происхождение. Автор предполагает, что у представителей этого народа неспокойный характер, поэтому неудивительно, что в гневе героиня совершает убийство.
Три героини Бриё обладают рядом общих черт: в них сочетаются мягкость и волевой характер. Их природная доброта проходит испытание жизненными обстоятельствами.

В докладе речь пойдет о современных методологических проблемах филологии и о месте традиционного филологического метода. Методологические моды и поветрия часто вызывали понятный скепсис и даже отторжение. Филологический метод, разработанный филологами-классиками, не утратил своей актуальности. По мнению докладчика, большой потенциал представляет в приложении к истории литературы метод микроистории. Это положение будет проиллюстрировано в докладе микроанализом одного фрагмента из Жития протопопа Аввакума.

В докладе речь пойдет о современных методологических проблемах филологии и о месте традиционного филологического метода. Методологические моды и поветрия часто вызывали понятный скепсис и даже отторжение (от С. А. Жебелева и В. Н. Перетца и до А. Компаньона). Филологический метод, разработанный филологами-классиками (от У. фон Виламовица-Мёллендорфа и М. Уэста), не утратил своей актуальности. По мнению докладчика, большой потенциал представляет в приложении к истории литературы метод микроистории (близкий к методу К. Гинзбурга). Это положение будет проиллюстрировано в докладе микроанализом одного фрагмента из Жития протопопа Аввакума.

Академическая и концептуальная наука в критике позднесоветского самиздатского журнала «Метродор»

Выступление будет посвящено одной из полемик по вопросу о принципе научности в гуманитарных науках (прежде всего в истории и филологии), которая состоялась в СССР в ленинградском самиздатском журнале «Метродор». Авторы этого журнала противопоставили академическую научность (к которой относили и самих себя и которую считали единственно возможным вариантом научности) концептуальной науке, которой в научности отказывали. При этом они попытались отрефлексировать как теоретическую базу оппонентов, так и — редкий для российской гуманитаристики случай — свою собственную.

Выступление будет посвящено одной из полемик по вопросу о принципе научности в гуманитарных науках (прежде всего в истории и филологии), которая состоялась на рубеже 1970–1980-х гг. в ленинградском самиздатском журнале «Метродор». Сам факт полемики о принципах научности, которая не была связана при этом с официальным идеологическим конструированием поля советской науки, — сравнительно редкое явление, достойное спокойного и вдумчивого изучения, тем более что за пределами Санкт-Петербурга история «Метродора» почти неизвестна, а посвященные ему крайне немногочисленные публикации в научной прессе 1990-х гг. в основном представляли собой эмоционально окрашенные биографические отклики.
Нам в данном случае прежде всего интересна та теоретическая рамка, которую выстроили авторы «Метродора»: они противопоставили академическую научность (к которой относили и самих себя и которую считали единственно возможным вариантом научности) концептуальной науке, которой в научности отказывали. К концептуальным теориям были отнесены взгляды Ю. М. Лотмана и Тартуско-московской школы, А. Ф. Лосева, О. М. Фрейденберг, М. М. Бахтина (впрочем, насчет последнего их взгляды разделились) и др. Интересно, однако, не это противопоставление само по себе, а то, как метродоровцы попытались отрефлексировать со своей позиции не только теоретическую базу оппонентов, но и свою собственную. Можно сказать, что это один из редчайших случаев в российских гуманитарных науках, когда представители академического направления подвергли анализу свои собственные методологические предпосылки; доклад будет посвящен именно рассмотрению логики этого анализа (равно как и логики критики концептуальной науки).

Антропологический поворот в гуманитарном знании: историзация кризиса

Призывы к взаимному обогащению социальных и гуманитарных исследовательских процедур необходимо радикализировать, поскольку, ратуя за прописывание прагматических контекстуальных связей между человеком и текстами, они по-прежнему исходят из представлений об их принципиальном различии. Противопоставление «живого опыта» и текста или представление о тексте как семиотическом медиаторе, опосредующем какую-то иную, социальную (органическую или онтологическую) природу человека, тому свидетельство. Представления о «живом человеческом опыте» автоматически отсылают нас к представлениям о «мертвом теле текста», вписанного в жесткую грамматику отчужденного от человека языка. Концептуализация текста как медиатора столь же автоматически отсылает нас к субстанциализации человеческой природы, которую текст призван опосредовать. Призывая к отказу от бинарных оппозиций, этот мыслительный ход латентно нам их возвращает, но уже не в виде изначальной теоретической аксиоматики как в классическом структурализме, а в виде теоретического ориентира, к которому необходимо двигаться.
Антропологический поворот можно вписать в иную траекторию, движение которой предполагает учреждение пространства, надстраивающегося над различиям между социальными и гуманитарными методами и предметами. Это пространство дискурса, в котором текст выступает не как медиатор социальной активности человека, а как его часть, то есть как непосредственная социальная активность, и в тоже время человеческая социальность прочитывается как текстуальность. Находясь в этой плоскости, мы могли бы избежать пространственно-метафорических ловушек, заводящих нас в лабиринт представлений о «внутри» и «вне» текста. Переключая внимание на человека, мы по-прежнему остаемся наедине с текстами.
Известный тезис нового историзма «история текстуальна — текст историчен» можно перефразировать, поставив человека на место истории (что представляется абсолютно корректной субституцией). Этот обновленный тезис: «человек текстуален — текст человечен» и мог бы стать формулой антропологического поворота. Обе составляющие этого тезиса: текстуальность человека и человечность текста, — мотивированы историчностью человека. Собственно, история (не как наука, а как область постоянного напряжения между сменой и удержанием идентичности) и есть то пространство, подключение к которому текстуализирует человеческие тела и социально контекстуализирует человеческие тексты.

Что в большей степени детерминирует интерпретацию текста: исторический или историко-литературный контекст? Что является большим вызовом для интерпретирующего: включенность самого субъекта в конкретную историографическую парадигму или его принадлежность к одной из школ истории литературы? Ответы на эти вопросы возникают в результате перемещения текстов, пародирующих У. Шекспира, из одного историко-литературного контекста в другой с целью поиска наиболее уместного.

Что в большей степени детерминирует интерпретацию текста: исторический или историко-литературный контекст? Что является большим вызовом для интерпретирующего: включенность самого субъекта в конкретную историографическую парадигму или его принадлежность к одной из школ истории литературы? Для поиска ответов на эти вопросы мы выбрали пародии на произведения У. Шекспира в качестве текстов, которые последовательно помещали в различные историко-литературные и исторические контексты для того, чтобы найти те, в которых пародируемый Шекспир казался бы наиболее уместным.
Поставленная в докладе практическая задача находит «неожиданное» решение. Ни устойчивые схемы описания Викторианской Англии, ни устойчивые представления об основных направлениях литературы Великобритании этого периода, которые можно почерпнуть из авторитетных отечественных академических источников, не позволяют найти законного места для пародийных версий произведений Шекспира. Травестия и бурлеск в литературе и театре пользовались при королеве Виктории огромной популярностью. Издание текстов XIX в., пародирующих Шекспира, потребовало пяти томов [1]. Описанная ситуация заставляет задаться следующим вопросом: почему существенная часть культурной атмосферы Великобритании XIX в. оказалась для отечественных историков и литературоведов в «серой зоне»?
Доклад предлагает следующую гипотезу в качестве ответа на этот вопрос: отечественная историография и история литературы в значительной степени принадлежит историцистской парадигме, которая автоматически исключает из зоны описания все то, что должно уйти на периферию, уступив центральное место тем, кто сегодня признан победителем. Можно смело утверждать, что если бы историцистская парадигма складывалась в конце XX в., то бурлеск и травестия XIX в. были бы объявлены важнейшими культурными предшественниками постмодернизма.

[1] Nineteenth-century Shakespeare Burlesques, ed. by Stanely Wells. 5 vols. London: Diploma Press, 1977–1978.

Основания историзирующего прочтения: из опыта английских романтиков

Английские романтики осознавали себя творцами истории и при создании произведений размышляли об их прочтении потомками. Они искали ответ на вопрос о том, что более необходимо — передать актуальное неоднозначное восприятие события современниками или выделить то главное, что важно и сохранится в истории, — и в каком случае они сохранят верность исторической правде.

В кризисные периоды глобальных событий, перемен, смены парадигм возрастает необходимость единения, ощущения и осознания общности, принадлежности к нации для поддержания равновесия. Объединение нации происходит на основе памяти культуры, увековечивающей ее достижения, ее героев и обеспечивающей материал для создания национальной истории. Не способствует и часто препятствует этому процессу неоднозначность деяний исторических личностей, событий и их восприятия современниками. В этих условиях, поскольку ситуации и мнения меняются, детали стираются, а сохраняется только масштабное и важное для истории, возникают основания для историзации.
Какими были эти основания для английских романтиков к концу Наполеоновских войн и после победы при Ватерлоо? Как осознание исторической и национальной необходимости историзирующего прочтения битвы, ее результатов, образов героев отразилось в произведениях различных видов искусства? Ответы на эти вопросы будут даны в докладе на примере трактовки результатов битвы при Ватерлоо и образа ее победителя, герцога Веллингтона, выдающимися современниками фельдмаршала; будет проанализировано финальное высказывание на поставленную тему исторического художника Б. Р. Хейдона («Wellington Musing on the Field of Waterloo», 1839) и поэта У. Вордсворта («On a Portrait of the Duke of Wellington upon the Field of Waterloo, by Haydon», 1840). Созданное в рамках их экфрастического диалога, оно отражает поиски решения вопроса о том, что более необходимо — передать актуальное неоднозначное восприятие события современниками или выделить то главное, что важно и сохранится в истории, — и какой из этих путей сохраняет верность исторической правде.
Оба художника, несмотря на стремление к первому варианту (что отразилось в неоднозначности запечатленного ими образа), в результате делают выбор в пользу последнего. И соответствующим образом расставляют акценты: подчеркивают величие победы и заслуги героя, способствуя созданию положительного образа, привычного для нас сегодня, 200 лет спустя после битвы при Ватерлоо.

Комедия Н. В. Гоголя «Ревизор» (1836): реалистический замысел в дореалистическую эпоху

В докладе на материале статьи Н. В. Гоголя «Петербургские записки 1836 года» и зрительских отзывов, обобщенных в рецензии П. А. Вяземского, рассматривается замысел комедии «Ревизор» в редакции 1836 г. как первая в гоголевском творчестве попытка приближения к реалистической модели эстетической коммуникации. Сопоставление гоголевских представлений о драме, высказанных в «Записках», и рецептивных стратегий публики и участвовавших в премьере актеров позволяет проинтерпретировать первую редакцию комедии в контексте проблемы формирования реалистической конвенции в театральном искусстве.

1830-е гг. в истории русской литературы традиционно характеризуются исследователями как «переходное время», для которого характерно бессистемное сосуществование множества литературных тенденций при отсутствии единой доминанты. В этот период постепенно формируется новый тип отношения к литературному произведению. Риторическая культура подразумевала возможность этического воздействия искусства на действительность за счет утверждения некоей завершенной нравственной идеи; культура романтизма проблематизировала взаимодействие сфер этического и эстетического, акцентируя границу между искусством и действительностью; новая литературная конвенция, утвердившаяся в реалистическую эпоху, подразумевает приобщение читателя к миру текста и стремление разрешить его нравственный конфликт с опорой на собственный жизненный опыт.
В творчестве Н. В. Гоголя 1830-х гг. можно проследить формирование этих новых коммуникативных установок: сборники «Миргород» и «Арабески» по-разному подводят к взрыву романтической конвенции, а оформившийся к осени 1835 г. замысел комедии «Ревизор» может быть рассмотрен как первая в гоголевском творчестве попытка приближения к реалистической модели эстетической коммуникации. Представления Гоголя о драме на том этапе позволяет проследить его статья «Петербургские записки 1836 года». Театральное искусство прошлого (творчество Мольера, Лессинга, Шиллера) отвечало, по мысли Гоголя, своей главной задаче — этически воздействовать на зрителя. Современный же театр, удаляясь от мира реального, способен лишь развлекать. Чтобы вновь обратиться к зрителю с этическим посланием, драма должна заставить его узнать в изображаемом на сцене окружающую действительность (в ее конкретных формах) и осудить вскрытый в ней порок. Эти замечания, как представляется, касаются процесса формирования реалистической конвенции в театральном искусстве. Морализм высокой классицистической и просветительской комедии опирался на конвенциональную установку рационалистической эпохи; новые принципы, которые выдвигает Гоголь, подразумевают формирование актуального смысла текста в акте рецепции — за счет взаимодействия художественной событийности и уникального жизненного опыта читателя.
Соотнеся первоначальный замысел «Ревизора» с программой, изложенной в «Записках» 1836 г., можно предположить, что обращаясь к жанру комедии, Гоголь надеялся ― при использовании суггестивного потенциала драматической формы ― утвердить художественные принципы, соответствующие новому, еще не оформившемуся в конвенцию, типу отношения читателя к литературному тексту. Ряд зрительских отзывов, обобщенных в рецензии П. А. Вяземского, свидетельствует о том, что эта стратегия комедии в целом не была воспринята публикой.

Концепция «долга» у И. С. Тургенева с точки зрения истории понятий

Доклад посвящен возможностям прочтения литературы XIX в. в перспективе истории понятий (Begriffsgeschichte). Основным материалом, который будет рассматриваться в докладе, станут произведения И. С. Тургенева 1850-х гг. в свете истории понятия «долг».

Доклад посвящен возможностям прочтения литературы XIX в. в перспективе истории понятий (Begriffsgeschichte). При существенных методологических различиях представителей этого подхода он сконцентрирован на связях истории слов с изменением социальных и культурных практик. Изучение ключевых терминов культурного языка эпохи может служить средством контекстуализации художественных текстов внутри тех исторических и социальных процессов, которые оставляют свой след в семантике понятий, равно как способствовать осмыслению вклада самих текстов в «концептуальную историю». Основной материал, который рассматривается в докладе, — произведения И. С. Тургенева 1850-х гт. в свете истории понятия «долг».
Специфика русского понятия «долг» определяется контаминацией древнерусского понятия долга христианина (с лежащей в его в основе метафорикой «задолженности» перед Богом и долгов-грехов) и заимствованного в XVIII в. представления о гражданском долге (officium). Наиболее существенным в случае русского понятия «долг» оказалось то, что семантика христианского долга-задолженности имела глубокое влияние на представление о гражданском долге: ее сохранение внутри новообразованного понятия дворянской «должности» привело к сакрализации последней и превращению ее в общезначимую нравственную установку, которая на деле, благодаря тому, что дворянство было единственной влиятельной общественной силой, воспринималась как преимущественно дворянская миссия и привилегия. После «Указа о вольности дворянской» (1762) дворянский долг все меньше ассоциируется с государственной службой, возникает представление о долге помещика, в котором управление крестьянами рассматривается как служба, имеющая первостепенную общественную значимость.
Тургеневский роман «Дворянское гнездо» (1859) непосредственно связан с представлением о дворянском долге как долге помещика, которое вновь актуализируется в преддверии реформ. В то же время тургеневская концепция долга продолжает переосмысление дворянской этики уже после того как ее официальные формы были кардинально перетолкованы русским идеализмом. Возвращаясь к идее «долга», эта концепция остается воплощением того импульса к этическому творчеству, который в нем присутствовал.

«Медицинские тексты» в русской литературе конца XIX в. — начала XX в.

В докладе рассматриваются литературно-художественные, этические и публицистические задачи, которые ставит автор литературного произведения, используя медицинскую тематику (например, решение сугубо профессиональных вопросов в «Записках врача» В. В. Вересаева, решение политико-социальных проблем у А. И. Куприна, обращение к общечеловеческой этике у А. П. Чехова, попытка совместить узкоспециальную медицинскую и общую для всех мораль у М. А. Булгакова). Анализируются различные виды механизмов сбоя коммуникации персонажей и причины этих сбоев.

Мы обратим внимание на проблемы важного для понимания произведения медицинского контекста, зачастую ускользающего от читателя. Например, без наличия контекстных, фоновых знаний читатель может увидеть конфликт чеховских «Врагов» лишь в том, что Кирилова оторвали от переживания своего горя и обманули: пациента не оказалось, а все приготовления героя и жертвования личным во благо ближнего оказались тщетны.
Доклад состоит из двух частей.
В первой части, «Художественный и публицистический взгляды на медицину», будут рассмотрены литературно-художественные, этические и публицистические задачи, которые ставит автор, используя медицинскую тематику (например, решение сугубо профессиональных вопросов в «Записках врача» В. В. Вересаева, решение политико-социальных проблем у А. И. Куприна, обращение к общечеловеческой этике у А. П. Чехова и М. М. Зощенко, попытка совместить узкоспециальную медицинскую и общую для всех мораль у М. А. Булгакова).
Во второй части, «Особенности поэтики», будет проанализирована типология сюжетов и характерные коммуникативные ситуации, а также рассмотрены механизмы постоянного сбоя коммуникации из-за:
1. разных пониманий персонажами болезни или задач коммуникации;
2. нестандартности самой по себе ситуации, лечение в которой оказывается невозможным из-за: а) симуляции героя, б) превращения ситуации лечения во что-то другое, в) убежденности героя в чем-либо, в) непрофессионализма персонажа-медика, г) неверных или специфических методов лечения, д) халатности и грубости персонажа-врача.
Любопытно, что один и тот же тип нарушения коммуникации героев может становиться в одних произведениях средством создания комического, в других — трагического.
После анализа типов сбоя коммуникации мы обратим внимание на причины этих сбоев из-за т. н. «мифологии болезни и медицины»: заблуждения персонажа, недостаточности знаний, наделения предметов целительной силой, обмана и самообмана. Такая мифология есть и у персонажей-пациентов, и у персонажей-медиков. Особое внимание уделено особенностям поведения героев в ситуации болезни и лечения, медицинской этике и медицинскому бюрократизму, зачастую становящимся не только предметом рассуждений героев, но фабулой с богатым набором сюжетных вариантов в различных текстах.
Отдельно отмечаются случаи медицинского юмористического контекста в произведениях писателей-медиков, оказывающегося не просто «шуткой для своих» (притом с историко-медицинскими особенностями из-за культурно-хронологической дистанции «текст-читатель»), но и средством создания подтекста.
Наш анализ, отмечая характерные особенности произведений на медицинскую тематику, предлагает выделение «медицинского текста» как особого литературного жанра.

В докладе рассматриваются особенности поэтики и рецепции романа М. Петросян «Дом, в котором…». Основным свойством этого текста является стремление к визуальности, насыщенность зрительными образами, яркими метафорами, запоминающимися описаниями. Эта тенденция сочетается с противоположной: повествование содержит огромное количество «пустых мест», лакун, неопределенностей. Такое сочетание несочетаемого, как представляется, является основой поэтики данного текста и является одной из главных причин его неоднозначной рецепции.

То, что появившийся в 2009 г. роман М. Петросян «Дом, в котором…» — явление интересное и неординарное, — тезис, уже не нуждающийся в доказательстве. Отмеченная несколькими литературными премиями, вызвавшая положительные рецензии, эта книга сразу обзавелась армией поклонников, среди которых есть люди разного возраста и увлечений. За романом сразу же закрепился статус текста, ускользающего от точных определений, текста, занимающего срединное положение между стилевыми, жанровыми и прочими полюсами литературной системы.
Уже первые страницы романа дают ясное представление о том, что главным художественным приемом этого текста является метафора (шире можно назвать это метаморфозой). Кроме того, все повествование здесь основано на том, что читателя заставляют смотреть на мир глазами разных персонажей: в книге не только чередуются точки зрения разных героев (Курильщика, Сфинкса, Табаки), но и уделяется большое внимание графическому оформлению письменного текста: записи на стенах, несобственно-прямая речь, дневник Курильщика выделяются разными шрифтами. Дом, «написанный» Петросян, словно стремится к максимальному визуальному воплощению, в нем главное — рисунок, образ. Отбор элементов, введенных в повествование, позволяет заметить, что даже бытовые детали становятся окрашенными в какие-нибудь цвета. Повествователь и герои, голосу которых он так часто вторит, любят каламбуры, основанные на реализации метафоры.
Однако эта насыщенность визуальными деталями сочетается в тексте противоположной особенностью: в романе слишком много «пустых мест», лакун, которые возникают в самых неожиданных местах. Иногда недосказанными остаются очень простые вещи: имена, внешность героев, обстановка, — иногда пропущенными оказываются ключевые сюжетные элементы. Такие пропуски в повествовании — свойство, характерное для литературы, и оно было подробно описано Р. Ингарденом. Многие визуальные образы в романе соседствуют с неоткомментированными местами, поэтому создается ощущение, что роман распадается веером сюжетных вариантов, из которого читателю предлагается сконструировать собственный.
Впрочем, и такой подход к этому тексту не кажется верным. Роман «Дом, в котором...» живет метафорической жизнью: одно в нем прорастает в другое и обретает смысл именно в этом взаимодействии. И поэтика, и рецепция этого текста доказывают, что он сопротивляется однозначной интерпретации. Это вовсе не значит, что ее нет. Говоря словами одного из героев, «слова, которые сказаны, что-то означают, даже если ты ничего не имел в виду».

К вопросу о поэтике коммерчески успешной массовой литературы (на примере романов А. А. Бушкова)

В докладе предпринимается попытка несколько проблематизировать правомерность опоры на внеположный литературе социально‑исторический контекст при изучении текстов массовой культуры. Анализ поэтики конкретных произведений позволяет увидеть, что внутренняя структура коммерчески успешных текстов значительно сложнее, чем строение текстов не столь успешных. Демонстрируется, как А. А. Бушков использует приемы, типологически сходные с распространенными в массовой литературе, однако усложняет их, привлекая внимание читателя и в результате активнее вовлекая реципиента в сам процесс чтения.

Современная массовая литература — важный элемент системы культуры — не так часто становится предметом исследования литературоведов, хотя нельзя сказать, что она совсем не исследовалась. Так, например, С. Д. Балухатый, анализируя мелодраму, говорил о принципах рельефности, контрастности и динамичности, которые актуальны и для современной массовой культуры. В. М. Маркович отмечал, что для низовой культуры характерно смешение разных литературных кодов.
Основным подходом к изучению подобного материала оказывается социологический, позволяющий многое сказать о запросах общества, но не о структуре самих текстов. Успех и место книги в системе культуры во многом определяется внетекстовыми факторами, но нельзя абсолютизировать их роль. В докладе нас будут интересовать более конкретные приемы, которые используются одним из успешнейших авторов — А. А. Бушковым. Эти приемы связываются в единую структуру, в центре которой — идея эмоционального воздействия на читателя.
Этот «вывод» очевиден еще до начала работы, так как с точки зрения глобальных принципов построения текста романы большинства массовых авторов будут примерно одинаковы. Именно поэтому мы не сосредотачиваемся на довольно продуктивном типологическом подходе, позволяющем выявить общие тенденции, характерные для массовой прозы, но не дающем возможности понять разницу между поэтикой успешного Бушкова и поэтикой его неудачливых конкурентов (ведь они будут по‑разному реализовывать схожие инвариантные структуры). В силу этих причин дилогия Бушкова, принесшая ему известность («Рыцарь из ниоткуда» и «Летающие острова», 1996), сопоставляется нами с близкими по жанру, но менее успешными романами русскоязычных авторов, опубликованными в 1995–1997-х гг. соизмеримыми тиражами, — для того, чтобы понять, как именно Бушков усложняет приемы, типологически свойственные подобной литературе.
Это приемы, направленные на создание иллюзии правдоподобия, автономности вымышленного мира; на усложнения структур саспенса; это введение системы постоянных мотивных перекличек на небольших участках текста и использование ради удержания читательского внимания игры слов для описания табуированных и псевдотабуированных тем; это совмещение двух продуктивных стратегий текста, одновременно удовлетворяющих желание читателя узнать в герое себя и желание походить на идеального героя; и многое другое.
Главным принципом, по которому происходит усложнение того или иного приема, оказывается более активное вовлечение читателя в процесс чтения, сотворчества. В докладе расплывчатая формулировка о сконцентрированности массового текста на эмоциональном воздействии на читателя наполняется конкретным содержанием, без чего детальное изучение массовой культуры невозможно.

Литературный канон как собрание «лучших» и «главных» писателей. Кто, где, когда и зачем его «утверждает». Случаен ли набор имен в литературном каноне. Талант или удача — главная причина попадания в канон. Могут ли среди «главных» оказаться посредственности. Как гении проходят мимо канона тенью и остаются неизвестными своей стране. Для чего нужны формы какой бы то ни было «классификации» писателей по «сортам». Каковы функции литературного канона. Может ли канон меняться со временем. Может ли культура отказаться от литературного канона.

В последнее время активно предпринимаются попытки бросить если не А. С. Пушкина конкретно, то русскую классику в общем с парохода современности. Впрочем, пароходы давно уже ушли в прошлое и никакой современности не олицетворяют — а Пушкин все так же «жемчужиной блестит, сияет, как алмаз, / Живей, чем все льстецы, певцы и краснобаи». И тем не менее классику современному школьнику читать, а современному учителю преподавать — непросто. О том, как и зачем это можно и стоит делать на школьных уроках литературы, и пойдет речь в докладе.

От А. С. Пушкина до А. Д. Кантемира: ядро и периферия литературного канона в педагогической критике 1860–1880-х гг.

В рамках доклада реконструируется список имен, отобранных экспертами детского чтения в 1860–1880-е гг. в литературный канон, анализируется ядро/периферия канона, особенности политик отбора и распределения авторов в каноне. Материал исследования: педагогическая критика 1860–1880-х гг., представленная рецензиями, обзорами, списками для чтения в журналах трех министерств (Министерство народного просвещения, Военное министерство, Ведомство учреждений Императрицы Марии): «Журнал Министерства народного просвещения», «Педагогический сборник», «Женское образование».

Рецензенты педагогических журналов 1860–1880-х гг. формировали для детей литературный канон, в рамках которого соседствовали, например, А. С. Пушкин, И. С. Тургенев и детские писатели второй половины XIX в.: М. Б.Чистяков, Е. Тур, А. Е. Разин и др. Регламентация детского чтения проводилась исходя из типа учебного заведения, которым ведало соответствующее министерство: Министерство народного просвещения, Военное министерство, Ведомство учреждений Императрицы Марии. В 1860-е гг. в ряде учебных комитетов при министерствах были учреждены комиссии, отбирающие книги для детского чтения. Каждое из министерств фиксировало свои взгляды на детское чтение в следующих педагогических журналах: «Журнал Министерства народного просвещения» (1834–1917), «Педагогический сборник» (1864–1918), «Женское образование» (1876–1891).
Включение автора в литературный канон для детей, распределение авторов в структуре канона было обусловлено педагогическими (образовательными и воспитательными) и эстетическими критериями экспертов, составляющих списки и каталоги для чтения, «одобрения» и обзоры по детской литературе. 
Педагогическая критика становилась инструментом конструирования детского литературного канона и определяла категории «классической» и «специально детской» литературы. Содержание списков (одобрений, каталогов и др.) позволяет судить об авторах и художественных произведениях для детей, которые удовлетворяли критериям отбора педагогов правительственных институтов регламентации чтения и интерпретировались как достойные образцы детской литературы вообще.
С помощью количественного обсчета упоминаний авторов в педагогической критике трех министерств, собранных в электронную базу (4 018 единиц), мы определили общее количество авторов (814), наиболее/наименее частотных среди них, что позволило выделить ядро и периферию канона. Десять и более раз упомянуто 69 авторов, которых мы относим к ядру канона. Однако большая часть авторов упомянута единожды или два-три раза, представляя собой периферию канона. В докладе раскрывается проблема соотношения этих частей (выявление состава авторов, причины педагогического внимания/невнимания к авторам, институциональные предпочтения).

А. А. Блок в полемике с теоретиками символизма и акмеизма (к пересмотру понятия канона)

Доклад основан на изучении полемики А. А. Блока с теоретиками русского символизма и акмеизма, развернувшейся в начале 1910-х гг. Новизна обусловлена герменевтически-феноменологическим подходом к исследованию процесса чтения Блока, а также недостаточной изученностью его помет и маргиналий в книгах и журналах из личной библиотеки, сохранившейся в ИРЛИ (Пушкинский дом) РАН. Доказывается, что в эпоху постсимволизма Блок понимает необходимость пересмотра понятия «литературный канон», которое трактуется им как система констант и новаций в аспекте философии творчества.

Проблема художественного канона в русской литературе 1910-х гг., в период кризиса символизма и активизации постсимволистских течений, представляет интерес не только в историко-литературном аспекте, но и в фокусе исследования читательского опыта А. А. Блока. Речь идет об эстетической реакции поэта, зафиксированной в его малоизученных пометах и заметках на полях журналов «Труды и дни» и «Аполлон» в процессе чтения программных статей теоретиков символизма (Вяч. В. Иванова, А. Белого) и акмеизма (Н. С. Гумилева, С. М. Городецкого). Блоковские маргиналии на полях журналов — это реакция на литературную ситуацию, так как в это время радикальным образом меняется позиция Блока как участника внутрисимволистской полемики.
 Заметки Блока на полях журнала «Труды и дни» (1912. №1) отразили его критическую точку зрения на символистский канон, отстаиваемый Ивановым в статье «Мысли о символизме», и, в частности, на жизнетворческие претензии символизма. Показательно, что Блок подвергает сомнению утверждаемое Ивановым понятие «символический поэт». Это говорит о том, что один из важнейших тезисов символистского канона, развиваемый Ивановым, Блок в эпоху размежевания символизма и акмеизма принять не может, так как считает язык символов универсальным для любого поэта. Его не устраивает «присвоение» символа, размытость определений символизма, отсутствие понимания литературной ситуации, изменившейся роли поэта и функций искусства в современной литературе, отстаивание клишированных принципов, не изменившихся с 1900-х гг., когда символизм был в центре литературного движения.
Блок солидарен с Белым, который в статье «О символизме» понимает свободу творчества как «свободу в каноне», «как путь». Отдельные фрагменты статьи Блок воспринимает уже с оглядкой на полемику с акмеистами, о которой можно судить по его пометам в журнале «Аполлон» (1913. №1). Блоковская рефлексия о смене символистского канона акмеистским связана с пониманием того, что литература существует в меняющемся поле художественных направлений и идеологий и ее смысл в величии творчества, а не в насаждении канонов, в созвучии поэтических исканий новому времени.
 Парадоксальный смысл заметок Блока — в ярко выраженной антитеоретичности и сопротивлении канонам, в признании условности границ между поэтическими школами. Пометы Блока свидетельствуют о понимании им того, что провозглашаемый теоретиками символизма канон требует иного обоснования на современной стадии развития литературы. Поэт вскрывает ряд противоречий в позициях теоретиков символизма и акмеизма и фиксирует невозможность однозначного понимания канона в эпоху кризиса направления. Он понимает необходимость пересмотра понятия «литературный канон», которое трактуется им как система констант и новаций в аспекте философии творчества.

На материале произведений А. И. Солженицына («Матренин двор», «Архипелаг ГУЛАГ») в докладе рассматривается вопрос о природе авторитарно-идеологического дискурса, основу которого составляет целевая установка, заключающаяся в том, чтобы внедрить в сознание читателя некие морально-мировоззренческие посылы.

Авторитарно-идеологический дискурс подчинен целевой установке, заключающейся в том, чтобы внедрить в сознание читателя некие морально-мировоззренческие посылы. Анализ ситуаций, в которых Солженицын использует «авторитарное» слово, заставляет усомниться в справедливости расхожей точки зрения, состоящей в том, что потребность в проповеди каких-то доктрин возникает у индивида тогда, когда он убежден в их истинности. В своих произведениях (для анализа выбраны «Матренин двор» и «Архипелаг ГУЛАГ») Солженицын зачастую переключается на регистр авторитарно-проповеднического слова как раз в тех случаях, когда он явно не уверен в собственной правоте.
Анализ вышеназванных произведений Солженицына заставляет задуматься о самой природе авторитарного слова. Парадокс состоит в том, что идеи, в истинности которых у индивида нет сомнения, обычно излагаются им спокойно, без авторитарного нажима. Невротическое же проповедническое возбуждение во многих случаях является признаком отсутствия подлинной уверенности идеолога в своей правоте: «вещающим» словом подобный автор бессознательно стремится заглушить собственные морально-мировоззренческие колебания.
В этой связи особенный интерес представляют у Солженицына встречающиеся и в «Матренином дворе», и в «ГУЛАГе» ситуации, когда авторский невротический гнев обрушивается на пороки, которые, как явствует из других частей того же текста, не чужды самому автору-идеологу.

Жанровое своеобразие фанатской литературы: клише, канон, «фанатская поэтика»

В докладе освещается литературный феномен «фанфикшн» («fanfiction») — творчество поклонников произведений массовой культуры, создаваемое в рамках интерпретативного сообщества. В центре внимания — своеобразная жанровая система фанатской литературы, для которой характерен устойчивый канон, предписывающий жанру определенное содержание, и фанатские «поэтики», разрабатываемые внутри фан-сообщества. Предпринята попытка описания жанровой системы литературы фанфикшн на материале текстов русскоязычных авторов, а также терминологического определения понятия «жанр» применительно к данной области.

Фанфикшн — один из видов сетевой литературы, литературное творчество поклонников произведений массовой культуры, создаваемое в рамках интерпретативного сообщества (фандома). Литература фанфикшн, являясь интернациональным феноменом, выработала уникальную систему жанров со своими «фанатскими поэтиками» и канонами творчества. Что примечательно, фанатское произведение (фанфик) чаще всего принадлежит нескольким жанрам одновременно, что и указывается автором в предисловии к своему тексту.
Изучение жанров фанфикшена наводит на мысль, что под «жанром» фанатское сообщество понимает определенное клише, включающее в себя жесткий набор составляющих. Поэтому автор фанфика может совершенно спокойно сочетать несколько клише в своем тексте, соединять и комбинировать их по своему усмотрению. Нужно отметить, что жанровая система в фанфикшене не упорядочена: жанры могут пересекаться, иметь несколько названий и т. д.
«Жанры», т. е. жанровые клише литературы фанфикшн представляют собой несколько групп.
Первая и, пожалуй, самая важная для фанатского сообщества группа — «жанры», классифицирующиеся по типу любовных взаимоотношений героев в тексте. Здесь можно выделить четыре основных жанра: «гет» («hetero»), «слэш» («slash»), «фемслэш» («femmeslash»), «джен» («general»). Информация о выборе одного из этих жанровых клише обязательно присутствует в авторском описании фанфика.
Другая группа жанровых клише характеризует фанатское произведение по размеру. Самыми жесткими по характеристикам здесь являются такие «жанры», как «виньетка» («vignette») — маленькая зарисовка о каком-то событии из жизни персонажей — и «драббл» («drabble») — зарисовка с заранее заданным количеством слов (классическая длина — 100 слов). 
В основе классификации следующей группы «жанров» лежит их основное содержание, настроение. Чрезвычайно распространенный «жанр», называющийся «hurt/comfort» (или «боль/утешение») концентрируется на описании мучительного переживания, физического или душевного, испытываемого каким-либо героем, и на помощи, которую ему оказывает другой персонаж. 
Существует также довольно важная группа жанровых клише, указывающих на отношение фанатского текста к исходной книге или фильму, на базе которых он создавался. Например, жанр «Альтернативная Вселенная» («Alternative Universal») указывает на то, что фанат при создании текста поместил героев фильма или книги в совершенно иные условия: допустим, Гарри Поттер в его тексте учится не в Хогвартсе, и жизнь его складывается совершенно иначе, нежели это описано у Дж. Роулинг. 
Исследование жанров фанатской литературы дает богатый материал для изучения читательской рецепции (в частности, особенностей восприятия читателем тех или иных аспектов литературной системы), «наивного творчества», современного фольклора и форм интернет-коммуникации.

«Река времен в своем стремленьи...» Г. Р. Державина в контексте темы бессмертия поэта

Доклад посвящен анализу мотивов и образных связей произведений Г. Р. Державина «Река времен в своем стремленьи...» (1816) и «Памятник» (1795): смерти/бессмертия поэта, реки, славы, памяти.

Тема поэзии и бессмертия поэта — одна из важнейших тем державинского творчества. Ее решение зависит от художественной установки жанра, выбранного Г. Р. Державиным: в анакреонтике декларируется ценность частной жизни поэта, противопоставленной государству; в горацианских одах бессмертие поэта напрямую связано с представлениями о вечности империи. Именно так, традиционным для риторической культуры образом, решается тема бессмертия поэта в «Памятнике» Державина: поэт, прославляющий государство, «совечен» ему (Л. В. Пумпянский). 
Последнее стихотворение Державина «Река времен в своем стремленьи...», как правило, не рассматривается в контексте державинских произведений, посвященных теме поэзии и бессмертия поэта. Однако в этом стихотворении обнаруживается ряд мотивов и образов, общих с державинским «Памятником» (бессмертие/смерть поэта, река, слава, памятник/руина).
Сопоставление данных текстов делает возможным вывод о том, что а) Державин сохраняет представление о связи творчества с империей, б) «совечность» поэзии государству оборачивается их общей гибелью. Трагичность, эсхатологичность последнего стихотворения Державина, его одновременная принадлежность риторической культуре и эпохе «неготового слова» становятся поводом для обращения к нему поэтов XX–XXI вв.

«Без надежды и страха»: о «мертвом» герое повести Н. М. Карамзина «Чувствительный и холодный. Два характера»

Доклад посвящен наблюдениям над образом Леонида, «холодного» героя повести Н. М. Карамзина «Чувствительный и холодный. Два характера» (1803). Внимание уделяется «расшифровке» последней фразы произведения Карамзина, в которой сообщается, что доживший до глубокой старости Леонид «умер без надежды и страха, как обыкновенно засыпал всякий вечер». Рассматриваются интертекстуальные связи данной фразы в контексте творчества писателя, в частности, произведений 1800-х гг., также предлагается фрагментарное сопоставление образа героя с персонажами более ранних повестей Карамзина.

Образ Леонида, «холодного» героя повести (психологического очерка) Н. М. Карамзина «Чувствительный и холодный. Два характера» (1803), выписанный автором с особой тщательностью, заслуживает пристального изучения. В частности, последняя фраза произведения, в которой сообщается, что доживший до глубокой старости Леонид «умер без надежды и страха, как обыкновенно засыпал всякий вечер» (Карамзин Н. М. Чувствительный и холодный. Два характера // Вестник Европы, издаваемый Николаем Карамзиным. Ч. XI. М., 1803. Октябрь. № 19. С. 233), нуждается в комментарии.
Первая проблема заключается непосредственно в понимании содержания высказывания: о каких «надежде» и «страхе» говорит повествователь? Если в случае со страхом как будто бы всё в целом понятно и логично (отсутствие у героя страха перед смертью), то вопрос об отсутствии в душе Леонида некоей надежды требует дальнейшей «расшифровки». Представляется, что ответ можно найти в финальных строках произведения писателя того же времени под названием «Анекдот», где идет речь о наиглавнейшем, по мысли автора, отличии религии (веры) от простой надежды: «будем деятельны <…> опираясь на якорь Религии, которая, подобно надежде, бросает его человеку в бедствиях, но не обманывает человека так, как надежда, ибо ничего не обещает ему в здешнем свете!» (Карамзин Н. М. Анекдот // Вестник Европы, издаваемый Николаем Карамзиным. М., 1802. Ч. VI. Ноябрь. № 22. С. 116).
На основании представленной цитаты можно прийти к заключению, что в «Чувствительном и холодном» подразумевается, что рассудочный Леонид не только не испытывает страха перед смертью, но и не питает никаких иллюзий, призрачных надежд, которыми обманчивая жизнь может заманить человека в ловушку. Но означает ли это, что, имея силу духа и властный рассудок, не позволяющие бояться смерти и обманываться пустыми надеждами, карамзинский герой имеет также подлинную веру? Собственно, «праведен» ли Леонид вообще? Главенствующую роль в изучении этого вопроса может сыграть сопоставление «холодного» героя с более ранним персонажем Карамзина — с «благодетельным» боярином Матвеем из повести «Наталья, боярская дочь» (1792), который, как и Леонид, в зрелые годы становится влиятельным государственным мужем, сделавшим много для своего отечества, и уходит из жизни в самом преклонном возрасте.

Английская теория пейзажного парка в стихотворении Вс. А. Рождественского «Если не пил ты в детстве студеной воды...»

В докладе будет рассмотрено отражение английской теории пейзажного парка в стихотворении Вс. А. Рождественского «Если не пил ты в детстве студеной воды...». Стихотворение посвящено парку Царского села, преимущественного его пейзажной части, которая была разбита во второй половине XVIII в. по инициативе Екатерины II в соответствии с требованиями новой для того времени английской садовой теории. В докладе будет показано, как основные принципы и приемы английского садоводства преломляются в описании Царскосельского парка, сделанного Рождественским в его стихотворении.

В докладе будет представлен анализ одного произведения — стихотворения Вс. А. Рождественского «Если не пил ты в детстве студеной воды…». Основной акцент будет сделан на отражении в стихотворении теории английского пейзажного сада.
Пейзажная часть парка в Царском селе была разбита по инициативе императрицы Екатерины II, которая руководствовалась одним из наиболее полных и популярных на тот момент трудов по теории пейзажного стиля — книгой Т. Вейтли «Замечания о современном садоводстве». Основные положения этого трактата, а также тезисы других идеологов пейзажного стиля, таких как английский поэт Александр Поуп, нашли отражение в стихотворении Рождественского, но не прямо, а через поэтическое описание Царскосельского парка. Приемы этого описания и станут предметом рассмотрения в докладе. Будет прослежен «маршрут» перемещения по Царскосельскому парку, судьба отдельных указанных в стихотворении объектов и механизмы их творческого переосмысления.
Одним из аспектов анализа текста станет сопоставление нескольких его редакций. Кроме того, стихотворение Рождественского будет рассматриваться с учетом других произведений «царскосельской лирики» в русской поэзии. Выводы доклада будут подкреплены традиционными приемами филологического разбора поэтического текста и его риторической структуры.

О Хронографе особого состава Феодора Петрова (конец XVII — первая четверть XVIII вв.)

Анализируется история формирования, состав, источники и содержание Хронографа особого состава, созданного на рубеже XVII–XVIII вв. ярославским священником Феодором Петровым. Памятник сохранился в оригинальной рукописи, не издавался и остается практически не изученным. Он является интересным свидетельством провинциальной книжной историко-литературной традиции петровского времени. Авторское предисловие к Хронографу с необходимыми комментариями подготовлено автором доклада к изданию.

Хронограф сохранился в составе рукописного сборника (РНБ, F.IV.679), принадлежавшего священнику Николо-Рубленской церкви Ярославля Феодору Петрову (имел прозвище «Рак», происхождение которого пока остается невыясненным). Хронограф открывается сочинением самого Петрова «Предисловие к благоверному и православному всякого чина, возраста же и сана читателеви». Далее следует пространная компиляция, включающая ветхозаветные тексты (кроме Псалтири), соответствующие Острожской Библии 1581 г., заимствования из Русского Хронографа (редакции 1512 г. и 1617 г.), отрывки из Синопсиса, «Келейного летописца» Дмитрия Ростовского, ряд оригинальных известий. Последние касаются в основном местных, ярославских событий. В частности, только здесь содержится сообщение об участии в строительстве Владимирского Успенского собора иноземных мастеров, приглашенных князем Изяславом Андреевичем.
Кроме Хронографа сборник содержит выписки из различных сочинений: Степенной книги, Месяцеслова, Хождения Зосимы в Иерусалим, пасхалию и др. На протяжении всего сборника сделаны многочисленные пометки и добавления из Великого Зерцала, Космографии и проч., встречаются отсылки и к иностранным книгам. Сочинение иллюстрировано гравюрами (русскими и западноевропейскими), часть из которых раскрашена от руки, вырезанными из книг заставками и орнаментом и др.
Часть рукописи была создана в последней четверти XVII в., вероятно, предшественником Петрова, основная часть работы которого приходится на начало XVIII в. и была завершена в 1720 г. (эта дата была им отмечена в тексте). При этом события царствования Петра Первого, современником которых был Петров, практически не нашли своего отражения в сочинении: основная часть Хронографа доведена до венчания Алексея Михайловича на царство, после чего были добавлены краткие сведения о его смерти и венчании на царство Федора Алексеевича.
Сочинение Петрова практически не исследовалось. Небольшую заметку о нем опубликовал Ф. А. Бычков в конце XIX в., дальнейшее изучение рукописи связано с автором настоящего доклада, которым, в частности, подготовлено к изданию «Предисловие».
Хронограф представляет интерес как свидетельство творческого и заинтересованного отношения к древней русской истории и литературе провинциального священника, демонстрирует широту его взглядов и интересов, кругозор, стремление обозначить свою позицию и мнение о прочитанном. Особое значение имеет то обстоятельство, что сохранилась авторская рукопись. Это позволяет произвести детальный, в том числе и текстологический, анализ этого любопытного сочинения петровского времени.

В докладе говорится о возможных подходах к исследованию классических риторических трактатов. Основное внимание уделяется тем ракурсам анализа, которые позволяют раскрыть специфику риторической традиции.

1. Риторические трактаты, относящиеся к классической риторической традиции, многократно становились предметом филологического анализа. Если иметь в виду русскую риторику, то особое внимание уделялось риторическим сочинениям М. В. Ломоносова.
2. Однако основное внимание исследователей уделялось или пересказу ломоносовских риторических идей (нередко — в перспективе дальнейшего развития филологической мысли), или же установлению конкретных источников. Специфика классических риторических трактатов и всей риторической традиции остается в некоторых моментах не вполне проясненной.
3. В докладе рассматриваются возможные пути выявления данной специфики. Доклад основывается на работе над составлением Словаря риторики Ломоносова.

В докладе определяется авторство анонимной «Детской риторики» 1787 г. и проводится сравнительный анализ переводов на русский язык французской «Риторики остроумного человека» Гальена де Сальморана — общего источника «Детской риторики» и «Краснословия или Риторики в кратких правилах для всеобщего употребления» 1785 года. Уточняются некоторые факты биографии и творчества автора этой риторики.

1. В докладе определяется источник анонимной «Детской риторики» 1787 г.
2. Проводится сравнительный анализ переводов на русский язык французской «Риторики остроумного человека» («La Rhétorique d’un homme d’esprit») Гальена де Сальморана — общего источника «Детской риторики» и «Краснословия или Риторики в кратких правилах для всеобщего употребления» 1785 г.
3. Устанавливается также источник самой Риторики Гальена де Сальморана, представляющей собой краткое извлечение с небольшой редакторской правкой из анонимной «Французской риторики» («La Rhétorique Françoise») 1698 г., приписываемой Ж. Левену де Тамплери, которая неоднократно переиздавалась в первой половине XVIII в. под названием «Красноречие нашего времени, преподанное знатной даме» («L’Eloquence du temps, enseignée à une dame de qualité»).
4. Уточняются некоторые факты биографии и творчества Гальена де Сальморана, искателя приключений, педагога, журналиста и писателя.
5. Прослеживается влияние «Краткого руководства к красноречию» М. В. Ломоносова на перевод «Детской риторики».

Трагическое, трагедийное и театральное в пьесе В. А. Озерова «Фингал» (К 200-летней годовщине со дня смерти драматурга).

В докладе, посвященном 200-летней годовщине со дня смерти выдающегося драматурга В. А. Озерова, рассматривается новаторство его трагедии «Фингал», проявившееся, главным образом, в композиционном плане, и не воспринятое большинством современников, которые высоко оценили произведение за другие его качества.

В 2016 г. году исполняется 200 лет со дня смерти выдающегося драматурга В. А. Озерова, творчество которого совершенно забыто широкой публикой и до сих пор мало изучено. В литературоведении бытуют характеристики произведений Озерова, восходящие к пристрастным оценкам современной писателю критики, ведшей бурные споры о его пьесах. Не существует подробного анализа одной из самых спорных пьес — трагедии «Фингал», вызвавшей особенно резкую критику, при том что именно она имела огромный успех.
Для разъяснения этого противоречия необходимо не просто подробно проанализировать текст, но отделить при этом анализе друг от друга несколько планов: элементы театральности; постановочные эффекты, близкие к жанрам оперы и мелодрамы; лирический компонент, возможно, имеющий автобиографическое происхождение и связанный во всяком случае с литературным бытом; трагедийную модель, соотносящуюся с драматургической традицией; исполненное трагического пафоса действие как столкновение трагических характеров при безвыходных обстоятельствах.
Эти вступающие в противоречие в тексте Озерова планы вызывали недоумение современников и продолжают вызывать недоумение исследователей. Однако их соотнесение и анализ позволяет разобраться в сущности новаторства драматурга и приблизиться к пониманию того, какой именно тип трагедии (невостребованный дальнейшим ходом литературного процесса в России) он создавал.

Доклад посвящен народной (лубочной) письменности и механизмам адаптации лубочной письменностью текстов, принадлежащих к иным стратам русской литературы.

1. Лубочная письменность — явление, относящееся к массовой литературе, а читателями лубка были представители низших сословий. При этом подавляющее большинство лубочных текстов не являются оригинальными. Заимствованные тексты (оригиналы их могут быть и церковнославянскими, и русскими) подвергаются определенной адаптации в соответствии с лубочной стилистикой и поэтикой.
2. Принципы редактирования церковнославянского текста при попадании его в лубочную письменность можно проследить при сравнении фрагментов из Московской и Елизаветинской библий и соответствующих лубочных текстов. Библейские тексты сокращаются по определенных принципам. Чтобы сокращения не превратили текст в бессмыслицу, составителям приходится вводить связующие элементы, которые не имеют прямой связи с фрагментами Библии, а в некоторых случаях приходится прибегать и к вольному пересказу достаточно больших библейских фрагментов. Иногда текст составляется на основе отдельных слов, взятых из разных частей источника. Русский письменный текст при попадании в лубочную традицию также подвергается адаптации. Это могут быть как сокращения, так и замена или комментирование отдельных слов и выражений. В некоторых случаях текст может меняться кардинальным образом.
3. Важной чертой адаптации текста к лубочной традиции является изменение его графического и орфографического облика. В русском тексте появляются церковнославянские буквы и надстрочные знаки, исчезают многие знаки препинания и прописные буквы в именах собственных. Церковнославянский текст, наоборот, некоторым образом упрощается, приближаясь в своем графико-орфографическом облике к рукописным сборникам.

О некоторых функциях библейских и богослужебных цитат у М. В. Ломоносова

Обращение к корпусу ломоносовских текстов показывает, что явные цитаты из библейских и богослужебных текстов можно найти не только в поэзии, но и в прозе, причем не только в «высокой» ораторской прозе. Кроме того, функции таких цитат в различных жанрах (а иногда в различных текстах, относящихся к одному жанру) неодинаковы. Доклад посвящен некоторым функциям библейских и богослужебных цитат в узком смысле слова, обнаруживаемых как в стихах, так и в прозе М. В. Ломоносова.

Обращение к корпусу ломоносовских текстов показывает, что явные цитаты из библейских и богослужебных текстов можно найти не только в поэзии, но и в прозе, причем не только в «высокой» ораторской прозе. В докладе рассматриваются некоторые специфические функций библейских и богослужебных цитат в произведениях Ломоносова:
1. Подключение библейского ассоциативного ряда к сюжету ломоносовской торжественной оды. Примером данного явления может служить выражение «Ветхий деньми», которое встречается в «Оде на прибытие Елисаветы Петровны из Москвы в Санктпетербург 1742 года по коронации». Наименование «Ветхий деньми» восходит к книге пророка Даниила (Дан. 7, 8), однако представляется более вероятным, что в оду Ломоносова оно проникло из богослужебных песнопений праздника Сретения Господня, ассоциативно связанного с тематикой оды.
2. В естественнонаучных трудах Ломоносова использование библейских и богослужебных слов служит своеобразным доказательством излюбленной мысли Ломоносова о совместимости науки и религии, о «содружестве» «познания натуры с верою». В качестве примера можно рассмотреть фразеологизм «согрешить в Адаме», который встречается в «Явлении Венеры на Солнце» и восходит к тексту послания апостола Павла к римлянам (Рим. 5, 12).
3. Особую функцию — функцию создания стилистического контраста и иронического контекста – могут выполнять библейские и богослужебные цитаты в служебных документах М. В. Ломоносова. Такой случай представляют, например, «Замечания на указ канцелярии Академии наук и на записку о сочинении «„Карт продуктов российских“». В проекте Академии 1763 г. предполагалось в короткие сроки создать три тома карт продуктов (российских, сибирских и малороссийских) с постоянными «обновлениями». Комментируя эту идею, Ломоносов, используя заключительные строки Евангелия от Иоанна, иронически пишет: «По сему расположению ни самому, мню, всему миру вместити пишемых книг. Аминь» (ср.: Ин. 21, 25).

Псалтырь как источник церковнославянской лексики в языке М. В. Ломоносова (на материале переложений псалмов)

В докладе приводятся данные сопоставительного лексико-семантического анализа переложений псалмов М. В. Ломоносова и их церковнославянских оригиналов. Исследование показало, что источником лексики, используемой Ломоносовым в текстах отдельных псалмов, является не только параллельное чтение их оригиналов, но и вся Псалтырь. Благодаря этому достигается необходимое стилистическое единство стихотворного текста. Заслуживает внимания и то, что те же лексемы нередко употребляются Ломоносовым в одической поэзии, участвуя таким образом в формировании высокого стиля.

1. В поэтическом творчестве М. В. Ломоносова отдельное место занимают переложения псалмов (всего 9), которые, по наблюдениям многих исследователей, достаточно близко следуют их церковнославянскому оригиналу. При этом все они составлялись в период формирования стилистической концепции автора (1740–1750-е гг.), в основе которой лежало понимание важной роли церковнославянского языка.
2. Прекрасное знание Ломоносовым текста Псалтыри, безусловно, способствовало широкому усвоению ее поэтических и языковых средств. Между тем значение данного текста для языка Ломоносова до сих пор в полной мере не исследовано.
3. В ходе исследования нами был проведен сопоставительный анализ лексики, использованной в переложениях псалмов Ломоносова, с текстом церковнославянского оригинала. Были выделены лексемы, которые повторяются в параллельных текстах. Кроме того, фиксировались случаи отклонений стихотворного переложения от текста оригинала. Для некоторых случаев источники обнаруживались в других псалмах. Этим, возможно, объясняется то, что даже независимое от конкретного чтения церковнославянского оригинала употребление языковых средств не нарушало общего стилистического строя стихотворного переложения.
4. В ряде случаев лексические заимствования из текста Псалтыри подвергаются творческой переработке в одической поэзии Ломоносова. Выявление подобных случаев носит предварительный характер и, безусловно, требует дополнительного исследования. Однако те из них, которые не вызывают сомнений, представляют собой яркие свидетельства индивидуально-авторского освоения церковнославянской лексики в языке Ломоносова.

Вариантность глагольных фразеологических единиц в сочинениях  М. В. Ломоносова

Доклад посвящен рассмотрению лексического варьирования внутри глагольных фразеологизмов (на материале сочинений М. В. Ломоносова).

В докладе будет рассмотрена лексическая вариантность глагольных фразеологических единиц в сочинениях М. В. Ломоносова. Варианты могут различаться: 
 а) степенью распространенности именных компонентов. Так, например, глагольный фразеологизм лить слезы у Ломоносова представлен в следующих вариантах: лить-пролить [реку, поток (потоки), токи] слез; 
б) определением именного компонента: продолжить дни златые, продолжить дни мирны и прекрасны; 
 в) собственно именным компонентом: возносить до небес, возносить до облак, возносить до звезд, — эти обороты, в которых неизменным является глагольный компонент, а именной варьируется, остаются тождественны по своему фразеологическому значению: 'превознести, прославить кого-либо, что-либо' [1];
г) включением в состав фразеологизма слов и словосочетаний с целью усиления образности, конкретизации значения: Ликуйте светло друг пред другом: / Златой начался снова век [2]; И кровь во мне самом от жалости кипела (8: 474); Кипела пролита невинных кровь багрова (8: 702); дабы оные были преданы вечному забвению (9: 416); они своим аршином чужих сил мерить не должны (10: 480);
д) совмещением фразеологических единиц: Сия рука моя, умывшись кровью мерской, / Воздаст весь долг моей озлобленной любви (8: 334), — этот фразеологизм можно рассматривать как объединение фразеологизмов умыться кровью и обагрить руки кровью. 
Возможно, подобная вариантность свидетельствует о том, что в XVIII в. компоненты фразеологических единиц продолжают оставаться словами, которые сохраняют свои грамматические и семантические связи, но при этом в совокупности создают устойчивый образ. 

[1] Словарь русского языка XVIII века. Вып. 4. Л., 1988. С. 20–21.
[2] Ломоносов М. В. Полное собрание сочинений: В 11 т. М.; Л., 1950–1983. Т. 8. С. 34. (Далее ссылки на это издание даются в тексте тезисов: первой арабской цифрой обозначается том, второй, через двоеточие, — номер страницы.)

Нарративные стратегии авторов-путешественников в русских травелогах начала XIX в.

Доклад посвящен основным вопросам изучения эволюции жанра травелога в России в начале XIX в., в период, который исследователи традиционно называют «эпохой путешествий». Предметом исследования становятся индивидуальные нарративные стратегии авторов-путешественников, которые создают свои произведения под влиянием мощной литературной традиции. В процессе анализа текстового материала (путевых записок) выделяются принципы и формы соединения двух основных нарративных стратегий: автора-документалиста, этнографа, историка и автора-писателя, литератора, художника.

В исследовательских работах о формировании и эволюции жанра травелога в России особое внимание уделяется периоду конца XVIII в. — начала XIX в., который даже принято называть «эпохой путешествий». Особый интерес вызывает способ описания, казалось бы, одинаковых событий, в которых авторы травелогов были непосредственными участниками либо очевидцами. Именно нарративные стратегии авторов-путешественников исследованы в меньшей степени.
Анализ автокомментария в путевых записках демонстрирует значимость следующих вопросов, возникающих перед автором травелога: автор должен описывать только те события, в которых он непосредственно участвовал, либо был их очевидцем? Каким образом необходимо фиксировать события в записках? Каким слогом необходимо описывать увиденное? Какова цель фиксации тех или иных событий, впечатлений, характеристик? Какова логика повествования?
Следует отметить, что авторы травелогов в этот период невольно испытывали на себе влияние мощной литературной традиции, порожденной творчеством Н. М. Карамзина. В связи с чем в путевых заметках возникало очевидное «напряжение» между двумя нарративными стратегиями: автора-документалиста, этнографа, историка и автора-писателя, литератора, художника. Однако нарративные стратегии авторов-путешественников, реальных участников описанных событий, оказываются гораздо богаче и многообразнее выделенных шаблонных, стереотипных конструкций. Путевые записки демонстрируют своеобразие нового жанра (слова о путешествии), который синтезирует литературный канон и личный опыт путешественника, стереотипность, шаблонность повествования с индивидуальной нарративной стратегией автора-путешественника. При этом установка на объективность записок в процессе фиксации событий модифицируется, заменяется субъективным повествованием автора о собственном восприятии, эмоциях и переживаниях. На уровне нарратива выражается стремление автора совместить несколько точек зрения на мир: поэта, писателя, художника, человека, документалиста, этнографа, историка. Такой подход позволяет автору-путешественнику познать Иное, Чужое через самоидентификацию личности.

Дневники и письма Е. М. Феоктистова как историко-литературный источник последней трети XIX в.: к структуре эго-документа

В докладе предполагается обсудить пути возможной систематизации обширного публицистического наследия Е. М. Феоктистова — журналиста, цензора, начальника главного управления по делам печати МВД (1883–1896). Это наследие включает тексты эпистолярного и дневникового характера, неопубликованные материалы (ОР РГБ, ОР ИРЛИ, РГАЛИ); основным предметом анализа и комментария для докладчика являются «Заметки из слышанного и виденного», дневники 1870–1880-х гг., переписка с Евгенией Тур.

Творческое наследние Е. М. Феоктистова — журналиста, цензора, начальника главного управления по делам печати МВД (1883–1896) — можно условно группировать по нескольким категориям: исторические сочинения, в том числе нашедшие применение в недолгой педагогической практике, обширная публицистика, специальные внутренние обозрения печати, составляемые для Александра III, обширный пласт писем, дневниковых записей и мемуаров. При всем разнообразии источников можно выделить в них общее начало: их автор — связной, посредник между разными средами: писательскими, журналистскими, государственными, — а также между историческими периодами, языками культур.
Так, одна из ранних исследовательских работ Феоктистова, посвященная Ансельму Кентерберийскому и написанная еще в университетские годы (1851), включена автором в корпус «Заметок из слышанного и виденного» наравне с текущими ежедневными пометами. Может быть, неслучайно Феоктистов открывает преамбулу к учебнику (составленному на основе записей его лекций для воспитанников Александровского кадетского корпуса) следующими словами: «История состоит из личных припоминаний».
История как обширный нескончаемый мемуар, подлежащий упорядочиванию и внутреннему «администрированию», «мемуарное ведомство» — вот концепция Феоктистова, наглядно воплощенная в его дневниках, записках и лишь отчасти проявленная в сборке воспоминаний «За кулисами литературы и политики». 
«Заметки из слышанного и виденного» по отношению ко всем текстам Феоктистова: журнальным, административным, публицистическим, научным, мемуарным, — монтажный стол, где в определенном порядке и последовательности, внятной автору, чередуются фрагменты его исторических сочинений, мемуаров, циркуляров, канцелярских документов.

Мотив молчания в русской политизированной лирике на фоне западноевропейской литературной традиции

Предполагается проследить, как в русский литературный политизированный дискурс в целом и в лирику в частности постепенно проникает, вытесняя доминирующий в литературе «золотого века» мотив «витийства» и «свободного гласа», мотив «немоты», «молчания», сохраняющий свою актуальность до настоящего времени. В качестве фона привлекается англоязычная поэзия (именно в качестве фона; на генетических связях докладчик настаивать не намерен).

Молчание как мотив и его изображение как художественный прием весьма важны, как известно, и для русского нонконформистского, и для западного искусства второй половины ХХ в., сохраняя свою актуальность вплоть до настоящего времени. Ни в коем случае не ограничиваясь возможными политизированными применениями, этот мотив, однако, очевидно востребован в том числе в политизированном литературном дискурсе, в частности, в лирике.
Русская филология давно констатировала большую степень устойчивости словаря и образности отечественной политической лирики (от декабристов до лимоновцев, условно говоря). Между тем в некоторых случаях ключевые образы, конечно, исчезали и сменялись новыми, отражая и изменения идеологии, и изменения поэтики; именно это, как нам представляется, и происходит с мотивом молчания.
Исходная гипотеза доклада сводится к тому, что характерный для русской поэзии золотого века мотив «грозного» и «свободного гласа», «витийства» пророка, возможного и необходимого даже в несвободном мире, сменяется мотивом молчания; основная задача состоит в определении того, когда и как это происходит. Вторая задача, решение которой докладчик предполагает только наметить, — попытаться понять, происходят ли аналогичные процессы в западной культуре, и если да, то синхронны ли они происходящему в русской. Материал для сравнения, привлекаемый без претензий на исчерпывающую полноту, — английская лирика XIX–XXI вв.

Поэтическое эпигонство и политическая реакция в России 1830-х гг.: книга «Мечты и звуки» Н. А. Некрасова в общественном и литературном контексте

В докладе будет сделана попытка продолжить поднимавшиеся прежде всего Л. Я. Гинзбург («О лирике») вопросы о специфике эпигонской литературы и ее связи с политическими и социальными процессами. В центре внимания будет находиться книга Н. А. Некрасова «Мечты и звуки» (1840), представляющая собой образец одновременно литературы эпигонской и политически «благонамеренной». В докладе предпринимается попытка показать органическую связь между двумя этими сторонами дебютной книги поэта.

Дебютный сборник Н. А. Некрасова «Мечты и звуки» был составлен, по свидетельству самого поэта, из стихотворений, по большей части написанных еще во время учебы в Ярославской гимназии, то есть примерно в 1834–1837 гг. Эти стихи писались в подражание всему, что начинающему поэту попадалось в литературных журналах, выписываемых в гимназии, прежде всего в «Библиотеке для чтения». Соответственно, образцом стало для Некрасова этого времени эпигонское вульгарно-романтическое творчество В. Г. Бенедиктова, Н. В. Кукольника, А. И. Подолинского и подобных им поэтов.
Мы предполагаем, что одной из причин, обусловивших увлеченность этой продукцией, было их вызывающее несходство с теми литературными образцами и теми принципами, на которые ориентировалось гимназическое преподавание «словесности». Риторика Н. Ф. Кошанского учила следовать разуму, принципам умеренности, сдержанности, простоты, ясности, избегать слишком неясных сравнений и тем самым ассоциировалась с гимназической рутиной, казалась руководством для составления верноподданнических речей для торжественных церемоний. Романтическая же поэзия изобиловала дерзкими образами, сопоставлениями, которые опровергали сложившиеся правила, которые показались бы «галиматьей» гимназическому учителю Некрасова П. П. Туношенскому, но для гимназиста выглядели как дерзкое нарушение набивших оскомину правил, как проявление свободы и независимости.
Провинциальному гимназисту было трудно различить скрывавшуюся за всеми «раздирающими страстями» Подолинского или Барнета «благонамеренную» направленность их поэзии, вполне буржуазную мораль, проповедь ложного христианского смирения и в конечном счете покорности существующему порядку вещей. Эти качества обусловили востребованность такой поэтической продукции, ее широкое распространение, в том числе в достаточно далекой от центров кульутрной жизни среде, и успешную конкуренцию во второй половине 1830-х гг. с «настоящей» литературой.
Случай Некрасова таким образом позволяет уточнить причины и механизм распространения эпигонства, его кумулятивного самовоспроизведения, а также поставить вопрос о фундаментальной связи между эпигонством и политической системой, настроенной на самосохранение и самовоспроизводство.

«Что бы ему было прислать Базарова в Лондон?»: Герценовский сюжет в литературе и журналистике 1860-х гг.

В работе анализируется герценовский сюжет русской литературы XIX в. на материале реальных историй поездок к А. И. Герцену в Лондон и их художественных отражений в полемической прозе 1860–1870-х гг. Начиная с одного из самых неудачных путешествий (Н. Г. Чернышевский) и одного из самых странных (А. Ф. Писемский) будет прослежено развитие техники претворения реальных паломничеств к Герцену в литературный материал, а также в целом становление и семантика герценовского сюжета и значение его для истории русской литературы XIX в.

После открытия Вольной русской типографии и начала издания «Колокола» на рубеже 1860-х гг. мода на А. И. Герцена стала феноменом русской культурной и политической жизни и объединила более уже никогда не сходившихся вместе будущих радикалов и консерваторов: от «семинаристов» из «Современника» до англофила М. Н. Каткова. Паломничество в Лондон, к Герцену, было не просто остановкой в традиционном европейском турне, оно стало символом личной и политической эмансипации и причастности тайной и благородной борьбе за общее благо.
Когда через несколько лет либеральные мечты сменились ультрапатриотическим угаром, «постоянные караваны русских посетителей», направлявшиеся к Герцену, прекратились, и многие «паломники» почувствовали необходимость (творчески) отредактировать, переосмыслить и переписать истории своих визитов в Лондон. Так, с, казалось бы, незначительного эпизода в романе А. Ф. Писемского «Взбаламученное море» начались путешествия герценовского сюжета по морю полемической прозы 1860–1870-х гг.
В данном докладе исследуются перипетии этого сюжета в биографическом, полемическом и художественном пространстве русской литературы и журналистики. Доклад включает анализ герценовского сюжета в полемических романах, включая произведения Писемского, В. П. Клюшникова, Вс. В. Крестовского, Незлобина (А. А. Дьякова), Н. С. Лескова и Ф. М. Достоевского. Анализируются механизмы включения герценовского сюжета в значимую для русской литературы тему отношений России и Запада.

Рассказы о новых людях и роман о нигилистах: нарративные конструкции и идеология в России 1860-х гг.

В докладе на материале «Что делать?» Н. Г. Чернышевского и «Обрыва» И. А. Гончарова рассматривается, каким образом идеологические и литературные конфликты 1860-х гг. связаны с попытками деконструкции и реконструкции сложившихся к тому времени типов романного повествования.

Литературная жизнь в России 1860-х гг., как и в начале XIX в., во многом определялась конфликтом «архаистов» и «новаторов», причем очень часто один и тот же автор может относиться к обоим лагерям в зависимости от того, какой аспект его литературной позиции рассматривается исследователем. Радикальная критика исходила из того, что романный жанр для современной литературы не может считаться удовлетворительным, и требовала:
1) отказа от представления о произведении как дистанцированном от автора и читателей прекрасном объекте в пользу его определения как социального действия;
2) разрушения иерархии автора и персонажей: действующие лица произведения должны восприниматься как реальные люди;
3) отказа от традиционного построения сюжета, основанного на предписывании героям определенных ролей.
Эти принципы были реализованы в произведении Н. Г. Чернышевского «Что делать?», где носителем традиционных представлений о литературе становится извращенное сознание «проницательного читателя».
Проблематизация романного жанра и традиционного повествования вообще отразилась в «Обрыве» И. А. Гончарова, полемически построенном по отношению к «нигилистической» критике. В романе отказ от авторской дистанции по отношению к произведению и героям трактуется как любительское отношение к искусству, приводящее к некритическому изображению себя в собственном произведении, а пытающиеся отклониться от типичного для традиционного романа набора ролей герои оказываются вновь вписаны в сложившийся еще в пушкинском творчестве набор сюжетных функций.
При всех различиях между ними два «полюса» русской большой прозы 1860-х гг. объединяет высокая степень рефлексии о возможностях фикционального повествования, вообще характерная для этой эпохи.

Михаил Сергеевич Скуридин в его отношениях с В. А. Жуковским и Н. В. Гоголем: неизвестные воспоминания и письма

В сообщении вводятся в научный оборот неизвестные материалы, касающиеся отношений М. С. Скуридина с В. А. Жуковским и Н. В. Гоголем.

Имя М. С. Скуридина (1795?–1872) сохранилось в истории нашей культуры главным образом благодаря его личным контактам с В. А. Жуковским и Н. В. Гоголем. В разные годы П. А. Ефремовым и А. А. Ильиным-Томичем были опубликованы письмо (от 31.I.1847) и записка Жуковского к Скуридину, В. И. Шенроком и В. В. Гиппиусом — письма Скуридина к Гоголю (от 25.VII.1850 и 13.IX.1851; лаконичный отрывок из еще одного письма — от 6.II.1851 — приведен в комментариях к 14 тому «старого» академического собрания сочинений Гоголя. Эти документы до сего времени являлись единственными источниками сведений о характере общения классиков русской литературы со Скуридиным, сама же личность последнего оставалась загадочной.
Настоящее сообщение вводит в научный оборот незамеченные воспоминания Скуридина о Жуковском и Гоголе, а также его письма к ним, хранящиеся в Рукописных отделах Пушкинского Дома и Института литературы им. Т. Г. Шевченко в Киеве.

«Биография … графа Д. И. Хвостова, сочиненная неизвестно кем в 1821 году»

Доклад посвящен анонимной «Биографии … графа Д. И. Хвостова». Этот текст, анонимность которого, как известно, мнимая, — по сути автобиография одного из самых знаменитых в русской культуре графоманов. В докладе ставится вопрос о значении «Биографии…» как источника фактических сведений, о доле и роли в ней вымысла. Подробно рассматриваются дополнения и поправки, имеющиеся в тексте рукописи и не учтенные при публикации произведения в 1885 г. Анализируются особенности языка и стиля произведения.

В архиве Д. И. Хвостова, хранящемся в рукописном отделе ИРЛИ (Пушкинский Дом), находится переплетенная тетрадь, озаглавленная: «Биография действительного тайного советника, сенатора и кавалера графа Дмитрия Ивановича Хвостова, сочиненная неизвестно кем в 1821 году, и посвященная в библиотеку Киево-печерской лавры, при жизни его, киевским митрополитом Евгением». «Биография», написанная самим графом по просьбе мирополита Евгения, была опубликована М. И. Сухомлиновым по писарской копии в 1885 г. Проблема атрибуции этого текста перед его первым издателем просто не стояла: тон, манера изложения, а также введенные в текст биографии цитаты и сведения, никогда не публиковавшиеся и сохранившиеся исключительно в рукописях архива Хвостова, позволяли безошибочно установить настоящего автора.
Упомянутая в заглавии фраза «сочиненная неизвестно кем» отсылает нас к давней традиции, согласно которой автор, повествуя о себе, скрывался за вымышленным именем или попросту не указывал его. Так, например, поступил протопоп Аввакум, писавший свою биографию наподобие жития святых, заменяя первое лицо третьим.
Следуя давней традиции древнерусских авторов говорить о себе в уничижительной форме, Хвостов в то же время не может скрыть тщеславия и высокого мнения о своих литературных достоинствах, приписывая собственное возвеличивание анонимному автору: «Дела его и заслуги своему отечеству столь обширны, что поместить оные в себе может одна только соразмерная оным память». Сопоставление данных фактов свидетельствует о сложности и противоречивости личностных качеств Хвостова, вынужденного самому создавать и поддерживать в литературной и социальной среде мнение о себе. Обида на непризнание своих литературных заслуг современниками соединялась у Хвостова с надеждой на их одобрение в следующих поколениях.
«Биография» Хвостова проливает свет на некоторые важные моменты его жизненного пути. Мы можем подробнее узнать о детских и отроческих годах писателя, становлении его как литератора; что немаловажно, сведения, приведенные самим графом, во многом являются единственным источником фактологической информации о его личности.
Рассказ Хвостова о своей жизни долго оставался без внимания из-за сложившейся у него литературной репутации графомана. Между тем в биографическом аспекте авторское жизнеописание, представляющее не литературного персонажа — героя пародий и эпиграмм, а Хвостова-человека, несет особый смысл. Сведения, сообщенные Хвостовым, позволяют взглянуть на жизнь и творческую судьбу графа без призмы литературного мифа. В публикации 1885 г. не были учтены многочисленные дополнения и поправки, сделанные Хвостовым в рукописи. Анализ разночтений в ряде мест дает представление об авторской манере и особенностях авторского языка.

Русские «Опыты» от М. Н. Муравьева и К. Н. Батюшкова до свт. Игнатия Брянчанинова: проблема художественной формы

В докладе рассматривается проблема художественной организации многожанрового авторского литературного сборника на примере ряда произведений русской литературы конца XVIII в. — середины XIX в. Потребность авторов собрать, систематизировать и издать произведения, написанные в разное время и в разных жанрах, привела к появлению формы литературных «опытов». Значение ее для русской литературы определило появление таких произведений, как «Опыты истории, письмен и нравоучения» М. Н. Муравьева, «Опыты в стихах и прозе» К. Н. Батюшкова, «Аскетические опыты» свт. Игнатия Брянчанинова и др.

Процесс распада морально-риторической системы предоставил писателям большую свободу в выборе композиционных форм при подготовке к публикации сборников ранее написанных текстов. В первой половине XIX в. в русской литературе появилось много изданий, заглавие которых варьировало понятие «Опыты». Ряд из них, в том числе книги М. Н. Муравьева, А. Х. Востокова, К. Н. Батюшкова, Ф. Н. Глинки, свт. Игнатия Брянчанинова и др., занимают важное место в истории русской литературы. 
Известно, что первоисточником этой художественной формы являются «Опыты» М. де Монтеня, но на русской почве с самого момента появления произведения с одноименным заглавием обрели индивидуальность, лишь косвенно связывающую их с французским прототипом. Особую роль в составе русских опытов стала играть поэзия, особенно элегия. Постепенно круг поэтических жанров расширился, но инерция тяготения к элегии сохранилась на протяжении истории бытования этой формы.
Одним из важнейших художественных приемов, определяющих композиционную структуру опытов, является циклизация. Подготавливая к публикации произведения, созданные независимо друг от друга и зачастую на протяжении многих лет, авторы выстраивали циклы на основе общей темы, стиля, формы или иного художественного критерия. В свою очередь внутреннее единство каждой книги зависит еще и от того, насколько эти циклы удавалось связать между собой. Таким образом, для опытов становится характерна сложная, многоуровневая архитектоника текста; а использование разных жанров при разработке общей тематики создает эффекты резонанса и объемности восприятия содержания. 
Важным элементом опытов, во многом определяющим развитие и внешней художественной формы, стала проблема идейного взаимодействия скептицизма и религии. Тема эта играла существенную роль уже у Монтеня, но в русских опытах она приобрела новые и разнообразные оттенки. Так, в опытах Муравьева и Батюшкова христианство осмысляется в духе идей Просвещения, библейские переложения Глинки продолжают одическую традицию, а в аскетической эссеистике свт. Игнатия Брянчанинова религиозный скептицизм синтезируется с православным учением о трезвении.

«Горе от ума» А. С. Грибоедова в контексте полемики о русской балладе 1810–1820-х гг.

Принято считать, что публичное участие А. С. Грибоедова в спорах вокруг романтической баллады ограничивается статьей в журнале «Сын отечества» 1816 г. по поводу двух переводов бюргеровой «Леноры». Настоящий доклад ставит своей целью показать, какое любопытное преломление находит данный теоретический спор в собственной поэтической практике Грибоедова, в первую очередь в его шедевре — комедии «Горе от ума» (1822–1824).

1. Спор между В. А. Жуковским и П. А. Катениным о национальном содержании жанра баллады в русской поэзии неоднократно привлекал внимание литературоведов, в том числе в более широком контексте осмысления теоретических баталий младшего поколения «архаистов», к которому принадлежал А. С. Грибоедов, и «новаторов» («карамзинистов»).
2. Принято считать, что публичное участие А. С. Грибоедова в спорах вокруг романтической баллады, в которых он горячо встал на сторону Катенина, ограничивается статьей в июльской книжке журнала «Сын отечества» за 1816 г. «О разборе вольного перевода Бюргеровои баллады „Ленора“».
3. Хотя Грибоедов после опубликования этой статьи действительно больше не выступал в печати в качестве участника дискуссии, было бы странно предполагать, что поэт, который уже зарекомендовал себя человеком, неравнодушным к судьбе балладного жанра, вдруг утратил к нему интерес в самый ключевой, поворотный момент его русской истории.
4. Настоящий доклад ставит своей целью показать, какое любопытное преломление находит теоретический спор о русском изводе романтической баллады в собственной поэтической практике Грибоедова, в первую очередь в его шедевре — комедии «Горе от ума» (1822–1824).
5. Целый ряд важнейших фабульных элементов комедии может быть интерпретирован нами в логике обыгрывания писателем расхожих балладных сюжетов. В этом свете сам любовный треугольник Софья — Молчалин — Чацкий предстает вариацией баллады о женихе-мертвеце, а бал в доме Фамусова — сатирическим преломлением сюжета о пирующих чудовищах.

К вопросу о нравственно-этической проблематике романа А. С. Пушкина «Евгений Онегин»

В докладе предпринимается попытка по-новому посмотреть на нравственно-этические аспекты проблематики романа «Евгений Онегин».

Изучение нравственно-этического содержания текста оказывается для современной науки о литературе вещью откровенно периферийной, относится либо к предмету литературной критики, либо к части школьной программы. Очевидно, что современный исследователь испытывает явное отторжение от любых трактовок произведений искусства с точки зрения их нравственного и этического содержания. Причины такой ситуации сложны и многоаспектны и связаны как с общими тенденциями развития мировой научной гуманитарной мысли в XX в. — начале XXI в., так и с особенностями идеологического климата в российском обществе в последние десятилетия. Однако этическая составляющая текста нуждается в реабилитации хотя бы потому, что предмет науки о литературе — это текст, созданный и воспринимаемый человеческой личностью, которая по определению является носителем определенных нравственных установок и ориентаций.
В то же время, касаясь такой проблематики, мы должны понимать, что имеем дело с художественными образами. Поэтому «Татьяны милый идеал» — это, конечно, «идеал», созданный в рамках искусства, характеристика именно эстетического потенциала образа, а не человеческих качеств личности, которой никогда не было. Вести разговор об этическом облике литературного героя позволяет лишь глубина его эстетической проработки. Именно поэтому здесь необходимо доверять тексту, ни в коем случае не допуская произвольных домыслов.
До сих пор в оценках этических аспектов романной проблематики мы находимся в плену «авторитетных» трактовок, воспринимая тот же образ Татьяны «по Достоевскому». Однако, каким бы высоким и благородным ни казался поступок героини, он не делает ее счастливой («а счастье было так возможно, так близко!»), и этот смысл оказывается ключевым в аспекте важнейшей для романа проблемы поиска счастья. В этой связи показательно, что и Татьяна, и Онегин, видя счастье именно в тех самых «наслаждениях любви» (вопреки логике Достоевского) и желая это счастье обрести, само счастье воспринимают не как свойство субъективного мироощущения, а как что-то лежащее вне личности и от личности прямо не зависящее, как некий целеполагаемый объект, который может самопроизвольно приближаться или удаляться. При этом даже для того, чтобы приблизиться к этому объекту, «добиться» счастья, герои, в особенности Татьяна, ничего не предпринимают, оказываются пассивны, мысля себя больше как объекты воздействия, нежели субъекты действия. Этот парадокс можно объяснить как в эстетико-металитературном ключе — как реализацию свободной авторской воли, направленной не на создание жизнеподобных образов, а на воплощению сугубо эстетических задач, так и в традиционно историко-литературном: герои романа есть некая производная от их среды, идея «самостоянья человека» придет к Пушкину позже.

Об изучении «подражания Шекспиру» в России начала XIX в. (на материале дневника В. К. Кюхельбекера)

В. К. Кюхельбекер был одним из первых популяризаторов творчества Шекспира в России. После ареста по делу декабристов ему пришлось оставить литературно-критическую деятельность, и он заменил ее написанием дневника. Среди прочего в нем содержится большое количество записей о Шекспире. Хотя шекспиризм Кюхельбекера и раньше привлекал внимание исследователей, дневник еще специально не изучался с этой точки зрения. В данном докладе рассмотрены высказывания Кюхельбекера, характеризующие его отношение к заимствованиям позднейших авторов у Шекспира.

В. К. Кюхельбекер сыграл важную роль в распространении шекспиризма в России первой половины XIX в., он восхвалял Шекспира в своих статьях, перевел несколько его пьес. Разносторонний шекспиризм Кюхельбекера привлекал внимание исследователей, широко известны публикации Ю. Д. Левина, в частности в сборнике «Шекспир и русская культура».
 Основной источник, из которого мы узнаем о взглядах Кюхельбекера на литературу, — его дневник. Он представляет собой комплексный, разносторонний труд, содержащий высказывания автора о прочитанных произведениях и о литературе в целом, а также философские, исторические, бытовые заметки. Однако дневник еще полноценно не исследовался в аспекте шекспиризма Кюхельбекера.
Находясь в заключении, Кюхельбекер читал и переводил Шекспира, поэтому многие записи посвящены английскому драматургу. Их можно разделить тематически на несколько групп: ход работы над переводами, статьями о Шекспире; критические суждения о произведениях Шекспира; сравнение и поиск заимствований позднейших авторов у Шекспира; использование опыта Шекспира для создания собственных произведений; бытовые упоминания произведений и героев Шекспира; заметки о чтении, не содержащие оценок; поэтические упоминания.
В данном докладе особое внимание уделено высказываниям, в которых Кюхельбекер говорит о заимствованиях из пьес Шекспира у более поздних авторов. Всего в дневнике можно обнаружить семь подобных записей, в том числе содержащих рефлексию о возможных типах заимствований. Кюхельбекер выделяет несколько таких типов, из которых наиболее популярным являются прямые заимствования или переложения. Также могут перениматься, по мнению Кюхельбекера, отдельные эпизоды и персонажи, сюжет, способ построения произведения.
Основная тема, объединяющая все эти высказывания, — отношение Кюхельбекера к проблеме заимствования. Оно было весьма неоднозначным: с одной стороны, он критиковал А. С. Пушкина за подражание Шекспиру в «Борисе Годунове», с другой, хвалил заимствования и переложения у М. Ю. Лермонтова и П. А. Катенина. Как и всякий романтик, Кюхельбекер во главу угла ставит критерий новизны, все произведения и авторы оцениваются в соответствии с этим критерием. Подражания, совершенно лишенные новизны, осуждаются Кюхельбекером. Однако это не единственный критерий оценки: автор дневника отмечает также особенности языка, стиля, творческий метод. Высказывания Кюхельбекера отражают не только его собственную позицию, но и взгляды, характерные для эпохи романтизма в целом и русского романтизма в частности. Благодаря им мы можем утверждать, что Кюхельбекер стоит у истоков шекспироведения в России.

Специфика лирической событийности М. Ю. Лермонтова дает возможность проследить совмещение двух намеченных ранее вариантов развития русской лирики: вариантов А. С. Пушкина и Е. А. Баратынского. Глубокий психологизм, идущий от Пушкина, позволяет исследовать парадоксальное, резко индивидуальное сознание лирического героя, а отказ от внешней ситуативности, продолжающий опыты Баратынского, универсализирует положение этой индивидуальности.

Историю развития лирического рода можно осмыслить как историю возникновения и развития лирического события. Рождение событийного лирического текста приходится на время разрушения «школы гармонической точности»: в рамках этой пороговой школы «готовое слово» начинает оспариваться непредсказуемостью лирического дискурса, который мотивирован индивидуальной эмоцией, порожденной конкретной и единичной ситуацией. Лирическая событийность зарождается внутри элегического жанра в поэзии Пушкина и Баратынского практически одновременно. Пушкинский путь прочерчивал маршрут к реальности мира, путь Баратынского — к реальности сознания, точнее к реальности познающего интеллекта.
Лирическая система Лермонтова, с нашей точки зрения, демонстрирует совмещение тех путей, которые намечены Пушкиным и Баратынским. С одной стороны, Лермонтов вслед за Пушкиным вводит в «высокий» поэтический текст недопустимые разговорные обороты, вступающие в стилистический конфликт с традиционными элегическими формулами. Этот конфликт рождает событийность высказывания, т. е. нарушение нормы поэтического дискурса воспринимается как переход через ощущаемую стилистическую границу. С другой стороны, Лермонтов вторит Баратынскому в ощущении тотальной безнадежности общих законов бытия. Откровения «лермонтовского человека» (Д. Е. Максимов) не менее безжалостны, чем представления лирического «Я» Баратынского, но универсальность самих законов у Лермонтова имеет одно исключение: они не работают применительно к тому, кто их так ясно сформулировал.
Лермонтовский текст ограничивается пространством сознания, но, в отличие от Баратынского, Лермонтов глубоко психологичен и неинтеллектуален. Так в системе лермонтовской лирики совмещаются два пути: Пушкина и Баратынского. Глубокий психологизм, идущий от Пушкина, позволяет исследовать парадоксальное, резко индивидуальное сознание лирического героя, а отказ от внешней ситуативности, продолжающий опыты Баратынского, универсализирует положение этой индивидуальности.

Книга Александра Гумбольдта «Космос» в творческом сознании русских писателей середины XIX в.

Доклад посвящен тому, как в России восприняли книгу знаменитого ученого и путешественника Александра Гумбольдта «Космос». В частности, на примере работы И. А. Гончарова над книгой «Фрегат «Паллада» показано, как русский писатель учел опыт немецкого автора.

1. Гете назвал знаменитого немецкого ученого и путешественника Александра Гумбольдта «великим мастером живого слова». «Живой, действующий на чувства» язык автора «Космоса» высоко оценили русские писатели: В. А. Жуковский, А. С. Хомяков, Н. Я. Данилевский.
2. Чтобы описать мир, в котором есть чудеса, которые «не покорились никаким выкладкам, цифрам, грубым прикосновениям науки и опыта» (И. А. Гончаров), автор книги «Фрегат „Паллада“» использует опыт немецкого «мудреца и поэта».
3. Творческая установка книги Гончарова — создать образ мира не как сочетания разноликих стран и континентов, а как всеобщего целого, «живого космоса».
4. Мир познаваем, считает автор «Фрегата „Паллада“», потому что есть искусство слова. Повествователь в книге предстает как свидетель того «химически-исторического процесса», который изменяет как природный мир, так и мир человека. Природа и человек показаны в этой книге, так сказать, «накануне диалога».
5. Вопрос о прогрессе осмыслен Гончаровым как поиск пути к «просветленному бытию» — через сопоставление двух цивилизаций: английской и русской.

Академик А. И. Белецкий — исследователь  женского художественного творчества XIX в.

В Пушкинском доме (ИРЛИ РАН) в рукописном отделе хранится работа академика АН СССР А. И. Белецкого «Эпизод из истории русского романтизма. Русские писательницы 1830–1860-х гг.». Имя Белецкого принадлежит к поколению ученых, которое в XX в. стояло у истоков создания науки о литературе. «Эпизод из истории русского романтизма…» занимает важное место в наследии ученого периода его становления.
Белецкий приводит хронологическую таблицу «деятельности» русских писательниц с 1830 г. по 1860 г., в основу которой кладет лишь наиболее характерные произведения для того времени. Руководящими принципами отбора стали: читательские впечатления, продолжительность литературной деятельности, плодовитость писателя. Предметом своего изучения Белецкий делает творчество 19 писательниц: З. Волконской, М. Лисицыной, Н. Тепловой, Е. Ростопчиной, А. Глинки, Е. Кульман, К. Павловой, Н. Дуровой, М. Жуковой, Е. Ган, Е. Шаховой, С. Толстой, Е. Кологривовой, Ю. Жадовской, Е. Вельтман-Кубе, А. Марченко, Н. Хвощинской, Е. Панаевой, Е. Тур.
Белецкий делит писательниц на три группы. В преддверии первой группы стоят З. Волконская, Е. Кульман, Н. Дурова, которые, по мысли ученого, не столько своими произведениями, сколько своими яркими биографиями, подготовили читателя к восприятию «женской литературы».
Первая группа обозначена как «Эпигоны эпохи чувствительности: М. Лисицына, Н. Теплова, Е. Шахова, А. Глинка», литературная деятельность которых выражается преимущественно в стихах, близких к романтической поэтики В. А. Жуковского. В их творчестве читатель найдет лишь предвестия, разрозненные элементы той «женской» поэтики, которая приобретает цельный характер в творчестве русских писательниц 1840–1850-х гг.
Вторая группа — романтическая: Е. Ган, М. Жукова, Е. Кологривова, Е. Вельтман-Кубе. Эти писательницы достаточно сильно связаны с русским и западноевропейским романтизмом первой трети XIX века. Отдельно выделяется творчество Е. Ростопчиной и К. Павловой.
Литературная деятельность третьей группы писательниц приходится на 1850-е гг.: Ю. Жадовская, А. Марченко, Е. Тур, А. Панаева, Н. Хвощинская. Их творчество близко к натуральной школе, но в их сюжетах, писательской манере остается много романтического.
Белецкий считает, что к 1860-м годам женское творчество постепенно утрачивает свои особенные признаки. Обращаясь к изучению историко-литературного материала, Белецкий расширят представления о художественном пространстве русской литературы, о значении писателей второго и третьего ряда для понимания общей концепции динамики литературного процесса и его жанрово-стилевого многообразия.

«Война и мир»: от замысла к воплощению (трансформация одного образа)

Доклад посвящен анализу мотивной структуры романа Л. Н. Толстого «Война и мир». Обращение к черновикам и первоначальным редакциям позволяет убедиться в актуальности для творческого сознания писателя мотивов (структурных единиц), выделяемых на основе анализа повторяемости, и проследить изменения структуры повествования.

Изучение черновиков и различных вариантов начальных глав романа Л. Н. Толстого, а также сравнение последнего варианта с первоначальным журнальным, позволяет увидеть, как в процессе работы меняется структура текста. Организация черновых эпизодов показывает, что исходный замысел развивался в рамках значений, задаваемых символикой культурного языка эпохи, — здесь во множестве представлены образы и мотивы, принадлежащие «тексту войны 1812 г.» (мессианские идеи; противопоставление Наполеона и Александра; сюда же включалась гоголевская символика и более широкая культурная символика архетипов дороги, пути). Эти культурные знаки и символы откровенно организуют повествование, что характерно для литературы предшествующего периода, но не свойственно литературе реализма и поэтике самого Толстого, как мы ее знаем по окончательным текстам.
 В ходе работы над романом Толстой отказывается от прямого использования традиционных приемов и образов художественного описания и осмысления войны. Однако соответствующая образность и символика не исчезает из текста романа. Трансформируясь, утрачивая характер явно-символический, она уходит в глубину художественной структуры, оставаясь в виде «семантических мотивов» и «реальных картин», «реалистически» представленных. Эти изменения можно продемонстрировать на примере мотива «пожара» или «огня» (feu), который занимал значительное место в черновых фрагментах и почти незаметен в языковой и мотивной организации экспозиции в окончательном тексте. Формирующая «текст войны 1812 г.» символика, первоначально напрямую определявшая повествование, сохраняется в виде семантических мотивов. Имея двойственную языковую природу, они формируются прежде всего во французских фрагментах и характеризуются двойным (французско-русским) проведением.
 Сравнение последнего текста романа «Война и мир» с журнальным вариантом, правка, которую выполняет Толстой, показывает планомерное избавление от элементов поэтики «натуральной школы». Преобразуются все сцены, где оставались элементы «диалогического конфликта» — непосредственного столкновения, споров героев на те или иные проблемные темы. Конфликт и сюжет, формирующийся через взаимодействие мотивов, последовательно уводится на более глубинный и скрытый уровень текста.

В докладе рассматриваются два типа интерпретации романа Ф. М. Достоевского «Бесы»: опыт философской и историко-литературной критики, с одной стороны, и опыт собственно филологической рефлексии, с другой. Выявляются возможности и ограничения обоих подходов, связанные с герменевтическими предпосылками, лежащими в их основе.

С самого начала в истории осмысления романа Ф. М. Достоевского «Бесы» отчетливо проявляются два аспекта, два направления рецепции. С одной стороны, это идеологический подход, специфически и по-своему глубоко осуществленный русской философской критикой первой трети ХХ в. С другой стороны, это подход поэтологический, результатом которого стала собственно филологическая рефлексия по поводу романа как поэтической формы.
В предложенных философско-религиозной критикой интерпретациях романа, при всей их глубине и иногда пронзительности прозрений, не могли не сказаться последствия существенного методологического изъяна, лежащего в самом основании этой критики. Она отнеслась к тексту как к варианту того же дискурса, который репрезентировала собою и сама, игнорируя и принципиальную иноприродность художественного высказывания по отношению к высказыванию философскому, и ту дистанцию, которая отделяет первое от второго. Интересно, что с точки зрения методологии историко-литературная критика второй половины ХХ в., обращаясь к роману Достоевского, зачастую оказывается типологически соотносима с религиозно-философским дискурсом начала ХХ в. В обоих случаях обнаруживает себя принцип иллюстративности.
Изучение поэтики романа Достоевского началось в 1920-х гг. Одной из первых работ в этой области стала статья А. Л. Бема «Сумерки героя», посвященная вопросу о генезисе образа Ставрогина. Существенное отличие этой работы от рассмотренных выше заключается в четком осознании дистанцированности художественного мира литературы от его критической рефлексии, с одной стороны, и от осваиваемой этим миром реальности, с другой. Памяти Бема посвятил одну из двух работ о «Бесах» С. Г. Бочаров, тем самым указав на связь между собственным подходом к поэтике романа и подходом Бема. Бочаров возводит литературную родословную Ставрогина к Онегину. Параллели романов рассматриваются как свидетельство сопричастности обоих произведений единому метасюжету русской литературы, формирующемуся в силу действия глубинной литературной памяти. Смена методологических оснований, по сравнению с философской и историко-литературной критикой, позволила обратиться к имманентному анализу текста и рассмотреть роман как самостоятельную внутрилитературную систему смыслопорождения (а не смыслоотражения).

«Случайная» деталь в мире А. П. Чехова: опыт анализа рассказа «Неприятность»

В докладе на примере анализа рассказа «Неприятность» поднимается вопрос о роли «случайных» деталей у А. П.Чехова. Это произведение относится к «рассказам открытия» (В. Б. Катаев), в которых сюжетообразующим является разрушение схемы мышления героя, приводящее к открытию хаотично-враждебной стороны действительности. Принципиальную роль в изображении этого процесса играют «случайные» детали. Интересную параллель к чеховской технике представляет данная А. Камю характеристика абсурда («Миф о Сизифе»). Однако у Чехова абсурдность изображенного мира не приводит к абсурдности текста.

Анализ рассказа А. П. Чехова «Неприятность» может быть построен с опорой на понятие «рассказ открытия». Этот тип рассказа был описан В. Б. Катаевым [1]. Для подобного типа произведений сюжетообразующим является разрушение схемы мышления героя, которое приводит к открытию хаотичной, враждебной стороны действительности. У А. П. Чудакова рассказ «Неприятность» со своими «ни с чем не связанными» маленькими эпизодами и деталями упоминается в качестве прецедента поэтики случайности [2]. В рассказе главный герой, земский врач, вследствие «житейской мелочи» теряет свое видение мира, и привычная, окружающая его среда начинает казаться ему ложной, пошлой, глупой. Эта перемена демонстрируется именно через «случайные элементы», представленные на разных уровнях текста.
Уже с самого начала рассказа мысли и разговоры врача часто перебиваются живыми, но «не относящимися к делу» подробностями. Если посмотреть отрывок, в котором показано, какой представляется доктору акушерка, можно заметить удивительную схожесть с описанием абсурдности происходящего у Альбера Камю. Доктор видит акушерку так: «Ее розовое ситцевое платье было сильно стянуто в подоле и от этого шаги ее были очень мелки и часты. Она шуршала платьем, подергивала плечами в такт каждому своему шагу и покачивала головой так, как будто напевала мысленно что-то веселенькое» [3]. Очень похожую сцену рисует Камю в своем эссе «Миф о Сизифе»: «В немногие часы ясности ума механические действия людей, их лишенная смысла пантомима явственны во всей своей тупости. Человек говорит по телефону за стеклянной перегородкой; его не слышно, но видна бессмысленная мимика. Возникает вопрос: зачем же он живет? Отвращение, вызванное бесчеловечностью самого человека, … — это тоже абсурд» [4].
В обоих случаях присутствует рациональное объяснение движениям (узкое платье, жесты при разговоре), но все же эти обыденные моменты кажутся чем-то очень странным, непонятным, отсутствует звук: «мысленное» пение акушерки и телефонный разговор за стеклом. «Случайные» элементы в рассказе Чехова создают такой же эффект в процессе осмысления текста читателем: как будто для понимания связи между деталями не хватает какой-то внутренней мелодии, смысловой линии.
Прежняя схема мышления разрушена, иерархии «важных» и «неважных» деталей исчезает — все окружающее доктора выражает глупость. Но само произведение Чехова не становится абсурдным, мир изображается таким образом, что абсурдность проявляется через восприятие реалистичных подробностей.

[1] Катаев В. Б. Проза Чехова: проблемы интерпретации. М., 1979.
[2] Чудаков А. П. Поэтика Чехова. М., 1971.
[3] Чехов А. П. Полное собрание сочинений. Т. 7. С. 143–144.
[4] Камю А. Миф о Сизифе // Бунтующий человек. М., 1990. C. 31.

«В девяностых годах»: две версии («Моя жизнь» А. П. Чехова и «Без роду-племени» И. А. Бунина)

В докладе проводится сопоставительный анализ двух произведений конца 1890-х гг. В центре внимания — искания героев и авторские концепции их судеб.

Картины жизни провинциальных городов в «Моей жизни» А. П. Чехова и «Без роду-племени» И. А. Бунина имеют сходные черты: нездоровая, неблагоустроенная, скучная и бездарная у Чехова и однообразная, обездоленная и мучительная у Бунина. В этой атмосфере герои произведений обсуждают общественные и философские вопросы, противоречия между культурными ценностями, прогрессом и нравственными началами, определяя и выбирая свою судьбу. А повествование от первого лица в повести и рассказе, построенное на смешении реального и нереального в сознании героев (провалы в памяти, сны) и в восприятии окружающего, представляет две версии миросозерцания: прозаическое и поэтическое.

В докладе сделана попытка рассмотреть основные приемы построения чеховской юморески в контексте «малой прессы» (юмористических журналов XIX в.) и выявить сходства и различия между текстами будущего классика и текстами других авторов юмористических газет и журналов.

Творчество раннего Чехова привлекало внимание ученых намного меньше, чем зрелые произведения. Одной из самых ярких работ по этой проблеме остается статья С. Д. Кржижановского «Чехонте и Чехов (Рождение и смерть юморески)» [1], впервые опубликованная в газете «Литературная учеба». В ней автор описывает основные композиционные приемы построения чеховской юморески. 
В нашем докладе мы бы хотели рассмотреть эту проблему в контексте «малой прессы» (юмористических журналов и газет 1880-х гг.): в чем сходство и различие, с точки зрения композиции и приемов создания комического, между текстами Чехонте и текстами других авторов юмористической журналистики? Ведь несмотря на то, что многие ранние работы Чехова кажутся читателю, знакомому с его поздним творчеством, довольно слабыми, среди коллег по юмористическим изданиям Чехов очень быстро завоевал признание.
На наш взгляд, стремление к структурированности текста и использование неожиданных композиционных приемов выделяло Чехова из общей массы юмористов. Самые удачные его ранние рассказы можно описать как наложение принципов юморески на материал традиционной для «малой прессы» сценки. Для юморески характерен повтор определенного набора элементов. Например, в тексте «Темпераменты» Чехов описывает человека каждого темперамента по одному и тому же набору характеристик (внешность, профессия и т. д.). Этот принцип повторяемости набора элементов Чехов использует и в сюжетных рассказах, что помогает соединить текст в одно целое, четче структурировать его.
Также в докладе уделяется внимание заглавиям ранних чеховских текстов. Часть из них традиционны для «малой прессы» и указывают на время или место действия («В ландо», «В вагоне», «Ночь перед судом»), но некоторые («Дурак», «Маска») соотносятся с композицией текста и могут быть истолкованы двояко.
 [1] Кржижановский С. Д. Чехонте и Чехов (Рождение и смерть юморески) // А. П. Чехов: pro et contra. Т. 2. СПб., 2010. С. 487–511.

Невидимое творчество М. О. Гершензона («Солнце над мглою», 1922)

Конец XIX в. — первая треть ХХ в. — время зарождения фрагментарного мышления в литературе и культурном самосознании. В истории русской мысли особая роль в рефлексии над фрагментарностью мировосприятия и творчества принадлежит М. О. Гершензону. С одной стороны, в собрании афоризмов «Солнце над мглою» просматриваются неосуществленные планы Гершензона — писателя и исследователя; с другой, многие высказанные в нем идеи оказались важными для культурного сознания ХХ в.

Л. И. Шестов полагал, что постижение мира в его фрагментарности требует смирения разума перед замыслом Создателя, неподвластным человеку в силу ограниченности его рациональных возможностей: если бы боговдохновенная сущность мира описывалась бы общезначимой и исчерпывающей закономерностью, системой, то сам Бог подчинялся бы полагаемой им Высшей необходимости — своему же собственному закону. 
Для М. О. Гершензона фрагментарность означает не столько смирение перед творческой силой создателя, сколько открытость воображаемому. Именно этот взгляд обосновывает он в афоризмах «Солнце над мглою». Здесь сочетаются и взамопересекаются разные идеи и планы (заметки к второй части трактата «Тройственный образ совершенства», замысел романа «наподобие Дон Кихота», а также фрагменты воспоминаний детства). Эта многоплановая структура собрания афоризмов позволяет сделать вывод о совмещении в творческом процессе ученого и писателя разных идей, осуществленных и неосуществленных.
Синтез идей в едином пространстве фрагмента обнаруживает новое качество мышления, развивающееся в русской философии рубежа XIX–XX вв. При этом сама возможность/невозможность осуществления также является существенной характеристикой. Во фрагменте схватывается развитие единой мысли, которая осуществляется только частично (другая ее часть принципиально остается невидимой). В «Солнце над мглою» показываются следующие особенности этого процесса:
а) непроницаемость личности — непостижимость работы ее сознания;
б) недоступность истины (как несокрытого, Αλήθεια) систематическому постижению, открытость только для интуиции;
в) воображение и память: будущее и прошлое в едином фокусном пространстве фрагментарного вúдения;
г) влияние несозданного, но только помысленного может быть столь же велико, если оно совпадает с уже самораскрывающейся возможностью;
д) один из примеров такой возможности — символический образ и его осуществление в картине нового мира (для Гершензона Дон Кихот и Санчо Панса — вестники, открывающие «даль свободного будущего», и одновременно персонажи нового романа, создающегося в воображении и принципиально не осуществимого.
Опыт фрагментарного мышления, обращения к единству несокрытого как истины, вносит новые грани в понимание целостности в самосознании культуры XX в.

В Бахметьевском архиве Колумбийского университета (Нью-Йорк) автору доклада удалось обнаружить ранее не публиковавшуюся переписку русского писателя Марка Алданова с друзьями и близкими по духу людьми, среди которых: политический деятель А. А. Титов, поэт Ю. П. Трубецкой; профессор Леон Штильман. Переписка Алданова с друзьями отражает особенности жизни русских эмигрантов и рассказывает об особенностях их литературно-художественной деятельности в изгнании.

Доклад посвящен введению в научный оборот ранее не публиковавшейся переписки русского писателя Марка Алданова с друзьями и близкими по духу людьми (А. А. Титовым, Ю. П. Трубецким; Леоном Штильманом), которая была обнаружена в Бахметьевском архиве Колумбийского университета (Нью-Йорк).
Переписка Алданова с А. А. Титовым, политическим деятелем, химиком, предпринимателем, посвящена вечеру памяти незадолго до того скончавшегося И. А. Бунина. По состоянию здоровья Алданов не смог присутствовать на этом важном мероприятии, но принимал активное участие в его подготовке. Титов, по просьбе Веры Буниной председательствовавший на вечере 11 апреля 1954 г., в своих письмах-отчетах к Алданову подробно описывает произошедшее.
Переписка Алданова и Ю. П. Трубецкого (Нольдена), эмигранта второй волны, дипийца, оставшегося в Европе после Второй мировой войны, рассказывает о том участии, которое принимал в судьбах и литературной деятельности новых эмигрантов уже немолодой Алданов, невзирая на подорванное здоровье. Эта переписка развеивает миф о том, что эмигранты первой волны индифферентно относились к жребию, выпавшему на долю младшего поколения писателей-изгнанников.
Не менее ценной и познавательной является переписка Алданова с Леоном Штильманом. К сожалению, о жизни Леона Штильмана на сегодняшний день известно очень мало: русский эмигрант, сын известного русского адвоката, выехавший в Париж через год после революции и практиковавший там в качестве юриста в течение двадцати лет. В 1941 г. он перебирается в США, принципиально меняя род деятельности. Поначалу он преподает в Корнельском Университете, затем в Колумбийском. Защитив диссертацию, Штильман возглавляет Отдел Славянских Языков при университете. В 1958 г. Штильман — один из немногих эмигрантов — сумел посетить Советский Союз, приняв участие в работе IV Международного конгресса славистов, где выступил с докладом о романе А. С. Пушкина «Евгений Онегин», спровоцировав бурную дискуссию. Штильман является автором книг, посвященных творчеству Пушкина, Н. В. Гоголя, Л. Н. Толстого, Н. М. Карамзина, И. А. Гончарова, исследователем русской истории и грамматики русского языка.
Открытие новых имен в истории русской литературы — важное свидетельство памяти современных людей о выдающихся деятелях культуры, вынужденных покинуть метрополию в грозные годы начала ХХ в.

В докладе рассматривается семантика мифа об Орфее и Эвридике в творчестве Г. В. Иванова. Определяется художественная функция отступлений от канонического сюжета, введенных в структуру текстов. Рассматривается травестийный контекст стихотворения «Кудрявы липы, небо сине...», основанный на пародировании клишированных элементов жанра эпитафии. Анализируется текст «Мы из каменных глыб создаем города…» как полемический ответ на «Балладу» В. Ф. Ходасевича. Тема Орфея в творчестве Иванова связывается с десакрализацией символистского «мифа об Орфее».

Доклад посвящен комплексному исследованию интерпретации образа Орфея в творчестве Г. В. Иванова. В качестве исследовательской задачи автором была определена попытка максимально широко представить точки пересечения мотивно-образных комплексов «орфических текстов» поэта не только с греческой мифологией, но и с сентименталистской русской и английской традицией XVIII в., а также с романтической традицией XIX в. Так, стихотворение «Кудрявы липы, небо сине…» воспроизводит клишированные элементы сразу нескольких стилистических систем. Однако в пародии Иванова различение обозначенных литературных направлений является непринципиальным, они сливаются в единый фон, связанный с «чувствительностью», поверхностным психологизмом, штампами, характерными для жанра эпитафии еще с античной эпохи. Конечно, в контексте начала XX в. подобная художественная система изначально не могла восприниматься серьезно, пародийный характер произведения задается уже первыми строками и достигает своей кульминации в финале.
Текст «Кудрявы липы, небо сине…» значим как травестийное разрушение символистского «мифа об Орфее», созданного Вяч. И. Ивановым, А. Белым и В. Я. Брюсовым в 1903–1905 гг. Выдвинутый тезис о десакрализации образа античного героя в творчестве Г. Иванова подтверждается на материале текста «Мы из каменных глыб создаем города...», являющегося полемическим ответом на «Балладу» В. Ф. Ходасевича, в которой искусство провозглашается силой, способной преобразить не только мир, но и самого творца. В докладе анализируются точки отталкивания обозначенных стихотворений. Г. Иванов не просто полемизирует с Ходасевичем, отрицая визионерство поэта, но, пытаясь определить роль и место современного деятеля искусства в стремительно меняющемся мире, помещает его в максимально сниженный контекст. Кроме того, сопоставление текстов Г. Иванова и Ходасевича позволяет рассмотреть их сквозь призму соотнесения аполлонического и дионисийского начал.
Выделение и анализ опорных для интерпретации мифа об Орфее и Эвридике метафор, символов и мотивов в контексте произведений Иванова дают возможность описать характерные особенности мифопоэтики и мифотворчества автора. Таким образом, в докладе дается обобщенная характеристика семантики мифа об Орфее и Эвридике в творчестве Г. Иванова, что является значимым моментом в контексте изучения неомифологического сознания как одного из центральных феноменов культурной ментальности XX в.

Обращение к архангелогородскому локусу в исторической прозе советских авторов о Петровской эпохе

В докладе рассматриваются функции архангелогородского локуса в произведениях русской советской литературы об эпохе Петра I. Разработка образа города, детализация городского пространства и прилегающего к нему природного ландшафта зависят от таких факторов, как общая идея произведения, сочетание идеологического, художественного и документального начал в тексте, личное знакомство автора и читателя с местностью. В результате воссозданный в произведении город может выполнять различные функции, вырастая от простого обозначения места действия до наполненного сложным символическим смыслом образа.

1. Тема Петра I в русской литературе оказывается неизбежно связанной с необходимостью изображения пространства Русского Севера и Архангельска в функции первого «окна в Европу». Архангельск становится точкой роста всего государства, реализация здесь петровских замыслов способствует развитию России и выходу ее на принципиально новый уровень в мировом масштабе. В таком контексте архангелогородский локус и Русский Север в целом преодолевают свою предполагаемую провинциальность и изолированность от общегосударственного исторического процесса.
2. Образ Архангельска, созданный в романе А. Н. Толстого «Петр Первый» «заочно» (без личного знакомства автора с местностью), имеет расхождения с реальным обликом города, но эти расхождения обусловлены необходимостью подчеркнуть контрастность России и Запада, т. е. направлены на выражение общей идеи романа, а не следуют из простого незнания местности автором. Урбанистическое начало в описании Архангельска уступает природному пейзажу с доминированием водно-воздушной стихии, символизирующей характер деятельности Петра и особенности его личности. 
 3. Явная идеологизированность романа Ю. П. Германа «Россия молодая» выражается в том числе в чисто фоновой, декоративной функции местности; описания Архангельска в произведении представляют собой набор элементов, фактически применимый для создания образа любого русского города конца XVII — начала XVIII в. 
 4. В произведениях региональной литературы, рассчитанных прежде всего на местного читателя, хорошо знакомого с локусом, отсутствие подробных описаний восполняется простым называнием элементов городской топонимики, сохраняющейся на протяжении длительного времени, что обеспечивает узнавание читателем описываемого пространства. Эта стратегия использована в повести Е. Ф. Богданова «Лодейный кормщик», выполняющей просветительскую функцию и представляющей собой художественно обработанный пересказ эпизода из истории края с установкой на документальность и минимумом художественного вымысла.

«Собачье сердце» М. А. Булгакова в свете историко-философских воззрений И. Канта и Ф. Шиллера

Предпринимается попытка на основе новых историко-литературных фактов и с помощью современных методов литературоведения заново расшифровать и осмыслить метафорический характер событий, зафиксированных в сюжете повести «Собачье сердце». Прежде всего речь идет о показе глубоко скрытых, но все же заметных интертекстуальных ссылок на произведения И. Канта и Ф. Шиллера, в которых речь идет о последствиях господства логоса над природой.

М. А. Булгаков использует сомнения, которые провоцировала Великая Французская революция 1789 г. в сознании европейской интелигенции, для того, чтобы деконструировать аткуальные в 1920-е гг. проекты создания «нового человека». 
Опираясь на работы Снинозы, Канта и Шиллера, Булгакову удается не только обратить внимание на односторонность идеи революционного преображения человека без учета особенностей всегда конкретной и преимущественно социально обусловленной человеческой натуры, но и вступить в диалог с устоявшейся русской рецепцией Просвещения.
Вопреки традиционной рецепции Шиллера в России, согласно Д. Кречмару, приспособливавшей немецкого поэта и его эстетические статьи к доминантному просвещенческому идеалу, Булгаков активирует многогранного Шиллера, для того чтобы найти опору в сложной для него самого и всей литературы ситуации.
Настойчивость, с которой Булгаков в фантастическом тексте ставит вопрос об отношении отдельной личности и революции, индивидуальности и революции, а также соотнесение проблемы гуманности революции и последующего общественного порядка с идеями Просвещения, показывает, что писатель в данном случае выступает как современный автор и мыслитель, в творчестве которого конструкция и деконструкция идут рука об руку.

Доклад посвящен соотнесению псевдонимов и обозначаемых ими нарративных масок в газетной поэзии Ю. К. Олеши.

С филологической точки зрения работа Ю. К. Олеши в газетах, в том числе в «Гудке», изучена очень мало: не собран весь корпус его текстов и не выявлены основные псевдонимы. Выводы доклада имеют предварительный характер, но из уже проведенного анализа текстов, подписанных Касьян Агапов и Зубило, видно, что Олеша использовал эти псевдонимы в произведениях с различной стилистической, тематической и эмоционально-жанровой установкой.

«Книжный мир» в поэтическом и эпистолярном наследии Вс. А. Рождественского

В творчестве поэта Вс. А. Рождественского (1895–1977) тема «книжного мира», свойственная акмеистической традиции, чье влияние поэт испытал в молодости, занимает важное место. Начиная с 1920-х гг. поэт отдал немалую дань и художественному переводу западноевропейской и восточной поэзии. На материале поэтических и эпистолярных текстов Рождественского (частично неопубликованных) рассматривается индивидуальное восприятие автором мировой литературы и культуры, а также их роль в его творчестве: от античных реминисценций до западноевропейской литературы XX в.

1. Анализируются литературные пристрастия Вс. А. Рождественского, нашедшие отражение уже в ранних поэтических сборниках «Золотое веретено» (1921), «Большая Медведица» (1926) и в эпистолярном наследии 1920–1970-х гг., которое опубликовано далеко не полностью (письма к Е. А. Архиппову, Д. С. Усову, Э. Ф. Голлербаху, Г. В. Глекину, Н. А. Бринкман). Письма из личного архива поэта служат хорошим комментариям к его стихам, отражая конкретные события и время, когда они создавались.
2. Адресатами Рождественского были близкие люди, единомышленники, для которых разговоры о книге и литературе в целом стали насущной потребностью даже в самые, казалось бы, «некнижные времена». Рождественский делится с ними своими читательскими впечатлениями, пишет о книжных новинках, заботится о покупке и присылке книг для своих друзей.
3. В рассматриваемых письмах разных лет Рождественский раскрывается не только как поэт, но и как вдумчивый читатель, который в одном из стихотворений признавался: «хлебом и водой мне было Слово». Начиная с 1920-х гг. Рождественский работает над художественными переводами европейских (Беранже, Рембо, Готье, Мюссе, Мореас, Эредиа, Гюго, Байрон и др.), а также некоторых восточных древних и новых поэтов. И хотя литературная критика разных лет нередко упрекала Рождественского в «литературности» его стихов, всё же мировая художественная литература прочно входит и в его оригинальное творчество: то в качестве иллюстраций (стихи, посвященные Диккенсу, Гете и др.), то как реминисценция, прямая или косвенная цитата, аллюзия, эпиграф и т. д. Предпочтение отдается Франции, но и английская, и немецкая лирика занимает свое место в поэзии Рождественского.
4. Можно говорить об интертекстуальном восприятии Рождественским мирового литературного наследия. Так, вслед за любимыми писателями он мысленно оказывается то в Париже Гюго, то в Лондоне Диккенса, то в Гетевском Франкфурте, то в Венеции времен Карнавала и Рембо. Особую роль в его поэзии играет античность, которая опосредованно связана с царскосельскими парками, с архитектурой Петербурга и с Восточным Крымом как страной древней Киммерии.
5. Анализ поэзии и писем Рождественского убеждает, что книга, сформировавшая в детстве его вкус, определившая — наряду с русской природой — его творческий путь, до конца жизни оставалась любимым собеседником поэта.

«Фильтруя детскую книжку»: критика и «номенклатурная поэтика» детской литературы 1920-х гг.

В фокусе доклада история критических дискуссий середины 1920 — начала 1930-х гг., посвященных детской литературе. В докладе будут представлены результаты анализа состава и продукции нового экспертного сообщества, будет прослежено, как складывался социальный и гендерный профиль нового советского критика детской литературы, как формировалась преемственность между отдельными критиками и группами, как на детской литературе отразились «взрослые» критические дискуссии, как в конечном итоге складывалась нормативная поэтика новой детской литературы.

В название доклада вынесена цитата из названия статьи Л. Котлицкого, опубликованной в 1926 г. К «фильтрации» детской книги в середине 1920-х гг. приступила новая плеяда цензоров и критиков, которая во многом (при всей разнице идеологии) наследовала дореволюционной педагогической критике, при том что состав критиков существенно поменялся.
 В докладе будут представлены результаты анализа состава и продукции нового экспертного сообщества: как складывался социальный и гендерный профиль нового советского критика детской литературы; как формировалась преемственность между отдельными критиками и группами; как складывались авторитеты (система ссылок, цитирования и т. п.), в какие моменты и как они сменялись; существовали ли разрывы критической традиции и чем они были обусловлены; как отразились в критике детской литературы дискуссии «взрослых» критиков.
Критические и методические дискуссии о детской литературе 1910–1934 гг. будут рассмотрены как источник для реконструкции «нормативной поэтики» детской литературы, каковой она представлялась экспертам в области детского чтения. Прослеживая наиболее общие стереотипные нормативные утверждения критиков (какой следует быть детской литературе, произведению для детей, детскому писателю, тематике детской литературы, какова социальная роль детской литературы), можно сформировать обобщенную нормативную картину детской литературы середины 1920 — начала 1930-х гг.

В докладе предпринимается попытка обозначить спектр значений одного из знаковых пространственных образов в текстах А. Грина 1906–1930 гг., определить уровень актуализации составляющих садового локуса в разные периоды творчества писателя, выявить систему мотивов, связанных с пространством сада, определить его роль в создании авторской картины мира.

Локус сада — один из сквозных пространственных элементов гриновского текста, наряду с локусами дома, леса, окна, топосами пустыни, океана, дороги. Этот локус обладает значительным смысловым потенциалом, обеспеченным не только его изначальной мифологичностью и архетипичностью, но и авторскими философскими и этико-эстетическими предпочтениями. Сохраняя свой общий смысл — антихаосогенность, модель сада в творчестве писателя отражает смену философских приоритетов (и не только авторских) на протяжении трех десятилетий.
В литературе о Грине отмечалась особая смысловая значимость пространства в текстах писателя, и сад как один из периферийных пространственных элементов готов в ряде текстов обрести статус «ядерного». Особенно заметна эта тенденция в текстах раннего периода, отмеченных скептическим отношением автора к популярным в начале ХХ в. преобразовательским проектам. В семантике садового локуса обнаруживает себя «антицивилизационная» позиция автора, в ряде текстов концепт сад является составляющей смысловой оппозиции сад vs город. Локус сада в ранней прозе Грина соотнесен с архетипом Эдемского сада и альтернативен лабиринтному локусу города. Модель гриновского сада учитывает романтическую версию «свободы, одиночества, уединения» (трансцендентальные проекты Р. Эмерсона, Г. Торо), обнаруживает в себе софиологическую составляющую (Вл. Соловьев, А. Блок), эпифанические мотивы, мотивы света, спасения в контексте христианской духовности (рассказы 1906–1914 гг).
С середины десятых годов интерес Грина к садовому локусу как альтернативе городу снижается (характерен автопародийный текст «Имение Хонса» (1915)), обнаруживающий скепсис автора по поводу романтического проекта «спасения мира» природой. Мотив спасения в ряде текстов этого периода теряет свой метафизический смысл. Образ сада возвращает себе традиционный статус промежуточного рукотворного локуса, места возможной гармонии природы и культуры (ср. мотив разумности рукотворной природы в романе «Бегущая по волнам»). Отчасти эта тенденция формируется в контексте построения Грином вымышленного идеального пространства города (Лисс, Зурбаган). Усиливается коммуникативная функция садового мотива, который оказывается тесно связанным с мотивом окна (общение, информация, спасение). Характерный для ранней прозы Грина мотив отчуждения сада от дома к середине 1920-х гг. утрачивает актуальность, локус сада становится непременной составляющей не только метафизической модели идеального места («Фанданго»), но и банального в реальной желанности «домика с садом» («На облачном берегу»). В этот период обращает на себя внимание и интенсивное развитие флоральных мотивов (в контексте редукции «усадебного текста») как способ сохранить сакральный статус садово-паркового локуса.

А. П. Платонов — киносценарист (к истории экранизации рассказа «Песчаная учительница»)

Киносценарии — полноценная часть литературного наследия А. П. Платонова, к сожалению, малоизученная. В платоновских либретто и сценариях прекрасно сохранились его языковые приемы и присущие «большой» прозе писателя неологизмы, казалось бы, не применимые к немому кино. История экранизации рассказа «Песчаная учительница», единственного реализованного сценария Платонова, очень показательна. Доклад предполагает демонстрацию недавно обнаруженного в Госфильмофонде фильма «Айна» (1930), в основу которого легло либретто Платонова.

А. П. Платонов — автор нескольких киносценариев, из которых реализована была только экранизация рассказа «Песчаная учительница». Впрочем, фильм «Айна» весьма отдаленно напоминает первоначальный замысел: между «Песчаной учительницей» (1926) и ее экранным воплощением (1930) множество сценарных вариантов и пять судьбоносных для страны лет, во время которых философская притча о человеке и стихии постепенно превращалась в агитку о коллективизации.
В 1927 г. Платонов написал «Примечания к рассказу „Песчаная учительница“ для развития его сюжетной стороны», затем — первый вариант либретто. Работал с увлечением и в одном из писем к жене с удовольствием отметил, что ставить фильм будет «лучший режиссер — наверно, Пудовкин». Фамилии Пудовкина в документах по фильму, однако, обнаружить не удалось.
По-видимому, Платонов вовсе не стремился идеологически упростить свой диалогический рассказ. Все сценарные варианты сохраняют декларацию вождя кочевников, на которую нечего возразить героине: «Степь наша, барышня. Зачем пришли русские? Кто голоден и ест траву родины, тот не преступник». Перевод «Песчаной учительницы» на киноязык сопровождается не упрощением, а усложнением, укрупнением конфликта: между Марией Никифоровной и вождем Мемедом возникает любовь. И оба жертвуют собой и друг другом ради долга перед своим племенем.
Неудивительно, что в платоновских либретто прекрасно сохранились его языковые приемы и присущие «большой» прозе писателя неологизмы, казалось бы, не применимые к немому кино: «Стоячие, любопытные и внимательные глаза», «Нарышкина сторожит ее слова и возбуждается», «…Чуть пополнела и еще больше разневестилась лицом». Платоновскую руку можно узнать уже в списке «главных действующих лиц»: Песок, Советская власть, Шелюга, Кочевники, Скот, Песчаная учительница.
Несколько адаптировать странный платоновский сценарий к требованиям советской кинематографии, по-видимому, пытался весьма опытный в этом деле В. Б. Шкловский. Далее над сценарием работал Ал. Попов, а после него М. Смирнова; она и заменила Нарышкину Айной — восточной девушкой, которая, окончив университет, учительницей возвращается в родные края.
 Долгое время фильм считался утраченным. В 2001 г. на фестивале «Белые Столбы» показали только что найденную третью часть «Айны». Совсем недавно в Госфильмофонде обнаружили вторую. Эти кадры ценны теперь не только для киноведов, но и для платоноведов. Тем более что режиссеру и оператору, несмотря на многочисленные поправки к сценарию, удалось воссоздать главного героя платоновского либретто — Песок — куда мощнее и убедительнее разумницы Айны. «В экране песчаный вихрь — острый, напряженный и сплошной, переходящий в тьму» — это прекрасно передает экран.

К вопросу об источниках трактата Леонида Липавского «Теория слов»

Доклад содержит источниковедческий и реальный комментарий к некоторым положениям трактата Леонида Липавского «Теория слов» (1935).

В докладе предлагается источниковедческий и реальный комментарий к некоторым положениям трактата Леонида Липавского «Теория слов» (1935). Трактат относится к философско-эссеистическому наследию Липавского и традиционно рассматривается в кругу текстов, важных для исследования общего концептуального поля обэриутов / чинарей. Однако, лингвистическая концепция Липавского, изложенная в «Теории слов» в отличие от его философских концепций времени и пространства других трактатов, оставляет многих исследователей в недоумении.
Сложность интерпретации этого текста связана как с особенностью используемой автором терминологии, так и с отсутствием указания на источники. Как показывает анализ, Липавский делает попытку выявить и описать механизм происхождения и эволюции языка, взяв за основу как исследования мифологов и историков языка (например, Ф. Буслаева), так и методы биологической и химической наук, в частности идеи Н. И. Вавилова и В. Я. Курбатова.

Речь пойдет о ранних попытках в литературе 1920–1930-х гг. описать «жизнь с роботом». Эта попытка отражена в ныне забытой пьесе Е. Ф. Тарвид, текст которой сохранился в ОР РНБ. Кроме того, на основе материалов ОР РНБ представляется возможным воссоздать процесс работы над сценическим текстом пьесы, поставленной весной 1930 г.

1. В докладе анализируется социально-политический и художественный контекст возникновения произведения о роботе — «умной машине» — в СССР.
2. В качестве социально-политического контекста выявлены способы репрезентации примет времени, содержащиеся в диалогах персонажей, а именно: первая пятилетка в СССР, пропаганда спорта и физкультуры, борьба с мещанством.
3. В качестве «умной машины» персонаж пьесы Е. Ф. Тарвид имеет богатый литературный генезис. В частности, предшественники робота 1929 г. встречаются в литературе романтизма с ее оппозицией живого/механического, фантастического/реального.
4. В основе конфликта пьесы — идея о неуместности человекоподобного механизма в социалистическом быту и комические ситуации, возникающие вследствие этого. Таким образом, на первый план выходит социально-политический, пропагандистский пафос, который, в частности, нашел выражение в том, что персонажи пьесы используют в своих репликах речевые газетные клише 1930-х гг.

Поликодовым текстом будем называть текст, сформированный, помимо вербальной, другими знаковыми системами: фотографии, рисунки, схемы, карты и т. д. Строго говоря, любой печатный текст является в определенном смысле поликодовым. Как особые знаковые системы используются приемы верстки, шрифт, тип бумаги, формат издания и др. Однако в данной работе мы эти аспекты поликодовости не принимаются во внимание как не принимающие непосредственного участия в формировании содержания. В этом плане абсолютно монокодовым текстом, можно считать разве что текст, напечатанный на телеграфной ленте. Поскольку использование такого текста противоречит особенностям физического существования человека, то функционирование такого текста было ограничено временем существования телеграфа. Полисемантичным будем называть текст, сформированный на основе лексических и синтаксических единиц с разными типами языковых значений (предметная семантика, значения событийного типа, семантика факта, абстрактная семантика). Рассмотрим в аспекте поликодовости и полисемантичности фрагмент произведения Паолы Волковой, посвященный картине Сандро Боттичелли «Весна» (1478): Судьба этой картины, которая была написана в 1482 г. (посудите сами — более 500 лет назад), необыкновенная. Она разделила трагическую участь Венеры Милосской, «Джоконды», «Черного квадрата» Казимира Малевича, потому что эту картину растащили на цитаты. Ее растащили на календари, на женские платки, на дизайн, растащили целиком, по элементам. И обе великие картины Сандро Боттичелли, которые являются проявлением высочайшего итальянского духа кватроченто, а также гения этого уникального художника-романтика, стали гламурным поп-артом наших дней. <…>…«Primavera» — это абсолютно элитарное произведение искусства, очень изысканное, оно таит в себе огромное количество стилистических загадок. Эта картина была прославлена в начале XX в., в ней находили основы стиля либерти, то есть раннего модерна, и большое количество разных нюансов декаданса. С одной стороны, мы видим термины искусствоведения: поп-арт, стиль либерти, ранний модерн, декаданс с предельно отвлеченным типом значения. С другой стороны, перед нами конструкции с событийной семантикой, представляющее мир здравого смысла: картину растащили на цитаты; растащили на календари, на женские платки, на дизайн. Перед нами два семантических кода. Автор формирует содержание, периодически меняя кодировку, что делает научные искусствоведческие идеи автора вмещенными в жизнь читателя. Одновременно текст можно квалифицировать как поликодовый. Важную роль в формировании содержания играют репродукции произведений искусства, которые включаются в книгу в статусе цитаты как самостоятельные невербальные тексты, созданные другими авторами.

В статье рассматриваются особенности построения современного художественного текста. Одной из главных особенностей видится сближение современной литературы с устной речью, которое проявляется как в общем построении текста, так и в усилении ассоциативных связей, что приводит к усложнению подтекста. Современный художественный текст, объединяя новые языковые тенденции и смысловые пространства, становится «полем» взаимодействия двух разноплановых механизмов (устной и письменной формы), что, в свою очередь, повышает его методический потенциал.

Современный художественный текст отражает изменение характера художественной литературы, что в свою очередь отражает изменения, происходящие в сознании, а также — в языке. Сегодня бытовые события повседневной жизни оказываются не менее значимыми, чем глобальные, что является одной из причин расширения границ включения в художественную речь устной разговорной речи с ее лексическими и синтаксическими особенностями, которые создают новое особое «звучание» текста. 
Смысл, конструируемый в устной речи, обладает несколькими существенными особенностями. Главным принципом генерации смысла является «нелинейный» характер его формирования, многоплановое и многократное наложение и совмещение отдельных компонентов. Смысл возникает в виде неструктурированного комплекса, в котором соотношения составляющих его частей однозначно не регламентированы. При развертывании речи происходит генерация смыслов на ассоциативных пересечениях составных частей текста. И генерация, и извлечение смысла устной речи — это открытый процесс. Смысл же письменной речи, напротив, является «линейным», закрытым, так как строится на соединении определенных компонентов по определенным правилам. Он может быть исчерпывающим образом продуман автором, реализован в письменном тексте и принят через посредство этого текста читающим.Современная литература идет на сближение с устной речью, которое проявляется как в общем построении текста, так и в усилении ассоциативных связей, что приводит к усложнению подтекста. Современный художественный текст, соединяя элементы письменного и устного изложения, организует развертывание мысли в виде связной последовательности с параллельным сопоставлением важных для общего смысла смысловых блоков. Таким образом, если открытость устного текста возникает из-за невозможности провести на нем структурирующую работу в том объеме, в котором это оказывается возможным и необходимым для письменного текста, — то в художественной речи аналогичное качество возникает за счет вторичной интенсификации и усложнения структурного механизма, доведения его до такого уровня, который превышает структурирующие возможности письменной речи.
Современный художественный текст, объединяя новые языковые тенденции и смысловые пространства, становится «полем» взаимодействия двух разноплановых механизмов (устной и письменной формы), что, в свою очередь, повышает его методический потенциал. Анализ такого рода текстов (тематически ориентированных на учебную программу) может быть направлен как на развитие навыков в чтении и понимании/интерпретации текста, так на (осознанное) использование конструкций устной речи при развитии навыков в говорении.

Роль причастного оборота в речевой системе художественного текста (на материале романов «Белая гвардия» М. А. Булгакова и «Доктор Живаго» Б. Л. Пастернака)

Обращение к двум знаковым романам первой половины XX в. — «Доктор Живаго» Б. K. Пастернака и «Белая гвардия» М. А. Булгакова — обнаружило тенденцию целенаправленного обращения авторов к предложениям с ПО для решения сложных идейно-художественных задач. ПО, осложняя простое предложение и представляя ситуацию, пониженную в своем статусе и выступающую в роли атрибута по отношению к полноценному предикату, выстраивает добавочную сюжетную линию, входя в состав тематически-организованных ситуаций, представляя когнитивный уровень сознания персонажей романа.

Для романов М. А. Булгакова «Белая гвардия» и Б. Л. Пастернака «Доктор Живаго» характерно частое обращение к предложениям с ПО, передающим значительное количество смыслов и являющимся одним из средств формирования нескольких денотативных ситуаций: психоэмоциональных, физиологических и бытийных. Наблюдение за ПО в романах показало, что данная конструкция преимущественно используется в типовом контексте описания, представляя пространственно-временные ориентиры, предметный мир, портретные характеристики персонажей и их детали. Реже ПО функционируют в повествовательных контекстах, проявляя в большей степени свои глагольные характеристики и представляя вторичное действие, сопряженное с основным. Представляется возможным назвать ПО особым языковым средством, повышающим информативность предложения и текста в целом, которое вписывается в контекст, не нарушая основных сюжетных линий, а комментируя их основные составляющие: время, пространство, героев. Принимая во внимание художественную, культурную, историческую и эстетическую ценность романов М. А. Булгакова «Белая гвардия» и Б. Л. Пастернака «Доктор Живаго» и тот факт, что основные формальные и семантические особенности ПО не теряют своих основных качеств в современном русском литературном языке и обнаруживают единство принципов текстового употребления, мы посчитали необходимым отметить методический потенциал текстов романов, из которых легко вычленяются тематически-законченные компоненты текста, которые могут быть использованы в учебных целях.

Идея существования «универсальной библиотеки смыслов» т. е. «такого множества значений, которые используются в языках мира для формирования грамматических категорий», была выдвинута петербургской типологической школой. Ещё ранее Л. В. Щерба, который на первое место среди изучаемых лингвистикой дисциплин ставил речевую деятельность — «процессы говорения и понимания», указывал на невозможность реализации подхода к ним при «забвении смысла за формой». Исследования И. И. Мещанинова, А. А. Холодовича, В. Г. Адмони, А. В. Бондарко, в значительной степени интегрировавшего идеи и методы своих предшественников и издавшего под своей редакцией «Теорию функциональной грамматики» в 6 томах, узаконили рассмотрение единиц языковой системы в семантико-функциональном аспекте и сделали возможным распространить подобный подход на речевые построения, такие как речевые жанры, введённые М. М. Бахтиным.. Авторы доклада обратились к анализу функционально-смысловых типов речи как жанровых форм высокой степени обобщения, за которыми стоит некий интенционально-содержательный ментальный комплекс, актуализирующийся в сознании говорящего и ищущий средств языкового выражения. Описание пространства обнаружило в своем основании модель, базирующуюся на связи предложений, вводящих предметный (реже ситуативно-пропозициональный) компонент, представляющий это пространство (Дт/Т — С-П/Р) и характеризующий его, так как предметный компонент в тексте обладает способностью быть носителем качеств референта. При этом полной моделью описания пространства оказалась связь указанной конструкции со следующей за ней конструкцией характеризации предметного компонента (П/Т — С/Р) с использованием всей парадигмы конструкций с характеризующим значением. Помещение описания в речевой режим (on-line) отмечается переводом сообщения в настоящее время и использованием эллиптических конструкций и номинативных предложений. Рассмотрение описаний в текстах разных функциональных стилей выявило многообразие лексического наполнения отмеченных компонентов указанных моделей, доминирование тех или других вариантов самих моделей, что не изменило их стабильности в составе этого ФСТР, продемонстрировав наличие в нём модельной основы. Та же ситуация оказалась стабильной и в портретных описаниях, которые по своей употребительности значительно превосходят пейзажные. Здесь универсальной оказалась конструкция Дт / Т ( У него...) — С-П / Р, выделяющая характеризующий признак: волосы, нос, фигура, одежда и т. п., а также П / Т (субъект характеризации или деталь портрета) — С/Р (их характеризация). Как в нехудожественных с «жесткой» структурой, так и в художественных текстах, включающих портретные описания, скрепляющим основанием служат указанные синтаксические модели, по которым строятся предложения, входящие в описание.

Повествование в докладе рассматривается как самостоятельный ФСТР, т. е. компонент текста с достаточно чётко очерченными границами, и как организатор целого нарративного текста. Выделяются структурообразующие категории повествования: категория времени, событийность, режим повествования и тип повествователя, характер рефлексии повествователя по отношению к событию. Рассматривается зависимость структуры ССЦ-повествования от его места в композиции повествовательного текста. Проводится сравнение структурообразующих категорий первичных и вторичных повествовательных текстов.

Сложность в выявлении и описании стабильной языковой базы повествования определяется тем, что повествование выступает и как самостоятельный ФСТР, т. е. компонент текста с достаточно четко очерченными границами, и как организатор целого нарративного текста. Главной составляющей и показателем повествования в обоих его проявлениях выступает глагол в своих видо-временных значениях, что соответствует самому характеру этого типа текста, «в котором говорится о развивающихся действиях, состояниях, процессах, событиях» [Педагогическое речеведение 1998:154]. Основной структурообразующей категорией повествования как типа текста является категория времени: суть ФСТР повествование заключается в изображении последовательного ряда действий или перехода предмета из одного состояния в другое. Структурным, формальным содержанием этой формы является последовательность событий, динамическая смена фаз и признаков во времени. С содержательной точки зрения, повествование — это рассказ о событии, т. е. изменении «исходной ситуации: или внешней ситуации в повествуемом мире (естественные, акционалъные и интеракционалъные события), или внутренней ситуации того или другого персонажа (ментальные события)» [Шмид 2003: 13]. Включение в анализ ФСТР повествования таких нарративных категорий, как режим повествования и тип повествователя, дает возможность описать вариативность языковых средств, участвующих в повествовании: важными формообразующими категориями оказывается пространственное расположение рассказчика по отношению к описываемым событиям (его включенностью/невключенностью в ситуацию), а также характер восприятия (отображения) ситуации рассказчиком — изображение ситуации, информирование о ситуации, анализ ситуации. В организации целого текста повествование оказывается связанным с его членением на ССЦ как проявлением развития мысли повествователя. Повествовательные ССЦ не являются однородным явлением, они достаточно вариативны. В целом, структура ССЦ-повествования обнаруживает связь с композицией повествовательного текста, в зависимости от места ССЦ-повествования в структуре целого повествовательного текста можно выделить: ССЦ-констатация положения дел к моменту рассказа, динамические ССЦ, ССЦ-результирующие изменившееся положение дел и его оценку. Первичные и вторичные формы повествования обнаруживают разные структурообразующие категории. Для первичного повествовательного РЖ характерны: односубъектность, наличие собеседника (контактного или дистантного), однособытийность, двумодальность (рассказ о прошлом с позиции настоящего), эмоциональность и осмысление случившегося, изображение ситуации и ее интерпретация. Для вторичных повествовательных РЖ характерны: многосубъектность, аналитизм, диалогичность за счет актуализации позиции читателя; политематичность.

Когнитивно-волюнтивные типы текста: содержательно-интенциональное наполнение и языковое воплощение

В результате исследования речевых произведений, отражающих ментальную сферу человека, выделены три основных типа текста — объяснительный, аргументативный, инструктивный. Каждый из типов текста рассмотрен как особая единица суперсинтаксического уровня языка, обладающая типовой содержательно-интенциональной основой и типовым способом изложения. Главная коммуникативная задача текста — объяснения — ликвидация информационного неравенства между участниками речевого общения. В содержании и структуре текста-объяснения выделяется объект объяснения и представление его признаков, что допускает такие единицы композиции, как:
квалификация объекта через конструкции дефиниции;представление качеств объекта при рематическом компоненте со значением признаков и свойств;демонстрация а) процесса и б) функций объекта (обе составляющих выражаются преимущественно в глагольном рематическом компоненте);демонстрация отношений объекта с миром (причинно-следственные конструкции).Речевое воплощение объяснения для каждого тематико-интенционального сочетания достаточно клишированно; его вариативность зависит от объекта рассмотрения и от образа адресата в сознании говорящего. Для аргументации как типа текста важнейшей является интенция убеждения реципиента, что подразумевает его несогласие с идеей субъекта. Типовое содержание — продукт рационального постижения мира и его экспликация (средство убеждения). В отличие от текста-объяснения, представляющего зону знания, аргументативный тип текста относится к зоне познания и призван обеспечить скачок от старого знания к новому, что определяет его модальность. Характерный способ аргументативного изложения — тезис, аргументы (возможны фрагменты повествования, описания и инструкции) и вывод. Существует тенденция к увеличению степени имплицитности элементов аргументативного текста в связи с расширением когнитивной базы носителей языка. Выделяются тексты высокой степени сложности — аргументы принадлежат полю прецедентности и опираются на общность культурной базы автора и реципиента. Инструктивная содержательно-интенциональная основа характеризуется:
прескриптивной тональностью;типовой интенцией — научить, как действовать в определенной ситуации;типовым содержанием, где взаимодействуют два фрейма — статический (совокупность действий, их агенсов, предметов, инструментов, адресатов и др.) и динамический (последовательность операций-действий, которые адресату предписывается исполнить для достижения результата).Инструктивный способ изложения представлен вариантами типовых высказываний с ремой — группой сказуемого, различающимися коммуникативно-прагматическим потенциалом. Для каждого из типов текста — объяснения, аргументации, инструкции — выявлены формально-семантические (вербальные, поликодовые и иконические) и структурно-смысловые виды.

В сообщении предполагается рассмотреть, каким образом эстетическая функция языка телевизионной рекламы реализуется на разных уровнях текста (лексическом, синтаксическом, композиционном), а также проанализировать процесс заимствования и адаптации рекламой приемов художественного творчества.

Помимо информативной и побудительной функций, язык телевизионной рекламы обладает еще и функцией эстетической. Выразительность языка рекламы достигается за счет использования стилистических приемов (метафор, сравнений, метонимий, языковой игры и т. д.), отбора лексики, определенных синтаксических конструкций.
В рекламном тексте, как и в художественной речи, языковые средства подвергаются определенной трансформации, выполняют художественные задачи и участвуют в создании сложной системы образов. Однако реклама и художественное произведение характеризуются различными эстетическими установками. Так, основу рекламы составляет подчинение коммерческому расчету, в связи с чем некоторые исследователи полагают, что сильные художественные переживания, возникающие в процессе восприятия рекламного ролика, отвлекают зрителя от предмета рекламы (Ривс).
Согласно другому подходу, уникальный опыт создания художественных образов, накопленный искусством, должен учитываться при создании рекламы (Дзикевич, Дьякова).

Стилистические средства русского языка, косвенно выражающие побудительное значение в рекламе, многочисленны и разнообразны, среди них занимают немаловажное место метафоры и эпитеты. Эти средства часто сопровождаются оценочными коннотациями. Это важный момент, т. к. реклама — это текст, в котором должна присутствовать позитивная оценка рекламируемых товаров и услуг.

Стилистические средства русского языка, косвенно выражающие побудительное значение в рекламе, многочисленны и разнообразны, среди них особенно выделяются метафоры и эпитеты (они составляют 4,3% всех лексических единиц корпуса проанализированных примеров). Метафора — слово или оборот речи, которые используются для определения предмета или явления на основе какой-либо аналогии, сходства в переносном значении [Словарь литературных терминов 1925]. Метафора часто сопровождается оценочными коннотациями [Лингвистический энциклопедический словарь 1990]. Это важный момент, т. к. в рекламном тексте всегда представлена позитивная оценка рекламируемых товаров и услуг. Эпитет является образным определением, в котором заключается устойчивый отличительный признак изображаемого [Словарь литературных терминов 1925]. Одна из функций определения «описательно-распространительная: посредством определения предмет может получать дополнительную, часто оценочную, характеристику. Эта функция лежит в основе эпитета — образной характеристики» [Лингвистический энциклопедический словарь, 1990: 349]. Рекламодатели употребляют метафоры и эпитеты в своей рекламе, потому что эпитеты придают рекламе образность и выразительность, а метафоры выражают не прямое, а переносное значение, вызывая у потенциальных потребителей ассоциативные связи между рекламируемыми товарами и услугами и привлекательным образом жизни или даже счастьем. Благодаря широкому использованию эпитетов и метафор стратегия побуждения в рекламных текстах вербализуется стилистически выразительным, ярким, разнообразным образом и весь текст становится более мотивирующим к приобретению рекламируемого продукта. С помощью примеров из популярных периодических изданий далее рассматриваются конкретные результаты, к которым приводит уместное использование метафоры и эпитета в рекламных текстах. Материал показывает, что особенно высокой эффективностью использования характеризуется эпитет, в котором актуализируется прямое и переносное («Золотой стандарт защиты печени») значение имени прилагательного, особенно если образующееся словосочетание эпитет + имя существительное отсылает к национально-ориентированным прецедентным феноменам («гарантируем светлое будущее» в рекламе светодиодных лампочек). Метафора чаще всего позволяет передать потенциальному клиенту информацию о продукте с помощью минимального количества языковых единиц и при этом достичь эмоционального восприятия, что позволяет рекламодателю надеяться на запоминание нужной информации о продукте («Тауфон — восстановитель. Облегчите «пожар» в глазах!», реклама глазных капель). Обращение к рекламным текстам в рамках преподавания русского языка как иностранного позволяет познакомить учащихся с основными способами усиления выразительности.

Непрактичность как одна из особенностей национального характера (на примере рассказов Н. Толстой)

Доклад посвящен анализу языковых средств в рассказах Н. Толстой, отражающих такую черту характера интеллигентного человека как непрактичность. В современной научной литературе, посвященной проблемам языка и межкультурной коммуникации, общепризнанным считается факт существования таких понятий как национальный характер, национальный стереотип. Художественная литература входит в ряд источников, отражающих национальный характер, а анализ языка позволяет выявить его особенности.

В качестве источников, дающих объективные сведения о национальном характере, выступают национальная литература, анекдоты, дающие стереотипные представления о каком-либо народе, фольклор, или устное народное творчество. Подтверждением наличия «типичных» черт народа, «своеобразной совокупности разнопорядковых явлений духовной жизни народа» (Арутюнян, 1966, 23) является, конечно, и язык. Его считают самым надежным и научно приемлемым свидетельством существования национального характера. Современная литература также может использоваться в качестве такого источника, т. к. современная литература отражает какие-то особенности, проявляющиеся в новой ситуации, обусловленные временем и жизнью, типичные черты, подвергающиеся каким-то изменениям в настоящее время. В рамках этого исследования мы остановимся на оппозиции ум, знания — смекалка, «умение вертеться», т. к., на наш взгляд, именно по отношению к интеллигенции в России противопоставление знание — жизненный опыт имело знаковый характер. В русском языке это противопоставление прослеживается четко, прежде всего, на противопоставлении глаголов «знать и уметь», существительных «знание, навык, умение, знаток, умелец» и т. п. Наблюдение за языковыми средствами в рассказах Н. Толстой дает возможности подтвердить наше мнение.

Определение коммуникативного типа высказывания  по его интонационному контуру в условиях межъязыковой интерференции

В докладе представлены результаты изучения интонации в аспекте универсального и специфического на примере восприятия русских и китайских вопросительных предложений аудиторами, русскими и китайцами, не владеющими этими языками как иностранными, но опирающимися при идентификации предложений на их интонационный контур.

Экспликация вопросительных предложений в русском и китайском языках отражает универсальное и специфическое: в обоих языках вопрос имеет специальные лексико-грамматические маркеры и характерный интонационный контур, роль которых в русском и китайском языках определяется их системой, что подтверждают результаты изучения восприятия китайских вопросительных предложений русскими и русских вопросительных предложений китайцами.
Специфические черты общевопросительных предложений русского и китайского языка ярко проявляются в условиях межъязыковой интерференции. В ходе настоящего исследования установлено, что китайцы, не владеющие русским языком, идентифицируют русские общевопросительные предложения в основном как повествовательные. В свою очередь, русские, не владеющие китайским языком, определяют китайские вопросительные предложения с частицами и без них как вопрос, повествование или восклицание.
В рамках настоящего исследования предпринята попытка решить определенный круг вопросов, актуальных как для интонологии в целом, так и для межъязыковой интонационной интерференции, а также для бучения русской интонации китайских учащихся и китайской интонации русских.

Взаимодействие супрасегментного и сегментного уровней фонологического компонента языковой системы в рамках акцентуационно-ритмических структур слов в русском и финском языках

Взаимодействие супрасегментного и сегментного уровней фонологического компонента языка преимущественно описывается в терминах «наложения» или же «наслоения» супрасегментных характеристик речи на сегментные, в качестве некой «надстройки», тем не менее, результаты фонетических экспериментов, рассматривающих особенности ритмики и акцентуации русских слов в речи финнов, позволяют сделать выводы об обусловленности супрасегментных характеристик рядом факторов, являющихся принадлежностью именно сегментного уровня.

Взаимодействие супрасегментного и сегментного уровней фонологического компонента языка преимущественно описывается в терминах «наложения» или же «наслоения» супрасегментных характеристик речи на сегментные, в качестве некой «надстройки», из чего можно было бы сделать вывод, что эти составляющие языковой системы находятся в опосредованной связи. В соответствии с подобным подходом такие просодические характеристики, как ударение, тон, интенсивность существуют практически независимо от фонемного уровня. Вопреки устоявшейся точке зрения о природе супрасегментных явлений данные различных языковых систем, полученные путем компаративного анализа, свидетельствуют о том, что именно сегментный уровень формирует и определяет характеристики супрасегментного уровня, что позволяет утверждать противоположный характер зависимости, а именно супрасегментных явлений от сегментных. В связи с этим особый интерес представляет компаративный анализ языков различного строя, например, таких, как русский и финский, поскольку он позволяет проследить взаимосвязь характеристик сегментного и супрасегментного уровней и выявить зависимость просодических явлений от фонемного состава и сочетаемости фонемных единиц в потоке речи. Результаты фонетических экспериментов, рассматривающих особенности ритмики и акцентуации русских слов в речи финнов, позволяют сделать выводы об обусловленности супрасегментных характеристик рядом факторов, являющихся принадлежностью именно сегментного уровня. Среди них, прежде всего, можно выделить такие особенности консонантизма, как наличие в русском языке многочленных кластеров и фонологической оппозиции мягких и твердых согласных, а финском языке присутствие фонологической оппозиции геминат и кратких согласных; и такие особенности вокализма, как редукция в безударных слогах в русском и фонологическая количественная оппозиция в финском. Вокалическая и консонантная составляющие языковой системы выполняют различные функции как на уровне ритмики и акцентуации, так и на уровне семантики. Несмотря на то, что гласные несут значительную часть просодической нагрузки, непосредственно ритм на уровне слова можно охарактеризовать как принадлежность в большей степени консонантной составляющей сегментного уровня. Консонантный каркас лексических единиц, несущий основную семантическую нагрузку, формирует характер ритма чередующихся отрезков речевой цепи в рамках структуры слова, в то время как последовательности гласных, различающихся по качеству, отвечают за акцентуацию. Эти данные говорят о корреляции между особенностями сочетания сегментов в потоке речи и типом ритма в языковой системе, что также является доказательством обусловленности супрасегментного уровня сегментным.

Изучение конструкций «малого синтаксиса» на продвинутом этапе преподавания русского языка как иностранного

В докладе рассматриваются особенности структуры, значения и употребления конструкций малого синтаксиса на примере фразем с вопросительными местоимениями (К-словами) и лексемой «хоть». Изучение специфики построения, стилистической маркированности, взаимосвязи с национальным мышлением и языковым сознанием представленных фразем способствует развитию языковой компетенции и речевой деятельности иностранных студентов на продвинутом этапе изучения русского языка.

Обучение иностранцев грамматике неродного языка требует не только усвоения определенных структур, но и знаний их применения в разных ситуациях общения и разных типах устных и письменных контекстов. Особого внимания заслуживают такие маркированные единицы языка, которые несут на себе различные экспрессивные и стилистические функции. К подобным построениям относится многочисленная группа сложных (но очень распространенных в речи) синтаксических конструкций, получивших в современном языкознании термин конструкции «малого синтаксиса» или фраземы — фразеологизированные синтаксические структуры. Занимая промежуточное положение между синтаксисом и лексикой, фраземы расположены на периферии как синтаксиса, так и фразеологии и представляют интерес не только с позиций грамматики и семантики, но и лексикографии.
Проблемам синтаксической фразеологии посвящено значительное число исследований, начиная с классических трудов В. В. Виноградова, Н. Ю. Шахматовой и заканчивая теоретическим исследованиями, ориентированными на создание формальных моделей языка.
С позиций же преподавания грамматики наибольший интерес вызывают синтаксические фраземы, содержащие вопросительные местоимения (или К-слова), этимологически связанные со сложным предложением (ест что попало, мало кому надо, редко кто делает, смотря куда и др.). Восходя генетически к подчинительной части сложноподчиненных предложений, анализируемые модели в процессе сжатия переходят в структуру простого предложения, где в результате трансформации местоименные наречия куда, где и др., а также местоименные слова кто, что, какой структурах теряют свое первичное значение и выступают в новой для себя функции — становятся основой всей фразеологизированной синтаксической конструкции, сближая последнюю со словом.
В особую группу сложности хотелось бы выделить структуры с лексемой «хоть», функционирующей в роли различных частей речи (хоть кто, хоть куда, хоть кричи и многие другие) и несущей на себе имплицитное или эксплицитное указание на предел чего-либо.
Следует отметить, что во многих языках мира» есть более или менее близкие соответствия рассматриваемым в докладе синтаксическим конструкциям. Однако, учитывая экспрессивную и эмоциональную окрашенность конструкций «малого синтаксиса», их «умение с легкостью разрушать любые синтаксические стандарты» [Иомдин 2010, С. 146] изучение синтаксических фразем требует более детального знакомства с основными фоновыми и коннотативными знаниями носителей русского языка.
Иомдин Л. Л. Конструкции малого синтаксиса // Теоретические проблемы русского синтаксиса: Взаимодействие грамматики и словаря. — М.: Языки славянских культур, 2010. — С. 59–179.

Прояснение понятия субъекта как инструмента преподавания грамматики русского как иностранного требует более четкого отграничения данного понятия от понятий подлежащего и темы высказывания. От понятия подлежащего в РКИ можно отказаться, сосредоточив внимание учащихся на именительном падеже, с которым согласуется предикат. Отделение понятия субъекта от более общего понятия темы высказывания требует более пристального внимания к коммуникативному членению на начальном этапе обучения и, в частности, признания порядка слов одним из средств выражения не только темы, но и субъекта в русском языке.

Несмотря на обоснованное отделение субъекта как семантического понятия от подлежащего как понятия грамматического, в большинстве пособий оно не проводится отчетливо. Если в научной грамматике можно пользоваться как понятием субъект, так и понятием подлежащее, то в учебной грамматике РКИ это затруднительно, поскольку подлежащее переводится на основные международные языки именно как subject. Разделение формального/ грамматического субъекта и семантического/ логического субъекта для практических целей РКИ тоже не подходит. Термин субъект должен быть исходно однозначным.
Понятие подлежащего можно исключить из РКИ, переведя всю соответствующую проблематику на именительный падеж. Это даст две выгоды. С одной стороны, будет подчеркнута синтаксическая значимость именительного падежа. С другой стороны — семантическая значимость одушевленного предмета, особенно лица, для понятия субъекта. В случаях типа Лампа стоит на столе понятие субъекта избыточно. В приведенном примере назван предмет и его местоположение. Является ли называемый предмет субъектом или объектом данной грамматической структуры — неважно.
Отрыв понятия субъекта от именительного падежа создает опасность его смешения с понятием темы как одного из средств выражения субъекта. В конструкции У меня есть… субъектная позиция создается за счет: а) тематизации обстоятельства места, б) заполнения этой позиции одушевленным существительным или местоимением со значением одушевленного существа, прежде всего лица, в) фразеологизации данной структурной схемы, т. е. ее постоянного употребления в значении принадлежности, обладания. Убрав первый или второй фактор, мы лишаемся субъекта в родительном падеже с предлогом у.
Нельзя согласиться с наблюдаемым в некоторых пособиях стремлением объявить субъектом любую тему предложения, так или иначе связанную с лицом, ср. С детьми проблемы; В городе беспорядки; На душе камень. Тематическая инфляция обесценивает понятие субъекта так же, как инфляция номинативная. В приведенных примерах мы имеем дело с темой высказывания, но не с субъектом. Однако по своему линейному положению выделенные выражения играют важную роль в образовании предложений. При изменении порядка слов приведенные фразы лишаются статуса предложения, ср. Проблемы с детьми; Беспорядки в городе; Камень на душе.
С одной стороны, тематическая позиция является одним из факторов субъектности. С другой, коммуникативное членение представляет собой категорию более общую, чем субъектно-предикатное отношение. Постановка вопроса о сравнительной ценности коммуникативного членения и субъектно-предикатного отношения в практическом преподавании грамматики русского как иностранного требует признания порядка слов регулярным инструментом выражения как темы, так и субъекта и внедрения данной темы на более раннем этапе обучения.

Суффиксальная универбация является одним из самых популярных словообразовательных способов в русском языке, на основе универбации образуются многочисленные неологизмы-универбы, которые часто употребляются в разговорной речи и стилистической ограниченностью и функциональной характеристикой отличаются от нейтральных производящих словосочетаниях. Восприятие и освоение актуальных неологизмов-универбов является трудной задачей для иностранных учащихся. Правильно понять и уместно упротребить универбы помогают иностранным учащимся сделать свой русский язык более выразительным и динамичным.

В русском языке на основе суффиксальной универбации постоянно образуются и активно функционируют неологизмы типа злободневка, наружка, подслушка, санкционка, ядерка и т. д. Значение большинства таких новообразований не всегда понятно носителям русского языка и тем более инофонам. Особые трудности понимания иностранцами значений неологизмов-универбов связаны не только с новизной таких слов, но также и, с одной стороны, с отсутствием достаточных словообразовательных знаний, а с другой — опыта общения в русскоговорящей языковой среде. Подавляющее большинство универбов возникает и используется в разговорной речи, а это самая слабая область коммуникации иностранных учащихся, поскольку пополнение лексического запаса у них происходит во время учебных занятий. Между тем восприятие и освоение актуальных универбов позволяет иностранным учащимся сделать свой русский язык более выразительным, динамичным и близким к современной речевой реальности, облегчают устное общение с носителями русского языка и понимание живой речи, особенно в СМИ. Нередки случаи, когда инофоны понимают значение универбализованных лексем, но при употреблении не учитывают их особые стилистические характеристики, экспрессивно-эмоциональную окрашенность в отличие от производящих атрибутиавных словосочетаний. Так, универб образованщик, встречающийся в разговорной речи, отличается от производящего нейтрального словосочетания образованный человек ярко выраженной экспрессией неодобрения, иронии, сниженности и не может быть адекватной заменой производного атрибутивного сочетания. Функционально-стилистическая сфера использования универбов — сниженная разговорная речь, в официальном общении такие образования, как правило, неуместны или даже недопустимы, зато удобны и популярны в обиходном общении. Для того чтобы научить иностранцев учитывать это обстоятельство необходимо постоянно учитывать понятие языковой нормы и помнить правила функциональной стилистики. Для сравнения уровня восприятия и освоения универбов носителями русского языка и иностранцами, мы провели опрос. При заполнении анкет с заданиями на использование универбов, респондентов (русских и иностранных), просили не использовать словари и Интернет. Данные анкетирования показали, что большинство русскоязычных респондентов, в основном, понимают смысл универб вне контекста, тогда как иноязычные участники опроса значение таких слов воспринимают гораздо хуже, даже при поддержке контекста. Сказывается, очевидно, отсутствие навыка использования универбации. Задача преподавателя этот навык сформировать, научить учащихся «угадывать» словообразовательную форму универбации и понимать не только смысл слов экономных дериватов типа молодежка, спортивка, бесплатняк, информацимонка и т. п., но и их функционально-стилистический потенциал.

Доклад посвящен анализу оценочной лексики в кинорецензии с точки зрения ее семантики. Рассматривается жанр кинорецензии и ее связь с категорией оценкой. Оценочная лексика в кинорецензии делится на 3 группы по частям речи: прилагательные, существительные и глаголы, — в каждой из которых оценочное значение проявляется по-разному. Автор приходит к выводу, что субъективный и объективный факторы в оценке составляют главную особенность оценочной лексики в кинорецензии.

Жанр кинорецензии, как продукт кинорынка, появился вместе с кино. Кинорецензия — оценочная заметка о кинофильме [Ахундова 2011, Тертычный 2000, Pantelic 2007]. В кинорецензии кинокритик рассказывает о своем впечатлении о просмотренном фильме и дает ему оценку.
Категория оценки связана с интеллектуальной деятельностью человека, передает его отношение говорящего к объекту речи. По мнению Е. М. Вольф, оценка как семантическое понятие подразумевает ценностный аспект значения языковых выражений, в результате объект оценки может интерпретироваться с позиции субъекта оценки как хороший или плохой [Вольф 2009: 5–10]. Семантическая категория оценки рассматривается нами как оценочность. Оценочная лексика представляет собой стилистически окрашенные слова, в значении которых есть оценка, то есть положительная или отрицательная характеристика предмета, признака или действия.
В ходе исследования кинорецензии мы разделили оценочную лексику, участвующую в описании кинокартины, сюжета, персонажа, режиссерской и актерской работы и др., на группы в зависимости от принадлежности к определенной части речи. Так, оценка в кинорецензии часто выражается качественными прилагательными. Качественные прилагательные называют признаки предметов, которые обозначают свойства, характер и особенности психологического склада (мудрый, добрый, хитрый), а также выражают собственно оценку (отличный, замечательный, плохой, отвратительный). Имя существительное как самостоятельная часть речи также нередко имеет оценочную сему. В кинорецензии часто встречаются оценочные существительные, которые употребляются по отношению к режиссеру (мастер, талант). Глаголы в кинорецензиях делятся на глаголы-состояния, глаголы-действия и глаголы-отношения; в последних двух группах часто обнаруживаются оценочные глаголы (выламываться, надругаться, влюбиться). Однако глаголы как оценочные предикаты следует исследовать с точки зрения прагматики, т. е. в речевой ситуации. Кроме того, к оценочной лексике в кинорецензии можно отнести лексику разговорную и просторечную, стилистически-сниженную, бранную и неприличную. Фразеология, как правило, также имеет оценочный оттенок, проясняющий авторскую позицию.
Можно сделать вывод, что оценочная лексика либо сообщает признак или свойство предмету и действию (прилагательные и глаголы), либо непосредственно служит именованием предмета и действия (существительные). Представляется, что кинокритик выражает субъективную оценку через объективный фактор оценочной лексики (признаки и свойства).

1. Вольф Е. М. Функциональная семантика оценки / Вступ. ст. Н. Д. Арутюновой, И. И. Челышевой. Изд. 4-е. — М.: Книжный дом «ЛИБРОКОМ», 2009. — 280 с.

Русские фразеологизмы с компонентами «жизнь» и «жить» (на фоне китайского языка)

В докладе представлен анализ русских фразеологизмов, содержащих компоненты ‘жизнь’ и ‘жить’, и их аналогов в китайском языке. Предпринята попытка сделать начальные выводы о сходствах и различиях между отношением к «самому главному, что есть у человека», отражаемом в языковых картинах мира двух народов.

Из словарей мы отобрали 30 русских фразеологизмов, достаточно известных и употребительных в современной речи, и распределили их на несколько тематических групп в соответствии с главной идеей, ими выражаемой. После этого мы попробовали найти в китайском языке аналоги, передающие сходный или отдаленно близкий смысл. На данном этапе удалось сделать следующие выводы. 
Жизнь ставит перед человеком непростые задачи, жизнь — это умение, которому нужно учиться (Жизнь прожить — не поле перейти; Век живи — век учись и др.). Русские и китайские фразеологизмы этой тематической группы схожи. В китайских аналогах тоже присутствует сравнение жизни с дорогой, путем. 
По мнению русских, жизнь — большая ценность для человека (Вволю наешься, а вволю не наживешься; Живи, не тужи: помрешь, заплачешь и др.). Порой жизнь бывает настолько безрадостная, что остаётся только терпеть, однако смерть хуже жизни (Жизнь надокучила, а и к смерти не привыкнешь). В китайском языке пословицы о трудной жизни редки, непопулярны, однако есть фразеологизм, который говорит, что смерть становится желанной: 生亦何欢，死亦何苦 Жизнь невесёлая, смерть негорькая.
В плане характеристики жизни русские и китайские фразеологизмы различаются. Одна из русских пословиц Живем, (да) хлеб жуем говорит о неопределенной оценке жизни: живем ни хорошо, ни плохо. В китайских аналогах этой группы дается определённая характеристика жизни: хорошо или плохо. Согласно одной из китайских пословиц, жизнь имеет смысл, когда она веселая и интересная: 人生得意须尽欢，莫使金樽空对月 Не ставь золотую чашу к луне. Золотая чаша — символ жизни, а луна — символ одиночества, скуки. 
В русской фразеологии счастливая жизнь описывается с помощью слов-символов: рай, сказка, Масленица, малина. В китайском языке есть сходные символы счастливой, хорошей жизни: рай, сказка, мед. Трудная жизнь в русском сравнивается с жизнью волка, собаки, с каторгой. В китайском языке — с жизнью собаки, свиньи, коровы, муравья.
 Наконец, русские фразеологизмы раскрывают две противоположных стороны жизненных отношений между людьми: Жить как кошка с собакой; Жить душа в душу. Если известный русский фразеологизм жить как кошка с собакой говорит о разладе между людьми, то популярный китайский фразеологизм — о равнодушии между людьми как ненормальном состоянии общества: 人生似鸟同林宿，大限来时各自飞 Жизнь подобна птицам, живущим в одном лесу: когда они попадают в беду, каждая летает сама по себе. Безусловно, в китайском есть и фразеологизмы о единстве, верности и взаимопомощи между людьми: 患难与共 Хотя встречаются беды и горе, но живут вместе и всё переносят. 
Нами сделаны лишь начальные пробы подобного анализа, которые призваны показать актуальность и богатство этой темы. Для дальнейших выводов необходимо рассмотреть большее количество единиц и их употребление в речи.

Подготовка современного филолога предполагает формирование компетенции, позволяющей решать коммуникативные задачи широкого спектра, в том числе и в рамках деловой коммуникации. Рост значимости «рыночно-коммерческой» модели мышления и поведения формирует новый для русского языка сегмент коммуникативного пространства. В силу этого рассмотрение воздействия глобализационных (рыночных) факторов на национальный язык, на его коммуникативное бытование, в том числе в качестве инструмента межкультурного общения, а также на способы его освоения в качестве иностранного представляется весьма актуальным.

Подготовка филолога-русиста предполагает формирование речевой компетенции, позволяющей решать коммуникативные задачи широкого спектра, как профессионального, так и общекультурного плана, учитывать все насущные потребности современной речевой практики, в том числе и лежащие в пределах коммуникации деловой. Рассматривая главную цель обучения иностранному языку как обучение межкультурному общению, следует заметить, что необходимый для этого уровень коммуникативной компетенции в наше время вряд ли может быть достигнут без учета ее «деловой составляющей». Сегодня все более очевидной становится рост социальной и идеологической значимости «рыночно-коммерческой» модели мышления и поведения, которая приобретает все более универсальный характер. Одним из проявлений глобализации можно считать своего рода «ворынковление», т. е. глобальный переход к рыночным отношениям в тех областях жизни, которые ранее регулировались иными, нежели «товар — деньги — товар» законами, предполагающими иные формы общения. При этом наблюдаются определенные сдвиги общественного сознания, его своего рода «коммерциализация», формируются новые типы моделей речевого поведения, входят в широкий обиход понятия рыночной экономики, дискурс СМИ распространяет и актуализирует их. В силу этого рассмотрение воздействия глобализационных (рыночных) факторов на национальный язык, на его коммуникативное бытование, в том числе в качестве инструмента межкультурного общения, и, как следствие, на формы и способы его освоения в качестве иностранного, представляется весьма актуальным. Наблюдается появление новых концептов и модификация существующих, происходят изменения речевого поведения на прагматическом уровне, отмечаются характерные семантические сдвиги. Все более заметным становится процесс «маркетизации дискурса», а диалог культур все чаще осуществляется на рыночных площадках. Язык, использовавшийся ранее для целей специальных — коммерческих, деловых или экономических, сегодня выходит за пределы профессионального общения, получая «узуальную прописку» в коммуникации массовой, в текстах, представляющих коммуникативный лик нашей эпохи. Следствием всего этого является постоянно растущий профессиональный интерес филолога к «деловой словесности» во всем ее многообразии, что делает задачу формирования соответствующих речевых навыков и умений в этой области очень важной.

Лингвокультурологический анализ системы терминов родства в русском и китайском языках

Данная работа будет посвящена изучению русской терминологии родства в сопоставлении с китайской. Тот факт, что система родства-явление социальное, и что термины родства связаны с социальным, историческим и этнографическим фоном, не вызывает сомнений. В статье описаны особенности структуры и функционирования слов-терминов родства русского языка и китайского языка в их сопоставлении, выявлены обусловливающие различие между русскими и китайскими терминами родства как с точки зрения их объема,так и с точки зрения их структуры и функционирования.

В языке любого народа есть группа слов, служащих для обозначения родственных отношений между людьми — это так называемые термины родства [Крюков 1972:3]. Терминология родства является одним из древнейших лексических пластов и по сложности своей истории занимает особое положение в основном лексическом составе языка. Тот факт, что система родства — явление социальное, и что термины родства связаны с социальным, историческим и этнографическим фоном, не вызывает сомнений.
Терминология родства как в русском языке, так и в китайском языке давно подвергается анализу с разных позиций. Однако термины родства в сравнении в русском и китайском языках остаются малоизученными. В настоящее время выявление специфики русских терминов родства становится все более актуальным в связи со значительным расширением межкультурных контактов на русском языке.
Лингвокультурологический анализ лексем, включенных в тематические группы и объединенных интегральной семой «родство», позволил выявить дифференциальные семы «пол» (мужской/женский), «характер (линия) родства» (кровное родство/свойство), «линия родства (векторная)» (прямое родство/боковое родство; восходящее/нисходящее), «степень родства» (1 поколение/2 поколение и т. д.); «родовая соотносительность» (по мужскому полу/по женскому полу); «возраст по отношению к говорящему лицу» (старше/младше), причем часть этих сем не актуальна для слов современного русского языка, но сохраняет прочные позиции в современном китайском языке, отражая специфику соответствующих фрагментов национальных концептосфер как лингвокультурного феномена.
Русская лексика, обозначающая родство, характеризуется: 1) отсутствием семы «возраст», 2) отсутствием дифференциации родства по отцу и по матери, 3) смешением кровного родства и свойства («дядя» — брат отца или матери, а также муж тёти), 4) смешением поколений («зять» обозначает свойство и первую нисходящую степень родства того же поколения) и т. д.
Примером системы терминов родства мы может подтвердить необходимость дальнейших исследований в этой области, потому что для это имеет огромное значение для обучения РКИ, в частности, для обучения китайских студентов системам терминов родства и межкультурный контакт на русском языке.

Психологический возраст и средства его выражения в русском языке

В данной работе рассматривается выражение психологического возраста человека в русском языке, выделяются семантические признаки словесного выражения психологического возраста.

Выражение возраста включает выражение биологического, социального и психологического возраста. В докладе рассматривается выражение психологического возраста. Психологический возраст не всегда совпадает с биологическим и социальным возрастом, так как в нем отражается не только возраст человека, но и характер и другие черты человека. В выражении психологического возраста можно выделить следующие признаки:
 1. Озорной характер — сорванец, оголец, шкет, шпингалет и др. 
 Он подошел к окну, дернул шпингалет и отворил одну створку. [Мариам Петросян. Дом, в котором... (2009)] 
 2. Злой характер — грымза, карга, хрычовка, баба-яга, старушенция, старая карга, старая грымза, саврас без узды и др. 
 Григорий-то вон поумнее тебя: даром что родного брата и то не пускает на глаза, он и чист молодец! А ты, хрычовка глупая, раздобрилась. Зачем ты его приняла? [С. Т. Семенов. Дедушка Илья (1902)] 
 3. Неопытный характер — мальчонка, желоторотик, молокосос, сопляк, щенок, сосун, желторотый птенец и др. 
 Ясно, что в его глазах я желторотый птенец. [И. Г. Эренбург. Оттепель (1953–1955)] 
 4. Мудрый и опытный характер — дедуля, старец, бабуля и др. 
 Некий старец воспитывал его в благочестии и добродетели. [Егор Радов. Змеесос (2003)] 
 5. Характер и действие, как ребенок – впасть в детство, большой ребенок и др. 
Твой брат больше ребенок, хотя и старше тебя. [Максим Горький. Жизнь Клима Самгина. Часть 1 (1925)] 
 6. Характер — мужчина, который имеет характер женщины — красная девица. 
 Саня втянул голову в плечи и боялся оторвать глаза от тарелки. Антонина Васильевна захохотала. — А застеснялся-то, как красная девица. [Виктор Курочкин. На войне как на войне (1965)] 
 7. Старый мужчина, который любит женщин (ветреный характер) — мышиный жеребчик. 
 Смолоду он слыл Дон-Жуаном, а к старости обратился в мышиного жеребчика. [А.В. Амфитеатров. Княжна (1889–1895)] 
Таким образом, в русском языке существует много выражений психологического возраста, обозначающих или злой, или неопытный характер человека. Злой характер часто передается выражениями, связанными с обозначением женщины и старухи. Неопытный и озорной характер — выражениями, связанными с обозначением мальчика или молодого парня. Мудрый и опытный характер, как правило, связан с преклонным возрастом и передается соответствующей лексикой. Можно считать, что в русском языке мудрость и опытность входят в семантику слов, называющих людей старшего поколения, а неопытность — в семантику слов, называющих людей молодого поколения. Кроме того, существует ряд выражений, в которых психологический возраст связывается с любовными и сексуальными отношениями.

Внимание автора данной работы сосредоточено на этнонимических словосочетаниях, в которых отражается образ китайца в русском художественном и публицистическом тексте XIX в. Этот мифологический, часто далекий от реальности образ, как правило, используется автором в качестве аргумента для доказательства своей точки зрения или отражает собственную картину мира говорящего.

Если в XVIII в. Китай проникал в Россию в основном в знаковой системе стиля шинуазри (китайщина), то начало XIX в. можно назвать временем настоящего открытия Китая для России. Однако в художественных текстах и публицистике образ китайца был далек от реального, к нему обращались с самыми разными целями. Прагматическим целям говорящего служит образ Китая в произведениях А. С. Грибоедова и Л. Толстого. Так, Чацкий, герой комедии «Горе от ума», позитивно оценивает «незнанье иноземцев» китайцами, противопоставляя их московским дворянам. Позднышев, герой повести «Крейцерова соната», также в качестве неоспоримого аргумента приводит позитивный пример китайцев: «В Китае музыка государственное дело. И это так и должно быть». Сказочно-мифологический образ китайца складывается в речи, которая ведется от лица простого, необразованного человека. «Китайцы, знаете, тоже басурманы, живут за Сибирью, к Индейскому морю ― народ узкоглазый, делают чай, вот что бары наши пьют по утрам; а впрочем, не воинский народ, и домы-то у них бумажные, а пушки стеклянные, ружья глиняные. [Н. А. Полевой.]. Данный пример отражает сказочно-мифологическую картину мира говорящего: фантастика с элементами абсурда (пушки стеклянные, ружья глиняные) легко соединяется с реалиями быта делают чай. Оксюморонное соединение нетолерантного с сегодняшней точки зрения определений узкоглазый, басурманы и признаков более высокого социального статуса, чем у рассказчика-солдата, бары отражает мифологичность существования китайцев. Противоречивый образ возникает в художественном тексте и в публицистике, когда автор оценивает просвещенность китайцев. Здесь встречаются прямо противоположные точки зрения: китайцы — просвещенная нация, китайцы — враги просвещения, что позволяет объединить публицистический и художественный дискурс. «Китайцы суть народ весьма просвещенный в своем роде и превосходят в этом некоторым образом все прочие народы. [А. О. Корнилович] В противоположность: «От прелестных стихов Жуковского, где месяц светит и мертвец едет, мысль моя на Астольфовом гиппогрифе залетела на луну, на которой, говорят, живут люди, которые пьют воздух и строят стены от ветра, как китайцы от просвещения. [А. А. Бестужев-Марлинский]. В. М. Головнин характеризует китайцев «как народ трудолюбивый, неприхотливый и по бедности своей готовый везде жить, где только может снискать пропитание, и пр. Эта мифологема оказалась самой устойчивой: мы можем встретить ее и в современной публицистике. Можно сделать вывод, что в большинстве случаев мифологический образ китайца в русской языковой картине мира XIX в. отражает собственную картину мира говорящего.

Лексико-фразеологическая вербализация концепта «Град» в русском языке (на фоне китайского)

В докладе говорится о лингвокультурной специфике концепта «Град», обнаруживаемой в результате анализа различных контекстов, демонстрирующих представления носителей языка о различных сторонах концепта, и данных лексикографических источников. Привлечение материала китайского языка позволяет отметить сходство и различия в образном представлении действительности — в рамках данного фрагмента языковой картины мира.

Изучение языковой картины мира, т. е. совокупности знаний о нем, отраженных в языке — одно из наиболее востребованных научных направлений современной лингвистики. Космические концепты — один из больших понятийных классов (по М. В. Пименовой) — включает в себя метеорологические концепты, связанные с разными аспектами материальной и духовной жизни человека. Этими словами названы важные явления в жизни человека, чем объясняются как прямые номинации наблюдаемых явлений (град, туман, снег, гроза, дождь), так и аналогии между явлениями природы и жизнью и деятельностью человека. Ср. русские устойчивые выражения появиться как дождь — ‘О чьём-л. внезапном, неожиданном появлении’; свалился кто-л. как снег на голову; Либо дождик, либо снег, либо будет, либо нет. Концепты представлены в языке не единичным словом, а многими словами и словосочетаниями, совокупность значений которых формирует в сознании обобщенный образ. В раскрытии концепта «Град» в русском языке участвуют лексемы град, градина, градобитие, градообразный и др., словосочетания (например, град осколков; град подарков и др.), устойчивые сравнения, фразеологизмы, пословицы (слезы градом; (падать) как град сыпал — ‘О частом и интенсивном падении бомб’; сыпаться как град — ‘o часто наносимых кому-л. и сильных ударах’; Весной град — всякий рад; Побило градом хлеб и у соседа, да тем мой не встанет и др.). Согласно данным словарей, в системе значений лексемы град как одного из основных вербализаторов концепта отразились представления об твердых атмосферных осадках, имеющих определенную форму и выпадающих в большом количестве. С этим связано переносное значение слова ‘множество, обилие, поток чего-л.’. В адвербиальной форме слово служит характеристикой обильно выпадающей в виде капель жидкости — слез, пота (пот катился градом) и др. Весьма устойчива характеристика стрельбы различными снарядами (град пуль, ядер, выстрелов; свинцовый град; Мы обрушили на пиратов целый град кокосовых орехов – своеобразный вид «стрельбы» — В. Губарев) — здесь актуализируется сема ‘частота / густота падения’ и ощущается ассоциативно порождаемая семантика ‘опасность’, ‘уничтожение’ (ср.: побило градом посевы). Частотно сочетание слова град с наименованиями наносимых кому-л. побоев: град ударов, тычков и пощечин. В-третьих, мы находим слово град в характеристике содержания речи: град оскорблений, град упреков и т. д. Обращение к материалам Национального корпуса русского языка позволило увидеть и другие контексты, в которых актуализируются представления носителей языка о граде как холодном, тяжелом, неожиданном, болезненном, красивом, звучном, опасном и т. д. Национально-культурная специфика концепта «Град» станет отчетливее видна на фоне рассматриваемого нами в статье аналогичного китайского материала.

Художественная и культурная ценность имен собственных в повести «Собачье сердце» М. Булгакова (на фоне переводов на китайский язык)

Имена собственные выполняют в художественном тексте важные идейно-художественные функции, раскрывают авторское мировоззрение и мировидение. Однако в переводе литературного произведения на другой язык их функции не всегда очевидны, а авторские намерения порой размываются. В докладе рассматриваются имена собственные в повести «Собачье сердце» М. Булгакова и решаемые с их помощью задачи. Выявление роли имен собственных осуществляется на фоне их соответствий в тексте перевода на китайский язык.

Описываемые М. Булгаковым в повести «Собачье сердце» события происходят в 20-е гг. XX в. в Москве. В том, чтобы очертить время и место действия (хронотоп), показать эпоху и трудное время после революции и гражданской войны, участвуют разные пласты лексики. Для показа реалий-«предметов», за счет которых создается достоверность происходящего, автором используются слова-наименования реалий. Они образуют целую систему и обладают лингвокультурологической ценностью: это антропонимы — имена собственные (Преображенский, Борменталь, Швондер, Шариков, Роза Люксембург, Каутский и др.), многочисленные топонимы (по большей части это урбанонимы: Пречистенка, Обухов, Моссельпром, и др.), наименования учреждений и организаций — аббревиатуры (Главрыба, Жиркость, кооператив Центрохоза), наименования денежных единиц и единиц длины и веса (червонец, пятиалтынный, аршин, золотник, верста), наименования профессий и социального статуса (сахарозаводчик, буржуй, пролетарий, председатель домкома, дворник, карманник), речь представителей постреволюционного пространства в содержательном и стилистическом аспектах — формы обращений (господин, товарищ, гражданин), формулы вежливости (Благоволите!) и т. д. Имена собственные (ИС), обладая художественной и культурно-исторической ценностью, составляют один из весьма специфических разрядов единиц. Это особенные реалии, относящиеся обычно к фоновой лексике. У М. Булгакова они особенно важны, поскольку речь идет о социальном конфликте. Богатство и разнообразие использованной Булгаковым культурно маркированной лексики создает при передаче на китайский язык значительные трудности, хотя в целом проблема перевода безэквивалентной лексики разработана в теории и показана на практике достаточно хорошо. Так, фамилия профессора Филиппа Филипповича Преображенского отличается звучностью и имеет у Булгакова яркую внутреннюю форму. Профессор — светило медицины, новатор, преобразователь, творец нового человека. Преображать мир — значит изменять его творчески, делать его лучше. В китайском же переводе фамилия профессора утрачивает внутреннюю форму, что существенно обедняет смысл; передано только звуковое подобие имени. Комичным выглядит имя новоявленного гражданина Полиграфа Полиграфовича Шарикова, где каждое имя говорящее. Полиграф — название аппарата, способного проверить правдивость говорящего, в то время как носитель этого имени враль и редкий невежа. Это имя кажется странным и на фоне иных календарных русских имен. Однако для читателя перевода эта информация остается не до конца проясненной. Между тем, необходимость адекватных переводов в условиях межкультурной коммуникации говорит в пользу подобных исследований.

Концепт как основание структуры русского литературоведческого эссе 1980–2010-х гг.

Исследование речевых тактик русского литературоведческого эссе (Л. Я. Гинзбург, Д. С. Лихачева, М. Эпштейна, Б. П. Бака, П. В. Басинского, А. Арьева и др.) выявляет динамику изменений способов реализации авторской интенции в указанный период. Результаты анализа позволяют предположить, что при сохранении основных речевых тактик, составляющих жанровое ядро, литературоведческие эссе разного периода разнятся адресацией, формой, когнитивным основанием рефлексии и способами аргументации, что свидетельствует о тенденции к изменению общей стратегической установки взаимодействия автора с читателем.

Эссе является одним из сложных речевых жанров, имеющих высокую степень вариативности по нескольким показателям: тематике, стратегической установке и форме. В отличие от академического (учебного) эссе, имеющего жесткую структуру аргументации основного тезиса, эссе, существующие в пространстве культуры, структурно детерминированы лишь течением авторской рефлексии и стереотипами развития основной идеи, принятыми в социуме. Общие черты эссе, принадлежащих к одной сфере речевой деятельности, заключаются в ориентации авторов на осмысление концептов одного и того же типа в соответствии с традиционно закрепленным перечнем стратегических установок жанра. Определение типа основания рефлексии является результатом фрагментации произведения на отрывки, референтно соотнесенные с одним их компонентов поля концепта. Так, например, эссе А. Вознесенского «Юрий Казаков» повторяет структуру поля концепта писатель: описание внешности, характера, тематики творчества, авторского стиля, судьбы произведений, итога жизни. Результаты исследования концептуального основания литературоведческих эссе свидетельствует о том, что в 1980-е гг. более традиционной является ориентация автора на рефлексию относительно концептов-гештальтов (таких, как произведение, литературное направление, жанр и т. п.). В 2000-е гг. авторы эссе все чаще выходят за рамки описания статичного гештальта, анализируя объект в контексте диалектики его бытия внутри определенной ситуации. Подобные эссе являются ориентированными на рефлексивное осмысление концептов-фреймов (таких, как беседа, встреча, ситуация смены направления/стиля и т. п.). Эссе, в которых рассуждение автора касается ситуации, изменяющейся по определенному сценарию, в 1980-е и в 1990-е гг. встречается чаще, чем в 2000-е, однако в целом редки в силу своей сложности и большого объема. Такими произведениями являются, например, эссе А. Арьева «Великолепный мрак чужого сада» 1999 г. или эссе Ф. Искандера «Моцарт и Сальери», написанное в 1987 г. Изменение когнитивной опоры литературоведческого эссе влияет на выбор стратегии реализации замысла: интенционно русское литературоведческое эссе меняется от реализации стратегии интерпретации фактов (как, например, в эссе Д. С. Лихачева) или трансляции (в эссе Л. Гинзбург) в сторону стратегии убеждения. Следствием данной тенденции является изменение приемов и лингвистических средств, формирующих речевые тактики. Возможность иронии, осуждения, увеличение частотности использования риторических средств и др. (как, например, в эссе Б. Рохлина, А. Битова и др.) свидетельствуют об изменении образа адресата в сознании эссеиста. Немаловажным фактором, способствующим указанным тенденциям, становится также постепенный отказ от оформления литературоведческого эссе как личного воспоминания.

Учебник по русскому языку как иностранному: от нулевого уровня до уровня В1

Актуальные проблемы преподавания русского языка на стартовом этапе обучения рассматриваются в связи с авторским учебником «Русский язык как иностранный. Практический интенсивный курс: учебник и практикум для прикладного бакалавриата». Отобранный и особым образом структурированный материал отражает авторскую концепцию. Тезисно комментируется также дополнительный теоретический и практический материал для преподавателей и учащихся, представленный в Приложениях Учебника.

1. Введение. Актуальные проблемы преподавания русского языка на стартовом этапе обучения рассматриваются в связи с авторским учебником «Русский язык как иностранный. Практический интенсивный курс: учебник и практикум для прикладного бакалавриата».
 2. Представление основного материала Учебника. Особенности курса для изучения русского языка со стартового уровня суммированы автором следующим образом: 1) корректная минимизация материала по фонетике, лексике, грамматике и стилистике; 2) устное опережение вводимого материала: прослушивание и неоднократное повторение (в нормальном или специально убыстренном темпе); 3) чёткая логическая (по семантике либо по тематике) и/или грамматическая (части речи, и т. д.) организация материала; 4) экскурс в систему русского словообразования и отработка основных суффиксов и префиксов уже в самом начале курса; 5) изучение сложноподчиненных предложений уже в самом начале курса; 6) изучение вида глагола практически в самом начале курса; 7) введение лексики и грамматики небольшими порциями в спонтанной речи, что позволяет студентам «брать» систему языка в потоке коммуникации — с последующей систематизацией материала; 8) тщательный отбор текстов для аудирования; 9) обучение погружению в логику мышления на русском языке и порождение типичных речевых образцов для коммуникации; 10) отработка типичных для русского языка стереотипов построения фразы; 11) ориентация на основные требования Российской системы тестирования к экзамену по русскому языку: комментарий сложностей прохождения теста от уровня А1 — к уровню В1; 12) представление обязательного минимума материала, а также показ возможной индивидуальной перспективы в овладении языком.
 3. Анализ Приложений Учебника. В процессе обучения помогает компактная подача материала в виде таблиц и схем. Подобные блоки информации потенциально являются и базой для умения видеть перспективу в обучении: анализируя и обобщая имеющиеся в учебнике примеры, учащиеся не только учатся видеть закономерности в системе русского языка, но и — в ряде случаев — начинают самостоятельно выводить правила, которые в дальнейшем используются ими при порождении монологического высказывания. Может быть также полезен также — в плане тренинга и усовершенствования студентами своего языка — дополнительный текстовой материал Приложений. 
 4. Заключение. Подобная система работы, представленная в новом учебнике, помогает воспринять многие процессы в логике мышления и в логике порождения высказывания на русском языке, а также дает учащимся необходимый минимум материала для практического усвоения и тренинга.

Особенности национально-ориентированного учебного пособия по русскому языку для тайских учащихся (Базовый уровень)

В докладе рассматриваются проблемы разработки национально-ориентированного пособия по русскому языку для тайцев, изучающих русский язык в неязыковой среде. При национальной ориентации учебный процесс должен отличаться цикличностью, которая способствовала бы последовательному осуществлению принципа концентризма, многократному обобщению и синтезу учебного материала, а также обеспечению преемственности этапов обучения. Обосновываются требования к национально-ориентированному учебному пособию по русскому языку для тайских учащихся, которые готовятся к сдаче теста Базового уровня.

Несмотря на многолетний опыт создания национально-ориентированных учебников по русскому языку как иностранному, нет достаточно полного описания различных обучающих способов национальной ориентации, позволяющего выявить наиболее эффективные приемы обучения для разных контингентов учащихся. В учебных пособиях по русскому языку, которые используются в тайских университетах, нет ориентации на родной язык обучаемых. Учет тайской культуры осуществляется только преподавателями-практиками, которые сами подбирают соответствующий иллюстративный материал, сопоставляют российские реалии с реалиями тайской культуры, производят отбор тем из представленных в учебниках по РКИ, которые имеются в распоряжении преподавателя. При национальной ориентации учебный процесс должен отличаться цикличностью, которая способствует последовательному осуществлению принципа концентризма, многократному обобщению и синтезу учебного материала, а также обеспечению преемственности этапов обучения. Поскольку баллы являются самой важной мотивационной составляющей для тайских учащихся, то в итоговом экзамене можно предложить дополнительные баллы за самостоятельную работу. Преподаватель-русист должен создать условия, которые позволили бы студентам изучать русский язык в рамках внеаудиторной работы. 
 При разработке национально-ориентированного учебного пособия для тайцев (Базовый уровень) мы, опираясь на концепцию О. П. Быковой (2006), использовали:
комментарии на тайском языке при объяснения определенной грамматической трудности можно;имена собственные, свойственные культуре учащихся, и географические названия родной страны учащихся;реалии, близкие к реалиям окружающего мира учащихся, и реалии родной культуры, относящиеся к безэквивалентной лексике; иллюстрации, отражающие реалии родной страны учащихся;фоновые знания учащихся при семантизации новой лексики и при отборе тем, ситуаций общения и текстов;темы, отражающие историю и действительность родной страны учащихся, в первую очередь, темы, актуальные для данного контингента учащихся (филологи);тексты для перевода, соответствующие интересам и потребностям обучаемых;раздел, который посвящен культурным и деловым связям России с родной страной учащихся, и раздел, рассказывающий о явлениях российской деятельности, интересных для тайцев с точки зрения отличия от явлений родной культуры;тематические табу и императивы;дистанцию между субъектами учебного процесса (преподаватель — студент, студент — студент);национально ориентированное педагогическое воздействие при обучении иностранному языку, которое обусловлено национальными образовательными традициями учащихся.

Анализ вводно-фонетических курсов по русскому языку как иностранному

В докладе анализируются существующие вводно-фонетические курсы русского языка для иностранных учащихся. На основании выявленных недостатков этих курсов делается вывод о низкой эффективности процесса обучения фонетической стороне русского языка на начальном этапе, что отрицательно сказывается на формировании коммуникативной компетентности иностранных студентов.

Существует достаточно много учебных пособий по РКИ, которые могут использоваться в период вводно-фонетического курса (ВФК). Есть пособия, предназначенные именно для постановки русского произношения, в том числе инационально-ориентированные ВФК (например, «Впервые по-русски. Вводный фонетико-грамматический курс для китайских студентов», авторы Н. Ю. Царева, М. Б. Будильцева, Мэн Ся). Однако многие ВФК отличаются нерациональным отбором лексики и ее бессистемной поурочной организацией, что противоречит прежде всего принципу коммуникативности. Как правило, слова с изучаемыми звуками, скороговорки и т. д., включенные в первые уроки, относятся к разным тематическим группам и предназначены для использования в разных ситуациях общения, что затрудняет и восприятие слов, и их запоминание. Существенный недостаток имеющихся вводно-фонетических курсов — низкая эффективность заданий и упражнений, в связи с чем уровень сформированности фонетических навыков у иностранных учащихся зачастую остаётся предельно низким. В данных курсах представлены задания, которые не позволяют овладеть такими особенностями русской фонетической системы, как артикуляционный уклад и ритмико-интонационное оформление высказываний. Для решения названных проблем можно использовать фонетические игры, однако игры, предназначенные для постановки русского произношения и формирования слуховых навыков на русском языке, либо малоэффективны, либо вообще отсутствуют во вводно-фонетических курсах. Причинами низкой эффективности фонетических игр являются следующие: система игр и упражнений не учитывает стадиальности формирования фонетических навыков;учебные пособия, не являясь по своим характеристикам вводно-фонетическими курсами,могут использоваться только в качестве дополнительного учебного материала; не уделяется должного внимания формированию акцентуационно-ритмических и интонационных навыков; лексический материал не всегда соответствует лексическому минимуму Элементарного уровня; включение слов-интернационализмов, призванных облегчить введение новой лексики, может усложнять ее усвоение иностранными учащимися из-за того, что они не владеют европейскими языками. На наш взгляд, прочные слухо-произносительные и ритмико-интонационные навыки на изучаемом языке, а также навыки установления фонемо-звуко-буквенных соответствий можно формировать только на основе базовых коммуникативных типов высказываний, объединенных коммуникативной темой. В каждый урок, помимо упражнений, необходимо систематически и последовательно включать игры, направленные на формирование фонетических навыков, что обеспечивает взаимодействие всех уровней фонологического компонента русского языка и повышает мотивацию учащихся, тем самым позволяя оптимизировать процесс обучения русскому произношению.

Развитие навыков говорения на занятиях по русскому языку делового общения: русский язык в Венском экономическом университете

В докладе освещается опыт работы преподавателей русского языка делового общения Венского экономического университета. На конкретных практических примерах показываются возможности для увеличения времени говорения и улучшения устной компетенции студентов, изучающих русский язык вне языковой среды, освещаются проблемы развития языковых и речевых компетенций, обусловленные спецификой организации учебного процесса в Венском экономическом университете, представляются конкретные рабочие материалы по теме доклада.

Доклад посвящен теме развития навыков говорения в рамках занятий по русскому языку делового общения в условиях европейской системы образования с ограниченным количеством аудиторных часов. Опрос выпускников Венского экономического университета, работающих на рынке России и других стран постсоветского пространства, показал, что для большинства из них владение навыками говорения и аудирования играет важную роль в профессиональной деятельности. В условиях, когда аудиторные занятия в университете проходят, как правило, один раз в неделю, кроме того, в группах по 20 и более человек (носителей славянских и неславянских языков), перед преподавателем встает задача максимального использования времени в аудитории и оптимальной организации внеаудиторной работы студентов для получения результатов по развитию устных компетенций. В докладе освещается опыт работы преподавателей русского языка делового общения Венского экономического университета. На конкретных практических примерах показываются возможности для увеличения времени говорения и улучшения устной компетенции студентов, изучающих русский язык вне языковой среды, освещаются проблемы развития языковых и речевых компетенций, обусловленные спецификой организации учебного процесса в Венском экономическом университете, представляются конкретные рабочие материалы по теме доклада.

Проблемы обучения китайских студентов-филологов учебно-профессиональному диалогическому общению на русском языке

Доклад посвящен проблеме обучения китайских студентов-филологов диалогическому общению на русском языке в учебно-профессиональной сфере. Анализируются причины возникновения трудностей, выявленных в ходе анкетирования китайских студентов, и предлагаются пути преодоления этих трудностей. Для оптимизации процесса обучения китайских студентов-филологов русскому языку необходимо разработать методику формирования диалогических умений в учебно-профессиональной сфере общения, что должно способствовать повышению уровня профессиональной подготовки обучаемых.

Несмотря на то, что значительное количество китайских студентов получают филологическое образование на русском языке, большинство из них не готовы и не способны осуществлять иноязычное межличностное и межкультурное общение с русскоязычными, особенно в учебно-профессиональной сфере. Для того чтобы успешно формировать и развивать коммуникативную компетенцию у китайских студентов-филологов, необходимо описать особенности диалогического общения в учебно-профессиональной сфере и выявить трудности, возникающие у обучаемых при овладении диалогическими умениями на русском языке. Как показывает практика, а) в связи с тем, что некоторые студенты учатся в российских вузах по желанию родителей, а не добровольно, у обучаемых отсутствует мотивация к изучению русского языка; б) китайские студенты в недостаточной степени владеют научной терминологией; в) большинство китайских студентов-филологов не всегда адекватно понимают спонтанную русскую речь; г) из-за осознания несовершенного владения русским языком китайские студенты испытывают негативное психологическое состояние в процессе общения с преподавателями. Для преодоления названных трудностей необходимы специальные русско-китайские учебные словари, а также грамматические справочники, с помощью которых можно обеспечить правильность оформления устных высказываний. В случае отсутствия мотивации у китайских студентов-филологов следует предлагать им для обсуждения проблемные вопросы, касающиеся их будущей преподавательской деятельности, и создавать обстановку реального общения на занятиях по русскому языку. Психологический барьер преодолеть нелегко, однако его можно снизить, если стимулировать речевую активность учащихся, придавать им уверенности в себе.К особенностям диалогического общения в учебно-профессиональной сфере со стороны коммуниканта-студента относятся:
1) вопросы различных типов с целью получения информации;
2) адекватные ответы на заданные вопросы;
3) уточнение информации;
4) запрос разъяснения;
5) различные способы выражения реакции в процессе общения (заинтересованность, согласие-несогласие, удивление и др.);
6) сопоставление своей и чужой позиций.
Результаты проведенного нами анкетирования китайских студентов-филологов показали, что студенты испытывают значительные трудности в общении с научными руководителями при обсуждении своих письменных работ.Для достижения конечных целей обучения китайских студентов русскому языку необходимо разработать методику формирования у диалогических умений в учебно-профессиональной сфере общения, что должно способствовать повышению уровня профессиональной подготовки обучаемых.

Правила употребления русского союза а представляют собой существенную трудность для инофонов, в языке которых соединительные и противительные отношения выражаются не с помощью трех, как в русском, а с помощью двух сочинительных союзов. Для эффективного обучения употреблению союза а необходимо вычленить из общего семантического континиума, покрываемого подсистемами сочинительных союзов, совокупность выражаемых им смыслов. Достижения теоретической лингвистики могут быть, наконец, положены в основу методики обучения правильному употреблению союза. В современной лингвистической литературе выделяются три основные лексемы союза а. Поиски инвариантного значения союза пока нельзя назвать успешными, и поэтому методику обучения правильному его употреблению приходится строить на анализе контекста указанных лексем. Для каждой лексемы характерен специфический тип контекста, без описания которого, на наш взгляд, невозможно научить инофона правильно употреблять этот союз. Поскольку логико-семантические отношения элементов контекста достаточно сложны, мы считаем проведение такого анализа целесообразным при владении русским языком на уровне не ниже сертификационного В2, когда учащиеся обладают необходимой языковой компетенцией, а именно, имеют представление о наборе средств выражения сравнения и способах выражения каузальных отношений в русском языке. Так, «а сопоставления» служит средством обозначения операции сравнения с указанием на различие сравниваемых объектов. В этом смысле лексема противопоставлена одной из лексем союза «и» — «и сравнения», указывающей, наоборот, на сходство объектов. В предложениях с этой лексемой союза присутствуют две пары семантически сопоставленных компонентов, причем сравниваемые объекты представляют собой характеризуемые коммуникативные элементы, а их характеристики, разумеется, характеризующие коммуникативные элементы. Между характеризуемыми коммуникативными элементами (сравниваемыми объектами) с одной стороны, и характеризующими коммуникативными элементами с другой стороны, существуют ассоциативные связи. Типы, набор и особенности этих ассоциативных связей должны быть предметом анализа при обучении употреблению лексемы. Лексема «а несоответствия» («а ненормального следствия») является элементом системы лексем русских сочинительных союзов, связанных с выражением каузальных отношений. Ожидаемое следствие определенного положения дел выражается лексемой союза и (и нормального следствия). Несоответствие предпосылки и следствия может быть выражено как указанной лексемой союза а, так и лексемой союза но,которые служат маркерами «обманутого ожидания». Логические структуры ситуаций несоответствия с этими лексемами идентичны,и обучение их употреблению должно строиться на анализе широкого контекста сопоставимых высказываний.

Паремиологический словарь-практикум как средство формирования лингвосоциокультурной компетенции эстонских старших школьников

В докладе поднимается проблема репрезентации пословичного материала эстонским старшим школьникам. Паремиологический материал учебников русского языка для этого контингента не всегда поддерживает формирование лингвосоциокультурологической компетентности учащихся. Для решения данной проблемы был разработан паремиологический словарь-практикум. В докладе представлены результаты апробирования словаря-практикума, включающего весь пословичный материал учебников и многоаспектную систему упражнений, способствующих развитию лингвосоциокультурологической компетентности учащихся.

В учебниках по русскому языку для школ с эстонским языком обучения нередко встречаются русские пословицы — как в качестве заглавия коммуникативного цикла, внутри коммуникативной темы, так и в конце коммуникативной темы отдельно приведенной группой. Наряду с живыми, с точки зрения актуальности использования, пословицами, в учебники включены и устаревшие пословицы без каких-либо комментариев. Задания, сопровождающие русские пословицы, включают, помимо прочего, подбор к ним эстонских соответствий, что может вызывать у учащихся затруднения, связанные с непониманием образов и социокультурного фона паремий. Разработанный нами паремиологический словарь-практикум предлагает учащимся как фоновую информацию, так и многоаспектную систему упражнений, направленную на развитие знания и понимания прямого и переносного значения социокультурно маркированных пословиц, формирование аспектных языковых навыков в сфере паремиологии (языковой аспект), на развитие умений декодировать социокультурно маркированный текст, содержащий пословицы, и оперировать пословицами в продуктивных видах речевой деятельности (речевой аспект), а также на расширение фоновых знаний, связанных с происхождением пословиц и социокультурными условиями их функционирования. В целях апробации разработанной методики формирования лингвосоциокультурной компетенции эстонских старших школьников на материале русских пословиц, была проведена опытно-экспериментальная работа. В основу экспериментального исследования была положена гипотеза, согласно которой формирование данной компетенции эстонских старших школьников будет более эффективным, если в учебном процессе будет реализована двувекторная модель формирования лингвосоциокультурной компетенции (от языка к фактам культуры и от фактов культуры к языковым средствам выражения) с использованием материалов универсального паремиологического словаря-практикума. Работа была проведена в три этапа. На этапе констатирующего эксперимента была осуществлена диагностика уровней сформированности лингвосоциокультурной компетенции эстонских старшеклассников применительно к владению русским паремиологическим материалом. Были разработаны критерии и показатели уровней сформированности компетенции. На этапе формирующего эксперимента было реализовано экспериментальное обучение, в ходе которого лингвосоциокультурная компетенция формировалась в соответствии с разработанной методикой на материале русских пословиц. В процессе контрольного эксперимента проводилась контрольная диагностика уровней сформированности лингвосоциокультурной компетенции эстонских учащихся контрольной и экспериментальной групп. В результате экспериментального исследования была доказана эффективность предлагаемой методики.

Прецедентные феномены в процессе преподавания русского языка в словацких вузах

В нашем докладе мы остановимся подробнее на возможности использования национально-прецедентных феноменов русского языка (ПФ) в процессе обучения словацких студентов русскому языку как иностранному, что соответствует популярной в вузах Словакии концепции обучения языку посредством культуры, а также культуре посредством языка. При этом важен подход к системе русских ПФ (прецедентная ситуация, прецедентный текст, прецедентное имя, прецедентное высказывание) как к составляющим русской языковой личности, учитывающий при этом и их функционирование в процессе коммуникации.Являясь содержательной базой и языковым культурным кодом русского лингвокультурного сообщества ПФ влияют на общий смысл высказываний, однако доступ к культурной информации, заложенной в них, остается закрытым для представителя словацкой инославянской культуры, в результате чего не происходит полного понимания всех оттенков высказывания. Соответственно требуется разработка теории и практики выявления и описания таких единиц с целью включения их в процесс обучения русскому языку словацких студентов. Критерии отбора ПФ должны быть определены с учетом лексической минимизации материала, позволяющей с достаточной степенью точности очертить круг прецедентных тестов, высказываний, имен и прецедентных ситуаций, необходимых для обучения реальному русскому речевому общению.
Разрабатывая в данный момент первый в Словакии национальный учебник Лингвострановедение России (планируемый к изданию в 2017 году), важной составляющей которого будут и русские национально-прецедентные феномены, мы пришли к выводу, что включение ПФ в учебный процесс должно сопровождаться не только их тщательным отбором и систематизацией, но и релевантным лингвокультурологическим комментарием, цель которого — раскрыть содержание ПФ, разъяснить смысл текста, в котором употребляется ПФ, пояснить коннотации, связанные с данным ПФ или его источником, указать на способ включения ПФ в текст. При подготовке учебника мы решали в первую очередь проблематику детальной разработки критериев выделения и четкого разграничения «ядра» и «периферии» русских национально-прецедентных феноменов и пришли к выводу, что их использование в сфере методики преподавания РКИ должно быть связано с определением учебного минимума этих феноменов, прямо зависящего как от уровня уже приобретенной лингвокультурной компетенции учащихся, так и от реальной потребности расширения их знаний в области русской литературы, истории и культуры (как наиболее частых источников ПФ).
Последующий анализ ПФ в методическом аспекте связан с разработкой системы упражнений, формирующей у словаков ассоциативные связи, свойственные для русской языковой личности, а также системы упражнений, направленной на включение прецедентных феноменов в дискурс на основе этой ассоциативной связи.

Структурно-компонентный состав лингвосоциокультурной компетенции (в аспекте РКИ)

В докладе анализируются компоненты лингвосоциокультурной компетенции, представленные в научно-методической литературе. Приводятся примеры трудностей лингвосоциокультурного характера, которые возникают у турецких студентов при освоении русской культуры в процессе изучения русского языка в неязыковой среде. Сделан вывод о необходимости включения личностного компонента в состав лингвосоциокультурной компетенции.

Вслед за Л. П. Костиковой мы рассматриваем лингвосоциокультурную компетенцию как способность понимать иноязычную культуру, вырабатывать позитивное отношение к ней, объективно осмыслять реалии страны изучаемого языка и моральные ценности носителей другого языка через призму собственной культуры, а также умение общаться в соответствии с нормами иной лингвокультурной среды. Традиционно в состав лингвосоциокультурной компетенции включаются следующие компоненты:
лингвострановедческий (изучение языковых единиц, наиболее ярко отражающих национальные особенности культуры народа — носителя языка: реалий, коннотативность лексики слов, совпадающих по основному значению, но отличных по культурно-историческим ассоциациям, фоновой лексики);культурологический (изучение всех областей человеческой деятельности: хозяйство, семейный быт, право, государственность, наука, искусство и т. д.);социолингвистический (изучение языковых особенностей социальных слоев, представителей разных поколений, полов, общественных групп, диалектов, реалий, особых коммуникативных моделей, специфических правил речевого общения, характерных для страны изучаемого языка, форм вежливости, этикетных форм, языковых форм и средств для разных ситуаций и контекстов общения, вербальных и невербальных средств общения);социально-психологический (приобретение знаний о специфике поведения людей, относящихся к определенной культуре).На наш взгляд, в состав лингвосоциокультурной компетенции необходимо включить личностный компонент, который предполагает самостоятельное или под контролем преподавателя приобретение таких качеств, которые способствуют адекватному восприятию чужой культуры (толерантность, терпимость, поведенческая гибкость и т. д.). Как показал проведенный нами обучающий эксперимент, наиболее эффективным для формирования у турецких студентов лингвосоциокультурной компетенции в условиях неязыковой среды является метод проектов, который позволяет создать благоприятные условия для развития поликультурной языковой личности и предоставить каждому обучаемому возможность активно и творчески осваивать иноязычную культуру.

Эффективные средства формирования коммуникативной компетенции иностранных военнослужащих на этапе предвузовской подготовки

Статья посвящена актуальной проблеме формирования коммуникативной компетенции у иностранных военнослужащих, обучающихся на подготовительном курсе, с помощью дополнительных средств обучения РКИ. Делается вывод о том, что на данном этапе необходимо использование средств обучения, ослабляющих стресс, связанный со всеми видами общения на иностранном языке. Рассмотрены наиболее эффективные средства обучения РКИ, такие, как коммуникативные игры, подготовка и демонстрация курсантами тематических мультимедийных презентаций, работа с периодическими изданиями, демонстрация аутентичных видеофайлов.

В современной методике обучения РКИ коммуникативная компетенция (КК) по-прежнему является ведущей, и представляет собой способность решать актуальные для учащихся задачи и цели общения средствами иностранного языка. Формирование КК на этапе предвузовской подготовки осложнено, прежде всего, проблемой адаптации (биологической, социальной и коммуникативной) иностранных военнослужащих к изменившимся условиям жизни и учебной деятельности. В вязи с этим, наряду с традиционными средствами обучения и формами организации учебного занятия возможно использование дополнительных средств обучения РКИ, способных ослабить информационную перегрузку и организовать психологический и физиологический отдых непосредственно на занятии. В частности, коммуникативная игра — это игровая деятельность, при которой обучение языку становится не целью, а средством к выполнению игрового задания, что снижает стресс, связанный с учебной деятельностью. Такие задания должны опираться на наглядный материал (визуализированная лексика по определенным темам). Работа с картинками строится по концентрическому принципу: предмет → слово → словосочетание → предложение → текст. Подготовка и демонстрация тематических мультимедийных презентаций обучающимися также способствует значительной интенсификации занятий по РКИ и формированию коммуникативных навыков, основанных на личном социокультурном опыте («Моя страна», «Национальная кухня» и т. д). Данный вид деятельности на начальном этапе может быть построен по принципу «вопрос-ответ». Демонстрация аутентичных видеофайлов, представляющих собой единство зрительных и слуховых образов, вербальных и невербальных средств передачи информации, активно способствует развитию коммуникативных навыков иностранных обучающихся. В частности, предлагается демонстрация законченного фрагмента «Наваждение» из фильма «Операция „Ы“ и другие приключения Шурика». Первоначально рекомендуется просмотр с русскими субтитрами с паузами и повторами каждой речевой фразы для аудирования, прочтения и полного её понимания. Знакомство с периодической печатью и постепенное привыкание к аутентичному тексту позволяет иностранным военнослужащим быстрее адаптироваться к реалиям социальной действительности. Газета как актуальный источник информации, отражающий последние новости в стране и в мире, вызывает активный интерес у обучающихся и даёт возможность включиться в коммуникативный дискурс. Таким образом, активное использование перечисленных средств обучения на уроках РКИ на этапе предвузовской подготовки способствует формированию коммуникативной компетенции, позволяющей, в первую очередь, научиться адекватной речевой реакции на внешние ситуации, развивать способность самостоятельно мыслить и принимать правильные коммуникативные решения, что наиболее важно на начальном этапе обучения РКИ.

Возможности мультимедийных технологий в преподавании РКИ на начальном этапе.

В статье говорится об актуальности использования мультимедийных технологий в процессе обучения РКИ. Мультимедийные образовательные технологии обладают многими дидактическими возможностями, предоставляя информацию в различных формах, что пробуждает интерес у учащегося и повышает его мотивацию. В статье описан мультимедийный тренажер, предназначенный в первую очередь для самостоятельной работы студента при освоении им русского алфавита, норм произношения звуков и написания букв, а также грамматики и речевого этикета на начальном этапе обучения.

Мультимедийные технологии в последнее время активно внедряются в процесс обучения, в том числе РКИ для формирования у учащегося навыков и умений во всех видах речевой деятельности: аудировании, говорении, чтении и письме. Мультимедиа являются эффективной образовательной технологией благодаря своим возможностям интерактивного взаимодействия в процессе усвоения учебного материала, гибкости в представлении материала, интеграции различных видов информации, возможности учитывать индивидуальные возможности учащихся и способствовать тем самым повышению мотивации учащегося. Кроме того, разработка мультимедийных учебных комплексов во многом может способствовать решению проблемы обновления и актуализации учебного материала, а также своевременного обеспечения учащихся необходимыми учебными пособиями. Предлагаемый мультимедийный тренажер предназначен для самостоятельной работы учащихся при освоении таких разделов курса русского языка на подготовительном факультете, как фонетика и графика, грамматика, лексика. Материал представляется разнообразно, в виде текста, анимаций, видеороликов, аудиофрагментов, таблиц и схем. Пользовательский интерфейс прост в использовании, красочно оформлен и содержит концептуальную, иллюстративную, справочную, тренажерную и контролирующую части. Данный тренажер включает в себя тщательно структурируемый учебный материал, предоставляемый учащемуся в виде последовательности интерактивных кадров, содержащих не только текст, но и анимационные последовательности. Последовательное, взаимосвязанное изложение учебного материала от простого к сложному, соотносящееся со структурой «Практического курса русского языка» ЦМО МГУ, 1993 г позволяет учащемуся выбрать удобный темп работы, соответствующий его психофизиологическим особенностям. Специфику данного мультимедийного тренажера определяют нелинейная организация учебного материала, многослойность и интерактивность каждого кадра, а также возможность протоколирования информации о выборе учащимся траектории обучения. Управляющие элементы интерфейса должны быть удобными и заметными, вместе с тем они не должны отвлекать от основного содержания, за исключением случаев, когда управляющие элементы сами являются основным содержанием. Таким образом, к интерфейсу создаваемого мультимедийного курса предъявляются следующие требования:
простота;гибкость;приятная цветовая гамма;отсутствие нагромождений;наличие визуальной иерархии;интуитивно понятная навигация;наличие элементов обратной связи.Для реализации интерактивного взаимодействия пользователя и мультимедийной системы используются инструменты Action Script. Предлагаемый мультимедийный тренажер позволяет выполнить в общей сложности более 50 заданий на закрепление изученного материала.

Исследование восприятия русских разговорных конструкций китайскими учащимися (по результатам констатирующего среза)

В докладе рассматриваются результаты констатирующего среза по исследованию восприятия русских разговорных конструкций китайскими учащимися. В эксперименте приняли участие 66 китайских студентов магистратуры 1 и 2 курсов кафедры русского языка как иностранного и методики его преподавания филологического факультета СПбГУ. Полученные результаты позволяют выявить трудности китайских учащихся при идентификации русских разговорных конструкций и причины возникновения этих трудностей.

В ноябре–декабре 2015 г. нами был проведен эксперимент по исследованию восприятия русских разговорных конструкций китайскими магистрантами-филологами. Цель констатирующего среза — выявление уровня сформированности навыков восприятия разговорных конструкций в русской диалогической речи. В эксперименте приняли участие 66 испытуемых. Материалом для эксперимента послужили 20 аутентичных диалогических текстов, отобранных из двух российских художественных фильмов: «Питер FM» и «Прогулка». Выбор фильмов обусловлен тем, что, во-первых, они созданы относительно недавно, во-вторых, сюжеты фильмов связаны с современной российской действительностью, в-третьих, герои — молодые люди, в речи которых отражены языковые особенности разговорного стиля речи, поскольку в большинстве случаев герои оказываются в неофициальных ситуациях общения.Эксперимент проводился в естественных аудиторных условиях во время учебных занятий. Участники были ознакомлены с целью и задачами эксперимента и проинструктированы относительно правил заполнения рабочей матрицы: после просмотра фрагмента фильма нужно было отметить любым знаком один из 3 предлагаемых вариантов выраженной интенции (тест множественного выбора). Кроме того, была предъявлена инструкция на русском языке (Прослушайте мини-диалоги и выберите правильный вариант интенции (выделенные конструкции). В рабочей матрице испытуемые указали свое имя и курс, на котором они обучаются. Чтобы избежать ошибок из-за неточностей понимания русских слов, обозначающих интенции, все варианты ответов переведены на китайский язык. Дополнительной опорой послужили скрипты кинодиалогов. Разговорные конструкции, которые должны были быть идентифицированы, выделены жирным шрифтом. В диалогах фильмов представлено 13 интенций: недовольство, обеспокоенность, оправдание, опасение, несогласие, обвинение, требование, восхищение, обида, удивление, непонимание, утешение, возмущение. Данные интенции включены в требования ко II сертификационному уровню общего владения РКИ.Средний процент правильных ответов для каждого испытуемого составил около 54%. Это подтверждает наше предположение о том, что китайские студенты-филологи, имеющие сертификат II сертификационного уровня общего владения РКИ, не в достаточной степени владеют навыками восприятия русских разговорных конструкций. Результаты констатирующего среза доказывают необходимость в дальнейшей разработке проблемы отбора и систематизации активных разговорных конструкций, используемых в русской неофициальной диалогической речи. Решение данной проблемы будет способствовать оптимизации процесса формирования и развития у китайских студентов-филологов умений пользования разговорными конструкциями в русской устной речи, что, безусловно, приведет к повышению уровня коммуникативной компетентности на русском языке.

Предметом рассмотрения является необходимость и возможность выделения отдельного военного профиля обучения учащихся-нефилологов. В статье также рассматриваются основания для выделения названного профиля как самостоятельного: наличие в системе подготовки офицеров учебных предметов, специфичных для военных специальностей, имеющих свой предмет описания, особенную структуру типового узкопрофильного текста, специфические синтаксические конструкции, свой тезаурус. Отмечается, что военный дискурс должен стать предметом специального изучения и описания в целях преподавания РКИ.

В настоящее время в научно-методической литературе по русскому языку как иностранному отсутствует единая классификация профилей обучения, их наименование и количество варьируется. Принято выделять гуманитарный, экономический, технический (инженерно-технический), медико-биологический, естественнонаучный, юридический профиль и др. Однако перечисленные профили охватывают не все категории иностранных учащихся нефилологических специальностей, получающих образование в России. В частности, вне поля зрения исследователей оказались учащиеся российских военных вузов. Хотя специфика военной деятельности, её структура, содержание профессиональной компетенции офицера, особенности военного дискурса, языковая личность офицера неоднократно становились предметом рассмотрения и описания.
В силу своей ведомственной принадлежности Министерству обороны РФ военные учебные заведения занимают несколько изолированное положение в системе высшего профессионального образования Российской Федерации. Но это не только не исключает, а напротив, вызывает необходимость выделения самостоятельного военного профиля обучения учащихся-нефилологов (внутри которого можно выделить подвиды: военно-технический, военно-медицинский, военно-спортивный и т. д.) Основанием служит наличие в системе подготовки офицеров учебных предметов, специфичных для военных специальностей, имеющих свой предмет описания, особенную структуру типового узкопрофильного текста, специфические синтаксические конструкции, свой тезаурус.
Профиль обучения должен быть обеспечен соответствующей учебной и методической литературой: учебной программой, методикой преподавания, учебными комплексами и пособиями. Военный дискурс должен стать предметом специального изучения и описания в целях преподавания РКИ.
Нередко учебные пособия для учащихся военных специальностей создаются под нужды конкретного вуза, имеют узко-профильный характер и не выходят за пределы того или иного учебного заведения. Вместе с тем практика показывает, что в настоящее время на фоне многочисленной и разнообразной литературы, адресованной изучающим русский язык, недостаточно представлены пособия по обучению слушанию и записи лекций (в том числе — иностранных военнослужащих). Учебно-методический комплекс «Обучение слушанию и записи лекций иностранных военнослужащих» [Тарасова, Бубнова 2013] впервые в практике обучения учащихся военных специальностей представляет обучение названному виду учебной деятельности как методически целесообразно организованную систему.

Осмысление религиозного контекста художественного текста на занятиях в иноязычной аудитории

В статье рассматривается проблема преподавания художественной литературы под религиозным углом зрения на занятиях по русскому языку как иностранному. Поднимается вопрос о духовных корнях русской классической словесности XIX — начала XX веков. Обосновывается положение об изучении русского текста в религиозном ключе наряду с общими принципами филологического анализа литературных произведений в рамках РКИ. В качестве примера подобной работы используется стихотворение А. А. Блока «Девушка пела в церковном хоре».

1. Постижение чужой культуры через язык невозможно без знакомства с литературой, написанной на этом языке. Изучение художественного текста на занятиях по русскому языку как иностранному с учащимися гуманитарного профиля — будущими филологами, переводчиками и журналистами предполагает как учебные, так и профессиональные цели.
2. Основные сведения о творчестве русских классиков иностранные учащиеся получают в курсе истории литературы. Поэтому на практических занятиях по РКИ при изучении произведений отдельного автора преподаватель может ограничиться вступительной беседой, помогающей активизировать полученные знания. Следующим этапом работы будет изучение лексических единиц, необходимых для дальнейшего понимания содержания текста и его интерпретации. Затем проводится комментированное чтение, в ходе которого рассматриваются особенности внутренней и внешней формы текста. В процессе такой традиционной работы студенты соотносят объём всего произведения с его отдельными частями, выявляют авторскую точку зрения и замысел всего произведения, определяют смысл названия, тематику и общую модальность текста.
3. Иностранные учащиеся, принадлежащие к различным культурам и религиозным конфессиям, проявляют большой интерес к православному христианству, а также к вопросам духовных истоков русской художественной литературы. Поэтому целесообразно останавливаться на изучении русской классики с точки зрения ее связи с христианским дискурсом и давать иностранцам информацию о последних достижениях отечественного литературоведения, позволяющего рассматривать русскую словесность в широком контексте христианской культуры.
4. При этом преподавателю РКИ необходимо стремиться к тому, чтобы иностранные учащиеся усваивали не только необходимые общие принципы филологического анализа русской художественной классики, но и были ознакомлены с литературоведческими изысканиями последних лет, согласно которым отечественная литература может быть представлена как развитие единого христианского текста, поскольку изначально была связана с экзегетикой священных текстов и существовала именно как philologia sacra. Сегодня научное направление, изучающее русскую словесность с позиций христианства признается частью этнопоэтики и нередко называется «религиозной филологией».
5. Стихотворение А. А. Блока «Девушка пела в церковном хоре» связано с религиозной символикой, тематикой и образами библейских текстов. Основная тема стихотворения — магистральная идея христианства об искупительной жертве Иисуса Христа.

Немецкий язык как второй иностранный в университетском пространстве: к проблеме целеполагания

При росте интереса к немецкому языку отмечается, что он не является языком профессионального общения и что число заинтересованных в его изучении превышает количество специалистов, участвующих в совместной научно-исследовательской деятельности. Пересмотра требует иерархия целей обучения. Основная задача — осмысление профиля общекультурных компетенций, формируемых средствами этой дисциплины. Язык рассматривается как форум для решения таких задач, как самопознание, осмысление жизненного пути и отыскание места в социуме. В этом случае обучение общению опосредуется решением социализационных задач.

В настоящее время отмечается постоянный рост интереса к немецкому языку в отличие от тенденции к спаду числа обучающихся, изучающих его в других высших учебных заведениях Российской Федерации. Опыт общения с аудиторией, приступающей к изучению немецкого языка в стенах Университета, показывает, что немецкий язык не рассматривается как язык профессионального общения, но как язык, который служит своеобразным «фасилиатором» общения: профессиональные темы обсуждаются по-английски, однако общение вне ситуации конференции и т. п. предпочтительно вести на немецком языке. Тем не менее, следует отметить, что число обучающихся, проявляющих интерес к изучению немецкого языка, намного превышает количество специалистов, которые в будущем могли бы принять участие в совместной научно-исследовательской деятельности и, как следствие, встает вопрос о целях и целесообразности обучения. В современной коммуникативно-ориентированной лингводидактике цель обучения определяется как формирование у обучающихся черт вторичной языковой личности, что позволит им участвовать в межкультурном общении и постоянно повышать его уровень. Однако в ситуации, когда у значительной части обучающихся, скорее всего, не возникнет возможности пользоваться немецким языком как средством межкультурного общения, при высокой заинтересованности в его изучении, представляется необходимым взглянуть на проблему целеполагания по-новому. Представляется, что в этом случае особое внимание должно уделяться осмыслению профиля тех общекультурных компетенций, формированию которых в стенах высшей школы способствует преимущественно иностранный язык. Опыт общения с аудиторией показывает, что иностранный язык во многом может рассматриваться как форум, где молодой человек может решать и решает такие важные для себя задачи, как осмысление открывающегося перед ним жизненного пути, познание окружающей его микро- и макросреды, самопознание и, следовательно, отыскание своего места в социуме. В этом случае обучение общению на иностранном языке опосредовано вышеупомянутыми образовательными задачами. Справедливость этой точки зрения подтверждается практикой: нередко в наших условиях приходится сталкиваться с раздражением обучающихся, когда учебный материал сориентирован исключительно на достижение практической цели обучения иностранному языку, тогда как материалы, направленные на формирование общекультурных компетенций социализационного кластера, воспринимаются положительно даже на начальном этапе обучения и позволяют поддержать уровень мотивации у аудитории.

Зависимость успешности обучения иностранным языкам от психологического типа личности

Испытуемыми являлись студенты филологических факультетов нескольких университетов Москвы, Костромы и Ярославля. Всего около 600 человек. За показатель успешности бралась средняя оценка в баллах за все завершенные семестры обучения. Оценивались различные психологические характеристики студентов по методике авторов, изложенной в работе [1]. Использовались фотографии студентов, по которых 3 опытных эксперта определяли основные личностные характеристики. Обнаружилась статистически значимая зависимость успешности обучения студентов от соционического типа личности.

Испытуемыми являлись студенты филологических факультетов нескольких университетов Москвы, Костромы и Ярославля. Всего около 600 человек. За показатель успешности бралась средняя оценка в баллах от 3 до 5 за все завершенные семестры по различным предметам, направленным на изучение одного конкретного иностранного языка. В выборке равномерно представлены студенты 1–4 курсов. Всего оценивалось 55 мужчин и 552 женщины. Средняя оценка у мужчин 3,96, у женщин — 4,02, хотя различие и не достоверно статистически. Оценивались различные психологические характеристики студентов по методике авторов, изложенной в работе [1]. Использовались фотографии студентов, по которых 3 опытных эксперта определяли основные личностные характеристики. Для 60 человек для контроля проводилось полное психологическое тестирование с помощью типовых опросников. Результаты тестирования совпали с оценками экспертов на 92%. Различие может определяться несовершенством методов стандартного психологического тестирования. Обнаружилась статистически значимая зависимость успешности обучения студентов от т. н. соционического типа личности — то есть от специфики энерго-информационного метаболизма личности. Наиболее успешными являются этико-интуитивные и интуитивно-этические типы личности. Наименее успешными — сенсорно-логические. Для каждого типа личности целесообразно использовать свой специфический подход к обучению на основе их сильных и слабых черт.
 [1] Журавлева А. А. 2011. Дистанционное определение психологических черт личности и наркозависимости по фотографиям и речевым фонограммам // Сб. трудов ХX международной научной конференции «Информатизация и информационная безопасность правоохранительных органов». — М.: Академия управления МВД России. 2011, 392–397.

Метод проектов как средства достижения современных образовательных целей

В статье речь идет об одном из видов современных инновационных технологий — методе проектирования, способствующем развитию учебной компетенции обучаемых. Приводятся типологические признаки и типы проектов. Даются примеры конкретных проектных заданий различных уровней, над которыми работают на занятиях немецкого языка.

Современному обществу необходимы образованные, квалифицированные специалисты. Требования, предъявляемые к ним в плане межкультурной коммуникации в современном мире, очень велики. Специалисты должны быть мобильными, динамичными, знающими культуру своей страны, уважающими культуру и традиции других стран и народов. Современный специалист должен быть способным принимать полноценное участие в межкультурном общении, способным реализовать себя в рамках диалога культур. В этом плане особенно важным является развитие языковой личности в процессе обучения иностранному языку. Успешное формирование автономной языковой личности связано с развитием учебной компетенции обучаемого, т. е. способности управления своей учебной деятельностью.
Наиболее актуальным способом решения данной задачи является применение современных инновационных технологий обучения иностранным языкам. В настоящее время существует достаточно большое количество новых технологий, но нас, в первую очередь, интересует метод проектов, когда обучающийся самостоятельно планирует и защищает свой проект.
Для примера несколько конкретных проектов разных уровней, над которыми работают студенты института химии, географического, философского и юридического факультетов СГУ.

Проектный метод как современный метод обучения иностранному языку

Современные условия жизни диктуют новый подход к более качественному обучению иностранным языкам с целью улучшения профессиональной подготовки студентов. Поэтому существует необходимость применять новые методы обучения, что позволит формировать у обучающихся способность самостоятельно получать знания и решать коммуникативные задачи. Для этого нужно создавать положительный настрой у студентов, поднимать интерес и решать проблему мотивации. Среди разнообразных форм организации занятий, повышающих мотивацию к изучению иностранного языка, является проектная форма работы.

Традиционный подход к обучению иностранного языка не в полной мере отвечает современным требованиям, поэтому существует необходимость применять новые методы обучения. Применение проектной методики в учебной деятельности повышает интерес учащихся к изучению иностранного языка посредством развития внутренней мотивации. А позитивная мотивация — это ключ к успешному изучению иностранных языков. В наши дни преподавательское искусство четко диктует необходимость новых подходов к обучению иностранному языку. Старые методики уходят в прошлое, а их место занимают инновационные методы и приемы преподавания. Традиционный подход к обучению иностранного языка не в полной мере отвечает современным требованиям, поэтому существует необходимость применять новые методы обучения, что позволит формировать у обучающихся способность самостоятельно получать знания и решать коммуникативные задачи. Суть метода проекта — стимулировать интерес обучающихся к определенным проблемам. Следовательно, проектная работа направлена на решение определенной проблемы, на достижение наилучшим способом заранее запланированного результата. Проект с точки зрения обучающегося — это возможность делать что-то интересное самостоятельно, в группе или самому, максимально используя свои возможности. Проект с точки зрения преподавателя — это дидактическое средство, позволяющее обучать проектированию, т.е. целенаправленной деятельности по нахождению способа решения проблемы путем решения задач, вытекающих из этой проблемы при рассмотрении ее в определенной ситуации. Выделяют разнообразные классификации проектов на базе 6 основных характеристик: 1. по виду деятельности (исследовательские, ролево-игровые, информационные, и т. д.); 2. по предмету и содержанию (монопроекты, межпредметные проекты); 3. по характеру координации проекта (проекты с открытой, явной координацией и проекты со скрытой координацией); 4. по характеру контактов (внутренние, региональные, международные); 5. по количеству участников проекта (личностные, парные, групповые); 6. По продолжительности проекта (краткосрочные, средней продолжительности и долгосрочные). Методика работы над проектом предусматривает 4 этапа: 1. Этап планирования. 2. Подготовка и исполнение проекта (carrying out the project). 3. Презентация (presentation) проекта. 4. Обсуждение и оценка проекта (reviewing). В ходе работы над проектами у обучающихся вырабатываются следующие умения и навыки: · умение извлекать информацию из большого числа альтернативных источников; · навык самостоятельного поиска и обработки информации, и т. д. Метод проектов является одной из технологий, обеспечивающих личностно-ориентированное воспитание и обучение. Метод проектов также практически вбирает в себя и другие современные технологии, такие, как обучение в сотрудничестве.

Особенности преподавания английского языка студентам-магистрантам I и II курсов

Помимо изучения профессионального английского языка студенты-магистранты должны заниматься научной деятельностью и по окончании 2 курса написать на английском языке и правильно оформить Research Proposal — краткое предложение по тематике исследования, которое они впоследствии должны будут выполнить в качестве дипломной работы на русском языке. В этом Предложении они должны обосновать актуальность выбранной ими темы. цели и задачи исследования. сроки его проведения и подобрать соответствующую научную литературу на иностранном языке. К подготовке этой работы студенты должны приступить на первом курсе. Однако, как показывает опыт, многие студенты первого курса не сразу имеют научного руководителя по дипломной работе и не могут выбрать тему для исследования, поскольку темы им еще не предложены. Такая ситуация может создать проблему, особенно на заочном отделении. где число часов занятий английским языком ограничено и основной акцент делается на самостоятельную работу студентов. Поскольку преподаватель иностранного языка с самого начала должен ориентировать студентов-заочников на написание Research Proposal (прочитать соответствующую лекцию и провести консультации на занятиях), получается, что подготовка научной работы на иностранном языке опережает саму научную работу. С одной стороны, это создает трудности, а с другой приносит и определенную пользу, т. к. стимулирует студента поскорее определиться с темой и поспешить найти руководителя.
Другой особенностью работы со студентами-магистрантами является то, что многие из них уже вполне взрослые люди, имеющие как профессиональный опыт, так и опыт учебы в вузе. Многие из них, поступая а магистратуру, хотят получить дополнительное высшее образование, соответствующее как их интересам. так и условиям их профессиональной деятельности. Однако не все они имеют большой опыт исследовательской и научной работы.Третьей особенностью является неоднородность групп: в каждой группе могут быть как сильные по знанию иностранного языка, так и слабые студенты. Отчасти это зависит от факультета и специальности. Так, создается впечатление, что на факультете международных отношений число сильных студентов больше, чем на факультете государственного и муниципального управления. В таком случае на занятиях иностранным языком и при написании Research Proposal преподаватель иностранного языка должен применять индивидуальный подход и максимально использовать ресурсы сильных учащихся (проведение презентаций, обсуждения, индивидуальные задания и т. д.). Наряду с этим, основные требование к написанию Research Proposal остаются одинаковыми для всех, независимо от исходного уровня подготовки.
 На втором курсе продолжаются занятия профессиональным иностранным языком и совершенствуется написание Research Proposal. которое защищается на экзамене.

Потребность в общении, как прочный первоначальный мотив изучения иностранного языка, и осознанное отношение к иностранному языку, как к средству достижения общеобразовательных и профессиональных целей, — два полюса, между которыми находится современный учащийся, и его путь может быть наполнен не гипотетическими, а реальными, последовательно сменяющимися целями, соответствующими этапам развития его личности.

В безграничных возможностях, открывшихся за последнее время перед изучающими иностранные языки людьми, на второй план отошло понятие цели такого обучения и, как следствие, возникла проблема мотивации. Тот факт, что у современного человека, подверженного гигантскому влиянию средств массовой коммуникации, не возникает сомнений в необходимости знания одного или даже двух иностранных языков для его профессиональной деятельности и частной жизни, прочным мотивом, на наш взгляд, назвать нельзя. Изучают иностранный язык в той или иной степени все, но используют активно профессионально или в быту немногие, а остальные после длительного периода осваивания непривычных правил чтения и чужеродной грамматики, кажется, почти все забывают. Так что же дает иностранный язык для всех? На начальном этапе то, для чего любой язык и служит, а именно, общение. Живое общение с преподавателем и с сокурсниками. То, чего молодым людям всегда остро не хватает. Далее вместе с процессом развития личности происходит смена целей. Содержание базового раздела рабочих программ по иностранному языку для вузов включает в себя обсуждение важных сфер человеческой деятельности и предполагает развитие общекультурных компетенций, которые необходимы любому образованному человеку и в любой профессии. Иностранный язык, на наш взгляд, занимает особое место среди прочих дисциплин, т. к. в форсированном виде повторяет процесс познания и освоения родного языка, а следовательно, и развитие самого человека. Кроме того, язык располагается в фокусе духовной культуры народа, а это большой информационный пласт. По словам гуманиста Гете, сколько языков ты знаешь, столько раз ты человек. Если понимать образование как постижение учащимися образа мира, то иностранный язык вносит в этот процесс уникальный вклад, значительно расширяя зону нашего восприятия окружающего мира. Иностранный язык в вузе мы рассматриваем не как самоцель, а как дополнительный совершенный инструмент получения знаний по специальности и приобретения профессиональных компетенций, что вполне соответствует содержанию университетского образования. При подобном подходе ценность каждого из иностранных языков становится равнозначной, хотя в коммуникативном отношении выбор может принадлежать наиболее популярному языку (английскому, например). Сознательно отказываясь от иллюзорно-конъюнктурной мотивации (возможность работы или учебы за границей, получение так называемого «двойного диплома» и подобного), мы предлагаем учащимся сосредоточиться на содержательной стороне и войти в очередной реальный этап развития личности, на котором изучение иностранного языка является логичным и необходимым для современного общества.

Формирование социокультурной компетенции на занятиях по домашнему чтению на филологическом факультете

В докладе рассматриваются возможные способы формирования социокультурной компетенции у студентов-филологов. Предлагаются разработанные автором упражнения для работы с произведением Н. Хорнби «Всё о мальчике».

Тенденции современного мира к диалогу культур значительно влияют на цели и содержание обучения иностранному языку. Одним из результатов его изучения должна быть готовность и способность жить и осуществлять общение в поликультурном мире. Социокультурная компетенция является важной составляющей иноязычной коммуникативной компетенции, так как для полноценного общения с носителями языка требу­ются зна­ния социокультурного фона, в контексте которого функционирует изучаемый иностранный язык. Использование в процессе обучения ху­дожест­венных текстов зарубежных пи­сателей дает возможность проследить ос­нов­ные черты менталитета предста­вителей англоязычных стран. В этой связи с целью формирования социокультурной компетенции у студентов филологического факультета представляется приоритетным изучение аутентичных художествен­ных произведений. На 3 курсе филологического факультета Смоленского государственного университета изучается роман современного английского писателя Н. Хорнби «Всё о мальчике» (1998). В нем затрагивается тема современной популярной культуры Великобритании, отражаются проблемы взаимоотношения людей разного возраста. Во время работы с произведением внимание студентов акцентируется на коммуникативном поведении героев, на особенностях их вербального и невербального общения. Предлагается ведение социокультурного дневника, в котором отмечаются повседневные действия героев, особенности их национальной культуры. Полученная информация сравнивается с ранее известной, проводятся параллели с родной культурой, американской культурой, а также культурой страны второго изучаемого языка. Во время выполнения данной работы и в процессе последующего обсуждения опровергаются или подтверждаются стереотипы, сложившиеся у студентов по отношению к английской культуре. На занятиях внимание уделяется пополнению словарного запаса студентов. Лексические единицы анализируются с позиции того, что лексический фон романа отражает английскую национальную культуру реалии. Каждый раздел заканчивается рубрикой «Cultural Note», содержащей дополнительные вопросы об английских реалиях и культурных особенностях, встречающихся на страницах романа. Таким образом, в процессе работы с художественным произведением овладение фоновыми знаниями и наблюдение за вербальным и невербальным поведением героев произведения будет способство­вать формированию социокультурной компетенции.

Применение культурологической лингвистики к постижению ценностей культуры, отраженных в поэтических произведениях, при формировании у учащихся филологического профиля межкультурной коммуникативной компетенции.

В тезисах описывается структура межкультурной коммуникативной компетенции. Язык рассматривается как уникальное отражение ценностных представлений, регулирующих поведение членов определенного общества. Обосновывается важность применения культурологической лингвистики в постижении культурного компонента лингвистического значения лексической единицы. Поэтические произведения рассматриваются как тексты культуры, знак, где в качестве означающего выступает язык, а в качестве означаемого — культурные представления.

Современный этап развития языкового образования РФ характеризуется новым социальным заказом общества, который вызвал к жизни новые цели обучения. Ведущей тенденцией в сфере обучения иностранным языкам в настоящий момент является формирование такой языковой личности, которая способна к осуществлению эффективного межкультурного общения. Придерживаясь модели межкультурной коммуникативной компетенции, предложенной Г. В. Елизаровой. Эта модель рассматривает язык как отражение культуры и включает в себя следующие компоненты: когнитивный (знания как о собственной, так и о иных культурах, о различиях и сходствах), аффективный (эмпатия, любопытство, уважение)) и ценностный (ценностные представления, лежащие в основе конкретного общества и регулирующие поведение его граждан (Елизарова 2004). Важно отметить, что ценностные представления или ценности культуры, представляют ключевой момент в формировании межкультурной компетенции, владение которой способствует осуществлению продуктивного межкультурного общения. Из когнитивной лингвистики в методику обучения иностранным языкам пришло понимание того, что язык является не еще одним отражением единого для всех мира, а уникальным отражением другого мира, другой действительности, особенно в рамках культурных ценностей. Рассматривая язык как отражение ценностных представлений культуры, формирование у учащихся представлений о культурных ценностях осуществляется с позиции культурологической лингвистики, определяемой как любое лингвистическое исследование и описание, имеющее своей целью выявление культурного компонента лингвистического значения лексической единицы. Материалом для постижения ценностных представлений были выбраны поэтические произведения, под которыми понимаются тексты культуры, знак, где означающим выступает целостная поэтическая форма, а означаемым — ценности культуры, регулирующие поведение отдельного индивида и общества в целом. Постижение ценностных представлений с позиции, отраженных в поэтических произведениях позволит учащимся осознать различия между представлениями, принятыми в родной культуре и иноязычной, что, в свою очередь, будет способствовать осуществлению успешного межкультурного общения.

PowerPoint в преподавании иностранного языка: расширение диапазона возможностей

PowerPoint в преподавании иностранного языка: расширение диапазона возможностей Представляется, что в преподавании языка текстовая форма в PowerPoint незаслуженно мало используется, поскольку в этой программе она обладает большим пояснительным потенциалом. В учебных целях иногда важно более наглядно продемонстрировать организацию языковой структуры за счет выделения ее компонента в лексическом, грамматическом или синтаксическом аспекте. Слайд-шоу позволяет использовать анимационные эффекты при работе с текстом, создавая на компонентном уровне, мини видео, обладающее бóльшей наглядностью.

В преподавании иностранного языка компьютерное приложение в виде слайд шоу всего лишь сопровождает обучение на практических занятиях, лекциях и семинарах, поэтому оно несколько ограничено в выборе инструментов визуализации мыслей, излагаемых аудитории. Определился некий традиционный набор форм и средств, обслуживающий эту сферу. При этом текст как основной источник языковой информации допускается на слайд преимущественно в виде заголовков, подписей и bullet points, отражающих ключевые идеи. Представляется, что в преподавании языка текстовая форма в PowerPoint незаслуженно держится в узких рамках, поскольку она обладает большим пояснительным потенциалом. В учебных целях иногда важно более наглядно продемонстрировать организацию языковой структуры с выделением ее компонента, будь то лексическая, грамматическая или синтаксическая единица, например, появление суффикса -s в третьем лице единственного числа глаголов настоящего времени в английском языке. Электронное предъявление текста в традиционной статичной форме мало чем отличается от демонстрации того же явления в бумажном варианте. Однако слайд-шоу позволяет использовать анимационные эффекты при работе с текстовым материалом на компонентном уровне, создавая, таким образом, мини видео, обладающее бóльшей наглядностью, чем статичный объект. Преподаватель иностранного языка, как и любой другой компьютерный пользователь, постигает компьютер в определенной последовательности, начиная обычно с текстового редактора. Таким образом, складывается некий стереотип работы с текстом. Операции с текстом в приложении Word позволяют вводить, перемещать и удалять компонент текста, включая отдельный печатный знак. В PowerPoint также заложена опция текстового редактирования, однако операции, которые осуществимы в Word, не всегда возможны в программе для подготовки презентаций. Так, в PowerPoint невозможно выделить букву в составе слова и наделить ее анимационным эффектом. Следует также отметить, что сами макеты слайдов располагают своими собственными средствами оперирования текстом. Если, скажем, в формате «Заголовок и подзаголовок» слайда, где в наличии два поля действия, верхняя область дает возможность выводить на слайд текст как целое, не допуская, например, последовательного выведения отдельных его строк, то нижняя — допускает такие операции. «Оживление» отдельных фрагментов текста в PowerPoint невозможно в пределах текстового редактора только данного приложения; чтобы добиться этого необходимо привлечение других программ, что вполне возможно в рамках стандартного набора Microsoft Office.

Преимущества и недостатки использования различных учебных изданий при обучении иностранному языку

В последнее время в связи с массовой технократизацией нашего общества в учебной среде все чаще звучит полемика о преимуществе тех или иных учебных изданий (бумажных или электронных). Особый интерес в этом плане вызывает учебный предмет ʻИностранный языкʼ во всем многообразии наименования в зависимости от вуза, направления и профиля обучения по причине своего практического характера с научно-методической точки зрения. Представляется важным и своевременным еще одно обращение к данной категории не только с педагогической точки зрения, а также с учетом требований ГОСТа и министерских приказов.

Одним из условий совершенствования процесса обучения иностранным языкам в вузе является умелое использование всевозможных видов учебных изданий (УИ). В последнее время в учебной среде все чаще используется понятие ʻэлектронный учебникʼ, которое заставляет задумываться об эффективности его использования по сравнению с так называемым традиционным, бумажным, аналогом во всех видах. В соответствующей научной литературе уже имеется ряд работ, посвященных исследованию положительных и отрицательных сторон электронных изданий. Однако особое значение все это приобретает при обучении иностранных языков в силу практической направленности таких дисциплин. С научной точки зрения оба вида УИ относятся к базисной категории методики под названием ʻСредства обученияʼ и среди четырех структурных наименований: 1) средства обучения для преподавателя, 2) средства обучения для учащихся, 3) аудиовизуальные средства обучения, 4) технические средства обучения принадлежат разделу ʻСредства обучения для учащихсяʼ. В этом разделе называются такие единицы как учебник (книга для учащихся), книга для чтения (хрестоматия), пособие по развитию речи, сборник упражнений, справочник по иностранному языку, словарь и т. п. Разнообразие их номенклатуры время от времени совершенствуется, но требует обязательного учета ГОСТа. Согласно ГОСТ 7.60-2003 «Издания. Основные виды. Термины и определения» все виды издаваемой продукции профессорско-преподавательского состава вуза представлены в виде двух групп: научные издания и УИ. Целью данного исследования является выявление преимуществ и недостатков изданий для обучения иностранным языкам, поэтому остановимся только на второй группе и рассмотрим виды УИ с точки зрения требований ГОСТ и министерских приказов. Под УИ понимается издание, содержащее систематизированные сведения научного или прикладного характера, изложенные в форме, удобной для изучения и преподавания, и рассчитанное на учащихся определенного возраста и ступени обучения. Согласно ГОСТ 7.60-2003 к таким изданиям относится двенадцать наименований, среди которых в вузе при обучении иностранному языку может быть использовано десять: учебник, учебное пособие, учебно-методическое пособие, учебное наглядное пособие, рабочая тетрадь, самоучитель, хрестоматия, практикум, задачник и учебный комплект. Тщательное изучение имеющихся видов УИ позволит расширить номенклатуру электронных пособий. Электронные издания имеют свою особую популярность, например, словари, так как отличаются от бумажных аналогов возможностью более быстрой и большей передачей информации за счет одновременного задействования зрительного и слухового каналов. Тем не менее, существует ряд исследований, не доказывающих их преимущество с точки зрения эффективности усвоения иностранного языка.

Особенности обучения студентов из КНР английскому языку в условиях российского вуза

Вопрос обучения английскому языку студентов из КНР в условиях российского вуза представляет большой интерес. В настоящее время не так много работ посвящено данной проблеме. Однако трудности, возникающие в самом начале обучения, в дальнейшем являются помехой в выстраивании грамотного общения на иностранном языке, а также в формировании коммуникативной компетенции учащихся. Доклад поднимает проблему обучения студентов из КНР английскому языку в условиях российского вуза, основанного на результатах анкетирования студентов.

Согласно данным статистических сборников Министерства образования и науки РФ число студентов-иностранцев, приезжающих для получения высшего образования в РФ достаточно высокое. Второе место среди них занимают абитуриенты из КНР. В связи с этим, представляется, что вопрос обучения английскому языку студентов из КНР должен вызывать большой интерес, в особенности для преподавателей иностранного бакалавриата, Филологического факультета, СПБГУ, поскольку основной контингент студентов-иностранцев представлен студентами из КНР. Анализ методической литературы показывает, что существует ряд исследований, посвященных обучению данной категории студентов. Однако основными темами исследований большинства из них являются вопросы адаптации, обучения предметам специальности, русскому языку как иностранному, в свою очередь не так много работ исследуют вопрос обучения английскому языку студентов из КНР в условиях российского вуза. При этом на начальном этапе, данный вопрос играет немаловажную роль, поскольку в связи с разной системой образования, методов обучения, этнопсихологических характеристик возникают затруднения, игнорирование которых может в дальнейшем служить помехой в изучении английского языка, а также в формировании коммуникативной компетенции учащихся. Опрос студентов является одним из средств для выявления подобных затруднений. Таким образом, анкетирование и опрос учащихся в начале обучения позволяют выделить сложные для студентов моменты в процессе изучения английского языка, уточнить их предпочтения и как результат позволяют говорить об особенностях обучения студентов из КНР, учёт которых даёт возможность решить основные методические задачи при обучении иностранному языку, а также создать условия дпя эффективного и успешного процесса обучения студентов.

Способы повышения эффективности обучения английскому произношению студентов из КНР

В статье поднимается вопрос о необходимости учета закономерностей проявления национальной психики студентов из КНР, раскрытия их интеллектуального потенциала, развития потенциальных возможностей их самореализации для повышения эффективности обучения иностранному языку в целом и произносительному аспекту в частности. Рассматриваются некоторые приемы, применяемые в процессе обучения фонетике английского языка студентов из КНР, направленные не только на формирование специальных языковых знаний, умений и навыков, но и на реализацию задач здоровьесберегающих образовательных технологий.

Процесс усвоения иностранного языка сопровождается постоянной концентрацией внимания, психологическими и умственными нагрузками. В случае работы с определенным национальным контингентом (в нашем случае это студенты из КНР) этот процесс осложняется особенностями проявления национальной психики студентов. Студенты из КНР относятся к некоммуникативному психологическому типу овладения иностранным языком. Для них характерны замкнутость и сдержанность в проявлении чувств, трудность в преодолении психологического барьера при общении и медленный темп формирования речевых навыков, тщательное осмысление особенностей языкового материала, низкий уровень адаптивности в незнакомых ситуациях [Шевелева, 2010:116]. Поэтому перед преподавателями, работающими с такими студентами, стоит важная задача создания благоприятного психологического климата на занятии, предупреждения преждевременного наступления утомления, повышения умственной работоспособности и устойчивости внимания учащихся. Одним из способов повысить потенциальные возможности самореализации студентов, оптимизировать деятельность головного мозга, получить доступ к скрытым ресурсам развития студентов и усилить их мотивацию к осмысленному, творческому изучению иностранного языка в целом и произношению в частности является использование приемов образовательной кинезиологии, или гимнастики мозга. Гимнастика мозга представляет собой комплекс упражнений, увеличивающих тонус коры головного мозга (дыхательные упражнения, массаж биологически-активных точек), улучшающих возможности приёма и переработки информации (движения конечностями перекрёстно-латерального характера), развивающих межполушарные связи и снимающие эмоциональный стресс (упражнения на координацию пальцев, движения и позы перекрёстного характера) [Гимнастика мозга].
Национально-культурная специфика вербального поведения студентов из КНР в совокупности со специфичностью фонетической системы китайского языка по отношению к английскому языку, безусловно, приводит к большому количеству нарушений фонетического оформления английской речи китайцев, что заставляет преподавателя искать новые источники для совершенствования методики работы над слухопроизносительными навыками, например такие как использование логопедических методов коррекции наиболее трудных для артикуляции звуков английского языка, а также методов преподавания дикции и постановки дыхания и голоса, применяемые преподавателями сценической речи.
1. Гимнастика мозга [Электронный ресурс] — Режим доступа : http://kinesiologia.ru/articles/14-gimnastika-mozga.html — Загл. с экрана.
2. Шевелёва, С. И. Учет национальных особенностей студентов из стран Азиатско-Тихоокеанского региона при обучении русскому языку как иностранному / Вестник ТГПУ. — 2010. Вып. 12 (102) — С.115–118.

Проблема путаницы понятий «этния» «этническая идентичность» с понятиями«нация» «национальная идентичность» и ее влияние на обучение иностранным языкам китайских студентов. Поиски причины возникновения и решения проблемы

В данной работе рассматривается проблема путаницы понятий «этния» «этническая идентичность» с понятиями«нация» «национальная идентичность» и ее влияние на и обучение иностранным языкам китайских студентов. Нас интересуют не только причины возникновения, но и возможные способы решения проблемы, которые, с нашей точки зрения, являются важными и полезными для развитии не только самих учащихся, а также совершенствования методитики преподавания иностранным языкам.

Идентичность (лат. identicus — тождественный, одинаковый) — осознание личностью своей принадлежности к той или иной социально-личностной позиции в рамках социальных ролей и эго состояний. Этническая идентичность — составная часть социальной идентичности личности, психологическая категория, которая относится к осознанию своей принадлежности к определенной этнической общности, она устанавливается для большинства членов группы с рождения и основана на предположении о разделяемом ими социокультурном опыте. Национальная идентичность — это особая форма групповой идентичности, по которой объединяют множество традиций, историческая память о прошлом, которое постоянно переживается в настоящем как гордость успехами и достижениями нации или наоборот — как стыд за поражения, неудачи. Путаница вышесказанных понятий в Китае заключается в том, что совершенно разные понятия «этния» и «нация» были переведены одним словом на китайский язык и введены в употребление после образования Китайской народной республики, а также понятие «этническая идентичность» вместе понятием «национальная идентичность». В современном китайском языке, хотя у понятий «этнос (этния)» и «нация» есть отдельные способы выражения (т. е. разными словами), но все-таки принято выражать эти разным понятия одинаковым словом, обозначающее «нацию». С точки зрения автора, это является непосредственной причиной путаницы. Вплоть до начала XX в. у китайцев (здесь автор имеет в виду то, что слово «китаец» в данной работе употребляется именно в значении гражданин Китая, а не в смысле члена этнической общинности) с древних времен различаются понятия «этнос» и «народ» (политическая нация), но они не были четко определены. Так что у населения низкого сословия в голове не было представления государства и нации. Только на волнах обращений к отраслям науки европейской (западной) школы в Китае в начале XX в. понятие «нация» была широко распространена и начали его массово употреблять в Китае. На наш взляд, правильное различение понятий «этния» «этническая идентичность» от понятий «нация» «национальная идентичность» приведет к положительным результатам. Во-первых, это понятия абстрактные, и в правильном их различении проявляется высокий уровень мышления, развивается интеллект у учащихся. Во-вторых, основные понятия формируются на родном языке, и если у учащихся неправильно сформированы понятия, то у них и появляются соответственные трудности в дальнейшем изучении иностранных языков, уменьшается успешность освоения средств выражений соответственных и связанных понятий на изучаемом языке. В-третьих, правильное различение данных понятий формирует у учащихся правильное отношение к своей стране и культурным традициям.

Некоторые аспекты обучения китайскому языку в рамках дополнительного образования.

Китайский язык — первый в мире по числу говорящих на нем и актуальность и интерес к изучению китайского языка в современном мире неоспорим. Однако методика преподавания китайского языка еще оформляется, особенно с учетом особенностей преподавания иностранного языка для маленьких детей и для специальных целей. М

На сегодняшний день все большую актуальность приобретает изучение китайского языка. Большинство заинтересованных лиц — это непосредственно студенты неязыковых специальностей, выпускники различных вузов, сотрудники компаний, ведущих свою деятельность с азиатским регионом, все те, кто видит свое будущее, связанным с данным направлением. Однако китайский язык популярен не только среди взрослой аудитории, но и среди детской, начиная с самого раннего возраста. Многих детей приводят родители, оценивая важность и перспективность предмета изучения, многие дети сами просят об этом своих родителей, увлекаясь ушу или после просмотра тематических мультфильмов. Если говорить о взрослой аудитории то, надо еще отметить такой важный аспект как время, которое готовы потратить на знакомство и изучение нового иностранного языка. И это время довольно ограничено. Во-первых, это обусловлено и жизненными реалиями (необходимость командировок или переезда в страну изучаемого языка), во-вторых, желание и стремление к скорейшему результату, свойственное при получении дополнительного образования. Цель, которую ставят перед собой большинство учащихся, заключается в том, чтобы в кратчайшие сроки освоить разговорный минимум, который позволит общаться на бытовые темы и понимать собеседника. Кроме того, непростой задачей является и освоение иероглифической письменности, необходимой для ведения переписки, в том числе и деловой, а также для стандартных нужд — чтение меню, объявлений и т. д. Таким образом, можно сформулировать цель обучения китайскому языку именно как средству межкультурной коммуникации [Кочергин И. В., 2012, стр. 165]. Содержание обучения китайскому языку в рамках дополнительного образования может строиться с ориентированием на систему подготовки к международному квалификационному экзамену HSK (Hànyǔ Shuǐpíng Kǎoshì) на знание китайского языка для тех, кто не является носителем языка. С 2010 г. экзамен подразделяется на 6 уровней сложности: 1 уровень предполагает знание 150 общеупотребительных слов, 2 уровень — 300 слов, 3 уровень — 600 слов, 4 уровень — 1200 слов, 5 уровень — 2500, 6 уровень — 5000 слов. Экзамен включает в себя различные задания на проверку сформированных умений в аудировании, чтении и письме. Для осуществления поставленной цели и подготовки учащихся к данному экзамену необходимо следовать коммуникативному методу, формировать необходимые навыки и умения. Отдельной темой для обсуждения может стать отсутствие необходимых учебных пособий и практических материалов для подготовки учащихся в рамках дополнительного образования, фактически вся ответственность за качество и разработку материалов к уроку закрепляется за преподавателем.

Учет особенностей китайской разновидности английского языка при обучении английскому языку русскоязычных студентов

Автор рассматривает особенности китайской разновидности английского языка, обладающей как общими чертами, позволяющими идентифицировать ее как разновидность английского, так и культурно- специфическими отличиями, обусловленными особенностями местной культуры, исторического развития, ландшафта, климата. Автор подчеркивает, что в настоящее время, представляется нецелесообразным применять англо-американские стандарты к китайской разновидности английского языка, а также является необходимым учитывать национальную специфику китайской разновидности английского языка при обучении английскому языку.

Современное состояние процесса глобализации отражено в новой парадигме форм и функций английского языка в контекстах, выходящих за рамки его исконной, национальной принадлежности. Китайский английский, в границах своего региона, считается одним из самых эффективных инструментов общения. Китайский вариант английского языка имеет свои преимущества на различных речевых уровнях — лексическом, уровне предложения и уровне дискурса Например: Chow mein / китайская лапша, chopsticks / палочки для еды, ginseng / женьшень, kaolin / белая глина, sampan / китайская лодка, kowtow / низкий поклон. На синтаксическом уровне также необходимо отметить наличие разницы в структурировании предложений в британском английском и китайском варианте английского языка. В китайском варианте английского языка преобладают простые предложения, практически не используются союзы, а логическая связь между высказываниями обеспечивается путем аргументации. Иногда логическая связь между высказываниями просто очевидна для китайца и его мировосприятия, соответственно, не нуждается в логических пояснениях. Связь между предложениями очень часто подразумевается, предполагается, а не демонстрируется прямо, с помощью специальных средств. Иногда, даже подлежащее в предложении опускается. Например: Very glad to see you. Long time no see / Очень рад вас видеть, давно не виделись. Исследователи отмечают также, что на уровне дискурса в целом, китайский вариант английского обуславливается, прежде всего, особенностями восточноазиатского концептуального мировосприятия, философскими воззрениями, системой ценностей, образом мыслей, которые в корне отличаются от западной картины мира.
В частности, при изложении той или иной информации, китайцы постепенно подходят к главной теме сообщения, шаг за шагом открывая свои чувства и мысли. Для восточноазиатского менталитета нехарактерен прямой переход к главной теме сообщения, в отличие от западной модели передачи информации. Мировоззрение китайцев развивалось веками под влиянием конфуцианства. Идеалами китайского общества являются спокойствие, ученость, утонченность. Названия элементов культуры Китая входят в английский язык и тем самым становятся доступными всему мировому сообществу. Проникая в различные языки мира преимущественно с помощью языка-посредника, названия некоторых национальных реалий превращаются в интернациональные слова, межъязыковые синонимы и омонимы; становятся достоянием других народов, способствуя осуществлению культурологической функции китайского английского языка, благодаря которой мировое сообщество познает культуру Китая. Принимая во внимание все вышеуказанное, представляется целесообразным учитывать данные особенности при обучении английскому языку русскоязычных студентов.

Трудности в обучении немецкой профессионально-ориентированной лексике студентов факультета международных отношений

Доклад посвящен вопросам обучения немецкой профессионально-ориентированной лексике студентов факультета международных отношений. Рассматриваются трудности, связанные со специфическими чертами лексики данной специальности, а также трудности, обусловленные общими особенностями лексики немецкого языка. Предлагается методическая типология профессионально-ориентированной лексики. Особое внимание уделяется типам упражнений, направленных на развитие у студентов навыков самостоятельной семантизации незнакомых слов.

В процессе формирования лексических навыков у студентов неязыковых вузов возникают трудности, которые можно разделить на две группы: межъязыковые и внутриязыковые. Эти трудности связаны с особенностями специальной лексики, а также с общими особенностями лексики немецкого языка. Это особенно актуально на фоне невысокого общего уровня владения немецким языком как вторым иностранным на факультете международных отношений.
К группе межъязыковых трудностей относятся: несовпадение объема значений слов немецкого и русского языков, лексическая сочетаемость, приводящая к языковой интерференции, идиомы и фразеологизмы. К внутриязыковым трудностям относятся: словообразовательная специфика немецких лексических единиц, наличие синонимов в немецком языке, употребление которых имеет свои особенности.
Одним из условий, обеспечивающим овладение лексическим материалом, является дифференцированный подход к отбору словарного материала, его презентации и закреплению. Обучение профессионально-ориентированной лексике целесообразно проводить на основе ее методической типологии. Наиболее перспективным подходом к созданию методической типологии лексики является подход, который учитывает количественные и качественные характеристики слов. 
Необходимо развивать у студентов навыки самостоятельной семантизации незнакомых слов. Для этого можно предложить ряд упражнений на формирование навыков опознавания и понимания производных и сложных слов в текстах по специальности.

Особенности применения методов коучинга при обучении профессионально-ориентированному иностранному языку в магистратуре

Одним из важнейших элементов организации обучения в магистратуре является формирование навыков и умений в области профессионально-ориентированного иностранного языка. Применение преподавателем коучинг технологий (методов SMART, GROW, формулы мотивации Д. Аткинсона и др.) позволяет рационально построить программу обучения с учетом индивидуальных потребностей магистрантов, интенсифицировать процесс обучения, добиться максимальной вовлеченности обучающихся в образовательный процесс.

Владение иностранным языком в степени, достаточной и необходимой для ведения научно-познавательной деятельности в профессиональной сфере, является одной из важнейших компетенций, которой должен обладать выпускник магистратуры. Вследствие этого, одним из ключевых элементов организации обучения в магистратуре в современном ВУЗе является организация обучения иностранному языку. В рамках ограниченного количества аудиторных часов, отводимых на программу по иностранному языку в магистратуре, на первый план выходит задача интенсификации процесса обучения и максимально эффективной организации самостоятельной работы магистрантов. Коучинг технологии (методы GROW и SMART, формула мотивации Аткинсона и др.) способны интенсифицировать процесс обучения, позволяя эффективно решать поставленные задачи в рамках ограниченной временным лимитом образовательной программы, способствуют повышению мотивации обучающихся и их максимальной включенности в образовательный процесс. Применение формулы мотивации Д. Аткинсона: М (мотивация) = В (вероятность успеха) х З (заинтересованность) позволяет преподавателю создать такую ситуацию обучения, в которой обучающийся может самостоятельно осознать свою потребность к овладению предметом, а также увидит возможность успешного овладения языком, что ведет к активизации учебной деятельности (как аудиторной, так и самостоятельной работы) магистранта по развитию и формированию языковых знаний и умений. Методы GROW и SMART могут использоваться преподавателем при составлении программы курса по иностранному языку. Они же могут применяться в совместной работе преподавателя с магистрантом или группой магистрантов для постановки персональных образовательных целей и создания индивидуальной программы их реализации. Данные методы позволяют мотивировать магистранта соотносить цели и задачи обучения языку с собственным видением тех навыков и умений, которые наиболее актуальны для реализации профессиональной и научной деятельности по своей специальности, а также вести активную деятельность по реализации собственной стратегии обучения иностранному языку.

Приемы семантизации и перевода с немецкого языка словосочетаний, включающих прилагательные цветообозначения (на примере обучения студентов неязыковых специальностей переводу общественно-публицистических текстов)

На примере обучения студентов неязыковых специальностей рассматриваются приемы семантизации и перевода атрибутивных словосочетаний, включающих прилагательные цветообозначения в коннотативных значениях.

В терминосистемах общественных наук в русском и немецком языках прилагательные цветообозначения в атрибутивных словосочетания часто используются в коннотативных значениях. Обсуждаются некоторые приемы семантизации и перевода на русский язык указанных словосочетаний. Работа с данной группой лексических единиц в рамках практического занятия по иностранному языку со студентами неязыкового вуза предусматривает введение и комментарий таких понятий, как «лакунарная лексика», «коннотация». Приемы семантизации основаны на использовании страноведческого материала, раскрывающего особенности национальной культуры, быта, системы ценностей. Студентов знакомят с приемами элиминирования лексических лакун и коннотаций при работе с иноязычными текстами. Использование указанных приемов при обучении позволяет будущим специалистам увеличивать и совершенствовать набор навыков самостоятельного перевода аутентичных текстов, знакомиться с видами справочной литературы и учиться ее использовать, расширять свой общекультурный и профессиональный кругозор.

Поиск дополнительных подходов к обучению переводу в неязыковых ВУЗах

Темой доклада является рассмотрение проблемы обучения переводу студентов неязыковых ВУЗов, чей низкий уровень знаний вынуждает начинать с изучения иностранного языка вообще, не оставляя времени на занятия переводом, хотя умение переводить оригинальные тексты жизненно необходимо специалисту. Выход видится в преподавании перевода вместо абстрактного обучения языку с движением к цели одновременно с двух сторон: от способов выражения мысли к значениям и от сопоставления смыслов с инструментарием языка для их передачи.

Преподавание иностранного языка в неязыковых ВУЗах обычно следует в русле тенденций времени. Сейчас — это акцент на коммуникативных аспектах. Меняются программы, и данному виду работы отводится все более важное место. Между тем, специалист, не умеющий говорить на иностранном языке все равно остается профессионалом в своей области, однако если он не знает, как работать с информацией непосредственно из оригинальных иностранных источников, что не позволяет ему быть в курсе новейших разработок и открытий, коэффициент его полезного действия значительно снижается. Именно поэтому умение переводить является еще одним неизменным требованием министерских программ. Ожидается, что и учебники принимают во внимание значимость занятий переводом в подготовке будущего специалиста. Однако это не совсем так. С учетом низкого стартового уровня большинства студентов-нефилологов курс обучения часто выглядит как усовершенствованный вариант школьной программы с поправками на специфику и материал конкретной области знания. Более того, во многих учебниках для неязыковых ВУЗов перевод как цель даже не декларируется, а в некоторых, хотя он и упоминается, практически отсутствуют объяснения принципов, методов, приемов и алгоритмов, включая самые базовые, и ставятся задачи скорее грамматические, чем имеющие отношение к переводу. Такой поход объясним: не зная языка, нельзя понимать тексты и их переводить. Именно поэтому все специальные пособия по переводу рассчитаны на весьма продвинутых студентов или аспирантов и предполагают уверенное владение грамматикой и терминологией, знание лексики, т. п. Эти пособия редко ориентированы на конкретные специальности и бывают «заточены» на рассмотрение отдельных проблем (например, лексические трудности). Образуется замкнутый круг. На изучение языка вообще у студентов непрофильных ВУЗов нет ни мотивации (было в школе и не получилось), ни времени (завалены заданиями по специальности), хотя подавляющее большинство учащихся осознает необходимость знания иностранного языка. Выход видится в преподавании перевода вместо обучения языку с движением к цели одновременно с двух сторон: от способов выражения мысли к значениям и от сопоставления смыслов с инструментарием языка для их передачи. Все операции выполняются только с оригинальными текстами по специальности.

Какой учебник для обучения академическому письму на английском языке нам нужен?

В докладе анализируются сложности, с которыми сталкиваются преподаватели в процессе преподавания дисциплины «Академическое письмо» на английском языке. Рассматриваются возможные способы решения этих проблем за счет создания собственных учебно-методических материалов.

В настоящее время вопросы преподавания академического письма (Academic Writing) на иностранном языке являются одной из наиболее часто обсуждаемых тем в отечественной вузовской лингводидактике. Актуальность этой темы обусловлена как ее новизной (предмет «академическое письмо» активно внедряется в учебные планы университетов на протяжении последнего десятилетия), так и количественным разнообразием и многоплановостью проблем, возникающих в процессе преподавания этого нового предмета. В докладе обобщаются сложности, с которыми сталкиваются преподаватели в процессе обучения студентов академическому письму на английском языке, а также проблемы, на которые указывают сами студенты при прохождении курса. В сообщение по теме также включен критический анализ собственного учебно-методического пособия для обучения студентов-экономистов написанию проекта дипломной работы (Project Proposal) на английском языке.

Трудности при обучении аудитивным навыкам специалистов технического обслуживания и ремонта воздушных судов

Рассматриваются основные трудности аудитивных навыков при изучении английского языка специалистами наземного обслуживания. Специалисты этой сферы, используют технические руководства, но, чтобы преодолеть психологические трудности обучения и получить необходимые знания и навыки применяют рационально отобранные, обработанные и организованные в систему аудиотексты, которые являются основным звеном содержания методики обучения аудированию специалистов технического обслуживания.

В парке преобладают самолеты зарубежного производства, соответственно технические руководства по обслуживанию эксплуатации воздушных судов написаны на английском языке. Наземному тех­ническому составу необходимо удовлетворительно знать английский язык, чтобы проводить правильное техническое наземное обслуживание воздушных судов. Технический английский язык отличается от разговорного английского, как и язык, которым написаны руководства по эксплуатации, весьма отличается от обычного английского разговорного и технического. Что­бы избежать разночтений, которые могут возникнуть при переводе, из соображений безопасности полетов, документацию запрещают переводить на любой язык. Это приводит к трудностям. Для решения этих задач при обучении используют интерактивные методы и организованную систему аудиотекстов. Учитывая коммуникативно-ориентированную методику, используемые тексты, являются аналогами, которые типичны для про­фессиональной деятельности. Озвученные в статье трудности позволят избежать некоторых отрицательных моментов и оптимизировать учебный процесс при подготовке специалистов авиационной отрасли наземных служб.

Статья посвящена вопросам преподавания немецкого языка в вузе для обучающихся по нефилологическим специальностям — в частности, проблеме выбора учебника немецкого языка как иностранного в свете реалий современной коммуникации и требований, предъявляемых к обучению бакалавров и магистров в системе высшего образования Российской Федерации.

Последние десятилетия ознаменовались не только кардинальными изменениями в системе высшего образования России и постоянным смещением приоритетов в обучении иностранным языкам, но и сделали немецкий язык по-новому привлекательным для обучающихся, усилили спрос на него как на второй иностранный, изучаемый после или параллельно с английским.
На рынке учебной литературы представлены очень разные по содержанию и уровням подготовки учебники немецкого языка как иностранного. В чем их сильные и слабые стороны, могут ли отечественные источники в борьбе за своего читателя составить достойную конкуренцию немецким (серии DaF) — тема предлагаемой статьи.

создание полиязычной образовательной среды. Опыт Тюменского государственного нефтегазового университета

В докладе рассматривается опыт Тюменского государственного нефтегазового университета (с 2016 г. опорного вуза) по созданию полиязычной образовательной среды, анализируются результаты реализованных программ вуза, направленных на повышение языковой компетенции студентов и профессорско-преподавательского состава, выявляются основные проблемы и освещаются перспективы развития университета в данном направлении. В центре доклада — факторы сдерживающие процесс интернационализации образования, сходства и различия профессионально-ориентированного иностранного языка и ESP, а также методы CLIL и EMI.

Вызовы глобализации и интернационализация образования и науки ставят перед вузами России задачи создания и развития иноязычной среды, которая способствовала бы входу в международное образовательное пространство. Очевидно, что в России, в отличие от многих стран запада, приходится прилагать особые усилия к появлению в университетах полиязчного коммуникативного пространства, призванного сделать внутривузовскую среду более комфортной для академической мобильности как изнутри, так и извне. Важно отметить, что тенденция интернационализации всегда присутствовала в вузах нашей страны. И, несмотря на то, что в советской школе в силу идеологических и политических причин была присущая определенная закрытость, в советские годы наша страна занимала третье место в мире по количеству иностранных студентов, с которого в наше время она опустилась на восьмое (данные 2010 г). Так, в период с 1950 по 1990 годы в СССР обучилось около полу миллиона студентов из 150 стран мира. 75% из стран Африки, Азии, Латинской Америки, остальные в основном из восточной Европы. В 1980-е гг. Советский Союз был лидером на рынке международного образования. 10% всех так называемых exchange students обучались в СССР. С развалом советского союза Россия утратила свое место на мировом рынке образования. Однако, несмотря на кажущуюся успешность ситуации в Советском Союзе именно с его распадом начался процесс реальной интеграции российской высшей школы в европейскую и моровую системы образования — расширились прямые связи с зарубежными партнерами, на российские вузы была распространенна деятельность многиз зарубежных фондов и программ в области образования и науки. Ведь интернализация образовательного процесса не ограничивается только привлечением иностранных студентов. Она включает в себя также:
Развитие академической мобильности ППС и студентов.Развитие международных академических программ.Интернализация научной деятельности (конференции и т. д.).Расширение публикационной географии.Международное признание российских дипломов (Болонский процесс).Среди факторов, сдерживающих процесс интернализации российского образования в масштабном исследовании британского совета совместно с российскими специалистами (2012 г.) выделяются следующие:
Географическое положение и климатические условия.Бюрократия (визы и т. д.).Ограниченные возможности прохождения практики в российских компаниях.Консерватизм, как часть менталитета.Языковая проблема.Последняя проблема в этом списке — проблема языковая — особенно сложно преодолевается в региональных вузах. Поставив перед собой весьма амбициозные цели по продвижению российского инженерного образования на мировом рынке образовательных услуг, Тюменский государственный нефтегазовый университет постепенно выстраивает свою стратегию достижения этих целей.

Обучение нормам лексической сочетаемости на продвинутом этапе овладения английским языком.

В докладе рассматривается проблема обучения нормам лексической сочетаемости на продвинутом этапе овладения английским языком в вузе. Актуальность проблемы объясняется высокими требованиями к языковой компетенции изучающих английский язык на уровне B2-C1 и тем фактом, что в работе над расширением вокабуляра нормам лексической сочетаемости редко уделяется должное внимание. Автор определяет цель обучения лексической сочетаемости и даёт методические рекомендации для общего разговорного и профессионально-ориентированного курсов английского языка.

По мере приближения к продвинутому уровню владения иностранным языком у изучающих возникают новые задачи в области развития лексической компетенции. В связи с обогащением вокабуляра, растущими возможностями самовыражения на иностранном языке и готовностью затрагивать в устной и письменной коммуникации всё более сложные темы, усложняется и работа с лексикой: появляется необходимость выбирать нужное слово из широкого синонимического ряда в соответствии с контекстом, спонтанно строить наиболее точные и выразительные сочетания слов, соблюдать языковую норму, узус и грамматические особенности словоупотребления. Овладению соответствующими умениями и навыками препятствует интерференция родного языка, которая остаётся достаточно сильной даже на продвинутом уровне и особенно часто проявляется в попытках компенсировать недостаток знаний о сочетаемости слов иностранного языка дословным переводом с родного. Соответственно, изучающий иностранный язык в удалении от языковой среды сталкивается с необходимостью постоянного пополнения знаний, развития умений и навыков в области лексической сочетаемости, а также стратегий самостоятельного овладения такими ЗУН.
Необходимо определить, какие именно знания о слове лягут в основу умений и навыков работы с ним. На наш взгляд, это знание полного спектра значений слова, коннотаций, стилевой принадлежности, сходств и различий с синонимами, устойчивых сочетаний со словом, особенностей употребления с предлогами. Навыки, обеспечивающие правильное употребление слова в сочетании с другими словами, включают навык припоминания разных единиц лексико-семантического поля и выбор единицы, наиболее адекватной контексту, навык правильного произнесения/написания, навык выбора необходимого предлога. Среди лексических умений, необходимых для правильной лексической сочетаемости, отметим умение использовать слово во всей полноте его значений и функций, спонтанно строить соответствующие языковой норме и внутреннему намерению говорящего сочетания, выбирать лексику в соответствии со стилем речи и узусом употребления. Стратегии овладения ЗУН лексической сочетаемости подразумевают, что учащийся может самостоятельно пополнять свой словарный запас новыми сочетаниями, встреченными в устных и письменных текстах, запоминать и использовать данные сочетания, достигать правильного словоупотребления в устной и письменной речи с помощью словарей, аутентичных текстов, поисковых систем.
Обучение нормам лексической сочетаемости нацелено на формирование указанных выше ЗУН независимо от того, является ли курс английского языка общеразговорным или профессионально-ориентированным. Тем не менее, методическая реализация обучения в рамках данных курсов будет иметь свою специфику.

Лингводидактический потенциал классического детектива на занятиях по домашнему чтению

В статье рассматриваются возможности оптимизации процесса обучения иностранному языку на занятиях по аспекту «домашнее чтение» путем использования в качестве текстового материала классический детектив. Лингводидактический потенциал исследуемого жанра обосновывается с точки зрения психологии, психолингвистики, лингвистики и лингводидактики.

Анализ последних работ, посвященных методическим вопросам обучения иностранному языку на занятиях по домашнему чтению, позволил сделать следующие выводы: 1) практика преподавания основывается на использовании чтения как средства обучения в процессе формирования и развития лексико-грамматических навыков при отсутствии целевого ориентира на развитие умений чтения; 2) отмечаются тенденции к снижению доли крупноформатных художественных текстов; 3) методика работы с текстами отводит ученику пассивную роль. Таким образом, повышение эффективности работы с текстами требует пересмотра всего процесса построения курса «домашнее чтение»: от отбора материалов до разработки системы упражнений. Выбор жанра классический детектив не случаен, по мнению автора, он отвечает основным дидактическим принципам отбора материала и имеет богатый лингводидактический потенциал, который получает свою реализацию в следующих методических категориях: 1) создание интереса, мотивации к чтению Студенты вуза — это взрослые, которые по своим социально-психологическим особенностям отличаются наличием индивидуального жизненного опыта (читательского в т. ч.), критическим и самостоятельным взглядом на явления, факты, обсуждаемые проблемы; есть основания полагать, что мотивация к прочтению детектива на иностранном языке будет подкрепляться наличием у студентов положительного опыта прочтения детективов на родном языке и их желанием разгадать загадку преступления. 2) формирование умений понимания текста Согласно теории Л. С. Выготского, умения понимания текста заключатся в том, чтобы «ориентироваться в сложном внутреннем пространстве, которое можно было бы назвать системой отношений. В этом устанавливании отношений, выделении важного, в сведении и переходе заключается процесс, называемый обычно пониманием» [Выготский 1996: 170]. Прочтение цельного детектива обеспечивает: 1) сохранение цельности текста, что очень важно для эффективного восприятия текста; 2) классические набор персонажей и схема развития сюжета детектива, включающая две линии (расследования и преступления) выступает сигналами, позволяющими реципиенту, не дожидаясь полного восприятия текста, прогнозировать развитие событий, строить свои гипотезы и, в конечном итоге, использовать все эти данные для облегчения адекватного восприятия; 3) согласно психолингвистическим исследованиям, переход от одной последовательной ступени компрессии текста к другой, более глубокой, имеет результатом набор ключевых слов как опоры для его восстановления, например, линия расследования: Les actions: enquête indices- soupçons — suspects — interrogatoires. Таким образом, можно заключить, что своеобразие композиционного построения классического детектива дает возможность оптимизации работы с текстом в рамках аспекта «домашнее чтение».

К проблеме использования слайд-фильмов в процессе преподавания английского языка будущим менеджерам

Статья затрагивает проблему использования слайд-фильмов как эффективного средства формирования профессионально-значимых компетенций на английском языке в обучении менеджеров. Анализируются особенности слайд-фильмов и описываются пути их применения.

В настоящее время нет сомнений в том, что обучение иностранному языку должно рассматриваться с позиций компетентностного подхода и протекать в условиях, обеспечивающих эффективность реализации целей профессионально-ориентированного обучения в рамках информационно-обучающей среды. Создание этих условий подразумевает тщательный отбор содержания обучения с целью формирования профессионально-значимых компетенций и задействование в преподавании форм обучения, сочетающих в себе принципы визуализации и интерактивности. Среди прочих к таковым формам относятся слайд-фильмы. Под термином «слайд-фильмы» подразумевается демонстрация на проекционном экране или электронном мониторе серии неподвижных изображений, заранее подобранных на определённую тему. В основном стремление использовать слайды в процессе обучения, в том числе в лингводидактике, связано с их применением в качестве сопроводительных материалов, направленных на структурирование и более тщательное запоминание большого объема информации. Но эффективность слайд-фильмов как методического средства не ограничивается набором демонстрационных характеристик; слайд-фильмы создают эффективную образовательную среду, насыщенную разнообразными приемами и методами работы. Такие характеристики слайд-фильмов, как лаконичность (сжатый характер подачи информации) и тезисность (передача содержания высказывания ключевыми словами и выражениями) подходят для тренировки как продуктивных, так и рецептивных умений иноязычной речи. Их наглядный демонстрационный характер позволяет использовать слайд-фильмы в качестве одного из средств креативного оформления своих мыслей на иностранном языке. К наиболее распространенным приемам работы со слайд-фильмами на уроках иностранного языка можно отнести следующие:
1) академическую презентацию, в рамках которой тренируется и проверяется сформированность умений использования английского языка в академической среде, что является критерием успешности обучения за границей (e. g., прохождения стажировок);
2) бизнес-презентацию, предусматривающую тренировку профессиональных умений, необходимых для взаимодействия в деловой сфере.
В данном случае учитывается и многофакторность восприятия слайд-фильмов: от стилистической направленности и выразительности речи выступающего до выбора цвета и организации текста на слайде, что может быть использовано как выразительный прием. Слайд-фильмы являются новейшим маркетинговым инструментом в работе менеджера, они используются тогда, когда нужна яркая, четкая подача матматериала. Информация, поданная в виде бизнес-презентации, легко усваивается ее получателями. Поэтому способность эффективно использовать слайд-фильмы в профессиональных целях нуждается в компетентностном выражении и формировании на занятиях по иностранному языку.

К концепции учебно-методического комплекса по второму иностранному языку

Необходимость построения новой системы обучения второму иностранному языку требует создания нового учебно-методического комплекса. Авторы имеющихся на рынке учебников прописывают для аудитории жизненную траекторию, отличающуюся от планов большинства универсантов. Культурный контекст позволяет достигать целей, стоящих перед курсом второго языка. Литература может стать основой такого учебно-методического комплекса. Основные задачи — изучение феномена чтения на родном и иностранном языке в студенческой аудитории, поиск и каталогизация произведений, каталогизация упражнений.

Необходимость построения новой системы обучения немецкому языку как второму иностранному, где наряду с практической целью обучения выдвигаются задачи, связанные с формированием у обучающихся общекультурных компетенций, обеспечивающих успешную социализацию индивидуума в социуме, диктует задачу создания соответствующего учебно-методического комплекса. Имеющиеся в настоящее время пособия подводят обучающихся к овладению языком на соответствующем уровне, подводя их в вместе с тем к жизни в странах, где немецкий язык имеет статус государственного. Авторы нередко довольно четко прописывают для себя профиль своей аудитории — лица, стремящиеся к получению впоследствии образования на немецком языке (как правило, речь идет о бакалаврских образовательных программах), готовые для достижения своей мечты пройти целый ряд ступеней по социальной лестнице и планирующие, в конце концов, связать свою жизнь с новой для себя страной не только в профессиональном, но и в личном плане. Жизненная траектория, которую прорисовывают для себя универсанты, принципиально иная, иначе соотносятся в классическом университете и разнообразные цели, стоящие как перед курсом второго иностранного языка, так и перед преподавателем, от которого требуется готовность решать не только частнодидактические, но и общепедагогические (образовательные, воспитательные и социализационные) задачи. Справедливо будет предположить, что именно пространство культуры является оптимальной площадкой, позволяющей достигать всего спектра целей, стоящих перед курсом второго языка. Литература в этом случае со своим жанровым богатством и многообразием может рассматриваться как основа для создания учебно-методического комплекса нового типа. В настоящее время художественная литература — к сожалению, все чаще речь идет о тривиальной литературе — довольно активно используется на продвинутом этапе обучения, задача же университетского учебно-методического комплекса вернуть подлинную литературу начинающим, тем более что отмечавшееся выше ее жанровое богатство позволяет это сделать. Основные задачи сводятся, во-первых, к изучению феномена чтения на родном и иностранном языке применительно к студенческой аудитории с учетом ее гетерогенности, во-вторых, к поиску и каталогизации художественных произведений, доступных обучающимся на разных этапах, в-третьих, в каталогизации упражнений разного типа, используемых при работе с литературным текстом.

Мобильные технологии в обучении английскому языку: на материале мобильного приложения Instagram

В работе рассматривается актуальная на сегодняшний день проблема использования мобильных технологий в образовании, а именно, использование мобильного приложения Instagram при обучении английскому языку студентов 18–25 лет. Проведенное исследование, в основе которого лежит эксперимент и данные результатов опроса, позволяет говорить об эффективности подобной методики.

В последние годы, когда жизнь современного человека становится практически немыслимой без достижений науки в области мобильных технологий, в результате чего появились различные мобильные устройства — телефоны, смартфоны, коммуникаторы, планшетные компьютеры и другие, актуальной как никогда становится проблема использования мобильных программ и приложений в образовательных целях. На сегодняшний день ни для кого не секрет, что приложения на мобильных устройствах используются в основном для развлечения: с их помощью молодые люди играют в игры, рассказывают о себе, делятся информацией, находят знакомых по интересам и общаются со своими друзьями, несмотря на то, что разработаны различные образовательные мобильные приложения, в частности ориентированные на изучение английского языка, в частности, такие как LinguaLeo, Easy ten, Busuu, Duolingo и другие. Однако использование образовательных мобильных приложений не столь популярно. Данная работа посвящена проблеме использования мобильного приложения Instagram при обучении молодых людей (18–25 лет) английскому языку. Instagram — это бесплатное приложение для обмена сообщениями, фотографиями и короткими видеозаписями. Данное приложение ежедневно посещают более 150 миллионов человек (для сравнения, российскую социальную сеть «Вконтакте», по словам ее создателя Павла Дурова, посещают 50 миллионов человек). Таким образом Instagram был выбран не случайно: именно популярность этого приложения среди молодежи, по нашему мнению, может способствовать привлекательности и эффективности обучения. Нами были разработаны лексико-грамматические упражнения, которые размещались в Instagram. Для мониторинга качества и степени заинтересованности процессом обучения проводился ежедневный опрос респондентов. На основе проведенного исследования, можно сделать следующие выводы: во-первых, интерес молодых людей к использованию Instagram повышает интерес к изучению английского языка, и, во-вторых, эффективность овладения иностранным языком непосредственно зависит от того, насколько комфортна образовательная среда. Респонденты отметили, что изучение языка «комфортнее и интереснее», так как его изучение проходит в привычной для них среде.

Самостоятельная работа над грамматикой при изучении иностранного языка

В статье речь идет о самостоятельной работе студентов неязыковых специальностей при изучении иностранного языка. Акцент делается на продуктивный характер работы с грамматическим материалом. Приводятся примеры упражнений для самостоятельной работы, которые составлялись с учетом необходимости формирования у студентов коммуникативной компетенцию. Для отработки предлагаются определенные грамматические конструкции, которые используются в каких-либо ситуациях. Также приводится пример проектного задания по грамматике.

Обучение иностранному языку невозможно без организации самостоятельной работы студентов. Совершенствование ее форм особенно важно в сложившейся ситуации, когда количество аудиторных часов сокращается, а на самостоятельную работу увеличивается.
К сожалению, в настоящее время сетка часов, отводимых на изучение иностранного языка, не так велика и не позволяет охватить и проработать в полной мере весь курс грамматики. Однако практика обучения навыкам устной разговорной речи показывает, что без введения элементов грамматики формируемые речевые навыки не могут быть прочными. Поэтому мы попытались разработать такую методику самостоятельного изучения грамматики, которая помогла бы студентам, во-первых, усвоить необходимый грамматический материал и, во-вторых, применять его в целях коммуникации.
При создании подборки упражнений для самостоятельной работы мы руководствовались тем, что в современном поликультурном и многонациональном мире основной целью обучения иностранным языкам является формирование коммуникативной компетенции, т. е. использование иностранного языка как средства общения. Поэтому для отработки предлагаются определенные грамматические конструкции, которые используются в каких-либо ситуациях.
Конечно, бывает трудно подобрать много ситуаций для отработки различных грамматических конструкций, но в этом помогают сами студенты, придумывая различные варианты при выполнении заданий.
Подобные упражнения требуют от студентов самостоятельного наблюдения примеров, нахождения сходства и различия между сопоставляемыми явлениями, раскрытия существенных признаков, характеризующих правила, формулирования выводов. Они способствуют развитию познавательной активности, креативности, даже юмора студентов. Работа над грамматикой становится не скучной рутиной, а интересным творческим занятием.
(В статье приводятся примеры коммуникативных заданий для самостоятельной работы над грамматикой).

Администратор и пользователь электронного учебного комплекса на базе Moodle

Доклад посвящен вопросу администрирования электронного учебного комплекса на базе СДО Moodle. Обычно управление электронных курсов осуществляется IT-специалистами соответствующих отделов. Преподаватели, создающие соответствующие курсы, могут управлять только своими курсами и только в определенных границах. На кафедре немецкой филологии филологического факультета Санкт-Петербургского государственного университета сложилось так, что администрирование электронного комплекса осуществляется «пользователями». Несколько лет использования комплекса позволяют сделать некоторые выводы.

В последнее время получили широкое распространение в обучении компьютерные технологии и Интернет. Во многих вузах созданы электронные учебные комплексы на базе различных систем дистанционного обучения (СДО). К самым популярным относятся Moodle и Blackboard. Электронная библиотека (e-library.ru) выдает почти по 21 миллиону публикаций на каждую из этих систем. Первая из них относится к числу бесплатных, а вторая к коммерческим. Подобные курсы создаются не только на профильных или технических кафедрах, но и на других. В последнее время появилось довольно много подобных курсов по иностранным языкам. Это могут быть курсы кафедр иностранных языком со всеми преподаваемыми на кафедре языками, а могут быть и курсы по отдельным иностранным языкам. Сказать точнее затруднительно, так как нам не встретилось ни одного подобного курса, куда бы допускался незарегистрированный пользователь. Регистрироваться же на каждом подобном курсе просто не представляется возможным. Во всех вузах имеется подразделение, занимающееся информационными технологиями, которые и осуществляют поддержку всей «компьютерной» инфраструктуры вуза — «железа», программного обеспечения, технической поддержки и обслуживания всего парка компьютеров и т. п. Эти же структуры осуществляют и управление электронными учебными платформами. Сами пользователи, в нашем случае преподаватели, создающие электронные курсы, могут управлять только своими курсами. В Moodle существует целая разветвленная иерархия ролей в пределах курса: Администратор — Создатель курса — Преподаватель — Ассистент (без права редактирования) — Студент — Гость. Гость может только смотреть, наименьшие права имеет Студент. Самыми большими правами обладает Администратор. Так получилось, что управление электронным учебным комплексом кафедры немецкой филологии осуществляется на самой кафедре. Данный доклад посвящен тому, что недоступно для пользователей курса, находящихся ниже Администратора.

Методика формирования грамматических навыков у учащихся средней общеобразовательной школы

Продуктивность изучения иностранного языка в вузе во многом зависит от полученного в средней общеобразовательной школе уровня овладения речевыми умениями — чтением, аудированием, говорением и письмом и их неотъемлемыми компонентами — произносительными, лексическими и грамматическими навыками. Предметом рассмотрения в докладе является методика формирования грамматических навыков у учащихся средней общеобразовательной школы. Анализируются состав грамматических навыков, их структурно-операционные составляющие, этапы формирования грамматических навыков и упражнения, выполняемые на каждом этапе.

Основная цель обучения грамматике в средней общеобразовательной школе заключается в формировании грамматических навыков. Любой формат оценки уровня иноязычной коммуникативной компетенции предусматривает обязательную проверку степени сформированности грамматических навыков, которая определяется на основании результатов выполненных заданий. Например, при выполнении заданий в говорении необходимо заполнить пропуски в тексте подходящими словами и принять участие в ролевой игре; в аудировании — дать ответы на вопросы на основе сделанных записей; в чтении — осуществить поиск информации и ответить на предложенные вопросы; в письме — написать письмо и эссе. Двумя структурно-операционными составляющими грамматического навыка являются: 1) выбор грамматической структуры, адекватной речевому замыслу говорящего в определенной ситуации и 2) речевое оформление выбранной грамматической структуры посредством выбора лексико-грамматических средств. Грамматический навык — действие говорящего, направленное на мгновенный выбор адекватной речевой задаче грамматической модели и ее оформление в соответствии с нормами и правилами данного языка. В составе грамматических навыков выделяют морфологические и синтаксические навыки. Морфологические навыки — действия, направленные на выбор и правильное употребление словоформ. Синтаксические навыки — действия, направленные на правильное употребление синтаксических моделей предложений. Выделяют следующие этапы формирования грамматического навыка:
1. Ознакомление: демонстрация и объяснение грамматической модели; выполнение учащимися заданий на нахождение модели по аналогии (например: Найдите в тексте…, Выпишите предложения с …); ее механическую подстановку и имитацию (например: Закончите предложения по образцу, Вставьте пропущенные слова).
2. Тренировка: выполнение языковых заданий на трансформацию модели (например: Составьте предложения из слов, данных вразбивку, Замените выделенные слова, Выберите необходимую форму глагола) и условно-речевых заданий на репродукцию и комбинирование модели (например: Закончите предложения, выбрав необходимые грамматические конструкции, Поставьте вопросы к тексту, Прослушайте текст и перескажите его, выбрав необходимые грамматические конструкции.
3. Речевая практика: выполнение речевых упражнений направленных на реализацию грамматической модели в подготовленной и неподготовленной речи (например: Придумайте завершение истории…, Возьмите интервью…, Проведите экскурсию…, Дайте рекомендацию…). На начальном этапе учащиеся концентрируют внимание на форме грамматической модели. На продвинутом этапе учащиеся распределяют внимание между формой и содержанием.Учебной работе на этом этапе придается особо важное значение.

Ротационная модель как наиболее эффективная форма очно дистанционного обучения говорению и общению на иностранном языке

В докладе кратко рассматриваются различные подходы и направления деления на модели смешанной формы обучения (СФО), дается краткая характеристика основных моделей СФО, определяется ротационная модель смешанной формы обучения (РМ СФО) и предлагается перечень ее преимуществ для обучения говорению и общению в устной форме на иностранном языке.

С развитием информационно коммуникационных технологий (ИКТ) в методике преподавания иностранных языков стали говорить о различных моделях смешанной формы обучения (СФО). 
Так, например, американские исследователи рассматривают следующие модели: 1) Face-to-Face Driver, 2) Rotation, 3) Flex, 4) Online Lab, 5) Self-Blend, 6) Online Driver, 7) Enriched-Virtual model. 
 Британские специалисты по смешанному обучению предлагают свои модели, основные из которых: 1) «Supplementary model»; 2) «Rotational model»; 3) «Flexible model»; 4) «Computer lab model»; 5) «Face to face tests model»; 6) «3D model» и т. д. 
Отечественные исследователи рассматривают «смешанное обучение», в основном, в рамках трех комбинаций: 1) встраивание элементов очного активного обучения в дистанционный учебный курс; 2) встраивание элементов дистанционного обучения в очный курс; 3) комбинация равноценного и взаимодополняющего сочетания двух равноправных и независимых друг от друга форм обучения (очного и дистанционного). Причем процентное соотношение использования в смешанной модели очной и дистанционной компонент может быть различным и варьироваться в диапазоне от 30 до 70%. По мнению специалистов, соотношение использования традиционной очной формы обучения и дистанционного обучения зависит от: а) предметной области, по которой планируется проведение обучения; б) предполагаемого возраста слушателей; в) уровня подготовки слушателей; г) инфраструктуры, которая может быть использована для проведения обучения (в том числе техническая инфраструктура) и т. п.
По нашему мнению, для обучения говорению и общению в устной форме на иностранном языке студентов вуза самой эффективной моделью является ротационная модель — модель, при которой равноценные по значимости занятия «в аудитории» и «дистанционно» чередуются последовательно. Главная особенность данной модели заключается в чередовании аудиторных и дистанционных занятий в рамках их определенного последовательно-временного соотношения. Каждое следующее аудиторное занятие строится на материале, освоенном дистанционно, и наоборот. Дистанционная компонента обучения может быть синхронной или асинхронной.

«Академическое письмо на английском языке»: между спросом и предложением

В настоящем докладе предлагается сравнение требований к формированию навыков письма в процессе обучения студентов в вузах-партнерах СПбГУ и критериев оценивания письменных работ, сформулированных в программах «Академическое письмо на английском языке» на неязыковых факультетах российских вузов. Результаты анализа выявили несоответствие навыков, необходимых нашим студентам для успешного обучения на английском языке и навыков, которыми наши студенты владеют в действительности. Для решения этой проблемы необходимо вносить серьезные содержательные и,методические изменения в программы курсов.

Устойчивый навык письма является одним из самых важных для успешного обучения на английском языке студентов, участников программ обмена, и для тех, кто собирается продолжить свое образование на магистерских программах в университетах Европы и США. В настоящем докладе предлагается сравнение требований к формированию навыков письма в процессе обучения студентов в вузах-партнерах СПбГУ и критериев оценивания письменных работ различных жанров, сформулированных в программах «Академическое письмо на английском языке» на неязыковых факультетах российских вузов. Обобщение результатов анкетирования студентов факультета свободных искусств и наук, участвовавших в обменных программах, и отзывов коллег, проводивших занятия с нашими студентами в вузах-партнерах, с одной стороны, а также сравнительный анализ требований и критериев, которые предъявляются для оценки письменных работ в различных университетах Европы и Северной Америки, с другой, позволяют сделать вывод о несоответствии навыков, необходимых нашим студентам для успешного обучения на английском языке и навыков, которыми наши студенты владеют в действительности. Для решения этой проблемы необходимо вносить серьезные содержательные и методические изменения в программы соответствующих курсов СПбГУ.

Коммуникативные стратегии англоязычного политического дискурса (лингводидактический аспект проблемы)

В докладе рассматривается проблема обучения бакалавров-политологов англоязычному политическому дискурсу. Коммуникативные стратегии англоязычного политического дискурса и реализующие их тактики и речевые акты анализируются с лингводидактических позиций. Подчёркивается, что одним из важнейших критериев отбора лингвистического материала при обучении бакалавров-политологов англоязычному политическому дискурсу является критерий ориентации на коммуникативные стратегии, доминирующие в политическом дискурсе.

1. Известно, что речь является мощнейшим средством воздействия на сознание, эмоции и волю как отдельной личности, так и целой аудитории. Это ее свойство ярко выражено и в политическом дискурсе. Политик благодаря своей речи способен оказать глубокое воздействие на общественное мнение, убедить своих слушателей в правильности своей точки зрения.
2. Речевое воздействие осуществляется посредством использования политиками определенных коммуникативных стратегий, под которыми понимается совокупность способов реализации коммуникативных интенций адресанта с целью вызвать определенную реакцию у адресата. Коммуникативные стратегии политического дискурса, в свою очередь, реализуются за счет набора определенных приемов речевого воздействия, коммуникативных тактик, среди которых наиболее часто используются тактика обвинения, тактика оскорбления, тактика критики, тактика обоснованных оценок, тактика контрастивного анализа, тактика указания на перспективу, тактика обещания, тактика призыва. Минимальной единицей коммуникативной стратегии выступает речевой акт, представляющий собой целенаправленное речевое действие, которое совершается в конкретной ситуации в соответствии с правилами речевого поведения, принятыми в данном обществе и представленными на фонетическом, лексическом, грамматическом и стилистическом уровнях. В англоязычном политическом дискурсе активно используются разнообразные типы речевых актов, среди которых доминирующими выступают речевые акты обещания, требования, призыва, возмущения, оскорбления, угрозы.
3. Изучение коммуникативных стратегий англоязычного политического дискурса играет важную роль в методике преподавания английского языка бакалаврам-политологам. Будущие специалисты в сфере политики должны уметь корректно составлять свою речь на данном языке для выступления на различных мероприятиях, связанных с вопросами их будущей профессиональной деятельности (дискуссии, международные конференции и форумы, презентации и т. д.). На наш взгляд, изучение данной проблемы имеет большое значение, в частности, для отбора учебно-речевого материала. Речевой акт, будучи единицей коммуникативной стратегии, может выступать и единицей отбора учебно-речевого материала. Соответственно, при обучении студентов-политологов политическому дискурсу в качестве единицы отбора лингвистического материала должны выступать речевые акты, реализующие коммуникативные стратегии англоязычного политического дискурса. Таким образом, одним из важнейших критериев отбора лингвистического материала при обучении бакалавров-политологов англоязычному политическому дискурсу должен стать критерий ориентации на коммуникативные стратегии, доминирующие в англоязычном политическом дискурсе.

В докладе представлена авторская методика обучения немецкой грамматике, которая строится простыми схемами, фразами и предложениями. Показано, как грамматические правила могут сжато структурированы в речевых образцах и таблицах. Основные явления морфологии и синтаксиса немецкого языка анализируются в рамках программы по вторым иностранным языкам для неязыковых вузов на начальном этапе обучения (уровень А) и на продвинутом (уровень В). Даются рекомендации, как в минимальный срок справиться с грамматическими трудностями.

На этапе ознакомления и первичного закрепления грамматического материала возникает необходимость создания ориентировочной основы грамматического действия для последующего его формирования и употребления в речевых ситуациях. Последовательность овладения учащимися грамматическими образцами обеспечивает структурный подход.
Структурное оформление грамматического построения предложения в моделях позволяет минимизировать затраты по его лексическому наполнению, сокращает время по изучению правил, т. к. их количество уменьшается за счет однотипности представляемых лингвистических образцов. Адекватное коммуникативное намерение высказывания достигается путем варьирования условий ситуации.

Вертикаль восхождения учащегося к совершенному владению русским языком должна быть системной. В качестве системных уровнеобразующих характеристик коммуникативной компетенции мы выбрали:
1. Тематическое содержание. Уровнь 1 (В1): Человек и его «близкий» мир. Большинство тем могут иметь в своём названии местоимение «мой»: Моя семья, Мои друзья и т. п. Уровень 2 (В2): Человек и окружающий мир. Большинство теммогут начинаться со слова «проблема»: Проблемы семьи, Проблемы молодёжи и т. п. Уровень 3 (С1): Человек и его отношения с окружающим миром. Большинство тем могут начинаться словами «конфликт, его оценка и пути его решения»: Межличностные конфликты, Служебные конфликты и т. п. Уровень 4 (С2): Человек и его профессиональная деятельность на русском языке, рефлексия этой деятельности.
2. Сферы общения. Ситуации общения. Уровень 1 (В1): Преимущественно бытовая и учебная сферы общения. Круг ситуаций составляют ситуации повседневной жизни. Уровень 2 (В2): В социально-бытовой сфере человек может адекватно участвовать практически во всех ситуациях. Уровень 3 (С1): Участие во всех сферах общения, включая официально-деловую. Уровень 4 (С2): Адекватное общение во всех сферах. Уровнеобразующими являются профессиональная и научные сферы.
3. Интенционал. Интенционал как совокупность намерений, которые может осуществить говорящий, может расширяться от намерения сообщить нечто или совершить иное речевое действие до намерения выразить сложнейший комплекс эмоций.
4. Стратегии и тактики речевого поведения. Они развиваются по траектории увеличения разнообразия, усложнения тактик и средств их реализации: от умения инициировать и поддержать диалог (В1) до тактики руководящего работника, организатора учебной и трудовой деятельности коллектива (С2).
5. Текстовые характеристики. Основное внимание уделено функционально-смысловым типам текстов, характеристикам тестов с точки зрения цельности, связности текста: от описания конкретных объектов, повествования о событиях повседневной жизни, элементов рассуждения (В1) до научного выступления, лекции, рецензии (С2).
6. Культурологическая составляющая — умение использовать знания культурологического характера в речи при реализации определённого коммуникативного намерения: от знаний основных фактов истории и прецедентных имен, названий до знаний на уровне носителя языка.
7. Этикетные нормы — умение пользоваться правилами этикета в соответствии с особенностями ситуации общения: от учёта личности собеседника и других параметров ситуации до правил этикета, характерных для научного сообщества.

Сопоставительный анализ методов статистической обработки тестовых данных

В работе представлен сопоставительный анализ классической теории статистического анализа, метода Ангоффа, метода Эбеля, параметрических моделей Раша и Бирнбаума, метода закладок. Рассмотрена возможность использования указанных методов в условиях линводидактического тестирования для объективной и субъективной категорий теста.

На современном этапе обучения иностранным языкам контроль сформированности навыков и умений различных видов речевой деятельности осуществляется посредством лингводидактического тестирования. Необходимо отдельно выделить объективные (чтение, аудирование и использование языкового материала) и субъективные (письмо и говорение) категории теста. В этой связи целесообразно рассматривать и осуществлять выбор из целого ряда методов статистической обработки тестовых данных, таких как классическая теория статистического анализа, метод Ангоффа, метод Эбеля, параметрические модели Раша и Бирнбаума, метод закладок, — т. е. таких методов, которые были бы адекватны для определения валидности и надежности теста в целом; параметров отдельных тестовых вопросов и заданий (коэффициента дискриминации, уровня сложности задания и т. п.); порогового значения прохождения теста; уровня подготовленности тестируемого. В докладе рассматриваются преимущества и недостатки рассматриваемых методов для применения в конкретных ситуациях тестирования.

Стандартизация измерительных материалов в контексте общеевропейской языковой политики

В центре внимания — вопросы теории и практики соотнесения уровня сложности стандартизованного теста с уровнями Общеевропейской шкалы иноязычной коммуникативной компетенции. Проблема рассматривается на материале результатов международной экспертизы по соотнесению Теста второго сертификационного уровня по английскому языку СПбГУ с уровнем В2 Общеевропейской шкалы. В рамках поставленной проблемы дается характеристика процедуры Совета Европы по соотнесению языковых экзаменов с Общеевропейской шкалой; анализируются подходы к оценке надежности работы экспертных групп.

В рамках проблемы стандартизации измерительных материалов вопросы содержательной валидности и установления уровня сложности теста являются ключевыми.
С начала 2000-х гг. ведущие экзаменационные системы Европы решают эту проблему через процесс соотнесения измерительных материалов с Общеевропейской шкалой иноязычной коммуникативной компетенции [1].
Объединив усилия ведущих специалистов Общеевропейской ассоциации языкового тестирования, Департамент языковой политики Европы разработал и утвердил процедуру соотнесения языковых тестов/экзаменов с уровнями Общеевропейской шкалы иноязычной коммуникативной компетенции [2].
В российской образовательной системе такую процедуру впервые прошел Тест Санкт-Петербургского государственного университета. В результате независимой международной экспертизы было установлено соответствие Теста второго сертификационного уровня СПбГУ уровню В2 Общеевропейской шкалы.
Валидность и надежность полученного результата была определена в рамках независимой международной экспертизы, в которой участвовали эксперты пяти стран.
Статистические данные, полученные по результатам анализа работы экспертных групп (RAI: 0,75–0,94; Cronbach`s Alpha: 0,89–0,99) показали высокую степень согласованности и надежности работы экспертов. Ключевым этапом установления соответствия любого теста уровню Общеевропейской шкалы является этап установления стандарта проходного балла теста. С целью обеспечения надежности установленного стандарта проходного балла в рецептивных и продуктивных видах речевой деятельности было использовано три подхода:
две независимые группы экспертов использовали два разных метода;две независимых группы экспертов использовали один и тот же метод;обе группы независимых экспертов использовали различные версии тестов.Валидность и надежность установленного стандарта проходного балла во многом определяется возможностью выбранного метода объединять субъективную оценку эксперта с объективными статистическими данными.полученными по результатам экзамена (Livingston & Zieky, 1982; Jaeger, 1991; Linn, 2003 и др.). Согласно Zieky (2011) использование этих двух видов информации при установлении стандарта проходного балла может позволить избежать влияния субъективного фактора. По этой причине в рамках стандартизации Теста второго сертификационного уровня был использован метод Голландской версии закладок (Cito Variation on the Bookmark Method).
 [1] Council of Europe. 2001. Common European Framework of Reference for Languages: Learning, teaching, assessment. Cambridge: Cambridge University Press. [2] Council of Europe (2009) Relating Examinations to the Common European Framework of Referencefor Languages: Learning, teaching, assessment (CEFR). A Manual. http://www.coe.int/t/dg4/linguisti.

Установление стандарта проходного балла: валидность, надежность, практичность

Рассматривается проблема определения стандарта проходного балла в рецептивных видах речевой деятельности. Анализируются результаты международной экспертизы по соотнесению Теста второго сертификационного уровня (английский язык) с Общеевропейской шкалой иноязычной коммуникативной компетенции. Сравниваются различные методы установления проходного балла в языковых тестах, обосновывается преимущество методов, основанных на применении современной теории тестов (IRT), обеспечивающих валидность, надежность и практичность установления стандарта проходного балла в различных версиях языкового теста.

При установлении стандарта проходного балла для рецептивных видов речевой деятельности Теста второго сертификационного уровня были использованы тест-ориентированные методы, представленные Голландской версией метода закладок (Cito Variation on the Bookmark Method) и Модифицированной версией метода Ангоффа.
Ключевым для этих методов является понятие «пороговый тестируемый». В контексте соотнесения Теста второго сертификационного уровня с Общеевропейской шкалой иноязычной коммуникативной компетенции — это студент, который владеет минимально допустимым набором языковых навыков и речевых умений уровня В2 Общеевропейской шкалы иноязычной коммуникативной компетенции.
В параллели с методом Ангоффа, традиционным и достаточно распространенным, использовался более современный метод — Голландская версия метода закладок, в основе которого лежит однопараметрическая логистическая модель (OPLM). Эта модель объединяет математические достоинства однопараметрической модели Раша с характеристиками двухпараметрической логистической модели, которая оценивает не только параметры трудности заданий, но и учитывает коэффициенты дискриминации заданий как заданные константы (Verhelst, Glas & Verstralen, 1995).
Базовым понятием данной модели является понятие способности тестируемого, представленной в виде латентного параметра, который отражает соответствие между эмпирическими данными ответов тестируемых и предполагаемой вероятностью правильного ответа тестируемого.
В отличие от других методов Голландская версия метода закладок использует три уровня вероятности правильного ответа на тестовый вопрос.
Эксперты, работающие с этим методом имели в своем распоряжении графическое изображение, отражающее статистические характеристики каждого тестового вопроса, который они анализировали, основанные на реальных результатах выполнения тестового вопроса тестируемыми. Это помогало принимать правильное решение в проблемных ситуациях оценивания того или иного тестового вопроса.
Таким образом, данный метод позволил объединить оценку эксперта и объективные данные по качественным характеристикам тестовых вопросов, что, свидетельствует о большой валидности, надежности и достоверности стандарта проходного балла.
Еще одно преимущество Голландской версии метода закладок заключается в его практичности. Поскольку он основан на модели, эквивалентной двухпараметрической логистической модели IRT, это позволило не выносить на экспертную оценку тест целиком, а использовать репрезентативную выборку тестовых вопросов в каждом разделе теста, что значительно сократило время работы экспертов.
Важным доказательством практичности Голландской версии метода закладок является возможность переноса стандарта проходного балла, установленного в рамках экспертизы, на иные варианты Теста Второго сертификационного уровня.

Международные экзамены по итальянскому языку CELI и PLIDA: какому сертификату отдать предпочтение?

В статье проводится анализ двух международных сертификатов по итальянскому языку CELI и PLIDA с целью выявления плюсов и минусов каждого из них. Предпринимается попытка представить объективную картину итальянского тестирования, которая смогла бы помочь кандидату определиться с выбором экзамена.

Для поступления в итальянские вузы или для работы в итальянских компаниях кандидатам нередко приходится принимать решение, к какому тесту по итальянскому языку готовиться. Сертификационные экзамены на знание итальянского языка вызывают многочисленные дискуссии. Какой экзамен легче? Какой сертификат популярнее? Объективно ответить на эти вопросы не могут ни кандидаты, сдающие тот или иной экзамен, ни работники самих сертификационных центров, поскольку и те и другие являются экспертами только в одном виде экзамена.
Среди трех существующих итальянских систем тестирования сертификат CILS является наиболее признанным и востребованным. Причина тому — психологические факторы: он создан в стенах одного из старейших университетов Италии – Universita’ di Siena, а также имеет большое количество премий и более 600 филиалов в Италии и во всем мире.
При этом экзамены CELI (разработан Универсиететом для иностранцев г. Перуджа) и PLIDA (создан Ассоциацией «Данте Алигьери) не уступают CILS по степени разработанности заданий, однако, по своей популярности незаслуженно стоят на втором месте. В этой связи в докладе предпринимается попытка проанализировать эти два сертификата не только для выявления плюсов и минусов каждого из них, но и для получения более объективной картины итальянского тестирования.
В структурном отношении экзамен CELI 4 состоит из 5 частей: чтение, письмо, грамматическая часть, аудирование, разговорная часть. PLIDA состоит из 4 частей: аудирование, чтение, письмо и разговорная часть.
Однако внешние факторы не могут служить критерием оценки качества того или иного сертификата. Для выявления характеристик эффективности теста необходимо проанализировать и сопоставить оба сертификата не только по их структуре, но и по содержанию. Для анализа был выбран уровень C1 (CELI 4 и PLIDA C1), поскольку этот уровень необходим для поступления в итальянские университеты, а также дает возможность работать в итальянских фирмах.
В результате проведенной работы можно сделать вывод о том, что между рассмотренными системами тестирования наблюдается высокая степень соответствия, поскольку они отвечают требованиям единого документа Совета Европы («Общеевропейские компетенции владения иностранным языком: изучение, преподавание, оценка», 2001). Однако по своему содержанию, длине текстов, скорости речи в субтесте по аудированию, а также логическому построению материала они значительно отличаются друг от друга, что дает основание говорить о степени их сложности для того или иного кандидата.
Alessandroni D. Come prepararsi all’esame del CELI 4. Livello avanzato C1, Guerra Edizioni, Perugia, ottobre 2012 Quaderni del Plida C1. L’italiano scritto, parlato, certificato. Alma Edizioni, Firenze, 2010.

Особенности подготовки к экзамену на знание французского языка TCF

Основное содержание доклада направлено на выявление особенностей подготовки ко всем аспектам экзамена ТСF по французкому языку, правильному подходу к выработке навыков, необходимых для сдачи экзамена. Подробно рассматриваются все типы экзамена. Также дается описание критериев оценки выполнения заданий.

TCF (Test de connaissance du français) — это экзамен, который оценивает уровень владения общим французским языком, предназначен для иностранцев, изучающих французский язык.
 Структура экзамена включает в себя 80 вопросов, оценивающих знание языка кандидатов. Экзаменационные задания включают аудирование, устное высказывание, понимание письменного текста.
Экзамен состоит из 3 обязательных модулей и 2 дополнительных.
 3 обязательных модуля — 80 вопросов за 1час 30 мин:
Аудирование (30 вопросов, 25 минут) Структура языка (20 вопросов, 20 минут) Понимание письменной речи (30 вопросов, 45 минут) 2 дополнительных модуля — 2 часа:
 Устная речь (15 минут) Письменное задание (1 час 45 минут) Не сдать экзамен невозможно: все кандидаты получают сертификат, выдаваемый правительством Франции (Министерством образования), присваивающий им один из шести уровней знания языка (от А1 до С2 — по международной системе уровней). Экзамен также позволяет узнать свой уровень и получить возможность записаться на экзамены DELF-DALF.
Существует несколько вариантов экзамена: общий TCF, TCF для студентов (нужен для получения образования в вузах Франции), и TCF для тех, кто обращается за видом на жительства в Квебеке (с 2006 г. этот сертификат обязателен для иммигрирующих в Квебек). Результаты экзамена действительны в течение 2 лет.
В связи с особенностью экзамена подготовка к нему имеет свою специфику. Она основывается на актуальных аутентичных материалах, позволяющих ознакомиться с нюансами экзаменационных процедур, в зависимости от выбранных модулей. Тем, кто предпочел сдавать только обязательную часть, необходимо обратить внимание на понимание устной речи, лексико-грамматическому материалу, чтению текстов. Тем, кто выбрал дополнительные модули, следует тренировать навыки монологического и диалогического высказывания, а также выполнять письменные задания различного характера.

Тесты по английскому языку для оценки готовности к профессиональной деятельности в международной среде

Тестирование уровня языковой компетентности специалиста по английскому языку для оценки готовности к профессиональной деятельности в международной среде изначально ориентировано на будущего работодателя или выполняет требования международных профессиональных ассоциаций, часто связанные с обеспечением безопасности. Их взаимодействие с лингвистами и преподавателями ESP в разработке тестов на основе реальных потребностей и профессиональных компетенций делает тестовые задания более соответствующими реальной профессиональной ситуации и дает ориентиры для составления программ языковой подготовки.

Testing the level of proficiency in the English language to assess specified language skills and the readiness of the specialist to work in an international setting in their professional field using English as a means of business communication is initially focused on the future employer, who actually makes the final decision about his recruitment. Tests of English in the professional field can also be developed to meet the requirements of certain international professional associations, often associated with security, with an ultimate aim to prevent miscommunication caused by the lack of English proficiency. One of the examples here is a multi-level English for Aviation language testing system, the CAAi EALTS, designed in accordance with ICAO (International Civil Aviation Organization) Language Proficiency Requirements for license endorsement purposes to assess the language proficiency of air traffic controllers, commercial flight crew and recreational pilots across all levels of the ICAO Language Proficiency Rating Scale 1–6 from Pre-Elementary to Expert level.
While new English for professional purposes tests are being developed, there is an opposite tendency to discontinue language assessment in ESP by established international examiners. For example, CELA announced the last exam sessions of Cambridge English: Financial (ICFE) for accountancy and finance professionals and Legal (ILEC) for law students and practising lawyers to be in December 2016. Afterwards CAE or BEC Vantage will be offered as their best alternatives.
The purpose of making a clear and comprehensive description of language competencies in the English language and developing standardized guidelines to language proficiency assessment for the specialists working in an international context is to provide language practitioners with a framework to assist in making appropriate decisions regarding the assessment of specialists in the area of employment, where communication in English is an essential part of their job requirements, especially in such high stake fields as aviation or marine transport. The interaction of employers with linguists and teachers of the ESP in the development of tests based on real needs and professional competencies analysis produces the test tasks more appropriate for real professional situations, provides guidance for proper language training.
More research should be done to study such important issues in ESP as assessment specifications and items, test validity, reviewing and field testing items, tasks, test materials and so on. At the moment research literature is limited and does not yet provide answers to many issues related to the assessment of English for profession.

Целью данного выступления является некоторое подведение итогов обучения английскому языку по новой программе. Программа была введена в 2011 г. на всех факультетах университета. После прохождения курса студенты сдают экзамен на уровень В2 согласно международной классификации. Этот уровень позволяет в дальнейшем продолжить свое образование и работать за границей.

В этом году 5 лет как студенты всех факультетов университета обучаются английскому языку по новой программе. На выходе студенты должны овладеть английским языком на уровень В2, что позволит им в дальнейшем обучаться и работать за границей. К сожалению, на практике преподаватели столкнулись с рядом проблем, которые я предлагаю обсудить.
 Речь пойдет, прежде всего, о естественных факультетах, на которых работают мои коллеги и я. Не буду касаться процедуры входного тестирования и выпускного экзамена. И речь пойдет не о расписании, хотя это немаловажно. Прежде всего, это отмена зачетов. Дело в том, что форма текущего контроля не влияет на результаты сессии, и даже на допуск к самому экзамену. Это отражается на успеваемости, отношении к предмету и мотивации. В свою очередь, преподаватель чувствует себя беспомощным, какие бы усилия он не прилагал, чтобы заинтересовать студентов.
 Предметы по специальности на естественных факультетах требуют немало времени для подготовки, плюс регулярные контрольные и коллоквиумы, поэтому иностранный язык, естественно, занимает не первое место по значимости. А программа по языку — насыщенная, и тоже требует регулярной работы, но в условиях отсутствия зачета интерес к языку падает, особенно у слабых студентов. Кроме того, для последних время сдачи экзамена по языку отодвигается до середины 4 курса, и они откладывают подготовку, чтобы успешно сдать экзамены по основным предметам.
 Разумеется, дело не только в этом. Такие моменты, как интернет, мобильность студентов во время учебы, путешествия по миру еще до вуза тоже играют роль и влияние этих факторов будет рассмотрено.
 Следует подчеркнуть, что это взгляд со стороны преподавателя-практика изнутри. Но будет представлено и мнение студентов. В прошлом году состоялся 1 выпуск студентов, которые прошли обучение по новой программе. Они и дальнейшие наши выпускники — это наша визитная карточка, имидж университета, пора подумать над тем, что мы учли, и что еще не поздно изменить.

В тестировании интонации следует опираться как на общие ее свойства и уровень владения ими (общая интонационная компетенция), так и на специфические иноязычные дифференциальные признаки интонем и схожих с ними супрасегментных единиц (тонов) в разных языках. В докладе рассматриваются общие и специфические свойства английской и китайской интонации. Анализируются инструментальные данные (результаты осциллографического анализа) в контрасте двух языков. Предлагается поэтапная модель тестирования интонации в полилингвальной среде.

Интонация является неотъемлемой частью навыков произношения на супрасегментном уровне (владение мелодикой речи (тонами), ритмом, акцентным выделением ударных и полу-ударных слогов, паузацией). В то же время она связана с коммуникативной интенцией, синтаксисом высказывания, эмоциональной его окраской. Интонация редко становится предметом тестирования ввиду своей многокомпонентности и многофункциональности. К сожалению, в тестах на владение иностранными языками редко встретишь отдельный раздел на произношение и, тем более, на интонацию, несмотря на то, что интонация выполняет важную сигнификативную функцию и может полностью изменять смысл высказывания. Ритм речи и модели акцентуации слов имеют сильное воздействие на восприятие, что связано с лингвопсихологическими характеристиками. Все эти особенности интонации по-разному ведут себя в разных языках, хотя и имеют общую психофизиологическую базу. Поэтому в тестировании интонации следует опираться как на общие ее свойства и уровень владения ими (общая интонационная компетенция), так и на специфические иноязычные дифференциальные признаки интонем и схожих с ними супрасегментных единиц (тонов) в разных языках. В докладе рассматриваются общие и специфические свойства английской и китайской интонации. Анализируются инструментальные данные (результаты осциллографического анализа) в контрасте двух языков. Предлагается поэтапная модель тестирования интонации в полилингвальной среде. Методические разработки по проверке владения интонационной компетенции в нашей стране начались в конце 80-х — начале 90-х гг. и имели форму так называемого «программного обучения» (Павловская 1989; Златоустова, Егоров и. Мисюрев 1993; Егоров и Кедрова 1994). Однако затем это направление учебной деятельности было незаслуженно забыто. Лишь недавно методисты в лице преподавателей русского языка как иностранного обратились к тестированию интонации уже в формате тестов на общее владение языком (Федотова 2012; Cкаазочкина 2008). В традициях российской фонологической школы всегда был семантико-синтаксический подход к интонации (от смысла к фонетической форме) (Светозарова 1982), в западной же фонологии главенствовал подход от просодической формы к коммуникативному типу высказывания и оттенкам смысла (O’Connor, Arnold 1972). Эти подходы не противоречат друг другу и могут быть успешно совмещены при обучении. Именно в этом ключе предлагается построить систему тестовых заданий для проверки овладения китайскими студентами английской интонацией на фоне русской языковой среды. Предлагаемые тесты являются тестами восприятия, включают материал на трех языках и рассчитаны на уровень владения этими языками от А1 до В2. Подача стимулов тестовых заданий происходит в аудио-визуальном режиме (речь на аудионосителе + интонограмма на экране).

Разработка фонологических дескрипторов в рамках проекта Совета Европы

В докладе говорится об участии в новом проекте Совета Европы по разработке и уточнению фонологических дескрипторов, использование которых позволит адекватно и непредвзято оценивать речь говорящего на иностранном языке. Цель проекта — создать три шкалы для оценивания фонологического аспекта: Overall Phonological Control, Sound Articulation, and Prosodic Features. Вниманию независимых международных экспертов был предложен 41 дескриптор для оценивания фонологической составляющей речи для каждого из уровней владения языком.

Филологические науки, в частности, фонетика и фонология, издавна стремились уйти от чисто эмпирических методов исследования звучащей речи и вооружиться точными методами познания. Так, артикуляторная и перцептивная фонетика успешно используют осциллографический и спектральный методы анализа речи. В процессе оценивания устной речи преподаватели всегда испытывали трудности с обоснованием критериев оценивания. В попытках избавиться от эмпиричности и неоднозначности в оценивании уровня владения языком, Совет Европы ведет работу по разработке и уточнению фонологических дескрипторов, использование которых позволит адекватно и непредвзято оценивать речь говорящего. Руководитель проекта, Брайен Норт, отмечает, что разработка фонологических дескрипторов всегда была слабым звеном, поскольку зачастую нельзя установить однозначное соответствие между уровнем владения языком в целом и качеством произношения. С 2013 по 2015 гг. в СПбГУ проходила международная экспертиза теста второго сертификационного уровня по английскому языку. Анализ результатов экспертизы и качества работы российских экспертов были высоко оценены специалистами, определяющими языковую политику в Совете Европы. Руководитель Отдела языковой политики Совета Европы, Джоанна Пантиер, предложила специалистам ЦЛТ принять участие в проекте Совета Европы по разработке дескрипторов CEFR. Цель очередного проекта Совета Европы (2015–2016) — создать три шкалы для оценивания фонологического аспекта: Overall Phonological Control, Sound Articulation, and Prosodic Features. Вниманию независимых международных экспертов был предложен 41 дескриптор для оценивания фонологической составляющей речи для каждого из уровней владения языком, от A1 до C2, разработанный в проекте Prof. Enrica Piccardo (OISE, Toronto/Grenoble-Alpes) and Mr. Tim Goodier (Eurocentres Foundation). Предлагаемая шкала критериев оценивания является более обширной, включает в себя разностороннее описание фонетических навыков говорящего. В ряде дескрипторов, предназначенных для описания невысоких уровней владения языком, говорится о приблизительном использовании говорящим интонации и других просодических характеристик иностранного языка. В используемых ранее шкалах CEFR для оценивания разговорных навыков, во главе угла всегда стояла смысловая сторона, а не чистота произношения. В наборах дескрипторов, которые проходят процесс валидации в настоящий момент, с одной стороны, также подчеркивается важность смысловой составляющей, а, с другой стороны, в ряде дескрипторов прямо выдвигается требование наличия у говорящего определенных фонетических навыков и умений, причем, окончательно сформированных на высоких уровнях владения языком.

Тестирование как итоговая форма контроля развития произносительных навыков

В современном мире все большую актуальность продолжает приобретать тема обучения в ситуации кросскультурной коммуникации. Фонетические навыки для студентов из восточных стран, обучающихся английскому языку в Санкт-Петербургском государственном университете, представляют наибольшую трудность. Это определяет необходимость совершенствования методических разработок с учетом как языковых, так и культурологических проблем обучения в условиях восточно-русско-английского трилингвизма. При проверке эффективности их использования в обучении английскому произношению иностранных студентов используются различные виды и формы контроля. Но одна их них, а именно, тест, — является наиболее эффективной, поскольку позволяет осуществить контроль объективно, компактно и достаточно быстро. В докладе будут рассмотрены актуальные вопросы обучения и тестирования студентов из восточных стран, конкретные примеры заданий для работы над развитием произносительных навыков, а также система оценивания результатов промежуточного и итогового тестирования в контексте современных тенденций в образовании.

Мультилингвальное тестирование и аттестация по академическому и профессионально ориентированному иностранному языку

В данном докладе рассматриваются возможности и основные проблемы, связанные с предварительным и промежуточным тестированием и итоговой аттестацией по академическому и профессионально ориентированному иностранному языку с использованием современных информационных технологий в рамках программы повышения квалификации по иностранным языкам.

Мультилингвальное тестирование и аттестация по программе повышения квалификации по иностранным языкам рассматриваются поэтапно: предварительное тестирование; промежуточное тестирование; итоговая аттестация.
 Предлагаются основные виды тестовых заданий по академическому и профессионально ориентированному иностранному языку (английскому и французскому) и проводятся параллели с экзаменационными требованиями и видами заданий по экзаменам FCE/CAE и DELF/DALF.
 В рамках повышения квалификации по профессионально ориентированному иностранному языку предлагается также и новый подход в проведении тестирования с использованием современных информационных технологий.
 Особое внимание уделяется вопросу языкового тестирования по академическому направлению с учетом специализации слушателей программы повышения квалификации по иностранным языкам и индивидуальному подходу при разработке и реализации тестовых заданий (как устных, так и письменных) на всех этапах тестирования и аттестации.

Одна из самых важных проблем теории перевода — проблема эквивалентности или адекватности. Перевод текста или высказывания должен быть осуществлен с наименьшими потерями содержания. Тестирование считается одним из наиболее эффективных средств контроля полученных навыков. Цель таких тестов — не только проверить полученные переводческие навыки, но и выявить основные ошибки, которые может совершить переводчик. Одной из наиболее серьезных ошибок является нарушение семантической нормы в переводе.

В докладе рассматриваются навыки перевода с одного языка на другой и анализируются методы их тестирования.
Одна из самых важных проблем теории перевода — проблема эквивалентности или адекватности. А. О. Иванов считает, что целесообразней употреблять термин А. В. Федорова «адекватность». Перевод текста или высказывания должен быть осуществлен с наименьшими потерями содержания.
Речевая деятельность обязательно включает в себя автоматизированные компоненты, то есть навыки. Тестирование считается одним из наиболее эффективных средств контроля полученных навыков. В качестве объекта контроля при тестировании навыков перевода выделяют максимально полную и точную передачу смысла исходного текста, нахождение межъязыковых эквивалентов и устойчивых переводческих соответствий, успешное применение переводческих трансформаций, правильное оформление речи на языке перевода (орфография, грамматика, синтаксис, стиль). Следовательно, при составлении тестов, целью которых является проверить переводческие навыки, необходимо учитывать грамматические аспекты перевода (строй языка, безэквивалентные конструкции, актуальное членение предложения и т. д.) и лексические (перевод многозначных слов и терминов, лакун, реалий).
Еще одной целью таких тестов является выявление основных ошибок, которые может совершить переводчик, например таких, как нарушения семантической нормы в переводе.

Типовые экзаменационные варианты ЕГЭ по английскому языку:частотность предъявления составляющих раздела 3 Грамматика и лексика

В докладе представлен анализ частотности предъявления составляющих заданий раздела 3 Единого Государственного Экзамена по английскому языку — Грамматика и лексика. Показано, что от уровня подготовки данного аспекта зависит успешная сдача и остальных разделов ЕГЭ: аудирования, чтения, говорения и письма.

Целью пособий, рекомендованных Федеральным институтом педагогических измерений и содержащих типовые экзаменационные варианты подготовки к Единому Государственному Экзамену по английскому языку, является развитие иноязычной компетенции обучаемых и успешная сдача ими ЕГЭ по английскому языку. Авторы пособий по подготовке к ЕГЭ считают,что раздел Грамматика и лексика вызывает наибольшие трудности и дает более низкий средний балл выполнения, чем другие разделы экзамена.
Поскольку материалы пособий по подготовке к ЕГЭ могут быть использованы как на занятиях, так и в процессе самостоятельного повторения пройденного, представляется целесообразным провести анализ составляющих каждого раздела части 3 Грамматика и лексика для выработки практических рекомендаций в процессе подготовки к экзамену.

Assessing students is a key part of teaching a language. Placement tests are used to help teachers set up learner groups that can work together, and to inform decisions ranging from choosing the most suitable coursebook to devising the teaching content to suit a particular group of students. The workshop explores what functions a placement test must fulfill, what essential qualities a valid, reliable and practical test must have — and how these qualities can be ensured. It also looks at how the Oxford Online Placement Test empowers teachers to understand their learners.

Key points about placement testing:
It allows you to set, monitor and analyse tests whenever and wherever you want. It provides clear, accurate and reliable results to help you in the classroom. It helps indicate level of ability of each student. It differentiates scores for different skills.

Языковая концептуализация представлений о сорасположении географических объектов (на материале топонимов Камчатки)

В системе гидронимов Камчатки принцип именования водного объекта по пространственной смежности с другим объектом реализуется во всех существующих топосистемах (корякская, ительменская, славянская и эвенская). В соответствии с этим принципом образовано свыше 400 гидронимов от имен собственных (1 подкласс) или от нарицательных существительных (2 подкласс). Дополнительными мотивировочными признаками становятся физические параметры географического объекта (высота, размер, характер устья и течения, специфика дна, особенности тока воды и др.).

В системе гидронимов Камчатки принцип именования водного объекта по пространственной смежности с другим объектом реализуется во всех существующих топосистемах (корякская, ительменская, славянская и эвенская). В соответствии с этим принципом образовано свыше 400 гидронимов от имен собственных (1 подкласс) или от нарицательных существительных (2 подкласс). В первом подклассе порождение топонима осуществляется 2 способами: 1) лексико-семантический перенос имени с одного на другой пространственно смежный объект; 2) через использование словообразовательного форманта (суффикс, корень) или закрепленного порядка компонентов в составном топониме в акте деривации от основы с именем собственным. В качестве мотивирующего топонима выступает в большинстве случаев название водного объекта (например, названы по смежным рекам бухты Калыгирь, Карага) или орономического объекта (бухта Командор на северо-восточном берегу о-ва Беринга названа по мысу Командор; р. Гокена в Тигильском районе протекает у подножья г. Гокена). Образующиеся омонимичные пары топонимов сосуществуют длительное время и редко распадаются в результате фонетических изменений. Типичными словообразовательными элементами являются специальные корни -куюл/кууль «глубокая речка», -ваям/ваам/вэем/веем «река», -ваямпиль «речушка». В составных наименованиях мы отмечаем фиксированный порядок компонентов: реки Ходутка Большая, Ходутка Малая, Ходутка Правая названы по вулкану Ходутка. К корякскому названию реки присоединяется в фиксированной позиции формант с семантикой пространственного ориентира (гочны «левый», мя «правый») или параметрического определения (майни «большой», хай/кай «малый»). Во втором подклассе представлены большей частью славянские топонимы, наименование которых связано с сорасположением с безымянным объектом рельефа, как-то: гора, сопка, холм, хребет, скала, вершина, мыс, столб, овраг, пещера, ущелье: оз. Междусопочное, руч. Холмовой. В аборигенных топонимах этого подкласса слово-мотиватор содержит образ, описание ситуации, обогащено дополнительными характеристиками, что отражает комплексное и синкретичное восприятие окружающего мира: р. Ильгыхпавэем в бассейне р. Пенжина (топоним образован от корякского «белая пересыхающая гора + река»), р. Егиилваям в Олюторском районе (образовано от корякского «речка у сопки с вершиной, похожей на растопыренные пальцы»). Дополнительными мотивировочными признаками при деривации становятся физические параметры географического объекта (высота, размер, характер устья и течения, специфика дна, особенности тока воды и др.). Сопоставление лексического массива показывает, что численно преобладают топонимы первого подкласса.

Из опыта работы над историческим словарем латышского языка на основе корпуса старолатышских текстов

Корпус старолатышского языка (запущенный в 2003 г. и постоянно пополняемый) включает тексты XVI–XVIII вв., создаваемый на его основе исторический словарь латышского языка (http://www.tezaurs.lv/lvvv/vardnica/; при поддержке Научного совета Латвии, проект 212/2012) отражает лексику источников XVI и XVII вв. Для работы над словарём используется платформа TLex 2013.
 Словарь включает собственные и нарицательные имена (планируемый объем к концу 2016 г. — 1000 словарный статей). Словарная статья содержит следующие части: лемма, грамматическая информация, словоупотребления (со статистикой), отражение лексемы в лексикографических источниках XVII в., толкование значений, первая и последняя фиксация, стабильные словосочетания, этимологическая информация, перекрёстные ссылки. 
В докладе рассматриваются некоторые проблемы, решаемые при работе над Словарем. 
Выбор формы леммы осложняется большим числом вариантов на протяжении двух веков, соответствующих раннему и среднему периоду развития старолатышского языка. Пример записи леммы (‘40’): cet(e)r(e/s)desmit(s) (9) ord. num. cetter de§§mitte (1), czetterde§mette (2), czetterde§mitti (1), czettrede§mette (4), zettrs deßmits (1). 
Hapax legomena: izpūkāt, встречающееся только в рукописном словаре К. Фюрекера с нем. переводом ‘außfrenseln, außfesenen trenderen’, в современном языке заменено глаголом izplucināt (ср. также развитие значения мотивирующего существительного pūkas ‘перья’ → ‘пух’). 
Источники латышских переводных текстов позволяют изучать вопросы формального и семантического заимствования (abapušgriezīgs ‘обоюдоострый’ — нем. zweischneidig). Хронология фиксации и развития значений (в частности в словарях XVII века): несклоняемое слово aba (впервые в EvEp1587, а также в словаре Фюрекера) в корпусе обычно в сочетании aba tētīt (2) или aba tēvs (16) со значением ‘отец’ (< арамейск. aba ‘отец’).

В докладе рассматриваются основные лексические способы выражения структуры события в татарском языке на материале мультисубъектных глаголов, передающих идею наличия одновременных, параллельных ситуаций. Выделены мультисубъектные глаголы, относящиеся к разным семантическим классам, проанализирована их структура, семантика и синтагматические особенности. Рассмотренные мультисубъектные глаголы образуют неоднородную в семантическом отношении группировку глаголов с разными лексическими значениями и грамматическими свойствами.

Лексические и грамматические средства выражения структуры события и предикатной множественности в языках мира представляют собой обширную и сложно организованную сферу значений и их носителей. Глагольная словоформа может выражать идею множественности не только синтаксическим числом, когда показатель числа у глагола-предиката воспроизводит аналогичный показатель грамматического субъекта, но и количественными характеристиками ситуации, обозначенной глаголом. В последнем случае возможны два основных типа: а) выражение множественности участников ситуации (дериватемы мультисубъектности и мультиобъектности); б) множественность, итеративность самой ситуации. Отражение информации о внутренней организации ситуации в языке может осуществляться разными способами, и ситуативная множественность в татарском языке выражается при помощи богатого набора грамматических и лексических средств. Имеется значительный инвентарь специализированных средств для выражения значений предикатной множественности. Мультисубъектные глаголы разного типа передают наличие одновременных, параллельных ситуаций. Мультисубъектность выражается грамматически при помощи аффикса взаимно-совместного залога (значения ассоциатива, реципрока и ассистива), при этом степень вовлеченности участников ситуации в осуществление события может быть разной. Кроме этого, существуют глаголы, которые по своей семантике могут описывать только многосубъектные ситуации с большим или неопределенным количеством участников. В докладе рассматриваются лексические способы выражения структуры события в татарском языке на материале мультисубъектных глаголов. Выделены мультисубъектные глаголы, относящиеся к разным семантическим классам, проанализирована их структура, семантика и синтагматические особенности. Рассмотренные мультисубъектные глаголы образуют неоднородную в семантическом отношении группировку глаголов с разными лексическими значениями и грамматическими свойствами (переходные и непереходные, производные и непроизводные). Их объединяет то, что они выражают общие особенности протекания действия: одновременное действие многих однородных субъектов (субъект всегда расчленен). Мультисубъектные глаголы могут выражать идею существования или действия в разных аспектах и имеют богатый спектр конкретных значений. Как правило, они не присоединяют суффикс реципрока, так как это приводило бы к семантической избыточности (сема 'множественность субъекта' в связанном виде уже представлена в значении глаголов). Мультисубъектные глаголы позволяют выразить идею пространственной дискретизации события как совокупности отдельных микрособытий, происходящих одновременно. Работа выполнена на основе данных Татарского национального корпуса «Туган тел» (corpus.antat.ru).

Зоонимическая номинация в диалектной речи: аспекты и методы изучения в современной ономастике

В докладе рассматривается зоонимическая лексика в региональном словаре полного типа (на примере Псковского областного словаря с историческими данными. Анализируются принципы и способы ономастической номинации.

Зоонимика — наука о кличках животных, или зоонимах — одна из самых молодых областей ономастики. Это связано с тем, что зоонимы практически не фиксируются в официальных документах ввиду их недолговечности. Впервые термины «зооним», «зоонимия» и «зоонимика» появились в теоретической ономастике в 1960-е гг. В настоящее время работ по русской зоонимии известно сравнительно немного (труды П. Т. Поротникова, Н. Г. Рядченко, В. Э. Сталтмане, О. И. Фоняковой и др.). Зоонимических словарей на русском материале до сих пор не создано. Основные функции зоонимов — коммуникативная, номинативная и вокативная. Они очень тесно связаны между собой, что не только сохраняет мотивацию, но вместе с тем сближает зоонимы с подзывными словами. Зоонимы в большинстве своем по происхождению, как правило, вторичны: они заимствуются из остальных разделов ономастики, подвержены иноязычному влиянию, а также характеризуются меньшей по сравнению с другими классами имён собственных нормированностью. Кроме того, формирование зоонимической базы в живой речи диалекта постоянно находится под воздействием ситуативных, индивидуальных факторов и языкового вкуса номинатора. Именно в зоонимии можно наблюдать ономастическое творчество человека — хозяина животного. Согласно утверждению О. И. Фоняковой, зоонимия представляет собой открытую и динамичную подсистему ономастической номинации со своим центром и периферией. Ядро зоонимии составляет так называемая «первичная зоонимическая номинация». Сюда входят традиционные клички для определённых видов животных (Буренка, Мурка, Шарик), а также зоонимы, обусловленные различными дифференциальными признаками. Большая часть этих зоонимов образована суффиксальным способом, а также методом сложения слов. Встречаются случаи безаффиксного способа словообразования. На зоонимической периферии находятся производные отапеллятивные и отантропонимические клички, образованные способом семантической деривации. Сюда относятся зоонимы, образованные от личных имён, названий животных, растений, географических объектов, явлений природы, космических тел, отвлечённых понятий и даже научных терминов. Кроме того, на периферию зоонимии следует отнести и нетрадиционные, индивидуально мотивированные клички, непонятные для окружающих. В диалектных словарях зоонимы, как правило, не встречаются. Исключение составляет «Псковский областной словарь с историческими данными» как региональный словарь полного типа. В настоящий момент в рабочей картотеке автора доклада находится около 3000 зоонимов, которые извлечены из Картотеки ПОС и из опубликованных выпусков ПОС (т. 1–25). Цель настоящего доклада — показать богатство деривационных и мотивационных признаков в зоонимии псковских говоров.

В докладе на материале корпуса повседневной речи «Один речевой день» рассматриваются конструкции с формами 1-го лица ед. числа будущего времени типа (I) ‘давай(те) (я) сделаю’, ‘давай(те) (я) не сделаю’, ‘давай(те) (я) буду делать’, ‘давай(те) (я) не буду делать’ и типа (II) ‘дай(те) (я) сделаю’; а также конструкция типа ‘сделаю-ка (я)’. В том числе: оценивается употребительность конструкций, рассматривается их состав и состав включающих реплик, анализируются реплики-реакции. Надежных употреблений более причудливых конструкций 1Sg с ‘пусть’, ‘пускай’, ‘чтоб’, ‘да’ в корпусе нет.

Как известно, русские конструкции ‘давай (я) сделаю’, ‘сделаю-ка (я)’ и некот. др. обладают спорным статусом при принятии решения о включении/невключении их в императивную парадигму. После рассмотрения материала в настоящем докладе предварительно использован следующий подход:
 I. Конструкция ‘давай(те)+(Я)+глагол в 1Sg’ считается императивной. Вслед за В. И. Подлесской, Н. Р. Добрушиной — вне зависимости от наличия в составе субъектного местоимения — этой конструкции присваивается значение ‘пропозитива’.
 II. Конструкция ‘дай(те)+(Я)+глагол в 1Sg’ считается императивной. Вслед за В. И. Подлесской ей присваивается значение ‘пермиссива’: ‘говорящий просит слушающего или устранить препятствия, или воздержаться от того, что могло бы препятствовать совершению действия’.
 III. Конструкция ‘глагол в 1Sg с частицей -ка+(Я)’, выражающая намерение говорящего совершить определённое действие, вслед за В.Ю Гусевым не рассматривается как императивная.
В докладе на материале корпуса ОРД, рабочего подкорпуса объемом в 239 500 словоупотреблений: 
оценивается употребительность конструкций (I), (II) и (III);исследуется состав конструкций и состав реплик, содержащих эти конструкции;рассматриваются реплики-реакции. Некоторые полученные на рабочем подкорпусе данные таковы:
 Конструкция (I) типа ‘давай сделаю’ употреблена 41 раз, в 88% случаев субъектное местоимение не опускается. Несколько чаще других глаголов в её составе употребляется глагол ‘дать’, ср.: ‘давай я тебе дам’, ‘ну-ка давайте вот я вам дам листочки’. Примеров мало, но, согласно первым наблюдениям, без субъектного местоимения чаще употребляется аналитическая форма будущего времени: (1) ну хорошо / Ир / давай сейчас не буду в... время тратить / (э-э) давай (:) (...) это самое / попробуем созвониться’, ‘давай буду делать работу / *п не буду там у тебя сидеть’.
 Конструкция (II) употреблена 19 раз, преобладают вхождения с частицей ‘дай’ (их 16), ср.: ‘подожди / дай-ка я Аньке отвечу’, ‘дай я тоже помою руки’. Субъектное местоимение не опускается в 68% употреблений. В списке глаголов лидирует ‘посмотреть’: 32%, т. е. треть всех употреблений конструкции, составляют вхождения типа ‘дай я посмотрю’, ‘ну-ка дайте посмотрю’. Употреблений типа ?‘дай я буду делать’ в подкорпусе не встретилось.
 Конструкция (III) употреблена единожды, ср.: ‘скачу-ка ... скачу [sic] // *C господи // скачаю-ка я / ... *П кое-что очень хорошее // *П например как / *П не знаю / смогу ли я это вообще прочесть / когда-либо // но скачать я это хочу …’.
Исследование выполнено в рамках проекта РНФ № 14-18-02070 «Русский язык повседневного общения: особенности функционирования в разных социальных группах».

Алломорфия как теоретическое понятие: нужна ли ревизия? (на примере русских семельфактивов)

Доклад посвящен обсуждению гипотезы непрототипической алломорфии суффиксального (-ну-) и префиксального (с-) показателей семельфактива в русском языке (хохот-ну-ть и с-хитрить), предложенной в рамках когнитивной лингвистики исследовательской группой Университета г. Тромсё под руководством Лоры Янды. После обращения как к типологическому, так и к принятому в русистике взглядам на семельфактивы, а также анализу традиционного понятия алломорфии, приводятся аргументы против предложенной гипотезы.

Целью исследования является обсуждение имеющих отношение к русским семельфактивам положений когнитивной теории видовых кластеров (гнезд), разрабатываемой исследовательским коллективом под руководством Лоры Янды. Сутью гипотезы о непрототипической алломорфии является рассмотрение в качестве одного из типов перфективов — одноактных перфективов (Single Act Perfective) — как глаголов с показателем -ну- (плеснуть) и -ану- (плескануть), так и глаголов с префиксом с- (сбросить, сробеть): и те, и другие анализируются в рамках (непрототипической) алломорфии. С точки зрения типологии, семельфактив — это одно из аспектуальных значений (и соответствующий глагол), которое входит в зону множественности ситуации. Семантически семельфактив неразрывно связан с мультипликативом (если не производен от него): мультипликатив определяется как «единый множественный акт, состоящий из отдельных повторяющихся мгновенных квантов (ср. ситуации типа кашлять, мигать, стучать)», в то время как «единичный квант мультипликативной ситуации выражается семельфактивом (ср. кашлянуть, мигнуть, стукнуть)» (Плунгян 2011: 221) (см. также близкий подход у В. С. Храковского). Для иллюстрации взглядов русистов приведем мнение М. А. Шелякина. Семантика семельфактивов этим автором определяется как «осуществление действия в один прием, без расчленения на фазы» (Шелякин 2008: 160), вкупе с требованием «парного» (как и у типологов!) существования одноактного (= семельфактивного) способа действия: он обязан быть «противопоставленным многоактному СД (стучать — стукнуть, толкать — толкнуть)» (Там же: 161). В рамках традиционного (выработанного структуралистами) понятия алломорфии обязательными критериями для признания двух морфов алломорфами одной и той же морфемы признаются единство значения двух морфов (с возможностью семантического варьирования, т. е. полисемии) и дополнительная дистрибуция морфов с идентичной семантикой Гипотеза алломорфии сталкивается с проблемой несоответствия обоим критериям. Первую проблему видят сами авторы гипотезы, и это — критерий дополнительной дистрибуции. Ее они пытаются решить, представляя тождество морфемы (алломорфию) как явление градуальное, а не как (традиционно) строго определенное, с разведением двух случаев: морфы являются вариантами (алломорфами) одной и той же морфемы (= тождество морфемы) vs. имеются две разные морфемы. Но еще более существенно не сводимое к полисемии отсутствие семантического тождества между суффиксом -ну- и префиксом с-: первый является показателем семельфактива (соотносимого с мультипликативом), а второй — нет, поскольку достаточно оснований для трактовки обсуждаемого значения префикса с- (скривить, сходить) как результативного (если не локативного) при очевидной несоотносимости этих префиксальных глаголов с мультипликативными.

Последние несколько десятилетий активно дискутируется гипотеза об однонаправленности процесса грамматикализации. Последняя при этом рассматривается главным образом в противопоставлении лексикализации, и внимание ряда защитников гипотезы сосредоточивается на эмпирическом обосновании однонаправленности грамматикализации как магистральной тенденции. Однако ограничивать изучение процесса грамматикализации ее начальной стадией и статистическим анализом не представляется продуктивным для науки.
Как отмечает Дж. Байби, грамматикализация на различных этапах своего развития оперирует разными механизмами. Один из последних, метафорическое расширение семантики, которое ряд авторов считает главным механизмом грамматикализации, может иметь место лишь на том начальном этапе грамматикализации, когда в грамматическом значении еще прослеживается связь с исходным лексическим значением. После вступления на путь грамматикализации нового показателя в данной семантической зоне, как утверждает Байби, активируется иной механизм семантических изменений конкурирующих единиц. Поскольку новый показатель эволюционирует по магистральному пути процесса грамматикализации, он может заменять старший показатель в некоторых функциях, уже освоенных последним в его собственном процессе грамматикализации, и в результате сужать участок старшего в данной семантической зоне [Bybee et al. 1994: 281–301]. А. Ю. Урманчиева в ходе диахронического анализа употребления суахилийского грамматического показателя -ka, отмечает, что на некотором этапе его семантической эволюции наблюдается редукция его семантики и сферы употребления, и также рассматривает данное явление как сужение функционально-семантической сферы старшего показателя за счет экспансии младшего. Автор, утверждая, что природа семантической эволюции существенно различна на этапе превращения лексической единицы в грамматическую, с одной стороны, и эволюции грамматического показателя как составляющей грамматической парадигмы, с другой, называет семантическую эволюцию грамматических показателей на последнем этапе грамматическим дрейфом [Урманчиева 2008].
Процессы семантической эволюции двух японских показателей, конкурирующих в результативной зоне, подтверждают тезисы Дж. Байби и А. Ю. Урманчиевой. Следовательно, гипотеза об однонаправленности грамматикализации нуждается в существенных уточнениях.

Урманчиева 2008 — Урманчиева А. Ю. Сад расходящихся тропок, или дискурсивные и пропозициональные значения на семантической карте // Плунгян В. А. (отв. ред.). Исследования по теории грамматики 4. Грамматические категории в дискурсе. М.: Гнозис, 2008. С. 87–127.
Bybee et al. 1994 — Bybee J., Perkins R., Pagliuca W. The Evolution of Grammar. Chicago-London: The University of Chicago Press, 1994.

Модальные значения форм будущего времени в русском, английском и испанском языках

Существование связи между семантической зоной модальности и будущим временем нередко отмечается в литературе, что подтверждается анализом природы выражений, реферирующих к будущему, и данными исторического развития показателей будущего времени. В докладе рассматриваются средства референции к будущему времени в русском, английском и испанском языках с точки зрения их способности к выражению различных модальных значений. Целью является установление набора значений, выражаемых каждым из анализируемых средств, и сравнительное описание контекстов реализации данных значений.

В лингвистической литературе не раз отмечалась тесная связь между семантическими зонами будущего времени и модальности. Будущие события не принадлежат реальному миру, ненаблюдаемы, не подлежат верификации. В этом отношении высказывания, реферирующие к плану будущего, отличаются от высказываний о настоящем и прошедшем [Dahl 2000: 309–310; Плунгян 2011: 360–361]. Связь с модальностью прослеживается и в процессе исторического развития будущего времени: 1) модальные выражения со значением желания, необходимости, способности — важный источник грамматикализации будущего времени; 2) показатели будущего времени при дальнейшем семантическом развитии часто приобретают способность к выражению дополнительных значений эпистемической модальности (вероятности, возможности), императива [Bybee et al. 1991]. 
Рассматриваются средства референции к будущему времени (критерий — способность к выражению значения предсказания применительно к неволитивному субъекту) в трех языках: в русском — аналитическая (буду писать) и синтетическая (напишу) формы будущего времени; в английском – будущее время с will (I will do) и конструкция be going to + infinitive (I am going to do); в испанском – синтетическая форма будущего (escribiré) и аналитическая конструкция ir a + infinitivo (voy a escribir). Анализу подлежат нефутуральные (модальные) значения перечисленных средств. 
Например,в литературе отмечались «эпистемические» прочтения английского will и испанского синтетического будущего.
 (1) англ. [Someone’s knocking on the door.] That will be the postman [Binnick 2012: 1034]. ‘[Кто-то стучит в дверь.] Вероятно, это почтальон.’ 
(2) исп. Serán las ocho [Nueva Gramática 2009: 1771]. ‘Вероятно, сейчас восемь часов.’ 
Подобный тип употреблений наблюдается и у русских форм будущего времени: 
(3) При сравнении правда получается, что ипсум понавороченнее будет [НКРЯ: ruscorpora.ru]. 
Настоящее исследование предполагает рассмотрение этого и других модальных значений у показателей будущего времени и установление параметров их межъязыкового варьирования. 

Плунгян 2011 — В. А. Плунгян. Введение в грамматическую семантику: грамматические значения и грамматические системы языков мира. М., 2011.
 Binnick 2012 — R. Binnick. The Oxford handbook of tense and aspect. Oxford, 2012. 
Bybee et. al. 1991 — J. L. Bybee, W. P. Pagliuca, R. D. Perkins. Back to the future // E. C. Traugott, B. Heine (eds.). Approaches to grammaticalization. Vol. II. Amsterdam, 1991. Pp. 17–58. 
Dahl 2000 — Ö. Dahl. The grammar of future time reference in European languages // Ö. Dahl (ed.). Tense and Aspect in the Languages of Europe. Berlin, 2000. Pp. 309–328. 
Nueva gramática 2009 — Nueva gramática de la lengua española. Volumen I. Madrid, 2009.

Герундиальные перифрастические конструкции как выразители семантики дуратива в испанском языке

Одним из средств выражения аспектуальности в испанском языке являются глагольные аналитические образования (перифрастические конструкции) [Васильева-Шведе, Степанов 1990; Yllera 1999]. Перифрастическая конструкция — это сочетание служебного глагола и вербоида, образующих одну предикацию: Anda malviviendo ‘(Он(а)) Едва сводит концы с концами’.
Дуратив трактуется как граммема, входящая в зону имперфективности и маркирующая срединную фазу ситуации одним и тем же способом у глаголов таких акциональных классов, как состояния и процессы [Плунгян 2011].
Будут рассмотрены герундиальные конструкции, передающие семантику дуратива: ir, quedar(se), andar, venir, llevar + gerundio ‘идти, оставаться, ходить, приходить, носить + герундий’ и seguir, continuar + gerundio ‘продолжать/следовать + герундий’.
Материалом исследования послужили данные параллельного подкорпуса Национального корпуса русского языка (НКРЯ) и параллельного корпуса славянских и других языков Бернского университета «ParaSol» (ParaSol).
Основное внимание уделено функционированию наиболее грамматикализованных конструкций ir + gerundio (градатив) и seguir, continuar + gerundio (континуатив): проанализированы сочетаемостные возможности с глаголами разных акциональных классов, случаи взаимодействия с видо-временными формами испанского глагола. При постановке в контекст значений перфективной зоны градатив получает лимитативно-градуативную семантику, т. е. в зависимости от контекста всего высказывания реализуется одно из значений, характерных для перфективных граммем, сохраняя семантику градуатива:
(1) Doña Rosa se fue calmando, ya no parecía la misma de unos minutos antes.
Донья Роса постепенно успокаивалась, никто бы не поверил, что это она орала всего несколько минут тому назад [C.тJ. Cela, La Colmena, НКРЯ].
Конструкция seguir, continuar + gerundio при взаимодействии с граммемой Аориста согласно нашим данным в 58% случаев передает ингрессивную семантику (2), в 42% — континуативную (3):
(2) Varenuja siguió buscando a Stiopa por teléfono; buscó por todas partes…
Варенуха опять по телефону принялся разыскивать Степу где попало… [М. А. Булгаков, Мастер и Маргарита. ParaSol].
(3) Abrió los ojos desmesuradamente y siguió murmurando, mirando a la luna…
Тут глаза гостя широко открылись, и он продолжал шептать, глядя на луну…[М. А. Булгаков, Мастер и Маргарита. ParaSol].

1. Васильева-Шведе О. К., Степанов Г. В. Теоретическая грамматика испанского языка. Морфология и синтаксис частей речи. М., 1990.
2. Плунгян В. А. Введение в грамматическую семантику: грамматические значения и грамматические системы языков мира. М.: РГГУ, 2011.
3. Yllera, A. Las perífrasis verbales de gerundio y participio // I. Bosque, V. Demonte (eds.). Gramática descriptiva de la Lengua Española. Madrid: Espasa Calpe, 1999. Pp. 3391–3441.

Хеттским глаголам с суффиксом ‑nu‑ обычно приписывается каузативное значение (см., например, Hoffner, Melchert 2008: 178). Данный суффикс мог присоединяться как к глагольным, так и именным основам, ср. hark- ‘исчезать’ : harkanu- ‘уничтожать’ или parkui- ‘чистый’ : parkunu- ‘очищать’. Подобное употребление суффикса ‑nu‑ находит параллели и в других индоевропейских языках, ср. Sihler 1995: 501-2. Этот класс отличался высокой продуктивностью в хеттском языке, в сумме известно более 100 таких глаголов. Большинство из них действительно можно считать каузативами или фактитивами, однако с этим суффиксом засвидетельствованы также несколько непереходных глаголов (например, huntarnu- ‘хрюкать’, nuntarnu- ‘спешить’), а также ряд глаголов, значение которых кажется идентичным значению исходных глаголов (например, pahs- и pahhsanu- ‘охранять’, wastai- и wastanu- ‘грешить’). Очевидно, что в данном случае о каузативных отношениях говорить не приходится. Внимательная проверка контекстов показывает, что разница между pahs- и pahsanu-, wastai- и wastanu- все же присутствует. Варианты с суффиксом ‑nu- встречаются в контекстах, где речь идет об однократном или завершенном действии, в то время как у базовых глаголов действие не ограничено во времени. Впрочем, выявленная у суффикса -nu‑ функция обозначения однократного действия не объясняет существование таких глаголов, как nuntarnu- ‘спешить’. В данном случае нам приходится предполагать наличие у суффикса -nu‑ еще одной функции, вероятно, итеративной или интенсивной. В целом, подобная ситуация не уникальна для хеттского; полисемия у показателей каузатива встречается и в других языках (Aikhenvald 2011), в том числе и индоевропейских (Kölligan 2007).
A. Aikhenvald, 2011. Causatives which do not Cause: Non-Valency-Increasing Effects of a Valency-Increasing Derivation. Language at Large: Essays on Syntax and Semantics. Eds.: A. Aikhenvald, R. Dixon. Brill, Leiden — Boston. P. 86–142. H. Hoffner, Craig Melchert, 2008.
 A Grammar of the Hittite Language. Eisenbrauns, Winona Lake. D. Kölligan 2007.
Iteratives and causatives in Latin: a unified approach. Greek and Latin from an Indo-European perspective. Eds.: C. George et al. Cambridge: Cambridge Philological Society. P. 49–64.
A. Sihler, 1995. New Comparative Grammar of Greek and Latin. Oxford University Press.

Уникальное или универсальное? (Применительно к русским безличным предложениям)

Russian impersonal sentences, considered by many authors as strongly language-specific and symptomatic for the Russian model of the world and Russian mentality, in fact conform to general typological tendencies, i. e. strong correlation between grammatical subject and causal meaning, subjectless constructions being typically used for marking spontaneous and non-control situations; topicality hierarchy; subject demotion constructions as a device for foregrounding affected entities, typically Accusitive or Dative; etc.

Русские безличные предложения, в особенности конструкции с квазиагентивным творительным падежом, постоянно фигурируют в качестве яркого примера русской этноязыковой специфики. Сам термин «этносинтаксис» появился в работе, посвященной именно таким конструкциям [Wierzbicka 1979]. В этом же ключе часто рассматриваются дативные и некоторые другие подобные конструкции. Вместе с тем, если не ограничиваться сравнением с английским языком на его современном этапе и обратиться к более широкому кругу языков и данным синтаксической типологии, становится очевидным, что такие конструкции полностью соответствуют общим типологическим закономерностям, основные из которых приводятся ниже. (1) Сильная корреляция подлежащего с каузальным значением (для одушевленных подлежащих — со значениями агентивности и контроля), в связи с чем незаполненность позиции подлежащего типична для обозначения стихийных и неконтролируемых ситуаций. (2) Связь прямого дополнения со значением пациентивности — «страдательности» (аffectedness). Показательно, что именно этот тип конструкций обычно используется для описания несчастных случаев — как в примерах, на которых А. Вежбицкая основывает свою концепцию. Характерные для безличных конструкций так называемые дативные и поссессивные субъекты, в свою очередь, типичны для описания перцептивных и иных аффективных ситуаций; датив — наиболее типичная форма для экспериенцера. (3) Тенденция к совпадению подлежащего с коммуникативно выделенным элементом и, соответственно, более низкий коммуникативный статус других актантов, что согласуется с известной иерархией актантов по коммуникативному весу: подлежащее > прямое дополнение > прочие. Естественно, что при «смещении» подлежащего наиболее значимым элементом становится прямое дополнение; таким образом, отсутствие подлежащего — устранение соответствующего актанта или сдвиг его в более низкую позицию — автоматически повышает коммуникативный ранг прямого дополнения и иных актантов, в том числе дативных. Таким образом, хотя конкретные безличные структуры, в точности совпадающие с русскими (точнее, общевосточнославянскими), возможно, и не встречаются в других языках, русский синтаксис в целом, и в том что касается безличных конструкций, следует определенным универсальным закономерностям, характерным для языков, в которых есть такая категория, как подлежащее, и в которых возможны диатезные преобразования, т. е. варьирование актантных структур.
Wierzbicka A. Ethno-syntax and the philosophy of grammar // Studies in language. 1979. Vol. 3. № 3.

Неопределенность и лексические средства выражения множественности в современном английском языке

Предметом данного исследования являются существительные, совмещающие в себе грамматические значения неопределенности и множественного числа.

Предметом данного исследования являются существительные совмещающие в себе значения неопределенности и множественного числа. Они обозначают совокупность предметов или явлений как некое единое целое, и у них нет противопоставления единственного и множественного числа. Такую форму множественности лингвисты относят к неопределенному множественному числу [2, c. 53–58]. 
Их употребление в английском языке можно проиллюстрировать существительными smithereens, shambles. Общим для них является то, что они номинируют недискретность как некую массу; их значение весьма расплывчато. [1, c. 287]. ) The lion with a mighty roar squashes the little rabbit to smithereens. У существительного smithereens не зафиксирована форма единственного числа, и словарь [4, c. 1187] при истолковании его значения приводит единственный синоним small pieces. Это существительное чаще всего употребляется в сочетании с глаголами со значением « раздробить, превратить в массу мелких кусочков». Though doubtless now our shrewd machines сan blow the world to smithereens more tidily, let 's give our ancestors their due. Иных словоформ этого существительного в корпусе английского языка [5] не зафиксировано.
Не менее интересным являются случаи употребления cуществительного shambles. Словарь [4, c. 1124] приводит следующее истолкование этого существительного с пометой plural — «a state of total disorder». И второе значение «а butcher’s slaughterhouse c пометой archaic.
Интересен тот факт, что при наличии словарной пометы «множественное число-plural» данное существительное употребляется с неопределенным артиклем — признаком единственного числа. I say that having only seen Great Expectations on DVD — which I picked up for cheap in a jumble sale, my reaction after the movie was that the plot was a shambles.

 Библиографические источники:
1. Арутюнова Н. Д. К проблеме функциональных типов лексического значения // Аспекты семантических исследований. М.: Наука, 1980. 357 с.
2. Колесников А. А. Семантическое обеспечение грамматических форм имен существительных современного русского языка. Автореф……докт. дис. // Ленинград, 1989. 35 c.
3. Юзефович Н. Г. Интерлингвокультурный двуязычный словарь политического лексикона: системный подход // Когнитивные исследования языка / М.: Институт языкознания РАН, 2012. С. 564–575.
4. Collins English Dictionary complete and unabridged. Sixth edition. Glasgow: Harper Collins Publishers, 2003. 1872 p.
5. British National Corpus URL:http://www.lancs.ac.uk/fss/courses/ling/corpus/Corpus1/1FRA1.HTV.

В некоторых фразах описывается одна ситуация. В других — несколько действий, состояний, которые нельзя представить как единый процесс. Поскольку понятие предикативности предполагает соотнесения представленного образа с действительностью, постольку всегда встаёт вопрос о том, существование чего описывается (предицируется) в той или иной фразе. В случае монопропозитивности фразы вопросов о количестве и статусе предикатов не возникает. Однако полипропозитивные фразы дают широкий простор для дискуссии о способах их языкового воплощения. В докладе рассмотрены особенности вторичной предикации.

Вопросы о сущности понятия «предикативность» и о классификации предикатов возникают в связи с анализом отражения действительности в тексте. В некоторых фразах описывается одна ситуация, один образ. В других с разной степенью ясности и отчетливости проявляется наличие нескольких ситуаций или описывается несколько действий, состояний, которые нельзя представить как единый процесс. Поскольку понятие предикативности предполагает соотнесения описанного образа с действительностью, придание ему онтологического статуса, постольку всегда встает вопрос о том, существование чего описывается (предицируется) в той или иной фразе. В случае монопропозитивности фразы вопросов о количестве и статусе предикатов не возникает. Однако полипропозитивные фразы дают широкий простор для дискуссии о способах их языкового воплощения.
Основным средством соотнесения высказывания и действительности является предикат — сказуемое. Между тем во фразе можно найти такие слова, которые бы не только не подчинялись сказуемому, но и вообще никак бы к нему не относились, не вступали бы с ним ни в какую связь. Речь идёт, прежде всего, о детерминантах. Под детерминантом, детерминирующим членом предложения, принято понимать «распространитель, относящийся ко всему составу предложения и не связанный ни с каким отдельным его членом» (Рус. грам. парагр. 2022). Точнее сказать, он связан с несколькими членами предложения особым видом связи.
Ю. С. Степанов (1981) рассмотрел несколько ценных классификаций предикатов, нам, однако, понадобится еще одна: на первичные и вторичные. Первичными предикатами называют предикаты, выраженные личными формами глагола, вторичными — иные носители предикативности (причастие, деепричастие, герундий, супин, инфинитив, отглагольное существительное и др.). Примеры: Мальчик отбросил книгу падая / встревоженный / нераскрытой. The leaves lay sodden in the rain… «A Moveable Feast». E. Hemingway. 
Суть подобных предложений в том, что они совмещают в себе описание нескольких ситуаций. Это аналоги сложных предложений, чаще всего с придаточными определительными или условными, которые трансформируются в одно простое и теряют свою эксплицитную предикативность вследствие утраты предиката, чаще всего связочного глагола, как можно предположить. Отличительная черта вторичных предикатов — их двойная зависимость. В предложении они ориентированы на два управляющих слова, которые оказываются конкурентами за контроль над такими вторичными предикатами: Держи книгу открытой. В подобных предложениях наблюдается комбинация связей управления и модификации (согласования).
Отдельную проблему составляет классификация вторичных предикатов (депиктивы, результативы и др.).

Научный интерес автора, сфокусированный в точке пересечения основных программ когнитивной лингвистики — это исследование пространственных отношений и типов концептуализации движения в языке, из чего непосредственно выводится и категория грамматического падежа, представленная как результат межкатегориального взаимодействия в переходной конструкции. Показательно, что отражение базовых структур сознания в механизмах языковой категоризации соотносится с «принципом Н. И. Лобачевского» — общим принципом порождения геометрических понятий, которые должны быть заимствованы из опыта. В истории языкознания показателен факт постоянного возвращения исследователей к локалистическим воззрениям на происхождение падежной системы — от античности (Maximus Planudes) до современных лингвистов (J. M. Anderson, L. Junda и др.). Однако применение пространственной концепции к абстрактным (грамматическим) падежам вызывает наибольшие трудности: их нередко рассматривали вне локалистических представлений. Не все ученые смогли понять, что теория локалистов не подразумевает того, что значение падежей всегда и повсюду относится к конкретной и материальной области, и что «логические» падежи также не могут избежать локалистского толкования. Настаивая на необходимости отдельного рассмотрения локальных и грамматических падежей, автор подчеркивает, что различие между ними заключается лишь в том, что в случае грамматических падежей пространственные отношения проецируются посредством метафоры в сферу абстрактной субъектно-предикатно-объектной структуры. Однако основные локальные значения падежей понимаются учеными по-разному (мешают синкретизм и несоответствие объемов значения одноименных падежей в разных языках). В докладе автор ограничивается примером датива, поскольку в русском языке именно этот падеж, по Дельбрюку, сохранил «чистое» падежное значение. На примере датива раскрывается взаимосвязь между смысловой и формально-грамматической структурой предложения. Минимальные различительные признаки эндоцентрических (центральных) падежей русского языка представляют собой метафорически переосмысленные пространственные модели положения («состояния») объектов относительно процесса, выраженного в глагольной основе. В пространственном отношении важна также граница объекта. «Состояние» (термин А. Н. Колмогорова) любого объекта, обозначенного дативом, — это «положение вне процесса, без контакта». Возможности и разнообразие конкретных реализаций этой абстрактной пространственной модели отношения между действием и объектом зависят от лексического значения компонентов синтагмы, прежде всего ее управляющего члена — глагола.

Доклад посвящён тавтологиям, в которых присутствует отрицание: 
 (1) Один ребенок это не ребенок, нужен второй ребенок — это прекрасно [НКРЯ] 
(2) Кто-то когда-то решил, что без взаимопонимания любовь не любовь и счастье не счастье. [НКРЯ] 
Такие конструкции рассматривались в английском [Смит 2003], немецком [Meibauer 2008] и китайском [Li 2004] языках и получили название отрицательных тавтологий (англ. negated / negative tautologies), далее — ОТ. 
 В русском языке есть несколько моделей ОТ, производных от тавтологий Х есть Х, Х — это Х, Х значит / означает Х. Положение отрицательной частицы не относительно связки оказывается фиксированным только для модели Х — это Х, а для остальных частица может стоять перед связкой или после нее. 
ОТ чаще всего передают значение несовпадения конкретного референта высказывания с общепринятыми представлениями о норме для данного класса [Смит 2003, Meibauer 2008]. Можно выделить две разновидности ОТ: в первом случае акцент делается именно на несоответствии референта типичному / эталонному представителю своего класса, ‘Х1 не такой, какими обычно бывают Х-ы’, см. (2), во втором случае внимание привлекается к переходу Х-а в другой класс ‘Х1 следует отнести не к Х-ам, а Y-ам’, причем наименование другого класса может быть выражено эксплицитно, см. (3).
 (3) Обидно, когда понимаешь, что друзья — это не друзья, а просто какие-то люди. 
 Кроме того, встретились примеры ОТ со значением перехода в другой класс, когда говорящий призывает не просто исключить из класса конкретного референта, а пересмотреть границы класса в целом, см. (4).
(4) Дети — это не дети. Это люди. [Интернет] 
Если в исходных тавтологиях без отрицания «участник х – конкретный объект или событие, по поводу которого делается высказывание, остаётся за кадром» [Падучева 2004: 105], то в ОТ, напротив, участник определяется при помощи указания на его признак(и) в широком смысле, включая положение в пространстве и времени, см. (5). 
(5) Пора смириться, что через пять лет ты будешь не ты. Люди меняются и это нормально. [Интернет] 
В речи ОТ используется, чтобы подчеркнуть характерный признак объекта, см. (6); выразить отношение к референту, сравнивая его с типичным / эталонным представителем класса, см. (1); указать на изменения объекта, см. (5); исправить ошибку в идентификации референта, см. (7).
(6) Я буду не я, если не посмотрю очередной фильм, в котором мало действия, а много давления на психику. [Интернет] 
(7) «Мальчик, — сказало лицо. — А почему ты все время говоришь „Настюха“?»? Оказалось, что Настюха — это не Настюха, и до Разгуляевки ее звали Любой. [НКРЯ]. 
Предполагается также сопоставить ОТ с конструкцией праздник не в праздник [Шеманаева 2010] и уступительной конструкцией дружба не дружба, а всё-таки хорошие отношения [Мельчук 1974].

Старославянские причастные клаузы: предшествование и сочинительность

В старославянском языке причастные клаузы, передающие семантику предшествования, не гомогенны. Существуют устойчивые структурные типы клауз с морфологически выраженным субъектом ситуации в препозиции и постпозиции к причастию (замечены Р. Ружичкой для старославянского и Е. С. Истриной для древнерусского). По-видимому, они являются промежуточными по отношению к типичным причастным нарративным (здесь: = сочинительным) цепочкам. Все названные конструкции органично сосуществуют в языке с (независимыми) предложениями с причастными вершинами.

Действительные причастия прошедшего времени старославянского языка в достаточной степени регулярно выражают семантику предшествования и контактного предшествования. Доля сочинительных клауз с этими причастиями существенно меньше (приблизительно в пять раз на материале текста Ассеманиева Четвероевангелия (Мф)). Последние обычно относят к отдельным, единичным случаям, в особенности если речь идет о причастиях, выступающих в функции вершины независимого предложения [Večerka 1959; Růžička 1963]. Несмотря на сравнительную редкость, нарративные (здесь и далее: = сочинительные) причастные клаузы в старославянских текстах являются ценным свидетельством того, что «относительная самостоятельность и предикативная сила причастий восходит к абсолютной» [Růžička 1963: 227]. Иначе говоря, причастные конструкции выступали в качестве предложений, аналогичных глагольным, чему способствовал тот факт, что на более ранней стадии развития (в общеславянском) они являлись предикатами самостоятельных именных предложений. Эта точка зрения активно высказывалась чешскими славистами (Zubatý, Trávníček, Havránek, Večerka). В исследовании акцентируются два момента. Первый ― устойчивость в языке конструкций с морфологически выраженным субъектом ситуации в препозиции и постпозиции к причастию — был замечен Р. Ружичкой для старославянского и ранее Е. С. Истриной для древнерусского языка. Оба автора говорят о непосредственной связи причастия и Sbj, об объединении их в одну синтагму. Сама последовательность представлена почти без исключений в греческом оригинале. Но она является независимой от последнего и вполне органична для структуры славянского предложения. Знаменательно следующее утверждение Ружички: «Свидетельство синтагматического членения /Prt–Sbj/ прежде всего важно потому, что это членение позже радикально меняется» [Růžička 1963: 29]. Второе. В ходе статистической обработки текста Ассеманиева Четвероевангелия (Мф) обнаружилась следующая тенденция. Порядок слов в этих структурах часто тот же, что и в конструкциях, отнесённых к причастным нарративным (= сочинительным) последовательностям. Эти структурные типы причастных клауз, передающих предшествование, являются близкими, промежуточными по отношению к типичным причастным нарративным цепочкам. Лучшим же аргументом в пользу возможности причастного нарратива (как и предложенного Е. С. Истриной и Р. Ружичкой синтагматического членения) в старославянском языке служит, по-видимому, тот факт, что причастия в тех же формах могут употребляться и в разносубъектных конструкциях. С нашей точки зрения, вряд ли стоит рассматривать эти конструкции, в традиции называемые именительным самостоятельным [Потебня 1958: 199], и независимые предложения с причастными вершинами изолированно. То же действительно и для причастий настоящего времени.

В русском языке существует два основных способа оформления стандарта сравнения: союз

В русском языке существует два основных способа оформления стандарта сравнения при формах сравнительной степени (больше, красивее): стандарт сравнения (то, с чем сравнивается выбранный объект сравнения) может оформляться родительным падежом (1) или союзом чем (2):

 (1) Петя выше Васи.
(2) Петя выше, чем Вася.

Основная цель настоящего доклада — показать, каким образом стратегии оформления стандарта сравнения зависят от семантической структуры сравнительной конструкции. Будет предложен анализ структуры сравнительных конструкций и пример его применения в исследовании стратегий оформления стандарта сравнения, выполненном на основе данных Национального корпуса русского языка (ruscorpora.ru).

Согласно традиционным представлениям ([Кустова 2002, Князев 2007], [Bresnan 1973, Bacskai-Atkari 2014]), основными компонентами сравнительной конструкции являются объект сравнения (сравниваемое явление), стандарт сравнения (то, с чем сравнивается выбранное явление) и параметр (выражается формой компаратива; термин Р. Диксона [Dixon 2008]), который представляется собой количественную или качественную шкалу, по которой происходит сравнение объекта и стандарта. Предлагаемый анализ предполагает, что стандарт и объект сравнения на семантическом уровне являются пропозициями. Пропозиции объекта и стандарта сравнения могут включать любое количество участников. Обязательным участником обеих пропозиций является градуируемый элемент, который позволяет поместить объект и стандарт на одну и ту же шкалу. В примере (3) пропозицией объекта является «он живет в нашем доме Х количество времени», где «Х количество времени» является градуируемым элементом; пропозиция стандарта «другие живут в нашем доме Y количество времени» не получает синтаксического выражения. На синтаксическом уровне выражается только участник ситуации (в данном примере агенс), который не совпадает в пропозиции объекта и стандарта.

 (3) Нет, он живёт в нашем доме меньше других, с 1969 года… [Владимир Войнович (1976)]

Использование стратегии оформления родительным падежом или союзом чем в большой степени зависит от того, чем различаются пропозиция объекта и стандарта и чем выражается несовпадающий участник. Союз чем возможен при любых несовпадающих участниках, от целиком пропозиции, предиката до отдельных актантных и сирконстантных участников (ср. Он делает больше, чем я могу сделать / чем может / чем раньше / чем я / чем Петя). Родительный падеж может оформлять только несовпадающих участников, которые могут выражаться именными группами: в основном, агентивных участников ситуации.

 В докладе планируется рассмотреть зависимость выбора той или иной стратегии оформления от семантической структуры сравнительной конструкции, а также обсудить конкуренцию двух стратегий при оформлении именных групп.

В докладе рассматриваются различия в поведении противительных союзов при соединении относительных придаточных в русском языке. Показано, что союз «а» в значении «несоответствия норме» неприемлем, если релятивизированы оба придаточных, и становится приемлемым, если одно из придаточных вместо релятивизатора содержит анафорическое местоимение. Такую релятивизацию мы предлагаем называть асимметричной.

1. В русском языке возможно сочинение придаточных относительных с союзным словом «который», в т. ч. в разных предложно-падежных формах (1). Соединяющий придаточные союз может быть и противительным: «но» (2) и «а» (3). (Мы не рассматриваем употребления «а» в сочетании «не... а».) (1) Им предлагалось описать те приметы, которыми они сами пользуются в жизни и которым верят. (2) Это слово, которое все так боятся произнести, но / *а которое (всё-таки) висит в воздухе. (3) Именно тогда начали происходить вещи, последствия которых не забываются через неделю, а решения которых занимают месяцы. Следует заметить, что союз «а» может сочинять такие клаузы не во всех своих значениях. Следуя классификации Г. Е. Крейдлина и Е. В. Падучевой (1974), можно сказать, что в этой функции не может выступать «„а“ несоответствия норме», откуда неприемлемость «а» в (2), для понимания которого существенно, что ситуации ‘все боятся произнести’ и ‘висит в воздухе’ в норме не имеют места одновременно. 
 2. В то же время названная стратегия релятивизации сочиненных придаточных не является единственной. Ее можно было бы назвать симметричной, противопоставляя её несимметричной релятивизации, при которой во втором придаточном вместо союзного слова выступает местоимение, которое, будь оба придаточных главными, было бы кореферентно той именной группе первого из них, место которой при релятивизации занимает союзное слово. Таким образом, оба придаточных релятивизируются одним союзным словом, ср. (4)–(6). (4) Современные девочки воспитываются в духе принцесс, которым все можно, и им за это ничего не будет. (5) Меня сильно раздражают докладчики, которым нечего сказать, но они упорно записываются на все мероприятия. (6) Есть люди, которых ты считаешь поддержкой, а они оказываются подножкой... Здесь употребление «„а“ несоответствия норме» приемлемо. В то же время несколько хуже употребление «и», как в (4). Мы полагаем, что само употребление анафорического местоимения вместо союзного слова представляет собою стратегию «исправления» предложения, в котором придаточные сочинены союзом, отличным от «и»; соответственно, при употреблении «и» приемлемость предложения с местоимением снижается. 
 3. Как объяснить контраст между неприемлемостью «а» в (2) и его приемлемостью в (6)? Заметим, что «а» в обычном случае не соединяет именные группы и группы прилагательного, но способен соединять их, если они предикативны, и в таких случаях имеет значение «несоответствия норме»: (7) Такой тупарь, а начальник... (8) Маленький, а злой. Самостоятельный у паренька характер. Соответственно, наша гипотеза состоит в том, что «миративная» семантика союза «а» требует, чтобы сочиняемые им элементы были частью основного сообщения, а не фоновой информации (background). Использование анафоры вместо релятивизации в (6) снижает фоновость.

Академик А. А. Шахматов и зарождение социологического подхода к языку

В докладе речь идет о зарождении социологического подхода к языку. Большую роль в этом сыграли работы И. А. Бодуэна де Куртенэ и А. А. Шахматова. Особый интерес вызывает путь к этому подходу Шахматова, который начал с изучения русских летописей и с практики сравнительно-исторического изучения языка, но в процессе анализа диалектического материла пришел к выявлению роли социологического фактора. Позиция Шахматова перекликается со взглядами известного французского лингвиста Антуана Мейе, который считался главой социологической школы в языкознании.

В начале ХХ в. кризис в лингвистике показал исчерпанность сравнительно-исторического метода и привел языковедов как России, так и Европы к проблеме поиска новых методов анализа языкового материала. В России И. А. Бодуэн де Куртенэ и его ученики обращаются к изучению живой речи. В то же время и А. А. Шахматов, посвятивший свои исследования русскому летописанию, начинает заниматься русскими диалектами и тоже все больше обращается к анализу современного состояния языка. В поле его внимания попадает социальный аспект языка. На первый план выходит вопрос о соотношении индивидуального и социального в языке. Хотя Шахматов придерживается в этом вопросе достаточно распространенной в то время точки зрения, но стремление к всестороннему охвату анализируемого материла приводит его к выявлению важной роли социального фактора в языке. И здесь позиция Шахматова во многом совпадает со взглядами Антуана Мейе, в то же время в корне отличаясь от понимания социально аспекта у Фердинанда де Соссюра. Поэтому большой интерес представляет развитие научных взглядов Шахматова и его понимание социального, которое оказало влияние на работы русских лингвистов — его современников.
Анализ развития этих взглядов позволяет увидеть специфику становления социологичесокого подхода в России в конце ХIХ — начале ХХ в.

Имя норвежского диалектолога Халлфрид Кристиансен мало известно лингвистической общественности, в то время как в Норвегии она чтима как один из основателей современной диалектологической науки.

Имя Халлфрид Кристиансен (Hallfrid Christiansen, 1886–1964) мало известно лингвистической общественности России, да, впрочем, и других стран (посвященная ей страничка в Википедии существует всего на двух языках, и оба эти языка — норвежские: букмол и нюнорске, или новонорвежский), в то время как в Норвегии она чтима как один из основателей современной диалектологической науки, да и просто как замечательный германист. В этой связи необходимо особо отметить две вещи. Во-первых, диалектная речь в Норвегии широко распространена и престижна; причины такого положения, как исторические, так и лингвистические, будут перечислены в докладе. Соответственно, диалектология относится к наиболее разработанным лингвистическим дисциплинам, а имена важнейших диалектологов известны любому школьнику. Во-вторых, современная Норвегия известна во всем мире как страна, в которой отстаиваются и претворяются в жизнь принципы демократии и всеобщего равенства, в том числе равноправия мужчин и женщин. Многие, в особенности и сами норвежцы, привыкли считать, что это давняя традиция страны. Однако еще совсем недавно (в историческом масштабе) дела в этой сфере обстояли совсем иначе, чему примером может служить научная судьба самой Халлфрид Кристиансен, а не ее трудов (без ссылок на которые по сию пору обходится редкая диалектологическая работа). В качестве основных заслуг Кристиансен обычно указывается, что она предложила положить в основу классификации диалектов не мелкие отличия между ними, а крупные сходства и что она составила подробное научное описание северных диалектов. Однако круг интересов Кристиансен не ограничивался диалектологией. Так, в сотрудничестве с датским языковедом Нильсом Оге Нильсеном ею был составлен норвежско-датский словарь, вышедший в 1955 г. Представляется, что вклад Халлфрид Кристиансен в науку давно пора оценить по достоинству.

Термин «наречие» как зеркало теоретических разногласий в лингвогеографии

Доклад посвящен термину «наречие» в работах русских лингвистов конца XIX — начала XX вв.: И. И. Срезневского, В. И. Даля, А. А. Потебни, Н. Н. Дурново, Н. Н. Соколова, Д. Н. Ушакова. Значение термина, активно используемого в работах русских лингвистов, стоявших у истоков диалектологии, и в современной диалектологии для обозначения единицы диалектного членения, определяется не более ясно, чем «диалектическая группа» или «уклонения от языка письменного, образцового», в то время как за ним стоит история разногласий в области лингвистической географии между русскими и европейскими исследователями.

1. Период с 70-х гг. XIX в. и до 30-х гг. XX в. в истории языкознания характеризуются активным развитием диалектографии, или лингвогеографии, что является одним из проявлений национального романтизма. Один из основателей немецкой школы лингвогеографии Фердинанд Вреде (1863–1934) позже писал: «Мускулы языка и нёбная занавеска передали первенство диалектологическому атласу». В это время создаются диалектологические атласы многих европейских языков, издаются региональные словари. В России о необходимости географических исследований языка пишут И. И. Срезневский (1812–1880), А. И. Соболевский (1856–1929). А. И. Бодуэн де Куртенэ (1845–1929) читал курсы лингвогеографии разных стран в Тартусском университете. Вышел «Толковый словарь живого великорусского языка» В. И. Даля, 1903 г. была создана Московская диалектологическая комиссия, в 1915 при поддержке Русского географического общества вышел «Опыт диалектологической карты русского языка в Европе» Н. Н. Дурново, Н. Н. Соколова, Д. Н. Ушакова.
 2. В центральных работах русских ученых, посвященных проблематике диалектографии в обозначенный период (см, например, «Мысли об истории русского языка и других славянских наречий» И. И. Срезневского (1857), «О наречиях русского языка» В. И. Даля (1852), «Очерк русской диалектологии» А. И. Соболевского (1892) и др.) не оговаривается четко значение термина «наречие», который, тем не менее, является одним из центральных при описании и членении говоров русского языка. Подобная лакуна, по всей вероятности, свидетельствует не только о сложностях начального этапа становления теории русской диалектологии, но и о некотором общем согласии, общем представлении о сущности явления, именуемого этим термином.
3. Предпринимая попытку восстановить, что же стояло за этим термином, можно придти к выводу, что наречие (диалект) понималось как географически (и/или исторически) замкнутое языковое единство с достаточно четко выраженными границами и возможными зонами переходности. Такой подход вступал в противоречие с распространенным подходом французско-швейцарской школы лингвистической географии Ж. Жильерона (1854–1926).

Проблемы и трудности комментирования текста конца XVIII в.: номенклатура языков, имена собственные, смена научной парадигмы.

Доклад — попытка комментирования адресованной широкому читателю книги Ф. Колоколова «Картина древности, или Историческия любопытныя примечания: Содержащия в себе различныя относящияся до наук и художеств сочинения, объясняющия отдаленную глубокую древность и наипаче историю мира, свойства стран и народов, их языки, их сходства и несходства; их взаимное между собою обращение, их торговлю и промыслы, состояния в хлебе, в вине, в садах, в рыбных ловлях, соленых варницах», опубликованной в 1793–1794 г. в Калуге. Просветительский трактат имеет сходство с сочинениями немецких компиляторов Г. Штолле, Фабрициуса, описывающих всё, от семи свободных искусств до изобретения засолки сельди и портновских выкроек. Читая Феофана, можно выявить комплект знаний, считавшийся общепринятым в конце XVIII в. и не сохранившийся при смене парадигмы. Первый раздел книги посвящен языку: составитель описывает «разнообразность в даре языков и нравов», используя античные и западноевропейские источники, из российских авторов упомянуты только Тредиаковский и Ломоносов. Описание языков сделано по географическому принципу. В описании языков Европы составитель опирается на Скалигера (термин matrix переводится как корень). Феофан указывает на особую роль греческого языка, упоминает его родство с камбрийским (ссылаясь на Гиральда Камбрийского), описывает причины распространения греческого, его современного упадка. Скалигер — не единственный источник, при описании славянских языков упоминается Конрад Геснер; характеризуя германские языки, Феофан применяет принцип взаимопонятности («исландцы понимают — норвежский, немцы — голландский»), среди германских языков назван и готский со ссылкой на Бусбека. Отдельные параграфы посвящены восточным языкам, автор придерживается древнееврейской гипотезы, даны описания арабского, турецкого, персидского, малакского и китайского языков, языков Африки и Америки. Процесс изменения языков описан как деградация; язык и нравы народов связаны; два параграфа посвящены истории письма; в рассказе о философском языке упомянуты Веруламий (т. е. Фр. Бэкон), Георгий (т. е. Дж. Дальгарно), Вилкинс; описываются семиология, язык жестов; стенография и тайнопись; иероглифика. Особо рассматриваются средства сохранения информации — перо, трость, пергамент, папирус, бумага, типография. Подобные мысли можно встретить у популярного в то время историка науки Г. Штолле и у Г. В. Лейбница. Трудности возникали при понимании имен собственных (Восий — Фосциус, Бусбекий — Бусбек), названий языков (кавцический, язигический, карибанский). Для идентификации оказались весьма полезными как трактат Г. Штолле, так и статья итальянского неолингвиста Дж. Бонфанте «Заметки о родстве европейских языков».

Философия языка в Германии XIX в.: жизнь и творчество К. Германна. Философская грамматика.

Доклад посвящен творчеству Конрада Германна, немецкого лингвофилософа XIX в., чье имя известно лишь узкому кругу специалистов. Материалы из архивов университета и города Лейпцига позволили пролить свет на обстоятельства жизни и научной деятельности ученого. В рамках доклада будут освещены основные особенности его парадигмы исследований, прежде всего, представлена философская грамматика, дисциплина о языке разработанная К. Германном.

Конрад Германн (1819–1897) — профессор философии Лейпцигского университета, философ языка, один из первых лингвоисториографов XIX в. На заре становления науки о языке он освещал вопросы, имевшие ключевое значение для признания ее в качестве научного знания и создания ее методологии: разработал систему знания о языке, новую дисциплину, обозначенную им как философская грамматика.
О жизни и творчестве К. Германна известно немногое. Его имя очень редко встречается в работах историографов, философов, лингвистов. В самом начале работы над исследованием было известно лишь его имя, даты жизни и тот факт, что он преподавал в университете Лейпцига. Впоследствии, благодаря работе, которую архив университета Лейпцига проводит по обработке, оцифровке исторических материалов: актов, научной переписки профессоров, матрикулов; составлению каталогов профессоров университета с перечнем прочитанных ими лекций и проведенных семинаров и т. д., стало возможным получить более конкретное представление о научной деятельности К. Германна. Работа в архивах города и университета Лейпцига позволила воссоздать «портрет ученого», образ К. Германна как исследователя и как личности.
К. Германн происходил из благородной семьи. Его дед Я. Геррманн был доктором юридических наук, адвокатом, председателем суда шеффенов в Лейпциге, его отец Г. Германн — известным классическим филологом, профессором Лейпцигского университета, его дядя Х. Швегрихен занимал должность профессора естественной истории в Лейпцигском университете. К Германн учился в университете Лейпцига, защитил кандидатскую, а затем и докторскую диссертации. Преподавая на философском факультете, читая лекции, в том числе по языкознанию, он передавал знания своим студентам, среди которых были и будущие младограмматики.
В рамках тем, затрагиваемых К. Германном в его работах, можно выделить следующие вопросы: происхождение и развитие языка, многообразие языков, языковое родство, язык в контексте человеческой истории, взаимоотношения языка и мышления, функции языка в познавательном процессе и др.
В своем труде «Философская грамматика» (Лейпциг, 1858) он определил одну из задач философии, которая заключается в критическом изучении языка. Для выполнения этой задачи К. Германн считал необходимым создание новой дисциплины, которая занималась бы изучением устройства языка и на базе языкового материала исследовала закономерности мышления.Такой наукой стала философская грамматика, которая представляла собой комплексное знание о языке, в котором каждый отдельный компонент раскрывает сущность языка со своей стороны, а в совокупности они обеспечивают целостность данного знания.Данными компонентами стали: философия языка, этимология, синтаксис, метрика и герменевтика.

В докладе проводится анализ взаимодействия эмоциональной и рациональной оценки в процессе порождения речи. Пусковым механизмом любой человеческой деятельности является мотив. Коммуникативный тип высказывания предопределяется взаимодействием эмоциональной и рациональной оценки в процессе порождения речи: доминирование рациональной оценки над эмоциональной (эмоционально нейтральное высказывание), сохранение значимости эмоциональной оценки наряду с рациональной (эмоциональное окрашенное высказывание) или доминирование эмоциональной оценки над рациональной (эмотивное высказывание).

Положение о взаимосвязи эмоционального и интеллектуального в процессе познания мира человеком является одним из ключевых в психологии, однако исследование их реального взаимодействия при моделировании речевой деятельности только начинается. Важным является не только осознание качественного различия между интеллектуальными и эмоциональными процессами, но и признание того, что соотношение интеллектуального и эмоционального может быть различным не только на разных этапах процесса порождения речи, но и в разных типах ситуаций. Пусковым механизмом любой человеческой деятельности является мотив, имеющий эмоционально-волевую природу (Л. С. Выготский). Характеризуя процессуальную сторону речевой деятельности, можно предположить, что «поаспектное анализирование» объекта (Е. Ю. Артемьева) осуществляется по-разному. Чем выше эмоциональная значимость соответствующего объекта, тем менее дифференцированным будет его познание на этапе «второвидения». Иными словами, специфика «поаспектного анализирования» объекта, на который направлена познавательная деятельность человека, зависит от соотношения эмоциональной и рациональной оценки. Доминирование эмоциональной оценки ограничивает возможности анализа определенного положения дел. Продуктом речемыслительной деятельности человека на «фоне» доминирования эмоциональной оценки будет высказывание особого коммуникативного типа, названного нами эмотивным, напр.: Тоже мне, друг называется!; Какой он тебе друг!; Подумаешь, друг!; Вот тебе и подруга!; Что это за погода!; Ну и вырядилась! Этим объясняется тот факт, что одной из отличительных особенностей эмотивных высказываний является, с одной стороны, крайне ограниченное количество номинативных компонентов, с другой — широкое использование различных частиц, являющихся наиболее «субъективным» грамматическим классом слов. На противоположном полюсе находятся эмоционально нейтральные высказывания, в процессе порождения которых, еще на этапе внутреннего программирования, при формировании иерархической смысловой структуры, вершинную позицию занимает рациональная оценка, которая остается доминирующей до конца процесса речепроизводства. «Поглощенная эмоциональная оценка» может быть «извлечена» из содержания эмоционально нейтрального высказывания прежде всего на основе анализа его лексического состава (Талантливый художник пишет интересную картину). В случае «конкурирования» эмоциональной и рациональной оценки продуктом речепроизводства является эмоционально окрашенное высказывание, степень эмоциональной окрашенности которого зависит от того, насколько близко к вершине окажется эмотивный компонент на этапе внутреннего программирования. Таким образом, коммуникативный тип высказывания задается на этапе внутреннего программирования, когда создается иерархическая смысловая структура.

Психолингвистические традиции «Язык как продукт» vs. «Язык как действие»: еще один возможный компромисс

Психолингвистическая традиция «Язык как действие» берет свое начало с работ философов языка Остина, Грайса и Серля, а традиция «Язык как продукт» восходит к работам Миллера и Хомского. Для первой традиции важно, чтобы методика была связана с диалогом и не сопровождалась отвлекающими заданиями. Вторая должна позволять регистрировать быстрые процессы порождения или понимания речи. Методика «Визуальный мир», развивающаяся с 1994 г., позволила сблизить эти традиции. Другой возможный шанс для сближения — новая методика сбора мультиканального корпуса «Рассказы и разговоры о грушах», создаваемого по мотивам Chafe ed. 1980. В каждой записи принимали участие четыре человека с заранее распределенными ролями. Три коммуниканта — Рассказчик, Комментатор и Пересказчик — участвовали в основной части записи, а четвертый — Слушатель — присоединялся в конце. Сначала Рассказчик и Комментатор смотрели каждый на своем ноутбуке фильм и старались как можно лучше запомнить сюжет и всевозможные детали фильма. Затем Рассказчик рассказывал о содержании фильма Пересказчику, который фильма не видел. На следующем этапе Комментатор дополнял рассказ Рассказчика подробностями, о которых тот не сообщил, при необходимости исправлял его, а Пересказчик уточнял у двух других участников необходимые для последующего пересказа детали; это был этап обсуждения. Наконец, Пересказчик пересказывал содержание фильма Слушателю, который непосредственно перед этим входил в помещение — это был второй пересказ. После этого Слушатель письменно фиксировал на бумаге услышанный пересказ. Таким образом, основная задача каждого участника заключалась в том, чтобы максимально подробно и понятно донести до других коммуникантов полученную информацию. При записи корпуса использовалось высокоточное оборудование. Речь говорящих записывалась на шестиканальный рекордер ZOOM H6 Handy Recorder (96 kHz/24 bit), были использованы петличные микрофоны SONY ECM-88B, отдельно велась общая стереозапись с микрофона рекордера. Три промышленные видеокамеры JAI GO-5000M-USB (100 к/с, 1392 х 1000) записывали крупным планом каждого говорящего в формате mjpeg, который выгодно отличается от других отсутствием межкадрового сжатия. Видеокамера GoPro Hero 4 Black Edition (50 к/с, 2700 х 1500) записывала общий план. Для регистрации движений глаз были использованы две пары очков-айтрекеров Tobii Glasses II Eye Tracker (50 Hz, 1920 х 1080); один айтрекер был надет на Рассказчика, второй — на Пересказчика. Обладая высокой экологической валидностью, данная методика тем не менее дает возможность анализировать взаимодействие собеседников в дискурсе с точностью до сотых долей секунды. В докладе будет представлено несколько конкретных примеров изучения подобного взаимодействия.
Работа выполнена при финасовой поддержке РНФ (проект №14-18-03819).

Объект исследования — экспериментально полученные описания изображений. В докладе характеризуются три стратегии, использованные респондентами при описании изображений: буквальная, расширенная и ассоциативная. Результаты исследования могут быть применены для корректировки ассоциативных словарей, для изучения передачи невизуальных смыслов с помощью изображений, для исследования языковых проявлений творческой способности.

Классификация паттернов восприятия визуальной информации и их семантическое отражение при «оязыковлении» изображений — актуальная задача, результаты решения которой могут быть использованы в прикладной и фундаментальной психологии, когнитивной и вычислительной лингвистике, системах автоматического описания изображений.
Традиционно в экспериментах по описанию изображений от испытуемого требуется ответ на вопрос «Что Вы видите?». Несмотря на его интуитивную простоту, испытуемые «понимают его по-своему», выбирая различные стратегии описания. Исследования «оязыковление» изображений типа «Картина на стене» [Гостев, Сидорова 2015] и изображений животных в естественной среде [Сидорова, Гостев 2016], позволили выделить три таких типовых стратегии: буквальную (нацелена на вербализацию объектного содержания изображения), расширенную (дополнение изображения за счет стереотипического обобщения визуальной информации) и ассоциативную (нацелена на вербализацию не предметного содержания картинки, а реакции респондента).
При таком подходе описание изображения через абстрактные лексемы (Тишина, покой, безмятежность) является реализацией одной из стратегий говорящего (ассоциативной), которую он избирает при получении задания, а не ошибкой описания. Выбор стратегии зависит как от индивидуальных особенностей респондента, так и от свойств изображения, а также прайминг- и контекст-эффекта.
Полученные данные во многом соответствуют дополнительным результатам экспериментов по исследованию цветообозначений [Фрумкина 2001]. Также они соотносимы с типами описаний изображений, выделенными в [Hodosh et al. 2013]. Результаты можно использовать для корректировки данных ассоциативных словарей, изучения воздействия на человека с помощью изображений, исследования языковых проявлений творческой способности [Kuznetsova et al. 2013].

1. Гостев П. П., Сидорова М. Ю. Индексирование и именование изображений: проблемы вне русской грамматики или для русской грамматики? // Structures & Functions: Studies in Russian Linguistics, 2015. Т. 2, № 1. С. 94–138 
2. Сидорова М. Ю., Гостев П. П. Коммуникативные стратегии описания изображений: от предметности к ассоциативности // Язык, Сознание, Коммуникация, 2016. Т. 53. К 85-летию В. Н. Телия (в печати). 
 3. Фрумкина Р. М. Психолингвистика: Учебник для студентов высших учебных заведений. М., 2001.
4. Hodosh M., Young P., Hockenmaier J. Framing image description as a ranking task: data, models and evaluation metrics // Journal of Artificial Intelligence Research, 2013. Т. 47. Pp. 853–899. 
5. Kuznetsova P., Chen J., Choi Y. Understanding and Quantifying Creativity in Lexical Composition // EMNLP, 2013. Pp. 1246–1258.

Экспериментальное исследование речевых маркеров жанра экскурсионных меток в речи экскурсовода.

Статья посвящена исследованию влияния маркеров в речи адресанта на глазодвигательную активность адресата. Данное исследование обусловлено интересом в изучении взаимосвязи между пресуппозициями экскурсовода экскурсии и прагматическим значением его высказывания и тем, как перемещается фокус внимания экскурсанта под влиянием этого высказывания. Для подтверждения гипотезы влияния маркеров в речи экскурсовода на окуломоторную активность экскурсанта был проведен эксперимент с использованием мобильного айтрекера.

Жанр экскурсии описывался в разных аспектах [Бахвалова 2010, Демидова 2009, Донец 2009], однако экспериментального изучения этого жанра еще не проводилось. Описываемое в докладе исследование позволяет выявить прагматическое значение высказывания адресанта, когда он посредством экскурсионной метки управляет визуальным вниманием адресата. 
Цель исследования — выявить степень воздействия маркеров в речи экскурсовода на глазодвигательную активность экскурсантов.
Гипотеза: время от завершения фонации маркера до фиксации на объекте-цели изменяется в зависимости от вида использованного экскурсоводом маркера. 
Для подтверждения гипотезы мы замерили время реакции глаз на языковой стимул с помощью мобильных очков-айтрекера. В эксперименте приняли участие 20 студентов Томского государственного университета. Экскурсии проводились в Музее редких книг ТГУ, для каждого экскурсанта индивидуально. Средняя продолжительность экскурсии — 9 мин. 28 с. В работе мы представляем данные первых 10 участников пилотного эксперимента.
Мы составили типологию речевых маркеров, разделив их на основании их имплицитной или эксплицитной императивности, на собственно-императивные и косвенно-императивные. К собственно-императивным мы относим дериваты глагола посмотреть, содержащие непосредственную просьбу. Косвенно-императивные мы разделили на группы: локусные, визуально-локативные и номинативные. В группу локусных вошли такие единицы, как здесь, посередине, рядом и т. д. К визуально-локативным относятся стимулы с имплицитной императивностью: здесь представлен и другие. В последней группе стимулов нами выделены собственно-номинативные (книги Сторогова) и номинативно-указательные (этот карандаш). При обработке результатов эксперимента мы выявили самый эффективный маркер посредством измерения времени реакции на каждое первое употребление всех маркеров, встречавшихся в экскурсии. Всего нами было проанализировано время реакции на 35 уникальных маркеров.
Время реакции на маркеры в среднем составило для:
I. собственно-императивных — 1581,5 мс; 
II. косвенно-императивных:
 1) локативных — 1102,4 мс;
 2) визуально-локативных — 910,5 мс;
 3) номинативных:
 а) собственно-номинативных — 1426,8 мс;
 б) номинативно-указательных — 1052,3 мс.
Пилотный эксперимент показал, что наиболее эффективными являются визуально-локативные маркеры. Мы считаем, что различия в скорости реакции между визуально-локативными и собственно-императивными маркерами связаны, в первую очередь, с различиями в семантике лексем посмотрите (собственно-императивные) и видите (визуально-локативные), а также в наличии во втором случае локативного компонента в маркере. Таким образом, мы подтвердили наличие влияния речевых маркеров на глазодвигательную активность и показали различия в скорости реакции на разные классы маркеров.

Роль контекста в смыслообразовании при интерпретации межтекстовых связей

Диалогичность свойственна человеческому мышлению. Текст не существует изолированно от других текстов. Межтекстовые связи, или интертекстуальность, предлагается рассматривать как когнитивный процесс. Построение смысла при межтекстовых отсылках описывается в рамках теории концептуальной интеграции. Интеграционная модель позволяет проследить взаимодействие контекстов и выявить особенности смыслообразования в разных случаях межтекстовых отсылок. Степень обращения к контексту текста-источника неодинакова и определяется восприятием читателя и сочетаемостью контекстов двух текстов.

Появляется все больше исследований, предлагающих рассматривать явление интертекстуальности как когнитивный процесс. Для описания смыслообразования межтекстовых связей предлагается использовать теорию концептуальной интеграции Ж. Фоконье и М. Тернера (И. Свитсер, 2006; Хирден, 2008; С. Кавальканте, 2012 и др.). Согласно теории, опыт хранится в памяти в виде ментальных пространств — когнитивных структур, которые образуются, модифицируются и взаимодействуют между собой. Основой мыслительной деятельности является их смешение (Ж. Фоконье, М. Тернер, 1998). Прочитанный текст также закрепляется в памяти в виде ментального пространства — представления о произведении, авторе, сюжете и т. д. Упоминание имени автора или названия произведения, использование характерных сочетаний слов и др. пробуждают в памяти готовые концептуальные структуры. Форма остается связанной со значением, которое она несла в прошлом контексте. При упоминании текста или его части в новом контексте происходит смешение смыслов, в результате которого образуется новое ментальное пространство (Свитсер, 2005). Декодирование интертекстуальных связей описывается с помощью классической интеграционной модели: два входных (input space 1/2), общее (generic space) и смешанное (blended space) пространства. Не все элементы входных пространств участвуют в создании последнего. Смешение происходит по принципу выборочной проекции (selective projection) (Ж. Фоконье и М. Тернер, 1998). Анализ 16 цитат из «Университетской трилогии» Д. Лоджа показал, что межтекстовые связи неоднородны в плане смыслообразования и что степень обращения к контексту прототекста определяется глубиной фоновых знаний читателя и контекстом принимающего текста. Например, в романе «Хорошая работа» использование деканом факультета при увольнении преподавателя цитаты из «Антония и Клеопатры» В. Шекспира: «…the nature of bad news infects the teller», вызывает в памяти читателя фоновые знания о трагедии и о том, что в древние времена гонцов, принесших дурные вести, наказывали (входное пространство 1). Информация о романе Д. Лоджа составляет входное пространство 2. В результате концептуальной интеграции образуется смешанное ментальное пространство, в котором декан выступает невинным гонцом, решение об увольнении дурной вестью, а ожидаемый гнев и обида преподавателя незаслуженным наказанием. Количество фоновой информации, необходимое для интерпретации, ограничено и определяется узким и широким контекстом романа. Знания об отношениях Антония и Клеопатры, о ходе Парфянской войны и др., принадлежащие входному пространству 1, не сочетаются ни с одним из элементов входного пространства 2 и остаются на втором плане. Таким образом, теория концептуальной интеграции позволяет определить роль контекста в интерпретации межтекстовых связей.

К исследованию лингвистических аспектов аутизма: проблема восприятия связности текста

Как свидетельствуют зарубежные исследования, аутизм как особый вид психического расстройства характеризуется определенными нарушениями в области коммуникативного поведения. В докладе речь пойдет о разработке психолингвистических экспериментов, направленных на выявление нарушений при восприятии когеренции текста у больных аутизмом. Обсуждаются в частности эксперименты, связанные с разрешением анафоры и с выбором нужного значения в ситуации лексической или синтаксической неоднозначности.

История изучения аутизма как особого психического заболевания насчитывает менее столетия, причем в России соответствующие исследования стали проводиться лишь недавно. Как правило, они лежат в русле медицинской психологии, психиатрии или коррекционной педагогики — работ, посвященных лингвистическим нарушениям у больных аутизмом, чрезвычайно мало. Настоящее исследование носит экспериментальный характер и осуществляется на базе санкт-петербургского центра творчества, обучения и социальной реабилитации аутистов «Антон тут рядом». В качестве испытуемых выступают взрослые от 20 до 35 лет обоих полов, показавшие наилучшие результаты по тестам Векслера. В некоторых работах зарубежных ученых утверждается, что у больных аутизмом наблюдаются нарушения в способности воспринимать связную последовательность из 2–3 предложений как единое смысловое целое. Мы принимаем этот тезис в качестве исходной гипотезы. Цель работы заключается в том, чтобы разработать различные виды экспериментов, направленных на ее проверку. В экспериментах задействуются различные виды смысловых связей между предложениями (с когезивными маркерами и без них). Основной упор сделан на проблему снятия неоднозначности (референциальной, лексической или синтаксической). Подбираются такие контексты, в которых один вариант снятия неоднозначности дает связную последовательность предложений, а другой (другие) — нет. Контексты предъявляются испытуемым в письменном виде. Перед испытуемыми ставится задача выбрать из списка интерпретаций какую-то одну. Как правило, используемые в заданиях контексты описывают так называемые сценарии — часто встречающиеся, типичные, а потому прочно закрепленные в сознании носителей языка последовательности действий, состояний, событий в физическом или социальном мире. В отношении аутистов утверждается, что они испытывают сложности с интерпретацией поведения людей в ситуациях социального взаимодействия. В связи с этим мы также стремимся выяснить, существуют ли различия в восприятии контекстов, описывающих сценарии событий в природном мире, с одной стороны, и сценарии социального поведения, с другой.

Рассматривается взаимозаменяемость как критерий синонимии. В основу исследования положены результаты психолингвистического эксперимента и данные Национального корпуса русского языка. В результате проведенного анализа высказывается гипотеза о том, что способность к замене синонимов носит направленный характер. Также с использованием специальных статистических показателей анализируется влияние устойчивых словосочетаний (коллокаций) на способность к синонимическим заменам.

Взаимозаменяемость или субституция синонимов как один из критериев синонимии обсуждается в отечественной (Л. А. Булаховский, Б. В. Горгунг, В. А. Звегинцев, В. К. Фаворин, Л. А. Новиков, М. И. Черемисина) и в зарубежной лингвистике (Ш. Балли, Г. Джексон, С. Ульманн). В рамках данного подхода слова рассматриваются как синонимы, если они способны заменять друг друга в любом контексте. Однако одна из причин, по которой взаимозаменяемость нельзя назвать «универсальным» критерием синонимии, — наличие в языке устойчивых сочетаний. В отличие от свободных сочетаний, где слово можно заменить синонимом, они не допускают синонимических замен. Целью работы является исследование взаимозаменяемости синонимов с учетом влияния контекста на это свойство синонимов. В основу работы положен эксперимент, который проводился в два этапа с использованием разного материала. В общей сложности в эксперименте приняло участие 144 испытуемых: в первом этапе — 71 человек, во втором — 73 человека. В обоих случаях испытуемым предлагались по 22 предложения с возможностью выбора из предложенных синонимов того, который кажется испытуемым наиболее удачным в данном контексте. Синонимы были взяты из словарей синонимов, где для их определения применялся традиционный (семантический) критерий. Наличие / отсутствие замен исходного синонима на другой должно было подтвердить или опровергнуть возможность использования субституции синонимов как критерия синонимии. Представленные высказывания были выбраны из Национального корпуса русского языка (НКРЯ) таким образом, чтобы в эксперименте были представлены разные типы синонимических рядов (в соответствии с выделенной нами типологией). Гипотеза заключалась в том, что взаимозаменяемость зависит от степени асимметричности синонимического ряда, а субституция синонимов носит направленный (асимметричный) характер. Направленность семантических связей проявляется в разграничении доминанты как центра синонимического ряда и периферийных синонимов. Доминанта, как считается в лексикографии и лексикологии, обладает более широкой сочетаемостью [Апресян 2009: 219] и способна замещать другие синонимы синонимического ряда (обычно с опорой на дополнительные элементы контекста) [Черняк 2010: 10]. Для определения влияния степени устойчивости словосочетаний на характер выбора синонимов в работе использовался наиболее распространенный показатель MI (mutual information), который рассчитывается с учетом таких данных, как частота совместной встречаемости, частотность входящих в сочетание единиц и др. Его расчет осуществлялся с помощью данных НКРЯ. 
 1. Апресян Ю. Д. Исследования по семантике и лексикографии: Т. 1: Парадигматика. М.: Языки славянской культуры, 2009. 568 с.
2. Черняк В. Д. Синонимия в русском языке. М.: Академия, 2010. 128 с.

Корпореальная семантика в свете коммуникативной (дискурсивной) парадигмы

В докладе анализируются современные тенденции как отечественного языкознания — коммуникативная (дискурсивная) парадигма, требующая включить в теорию языка человека, так и западной психологии, вновь обратившейся к идеям корпореальной семантики о «телесных» истоках значений слов. Результаты анализа находят отражение в двух вариантах психолингвистического эксперимента, которые позволяют получить «корпореальные профили» слов в форме рейтинга либо характеристик (цвет, звук и т. п.), либо личных действий (я вижу, я слышу и т. п.). Второй вариант представляется перспективным объединяющим подходом.

А. В. Вдовиченко в своей монографии «Расставание с „языком“: Критическая ретроспектива лингвистического знания» (2009) обосновывает невозможность существования «языка» как теоретической системы, самодостаточно опирающейся на связь «знак — значение». Не знаки (слова), по его мнению, обладают значением и какими-либо свойствами (сочетаемостью и пр.), а человек своей волей, преследуя свои цели, наделяет смыслом звуки (слова), понимаемые как коммуникативные действия. Выполненный автором критический анализ лингвистических учений, от древних до современных, с выводом о невозможности исключения человека как единственного носителя и создателя смысла выглядит вполне убедительно. Не вполне очевидны пока следствия из его теории, фактически требующие скорректировать объект и предмет языкознания — изучать не столько «слово», сколько «человека говорящего». Отсюда наука о языке характеризуется автором как вступающая в новую — коммуникативную (дискурсивную) — парадигму, суть антропоцентрическую.
Параллельно новый импульс получает корпореальная семантика, ищущая (вспоминая И. М. Сеченова) корни «мысленных абстрактов» в «чувственных конкретах», то есть в сенсорно-моторном опыте человеческого тела. Группа американских психологов и нейробиологов (Л. Фернандиньо, М. Сейденберг и др., 2015), назвав своё направление «embodied semantics» («воплощенная», «телесная» семантика), изучает связь значений воспринимаемых человеком слов с отделами мозга, отвечающими за различные виды чувственного восприятия. Исследователи оценивают, как параметры типа «цвет», «форма», «звук» и т. п. соотносятся со значениями различных слов и как это отражается в активности мозга. 
Совмещая подходы коммуникативной (дискурсивной) парадигмы, в частности, тезис о слове как личном действии, с положениями корпореальной (телесной) семантики, находящей основу словесных значений в чувственном опыте человека, мы провели два варианта психолингвистического эксперимента. Испытуемым предлагалось оценить степень релевантности различных слов и определенного набора параметров, отражающих чувственное восприятие и функции основных структур мозга. В первом варианте параметры были представлены в виде характеристик типа «цвет», «форма», «звук» (аналогично эксперименту Фернандиньо и др., но с расширенным набором характеристик). Во втором варианте эксперимента параметры были сформулированы в виде личных действий типа «Я вижу», «Я слышу», «Я чувствую запах» и т. п. В итоге были получены своего рода «корпореальные профили» слов-стимулов, которые показали значимую корреляцию между разными вариантами эксперимента. Такой подход представляется перспективным и соответствующим современным тенденциям развития языкознания, однако он требует достаточно широкого обсуждения с привлечением специалистов из смежных дисциплин.

Очитки в речевой деятельности случаются достаточно часто. Они могут заключаться в замене одного слова на другое, находящееся в той же форме и синтаксической позиции, замене формы слова на другую форму и т. д.

Очитки [1], т. е. ошибки при чтении, представляют большой интерес для лингвиста, потому что исследование самого механизма их появления позволяет отчасти прояснить сложные процессы взаимодействия мозга и сознания, выявить некоторую этапность декодирования высказывания и его реализации в виде фонетического фрагмента текста.
Очитки в речевой деятельности случаются достаточно часто. Они могут заключаться в замене одного слова на другое, находящееся в той же форме и синтаксической позиции, замене формы слова на другую форму того же слова (например, формы ед. ч. на форму мн. ч. или наоборот, падежной формы существительного (что обычно сопровождается изменением синтаксической функции) и т. п.). Кардинальное различие между оговорками и очитками заключаются в том, что в первом случае говорящий сам планирует линейную последовательность словоформ в речевом потоке и реализует ее в соответствии со своим планом, порождая в некоторых случаях лексемы и словоформы, отклоняющиеся от нормы, а во втором перед ним стоит более трудная задача — декодировать чужой текст и обеспечить его звуковую реализацию, также соответствующую языковой норме. Адекватность последнего процесса определяется прежде всего точностью декодирования, совпадением произнесенной словоформы со словоформой, имеющейся в тексте.
Уже давно замечено, что для грамотного человека процесс чтения отнюдь не заключается в поэлементном графемно-фонемном декодировании, последовательном сопоставлении графем с соответствующими им фонемами. В обычном случае в качестве декодируемой единицы выступает целостная словоформа. Не только звуковые, но и графические (точнее — спеллинговые) образы слов и даже словоформ присутствуют в нашем ментальном лексиконе, что существенно облегчает процессы письма и чтения. Для того чтобы декодировать словоформу, достаточно бывает сосредоточить внимание на ее начальном фрагменте и определить ее приблизительную длину. Фактически словоформа скорее угадывается, чем прочитывается поэлементно. Угадывание становится возможным благодаря наличию контекста (в широком смысле слова, т. е. с включением и ситуации). Контекст обеспечивает возможность вероятностного прогнозирования, существенно облегчающего и ускоряющего процесс чтения. Тем не менее, прогноз иногда оказывается неверным, что и приводит к очиткам, причем отступления от целевой словоформы (назовем так словоформу, имеющуюся в тексте) могут заключаться в выборе как не соответствующей требованиям лексемы, так и не соответствующей требованиям формы (иногда и в том, и в другом одновременно).
[1] Термин «очитки» не является распространенным. Мне случилось видеть его всего один в русском переводе одной из статей З. Фрейда. Он логично вписывается в типологию речевых сбоев — ослышки, описки, оговорки.

Вероятностное прогнозирование в процессе восприятия русской речи (на материале глаголов движения)

В докладе будут представлены результаты анализа синтагматических ассоциаций на инфинитивы русских глаголов движения, в ходе которого были выделены семантико-грамматические группы ассоциаций, характерные как для глаголов движения в целом, так и для отдельных их групп. Будет обсуждаться, каким образом данные ассоциативные связи могут учитываться в механизме вероятностного прогнозирования, являющемся неотъемлемой составляющей процесса восприятия речи.

В процессе восприятия речи слушающий или читающий не только соотносит уже воспринятый им фрагмент речевого сигнала или отрезок письменного текста с единицами ментального лексикона, но и выдвигает гипотезы относительно того, что будет представлено в дальнейшем сообщении. Надежное предсказание конкретной лексической единицы возможно, по-видимому, только в том случае, когда она является элементом устойчивого сочетания. В остальных же случаях механизм вероятностного прогнозирования позволяет слушающему или читающему лишь ограничить число кандидатов на распознавание.
 Поскольку традиционно принято считать, что единицы ментального лексикона связаны между собой ассоциативными связями, можно предположить, что результаты массового ассоциативного эксперимента окажутся полезными для описания механизма вероятностного прогнозирования. Вероятностное прогнозирование может осуществляться на различных языковых уровнях. С лексической точки зрения реакции участников ассоциативного эксперимента на один и тот же стимул часто характеризуются большим разнообразием и трудно поддаются формализации. Грамматически же и семантически они, как правило, оказываются более однородными. Таким образом, представляется, что результаты ассоциативного эксперимента могут быть использованы для изучения грамматической и семантической предсказуемости контекста.
В докладе будут описаны и проанализированы синтагматические ассоциации на инфинитивы глаголов движения, представленные в электронной версии «Русского ассоциативного словаря» под редакцией Ю. Н. Караулова (http://www.tesaurus.ru/dict/dict.php). Проведенный анализ позволяет выделить те валентности глаголов, которые, по мнению носителей русского языка, наиболее тесно связаны с глаголами движения в целом (способ действия, направление, место действия и т. д.), а также то, что является специфическим для той или иной группы глаголов движения и/или позволяет отличить одну группу глаголов движения от другой. В частности, особого внимания заслуживает статистически значимое преобладание реакций, реализующих значение направления, у глаголов однонаправленного движения (типа «идти») по сравнению с глаголами неоднонаправленного движения.
Сопоставление полученных данных с результатами корпусного исследования, выполненного на материале устного подкорпуса Национального корпуса русского языка (http://ruscorpora.ru/search-spoken.html), показало, что не всегда распределение словоформ, характеризующих различные валентности рассмотренных глаголов движения, можно объяснить частотностью употребления тех или иных конструкций. Наиболее последовательно влияние частотности употребления прослеживается для переходных глаголов движения.
Исследование выполнено при поддержке гранта РГНФ №14-04-00586.

Изучая звуковую сторону языка, экспериментальная фонетика накопила огромное количество сведений о том, как мы говорим.

Изучая звуковую сторону языка, фонетисты-исследователи анализируют речь разных и достаточно ограниченных по числу участников групп носителей языка: носителей литературной нормы (чаще всего — петербуржцев и москвичей), носителей диалектов, представителей различных социальных групп. В качестве речевого материала чаще всего используются записи прочитанных письменных текстов, а в последние годы и спонтанная речь. Результатом исследований являются параметры речи усредненного представителя каждой такой группы, и они-то и принимаются в качестве «нормы» для каждой из этих групп.
В условиях естественного речевого общения слушатель имеет дело с акустическим речевым сигналом конкретного носителя языка, и параметры этого сигнала чаще всего существенно отличаются от усредненных характеристик, полученных в экспериментальных условиях.
Экспериментально-фонетические исследования ведутся методом «сверху-вниз» — от значения к форме. Исследователь заранее «знает», где в анализируемом сигнале возникают явления, обеспечивающие адекватное понимание речи (позиции словесного и фразового ударения, положение интонационного центра и синтагматической границы и т. д.), и измеряет физические параметры сигнала, соответствующие этим явлениям.
Восприятие речи происходит «снизу-вверх», т. е. информация для принятия лингвистических решений извлекается только из исходного акустического сигнала. Другими словами, позиция словесного и фразового ударения, тональный акцент и положение интонационного центра, наличие или отсутствие пограничных маркеров могут быть установлены только на основании анализа выделенных из речевого сигнала признаков.
Экспериментальная фонетика оперирует данными инструментального анализа речевого сигнала, т. е. набором физических характеристик, точность измерения которых ограничивается только точностью используемых «приборов». Результаты измерений соотносятся с «заранее известными» коммуникативно значимыми событиями в сигнале. Полученные сведения позволяют с успехом решать задачи обучения правильной речи, их использование при создании систем синтеза речи по тексту обеспечивает повышение качества и естественность синтезированной речи.
При восприятии речи когнитивная система человека работает не с самими физическими параметрами сигнала, а с результатами их субъективного преобразования периферическими уровнями слуховой системы, а в правилах принятия решений учитываются имеющиеся у слушателя знания о языке. Соответственно, во внимание принимаются только те изменения в исходном сигнале, которые способна обнаружить слуховая система.
В этих условиях невозможно прямое использование фонетических данных для описания процесса восприятия речи.

Гендерные нормативы коммуникативного и речевого развития детей раннего возраста: мифы и реальность

Считается, что девочки в развитии речи всегда опережают мальчиков, однако анализ нормативов речевого и коммуникативного развития ребенка раннего возраста обнаруживает, что это зависит от того, какой именно навык имеется в виду, и от того, о каком возрасте ребенка идет речь.

Общепринятым является мнение, что девочки в развитии речи опережают мальчиков. Однако анализ полученных норм — каждого пункта МакАртуровского опросника речевого и коммуникативного развития ребенка по отдельности — показывает, что это зависит от того, какой именно навык имеется в виду, и от того, о каком возрасте ребенка идет речь.
Реакция на имя стопроцентна с 8 мес. у всех детей. В 13–15 мес. показатели девочек ниже, чем у мальчиков, а затем выравниваются. В реакции на слово «нельзя» мальчики опережают девочек (родители мальчиков чаще пользуются запретами), а вопрос «где?» девочки понимают лучше. В понимании первых фраз разницы между мальчиками и девочками нет. Навыки имитации и называния сначала быстрее развиваются у девочек, хотя имитация для детей обоих полов легче, чем умение называть предметы. С 16 мес. мальчики начинают значительно опережать девочек в стремлении называть предметы.
В понимании слов мальчики в возрасте 8–12 мес. опережают девочек, в 13 мес. результаты одинаковы, а с 14 начинают опережать девочки. Продуцирование развивается по-другому. Девочки и мальчики в норме вначале говорят чрезвычайно мало (8, 9, 10 мес. — 1 слово, 11 мес. — 2). С 13 мес. девочки начинают чуть опережать — и в дальнейшем эти различия становятся значимыми. Употребление жестов и действий у девочек развито лучше. Обратим внимание, что и продуцирование у них лучше: развитие жестов способствует развитию активной речи.
Развитие активного словаря девочек после 18 мес. опережает развитие словаря мальчиков — в некоторые месяцы отрыв достигает в норме 80–90 слов. К трем годам лакуна уменьшается, хотя и не исчезает полностью. Время появления двусловных высказываний у мальчиков более раннее: в 18 мес. у 37,5% девочек — и у 44% мальчиков. Однако за месяц картина разительно меняется: 77,3% девочек и только 36,8% мальчиков. Данные в этом пункте очень неровные, однако до 25 мес. девочки опережают, а в дальнейшем почти все дети соединяют два слова во фразу.
Первые признаки морфологии у девочек отмечены в 18 мес., но процент употребления измененных форм крайне низок. В 19 мес. возникает категория падежа существительных. Категория числа сущ. труднее, однако к 23 мес. 56,8% девочек употребляют существительные во множ. числе. Усвоение категории времени глагола сложнее, причем прошедшее и настоящее время возникают одновременно, а будущее позднее.
Общие тенденции развития морфологии у мальчиков те же, но усвоение грамматики происходит позже. Мальчики более «глагольны»: первые морфологические противопоставления отмечены в 18 мес. именно у глаголов (категория времени). Однако даже в 24 мес. мальчики не достигают 50%-ной границы ни по одной из категорий. Только в 28 мес. более 50% мальчиков изменяют существительные по падежам и числам и глаголы в наст. и прош. времени.

Assessing Narrative Language in Preschoolers: From Group Analysis to Individual Profile

The presentation deals with the main linguistic and structural limitations typical for Russian-speaking specifically language-impaired (SLI) preschool children. The study is based on a dynamic approach to narrative assessment developed by the authors of the presentation. The results evidenced an impact of the story mode, story complexity, and task order on a narrative structure and language. The findings are important for speech/language therapists as a basis for diagnosing narrative language impairment and for selecting the speech therapy targeting individual linguistic limitations.

Intervention in specifically language-impaired (SLI) children needs efficient and ecologically valid diagnostic tools. Narrative analysis could serve as such a tool for a number of reasons. First, oral narratives represent a good sample for structured communication evaluation [1]; second, narrative skills can be informative predictor for written language acquisition and literacy development [2]; finally, narrative may also prove to be a good tool for distinguishing language disordered groups [3].
Our aim was to pilot Russian Assessment Instrument for Narratives (RAIN) [4] developed on the basis of the MAIN [5] in the SLI Russian-speaking preschoolers. The subjects of the research were 12 clinically-referred monolingual 6-year old SLI children and 12 typically-developing (TD) peers. Each subject performed two tasks, i.e. storytelling and retelling according wordless picture sequences. The order of tasks was counterbalanced with regard to narrative mode (telling vs. retelling) and story complexity (less complex vs. more complex story). All the stories were video-recorded, transcribed, and morphologically coded for automatic linguistic and statistical analysis.
Results of the study evidenced that the RAIN enables a researcher to compare narrative language of Russian-speaking children in balanced telling and retelling conditions controlled for narrative complexity, task order and priming effect. Retelling procedure had the most discrimination ability (F=6.4; P<0.016). For narrative structure, significant determinant was «Story» (F=5.3; P<0.028) which interacted with «Group» (F=10.5; P<0.003). From the perspective narrative language, SLI children were significantly backward in syntactic complexity (F=10; P<0.01) and lexical diversity (F=15.6; P<0.003). Moreover, by means of z-scoring analysis, a group profile of narrative language in TD and individual profiles of narrative language in SLI population were constructed. The latter is crucial not only for diagnosing language impairment but also for selecting speech therapy targeting individual linguistic limitations.

[1] McCabe A., Bliss L. 2003: Patterns of narrative discourse. Boston: Allyn & Bacon.
[2] Westerveld M. et al. 2008: A longitudinal investigation of oral narrative skills in children with mixed reading disability. International Journal of Speech-Language Pathology 10(3),132–45.
[3] Botting N. 2002: Narrative as a tool for the assessment of linguistic and pragmatic impairments. Child Language Teaching and Therapy 18(1),1–21.
[4] Kornev A.N., Balčiūnienė I. 2014: Narrative analysis as the SLI assessment tool. Early Prevention in Children with Verbal Communication Disorders, 49–58. [5] Gagarina N. et al. 2012: MAIN: Multilingual Assessment Instrument for Narratives. Berlin: ZAS.

В докладе рассматриваются системные черты процесса освоения дейктических местоимений ребенком. Формирование местоименного фрагмента индивидуальной языковой системы ребенка носит системный характер и происходит в соответствии с универсальным законом развития: процессы дифференциации сочетаются с процессами интеграции; ряд процессов имеет скачкообразный характер; элементы связаны между собой и зависят друг от друга.

Одним из наиболее значимых принципов освоения языка является принцип системности. Системность детского языка проявляется в сверхгенерализациях, в использовании ребенком единиц и правил, предусмотренных в типологическом репертуаре языков мира, в движении от общих правил к более частным [Касевич 1998]. Онтогенез языковой системы также рассматривается с позиций универсальной теории развития [Чуприкова 2009]: одновременно происходят процессы дифференциации (система дробится на все более специализированные по функции элементы) и интеграции (на каждом этапе система представляет собой целостное организованное иерархически образование); некоторые процессы имеют скачкообразный характер (в онтогенезе — лексический и морфологический взрывы) [Цейтлин 2011].
Формирование местоименного фрагмента системы языка ребенка также носит системный характер и происходит в соответствии с универсальным законом развития. Процессы дифференциации проявляются при освоении специализированных значений местоимений (освоение указательных местоимений этот и тот начинается с непротивопоставленных по близости/дальности употреблений, локативные значения осваиваются позже; значения местоимений мы и вы развиваются от общего к частному — от значения лица в целом к обозначению группы участников ситуации разных лиц). Анафорическая функция развивается на базе указательной; указательные местоимения в анафорической функции возникают тогда, когда ребенок начинает привязывать разные местоимения к антецедентам с разной семантикой. 
Процессы интеграции проявляются в том, что система местоимений на каждом этапе развития является целостной и способна выполнять все требуемые функции. Так, анафорическая функция возникает только тогда, когда ребенок начинает испытывать необходимость в связывании нарративов. 
 О скачкообразном характере развития свидетельствует местоименный взрыв — этап, на котором количество словоупотреблений местоимений в речи ребенка резко возрастает. 
 Связь и взаимозависимость единиц наблюдается в синхронном освоении пар местоимений типа я и мой, а также местоимений такой и так; в параллельном характере освоения средств персонального, локативного и темпорального дейксиса; в отработке анафорического механизма на базе местоимения он и переносе его затем на другие анафорические местоимения.
Касевич В. Б. Онтолингвистика, типология и языковые правила // Язык и речевая деятельность. 1998. Т. 1. С. 31–40. 
Цейтлин С. Н. Системность языка в аспекте речевого онтогенеза // Лингвистика от Востока до Запада. В честь 70-летия В. Б. Касевича. СПб., 2011. С. 45–50.
Чуприкова Н. И. Всеобщий универсальный дифференционно-интеграционный закон развития как основа междисциплинарной парадигмальной теории развития // Теория развития: Дифференционно-интеграционная парадигма. М., 2009. С. 7–16.

Доклад посвящен проблеме языков науки и образования, особенно обострившейся в эпоху глобальной коммуникации. Доминирование английского языка приводит к вытеснению даже «больших» национальных языков из этой сферы, а в странах с меньшей численностью носителей имеет место новое явление, названное «потерей функциональности» (domain loss). Кроме того, доминирование английского приводит к несправедливым трансфертам из неанглоязычных стран в англоязычные. Только для стран Европейского союза эти трансферты составляют не менее 25 млрд. евро ежегодно.

Языковая униформизация может иметь катастрофические последствия для мировой науки. Еще со времен В. фон Гумбольдта языковой идентичности народов придается огромное значение. Всякая мысль, выраженная словами, является совместным произведением мышления и языка. Гумбольдт писал, что дифференциация языков позволяет каждому народу иметь свою особую идентичность и свою особую культуру, которые порождают специфические формы мысли и, следовательно, специфические достижения. Рассуждения Гумбольдта, подтвержденные неопровержимыми фактами, смыкаются с выводами биологов, изучающих образование видов. Этим термином обозначается образование нового вида из материнской популяции, когда часть этой популяции оказывается географически изолированной, что приводит к появлению новой ветви на дереве классификации. Такое же явление может наблюдаться и в сфере мышления, когда какой-нибудь народ, по политическим или географическим причинам, живет в относительной изоляции от остального мира. Изоляция позволяет ученому свободно направлять свою мысль к неизвестным берегам, которые можно сравнить с незанятыми экологическими нишами. Чем больше имеется «изолятов» мысли, тем больше шансов найти оригинальные решения проблем, которые не могли бы быть решены без этих «изолятов». Поэтому большинство ученых-первооткрывателей ведут относительно замкнутый образ жизни (яркий пример — Григорий Перельман). В настоящее время интеллектуальное видообразование, основной фактор прогресса человечества, очень сократилось по причине мондиализации мышления, которая препятствует мысли проходить через точки бифуркации к все более сложным способам самоорганизации, преодолевая равновесие окружающей среды.
Доминирование английского языка в сфере науки и научных изданий ведет не только к ограничению свободы мысли, но дает англоязычным (преимущественно американским и британским ученым) преимущества в получении новой информации, которая до публикации ничем не защищена и которой они могут пользоваться по своему усмотрению. Так, Институт Пастера в течение 8 лет судился с американской лабораторией за признание его первенства в открытии ретровируса СПИД, которое американский рецензент статьи, посланной в научный журнал, опубликовал под своим именем.
Все неанглоязычные страны вынуждены инвестировать в изучение английского языка, переводы на английский и с английского, научные публикации на чужом языке. Несправедливые трансферты только государств ЕС составляют ежегодно не менее 25 млрд евро. В странах, перешедших на обучение на английском языке происходит потеря функциональности, в результате чего национальный язык теряет способность обслуживать важнейшие сферы коммуникации.

«Изобретая» Россию. Методологические аспекты анализа мультимодального текста (на примере обложек словацкого еженедельника «.týždeň»)

Дискурс-аналитик в ходе изучения объектов своего исследования (фрагментов дискурса) все чаще сталкивается с текстами, построенными путем использования разных семиотических ресурсов (модусов). В теоретической литературе данный тип текстов получил название «мультимодальные тексты». Темой нашего доклада являются методологические аспекты анализа мультимодального текста, в нашем случае — журнальной обложки словацкого консервативного еженедельника «týždeň». В центре внимания находится моделирование образа России.

В современной обществоведческой мысли существует согласие по поводу того, что коммуникация играет активную роль в процессе создания, стабилизации и трансформации социальной реальности. Среди подходов, основывающихся на данном постулате, в настоящее время на практике наиболее широко используется дискурс-анализ, объединяющий «под своей крышей» широкий спектр разнообразных методологических рассуждений и эмпирических исследований, находящихся на пересечении разных дисциплин. И хотя в вопросе, касающемся того, формирует ли дискурс всю область Социального или же он является лишь одним из аспектов Социального, а именно языковым, мнения теоретиков дискурса расходятся (особенно ярко данные расхождения можно наблюдать между Эссекской школой дискурса и школой Критического дискурс-анализа), в области эмпирических исследований в центре внимания находится прежде всего институционализированная вербальная деятельность, тексты в «классическом» понимании. Однако, аналитик в ходе изучения объекта своего исследования все чаще сталкивается с текстами, построенными путем использования разных семиотических ресурсов (модусов), которые используются для производства значений. В теоретической литературе данный тип текстов получил название «мультимодальные тексты». Инструменты, предназначенные для анализа текстов, слова, таким образом, по крайней мере ввиду большого наличия напр. разных визуальных элементов в масс-медиальной коммуникации, зачастую оказываются недостаточными. Именно методологические аспекты анализа мультимодального текста, в нашем случае — журнальной обложки, и являются темой предлагаемого доклада.
Теоретическую основу наших рассуждений составляют тексты Роланда Барта, Тео ван Леувена, Чарлза Форсевилла, но прежде всего Гюнтера Кресса. Последний из упомянутых в своей социально-семиотической теории мультимодальности делает упор на «производстве» (а не использовании) знаков. С тем связано и акцентирование категории мотивированного знака («расширение» знака подробно разработано в работах Роланда Барта). Согласно Крессу «производители знаков пытаясь репрезентировать социальный мир постоянно переделывают концепты и «знание» заново придавая форму культурным ресурсам» [Kress, 2010: 62].
Возможности анализа мультимодального текста в докладе представляются на способах моделирования России на обложках словацкого консервативного еженедельника «.týždeň». В ходе анализа мы поставили перед собой следующие вопросы: что за значение было «произведено»; как было «произведено» данное значение; в каком контексте оно возникло; какие ресурсы были использованы; какой статус и потенциал имеются у использованных ресурсов (выделение происходит посредством коммутационного теста); в каком отношении друг к другу находятся ресурсы.

Советские прецедентные имена-мифологемы в современных словацких СМИ

В центре внимания нашего доклада находятся современные словацкие публицистические тексты, содержащие русские прецедентные имена советской эпохи с повышенной степенью коннотативности и сопутствующий анализ, направленный на рассмотрение дискурсивных функций их использования в словацком медиальном пространстве начала третьего тысячелетия.

В центре внимания нашего доклада находятся современные словацкие публицистические тексты, содержащие русские прецедентные имена советской эпохи с повышенной степенью коннотативности и сопутствующий анализ, направленный на рассмотрение дискурсивных функций их использования в словацком медиальном пространстве начала третьего тысячелетия. В нашем исследовании мы опираемся на понятие прецедентного текста, введенное Ю. М. Карауловым, используя при этом современную классификацию прецедентных феноменов (имя, высказывание, ситуация, текст), рассматривая и конкретные случаи актуализации прецедентной ситуации, высказывания, текста посредством прецедентного имени. После 1917 г. начались попытки формирования «новой советской культуры», которая отразилась не только в новом языке, но и в мифологии, традициях, символах, новых героях. Миф о «новом советском человеке» привел к неизбежной ликвидации пантеона героев старой России и заполнению возникшего пространства новым содержанием. Пантеон советских героев прошел в течение семидесяти лет путем динамичных изменений, но их имена не исчезли вместе с распадом СССР. С ними мы повседневно сталкиваемся в Центральной Европе и сегодня, особенно в странах бывшего соцлагеря (Чехии, Польше, Словакии, Венгрии), где ими часто пользуются как профессиональные журналисты, так и блогеры. Чешские ученые Цврчек, Чермак и Шмидтова [Cvrček, Čermak, Schmiedtova, 2010] утверждают, что в современной Центральной Европе советизмы уже непонятны, но наше исследование подтверждает излишнюю категоричность их заключения, что мы и проиллюстрируем в нашем докладе, сосредоточенном на интерпретации (и возможной реинтерпретации и демифологизации) имен советских героев в словацких СМИ с точки зрения их оценочной функции. Для дискурсивного анализа функционирования русских прецедентных имен в словацком медиальном дискурсе мы выбрали: В. И. Ленина и И. В. Сталина как наиболее известных представителей советского политического пантеона, И.П. Мичурина в качестве представителя советской науки, П. Морозова, представляющего детского героя, З. Космодемьянскую — женщину-героя войны и Ю. Гагарина — героя освоения космоса. Главным критерием нашего выбора стала известность личности за границами бывшего Советского союза. Основной корпус рассматриваемого материала составляют тексты, опубликованные в словацких периодических изданиях и блогах в течение 2010–2015 гг. Анализ источников дает нам основание констатировать тот факт, что имена советских героев в качестве прецедентных феноменов до сих пор входят в число популярных выражений словацкого медиального дискурса, в котором, однако, в большинстве случаев подвергаются существенным семантическим изменениям в направлении демифологизации.

В Шотландии два языка коренного населения: Scottish Gaelic и Scots, при этом государственным языком страны является английский. В 2005 г. Gaelic, которым в той или иной мере владеет менее 2% населения страны, вернул себе статус официального языка Шотландии (наравне с английским). Язык Scots, на котором говорит 85% населения страны, на настоящий момент официального статуса в Шотландии не имеет. Целью настоящего доклада является определение языковой ситуации в Шотландии, описание функционального распределения языков на территории Шотландии, а также выявление социальной иерархии этих языков.

Языковая ситуация в Шотландии не раз служила темой для дискуссий. «Яблоком раздора» обычно служит языковой статус Scots. Так, А. Д. Швейцер и В. Н. Ярцева считают скотс диалектом английского языка, и в их интерпретации ситуация в Шотландии представляется как диглоссия без двуязычия. О. И. Бродович и вслед за ней А. Е. Павленко, Е. А. Денисова и Е. А. Тузлаева исключают шотландские диалекты из диалектного ареала английского языка, что позволяет говорить о региональном двуязычии в Шотландии. И в том, и в другом случае за рамками анализа остается гэльский язык. Однако описывать языковую ситуацию в Шотландии, не учитывая гэльский, недопустимо, ибо в этой стране два языка коренного населения: Gaelic и Scots. И в разные периоды истории Шотландии оба они были официальными языками страны и претендуют на тесные связи с национальной идентичностью шотландцев. В конце XX в. мы стали свидетелями всплеска интереса к ним и поддержки со стороны населения. В 2005 г. гэльский получил статус официального языка Шотландии наравне с шотландским английским языком. Но, несмотря на меры государственной поддержки и усилия активистов, положение гэльского по-прежнему остается критическим (Dunbar). Территориально и численно ограниченный Gaelic стремительно устаревает. По мнению У. МакЛауда, количество учащихся, обучающихся в системе среднего образования с преподаванием на гэльском, должно возрасти в 6 раз, чтобы просто поддерживать существующее количество носителей гэльского (McLeod 2001). Тем не менее, Gaelic имеет преимущество перед Scots, поскольку его легко идентифицировать как автономный язык. Исторически Scots был автономным языком и выполнял функцию государственного языка Шотландии. После Союза Корон, однако, он оказался под давлением со стороны близкородственного английского языка, и в настоящее время скотс бывает трудно лексически дифференцировать от английского языка (McLeod 1998). За долгий период постепенного упадка к концу XX в. скотс подвергся диалектизации (Millar; McClure) и был стигматизирован как ненормативный английский малообразованных слоев населения (Niven). Законодательные меры по поддержке скотс принимались неохотно. Отношение населения Шотландии к гэльскому и скотс неоднозначно. Несомненно, защита гэльского имеет символическое значение для Шотландии, но возрождение гэльского требует таких затрат, что к этому готовы далеко не все, как в правительстве Шотландии, так и среди населения (McLeod 2001). Что касается отношения шотландцев к скотс, то по данным опроса населения 2010 г., 88% опрошенных считают Scots ценной частью культуры и самосознания шотландцев. Но как ни парадоксально, он по-прежнему уступает шотландскому английскому в плане престижа.

Комментарий в марокканском видеоблоге и языковая ситуация в Марокко

Комментарий в видеоблоге — особый вид комментария, так как он является письменным ответом на устное высказывание, и помогает выявить особенности восприятия речи влогера комментирующими его людьми. В нашей работе были рассмотрены комментарии к одному из марокканских видеоблогов. Описываются способы сочетания различных кодов, выявляется корреляция между выбранным кодом и целью комментирующего. Делается вывод об отношении языковой ситуации в Марокко и комментариев в марокканской арабоязычной блогосфере.

Видеоблог или влог — это блог, в котором основная информация передается автором с помощью снятого им видео. Данная форма блога популярна в Марокко. Языковая ситуация в Марокко непростая. Диалект, на котором говорят марокканцы, сильно отличается от современного арабского литературного языка. В обществе даже идет дискуссия о школьном преподавании на марокканском диалекте. Сильно влияние языков бывших метрополий Марокко: испанского в северных провинциях Марокко (Танжер-Тетуан), французского в южной и западной части страны. Велико количество носителей тамазигхтских языков. Преподавание в вузах, ведется на французском или английском языке, редко на литературном арабском. Особенность видеоблога как интернет-жанра в том, что автор обращается к аудитории устно. Марокканские влогеры говорят на своем диалекте, многие из них часто переходят на французский либо английский язык. Речь автора, как и его невербальная коммуникация, отражается на комментариях. Мы рассмотрели более тысячи комментариев к влогу «KoulchiAbdouss», в котором автор высказывает свое мнение по поводу актуальных общественных тем и говорит о своем образе жизни. Его речь насыщенна фразами на английском, так как он является студентом англоязычного вуза. В комментариях использовались: Марокканский диалект арабского языка, записанный латиницей (МЛ); Марокканский диалект, записанный с помощью арабской графики (МА); Арабский литературный язык, использующий арабский алфавит (АЛЯ); Английский язык (АН); Французский язык (ФР). Активно используется стратегия смешения кодов. Мы выделили следующие типы комментариев с этой стратегией: МЛ+ФР МЛ+АН АЛЯ+МА ФР+МЛ ФР+МЛ+АН Комментарии можно подразделить на две большие группы: комментирование заявленной автором темы и комментирование самого автора. В первой группе комментарии более монолитны, во второй же, наоборот, в одном комментарии могут использоваться сразу три языка. Оскорбления влогера высказаны исключительно на марокканском диалекте, однако используются и грубые выражения из английского и французского языка. Особое внимание можно обратить на реакцию комментирующих на речь влогера. Несмотря на то, что уже с 90-х гг. XX в. английский язык становится все более популярным, его использование не кажется марокканцам таким же естественным, как использование французского. Есть примеры комментариев, осуждающих использование английского языка, а не родного диалекта, написанные на французском. Кроме того, марокканский диалект имеет региональные особенности, поэтому влогера критикуют и за «неправильное» произношение некоторых слов, а также осуждается и его «плохой» английский. Комментарии к марокканскому влогу в целом отражают языковую ситуацию Марокко. Ввиду актуальности проблемы языка в обществе речь влогера анализируют.

Культурно-языковой сепаратизм в ареале каталанского языка в Испании

В докладе анализируется явление культурно-языкового сепаратизма в ареале каталанского языка в Испании, который отвергает идею единства языка и культурной общности населяющих его народов, а также рассматриваются задачи по нормализации и кодификации языка, стоящие перед региональными правительствами территорий исторического бытования каталанского, и сложности их решения.

На территории Каталонии, Валенсийской Автономии и Балеарских островов, исконных землях бытования каталанского языка, говорят на различных диалектах каталанского, и серьезная филологическая наука как в Испании, так и за ее пределами никогда не подвергала этот факт сомнению. Тем не менее в этом языковом ареале существует явление культурно-языкового сепаратизма, отвергающего идею единства языка и культурной общности народов, которые его населяют, что объясняется различными причинами исторического, идеологического и политического характера. Спор, таким образом, выходит за рамки сугубо лингвистического и приобретает культурно-идеологический характер, порождает разнообразные политические и социокультурные течения. В период диктатуры на территории Испании было запрещено публичное использование региональных языков, и их бытование было практически ограничено сферой семьи. Лозунг Франко «одна страна, один язык, одна нация» не находит отклика у народов, обладающих сильным чувством собственной идентичности, и вызывает ответную реакцию «мы не испанцы, наш язык — не испанский». Одновременно на территории Балеарских островов и особенно в Валенсии в ответ на концепцию панкаталанизма, выдвинутую в 1962 г. Жуаном Фусте, получает распространение идея «мы не каталонцы, наш язык — не каталанский». Культурно-языковой сепаратизм в каталанском языке получает особенное развитие после окончания диктатуры в начале демократического периода. Многие исследователи связывают это как с политикой центрального правительства Испании, так и с новыми институционально-правовыми условиями, которые не способствуют установлению культурно-языковой коммуникации между автономиями. Несмотря на то, что регионы получают широкие компетенции в сферах, определяющих национальную идентичность, таких как образование, СМИ, лингвистическая политика, между самими Сообществами ареала каталанского языка возникает множество противоречий в этих вопросах, которые во многом остаются не решенными до настоящего времени. Целью доклада является показать, с какими сложностями сталкиваются региональные правительства территорий исторического бытования каталанского при решении задачи нормализации и кодификации языка.

Языковая ситуация на территории Украины в последнее десятилетия наиболее подходит под определение диглоссии. Верхний, официальный уровень занимает государственный украинский язык, который является вместе с тем языком образования и науки. Разговорным бытовым на большей части страны является русский, развивающийся стихийно. Отдельного рассмотрения требует смесь языков, так называемый суржик, представляющий собою разнородные формы фонетических и грамматических контаминаций в различных регионах.

Языковую ситуацию на территории современной Украины невозможно рассматривать в отрыве от предыдущего исторического развития, в котором выделяются периоды статического и динамического состояния равновесия/дисбаланса украинского и русского языков. В Российской империи верхний уровень — образования, науки, литературы — занимал русский язык, нижний ярус разговорно-бытового общения принадлежал украинскому языку (малороссийскому диалекту). Языки не имели равных прав в социуме, что наглядно иллюстрирует нивелировка особенностей письменности в пользу русского. В Советском союзе общегосударственным (по умолчанию) был также русский язык, но положение украинского было подкреплено введением в сферу официального деловодства и образовательного процесса. Эта ситуация не была полностью равноправной, но достаточно равновесной. Равновесие нарушалось как сознательно, в период т. н. политики «коренизации» в 1924–1925 гг., так и стихийно — в эпоху социальных катаклизмов. Два революционных периода: 1905–1918 и 90-х гг. ХХ в. — характеризовались национальным подъемом, всплеском литературного творчества, выработкой языковых норм, то есть повышением престижности родного языка. В Российской империи престижность русского языка уступала церковно-славянскому в религиозной сфере, в Советском союзе этого противопоставления не было. Попытка поднять престиж украинского языка в 20-е гг. ХХ в. была искусственной и не увенчалась успехом. Подъем национального самосознания в 90-е, напротив, привел к смене языковой парадигмы, в которой украинский стал доминирующим (включая и религиозную сферу использования), а русский — официально бесправным, но массово используемым: за многовековую историю развития он не мог исчезнуть из бытового общения, языка деловой документации, общего территориального и межнационального общения. В условиях постоянной двусторонней интерференции близкородственных языков возникла смесь украинского и русского в разных соотношениях, т. н.«суржик». За двадцать пять лет развития страны выросло поколение, которое обучалось исключительно на украинском языке, используя в остальных сферах общения русский или суржик. Сейчас статусность языков имеет признаки, характерные для ситуации не двуязычия, а диглоссии. Острота вопроса уже получила определения «языковой болезни». Политические ярлыки — «мовне протистояння», «языковая война» — не показатель реальной ситуации, при которой «колонизаторов» оскорбляют на их же языке, а диалоги ведутся на любом. Украинский все больше уходит на верхний уровень языка науки, документации, официальной риторики, русский опускается до просторечия, средний ярус составляет несбалансированный суржик, — типичная диглоссия, которая, как правило, разрешается победой языка нижнего или среднего уровня, какое бы название за ним впоследствии не закрепилось.

Речевые тактики метаязыковой оценки в русско- и белорусскоязычном интернет-дискурсе Беларуси

В докладе обсуждаются объекты и тактики реализации метаязыковой оценки в повседневном интернет-общении русско- и белорусскоязычных белорусов. Сходство русско- и белорусскоязычной метаязыковой оценки проявляется во внимании к ортологическим аспектам языка и обусловлено общностью историко-культурных традиций и социального пространства; различия связаны с неодинаковыми ситуациями и целями оценки и, соответственно, разными речевыми тактиками коррекции, что объясняется разным восприятием русского и белорусского языков и использованием белорусского языка в символической функции.

Метаязыковая рефлексия пользователей языка, имея функцию постоянного мониторинга речевой деятельности, как правило, принимает эксплицитный характер в ситуациях когнитивно-коммуникативного напряжения, что находит выражение в оценках языковой формы как собственных, так и чужих сообщений. В этих оценках и способах их реализации отражается как восприятие языка наивной лингвистикой, так и отношение к определенным его единицам и подсистемам. В докладе обсуждаются цели, объекты и тактики воплощения метаязыковой оценки русско- и белорусскоязычными белорусами и определяются факторы, влияющие на их метаязыковую деятельность. Материалом исследования послужили нерефлексивные (направленные на чужую речь) метаязыковые высказывания, собранные на популярных русско- и белорусскоязычных интернет-форумах Беларуси. Обращение к интернет-коммуникации позволяет увидеть возникающие в онлайновом режиме спонтанные комментарии пользователей по поводу языка и его единиц, наблюдать актуальную картину восприятия русского и белорусского языков и тем самым оценивать перспективы развития языковой ситуации Беларуси. Специфическим свойством русского и белорусского метаязыкового сознания является ортологическая ориентированность, что обусловлено естественным сходством культурного пространства и книжно-письменных традиций. Однако для русско- и белорусскоязычных интернет-коммуникантов имеет приоритет соблюдение языковых норм разных типов, что связано, во-первых, с разницей в функционировании в Беларуси и, соответственно, восприятии этих языков (белорусский язык, в отличие от русского, имеет не только коммуникативную, но и символическую функцию), а во-вторых — с разным социальным составом русско- и белорусскоязычных интернет-пользователей. Русскоязычные пользователи оценивают соответствие орфографическим и стилистическим нормам; белорусскоязычные обращают внимание на чистоту языка, которая понимается как отсутствие русизмов, и правильность словоупотребления. При этом принципиально различается цель метаязыковой оценки и /или коррекции: если для белорусскоязычных коммуникантов прояснение вопросов, связанных с соблюдением языковых норм, является самоцелью, то для русскоязычных это, как правило, один из способов поведения в речевом конфликте. Соответственно, различается набор речевых тактик, используемых для метаязыковой коррекции: русскоязычные коммуниканты используют набор разнообразных приемов для дискредитации собеседника или защиты от речевой агрессии, белорусскоязычные прибегают к тактикам, стимулирующим исправление ошибок или смягчающим факт фиксации внимания на отступлении от норм языка.

Соотношение микро- и макросоциальных социальных значений / категорий в контексте языкового изменения

Доклад посвящен сопоставлению локальных социальных значений (оценочных реакций, полученных от информантов, носителей языка на предъявление вариантов социопеременных, участвующих в текущем языковом изменении) с макросоциальными категориями класса, гендера, уровня образования и др., с которыми принято соотносить конкурирующие варианты переменных. Изучаемый материал — смена акцентной парадигмы в именном склонении русского языка.

В процессе осуществления языкового изменения в социуме стандартные и нестандартные варианты языковых единиц, задействованных в нем, конкурируют друг с другом за принятие одного из них всем сообществом, включая образованный класс, говорящий на престижном (литературном) языке. В случае языкового изменения «снизу», к которому принадлежит смена акцентной парадигмы в именном склонении русского языка, нелитературные варианты языковых единиц, употреблявшиеся в кодах ограниченного типа и обладавших негативными коннотациями, начинают расширяться по ситуациям употребления, охвату лексики и количеству говорящих, становясь приемлемыми там, где они раньше считались неприемлемыми. Это процесс маркируется ослаблением, а затем и полным стиранием их негативной коннотации в пользу нейтральной/престижной. Такие этапы перераспределения вариантности на пути изменения языковой единицы связываются с ее социолингвистическим перераспределением между крупными категориями общества — возрастными, классовыми, гендерными и др. Однако в процессе конкурентной борьбы вариантов в рамках крупного этапа на пути социального «освоения» вариантности возникают и живут (некоторое время) социальные маркеры «местного» значения, локальные, относящиеся к мелким социокатегориям. Их появление обусловлено языковой активностью отдельных членов сообщества/группы, т. е. мотивировано субъективно. Роль субъективного начала в осуществлении языковой эволюции в сопоставлении с известными ранее объективными социальными закономерностями составляет новый поворот и предмет социолингвистических исследований. Данные нашего исследования (смены акцентной парадигмы русского именного склонения, полученные методом ассоциативного эксперимента), содержат материал социально-локального «освоения» эволюционной вариантности.

В докладе анализируются примеры намеков, записанных на рабочем месте и в семейном окружении. Речевые акты описываются в терминах модели вежливости Браун и Левинсона с максимальным учетом контекста (отношений между участниками и локальных норм взаимодействия, принятых в конкретном коллективе). В докладе иллюстрируется дискурсивный характер косвенности: смысл высказывания конструируется в процессе взаимодействия обоими участниками.

Проблема косвенности заключается в том, каким образом адресат, опираясь на общие знания, языковые и фоновые, извлекает подразумеваемое значение [Серль 1986: 199 и сл.]. Поиск ответа на вопрос, почему существует косвенность, послужил мотивацией для разработки П. Браун и Ст. Левинсоном своей модели лингвистической вежливости как смягчения угрозы социальным лицам [Brown, Levinson 1987: 48]. В ее рамках, косвенные речевые акты, конвенциональные («Можешь передать ложку?») и неконвенциональные (намеки, напр.: «Ложечки там не видно на ближнем горизонте?») представляют собой стратегии вежливости. 
В докладе рассматриваются некоторые результаты исследования вежливости в русском спонтанном взаимодействии. Методы получения материала — длительное наблюдение (в том числе включенное) за тремя коллективами (2 рабочих и 1 семейный), запись на диктофон и интервью с участниками для уточнения их оценки и интерпретации высказываний.
Материал анализируется с точки зрения современных подходов к изучению категории вежливости (напр., [Kádár, Haugh 2013]). Речевые акты описываются в терминах модели Браун и Левинсона с максимальным учетом контекста (отношений между участниками и локальных норм взаимодействия, принятых в конкретном коллективе).
 В докладе демонстрируется дискурсивный характер косвенности: смысл высказывания конструируется в процессе взаимодействия обоими участниками, часто в ходе нескольких обменов репликами. Исследовательская интерпретация зависит от реакции реципиента и дальнейшего развития взаимодействия. Однако иногда и сам говорящий может сомневаться в том, какой речевой акт он совершает, напр.: М.: Как там наша гречка? К.: Счас схожу посмотрю. Со слов М., она «просто вспомнила» и, если бы дочь не сходила на кухню, «сама бы пошла и не стала бы просить».
Намеки (неконвенционально косвенные речевые акты или соответствующие цепочки реплик) встречаются на порядок чаще в семейном взаимодействии и в рассматриваемом мужском коллективе, чем в женском. Трактовка высказывания реципиентом и исследователем зависит от локальных норм коллектива, контекстуальных факторов и отношений между собеседниками. Люди, настроенные на кооперативное взаимодействие, готовы распознать намек, чтобы предложить помощь. Сигналом к тому, как интерпретировать высказывание, могут быть такие маркеры контекстуализации [Gumperz 1982], как интонация и мимика.

Список цитируемой литературы:
Gumperz J. J. Discourse Strategies Part of Studies in Interactional Sociolinguistics 1982.
Kádár D., Haugh M. Understanding Politeness. Cambridge: Cambridge University Press, 2013.
Серль Дж. Р. Косвенные речевые акты // Новое в зарубежной лингвистике. Вып. 17. — М., 1986. — С. 195–222.

В докладе рассматривается зависимость устного спонтанного монологического текста (на примере текстов «О себе») от гендера говорящего. Представлены промежуточные результаты эксперимента (т. к. обработана только часть материала, сбалансированная по факторам «гендер» и «возраст»), отражены основные тенденции социального варьирования, подтверждающие выводы пилотного эксперимента.

С середины XX в. начинается активное изучение устной речи, которое продолжается и сегодня. В лингвистике складывается несколько точек зрения на то, что представляет собой устная речь: текст ли это, текстоид и т. д. Мы придерживаемся точки зрения, что устный спонтанный монолог на заданную тему (материал изучения) является текстом. Не углубляясь в рассмотрение различных подходов к тексту, отметим, что мы склоняемся к пониманию текста, сформулированному в рамках Петербургской лингвистической школы, и в качестве рабочего определения текста примем определение, данное Ю. С. Масловым: «В лингвистике термином „текст“ обозначают не только записанный, зафиксированный так или иначе текст, но и любое кем-то созданное „речевое произведение“ любой протяженности — от однословной реплики до целого рассказа, поэмы или книги» [Маслов 1998: 11].
В докладе представлен анализ расшифровок аудиозаписей 16 спонтанных устных монологов «О себе» из архива лаборатории прикладных и экспериментальных лингвистических исследований при кафедре теоретического и прикладного языкознания Пермского государственного национального исследовательского университета. Социальные характеристики информантов, которые являются авторами изучаемых текстов, сбалансированы по факторам «гендер» (мужчина, женщина) и «возраст» (25–34 года, 35–44 года). Фактор «образование» в данной выборке нивелировался, т. к. все информанты имеют высшее образование. Акцент сделан на зависимости текстов от фактора «гендер». В большой мере подтвердились результаты пилотного эксперимента, о чем свидетельствуют следующие факты: поле Я встретилось в ядре семантической структуры текста чаще у женщин, что, возможно, связано с потребностью женщин «вписать себя» в окружающую действительность, определиться со своей ролью в жизни. Кроме того, только в текстах мужчин как ядерные реализованы семантические поля ВОЕННАЯ СЛУЖБА, ОЦЕНКА, КАЧЕСТВО, ОБРАЗОВАНИЕ, ВРЕМЯ СУЩЕСТВОВАНИЕ. С одной стороны, мы наблюдаем в этом отражение опыта социальной группы, с другой — внимание к осмыслению философских основ жизни. Интересно, что деятельность также осмысляется мужчинами и женщинами по-разному: мужчины включили в ядерную зону всякую АКТИВНУЮ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ, в то время как женщины скорее делают акцент на ПРОФЕССИОНАЛЬНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ и ДОСУГЕ.
Таким образом, результаты пилотного эксперимента, проведенного в 2014 году, подтверждаются продолжающимся исследованием. Планируется расширение материала для поиска более убедительных доказательств, а также для рассмотрения влияния факторов «образование» и «возраст».
Маслов Ю. С. Введение в языкознание. М.: Высшая школа, 1998. 272 с.

Язык современной российской рекламы: социолингвистические характеристики

В начале XXI в. внимание исследователей языка привлечено к проблемам социолингвистики. Этот интерес закономерен, ведь рекламная коммуникация занимает видное место в современной массовой культуре, оказывая заметное влияние на формирование языковой личности. Сегодня реклама входит в жизнь человека в раннем детстве: еще не понимая смысла рекламных посланий, ребенок улавливает их ритм, настроение, эмоциональный посыл. Не секрет, что знакомство с родным языком сейчас начинается у многих малышей с рекламных слоганов. Доклад посвящен анализу влияния рекламы на становление языковой личности ребенка.

В начале XXI в. социолингвистика — одна из наиболее динамично развивающихся и перспективных отраслей отечественного языкознания, тесно связанная с комплексом гуманитарных наук: социологией, философией, семиотикой. Социолингвистика предоставляет исследователям бесценный материал для создания языковой картины мира. Сегодня социолингвистика не просто констатирует существенную взаимосвязь между актуальными общественными изменениями и языком, но и успешно прогнозирует влияние социальных процессов на возникновение языков для специальных целей, к которым можно отнести язык рекламной коммуникации. В наши дни пристальное внимание социолингвистов вполне закономерно обращено на язык рекламы, поскольку рекламная коммуникация оказывает существенное влияние на формирование языковой личности и лингвистическую культуру наших соотечественников. Социолингвистический анализ языка российской рекламы актуализирует следующие проблемы: необходимость рассмотрения лексики рекламных текстов (особенно специфики неологизации и окказиональных инноваций в рекламе), обусловленных социокультурными реалиями начала XXI в.; изучение влияния прецедентных текстов, уже существующих в отечественной и мировой культуре, на рекламные послания, развитие моделей рекламных текстов, бытование традиционных и нетрадиционных моделей рекламы в медийном пространстве, а также особенности их восприятия различными группами реципиентов; анализ суггестивного эффекта рекламных текстов, их способности воздействовать на адресата. Особый интерес представляет специфика влияния языка рекламы на формирование языковой личности, поскольку для многих детей освоение родного языка начинается уже не с пестушек, сказок и потешек, а с рекламных окказионализмов и слоганов. Такая ситуация порождает несколько направлений социолингвистических исследований. Во-первых, чрезвычайный интерес представляет интеграция в повседневную речь россиян рекламных окказионализмов и слоганов, которые способны становиться устойчивыми выражениями, крылатыми фразами. Во-вторых, с позиции анализа активных процессов в языке, интересны тенденции развития языка рекламных посланий: активное использование заимствованных слов, необоснованное употребление научной и даже псевдонаучной лексики, некорректное и неуместное цитирование классической и современной литературы, высказываний исторических лиц, политических деятелей. Наконец, осознание специфики формирования языковой личности как социолингвистического процесса требует обращения к ассоциативным связям, возникающим у адресата рекламных посланий и порождающим определенный стиль мышления и языкового самовыражения.

Стереотипные ситуации сельского общения: особенности структурно-тематической организации

Стереотипные ситуации общения регулярно возникают в процессе повседневного языкового взаимодействия и характерны, как правило, для общения незнакомых людей. Среди ситуаций-стереотипов выделяются, например, общение в транспорте, в магазине, на улице и т. п. Нами предпринята попытка исследовать данную проблему на материале речи сельских жителей. Важным для нашего исследования является то, что реалии сельского уклада жизни формируют особую коммуникативную среду, поэтому сельские стереотипы совмещают признаки общения в стереотипных ситуациях с незнакомыми людьми и признаки общения со знакомыми.

В структуре городской коммуникации особое место занимают стереотипные ситуации, которым соответствует жанр городского стереотипа. Подобные ситуации регулярно возникают в процессе повседневного языкового взаимодействия и характерны, как правило, для общения незнакомых людей. Они возникают ежедневно и многократно повторяются в течение дня, поэтому общение в таких ситуациях является отстраненным, нейтральным, а употребление речевых клише в них — максимально автоматизированным. Стереотипные ситуации общения носят официальный характер, а также обнаруживают влияние фактора неподготовленности и отсутствия субординации. Среди ситуаций-стереотипов выделяются такие, например, как общение в транспорте, в магазине, на улице и т. п. Традиционно данная проблема рассматривается на городском материале, нами же предпринята попытка исследовать ее на материале речи сельских жителей. Мы обратили внимание на то, что реалии сельского уклада жизни формируют особую коммуникативную среду. Все жители одного села обычно в той или иной степени знакомы друг с другом, поэтому сельские стереотипы совмещают признаки общения в стереотипных ситуациях с незнакомыми людьми и признаки общения со знакомыми. Традиционный ряд микродиалогов, составляющих жанрово-тематическое «ядро» ситуации, сохраняется, но при этом на все стереотипные ситуации общения оказывает влияние фактор личного знакомства, часто близкого. В сельской коммуникативной среде даже в ситуациях максимально официальных, клишированных, требующих отчуждения от личной сферы партнеров коммуникации, собеседники сокращают дистанцию общения. Это проявляется в использовании «ты»-обращений и обращений по имени, в тематике разговоров: в круг обсуждаемых часто входят темы, затрагивающие личную сферу жизни селян. Кроме того, расширяется тематический диапазон возможных ситуаций общения в целом.

Древнеанглийские доксологии-парафразы в контексте устной героико-эпической и письменной христианской традиций

Доксология, хвалебная песнь светского или религиозного характера, известна еще с античных времен. В средние века этот жанр получил широкое распространение благодаря развитию христианской гимнографии среди новокрещеных германских народов. Древнеанглийские доксологии представляли собой парафразы латинских богослужебных текстов и сочинялись на основе устойчивой (формульной) героико-эпической фразеологии, которая была приспособлена для передачи христианских концептов, что ясно видно на примере парафраз Краткого славословия (Gloria Patri et Filio et Spiritui Sancto, etc.), известных как Gloria I и Gloria II. Оба текста отвечали канону аллитерационного стиха и, вместе с тем, решали дидактическую задачу. Подбор имен показывает, что свойства Бога рассматривались нередко сквозь призму героико-эпического идеала. Так, лексема wuldor, эквивалент лат. gloria «слава», дополняется синонимом, который в героическом эпосе обозначал достоинство героя (wurðmynt), и расширяется формульным наименованием дружинного вождя (wereda drihten), подразумевающим в данном контексте власть Бога над силами ангельскими. Имя Отца (fæder) вступает в ритмико-синтаксическую формулу с наименованием земли folde (ср. flod under foldan, Beowulf, 1361a), способным как ассоциироваться с владениями светского правителя, так и намекать на историю Первотворения (ср. firum foldan, Гимн Кэдмона, 9a «людям — землю»), и т. п. Существительные дают представление о Едином Боге в терминах родового и военного сообщества, что согласуется с ветхозаветной традицией. Напротив, с помощью прилагательных поэт, по-видимому, стремится дать формулировку свойств Божиих, как они понимались в новозаветную эпоху, в связи с догматическим обоснованием Троичности Бога. Наиболее прозрачным из них является эпитет «Истинный» (soð). За именованием «Собственного Сына» (sylfan sunu) просматривается концепт «Единородный» (греч. μονογενὴς, лат. unigenitus). Интересной синтаксической чертой Gloria II является то, что все имена в этом тексте «нанизываются» на одну единственную глагольную форму — конъюнктив пожелания (sy «да будет»); складывается впечатление, что цель пожелания — не просто славословие Бога, но и утверждение самого Его бытия, в чем слышится отзвук древнегерманских языческих заговоров. Не следует, однако, преувеличивать влияния дохристианских традиций. Как показывает Gloria I, анонимный автор стремился точно и полно объяснить смысл христианской веры. Так, начинается этот текст с той же формы конъюнктива, но акцент делается не на самом славословии, а на «явлении», «откровении» миру Божией славы; ядро конструкции составляет целый ряд контекстуальных синонимов wuldor, указывающих на мощь и милосердие Бога, а также на главную христианскую добродетель — любовь.

Доклад посвящен обыгрыванию буквального и переносного значений метафоры, свойственному художественной речи Ч. Диккенса, которая рассматривается в сопоставлении с речью У. Шекспира. Сближение двух писателей обосновывается через сходное владение языком. Выделяется общая тенденция использовать конфликт между буквальным и переносным значениями метафоры как отражение конфликта действия и несходства мышления персонажей, стремление обнаружить зазор между привычным значением устойчивого метафорического выражения и описываемой им реальностью.

Частое использование в художественной речи метафор — одна из особенностей романной речи Чарльза Диккенса. Между тем, традиция изучения метафоры, а также классификация жанров по признаку «метафорические» — «метонимические» (Р. Якобсон, Дж. Лодж) закрепляет этот троп за поэтической речью. Присутствие метафоры в речи Диккенса можно охарактеризовать как поэтическиий импульс в его прозе.
Учитывая слабый интерес Диккенса к современной ему поэзии и поэзии двух предшествующих веков, с одной стороны, и огромное влияние на писателя творчества Шекспира, с другой, можно сделать предположение, что диккенсовское владение метафорой и обыгрывание в языке большого спектра ее вариаций восходит к языку шекспировской драматической поэзии, или поэтической драмы (У. Найт). 
 Характерным и главным приемом Диккенса становится игра с буквальным и переносным значениями метафоры. Прием нередко рождает комический эффект, однако комизм часто сливается с осуждающей интонацией. Происходит переосмысление на уровне слова, параллельный процесс происходит на уровне смысла — истина разоблачается одновременно в двух плоскостях. К игре на одновременном звучании буквального и метафорического значений тяготеет и Шекспир, при этом у него это тоже средство выразить отношение говорящего к происходящему. Прием дает возможность писателям показать предмет в один момент под разным углом зрения, акцентируя противоречие между буквальным и метафорическим. Речевой прием, его внутреннее строение словно поддерживает и обостряет смысловой конфликт произведения.
Вариацией игры с буквальным и метафорическим смыслами можно считать переосмысление устойчивых метафорических выражений, также свойственное и тому, и другому автору. В этом случае «перекраивание» привычного смысла делает и «лексический конфликт» в пределах метафорического выражения, и описываемый им конфликт действия предельно заостренным.
Диккенс и Шекспир также тяготеют к обыгрыванию метафорической условности поэтического штампа и метафоры-профессионализма, которые можно считать частными случаями устойчивых выражений. Например, сонетный стиль речи и мышления Ромео и героев пьесы «Бесплодные усилия любви» находит свои аналогии в утрированном, полном романтических штампов языке Микобера.
 Переосмысление и метафорическая игра в романах Диккенса, как и в драмах Шекспира, ведутся порой в пределах диалога, что также способствует возможности реализовать противоречие между буквальным и переносным смыслом. А метафорическая перекличка в романе «драматизирует» действие.
Сходство между языковой игрой у Диккенса и Шекспира нередко отмечалось, но в явно недостаточной степени становилось предметом исследования, чтобы придать наблюдению основательность и подтвердить на конкретных примерах сходство речевой работы.

Типы персонажей, сложившихся в русской классической литературе ХIX в.

Предлагается опыт классификации персонажей русской литературы ХIX в. не по их характеру, социально значимым чертам и пр., а по типу их сознания, т. е. отношения к собственному бытию. От типа сознания зависит, что является действительностью для персонажа, какой род бытия ему присущ. Выделяются три основных типа персонажей: ритуальный, мечтательный и рефлективный. Анализ проводится на основе произведений Гоголя, Пушкина, Лермонтова, Достоевского.

В произведениях Гоголя отчетливо выделяются два типа персонажей: ритуальный и мечтательный. Ритуал задается отношением смысла и внешнего выражения. Смысл ритуала — мысль, чувственно выражается во внешнем поведении, а существует в нем, не отличается от своего внешнего выражения. В ритуальном плаче, например, скорбь не возникает в душе, в сознании, чтобы потом (если не во времени, то по смыслу «потом») выразится в действии, а существует в этом действии, совпадает с действием, длится столько, сколько длится плач. Неверно поэтому говорить что плач «означает скорбь», плач есть скорбь. Если поведение человека в широком смысле есть текст то в ритуале текст предшествует смыслу: лишь приобщившись к ритуально сложившемуся поведению, человек приобщается к смыслу; скорбь познается в плаче. Таковы герои малороссийских повестей Гоголя. Для них смыслы — «христианство», «любовь» и пр. — существуют только как способ поведения, или шире, как образ жизни. Таков и поручик Пирогов из «Невского проспекта», который сознает себя и в собственных глазах существует через принадлежность к родовым признакам «поручика». В «Невском проспекте» поручику Пирогову противопоставлен другой персонаж — художник Пискарев, — отчетливо выраженный тип мечтателя. Сознание и вместе с тем способ существования мечтателя заключается в подмене реального предмета или лица на воображением рожденный образ. В нашем случае подмена реальной девушки образом «мадонны». Реальностью для мечтателя является именно воображаемый образ. Гоголь ставит рядом и сравнивает ритуального персонажа, действительностью которого (которому, для которого) служит инвариантное рядовое поведение и мечтательного персонажа, реальность которого состоит в воображении, сне. Наиболее полное, завершенное развитие тема мечтательного сознания находит в повести «Шинель», в образе Акакия Акакиевича, для которого бытием обладают одни только буквы. Творчество раннего Достоевского почти полностью посвящено разработке различных сторон мечтательности. («Все мы вышли из гоголевской «Шинели»). У Пушкина и вскоре затем у Лермонтова появляется соврешенно новый тип персонажа, которого можно назвать рефлективным. Рефлективный персонаж не тождественен своему бытию (ни ритуалу, ни мечте), но относится к бытию, является субъектом или автором своего бытия. Его жизнь — переживания, страсти, поступки — подчиняются им же сочиненному сценарию. Такой персонаж является одновременно автором и участником своего текста. У рефлективного персонажа нет «свойств», «характера», одно только авторское тщеславие. Таковы Онегин и Печорин. В отношении к рефлективному герою совершенно по-новому встает традиционная проблема автора художественного произведения (Пушкина, Лермонтова) и героя произведения, поскольку герой одновременно является субъектом текста произведения.

На наличие глубинных индоевропейских связей древнегерманского пантеона указывает его структура (триада верховных богов), набор функций, имена и их толкование/этимология. В первую очередь, это относится к двум из трех участников триады — Тюру и Тору. Первый имеет надежные индоевропейские соответствия: д.-исл. Týr (мн. tívar ‘боги’), др.-англ. Tīw, д.-в.-н. Ziu, < *dyēu, др.-инд. dyauḥ ‘небо’, гр. Ζευ̃ς, Jūppiter (< Jū-piter) и т. д. (De Vries 1961: 603). Этимология указывает на его функцию «небесного божества», которая уже никак не проявляется в древнегерманской традиции. «Старшая Эдда» не связывает Тюра с творением и «гибелью богов» (Ragnarök). В «Младшей Эдде» упоминается один его подвиг (утрата руки при связывании волка Фенрира); там же Тюр связывается с воинским успехом: «Есть еще ас по имени Тюр. Он самый отважный и смелый, и от него зависит победа в бою» (Snorra Edda 29). В дальнейшем функции и атрибуты утраченные Тюром, частично перешли к Тору. При этом сам Тор скорее бог-воитель, нежели бог войны, ср. отождествление его с Гераклом в «Германии» Тацита. В имени, Þórr ~ Þunarr (арх.), др.-а. Þūr ~ Þōr ~ Þunor, д.-с. Thunar, совр. англ. thunder ‘гром’; ср. также название «молота Тора» Mjöllnir (= лит. milna ‘молот Перкунаса’) рус. молния (De Vries 1961: 619, 390), отразилась функция Громовержца, ср. у Адама Бременского: “Thor”, inquiunt, “praesidet in aere, qui tonitrus et fulmina, ventos ymbresque, serena et fruges gubernat.. <...> Thor autem cum sceptro Iovem simulare videtur” ‘Тор, как говорят, господствует над воздухом, управляет громом и молнией, ветрами и дождям, посылает хорошую погоду и урожай. <...> И Тор с его молотом похож на Юпитера’. Эта функция Тора не фигурирует в других источниках. Связь Тора с громом – только этимологическая; она не просматривается в самом имени Þórr. Одно из слов для обозначения ‘грома’ в исландском языке — þruma. В связи с ним заслуживает внимания имя одного из эддических великанов — Þrymr, вокализм которого указывает на изначальное /u/ в корне и /j/ в суффиксе. В качестве последнего мог выступать суффикс -ja-, ср. готск. fiskja ‘рыбак’ (при fisk ‘рыба’). Таким образом, Þrym-r (<þrum-j-a) буквально значит ‘громовержец’ и, таким образом, является калькой имени Þórr с изначально тем же значением. Великан по имени Þrymr фигурирует в эддической песни о похищении молота Тора. Можно допустить, что она представляет собой развитие мотива (в понимании А. Н. Веселовского) «Громовержец — молот» и контаминации его с мотивом «похищение — похититель», где оба имени выступают в качестве сюжетообразующих элементов.

Стереотипные конструкции среднеанглийской аллитерационной поэзии и особенности их функционирования

Доклад посвящен проблемам структурного описания стереотипных структур традиционной поэзии и их функционирования в рамках текста.

«Аллитерационное возрождение» — крупное литературное направление, представляющее собой искусственную попытку воспроизведения древнеанглийского аллитерационного стиха в среднеанглийский период. Вследствие произошедших после норманнского завоевания языковых изменений, новый поэтический язык должен был представлять собой искусственную среду, способную придать архаичному размеру гибкость, достаточную для выражения широкого спектра тем независимо от жанровой принадлежности и протяженности, а также производить впечатление «высокого штиля», что достигалось с помощью использования традиционных поэтизмов. Ориентация на форму привела к значительной степени ее стереотипизации на всех уровнях, что в принципе характерно для текста, принадлежащего традиции, где авторский вклад занимает подчиненное положение по отношению к коллективному опыту, а в основе лежит набор общих композиционных правил, в значительной степени детерминирующих как его содержание, так и конкретные средства его выражения. В отличие от формул устно-формульной теории Пэрри-Лорда, представлявших собой ритмическое, семантическое и синтаксическое единство, обладавших полезностью для сказителя и напрямую связанных с темой, стереотипные структуры новой аллитерационной поэзии обнаруживают проблему отношений семантики и синтаксиса, поскольку для поэтических текстов поздней литературной традиции в большей степени характерны ритмо-синтаксические схемы, в целом тождественные системам подстановок, а также лексические коллокации, обусловленные темой. Системное описание этих средств построения текста было бы неполным без анализа плана содержания — общего для литературы этого периода (вне зависимости от жанра и размера) набора тем и топосов, а также рассмотрения вышеупомянутых элементов т. н. традиционного стиля, представляющего собой разновидность дискурса, который на протяжении поколений вырабатывал свой собственный способ обозначения объектов и понятий, описания мест и событий, а также построения нарратива в целом, в их функционировании.

Чем меньше — тем больше, и наоборот: об одной текстообразующей модели в средневековой религиозной словесности

В докладе будут рассмотрены различные варианты синтактико-семантических схем, формирующих модель обратного пропорционального соответствия между качествами и проявлениями человеческой души, с одной стороны, и их значением для религиозной жизни — с другой. Историко-поэтологический анализ строится на материале немецкой мистико-дидактической литературы XIII–XIV вв., среди которой выдающееся место занимает книга «Струящийся свет Божества» Мехтильды Магдебургской.

Значительная часть средневековых европейских мистико-богословских духовных текстов строится на основе стереотипных языковых схем. Повтор конструкций — близких в структурном и семантическом планах, однако с варьированием отдельных компонентов используется средневековыми авторами в качестве приема, с помощью которого строятся длинные пассажи или даже короткие самостоятельные тексты. В основе одной из самых распространенных текстообразующих моделей, встречающихся в разных жанрах средневековой религиозной словесности лежат слова из Евангелия от Матфея (Мф. 23: 11–12): «Больший из вас да будет вам слуга: ибо, кто возвышает себя, тот унижен будет, а кто унижает себя, тот возвысится». Ее прототипической логической структурой можно считать пару про­по­зиций, связанных отношением обратной пропорциональности. На синтаксическом уровне эта структура представлена сложно­под­чи­ненным предложением, в котором главное и сравнительное придаточные связаны между собой пар­ными союзами ie … ie … или so … so … («чем… тем…») в сочетании качественными наречиями в сравнительной степени, соотнесенными в семантическом плане между собой.
Среди многочисленных памятников немецкой религиозной литературы текстовые сегменты, основанные на кон­струкции «ie… ie…», встречается особенно часто в книге «Струящийся свет Божества» («Das fließende Licht der Gottheiteit») Мех­ти­ль­ды Магде­бург­ской (ок. 1208–1282/97). Например, на базе этой схемы строится гл. 22 первой из семи части этой книги (FL I 22: 39,26 – 40,19): Ie si langer tot ist, ie si vroelicher lebt; / ie si vroelicher lebt, ie si mer ervert; / ie si minner wirt, ie ir mer zůflússet... / ie si richer wirt, ie si armer ist; / ie si tieffer wonet, ie si breiter ist… Антитетический компонент модели в некоторых предложениях у Мехтильды усилен до уровня парадокса (например: «Чем дольше она мертва, тем радостней она живет»), а в ряде случае стандартная семантическая схема «чем меньше, тем больше» инвертируется («Чем богаче она становится, тем беднее она»). Эти приемы соответствуют стремлению Мехтильды следовать принципу «неподобного подобия». С их помощью подчеркивается непознаваемость Бога, а также неисчерпаемость мистического пути человеческой души. Именно поэтому в «Струящемся свете Божества» часто сополагаются понятия и действия, реши­тельно не совместимые друг с другом в одном синтагматическом ряду. Однако разрушения традиционной образной системы не происходит, поскольку поэтика Мехтильды ориентирована на библейский текст — прежде всего «Песнь Песней». Мехтильда лишь обогащает традицию, но не за счет создания новых моделей, а за счет семантических вариаций внутри моделей традиционных.

Гипербола как элемент гротескного повествования в лирике немецкого экспрессионизма

Доклад посвящен лирике немецкого экспрессионизма. В докладе рассматривается гипербола как значимый элемент языковой картины мира экспрессионизма, анализируется ее роль в отражении эстетических принципов представителей данного литературного течения, делающих ставку на субъективизм и деформацию, выявляются ключевые объекты и способы гиперболизации.

Экспрессионизм как направление в литературе и искусстве, пережившее свой расцвет во втором десятилетии ХХ в., из всех современных ему течений наиболее остро реагирует на социальные потрясения и противоречия своего времени. В экспрессионизме «все слишком», «все чрезмерно», «все на пределе», «все на грани» — так характеризуют это течение большинство исследователей. Не случайно одним из самых популярных художественных приемов становится гипербола. Выступая неотъемлемым атрибутом фантастически-гротескного повествования, она как нельзя лучше соответствуют эстетическим установкам экспрессионистов, делающих ставку на субъективизм и деформацию, максимально искажая, утрируя и отчуждая существующую реальность. 
Чаще всего объектами гиперболизации в экспрессионизме становятся: 
объекты неживой природы (машины, механизмы), объекты живой природы (море, деревья, животные), небесные светила (луна, солнце, звезды), явления / события (война, смерть, болезнь), пространство (прежде всего, пространство мегаполиса), время (день, ночь, вечер), призраки, демоны, прочие гротескные субъекты.Поскольку сверхпризнаками, как правило, наделяются объекты, в реальности лишенные субъектного начала, то гипербола часто выступает в тесной связке с олицетворением, в результате чего рождается так называемая «демонизирующая метафора» [2]. Множество подобных метафор встречаем, прежде всего, в творчестве Г. Гейма: Doch die Dämonen wachsen riesengross. (Heym, «Die Dämonen der Städte») 
Что касается человека, то связанное с ним намеренное преувеличение гораздо чаще затрагивает количественные, нежели качественные показатели, распространяясь на группу (толпу), а не отдельно взятого индивида: Tausend Lippen wurden vom Fluchen blass / Tausend Hände ballten sich wild im Hass. (Brecht, «Moderne Legende»). Это вполне укладывается в логику экспрессионизма, пытающегося разрешить посредством художественной формы проблему распада и потери личности в эпоху глобальных изменений, показать омассовление, обезличивание, обездушивание, овеществление людей в условиях технического преобразования мира и построения общества потребления с новыми социальными ролями и отношениями [1: 86].
Ключевыми средствами гиперболизации в экспрессионизме становятся: 
слова с семантикой преувеличения, такие как riesig, ungeheuer, unzählig, endlos, grenzenlos, ewig и т. п.,степени сравнения прилагательных и наречий,местоимения all (alle), ganz-, jede-, наречия immer, stets, überall, количественные числительные. Литература 
1. Тимралиева Ю. Г. Лирика немецкого экспрессионизма в контексте европейского модернизма // Известия СПбГУЭФ, 2014, № 4. СПб, 2014. С. 83–89.
 2. Schneider, K. L. Der bildhafte Ausdruck in den Dichtungen G. Heyms, G. Trakls und E. Stadlers. Heidelberg, 1961. S. 184.

Становление и развитие рифменного репертуара М. В. Ломоносова (лексика и грамматика)

В докладе прослеживается динамика рифменного репертуара М. В. Ломоносова в тесной связи с изменением метрико-строфических, клаузульных и жанровых приоритетов на каждом из шести основных периодов развития стиха поэта. Отдельное внимание уделяется смене рифменных приоритетов (в лексическом и грамматическом аспектах), происходящей на рубеже 1757–1758 гг., их причинам и влиянию на творчество младших классицистов.

Отдельные оценочные характеристики рифмы Ломоносова появлялись еще при жизни поэта в критических и пародийных отзывах его современников (В. К. Тредиаковского, А. П. Сумарокова); комментарии о рифмах отдельных стихотворных тестов, ставших уже хрестоматийными, неизменно встречаются в учебниках словесности на протяжении всего XIX в. (Д. Самсонова, А. Кубарева, И. Давыдова, И. Пинского, П. Перевлесского, В. Классовского и мн. др.); наконец, ни одно из научных исследований истории русской рифмы, предпринятых в веке XX, не обходилось без обсуждения места поэта в формировании нового силлаботонического стиха и новых принципов рифмовки (напр., в работах В. М. Жирмунского, Д. Самойлова, М. Л. Гаспарова). Едва ли не большее внимание уделялось рифме Ломоносова в лингвистических работах, посвященных истории русской грамматике и орфоэпии (Р. Кошутича, Н. Дурново, В. В. Виноградова, С. П. Обнорского, Г. О. Винокура, Н. А. Мещерского и др.). Между тем логика становления и эволюции рифмы поэта в ее тесной связи с жанровым и метрико-строфическим репертуаром оставалась вне поля зрения исследователей, несмотря на это, ее динамика одинаково активно проявлена как на уровне словаря стихоокончаний, так и на уровнях грамматики и фоники. Так, на каждом из 6 основных этапов развития стиха Ломоносова существенные изменения прослеживаются не только в метрическом и строфическом репертуаре, но и в репертуаре типов рифмы и в целом — стихоокончаний как рифмованного, так и нерифмованного стиха). В этой динамике можно выделить две сменяющие друг друга стратегии: I–IV периоды (1732–1757) и V–VI периоды (1758–1764). Данные Словаря рифм Ломоносова (СПб., 2011) позволяют как проследить логику каждой из них, так и сопоставить динамику в лексико-грамматических и — отчасти — фонетических предпочтениях стиха Ломоносова с динамикой нового периода истории русского стиха, выявленной на материале исследования полного корпуса лексических стихоокончаний.

В докладе планируется рассмотреть специфику организации текста «Гимна Кэдмона» — одного из первых записанных текстов на древнеанглийском языке — в сравнении с текстами христианской традиции. Впервые данный текст будет рассмотрен в связи не только с героической, но и с христианской поэтической традицией, представленной богослужебными текстами, переложениями христианских песнопений и «поэмами Кэдмона» («Бытие», «Исход» и «Даниил»).

«Гимна Кэдмона» — один из самых популярных у исследователей текстов древнеанглийской поэзии. Сплошная формульность «Гимна», которая традиционно считалась доказательством связи не только самого этого текста, но и всей дошедшей до нас поэзии англосаксов с устной поэтической традицией, была подробна рассмотрена в работе Фр. П. Магуна. В дальнейшем исследования «Гимна» были продолжены в плане установления связи этого текста с устной поэтической традицией хвалебных песен германцев (О. А. Смирницкая), а также выделения структурных составляющих «Гимна» и параллелей с прочими текстами (Д. П. О’Доннелл). Близкая «Гимну» традиция хвалебных песен англосаксов не была зафиксирована на письме, поэтому продуктивным в плане его анализа представляется сравнение с дошедшей до нас традицией христианской поэзии. Наиболее близкими «Гимну» являются приписываемые Кэдмону поэмы из Кодекса Юниуса (Codex Junius IX) — «Бытие», «Исход», «Даниил». Связь «Гимна» с ними прослеживается не только на уровне формульных выражений, но и смысловых параллелей, а также аллюзий на «Гимн». Особое внимание привлекает первая строка «Гимна», которая не имеет близких совпадений в древнеанглийских поэтических текстах и может быть связана с богослужебными текстами (в частности, с древнеанглийским переводом церковной службы). Смысловые параллели первой строки «Гимна» с зачином поэмы «Бытие» дают основания связывать оба эти текста с началом центральной части литургии — первым возгласом анафоры. Смысловая и лексическая близость этой строки со значимой в богослужебной последовательности Песнью трех отроков подтверждается и параллелями с поэтическим переложением последней в поэме «Даниил». Аллюзии на текст «Гимна» в поэме «Исход» призваны построить рассказ о христианском Боге иносказательно. Проведенный анализ дает основания полагать, что параллели «Гимна Кэдмона» в христианской поэзии англосаксов просматриваются не только на уровне отдельных формульных выражений, но и смысловых аллюзий, а также структуры текста в целом.

Значение стихотворного наследия сентиментализма для истории русской литературы традиционно связывается исследователями с открытием и утверждением нового типа героя, преобразованием жанрового репертуара русской поэзии, изменением ее стиля. В докладе ставится проблема изучения стиха сентиментализма как особой системы, сыгравшей важную роль в процессе перехода от классицизма к романтизму.

Значение стихотворного наследия сентиментализма для истории русской литературы традиционно связывается исследователями с открытием и утверждением нового типа героя, преобразованием жанрового репертуара русской поэзии, изменением ее стиля. Проблема стихового новаторства сентименталистов по существу до сих пор остается вне поля зрения исследователей. Между тем, именно сентименталисты сыграли важную роль в развитии русского стиха последней трети XVIII — начала XIX в., подготовили переход от классицистического периода в истории стиха к романтическому. На наш взгляд, крупнейшие поэты-сентименталисты — Н. М. Карамзин, И. И. Дмитриев, М. Н. Муравьев — сознательно и планомерно работали над обновлением русского стиха. Изучение стратегии и тактики их «литературной борьбы», без сомнения, требует комплексного подхода, предполагающего исследование как отдельных уровней стиха (метрики, ритмики, строфики, рифмы и т. д.), так и их взаимосвязей. В рамках доклада внимание будет сосредоточено на описании стиховых исканий, связанных с метрикой. Так, результаты описания метрического репертуара Н. М. Карамзина в широком контексте русского стиха XVIII в. позволяют сделать вывод о том, что эксперименты поэта были направлены на преодоление сложившейся литературной традиции и формирование уникальной метрической системы, не находящей аналогов у предшественников и звонко отозвавшейся в творчестве русских романтиков начала XIX в.

Имя в смысловом поле стихотворения (онимы в поэзии О. Мандельштама)

Доклад посвящен изучению собственных имен с точки зрения их тексто- и смыслообразующей функции, в связи с вопросом о соотношении фонетики и семантики, о форме и содержании в поэзии О. Мандельштама.

Год 125-летия со дня рождения Осипа Мандельштама является существенным поводом для обращения к наследию поэта, продолжающим вызывать желание читателей и исследователей перечитать и переосмыслить его. Доклад посвящен исследованию собственных имен в связи с проблемой соотношения фонетики и семантики, формы и содержания в поэзии О. Мандельштама. Анализ стихов с точки зрения ономастики предполагает понимание того, что имя и контекст выступают равноправно, являясь одновременно и «„органом“ и „полем“ смыслотворения» (М. М. Гиршман). Предполагая, что фонетическая структура поэтонима не просто участвует в создании параллелизма, а играет определенную роль в системе смысловых связей, в качестве гипотезы выдвигаем суждение, что ключом к пониманию взаимоотношения звучания и значения в определенных случаях служит поэтоним. Сам поэт испытывал трепетное отношение к слову, рассматривая его в духе акмеизма «как образ, то есть словесное представление», не разделяя на форму и содержание, на «значимость» и «звучащую природу» (О. Мандельштам: «О природе слова»). Слово, а следовательно, и имя, как образ — это «сложный комплекс явлений, связь, „система“» (О. Мандельштам). Особое внимание автора к имени возводит его на уровень, «где оно выступает как носитель высшего смысла» (В. Н. Топоров). Имена у Мандельштама — точки возникновения культурных реминисценций и коннотаций, общих для поэта и для образованного читателя, которому и адресован поток поэтических смыслов, синхронизированный особенным образом выстроенной органикой мандельштамовских стихов. Однако не все поэтонимы равнозначны, не все из них играют одинаково важную роль в семантике и поэтике. Не всегда имя определяет замысел, тему стихотворения. С этой точки зрения можно разделить поэтонимы на группы: имена поэтов как череда образов, создающих синхроничность мира, в котором живет и творит поэт; «особенные» топопоэтонимы, являющиеся пространственными ориентирами и одновременно средоточием глубинных смыслов; имена, звучание которых имеет отношение к шуму в природе, к подсознательному, инстинктивному вслушиванию; поэтонимы, выполняющие скорее роль обеспечивающих благозвучие и гармонию стиха и т. д. Слово, вызывающее рефлексии Мандельштама на тему имени, часто балансирует на грани оним — апеллятив, постепенно, шаг за шагом, высвечивая разные уровни своего не сразу постижимого смысла.

Критерий, которым ЩФШ руководствуется при определении моно- и бифонемности звуковых сегментов, базируется на строго функциональном основании: если внутри звукового сегмента в данном языке потенциально возможна одна морфемная граница, этот сегмент является реализацией бифонемного сочетания; и наоборот: если прохождение морфемной границы не возможно, мы имеем дело с одной фонемой. Так, русский гласный [ˀɑ] (ср. [ˈˀɑt] ад), характерный в начале синтагмы и на стыках слов после гласного внутри синтагмы, представляет собой одну фонему, поскольку внутри [ˀa] (между глоттальной смычкой [ˀ] и [ɑ]), не может проходить морфемный шов. Некоторые фонологи дополнительно опираются и на другую разновидность морфологических фактов — морфологизованные чередования фонем (ср.: «Фонемный статус дифтонгов в английском языке очевиден ввиду наличия многочисленных чередований с простыми гласными: write — wrote — written и т. п.»). Использование чередований фонем для установления моно- и бифонемности не корректно, т. к. в языках широко представлены морфологические чередования, в которых альтернантами являются сочетания фонем, а моно- или бифонемный статус альтернантов на этом этапе исследования собственно и устанавливается. В «Русских гласных…» Щерба высказал важную для его фонологической концепции мысль, что фонемы являются автономными по отношению к морфеме языковыми единицами, и проиллюстрировал свою ее примерами монофонемных морфем: «…элементы смысловых представлений оказываются зачастую ассоциированными с элементами звуковых представлений; так л в словах пил, бил, выл, дала ассоциировано с представлением прошедшего времени; а в словах корова, вода ассоциировано с представлением субъекта; у в словах корову, воду — с представлением объекта и т. д. Благодаря подобным смысловым ассоциациям элементы наших звуковых представлений получают известную самостоятельность». Этот знаменитый пассаж послужил источником недоразумения. Некоторые видные представители ЩФШ интерпретировали его как описание критерия сегментации на фонемы: будто бы в [b’iɫ] бил конечная [ɫ] вычленяется, потому что она составляет план выражения морфемы -л-, [i] — потому что есть союз и или флексия -и, а [b’], которая сама по себе не может выступать как экспонент морфемы, якобы вычленяется на основании остаточной выделимости. Щерба, который дал в своем высказывании лишь иллюстрацию к положению об автономности фонемы, не вкладывал в него подобного смысла. На этапе синтагматической идентификации фонемы мы не можем пользоваться морфемами, экспоненты которых состоят из одной фонемы, т. к. именно их «монофонемность» и требуется установить на данном этапе исследования. Тем самым установление фонемных границ с помощью остаточной выделимости лишается содержательной опоры.

В оправдание генеративистики: иерархия уровней — иерархия границ

Символ Х в генеративистской записи обозначает any sequence of zero or more vowels, consonants and/or boundaries, which may not include word boundary unless specifically noted (Halle & Kayser 1971:5). Границы, упоминаемые здесь, находятся, таким образом, в пределах слова; иначе говоря, речь может идти только о слоговых и морфемных границах и — при несовпадении тех и других — о границах между фонемами (Гордина 1968). Учет последних необходим, в основном, при описании взаимодействия уровней — фонологического (уровень абстрактных единиц и правил их соединения/сегментации) и фонетического (уровень реализаций) — или, пользуясь генеративистской терминологией, при выведении единицы глубинного уровня на уровень поверхностный (surfacing). Заметим, что в большинстве случаев такие правила задаются изначально самой структурой языка. Так, чередование «глухой => звонкий» перед звонким согласным («озвончение»), например, в /gazbank/ госбанк, не нужно специально оговаривать, в отличие от /gosbank/, где отсутствует озвончение, а также редукция, что позволяет говорить о наличии здесь «второстепенного ударения» (Касаткина). Последнее оправдано возможностью здесь противопоставления, например, [не] частный [банк] : [а] гос. [банк], т. е. появлением дополнительной границы между гос и банк. Вопрос о соотношении границы и второстепенного ударения, обычно не решаемый в синхронном фонологическом описании в терминах причины и следствия, может возникнуть при решении проблемы взаимодействия уровней, что при генеративном подходе формулируется как их «иерархия». Это предполагает и вопрос об иерархии «границ», равно как и об их природе, поскольку морфологическая граница присутствует как в /gosbank/, так и в /gazbank/. (В противопоставлении «/gos/: частный» речь может идти о словесной границе, хотя — опять же, особого рода.) Более сложная ситуация возникает на границах фонем в формах типа [jazf] язв, где сохранение звонкого согласного перед конечным глухим принято объяснять специфическими свойствами последнего. Однако, учитывая возможное «оглушение» в предконечной позиции ([jasf]), звонкий согласный в [jazf] может трактоваться, исходя из специфики позиционных условий: /z/ не находится в непосредственном контакте с конечным глухим, что позволяет говорить об особом характере межфонемной границы.

Деятельность фонетических институтов Петербурга — Петрограда — Ленинграда в 1900–1930 гг.

В докладе, посвященном истории фонетики в Петербурге — Петрограде — Ленинграде, особое внимание уделяется тем организациям 1900–1930 гг. (институтам, школам, лабораториям), которые сыграли чрезвычайно важную роль в развитии различных аспектов науки о звуковом строе языка и популяризации фонетики, но оказались недооцененными и практически забытыми.

Первые десятилетия XX в., «серебряный век» в русской поэзии и искусстве, с его обостренным вниманием к слову и звуку, с полным правом можно назвать и серебряным, или даже золотым веком фонетики в Петербурге — Петрограде — Ленинграде. Прежде всего, это создание в 1899 г., по инициативе И. А. Бодуэна де Куртенэ и С. К. Булича, кабинета экспериментальной фонетики при Петербургском университете, которым с 1909 г. стал руководить Л. В. Щерба (ныне это Лаборатория экспериментальной фонетики им. Л. В. Щербы при кафедре фонетики Санкт-Петербургского университета). Однако, говоря об истории фонетики в нашем городе, необходимо назвать еще целый ряд более или менее известных организаций, роль которых для развития разных аспектов фонетики недостаточна изучена. Это Институт Живого Слова, Фонетический институт практического изучения языков И. Э. Гиллельсона, Фонетическая школа новых языков при Научно-исследовательском институте сравнительного изучения истории литературы и языков Запада и Востока при Ленинградском университете, Институт Истории Искусств, Институт Речевой Культуры, Отофонетический институт в составе Петроградского Психоневрологического института. В этих институтах, школах, лабораториях, секциях осуществлялось преподавание фонетики, разрабатывалась методика обучения иностранным языкам по фонетическому методу, велась исследовательская работа, издавались сборники (например, «Русская речь») и журналы. Преподавание фонетики велось на Бестужевских курсах, Курсах иностранных языков Бобрищевой-Пушкиной, в Петербургском учительском институте. Здесь трудились (в силу специфики эпохи нередко одновременно в нескольких местах) Л. В. Щерба, С. К. Боянус, С. И. Бернштейн, Л. П. Якубинский, В. Н. Всеволодский-Гернгросс, М. И. Матусевич, О. Н. Никонова и многие другие ученые, заложившие основы современной науки о звуковом строе языка.

Терминологическая система П. Гарда (из опыта составления указателя к книге «Ударение», СПб., 2016)

Книга П. Гарда представляет общую теорию акцентологии, значит, и согласованную систему понятий, необходимых для описания данного раздела супрасегментной области фонологического компонента языка. Эта система, в книге разворачивающаяся в соответствии с логикой изложения, при работе над предметным указателем должна быть представлена в виде иерархической структуры, что позволяет обратить внимание как на некоторые общие вопросы употребления терминов, так и на отдельные частные интерпретации языковых фактов.

...дело не в термине, а в понимании, но термин зачастую является хорошим «memento» 
Л. В. Щерба, Русские гласные... СПб., 1912, с. 8.
Общая теория акцентологии П. Гарда использует как общелингвистические понятия (оппозиция, дифференциальный признак, чередование, морфема, слово, фонема, слог и др.), так и собственно-акцентологические (акцентологическая система, акцентные константы и переменные, акцентное единство и единица, акцентные средства, акцентогенность, клитика, акцентные свойства морфем, мора и др.). В докладе делается попытка представить терминологическую систему П. Гарда в виде иерархической структуры, что позволяет обратить внимание как на некоторые общие вопросы употребления терминов, так и на отдельные частные интерпретации языковых фактов. 
 Важной чертой концепции П. Гарда является последовательное различение фонологического (функционального) и фонетического (инструментального) анализа, предполагающего употребление соотносительных пар терминов: признак vs характеристика, супрасегментный vs просодический, долгота (количество) vs длительность и т. п.
 Настаивая на принципиальной важности различения отношений оппозиции (в парадигматике) и контраста (в синтагматике), П. Гард соответственно различает два типа признаков сегментных фонологических единиц: оппозитивные (традиционно, «дифференциальные») и контрастивные (в частности, акцентные, шире — супрасегментные).
 Различия между сегментными фонологическими единицами, обеспечивающие их необходимое количество в языке, могут создаваться отношениями оппозиции или контраста между их элементами. При этом, если минимальные сегментные единицы (фонемы в фонемных языках и слоги в слоговых языках) существуют «сами по себе», определённые собственной минимальностью, то составные единицы (слоги фонемных языков, фонологические слова и т. д.) наличествуют (или отсутствуют) в системе именно благодаря супрасегментым признакам, создающим их типы. С другой стороны, минимальная сегментная единица имеет только оппозитивные признаки (поэтому таких признаков должно быть достаточно много), в то время как составная единица характеризуются и оппозитивными признаками своих элементов, и контрастивными признаками, принадлежащими ей как целостному единству (поэтому необходимое разнообразие контрастивных признаков меньше).
В свете изложенного П. Гард уточняет понятие слова — промежуточной и не универсальной лингвистической единицы, дающей основу для типологической классификации языков в зависимости от отношений включения или тождества с предельными единицами (морфемой и предложением). Формальный признак слову придают супрасегментные явления (ударение, сингармонизм).

Акцентологическая система старосулетинского диалекта баскского языка

В докладе рассматриваются особенности старосулетинского диалекта баскского языка, который по ряду параметров отличается от современного сулетинского. В частности, анализируются акцентологические характеристики морфем (акцентологически сильные, акцентологически слабые, экстраметрические), от которых зависит постановка ударения в словоформе. Привлекается внимание к нарушению принципа Strict Layer Hypothesis, проявляющемуся в том, что отдельные слоги могут входить в состав одновременно нескольких просодических слов.

Ударение в современном сулетинском диалекте баскского языка подробно описано в ряде работ [Gaminde 1995, Hualde 1999], тогда как старосулетинское ударение исследовалось менее детально, причем иногда данные старосулетинского неправомерно объединялись с данными современного сулетинского [Peillen 1998]. Данное положение отчасти объясняется ограниченным количеством баскских акцентуированных памятников. Мы рассмотрим один из них — Евангелие от Матфея [Inchauspe 1856].
В современном сулетинском морфемы делятся на акцентологически сильные и слабые. При отсутствии акцентологически сильной морфемы словесное ударение падает на предпоследний слог словоформы (mithíl-a ‘слуга-def.sg’, mithil-á-en ‘слуга-def.sg-gen’), при наличии — на первую акцентологически сильную морфему (mithil-é-z ‘слуга-def.pl-ins’) [Hualde 1999: 979].
Идиолект изучаемого памятника отличается рядом особенностей. Так, при наличии в словоформе двух акцентологически сильных морфем, ударение может падать как на первую, так и на вторую из них, таким образом, приводя к вариативности форм (háurr-en vs. haurr-én ‘ребенок-gen[def.pl]’). Кроме того, ряд морфем ведет себя как экстраметрические: ударение в словоформах, содержащих данные морфемы, падает не на предпоследний, а на третий от конца слог (baztérr-a-ren ‘угол-def.sg-gen’).
Одной из особенностей исследуемого диалекта является нарушение принципа Strict Layer Hypothesis [Selkirk 1984], предполагающего, что просодическая иерархия может быть представлена в виде древовидной структуры, в которой единица более низкого уровня является составляющей лишь одной единицы более высокого уровня. Так, близкое по функции к неопределенному артиклю числительное bat ‘один’ в старосулетинском является постпозитивной клитикой (ср. guízoun ‘человек’ vs. guizoún bat ‘один человек’). Однако анализируемое числительное может склоняться и, состоя из акцентологически слабых морфем, получает ударение на предпоследний слог (bát-en ‘один-gen’). В косвенных падежах bat в составе именных групп входит одновременно в состав двух просодических слов ([guizoún [bát]-en] ‘человек один-gen’), что противоречит рассматриваемому принципу.

Gaminde I. Zubereraren azentuaz // Uztaro 13, 1995, 107–128.
Hualde J. I. Basque accentuation // van der Hulst H. (ed.), Word Prosodic Systems in the Languages of Europe. Berlin: Mouton de Gruyter, 947–993.
Peillen Tx. Antoine d’Abbadie 1897–1997. Congrès International. (Hendaye, 1997). Donostia: Eusko Ikaskuntza; Bilbao: Euskaltzaindia, 1998, 453–472.
Selkirk E. Phonology and Syntax. The Relation between Sound and Structure. Cambridge, Ma.: MIT Press. 1984.

Источники 
Inchauspe Е. Jesus-Kristen Ebanjelio Saintia. Zuberouco uscaralat utzuliric, Bayonne: A. Lamaignère, 1856.

Известно, что под пограничными сигналами понимают способы обозначения границ между значимыми единицами языка с помощью фонетических средств. При этом межморфемный и межсловесный шов могут обозначаться разными способами:

1) особой реализацией фонем на стыках по сравнению с позицией середины морфемы (горо[т#н]овый, но пригоро[дн]ый);
2) появлением сочетаний звуков, в принципе невозможных внутри морфемы (сы[п’#с’]юда при невозможности сочетания [п’с’] внутри морфемы);
3) указанием на «отдельность» той или иной морфемы, что является пограничным сигналом особого рода — о своей грамматической самостоятельности фонетическими средствами сигнализируют составные части единого фонетического слова (первые компоненты сложных и сложносокращенных слов, приставки, клитики разных типов).
Необходимо не только фиксировать любые проявления сандхиальных явлений, но и выявлять их динамику и значимость в звучащей системе русского литературного языка. В середине ХХ в. М. В. Панов писал: «В нашу эпоху усиливается роль пограничных сигналов» [Панов 1968]. В 90-е гг. ХХ в. анализ орфоэпической ситуации показывал уменьшение количества сигналов границ и снижение их функциональной значимости, так как все чаще внутриморфемные и сандхиальные закономерности совпадали, нейтрализовались [Каленчук 1993]. Сейчас, спустя четверть века, можно утверждать, что развитие звукового строя языка привело к появлению новых делимитативных сигналов всех указанных выше типов: например, на морфемных швах стали возможны сочетания глухого шумного и звонкого шумного согласного при просодической выделенности первого компонента (вa̋[ш#б]рат; хő[сб]юрократия), на ощутимых для носителя языка швах произносятся сочетания зубного с передненебным (бе[з#ж]ировки, ра[сш]уметься), произнесение в приставках и первых частях композитов качественно нередуцированных безударных гласных распространяется все шире (д[о]обеденный, п[о]слезавтра, б[’э]локаменный и мн. др.

Синтаксические модели личных активных простых конструкций (на материале староиспанских деловых писем)

Систему обобщённых наделенных смыслом структурных образцов, по которым строится бесчисленное множество реальных высказываний, принято называть синтаксическими моделями или в более узком смысле моделями предложений. В настоящем докладе реконструируются, описываются и систематизируются некоторые модели простых активных личных предложений, зафиксированных в текстах деловых писем XIII — нач. XVI вв. Исследуемый материал разделен на две группы: предложения с дублетным выражением субъекта (подлежащим и личным окончанием глагола) и предложения с моновыраженным субъектом (личным окончанием глагола).

Личные активные конструкции традиционно рассматриваются как «исходно-субъектные» или «субъектно-ориентированные» [Бондарко, 2002, с. 595], при этом глагольное действие обладает центробежной направленностью. В активных конструкциях субъект действия обладает более высоким рангом и полностью совпадает с грамматическим субъектом, т. е. выступает в позиции подлежащего. Объект занимает следующую по степени позицию и играет роль прямого или косвенного дополнения. Грамматический субъект может быть выражен либо дважды, т. е. специфической формой — подлежащим (дискретно) и личным окончанием глагола, в этом случае речь идет о бинарном или дублетном выражении субъекта (данный способ представлен в простых предложениях с полной синтаксической рамой, т. е. подлежащно-сказуемостными конструкциями), либо единожды — только личным окончанием глагола (недискретно), в этом случае речь идет об унарном выражении субъекта или моновыраженном субъекте (в сказуемостных конструкциях с частичной синтаксической рамой). В моделях с дублетным выражением субъекта различаются структуры с конгруэнтным дублетом (термин наш — при совпадении лица субъекта и грамматической формы глагола) и диссонансным дублетом (термин наш — с семантическим несовпадением лица субъекта и грамматической формы глагола). Субъект (S) в личных активных конструкциях эксплицитно (лексически) может конкретизироваться следующими способами:
местоимённой формой — Spr, т. е. личным местоимением — pronombre (личные местоимения представляют собой максимально конкретизированные субъекты);именной формой — Sn, т. е. именем нарицательным или собственным или именной группой — nombre;местоимённо-именной формой — Spr/n.Последняя представляет собой подлежащный блок с местоимённым ядром и именным расширяющим компонентом. В качестве расширяющего компонента выступают чаще всего антропонимы и/или комплементарные номинативные группы, указывающие на титул, гендерный признак, должность, профессию, род занятий, родственную связь, место жительства и т. п. Объект (О), если он есть, гипотетически также может быть выражен местоимённым, именным или местоимённо-именным способом. Т. к. объект способен выступать в роли прямого либо косвенного дополнения, то целесообразно различать соответственно объект первого порядка — О и объект второго порядка — о. Таким образом, мы получим следующие варианты форм выражения объекта: Оn, Оpr, Оn/pr, оpr, оn, оpr/n. В случае Оn/pr речь идёт о местоимённой репризе La carta la firmó el escribano público «Письмо заверил общественный нотариус» (т. е. дублировании прямого дополнения личным местоимением в винительном падеже в конструкциях с препозицией объекта глаголу — SOV, OSV, OVS), в случае оpr/n — о местоимённом ядре с именным расширяющим компонентом, указывающим на дополнительные характеристики лица.

Сопоставительный анализ предисловий к немецкоязычным грамматикам XVIII в.

В докладе предпринимается сопоставительный анализ предисловий к написанным в XVIII в. в Германии и России, грамматическим трудам, принадлежащим перу как немецких, так и российских авторов. При этом во втором случае рассматриваются грамматики как изначально написанные по-немецки, так и переведенные позже на немецкий. Основные линии исследования заключаются в следующем: анализ типа текста предисловия, особенности метатекстовых элементов в предисловии, характеристика автора текста и его взаимоотношений с читателем.

В докладе предпринимается сопоставительный анализ предисловий к написанным в XVIII в. в Германии и России, грамматическим трудам, принадлежащим перу как немецких, так и российских авторов. При этом во втором случае рассматриваются грамматики как изначально написанные по-немецки, так и переведенные позже на немецкий (как например, грамматика М. В. Ломоносова). Немецкие грамматики были хорошо известны в России, и они рекомендовались для использования в процессе обучения. Ввиду того, что немецкий язык получил широкое распространение в России и играл большую роль в образовании и в различных сферах профессиональной деятельности, некоторые из грамматик немецких авторов были переведены на русский язык (как например, грамматика И. К. Готшеда). Такая обоюдная ориентированность Грамматик была отличительной особенностью того времени. Основные линии исследования заключаются в следующем: анализ типа текста предисловия, особенности метатекстовых элементов в предисловии, характеристика автора текста и его взаимоотношений с читателем. Предисловие представляет собой особый вид текста, претерпевший в ходе своего развития значительные изменения, что особенно отчетливо наблюдается на примере Грамматик рассматриваемого периода. В предисловии могут быть выделены определенные композиционные сегменты, отличающиеся и своей интенциональной направленностью, и семантическим наполнением. Предисловие характеризуется, помимо этого, взаимодействием автора текста с потенциальным читателем, с которым выстраивается активный диалог. При этом между предисловиями немецких и российских Грамматик наблюдаются как черты сходства, так и черты отличий. В качестве материала для исследования послужили труды И. К. Готшеда, И. К. Аделунга, М. В. Ломоносова, В. Е. Адодурова и др.

Семантико-прагматический аспект перформативных высказываний современных немецких политиков

В докладе рассматривается семантико-прагматический аспект перформативных высказываний современных немецких политиков. Проблема перформативности вызывает интерес ученых уже в течение многих десятилетий. Материалом для исследования послужили речи современных немецких политиков Оскара Лафонтена и Гидо Вестервелле. В основу анализа положены примеры из шестидесяти речей политиков за период с 2003 по 2013 гг. В корпус примеров вошли фрагменты из предвыборных речей политиков, а также речи, затрагивающие вопросы внутренней и внешней политики Германии.

Проблемой перформативности занимались многие отечественные и зарубежные исследователи, например, Дж. Остин (1962), Дж. Лич (1971), Ю. Хабермас (1971), Э. Бенвенист (1974), Г. Г. Почепцов (1975), Б. Фрейзер (1975), Д. Вундерлих (1976), К. Бах (1982), В. В. Богданов (1983), А. Вежбицкая (1985), Дж. Серль (1986), Ю. Д. Апресян (1986), А. Романов (1988, 2005), А. Г. Поспелова (1992), Е. В. Падучева (1994, 2002), Е. А. Красина (1999), Н. В. Стоцкая (2002), Н. Д. Арутюнова (2004), А. В. Стасюк (2005), И. В. Четыркина (2005), О. А. Россолова (2008) и др. Впервые понятие перформатива ввел английский лингвист Дж. Остин (1962). Само же явление еще раньше в своих работах описали Э. Кошмидер (Германия) и Э. Бенвенист (Франция). В настоящее время исследователи в содержание понятия «перформатив» вкладывают различное значение. Материалом для исследования послужили речи немецких политиков Оскара Лафонтена и Гидо Вестервелле, опубликованные в интернете на официальном сайте Г. Вестервелле и Левой партии, а также самостоятельно запротоколированные речи с использованием видеозаписей выступлений О. Лафонтена, размещенных на видеохостинге YouTube. В основу анализа положены примеры из шестидесяти речей политиков за период с 2003 по 2013 гг. В корпус примеров вошли фрагменты из предвыборных речей политиков, а также речи, затрагивающие вопросы внутренней и внешней политики Германии. Г. Вестервелле и О. Лафонтен внесли немалый вклад в политику ФРГ последних десятилетий. О. Лафонтен является одним из самых красноречивых политиков Германии и немецкого Бундестага. Многие политики считают, что с ним уходит целая эпоха, и признают его выдающимся полемистом. Бескомпромиссность Лафонтена многие критики считали свойством его стремящейся к власти натуры, по этой причине его иногда называют «Наполеоном из Саара». Проанализированный нами корпус примеров показал, что среди общего числа перформативных высказываний количественный показатель ассертивов в речах данных политиков примерно одинаков. Речи Г. Вестервелле по сравнению с речами О. Лафонтена обладают большей экспрессивностью, а излюбленными речевыми актами последнего являются директивы. Это подтверждает тезис о том, что данные речевые акты наиболее частотны в политической коммуникации. Декларативные перформативные высказывания в проанализированных речах не используются политиками, а комиссивные высказывания встречаются в небольшом количестве только у Г. Вестервелле. Таким образом, в результате проведенного исследования выявлено, что политики в своих речах для привлечения внимания со стороны адресата чаще используют директивные и экспрессивные перформативные высказывания, что говорит о преобладании в их речах высказываний побудительного, призывного и оценочного характера.

В докладе анализируются характерные особенности научного стиля в эссеистике Ж. П. Сартра, его научные высказывания, как философа, но более как критика, потому что нас интересует его с виду ненаучная, но по сути исследовательская речь, в которой научное сопряжено с метафорическим. Он внес весомый вклад в развитие мысли о словесности французской литературы. Сартровские разработки произведний стали хрестоматийными, Ж. Ренар, Ф. Мориак, А. Камю, Г. Флобер. Рассказывая об этих авторах Сартр сосредотачивается на личностно-онтологичеком срезе, откуда вырастают экзистенциальные идеи о бытии.

К характерным чертам французского научного стиля относятся:значительное преобладание повествовательных конструкций, по сравнению с восклицательными, вопросительными и повелительными конструкциями, употребление неопределенного местоимения on : «… on déclare volontiers qu'un musicien ou qu'un peintre est existentialiste.», «… on ne peut pas supposer un home… «Lorsqu'on considère…», преимущественное использование местоимений первого лица множественного числа (местоимение мы «авторской скромности», указательные nos, notre), употребление безличных конструкций: «Que faut-il au juste entendre par là?», «Il semble que, faute de doctrine d'avant-garde analogue au surréalisme...», «…il faut tenter d’avoir raison dans nos livres…», «…il convient que nous reprenions…». Интересен тот факт, что безличное местоимение il всегда стоит в третьем лице единственного числа, так же, как и глагол, который с ним согласуется. Таким образом, в тексте, написанном в научном стиле, нельзя встретить «Ils existent plusieurs differences…», но «Il existe plusieurs differences». Что касается временного плана, следует отметить то, что в научном тексте предпочтение отдается настоящему времени. «La plupart des gens qui utilisent ce mot…».Структура предложения во французском научном тексте чаще всего сложная и содержит несколько придаточных предложений. Средняя длина предложения во французском научном тексте составляет 29 слов. (так же как и в английском языке). В сложном предложении часто употребляется как минимум три глагола, соответственно это значит, что сложное предложение включает в себя, по крайней мере, два придаточных предложения (придаточное-дополнительное, придаточное-относительное, придаточное-обстоятельственное). На наш взгляд, одной из важных характеристик научного стиля в эссеистике Ж. П. Сартра является ее диалогичность. Ж. П. Сартр, в эссе «Бодлер» достаточно часто ссылается и обращается к другим писателям, изучавшим творчество Бодлера. «Crépet cite à ce sujet une note significative de Buisson «Baudelaire était une âme très délicate, très fine, originale et tendre, qui s'était fêlée au premier choc de la vie», «Jean Massin lui-même note „cette tragique ignorance du Sauveur“». Еще одной из важных характеристик научного стиля является его экспрессия. Прагматический характер экспрессивности научной речи объясняется ее двухсторонним характером, поскольку она связана не только с адресантом речи, но и ее адресатом.Проанализировав характерные особенности научного стиля в философском эссе Ж. П. Сартра, можно сделать вывод о том, что познавательная деятельность невозможна только на понятийно-логической и рациональной основе, она должна осуществляется в единстве с эмоционально-волевой активностью, интуицией и образным мышлением читателя.

В докладе рассматривается проблема определения грамматического статуса лексических единиц современного английского языка, называемых автором иллокутивными частицами, схожими по своему написанию и звучанию с известными и распространенными словами, относящимися к различным частям речи, и некоторыми свободными сочетаниями слов. Разрабатываются категориальные признаки, позволяющие идентифицировать эти лексические единицы в тексте, и описываются их функции. Исследование проводится с привлечением данных Британского национального корпуса.

В современном английском языке выделяется особый класс лексических единиц, которые по своему написанию и звучанию совпадают со словами, относящимися к различным частям речи, прежде всего, с наречиями и местоимениями, а также с сочетаниями из двух слов, но при этом выполняют совершенно иную функцию и могут занимать синтаксическую позицию, несвойственную для тех слов, на которые они похожи. Формальная схожесть указанных лексических единиц с известными и распространенными в языке словами нередко создает проблемы в плане их идентификации и определения их коммуникативного значения, особенно у изучающих английский язык. С точки зрения теории грамматики интерес представляет определение грамматического статуса этих довольно разнородных по своим функциям лексических единиц и разработка категориальных признаков, позволяющих выделять их и отличать от известных частей речи и свободных сочетаний слов. Исследование, проведенное с использованием данных Британского национального корпуса, позволяет отнести данные единицы к классу иллокутивных частиц. Результаты исследования представляются актуальными не только для теоретической грамматики, но и для теории перевода.

В докладе рассматриваются наиболее частотные формы косвенно-эксплицитной авторизации в научном тексте на материале лингвистических статей и монографий. Косвенно-эксплицитными средствами авторизации признаются обозначения автора-исследователя через личное местоимение «wir», неопределенно-личное местоимение «man», а также метафорические сдвиги типа

В научном тексте обычно параллельно используются три формы авторизации: прямая, косвенная и имплицитная. Их соотношение в реальных текстах зависит от многих факторов коммуникативно-прагматического характера: функционально-коммуникативного типа текста, вербализуемых коммуникативно-познавательных операций, общепринятых норм общения в научном сообществе, индивидуально-личностных предпочтений исследователя при выражении авторской позиции и оценок и т. д. В докладе рассматриваются наиболее частотные формы косвенно-эксплицитной авторизации в научном тексте на материале лингвистических статей и монографий. Косвенно-эксплицитными средствами авторизации признаются обозначения автора-исследователя через личное местоимение «мы» / «wir», неопределенно-личное местоимение «man», а также метафорические сдвиги типа «Эта статья рассматривает проблему …» / «Dieser Beitrag befasst sich mit dem Problem» / «This paper deals with the problem». Косвенными такие номинации являются потому, что обозначение автора-исследователя происходит здесь не прямо, а через дополнительную опосредующую ступень референциальной отнесенности к профессиональному сообществу, языковому коллективу или опосредуется «нарушением семантического согласования» между субъектом и предикатом высказывания. Каждый из видов косвенно-эксплицитных форм авторизации выбирается автором в ориентации на индивидуальные представления о нормах ведения научной аргументации, а также с учетом текущих коммуникативно-прагматических задач при воплощении полученных научных результатов в текстовой форме. Их вариативное применение нацелено, в конечном итоге, на обеспечение эффективности и выразительности научной коммуникации, так как позволяет автору-исследователю через варьирование своего «образа» удерживать и контролировать внимание адресата и оптимизировать процесс научной дискуссии.

О некоторых случаях интенционального семантического сдвига на основе категории переходности (на материале английского языка)

Интенциональный семантический сдвиг на основе категории переходности происходит при намеренном использовании непереходных глаголов как переходных с целью создания нового дополнительного смысла. В результате интенционального семантического сдвига на основе категории переходности у непереходных глаголов говорения, глаголов, называющих эмоциональное или физическое состояние, поведение, появляются несвойственные им значения каузации, движения, характеристики движения, при этом передаются и другие дополнительные смыслы.

Интенциональный семантический сдвиг (ИСС) у глагольных категорий в английском языке представлен различными видами и имеет различную основу: это и случаи ИСС, возникающие на основе противопоставления предметность — событийность, и ИСС на основе категории градуальности (die a little, I exist more) и т. д. В результате намеренного использования глагольных форм в функции других глагольных форм возникает новый не грамматический смысл, такие сочетания отличаются емкостью, выразительностью, они образны и амбивалентны. В данной работе обратимся к случаям глагольного ИСС на основе категории переходности. Примеры намеренного использования непереходных глаголов как переходных отмечаются А. А. Масленниковой; непереходные глаголы, используемые с дополнениями и предлого-наречиями, получили также название «адвербиальные глаголы» (Т. Левицкая, А. Фитерман).
Проведенный анализ показал, что ИСС на основе категории переходность может приводить к появлению значения каузации и (или) движения:
You think Danny thought those bruises onto his neck? (S. King).
В данном примере значение каузации возникает в результате ИСС умственное действие — физическое состояние, когда глагол to think, не имеющий обычно прямых дополнений, выраженных существительными, используется как переходный глагол с дополнением those bruises. При этом появляется экспрессивность, ироничное звучание.
В следующем примере использование непереходного глагола to flirt как переходного в конструкции V (behaviour) smb out of N (place) приводит не только к появлению значения каузации, но и значения движения и его характеристики:
Guy had essentially flirted Jojo out of jail (C. Manby).
ИСС физическое действие (поведение) — движение (положение) позволяет емко и ярко описать ситуацию. Используемая в этом примере конструкция является вариантом встречающейся у современных авторов структуры V somebody out of/into/to N (place/state) с глаголами говорения, глаголами, называющими физическое или эмоциональное состояние, поведение, в результате чего они приобретают несвойственное им значение: перемещение из одного места в другое или переход из одного физического состояния в другое:
...hoping he would talk himself to sleep (M. Stewart).
Характеристика действия может передаваться при использовании непереходных глаголов в структуре V one's way to/into N (place):
But the last thing Sally wanted was to spend another three hours blushing her way back to Bodrum (C. Manby).
He shivered his way down into the bedding (M. Stewart).
ИСС физическое состояние — движение не только передает характеристику движения, фокусируя внимание читателя, подчеркивая состояние героя, но и несет оценочность: в обоих примерах героям было нелегко — психологически или физически - добраться до определенного места.

Речевое произведение, фраза, текст: к вопросу о различной интерпретации лингвистических терминов

Прямое подтверждение взаимосвязи понятий «речевое произведение» и «текст» можно найти в соответствующих словарных статьях «Лингвистического энциклопедического словаря» О. С. Ахмановой. Ср.: «ТЕКСТ англ. text, фр. texte, нем. Text, исп. texto 1. То же, что произведение речи. 2. Произведение речи, зафиксированное на письме…» [Ахманова 2016, c. 470]. Под произведением речи (т. е. речевым произведением — К. Ф.) О. С. Ахманова понимает «реально высказанное (написанное и т. п.) предложение или совокупность предложений (включая отрезок устной или письменной речи любой длины, вплоть до целого литературного произведения, произведения устного творчества и т. п.), могущее, в частности, служить материалом для наблюдения фактов данного языка» [Там же, c. 365]. Таким образом, в первых двух значениях понятия «текст» заключено широкое и узкое понимание термина, причем второе значение также можно назвать обиходным, потому что именно такая интерпретация подтверждается дефинициями в современных толковых словарях русского языка, где под текстом понимается «всякая записанная речь (литературное произведение, сочинение, документ, а также часть, отрывок из них)» (см., например, [Ожегов, Шведова 1999, с. 791]). Что касается термина «произведение речи», то в словаре О. С. Ахмановой присутствует только одна общая трактовка, согласно которой речевое произведение может быть представлено как в устной, так и письменной форме. При знакомстве с другими понятиями, связанными с природой и устройством речевых произведений, можно натолкнуться на любопытные факты переплетения разных взглядов на трактовку речевых феноменов в словаре О. С. Ахмановой и в концепциях других языковедов. Так, в словаре О. С. Ахмановой понятие «фраза» получает следующее определение (обратим внимание только на первые два значения, имеющие применение в теории текста): «ФРАЗА англ. phrase. 1. Наименьшая самостоятельная единица речи, актуализованная единица общения. 2. (частичная фраза). Интонационное единство, являющееся основной интонационной единицей. Это единство выделяется как отрезок речи между двумя паузами, следующими одна за другой» [Там же, с. 502]. В этом определении имеются моменты (упоминание «интонационного единства», а также «отрезка речи между двумя паузами, следующими одна за другой»), которые напоминают наблюдения А. М. Пешковского над особенностями русского синтаксиса, а именно его трактовку сложного целого, в рамках которого находится место для определения понятий интонационного единства и фразы. Таким образом, материал словарных статей «Речевое произведение», «Фраза» и «Текст» дает богатую пищу для размышлений о возможности разных интерпретаций известных лингвистических понятий.

Грамматические средства реализации коммуникативно-смысловых блоков авторского предисловия

Грамматические средства реализации коммуникативно-смысловых блоков авторского предисловия (на примере немецкоязычных монографий по лингвистике):
авторское предисловие как пример паратекста;коммуникативно-прагматический подход к анализу структуры авторского предисловия;коммуникативно-смысловой блок как структурная единица предисловия;репертуар коммуникативно-смысловых блоков в различных предисловиях;набор грамматических средств реализации коммуникативно-смысловых блоков;морфологические особенности;синтаксические особенности;взаимосвязь набора грамматических средств реализации коммуникативно-смысловых блоков с их коммуникативной задачей.

Формы Present Progressive и Present Simple. Два способа описания внутреннего состояния наблюдателя

В работе формы Present Progressive и Present Simple осмысляются в рамках холистического подхода к языку. Языку как когнитивной деятельности человека, направленной на эффективную адаптацию к среде. Знание, представленное в языке, имеет опытную природу и источник его всегда человек. Как следствие, контекст становится ключевым фактором при анализе языке. Выбор языковой формы определяется особенностями восприятия человеком среды. Показано, что сокращенная форма Present Progressive и форма Present Simple в контексте автокомментария передают внешнюю и внутреннюю среду человека.

Холистический подход к изучению языка или биокогнитивная философия языка отличается от классического языкознания и когнитивной лингвистики «первого поколения» тем, что, во-первых, источником представленного в языке знания выступает человек как субъект познания, т. е. наблюдатель, а не говорящий. Во-вторых, язык осмысляется как когнитивная деятельность, направленная на максимально эффективную адаптацию к среде в ситуации коммуникативного цейтнота. Как следствие, контекст ситуации становится определяющим фактором при изучении языка как системы символов.Значимо также, что среда, с которой человек взаимодействует в ходе познания, включает в себя не только его внешнее окружение, но и его сознание. Эффективная адаптация к среде суть адекватное описание человеком того, что происходит внутри и вне его.
В рамках холистического подхода предпочтение формы Present Simple при описании непосредственно воспринимаемой ситуации принято объяснять нехваткой времени для использования формы Present Progressive. При этом не учитывается противоположная мысль о том, что эта форма передает знание говорящего, а не наблюдателя. Знание максимально абстрагированное от первоначального источника, а не непосредственный чувственный опыт человека. Употребление формы Present Progressive считается приемлемым только при описании непосредственно воспринимаемых действий других людей. Почему именно эти видо-временные формы всё таки используется в описаниях совершаемых самим коммуникантом действий? Иными словами, в ситуациях непосредственного восприятия ситуации, более того ситуациях жесточайшей нехватки времени и в совершенно определенном контексте — автокомментарии.
Как показывают наши исследования наблюдатель выбирает форму Present Simple для описания своего непосредственного опыта, поскольку это позволяет ему успеть передать не только внешнюю ситуацию, но и описать свое внутреннее состояние.В высказывании Now I put the cake mixture into thia bowl and add a drop a vanilla essense — 'Я кладу сухую смесь для теста в миску и добавляю немного ванильной эссенции' наблюдатель видит и одновременно описывает последовательность собственных действий. Поэтому он использует формы put и add. Поскольку прежде чем начать действие наблюдатель осознает, что он делает, то в ситуации коммуникативного цейтнота он может выбрать самую короткую глагольную форму. В примере I'm covering myself in flour — 'Я весь вымазался в муке'. Поскольку наблюдатель уверен в своем присутствии в момент речи, то выбирает сокращенную форму глагола be для описания собственных действий. Форма covering передает динамику действия, которую можно только видеть.

Атрибутивная синтагма, состоящая из существительного и его определения — явление несомненно универсальное. В качестве определения выступают разные части речи, в частности, другое существительное, подчиненное главному. Один из видов подчинительной связи в такой синтагме — так называемый «дательный притяжательный» в германских языках — конструкция, в основе которой лежит сочетание имени с притяжательным местоимением 3-го лица. Такое сочетание может быть расширено за счет подчиненного атрибутивного существительного в дательном падеже по формуле «кому свой?», как в немецком: (dem Vater, meinem Bruder) sein Teller (der Mutter, meiner Schwester) ihr Teller. Этот оборот, отмеченный уже в древнейших письменных памятниках, свойственен верхненемецким диалектам и региональным обиходно-разговорным вариантам немецкого языка, сохранившим дательный падеж. Его утрата в большинстве германских языков ведет к тому, что единственным переменным элементом конструкции остается притяжательное местоимение, выбор которого в западногерманских языках зависит отрода и числа подчиненного атрибутивного существительного, в скандинавских — от главного: голл.: m'n broer z'n fiets «велосипед моего брата» норв.: Steinar sin far «отец Стейнара». В докладе предполагается также подробнее остановиться на вопросе о функционировании «дательного притяжательного» в германских языковых образованиях, представленных на территории Сибири — в языке меннонитов плотдич и в верхненемецких диалектах, где рассматриваемая конструкция представлена и обнаруживает свои особенности.

Формирование фрейма для русского и итальянского глаголов на материале повести А. П. Чехова «Дуэль»

Фреймовый анализ позволяет формально систематизировать информацию о разных понятийных значениях терминов. В настоящем докладе излагается методика создания общего фрейма грамматического понятия «глагол» в таких типологически отличающихся языках, как русский и итальянский. Рассматриваются также фазы заполнения каждого слота фрейма.

В современной лингвистике фреймовый анализ способствует структурному и содержательному описанию понятийного значения терминов. В наиболее обобщенном виде фреймы понимаются как «когнитивные структуры знания, хранящиеся в нашей памяти, которые в упорядоченном виде содержат основную информацию, ассоциирующуюся с тем или иным понятием или системой понятий» [Иванова: 72]. Фрейм — блок с иерархической структурой, внутри которой находится совокупность смысловых компонентов, т. е. сеть, сформированная из узлов и из соотношений между данными узлами [Минский: 8].
 Благодаря упорядоченности, гибкости и стереотипности, присущих данным структурам, они могут быть эффективно применены для создания специального искусственного языка, который в состоянии формально описать характеристики любого понятия, включая и грамматические значения. Именно поэтому, для того, чтобы формально сравнить свойства, входящие в значение глагола в русском и итальянском языках, был применен фреймовый анализ.
В результате применения метода сплошного отбора, в произведении А. П. Чехова «Дуэль» были выделены все глаголы движения, фигурирующие в повести в спрягаемой форме, исключая, однако, глаголы в инфинитиве, причастной и деепричастной формах. Данный выбор обусловливается тем, что в русском языке инфинитив, причастие и деепричастие являются смешанными категориями (частями речи), грамматический статус которых не всегда можно точно определить. Причастие и деепричастие предстают как атрибутивные формы глагола, а инфинитив — неопределенная, исходная форма глагольной парадигмы. Таким образом корпус найденных глагольных форм составляет 382 единицы. 
 После обработки информации, содержащейся в различных энциклопедических словарях и грамматиках русского и итальянского языков, были выявлены элементы (слоты), позволяющие охарактеризовать формально (а не описательно) как значения русского глагола, так и значения итальянского глагола. Слоты таковы: Вид, Залог, Переходность, Возвратность, Наклонение, Время, Форма, Лицо, Число, Род, Словоизмение, Модальность. Таким образом, был создан прототип фрейма как для русского, так и для итальянского глаголов. В графическом виде фрейм имеет форму таблицы.
 В настоящем докладе рассматривается методика формирования фрейма и развития вышеуказанных слотов, заполненных своими признаками, количество и разновидности которых иногда могут отличаться в зависимости от языка. Объективное и формализованное заполнение фреймов дает возможность соотнести (наглядно наложить) каждый русский глагол в произведении с соответствующими итальянскими глаголами, существующими в пяти переводах на итальянский, что, в конечном итоге, поможет определить степень эквивалентности между оригиналом и вариантами перевода.

В докладе выявляются особенности функционирования метаязыкового имени question, являющегося номинацией вопроса в английском языке, а также приводятся отдельные представления участников англоязычного социума о вопросе как когнитивной сущности, наделяющейся внушительными параметрическими данными и способностью к каузации чувства страха в окружающих.

Общей чертой национальных характеров представителей англоязычного социума является стремление к сохранению приватности. Как англичане, так и американцы склонны оберегать свое личное пространство от нежелательного вторжения. Эта особенность менталитета данной культурно-языковой общности находит отражение в коммуникативном поведении и речевой деятельности ее участников. Ряд отечественных и зарубежных исследователей, включая представителей рассматриваемых наций, разделяет точку зрения о том, что в диалогическом взаимодействии носители английского языка и культуры с осторожностью воспринимают даже самые незначительные вопросы. В некоторых коммуникативных ситуациях неприятие вопроса может выражаться резкой негативной реакцией.
Наивное языковое сознание англичан и американцев склонно наделять вопрос специфическими когнитивными признаками, находящимися во взаимосвязи с поведенческими и речевыми стереотипами. Наивные, мифологические взгляды общества находят отражение в грамматических и лексических структурах языка, и, следовательно, доступ к представлениям участников англоязычного социума на вопрос может быть получен посредством применения метода семантико-синтаксического анализа функционирования метаязыкового имени, номинирующего данное речевое действие.
Анализ функционирования существительного question в атрибутивных и субъектно-предикатных сочетаниях свидетельствует о том, что в языковом сознании англичан и американцев вопрос наделяется значительными параметрическими данными, а также способностью к каузации чувства страха. Вопрос репрезентируется как сущность, обладающая внушительными размерами и вселяющая ужас в окружающих. Превалирующее количество рассмотренных фрагментов, содержащих метаязыковое имя question, обладает отрицательной коннотацией.
Наивное языковое сознание носителей английского языка содержит мифологические представления о вопросе, формировавшиеся в течение длительного времени. Подтверждением может служить то обстоятельство, что в словаре мифов, находящих отражение в фактах английского языка, номинации вопроса посвящена отдельная статья.

Проблема согласования времен в современной итальянской литературе

Строгие правила согласования времен и наклонений, складывавшиеся довольно долгое время и окончательно сформировавшиеся к середине ХХ в., уже во второй половине того же века начинают активно нарушаться многими авторами литературных произведений. Среди подобных отклонений от нормы можно выделить наиболее распространённые и указать таким образом на основные тенденции развития литературного языка. В то же время, некоторые особенности значения тех или иных форм дают авторам возможность использовать их как стилистически маркированные или экспрессивные средства.

В итальянской художественной литературе конца XX — начала XXI вв. очевидна тенденция к разрушению традиционных правил согласования времен и наклонений, описанных грамматиками XX в. Прежде всего, это касается выбора основного времени повествования: здесь мы видим и «творческий поиск», когда в отдельных произведениях используются Passato Prossimo или даже Trapassato Prossimo, и четкую тенденцию к написанию современных романов в Presente dell'Indicativo. Как правило, такой выбор связан с желанием автора сделать рассказ более экспрессивным, образным, придать ему вид непринужденного устного рассказа, приблизить его к читателю во времени или, напротив, отнести его в совершенно другой временной план. При этом, даже для исторического романа возможна альтернатива Passato Remoto или Presente, то есть временной фактор и актуальность действия, на которых основывается традиционная схема, здесь теряют главенствующее значение.
В итоге, вся традиционная схема согласования времен, имеющая точкой отсчёта именно главное время повествования или конкретную форму глагола в главном предложении, начинает изменяться, приспосабливаясь к новым реалиям. При использовании Presente в качестве основного времени логично было бы предположить, что согласование времен пойдет по так называемой схеме «плана настоящего», но на практике это не всегда оказывается возможным. Кроме того, такой путь просто убрал бы из употребления целый ряд видовременных форм (Passato Remoto, Trapassato Prossimo и др.), но, как выясняется, некоторые компоненты их значения невозможно выразить иначе (либо альтернатива оказывается громоздкой, двусмысленной или не совсем очевидной).
На данный момент мы видим гораздо более гибкий подход к выбору видовременной формы. Главный фактор — не жесткие правила, а намерение автора подчеркнуть один из компонентов значения, содержащийся в той или иной форме. Выбор не только может идти вразрез с правилами внутри использования форм одного и того же временного плана (например, в выборе одного из прошедших времён: Passato Prossimo, Passato Remoto, Trapassato Prossimo, Imperfetto), но и выходить за рамки временного плана. В таком случае, например, Imperfetto может использоваться в плане настоящего, а Passato Prossimo — в плане будущего.
В итоге, можно говорить о разрушении старой схемы, расширении рамок использования многих видовременных форм, усилении экспрессивного фактора и роли авторской интенции.

Вариативность английских бытийных предложений с вводным подлежащим there в нарративном дискурсе

Английские бытийные предложения с вводным подлежащим there достаточно регулярно употребляются вариативно с конструкциями, имеющими референтное подлежащее, в нарративном тексте. Анализ языковых данных из текстов художественной литературы показывает, что выбор предложения с одним из двух типов подлежащих мотивируется когнитивно-дискурсивной дифференциацией партиципанта и сеттинга, выражаемых референтным подлежащим и вводным there, соответственно, а также разграничением между лицом, наделяемым интенциональностью, и экспериенциальной сферой лица (there), мыслимой в качестве локуса события.

Английские бытийные предложения с вводным подлежащим there, трактуемым во многих грамматических описаниях в качестве исключительно структурного (десемантизированного) синтаксического элемента, в нарративном дискурсе нередко употребляются вариативно с предложениями, имеющими смысловое подлежащее, что, в свою очередь, приводит к очевидной корреляции вводного there и референтной единицы в функции подлежащего: (1) There was a picture — I saw a picture; (2) There was a problem — I had a problem; (3) There was a difficulty — I experienced a difficulty. В настоящем исследовании ставится цель выявить факторы вариативного употребления бытийных предложений с вводным there и конструкций со смысловым подлежащим в случаях типа (1) — (3). В связи с поставленной целью в работе решаются следующие задачи: (а) определить функциональную значимость вводного there по сравнению со смысловым подлежащим в составе варьирующих конструкций; (б) идентифицировать характер речевой деятельности, предопределяющей выбор одного из двух типов конструкций. В качестве теоретической предпосылки исследования выступает положение Р. Лангакера о наличии семантического содержания у всех языковых единиц независимо от их референтного статуса, а также о наличии в составе языковой семантики как концептуального содержания, так и ментального конструирования, отличающего данную языковую единицу от любой другой, соотносимой с ней. Материалом для исследования послужили примеры, представляющие нарративный дискурс, извлеченные из современной англоязычной художественной литературы. Совокупный объем рассмотренного материала составляет 350 примеров. На первом этапе анализа языкового материала устанавливался трансформационный потенциал исследуемых типов конструкций с привлечением информантов-носителей языка. Это позволило квалифицировать ментальное конструирование, происходящее при дифференцированном употреблении конструкций в дискурсе, как разграничение концептуальных архетипов, называемых Р. Лангакером — на примере другого языкового материала — «партиципантом» и «сеттингом». При этом партиципант, выражаемый смысловым подлежащим, указывает на лицо в формате актуальной реальности, в то время как сеттинг, обозначаемый вводным there, имплицирует экспериенциальную сферу лица (в том числе перцептивную и/или ментальную) в формате мысленно репрезентированной реальности. Оценка контекстов употребления предложений с подлежащим-сеттингом и подлежащим-партиципантом на втором этапе анализа позволила установить, что выбор предложения с одним из двух типов подлежащих определяется действием дискурсивных факторов, в частности, событийным представлением сущности, помещаемой в экспериенциальную сферу лица, при выборе вводного there по контрасту с наделением интенциональностью самого лица при выборе смыслового подлежащего.

Концептуально-таксономический анализ имеет отношению как к процессу категоризации, так и к процессу концептуализации. Концепты являются базой для формирования категорий и классов. Базовый (исходный уровень прототипов) обладает рядом характеристик: гештальность; широкая сочетаемость; морфологическая простота; стилистическая нейтральность; использование данных единиц в словарных единицах слов нижестоящего уровня; языковыми средствами служат: time (лексическое отражение времени), tense (грамматическое отражение времени), period, duration, базовые концепты прошлого, настоящего и будущего, выраженные следующим образом: today, tomorrow, yesterday (как лексические гештальты времени), present, future, past (как грамматические гештальты времени), видо-временные формы глаголов (как грамматические средства, указывающие на отношение момента действия к моменту концептуализации). Суперординатный уровень обобщения нескольких категорий концептуальной области time представляет собой обобщенное представление безотносительно какой-либо из характеристик и включает концепт time английского языка. Субординатный уровень конкретизации представлен пространственными, метафорическими и метонимическими когнитивными моделями. Пространственные модели можно классифицировать на собственно модели пространства: 1) «вперед — назад», «вверх — вниз»; 2) вместилище; часть — целое; циклическая: круг, спираль; прямая; пунктир; вектор; отрезок; точка; а также модели движения: движущееся время, движущееся Эго, модель временной последовательности. Говоря о направлении времени, стоит отметить, что носители английского языка концептуализируют время чаще горизонтально, нежели вертикально: анализ основных предлогов и частиц английского языка, являющихся наиболее частыми элементами пространственных метафор времени выявил 35 позиций, из них только 7 относятся к моделям типа «вверх — вниз». В моделях движения во времени у носителей английского языка преобладает движущееся Эго. Подтверждением этому является анализ, проведенный Л. Бородицки и В. Лай, и наш собственный: материалом послужил корпус современного английского языка (COCA), всего было отобрано 74 примера. Самыми многочисленными оказались примеры движущегося Эго (57 из 74), затем следовала модель движущегося времени (26 из 74), третий тип представлен 11 примерами из 74. В репрезентации длительности времени используются линейные обозначения (short time, long time): short time — 3650 контекстуальных примеров из COCA, long time — 28630. Метафорические и метонимические модели являются вторичными по отношению к пространственным и представлены концептуальными метафорами и метонимиями времени в английском языке. Таким образом, концептуально-таксономический анализ позволяет рассмотреть время с несколько иной позиции и объединяет различные подходы.

Аргументативные структуры в переводном тексте Ноткера «Утешение Философией»

В центре внимания доклада — особенности аргументативных структур и их составляющих (например, вопросительных предложений, структур метакоммуникации и др.) в переводном тексте Ноткера Немецкого «Утешение Философией». Устанавливаются закономерности варьирования количественных и качественных характеристик данных структур в связи с особенностями прагматических задач каждой из пяти глав трактата, то есть в связи с изменением психологического состояния автора-рассказчика.

Понятие «авргументации» в современной лингвистике, особенности аргументативных структур в текстах «глубокой» диахронии немецкого языка; в частности, в философской прозе Ноткера Немецкого. Среди средств аргументации можно назвать вопросительные предложения, метакоммуникативные структуры и др. В качестве средства аргументации могут выступать глаголы говорения, хотя наиболее характерными контекстами их использования выступают вводящие предложения (см. подробнее [Дмитриева, 2011, 140–145]). В случаях, когда структура аргументации содержит глагол говорения в форме 3-его лица, речь идет об авторитетных (письменных) источниках, ссылка на которые служит цели усиления аргументации: например: Wízut ir thia rédina/ (thio búah thio sagent thánana)? (O., II, 18, 9–10: 91) — Знаете вы эту историю (о которой книги рассказывают там)? Функцию аргументации, в основном, принимают на себя целостные синтаксические структуры. Вопросительные предложения в начале и конце каждой из пяти глав или «подготавливают» читателя к восприятию событий, или используются для подведения итога. В интенциональном плане это риторические вопросы — негативные по смыслу экспрессивные утверждения о развитии диалога с дополнительными модальными смыслами возможности или необходимости. Итак, к аргументации принадлежат разные по объему синтаксические конструкции: от конструкций, состоящих только из структурного минимума до развернутых синтаксических построений. Важнейшие лексические средства аргументации — акцентные частицы, модальные слова, глаголы говорения. Количественные и качественные характеристики средств варьируются в пяти главах трактата.

Сказочные аллюзии как средство речевого воздействия в англоязычной коммуникации

В докладе рассматриваются языковые способы оказания непрямого речевого воздействия при помощи сказочных аллюзий в англоязычной коммуникации. В ходе исследования был выявлен их игровой потенциал и роль при реализации различных коммуникативных намерений, в частности, для создания психологического комфорта, выражения непрямой вербальной агрессии, жалоб. В докладе рассматриваются разные виды аллюзий и отмечается важная роль аллюзивных сценарных концептов при порождении имплицитного смысла. Использование сказочных аллюзий является одним из ярких проявлений лингвокреативности языковой личности.

В настоящее время все больший интерес лингвистов вызывают языковые способы оказания непрямого воздействия на адресата. Одним из них является использование аллюзий. Сказки относятся к числу универсально-прецедентных феноменов, поэтому аллюзии на них снижают риск возникновения коммуникативных неудач. Цель исследования состояла в изучении особенностей функционирования сказочных аллюзий в англоязычной коммуникации. Их использование довольно часто придает общению игровую коммуникативную тональность, которая способствует реализации различных интенций. Одним из проявлений игровой коммуникативной тональности можно считать высказывания, которые произносятся говорящим либо от лица персонажа, либо с обращением к адресату как персонажу сказки. Собеседник может поддержать игру встречной аллюзией в ответе. Сказочные аллюзии могут использоваться для воздействия на эмоции адресата. Желание вызвать положительные эмоции у собеседника реализуется в высказываниях с фатической интенцией, когда говорящий стремится к созданию и поддержанию психологического комфорта. Аллюзии, создающие игровую тональность, используются для снятия напряжения, выражения доброжелательного отношения, произнесения комплимента, реже для размыкания контакта. Такое речевое поведение характерно и для первого знакомства, и для общения хорошо знакомых людей. Говорящий нередко прибегает к сказочным аллюзиям в дружеском общении для смягчения коммуникативного намерения при выражении непрямой и невраждебной вербальной агрессии. Она чаще всего выражается в упреках и насмешках. Шутливое использование сказочных аллюзий также способствует соблюдению ряда коммуникативных норм, существующих в английской лингвокультуре. Например, в англоязычной коммуникации не принято жаловаться или задавать вопросы личного характера. Аллюзии помогают достичь этих коммуникативных целей в косвенной форме. Коммуниканты могут использовать имплицитные цитатные аллюзии, перифразированные аллюзии, аллюзии к прецедентным ситуациям. Наиболее востребованным оказался сценарный концепт Cinderella. Обращение к различным уровнево-сегментным слоям этого концепта способствует порождению новых имплицитных смыслов и выражению различных коммуникативных намерений. К наиболее значимым образам можно отнести следующие: Fairy Godmother, pumpkin/ rat, ball, midnight. Они дают, в частности, говорящему возможность выразить жалобу, косвенно задать вопрос о причине раннего ухода, высказать упрек. Использование аллюзивных имен собственных в зависимости от просодической характеристики высказывания позволяет выразить отношение к адресату. Сказочные аллюзии способствуют поддержанию доброжелательных отношений между коммуникантами. При их использовании проявляется лингвокреативный потенциал языковой личности.

Модальное профилирование высказываний научного текста исходно разворачивается в теоретически сконструированной автором-исследователем реальности. Основу этой реальности составляют ассертивные высказывания об изучаемом объекте. Отход и дистанцирование от фактуально данной реальности знаменует смену модального ракурса и переход в иной модус рассмотрения объекта: в область допущений, планирования, ожиданий, формулирования гипотез, выражения рекомендаций и советов, приглашения адресата к равноправному сотрудничеству и т. д. В докладе интерпретируется модальная макроструктура научного текста.

Модальное профилирование высказываний научного текста исходно разворачивается в теоретически сконструированной автором-исследователем реальности. В центре этой реальности оказываются не только и даже не столько научный объект, сколько сами научно-познавательные операции получения и обоснования нового знания об объекте. Концентрация непосредственно на процессе аргументации отражает направленность научного сообщения на убеждение представителей профессионального сообщества как целевых адресатов и потенциальных оппонентов. Ярко выраженный персуазивный характер аргументации как норма ведения современной научной дискуссии, в свою очередь, мотивирует автора-исследователя к постоянному выходу за пределы доминирующей в научном тексте ассертивной коммуникативной модальности в область допущений, планирования, формулирования гипотез, выражения рекомендаций и советов, приглашения адресата к равноправному сотрудничеству и т. д. Модальный план научного текста оказывается организованным мозаично, а его отдельные блоки — прагматически связанными с типом коммуникативно-познавательной операции / коммуникативно-смыслового блока, с его ролью в целом и прагмариторическими стратегиями убеждения. В докладе интерпретируется долевое соотношение модальных блоков в научном тексте и систематизируются их грамматические и лексические маркеры.

К вопросу об изучении прецедентных имен в отечественной и европейской лингвистике

Настоящий доклад представляет собой краткий сопоставительный обзор теорий, занимающихся изучением интенсионального употребления имен собственных. В докладе предпринимается попытка вписать разрабатываемые в рамках теории прецедентности (преимущественно отечественными лингвистами) подходы к изучению данных видов онимов в комплекс тенденций и теорий, свойственных современной европейской лингвистике, таких, например, как теория интертекстуальности и концептуальной метафоры. Анализ проводится на примере прецедентных имен, присущих немецкому лингвосоциокультурному сообществу.

1. Разработка теории прецедентности происходит в основном в рамках отечественной лингвистики. Об этом свидетельствуют имена специалистов, изучающих прецедентные феномены: Ю. Н. Караулов, В. В. Красных, Д. Б. Гудков, Нахимова. Фактом, подтверждающим обозначенный тезис, является практическое отсутствие подобной терминологической системы в европейских языках, которая представлена в английском языке переводными кальками с русского: precedent phenomena, precedent situation. В немецком языке понятие прецедентности отсутствует в принципе.
2. Из наблюдений можно было бы сделать вывод: изучение особых функций онимов — прерогатива отечественной лингвистики, что однако не соответствует научной практике. Поэтому важными представляются попытки найти истоки и аналоги прецедентных феноменов в европейской лингвистики.
3. Истоки прецедентности кроются в теории интертекстуальности, проявляющейся во включении в текст маркированных или немаркированных цитат, аллюзий, реминисценций. Если применить данное положение к теории прецедентности, то прецедентные имена можно рассматривать как «интертекстемы» — манифестации интертекстуальности в форме онимов. Между прецедентными именами и аллюзией существует определенное сходство, но системным здесь является различие в способе выражения: имплицитная отсылка, создаваемая аллюзией, versus прямая номинация, маркированная прецедентным именем.
4. Отчетливая связь прослеживается также между прецедентными именами и метафорами. Именам собственным свойственно переносное употребление в рамках традиционной теории метафоры, но здесь подчеркивается лишь определенное качество: Отелло — «ревнивец». В случае же с прецедентными именами в основе лежит нечто большее, чем просто сравнение качеств. Базисом прецедентного имени становится прецедентная ситуация, комплекс дополнительных атрибутов и событий. Ввести ситуацию в анализ словоупотребления позволяет теория концептуальной метафоры, разработанная Дж. Лакоффым и М. Джонсоном, и ее развитие в трудах Ж. Фоконье и М. Тернера, получившей название теории концептуального блендинга: в структуру метафорического употребления помимо источника и цели вводится дополнительно третий член метафоры — родовое ментальное пространство, включающее в себя прецедентную ситуацию.
5. В качестве образца предлагается анализ прецедентного имени в функции концептуальной метафоры на примере: Farage: Der Euro ist die neue Berliner Mauer. Входным пространством цели выступает валюта «евро», источником – прецедентное имя «Берлинская стена». Основу образует родовое пространство с прецедентной ситуацией «разделение Европы на два лагеря» с ее атрибутами «разобщенный, разрозненный». Новое выходное смешанное пространство отображает ситуацию, в которой евро выступает триггером нового разобщения Европы.

В докладе освещаются результаты исследования механизмов актуализации значения одушевленности в англоязычных текстах. Контекстуальная одушевленность впервые рассматривается как категория, носящая градуальный характер. Выделяются две степени персонификации — частичная и полная. Также одушевленность рассматривается в тесной связи с категорией гендера и подразделяется на гендерно нейтральную и гендерно маркированную.

Лексико-грамматическая категория одушевленности имеет различные средства выражения на нескольких уровнях языка. Сема одушевленности может либо присутствовать в семантической структуре слова, либо интенционально актуализоваться в ней автором речи за счет употребления слова в определенном контексте при осмыслении референта как живого существа или же предмета, имеющего сходство с живым существом. Объектом исследования, которому посвящен данный доклад, послужили случаи контекстуальной актуализации значения одушевленности.
 В результате анализа языкового материала единицы контекста, актуализующие значение одушевленности, были разделены на две группы. В одну группу мы включили синкретичные языковые единицы, способные сочетаться как с одушевленными, так и неодушевленными существительными (напр.: глаголы offer, hold и т. д.). В другую группу были включены единицы, комбинирующиеся только лишь с одушевленными существительными (напр.: глаголы shiver, scold) и образующие в сочетании с неодушевленными существительными гибридную структуру, которая за счет семантического рассогласования отражает авторское переосмысление сути денотата, обозначаемого существительным. Таким образом, единицы контекста образуют поле, на периферии которого находятся синкретичные единицы, обеспечивающие лишь частичную персонификацию, и ядро которого составляют единицы, обеспечивающие полную персонификацию.
 В границах ядра мы выделили подгруппу единиц контекста, вызывающих актуализацию тесно связанной с категорией одушевленности категории гендера (напр.: личные местоимения he, she и их производные, существительные mister, girl и т. д.). Исключение составляют отдельные случаи узуального употребления личных местоимений применительно к неодушевленным существительным (напр.: death => he, car => she), которые, по всей видимости, тяготеют к периферии поля. Иными словами, контекстуальная одушевленность впервые подразделяется на гендерно нейтральную и гендерно маркированную.
Анализ языкового материала показал, что применение тех или иных переводческих приемов при переводе на русский язык англоязычных текстов с актуализацией значения одушевленности зависит от того, является ли персонификация частичной, полной, гендерно нейтральной или же гендерно маркированной. В этой связи мы полагаем, что рассмотрение актуализации категории одушевленности с позиций теории поля может быть продуктивным при подготовке будущих специалистов в области перевода.

Дистрибутивный анализ двух моделей выражения посессивности в современном французском языке.

Среди многообразия средств выражения категории посессивности в современном французском языке выделяются модели, содержащие языковые единицы со специфическими морфологическими показателями, указывающими на лицо обладателя. Выбор в пользу одной из них при отражении той или иной речевой ситуации может быть обусловлен рядом критериев:

Во французской грамматической традиции собственно посессивными принято называть языковые единицы, имеющие специализированные морфологические показатели, указывающие на лицо обладателя. Исходя из этого, можно выделить три основных способа передачи посессивных отношений во французском языке:
1) при помощи притяжательного прилагательного — son ami;
2) при помощи притяжательного местоимения — le sien;
3) при помощи ударной формы личного местоимения с предлогом à — un / son ami à lui.
Благодаря широкой употребительности притяжательных прилагательных во французском языке, первый способ выражения посессивных отношений получил детальное освещение в научной литературе. Второй и третий способы остаются недостаточно изученными и представляют интересный материал для исследований, особенно в ракурсе их языковой дистрибуции. Сопоставительный анализ языкового материала, содержащего притяжательные местоимения (модель 1) и конструкции с личным ударным местоимением с предлогом à (модель 2), позволил сделать следующие выводы:
1. Между двумя изучаемыми моделями выражения посессивности существует значительное функциональное и содержательное сходство:
Обе модели обладают высокой выделительной силой. Выделительная способность модели 2 обусловливается наличием ударной формы личного местоимения, вводящего «обладателя», в конце синтагмы. У притяжательных местоимений эта способность связана со спецификой их двухкомпонентной формы, которая содержит указание на субъект обладания, заключенное в притяжательном элементе, и указание на объект обладания, реализующееся в дейктическом элементе.Обе модели обладают специфической этической окрашенностью, что накладывает определенные ограничения на выбор существительного, входящего в их состав.При использовании конкретно-предметного имени в функции объекта обладания, обе модели выражают отношения реального обладания, а в сочетании с абстрактными именами и именами лиц передают более общие отношения принадлежности, такие как отношение признака к его носителю, отношения родства, дружеские отношения. Модель 1 также может передавать оценочные отношения, а модель 2 - отношения иерархической зависимости от высшего к низшему.2. Между изучаемыми моделями существует принципиальная разница, связанная как с их грамматической семантикой, так и с особенностями их употребления:
Модель 1 может быть стилистически нейтральна, при этом она выполняет исключительно текстообразующую функцию. Модель 2 всегда коммуникативно маркирована и обладает эмфатической нагрузкой. Притяжательное местоимение может употребляться, только если имеет место два или несколько сходных «объекта обладания», противопоставленные с точки зрения их отнесенности к разным лицам. Модель 2 может использоваться и если противопоставление объектов обладания отсутствует.

В статье рассматриваются когнитивные особенности и статус концептов VIRTUE и VICE в концептосфере английского языка — многосоставной системы, определённым образом упорядоченной и основанной на связи составляющих ее концептов. Концепты, входящие в концептосферу любого языка, могут быть как «врождёнными», так и «культурноспецифическими». Исследуемые концепты являются «врожденными», они непосредственно связаны с этической оценкой и занимают место в оценочной и этической картине мира английского языка. Однако концепт VICE имеет более сложную структуру, чем концепт VIRTUE.

Термин «концептосфера» (Лихачёв 1999; Аскольдов-Алексеев 1997) имеет аналогию с терминами «ноосфера» и «биосфера»: концептосфера национального языка представляет собой определенную совокупность, она является многосоставным, определённым образом упорядоченным образованием, основанным на связях составляющих его частных концептосфер, которые состоят из «врожденных» и «культурноспецифических» концептов (Вежбицкая 2001). Концепты VIRTUE и VICE могут рассматриваться как самостоятельные концепты или компоненты концептов GOOD и BAD, но в любом случае они относятся к категории «врожденных» концептов. Несомненна их связь с этической оценкой, что, прежде всего, подтверждается анализом семантической структуры лексических единиц, реализующих данные концепты: virtue — «moral goodness of character and behaviour»; vice — «a bad or immoral quality in a person, or bad or immoral bеhaviour». Таким образом, семантический анализ лексических единиц выявляет антонимичность семантики, основанную на двух оппозициях: «good::bad», «moral::immoral». Cледовательно, исследуемые концепты занимают место в оценочной и этической картине мира английского языка. Анализ функционирования лексических единиц, представляющих данные концепты, в рамках сентенций, позволяют сделать более детальные выводы об их взаимоотношении. Например, virtue, как правило, остается в концептосфере GOOD: «Secrecy is the element of all goodness; even virtue, even beauty is mysterious» (Thomas Carlyle); «Beauty is the mark God sets on virtue» (Ralf Waldo Emerson), «Virtue is the only true nobility» (Thomas Fuller). Однако лексическая единица vice не столь однозначно ассоциируется с концептом BAD. Прежде всего необходимо отметить, что антонимичность virtue и vice иногда не соблюдается в контексте сентенций. Например, «Virtue is not the absence of vices or the avoidance of moral dangers; virtue is a vivid and separate thing, like pain or a particular smell» (Gilbert K.Chesterton). Очень часто обе лексические единицы virtue и vice употребляются в пределах одной сентенции для того, чтобы подчеркнуть однотипность выражаемых ими понятий, когнитивную связь между ними. Например, «We are spinning our own fates, good or evil, and never to be undone. Every small stroke of virtue or of vice leaves its never-so-little scars»(William James). Более того, в контексте сентенций очень часто подчеркивается неразрывная связь между данными концептами. Например, «It has been my experience that folks who have no vices have very few virtues» (Abraham Lincoln). Таким образом, исследование концептов VIRTUE и VICE на основе анализа лексических единиц, которые представляю данные концепты, в контексте сентенций выявляет более сложный характер концепта VICE по сравнению с концептом VIRTUE.

Интерпретация текстов В. В. Набокова предполагает учет семантического многообразия прочтений, как на уровне единичных высказываний, так и на уровне всего произведения. Проведенный анализ позволил выявить интенциональные скрытые смыслы на всех языковых уровнях. Романы В. В. Набокова включают нарративные структуры иных авторов, но эти структуры получают новое смысловое наполнение. Особый интерес представляет роман «Защита Лужина». Прием наложения нарративных структур, характерный для модернизма и пост модернизма, расширяет возможности исследования интерференции дискурсов.

В докладе рассматриваются скрытые смыслы в дискурсе В. В. Набокова.
1. Говоря о своих текстах, В. Набоков пользовался термином ткань (texture) произведения. Этот термин наилучшим способом описывает те смысловые и композиционные сплетения, которые характерны для его дискурса в целом.2. Авторская интенция В. Набокова направлена на активизацию внимания и знаний читателя и определяется семантическим эффектом, получаемым от наложения друг на друга структур, принадлежащих различным языковым уровням, будь то фонемы, буквы, слова, целые и цельные композиционные структуры, или даже сюжетные линии. (Invitation To a Beheading, The Real Life of Sebastian Knight) 3. В. В. Набоков использует скрытые смыслы в самых разнообразных функциях: а) как средства выражения авторского отношения к герою или действию; б) как средства продвижения или задержки развития повествования; в) как маркеры интертекстуальных связей; г) как маркеры разрушения референциальных связей между действующими в текстах субъектами, их именами и местоименными заменами; д) как ключи к интерпретации всего романа (The Luzhin Defense, Laughter In the Dark) Особенно важно, что вариативность интерпретаций не носит взаимоисключающего характера.

Коммуникативная стратегия переноса негативного стереотипа с индивида на группу в американском общественно-политическом дискурсе

В докладе рассматриваются случаи переноса негативных стереотипов в отношении Д. Трампа на других республиканцев и их электорат с целью очернения политических оппонентов и создания благоприятного фона для активизации про-демократически настроенных избирателей. Нас интересует то, каковы основные речевые механизмы такого переноса и каким образом коммуникативные усилия разных участников дискуссии в результате их координации приводят к усилению эффекта воздействия.

На протяжении нескольких лет, когда президентом США был представитель демократической партии, республиканцы активно использовали возможность перенести критику действий Б. Обамы как главы государства на всю партию своих политических оппонентов. Как показывает анализ недавних дискуссий, связанных с ходом очередных праймериз, хорошая возможность использовать аналогичную коммуникативную стратегию появилась и у сторонников демократической партии. Они стали эксплуатировать негативные стереотипы в отношении Д. Трампа как потенциального кандидата от республиканской партии как часть атакующей стратегии в политической борьбе, призванной очернить всех представителей этой партии, а также представить в негативном свете ее электоральную базу. Анализ 2644 комментариев к двум статьям в американских он-лайн изданиях New York Times и Washington Post конца декабря 2015 — начала января 2016 г. позволяет описать основные механизмы, при помощи которых в разворачивающемся дискурсе происходит иррадиация негативного стереотипа от индивида на всю группу, к которой его причисляют. Любопытно, что в каком-то смысле использование данной стратегии активируется про-демократически настроенными СМИ, которые подают ее как стратегию, выбранную Х. Клинтон, и предлагают для нее максимально прозрачную формулировку: «For months, Mrs. Clinton’s strategy was to hang Mr. Trump’s more outrageous pronouncements around the necks of other Republican contenders, seeking to portray the party’s entire field as extreme». Несмотря на то, что внешне это подается как беспристрастный анализ действий одного из кандидатов, фактически про-демократически настроенные читатели стимулируются к применению и развитию той же стратегии в своих высказываниях, что они и реализуют в различных вариантах. Таким образом, благодаря массовости применения и разнообразию языкового оформления одной и той же идеи достигается эффект большей убедительности и одновременно достигается эффект солидаризации своей группы. В докладе рассматриваются многочисленные случаи употребления негативно окрашенных ярлыков в отношении Д. Трампа (racist, misogynistic, bigoted, uncivilized, stupid и т. д.) и утверждения о том, что он снижает уровень политической дискуссии до уровня детского сада, которые затем используются для обобщений сначала в отношении других участников праймериз от республиканской партии, а затем и всех избирателей, готовых за них голосовать. Согласованные действия разных участников дискуссии позволяют представить всех республиканцев как угрозу, а Клинтон как «единственную защиту» от нее, тем самым активизируя демократический электорат.

В статье рассмотрены проблемы толкования абсурда в лингвистике. Теоретическая база изучения этого явления весьма эклектична ввиду его междисциплинарного характера, а также существования различных подходов к его трактовке. В работе представлены и проанализированы два доминирующих подхода к номинации абсурда и представлена доработанная дефиниция.

Термин «абсурд» получал разное толкование со времен античности в трудах ученых, оставаясь очень противоречивым и неопределенным до настоящего времени. Отсутствие системного подхода к номинации этого явления обусловливает актуальность исследования. В современном языкознании мнения лингвистов о понятии абсурд разделились на две группы. Одни исследователи поддерживают традиционную трактовку понятия «абсурд» как бессмысленной субстанции, которая закреплена в лексикографических словарях различных стран. Например, А. С. Кравец трактует абсурд как феномен, противоположный смыслу, равнозначный отсутствию смысла. В его понимании абсурд эквивалентен внесению хаоса в выражение. Схожая позиция и у М. С. Гревцева, утверждающего, что абсурд — нечто, лишенное смысла, по причине доведения этого смысла до логической крайности. Напротив, позиция В. И. Карасика не столь категорична в этом вопросе. С одной стороны, В. И. Карасик определяет абсурд как «нечто, противоречащее здравому смыслу, логике, не соответствующее нашим знаниям о мире и поэтому не поддающееся пониманию и объяснению». С другой стороны, автор далее отходит от традиционного понимания абсурда и рассматривает его как «осознание интеллектуального препятствия, которое либо преодолевается, либо не преодолевается». Таким образом, делается допущение, что абсурд не есть простая нелепость, а интеллектуальная «загадка», которая может быть решена реципиентом. Эта точка зрения близка второй группе лингвистов, которые отошли от традиционного и устаревшего понимания абсурда. Еще Л. В. Щерба писал, что абсолютного абсурда нет. Приводя в пример словосочетание «глокая куздра», он отмечал, что если мы и не знаем значения подобных загадочных образований, то это не может быть свидетельством их бессмысленности. Поворотный момент в трактовке термина связан с творчеством Э. Лира и Л. Кэрролла. Нельзя не согласиться, что абсурдные элементы в их произведениях не производят ни малейшего впечатления нарушения или отсутствия правил. Э. Сьюэлл выдвинула предположение, что нонсенс — не отсутствие смысла, а «описание тщательно ограниченного мира, контролируемого и управляемого нашим сознанием». Эту идею развил У. Тиггес, который определяет абсурд как «игру с языковыми единицами. Так как любой речевой акт прагматически обусловлен, абсурдным единицам всегда присущ смысл — в широком диапазоне, начиная с замысла автора и далее в спектре сознаний коммуникантов, проявляющих индивидуальную степень заинтересованности. С этих позиций абсурдные единицы представляются как одна из специфических форм речевого поведения языковой личности, способ необычной концептуализации и категоризации явлений действительности и их выражения средствами языка, в чем проявляются личность говорящего, его воображение, языковые предпочтения и привычки.

Речевое поведение и тактики в педагогическом дискурсе высшей школы

Успех преподавания в условиях личностно-деятельного подхода напрямую зависит от степени соответствия коммуникативных стратегий и речевых тактик преподавателя образовательным, воспитательным и контролирующим целям образования, определяющим три главные стратегии в педагогическом дискурсе. Анализ речевого поведения преподавателя позволяет понять важность постоянного совершенствования риторических приемов преподавателя, а также расширения диапазона коммуникативных средств, используя приемы нейролингвистического программирования, маркетинга или практической психологии.

Речевое поведение преподавателя меняется под воздействием личностно-деятельного подхода, который предполагает изменение основной схемы взаимодействия преподавателя и студентов и использование стратегий, направленных на формирование равно-партнерских, субъектно-субъектных отношений между ними. Речевые тактики и приемы выбираются в соответствии с образовательными, воспитательными и контролирующими целями образования, определяющими три главные стратегии в педагогическом дискурсе.
Обучающая стратегия с целью передачи знаний является основной в педагогическом дискурсе и реализуется в жанре лекции, семинара и практического занятия. Наблюдения за речевой практикой преподавателей показывают, что в ситуациях институционального общения педагоги склонны выбирать авторитарный стиль общения, подчеркивающий статусное и возрастное неравенство коммуникантов. Данный стиль характеризует превалирование монологов, доминирование повелительных конструкций, приказной тон, проявление своего превосходства в знаниях и умениях, частое использование критики и негативной оценки. Если этос и логос риторики преподавателя не вызывают возражений, то пафос как форма речевого выражения, определяемая ситуацией и целью общения и способствующая пониманию и усвоению смысла высказывания, требует модификации.
Методы либерального образования и опыт преподавания иностранных языков могут изменить сложившиеся в педагогическом дискурсе стереотипы. Они также позволяют гармонично сочетать обучающую стратегию речевого общения с воспитательной и контролирующей. В частности, демократический стиль предлагает учитывать интересы и уровень подготовки аудитории, активно вовлекать студентов в процесс учебно-познавательного общения и оценки знаний, сделать их равно ответственными за результаты обучения, а значит повысить мотивацию. Стратегия взаимодействия в обучении отдает предпочтение диалогу, осуществлению обратной связи, добавляет общение в парах и группах, способствует установлению доброжелательных и доверительных отношений. Особое внимание уделяется приемам привлечения и удержания внимания слушателей, развитию инструментов контроля правильности понимания лекций и других учебных текстов. К примерам эффективных речевых тактик можно отнести использование метафор, повторов и перефразирования, запоминающихся опорных фраз, применение пауз/молчания/умолчания, серий вопросов на общее понимание, вопросов, направленных на привлечение фоновых или предметных знаний или выражение собственного мнения, отбор фатических речевых тактик с функцией установления контакта, а также тактик самопрезентации преподавателя. Большую пользу могут принести технологии нейролингвистического программирования (Бендлер, Карнеги).
Развитие профессиональной речевой культуры преподавателя должно стать постоянной практикой.

Специфика аргументации в современном американском политическом интервью

Доклад посвящен описанию специфики аргументации в современном американском политическом интервью. Материалом доклада послужили тексты предвыборных интервью с участием Хилари Клинтон. В рамках политического интервью, в зоне пересечения политического и медийного дискурсов, аргументация приобретает как структурные, так и коммуникативные особенности. В частности, специфика аргументации в политическом интервью проявляется в схеме, структуре аргументации и специфике аргументов.

Аргументация широко используется в политическом дискурсе в качестве основного средства убеждения и речевого воздействия. Столь значимая роль аргументации в политической коммуникации определяет необходимость ее всестороннего изучения. В рамках политического интервью, находящегося в зоне пересечения политического и медийного дискурсов, аргументация приобретает как структурные, так и коммуникативные особенности.
Цель доклада — описать специфику аргументации в политическом интервью, обусловленную характером жанра. На материале предвыборных интервью с участием Хилари Клинтон в докладе рассматриваются следующие аспекты специфики аргументации в политическом интервью: 
1. Специфика схемы аргументации, проявляющаяся в имплицитности начальной и заключительной стадий. Эксплицитна лишь стадия аргументации.
2. Специфика структуры аргументации в политическом интервью: фактор спонтанной речи определяет использование структур сочинительной аргументации, в которых последний довод характеризуется наибольшей убедительностью.
 3. Специфика аргументации в политическом интервью: диалогическая форма интервью предполагает, что точка зрения и аргументация интервьюера выражается в вопросе пропозиционально, пресуппозиционально или имплицитно.
4. Коммуникативная специфика аргументации в политическом интервью проявляется в векторности аргументации, а именно в направленности аргументации на третьих лиц (аудиторию). Таким образом, основной целью аргументации в политическом интервью становится не стремление достичь истины в обсуждаемом вопросе, а убеждение в собственной точке зрения.
5. Основная цель аргументации в политическом интервью определяет специфику используемых аргументов: большинство аргументов — это аргументы не к логосу, а к этосу и пафосу. Кроме того, нередко использование тавтологического рассуждения.
6. Специфика природы аргументации в политическом интервью: аргументация направлена на предвосхищение сомнения, а не на его устранение, как в иных случаях использования аргументации. 
В результате, заключается, что специфика аргументации в политическом интервью определяется не только жанровыми особенностями интервью, но и спецификой основной функции аргументации: в политическом интервью основная задача не достичь истины в ходе дискуссии, а убедить и оказать воздействие.

Проблемы классификации коммуникативных реакций на оскорбления в контексте американского общественно-политического дискурса

Данный доклад основывается на исследовании речевого взаимодействия участников коммуникативной ситуации оскорбления. В нем мы бы хотели сфокусироваться на таком аспекте проведенного исследования, как проблематика классификации коммуникативных реакций на оскорбления в контексте американского общественно-политического дискурса, а также привести примеры анализа языковой репрезентации самих коммуникативных реакций. Материалом исследования послужили транскрипты 25 эпизодов американских общественно-политических ток-шоу («Real time with Bill Maher», «Hannity», «Piers Morgan Tonight» и т. д).

Данный доклад основывается на исследовании, проведенном в рамках дискурсивного подхода к исследованию вежливости/невежливости, что предполагает анализ не единичных высказываний, а протяженных отрывков, в данном случае американского общественно-политического дискурса, а также фокус не на интенции нападающей стороны, а реакции участника коммуникативной ситуации, позиционирующего себя как жертву. Материалом исследования послужили транскрипты 25 эпизодов американских общественно-политических ток-шоу («Real time with Bill Maher», «Hannity» и т. д.). С лингвокультурологической точки зрения, вежливость/невежливость (или приемлемость/неприемлемость) того или иного типа межличностного взаимодействия культурно-специфична и ситуативно-обусловлена. В связи с этим эффективность оскорбления, приемлемость/неприемлемость реакции на него, развитие коммуникативной ситуации оскорбления напрямую связаны с культурной логикой (североамериканской), типом дискурса (общественно-политическим), а также культурно-специфическими ценностями и идеалами данного сообщества (мультикультурализмом, патриотизмом, демократией, толерантностью, соблюдением требований политической корректности и т. д). Оскорбление может быть как личным или обращенным к группе, к которой причисляет себя оппонент, так и прямым или косвенным. Основными реакциями на оскорбления в контексте американского общественно-политического дискурса являются: реакция смягчения оскорбления, которая нацелена на сглаживание сложной ситуации и избежание конфликта; реакция маркирования или блокировки высказывания как выходящего за рамки допустимого, нацеленная на уважительное сохранение статуса-кво; реакция ответной речевой агрессии, ведущая к эскалации конфликта. Данные реакции реализуются с помощью различных языковых средств на лексическом, грамматическом и композиционном уровнях. Роли нападающей стороны и жертвы не зафиксированы за одними и теми же участниками коммуникативной ситуации оскорбления. Реакция ответной речевой агрессии сама по себе может являться оскорблением. Каждый участник, реагируя на реплику оппонента, влияет на развитие коммуникативной ситуации оскорбления. Как следствие, исследование коммуникативных реакций на оскорбление может быть расширено до исследования межличностного взаимодействия в коммуникативной ситуации оскорбления.Коммуникативные стратегии поляризации мира на «своих-чужих» играют важную роль в развитии коммуникативной ситуации оскорбления, так как с их помощью участник коммуникативной ситуации позиционирует себя как «своего», идентифицируя себя и свои интересы с интересами аудитории, а оппонента как «чужого», недостойного доверия публики, тем самым дискредитируя и его самого, и его точку зрения.

Интертекстуальность в политическом дискурсе Демократической партии США в XXI в.

В докладе представлен анализ интертекстуальных включений в публичных выступлениях ведущих представителей Демократической партии США начала XXI в. — Барака Обамы, Хиллари Клинтон, Джо Байдена, Джона Керри. Основное внимание уделяется выявлению источников интертекстуальности и коммуникативных функций данного приема. Анализируется роль интертекстуальности как маркера индивидуального стиля оратора и дискурса политической партии в целом.

Изучение интертекстуальности в политическом дискурсе одной из ведущих политических партий США позволяет проанализировать данное явление как эффективный риторический прием, проявляющийся в различных формах в зависимости от коммуникативной ситуации и индивидуального ораторского стиля. Исследованный материал представлен транскриптами выступлений американских политиков-демократов, произнесенных в начале XXI в. Разнообразие выявленных источников интертекстуальности позволяет сделать выводы о масштабах общего фонда знаний американского народа. Среди наиболее распространенных источников следует отметить политические выступления представителей Демократической и Республиканской партий, исторические документы (Конституция США, Декларация о независимости США), слова общественных деятелей и рядовых граждан (в том числе близких родственников политиков), статьи, отчеты, законы, шутки, пословицы и поговорки, Библия, классическая литература, массовая культура (фильмы, песни). Широко применяется прием автоцитации. Интертекстуальные включения, как правило, призваны апеллировать к общим ценностям американского народа, убедить аудиторию с помощью отсылки к авторитетному мнению или данным, а также дискредитировать политического соперника. Примеры позволяют не только выявить особенности стиля конкретного оратора, но и наметить общие тенденции в использовании интертекстуальности представителями Демократической партии США.

Эмотивно-оценочный анализ событийной ситуации Wedding (на материале англоязычных публицистических текстов)

Статья посвящена эмотивно-оценочному анализу событийной ситуации Wedding. В ходе анализа осуществлено структурирование и описание модели эмотивной и оценочной ситуации с целью изучения репрезентирования в ней положительных эмоций. Кроме того, выделен ряд семантических компонентов, маркирующих событие Wedding.

В докладе осуществляется попытка эмотивно-оценочного анализа событийной ситуации Wedding, а также структурирования и описания модели эмотивной и оценочной ситуации с целью изучения репрезентирования в ней положительных эмоций. Вслед за Е. Г. Хомяковой под ситуацией мы понимаем не только «отраженный в высказывании отрезок действительности, представляющий собой систему взаимосвязанных компонентов», но и «инструмент анализа, способствующий формированию ментальной модели функционирования языковых реалий, которые репрезентируют в языке номинируемый фрагмент окружающего мира» (1). Событийная ситуация рассматривается как многоуровневое образование, включающее в себя как различные события, так и объединяющие их процессы во всем многообразии их взаимодействий.
 Эмотивная ситуация, понимаемая нами вслед за О. Е. Филимоновой как реальная или вымышленная ситуация, в которой субъект испытывает какие-либо эмоции, представлена в новостных текстах экспериенцерами (журналист, главные участники, ближний/дальний круг наблюдателей), испытывающими эмоцию радости, а также каузатором, в качестве которого выступает событийная ситуация Wedding. Кроме того, важной особенностью публицистического дискурса является оценочность, и поэтому изучаемая нами событийная ситуация Wedding рассматривается нами и как ситуация оценочная. Структурирование и описание данных типов ситуаций производится посредством анализа лексических единиц, транслирующих эмоцию радости и выявляемых на основе дефиниций, данных в англоязычных толковых словарях.
 Материалом для настоящего исследования послужили новостные тексты, посвященные свадьбе принца Уильяма и Кейт Миддлтон. Выбор данного материала продиктован спецификой публицистических текстов, которые нацелены на всестороннее освещение событий и жизни людей, представляющих огромный интерес для широкой аудитории. Эта их особенность обусловливает высокую степень оценочности и эмоциональности лексики, выражающей эмоции автора текста, участников описываемой ситуации и предполагаемого адресата. 
1. Хомякова Е. Г. Практика лингвистического анализа событийной ситуации // Научное мнение. № 9 (Филологические науки, искусствоведение и культурология). 2015.

О некоторых закономерностях концептуализации мира в английских пословицах

В докладе предполагается рассмотреть некоторые закономерности отражения и интерпретации мира в английских пословицах: провести анализ характера знания, закрепленного во внутренней форме пословицы; описать повторяющиеся схемы образности (образные штампы); выявить значимость ряда параметров при интерпретации знания о мире в пословицах. Исследование показывает, что параметр величины играет определяющую роль при концептуализации, тогда как параметры формы и цвета объектов большого значения не имеют. В заключение производится систематизация ряда характерных черт концептуализации мира в пословицах.

Анализ концептуализации мира в языковых знаках предполагает моделирование процесса выбора и интерпретации знания на основе исследования языковой семантики. Так, в частности, изучение внутренней формы английских пословиц показывает, что в ней отражается в первую очередь базовое, «само собой разумеющееся» знание, например, о том, что дуб вырастает из желудя (Great oaks from little acorns grow), а курица питается зерном (Grain by grain, and the hen fills her belly). Именно понятность и доступность этого эксплицитно выраженного знания делает возможным закрепление в когнитивной структуре пословичного знака более сложного, носящего интерпретативный характер восприятия мира. При анализе характеристик объектов окружающего мира, находящих отражение в пословицах, обращает на себя внимание частотность признака величины (размера) объекта (Little fishes slip through nets, but great fishes are taken; A little stone in the way overturns a great wain). Эта особенность объясняется тем, что конкретный, зрительно воспринимаемый признак большой или малой величины объекта ассоциируется с абстрактным признаком важности объекта, его ролью в жизни человека или общества. Столь же непосредственно воспринимаемый органом зрения признак формы объекта является гораздо менее значимым для пословичной концептуализации (At a round table, there’s no dispute of place; Money is round, and rolls away; Crooked logs make straight fires). Не обладает большой значимостью и признак цвета. Хотя человек видит мир в цвете, для пословичного фонда визуально воспринимаемый признак цвета оказывается несущественным. При этом наименования ахроматических цветов преобладают над наименованиями хроматических, а наиболее частотной является лексема black. Редкое упоминание цветовой характеристики в пословицах очевидно, связано с тем, что цвет является признаком объекта, а не ситуации в целом. Цветовая характеристика более важна при номинации отдельных денотатов, поэтому лексемы цветов активно участвуют в процессах образовании фразеологических словосочетаний, производных слов или лексико-семантических вариантов слова, При номинации ситуации цветообозначение используется в тех случаях, когда оно является значимым для концептуализации не отдельного объекта, а законченной ситуации. Для интерпретации мира в пословицах характерны образные штампы, повторяющиеся схемы образов, обладающие различной степенью обобщенности (The raven does not hatch a lark; Eagles don’t breed doves), что свидетельствует о тенденции к упорядочиванию мировосприятия и знания о мире с помощью готовых «трафаретных» моделей. В заключение отметим, что сложные по структуре языковые знаки представляют собой благодатный материал для исследования процессов концептуализации в языке.

Статья посвящена одной из основополагающих форм языковой деятельности человека, суть которой заключается в использовании говорящим в своей речи части смысла высказывания собеседника. При этом смысл высказывания собеседника не уничтожается полностью, но его целостность нарушается. В результате логическая структура исходного высказывания подвергается слушателем разложению.

Человеческому мышлению свойственно критическое преобразование, перетолкование. Здесь вступает в силу право на дополнительность, замещение на основе полураспада смысла. Способность разлагать смысл на составляющие придаёт ментальной деятельности человека дискурсивный характер, не претендующий на законченные результаты. Способность к деконструкции позволяет привлечь внимание к периферийным вещам и открывает путь к дистинктивности.
Таким образом, деконструирование слов не является обязательно слабым звеном речевой деятельности человека. Конечно, если имеет место распад логической структуры, вероятность точного понимания при общении снижается. Но одновременно возрастает потенциальная многоплановость общения и возможность манипулирования. Оно становится непредсказуемым, переводит отношения между людьми на другой уровень.
Логика и деконструкция представляют собой оппозицию. Обеспечивая равновесность общения, члены этой оппозиции одинаково ценны. Если бы в умах людей действовали только законы логики, личностное развитие пребывало бы в узко заданных рамках и творческий потенциал был бы более бедным.
Общепринятую в мире систему информатики, в основе которой, как известно, лежат законы логики, Ж. Деррида не считает единственно верной. Поскольку процесс разложения смысла принадлежит к тому же абстрактному уровню языка, что и логика мышления, он допускает возможность создания систем хранения информации на основе деконструкции. Это касается и информационных программ технических устройств, и учебно-методической базы, и других возможных способов хранения знаний. 
 Разложение смысла является естественной формой языковой деятельности человека, в основе которой лежит нарушение логоцентрической структуры высказывания. Данная характеристика сознания не допускает ситуацию постоянного полного взаимопонимания между людьми и обеспечивает творческое развитие личности. (Можно сказать иначе: развитие в условиях полного взаимопонимания невозможно).

«Подлинная жизнь Себастьяна Найта» и ее перевод на русский: наблюдения Набокова за национально-культурной спецификой идиом

Доклад посвящен фразеологии в англоязычных произведениях Владимира Набокова на примере романа «Подлинная жизнь Себастьяна Найта» (The Real Life of Sebastian Knight) и его перевода на русский язык. Рассматриваются особенности употребления фразеологических единиц (идиом, пословиц). Выделены два основных (и часто совмещаемых) приема — варьирование формы идиом (прежде всего, лексические и лексико-синтаксические модификации) и буквальный перевод фразеологизмов с одного языка на другой. Кроме того, в докладе рассмотрены наблюдения Набокова за национально-культурной спецификой фразеологии.

Творчество В. В. Набокова, его литературная манера и языковые особенности постоянно привлекают исследователей (см., например, [Березина 1994; Ляпон 2011]). Наше внимание привлекло употребление фразеологических единиц в его англоязычных произведениях. Данная статья посвящена особенностям употребления фразеологических единиц (идиом, пословиц) в англоязычных произведениях В. В. Набокова на примере его романа «Подлинная жизнь Себастьяна Найта» (The Real Life of Sebastian Knight), а также их отражение в переводе на русский язык. Анализ употребления фразеологизмов в романе позволяет прийти к следующим выводам:
1. Для фразеологических единиц в романе «Подлинная жизнь Себастьяна Найта», характерно варьирование формы, представленное, прежде всего, лексико-синтаксическими (ввод адъективных определений и адвербиалов) и лексическими (замена компонента) модификациями, а также метаязыковыми заставками. Пример: a budding author (as you say — but that is a misapplied term, for your authentic budding author remains budding all his life; others, like me, spring into blossom in one bound).
2. В отличие от более поздних произведений, таких как «Пнин» и «Прозрачные вещи», в «Подлинной жизни Себастьяна Найта» реже встречаются контаминация и буквальный перевод идиомы с одного языка на другой (ср. as to the title <...> no savage steeds will pull it from under me 'что до заглавия... его из-под меня не вытянуть и диким скакунам' < нем. jmdn. bringen keine zehn Pferde dazu (etw. zu tun), jmdm. den Boden unter den Füßen wegziehen, рус. выбить (у кого-л.) почву из-под ног и англ. to pull the rug from under sb. ‘внезапно перестать поддерживать кого-л.’ (букв. «вытянуть коврик из-под ног у кого-л.»).
3. Особенности авторской фразеологии могут получать отражение в переводе. Переводчик С. Б. Ильин стремится сохранить в переводе модификации идиом.
Кроме того, в докладе рассмотрены наблюдения Набокова за национально-культурной спецификой идиом (см. [Телия 1996]). Судя по ремаркам автора-рассказчика, позиция Набокова близка к т. н. интроспективному подходу в изучении национально-культурной специфики идиом [Баранов, Добровольский 2008б: 275–280].

Баранов А. Н. Добровольский Д. О. Аспекты теории фразеологии. М., 2008.
Березина А. Г. Роман В. Набокова «Отчаяние», прочитанный германистом (Проблема цитирования) // Вестник Санкт-Петербургского ун-та. Сер. 2. История, языкознание, литературоведение. СПб., 1994. Вып. 1.
Ляпон М. В. Время как предмет рефлексии у В. Набокова // Логический анализ языка. Лингвофутуризм: взгляд языка в будущее / Отв. ред. Н. Д. Арутюнова. М., 2011.
Телия В. Н. Русская фразеология. Семантический, прагматический и лингвокультурологический аспекты. М., 1996.
Maddox, L. Nabokov’s Novels in English. Athens, GA: University of Georgia Press, 2009.

Cуществование синонимических рядов в естественном языке всегда мотивированно интерпретацией наблюдателя, а одним из когнитивных механизмов с помощью которого оперирует обыденное сознание, является единая концептуальная основа-лексический прототип. В статье показывается, что динамичный характер и залог развития языка во многом обусловлены самой способностью языковой личности к интерпретации полученных знаний о мире и переосмыслению уже усвоенных. Целью исследования является изучение становления синонимического ряда, выражающего положительную оценку с древнеанглийского по современный период.

Одной из главных тенденций гуманитарных наук в XXI в., сопровождающей процесс их дифференциации и внутреннего развития, стал поиск точек соприкосновения и междисциплинарный подход для комплексного решения научных задач. В этой связи исследователи все чаще обращаются к выработке синтетического метода к использованию данных смежных наук. В языкознании таким подходом и методом стала когнитивная наука, которая поставила вопрос о связи языка и познания, включив в свою научно-исследовательскую парадигму данные таких наук как: нейробиология, психология, философия. Целью нашего исследования является рассмотрение механизма становления и развития глаголов синонимического ряда, выражающих положительную эмоциональную оценку в диахронии. Материалом для исследования послужили глаголы, выражающие базовую человеческую эмоцию любви: «to love», «to cherish», «to treasure», «to value», «to appreciate». Данный ракурс исследования, позволит по-новому посмотреть на причины становления и изменения семантики лексических единиц с учетом позиции субъекта — наблюдателя.
 В последние годы в рамках когнитивной науки появилось множество исследований, посвященных рассмотрению когнитивных и лингвистических аспектов явлений окружающего мира, сущности концептуализации и категоризации, как основных познавательных процессов. Когниция рассматривается учеными как деятельность всего человеческого организма, осуществляемая в ходе взаимодействия со средой с целью адаптации к среде для выживания. Такой поворот начался во второй половине ХХ в., когда были сформулированы основные принципы и положение биологической теории познания представленной чилийскими биологами У. Матураной и Ф. Варелой [Матурана, Варела:105] Такой подход делает принципиально невозможным постижения сущности языка в отрыве от творческой интерпретации человеком окружающего мира. Когниция динамична и ситуативно обусловлена.Она сопряжена с коммуникацией и опирается на опытное знание. Познавательная деятельность связана с воспринимаемыми аспектами среды, корреляция с которыми ведет к приобретению опыта. Представляется, что именно коммуникант или наблюдатель, играет основную роль в выборе того или иного слова. Таким образом, знания о многозначных словах отливаются в нашем сознании как результат жизненных наблюдений над ними в ходе коммуникации. По мере своего развития как члена языкового сообщества коммуникант постоянно решает, насколько адекватно слово соответствует условиям передачи получаемого и передаваемого смысла, и в чем при этом заключается специфика его значения на фоне имеющихся в наличии синонимических средств. В частности, сопоставления «нового», то есть постоянно поступающих в данной ситуации сигналов из внешней среды с тем, что уже известно субъекту из прошлого опыта коммуникации.

Функционирование квазисуффиксальных дериватов в медийном дискурсе

Лексические бленды являются источником для словообразовательных моделей. Осколочные компоненты слов-стяжений обозначены термином «квазисуффикс». Целью исследования является разграничение понятий суффикс и квазисуффикс, проведение прагматического анализа дериватов. Актуальность работы обусловлена необходимостью изучения статуса неуникальных осколочных компонентов и выявления их отличий от суффиксальных морфем. Около 60% исследованных дериватов развивают ассоциативную связь с исходной лексемой, расширяя импликационал значения. В 10% исследованных дериватов оба значения развиваются параллельно.

Лексические бленды на протяжении долгого времени являются источником для новых словообразовательных моделей. Осколочные компоненты слов-стяжений, впоследствии приобретающие статус продуктивной морфемы, в данной работе обозначены термином «квазисуффикс». Дериваты, образованные по таким малым словообразовательным моделям с использованием продуктивных осколочных элементов, имеют относительно целостный характер, ограничиваясь сферой употребления и прагматическим аспектом функционирования. В качестве материала исследования в данной работе выбрана одна из форм медийного дискурса, а именно, сетевые СМИ на примере версии газеты The Guardian. Данный выбор обусловлен двумя причинами: 1) дериваты, образованные по новым малым словообразовательным моделям, не закрепленные в языке, но получившие развитие в речи в полной мере отображаются в газетном дискурсе; 2) современный медийный дискурс — это прагматическая среда, влияние которой можно проследить и на морфологическом уровне. Целью исследования является разграничения понятий «суффикс» и «квазисуффикс», проведение прагматического анализа дериватов, выявленных в контексте The Guardian. Актуальность данной работы обусловлена необходимостью изучения статуса неуникальных осколочных компонентов и выявления принципиальных отличий от суффиксальных морфем, а также исследования функционирования малых словообразовательных моделей (на примере квазисуффиксов) в английском медийном дискурсе. Квазисуффикс отличается от традиционной суффиксальной морфемы в семантическом и структурном аспектах, при этом данные компоненты функционируют одинаково. С точки зрения семантики, осколочный компонент имеет более узкое значение и ограничивает функционирование деривата разговорным стилем. Квазисуффикс в отличие от суффикса может присоединяться к усеченной корневой основе, сохраняя коннотат обоих компонентов. Присоединение квазисуффикса к корневой морфеме в ряде примеров варьируется. Встречается как дефисное, так и слитное написание. Дефисное присоединение наблюдается если слово-стяжение: 1) употребляется в единичных случаях, 2) является авторским окказионализмом, 3) намеренно выделяется автором для экспрессивности текста. В ходе исследования были выявлены функциональные сходства и различия между традиционными суффиксальными морфемами и новыми квазисуффиксами. Суффиксы имеют прагматическую маркированность, что позволяет говорить не только о лексической и грамматической функциях квазисуффикса, но и о его прагматической активности. Около 60% исследованных дериватов развивают ассоциативную связь с исходной лексемой, расширяя импликационал значения. Треть исследованных слов развивают эмоционал значения, при этом квазисуффикс функционирует как оценочная морфема. В 10% исследованных дериватов оба значения развиваются параллельно.

Лингвистические перспективы новых бренд-наименований (на материале современного английского языка)

Бренд-наименования, рассматриваемые как разновидность онимов, исследуются в русле неологии и неопрогностики (термин автора) с учетом Fudge-факторов (А. Меткалф) и других показателей, способствующих социализации и лексикализации новых единиц. Рассматриваются лингвистические перспективы бренд-наименований (e. g., сохранение статуса «бренд», переход в джинерики, ребрендирование и т. п.). Исследуются продуктивные модели, а также современные тенденции и феномен «языковая мода» применительно к образованию новых брендов.

Бренд-наименования получили достаточное освещение в русле лингвистической семантики с использованием традиционного мета-аппарата описания и исследования. Этот постоянно пополняющийся пласт лексики (более 3,5 млн. брендов, зарегистрированных только в США) предполагается рассматривать c позиций неологии, а точнее, неопрогностики (1), то есть с точки зрения их лингвистических перспектив. Используются некоторые приемы лингвистического анализа, разработанные А. Меткалфом: лингвистическая перспективность или лингвистическое «забвение» устанавливаются с учетом Fudge-факторов (frequency of use, unobtrusiveness, diversity of users and situations, generations of other forms and meanings, endurance of the concept) (2). Находясь в различных лингвистических статусах (active, pending, inactive), бренд-номинации характеризуются волотильностью (сменой лингвистического статуса) и зависят от выживаемости товара/услуги с торговой маркой (i. e., а) захвата/ поглощения, б) слияния, в) ребрендинга). Анализ исследуемого материала демонстрирует абсолютное доминирование новых тенденций в бренд-наименованиях, однако, столь же очевидна дань консервативным традициям, связанным с идеалами и ценностями старшего поколения (см., к примеру, «псевдоименные» бренды Aunt Jemina и Uncle Sam). Несмотря на то, что идеи семейных ценностей остаются жизнеспособными и востребованными, новые тенденции и «языковая мода» в бренд-номинациях не могут не привлечь внимания. Термин «языковая мода» имеет шансы войти в понятийно-категориальный аппарат неологии и неопрогностики в силу того, что он непосредственно связан с процессами неологизации в частности и словообразованием в целом. В корпусе бренд-наименований выделяем зоны неоаттракции (термин автора), где актуальность, равно как и перспективность, очевидны: 1) реализация под одним брендом товаров различных категорий; 2) актуализация ретро-номинаций; 3) обращение к кратким наименованиям с прозрачной внутренней формой (Anglo-Saxon monosyllables); 4) наличие в номинации поэтического «флера» («poetry-like» in nature); 5) замена слов цифровыми нотациями; 6) «технологичность» наименования (techy-sounding). В силу того, что бренд-наименования являются актом сознательного словотворчества экспертного сообщества (brand-makers), тенденции и «языковая мода», несомненно, представляют определенный интерес для лингвистов и ждут своих исследователей.
Список литературы
1. Кузнецова Н. В. К вопросу о лингвистическом прогнозировании и лингвистических перспективах новой лексики в современном английском языке // Вестник Нижегородского университета им. Н. И. Лобачевского, 2014, Вып. 2(2), с. 378–382.
2. Metcalf A. Predicting New Words. The Secrets of Their Success. Houghton Mifflin Company. New York, 2002. 206 p.

Образование новых слов во второй половине XX — начале XXI в. в английском языке

В работе рассматривается образование неологизмов в период второй половины XX — начала XXI в. в английском языке. Проводится анализ основных типов словообразования, а также выделяются ключевые источники появления новых слов. Основным фактором, влияющим на словообразованиеименно в этот период, является ускоренный темп жизни, который упрощает процесс образования неологизмов.

Доклад посвящен проблеме образования новых слов в английском языке в период второй половины XX — начала XXI в. Проведенный анализ по проблеме образования неологизмов выявил, что направление развития английского языка меняется в сторону создания новых слов за счет внутренних ресурсов, по сравнению с более ранним периодом, когда использовались в основном заимствованные элементы. Именно поэтому в докладе рассматриваются основные типы образования неологизмов, а также источники их появления.
Были сделаны следующие выводы:
1. К основным видам английского словообразования второй половины XX — начала XXI в. относятся аффиксация, конверсия, словосложение и сокращение. Предпочтение отдается формам, которые упрощают процесс образования новых слов. Это связано с ускоренным ритмом жизни, который и приводит к упрощенному и быстрому способу формирования слов.
2. Основным источником неологизмов указанного периода являются Интернет и социальные сети. Ведь ХХ и ХХI в. — это век Интернета и технологий. Именно поэтому появляется все большее количество новых слов, связанных с этой отраслью.
3. Наиболее продуктивным способом образования является словосложение. Этот способ словообразования составляет примерно 30% от анализируемой лексики.
4. Помимо новых слов также образуются и новые неделимые словосочетания, многие из которых становятся фразеологизмами. В этом случае компоненты словосочетания ослабляются с точки зрения лексической самостоятельности и образовывается неделимое целостное значение, которое по своему характеру приближается к отдельному слову. Словообразование является одним из наиболее важных и основных путей пополнения словарного состава английского языка. Постоянные изменения и интенсивное пополнение словарного состава языка являются важными предпосылками для более тщательного лингвистического анализа новой лексики.

Гендерная стереотипизация в рекламе косметических средств антивозрастного ухода на примере англоязычных косметических брендов

Данная статья рассматривает вопросы гендерной стереотипизации в рекламе косметических средств, предназначенных для антивозрастного ухода. В качестве примера приводится реклама англоязычных косметических брендов.

В представленной статье рассматриваются вопросы гендерной стереотипизации в рекламе, в частности, рекламных кампаниях, посвященных косметике для антивозрастного ухода. Проводится анализ различных лингвистических средств, позволяющих создать гендерно-маркированные модельные образы, нацеленные как на мужскую, так и на женскую аудиторию. В качестве примера рассматривается реклама известных англоязычных косметических брендов, что позволяет сделать выводы о том, каким образом формируются гендерно-окрашенные стереотипы в британской и американской лингвокультурах.
В современном мире люди намного дольше остаются социально активными и востребованными в профессии, чем даже в недавнем прошлом, кроме того, женщины все чаще демонстрируют активную жизненную позицию в различных сферах и возраст более не является ограничивающим фактором. Рынок товаров и услуг для возрастной категории потребителей растет и развивается, причем, важную нишу занимают косметические средства, направленные на борьбу с признаками старения. Рекламирование подобных товаров с каждым годом становится разнообразнее, таким образом, целесообразно рассмотреть особенности рекламного дискурса в данной сфере. Помимо непосредственно текста необходимо учитывать экстралингвистические факторы, поэтому основной акцент сделан на визуальной рекламе, так как она наиболее характерна для продвижения косметических средств на рынке. Данные, полученные в результате анализа лингвистических и экстралингвистических факторов позволяют сделать выводы о некоторых общих чертах и различиях, характерных для рекламы антивозрастной косметики на британском и американском рынках, в частности, рассматриваются отдельные стилистические приемы, такие как, аллюзия, аллитерация, гипербола. Поскольку английская реклама в целом является старше американской, представляется интересным проанализировать возможные заимствования, используемые в рекламе косметики в США на различных уровнях- синтаксическом, стилистическом, лексико-грамматическом.
В качестве примера используются известные косметические бренды, выпускающие продукцию как для женщин, так и для мужчин, что позволяет сделать выводы о гендерной стереотипизации, используемой в рекламе антивозрастной косметики.

Устойчивые сравнения представляют широкий и богатый пласт лексики любого языка, в частности английского. Устойчивые сравнения (далее УС) рассматриваются как элементы языковой картины мира, так как в их семантике отражаются образы, представления об окружающем мире, заложенные в определенной культуре. В докладе представлен результат исследования функционирования английских УС в контексте произведений англоязычной художественной литературы. Материалом послужили около 100 английских устойчивых сравнений с точки зрения разной прагматической функции в контексте. Наши выводы можно кратко сформулировать следующим образом:
 1) Устойчивые сравнения английского языка используются в двух типах текста — диалогах между персонажами и авторском описании характеристики персонажей, при этом использование устойчивых сравнений в диалогах превалирует над использованием компаративных единиц в авторском описании характеристики персонажей;
2) Существует тенденция отнесенности некоторых сравнений к определенному полу. Это касается, в первую очередь, компаративных единиц, имеющих гендерный маркер как в плане выражения, так и в плане содержания (as good as pie — хороший, милый; as fresh as a rose — свежий как роза; as happy as a king — очень счастливый; (to) live like a lord — жить в роскоши). Некоторые сравнения, содержащие гендерный маркер, имеют тенденцию отнесенности к другой гендерной группе, что свидетельствует о переосмыслении значения этих единиц ((to) be as proud as Punch — очень довольный). Контекстуальный анализ показал, что некоторые компаративные единицы, не имеющие гендерного маркера, тяготеют к определенному полу. Среди таких единиц были выявлены УС, имеющие тенденцию отнесения как к мужчинам, так и женщинам (as right as rain — совершенно здоровый; as pale as ashes — бледный как пепел); 
3) Устойчивые сравнения английского языка выполняют как прагматическую функцию (описывают состояние, характер, внешность, поведение персонажа, а также отношение к окружающим; вызывают определенный эффект у слушающего, побуждают его к действиям по отношению к субъекту сравнения), так и экспрессивную функцию (УС придают усиление высказыванию). 
Воспринимая УС любого языка, можно впитать его культурно-исторический опыт, отражающийся на дальнейшем видении и восприятии мира.

Об интерпретации высказываний, содержащих личные местоимения, в психосистематике и индоевропеистике

Рассматривая особенности функционирования отдельных высказываний, содержащих личные местоимения, последователи Г. Гийома отмечают, что «временной интервал в самосознающем Я — это по сути анализ в синтезе. В русском выражении «Вот он я» зеркально отражена схематически изображенная языковая сущность первого лица. В речевой структуре объединяется дейксис с субституцией. Здесь вот — представляет собой дейктический интродукторный компонент, служащий для введения перехода от III л. (он) к I л. (я)» [Яковлева 2013: 490]. В этом случае следует отметить несколько неоправданное сближение двух семиотических сфер категориальных (дейктических) отношений в классе местоимений. Согласно Ф. Бадер, «временной интервал в самосознающем Я» относится к хронотопической сфере, а «переход от III л. к I л.» — к сфере «Я-другой». Кроме того, дейксис в речевой структуре всегда указывает на субституцию (замещение). Это сверхфразовое единство требует дополнительных комментариев. Русск. вот помимо интродуктивной функции имеет и другие (усилительную, опорную, выделительную — К. Бюлер и др.) О том, что здесь, в первую очередь, следует говорить об этимологии, а не о переходе свидетельствует само индоевропейское местоимение *e-g’h-om «я», которое интерпретируется как букв. «вот — здешность» (В. Н. Топоров). Внутренняя связь местоимения первого лица с третьим хорошо исследована на эмпирическом материале индоевропейских и неиндоевропейских языков. Кроме того, основывающийся на анализе бюлеровской теории языка и отмечающий, что «все дейктические слова обладают необычайной емкостью» и «могут охватить любую точку пространства и времени (как, например, вышеприведенное «вот» — МЗ), С. Д. Кацнельсон своевременно приводит определение «сáмого общего указательного местоимения это, которое задолго до «гийомовского понимания строения местоимения» дает В. И. Ленин: «Это?» — самое общее слово. Кто это? Я. Все люди я» [Кацнельсон 1986:10]. Также об использовании местоимения первого лица с глагольной связкой третьего свидетельствует и хорошо известный аграмматический пример Рембо: Je est un autre, букв. «Я (он) есть другой», свидетельствующий, по мнению Б.А. Успенского, о «тождестве индивидуального и объективного бытия, т. е. тождестве индивидуального объективного начала с началом высшим, объективным, пронизывающим все сущее». Ср. также Iste ego sum в «Метаморфозах» Овидия (III, 446) [Успенский 2012:41]. Решающим здесь становится конкретный анализ текста. Так, Ю. Н. Лотман, анализируя функционирование системы местоимений как «универсальной модели человеческих отношений» в лермонтовском стихотворении «Дума», убедительно показывает возможность включения субъекта в объект как в его часть, а также возможность объединения субъекта и объекта («я» и «оно») единым «мы» [Лотман 1972:79–85].

Французские неопределенные детерминативы autre и même: диахронический аспект

В докладе рассматриваются в диахроническом аспекте семантика неопределенных детерминативов autre и même, анализируется их сочетаемость с определенным и неопределенным артиклем на разных этапах развития французского языка. На основании проводимого анализа рассматриваются референциальные свойства неопределенных детерминативов autre и même и их сочетаемость с именами существительными различных семантических классов. Проводится сравнение с соответствующими неопреденными местоимениями латинского языка.

Детерминативы autre и même имеют ключевое отличие от прочих неопределенных детерминативов, состоящее в том, что они выражают не только референциальную соотнесенность предмета, но и его свойства (идентичность/неидентичность предметов определяется на основании их качественной специфики). Это сближает autre и même с именем прилагательным более, чем все остальные неопределенные детерминативы. На основании того, что это утверждение верно и для ряда латинских неопределенных местоимений, и для русских местоимений «другой», «иной», «тот же самый», можно сделать вывод, что указанное отличие лежит в семантике форм. Более того, референциальные свойства актуализируемого имени выражаются при помощи предшествующего данным детерминативам артикля, а сама возможность сочетаться с артиклем может являться основанием для исключения единиц из категории неопределенных детерминативов. В латинском языке значение неопределенного детерминатива autre выражалось при помощи четырех лексем: alius = un autre (другой), alter = l’autre (другой из двух), ceteri = tous les autres (другие, остальные), reliqui = le reste, tous les autres (другие, остальные); значение неопределенного детерминатива même реализовывалось при помощи двух лексем: idem (он же, один и тот же) и ipse (сам, самый), обе в современном французском языке соответствуют детерминативу même. Каждая латинская единица имеет особые референциальные свойства: актуализируемое имя нереферентно (alius), референтно (alter, idem, ipse) или потенциально референтно, если соотносится в контексте с полным множеством (ceteri, reliqui). Перевод латинских форм на современный французский язык позволяет продемонстрировать роль, которую играет артикль в выражении референциальных свойств именной группы, актуализируемой детерминативом autre или même. О крайне важной роли артикля в семантике детерминатива autre свидетельствует и его более раннее по сравнению с другими детерминативами закрепление как составной части формы. Так, уже в старофранцузских текстах имеют место формы un altre и l’altre. Между тем, окончательное закрепление артикля при детерминативах, существующих в новофранцузском языке, произошло лишь в XVII в. При детерминативе même также закрепляется артикль. Как правило, употребляется определенный артикль, что обусловлено семантикой самого детерминатива, однако существует и форма un même, либо синонимичная первой, либо употребляемая для создания стилистического эффекта. Таким образом, после утраты ряда латинских форм, позволявших выразить не только отношения тождества и различия, но и референциальные свойства актуализируемого имени во французском языке быстро сформировался новый механизм отражения референции: употребление неопределенного детерминатива в сочетании с определенным или неопределенным артиклем.

Язык и стиль Оды Давиде Бертолотти, посвященной Александру I (1814)

В докладе представлены результаты изучения особенностей языка, малоизвестного произведения итальянской литературы первой половины XIX в. — Оды Давиде Бертолотти, посвященной победе Александра I над Наполеоном, представляющей собой важный документ истории взаимоотношений Италии и России, России и Европы. Делается попытка установить, является ли язык Оды искусственной стилизацией или отражает реальные факты языка поэзии своего времени.

Ода русскому царю Александру I в честь победы над Наполеоном писателя и поэта начала XIX в. Давиде Бертолотти (1784–1860), представителя итальянского Романтизма [1], практически, незнакома современному читателю и до сих пор не становилась предметом специального исследования. Вместе с тем, иногда, произведения не самых известных авторов, так называемых писателей второго плана, более непосредственно и правдиво, чем произведения их именитых современников, передают дух времени. Ода Д. Бертолотти — один из таких примеров литературного творчества, а ее содержание представляет собой важный документ истории взаимоотношений Италии и России и, шире, — России и Европы. Основное содержание Оды сводится к прославлению деяний монарха России, освободившего страны Европы от Наполеона: («Tutto d'Europa alfin tergesti il pianto» («Всей Европы ты, наконец, прервал плач»). Автор воспевает великодушие Александра I, победителя, не поддавшегося чувству мести в отношении Франции, но мудро распорядившегося возродить существовавший ранее миропорядок. Особый интерес представляет собой язык произведения, написанного в соответствии с правилами «высокой» поэзии. Основные особенности языка Оды проявляются на разных уровнях: лексическом (преобладание архаизмов, чаще латинизмов, архаичные географические наименования); морфологическом (устаревшие формы артиклей, местоимений, глаголов); синтаксическом (постпозиция глагола в предложении, препозиция определений с предлогом, повторы, риторический вопрос, обилие обращений). Наблюдается также широкое использование образно-поэтических средств: метафор, метонимии, сравнений. Изучение языковых средств, которыми пользуется автор Оды, ставит перед исследователем несколько вопросов, главный из которых: является ли язык Оды Д. Бертолотти искусственной стилизацией или отражает реальные факты языка поэзии начала XIX в.? Основанием этому служит высказывание известного итальянского лингвиста прошлого века Б. Мильорини о давлении на первых романтиков предшествующей пяти вековой литературной традиции.

 [1] Alla Maestà di Alessandro I. Imperatore di tutte le Russie. Ode di Davide Bertolotti. S. C. dell’Accademia delle scienze di Torino. Milano, 1814 (Его Величеству Александру I, Императору Всероссийскому. Ода Давиде Бертолотти, члена-корреспондента Туринской Академии наук. Милан, 1814).

Представления о правильности языка  в средневековых трактатах Прованса и Каталонии

В средневековых грамматических и риторических трактатах Прованса и Каталонии (XIII–XV вв.) основным понятием грамматики является правильность. Это означало соответствие тем правилам, которые еще не зафиксированы ни словарем, ни грамматикой, но уже реально существуют в языковой практике и апробированы узусом. Именно правильность является тем критерием, который позволяет средневековым романским авторам, таким как, например, Луис д’Аверсо, выделить три части грамматики: поучительную или предписательную (preceptiva o mandativa), разрешительную или позволительную (permisiva o licenciativa), запретительную или от противоположного (prohibitiva o contrastiva). Иными словами, речь идет о соответствии правилам, о допустимом несоответствии для большей образности и выразительности художественного произведения и недопустимом несоответствии правилам. Цель данного доклада показать, как проходила регламентация языка и можно ли говорить о запуске стихийных нормализационных и кодификационных процессов в этот период.

Языковые особенности итальянских свидетельств о Крыме первой половины XVII в. (по материалам доминиканской миссии)

Доклад анализирует три важнейших италоязычных свидетельства первой половины XVII в., посвященных Крыму и — шире — региону Черного моря. Эти довольно пространные, не лишенные литературных достоинств сообщения двух монахов-домениканцев, Джованни Джулиани да Лукка и Эмидия Дортелли д'Асколи, первоначально служили своеобразным отчетом о проделанной работе миссии, однако со временем приобрели характер этнографического очерка. Одновременно данные памятники представляют ценность с точки зрения истории итальянского языка, становления его литературно-письменной нормы и региональной вариативности.

Монахи-домениканцы Джованни Джулиани да Лукка и Эмидий Дортелли д'Асколи, принимавшие участие в организованной в 1624–1634 гг. Конгрегацией пропаганды веры миссии в Крым, находившийся на тот момент под властью крымско-татарского хана и турецкого султана, составили три известных на сегодняшний день крупных сочинения: 1. G. Giuliani, Relatione al reverendissimo signore segretario Ingoli per la sacra congregatione de Propaganda Fide delle cose successe alli missionarii alli Tartari et Circassi (1626); 2. G. Giuliani, Relatione fatta da me fra Giovanni da Lucca domenicano missionario a' Tartari, Circassi, Abbazza e Mengrilli (1633); 3. Emidio Dortelli d’Ascoli, Descrittione del Mar Negro & della Tartaria (1634?). Несмотря на общность места действия, цели и времени создания тексты представляют целую группу различий. Работа проводит анализ этих различий с позиций:
графики, что позволяет предположить определенные фонетические различия в речи авторов, отдельного рассмотрения заслуживают различные варианты записи имен собственных, этнографизмов и особенно топонимов;лексики в рамках поиска различий, обусловленных различным региональным происхождением и культурным багажом авторов;морфологии, где внимания заслуживают безударные местоимения в роли дополнений, а также наблюдается широкая вариативность глагольных форм, нередко в пределах одного текста/автора;синтаксиса, прежде всего с точки зрения соотношения паратаксиса и гипотаксиса, частотности использования форм коньюнктива;стиля, в плане выбора синонимов «высокого»/«сниженного» регистров, использования латинских цитат, композиционного строения текстов.Исходя из результатов анализа и одновременно сравнивая эти сочинения с художественно более удачными и популярными текстами рассматриваемого периода, такими как «Viaggi...» Пьетро делла Валле, предпринимается попытка объяснения обнаруженных различий с позиций:
адресата — происхождения и культурного багажа авторов;знакомства с прецедентными текстами;места написания (сочинение Эмидия Дортелли представляет собой уникальный образец идиолекта, носитель которого практически не имел контактов с итальянской языковой средой в течении 10 лет, в то время как Джулиани, по-видимому, писал свои труды уже в Риме).

Контекстная субъектификация значения глагола may/mighte в аспекте его грамматикализации как маркера разрешения и утверждения (на материале «Кентерберийских рассказов» Дж. Чосера)

Субъектификация модального значения глагола may/mighte рассматривается как один из основных факторов его грамматикализации как маркера речевых актов разрешения и утверждения, в которых происходит контекстная реализация деонтических и эпистемических смыслов, имеющих меньшую или большую степень выраженного в них личного отношения говорящего к событию или ситуации.Контекстно-дискурсивная характеристика значений в примерах из «Кентерберийских рассказов» Дж. Чосера включает как экстралингвистические, так и языковые параметры употребления исследуемой единицы.

Субъектификация значений языковых единиц в диахронии, в частности семантики модальных глаголов, является одним из главных аспектов, обсуждаемых лингвистами в рамках общей теории грамматикализации. Принятая в научной литературе схема Е. С. Трауготт propositional>textual> expressive, демонстрирующая прагматическую линию развития новых значений единиц языка через их речевое употребление предполагает и однонаправленное развитие менее субъективных значений в более субъективные, причем в каждом из звеньев приведенной схемы следует выделять менее или более выраженные личные смыслы, показывающие на отношение говорящего к событию или ситуации (Traugott 1982: 257).
Прохождение субъектификационного процесса имеет 3 направления: 1) от значений, тесно связанных с внешней ситуацией к значениям, обоснованным внутренней (оценочной, когнитивной, перцептивной) ситуацией; 2) от значений, связанных с внешней ситуацией к значениям, основанным на металингвистической ситуации; 3) значения имеют тенденцию все более основываться на субъективном представлении или отношении к ситуации говорящего (Traugott 1990: 499–501). В отношении модальных значений наименее субъективными и первыми по происхождению являются динамические значения, деонтическая и эпистемическая модальности могут характеризоваться как объективные и субъективные (lyons 1982; Warner 1993) или как «слабо» и «сильно» субъективные (Traugott 1982).
Субъектификация значений подразумевает также их развитие из более конкретных в более абстрактные, т. е. переход от отражения объективно существующих отношений в окружающем мире к отношениям к миру, возникающим в сознании людей. В связи с осмыслением явлений мира вырабатываются субъективные позиции, требующие языкового выражения, как правило, осуществляемого с помощью уже существующего языкового инвентаря. Его контекстная реинтерпретация (Heine 2000), происходящая в речевом общении, приводит к большей или меньшей степени утраты связи, с исходными значениями, крайней точкой такого отрыва может стать новое конвенциональное значение.
Глагол may/mighte в среднеанглийский период в целом продолжает употребляться в динамическом значении способности или объективной возможности. Вместе с тем контекстно-прагматический анализ примеров его употребления в «Кентерберийских рассказах» Дж. Чосера, в частности в «Прологе и рассказе Батской ткачихи» дает основание предположить, что в этот период он мог использоваться как маркер разрешений и пожеланий в деонтической функции и утверждений, предсказаний, уверенных предположений в эпистемической. Внутри этих модально-коммуникативных значений обнаруживается разная степень субъектификации, что обусловлено контекстом высказывания и требует осмысления в плане определения степени их грамматикализации.

Отражение эмоциональной картины мира в средневерхненемецком рыцарском романе

Доклад посвящен отражению эмоций героев в средневерхненемецком рыцарском романе, и тем самым, отражению эмоциональной картины мира представителей немецкой культуры на определенном этапе ее развития. Эмоциональная картина мира понимается как часть национальной картины мира, выражающей отношение представителей национальной культуры к окружающей их действительности. Отражение эмоций в языке является специфичным для представителей определенной культуры. В докладе рассматриваются эксплицитные и имплицитные способы отражения эмоций.

Эмоциональная картина мира и вербальные способы ее отражения формируются на протяжении всей истории существования определенной национальной культуры. Для адекватного представления о современном состоянии эмоциональной картины мира носителей определенного языка недостаточно ее изучение в синхронии, необходимо также исследование средств выражения эмоционального состояния и в диахронии. Картина мира включает как содержательное, концептуальное знание о действительности, так и совокупность ментальных стереотипов, определяющих понимание и интерпретацию тех или иных явлений действительности. Явления и события действительности вызывают определенные эмоции у представителей той или иной культуры, которые находят отражение в определенных реакциях, в том числе на вербальном уровне. Способность переживать те или иные эмоции имеет общечеловеческую природу, однако вербализация эмоций, отражение тех или иных оттенков эмоций может различаться у представителей разных культур. При этом следует различать эмоции биологического происхождения (такие как радость, страх, гнев) и эмоции более высокого, социального уровня (такие как любовь, сострадание, зависть, стыд). Эмоциональная картина мира отражает аксиологические, ценностные приоритеты в национальной картине мира. В средневерхненемецком рыцарском романе находят отражение как эмоции первого, биологического, уровня (Freude, Leid, Zorn, Angst), так и эмоции, являющиеся высшим продуктом эмоциональной деятельности человека (Minne, Trauer, Mitleid, Scham, Schande). При обращении к литературным памятникам с целью изучения средств выражения и отражения эмоций следует различать три группы вербальных средств:
Лексемы, называющие эмоции (существительные, прилагательные, глаголы: vreude, vrô, vreuen; leide, leit, leiden и т. д.).Лексемы, выражающие эмоции (например, междометия: ouwê, wâfen).Лексемы, отражающие внешние признаки проявления эмоций (rot/blaß werden, lachen, weinen и т. д.), образующие периферию средств выражения эмоций.Анализ вербальных средств отражения эмоций на материале средневерхненемецкой литературы позволяет рассмотреть, какие ментальные структуры определяли эмотивное поведение героев средневековья, с тем чтобы в дальнейшем сравнить их с последующими этапами в истории немецкой культуры.

Коннотации устной культуры, повтор и градация как техники порождения персонажного дискурса в раннем рыцарском романе (на материале романа «о Тристане» Эльхарта фон Оберга)

В докладе будут рассмотрены речевые сцены «романа о Тристане» Эльхарта фон Оберга и продемонстрированы техники порождения персонажного дискурса в раннем рыцарском романе.

Первый роман о Тристане на немецком языке (самые ранние из сохранившихся фрагментов относятся к концу XII в.), автор которого в одном из вариантов именуется «von hôbergin her eilhart», открывается прологом: рассказчик, обращаясь к собравшимся, просит тишины. Помещение фигуры рассказчика в ситуацию устной публичной коммуникации при непосредственном контакте исполнителя и слушателя позволили говорить о приоритете устной формы в первой письменной версии романа о Тристане. Персонажный дискурс также насыщен коннотациями устной культуры и создан с помощью двух приемов, заимствованных у устной традиции — повтора и повышения (градации). Видеть и слышать – две основные формы восприятия в устной традиции. Коннотациями устной культуры в письменном тексте традиционно считаются обороты с глаголами говорения, глаголами слушания, глаголами памяти. Также строится и персонажный дискурс. Речевые ситуации в обоих дискурсах при этом идентичны. Наряду с этим, обращают на себя внимание обороты, многократно повторяющиеся на небольших отрезках текста, как правило, в пределах одного сюжетного эпизода, и затем исчезающие: строка 422 «ich sag úch fúr war» (в речи рассказчика), строка 432 «und hieß im sagen fúr war» (в речи рассказчика), строка 452 «daß sagt im fúr war» (в речи персонажа). Общей чертой речевых сцен в романе «о Тристане» Э. фон Оберга является их «серийность». Если на событийном уровне нарративность стиля проявляется в том, что сюжетные эпизоды «нанизываются» на нить повествования, то в границах одного сюжетного эпизода речевые сцены следуют одна за другой. Серию речевых сцен в сюжетном эпизоде можно сравнить с изображенной в романе охотничьей процессией, в описании которой использованы два приема — повторение и повышение (градация). Серию открывает первая речевая сцена, называется тема, она разрабатывается участниками, сцена завершается. Тема, начало, модель разработки темы (набор и последовательность ходов, реакции собеседника), финал, повторяясь, переходят во вторую и т. д. речевые сцены того же эпизода. Состав участников при этом меняется. Повышение (градация) реализуется в подборе и детализации аргументов. Обращает на себя внимание принципиальная аргументированность слов персонажей. Логическая схема аргументации повторяется. Дословный или синонимический повтор в случае средств, отвечающих за передачу пропозиционального/иллокутивного содержания, логичен и ожидаем. Интерес представляют «необоснованный» повтор: например, семикратный повтор в речевых сценах одного сюжетного эпизода глагола helfen. Повтор и градация — основные техники порождения персонажного дискурса в «романе о Тристане» Эльхарта фон Оберга, реализация этих приемов в каждом конкретном случае ограничивается рамками сюжетного эпизода.

В статье рассматриваются особенности языкового выражения категории «образа автора» как субъекта речи в типе текста «путевые заметки» на примере ранее не изученной рукописи немецкого дворянина Фридриха фон Грама, отражающей события плавания по проливу Большой Бельт в 1684 г. Особое внимание уделяется формам представления авторства (личностным, безличностным, личностно-безличностным) в контексте общих характеристик текста, эпохи его создания, целей и функций.

«Путевые заметки» — древнейший жанр литературы, представляющий интерес для исследования с позиций различных наук, в т. ч. исторической прагматики. Время фиксации воспоминаний о путешествии, предпринятом Фридрихом фон Грамом — начало XVIII в., Эпоха Просвещения, характерными признаками которой являлись интерес к научным описаниям неизведанного и одновременно выдвижение на первый план авторского я, личных переживаний и эмоций, полученных во время поездки. Данный факт ярко отражается в текстах «путевых заметок», автор и субъект речи которых совпадают. При этом автор персонифицирован, доминирует в повествовании и преследует цели самовыражения, а также воздействия на читателя. Субъект речи не обозначается текстуально только в статически-дескриптивных отрывках текста — описаниях местности, людей, традиций и т. п., в которых автор отступает на второй план, придавая тексту более объективный, научно-описательный характер. Среди языковых средств, выражающих авторское «я», преобладают личные и притяжательные местоимения и глагольные формы 1 л. ед., обилие лексики, передающей эмоции и переживания, субъективные оценки происходящего и т. п.

Виды терминаторов в немецкоязычных кулинарных рецептах в диахронии

Терминатор или завершающее звено кулинарного рецепта, как правило, не выделен графически, он является неотъемлемой частью основного текста рецепта. При этом он выделяется как элемент структуры на основе функциональной значимости и частоты появления в виде определенных формул, повторяющихся из рецепта в рецепт, из одного собрания в другое на протяжении всей истории развития этого типа текста. Завершающим высказыванием может быть указание на способ подачи, на сочетание с другими блюдами, совет о наилучшем с точки зрения автора текста способе или времени приема пищи.

Современный немецкоязычный кулинарный рецепт рассматривается как трехчастная композиционная форма. В его составе выделяют интродуктивный блок, основной блок и заключительный блок. В интродуктивный блок входит заглавие и список ингредиентов с указанием на их количество, основной блок представляет собой рабочие шаги кулинара, а заключительный блок — терминатор — является факультативным элементом, включающим в себя информацию страноведческого, культурологического характера либо дополнительные рекомендации, выражающие индивидуальность автора этого типа текста.
На протяжении истории кулинарного рецепта как типа текста терминатор, несмотря на его факультативный характер, появлялся в виде определенных формул, повторяющихся из рецепта в рецепт, из одного собрания в другое. Его можно встретить уже в первых кулинарных собраниях XIV–XV вв. в виде оценочных высказываний: Daz ist gar guot, vnd versaltz niht. Очень часто в качестве завершающего элемента выступает директивное напоминание о необходимости приправить блюдо специями, сахаром, посолить, изменить его цвет или, например, украсить виноградом или миндалем: wircz vnd salcz ess. Для этих завершающих компонентов рецептов характерными формулировками являются простые повествовательные предложения.
Самым же распространенным терминатором на протяжении всей истории развития типа текста кулинарный рецепт является указание подавать блюдо, которое одинаково популярно для рукописных кулинарных собраний XIV–XVI вв., XVIII в. и для современных текстов рецептов в кулинария: vnd gebs hin (XIV в.), vnd richcz an (XVI в.), hernach giebs zu dem Hünnel (XVIII в.), Dann in sofort mit dem Baguette servieren (XXI в.).
В докладе будут рассмотрены семантические виды и морфосинтаксические формы терминаторов, характерные для кулинарных рецептов в диахроническом аспекте.

Имя прилагательное в свн. языке и проблема перевода свн. имен прилагательных на современный немецкий язык (на материале батальных сцен «Песни о нибелунгах»)

Доклад посвящен развитию категории имени прилагательного в истории немецкого языка. Рассматриваются типы склонения прилагательных в двн. и свн. языке (сильное и слабое склонение), а также употребление несклоняемой формы. Далее представлен анализ имен прилагательных, употреблённых в батальных сценах свн. эпоса «Песнь о нибелунгах». Рассматриваются типы склонения прилагательных, представленных в эпосе, развитие семантики прилагательных и проблемы их передачи на современный немецкий язык.

1) Особенностью германских языков является существование двух типов склонения прилагательных, сильного и слабого, к которым в немецком прибавляется несклоняемая форма. Развитие этих типов склонения связано с дифференциацией имен прилагательных как особой грамматической категории. Сильное склонение прилагательных также называется местоименным, т. к. в него проникли окончания указательных местоимений. Проникновение местоименных окончаний в сильное склонение связано с дифференциацией грамматической категории прилагательных в атрибутивной функции. В двн. параллелизм именных и местоимённых окончаний проходит через И. п. ед. ч всех родов и В. п. ед. ч. среднего рода: рядом с новыми местоимёнными формами blinter, blintiu, blintazстоит старая именная blint. Из нее потом разовьется т. н. «несклоняемая форма». В. двн. языке несклоняемая форма как старый именительный падеж частично продолжает употребляться и в качестве определения, например, guot man. В свн. это употребление уже подвергается ограничению. Однако встречаются и без артикля, например, guot man; с неопределенным артиклем: ein saelec man. Слабое склонение прилагательных строится по типу существительных на - n. Развитие слабого склонения в германских языках связано с субстантивацией прилагательных, то есть с возможностью их самостоятельного употребления в значении существительных. Рядом с существительным слабая форма прилагательного в древнегерманских языках первоначально употребляется как приложение, то есть как существительное, определяющее другое существительное (Siegfried der junge). Таким образом, уже в средневековом немецком языке между сильным и слабым склонением прилагательных в атрибутивной связи исчезает какое-либо различие синтаксической функции.
2) В батальных сценах «Песни о нибелунгах» встречаются прилагательные как в атрибутивной, так и в предикативной функции. В атрибутивной функции было обнаружено 181 прилагательное, как в сильном, так и в слабом склонении, 30 прилагательных было употреблено в несклоняемой форме, 37 прилагательных были употреблены в постпозиции по отношению к определяемым существительным. Прилагательные, употребленные в слабом склонении в оригинале, в основном сохранены в данном сконении и в переводах, то же самое можно сказать и про сильное склонение. Прилагательные в несклоняемой форме зачастую сохранены в данной форме только в переводе К. Зимрока.
2) Практически все прилагательные, употребленные в оригинале, сохранились в современном немецком языке (самые частотные: küen, stark, edel, guot, groz, schoen). Все данные прилагательные зачастую сохранены при переводах, за исключением некоторых особых случаев употребления. Сужение или расширение значения прилагательного также отражается на его переводе. Например, интересно рассмотреть перевод прилагательного «snel».

Фразеологические единицы с компонентом «pa» (‘хлеб’) в каталанском языке

У разных народов хлеб на протяжении веков ценится как один из основных продуктов питания. Особенность каталанской национальной гастрономии заключается в том, что, можно говорить о сохранении древних традиций и уникальной рецептуры и, в то же время, о современной трактовке исконных рецептов, об их жизни и развитии в современной культуре. Ферран Адрия считает язык и кулинарию двумя основными признаками национальной идентичности: «la cuina i la llengua són probablement els dos trets que ajuden a definir, de manera més inequívoca, la identitat d’un país»
Современные жители больших городов постепенно утрачивают первоначальное трепетное отношение к хлебу, забываются и традиции с ним связанные. Тем не менее, Каталонию, на наш взгляд, можно причислить к немногим странам, где богатые хлебопекарные традиции сохранились до сих пор, а хлеб возведен в ранг одного из национальных концептов. Речь идет в первую очередь о таком явлении каталанской кухни, как «хлеб с помидором» (pa amb tomàquet).
Популярность данного рецепта обусловлена его экономичностью, что в целом является одним из ключевых понятий каталанской культуры, а также простым и быстрым приготовлением, разнообразием вкусов и доступностью, как в меню дорогого ресторана, так и на собственной кухне. Хлеб с помидором, оливковым маслом и различными видами нарезки распространен на всей каталаноговорящей территории, где различия бывают в основном способом подачи.
В старых кулинарных книгах присутствуют специальные разделы под названием «pa i companatge», в котором явно прослеживается игра слов, заключающаяся в использовании двух однокоренных слов. В слове сompanatge уже предполагается наличие хлеба, а в данном случае ра употребляется отдельно, чтобы подчеркнуть основу блюда. К тому же интересным кажется наличие особого слова, которое обозначает любую пищу, которую едят с хлебом.
Фразеологический фонд каталанского языка чрезвычайно богат единицами, содержащими компонент «хлеб». В основном хлеб ассоциируется, как и во многих языках мира, с понятием чего-то необходимого и обязательного для жизни: necessitar una cosa com el pa/ el pa que es menja; ésser més llarg que un dia sense pa. Однако в то же время встречается прямо противоположная оценка хлеба как чего-то неважного, неценного: per un tros de pa(Tant que en demanaven i ara t’ho donarien per un tros de pa). Кроме того, хлеб может служить положительной характеристикой кого-либо, подчеркивая доброту и отзывчивость человека: ésser un tros de pa; ésser més bo que el pa/ el pa blanc (ср. в испанском: ser más bueno que el pan). И здесь встречаем противоположные ассоциации: no ésser bo més que per a menjar pa.

Структурные модели наименований держателей королевской власти (на материале староиспанских деловых писем)

Номинация — это способность слова точно и определённо обозначать или называть лица, предметы, явления (т. е. неязыковые события) и передавать о них информацию при сообщении. В докладе рассматриваются некоторые вопросы первичной и вторичной антропологической номинации, в частности характерные особенности номинации монархов в королевских и частно-деловых староиспанских письмах. Представлены структурные модели наименований королевских лиц средневековой Испании периода нач. XIII — нач. XV вв.

Номинация — это способность слова точно и определенно обозначать или называть лица, предметы, явления (т. е. неязыковые события) и передавать о них информацию при сообщении. Первичная номинация — первоначальное наименование объекта, повторная — когда он ранее уже обозначен. В официально-деловых (королевских) письмах на староиспанском языке первичное употребление имени монарха (в начале письма) дополняется полным официальным титулом царствующей особы, включающим восхваление Господу, слово «король» (латинское «rex» или кастильское «rey») и список управляемых на данный период земель: Ferrandus, Dei gratia, Rex Castelle et Toleti, Legionis et Gallecie et Cordube. Concilio de Madrid. (Фернандо III, Толедо, 26 апреля 1238 г.) Первичная номинация могла расширяться за счёт употребления с именем гендерного признака don: Don Alffonsso, por la gracia de Dios, Rey de Castilla, de Toledo, de Leon, de Gallizia, de Sevilla, de Cordova, de Murcia, de Iahen e del Algarbe. (Альфонс X, Бургос, 8 февраля 1278 г.) Перед словом don употреблялись местоимения 1 л. единственного (yo) или множественного (nos) числа: … yo don Fernando, por la gracia de Dios rey de Castilla, de Toledo, ... (Фернандо III, Севилья, 20 марта 1252 г.) — … nos don Sancho, por la gracia de Dios, Rey de Castiella, … . (Санчо IV, Родриго, 19 сентября 1291 г.) Заметим, что артикль перед словом «король», при полном наименовании королевского титула, опускался. Отдельное употребление слова Rey (например, в середине или в конце письма), сопровождалось определённым артиклем el. В более поздний период (конец XIV в.) появляются письма, в начале которых первичная номинация королевской особы осуществляется при помощи местоимения yo или nos без упоминания имени, вторичная словом el rey (без топонимического списка управляемых территорий). Имя короля определяется лишь по дате в конце каждого письма. Таким образом, в староиспанских королевских письмах (XIII–XIV вв.) первоначально король обозначался следующими способами: антропоним (имя) + Rex + топонимы Don + антропоним (имя) + Rey + топонимы местоимение (yo/nos) + don + антропоним (имя) + Rey + топонимы Вторичная номинация происходила по сокращенному официальному титулу el Rey. Сокращенный титул мог сопровождаться уточняющим определением (sobredicho) или эпитетом (uictoriosissimus rex Fernandus). Еще один способ вторичной антропологической номинации — это обозначение лица с указанием на родственные связи. Кроме действующего монарха в королевских письмах принято было упоминать его ближайших родственников: отца, деда, прадеда, прапрадеда, жену, детей и т. д. В этих случаях сначала обычно указывался титул и имя (первичная номинация), а затем родственные связи (вторичная номинация).

Профессиональная охотничья и рыболовная лексика как средство формирования идиостиля Мигеля Делибеса

В докладе представлены результаты исследования, впервые объединившего рассмотрение как охотничьих, так и рыболовных профессионализмов, являющихся своеобразной константой произведений Мигеля Делибеса, неотъемлемым компонентом его идиостиля. Анализ профессиональных слов и выражений, проведенный на материале художественных и нехудожественных текстов писателя, позволил классифицировать, уточнить значение, описать стилеобразующие характеристики указанных лексических единиц и определить их роль в формировании идиостиля автора.

Профессиональная охотничья и рыболовная лексика, широко представленная в прозе М. Делибеса, формирует уникальный лексический компонент идиостиля кастильского писателя. Активная интеграция профессиональных слов и выражений в текст как художественных (Diario de un cazador, 1955; Diario de un emigrante, 1958; Las ratas, 1962; Los santos inocentes, 1981), так и нехудожественных произведений (El libro de la caza menor, 1966; Con la escopeta al hombro, 1970; Mis amigas las truchas, 1977; Aventuras, venturas y desventuras de un cazador a rabo, 1979) обусловлена автобиографическим фактором и особенностями языковой личности «охотника, который пишет».
 В докладе представлены зафиксированные в прозе М. Делибеса профессионализмы, распределенные по 4 тематическим группам:
1. виды охотника/рыболова: alarista — птицелов, использующий силок; reclamista — птицелов, использующий манок; cepero — капканщик, ловушечник; lanchero — браконьер, использующий ловушки для куропаток.
2. Охотничьи/рыболовные приемы: en mano — ровняжка (вид гая); a rabo — псовая охота; aguardo — засидка, сидебка; a toro suelto — ружейная охота с хорьком; apostar — засесть, устроить засидку; calicata — охотничий шурф; tirar — бить; ojeo — облавная охота; ganchito — загон; manear — идти самотопом; entrizar — загнать на номера или в силок; cachetazo — подсечка (при поклёвке); mosca seca — ловля нахлыстом; tralla — ловля без поплавка (вид ловли нахлыстом); machucar — сильно влепиться, сильно взять по месту (о собаке).
3. Охотничий/рыболовный инвентарь: telendón — маскировочный халат (балахон); séptima — семерка (калибр); araña — раколовка; sacadora — рыболовный сачок.
4. Дичь/улов: pelo — зверь; pluma — птица; palomazo — валовый пролет голубей; repullarse — взорваться, взмыть мимо (о птицах); amonarse — сесть; amonado — упалой зверь; gazapear — красться; cuarterona — четвертушка (рыба весом в 115 гр). 
 Бóльшая часть приведенных профессионализмов не зафиксирована в DRAE (reclamista, alarista, cachetazo) или же зафиксирована без указания профессионального значения (apostar, ganchito). Также следует отметить, что в художественных текстах автор намеренно избегает определения или контекстуального синонима. Данный факт соотносится с общим принципом функционирования профессиональной лексики, которая призвана «обеспечить точное и емкое обозначение предметного мира соответствующей профессии» [Карасик, 2002:66–67] и подчеркнуть принадлежность автора к узкому профессиональному кругу, в случае М. Делибеса – к кругу охотников и рыболовов региона Кастилия-и-Леон, благодаря которым, по признанию самого писателя, он научился говорить как кастилец.
 Литература: Карасик В. И. Язык социального статуса. М.: Гнозис, 2002. 333 с.

В докладе и статье рассматриваются композиционные приемы организации микрорассказов Макса Ауба, анализируются их лексические особенности, в том числе в аспекте национально-культурной специфики мексиканского национального варианта испанского языка, изучаются некоторые стилистические приемы, использованные автором.

1. Литературное наследие Макса Ауба. «Идеальные убийства» — образец микрорассказа, обладающий собственными композиционными и дискурсивными особенностями.
2. Лексические особенности микрорассказов Макса Ауба. Национально-культурная специфика в произведении Макса Ауба, лексические и грамматические особенности мексиканского национального варианта испанского языка.
4. Комическое в преступлении. Черный юмор и эффект обманутого ожидания.
5. Стилистические ресурсы, использованные в произведении. Ирония — основной прием, призванный создать определенное настроение.
6. Выводы.

В Каталонии традиция сбора грибов возведена в национальный культ и, также как и в Стране Басков, уходит корнями в глубокую древность (мегалитические сооружения, фрески, изображающие Древо познания в виде Arbre-fong букв. «дерево-гриб» и т. д.). Каталонцы, идентифицирующие себя как un poble micòfil (букв. «микофильная» нация), противопоставляют себя и в этом вопросе всей остальной «микофобной» Испании. Здесь ежегодно проводятся Jornades Micológiques (букв. «грибные фестивали»), на телевидении с успехом идет уже 11-ый сезон телешоу Caçadors de bolets («Охотники за грибами»), активно разрабатываются грибные туристические маршруты как очень популярный рекреационный ресурс. Фрагменты описания «тихой охоты» нередко встречаются в произведениях каталанских писателей (Так, методом сплошной выборки из текстового корпуса каталанского языка (CTILC) в разделе «Художественная литература» было выявлено 142 таких эпизода). В отличие от универсальной естественно-научной системы латинских номинаций грибных тел, в бытовом разговорном языке и в художественной литературе находит отражение богатая «народная таксономия», основанная на разнообразных мотивационных признаках, связанных с множеством факторов (географическими, климатическими, ландшафтными, фактором восприятия цвета, формы, запаха и др). Ср. rovellons «рыжики красные» ← rovell «ржавчина» + -ó(-ón), букв. «имеющий ржавчину»; pinetells «рыжики обыкновенные» ← pi «сосна» + -ed(et) + ell «(растущие) в сосняке, букв. ‘соснянки’»; El lleterol (de bedoll) «волнушка» ← лат. lactariolu, dim. de lactariu букв. ‘из молока’ «млечник» (березовый). По данным лексикографических источников [DCVB; DECLC; DGLC; DIEC] в современном каталанском языке насчитывается более трех десятков паремиологических единиц, содержащих миконимы (ср. Gent de poblet, gent de bolet; Any de rovellons, neu fins als collons и др.) В каталанской фразеологии на основе антропоцентрических коннотаций наблюдается явление микоморфии. Под термином«микоморфизм» понимается лексико-семантический вариант миконима, использующийся в качестве метафорической характеристики внешнего вида, качеств характера, поведения человека. По аксиологическому признаку коннотации миконимов разделяются на три группы: с мелиоративной (Conservar-se com un rovelló «хорошо выглядеть» (о пожилом человеке)), пейоративной (estar tocat del bolet «быть не в своем уме») и «нейтральной» (ср. ésser un bolet «быть маленького роста») оценкой. Кроме того, культурно-этнографические сведения (мифы, легенды, сказки), соотносимые с эмпирическим знанием народа, с его эмоциональным или ценностным отношением к обозначаемому, позволяют рассматривать миконимы в семиотическом ключе как важную составляющую каталанской языковой картины мира.

Quiubo parce. Размышления об образовании и функционировании некоторых речевых формул в колумбийском жаргоне парлаче

Жаргон парлаче становится заметен в 1980-х гг. и изначально представляет собой «тайный язык» маргинальных социальных слоев Медельина. В сравнительно короткие сроки парлаче превращается в средство эмоциональной экспрессии, игрового словоупотребления и становится неотъемлемой составляющей повседневной коммуникации современного Медельина, а отдельные его лексемы в ходу не только в других районах страны, но и за ее пределами. В статье анализируется способ образования и специфика функционирования речевых формул, связанных с вступлением и завершением коммуникации.

Парлаче — относительно новый социолингвистический феномен, до сих пор не получивший широкого освещения в отечественной испанистике. Жаргон парлаче становится заметен в 1980-х гг. и изначально представляет собой «тайный язык» маргинальных социальных слоев Медельина. В сравнительно короткие сроки парлаче превращается в средство эмоциональной экспрессии, игрового словоупотребления и становится неотъемлемой составляющей повседневной коммуникации современного Медельина. Несмотря на относительную изученность данного явления, парлаче до сих пор успешно выполняет свои функции «тайного языка» и вводит в замешательство не только иностранцев, но и выходцев из других районов страны. Интересующие нас жаргонизмы широко используются в средствах массовой информации, без них невозможно представить современные фильмы и тексты художественной литературы о жизни молодежи; парлаче лежит в основе текстов молодежных песен, а также рекламы, объявлений, граффити. Речевые формулы, связанные с вступлением и завершением коммуникации, дают богатый материал для исследования данного социолингвистического феномена, поскольку обнаруживают и позволяют проанализировать не только структурные особенности исследуемого типа жаргонизмов, но и сложности интерпретации, возникающие как в процессе перевода, так и в условиях межличностного взаимодействия. Так, к примеру, на страницах журнала Эль Эспектадор колумбийский писатель Э. Абад Фасьолинсе, рассказывая о работе с переводчиком своего романа «Angosta» на китайский язык, среди фраз, приводящих переводчика в исступление, упоминает прощание, понятное только жителю Медельина: «Tolis, gonorsofia, ahí nos pillamos, toobien». Подобных примеров немало. Среди структурных особенностей интересующих нас речевых формул, мы выделяем те, которые связанны, во-первых, со специфической расслабленной артикуляцией и повышенным темпом речи: различного типа усечения (entoes, toobien, pa’qué, parce) или, наоборот, произвольные удлинения основ (queubas). Во-вторых, поскольку парлаче возник как «тайный язык», с целью сбить с толку непосвященных, то в нем широко используется прием так называемой ресемантизации, заключающейся в том, что существующим и хорошо известным словам присваивается новое значение на основе метафорического или метонимического переноса или простого фонетического и графического сходства (¡Nos pillamos!, ¡Nos vidrios!, ¡Suerte!), а также силлабическая инверсия, пришедшая в парлаче из аргентинского лумфардо (¡Tesuer!), иностранные заимствования, преимущественно из английского языка (¡By!). В случае парлаче, следует говорить о лексикализованных, но не абсолютно устойчивых единицах, поскольку, как любой жаргон, он находится в процессе постоянного изменения и активного развития.

Словарная и контекстуальная антонимия. Образ шахмат в «Цыганском романсеро» Ф. Г. Лорки

В докладе на материале цветообозначений из поэтического сборника «Цыганский романсеро» Ф. Г. Лорки исследуется противопоставление словарных и контекстуальных антонимов «blanco» (белый), «negro» (черный), «nieve» (снег), «noche» (ночь), ранее не являвшееся предметом лингвистического анализа. Основные выводы исследования заключаются в том, что сопоставление словарных и контекстуальных цветообозначений позволяет интерпретировать не только традиционные значения и символы белого и черного, но и увидеть скрытую развернутую метафору шахматной партии, зашифрованную в тексте.

В поэтическом сборнике «Цыганский романсеро» Ф. Г. Лорка активно использует словарные антонимы «blanco» и «negro» (12 и 12 из 69 гиперонимов цвета). Это противопоставление достигает кульминации в третьей части романса «Мученичество Св. Олайи», в котором в отличие от первых двух частей другие цвета не называются. В этой части гипероним белого «blanco» называется трижды, а черного «negro» — только один раз. Контекстуальное значение «blanco», противопоставленное значениям других цветов из первых двух частей романса, — «смерть». Кроме того, в тексте белый выступает как традиционный символ света и святости и в этом значении противопоставляется черному как зловещему символу тьмы, что усиливается противопоставлением синтаксических позиции прилагательных в именных словосочетаниях. Противопоставление черного и белого иллюстрирует одну из центральных антитез «Романсеро»: противостояние гражданской жандармерии, преследующей цыган, и ангелов-покровителей Андалусии, защищающих гонимых. Помимо словарных Лорка использует контекстуальные цветообозначения «nieve» (снег) и «noche» (ночь). С их помощью поэт создает образ шахматной игры, в контексте которой меняется и прочтение всей третьей части. Описанное противостояние ангелов как воинства света и жандармов как воинов тьмы переосмысливается как противостояние белых и черных фигур на шахматной доске, что соответствует традиционной символике шахмат. Гипероним «blanco» помимо контекстуального значения «мертвый» приобретает значение «белая пешка». С помощью противопоставления прилагательного «blanco» и субстантивированного прилагательного «lo blanco» создается образ превращения белой пешки в королеву по достижении последней линии шахматной доски.

Доклад посвящен выявлению отношений между литературным творчеством св. Тересы

Выявление отношений между литературным творчеством св. Тересы Авильской и такими феноменами, как «женский дискурс», «женская литература» и «женская мистика», следует начать с определения используемых понятий. Под «женским дискурсом» вслед за исследователями гендерной проблематики будем понимать социально обусловленную коммуникативную практику женщин. Соответственно «женской литературой» будем считать проекцию этой практики на литературное творчество. Несколько сложнее определить понятие «женская мистика», поскольку речь идет об историческом явлении, которое в немецкой духовной литературе известно с XII в. (Начало его системному изучению положено П. Динцельбахером в диссертации 1981 г. «Видение и визионерская литература в средние века».) Как показывают исследования, немецкая женская мистика — это весьма неоднородная по своей сути женская практика жизни во Христе, реализующаяся в различных формах: от духовного преображения до массового психоза, от рафинированной экстатической поэзии (ср. «Струящийся Свет Божества» Мехтильды Магдебургской, вдохновленный Песнью Песней) до монастырских «хроник» и «откровений», созданных плеядой второстепенных авторов-визионеров (Элсбет фон Ойе, Маргарет Эбнер и др.). Именно последние носили массовый характер и формировали «мифопоэтическую конструкцию» женской мистики, т. е. ее стиль. Идиостиль св. Тересы далек от мифопоэтики визионерской литературы средневековья, но это не значит, что ее жизнь во Христе оказалась оттесненной какой-либо иной коммуникативной практикой. Напротив, именно свойственные ей социально и культурно обусловленные черты определяют семантику, прагматику и синтаксис текстов автора-женщины. Так, тематической доминантой литературной практики св. Тересы является ее собственный мистический опыт, представленный в трех измерениях: биографическом, дидактическом и доктринальном. Тематика сочинений св. Тересы требовала особых речевых стратегий, которые бы позволили ей избежать суда Инквизиции. И писательница находит такие стратегические и тактические решения. Это статус «скромной монахини» и «писательницы по велению», боговдохновенное слово, риторика неуверенности, тонкая ирония, обращение к женской аудитории и др. Все эти характеристики могли бы рассматриваться в качестве признаков «женского дискурса», «женской литературы» и «женской мистики» при условии их литературной типизации, т. е. в том случае, если бы существовала традиция испанской женской духовной литературы, или, по меньшей мере, если бы у св. Тересы были литературные предшественники или последователи, воспроизводящие хотя бы отдельные черты ее дискурса (стиля). Их отсутствие не позволяет отнести творчество испанской писательницы к той или иной типизированной коммуникативной практике, заставляя говорить об уникальности ее авторского стиля.

ЦВЕТОВАЯ СИМВОЛИКА В НЕМЕЦКИХ И АНГЛИЙСКИХ ФРАЗЕОЛОГИЗМАХ (на примере фразеологизмов с прилагательным blau/blue)

В любое время и в любой культуре цветообозначения играют существенную роль в жизни людей. Как правило, они дают информацию об осмыслении картины мира различными культурами. Цвета — это носители символов, поскольку обозначающее и обозначаемое в них неразрывно слиты, что не противоречит возможности их интерпретации. Цвета имеют предметное содержание, определенное их символической функцией [Яньшин, 2001, с. 50]. Цвета выражают важные для жизни и деятельности человека понятия и идеи [Яньшин, 2001, с. 51]. По мнению П. В. Яньшина, цвет как символ не является результатом человеческого творчества; выявление символического содержания цвета — результат сотворчества природы и человека [Яньшин, 2001, с. 56]. В языке символы находят свое отражение в том числе и в устойчивых словосочетаниях [Hofmannová 2004]. Для настоящей статьи мы выбрали все фразеологизмы с цветообозначением blau, представленные в Немецко-русском фразеологическом словаре Л. Э. Биновича и Н. Н. Гришина [Бинович и др. 1975] и сравнили их с английскими фразеологизмами, имеющими аналогичное значение. Цветообозначение blau рассматривалось во фразеологизмах как в качестве прилагательного, так и в качестве субстантивированного прилагательного. Общее количество немецких фразеологизмов составило 22 единицы. Аналогичные английские соответствия, в состав которых также входит какое-либо цветообозначение, составили 11 единиц. Таким образом, 11 немецких фразеологизмов с цветообозначением blau (50%) не имеют аналогов в английском языке — blaue Bohnen (пули), j-m blauen Dunst vormachen (морочить голову, втирать очки), sein blaues Wunder erleben (услышать что-либо диковинное), blau sein wie ein Veilchen (пьяный в стельку), j-m wird es blau und grün vor den Augen (кому-то тошно), j-n blau und grün ärgern (довести кого-либо до белого каления), j-n blau und grün schlagen (накостылять кому-то), das Blaue vom Himmel herunter lügen (наврать с три короба), das Blaue vom Himmel herunter reden (болтать без умолку), das Blaue vom Himmel herunter versprechen (обещать всё что угодно), ins Blaue hinein (наобум, на авось). Как известно, цветообозначение blau в немецком и blue английском языках выражает понятия «синий» и «голубой». А. П. Василевич объясняет тот факт, что русский язык — практически единственный, где для обозначения синих оттенков цвета существует два термина, тем, что синий цвет традиционно связывался в русском национальном сознании с местом обитания темных сил, враждебных человеку. Отрицательная коннотация слова синий не могла не сказаться и на его употребительности: оно было в определенной мере табуировано [Василевич 2003].

В докладе анализируется географический компонент в семантической структуре значения видовых названий французского сыра. Географическая составляющая названия французского сыра является его самой распространенной характеристикой и может быть эксплицитной и имплицитной. По ряду причин в развитии данных наименований наблюдаются два разнонаправленных процесса:компрессия и расширение.

В языковой картине мира не последнее место занимает гастрономический аспект. Немаловажную роль в гастрономической картине мира играет географический фактор. Географические условия во многом определяют гастрономические пристрастия людей. Франция — страна, в которой на огромной территории есть благоприятные условия для молочного производства. Сыр считается национальным достоянием французов.В настоящее время разнообразие сыров представлено более чем тысячью наименований. В докладе ставится задача определить, как в структуре значения наименования сыра отражается его географическая составляющая. В семантической структуре значения наименования сыра среди других компонентов (вид молока; текстура и др.) можно выделить так называемый географический компонент-«место производства». Для большинства французских сыров место их производства становится их наименованием. Анализ 1000 наименований французских сыров позволил выделить следующие группы:
1) наименования сыра, образованные от ойконимов, которые не подверглись редукции: pont-l’évêque(сhef-lieu de canton du Calvados), livarot (commune du département du Calvados);
2) наименования, образованные от редуцированных топонимов: roquefort от Roquefort-sur-Soulzon, Neufchâtel от Neufchâtel-en-Bray, comté от Franche-Comté;
3) наименования, образованные от деривата топонима: Charolais от Charolle, Maconnais от Macon;
4) составные наименования, присоединяющие топоним к слову а) характеризующему сыр, произведенный из молока определенного животного:chabichou du Poitou, cabécou du Périgord, chevrotin du Vernet, vacherin du Haut-Doubs, brebis du Lochois; б) называющему форму сыра, например: crottin de Chavignol, boulette de Cambrai, bûche du Vercors, pavé d’Auge; в) называющему определенное качество сыра: bleu d’Auvergne, persillé du Beaujolais; г)метафоричному: délice de Bourgogne, arôme de Lyon;
5) наименования, в семантической структуре значений которых географический компонент имплицитен: reblochon происходит от диалектизма reblosser(pincer) и указывает на савойский сыр; bondon называет сыр Neufchâtel, который имеет форму пробки; angelot употребляется для pont-l’évêque и является результатом деформации слова augelot, происходящего от. vallée d’Auge, fourme обозначает овернские сыры.
Из тысячи сыров 45 имеют подтвержденное название происхождения-АОС. За название идет конкурентная борьба. В результате наблюдается расширение названия. 5 департаментов получили право производить Camembert de Normandie, сыр бри получает уточнение — Brie de Melun, Brie de Meaux.Географический компонент названия сыра является распространенной характеристикой и может быть эксплицитным и имплицитным. В развитии имен наблюдаются два процесса: компрессия и расширение.

Пиренейский и бразильский варианты португальского языка обладают как общей лексикой, так и маркированными с точки зрения территориального варьирования лексемами. Можно выделить несколько групп бразилизмов, исходя из этимологических, лексико-семантических и функционально-коммуникативных факторов: 1) индихенизмы и африканизмы, 2) общепортугальские слова в новом, «бразильском», значении, 3) общепортугальские слова, приобретшие дополнительные значения, 4) лексемы с широкой семантикой, обладающие характерной для Бразилии и нехарактерной для Португалии лексической сочетаемостью.

Словарный состав пиренейского и бразильского вариантов португальского языка характеризуется частичным несовпадением лексики, что, в принципе, характерно для любого национального варианта языка. Всю бразильскую лексику можно разделить на группы, объединенные не семантическими признаками, а по характеру проявления национальной специфичности: 1) лексические бразилизмы — слова, заимствованные из субстратных (тупи-гуарани и др.) или адстратных (банту и др.) языков, вошедших в контакт с португальским языком (например, abacaxi; samba) — в данной группе лексем присутствуют слова «новые» для лексической системы языка, причем осваивается как форма (иноязычное заимствование), так и значение (новая реалия); 2) полные семантические бразилизмы — слова, входящие в общепортугальский фонд, но получившие в португальском языке Бразилии новое значение (например, celular; café-da-manhã) — в данной группе лексем происходит замещение семантики при сохранении формы слова; 3) частичные семантические бразилизмы — слова, входящие в общепортугальский фонд, совмещающие как общие для обоих вариантов значения, так и развившие в бразильском варианте собственные значения (например, engenho; roça; suco) — лексемы данной группы сохраняют общую для пиренейского и бразильского вариантов форму, а их семантика частично видоизменяется за счет приобретения новых значений и/или утраты ранее существовавших и сохранившихся в пиренейском варианте. Все три перечисленные выше группы описываются лексикографическими средствами, могут быть маркированы как бразилизмы, могут иметь устойчивые лексические соответствия в пиренейском варианте либо могут снабжаться соответствующей словарной дефиницией. В то же время можно выделить четвертую, особую, группу бразилизмов — лексемы общепортугальского фонда, чье словарное значение не маркировано с точки зрения территориального/национального варьирования, но чья лексическая и семантико-прагматическая сочетаемость не совпадает в пиренейском и бразильском вариантах. К таким лексемам относятся, например, глаголы широкой семантики: deixar; poder; ter; haver. В бразильском варианте в силу устойчивой лексической сочетаемости они обнаруживают тенденцию к закреплению определенных лексических и прагматических значений, присущих этим лексемам потенциально, на уровне языковой системы, но не реализуемых регулярным образом в пиренейском варианте. Ср. например: «Oi, o que houve? Está na rua?» (браз. вар-т) ~ «Olá, que aconteceu? Estás aí em baixo?» (пирен. вар-т); «Tenha um bom almoço» (браз. вар-т) ~ «Desejo-lhe um bom almoço» (пирен. вар-т); «Hum, pode vir aqui me ajudar?» (браз вар-т) ~ «Queres vir para aqui ajudar-me?» (пирен. вар-т). Такие бразилизмы можно назвать прагматическими, поскольку их специфичность — не словарного уровня.

Функционирование единиц лексико-семантического поля «nazione» в итальянском языке XVI в.

XVI в. в истории итальянского языка ассоциируется, в первую очередь, с кодификацией нормы (в начале–середине столетия публикуются наиболее авторитетные грамматики, в конце — ведется работа над составлением словаря Академии Круска), однако и во многих других отношениях эта эпоха является важнейшей. Именно в XVI в. — на фоне укрепления новых, национальных европейских государств и борьбы между ними за господство над итальянскими землями — у итальянцев возрастает интерес к понятию национальной идентичности. На языковом уровне это выражается, в частности, в особенностях функционирования лексемы «nazione», а также слов, относящихся к одноименному лексико-семантическому полю. Значение слова «nazione» в итальянском языке XVI в. отличается особой широтой; оно включает и компонент «этническая принадлежность» (совр. origine), и компонент «подданный определенного государства» (совр. cittadinanza), и указание на культурную принадлежность (совр. di cultura X). Помимо этого, слово «nazione» используется и в связи с региональной идентичностью (romano, fiorentino, milanese, veneto, napoletano, genovese и т. д.), которая и на современном этапе, возможно, не менее важна для итальянца, чем более общая, национальная. Этнонимы, обозначающие национальную, государственную и региональную принадлежность, не только широко используются в своем прямом значении, но и приобретают устойчивые коннотации, образуют производные слова, фразеологизированные сочетания. Анализ употребления слов ЛСП 'nazione' в итальянской литературе XVI в. позволяет проследить, как складываются (и обыгрываются в художественных целях) некоторые национальные стереотипы. Материалом для исследования послужили комедии А. Пикколомини, Дж. Баргальи, членов сиенской Академии Интронати, Н. Макиавелли, А. Ф. Граццини, автобиография Бенвенуто Челлини, трактаты Дж. Триссино, Б. Кастильоне, К. Толомеи, исторические трактаты и эссе, а также другие произведения итальянских авторов XVI в.

Лексическая интерференция в семасиологическом и функциональном аспектах (на материале французского и русского языков)

В докладе рассматриваются семасиологический и функциональный аспекты лексической интерференции на материале французского и русского языков.

Общеизвестно, что изучение интерференции в лингвистической науке стало развиваться со второй половины прошлого века после выхода в свет ставшей классической монографии Уриэля Вайнрайха «Языковые контакты». Вслед за У. Вайнрайхом интерференция стала определяться как наложение одной языковой системы на другую в сознании многоязычного носителя, которое может спровоцировать фонетическую, лексическую и/или грамматическую ошибку в зависимости от того, на каком уровне проявляется действие интерференционного механизма.
По мнению автора данного доклада, лексическая интерференция может быть представлена и изучена и как особое явление лексикологии – явление лексического смешения и его можно определять как двустороннее (в плане выражения и в плане содержания) сближение лексических единиц одного или разных языков, обусловленное их фонетическим сходством и проистекающим из него семантическим уподоблением, которое приводит к непроизвольному (ошибочному) или произвольному (стилистическому) отклонению от языковой нормы.
При таком понимании интерференции можно выделить три типа интерференционного лексического взаимодействия: смешение схожих слов внутри одного языка — паронимия; смешение схожих слов при контакте двух языков — диапаронимия, или более распространенный термин «ложные друзья переводчика» и паронимическаая аттракция, или парономазия как особое выразительное средство языка.
Анализ формальных и семантичесих связей паронимов, диапаронимов и паронимических аттрактантов подводит нас к определению места интерференционных единиц в знаковой системе языка. характеризуемой известным положением С. Карцевского об асимметричном дуализме языкового знака.
Совпадение двух знаков в плане выражения приводит, в терминах С. Карцевского, к омофонии, совпадение их в плане содержания — к изосемии. На конкретно лексикологическом уровне этим понятиям соответствует понятия омонимии и синонимии. Опираясь на указанное положение С. Карцевского по отношению к феномену лексической интерференции, следует отметить, что разветвление означаемого и означающего может не достигать своих пределов. Сходство формы и содержания приближает два знака друг к другу, но не до полного совпадения. На этом этапе и возникает лексическая интерференция.
Функциональный аспект лексический интерференции представлен пятью компонентами: конденсацией текста или контекста, репродукцией, наличием двойного смысла, нарушением языковой нормы и созданием эффекта неожиданности. Семасиологический и функциональный аспекты лексической интерференции будут раскрыты в докладе на конкретном языковом материале.

Изучение современного состояния лексики французского языка в Валь д’Аосте безусловно актуально для романского языкознания. Многоязычие, развитое в автономном регионе, накладывает отпечаток на вальдостанский вариант французского языка, характеризующийся тремя основными особенностями: 1) наличием большого количества итальянизмов и заимствований из франкопровансальского; 2) использованием архаичных форм и значений французских слов; 3) включением в словарь собственно вальдостанских новообразований, полученных в результате семантических сдвигов, деривации и других способов словообразования.

Валь д’Аоста, один из пяти автономных регионов Италии, граничит с Францией (департамент Савойя) и Швейцарией (кантон Вале) и является ареалом распространения сразу трех романских языков: итальянского, французского и франкопровансальского (носители франкопровансальского зачастую называют свой язык patois valdôtain или просто patois, т. е. «местное наречие, говор»). Только два из вышеперечисленных языков наделены официальным статусом — итальянский и французский. 
Сложившееся многоязычие (билингвизм, в некоторых случаях трилингвизм) не могло не повлиять на лексическое своеобразие вальдостанского варианта французского языка. В первую очередь, это связано с включением в словарь в разной степени ассимилированных заимствований из итальянского и патуа: напр., tabaquerie от итал. tabaccheria «табачная лавка» вместо французского bureau de tabac или rabailleur от франкопровансальского rabailleur, rabeilleusa «целитель, костоправ». К этой группе примыкают разного рода кальки с итальянского и франкопровансальского. В качестве примера фразеологических калек приведем следующие выражения: toucher le ciel du doigt «быть на седьмом небе от счастья» от итал. toccare il cielo col dito с идентичным значением и laver la chemise à quelqu'un «перемывать кому-либо кости/косточки» от франкопрованс. lavé la tsemise a quatsun.
Во-вторых, довольно значительный пласт составляют архаизмы: в вальдостанском фрацузском до сих пор употребляются архаичные формы числительных (septante «семьдесят», huitante «восемьдесят», nonante «девяноста»), устаревшие названия приемов пищи (напр., в композите après-dinée «время после полудня» зафиксирован корень dinée «обед», что соответствует французскому dîner «ужин», а собственно «обед» во французском языке Франции déjeuner.
В-третьих, как и любому региональному варианту, вальдостанскому французскому свойственно создание новых слов по французским словообразовательным моделям (из французских и/или иноязычных формантов), напр. mère-fille «мать-одиночка» (ср. с франц. fille-mère и итал. ragazza madre), а также образование собственно вальдостанских устойчивых сочетаний: Il est comme une pierre dans un mur — дословно «как камень в стене», т. е. «крепко стоит на ногах».
В рамках нашего исследования в июле 2015 г. было проведено анкетирование франкоязычных вальдостанцев разного возраста и социального положения. В докладе будут представлены основные результаты данного опроса, целью которого было выявить современное состояние лексики французского языка в Валь д’Аосте, провести анализ частотности употребления вальдостанских лексических особенностей в зависимости от той или иной возрастной группы.
Автор выражает благодарность Департаменту образования и культуры автономного региона Валь д’Аоста за помощь в сборе материалов.

Неологизмы, зафиксированные в словаре французского языка Robert 2014 г., и их встречаемость на интернет-порталах

В статье рассматриваются неологизмы, зафиксированные в словаре французского языка Robert, вышедшем в 2014 г., и их реальное употребление в повседневной жизни жителями франкоязычных стран, таких как Франция, Бельгия, Швейцария и Канада. Исследование проводится на материале интернет-порталов, сайтов и блогов.

Изменения во всех сферах человеческой деятельности, научно-техническая революция XX в. и уже XXI в. постоянно вызывают появление новых понятий и явлений, в результате чего мы наблюдаем появление новых слов.
Словарный состав — наиболее изменчивая, проницаемая и подвижная сторона языка, которая «непосредственно реагирует на то, что происходит в мире реалий», в ней непосредственно отражаются наши представления о различных явлениях внеязыковой деятельности». Создавая неологизм, язык демонстрирует свою жизнеспособность и богатство, стремясь к развитию, а не к деградации.
 Словари обычно отстают в фиксации неологизмов, но последние тенденции констатируют фиксацию наиболее употребительных и кажущихся приемлемыми слов в одном из самых известных французских словарей Robert 2014 г.
 Некоторые слова, предлагаемые словарём Robert издательства 2014 г., кажутся не просто странными, а нарочито негодными для предоставления в качестве языковой нормы для широкой публики. Так, например, в 2013 г. в словарь Robert вошли следующие слова: «lol» («laugh out loud» — английское заимствование, французский аналог «rire tout haut», русский аналог — «ржу, не могу») и глагол из арго «comater» (французский синоним «somnoler, sembler être dans le coma», русский аналог — «дрыхнуть, находиться в отключке»).
 Итак, в 2014 г. в словарь Robert были включены следующие слова: 
 I. Бельгицизмы:
1) Un brol (беспорядок, хаос, беспорядочное нагромождение); 2) Agender (записывать событие / дату / встречу в ежедневнике); 3) Une fricadelle (фрикаделька) и т. д.
II. Канадизмы: 1) Un bas-culotte (колготки, французский вариант «un collant»); 2) Bourasser (грубо обращаться, доставлять неприятности, нападать, не давать покоя, ворчать); 3) Un patenteux (Кулибин, изобретатель) и т. д.
 Еще не все новые слова, зафиксированные словарем Robert, плотно закрепились в повседневном обиходе людей и встречаются довольно редко, или же вообще пока не вошли в употребление. Однако, ежегодно в словарях появляются всё больше и больше новых слов, тем самым, обогащая язык и делая его современным и соответствующим новым реалиям и тенденциям.

Семантическое поле слова «страх» в русском и португальском языках

В работе исследуются семантические поля слова «страх» в русском и португальском языке и три основных синтаксических структуры, при помощи которых описывается данная эмоция (А боится N; N пугает А; страх охватил А). Рассматриваются синтаксические средства, применяемые для описания причины страха (имя, инфинитив и пропозиция), и их употребление; временная направленность причины (одновременность, проспекция и ретроспекция) и способы ее выражения; анализируется зависимость значения предикатов страха от временной ориентированности причины и ее денотативного статуса.

Страх — это предикат эмоционального состояния. Он является одноактантным, так как эмоция замкнута внутри субъекта А (экспериенсера). Страх — эмоция градуируемая: ср. русск. опасение — страх — ужас, порт.: receio — temor — medo — assombro — susto — pavor — terror (в порядке нарастания интенсивности). Эмоция страха обычно описывается тремя способами: (1) Субъект А испытывает страх (опасается, боится); при этом конструкция указывает на определенную активность субъекта. В португальском языке данной ситуации соответствуют нерасчлененные предикаты temer, recear и нерасчлененные предикаты: ter medo, estar (ficar) com medo, sentir medo. Как правило, в структуре 1) указывается их причина (N): почему А испытывает данную эмоцию. Актант, вводимый предлогом «за» (порт. por), является не причиной, а свернутой пропозицией: бояться за В — бояться потери В: temer pela própria segurança. (2) Эмоция часто описывается, как некая активная, действующая независимо от субъекта сила, которая завладевает А и заставляет его совершать определенные действия: E apoderou-se de mim o medo do incompreensível. (3) Субъект и причина (N) меняются синтаксическими ролями, причина ставится в позицию подлежащего, эмоция выражается каузативным глаголом, а субъект эмоции встает в позицию дополнения: N заставляет А испытывать страх. Нерасчлененные каузативные глаголы в португальском языке представляют собой широкий ряд: assustar, acobardar, amendrontar, apavorar, assombrar, atemorizar, aterrar, aterrorizar и др. Расчлененные каузативы представлены оборотами: dar (meter, fazer, incutir, causar, inspirar, impor) medo. Причина в конструкции 1) может выражаться одушевленным (Tinha medo de Jorge), неодушевленным конкретным (ele temia funerárias) или абстрактным существительным (temer a morte), инфинитивом (ter medo de entrar em casa) и пропозицией (Temo que isto aconteça). Причина выражается инфинитивной конструкцией в том случае, если субъект глагола «бояться» кореферентен субъекту инфинитива: Eu tinha um medo de acabar na rua. Если эти субъекты не совпадают, употребляется придаточное с союзом que: Temia que lhe acontecesse qualquer coisa. Причина может быть обращена в ретроспекцию, в проспекцию (в большинстве случаев) или указывать на одновременность. Причина, обращенная в будущее и выраженная пропозицией, свидетельствует о семантическом сдвиге: предикаты эмоции превращаются в интенсиональные предикаты и не могут быть перефразированы при помощи слова «страх» (они становятся «бояться 2» по терминологии Анны Зализняк): Eu temo que se faça um escândalo. В порт. яз. наблюдается расхождение между семантикой и синтаксисом: он маркирует такое придаточное сослагательным наклонением, которое употребляется после глаголов эмоции, при том, что интенсиональные глаголы требуют индикатива.

Фразеологические единицы тематического поля «Растительный мир: овощи» в испанском и итальянском языках

В докладе рассматриваются фразеологические единицы испанского и итальянского языков тематического поля «Растительный мир: овощи”» Представлены варианты комментариев к подобным фразеологическим единицам, проведена попытка выявления символа, стоящего в основе устойчивого выражения, выявлены универсальные и национально-специфические компоненты: межъязыковые соответствия и идиоэтнические единицы, а также представлена их презентация в аспекте межъязыковой компарации.

Как известно, в настоящее время в лингвистике наблюдается повышенный интерес к исследованию национальной ментальности в языке, к отдельным фрагментам языковой картины мира, успешное выделение и презентация каковых возможна в первую очередь в рамках межъязыкового сопоставления лексики и фразеологии.
В докладе рассматриваются фразеологические единицы испанского и итальянского языков с компонентами-фитонимами. Мы обращаем особое внимание на фразеологию, поскольку во фразеологическом фонде языка наиболее ярко и очевидно отражается культурная память, дух народа, традиционно именно фразеологические единицы в лингвистике принято рассматривать в культурно-национальном аспекте.
Предварительное знакомство с научной литературой, освещающей особенности фразеологии, отражающей реалии растительного мира, показало, что данная тематика мало разработана на материале романских языков. Кроме того, существует явно недостаточно работ, посвященных фразеологии испанского и итальянского языков в сравнительно-сопоставительном плане. 
Как было сказано выше, в докладе проводится анализ фразеологических единиц с компоненами-фитонимами, а именно — овощами. Нами представлены варианты комментариев к подобным фразеологическим единицам, проведена попытка выявления символа, стоящего в основе устойчивого выражения, выявлены универсальные и национально-специфические компоненты: межъязыковые соответствия и идиоэтнические единицы, а также представлена их презентация в аспекте межъязыковой компарации.
 Актуальность настоящего исследования заключается в сравнении данных фрагментов испанской и итальянской языковых картин мира, ранее не являвшихся предметом самостоятельного анализа. 
Отобранный нами материал показал, что фразеология с элементами растительного мира и, в частности, овощами, активно задействована в характеристике человека, его внешних и внутренних качеств. 
Особый интерес представляет тот факт, что испанский и итальянский языки являются родственными, таким образом, выявление идиоэтнических единиц позволяет выявить национально-специфический компонент, присущий именно одной из этих достаточно близких в языковом и духовном плане культур.

Изменения в составе общественно-политической лексики французского языка (на материале корпуса единиц, включенных в «Теорию и практику перевода» В. Г. Гака и Б. Б. Григорьева

Доклад посвящен анализу лексических единиц, представленных в учебнике В. Г. Гака и Б. Б. Григорьева «Теория и практика перевода». Интенсивное развитие международных отношений, выдвижение на первый план таких тем, как экологическое будущее планеты, нераспространение ядерного оружия, глобализация медиакультуры и др. породили изменения в словарном запасе языка. Исследование показало, что пополнение словаря происходит за счет развития переносных значений лексем и заимствования. Язык реагирует на процесс интернационализации СМИ, ассимилируя новые значения слов под влиянием англо-американизмов.

Курс перевода общественно-политических текстов, первое издание которого вышло в свет в 1962 г., был создан В. Г. Гаком в соавторстве с Ю. И. Львин. Он выдержал три издания, а в 1997 г. вышел новый учебник под названием «Теория и практика перевода. Французский язык», где соавтором В. Г. Гака выступил Б. Б. Григорьев. С тех пор учебник переиздается регулярно и остается основополагающим, так как представляет собой системный курс перевода, содержащий ценный материал по переводоведению, изложенный с опорой на конкретные языковые примеры и тексты. За 50 лет его существования язык значительно изменился. Нам показалось интересным проследить, в какой мере это нашло отражение в последних изданиях учебника. В частности, настоящий доклад посвящен анализу корпуса лексических единиц, вошедших в учебник 1997 г. и в последующие стереотипные издания сопоставительно с первыми выпусками учебника, который показал следующее. Во-первых, основная часть семантических неологизмов возникла вследствие развития значения слова. Это, например, такие слова как percée (прорыв, успех), carrefour («круглый стол» на конференции, обмен мнениями), paysage (ситуация, картина), dossier (вопрос) и др. Среди новых включений присутствуют и фразеологические единицы. De tous les horizons в атрибутивном употреблении, например, в сочетании с существительным les gens означает «люди различных политических убеждений», где «горизонт» реализует сему «кругозор, взгляд». Во-вторых, политика и международные отношения являются той областью, где, наряду с наукой, наиболее ощутима интернационализация языков, которая в последнее время сводится к доминированию английского над национальными языками. Это находит свое выражение как в прямом заимствовании, так и в калькировании. В рассматриваемом материале англицизмы представлены двояко: как самостоятельные лексемы: media, handicap, challenge, spot, scoop и т. д. и как новые значения исконно французских слов, возникшие под влиянием английского языка: impact приобретает значение «воздействие, влияние», особенно употребительное в контекстах, касающихся СМИ. Анализ новых включений в словарь учебника по переводу подтвердил постоянно обновляющийся характер лексического состава языка, призванного обеспечивать все потребности говорящего на нем социума. Выдвинувшиеся на первый план экологические проблемы, возросшая роль средств массовой информации и развитие информационных технологий вызвали приток неологизмов. Среди источников пополнения лексики два основных: развитие значения слова на основе метафорических и метонимических переносов наименования и заимствование, причем в разных формах.

Коммуникативно-прагматические аспекты функционирования лексической синонимии в языке международного права

Данная работа посвящена исследованию коммуникативно-прагматических аспектов функционирования лексической синонимии в языке международного права. Под воздействием различных экстралингвистических факторов в языке международного права формируются собственные синонимические парадигмы лексических средств английского языка, коммуникативно-прагматический аспект функционирования которых следует учитывать при создании адекватного перевода с русского языка на английский.

Сегодня расширение международного сотрудничества государств, правительственных и неправительственных организаций, интеграционных процессов мировой экономики все дальше выходит за рамки национальной юрисдикции и значительно опережает процесс выработки институциональных правовых основ межгосударственного регулирования. Разработка и внедрение в практику надлежащего свода норм, стандартов и правил, соглашений и конвенций, регламентирующих международные отношения в различных сферах человеческой деятельности, осуществляются совместными усилиями специалистов в области международного права. Специфика лексико-семантических средств английского языка, функционирующих в текстуальных формах международного права, состоит в том, что, будучи национальной по форме, она призвана быть интернациональной по содержанию в силу интеграционности законов развития науки и техники. В связи с этим встает вопрос о понимании осознанного включения в англоязычные тексты международного права лексических средств — терминов и не терминов, находящихся в отношениях синонимической корреляции. В данном докладе представлен опыт интерпретации лексической синонимии и описание коммуникативно-прагматических аспектов ее функционирования в текстах международного права. Исследование выполнено методом триангуляции — перекрестного анализа, включающего сбор корпусных данных (корпусный анализ) и логико-семантического анализа контекстных ситуаций функционирования лексем. Результаты исследования приводят к следующим заключениям общего характера: в дифференциации лексических синонимов важную роль играет мена таксономической категории как параметра значения у глагольных, субстантивных и адъективных лексем, акцентный статус компонентов значения исследуемых лексем и их коммуникативный ранг, таксономический класс участников ситуаций означивания, маркированность / немаркированность компонента. Следующие прагматические характеристики текстов международного права как статусно-ролевые отношения коммуникантов, их институциональный статус, хронотоп (время и место), цели, ценности и стратегии объясняют мотивированность функционирования синонимичных лексем в текстуальных формах международного права. Основной вывод исследования заключается в том, что под воздействием различных экстралингвистических факторов в языке международного права формируются собственные синонимические парадигмы лексических средств английского языка, коммуникативно-прагматический аспект функционирования которых следует учитывать при создании адекватного перевода с русского языка на английский.

Междометия речевого этикета мексиканского национального варианта современного испанского языка

Речевой этикет представляет собой функционально-семантическую универсалию. Однако ему свойственна яркая национально-культурная специфика, связанная с неповторимостью узуального речевого поведения, обычаев, ритуалов, невербальной коммуникации представителей конкретного региона, социума и т. п. Среди междометий речевого этикета наблюдается значительная вариативность, обусловленная рядом факторов, одним из которых является территориальный. В мексиканском национальном варианте испанского языка существуют свои, национальные нормы, не тождественные испанскому (пиренейскому) академическому стандарту.

Междометия речевого этикета (РЭ), являющиеся в силу своей онтологии стереотипными, принимают активное участие в организации акта коммуникации. Они могут выполнять в диалоге функции введения в речевую коммуникацию, поддержания процесса общения и выхода из него. Иногда одно и то же этикетное междометие может выполнять как функцию вступления в акт речи, так и выхода из процесса коммуникации. В рамках группы междометий РЭ мексиканского национального варианта современного испанского языка выделяются несколько подгрупп: а) междометия, служащие для привлечения внимания. К этой разновидности междометий, широко употребляемых в Мексике и являющихся общеиспанскими, относятся: ¡fíjate!, ¡fíjese!, ¡fíjense!, ¡oye/me!, ¡oiga/me!!, ¡venga!, ¡mira/e!, ¡ea!,¡eh! и т. д. б) междометия, узуальные в ситуации «Знакомство». Для малокультурной прослойки общества характерно непосредственное знакомство, которое предполагает свое осуществление при помощи междометных выражений: ¡a mucha honra!, ¡su servidor!
в) междометия служащие для выражения приветствия: ¿qué transa?, ¿qué honda?, ¿qué hubo?, ¡quihubo!, ¡quihúbole!, ¡aló!, ¿entós qué, loco?, ¿qué jais?, ¡jola!, ¡hopa! Вышеуказанные междометия и междометные выражения узуальны в неофициально-непринужденной речи. Они используются независимо от пола. В то же время в условиях ассиметричных отношений между партнерами подобные приветствия недопустимы с точки зрения этикетных норм. г) междометия, служащие для выражения прощания. В ситуации прощания в Мексике используется довольно большое число реплик, таких, как: ¡adios/ito!, ¡adiú!, ¡chao!, ¡ahí/nos vemos!, ¡ahí nos vidrios!, ¡buenas!, ¡bye! д) в качестве выражения поздравления или пожелания наиболее употребительным в Мексике является междометие ¡salud! и его графический вариант ¡salú! е) для выражения просьбы в мексиканском национальном варианте широко используются диминутивные формы ¡por favorcito!, ¡con permisito! и ¡compermisito! ж) модально-логические междометия, узуальные в значении подтверждения, согласия или утверждения. В разговорно-фамильярной речи функционирует следующий ряд стилистически сниженных реплик согласия (в первую очередь, их использование типично для молодежи): ¡abuelita!, ¡clarín!, ¡clarinete!, ¡me canso, ganso!, ¡ya caliche!, ¡cigarros!, ¡a huevo!, ¡eso!, ¡eso es!, ¡fácil!, ¡juega!, ¡la neta!, ¡sábanas!, ¡sastres! з) модально-логические междометия, узуальные в значении отказа, отрицания, несогласия. В разговорно-обиходной непринужденной речи функционирует ряд формул категорического отказа, имеющих сниженную стилистическую окраску: ¡cuernos!, ¡ya estuvo!, ¡una leche!, ¡ni madre!, ¡nadaza!, ¡nanay!, ¡naranjas!, ¡percha!, ¡para nada! и) из междометий РЭ, характерных для Мексики и употребительных в сфере обслуживания, выделяются междометие ¡mande!

Фразеологические единицы с этнонимом chino в испаноязычном ареале

Фразеологические единицы (ФЕ) на основе этнонимов в большинстве языков обладают пейоративной коннотацией. Это связано с бытованием такого социо-культурного феномена, как противопоставление «свой-чужой» (С-Ч), являющегося одним из проявлений самоидентификации на начальном этапе становления личности и этноса. Проявления противопоставления С-Ч объяснимы с точки зрения поведенческих реакций индивидуума и социума. Обилие или наоборот почти полное отсутствие ФЕ с этнонимами характеризует степень зрелости общества, ее морально-нравственные константы. Нормы морали и права в развитом обществе жестко контролируются и самим обществом и государственными институтами. Законодательные акты в силах регулировать отношения различных социумов и отношения внутри социума, но не способны полностью взять под контроль стихию разговорного языка. И, таким образом, разговорный язык более чутко и динамично реагирует раздражители внутри общества и изменения внешней ситуации и среды.
Испанский язык не является исключением с точки зрения наличия в нем ФЕ с этнонимами. Появлением в языке данных единиц связана, с одной стороны, с историей собственно Пиренейского полуострова — военные конфликты, завоевательные походы, междоусобицы и вооруженное противостояние внешним врагам — с другой стороны, покорение народов обеих Америк и некоторой части Азии. Все эти факторы отразились в языке, обнаружив немалое количество ФЕ с этнонимами.
Весьма интересными оказываются ФЕ с этнонимом chino. Из более чем трех десятков ФЕ с этим элементом, приведенных во фразеологических словарях и имеющих хождение не только в Испании, но и в Латинской Америке, в большинстве случае подобные обороты несут четко выраженную пейоративную коннотацию. Даже употребляемая обособленно, вне функционирования оборота, словарная единица chino/china обладает пейоративной окраской. Chino в значении китаец/китайский оказывается, в лучшем случае, только третьим лексико-семантическим вариантом. И только на Кубе chino/china обладает положительной или условно нейтральной коннотацией, поскольку традиции, привнесенные китайской волной эмиграции во второй половине XIX в. оказали глубокое влияние на становление особой кубинской культуры и языковых особенностей жителей острова.

Семантический потенциал этнонимов и макротопонимов во фразеологии и паремиологии романских языков

В докладе на материале романских языков (испанского, французского, итальянского и португальского) исследуются фразеологизмы и паремии с компонентом-этнонимом и макротопонимом, отражающие особенности национального мировидения в области межэтнических отношений. Рассматриваются лингвокультурологические коннотации, включающие оценку поведения, внутренних и физических качеств людей той или иной национальности. Анализируются существующие этнические стереотипы в романских языках, сформированные на основе взаимных представлений друг о друге.

Языковые способы выражения этничности занимают важное место в межкультурных и межэтнических отношениях. Этнонимы и тесно связанные с ними макротопонимы являются основными маркерами признака этничности, обозначая их реальную соотнесенность с называемым объектом. Однако в языковой картине любого этноса имеется оппозиция «свой-чужой», отражающая стереотипные и, как правило, субъективные представления о себе и о чужих, причем национальному человеку (термин Н. Бердяева), свойственно оценивать чужих с позиции превосходства собственного этноса. И в данной оппозиции этнонимы приобретают различные коннотации, связанные с историческими и культурными ассоциациями и содержащие оценочные суждения о предмете речи. Именно в этнонимах и макротопонимах как компонентах фразеологизмов и паремий, отражаются особенности национального мировидения в области межэтнических отношений. Этнонимические и макротопонимические коннотации включают оценку поведения, внутренних и физических качеств людей той или иной национальности. Анализ этнонимов и макротопонимов в составе фразеологизмов романских языков (испанского, французского, итальянского и португальского) показал, что каждый язык обладает своим собственным ассоциативным восприятием Чужого, вычленяя в значении этнонима или макротопонима значимые для своей лингвокультуры преимущественно негативные приращения смысла. Например, этическая оценка жадного человека в испанском языковом сознании ассоциируется с образом русского, не тратящего денег на религиозные реалии по причине своих атеистических убеждений: gastar menos que un ruso en catecismos» (букв. тратить меньше, чем русский на молитвы, перен. быть жадным человеком), а макротопоним «Россия» в итальянском фразеологизме «far Russia» (букв. делать Россию, перен. создавать беспорядок, конфликтную ситуацию) приобретает значение неразберихи, сумятицы, видимо, в силу бытующих за рубежом представлений о России, постоянно продолевающей трудности. Аналогичное значение наблюдается и в бразильском варианте португальского языка: a coisa está russa (букв. русская вещь, перен. серьезная проблема, трудность). Особый интерес представляют существующие в романских языках этнические стереотипы, сформированные на основе взаимных представлений друг о друге и отражающих различные аспекты многовековых межгосударственных отношений.

Образ завоевателя в испанском и русском языковом сознании (на примере паремий с «moro» и «татарин»)

Занимая окраинное положение в Европе, Испания и Русь подверглись завоеванию и многовековому господству со стороны представителей иной цивилизации и религии. В докладе содержится сопоставление когнитивных фокусов, свойственных лексемам moro и «татарин», а также оценочным паремиям с этими словами. Выявленная семантическая доминанта оценочных значений может быть сформулирована как 'противостояние'.

Занимая окраинное положение в Европе, Испания и Русь подверглись завоеванию и многовековому господству со стороны представителей иной цивилизации и религии. Социально-экономические и гуманитарные условия и последствия этих завоеваний имеют много как общих черт, так и различий. Оставляя в стороне сугубо исторический аспект проблемы, рассмотрим, как этот важнейший период истории отложился в языковом сознании народов. Первое, что необходимо отметить, — это наименование завоевателей. Как монголо-татарское, так и арабское нашествия были, по сути дела, своеобразным вариантом великого переселения народов, в которых участвовали самые разные племена в поисках плодородных земель (юг Пиренейского п-ва) или источника дани (русские княжества). Интересно, что завоеватель не ассоциировался с титульным народом государства-завоевателя. В случае Испании это были арабы и берберы, делившиеся на роды и племена очень разного происхождения. Местное население стало называть их маврами или арабами, однако в языковом сознании закрепился лишь первый этноним (moros). Что касается монголо-татарского завоевания, в большом войске кочевников под предводительством монгола Чингисхана было племя татар, сыгравшее роль передового отряда. Существует несколько версий происхождения этого этноса, не имеющего прямого отношения к современному татарскому народу. В частности, предполагается, что татары проживали на юго-востоке Монголии, а сам этноним часто применялся на Руси для именования всех кочевых жителей Великой Степи. Таким образом, и в Испании, и на Руси завоевателей стали называть по имени наиболее многочисленного племени, принимавшего участие в нашествии. Впоследствии этнонимы обросли дополнительными значениями. Так, moro, среди прочих значений, включает три разговорных лексико-семантических варианта, прямо или косвенно основанных на религиозном противопоставлении. Слово «татарин» как самостоятельная единица в русском языке не получило дополнительных оценочных значений, хотя используется для обозначения одной из разновидностей колючего кустарника. Для рассмотрения того, как завоеванные и униженные народы видели своих завоевателей, нами были отобраны оценочные паремии, включающие слова «татарин» и «moro» и предположительно восходящие к времени завоевания. Анализ паремий показал наличие сходств и различий в когнитивных фокусах, однако в обоих языках доминантным оказалось значение противостояния, «инаковости» с отрицательной оценкой.

Военно-исторический компонент лексико-семантической структуры испанских фразеологизмов

В докладе рассматривается группа испанских фразеологизмов, связанных с военно-исторической тематикой. Даются примеры фразеологических единиц (ФЕ), относящихся по происхождению к различным историческим периодам, от античности до новейшего времени, а также — выражений, характеризующих солдатскую жизнь. Данная группа ФЕ представляет собой интересный фрагмент языковой картины мира.

Язык, «будучи важнейшим средством общения,… объединяет людей, … обеспечивает накопление и хранение информации, в том числе относящейся к истории и историческому опыту народа и личному опыту индивида…» (Н. Д. Арутюнова. Функции языка. // Русский язык. Энциклопедия. — М.: 1997. С. 609). Эта накопительная функция языка проявляется, прежде всего, на лексическом и фразеологическом уровне. Очевидно, что в богатой истории Испании важное место занимают военные события: войны, сражения, конкретные личности, отдельные эпизоды. Работа со словарными источниками позволила выявить несколько десятков фразеологических единиц (ФЕ), связанных с военно-исторической тематикой. Следует отметить, что данные ФЕ отражают разные исторические эпохи. Так, античный период «дал» испанской фразеологии выражения, связанные как с мифологической Троей, так и с вполне реальными Нумансией и Калагуррисом: ¡arda Troya! — будь, что будет!; была не была!; defensa numantina — отчаянная оборона; hambre calagurritana — жестокий, свирепый голод.
Естественно, что такая огромная эпоха как Реконкиста оставила свой «фразеологический след» в испанском языке: Ancha es Castilla: не трусь! смелей! не робей! была не была!; «¡Santiago y cierra España!» — вперед! ура! в атаку! бей их!; a más moros, más ganancia — чем больше трудностей, тем больше чести; haber moros y cristianos — тут вражда не на шутку; тут настоящая баталия, форменное побоище.
Среди других фразеологических оборотов эпохи Средневековья достойны внимания такие, как: justicia catalana — самочинная расправа, самосуд; ni quito ni pongo rey — решайте сами, я в этом деле не судья; я умываю руки; no hay moros en la costa — все спокойно, нечего опасаться.
Интересны ФЕ периода новой истории: Las cuentas del Gran Capitán — преувеличенные, раздутые, липовые счета; y se armó la de San Quintín — и тут такое началось…, поднялась буча; пыль столбом; дым коромыслом; poner una pica en Flandes — сделать что-л. чрезвычайно трудное, совершить невозможное, сделать чудо; más se perdió en Cuba — бывало и хуже; теряли и больше.
Испанская «военно-историческая» фразеология позволяет не только вспомнить какие-то конкретные исторические события, она также отражает быт воина и солдата, показывает, каким испытаниям и даже наказаниям он подвергался: mandar a la porra — выгнать взашей, послать к черту; apalear sardinas — грести на галерах; tratar a baquetazos — (обращаться с кем-л.) грубо, жестоко.
Изучение данных ФЕ позволяет сделать вывод, что они являются важным фрагментом национальной языковой картины мира и позволяют лучше понять различные явления истории, культуры и языка Испании.

«Слишком белый» Оскар — это «не очень удобно»: к вопросу о роли кванторных слов при формировании категоричности высказывания (на материале испанского языка)

Функциональная специфика кванторных слов, способствующих интенсификации оценочного значения, является предметом неугасаемого интереса не только в языкознании, но и в смежных отраслях научного знания (логика, психолингвистика, политическая риторика и пр.). В то же время некоторые нюансы употребления данных единиц, выступающих в определенных контекстах как особое эвфемистическое средство деинтенсификации или снижения категоричности, не получили должного освещения, что предопределяет целесообразность и необходимость более подробного исследования на материале испанского языка.

Под кванторами подразумеваются уточняющие слова, содержащие указание на количественную характеристику действительности (размер, длительность, мера, степень, интенсивность, градация, точность/приблизительность, (не)определенность и пр.), таким образом, это слова, способствующие интенсификации или деинтенсификации какого-либо признака. Изучение квантификации объектов и фактов позволяет более полно раскрыть прагматический потенциал элементов языковой системы, интерпретируемый в зависимости от условий их контекстуальной реализации. В связи с этим особый интерес представляет исследование кванторов в составе отрицательных конструкций. Как известно, важную роль при формировании эвфемизмов играет литотический прием, основанный на отрицании противоположного (положительного) признака: discapacitado вм. tullido; insania вм. enfermedad; invidente вм. ciego; no apto вм. suspenso и т. п. Эффект смягчения достигается за счет сохранения позитивных коннотаций в корне: ср. невежливый (исп. descortés) и грубый (исп. grosero). Кроме того, отрицание некоторых элементов содержания не может быть автоматически приравнено к утверждению антонима: невежливо не всегда означает грубо, эти слова означают разные степени грубости. В свою очередь, усложнение литотической структуры посредством привлечения кванторных единиц приводит к увеличению семантической неопределенности: не очень интересный — no (es) muy interesante. По этой причине отрицание, смягченное кванторами, следует рассматривать как мейозис — прием выразительности, основанный на намеренном преуменьшении интенсивности свойств, действий и состояний предмета, явления, процесса. Однозначное понимание в таких случаях затруднительно: (1) интересный, но не очень; малоинтересный или (2) вовсе не интересный — nada interesante, слишком скучный — demasiado aburrido. И то, и другое значение является эвфемистическим, но подразумевает разную степень смягчения. Особую эвфемистическую функцию выполняет квантор poco (мало-), который, во-первых, обладает количественным значением, указывая на некую степень признака, меньшую по сравнению с un poco (немного); а во-вторых, обладает значением имплицитного отрицания, что позволяет выразить мысль в более вежливой, политкорректной форме: Este libro es poco interesante (ср. no es (nada) interesante). Ср. países poco avanzados (pobres, atrasados), poco agraciado (feo), poco ventajoso, poco satisfactorio etc. Таким образом, использование кванторных слов в определенных контекстах можно рассматривать как один из эвфемистических приемов построения неточной речи, обусловленной стремлением говорящего завуалировать отрицательную оценку, избежать конкретизации и, следовательно, ответственности за неосторожные категорические утверждения (также формулируемые с помощью кванторов в иных контекстах).

Опыт лексико-стилистического анализа выступлений Эвы Перон: секрет успеха

Исследование лексико-стилистических особенностей языка публичных выступлений государственных деятелей, пользовавшихся большой популярностью среди народа, позволяет не только обнаружить средства и механизмы воздействия на общественное сознание, оказывающиеся наиболее эффективными в условиях той или иной целевой аудитории, но и определить, в общих чертах, материально- психологическое состояние массового слушателя и участника публичных мероприятий. В работе изучаются тексты устных и письменных выступлений Эвы Перон, супруги президента Аргентины, имевшей огромную, противоречивую популярность.

Исторические персонажи, становясь культовыми фигурами массового сознания, обычно значительно отдаляются от своего реального облика, сохраняясь в памяти масс в переосмысленном виде, лишенном многих индивидуальных человеческих черт. При этом они наделяются не только положительными свойствами, но и отрицательными, — теми, которые на данном историческом этапе данной целевой аудиторией считаются сверхценными. Таким образом, такие персонажи могут быть исследуемы как артефакты, трехкомпонентные объекты (автор — объект — оценивающий субъект), где автор и объект его творчества совпадают в одном лице, а оценивающий субъект представлен массовым сознанием. Исторические персонажи, как правило, не пользовались услугами имиджмейкеров, творя культовую фигуру из себя самого, сообразуясь с мнениями, вкусами и потребностями тех масс, которым впоследствии они будут диктовать свои мнения и вкусы. На этом этапе культовая фигура может рассматриваться в качестве фрактала — частицы социума, отражающей наиболее существенные его черты. Фигура массового сознания как артефакт создается из многих компонентов, лингвистических и экстралингвистических, но основными, во многих случаях, являются языковые. Устные и письменные выступления государственных и общественных деятелей — главный компонент их имиджа. Их лексика, стилистика, риторика, интонации, тембр голоса- вот те инструменты, которые помогают войти в резонанс с целевой аудиторией. Опубликованные выступления и письма Эвы Перон, знаменитой Эвиты, позволяют изучить феномен ее огромной популярности и понять, каким образом ей удалось минимальными средствами добиться искренней любви и поклонения широких народных масс, хотя немало ее соотечественников тогда и сейчас имеют обоснованные причины для недоумения и критики.

Фунционирование имен персонажей скандинавской мифологии и героев древнескандинавской литературы в топонимике

Работа посвящена рассмотрению того, как широко используются имена богов скандинавской мифологии, а также персонажей и авторов произведений древнескандинавской литературы в современной топонимике стран Скандинавии. На первом месте стоит Рейкьявик в Исландии, где несколько улиц названы по именам богов. Есть многочисленные примеры таких названий и в других странах региона. Так, гуманитарный факультет Копенгагенского университета находится на улице Ньяля — героя одной из наиболее известных исландских саг.

Для жителей Скандинавии такие произведения литературы, как «Старшая Эдда», «Младшая Эдда», исландские саги, поэзия скальдов — достояние культуры, которые живут не только на страницах книг, но и в реальной жизни на улицах и площадях городов, иногда в названиях населенных пунктов. Наибольший интерес к таким названиям испытывают исландцы, назвавшие улицы Рейкьявика именами богов Тора, Одина, Локи и других, а также наиболее ярких персонажей родовых саг таких, как Эгиль, Ньяль, Гунлауг и т. п. В Швеции, Норвегии многие улицы носят такие же названия. Филологический факультет Копенгагенского университета расположен на улице Ньяля. Название Оденсе по происхождению значит «святилище Одина». Главный город Фарерских островов Торсхавн носит название бога Тора.

В докладе рассматривается лексика, появившаяся в шведском языке в течение последних 10 лет (с 2005 по 2014 г.). Новые слова анализируются с точки зрения их морфологического состава и способов словообразования, среди них выделяются композиты различной структуры, в том числе акронимы, и аффиксальные образования. Осуществляется также классификация неологизмов по тематическим лексическим группам в зависимости от того, какую сферу действительности они отображают: бытовая лексика, слова, имеющие отношение к интернету и компьютерным технологиям, общественно-политическая лексика и др.

Ежегодно в шведском языке появляются тысячи новых слов. Списки таких слов, зафиксированных в письменных источниках, главным образом, в печатных и электронных СМИ, ежегодно публикуются Шведским языковым советом (Språkrådet).
С формальной точки зрения большинство неологизмов представляют собой сложные слова, поскольку именно основосложение — самый продуктивный способ словообразования в шведском языке. Они состоят из двух или более компонентов, причем основы могут быть не только шведскими, но и заимствованными: kärlekslås, fotspårsturism, airbaghjälm. Нередко встречаются сложносокращенные слова, акронимы, представляющие собой начальные буквы шведских или английских словосочетаний: lob (lagen om omhändertagande av berusade personer), yolo (you only live once). Акронимы сами могут входить в состав композитов: ac-snuva.
Среди неологизмов достаточно много аффиксальных образований. Это слова, образованные, главным образом, от шведских основ с помощью продуктивных аффиксов существительных: -is, -are, -ning, -ism, — и глагольного суффикса -a. Имеются лексемы, образованные по моделям широко употребительных слов, которые с исторической точки зрения являются композитами, но в современном шведском языке уже не воспринимаются таковыми: nettokrati (ср.demokrati), knarkometer (ср. termometer).
Неологизмы появляются обычно для обозначения новых явлений в окружающем мире. Это может быть бытовая лексика, названия вновь появляющихся предметов, технических приспособлений: selfiepinne, kapselbryggare. Однако. большинство новых слов отражают процессы и изменения, происходящие в общественной, политической и социальной жизни людей. В зависимости от того, к какой сфере относятся неологизмы, их можно разделить на несколько тематических групп.
Большое количество новой лексики принадлежит области компьютерных интернет-технологий, поскольку роль таких технологий в современном шведском обществе постоянно растет: fejsboka, mobilzombie, näthat.
Другая сфера, очень важная для шведов, — экология, борьба за здоровый образ жизни. Поэтому тематическая группа новых слов, относящихся к данной области, весьма многочисленна и разнообразна: plastbanta, morotsaktivism, nerväxt.
Много новых слов относится к области политики, в том числе социальной и экономической, и правозащитной деятельности: jobbstopparpolitik, kippavandring, ryggprotest. Особое место среди новой политической лексики занимают слова, связанные с выборами в Швеции: ångerrösta, valpromenera, blåbrun.
Сейчас, естественно, ещё сложно определить, какие из слов, появившихся в шведском языке за последние 10 лет, закрепятся и сохранятся в языке, а какие окажутся своеобразными однодневками и быстро исчезнут. Однако, их изучение важно, поскольку позволяет выявить тенденции развития словарного состава современного шведского языка.

Гибридное словосложение имен существительных в немецком язык (на материала современных СМИ)

Вторая половина ХХ в. характеризовалась проникновением большого количества иностранных лексем в немецкий язык. В настоящее время интенсивность этого процесса снижается, однако по-прежнему налицо частотность употребления заимствований в языке немецких СМИ. Настоящий доклад посвящен проблеме проникновения заимствований в словообразовательную систему немецкого языка, прежде всего в словосложение, являющееся на данном этапе развития языка наиболее распространенным способом. В докладе представлены примеры использования заимствований в словосложении, их классификация и анализ.

На настоящем этапе развития немецкого языка словосложение является наиболее распространенным способом словообразования, т. к. предполагает соединение двух или более лексем с помощью соединительного элемента или без него и потенциально обладает неограниченной способностью к комбинации лексем. Это свойство немецкого словосложения позволяет носителю немецкого языка без труда составлять любые новые лексемы путем соединения других лексем, в том числе иностранных и заимствованных. Таким образом, иностранные и заимствованные (экзогенные) лексемы проникают в систему словообразования немецкого языка. Лексемы, образованные путем соединения экзогенных и немецких лексем получили название гибридных (термин предложен В. Фляйшером (W. Fleischer); как отдельный вид словообразования ученый выделяет гибридное словообразование — hybride Wortbildung). Гибридные сложные слова не являются приметой только современного немецкого языка: подобные образования немецкие ученые исследуют уже с начала XIX в. Возможности немецкого словосложения позволяют образовывать лексемы, сочетающие в себе элементы не двух, а трех и более языков (antiroyalistisch), — С. М. Панкратова в одной из своих работ именует их Wortungetüme (слова-страшилища). Вместе с тем данный тип слов представляет собой хоть и обширную, но поддающуюся строгой классификации по типу отношений между частями группу лексем (сочинительные и подчинительные сложные слова). Второй основой классификации является структура гибридной лексемы — используется ли в ней соединительный элемент, из какого количества лексем образовано сложное слово и т. п. По своей этимологии большинство лексем, участвующих в гибридном словообразовании, относятся к т. н. евролатыни — корпусу лексем древнегреческого и латинского происхождения, присутствующих в немецком языке. Таким образом, их участие в словообразовании немецкого языка говорит о глубокой интеграции немецкого языка в процесс интернационализации европейских языков. Наряду с латинскими и греческими элементами в гибридном словообразовании участвуют лексемы, заимствованные из французского и английского языков, что так же свидетельствует о значительном влиянии других языков на современный немецкий язык.
Основные использованные для подготовки доклада труды
Розен, Е. В. На пороге XXI века. Новые слова и словосочетания в немецком языке / Е. В. Розен. — М.: Менеджер, 2000. — 192 с.
Fleischer, W. Wortbildung der deutschen Gegenwartssprache / W. Fleischer, I. Barz. — Berlin/Boston: de Gruyter, 2012. — 484 S.
Wills, W. Wortbildungstendenzen in der deutschen Gegenwartsprache / W. Wills. — Tübingen: Narr, 1986. — 323 S.
Donalies, E. Basiswissen Deutsche Wortbildung / E. Donalies. — Tübingen: Francke, 2007. — 155 S.

Компоненты в составе немецких деспециализированных фразеологизмов

В докладе речь пойдет о роли внутренней формы и отдельных компонентов в формировании структуры и значения немецких фразеологизмов, которые пришли в общенемецкий язык из специальных сфер коммуникации. Семантический центр деспециализированных фразеологизмов образуют субстантивные компоненты, относящиеся и к специальной, и к профессиональной коммуникации.

Под деспециализированными фразеологическими единицами мы понимаем устойчивые сочетания. которые мигрировали в общенациональный язык из специальных сфер (допрофессиональных, традиционно-профессиональных, новых профессиональных, научных и непрофессиональных). В немецком языке такие фразеологизмы занимают значительную нишу как по количеству, так и по значимости для общего фразеологического фонда немецкого языка. Материалом послужили образные деспециализированные ФЕ немецкого языка. Двуплановость семантики таких единиц возникает за счет того, что, прямое специальное значение исходного сочетания соотносится с целостным фразеологическим значением, такое взаимодействие и создает образность ФЕ. Наше исследование посвящено определению роли внутренней формы и отдельных компонентов в формировании нового общеязыкового фразеологического значения на базе специального (терминологического, профессионального). Анализ показал, что большинство немецких деспециализированных ФЕ содержат в качестве вершинных компонентов терминологически или профессионально маркированные лексемы, часто известные не только узким специалистам. Вершинные компоненты ФЕ из рассмотренных специальных областей восходят к так называемым консубстанциональным словам, лексическим единицам, которые одновременно могут считаться и общеупотребительными, и специальными. Будучи принадлежностью и специальной, и повседневной коммуникации, именно семантика этих лексем является одним из условий деспециализации и фразеологизации специальных сверхсловных единиц. Из области мореплавания в общелитературный немецкий язык были перенесены ФЕ с вершинными субстантивными компонентами Schiff, Segel, Deck, Flagge, Bord, Ruder, из сферы охоты — ФЕ с компонентами Spur, Sprünge, Schliche, Falle, Hasenpanier, Fährte, Schlinge, Leim, Wind, из технических областей — ФЕ с компонентами Leitung, Draht, Wellenlänge, Weiche и т. д. С некоторыми из этих компонентов в общенемецкий фразеологический фонд приходят сразу несколько устойчивых специальных сочетаний из одной или разных профессиональных сфер. Например, вершинный компонент Leim с семантикой ‘wasserlöslicher, zähflüssiger Klebstoff, besonders zum Verleimen von Holz und Papier‘ встречается и в составе ФЕ aus dem Leim gehen ‘[von etwas, was aus zusammengefügten Teilen besteht] entzweigehen, sich in seine Einzelteile auflösen; [von einer Freundschaft, Bindung] zerbrechen; dick werden’ из ремесленной или специальной бытовой сферы, и в составе ФЕ из области охоты jmdm. auf den Leim gehen / kriechen ‘auf jemanden, jemandes Tricks hereinfallen; sich hereinlegen lassen‘ и jmdn. auf den Leim führen/locken ‚überlisten‘. В данном случае Leim является усечением от Leimrute ‘mit Leim bestrichene Rute zum Vogelfang’, mhd. līmruote (прутик, обмазанный клеем, служивший для ловли птиц).

Особенности индивидуально-речевого словосложения в датском языке

Тенденция к развитию индивидуально-речевого сложения лексем в датском языке проявляется как в увеличении количества номинативных единиц, так и в увеличении количества используемых моделей, в частности, в последние годы наблюдается расширение «разрешенного» диапазона возможностей при образования субстантивных композитов, а также расширение списка популярных окказиональных образований за счет глагольных композитов. Окказиональные композиты наглядно демонстрируют креативные ресурсы языка, позволяя вскрыть механизмы создания сложного слова.

1. Отмеченное на материале разных языков увеличение продуктивности бинарной номинативной модели N+N и широкое использование в речи неузуальных субстантивных композитов актуализирует проблему механизмов их создания и делает ее чрезвычайно интересной для общетеоретического рассмотрения.
2. Тенденция к развитию индивидуально-речевого сложения лексем в датском языке проявляется, с одной стороны, в увеличении количества встречающихся в устной речи и на страницах газет окказиональных номинативных единиц, с другой стороны, в расширении диапазона возможностей при создании субстантивного композита.
3. Глагольные композиты в скандинавских языках обычно оказывается на периферии исследований. Вместе с тем композиты со вторым глагольным компонентом, хотя и уступают по частотности и продуктивности образованиям модели N+N, не являются «застывшей» группой в современных скандинавских языках и, безусловно, заслуживают отдельного рассмотрения.
4. При создании субстантивных окказиональных композитов говорящий зачастую не столько создает новый композит, сколько обращается к определенной модели. Подобная «аналоговая модель» действует и при образовании глагольных композитов, позволяя создавать целый ряды однотипных образований.
5. В качестве первого компонента в глагольных композитах чаще всего используются существительные или прилагательные. Сложные глаголы с прилагательным в качестве первого компонента оказываются чрезвычайно продуктивными и образуют открытые ряды. Композиты-неологизмы со вторым глагольным компонентом или окказиональные глагольные образования получают распространение в устной речи, а также в газетном языке, поскольку компактные формы привлекают читателей газет своей необычностью.
6. Хотя статус образованных в результате ретроградной деривации сложных глаголов имеет дискуссионный характер, невозможно их игнорировать при изучении особенностей индивидуально-речевого словосложения. Эти композиты образуются по аналогии с существующими моделями, заполняя лакуны в рядах производящих баз, при этом количество их постоянно растет.
7. Окказиональные композиты, позволяющие говорящему использовать возможности, заложенные в системе языка, наглядно демонстрируют креативные ресурсы языка и механизмы создания сложного слова.

О метаязыковой концепции немецких фразеологических словарей (на примере словарей  Г. Шеманна)

1. Лексикографическая кодификация фразеологизмов и устойчивых словосочетаний в немецком языке начинается в XVI в., ср. словарь Иоганна Фриза Der Große Fries oder Dictionarium Latinogermanicum, 1556 г. или же Die Teütsch spraach Й. Маалера, 1561 г. Идея фиксации фразеологизмов в отдельных разделах словарей или в отдельных специальных словарях (Phrasium, Neben-Dictionaria) принадлежит Готфриду Лейбницу, что позволяет утверждать о появлении метаязыковой концепции фразеологических словарей в конце XVII в. Современные немецкие фразеологические словари выходят с середины XX в., как в восточной, так в западной Германии.
2. Принцип организации лексики в немецких фразеологических словарях, как правило, подчинен алфавитному принципу, как, например, в словаре Redensarten-Duden. Особый тип фиксации фразеологизмов представлен во фразеологических словарях д-ра Ганса Шеманна. Г. Шеманн, фразеолог, романист по образованию, является автором монографий и одноязычных, а также двуязычных контрастивных фразеологических словарей. Два немецких словаря Г. Шеманна — словарь фразеологических синонимов Synonymwörterbuch der deutschen Redensarten (1991) и словарь контекстуального употребления идиом Deutsche Idiomatik (2011) — отличает оригинальная, разработанная автором метаязыковая концепция с учетом нескольких подходов к анализу и восприятию фразеологического материала. Словарь фразеологических синонимов разработан по принципу идиографического словаря, учитывающего понятийные поля, и является единственным словарем подобного типа в немецкой фразеографии. Соединение ономасиологического, семасиологического и ассоциативного подходов определили комплексную концепцию словаря согласно тематическому (точнее, контекстуально-ситуативному) принципу организации словника. Отдельный интерес представляет собой выделение архилексем (метазнаков) в подгруппах. 3. Словарь контекстуального упортребления идиом Deutsche Idiomatik (2011) Г. Шеманна представляет собой алфавитно упорядоченный фразеологический словарь-справочник, объемный эмпирический материал которого (33 тыс. идиом) составляют примеры фразеоупотреблений в разных типах дискурса (напр., литературный, медийный). Учтены диастратические, диафазические и диатопические, возрастные, гендерные и др. аспекты употребления, для маркирования названных аспектов разработана развитая система метапомет. Метаязыковая концепция фразеологического словаря-справочника базируется на современном состоянии немецкой идиоматики: в словаре учтена хронологическая соотнесенность фразем. Словнику предшествует обширная вводная часть, в которой автор излагает воззрения на современную фразеографию. Оригинальная метаязыковая концепция представляет собой новое в лексикографической практике.

Типы синестетических конструкций в романе М. Сутера «Der Teufel von Mailand»

В докладе будет рассмотрено использование синестезии на материале романа немецкоязычного писателя М. Сутера. Данный стилистический прием является основным в романе. Будут проанализированы различные типы синестетических сочетаний.

Синестезия как особая форма метафоры играет важную роль в художественной литературе. Под синестезией понимается «сочетание в одном слове или словосочетании обозначений двух различных чувств, из которых одно наименование приобретает абстрактное значение» [1]. Многие синестетические сочетания вошли в наш повседневный язык, например, kalte, warme, schreiende Farben «холодные, теплые, кричащие цвета». В художественной литературе мы часто имеем дело с окказиональными синестетическими конструкциями, т. к. они используются для описания самых разнообразных субъективных переживаний и ощущений героев произведения. Следует сказать, что данный стилистический прием присутствует не во всех художественных произведениях. А в тех, где он имеется, он может играть особую роль. Например, в романе П. Зюскинда «Парфюмер» первостепенную роль играют обозначения запахов и их сочетания с обозначениями других типов чувственного восприятия. Мы рассмотрим данную тему на примере романа швейцарского писателя Мартина Сутера «Миланский черт». Широкое использование приёма синестезии объясняется особенностями главной героини, обладающей синестетическим восприятием окружающего мира, при котором различные типы восприятия совмещаются. В романе присутствует определение синестезии (не как стилистического приёма, а как особенности восприятия), которое приводится в диалоге персонажей, обсуждающих ощущения такого рода. При этом используются лексические единицы Synästhetikerin, Synästhesie, synästhetisch. «Synästhesie kommt aus dem Griechischen und heißt soviel wie Mitempfindung. Die Wahrnehmungen verknüpfen sich. Geräusche bekommen Farben oder Formen. Berührungen duften oder schmecken». [2] «Синестезия в переводе с греческого обозначает „совместное чувство“. Виды восприятия объединяются. Звуки получают цвета и формы. Прикосновения имеют запах или вкус». Синестетические конструкции в романе не однотипны — как по структуре (синестезия реализуется в предложении или комплексе предложений, в словосочетании), так и по видам сочетаемых обозначений чувственного восприятия.
Например:
Зрение + слух: Für einen kurzen Moment sah Sonia ihre Stimme. Sie war (…) von einem staubigen Grau, das sich kaum abhob vom Dunkel des Tunnels. [3] «На какое-то мгновение Соня увидела её голос. Он был пыльно-серым и почти не отличался от темноты тоннеля».
Обоняние +зрение+осязание:Die Luft roch rund und weich. [4] «Запах воздуха был круглым и мягким».
 В докладе будут рассмотрены различные типы синестетических конструкций в романе. 
 1. Брандес М. П. Стилистика немецкого языка. М.: Высшая школа, 2000. С. 371.
2. Suter M. Der Teufel von Mailand. Zürich: Diogenes, 2006. S. 112.
3. Там же, S. 35. 4. Там же. S. 254.

Тема исследования связана с составлением статей для немецко-русского корпусного словаря «Современная немецкая фразеология», работа над которым ведется инициативной группой под руководством Д. О. Добровольского. В докладе рассматриваются данные о сочетаемости немецких фразеологизмов, которые могут быть получены с помощью корпусного анализа. Эти данные позволяют разграничить близкие по значению фразеологизмы, подобрать для них более точные русскоязычные соответствия и составить лексикографическое описание, более полное, чем в традиционных словарях.

Тема исследования связана с выполнением практической задачи — составлением и редактированием статей для немецко-русского корпусного словаря «Современная немецкая фразеология», работа над которым ведется инициативной группой под руководством Д.О. Добровольского (http://wvonline.ids-mannheim.de/idiome_russ/index.htm). В этом словаре значение и употребление фразеологизмов характеризуется на основе данных, получаемых с помощью анализа контекстов из корпусов — в первую очередь корпуса DeReKo Института немецкого языка в г. Мангейм. 
Использование корпусов позволяет составить лексикографическое описание фразеологизмов, во многом более подробное, чем то, которое дано в традиционных одно- и двуязычных словарях. Так, до сих пор мало внимания уделялось внешней сочетаемости адвербиальных фразеологизмов (таких, как wie aus der Pistole geschossen, wie ein geölter Blitz, mit/in einem Affenzahn). На основании словарных толкований и примеров употребления в [Duden] и предлагаемых в [БНРС] соответствий можно сделать вывод о том, что эти фразеологизмы указывают на быстроту выполняемого действия, однако не вполне ясно, сочетаются ли они с глаголами только определенных или любых семантических классов. 
Автоматический статистический анализ сочетаемости (Kookkurrenzanalyse) и анализ контекстов «вручную» позволяет уточнить данные о сочетаемости фразеологизмов. Так, идиома wie aus der Pistole geschossen сочетается преимущественно с глаголами речи — например, sagen, antworten, erwidern, на что указывают и иллюстративные примеры в [Duden]. Кроме того, в контекстах спортивной тематики возможно употребление с глаголами, обозначающими начало действия (beginnen, starten, loslegen). В [Duden] оно не отражено. 
Корпусный анализ также позволяет выявить различия между фразеологизмами, близкими по значению. Так, фразеологизм wie ein (geölter) Blitz сочетается преимущественно с глаголами движения, принадлежащими к разговорному стилю и эмоционально-окрашенными: fegen, sausen, brausen, spurten. Идиома mit/in einem Affenzahn имеет более широкую сочетаемость и может, например, употребляться в контекстах, где речь идет о высоких темпах строительства. 
Различия в сочетаемости имеют значение при выборе русскоязычного соответствия для словарной статьи: так, для wie ein (geölter) Blitz более адекватным представляется соответствие «молниеносно, пулей», а для mit/in einem Affenzahn — «с дикой скоростью». 
1. БНРС — Большой немецко-русский словарь по общей лексике / Е. И. Лепинг, Н. П. Страхова, Н. И. Филичева и др. Под общ. рук. О. И. Москальской. М.: Русский Язык-Медиа, 2004. 
2. Duden — Redewendungen. Wörterbuch der deutschen Idiomatik. 2., neu bearbeitete und aktualisierte Auflage. Mannheim u. a., 2002.

В докладе на примере жанра «литературно-критическая колонка» (ЛКК) определяется роль оценки в литературно-критическом тексте. Автор определяет основные интенции адресанта исследуемого жанра и приходит к выводу, что прагматическая направленность позволяет рассматривать текст ЛКК как продукт персуазивной коммуникации. Оценка как универсальная стратегия персуазивности в тексте ЛКК реализуется в виде тактик прямой и косвенной оценки и выполняет ориентирующую и стимулирующую функции.

Коммуникативная стилистика позволяет рассматривать тексты в деятельностном аспекте, то есть как «речевые произведения адресанта, направленные адресату» [1; 33]. Порождение текста напрямую зависит от авторской интенции. В основные задачи создателя публицистического текста входит «целенаправленное оказание идейно-психологического воздействия, а также побуждение реципиента к определенным действиям и мотивам, когда в процессе отбора и интерпретации информации в сообщении выявляется воздействующий характер, направленный на убеждение читающей аудитории [2; 73–74]. Применяя данное определение к литературно-критическому тексту на примере жанра литературно-критической колонки (далее — ЛКК), можно сформулировать следующие основные интенции адресанта: информирование адресата (с целью восполнения пробелов в знаниях, а также привлечения внимания к отдельным литературным произведениям или творчеству писателя) и побуждение его к конкретным действиям (прочтения или отказа от прочтения рассматриваемого произведения, изучению творчества литературных деятелей). Прагматическая направленность текстов ЛКК позволяет рассматривать данный жанр в аспекте его персуазивного воздействия. Находя свое выражение в виде стратегии оценки персуазивность как текстообразующая категория ЛКК подчиняет себе лексико-семантические и стилистические ресурсы выразительности. Как показал анализ практического материала, стратегия оценки в ЛКК реализуется в тактиках прямой и косвенной оценки. В сравнительном отношении тактика прямой оценки преобладает в текстах ЛКК, так как отвечает самой прагматической направленности критического жанра. Тактика косвенной оценки служит дополнительным средством осуществления интенциональной задачи автора за счет эмоционально-психологического воздействия на читателя. Оценка в текстах ЛКК, выступая как универсальная стратегия персуазивности, выполняет, таким образом, ориентирующую и стимулирующую функции. Ориентирующая функция заключается в том, что на основании авторитетной оценки объекта, выносимой экспертом в области литературной критики, читатель способен вписывать данный объект в собственную ценностную парадигму или аксиологическую систему. Ввиду своей авторитетности авторская оценка служит для него ориентиром, т. к. он может полагаться на мнение квалифицированного критика. Стимулирующая функция оценки в ЛКК проявляется в ее побуждении к конкретному действию со стороны адресата после прочтения публикации.
1. Клушина Н. И. Интенциональные категории публицистического текста: автореф. дисс…д-ра. филол. н. — М., 2008. — 57с.
2. Мартемьянова С. С. Интерпретация медиатекста как инструмент имплицитного убеждения. // Вестник Северного (Арктического) федерального университета. Серия: Гуманитарные и социальные науки . 2013. №3. С. 73–77.

Определения скороговорки в разных языках практически идентичны, как в русской, так и в норвежской лингвистике они рассматриваются как один из древнейших фольклорных жанров. Цель работы над скороговорками — это, как правило, тренировка дикции и произношения, однако их лингвистический потенциал значительно шире. Точное время появления скороговорок не установлено, и предметом лингвистического изучения они тоже не были. Ученые рассматривали их, как правило, вместе с другими малыми фольклорными жанрами, не выделяя их особенностей. Интернет открыл новые возможности создания скороговорок. В настоящее время возрастает интерес к скороговоркам с разных точек зрения. Весьма популярно их рассмотрение с точки зрения лингвокультурологии. Скороговорки, по мнению, ряда ученых, могут стать источником ценных сведений для построения универсальной и национально-специфической языковых картин мира как совокупности представлений об окружающей действительности. Мир скороговорок весьма разнообразен. Они могут быть краткими и длинными, рифмованными и нерифмованными, сюжетными и бессюжетными, отсюда и их разнообразное лексическое наполнение. Большой интерес вызывает использование в скороговорках элементов языковой игры, что делает их интересными для лингвистов. Норвежские скороговорки имеют свою специфику. В последнее время весьма популярны всякого рода авторские скороговорки.

Функционально-семантические типы словообразовательной контаминации в современном немецком языке

В докладе речь идет о структурных, функционально-семантических особенностях и текстовых функциях результатов контаминационного словообразования в современном немецком языке, которые определяются с одной стороны, высокой степенью вариативности, с другой стороны словообразовательной регулярностью этого словообразовательного типа.

Контаминация — это продуктивный способ словообразования в современном немецком языке. Результаты контаминации можно встретить в средствах массовой информации (Teuro, Grexit, Kaputtalismus, Geldscheindemokrat), в рекламе (KreHaartiv), в научных текстах (Rollboter), в (письменно)разговорной речи комментариев читателей (Frauenüberförderung). В традиционном немецком словообразовании контаминации уделялось мало внимания, она считалась скорее периферийным и исключительным явлением, нарушением нормы ради стилистических целей или причислялась к индивидуальным особенностям отдельных авторов. Результаты контаминации являются, как правило, продуктами речевого словообразования и редко попадают в словари. В современной немецкой германистике наблюдается рост интереса к речевым явлениям, поэтому и контаминация попала в центр научного интереса, о чем свидетельствуют современные научные работы (см. P. O. Müller / C. Friedrich, L. Ortner, H. Elsen). Небольшое количество контаминатов по сравнению со словами других словообразовательных типов (деривации, словосложения) и употребление преимущественно в определенных типах текстов объясняется структурными особенностями. Контаминационное словообразование отличается с одной стороны большой степенью вариативности, с другой стороны следованию определенным фонологическим и морфологическим правилам. Эта специфика связана с функционально-семантическими свойствами результатов словообразовательной контаминации. Идея привлечения внимания адресата и языковая игра предполагают индивидуальность и оригинальность, но анализ материала показывает, что возможно выявление определенных функционально-семантических типов. Например, контаминат называет явления, имеющие свойства того, что обозначается и первой, и второй основой (Denglisch, Birnane, Demokratur); первый компонент обозначает характеристику того, что названо вторым компонентом, при этом существует семантическая связь с близким по звучанию композитом или дериватом (Fluchhafen, Aroganzarena, bahnsinnig), в результате контаминации создается слово, похожее по звучанию с уже имеющимся и связанное с ним ассоциативно (Clustrophobie, Besserwessi, härzlich) и др. Материалом исследования служат тексты интернет-изданий (spiegel online, zeit online и др.) и данные портала неологизмов Wortwarte (www.wortwarte.de).

Восприятие действительности разными культурами рассматривается на материале соразмерности в нидерландском языке. Пространство вокруг русского человека кардинально отличается от маленьких, уютных улочек и домов в Нидерландах, да и территории наших стран несоразмерны. Тем не менее, для Нидерландов характерно более детализированное восприятие действительности, что неизбежно находит отражение на лексическом уровне языка.

Восприятие действительности разными культурами рассматривается на материале соразмерности в нидерландском языке. На сегодняшний день этой теме посвящен ряд научных трудов, но тема не изучена ни на нидерландском материале, ни для пары языков нидерландский-русский. Пространство вокруг русского человека кардинально отличается от маленьких, уютных улочек и домов в Нидерландах, да и территории наших стран несоразмерны. Так, жители Нидерландов называют свою страну «лягушачьей страной», что может иметь двоякую трактовку: страна болот и лягушек или маленькая страна. Обе трактовки имеют право на существование, поскольку традиционной реакцией на русские просторы со стороны нидерландцев является фраза: «Да, но мы ведь всего лишь лягушачья страна». Мера «маленького» и «большого» в Нидерландах также иные. Тем не менее, для Нидерландов характерно более детализированное восприятие действительности, что неизбежно находит отражение на лексическом уровне языка. То есть важен не столько размер, сколько качество: цвет, фактура, физиологические свойства. Для рассматриваемого языкового ареала характерно не среднее, а стандартное, которое видится во всех деталях, или, напротив огромное, но оно тоже членится на множество совершенно объективных деталей. Фактор объективности здесь играет ключевую роль, так как все должно быть физически постижимо, членимо на составляющие и понятно рациональному человеку. А, значит, предельно антропоцентрично. Если сравнивать с русским языком, то в восприятии действительности его носителей больше иррационального, приблизительного, и субъективного. Пара нидерландский-русский в этом смысле представляет собой любопытное сочетание для сравнения: самая большая по территории страна мира, так или иначе замкнутая на себе в восприятии себя самой и относительно маленькая европейская страна, знаменитая своим талантом открывать новые земли, приближая к себе самые отдаленные участки моря и суши на всей планете.

Новые аргументы к дискуссии о двусоставности/односоставности предложения

В докладе приводятся новые аргументы к дискуссии формального и коммуникативно-функционального синтаксиса о главном предицируемом члене предложения и о двусоставности предложения как его факультативном признаке, противопоставленном односоставности, или его сущностном обязательном признаке. Рассмотрение прежде не изучавшегося синтаксистами, полученного экспериментальным путем языкового материала с привлечением теории Л. С. Выготского и его последователей подтверждает коммуникативно-функциональную точку зрения.

Дискуссии конца ХХ — начала ХХI вв. между формальным и коммуникативно-функциональным синтаксисом по поводу главного предицируемого члена предложения и соответственно двусоставности / односоставности как признака предложения затихли в связи с исчерпанностью аргументов, которые могли быть приведены в пределах дискутирующих концепций. В формальном синтаксисе этот член прототипически представляет подлежащее в Имен. пад., в результате чего в системе языка выявляется набор односоставных схем предложения, рядоположных в классификации с двусоставными. Функционально-коммуникативный синтаксис описывает модель (структурно-семантический образец предложения) в терминах «субъект — предикат», не налагая на субъектный компонент обязательства стоять в Имен. пад. Соответственно, выдвигается тезис о принципиальной двусоставности каждого предложения (предназначенного для сообщения «чего-то о чем-то»), а «односоставность» рассматривается как структурно-семантическая модификация или речевая реализация, вызванная системными и/или контекстными факторами. Возможна верификация высказанных теоретических положений на основе: а) теоретических объяснений из области психологии и психолингвистики, вытекающих из разграничения внутренней, устной диалогической и письменной речи, предложенного Л. С. Выготским; б) языкового материала, который прежде не был объектом синтаксического анализа — полученных экспериментальным путем описаний изображений. Отвечая на вопрос «Что на картинке?» или «Что вы видите?», респонденты выбирают либо стратегию письменной речи, строя предложение с выраженным субъектом и предикатом, т. е. сообщение, главным актантом которого выступает фигура, изображенная на картинке, и ей приписывается какой-то предикативный признак (Рыжий телок с тяжелым ошейником смотрит очень печально; Настороженная лань вышла на лесной водопой); либо стратегии устной речи, непосредственно приписывая имя тому, что изображено на картинке и доступно (как предполагает говорящий) наблюдению адресата (К чему-то подключенная или привязанная светлая корова и ее недовольный теленок без рогов; Мудрый тюлень). Интерпретация результатов эксперимента с опорой на теорию Выготского подтверждает сущностную двусоставность предложения и не позволяет рассматривать двусоставные и односоставные конструкции как рядоположные в языковой системе. Односоставность того или иного предложения (либо типа предложений) выступает как проявление общего принципа, сформулированного Выготским: «функциональное изменение речи необходимо приводит и к изменению ее структуры» [Выготский 1999: 320].
Выготский Л. С. Мышление и речь. М., 1999.

К вопросу о регистровой принадлежности текстов-описаний объектов «по памяти»

В докладе с позиций коммуникативно-функционального подхода анализируются регистровая принадлежность и лексико-грамматические особенности нефикциональных текстов — описаний «по памяти». Анализ коммуникативных и языковых параметров этих текстов позволяет утверждать, что, даже если такие тексты основаны на непосредственном восприятии действительности, они создаются на основе информативной модели действительности.

Коммуникативно-функциональный синтаксис, основы которого были разработаны в трудах Г. А. Золотовой, исследует языковые явления в соотношении с типами текстов и коммуникативными ситуациями — с одной стороны, и в триединстве их формы, значения и функции — с другой.
С точки зрения отображаемой действительности выделяются два типа текстов: фикциональные и нефикциональные. На современном этапе развития коммуникативно-функциональной грамматики особое внимание привлекают нефикционльные тексты.
В [Сидорова 2015] выделены типы коммуникативных ситуаций, в которых функционируют нефикциональные репрдуктивные тексты: тип 1. Отправитель и получатель текста находятся в одном хронотопе происходящего; тип 2. Отправитель — в хронотопе происходящего, получатель – не в нем; тип 3. Отправитель — не в хронотопе происходящего, получатель — в нем; тип 4. И отправитель, и получатель — не в хронотопе происходящего.
В [Роговнева 2016] описаны регистровые особенности репродуктивных текстов, обусловленные дополнительными коммуникативными параметрами: знакомство/незнакомство и положение говорящего в одном хронотопе с объектом или описание «по памяти».
Предметом рассмотрения в докладе являются тексты — описания «по памяти». Их коммуникативная специфика состоит в том, что говорящий описывает знакомый ему объект, однако не находится с ним в одном хронотопе (что является основой информативного регистра, а не репродуктивного). Их языковая специфика состоит в том, что говорящий привлекает в текст большее количество информативных включений.
Коммуникативно-функциональный анализ текстов, полученных в результате экспериментов [Роговнева 2015], показал, что в текстах-описаниях «по памяти» представлен меньший уровень детализации, чем в описаниях — «прямых наблюдениях»; используется большее количество элементов знания.
Можно утверждать, что нефикциональные тексты-описания «по памяти» создаются на основе информативной модели видения действительности, хотя в процессе создания текста говорящий может использовать языковые средства репродуктивного и информативного регистра. Количественное соотношение этих средств определяется коммуникативной ситуацией, в которой находится говорящий.

Роговнева Ю. В. Типовые значения предложений и рематические доминанты в репродуктивных текстах — описаниях места // Вестник РУДН. Серия «Русский и иностранные языки и методика их преподавания». № 3. 2015. С. 162–168.
Роговнева Ю. В. Коммуникативно-функциональный анализ нефикциональных репродуктивно-описательных текстов. АКД. М., 2016.
Сидорова М. Ю. Система коммуникативных регистров и типология коммуникативных ситуаций. // Языковые категории и единицы: синтагматический аспект. / Материалы ХI Международной научной конференции (Владимир, 29 сентября — 1 октября 2015 года). Владимир: Транзит-ИКС, 2015.

«Фигурные скобки» Сергея Носова: к вопросу о синтаксической структуре художественного повествования

Изучение грамматики художественного текста имеет давнюю традицию, которая в отечественной лингвистике берет начало в работах В. В. Виноградова. Исследование грамматической структуры повествования дает возможность приблизиться к пониманию «образа автора»: открывает перспективу изучения субъектной организации повествования и выявления концептуальной позиции автора. Современный художественный текст предполагает обращение к субъектной организации повествования через изучение: способов передачи «чужой речи», способов авторского присутствия в тексте, модальной организации повествования.

1. Обращение к синтаксической структуре художественного повествования позволяет описать систему «точек зрения» в аспекте авторского замысла произведения.
2. Нарушение правил «традиционного» и «старозаветного» нарратива (по классификации Е. В. Падучевой) приводит к появлению разнообазных многоплановых, в коммуникативном аспекте, повествовательных форм. Повествующий субъект и его языковое, грамматическое воплощение оказывается в центре внимания исследователей.
3. Различные синтаксические структуры: формы передачи «чужой речи», конструкции экспрессивного синтаксиса, вставные конструкции, особое абзацное членение текста, особое пунктуационное и графическое оформление — оказываются средствами языкового воплощения субъекта повествования.
4. Текст романа Сергея Носова «Фигурные скобки» представляет собой принципиально многоплановое повествование как с композиционной точки зрения, так и с точки зрения субъектной организации повествования. Принципиальная многоплановость повествования оказывается возведенной в концепцию всего произведения в целом. Уже название романа обращает читателя к знаку фигурных скобок, который в математике применяется для обозначения множеств или как знак приоритета для указания на третий уровень вложенности. Изучение грамматической организации такого «текста-матрешки» (термин Сергея Давыдова) представляет особый интерес в русле современных лингвистических концепций.
5. Главный герой романа Евгений Капитонов ведет диалог с героями всех повествовательных планов: в настоящем и прошлом, в реальном и потустороннем мирах; ведет диалог с самим собой, со своей дочерью, с пропавшим знакомым, с его женой. Всю систему речевых структур повествования объединяет позиция автора, для выявления и понимания которой требуется вовлечение читателя в этот тотальный диалог, «включенность» читательского сознания в текст.

В докладе обсуждается вопрос отнесения единиц «в лад», «в ладу», «в ладах» к отыменным предложным единицам на основании выполняемых ими функций, а также наличия объективных признаков грамматикализации.

В академических словарях данные единицы либо не маркированы, либо относятся к устойчивым сочетаниям или фразеологизмам. «Толковом словаре русского языка» С. И. Ожегова, Н. Ю. Шведовой только «в лад с кем, чем» маркирован «в знач. предл.». Как показывает анализ, в лад, в ладу, в ладах представляют собой мотивированные (отыменные) составные предлоги. Этот вывод сделан на основании следующего:
1. Данные единицы выполняют функцию предлога как части речи: служат средством введения имени актанта ситуации, формируя тем самым синтаксему, в которой от предлога к припредложному имени можно задать падежный вопрос: в лад/в ладу/в ладах с кем, чем?
2. Применение выявленных к настоящему времени операциональных методов категоризации предлогов (см. работы М. В. Всеволодовой) показало высокую степень «опредложенности» данных единиц, о чем говорит: сдвиг в семантике и выпадение из словоизменительной морфологической парадигмы. Ср.: собственно существительное: лад в семье - без лада в семье — о ладе в семье, но: А смуглянка-молдаванка отвечала парню в лад... — *лад парню, *без лада парню, *о ладе парню; У тех людей всегда лица хороши, кто в ладах с совестью своей. (Солженицын) — *лад/лады с совестью, *без лада/ладов с совестью,* о ладе/ладах с совестью. Предлог в лад передает значение: 'подстраиваясь под что-то/кого-то, согласовывая свои действия с чем/кем-либо; соответствуя ритму, темпу чего-л.': ... те Адам и Ева живут в лад природы, ... (М. Пришвин); И, как бы в лад с его настроением, весь октябрь стояла чудесная погода. (И. Бунин) Предлоги в ладу, в ладах передают значения: а) 'быть в согласии, в мире с кем/чем-л.': Все мы задумываемся, как жить в ладу с богом и с собой. б) 'разбираться в чём-л., хорошо знать, понимать'; в сочетаниях с частицей «не»: 'иметь трудности в изучении чего-л., не очень понимать, разбираться': Кто в ладах или не в ладах с русским языком сразу видно по тому как излагает мысль и как пишет; Не в ладах с дробями — метафоризация, т. е. сочетание со словами, которые с другими словоформами собственно существительного не сочетаются: Моему настроению в лад, будет плакать за окнами осень, — *лад настроению. Наличие морфосинтаксической парадигмы, т. е. синонимико-вариативного ряда реализаций: в лад + чего/чему/к чему/с чем, (системна для семантической зоны реляционных отношений): Игнат весело покрикивал на лошадь в лад песни. (Л. Толстой); Бесконечно повторялось и повторялось в лад шагам, в лад колеблющимся над головами хоругвям, в лад праздничному шествию примиренных <...>горожан. (Д. Балашов); Но еще через полчаса перестал вертеть головой, ,<...>, прилаживаясь в лад к моим шагам и явно пытаясь о чем-то заговорить, ... ; Главное правило китайской чайной церемонии гласит: «Настрой свое сердце в лад с другими сердцами».

О скрытой грамматике наречия вечно (на материале художественной прозы XIX–XXI вв.)

1. Под скрытой грамматикой наречий подразумеваются категориальные признаки, которые выявляются через различные сочетаемостные, конструктивные, позиционные ограничения наречий [Пеньковский 2004: 286–292].
2. Анализ данных словарей русского языка XVIII–XXI вв. (выделяется от одного значения ‘всегда, непрестанно, бесконечно, вовек’ в «Словаре…» 1847 г. до двух в «Словаре русского языка XVIII века», в ТСУ, БАС, МАС, «Толковом словаре служебных частей речи» [Ефремова]: ‘бесконечно во времени, всегда’ и ‘в любое время // постоянно, неизменно’), использующих для характеристики семантики наречной лексемы синонимический или отсылочный к производящему прилагательному методам толкования, предопределяет поиск критериев дифференциации значений лексемы вечно. Словари фиксируют значение, характеризующее длительный процесс, не имеющий фиксированной границы на временной оси, и типичное для разговорной речи значение, синонимичное наречию постоянно, которое реализуется в контекстах характеристики постоянных признаков, действий, ситуаций, оцениваемых говорящим субъектом.
3. На основе данных НКРЯ (1 628 документов, более 5 000 вхождений наречия при снятии омонимии в заданном подкорпусе «Рассказ, повесть, роман 1800–2015 гг.») устанавливается, что первое значение реализуется в 8% контекстов в сочетании с глаголами помнить, любить, хранить, в финитных формулах в письмах вечно твоя (в основном в прозе XIX и XX вв.), в сочетании с определениями в случаях характеристики географических объектов (вечно молодой и прекрасный Таймень, вечно теплая река Нил, вечно живой проспект).
4. В 92% примеров введения наречия в текст (встречаются уже в прозе XIX в.: принимай беспрестанно гостей или езди всякий день сама в гости и вечно принуждай себя ― вот жизнь светская! [Неизвестный. Модест и София], стабильное употребление в XX в., возрастающее количество в 2008–2012 гг.) актуализируется негативно-оценочный компонент семантики наречия. Наречие маркирует негативно воспринимаемые ситуации, поведение других лиц, их привычки, что усиливает негативную, как правило, оценочность самого предиката: А ты вечно суёшь свой нос куда не просят. [Б. Екимов. Фетисыч]. Замена наречия вечно синонимичными адвербиалами представляется возможной далеко не всегда (*) Ирина вечно (всегда /*обычно/*обыкновенно/постоянно/*привычно) недовольна, ей мало [В. Токарева. Своя правда].
5. Наречие вечно позволяет охарактеризовать отношение говорящего к оцениваемому как неприятие, раздражение, негодование.
6. Сопоставление вечно с наречиями «субъективной оценки» обычно, обыкновенно и с наречием всегда, отсылающим к «незыблемым, или вечным свойствам мира» [Демьянков 2013: 29], позволяет вскрыть текстовый потенциал наречия, систематизировать контексты его употребления, выявить актуализируемые в контексте кванты его значения.

Парадигматические и синтагматические отношения ключевых предложений текста

1. Ключевые предложения (КП), другими словами коммуникативно-сильные предложения текста, — это наиболее значимые для его содержания предложения, несущие основной смысл, соотносимый с темой (названием) текста в его развитии.
2. При выделении КП в тексте предлагается учитывать следующие критерии: КП должно заключать в себе основную мысль микротемы; оно распространяется, детализируется соседними предложениями; КП, как правило, занимает позицию первого (реже последнего) предложения абзаца; КП обычно имеет твердое начало, т. е. не начинается с местоимения 3 лица или союза и т. д.; для КП характерен прямой порядок слов и полнота структуры.
 3. Отношения между КП, обеспечивающие глобальную связность текста, назовем парадигматическими отношениями КП. В проанализированных текстах были выявлены следующие типы парадигматических отношений: тематические отношения, отношения подобия, антонимии и синонимии. Среди них наиболее предпочтительными оказались тематические отношения, которые более остальных опираются на содержательную сторону текста. В их число вошли отношения раскрытия понятия, пространственной соотнесенности, описания процесса, отношения между тезисом и аргументами, описания явления и отношения хронологической последовательности.
4. Синтагматические отношения обеспечивают локальную связность текста, то есть связь КП и контекста на основе их смежности. Среди синтагматических отношений, выявленных в рассмотренных текстах, можно назвать повествовательно- и описательно-распространительные, причинно- и результативно-следственные, пояснительные, уточняющие и сопоставительные. За каждым типом синтагматических отношений стоит определенный набор языковых средств, которые их обеспечивают.
5. В исследовании рассматривалась возможность использования ключевых предложений для автоматического реферирования текста. Целью проведенного исследования было сравнение результатов работы программ автоматического реферирования текста с результатом ручного извлечения ключевых предложений текста. Материалом послужили рефераты, созданные на основе 20 статей и рецензий, опубликованных общественно-политическим еженедельником «Литературная газета» («Литературная газета» — 2007–2015 [Электронный ресурс]. — URL: http://www.lgz.ru (дата обращения: 22.04.2015)., вручную и с помощью таких программ автоматического реферирования, как TextAnalystv2.01 (demo), VisualWorld (beta) и проект «Автоматическая суммаризация текста» (demo) (Автоматическое реферирование статей на русском языке [Электронный ресурс] // Хабрахабр. 5.05.2011г. URL: http://habrahabr.ru/post/118609/ (дата обращения: 18.02.2015).

Периферия поля обусловленности:  признаковые слова при выражении причинных отношений

В статье рассматривается функционирование препозитивных прилагательных, входящих в состав подлежащего, как одного из периферийных средств выражения семантики причинной обусловленности. На основе анализа иллюстраций выявляются закономерности во взаимосвязи между препозитивным прилагательным-определением и сказуемым. Эти закономерности связаны со 1) стереотипными представлениями носителей языка о нормативных ситуациях, 2) оценочной «соразмерностью» между признаком и действием как проявлением этого признака по принципу «из положительного вытекает положительное, из отрицательного — отрицательное».

Семантика обусловленности реализуется в высказывании через систему языковых средств, которые организуются в функционально-семантическое поле. К числу специализированных средств выражения семантики обусловленности, в частности, семантики причины относятся сложноподчиненные предложения, предложно-падежные формы существительных, а также наречия, имеющие значение причины. Однако смысловые отношения обусловленности оказываются важным семантическим компонентом высказывания, даже если в их выражении не задействованы специальные формальные средства. В данном случае рассматривается функционирование препозитивных прилагательных, входящих в состав подлежащего, как одного из периферийных средств выражения семантики причинной обусловленности: 1) Мнительный Кипренский объяснял это завистью (К. Паустовский. Орест Кипренский); 2) Отчаянный страх парализовал мои члены (А. Грин. Рассказ Бирка); 3) Ровное гудение машины, летящей высоко над землей, убаюкивало Маргариту, а лунный свет ее приятно согревал (М. Булгаков. Мастер и Маргарита). На основе анализа материала с точки зрения выражения семантики причинной обусловленности выявляются закономерности во взаимосвязи между препозитивным прилагательным-определением и сказуемым (чаще всего глаголом), связанные с рассматриваемым аспектом семантической организации предложения. Эти закономерности определяются, во-первых, стереотипными представлениями носителей языка о нормативных ситуациях, во-вторых, оценочной «соразмерностью» между признаком и действием как проявлением этого признака по принципу «из положительного вытекает положительное, из отрицательного – отрицательное». Особо рассматриваются случаи, когда эта соразмерность нарушается. При выражении названных аспектов семантики прилагательное сопровождается контекстуальной поддержкой: это частицы, наречия со значением качества или образа действия, слова с признаковым значением различной морфологической природы, вводные слова. Существенную роль играет также порядок слов в предложении и опирающееся на него актуальное членение. Наиболее полную реализацию весь комплекс выражаемых значений получает в тексте.

Именной характер русского официально-делового стиля в сопоставлении со словацким

В докладе анализируются тексты административно-коммерческого подстиля речи и устанавливается, что в русских текстах число существительных значительно выше, чем в аналогичных словацких текстах. В сопоставительном плане рассматриваются языковые закономерности, в результате которых возникает упомянутая диспропорция. Вследствие меньшего количества существительных и большего количества прилагательных и глаголов словацкий текст (в отличие от статичного, компактного, информативно предельно насыщенного русского) легче для восприятия и производит впечатление более выраженной динамичности.

Многие русские (Кожина, Волкова и др.) и словацкие лингвисты (Мистрик, Финдра и др.) солидарно отмечают ярко выраженный именной характер официально-делового языка. Однако при сопоставлении частеречного состава русских и словацких текстов бросается в глаза, что количество существительных в русских текстах значительно выше. По нашим подсчетам, например, в текстах коммерческих договоров, составленных на словацком языке (СЯ), количество существительных составляет 35%, в то время как в текстах коммерческих договоров на русском языке (РЯ) оно достигает 48%. В докладе анализируются некоторые тенденции в административно-коммерческом подстиле обоих языков, способствующие данной диспропорции.
1. Предпочтительное употребление в СЯ согласованного определения. В РЯ предпочтение отдается употреблению несогласованного определения, в функции которого выступает чаще всего существительное в родительном падеже, но нередко встречаются и другие конструкции, например, имя в дательном падеже в сочетании с предлогом по (platobné podmienky — условия платежа, kúpna zmluva — договор купли, zmluvné záväzky — обязательства по контракту). Весьма примечательно такое широко распространенное в русской деловой речи явление, как выстраивание цепочек родительных падежей (Срок исполнения обязательств по контракту отодвигается соразмерно времени действия обстоятельств непреодолимой силы), что способствует экономии языковых средств, компактности речи.
2. Высокая частностность в русском официально-деловом языке употребления вербономинатов, т. е. глагольно-именных сочетаний, состоящих из глагола с ослабленным семантическим значением и существительного. В качестве их эквивалентов в СЯ чаще употребляются полнознаменательные глаголы (подвергать анализу — analyzovať, принимать участие — zúčastňovať sa, производить оплату — uhrádzať), хотя случаи «расщепления глаголов» не чужды и словацкому (оказывать содействие — poskytovať súčinnosť, наложить штраф — uložiť pokutu).
3. Тенденция русской деловой речи к компрессии средств выражения информации, проявляющаяся, кроме прочего, в использовании предложно-падежных конструкций с обстоятельственным значением, включающих отыменные предлоги (в случае, в целях, во избежание, в силу, в результате, на основании). Предложениям, содержащим такие конструкции, в СЯ в большинстве случаев соответствуют сложноподчиненные предложения с придаточными условия, цели, причины и т. п., причем существительному в русской предложно-падежной конструкции соответствует в СЯ глагол, выступающий в роли сказуемого придаточного предложения (В случae зaдeржки открытия aккрeдитивa срок постaвки товaрa увeличивaeтся нa соотвeтствующee количeство днeй. — Ak sa otvorenie akreditívu oneskorí, dodacia lehotа sa predĺži o príslušný počet dní).

В докладе рассматриваются фразеологизированные предикаты типа «мало не покажется», их конструктивные особенности и субъектные валентности. Синтаксические ограничения, наблюдаемые при употреблении таких фразео-предикатов: а) они не принимают отрицания, б) не принимают финитных форм при согласовании с субъектом, в) имеют временные и г) модальные ограничения. Фразео-предикаты имеют фиксированную «встроенную модальность». Подобные предикаты наблюдаются в речи в разные периоды функционирования языка и занимают промежуточное положение между финитными фразеологическими предикатами и фразеосхемами.

Идиомы обладают различными синтаксическими возможностями в строительстве предложения. Мы намереваемся рассмотреть фразеологизированные предикаты, конструктивно оформленные как предложения. Анализ «Академического словаря русской фразеологии» под редакцией А. Н. Баранова, Д. О. Добровольского. (М., 2015) позволил выявить около 40 таких конструкций: без бутылки не разберешься; глас вопиющего в пустыне; мало не покажется; хоть топор вешай. Данные идиомы отличаются от конструкции полоскать мозги тем, что последние представляют собой предикатные выражения, согласующиеся с субъектом, принимающие финитные формы в предложении. Фразео-предикаты отличаются от фразеосхем, описанных Д. Н. Шмелевым в «Русской грамматике» (т. 2, § 2193–2195). вторые предполагают разнообразие лексического наполнения, а первые его не допускают.
Среди фразео-предикатов выделяются именные и глагольные конструкции, в последних форма глагола выражается императивом, формами 2 л., 3 л. ед. ч., 3 л. мн. ч. Синтаксические ограничения при употреблении фразео-предикатов в речи: они не принимают а) отрицания, б) финитных форм при согласовании с субъектом, в) имеют временные и г) модальные ограничения. Фразео-предикаты имеют фиксированную «встроенную модальность». По признаку модели управления фразео-предикаты распадаются на несколько классов:
1) функционирующие как относительно самостоятельное «синтаксически валентное» предложение, связанное с конситуацией только по смыслу;
2) с субъектной валентностью, оформляемой им. падежом;
3) с объектной валентностью, оформляемой вин. падежом;
4) с генитивно оформляемой валентностью на имя множества или массы вещества, характеризуемой по количеству;
5) с дативно оформляемой валентностью на имя множества или массы вещества, характеризуемой по количеству;
6) с валентностью на «владельца», заполняемой обозначением его личной «сферы», оформляемой предлогом у;
7) с валентностью на целую «ситуацию» (оформляемой квази-полноценным предложением, интонируемым как глобальная «тема» без интонационной законченности), характеризуемую по интенсивности с помощью рематического фразео-предиката;
8) с валентностью на «проблему» или «задачу», оформляемой оборотом с предлогом в или эссивным дейктическим наречием;
9) с валентностью на интерпретируемую ситуацию, оформляемой «именительным темы»;
10) с валентностью на интерпретируемую ситуацию, оформляемой простым предложением;
11) с валентностью на интерпретируемую ситуацию, оформляемой условным придаточным; а также некоторые другие типы.
Подобные предикаты наблюдаются в речи в разные периоды функционирования языка и занимают промежуточное положение между финитными фразеологическими предикатами типа привести к общему знаменателю и фразеосхемами.

Специфика проявления признака статичности в высказываниях с предикатами деятельности, поведения, образа жизни

Рассматривается сходство и различие проявления семантического признака статичности в высказываниях с глаголами деятельности, поведения, образа жизни, объединенных высоким уровнем обобщения первичной ситуации. Характеризуется взаимодействие статичных предикатов с показателями наблюдаемости, кратности, интенсивности, специфика которого обусловлена способом обобщения, а также особенностями первичной ситуации, лежащей в основе абстрагирующей деятельности субъекта сознания.

Признак статичности, играющий важную роль в аспектологии и в семантической классификации предикатов, неодинаково понимается лингвистами разных направлений (см. обзор в [Князев 2007]), в большинстве случаев он трактуется как отсутствие изменений на протяжении какого-либо времени. Статичность выделяют не только у предикатов временного состояния, где он определяется как «сохранение одного и того же, равного самому себе состояния в каждый новый момент фиксируемого периода» [Бондарко 1983: 118, 142], но и у других семантических типов предикатов, в т. ч. у обладающих высоким уровнем абстракции предикатов класса (по О. Н. Селиверстовой), где он характеризует не референтную ситуацию, а интерпретативную, и возможные изменения в первичной ситуации «не приводят к потере целостности в каждый момент времени» [Селиверстова 1982: 98]. Глаголы, выделяемые в этой группе предикатов (ср. [Апресян 2006], — поведения (типа буянить, безумствовать), деятельности (воспитывать, руководить), образа жизни (благоденствовать, бедствовать), обладают «двуслойной» структурой: содержат в своем значении указание на первичную ситуацию, совершаемую одним субъектом, и обобщение, которое осуществляет другой субъект. Обобщение может производиться на основе ситуаций, относящихся как к одному, так и нескольким раундам наблюдения (у глаголов поведения), либо только к нескольким раундам (у глаголов со значением образа жизни); может быть результатом оценочной деятельности в соответствии с нормами, принятыми в обществе (поведение, образ жизни) либо не опираться на оценку (деятельность). Признак статичности, характерный для этих семантических типов, только на поверхностном уровне представлен одинаково, на глубинном имеет некоторые различия. Это обусловлено как свойствами первичной ситуации (действия — у глаголов деятельности и поведения, действия и/или состояния — у глаголов образа жизни), так и особенностями взаимодействия статичности и реальной наблюдаемости (возможной у поведения, невозможной — у образа жизни), кратности (широкий круг показателей кратности у глаголов поведения, ограниченный — у глаголов деятельности, единичные случаи — у глаголов образа жизни), интенсивности (относящийся к разным слоям значения предикатов: к оценке у предикатов поведения и образа жизни, к первичной ситуации — у предикатов деятельности).
1. Князев Ю. П. Грамматическая семантика: Русский язык в типологической перспективе. — М., 2007.
2. Бондарко А. В. Принципы функциональной грамматики и вопросы аспектологии. Л., 1983.
3. Селиверстова О. Н. Второй вариант классификационной сетки и описание некоторых предикатных типов русского языка // Семантические типы предикатов. — М., 1982.

Количественная модель унификации глагольной парадигмы в русском литературном языке

В непрестанно меняющемся русском формообразовании на протяжении веков протекает процесс унификации глагольных основ в парадигмах настоящего времени, при котором глаголы непродуктивных классов постепенно вытесняются глаголами продуктивных классов (мерит → меряет). Однако, внутри самой глагольной парадигмы данный процесс протекает неравномерно. Согласно исследованиям в области когнитивных наук [Nesset, Janda «Paradigm structure: Evidence from Russian suffix shift» 2010], парадигма русского глагола может иметь радиальную структуру с центром и периферией. Прототипические формы (3Sg и 3Pl наст. вр.) сопротивляются языковым изменениям, в то время как периферийные (прочие финитивные, императив, причастия и деепричастия) подвергаются унификации в первую очередь. Целью исследования является выявление закономерностей эволюции вариативных форм центра глагольной парадигмы. Конкретные решаемые задачи: выделение случаев смены нормы за 2 века; получение численных характеристик изменений наиболее «консервативных» членов парадигмы. На основе данных корпуса Google Books будет осуществлен анализ частотности словоупотребления консервативных форм т. н. «избыточных» глаголов. В результате исследования впервые были получены частотные характеристики функционирования существующих в русском языке форм 51 «избыточного» глагола и построено 102 графика изменения частотности употребления форм 3Sg и 3Pl. Параллельно проведена классификация графиков динамики частотности конкурирующих словоформ. В 55% случаев непродуктивная форма доминирует над продуктивной, смены нормы не предвидится (колышет / колыхает). Почти в 12% случаев была обнаружена только форма с основой непродуктивного типа (колеблется). В 10% случаев непродуктивная форма становится более частотной относительно продуктивной, которая 100 лет назад была более частотной (двигает → движет). Около 5% графиков иллюстрируют спад частотности обеих форм в XX в. при сохранении непродуктивного типа в качестве доминирующего (алчет / алкает). В значительно меньшем количестве графиков формы продуктивного типа в XX в. вытесняют формы непродуктивного типа (каплет → капает). Часто унификация происходит на фоне спада частотности словоупотребления (клеплет → клепает). В остальных графиках (8%) одинаково частотные конкурирующие формы существуют параллельно (лазит / лазает). Безусловно, полученные результаты необходимо дополнить анализом динамики частотности периферийных форм изучаемых глаголов, чтобы ответить на вопрос, на каком этапе смены нормы находится тот или иной глагол. Тем не менее, уже сейчас можно утверждать о том, что формы 3Sg и 3Pl подвергнутся унификации в последнюю очередь, либо единственными во всей парадигме останутся неизмененными, подобно аналогичным формам в глаголах-исключениях 2 спряжения.

В докладе рассматриваются основные временные соотношения, которые могут возникать между деепричастиями совершенного вида и глаголами в предложении. Кроме традиционно отмечаемого значения разновременности деепричастного и глагольного действий, которое чаще реализуется как значение предшествования деепричастного действия, отмечаются также значения одновременности, псевдовременности, отношения недифференцированного типа, а также абсолютная временная ориентация деепричастия. Сделана попытка определить основные факторы, способствующие проявлению названных темпоральных значений.

Временное значение деепричастий традиционно определяется как относительное и связывается с категорией вида. Для деепричастий совершенного вида (СВ) основным является значение разновременности деепричастного и глагольного действий. Чаще это значение проявляется как предшествование. Если деепричастие не связано с основным действием отношениями обусловленности, порядок частей обычно соответствует реальной последовательности действий. В конструкциях, где деепричастие и глагол связаны отношениями обусловленности, значение следования не возникает: Лиля заболела, объевшись малиной. Деепричастия СВ могут выражать значение одновременности состояния как результата предшествующего действия. Обычной для деепричастия в этом случае будет постпозиция: Он стоял в углу, скрестив руки. Одновременность наблюдается и в случаях, когда деепричастие СВ обозначает побочное действие, включенное в основное как его составная часть или образующее вместе с ним один сложный акт: Они оцепили все подножие холма, оставив свободным только один подъем. В постпозиции деепричастия СВ могут возникать недифференцированные временные отношения: — Прощай! — сказал он, оглянувшись. Субъективно-модальные значения предположительности, неуверенности, интерпретативно-оценочный характер деепричастия способствуют появлению значения, которое может быть определено как псевдовременность: Воробей, видимо осмысливши, что зиму он почти одолел, весело подпрыгивал у крылечка; Он раздавил флягу ногою, лишив себя воды. Деепричастие может обнаруживать в предложении и абсолютное временное значение: Наше дворянство, потеряв права, могло бы оставаться высшим сословием. Таким образом, временное соотношение между деепричастиями СВ и глаголом может проявляться как предшествование, следование, одновременность или псевдовременность, могут возникать также временные соотношения недифференцированного типа. Деепричастие способно также проявлять абсолютную временную ориентацию.

Центр или периферия? (К вопросу о номинативно-коммуникативном статусе деепричастия)

Входя в номинативное ядро предложения, деепричастие репрезентирует второе сказуемое и, в свою очередь, формирует пониженную в ранге пропозицию, оформляя «периферийные» структуры. Соответственно, в высказывании оно функционирует в качестве ремы второй степени. Вместе с тем деепричастие способно выражать первую рему, несущую новую, важную с коммуникативной точки зрения информацию и воплощающую авторскую интенцию.

Сохраняющее признаки глагола и выступающее центром «многофигурного образования», несущего дополнительное, полупредикативное сообщение, деепричастие в составе базисной пропозиции репрезентирует второе сказуемое. Оно ориентируется на подлежащее (создавая подобие координативной связи) и образует единый блок с первым сказуемым, вступая с ним в разного рода временные отношения, в большинстве случаев «отягощенные» дополнительной обстоятельственной семантикой. Вместе с тем деепричастие, входящее в номинативную базу предложения, словно берет на себя роль финитного глагола и само формирует пониженную в ранге пропозицию, разрешающую появление периферийных аналогов второго и второстепенного сказуемого различных структурно-семантических типов: предметных, признаковых и процессных, — а также обусловливает употребление придаточной части сложного предложения. В структуре включенного в конкретную ситуацию общения предложения — высказывания деепричастный оборот традиционно, наряду с другими обстоятельственными членами, рассматривался в качестве оформителя особого компонента актуального членения — ситуативной кулисы, характеризующей предмет речи и темпорально или локально ограничивающей ситуацию. Однако (в отличие от обстоятельства) сохраняющее связь и с подлежащим, и со сказуемым деепричастие способно выражать акциональное значение, обогащающее семантику матричного действия. Будучи вторым сказуемым, в высказывании оно занимает как бы промежуточную позицию между блоком темы и ремы и может быть квалифицировано в качестве ремы второй степени. В зависимости от местоположения она реализует различные коммуникативные функции и дополняет ядерные элементы актуального членения. При этом в ряде случаев выраженный деепричастным оборотом компонент высказывания способен репрезентировать «чистую» рему:
1) в семантически недостаточных высказываниях, в которых деепричастный оборот в постпозиции «перетягивает» на себя логическое ударение;
2) в экспрессивных, изолирующих высказываниях, где деепричастие формирует смысловой центр, содержащий новую, наиболее важную с коммуникативной точки зрения информацию и воплощающий авторскую интенцию;
3) во вставных конструкциях, комментирующих основную ситуацию высказывания и играющих метатекстовую роль;
4) в диалоге и в вопросно-ответных структурах монологической речи, выражающих новое, наиболее значимое в содержании мысли.
В состав темы деепричастие способно включаться лишь при инклюзивном подлежащем, но такие примеры немногочисленны и свойственны главным образом литературе конца XVIII–XIX вв.

К вопросу об осложненном предложении в фольклорном тексте (на материале русских народных песен)

В докладе рассматриваются вопросы, связанные с функционированием в фольклорных текстах (русских народных песнях) конструкций, которые осложняют элементарную модель предложения. Проанализированы особенности использования субстантивных, адъективных, предложно-падежных, причастных, деепричастных, сравнительных оборотов, а также вводных конструкций. Определены факторы, способствовавшие расширению использования осложнителей модели в фольклорных песенных текстах, предложены особенности использования осложняющих конструкций, характеризующие фольклорно-песенный текст.

Синтаксическому строю памятников русского фольклора посвящена достаточно обширная литература. Различные виды осложняющих конструкций не раз становились предметом основательных наблюдений на материале различных фольклорных жанров. Однако такие построения до сих пор специально не рассматривались с точки зрения их состава и функционирования в эпических и лирических произведениях устного народного творчества.
Материалом для исследования послужили более 760 конструкций из 1055 народных песен, собранных в разные годы на севере и юге России и объединенных в сборники «Обрядовая поэзия» и «Лирические песни». Результаты сплошной выборки конструкций, осложняющих элементарную модель предложения, представлены в виде таблицы, отражающей частотность разных видов осложняющих конструкций в фольклорно-песенных текстах.
 К факторам, способствовавшим расширению использования обособленных оборотов и иных осложнителей модели в фольклорном песенном тексте, можно отнести:
1) традиционный для устной поэзии повтор; 
2) прием ретардации (свойственный и былинному жанру); 
 3) ритмизация, создание мерной, речи, особой мелодики и паузирования;
4) инверсия, включенная в процесс ритмизации;
5) «повышенные» предикативность, модальность, эмоциональность, оценочность лирики;
6) прием межстиховой атрибуции;
7) прием ступенчатого сужения образов.
К характеризующим фольклорно-песенный текст особенностям использования осложняющих конструкций следует отнести:
1) более узкий круг осложнителей предложения, в сравнении с письменной литературной речью;
2) формульная устойчивость состава многих оборотов;
3) небольшой объем большинства осложняющих синтагм;
4) достаточная жесткая закрепленность, устойчивость расположения отдельных типов осложнителей;
5) тесная связь с предшествующим контекстом, наличие многочисленных повторов в составе оборота и окружающих его частей предложения и текста;
6) сохранение архаических черт в использовании обособленных синтагм;
7) активное введение частиц в состав обособленных оборотов;
8) семантическая однозначность большинства обособленных синтагм.
Осложнители скромно представлены в календарной песне как наиболее древнем пласте, отражающем древнерусский грамматический строй; в хороводно-игровой песне расширяется использование именных и деепричастных оборотов в целях ритмизации речи, сопровождающей танец; гораздо более разнообразный состав осложнителей свойственен свадебным и в особенности любовным и семейным лирическим песням, демонстрирующим уже основные закономерности развития синтаксической системы русского языка XVII–XIX вв.

Доклад освещает некоторые результаты, полученные в рамках исследования текстовых функций атрибутивных оборотов, и посвящен одной из конструкций, представляющих данное синтаксическое явление, — обороту со страдательным причастием в абсолютном начале предложения. В докладе поднимается вопрос о том, каким образом реализация говорящим его стратегии в построении связного текста влияет на интонационное оформление высказывания, выраженное на письме пунктуационно — обособлением или необособлением препозитивного причастного оборота.

Целью данного доклада является анализ обособления препозитивного причастного оборота с точки зрения коммуникативно-функциональной грамматики с выходом за рамки осложнённого предложения. Анализ показывает, что на обособление оборота (помимо формально-грамматических факторов) влияют его связь с предшествующим контекстом и выполняемая им функция в обеспечении связности текста. Теоретическую базу исследования составляют интонационный подход к пониманию природы обособления препозитивных причастных оборотов, предложенный А. М. Пешковским; теория актуального членения, введённая в научный обиход В. Матезиусом; теория референции имени, разработанная такими авторами, как Н. Д. Арутюнова, Е. В. Падучева, Т. В. Булыгина, А. Д. Шмелев; а также идеи авторской стратегии, коммуникативной задачи говорящего, текстоцентризма, разрабатываемые в рамках концепции коммуникативно-функциональной грамматики. Материалом исследования послужил массив примеров (выборка из НКРЯ) одной тематики, схожих по жанру и коммуникативной задаче говорящего. Все контексты содержат одну и ту же синтаксическую конструкцию — препозитивный причастный оборот со страдательным причастием в абсолютном начале предложения. Определяемым словом является имя класса. Тексты, из которых взяты примеры, относятся к первой трети XIX в. Для сравнительного анализа используется также выборка примеров из текстов XXI в. (заголовки газетных статей), схожих по смысловому наполнению и содержащих ту же синтаксическую конструкцию. Подтвердившаяся гипотеза исследования состоит в том, что интонационное оформление высказывания, а следовательно и пунктуационное оформление предложения, зависит не от формально-грамматических связей внутри предложения, а напрямую связано с реализацией стратегии говорящего в осуществлении им последовательного ввода информации в текст.
1. Валгина, Н. С. Актуальные проблемы современной русской пунктуации: Учеб. пособие. — М.: Высш. шк., 2004 — 259 с.
2. Золотова Г. А., Онипенко Н. К., Сидорова М. Ю. Коммуникативная грамматика русского языка / Под общей редакцией д.ф.н. Г. А. Золотовой. — М.: Институт русского языка им. В. В. Виноградова РАН, МГУ им. М. В. Ломоносова, филологический ф-т, 1998. — 544 с.
3. Ковтунова И. И. Современный русский язык: Порядок слов и актуальное членение предложения. — М., 1976.
4. Кондрашов Н. А. (сост. ред.) Пражский лингвистический кружок. Сборник статей. — М.: Прогресс, 1967. — 558 с. 
5. Лукин В. А. Художественный текст: Основы лингвистической теории и элементы анализа: Учеб. для филол. спец. вузов. — М.: Ось-89, 1999. — 192 с.

Структурно-сопоставительный анализ синтаксических конструкций поэтических текстов Г. Р. Державина и П. А. Вяземского (на материале «Синтаксического словаря языка русской поэзии XVIII — первой половины XIX в.»)

В докладе предлагаются выводы, связанные с сопоставлением разных типов синтаксических конструкций, встречающихся в поэтическом творчестве Г. Р. Державина и П. А. Вяземского. Определяются черты, являющиеся общими для творчества обоих поэтов, а также рассматриваются различия в использовании отдельных типов предложений, отражающие особенности идиостилей авторов. В основе работы лежат данные, полученные в ходе подготовки «Синтаксического словаря русской поэзии XVIII — первой половины XIX в.», работа над которым ведется на кафедре русского языка Петрозаводского государственного университета.

Проблемы, связанные с типологией и функционированием определенных видов синтаксических конструкций в рамках поэтического синтаксиса в сочетании с проблемой сравнения поэтического творчества разных авторов принадлежат к области знаний, которая привлекает пристальное внимание лингвистов. Данный доклад представляет собой попытку сравнительного анализа синтаксических конструкций, представленных в поэтических текстах разных авторов, с опорой на статистические данные создаваемого «Синтаксического словаря русской поэзии XVIII — первой половины XIX в.».
В качестве материала для сопоставления было выбрано поэтическое наследие Г. Р. Державина и П. А. Вяземского. Оба этих автора внесли значительный вклад в становление поэтического искусства России; в определенном смысле Вяземский выступил поэтическим преемником Державина, что нашло отражение как в содержательной составляющей стихотворных текстов, так и в их синтаксической структуре. Материалом исследования выступило 167 стихотворений (2209 предложений) из творчества Г. Р. Державина и 310 стихотворений (3449 предложений) из поэзии П. А. Вяземского.
В рамках доклада предложены замечания, которые связаны с выделением идиостилевых синтаксических характеристик, присущих творчеству обоих авторов, а также определена специфика синтаксического построения текстов и преемственность поэтических поколений, связанная с переходом от XVIII к XIX в. 
Результатом проделанной работы могут служить следующие выводы:
1) значительная часть статистических показателей демонстрирует поразительное синтаксическое сходство между поэтическим творчеством Г. Р. Державина и П. А. Вяземского — зачастую различия крайне незначительны и составляют лишь десятые доли процента;
2) вместе с тем определенные показатели различаются весьма существенно, что позволяет делать выводы об особенностях поэтического синтаксиса авторов. К числу таких синтаксических конструкций относятся в первую очередь односоставные простые предложения (в частности, определенно-личные предложения, маркирующие творчество Г. Р. Державина и безличные предложения, представляющие собой один из ключевых компонентов идиостиля П. А. Вяземского), а также полипредикативные конструкции, более частотные в поэзии Г. Р. Державина.
3) на уровне синтаксиса сложного предложения наиболее сильные различия проявляются в рамках сочинительной связи в разделительных отношениях (в творчестве П. А. Вяземского этот тип встречается более чем в шесть раз чаще, чем в поэзии Г. Р. Державина), а в рамках подчинения отмечается разная частотность конструкций с атрибутивными и условными синтаксическими отношениями.

Наречия «всегда», «постоянно» и «вечно» в текстах рассказов А. П. Чехова

1. Значение наречий, представляющих собой «формальную мало содержательную категорию» [Щерба 1974], дается в словарях отсылкой к синонимам или производящим прилагательным, что не отражает избирательности употребления этих слов.
2. В характеристике итеративных ситуаций [Храковский 1989] аспектологи значительное внимание уделяют адвербиалам в функции итеративных (итеративность как обозначение повторяющихся действий, проявлений, ситуаций, отвлеченных от непосредственного протекания во времени [Князев 2007]) обстоятельств, маркеров повторительного значения: цикличности (каждый день и др.), интервала (часто, регулярно), узитативности (обычно, обыкновенно) [Храковский 2014]. В докладе рассматриваются не нашедшие в приведенном перечислении, но являющиеся, по данным словарей, синонимами наречия: всегда, постоянно и вечно.
3. В заданном в НКРЯ подкорпусе «Рассказы А. П. Чехова» в 84 документах зафиксировано 227 употреблений наречия всегда, в 26 — 36 употреблений постоянно, в 30 — 38 употреблений вечно.
4. Анализ материала показывает, что наречие всегда функционирует как маркер итеративности, у которого в разных контекстах актуализируются разные кванты значения. (1) Когда дьяволу приходит охота учинить какую-нибудь пакость или каверзу, то он всегда норовит действовать через женщин (Из зап. книжки Ивана Иваныча). В контексте 3-личного нарратива (повествование) наречие всегда реализует значение ‘каждый раз’, т. е. маркирует повторяющееся действие, которое зависит от других повторяющихся ситуаций, на что указывает временное придаточное. (2) В примере ...много работаю, но всегда (‘постоянно, регулярно’) без гроша [О любви] в контексте 1-личного нарратива (повествование) наречие реализует другой квант значения — постоянство одной и той же ситуации. (3) В контексте рассуждения в прямой речи персонажа: ― Вы всегда (‘в любое время’) были умницей [У знакомых] — оценивается постоянное проявление положительного свойства адресата. Всегда — наиболее общий характеризатор одновременно повторяемости и постоянства ситуации.
5. Наречие постоянно в семантическом плане занимает срединное положение между маркерами всегда и вечно: Яков никогда не бывал в хорошем расположении духа, так как ему постоянно (‘неизменно, всегда’) приходилось терпеть [Скрипка Ротшильда]. В гл. части предложения 3-личный повествователь подчеркивает постоянно повторяющееся состояние персонажа, а в мотивирующей это состояние маркирует узитативность негативной для персонажа ситуации.
6. Вечно маркирует усиленное повторение прогнозируемых ситуаций: Вечно (‘всегда, постоянно+негативное отношение) ссоримся... [Контрабас и флейта]
7. В отличие от итеративных обстоятельств, рассмотренные синонимы реализуют значение итеративности, выводимое из сочетаемости с предикатом, но и из предтекстовых знаний читателя.

Оформление глагольных окончаний 3 лица в Погодинском евангелии (РНБ, Погод. 11) как источник гиперкоррекции

В Погодинском евангелии в почерке основного писца среди написаний с меной еров заметно выделяется группа с написанием неэтимологического

Погодинское евангелие относится к тем немногочисленным древнерусским рукописям, в которых достаточно часто наблюдается орфограмма -тъ в глагольных формах настоящего времени 3 лица.
Из 133 примеров использования варианта -тъ в формах 3 лица большинство (104 примера) приходится на глаголы атематического спряжения, таким образом, вариант -стъ является для основного писца рукописи более приемлемым, чем -тъ в глаголах тематических классов.
Активное устранение написания -тъ в тематических глаголах являлось непосредственной задачей писца Погодинского евангелия, т. е. его антиграф характеризовался преимущественным использованием этого южнославянизма; об этом говорит большое количество гиперкорректных форм, возникших на почве устранения написания -тъ: писец ошибочно устранял конечное -тъ не только в глагольных формах (аористе с «наращением» в 3 лице, супине), но даже в именных формах (ср. имен. падеж существительных животъ, пилатъ и др.).
С учетом ранней хронологии устранения орфограммы -тъ в древнерусской письменности (по В. М. Живову, она является наименее устойчивой южнославянской орфограммой) можно рассматривать отражение её активного устранения в рукописи как датирующий признак: в Погодинском евангелии можно видеть раннюю стадию устранения этой орфограммы (с разницей по глагольным классам), в то время как уже в рукописях XI в. наблюдается полное ее устранение; это при наличии в Погодинском евангелии целого ряда других архаичных языковых особенностей позволяет с уверенностью отнести время создания рукописи к XI веку.

Об относительной хронологии падения редуцированных, появления нового ятя (/ê/) и /ô/-закрытого в древнерусском языке

Добрилово ев. 1164 г., последовательно отражающее новый ѣ и изменение редуцированных в слабой и сильной позициях, обычно рассматривается как памятник, материал которого согласуется с гипотезой о заместительном продлении гласного в новых закрытых слогах, выдвинутой еще Ф. Миклошичем в середине XIX в. и принятой другими учеными, в частности А. И. Соболевским, обнаружившим новый ѣ в галицко-волынских рукописях XII–XIV вв. Согласно этой точке зрения, до сих пор преобладающей в палеорусистике, после утраты слабых еров в новых закрытых слогах происходило не только заместительное удлинение гласных /е/ и /о/, рефлексы которых значительно позднее давали в украинском /i/, но и прояснение сильных еров в /е/ и /о/. Альтернативный подход (Ю. В. Шевелев и др.) исходит из того, что /е/ и /ê/ различались по признаку подъема, соответственно, /е/ переходил в /ê/ вследствие повышения подъема под влиянием слабого /ь/, который как и /ê/ был гласным более высокого подъема, чем /е/. Какой бы признак ни вызвал изменение /е/ > /ê/, новый /ê/ должен был фонологизоваться до исчезновения слабого /ь/, т. к. после утраты слабого /ь/ перестали бы существовать и условия, вызывавшие удлинение и/или сужение /е/, превращающее его в /ê/. Если альтернативная гипотеза верна, можно ожидать существование таких памятников, в которых отражается новый ѣ, но при этом отсутствует отражение утраты по крайней мере неконечных слабых редуцированных. В настоящее имеется по крайней мере один такой памятник — Суздальский змеевик (СЗ). Если верна наиболее ранняя датировка СЗ (1-я пол. XII в.), то это самый древний памятник с новым ѣ. Как показало исследование А. А. Гиппиуса и А. А. Зализняка, в СЗ /ê/ обозначается буквой ѣ, а все как слабые, так и сильные еры сохраняются, причем буквами ь и ъ обозначаются не только /ь/ и /ъ/, но также /е/ и /о/. Наряду с новым /ê/ в СЗ отражен и новый /ô/ галицко-волынского типа. Такая графическая система могла сформироваться после возникновения новых /ê/ и /ô/, но до утраты слабых редуцированных следующего слога и прояснения сильных в /е/ и /о/. Из двух альтернативных решений — обозначать на письме различие между /е/, /о/ и /ê/, /ô/, пожертвовав различением /е/, /о/ и /ь/, /ъ/ или наоборот — сохранить различение /е/, /о/ и /ь/, /ъ/, игнорируя новое противопоставление, — в условиях начавшегося падения редуцированных было выбрано первое. Таким образом, СЗ отражает такое состояние звуковой системы галицко-волынского говора, когда фонологическое изменение — появление новых /ê/ и /ô/ — уже осуществилось (т. к. на письме отражаются только фонологические различия), а условие, вызвавшее его, — наличие слабого редуцированного в следующем слоге — еще сохранялось.

Новонайденная древнерусская кириллическая надпись XII в. из Франции

В докладе анализируется новонайденная древнерусская надпись-граффити, расположенная на стене ц. Сен-Вивьен в г. Понс (юго-западная Франция). Согласно палеографическим и лингвистическим данным она датируется концом XII в. В ней некий Иван Завидович сообщает о том, что он сделал надпись, «идя к святому Иакову». Это уже вторая древнерусская надпись на территории Франции. Автограф Ивана Завидовича пополняет корпус надписей русских паломников, оставленных на стенах Софии Константинопольской, в Вифлееме и в Провансе.

В последнее десятилетие в Софии Константинопольской, в Вифлееме, в Провансе (Франция) обнаружены многочисленные древнерусские паломнические надписи-граффити XII–XIII вв., свидетельствующие о путях русских пилигримов не только в Святую землю, в Иерусалим, но и в другие «святые» места далеко за пределами Руси [1]. Одним из таких свидетельств является и новонайденная надпись на портале церкви Сен-Вивьен в г. Понс (провинция Сентонж, юго-западная Франция). Надпись сделана на каменном блоке крупными буквами, рядом с искусным изображением процветшего креста. Это изображение является столь же ярким этнокультурным знаком, что и кириллические буквы текста. В надписи сообщается о том, что некто Иван Завидович писал, «идя к святому Иакову». Палеографическая и лингвистическая датировка надписи — конец XII в. Целый ряд письменных и археологических свидетельств позволяют связать автора надписи с Новгородом. Надпись документирует связь древнерусских паломников с Сантьяго-де-Компостела и вкупе с другими древнерусскими граффити из Константинополя, Вифлеема, Прованса демонстрирует активность грамотных пилигримов из Руси, идущих «к святым местам». 
 [1] Артамонов Ю. А., Гиппиус А. А., Зайцев И. В. Древнерусские надписи-граффити Константинопольской Софии. Предварительные итоги исследования. // 1150 лет Российской государственности и культуры: Материалы к Общему собранию Российской академии наук, посвященного Году российской истории (Москва, 18 декабря 2012 г.), М. 2012. С. 282–292.
Артамонов Ю. А. Гиппиус А. А. Древнерусские надписи Софии Константинопольской // Славянский альманах 2011. Москва. 2012. С. 41–52.
Гиппиус А. А., Артамонов Ю. А., Зайцев И. В. «И с отцем и с материю и со всею братьею»: Два древнерусскаих граффито из базилики Рождества в Вифлееме // Древняя Русь. Вопросы медиевистики. 2013. № 2 (52). С. 86–91.
Brun A.-S., Hartmann-Virnich A., Ingrand-Varenne E., Mikheev S. M. Old Russian Graffito Inscription in the Abbey of Saint-Gilles, South of France // Slovĕne. Vol. 3. № 2. 2014, 110–129.

Лексический повтор в структуре текста летописного Сказания о мести Ольги древлянам

В докладе рассматривается система речевых повторов в летописном Сказании о мести княгини Ольги древлянам (по спискам ПВЛ и IНЛ). Особое внимание уделяется конструкции с речевым анонсом, в форме приказа действующего лица, совета или размышления. Для глаголов прослеживается варьирование наклонения, лица и числа, для всех повторяющихся слов — роль в сюжетной, мотивной и концептуальной перспективе текста. Рассматриваются такие пограничные явления, как звукосмысловые переклички (каламбуры).

Лексический повтор нейтрализует изысканный высокий стиль древнерусской письменности и безыскусную манеру, характерную для поучений к «простой чади» и летописей. Поэтическим и риторическим стратегиям повтора в первом случае соответствуют восходящие к спонтанной речи тенденции подкреплять повтором связность сообщения (кореферентность; анафорическая, или напоминательная, функция). Текст летописного сказания о мести княгини Ольги древлянам (Лаврентьевский и Ипатьевский списки Повести временных лет за 945 год, I Новгородская летопись) содержит как поэтические, так и общеречевые стратегии обращения к лексическому повтору, а также некоторые своеобразные. Одним из них является очень густо представленный в тексте Сказания повтор, возникающий благодаря двойному описанию какого-либо действия: в речевом анонсе и при совершении самого действия. Анонс может носить характер совета или приказа со стороны других лиц (рекоша дружина Игореви: поиди княже с нами в дань... послуша их Игорь, иде в дерева в дань) или реплики самого действующего лица (рече: а я возвращю ся... возвратися). Имена в этом случае обычно сохраняют свою форму во втором, «правом», появлении, а глаголы перестраиваются по лицу и наклонению (из будущего или повелительного — в повествовательное прошедшее, из 1-го или 2-го — в 3-е), что создает очень любопытную текстовую игру времен, наклонений и лиц. Лица и времена варьируют и вообще: придоша — придосте — придохомъ или реализация всех четырех сочетаний будущего/прошедшего времени и 3/1 лица: убьютъ — убьемъ — убиша — убихомъ. Конструкция может быть двууровневой, как в совете Ольги древлянам первого посольства, потом буквально исполняемом ими, в который включен текст требования, обращенный к киевлянам (понесѣте ны въ лодьи): оба буквально исполняются, а выражается это цепочкой повторов. Некоторые повторы устанавливают центральные сюжетные, повествовательные скрепы текста, как ключевая формула об Игоре, следующем совету своих дружинников, но не древлян (и послуша их Игорь — и не послуша их Игорь). Мотивный повтор нередко основывается на семантическом каламбуре (зовя древлян на честь велику, Ольга приказывает выкопать яму велику), либо на каламбуре звуковом (послаша деревляне к Игорю — и не послуша их Игорь), либо на переходном от одного к другому случае (Игорь с маломь дружины — древляне с князем своим Маломь). Имена повторяются в основном в предметном значении (чрезвычайно настойчивое упоминание лодьи при рассказе о первом посольстве древлян), либо как именования, собственные или нарицательные, основных участников действия. Повторяемые глаголы выстраиваются в более концептуальную картину: доминируют глаголы движения (поиде), речи (рече), приказания (повеле), складываясь в текст о пространственных перемещениях, власти, насилии и речи, равной действию.

Употребление местоимений 3-го лица в русском переводе Евхология Великой церкви

Евхологий Великой церкви — это русский перевод константинопольского патриаршего требника, сделанный книжниками круга митрополита Киприана в конце XIV в. Он сохранился в двух пергаменных рукописях конца XIV — начала XV в., которые очень близки к оригиналу перевода. Техника перевода этого памятника носит заметное влияние переводов Тырновской книжной школы, и прежде всего употребление личных местоимений 3-го лица. Книжники Тырновской книжной школы начинают употреблять местоимение тъ, та, то в качестве личного, что отражает живую норму среднеболгарского языка. Это явление характерно для всех болгарских говоров, кроме западноболгарского, начиная с XIII в. Так, новые формы известны в Берлинском сборнике, Врачанском евангелии, Дубровницкой грамоте 1230 г. В памятниках Тырновской книжной школы употребление местоимений тъ, та, то уже носит регулярный характер.
Цель доклада проанализировать употребление местоимений тъ, та, то в русском переводе Евхология Великой церкви, показать, в каких падежных формах новая норма проявляется интенсивнее, в каких предпочитаются старые нормы, и тем самым продемонстрировать адаптацию новой литературной нормы в самом большом по объему русском переводе конца XIV в. Наблюдение над употреблением личных местоимений 3-го лица позволяет нам сделать вывод о том, что введение нового личного местоимения той, та(я), то, восходящее к среднеболгарской языковой норме, вводится в язык перевода непоследовательно, в результате чего получается весьма пестрая картина. 
Можно с определенной долей уверенности утверждать, что в творительном падеже замена старой формы новой проходит наиболее последовательно, здесь в единственном числе употребляется только новая норма — тѣмъ, тою, во множественном числе есть несколько исключений. Форма имъ закрепилась за дательным падежом множественного числа, в творительном падеже она не употребляется. Заметна определенная последовательность в распределении вариантов в родительном падеже мужского и среднего рода: здесь новая норма того функционирует в качестве дополнения, тогда как старая форма его употреблена в притяжательном значении. Трудно объяснить, почему это распределение не распространяется на существительные женского рода, здесь мы наблюдаем обратную картину. Отметим также, что в переводе встречаются формы еѧ в функции прямого дополнения вместо традиционной формы ю. При этом форма тоѧ в этой функции ни разу не отмечена, в винительном падеже прямого объекта всегда имеет форму тую, не совпадающую со среднеболгарской нормой тыѫ. В местном падеже интенсивность употребления новой нормы самая низкая, здесь старая и новая нормы в мужском роде ед. числа распределены поровну, а в женском ед. числа и в мужском мн. числа старая преобладает.

О влиянии текстологии на изучение языка и поэтики Епифаниевской редакции Жития Сергия Радонежского

The Life of St. Sergius of Radonezh is a text with a complex history of editing. The study of the initial redaction of the Life written by the famous Old Russian scribe Epiphany Premudry early in the 15th century and partially preserved in the Prostrannaya Redaction of the 16th century requires appeal to textual criticism. However, this fact is still extremely rare taken into account by researchers that has a negative impact on the findings and observations.

Житие Сергия Радонежского было написано учеником преп. Сергия Епифанием Премудрым через 26 лет после смерти святого, в 1418–1419 гг. На протяжении XV–XVII вв. Житие неоднократно редактировалось. Сложнейшая текстология этого памятника все еще остается не до конца разработанной, причем одним из самых сложных вопросов является история первой редакции — текста, написанного Епифанием и не сохранившегося как отдельное произведение. В работах, посвященных текстологии ЖСР, изучение которой началось в XIX в., можно найти разные мнения об атрибуции редакций Жития Епифанию. Однако сегодня можно считать доказанным, что Епифаниевская редакция ЖСР сохранилась частично в составе Пространной редакции Жития, созданной, по-видимому, в начале XVI в., и представляет собой ее первую часть — до главы «О изведении источника». Учитывая компилятивный характер Пространной редакции (вторая ее часть состоит из глав, взятых без изменений из нескольких редакций Пахомия Серба, работавшего над Житием в середине XV в.) и близость ее первой части к другим сочинениям Епифания Премудрого в лингвистическом и стилистическом отношении, можно утверждать, что епифаниевский текст, дошедший до нас в составе Пространной редакции, не подвергался существенной правке. Таким образом, в нашем распоряжении есть только первая часть Епифаниевской редакции ЖСР — какой была ее вторая часть можно только гадать вследствие отсутствия исходного текста. Этот очевидный вывод, к сожалению, не учитывается в большинстве работ, посвященных изучению языка и поэтики Епифаниевской редакции ЖСР: даже если автор разделяет точку зрения о том, что Епифаниевская редакция известна в составе Пространной (а есть работы, основанные на других теориях об атрибуции редакций ЖСР Епифанию Премудрому), собственно Епифаниевская часть исследуется крайне редко, обычно же текст Пространной редакции берется до главы о преставлении Сергия включительно, т. е. без вычленения части, принадлежащей перу Пахомия Серба, а выводы и наблюдения касаются творчества одного Епифания, что заставляет относиться к ним критически. Данная ситуация, как правило, объясняется игнорированием текстологических проблем и излишним доверием к изданиям, которые в текстологическом отношении фактически остались в XIX в.: наиболее известные из них (в сериях «Памятники литературы Древней Руси» и «Библиотека литературы Древней Руси») восходят к изданию архим. Леонида (Кавелина) 1885 г. и содержат текст ЖСР до главы о преставлении Сергия включительно, что связано с определением границ епифаниевского текста В. О. Ключевским. Изучение Епифаниевской редакции ЖСР не может вестись без учета текстологии. Однако эта аксиома до сих пор не принимается во внимание многими исследователями языка и поэтики сочинений Епифания Премудрого, что не может не отражаться на результатах.

Языковые пласты в славяно-русском Пятикнижии, правленном по Масоретскому тексту

В докладе пойдет речь о многообразии языковых наслоений в списках славяно-русского Пятикнижия, правленного по Масоретскому тексту (кон. XѴ — нач. XѴII в.): в его основе лежит славянский перевод с греческого Восьмикнижия (предположительно Симеоновской эпохи), затем (вероятно, с XIII–XIѴ вв.) древнейшая южнославянская редакция подвергается по крайней мере двум правкам на восточнославянской почве: в первую в текст попадают русизмы, во вторую — многочисленные семитизмы, а также некоторое количество тюркизмов, рутенизмов и даже богемизмов.

Рукописное славяно-русское Пятикнижие, правленное по Масоретскому тексту и другим семитским источникам (в 19 относительно полных списках кон. XѴ — нач. XѴII в.), представляет собой довольно причудливую языковую амальгаму, до сих пор совершенно не изученную. Прежде всего, в основе данного типа Пятикнижия лежит славянский перевод с греческого Восьмикнижия (вероятно, Симеоновской эпохи, нач. X в.), который в первоначальном виде не сохранился: самой близкой к нему, по мнению Т. Л. Вилкул, является Хронографическая редакция в составе Иудейского Хронографа 1262 г., представленного Архивским, Варшавским и Виленским списками, — уже эта редакция была создана на вост.-слав. почве, и в неё неизбежно проникли русизмы.
Следующим этапом бытования четьего текста первых ветхозаветных книг в Восточной Славии считается, вслед за А. А. Пичхадзе, внесение в него правок из Паримейника Поздней редакции не ранее XIѴ в. (этот текст лёг в основу Восьмикнижия Геннадиевской Библии и последующих печатных изданий). Уже в части списков со следами правки по Паримейнику Поздней редакции (РГБ МДА 12, ГИМ Барс.2, БАН 45.13.4) появляются явные лексические русизмы (например, лось — западно- и восточнославянская изоглосса — вместо совершенно ошибочного рысь более ранних редакций в перечни чистых животных, Втор 14:5) и тюркизмы предположительно из восточнославянского ареала (саигакъ — там же вместо также явной ошибки вельбоудъ и производных от него), которые затем переходят в интересующие нас списки Пятикнижия, подвергшиеся существенной правке прежде всего по древнееврейскому тексту, а также по некоторым другим, в основном до сих пор не опознанным, семитским источникам (из которых в славяно-русский текст проникают даже арабизмы типа Багадатъ вм. Вавѵлонъ, Мисѵрь вм. Егѵпетъ, Скандрыя вм. Градъ Солнечныи и т. п.). В этой, самой многочисленной, группе списков наблюдается обилие тюркизмов (как в глоссах, так и в тексте): кирпичь vs. бьрниѥ / калъ; саранча vs. проузи; ошакъ vs. оселъ; катырь vs. мъскъ; чалма vs. клобоукъ и др.
Кроме того, здесь встречается ряд форм, которые могут быть квалифицированы только как рутенизмы — заимствования из «простой мовы» (чи ревшуеши ли ты мене дѣля, Лев 11:29; Моисеи […] пыталъ другъ друга здоровіа, Исх 18:7; глаголахомъ до тобѣ и до Господа, Числ 21:7) или даже как богемизмы (погублу ѿ луди своих; в патынадесят мѣсяца седмаго). Следует заметить, что и слово саранча в ряде великорусских азбуковников кон. XѴI — нач. XѴII вв. квалифицируется как «чешское». Наконец, о локализации данной редакции может свидетельствовать и такой новгородизм (поздний, известный лишь с кон. XѴ в.), как почька — мелкая мера веса.
_______
* Работа выполнена при поддержке гранта Президента РФ по государственной поддержке молодых российских учёных — кандидатов наук МК-4528.2015.6.

Греческие отзвуки в русском переводе с латыни XVI в.: синтаксические казусы русской версии письма Трансильвана о Молуккских островах.

Доклад рассматривает и объясняет употребление славянских синтаксических оборотов греческого происхождения (иже, еже, яже в аналогах калек греческих артиклевых конструкций) в русском переводе латинского письма Максимилиана Трансильвана о Молуккских островах (РНБ, Q.IV.412, первая половина XVI в.). Для сравнения привлекаются оригинальные и переводные тексты XV–XVI вв. Устанавливаются параллели переводческой техники. Проверяется утверждение Э. Виммер о схожести перевода письма Максимилиана Трансильвана и перевода сочинения Энеа Сильвио Пикколомини De captione urbis Constantinopolitanae.

Перевод письма Максимилиана Трансильвана о Молуккских островах известен по одному списку XVI в. (РНБ Q.IV.412) и традиционно (по историко-культурным соображениям) приписывался Дм. Герасимову [1, с. 145; 3, с. 380]. Существуют работы, оспаривающие эту атрибуцию [4, с. 52–53; 5, с. 72; 2, с. 67–68]. В частности, Э. Виммер отмечает нетипичную для Герасимова манеру перевода и наличие грецизмов в тексте. Ещё до знакомства с работами Виммер мы также заметили [2, с. 63–67] присутствие в переводе греческих элементов. Виммер, однако, интересовали риторический и лексический аспект перевода, а в нашей статье [2, с. 63–67] грамматические грецизмы были даны без подробного анализа.
Наш доклад посвящен славянским синтаксическим оборотам греческого происхождения в переводе письма Трансильвана, а именно — конструкциям с иже, еже, яже, восходящим исторически к калькам оборотов с артиклем, наподобие [PP по еже отлучитися имъ] = [CP postquam...discesserant], [NP еже къ испании възвращение] = [NP regressum in Hispaniam]. Они не базируются на латинском тексте и заменяют различные латинские обороты. Следовательно, 1) переводчик пользуется более сложной техникой перевода, чем пословная или грамматическая; 2) употребление конструкций с иже, еже, яже достигает в языке переводчика автоматизма, позволяющего адекватно вводить их в ткань текста при ином строении оригинала; 3) это говорит о закреплении таких оборотов в книжном языке начала XVI в. и о необходимости описания их дистрибуции. Для сравнения привлекаются оригинальные тексты XV–XVI вв., а также переводы круга митрополита Киприана, положившие начало широкому использованию грецизованных конструкций с иже, еже, яже в русской письменности времен второго южнославянского влияния. Проверяется утверждение Э. Виммер о схожести перевода Трансильвана с переведенным Максимом Греком сочинением Энеа Сильвио Пикколомини De captione urbis Constantinopolitanae.
1. Казакова Н. А. Западная Европа в русской письменности XV–XVI веков. Из истории международных культурных связей России / под ред. Д. С. Лихачёва. Л.: Наука, 1980.
2. Соколов Е. Г. «De Moluccis insulis» Максимилиана Трансильвана в русском переводе XVI в.: задачи и перспективы лингвистического исследования // Вестник СПбГУ. Серия 9. Вып. 3. Сентябрь 2014. СПб, 2014. С. 60–70.
3. Цыпкин Д. О. Сказание «О Молукитцкых островех» и Повесть о Лоретской Богоматери // ТОДРЛ. Л., 1990. Т. 44. С. 378–386.
4. Wimmer E. Die russisch-kirchenslavische Version von Maximilian Transylvans : De Molvccis insulis ... epistola und ihr Autor. // Zeitschrift für slavische Philologie. Heidelberg, 1990. Band L, Heft 1. C. 51–66.
 5. Wimmer E. Novgorod — ein Tor zum Westen? Die Übersetzunstätigkeit am Hofe des Novgoroder Erzbischof Gennadij in ihrem historischen Kontext (um 1500). Hamburg, 2005.

Обозначение западноевропейских титулов и должностей в статейных списках русских посольств в Европу XVI–XVII вв.

В докладе рассматривается передача западноевропейских титулов и должностей в текстах статейных списков русских посольств в Европу XVI–XVII вв. Устанавливаются два основных способа такой передачи: подбор эквивалентного русского слова или словосочетания или использования лексических заимствований.

Важным источником по истории русско-западноевропейских языковых контактов в XVI–XVII вв. являются статейные списки (отчеты) русских посольств, посещавших страны Западной Европы. Среди таких дипломатических миссий можно назвать посольства И. М. Воронцова (1567–1569 гг.) в Швецию, Ф. А. Писемского (1582–1583 гг.) и Г. И. Микулина (1600–1601 гг.) в Англию, И. Г. Кондырева (1615–1616 гг.) в Голландию и Францию, П. И. Потемкина (1667–1668 гг.) в Испанию и Францию и др.
Чаще всего при для обозначении титулов и должностей, существующих в странах Западной Европы, русские дипломаты стараются использовать соответствия, принятые в русской общественно-политической терминологии того времени. Например, должностное лицо, управляющее тем или иным городом или областью, обозначается словом воевода (Ст. сп. Кондырева) или державец (Ст. сп. Потемкина). По отношению к министрам и советникам европейских монархов употребляются термины боярин или большой боярин (Ст. сп. Воронцова, Ст. сп. Микулина), ближний человек (Ст. сп. Кондырева), думный дьяк (Ст. сп. Писемского), Представители феодальной аристократии повсеместно именуются удельными князьями.
С другой стороны, в статейных списках остается непереведенным целый ряд терминов, не имевших прямых соответствий в русском языке той эпохи: алдраман (англ. aldermen) ‘олдермен (член городского совета в Англии)’, викунт (англ. viscount) ‘виконт’, гертох (нем. Herzog) ‘герцог’, грав (нем. Graf) ‘граф’, дюк (фр. duc) ‘герцог’, ерль (англ. earl) ‘граф’, конатабль (фр. connétable) ‘коннетабль (главнокомандующий вооруженными силами во Франции)’, конт (фр. comte) ‘граф’ и др. В ряде случаев в текстах статейных списков непереведенными остаются целые терминологические сочетания: лорд кипер (англ. lord keeper [of the great seal]) ‘лорд хранитель большой государственной печати’, лорд чиф джестес (англ. lord chief justice) ‘главный судья’, премир маршал ду Франц (фр. premier maréchal de France) ‘первый маршал Франции’.
В различных текстах для обозначения одной и той же должности могут использоваться как собственно русские слова или описательные обороты, так и заимствования. Так, для обозначения командующего флотом Швеции в статейном списке посольства И. М. Воронцова используется описательный оборот воевода большой над суды. В статейных списках посольств Г. И. Микулина и И. Г. Кондырева лица, занимающие соответствующие должности в Англии и Франции, обозначаются заимствованным словом адмирал (амарал) (англ. admiral, фр. amiral).
Таким образом, лексические материалы статейных списков русских посольств в Западную Европу позволяют проследить влияние западноевропейской общественно-политической терминологии на соответствующую лексику русского языка в условиях расширяющихся контактов Московского государства с зарубежными странами.

«Беседа трех святителей» в скорописных азбуках-прописях XVII–XVIII вв.

Скорописные азбуки-прописи сложились как единый комплекс в конце XVI — начале XVII в. и при известном разнообразии входивших в него элементов отличались достаточной устойчивостью своего состава. Входившие в азбуки-прописи элементы не являлись чем-то оригинальным, написанным специально для азбук, но собирались из уже существовавших текстов. Одним из таких текстов-источников являлась «Беседа трех святителей». Универсальность содержания, описывавшего разные аспекты устройства окружающего мира, и вопросно-ответная форма произведения обусловили использование «Беседы» как дидактического источника.

Скорописные азбуки-прописи сложились как единый комплекс в конце XVI–XVII в. Алфавит с примерами начертаний букв, их сочетаний, слов-примеров и связных текстов составлял первую часть азбук, после которой следовал заголовок «Прописи (пописи) учительные», отмечавший начало второй части. В неё входили небольшие тексты; это могли быть отрывки из «Беседы трех святителей» и «Пчелы», а также молитвы, титулы правящих царей, образцы деловых документов и писем. «Беседа трех святителей» — апокрифический памятник, построенный в форме вопросов и ответов, изложенных от лица иерархов православной церкви: Василия Великого, Григория Богослова и Иоанна Златоуста. Известно большое количество списков «Беседы», причем под ней зачастую подразумевают даже не один, а три памятника: переводной диалог Григория Богословца и Василия, старейший список которого был помещён в Изборнике 1073 г., переводное «Устроение слов Василия и Григория Феолога, Иоанна», извлечённое из сочинения Афанасия Александрийского, и собственно «Беседу», древнейший русский список которой относится к XV в. С XIV в. «Беседа трёх святителей» включалась в списки «отреченных» книг в числе «ложных писаний», которых «не достоит держати», что не сказалось на ее популярности и широте распространения в русском государстве. «Беседа» использовалась при составлении учебных пособий, в частности, азбук-прописей. Вопросы и ответы из «Беседы трех святителей», включавшиеся составителями в азбуки-прописи, можно распределить по следующим группам:
1) загадки, связанные с ветхозаветными текстами (напр., «что есть живъ гробъ хождаше а въ немъ мертвецъ пияше ответ и она во чреве китовъ». РГБ, Ф194, № 53. Л. 15–15об.);
2) загадки, связанные с новозаветными текстами («вопрос что четыре орла едино яицо снесли ответ четыре евангелисты святое евангелие списаша». РГБ, Ф7, № 72. Л. 7);
3) загадки, относящиеся к христианской вере («что есть высота небесная шырота земная глубина морска ответъ отецъ и сынъ и святыи духъ». РГАДА, Ф181, Оп3, № 252 (457). Л. 3);
4) загадки, связанные с явлениями человеческой жизни («что есть человекъ в воде стоит по горло проситъ пити а напитися не можетъ». РГБ, Ф37, картон 427, № 79. Л. 5);
5) загадки о предметах материальной культуры («ни небо ни земъля но видом три созидаютъ а два назирают едины повелеваетъ». РГБ, Ф37, К427, № 79. Л. 5).
Возможно, популярности «Беседы трех святителей» способствовала как вопросно-ответная форма произведения — наиболее подходящая для обучения, так и занимательность, и универсальность самих вопросов. При этом выбор вопросов и ответов из «Беседы», включаемых в скорописные азбуки-прописи, также, как и прочих текстов, не был индивидуален для каждой азбуки — эти тексты составляли достаточно ограниченный, устойчивый и повторяющийся комплекс.

В русском языке XVІІ — начала XVІІІ в. еще не существовало общепринятого лексического обозначения понятия ‘преступление’. В этом качестве могли использоваться слова воровство, злодейство, преступление, лихое дело, дурно, грех. В XVІІІ в. этот ряд пополнился новыми элементами, одним из которых было слово обида.
В древнерусских памятниках слово обида фиксируется с XІ в., где употребляется в том числе для обозначения морального и материального ущерба, причиненного человеку. Это значение, которое слово сохраняло до конца XVІІІ в., с середины столетия позволило использовать его в качестве русского соответствия иноязычным терминам, обозначающим гражданские правонарушения — англ. civil injury, франц. injure civile, injure personnelle. Примеры такого употребления слова обида довольно многочисленны и встречаются как в специальных сочинениях (речах профессоров Московского университета К. Лангера, С. Е. Десницкого, «Наказе Уложенной Комиссии» Екатерины ІІ), так и в художественной литературе (сочинениях Д. И. Фонвизина, А. Н. Радищева, переводных произведениях). Поскольку соответствующие иноязычные термины были составными, в переводных текстах и текстах, ориентированных на западноевропейскую терминологию, слово обида часто сопровождалось определениями гражданская, личная, персональная. Следствием этого стало то, что сам термин приобрел значение гиперонима и без уточняющих определений мог употребляться в качестве общего наименования всех случаев нарушения закона, в том числе и уголовных преступлений. В частности, такие примеры встречаются в трехтомном переводном трактате «Истолкования аглинских законов» (перевел с английского С. Е. Десницкий, 1780–1782 гг.), где слово обида может соответствовать терминам wrong и offence оригинала. Но в целом такие случаи были относительно немногочисленны.
В качестве же наименования гражданского правонарушения слово обида использовалось до конца XVІІІ в. Однако на протяжении всего столетия оно подвергалось постепенной детерминологизации и в первой трети XІX в. оказалось вытеснено из специального языка во всех значениях.

Бессоюзные сложные предложения в «Путешествии по Сицилии в 1822 году» А. С. Норова

В докладе впервые рассматривается функционирование бессоюзных сложных предложений в «Путешествии по Сицилии в 1822 году» Авраама Сергеевича Норова. Описываются типичные бессоюзные сложные предложения, представленные в тексте, такие как бессоюзные сложные предложения с повторами, с анафорическими повторами, предложения с восклицательными конструкциями, анализируются их стилистические особенности.

В докладе рассматривается функционирование бессоюзных сложных предложений в «Путешествии по Сицилии в 1822 году» Авраама Сергеевича Норова.
В исследуемом тексте А. С. Норова подавляющее большинство бессоюзных сложных предложений представлено с перечислительными отношениями, что характерно для литературных путешествий конца XVIII — начала XIX в., поскольку связано с интенцией жанра — показать место, событие глазами путешественника. В то же время для А. С. Норова важно выразить и свои чувства, эмоции, поэтому нередко бессоюзные предложения предваряются восклицательными предложениями: «Как пленила меня первая представившаясь глазам моим картина! Прозирая сквозь яркую зелень миндалевых дерев, полуразвалившийся храм Юноны Люцины венчал живописный холм, покрытый разрушением; ряд Дорических колонн рисовался по лазури простертаго позади моря». (Путешествие по Сицилии в 1822 году. Ч. 1. СПб., 1828, с. 125).
Восклицание может находиться и внутри бессоюзного сложного предложения: «Груды камней, разброссыная по вершинам их, остановили наше внимание: — увы! то были стены могущественных Саракуз!» (Путешествие по Сицилии в 1822 году. Ч. 2. СПб., 1828, с. 22) В данном бессоюзном сложном предложении с пояснительными отношениями вторая часть вводится междометием «увы!», которое делает его оценочным.
Следует отметить экспрессивные конструкции — бессоюзные сложные предложения с перечислительными отношениями с анафорическими повторами, которые используются для акцентирования внимания читателя на описании места, события: «Вот уже мы у стен Ортигии; вот и Аретуза, жалобно вырывающаяся из-под стены, и поспешающая в лоно вернаго Алфея». (Путешествие по Сицилии в 1822 году. Ч. 2. СПб., 1828, с. 76).
Бессоюзные сложные предложения являются самой свободной, гибкой структурой сложного предложения, что позволяет автору экспериментировать, находить новые решения для выражения собственного мнения к происходящему, увиденному. Исследование бессоюзных сложных предложений в текстах начала XIX в. помогает понять не только функционирование отдельных синтаксических единиц, но и всей синтаксической системы русского языка в целом в эпоху становления современного литературного языка.
Таким образом, бессоюзные сложные предложения в «Путешествии по Сицилии в 1822 году». А. С. Норова служат не столько для создания описательных статичных картин природы, городского пейзажа, сколько являются важнейшим инструментом в создании личного отношения автора ко всему происходящему во время путешествия. Литературное путешествие — один из наиболее распространенных жанров в конце XVIII — начале XIX в. Отметим, что путешественники обращаются не к жанру очерка, но к жанру литературного путешествия, который позволяет не только описывать места, события, но и включать в текст собственные размышления.

Необходимая и достаточная информация для обеспечения рецептивной и продуктивной речевой деятельности на русском языке

В докладе обсуждается вопрос о качественных различиях в объеме необходимой и достаточной информации для обеспечения рецептивных и продуктивных речевых действий на русском языке (синонимический ряд с включением ФЕ и антонимов vs отдельные лексические и фразеологические единицы; определение различий между членами ряда vs толкование отдельных единиц; необходимость vs ненужность правил сочетаемости). Определяется различная ценность каждого из этих факторов для пользователя-носителя и не-носителя русского языка.

Толковый словарь, по определению, ориентирован на обеспечение рецептивной речевой деятельности, однако по традиции составитель стремился внести в правую часть словаря максимум сведений, в том числе и таких, которые не требуются именно для рецептивной деятельности.
Можно предполагать, что для обеспечения продуктивной речевой деятельности целесообразно выделить три этапа: 1) сознательный выбор одного из многих средств номинации; 2) уяснение ограничений, которые влечет за собой этот выбор для дальнейшего развертывания речи; 3) корректировка полученного результата в соответствии с нормами русского языка.
Важнейшим источником для выбора номинации является словарь синонимов.В таком словаре основной единицей должно выступать не слово, но синонимический ряд, в состав которого непременно включены ФЕ и антонимы с отрицанием. Другое важнейшее отличие словаря синонимического, как принципиально направленного на продукцию, от словаря толкового состоит в том, что первый дает не толкование каждой единицы ряда, но определяет лишь те различия любого типа, которые существуют между членами ряда.

Проект синтаксического словаря русской поэзии XVIII — первой половины XIX века: первые итоги

Основным результатом фундаментального научного проекта, осуществляемого с 2015 г. кафедрой русского языка Петрозаводского государственного университета при поддержке РГНФ, должен стать синтаксический словарь-конкорданс синтаксических конструкций, используемых русскими поэтами классического периода, представляющий синтаксический инвентарь русской поэзии, частотность разных типов конструкций у того или иного автора в соответствии с метрической схемой, строфикой текста, а также конкорданс заглавных номинаций, рассматриваемых в качестве предикативных единиц текстового уровня.

Создание словарей языка русских поэтов (индивидуальных или связанных с каким-либо периодом в развитии литературы) — активно и плодотворно развивающееся в современной лингвистике и стилистике направление. Однако существующие словари и конкордансы не позволяют эффективно использовать их данные для регистрации и многостороннего описания материалов поэтических текстов на синтаксическом уровне.
Накопленные на сегодняшний день в отечественной филологии словарные материалы, корпусы текстов, конкордансы отдельных писателей и литературных эпох не позволяют пока в полной мере выявить особенности идиостиля автора на синтаксическом уровне. В результате область поэтического синтаксиса остается лишенной столь перспективного и удобного для применения в исследовательской практике средства инвентаризации грамматического материала — конкорданса, который представлял бы в полном объеме синтаксический репертуар поэзии того или иного автора либо литературного направления, метода, школы, периода в развитии русской поэзии.
Синтаксический словарь русской поэзии должен стать словарем-конкордансом и одновременно частотным словарем, демонстрирующим общие и частные тенденции в творческой эволюции отдельных поэтических идиостилей, в развитии русской поэтической речи, а также русского литературного языка в целом на грамматическом уровне.
Важнейшими результатами научного проекта «Синтаксический словарь языка русской поэзии XVIII — первой половины XIX века» должны стать:
1) создание конкорданса используемых в русской поэзии XVIII — первой половины XIX вв. синтаксических конструкций, в их соответствии с семантикой, строением, длиной предложения, коммуникативной целеустановкой высказывания, интонацией фразы, композицией (строфическим либо астрофическим построением) и ритмо-метрической схемой стихотворного текста;
 2) создание научных трудов по проблемам истории и типологии русского поэтического синтаксиса, содержащих анализ отдельных авторских идиостилей на грамматическом уровне;
3) внедрение полученных сведений и лексикографических разработок в учебный (образовательный) процесс;
4) разработка новейших методик и программ синтаксической разметки, лемматизации и анализа поэтического текста на синтаксическом уровне.
Опыт создания синтаксического словаря русской классической поэзии позволит в дальнейшем распространить и использовать полученные результаты, программы и методики в современной исследовательской работе, лексикографической практике и образовательном процессе.

Значение философского термина византизм в трудах К. Н. Леонтьева и В. С. Соловьева

Доклад посвящен специфике значения авторского термина «Византизм» в философских произведениях К. Н. Леонтьева и В. С. Соловьева. Авторы доклада рассматривают понимание выделенного термина названными философами. Сформулированы дефиниции этого термина, отражающие понимание К. Н. Леонтьевым и В. С. Соловьевым термина «Византизм».

С лингвистической точки зрения византизм является авторским философским термином, поскольку ассоциируется у носителей языка с именами и текстами произведений К. Н. Леонтьева и В. С. Соловьева. К. Н. Леонтьев в произведениях «Византизм и славянство», «Пиcьма о восточных делах» и передовых статьях «Варшавского дневника» 1880 г. использует два значения слова византизм. Первое — «старый византизм», т. е. «кесаризм византийский» имеет значение «совокупность особенностей в церковно-государственной жизни Византии», «тип государственного устройства»; это культурологический и исторический термин. «Старый византизм» — это государство «диктаториального происхождения», имеющий «муниципальный избирательный характер» и опирающийся на две силы: «новую религию» и «древнее государственное право». Второе значение — главное для этого мыслителя — «совокупность охранительных идей, реализуемых в государстве, в религии, в нравственном мире». В. С. Соловьев в работах «Византизм и Россия», «Памяти К. Н. Леонтьева» и «Великий спор и христианская политика» определяет византизм несколько иначе. Происходит перегруппировка семного состава ядра, содержательные компоненты значения частично сохраняются, прагматическая коннотация меняется. Если у Леонтьева византизм — «общая идея» и «средство охранения», то у Вл. Соловьева — «идеал сложной принудительной организации общества». Сохраняется одно из главных леонтьевских противопоставлений, однако с иной аксиологической оценкой. К. Н. Леонтьев положительно оценивает византизм, не включающий свободу, в то время как В. С. Соловьев воспринимает его отрицательно, и в его интерпретации термина присутствует семантический компонент насилие. В. С. Соловьев дает определения церковного, нравственного и государственного византизма и характеризует его:
как церковно-государственный строй, для которого характерно императорское управление церковью;как искажение и омертвление христианства, связанное с абсолютизацией прошлого, и выдвижением незначимых элементов религиозного учения как важных;как феномен, вызвавший обособление церквей и русский раскол;как причину уничтожения независимости церкви и сращения ее с государственным аппаратом;как отклонение от истинного христианства.

Слово «мировоззрение» как представитель подкласса параметрических имен с валентностью на содержание

Разнообразная информация о действительности в существенной мере может быть формально представлена как совокупность значений параметров (признаков), характеризующих конкретные объекты. Параметрическая модель текстовой информации ставит перед лексической семантикой и лексикологией задачу изучения лексических единиц, обозначающих параметры или признаки. Семантический класс русских параметрических существительных делится на подкласс имен величин (глубина, стоимость) и подкласс имен неколичественных параметров (цвет, должность, причина). Критерием принадлежности имени к классу параметров мы считаем возможность употребления в позиции синтаксического объекта при ряде глаголов получения / передачи информации (вычислить глубину, указать должность, определить причину и др.). При наличии «хрестоматийных» имен величин и признаков, класс параметров отличается размытостью границ; особенно это касается второго подкласса; его состав до сих пор четко не очерчен. Интересными представляются лексические единицы, относящиеся к периферии второго подкласса. Такое положение занимает, в частности, ряд единиц идеологической сферы, имеющих валентность на содержание: мировоззрение, взгляды, убеждения и др. Рассматривается слово мировоззрение. Для него можно предложить толкование, несколько отличающееся (по гиперониму) от зафиксированных в словарях: «система образов, утверждений, оценок и установок, определяющих отношение к действительности». Имя мировоззрение может быть отнесено к параметрам, поскольку удовлетворяет приведенному критерию: «Гораздо проще определить мировоззрение человека, изучая то, что он говорит и пишет…» [НКРЯ]. При этом имя относится лишь к периферии класса: оно не является устоявшимся «анкетным» названием; диагностический контекст определить чувствителен к лицу носителя параметра (более естественно ставить вопрос о мировоззрении собеседника или третьего лица, чем об определении своего мировоззрения); ограничен круг диагностических глаголов (так, мировоззрение нельзя указать); содержание мировоззрения (т. е. значение параметра), как правило, не раскрывается, а лишь классифицируется: религиозное / коллективистское мировоззрение. Результаты классифицирования кодируются, в основном, прилагательными (см. выше); одушевленными интеллектуальными классификаторами («Мы… государственники. Таково наше мировоззрение» [НКРЯ]); наименованиями учений («социализм / синергетика как мировоззрение»). Встречается и расшифровка содержания. Для параметрической модели важен статус контекста параметрического имени: к чему относится контекст — к названию параметра, его локусам, или к его значению. С этой точки зрения обсуждаются некоторые адъективные контексты.

Морская лексика в очерках путешествия И. А. Гончарова «Фрегат „Паллада“»

В рамках данного доклада предполагается рассмотрение достаточно широкого круга лексики, используемой И. А. Гончаровым для описания морской стихии и морской жизни на страницах очерков путешествия «Фрегат „Паллада“». Лексико-фразеологические единицы этой группы вызывают своего рода лингвистический интерес автора очерков как недостаточно известная ему профессиональная языковая система. Часть этой лексики поясняется автором для своих читателей, что делает эту группу особенно ценной для изучения с историко-лексикологической точки зрения.

О том какую роль в очерках путешествия И. А. Гончарова «Фрегат „Паллада“» играет лексика, связанная с разными аспектами морской жизни, можно судить из названия произведения. Морская лексика призвана создать необходимый колорит морского путешествия, познакомить читателя с малоизвестными аспектами морской жизни. При этом используется как морская терминология, так и слова морского профессионального языка, которые автор слышал от членов команды фрегата. Под морской лексики в рамках данного доклада понимается достаточно широкий круг лексики, включающий в себя разнообразные единицы морского профессионального языка. Морская лексика связана в очерках И. А. Гончарова с двумя темами: флота и моря. В лексике, связанной с темой флота можно выделить следующие группы:
1) наименования судов;
2) наименования снастей;
3) наименования частей судна и его помещений;
4) наименования людей по должности и роду занятий;
5) лексика, связанная с управлением судна.
Следует отметить, что вместе с точным описанием морской стихии, чему и служит лексика и фразеология «морского» языка, в очерках присутствуют немногочисленные, но чрезвычайно яркие поэтические описания морской стихии, которые в некоторой степени являются стилистическим контрастом тем лексико-фразеологическим средствам, которые были описаны выше. Наличие двух контрастных лексических пластов делает уникальным то описание морской стихии, которое создает в своём произведении И. А. Гончаров. Это описание нельзя приравнять к результату художественного восприятия морского путешествия. Количество морской лексики является избыточным при единственной цели создания колорита морской жизни. Описание морской стихии, создаваемое автором очерков на страницах произведения, посвященных повествованию о морских переходах, отличается удивительной достоверностью, сочетая в себе черты поэтизации и достоверности. Следует отметить, что в употреблении морской терминологии автор «Фрегата» проявляет лингвистический и лексикографический интерес. Часть представленных в произведении наименований поясняется автором с разной степенью подробности. При этом цель И. А. Гончарова — не просто внести достаточное количество морской лексики для достоверного переживания морского путешествия, но передать свой интерес к этой новой для него лексико-фразеологической системе читателю, дать ему представление о языке моряков. Именно поэтому так аккуратно и последовательно, руководствуясь, прежде всего, принципом необходимости, вводит Гончаров пояснения этих лексико-фразеологических единиц для читателя. Наличие этих пояснений делает лексико-фразеологический материал данной группы особенно ценным для изучения.

Глоссирование vs. внутритекстовое толкование лексики: терминологические точки соприкосновения в отношении текстов XVIII в.

Доклад будет посвящен рассмотрению терминологического обозначения случаев внесения в тексты XVIII в. пояснений к «трудной» для читательского понимания лексики. На основании исследования этого явления в трудах отечественных ученых мы можем говорить о противопоставлении двух научных традиций: использующей понятие «глосса» по отношению только к рукописным текстам и пользующейся им внешне произвольно, но все же, как представляется, имеющей для этого некоторые логические основания. Сопоставление этих традиций и обсуждение обозначенной проблемы поможет внести в данный вопрос определенную ясность.

При рассмотрении вопроса о внутритекстовых толкованиях лексики в текстах XVIII в. мы неизбежно сталкиваемся с необходимостью терминологического обозначения этого явления. Обратившись к отечественной традиции описания подобных случаев, мы можем обнаружить, что некоторая произвольность их номинации в действительности является кажущейся. Внимательное изучение вопроса о способах обозначения внутритекстовых толкований лексики позволяет выявить два направления, которые отличаются друг от друга употреблением или неупотреблением при описании интересующих нас случаев пояснения лексики термина «глосса».
Традиция понимания глоссы как способа пояснения слова сугубо в рукописных текстах опирается на восходящее к античности определение глоссы. Как пишет И. М. Тронский, в античном обществе глоссами назывались «чуждые разговорной речи слова письменного языка, заимствованные извне или принадлежащие старинному фонду родного диалекта», т. е. выделялись два типа слов, требующих пояснения: заимствования и устаревшая лексика. Глоссирование как прием пояснения «трудных» для читателя слов становится неотъемлемым элементом рукописной традиции, а сами глоссы рукописных памятников становятся важным источником исторического изучения языка (Н. Б. Мечковская, В. М. Истрин, Л. С. Ковтун, А. И. Журавский, В. В. Нимчук, Н. Ж. Шаймерденова и др.). Глоссирование в древнерусских текстах традиционно возводится к перенятой древнерусскими книжниками гуманистической заботе византийских авторов об удобстве понимания и восприятия текста читателем. В этом случае проблема глоссирования рассматривается исключительно на материале рукописных текстов.
Другие исследователи понимают глоссу более широко, подводя под это понятие толкования непонятных или малоупотребительных слов и выражений, сделанные не только от руки на полях или между строк рукописи, но и типографским способом в тексте печатной книги, относя такие пояснения к наиболее распространенному типу пояснений лексики в текстах более позднего времени, в т. ч. и в текстах XVIII в. (Ф. П. Филин, Л. Л. Кутина, И. А. Василевская, М. М. Чумандрина, А. А. Алексеев, Т. А. Лисицына и др.). Принципиальным здесь оказывается допущение считать глоссой любое внесенное в текст пояснение вне зависимости от того, рукописный он или печатный (номинально речь может идти о глоссах в текстах даже XXI в.). Поэтому в случае внесения в текст пояснений к «трудным» для понимания словам мы можем говорить о наличии в тексте если не глосс (поскольку читатель все же имел дело с печатным текстом), то глоссирования как приема в целом.
Насколько мы можем судить, открытой научной дискуссии по этому вопросу не ведется, т. е. выбор термина в каждом случае становится личным решением исследователя, что и предполагается обсудить в рамках доклада.

Авторская позиция в изображении литературной жизни в России в повести М. Горького «Жизнь Клима Самгина»

Доклад посвящен проблеме выявления авторской позиции при комментировании идеологически значимых единиц текста в рамках работы над «Идеологическим словарем» повести. Особенности типа повествования в «Жизни Клима Самгина» делают выделение авторской точки зрения в тексте крайне затрудненным. В рамках текста раскрыть авторскую позицию позволяют вертикальные связи, композиционные и языковые особенности. Дополнительные возможности дает обращение к данным комментариев к тексту повести, другим текстам Горького и текстам современников.

1. Работа над «Идеологическим словарем повести М. Горького „Жизнь Клима Самгина“» ставит вопрос о способах выделения авторской позиции по отношению к отдельным идеологически значимым единицам.
2. Установка М. Горького на приглушение своего личностного начала в тексте повести [Сухих, 122], организация текста вокруг работы сознания главного героя, нелинейность повествования делают трудным выделение авторской речи и авторской точки зрения. 
 3. Согласно принципам словаря, анализ единиц проводится уровнево. В первую очередь рассматривается функционирование единицы в рамках текста повести, затем привлекаются материалы из других текстов М. Горького и текстов современников.
4.1. На первом уровне анализа особую значимость приобретают вертикальные связи. На основании рассмотрения всех употреблений единицы выявляется ее связь со сквозными мотивами повести, включенность в другие идеологически значимые поля или связь с ними (литератор, писатель — интеллигенция и народ; Леонид Андреев — «пессимизм», народ и вождь, революция, предательство; Федор Сологуб — «пессимизм», эгоцентризм). 
 4.2. Важнейшую роль играет исследование композиционных особенностей. Употребление единицы в речи одного из действующих лиц романа рассматривается в контексте системы персонажей в целом. При употреблении единицы в реплике из полилога, когда точная личность говорящего неизвестна, определяется характер ситуации общения и социальная и/или политическая принадлежность говорящего.
4.3. В ходе работы над материалом выделен ряд значимых особенностей, характерных для языка романа в целом: формирование рядов имен, объединенных или противопоставленных по какому-либо признаку (например, «властители умов — Достоевский, Андреев, Конан-Дойль»), авторские особенности употребления ряда лексем (например, различие оценки при употреблении лексем литератор и писатель).
5. Привлечение материалов комментария позволяет расширить объем контекстов, связанных с рядом единиц (например, с именем конкретного персонажа или исторического лица), выявить скрытые цитаты и отсылки.
6. Для текста повести характерно обилие интертекстуальных связей. Привлечение других текстов Горького и текстов современников позволяет выявить обширные фрагменты, являющиеся цитатами или созданные с опорой на другие тексты, раскрыть часть подтекста повести. В отдельных случаях, восприятие, представленное в повести Горького, может отличаться от культурного фона эпохи.

Сухих С.И. Заблуждение и прозрение Максима Горького. Н. Новгород, 1992.

Слово в речевом обиходе и в словарном отражении: заимствование, функционирование, идеология (на примере лексемы «легенда»)

Доклад представляет результаты диахронического анализа лексемы «легенда» на материале толковых словарей и данных Национального корпуса русского языка. Рассматривается вхождение слова в русский язык, изменение его значений и их иерархии, исследуется частотность употребления слова в различных значениях на протяжении периода с середины XIX в. до начала XXI в. Делается вывод о том, что структура значений лексемы «легенда» в русском языке претерпела существенные изменения, связанные с рядом лингвистических и экстралингвистических факторов.

В докладе представлены результаты диахронического анализа лексемы «легенда» на материале толковых словарей и данных Национального корпуса русского языка.
Слово «легенда» в русском языке появилось достаточно недавно по сравнению с другими индоевропейским языками. Словари фиксируют его начиная с середины XIX в. В русский язык слово входит, имея два основных значения: «священное предание, поверье о священном событии, относящемся к Церкви» и «предание о чудесном событии» (словарь Даля), при этом во втором значении употребляется активнее. К началу ХХ в. в слове выделяется уже несколько значений, как общеупотребительных («вымысел, выдумка»), так и терминологических («музыкальное произведение», «надпись на медали»).
Толковые словари ХХ в., начиная со словаря Ушакова, демонстрируют структурную перестройку толкования лексемы, связанную с изменением иерархии значений. Связь слова с религиозными текстами окончательно порывается, на первом месте утверждается терминологическое значение «опоэтизированное сказание».
Во второй половине ХХ в. слово обогащается новыми значениями: «вымышленная биография разведчика» и «стереотипное представление о ком-, чем-л.», а также активно развивает уже имеющиеся («известный человек»). В начале XXI в. слово начинает употребляться в областях, максимально далеких от изначальной сферы бытования, например, в маркетинге и рекламе (в терминологическом значении «эффект восприятия, основанный на сопоставлении аудиторией миссии, целей и реальной работы личности или организации», приводимом в «Словаре рекламных терминов»).
Анализ материала демонстрирует расхождение лексикографического описания лексемы и ее реального словоупотребления (Корпуса). Например, словари не фиксируют некоторые употребительные значения, а также по-разному выстраивают иерархию толкований. Кроме того, очевидно значительное влияние идеологии на словарные толкования. Это заложено в семантике слова, позволяющей акцентировать либо достоверность (словарь Ожегова), либо недостоверность информации (Словарь Ушакова).
Данные Корпуса свидетельствуют о том, что частотность словоупотреблений во многом зависит от экстралингвистических факторов. Например, доля употребления слова в значении «известный человек» с 1950-х до 2000-х гг. выросла в 6 раз, что связано с популяризаторской деятельностью СМИ. В то же время активность употребления значения «устный фольклорный рассказ» значительно снижается. 
 Проведенный анализ показал на примере слова «легенда», как экстралингвистические и собственно лингвистические факторы влияют на вхождение слова в язык, развитие и исчезновение его значений и отражение этих процессов в словарных толкованиях.

Глаголы интеллектуальной деятельности студентов (на материале романа Н. Г. Гарина-Михайловского Студенты)

Студенты — социальная группа, основной задачей которой является приобретение профессиональных знаний, поэтому интеллектуальная деятельность для этой группы очень важна. Глаголы интеллектуальной деятельности прежде всего описывают процессы того, как человек воспринимает, понимает и интерпретирует информацию. В работе анализируется данная лексика в романе Н. Г. Гарина-Михайловского «Студенты», создавая семантическое поле. Исследуя контексты, можно определить особенности интеллектуальной деятельности героев-студентов, обнаружить общие характеристики интеллектуальной жизни студентов в конце XIX в.

Студенты — это социальная группа, основной задачей которой является приобретение профессиональных знаний, поэтому интеллектуальная деятельность для этой группы очень важна. Состав и численность студенчества в российском обществе менялись на протяжении разных эпох. В частности, в России в 1863–1864 гг. были проведены реформы в области народного образования, вследствие чего просвещение стало более доступным для представителей различных сословий. На таком историческом фоне поступили в университет герои произведения Н. Г. Гарина-Михайловского, интеллектуальная деятельность которых представляет особую исследовательскую ценность.
Глаголы интеллектуальной деятельности прежде всего описывают процессы того, как человек воспринимает, понимает и интерпретирует информацию. Данные глаголы в романе могут быть классифицированы на две группы: глаголы учебной и неучебной интеллектуальной деятельности. В соответствии с положениями работы Р. Н. Гуднова «Синонимические ряды глаголов интеллектуальной деятельности в современном русском языке (функционально-семантический аспект)» лексика разделяется на 10 подгрупп, выявляемых в структуре семантического поля, в ядро поля входят глаголы мышления, понимания, познания; периферия включает глаголы сравнения и сопоставления, выбора, решения, воображения и предположения, определения, восприятия, проверки.
Анализируя синонимические ряды глаголов в контексте, можно определить социальную среду, к которой принадлежат употребляющие их персонажи, особенности учебной и неучебной интеллектуальной деятельности героев, более того, составить представления об общих характеристиках интеллектуальной жизни студентов в конце XIX в. и в дальнейших исследованиях сопоставить эту информацию с данными о нынешней социальной группе студентов.

К истории нового источника для «Псковского областного словаря»  (записи опочецких говоров 20–30-х гг. XX в.)

С начала работы над уникальным в мировой лексикографии областным словарём полного типа и с местными словами из памятников псковской письменности (идея Б. А. Лариным 50-х гг.) постоянно пополняются источники. Разработка семантических систем слов, словообразовательных гнезд при фиксации частных явлений вскрывает общее направление синхронных и диахронных тенденций в этих системах, обнаруживает важные фонетические, структурные особенности, что приводит к серьезным научным выводам и открытиям. Например: на городе в контекстах прошлого проявило местное значение ‘Детинец как укрепление’; слова кеп, кевка, кедить (вместо цеп, цевка, цедить) с отсутствием общеславянского изменения *k > *c’ помогли обоснованию теории древнего псковско-новгородского диалекта. Полнота, богатство картотеки для словарных статей при научном осмыслении каждого необычного факта — важное условие в работе лексикографов.
В современной части словаря значимо указание года, района, даже деревни при иллюстрации как подтверждение судьбы говоров во временном и пространственном аспектах, которая во многом зависит от «внешней лингвистики»: экономических, политических, культурных условий, взаимодействия с литературным языком.
Лексикографы ценят обнаружение и введение в научный оборот записей из новых диалектных источников, особенно далеких десятилетий первой половины XX в., когда информанты были носителями говоров еще XIX в. Одним из таких источников во второй половине 70-х гг. оказалась тетрадь с записями диалектной лексики, сделанными в начале XX в. в г. Опочке и в Опочецком уезде А. И. Белинским. Анонимный почитатель «Псковского областного словаря» сделал подарок его составителям. Ничего не было известно об авторе записей. Было только видно, что сделаны они человеком, знающим и понимающим опочецкие говоры. И вот года полтора назад ко мне, как занимающейся словарем, обратился краевед-сотрудник Опочецкого музея с просьбой разобраться в текстах, содержащих опочецкие слова.
Это оказалось сенсацией: папки с художественными произведениями (воспоминания, рассказы), прекрасно написанными, с опочецкими текстами в устах героев; научные статьи о быте, религиозных обычаях, народных верованиях, традициях, сельскохозяйственном труде, фольклоре, родном языке опочан (например, «Характерные особенности говора крестьян Опочецкого уезда Опочецкой губернии, 1920–1930 гг.»)… И это рука Александра Ивановича Белинского. Удалось многое узнать о нелегкой жизни этого талантливого человека.
Самое главное, после расписывания и пополнения картотеки в распоряжении лексикографов будет достоверный новый материал, который дополняет иллюстрации, уточняет значения ряда слов, показывает активное бытование тех псковских диалектных черт, которые в настоящее время в речи диалектоносителей стали архаичными.

Историко-культурный и языковой ландшафт псковско-белорусского пограничья представляет собой уникальное явление как в языковом, так и в этнокультурном отношении. Имея общие корни и пережив сходные исторические процессы, современные северо-восточные говоры Белоруссии и южнопсковские говоры в известное время оказались разделенными административной границей, а сейчас занимают территорию, расположенную по обе стороны государственной границы. Вместе с тем исследователи современных говоров рассматриваемой пограничной зоны подтверждают отмечавшееся ранее единство псковско-белорусского лингвистического пространства и отсутствие резких внутренних границ. Наши наблюдения над диалектными особенностями хранящихся в псковском диалектном и фольклорно-этнографическом архиве текстов, записанных в южных районах современной Псковской области, также обнаруживают многочисленные белорусизмы на всех уровнях — от фонетики до грамматики. Настоящая работа ставит своей целью выявление схождений лексико-семантического характера в говорах пограничья. В типологии говоров для наименования приграничного языкового единства конкурируют два основных термина — переходные говоры и смешанные говоры, каждый из которых имеет в диалектологии свою историю развития и употребления. Поскольку дифференциальные признаки типа говоров приграничья продолжают оставаться предметом научной дискуссии, то применительно к рассматриваемому псковско-белорусскому диалектному пространству будет уместным использование термина «идиом», называющего языковое образование в функциональном аспекте. В своей работе по изучению псковско-белорусского идиома мы привлекаем данные «Псковского областного словаря с историческими данными» и его картотеки с учетом территории распространения лексем, а также региональные словари белорусского языка, фиксирующие лексику районов, пограничных с Псковщиной. Проводимый сравнительный анализ лексикографических источников дает возможность более точно определить само понятие белорусизма для лексики говоров южной Псковщины: стоит ли за тем или иным словом общебелорусское языковое явление, или оно имеет локальный, диалектный, характер. Существенным представляется выявление тематических зон лексико-семантических схождений. Наличие в псковском архиве большого количества разножанровых текстов, в том числе и аудиоматериалов, позволяет провести масштабное изучение лексических схождений псковско-белорусского идиома путем лексикографической разработки лексики такого характера. Основу структуры словарной статьи составляют данные архива, сопровождающиеся ссылками на материалы диалектных словарей. Таким образом, словарь пограничья позволит связать лексико-семантические системы, имеющие историческую общность, но функционирующие длительное время самостоятельно.

Лексико-географические маркёры говоров Костромского акающего острова (на материале Трудов общества любителей российской словесности)

Говоры Костромского акающего острова — это среднерусские говоры смешанного типа с севернорусской основой и южнорусским наслоением. Лексика акающих и окающих говоров междуречья Костромы и Унжи обладает схожим составом: исторически она принадлежит севернорусским говорам, о чем говорят первые сведения о костромских акающих говорах.

Статус и происхождение Костромского акающего острова (КАО), протяженного островного образования среди «моря» окружающих его окающих говоров, долгое время представлял собой загадку. Впервые территория КАО была специально выделена на карте Московской диалектологической комиссии (юбилей которой отмечался в прошлом году) в 1915 г. и помечена цифрой 3, как и подмосковные говоры. Однако изучение говоров КАО на протяжении XIX–XX вв. (Н. Нерехотский, Ф. И. Покровский, Н. Н. Соколов, Н. Н. Виноградов, Г. В. Шайтанова, Л. П. Грехова, Г. З. Шкляр, Л. Л. Касаткин, Г. Г. Мельниченко, Н. С. Ганцовская и др.) показало, что его статус во многом отличен от типологически сходных с ним среднерусских подмосковных говоров. И это касается прежде всего его лексического состава. Как оказалось, лексика КАО, занимающего полностью территорию Чухломского и почти полностью Солигаличского районов, части Парфеньевского, Буйского, Галичского, Кологривского районов Костромской области, по составу и своим ареальным связям почти не отличается от лексики окружающих их окающих говоров междуречья Костромы и Унжи, что дает основание для атрибуции КАО как хронотопа относительно позднего образования и позволяет достаточно чётко определить его место в диалектном членении русского языка. Это среднерусские говоры смешанного типа с севернорусской основой (грамматика, лексика) и южнорусским наслоением (в области безударного вокализма). Историю возникновения КАО, бесспорно, следует связывать с концом Смутного времени и воцарением Михаила Романова, который пожаловал земли черносошных крестьян в междуречье Костромы и Унжи подмосковным дворянам. Они и занесли аканье в костромские просторы, но другие южнорусские черты, в частности, в области лексики, почти не сохранились в современных говорах и скудно представлены в исторических источниках. О последнем свидетельствует очерк «Слова, употребляемые жителями города Чухломы и его уезда, собранные учителем гимназии Николаем Нерехотским» в составе Трудов общества любителей российской словесности при Императорском Московском университете, вышедших в свет в 1820 г., где впервые дается достаточно четкое представление о специфике словарного состава говоров КАО. Часть лексики, описываемой Н. Нерехотским, обозначает реалии, связанные с жизнью населения вблизи Чухломского озера, другая по составу и семантике во многом схожа с лексикой других уездов Костромской губернии, помещенной в Трудах. Однако во всех случаях это слова, типичные для севернорусских говоров: голчить, лонись, маланья, моль, зимусь, людно и др., даже и тогда, когда они подаются в акающей транскрипции. Например, слово маланья (молния) представляет в подобной огласовке результат явления второго полногласия, возможного только в севернорусских говорах.

Народные географические термины в парадигме культурного ландшафта

На материале северо-восточных костромских говоров рассматриваются народные географические термины в аспекте культурного ландшафта. Определяются интра- и экстралингвистические факторы, под воздействием которых шли процессы номинации и развития семантики терминов, формировалась их номенклатура. Обращается внимание на термины, семантика которых связана с земледельческой традицией и сакральным освоением местности.

В соответствии с концепцией, основы которой заложены в ходе научной дискуссии лингвиста А. С. Герда и географа Г. А. Исаченко (2002), народные географические термины рассматривается как отражающая лексику говора местных жителей, природно-географические особенности местности и особенности местной культурной традиции. Объект исследования — географическая лексика говоров северо-восточных районов Костромской области на двух хронологических срезах: рубежа XIX–ХХ вв. и последней трети XX — начала XXI в. Основные источники исследования — картотека Костромского областного словаря, материалы Этнографического бюро В. Н. Тенишева, Труды Костромского научного общества по изучению местного края.
1. Рассматриваются народные географические термины и природные реалии, с которыми они соотносятся, в пространстве конкретных культурных ландшафтов. Так, например, в семантике термина ельняг ‘ельник’ выявляется дополнительное лексическое значение ‘лес, в котором не растут грибы и ягоды’; в семантике термина дерб ‘выгоревшее место в лесу, заросшее деревьями’ — значение ‘обильное грибами’.
2. В процессе освоения природного ландшафта и включения его элементов в хозяйственную деятельность наблюдаются изменения в лексическом значении местных географических терминов, например: булды′рь ‘неровности на поле, мешающие пахать’, верете′я ‘часть луга, где растёт непригодная для корма трава’, пле′со ‘луг на возвышенности’, кули′га ‘участок пахотной земли, расположенный на возвышенности’, доли′на ‘поле’ и др.
3. Расширение номенклатуры местных географических терминов связано с хозяйственным использованием территории, например: ве′шница ‘поле, вспаханное весной’, запа′шка ‘распаханная часть луга при малоземелье’, зя′блина ‘поле, вспаханное осенью под яровые’, пасва и поскотина ‘пастбище’. Обращается внимание на термины подсечно-огневого земледелия: гарьба′ ‘выжженное под пашню место в лесу’, новина′ ‘вырубленное и выжженное место в лесу под пашню’, ра′менье ‘расчищенное под пашню место в лесу’, чи′стка ‘очищенная от леса поляна под сенокос’ и др.
4. Расширение лексического значения народного географического термина связывается с сакральным освоением территории, например: прилука ‘глубокий омут, населенный водяными, наядами и русалками’, росстань ‘перекресток двух дорог, на который ходят гадать под Новый год’, чертов палец ‘превратившийся в камень палец дьявола, оторванный молнией — огненной стрелой, брошенной Богом’ и др.
Наблюдения показывают, что рассмотренные в аспекте культурного ландшафта северо-восточной костромской деревни народные географические термины отражают: а) лексику говора жителей конкретной местности, б) природно-географические характеристики ландшафта, в) хозяйственное использование территории, г) сакральное освоение местности.

В докладе в центре внимания находится русская диалектная лексика и фразеология, связанная со слепотой: то есть прилагательные со значением 'слепой', глаголы и фразеологизмы со значением 'слепнуть, терять зрение'. Выделяются и анализируются семантические модели номинации, приводятся этнолингвистические параллели из области народной медицины (лечение глазных болезней). Лексика и фразеология слепоты тесно связана с темой смерти, часто одни и те же или сходные фразеологизмы имеют значения 'слепнуть' и 'умирать'. К русским языковым фактам приводятся параллели из других славянских языков.

Диалектная лексика и фразеология являются важнейшим источником для исследования традиционных представлений о зрении. Анализ лексики, называющей слепоту, глазные болезни, человека, потерявшего или теряющего зрение, а также само состояние 'терять зрение' дает возможность понять, каким образом устроен данный фрагмент языковой картины мира. В диалектной лексике "слепота" часто описывается через «темноту» (ср. темный 'слепой', отемнеть 'ослепнуть'), потерю света (свет из глаз выкатился, свет теряется), то есть позиции субъекта (слепой) и объекта (невидимый) смешиваются. Зрение тесно связано со светом, согласно некоторым представлениям, оно осуществляется за счет внутреннего света, локализованного в глазах, а слепота является результатом потери этого света. Слепота может представляться в виде жидкости, разливающейся в глазах (темная вода 'катаракта', в глазах темная вода разлилась 'о слепоте'), сами глаза в традиционных верованиях часто выступают как жидкая субстанция, они могут вытечь (глаза вытекли 'о слепоте'), их «высасывают» змеи, птицы и пр. Слепота может выступать как механическая помеха в глазу, заслоняющая зрение (это значение подтверждается первичной семантикой слав. *slěp-), неисправность, неполнота, бедность (обнищать глазами) и др. Данные языковые факты находят подтверждение в традиционных обрядах и верованиях, в том числе в области народной медицины (лечение глаз с помощью прозрачной воды, использование мотива света в заговорах от глазных болезней). Диалектные фразеологизмы, означающие потерю зрения, часто параллельно выступают в значении 'умирать' (глаза закрылись, Бог глаза вынул, глаза на леву сторону / на изнанку выворачивать, зажмуриться), во фразеологизмах часто встречаются аллюзии на похоронный обряд (засыпание глаз землей, песком и пр.). Это обусловлено тесной связью семантических оппозиций «свет — тьма» и «жизнь — смерть», а также тем, что умирание часто выражается через потерю зрения — важнейшего чувства, выступающего в качестве приметы жизни и этого света (ср. представления о том, что душа в момент смерти покидает тело через глаза).

Смысловой дуализм понятия быстроты (на материале семантики диалектного слова)

Оппозиция быстрый — медленный, лежащая в основе понятия быстроты, является одним из универсальных противопоставлений в реальной и духовной жизни человека. Изучение регионального лексического материала позволяет сделать вывод о том, что понятие быстроты не только выполняет самостоятельную функцию, но и взаимодействует с более общими понятийными категориями. В такой иерархии очевидно проявление смыслового дуализма понятия быстроты. Так, в описании предметного мира, человека, животных, явлений природы понятие быстроты не перестает оставаться признаковой категорией. Прилагательное быстрый (и оппозитивное ему прилагательное медленный) и члены дополняющего его адъективного ряда дают характеристику объектов окружающего мира в зависимости от совершения ими действий или различных видов работ быстро или медленно: Гаря́чяя лóшать — éта бы́страя, а што éле идёт — то лянáя. Оп. (прилагательное горячий в значении ʻполный энергии, резвый (о лошади)ʼ) [ПОС, вып. 7, 1986, с. 144]. В то же время понятие быстроты неотделимо от базовой в языковой картине мира категории движения. Неслучайно в традиционном миропонимании признак быстрый трактуется как признак движения и жизненных сил [Толстая, 2002, с. 16]. В этнолингвистике движение понимается как «пространственно ориентированное действие, как перемещение в пространстве, смена локуса субъекта или объекта» [Толстая, 1996, с. 96]. Этнолингвистическое понимание движения коррелирует с пониманием категории движения в общефилософском смысле: движение — термин, объединяющий характеристики перемещений, совершаемых объектами, взаимодействий между ними, изменений, с ними происходящих. В обычном опыте человека движение противопоставляется покою [Кемеров, 1998, с. 226–227]. Действительно, человек, перемещаясь в пространстве, использует для этого различные способы и средства передвижения (ходьба, бег, езда): Бáпка крýтинькая, бéгаит, как самалётик лятáя. Остр. (прилагательное крýтенький в значении ʻбыстрый в передвижении, ходьбеʼ) [ПОС, вып. 16, 2004, с. 243]. Таким образом, понятие быстроты проявляет смысловой дуализм, обозначая признак предмета и характеризуя движение как действие. Такая биполярность является существенным аспектом в исследовании структурной организации понятия быстроты и позволяет расширять систему его лексических репрезентантов.
1. Кемеров В. Е. Движение // Современный философский словарь / Под общ. ред. В. Е. Кемерова. — Лондон; Франкфурт-на-Майне; Париж; Люксембург; Москва; Минск: Панпринт, 1998. — С. 226–228.
2. Псковский областной словарь с историческими данными. Вып. 1–25 / Под ред. Б. А. Ларина [и др.]. — Л. (СПб.): ЛГУ (СПбГУ), 1967–2015.
3. Толстая С. М. Акциональный код символического языка культуры: движение в ритуале // Концепт движения в языке и культуре. — М., 1996. — С. 89–103.

Русская диалектная лексика со значением обмана, мотивированная этнонимами и топонимами

В докладе рассматриваются русские диалектные лексемы и фразеологизмы, называющие обманщиков и процесс обмана, внутренняя форма которых отражает представления об этнической принадлежности и месте жительства типичного обманщика. Предпринимается попытка дать изучаемым единицам мотивационную интерпретацию. Ниже представлен беглый обзор некоторых отэтнонимических и оттопонимических дериватов с семантикой обмана.
Мотивирующими для «обманного» поля становятся этнонимы цыган, татарин и жид, языковые портреты которых наиболее разработаны в русском языке, ср., например, диал. шир. распр. цыган ‘обманщик’, обцыганивать ‘обманывать’, арх. татарские очи ‘отъявленный негодяй, плут’, арх. татарин ‘криводушный, хитрец, лукавый’, без указ. места жидовать ‘вымогать деньги, обманывать’ и др. Кроме этнических стереотипов, номинации содержат представления о чужом этносе как не владеющем понятной речью, следовательно, способном к речевому обману, ср., например, карел. корелять (< карелы) ‘говорить неразборчиво; говорить лишнее, привирать’. Недоверчивое отношение к «чужим» отражается, вероятно, и в арх. облаты́нить ‘обмануть’ (ср. печор. облаты́нить ‘окатоличить’).
В ряду топонимов, снабжающих «обманное» поле своими производными, находятся: Москва (ср. забайк. москва ‘о разговорчивом, ловком обманщике’), Мазурия — историческая область в Польше (ср., к примеру, новг. мазура ‘обманщик, плут’, ленингр., пск., смол. обмазурить ‘обмануть, перехитрить’, а также, учитывая возможность чередования губных б / м, пск. базýрить ‘жить обманом, плутовать’, пск., твер. базýрничать ‘то же’), Америка (ср., например, арх. америку построить ‘наврать’), Рязань (ср. влг. обрязáнить ‘обмануть, надуть’). Каждое из этих имен обладает определенным коннотативным фоном, допускающим появление у их дериватов семантики обмана.
Связь с именем места, вероятно, прослеживается и в ряз. макар ‘лицемер, плут’, смотреть макаром ‘лицемерить, притворяться’, ряз. макарку подпустить ‘обманывать, лицемерить, лгать’. Семантические дериваты имени Макар обозначают людей таких занятий, которые могут быть потенциально опасными с точки зрения обмана, ср. макар моск., нижегор. ‘товарищ по откупу’, ряз. ‘тот, кто занимается отхожим промыслом’, моск., нижегор., ряз. ‘целовальник, кабатчик, торговец в питейном заведении’. Можно предположить, что эти значения «наведены» звуковой ассоциацией имени с названием Макарьевской ярмарки (важно, что они фиксируются в говорах тех территорий, которые поставляли на ярмарку самых активных и многочисленных продавцов). Любопытно, что Макарьевская ярмарка могла именоваться Макарием, ср. костр. «У Макарья жить долго не стану» и др.
В докладе предполагается подробнее остановиться на стимулах, мотивирующих появление «обманных» смыслов у данных и некоторых других лексем.

Сращение глагола-связки «быть» с местоименными словами как способ образования безлично-предикативных слов в псковских говорах

В докладе на материале Псковского областного словаря рассматривается группа безлично-предикативных слов, не свойственная литературному языку: слова со значением, противоположным значению объективной нереальной модальности. Это слова (егде, екогда, еколи, екому, екуда, еначто, ечего), образованные сращением глагола-связки «быть» в форме 3-го лица ед. ч. «е» аналогично тому, как это происходит при образовании слов литературного языка (негде, некогда и т. п.) по модели «не + е(есть) + где» и т. п. Доказывается правомерность отнесения таких диалектных образований к лексемам, а не словосочетаниям.

Внутри семантической группы безлично-предикативных слов с модальным значением в псковских говорах выделяются две противопоставленные подгруппы, включающие слова, образованные путем сращения глагола-связки «быть» в форме 3-го лица ед. числа с местоименными словами. Одна из этих подгрупп — слова со значением объективной нереальной модальности — отмечается и в русском литературном языке. М. И. Откупщикова выделяет внутри этой семантической группы у слов, модифицированных частицей -не (типа недосуг, некуда и др.), оттенок значения объективной нереальной модальности (некуда спешить, незачем стараться) (Откупщикова М. И. Безлично-предикативные слова (категория состояния) в Новом академическом словаре // Очередные задачи русской академической лексикографии: сб. ИЛИ РАН. СПб., 1995. С. 140–144). Вместе с тем, в псковских говорах также представлена группа слов с противоположным значением, не свойственная литературному языку. Это слова, образованные от тех же местоименных наречий (куда, где, коли и т.п.), но без частицы не/ни, а только с помощью формы 3-го лица ед. числа глагола «быть» — е: егде, екогда, еколи, екому, екуда, еначто, ечего (см. Псковский областной словарь с историческими данными: вып.10. СПб.: Изд-во СПбГУ, 1994 ). В случае употребления таких слов только в настоящем времени можно было бы говорить о наличии словосочетаний: е(сть) где, е(сть) когда, е(сть) коли, е(сть) куда, которые собственно и лежат в основе их образования. Наличие глагола е(сть) в настоящем времени при противопоставлении нет (не было) — есть естественно и для литературного языка, и для псковских говоров. Однако возможность употребления рассматриваемых слов в прошедшем и будущем времени с использованием глагола-связки говорит о произошедшем в диалекте сращении: Екому Указывает на наличие кого-, чего-н. Не гара́ст е́къму бы́лъ рабо́тать. Печ.; Екогда О наличии времени для чего-н. Тябе́ ве́чиръм е́къгда бу́дит [сходить]? Пыт. Об этом же свидетельствует использование полузнаменательного глагола для обозначения наступления нового состояния — появления возможности: Егде Есть место для какого-н. действия. Не́ было садо́ф, агры́ске ра́ды бы́ли, тепе́рь ста́ла е́где взять. Палк. Всё это дает право рассматривать подобные образования как самостоятельные слова, а также — говорить о существовании в псковских говорах семантической подгруппы безлично-предикативных слов, не свойственной литературному языку. Противопоставленность этой подгруппы в целом подгруппе слов со значением объективной нереальной модальности, на наш взгляд, подтверждает лексико-грамматический статус обеих групп слов.

Диалектные фитонимические наименования в донских говорах: мотивационный аспект номинации

В диалектной лексике мотивированность играет важную роль в функционировании слова, большую, чем в литературном языке. Система мотивировочных признаков (далее МП), в основном, является универсальной для различных языков и диалектов. Донские говоры не являются исключением, однако выявляются и региональные особенности. Исследованные диалектные материалы (полевые, лексикографические) свидетельствуют, что чаще всего в языке донских жителей основой номинации растений служат МП, составляющие следующие группы и подгруппы: 1) параметрические данные растения: а) особенности внешнего вида растения (коврик ‘портулак крупноцветный’); б) морфологические особенности строения растения (семиколенник ‘хвощ полевой’), в) форма соцветий (кашка ‘таволга зверобоелистая’), листьев (белокопытник ‘мать-и-мачеха’), семян (коготки ‘календула’); г) цвет листьев (белолистка ‘тополь’), цветков (желтоголовник ‘золототысячник обыкновенный’); д) вкус (горчук ‘жерушник короткоплодный’); е) запах (душица ‘мята’, ладанка ‘герань’); 2) локативно-темпоративная: а) природное место произрастания растения (болотяник ‘козляк’); в) географический локатив (ажиновский арбуз); в) время цветения: календарное (сентябрь ‘астра альпийская’); суточное (полуденник ‘лапчатка прямая’); 3) прагматическая: сфера применения растения а) в быту (веник ‘чилига степная’); б) в хозяйстве (собачье мыло ‘мыльнянка’); медицине (золотуха жёлтая ‘череда’); употребление в пищу (борщ ‘щавель’), использование в обрядах и ритуалах (троицкая травка ‘тимьян’) и др. Мотивационные модели, актуализируемые в донском диалекте, находятся в рамках системы русского литературного языка, других славянских языков. Специфику составляют частные реализации этих моделей и их лексическое наполнение, а также выбор основы мотивации, опирающийся не на реальные свойства обозначаемой реалии, а на представления о ней номинатора. Такими являются собственно донские ДДФ, в том числе и мотивированные местом произрастания, в качестве обозначения которого используются местные географические названия, хотя эти растения не всегда являются эндемиками донского региона (донской цветок ‘пион узколистный’, азовский цветок ‘сирень’, донская гвоздика ‘календула’ и др. Так, в диалектном наименовании троицкая травка ‘тимьян’ отразилась наиболее важная для традиционной культуры донского казачества функция этого растения — служить украшением дворов, домов, церквей в период празднования Троицы, а не объективные свойства, также известные жителям Дона, но не считающиеся релевантными для выбора наименования этого растения.

О мотивационной классификации диалектных фразеологизмов, обладающих предикативностью

Доклад посвящен варианту классификации фразеологизмов с точки зрения соответствия между планом выражения и планом содержания. Материалом служат диалектные фразеологизмы, описывающие ситуации. Предлагается деление как плана содержания, так и плана выражения ФЕ на четыре сферы (время, пространство, логика и этика), а также установление корреляций между планом выражения и планом содержания, представленными образами, относящимися к разным «сферам».

1. Предлагается рассмотреть вариант классификации фразеологизмов с точки зрения соответствия между планом выражения и планом содержания. Материалом послужили диалектные фразеологизмы, обладающие эксплицитной или имплицитной предикативностью, т. е. соотнесенные с ситуацией. Такого рода ФЕ обладают «двоичностью» ситуации: одна представляет собой план содержания, ситуацию, которая номинируется; другая же заложена в основу образности, являя план выражения.
2. Как ситуации плана выражения, так и ситуации плана содержания представляется возможным разделить на четыре сферы: время, пространство, логика и этика (к сфере «этика» относятся ситуации, касающиеся социального взаимодействия людей, поведенческой нормы; сфера «логика» вбирает ситуации логических связей — причинно-следственных и пр.). При этом одной сфере плана содержания могут соответствовать четыре сферы плана выражения. Например, план содержания сферы «логика» может быть представлен планом выражения сферы «время» (костр. прошлый год копейку потеряла — нынче ищет ‘о неразговорчивом человеке’), «пространство» (перм. на сухом берегу ‘ни с чем’), «логика» (перм. уши видеть ‘радоваться’), «этика» (перм. Ванька Ёлкин посватался ‘кто-л. умер’). 
3. При этом как ситуации плана выражения, так и ситуации плана содержания могут быть разделены на реальные и ирреальные. К реальным относятся те, которые действительно имели место либо могли возникнуть (печор. веревку извить ‘запутанно сказать, схитрить, обмануть’). Группу ирреальных ситуаций составляют те, которые по тем или иным причинам не могут осуществиться (псков. звонить в лапоть ‘болтать, пустословить’). При этом ирреальность плана содержания задается идеограммой «то, чего не может быть», в случае ирреальности, относящейся к плану выражения, имеются свои механизмы для каждой тематической сферы. 
4. Рассматривая связь между планом выражения и планом содержания ФЕ, можно заметить ряд закономерностей:
наиболее активно фразеологической номинации подвергаются сферы «логика» и «этика»;план выражения ФЕ интенсивнее задействует сферы «логика» и «пространство», сферы же «время» и «этика» задействованы минимально;план содержания сферы «время» чаще проявляется при помощи образов, обозначающих бытовые ситуации, дающие представление о темпоральных характеристиках (напр. перм. как вор на ярмарку ‘медленно’); образы сферы «этика» часто задействуются для обозначения физического состояния человека (сфера «логика») (Ванька Ёлкин посватался); ФЕ, план содержания которых относится к сфере «время», обладают в большинстве случаев и планом выражения, также относящемся к сфере «время» (костр. жить осталось два понедельника ‘о близкой смерти’); план выражения сферы «пространство» максимально коррелирует с планом содержания сфер «пространство» и «логика».

В докладе рассматриваются диалектные грамматические особенности ульяновских говоров. В этих говорах значительно свободнее, чем в литературном языке, образуются имперфективные глаголы с суффиксами -ыва-(-ива-) и меной гласного в корне слова. Мена корневого гласного при имперфективации в ульяновских говорах является весьма актуальным грамматическим способом, не знающим практически никаких ограничений.

Одной из грамматических диалектных особенностей ульяновских говоров является более последовательное, чем в литературном языке, образование многократных глаголов с суффиксами имперфективации -ыва-(-ива-), сопровождающееся меной корневого гласного: Оне [кукушки] потсаввают яйца. Формы многократных глаголов, в том числе с меной гласного в корне слова, весьма частотны в диалектных ульяновских текстах, т. к. передают характерные для диалектного дискурса повторяющиеся действия и события: И вот ёво на рубели отхаживаш // на рубели отхаживаш фсё эта / наколачиваш. В глагольных парах отходить / отхаживать, наколотить / наколачивать, выкосить / выкашивать, выдолбить / выдалбливать наблюдается закономерная с точки зрения литературного языка мена безударного корневого о в глаголе сов. в. на ударный а в многократном глаголе несов. в. Однако безударный характер корня в сов. в. не всегда провоцирует мену звуков в имперфективе. Мена звуков отсутствует в таких глаголах, как ковать, совать, основать и префиксальных образованиях от них (подковывать, засовывать, обосновывать). Действительно, в БАСе отсутствуют такие глаголы, как заса'вывать, подса'вывать, расса'вывать, проса'вывать, прика'вывать, подка'вывать, выка'вывать, ока'вывать, ска'вывать. В ульяновских говорах свободно используются формы таких глаголов: Решётка сюда прикаввалась. Также свободно в ульяновских говорах образуются многократные префиксальные глаголы с корнем воз(ить): приваживать, подваживать, сваживать, разваживать, отваживать, наваживать, заваживать. Грибоф сколь наваживали, поедем на лошади-ти, оттуда везём целый вос пошти шта. Красная Река. В БАСе из подобных префиксальных образований от глагола воз(ить) обнаруживается только глагол разваживать, отваживать приводится лишь в значении ‛отучать’. Особенно интересны такие имперфективные образования с чередованием корневого гласного, как затя'сывать и росча'сывать: Вопшем берёца еловый прут, в середине вот так затясываеца; Гребешками деревянными рошшасывалис. В этих словах мы наблюдаем чередование безударного этимологического е (затесать, расчесать) не с ожидаемым ударным о, а с ударным а. Подобные случаи, видимо, отражают живой характер такой мены безударного гласного на а ударный, как способа выражения грамматического значения. Закономерность подобных имперфективных образований в ульяновских говорах подтверждают данные С. А. Мызникова по говорам Поволжья. Так, в его монографии «Русские говоры Среднего Поволжья» находим такие глаголы, как вытя'сывать, ввя'ртывать.

Некоторые особенности ремесленной лексики говоров Присурского Поволжья

Доклад посвящен описанию результатов экспедиционного исследования ремесленной лексики в говорах Присурского Поволжья, и предварительной лексико-семантической характеристике словарного состава ремесленной лексики указанного региона.

Главная цель нашего исследования — описать ремесленную лексику в говорах Присурского Поволжья, показать ее место в лексической системе в целом и отразить её особенности в словаре ремесленной лексики.
Территория Присурского Поволжья выбрана в качестве территории исследования в связи с исторически сложившимся здесь богатством кустарного производства и, следовательно, сохранностью специальной лексики. Выбранная территория ограничивается правым берегом Волги по реке Суре, охватывает часть Пензенской и Ульяновской областей и ограничена пространством между городами Пенза, Сызрань, Ульяновск и территорией Мордовской республики.
Для успешного проведения экспедиционного исследования автором были составлены программы собирания сведений для словаря ремесленной лексики, содержащие дефиниции по тематическим группам и лексико-семантическим подгруппам лексики. В исследовании задействованы три программы — по лексике валяльного дела, плотницкого и столярного и ткацкого и прядильного дел, представляющей из себя наиболее сохранившиеся группы лексики.
Экспедиционное исследование было проведено летом 2015 г. на территории Присурского Поволжья с целью фиксации ремесленной лексики согласно программам собирания сведений. В процессе исследования автором было записано 23,5 часа аудиозаписи в 30 населенных пунктах от 45 информантов. Часть материала, собранного в экспедиции, расшифрована в виде текстов-интервью с информантами и составлен глоссарий ремесленной лексики. Общее количество слов в глоссарии на данный момент — 1517 лексических единиц (слова и словосочетания), из которых 695 слов и словосочетаний относится к лексике валяльного дела, 569 — к лексике плотницкого и столярного, 253 — к лексике ткацкого и прядильного дела.
 Среди наиболее ярких особенностей исследуемой лексики на данном этапе исследования отмечены развитая синонимия в пределах отдельных дефиниций, например, наименования в разных населённых пунктах инструмента для валяния нижней части валенка, используемого перед колодкой — като’к (Поим), ю’лка (Чемодановка), чу’шка (Махалино), вью’шка (Сюзюм). Кроме того, необходимо подчеркнуть яркость географического распределения некоторых лексических единиц, например, обозначение инструмента для валяния, использующегося для придания формы валенку — в селах Поим, Чемодановка, Кижеватово Пензенской области — рубе’ль, в селе Махалино, находящемся ближе других к границе с Ульяновской областью, присутствует два наименования этого же инструмента — рубе’ль и валёк, а в селах Ульяновской области — Сюзюм, Канадей, Ульяновка, Ясашная Ташла, Арское — наименование этого инструмента только валёк.

Некоторые наблюдения над семантикой лексем с приставкой пере- в псковских говорах

Псковский областной словарь с историческими данными, воплощающий в жизнь идею Б. А. Ларина о диалектном словаре полного типа, представляет собой уникальное как по замыслу, так и по его реализации отражение территориальной лексической системы. Выход в свет каждого выпуска Словаря обогащает научное представление о взаимодействии в говорах общерусского и диалектного лексического материала, о системных связях лексики, о способах номинации в тех или иных тематических группах, способы диалектного словообразования и т. д. В последних опубликованных 25-ом и 26-ом выпусках Словаря содержится около трех с половиной тысяч лексем с приставкой пере-, причем только около четверти слов здесь являются общерусскими (перебегать, перебежать, перебивать и др.). При этом необходимо помнить, что в составе многозначных лексем, которые здесь также представлены, далеко не все значения являются общерусскими. Так, у глагола переваливаться в ПОС зафиксированы как общерусское разговорное значение ‘переворачиваться с одной стороны на другую’: Лижыбока лижыт, с бока на бок пириваливаица, так и диалектные ‘перетекать, переливаться через что-н.’: На мелицы-та, где в забор-та забрана, вада так и пиряваливацца белым валам и ‘медленно переходить с места на место’: Ягатку брала, пириваливалась с сопки на сопку, фся чёрна, зялянья вофси нет; из 16 значений глагола перевернуть только 4 являются общерусскими и т. д. Особый интерес представляют собственно диалектные лексемы, такие как переарка, перебабить, перебарки, перебатька, перебачить, перебеечка, переболчить, перевазголиться, перевалкий, перевалыш, перевара, перевед, перевезье, переверзать, перевёрки, перевёсло, перегилиться, перегырнуть, передумок, переевы, пережабить, пережива, перекалёпаться, переканабить, перекулить, перекучка, перелякнуться, перемизина, перепечайка, перепок, перепынок, перестрюк, перетарить, перешпенькивать, переярить и мн. др. Подобные лексемы для носителя литературного языка представляют собой номинации с затемненной внутренней формой, поскольку содержат собственно диалектные корни. Однако, зная семантику коренных морфем или семантику таких диалектизмов, целесообразно все же, анализируя префиксацию, не разделять общерусские и диалектные слова, поскольку приставка вносит одни и те же смысловые элементы в значение как общеизвестных, так и местных слов. В новом Большом академическом словаре русского языка (т. 15, М.-СПб, 2011, с. 5830Ц584) перечисляется 16 значений, которые вносит приставка пере- в семантику глаголов, с ее помощью образованных, и производных от этих глаголов слов, а также два значения, которые данная приставка вносит при образовании имен существительных. Предполагается сопоставить данные Псковского областного словаря с данными словаря литературного языка.

В работе предпринята попытка разграничить в истории слов тьрпѣти и тьрпѣние лексические значения образного, символического и понятийного типов. Для понимания предпосылок семантической филиации слов в древнерусский период привлекается этимологический материал. При анализе употребления слов в переводных памятниках письменности рассматривается семантика греческих слов-источников, символический потенциал древнегреческих текстов. Сопоставление лексического употребления в переводных и оригинальных текстах позволяет установить пути формирования собственно древнерусского концепта тьрпѣние.

Семантическое развитие производящего глагола тьрпѣти и производного существительного тьрпѣние необходимо рассматривать параллельно, поскольку при употреблении глагола определялись понятийные и символические признаки, закрепляемые впоследствии в лексических значениях производного существительного. Для понимания предпосылок семантической филиации необходимо привлекать этимологический материал: внутренняя форма глагола тьрпѣти отражает праславянскую картину мира, в которой физическое состояние человека становилось проекцией по отношению к духовно-нравственным феноменам. При анализе употребления слов в переводных памятниках письменности необходимо учитывать семантику греческих слов-источников, прежде всего ὑπομονή и μακροθυμία. Сопоставление лексического употребления в переводных и оригинальных текстах позволяет установить пути формирования собственно древнерусского концепта тьрпѣние, который включал различные содержательные формы (образ, понятие, символ) и выражался лексемами тьрпѣние (основная лексическая форма), прѣтьрпѣние, дълготьрпѣние (вариантные формы). В семантической структуре лексемы тьрпѣние необходимо разграничивать минимум четыре значения.
1. ‘Стойкое переживание тягот, физического страдания, напастей’.
2. ‘Милостивое отношение Бога к грешникам’.
3. ‘Духовно-нравственное качество человека: безропотное переживание физических и социальных тягот, неудобств, уподобляющее человека Господу и необходимое для спасения души’.
4. ‘Стойкость в какой-либо деятельности’.
Первые два значения, соотносимые с греческими существительными ὑπομονή и μακροθυμία, отражали понятийную составляющую концепта. Четвертое значение, в минимальной степени определенное, отражало способность слова к широкому образному употреблению. Второе значение представляло собой символическую структуру, именно оно определяло культурную значимость слова тьрпѣние в древнерусский период, символическую связь: ‘безропотное страдание из-за неудобств и грехов’ => ‘спасение души’.

(Пере)осмысляя слово «культура»: концептуальные разночтения в русском институциональном дискурсе

В докладе представлены результаты исследования интерпретации слова «культура» в русском языке. Материалом анализа являются вербальные и креолизованные тексты институционального дискурса, в частности политический, рекламный, юридический и медийный дискурсы. Особое внимание уделяется изучению семантического развития слова, дискурсивных способов конструирования представлений о культуре, речевых намерений авторов текстов. Концептуальная разноголосица в (пере)осмыслении культуры свидетельствует об изменении характера отображения действительности и идеологического ракурса ее рассмотрения.

Тема культуры является частью семантической структуры русского институционального дискурса новейшего времени. В политическом дискурсе с 1991 г. понимание культуры изменяется в зависимости от целей развития страны, общественных интересов и политического курса российских президентов. Во время президентства Б. Н. Ельцина культура трактовалась как условие мирного перехода к демократии и упоминалась в выступлениях о политических и экономических реформах. Для Д. А. Медведева культура — это источник модернизации общества, понятие включено в тематические блоки «Креативность», «Экономика», «Инновации», «Талантливые дети и молодежь», «Туризм» и др. В. В. Путин осмысляет культуру, говоря о рынке, единстве страны, национальном самосознании, истории, суверенитете и др. Парламентские партии трактуют культуру как ‘высокие достижения общества в промышленной, социальной и духовной жизни’ и используют слово для формирования семантической оппозиции «мы» и «они», противопоставляя «нашу/настоящую/русскую/высокую культуру» и «их/западную/капиталистическую/низкую культуру/псевдокультуру». Интересно, что анализ сочетаний «глагол + культура» показал, что по сравнению с советским периодом актуализируются различные действия по отношению к культуре. В новейшем политическом дискурсе частотны выражения защитить, сохранить, использовать, продвигать и развивать культуру. Преобладание смыслового значения ‘сохранить, чтобы не потерять’ можно объяснить тем, что политические партии (за исключением «Единой России») характеризуют текущее состояние культуры как катастрофическое. Под влиянием английского языка изменяется предметное значение и лексическая сочетаемость слова в рекламном и медийном дискурсе, где культура понимается как ‘образ жизни’, ‘способ социальной организации общества’, ‘общепринятые модели поведения и взаимодействия людей’. Внедряются в общественное сознание словосочетания культура насилия, культура шопинга, культура потребления и др. Анализ креолизованных рекламных текстов свидетельствует об изменении коннотативного значения слова. При помощи дискурсивной стратегии реконтекстуализации текст помещается в нейтральный и/или отрицательный контекст, снижая положительную оценку слова. В юридическом дискурсе («Основы государственной культурной политики», 2015) мы наблюдаем расширение значения слова: от узкого определения (часть социального блока, работа учреждений культуры, услуги, досуг) до широкого толкования культуры как общественного блага и исторического наследия, системы ценностей и нравственных идеалов. Таким образом, в институциональном дискурсе новейшего времени наблюдается концептуальная разноголосица в (пере)осмыслении культуры, что свидетельствует об изменении характера отображения действительности и идеологического ракурса ее рассмотрения.

Эмоциональные концепты как отражение духовной жизни людей в древнерусской языковой картине мира

Рассматриваются эмоциональные концепты, представленные в древнерусских памятниках письменности, определяются базовые эмоциональные концепты и вторичные и исходя из этого описывается духовная жизнь людей Древней Руси.

Эмоции человека и механизмы их лингвистического обеспечения всегда были предметом научных изысканий. Несомненно, что эмоции — это переживания, которые связаны с самосознанием человека. Сами эмоции тесно связаны друг с другом, и проблема их упорядочения и описания остается по-прежнему актуальной. В нашем исследовании мы придерживаемся широкого понимания и включаем в группу эмоций радость, горе, грусть, печаль, тоску, тревогу, любовь и т. д., т. е. понятия, выражающие как сами чувства, так и их проявления, внутренние и внешние, в виде различных эмоций и реакций на них. Эмоции могут также рассматриваться как явления, обладающие концептуальным содержанием и структурой. Под структурой эмоционального концепта понимается его понятийная, образная, культурная и оценочная составляющие. Эмоциональные концепты могут возникать и зарождаться в конкретной социально-исторической ситуации, в определенном социуме, на определенном этапе его развития. В связи с этим определенный интерес представляет общественно-исторический опыт человека, истоки зарождения и проявления тех или иных концептов. Условия жизни людей, их материальный и духовный мир определяют сознание и поведение, что находит отражение в языке, иными словами, в языковой картине мира. Нас же интересует реконструкция эмоциональных концептов в том виде, в каком они зафиксированы в древнерусских памятниках письменности. Базовыми составляющими эмоциональных концептов в древнерусском языке являются страх и боязнь. Это отрицательные эмоции, которые проявляются при получении информации о возможной угрозе жизненному благополучию человека, о реальной или воображаемой опасности. Страх древние славяне испытывали преимущественно перед Богом, боясь его гнева, немилости. Но не встречаются в текстах примеры, описывающие страх перед врагом. Народ мужественно противостоял вражескому натиску, хотя государство часто подвергалось нападениям. Гнев, обида, злоба — чувства, которые направленны на других людей и которые вызваны какими-либо стрессовыми ситуациями, нередко возникающими между людьми. В памятниках письменности они представлены большим количеством примеров. Веселие, радость — концепты, которые редко встречаются в текстах, что объясняется культурными и поведенческими стереотипами. Анализ древнерусских памятников письменности показал, что в них преобладают эмоциональные концепты, выражающие горе и печаль. Это объясняется тем, что в летописях повествуется о грозных и страшных событиях, обрушившихся на людей: о непогоде, неурожае, о голоде, болезнях, набегах кочевников, внутренних распрях, от которых терпел муки народ. Кроме того, воспитание человека осуществлялось на примере чужих страданий. Можно предположить, что в Древнерусском государстве нравственное воспитание осуществлялось через страдание и сострадание.

Объяснительная сила концептологии (на примере проблематики функциональной стилистики)

В докладе рассматриваются некоторые положения когнитивистики в применении к функциональной стилистике. Аспекты речевой деятельности, соотносимые с сознанием, знанием и познанием, связаны с типами языка (профанный, профессиональный, сакральный), коррелирующими с тремя формами мысли: риторической, поэтической и логической. Учет этих взаимосвязанных факторов увеличивает объективность критериев выделению функциональных стилей. Обращение к образной, понятийной, символической форме реализации концептума позволяет по-новому взглянуть на функциональную окрашенность речевых единиц.

1. Достижения когнитивной лингвистики (в частности, в трудах петербургской школы В. В. Колесова) могут и должны быть использованы в тех областях языкознания, которые изучают язык не только как структуру, но как единство структуры, системы и функции. В докладе рассматриваются некоторые положения когнитивистики в применении к функциональной стилистике, которая «раньше других разделов языкознания … обратилась к исследованию динамического состояния языковой системы» (В. Н. Телия).
2. Функциональная стилистика исследует, «какие экстралингвистические факторы и каким образом детерминируют когнитивно-речевую деятельность социума в различных сферах коммуникации» и находит множество «этих факторов (поскольку они бесконечны)» (М. Н. Кожина). С точки зрения петербургской когнитивистики определены важнейшие из них, логически выявлены их внутренние связи. Коммуникативно-информационная функции (язык как средство общения) не может быть оторвана от речемыслительной (когнитивной); в речевой деятельности можно выделить три аспекта, соотносимые с сознанием, с знанием и с познанием. Они связаны с типами языка, которых социологически три: профанный, профессиональный (терминологический), сакральный. Лингвистически это один язык с разными функциями, которые в общенациональном языке представлены его функциональными стилями, коррелирующими с тремя формами мысли: риторической, поэтической и логической (В. В. Колесов. Философия русского слова и др.). Такой комплекс взаимосвязанных факторов дает надежную базу для определения функциональных стилей.
3. С точки зрения когнитивной лингвистики может быть по-новому решен важнейший вопрос о функционально-стилевой закрепленности единиц и нейтральных единицах. Понимание цельности слова открывается через учение о концептуме (В. В. Колесов. Язык и ментальность и др.). Определенный концептум может выявляться только в форме образа (тогда ему припишут принадлежность к разговорному или публицистическому стилю) или только в форме понятия: например, заимствованный гипероним будет закреплен за деловым, научным стилями. Если реализацией концептума является только символ, окраску слова легко признать церковно-религиозной. Выбор говорящим формы проявления концептума происходит интуитивно «в условиях конкретной обстановки данного момента» (Л. В. Щерба), слушающий определяет стиль, не нуждаясь в контексте. Концепт может реализоваться во всех трех формах, тогда в стилистике и говорят о нейтральных словах, возможных в текстах любой функциональной отнесенности; стиль определяется по кратчайшему контексту: бег по кругу и бег за уходящим автобусом, бег (отрыв конечностей от поверхности) как причина дисквалификации в спортивной ходьбе; опоздать в школу, народная школа, школа жизни.

В докладе описывается развитие языкознания с позиции философского реализма. В рамках концептологии представлена логическая последовательность в смене лингвистических форм как приближение к пониманию сущности языка в его антропоцентрическом измерении.

1. В докладе описывается развитие языкознания (основание — что?) в двух традиционных видах — формальная и когнитивная (условие — как?) в процессе познания (причина — почему?) ради получения достоверного знания (цель — зачем?). Совокупный ответ на все четыре вопроса аристотелевых причин, описанный в терминах семантической константы, намечает приемлемые пути в развитии современного языкознания.
2. Изложение ведется в рамках концептологии — универсальной сферы когнитивной лингвистики интегрального характера, в разных формах широко представленной в отечественных университетах с позиции философского реализма.
3. В конечном счете, показана логическая последовательность в смене лингвистических форм как приближение к пониманию сущности живого языка в его антропоцентрическом измерении. «Три волны» формальной лингвистики в своем аналитическом дуализме сменились «тремя волнами» когнитивной лингвистики в синтетическом единстве смыслов. Произошло замещение позиции изучения: от пассивного «языка» слушающего к активному «языку» говорящего.

В докладе на материале лексических единиц, выражающих оценку, рассматривается историческая последовательностью смены концептуальных форм русской ментальности (ментализации, идеации, идентификации — В. В. Колесов). Оценочные формулы-синтагмы включают в свой состав словоформы с синкретсемичными корневыми элементами (крас-, добр-, благ-, зъл-, худ-, черн-, страш- и др.), их устойчивость предопределена общностью вида (структурно-семантических моделей, по которым они образованы). Наш материал показывает, что ядерными являются формулы-синтагмы, содержащие особый показатель оценочности — творительный падеж ограничения/отношения, указывающий на основание оценки) при синкретсемичном имени прилагательном, обозначающем общее (мелиоративное / пейоративное) качество объекта оценки (красна лицем, взором красенъ, красна, добра образомъ, худи образом, образомъ черни, зълъ лицемъ и др.). В отдельных контекстах в творительном падеже отношения могут стоять синкретсемичные имена существительные (красота, доброта, величество и др.) при действительных причастиях с корневыми элементами сиj-, блист-, указывающими на «внешнее» («воспринимаемое зрением») основание оценки (красотою сияюща, блистающася добротою, величьствомъ сияющь), а также при образованных от глаголов речи причастий страдательного залога, эксплицирующих мелиоративную эстетическую оценку через отрицание возможности объективной оценки («утверждение через отрицание» — неизреченны добротою, несказанна красотою). К ядерным средствам выражения оценки относятся также согласованные в падеже атрибутивные сочетания «качественное имя прилагательное + имя существительное», в которых на знак оценки указывает именное / местоименное прилагательное, а на объект оценки (одушевленный / неодушевленный) — имя существительное, причем если данные формулы-синтагмы восходят к фольклорному источнику (красна девица, добрый молодец, белые руки, лицо белое, ясные очи, раздолие высокое, черный ворон), они традиционно рассматриваются как сочетания с «постоянным эпитетом» (А. Н. Веселовский, А. П. Евгеньева, В. М. Жирмунский, П. Д. Первов, А. А. Потебня, В. Я. Пропп), а если они имеют книжное происхождение (отрокы красныя, град чюден, златыя / худыя ризы, нарядное платье) — как «устойчивый книжный атрибут» (Н. Г. Михайловская).

Доклад посвящен особенностям исследования вида русских глаголов в зависимости от того, в каком контексте они представлены. Рассматривается план содержания, то есть семантическое наполнение данной глагольное категории.

Контенсивная грамматика (лат. contens — контекст) исследует материал в зависимости от контекста. С. Д. Кацнельсон выделял «скрытую» грамматику, то есть грамматические сигналы, имплицитно содержащиеся в синтаксических сочетаниях и семантике слов. Многие грамматические категории оказываются «запрятанными» в значениях слов и синтаксических связях слов в предложении. Именно грамматические, или, точнее, категориальные, признаки в содержании слова образуют инструментарий скрытой грамматики.
Современная концепция вида как внутреннего времени снята с древней категории времени со сложной системой форм. Вид отражает реальную длительность времени, воспринимаемую говорящим как содержание (признак) действия.
В лингвистике существует два понятия: «вид» и «аспектуальность». А. А. Бондарко утверждает, что аспектуальность — это то, что охватывает различные средства выражения в характере протекания действия. В качестве морфологического ядра данной категории выступает глагольный вид. Он рассматривается как морфологическая категория, которая находит выражение в системе противопоставленных друг другу форм совершенного и несовершенного видов или в противопоставлении разных глаголов, как объединенных в видовые пары, так и непарных.
Понятие «аспектуальности» шире понятия «вид». Аспектуальность охватывает не только вид, но и способы действия, то есть семантические разряды глаголов, которые определяются по признаку сходства в типах протекания глагольного действия. Неглагольные лексические показатели наподобие наречий тоже имплицитно содержат в себе указание на характер протекания действия.
Исследование совершенного и несовершенного видов возможно только в контексте, потому что они выполняют функции, предопределённые смыслом высказывания, его лексическим наполнением. Категория вида является родовой по отношению к пространству и времени.
В отличие от А. В. Бондарко, С. Д. Кацнельсон писал, что русский совершенный вид вовсе не всегда выражает достигнутый предел. Достижение предела — лишь одно из значений русского вида, лишь одна из разновидностей его значения. В целом же совершенный вид имеет значение точечное, «пунктуальное», моментное (не обязательно моментальное, мгновенное). Достижение предела в совершенном виде выражают только глаголы предельные, да и то не все.
Контенсивная грамматика исследует категории сознания, данные в познании языка, тогда как когнитивная интересуется не сознанием, а готовым знанием. Концептология также изучает категории, но не синтагматически, то есть в тексте, а парадигматически — в системе. Для нее дуализм сущности и явления лежит в другой плоскости, не как «вид — аспектуальность», а как вид в отношении к другим категориям языка.

Доклад посвящен оценочной интерпретации понятия толерантность через призму свое/чужое в русском национальном сознании. Проблема рассматривается в лингвистическом аспекте: лексико-семантическом, лингвокультурологическом (коммуникативном), когнитивном — с точки зрения синхронии и диахронии.

1. Доклад посвящен оценочной интерпретации понятия толерантность через призму свое/чужое в русском национальном сознании. Проблема рассматривается в лингвистическом аспекте: лексико-семантическом, лингвокультурологическом (коммуникативном), когнитивном — с точки зрения синхронии и диахронии.
2. Развитием и освещением идеи толерантности в русской философской картине мира мы обязаны Н. А. Бердяеву, Н. Я. Данилевскому, И. А. Ильину, А. С. Хомякову и другим философам. Распространено мнение, что русскими философами толерантность не признавалась как специфическая черта национального самосознания, а идея толерантности не пользовалась в России популярностью, хотя и отождествлялась с такими христианскими заповедями, как «Возлюби ближнего твоего» (Евангелие от Марка 12:31) [Новый завет и псалтырь 1992: 54], «Не противься злому» (Евангелие от Матфея 5:39) [там же: 5]. Для ранних русских религиозных философов, т. н. славянофилов (И. В. Киреевский, А. С. Хомяков, К. С. Аксаков, Ю. Ф. Самарин), толерантность не была, конечно, привычной категорией. Однако ими были затронуты некоторые вопросы, так или иначе связанные с проблемой толерантности. Особо значимыми в концепции толерантности являются труды В. С. Соловьева. Так, В. С. Соловьев в пятой главе («О добродетелях») своего знаменитого труда «Оправдание добра» пишет о терпеливости и терпимости.Терпимое, доброжелательное отношение к ближнему, даже если он является носителем других взглядов и/или доставляет нам те или иные неудобства, является одним из главных требований христианского вероучения.
3. Вопрос о соотношении понятий толерантность — терпимость — терпение является дискуссионным и для современных гуманитарных наук.
4. Для характеристики ментального восприятия чрезвычайно важным является оценочный аспект толерантности. Для констатации современного состояния проблемы нами был собран специальный мини-корпус текстов о толерантности. В него вошли тексты на русском языке, опубликованные в сети Интернет и затрагивающие проблему толерантности. Анализ контекстов и частотных сочетаний показал 1) аспекты восприятия толерантности участниками Интернет-коммуникации; 2) средства выражения оценочного отношения к толерантности; 3) концептуальные признаки толерантности, «подверженные» оценочной интерпретации.
5. Толерантность как социальный регулятив оценивается неоднозначно не только российским обществом. В современной мировой философии также допускается критика толерантности.

Книга М. Зощенко и Н. Радлова «Веселые проекты»: организация художественного единства

Доклад Л. В. Лукьяновой посвящен книге М. Зощенко и Н. Радлова «Веселые проекты» (1928). Основное внимание автора сосредоточено на вербальной стороне креолизованного цикла: языковых средствах и речевых механизмах, участвующих в создании художественного единства.

Книга М. Зощенко и Н. Радлова «Веселые проекты», опубликованная в 1928 г., до настоящего времени является малоизученным художественным произведением. Составленная и объединенная самими авторами группа креолизованных текстов представляет собой художественное целое, в котором отражены как злободневность и актуальность «искусства дня», так и специфическое мировидение его создателей.
Обращение к анализу «Веселых проектов» продиктовано стремлением выявить заложенные в цикле авторские смыслы с опорой на выборочный, особенно показательный материал, связанный прежде всего с вербальной стороной художественного текста.
В русле данной логики и рассматриваются универсальные и индивидуально-авторские актуализаторы смыслов: заголовочный комплекс, предисловие, начальные и финальные компоненты, композиция, окказионализмы, прецедентные имена и т. д. 
В установлении координации смыслов ведущая роль отводится комическому, субъективно-оценочной модальности, проявляющейся в конфликтной (контрастной) форме.
Реализация авторских эмоций и их воздействие на адресата (читателя) достигается как системными свойствами языковых средств (коннотативами, экспрессивами), так и их организацией в процессе производства текста, т. е. речевыми механизмами (языковой игрой).
Созданная в «Веселых проектах» гротескная картина мира предстает в некой амбивалентной сущности: дискретные, подчеркнуто дистанцированные элементы в то же время вовлечены в единое художественное пространство цикла. Художественная циклизация своим главным смыслом являет особое, архаическое ощущение времени как круга, жизненного цикла («Карнизомобиль» — «Походный крематорий»); вместе с тем «открытая множественность» (отсутствие оглавления, сквозного списка «проектов») позволяет прогнозировать появление нового элемента, нового качества.

В идиостиле В. Г. Распутина исследователи отмечают как обязательные для языка писателя-традиционалиста диалектную и народно-поэтическую речь; изобразительную силу и богатство предметной лексики. В то же время в повествовательной прозе кульминационными являются фрагменты, в которых герой переживает процесс перехода от чувственного восприятия мира к его духовному познанию. Такие кульминационные эпизоды маркируются сменой повествовательного стиля: контекст насыщается церковнославянизмами, книжной лексикой с отвлеченной семантикой. Высокий стиль поддерживается характерными фигурами речи (период).

В работах, посвященных изучению идиостиля В. Г. Распутина, внимание фокусируется на таких стилистически маркированных единицах словаря писателя-традиционалиста, как диалектная и народно-поэтическая лексика; в работах по поэтике прозы писателя утверждается бесспорная изобразительная сила его таланта, подразумевающая тщательный отбор и богатство предметной лексики в его словаре. Между тем в повествовательном стиле В. Г. Распутина наблюдается следующая закономерность: диалогическая речь героев, описательные фрагменты, маркированные словами бытового ряда, диалектными, просторечными формами, чередуются с фрагментами, отмеченными высоким стилем литературного языка. В таких фрагментах голос героя, как правило, сближается в авторским или накладывается на него. Герой погружается в созерцание окружающего природного мира, постепенно отрешается от повседневности, переживает состояние духовного подъема. Исследователи относят Распутина к мистическим писателям в православном религиозном смысле, имея в виду, что его проза дает «не описание мира, но отражает процесс его постижения» (Е. Галимова): в подобные минуты герою открывается сверхчувственная реальность. Задача передать в словесном произведении глубоко интимный опыт встречи с реальностью высшего порядка требует иных, нежели в бытовых эпизодах, законов словосложения. В таких фрагментах сама форма словесного выражения тщательной отделанностью, подчернутой выстроенностью, семантической сложностью подготавливает читателя для приобщения к серьезным, нерядовым смыслам. Такие отрезки текста ритмически организуются, насыщаются предпочитаемыми писателем фигурами речи, из которых важны периоды, позволяющие разворачивать большие синтаксические структуры. Читатель подпадает под воздействие задаваемого синтаксисом ритма, одновременно улавливает, как предметная семантика постепенно заменяется книжной лексикой с отвлеченной семантикой, как контекст насыщается церковнославянизмами (необъятность милости, неземные врата, сияющее величие). Настроенный таким образом читатель может приблизиться к состоянию, близкому переживаемому героем. При этом предшествующее повествование не подготавливает читателя к этому кульминационному фрагменту: на уровне композиции эпизоды могут следовать за бытовыми, намеренно не примечательными разговорами. Более того, для идиостиля писателя характерно гармоничное чередование отрезков текста, моделируемых стилями современной разговорной речи провинциального сибирского города, деревенской, окрашенных иронической, комической экспрессией, и отрезков книжного высокого стиля. Выверенная соразмерность в идиостиле В. Г. Распутина разговорных стилей и высокого стиля является принципом создания образного мира, который по-земному конкретен, чувственно осязаем — и одновременно одухотворен и непостижим.

«Филологизм текстов» современной эссеистики (на материале эссе Т. Толстой)

В докладе представлены результат исследования эссе Т. Толстой с позиции доминирующего способа текстообразования. В качестве такого рассматривается филологический дискурс, использующий соответствующие ему жанры, методы изложения, принципы выстраивания текста и стилистические доминанты филологического научного стиля говорения. В качестве дискурсивных способов создания текста эссе рассмотрены способ этимологической, лексикографической, ортологической, интерпретативной, этнолингвокультурной репрезентации.

Доминирование филологического дискурса в современных речепорождающих практиках находит свое воплощение не только в текстах современной художественной литературы, но и в медийном и бытовом дискурсах, принимая в последних чаще всего людическую форму.
Жанр эссе, стремительно набирающий популярность в современных речевых практиках (как считает Л. Г. Кайда, «вирус эссе витает во всем медиапространстве» (Кайда Л. Г. Эссе: стилистический протрет. М., 2008. С. 6)), представляет целый спектр вариантов репрезентации филологического способа говорения (если понимать под дискурсом способы и правила речекоммуникативной практики в рамках определенной области и/или темы). Эссе, будучи свободным от канона жанром, ориентировано на репрезентацию авторского «Я». Именно «Я» автора, его текстовая личность является текстообразующим началом, автор же волен избирать доминирующий дискурс репрезентации своей личности.
Материалом для демонстрации «филологизма текстов» эссе послужила книга Т. Толстой «Легкие миры». Актуализация филологического дискурса в текстах эссе Т. Толстой происходит прежде всего за счет избранного способа текстообразования с ориентацией:
на этимологизацию феномена (часто ложную и/или субъективную): «Каго», «Pakastin», «Тэнгэр хуйсрах», «Студень»;на развертывание речевого и/или поведенческого стереотипа: «Обедом навеяно», «О трехчастной структуре выкрикивания», «Кремлевские сценарии»;на создание и объяснение окказионализма: «Хряпа тотолитарная»;на прецедентную стилизацию (объявленную или необъявленную): «Сумочка», «Издали похожие на мух»; на лексикографическую практику (составление словаря общих понятий): «Без разницы»;на критику речепорождающих практик: «Фу», «Му-Му и Фру-Фру: исчезновение Больших Смыслов», «О том», «Яичечко», «Гной, «Синестезия», «Глупости всякие», «Двухтыщи», «Шуба», «Может быть, свет»;на смыслопорождающий потенциал грамматики: «Другие миры»;на конкуренцию интерпретаций: «Синестезия», «Советское ухо».Общей особенностью дискурсивной филологической практики в текстах эссе Т. Толстой является, во-первых, концептуализация заявленного (часто нового) понятия. Этому способствует этимологическая и/или этнокультурная направленность текста. Еще одна общая особенность текстопорождения — смешение филологического с другими видами дискурса, не последнее место среди которых занимает дискурс гастрономический («Студень», «Pakastin», «Хряпа тоталитарная», «Обедом навеяно», «Желтые цветы», «Синестезия» и др.).

С учетом грамматического, текстового и прагматического критериев выделяются композиционно-структурные типы диалогем (моно-диалогических структур) в нетрадиционном нарративе. Анализ проведен на материале современных художественных текстов.

1. «Чужая речь» как специфическое феномен, в письменной форме представляемый различными способами, с середины XX в., особенно благодаря работам М. М. Бахтина, оказалась в зоне пристального внимания лингвистов.
2. Попытки структурировать явления, наблюдающиеся в художественном прозаическом тексте, в этом отношении привели к выделению диалогемы — «моно-диалогической структуры, презентирующей диалог персонажей и его авторское окружение» (1997, С. Г. Ильенко). Частным, но весьма важным наблюдением явилась констатация того, что у сложных диалогем монологическое окружение диалога может включать прямую и косвенную речь (С. Г. Ильенко, Е. Н. Грудева и др.).
3. Наиболее разнообразно и сложно «чужая речь» представлена не в классическом, а в нетрадиционном нарративе (свободном косвенном дискурсе), активно использующем несобственно-прямую речь.
4. Предлагаемая типология диалогем строится с учетом грамматического (формы презентации чужой речи), текстового (субъектная структура текста, предусматривающая разграничения персонажей и нарратора — рассказчика (повествование от 1 лица) или повествователя (повествование от 3 лица)) и прагматического (особенности референции) критериев. Символическое обозначение компонентов и их признаков позволило представить нарративные блоки в виде текстовых структурных схем – моделей.
5. Диалогемы разграничиваются по степени структурной сложности, на базе основных (типа (S1→S2)+S3л.нарр., включающей диалог и «окружение» — нарратив 3 лица) выделены минимально осложненные и комбинированные, включающие дополнительные компоненты, связанные с презентацией чужой речи в нарративе.
6. Структура комбинированной модели формируется за счет разнообразных форм чужой речи, а также нестандартных соотношений по линии нарратор — персонаж; например, структура, состоящая из диалога и партии нарратора, включающей две формы чужой речи: а) косвенную и б) несобственно-прямую речь.
7. Представляется, что модель диалогемы предопределяет ее функциональный потенциал.

«Нам с тобой не нужно счастья никогда!..»: как московский рок-поэт Борис Усов перепутал два русских авангарда

В докладе будет рассмотрено песенное творчество московского рок-поэта Бориса Белокурова (Усова) в его отношении к авангардистским поэтическим практикам 1910-х и 1920-х гг.

Сегодня утвердилось представление о том, что корни рок-искусства 1990-х гг. следует искать в искусстве русского авангарда [А. Н. Черняков, Т. В. Цвигун, Е. Е. Машнина, Е. Р. Авилова, В. А. Михайлова и др.]. В то же время в академической среде широкое признание получила детерминистская концепция истории русского авангарда, обоснованная Д. Сарабьяновым в статье «К своеобразию живописи русского авангарда начала ХХ в. Тезисы» (1989) и разделяющая ранний (1910-х гг., далее — А-I) и поздний (1920-х гг., далее — А-II) авангарды как две самостоятельные художественные парадигмы. Так, Н. Гурьянова в статье «Авангард и идеология» (2009) показывает, что в каждой из этих парадигм задействована особая коммуникативная модель: А-I рассчитывает на активную и непредсказуемую реакцию аудитории и использует приемы затруднения коммуникации, тогда как А-II идет по пути максимального упрощения языка, тяготеет к лозунговой простоте и действенности, видя в воспринимающем «материал» искусства. Поэт Б. Усов — центральная фигура так называемого «московского формейшена» (иначе — «московского экзистенциального андеграунда»), объединения поэтов и музыкантов, вдохновленных опытом сибирского экзистенциального панка и решивших создать в 1990-е гг. в Москве сходное художественное сообщество. На наш взгляд, отказ Б. Усова и поэтов его круга от установок А-I спровоцирован их желанием уйти от влияния старших предшественников. Этот отказ проявляется в смене модели коммуникации и ее адресата (уход от элитарности, «мы играем для простых людей, рабочих и заключенных», а не «мы играем для себя»); изменении самого лирического субъекта (лирическое «мы» вместо лирического «я»); отказе от авторефлексивного письма, эстетических экспериментов, стихов с прихотливой ритмикой, приоритета звучания над смыслом, зауми (Б. Усов сознательно идет по пути приближения поэтического языка к бытовому); использовании поэтики лозунга и прямого призыва; обилии лексики («пролетариат», «буржуазия», «мещанство», «революционные декреты», «классовая борьба» и пр.) и образов (город-организм, скованный цепями мир, механистическое будущее), прямо отсылающих к художественной практике А-II. В то же время, вопреки осознанной установке, художественное высказывание Б. Усова в итоге функционируют по модели А-I. По нашей гипотезе, это вызвано тем, что усовский кружок перенимает бытовые и сценические модели поведения представителей тюменской рок-сцены (замкнутость, особая внутрикружковая мифология и язык), и поэтические тексты часто оказываются переполнены «темными» местами, воспринимаемыми внешним слушателем как заумь, но в то же время для членов формейшена не являющиеся таковой; сибирский панк все же остается для многих членов формейшена эстетическим ориентиром, сходство с которым является зароком высокого качества текста.

Языковые традиции стиля плетения словес в орнаментальной прозе (на примере романа Б. Поплавского «Домой с небес»)

Данная статья посвящена фигурам прибавления как неотъемлемой составляющей орнаментальной и древнерусской прозы. В качестве примера взят роман Б. Поплавского «Домой с небес», который благодаря своей особой ритмической и синтаксической организации текста является продолжением традиций стиля плетения словес, популярного на Руси в XV в. Композиционно-стилистические арабески, образованные синтезом различных языковых единиц, создают уникальный неклассический тип повествования, появившийся в начале двадцатого столетия.

Б. Поплавский создал два романа — «Аполлон Безобразов» и «Домой с небес», последний из которых является ярким примером орнаментальной прозы. Однако в этом произведении прослеживается также и другая русская языковая традиция — это стиль плетения словес. Б. Поплавский перенял у древнерусских писателей разнообразные синтаксические и ритмические приемы: аллитерацию, ассонанс, сочетания однокоренных слов, бесконечные повторы, длинные ряды перечислений, синонимические и тавтологические сочетания, сравнения и т. п. Они в своей совокупности создают неповторимый орнаментальный рисунок, в основе которого заложена не столько эстетическая функция, сколько смысловая, поскольку именно в ней зашифрована философская мысль автора. Проанализировав основные выразительные средства романа, можно получить следующую классификацию:
1. Повтор:
фонетический (аллитерация, ассонанс);морфемный (гомеология);морфологический (парегменон);лексический (эпизевкис, тмезис, просаподосис, анафора, звуковая анафора, анадиплосис, эпифора, эпаналепсис, полиптот);синтаксический (синтаксический параллелизм, полиграмматизм).2. Сравнительный оборот:
распространенный (синтаксически неразрывный и прерываемый);нераспространенный.3. Ряды однородных членов.
Различные виды повтора, как правило, перемежаются в одном СФЕ, являясь таким образом базовыми элементами орнамента. Кроме того, эти детали формируют особую ритмическую структуру, реализуя авторские задачи, например, усиление заданного темпа обычно показывает читателю эмоциональный накал, бушующий в душе героев, а его ослабление может говорить о внешней или внутренней статике и спокойствии. Вдобавок «динамический смысл, раскрывающийся посредством звукописи и лексических повторов, имеет эзотерическую, тайнозрительную природу» [Лавров], которая сразу отсылает читателя к медитативным практикам и постижению Абсолюта. Конечно, в каждом отдельном случае писатель преследует какие-то определенные цели, поэтому давать точную характеристику ритму необходимо только при анализе конкретного эпизода. Просаподосис (А….А) «Врет, все врет… и крал и носил его дьявол на крышу храма, дьявол носил Бога, как брюки со складкой… Врет, все врет» Включение в орнамент рядов однородных членов способствует нарастанию темпа, который, в свою очередь, образует экспрессию. Кроме того, синонимия, неоднократно встречающаяся в подобных рядах, расширяет созданную реальность, соединяя несколько пространственных пластов в едином временном отрезке, а также детализирует действия персонажей и привносит в их портретное описание неповторимые черты. «Круги под глазами, черная фуфайка без рубашки, отчаянный и смущенный вид, и как это я нравлюсь женщинам, истинный шахтер, сутенер, матрос…»

Особенности функционирования религиозной лексики в поэзии И. Бродского

Материалом исследования послужили стихотворения Иосифа Бродского. Статья освещает некоторые особенности функционирования религиозных лексем в языке поэзии. Показаны примеры и способы трансформирования значения религиозных лексем в контексте.

При исследовании воплощения текстового ассоциативно-семантического поля (ТАСП) «Религия» в поэзии И. Бродского интересно было наблюдение за количественными и качественными характеристиками религиозной лексики в текстах этого поэта.
ТАСП «Религия» в лирике И. Бродского включает в себя 17 микрополей: «Бог, Господь», «Библейские персонажи», «Библейские цитаты», «Рождество», «Христова Пасха», «Крест», «Ад, демонические силы», «Ангельские силы», «Рай», «Душа», «Молитва», «Вера», «Церковные сооружения».
Особенностью воплощения ТАСП «Религия» в лирике И. Бродского является наличие большого количества трансформированных библейских цитат.
Можно выделить несколько специфических черт преобразования ТАСП «Религия» в индивидуально-авторской картине мира:
1. Самой яркой особенностью семантической трансформации описываемого нами поля «Религия» является совмещение в микроконтексте лексем противоположной или контрастной семантики и, как результат, стилистическое снижение религиозной лексики в результате совмещения ее с лексикой разговорной, просторечной, жаргонной и даже инвективной.
2. Частой особенностью преобразования поля «Религия» является сочетание религиозной лексики с военной.
3. Важное значение в творчестве И. Бродского имеют фрагменты с «переворачиванием ситуации». Чаще всего такому «переворачиванию» подвергается ситуация Рождества, в которой поэт удаляет главных персонажей, заменяет сакральное низменным.
4. Для текстов поэта свойственна повторяемость многих мотивов (мотив Рождества образ архангела Гавриила с трубой).
5. В произведениях И. Бродского образы насекомых (муха, жук-плавунец) как символ ничтожности и сиюминутности, сополагаются с религиозными образами.
6. Характерно для И. Бродского употребление религиозной лексики в бытовом контексте.
7. Эстетическую значимость имеют несколько примеров использования религиозной лексики в технических метафорах: с лексемами аэроплан, самолет, ПВО.
8. Еще одной особенностью можно назвать постоянное обращение к Богу немеждометного характера.
Отмечены следующие способы контекстуальной импликации, влекущие преобразование традиционного воплощения ТАСП «Религия»:
1. Употребление «отрицательной» метафоры;
2. Создание парадоксального ряда однородных членов;
3. Индивидуально-авторские сочетания;
4. Языковой эклектизм;
5. Эпатажная парономазийная рифма;
6. Новые коннотативные компоненты и сочетаемостные возможности, вносимые в микрополе Бог, Господь, Творец;
Контекстуальные фрагменты с религиозной лексикой были рассмотрены также в текстах М. Цветаевой, О. Мандельштама и других поэтов. Трансформация ТАСП «Религия» свойственна и для текстов поэтов Серебряного века и, вероятно, подобные преобразования характерны для поэзии в целом.

Пушкин и пушкинское в современной поэзии (лингвопоэтический аспект)

Аллюзивный принцип языковой игры, широко применяемый в творчестве современных русских поэтов, реализуется преимущественно посредством обращения к прецедентным антропонимам и прецедентным высказываниям, что обусловлено высокой способностью этих прецедентных феноменов аккумулировать концептуальную, эмотивную, аксиологическую информацию. Предметом рассмотрения в настоящем докладе являются национально-прецедентный антропоним Пушкин и пушкинские прецедентные высказывания, неоинтерпретация которых в современной русской поэзии обеспечивается
травестийной трансформацией пушкинских высказываний (в поэтических текстах Тимура Кибирова, Веры Пановой);стилистически контрастным сопряжением лексики литературного и сетевого дискурсов (в стихотворении Александра Кабакова);созданием эффекта временного блендинга (в стихотворении Александра Кушнера);девиантным выбором точки зрения на изображаемое (в стихотворениях Григория Кружкова, Натальи Горбаневской).

В докладе рассматриваются языковая рефлексия на тему грамматики, грамматическая образность и неузульная грамматика в поэзии известного филолога, специалиста по риторике и литературе абсурда, Евгения Клюева. Анализируются стилистическая маркированность форм и стилистический контраст, семантизация вариантов, грамматикализация, грамматическая неология и другие явления поэтических вольностей в грамматике.

Евгений Клюев — современный поэт, прозаик, переводчик, филолог, автор работ по риторике и литературе абсурда. Все виды этой деятельности воплощены в его стихах, сочетающих традиционность с экспериментальностью.
В докладе на материале больших поэтических сборников Клюева «Зеленая земля» (2008 г.) и «Музыка на Титанике» (2014 г.) рассматривается языковая рефлексия, относящаяся к грамматике, грамматическая образность и семантика неузуальной грамматики, авторская эстетика и семантика грамматических явлений, связанных с языковой динамикой: языковая рефлексия (Обращаюсь ко второму лицу / через церемонное третье — / экий польский, экий птичий язык), стилистическая маркированность и стилистический контраст (расшибаясь, погибаючи / и — не будучи уже), семантизация вариантов (вжик — небеса вдруг ускользнули в небеси), образование неузуальных форм в неполных парадигмах (Этому фанту — кружиться на цыпочках <…> цыпочек — очень желательно — не выпачкав), контекстуальная грамматическая полисемия (мгла и темна вода), аномалии глагольного управления (я умру ему: как фокусник прикажет; что-то такое звеня на лету), грамматические ряды (где шепталось слово «позже», / перед тем как расставалось… / где ходилось, где бывалось, / где всё сразу удавалось), грамматикализация (Но, если ты забудешь знать, / о чём танцуешь петь), неология (куда же ещё никогдее; здесь — не здешнее, чем тамошнее там), эксперимент с доведением до абсурда тенденции русского языка к аналитизму (стихотворение «На языке пираха» с частичным отказом от изменяемости форм). Особое внимание уделяется стилистическим функциям грамматических архаизмов и псевдоархаизмов (У нея голубые глаза; Ничего мне не надобно, рыбче; и зелены заветные лузи).
Авторские грамматические формы нередко указывают на противоречия между системой и нормой в русском языке, между синтагматикой и парадигматикой.
Общий вывод: поэтические вольности Е. Клюева являются своеобразным продолжением его филологических исследований.

Лингвистические особенности образа музы в лирике Ильязда (Ильи Зданевича)

Данная работа посвящена анализу языковых особенностей, составляющих своеобразие образа музы в поздней лирике поэта первой волны русской эмиграции — Ильязда (Ильи Зданевича). Лирический герой вступает в особые отношения с персонифицированной музой, развитие которых создает уникальный характер поэтики, что, в первую очередь, прослеживается на лингвистическом уровне. Вслед за символистами автором прорисовывается образ женщины, становящейся не только вдохновением, но и возлюбленной лирического героя.

Написанные Ильей Зданевичем в 40-х гг. поэма «Письмо» и венок сонетов «Приговор безмолвный» являют собой результат беседы, которую автор ведет со своей музой. Ильязд наделяет ее всеми антропоморфными чертами, разграничивающимися на физические и ментальные. Первые вербализируются в языке посредством употребления слов лексико-семантической группы тело, а также приписывания музе как субъекту глаголов различного семантического содержания (движения, нахождения, чувств и эмоций). Вторые реализуются благодаря категоризации понятий, которые указывают на характер музы. Она рассеянна, забывчива, легкомысленна и наделена достаточным количеством пороков, вследствие чего автор прибегает к использованию пренебрежительной разговорной лексики. Муза иррациональна и соотносится с дионисийским началом, приходя к поэту в праздник винограда и неся с собой хаос и беспорядок. Лирический герой противопоставляет прекрасную, чуждую боязни музу самому себе, описывая себя антонимичными эпитетами уродливый; малодушный и т. д. Он начинает сомневаться в своем даре, который актуализируется метафорой лаврового венка, являющегося символом аполлнического начала. Сомнения героя приводят к его двойственности: с одной стороны он хочет приобщиться к музе как божественному началу, с другой — не может вынести ее порицания, что проявляется в языке наличием контекстуальных антонимических рядов. Несоответствие между лирическим героем и музой создает между ними непреодолимую дистанцию, представляющую из себя вертикаль, где она оказывается вверху, а он — внизу. Автор ассоциирует ее с небесными телами, реализовывая двойную метафору: вдохновение представляется женщиной, а женщина метафоризируется словами лексико-семантической группы небесные тела. Лирический герой опускает себя ниже уровня земли, а земля становится местом, где он встречается с музой. Так организовывается трехуровневое поэтическое пространство, что отсылает к христианской космогонии, поэтому нахождение музы на небесах связывает ее с загробным миром. Смерть музы носит мистический характер: она способна спускаться с небес на землю, ее состояние изменяется в зависимости от пространства. Ее мертвое тело остается в материальном мире, и лирический герой стремится к нему. Говоря о смерти музы в мире материи, автором используется метафора заточения, что подчеркивает трудность создания стихов — он не может просто встретиться с музой, ему нужно вызволять ее из плена и воскрешать, и чтобы сделать это, он пишет стихи. Так образ музы достигает наивысшей степени персонификации, что влечет за собой потерю ее основной функции – вдохновлять поэта на творчество. Она становится конкретной женщиной-возлюбленной, для которой лирический герой пишет стихи, но уже не под воздействием которой.

Стиль «Сочинения Наденьки N» в восприятии современных старшеклассников

Со стилистической точки зрения анализируется «Сочинение» из пародийного рассказа А. П. Чехова «Каникулярные работы институтки Наденьки N» (1880) в восприятии современных старшеклассников. Почти весь текст ощущается учащимися как стилистически чуждый или неуместный и подвергается правке, которая нацелена на достижение тотальной нейтральности. Результаты позволяют наблюдать изменения языковой нормы, хорошо различать разные когнитивные стили при оценивании школьных сочинений и диагностировать почти повсеместную ориентацию на формат ЕГЭ.

Рассказ А. П. Чехова «Каникулярные работы институтки Наденьки N», включающий «Сочинение», опубликован в 1880 г. в журнале «Стрекоза» и является пародией на жанр гимназических работ вообще и «сочинений» в частности. Старшеклассникам ряда московских лицеев был предложен чеховский текст без какой-либо атрибуции, требовалось прочитать «сочинение» и оценить его язык и стиль в привычном для учащихся формате, подобно тому как это делают их преподаватели. Результаты восприятия неизвестного ученикам текста, понимания его жанровой и языковой специфики и оценивания с точки зрения соответствия некоторой норме могут рассматриваться в аспекте когнитивном и стилистическом (насколько развито представление о норме, адекватны претензии к стилю, уместны предлагаемые исправления и т. п.) Точками привлечения внимания учащихся являются следующие фрагменты: «выдержала экзамены» (массово предлагается заменить на «сдала»), «с мамой, мебелью и братом» (почти все справедливо видят здесь логическую ошибку), «съехались» (лучше заменить на «приехали»), «много подруг … со мной гуляли» (недопустимый повтор) «мы, девицы» (заменить на «девушки», «девочки», вычеркнуть все предложение), «прочла много книг и между прочим» (вместо «между прочим» следует писать «среди них были произведения»), «Дюму» («Дюма»), «мой папа все лето был озабочен» (исправить на «занят») и многие другие. Почти весь текст «Сочинения» ощущается как стилистически чуждый и подвергается правке, которая нацелена на достижение нейтральности («с мамой и папой», с точки зрения учеников, следует заменить на «с родителями»). Особенностью чеховской пародии является то, что в ней использована незакавыченная цитата из гл. IV «Затишья» И. С. Тургенева. Однако вопиющая чужеродность разных фрагментов текста замечается далеко не всеми учащимися: многие продолжают править как ни в чем не бывало: «природа была в великолепии» (исправляют на «великолепна»), «не густая, но почти сплошная тень» (видят здесь некорректное противопоставление), «испещренную» (надо: «покрытую») и т. д. По условиям задания, вставной фрагмент необходимо рассматривать как плагиат, но это происходит лишь в редких случаях; иногда ученики диагностируют «уход от микротемы». Результаты можно обсуждать в аспекте не только стилистическом, но и психологическом: присутствующие в материалах либо нейтральные и даже деликатные подчеркивания или знаки вопроса на полях, либо насмешки, язвительность, воспитательные ремарки, нравоучительные замечания и т. п. позволяют хорошо различать разные когнитивные стили при оценивании школьных сочинений. Строгость, придирки и стремление к тотальной нейтральности сами ученики объясняют тем, что они ориентируются на формат ЕГЭ.

Семантико-функциональные особенности русских собирательных числительных возможно объяснить с использованием шкалы одушевленности (активности/инактивности предмета, коммуникативной выделенности), применяемой в лингвистической типологии.

Категория одушевленности/неодушевленности (активности/инактивности предмета) относится к языковым универсалиям. Она отражает базовые, актуальные для человеческого общества различия именуемых объектов и контролирует различные участки грамматической системы, проявляясь, в частности, в особенностях функционирования субстантивной категории числа (влияет на состав числовой парадигмы, на выбор средств и способов маркирования количественных смыслов), в оформлении предиката (в первую очередь показателями мн. ч.) и проч. Обычно выстраивают такую иерархическую шкалу одушевленности: говорящий (speaker) > адресат (addressee) > родственники (kin) > человек (human) > другие живые существа (animate) > неодушевленные предметы (inanimate). Грамматическая регулярность количественных характеристик убывает слева направо по мере понижения статуса предмета. Эта шкала соответствует этапам грамматического становления одушевленности в древнерусском языке (маркирование Вин. п.): от социально значимых лично-мужских имен к обозначениям лиц женского пола и далее к названиям животных. Собирательные числительные (СЧ), будучи номинативно ориентированными, тяготеют к коммуникативно выделенной позиции грамматического субъекта. Степень одушевленности предмета проявляется в синтагматике СЧ: личные местоимения используются исключительно с СЧ (нас двое, их пятеро), сочетания лично-мужских имен с СЧ (трое друзей, пятеро боевиков) вполне нормативны, а распространенные в узусе употребления СЧ с названиями лиц женского пола, особенно частотные при обозначении родственных отношений (Близнецы взяли в жены двоих близняшек. — Радио России. 15.11.15; А остальные пятеро дочерей стали живописцами. — Т/к «Россия-К». 20.05.15; Троих девочек доставили в больницу. — Пятый т/к. 06.10.15; Четверо россиянок могут ставить перед собой задачу выиграть Кубок Кремля. — Радио России. 12.10.14; Пятеро школьниц пришли в школу в хиджабах. — РенТВ. 21.03.13), свидетельствуют о том, что дискриминационное грамматическое правило, разделяющее людей по гендерному принципу, постепенно теряет категоричность. Возможны также стилистически оправданные сочетания СЧ с названиями высших животных – особей самостоятельных и своевольных (…чем там лакомятся трое отважных иерусалимских кошек… — Д. Рубина. Синдикат; …собачья перевозка предназначена для шестерых собак. — Т/к «Россия-1». 21.09.13; …ему удалось оседлать троих львов и прокатиться на них по арене. — Т/к «Россия-К». 01.04.13; В зоопарке Копенгагена убили четверых львов. — Т/к «Россия‑24». 26.03.14; Туристы-экстремалы устроили настоящее авторалли у границы заповедника «Столбы». Рев мощных машин разбудил троих медведей. Двое ушли в тайгу. — Первый т/к. 25.10.12; …спасатели вывезли пятерых медведей: двух на лодках, остальных в автомобиле. — Т/к «Россия-24».

История и значение слова «лупоглазый» в литературе и речевом обиходе

В докладе рассматривается история и значение слова «лупоглазый» в литературе и речевом обиходе. Вплоть до середины XIX в. слово было малоупотребительным. Его нет как в словарях древнерусской письменности и XVIII в., так и в словарях русского языка вплоть до середины XIX в. С середины XIX в. слово «лупоглазый» начинает использоваться шире, вызывая, как правило, негативные ассоциации. Показывается, как постепенно расширяется диапазон значения этого слова, как оно, наряду с негативными, приобретает новые, положительные, коннотации.

В докладе рассматривается история и значение слова «лупоглазый» в литературе и речевом обиходе. Вплоть до середины XIX в. слово было малоупотребительным. Его нет как в словарях древнерусской письменности и XVIII в., так и в словарях русского языка вплоть до середины XIX в. Впервые оно появляется в «Опыте областного великорусского словаря», выпущенного Академией наук в 1852 г., а затем уже у Даля, где указано на два главные его значения: лупоглазый — тот, кто лупит, таращит глаза, и тот, у кого глаза навыкате. Даль приводит и дополнительные, диалектные, значения этого слова: любопытный, бесстыжий. В словарях XX в. слово лупоглазый в основном трактуется с пометой просторечное, диалектное XIX в. это слово хотя и использовалось, но было малоупотребительным, очень редким и простонародным. С середины XIX в. слово «лупоглазый» начинает использоваться шире, вызывая, как правило, негативные ассоциации. В докладе показывается, как постепенно расширяется диапазон значений этого слова, как оно, наряду с негативными, приобретает новые, положительные, коннотации.

Лексико-грамматический аспект аксиологической динамики на примере слова чреватый

В истории слова чреватый первичным было безоценочное значение (это прилагательное было книжным синонимом «народных слов простого стиля» брюхатый, пузатый). В XIX в. появилось переносное значение ‘способный вызвать, породить что-либо’. Оно потребовало подчиненного компонента в творительном падеже и стало фразеологически связанным. Сначала при переносном употреблении между производящим и производным значениями существовала живая образная связь. Определяемое существительное обозначало вместилище, подобное большому животу: чреватые водою тучи. На этом этапе семантического преобразования значение слова еще не стало оценочным. Затем, когда стал доминировать признак не внешнего подобия, а будущего плода, стало возможным абстрактное определяемое существительное и появилась аксиологическая двойственность этого слова. Им могли обозначаться как благоприятные, так и неблагоприятные последствия. Закрепление отрицательной оценки за словом чреватый на новом витке развития приводит к ослаблению и разрушению фразеологической связанности: теперь это слово в форме предикативного краткого прилагательного может употребляться и без дополнения: это чревато. Современные художественные тексты, особенно поэтические, нередко воспроизводят разные этапы семантического развития слова: чреватость чрева (В. Соснора), дородный, чреватый брюнет (В. Строчков),Тысяченожками народ / Ползет за тучею чреватой (Е. Шварц),Чердак не прост и волшебством чреват (Б. Ахмадулина), подобный спор всегда чреват бедой (Л. Каганов),среди кругов, овалами чреватых (И. Бродский), На самом деле простота чревата (Т. Кибиров). Предикативное употребление прилагательного приводит к следующему грамматическому сдвигу — появлению сравнительной формы: Подмечаю — жизнь чревата,и чреватей, что ни квартал (В. Вишеневский). Этап аксиологической двойственности слова отражен текстами, в которых обозначена опасность положительных явлений: Повороты пространства / надеждою новой чреваты (М. Крепс); [ресницы] чреваты исполнением желаний (В. Павлова). Таким образом, семантическая динамика слова, основанная на изменчивом доминировании дифференциальных признаков, приводит к изменению его сочетаемости, порождает грамматические преобразования и обнаруживает энантиосемические потенции.

Прагматическое назначение эвфемизмов в тексте разнопланово. Кроме того, эвфемизмы могут сигнализировать об определенной оценке автора тех событий и личностей, о которых он пишет. Доклад основан на материале современных газетных текстов.

Использование эвфемизмов в тексте зачастую прагматически обусловлено.
Эвфемизм является ещё и средством выражения определённой оценки автора того, о чём он пишет. Оценку может выдавать, в том числе, высокая концентрация эвфемизмов или их отсутствие в тексте. Это весьма наглядно при сравнении идейно разных текстов, но посвящённых одному событию. Например.
Новая газета, 2014.05.03. Одесса встречала утро на Куликовом поле:
«За ночь в Доме профсоюзов погибло, по последним данным, 40 человек. <…> В сгоревшем здании спасатели позже нашли 36 тел — люди задохнулись от дыма. Еще несколько человек разбились, выбросившись из окон горевшего Дома профсоюзов». 
Завтра. 2014.05.02. В Одессе заживо сожжено более полусотни человек:
«В ходе столкновений в Одессе приезжими боевиками-унитаристами заживо сожжено и убито более 50 человек». 
В первом фрагменте эвфемизм «погибло» не выдает отчетливо негативной оценки, показывает сдержанность эмоций автора и вместе с последующим (и предшествующим) контекстом продвигает идею ненасильственной смерти людей. Во втором фрагменте эвфемизмы отсутствуют, автор прямо говорит о насильственной смерти, эмоциональный заряд резко отрицательный.
Любое слово и словосочетание может быть и нейтральным, и эвфемистичным: всё зависит от его функций в конкретном речеупотреблении и от контекста. Иллюстрацией к этому утверждению станут примеры со словом «скончавшийся»: в первом текстовом фрагменте данное слово эвфемистично, т. к. нацелено смягчить трагический негатив темы смерти, во втором случае — оно нейтрально, выступает в качестве равнозначного синонима слова «умерший» и служит лишь для избежания тавтологии в тексте.
Известия, 2013.07.08. В больницах создадут базу данных вещей пациентов:
«К нам обращались родственники пациентов, вещи которых пропали, — рассказал Саверский. — К сожалению, речь шла о людях, скончавшихся в больницах, и, разумеется, сначала близкие о вещах не думали вообще».
Metro С.-Петербург, 2016.02.03. От осложнений гриппа умерли 36 человек:
«Среди скончавшихся не было детей и привитых граждан. Все умершие имели тяжелые сопутствующие заболевания».
Диалогизм публицистики призывает в текст эвфемизмы. Поскольку эвфемизм представляет собой не «некую точку» (устойчивый смысл), а «пересечение смыслов», своеобразный диалог — автора, адресата, нынешнего или предшествующего информационного, культурного контекстов. И если проанализировать приведенные выше примеры под этим углом, то такие «диалоги» обнаружатся. Автор, говоря об определенном событии в определенных условиях с учетом последствий, использует конкретный эвфемизм, рассчитывая на то, что адресат декодирует этот эвфемизм, поймет суть случившегося (как в третьем примере), или же, наоборот, автор надеется на то, что адресат не разглядит за эвфемизмом всю остроту ситуации (см. пример 1).

Статья посвящена идеям Никколо Макиавелли, которые представлены в письмах к Козимо I Медичи и комедиях Марина Држича. К проблеме общего и различного.

В Дубровницкой Республике Никколо Макиавелли был хорошо известен. К итальянскому политическому мыслителю, писателю, автору трактатов и комедий Дубровницкий сенат неоднократно обращался с приглашением занять место государственного секретаря. Сочинение Никколо Макиавелли «Государь» («Il Principe», 1532) пользовалось особым вниманием как у правящих кругов, так и у гуманистов Далмации и Дубровника. Политический проект, изложенный в трактате, привлёк Марина Држича своими светскими позициями подхода к проблеме государства. Особенно важно для драматурга было то, что Макиавелли пытался раскрыть не только законы общественного развития, основанные на данных истории, но и на понимании психики человека. М. Држич воспринимал трактат Макиавелли в свете назревших государственных проблем Дубровника и способов их решения. На протяжении всей своей жизни дубровницкий драматург стремился воплотить идеи макиавеллизма на практике, свой замысел политического переворота он изложил в письмах, обращенных к Козимо I Медичи. Его драмы свидетельствуют о том, что эти письма — плод многолетних раздумий автора, и их содержание позволяет увидеть многое, зашифрованное в пьесах М. Држича, таких как «Дундо Марое», «Скупой», «Трипче де Утольче» и других. Идеи Макиавелли стали одним из средств характеристики персонажей в комедиях Марина Држича. Макиавелли полагал, что следует приспосабливаться к времени и обладать доблестью. М. Држич идеи о счастье, судьбе и доблести перенёс в другую систему ценностей. Эти идеи уходят в быт, становятся ориентиром жизненной практики простого человека. Поэтому не случайно выразителем идей Макиавелли становится обыкновенный слуга Помет, а не властители, над которыми он смеётся в пьесе и которые, по его мнению, должны знать много больше, чем он, а они не обладают этим знанием. Помет — герой комедии «Дундо Марое» — своеобразный демиург дубровницкого общества, представитель истинных людей, как их называет М. Држич, «назбиль». Помет — не вымышленный персонаж, а образ реального дубровчанина, выразителя идей Макиавелли в их повседневном понимании. Лирический аспект творчества М. Држича предстаёт в этой комедии достаточно ясно, у нас есть все основания думать, что эпизод из биографии драматурга, в бытность, когда он был его слугой у немецкого аристократа, может быть рассмотрен как один из важных моментов его жизненного пути, имевших немалое значение для формирования его мировоззрения. В пьесе Кристофера Марло «Мальтийский еврей», в хрониках Шекспира «Ричард III» и «Генрих IV» идеи Макиавелли трактуются так, что власть можно удержать любыми средствами: беспринципностью, «политикой яда и кинжала». В то время как М. Држич не столько рассматривает проблему власти, сколько акцентирует внимание на типе человека, который обладает силой воли, доблестью.

В докладе рассматриваются характерные черты образа города Сараево в произведениях сербских писателей ХХ в. В сербской литературе прослеживается представление об этом городе как о мультикультурной столице, чье положение на границе между Востоком и Западом влечет за собой возникновение непримиримых противоречий, приводящих к трагическим последствиям. В осмыслении образа Сараево и цикличности его истории писатели приходят к персонификации сущности города через мифологические образы.

В течение ХХ в. Сараево неоднократно становилось сценой, на которой разыгрывались события мирового значения. Писатели, чей жизненный и творческий путь связан с этим городом, в своих произведениях предпринимали попытки художественного осмысления трагической судьбы Сараево. Представления о Сараево как о мультикультурной столице, существующей на границе православного, мусульманского и католического миров, вобравшей в себя и западные, и восточные традиции, широко представлено в сербской литературе ХХ в. Так, например, Момо Капор сравнивает Сараево с боснийской солянкой — национальным балканским блюдом, представляющим собой смесь множества самых различных ингредиентов, томящихся на медленном огне в закрытой посуде. Иво Андрич, повествуя об этом городе, использует темпоральный образ: часы на башнях католического собора, православной церкви и мечети бьют в разное время, подчеркивая, что люди разных вероисповеданий живут в параллельных временных системах. Подобные сравнения указывают на осознание писателями опасности, таящейся в сосуществовании непохожих групп людей на единой территории. При этом оба автора указывают, что сосуществование это возможно лишь благодаря хрупкому равновесию, малейшее отклонение от которого приводит к катастрофе. Начало трагедии обоими авторами также осмысливается одинаково: это сумасшествие, причину которого они видят во взаимной долго сдерживаемой ненависти жителей. Описание его решается в произведениях через изображение обезумевшей от ненависти толпы, подобно единому существу захлестывающей город. Мотив безумия, прорывающегося наружу, может быть поддержан отдельными деталями описания толпы, или выражен в развернутом аллегорическом сравнении. В своих идейных исканиях писатели приходят к единой модели осмысления сущности города: его персонификации в облике мифологического чудовища. Иво Андрич называет его «бесом ненависти», а Момо Капор — «кровавым зверем», однако сущность этого персонажа представляется схожей. Это некий дремлющий до поры монстр, периодически пробуждающийся и несущий разрушения. В подобном представлении Сараево через образ кровожадного гения места проявляется тяготение писателей к мифологическому осмыслению судьбы города. В повторяемости трагических последствий пробуждения духа города, на которую обращают внимание авторы, прослеживается идея цикличности истории, присущая мифологическому сознанию. Сараево предстает перед читателем как квинтэссенция боснийской, или — шире — балканской модели мира, которая может быть экстраполирована на мир в целом.

«There are no innocents» Intertextual relations between Vladimir Kecmanović’s novel Osama and Ivo Andric’s novel The Damned Yard

In this paper we analyse two novels in contemporary Serbian literature, which are based on the Andric`s metaphor of the damned yard, which symbolizes not only the cursed fate of the inhabitants of the Balkans, but also the tragic position of an individual in the modern world. We deal with a metatextual novel Osama (2015) by Serbian writer Vladimir Kecmanović (1972) that in its symbolism, structure, narrative strategies, thematic similarity established an intertextual dialogue with the 20th century cult novel of Serbian literature, The Damned Yard by Ivo Andric (1954). When a member of the new Serbian prose (which sees the role of literature in a critical reflection of reality in the neo-imperial world) bases his novel on the classic literary work, he does it not only to show the universality and actuality of Andric's work, but also to show the fate of the Bosnian space and misconceptions by people of similar mentality. Therefore, the paper indicates intertextual links between novels, conscious similarity in the narrative strategy, types of heroes and narrator, motives, etc. Kecmanović uses different types of metatextual procedures, so Andric's novel exists within Osama as a book in which the heroes find clear analogy with their own lives (Karađoz / Munir; Fr. Peter / narrator, a young man by the window / Writer; investigators / agents CIA, etc). Kecmanović narrative is set in a nameless small town of the late 20th century and discusses the decline and disintegration of Yugoslavia - the socialist era, the surge of nationalism, wars in the 90s and the postwar period. Author ironically testifies about the criminogenic reality, war profiteers, the role of foreign intelligence services, the jihadists as transition new idols. Novels are based Both on the technique of skaz and narrator`s confession, so polyphonically multiplying the other heroes' confessions. Being in America, outside of space and time his narration relates to, the narrator feels the inner need to confess the compatriot belonging to a different religion the events he witnessed and participated in, so continuing the story about the individual and collective tragedy. In the centre of both novels there is an obsessed man of mixed blood, caught between two cultures, who delusively identifies himself with the historical figure. However, what Jam Sultan, the sultan's younger brother, is to Andric`s Camil, that is the international terrorist Osama bin Laden to the young Kecmanovic`s hero Bayazid after his father's death, evidencing not only the parodic persiflage, but also the tragic disorientation of a young man in the period of transition, whose disillusion leads him to frustration, madness and death.

The poetics of infantilism in the context of modern serbian literature development

The aim of this paper is to shed light on one of the most important literary-historical processes in Serbian literature conceived at the time of the avant-garde.T

The aim of this paper is to shed light on one of the most important literary-historical processes in Serbian literature, conceived at the time of the avant-garde, and resulting from a widespread need for the «rebirth of and searching for the primal simplicity , the primal truth, and the primal innocence that culture and poetic codes destroyed» (Adrian Marino, The Poetics of Avant-garde). Among other aspects of the return to the innocent and the naive, this historical process was reflected in the establishment of the very specific poetics of infantilism, recognized in most of our poets of avant-garde literature, such as Rastko Petrović, Milan Dedinac and Stanislav Vinaver, and restored after the Second World War by poets Vasko Popa, Dušan Radović and many others. The above-mentioned poets strived systematically towards activating poetic procedures starting from the infantile consciousness (language simplification, children's vocabulary, naive expression), aiming to get closer to some sort of primal form, the germ, or a specific children's substance in poetry, thus itself incorporating in the mainstream of European 20th century literature. Special attention in the paper is paid to the connections between Serbian and Russian avant-garde, bearing in mind that some of the main impulses for illuminating the poetics of infantilism in the Serbian literature were found in the essay «Where are the poems» by Russian linguist LP Iakubinski.

From unskilled beginnings to zenith in avant-garde — historical development of travelogue genre in Serbian literature

Travelogue is a genre which has a long tradition in Serbian literature. In the work, development and complexities of the travelogue genre will be also pointed out, from the beginnings in 15th century to works which respect traditional characteristics of the travelogue form 19th century, over aesthetic travelogue form in symbolism (Jovan Ducic, Isidora Sekulic). Special attention in the work is dedicated to the epoch of avant-garde, when almost all the most eminent writers (Crnjanski, Petrovic, Vinaver, Krakov) wrote travelogues.

Unskilled beginnings to From zenith in avant-garde — historical development of travelogue genre in Serbian literature Travelogue is a genre which has a long tradition in Serbian literature.
The first appearances of the travelogue prose is dated in the 15th century in so called «Hozdenijima», notes guide for pilgrims in their trips to the Holly Land (Nikon Jerusalimac, Gavrilo Sarajlija Tadic, Jovan Damjanovic Budimac). The same travelogue writing trend was also followed in the 18 th century by Jerotej Racanin and Jovan Rajic. However, the true travelogue values ​​were more visible in the second part of «Zivot i prikljucenija» (1783) by Dositej Obradovic, where he, his literary described biography of his life in foreign countries, put into a function of enlightenment tendencies. A milestone in travelogue form and in classical travelogue genre in Serbian literature was made ​​in the middle of the 19th century — in the period of romantic, in travelogues written by Ljubomir Nenadovic («Letters from Switzerland», «Letters from Italy»). By using epistolary form, common for travelogues, Nenadovic respected all traditional characteristics of the genre, making a balance among description of the seen and essayistic thinking through, current and historical, fascination by foreign culture and loyalty to national values ​​which were becoming stronger outside the motherland boarders. In the work, development and complexities of the travelogue genre will be also pointed out, from the unskilled beginnings to works which respect traditional characteristics of the travelogue form, over aesthetic travelogue form in symbolism (the main representatives of that kind of writing are Jovan Ducic and Isidora Sekulic). Travelogues written by Jovan Ducic («Towns and Chimeras») and Isidora Sekulic («Letters from Norway») brought sophisticated travelogue expression, heedful composition form in which, the emphasized sensory sensitivity is connected to developed reflection on everything that had been met during travelling. In the epoch of avant-garde, precisely in the period between two wars, Serbian travelogues reached its peak, and from the margins, travers to the very center of the literature interest in the 20s and 30s of the last century. Almost all the most eminent writers (Milos Crnjanski, Rastko Petrovic, Stanislav Vinaver, Stanislav Krakov, Dragisa Vasic) wrote travelogues, and some of them are the best works of the Serbian avant-garde prose (Milos Crnjanski «Letters from Paris», «Love in Toscana», «The Book about Germany», Rastko Petrovic «Africa», «People Speak»). In the work, the connection between travelogue model and spirit of the epoch is also interpreted, as well as the avant-garde writers need for diverse experiments.

Репрезентативный потенциал перечней как элементов художественного нарратива (на материале романа В. Андоновского «Пуп земли»)

На примере романа В. Андоновского «Пуп земли» рассматриваются основные функции списков-перечней как элементов художественного текста, выявляются особенности перечней как элементов нарратива, выступающих в роли инструментов характеристики героев и создания хронотопа художественного текста. Анализируются основные способы интерпретации подобных конструкций в структуре повествования.

1. В докладе рассматривается вопрос о когнитивно-семиотическом потенциале перечней как отличительной черты нарративов В. Андоновского. Новизна подхода связана с интерпретацией перечней как относительно автономных текстов-в-тексте, репрезентирующих (структурирующих) фрагменты как романной, так и внетекстовой действительности по индексально-символическому типу.
2. Анализируется роман македонского писателя и филолога Венко Андоновского «Пуп земли» (2009). По замыслу автора, это посмертная публикация «случайно найденных» рукописей: беллетризованного исторического сочинения и исповедального дневника молодого человека. Изданные под одной обложкой, они и составляют две части книги «Пуп земли». В первой, написанной от лица византийского монаха Иллариона Сказителя, речь идет о расшифровке древней надписи, тайном знании и магической силе Слова. Вторая — рассказ нашего современника, страстно и безответно влюбленного в девушку. Эти сюжетные линии, разделенные дистанцией в тысячу лет, сплетаются, в том числе, посредством перечней, в единую нарративную структуру романа. При этом сама система перечней есть третий, неактуализированный нарратив.
3. С функциональной точки зрения, списки как перечисления предметов, атрибутов, явлений, используются для упорядочивания описываемых фрагментов действительности. В рамках когнитивно-семиотического подхода перечни могут рассматриваться как текстовые знаки, используемые для сжатия и хранения информации. В романах Андоновского перечни (на первый взгляд, достаточно автономные конструкции) являются значимым инструментом художественного повествования. С одной стороны, они могут интерпретироваться как «текст», обладающий «сюжетом», «персонажами», «хронотопом», а с другой — перечни как составляющая романной структуры выполняют иные нарративные функции: используются для характеристики персонажей, их речевого портрета. Посредством перечней роман вписывается в пространственно-временной континуум культуры: репрезентируется южнославянская история, мифология, интеллектуальная история Европы.
4. Отдельно рассматривается проблема границ интерпретации перечней в романе. Система перечней функционирует как неактуализированный нарратив, который читатель выстраивает самостоятельно. Для интерпретации перечней должен быть использован двойной (индексально-символический) семиотический код. Список интерпретируется как последовательность знаков, индексирующих конкретных лиц, реалии, исторические события. Но одновременно в семантическое пространство знаков включается символическая составляющая. Границы интерпретации перечней в структуре романного нарратива определяются пространством памяти читателя.
5. Включение перечней в роман — это инструмент создания романа «с двойным дном», что позволяет говорить о том, о чем не сказано в актуализированной форме.

Представления русских о болгарах и Болгарии накануне ее освобождения от турок (По данным отечественных и переводных зарубежных очерков того времени)

Автор анализирует содержание отечественных и переводных зарубежных источников о болгарах и Болгарии, выходивших в России в 60–70-е гг. XIX в. Накануне освобождения болгар от иноземного ига (освободительной русско-турецкой войны 1877–1878 гг.) число таких источников заметно возросло. Несмотря на разнообразие имевшихся в них сведений, их можно условно сгруппировать в 4 основных раздела: исторический, географический, этнографический и нравственно-политический. Аспекты последнего присутствовали также и в остальных разделах, вызывая у русских людей сочувствие к подневольным болгарам.

Оживление интереса в России к Болгарии и болгарам накануне освобождения ее в результате русско-турецкой войны 1877–1878 гг. было закономерным. Оно вызывалось политическими, военно-практическими и нравственными соображениями. Это хорошо прослеживается на материалах тогдашних изданий — книг и статей российских и зарубежных писателей и ученых, которые публиковались тогда в русской научной и общественной периодике. В особенности это касается исторических очерков и описаний таких авторов, как Е. Водовозова, А. Гильфердинг, В. Макушев, Н. Мосолов, Г. Макензи, А. Ирби и др. Приводившиеся в них сведения имели самый разнообразный характер, но в целом они могут быть условно распределены по четырем основным разделам. Важнейшим из них был раздел Исторический. Он касался главным образом древнего и средневекового периодов болгарской истории. Вторым по значимости был раздел Географический. В нем читатель получал представление о ландшафте, климате и городах Болгарии, численности их населения, инфраструктуре, состоянии дорог и расстоянии между отдельными населенными пунктами страны. В преддверии боевых действий русских войск на Балканах подобные сведения были крайне полезны для нашего командования — ведь не все можно было узнать из военных топографических карт. Третий раздел касался Этнографии — религиозных верований и обычаев болгар, черт их национального характера, особенностей болгарских жилищ, наиболее распространенных ремесел и форм занятости местного самодеятельного населения, народных праздников и увеселений в свободное время. Четвертый раздел затрагивал Нравственные аспекты, которые в той или иной степени присутствовали в уже названных нами разделах. Ведь говоря о древней истории болгар, например, авторы книг и статей довольно подробно останавливались на их национальной трагедии – двойном иге над ними вначале византийцев, а затем и турок, чье рабство тяготело над болгарами и в то время. Благодаря увеличению числа подобных публикаций в российской научной и общественной периодике 60–70-х гг. XIX в. русские люди стали приобретать всё более ясное представление о том, что есть Болгария, и проникаться все большим сочувствием к бедственному положению болгар, которые на протяжении несколько веков продолжали томиться в турецкой неволе.

В докладе на новом уровне рассматривается тема «И. Франко и Ф. Достоевский». В истории изучения творчества И. Я. Франко к этой теме обращались такие известные ученые, как А. Крымский, С. Ефремов, Ю. Янковский, А. Чичерин и др. В предлагаемом исследовании выбран новый аспект темы: значение открытий Достоевского в области поэтики для творческой лаборатории классика украинской литературы. Предполагается рассмотреть художественные принципы решения темы двойничества в творчестве Достоевского и Франко; воплощение «сюжета прозрения» в произведениях писателей; специфику в разработке психологии героя.

1. И. Франко неоднозначно оценивал личность и творчество Ф. М. Достоевского, но постоянно возвращался к его произведениям и, судя по высказываниям, многому у него учился. В докладе анализируются основные отзывы И. Я. Франко на произведения Ф. М. Достоевского. Особенно ценил Франко «Записки из Мертвого дома», «Преступление и наказание», «Дневник писателя».
2. Значимыми для поэтики И.Франко стала художественная разработка Достоевским темы двойничества (особенно для его романа «Лель и Полель»).
3. «Сюжет прозрения» (определение Арпада Ковача), как и тема двойничества, разрабатывался Достоевским на протяжении всего творческого пути. И. Франко воплотил этот важный для него сюжет в повести «Boa Constrictor» (первая редакция).
4. Особое место в творчестве обоих писателей занимает исследование психологических глубин человека. В докладе предполагается рассмотреть значение открытий в этой области Достоевского для произведений Франко.

В 1821 г. на страницах журнала «Благонамеренный» появилась «Песнь о Богдане Хмельницком, освободителе Малороссии» Ореста Сомова. Сомов подчеркивал, что его «Песнь о Богдане Хмельницком…» не есть оригинальное произведение, но является подражанием польской поэзии. В докладе будет представлена история создания Сомовым литературного подражания «Песне украинской о Богдане Хмельницком», а также проанализировано влияние этого русского текста на формирование жанра думы в русской литературной традиции.

В 1821 г. на страницах журнала «Благонамеренный» появилась «Песнь о Богдане Хмельницком, освободителе Малороссии» Ореста Сомова. Перед публикацией Сомов представил это произведение на собрании «Вольного общества любителей словесности, наук и художеств» 26 мая 1821 г. В протоколе общества, хранящемся в библиотеке Санкт-Петербургского университета, отмечено, что выступление Сомова слушало девять литераторов, среди которых были издатель «Благонамеренного» Александр Ефимович Измайлов и Петр Андреевич Вяземский. И во время устного выступления перед членами «Общества», и в печати Сомов подчеркивал, что его «Песнь о Богдане Хмельницком…» не есть оригинальное произведение, но является подражанием польской поэзии (на страницах «Благонамеренного» стихотворение имело соответствующий подзаголовок). Сомов не скрывал также и имя польского поэта, которому он подражал, создавая свою «Песнь о Богдане Хмельницком» — это Леон Рогальский, печатавшийся на страницах «Тыгодника Виленского» в 1820-е гг. К моменту публикации Сомовым русской редакции «Песни о Богдане Хмельницком» (1821 г.) Леону Рогальскому, на которого ссылается русский автор, было 15 лет. В 1820 г. в «Тыгоднике Виленском», действительно, появилось несколько произведений этого юного дарования (серия переводов народных песен): «Песня украинская о Богдане Хмельницком» (Piosenka ukraińska o Bohdanie Chmielnickim), от которой отталкивался Орест Сомов, «Свадебная песня литовского народа» (Piosenka weselna ludu litewskiego) и «Городская (мещанская) песня эстонского народа» (Piosenka pospólstwa ludu estońskiego). В докладе будет представлена история создания Сомовым литературного подражания «Песне украинской о Богдане Хмельницком», а также проанализировано влияние этого русского текста на формирование жанра думы в русской литературной традиции.

Доклад посвящен влиянию художественного стиля бидермейер на польскую детскую литературу XIX в. Бидермейер, выдвигавший на первый план нравственно-бытовой традиционализм и религиозность, поэтизировавший уютный домашний мирок, призывавший довольствоваться своим местом в жизни, независимо от социального положения, и проявлявший интерес к деталям в изображении интерьера, природы и быта, как нельзя лучше соответствовал характеру польской детской литературы XIX в. и служил фоном многих прозаических произведений, созданных в период угасания романтизма и становления реализма.

В период между двумя национально-освободительными восстаниями (1830–1863) в польскую литературу проникли веяния бидермейера. Этот стиль литературы, изобразительного и декоративно-прикладного искусства пришел в Польшу из Германии и Австрии, где бидермейер получил распространение в 1815–1848 гг. Как художественный стиль бидермейер впитал элементы позднего романтизма, но без романтического бунта. В мировоззрении бидермейера на первый план выходили нравственно-бытовой традиционализм, религиозность, идеалы бюргерской жизни. В литературе бидермейера бытовая и нравственная проблематика преобладают над социальной, которую заменяет критика моральных недостатков и пороков: жадности, лицемерия, эгоизма отдельных героев — без обобщений. Для бидермейера характерно внимание к деталям в изображении интерьера, природы и быта. В живописи бидермейера широкое распространение получила семейная сцена в интерьере, где дети изображены играющими у ног родителей, в центре композиции — отец и мать, часто здесь присутствуют бабушки и дедушки, об их ноги трётся кошка. Эти особенности бидермейера, поэтизировавшего уютный домашний мирок и призывавшего довольствоваться своим местом в жизни, независимо от социального положения, во многом соответствовали задачам польской детской литературы XIX в. Бидермейеровские мотивы проявились в творчестве П. Кракововой, М. Поплавской, З. Счисловской, Т. Новосельского и целого ряда других авторов, писавших для детей. Действие бытовых рассказов и повестей для детей развивается в узком домашнем кругу, в гостиной, детской, в парке шляхетской усадьбы. Герой-ребенок появляется в привычной для него обстановке, в кругу семьи и ближайших родственников. Вместе с детьми всегда находятся мать, бонна или гувернантка. Строгий, но справедливый отец «занят делами». Он редко появляется в этом мире, тем не менее, он внимательно следит за успехами и поведением детей. День ребенка строго регламентирован — он замкнут в границах утренней и вечерней молитвы. Ребенок всегда должен быть занят «делом», содержание которого зависит от общественного положения семьи: либо учеба, либо физический труд. Для девочек работа — это всегда рукоделье. Заслуженной наградой за усердие и примерное поведение становятся игра, прогулка или занимательная история, рассказанная вечером у камина. Интерес бидермейера к респектабельному быту, к дому и семье, к нравственным проблемам, ко всему малому и слабому как нельзя лучше отвечал задачам детской литературы. Тем не менее, нельзя утверждать, что польская детская литература XIX в. была выдержана в стиле бидермейер. Идиллические жанровые сцены были всё же нехарактерны для детских произведений — они служили лишь фоном, не имеющим значительной смысловой нагрузки. Основное внимание авторов сосредоточено на морали.

Лекторы из славянских стран и их роль в учебном процессе на кафедре славянской филологии СПбГУ

Трудно решить задачу обучения студентов свободному владению славянскими языками без участия в преподавании носителей этих языков. П. А. Дмитриев, заведующий кафедрой славянской филологии в 1964–1998 гг., через взаимодействие с Министерством образования добился приглашения лекторов из славянских стран для преподавания на кафедре. С начала 1970-х гг. на кафедре работает, можно сказать, институт лекторов: преподаватели из славянских университетов активно участвуют в образовательном процессе на кафедре славянской филологии.

Кафедра славянской филологии Санкт-Пе­тер­бург­ско­го государственного университета, отметившая в 2015 г. свое 180-летие, ― один из ведущих центров отечествен­ного сла­вя­но­ве­де­ния. В послевоенные годы, когда окрепли связи со славянскими государствами и возрос спрос на специалистов, владеющих славянскими языками, на кафедре было введено преподавание в группах болгарского, польского, сербохорватского и чешского языков. Остро встал вопрос о преподавателях современных славянских языков. В славянские страны направлялись на стажировку и в аспирантуру выпускники кафедры, которые по возвращении преподавали славянские языки и литературы (Г. А. Лилич, И. М. Порочкина, В. Д. Андреев, Г. В. Крылова). В 1960-е гг. появилась возможность участия студентов-славистов в летних школах в славянских странах. И все-таки с трудом решалась задача обучения студентов свободному владению славянскими языками без участия в образовательном процессе носителей этих языков. П. А. Дмитриеву, заведовавшему кафедрой в 1964–1998 гг., удалось через взаимодействие с Министерством образования добиться приглашения преподавателей-филологов из славянских стран для преподавания на кафедре славянской филологии. С начала 1970-х гг. на кафедре работает, можно сказать, институт лекторов: преподаватели из славянских университетов активно участвуют в преподавании на кафедре славянской филологии славянских языков, литератур, культуры, организуют внеучебные мероприятия. 
Преподаватели кафедры славянской филологии О. В. Гусева, Н. К. Жакова, П. Е. Зеновская, З. К. Шанова подготовили в читальном зале Славянского фонда БАН книжную выставку, где представлены научные труды работавших у нас лекторами филологов из славянских университетов, многие из которых стали в дальнейшем известными учеными.

Польские лекторы и их роль в учебном процессе на кафедре славянской филологии

Традиция приглашать польских лекторов на кафедру славянской филологии СПбГУ берет начало в 1973 г. Лекторы как носители языка и подготовленные лингвисты не только оказывают неоценимую помощь в усвоении польского языка студентами, расширяют их культурологические знания о стране изучаемого языка, но и способствуют раскрытию творческого потенциала будущих переводчиков, о чем свидетельствуют сборники переводов, выполненных студентами-полонистами кафедры славянской филологии. Самим лекторам кафедра также предоставляет возможность реализовать себя в научном плане.

Полонистика в Санкт-Петербургском государственном университете имеет богатую историю и является активно работающим научным и преподавательским центром. Представленный в учебных планах набор дисциплин и аспектов изучения польского языка невозможно представить без активного участия лектора, носителя языка, подготовленного лингвиста. На долю польского лектора, как правило, приходится значительная часть часов, отведенных для изучения разговорных аспектов польского языка; лектор ведет занятия со студентами бакалавриата и магистратуры, как с полонистами, так и с теми студентами, которые изучают польский как второй славянский язык.
Традиция приглашать лектора из Польши насчитывает более 40 лет. Всего за эти годы на кафедре работало 14 польских лекторов, среди которых были кандидаты филологических наук, специалисты, имеющие многолетний опыт работы лектором польского языка, а также вчерашние студенты, выпускники польских университетов по специальности польский язык как иностранный или русский язык. Были среди них те, кто, приезжая в Петербург, не владел русским языком, а также были специалисты, знающие русский язык и имеющие многолетний опыт работы преподавателем русского языка как иностранного. Кто-то приезжал на год-два, кто-то задерживался на долгие годы и защищал диссертации. Нынешний профессор Вроцлавского университета Кшиштоф Кусаль защитил в СПбГУ сначала кандидатскую диссертацию (1986), а затем и докторскую (2006).
Лекторы польского языка ведут активную научную работу, выступают с докладами на конференциях, принимают участие в рецензировании выпускных квалификационных работ студентов кафедры славянской филологии, помогают организовать поездки студентов кафедры на летние школы польского языка в Варшаве, Кракове, Вроцлаве, Люблине. Они оказывают помощь или выступают соавторами и авторами в подготовке пособий по польскому языку. Также они активно участвуют в популяризации достижений студентов кафедры славянской филологии — в 2012–2015 гг. были изданы два сборника переводов польской поэзии, выполненных студентами-полонистами кафедры славянской филологии.
На лекторов ложится основная нагрузка при подготовке польских мероприятий и концертов, которые проходят на кафедре славянской филологии.
Вместе со студентами лекторы сотрудничают с журналом «Gazeta Petersburska» — единственным периодическим изданием на польском языке, издающимся в Петербурге.
Лекторы обеспечивают постоянный контакт между кафедрой славянской филологии и Генеральным консульством Республики Польша в Санкт-Петербурге, Польским институтом в Санкт-Петербурге, а также Польским домом.
Таким образом, институт лекторства на кафедре славянской филологии за годы своего существования зарекомендовал себя с наилучшей стороны.

Модальность и хабитуальность рефлексивных форм в болгарском языке

В докладе рассматриваются болгарские пассивные и имперсональные конструкции с формообразующей частицей се, являющиеся результатом залоговых трансформаций или актантных преобразований. Наибольшее внимание уделяется семантическому толкованию конструкций с точки зрения выражения ими модального и хабитуального значений. В этом плане существенный потенциал демонстрируют безагенсный пассив и субъектный имперсонал — именно эти трансформации регулярно используются с модальной и хабитуальной семантикой. Модальное значение пассивных конструкций связано с рядом семантических вариантов внешней и внутренней необходимости и возможности. Подобные же значения способен выразить и болгарский субъектный имперсонал, см. пример (1) со значением внешней необходимости, пример (2) — внешней возможности: (1) В планината се ходи само с добра екипировка; (2) До манастира се стига само пеша. Значение внутренней возможности (присущности; пассивно-качественного значения), однако, субъектному имперсоналу не свойственно, в отличие от пассива, ср. (3): (3) Създаден е концептуален лаптоп, който се разглобява без никакви инструменти. В докладе показаны также условия для реализации хабитуального прочтения пассивных и имперсональных конструкций, ср. субъектный имперсонал в хабитуальном (пример 4) и актуальном (5) значениях: (4) В неделя не се работи. (5) По телевизията се говори за атентата в Париж. Во всех рассматриваемых трансформациях у элемента се наблюдаются одинаковые линейно-синтагматические свойства и способность к кластеризации в цепочке клитик. Это повышает возможность возникновения неоднозначных предложений (с модальным и немодальным значением), напр. Тук не се пуши ‘Здесь нельзя курить’ и ‘Здесь никто не курит’. Условия снятия неоднозначности также обсуждаются в данном докладе.

О «колеблющемся ударении» и «дублетном ударении» в современном болгарском литературном языке

Еще в древности ударение было названо душой речи, пульсом, который придает ритм живому языку и одухотворяет его. Часть случаев колебания в ударении воспринята литературной нормой, отраженной «Официальным орфографическим словарем болгарского языка» /2012/, другая определяется как противоречивая. Это показывает, что отсутствует единство и норма продолжает развиваться и стабилизироваться. Кроме того, дублетность, в частности, акцентная дублетность — явление, которое все еще не изучено и категоризовано.

Ударение имеет объединяющую и организующую роль в звуковом составе языка. Оно выделяет слово как самостоятельную единицу. Под словесным ударением понимается выделение одного слога слова разными фонетическими средствами: большей силой выдыхания воздуха, изменением высоты и продолжительности выговаривания, а также тембром голоса и др. (по В. Станков (см.: Мурдаров, Вл.; Костадинова П. 101 въпроса на ударението в българския език. С., 1988)). Колебания в отношении литературной нормы в «Официальном орфографическом словаре болгарского языка» можно разделить на две группы:
1. Колебания, которые не допустимы (результат влияния диалектов и иностранных языков): взѐми вм. вземù, пàлто вм. палтò, àлбум вм. албу̀м и др.;
2. Колебания, которые по причине отсутствия единых норм в литературном языке приняты и допустимы без различительной функции. Это так называемые нормативные акцентные дублеты, требующие демократизации норм. В одних случаях вмешиваются исторические факторы, являющиеся причиной двоякого выговаривания слов, как: вùно и винò, зъ̀рно и зърнò, сѐло и селò и др. В других случаях учитывается влияние факторов современного состояния языка и стремления к выравниванию вариативности. Аналогичное приспособление ударения во многих иностранных словах к болгарским словам соответствующего вида отражает это стремление. Аналогия особенно сильна при мнимой одинаковости словообразовательных суффиксов.
Произношение заимствованных из русского языка или через его посредство слов в некоторых случаях считается ненормативным (канавкà вм. рус. канàвка, у̀каз вм. рус. ука̀з, ùзточник вм. рус.изтòчник и др.), а в других — напр., в «Официальном орфографическом словаре болгарского языка» /2012/ — вводится дублетная форма (вѐдомство и ведòмство, антибиòтик и антибиотùк и др.). Прилагательные на -лив, как талантлùв и вежлùв, под русским влиянием, произносятся талàнтлив и вѐжлив.
Акцентные дублеты в литературном болгарском языке допускаются как при формообразовании, так и при словообразовании. При формообразовании более высокая фреквентность устанавливается в формах множественного числа, как и при употреблении определенных форм имен мужского рода: дòмове и домовѐ, дрòбове и дробовѐ, кòлове и колòве, къ̀нки и кънкù, зъ̀би и зъбù, плѐщи и плещù, острùла и острилà, тòпове и топòве; чу̀кът и чукъ̀т и др. Наблюдается и стремление сохранить ударение основного слова в его производных единицах: например, зàхарница вм. захарнùца (от зàхар), стъ̀кленица вм. стъкленùца (от стъ̀клен), пѐпелник вм. пепелнùк (от пѐпел) и др. Свободная конкуренция между допущенными акцентными дублетами дает возможность утверждения одного из вариантов.

В болгарском языке отсутствует прямой эквивалент русского подчинительного союза а то. Тонким оттенкам этого многозначного союза в русской лингвистике уделяется особое внимание. Основным его значением является причинно-мотивирующее, напр. Пейте кофе, а то остынет; Отдай машинку, а то маме пожалуюсь, но сложные семантические наслоения в рамках этого значения побуждают относить такие предложения не только к причинным, но и к предложениям следствия со значением угрозы (В. Ю. Апресян, О. Е. Пекелис) или, как в (Кустова 2013: 278–279), включать в разделительные союзы со значением альтернативной мотивации (предостерегающего или ультимативного условия, ср. соответственно примеры выше). Особое внимание современная лингвистика уделяет иллокутивной и прагматически обусловленной специфике данного союза (см., напр., последние работы Е. В. Урысон и И. Б. Левонтиной).
В докладе на материале параллельных русско-болгарского и болгарско-русского корпусов будут рассмотрены переводческие соответствия русскому союзу а то с учетом различной семантики и функций данного союза.
Наш материал показал, что в болгарском языке основными соответствиями для союза а то выступают союз со значением причины че, наречие в союзной функции инак/иначе, реже — болгарский союз причины защото, целевые союзы за да, за да не би да, та да и временной союз докато. 
Установлено, что наиболее близким эквивалентом союза а то во всех его значениях служит болгарский союз че в его «мотивирующем» значении. Он не только способен передать каждую из функционально-семантических разновидностей русского союза, но и соответствует ему по своей стилистической окрашенности как разговорный, ср: Пийте кафето си, че ще изстине (Б. Райнов). — Пейте кофе, а то остынет (пер. А. Собковича); Слезай, а то милицию позову! (М. Булгаков). — Слизай, че ще викна милиция! (пер. Л. Минковой).
В докладе анализируются причины того, почему, несмотря на близкую семантику че и а то, эта пара эквивалентов не всегда используется в переводах. Будут описаны условия, при которых переводческими соответствиями а то могут выступать иные средства. 

Апресян В. Ю., Пекелис О. Е. Подчинительные союзы. Материалы для проекта корпусного описания русской грамматики (http://rusgram.ru). На правах рукописи. М., 2012. 
 Кустова Г. И. Синтаксис современного русского языка. Курс лекций. М., 2013.
Левонтина И. Б. О причинном значении союза а то // Компьютерная лингвистика и интеллектуальные технологии: По материалам ежегодной Международной конференции «Диалог» (Бекасово, 29 мая — 2 июня 2013 г.). Вып. 12 (19): В 2 т. Т. 1: Основная программа конференции. М., 2013.

Зооморфный код культуры в семантике болгарских и русских образных сравнений

В докладе рассматривается зооморфный код культуры в болгарской и русской картинах мира, в которых образы домашних и диких животных часто лежат в основе ассоциаций с качествами человека и чертами его характера. И в болгарском, и в русском языках лексемы, называющие домашних животных, часто входят в состав образных сравнений. В содержании образных сравнений болгарского и русского языков находят отражение как универсальные представления человека об определенных животных, так и свойства и качества, ассоциация с которыми характерна только для определенной этноязыковой картины мира.

Образные сравнения представляют особый пласт лексики, в котором проявляется ассоциативное воображение данного народа, особенности его национальной самобытности. Использование зооморфного кода, т. е. ассоциаций животных с признаками человека, является отражением ценностной картины мира как части языковой картины мира. В результате наблюдений людей над поведением и внешним видом животных появляются стереотипные представления о животных как об определенных типажах, которые переносятся на качества и действия человека в виде анималистических компаративов.
В болгарской и русской картинах мира образы домашних и диких животных весьма часто лежат в основе ассоциаций с качествами человека и чертами его характера (ср.: болг. здрав като бик — рус. здоровый как бык; болг. хитър като лисица — рус. хитрый как лиса; болг. тих като мишка — рус. тихий как мышка; болг. работлив като мравка — рус. трудолюбивый как муравей; болг. работлив като пчела / пчеличка — рус. трудолюбивый как пчелка). Это можно объяснить тем, что животные, в особенности домашние, всегда являлись спутниками человека в его повседневной жизни
И в болгарском, и в русском языках лексемы, называющие домашних животных, чаще других входят в состав образных сравнений. Такие сравнения в обоих языках имеют схожую семантику. Часто компаративная схема имеет следующий вид: «характеристика человека — сравнительный союз — эталон (существительное)». Ср.: болг. пиян като свиня — рус. пьяный как свинья. Образность сравнений создается по-разному, при участии разных языковых средств. В болгарском и русском языках встречаются и весьма яркие, экспрессивные, алогические образные сравнения. Ср.: болг. умен като куц кон ('вовсе не умный', 'с ограниченными умственными способностями', 'глупый') — ср.: рус. глупый как сивый мерин; болг. разбирам колкото свиня от гръцки ('совершенно не разбирается в чем-либо’) — ср.: рус. разбирается / смыслит в чем-либо как свинья в апельсинах ('совершенно не разбирается в чем-либо’); болг. прилича ми колкото (като) на свиня седло / ботуши / обица / звънец; прилича ми колкото (като) на бивол камбана; прилича ми колкото (като) на магаре седло ('совершенно не идет') — ср.: рус. как корове седло ('совершенно не идет'). Алогические (иронические) сравнения нередко являются окказиональными, т. е. не являются устойчивыми сравнениями.
В содержании образных сравнений болгарского и русского языков находят отражение как универсальные представления человека об определенных животных (ср.: болг. живее като волна птичка — рус. вольный / свободный как птица; болг. живеят като куче и котка — рус. жить как кошка с собакой; болг. пие като кон — рус. пить как лошадь), так и те их свойства и качества, ассоциации с которыми характерны только для определенной этноязыковой картины мира.

Стилистические особенности лексики, входящей в ядро семантического поля «время», в поэзии Н. Вапцарова

В докладе представлен анализ лексических единиц, входящих в семантическое поле «время» и относящихся к ядру данного поля (

В докладе представлен анализ лексических единиц, входящих в семантическое поле «время» и относящихся к ядру данного поля («време», «ден», «нощ», «пролет», «бъдеще», «минало», «днес» и т. п.) в поэзии Н. Вапцарова. Значительная часть этих лексем уже была исследована болгаристами кафедры славянской филологии СПбГУ в процессе работы над составлением «Словаря поэзии Н. Вапцарова». Так, например, у слова «време» выявлено три основных значения, при этом к значению «исторический период в жизни государства, общества» в словаре дважды дается помета |олицетв., обозначающая использование данного слова в олицетворении («време … крета като бездомно старо псе»). Слово «ден» является компонентом устойчивых выражений («новия ден», «от дълги дни» и др.), используется с олицетворением, а в некоторых случаях становится опорным словом в ярких образных сопоставлениях и сложных метафорах («дните — ръждясали гайки», «на дните водите ще стегнем в бетонен ръкав» и др.). Одним из наиболее сложных (как в плане «многогранности» построения образа, так и в плане его интерпретации, раскрытия смыслов) является вапцаровское представление о весне как о времени перемен. «Бяла пролет … още неживяна, непразнувана… с дъжд и урагани … огненометежна» уже становилась предметом исследования литературоведов и языковедов, ряд интересных наблюдений уже опубликован болгарскими исследователями. В докладе понятию «весна» в поэзии Вапцарова отводится ключевая роль. В «Словаре поэзии Н. Вапцарова» интерпретация данного слова, по-видимому, будет сопровождаться пометой «косой крест», означающей неповторимые, уникальные, «вапцаровские» метафоры, обладающие особой сложностью и многоплановостью. Не будет излишним и тезис о том, что если о П. К. Яворове ряд исследователей говорит как о «поэте ночи», то Николу Вапцарова по праву можно именовать «поэтом весны». Работа над рядом словарных статей, имеющих отношение к заявленной теме, еще ведется («пролет», «сутрин», «утрешния» и др.), но для попытки обобщения «временно́й» составляющей хронотопа поэзии Н. Вапцарова накоплен уже достаточный материал, в том числе сведения статистического характера (например, частотность словоупотреблений). Применение метода полной выборки и анализ всех словоупотреблений, позволяющий объективно фиксировать индивидуально-авторский стиль, является отличительной особенностью лексикографической школы Б. А. Ларина, научная ценность которой неоспорима и подтверждена временем.

О сохранении памятников традиционной культуры бессарабских болгар  в сельских музеях Молдовы

Доклад посвящен традиционным формам этнической культуры бессарабских болгар. Являвшиеся продолжением былых балканских традиций, к началу ХХI в. они сохранились в незначительном количестве. Очевидна стала роль существующих еще в сельских музеях Молдовы артефактов, изучению которых и была посвящена экспедиция Российского этнографического музея (в рамках проекта РГНФ № 15-01-00376/15 «Болгары Молдовы, Украины и России. Опыт жизни в диаспоре»). Важными для понимания процессов, происходящих в болгарской диаспоре, были вопросы сохранения идентичности и появления двуэтничности.

Вопросы истории переселения, экономического статуса колонистов России неоднократно освещались в монографиях и многочисленных публикациях, однако изучению этнической культуры болгар-переселенцев пока еще не уделялось достаточного внимания. Отчасти это происходило потому, что крайне мало были исследованы музейные коллекции, публикация которых позволит ввести в научный оборот неизвестный ранее круг памятников, характеризующих материальную и духовную культуру болгар-переселенцев XIX–XX вв. Учитывая, что традиционные формы этнической культуры бессарабских болгар, во многом являвшиеся продолжением былых балканских традиций, к началу ХХI в. сохранились в очень незначительном количестве и в сильно измененном виде, становится очевидна роль артефактов, имеющихся в сельских музеях Молдовы, изучению которых и была посвящена экспедиция Российского этнографического музея (в рамках поддержанного РГНФ проекта № 15-01-00376/15 «Болгары Молдовы, Украины и России. Опыт жизни в диаспоре»). Для анализа этих коллекций была разработана анкета, содержащая вопросы общего характера о структуре музея, организации научно-фондовой работы, системе учёта экспонатов, формах работы с посетителями, а также и специальные вопросы, дающие возможность выявить долю экспонатов по культуре болгар в общем музейном собрании, определить степень их изученности и участия на временных выставках и постоянных экспозициях.
В результате обследования пяти сельских музеев Тараклийского района Республики Молдова следует отметить, что все они занимают приспособленные под музейные нужды пространства, размещенные, в основном, в старых строениях (в лучшем случае — старой школе), где нет специального выставочного оборудования и манекенов. Однако при экспонировании авторы старались выдержать общепринятый тематический принцип показа, с применением ансамблевого метода (сценки: «женщина, работающая за ткацким станком», «внутреннее убранство жилища»). Особенно подробно стараются раскрыть тему одежды — яркого маркера этноса: поэтому представлены полные комплексы мужской и женской одежды, отдельные элементы костюмов, а также кожаная и войлочная обувь, женские украшения. Темы скотоводства, земледелия и обработки шерсти раскрыты в основном за счет экспонирования орудий труда (посоха пастуха, ножниц для стрижки овец, лопат, вил, частей плуга, прялок, кудели, мотовил и др.). Экстерьер жилища выполнен в черно-белых фотографиях, интерьер показан в сценках: стилизованный очаг с подлинным предметным наполнением, низкий стол со скамейками, полки с керамической и деревянной посудой, длинная деревянная лавка, сундук, кровать, подушки, ковровые дорожки и др. В некоторых случаях на экспозиции демонстрируются музыкальные инструменты и православные иконы.

Живопись Болгарии XIX–XX вв. претерпела существенные изменения по сравнению с предшествующим периодом развития. И все же есть ряд онтологических (сущностных) признаков, которые в целом позволяют определить то или иное произведение как артефакт болгарской школы. Докладчик выделяет три главных особенности:

Живопись Болгарии в XIX–XX вв. претерпела значительные изменения по сравнению с предшествующим периодом развития. Кажется, что она изменилась до неузнаваемости, переменилась настолько, что можно говорить об утрате корневых, главных признаков. Однако есть ряд онтологических особенностей, которые всегда позволят выделить то, что наделяет произведение искусства тем местным колоритом, который и позволяет причислять его к указанной национальной школе. Так, например, творчество Владимира Димитрова Майстора испытало влияние как русской иконы и русской живописи, так и европейского ренессанса. Однако художник до такой степени был связан с родной землей, с Болгарией, что любой искушенный взгляд сразу определит его живопись как произведение болгарского мастера. То же можно сказать и о многих других значимых именах искусства Болгарии. В этой связи важной представляется проблема определения наиболее характерных, онтологических особенностей болгарской живописи. В связи с тем, что памятников болгарской живописи существует много, мы остановимся только на некоторых характерных примерах изобразительного искусства Болгарии XIX–XX вв. Главными особенностями нам видятся такие, как 
1) сакральная, по сути иконная составляющая,
2) влияние натуры и, наконец, 
3) повышенный интерес к насыщенной декоративности.
На конкретных примерах болгарской живописи XIX–XX вв. автор утверждает основные положения своего доклада.

Доклад посвящен преподобному Иоанну Рыльскому — святому покровителю Болгарии. Иоанн Рыльский жил во время Первого Болгарского царства. Он является основателем Рыльского монастыря и прославился при жизни даром чудотворения. Иоанн Рыльский

В исторической летописи болгарского народа есть множество страниц, отражающих подвиги героев, погибших на полях сражений за свободу Болгарии. Что же касается духовных покровителей болгар, то о них сказано значительно меньше. Автор доклада счел необходимым обратиться к образу Иоанна Рыльского, монаха-подвижника Рыльской пустыни. Известно, что он много лет жил в горной пещере, затем в дупле дерева. Позже, избегая известности, поселился на труднодоступной скале под открытым небом. Святой обладал даром чудотворения. Родился и жил Иоанн Рыльский в период Первого Болгарского царства.
В известном многотомном труде «История Болгарии» академика Н. С. Державина Иоанн Рыльский значится как «…национальный болгарский святой и патрон болгарского народа».
Иоанн Рыльский оставил в наследие «Завет к ученикам» — одно из лучших произведений староболгарской письменности. Его имя было хорошо известно и на Руси. Существует предположение, что его правая десница была перенесена на Русь, в город Рыльск, в котором была построена церковь во имя преподобного. В честь преподобного был назван святой праведный Иоанн Кронштадтский, который родился в день памяти болгарского святого. В российских источниках сохранилась дата кончины болгарского подвижника.
Иоанн Рыльский является основателем Рыльского монастыря. Именно в стенах этого монастыря на протяжении многих столетий сохранялась вера, народность, национальная самобытность и культура. Монастырь оказал особое влияние на историю болгарского народа. Св. Иоанн Рыльский в завете к своим ученикам писал: «Прежде всего завещаю вам хранить святую веру непорочной и без примесей всякого злославия». Монахи Рыльского монастыря оставались верными исполнителями завета своего духовного учителя и не только в стенах монастыря, но и за его пределами вели важную просветительско-религиозную деятельность, созидали скиты и при них школы, в которых обучали детей грамоте, оказывали огромное влияние на культурное и религиозное просвещение болгарского народа. 
Святой Иоанн Рыльский является общепризнанным духовным покровителем болгарского народа и занимает особое место в ряду чтимых духовных просветителей Болгарии, таких, как Паисий Хилендарский и Климент Охридский. Ежегодно первого ноября, в день памяти святого, тысячи паломников приходят к его мощам в Рыльский монастырь и, преклонив колени, благодарят и просят его заступничества.
Dechkov Hristov Hristo. The Rila Monastery: history, architecture, frescoes, wood carvings. Sofia,1959.
Светильник веры и благочестия. Житие и новые чудеса святого праведного Иоанна Кронштадтского. СПб., 2014.

Все исследователи поэмы великого черногорского поэта Петра Негоша «Луч микрокосма» (1845) единодушно отмечают ее связь с «Потерянным раем» Джона Мильтона. Однако на наш взгляд не следует считать это произведение простым подражанием Мильтону и видеть в нем только религиозное содержание. Рассматривая вечные вопросы о сотворении мира, о природе человека и смысле его существования, о добре и зле, о преодолении вечной дисгармонии бытия, Негош создал необычайно глубокую и самобытную философско-космогоническую поэму, обогатившую не только черногорский, но и весь славянский романтизм.

Поэма великого черногорского поэта Петра Негоша «Луч микрокосма» (1845) с момента своего появления вызывала неоднозначные оценки литературоведов и критиков. Довольно долго ее считали подражанием «Потерянному раю» Джона Мильтона и чисто религиозным произведением, сводящимся к описанию библейской легенды о борьбе Бога с восставшим против него Сатаной. Подобной точки зрения придерживался и крупнейший сербский критик конца XIX — начала XX в. Йован Скерлич, считавший это произведение «наименее оригинальным творением поэта» и, вместе с тем, «высоким образцом религиозной поэмы». Скерлич и многие его последователи не видели глубокой связи «Луча микрокосма» с центральным произведением Негоша, его исторической поэмой «Горный венец» (1847). В 50–70-х гг. XX в. неоднократно предпринимались попытки обесценить значение «Луча микрокосма» за счет его сравнения с «Горным венцом». В настоящее время мы сталкиваемся с принижением роли «Горного венца» за счет возвеличивания «Луча микрокосма». В этом свете сравнение Мильтона и Негоша может способствовать более глубокому и всестороннему пониманию Негоша, обнаружению в его поэме нового, доступного современному пониманию смысла. В «Потерянном рае» Мильтона, по словам Белинского, «апофеоз восстания против авторитета», возвеличивание образа Сатаны находятся в противоречии с религиозной темой поэмы. Негош был главой черногорской православной церкви. Вероятно, поэтому в центре его поэмы размышления о природе человека, его отношениях с Богом и космосом, частичкой которого, его «лучом», «искрой», «мыслящим атомом» он является, о том, что высший долг человека — в преодолении вечной дисгармонии бытия. Более полное и последовательное сравнение идейного содержания и сюжетно-композиционных особенностей поэм Мильтона и Негоша позволяет говорить о том, что поэт создал необычайно глубокую и самобытную философско-космогоническую поэму, рожденную черногорской действительностью и представляющую основу его исторических взглядов.

Граница и ее рецепция: транснациональное творчество Альмы Максимилианы Карлин

В докладе исследуется проблема границы в творчестве немецкоязычной писательницы словенского происхождения Альмы Карлин. Пересечение или размывание границ наблюдается у автора на разных уровнях: как часть исторического опыта (распад одних государств и образование других), ее биографии (путешествие вокруг света), становится темой ее произведений. Подвижность границ наблюдается и в рецепции сочинений Карлин немецкоязычными и словенскими учеными, что позволяет говорить о транснациональном характере ее творчества.

В своих произведениях Альма Карлин (1889–1950), родившаяся в Австро-Венгрии в семье со словенско-немецкими корнями, ставшая впоследствии гражданкой Королевства сербов, хорватов и словенцев, а затем Югославии, нередко обращается к теме границ (в первую очередь, между государствами, нациями и цивилизациями). Данный факт обусловлен биографическим опытом Карлин, связанным с ее личным выбором — она отправилась в кругосветное путешествие, что отразилось на ее творчестве, в нем важное место занимают травелоги и художественные произведения, в которых действие разворачивается в экзотических странах. Исторические изменения также заставили писательницу задуматься о проблемах нации и ее границах. В текстах Карлин часто возникает тема национальной и расовой идентичности. Писательница и сама задается вопросом о своей национальной принадлежности, пишет, что у нее нет родины.
О подвижности границ можно говорить на уровне рецепции сочинений Карлин. К какой национальной литературе относится творчество Карлин? Почти все ее произведения написаны по-немецки. Позволяет ли этот факт считать ее немецкой писательницей? Может ли язык быть определяющим фактором для национальной литературы?
В наши дни немецкоязычные литературоведы (Г. Хабингер и др.) рассматривают произведения Карлин в ряду текстов австрийских писательниц-путешественниц. Однако большее число работ о Карлин выходит на словенском языке. В Словении ей посвящают монографии, статьи, театральные постановки, фильмы, выставки, лекции и даже комиксы, в г. Целье поставили ей памятник. Без участия словенских ученых и переводчиков многие ее рукописи затерялись бы в Национальной библиотеке Любляны. Так с немецкого на словенский были переведены и опубликованы ее автобиография и воспоминания о Второй мировой войне, найденные словенскими исследователями в архивах.
Творчество Карлин носит транснациональный характер, позволяет проблематизировать понятие национальной литературы и ее границ. Немецкий ученый О. Этте, исследуя литературу мигрантов, пишет о литературе с размытыми границами, «без определенного места жительства» [1], что бесспорно можно сказать и о случае Альмы Карлин. 
 [1] Ette O. Literatur in Bewegung. Raum und Dynamik grenzüberschreitenden Schreibens in Europa und Amerika. Göttingen, 2001. S. 10.

Поиск идентичности в творчестве словацкого писателя П. Виликовского (на материале рассказа «Всё, что я знаю о центральноевропеизме» и его англоязычного перевода)

В докладе рассматриваются основные идеи творчества словацкого писателя Павла Виликовского на материале его рассказа «Всё, что я знаю о центральноевропеизме», а также то, как эти идеи отражены в переводе рассказа на английский язык.

Павел Виликовский (р.1941), самый яркий представитель литературы постмодернизма в Словакии, в своих произведениях поднимает вопросы идентичности, рациональности и абсурдности, аутентичности, чувственности. Рассказ «Všetko, čo viem o stredoeurópanstve» («Всё, что я знаю о центральноевропеизме») представляет собой квинтэссенцию основных идей творчества писателя, отражающих историческое, географическое, национальное своеобразие словацкой культуры. Его перевод «Everything I Know about Central Europeanism» транспонирует эти идеи на англоязычную почву.

Творчество и личность В. Скотта оказали большое влияние не только на литературу, но и на материальную культуру многих стран. Мировая культура насчитывает множество предметов искусства, включая живопись, которые были созданы под влиянием его творчества художниками различных направлений. Шотландское национальное возрождение, помимо прочего, повлияло на развитие архитектуры в Великобритании, и это влияние распространилось по Европе, не исключая славянские страны и Россию. Идеи, высказанные Скоттом, обрели самостоятельное существование, поэтому проследить их пути развития — это задача специалиста.

Воздействие Вальтера Скотта на литературу и культуру в Великобритании.Распространение культурного воздействия творчества В. Скотта в Европе.Творчество и личность Скотта в контексте русской культуры.Восприятие Скотта в России на примере отдельных личностей.Влияние творчества и личности Скотта на русскую литературу, живопись и театр.Влияние Скотта и английской культуры на русскую архитектуру (неоготика).Влияние творчества Скотта и его русских отголосков в обратном отражении английской культурой.

Женская литература Чехии эпохи бидермейера и ее европейские контексты

В XIX в. Чехия, как известно, была частью Австрийской империи. Чешская литература развивалась в непосредственной близости с литературой австрийской, а также немецкой. К чешским писательницам бидермейера принято относить Божену Немцову и Каролину Светлую. Их творчество сближает с творчеством немецкой писательницы Аннете Дросте-Хюльсхофф ряд общих черт. Это выбор в качестве персонажей обычных людей с их простыми мыслями и поступками, уважение к патриархальной семье, увлечение фольклором, Лирическое описание родной природы, автобиографичность произведений.

В докладе поставлена цель подойти к типологии транснационального романа. Транснациональная проза в этом докладе понимается как проза, написанная автором с гибридной идентичностью. Авторы рассматриваемых в докладе транснациональных художественных произведений разными путями пришли в литературу, например, в результате: 1) вынужденной эмиграции (Д. Конрад, Ч. Милош, Й. Шкворецкий, Л. Мнячко, Й. Груша, М. Кундера), 2) добровольной экономической эмиграции (В. Каминер, К. Петровская), 3) как дети эмигрантов, не знавшие исторической родины (М. Левицкая, С. Левичаров).

Транснациональная проза в этом докладе понимается как проза, написанная автором с гибридной идентичностью. Авторы рассматриваемых в докладе транснациональных художественных произведений разными путями пришли в литературу, например, в результате: 1) вынужденной эмиграции (Д. Конрад, Ч. Милош, Й. Шкворецкий, Л. Мнячко, Й. Груша, М. Кундера), 2) добровольной экономической эмиграции (В. Каминер, К. Петровская), 3) как дети эмигрантов, не знавшие исторической родины (М. Левицкая, С. Левичаров). В докладе использованы текстовые примеры из нескольких романов перечисленных авторов. Трудно разгадать тайну выбора языка произведений писателем-эмигрантом. Кто-то одинаково свободно писал и на родном языке, и на приобретенном (поляк Ч. Милош (1911–2004)), кто-то намеренно овладел иностранным языком, чтобы звучать синхронно с окружением (поляк Д. Конрад (1857–1924), русский еврей В. Каминер, украинская русскоязычная еврейка К. Петровская (1970)), кто-то писал на родном и на иностранном, но приоритетным оставался родной (чех Й. Шкворецкий, «чехословак» Л. Мнячко (1919–1994)), кто-то писал только на родном (словенец И. Цанкар (1876–1918)), для кого-то язык эмиграции стал первым и единственным языком их произведений, а язык родителей — вторым, как немецкий для этнической словенки Альмы Карлин (1889–1950) и этнической болгарки С. Левичаров (1954), английский — для этнической украинки М. Левицкой. В докладе затронуты и смежные темы: идентичность, идентификация, самоидентификация, стереотипы, ценности, разрабатываемые активно в филологических и в междисциплинарных исследованиях, а также типологические черты транснационального романа: Тема: мигранты и эмигранты. Автор — обладатель гибридной идентичности (самодентификация — отнесение себя к исторической родине: И. Цанкар, Й Шкворецкий, Л. Мнячко; принадлежность к приобретенной в эмиграции родине — С. Левичаров, Д. Конрад; «человек мира» — Ч. Милош, М. Левицкая). Языковые: вкрапления, ошибки в речи персонажей, интерференция и интертекстуальность (Й. Шкворецкий, М. Левицкая) /рафинированный литературный язык нарратива (Д. Конрад, В. Каминер, К. Петровская), интерференция и интертекстуальность Литературно-философские: интертекстуальность, культурная память (места культурной памяти, трансформация культурной памяти, автобиографизм произведений, культурные стереотипы,самооценка, этническое самосознание, самоидентификация, идентичность) неоднозначная рецепция на исторической родине — сдержанная или откровенно негативная (Конрад, Милош, Мнячко, Левицкая, Каминер, Левичаров).

Формирование представлений о своей самобытности неразрывно связано с осознанием отличий от «других», через подчеркивание культурных и конфессиональных различий. В этой связи польские тексты, а также малые фольклорные жанры представляют большой интерес, ведь в них отражается стереотипизированный образ себя и своего соседа.

В каждом языке существует стереотипное изображение представителей соседних народов, и оценка целых этнических групп. Эти эмоционально окрашенные изображения и оценки возникли в результате взаимоотношений соседних стран и отразились в пословицах, поговорках и афоризмах, которые стали элементами культурного и языкового сознания целых народов. В сборниках пословиц отражены стреотипизированные мнения о себе и «других», которые являются постоянным элементом в языке и культуре каждого народа. Источниками этих стереотипов являются наблюдение, знания и опыт, иногда предрассудки, страхи, фобии. И потому эти клише носят как положительный, так отрицательный характер. Некоторые из этих стереотипных оценок функционируют без каких-либо серьезных изменений в национальной культуре в течение нескольких веков, другие подверглись значительным изменениям. Большая часть стереотипов возникла в XVII в., поэтому в польских пословицах поляк — благородный рыцарь, а немец — агрессор. В польских сборниках пословиц представлено 132 пословицы с компонентом «поляк» (Co Polak — to szlachcic. Co Polak — to rycerz. Jak ryba bez wody, tak Polak bez urzędu żyć nie może. Gdzie dwóch Polaków, tam trzy zdania. U Polaka co w sercu, to i na języku. Mądry Polak po szkodzie. Polak jak małpa, co ujrzy, to chce mieć. Polskie ceremonie: brną po wodzie, a kładka pośrodku.) Вот некоторые примеры пословиц с компонентом «немец» (Jak świat światem, nie będzie Niemiec Polakowi bratem. Przy Polaku i Niemiec się pożywi, przy Niemcu ani pies. . Anglik (Francuz, Włoch) wymyśli, Niemiec zrobi, Żyd sprzeda, Polak głupi wszystko kupi. Co Włoch to doktor, co Niemiec to kupiec, co Francuz to dworak, co Polak to hetman (rycerz).) Пословица демонстрируют, что в его собственных глазах, поляк — храбрый, гостеприимный, восхищается достижениями соседей и подвержен их влиянию; в то же время не лишен некоторой самокритики. Немцы говорят о себе, что они боятся только Бога, и им нравится подчиняться, когда ими хорошо управляют. Немецкая фраза «польская экономика» используется для описания беспорядка. В соответствии с немецкими пословицами хороший немец не любит французов, но любит вино. Во всех языках пословицы имеют соответствующее сравнение собственного народа и соседей. Эти стереотипные пословицы наиболее лаконично определили национальные особенности.

О проекте идеографического сопоставительного словаря  русского и немецкого диалектов

В рамках идеографического словаря для сопоставительного изучения особенностей номинации периодов времени на материале севернорусских и южнонемецких говоров выбранный пласт лексики разделен на два множества. В каждом множестве (семантической сфере) определен набор сем, из которых складываются более сложные семемы. Именно эти семы (семантические множители) лежат в основе системы поиска соответствий в другом диалекте.

Анализ семантической сферы диалектов позволяет сравнивать данные даже генетически удаленных идиомов. В первую очередь это относится к таким особенностям выбранных для исследования говоров, как специфические и универсальные черты в сегментации определенного фрагмента внеязыковой действительности, принципы семантической мотивации наименований, круг реалий, используемых для скрытого сравнения при метафорическом переносе. Для лексико-семантического уровня немецких и славянских диалектов выявлено уже немало общего. Однако обычный переводной словарь с одного диалекта на другой (помимо ограниченной сферы применения) не дает должной картины этих сходств, затрагивающих систему образов народных говоров. Для поставленной цели исследования более подходящим является словарь, построенный по идеографическому принципу. Подобная модель позволит выявить особенности диалектной номинации в сопоставительном аспекте. Для решения поставленных задач был отобран лексический материал южнонемецких и севернорусских говоров, представляющий народную хрононимию и связанные с ней представления о календарных мифологических персонажах. Лексемы, обозначающие периоды и интервалы времени, разделены на два множества: 1) наименования отрезков циклического, повторяющегося времени и 2) отрезков времени, удаленных в прошлое, будущее от момента речи или совпадающего с ним. В каждой семантической сфере определен набор элементарных значений (семантических множителей), из которых складываются более сложные семемы. Именно эти семантические множители используются для системы поиска соответствий в другом (а в перспективе — других) диалекте. В первой группе наименований примерами таких множителей являются следующие семы, представленные, в частности, в обозначениях времени по производственной деятельности: 1) по времени работы: часть рабочего времени до определенного временного пункта (‘до полудня’ — средний уповод ‘время работы до полудня’), после определенного временного пункта (‘после возвращения скота с пастбища’ – после скотины); по функциональной нагрузке: (‘дойка коров’ — полднище ‘время дневной дойки коров’ в яросл.; ‘кормление скота’ — Fütterzeit ‘время кормления скота’ в ю-нем.; 2) по времени отдыха: Lusam ‘свободное от работы время’ (bayr.); позалога ‘отдых между периодами работы’ (яросл.). Во второй группе наименований периодов времени (по отношению к моменту речи) среди общих семантических элементов можно выделить такие, как ‘раньше’, ‘синхронно’, ‘позже’ с дополнительным уточнением ‘в рамках суток’, ‘в рамках недели’, ‘в рамках года’. Такое сопоставление позволяет обнаружить конвергентные и дивергентные черты, репрезентирующие особенности номинации в генетически удаленных диалектов.

Все богемисты пользуются словарями чешского языка. Что они знают о жизни их составителя? Все ли понимают особенности этих словарей и вклад их автора в лексикографию? Этому посвящен наш доклад. Будет рассказано перипетиях жизни Копецкого (22.8.1894–4.4.1976). Будет подробно освещен его научный путь. Вершиной деятельности Копецкого можно считать его словари: «Большой русско-чешский словарь» в шести томах, двухтомные чешско-русский и русско-чешский словари. Особенности словарей: богатейшая синтагматика, включая идиоматику, и исчерпывающая грамматика — будут показаны на примерах.

Л. В. Копецкий окончил Харьковскую семинарию, учился в Санкт-Петербургском и Харьковском университетах. Но закончить учебу не успел. В 1919 г. он уже служит в Белой армии в знаменитом Корниловском полку вместе с братом Платоном, с которым они вместе впоследствии окажутся в Чехословакии, где он докончит свое образование в Карловом университете. Прага 1920-х гг. была центром евразийства. Л. Копецкий тоже отдал ему дань и даже написал в 1925 г. работу, посвященную философии К. Леонтьева. В это же время он сблизился с Пражским лингвистическим кружком. Будет показана его переписка с деятелями чехословацкой русской эмиграции, фотографии тех лет. Но главное дело его жизни — лексикография. Начав работу преподавателем, он говорил, что для чехов нужны специализированные учебники русского языка, которые бы использовали близкородственные отношения между двумя языками. Его первые лексикографические работы относятся ко 2-й пол. 30‑х гг. Вершиной деятельности Копецкого можно считать редактирование и издание «Большого русско-чешского словаря» в 6 тт. (1952–1964). Положительные отзывы о словаре как о значительном явлении двуязычной лексикографии появляются уже после выхода первых его томов. Чешский лингвист Паролек пишет: «Словарь имеет хороший теоретический и практический уровень. Разработка словарных статей предоставляет материал для понимания тесных связей между лексикой, морфологией и синтаксисом. Также подробно здесь рассматривается русская фразеология и стилистика. Таким образом здесь подготовлена почва для появления словаря нового типа, словаря, в котором каждая словарная статья являлась бы маленькой монографией о слове». К достижениям Копецкого следует отнести двухтомные чешско-русский и русско-чешский словари (1970-е гг.). Главные особенности словарей: богатейшая синтагматика и исчерпывающая грамматика. Понимание сочетаемости, представленной после «прямоугольника» и «ромба» (фразеология, устойчивые сочетания, пословицы, поговорки, сложные термины), имеет перекличку с современными воззрениями на неё. Для перевода устойчивых сочетаний типа поговорок обычно подбирается соответствующее выражение или поговорка из другого языка. Иногда они похожи: Делать из мухи слона — dělat z komára velblouda. Иногда совпадают: Нашла коса на камень — přišla kosa na kámen. Но часто без словаря не обойтись, напр.: Дуракам закон не писан — hloupa kůže všechno může; Быть не удел — nebýt u vesla; Мое дело сторона — já nic, já muzikant; На безрыбье и рак рыба — z nouze Franta dobrý. Грамматические таблицы в конце словарей можно назвать формальной моделью русской и чешской морфологии. Укажем только число табличных парадигм в словарях Копецкого: 262 для существительных и 197 для глаголов! Можно уверенно сказать, что вклад Л. В. Копецкого в лексикографию ещё не оценен в полной мере.

Русско-чешская интерференция на материале учебного корпуса чешского языка

В докладе сопоставляются результаты коллективной работы по сбору картотеки с ошибками студентов-русистов, проведенной на философском факультете Карлова университета при кафедре русского и украинского языков под руководством доц. М. Затовканюка в 1960-е гг., и электронный учебный корпус (компьютеризированная база данных, представленная текстами студентов, изучающих иностранный язык).

Доклад посвящен истории и становлению чешского учебного корпуса. Сравнивается картотека с ошибками студентов-русистов, которую собрали на философском факультете Карлова университета при кафедре русского и украинского языков под руководством доц. М. Затовканюка в 1960-е гг. (было собрано 30 000 карточек), и электронный учебный корпус 2010–2014 гг. (компьютеризированная база данных, представленная текстами студентов, изучающих иностранный язык), который содержит материал речи людей, не являющихся носителями чешского языка (Žákovský korpus / akviziční korpus L2 / learner Corpus). Данный корпус чешского языка (Žákovský korpus) содержит как письменную, так и устную речь на всех уровнях знаний чешского в объеме примерно 2 миллионов слов. Обновленная версия в 2014 г. (CzeSL-SGT) включила в себя больше сведений о респондентах и стала, несомненно, бесценным источником материала для исследования русско-чешской интерференции. Использование материала корпуса дало возможность с большой точностью проводить анализ реализации и функционирования языковых единиц, выявлять общие языковые закономерности, находить различные виды интерферем в области грамматики, лексики, синтаксиса. Благодаря таким критериям отбора материала, как первый язык респондента, продолжительность изучения неродного (чешского) языка, корпус позволил также выявить особенности интерференции на начальном и продвинутом этапах изучения чешского языка именно у носителей русского языка. При введении, например, слова česky, появятся записи вроде Díky *jednomu *dobrému klukovi, který mi* tlumočil česky na rusky, jsem se zaregistrovala. В одном предложении мы находим примеры морфологической (jednomu — вместо jednemu), лексической (dobrému klukovi — вместо hodnému), синтаксической интерференций (tlumočil česky na rusky — вместо tlumočil z češtiny do ruštiny). Учебный корпус помогает раскрыть все многообразие явления русско-чешской интерференции, ее различные проявления. С другой стороны, наряду с исследованиями по усвоению второго языка, учебные корпуса часто применяются непосредственно в учебном процессе: сопоставление языка учащегося с языком носителя и анализ ошибок в языке учащегося помогает студентам уменьшить разрыв между их интеръязыком и изучаемым языком. В докладе мы попытались представить чешский учебный корпус как один из современных и эффективных способов в изучении чешского языка и преодоления интерференции. 
ŠEBESTA, K. Korpusy češtiny a osvojování jazyka. Studie z aplikované lingvistiky / Studies in Applied Linguistics. roč. 1, č. 2, 11–34, 2010.
ŠTINDLOVÁ, B. Žákovský korpus. Budoucnost pro poznávání akvizice cizího jazyka / Minulost, přítomnost a budoucnost v jazyce a v literatuře. Ústí nad Labem 1.–3. 9. 2010.

Несмотря на достаточно активные исследования периферийныx польскиx говоров во 2-ой пол. XX — нач. XXI вв., некоторые важные моменты иx истории до сиx пор не получили в литературе однозначной интерпретации. В частности, это касается проблемы определения языкового субстрата, а также xронологии формирования польскиx говоров на территории Великого княжества Литовского. Доклад посвящен систематизации существующиx подxодов к данной проблеме (на основе работ К. Нича, X. Турской, З. Курцовой и др.), а также — определению и уточнению основныx этапов формирования польского языка на территории Литвы.

Несмотря на достаточно активные исследования периферийныx польскиx говоров во 2-ой пол. XX — нач. XXI вв., некоторые важные моменты иx истории до сиx пор не получили в литературе однозначной интерпретации, в частности, это касается проблемы определения языкового субстрата, а также xронологии формирования польскиx говоров на территории Великого княжества Литовского (далее — ВКЛ).
 Возникновение и развитие польского языка на территории ВКЛ было обусловлено двумя историческими факторами:
1) усилившейся в результате подписания уний иммиграцией населения из Королевства Польского,
2) процессом полонизации автоxтонного населения.
Однако по силе своего воздействия данные процессы не были равнозначны: главенствующую роль сыграла именно полонизация, постепенно оxватившая различные социальные слои ВКЛ. Это обусловило особый xарактер взаимоотношений между так наз. культурным диалектом и местными польскими говорами. Если в условияx автоxтонного развития этнического языка его официально-деловая подсистема складывается на основе народныx диалектов, то в ВКЛ этот процесс имел обратную направленность: народные польские говоры сформировались здесь под влиянием языка образованной части польского населения. Иначе говоря, польский культурный диалект образовался на территории Литвы значительно раньше, нежели сельские польскоязычные ареалы.
 Определенные предпосылки для формирования в ВКЛ польского культурного диалекта возникли в ВКЛ уже на рубеже XIII–XIV вв., однако решающие условия для его развития сложились позже — в XVI в., благодаря массовым контактам польской и литовско-(бело)русской шляxты после подписания Люблинской унии. Почти до конца XVII в. польский культурный диалект формировался в ВКЛ в условияx тесного взаимодействия с местным вариантом старобелорусского (западнорусского) языка — как разговорного, так и письменного (делового). Взаимная языковая интерференция способствовала образованию специфическиx черт, отличающиx региональный вариант польского языка как от другиx периферийныx говоров, так и от общепольской нормы. К концу XVIII в. процесс полонизации оxватил бóльшую часть шляxты и городского населения Литвы.
 Сплошные ареалы польскиx народныx (сельскиx) говоров образовались в ВКЛ довольно поздно — около 2-ой пол. XIX в. в результате постепенной полонизации деревни (как литовской, так и белорусской). Попытки некоторыx ученыx сдвинуть время иx образования на более ранний период — на XVI–XVIII в. — представляются недостаточно убедительными.
 В XX в. судьба основныx польскоязычныx ареалов на территории Литвы была обусловлена воздействием различныx экстралингвистическиx факторов: в вильнюсском районе до сиx пор соxраняются компактные ареалы проживания поляков, составляющиx более 50% населения; каунасский ареал, напротив, подвергся почти полной дезинтеграции.

В докладе анализируются представления, связанные с растением ромашка, под которым в говорах могут подразумеваться ромашка аптечная, нивяник обыкновенный и некоторые другие виды. Прослеживаются связи между внешним видом цветка, его названиями в диалектах, фольклорными текстами и использованием в обрядах, народной магии и медицине. Восприятие ромашки в славянской культуре анализируется в тесной связи с признаками и свойствами растения. В разных славяноязычных ареалах семиотизируются разные характерные особенности ромашки, что позволяет сделать наблюдения лингвогеографического характера.

Ромашка — многолетнее цветковое растение семейства астровых, или сложноцветных (Asteraceae). Она не относится к наиболее мифологизированным растениям славянской традиционной культуры, тем не менее, количество диалектных названий этого растения весьма значительно. Они могут быть подразделены на группы в зависимости от мотивации.
Большое число диалектных названий ромашки отражает белый цвет ее лепестков: белоголов(н)ик, белоцвет(ка), белый цветок, бельник, белюшки, болг. бяла рада и под. Сравнение серединных цветков с головным убором священника или с тонзурой, а его лепестков — с длинными волосами отражено в фитонимах поп, попик, попы, попки, поповка, поповник, болг. върти-поп. Обитающие на цветке маленькие жучки — поповы собаки — обусловили фитонимы собачки; поп-поп, выгони собачку; поп-поп выведи собачку; бабушка, выпусти собачек и соответствующие детские игровые практики с ритмизованными приговорами.
Помимо фитонимов, возникших непосредственно на славянской почве, характерны также заимствования из латыни. Появление слова ромашка связано с проникновением на Русь многочисленной средневековой медицинской литературы в виде травников и лечебников. В средневековой латыни соответствующие растения именовались anthemis romana, chamaemelum romanum. Быстрое усвоение термина было обеспечено популярностью ромашки как медицинского средства. В народной медицине ромашка употребляется для купания детей, от грыжи, против глистов, от простуды, кашля, гeмoppoя, сыпи и многих других болезней.
В разных славяноязычных ареалах семиотизируются различные характерные особенности растения, что позволяет сделать некоторые наблюдения лингвогеографического характера. Так, в белорусских и украинских диалектах подавляющее большинство фитонимов являются производными от латинского термина, с небольшим числом названий, указывающих на медицинское применение. В русских говорах велика доля производных от корней бел- и поп-. Болгарские названия указывают на произрастание цветка вдоль дорог, а также на использование отвара растения. В сербских встречаются указания на горький вкус растения. В западнославянских языках частотны фитонимы типа чеш. heřmánek, н.-луж. hermank, восходящие к немецким фитонимам, которые, в свою очередь, являются искажениями лат. chamaemela.
Đokić M. R. Iz srpsko-hrvatske fitonimije (1): rmanj // Studia Etymologica Brunensia. 3. Praha: Nakladatelství Lidové Noviny, 2006. S. 73–85. 
Коломiєць В. П., Шамота А. М. Семантична мотивацiя українських назв рослин // Мовознавство. 1979. № 4. С. 20–25. 
 Мазуркевіч Л. М. Назвы рамонку ў беларускіх гаворках // Дыялекталогія і гісторыя беларускай мовы. Мінск: Права і эканоміка, 2008. С. 158–160. 
Фещенко Н. М. Я — ромашка, я — простая ромашка… // Рiдне слово. Вып. 7. Київ, 1973. С. 36—40.

Глаголы vedeti, znati и poznati в современном словенском языке (лексико-типологический аспект)

В докладе на базе анализа корпусов Gigafida и Gos рассматривается семантическая специфика и функционирование основных глаголов знания в современном словенском языке. Автор приходит к выводу, что при наличии доминирующего фрейма у каждого из глаголов (vedeti 'знать, владеть информацией', znati 'уметь, обладать навыками', poznati 'быть знакомым с кем-либо') границы между ними оказываются нечеткими.

Так называемые глаголы знания в славянских языках уже становились предметом лингвистических исследований: в частности, материал словенского языка в диахроническом аспекте рассматривался в ряде статей ([Orzhechowska 1974; Grošelj 2012] и др.). Новизна настоящей работы заключается в попытке описания функционирования глаголов vedeti, znati, poznati на синхронном уровне путем анализа корпусных данных (Gigafida, Gos), подробной семантической дифференциации лексем (знать язык, знать наизусть, знать дорогу) и специфики их сочетаемости.
Словенский язык в области глаголов знания оказывается ближе к западнославянским, нежели к южнославянским языкам. 
 Проведенное исследование показало отсутствие в рассматриваемой лексико-семантической группе доминантного глагола, способного к замещению остальных во всех возможных фреймах. На эту роль претендует vedeti, за которым закреплен фрейм 'знать, владеть информацией'. Данный глагол может употребляться в значении 'быть способным' (сфера znati), например: «Vem povedati», — но не 'обладать навыками' (также znati) и 'быть знакомым с кем-либо' (poznati). В корпусе vedeti используется в составе несвойственной ему конструкции с аккузативом (vedeti številko), однако, как правило, в сочетании с неодушевленными существительными.
Глагол poznati 'быть знакомым с кем-либо' также обнаруживает расширение области сочетаемости, пересекающуюся с vedeti 'знать, владеть информацией' (poznati podatke) и znati 'владеть языком' (poznati jezik).
В свою очередь, znati из трех глаголов в наибольшей степени развивает модальные свойства : «To se zna zgoditi» («Это может произойти»).

 Grošelj R. Vezljivost glagolov vedenja v zgodovini slovenskega knjižnega jezika // Slavia centralis. 1/2012. C. 57–75.
 Orzhechowska H. Vezava glagolov *věděti, *znati, *uměti v Dalmatinovi bibliji in današnji slovenščini// Slavistična revija 22/2. 1974. C.129–149.

Экспрессивные номинации в семантическом поле глаголов еды (на материале русского и польского языков)

До настоящего времени глаголам физиологического действия, обозначающим акт приема пищи, лингвисты уделяли относительно мало внимания. Глаголы еды образуют обширный и разнообразный класс (семантическое поле), в рамках которого можно выделить как нейтральные, так и экспрессивные единицы. Ядро поля (центр) составляют элементы, которые в силу своей нейтральности, однозначности и большой частотности концентрируют в себе максимальный набор полеобразующих признаков. К периферии поля относятся, в свою очередь, языковые единицы с неполным набором этих признаков. Периферийная лексика обладает нечетко выраженными признаками поля из-за того, что она менее однозначна и более индивидуальна. Как правило, периферийные единицы являются экспрессивными (стилистически маркированными) образованиями. Поэтому они труднее поддаются выделению и систематизации. Настоящий доклад представляет собой попытку охарактеризовать экспрессивную лексику в семантическом поле глаголов еды в русском и польском языках. Материал для анализа был почерпнут методом сплошной выборки из русских и польских словарей синонимов, а также из словарей разговорной и ненормативной лексики. Отбору подвергались русские и польские глаголы, содержащие в своем значении общий семантический компонент ‘есть’ // ‘jeść’.
Сопоставительный анализ собранного русского и польского языкового материала позволил обнаружить некоторые закономерности в отношении способов образования и путей пополнения поля глаголов еды экспрессивной лексикой. Первую группу экспрессивных глаголов составляют синонимы центральных единиц поля (околоядерная зона), ср., к примеру: есть — жрать, поедать — пожирать, наедаться — нажираться, объедаться — обжираться, объедать — обжирать // jeść — żreć, objadać1 — obżerać1, podjadać — podżerać, objadać się — obżerać się, przejadać się — przeżerać się, objadać2 — obżerać2. Вторую группу образуют метафорические номинации (дальняя периферия), ср. напр.: есть — лупить, молотить, наворачивать, рубать, трескать, убирать, уминать, уничтожать, уплетать... // jeść — ładować, młócić, sprzątać, śrutować, wciągać, wcinać, wdupiać, wpieprzać, wsuwać, wtranżalać… 
В ходе анализа описываются важнейшие семантические и стилистические особенности русских и польских экспрессивных глаголов еды с учетом наиболее существенных межъязыковых сходств и различий.

Реализация стратегии самопрезентации в высказываниях польских политиков

Собственный имидж — это одна из основных составляющих политического капитала. Реализации стратегии самопрезентации служат различные речевые тактики, осуществляемые специально отобранными языковыми средствами. В статье анализируется вербальное поведение важнейших польских политиков, реализующее следующие речевые тактики: речевое моделирование личности говорящего, самопрезентация с использованием дихотомии «свои — чужие», создание ассоциации имени политика с определенными событиями и процессами.

В эпоху массовой коммуникации демократия представляет собой систему, в которой одной из важнейших составляющих политического капитала является собственный имидж. В связи с этим политический дискурс насыщен высказываниями, цель которых заключается в том, чтобы создать соответствующее реноме говорящего и нередко одновременно подорвать репутацию противника. 
 Исследователи политического дискурса среди прочих его черт называют театральность (Е. И. Шейгал). Политики — актеры политической сцены, которые, не забывая о «зрительской аудитории», намеренно или непроизвольно стараются произвести впечатление на публику.
Одним из периферийных жанров политического дискурса, представляющим собой своего рода спектакль (разговор для публики), является интервью (и его разновидность – пресс-конференция). Среди глобальных намерений этого жанра следует назвать именно создание имиджа, его модификацию или же его закрепление.
Реализации стратегии самопрезентации (О. С. Иссерс), построению своего «лица» (И. Гоффман), служат различные речевые тактики, осуществляемые специально отобранными языковыми средствами. 
 В докладе анализируется вербальное поведение важнейших польских политиков, реализующее речевые тактики (по [Иссерс 2008]), используемые говорящим с целью управления впечатлением о себе:
 1. Речевое моделирование личности говорящего (напр. я — патриот: Odsunięcie obecnej władzy jest dla mnie patriotycznym obowiązkiem numer jeden. Wszystkie inne sprawy, w takich okolicznościach, stają się wówczas bez znaczenia. Я. Качиньски);
2. Самопрезентация с использованием дихотомии «свои — чужие» (напр. Nasi oponenci polityczni nie potrafią pogodzić się z sukcesem wyborczym mojego ugrupowania. [...] W ostatnich wyborach Polacy postawili na obóz Zjednoczonej Prawicy. A my tworzymy zgraną drużynę. Jesteśmy rządem Prawa i Sprawiedliwości. Б. Шидло);
3. Создание ассоциации имени политика с определенными событиями и процессами (напр. Prawie dokładnie trzydzieści lat minęło od czasu, kiedy współpracowałem z Lechem Wałęsą jeszcze wówczas w podziemnej Solidarności […] i rozmawialiśmy o tym, że Polska musi wrócić do wspólnoty […], do tej jasnej strony świata […]. Wiadomo było, że dotyczy to nie tylko interesów, ale także wartości: poszanowania człowieka, instytucji […]. Д. Туск).
Макроинтенцией интервьюируемого или выступающего на пресс-конференции политика очень часто является соответствующее позиционирование самого себя (нередко на фоне других). Стоит обратить внимание на то, что стратегия самопрезентации реализуется в рамках более сложных ситуаций и обусловливается многими факторами (например, характером взаимоотношений участников беседы), среди которых следует отметить оптимизацию воздействия на аудиторию.

Стратегии интерпретации референциально непрозрачных терминов в польскоязычном философском тексте

В докладе анализируются лингвостилистические стратегии интерпретации философских терминов (Абсолют, Ничто и др.). Анализ производится на материале польскоязычных текстов Лешека Колаковского и Барбары Скарги.

Референция — это механизм, позволяющий связывать языковые выражения с экстралингвистическими предметами, событиями, фактами (Е. В. Падучева). В том случае, когда референт эмпирически непознаваем, создается ситуация референциальной неопределенности («непрозрачности») языкового знака. У таких знаков границы семантического пространства незамкнуты; их значения неопределенны, неверифицируемы.
 К числу референциально неопределенных относятся термины философского дискурса, которые именуют сущностные основания мира, например, Абсолют, Ничто, Бог, вечность, добро и др. 
 Предметом нашего внимания являются стратегии интерпретации референциально непрозрачных терминов в философских текстах. Материалом исследования нам послужат польскоязычные философские тексты «Horror metaphysicus» Лешека Колаковского и «Kwintet metafizyczny» Барбары Скарги.
Определить рамки семантического пространства философского термина позволяет метафора. Она «визуализирует» абстрактное понятие. Например: ...zło nie posiada stopniowalności, żadnej hierarchii, żadnych nasileń mocy, pozostaje zawsze sobą samym, jedno i to samo, lecz jednocześnie potrafi rozprysnąć się jak granat na raniące odłamki nędzy, bólu, rozpaczy, utraty złudzień i nadziei, wreszcie śmierci. Метафора отчасти преодолевает референциальную неопределенность термина.
Поскольку в философском тексте всегда представлена система терминов, то семантика любого из них описывается в связи с другими элементами системы. Например, в тексте Колаковского Единое интерпретируется посредством терминов любовь, добро: Jednia jest dobrocią samą, miłością, a także miejscem, do którego pragniemy powrócić... При этом в ряде случаев возникает логический круг в определении: czas to jest czas… 
 В текстах Колаковского и Скарги философский термин может интерпретироваться с помощью интертекстуальных отсылок: Tak prorocze, jak i dydaktyczne księgi Starego Testamentu raz za razem utożsamiają mądrość z pobożnością, prawością, posłuszeństwem i pokorą. 
Интерпретация философских терминов в указанных текстах так или иначе носит вероятностный характер. Можно говорить о том, что язык философии принадлежит к числу «мягких» (В. Налимов), семантически неопределенных языков культуры.

Славянская фразеология в современных СМИ (публицистический дискурс)

В докладе предлагается анализ специфики функционирования фразеологии и паремиологии в языке современных (особенно русских) масс-медиа. Фразеологические единицы (ФЕ) и пословицы в силу специфики их семантических характеристик, обладают особой экспрессивностью, которая делает их прагматическим средством воздействия на читателя, зрителя и слушателя СМИ. Способы создания такой экспрессивности в публицистических текстах анализируются в докладе.

В докладе предлагается анализ специфики функционирования фразеологии и паремиологии в языке современных (особенно русских) масс-медиа. Фразеологические единицы (ФЕ) и пословицы в силу специфики их семантических характеристик, обладают особой экспрессивностью, которая делает их прагматическим средством воздействия на читателя, зрителя и слушателя СМИ.
Функции этих единиц близки к функциям экспрессивно окрашенной лексики, однако их раздельнооформленность и превалирующая образность создаёт специализированные регистры оценочности, которые необходимы в публицистическом дискурсе. Отсюда их тематическая избирательность в текстах, проявляющаяся как в антропоморфности семантики, т. е. преимущественной оценке поведения человека, его свойств и деятельности, так и негативной окрашенности объектов этой оценки.
Эти свойства накладывают отпечаток на стилистическую градацию ФЕ и паремий в публицистическом тексте и объясняют активное употребление в их составе разговорных, просторечных, вульгарно-просторечных и жаргонных языковых единиц. Злободневность материала, отражаемого современными СМИ, вызывает и потребность широкого использования неологической фразеологии в разных их видах. В то же время именно масс-медиа становятся «кузницей» фразеологических и паремиологических неологизмов, каналами их широкого распространения. Выявленные свойства ФЕ и паремий в публицистическом дискурсе создают трудности в их переводе на другие языки и поэтому требуют последовательного сопоставительного анализа и лексикографического описания.

Новая политическая жизнь древнейшей идиоматики в современной Германии

1. Существует предположение, что лозунги ведут свою историю еще со времен Древнего Египта. Расшифрованные заклинания в гробницах и на саркофагах египетских фараонов не что иное, как лаконичное предупреждение для тех, кто осмелится осквернить усыпальницу сына Бога. Далекий родственник европейских лозунгов-девизов — древнекитайские девизы правления.
2. Примерно с 180 г. до н. э. император Поднебесной, вступая на престол, выбирал девиз своего правления (скажем, «счастье и процветание»), и подданные вплоть до падения империи в 1911 г. отсчитывали «первый год счастья и процветания», «второй год счастья и процветания» и т. д. На ход истории китайцы пытались повлиять, меняя лозунги правления и объясняя неудачи неправильным выбором девиза-лозунга.
3. Историки находят первые примеры политических девизов в эпоху Древних Афин. Вероятно, наиболее известным лозунгом эпохи античности может считаться фраза сенатора Катона-старшего «Carthagodelendaest» («Карфаген должен быть разрушен!»), которую Катон использовал при любой возможности. Как известно, после появления этого слогана Рим вступил в очередную войну с Карфагеном и уничтожил это государство. Лозунг «Sivispacem, parabellum» (Хочешь мира — готовься к войне) приписывается римскому историку Корнелию Непоту (94–24 года до н. э.) По другим данным, фраза принадлежит римскому писателю Вегетию. 
 4. И самый известный лозунг античности — «Brot und Spiele» — «Хлеба и зрелищ» (лат. «Pane e circenses») — крылатые слова римского сатирика Ювенала (I–II вв.), выразившие суть политики римских государственных деятелей, стремившихся путем подкупа денежными, продуктовыми раздачами и даровыми представлениями удержать в повиновении деклассированный столичный плебс.
5. В напряженной политической ситуации в сегодняшней Европе нередко употребляется пословица Ein schlechter Friede ist besser als ein gerechter Krieg (букв. Плохой мир лучше справедливой войны), которая является советом разрешать конфликты мирным путём, идя на компромисс. Она актуальна сегодня как никакая другая формула, особенно во время военных действий в Европе, на Ближнем Востоке, в Африке, Афганистане и других горячих точках мира. Выражение актуально сегодня как никакая другая формула, особенно во время военных действий в Европе, на Ближнем Востоке, в Африке, в Афганистане, Сирии. Так, не удивительно, что эта пословица-лозунг активизировалась не только в немецком общественном дискурсе, но и во многих других европейских языках.

Доклад посвящен исследованию загадки в структурно-семантическом и функциональном аспектах. В центре внимания находится проблема бытования загадки в публицистическом дискурсе на материале современных российских СМИ. Исследуются семантическая структура загадки и ее функции, прослеживается семиотическое «родство» загадки и идиомы, рассматриваются особенности употребления загадок в публицистике, анализируются способы модификации загадок, в большей мере присущие идиомам; ставится вопрос о трансформации в публицистическом дискурсе загадки в идиому.

Исследование загадок и идиом, осуществляемое в предыдущих работах и — как продолжение — в данном докладе, указывает на семиотическое родство этих образных знаков языка, компоненты которых утратили свое лексическое значение и, будучи раздельно оформленными, приобрели семантическую слитность.
В докладе освещается сходство и различие в метафорическом «устройстве» загадки и идиомы; рассматриваются случаи семантической деформации, превращающие и загадку, и идиому в шутку. Особое внимание уделяется трансформации загадки в идиому. В российских СМИ бытует ограниченное количество загадок, наиболее известных носителям языка. На материале Национального корпуса русского языка и личной картотеки докладчика утверждается, что загадка в СМИ утрачивает свою функцию интеллектуальной задачи: метафорический «сюрприз», представляющий основную ценность в загадке, в тексте СМИ полностью снимается. При этом загадка, наподобие идиомы, обеспечивает экспрессивность и выразительность публицистического текста и «работает», в основном, на культурных коннотациях, тем самым, актуализируя в своей семантике социально значимые темы, обсуждаемые в СМИ. Восприятие загадки-идиомы подрабатывается знанием отгадки или прямым указанием отгадки в тексте, но прежде всего у такого знака работают культурные смысловые «добавки», ассоциации, стереотипы. Ср., например: Помните, когда морозы ударяли внезапно и заставали нас врасплох, самые хитрые одевались по принципу капусты: «сто одёжек и все друг на друге» и оставались довольны жизнью. [Термобелье мое // Комсомольская правда, 2006.12.04]. Можно говорить о том, что на основе образа и смысла популярной загадки создается новый знак, более подвижный по форме, с оценочной, как у идиом, семантикой, так востребованной СМИ. Выявляется тот факт, что загадка-идиома подвергается модификациям, которые являются регулярными в публицистическом дискурсе у идиом. Так, см. пример контаминации части загадки о репчатом луке («Сидит дед в шубу одет, кто его раздевает, тот слезы проливает») и идиомы проливать слезы: О нефтяном концерне очень скоро заговорили загадками, например, «кто его раздевает, тот слезы проливает». [Иван Голиков. Старость и мудрость (2003) // «Вслух о…», 2003.04.30].
В докладе систематизируются различные способы модификации загадок-идиом в современных российских СМИ.

Предметом рассмотрения настоящего доклада являются субстандартные фразеологизмы, извлеченные из различных СМИ. Собранный материал был проанализирован в следующих аспектах: а) происхождение и источники субстандартных фразеологизмов (профессиональные жаргоны, криминальное арго, молодежный жаргон и т. п.); б) идеографическая специфика субстандартной фразеологии в СМИ; в) функции субстандартных фразеологизмов в языке СМИ и т. п. Каждый аспект рассмотрения материала подробно иллюстрируется примерами.

Особенностью языка современных СМИ является частое употребление субстандартной лексики и фразеологии. Под субстандартом в настоящем докладе понимаются все разновидности языка, которые не кодифицированы (т. е. не обладают закрепленной в грамматиках и словарях нормой) и не являются вариантами литературного языка (как, например, русская разговорная речь). Диалекты, как более древняя форма существования языка и часто лежащая в основе его литературной разновидности, в понятие «субстандарт» нами не включаются. Таким образом, в русском языке к субстандарту относятся просторечие, жаргоны и арго, которые чрезвычайно богаты фразеологией. Выбранный из различных СМИ материал был рассмотрен в следующих аспектах: а) источники субстандартной фразеологии (профессиональные жаргоны, молодежный жаргон, уголовное арго, арго наркоманов и т. п.); б) идеографическая характеристика субстандартной фразеологии; в) функции субстандартной фразеологии в языке СМИ и др. Так, анализ источников субстандартной фразеологии позволил выявить преобладание фразеологизмов из криминального арго: качать права, мочить в сортире, включить счетчик и т. п. В докладе подробно рассматриваются основные семантические блоки субстандартной фразеологии в СМИ и описываются функции её употребления.

Английские и американские фразеологизмы с национально-культурной семантикой в современной русскоязычной публицистике

Рассматриваются состав и стилистические особенности употребления английских и американских фразеологических единиц с национально-культурной семантикой в современной русскоязычной публицистике (на материале Интернет-версий российских и белорусских газет на русском языке).

Семантические типы фразеологизмов в российских, британских и французских СМИ (сравнительный анализ)

Рассматриваются в сравнительно-типологическом плане семантические типы фразеологических единиц в российских, английских, британских и французских СМИ (на материале Интернет-версий газет на русском, английском и французском языках).

В докладе рассматривается фраземообразовательный потенциал наименований из сферы массовой коммуникации. Показана динамика содержательной структуры образованных на этой базе идиом и пословиц, их структурные трансформации. Рассмотрены случаи отфраземного образования терминов бизнес-сферы и особенности их функционирования в Интернет-дискурсе.

Наименования сферы массовой коммуникации (газета, радио, телевизор, интернет и др.) как социокультурно маркированные лексические единицы реализуют свой фраземообразовательный и паремиообразовательный потенциал в десятках пословиц, поговорок и образных неидиоматических сочетаний, фиксируемых словарями XIX–XXI в.: от записанного В. И. Далем фразеологизма живая газета (о человеке, распространяющем слухи) до составного ономастического наименования Живой Журнал (популярный интернет-сервис онлайн-дневников). Фразеологизмы с обозначенными выше образными стержнями функционируют в общенародной разговорной речи (сарафанное радио; ходячая газета; врать как газета; врать как американское радио), народных говорах (как по газете читать), воровском арго (телевизор — ‘камера в СИЗО’; ‘шкаф в камере или бараке ИТУ’), молодежном сленге (школьная газета — ‘парта’; почитать газету — ‘выпить спиртного’; убавить радио — ‘говорить тише’; китайский телевизор — ‘досмотр на таможне вручную’). Первые впечатления о новых видах СМИ и динамику их эмотивной оценки отражают паремии (пословицы, загадки): Покушал — что радио послушал; Не ест, не пьет, а говорит и поёт (Радио); С пьяным говорить, что с радио спорить; Какая разница между телевизором и ночным горшком? — Разницы никакой, везде одно и то же, но в горшке лучше видно. С другой стороны, анализ особенностей функционирования в текстах СМИ рассмотренных выше и фразеологизмов и пословиц позволяет сделать выводы о динамике их содержательной структуры и формальных трансформациях. Так, фразеологизм сарафанное радио, традиционно употребляемый в значении ‘слухи, сплетни (как правило, распространяемые женщинами)’ или ‘источник дезинформации’ стал термином маркетинга, обозначающим вид бесплатной рекламы, распространяемой в устной форме, когда удовлетворенный пользователь товара рассказывает о нем родным и друзьям, те, в свою очередь, передают информацию своему окружению, и число адресатов рекламы увеличивается в геометрической прогрессии. На бизнес-тренингах и Интернет-сайтах активно обсуждаются вопросы организации сарафанного радио: «Как добиться эффекта сарафанного радио», «Как запустить сарафанное радио», «Как настроить сарафанное радио», «Сарафанное радио: как поймать волну», «Как организовать сарафанный маркетинг». Заголовки постов свидетельствуют о появлении на базе фразеологизма нового бизнес-термина сарафанный маркетинг и нового фразеологизма запустить сарафанное радио. Зафиксировано использование термина сарафанное радио и в ономастической функции — как наименования рекламных агентств, сайтов объявлений и т. п. Подобные трансформы и новые фразеологизмы должны стать объектом лингвокультурологического анализа и лексикографического описания.

Сколько властей существует в государстве? О развитии одного фразеологизма в русском и немецком языках

На базе языкового материала из интернета анализируется семантическая микросистема фразеологизмов в русском и немецком языках, выражающих традиционный принцип разделения властей в государстве и его дальнейшее развитие в течение последних десятилетий. В центре интереса находятся те власти, которые выражают различные культурологические аспекты жизни в современных обществах. За исключением трех первых властей, набор дополнительных ветвей власти подлежит специфическим для разных культур колебаниям и дополнениям. В ходе истории выражения «четвертая/пятая/шестая власть» приобрели разные значения.

Предлагаемая работа ставит себе целью обсуждение языкового оформления принципа разделения властей в современном обществе. Представление о трех властях в государстве восходит к идеям английского философа и просветителя Джона Локка (1632–1704 гг.), связанным с учением о разделении властей (имеется в виду разделение законодательной, исполнительной и судебной ветвей власти). В центре внимания работы стоит не сам принцип разделения властей в государстве, а его языковая «упаковка». Несмотря на то, что этот принцип существует в европейском контексте уже со времен Просвещения и что он называет именно те три фундаментальные власти, которые определяют конституционалистический, демократический строй государства и общества, он в течение прошлого века и особенно ярко в течение последних десятилетий эволюционировал и порождал все новые актанты. Эти последние называют новые влияющие на общественную жизнь факторы из разных областей внеязыковой реальности — из СМИ, мира финансов, окружающей среды и т. п. При изучении языковых единиц особенно интересны следующие вопросы: Каким способом пополняется фразеологическая микросистема единиц, обозначающих власти в государстве? Что, по сути дела, считается такой властью? Какие факторы в обществе достаточно влиятельны для того, чтобы они нашли языковое отражение в этой микросистеме? Особое внимание уделяется при этом вопросу о том, какие факторы, специфические для культуры данного общества, оказывают влияние на развитие фразеологической системы. Особый интерес представляет сопоставительный русско-немецкий взгляд на лингвистическое явление, начало которого в обеих странах, очевидно, было одинаковым, но дальнейшее развитие которого показывает многообразные различия и изломы. Выясняется, что, несмотря на все подобные и даже одинаковые, явления, русский и немецкий языки показывают ряд различий, которые обосновываются не только различиями в государственно-общественном строе этих двух стран, но, очевидно, и разными представлениями о том, что в жизни имеет особую ценность и важность.

В тезисах прослеживаются семантические и коммуникативные трансформации фразеологизма в креолизованном языке СМИ.

Медиа-текст, или текст в сфере массовой коммуникации, выходит за рамки традиционного взгляда на текст как на последовательность слов. В основе процесса его креолизации лежит комбинирование средств разных семиотических систем в рамках единого текстового комплекса.
Фразеологизм «брать от жизни всё» было принято считать декларацией потребительства и до появления известного рекламного ролика. Хотя в креолизованном тексте рекламы фразеологизм и получает буквенное выражение, авторы создают атрибутивный по отношению к вербальности визуально-интонационный комплекс, в результате чего трансформируется грамматико-семантическая прямолинейность побуждения (императива), что пересоздает и трансформирует пресуппозицию текста, имеющего подобную структуру, в парапрецедентную, то есть обладающую собственной семиотической перспективой.
Однако при воспроизводстве передаётся не визуально-звуковой, но вербальный, подвергнутый процедуре креолизации образ, который формирует лингвокогнитивный механизм необычных, острых переживаний, где закрепляется эмоциональный флэш-образ. Ролики под названием «Бери от жизни всё!» на YouTube и других порталах передают не вкус напитков или идеологию потребительства, но представляют сюжеты об одержанных победах. Большая их часть, кроме, разумеется, пародийных, посвящена презентациям: новым, экстремальным видам спорта, номерам непрофессиональных актеров, инвалидов и т. д., мастер-классам, тренингам, случаям счастливого спасения, везения и удачи. Вербальный сигнификатор воспроизводит креолизованный, синтетический по своей природе образ в той его референтности, которая делает его способным к воспроизводству.
В итоге мы наблюдаем семантический сдвиг: словарное значение фразеологизма «брать от жизни всё», его дорекламная негативная речевая оценочность и рекламные ролики известной фирмы не обладают тем разнообразием смыслов и масштабов, которые приобретает семантика флэш-образа, который можно считать новым видом креолизованного фразеологизма, возникшего в рамках медиа-текста.

Публицистические фразеологизмы в повести М. Горького «Жизнь Клима Самгина» («маленький человек» и «униженные и оскорбленные»)

Выражения маленький человек (человечек) и униженные и оскорбленные встретились в повести М. Горького «Жизнь Клима Самгина» неоднократно (17 и 5 раз соответственно), что свидетельствует об их значимости. Эти обороты используются для создания образов персонажей повести (Клим Самгин, Марина Зотова и др.), а также для изображения общественно-политической обстановки начала двадцатого столетия. Семантика этих единиц многопланова, в них сочетаются прямое и переносное значения. В докладе предлагается толкование этих выражений и обосновывается необходимость их включения в создаваемый ныне идеологический словарь повести.

Функционирование нидерландских фразеологических единиц в современном публицистическом дискурсе

Использование нидерландских фразеологических единиц зависит от жанра публикации, это — статьи аналитического характера, комментарии. Особо следует выделить спортивные репортажи и политические комментарии. Используемые в заголовках идиомы выполняют двойную функцию. Они привлекают внимание читателей к публикации и дают возможность сразу определить отношение автора к описываемым событиям. Именно эти идиомы подвергаются чаще всего трансформации, что придает им новый смысл. В телерепортажах отмечаются те же самые тенденции использования идиом, как и в печатных СМИ.

Использование нидерландских фразеологических единиц в современном публицистическом дискурсе зависит от жанра публикации. Большое количество идиом зафиксировано в статьях аналитического характера, в комментариях, при фактически полном их отсутствии в информационных текстах. Часто можно наблюдать использование примерно одних и тех же ФЕ разными авторами. Хотя эти единицы зафиксированы во фразеологическом словаре, они уже не несут большой эмоциональной нагрузки и могут рассматриваться как нейтральные.По количеству фразеологических единиц особо следует выделить спортивные репортажи (например, о состоявшемся футбольном матче) и политические комментарии о событиях в мире. Первую группу названных текстов отличает большое разнообразие использованных идиом. Они могут иметь и положительное, и отрицательное значение. В статьях о России использованы идиомы, имеющие негативное значение.Фразеологические единицы в заголовках газетных и журнальных статей выполняют двоякую функцию. Они использованы не только для привлечения внимания читателей, но также они помогают сразу определить отношение автора к описываемым событиям. Именно идиомы в заголовках чаще всего подвергаются трансформации в своем лексическом составе. Подобное использование придает им новый смысл. Появляются фразеологические неологизмы.Использование фразеологизмов в телевизионных репортажах имеет те же самые тенденции, которые уже отмечено для печатных изданий. В них идиомы усиливают смысл высказывания, и поэтому эмоциональное влияние на слушателей возрастает. Выбор «эмоционально сильных» идиом в нидерландских масс-медиа также зависит от индивидуальных предпочтений автора и задач, которые он перед собою ставит. Например, выступления по определенной проблематике могут носить нейтральный характер, при этом идиомы в них будут отсутствовать, или эмоционально-окрашенный. В последнем случае количество употребляемых идиом может быть очень значительным.

Запазычаныя і ўласна беларускія парэміялагічныя адзінкі ў публіцыстычных тэкстах

Рассматриваются состав и стилистические особенности употребления заимствованных (универсальных, интернациональных, бинациональных) и собственно белорусских паремиологических единиц в публицистических произведения белорусских писателей ХХ в.

Нацыянальныя (уласна беларускія) і ўніверсальныя (запазычаныя з іншых моў) парэміялагічныя адзінкі ў тэкстах беларускамоўных СМІ маюць істотна адрозную ўдзельную вагу.
У тэкстах інфармацыйнага зместу пераважае ўніверсальны кампанент, на долю якога прыходзіцца больш за 75 % парэміялагічных адзінак. Нацыянальны кампанент складаецца ў асноўным з нацыянальна-культурна маркіраваных варыянтаў універсальных парэмій.
У тэкстах публіцыстычнага зместу нацыянальныя (уласна беларускія) і ўніверсальныя (запазычаныя з іншых моў) парэміялагічныя адзінкі адрозніваюцца значна менш істотна, чым у тэкстах інфармацыйнага зместу. Пераважае таксама ўніверсальны кампанент, удзельная вага якога складае каля 55 % парэміялагічных адзінак. Нацыянальны кампанент складаецца амаль пароўну з нацыянальна-культурна дэтэрмінаваных прыказкавых адзінак і з нацыянальна-культурна маркіраваных варыянтаў універсальных парэміялагічных адзінак.
У тэкстах СМІ ўласна ўніверсальны кампанент беларускай парэміялогіі меншы за ўласна нацыянальны кампанент (прыкладна ў 2 разы), за кошт вялікай прадуктыўнасці ў парэміялагічнай сістэме сучаснай беларускай мовы нацыянальна-культурна маркіраваных варыянтаў і нацыянальна-культурна дэтэрмінаваных структурных і семантычных разнавіднасцей, уласцівасцей і элементаў універсальных парэмій, што сведчыць аб вельмі высокай ступені нацыянальна-культурнай абумоўленасці парэміялагічнага фонду беларускай мовы.

К вопросу о роли фразеологических единиц в отражении актуальных проблем в российской и немецкой прессе

Доклад посвящен роли фразеологических единиц и других устойчивых сочетаний (крылатых слов) в организации текста при освещении актуальных событий и вопросов в газетных статьях. Материал выбран из следующих российских и немецких газет одного периода: «Комсомольская правда», «Аргументы и факты», «Bild Zeitung», «Sueddeutsche Zeitung». Анализируются способы подачи ФЕ, виды их трансформации, а также их роль в контексте как средство воздействия на читателя, а также как стержня контекста. Сопоставляются русские и немецкие ФЕ в комментариях по поводу одних и тех же актуальных событий и проблем.

Применение ФЕ в периодической печати имеет конкретную специфику, которая заключается в наличии разнообразных функций, выполняемых устойчивыми словосочетаниями. Для них, в первую очередь, свойственна эмоционально-экспрессивная оценочность, которая и используется в современных газетных текстах.Имеется большое разнообразие приемов и способов введения ФЕ в контекст и форм их взаимодействия. Наш материал показал два основных типа: а) лексико-семантический (без трансформации структуры): при помощи вводных слов, в функции смыслового стержня, позиционное включение (в начале или в конце контекста); б) структурно-семантический (со структурными изменениями). Считается, что 70% ФЕ употребляются в трансформированном виде.Трансформация ФЕ является способом реализации газетной экспрессии, где используется конфликт между привычной и трансформированной формой.Трансформация ФЕ — это также воплощение сочетания экспрессии и стандарта (В. Г. Костомаров). Выделяется структурная и семантическая трансформация. Среди способов первой мы видим различные типы приема замены компонентов, а также распространение и усечение компонентного состава.Основным семантическим приемом, широко используемым в газетных текстах, является двойная актуализация, при которой фразеологическое значение и значение переменного сочетания проявляются одновременно, вступают в противоречие, и чем сильнее будет напряжение между этими значениями, тем сильнее экспрессия.
В макротексте ФЕ могут служить стержнем для создания развёрнутого газетного микрообраза.В заголовке, который является типичной позицией для ФЕ, она часто выступает как композиционно-стилистическое средство, Как правило, сам заголовочный фразеологизм или его расшифровка встречаются в том же тексте. Поскольку ФЕ часто является не только экспрессивным, но и смысловым стержнем текста, то только по фразеологизмам, например,авторской политической статьи иногда можно проследить все главные события. Так, в немецком комментарии по поводу миграционной политики канцлера преобладает «военная фразеология», русские же ФЕ говорят о пассивности немецких властей. Оценочность русских и немецких ФЕ при освещении одних и тех же событий часто бывает прямо противоположной.В русских текстах, в отличие от немецких, часто употребляются крылатые цитаты из фильмов, песен и литературных произведений.

Фразеологизмы красный угол и красный уголок в публицистическом корпусе текстов

В докладе рассматриваются возникновение и функционирование устойчивых словосочетаний красный угол и красный уголок, отражающих различные пласты русской культуры: традиционную духовную культуру русского народа и советскую идеологию. Обращается внимание на семантические особенности адъективного компонента в каждом из анализируемых фразеологизмов. Выявляются особенности употребления устойчивых словосочетаний красный угол и красный уголок в газетно-публицистическом стиле. Исследование проводится с привлечением ресурсов Национального корпуса русского языка (www.ruscorpora.ru).

Лозунги как публицистическое средство современных российских СМИ. Их тематика и истоки

Одним из действенных публицистических средств, используемых в современных СМИ, являются лозунги, тематика которых диктуется политической, экономической, социальной ситуацией и отражается в программах различных партий и движений. В предлагаемом докладе на материале, извлеченном из печатных и интернет-изданий, из теле- и радиопередач, собранном в полевых условиях и полученном в результате интернет-конкурса, определены истоки и тематические доминанты современного российского лозунгового арсенала.

Poccийская публицистика, наиболее активно проявляющаяся в средствах массовой коммуникации, несмотря на кардинальные изменения, происшедшие в политической, экономической и социальной жизни страны, складывалась под непосредственным влиянием публицистики советской эпохи. Это влияние могло выражаться и как полное неприятие прежних идеологических установок через ёрническое обыгрывание лозунгов и девизов социалистического содержания, и как приспособление советских публицистических средств или их моделей к новым реалиям России. 
Лозунговый корпус СССР, в условиях господства коммунистической идеологии обеспечивавшийся однопартийной системой и жесткой государственной цензурой, отразил накал классовых столкновений первых десятилетий XX в., трагические события периода Гражданской войны, трудовой энтузиазм пятилеток, героизм Красной Армии и всего советского народа в годы Великой Отечественной войны, самоотверженный труд граждан страны Советов, поднимавших из руин разрушенные фашистами города и села.
Современные политологи и лингвисты нередко называют язык советской эпохи, и прежде всего публицистику сталинского времени, тоталитарным. Характерными чертами тоталитарного дискурса принято считать «централизацию пропагандистской деятельности, претензии на абсолютную истину, идеологизацию всех сторон жизни, лозунговость и пристрастие к заклинаниям <...> ритуальность политической коммуникации, превалирование монолога «вождей» над диалогическими формами коммуникации, резкую дифференциацию СВОИХ и ЧУЖИХ, пропаганду простых и в то же время крайне эффективных путей решения проблем» [Чудинов 2012: 12–13]. Эти свойства, несомненно, принадлежали и языку советской публицистики. Однако было бы ошибочным ставить знак равенства между ним и тоталитарным языком публицистики фашистской Германии, как это пытаются делать некоторые исследователи. Несмотря на сходство применявшихся технологий, публицистика даже сталинской эпохи резко отличалась от публицистики геббельсовского типа, которая процветала во времена Гитлера. И главное отличие советской публицистики от публицистики фашистской кроется в их кардинально противоположном содержании: человеконенавистнической идеологии нацистов в СССР была противопоставлена коммунистическая идеология, поддержанная подавляющей частью населения.
Современные лозунги, прославляющие равенство, братство народов, коллективизм, стремление к миру, самоотверженный труд, любовь к Отчизне; жертвенность, унаследованы современной публицистикой из советского прошлого.
Воротников, Ю. Л. Русская литература и русский язык на рубеже веков // Вестник РАН. 2002. Т. 72. — С. 771–778. 
Чудинов, А. П. Политическая лингвистика. М.: ФЛИНТА : Наука, 2012. — 256 с.

Источники газетных заголовков (на материале казахстанской прессы)

Заголовок газетной статьи — это важный сигнальный элемент, который заставляет нас обратить внимание на ту или иную статью. Исследования психологов показали, что около 80% читателей уделяют внимание только заголовкам. Поэтому журналисту так важно выбрать подходящий заголовок для своей публикации. Заголовок — «лицо» всей газеты, он влияет на ее популярность и конкурентоспособность издания.

В научных работах по языкознанию можно встретить использование терминов «заглавие», «заголовок», «название». В общеязыковых словарях эти термины представлены как синонимичные.
В заглавие могут использоваться все известные лексические и синтаксические средства выразительности. Могут возникать экспрессивные заглавия, созданные на основе переносного значения слов, окрашенной лексики, синонимов и антонимов. Также могут использоваться пословицы, поговорки, фразеологизмы, названия известных песен, кинофильмов, пьес, прецедентные тексты из этих произведений, разговорные элементы, фонетические и морфологические средства выразительности.
Материалом для написания статьи послужили более двух тысяч газетных заголовков казахстанских газет: «Казахстанская правда», «Вечерняя Алматы», «Время», «Экспресс К», «Литер», «Мегаполис», «Деловая неделя», «Курсивъ» и другие.
Оказалось, что основными источниками заголовков являются пословицы и поговорки, фразеологизмы и произведения художественной литературы. Более 30% заголовков составляют преобразования пословиц и поговорок, 20% составляют фразеологизмы, около 17% — это цитаты из художественных произведений, 15% заглавий — это трансформированные цитаты из кинофильмов и песен. В основном изменениям подвергаются фразы, устойчивые выражения, фрагменты диалогов из кинофильмов и песен советского периода.
Заголовок дает первоначальную информацию о тексте, он может обозначить тему. Но главная функция заголовка в современной прессе — это привлечение внимания читателя. Для этого журналистами используются все возможные средства: многозначность слова, фразеологизмы, метафоричность и многое другое. Таким образом, проведенный анализ газетных заголовков казахстанских газет доказывает, что выбор читателем того или иного газетного материала во многом определяется яркостью и метафоричностью заголовков.

Фразеология библейского происхождения в современных средствах массовой информации в чешской среде

В статье предлагается анализ специфики функционирования фразеологических единиц (ФЕ) библейского происхождения в языке современных чешских масс-медиа. Многие библейские выражения употребляются в современном речевом узусе в чешской среде и воздействуют на читателя, зрителя и слушателя СМИ особой экспрессивностью. На конкретных примерах подтвердим, что вопреки общему источнику библейские фраземы имеют как интернационализмы и определенную специфику — собственный инвентарь библеизмов и особенности, характерные для языка современных чешских масс-медиа в чешской среде.

Очевидно, что значимые процессы глобализации и интернационализации, происходящие в Европе, отражаются и на динамике фразем библейского происхождения в языке современных чешских масс-медиа. Именно они и определяют специфику национальной адаптации библеизмов и их фразеологизацию и паремиологизацию в чешской языковой системе и чешской среде. На конкретных примерах покажем, как чешсий язык по-своему адаптировал и даже «национализировал» некоторые библейские слова и выражения, что сделало их в немалой степени и собственным языковым достоянием в языке современных чешских масс-медиа. Попытаемся выявить расхождения, обусловленные различными конфессиональными интерпретациями Священного Писания, спецификой переводческой традиции в чешской среде и особенностями образного и языкового восприятия библеизмов. Проблема функционирования и реального употребления библеизмов в современном речевом узусе и СМИ в чешкой среде решается разными средствами. Точная паспортизация конкретного библейского источника, попытка стилистической квалификации материала, развёрнутая дефиниция и, наконец, контекстная иллюстрация к языковой единице дает не только синтетическую характеристику библеизмов, но позволяет имплицитно охарактеризовать общие и национально специфические их особенности. Во многом эти особенности определяют и типологию чисто лингвистических особенностей некоторых библеизмов в языке современных чешских масс-медиа. Количественное и качественное соотношение этих типов различно и зависит от языковых и экстралингвистических факторов. К основным типам библеизмов по их отношению к тексту источника в чешском языке современных масс-медиа принадлежат:
1. Слово и выражение употребляется в Библии в прямом значении, а в публицистических текстах — в переносном.
2. Слово и выражение в Библии употребляется в прямом и в переносном значениях.
3. В Библии слова и выражения не представлены как устойчивые языковые единицы, они приобретают статус библеизмов лишь в позднейшем публицистическом употреблении.
4. Слова и выражения представлены как устойчивые языковые единицы как в Библии, так и в публицистическом употреблении. Демонстрируя мощный общечеловеческий и собственно национальный культурологический и языковой потенциал, жизнь библеизмов в чешском языке и в языке современных чешских масс-медиа убедительно свидетельствует о нетленности духа и буквы Книги книг, о её непреходящем влиянии на процесс объединения различных культур и языков.

Особенности функционирования русских трансформированных паремий с компонентом дружба в современном публицистическом тексте

Современная публицистическая речь, отражающая различные сферы жизни общества, характеризуется наличием большого количества прецедентных текстов, служащих, с одной стороны, для привлечения внимания читателя к материалу, а с другой — для выражения авторской позиции журналиста, влияющей на формирование у адресата определенного настроя в ходе чтения текста. Язык СМИ — это живая и постоянно развивающаяся система, требующая от журналиста речетворчества, к которому относится, например, языковая игра, часто используемая в публицистическом тексте. Одним из наиболее распространенных способов языковой игры в СМИ является трансформация паремий с целью переосмысления ситуации, представленной в исходном тексте пословицы или поговорки. На наш взгляд, паремии являются своеобразным регулятором поведения человека, его мировосприятия и миропонимания. Известно, что паремии не создаются в каждый конкретный момент речи, а воспроизводятся в готовом виде. Адресат знает набор лексических единиц, входящих в состав паремии, и их последовательность. Таким образом, устойчивое расположение компонентов усиливает ожидание появления компонентов в определенном порядке, т. е. наличие одной лексической единицы предсказывает появление другого компонента. Нарушение ассоциативного прогноза, при котором происходит трансформация устойчивого выражения, проявляющаяся в усечении, добавлении или замене компонента или нескольких компонентов, способствует рождению новых смыслов. Трансформированные паремии отражают ценности и реалии сегодняшнего дня, дают возможность увидеть, что значимо в данный период для представителей русской лингвокультуры. Отметим, что появление большого количества трансформаций приходится на период экономической и политической нестабильности в стране, спортивных достижений или неудач, событий в области культуры, что находит свое отражение в использовании паремиологических единиц, подвергшихся переосмыслению и трансформации с целью привлечения внимания читателя. В данной статье речь идет о лексических и синтаксических способах индивидуально-авторской интерпретации исходной паремии. Материалом для анализа послужили 57 пословиц и их варианты с компонентом дружба, отобранные из Большого словаря русских пословиц В. М. Мокиенко, Т. Г. Никитиной и Е. К. Николаевой [Мокиенко, Никитина, Николаева 2010]. По материалам Национального корпуса русского языка (газетный корпус) пословицы дружба дружбой, а служба службой; дружба дружбой, а табачок — врозь способствовали появлению трансформов. Анализ современных трансформов в публицистическом тексте позволяет получить представление об актуальности различных процессов в обществе в области спорта, политики, экономики, городских мероприятий.

Фразеология библейского происхождения в современных средствах массовой информации

Frazeologie jako součást kolektivní paměti — akumulační, kultury a komunikace — je stále odráží změnu socio-politichskie, který je dobře podporován studiem frazeologické zásoby přirozeného jazyka. Proto analýzu dynamiky na ose «centra — periferie» (v kontextu internacionalizace a globalizace) nebo monitorování real life (metody pro použití) těchto jednotek ve sdělení odkazuje na produktivní způsob, jak záznam dynamických trendů v příslušném jazyce / jazycích v širší perspektivě. — v porovnání mezinárodně Ve zprávě, obracíme se k předmětu našeho vědeckého zájmu — moudrost a zkušenosti lidstva nahromaděných předchozími generacemi, na frazemam biblickou původ: představuje analýzu specifik fungování frazeologizmů (FE) a přísloví. v jazyce moderních médií Starý a nový je revitalizovat malování čas kontinuum, je poměr mezi včera a, dnes Toho je dosaženo dokumentaci současného života k výrazu biblické původu v moderní publicistické texty (Slovensko), ztělesněním moudrosti Bible znovu a znovu.

Метафора в фразеологизированных заголовках газетных статей (на материале русского и английского языков)

Рассматриваются репертуар, разновидности и способы образования метафор в фразеологизированных заголовках газетных статей российских и британских СМИ (на материале Интернет-версий газет на русском и английском языках).

Выражения «Бог дал», «Бог даст», «не дай Бог» в публицистическом дискурсе (социолингвистический аспект)

1. Активное изучение функционирования устойчивых выражений в речи отмечается на протяжении нескольких десятилетий. Нужно отметить существенные научные достижения по всем наметившимся исследовательским направлениям в этой области: структурно-семантическом, функционально-прагматическом и социолингвистическом.
2. Богатый материал для исследования устойчивых выражений в социолингвистическом аспекте представляет публицистика. Анализ употребления устойчивых выражений, содержащих компонент «Бог» в сочетании с глаголов «дать», позволяет определить не только специфику функционирования этих выражений в публицистических дискурсах, но и выяснить, какие ценности осмысляются человеком при упоминании имени Бога, что, по мнению современного человека, ему дается от Бога (Бог дал), какие позитивные ожидания связываются с Божьей благодатью (Бог даст), что представляют сферу негативных ожиданий (не дай Бог).
3. Ценности, которые выступают предметом речи в современном публицистическом дискурсе и выявляются в связи с упоминанием имени Бога, детерминированы не только собственно ценностными ориентациями представителей социокультурного сообщества и не только речемыслительными стереотипами, вызывающими «дублирование» синтагматических связей анализируемых устойчивых выражений, но и темами, которые определяются публицистом как злободневные.
4. В центре внимания публициста, осмысляющего современность, вступающего в диалог с людьми, оказывается 1) деятельность человека (творчество, спорт, бизнес и т. п.) — упоминая имя Бога в связи с профессиональной деятельностью, человек радеет о том, чтобы ему были даны силы, здоровье, жизнь, шансы реализовать задуманное; в дискурсах о спорте человек, ссылаясь на дарованные ему Богом физические данные, мотивирует свои амбиции, выражает притязания на удачу; в дискурсах о творчестве имя Бога употребляются в связи с осмыслением выбранной стези, дарованным свыше талантом, надеждами на реализацию творческих планов и т. п.; 2) личная жизнь человека — наиболее коммуницируемой в связи с упоминанием имени Бога является проблема наличия / отсутствия детей, устойчивый комплекс Бог дал (не дал) детей нередко «открывает» дискурс о резонансном в обществе событии, об имеющихся ныне проблемах семьи и др.; 3) межличностные отношения — человек благодарит Бога за дарованную способность быть милосердным, за стечение обстоятельств, которое стало причиной положительных изменений в жизни, и др.; 4) сфера материальных интересов — диапазон выражаемых смыслов зависит от «масштаба» интересов.

К вопросу о трансформации фразеологических единиц в заголовках современных СМИ

Работа посвящена изучению особенностям трансформации фразеологизмов, используемых в качестве заголовков современных СМИ. Исследование проводится на материале газетных заголовков последних лет, демонстрируются содержательные стороны нестандартного использования ФЕ. Трансформация ФЕ как один из видов языковой игры служит для интенсификации восприятия предлагаемой автором информации, а также для обновления и реструктуризации фоновых знаний как носителей языка, так и инофонов. Ключевые слова: трансформация ФЕ, языковая игра, смысловая доминанта.

К вопросу о трансформации фразеологических единиц в заголовках современных СМИ:
 1. Заголовок как сильная позиция текста, как особый текстовый маркер представляет собой его авангардную смысловую доминанту, участвующую в привлечении читательского интереса и выполняющую, таким образом, контактоустанавливающую и воздействующую функции.
 2. В последние годы наблюдается разнообразие заголовков: именные (Недодума, Нерабочий класс, Косвенноязычие и др.), глагольные (Возжелай своего, Выбрали не ту, Книги не пахнут, Рубль не плавает, а тонет и др.).
3. Наиболее актуальным и эффективным способом создания смыслоемкого заголовка является привлечение прецедентных феноменов и фразеологических единиц с дальнейшей их трансформацией: Кнут без пряника, У Роснефти все течет и ничего не меняется, Легенда без номера, В чем сила, брак? Деньги играют футболом и др.
 4. Фразеологические единицы связаны с когнитивной базой языка, отражают национальный менталитет, это позволяет читателям адекватно интерпретировать авторский замысел. Трансформация фразеологизмов представляет собой языковую игру, направленную на создание комического эффекта и, тем самым, на интенсификацию восприятия текста читателем: Плюшевые мишки в ежовых рукавицах, Язык до Токио доведет, Один в поле волен, Блин не комом, Пролезть через окно в Европу и др. 
5. Новое осмысление фразеологических единиц в синхронном взаимодействии современного языка и культуры способствует обновлению и расширению фоновых знаний студентов в аспекте изучения РКИ.

Русские и польские антипословицы о труде в языке современных масс-медиа

Доклад представляет собой попытку проанализировать русские и польские антипословицы, появившиеся в последнее время в языке масс-медиа. Особое внимание уделяется трансформированным паремиям, образующим одно из важнейших семантических полей в любой лингвокультуре, — семантическое поле «трудовая деятельность». На их основании описываются типы трансформаций пословиц, а также их функции в языке (напр., для создания смехового эффекта).

Паремиологический фонд русского и польского языков, подобно фразеологическому, находится в непрерывном движении. В последнее время в средствах массовой информации можно отметить активное использование антипословиц, представляющих собой краткие изречения, сужения, созданные на базе традиционных паремиологических единиц.
Трансформированные паремии, или по-другому паремии-трансформы, используются в языке как «протест против банального здравого смысла и назидательного тона традиционной „народной мудрости”, но и как веселая языковая игра, очищающий катарсис, карнавальная речевая маска уставшего от „серьезностей” и трагедий повседневной жизни Человека» (Вальтер, Мокиенко, 2008: 7). 
Объектом анализа являются русские и польские антипословицы о труде – одной из основных общечеловеческих ценностей, появившиеся в языке современных масс-медиа. Материалом в основном послужили публицистические тексты, написанные в течение последних лет и помещенные в интернет-изданиях разного вида русско- и польскоязычных газет и журналов. 
В предлагаемом исследовании описываются типы пословичных трансформов и механизмы их функционирования. Антипословицы, как правило, применяются для осуществления конкретной коммуникативной цели (ср. заголовок статьи Kto nie pracuje ten jest zdrowy, целью которой является показать, что труд негативно сказывается на здоровье человека). Как замечает Е.К. Николаева, трансформированные паремии могут утрачивать свой образно-обобщенный смысл, начиная «работать» лишь на материал той или иной статьи [Николаева 2008: 431].
Собранный языковой материал был подразделен на две группы. Одну из них образуют окказиональные индивидуально-авторские преобразования (заголовок статьи: Кто не работает — тот в базе). В состав второй входят более или менее устоявшиеся антипословицы, которые уже функционируют в русском и польском языках в качестве мини-анекдотов (напр., Кто не работает, тот зарабатывает).

1. Вальтер Х., Мокиенко В. М.: Антипословицы русского народа. Москва: ЗАО «ОЛМА Медиа Групп», 2008. 
2. Николаева Е.К.: Трансформированные пословицы как элемент современной смеховой культуры. W: Komparacja współczesnych języków słowiańskich. 3: Frazeologia. Red. W. Mokijenko, H. Walter. Opole: Uniwersytet Opolski – Instytut Filologii Polskiej, Opolskie Towarzystwo Przyjaciół Nauk, 2008, с. 431–436.

Русские устойчивые сравнения в современном медиа-тексте (на материале языка СМИ и Интернета)

В докладе анализируются сравнения, функционирующие в медиа-политическом тексте. Определяется специфика использования этих фразеологических единиц в речи современных российских политиков. Выявляются особенности функционирования устойчивых сравнений русского языка в современном политическом дискурсе.

Фразеология и публицистический текст. Фразеология как средство реализации одной из основных функций СМИ — воздействующей. Специфика устойчивых сравнений во фразеологическом корпусе русского языка. Использование УС в медиа-тексте не только в качестве номинативных, но и эмоционально-экспрессивых единиц. УС в речи российских политиков — важное средство эмоционального воздействия на аудиторию. Характеристики медиа-контекстов с включением устойчивого сравнения. Функции УС в современном полит дискурсе. Особая роль сравнений в функции заголовка.

Статья посвящена проблеме функционирования пословиц в медийном дискурсе. Особое внимание уделяется описанию коммуникативных стратегий, используемых говорящим/ пишущим для достижения коммуникативного эффекта и роли пословиц в использовании этих стратегий. Предполагается, что медийный текст в большинстве случаев представляет собой результат социально-стратегического коммуникативного действия, который имеет целью манипулирование мнением читателя. Цель достигается за счет особой подачи материала и использования разных средств речевого воздействия.

В данной статье мы рассмотрим пословицу в газетном тексте, который представляет собой результат и дальнейший стимул обсуждения какой-либо темы в сфере массовой коммуникации с применением традиционно принятых или официально разрешенных дискурсивных практик и связанных с ними языковых средств. Традиционное для теории журналистики понятие «текст» ассоциируется в коммуникативной лингвистике с теперь уже основополагающим термином «коммуникативный акт». Выдающийся философ современности, занимающийся вопросами коммуникации, Ю. Хабермас предлагает дифференцировать собственно коммуникативный акт, целью которого является взаимопонимание, и стратегическое действие, ориентированное на успех, когда слушающего используют без учета его интересов. Стратегическое действие может быть как открытым, так и завуалированным, оно предполагает манипуляцию субъектами и продуцирование искаженного дискурса. Внутри стратегического действия выделяются асоциальный инструментальный акт и социально стратегический акт, каждый из которых ориентирован на успех. В. В. Хорольский и И. В Смотрова полагают, что медийный дискурс служит для связи других дискурсов, и в этом его специфика. На современном этапе развития масс-медиа главенствующими системообразующими признаками вербализованного публицистического текста В. В. Хорольский считает:
а) осознанную и часто явно выраженную авторскую цель;
б) информационно-ориентирующий и убеждающий (агитирующий) пафос высказывания;
в) внутреннюю диалогичность и полемичность публицистического текста, нацеленного на установление «обратной связи»;
 г) повышенную пафосность, непосредственно наблюдаемую бесспорную эмоционально-экспрессивную «планку» высказывания.
Автор доклада предлагает когнитивно-дискурсивную модель актуализации смысла пословицы в дискурсе для описания семантики и прагматики пословиц в разных типах дискурса (Абакумова 2012). В данной статье речь идет об использовании пословицы в дискурсе СМИ. Анализ употреблений пословиц в разных видах медийного дискурса с применением модели КДМ показал, что они являются средством реализации коммуникативных стратегий разного типа. Пословицы в медийном дискурсе используются преимущественно для достижения социально-стратегических целей, то есть привлечения внимания читателя к своей продукции, к изданию, в котором журналист аккредитован, через проблемы, затронутые в статье, которые, по мнению журналиста, должны привлечь внимание читающей публики, при этом журналист может быть честным человеком и искренне добиваться социальной справедливости. Социальный аспект является ведущим в данном стратегическом действии, когда журналист проявляет свои профессиональные способности и навыки.

Крылатые выражения П. П. Негоша в заголовках сербских публицистических текстов

Работа посвящена анализу семантико-стилистической функции и проблемам перевода крылатых выражtний П. П. Негоша в заголовках сербских публицистических текстов. На материале, отобранном из известных газет и журналов, проанализированы способы структурно-семантических трансформаций крылатых выражений из произведений сербского писателя в современном журналистском дискурсе. Внимание удeлено способам правильного перевода таких единиц на русский язык, а также проанализированы случаи их ошибочного перевода.

В заголовке газетного текста наряду с определенной информацией о содержании статьи, содержится важный эмоциональный заряд, привлекающий внимание читателей и возбуждающий их интерес. Известно, что от удачного заголовка во многом зависит успех самой статьи.
На материале, отобранном из известных сербских публицистических изданий («Политика», «Вечерње новости», «Печат», «Двери Српске» и др.), проанализированы заголовки, в которых содержатся крылатые выражения из произведений известного сербского писателя Петра Петровича Негоша. 
 В актуализации таких единиц в современном журналистском дискурсе важную роль играют их структурно-семантические трансформации. Среди наиболее частотных трансформаций, зафиксированных нами, можно выделить следующие: лексическую субституцию, добавление контекстуальных прилагательных или существительных, эллипсис, уточнение или наращивание значения с помощью добавления попутного замечания и др. Подобная актуализация известных выражений П. П. Негоша, таких как тврд je oрах воћка чудновата, не сломих га а зубе поломих; једна сламка међу вихорове; чашу меда још нико не попи, да је чашом жучи не загрчи, чаша жучи иште чашу меда, а смијашане најслађе се пију; а ја што ћу али са киме ћу и др. способствует «модернизации» их внутренней формы, усилению иронического эффекта и эмоциональной оценки.
Отдельно рассмотрены наиболее интересные примеры переводов таких единиц на русский язык, отмечены случаи их ошибочной (семантической и стилистической) передачи.

Русские устойчивые сравнения в публицистическом дискурсе спортивной тематики

В докладе анализируются особенности употребления русских устойчивых сравнений в спортивных контекстах публицистического дискурса. Рассматриваются изменения в составе единиц, семантике, сочетаемости, выборе оснований и эталонов сравнений, коннотации. Материалом для анализа служат данные словарей русских устойчивых сравнений и иллюстративные контексты газетного подкорпуса «Национального корпуса русского языка».

Устойчивые сравнения (УС) — это один из объемных и постоянно пополняемых, находящихся в развитии пластов русской фразеологии, чутко реагирующий на изменения в экстралингвистической действительности. В публицистическом дискурсе сравнения, как и фразеологизмы в целом, претерпевают изменения по сравнению с их составом, семантикой, формой и сочетаемостью в языке в целом.
 Материалом для исследования послужили данные словарей устойчивых сравнений русского языка и материалы газетного подкорпуса «Национального корпуса русского языка». Рассмотрим некоторые особенности употребления сравнений в публицистическом дискурсе спортивной тематики.
 1. Как и в целом в публицистическом дискурсе, входят в употребление и становятся устойчивыми новые сравнения. Например, бросаться/броситься (прыгать /прыгнуть) как пантера. 
2. Устойчивые сравнения, зафиксированные в словарях, расширяют свою сочетаемость, что способствует формированию нового значения. Так, например, УС делать что-л. как орехи (орешки) щелкать в последние годы начинает активно употребляться в СМИ в политическом и спортивном контекстах, расширяя сочетаемость. Щелкать как орешки кого является базой для формирования нового значения данного УС — ‘легко побеждать’.
 3. Негативно коннотированные УС (например, обозначающие поведение человека, см. УС приставать, липнуть, привязываться; цепляться (прост.) к кому-либо как репей [репейник];впиваться/впиться (цепляться/вцепиться) в кого, во что как клещ ) в рассматриваемом типе дискурса изменяют свою коннотацию на нейтральную или положительную. 
4. Самыми частотными основаниями сравнений являются сражаться и биться, что объясняется «военизированностью» дискурса, перенесением военной терминологии и военных метафор в сферу спорта, особенно это касается игровых видов спорта. При этом эталонами сравнений являются зоонимы — наименования диких опасных животных: гипероним зверь, а также лев, тигр, волк. Частотно также сравнение с эталоном-мифологемой черти. 
5. Агрессивностью анализируемого типа дискурса объясняется наличие сравнений с основаниями вцепляться и вгрызаться. Эталонами являются наименования собак. Это, прежде всего, бульдог, как эталон устойчивого сравнения, отмеченного в словарях, а также терьер. 
В результате проведенного анализа можно отметить, что в текстах СМИ, посвященных спорту, появляются новые сравнения, приобретающие статус устойчивых. Традиционные русские устойчивые сравнения расширяют свою сочетаемость, за счет чего формируются новые значения. С проникновением военной метафоры в спортивную сферу и агрессивностью дискурса в целом связана частотность сравнений с основаниями биться и сражаться, вцепляться и вгрызаться. Эталонами подобных сравнений выступают зоонимы — хищные животные.

Экспрессивно-стилистическая организация пословицы как способ акцентуации ее смысла

В докладе речь идет о стилистической организации русских пословиц. Утверждается, что наиболее активными в числе структурообразующих стилистических механизмов порождения пословичных смыслов выступают метафоризация (в материале — свыше 47 %) и метонимизация (свыше 25% единиц), которым значительно уступают сравнение, антитеза, олицетворение, гипербола. Выдвигается гипотеза об опосредованной зависимости сохранения или снижения активности употребления пословиц в речи от их экспрессивно-стилистического своеобразия.

Поскольку пословиц и поговорки заключают в себе дидактический потенциал, особую значимость приобретает исследование тех из них, которые активно используются в современной русской речи. В качестве источника материала следует предпочесть словарь, который создавался в последней трети ХХ в. и отразил не все богатство русских паремий, а лишь наиболее употребительную их часть (единицы, зафиксированные в художественной литературе и публицистике ХХ–XXI вв.). Таким словарем может считаться «Словарь русских пословиц и поговорок» В. П. Жукова. Русские пословицы — единицы, всегда создаваемые с использованием разнообразных стилистических фигур. Поскольку они стремятся к наглядности, а достичь ее можно путем проведения аналогии или выявления связей между реалиями, наиболее активными структурообразующими стилистическими механизмами порождения пословичных смыслов оказываются метафоризация (в материале — свыше 47 %) и метонимизация (свыше 25% единиц). Значительно уступают им количественно паремии, основанные на сравнении (около 10%), антитезе (приблизительно 6%). Есть и примеры обращения к олицетворению, гиперболе. Своеобразным маркером востребованности паремий может служить Национальный корпус русского языка (НКРЯ). Особый интерес представляет Корпус современных СМИ. Не менее десятой части паремий из словаря В. П. Жукова вообще не фиксируется в НКРЯ. Лишь около половины исследованных единиц встречается в Газетном корпусе НКРЯ. При этом наиболее активны метонимические (более 50%) и метафорические (45%) структуры. На снижение активности паремии влияет не только степень осознания или отрицания ценности, значимости той или иной реалии или актуальности того или иного явления (неактуально: Будет твоя душа в раю, помяни и мою; актуально: Рад бы в рай, да грехи не пускают), но и характер образа, ложащегося в ее основу (и соответственно — степень известности слов, входящих в состав изречения, иногда — их семантическая трансформация, ср.: Вощина — не соты, голдовня/болтовня не толк; Бог труды любит; в случаях приближения облика пословицы к собственно фразеологическому затемненность внутренней формы может игнорироваться, ср. Дешево и сердито). На сохранение активности в газетно-публицистических текстах влияют грамматические способы реализации смысла, степень компактности самих изречений (ср.: До свадьбы заживет), даже если это снижет степень прозрачности переосмысления (используется: Знай наших, Всё едино; не используется Знай наших, поминай своих; Все едино, что хлеб, что мякина). Стремление к лаконичности вкупе с изменением системы ценностей может приводить к изменению структурообразующей стилистической фигуры (ср.: Вольному воля, спасенному рай (сопоставление, синтаксический параллелизм; морфемный повтор) → Вольному воля (морфемный повтор).

Варьирование формы и значения идиом с компонентом глаз/глаза: модификации, словоизменение, фразеологическая паронимия

Доклад посвящен варьированию формы и изменению значения идиом с компонентом глаз/глаз (наметанным глазом, мозолить глаза кому-л., открыть/раскрыть кому-л. глаза на что-л., разуй глаза! и пр.). Идиомы с компонентами-соматизмами и кинетические идиомы рассматриваются в целом ряде работ (см. [Čermák 1998; Moon 1998; Диброва 2008; Козеренко, Крейдлин 2011; Крейдлин 2001, 2002; Телия 1996]). Очевидно, что идиомы с компонентами, обозначающими части тела и жесты, составляют значительную часть фразеологии: многие соматические реакции универсальны, характерны для всех людей. На материале Национального корпуса русского языка рассматриваются модификации формы, изменение значения и стилистической принадлежности идиом, а также регулярность их употребления. Поднимается вопрос о том, в каких случаях изменение формы идиомы можно отнести к морфологическим модификациям (по Д. О. Добровольскому), а в каких — к словоизменительной парадигме (по Е. И. Дибровой). С этой проблемой напрямую связано уточнение фиксированности/нефиксированности порядка слов идиом и, в частности, влияние перемещения (по Н. Хомскому) на актуальное членение — топикализации и эмфазы при изменении порядка слов (он мне глаза открыл, поднять глаза vs. глаза поднять). Помимо этого, в докладе предложено выделить среди контаминаций идиом паронимические контаминации — ошибочное соединение двух идиом вследствие паронимии (например, ??он разул мне глаза на это). Наконец, в докладе рассматривается количественное соотношение фразеологизмов с омонимичными свободными словосочетаниями. Предположительно, чем очевиднее связь кинетической идиомы с жестом, тем больше вероятность фиксированной формы (в частности, порядка слов) и тем чаще употребляется свободное словосочетание.
Čermák, F. Somatic idioms revisited // EUROPHRAS 95 Europäische Phraseologie im Vergleich: Gemeinsames Erbe und kulturelle Vielfalt, Hrsg. W. Eismann. Bochum: Universitätsverlag Dr. N. Brockmeyer (Studien zur Phraseologie und Parömiologie 15).
Moon, R. Fixed Expressions and Idioms in English: A Corpus-Based Approach. Oxford: Clarendon Press, 1998.
Диброва Е. И. Вариантность фразеологических единиц в современном русском языке // Диброва Е. И. Лексикология. Фразеология. Синтаксис текста: избранные работы. М.: ТВТ Дивизион, 2008.
Козеренко А. Д., Крейдлин Г. Е. Фразеологические соматизмы и семиотическая концептуализация тела // Вопросы языкознания, №6, 2011.
Крейдлин Г. Е. Словарь языка русских жестов. М. — Вена: Языки русской культуры, Wiener Slawistischer Almanach, Sonderband 49, 2001.
Крейдлин Г. Е. Невербальная семиотика: Язык тела и естественный язык. М., 2002.
Телия В. Н. Русская фразеология: Семантический, прагматический и лингвокультурологический аспекты. М.: Языки русской культуры, 1996.

Дискурсивная интенция как фактор паремического смыслообразования в современном публицистическом дискурсе

В статье рассматривается механизм дискурсивно обусловленного смыслообразования в публицистическом тексте, протекающего в условиях использования прецедентных фразеологических и паремических единиц. Основные параметры дискурсивной интенции как смыслообразующего фактора рассматриваются с применением авторского метода когнитивно-прагматического моделирования плана содержания знаков косвенно-производной номинации. Описание особенностей смыслообразования в публицистическом дискурсе происходит на материале авторских публикаций информационно-аналитического проекта «Однако».

Публицистический дискурс является чрезвычайно продуктивной областью для выявления актуальных в современном русском языке механизмов смыслообразования. Использование в публицистических текстах знаков косвенно-производной номинации является стабильной стилистической характеристикой, выраженной независимо от нюансов авторского идиостиля и конкретных прагматических задач, реализуемых в тексте, поскольку вторичное знакообразование изначально характеризуется определённой «открытостью семантического контура» единицы, в следствие чего окончательное выражение прагматической рекомендации возможно лишь в условиях воздействия определённой дискурсивной интенции. Под дискурсивной интенцией понимается определенная когнитивно-дискурсивная ситуация (фрейм), в условиях которой и реализуется исходная когнитивная модель фразеологизма или паремии в соответствие с прагматически установленным сценарием, базовые событийные ориентиры которого и определяют векторы смыслообразования и основные конфигурации когнитивной интеграции исходного фразеологического/афористического значения единицы и ведущих топиков дискурса. Описание дискурсивного фактора смыслообразования при рассмотрении авторских текстов публицистического дискурса информационно-аналитического проекта «Однако» учитывает жанровые и идиостилистические нюансы конструирования текста с использованием фразео- и паремических аллюзий различного рода. При этом выделяются основные модели реализации прецедентного семантического основания фразеологизмов и паремий в условиях дискурсивной интенции текстов — представителей основного жанрового спектра выбранного Интернет-портала. Например, в статье Дмитрия Лекуха «Принуждение к туркозамещению» несколько раз используется неофразема «невидимая рука рынка», восходящая к авторской метафоре известного экономиста Адама Смита. В контексте общественно-политического и общественно-экономического дискурса последних лет данное выражение обретает идиоматическое значение «что-то негативно воздействующее на благосостояние человека и его жизнь в целом в силу никому не понятных, но многозначительно выдаваемых за объективно-рыночные причин». При этом, использование данного выражения встречается со смысловыми модуляциям в условиях конкретных текстов от «губительный экономический кризис», до «происки спецслужб». В рассматриваемой статье исходная когнитивная модель фразеологизма, основанная на фрейме «Объективные рыночные условия» с доминирующим концептом «Саморегуляция», вступает в интегративное взаимодействие с фреймом дискурсивной интенции «Чужие/иностранные интересы» при доминировании концепта «Упущенная выгода», в результате чего рождается смысл «происки иностранных конкурентов», являющийся центральным в рассматриваемой публикации.

Афористические единицы в публицистическом и информационном стилях литературного языка

Рассматриваются состав, функции, семантика, структура, трансформации и инновации афористических единиц языка / речи в публицистическом и информационном стилях литературного языка (на материале современных русского, белорусского и польского языков).

В докладе рассматриваются проблемы применения и функционирования фразеологических единиц в контексте осуществляемой в прессе языковой интерпретации мира.

Целью анализа является представление восприятия действительности в современной прессе через призму фразеологии. На основе выбранных еженедельников религиозного характера будут показаны специфика использования фразеологических единиц, а в особенности контексты их выражения. На конкретных примерах будет также проиллюстрировано контекстное размещение фразеологии в свете некоторых видов модифицирующих инноваций. Учтение свойств собранного запаса фразеологических единиц вместе с примененными трансформационными процедурами в публицистическом дискурсе позволяет выделить, с одной стороны, основные проблемные круги, сферы и понятийные домены, с другой же стороны точно определенное выпрофилирование видения действительности. Все это составляет существенную часть как общей языковой картины в анализированных журналах, так и газетной картины мира вообще.

«Три источника и три составные части» фразеологического арсенала современных масс-медиа

Язык современных масс-медиа подпитывается фразеологией по крайней мере из трех основных источников: это классика (крылатые фразы, цитаты классической литературы), штампы советского времени, современный сленг. Каждая из этих составных частей, в свою очередь не однородна и опирается на свои источники. Один из примеров использования классических крылатых выражений — «унтер-офицерская вдова, которая сама себя высекла». Эта цитата используется как в виде готовой формулы, так и в отсылке к ее персонажу, с которым в определенной ситуации сравнивается герой текста («я не унтер-офицерская вдова и покупать сам себе розги не обязан»). Основной тон использования – иронически сниженный, способ обыгрывания может сам представлять собой фразеологический ход («беспомощность нашего чемпиона в Лиссабоне, инициированная составителями календаря (еще один привет от унтер-офицерской вдовы!») То же относится и к другим примерам, в которых прозрачны аллюзии («Навальный, который под богом ходит..».). Как правило, они отталкиваются от готовой формулы («Все под богом ходим») и преобразуют ее, сохраняя импликатуры. Штампы и цитаты советского времени также обыгрываются иронически («Джинсы, кроссовки, дубленка — вот они, три источника и три составные части счастья советского человека»). Примеры современного сленга показывают обыгрывание различных ситуаций на базе исходного идиоматического образа (кусок пирога: получить, откусить, урвать, отрезать, борьба за, право на, и т. д.), складывание новых формул (замутить тему, скандал, драку, кашу, автопробег, акцию, провокацию и т. д.), а также использование готовых формул (с «одесским акцентом»: «Вы будете смеяться, но...»). Хотя фразеология СМИ использует и профессиональную лексику, и английские заимствования, и литературные цитаты, общий стилистический тон, как правило, разговорно-сниженный. В докладе предполагается также исследовать разные языковые формы стереотипных суждений, по Е. Барминьскому, — топики, формулы, идиомы, — на которые опирается фразеология современных СМИ. Анализ производится на основе текстов Юлии Латыниной («Код доступа») и газетного подкорпуса НКРЯ.

Слова «яйцо» и «яичница» в китайском культуре и во фразеологизмах

Яйцо и яичница — это пищевой продукт, который требуется для организма человека. Кроме этого, в национально-культурном отношении и фразеологизмы слова «яйцо» и «яичница» играют важную роль, и это необходимо иметь в виду в прикладном языкознании. В данной статье мы предприняли попытку провести контрастивный анализ слова и фразеологизмов «яйцо» и «яичница» в китайском языках. В практической части нашей статьи значения слов и фразеол рассматриваются с точки зрения отражения в них национального своеобразия истории, культуры, традиционного образа жизни народа — носителя языка.

Язык является ярким отражением характера, мировоззрения и культуры народа. Поэтому иностранец, изучающий иностранные языки, должен иметь знания также и в области разных культурах. Общаясь в процессе трудовой деятельности и в быту, люди через речь выражают свое отношение к происходящему и к собеседнику. Таким образом, язык и речь взаимосвязаны с культурой народа. Язык, будучи основой и продуктом культуры, отражает ментальность этноса, национальную картину мира и национально-культурные стереотипы и фразеологизмы. В данном докладе будет рассмотрена семантика фразеологизмов со словами «яйцо» и «яичница» в китайском языке. Фразеологизмы, как и отдельные слова, обладают единым, целостным значением. Некоторые ученые называют его «лексическим», подчеркивая сходство фразеологизма и отдельного слова А. И. Молотков предлагает употреблять термин «фразеологическое значение», так как, по его мнению, значение фразеологизма имеет несколько иную природу, чем значение отдельного слова. Анализируя семантику фразеологизмов, мы будем опираться на точку зрения академика В. В. Виноградова, который считал, что лексические значения слов, из которых состоит фразеологизм, в той или иной степени проявляются в его семантике. Национально-культурное содержание лексики и фразеологизмы играют важную роль в прикладном языкознании, особенно в практике преподавания иностранных языков. Изучение фоновых знаний и значений ФЕ, объективных способов выделения культурного компонента значения является важной задачей и преподавателей, и учащихся.

Литература: Большой практический фразеологический словарь китайского языка Юен-Лё, Тайбэй, 2004.Китайский толковый словарь Юен- Тон, Чжан Бэй-Хай, Тайбэй, 1999.А. Л. Семенас Лексикология современного китайского языка, М., 1992Виноградов В. В. Об основных типах фразеологических единиц в русском языке // Лексикология и лексикография: Избранные труды. М., 1977.Ларин Б. А. Очерки по фразеологии ( О систематизации и методах исследования фразеологических материалов ) // История русского языка и общее языкознание, М., 1977.Ма Гоу-Фан Чэнъюй, Монголия, 1998Молотков А. И. Основы фразеологии русского языка, Л., 1987.

О фразеосхемах в заглавиях хорватского публицистического дискурса

В течение последних десятилетий заглавие и его положение в тексте привлекает серьезное внимание исследователей. В работе особое внимание уделяется двум крылатым выражениям, встречающимся в заглавиях хорватского публицистического дискурса:

В течение последних десятилетий заглавие привлекает серьезное внимание исследователей, как лингвистов, так и теоретиков художественной литературы. Все подчеркивают уникальное положение заглавия в тексте, причем именно из него исходит многообразие его функций. Большинство исследователей выделяет пять основных функций заглавия: номинативную, информативную и коммуникативную, разделительную, экспрессивно-апеллятивную и рекламную.
Надо напомнить, что рекламная функция заглавия, особенно, когда речь идет о периодической прессе, является весьма важной. Заглавие должно быть составлено таким образом, что оно могло бы, во-первых, привлечь внимание читателя, а во-вторых, информировать его об основной мысли, изложенной в статье. Или, по словам хорватского лингвиста Йосипа Силича, заглавие, между прочим, и есть элемент, отличающий публицистический стиль от остальных функциональных стилей; от заглавий во многом зависит, будут ли вообще покупать газеты и журналы. Поэтому они составляются таким образом, чтобы привлечь внимание потенциального покупателя прессы. Когда Марина Катнич-Бакаршич пишет о сильной позиции текста, она на первом месте упоминает именно заглавие.
В данной работе анализируются заглавия в хорватской периодической прессе, в которых употребляются разные типы устойчивых выражений, причем, как известно, в части заглавий они остаются в своем оригинальном виде, в то время как в части до определенной степени меняется форма и лексический состав.
В работе особое внимание уделяется двум известнейшим крылатым выражениям, иногда встречающимся в заглавиях хорватского публицистического дискурса: Mislim dakle jesam (postojim) (Cogito ergo sum; Я мыслю — следовательно, существую) и Dođoh, vidjeh, pobijedih. (Veni, vidi, vici; Пришел, увидел, победил). Гораздо чаще они появляются в трансформированной форме, причем иногда меняется только часть глаголов, а оставшиеся глаголы ясно связывают трансформированное выражение с оригиналом. Особенно интересным является случай, когда в заглавии не остается ни одного глагола из оригинального выражения, и тогда крылатое выражение узнается только из самой структуры и из глагольной формы.
На основе таких измененных форм крылатых выражений можно говорить об уже сформированных фразеосхемах, которые за зависимости от содержания текста пополняются разными глаголами в определенной форме. В работе будут представлены разные фразеосхемы, которые реализуются в заглавиях. Помимо этого, рассматривается и связь такого заглавия с содержанием текста, следующего за ним, т. е. соответствует ли такая форма заглавия содержанию текста или трансформация была осуществлена только из-за того, чтобы заглавие было эффектным, и чтобы оно привлекало внимание читателя.

В докладе рассматриваются актуальные вопросы оценки качества перевода, поскольку в XXI в. этот вид деятельности лингвистов превратился в бурно развивающийся и процветающий сектор мировой экономики. Многочисленные попытки исследователей определить критерии оценки качества перевода пока не привели к созданию убедительного описания механизма взаимодействия теоретических постулатов с решением насущных задач практической деятельности переводчиков. Автор проводит сравнительный анализ существующих моделей оценки качества перевода и делает вывод о необходимости усиления интегративного подхода.

В современном глобализованном мире все большее количество жителей планеты пользуются результатами переводческой деятельности лингвистов, а перевод как особый вид гуманитарной деятельности языковедов и литераторов превратился на наших глазах в эффективный, бурно развивающийся и процветающий сектор мировой экономики. Это обстоятельство с неизбежностью привлекает внимание бизнеса и общественности к проблемам оценки качества переведенных текстов. Многочисленные попытки исследователей определить критерии оценки качества перевода осуществляются как с практических, так и с теоретических позиций, однако в процессе реализации данных подходов порой отсутствует убедительное описание механизмов взаимодействия построенных теоретических моделей и практики их применения в переводческой деятельности.
 С практической точки зрения исследования имеют своей целью выработку критериев для определения понятия «хороший» перевод. Как правило, определение критериев сводится к созданию списка корректных языковых форм с точки зрения системы переводного языка. Полученный список критериев используется в качестве инструмента для определения прескриптивных оценок применительно к конкретным переводам, в результате переводной текст квалифицируется как «хороший» или «плохой». С профессиональной точки зрения очевидно, что сам по себе список критериев не является достаточным основанием для определения качества перевода. Действительно, если мы определяем «хороший» перевод как обеспечение «правильного» перевода в нужное время, в нужном месте и по достойной цене (как это принято в среде профессионалов), то обеспечение его качества с необходимостью зависит от гораздо большего количества разнообразных факторов по сравнению с параметрами, представленными списком «корректных» языковых форм
 Теоретический подход к определению качества перевода в западном переводоведении был впервые обоснован в работах Дж. Холмса в 1980-х гг. прошлого столетия (в российской теории перевода данной проблеме уделял пристальное внимание А. В. Федоров еще в 1953 г.). Заслуга Дж. Холмса состоит в том, что он локализовал исследования по определению качества перевода в общей системе дисциплин современного переводоведения. Существуют два основных подхода к построению теоретических моделей оценки качества перевода: эквивалентностный и функциональный. С позиций теории эквивалентности перевод является качественным, если в нем присутствует оптимальная эквивалентность. Для определения степени эквивалентности исследователь подвергает оба текста сравнительному анализу с использованием ряда особых категорий, таких как тип текста; семантические, грамматические и стилистические особенности; экстралингвистические определители (например, фонд общих знаний читателей обоих текстов) и др.

Прагматические аспекты перевода: концепция переводческого маневрирования

Оригинальный и переводной тексты существуют во взаимодействии с такими параметрами как действительность, социум определенной эпохи, специфика авторской фразеологии, умение переводчика передать культурные нюансы, т. е. факторам прагматического контекста. К настоящему времени контекстная прагматика позволяет определить дискурсивные характеристики текста в рамках его конвенциональных функций, интерактивные модели восприятия текста и риторический эффект воздействия текстов. Цель настоящего доклада — рассмотреть аспекты контекстной прагматики, релевантные для представления концепции переводческого маневрирования. Концепция переводческого маневрирования возникла из того факта, в разнообразных видах переводов в XXI в. проблематика культурной идентичности сталкивается с гетерогенностью мира, и существованием мульти-медиального информационного пространства. Медиальное пространство театра и кинематографа неоднократно открывали возможности интерпретации многих классических произведений. В качестве примеров можно привести такие классические английские произведения как переводы английского эпоса «Беовульф» или переводы «Гамлета» У. Шекспира. Предлагаемая концепция переводческого маневрирования связана с определением таких компонентов сравнения оригинального и переводного текстов как тематический потенциал, требования аудитории и способы презентации. Тематический потенциал позволяет учитывать референциальную соотнесенность текста в рамках разных видов перевода. В этом случае учитывается интерпретация контента текстов с позиции их цельности и связности. В ряде случаев можно наблюдать нарушение тематического потенциала, например, при адаптированном переводе, или кинопереводе. В частности, при создании киноверсии «Беовульфа» режиссером Р. Земенисом (2007) почти полностью искажается фабула фильма. Требования аудитории позволяют учитывать социум определенной эпохи, особую авторскую позицию в отношении интерпретации психологических и морально-этических норм, представленных в тексте. Контекстная прагматика в этом случае проявляется как способ моделирования интерактивных характеристик текста в процессе восприятия в отношении достижения смыслового эффекта. Б. Л. Пастернак писал текст перевода «Гамлета» современным ему языком со всеми лексическими, синтаксическими и стилистическими особенностями. Этот факт привел к появлению иной тональности текста по сравнению с оригиналом. Способы презентации определяются современным полифункциональным и поликодовым характером существования текстов/высказываний. Поиск представления устойчивых форм презентации этикетных ситуаций или сравнение воздействующей силы директивных высказываний при разных видах перевода и мультимедиальности позволяет уточнить роль этого фактора.

Выражение неопределенности агенса в шведском и русском  языках — перевод и сопоставительный анализ

В сопоставительных исследованиях важно выявление не только системных различий, но и контекстуальных реализаций, отражающих линии схождений и расхождений между языками [Гак 1979; Швейцер 1973]. Значительный интерес для сопоставительного анализа шведского и русского языков представляют особенности выражения неопределенно- и/или обобщенно-личного агенса в текстах оригинала и перевода. В шведском языке, не допускающем бессубъектной структуры предложения, частотна конструкция с неопределенно-личным местоимением man, которая встречается в различных вербальных и прагматических контекстах. Русскому языку, напротив, свойственно многообразие средств выражения неопределенно- и/или обобщенно-личности [Булыгина, Шмелев 1991; Зеленецкий 2004; Плунгян 2011].
При переводе шведских предложений с man на русский язык возможны контекстуальные эквиваленты с различными лексическими средствами и синтаксическими типами предложений:
с грамматическим субъектом человек/люди и мы при обобщенной референции с указанием на неопределенное множество лиц, представленное как открытый класс;
с «обезличенным» неопределенно-личным агенсом при модальных предикатах хотеться и можно, а также с устраненным субъектом при формах 2 л. ед. числа настоящего времени с обобщенно-личной семантикой, не исключающей отнесенности субъекта речи к потенциальным участникам ситуации.
Ни в одном из употреблений шведской конструкции с man также не содержится указания на исключение субъекта речи из неопределенного множества субъектов ситуации. Этим объясняется, что в исследованном материале среди переводных эквивалентов не встретилось бессубъектных неопределенно-личных высказываний с предикатом в 3 л. множ. числа, выражающих отчуждение субъекта речи от субъекта ситуации. Напротив, они часто выступают эквивалентами шведских предложений с пассивным залогом на -s или аналитической конструкцией с глаголом становления bli и причастием 2. Необходимым условием использования форм 3 л. множ. числа в русском переводе является акциональное лексическое значение глагола, предполагающее контролируемое целенаправленное действие неопределенно-личного агенса. 
 Булыгина Т. В., Шмелев А. Д. Референциальные, коммуникативные и прагматические аспекты неопределенноличности и обобщенноличности / Теория функциональной грамматики. Персональность. Залоговость. Санкт-Петербург, 1991. С.41–71.
Гак В. Г. О контрастивной лингвистике / Новое в зарубежной лингвистике. Вып. XXV. Контрастивная лингвистика. М., 1989. С. 5–17. 
 Зеленецкий А. Л. Сравнительная типология основных европейских языков. М., 2004.
Плунгян В. А. Введение в грамматическую семантику: грамматические значения и грамматические системы языков мира. М., 2011.
Швейцер А. Д. Перевод и лингвистика. М., 1973.

Особенности перевода средств выражения отрицания (на примере немецкого префикса un-)

В докладе рассматриваются особенности перевода немецких лексем, содержащих префикс «un», на русский язык. Существующие способы перевода связаны с целым комплексом причин, в частности, с мононегативностью немецкого языка, неоднозначностью значения самого префикса, а также с возможностью вариативных способов передачи соответствующих лексем на русский язык. В качестве материала исследования используются тексты разной функциональной принадлежности (тексты СМИ и художественной литературы), а также словарные статьи.

В докладе рассматриваются особенности перевода немецких лексем, содержащих негативный префикс un-, на русский язык. Данный конкретный случай связан с более общей проблемой перевода средств выражения отрицания. Специфика способов перевода связана с целым комплексом причин, в частности, с разным характером негации в сопоставляемых языках, с неоднозначностью значения анализируемого префикса, а также с возможностью вариативных способов передачи соответствующих лексем на русский язык. Для такой пары языков как немецкий и русский сложность заключается в том, что немецкий язык в отличие от русского, которому свойственна полинегативность, характеризуется мононегативностью, что уже накладывает отпечаток на переводческий процесс. Анализируемый в докладе префикс является достаточно продуктивным и характеризуется именной валентностью. Даже словарные данные позволяют продемонстрировать интересные лексические преобразования, которые происходят, например, с существительными при присоединении данного префикса: Ding — вещь, обстоятельство / Unding — бессмыслица, вздор Mensch — человек / Unmensch — изверг. При анализе используемых трансформаций удалось выяснить, что наиболее характерными переводческими приёмами для передачи отрицания, эксплицированного посредством префикса un-, в художественных текстах являются поиск соответствий, антонимический перевод и целостное преобразование. В не художественных текстах поиск соответствий (в том числе, терминологических) явно доминирует над любыми другими преобразованиями; за ним следует перевод с помощью замен (лексических и синтаксических), а также антонимический перевод. В качестве материала исследования используются данные различных двуязычных и одноязычных словарей, а также аутентичные примеры из текстов разной функциональной принадлежности (в первую очередь, тексты СМИ и художественной литературы).

Юмор является неотъемлемой частью ораторской речи в англоязычной культуре, а политический дискурс не просто стал объектом исследования, но и вызвал к жизни самостоятельное направление — политическую лингвистику. Материалом данной статьи стал ряд параллельных устных переводов политических шуток, разбитых на три группы по степени совпадения и несовпадения реалий в языке оригинала и языке перевода.

Политический перевод за последние десятилетия занял отдельную нишу в сфере устного перевода. Политический дискурс представляет собой одну из самых проблематичных сфер перевода. Особенно ярко и отчетливо это проявляется в современном мире, где переводчик выступает посредником между двумя сторонами. Переводчик несет ответственность за правильное восприятие передаваемой информации реципиенту, и любая ошибка может привести к самым различным последствиям: от неловкой ситуации перед небольшой аудиторией до международного конфликта. Поэтому устный перевод комических ситуация, шуток и соответствующих реалий в рамках политического дискурса представляет собой особо сложный процесс, требующий от переводчика, с одной стороны, знания многих реалий и ситуаций, а с другой, принятия определенных переводческих решений.
Сами по себе, политические реалии представляют собой объект, подверженный влиянию времени. Каждый год в мире появляются новые реалии, старые при этом могут как исчезать, так и оставаться в употреблении, со временем принимая статус классических. Актуальные сегодня шутки в политическом дискурсе уходят в тень, после того, как с политической арены исчезает тот или иной деятель, а та или иная политическая организация или партия становится управленческой. Таким образом, переводчик, как связующее звено между двумя культурами, должен уметь правильно оперировать фоновой информацией.
Объектом данной статьи является ряд параллельных переводов устных политических выступлений и заявлений. Специфика устного перевода комических фрагментов в такого рода дискурсах сводится не столько к тому, чтобы передать шутку как таковую (в данном виде перевода это сверхзадача), сколько к тому, чтобы обозначить для реципиента, так сказать, локус шутки, показать ее наличие в речи оратора, дать объяснение того, почему шутка будет считаться смешной.

Проявления межъязыковой асимметрии в дискурсивном пространстве тенниса (французский, английский, русский языки)

Данная статья посвящена несоответствиям плана выражения при описании средствами французского, английского и русского языков определенных ситуаций, связанных с теннисом. Выделяются единицы, которые совпадают во французском, русском и английском языках, так как они являются во французском и русском прямыми заимствованиями из английского. Отличия в отражении разных этапов игры связаны со своеобразием функционирования одного языка на фоне двух других или обусловлены особым ракурсом восприятия той или иной ситуации в каждом из языков.

Понятие межъязыковой асимметрии неоднозначно трактуется языковедами. Так, Н. К. Гарбовский выделяет «асимметричные диалексемы, подобие внешней формы которых сочетается с самыми различными типами несоответствий плана содержания». Данная статья посвящена несоответствиям плана выражения при описании средствами французского, английского и русского языков определенных ситуаций, связанных с теннисом. Объявления и возгласы судьи в ходе матча — это высказывания, отличающиеся краткостью формы и заданностью содержания. В ситуации состязаний они имеют только одно возможное толкование. На международных турнирах судья на Вышке должен делать объявления не только на языке принимающей стороны, но и по-английски. Такое положение дел нельзя охарактеризовать как перевод в чистом виде, это скорее параллельное функционирование двух систем судейского кода. В каждом из рассматриваемых языков совокупность слов и словосочетаний, отражающих понятия, связанные с теннисом, образует терминосистему. Русская терминосистема тенниса является англоориентированной, однако сам теннис, как известно, представляет собой модификацию французской игры в мяч (jeu de paume), принцип и многие правила которой были заимствованы англичанином Уолтером Уингфильдом. Именно он считается родоначальником современного тенниса. Выделяются единицы, которые совпадают во французском, русском и английском языках, так как они являются во французском и русском прямыми заимствованиями из английского (smash, смэш, smash). Английским и русским терминам, заимствованным из английского, во французском языке могут соответствовать исходно французские термины, использовавшиеся в игре в мяч (game, гейм / jeu). Наблюдаются и отличия в отражении ситуации между английским и французским языками с одной стороны и русским — с другой. Так в русском языке доминирующая позиция подающего находит свое отражение в использовании лексем больше и меньше («больше у подающего» или «меньше у подающего») на решающем этапе розыгрыша гейма. Во французском и английском языках в этой позиции фигурируют лексемы соответственно avantage, adventage, за которыми следует фамилия теннисиста; в центре внимания оказывается игрок, опережающий соперника. Рассматриваются соответствия и несоответствия при отражении неравного и равного счета на первом этапе игры, отмечается своеобразие английского языка при обозначении нулевого результата. Затрагивается также вопрос о частеречевой принадлежности слов, использующихся во французском, английском и русском языках в сходной ситуации. Отмечается тенденция расширения сферы функционирования англицизмов в сфере тенниса как в русском языке, так и во французском.

Отрасль медицинского и фармацевтического перевода является одной из наиболее востребованных на российском рынке переводческих услуг. Все чаще работодатели в предъявляемых требованиях указывают на обязательное наличие профильного образования у претендента. Причем, предпочтительнее оказываются медики и фармацевты, получившее переводческое образование в качестве второго высшего, а не наоборот. Данная статья рассматривает некоторые аспекты работы переводчика в медицинской сфере, включая фармакологию и фармацевтику, с точки зрения лингвистических и экстралингвистических факторов.

Как и любой другой профессионально-ориентированный перевод, медицинский перевод может быть письменным и устным, включая синхронный, последовательный и шушутаж. Так как в этой сфере деятельности речь идет о жизни и здоровье людей, очевидна необходимость ранней специализации. К примеру, работа устного медицинского переводчика под силу не всем. Одни не выносят вида крови; другие не станут утруждаться произнесением одних и тех же слов несколько раз подряд, не подозревая, что это влияет на точность постановки диагноза (например, при шизофрении); есть те, кого смущают пациенты с особенностями развития и др. Здесь особенно важны максимальная точность, полнота перевода, стилистическая выдержанность, психическое и физическое здоровье, стрессоустойчивость, умение сосредоточиться, готовность провести много часов на ногах в любое время суток, а также конфиденциальность, беспристрастность, понимание межкультурных различий и др. И самое важное — отличное знание предмета, постоянное совершенствование квалификации. Работу устного переводчика в медицине регулирует профессиональный этический кодекс, впервые разработанный Международной ассоциацией устных медицинских переводчиков в 1987 г. Характеризуя особенности работы письменного переводчика, очертим примерные границы сферы деятельности: собственно медицинская документация (экспертизы, медицинские карты пациентов, выписки, истории болезни и др.; фармацевтическая документация: досье лекарственных препаратов, листки-вкладыши, информация для врачей и пациентов, документация по контролю качества, инструкции по медицинскому применению препаратов и др. В отдельную группу выделяют перевод текстов, расположенных на стыке медицины и техники (медицинское оборудование), медицины и права (судебная медицина), медицины и спорта (спортивная диетология). Лексические проблемы перевода текстов по указанным тематикам связаны, в первую очередь, с обилием терминов и постоянным пополнением терминосистемы. Основу этой терминосистемы составляют латинские (in vivo - эксперимент на живом организме; in vitro — опыты проводятся вне живого организма) и греческие элементы (aorte — аорта; larynx — гортань), тем не менее, в условиях постоянно развивающейся медицинской науки появляются новые предметы и явления, новые названия понятий и характеристик. Глобализация во многом обеспечила англоязычной терминосфере роль терминологической матрицы науки XXI в., поэтому, рассмотрение особенностей русской и испанской терминологии невозможно без сопоставления с английской. К другим лексическим особенностям перевода относятся эпонимы, аббревиатуры и сокращения, иногда многовариантные, слова-реалии, ложные друзья переводчика, полисемантическая лексика и др. Грамматические и синтаксические особенности также не должны быть обойдены вниманием.

Терминологические сокращения в сфере киноиндустрии в английском и русском языках

Доклад посвящен терминам-сокращениям в сфере киноиндустрии, а также особенностям перевода таких терминов на русский язык. Прием сокращения слов является одним из наиболее продуктивных способов терминообразования. Это доказывает анализируемый в докладе материал. Среди терминов-сокращений встречаются акронимы, инициальные аббревиатуры, полусокращения, графические аббревиатуры и т. д. В русском языке встречается достаточное количество заимствованной кинолексики, которая представлена в сокращенной форме. Наряду с описательным переводом встречаются сокращения при переводе на русский язык.

В докладе рассматривается прием сокращения слов как один из наиболее продуктивных способов терминообразования, а также особенности перевода заимствованных сокращенных форм на русский язык.
Если анализировать состояние современной терминологии в целом, то с одной стороны, она характеризуется увеличивающимся количеством многословных терминов, а с другой, наоборот, наблюдается тенденция к экономии языковых усилий, а, следовательно, имеют место сокращенные или усеченные формы терминов. Более того, вторая тенденция начинает занимать доминирующее положение. Несмотря на тот факт, что раньше некоторые исследователи считали, что эллиптические конструкции неприемлемы в языке науки (Митрофанова, 1973), в настоящее время распространено мнение, что научный язык должен стремиться к краткости. Этой точки зрения придерживается ряд исследователей, таких как А. В. Суперанская, К. Я. Авербух, В. М. Лейчик. Последний считает, что положительными качествами сокращенных терминов является произносимость и запоминаемость. Распространено мнение, что при произношении аббревиатура по времени звучания примерно в пять раз короче соответствующего ей понятия, а при написании экономия еще более впечатляюща — Whodunit (Who has done it — разновидность детектива, когда зрители на протяжении всей сюжетной линии пытаются выяснить, кто убийца). Терминология киноиндустрии лишний раз доказывает актуальность современной тенденции к краткости и сжатости в области использования терминологии. В каждой семантической группе терминов этой сферы присутствует большое количество примеров, демонстрирующих те или иные структурные типы сокращений (B movie, docu, actioner, MCU, PG, SAG, U-5 и др).
Еще более интересным представляется тот факт, что в русском языке встречается достаточное количество заимствованной кинолексики, которая представлена в сокращенной форме — космоопера, байопик, ситком, худанит, постап. Изучение материала дает основания полагать, что некоторые из наименований уже пришли в сокращенном варианте, а некоторые сокращались потом.
Анализ исследуемого материала показал, что аббревиация как способ образования терминологии киноиндустрии достаточно распространен, так как словосочетания занимают большую часть теминосистемы киноиндустрии. Среди них встречаются акронимы, инициальные аббревиатуры, полусокращения, графические аббревиатуры и т. д. Если говорить о способах перевода сокращенных вариантов кинолексики, то наряду с описательным переводом также встречаются сокращения словоформ и словосочетаний при переводе на русский язык.

В последние годы все большую популярность приобретает такой метод перевода, как краудсорсинг-перевод или коллективный перевод — осуществление перевода путем привлечения непрофессиональных переводчиков-волонтеров благодаря использованию специальных технологических платформ. В докладе рассматриваются особенности данного метода, факторы, определяющие успех или неудачу применения краудсорсинга в переводе или локализации, факторы, определяющие заинтересованность волонтеров при участии в такого рода проектах.

Краудсорсинг (сrowdsourcing) представляет собой бизнес-модель, которая основана на привлечении волонтеров к созданию и популяризации товаров и услуг зачастую посредством информационных технологий. Чаще всего эти волонтеры одновременно также являются и потребителями товаров и услуг. Они не получают материального поощрения за свою работу.
 В настоящее время краудсорсинг в переводе и локализации становится все более популярным. Для наименования данного метода перевода появились такие термины, как «crowd translation», «краудсорсинг-перевод», «коллективный перевод». Среди его преимуществ сервисы коллективного перевода называют скорость, качество и, в первую очередь, низкую стоимость перевода. Краудсорсинг-перевод с успехом использовали такие компании, как Mozilla, Adobe, LinkedIn, Facebook, Twitter. Появление и быстрое развитие данного метода перевода произошло благодаря применению в процессе перевода облачных технологий. Чаще всего он используется для перевода и локализации сайтов, приложений, компьютерных игр, книг и статей, фильмов, сериалов, видео, интерфейса и контента социальных сетей, свободного программного обеспечения и некоммерческих проектов. 
Что представляет собой краудсорсинг в переводе? Имеется текст, как правило, разбитый на фрагменты, перевод которого осуществляется волонтерами на специальной технологической платформе в режиме онлайн. Подобная платформа должна должна быть в достаточной мере эффективной, то есть обеспечивать оптимальные условия для организации работы и взаимодействия переводчиков, а также высокую скорость и качество перевода. При этом также следует учитывать, что уровень владения языками и переводческие навыки участников могут быть любыми, так как волонтером может стать любой человек, которому интересен данный продукт и который владеет исходным языком и языком перевода. Варианты перевода фрагментов оцениваются самим сообществом переводчиков, и вариант, получивший наибольшее число голосов, утверждается как окончательный. Иногда привлекаются эксперты, призванные оценить окончательный вариант перевода.
Интересно проследить, какие факторы определяют успех или неудачу проектов краудсорсинг-перевода, какие особенности привносит привлечение непрофессиональных переводчиков в управление проектом, а также что определяет заинтересованность переводчиков в подобного рода проектах.

Проблема поиска новых оснований моделирования перевода. Когнитивно-синергетический подход

В предлагаемом исследовании рассматривается проблема когнитивно-синергетического подхода в области моделирования перевода. На примере авторской матричной модели переводческого процесса раскрываются новые возможности схематизации перевода на основе выделения таких моделирующих оснований как динамичность, сетевая взаимозависимость, открытость, самоорганизация, нелинеарность и управляемость. В докладе отражается теоретический анализ развития концепций коннективизма, конструктивизма, синергетики и их влияние на формирование нового научно-теоретического взгляда на переводческий процесс.

На протяжении нескольких десятилетий переводоведение сталкивается с проблемой выработки определенных подходов к описанию переводческого процесса и переводческой деятельности. Смена парадигм происходит адекватно развитию общенаучных тенденций, стремлению к междисциплинарности, что заставляет пересмотреть традиционные позиции моделирования перевода, и выявить новые возможности представления переводческого процесса. Коммуникативно-функциональный подход, определяющий функциональную доминанту качества перевода и воспроизведение коммуникативного эффекта, отражает прагматическое направление. Кроме того, лингвистическое переводоведение, отводит главенствующую роль лингвистическим аспектам и критериям в переводе. При ближайшем рассмотрении классических подходов в исследовании перевода наблюдается опора на функционально-деятельностную парадигму научного мышления при которой рассматриваются внешние факторы, ативизирующиеся на функционально-деятельностной основе. С развитием когнитивного-синергетического подхода в переводоведении учитывается открытость и динамичность систем жизнедеятельности и познавательных пространств, что требует признания человека точкой отсчета в управлении познавательными процессами и при анализе явлений действительности. Происходит концептуальный переход от внешней причинности поведения и человеческой деятельности к внутренней причинности. Интерес к процессам мышления и накопления знаний приводит к исследованиям организации мыслительного пространства. В переводческих исследованиях появляются новые экспериментальные методы, направленные на изучение закономерностей работы мозга переводчика с целью повышения эффективности переводческого процесса. Синергетический подход открывает новые возможности для выработки понимания переводческого процесса в рамках иного образования, отличающегося от представленных ранее моделей. Сейчас стоит новая задача ­­–– показать внутренний потенциал переводчика как активного, мыслящего индивида, способного к самоорганизации знаний и развитию собственной компетенции. С усилением междисциплинарных связей становится возможным многоаспектный анализ переводческого процесса, а значит, и поиск новых составляющих переводческой модели с учетом когнитивного уровня рассмотрения перевода и специфике формирования сети взаимосвязей и взаимозависимостей. Наступило новое время концептуального переосмысления схематизации переводческого процесса. В данном исследовании предлагается когнитивно-матричная модель переводческого процесса, созданная на основе новых моделирующих характеристик: динамичность, сетевая взаимозависимость, открытость, самоорганизация, нелинеарность, управляемость. Интеграционный характер представленных оснований позволяет расширить возможности для дальнейшего развития переводоведения.

Стратегии перевода релятивных клауз в старобаскских и современных баскских текстах

В работе анализируются способы перевода релятивных клауз в баскском языке в евангелических текстах второй половины XVI–XXI вв., в частности, исследуется релятивизация именных групп, занимающих наиболее низкое положение на иерархии Кинэна-Комри. Если в старобаскских текстах наиболее продуктивной стратегией релятивизации является использование относительного местоимения, то в современных баскских текстах такая стратегия крайне маргинальна, причем самой распространенным способом перевода релятивных клауз является изменение подчинительной конструкции на сочинительную или монопредикативную.

В исследовании анализируются способы перевода релятивных клауз в баскском языке в евангелических текстах второй половины XVI–XXI вв., при этом особое внимание уделяется релятивизации именных групп, занимающих наиболее низкое положение на иерархии Кинэна-Комри [Keenan, Comrie 1977], то есть именных групп в падежах, отличных от абсолютива, эргатива и датива. У таких составляющих релятивизация стандартным способом (с помощью показателя -n на финитном глаголе) ограничена. В старобаскских текстах для исследуемых именных групп, наряду со стандартной стратегией релятивизации, которая используется немногим более чем в 20% контекстов, можно выделить основную стратегию релятивизации, к которой прибегают в половине контекстов: речь идет об использовании относительного местоимения zein ‘который’ или, реже, non ‘где’. Данная стратегия с большой вероятностью может объясняться влиянием романских языков, находящихся в контакте с баскским, в которых релятивизация осуществляется с помощью относительного местоимения, ср. [Trask 1998]. Несмотря на то, что данный способ релятивизации считается более характерным для старобаскских текстов Французской Страны басков, он распространен и в Испанской стране басков. Более маргинальные стратегии включают опущение зависимой клаузы, изменение подчинительной конструкции на сочинительную, выдвижение релятивизируемого актанта в позицию ядерного и т. н. «стратегия сохранения местоимения», ср. [Comrie, Kuteva 2013]. Несмотря на тот факт, что все способы перевода, характерные для старобаскских евангелических текстов, засвидетельствованы и в современных текстах на литературном баскском языке, стратегии релятивизации неядерных именных групп распределены в последних иным образом. Самый продуктивный для старобаскских текстов способ релятивизации с использованием относительного местоимения крайне редок, вероятно, поскольку с точки зрения современного переводчика он характерен скорее для диалектной речи. Напротив, изменение подчинительной конструкции на сочинительную или монопредикативную становится в высшей степени продуктивным, тогда как в старобаскских текстах такая стратегия перевода является редкой.
Keenan E. L., Comrie B. Noun Phrase Accessibility and Universal Grammar // Linguistic Inquiry. Winter, 1977. Vol. 8, No. 1. P. 63–99.
Trask R. L. The Typological position of Basque: Then and Now // Language Sciences. 1998. Vol. 20:3. P. 313–324.
Comrie B., Kuteva T. Relativization on Obliques // Dryer M. S. & Haspelmath M. (eds.) The World Atlas of Language Structures Online. Leipzig: MPI EVA. (Available online at http://wals.info/chapter/123. Accessed on 2015-02-10.) 2013.

Оценочные стратегии в академическом дискурсе и особенности их перевода

Доклад посвящен проблеме перевода оценочных стратегий в текстах академического дискурса на материале русских, английских и немецких научных текстов.

Академический дискурс, в силу своей многогранности, открывает перед исследователями перевода широкие возможности. Речь здесь может идти как о жанрах (рецензия, научная статья, монография, диссертация), так и о способах представления текстов, принадлежащих к данному типу дискурса (научный доклад — написанный и произнесенный, отзыв о научной работе, научная полемика/дискуссия (в журнальной статье или во время научного мероприятия) и т. д.). Оценочные средства пронизывают научный текст и позволяют автору проявить свою творческую индивидуальность с одной стороны, и выразить свое отношение к описываемому процессу или излагаемым результатам научного исследования, с другой. Автор позиционирует свое исследование тем или иным образом, не только в зависимости от сложившихся институциональных традиций (большая свобода выражения оценочного отношения к своему исследованию в английских научных текстах по сравнению с русскими), но и в зависимости от своих личных предпочтений, сложившихся в процессе занятий научной деятельностью. Оценочные стратегии в научных текстах различной жанровой принадлежности варьируются как в классификационном отношении, так и в функциональном, что, несомненно, отражается на способах их перевода. Так, к примеру, для текстов диссертаций и монографий наиболее характерны телеологические и рациональные оценки (по классификации Н. Д. Арутюновой), в то время как в рецензиях и полемических дискуссиях могут встречаться эстетические, этические и другие группы оценочных средств. Анализ русских, английских и немецких текстов академического дискурса позволил выявить характерные для них оценочные стратегии и обозначить способы перевода данных стратегий.

Принципы передачи личных имен и фамилий в англо-белорусско-русском словаре антропонимов

Рассматриваются принципы передачи английских личных имен и фамилий на белорусский язык (в лексикографическом аспекте при составлении англо-белорусско-русского словаря антропонимов).

При подготовке англо-белорусско-русского словаря антропонимов в качестве основного способа передачи английских личных имен и фамилий на белорусский язык была избрана практическая транскрипция с элементами транслитерации, поскольку орфография современного белорусского литературного язык основана на фонетическом принципе. В целях систематизации правил передачи был разработан алгоритм, в котором учтена вся система английского произношения (для передачи каждого английского звука в составе антропонима определены графические средства белорусского языка), а также особенности белорусской графики и орфографии (определены и регламентированы все случаи транслитерации).
В словарной статье англо-белорусско-русского словаря антропонимов дается написание английского антропонима, транскрипция его произношения (с учетом наиболее типичных национальных или иных вариантов), белорусский аналог английского имени (образованный согласно разработанным правилам передачи при помощи практической транскрипции с элементами транслитерации), традиционная форма англоязычного антропонима на белорусском языке (если таковая имеется), русский аналог английского имени (на основании существующих российских лексикографических источников).

Переводчик в процессуальных нормах как носитель специальных знаний

Институт переводчика в процессуальных нормах является едва ли не самым слабым звеном не только в правоохранительной системе, но и во всей правовой системе Российской Федерации, поскольку речь идет не только о защите и обеспечения прав и законных интересов человека, гражданина правосудием, но и о соблюдении принципов международного и национального права, т. е. основополагающих устоях, на которых покоятся эти правовые системы.
Слабость и уязвимость дефиниций этого института в процессуальных нормах заключается в том, что представители законодательных органов не всегда представляют себе его специфику. Практика показывает, что в процессуальных нормах, а также в юридическом переводе, переводчик является не простым носителем специальных знаний, имеющих междисциплинарный характер и базирующихся на таких дисциплинах как лингвистика, юриспруденция и переводоведение. В некоторых комментариях, когда речь идет о толковании института переводчика в арбитражном процессуальном кодексе, либо отсутствуют комментарии, либо эти комментарии меньше, чем даже объем комментируемой статьи. Несмотря на авторитетные авторские коллективы, подобный подход к данному вопросу говорит об упрощенном представлении юристов об институте переводчика с учетом его лингвокультурологической специфики. В общем, это и понятно: они не являются специалистами в сфере лингвистики и переводоведения, т. е. как говорят в таких случаях, в «технических» дисциплинах. В подобных случаях общепринятой практикой в процессуальных нормах является приглашение специалистов из этих сфер, в которых сотрудники правоохранительных органов не являются компетентными, для получения квалифицированной консультации. Надо предполагать, что в случае принятия какого-либо решения представителями правоохранительных органов, без четкого представления об этом, существует большая вероятность, что ими будут нарушены не только процессуальные нормы, но и сами принципы международного и национального права, а это, в свою очередь, может привести к отмене принятого решения.
Все определения института переводчика, встречающиеся в юридической литературе в некоторой части повторяют и дополняют друг друга. Но законодатели упустили из виду и то, что помимо юридической составляющей, понятие «переводчик» имеет лингвокультурологическое составляющее, т. е. речь идет о таких явлениях как иноязычная личность переводчика, экстралингвистический фактор, реалии и безэквивалентная лексика, которые являются элементами специальных знаний, и без которых невозможно говорить о полноценном переводе. Существенным недостатком этих дефиниций является отсутствие такого требования как образовательный ценз.

Тайное и явное в юридическом английском. Имплицитность англоязычных правовых терминов как проблема юридического перевода

Доклад посвящен такой проблеме юридического перевода, как имплицитность англоязычных правовых терминов. В ходе доклада будут рассмотрены различные проявления имплицитности в юридическом лексиконе, основные риски и сложности, возникающие в переводе имплицитных терминов и словосочетаний, а также релевантные стратегии перевода. В рамках доклада будет представлена авторская классификация имплицитных конструкций, используемых в англоязычном правовом пространстве.

Требование точности передачи смысла в переводе vs. неявное выражение смысла в оригинале, смысловая зашифрованность при отсутствии универсального ключа к юридическому «шифру». Имплицитный английский и эксплицитный русский. Соотношение выраженного и подразумеваемого смысла в юридических текстах и терминологических конструкциях, используемых в разных правовых пространствах (российском и англосаксонском).
Грамматический «экстрим» как одно из проявлений имплицитности в юридическом английском (парадокс номинативных цепочек, «миграция» частей речи, синтаксический «обрыв», беспредложные имплицитные словосочетания).
Преимущества и недостатки имплицитности как свойства английского языка.
Основные риски и сложности в переводе: установление грамматических и логических связей в смысловой структуре эллиптических терминов и словосочетаний; невозможность моделирования переводческого решения по аналогии; имплицитное отрицание; трудность «атрибуции атрибутива»; имплицитность, осложненная полисемией. Градация имплицитности в юридическом английском. Авторская классификация видов имплицитных конструкций, построенная на правовых аналогиях.
«В поисках утраченного» — как одна из стратегий перевода терминов с имплицитным элементом.

Доклад посвящен рассмотрению проблемы степени переводческой субъективности в режиме устного, в частности, синхронного перевода. Внимание уделяется функциональной семантики элементов, через которые проявляется подобная субъективность, а также анализируются результаты отклонения от принципов нейтральности подачи перевода в ПЯ.

Устный, в частности, синхронный перевод играет важную роль в современном мире. С помощью данного вида переводческой деятельности обеспечивается процесс межкультурной коммуникации на большом количестве международных мероприятий различного масштаба и формата.
Рассмотрение переводчика как межъязыкового и межкультурного посредника приводит к постановке вопроса о степени его возможной субъективности, которая может проявляться посредством использования (как намеренного, так и машинального) различных языковых средств в переводе. 
Доклад посвящен рассмотрению переводческих трансформаций интенционально-семантического характера, приводящих к изменению коммуникативного фокуса высказывания в переводном языке с выраженной долей переводческой субъективности и анализу функциональной семантики подобных преобразований.

Английские конструкции с лабильными глаголами в переводческом аспекте

В докладе рассматриваются основные типы переводческих соответствий английских конструкций с лабильными глаголами (ЛГ). ЛГ определяются как глаголы, способные в одной и той же форме выступать и как переходные, и как непереходные. Выделяется три типа английских ЛГ: 1) с исходным переходным употреблением, 2) с исходным непереходным употреблением, 3) с одновременным переходным и непереходным употреблением. Основными русскими соответствиями английских ЛГ являются глаголы с постфиксом

В докладе рассматриваются основные типы переводческих соответствий английских конструкций с лабильными глаголами. Последние определяются как глаголы, способные в одной и той же форме выступать и как переходные, и как непереходные. Выделяется три типа английских лабильных глаголов: 1) с исходным переходным употреблением, например: sell и wash, 2) с исходным непереходным употреблением, например: boil и burn, 3) с одновременным переходным и непереходным употреблением (по данным фиксации первого употребления, приведенным в Оксфордских словарях английского языка), например: break, open. В английском языке чрезвычайно много лабильных глаголов, например: begin, boil, break, burn, change, close, connect, develop, dissolve, dry, fill, finish, freeze, gather, improve, melt, open, rock, roll, sink, split, spread, stop, turn, waken, wake up.. Основное внимание в докладе уделено рассмотрению конструкций с актантной деривацией (термин В. А. Плунгяна) в английском языке в переводческом аспекте. В сферу актантной деривации (т. е. либо изменения количества актантов, либо их семантических ролей) входят каузативация, пассивизация, декаузативация, интранзитивация. Основными русскими соответствиями английских конструкций с ЛГ являются конструкции, включающие глаголы с постфиксом -ся (wash — «мыть(ся)»), супплетивные пары глаголов (wake up — «проснуться // разбудить», а также конструкции с более сложными синтаксическими преобразованиями структур (They bribed bureaucrats «Они дали взятку бюрократам» -- Bureaucrats bribe easily «Бюрократы легко берут взятки»).

Английские соответствия русских эмотивных лексем, репрезентирующих концепт СТРАДАНИЕ (на материале переводов пьес А. П. Чехова)

В докладе рассматриваются основные английские синтаксические переводческие соответствия русских конструкций, актуализирующих концепт СТРАДАНИЕ. Анализ осуществлен на основе английских переводов пьес А. П. Чехова. В группу рассматриваемых русских эмотивных лексем (ЭЛ) этого типа входят лексемы различной частеречной принадлежности СТРАДАНИЕ, СТРАДАЛЬЧЕСКИЙ, СТРАДАТЬ, ОТЧАЯНИЕ, НЕВЫНОСИМО, МУЧИТЬ, УМОЛЯЮЩЕ, НЕСЧАСТЛИВ и некоторые ОБОРОТЫ (ТОМИТСЯ ДУША, НЕ В ДУХЕ, ТЯЖЕЛО НА СЕРДЦЕ).

В докладе рассматривается вариативность английских переводческих соответствий (ПС) русских конструкций, актуализирующих концепт СТРАДАНИЕ. Вариативность лексических единиц является одной из важнейших характеристик речи. Анализ вариантов переводческих соответствий в художественном тексте представляется особенно актуальным для современной лингвистической науки в целом и переводоведения в частности. Материалы английских переводов пьес А. П. Чехова представляют собой идеальный объект исследования в этом направлении. Анализ осуществлен на основе нескольких английских переводов пьес А. П. Чехова, которые выполнены в разное время как известными, так и анонимными переводчиками. В группу рассматриваемых русских эмотивных лексем (ЭЛ) этого типа входят лексемы различной частеречной принадлежности СТРАДАНИЕ, СТРАДАЛЬЧЕСКИЙ, СТРАДАТЬ, ОТЧАЯНИЕ, НЕВЫНОСИМО, МУЧИТЬ, УМОЛЯЮЩЕ, НЕСЧАСТЛИВ и некоторые ОБОРОТЫ (ТОМИТСЯ ДУША, НЕ В ДУХЕ, ТЯЖЕЛО НА СЕРДЦЕ), зафиксированные в произведениях А. П. Чехова и нескольких английских переводах его пьес. Однокоренным русским ЭЛ группы СТРАДАНИЕ (страдание, страдать, страдальческий) соответствуют 26 ПС в переводных текстах, большая часть (18 ПС) представляет устойчивые обороты - be unhappy (4), be miserable (3), be upset (2), be wretched (1), make sb. miserable (1), have agonies (1), cause pain and anxiety (1), make sb. worry (1), be in a terrible way (1), например: [Полина Андреевна (Дорну) …, но вам хочется, чтобы я страдала (Чайка, с. 433)]. Вторую группу составляют английские ПС других ЭЛ и оборотов, актуализующих концепт СТРАДАНИЕ (мучение, невыносимо, несчастная, умоляюще, тяжело и др.). В данной группе количество ПС с сохранённым частеречным статусом и ПС с измененным частеречным статусом одинаково, меньшее количество ПС (20) представлено устойчивыми оборотами и высказываниями. В третью группу русских ЭЛ вошли фразеологические обороты, включающие ключевые слова русской культуры — дуща/дух (пасть духом, не в духе, тяжело на душе, томится душа, болит совесть ). Наибольшую группу английских ПС представляют свободные и устойчивые обороты (32), ПС be in a bad mood (8 случаев употребления), ПС be out of sorts (3), be not in a (very) good mood (3), ПС be out of humour (2), be out of temper (1), feel out of sorts (1), in a bad temper (1), be in a bad humor (1), feel upset (1), feel out of humour (1), be low-spirited (1), be downhearted (1), например: [(Сорин Треплеву) Отчего сестра не в духе? (Чайка, с. 429)]. Наименьшую составляют ПС с сохраненным синтаксическим статусом. Многочисленность переводческих вариантов русских ЭЛ, репрезентирующих концепт СТРАДАНИЕ, свидетельствует об определенной сложности, с которой сталкиваются переводчики.

В докладе рассматриваются соответствия между русскими конструкциями «Анны Карениной» и их английскими переводами с точки зрения категории репрезентации, предложенной А. И. Смирницким в 1959 г. Анализируются случаи переводческих замен синтаксических структур оригинала и переводов по типам:

В докладе рассматриваются способы перевода русских конструкций романа Л. Н. Толстого «Анна Каренина» на английский язык с точки зрения категории репрезентации, предложенной А. И. Смирницким в 1959 г. в книге «Морфология английского языка». Как известно, А. И. Смирницкий предложил следующий список форм категории репрезентации для английского языка: личные формы, инфинитив, герундий и причастие. Для русского языка необходимо также говорить о деепричастии как адвербиально-глагольной форме. Основное внимание в докладе уделено случаям несоответствия граммем репрезентации, выступающих в конструкциях оригинала и переводов. Анализируются случаи переводческих замен русских синтаксических структур по типам:
1) адъективная (причастия) à предикативная (личные формы) репрезентация, например: .. сказал он явившемуся Матвею à .. he said to Matvei when he came in; сказал он видимо приготовленную фразу à .. said he, evidently repeating a sentence he had prepared; 
2) субстантивная (отглагольное имя или инфинитив) à предикативная репрезентация, например: … думал он с значительным видом склонив голову при слушании доклада — … he thought, bending his head with a significant air as he listened to the report; и впервые выделяемый тип несоответствия граммем репрезентации;
3) адвербиальная (деепричастия) à предикативная репрезентация, например: Разорвав телеграмму, он прочел ее à He tore open the telegram and read it. Деепричастные конструкции высказываний русского оригинала особенно часто заменяются в английских переводах финитными оборотами, например: Услыхав шаги мужа, она остановилась, глядя на дверь и тщетно пытаясь придать своему лицу строгое и презрительное выражение (АК-11/12) — When she heard Oblonsky’s steps she stopped, looking at the door and making a futile attempt to put on an expression of stern disdain. Случаи обратного несоответствия граммем репрезентации (например, предикативная репрезентация в русской конструкции à адъективная репрезентация (причастные формы) в английской конструкции) встречаются крайне редко.

Репрезентация реалий советской эпохи 20–30-х гг. в инокультурном контексте на примере перевода названий государственных и частных учреждений СССР на финский язык

Темой доклада является анализ приёмов репрезентации советских реалий 20–30-х гг. в переводах произведений М. А. Булгакова и И. Ильфа и Е. Петрова на финский язык на примере перевода названий государственных и частных учреждений СССР.

При переводе текста на иностранный язык необходимо не только передать его национальную специфику, но и правильно интерпретировать прагматику интертекстуальности, в связи с чем особые трудности возникают при переводе национальных реалий.
В произведениях русской литературы 20–30-х гг. (М. А. Булгаков «Мастер и Маргарита», И. Ильф и Е. Петров «Золотой телёнок», «Двенадцать стульев») значимую роль в воссоздании национального колорита изображаемой эпохи играют реалии государственно-административного устройства и общественной жизни — в частности, названия реальных и вымышленных государственных и частных учреждений СССР. Мы рассмотрим репрезентацию данных реалий в инокультурном контексте на примере перевода указанных произведений на финский язык.
При передаче советских реалий финские переводчики используют следующие приемы:
Транскрипция: недостаток данного приема заключается в том, что внутреннее содержание лексической единицы оригинала не раскрывается, что вызывает трудности у иностранного читателя, однако несомненным преимуществом является однозначность и предельная краткость создаваемой лексической единицы. Калькирование: основным недостатком данного приема можно назвать потерю лаконичности и емкости оригинала, но преимущество калькирования заключается в том, что иностранному читателю становится понятна внутренняя форма и, следовательно, значение лексической единицы языка оригинала.Перифрастический перевод: его использование помогает раскрыть смысл аббревиатуры, непонятной иностранному читателю. Перифрастический перевод может быть совмещён с транскрипцией и транслитерацией, что кажется наиболее оптимальным для перевода национальных реалий.Перевод при помощи функционального аналога: данный прием, хотя и является самым частотным, не всегда удачен, так как регулярно приводит к потере национального колорита передаваемой реалии. При использовании транскрипции / транслитерации переводчики обычно подчиняют получившийся неологизм законам финского языка (то есть склоняют слово так, как если бы оно было финским); в некоторых случаях переводчики снабжают затранскрибированную или транслитерированную реалию гиперонимом-пояснением; при этом большая часть смысловых и стилистических потерь допускается переводчиками при передаче аббревиатур. Во избежание этого переводчики часто калькируют исходное словосочетание, из которого образована аббревиатура, что сближает этот прием с перифрастическим переводом.

Категория оценочности в английских газетных статьях в условиях перевода

В данной работе рассматривается оценка в газетных статьях, а также производится анализ переводов единиц с оценочным компонентом значения с английского языка на русский. При анализе газетных статей учитывается адресная направленность текста, т. к. выбор лексических средств при написании и переводе статьи зависит от того, для кого предназначается статья. Анализ различных видов оценки выполнен на материале статей английских газетных изданий и их переводов. В докладе производится практический анализ газетных статей, посвященный проблеме категории оценки.

Данная статья посвящена категории оценочности в текстах английских газетных статей, а также проблеме передачи оценочного компонента значения при переводе. В работе произведен анализ текстов статей на материале британских и американских газетных изданий. В результате анализа были выявлены виды оценки, произведен анализ лексики с оценочным компонентом значения, употребляемой в газетных статьях. Определена адресная направленность газетного текста с учетом использования оценочной лексики. Произведен анализ переводов газетных статей и выявлены особенности способов передачи различных видов оценки и оценочной лексики с английского языка на русский.

Перевод как интерстекст: сказки Ш. Перро в переводе Ек. Урсынович (1897)

В докладе рассматривается русская фольклорная и литературная традиция в переводе сказок Ш. Перро, выполненном Ек. Урсынович (1867–1935) в 1897 г. Детская писательница и учительница переписывает французские сказки, приближая их к русскому читателю благодаря использованию разговорного языка, традиционных сказочных формулировок, русских пословиц и поговорок, цитат из В. А. Жуковского, К. Д. Ушинского, С. Я. Надсона и др.

1. После того, как в 1768 г. появляется первый перевод сказок Ш.Перро на русский язык, интерес к этому творению не угасает. Особенно продуктивным становится XIX век, когда даже после публикации в 1867 г. перевода, освященного именем И.С.Тургенева, новые переводчики не раз предлагают свои варианты. 
2. Перевод Ек. Урсынович (1867-1935) оказывается одним из наиболее востребованных: появившись в 1897 г., он был переиздан четыре раза (1898, 1902, 1905, 1915). 
В отличие от других переводчиков, стремящихся более или менее точно и удачно передать французский текст на русском языке, Урсынович выбирает творческий подход, реализуя идеи, высказанные А.В.Федоровым, Ю.Н.Тыняновым и В.Беньямином.Она подходит к тексту Перро как к "заданию", пытаясь пробудить "эхо оригинала", придав национальные черты. 
3. Национальные черты проявляются как в стилизации под русские народные сказки, так и в опоре на литературную традицию, представленную Ершовым, Жуковским, Ушинским, Пушкиным, Надсоном и др. 
4. Данный подход переводчицы представляется вполне оправданным: Перро, создавая свои сказки, опирался на предшествующие фольклорные и литературные источники, знакомые читателю и легко узнаваемые. 
5.Литературный трансфер, осуществленный Ек.Урсынович, приводит к укоренению перевода в новые родовые отношения, являясь редким опытом удачной русификации текста.

В докладе рассматриваются некоторые проблемы истории литературного перевода в Англии в Средние века. Освещены как общекультурные понятия: например, культурно-исторические условия переводческой деятельности и языковая ситуация в этот период истории Англии, — так и — в большей степени — собственно переводческие аспекты: особенности трактовки понятия «перевод», в частности «литературный перевод», в этот период.

В докладе анализируются проблемы истории литературного перевода в Англии в Средние века. Освещены как общекультурные понятия: например, культурно-исторические условия переводческой деятельности и языковая ситуация в этот период истории Англии, — так и — в большей степени — собственно переводческие аспекты: особенности трактовки понятия «перевод», в частности «литературный перевод», в этот период.
В центре внимания оказываются личности переводчиков этого периода: Альфред Великий, Дж. Чосер, Р. Гроссетест, У. Ленгленд, У. Кекстон. Характеризуются их взгляды на литературный перевод, принципы, которыми они руководствовались при переводе тех или иных произведений.
Представлен обзор работ, переведенных на английский язык в это время, дается характеристика конкретным переведенным литературным текстам с точки зрения их жанровой принадлежности (церковные книги, светские книги, произведения античных авторов, хроники и исторические труды, романы).
Приводятся некоторые обобщения и выводы: как обогатилась/изменилась английская средневековая литературная традиция в результате переводческой деятельности.

В тени «старшего брата»: болгарская поэзия в советских переводах

Доклад посвящен основным подходам к переводу болгарской поэзии на русский язык и издательскому отбору болгарских поэтических текстов в Советском Союзе. В рамках доклада будут рассмотрены такие факторы, повлиявшие на отечественное представление о болгарской поэзии, как автоматическое причисление болгарской литературы к «малым» литературам, практика перевода поэзии с подстрочника и недостаточная представленность в советских переводах творчества некоторых ведущих болгарских поэтов по причине их биографии или доминирующих в их поэзии настроений.

Болгарская национальная литература, испытавшая невероятный подъем в период Болгарского Возрождения и расцвет после освобождения от Оттоманского владычества в 1878 г., продолжила свое активное развитие и в ХХ в. Литературное разнообразие литературных направлений Болгарии, однако, крайне слабо представлено в русских переводах: имеющийся на настоящий момент арсенал художественных переводов, выполненных с болгарского языка, серьезно умаляет достижения болгарских поэтов и писателей. Регулярная практика перевода болгарской поэзии с подстрочника отражала отчасти скрываемое пренебрежительное отношение к ближайшему соседу СССР и его художественным достижениям. Под влиянием литературного государственного заказа искажалось и представление о стилях и сюжетах болгарской поэзии: крен в сторону пролетарских поэтов и тематик подчас оставлял за пределами внимания важнейшие события литературной жизни болгарской литературы, подобные болгарскому литературному символизму ХХ в., представленному на русском языке в весьма ограниченном объеме. С другой стороны, болгарскую поэзию в Советском Союзе ждала необычайная судьба: ее переводчиками регулярно выступали нуждающиеся в литературных заказах ведущие поэты страны — А. Ахматова, М. Цветаева, М. Зенкевич. В докладе будут проанализированы основные подходы к выбору художественных источников болгарской литературы и применяемые к ним в Советском Союзе переводческие практики, рассмотрены основные издания болгарской поэзии в СССР, а также приведены некоторые примеры переводов болгарской поэзии на русский язык.

Доклад основан на материале перевода аллюзий в тексте статьи Шарля Бодлера «Petrus Borel», входящей в цикл «Réflexion sur quelques de mes contemporains». В тексте Бодлера есть отсылки к библейским текстам, известным в его время историческим анекдотам, жаргонным словечкам, бытовавшим среди романтиков, а также к литературным мистификациям, о которых мало что достоверно известно. Достаточно сложно, если вообще возможно, сделать понятным перевод реалий, практически неизвестных российскому читателю, что влечет за собой необходимость использования комментария переводчика.

В тексте небольшой статьи Бодлера «Petrus Borel», которая была впервые опубликована в «Ревю фантазист» («Revue fantasiste») 15 июля 1861 г. , можно отметить сразу несколько аллюзий, заслуживающих при переводе особого внимания. Так, говоря о продажности современных ему писателей, Бодлер употребляет выражение «le champ du potier» (фр. — «земля горшечника»), восходящее к Евангелию от Матфея: «И они взяли тридцать сребреников, цену, которой оценили сыны Израиля оцененного, и отдали их за землю горшечника, как и сказал мне Господь» (Мф. 27: 9–10). Одна из трактовок этого эпизода состоит в том, что первосвященники не могли взять обратно деньги Иуды, и они на эти деньги купили землю под кладбище для странников, «поле горшечника» (в традиции русского канонического перевода — «земля горшечника»). Речь идет о продаже таланта за деньги, что Бодлер рассматривает как высшее предательство, подобное предательству Иуды. Замена в переводе «земли горшечника» на всем известные «тридцать сребреников» в данном случае вряд ли может быть правомерна, и комментарий переводчика здесь совершенно необходим. Нуждается в существенных пояснениях и упомянутый в конце статьи Tabarin. Табарен (Tabarin) — псевдоним известного парижского комического актера XVII в., выступавшего в уличном театре. Он был также и комедиографом, предшественником Мольера. Бодлер говорит об этом персонаже в связи со своей уверенностью в предполагавшемся и анонсированном автором последнем романе Бореля «Табарен». Тем не менее, следы существования этого романа обнаружить непросто. Известно достоверно только то, что, по крайней мере, в XIX в. это издание никогда не выходило в виде отдельной книги, заявленного двухтомника, хотя его название вместе с выходным данными публиковалось на последних страницах некоторых изданий книг Бореля. Об этом см., например: «Le édition originales de Romantiques», I–II. Géneve: Slatkine reprints, 1968. P. 127 (переиздание книги XIX в.). Заслуживают также отдельного комментария и употребляемые Бодлером словечки Bousingots или Bousingo из лексикона «малых романтиков». Эти названия вошли в лексикон «малых романтиков» из английского морского жаргона (bousin — «трактир самого дурного пошиба», «шум», а также «матросский картуз»), и были частью рефрена популярной в их среде серенады; в 1830-х гг. они служили как наименованием тех, кто входил в круг «малых романтиков», так и обозначением для человека демократических взглядов. Когда Бодлер говорит о затейливой орфографии Бореля, в тексте статьи возникают вдруг некие мифические кухарки Вольтера. Представляется, что здесь идет отсылка к историческому анекдоту, описанному в книге F.-A.-J. Mazure. Vie de Voltaire. P.: Alexis Eymery, 1821. P. 255.

Актуальное членение предложения и адекватность перевода художественного текста

В работе на материале «Петербургских повестей» Н. Гоголя и их польских переводов проследим, сохраняются или изменяются в процессе перевода такие компоненты информационной структуры, реализующие коммуникативную установку автора, как позиция темы и ремы, инверсия, дискурсивные слова, союзы, коннекторы и др. Покажем, насколько важен при переводе учет актуального членения предложения и к чему приводят неоправданные переводческие модификации.

Полноценный перевод художественного текста не представляется возможным без учета коммуникативной установки автора, которая, кроме лексических и грамматических средств смыслообразования, проявляется на уровне актуального членения предложения и в прагматических презумпциях (т. е. того, что не утверждается в высказывании, а предполагается уже известным адресату). В работе на примере «Петербургских повестей» Н. Гоголя и их польских переводов проследим, сохраняются или изменяются в процессе перевода такие компоненты информационной структуры, организующей текстовую семантику оригинала, как позиция темы и ремы, инверсия, дискурсивные слова, союзы, коннекторы и др. Покажем, насколько изменения влияют на передачу авторского замысла и к каким переводческим модификациям приводят.

Работа посвящена изучению переводческой и литературно-критической рецепции романа А. С. Пушкина «Евгений Онегин» итальянского слависта Этторе Ло Гатто. Рассматривается роль личности переводчика в процессе формировании образа «чужого» текста в принимающей литературе. Исследуется эволюция творческой индивидуальности и переводческой стратегии Э. Ло Гатто, его отношение к национальному литературному канону, проблема выбора поэтической формы для перевода пушкинского «романа в стихах».

Особое место в итальянской рецептивной истории «Евгения Онегина» занимают два перевода одного автора — итальянского слависта Этторе Ло Гатто. Будучи абсолютно убежденным в невозможности стихотворного перевода «Евгения Онегина» (опираясь на опыт предшественников), Ло Гатто в 1922 г. переводит роман прозой, но спустя 15 лет, в 1937 г. предлагает итальянскому читателю новую, на этот раз поэтическую версию пушкинского шедевра (выполненную традиционным итальянским размером – одиннадцатисложником). В работе исследуется ряд мотивов, побудивших Э. Ло Гатто вторично обратиться к тексту романа, выбор автором образно-лексических эквивалентов и специфика его перевода безэквивалентной лексики, а также проблема выбора поэтической формы для перевода «романа в стихах» в контексте воздействия на переводчика двух противоположных тенденций: традиции национального стихосложения и силы воздействия подлинника. Предметом специального изучения выступают литературно-критические работы Э. Ло Гатто, в которых он освещает ряд вопросов, связанных с его собственным восприятием и интерпретацией пушкинского романа, и переводческими принципами работы над ним. Так, особого внимания заслуживает статья Ло Гатто «Принципы стихотворного перевода романа „Евгений Онегин“» («Criteri di traduzione in versi dell’Evgenij Onegin», 1979) — творческая рефлексия автора спустя более 40 лет после публикации поэтического варианта перевода, а также его исследование «Пушкин: история поэта и его героя» («Puskin: Storia di un poeta e del suo eroe», 1960), в котором Ло Гатто рассматривает роман «Евгений Онегин» как лирический дневник Пушкина, вписывая его в общую концепцию своего понимания творчества поэта. Итогом исследования становится определение особой роли переводов «Евгения Онегина» Этторе Ло Гатто в процессе «вхождения» пушкинского текста в итальянский историко-литературный контекст, а также их влияния на дальнейшую рецептивную историю романа в Италии.

Взгляд на польские тексты, посвященные русской литературе, как на объект переводоведения (из опыта работы над переводом книги литературоведческих очерков Тадеуша Климовича «Пожар сердца» («Pożar serca») — в русском издании «Тайны великих»)

В книге Т. Климовича, состоящей из 16 очерков о русских писателях XIX–XX вв., широко используются цитаты из писем и дневников героев очерков и их родственников, друзей и знакомых, из воспоминаний и суждений современников, последователей или исследователей.

Основную часть книги Т. Климовича составляют биографические очерки, посвященные 16 русским писателям XIX–XX вв. — от А. С. Пушкина до В. В. Ерофеева. В книге используется большое количество цитат из писем и дневников как заглавных героев очерков, так и их родственников, друзей и знакомых, а также из воспоминаний и суждений современников, последователей или исследователей, в том числе коллег по перу.
Книга ориентирована на массового польского читателя, поэтому цитаты, насколько это возможно, даются со ссылкой на польскоязычные издания, уже функционирующие в польском читательском обороте. Это обстоятельство существенно меняет характер работы переводчика, взявшегося за создание русскоязычной версии данного труда, и в то же время дает возможность оценить объем и качество изданий, формирующих представление польского читателя о русской литературе. Количественно изданные на польском языке тексты, позволяющие углублять знакомство с русской литературой, выглядят весьма впечатляюще. Так, со ссылками на польскоязычные публикации в очерках Т. Климовича приводятся цитаты из писем А. С. Пушкина, Ф. М. Достоевского, Л. Н. Толстого, А. П. Чехова, В. В. Маяковского, М. И. Цветаевой, Б. Л. Пастернака, В. В. Ерофеева; из дневников А. Г. Достоевской, Л. Н. Толстого, С. А. Толстой, А. А. Блока, А. С. Суворина; из воспоминаний А. Г. Достоевской, А. Я. Панаевой, И. И. Панаева, Т. А. Кузминской, И. Л. Толстого, Т. Л. Сухотиной-Толстой, А. Б. Гольденвейзера, И. Г. Эренбурга, Н. Н. Берберовой, Л. К. Чуковской, Н. Я. Мандельштам, З. Н. Пастернак. На польском языке опубликованы литературоведческие работы Б. И. Бурсова (о Ф. М. Достоевском), М. И. Белкиной (о М. И. Цветаевой), «Булгаковская энциклопедия» Б. В. Соколова, очерки о русской поэзии В. Н. Орлова, очерки В. А. Шенталинского, посвященные взаимоотношениям писателей и советских спецслужб в 20–30-е гг., беседы С. М. Волкова с И. А. Бродском, В. Д. Дувакина с М. М. Бахтиным, труды по истории русской культуры Ю. М. Лотмана. Имеются переводы трудов по русской литературе, написанных западноевропейскими авторами, а также некоторых важных источников, опубликованных на французском, немецком или английском языке.
 Качество этих переводов в большинстве случаев вполне удовлетворительно, случаи, когда их нельзя принять безоговорочно (а тем более такие, где требуется обязательная корректировка) сравнительно редки, но именно поэтому их нельзя обойти вниманием. Имеются случаи утраты стилистической выразительности оригинала и даже неверного понимания фактов, сохранения в читательском обороте текстов, полностью утративших актуальность. В одном случае встретилось «досочинение» переведенного текста. С другой стороны, есть пример публикации в переводе на польский язык фрагмента из текста, на языке оригинала на сегодня еще не опубликованного.

Особенности отражения образов индийского Востока в британском колониальном романе как проблема перевода (на материале Киплинга и Форстера)

Работа посвящена анализу единиц культуронимического ряда, содержащихся в двух известных британских романах колониального периода и проблемам их передачи на русский язык. Особенности трактовки культуронимов переводчиками выявляются через определение наиболее частотных переводческих приемов, используемых для передачи на русский язык значимой этнокультурной информации. В рамках исследования устанавливаются общие и особенные черты передачи британских образов индийского Востока в русскоязычных переводах, выполненные на разных этапах развития отечественного переводоведения.

Проблема передачи специфических единиц культуронимического ряда всегда была одной из самых сложных и важных для переводчика художественных текстов. Чем больше в оригинальном тексте единиц со специфическим культурным содержанием, тем сложнее становится создание адекватного перевода. Для решения данной задачи и создания перевода представителю «третьей» культуры, в нашем случае русской по отношению к индийским и британской, необходимо учитывать множество факторов: фоновые знания аудитории, авторскую идеологию и стилистику, страноведческий аспект и т. д.
Однако наблюдая за моделируемыми в романах Р. Д. Киплинга и Э.М. Форстера взаимоотношениями между представителями британской и индийской культур, русскоязычный переводчик также должен осознавать, что его собственное восприятие мироустройства находится под влиянием системы оценок, которая ранее сложилась в его собственной культурной среде и испытывала давление как со стороны британского, так и индийского мировоззрений.
Языковые образы индийского Востока в колониальных романах Форстера и Киплинга в данном исследовании будут рассматриваться через единицы культуронимического ряда, которые несут в себе культурную информацию, позволяющую сделать вывод о принадлежности этих единиц к индийской или же английской культуре.
 Целью работы является определение общего и особенного в способах передачи на русский язык сложной структуры англо-индийских отношений, созданной британскими колониальными писателями в рамках культурологической оппозиции «свой» — «чужой».
Материалом для исследования является перевод на русский язык романа Э. М. Форстера «Поездка в Индию», выполненный В. Исаковой в 1937 г., а также переводы романа Д. Р. Киплинга «Ким», выполненные А. Репиной (1916 г.), М. Клягиной-Кондратьевой (1936) и А. Колотовым (1991). Анализ и сопоставление данных переводов позволил нам проследить эволюцию переводческих стратегий и разные подходы к переводу единиц культуронимического ряда в отечественной переводческой традиции.

Русская поэзия в зеркале словенского художественного сознания (антология «Песнь Орфея»)

В докладе в контексте истории становления национальной переводческой традиции рассматриваются переводы русской поэзии, вошедшие в издание «Песнь Орфея. Антология мировой поэзии в подборке словенских поэтов» (1998), во многом отражающие восприятие словенцами мировой поэтической традиции. Антология дает представление о том, какие произведения русских поэтов «прижились» на словенской почве и оставили свой след в сознании и культуре словенцев в конце ХХ в.

В 1998 г. в Словении под редакцией поэта Н. Графенауэра вышла книга «Песнь Орфея. Антология мировой поэзии в подборке словенских поэтов», инициатором создания которой выступил литературный журнал «Нова ревия», учрежденный благодаря усилиям демократически настроенных деятелей науки и культуры в 1982 г., на заре зарождающихся в СФРЮ перемен. В число составителей вошли тридцать два на тот момент действующих поэта, представляющие весь почти полувековой «срез» современной словенской поэзии: от участника Второй мировой войны Ивана Минатти (1924–2012) до представителя пост-постмодернистской генерации Алеша Штегера (р. 1973). Перед ними была поставлена задача из всей глыбы мировой лирической поэзии отобрать десять «своих» стихотворений и в кратком эссе аргументировать принятое решение. При этом участники проекта имели право работать и с оригиналами, и со словенскими переводами и не были обязаны выступать переводчиками выбранных ими текстов. В итоге в книгу объемом свыше 700 страниц вошло 289 стихотворений 137 авторов (в том числе и неизвестных), более половины книги составили стихотворения поэтов ХХ в. Русская поэзия, в количественном отношении занимающая третье место после французской (восемнадцать) и английской (четырнадцать) имен, представлена произведениями А. Пушкина, М. Лермонтова, А. Кольцова, А. Блока, А. Ахматовой, О. Мандельштама, М. Цветаевой, В. Хлебникова, С. Есенина, В. Маяковского, Б. Пастернака, И. Бродского, она безоговорочно лидирует с точки зрения частоты обращения. Более половины составителей включили стихотворения русских поэтов в свою «десятку». Самым привлекательным оказался Мандельштам — его выбрали десять участников, Пушкин только второй — семь, но при этом три из них в качестве лирического эталона мировой поэзии представили стихотворение «Я вас любил…», причем в двух вариантах перевода. Это единственный подобный пример в антологии. Стихи Ахматовой привлекли пятерых составителей, Пастернака — трех, Блока и Есенина — двух, Кольцов, Лермонтов, Цветаева, Маяковский, Хлебников, Бродский представлены одним произведением. При этом лермонтовский «Парус» и пастернаковский «Гамлет» выбраны дважды. В целом русский «сегмент» производит двоякое впечатление. С одной стороны, литературная эрудиция и высокий художественный вкус составителей очевидны, отобранные авторы и произведения заслуживают своего места в издании подобного рода. С другой, — налицо явные пробелы. Словенской литературной элите конца ХХ в. ничего не говорят такие великие русские поэтические имена XIX в., как Ф. И. Тютчев, А. А. Фет, А. Н. Некрасов, они не знают творчества Д. Самойлова, А. Вознесенского, Б. Ахмадуллиной, А. Кушнера.

Анализ перевода речи персонажей в моменты эмоционального напряжения в романе Стендаля «Красное и черное» на русский и арабский языки

В докладе рассматривается перевод на русский и арабский языки трёх эпизодов романа Стендаля «Красное и черное», которые иллюстрируют эмоциональные состояния персонажей. Сравнение разных переводов одного художественного текста, осуществленных на разных языках, позволяет выявить наиболее успешные приемы перевода, а также сделать выводы о национальной специфике перевода в столь разных культурах, как русская и арабская.

Сравнение разных переводов одного текста рассматривается как один из способов совершенствования перевода. При этом обычно сравнению подвергаются разные переводы на один язык. В докладе представлена попытка сравнительного анализа переводов одного произведения на разные языки. Для анализа выбран роман Стендаля «Красное и черное», где значительную часть занимает диалог. При переводе диалога в художественном тексте переводчик решает как задачу адекватной передачи индивидуального авторского стиля писателя, так и задачу передачи средствами другого разговорного языка, с использованием иной эмоционально-экспрессивной лексики, содержательного и эмоционального наполнения оригинального диалога с учетом коммуникативной ситуации, в которой находятся собеседники. В докладе рассматриваются реплики, в которых находят выражение следующие эмоциональные состояния героев: гнев и желание оскорбить собеседника; выражение разнообразных чувств и эмоций (чувства вины, любви и т. п.); ирония по отношению к предмету обсуждения.

Роль параллельных текстов в формировании переводческой компетенции

Доклад посвящен рассмотрению особенностей стилистической синонимии в английском и русском языках, представленной парами «технический термин — нейтральное слово», и выявлению специфики функционирования рассматриваемых языковых единиц в однотипных дискурсах. К анализу привлекаются английские и русские параллельные тексты, демонстрирующие языковую (лексическую) асимметрию, результатом которой являются переводческие лакуны, что может осложнять межкультурную коммуникацию и процесс перевода. Для успешного преодоления выявленных проблем предлагаются конкретные переводческие стратегии.

1. Так как перевод является когнитивно-коммуникативной деятельностью, понятие эквивалентности в переводе видится как условное приравнивание единицы ИЯ (исходного языка) к единице ПЯ (языка перевода). Помимо формально-лингвистической эквивалентности существует эквивалентность концептуальная и социокультурная.
 2. Лексические единицы английского и русского языка, принадлежащие к терминологическим системам, являются стилистическими эквивалентами только в рамках научно-технического стиля. В других типах дискурса (массово-информационном, рекламном, обиходно-разговорном) русскому техническому термину соответствует английский стилистически немаркированный аналог, относящийся к нейтральному слою лексики и имеющий ясную внутреннюю форму.
 3. Выявить особенности стилистической синонимии в различных стилях речи возможно при помощи параллельные текстов, то есть текстов одного типа или жанра, описывающих одну и ту же социально-коммуникативную ситуацию и имеющих одинаковую прагматическую задачу.
4. Параллельные тексты являются важной смысловой составляющей дискурса и позволяют выявить традиционные компоненты и прототипические характеристики последнего. Существует связь между дискурсом и общественным контекстом, диктующая переводчику необходимость прибегать к стратегии «перевыражения»: вместо однозначного эквивалента использовать аналог (вариантное) соответствие.
5. Параллельные тексты должны изучаться в рамках контрастивной стилистики, целью которой является выявление создающих определенную стилистическую тональность интегральных и дифференциальных признаков текстов одного и того же жанра в различных языках.

Культурная адаптация вебсайтов исследуется преимущественно на основе упрощенного понимания процесса локализации и обобщенных представлений о специфике разных культурных локалей. Использование эмпирической методики параметризации культур Г. Хофстеде для анализа разноязычных версий вебсайтов создает предпосылки для системного анализа культурной адаптации. Использование методики Г. Хофстеде в курсе «Локализация сайтов» позволяет структурировать кросс-культурный анализ вебсайтов как уровнях лингвистического контета, дизайна и посиковой оптимизации.

Понятие локализации вебсайтов в переводоведческих исследованиях тесно связано с понятием культурной адаптации. Нередко процесс и результат локализации вебсайтов определяется как простое сочетание перевода и культурной адаптации, предполагающее модификацию текстового контента вебсайта, его графических компонентов, дизайна в целом и частично кода. Доминирование такого упрощенного понимания локализации вебсайтов обусловлено тем, что оно легко встраивается в лингвистическую парадигму межкультурной коммуникации и широко транслируется индустрией перевода в маркетинговых целях. Технологические аспекты локализации вебсайтов и их поисковая оптимизация, определяющие общую стратегию и глубину локализации, влияющие как на процесс перевода, так и на постпереводческую модификацию контента, остаются за рамками переводоведческих исследований. Использование методики Г. Хофстеде в курсе «Локализация сайтов» позволяет структурировать кросс-культурный анализ вебсайтов как уровнях лингвистического контета, дизайна и посиковой оптимизации.

Новые направления в обучении переводчиков как ответ на требования рынка

В презентации рассматривается появление новых направлений в Высшей школе перевода в Монтерее, которое явилось ответом на резкое повышение спроса на специалистов по локализации и управлению проектами. Как изменились спрос и предложение в указанной сфере за последние 5–7 лет и почему гибкость и отслеживание рыночных тенденций положительно влияют на востребованность выпускников и их успешное трудоустройство.

Сегодняшнее состояние рынка перевода. Доля локализационных проектов, заполнение данной ниши 10 лет назад и сегодня. Повышение востребованности магистерской степени по локализации и письменному переводу, причины явления. Специфика организаций, проявляющих интерес к управлению локализационных проектов. Силиконовая долина в Калифорнии как доля рынка. Как Высшая школа перевода в Монтерее заняла ведущее место в подготовке специалистов по локализации и управлению проектами — непростые решения и работа над ошибками. Контингент студентов и изменения в нем за последние несколько лет. Общие и частные тенденции, характерные для взаимодействия рынка и «поставщика продукта».

Преподавание перевода как профессиональной деятельности: достижения и поражения (из опыта работы)

В докладе анализируется личный опыт преподавания перевода на переводческих факультетах (государственных и коммерческих вузов), выделяются достижения и проблемы, которые требуют решения.

Популярность профессии «переводчик» обусловлена открытие отделений по обучению переводу во многих государственных и коммерческих вузах, при этом преподавание перевода осуществляется нередко преподавателями-лингвистами, обладающими навыками преподавания языка, но при этом имеющими весьма поверхностное представление о профессиональной деятельности переводчика. Используемые ими пособия и учебники зачастую направлены исключительно на обучение переводческим трансформациям; студентов заучивают наизусть терминологические списки, что дает им ложное представление о готовности к переводческой деятельности в данной сфере (Из ответа анкеты: «Мы выучили много медицинских терминов, и теперь мы может переводить медицинские тексты»). Преподаватель-лингвист не может обеспечить коммуникативный подход, т. е. создать модель ситуации реальной деятельности, преподаватель-переводчик, к сожалению далеко не всегда обладает достаточными знаниями методики преподавания. В идеале преподаватель перевода должен иметь опыт в двух сферах деятельности, что вполне реально: например, переводческие бюро ТПП привлекают для внештатной работы преподавателей вуза; профессиональная переводческая деятельность возможна и в туристических компаниях, специализирующихся на въездном туризме. Мой личный опыт работы в компании «Интурист», еще со студенческих лет, позволяет мне увидеть профессию переводчика изнутри, смоделировать ситуации профессионального перевода; при этом я опираюсь и на опыт известных профессионалов (В. М. Суходрева, П. Р. Палажченко, Д. И. Еромловича, И. В. Зубановой и др.). Следует признать, что, к сожалению, даже доступная онлайн информация, сайты профессионалов нередко игнорируются моими коллегами, создается ситуация: «Учим тому, что сами никогда не делали». Чтобы в некоторой степени облагородить учебный процесс мною было разработано учебно-методическое пособие, апробированное в ряде вузов моего региона; модель данного пособия предлагается в докладе для обсуждения. Возможно, среди участников конференции есть единомышленники, готовые к сотрудничеству, пособие требует переработки (с учетом опыта его использования), необходимо обновить ряд упражнений.

Подготовка социальных переводчиков в Испании и Нидерландах: дидактический аспект

Впервые особое внимание на социальный перевод в Европе было обращено в середине XX в., когда многие европейцы вынуждены были покинуть свои страны в период Второй Мировой войны. Однако не следует забывать тот факт, что социальный перевод был одним из первых видов перевода в мире и является той необходимой формой коммуникации в любом культурном обществе, в котором говорящие на одном языке должны взаимодействовать с теми, кто говорит на других языках. На наш взгляд, неопределенность, существовавшая до недавнего времени в самом определении термина «коммунальный» или «социальный» перевод в России, в Испании — перевод «en los servicios públicos», в Нидерландах до настоящего времени нет специального термина для данного вида перевода — все это подтверждает сложность и многоаспектность задач, которые призван решить социальный перевод. На наш взгляд, это наиболее верное и точное название данного вида перевода. Для многих стран современного западного мира, в число которых входят Испания и Нидерланды, ситуация с населением постепенно меняется. В последнее время значительно увеличился поток беженцев из стран Ближнего Востока и Африки, а вместе с этим расширился и круг проблем, которые надо срочно решать. Иммигранты, беженцы и нелегалы не только привносят в европейские страны свою культуру и/или различные языки, которые ограничивают возможности межкультурной коммуникации, но являются чуждыми европейцам. Часто единственным багажом этих людей являются их собственный язык, культура, традиции и обычаи. Приезжая в европейские страны, иммигранты практически не знают языка и культуры своей будущей страны проживания. Это создает определенные трудности их ассимиляции, усложняет их общение в различных социальных сферах (при поступлении на работу, в различных учебных заведениях, больницах и прочих государственных учреждениях). Как справедливо считают исследователи социального перевода, правительства европейских стран должны не только оказывать всевозможную поддержку новоприбывшим, но и обеспечить достойное существование, интеграцию в общество. Об этом, например, говорится в испанском Законе 14/1968 25, в котором оговаривается право пациента на получение медицинской информации в доступной и понятной форме. Наличие профессиональных переводчиков в Министерстве Внутренних Дел, судах и пр. способно отчасти решить эту проблему, однако не всегда их оказывается достаточно и/или они не владеют всеми языками и диалектами иммигрантов. Западные страны сталкиваются с проблемами, связанными с профессиональным переводом: 1) нехватка образования и знаний профессиональной переводческой этики.

Отбор лингвистического материала с целью формирования идиоматической компетенции будущих переводчиков в сфере профессиональной коммуникации на основе сетевых ИКТ

Доклад посвящён проблеме отбора лингвистического материала с целью формирование идиоматической компетенции будущих переводчиков в сфере профессиональной коммуникации на основе использования сетевых ИКТ: (а) электронных корпусов текстов; (б) сайтов российских и зарубежных компаний; (в) ресурсов параллельных текстов; (г) сайтов Британских и Американских СМИ.

Идиоматическая компетенция понимается как совокупность знаний, умений, навыков, составляющих способность будущих переводчиков распознавать идиоматические речевые единицы в устной и письменной речи, интерпретировать их значение и транслировать средствами языка перевода смыслы, заложенные в них. Важное значение для формирования идиоматической компетенции имеет отбор лингвистического материала. Эффективному решению данной задачи будет способствовать методически обоснованное использование сетевых ИКТ, которые могут использоваться для создания лингводидактического корпуса, нацеленного на формирование идиоматической компетенции будущих переводчиков. В качестве базы отбора лингвистического материала в данном исследовании были приняты следующие источники: (а) Британский национальный корпус английского языка; (б) параллельный подкорпус национального корпуса русского языка; (в) сайты российских и зарубежных компаний; (г) ресурсы параллельных текстов; (д) сайты Британских и Американских СМИ. Привлечение ресурсов сетевых ИКТ с целью отбора лингвистического материала помогают выявить наиболее употребимые, аутентичные и репрезентативные ИРЕ в различных видах институционального дискурса, а также современный текстовой материал. Британский национальный корпус позволяет произвести отбор с учетом просодических особенностей ИРЕ, то есть дают возможность проанализировать тяготение изучаемых выражений к определенному окружению, тенденцию появляться в определенных контекстах. Использование параллельного подкорпуса НКРЯ дает возможность посмотреть перевод или варианты переводов ИРЕ в различных контекстах. Сайты российских и зарубежных компаний – незаменимый ресурс для отбора аутентичных и актуальных текстов, содержащих ИРЕ в различных видах институционального дискурса: медицинского — портал «Мед-Инфо» http://med-info.ru/, Health News http://www.healthnews.org.uk/, экологического — «Гринпис» http://www.greenpeace.org/, исторического — http://исторический-сайт.рф/, экономического — Сайт Петербургского международного экономического форума http://www.forumspb.com/en/2015, научно-технического — «Новости технологий» http://techvesti.ru/. Сайты Британских и Американских СМИ — представляют «живые» употребления ИРЕ, помогают избежать ряда распространенных ошибок при отборе лексического материала: интерферирующего влияния родного языка, закрепившейся неправильной сочетаемости, фоссилизации ошибки, неправильного употребления идиоматичного выражения с точки зрения узуса. Разработанный нами лингводидактический корпус состоит из следующих подкорпусов: (а) списка идиоматических речевых единиц (ИРЕ), организованных по видам институционального дискурса; (б) корпуса предложений с ИРЕ; (в) корпуса одноязычных текстов, (г) параллельного текстового корпуса.

Интернет-лингводидактика в преподавании перевода: опыт практического применения в вузе

Дидактика, дизайн и реализация курса обучения письменному и устному переводу с использованием смешанных (Blended) интернет технологий. В качестве модели рассматривается проектный курс American Business English Translation Studies, реализованный с 30 студентами 4 года очного обучения (бакалавриат) по специальности лингвист-переводчик в 2013–2014 гг. в МЭСИ. Даются методические рекомендации по созданию и проведению такого курса в смешанной педагогической технологии, обсуждаются сильные и слабые стороны этой модели для обучения переводчиков. Представлены скриншоты, фото и видео проекта.

Развернутые могут быть предоставлены отдельным файлом в случае одобрения заявки, так как они будут включать иллюстрации (скриншоты) проекта — по согласованию с организаторами конференции.

О возможных причинах эволюции способов маркирования актантов  в истории балканославянских языков

В докладе рассматривается вопрос о причинах исторически засвидетельствованной эволюции способов маркирования актантов в истории балканославянских языков и диалектов, известной как «переход от синтетического к аналитическому строю именной системы». Особое внимание уделено гипотезе о контактной обусловленности данной эволюции и способам ее доказательства. В качестве источника языкового материала в исследовании привлечены памятники письменности и современные диалекты балканославянских, албанского, балканороманских и греческого языков.

Основные способы кодирования грамматической информации — лексическое значение полнозначных слов, порядок составляющих, интонационные контуры, морфонологические чередования, флексия, префиксация и суффиксация, а также синсемантические служебные слова — в различной степени используются балканскими языками для маркирования актантов (см. [МДАБЯ 2005]). В истории балканославянских языков хорошо засвидетельствована и детально описана эволюция способов маркирования «от синтетических к аналитическим», что заставляет ставить вопросы об относительной устойчивости различных морфосинтаксических признаков и типов морфологического маркирования, о стабильности целых систем и их сегментов, о взаимообусловленности между изменениями на синтаксическом и на морфологическом уровнях языка и о причинах «утраты склонения» [Wahlström 2015]. Особого внимания заслуживают гипотезы о внутренней или о контактной обусловленности данной эволюции и в первую очередь — способы их доказательства. 
 В докладе (грант РНФ14-18-01405), опирающемся на материал языка памятников письменности и современных диалектов, отстаивается тезис о возрастании изограмматичности между языками в течение их истории как свидетельстве контактной обусловленности их развития. Особое внимание уделено на-конструкциям в балканославянских диалектах, имеющим косвеннообъектную и прямообъектную функции, ср. арум. a-lei neveasti // a nevaesti-lei ‘невест(к)е’ и болг. диал. na čoveku(-tomu) ‘человеку’; арум. u m'esku pri nve'astā ‘угощают невесту’ и мак. диал. go zakole na kalugjer-a ‘зарубил монаха’. Систематизируются сведения о прямообъектной на-конструкции, известной лишь ряду македонских говоров. В отличие от мнения о внутреннем развитии как причине появления у на-конструкции прямообъектной функции, предлагается рассматривать ее как кальку с арумынского, возникшую при реализации «балканской» грамматической стратегии комбинировать синсемантические лексические единицы и флексию. Эта стратегия формируется вследствие интенсивного межъязыкового контакта со слушающими, обладающими малой компетентностью, путем суммирования механизмов маркирования, дополнения «чужих» механизмов к «своим», а не только замещения их «своими». Данное явление можно считать не следствием ныне наблюдаемого прямого арумынско-македонского языкового контакта, но одним из свидетельств вероятно имевшего место в прошлом перехода части арумынского населения на македонский язык.
МДАБЯ 2005 — Малый диалектологический атлас балканских языков. Том I. Категории имени существительного. München: Biblion Verlag, 2005.
Asenova P; Aleksova V. L’aspect balkanique de la nota accusativi personalis// Zeitschrift für Balkanologie. Bd. 44 (1). 2008. P. 1–22.
Wahlström, Max. The loss of case inflection in Bulgarian and Macedonian. Helsinki, 2015.

Aorist used to express the future in old Croatian language sources

The aorist in the Croatian language is used mainly to express actions, states, or events in the past, and so aorist is mainly formed from perfective verbs. In the past, croatian aorist could be formed from both perfective and imperfective verbs. When it was formed from imperfective verbs, it had the semantic dimension of «determined imperfectiveness», since it was used to indicate an action of limited length (Hercigonja 1983). Aorist has disappeared from many modern Croatian dialects, and its usage in the modern Croatian standard language is limited and often stylistic, although it has been noted that it has returned to use in some communicational situations (text messaging). Modern Croatian grammars register its relative usage (e.g. Katičić 1991; Barić et al. 1995; Raguž 1997, Silić, Pranjković 2005), and explain how aorist is also used for «recent actions and for imminent and planned future actions», or «in recent past and immediate future contexts» (Stanojević-Geld 2011). In Croatian language in the past, aorist was also used to express future action, e. g. «Ako se izbavih ja muk ovih, tu ću t’ želju ja odneti» (Hektorović 1568). The usage of aorist in conditional sentences is especially apparent, and has been noted by some researchers to date (Zima, Malić). Some research points to this type of usage in some Štokavian dialects (Pavlović 2006), however examples from old Croatian texts confirm that this usage also existed in Čakavian sources. The goal of this paper is to analyse the usage and meaning of the aorist future forms in Croatian language in the past, especially the structural characteristics (often in conditional sentences) and communicational situations in which the aorist was used in this manner and the meaning of such aorist forms, which could also prove useful to future Slavic and Balkan morphosyntactic research.

References
Barić at al. 1995. Hrvatska gramatika. Zagreb.
Hercigonja, E. 1983. Nad iskonom hrvatske knjige. Zagreb.
Katičić, R. 1991. Sintaksa hrvatskoga književnoga jezika. Zagreb.
Malić, D. 1992–1993. Izricanje budućnosti u Žićima svetih otaca, Filologija, 20–21, 283–292.
Raguž, D. 1997. Praktična hrvatska gramatika. Zagreb.
Silić, J.; Pranjković, I. 2005. Gramatika hrvatskog jezika za gimnazije i visoka učilišta. Zagreb.
Stanojević, M.-M.; Geld, R. 2011. New current relevance in Croatian: epistemic immediacy and the aorist. In: Patard, A., Brisard, F. (eds.) Cognitive Approaches to Tense, Aspect, and Epistemic Modality. Amsterdam, Philadelphia, 159–180.
Павловић, С. 2006. Kондиционалнa клауза у старосрпској пословноправној писмености, Јужнословенски филолог LXII, 113–138.
Zima, L. 1887. Njekoje, većinom sintaktične razlike između čakavštine, kajkavštine i štokavštine, Djela JAZU, 7. Zagreb.

Согласование по числу в современном литературном македонском языке

В докладе исследуется согласование по категории числа в современном македонском литературном языке. Рассматривается, какие варианты согласования реализуются в случае эллипсиса, когда повторяющееся существительное опускается, а второе остается в форме единственного числа. Отдельно анализируется согласование при однородных подлежащих и прямых дополнениях, а также согласование сказуемого с подлежащим при противоречии семантического и грамматического числа у существительного или местоимения в позиции подлежащего.

В настоящем докладе исследуется согласование по категории числа в современном македонском литературном языке. Исследуются случаи эллипсиса, когда повторяющееся существительное опускается, а второе остается в форме единственного числа (македонскиот и рускиот јазик, букв. македонский и русский язык), при этом, если указанное словосочетание находится в позиции прямого дополнения, то маркирование определенного прямого объекта происходит при помощи показателя в форме множественного числа (ги споредувам македонскиот и рускиот јазик, букв. *их сравниваю македонский и русский язык). Если данное словосочетание является подлежащим, сказуемое стоит в форме множественного числа независимо от порядка слов (во школото се учат македонскиот и рускиот јазик, букв. в этой школе изучаются македонский и русский язык). Отдельно рассматривается случай, когда имеется ряд существительных, каждое из которых стоит в форме единственного числа. Если они находятся в позиции прямого дополнения, то маркирование определенного прямого объекта происходит при помощи показателя в форме множественного числа (ги покани Иван и Петар, букв. *их пригласил Ивана и Петра). Если существительные находятся в позиции подлежащего, сказуемое стоит во множественном числе (Иван и Петар беа добри другари ‘Иван и Петр были хорошими друзьями’). Исследуется вопрос, возможно ли согласование по единственному числу при обратном порядке слов (?Тука се наоѓа театарот на Вахтангов, спомен-куќата на Пушкин и многубројните кафулиња ‘Здесь находится театр Вахтангова, дом-музей Пушкина и многочисленные кафе’). Кроме того, рассматривается вопрос, может ли одно определение согласовываться с рядом существительных во множественном числе (по предварительным данным, такой вариант является неграмматичным, *Исечи ги излупените јаболко и круша! ‘Порежь очищенные яблоко и грушу!’). Отдельно анализируются случаи согласования по числу сказуемого с подлежащим при противоречии семантического и грамматического числа у существительного или местоимения в позиции подлежащего (Вие сте заинтересиран и Вие сте заинтересирани букв. Вы заинтересован и Вы заинтересованы при обращении к одному лицу, а также примеры типа Група студенти го блокира влезот во Ректоратот и Група студенти го блокираат влезот во Ректоратот, букв. *Группа студентов его блокирует этот вход в ректорат и *Группа студентов его блокируют этот вход в ректорат).

В докладе на основе инструментального анализа материала спонтанной речи носителей арумынских говоров села Турья (Греция) и города Ресен (Македония) рассматривается инвентарь аффрикат, источники его исторического развития и процессы фонетических изменений, в том числе на общетипологическом фоне. В речи информантов присутствуют аффрикаты [t͡s], [d͡z], [t͡ʃ], [d͡ʒ], [t͡ɕ] и [d͡ʑ], возможно находящиеся в процессе перехода в щелевые, что может рассматриваться как языковая универсалия. Доклад предназначен вниманию романистов, балканистов, специалистов по диалектологии и фонетике.

В докладе исследуются аффрикаты в спонтанной речи арумын села Турья (Греция) и города Ресен (Македония). На основе инструментального фонетического анализа устанавливаются инвентари аффрикат в двух арумынских говорах и различия между ними, делаются обобщения о закономерностях исторического развития аффрикат в арумынском языке на общетипологическом фоне.
Доклад основан на материале арумынских устных текстов и лексических данных, записанных в 2002 г. в с. Турья в ходе экспедиции в рамках проекта МДАБЯ [Bara et al. 2005] и в 2015 г. в ходе экспедиции автора в г. Ресен. Для работы с информантами в Ресене была составлена специальная фонетическая анкета, опирающаяся на материал словаря арумынского языка [Papahagi 1974] и монографии по говору Турьи.
Аффрикаты в восточнороманских языках произошли из смычных, находившихся в позиции перед e и i [Meyer-Lübke 1890: 318–342]. Кроме того, в арумынском языке аффрикаты есть в заимствованиях из греческого, турецкого, албанского и славянских языков и диалектов.
 В результате анализа собранного материала при помощи компьютерных программ SoundForge и SpeechAnalyzer было установлено, что в настоящее время аффрикаты в арумынской речи присутствуют ([t͡s], [d͡z], [t͡ʃ], [d͡ʒ], [t͡ɕ] и [d͡ʑ]), но, возможно, находятся в процессе перехода в щелевые. Например, лексема 'сегодня', записанная в [Papahagi 1974] как aḑ [ad͡z]), информанткой из Ресена была произнесена как [azə], и записана македонской кирилицей как аз. Наличие /d͡z/ и /d͡ʒ/ является одним из основных отличий на фонологическом уровне арумынского от близкородственного румынского, где эти аффрикаты перешли в /z/ и /ʒ/ [Meyer-Lübke 1890: 342]. В ряде других случаев, как правило, фиксировался и вариант с щелевым вместо аффрикаты, и вариант с аффрикатой. Например, форма мн.ч. munți ‘горы’ была в нарративе произнесена как [muns], в то время как при старательном произношении при ответе на вопрос из анкеты в слове звучала аффриката — [munt͡s]. 
Вывод о возможно наблюдаемом в арумынских говорах процессе перехода аффрикат в щелевые согласуется с неоднократно высказанным в ходе исследования многих других языков предположением, что данное явление представляет собой закономерный этап эволюции в любом языке.

Bara M., Kahl T., Sobolev A. N. Die südaromunische Mundart von Turia (Pindos). München: Biblion Verlag, 2005.
Capidan Th. Aromânii. Dialectul aromân. Studiu lingvistic. București: Imprimeria națională, 1932.
Papahagi T. Dicționarul dialectului aromân general și etimologic. București: EARSR, 1974.
Meyer-Lübke W. Grammatik der Romanischen Sprachen. Bd. 1: Lautlehre. Leipzig: Fues’s Verlag, 1890.

Доклад посвящен румынскому идиому одного из сел румынского Баната — села Ябалча, жители которого относят себя к карашевцам. Историю и этногенез этого славянского микронарода католического вероисповедания иногда называют «ethnic enigma». На примере языковой ситуации в Ябалче анализируется возможность и механизмы перехода на другой язык и сохранения языка в условиях контакта с иноязычным большинством, с одной стороны, и в условиях принадлежности к относительно замкнутой этнической группе, с другой стороны.

Одним из самых интересных с точки зрения контактологии, но при этом не описанных лингвистами славяноязычных сел румынского Баната является село Ябалча. Вместе с шестью другими населенными пунктами, самый крупный из которых — с. Карашево, Ябалча образует место компактного проживания карашевцев — славянского микронарода католического вероисповедания, говорящего на архаичном южнославянском диалекте (видимо, восходящем к косовско-ресавской или призренско-тимокской диалектной группе) [Radan 2000].
Село Ябалча в языковом плане представляет собой исключительную для данной области ситуацию, так как, не переставая относить себя к карашевцам, в повседневной коммуникации его жители используют один из вариантов румынского языка с не установленной ранее диалектной аттрибуцией. При анализе его основных особенностей (прежде всего лексического и фонетического плана) на примере лексики, собранной во время экспедиций в область Карашево в 2013–2015 гг., авторы доклада устанавливают его прямую связь с банатским (суб)диалектом дакорумынского языка (dialectul bănățean). Так, в области фонетики отмечаются типичные для банатского (суб)диалекта переход дентальных t, d в палатальные аффрикаты (fraće, cârnać); смягчение l, n, r перед e, i (bińe, vińe); появление закрытого i на месте e (brășirili, ciucurili). Присутствуют в ябалчанском румынском и многочисленные банатские регионализмы: śutura, chimeșă, śińste, broancă и др. С другой стороны, значительное количество прямых заимствований из карашевского славянского, особенно заметных в традиционной и обрядовой лексике (ogrleac, strani, đever) позволяют говорить о ябалчанском румынском как об особенной форме банатского диалекта, сформировавшейся в результате длительного симбиоза романского и славянского населения.
В докладе также уделяется внимание дискуссионному вопросу о том, перешли ли ябалчане на румынский язык или, напротив, мы имеем дело с сохранением языка, всегда присутствовавшего в области Карашево благодаря румынскому компоненту в этногенезе самих карашевцев [Simu 1939], а также вследствие контактов с банатскими румынами. Исследование выполнено за счет гранта Российского научного фонда (проект «От сепарации до симбиоза: языки и культуры Юго-Восточной Европы в контакте», № 14-18-01405).

Вахтин, Н. Б. Условия языкового сдвига (К описанию современной языковой ситуации на Крайнем Севере) // Вестник молодых ученых. Филол. н. № 1. СПб, 2001.
Соболев, А. Н. О неким јужнословенским говорним оазама у источној Србији, западној Бугарској и Румунији (Вратарница, Ново село, Свиница) //Зборник Матице српске за филологију и лингвистику. Књ. XXXVIII/2. Нови Сад, 1995. 
 Caragiu-Marioţeanu M. Dialectologie română. București, 1977. 
Radan, Mihai. Graiurile caraşovene azi. Fonetica şi fonologia. Timişoara, 2000.

В докладе представлен результат исследования системы прошедших времен в диалектах трех балканских этнических групп, проживающих в регионе Преспа (Македония) — македонцев, албанцев и арумын. Исследование выполнено за счет гранта Российского научного фонда (проект «От сепарации до симбиоза: языки и культуры Юго-Восточной Европы в контакте», № 14-18-01405).
Сбор языкового материала проходил в 2014–2015 гг. на базе составленной автором грамматической анкеты, основанной на противопоставлении лексических и грамматических языковых значений с опорой на фундаментальную классификацию предикатов Ю. Д. Апресяна [Апресян 2003]. Диагностические контексты, представленные в анкете, распределены по семантическим классам, выделяемым в соответствии с классификацией; каждому стимулу присваивается то или иное контекстуальное грамматическое значение (представлен весь набор грамматических значений, которые может принимать балканский глагол в претерите).
Примеры собранных посредством анкеты материалов:
1. Семантический класс: прототипическое действие; грамматическое значение: результативный перфект: мак. сите овие книги ги имам прочитано; алб. gjita këto libra i kam lexuar; арум. tute aiste kărc lem g’uvusită.
2. Семантический класс: занятие; грамматическое значение: давнопрошедшее: мак. jас порано читав многу книги, порано; алб. unë më përpara kurdoer lexonja libra plot; арум. io kama ninte g’uvusem multe kărc.
3. Семантический класс: прототипическое действие; грамматическое значение: адмиратив: мак. толку многу никогаш не сум продала! алб. aq shumë asnjëherë nuk kam shitur! арум. ahăt multu pute nom vindută! 
Делаются выводы о том, что в претеритальной системе глагола всех обследованных преспанских диалектных идиомов существует один и тот же набор грамматических значений. В ряде случаев эти значения реализуются изоморфно, т. е. посредством одинакового набора глагольных форм, см. примеры (1), (2)).
В ряде иных случаев, в особенности в контекстах, где глагол-стимул реализует то или иное модальное значение (адмиратив, эвиденциал), глагольные системы не всегда демонстрируют изоморфизм, однако формы, используемые каждым языком, будут регулярно изофункциональны формам, используемым другими языками. Так, в примере (3) македонская л-форма закономерно соответствует посессивному перфекту в албанском и арумынском при выражении адмиративного значения.
 Можно полагать, что обнаруженные в ходе исследования частично изоморфные изофункциональные претеритальные системы сложилась, в результате би- и мультилингвизма (в прошлом и настоящем) жителей региона.

Апресян Ю. Д. Фундаментальная классификация предикатов и системная лексикография // Грамматические категории: иерархии, связи, взаимодействие. СПб., 2003. С. 7–21.

Чакавские и церковнославянские элементы в языке буллы Григория XI Ордену паулинов

В докладе рассматривается соотношение чакавских и церковнославянских форм в именной и глагольной морфологии славянского перевода буллы папы Григория XI 1371 г. Традиционно язык памятника определяется как чакавский, однако значительное количество церковнославянских элементов позволяет охарактеризовать его как «чакавско-церковнославянский сплав». Доклад предназначен специалистам по славянскому и балканскому языкознанию, глаголической письменности Истрии и Далмации, языковым контактам.

Актуальными задачами изучения симбиотических сообществ славян и романцев Истрии и Далмации являются 1) установление инвентаря используемых ими литературных языков [Mihaljević 2011], 2) соответствующая классификация памятников письменности [Kapetanović 2015] и 3) последующее изучение взаимодействия и дистрибуции этих языков на фоне этнического симбиоза.
 В существующей научной традиции язык славянского перевода буллы 1371 г. папы Григория XI ордену паулинов, как и других памятников права Истрии и Далмации XIV–XV вв., характеризуется как чакавский [Milčetić 1916: 427; ср. Kuzmić 2009: 451] в противоположность церковнославянскому языку или их промежуточному варианту. Это подтверждается целым рядом морфологических особенностей: окончания -ga в M/N.GEN.SG (v(a)šega), -e в F.GEN.SG, F.NOM.PL, M/F.ACC.PL (regule F.GEN.SG, kloštre M.ACC.PL, desetine F.NOM.PL), -ovь (-evь), -ь и -i в M.GEN.PL (b(i)sk(u)povь, b(i)sk(u)pi, b(i)sk(u)pь; kralevь, krali), -u в F.INS.SG (ap(usto)lsku, šegavu, silu), -mo в PRS.1PL (dopuĉamo), -ø в PRS.3SG/PL (imaû, pristoe, prebivaû), диалектные формы глагола biti (e, smo, esu, su).
 В то же время число параллельных церковнославянских форм в памятнике также достаточно велико и в некоторых случаях не уступает числу диалектных форм: окончания -go в M/N.GEN.SG (v(a)šego, sego), -tь в PRS.3SG/PL (primutь, pristoit, prebudutь). В значительно меньшем объёме присутствуют и формы с окончаниями -i в F.GEN.SG, F.NOM.PL, M/F.ACC.PL (zamêri F.GEN.SG, v(ê)ki M.ACC.PL) и -mь в PRS.1PL (pristaemь). Данные наблюдения позволяют отнести буллу папы Григория XI к памятникам гибридного «чакавско-церковнославянского» языка.
 Исследование выполнено при финансовой поддержке гранта Российского гуманитарного научного фонда (проект «Средневековый славянский перевод буллы Папы Григория XI Ордену паулинов», № 15-34-01252 (а)).

Kapetanović A. Reflections of Church Slavonic — Croatian diglossia on the Baška tablet: a new cotribution concerning its language and linguistic layers // Zeitschrift für Slawistik. Vol. 60. No. 3. Potsdam, 2015. S. 335–365.
Kuzmić B. Jezik hrvatskih srednjovjekovnih pravnih spomenika // Bičanić A. (ur.). Povijest hrvatskoga jezika. 1. knjiga: srednji vijek. Zagreb, 2009. Str. 405–455.
Mihaljević M. Položaj crkvenoslavenskoga jezika u hrvatskoj srednjovjekovnoj kulturi // Велев И., Гиревски А., Макаријоска Л., Пиперкоски И., Мокрова К. (ред.). Зборник на трудови од Меѓународниот научен собир «Свети Наум Охридски и словенската духовна, културна и писмена традиција» (организиран по повод на 1100-годишнината от смртта на св. Наум Охридски). Скопjе, 2011. С. 229–238.
Milčetić I. Hrvatski prijevod bule pape Grgura XI. pavlinima: regule svetoga Augustina na „Ugrih“ i po drugim stranama // Starine JAZU. Knj. XXXV. Zagreb, 1916. Str. 426–431.

Наряду с различительными признаками, получаемыми путем применения сравнительно-исторического метода, для классификации диалектов важны противопоставления, выработанные на базе иных подходов, зачастую существенных именно для данного ареала.
Так, для южнославянского диалектного континуума релевантным является наряду с «генетическим» противопоставлением его западной (словено-сербско-хорватско-боснийско-черногорской) и восточной (болгаро-македонской) частей противоположение балканизированного (болгаро-македонский и призренско-тимокские говоры) и небалканизированного (все остальное) ареалов (см. Соболев 2003). Второе противопоставление реализуется на лингвистическом уровне признаками, нерелевантными для сравнительно-исторического языкознания, но чрезвычайно важными для языкознания типологического, — разнообразными фонологическими и структурными грамматическими явлениями, традиционно называемыми балканизмами. Для балканославянских языков в целом чрезвычайно существенным является и выделение переселенческих говоров, покрывающих большую часть южнославянского ареала. Действительно, переселения в значительной степени влияли на иррадиацию диалектных явлений и определили во многом современную картину диалектного ландшафта. Подобный подход можно перенести, как представляется, и на другие балканские языки.
Доклад посвящен проблеме выделения в рамках албанского ареала разных типов субареалов и разных типов диалектов, рассматриваемых sub specie языковых контактов. Так, общим местом для балканистики является противопоставление более балканизированного юга (тоскского ареала) менее балканизированному северу (гегскому ареалу). Не менее важным, однако, представляется выделение инновативного ареала, примыкающего к зоне Охрида-Преспы (и характеризующегося в прошлом, возможно, массовым переходом славянского населения на албанский), симбиотических албано-славянских зон в Черногории, зон албанской колонизации в Черногории и Косово, островных говоров и многих других. 
В докладе показано, как различные языковые явления (балканизмы; европеизмы; явления, обязанные своим возникновением контактам с отдельными балканскими языками; явления, присущие только албанскому) реализуются в ареалах и диалектах разных типов.
Исследование выполнено за счет гранта Российского научного фонда (проект «От сепарации до симбиоза: языки и культуры Юго-Восточной Европы в контакте», № 14-18-01405).

Соболев А. Н. 2003. Южнославянские языки в балканском ареале. Доклад к XIII Международному съезду славистов (Любляна, август 2003). Marburg Institut für Slawische Philologie.

Значения и функции юссива в албанском языке. К постановке проблемы

Доклад посвящен анализу значений и функций глагольных конструкций, образованных аналитически при помощи частицы le 'пусть, пускай' и конъюнктива смыслового глагола (Le tё shkojnё ata! 'Пусть они пойдут'). Исследование проводится на материале сплошной выборки из Албанского национального корпуса, что позволяет проанализировать все возможные контексты употребления данной конструкции (распределение по временам, лицам, числам, семантическим группам предикатов, функциональным стилям) и решить вопрос о ее статусе в качестве самостоятельного наклонения — юссива.

Объектом исследования являются глагольные конструкции, несущие общее значение побуждения к совершению действия (Le tё shkojnё ata! 'Пусть они пойдут!'). Эти конструкции в албанском языке образуются аналитически при помощи частицы le, этимологически восходящей к императиву второго лица единственного числа глагола lё 'позволять, допускать, разрешать', и конъюнктива смыслового глагола. Тот факт, что маркер 'le' не принадлежит к парадигме смыслового глагола, по мнению В. Фидлера, свидетельствует в пользу морфологизации рассматриваемых нами конструкций. В албанской грамматике такие конструкции не выделяются в качестве самостоятельной категории и традиционно рассматриваются в составе конъюнктива для выражения коммуникативных намерений говорящего: императива, оптатива, пермиссива, нонкуратива (безразличия). Ряд исследователей (В. Фидлер, В. Брой) рассматривают конструкции типа 'le tё shkojmё' в качестве самостоятельного наклонения, юссива. В. Фидлер определяет как основное — значение безразличия (нонкуративное): говорящий пытается самим фактом своего высказывания допустить существование ситуации и выражает свое отношение к ней, как бы снимая с себя ответственность за действие, о котором сообщает (Fiedler: 148). Fjongola ra nё vatёr... Le tё digjet. 'Бант упал в огонь... Ну и пусть сгорит. ' В. Брой, вслед за Фидлером, указывает в качестве основной функции юссива — выражение безразличия, отстранения говорящего от высказываемого (Breu: 15). Mё atё le tё shkojnё kush tё doje. 'С ним пусть идут все. кто хочет.' Анализируя спектр значений юссива, В. Брой высказывает предположение, что возможности замещения юссивом других наклонений являются результатом размытости его основного значения, а не полисемией как граммемы. Задача настоящего исследования заключается в том, чтобы на основании выборки из Албанского национального корпуса (Albanian National Corpus/Korpusi nacional i gjuhёs shqipe) рассмотреть все возможные случаи использования юссива (распределение по временам, лицам и числам, семантическим группам предикатов, функциональным стилям), проанализировать значения, выявить основное и решить вопрос о его статусе в качестве самостоятельного наклонения.
Gramatika e gjuhёs shqipe - Tiranё: Akademia e Shkencave, 2002. V. 1: Morfologjia. — 253 f. 320–323.
Oda Buchholz, W. Fiedler. Albanische Grammatik. Leipzig: Verlag Enzyklopadie, 1987. — 580 S. 148–149.
Walter Breu. The Category of Mood in Albanien and its Varieties / Hylli i Dritёs, 2013. 102. 15–50.

В докладе анализируется система брачных отношений сербохорватскоязычного племени мрковичи (Черногория). Показано, что география браков, характерная для сел племенной области в прошлом и настоящем, несет информацию не только о матримониальных стратегиях племени, но и о его неоднородном составе и происхождении, взаимоотношениях мрковичей с соседями и влиянии этих контактов на языковую ситуацию. Материалом для исследования послужили антропологические и лингвистические сведения, полученные в ходе экспедиций 2012–2015 гг, и данные источников (Ровинский 1897, Јовићевић 1922, Вуjовић 1965/2012 и др).

Вплоть до первой половины XX века в Черногории и Северной Албании сохранялась племенная организация общинной жизни, возродившаяся в этой части Балкан в период после османского завоевания. Единство родоплеменной группы, племени (срб.-хрв. pleme) и фиса (алб. fis), занимавшей отдельную территорию, изначально основывалось на представлении об общем происхождении. Однако в результате миграций население черногорских (и в меньшей степени северноалбанских) племенных областей становилось неоднородным: новоприбывшие сливались в единое – с точки зрения территории – племя с потомками старожилов [Ровинский, с.135].
Сведения об истории формирования черногорских племен (см. труды В.Богишича, А.Йовичевича, Й.Эрделяновича, П.А.Ровинского и др.), извлекаемые из устных преданий и документов, проливают свет на миграционные процессы и этноязыковую ситуацию в регионе в прошлом. Дополнительным источником оказываются данные о брачных связях современных семейств, сохраняющих свою «племенную» идентичность.
В докладе речь пойдет о сербохорватскоязычном племени мрковичи, проживающем в Черногорском Приморье. Большинство причисляющих себя к мрковичам – мусульмане. Основываясь на данных источников [Јовићевић, Вуjовић] и нарративах, собранных нами в экспедициях 2012–2015 гг., мы констатируем, что племя гетерогенно по своему составу, причем старое и пришлое население имеется во всех селах племенной области.
В системе брачных отношений реализуются две основные тенденции: типичные для черногорских племен внутриплеменные браки и специфические брачные связи с албанским и славянским мусульманским населением соседних краин. Сегодня межэтнические браки характерны для равнинных сел области, благодаря чему они двуязычны в отличие от высокогорных поселений, население которых полностью монолингвально. Анализ брачной географии с привлечением языковых данных (албанские заимствования и кальки в «старой» терминологии родства: nanabába ‘бабка по отцу’, babovéjli ‘дед по отцу’; патронимические образования) позволяет предположить, что в этих селах ранее мог присутствовать албанский или как минимум славянский билингвальный элемент.
Особое внимание уделено ситуации в билингвальном селе Веля-Горана. Сделана попытка реконструировать сценарий установления брачных связей пришлых жителей Веля-Гораны с другими мрковичами и их соседями.
Источники
Вуjовић Л. 1965/2012. Мрковићки диjалекат (с кратким освртом на сусjедне говоре). Подгорица: Савjет Муслимана Црне Горе.
Jовићевић А. 1922. Црногорско Приморjе и Краjина // Српски етнографски зборник 23. Београд.
Ровинский П.А. 1897. Черногория в ее прошлом и настоящем. Т.1, ч.2. СПб: Типогр. импер. Акад. наук.

Элементы политической сатиры в сценариях весеннего карнавала (фашанка) в румынском Банате

Доклад будет посвящен весеннему карнавалу (рум. faşanc, fărşanc, farşang) в румынском Банате — традиции, явившейся одним результатов сложных межкультурных и межконфессиональных и межэтнических отношений в этом полиэтничном регионе. Ее бытование в Румынии ограничивается территорией Баната (округ Караш-Северин и отдельные населенные пункты округа Тимиш).

Обычай проведения весеннего карнавала в Румынии ограничивается территорией Баната. Он был заимствован православным румынским населением у соседей-католиков, в первую очередь у немцев. «Католическая колонизация» Баната пришлась на первые десятилетия его пребывания в составе империи Габсбургов — между заключением Пожаревацкого мира в 1718 г. и смертью Иосифа II в 1790 г.
Термином фашанк (рум. faşanc) у румын Баната обозначаются практики, имеющие место преимущественно в понедельник и вторник первой недели Великого поста. Традиционным для банатского фашанка является наличие таких сценариев, как свадьба (сценарии «свадьба кизила» в с. Рудэрия, «беременная невеста» в с. Лэпушнику-Маре) и похороны («похороны фашанка» в с. Гырлиште, «покойник фашанка» в с. Кэрбунарь и др.), а также таких персонажей, как «поп», «доктор», «сборщик налогов», «жандармы» и др.
Более поздней тенденцией является вывод на сцену событий, имевших место в течение года в не только в самой общине, но также в стране или в мире. Это могут быть местные скандалы, сюжеты популярных телесериалов, политические события (массовые забастовки, организованная преступность, коррупционные скандалы, памятные военные действия). Так, фашанк в шахтерском городке Молдова-Ноуэ в округе Караш-Северин идет в ногу с реальностью, и в большей степени отражает события общерумынской политической и культурной жизни, нежели события местного значения. В конце 1990-х гг. в Молдова-Ноуэ имели место карнавалы, организованные как суд над контрабандистами, перевозившими товары в соседнюю Сербию (в период действия международных санкций против Югославии) и как инсценировка марша шахтеров на Бухарест. Эти события отражены в фильме «Mascaţii» («Ряженые»), созданном в 2001 г. на Тимишоарской студии Румынского телевидения, научным консультантом которого была румынский этнолог Отилия Хедешан.
В последние годы события общерумынской общественно-политической жизни выходят на передний план и в карнавалах, имевших место в коммуне Вэлюг (округ Караш-Северин). Так, сюжеты здешних карнавалов 2013 и 2014 были связаны с коррупционными скандалами, в которых были задействованы такие известные в стране персоны, как Елена Удря и Джиджи Бекали. Эти особенности карнавалов в Молдова-Ноуэ и Вэлюге стали причиной их выбора для рассмотрения в докладе.

 Хедешан О., Голант Н. Карнавал в румынском Банате: полевые исследования в Молдова-Ноуэ // Антропологический форум. 2007. № 7. С. 301–311.
Hedeşan O. Lecţii despre calendar. Timişoara, 2005.
Hedeşan O. Feţele unei identităţi reinventate. Obiceiuri tradiţionale în Banat // «Lumina». An. LVIII. Pančevo, 2005. Nr. 4–5–6. P. 65–72.
 Marian S. Fl. Sărbătorile la români. Vol. II. Bucureşti, 1889. P. 14–15.
Papahagi T. Din folclorul romanic şi cel latin. Bucureşti, 1923.

Феномен паломничества в христианской (армянской и греческой) и иудейской (еврейской) культуре

В докладе речь пойдет о структуре явления паломничества в греческой, армянской и еврейской культурах. Будут рассмотрены места паломничества, состав участников, причины, сопутствующие действия, тексты, пищевой и предметный ряды. Будет проанализировано явление религиозного туризма, как одна из современных разновидностей паломничества.

Феномен паломничества как явление, связывающее людей, живущих на огромном расстоянии друг от друга, представляет собой один из интереснейших факторов культуры. Локации паломничества как узлов, соединяющих прибывших из различных мест паломников, имеют особое значение для диаспоральных народов. Греки, армяне и евреи в течение своей истории формировали как общеэтнические пространства паломничества, так и узколокальные. Посещение этих мест было оформлено во времени, с одной стороны, в виде религиозных праздников и памятных дат (соответственно, обладало цикличностью), а с другой стороны — в границах жизни человека (обязательное венчание в особо почитаемых местах паломничества или одинарное посещение). Между тем следует отметить, что в христианской, как и иудейской традициях в Священном писании и преданиях отсутствует предписание посетить какой-либо город в течение жизни. Совершение паломничества могло быть как связанным с годовым циклом, так и окказиональным. Основными причинами, по которым актуализировался второй тип паломничества, являлись обеты, которые давались из-за болезней или других опасностей, нивелировавшихся за счет этой религиозной практики. Процесс паломничества включал определенные действия, соответствующие тексты, а также необходимые и определенные пищевой и предметный ряды и связанную с ними терминологию. У греков оказывается особенно развитой традиция обетов (τάζω «обещать», τάξιμο «обет», τάμα «обещанный дар» (наряду с более древним термином ανάθημα), ταγμένος «обещанный (о человеке)» или τασιμάρικο «обещанный (о ребенке)»), что соответствует в армянской традиции использованию термина, обозначающего паломничество — ուխտ «неизменное слово, данное обещание», хотя в последней мог обозначать и собственно место паломничества — монастырь и даже в монастырскую конгрегацию. Сам феномен паломничества в современном греческом языке называется словом древнегреческого происхождения προσκύνημα. В то время как термин «хадж», которым в современном как греческом, так и армянском языках описывается только паломничество мусульман в Мекку, сохраняется в некоторых фамилиях (например, Χατζηγιάννης,Խոջոյան, Խաջոյն) и в имени собственном Χατζής. 
 Состав участников паломничества зависел от его типа: это могли быть члены одной фамилии, односельчане или не связанные никакими узами друг с другом группы, объединившиеся с единственной целью совершения паломничества. Последний вид группы паломников в наибольшей степени актуализировался в настоящее время в виде религиозного туризма. Несмотря на то, что актуальный религиозный туризм (поездки в такие центры паломничества, как церковь Богородицы на острове Тинос, Афон, Константинополь, Эчмиадзин и, конечно, Иерусалим) структурно отличается от классического паломничества, он имеет в себе явные черты последнего.

В докладе рассматриваются способы репрезентации городского пространства Приштины (Косово) на почтовых открытках в разные исторические периоды в различных политических образованиях. Помимо этого, целью исследования также является текстологический анализ надписей, представленных на открытках (как сопроводительных помет издателя, так и сообщений адресантов).

Целью доклада является анализ способов репрезентации городского пространства Приштины (Косово) посредством открыток как особого рода полиграфической продукции в разные исторические периоды в различных политических образованиях. Кроме того, в рамках исследования был проведен текстологический анализ надписей, представленных на открытках — как сопроводительных помет издателя, так и сообщений адресанта. Одним из ключевых параметров, на которые обращал внимание автор, является выбор языка и алфавита.
Актуальность работы заключается в том, что оно предлагает новые подходы в рамках изучения полиграфической продукции (карт, путеводителей, почтовых марок и др.) в качестве проводников определенных политических установок (см. работы Д. Вуда, Дж. Крэмптона, П. Раенто и С. Брунна и др.). Данная проблематика и задает теоретическую рамку исследования — за основу берется критический анализ визуальной и текстовой информации с учетом исторических, политических и социокультурных контекстов.
К настоящему моменту было проанализировано 109 открыток, причем, в выборку попали лишь те, которые однозначно отсылают к репрезентации Приштины (а не, скажем, Косово или Югославии в целом). Это достигается посредством надписей «Приштина», «Привет из Приштины» и пр. на лицевой или оборотной стороне открытки.
 Проанализированные источники хранятся в Национальной Библиотеке Сербии, а также в Архиве Косово, личных архивах информантов; 8 современных открыток было приобретено во время полевой работы в Косово (2013–2015 гг.). Хронологические рамки источниковой базы охватывают весь ХХ и начало XXI в.
 Для настоящего исследования важным также является определение государственной «принадлежности» источников, поскольку это поможет вскрыть механизмы и принципы репрезентации городского пространства в различные исторические периоды. Данную информацию удалось получить в результате анализа:
 прямых указаний на год выпуска открытки,указания даты человеком, отправившим открытку, почтовых марок, прочих косвенных фактов из истории города (например, исходя из знания года постройки некоторых знаковых зданий, времени функционирования типографий и пр.). Первичный анализ визуального и текстового контента полиграфической сувенирной продукции (на примере почтовых открыток) позволяет сделать следующие предварительные выводы:
 во-первых, выбор объектов и видов для публичного тиражирования, а также способ подачи этой информации, далеко не случаен — за этим, как правило, прочитывается ясный идеологический месседж, целью которого является формирование совершенно определенного официального лица города, во-вторых, в процессе репрезентации на почтовых открытках одни и те же объекты культурного ландшафта меняют свои функции и коннотации в зависимости от исторического периода и политической ситуации.

Экспедиционные исследования в селе Маргаритово (Приазовье): в поисках исчезнувших арнаутов

Экспедиция 2015 г. в Ростовскую область, в места бывшего поселения арнаутов (греков и албанцев), позволила собрать значительные материалы по народной медицине и знахарству, мифологии и верованиям, традиционной одежде и архитектуре, календарной и семейной обрядности. Исключительно интересными оказались результаты сбора материалов по этнической истории. Изучение Приазовья, с его мультикультурным укладом и полиэтничным составом населения, обещает дать значимый материал для анализа ситуации на русско-украинском пограничье в Северном Причерноморье.

В июле 2015 г. состоялась экспедиционная поездка в Ростовскую область России. Основная часть исследований проводилась в с. Маргаритово Азовского района, а также в г. Азов. Задачи экспедиции включали вопросы изучения этнокультурной ситуации в регионе Приазовья, в российско-украинском пограничье. Интерес к данному ареалу определен научными целями — необходимостью исследования мест бывших поселений выходцев из Юго-Восточной Европы — потомков так называемых арнаутов. Анализ полученного экспедиционного материала свидетельствует о чрезвычайно разных подходах в самоидентификации и определении маркеров самосознания среди жителей Азовского района Ростовской области. В с. Маргаритово практически все опрошенные (их было более 100 человек) показали высокую осведомленность в вопросах этнической истории своего региона и родного села. Зафиксированные нарративы позволяют сделать вывод, что значительная часть (около 30% информантов) склонны считать себя прямыми потомками переселившихся в Российскую империю в последние десятилетия XVIII в. арнаутов — греков и албанцев. Тесным образом с темой самоидентификации связаны вопросы родного языка. В наши дни основной язык общения — русский. Одной из возможных причин утраты греческого и албанского языков в данном регионе, наряду с ассимиляционными процессами, стало высокое экономическое развитие территории, позволившее части местных жителей получать самим и давать своим детям хорошее образование в крупных городах юга России, что повышало престиж русского языка и приводило — гипотетически — к вытеснению местных идиомов. Значительные материалы были собраны по народной медицине и знахарству, мифологии и верованиям, традиционной одежде и архитектуре, календарной и семейной обрядности. Так, до настоящего времени в с. Маргаритово и округе живут знающие, практикующие лечение различных заболеваний. Народная медицина (непосредственно практики, инструментарий знахарей, демонстративная «связь» с христианством и пр.) обнаруживает множество параллелей с лечебными практиками албанцев и греков, живущих в ближайшем украинском Приазовье — в Донецкой и Запорожской областях, а также на Балканах. В плане семейной и календарной обрядности особого внимания заслуживает анализ материалов по свадьбе. Так, местные жители, описывая особенности свадебных обрядов, распространенных только в их местности, нередко подчеркивают их «исконную, греческую» природу — например, катание родителей невесты на тачке, их ритуальное вываливание в грязи и пр. В действительности подобные обряды не фиксируются в соседних селах с русским и украинским населением. Анализ собранных материалов позволяет сделать выводы о том, что в традиционной культуре сумело сохранить балканские корни, а что носит сугубо декларативный характер в рассказах наших информантов.

Позиция автора в повествуемой ситуации коренного переворота в сборнике рассказов «Το τέλος της μικρής μας πόλης» Д. Хадзиса

Цель доклада — установить принцип отбора и порождения событий, формирующих сюжетную канву, как один из симптомов авторского восприятия окружающей действительности, транслируемого Д. Хадзисом в сборнике рассказов «Το τέλος της μικρής μας πόλης». На наш взгляд, уместно говорить о том, что в сборнике многократно прорабатывается ключевой сюжетный ход, подвергающий трансформации основы повествуемого мира. Так как подобные трансформации представляют для автора интерес на всех этапах творческой эволюции, то результаты исследования впоследствии могут быть применены для анализа других произведений.

В центре внимания в нашем докладе находятся принципы организации сюжетной канвы в рассказах сборника «Το τέλος της μικρής μας πόλης» Д. Хадзиса. В докладе проводится обзор рассказов сборника с позиции особенностей сюжетосложения, в ходе которого выявляется импульс для развития сюжета в каждом случае. В большинстве из них таким импульсом является некая сила, имеющая неантропоморфную сущность (например, война или технический прогресс), что позволяет автору подвергнуть осмыслению действительность, которая находится в процессе глубокой трансформации.В творчестве Д. Хадзиса неизменно находят преломление исторические события, происходившие в Греции в 40-е гг. ХХ в., а также их предпосылки и последствия. Вторая мировая война, безусловно, пошатнула основы миропорядка во множестве стран, и Греция не исключение. Освещая в своих произведениях столь масштабные события, Д. Хадзис проводит через испытания не только персонажей, затронутых этими событиями, но и весь повествуемый мир в целом.
Новогреческая литература и на предыдущих стадиях развития нередко изображала человека, находящегося в обстоятельствах, заставляющих испытывать лишения, страдать, подстраиваться. Однако именно совокупность факта участия Греции в мировой войне и распространения нового политического самосознания, на наш взгляд, дает толчок радикальным изменениям мировоззрения носителя новогреческой культуры. Подобный перелом на греческой почве обладает особой спецификой: в крупнейших произведениях на более ранних этапах развития новогреческой литературы индивид противопоставлен обществу, частью которого является, изображены особенности функционирования данного общества, постулируется его традиционный характер. Даже самые отъявленные бунтари своим существованием подкрепляют установившиеся формы организации общества. В то время как в литературе военного и послевоенного времени и индивид, и то общество, к которому он принадлежит, вовлечены в циркуляцию более мощных сил, намного превосходящих по своим масштабам и общество, и его представителя. Сборник «Το τέλος της μικρής μας πόλης», который уже в своем названии содержит идею трансформации основ миропорядка, не просто возвещает наступление новых времен, но и детально разрабатывает процессы, предшествовавшие коренным изменениям и сопровождающие их, а также модели поведения индивидов, оказавшихся вовлеченными в эти процессы. Основные структурные элементы рассказов, входящих в сборник организованы по принципу параллелизма. Вероятно, можно даже говорить о многократном повторении одного и того же сюжетного хода, а именно ситуации разрушения установившегося миропорядка, в освещении которого всякий раз делаются различные акценты.

Литература. 
Χατζής Δ. Το τέλος της μικρής μας πόλης. Αθήνα, 2009.

Особенности народной мифологии села Эммануил Папас (по полевым материалам 2015 г.)

В сентябре–октябре 2015 г. состоялась экспедиция в греческое село Эммануил Папас (ном Серрес). В докладе представлены особенности современных народных мифологических воззрений жителей села, а также особенности мифологической лексики местного говора: Καλότκες (Sg. Kαλότκα < Καλότυχες) в значении Νεράιδες и νήσκωμα (Pl. νησκώματα < ήσκιος) в значении στοιχειό, μορεάβα ‘персонифицированный ночной кошмар’ и др.

В докладе представлены особенности современных народных мифологических воззрений жителей греческого села Эммануил Папас (ном Серрес), до 1927 г. известного как Довишта (Δοβίστα). Работа основана на полевых материалах, собранных в сентябре–октябре 2015 г. в результате экспедиции группы студентов и преподавателей МГУ. Выбор пункта для обследования был обусловлен многими причинами: интересной местной историко-культурной ситуацией, яркими особенностями местного говора и фольклорных традиций, а также готовностью местных органов оказать организационную и финансовую поддержку.
Согласно историческим сведениям, село впервые упоминается в 1454 г. в налоговых документах, где указано, что там в то время проживало 27 греческих семей. Впоследствии село в разных источниках упоминается и как чисто греческое, и как смешанное, с греческим и славянским населением. Довишта входила в состав Дарнакохорья, деревень с преимущественно греческим населением, расположенных в регионе, богато заселенном другими этническими группами (болгары, влахи). Сейчас в селе проживает 1121 человек, подавляющее большинство — греки.
В ходе экспедиции был собран материал по этнолингвистической программе МДАБЯ, составленной А. А. Плотниковой, в том числе мифологическая лексика и многочисленные тексты несказочной прозы. На лексическом уровне особо стоит выделить лексемы Καλότκες (Sg. Kαλότκα < Καλότυχες) в значении 'нереиды' (Νεράιδες) и νήσκωμα (Pl. νησκώματα < ήσκιος) в значении 'персонаж с неясным обликом, живущий в пустынных местах, появляющийся преимущественно ночью и пугающий людей' (ср. общегреч. στοιχειό). Наряду с указанными лексемами используются и общегреческие варианты Νεράιδα, στοιχειό. Большой интерес представляет также лексема τσαλαπατημένο (παιδί) 'больной ребенок, которому навредили нереиды'. Наряду с греческим мифологическим именем μόρα бытует вариант μορεάβα ‘персонифицированный ночной кошмар’, восходящий, очевидно, к соседней болгарской традиции (< морава).
Были зафиксированы представления о воздушном демоне-персонификации грозовой тучи Λάμια, Ζουλάπ’, а также а также дополнительное значение лексемы Λάμια — ‘прожорливый человек’. Балканизм στρίγλα (< лат. strigula) используется только в значении ‘злая, сварливая женщина'. 
Примечательно, что некоторые ключевые элементы новогреческой народной мифологической системы практически полностью отсутствуют в местной традиции, например, поверья о Мойрах (единичные случаи фиксации, вероятно, обусловлены влиянием книжной традиции). Представления о домашнем демоне-хранителе в виде змеи, σπιτικό σπίτι (λαφιάτης), также практически не встречаются. 
Для выводов о месте культурного идиолекта села среди греческих и славянских сел греческой Центральной Македонии потребуется дальнейшая исследовательская работа.

В современной лингвистике глоссирование является неизбежным атрибутом оформления примеров в научном тексте. Настоящий доклад посвящен рассмотрению проблем, возникающих при глоссировании новогреческих диалектных текстов. Цель доклада — продемонстрировать, что далеко не все проблемы носят технический характер и связаны с оформлением текста, а глоссирование следует считать мощнейшим инструментом для исследования морфонологии и морфосинтаксиса исследуемого языкового материала.

Идея поморфемного глоссирования текста, то есть создания подстрочного морфологического комментария, возникла более трех десятилетий назад. В первую очередь глоссы обязаны своим появлением Кристиану Леманну (Lehmann 1983), а их дальнейшее развитие связано с именами Бернарда Комри, Мартина Хаспельмата и Бальтазара Бикеля, сформулировавших т. н. «Лейпцигские правила глоссирования». На эти десять правил ориентируется подавляющее большинство современных лингвистов при оформлении своих примеров (последняя версия правил доступна в Интернете: http://www.eva.mpg.de/lingua/resources/glossing-rules.php). Довольно быстро глоссирование стало неотъемлемым атрибутом публикаций лингвистических работ, однако неоэллинисты еще только начинают им пользоваться, и, к сожалению, в большинстве исследований по вопросам грамматики, истории и диалектологии греческого языка примеры не снабжены глоссами (ср.: Horrocks 1997; Кисилиер 2009; 2011). В тех редких работах, где глоссирование используется (напр.: Karatsareas 2011; Markopoulos 2009), оно лишь частичное и является исключительно инструментом оформления, а не исследования. В докладе будут рассмотрены некоторые проблемы, с которыми исследователь неизбежно сталкивается при глоссировании греческих диалектных текстов, а также будет продемонстрировано, что эти проблемы выходят за рамки собственно грамотного оформления научного текста, а представляют собой целый комплекс научных вопросов, решение которых связано с исследованием морфонологии и морфосинтаксиса новогреческого языка и его диалектов.
Использован языковой материал из цаконского, понтийского, критсткого, каппадокийского, кипрского и северногреческих диалектов, румейского языка, грико и греческого диалекта Дропула. 
 БИБЛИОГРАФИЯ Кисилиер, М. Л. (ред.) 2009. Лингвистическая и этнокультурная ситуация в греческих селах Приазовья. По материалам экспедиций 2001–2004 г. Санкт-Петербург: Алетейя. Кисилиер, M. Л. 2011. Местоименные клитики в «Луге Духовном» Иоанна Мосха. Санкт-Петербург: Нестор-История. Horrocks, G. C. 1997. Greek. A history of the language and its speakers. London; New York: Longman Publishing group. Karatsareas, P. 2011. A study of Cappadocian Greek nominal morphology from a diachronic and dialectological perspective. Dissertation submitted for the degree of Doctor of Philosophy. University of Cambridge, Cambridge. Lehmann, C. 1983. Directions for interlinear morphemic translations. Folia Linguistica, 16, 193–224. Markopoulos, T. 2009. The future in Greek: from Ancient to Medieval. Oxford; New York: Oxford University Press.

В докладе рассматривается русский перевод канона всем святым, списанный в рукописи великого сакеллария Феодора Мелитениота (+1393). Упоминание этого одного из крупнейших византийских сановников Палеологовского времени в русских источниках ранее не было известным.

Феодор Мелитениот — один из крупнейших сановников Палеологовского времени. Он родился в начале XIV в., умер в 1393 г. С середины XIV в. он возглавлял патриаршую школу, и многие его произведения, видимо, предназначались для преподавания. Между 1352 и 1368 гг. он написал большую астрономическую компиляцию, состоящую из произведений Евклида, Птолемея и Феона, а также из персидских астрономических произведений в греческих переводах. Также до 1368 г. он составил «Священное трикнижие», состоящее из тройных толкований на Евангелие в девяти томах. В ноябре 1360 г. он упоминается как великий сакелларий, а также учитель учителей (διδάσκαλος τῶν διδασκάλων) и дьякон. В 1368 г. он подписал обвинение против Прохора Кидониса — противника Григория Паламы, из чего следует, что Мелитениот был сторонником паламизма — Ὁ μέγας σακελλάριος τῆς ἁγιωτάτης τοῦ Θεοῦ μεγάλης ἐκκλησίας διδάσκαλος τῶν διδασκάλων καὶ αρχιδιάκονος τοῦ εὐαγοῦς βασιλικοῦ κλήρου Θεοδώρητος Μελιτηνιώτης. 
В русском каноннике ГИМ, Син. 468 1457 года на л. 46 у одного канона читаем такой заголовок: Канон к господу нашему Иисусу Христу ходатая имѣяи всесвятую Богородицу и честнаго Предтечу и славныа апостолы таже и святыя всѧ . с Богородицею, списан же от великаго сакелїа оучителѧ оучителем святыа великиа Божiа матере . благочестиваго царскаго клироса ѳеѡдора мелетиѡта . прошенїемь благовѣрнаго священноинока господина їѡана архимадрита . приведенъ же на руское . священномнихом ларионом. Несомненно, что перед нами упоминание о том самом Феодоре Мелитениоте, учителе патриаршей школы и великом сакелларии.
Рукопись Син. 468 содержит много произведений, выполненных книжниками митрополита Киприана и самим митрополитом. Так, здесь встречаются два канона Иоанна Мавропода в переводе ростовского книжника Феодора Симоновского, а также несколько канонов, переведенных Киприаном. Киприан, как известно, был вхож в константинопольскую церковную элиту, он был синкеллом патриарха Филофея и через него знал, вероятно, его сторонников. 
В период вдовства митрополичьей кафедры на Руси после смерти митрополита Алексия (1378–1389) русские посольства годами жили в Константинополе, дожидаясь судов и разбирательства по поводу рукоположения митрополитов. У книжников круга Киприана была возможность бывать в патриаршей библиотеке, в библиотеках константинопольских монастырей. Нам представляется, что знакомство с рукописями Мелитениота и перевод канона всем святым мог быть выполнен именно в это время. Иеромонах Иларион — несомненно, один из книжников киприановского круга. Возможно, это игумен Новгородского Лисицкого монастыря, который в 1396 г. станет архимандритом Симонова монастыря, и которого Киприан назначит коломенским епископом.

Доклад посвящен анализу совокупности связанных с греческим языком дидактических материалов, дошедших до нас в составе различных переводных и оригинальных текстов Максима Грека. Маргинальные учебные глоссы и комментарии в них отражают внимание ко всем уровням языковой системы и позволяют говорить о системном характере обучения греческому языку в процессе перевода. Особое внимание уделено интерлинеарным рукописям Псалтыри 1552 г., содержащим не только лексические и грамматические глоссы, но и фонетическую запись живого греческого произношения.

Основы изучения греческого языка в Московской Руси были заложены в деятельности геннадиевского кружка новгородских книжников и связаны с фигурой доминиканца Вениамина, ученик которого Тимофей на элементарном уровне знал не только латинский, но и греческий языки и в конце XV в. переписал греческую часть рукописи РНБ, Кир.-Бел. 36/41.
С приездом в Москву Максима Грека число русских книжников, в большей или меньшей степени знакомых с греческим, возросло: троицкий монах Селиван в сотрудничестве с Максимом в 1523–1524 гг. перевел с греческого «Беседы Иоанна Златоуста на Евангелие от Матфея» и «Беседы Иоанна Златоуста на Евангелие от Иоанна», в период тверской ссылки в процессе переписывания греческой Псалтыри (РНБ, Соф. 78) Максим обучал греческому Вениамина, ризничего тверского епископа Акакия, с конца 40-х гг. XV в. в Троице-Сергиевом монастыре учеником Максима и инициатором перевода Псалтыри 1552 г. стал Нил Курлятев.
 Совокупность дидактических материалов, дошедших до нас в составе различных переводных текстов Максима Грека, позволяет говорить о системном характере обучения греческому языку в процессе перевода. Маргинальные греческие учебные глоссы и комментарии включают в себя фонетику (список омофонов на л. 1 об. Соф. 78 и примеры подобных форм в «Слове отвещательном о книжном исправлении»), грамматику (склонение артикля ὁ, ἡ, τό и местоимения ὅς, ἥ, ὅ, спряжение глагола εἶναι на лл. 2, 108 об. Соф. 78, порядковые числительные ср. рода на л. 13об. сборника сочинений Максима Грека РГБ, ф.304, № 200) и лексику (греческие синонимы со славянским переводом на л. 159 Соф. 78 и в интерлинеарных списках Псалтыри 1552 г.).
Интерлинеарный текст Псалтыри 1552 г. (РГБ, ф. 173.I № 8 и 9), значительно расширяет наши знания о бытовании греческого языка в окружении М. Грека. Помимо большого количества лексических и грамматических глосс (часть из которых снабжена греческими соответствиями), особую ценность представляет запись греческого подстрочного текста, выполненная «модифицированным» славяно-греческим полууставом. Эта запись отражает живое греческое произношение с помощью многочисленных орфоэпических помет, сделанных киноварью над греческим текстом: над ϑ часто стоит славянская буква «твердо», над конечной ς — «земля», отмечающая озвончение [s] перед следующим словом на губной звук, такое же озвончение звуков [p], [t] и [k] передают «буки», «добро» и «глагол», написанные над греческими π, τ, κ, стоящими после сонорного [n], υ в составе дифтонгов произносится как согласный [v или f] и над ипсилоном в этих случаях стоит «фита».
Запись греческих глосс на полях часто использует курсивные написания букв и является орфоэпической — т. е. отражает итацизм, стяжение дифтонгов, чтение «ипсилон» как [и], «теты» как [т] и другие особенности греческого произношения XVI в.

Византия на страницах романа Милорада Павича «Хазарский словарь»

Самое известное произведение Милорада Павича «Хазарский словарь» представляет собой трехчастный энциклопедический роман-лексикон, главным объектом которого являются хазары. История падения хазарского каганата подана через призму восприятия контактирующих с хазарским народом христиан, иудеев и мусульман. В данном докладе рассматривается художественное осмысление исторических и культурных связей Византии и Хазарии как на уровне сюжета, так и на уровне синтаксической организации текста.

В романе Милорада Павича «Хазарский словарь» ключевым эпизодом можно считать описание полемики, в ходе которой хазарский каган должен выбрать одну из мировых религий. В данной сцене, поданной в трех разных вариантах (по данным христианских, иудейских и мусульманских источников), в полной мере раскрывается авторское видение «византийского мира».
Наш анализ в первую очередь основывается на сопоставлении трех версий хазарской полемики, каждая из которых имеет не только иной финал, но и иную структуру, что позволяет увидеть представителей Византии, Кирилла и Мефодия, как в позиции победителя, склонившего хазарского кагана на свою сторону, так и в позиции проигравшего.
Милорад Павич, не нарушая исторической достоверности, использует исторические события как основу для построения сюжета своего произведения. На уровне текста автор стремится передать мировоззрение героев, используя определенную лексику, особенности византийской риторики и приводя цитаты из философских трактатов и религиозных текстов.
 Византия представлена на страницах романа, с одной стороны, как государство, стремящееся усилить свое влияние в регионе, и как совокупность религиозных и философских взглядов, с другой. Автор использует определение «византийский» преимущественно для обозначения принадлежности того или иного героя или упоминаемой исторической личности к государству Византия, тогда как определение «греческий» встречается в романе как обозначение языка или — шире — как отсылка к идеям византинизма.
Исследования творчества Павича преимущественно посвящены чертам литературы эпохи постмодернизма: игре с читателем, смерти автора, новаторства на уровне формальной организации текста и т. д. Цель нашего исследования — проанализировать образ Византии не только на формальном уровне, но и на уровне содержания, и - уже – на лексическом уровне.

Šomlo A. Hazari ili obnova vizantijskog romana: Razgovori sa Miloradom Pavićem. Beograd, 1991.
Каждан А. П. Византийская культура (X–XII вв.). Санкт-Петербург, 2006.
Слащева М. А. Мифологическая модель мира в постмодернистской прозе М. Павича // Вестник Московского университета. 1997. №3. С. 42–52.

Цель доклада — осветить историю формирования позднеантичного военного трактата Псевдо-Маврикия на последнем этапе становления его текста. Кодекс с текстом трактата Псевдо-Маврикия на этапе редакторской правки Hyper (реформа гиперкерастов) в середине VI в. был во владении у Германа, кузена Юстиниана. После его смерти, возможно, он передавался от одного генерала другому в среде, близкой к Герману, и попал в конце концов в руки Филиппику или Ираклию, когда и принял вид, близкий к тому, который представлен в имеющихся рукописях.

Цель доклада — осветить историю традиции позднеантичного военного трактата Псевдо-Маврикия на последнем этапе становления его текста: как, в какой форме и через какие руки текст трактата был передан от редактора Hyper (середина VI в.) к редакторам Strateg, Abar и Pin (конец VI — первая половина VII в.?).
1. Схема маневра особого конного отряда гиперкерастов в Стратегиконе (несмотря на: Mazzucchi, C.M. Le katagrafai // Aevum, 55,1, 1981, p. 111–138) поддерживается текстом Прокопия (описание битв при Даре и Скалэ Ветерес) и, соответсвенно, является не кабинетной фикцией, а приемом, применявшимся в реальности. Весьма вероятно, что его изобретателем был Герман, кузен Юстиниана.
2. Весьма вероятно, что пассажи Стратегикона, в которых описываются гиперкерасты, были написаны одним редактором (условно: Hyper).
3. Книга II Стартегикона была суммирована в пассаже VII B 16–17. Во время этой работы некоторые листы форматом около 400 букв (примерно 20 х 20) были вырваны и переложены на новые места, возможно, автором глав 16–17. Он начинает главу 16 эпитомой текста II 3, который является частью интерполяции Hyper. Мы можем предположить, что автор VII B 16–17 был редактором Hyper.
4. После смерти Германа / Hyper этот кодекс с выпадающими листами и с не доведенной до конца редакторской правкой Hyper хранился до следующего редактирования, скорее всего, у ближайших к Герману военных. Следующее редактирование относится к деятельности Филиппика и/или Ираклия.

Письмовник Псевдо-Либания и его роль в развитии греческой и западноевропейской эпистолярной теории

Предмет доклада — позднеантичный трактат «Стили писем» Псевдо-Либания / Псевдо-Прокла и его роль в формировании византийской, поствизантийской и западноевропейской эпистолярной теории. Анализируется обширная рукописная традиция памятника; рассматриваются версии письмовника с исправлениями и интерполяциями; делается попытка интерпретировать эти интерполяции, оценить их с точки зрения стиля и этикетных норм, указать примерную датировку. Характеризуется влияние трактата на последующее развитие эпистолярной теории.

Предмет доклада — позднеантичный теоретический трактат «Стили писем», в разных версиях приписываемый Либанию или Проклу. Трактат, написанный, скорее всего, в IV–VI вв., включает теоретическое введение (в нем приводится определение письма и даются общие рекомендации), перечень видов писем с определениями (письма классифицируются исходя из их цели и содержания — напр., похвальное, благодарственное, утешительное, бранное и т. д. — всего таких видов насчитывается 41) и по одному примеру на каждый вид (примеры кратки и представляют собой не целые письма, а зачины). Трактат, широко известный в Византии (и за ее пределами) и многократно упоминавшийся в обобщающих работах о позднеантичной эпистолографии и византийской литературе, так и не удостоился специального научного исследования. В настоящем докладе демонстрируется, что письмовник Псевдо-Либания оставался «каноническим» текстом на протяжении всей византийской эпохи — его читали, переписывали, исправляли, дополняли и комментировали; что он оказал заметное влияние на новогреческую эпистолярную теорию (в частности, на известный трактат «Изложение эпистолярных стилей» Феофила Коридалевса, XVII в.); что трактат, неоднократно переводившийся на латынь, повлиял и на западноевропейскую ars dictaminis. В докладе рассматривается обширная рукописная традиция памятника, наибольшая часть списков которого относится к периоду с XIV по XVI вв. Особое внимание уделяется версиям трактата, содержащим комментарии, исправления и интерполяции, за счет которых текст порой увеличивается вдвое. Делается попытка интерпретировать эти изменения — в некоторых случаях, например, правка обусловлена стремлением хотя бы отчасти приспособить древний трактат к современным реалиям — и предложить их примерную датировку. Интерполяции анализируются с точки зрения их языка, стиля и специфики этикетных норм. Дается предварительная характеристика латинских переводов трактата.

Стилистические и жанровые характеристики диалога «Ксенедем, или Гласы» Феодора Продрома

Доклад посвящен выявлению стилистических и жанровых характеристик философского диалога Феодора Продрома «Ксенедем, или Гласы», написанного в XII в. Уникальность жанрового эксперимента Феодора Продрома заключается в том, что он попытался изложить логическую критику основных определений Порфирия в формате платоновского диалога, что является беспрецедентным случаем в истории логики и философии. Цель доклада — проследить литературную специфику диалога.

Диалог «Ксенедем, или Гласы» [3] написан в платоновской традиции. Параллели с диалогами Платона – в первую очередь, с «Теэтетом» и «Федром» — многочисленны и очевидны. У Платона заимствуются сюжетные ходы, мотивы, пословицы, выражения и отдельные слова. Есть целый ряд критериев, позволяющих отнести «Ксенедема» к жанру «платоновского диалога». Так, в нем отчетливо проявляются все стилистические характеристики этого жанра, выделенные А. Ф. Лосевым:
1) вопрос-ответная структура;
2) отдельные риторически оформленные законченные речи (небольшие монологи собеседников);
3) бытовая драматическая сцена;
4) отвлеченно-философские рассуждения, пронизанные и страстью к вопрошанию, и «драматизмом мысли», и «афористическими формулами», «возвышенным трагизмом» и весёлым комизмом, глубоким юмором и восхвалениями, вплоть до «убийственной иронии», «уничтожающей пародии», «злой сатиры» и сарказма [2].
Перечисленные у Ф.Х. Кессиди логические характеристики платоновского жанра также присутствуют в диалоге «Ксенедем»:
1) майевтика как «метод наводящих вопросов»: диалог между Теоклом и Ксенедемом построен таким образом, что основные радикальные суждения Теокла относительно определений Порфирия сформулированы как вопросы и к затруднению относительно них приходит именно Ксенедем;
2) диалектика как «метод исследования понятий»: вопросы Теокла приводят Ксенедема к выводу о противоречивом характере основных определений Порфирия;
3) индукция как «разбор сходных случаев»: Теоклом представлены разные возможности определить понятия «род», «вид», разные возможности разделить понятие признака собственного и пр.;
4) гипотезы как «разбор предварительных определений»;
5) ирония и как «способ ведения диалога», и как «отличительная черта диалектического метода Сократа»: отдельные реплики Теокла по поводу Гермагора, а также способности Ксенедема давать «хорошие» определения и пр.;
6) скептицизм: общее настроение Теокла и метод поиска определений, а также сюжетный итог диалога «Ксенедем» [1].

Исследование осуществляется при содействии РГНФ, проект № 15-03-00138 «Античная логика и византийская интеллектуальная традиция: аспекты рецепции».

Библиография:
1. Кессиди Ф. Х. Сократ. М.: Мысль, 1988.
2. Лосев А. Ф. Комментарии к диалогам Платона // Собрание сочинений в 4 т. М.: Мысль, 1990–1994.
3. Anecdota Graeca e codd. manuscriptis bibliothecarum Oxoniensium / ed. J. A. Cramer. Vol. 3. Oxonii, 1836. Pp. 204–215.

Ханаанский консонантизм в свете происхождения западносемитского алфавита

Cемитологи неоднократно отмечали полифункциональность ряда западносемитских графем, передающих гортанные, шипяще-свистящие и межзубные согласные. Чужеродное происхождение консонантного алфавита может объяснить его специфику, заключающуюся в изначальной неадекватности передачи звукового строя семитских языков, которые он был призван обслуживать: будь то ханаанские языки (финикийский, древнееврейский, моавитский), или арамейский, а в дальнейшем — арабский.

Семитологи неоднократно отмечали, что некоторые графемы ханаанского консонантного алфавита (для широкой публики — финикийского), очевидно, имели двойную, а порой и тройную функцию. Речь идет о буквах, с помощью которых записывались гуттуральные, сибилянты и интердентальные (Weninger S. (ed.). The Semitic languages: an international handbook. 2011, pp. 92, 115; 482–483; 566).
Чужеродное происхождение консонантного алфавита может объяснить его специфику, заключающуюся в изначальной неадекватности передачи звукового строя семитских языков, которые он был призван обслуживать: будь то ханаанские языки (финикийский, древнееврейский, моавитский), или арамейский, а в дальнейшем — арабский. Об этом как раз и свидетельствует консонантный характер этого письма.
Характерную особенность грамматического строя семитских языков составляют морфемы, имеющие прерывистую структуру (трансфиксы). Трансфиксы, как правило, включают не только согласный, но и гласный компонент, т. е. гласные играют в семитской морфологии (и в словоизменении, и в словообразовании) существенную роль. Консонантный же алфавит с самого начала начисто игнорировал вокализм, что может объясняться лишь его чужеродным, причем именно египетским происхождением в силу как исторических причин, так и особенностей самогό египетского языка, в морфологии которого гласные несли лишь факультативную нагрузку.
В нашем распоряжении имеется ценный источник, синхронный времени зарождения ханаанского консонантного алфавита. Это египетские транскрипции ханаанских слов, встречающиеся в египетских текстах II тыс. до н. э. (Albright W. F. The vocalization of the Egyptian Syllabic Orthography. 1934; Hoch J. Semitic Words in Egyptian Texts of the New Kingdom and Third Intermediate Period. 1994). Судя по передаче семитских гуттуральных, сибилянтов и интердентальных:
а) один и тот же семитский согласный мог быть передан разными египетскими консонантами;
б) египетские писцы могли передавать разные семитские согласные одним и тем же консонантом.
Ни то, ни другое не удивительно, т. к. любая иноязычная передача не может (и не стремится) точно передать чуждую фонетику, тем более на письме. Никаких орфографических норм, обязательных для всех египетских писцов, очевидно, тоже не было.
По всей видимости, ханаанское консонантное письмо сформировалось в результате адаптации египетской квазисиллабической писцовой практики 2-й пол. II тыс. до н. э., использовавшейся для передачи иноязычной лексики, прежде всего, семитского, а ýже — ханаанского происхождения. Соответственно, графемы ханаанского алфавита с самого начала его появления в силу своего «иноземного» происхождения не предназначались для точного отражения реального консонантного состава ханаанских слов (не говоря уже о вокализме) и были обусловлены египетской передачей семитских слов.

Кумранская версия третьей «Песни Раба Господня» (1QIsaa): варианты текста

В докладе дается обзор основных вариантов текста третьей «Песни Раба Господня», зафиксированного в кумранском свитке 1QIsaa. Третьей «Песней Раба Господня» в библеистике принято называть фрагмент книги пророка Исайи 50:4–9. Свиток 1QIsaa является старейшим списком книги, датируется второй половиной II в. до н. э. Докладчик пытается объяснить происхождение кумранских вариантов текста.

Кумранская версия третьей «Песни Раба Господня» (фрагмент книги пророка Исайи) содержит целый ряд чтений, которые не встречаются в тексте масоретской Библии и других свидетельствах библейского текста.
В Ис 50:5 кумранский вариант ˀdwny ˀlwhym («Господь Бог») отражает устную традицию произношения имен Бога, которая позднее была зафиксирована масоретами. Его появление явилось следствием ошибки внутреннего диктанта. Альтернативное объяснение, согласно которому кумранский писец переписывал текст под диктовку (ошибка слышания), представляется менее убедительным. Данный вариант представляет собой тот же тип ошибки, что и в рукописях масоретской традиции (из собрания Кенникотта). Поскольку нет никаких свидетельств того, что в Средние века масореты практиковали переписывание библейских текстов под диктовку, нет необходимости предполагать, что разночтения того же типа появились в результате диктовки в кумранскую эпоху.
Большинство вариантов текста третьей «Песни Раба Господня», представленных в 1QIsaa, возникли, тем не менее, по причине редакторской деятельности кумранского писца. Книжник стремился заменить малоупотребительные и устаревшие слова синонимами, которые использовались в еврейском языке конца I тыс. до н. э. Так, например, в Ис 50:6 вместо слова mrṭym «вырывающие волосы» (МТ) книжник использовал слово mṭlym, которое, вероятно, является его синонимом, взятым из разговорного языка («вырывающие волосы» или же «вырывание волос»). В Ис 50:8 в 1QIsaa вместо наречия yḥd («вместе») использован его синоним yḥdyw, который встречается в книге Исайи и других книгах Библии чаще, чем yḥd. Замена hn частицей hnh («вот») в Ис 50:9 (два раза) была обусловлена, в частности, редкостью использования частицы hn «вот» в древнееврейском языке конца эпохи Второго храма. 
В некоторых случаях редактура проводилась с целью прояснения и уточнения смысла текста. Так, например, заменяя pny lˀ hstrty («Лица своего не прятал я») на pny lwˀ hsyrwty («Лица своего не отвращал я») в Ис 50:6, книжник стремился показать читателям, что в этом тексте не используется фразеологическое сочетание hstyr pnym, обладающее семантикой «игнорировать, не обращать внимания». Глагол hsyrwty был выбран в качестве замены, так как он является паронимом hstrty. В Ис 50:8 в тексте свитка 1QIsaa наречие yḥdyw («вместе») использовано вместо yḥd, в частности, по той причине, что слово yḥd в еврейском языке конца I тыс. до н. э. стало употребляться не только как наречие, но и как существительное. Появление варианта hnh в Ис 50:9 (2 раза), помимо прочего, было обусловлено стремлением избежать смешения с арамейской частицей hn («если»).

К вопросу о древнейших переводах Писания на греческий язык (Ep. Arist. 30)

Доклад посвящен одному трудному для истолкования пассажу из Письма Аристея, где Деметрий Фалерский, обосновывая необходимость нового перевода иудейского закона, заявляет царю Птолемею о плохом качестве версий Писания, имеющихся в Александрийской Библиотеке (Ep. Arist. 30).

«Письмо Аристея», в котором содержится легенда об предыстории перевода Пятикнижия на греческий язык, является одним из ранних источников по истории древних переводов Библии. Несмотря на то, что этот текст неоднократно привлекал внимание исследователей, некоторые пассажи до сих пор вызывают вопросы. К таким неясным и требующим дополнительного комментария пассажам относятся, в частности, слова Деметрия Фалерского, характеризующие состояние книг иудейского закона в Александрийской библиотеке (Ep. Arist. 30: ἀμελέστερον δέ καὶ οὐχ ὡς ὑπάρχει σεσήμανται).
В 1947 г. П. Кале выдвинул гипотезу, что эти слова указывают на древнейшие, не очень качественные переводы Писания на греческий язык, которыми на тот момент уже обладала Александрийская библиотека [1]. Г. Цунтц подверг тезис Кале суровой критике, утверждая, что глагол σημάινω не может подразумевать перевод [2]. По его мнению, Деметрий имел в виду лишь плохое качество рукописей Писания на древнееврейском языке. В последние годы полемика вокруг этого спорного места возобновилась. Совсем недавно интерпретация Кале была поддержана Ван дер Коем (2012) [3], который, в частности, сопоставил этот отрывок (Ep. Arist. 30) с текстом из заключительной части Письма, где упоминаются более древние версии греческого перевода Писания (Ep. Arist. 314) и Е. Д. Матусовой (2015) [4], которая проводит интересные текстуальные параллели между Письмом Аристея и трактатом Аристотеля Περὶ ἑρμηνείας.
Тем не менее, гипотеза, предполагающая, что автор Письма указывает здесь на существование каких-то ранних некачественных переводов Писания, представляется нам спорной и необоснованной. Анализ словоупотребления σημαίνω в греческом языке в целом и, в частности, в иудео-эллинистической литературе показывает, что едва ли этот глагол мог подразумевать перевод с одного языка на другой. Но даже если предположить, что в этом месте автор мог употребить этот глагол в не совсем обычном значении, трудно представить, что в сочинении, посвященном истории перевода Писания на греческий язык, в сочинении, изобилующим разного рода подробностями, самые первые переводы даже не упоминаются. Если бы, по мнению автора, в Александрийской библиотеке таковые существовали, он, вероятно, остановился бы на них подробнее.Литература
 [1] Kahle, P. The Cairo Genizah. London, 1947. P. 132. [2] Zuntz, G. Opuscula Selecta: Classica, Hellenistica, Christiana. Manchester, 1972. P. 133–135. [3] Cook J./ Van der Kooij, A. Law, Prophets and Wisdom. On the Provenance of Translators and their Books in the Septuagint Version. Leuven et al., 2012. [4] Matusova E. The Meaning of the Letter of Aristeas. In the light of biblical interpretation and grammatical tradition, and with reference to its biblical context. Göttingen, 2015. P. 44–53.

В докладе будет представлен ранее не опубликованный перевод библейского повествования о творении мира, выполненный отечественным семитологом и кумрановедом Клавдией Борисовной Старковой (1915‒2000) в период 1987–1988 гг. В 2015 г. отмечалось 100-летие со дня рождения Клавдии Борисовны.

Перевод начальных глав книги Бытия, в том числе повествования о творении мира и грехопадении первых людей, был выполнен отечественным семитологом и кумрановедом Клавдией Борисовной Старковой (1915‒2000). По свидетельству Н. В. Кашовской, Клавдия Борисовна закончила переводить библейские книги в 1988 г. Как сообщает Е. Н. Мещерская, Клавдия Борисовна часто обращалась к библейскому материалу в своих выступлениях, лекциях и занятиях семитскими языками с учениками, поэтому перевод складывался постепенно, можно сказать, что некоторое количество текстов было переведено еще в конце 1970-х, тогда как в 1980-е она систематизировала работу и даже собиралась опубликовать перевод. Однако у нас нет достоверных данных о том, что переведенные тексты были изданы в виде монографии или статьи. Возможно, что Клавдия Борисовна отказалась от публикации, поскольку параллельно над переводом Пятикнижия работал И. Ш. Шифман, труд которого вышел в 1993 г. уже после смерти автора [1].
В своем переводе Клавдия Борисовна старалась быть близкой к древнееврейскому тексту. Автор сознательно отходит от высокого стиля единственного доступного в те годы Синодального перевода. В её переводческой интерпретации первые главы Бытия представлены как мифологический нарратив.
Несомненно, Клавдия Борисовна старалась сделать архаический текст понятным читателю XX в., поэтому она старалась не перегружать перевод устаревшими словами и оборотами речи.
Перевод К. Б. Старковой мог быть выполнен либо по научному изданию масоретского текста Библии: Biblia Hebraica (Ed. Rudolf Kittel). Textum masoreticum curavit P. Kahle. Stuttgart: Württembergische Bibelanstalt, 1962, либо по более раннему: Священные книги Ветхого Завета, переведенные с еврейского текста для употребления евреям (в II-томах) תורה נביאים וכתובים, Вена, 1888. Оба издания находились в фондах ЛО ИВАН в 1970‒1980-е гг.

[1] Учение. От Бытия до Откровения. Пятикнижие Моисеево. Перевод, введение и комментарии И. Ш. Шифмана. М., 1993.

Старолатинские переводы Библии в западноевропейской экзегетике XII в.: казус Гуго Фольетского

Доклад посвящен вопросам употребления старолатинских переводов Библии в экзегетическом трактате Гуго Фольетского «О затворе души». В нем рассматриваются вопросы о том, как отличные от Вульгаты переводы Ветхого Завета влияли на стратегию толкования текста и создавали оригинальные экзегетические цепочки; анализируются пути рецепции старолатинских цитат в текстах XII в. Особое место уделяется анализу частоты и особенности их использования как методу при определении авторства текста на примере 5 книги трактата «О затворе души», обнаруженной при работе с манускриптом B72 в архиве Дюссельдорфа.

Трактат Гуго Фольетского «О затворе души» (De claustro animae) был достаточно популярен в средневековой монашеской среде, о чем свидетельствует более 200 сохранившихся рукописей как целого трактата, так и отдельных его частей.
В своем тексте Гуго Фольетский достаточно часто прибегает к использованию старолатинских переводов Библии, которые позволяют ему строить смелые экзегетические модели, например, сравнивать Вавилон с кухней, а его жрецов — с начальниками над поварами (princeps coquinorum, по Иерониму — princeps militiae).
Широкое использование цитат ВЗ, независимых от перевода Иеронима, поднимает вопрос об их происхождении: анализируются возможные пути их «проникновения» в текст, возникший на севере Франции в первой половине XII в., рассматривается круг чтения автора, его знакомство с наследием Отцов Церкви.
При работе с рукописями данного трактата (в отсутствии критического издания) была обнаружена V, не вошедшая в корпус Patrologia Latina аббата Миня, неизвестная книга «De claustro».
В докладе я планирую показать, каким образом анализ и применение экзегетических моделей (в частности, сопоставление IV Reg. 25:15 и Phil. 3:19), построенных на старолатинских переводах, и собственно особенности употребления цитат из корпуса Vetus Latina помогают решить вопрос об авторстве этой книги. 
Редькова И. С. Пространство города в экзегетическом трактате Гуго Фольетского «De claustro animae» // Вестник Московского Государственного Университета. Серия «История». 2012. № 1. С. 3–14.
Редькова И. С. Образ города в западноевропейской экзегетике XII в. Дисс. на соискание ученой степени кандидата исторических наук / Московский Государственный Университет им. М. В. Ломоносова. Москва, 2015.

Влияние чешского перевода Библии на другие славянские, а также венгерские библейские переводы

Во второй половине XIV в. был осуществлен первый в истории полный перевод Библии на язык славянской группы. Это был чешский перевод. Цель настоящего доклада — показать влияние этого и других чешских переводов на последующие библейские переводы других славянских народов: польский библейский перевод (XIV в.) и лужицкий (XVI в.). Также мы остановимся на влиянии чешской Библии на русскую, словацкую и неславянские (венгерские) традиции библейского перевода.

На чешский язык вся Библия была полностью переведена уже к концу XIV в. Этот перевод стал руководством для ранних польских переводов XV в. — Флорианской и Пулавской Псалтирей, а также для Библии королевы Софии 1455 г. Польские переводчики широко пользовались чешскими Виттенбергской и Клементинской Псалтирями и Босковицкой Библией. В текстах имеются многочисленные орфографические, фонетические и морфологические чехизмы. Некоторые книги Библии королевы Софии представляют из себя кальку с чешского перевода.
Латинско-польский библейский словарь (т. н. мамотрект) также появился на основе старшего латинско-чешского мамотректа.
С началом книгопечатания чешские переводы достигли наивысшей популярности, оказав влияние на первую польскую печатную «Библию Леополита», изданную в Кракове в 1561 г. 
Экземпляр чешской печатной Библии Яна Гада 1545 г. послужил образцом для первого рукописного перевода Нового Завета 1548 г. на нижнелужицкий язык Миклавша Якубица. В некоторых частях вместо нижнелужицкого там просто неизмененный чешский текст.
Чешская печатная Библия 1506 г., изданная в Венеции, оказала влияние на Франциска Скорину, который в 1517–1519 гг. опубликовал в Праге некоторые книги Библии на белорусском изводе церковнославянского языка. Скорина и его сотрудники пользовались не только чешским переводом Библии, но и художественно-типографскими чешскими образцами.
Чешские библейские тексты использовались как пособие также при обработке русских библейских чтений XVI–XVII вв., а именно Пересопницкого Евангелия (1556–1561 гг.), Послания апостола Павла к Лаодикийцам в галицко-русской рукописи (XVI в), «Песни песней» в украинском переводе XV в. 
Чешская Библия использовалась при составлении полного свода славянской Библии новгородским архиепископом Геннадием в 1499 г.
Чешская Библия св. Венцеслава 1690 г. повлияла на первый словацкий перевод Библии — Камальдульскую Библию (XVIII в.). 
Чешские переводы Библии оказали влияние не только на славянские тексты. Чехизмы встречаются и в первом венгерском переводе Библии, т. н. «Huszita biblia», который осуществили в первой половине XV в. венгерские ученые из Карлова университета в Праге.
Чешскому влиянию приписывается и появление в XV в. первых переводов Св.Писания на румынский язык.

Дополнительные тексты в составе церковнославянского перевода книги Иова и их источники

В докладе рассматриваются дополнительные тексты, входящие в перевод книги Иова, который был сделан с польского языка иеродиаконом Чудова монастыря Моисеем в 1671 г. К ним относятся аргументы перед главами, а также комментарии после глав. Источником аргументов перед главами является протестантская Брестская Библия 1563 г., а комментарии после глав были взяты из католической Библии Якоба Вуйка 1599 г. Языковые особенности перевода аргументов и комментариев к главам дают новый материал, значимый для характеристики культурно-лингвистической ситуации второй половины XVII в. в целом.

Книга Иова известна в славянской традиции в нескольких версиях, восходящих к греческому тексту [Христова-Шомова 2007]. В 1671 г. иеродиакон Чудова монастыря Моисей выполнил новый перевод книги Иова с польского языка. Этот перевод, сохранившийся в рукописи из архива СПбИИ РАН (ф. 238, оп. 1, № 384), был введен в научный оборот Т. А. Исаченко, которая рассматривала его как подготовительный этап библейской справы, санкционированной постановлением Архиерейского Собора 1673 г. [Исаченко 2002, 2009]. Обращение к польскому языку диктовалось несколькими соображениями, ключевым из которых была понятность переведенного текста. Кроме того, польские издания Библии, которые использовались в переводе, содержали разработанный научно-критический аппарат, включавший в себя систему маргиналий и дополнительных текстов (комментариев к главам и аргументов к ним). Но он, видимо, в силу своей инновационности в условиях Московской Руси, был перенесен в перевод лишь частично. Полностью были переведены аргументы к главам (краткое содержание), «Аргумент Вуйковъ» в конце текста (л. 120 об.), но комментарии после глав подведены лишь к первым трем из них. Источником комментариев и заключительного аргумента является Библия Якоба Вуйка 1599 г. (указание на нее содержится в самом переводе), а аргументы перед главами были переведены с Брестской Библии 1563 г., так как Библия Вуйка в издании 1599 г. не содержала аргументов. Таким образом, книга Иова принадлежит к числу переводов, выполненных с нескольких источников, польских и церковнославянских. Наличие дополнительных текстов, переведенных с польского, в частности, аргументов, объединяет перевод книги Иова с переводом Нового Завета книжного круга Епифания Славинецкого (НЗЕ) и позволяет сопоставить эти тексты, принадлежащие к одной книжной среде. Между этими переводами существует прямая связь: Моисей Чудовский упоминается в числе книжников, принимавших участие в этом проекте [Исаченко 2002: 68]. В докладе будут рассмотрены языковые особенности перевода аргументов и комментариев к главам в сопоставлении с материалом дополнительных текстов НЗЕ. Определение параметров церковнославянского языка этих текстов, переведенных не с традиционного (классического) языка, а с литературного языка нового типа, значимо для характеристики культурно-лингвистической ситуации второй половины XVII в. в целом.

 Исаченко 2002 — Исаченко Т. А. Книга Иова в переводе монаха Чудова монастыря Моисея (1671 г.): особенности языка и историко-литературных контекст // Древняя Русь. Вопросы медиевистики. 2002, № 4 (10). С. 67–75.
Исаченко 2009 — Исаченко Т. А. Переводная московская книжность XV–XVII вв. М, 2009.
Христова-Шомова 2007 — Христова-Шомова И. Книга Йов с тълкувания в славянски превод. София, 2007.

Доклад посвящен толкованиям Максима Грека на стихи Псалтыри, представленные в его оригинальных и переводных сочинениях. В то время как отдельные сочинения целиком являются такими толкованиями, в других сочинениях толкования на отдельные стихи являются их частью. В докладе затрагивается вопрос об авторстве этих толкований. Также прослеживается судьба этих толкований в XVII в., когда они оказываются включенными в созданный в Юго-Западной Руси в первой половине XVII в. церковнославянский свод толкований на Псалтырь.

Преподобный Максим Грек, являясь монахом и ученым-филологом, внес огромный вклад в духовное просвещение Руси. По преимуществу его деятельность во время пребывания в России была связана с переводом толкований на книги Священного Писания.
Толковая Псалтырь была среди его первых переводов, выполненных по приезде в Москву. Многие более поздние сочинения Максима Грека, созданные в России, представляют собой более или менее развернутые толкования на отдельные строки Псалтыри.
Максим Грек использует в этих толкованиях известные ему сочинения, в частности, Отцов Церкви, передавая их в собственной редакции, так что его тексты часто представляют собой одновременно и переводы, и авторские толкования. В качестве примера такого текста можно привести «Сказание о птице неясыти». Основанное на дополнительной статье о пеликане (неясыти), содержащейся в некоторых кодексах Александрийской редакции, связанной с именем Максима Исповедника. «Сказание о птице неясыти» может считаться не только переводным, но и оригинальным сочинением Максима Грека, т. к. содержит авторскую интерпретацию в виде включенной в текст цитаты из пророка Исайи 53:5.
В конце XVI — начале XVII в. сочинения Максима Грека истолковательного характера оказываются включенными в свод толкований на Псалтырь, созданный в Юго-Западной Руси, позже получивший широкое распространение в церковнославянской письменности.
 Буланин Д. М. Переводы и послания Максима Грека. Неизданные тексты.. Л., Наука, 1984.
Журова Л. И. Авторский текст Максима Грека: рукописная и литературная традиция. Ч. 1. Новосибирск, 2008; Ч. 2: Сочинения. Новосибирск, 2011.
Синицына Н. В. Творчество преподобного Максима Грека 30–50-х гг. XVI в. и собрание избранных сочинений из 47 глав / Преподобный Максим Грек. Сочинения. Т. 2. М., Рукописные памятники Древней Руси, 2014.

Мидраш представляет собою комментарий в священному тексту, его общая задача — дать новое, актуальное чтение традиционного текста. Сам принцип цитирования авторитетных источников в качестве опоры для какого-то положения, что в новозаветных текстах встречается постоянно, можно рассматривать как мидраш. 
В докладе, однако, обращено внимание на вводные разделы трех Евангелий — Матфея, Луки и Иоанна, которые целиком представляют собою большие толковые труды. Авторы первых двух стремятся связать жизнь и деятельность Иисуса с наличной священной традицией, тогда как Иоанн в прологе дает мидраш (толкование) на следующий далее текст.
В связи с жанром такого рода трудов, неправомерно приписывать им значение исторического источника.

В докладе будет рассмотрена специфика организации древнеанглийского поэтического переложения Апостольского Символа веры. Древнеанглийская парафраза содержит 58 строк, в числе которых параллельный латинский текст, местами сокращенный. Древнеанглийский текст значительно расширяет исходную латинскую версию за счет рассказа о сотворении мира, Боговоплощении, погребении и Воскресении Спасителя. В нем также истолковывается догмат о Пресвятой Троице.

Из всех известных по латинским рукописям древнеанглийского периода вариантов Символа веры (Никео-Цареградского, Апостольского и Афанасьевского) только Апостольский Символ веры дошел до нас в форме древнеанглийской парафразы. Он является составной частью перевода последовательности церковной службы по уставу св. Бенедикта и издавался как в составе этого памятника [1], так и отдельно [2]. Большая часть латинского текста, который использовался в богослужении, переведена на древнеанглийский язык как прозой, так и стихами. Переложение Символа веры в контексте перевода последовательности церковной службы выделяется как текст наиболее унифицированный с точки зрения метрики и организации текста, что дает основания для его рассмотрения как отдельного памятника. Значительно отличает древнеанглийский Символ веры от всех латинских вариантов рассказ о Боге не только в третьем лице, но и обращение на «Ты», что уподобляет данный текст молитве и выглядит естественно в контексте церковной службы. Тем не менее вполне оправдано и издание этого текста как крестильного Символа Веры [3]. Сравнение данной парафразы с прозаическими древнеанглийскими переводами-разъяснениями Символа Веры (фрагментами из проповедей Эльфрика и Вульфстана), позволяет говорить о единстве богословской традиции этих текстов. Также рассматриваемый текст не входит в противоречие с Никео-Цареградским Символом веры, который Эльфрик называет Maesse Creda в связи с его использованием во время литургии. Латинский текст Символа веры воспроизводится в древнеанглийской парафразе не полностью. Однако латинские вставки в древнеанглийском тексте выглядят весьма последовательно. Каждый и первых пяти латинских фрагментов-предложений, посвященных Троице, переведен на древнеанглийский строфами по восемь строк. Последние пять латинских фрагментов, описывающих церковь как собрание верующих, переводятся более кратко — 1–3 строками. В тексте использованы традиционные для древнеанглийской поэзии принципы построения текста: аллитерация и формульность, а также синтаксический параллелизм, мало характерный для данной поэтической традиции. Древнеанглийский перевод оказывается в большей степени повествовательным, чем оригинал, так как содержит рассказ о таких эпизодах Священной истории, как Сотворение мира, Боговоплощение, Сошествие во ад и Воскресение Спасителя. Также парафраза содержит и истолкование догмата о Пресвятой Троице. Литература
[1] The Benedictine Office: An Old English Text / Ed. by J.M. Ure Edinburgh, 1957. P. 87–89.
[2] The Creed // Anglo-Saxon Poetic Records. A Collective Edition VI. The Anglo-Saxon Minor Poems / Ed. by E. van K. Dobbie. N.Y., 1942. P. 78–80.
[3] The Baptismal Creed // Old English Liturgical Verse: A Student Edition / Ed. by S.L. Keefer. N. Y., 2010. P. 83–96.

«С Божьей помощью»: Божественная помощь, Божий промысел и иные типы божественного вмешательства в русском летописании

Настоящий доклад посвящен исследованию особенностей существования идеи божественного вмешательства в русском летописании (его типов и обслуживающей его топики). В целом следуя библейской традиции и ориентируясь на Священное Писание как на абсолютный образец, русские летописцы, тем не менее, приспосабливали ее к историко-культурным реалиям Древней Руси и использовали ее для оценки событий национальной истории.

Анализ материала показывает, что, как правило, божественное вмешательство маркирует фрагменты летописного повествования, символически связанные с одной из ключевых тем: демонстрация могущества Бога, чудесное спасение перед лицом опасности, Божий суд как средство мгновенной восстановления нравственной гармонии в истории. Чаще всего, Бог являет свою силу в рассказах, повествующих о военных конфликтах, что объясняется библейской традицией и важностью этой сферы для средневекового сознания, в иерархии которого ратное дело занимало привилегированные положение. Внедрение в текст мотива божественной помощи позволяло объяснить причину победы одной из сторон, а также сделать ее легитимной. Поражение трактовалось как наказание за нарушение божественных заповедей (под которыми, как следует из контекста, понималось, прежде всего, нарушение феодальных норм – вассальных клятв, крестного целования, и пр), или же как возмездие за вызов могуществу самого Бога. В последнем случае использовалась повествовательная модель «Господь гордым противится, а смиренным благодать дает». Наоборот, высшим проявлением божественной помощи и поддержки в битве выступало участие в ней архангела Михаила или ангельского воинства, становившимися проводниками божественной военной мощи. Не менее часто волю Бога в русском летописании символизировало указание на явление Божьего промысла. Берущий свое начало в неоплатонической традиции раннего христианства, он отождествлялся русскими летописцами с Богом, эти два понятия использовался русскими летописцами в одинаковом контексте.
Однако помимо непосредственного вмешательства в исторические события, Бог русской летописи может влиять на ход истории опосредованно, через человека, обычно князя «вкладывая» в его сердце то или иное решение. Метафора сердца как вместилище интелектуальных и психологических функций восходит к Ветхому Завету (напр., 3 Цар. 11,3-4). На обыденном уровне христианской антропологии Средневековья этот орган человеческого тела воспринимается как обиталище Св.Духа.
Таким образом, становясь смысловым ядром различных повествовательных моделей, в русском летописании Бог выступает подлинным «двигателем истории» (в терминологии Я.Н. Любарского), ее нравственным началом, универсальной причиной любых исторических событий.

В докладе будет дан сопоставительный анализ сирийского апокрифического сочинения «Исход Марии» и одного из его источников «Успения» псевдо-Иоанна. Это позволит решить проблему взаимоотношения этих двух текстов, определить круг идей, которыми руководствовался автор «Исхода Марии», явно сознательно использовавший ряд сочинений, связанных с именем апостола Иоанна.

«Исход Марии» — сирийский апокрифический текст, который сложился в кругу сторонников патриарха Нестория. Он был написан с апологетической целью и объяснял отношение несториан к Богоматери и ее культу. Мы датируем его возникновение первой половиной V в. При его создании автором было использовано большое количество уже существующих в христианской литературе апокрифических текстов, излагающих историю жизни и смерти Девы Марии, а также сочинений, богословски трактующих весь комплекс идей, связанных с почитанием Богородицы.
В докладе будет рассмотрен один из предполагаемых источников «Исхода Марии» — «Успение» псевдо-Иоанна. «Успение» — одно из самых известных произведений раннехристианской литературы, в котором описывается кончина Богоматери и сопровождающие этот акт события. Текст «Успения» сохранился в нескольких версиях и известен на многих языках христианского Востока. Однако время и обстоятельства его создания пока не установлены.
В докладе будет проанализирован отрывок «Исхода Марии», который, по нашему предположению, связан с «Успением» псевдо-Иоанна. Он будет сопоставлен с имеющимися версиями «Успения». Текстологическое сравнение даст возможность установить тот вариант текста «Успения», который был использован автором «Исхода Марии», позволит установить внесенные им изменения и дополнения в существовавшие версии «Успения». Это решение проблемы взаимоотношения этих двух источников поможет определить круг идей, которыми руководствовался автор «Исхода Марии», явно сознательно включивший в свою компиляцию ряд сочинений, связанных с именем апостола Иоанна.

Средства гиперболизации эпических образов в русских духовных стихах

В докладе будет рассмотрена роль гиперболы в поэтике русских фольклорных духовных стихов. Будут рассмотрены основные пути трансформации книжных (включая библейские) образов в народной среде; систематизированы и классифицированы способы гиперболизации эпических реалий.

Гиперболизация — одно из типичнейших свойств фольклорной поэтики. Не чужда она и духовным стихам, хотя назвать стилеобразующим данный поэтический троп, пожалуй, все-таки нельзя. С помощью гиперболы получают воплощение антонимические нравственные категории: добро и зло. В гиперболическом виде, посредством введения в поэтику жанра категории чудесного, описываются сакральные силы. Гипербола же помогает создать весьма живую фантасмагорическую картину могущественных сил зла. Через гиперболизацию находят выражение чувства человека, эксплицируется его оценка окружающего мира.
Гипербола создается разными средствами. Естественным способом указания на большие размеры является использование соответствующих числительных. Например, насыщен гиперболическими нумеративными описаниями стих о Голубиной книге. Здесь гиперболизации подвергаются сакральные объекты, имеющие большую культурную, эстетическую, философскую ценность. Эпические размеры имеет сама Голубиная книга: «Ино эта книга не малая: / Высока книга сороку сажень, / Ширины книга двадцати сажень, / На руках держать — не сдержать будет». В создании гиперболических образов принимают участие и глаголы, и предложно-падежные формы существительных и местоимений с соответствующей семантикой. Например, гиперболическое обозначение получают пределы пространства, а также человеческие чувства, эмоции: «Бысть тьма по всей земли / Шестого часу до девятого»; «Старейшая большая братья / Свирепо оны на Вельямина взирали, / Все оны зубами скрежетали». Чувство раскаяния, вины и горя, которое испытывают родители, потерявшие сына, получает воплощение в гиперболической формуле в стихе «Алексей, человек Божий»: «Прочитала его матушка родимая, / С буйной головы волосы рвала: / „Уж ты гой еси, чадо милое, / Кого же ты, чадо, убоялося, / Пошто же ты не сказалося?“».
В духовных стихах образы книжной традиции перерабатываются в соответствии с нормами фольклорной эстетики и поэтики. Одним из способов и средств адаптации христианской культуры к особенностям фольклорного сознания является, помимо прочего, и гипербола. Христианские святые предстают в виде богатырей, которые бьются с языческой силой три дня и три ночи. Символом зла может быть лютый девятиглавый, семиглавый или трехглавый змей, образ которого имеет чисто фольклорную природу. Образ противника осмысляется в фольклорных количественных категориях: «Победил он три тьмы / И три тысячи неведомой силы, / Да и смету нет. / Отогнал он неверного царя Мамая / Во его страну в порубежную».
Регулярные сдвиги в структуре и семантике книжных образов и мотивов представляют собой закономерный результат освоения христианской культуры народным сознанием.

Послание Петра Антиохийского об опресноках и его славянские переводы

Доклад посвящен одному из полемических посланий эпохи великой схизмы об опресноках. Восточная церковь причащалась квасным хлебом, тогда как Западная ‒ опресноками. Вопрос о причастном хлебе вызывал в XI веке бурную полемику, взаимные оскорбления и обвинения в ереси, что также способствовало разделению церкви. В докладе рассматривается место послания Петра Антиохийского об опресноках в полемике между Константинополем и Римом и его значение для древнерусской письменности.

Петр III, патриарх Антиохийский (весна 1052 ‒ август 1056) не очень известен, тем не менее его послания довольно долго находились во всех антикатолических полемических сборниках. Известно два его послания: Доминику, архиепископу Градо, и Михаилу Кируларию, патриарху Константинополя. Оба послания посвящены полемике, связанной с разделением церквей.
Послание Доминику или послание об опресноках является ответом на послание Доминика, Венитийского патриарха, и состоит из двух частей. Одна посвящена проблеме патриаршества самого Доминика, а вторая ‒ рассуждению об опресноках.
Использование опресноков Петр считает неверным, упрекая Римскую церковь в том, что члены ее причащаются мертвому телу Христа, поскольку опреснок не имеет жизни (дрожжей). Таким образом латиняне впадают в аполлинариеву ересь. Также аргументация выстраивается на основании различной датировки Пасхи в синоптических евангелиях и у Иоанна. Отчасти Петр повторяет аргументы известного полемиста Никиты Стифата (Пектората).
На Руси послание было известно в нескольких редакциях: краткой, сокращенной и полной. Краткая редакция входила в состав кормчих книг. Возможно, что это не редакция самого послания Петра Антиохийского, а Послание Иоанна митрополита русского [Щапов, c. 226]. Сокращенная редакция содержит только вторую половину послания, посвященную непосредственно полемике об опресноках, а часть о законности патриаршего титула епископа Градо отсутствует. Текст опубликован по одному из списков А. Поповым [Попов, c. 165-173]. Перевод выполнен на Руси в домонгольский период [Соболевский, с. 173; Пичхадзе; 42-43; Сизиков, c. 107-113]. Полностью перевод письма архиепископа Градо и ответ Петра Антиохийского появляется только в полемических сборниках XIV-XV вв. Перевод полной редакции вместе с посланием Доминика издан М. Чельцовым [Чельцов, c. 325-336].
Пичхадзе – А.А. Пичхадзе Переводческая деятельность в домонгольской Руси: лингвистический аспект. М.: Рукописные памятники Древней Руси, 2011.
Попов – А. Попов, Историко-литературный обзор древнерусских полемических сочинений против латинян. М., 1875.
Сизиков – А.В. Сизиков, Послание Петра Антиохийского в древнерусской письменности // Вестник СПбГУ, серия 2, выпуск 3, № 18, 2000, с. 107-113
Соболевский – А.И. Соболевский, Материалы и исследования в области славянской филологии и археологии, СПб., 1910. Т. 88. Филологический вестник.
Чельцов – М.П. Чельцов, Полемика между греками и латинянами по вопросу об опресноках в XI-XII веках. СПб, 1879
Щапов – Я.Н. Щапов, Византийское и южнославянское правовое наследие на Руси в XI-XIII вв. М., Наука, 1978.

Доклад посвящен качественной и количественной специфике употребления библеизмов в поэтическом творчестве М. Кузмина. Рассматриваются различные функции, которые выполняют поэтические библеизмы в стихах этого автора, анализируется эстетический эффект, создаваемый с их помощью.

Для лингвистики начала XXI в. актуальна проблема функционирования библеизмов в русском литературном языке и художественной речи. Поэтический библеизм (ПБ) — лексема, сверхсловная номинация, предложение или микоротект, являющиеся цитатой из Библии или восходящие к ней и используемые в поэтическом тексте для идейно-тематического соотнесения с Писанием. ПБ употребляется прежде всего с целью эмоционального и/или эстетического воздействия на читателя. ПБ был значимым художественным средством в литературе XIX–XX вв., поскольку ассоциации с библейским сюжетом указывают как на значимость темы и составляющих лирического сюжета, так и на включенность поэтического текста в определенный культурный контекст. Это средство употреблялось в качестве прямой, «сюжетообразующей», номинации, идеологемы, культуремы и специфического элемента тропа.
Рассмотрение библеизмов в лирике XX в. привело автора к выводу, что значительное их количество, а также их высокая содержательная и эстетическая значимость позволяют утверждать следующее: независимо от мировоззрения поэта, для его творчества всегда будут актуальны культурные лингвофеномены, ставшие неотъемлемой частью языковой картины мира нации. Данное положение справедливо и по отношению к поэтическим текстам М. Кузмина, которые послужили материалом нашего исследования. Поэт-акмеист не относился к авторам, для которых религиозная проблематика была важной, однако в его стихах библеизмы употребляются, выполняя несколько функций:
жанрообразующую («Духовные стихи»);создания «мистического» эффекта («София»);ассоциативно-символическую («Пещной отрок»);бытоописательную («Пасха»).

В докладе предполагается рассмотреть феномен интертекстуальной редупликации, формы её выражения и моделирующую функцию в пространстве фильма «Часы» С. Долдри (2002).

Способность повествовать между вымыслом и реальностью всегда оставалась неослабевающим источником творческого напряжения, но в ряде постмодернистских произведений это колебание становится центральным фокусом художественной рефлексии. Среди нарративных фигур, обеспечивающих этот эффект в литературе и кино, особым статусом обладает редупликация, известная во французской и англоязычной теории как mise en abyme. Редупликация — это, в первую очередь, особая семиотическая ситуация, устанавливающая (авто)референцию к элементам собственной структуры. В нарративно организованных дискурсах редупликация расщепляет повествование на несколько тождественных формообразований, затрагивая при этом как элементы самой истории («Жить своей жизнью» Ж.-Л. Годар), так и процесс порождения или восприятия произведения («8 ½» Ф. Феллини). Наделяя пространство многомерностью и создавая семантические итерации, редупликация прочерчивает дополнительные сюжетные линии поверх основного сюжетного пространства. Расщепляя нарратив на вторичные миры историй («storyworlds»), редупликация одновременно накладывает особые законы на интерпретацию. Так создается дополнительная смысловая игра, моделирующая читательские ожидания относительно первичности/вторичности, достоверности/вымышленности микронарративов. Но если редупликация — это дублирование в пространстве текста какого-либо его фрагмента, то как классифицировать случаи, когда в роли этого фрагмента выступает чужой текст? Несмотря на то, что явлению mise en abyme посвящены серьёзные исследования на материале литературных (L. Dällenbach, M. Bal, B. McHale и др.) и кинематографических источников (S. Fevry, J.-M. Limoges), интертекстуальная редупликация никогда не становилась непосредственным объектом изучения. Этот случай наиболее очевидно воплощен в фильме «Часы» С. Долдри (2002), где в качестве редупликации выступает другой, опосредованный культурой текст («Миссис Дэллоуэй» В. Вулф). Выходя за рамки экранизации одноимённого романа постмодернистского писателя М. Каннингема (1999 г.), фильм С. Долдри выстраивает непосредственный диалог с прецедентным текстом В. Вулф. Редупликация приближается к пересмотру границ нарративной логики в киноязыке: она затрагивает не только внешний план произведения (транспонируя «моменты бытия» из текста Вулф на нарративный уровень «Часов»), но и внутренний, интроспективный план (преображая внутренние монологи и мельчайшую «эпизодизацию» в чередующиеся образы-движения (Ж. Делёз), составляющие основную материю фильма). В конечном итоге редупликация размывает границы между «вымышленным» и «реальным», подчеркивая трансформирующую роль «чужого слова» в киноязыке.

Актуализация пространства как форма интерпретации в поэтическом видеоклипе К. Серебренникова «Конец прекрасной эпохи»

В докладе дается анализ актуализации «пространства исполнения» К. Серебренниковым стихотворения И. Бродского «Конец прекрасной эпохи» как проекции поэтического текста на видеоряд. Тематический синкретизм пространства в документальной съемке обыденной жизни города и его поэтической оценке, развернутой в стихотворении И. Бродского, позволяет выделить специфические визуальные коды как элементы видеотекста и охарактеризовать способы соотнесения визуальных и поэтических репрезентаций предметного пространства повседневности как объекта культурной рефлексии и формы интерпретации поэтического текста.

Поэтический видеоклип репрезентирует поэтический текст в аудиовизуальной форме, при этом медийная репрезентация поэтического текста имеет собственный эстетический потенциал в интерпретации поэтического высказывания. Видеокадры, сопровождающие стихи, могут быть документальными, игровыми, анимационными или дигитальными. Использование приемов документального кино в поэтическом видеоклипе создает представление о биографическом или хроникальном модусе. В соположении с поэтическим текстом документальный видеоряд может стать как иллюстративным фоном, так и одним из концептуальных способов представления поэтических смыслов, усиливающих экспрессивность восприятия.
Визуализация пространства в поэтическом видеоклипе К. Серебренникова «Конец прекрасной эпохи» становится синкретическим аналогом риторически организованного текста. Оппозиция «метафорическое / непосредственное» нейтрализуется за счет проекции поэтического текста на фрагменты документального видеоряда, при этом происходит деметафоризация или рефигурация поэтической метафоры, актуализирующая ее метонимические компоненты. Документальные съемки вписывают поэзию в рутинный быт, в результате чего создается ироническая полифония. Однако снятая в документальном жанре обыденность, благодаря поэтическому тексту и монтажу кадров по-новому семиотизируется, представляя собственные визуальные метафоры тупика, несвободы, механистичности жизни, цены и обесцененности вещей, при этом документальный видеоряд обращен, в большей степени, к бытовому сознанию зрителя и бытовой конкретности, в отличие от поэтического текста, насыщенного метафорами обобщенно-метафизического плана.

О поэзии в ранней отечественной кинематографии (по материалам Российского государственного архива кинофотодокументов)

На связь кино и поэзии в их структурном аспекте уже не раз обращалось внимание в исследованиях по теории кино (В. Шкловский, Ю. Тынянов). Художественные киноленты советской эпохи пестрят цитатами из произведений русских классиков и современных эпохе лириков. О проблемах поэзии в документалистике снято несколько новых фильмов. Но как все начиналось? В каких случаях кинематограф дает слово поэту, как трансформируется при этом пространство фильма — об этом — настоящий доклад, посвященный рассмотрению самых ранних обращений отечественного кинематографа к фигуре стихотворца.

1. Осмысление киноязыка через словесные категории предпринимается уже в 1920–1930-е гг. Я. Мукаржовский, например, уподобляет кинопространство предложению, выступающему в языке как семантическое единство («К вопросу об эстетике кино», 1933). В. Шкловский в статье «Поэзия и проза в кинематографе» (1927) рассуждает о двух видах кино — прозаическом, который основывается на фабульности повествования, и поэтическом, в котором превалирует формальная составляющая и «целый ряд случайных смысловых разрешений заменен чисто формальным геометрическим разрешением». В свою очередь Ю. Тынянов ассоциирует смену кинокадров со сменой строк в стихотворении («Об основах кино», 1927). Однако изучению поэзии и поэта как темы киноискусства в науке уделялось значительно меньшее внимания.
 2. Всплеск интереса к поэтическому слову и образу поэта в отечественном кино связан с эпохой оттепели, когда лирика становится публичным достоянием: поэты читают свои стихи у памятника Маяковского, на сцене Политехнического музея, после выступления в Лужниках появляется понятие «стадионной поэзии». Вероятно, поэт в кино не является исключительно приметой времени, отмеченного небывалым поэтическим бумом, но приобретает более важную функцию, связанную с противопоставлением живого поэтического слова «вторичной оральности» (В. Онг) радио и, прежде всего, телевидения, массовое распространение которого в Советском Союзе приходится также на 1960-е гг.
3. В связи с этим особый интерес приобретают наиболее ранние контакты кино и поэзии, запечатленные в художественных фильмах, но, прежде всего, в дореволюционных кинохрониках и советских киножурналах. Как позиционируется образ поэта, о каких поэтах рассказывается, какую роль играет поэт в наиболее ранних кинодокументах?

Эмоциональное пространство ребенка в мире взрослых: книга и фильм

Доклад посвящен построению особого «пространства детства» в кинематографе. Какие кинематографические средства выражают детскую точку зрения? Как строится визуальный ряд при экранизации книги, в которой повествование идет от лица ребенка, и как эти средства позволяют сместить акценты согласно режиссерскому замыслу? Ответить на эти вопросы позволяет анализ фильмов «Остров сокровищ» Владимира Воробьева (1982) по одноименному роману Р. Л. Стивенсона и «Коля» чешского режиссера Яна Сверака (1996).

1. Образ ребенка, детское восприятие окружающего мира неоднократно попадали в фокус внимания кинематографа. Достаточно вспомнить такие разные фильмы, как «Сережа» Георгия Данелии и Игоря Таланкина по одноименной повести Веры Пановой (1960) или «Фанни и Александр» Ингмара Бергмана (1982).
 2. Большой интерес для исследователя представляет то, какими способами язык кинематографа передает особенности детского восприятия мира по сравнению со взрослым взглядом. В докладе прослеживается построение «пространства детства» внутри мира взрослых средствами кино, передача детских впечатлений и воспоминаний.
 3. На материале фильма «Коля» Я.Сверака (1982) отчетливо видно, как совокупность визуальных акцентов, крупных планов и операторских ракурсов передает точку зрения любопытного и уязвимого маленького ребенка в большом мире взрослых, властных над его судьбой. Эти приемы позволяют выделить основные темы фильма: противопоставление жизни и смерти глазами ребенка; болезнь и выздоровление; постижение тайн взрослого мира и незнакомого города; языковой барьер и его преодоление. Расстановка визуальных акцентов подчеркивает и трагикомическую составляющую фильма (расхождения в восприятии ребенка и взрослого).
 4. В фильме «Остров сокровищ» Вл. Воробьева (1982) повествование идет от лица ребенка, но смещение смысловых акцентов за счет операторских и сценарных ходов отчасти меняет жанр и сюжет фильма. Вводятся сентиментальные диккенсовские мотивы (акцентируется тема «сирота в поисках достойной замены отцу»); стихийное, хаотическое, природное начало (заманчивый, но пугающий «мир пиратов») противопоставляется упорядоченному, цивилизованному и устойчивому миропорядку («мир положительных героев»). Кроме того, подбор визуальных образов создает устойчивый лейтмотив «сна-мечты», пригрезившейся рассказчику, и со временем превратившейся в воспоминание. Привнесенный по воле режиссера комический элемент также создает иллюзию «игры в пиратов и приключения» и не вполне настоящей смерти, что дополняет лейтмотив сна.

Доклад посвящен двум последним экранным версиям романа Ч. Диккенса «Крошка Доррит» (1988 и 2008 гг.). Анализируется нарратив, интерпретация героев, современные тенденции в экранизации классики.

Разница в подходах и трактовках терминов «adaptation» и «screen version». Адаптация может иметь самое поверхностное родство с книгой или вовсе быть провокационной по отношению к первоисточнику. «Screen version» предполагает более бережное отношение к литературному материалу. Нарратив двухсерийного фильм 1988 г. К концу первой серии почти все события романа исчерпаны. События 2-й части показаны «глазами Крошки Доррит», некоторые сцены, реплики повторяются. Подобная верификация создает эмоциональное усиление события (событие маркируется, подчеркивается его значимость); с другой стороны, у зрителя создается ощущение отсутствия действия. По мнению исследователя (Джон Уэйн), сюжет романа строится на «двух метафорах — тюрьма и семья», и сам роман представляет собой «запутанный лабиринт». Отсюда зеркальность персонажей и ситуаций; у большинства персонажей есть свой психологический двойник; метаморфозы, перетекание из трагического в комическое, сочетание гротеска и абсурда. Анализ главных героев и отношений отец-дочь, мать-сын с выраженной родительской доминантой позволяет сделать вывод о негативном архетипе Матери и инфантильном отце. Расширенная по сравнению с фильмом 1988 г. телеверсия ориентирована на современное зрительское восприятие и эффектность подачи материала. Репрезентация образов в фильмах (среда, персонажи и исполнители).
14-серийный фильм телеканала BBC представляет собой расширенную версию по сравнению с фильмом 1988 г. Эффектность подачи материала, ориентация на современное зрительское восприятие (модные актеры, краткость диалогов и непродолжительность эпизодов, яркие декорации, костюмы, живописность натуры) вкупе с принципами толерантности позволяет говорить о тенденциях в современных экранизациях классики. Мотив тайны — тайна происхождения героя и переплетение судеб семейств Доррит и Кленнэм — связан с детективной интригой. Репрезентация образов в телесериале. Выводы.

Эмоциональное воздействие на зрителя в американском кинематографе на примере жанра кинодрамы

Статья изучает методы, которыми современная американская кинодрама влияет на эмоциональное состояние зрителя. На примере конкретных фильмов выделяются и анализируются основные приемы такого влияния. Основное внимание уделяется катарсису как ключевому моменту просмотра. Актуальность исследования выражена в поиске неких закономерностей в планомерном и систематичном подведении зрителя к катарсическому переживанию.

Цель настоящего исследования — анализ и краткая классификация некоторых основных приемов, использующихся в современном американском кинематографе для эмоционального воздействия на зрителя.
В ходе исследования автор делает следующие научные выводы. 
Катарсис в драме создается путем образования связи между идейно-проблемной сферой фильма и его сюжетной линией. Чем детальнее проработан сюжет, чем он креативнее, тем, соответственно, и очевиднее его взаимосвязь с тематикой, идеей и основной проблемой драмы. При помощи ряда художественных приемов и особенностей построения фильма можно дополнительно воздействовать на эмоциональный фон зрителя, способствуя возникновению катарсиса и большей его глубине.
Окончательное ощущение катарсиса у зрителя может возникнуть на пике событий драмы, когда все сюжетные линии соединяются, в несколько секунд сюжетного времени раскрывается главная интрига, и тем самым создается ощущение либо ликования, либо крайней степени сочувствия главному герою. И те, и другие эмоции могут обусловить мгновенный приход к катарсису – как доказательство абсолютного проникновения в ткань фильма, временного, но полного единения зрителя с судьбой главных героев Основные приемы контроля над эмоциональным состоянием зрителя в современном американском драматическом кинематографе следующие: 
1. Литературные сюжеты и сказочные архетипы, их узнаваемость.
2. Перенос действия на местную почву, актуализация фильма деталями окружения, времени и обстановки.
3. Музыка и спецэффекты в существенно большей, нежели фоновая, роли.
4. Недосказанность, предоставление зрителю возможности осмыслить события фильма самому, вне зависимости от того, совпадут ли его выводы с авторским замыслом.
5. Катексичное развитие сюжета и саспенс. Катексис может являться достаточной, но вовсе не необходимой составной частью катарсиса в фильме.
6. Катарсис, способный проявиться как в финале, так и в ключевых моментах фильма. 
7. В таком формате как сериал катарсис может присутствовать в каждой серии (вертикальный сериал) или в финале киноленты (горизонтальный сериал).

Метатексты и гипертексты «Преступления и наказания» Достоевского в литературе и кино

В докладе будут рассмотрены вопросы о сходстве и различиях в истории литературных и кинематографических интерпретаций «Преступления и наказания» и об их обусловленности теми или иными факторами специфики обоих искусства и личности их создателей.

Роман Достоевского «Преступление и наказание» породил огромное количество самых разносторонних «отражений» в западной и русской литературе последней трети XIX–XXI вв. Вначале это были, естественно, метатексты: переводы, театральные инсценировки и т.п. Однако очень скоро, в 1880-е гг., во всех крупнейших литературах Европы: французской, немецкой, английской и итальянской — появились и гипертексты — оригинальные романы о «преступлении и наказании», варьирующие сюжетно-образную канву романа Достоевского. В 1890-е гг. подобные произведения начали создаваться и в России. Со временем они уступили место гипертекстам более сложной природы — ориентированным, как правило, уже на несколько романов русского писателя одновременно. Что касается общего направления в трансформации темы «преступления и наказания», то оно шло по линии: «преступление без раскаяния» - «преступление без наказания» - «наказание без преступления» и т. п.; при этом полемика с Достоевским, как правило, ведется в сфере не столько автора, сколько героя.
 По мотивам романа неоднократно снимались художественные и мультипликационные фильмы. В современных адаптациях романа: «Нина» (Nina, 2004; «Match Point» (2005, США, Великобритания, реж. Вуди Аллен); «Избранник» (Россия, реж. Дмитрий Мамулия, 2012); «Студент» (2012, Казахстан, реж. Дарежан Омирбаев) — сюжет романа Достоевского значительно изменен. В 2007 г. на телеэкраны России вышел восьмисерийный телевизионный фильм «Преступление и наказание» в постановке режиссера Дм. Светозарова. Классической в России остается киноэкранизация «Преступления и наказания» Льва Кулиджанова (1969) с участием Г. Тараторкина и И. Смоктуновского.
 В докладе будут рассмотрены вопросы о сходстве и различиях в истории литературных и кинематографических интерпретаций «Преступления и наказания» и об их обусловленности теми или иными факторами специфики обоих искусства и личности их создателей.

Похороны «человека в футляре»: А. П. Чехов в экранизации А. Разумного

В сообщении рассматривается киноповествование в фильме А. Разумного «Лишние люди» (1927) по ряду рассказов А. Чехова. Обращение к комбинации из нескольких текстов канонизированного автора как основе для фильма обнаруживает близость с подходом Г. Козинцева — Л. Трауберга — Ю. Тынянова в картине «Шинель» (1926). Однако в фильме Разумного определяющим в отношениях кино и литературы становится не поиск эквивалентного языковой идиоматике кадрового пространства в его тотальности, но включение в киноряд литературных индексов-вещей с собственным закрытым пространством (футляр, гроб).

1. На материале фильмов «Шинель» и «Лишние люди», а также статей Ю. Тынянова («Об основах кино», 1927, и др.) выявляются три подхода к работе на границе кино и слова: а) пространственно-визуальная реализация вербальных тропов; б) требование ухода от слова и построения иконической синтагматики (киномизансцена как эквивалент стихотворной строки); в) слово как сценарный набросок.
2. Анализируется ряд аспектов соотношения слова и изображения в фильме Разумного (роль чеховских сюжетов; специфика названия фильма; слово в фильме: интертитры, вывески, письма). Как представляется, связь рассказывания и показывания имеет здесь преимущественно служебную функцию; превращения слова нигде не становятся объектом рефлексии.
3. В фильме Разумного прослеживается функционирование предметов, которые могут быть расценены как индексы литературного текста (например, футляр от контрабаса, гроб). Особое внимание уделяется пространственным особенностям этих предметов — в приведенных случаях это, в частности, закрытость и соразмерность человеческому телу. Исходя из таких характеристик, предпринимается попытка выявить пространственные эффекты, ведущие к семантическому резонансу между фильмом и литературным текстом, вопреки их значительным фабульным расхождениям.

Проблема национальной идентичности в фильмах «Мельница и крест» Л. Маевски и «Ида» П. Павликовского

Болеслав Михалек отмечал, что одной из наиболее важных тем в эпоху расцвета польского кинематографа 1950–1960-х гг. стала «драма поляка»; мечта о величии своей страны. Современные режиссеры также обращаются к данной теме, но рассматривают ее в разных ракурсах. В фокусе внимания Леха Маевски («Мельница и крест»), например, оказался фрагмент биографии Питера Брейгеля-старшего; Павел Павликовский («Ида») сделал главной героиней будущую монахиню. Тем не менее, оба режиссера вновь, в абсолютно разных картинах, поднимают классический вопрос национального самосознания.

«Драма поляка», как это явление называл Б. Михалек, нашла отражение в эпоху расцвета польского кино (1950–1960-е гг.) Анджей Вайда и его современники в своих фильмах уделили достаточно внимания проблеме национального самосознания. По-прежнему ли волнует данный вопрос современных польских режиссеров? Каким образом они представляют эту тему в кино, какие новые ракурсы находят для ее воплощения?
Л. Маевски в 2011 г. выбрал в качестве сюжета своей новой картины фрагмент биографии знаменитого художника Питера Брейгеля-старшего. «Мельница и крест» — история создания полотна «Несение креста». Однако Маевски показал зрителям на просто мастера в процессе работы. Насколько велика ответственность творческой личности перед современниками и потомками? Может ли художник оставаться только созерцателем, философом, фиксирующим ужасы войны, но не пытающимся ее остановить?.. Возможно, в этом его главная миссия — оставить запечатленные кошмары в назидание будущим поколениям? 
В центре фильма П. Павликовского «Ида» (2013) — история молодой девушки-сироты, готовящейся принять монашеский постриг. Неожиданно ее ближайшие планы меняются под влиянием встречи с единственной родственницей. Павликовский снял черно-белую картину, выразительную в своей лаконичности. Две абсолютно разные героини ведут напряженный диалог. Режиссеру и ранее была свойственна аллегоричность, в «Иде» он остался верен себе. Обе женщины представляют разные сферы бытия, разные формы существования в рамках одной страны. Какой путь выберут они? Какой будет судьба этой страны?
Оба режиссера широко известны международному киносообществу, их фильмы удостоены ряда высоких профессиональных наград. Можно сказать, что это поколение абсолютно интернационально в своей манере творческого самовыражения. Тем интереснее взглянуть на проблему национального самосознания с помощью именно их работ.

Фабула о благородном разбойнике: литературная классика и новые киногерои

Доклад посвящен фабуле благородного разбойника в русской литературной классике и кино. В центре внимания произведения А. С. Пушкина, Н. В. Гоголя; отечественные киноверсии «Дубровского» и реинкарнации образа благородного разбойника в современном российском кино. Особо отмечена актуализация фабульной традиции «благородного разбойничества» в период социального слома, неразрешенных кризисов и противоречий.

Истоки популярности фабулы о благородном разбойнике обнаруживаются в мифах и народных сказках. Из фольклора образ перешел в драматическую литературу, достигнув наивысшего развития в героико-приключенческом и романтическом жанре. Фабула о благородном разбойнике включает комплекс мотивов: утрата дома и социального статуса, оппозиция законной власти, испытание лидерством, измена соратника, искушение сотрудничеством с врагом, преследование, одиночество, смерть (метафорическая или реальная). Выделим еще один важный принцип: благородный разбойник живет и действует на своей родной территории, в определенном топографическом пространстве. При этом герой выступает хозяином, «владетелем» здешних мест, он безоговорочно властвует в лесу, степи, районе, городке. В благородного разбойника, следуя устоявшейся романтической модели и оставаясь верным принципам дворянской чести и морали, превращается главный герой незавершенного произведения А. С. Пушкина, офицер Владимир Дубровский. Незавершенный роман А. С. Пушкина нашел свое воплощение в отечественном кинематографе. В центре кинопостановки 1935–1936 гг. (реж. А. Ивановский) стихийный протест крестьян показан как революционное народное движение. Очередная попытка экранизации была предпринята в картине 1988 г. «Благородный разбойник Владимир Дубровский» (реж. В. Никифоров). Телевизионный фильм, снят в лучших традициях жанра киноповести: неспешные крупные планы, соотнесенность с авторским текстом и т. д. Весной 2014 г. в кинопрокат вышла отечественная картина «Дубровский» (реж. А. Вартанов, К. Михановский). В XXI в. на авансцене новые герои своего времени. Сюжет разворачивается, и зрители погружаются в современные реалии российской глубинки, в которой, как оказывается, со времен крестьянских бунтов мало что изменилось. Фабульная традиция «благородного разбойничества» актуализируется в непростые времена социального слома, в эпоху кризисов и противоречий. В эпоху крушения надежд целого поколения молодых людей, не нашедших себе места в новых экономических реалиях России, криминальная романтика расцвела на подготовленной почве. Явление Саши Белого, героя кинематографической саги «Бригада» (реж. А. Сидоров), как знакового персонажа, представляется вполне закономерным. Создатели криминальной драмы использовали богатейшую кладовую национальной культурной памяти (как образы многочисленных лихих удальцов и атаманов, так и модусы литературных героев), обрисовав этапы сложного пути сильной личности: от праведности до беззакония, от эпизодов жизни простого парня до эпопеи криминального босса. Гангстерская сага остается в пределах отечественного дискурса. Фабула о благородном разбойнике предельно редуцирована современными массмедиа: «славный парень» превращается в героя «бандитских» сериалов.

Пространство кино за пределами экрана: «Брат 2. 15 лет — Живой SOUNDTRACK»

В докладе рассматривается прошедший 17 октября 2015 года в Санкт-Петербургском Ледовом Дворце большой концерт, посвященный 15-летию фильма Алексея Балабанова «Брат 2»: «Брат 2. 15 лет — Живой SOUNDTRACK». Через анализ доказывается, что данный концерт является метакинотекстом, выводящим собственно кинотекст за пределы экранного пространства и формирующим особый тип пространства кино, способный не только актуализировать те или иные смыслы исходного кинотекста, но и обогатить этот исходный кинотекст смыслами новыми.

В пространстве за пределами экрана довольно много того, что можно назвать метакинотекстами: афиши, книги, игрушки, сувениры, саундтреки… Фильмы Алексея Балабанова «Брат» (1997) и «Брат 2» (2000) за пределами экрана прославились прежде всего как раз специально изданными саундтреками; причём к «Брату 2» вслед за официальным саундтреком вышел саундтрек «Брат 2. За кадром», куда вошли песни из фильма, не попавшие в официальный саундтрек, и песни, которые так или иначе соотносятся с фильмом, но в фильме не прозвучали. И большинство песен, озвучивших балабановскую дилогию, относятся к русской рок-культуре. Балабанов выработал особую концепцию саундтрека, который зачастую не просто соотносится с содержанием фильма, а выступает в функции полноценной и фактически равной фильму системы, приёму своего рода. Так, и в «Брате», и в «Брате 2» песни оказываются семантически связаны с эпизодами, которые они сопровождают, с теми или иными персонажами, то дополняя киноряд важными смыслами, а то вступая в диалог (преимущественно полемического характера) с кинорядом. Следует признать, что во многом благодаря песням и их исполнителям фильмы «Брат» и в особенности «Брат 2» стали, что называется, культовыми. А культовые фильмы выходят за пределы экранного пространства разнообразными метатекстами. Об одном таком метатексте, случившемся через 15 лет после премьеры второго «Брата», и пойдет речь. 17 октября 2015 года в Санкт-Петербургском Ледовом Дворце состоялся большой концерт под названием «Брат 2. 15 лет — Живой SOUNDTRACK». В докладе анализируется структура концерта, подбор исполнителей («Смысловые Галлюцинации», Настя Полева, Вадим Самойлов, Глеб Самойлов, «Би 2», Вячеслав Бутусов) и песен, организация сценического пространства и прочие элементы «живого саундтрека». Всё это интерпретируется как метатекстуальная относительно фильма Балабанова система, способная актуализировать те или иные смыслы исходного кинотекста и даже породить смыслы новые. Кроме того, анализируется официальная афиша концерта и система киноцитат, включенных в «живой саундтрек». Всё это в совокупности представляет, на наш взгляд, особый сверхсинтетический тип пространства кино, открывающий перед искусством новые возможности.

Кинематограф — это одновременно пространство репрезентаций, репрезентация пространства и пространственная практика — освоение пространства субъектом. Кинематографическое пространство гетерогенно и включает пространства как абстрактные, так и исторически конкретные, как обжитые, так и в делезовском смысле пустые и т. д. К кинематографическим пространствам приложимы понятия полилокальности и гетеротопии, которые и будут исследованы в докладе как формы образования и преобразования кинопространства.

Кинематограф — это одновременно пространство репрезентаций, репрезентация пространства и пространственная практика — освоение пространства субъектом. Кинематографическое пространство гетерогенно и включает пространства как абстрактные, так и исторически конкретные, как обжитые, так и в делезовском смысле пустые и т. д. К кинематографическим пространствам приложимы понятия полилокальности и гетеротопии. Так, Эндрю Дадли (2006) стремится, с одной стороны, учитывать географическое пространство, показанное на экране, а с другой — прочитывать фильм как карту. Йиджин Чжан предлагает для такого подхода термин «полилокальность» (2010). По мнению Чжан, национальная парадигма в кинематографе уступает место транснациональному кино, а полилокальность — это разнообразные географические локусы фильма, актеры из разных стран и интернациональная съемочная группа. Думается, однако, что полилокальность — это также слияние двух или более пространств, в результате которого образуется среда, семантически нагруженная чертами и характеристиками взаимодействующих пространств. Так, подобное слияние пространств имеет место в фильме Аки Каурисмяки «Преступление и наказание» (1983). Концепция гетеротопии Мишеля Фуко предполагает пространство, одновременно реальное и воображаемое, включающее в том числе пересекающиеся пространства национального и глобального. Гетеротопия, по Фуко, — это пространство, в котором возможно соединение нескольких мест, нескольких локусов, в противном случае несовместимых. Воплощением гетеротопии на экране часто становится утопическое или дистопическое пространства, но они далеко не единственные варианты кинематографической гетеротопии. В докладе исследуется полилокальность и гетеротопия как формы образования и преобразования кинопространства.

От «Матрицы» к онтологической «матрешке»: Зачем голливудскому кино бесконечное количество пространств?

Доклад посвящен одной тенденции в голливудском кино 1990–2000-х гг., когда пространство фильма проблематизируется, релятивизируется, его структура превращается в «матрешку». В наиболее радикальных случаях пространств в «матрешке» бесконечное множество, и сомнению подвергается истинность всей реальности. Это пространство может быть объективировано, а может оказаться замкнуто внутри сознания главного героя, и тогда именно это сознание, а не внешний мир (про который даже нельзя с уверенностью сказать, что он существует), представляет собой многоуровневую конструкцию пространств и реальностей.

В докладе будет рассмотрена одна тенденция в голливудском кино конца 1990–2000-х гг., когда единообразное, на первый взгляд, пространство фильма проблематизировалось, подвергалось тотальному сомнению, его структура начинала представлять собой «матрешку», где одни уровни пространства оказывались как бы «вложенными» в другие. В более простом варианте структуры («Шоу Трумана», 1998, «Темный город», 1998, трилогия «Матрица», 1999–2003, «Ванильное небо», 2001, и др.) уровней всего два: истинный и неистинный, но навязанный главному герою / героям извне. Эта разновидность лишь слабо выделяется на фоне других фантастических фильмов или психологических триллеров, где объективный мир до поры до времени скрыт за тотальным изображением субъективной (и искаженной) точки зрения персонажа. В иных, более радикальных случаях («Тринадцатый этаж», 1999, «Экзистенция», 1999, отчасти «Малхолланд Драйв», 2001, и т. д.) об истинности / неистинности пространства говорить невозможно: любой уровень диегесиса, который в данный момент демонстрируется зрителю, в следующем кадре может быть дискредитирован, а взаимопересекающихся пространств в перспективе может оказаться бесконечное множество. Здесь сомнению подвергается уже истинность самой реальности, и голливудский фильм с таким сюжетом фактически превращается в видеотрактат об онтологическом релятивизме. В конце 1990-х гг. это многоуровневое пространство объективировано — несмотря ни на что, у зрителя нет сомнений, что пространственная «матрешка» существует независимо от воли персонажей. В 2000-е оно интериоризируется и субъективируется — оказывается замкнуто внутри сознания главного героя, и именно это сознание, а не внешний мир (про который даже нельзя с уверенностью сказать, что он существует), представляет собой многоуровневую конструкцию пространств и порожденных реальностей. Достаточно близко приближается к этому «Малхолланд Драйв», а одними из наиболее ярких примеров интериоризации выступают «Пробуждение жизни» (2001), «Господин Никто» (2009) и «Начало» (2010). В докладе будет сделано предположение, зачем Голливуду, чутко реагирующему на изменение массовых зрительских идеологий, в эти годы потребовался подобный уход в онтологический релятивизм и солипсизм.

Пространство кошмарной многозначности и многозначности кошмара («The Wall» Алана Паркера)

В докладе предлагается классификация нарративно-смысловых и формальных (монтажных) функций мультипликационных элементов фильма. Анимационные вставки любопытны как нетривиальные монтажные «склейки» и как прием интенсивного наращения, усложнения смысла. Анимация соединяет разножанровые музыкально-текстовую и визуальную составляющие, позволяет добиться многомерности образов-символов (стена, мать и др.), дает возможность быстро переключать нарратив между различными модусами (трагическим, комическим), превращает событийный поток в поток сознания, меняя точку зрения с внешней на внутреннюю.

Анимационные вставки Джеральда Скарфа в кинонарративе музыкального фильма «The Wall» любопытны для исследования не только как примеры нетривиальных монтажных «склеек», игры с хронологией и точками зрения, но и как прием интенсивного «наращения», усложнения смысла. В докладе предлагается следующая классификация нарративно-смысловых и формальных (монтажных) функций мультипликационных элементов фильма: 
1) Простая функция. Анимационная вставка представляет собой по смыслу продолжение киноэпизода, однако является или событием, происходящим в сознании героя (напр., галлюцинации персонажа), или карикатурно-гротескным описанием ситуации с ярко выраженным отношением протагониста к событию (напр., повествование о школьных годах Пинка), или эмоционально окрашенной наррацией имплицитного повествователя о событиях, могущей вступать в диссонанс с отношением персонажа к событию (напр., анимационная вставка о последствиях войны, о скинхедах и фашизме). Простая функция анимационной вставки в большинстве случаев предполагает последовательный монтаж. 
2) Функция наращения смысла. Образ, появляющийся в тексте песни или в визуальном киноряде, обретает анимационное воплощение и может вступать во взаимодействие с другими образами, но одновременно именно благодаря анимации сохраняет абстрактность и многозначность (мать, кирпичи, черви, молотки, стена). Такие анимационные вставки зачастую вводятся при помощи интеллектуального монтажа.
3) Функция построения «третьего измерения». Анимационный видеоряд может отрываться от сюжетно-событийного и логико-смыслового уровней, переключая повествование на бессобытийное символически-эмоциональное переживание (what we will do now?) или перенося повествование из мира эмпирического в особый мир, мир кошмара, не поддающийся управлению (the trial). Такие анимационные вставки вводятся в киноповестовование благодаря ассоциативному и психологическому монтажу.
Безусловно, анимация в фильме «Стена» соединяет разножанровые музыкально-текстовую и визуальную составляющие, но она также позволяет добиться многомерности каждого из образов-символов (стена, мать и др.), дает возможность быстро переключать нарратив между разными хронологическими пластами и различными модусами (трагическим, комическим), превращает событийный поток в поток сознания протагониста, меняя нарративную точку зрения с внешней на внутреннюю.

Доклад опирается на опыт филологического исследования подобных явлений. Кино, литература и музыка совместно формируют образ города в пространстве.Нью-Йорк мифологичен, это перенасыщенный разными смыслами город, в котором важнейшую роль играют бинарные оппозиции: «свое-чужое», «прошлое-настоящее», «богатство-бедность», «небоскребы-подземка». Оппозиции организовывают и пространство города, и его семантику. Важным становится сознание воспринимающего субъекта, именно его восприятие решает, какая сторона оппозиции будет актуализирована в фильме.

Анализируя Нью-Йоркский текст кино, мы в первую очередь опираемся на богатый и продуктивный опыт филологического исследования подобных феноменов. Кино, музыка, литература действуют вместе, создавая картину города в культуре. В качестве предмета исследования в работе выбраны кинофильмы нового века. Современное кино испытывает влияние классики, Нью-Йорка Скорсезе или Чаплина, но Нью-Йорк меняется быстро, как и многjе в его описании в культуре. Любой локативный текстовый комплекс мифологичен, часто это отражается в тяготении к бинарным оппозициям. Оппозиции «Своё-чужое» «Прошлое-настоящее» часто взаимосвязаны с терактом 11 сентября. Во многих локативных текстовых комплексах существуют катастрофы, которые категорически изменяют их структуру, как, скажем, в петербургском тексте — события Блокады. Исчезновение башен как важного элемента Нью-Йоркского ландшафта коррелирует с тяжелой утратой для героев кино, потерявших в катастрофе близких («Жутко близко и запредельно громко», «Опустевший город»). Пространство города, ранее знакомое и родное, теряет такой статус. Так рождаются два города. Один — город прошлого, ностальгический «Нью-Йорк, Нью-Йорк» из легендарной песни. Второй — город современности, тяжелый и опасный в котором человеческое найти трудно. Город становится предметом открытой ностальгии (ярчайший пример — «Прогулка» Земекиса). Важную роль имеет горизонтальная (районы города) и вертикальная (небоскребы-подземка) организация пространства. Пять основных районов города — по сути — пять субтекстов. Горизонтальное перемешение между ними в пространстве становится метафорой вертикального подъёма-спуска в социальной лестнице. Мотив переезда, скажем, из Бруклина на Манхэттен как показатель социального успеха свойственен многим жанрам, от лирических комедий до криминальных триллеров. Интересно, что кардинальное изменение социального статуса не требует выхода за рамки города. Как и многие другие крупные города, Нью-Йорк — город-метонимия мира в целом. Не зря действие многих фильмов катастроф («Кинг-Конг», «Послезавтра» и др.) происходит как раз в Нью-Йорке. Картина апокалипсиса в рамках одного локуса наиболее правдоподобна в том локусе, в котором семантика «всемирности» (впрочем, как и апокалиптичности) заложена изначально. Таким образом, в двух планах: пространственном и временном Нью-Йорк разложен на бинарные оппозиции. Нью-Йорк — неоднозначный город с резкими переходами противоположностей друг в друга. Важнейшую роль в данном случае играет позиция воспринимающего субъекта. Именно тот, чьими глазами мы смотрим на город и становится первой нормативно-нравственной инстанцией.

В докладе исследуется взаимосвязь художественного пространства фильма с его основным конфликтом. Выявляется связь художественного пространства фильма с «ценностями истории». Рассмотрены отдельные устойчивые сюжетообразующие пространственные структуры — ситуация двоемирия, лабиринт. Особое внимание уделяется связи персонажа фильма и его пространства. Показано значение пересечения героем границы между мирами как важнейшего события сюжета. особое внимание уделяется пребыванию героя на границе двух миров в «сумеречной» зоне. Исследована динамика движения героя в лабиринте и ее особенности.

Наиболее плодотворным подходом к анализу художественного пространства фильма следует считать динамический подход. Пространство фильма конструируется в глубокой взаимосвязи с конфликтом, переживаемым героем. При всем многообразии динамик, воплощенных в конкретных произведениях кинематографа, существуют устойчивые динамики: пересечение границы двух миров (ситуация двоемирия, движение в лабиринте, связанное с поиском выхода из экзистенциального тупика. Динамика художественного пространства связана с «ценностями истории», с аксиологией фильма. Отдельные кинематографические жанры при создании модели реальности используют устойчивые пространственные формы. В этом отношении показателен жанр хоррора. Пространство страха является своего рода сумеречное зоной, где соприкасаются тьма и свет, что порождает устойчивое решение пространственной среды: нечеткость, размытость изображение, скользящие тени, отражения в зеркалах и пр. Пространство может являться вывернутым на изнанку наизнанку внутренним миром героя.

Формы композиции сценария и фильма, основанные на периодической концепции времени, пришедшей из Древнего Египта, рассматриваются на примере фильмов «Луна 2112» (2009, реж. Д. Джонс), «Исходный код» (2011, реж. Д. Джонс), «Шапито-шоу» (2011, реж. С. Лобан), «Грань будущего» (2014, реж. Д. Лайман).

Периодическая концепция времени пришла из Древнего Египта эпохи фараонов: с началом царствования очередного правителя летоисчисление обнулялось. Кинематографисты, экспериментируя с нелинейными формами композиции и различными способами организации фильмического времени, освоили эту конструкцию не сразу. Революционной в этом отношении стала картина Акиры Куросавы «Расемон» (1950), где одно и то же событие воспроизводилось четырежды: каждый раз время обнулялось, сбрасывалось, и словно начинало течь заново. Спустя несколько десятилетий эту конструкцию освоило и жанровое кино – выходит картина «День сурка» (1993, Х. Рэмис), построенная на сбросе временного цикла. Современное кино особенно активно использует эту композиционную форму: как в авторских проектах, например, «Луна 2112» (2009, реж. Д. Джонс) и «Шапито-шоу» (2011, реж. С. Лобан), так и в высокобюджетном голливудском кино, в частности, в фильмах «Исходный код» (2011, реж. Д. Джонс) и «Грань будущего» (2014, реж. Д. Лайман). Можно предположить, что это связано, во-первых, с общими процессами фрагментации восприятия, во-вторых, с попытками соединить язык кинематографа и язык компьютерных игр, где время может обнуляться столько раз, сколько этого пожелает пользователь.

В докладе будет рассмотрено построение пространства в современном массовом кинематографе, которое принципиально отличается от плосткостных изображений XX в., так как компьютеризация сьемочного и монтажного процесса позволяет выстраивать трехмерные пространства с эффектом включения зрителя в происходящее на экране и предлагает ему «нереальные» в повседневной жизни точки обзора.

Благодаря новым техническим возможностям в кино XXI в., пространства, конструируемые на экране, принципиально отличаются от плосткостных изображений XX в. Тщательно разработанные мизансцены (например, Евгения Бауэра) и неожиданные ракурсы кинокамеры (например, Сергея Урусевского), предназначенные для преодоления пространственной двухмерности, остались хоть и в непреходящем, но прошлом. Сегодня компьютеризация сьемочного и монтажного процесса позволяет выстраивать трехмерные пространства с эффектом включения зрителя в происходящее на экране и предлагает ему «нереальные» в повседневной жизни точки обзора. Кино становится стереоскопичным и интерактивным.
Рубежным фильмом в этом характерном для нового времени процессе стал фильм Джеймса Кэмерона Avatar (2009). Способность персонажей, а вслед за ними и зрителей, с легкостью и часто на впечатляющей скорости передвигаться в пространстве приводит к разрушению его физических границ (например, Twilight Saga). Оно становится бесконечным и проницаемым. Исчезновение пространственных рамок приводит не только к взаимопроницаемости пространств, закрепленных за тем или иным жанром (Cowboys and Aliens), но и к возможности сосуществования пространств, принадлежащих различным временным пластам, в едином пространстве того или иного фильма (Sherlock: The Abominable Bride).

На примере двух фильмов — советской черно-белой ленты 1967 г. «Таинственная стена» и голливудского римейка 1973 г. «Потерянный горизонт» — мы попробуем продемонстрировать, как функционирует метафора «иного пространства» в голливудском и советском кинематографе эпохи разрядки.

На примере двух фильмов — советской черно-белой ленты 1967 г. «Таинственная стена» и голливудского римейка 1973 г. «Потерянный горизонт» — мы попробуем продемонстрировать, как функционирует метафора «иного пространства» в голливудском и советском кинематографе эпохи разрядки. Если в первом это метафора утраченного золотого века, пасторальность которого непременно мечтательно противопоставляется скорости современной жизни и одновременно требует ее вытеснения, то второй — это метафора становящегося более и более смутным, но все еще потенциально обретаемого будущего расширяющейся космической ойкумены. Также будут проанализированы направление и характер выпадение из исторической повседневности, частота сообщения между ними, бытовые отличия «иного» пространства, его технологическое и колониальное бессознательное, и наконец сам референциальный статус «иного мира» для советской и голливудской моделей.

Ирреальное путешествие героя в полилокальном пространстве фильма

Автор рассматривает фильмы, в основе сюжетов которых оказываются невероятные путешествия героев в другие исторические, географические и идеологические пространства: из времени надежд гласности и перестройки в сталинское прошлое («Зеркало для героя»), из убогой постсоветской действительности начала 1990-х гг. в развитое общество потребления («Окно в Париж»). Знакомство персонажей с особенностями существования в иных мирах позволяет им соотнести себя с реальным отечественным прошлым и действительным настоящим, искать ответы на экзистенциальные вопросы, определять свое место в жизни.

В названиях картин В. Хотиненко и Ю. Мамина «зеркало» и «окно» оказываются указателями иного пространства, в которое попадают герои кинокартин.
Стилистически и драматургически авторы фильмов разрабатывают сюжетную коллизию, опираясь на традиции романтизма и неоромантизма. Это подчеркивается использованием музыки из произведений композиторов-романтиков Ж. Бизе, Р. Вагнера, С. Рахманинова, Ф. Шопена, К. Дебюсси. Оба фильма используют фантастический фабульный ход.
В картине «Окно в Париж» первое открытие «окна» связано с дурманящими после обильных алкогольных возлияний видениями героев. Момент перехода из привычного мира в иные пространства в фильме «Зеркало для героя» маркируется отсылкой развития действия к миру кино — искусства, появившегося в эпоху модерна.
Внутренний конфликт героя: долг или чувства, общественное или частное, — по-разному трансформируется в драматургии картин, возвращающихся к финалу в пространство постмодернистского отечественного настоящего.
Путешествие в 1949-ый г. помогает Сергею из «Зеркала для героя» примириться с отцом, почувствовать, почему родители были другими, как атмосфера сталинизма, наряду с героическими усилиями народа по восстановлению страны, определяли поступки каждого человека. Однако узнавание прошлого не добавляет цельности миропониманию героя. В экзистенциальных исканиях Сергей противоречит сам себе, и понимая, и осуждая поколение отцов за их поступки. Становится очевидным, что отцу и сыну трудно понять друг друга, поскольку они люди разных эпох: времени советского романтизма с четкой системой этических координат и эпохи хаотического постмодерна, ставящего во главу угла героя-индивидуалиста, критикующего прошлое, ироничного к настоящему и едва ли не безразличного к будущему.
Столица Франции как пространство иной желаемой зарубежной жизни манит отечественных персонажей начала 1990-х гг. из фильма «Окно в Париж» потребительским комфортом и частным благополучием. Однако аттракцион парижских приключений героя картины Чижова оканчивается ничем, поскольку позволяет распознать в мечте о загранице симулякр, ибо, несмотря на материальную успешность парижан, культуре здесь остается не так много места. Внутренний конфликт героя между долгом и чувством решается в пользу долга. Чижов возвращается в Петербург, мир которого впервые в завершающих кадрах картины выглядит солнечным и зеленым. Однако финал картины не дает надежды на то, что душевное стремление героя к идеальному постсоветскому миру будет реализовано. Новые усердные попытки «прорубить» фантастическое «окно в Париж» свидетельствуют, что внутренней опоры героя на нравственные ценности оказывается недостаточно, чтобы принять свою судьбу не как участь, а как достоинство и тем самым стать способным романтически изменять окружающий мир.

В докладе проводится параллель между немым кинематографом и негативным богословием, проповедовавшем в византийско-русском исихазме молчание. Эта «травма рождения» то преодолевалась, то вновь актуализировалась в последующем развитии кинематографа, обретшего голос, но, как бы то ни было, никогда не была забыта искусством фильма.

Рождение кино раздвоило искусство сценической игры так же, как прения между Григорием Паламой и Валаамом раскололи позднесредневековое богословие. По мнению Валаама, Бог познается через сущее, когда мы изучаем явления, данные в чувственном опыте. По возражению Паламы, творения отличаются от Творца, не позволяют судить о Нем. Основатель исихазма считал, что Бог непостижим в качестве субстанции, но доступен партиципированию в виде источника энергии. На заре ХХ в. кино заняло сторону паламитов в своем противостоянии театру — варлаамитскому по художественной природе. Фильм делит реальность на две области — потустороннюю и посюстороннюю. Кинозрители видят изображение, поставляемое им проекционным аппаратом. Отгороженные от социофизических референтов, они приобщаются таковым энергетическим путем — благодаря электрическому свету. 
Соответствие кинематографа исихастской доктрине было тем более разительным, что ранний фильм отвечал ей и в своей немоте. Еще один пункт соприкосновения начального киноискусства с апофатикой Паламы — то первостепенное значение, какое отводилось в обоих случаях свету. В жанровом аспекте немой кинематограф отвечал боровшемуся с аффектацией исихазму, отдавая предпочтение морализаторской мелодраме, изображавшей пагубу страстей.
Апофатика нашла себе в русском кино внимательнейшего восприемника не в последнюю очередь по той причине, что она составляла — благодаря влиятельности Паламы и усилиям его последователей — одно из важнейших слагаемых православного самосознания. Но, говоря об искусстве фильма и апофазисе, нельзя сводить речь только к национальным кинематографиям. Киномедиальное возобновление апофазиса — событие антропологического масштаба, состоявшееся также в Западной Европе и Северной Америке.
Торжество звукового фильма, казалось бы, должно было означать расставание кино с его апофатическим прошлым. Но это не так. Захватывая и визуальное, и слуховое восприятие, кино разительно усилило «реалистичность» в передаче действительности. Чтобы сберечь художественную целостность вопреки скачкообразной натурализации, оно то и дело регрессировало к истокам, обновлялось, удерживая вместе с тем память о происхождении.
 Уже один из самых первых экспериментов в области тонального кино, «Певец джаза» (1927) Алена Кроссленда, разлагает звук так, что тот не только репрезентирует земное, но и указывает путь к иудаистскому невидимому Богу: герой фильма жертвует эстрадной карьерой ради участия в синагогальном пении. В иных случаях моментами наивысшего сюжетного напряжения оказывались в кинорассказе немые сцены или же апофазис проникал в фильмы таким образом, что делал их парадоксальным изображением неизобразимого, занимавшего место несказуемой трансцендентности (как, например, в «Потерянном патруле» (1934) Джона Форда).

Мир, из которого нельзя убежать: пространственная авторефлексия в советских фильмах 1920–1930-х гг.

В докладе планируется показать, что в советских фильмах 1920–1930-х гг. место погони заступает идея вечного возвращения, связанная с тотальностью империи, которую нельзя покинуть. Утверждается, что подобное кинопространство авторефлексивно, ведь передвижение персонажей в фильме, так или иначе, ограничено рамками медиума.

Кинопространство нередко выстраивается вокруг погони, которая отвечает самой сути киномедиума, оперирующего движущимися картинками. Неслучайно, начиная с 1904 г., форма погони становится одним из основных элементов кинематографа (см. об этом, например: Gunning 1994, 67). Однако для русского кино погоня нехарактерна: русские немые киноленты были ощутимо замедлены, а в советских фильмах 1920–1930-х гг. погоня если и присутствовала, то в редуцированной, и, как правило, пародийной форме. Мой тезис состоит в том, что советское кино 1920–1930-х гг. моделирует мир, из которого нельзя убежать. Подобный киномир авторефлексивен, ведь передвижение персонажей в фильме, так или иначе, ограничено рамками медиума. Неслучайно бег по кругу с самого начала становится разновидностью фильмов-погонь (например, 9-минутная комедия Гриффита «Отказавшийся у алтаря» («Balked At The Altar» (1908) состоит из погони за сбежавшим женихом, которого все же удается привести к алтарю). В докладе планируется показать, что в советских фильмах 1920–1930-х гг. место погони (по кругу) заступает идея вечного возвращения, связанная с тотальностью империи, которую нельзя покинуть. Разные воплощения этой идеи возвращения можно найти в фильмах «В город входить нельзя» (1928) Юрия Желябужского, «Обломок империи» (1929) Фридриха Эрмлера, «Искатели счастья» (1936) Владимира Корша-Саблина и др. Особую роль в разработке антиэскапистской авторефлексии играют советские кинокомедии, подчеркивающие абсурдность и/или невозможность бегства. В этой части доклада основное внимание будет сосредоточено на фильме Александра Медведкина «Новая Москва» (1938), где изображается уютная империя, соединяющая столицу и отдаленную периферию в одно целое. Элементы погони, присутствующие в таком кинонарративе, вводятся не ради сюжета, но замысловатым образом иллюстрируют господствующую идеологию: возникает ситуация, когда «трюк может становиться знаком», как писал Сергей Эйзенштейн о комедии Медведкина «Стяжатели» («Счастье»).

В докладе анализируются две ситуации, возникающие в процессе экранизации исторического фильма. С одной стороны, реальное пространство может верифицировать сомнительный факт. Но иногда возникает и противоположная картина: ложное («несуществующее») пространство воспринимается как аутентичное за счет подлинности разворачивающегося в нем исторического события. В качестве иллюстраций привлекаются фильмы 1920–1930-х гг. –— «Октябрь» С. Эйзенштейна и «Юность поэта» А. Народицкого.

1. В кинематографе время от времени возникает повышенный интерес к картинам, в которых запечатлены знаковые исторические события и лица. Пространство в таких фильмах наделяется дополнительными функциями. По нему зритель идентифицирует эпоху, конкретный исторический момент или персонажа. Следовательно, целью инсценировки во многом оказывается верификация происходящего. Локус стимулирует наше воображение, населяет его устойчивыми образами, и в конечном итоге влияет на производство смысла.
2. Пространство исторического фильма требует иллюзии фактографичности. Однако иногда возникают сбои, например, когда подлинное пространство верифицирует сомнительный факт. С другой стороны, ложное («несуществующее») пространство, в свою очередь, может быть верифицировано за счет подлинности события в нем происходящего. Примером первой ситуации служит фильм С. Эйзенштейна «Октябрь» (1927). Кадры штурма Зимнего Дворца и отдельные эпизоды, представляющие режиссерское видение переворота, постепенно стали восприниматься как документальные и заменили собой архивные свидетельства. Иллюстрацией ко второму случаю служит лента А. Народицкого «Юность поэта» (1937). В ней показан Лицей, где учился Александр Пушкин. В 1930-е гг. здание еще не обрело функции музейного комплекса (открытие последнего состоялось только в 1949 г.). На месте локуса зияла пустота, которую создателям фильма необходимо было заполнить образами. В результате, представление о лицейском мире и его персонажах сформировалось у зрителя под воздействием «несуществующего» пространства (комната-келья Пушкина, экзаменационный зал, крепостной театр и т. д.).

Доклад посвящен риторике постсоветских ремейков, бум производства которых российский кинематограф переживает с конца 1990-х гг. В центре внимания окажутся метаморфозы, которые претерпевают пространство, вещи и люди, когда современные фильммейкеры берутся эксплуатировать топосы советского кинематографа.

С конца 1990-х гг. российский кинематограф переживает уникальный для его истории бум производства ремейков. Благодаря своей многочисленности и концентрированности на советском, постсоветские ремейки вольно или невольно отсылают не только каждый к конкретному фильму-предшественнику, но и все вместе к массиву фильмов-источников в целом. Собственно эти две совокупности кинонарративов, два обобществленных кинотекста или, в другой терминологии, два дискурса — завершенный в прошлом и реанимирующий прошлое — в их сопоставлении друг с другом и окажутся в центре моего внимания. Чтобы определить подход, предложенный в докладе, удобно, вслед за Томасом Личем, воспользоваться выражением «риторика ремейка» [1], которое подразумевает исследование таких аспектов, как «риторика изображения», «интертекстуальность», etc. Вместе с тем я позволю себе доосмыслить предложенное Личем понятие «риторика ремейка» с учетом социальной прагматики кинематографа, определив его как совокупность приемов визуальной легитимации новой социальной реальности, основанных на попытке возобновить уже завершенный кинодискурс. Я сосредоточусь на метаморфозах, которые претерпевают вещи, люди и, главное, пространства, когда современные фильммейкеры эксплуатируют топосы советского кинематографа.

[1] Leitch, T. M. Twice-Told Tales: The Rhetoric of the Remake // Literature/Film Quarterly. 18/3. 1990.

В докладе рассматривается образ имперского фронтира в приключенческих фильмах на среднеазиатском материале, а также своеобразие «перевода» этой устаревшей после 1917 г. имперской модели в термины советской попаганды, в первую очередь — обнослвенной символической географии. Материалом служат фильмы о становлении советской власти, снятые в промежутке между концом 1950-х и началом 1980-х гг. на киностудиях Таджикистана, Туркменистана, Узбекистана и Киргизии.

1. Пространство географическое, топографическое и символическое. Сходства и различия понятий границы и фронтира на американском и советском материале. Пространство как культурный продукт.
2. Производство кинематографического пространства на материале окраин: в чем отличие от метрополий (городов)?
3. Среднеазиатский истерн в контексте приключенческого жанра. Визуализация Другого как индикатор отличия истерна от классического вестерна с его «невидимым местным населением» (invisible natives, по Армандо Хосе Пратсу). 
4. Город и кишлак в истерне. Пространства сюжетного развертывания: застава, граница, дистанции погони.
5. Примеры: «Всадники революции», «В черных песках», «Седьмая пуля», «За рекой граница», «Встреча у старой мечети».
6. Ревизионистское пространство: «Белое солнце пустыни» как авторский проект.

Доклад посвящен описанию кинематографических практик освоения пространства СССР, в процессе которого происходило не только символическое картографирование новой реальности, но и рождался новый субъект. Материалом такого описания станут прежде всего два кинематографических опыта, во многом задавшие крайние точки такого картографирования — фильм «Шестая часть мира» Дзиги Вертова (1926) и сценарий Виктора Шкловского «Турксиб» (1929).

Доклад посвящен описанию кинематографических практик освоения пространства СССР, в процессе которого происходило не только символическое картографирование новой реальности, но и рождался новый субъект. Материалом такого описания станут прежде всего два кинематографических опыта, во многом задавшие крайние точки такого картографирования — фильм «Шестая часть мира» Дзиги Вертова (1926) и сценарий Виктора Шкловского «Турксиб» (1929). Сам Шкловский довольно критично оценивал данный опыт Вертова, считая его неудачным примером создания советского эпоса. Предлагаемый им самим вариант идеологического освоения пространства опирался на лефовско-конструктивистскую практику «литературы факта», документального очерка, не только описывающего, но и прагматически пересоздающего описываемое. Однако, вертовская попытка создать эпическое полотно — несмотря на критику Шкловского — также была примером реализации конструктивистской программы. Выявлению этих жанрово-идеологических различий внутри кинематографической практики, опирающейся на поэтику конструктивизма, и будет посвящен доклад.

Производство «избранного» пространства. Донбасс в кинематографе сталинской эпохи

На примере таких фильмов как «Симфония Донбасса» (реж. Дзига Вертов), «Шахтеры» (Сергей Юткевич), «Ночь в сентябре» (Борис Барнет), «Большая жизнь», «Это было в Донбассе», «Донецкие шахтеры» (Леонид Луков) и т. д. в докладе будет проанализирована стратегия конструирования средствами кинематографа особой идентичности Донбасса в историко-культурной топографии сталинской эпохи.

Исходный тезис или первичная интуиция моего сообщения — выявление «особости» («выделенности») регионального пространства Донбасса на воображаемой кинокарте Советского Союза сталинской эпохи.Модель топографической иерархии отражения страны в кино в это время можно очень грубо свести к классической оппозиции двух макроединиц пространства. Первое — «Москва», т. е. сакральный центр, пуп земли, «heartland» и т. д. имперского космоса. Второе, менее очевидное и более растяжимое во всех смыслах пространство, мы назовем по примеру популярнейшего в послевоенное время романа В. Ажаева и его одноименной экранизации А. Столпера «Далеко от Москвы». Отношения этой пространственной пары укладываются в логику имперской традиции взаимодействия Центра и Периферии. Важнейшая характеристика периферийного ландшафта — ослабленная внутренняя дифференцированность, т. е. обобщенной формулой идентичности здесь может служить негативное определение «не-Москва». В каком-то смысле эта неразличимость периферии наследует традиции дореволюционной литературы с ее вездесущим Городом N. Да, конечно, свое особое место в кинематографе 1930-х гг. получает Ленинград, но его место в новой пространственной мифологии связано исключительно с прошлым, со статусом «колыбели революции». Если кино-хронотоп Ленинграда соотнесен с прошлым и событием революции (а «бывшего» центра Санкт-Петербурга — с дореволюционной историей (ср. «Конец Санкт-Петербурга»)), то Москва — даже в ее новом статусе образцового коммунистического города (ср. «Новая Москва» Медведкина и Пименова) апеллировала к вечности, как то и подобает центру империи. В этой ситуации на условную воображаемую кинокарту СССР должно было быть нанесено специфически советское пространство, наиболее репрезентативное для конструирования новой исторической идентичности. Я утверждаю, что таким «особым» пространством, т. е. советским par excellence, был избран район Донбасса. Таким образом, благодаря наиболее интенсивному резонансу с современностью Донбасс был выделен из размытого безымянного фона «не-Москвы» и наделен собственной особой мифологией.
В своем докладе на примере конкретных фильмов я попытаюсь проследить общие механизмы производства особой региональной мифологии Донбасса в сталинском кино, а также кратко коснусь отдельных аспектов процесса ее эрозии в фильмах о Донбассе позднесоветского и постсоветского периодов.
Отдельно в докладе будут рассмотрены ключевые антропологические характеристики Донбасса как особого пространства: «монофункциональность» («всесоюзная кочегарка») и хтонизм (в понимании немецкого антрополога Л. Фробениуса).
Фильмография: Симфония Донбасса Шахтеры Ночь в сентябре Я люблю Большая жизнь 1, 2 Это было в Донбассе Донецкие шахтеры Цветок на камне Счастье Никифора Бубнова
Смерть рабочего и т. д.

Советское счастье: создание финальной пары в кинематографе сталинской эпохи

Доклад посвящен специфике репрезентации финальной пары в советском кино второй половины 1930-х — начала 1950-х гг. Советские хеппи-энды сопоставляются с голливудской кинопродукцией того же периода.

1. Представление о хеппи-энде как о клишированной фигуре кинотекста отходит в прошлое. На первый план выдвигаются исследования его гетерогенности, гибкости, границ его семантического потенциала. Изучение своеобразия хеппи-эндов в советском кино второй половины 1930-х — начала 1950-х гг., их сравнение с голливудскими хеппи-эндами позволят расширить наше понимание структуры и функционирования этой кинематографической конвенции. Мы сосредоточимся на одном типе «счастливого финала» — создании финальной пары.
2. В советском кино указанного периода свадьба обычно не является центральным событием, венчающим соединение влюбленных; в отличие от голливудского кино, «свадебные» коннотации могут напрочь отсутствовать. Во многом это вызвано особенностями советского семейного законодательства, согласно которому вплоть до 1944 г. официальная регистрация брака была не обязательной. Важнее, однако, идеологическая импликация, подразумевающая, что единение мужчины и женщины — в большей степени событие общественного значения, чем факт их частной жизни. В тех случаях, когда фильм заканчивается свадьбой («Трактористы», «Донецкие шахтеры»), финальная сцена не центрируется вокруг героев, вступающих в брак, а манифестируется в образах коллективного пира во славу родины. 
 3. В соответствии с вышесказанным, в сталинском кинематографе ценность романтической любви как фундамента отношений мужчины и женщины ослаблена, что наглядно демонстрируют финалы таких фильмов, как «Семеро смелых» и «Поезд идет на восток». 
4. Место романтической любви занимает представление о семье как ячейке общества, создание которой служит укреплению государственной мощи. Отсюда — два мотива: а) ударного труда как средства соблазнения; в частности, трудового соревнования влюбленных («Богатая невеста», «Светлый путь», «Свадьба с приданым»), б) создания трудового/творческого союза и взаимного обогащения влюбленных знаниями и навыками («Девушка с характером», «Антон Иванович сердится», «Весна», «Обыкновенный человек»). Соответственно, типовым визуальным выражением единения финальной пары является не поцелуй или объятия, а триумфальный взгляд в камеру, свидетельствующий о становлении героев на новую стадию самосознания.
5. Отдельного рассмотрения заслуживает трансформация любовного архисюжета в военных условиях. «Мобилизационный» потенциал советского хеппи-энда, соотношение и противоборство мотивов любви и дружбы анализируются на примерах фильмов «Машенька», «Два бойца», «В шесть часов вечера после войны».
6. Деэротизация и деприватизация любовных отношений достигают апогея в позднем сталинском кино. В монументальных хеппи-эндах фильмов «Возвращение Василия Бортникова» и «Кавалер Золотой звезды» сюжет и личности героев полностью растворяются в идеологическом метатексте.

Пространство как документ: к вопросу об убедительности биографического нарратива

Речь идет о способах презентации «пространства события» в документальном биографическом фильме, возможностях его представления и понимания как визуального документа.

Документальный биографический фильм неизбежно апеллирует к «пространству жизни» героя: географическому, социально-бытовому, личному. Пейзажи и интерьеры, связанные с биографическими событиями, повседневным укладом жизни героя, характеризующие соответствующую его время обстановку — все это маркеры реальности, необходимые для идентификации презентуемой личности. 
В диегезисе фильма «документальное пространство» конструируется разными способами и используется автором для разных уровней восприятия: в качестве композиционного элемента содержания кадра, динамического элемента сюжетосложения, а также — как особый знак достоверности нарратива.
На примере фильма Е. Якович и А. Шишова «Василий Гроссман. Я понял, что я умер» можно увидеть, как способы презентации «пространства события» в документальном биографическом фильме наиболее убедительны. Картина ключевого события истории — ареста рукописи романа «Жизнь и судьба» — воссоздается в пространстве кабинета писателя на Беговой улице в Москве. Рассказ о нем ведут только те, кто был в этом пространстве в тот день — невеста и внучка. Это пример прямого «предъявления» пространства как визуального документа в биографическом нарративе. 
Другие способы требуют от автора иных приемов и средств убедительности, в том числе, и чисто виртуальных — иллюзорных, по сути, но эффективных для зрительского восприятия.

Центральную роль в смысловой структуре и в осмыслении играет надындивидуальный социально-культурный опыт. Именно культура выступает механизмом порождения, сохранения и трансляции социального опыта — как в рамках одного поколения, так и между поколениями. В полной мере сказанное относится и к пространству (месту), всегда раскрываемом в кинонарративах в контексте конкретного социального опыта и его ценностного содержания. В докладе на материале кинофильма «Кин-дза-дза!» показываются аналитические возможности такой герменевтики пространства.

От единства времени, места и действия, свойственного первоначальной стадии мусического искусства, кинематограф, с расширением средств киноязыка (прежде всего — монтажа, работы с камерой) открывал все новые и новые возможности осмысления пространства, игры с ним. 
В первом приближении можно выделить несколько таких форм, приемов: от простой видовой съемки до сохранение пространства при наполнении его развитием действия во времени («Зеркало для героя», «Мы из будущего» и т. п.) и сохранения пространства-времени с изменением действия («Беги, Лола, беги!», «День сурка»). Возможно и изменение пространства: во времени (типа путешествий «медленного норвежского телевидения»), комбинаций реального пространства и сказочного («Хроники Нарнии»), виртуального, исторического.
 Однако такая типология оставляет в рамках чисто формального понимания пространства, без учета его деятельностно-эмоционального наполнения и осмысления. В этом плане, плодотворным представляется предложенная ранее модель «глубокой семиотики», восходящей к немецкой филологии В. Гумбольдта, В. Вундта, А. Фосслера, А. Марти и получила наиболее яркое (хотя и прерванное) представление в работах Г. Г. Шпета, П. А. Флоренского, А. Ф. Лосева, М. М. Бахтина. В отличие от традиции семиотики, восходящей к американскому прагматизму и алгебре отношений Ч. С. Пирса, а также семиологии, восходящей к Ф.де Соссюру и традиции французского структурализма, она вводит в теорию знаков дополнительное — персонологическое измерение, позволяя учитывать роль личности как источника, средства и результата осмысления и смыслообразования. Согласно этой модели, помимо различения означающего и означаемого, в последнем вычленяются социальное значение и личностный смысл. В социальном значении вычленяются предметное значение и функциональное социальное значение. В личностном смысле также можно вычленить два аспекта: оценочное отношение личности к данному значению и переживание этого отношения, непосредственный опыт ощущений и восприятий. Эту систематизацию можно представить в виде структуры, прохождение которой от материальной формы к переживанию демонстрирует процесс усвоения социального опыта, его субъективацию (распредме­чи­вание, понимание).
 Центральную роль в смысловой структуре и в осмыслении играет надындивидуальный социально-культурный опыт. Именно культура выступает механизмом порождения, сохранения и трансляции социального опыта. В полной мере сказанное относится и к пространству (месту), всегда раскрываемом в кинонарративах (даже документально-видовых) в контексте конкретного социального опыта и ценностного его содержания.
В докладе на материале кинофильма «Кин-дза-дза!» показываются аналитические возможности такой герменевтики пространства.

В докладе на примерах «необработанных эстетических фактов» (термин А. Базена) в нескольких фильмах устанавливается изменение авторской семантики этого стилистического приема от выражения экзистенциального «присутствия» автора, до выражения медийной детерминированности любых способов выражения смысла. При этом, в качестве единственной возможности авторской свободы те кинорежиссеры, которые родом из французской «новой волны» и группы «Левый берег» утверждают исходящее из авторского «отсутствия» созидание, по выражению Р. Барта, «открытого смысла… означающего без означаемого».

В статьях «Театр и кино», «Живопись и кино» и, прежде всего, «„Дневник сельского священника“ и стилистика Робера Брессона» А. Базен вводит понятие «необработанный эстетический факт», которое подразумевает «реальность второго порядка», представляющую собой реконструированные на экране или «как таковые» художественные арте-факты. В частности, отмечая взаимную отчужденность закадрового голоса, читающего текст литературного первоисточника, и одновременно присутствующего на экране изображения в фильме «Дневник сельского священника», Базен говорит о двух типах «реальности, взятой в чистом виде. С одной стороны, это… лицо исполнителя, очищенное от всякой выразительной символики… с другой — то, что следовало бы назвать „реальностью написанного“». В докладе на примерах визуальных «необработанных эстетических фактов» в фильмах «Солярис» и «Зеркало» А. Тарковского, «И корабль плывет» Ф. Феллини, «Великий Медичи, рыцарь войны» Э. Ольми, «Натюрморты» Х. Фароки и «Без солнца» К. Маркера в духе иконологии Э. Панофского исследуется связь смысловой эволюции использования этого художественного приема с философско-культурными, коммуникативными и медийно-теоретическими концепциями второй половины ХХ в. Устанавливается изменение авторской семантики «необработанного эстетического факта» в фильме от выражения экзистенциальной «полноты» автора, его бытийного «присутствия», до выражения культурной, а конкретнее, медийной детерминированности любых способов выражения смысла. При этом, в качестве единственной возможности авторской свободы те кинорежиссеры, которые родом из французской «новой волны» и группы «Левый берег», прежде всего, Крис Маркер, утверждают исходящее из «отсутствия», из «телесной» довербальной авторской «пустоты» созидание, по выражению Р. Барта, «открытого смысла… означающего без означаемого».

К сновидениям Евреинов обращался постоянно в текстах его основных работ о театральности: «Введение в монодраму» (1909), «Театр для себя» (1912) и «Театр как таковой» (1915–1917). В них же разработана его теория «двойного театра». Пространства «двойного театра» — примыкающие друг к другу пространства сна и театра — архитектонически являются конструкцией анфилады, которая наиболее точно описывает модель кинематографа. Евреиновым был использован дискурс рамки, которая образует вид. Рамка определяла для Евреинова ракурс поисков, обеспечивала сквозную перспективу и выполняла функцию анфиладного проема. 
Творческий акт связывался не с процессом конструирования, а с поисками за некоторой границей, то есть с переходом через нее. Поэтому основополагающее для Евреинова — им введенное понятие пере-ступления. Пере-ступление обеспечивало перемещение по анфиладе, являясь и его условием. 
Евреинов написал более 40 пьес и для своего «двойного театра» разработал сценографию. Понятие «двойного театра» получает пространственное оформление на сцене, тщательно выписываемое в тексте ремарок, и определяет траектории действий и состояний персонажей. Его сценическое пространство всегда имеет удвоение или скорее умножение. 
Так, например, развивается пространство в «Корабле праведных» (1924–1927). Пьеса начинается ремаркой к первому акту: бытовая курортная комната, в которой «огромное «венецианское» окно (посредине) раскрыто настежь, открывая вид на море, где, совсем недалеко от берега, стоит на рейде большой корабль». На этом корабле впоследствии у персонажей начнется новая жизненная пьеса, по мотивам Ноева ковчега. Тогда корабль начинает существовать по принципу двойного театра, в какой-то момент на нем возникает сцена: «Когда нарочито-театральным, розоватым светом вспыхивает рампа, — зритель как бы переносится в другой театр и перед ним возникает неглубокая, занимающая лишь просцениум и «первый план» сцена […]».
«Двойной театр» Евреинова — это не театр двух пространств, а театр, в котором каждое пространство имеет свое продолжение. Граница между ними может быть маркирована дверью, зеркалом, ширмой с театром теней, опиумным забвением, гинотическим сном или сновидением. Евреинов вводит зрителя в свою анфиладу, и проводит через нее режиссерским взглядом. И пере-ступление зрителя превращается в кинопросмотр.

Четырехмерное пространство фильма и драматургическая модель Ю. Лотмана

Идея четырехмерного хронотопа, где материя превращается в энергию, а время — в четвертое измерение, была высказана А. Эйнштейном в теории относительности, но нашла активный отклик в теории кино. М. Бахтин и Эпштейн пишут о четырехмерности фильма, Эйзенштейн и Делез рассматривают четвертое измерение в монтаже. Как это представить? Раушенбах предлагает рассмотреть лист бумаги, жители разных сторон которого узнают о существовании другой стороны как о чуде. Данная модель согласуется с драматургической идеей Ю. Лотмана, где сюжет рассматривается как переход границы между мирами.

«Мог ли Гагарин в космосе видеть Господа Бога?» — на этот вопрос конструктор первых космических запусков академик Б. В. Раушенбах отвечал: «В небе, где летают спутники и ракеты, Бога быть не может. С точки зрения математики Он находится в четвертом измерении».
Четырехмерность исследовалось в древнерусской иконописи, а также в теории относительности, где при скоростях близких скорости света масса превращается в энергию, а время — в четвертое измерение. Благодаря популярности теории А. Эйнштейна термин вышел далеко за пределы физики. В ХХ в. о хронотопе говорят Ухтомский, Бахтин, Эпштейн, Делез… Но как представить 4-е измерение?
В модели четырехмерного пространства Раушенбаха независимо друг от друга в одной точке сосуществуют представители различных миров наподобие букашек, ползающих по разным сторонам бесконечно тонкого листа бумаги. На двух сторонах листа могут происходить разные события, которые не будут мешать друг другу, поскольку разделены, но не пространственно, а в неком непостижимом для букашек направлении, перпендикулярно поверхности листа. «Это позволяют по аналогии представить себе одновременное существование в некотором месте, хотя бы в комнате, обычного и мистического пространства… В первом живут и действуют люди, а во втором, например, ангелы».
Данная модель имеет экранную аналогию — эта двойная экспозиция, встречающаяся буквально в каждом видеомонтаже. В одной точке экрана «сталкиваются» персонажи, находящиеся на разных слоях изображения — в разных мирах. В фильме «Танго» З. Рыбчинского несколько десятков независимых друг от друга мизансцен предстают в виде циклического перемещения множества персонажей по одной комнате.
Особый интерес вызывает ситуация пересечения границы, выпадение в инобытие «по другую сторону листа». Ю. Лотман мыслит сюжет как пересечение границы между мирами (физическим и мистическим пространством), а киногероя — как медиатора, единственного существа, способного пересекать границу. Исследование драматургических свойств кинопространства происходит в контексте семиотики. 
Более того, сочетание анимационных техник дает возможность изобразить не только физическое пространство, но и мистическое — четвертое измерение. С анимационным синтезом Лотман и Ю. Цивьян связывали развитие анимации и кино: «Дальнейший путь лежит не в стирании особенностей языка, а в осознании и развитии их. Одним из таких путей… может быть в одном художественном целом разных типов художественного языка и разной меры условности».
Интерес представляет осмысление пространств, сопоставленных в хронотопе сюжета: реальность и сон, настоящее и прошлое, мир на сцене и за кулисами, сказочные дом и лес. «Ангелы находятся от нас значительно ближе расстояния вытянутой руки», — писал Раушенбах.

Статичные модели пространства как необходимое условие динамики телесности

В докладе рассматриваются принципы выбора пространственных локаций в современном кинематографе, необходимых для проявления характеристик героя через телесность. Основное внимание уделено взаимосвязи статики, предсказуемости, мифологической узнаваемости пространства и непредсказуемости драматического движения человеческой телесности. Исследование проводится на материале фильмов: «Фауст» А. Сокурова, «Антихрист» Л. фон Триера, сериала «Ганнибал».

Современный кинематограф часто обращается к теме хрупкости, уязвимости человека цивилизованного и пытается разрушить иллюзию защищенности его телесной природы в технологичном мире. Разрушение иллюзии происходит за счет переноса места действия в закрытое локализованное пространство, лишенное географических и временных систем координат, в котором человек теряет социальные, профессиональные, ключевые цивилизационные приметы и «маски», в результате чего телесность становится наиболее выпуклой — открытой и уязвимой, «пригодной» для драматических испытаний. В докладе рассматривается использование узнаваемых типологизированых пространственных концептов «Лес» и «Земля-Огонь-Вода» в положении максимальной статики, когда лес либо погружен в естественное состояние сезонного сна, либо сверх того находится на границе яви и сна героя, что позволяет допустить любые метаморфозы, происходящие с человеческой телесностью: «Антихрист» Л. фон Триера, сериала «Ганнибал». Кроме того, статичные «спящие» модели пространства «Лес» и «Земля-Огонь-Вода» подчеркиваются «локализацией» цветового решения: «Фауст» А. Сокурова. Отдельного внимание уделяется и постпостмодернисткой авторской иронии, когда человеческая телесность превращается в объект буквальной деконструкции — расчленению, рассмотрению под «микроскопом» или превращению в гумус в условиях все тех же пространственных моделей, но с привлечением новых деталей — «мертвая» законсервированная обсерватория в лесу: сериал «Ганнибал».

Храм Богоматери в Влахернах в Константинополе у Золотого Рога знаменит благодаря привезенной из Палестины в конце V в. Ризе Богородицы (греч. мафорий). Влахерны как название храма с его округой стало употребительно с VI–VII в. Происхождение топонима считают темным. Между тем по-лат. та же влахернская святыня называлась lacerna ‘накидка' — еще в VII в. историк Феофилакт Симокатта писал, что Влахернский храм прихожане почитают как «храм Лакерны» в смысле плата Богородицы. Связь между измененным (под влиянием этнонима «влахи»?) византийским топонимом Влахерны и лат. lacerna кажется вероятной.

1. О происхождении константинопольского топонима Влахерны (Blachernai) высказывались, сколько нам известно, малоубедительные догадки (Оберхуммер в PWRE, III, 1, 1897, Sp. 554–556).
2. Названия священных построек могут опираться на местную топонимику, а могут, наоборот, идти от храмовых святынь и преданий, давая повод к названию соответствующей местности или округи.
3. Одной из святынь Влахернского богородичного храма, построенного в V в. н. э. сестрой Феодосия II Пульхерией, была привезенная из Палестины в 473 г. Риза Богородицы (откуда праздник Ризоположения).
4. В эпоху диглоссии эту ризу в столице Восточного Рима называли латинизмом лакерна ‘накидка’, а храм с Ризой Богородицы — «храмом Лакерны», т. е. Ризы, или Покрова, как пишет Феофилакт Симокатта в VII в. По-греч. ту же храмовую святыню называли мафорием (из греч. омофорий, ‘носимое на плече’).
5. С этого же приблизительно времени Влахерны входит в употребление в качестве топонима применительно к той же самой церкви на сев.-зап. столицы и к ее округе. Созвучие между лакерной и Влахернами не только тайно интригует слух, но и подтверждается по смыслу благодаря связи и того, и другого все с тою же богородичной Ризой.
6. В IX–X вв. святыня храма Влахернской богородицы производила новые чудеса: обнос мафория вокруг стен города и(ли) погружение его в воды Золотого Рога спасал от нашествия неприятеля, откуда широко распространившийся в православном мире праздник Покрова Богородицы.
7. Если Феофилакт еще помнил, как развивалась история храма и его имени с опорой на имперское название хранимой в нем святыни, то латинизм lacerna, вытесненный местным мафорием, становился непонятен большинству грекоязычных. Топоним Влахерны решительно терял мотивационную связь с храмом и его атрибутами.
8. Непрозрачное образование легче подвергается переосмыслению своей внутренней формы и звукового облика. Влияние какой-нибудь употребительной синтагмы (напр., с предлогом) на появление паразитического согласного с последующим появлением начального согласного в топониме, кажется, не выстраивается.
9. Неопределенный в духе народной речи этноним Βλάχοι, обозначавший различные племена к западу от Проливов — влахов или волохов (ср. Валахия, нем. welsch и т. д.), мог бы повлиять на оформление Βλαχέρναι, объясняя как добавившийся начальный согласный в разбираемом имени собственном, так и (колеблющуюся — см. И. И. Толстой-ст.) аспирацию в заднеязычном согласном
.10. В этом объяснении озадачивает, однако, то обстоятельство, что письменные источники называют некоторых западных соседей Византии влахами не до появления топонима, а вслед за ним, именно с X–XI вв. Поэтому, считая несомненным наличие связи между греч. Βλαχέρναι и лат. lacerna, наши соображения о том, как византийский топоним получил свой окончательный вид при

Пассаж Hygin. Fab. 273, 7 нуждается в эмендации: слова [qui Pythia cantaverunt] являются интерполяцией. После их устранения текст может быть, хотя с осторожностью, использован как источник по истории античной музыкальной агонистики. Конечно, нельзя принимать на веру рассказ об изобретении игры в сопровождении хора одним авлетом, который, выступая в сольном агоне на Немеях, по собственному произволу привел с собой хоревтов. Однако не исключено, что состязание хоравлов было впервые введено в программу именно на Немейских играх, и там же возник термин для их обозначения.

Пассаж Hygin. Fab. 273, 7, очевидно, является интерполяцией в каталоге игр, однако нет оснований сомневаться, что вставка изначально касалась Немейских игр. Слова [qui Pythia cantaverunt] должны быть удалены как глосса: их невозможно сохранить в тексте, так как n. pl. Pythia означает только «Пифийские игры». Историю о пифавле, который однажды изобрел игру в сопровождении хора, нельзя принимать всерьез: искусство хоравлов имеет долгую историю и восходит не к сольной авлетике, а к дифирамбу. Однако не исключено, что термины «пифавл» и «хоравл» впервые возникли именно на Немейских играх.

В «Киропедии» наставником царевича Тиграна является «некий софист» (3, 1, 14, 38–40). Царь обвинил его в пагубном влиянии на сына и казнил. Однако подлинной причиной несправедливого приговора была ревность: царевич почитал софиста больше, чем отца. Сходство судьбы наставника царевича и Сократа было давно отмечено. Ряд ученых ставил знак равенства между софистом и Сократом. Однако последовало возражение: взгляды софиста отличаются или даже противоречат учению Сократа в других произведениях Ксенофонта. В докладе делается попытка выяснить соотношение между образами софиста и Сократа у Ксенофонта.

В Киропедии наставником армянского царевича Тиграна, вызывавшим восхищение своего ученика, является «некий софист» (3, 1, 14 и 38–40). Софист был достойным человеком, однако царь обвинил его в пагубном влиянии на сына и казнил. В действительности причиной несправедливого приговора была ревность: царевич почитал своего наставника больше, чем собственного отца.
Перед казнью наставник попросил Тиграна не гневаться на своего отца. Царь, по словам «софиста», действует не по злому умыслу, а по неведению. А все те проступки, которые люди совершают по неведению, являются невольными (3, 1, 38). Софист не стал отвечать злом на зло.
Удивительное сходство судьбы наставника царевича и Сократа было давно отмечено. Ряд ученых (Р. Гирцель, Э. Шварц, Г. Брайтенбах) ставил знак равенства между безымянным софистом и Сократом. Однако это утверждение попыталась оспорить Дебора Гера: взгляды наставника Тиграна отличаются или даже противоречат учению Сократа в других произведениях Ксенофонта (D. L. Gera. Xenophon's Cyropaedia: Style, Genre, and Literary Tehcnique. Oxford, 1993. P. 94). 
В докладе делается попытка выяснить соотношение между образами софиста и Сократа у Ксенофонта. Решению вопроса помогают соображения Г. Властоса (G. Vlastos. Socrates: Ironist and Moral Philosopher. Cambridge, 1991. P. 299–300). Он убедительно показывает, что взгляды безымянного софиста Киропедии (принцип nemo sua sponte peccat и отказ отвечать злом на зло), чуждые Сократу Ксенофонта, характерны для Сократа Платона. Можно думать, что это были взгляды исторического Сократа.
 Таким образом, софист Киропедии действительно оказывается Сократом. Однако его взгляды в Киропедии Ксенофонт представил иначе, чем в специально посвященных Сократу сочинениях. Очевидно, под конец жизни Ксенофонт посчитал необходимым внести поправки в собственный портрет Сократа. Вполне возможно, что эти изменения он внес под влиянием Платона. Это было удобнее сделать, не называя Сократа по имени.

В лексиконе Суды авторами «Картин» названы (Флавий) Филострат II, сын Филострата I (Ф 421) и его внук Филострат III (Ф 423), т. е. Филострат III тождествен Филострату Младшему, автору вторых «Картин», а автор первых «Картин» — Филострату II. Суду не раз пытались править, превращая «внука» в «племянника» и/или передавая первые «Картины» Филострату I, т. к. от того, с кем идентифицируется Филострат-дед из вступления к вторым «Картинам», зависит, трое Филостратов или четверо. Предагается пересмотреть это свидетельство Суды.

В лексиконе Суды три Филострата, и о третьем (который третьим не назван) сказано, что он «сын Нервиана, племянника Филострата второго (Νερβιανοῦ, ἀδελφόπαιδος Φιλοστράτου τοῦ δευτέρου), лемносец и сам софист; учивший в Афинах, почивший и погребенный на Лемносе, слушатель и зять второго Филострата. Написал Картины, Панафинейское, Троянское, Переложение Гомерова Щита…» (Ф 423). В «Жизнях софистов» этот Филострат – всегда Филост­рат Лемносский и о родстве его с Флавием Филостратом не сообщается. Он родился между 187 и 191 гг. (VS II.27.617; 30.622), т. е. моложе Филострата II лет на двадцать и умер после 238 г., т. к. в «Жизнях» жив; вероятно, после смерти Гелиогабала (222 г.) пытался отнять римскую кафедру риторики у Аспасия (VS II.33.627–628); чуть раньше, в Афинах, интриговал вместе с Апсином против Фронтона (Sud. Φ 735) и, возможно, Кассиана (VS II.33.627). Правда, в Ф 735 он «Филострат первый», и это несомненная ошибка, но вероятно τῷ πρώτῳ здесь не вместо τῷ δευτέρῳ, как иногда считается, а вместо τῷ τρίτῳ (при зримом сходстве ΤΡΙΤΩΙ и ΠΡΩΤΩΙ). Сложнее обстоит дело с родством двух Филостратов, о котором Суда говорит мало, а Филострат II ничего. Что они родственники, сомнений нет; также нет оснований не верить, что Филострат Лемносский — сын Нервиана и зять Флавия Филострата, но в каком родстве зять и тесть? Если (как у Суды) Нервиан — племянник Филострата II, тот доводился Филострату III дедом, хотя разница лет не так велика, отсюда нередкое желание исправить ἀδελφóπαιδος в ἀδελφóπαις: «сын Нервиана, племянник Филострата второго». Такое чтение уже в 1616 г. предложил Иоганн Меурсий, его поддержал Олеарий, а позднее — маститые Бергк (1883) и Шмид (1896). Однако, как верно заметил Фертиг (1894), если Нервиан был сыном старшей сестры Флавия Филострата, исправление не нужно: брат юной матроны мог быть одних лет с племян­ником — с этим согласны Мюншер (1907) и Зольмзен (1941). Казалось бы, так ли важно, племянником или внучатым племянником доводился Филострату II Филострат III? В данном случае важно — от этого зависит самое число Филостратов, которых у Суды трое, а на деле, возможно, четверо. Корень проблемы во вторых «Картинах», автор которых называет себя Филостратом Младшим, внуком и тезкой автора первых «Картин» — но с кем из известных нам Филостратов можно идентифицировать Филострата-деда?
Далее рассматривается вопрос о плодотворности построения какой бы то ни было генеалогии на основании свидетельств Суды (Ф 421–423).

«Хронологическая несовместимость» Ф. Ф. Зелинского — Колумбово открытие

Хотя «хронологическая несовместимость» часто проблематизируется, попыток вычитать Гомера, зарегистрировав все случаи переноса действия на другой театр, причем оценить не только мотив и способ оформления подобных передвижек, но именно синхронность параллельных сюжетов, не предпринимается. Правомерность исследования, следует, между тем, уже из выверки тех примеров, которые приводит Ф. Ф. Зелинский, сформулировавший свой «закон» в 1896 г. Наблюдения приводят к результатам, помогающим лучше понять как повествовательную технику Гомера, так и подлинную ценность открытия Зелинского.

В новейшее время расцвета нарративистики «закон хронологической несовместимости» Ф. Ф. Зелинского стал предметом оживленной дискуссии. Изыскиваются изящные, хотя едва ли достаточно ёмкие формулировки, например, «interlacing technology», термин И. де Йонг, призванный заменить «analysierend-desultorische Methode» Зелинского. Ограничивается поле приложения закона: Й. Латач отметил, что сцены единоборств как «точечные» эпизоды не отвечают критериям «Inkompatibilitätsgesetz». Указывается на «невозможность единого подхода» (Р. Скоделл). Ведется спор о том, насколько естественно мотивирована изображенная последовательность действия. По мнению сторонников «несовместимости», предполагаемое «реальное действие» отличается от представленного. Других литературоведов (в их числе Г. Патцер) мотивировки Гомера удовлетворяют. Прийти к согласию невозможно, поскольку оппоненты исходят из субъективного восприятия изображаемого. 
Этот упрек можно, конечно, предъявить и самому Зелинскому. Статьи архагета дискуссии (почти не цитируемые ее участниками, что и понятно: первая написана по-русски, вторая — на изысканном немецком) вдохновляет пафос первооткрывателя. Отсюда категоричность стержневого тезиса: действие у Гомера никогда (!) не возвращается к исходной точке.
Отказавшись от оценки мотивировок, рассмотрим «хронологическую пондерацию» каждого из совмещений. Закон Зелинского немедленно покачнется: развернутые параллельные действия и в реальном изображении зачастую параллельны. Пробуждение Одиссея, его разговор с Афиной, сокрытие феакийских даров одновременны с превращением корабля феакийцев в камень; пребывание Одиссея у Эвмея совпадает с путешествием Телемаха назад на Итаку; Гектор оттесняет врагов к кораблям, в то же самое время другая часть ахейцев, ободряемая Посейдоном, одерживает победу. Примеры нетрудно умножить.
Неужели открытие Зелинского сводится к регистрации отложенных без самоочевидной причины действий? Почему он настаивал на революционности своей находки? Думаем, его впечатлило оформление переходов: в абсолютном большинстве случаев Гомер ограничивается противительной частицей (иногда переход совершается посреди стиха: Od. 13, 187) и действительно нигде и никогда не оговаривает параллельности. Слушатель и читатель должны догадываться об этом самостоятельно, без помощи автора. Дело, вероятно, в нежелании нарушить иллюзию.
Зелинский в самом деле открыл замечательную особенность гомеровского эпоса, только не ту, которую полагал открытой. Параллельные действия имеются. Но отсутствует даже намек на того, кто должен их воспринимать. Тот, для кого творит автор, слушатель или читатель, столь ощутимо присутствующий у Гесиода, в гомеровских поэмах как бы (в том и хитрость) забыт, а о себе автор вспоминает лишь в связи с темой божественного вдохновения.

В докладе рассматривается текстологическая трудность в 9-м эподе Горация. В 17–18-м стихах в рукописях читаем:

В докладе рассматривается текстологическая трудность в 9-м эподе Горация, посвященном битве при Акции. В 17–18-м стихах в рукописях читаем: adhuc/ad hunc frementes verterunt bis mille equos / Galli canentes Caesarem. В изданиях в текст обычно принимается позднее средневековое чтение at huc или же издатели решаются на различные исправления. Однако существующие хорошо засвидетельствованные чтения также заслуживают объяснения. Обычно (начиная со времен Поздней античности) предлог ad поясняют как contra, а под местоимением hunc понимают Марка Антония (упомянутого в стт. 11–13), хотя предшествующий стих также содержит сущ. м. р. — sol aspicit conopium, солнце узрело москитную сетку (возмутительную среди военных знамен). На мой взгляд, автор чтения ad hunc понимал его как ad solem (orientem) — галаты повернули коней на восток: представляется, что выражение sol aspicit conopium указывает именно на восход солнца – время, когда в древности производился осмотр диспозиций врага (см., например, Caes. BG I, 22, 1–2; Liv. 22, 28 и 42). Глагол aspicere используется в сходном контексте у Горация (Epist. 1, 16, 6; Carm. 2, 17, 17) и Овидия (Fast. 2, 268). 
Хотя это соображение может и не приблизить нас к авторскому тексту, отметим тем не менее, что оно соответствует реконструкции хода сражения: источники упоминают не участие галатов в битве, что подразумевают остальные чтения и толкования разбираемого места, а именно их уход из расположения Марка Антония на западной оконечности Балканского п-ова, что, на мой взгляд, можно передать словами «галаты, воспевая Цезаря, повернули две тысячи фыркающих коней на восток».

Предметом доклада является следующее двустишие Вергилия, которое произносит Эней, наблюдающий падение Трои:

excessere omnes adytis arisque relictis
di, quibus imperium hoc steterat…
 
Макробий в «Сатурналиях» (Sat. 3.9) и Сервий в своем комментарии к «Энеиде» видят в этих строках указание на то, что перед началом штурма ахейцы совершили обряд эвокации, римский ритуал, заключавшийся в обращении полководца к божеству-покровителю осаждаемого города с просьбой перейти на сторону нападавших в обмен на возведение храмов и установление праздников.
 Доклад ставит своей задачей рассмотрение правомерности этой интерпретации, а также возможности включения в список литературных свидетельств о ритуале эвокации второй книги «Энеиды», потенциально являющейся древнейшим из свидетельств этого рода.
 Для выполнения постановленной задачи прежде всего анализируется контекст, в котором находится изучаемое двустишие, то есть вторая книга в целом, образы ахейцев и троянцев, которые Вергилий стремится создать в этой книге, и те идеологические задачи, которые он ставит перед собой. Также рассматривается ряд существующих в античной литературе параллельных мест: реплика Посейдона, сообщающего в «Троянках» Еврипида (Troad. 25) о своем намерении покинуть завоеванную и опустевшую Трою; свидетельство схолиаста к Эсхилу (Schol. Aesch. Septem 291) о том, что утраченная пьеса Софокла включала в себя сцену, в которой боги уходили из Трои, самостоятельно унося собственные культовые изображения; присутствующий в «Истории» Тацита (Hist. 5.13) и в «Иудейской войне» Иосифа Флавия (Bell. Jud. 6.5.3) рассказ о таинственном голосе, раздавшемся из храма во время осады Иерусалима римлянами и изъявившем желание оставить обреченный город.
 На основании изученных материалов в исходе богов из Трои, о котором говорит Эней, предлагается видеть не результат исполнения обряда эвокации, а последствие ранее описанных Синоном (Aen. 2.162–170) действий Одиссея и Диомеда, осквернивших храма Минервы и похитивших палладий. Возникновение интерпретации, предложенной Макробием и Сервием, может быть объяснено их желанием объяснить происхождение самого ритуала, а также представления о существовании тайного имени божества-покровителя Рима, запрещенного к разглашению для предотвращения оказания магического воздействия на город врагами.

Несмотря на гастрономическое название доклада, относящееся к рецепту тушения курицы в трактате Апиция (VI, 8, 12), рассматриваются не особенности приготовления блюда, а возможные варианты его атрибуции, вызывающие ряд трудностей.­
Во-первых, Frontonianus связано с сognomen Fronto (ср. ‘Лобанов’), которое в римской традиции засвидетельствовано во многих родах и не может относиться к одному nomen gentilicum (ср. ‘беф­строганов’, рецепт которого принадлежит конкретной семье). 
­Вторая трудность, не позволяющая сузить круг Фронтонов, — неопределенность времени жизни самого Апиция (от ранней датировки эпохой Тиберия (Sen. Ad Helv. 10, 8–9; Mart. III, 22; Plin. NH X, 68) до правления Траяна (Ath. I, 7)). Взвешивается возможность, что в последнем случае речь идет о нарицательном употреблении имени знаменитого гурмана). 
Однако даже в случае привязки Апиция к I в. время написания сборника, получившего известность под его именем, приходится признать весьма растяжимым, поскольку в языке выделяются как более ранние, так и поздние слои (вплоть до IV в.), а потому очевидно, что корпус составлялся не одномоментно.
Отсюда следует, что Фронтон, давший название блюду, мог жить между I и IV вв. 
 Попытки отождествления получали в научной традиции разные ответы — от признания их невозможности до указания вероятных кандидатов (в их числе назывались (не менее) гадательные адресаты эпиграммы Марциала (I, 55, 2) консул 80 г. К. Пактумей Фронтон и Т. Катий Касий Фронтон, консул-суффект 96 г. Также предлагалась фигура К. Гаргилия Фронтона, автора «Геопоники», жившего при Септимии Севере. Последнее предположение оспаривается, т. к. познания в сельском хозяйстве не предполагают априори, что человек является гастрономом).
Наиболее пристально разбирается версия отождествления с М. Корнелием Фронтоном, знаменитым оратором II в. и воспитателем М. Аврелия.
Для этого рассматриваются (немногие) названия блюд у Апиция, имеющие отношение к конкретным людям: все идентифицируемые личности относятся к высокому рангу (императоры или люди их круга). Это могло бы быть аргументом в пользу Корнелия Фронтона, консула, сенатора и человека, близкого к императорской семье. Вторым доводом был бы достаток Фронтона и устраиваемые им приемы (Gell. NA II, 26 etc.). В то же время личная переписка с М. Аврелием говорит о гурманстве интеллектуального свойства (единственная похвала изысканным блюдам у Фронтона носит иронический характер в духе риторического наставления).
Таким образом, у нас нет неопровержимых доводов в пользу того, что блюдо Апиция названо в честь самого знаменитого из Фронтонов, и, исходя из внутренней логики переписки, он может быть не более чем одним из вероятных эпонимов.

К вопросу об отсылках к греческой литературе в комментарии Сервия

В последние годы все чаще высказывается мнение, что Сервий почти не обращался напрямую к тем греческим текстам, на которые ссылается, и что греческие цитаты, которыми пестрит его комментарий к Вергилию, в подавляющем большинстве почерпнуты из предшествующей филологической традиции (так полагают А. Кэмерон и Ф. Расин). В докладе предлагается рассмотреть ряд замечаний грамматика, в которых особенности использования отсылок и цитат свидетельствуют, как кажется, о прямом обращении к греческим оригиналам.

Сервий, автор комментариев к поэмам Вергилия, среди своих современников имел репутацию выдающегося знатока греческого языка (Macr. Sat. 1, 24, 8); того же мнения придерживаются в большинстве своем и современные его издатели. Однако в последние годы возросший интерес к личности грамматика, его кругу чтения, равно как и методам работы, заставил некоторых исследователей усомниться в том, насколько независимым было его использование греческого материала от предшествующей филологической традиции. В частности, в своих недавних работах А. Камерон и Ф. Расин высказывают мнение, что Сервий почти не обращался к греческим оригиналам, и что греческие цитаты, которыми пестрит его комментарий, взяты из вторых рук (особенно выделяется роль утерянного комментария Элия Доната). Учитывая, что наши знания о жизни Сервия весьма неполны, что предшествующие комментарии к Вергилию дошли лишь в виде фрагментов, и наконец, что Сервий, как и другие античные филологи, редко ссылался на свои источники, опровергнуть, равно как и доказать, данное утверждение сложно. Однако представляется, что внимательный анализ того, как греческий материал используется в схолиях различного характера (а именно, в наблюдениях над языком Вергилия, над художественными аспектами его поэм, во вступлениях к его поэмам или их частям), позволяет занять взвешенную позицию и восстановить более объективную картину того, как грамматик работал со своими греческими источниками. Так, значительная часть наблюдений языкового характера (особенно отмечающих близость латинских и греческих синтаксических конструкций или предлагающих греческую этимологию латинских слов) действительно с большой степенью вероятности была перенята Сервием у предшествующих филологов — причем, как римских, так и греческих. Вызвавшее особые нарекания со стороны Камерона (С. 533) и Расина (С. 55) отождествление четвертой песни Энеиды с третьей песней Аргонавтики Аполлония Родосского (inde totus hic liber translatus est — Serv. ad Aen. 4, 1) и седьмой эклоги с идиллиями Феокрита (ecloga haec paene tota Theocriti est — Serv. ad Buc. 7, 1), вероятно, представляет собой обобщение, объясняющееся педагогическими задачами Сервия. Наконец, ряд схолиев, отмечающих греческие параллели и литературные аллюзии в тексте Вергилия, очевидно учитывает широкий контекст цитируемого отрывка, что предполагает самостоятельное обращение к греческим литературным текстам.
A. Cameron. The Last Pagans of Rome. Oxford, 2011. F. Racine. Servius’ Greek Lessons // E. Archibald, W. Brockliss, J. Gnoza (eds.) Learning Latin and Greek from Antiquity to the Present. Cambridge, 2015 (Yale Classical Studies, 37). C. 52–64.
S. Timpanaro. Virgilianisti antichi e tradizione indiretta. Firenze, 2001.

К вопросу о порядке слов в латинских аналитических глагольно-именных конструкциях

В докладе обсуждается круг вопросов, связанных с аналитическими глагольно-именными конструкциями типа gratias agere, bellum inferre, insidias facere и др. в латинском языке: их соотношение с простыми синонимичными глаголами (gratulari, bellari, insidiari), степень идиоматичности этих конструкций, число валентностей и факторы, влияющие на порядок конституентов данных конструкций.

В латинском языке, как и во многих других, имеются аналитические конструкции, состоящие из глаголов с «ослабленной» семантикой («делать, давать, принимать, вести», в англоязычной литературе они называются support verbs, light verbs) и существительных, несущих основную лексическую нагрузку. Как правило, они являются аналитическими коррелятами к простым однокоренным глаголам со сходной семантикой: gratias agree — gratulari, insidias facere — insidiari, spem capere — sperare. Несмотря на то, что подобные конструкции достаточно хорошо изучены, до сих пор остаются вопросы, составляющие предмет дискуссии специалистов по латинской лингвистике: в числе этих вопросов степень идиоматичности / грамматикализации, число валентностей и порядок слов внутри данных конструкций.
По мнению Х. Розен (Rosén, 1981: 144), центром валентности в аналитических глагольных конструкциях может быть имя, глагол либо вся глагольно-именная конструкция. Последнюю точку зрения разделяют О. Спевак (Spevak, 2010: 125 ff) и Р. Хофманн (Hoffmann, 2015: 368), считающие имя и глагол прагматическим единством, в котором оба компонента находятся в тесной связи друг с другом. 
В зависимости от позиции по этому вопросу исследователи по-разному исчисляют количество валентностей глаголов «поддержки». Так, в конструкции insidias facere «строить козни (кому-либо)» глагол facere, буквальное значение которого «делать», предполагает наличие трех актантов: агенса, пациенса (темы) и реципиента (экспериенцера). Однако, по сути, третий актант входит в структуру не глагола, а имени либо всей конструкции как единого целого, что редуцирует число его валентностей. В этой связи представляется целесообразным говорить о позиции конституентов таких аналитических конструкций в синтаксических, а не семантических терминах (прямое и косвенное дополнения, а не пациенс и реципиент).
 Анализ порядка дополнений в конструкциях gratias agere, insidias facere, iniuriam facere, dolorem afferre и др. у прозаиков классической эпохи привел нас к следующим выводам: 
1) степень грамматикализации этих конструкций неодинакова,
2) позиция прямого и косвенного дополнений является результатом взаимодействия различных языковых факторов, находящихся в конкурентных отношениях друг с другом: синтаксических, дейктико-денотативных, прагматических.

Hoffmann R., 2015. On Sentential Complements of Latin Function Verb Constructions, in: Latin Linguistics in the Early 21st Century. Acts of the 16th International Colloquium on Latin Linguistics, Uppsala, June 6th–11th, 2011. Uppsala.
Spevak O., 2010. Constituent Order in Classical Latin Prose. Amsterdam, Philadelphia: J. Benjamins. Rosén H., 1981. Studies in the Syntax of the Verbal Noun in Early Latin. Munich, Fink.

Редуплицированные формы дискурсивных слов в повседневной речевой коммуникации (на материале русского языка)

Значительную долю повседневной речевой коммуникации составляют шаблонные формулы речи. Наиболее частотные из них состоят преимущественно из частиц, относящихся к категории так называемых «дискурсивных» слов. Распространенным явлением разговорной речи является редупликация и многократные повторы таких единиц («ну-ну», «да-да-да» и т. п.). В докладе приводятся статистические данные о реализации таких форм на материале корпуса ОРД с учетом коммуникативной ситуации и других условий их реализации. Анализ этих форм позволяет исследовать имплицитно существующие в языке ритмические паттерны.

1. Эмпирические исследования, выполненные на представительном объеме речевого материала, показывают, что значительную долю повседневной речевой коммуникации на русском языке составляют шаблонные формулы речи. Наиболее частотные из них состоят преимущественно из частиц, которые в последнее время все чаще относят к категории так называемых «дискурсивных» слов или единиц (напр., «да», «вот», «не», «ну», «так», «всё», «ладно», «давай» и др.). В повседневной речевой коммуникации эти компактные языковые единицы часто выступают как независимые высказывания, а также объединяются друг с другом для образования частотных речевых штампов («ну да», «ну вот», «вот так», «да нет», «вот так вот», «ну всё», «ну ладно», «да ладно», «ну давай» и т. п.).
2. Другим распространенным явлением повседневной речи является редупликация дискурсивных единиц. Помимо собственно редупликации (удвоения) таких элементов в повседневной русской речи часто используются и их троекратные повторы («да-да-да», «так-так-так» и т. п.). Встречаются четырехкратные и пятикратные повторы, а также более сложные построения, содержащие еще больше (на исследованном нами материале — до 7) повторяющихся единиц. Иногда реальные фразы образуются в результате объединения нескольких сегментов, например, дуплетов и триплетов («Хорошо хорошо / так так так //»).
3. Регулярное использование в речи конструкций, состоящих из неоднократно повторяющихся дискурсивных единиц, может объясняться как намеренным желанием говорящих «усилить» производимый высказыванием прагматический эффект (ср. «да!» и «да да да!»), так, возможно, и неосознанным стремлением говорящих к формированию речи по имплицитно существующим в языке речевым шаблонам — структурным и темпоральным.
4. В докладе приводятся статистические данные о реализации редуплицированных и более сложных повторяющихся форм, полученные на материале корпуса ОРД и его социолингвистического расширения, с учетом коммуникативной ситуации и других условий их реализации.

Доклад рассматривает интеракцию между синтаксисом, просодией и жестом в выбирании следующего говорящего в рамках, которые создали Форд и Томпсон, и в которых находится TRP, где мена коммуникативных ролей возможна. Когда много сигналов совпадает, мена вероятнее. Этот доклад делает вывод, что жестовые сигналы часто совпадают с просодическими сигналами, и что появление жестовых сигналов увеличивает вероятность обмен коммуникативными ролям. Эти результаты требуют исследований на тему жеста в разговоре и интеракции.

Коммуникативный ход находится в центре внимания многих исследований дискурса, начиная с работ Sacks et al. (1974), посвященных способам организации разговора. С тех пор появилось большое количество исследований, которые уделяют внимание языку в интерактивном контексте, анализируя так называемый естественный язык. Мультимодальность в языке совсем недавно начала исследоваться в контексте лингвистической системы. В первых подобных работах жест и другие прагматические признаки упоминаются в контексте организации разговора, но совсем без объяснения. В центре внимания исследователей находится вопрос о роли синтаксиса и просодии в создании коммуникативного хода, TCU (turn construction unit) и TRP (transition relevance place) (Ford and Thompson 1996; Schegloff 1996). Немногочисленные исследования, которые сфокусированы на невербальных элементax в организации разговора, анализируют либо один-единственный жест, либо считают все жесты однообразноой группой невербальных факторов. Эти факторы полагаются важными для организации разговора, но до сих пор не описаны (Ford and Thompson 1996). Настоящий доклад соединяет дискурсно-аналитический подход к анализу разговора с исследованиями жестов посредством анализа организации коммуникативного хода и строения TCU и TRP для понимания роли концепции жеста и индивидуальных жестов в их порождении. Материалом для исследования послужили видеозаписи телепрограммы «Поединок». Поведены анализ и отождествление частных невербальных сигналов, которые определяют следующего говорящего. Эти сигналы разделены на две группы: те, которые собеседник использует, чтобы взять слово, и те, которые активный говорящий использует, чтобы передать слово собеседнику. В каждой группе сигналы имеют определенные формы. Например, хотя в обеих группах для выбора говорящего используется поднятая рука, говорящие, которые хотят взять слово, держат руку ладонью вниз. В тот момент, когда говорящий выбирает следующего говорящего, он протягивает к нему руку ладонью вверх. Вторая часть доклада посвящена тому, как эти сигналы взаимодействуют в рамках организации коммуникативного хода (н. TCU и TRP). Вникает интеракция между синтаксисом, просодией и жестом в выборе следующего говорящего в созданных Фордом и Томпсоном рамках, в которых находится TRP и где возможна мена коммуникативных ролей. Когда много сигналов совпадает, смена ролей становится более вероятной. Делается вывод, что жестовые сигналы часто совпадают с просодическими сигналами и что явление жестовых сигналов увеличивает вероятность смены коммуникативных ролей. Полученные результаты требуют продолжения исследований на тему жеста в разговоре и интеракции.

Этикетные формулы прощания в современной разговорной речи (на материале корпуса ОРД)

В докладе рассматривается употребление формул прощания на материале корпуса «Один речевой день». Использование в качестве материала большого количества записей живого общения дает возможность наблюдать реализацию этикетных формул в современной разговорной речи. Анализируется лексический состав таких формул, употребляемых при прощании, и частотность их употребления. Прослеживается зависимость выбора тех или иных лексических средств от социальных и возрастных характеристик говорящего, а также от ситуации, в которой происходит общение, и от того, в каких отношениях находятся собеседники.

Люди ежедневно вступают в контакт с другими людьми. На речевом уровне общение между ними обычно начинается с приветствия и заканчивается прощанием. Формулы приветствий и прощаний чрезвычайно разнообразны. Звуковой корпус русского языка и особенно его модуль «Один речевой день» (ОРД), содержащий огромное количество звукозаписей реальных эпизодов общения между людьми, предоставляет богатый материал для изучения этикетных формул современной спонтанной речи. Аудиоматериал корпуса ОРД включает в себя звукозаписи как очного общения информантов с собеседниками, так и их многочисленных телефонных разговоров. В докладе рассматривается лингвистическое оформление ситуации прощания, завершения общения. Исследование матиериала показывает, что этикетные формулы, используемые при прощании, чрезвычайно разнообразны. Это и нейтральное «до свидания», и широко распространённые в разговорной речи «пока»; «ну ладно»; «всё» и ситуативно употребляемое «я потопал». В докладе дается обзор состава этикетных формул, встречающихся в записях корпуса. Большое количество эпизодов, включающих прощание, в корпусе ОРД дает возможность представить картину частотного распределения различных вариантов употребляемой лексики. Наличие в корпусе сведений о гендерных и возрастных характеристиках информантов позволяет сопоставлять употребление определенных этикетных формул с личностью говорящего. Поскольку в материалах ОРД имеются записи общения одного и того же информанта с людьми, находящимися с ним в разных отношениях (с родственниками, друзьями, сослуживцами и пр.), открывается возможность наблюдать, каково влияние этих отношений на выбор речевых формул.

К вопросу о некоторых лексико-семантических группах в русской разговорной речи (на материале звукового корпуса «Один речевой день»)

Доклад посвящён описанию некоторых лексико-семантических групп, выделенных в русской разговорной речи. Группы выделяются на основе функционально-стилистических, семантических и словообразовательных особенностей исследуемой лексики. Исследование проводится на материале звукового корпуса «Один речевой день».

Лексика русской разговорной речи неоднородна по своему составу. В зависимости от возраста, образования, уровня речевой компетенции говорящего, а также степени спонтанности коммуникации и коммуникативного сценария человек использует различные языковые средства, в том числе и лексические. Например, в зависимости от сферы и места общения используются или не используются термины и профессионализмы, или стилистически сниженная лексика.
Предварительно в докладе предлагаются следующие группы лексических помет: хронологические, фразеологические, функциональные и стилистические, семантические и словообразовательные. 
 Хронологической пометой NEO обозначены новые слова в русской речи, не встречающиеся в словарях русского литературного языка («прокачать», «вордовский», «не ловит»), пометой OLD — вышедшие из употребления слова («радеет»).
Фразеологической пометой IDIOM маркированы фразеологические обороты и устойчивые выражения («ничего, прорвемся», «давайте на честность»).
Функциональные пометы характеризуют лексику с точки зрения сферы ее употребления: например, помета STUD маркирует лексику, употребляемую студентами («вылететь», «универ»), а PROF — лексику определенных профессиональных сфер («рамочная структура», «гемоглобин», «отфотографирует»).
 Стилистические пометы определяют стилистические особенности лексики, выделяемые в разговорной речи информантов корпуса: помета BRAN определяет бранную лексику («п*то», «п*ц»,«с*ка»), помета EUPH — эвфемизмы («блин»), а SRV характеризует стилистически сниженную лексику («жесть», «дымовуха», «пешкодралом»).
Среди семантических помет выделяется, например, помета INTENS — интенсификатор («гигантские файлы»).
К словообразовательным пометам относятся: DIM — диминутивы («супчик», «помидорка», «очочки») и AUG — аугментативы («кускище»).

Слушай, смотри, подожди, скажи, извини: частотные императивы как «коммуникативные девайсы»

В докладе приводятся и интерпретируются некоторые данные, полученные в результате исследования побудительных реплик с императивом 2Sg и 2Pl в составе корпуса повседневной речи «Один речевой день». Рассматривается верхушка частотного списка из пяти глаголов. Делается вывод, что в существенной части своих употреблений наиболее частотные императивы — средства регуляции речевого взаимодействия. Для описания функционирования таких «коммуникативных девайсов» существенной является их позиция внутри реплики и внутри «очереди» (turn) — комплекса реплик одного говорящего.

По данным рабочего подкорпуса ОРД объемом в 239500 словоупотреблений, 5 наиболее частотных глаголов в императиве (в формах 2Sg и 2Pl) это: слушать (ipm 1048,20), смотреть (ipm 651,47), подождать (ipm 488,60), сказать (ipm 363,32), извинить (ipm 267,27).
 Таким образом, в устном диалоге употребляются чаще всего императивы, регулирующие взаимодействие между участниками коммуникации:
императивы установления контакта и привлечения внимания слушающего, так называемые «attention getting devices» ‘слушай(те)’, ‘смотри(те)’,императив ‘подожди(те)’, который употребляется преимущественно в значениях ‘не начинай говорить’ и ‘прекрати говорить на время’,императивы от глаголов речи, прежде всего, ‘скажи(те)’.В русле конверсационного анализа «разговор» рассматривается как речевое взаимодействие, в основе которого — механизм передачи очерёдности (очереди) говорения от одного говорящего другому, или чередование говорящих (turn-taking). Реплики типа ‘слушай, Марин’ — базовый инструмент из набора средств управления очерёдностью. Ср. ниже фрагмент разговора, в котором нарушен принцип ‘no-gaps-no-overlaps’ (нет пауз, нет наложений речи), но ‘слушай’ употребляется информантом (И6), пытающимся наладить коммуникацию, вполне характерных образом: 
 И6 слушай / так холодно / ну вообще //
 Ж1 холодно //
 *П (3,1 сек.) 
 Ж1 я даже () ночью / *Н сегодня *Н
 *П (2,2 сек.) 
 И6 слушай / теперь уже выключать-то обогреватель по-моему и не надо //
 *П (1,46 сек.) 
 И6 [холод та...] Ж1 [у вас ложка] своя есть ? 
 (.)
 И6 есть-есть своя //
 *П (7,91 сек.)
 Таким образом, для описания функционирования частотных императивов в роли «коммуникативных девайсов» существенной является их позиция внутри реплики и внутри «очереди» (turn) — комплекса реплик одного говорящего. Так, для форм привлечения внимания характерна позиция в абсолютном начале «очереди». В аналогичной позиции для говорящих с большей социальной дистанцией характерно использование ‘извини(те)’, ср.: ‘извините / а вот у меня мама расписалась и(:) я в понедельник сам могу(:) получить ? бе... без мамы ?’. В начальной же позиции находится обычно ‘подожди’ в значении ‘прекрати говорить на время’, используемый для захвата очерёдности говорения.

Влияние гендера и возраста говорящего на появление аллегровых форм в его речи

Аллегровые формы (АФ) — весьма распространенное явление нашей повседневной речи (ср.: щас, драсте, пжаста и др.). К возникновению подобных форм приводят такие лингвистические факторы как частотность единицы, ее фонетическая структура, темп речи, фразовая позиция слова в синтагме. В докладе рассматривается влияние экстралингвистических факторов на появление АФ в речи информанта. В частности речь идет о зависимости появления АФ от гендера и возраста говорящего. Сравнительный анализ материала выявил некоторые особенности употребления аллегровых форм различными социальными группами информантов.

Редукция — это неотъемлемое свойство устной речи, результат действия принципа экономии, отражающего естественность самого процесса речепроизводства и обеспечивающего, в конечном счете, языковую эволюцию. Аллегровые варианты частотных единиц (щас, тыща, пжаст, драсть, тскать и др.) порой более узнаваемы и распространенны в речи носителей языка, чем «идеальные», «словарные». На корпусном материале было выявлено около 110 таких единиц, устойчиво подвергающихся редукции в спонтанной речи.
Анализ материала показал, в частности, что появление подобных форм в нашей речи зависит от многих параметров, таких как частотность единицы в языке/речи, ее морфемно-фонетическая структура, фразовая позиция слова в синтагме и темп речи. В настоящем исследовании на материале Звукового корпуса русского языка «Один речевой день» анализируется влияние гендера и возраста говорящего на появление АФ.
Для проверки гипотезы о влиянии гендера и возраста говорящего на появление АФ был проведен анализ речевых дней 24-х информантов: 12 мужчин и 12 женщин, по 8 информантов из трех возрастных групп: 1) до 30; 2) от 30 до 50; 3) старше 50-ти.
Оказалось, например, что наиболее популярная в повседневной речи АФ щас употребляется женщинами почти в два раза чаще, чем мужчинами. Настолько же чаще, чем женщины, мужчины употребляют формы чё, буит и ничё. Сравнение речи информантов разных возрастных групп показало, что самое популярное щас занимает первую строчку в частотных словниках информантов только среднего и старшего возраста, с существенным преобладанием в речи среднего поколения. В младшей группе наиболее частотной оказалась редуцированная форма чё, а щас отошло на вторую строчку. 
Кроме того, в ходе исследования в речи каждого информанта были выявлены: процентное соотношение полных и аллегровых форм, спектр произносительных вариантов для каждой АФ, а также построены частотные словники отдельно для каждого говорящего.

К проблеме неоднословных лексических единиц в частотном словаре повседневной речи

Доклад посвящен проблеме неоднословных лексических единиц, эквивалентных слову (союзов, предлогов, частиц, вводных слов, предикативных и наречных оборотов), при составлении частотных словарей. Для исследования проблемы был составлен частотный список таких лексических единиц. Материалом послужил звуковой корпус «Один речевой день». В ходе исследования были получены статистические данные об объеме и роли неоднословных единиц в повседневной устной речи. Сделаны выводы о необходимости включения таких единиц в частотный словарь.

Сегодня крайне востребованы различные исследования устной и, в частности, повседневной речи. Развитие технических средств позволяет создавать все более совершенные корпуса и словари, однако некоторые проблемы остаются по-прежнему актуальными. Одна из них — проблема представления в словаре лексических единиц, состоящих из более чем одного графического слова.
В частотных словарях такие сочетания традиционно представляются в виде нескольких отдельных лексем, выделенных в соответствии с границами графического слова. При этом теряется часть лексических и грамматических значений, важных для представления полной статистической картины языка.
Целью данного исследования стало статистическое описание устойчивых сочетаний, эквивалентных слову, в русской устной спонтанной речи. Рассматриваются сочетания, не являющиеся фразеологическими единицами и выполняющие функцию союзов, предлогов, частиц, вводных слов, а также наречные и предикативные обороты.
В качестве материала был выбран звуковой корпус повседневной речи «Один речевой день» (ОРД). Для проведения исследования был составлен частотный список присутствующих в корпусе ОРД неоднословных единиц. В ходе составления списка были учтены данные Корпусного словаря неоднословных лексических единиц (оборотов) (Национальный корпус русского языка), словаря Р. П. Рогожниковой (Толковый словарь сочетаний, эквивалентных слову, М., 2003) и МАС (Словарь русского языка в 4-х томах под ред. А. П. Евгеньевой, М., 1999).
В докладе представлены полученные статистические данные, которые позволяют сделать выводы о месте, занимаемом описанными оборотами в повседневной коммуникации, и необходимости их включения в состав частотных словарей.

Не уверен — не обгоняй: о нарушении в спонтанной речи одного из ментальных стереотипов

В докладе на материале русской устной спонтанной речи анализируются способы выражения говорящим своей неуверенности в том, что он уже сказал или собирается произнести: от физических пауз хезитации и неречевых звуков (

Исследование устной спонтанной речи, особенно организованной в корпус, что позволяет анализировать большие массивы звучащего материала, дает возможность многое понять в нашей речи, увидеть особенности ее порождения, а также осознать, как много еще «открытий чудных» готовит этот уникальный пласт нашего языка. Анализ материала устных корпусов, в первую очередь Звукового корпуса русского языка, показывает, в частности, что всем известное жизненное правило не уверен — не обгоняй в спонтанной речи работает очень плохо. Из материала повседневной (наиболее естественной) речи следует, во-первых, что не уверены мы при порождении такой речи существенно в большей степени, чем это можно было бы предположить просто на основе фактора ее неподготовленности (думаем и говорим одновременно). А во-вторых, будучи сплошь и рядом не уверены, мы все же двигаем свою речь дальше, лишь уснащая ее разнообразными маркерами такой неуверенности и неопределенности (то есть все-таки обгоняем). С течением времени язык развивается, речь меняется, а эта особенность сохраняется: на смену «поколению как бы», по меткому замечанию одного из лингвистов, пришло «поколение типа», изменив при этом только главный маркер такой неуверенности, ср.:
Дора / типа привет / *П у меня к тебе шкурная тема *П Коля / и какая у тебя шкурная тема ко мне ? *П ну типа / *П причем разговаривает в каком-то таком стиле // *П красавица с накладными мозгами (ОРД);я понимаю блин / ты (...) вполне так сказать / (...) объективно воспользовался этой ситуацией / (...) но (...) как бы (...) дальше уже бесполезно / как бы (э...э) уже все решено / как бы все суммы оговорены / то есть окончательные / то есть нам () нужно просто освоить / (...) до конца эту тему / и (:) (...) как бы уже всё // считай бабки все у меня блин (ОРД).Помимо отмеченных, наша речь изобилует и другими подобными маркерами — от обычных физических пауз хезитации и неречевых звуков, а также других соответствующих вербальных показателей (вроде того что, значит, в общем, ну вот и пр.) до целой серии рефлексивов, с помощью которых говорящий вербализует состояние неуверенности в том, что он только что произнес или собирается произнести, определенным образом отстраняется от сказанного или оценивает его (как его, как это, что называется, скажем так и пр.), переходя в результате на «метадискурсивный» уровень высказывания. В докладе предлагаются результаты анализа подобного материала.

Рассматриваются лексические пласты русской спонтанной речи коми-пермяков. Материал исследования — 47 спонтанных монологических текстов на русском языке. Предмет исследования — использование лексических единиц разных идиомов и их распределение по тематическим группам. Количественный и качественный анализ лексики показал, что чаще всего в текстах отмечаются разговорные лексические единицы, далее следуют диалектные, третье место занимают коми-пермяцкие слова и выражения, четвертое — просторечные единицы; лексика разных идиомов связана с разными семантическими полями.

В данной работе рассматриваются лексические составляющие русской спонтанной речи коми-пермяков, проживающих на территории Пермского края. Материалом исследования послужили 47 спонтанных монологических текстов на русском языке, полученных от билингвов-коми-пермяков. Общий объем текстов составляет более 26 тыс. словоупотреблений. Изучались использование лексических единиц разных идиомов и временных пластов, а также распределение единиц разных идиомов по тематическим группам. Анализ русской спонтанной монологической речи коми-пермяков показал, что среди единиц разных идиомов и временных пластов, помимо литературных русских лексических единиц, встречаются 1) коми-пермяцкие слова (обусловленные влиянием билингвальной среды); 2) слова из нелитературных форм существования русского языка (диалектизмы, просторечные слова, разговорная лексика, профессиональная лексика); 3) устаревшие слова; 4) оказиональные употребления. В совокупности объем этих лексических единиц составляет более 560, т. е. более 2% от всех словоупотреблений. Чаще всего в текстах отмечаются разговорные лексические единицы (392), далее следуют диалектные (117), третье место занимают коми-пермяцкие слова и выражения (62), четвертое – просторечные единицы (40). Остальные лексические пласты (устаревшие слова, специальная лексика, окказионализмы) представлены незначительными вкраплениями. Количественный и качественный анализ лексики русских спонтанных текстов коми-пермяков показал, что лексика разных идиомов связана с разными семантическими полями. В большинстве случаев информанты вставляют в русскую речь коми-пермяцкие слова и выражения, описывающие традиции (включая национальные блюда); кроме того, для коми-пермяков достаточно важно обозначить на родном языке места, в которых они мыслят свою жизнь, и природный мир, окружающий их. Семантическое «ядро» русских нелитературных лексических единиц в спонтанной монологической русской речи коми-пермяков формируется разговорной лексикой. Тематически разговорная лексика связана с просторечной, которая употребляется не всеми говорящими и в основном представляет собой грамматические варианты разговорных или литературных единиц. Диалектная русская лексика также крайне важна для семантической структуры текстов: ее объем достаточно велик и она осуществляет семантические связи с коми-пермяцким языковым сознанием. «Тандем» коми-пермяцкой и диалектной лексики важен для самоидентификации коми-пермяков, так как описывает фрагменты картины мира, связанные с традиционной культурой и образом жизни.

Работа выполнена при поддержке гранта РГНФ, проект №15-04-00381.

При изучении звуковых изменений на основе синхронных данных возможно выявить условия, способствующие или, наоборот, препятствующие протеканию фонетических процессов. Доклад будет посвящён анализу условий вариативности гласных звуков на месте этимологических фонем /е/ и /ѣ/ в кайском говоре Верхнекамского района Кировской области. Исследование речи 10 информантов из трёх возрастных групп показало, что отмеченная в говоре вариативность гласных [и], [e], [ɛ], [͡ие], [͡иɛ], [͡ие], [͡еɛ] обусловлена рядом фонетических, просодических и коммуникативных факторов.

Изучение звуковых изменений на синхронном материале (с помощью анализа речи носителей говора, представляющих разные возрастные группы), позволяет проанализировать условия, способствующие или, наоборот, препятствующие протеканию фонетических процессов. Таким образом был исследован ударный вокализм кайского говора Верхнекамского района Кировской области. Материалом исследования послужила речь 10 информантов из 3-x возрастных групп: старшая (76–82 года), средняя (41–58 лет) и младшая (13–23 года). Исследование показало, что в данном диалекте наблюдается объединение фонем /е/ и /ѣ/: точнее, завершающая стадия этого процесса, на которой постепенно сокращается вариативность субаллофонов, вызванная тем, что две фонемы перестали различаться и их аллофонические ряды объединились. Проанализированные идиолекты можно разделить на 3 типа в зависимости от того, какую стадию данного процесса они отражают. В речи представителей типа I на месте этимологической фонемы /ѣ/ отмечена вариативность гласных [и], [e], [ɛ], [͡ие], [͡иɛ], [͡ие], [͡еɛ]. На месте этимологической фонемы /е/ отмечены те же гласные. В типе II вариативность на месте обеих фонем сокращается, в типе III в большинстве морфем под удареним выступает [ɛ], колебание [e] и [ɛ] отмечено в небольшом количестве морфем. По мере того, как количество примеров с ударными [и], [e], [͡иɛ], [͡ие], [͡еɛ] уменьшается, усиливается зависимость этих звуков от условий произношения. Так, примеры с ударным [и] и дифтонгами на месте этимологических /е/ и /ѣ/ отмечаются только в типах I и II в подавляющем большинстве случаев при стечении нескольких благоприятных для их реализации условий: дифтонги чаще всего отмечаются в С’VC, в сильной фразовой позиции, ударный [и] в типе I чаще всего встречается в C’VC’ в спонтанной речи, в типе II — в C’VC’ в спонтанной речи в слабой фразовой позиции. Ударный [е] во всех типах идиолектов чаще отмечается в слабой позиции в C’VC’. Постепенно вариант с ударным [ɛ] вытесняет все другие, кроме [е], который сохраняется лишь в контексте C’VC’ преимущественно в слабой фразовой позиции, то есть при воздействии условий, благоприятных для сохранения уходящего варианта. Таким образом, с помощью анализа звуковых изменений на синхронном материале можно проследить, как система ударного вокализма стремится к состоянию, при котором законы дополнительной дистрибуции в наименьшей степени осложнены вариативностью, связанной с условиями речевой деятельности, особенностями коммуникации и социолингвистическими факторами.

Неречевые звуки как способ хезитирования в речи китайцев на родном и неродном языке

Настоящая работа посвящена описанию неречевых звуков в устном тексте как разновидности хезитационных явлений (ХЯ). В последние годы ХЯ активно изучаются российской лингвистикой, но практически все исследования такого рода касаются прежде всего хезитаций в речи на родном языке. Однако интересно посмотреть, как хезитирует человек, строя спонтанный текст на неродном языке, когда к общим проблемам речепорождения добавляются еще и трудности, связанные с межъязыковой интерференцией. Особенно это важно, когда материалом исследования становится русская интерферированная речь китайцев, поскольку затруднения говорящих с этим родным языком очень велики, хотя и достаточно хорошо изучены. В частности, интересно сравнить, как носители китайского языка хезитируют в спонтанной речи на родном (китайском) и неродном (русском) языке.
Материалом для анализа стали спонтанные монологи-рассказы о каникулах, записанные от 10 информантов, мужчин и женщин одного возраста (23–26 лет), носителей китайского языка, достаточно хорошо говорящих по-русски. Всего было проанализировано 20 спонтанных текстов (10 по-русски, 10 по-китайски). В ходе анализа материала в русской и китайской речи информантов были выделены разные типы ХЯ. Среди невербальных, но заполненных пауз хезитации были проанализированы те разновидности, которые можно отнести к нерешенным звукам.
В докладе предлагаются результаты сопоставительного анализа подобных явлений в речи китайцев на двух языках.

Функциональные свойства акцентного выделения в условиях естественной звучащей речи (на материале записей устных научных выступлений)

Анализ свойств языка в условиях естественной звучащей речи расширяет представления о разнообразии функциональных характеристик акцентного выделения, его корреляции с фразовым ударением и интонационным оформлением высказывания в целом. В докладе автор обращает внимание на содержательные расхождения понятий акцентного выделения, фразового и логического ударений в англоязычной и отечественной литературе.

Анализ свойств языка в условиях естественной звучащей речи расширяет представления о разнообразии функциональных характеристик акцентного выделения, его корреляции с фразовым ударением и интонационным оформлением высказывания в целом.
Наиболее ярко акцентное выделение проявляется в условиях научного выступления, когда лектор для достижения поставленной цели прибегает к особому лексико-грамматическому, интонационному оформлению устного текста, стремится в своем монологе не только донести некую информацию, но и воздействовать на слушателя, тем самым привлекая его к осмыслению содержания своего высказывания, и в конечном счете, к размышлению.
Материалом исследования являются готовые записи лекций по лингвистике в исполнении одного лектора. Первичным методом обработки материала является многоуровневая расшифровка и разметка звучащих текстов при помощи программы Elan. На следующем этапе расшифрованный массив звучащего текста членился на отдельные предложения. На третьем этапе исследования предложения были подвергнуты анализу с точки зрения акцентного выделения и фразового ударения. Лекции прочитаны на русском языке. Общий объем звучания составляет 32 часа.
В докладе автор обращает внимание на содержательные расхождения понятий акцентного выделения, фразового и логического ударений в англоязычной и отечественной литературе.
В результате был получен звуковой корпус лекций, на материале которого определены функциональные свойства акцентного выделения в условиях естественной звучащей речи на примере научной лекции.

Общенациональные и региональные черты в устной речи жителей малых городов Приморского края (на материале полевых исследований)

В докладе представлены результаты анализа устной речи жителей малых городов Приморского края. Особое внимание уделяется языковым явлениям, отражающим историю заселения, территориальное расположения и социально-экономические условия развития региона.

Осознание того, что в настоящее время территориальное варьирование национального языка носит более сложный характер, чем разграничение литературного языка и диалекта, поставило перед лингвистами задачу создания фондов и изучения живой разговорной речи различных регионов. В ДВФУ ведется работа над составлением электронной базы данных «Живая речь дальневосточников», куда вошли тексты малых письменных жанров и аудиозаписи речи жителей Приморского края с письменным вариантом расшифровки. Анализ устной речи жителей малых городов Приморского края позволил увидеть языковые явления, которые носят общенациональный характер, например, функционирование разговорных и просторечных элементов, а также явления, специфические для региона. Среди явлений, формирующих региональную специфику, нам встретились, те, которые можно было бы отнести к общерегиональным, то есть характерным для всего Приморья или большей его части, и к частнорегиональным, то есть специфичным для данного города. Общерегиональные черты в речи жителей малых городов Приморского края связаны, прежде всего, с историей его заселения (массовые переселения с Украины) и приграничным положением (близость к Китаю).
Частнорегиональные черты определяются историей основания данного города и социально-экономическими условиями развития.

Национальное кооперативное коммуникативное поведение: эпистемы, метаязык, инструментарий

Представляется возможным определить понятие национального кооперативного коммуникативного поведения следующим образом: совокупность норм и традиций кооперативного (неконфликтного) общения определенного этноса; типичное коммуникативное поведение, повторяющееся и характеризующееся использованием как стандартных, так и специфических (не)вербальных средств, в котором коммуниканты имеют одинаковые представления о коммуникативных целях друг друга или о взаимном распределении коммуникативных ролей, и между ними устанавливаются партнерские отношения (В. Кашкин, Н. Пономарев, Ю. Прохоров, А. Романов, И. Стернин, С. Тер‑Минасова, М. Томаселло и др.).
Описание национального коммуникативного поведения (кооперативного, промежуточного, конфликтного) является неотъемлемой частью страноведения (регионоведения), поскольку объединяет проявление специфических фактов речевого этикета, национальных традиций общения и т. д. (А. Павловская). Основным обоснованным в комплексной методике анализа национального кооперативного коммуникативного поведения украинцев, русских и литовцев в нашем исследовании является антропометрический метод, предусматривающий получение знаний о языке и речи через обращение с различными вопросами и задачами непосредственно к носителям конкретной коммуникативной культуры.
Можно выделить две базовые разновидности (формы) антропометрического метода: опрос (анкетирование, лингвистическое интервьюирование) и социо-психолингвистический (свободный или направленный) эксперименты. В обоих случаях результаты так или иначе статистически обрабатываются, на основании чего делаются выводы о доминирующих тенденциях, ядерных и периферийных признаках языкового / речевого явления. Рассматриваем антропометрический метод как базовую составляющую комплексной методики анализа национального кооперативного коммуникативного поведения, которая состоит из следующих этапов, общепринятых в лингвокоммуникативистике (Ю. Прохоров, Е. Лазуренко, И. Стернин и др.): предварительного; верификации выявленных коммуникативных признаков; непосредственного описания кооперативного коммуникативного поведения представителя определённой лингвокультуры.

Диалектное жанроведение еще не сформировалось как отдельная область коммуникативной диалектологии. Однако проблема выделения и описания диалектных речевых жанров активно поднимается в последние десятилетия. В наибольшей степени описаны жанровые формы бытового рассказа и рассказа-воспоминания. В целом же построение типологии жанров диалектной речи остаётся весьма актуальной задачей.

Диалектная речь имеет преимущественно диалогический характер, поэтому при жанровой классификации диалогических текстов исследователь сталкивается с проблемой, что следует считать единицей анализа: сам диалог или типы отдельных высказываний в диалоге. Исследователи выделяют элементарные речевые жанры, не допускающие дальнейшего членения, и комплексные речевые жанры, состоящие из компонентов, каждый из которых обладает относительной завершённостью. Жанровые характеристики высказывания зависят также от формы речи. Монологическая речь представлена преимущественно информативными жанрами (например, рассказ-воспоминание), диалогическая речь — императивными, оценочными, этикетными жанрами (например, просьба, приветствие). Исследователи выделяют следующие основные типы диалектных речевых жанров. Информативные жанры. Запрос и уточнение информации, предположение представляют собой элементарные жанровые формы. Комплексной формой в этом типе речевых жанров является бытовой рассказ. Оценочные жанры. Среди жанровых форм с семантикой неодобрения исследователи выделяют упрёк, обвинение, осуждение, оскорбление, критику. Среди форм с семантикой одобрения – похвала, поощрение и другие. Императивные жанры. В этом типе жанров могут быть представлены как элементарные формы (приказ, совет), так и комплексные (уговаривание, упрашивание). Фатические и этикетные жанры. Целью фатических жанров является установление контакта и улучшение (комплимент) или ухудшение (ссора) отношений между говорящими. К фатическим жанрам примыкают этикетные: приветствие, прощание, поздравление, пожелание и т. д. Наибольшее внимание исследователей диалектной речи привлекают информативные жанры. Часто описываемый исследователями жанр «рассказа-воспоминания» охватывает большую часть диалектного дискурса. С точки зрения классификации рассказ-воспоминание представляет собой комплексный речевой жанр. В речи он реализуется как монологический текст, соотносимый с отдельным коммуникативным эпизодом. В то же время рассказ-монолог является, как правило, элементом гипержанра — диалога диалектолога с диалектоносителем. В рамках рассказа-воспоминания выделяют бытовой рассказ и автобиографический рассказ. Бытовой рассказ может являться реакцией информанта на вопрос собирателя о том, как раньше что-либо делали, например, косили, ткали, строили дома, воспитывали детей и т. д. Автобиографический рассказ — практически обязательный элемент рассказа-воспоминания, чаще всего провоцируется самим собирателем, поскольку для диалектолога принципиально важной является лингвогеографическая характеристика носителя говора. Жанровые формы автобиографического рассказа, бытового рассказа и жанр рассказа-воспоминания являются ключевыми в типе коммуникации, представляющем собой общение диалектолога с диалектоносителем.

Анализируется использование существующих мер лексического сходства частотных словарей в стилеметрических исследованиях на материале серии частотных словарей русских писателей. Показан их недостаточный потенциал при решении стилеразличительных задач. Также рассматривается численный метод выделения лексических маркеров, использование которого, напротив, представляется перспективным.

Анализируется использование существующих мер лексического сходства частотных словарей в стилеметрических исследованиях. Профессор А. Я. Шайкевич предлагает использовать в качестве простейшей меры лексического сходства двух частотных словарей следующую формулу: Cxy = Σ min {pxi, pyi}, где Σ pxi и Σ pyi — вероятности, т. е., в нашем случае, относительные частоты единиц словаря; min — минимальная из двух частот. Показатель приобретает значение 1 при сравнении частотных словарей одного и того же текста; он близок к 0 при сравнении ЧС, использующих разную графику.
 Работоспособность формулы в стилеметрических исследованиях проверяется на материале частотных словарей рассказов выдающихся русских писателей (А. П. Чехова, Л. Н. Андреева, А. И. Куприна), создаваемых на кафедре математической лингвистики СПбГУ. Данные словарные материалы обеспечивают хорошую базу для сравнения в силу одинакового объема (около 200 000 словоупотреблений), единства жанра текстов, лежащих в их основе, принципов отбора материала и составления.
 Полученные значения подтверждают принадлежность исследуемых текстов к одному языку (что само собой разумеется), однако стилеразличительный потенциал формулы если и имеет место, то выражен весьма незначительно. Поскольку весьма вероятно, что наибольший вклад в общую сумму вносят самые частые слова, формула модифицируется следующим образом: Cxy = Σ min {pxi, pyi} / 0,5 (Σ pxi + Σ pyi), где Σ pxi и Σ pyi вычисляются для выбранной зоны рангового частного словаря (первых i единиц). Представлены данные для для первых 100 и 100 наиболее частых лексем. Наблюдается некоторая корректировка полученных результатов, обратно пропорциональную количеству охваченных лексем, при этом возможности для стилеразличения по прежнему минимальны.
Поэтому, для анализа реальных различий в частных словарях предлагается использовать формулу: S = (x – m – 1) / √m, где x — частота слова, m — математическое ожидание этой частоты. Будем считать все слова, S которых превысил некоторый порог (например, S > 3), лексическими маркерами. Продемонстрированы результаты применения формулы в анализируемых словарях.
Дальнейший содержательный и сопоставительный анализ выделенных единиц представляется перспективным в свете наших недавних исследований.

Текст и корпус в контексте междисциплинарной теории сообществ (ценозов)

1. Основоположником общей теории сообществ можно считать немецкого ученого Густава Рюмелина (1815–1889), который выдвинул понятие социальной группы (социальной массы). Такие группы рассматривались им как собирательные понятия, т. е. как целостная единичность, элементы которой отличаются друг от друга. Этим они противопоставляются разделительным понятиям, которым соответствуют однородные классы единиц.
2. Несколько позднее (1877) один из родоначальников экологии Карл Август Мёбиус (1825–1908) выдвинул идею биоценоза. Биоценоз по Мёбиусу — это совокупность (сообщество) организмов, совместно населяющих участок суши или водоема.
3. Концепцию Рюмелина разделял выдающийся русский теоретик статистики А. А. Чупров (1876–1926), который построил развернутую логическую теорию статистической совокупности на основе противопоставления разделительных и собирательных понятий в сочетании с идеей локализации совокупности в определенных рамках времени и пространства.
4. Впоследствии теория совокупности объединилась с теорий систем. Здесь пионером следует считать русского стиховеда и писателя, видного представителя русской формальной школы, Ю. Н. Тынянова (1894–1943), который ввел понятие литературно-художественной системы.
5. Несколько раньше итальянский инженер Вильфредо Парето, изучая распределение населения Италии по доходам, построил теорию элиты и сконструировал свой знаменитый индекс социального равновесия. Вслед за Парето на авансцену выступили лингвист и психолог Дж. Ципф, биолог Дж.К.Виллис, науковед А.Лотка, библиометр С.Брэдфорд и многие другие.
6. Ближе к концу ХХ в. в рамках теории систем родилось противопоставление внутренних и внешних систем (Ю. А. Шрейдер), восходящее к оппозиции собирательных и разделительных множеств. Круг замкнулся. Шрейдер вернулся к идеям Рюмелина.
7. В настоящие время сообщества стали предметом тотального интереса: в биологии исследуются сообщества организмов, в документалистике ­­­— массивы научных публикаций, в науковедении — научные коллективы, в технетике — ансамбли изделий, машин, механизмов (техноценозы), в экономике — производственные комплексы, в демографии — народонаселение, в политологии — группировки государств, электоральные массы, в литературоведении — «сообщества» авторов, пишущих в конкретную литературную эпоху, в спорте — множества команд, образующих спортивные лиги и т. п. 
8. В лингвистике идея сообщества применяется к тексту и корпусу. Такое понимание свойственно прежде всего квантитативной лингвистике, стилеметрии, статистической лексикографии и другим статистически ориентированным филологическим дисциплинам.

Лингвостатистический метод оценки лексического наполнения учебных текстов

В докладе описывается разработанный нами на основе количественных показателей подход к оценке лексического наполнения учебных текстов. Приводится компьютерная программа, созданная нами для автоматического вычисления ряда количественных коэффициентов, позволяющих оценить, какое слово и в каком учебнике подано лучше (чаще и более равномерно), какая тема какого учебника лучше соответствует задачам обучения, какой учебник лучше соответствует вероятностно-статистической структуре памяти обучаемого. Программа также позволяет выделить слова, которые могут быть включены в лексический минимум по теме.

Текст обладает статистической структурой, в которой отражены языковая система и норма, порождающие этот текст. Благодаря этому, опираясь на статистическую структуру речи, возможно отбирать для усвоения учащимися наиболее употребительные и важные с точки зрения конкретных целей преподавания единицы. Каждый учебник характеризуется целым рядом количественных и качественных показателей, причем последние вполне возможно оценивать и сравнивать. [1] В своей работе мы хотим предложить подход к оценке этих параметров и предложить разработанную нами компьютерную программу для оценки лексического наполнения учебных текстов (на примере англоязычных медицинских текстов). Известно, что чем большее количество раз слово встретилось в уроке и во всем учебнике и чем более равномерно это слово распределено по всему учебнику, тем учебник лучше. Раскрывая это условие, нами были использованы конкретные оценивающие коэффициенты, при помощи которых вычислялась частота каждого слова в определенном уроке, частота слова во всем учебнике, равномерность распределения слова в учебнике, употребительность слова в учебнике, вариации для слова во всем учебнике и т. д. Ряд коэффициентов позволил оценить учебник по степени совпадения его слов со словами заданного лексического минимума. Для вычисления всех этих коэффициентов необходимо иметь частотные словари по каждой теме учебника, которые нами были получены при помощи программы Dict. Описанная выше теория проверялась на конкретных учебниках английского языка для студентов медицинских вузов. В каждом из учебников было выбрано по три темы и также был задан лексический минимум по курсу английского языка для медицинских вузов. Созданная нами программа lang позволяет автоматически вычислить и сравнить все описанные выше коэффициенты и таким образом оценить лексическое наполнение тем сравниваемых учебников, то есть определить, какое слово и в каком учебнике подано лучше (чаще и более равномерно), какая тема какого учебника лучше соответствует задачам обучения, какой учебник лучше соответствует вероятностно-статистической структуре памяти обучаемого, а также выделить слова, которые могут быть включены в лексический минимум по теме. Программа также включает файл syswords.cfg, который предназначен для исключения всех введенных в него слов из общего алфавитно-частотного словаря. Это было сделано для того, чтобы исключить из рекомендованных в лексический минимум служебные слова, вспомогательные глаголы и другие части речи, которые являются наиболее частотными в любом тексте.

[1] Алексеев П. М. Некоторые вопросы теории и практики статистической лексикографии // Статистика текста. Т. I. Минск, 1969. С. 23.

Нестандартные географические термины в базе данных по топонимии Ингерманландии

Географическая терминология Ленинградской области изучена недостаточно, как и топонимия и микротопонимия в целом. В настоящее время идет работа по составлению топонимического словаря Ингерманландии по материалам базы данных и картотеки, собранной в ходе ежегодных экспедиций студентов и преподавателей кафедры математической лингвистики СПбГУ в течение последних 35 лет. База данных по топонимии Ингерманландии, созданная коллективом исследователей на кафедре, представляет собой оцифрованный вариант «бумажной» картотеки топонимов. Топонимическая база данных находится под управлением СУБД (системы управления базами данных) и позволяет проводить научные исследования, связанные с изучением историко-культурного ландшафта западной части Ленинградской области. На основе этой базы данных был создан научно-образовательный веб-ресурс, который предназначен для студентов отделения прикладной лингвистики СПбГУ и для широкого круга исследователей и краеведов. В ходе этой работы были проанализированы географические термины, указывающие на тип объектов, поименованных топонимами и микротопонимами. В базе данных содержится 170 географических терминов. При создании словаря топонимов нам встретился ряд нестандартных географических терминов, которые нельзя отнести ни к географической терминологии, ни к местным географическим названиям. В нашем докладе мы обсудим некоторые из этих нестандартных терминов, попытаемся определить их место в системе географической терминологии и выяснить их статус в топонимике.

Компьютерное представление синтаксических структур и их семантическая интерпретация в системе AIIRE

В докладе будет представлена компьютерная грамматика, используемая в системе AIIRE для синтаксического анализа русскоязычных текстов. Данная грамматика представляет собой комбинацию грамматики непосредственных составляющих и зависимостей, допускающую нестрого бинарное ветвление и разрывные составляющие. Грамматика состоит из взаимосвязанных классов непосредственных составляющих, для каждого из которых указаны возможные ядерные составляющие, зависимые составляющие, грамматические требования, способы линеаризации и вычисления семантического графа.

Система автоматической обработки AIIRE (Artificial Intelligence Information Retrieval Engine) разрабатывается в течение последних лет коллективом разработчиков, одним из которых является автор данного доклада. AIIRE выполняет одновременно морфологический, синтаксический и семантический анализ текста, реализуя при этом метод межуровневого взаимодействия: анализ на различных языковых уровнях производится не последовательно, а параллельно. Это позволяет разрешать неоднозначность на нижестоящих уровнях при помощи информации, полученной в результате анализа на вышестоящих уровнях, непосредственно после возникновения неоднозначности, т. е. до возникновения комбинаторного взрыва. Принципиальную важность при этом приобретает точность той лингвистической модели, которая реализуется на синтаксическом уровне: именно на этом уровне неоднозначность представляет собой наибольшую проблему при анализе текста.
В грамматике отражены как «канонические» синтаксические конструкции, описанные в теоретических работах и свойственные практически любому жанру письменной речи, так и специфические обороты, характерные для публицистического стиля текстов новостных сообщений, представляющих собой основной материал исследования.
В грамматике в равной степени находят отражение как правила согласования, управления и примыкания, так и правила пунктуации и существующие варианты их использования; вариативные конструкции отражены различными классами составляющих, обладающими одинаковыми значениями (правилами вычисления семантического графа).
В докладе будут рассмотрены основные проблемы синтаксического анализа русскоязычных текстов и способы их решения, принятые в грамматике AIIRE. Особое внимание будет уделено проблемам синтаксической неоднозначности и вопросам о трактовке различных конструкций: конструкции с множественным управлением, вопрос о статусе локатива и препозитива в синтаксисе, вопрос о формализации глагольных свойств групп процессуальных имен существительных, способы формализации однородности и отрицания, сложноподчиненных предложений и, в особенности, придаточных предложений со словом «который».
Будут показаны существующие достоинства и недостатки данной грамматики, а также не решенные на сегодняшний день проблемы.

В докладе рассматривается счетная тайнопись, встретившаяся в одной из рукописей собрания Амфилохия (Сергиевского), хранящегося в Российской государственной библиотеке (Москва). Особенность исследуемой криптограммы заключается в том, что она записана не буквенной цифирью, а обычными арабскими цифрами.

М. Н. Сперанский определяет тайнопись как такой вид письма, «который, отклоняясь от общеупотребительного, имеет целью сделать написанное слово или мысль, положенную на письмо, недоступными для обыкновенного грамотного читателя или, по крайней мере, создать затруднение для прочтения или уразумения написанного» [1]. 
Использовалось несколько способов тайнописи: замена кириллических букв буквами других алфавитов, измененное начертание букв, замена одних букв другими по какой-нибудь определенной системе (литорея), изменение порядка букв в слове (анаграмма), акростих, а также счетная или цифирная тайнопись, использующая тот факт, что почти все буквы обладали также и числовым значением. На последнем виде тайнописи мы и остановимся.
Буквы кириллического алфавита (как и буквы других древних алфавитов) использовались для обозначения чисел, и имели следующие значения: 1–9: а в г д е s з и ѳ; 10, 20 … 90: i к л м н ѯ о п ч; 100, 200 … 900: р с т у ф х ψ w ц. Очевидно, что все эти числа (за исключением 1 = а) могут быть представлены в виде суммы или произведения других чисел или в виде комбинации этих арифметических операций, на чем и основывается счетная тайнопись. Результат переразложения числа может быть записан словами: «десятерица сугубая и пятерица четверицею» [2], т. е. 10 · 2 + 5 · 4 = 40 = м, а может быть изображен соответствующими кириллическими буквами или арабскими цифрами или особыми значками (точками, кружочками, черточками и т. п.). Например, уже рассмотренная буква м имеет числовое значение 40, ее можно записать другими кириллическими буквами несколькими способами: 20 + 20 = кк, 20 + 10 + 10 = кii, 20 + 10 + 2 + 5 + 3 = кiвег и т. д. Очевидно, что буквы, не имеющие числового значения, замене не подвергаются, но иногда автор оставляет в неизменном виде и буквы, которые, в принципе, могут быть разложены.Рассматриваемая нами рукопись из собрания Амфилохия (Сергиевского), хранящегося в Российской государственной библиотеке (Москва), содержит тайнопись, записанную арабскими цифрами.

 [1] Сперанский М. Н. Тайнопись в юго-славянских и русских памятниках письма. Л.: Изд-во АН СССР, 1929. С. 2. [2] Пример взят из ук. соч. С. 117.

Принципы нормализации древнерусских житийных текстов для корпуса СКАТ

На кафедре математической лингвистики Санкт-Петербургского государственного университета создан и постоянно пополняется корпус агиографических текстов (СКАТ), в котором представлены тексты древнерусских житий по рукописям XVI–XVIII вв. Доклад посвящен проблемам нормализации орфографии и лемматизации в словоуказателе к текстам житий.

На кафедре математической лингвистики Санкт-Петербургского государственного университета создан и постоянно пополняется корпус агиографических текстов (СКАТ), в котором представлены тексты древнерусских житий по рукописям XVI–XVIII вв. В числе наших очередных задач при работе с корпусом стоит проблема лемматизации. Для этого есть очевидный подход: связать древнерусские словоформы с их каноническим представлением в современном русском, однако некоторые древнерусские лексемы не имеют эквивалентов в современном словаре. Для немецкого языка была предложена трехступенчатая схема нормализации:
1) вначале просматривается список соответствий древних и современных лексических эквивалентов и устанавливаются однозначные варианты;
2) для словоформ, не получивших интерпретации на первом этапе, используется «нормализация по правилам»: стандартная замена древних орфограмм на современные;
3) при неоднозначности замен используют взвешенное расстояние Левенштейна, при котором определяется минимальное количество операций редактирования (вставки, удаления и замены символов), необходимых для превращения одной словоформы в другую.
Все этапы нормализации проводились на базе обучающего корпуса размером до 1000 словоупотреблений [1]. Для обеспечения всех этапов нормализации мы предполагаем использовать в качестве обучающего корпуса фрагмент грамматически размеченных текстов (на данный момент его объем превышает 48 000 словоупотреблений) и общий словник словоуказателя по всем текстам корпуса объемом свыше 132 000 единиц. Были проведены предварительные эксперименты по установлению соответствий и группировке словоформ с неустойчивой орфографией [2].

 [1] Bollmann, Marcel. 2013. POS Tagging for Historical Texts with Sparse Training Data. In: Proceedings of the 7th Linguistic Annotation Workshop & Interoperability with Discourse, pages 11–18, Sofia, Bulgaria, August 8–9, 2013. [2] Уфлянд Е. Г., Алек­сее­ва Е. Л. Сокращение вариатив­ности написания сло­воформ в служебных компонентах агиогра­фического корпуса СКАТ // Труды международ­ной конференции «Корпусная лингви­стика — 2008». СПб, 2008. С. 376–378.

Применение изоморфизма Керри-Ховарда к семантике естественных языков

В докладе рассматривается возможность применения принципа изоморфизма Керри-Ховарда, устанавливающего эквивалентность логических исчислений и машинных языков, к семантике естественных языков. Предлагается подход к трактовке языковой неоднозначности через понятие «абстрактной интерпретации». Рассматривается вариант конструктивной логики высшего порядка для описания естественного языка.

Не вызывает никаких сомнений, что план выражения естественного языка представляет собой алгебраическую структуру.
Также вполне обоснованным является предположение о том, что план содержания естественного языка может быть сведен к той или иной разновидности логического исчисления. При этом понятие семантики естественного языка оказывается обратным по отношению к семантике логических исчислений: логико-семантический анализ естественного языка предполагает интерпретацию языковых форм логическими конструкциями (т. е. элементов алгебраической структуры через логическое исчисление), а под семантикой исчисления в логике понимается, напротив, интерпретация этого исчисления с помощью той или иной алгебраической структуры. Подобный дуализм хорошо известен в теории машинных языков под названием изоморфизма Керри-Ховарда: «всякая программа есть доказательство некоторого логического утверждение ~ у всякого (доказуемого) логического утверждения существует доказательство в виде программы». Применение этого принципа к естественному языку сталкивается с двумя фундаментальными трудностями: во-первых, алгебраические структуры, которыми можно интерпретировать исчисления, подоходящие для описания естественного языка, хорошо известны и они совершенно не похожи на синтаксические структуры естественных языков. А во-вторых, в отличие от машинного языка, естественному языку свойственна неоднозначность на всех уровнях. Обе эти проблемы можно, как нам представляется, разрешить, если воспользоваться еще одним понятием из информатики, а именно «абстрактной интерпретацией». В этом случае происходит интерпретация только тех или иных существенных аспектов логических формул, без соблюдения требований однозначности и непротиворечивости. Языковая коммуникация в этом случае может быть представлена как своебразный процесс «доказательства» той информации, которая должна быть передана. В докладе будет предложен вариант логического исчисления (на основе конструктивной логики высшего порядка) для моделирования семантики естественных языков, будут рассмотрены примеры описания временных значений глаголов и падежной структуры.

Использование краудсорсинга для создания лингвистической разметки. Опыт проекта OpenCorpora.org

Доклад посвящен вопросам созданию лингвистической разметки открытого корпуса в рамках проекта OpenCorpora.org.

Открытый корпус (OpenCorpora.org) — это проект по созданию свободно доступного (на условиях лицензии CC-BY-SA) размеченного корпуса современных текстов, написанных на русском языке. В рамках проекта планируется сделать качественную многоуровневую (морфологическую, синтаксическую и семантическую) разметку, которую можно было бы использовать для оценки точности систем автоматического анализа текста. В 2012 г. была начата по созданию морфологической разметки корпуса в 1,3 млн словоупотреблений силами волонтеров. На настоящий момент в этой работе приняли участие более 5000 носителей русского языка, большинство из которых не являются специалистами в области лингвистики. Участниками проекта было выполнено более 2 млн заданий, в которых нужно было определить ту или иную грамматическую характеристику слова в контексте предложения. Кроме морфологии силами волонтёров создаётся также разметка именованных сущностей. В докладе будет доложено о полученных на сегодняшний день результатах.

Обсуждается влияние обратной документной частоты терминов (IDF) на качество кластеризации текстовых фрагментов. Проведена автоматическая кластеризация текстов разных жанров: общественно-политических, рецептов из поваренной книги, статей экономического словаря. Показано, что во многих случаях учет IDF не только не улучшает, но даже снижает степень соответствия автоматически полученных кластеров смысловому делению текста.

При решении задач обработки текстов важное место занимает этап группировки текстовых фрагментов в близкие по смыслу кластеры. Для этого часто используется векторная модель документов. [1] Документом может быть целый текст, а может и отдельный абзац. В каждом документе выявляются термины — встреченные в тексте слова, за исключением стоп-слов. Определяются веса терминов, в пространстве терминов строится вектор документа, вычисляется мера сходства построенных векторов, и наиболее близкие документы объединяются в кластеры. Для определения весов терминов обычно используют модель «TF-IDF», в которой вес термина определяется как произведение количества вхождений термина в данный документ (TF) на обратную документную частоту (IDF). Параметр IDF имеет низкие значения, если термин встречается во многих документах. Считается, что такие термины снижают различие между документами. Однако и термины с высокой встречаемостью обладают высокой «смысловой» классифицирующей силой.
Рассмотрим пример, приведенный в [1]. Коллекция содержит шесть документов со следующими терминами:
1. китайский, Пекин, китайский;
2. китайский, китайский, Шанхай;
3. китайский, Макао;
4. Токио, Япония, китайский;
5. китайский, китайский, китайский, Токио, Япония;
6. Токио, Пекин.
Правдоподобной является гипотеза, что документы образуют два кластера: относятся к Китаю — к Китаю и Японии. Термин китайский имеет очень низкий коэффициент IDF, поэтому при агломеративной кластеризации по TF-IDF уже на первых шагах помимо очевидного кластера образуется кластер. Кластеризация без учета IDF формирует «правильный» кластер. Предположение о том, что учет IDF не улучшает качества кластеризации, было проверено на текстах разной тематики. Анализ производился парсером SemSin. [2]
Поваренная книга Молоховец, раздел «Приготовление напитков». Шесть групп рецептов. Две группы выделены правильно при обоих способах анализа, в трех случаях без IDF точнее.
Статьи общественно-политической направленности. Первая статья содержит 30 абзацев. Без IDF в кластер объединено 29 абзацев плюс 18 абзацев из других статей, с IDF — 22 + 24.
Экономический словарь, 1092 статьи, разбитых на 11 смысловых групп. В четырех случаях лучше соответствие кластеров, полученных без IDF, в одном — с IDF.
Таким образом, можно сделать вывод, что лексический состав текста не тождественен смысловому наполнению, и учет IDF, по меньшей мере, не улучшает качества кластеризации.

[1] Большакова Е. И. и др. Автоматическая обработка текстов на естественном языке и компьютерная лингвистика. М.: МИЭМ, 2011.
[2] Боярский К. К., Каневский Е. А. Семантико-синтаксический парсер SemSin // Научно-технический вестник информационных технологий, механики и оптики. 2015. №5.

Сопоставление узлов разночтений в текстах греческого и славянского Нового Завета (на материале 525 списков славянского Евангелия от Матфея XI–XVI вв.)

В работе проводится сопоставительный анализ узлов разночтений в рукописях славянского и греческого Нового Завета на материале Евангелия от Матфея 14.14 — 14.34. Выявляются те чтения греческого Нового Завета, которые имеют отражение в славянском тексте, а также решается вопрос о связи текстологически релевантных чтений различных типов с чтениями греческого оригинала.

Наряду с определением текстологической релевантности традиционных типов узлов разночтений, при исследовании славянской новозаветной традиции важно сопоставить выявленные узлы разночтений с разночтениями в греческом тексте. Поскольку при переписывании текстов писцы могли сверяться с греческим оригиналом, разночтения в греческом Новом Завете могут объяснить некоторые разночтения в славянском тексте Нового Завета. При этом одни узлы разночтений в славянском Новом Завете происходят из греческого, другие возникают параллельно, то есть одно и тоже слово или словосочетание в греческом имеет одну вариативность, в славянском — другую. В славянском переводе есть и своя вариативность, не имеющая параллелей в греческом. Также имеют место случаи, когда в греческом встречается только одно чтение, а в славянском - как буквальный перевод с греческого, так и другой вариант, характерный именно для текста славянского Нового Завета. 
В исследуемом отрывке Мф. 14.14–34 в греческом Новом Завете можно выделить 143 узла разночтений (по критическому аппарату изданий Aland 1989, Soden 1902–1913, и некоторых лекционариев: Collations …1933, The Lectionary Text…1959), среди которых 51 узел — омиссии, 32 — строевые элементы, 27 — грамматические чередования, 20 — перестановки и 13 — лексические чередования. Из 143 узлов греческого Нового Завета в славянским Новом Завете встречаются 85 узлов разночтений, из них перестановок — 14, лексических замен — 7, строевых элементов — 19, омиссий — 29, грамматических замен — 16. Среди разночтений, играющих роль текстологических примет славянского текста, в греческом Новом Завете имеют параллели 5 омиссий, 5 строевых элементов, 3 лексических варианта, 4 грамматических, 7 перестановок.
Пять из шести строевых элементов, все омиссии и семь из десяти примет перестановок в славянском тексте имеют параллели в греческом тексте. В связи с этим и учитывая также, что при классификации рукописей при помощи кластерного анализа строевые элементы показывают очень низкую степень релевантности, можно считать релевантными только те из них, которые имеют параллели в греческом Новом Завете. То же можно сказать и об омиссиях. Почти все греческие грамматические чередования в Мф. 14.14 — 14.34 находят отражение в узлах разночтений славянского Нового Завета, однако в славянском Новом Завете грамматических чередований гораздо больше, и только четыре из тридцати грамматических примет связаны с греческим текстом. Лексические замены в основном не имеют связи с греческими чередованиями. Этот класс узлов разночтений в славянском тексте является более многочисленным, чем в греческом.

К вопросу об электронном представлении комментированного авторского словаря (на материале словаря риторических терминов М. В. Ломоносова)

Создание электронного представления для авторских словарей, снабженных научным комментарием, сопряжено со специфическими сложностями. К ресурсам подобного рода относится создаваемый в ИЛИ РАН словарь «Риторика М. В. Ломоносова». На сегодняшний день наиболее распространенным среди открытых стандартов электронного представления и структурно-семантической разметки словарных данных является формат XDXF. Вместе с тем для отражения структуры статьи риторического словаря потребовалась существенная доработка этого формата, включая введение новых элементов, а также расширение области применения старых.

Разработка электронного представления для словарей различных типов относится к числу актуальных задач прикладной лингвистики. Специфические сложности возникают при создании такого представления для авторских словарей, снабженных обширным научным комментарием. К ресурсам подобного рода относится словарь «Риторика М. В. Ломоносова», создаваемый в ИЛИ РАН как часть полного словаря Ломоносова. Статья риторического словаря включает лексикографическое описание (лемма, статистическая и грамматическая информация, зона аналогов, семантическое описание, иллюстративный материал, реестр употреблений, справочный отдел) и диахронический риторический контекст. Для представления этой структуры в данном исследовании создается электронный формат записи словарных статей. На сегодняшний день наиболее распространенным среди открытых стандартов электронного представления и структурно-семантической разметки словарных данных является формат XDXF. Данный формат используется в большинстве открытых компьютерных программ для работы со словарями, позволяя автоматически интегрировать размеченные статьи во множество различных распространённых словарных платформ и, в частности, в платформу StarDict. Вместе с тем, для отражения структуры статьи риторического словаря потребовалась существенная доработка этого формата. В документации XDXF подчеркивается противопоставление визуальной разметки, обеспечивающей только внешнее графическое оформление словарной статьи, и логической разметки, позволяющей отразить ее логическую структуру. По своему функционалу логическая разметка является предпочтительной, поскольку позволяет делать сложные выборки словарных статей или их частей по различным параметрам. Словарь «Риторика Ломоносова», однако, обладает настолько специфической структурой словарной статьи, что даже наиболее подробный вариант логической разметки XDXF оказывается для него во многом лишь визуальным. Адаптация XDXF к структуре риторического словаря потребовала включения в формат существенного количества новых элементов, а также расширения области применения старых. Так, были добавлены элементы и атрибуты для отображения количества словоупотреблений заголовочной единицы, значений грамматических категорий, языков аналогов заголовочного слова, авторов и источников этих аналогов, зачёркнутого текста, номеров страниц в ссылках, групп значений в зоне семантического описания, словоформ, их употреблений в текстах, справочного отдела, источников и годов их издания, цитат из различных сочинений различных эпох и группировок этих цитат по какому-либо признаку. Разрабатываемые средства преобразования адаптированной разметки в визуальный вариант XDXF позволяют представить созданный словарь практически во всех распространенных словарных платформах.

Применение корпусной методологии в лингвистике и лингводидактике

В настоящее время наметился серьезный прогресс в применении электронных корпусов текстов в лингвистических исследованиях. Однако отечественные лингвисты по-прежнему используют далеко не все возможности, предоставляемые корпусными менеджерами. Целью доклада является привлечение внимания к использованию данных о коллокатах ключевого слова в лингвистике и лингводидактике. Возможности применения коллокаций «в окне» и примыкающих коллокаций показаны на примерах исследования темпорального наречия immediately

В настоящее время наметился серьезный прогресс в применении электронных корпусов текстов в лингвистических исследованиях. Однако отечественные лингвисты по-прежнему используют далеко не все возможности, предоставляемые корпусными менеджерами. Целью доклада является привлечение внимания к использованию данных о коллокатах ключевого слова в лингвистике и лингводидактике. Коллокатами называют слова, расположенные в непосредственной близости либо на некотором расстоянии от ключевого слова. Некоторые известные корпусы текстов (COCA, BNC и др.) снабжены программными инструментами поиска коллокатов, позволяющие выявить коллокации двух типов — 1) примыкающие (adjacent collocations), в которых коллокаты встречаются непосредственно справа или слева от ключевого слова, и которые являются более близкими к реальным языковым структурам, и 2) так называемые «коллокации в окне» (window collocations), в которых слова находятся на некотором расстоянии друг от друга, и которые в большей степени относятся к статистическим явлениям. Коллокации обоих типов могут быть полезны лингвистам в их исследовательской и прикладной деятельности. Первый аспект рассматривался на примере исследования функционирования наречия immediately в современном английском языке, а второй — на примере отбора необходимого лексического минимума для преподавания дисциплины «Иностранный язык в профессиональной сфере» для студентов направления подготовки «Музеология и охрана объектов культурного и природного наследия». Исследование, проведенное с использованием корпусного инструмента для выявления коллокаций, позволило определить характерные для наречия immediately грамматические конструкции с колокатами obvious и followed и их семантическое содержание. Это расширило существующее представление о функционировании английских темпоральных наречий, и в дальнейшем были сделаны выводы о концептуализации временного промежутка, актуализируемого в современном английском языке как наречием immediately, так и другими наречиями со значением мгновенности, образующими синонимический ряд. Введение полученных путем выборки наиболее частотных терминов из специального корпуса текстов об американском искусстве в окно поиска корпуса COCA и выбор инструмента Collocation показали следующее: во-первых, задав «окно» для поиска коллокаций «от –4 до +4» от ключевого слова, можно получить достаточно четкое представление о предметной области, в которой оно наиболее часто употребляется, во-вторых, выбирая только непосредственно примыкающие коллокации, можно найти те слова, с которыми отмечена регулярная совместная встречаемость ключевых слов, относящихся к сфере искусства. Как правило, среди таких слов оказывается много определений, уточняющих искомый термин (например, определение Early к термину Classicism).

Прагматические характеристики информационных писем конференций: сравнительно-сопоставительный анализ

В докладе рассматриваются языковые особенности информационных писем конференций как текстов академического дискурса в сравнительно-сопоставительном и историческом аспектах. Основываясь на постулатах теории речевых актов, автор исследует русские, английские и немецкие информационные письма с точки зрения их организации, способах воздействия на читателя, участников коммуникации и т. д. Анализируются пути взаимовлияния академических дискурсов, а также их уникальные особенности.

В связи с расширением масштабов межкультурной коммуникации, международные конференции играют одну из ведущих ролей в академической среде. Первым шагом к обмену академическим опытом является информационное письмо той или иной конференции.
Являясь частью институциональной культуры, информационные письма призваны привлекать исследователей к участию в научных мероприятиях и могут быть изучены с точки зрения теории речевых актов.
В фокус рассмотрения в рамках данной теории попадает говорящий (или пишущий), слушатель (или читатель), высказывание, контекст и, что является особенно важным, цель и результат акта коммуникации. Оценочные языковые средства, способ подачи информации, структура и другие характеристики информационных писем конференций способствуют привлечению участников и служат достижению главной прагматической цели этих писем.
Сравнительно-сопоставительный анализ корпуса русских, английских и немецких информационных писем-приглашений на лингвистические конференции позволил выявить, что организаторы немецких конференций напрямую обращаются к потенциальным участникам (получателям письма), подчеркивая их профессиональную принадлежность (напр., Liebe Linguistinnen und Linguisten; Sie herzlich einladen). Обращение к получателю текста продолжается и опосредованно в письме с помощью оценочных характеристик (ambitionierte Sprachwissenschaftler). В этом отношении прагматическая цель русских и английских писем-приглашений заключается именно в донесении информации до адресата (на базе … университета проводится Международная конференция; the … conference will be dedicated to pragmatics).
Другим средством привлечения внимания научного сообщества к конференции является оценочность. Организаторы конференций оценивают как свои мероприятия (ставшая традиционной конференция…;the conference provides the premier interdisciplinary forum for linguists; zentrales Thema), так и потенциальных участников (доклады ведущих специалистов, leading academic scientists; honourable authors). Следует отметить, что модальность требований, предъявляемых к тезисам и аннотациям докладов, жанрово и культурно обусловлена.
Дальнейшее исследование позволит выявить, в какой степени выражены дискурсивные связи русских, английских и немецких информационных писем.

Выявление терминов-кандидатов для многоязычного терминологического словаря

Терминосистемы различных отраслей знаний меняются, существующие источники (словари, базы данных) не всегда своевременно отражают информацию о новых терминах. Ставится задача — разработать методику выделения кандидатов для многоязычного терминологического словаря на основе многоязычного корпуса текстов. Требуется выявить особенности построения терминов и терминосочетаний в разных языках; разработать алгоритм выделения терминов из корпуса; выявить переводные эквиваленты; проверить работу алгоритма на параллельном корпусе текстов и оценить его эффективность.

Задача — разработать методику автоматизированного выделения терминов-кандидатов для многоязычного терминологического словаря на основе многоязычного корпуса текстов. Для выделения терминов и их переводных эквивалентов используется алгоритм extract-then-align, предложенный в работах по извлечению двуязычной терминологии. Идея: термины выделяются отдельно в текстах языка оригинала и языка перевода, а затем «выравниваются». В задачах извлечения терминологии из текстов используются два основных метода: статистический и лингвистический. Выделение терминов статистическим методом основано на статистических мерах ассоциации и дистрибутивно-статистическом анализе. В основе лингвистических методов лежат определённые терминологические морфосинтаксические шаблоны, характерные для конкретного языка. Предполагается использовать смешанный метод извлечения терминологии, при котором для списка терминов, извлечённых с помощью лингвистического метода, применяется статистический фильтр (меры ассоциации). Для установления соответствий между переводными эквивалентами используется описанный в ряде работ метод опорного языка (pivot-based approach). В соответствии с ним каждый из языков в многоязычном (в нашем случае, англо-франко-русском) корпусе текстов используется для проверки соответствия между переводными эквивалентами в других языках. Для экспериментальной проверки работы алгоритма предполагается использовать параллельный корпус текстов, выровненный на уровне слов и предложений. Вспомогательным этапом является извлечение англо-франко-русского словаря с помощью статистического модуля Anymalign (https://anymalign.limsi.fr). На основе разработанных для каждого языка морфосинтаксических шаблонов выделяются термины, затем применяется статистический фильтр и устанавливаются соответствия между переводными эквивалентами на основе описанного выше метода опорных языков. Оценить эффективность данного алгоритма предполагается на основе сравнения полученных результатов (выделенных слов и словосочетаний — кандидатов в термины) с уже зафиксированными терминами в англо-франко-русских словарях и результатами работы других алгоритмов (например, модуля Bilingual terminology extraction в рамках корпусного менеджера SketchEngine).

Вопросам компьютерной морфологии посвящено множество работ, однако эта проблема до сих пор не решена окончательно. При автоматическом разборе предложений прежде всего возникает проблема снятия морфологической неоднозначности. Как показывает наш опыт эксплуатации семантико-синтаксического парсера SemSin [1], в текстах на русском языке часто встречаются особые слова, у которых для снятия омонимии достаточно использовать окружающий контекст. Вслед за Т.Ю. Кобзаревой [2] для этой цели мы используем предсинтаксический модуль. Однако в ряде случаев это оказывается недостаточно — желательно иметь именные и предложные группы (ИГ и ПГ). Ряд таких слов — сущ. в род. пад. или наречие — была выявлена при попытке подключения неоднозначного родительного падежа (сочетание слов день дома). Путем анализа используемого нами словаря и семантического классификатора был определен возможный состав этой группы. Словоформа дома является одной из наиболее сложных для снятия омонимии. Если слева находится сущ., которое требует род. пад. и относится к классам «Сооружения» (окно, крыша), «Действия» (возведение, отделка), «Вид» (вид, облик), «Сторона» (бок, перед), «Глава» (глава, директор) или «Личность» (герольд, хозяин), то словоформа дома является сущ. Если же левое сущ. относится к классам «Родня» (дед, отец) или «Время» (год, день), то словоформа дома является наречием. Словоформа зараз может иметь 2 значения: прил./прич. зараз (лемма ЗАРАЗА) и наречие ЗАРАЗ, однако частота встречаемости сущ. не превышает 1% — им можно пренебречь. Словоформа инкогнито может иметь 2 значения: прил./прич. инкогнито или соблюдать/сохранять/оставаться/открывать инкогнито (лемма ИНКОГНИТО) и наречие ИНКОГНИТО. Словоформа раз является одной из наиболее сложных для снятия омонимии. При анализе используется целый набор правил, причем, прежде всего, надо учесть стандартные словосочетания в роли наречий (всякий раз, в десятки раз и т. д.). Если после словоформы раз находится предлог в или во, вслед за которым расположено сущ. (центр предложной группы), относящееся к классу «Время» (год, неделя), то словоформа раз является сущ. (лемма РАЗ). Словоформа хором может иметь 3 значения: из хором (лемма ХОРОМЫ), с/между/доволен хором (лемма ХОР) и наречие ХОРОМ. Предлагаемые способы снятия омонимии обеспечивают точность определения лексемы в среднем до 95%.

[1] Боярский К. К. Каневский Е. А. Семантико-синтаксический парсер SEMSIN // Научно-технический вестник информационных технологий, механики и оптики. 2015. № 5 (15). С. 869–876.
[2] Кобзарева Т. Ю., Афанасьев Р. Н. Универсальный модуль предсинтаксического анализа омонимии частей речи в РЯ на основе словаря диагностических ситуаций // Труды Международной конференции Диалог’2002. Протвино, 2002. Т. 2. С. 258–268.

Оценка тональности отзывов с использованием автоматически составленного словаря

В докладе обсуждаются результаты экспериментов по автоматическому составлению тонального словаря, используемого в процедурах сентиментного анализа. Особенностью нашего подхода является применение авторской метрики близости для ранжирования тональных лексем и конструкций. В исследовании были использованы русскоязычные корпусы текстов отзывов на фотоаппараты, сформированные на основе данных сервиса «Яндекс.Маркет» и различных интернет-магазинов.

Разработка систем сентиментного анализа — трудоемкий процесс, предполагающий тональную разметку корпусов текстов; составление словаря тональных слов; реализацию алгоритмов машинного обучения для автоматической классификации текстов. Исследования по оценке тональности русскоязычных текстов, в частности, представлены в материалах соревнования SetniRuEval [1]. Опыт показывает, что успешность работы систем сентиментного анализа во многом определяется тем, каким образом составляется тональный словарь. В нашем исследовании предлагается новый подход к решению этой задачи. Для автоматической оценки тональности отзыва традиционно используются тональные словари, содержащие как общие тональные слова («хороший», «удобно», «нравиться»), так и относящиеся к специальной области («мыльный», «нерезко», «мажет»). Каждому слову или словосочетанию приписывается оценка (например, от нуля до единицы), характеризующая его положительную или отрицательную окраску. Как правило, такие словари составляются вручную. Авторами предлагается метод извлечения оценочных слов из корпуса отзывов, имеющих жесткую структуру: «достоинства» и «недостатки». Лексемы и конструкции, состоящие из заданных грамматических форм, ранжируются на основании связи с одним из двух полюсов — достоинствами или недостатками. Эта связь оценивается с помощью точного критерия Фишера [2], характеризующего степень зависимости случайных величин, то есть вероятность того, что отзыв с данным словом относится к достоинствам/недостаткам. Для извлечения конструкций, состоящих из нескольких лексем, используется обобщение меры взаимной информации [3] с помощью которого каждой лексеме ставится в соответствие «облако» сочетающихся с ней слов. С помощью полученного словаря ранжируется тестовый корпус отзывов на заданную тему (не имеющий жесткой структуры). Затем оценки, полученные автоматически, сравниваются с эталонными оценками, расставленными авторами отзывов. В проведенных экспериментах в качестве «обучающего» корпуса для построения тонального словаря используется корпус отзывов на фотоаппараты с сервиса «Яндекс.Маркет». Было извлечено около 1,5 тыс. оценочных слов и сочетаний, которые затем использовались для оценки отзывов с сайтов различных интернет-магазинов.

[1] Loukachevitch N. V. et al. SentiRuEval: Testing Object-Oriented Sentiment Analysis Systems in Russian // Proc. Dialog 2015
[2] Stefanowitsch A., Gries S. T. Collostructions: Investigating the interaction of words and constructions // International journal of corpus linguistics. Vol. 8. № 2. 2003. P. 209–243.
[3] Bukia G., Protopopova E., Mitrofanova O. A corpus-driven estimation of association strength in lexical constructions // Proceedings of the AINL-ISMW FRUCT, 2015. P. 147–152.

Задача создания корпусов, содержащих большие данные, ставилась многократно, но только с появлением широких технических возможностей решение данной задачи развилось в отдельное направление.
Целью нашего исследования было сравнение результатов, выдаваемых системой Sketch Engine при работе с тремя корпусами разных объемов, и данных из словаря. [1] Нами были рассмотрены частотные характеристики ряда русских существительных. Для экспериментов были отобраны следующие корпусы русского языка: интернет-корпус Russian Web Corpus (147 млн токенов) и гигакорпус ruTenTen (18,28 млн токенов).
В основном тексты, входящие в состав интернет-корпусов русского языка, представляют собой материалы новостных ресурсов, блогов, рекламных сайтов, групп социальных сетей и др. Художественные тексты представлены не так широко, поэтому было решено обратиться к спискам частотной лексики, которые отражают именно данные функциональные стили. Нами были сформированы два списка слов. В первый список попали наиболее частотные существительные по словарю [там же] для текстов публицистики и другой нехудожественной литературы (эти две группы представлены в словаре отдельно): год1,2, время1,2, человек1,2, система, работа1,2, статья, дело1,2, случай, процесс, вопрос1,2, жизнь, день, страна и слово (индексами обозначены лексемы, которые приведены в обеих группах). Второй список состоит из существительных, относящихся к так называемой значимой лексике (то есть наиболее характерной) [там же] для нехудожественных текстов (статья, система, федерация, процесс, рисунок, вирус, исследование, использование, суд, метод) и публицистики (президент, театр, год, спектакль, правительство, компания, страна, фильм, реформа, выборы).
Общий вывод, который можно сделать на основе полученных данных, свидетельствует о том, что тексты больших корпусов отражают язык Сети. Результаты, приведенные в частотном словаре, были основаны на Национальном корпусе русского языка, что объясняет их сбалансированность. Существительные, которые оказались наиболее частотными в корпусе ruTenTen и в его миллионной выборке и не отраженные в списке результатов в частотном словаре (сайт, система, компания и Россия), отражают специфику текстов, взятых из Интернета, во-первых, из-за большого количества новостных ресурсов, во-вторых, ввиду направленности на описание содержания веб-страниц. Корпус Russian Web Corpus показывает бо́льшую согласованность в данных с частотным словарем, чем корпус ruTenTen.

[1] Ляшевская О. Н., Шаров С. А. Частотный словарь современного русского языка (на материалах Национального корпуса русского языка). М.: Азбуковник, 2009.

Пародируя историю и заглядывая в будущее: творчество Ишмаэла Рида

Американский писатель Ишмаэл Рид сочетает в своем творчестве актуальную тематику и яркий эксперимент, переосмысливая перспективы развития современного общества. В своих романах, особенно в «Побеге в Канаду» и серии романов под названием «The Terribles», он подвергает сомнению традиционный взгляд на американскую историю, сочетая европейский рационализм повествования с традициями африканского устного творчества и вовлекая читателя в увлекательную интеллектуальную игру. Ключевой для него является проблема идентичности, определяемая классовыми, гендерными и социальными характеристиками.

Известный американский писатель Ишмаэл Рид сочетает в своем творчестве актуальную тематику и яркий эксперимент, переосмысливая перспективы развития современного общества. В своих крупнейших романах, особенно в романе-пародии «Побег в Канаду» и серии романов под названием «The Terribles», он подвергает сомнению традиционный взгляд на американскую историю, сочетая европейский рационализм повествования с традициями африканского устного творчества и вовлекая читателя в увлекательную интеллектуальную игру. Ключевой для него является проблема идентичности, определяемая классовыми, гендерными и социальными характеристиками.
Писатель показывает вопиющее расслоение между различными социальными группами черного населения и его деморализующий эффект на сознание людей. Его герои — бунтари-одиночки. Пытаясь обрести истинную свободу, они принимают на себя непосильный груз ответственности, которая, по мнению Рида, всегда лежит на самом человеке. Общество потребления сформировало особое отношение к жизни; моральные ценности тоже стали товаром. Именно это тревожит писателя, который наблюдает разложение морали, уничтожение связей между людьми. Образ жизни, который распространяет Америка, вызывает у него неприятие и беспокойство за судьбы мира.
Роман «Flight to Canada» представляет основные положения художественной концепции Рида. Это мощная пародия одновременно на исторический роман и рабовладельческое повествование. Писатель произвольно соединяет прошлое и настоящее, обращаясь к взрывным моментам в истории взаимоотношений белых и черных в США. Под его пером карикатурно выглядят даже такие важные фигуры в истории освобождения рабов, как Авраам Линкольн и Г. Бичер-Стоу. Он настаивает на необходимости освободиться от всяческих мифов — белых и черных, самым опасным из которых является миф о желании «невинного», не испорченного цивилизацией черного служить белому человеку. Представление афро-американцев в виде наивных и глуповатых существ, которые не могут осознать степень своего унижения, бесчеловечно и антиисторично. Роман написан в виде виньеток, провокационных по своей сути в исследовании проблем расизма, рабства, власти денег, мифов и стереотипов белой и черной Америки, закрепленных в общественном сознании.
Роман вступает в прямую полемику с романом Г. Бичер-Стоу «Хижина дяди Тома». Книга Стоу мистифицирует жизнь и взаимоотношения белых и черных; Рид демистифицирует историю, показывая индивидуализм и отчуждение как прямые продукты развития американского общества. «Поиск счастья» (знаменитый pursuit of happiness) остается игрой, в которой нет конца, и превращается в «крысиные бега», которые приносят разочарование и боль.

Доклад посвящен метанаррации, одной из наиболее характерных техник литературы постмодернизма, в трилогии У. Голдинга «На край земли». Демонстрируется, как метанаррация становится одним из основных способов конструирования читательского пути и реализации основных философских тем романов. Описывается, как эволюция дневника нарратора Тальбота отражает эволюцию Тальбота как персонажа.

Роман «Ритуалы плавания» построен как описание путешествия, создаваемое диегетическим нарратором Тальботом для своего высокопоставленного крестного. В первой главе читатель видит, каким Тальбот стремится сделать свой дневник: глава выдержана в едином стиле, лишена рефлективности, нацелена на адресата, а также аккуратна с формальной точки зрения. Далее романные события вносят коррективы в манеру письма Тальбота и в содержание его записей, что делает Тальбота рефлективным автором. Личный опыт ведения дневника противопоставляется условностям дневника как литературного жанра, подталкивая Тальбота и читателя к пониманию невозможности поставить знак равенства между литературой и реальностью, а также ограниченности возможностей литературы в описании жизни. Метанаррация становится одним из способов реализации центральной философской оппозиции романа — оппозиции абстрактного книжного знания и реальной жизни. Роман «В непосредственной близости» имеет форму дневника, создаваемого Тальботом для самого себя. Тальбот осмысляет опыт своего первого дневника и становится более сознательным автором, предпринимая попытки выстроить свое повествование: так, в начале романа он ищет темы и рассуждает о стиле письма. Случайно став автором сюжетного произведения, то есть изложенной в первом романе истории пастора Колли, Тальбот размышляет о том, как найти нового главного персонажа и создать сюжетный рассказ. Однако все его попытки оказываются безуспешными. Парадоксальным образом, второй роман гораздо меньше организован на событийном уровне, чем первый, но недостаток цельности на событийном уровне компенсируется высокой организованностью на иных уровнях, которые не доступны Тальботу как фиктивному адресанту. Метанаррация становится одним из способов реализации центральной темы романа — внутренней метаморфозы Тальбота. Роман «Огонь внизу» — повествование Тальбота, созданное им по окончании путешествия, поэтому оно является не набором дневниковых записей, а цельным ретроспективным рассказом. Следовательно, можно говорить об относительно больших возможностях нарратора в отборе релевантной информации и композиционном построении рассказа. Значительная временная дистанция разделяет Тальбота-персонажа и Тальбота-нарратора, что почти превращает последнего во всеведущего автора, способного располагать повествовательный фокализатор внутри главного персонажа. Роль метанаррации в романе ослабляется по сравнению с первым и вторым романами трилогии.

Мотив жертвоприношения в романе Нила Геймана «Американские боги»

В докладе рассматривается воспроизведение мотива жертвоприношения в фантастической литературе на примере романа Нила Геймана «Американские боги». Указанный мотив исследуется в сопоставлении с его сакральным значением в архаической культуре, отмечается его искажение и переосмысление современными авторами.

Одним из характерных признаков отражения мифа в фантастической литературе является соотнесение жизненного пути одного, достаточно индивидуализированного, героя с судьбой всего человечества и, шире, одухотворенного мироздания. От нравственного выбора героя, оценки им собственного предназначения зависит гармония одухотворенной вселенной и разрешение вечного конфликта хаоса и порядка. Фантастическая литература переосмысляет значительное количество мифологических мотивов, функции и значение которых во многом определяются архаическими архетипами. В частности, извечный конфликт космоса и хаоса предполагает не только вмешательство героев, чей моральный выбор непосредственно влияет на исход противостояния, но также и фигуру спасителя, который пожертвует собой ради блага всего человечества. Воспроизведение мотива сакрального жертвоприношения в фантастической литературе рассматривалось в ряде фундаментальных работ, например в диссертации М. Грин «The Sacrifice of Sacrifice: The Motif of Sacrificial Death in Children's and Adolescent Fantasy», трудах В. Индика «Ancient Symbology in Fantasy Literature: A Psychological Study», Д.Л. Миллера «Dreams of the Burning Child: Sacrificial Sons and the Father's Witness», статье В. Лашкевич «Finding God(s) in Fantasylands: Religious Ideas in Fantasy Literature» и других. 
 В романе Нила Геймана «Американские боги» (American Gods: a novel), впервые опубликованном в 2001 г., мотив жертвоприношения связан с тремя персонажами: Одином, Тенью и Хинцельманном. И, соответственно, представлен в трех различных аспектах: жертвоприношение как предательство ради корыстной цели получения конечного сакрального блага только для одного субъекта (Один); самопожертвование во имя долга и последующая инициация героя как «царя» обновленного времени (Тень); ритуальные жертвоприношения детей божеству-покровителю ради сохранения благостного пространства (Хинцельманн).
Тень фактически является ключевой фигурой во всех практиках жертвоприношений, описанных в романе. Жертвоприношение, задуманное Одином ради собственного будущего перевоплощения, основывается на принесении в жертву сына, в качестве кульминационного момента для грядущего апофеоза. Тень, совершив самопожертвование во имя долга, проходит путь умирающих и воскресающих богов, обретя возможность влиять на события как в профанном, так и сакральном пространствах. В результате чего он предотвращает спровоцированную Одином войну богов, останавливает ежегодные жертвы Хинцельманну и освобождает его от заключения в пространстве Лейксайда, равно как и сам город от его «присмотра», поскольку он считал правильным поступить именно так. Более того, он покидает пространство романа, не получив никакой явной награды за то, что считал правильным сделать.

В докладе осуществлена попытка обосновать категорию, которую предлагается назвать метаперсонажем (метатеатральный персонаж, «знающий», что он — персонаж). На материале модернистских (А. Шницлер, Л. Пиранделло, Ж. Ануй) и постмодернистских (Т. Стоппард, Э. Елинек, Н. Ромчевич) пьес рассмотрены особенности функционирования и поэтикальные черты метаперсонажных драматических текстов, а также существующие типы метаперсонажей (саморефлексирующий, театральный, ритуальный).

Проблема метатеатральности, восходящая к работе Л. Абеля «Метатеатр: новый взгляд на драматическую форму» (1963), провоцирует на новые (в том числе и терминологические) разыскания и гипотезы. Нам хотелось бы обосновать входящую в метадраматический круг проблему, которую мы предлагаем назвать проблемой метаперсонажа. Драматургический материал ХХ–ХХI вв., ориентированный на метатеатр, знает целый ряд случаев, когда действующие лица пьесы осознают себя не живыми людьми из плоти и крови, а именно персонажами разворачивающегося драматического произведения. Аналогично тому, как метатеатром именуют театр, который «знает», что он — театр, и не скрывает этого от зрителя, подобный тип персонажа, который тоже «знает», что он — персонаж, вполне целесообразно называть метаперсонажем. Так, в пьесе «Шесть персонажей в поисках автора» Л. Пиранделло, изображающей театральную репетицию, на сцене появляются персонажи во главе с Отцом, который объясняет, что они пришли в театр в поисках автора, и предлагают Директору театра стать его новой пьесой. Метаперсонажность характерна для «Антигоны» Ж. Ануя. Пролог напоминает публике известный из трагедии Софокла миф, сообщает об исходной ситуации, представляет действующих лиц, которые сами рассуждают о «распределении ролей», театральности жизни и даже о драматических жанрах (особенно откровенно это делает Хор). На протяжении действия пьесы Антигона, Креонт и др. напоминают себе и друг другу, что они — участники некоего действа, исход которого задан наперед, осознавая себя персонажами. Еще более откровенная метаперсонажность присуща пьесе Э. Елинек «Что случилось после того как Нора оставила мужа, или Столпы общества». Ее персонажи в полной мере позиционируют себя в качестве персонажей пьес («Я — Нора из одноименной пьесы Ибсена»), апеллируют к событиям «Кукольного дома», воспринимают себя частью художественной реальности другого текста. Наряду с саморефлексирующим типом, встречающимся у Л. Пиранделло, Ж. Ануя, Э. Елинек, можно наблюдать другие типы метаперсонажа. К «профессиональному» («театральному») принадлежат актеры и другие люди театра (драматурги, режиссеры и т. д.), изображенные в процессе театральной игры, репетиции, спектакля («Зеленый попугай» А. Шницлера, «Смерть доктора Фауста» М. де Гельдерода, «Багровый остров» М. Булгакова, «Коломба» Ж. Ануя, «Развязка» С. Беккета, «Розенкранц и Гильденстерн мертвы» Т. Стоппарда, «Убийство Гонзаго» Н. Иорданова, «Каролина Нойбер» Н. Ромчевича, «Счастливцев — Несчастливцев» Г. Горина, «Смерть Фирса» В. Леванова и др.), К «ритуальному» – действующие лица, которые, не являясь профессиональными театралами, разыгрывают на сцене разного роду ритуалы и церемониалы («Самурай, или Драма чувств» А. Арто, «Служанки» Ж.Жене, «Кладбище автомобилей» Ф. Аррабаля и др.).

В книге «Против Сент-Бёва» автор неизменно употребляет слово invention и его производные inventer, inventeur там, где речь идёт о литературе или литературной критике.
Восходящая к латинскому inventio, французская лексема появляется в первой половине XII в. и связана со следующим кругом значений: ‘находка, обнаружение чудесного, необычного’. В XII–XIII вв. во Франции появляются первые трактаты об искусстве слова, в которых нередко поэтика выступает под маской риторики.
В эпоху зрелого и позднего Ренессанса инвенция понимается как важная часть поэтического замысла, наряду с воображением, и приобретает значимую для французской эстетической системы характеристику: изысканность, утонченность, элегантность. Классицизм отводит ей важное место, связывая с категорией «вкуса» и подчиняя «благому вымыслу». В XVII в. во Франции происходит оформление национального поэтического языка при непосредственном участии риторической культуры. Теоретическая мысль отводит invention главенствующую роль в построении текста (П. Демье, Н. Буало, Р. Рапен).
В XVIII в. «Энциклопедия» (Вольтер, Л. де Жокур) намечает отделение риторического термина от «научного изобретения» и «поэтической находки», посвящая ораторской инвенции отдельную словарную статью. А на рубеже XVIII–XIX в. появление закона об авторском праве и понятия «патент» (brevet d’invention, январь 1791 г.) приводит к разграничению, а затем и противопоставлению «технического» и «поэтического» компонентов лексемы. В эпоху главенства риторики, когда искусство слова представляло собой разновидность τεχνη, разграничения между литературно-художественной и научно-технической сферами просто не существовало. Инвенция, пожалуй, единственный компонент риторической системы, который сохраняет положительные коннотации в эстетике романтизма. 
Слово invention традиционно тяготеет к прозаическому корпусу текстов, причем, чаще встречается в литературно-критических статьях, в чем в художественных произведениях. Эта тенденция прослеживается и в ХХ в. (например, у сюрреалистов).
В книге «Против Сент-Бёва», представляющей собой синтез литературной теории, критики и художественного текста, М. Пруст отталкивается от традиционной инвенции с ее претензией на универсальность, будь то «хороший вкус», «здравый смысл» или «романтический гений». Автор демонстрирует уязвимость этой позиции, особенно когда речь идёт о литературной критике (Леметр, «изобретающий» Расина, или создатель биографического метода Сент-Бёв). Программным суждениям о литературе противостоит личная, относительная и меняющаяся «точка зрения», субъективное «открытие/изобретение» литературного текста.

Мифологема пути в поэме Тристана Тцара «Приблизительный человек»

В докладе проводится анализ поэмы «Приблизительный человек» Тристана Тцара. Поэма, не переведенная на русский язык и не изученная в русском литературоведении, представляет большой интерес для исследования: как произведение, синтезирующие черты дадаизма и сюрреализма и освещающее симптоматические для культуры модернизма и авангарда вопросы (поиски нового языка, потеря идентичности, идея перетворения мира). Определяются особенности пространственной системы произведения и образных средств репрезентации мифологемы

Поэма «Приблизительный человек» («L’homme approximatif», 1931) — центральное произведение в творчестве Тристана Тцара. От «многообразия агонизирующих игр языка», которое в дадаистский период занимало место повествовательного дискурса, Тцара переходит к созданию лиро-эпического произведения, пытаясь ответить на вопрос, поставленный им ещё в «Манифесте ДАДА 1918» : «Как можно упорядочить хаос, который составляет эту бесконечную, бесформенную вариацию — человека?». «Приблизительность» — симптоматичная для культуры модернизма и авангарда концепция человека. Переосмысление категории героического в литературе начала XX в. привели к низведению эпического представителя человечества («как я как ты читатель и как другие») до потерявшего свою идентичность, вечно приблизительного «человека немного животного немного цветка немного метала немного человека».
 Потеря идентичности, самотождественности обрекает «приблизительного человека» на вечные скитания в поисках самого себя или силы, способной избавить его от «муравейника дорог». Можно говорить о трёх траекториях движения героя: вертикали, горизонтали и цикле. Вертикаль — это жажда трансценденции, движение к Абсолюту, которое реализуется сюжетно в поиске героем «пастыря». Циклическое движение можно разделить на центробежное и центростремительное. Первое характеризует мироощущение героя, его «заброшенность»; второе — тоску по потерянному центру и движение к полноте. Горизонталь описывает линейное движение человека «вперед», к реализации своей судьбы и его образное развитие — от приблизительного человека в первых главах к «волку» в IX главе и к человеку «скалистому в своих одеждах из известняка» в XIX. Особенностью поэмы является то, что пространство в ней нельзя назвать гомогенным, оно как бы не равно самому себе в отдельных своих частях и постоянно теряет свои координаты. Отмена классических пространственных оппозиций (верх-низ, ближе-дальше), позволяет говорить о том, что пространство не предшествует вещам и телам, а конституируется ими. Пространственная организация определяется траекториями пути приблизительного человека. Такая модель связана и с известной аксиологизацией пространства: все типы движения имеют свое символическое значение (движение к Абсолюту, движение от рождения к смерти, движение к полноте и перерождению). Перечисленные признаки позволяют говорить о мифопоэтическом пространстве (в соответствие с идеями В. Топорова). Каждый тип движения строится вокруг метафор-эмблем: колоколов и небесных тел, реки и поезда, мельничного колеса и всех образов центра (сердца, земной утробы, косточки фрукта).Используя семиологический анализ, можно интерпретировать движение как иллюстрацию языковых возможностей, заложенных в самом механизме сюрреалистической метафоры.

Словарь как форма мышления в культуре французского авангарда 1920-х гг.

Проблема словаря и «словарности» во французском авангарде остается недооцененной исследователями, и потому малоизученной. В нашем докладе мы попытаемся исправить данное недоразумение и сосредоточимся на анализе двух произведений «словарного типа» — «Глоссария» М. Лейриса и сборника «На стороне вещей» Ф. Понжа. В частности, форма словаря будет интересовать нас не только как способ организации литературного материала, но и как особый тип авангардного мышления.

В 1920-е гг. во Франции два автора, представители авангарда, один — член сюрреалистической группы и антрополог, в будущем член экспедиции Дакар-Джибути (1931–1933), другой — секретарь в журнале NRF, историк искусства и друг Жана Полана, обращаются в своем творчестве к форме словаря — явление необычное для французской изящной словесности «золотых двадцатых». Речь идет о «Глоссарии» Мишеля Лейриса и сборнике «На стороне вещей» Франсиса Понжа, произведениях столь различных в своей сути, что, на первый взгляд, сравнение может показаться не уместным. Но только на первый взгляд.
И Понж, и Лейрис выбирают для своих произведений форму словаря, не столь популярную в авангардных кругах (и скорее характерную для времени постмодерна, собирающего знания прошедших литературных эпох). Понж обращается к феномену словарного описания объекта и прояснения сущности вещи через язык, а Лейрис играет с процессом словарного означивания, разворачивая в пространстве глоссария сеть фонетических значений слова. Словарь у обоих авторов — не только скрепляющая материал форма, но и способ мышления, отражающий особый тип восприятия культуры авангарда через призму традиции. Ведь словарь — это не просто хранитель смыслов, но и хранитель нормы, институционализированного знания, с которым и первый, и второй авторы по-своему борются. Понж восстает против нормированного — устоявшегося и «затертого» — знания об объекте и языке, созидает свой «феноменологический словарь» вещи. Лейрис же выступает создателем новых смыслов, спрятанных в звуковых аллюзиях, порождаемых произвольным сочленением слогов во взятом для поэтического анализа слове.
Новые словари позволяют создать и описать иную структуру знаний — и иное восприятие мира. Более того, сам мир создается через форму словаря: словарь не фиксирует устоявшееся, но созидает новое. Потому работы Лейриса и Понжа 1920-х отличаются, скажем, от «Краткого словаря сюрреализма» 1938 г., который стал своего рода компиляцией, итогом, «суммой знаний» (Е. Д. Гальцова). В нашем докладе мы обратимся к жанру словаря во французском авангарде, поговорим о проблеме компиляции и интерпретации в литературе этого периода, а также постараемся ответить на простой и одновременно сложный вопрос: что стоит за особого рода «словарностью» творчества некоторых авторов 1920–1930-х гг.?

К вопросу о евангельском контексте в шведской литературе ХIX–XXI вв.

В докладе будет рассмотрено бытование этико-христианского и евангельского контекстов в литературе Швеции XIX–ХХI в. В творчестве классиков шведской литературы, среди которых А. Стриндберг, С. Лагерлеф, Я. Бергман, П. Лагерквист, важное значение имеет христианский фундаментализм. Христианская этика, с ее поиском ответов на вопросы «Что есть Бог?» и «Что есть грех?», остается смысловым ядром в прозе и наших современников — П. У. Энквиста, Т. Линдгрена и ряда писателей нового поколения — что ставит под вопрос саму возможность полной постмодернистской деконструкции «на шведской почве».

В творчестве классиков шведской литературы, начиная с Августа Стриндберга и Сельмы Лагерлеф, позднее Яльмара Седерберга, Яльмара Бергмана, а также Пера Лагерквиста важное значение имеет христианский фундаментализм и отношение к нему. Христианская этика, с ее поиском ответов на вопросы «Что есть Бог?» и «Что есть грех?» и вытекающим отсюда вопросом «Что такое человек?» составляет основу философской концепции произведений даже тех писателей, которые открыто заявляют о том, что не верят в Бога (как, например, Сельма Лагерлеф и Пер Улов Энквист). В шведском романе часто встречается фигура религиозного проповедника и такие сюжеты, как отъезд иммигрантов в поисках земли обетованной. Кроме того, в художественной литературе этой лютеранской, но в наши дни крайне секуляризированной страны уже на протяжении нескольких столетий появляются закамуфлированные тем или иным образом евангельские сюжеты (Лагерлёф, Энквист), а также апокрифические тексты (Лагерлёф, Лагерквист). Отчасти это может объясняться огромным влиянием, которое оказали на социально-политическое и культурное развитие Швеции различные свободные церкви, в том числе пятидесятники (об их становлении написал в своем романе «Путешествие Леви» П. У. Энквист). Несмотря на или же как следствие победившей секуляризации, (христианская) этика остается смысловым ядром в прозе и наших современников — того же П. У. Энквиста, Т. Линдгрена, а также ряда писателей нового поколения. Причем это не значит, что в современном шведском романе отсутствуют эксперименты с формой. Это отнюдь не так, во второй половине прошлого века шведский роман развивает псевдоисторический и псевдодокументальный жанры, а в 1990-е гг. и до наших дней активно эксплуатирует постмодернистские приемы. Однако, как правило, такой текст, неся в себе интертекстуальные, иронические, игровые и пр. признаки по форме, по содержанию не приемлет этического (исторического, социального, экологического и др.) релятивизма, что ставит под вопрос саму возможность полной постмодернистской деконструкции «на шведской почве».

Доклад посвящен творчеству Гуннара Экелефа (1907–1968), являющегося не только одним из известнейших поэтов шведского модерна, но и выдающимся переводчиком и эссеистом, благодаря которому идеи модернизма распространились в шведском литературном сообществе. Художественная и философская эволюция поэта прослеживается от сборника к сборнику, и отражает разные этапы становления Экелефа как личности и литератора. Особое внимание уделяется сновидческой теме как одной из важных тем для литературы модернизма.

1. Гуннар Экелеф — один из наиболее известных шведских поэтов, получивших известность за пределами своей родины, крупнейшая фигура скандинавского модернизма. В своем творчестве Экелеф прошел путь от юного поэта, влюбленного во французских сюрреалистов («Sent på jorden», 1932, «Dedikation» (1934), «Sorgen och stjärnan» (1936), «Köp den blindes sång» (1938), через более зрелое, созерцательное видение мира «Färjesång» (1941), через абсурдизм и социальную иронию «Non serviam» (1945) и, наконец, на последнем этапе своего творчества обратился к восточному мистицизму, создав трилогию: «Diwan över fursten av Emghion» (1965), «Sagan om Fatumeh» (1966) и «Vägvisare till underjorden» (1967).
2. Сюрреализм — наиболее точное определение характера раннего творчества Экелефа — в Швеции широкого распространения и признания так и не получил, однако, творчество Экелефа с самого начала заинтересовало и критиков, и читателей. Шведский модернизм отставал в развитии от континентально-европейского, в силу чего поэзия Экелефа представляет собой во многом явление уникальное, сочетая в себе как сюрреалистические и визионерские тенденции, так и социальную направленность.
3. Мотив сновидений и путешествий как модернистский прием и автобиографическая черта.
4. Поэтический язык Гуннара Экелефа и проблемы при переводе на русский.

Идеи постмодернизма в практике создания серийных коллекционных изданий (партворков)

В докладе рассматриваются проблемы лингвистики текста на материале периодических коллекционных изданий (партворков) в контексте философии постмодернизма. Анализ семиотической, композиционной, стилистической и прочих составляющих текста партворка позволяет сделать вывод об их сюжетно-композиционной и жанрово-стилистической эклектичности, о специфике их интертекстуальности и о влиянии на их функционирование дискурса массовой коммуникации. В качестве иллюстраций теоретических положений используются тексты партворков «Куклы в народных костюмах», «Дамы эпохи. Моя коллекция кукол», «Танк Т-34» и др.

Партворк, или журнал-коллекция, сформировался на рубеже XX и XXI вв. как новый вид периодических изданий и был популяризирован в России в середине 2000-х гг. издательскими домами «Де Агостини», «Ашет», «ДжИ Фаббри Эдишинз» и др. К партворкам обращались некоторые работы по теории и истории журналистики, но в филологическом отношении они практически не изучены. Вместе с тем они представляют интерес как один из видов креолизованных текстов, ярко воплощающих в себе идеологию постмодернизма: отказ от установки на преобразование мира и от стремления к его жесткой систематизации, зыбкость пространственно-временных и причинно-следственных связей, стирание границ между научным и обыденным сознанием, высоким и низким искусством, предпочтение конструирования творчеству, симулирования реальности — ее отображению. Тексты партворка в содержательном, композиционном и художественном планах далеки от «высоких» образцов словесной культуры постмодернизма, но вместе с тем последовательны в реализации его идей. Энциклопедизм и эстетическое чутье классиков постмодернизма заменяются в них добротной компиляцией доступных материалов в процессе создания коммерческого продукта (партворка), изначально предназначенного для научно-популярного или развлекательного описания какой-либо сферы человеческой жизни, создающего у потребителя иллюзию осведомлённости в этой области знаний, а также иллюзию коллекционирования — занятия для избранных, требующего от человека серьезных знаний, значительных материальных вложений и душевных сил. Так, через коллекцию «Куклы в народных костюмах», позиционируемую как популярная этнографическая энциклопедия, читатель воспринимает искусственно созданный образ национальной или региональной культуры, имеющий мало общего с тем, который формируется в процессе научного осмысления материальной и духовной культуры народа. Рождается симулякр — изображение без оригинала, репрезентация чего-то, что на самом деле не существует. Коллекционная журнальная серия «Куклы в народных костюмах» обнаруживает свойство фрагментарности на нескольких уровнях текста: сюжетно-композиционная фрагментарность достигается за счет принципа мозаичного описания того или иного региона России; фрагментарность персонажного уровня вытекает из сюжетной неоднородности и стремления составителей издания к энциклопедичности. Переплетение рубрик партворка создает некий коллаж, включающий в себя фрагменты текстов различных эпох, стилей и жанров, индивидуального / коллективного авторства в сочетании с тематически ориентированными на них визуальными компонентами. Прецедентное поле партворка весьма причудливо: специальные рубрики-клейма аккумулируют событийные прецедентные феномены») и ситуации (например, опричнина), прецедентные литературные произведения (В. Гиляровский «Мои скитания») и др.

Диссонансы утопии: проблема границы в новелле Ф. Ведекинда «Мине-Гага или о телесном воспитании молодых девушек»

На примере новеллы Ф. Ведекинда «Мине-Гага или о телесном воспитании молодых девушек» (1903) в докладе раскрывается ряд апоретичных затруднений, с которыми сталкивается писатель, предпринимающий попытку выстроить утопический дискурс, основанный в данном случае на трансгрессии, на преодолении границы, конституирующей привычный буржуазный субъект.

Франк Ведекинд известен прежде всего как ненавистник буржуазной морали в отношении сексуальности. Предпринимая трансгрессивные попытки репрезентировать отличную от общепринятой модель сексуального поведения, писатель упражняется не только в герменевтике эротической сущности человеческого бытия, но и рисует идеал общества, который заведомо неосуществим в культуре fin de siecle. Полемичным является вопрос о том, представляют ли некоторые его тексты утопии в общеупотребительном для XIX–XX вв. смысле слова, так как не предлагают продуманной детальной социальной организации, альтернативной настоящему. Тексты-утопии Ведекинда, отличающиеся по своему стилистическому характеру от общепринятых в XIX–XX вв. утопий, являются полемичными визионерскими зарисовками, аутопойетически конструирующими культурную рамку, слабо связанную с общественным пространством.
Новелла Ведекинда «Мине-Гага или о телесном воспитании молодых девушек» (1903) может быть прочитана как утопия, как дистопия и как гротескная сатира. Такая поливалентность прочтения вытекает из самого предмета повествования: телесного существования людей женского пола. В пространстве утопического дискурса обостряется противоречивость тела как автономного субъекта, творящего новую реальность. Основывая свою утопию на преодолении буржуазных представлений о телесности и связанной с ней сексуальности, утверждая последнюю в качестве единственного полноправного субъект-объекта современности, Ведекинд организует пространство создания новой формы существования таким образом, что, во-первых, на период воспитания возврат в антителесную, асексуальную псевдовитальность запрещен, во-вторых, присутствует иерархия и принцип избранности. С одной стороны, в культуре модернизма телесность стоит за рамками любой репрессии, так как преодолевает простую необходимость, представляет собой царство естественности и свободы. С другой стороны, это всего лишь интеллектуальная ошибка и на самом деле телесность немыслима без особых законов и правил. Новелла Ведекинда парадоксальным образом показывает и то, и другое — телесность как свобода возможна, но эта утопия осуществится через дистопическое усилие. Иными словами, от репрессии культуры человек спасается репрессией тела, противопоставленного культуре. Однако телесность формирует новую культуру и эволюционирует уже в культуре. Обойти проблему репрессивной и одновременно освобождающей сущности телесности и сексуальности невозможно. Апория, с которой столкнулся Ведекинд, приводит к парадоксам репрессивности и санкционированности биополитики. Женщина, избавившись от гнета социальной роли, попадает в рабство «подлинной» сексуальной витальности.

Автобиографические повести Т. Бернхарда (1975–1982): пространство, время, событие

Доклад посвящен описанию принципов организации пространства и времени в автобиографических повестях одного из крупнейших австрийских писателей XX в. Томаса Бернхарда (1931–1989). Анализируются способы авторского моделирования художественного пространства и времени, а также структура художественного конфликта, предопределяемая логикой пространственно-временной структуры. Делается вывод о том, что текст повестей организован по принципам скорее художественного, чем автобиографического повествования в традиционном его понимании.

Точное воспроизведение топографии Зальцбурга на страницах автобиографической пенталогии вносит значительный вклад в создание иллюзии того, что перед читателем — подлинная летопись жизни писателя Т. Бернхарда. Однако по авторскому моделированию пространства и времени в повестях становится отчетливо видно, что повествование в них выстроено по художественным принципам. Очевидная «искусственность» в изображении пространств сближает автобиографические повести с фикциональным творчеством их автора. Определяющим оказывается слияние жизненного пути человека в его основных переломных моментах с реальным пространственным путем-дорогой, которое М. Бахтин считал неотъемлемой чертой романного повествования. Топография вовлекается в описание внутреннего мира персонажа, город предстает состоянием духа. Экзистенциальный поворот, осуществление выбора в сартровском понимании, в повестях изначально осмысляется как движение в пространстве. Описание пространств стилизуется, подчиняется литературным топосам (в частности, топосу locus terribilis — топосу «адского места»), для него оказываются свойственны резкие семантические противопоставления («центр» — «периферия», «верх» — «низ», «рай» — «ад»), присущие «антитетической» (Б. Тайзен) манере письма в романах Бернхарда. Мотив замкнутого пространства определяет изображение мест в автобиографических повестях точно так же, как и в фикциональных произведениях писателя. Работая над образом Зальцбурга, их автор намеренно создает «антитекст» к традиционному изображению города в туристической литературе. Изображаемое в повестях время определяется замкнутым пространством: обнаруживаются многочисленные приемы ретардации повествования. Время повествования, в нехарактерной для автобиографического жанра в целом манере, оказывается замкнуто: конец последней повести отсылает к началу первой, автор «возвращает» юного героя в Зальцбург, «запирает» во времени страданий, подчеркивая безысходность его положения. Замкнутые пространство и время предопределяют структуру конфликта: герой стремится освободиться, выбраться из замкнутого пространства. Движение приобретает значение ценностной категории. Семантический комплекс «бег» — «побег» — «прибежище» становится одним из определяющих для всего повествования.

«Зибенкэз» Жан-Поля как эксплицитный и имплицитный интертекст в поэтике Томаса Бернхарда

Доклад посвящен компаративному исследованию двух авторских поэтик — Жан-Поля и Томаса Бернхарда. В центре внимания — роман немецкого классика «Зибенкэз», упоминаемый Т. Бернхадом в его последнем произведении-завещании «Изничтожение: Распад» (1986). Сравнение осуществляется на материале двух указанных текстов, а также в контексте становления художественной прозы австрийского модерниста, в частности, структуры двойничества (персонаж / нарратор), наследующей жан-полевской структуре художественного субъекта.

В последнем романе австрийского писателя Томаса Бернхарда (1931–1989) «Изничтожение: Распад» (Auslöschung. Der Zerfall) перечислены пять произведений, которые герой-рассказчик рекомендует своему ученику как важнейшие для постижения немецкоязычной литературы. Первым в этом списке назван «Зибенкэз» Жан-Поля. Помимо «Процесса» Кафки, «Португалки» Музиля, «Эша, или Анархии» Броха в «канон» вошла также ранняя повесть самого Бернхарда «Амрас» (Amras, 1964). Автоинтертекстуальность, свойственная всем произведениям писателя, пожалуй, только в «Изничтожении» проявляется столь явно и указывает на программный характер как самого романа, так и упомянутого списка. Самореференция является одной из форм двойничества, свойственного структуре художественного субъекта в прозе Бернхарда: нарратор (и/или персонаж) одного текста намекает намекает на нарратора (и/или персонажа) другого текста, включаясь в игру нарциссических отражений автора в своих фиктивных масках. Игра масок, амбивалентные отношения между парой персонажей, каждый из которых является гениальным или трагически несостоявшимся художником (интеллектуалом, философом и т. п.), составляют основную стратегию Бернхарда. Подобной стратегии следует и Жан-Поль, создавая фикциональную утопию подмен одного «я» другим и обнажая в такой игре механизм романического вымысла как такового. Сопоставление целого ряда повестей и романов Бернхарда с романом «Зибенкэз» позволяет установить типологически близкие формы поэтики (образы персонажа-творца, сюжетные ходы, схематизацию пространства и времени), а также общую — модерновую — природу повествования, сосредоточенного на осмыслении законов вымысла, т. е., по сути, метафикционального.

Доклад посвящен особенностям литературно-критической и культурологической эссеистики П. Вайля и А. Гениса. Рассматривается как их совместное творчество (начиная с книги «Современная русская литература»), так и книги, написанные уже после того, как творческий дуэт распался. Анализируются характерные черты постмодернистской эстетики в эссеистике П. Вайля и А. Гениса, особенности эссе как жанра, связь современной литературной критики с журналистикой.

«Третья волна» эмиграции была встречена представителями двух предыдущих волн русской эмиграции весьма настороженно. Она воспринималась как «советская», и с этим определением эмигрантам «третьей волны» приходилось всерьез бороться. Сами они расценивали собственное мировосприятие как глубоко антисоветское и были убежденными космополитами (фигуру А. Солженицына мы в данном случае оставляем в стороне). Эмигрировав из СССР, они с интересом осваивали новое для себя социокультурное пространство США и Западной Европы. Оксюморон «У себя за границей» (название сборника эссе Зиновия Зиника, живущего в Лондоне) выражает почти универсальную модель восприятия мира младшим поколением «третьей волны» эмиграции. Это постоянная самоирония, связанная с понятием «русский эмигрант» и прежними «советскими» комплексами; и вместе с тем — напряженная самоидентификация в новой, непривычной среде, непременно включающая в себя концепт «гражданин мира». В книгах эссеистики П. Вайля и А. Гениса, написанных совместно, а также в «филологическом романе» А. Гениса «Довлатов и окрестности», в очерках из его книги «Частный случай» мы имеем дело с «веселой наукой», которая преодолевает опыт советской литературной критики с помощью раскрепощенного слова и свободной постмодернистской эстетики. Для стиля соавторов-эссеистов характерна лаконичность, точность и яркая образность. Их культурологическая эссеистика тесно связана с постмодернистским дискурсом.

Модернистская природа воспоминаний в «Дневнике размышлений» Джакомо Леопарди

Доклад посвящен «Дневнику размышлений» Джакомо Леопарди (1798–1837). Это произведение автор писал на протяжении многих лет, и оно является результатом размышлений о природе вещей. «Дневник размышлений» соединяет в себе дневниковую форму и жанр литературного фрагмента. Доклад концентрируется на природе воспоминаний в произведении. Роль памяти и воспоминаний весьма значима, поскольку именно через воспоминания автор коммуницирует с самим собой. Линейность времени здесь не важна, и природа воспоминаний у Леопарди все больше походит на «непроизвольные воспоминания» в романах М. Пруста.

«Дневник размышлений» (1817–1832) Джакомо Леопарди — это текст, состоящий более чем из четырех тысяч страниц. Он является результатом долгих размышлений о природе вещей, об абстрактных материях и конкретных событиях, о личных переживаниях и опыте всего человечества. С одной стороны, Джакомо Леопарди следует риторическим традициям античности (т. е. приводит конкретные примеры для своих утверждений), а с другой стороны, в «Дневнике размышлений» присутствует экспериментальная установка, давшая начало современной науке. По мысли Леопарди, накопление опыта возможно вследствие наблюдения за собой, за своими впечатлениями, желаниями и размышлениями. На основании своих наблюдений он строит метафизическую систему, уделяя внимание индивидуальным психологическим особенностям и анализируя вопросы нравственности. Леопарди не создает философской системы, а формулирует свои выводы в форме, близкой форме максим, т. е. выводит правила из опыта, не прибегая к абстрактным терминам. «Дневник размышлений» соединяет в себе дневниковую форму и жанр литературного фрагмента. И в данном случае избранная форма помогает раскрывать зависимость мысли от хода времени. Леопарди почти не отмечает в «Дневнике размышлений» факты и события из своей повседневной жизни. Он полностью концентрируется на сфере ощущений и ментальных состояний. Автор на протяжении долгого времени записывает свои впечатления и размышления. Он отражает внешний мир, но этот мир преломляется через призму его сознания. Обширность «Дневника» позволяет Леопарди следить за изменениями своей личности, за разными состояниями своей души. Постепенно поэт начинает понимать одни и те же события иначе, чем он понимал их раньше, а через некоторое время совсем не узнает прежнего себя. Для Леопарди линейность времени больше не является само собой разумеющейся. Позже подобное ощущение времени найдет свое фундаментальное воплощение в романах Пруста («непроизвольная память»). Леопарди утверждает, что «хорошая память, умение распознавать и внимание» (Дневник размышлений, 1766 фрагмент) требуются, чтобы восстановить разорванные связи человека и мира. Личность не может быть понятна даже для себя самой без сравнения с прежним «Я». Поэтому автор «Дневника» на каждой странице постоянно вступает в диалог с собой прежним, пытаясь соединить «прошлую личность» с «новой». Постепенно Леопарди начинает видеть в «Дневнике» сборник воспоминаний, которые вызывают другие воспоминания. Поэт утверждает, что «воспоминания» позволяют современному человеку вернуться к истокам. Но память не полностью воссоздает вещи или переживания, а «повторяет», «отзывается эхом прошлого». Для Леопарди, воспоминание — это каждый раз новое отражение минувшего.

Данная статья представляет собой анализ релевантности идеи Испании Мигеля Унамуно и его влияния на современного испанского автора Артуро Переса-Реверте. Тенденция повышенного интереса к проблеме национальной самобытности, возникшая в современной испанской литературе, заключается в поиске подлинной идентичности. В произведениях Артуро Переса-Реверте прослеживаются отголоски реальности, которую Унамуно запечатлел в конце XIX в. через призму интраистории, направленную на разрушение трансцендентной нации, которую навязывала политика, применив метафизическую перспективу.

1. Анализ релевантности идеи Испании Мигеля Унамуно и его влияния на современного автора Артуро Переса-Реверте. Спор о том, что такое Испания, и что определяет испанскую идентичность продолжается в течение всего периода становления демократии. В творчестве Артуро Переса-Реверте прослеживаются отголоски идеологического наследия Унамуно, которое предлагает решение так называемой «вековой проблемы Испании».
2. Артуро Перес-Реверте как яркий выразитель практики продвижения современной литературы в ключе личностной регенерации, которая демонстрирует философские и идеологические взгляды. Творчество Артуро Переса-Реверте представляет собой неосознанное, но доскональное отражение идеологической эстетики Унамуно в реальности нашего времени. В его произведениях прослеживается интертекстуальная связь с интраисторией, которая является более подлинной, чем альтернатива упадка нации, навязываемая политикой в настоящее время.
3. Эстетика Унамуно, его теория интраистории. К концу XIX в. Унамуно представляет свою теорию интраистории, противоречащую модели нации, которую поддерживал политический строй в эпоху Реставрации. Подлинным смыслом истории выступает у Унамуно трансформация ее в интраисторию, и именно в этом контексте осмысливается у Унамуно предельно значимая для него проблема Испании, являющаяся моделью и одновременно ключом решения проблемы интраистории. Автор (Унамуно) считал, что власть навязывала обществу модель метафизической идеализации, и отстаивала ее на основании, которое искажало действительную национальную самобытность. На сегодняшний день, работы Артуро Переса-Реверте отражают интраисторию Унамуно, тем самым уничтожая данную идеализацию.
4. Анализ текстов Артуро Переса-Реверте. Изучая произведения и статьи Артуро Переса-Реверте, обнаруживается, что интраисторическая нация, выражаясь терминами Унамуно, является жертвой внедрения метафизического представления в отношении национальной самобытности. В противопоставление оптимизму Унамуно, который он вкладывает в молодое поколение, произведения Переса-Реверте наводят на мысль, что степень манипуляции, применимой по отношению к испанской национальной самобытности, в настоящее время делает невозможным понимание его подлинного интраисторического характера. В следствие этого, содержательная сторона произведений Переса-Реверте заключается не только в защите интраисторического характера нации, но также и в действии, являясь тем самым отражением скрытого смысла, с которым Унамуно сформировал свою концепцию регенерации.

Изобретательная «литературность» испано-американского модернизма (к проблеме метода Рубена Дарио)

Доклад посвящен самоидентификационно ценностной концептуализации смыслов художественной словесности в текстах и метатекстах испаноамериканского модернизма. Особое внимание уделяется творчеству Рубена Дарио — одного из главных теоретиков и практиков модернизма.

В 1920-е гг. П. Энрикес Уренья (вошедший в историю латиноамериканского самоосмысления как крупнейший филолог и философ культуры), размышляя об истории и современности латиноамериканской литературы, писал: «Всякое истинно великое произведение искусства создает собственную особенную выразительность, извлекает пользу из выразительных средств предшественников, но переделывает их, являя собой не сумму, но некий синтез, некое изобретение». [1] В аксиологии Уреньи (во многом восходящей к платонизму) понятие «изобретения» соотносилось с той гармонией художественной онтологии и феноменологии, которую знала Античность («Греки ясно различали poesis — эстетическое изобретение и tekhne — практическое подчинение правилу. Правило заключает в себе повторение, творчество заключает в себе изобретение» [2]), с теми идеальными воплощениями художественной полноты, которые Уренья находил в Испании Золотого века и в Древней Греции. В исследовании латиноамериканских поисков такой полноты особая роль придавалась поколению, «взбунтовавшему» на рубеже веков латиноамериканскую литературу, «скандализировавшему дилетантов простым именем модернистов». [3] Действительно, в испаноамериканском модернизме особое место занимает осмысление и открытие «для-себя-латиноамериканца» литературы и искусства как неких идеальных сущностей (того, что Уренья именует «poesis») в их временных и надвременных, универсальных и национальных смыслах. В текстах эпохи это осмысление соотносится с динамикой овладения языком в его поэтической функции; со становлением новой аксиологии литературного иносказания (и со становлением новых форм фантастики, научной фантастики, нового утопического дискурса); с новыми методами построения произведений; с новыми методами (само)именования на осознаваемом в его особости языке поэзии и т. д. Это научение себя литературе сопряжено с приобщением к принципам ars inveniendi (как особой техники искусства, и как особого метода познания), хотя сама проблема художественной изобретательности принадлежит в это время скорее культурному подсознательному, чем культурному сознанию и редко заявляется на открыто-идеологическом уровне. По-своему уникальным здесь оказывается метод Рубена Дарио, которому необходимо, на наш взгляд, уделять особое внимание. 
 [1] Henríquez Ureña P. Obra completa. T. V: Escritos políticos, filosóficos y sociológicos. Santo Domingo, 2004. P. 415. [2] Henríquez Ureña P. La Utopía deAmérica. Caracas, 1978. P. 70 [3] Henríquez Ureña P. Obra completa. T. V. P. 405.

Формирование русскоязычной терминосистемы описания венгерского языка (к 70-летию преподавания венгерского языка в СПбГУ)

По архивным документам преподавание венгерского языка началось на кафедре финно-угорской филологии ЛГУ в 1946 г. Первоочередной задачей того времени было создание соответствующих учебно-методических и лексикографических пособий. Этот процесс в нашей стране развивался в двух направлениях: создание отечественных пособий и перевод лингвистической литературы с венгерского. В первых публикациях (двуязычных словарях 1946 и 1947 гг. и переводе на русский язык книги Й. Балашша «Венгерский язык» 1951 г.) были заложены основы формирования русскоязычной терминосистемы описания венгерского языка.

Преподавание венгерского языка в качестве специальности началось на кафедре финно-угорской филологии ЛГУ в 1946 г. Геополитические изменения, произошедшие в Европе в результате победы Советского Союза во Второй мировой войне, сделали актуальным преподавание венгерского языка в нашей стране в качестве специальности. Первоочередной задачей стало создание учебно-методических и лексикографических пособий по венгерскому языку. Этот процесс развивался по двум направлениям: создание отечественных пособий и перевод лингвистической литературы с венгерского. Первыми отечественными публикациями в этой области стали двуязычные словари (Венгерско-русский словарь. Сост. М. Г. Кахана / Под ред В. В. Рудаша. М., 1946; Русско-венгерский словарь. Сост. Э. С. Хаас. М., 1947). Научно-контрольный редактор «Венгерско-русского словаря» и составитель грамматических таблиц спряжения неправильных глаголов — к. ф. н. К. Е. Майтинская, для которой венгерский язык был родным. Изначально она не была финно-угроведом и защитила кандидатскую диссертацию по германистике. Ей не удалось написать полноценный грамматический очерк о венгерском языке для словаря, а то немногое, что все же нашло здесь отражение, страдает неудачными формулировками и терминами (например, субъективное и объективное спряжение, вместо принятых позднее субъектное/безобъектное и объектное спряжение). Участие в создании «Русско-венгерского словаря» 1947 г. чл.-кор. Д. В. Бубриха отчетливо ощущается. Д. В. Бубрих специально не занимался исследованием венгерского языка, однако хорошо владел им, о чем говорят ссылки в его публикациях и докладах на венгероязычную лингвистическую литературу и ее тщательный анализ. Составленный Д. В. Бубрихом и Э. С. Хаас краткий грамматический справочник венгерского языка и таблицы различных грамматических форм, по сути дела, являются первым кратким научным русскоязычным описанием венгерского языка. Тщательно проработан и раздел О пользовании словарем, содержащий адекватно зафиксированную информацию об особенностях венгерского языка. В 1951 г. выходит перевод книги Й. Балашша A magyar nyelv könyve «Венгерский язык» (редакция, предисловие и примечания К. Е. Майтинской). В тексте этой книги переводчики уверенно применяют используемые Д. В. Бубрихом термины. Безусловно, классическим трудом является трехтомник К. Е. Майтинской «Венгерский язык» (Ч. 1. М., 1955; Ч. 2. М., 1959; Ч. 3. М., 1960). Однако начало формирования отечественной терминологии и системно-категориального описания венгерского языка было положено Д. В. Бубрихом в первых, ставших историей двуязычных словарях.

В докладе с позиций этнолингвистики анализируются обращения к ребенку в карельской семье. Среди выявленных в диалектных словарях лексем встречаются как повсеместно распространенные в карельском языке, так и представленные лишь в пределах определенной диалектной зоны. Материалы иллюстрируют примеры проникновения в карельские диалекты лексики соседствующего языка, а также варианты фонетической и морфологической адаптации иноязычной лексики.

Картина мира детства у карелов рассматривается с позиций этнолингвистики, комплексной дисциплины на стыке языкознания, мифологии, фольклористики, этнографии. Для семантической реконструкции и истолкования интересных примеров, характеризующих картину мира детства у карелов, рассмотрены обращения к ребёнку из разных диалектов карельского языка.
По материалам словарей, полевым, архивным и опубликованным источникам было выявлено около 50 относящихся к миру детства лексем-обращений к ребенку. В задачи исследования входило систематизировать этот материал по лексико-семантическим полям и лексико-семантическим группам и проанализировать его с позиций московской школы этнолингвистики для выявления лексических доминант картины мира детства у карелов. Была рассмотрена не только семантически нейтральная лексика (термины родства и лексемы, характеризующие ребенка по психо-физиологическому развитию (напр. kätytniekka ʼзыбочникʼ), но также эмоционально окрашенные обращения к ребенку (kullanmuruni ʼзолотцеʼ). Часть лексем распространена во всех диалектах карельского языка (напр., nännilapši ʼгрудничокʼ), другие зафиксированы лишь в пределах отдельных диалектных групп (напр. в тверских говорах: miäššu ʼпупсикʼ < рус. мя́систый). В докладе внимание уделяется также образу незаконнорожденного ребенка.
Сделаны предположения о причинах и способах заимствования лексем из русского языка и отсутствия некоторых прибалтийско-финских по происхождению обращений к ребенку в отдельных диалектных ареалах. При анализе лексики мира детства привлекаются фразеологические единицы, образцы речи, фольклорные тексты.

Функционирование географических названий в речи воеводинских венгров

В докладе анализируется функционирование географических названий в странах бывшей Югославии и в автономном крае Воеводина, встречающихся в речи воеводинских венгров. Материал был собран в ходе экспедиций в Сербию с 2012 г. по 2015 г. Мы будем разделять два явления: функционирование географических названий, заимствованных из сербского языка, и употребление падежей.

В докладе анализируется функционирование географических названий в странах бывшей Югославии и в автономном крае Воеводина, встречающихся в речи воеводинских венгров. Материал был собран в ходе экспедиций в Сербию с 2012 по 2015 гг. Мы будем разделять два явления: функционирование географических названий, заимствованных из сербского языка, и употребление падежей, обозначающих движение к месту, движение от места, местонахождение. Исторически сложилось, что многие населенные пункты в Воеводине имеют варианты названий на сербском, венгерском, а также — до окончания второй мировой войны — на немецком языке. Географические названия могут совпадать в сербском и венгерском языках при минимальных отличиях, свойственных фонетической системе каждого из языков (напр. долготы в венгерском): серб. Kula — венгр. Kúla; серб. Ada — венгр. Ada; серб. Apatin — венгр. Apatin. Названия часто отличаются составом согласных в исходной основе: серб. Senta — венгр. Zenta; серб. Đurđin — венгр. Györgyén. Географичесикие названия могут являться кальками: серб. Mala Bosna — венгр. Kisbosznia. Существует большое количество географических названий, имеющих разную мотивационную основу номинации в сербском и венгерском языках: серб. Stara Moravica — венгр. Bácskossuthfalva. В речи воеводинских венгров, как показал анализ нарративов, сербские названия населенных пунктов функционируют параллельно с венгерскими. Подавляющее большинство названий населенных пунктов используется с падежными окончаниями суперессив (-n), сублатив (-ra/-re) и делатив (-ról/-ről): Pancsová-n voltam, Martonos-o-n vannak … Szabadká-n, vagy Palics-o-n. С сербскими названиями также используются падежные окончания суперессив (-n), сублатив (-ra/-re) и делатив (-ról/-ről): akkor mind jönnek Debelács-ről, Szekélykevéről, Ivanovó-ról, Muzslyáról. Однако нами зафиксированы и отступления от этой закономерности, когда с сербскими названиями (иногда и с венгерскими названиями) населенных пунктов употребляются падежи: инессив (-ban/-ben) иллатив (-ba/-be) и элатив (-ból/-ből).

Kodinno, kodillo(o), kodilluo: о влиянии вепсского компонента на людиковское наречие карельского языка

Послеложными падежами называют падежи позднейшего образования, форманты которых возникли из слияния окончания старой падежной формы (чаще всего формы генитива, партитива, местных падежей) с редуцированным послелогом, данные падежи свойственны, прежде всего, людиковскому и ливвиковскому наречиям карельского языка, и возникли в этих наречиях в результате влияния вепсского языка.

Послеложными падежами называют падежи позднейшего образования, форманты которых возникли из слияния окончания старой падежной формы (чаще всего формы генитива, партитива, местных падежей) с редуцированным послелогом, данные падежи свойственны, прежде всего, людиковскому и ливвиковскому наречиям карельского языка, и возникли в этих наречиях в результате влияния вепсского языка. О слиянии послелога с формой имени и о превращении его в часть падежного форманта свидетельствуют следующие критерии:
1) фонетические: полная утрата ударения, полная утрата паузы, ассимиляция, гармония гласных, редукция послелога;
2) морфологические: новые падежные окончания входят в парадигматический ряд каждого слова;
3) синтаксические: в отличие от послелога, невозможно употребление нового форманта в функции наречия; возникает также частичное или полное согласование определения с определяемым словом; постоянное употребление нового форманта у однородных членов предложения и т. д.
В качестве примера может выступать падеж аппроксиматив, который восходит к слиянию послелога luo с генитивной формой имени существительного на -n: -n + -luo (-lyö) = -lluo (-llyö), и активно используется в речи информантами-людиками. Следует подчеркнуть, что в разных говорах людиковского наречия этотеж оформлен по-разному: носителями михайловского говора в качеве падежного окончания аппроксиматива используется -nno (kodinno ’у дома’, ср. вепс. (tuli) minunno ’(пришли) ко мне’, что указывает на влияние вепсского компонента в южных говорах людиковского наречия; жителями святозерского говора -llo(o): kodillo(o), пряжинского и кондопожских говоров -lluo: kodilluo (ср. ливв. kodilluo).
«Диалектологический атлас карельского языка» проблему послеложных падежей не отражал. Формы послелога типа luoda ’от’, luo ’к’ со следами падежного оформления и без падежного оформления авторами атласа были рассмотрены. Так, в говорах карельского языка послелог luo ’к’ со следами падежного оформления выступает в формах: luoksi, luokši, luoh, luoho, luste, без падежного оформления: luo, lüö, loo, luh, no, nu, lo, lu. Послелог luoda также оформлен по-разному: luoda, luota, luolta, luonda, luo, lüö, loo (+päi), nu, no, lu (+päi). В Атласе людиковское наречие представлено 21 населенным пунктом, которые расположены в Олонецком, Пряжинском и Кондопожском районах Республики Карелия, и на людиковской территории имеет оформление: -no, -nu, -lo, -lu, -luo, -lüö, -loo, что подтверждает формирование на этой территории падежа аппроксиматива, который по своему оформлению напоминает аппроксиматив 1, свойственный северновепсскому диалекту.

В докладе рассматриваются различные типы причастной ориентации, представленные в уральской языковой семье, а также возможные механизмы их формирования. В качестве факторов, влияющих на формирование причастных систем, предлагаются языковые контакты, темпоральные характеристики причастий, набор функций, в которых то или иное причастие может выступать, а также наличие в языке финитных относительных предложений. Предлагаемый анализ основан на данных девяти уральских языков.

В настоящем докладе рассматриваются различные типы причастной ориентации, представленные в уральской языковой семье, а также возможные механизмы их формирования. Понятие ориентации применительно к причастиям было введено М. Хаспельматом и используется для описания отношений между причастием и модифицируемым им именем как участником ситуации, выраженной в относительном причастном обороте. Так, например, активные причастия ориентированы на субъект ситуации (девочка, читающая книгу = девочка, которая читает книгу), в то время как пассивные — на прямое дополнение (книга, читаемая девочкой = книга, которую девочка читает). Уральская языковая семья в отношении причастной ориентации представляет собой крайне интересную генеалогическую общность. Западные уральские языки, такие как финский и венгерский, на протяжении многих веков находились в контакте с индоевропейскими языками, прежде всего балтийскими, славянскими и германскими. В результате системы причастий в этих языках соответствуют среднеевропейскому стандарту.
С другой стороны, восточные уральские языки, например луговой марийский и хантыйский, контактировавшие с тюркскими и енисейскими языками, используют причастные формы, которые могут быть ориентированы и на периферийных участников ситуации, что является яркой ареальной чертой сибирских языков, см. Pakendorf (2012). Языковые контакты, однако, не являются единственным фактором, повлиявшим на формирование ориентации причастий в уральских языках. Анализ материала показывает, что имеют значение также темпоральные характеристики причастий, набор функций, в которых то или иное причастие может выступать, а также наличие в языке финитных относительных предложений.
В докладе используются данные девяти уральских языков: тундрового ненецкого, венгерского, хантыйского, лугового марийского, коми-зырянского, удмуртского, эрзянского, финского и северносаамского. Материалом для исследования послужили грамматики отдельных языков, статьи, посвященные уральским причастиям, и данные, полученные от носителей венгерского, финского и эрзянского языков.

Базовая лексика финно-угорских языков как инструмент лингвокультурологии

В докладе рассматривается принципы включения лексических единиц в базовые словари двух финно-угорских языков (венгерского и эстонского), представленные в современных учебниках и вводных курсах для иностранцев. Различающиеся содержательным наполнением тематические группы базового комплекса лексических единиц отражают особенности исторического и культурного развития финно-угорских народов. Наибольший интерес для лингвокультурологического анализа представляют тематические группы базового словаря, уникальные для каждого из рассматриваемых языков, и факторы, влияющие на их отбор.

При написании учебника или учебного пособия по иностранному языку автор сталкивается с проблемой отбора базовой лексики и порядком введения новых лексических элементов в процессе обучения. Представляется очевидным тот факт, что базовая лексика должна несомненным образом отражать культуру и мировосприятие отдельного народа; однако для каждого конкретного языка это положение оставляет открытыми как конкретный список тематических групп, так и наполнение, состав этих тематических групп. Одной из таких универсальных тематических групп выступают имена собственные, включающие личные имена, имена исторических и культурных деятелей и важнейшие для этих языка и культуры географические названия. В эту группу также входят другие имена собственные, называющие местные учреждения культуры, образования, власти и т. п. Универсальность состоит в наличии такой группы в базовом словаре, но лексическое наполнение группы для каждого языка, естественно, отличается. Следующей бесспорной группой представляются лексемы, характеризующие местные реалии, особенности исторического развития, географического характера, культурной жизни, религии, особенности региональных различий и повседневного быта. Гораздо менее предсказуемыми в разных языках являются тематические группы, необходимые для повседневного общения, и темы, представляющие актуальные события. Частотность этих тем и их лексическое наполнение представляют значительный интерес для лингвокультурологического анализа. Другим фактором отбора лексем для базового словаря является представленность той или иной лексемы в связанных сочетаниях, устойчивых сравнениях или, например, клишированных характеристиках. Для включения лексем в базовый словарь иностранного языка существенным фактором оказывается наличие прямого лексического соответствия в языке обучения. В отдельных случаях при отборе базовой лексики могут оказаться важными и грамматические особенности иностранного языка (словообразовательные и морфологические).

Саамский фольклор как отражение этно-культурного наследия миноритарного языка в русской культуре

Интенсивное изучение языка Кольских саамов началось в конце XIX в. Путешественники, литераторы, натуралисты попытались дать свое описание культуры саамов. В большинстве случаев сюда можно отнести очерковую, беллетризированную литературу, в которую входят путевые очерки С. В. Максимова, В. А. Елисеева, Д. Н. Бухарова и др. Более профессиональным произведениям следует считать монументальный труд Н. Н. Харузина «Русские лопари». Сбором саамского фольклора занимался В. И. Немирович-Данченко. Посредством этнографической литературы в русской культуре формировалось представление о саамском фольклоре.

Основным местом жительства саамов в России и Мурманском регионе является Ловозерский район. В районе проживают более половины малочисленных народностей Севера Мурманской области — саамов и коми. Саамский язык принадлежит к тем немногим языкам малочисленных народов Севера РФ, которые не являются титульными, поскольку саамы не имеют автономии в границах Мурманской области. Основными характеристиками ситуации для саамского языка являются малочисленность этноса, отсутствие статуса титульного языка, незначительная или отставшая во времени активность языковой и образовательной политики в отношении этноса. Саамский язык — единственный миноритарный язык в регионе, что накладывает специфический отпечаток на региональную этническую и языковую политику. В начале XIX в. происходит осознание того, что малые народы со всей их самобытностью и непохожестью на русских представляют интерес не только в экономическом, но и в культурном плане. Появляется этнографическая литература о саамах, включающая географические, геологические, исторические, лингвистические сведения об аборигенах. Путешественники, литераторы, натуралисты, которые в силу различных причин оказались на Кольском Севере, попытались дать свое описание культуры саамов. В большинстве случаев сюда можно отнести очерковую, беллетризированную литературу, в которую входят путевые очерки С. В. Максимова, В. И. Немировича-Данченко, В. А. Елисеева, Д. Н. Бухарова и др. В. И. Немирович-Данченко собрал богатый материал о саамских сказаниях. В сборниках докладов РГО можно найти его статью о фольклоре и этнографии саамов. Он написал много книг и статей на эту тему. Другой публикацией РГО явилась работа А. И. Ященко «Несколько слов о русской Лапландии», в которой представлена информация об образе жизни, средствах существования, верованиях саамов. В России были и другие действующие научные общества, например, общество при факультете Московского университета, названное Императорским обществом любителей естествознания, антропологии и этнографии. Одним из наиболее значительных достижений этого общества было обобщающее исследование в области изучения русских саамов «Русские лопари», сделанное Н. Н. Харузиным. Таким образом, в русской культуре посредством этнографической литературы, которая выступает в качестве проводника межэтнического взаимодействия, формируется представление о саамском фольклоре.

Kонструкция смысла через структуру в эрзяно-мокшанском эпосе А. М. Шаронова «Масторава»

В докладе мы попытаемся ответить на вопрос, почему в финно-угорской литературе России конца ХХ — начала XXI в. наблюдается расцвет книжных форм эпоса? На наш взгляд, их появление прежде всего связано с эффективностью эпического жанра, в котором структура создает смысловое содержание. На примере «Масторавы» А. М. Шаронова покажем, как происходит конструкция смысла через структуру. В своем анализе опираемся на исследования Джона М. Фоли в его работе на английском «Имманентное творчество: от структуры к смыслу в традиционной эпической поэзии».

В финно-угорской литературе России конца ХХ — начала XXI века наблюдается расцвет книжных форм эпоса. Один за другим появились эрзяно-мокшанская «Масторава» (А. М. Шаронов, 1994), марийская «Югорно» (А. Я. Спиридонов, 2002), удмуртский «Дорвыжы» (М. Г. Худяков, 2008), вепсский «Вирантаназ» (Н. Г. Зайцева, 2012), ингерманландский «Liekku» — «Колыбель» (М. Кемппинен, 2014). Чем вызвано это явление? Почему оно не наблюдается, например, среди малочисленных народов США? Ответы на эти вопросы попытаемся дать, анализируя «Мастораву» А. М. Шаронова (дополненное издание 2010 г. на русском языке). В своем анализе опираемся на исследования ученика Альберта Б. Лорда — Джона М. Фоли в его работе «Immanent Art: From Structure to Meaning in Traditional Oral Epic» («Имманентное творчество: от структуры к смыслу в традиционной эпической поэзии», 1991 г.) и на статью Флоренс Гойе «Narrative Structure and Political Construction: The Epic at Work» («Структура повествования и политическая конструкция: эпос в работе», 2008 г.), в которой она рассматривает в этом ракурсе «Илиаду» и несколько других классических эпосов.

Карельский след в грамматике вепсского глагола (лингвогеографическиий аспект)

Грамматика вепсского глагола исторически представляет собой сочетание трех факторов: 1) наследие прибалтийско-финского языка-основы; 2) инновационное развитие вепсского языка; 3) следствие языковых языковых контактов. В данном случае речь идет о форме 3 лица ед. числа презенса индикатива, лексическая основа которой в северновепсском диалекте возникла под влиянием карельского языка. Лингвистические карты иллюстрируют представленность формы в диалектах вепсского языка.

Грамматика вепсского глагола представляет собой исторически слияние трех факторов: 1) праприбалтийско-финского наследия; 2) инновационного развития вепсского языка; 3) следов различного рода контактов, которое сказывается как на построении форм, так и на их семантике и словоупотреблении.
Южновепсский диалект в этом контексте сохранил наибольшую приверженность к праприбалтийско-финскому языку-основе (наибольший интерес представляет отрицательная форма 3 лица мн. числа имперфекта, типа eba tulend '(они) на пришли', eba lugend '(они) не прочитали') .
Средневепсский диалект обладает инновациями, которые возникли, очевидно, в период позднего развития древневепсского языка и не получили широкого распространения во всем вепсском ареале (прежде всего, формант -koi, -goi, который знаменует отрицательные формы глаголов мн. числа: ei tulnugoi '(они) не пришли', ei lugenugoi '(они) не прочитали' ).
В северновепсском диалекте чувствуется существенное влияние карельского языка, что связано, прежде всего, с некоторыми фонетическими инновациями (рефлексы чередования ступеней согласных, переход конечных гласных звуков глагольных основ -e- в -o- (libbub '(он) поднимется'; teggob '(он) сделает'), которые явно заимствованы из карельского языка и нашли свое отражение и в построении глагольных форм.
Эти явления грамматики вепсского глагола маркируют вепсские диалектные ареалы, что наглядно проявляется на картах «Лингвистического атласа вепсского языка», работа по составлению которого ведется в настоящее время при поддержке РГНФ (проект 15-04-00063). Совокупность всех факторов, которые были избраны для сбора материала и его отражения на картах атласа, позволит в дальнейшем сформулировать выводы относительно истории развития и становления вепсских диалектных ареалов и пролить свет и на некоторые моменты этнической истории вепсского народа.

Формирование реалистической традиции изображения войны в финской прозе ХХ в.

Доклад посвящен истории развития одной из семи традиций изображения войны в финской литературе — реалистической, представляющей мейнстрим финской военной литературы. Докладчиком будут подробно рассмотрены ставший каноном жанр военного романа и самый значимый представитель жанра — произведение Вяйнё Линна «Неизвестный солдат» (1954). Обширные романы Линна «Неизвестный солдат» и «Здесь под Северной звездой» (1959–1962) стали новыми эпосами финской нации. В докладе речь пойдет о том, что послужило литературным фоном для возникновения феномена Линна, спровоцировавшего поток военных романов.

Известный финский литературовед Юхани Ниеми, обозревая отечественную литературу, выделяет семь традиций изображения войны: мифологическо-лирическая (истории о преследователях); идеалистическо-эпическая (военный героизм); документальная (личный опыт, дневниковый характер); реалистическая; модернистская (пацифизм, метафоричность); постмодернистская (пародия, критика общественных конвенций, рассеянная структура); неомифологическая («кажущийся реализм», «отсутствие пацифизма»). Реалистическая традиция представляет мейнстрим финской военной литературы: считается, что традиция началась с романа Пентти Хаанпяа (Pentti Haanpää) о Зимней войне 1939–1940 гг. «Лесная война» (Korpisota, 1940). Жанр был канонизирован и стал известен широкой публике благодаря произведению Вяйнё Линна (Väinö Linna) «Неизвестный солдат» (Tuntematon sotilas, 1954). Реалистический финский военный роман с самого начала акцентировал внимание на опыте представителей низших чинов финской армии и индивидуальном героизме.
Роман «Неизвестный солдат» стал поводом для переоценки событий Зимней войны и Советско-финской войны-продолжения 1941–1944 гг. в масштабах всей страны. Главным героем романа является коллектив — взвод, представляющий всю Финляндию — ее основные диалектические и культурные зоны. Рядовые и руководство противопоставлены друг другу по принципу политического и социального разделения. Композиция романа характеризуется сюжетностью. Взвод продвигается быстро, останавливается с началом позиционной войны, отступает хаотично. В тексте присутствует приключенческий хронотоп. Что послужило литературным фоном для возникновения феномена Линна? Начало положила программа Йохана Вильгельма Снельмана (J. V. Snellman, 1806–1881), которая преследовала политическую цель и постулировала центральное место литературы в культуре. На фоне национального пробуждения в XIX в. появляются писатели, ставшие классиками национальной литературы. В 40-е гг. ХХ в. писатели начинают анализировать военные события и вызванный ими социальный слом, происходит крах восторженного изображения действительности, свойственного 20–30-м гг. ХХ в. Можно выделить следующие коды 40-х гг. ХХ в.: культ смерти, уход от реальности, отрицание поражения, кризис национальной идентичности. С выходом романа Линна «Неизвестный солдат» словно открылись шлюзы для потока военной литературы. Все изображения войны в финской литературе располагаются теперь на оси до и после «Неизвестного солдата».

Доклад посвящен современной ситуации, складывающейся с людиковским наречием карельского языка в Республике Карелия. Это единственное из трех наречий карельского языка, не задействованное в активном языковом строительстве периода ревитализации. Людиковское наречие не преподается в качестве предмета в образовательных учреждениях, основные формы его преподавания — языковые кружки. Одной из новых форм обучения языку является семейное, с целью воссоздания семейной языковой среды. В сельских поселениях создаются разговорные клубы карелов-людиков, работающие по специально разработанным программам.

Людиковское наречие — единственное из трех наречий карельского языка, не задействованное в активном языковом строительстве периода ревитализации. Людиковское наречие не преподается в качестве предмета в образовательных учреждениях, основные формы его преподавания — языковые кружки и языковой лагерь.
 С 2013–2014 учебного года началось преподавание людиковского наречия в форме кружка в школе села Михайловское Олонецкого района. Кружок открыт для школьников 2–4 классов дважды в неделю. Помимо кружка дети посещают организованные в культурном центре «Людиковский дом» воскресные языковые курсы. На курсах с недавнего времени перешли к новой форме обучения — семейной, с целью воссоздания семейной языковой среды. Примером семейного «возрождения» языка стала семья руководителя этнокультурного центра «Людиковский дом» Р. Е. Копаневой. 
 С целью подготовки специалистов по людиковскому наречию в 2013 г. при поддержке Людиковского общества (г. Хельсинки, Финляндия) были организованы курсы. 13 человек из 7 населенных пунктов Республики Карелия прошли вводный курс по грамматике людиковского наречия карельского языка. Выпускница курсов приступила в 2014 г. к преподаванию людиковского для детей села Кончезеро Кондопожского района. Язык преподается по системе дополнительного образования по 6–8 академических часов в неделю.
 В с. Святозеро Пряжинского района в 2014–2015 гг. создан разговорный клуб карелов-людиков. Для организации работы языкового клуба были утверждены специальная программа и тематический план учебных занятий. Наиболее активные и владеющие карельским языком обучающиеся курсов стали участниками обряда старинной карельской свадьбы, который был показан на Международном молодежном форуме финно-угорских народов. В настоящее время при школе и в детском саду с. Святозеро работают языковые кружки. Создан этнический театр «Лемби», участники которого используют родной язык не только во время постановок, но стараются общаться по-людиковски и на репетициях.
 В октябре 2015 г. состоялся научно-практический семинар, посвященный вопросам преподавания людиковского наречия. Итогом семинара стало решение о подготовке русско-людиковского разговорника, а также о поэтапном создании учебных пособий и самоучителя людиковского наречия для начинающих.
 Несмотря на то, что численность людиковского этноса крайне мала, язык необходимо сохранить. Условиями сохранения языка, как известно, является его функционирование в регулируемой (институциональной) и нерегулируемой сферах общения. К первой относится сфера образования, ко второй — семейная языковая среда. Развитие и поддержание обеих сфер — основные задачи в настоящее время.

Объектом исследования являются фамилии Ямышев и Емашев, зафиксированные в русском региональном рукописном памятнике «Столп приходной пыскорской денежной казны 1741 году» (Соликамский уезд Пермской губернии). Проведен сопоставительный, сравнительно-исторический и лингвогеографический анализ: прикамский материал сопоставлен с современной и исторической антропонимией и топонимией с этими и сходными основами (Емаш-, Емиш-, Ямаш-, Ямуш-, Ямыш- и другими) на русском, финно-угорском и тюркском фоне, что получило частичное отражение на карте; рассмотрены формальные варианты финно-угорских и тюркских антропонимов; приведена краткая сводка этимологических решений для онимов с основами Емаш- и Ямыш-. Отдельно обсуждены трактовки смешения антропонимов в прикамской рукописи.
Согласно результатам исследования, в финно-угорском языковом континууме рассматриваемая ономастика заимствована из тюркских языков, а первоначальной формой имен, от которых образованы фамилии, можно считать тюркское Ямаш. Русские собственные имена, в зависимости от локализации, могут быть как тюркского, так и финно-угорского происхождения (в том числе субстратного).

 Исследование выполнено при финансовой поддержке РГНФ: «Сохранение и исследование лингвистического наследия поликультурного региона: применение информационных технологий», проект № 14-34-01279.

«Диалектологический атлас удмуртского языка» и его значение для этимологии и ареальной лингвистики

В докладе предполагается проанализировать «Диалектологический атлас удмуртского языка», в котором авторы, опираясь на опыт работы по «Лингвистическому атласу Европы», впервые предлагают лингвогеографическое описание удмуртских диалектов. Карта-основа состоит из 175 населенных опорных пунктов, при том, что материалы были получены из более чем 500. В целом вопросник содержит 2200 преимущественно ономасиологических вопросов.

Российская лингвогеография имеет значительные достижения в сфере создания разнообразных лингвистических атласов по языкам различных языковых семей. К настоящему времени уже созданы региональные лексические атласы, материалы которых относятся к Северо-Западу России — зоне интенсивных финно-угорских и севернорусских языковых контактов. С другой стороны, вышел в свет «Лингвистический атлас прибалтийско-финских языков» (Atlas Linguarum Fennikarum — Itämerensuomalainen kielikartasto), 1-й т. — в 2004 г. (карты 1–107), 2-й — в 2007 г. (карты 108–207), 3-й — в 2010 г. (карты 208–298). С третьей стороны, имеются уже изданные тома общеязыковых и региональных атласов восточнославянских языков. Имеются также фонетические лексические атласы. Весьма важно, что по некоторым финно-угорским языкам в России планируется или уже начата работа по созданию диалектологических атласов. Однако до недавнего времени на материале пермских языков не существовало ничего подобного. Одним из таких крайне перспективных и очень важных для изучения пермских языков проектов является «Диалектологический атлас удмуртского языка», работа над которым осуществляется под руководством Р. Ш. Насибуллина. Авторы, опираясь на опыт работы по «Лингвистическому атласу Европы», впервые предлагают лингвогеографическое описание удмуртских диалектов. Карта-основа состоит из 175 населенных опорных пунктов, при том, что материалы были получены из более чем 500. При создании вопросника авторы использовали следующие вопросники: «Общеславянского лингвистического атласа», «Общекарпатского диалектологического атласа», «Лингвистического атласа Европы» и др. В целом вопросник содержит 2200 преимущественно ономасиологических вопросов. Обращение к общепризнанному мировому опыту кажется весьма оправданным. Первые 30 пробных карт, составленных им на основе анализа лексических данных, собранных более чем из 400 населенных пунктов, позволили определить наиболее приемлемое количество опорных пунктов в количестве 175 единиц. В комментариях содержатся исторические, этнографические и этимологические наблюдения и выводы, несущие в полной мере и просветительскую функцию. Карты выполнены по электронно-цифровой технологии. Диалектологические карты, позволили ему сделать ряд важных научных открытий, в частности, он установил, что линии встреч параллельных русских и тюркских заимствований дают возможность провести относительную хронологизацию русских и тюркских заимствований в удмуртском языке. Таким образом, можно констатировать, что «Диалектологический атлас удмуртского языка» является крайне важной работой для изучения удмуртских диалектов, пермских языков в целом. Этот проект можно охарактеризовать как основательный, новаторский труд, при том, что его теоретическая значимость в будущем будет только возрастать.

Карамзин продолжает свое путешествие по Европе (к выходу перевода «Писем русского путешественника» в Венгрии)

В докладе дается общая оценка и анализируются некоторые особенности первого перевода знаменитого произведения Н. М. Карамзина на венгерский язык.

В 1789–1790 гг. Н. М. Карамзин совершил поездку по ряду стран Европы, в ходе которой не только обозревал достопримечательности, но и общался со многими знаменитыми современниками (в частности , с Кантом, Гердером, Лафатером и др.). Итогом этой поездки стали опубликованные в 1791–1792 гг. его «Письма русского путешественника». Уже в 1800 г. в Лейпциге появился первый перевод; целью нашего исследования является оценка одного из последних, который был сделан в Венгрии Иваном Хорватом. Ему принадлежит заслуга издания в 2011 г. всего творческого наследия А.Фатеева: «От Вилагоша — до Крыма (Из воспоминаний одного гусарского офицера, русского друга венгров)». В 2012 г. он перевел роман А. Аствацатурова «Люди в голом». В последующие годы И. Хорват трудился над переводом «Писем…», которые напечатаны в год празднования 250-летия Н. М. Карамзина. Книгу открывает «Предисловие» Агнеш Дуккон, где представлено творчество русского писателя. Источником перевода являются изданные в 1984 г. в Ленинграде «Письма русского путешественника». В отличие от оригинала перевод открывается эпиграфом, который фигурировал в изданиях 1814 и 1820 гг. и «Предисловием» из издания 1793 г. Редакция также упразднила принятое с 1803 г. деление на 4 части, поясняя это единством повествования, что может вызвать критику специалистов. Некоторые подстрочные примечания автора на иностранных языках включены в текст. С целью стилистически сблизить оригинал и перевод отмечено несколько случаев «мадьяризации» текста: в скобках приводится венгерский вариант словосочетания или выражения. Издание снабжено «Примечаниями», основанными на толкованиях Лотмана из академичекского издания произведения. Что касается трудностей перевода, то Хорвату, несомненно, было не просто найти соответствия устаревшей лексике, утраченным реалиям или воспроизвести, например, такие фразы: «Потомство справедливо чтит урну с пеплом песнопевца, которого музы себе посвятили…» (письмо №58); «Ложи, паркет, раёк — все было заполнено людьми» (письмо №89). Эти и подобные случаи будут проанализированы в докладе, который позволит по достоинству оценить труд переводчика и редакционной коллегии.

В 1809 г. Финляндия становится Великим княжеством Финляндским, автономной частью Российской империи. В том же году Александр I издает указ о переносе столицы из Åbo в Гельсингфорс. В городе появляется российская армия, маркитанты, торговцы, чиновники. Российские огородники арендуют участки вблизи от города. Российские подрядчики активно принимают участие в застройке города и привозят своих рабочих-строителей. Доклад посвящен тому, какой след оставили русские в городском сленге финской столицы.

История Финляндии связана с Россией. Исторические и современные связи отражаются и в языке. В 1809 г. Финляндия становится Великим княжеством Финляндским, автономной частью Российской империи. В том же году Александр I издает указ о переносе столицы из Åbo (Турку) в Гельсингфорс. В городе появляется российская армия, маркитанты, торговцы, чиновники. Российские огородники арендуют участки вблизи от города. Российские подрядчики активно принимают участие в застройке города и привозят своих рабочих-строителей. В начале XIX в. в новой столице Финляндского княжества проживало всего 4500 человек, из которых только 5% говорили на финском языке, — родным языком большинства населения был шведский (1820 г.). В течение следующих 60 лет население выросло в 10 раз. Рост населения стремительно увеличивался в процессе индустриализации благодаря переезду в город наемных рабочих из других мест Финляндии. Уже в 1870 г. среди жителей Хельсинки 57% говорили на шведском, 26% на финском, 12% на русском и 2% на немецком. Именно в это время и начал складываться городской сленг, ставшим настоящим социолектом в конце XIX в., когда на нем стали говорить дети мигрантов. Это так называемый старый городской сленг, датирующийся как средство общения до 1960-х гг. О нем и пойдет речь в докладе.
Хейкки Паунонен недавно закончил монографию об истории и этимологии русских заимствований в городском сленге Хельсинки (Paunonen, H. Sloboa Stadissa. Docendo: Jyväskylä (в печати)). Мне посчастливилось редактировать ее с точки зрения русского материала. Редакторская работа послужила основой данного исследования, задающегося следующими вопросами. Какими путями приходит то или иное слово в городской сленг, напрямик из русского или через другие языки или диалекты? Каковы тенденции морфологических и фонетических преобразований слов при заимствовании? Какие социально-исторические факторы определяют появление, употребление и исчезновение заимствования? Как быть с проблемой конкурирующей мотивации, когда источник одного и того же слова можно искать и в шведском, и в русском?

Использование опыта работы переводчика в подготовке юристов-международников

В круг компетенции юриста-международника входят в правовые взаимоотношения граждан разных стран. Кроме глубокого знания законодательства обеих стран, от специалиста требуется также совершенное знание всех аспектов языка, поскольку небольшие и кажущиеся несущественными неточности в переводе документов могут привести к серьезным моральным и материальным последствиям для сторон судебного разбирательства. Составление лингвистического заключения по адвокатскому запросу — это пример анализа задачи, способов ее решения и роли лингвострановедческих знаний при ее решении.

Анализ работы на основании адвокатского запроса представляет профессиональный интерес как для переводчика, так и преподавателя языка и перевода для дальнейшего использования опыта на спецсеминаре «Перевод юридических документов: вызовы и угрозы». Эта работа предполагает проведение изучения представленных документов для разъяснения поставленных адвокатом вопросов.
 Перед специалистом были поставлены следующие вопросы: 
 1. Разъяснить, является ли перевод на русский язык с финского языка подписанного сторонами документа «Muistio neuvottelusta», выполненного переводчиком ХХ, правильным, корректным и полностью идентичным?
 2. Привести правильный, корректный и полностью идентичный перевод документа «Muistio neuvottelusta».
 3. Разъяснить, следует ли из финского текста документа в целом и фразы «Sovittin, että ositus suoritetaan sopimusosituksena ja ettei asiaan tarvita pesänjakajaa» в частности, что для закрепления достигнутых договоренностей Стороны должны заключить иной (основной) договор?
 В распоряжение специалиста представлены:
 1. Копия финского текста документа «Muistio neuvottelusta»
 2. Русский перевод документа «Muistio neuvottelusta», исполненный переводчиком ХХ;
 Подоплека этой работы заключалась в том, что некорректный, по мнению адвоката, перевод привел к судебному разбирательству, которого можно было избежать или разрешить спор с помощью медиации.
 Документ, перевод которого предстояло оценить, был выполнен финским переводчиком ХХ и являлся меморандумом переговоров, проведенных в Адвокатском бюро YY в Финляндии.
 В ходе исследования были сделаны следующие выводы:
 1. Форма представленного для экспертной оценки документа по своему содержанию в наибольшей степени соответствует определению «меморандум». Перевод этого документа как «протокол» можно считать неидентичным.
 2. Перевод фразы «Sovittiin, että ositus suoritetaan sopimusosituksena ja ettei asiaan tarvita pesänjakajaa» выполнен формально, что у лиц, не владеющих или недостаточно владеющих финским языком и особенностями юридических понятий и терминов, может вызвать не только амбивалентность в понимании, но и неверное понимание всей фразы, которая является одной из основополагающих в данном документе.
 3. Из финского текста документа не следует, что для закрепления достигнутых договоренностей Стороны должны заключить иной (основной) договор.
 4. Небрежность при составлении документа осложняет работу переводчика в частности при переводе некоторых реалий.
 В результате сотрудничества адвокатского бюро и переводчика процесс был выигран.

Феноменологические подходы в фольклористике и антропологии. Памяти Татьяны Александровны Бернштам

Основной вклад феноменологии в гуманитарное знание состоит в снятии фундаментальной дихотомии субъект / объект и, через это, в фокусировке исследовательских интересов на непосредственном жизненном опыте человека, посредством которого со-конституируется и мир и Я. В отечественной фольклористике и этнографии пионером в применении феноменологического метода была Т. А. Бернштам, разрабатывавшая «имманентный» подход к народной культуре. В докладе рассматриваются дальнейшие возможности и перспективы развития данного подхода.

Говоря о применении феноменологических методик к предметным областям фольклористики и антропологии (чем и обусловлено использование приставки «этно»), мы отмечаем, прежде всего, две взаимосвязанных перспективы поля деятельности. Первую из них мы просматриваем в подходе Т. А. Бернштам, называемым ею имманентным или феноменологическим и состоявшим в стремлении понять народную культуру, исходя из опыта самой этой культуры. Сам по себе этот способ понимания «чужой» культуры изнутри самой культуры (эмический подход) известен со времен Эдуарда Тэйлора. Но здесь ключевой является категория опыта — в ее особом понимании, предлагаемом феноменологией. Хотя к исследованию опыта прибегает не одна только феноменология, но именно она позволяет показать опыт из него самого, а не из внешних, якобы обуславливающих его причин и условий. Она делает это, опираясь на две таких своих базисных категории, как: 1) феномен — это «то как» мир явлен нам, т. е. модус в котором мир (как целое и в любом из своих аспектов) доступен нашему опыту; 2) вовлеченность в феноменальный мир (хайдеггеровское Dasein), достигаемая посредством трансцендендирования — ежемоментного выхода за пределы себя в мир, посредством чего со-конституируется и сам мир (как феномен) и экзистенция. Это дает основание, по меньшей мере, для таких выкладок, как: а) любой опыт мира является подлинным, и б) ни у одной конструкции мира нет преимуществ перед другой, оснований для подхода к ней с позиции «на самом деле». Горизонты, открываемые указанными положениями для исследования народной культуры, уже в силу самого факта исследования оказывающейся в позиции «другого», довольно заманчивы. Феноменологическая позиция дает возможность для доступа к миру другого, т. е. возможность его слышать и — в перспективе — понимать, а не объяснять: понимать смыслы любой культуры, несомые ею для самой себя посредством ее песен, разговоров, телодвижений, религии, одежды, жилища и пр. Таким образом, появляется возможность увидеть самореферентные миры, устанавливающие условия собственной возможности: свою природу, свою психологию, свое истинное и ложное. Вторая перспектива, которая здесь открывается, это возможность описания (с феноменологической точки зрения: описать, значит сделать очевидным) дорефлексивных регистров опыта и состояний сознания.

Шторы и занавески в утилитарном смысле представляют собой оконную тканевую занавесь, служащую в первую очередь защитой от проникновения света. На Русском Севере такая деталь интерьера как занавеска (задергашка) представляет собой позднее явление. Так, первые шторки появились только в начале XX в., и только в послевоенное время стали повсеместны. При этом в деревне они имеют не столь бытовое значение, сколько символическое, они создают особую коммуникацию внутри деревенского сообщества и отвечают за границы интимного. Речь в докладе пойдет об этих двух функциях.

Занавеска (или штора) — общее наименование бытовых функционально-декоративных оконных занавесей из тканевых материалов. Штора в частном случае — оконная занавесь, раздвигаемая в стороны или поднимаемая вверх. История возникновения штор глубоко уходит еще в Древний Египет. Однако в деревенском обиходе такая деталь интерьера как оконная занавеска (задергашка) представляет собой позднее явление. Так, первые шторки на окнах домов появились только в начале XX в., и только в послевоенное время стали повсеместны. Более известны и старше по происхождению являются внутренние занавески, так называемые пологи. В словаре Вл. Даля находим: ПОЛОГ, -а,м. Занавеска, закрывающая, загораживающая кровать, колыбель, а также (устар.) вообще занавеска. Оба вида занавесок обладают не только утилитарной, но и рядом символических функций. Внутри деревенского сообщества они создают определенную коммуникацию. Открытые/закрытые шторки — это не просто открытые и закрытые шторки. Эти коммуникативные значения зачастую остаются закрытыми и не очевидными для приезжих из города собирателей. Также занавески отвечают за границы интимности. Ответственным за сохранения интимной сферы в различных контекстах остается не тот, кому есть что скрывать или показать другому, а тот, кто смотрит. Нарушителем всегда окажется увидевший. Материалом для доклада послужили записи фольклорного архива СПбГУ (более 200 контектстов), сделанных на территории Архангельской и Вологодской областей в период 1980-х — 2015 гг.

В докладе речь пойдет о деревенском сенокосе как специфической практике, предполагающие коллективное движение и коллективную память его участников. Основным материалом послужат интервью и личные наблюдения, сделанные в ходе ежегодных фольклорно-антропологических экспедиций СПбГУ (Вологодская и Архангельская области).

В философской науке в вопросе о взаимоотношении телесного и ментального можно выделить три основных подхода. Первый заключается в противопоставлении телесного и ментального как двух противоположных начал. Второй характеризуется тем, что для понимания природы ментального необходимо изучение или хотя бы учет телесного. Оба подхода предполагают обязательное разделение телесного и ментального, причем акцент делается именно на ментальном. Телесное же является вторичным. Наконец, третий подход ознаменовывает собой новый уровень понимания природы ментального. Телесное и есть ментальное, «телесное и ментальное на некоем глубинном уровне — это одно и то же, и то, что нам известно как ум и тело, — просто разные формы манифестации единого общего качества жизненности: свойства быть живым, — только такое понимание подводит нас к осмыслению того, какова же подлинная значимость изучения природы телесного для достижения адекватного понимания и самого человека, и его познавательной способности»[Бескова И. А., Князева Е. Н., Бескова Д. А. Природа и образы телесности. М., 2011. С. 12–13]. Важным оказывается то, что телесное не просто внешняя оболочка ментального, но форма его воплощения. Тело неотделимо от мысли, оно есть форма мысли. Как отмечает И. Сироткина «кроме понятия мышления существует так же мышление в движениях, «мышечное мышление». Базой его служит тактильно-кинестетическая чувствительность, сопровождающая любую физическую активность человека».[Сироткина И. Шестое чувство авангарда. Танец, движение, кинестезия в жизни поэтов и художников. СПб., 2014. С.11].
Вслед за К. В. Чистовым, я исхожу из того, что фольклорные формы являются особым типом устной коммуникации, в которой задействованы различные каналы ее порождения и восприятия: произнесение фольклорного текста сопровождается пластическими действиями, мимикой и жестами. Как особый тип коммуникации фольклорные формы включают и вербальную, и телесную составляющие. Как ни странно, но в фольклористике эта последняя — телесная — составляющая исследована в меньшей степени. В ежегодных фольклорно-антропологических экспедициях на Русский Север мы наблюдаем и спрашиваем наших собеседников о телесных практиках, которые актуализируются в повседневной жизни современной деревни. Одной из таких практик оказывается деревенский сенокос, предполагающий коллективное движение и коллективную память его участников.

Образы севернорусских песенниц и сказительниц по материалам экспедиций на Мезень XX в.

В докладе мы обращаемся к проблеме исполнителя фольклорного текста. Нас интересует, как севернорусские песенницы и сказительницы представлены собирателями в полевых дневниках, путевых заметках, отчетах об экспедициях, публикациях и исследованиях. Материалом послужили записи, сделанные в ходе экспедиций на Мезень 1901–1982 гг.

В академических изданиях фольклорные тексты представлены как «памятники»: они паспортизованы и снабжены подробными комментариями. При этом составители, как правило, ограничиваются указанием имени и возраста исполнителей. В результате мы практически ничего не знаем о конкретных людях, от которых сделаны записи.
Мы полагаем, что фольклорные тексты следует изучать в связи с людьми, их произносящими. В этом мы ориентируемся в частности на Т. А. Бернштам, для которой «проблема человека» была ключевой. [1]
В докладе речь пойдет об исполнителях песен и былин. В качестве материала были избраны записи, сделанные в ходе экспедиций на Мезень XX в. Поскольку в основном песни и былины записывались на этой территории от женщин, предметом нашего исследования стали женские образы, созданные собирателями в полевых дневниках и публикациях.
Систематически сведения об исполнителях стали фиксировать участники экспедиций на Русский Север, предпринятых Государственным институтом истории искусств в конце 1920-х гг. Они составляли краткие биографические очерки, в которых описывали исполнителей по следующим параметрам: имя, возраст, семейное положение, уровень грамотности, материальный достаток, внешность, род занятий, репутация, мастерство, жанровая компетенция, личные качества. Обычно таких характеристик удостаивались исполнители с обширным репертуаром и хорошими вокальными данными. Эти сведения за редкими исключениями оставались за рамками публикаций.

[1] См. Бернштам Т. А. Новые перспективы в познании и изучении традиционной народной культуры (теория и практика этнографических исследований). Киев, 1993.

Игра в прятки: визуальный инструментарий, эмоциональный опыт и этос

Почти девяносто лет назад П. Г. Богатырев и Р. О. Якобсон определили фольклор как особую форму творчества. Но фольклор является и формой «общего знания», которое находит выражение не только в вербальных формах, но и в символических действиях и артефактах. Фольклор предоставляет человеку стереотипизированные способы «творить», знать и помнить, но что еще более важно: действовать и чувствовать в мире. В докладе представлены результаты исследования игры в прятки как символического научения режимам «видимости» и «невидимости», а также связанных с визуальным восприятием эмоций.

Почти девяносто лет назад П. Г. Богатырев и Р. О. Якобсон определили фольклор как особую форму творчества. Но фольклор является и формой «общего знания», которое находит выражение не только в вербальных формах, но и в символических действиях и артефактах. Фольклор предоставляет человеку стереотипизированные способы «творить», знать и помнить, но что еще более важно: действовать и чувствовать в мире. В докладе представлены результаты исследования игры в прятки как символического научения режимам «видимости» и «невидимости», а также связанных с визуальным восприятием эмоций. Работа всех органов чувств и само восприятие «реальности» культурно детерминированы. Маршал Маклюэн утверждает, что в зависимости от типа культуры, письменной или устной, люди научаются по-разному распознавать визуальные стимулы, видеть или не видеть определенные объекты. Сам режим «видения» и «не-видения» оказывается культурно задан. Меня интересует, как происходит культурное освоение «элементарных» визуальных навыков, обозначаемых глаголами «скрыться», «спрятаться», «найти», «обнаружить», а также переживаний этих визуальных впечатлений. Имеющиеся в моем распоряжении интервью с более чем двадцатью собеседниками 20–70 лет из разных регионов нашей страны показывают, что освоение пространства игры тренирует работу каналов зрительного восприятия, эмоциональные, когнитивные и этические компетенции. Прежде всего, для успешности в игре, игроку нужно овладеть сложным визуальным инструментарием. Ему нужно учиться устанавливать визуальный контакт, соизмерять и масштабировать пространство (определять объекты по характеристикам ближе — дальше, больше — меньше), сканировать происходящие изменения. Ценными визуальными навыками становятся способности децентрировать свою точку зрения и моделировать точку зрения антагониста, дабы прогнозировать его поведение. Также игроку предоставляется широкое поле для эмоционального тренинга. Необходимым навыком в игре оказывается преодоление страха неизведанного, которое позволяет получить игровое преимущество. В индивидуальный эмоциональный опыт игры входят страх и бесстрашие, смелость и ощущение безопасности.
 Поскольку пространство игры приспосабливается и изучается детьми в «пространстве мира взрослых», то вместе с «картой местности» им достаются и этические нормы. В пределах заданного диапазона каждый из игроков отмеряет приемлемое для себя соотношение послушания и риска. В зависимости от контекста каждому приходится принимать решение, помогать ли слабому, обманывать или следовать принципам fair play.

Чем закусывать святую воду: к феноменологии современного религиозного опыта

Доклад посвящен рассмотрению феноменов народного благочестия, связанных с праздником Богоявления (Крещения Господня). Богословские смыслы вспоминаемого евангельского события не актуальны. В центре внимания оказываются практически-магические действия со святой водой. Тексты популярных изданий и интернета, посвященные крещенской воде, совмещают в себе черты магического и естественнонаучного дискурса. Крещенская вода рассматривается как прагмема в контексте антропологического описания и как мифологема, что важно для деконструкции манипулятивных стратегий форматирующих социум дискурсов.

Праздник Крещения Господня сегодня собирает в храмы наибольшее число верующих и активно освещается СМИ. По значимости в народном благочестии с ним сравнимы только Вербное воскресенье и освящение пасхальной еды в Великую Субботу. При этом богатство значений, присущих вспоминаемому евангельскому событию и хранимых церковной традицией, остается вне поля интереса современника, считающего себя христианином. Для него не актуальны богословие просвещения, прозрачности мира для божественного действия, несокрытости Присутствия, равно как и поэтика хвалы, возносимой тварью к Творцу. В центре его внимания — крещенская вода, и важнейшим моментом праздника становится не Литургия, где совершается богообщение, а водосвятный молебен, после которого получают магический продукт. Предел этой тенденции — рекомендации, как освятить воду в домашних условиях. Смысл Богоявления видится в возможности совершать практически-магические действия со святой водой. Крещенская вода при этом утрачивает свое символическое значение материального знака божественного Присутствия и становится магической субстанцией, обладающей силой при правильном использовании. Тексты популярных изданий и интернета, посвященные крещенской воде, совмещают в себе черты магического и естественнонаучного дискурса. С одной стороны, они информируют о правилах ее использования (извлечения пользы, достижения с ее помощью практических целей), с другой — представляют научные доказательства ее чудесных свойств. Рассмотрение крещенской воды как прагмемы раскрывает некоторые существенные черты антропоса в состоянии «закрытости измерения священного» (М. Хайдеггер). Мы наблюдаем предпочтение нуминозного священному. Священное в христианском его понимании пространства свободы, встречи с Богом, отказа от рабства «вещественным началам мира» (Гал. 4, 1) оказывается выбором немногих, тогда как народное благочестие вдохновляется представлением о мощной непостижимой силе, производящей действие «объективно», вне зависимости от воли и желания индивида. Представляется, что и само нуминозное трансформируется: мистериальный момент переживания «совершенно Иного» (Р. Отто) замещается в нем верой в объяснительную способность науки, выступающей как новая магия: что объяснено, то можно использовать. В то же время крещенская вода выступает и как мифологема в ряду образов, форматирующих постмодернити как «Новое Средневековье». Исключенная из целостного смыслового пространства христианского мифа, она становится фрагментом, который можно использовать для конструирования картин мира, бесконечно далеких от исходного нарратива. При этом она сохраняет обаяние традиционности и природности, что повышает ее эффективность для манипулирования массовым сознанием.

Представления об успешности и идеальном партнере женщин трех поколений

В рамках диссертационного исследования «Межпоколенная трансляция и изменение жизненных моделей у женщин» был проведен опрос с использованием авторского опросника по выявлению представлений об успешности и идеальном партнере женщин трех поколений, состоящих в прямом родстве. Изучение представлений женщин в рамках семейно-поколенческого подхода дает возможность как проследить семейное наследование тех или иных представлений, так и выделить характерные изменения в представлениях женщин разных поколений, что, в свою очередь, являются результатом изменения социокультурной реальности.

В рамках диссертационного исследования «Межпоколенная трансляция и изменение жизненных моделей у женщин» был проведен опрос с использованием авторского опросника по выявлению представлений об успешности и идеальном партнере женщин трех поколений, состоящие в прямом родстве, При этом изучение представлений личности происходило одновременно в двух аспектах — как представителя одного из поколений в рамках своей семьи и, в то же время, представителя одного из поколений более крупной социальной формации, общества в целом. Наиболее значимыми различиями характеризуются представления об успешности женщин младшего и старшего поколений, наименьшими — среднего и младшего. Наиболее показательным представляется уменьшение значимости от старшего к младшему поколению таких характеристик успешности (как семейной и профессиональной жизни, так и жизни в целом) как «окружающие считают ее успешной», «она не хуже, чем у других», «оправдываются ожидания и представления других по отношению к твоей жизни» и рост значимости таких характеристик как «есть чувство, что она успешная», «достигаются собственные цели», «сбываются собственные мечты и ожидания», таким образом, происходит сдвиг оценки успешности с «внешних», групповых ориентиров на внутренние, личностные. Для среднего и младшего поколений женщин по сравнению со старшим поколением как характеристики успешной жизни значимо более важны «согласие с собой» и «получение удовольствия». В качестве непременного условия успешной жизни от старшего к младшему поколению женщин возрастает актуальность наличия друзей, любви, карьеры, любимого дела. Если для младшего поколения одной из главных характеристик успешной женщины является ее самодостаточность, для среднего — востребованность , наиболее значимостью для старшего поколения имеют характеристики зрелая, здоровая, замужняя, ведущая хозяйство, что, на наш взгляд, является не столько отражением возрастных особенностей респонденток, а также роли и положения каждого из поколений в семье и социуме в целом, сколько изменения социокультурной реальности и, вследствие этого, гендерных стереотипов и представлений. Старшее поколение женщин отличается от двух других поколений по выраженности таких характеристик успешной профессиональной жизни как наличие хорошего коллектива и начальника, работы по специальности, отсутствия свободного времени, большого стажа работы на одном рабочем месте (как и большого стажа жизни в браке); младшее — наличие карьерного роста и собственного дела, что может быть рассмотрено, в первую очередь, как отражение социальных изменений, происходящих в несколько этапов. Наиболее значимыми различиями характеризуются представления об идеальном партнере младшего и старшего поколений, наименьшем — среднего и младшего.

Колыбельная песня — один из «живых» жанров традиционной деревенской культуры, активно используемый в современном городе. Рассмотрение ситуации убаюкивания как практики повседневности позволяет увидеть, кто осуществляет уход за ребенком, какие виды речевой деятельности при этом используются, каким образом происходит усвоение и передача текстов.

В докладе рассматривается ситуация убаюкивания на материале интервью, записанных в 2008–2015 гг. в Санкт-Петербурге. Меня интересовало, в чьей компетенции находится уход за ребенком, какие тексты исполняются в качестве колыбельных, также были заданы вопросы относительно саморефлексии информантов над актом убаюкивания.
 Колыбельная песня тесно связана с «домашней» деревенской практикой ухода за ребенком. Однако, начиная с конца XIX в., практика подвергается изменениям, связанным с развитием медицины. С приходом советской власти приватная сфера материнства оказывается в компетенции государства, а не семьи. М. Мосс в статье «Техники тела» показал, что мы воспринимаем как естественно существующее то, что на самом деле является культурным стереотипом. [1] Телесные привычки, сформированные в раннем возрасте оказывают влияние на последующую жизнь. [2] Вопрос о том, укачивать или не укачивать ребенка появляется в повседневной практике после советских нововведений. Городская практика убаюкивания и исполнения колыбельной имеет свои корни в деревенской традиции. Несмотря на негласный свод правил о том, как нужно укладывать ребенка спать, тем не менее используется те способы, которые «работают». [3] Так женщина, осознанно старавшаяся не укачивать, все равно прибегает к качанию, чтобы успокоить ребенка. 
 Исполнение колыбельной — комплексное действие, в котором важным оказываются не только выбор того или иного текста, а также пластическое действие, ритмизованная речь, использование определенных напевов, интонация. Вместе с текстами, которые исполняются в ситуации убаюкивания, воспроизводятся и телесные привычки. [4]
Комментируя то, как исполнение колыбельной влияет на их состояние, информанты приводят следующие объяснения. Выбор того или иного текста обусловлен необходимостью изменить собственное внутреннее состояние. Только успокоив себя, можно успокоить ребенка. Представляется, что, современная жизнь и активное использование жанра колыбельной связано в том числе и с его функцией: работой, посредством определенных стратегий (укачивание, исполнение колыбельной), существующих в культуре, с собственным внутренним состоянием. Подобное определение ситуации убаюкивания позволяет по-иному взглянуть на колыбельную, как особый речевой жанр.

[1] Мосс М. Техники тела // Мосс М. Общества. Обмен. Личность : труды по социал. антропологии. М., 1996. С. 242–263. 
[2] Эриксон Э. Детство и общество. СПб., 2000. С. 127.
[3] Де Серто М. Изобретение повседневности. 1. Искусство делать. СПб., 2013. 
[4] Бурдье П. Практический смысл. СПб., 2001. Гофман И. Представление себя другим в повседневной жизни. М., 2000. С. 106.

Сообщение о смерти как способ сказать о жизни: образ «идеального человека» в некрологе

В докладе речь пойдет о коллективных представлениях, явленных в некрологах, относительно того, каков должен быть «идеальный человек». Кто является героем некролога, какие характеристики личности выходят в некрологе на первый план и почему, как социокультурные рамки, в пределах которых создается и функционирует некролог, влияют на его восприятие, как сообщество реагирует на утрату одного из своих наиболее выдающихся членов, — подобные вопросы и будут составлять предмет наших размышлений.

Подлинное чувство общности формируется тогда, когда человек ощущает незримо, но стабильно протекающую вокруг него социальную жизнь. Б. Андерсон в своей знаменитой работе «Воображаемые сообщества» писал об идее нации как об идее единого социологического организма, одновременно движущегося по расписанию сквозь гомогенное, пустое время и стабильно выполняющего свои функции, когда у каждого элемента такого организма есть четкая уверенность в стабильной, анонимной и одновременной деятельности остальных его элементов.
Некролог же фиксирует скорее внезапный разрыв этой социальной стабильности, момент остановки одного из ее многочисленных механизмов, по определенным причинам более важного и ценного, чем прочие, чья смерть (а значит, и жизнь) не была достойна упоминания. Но, с одной стороны, оформляя возникшую лакуну в социальном порядке, с другой стороны, некролог лишний раз напоминает читателю о существовании этого порядка, о функционировании единого социального организма и о месте как персонажа траурного высказывания, так и самого адресата в пределах этой организованной общности.
С одной стороны, некролог концентрируется на событиях жизни конкретного лица, презентуя их как нечто особенное, выдающееся, индивидуальное, а значит, требующее отдельного отмечания и проговаривания. Но с другой стороны, некролог концентрируется на том, что было правильного, с точки зрения социума, в жизни умершего. И в этом смысле в нем предельно стандартно описывается жизнь покойного, фиксируется то закономерное, что должно быть в жизни каждого человека в общем смысле. 
В своем докладе мы рассмотрим, какие черты характера, профессиональные и общественные достижения человека отмечаются в некрологе, о каких не говорится вовсе, как контекст, в котором создается некролог, влияет на выбор подобных характеристик и их последующее считывание. Материалом для анализа послужат некрологи, опубликованные в газете «Царскосельская газета» г. Пушкина с 2000 г. по 2015 г.

Обезвреживание опасного с помощью хмельного напитка в русской традиционной культуре и в некоторых современных ритуалах

Доклад посвящен одной из функций традиционного угощения хмельным напитком — защитной. Теоретический материал сопоставляется с текстами быличек, в которых угощение водкой и другими крепкими напитками имело обережное значение. Приводятся примеры из других жанров русского фольклора. Традиции классического фольклора сравниваются с некоторыми современными ритуалами.

Издавна существовало представление об особом гостеприимстве русских, отличающемся от европейского. Г. И. Кабакова приводит различные свидетельства иностранцев, в том числе Д. Кокрейна, проехавшего всю Россию еще в 1820 г. Последний утверждал, что истинное гостеприимство здесь возрастает по мере движения от центра к периферии. Причем принимающие гостя решительно отказываются брать за приют и угощение деньги, соглашаясь, разве что, на водку или табак. Было ли такое добродушие бескорыстным? Еще А. ван Геннеп, Дж. Фрезер, говорили о защитной функции гостеприимства. Мотив обезвреживания вином достаточно древний, т. к. встречается в самых разных культурах. В. Я. Пропп утверждает: «Существа, подобные лешему или силену, часто опаиваются вином и берутся в плен…». Для русской традиционной культуры характерно взаимодействие и взаимное дополнение защитной и объединяющей функций угощения, в частности, пьянящим напитком.
Я хочу остановиться на угощении хмельным, имеющим апотропейный смысл. Такой жанр фольклора как быличка, содержит множество примеров угощения хмельным колдуна, которое имеет цель защититься от его колдовства (как до, так и после того, как оно уже подействовало) на свадьбе и в других случаях. В качестве колдуна мог выступать и дружка: «…возьмет 3 стручка по 9 горошин, положит этот горох перед передним конем и скажет: „Тридевять горошин, десятая невеста и конь на месте“. И все кони, свадьба останавливаются. Потом ему подадут [т. е. дадут выпить], он чё-то сделает и свадьба дальше едет». Любопытный пример того, как угощение и спаивание уберегает от неминуемой смерти — в мифологических рассказах о «чернокрыжиках», записанных в небольшом кусте деревень Вологодской области: чернокрыжик — опасное существо, имеющее все признаки ходячего покойника, обезвреживается солдатом. Здесь важна ритуальная формула, которую солдат произносит: «Идёт чернокрыжик, то ли людоед, хоть как. Вот идёт он, заходит в комнату и говорит: „Ух, двух!“ Этот, который из армии-то пришёл, <…> тоже, говорит: „хватит одного!“». Но не менее важно, что солдат кормит и поит людоеда: «Вот его <чернокрыжика> напоили, накормили, он напився, <…> И вот он рассказал, как это их уничтожить». Таким образом, человеку остается только выполнить «инструкцию», данную опьяневшим людоедом. В некоторых похоронных причитаниях также содержался мотив угощения Смерти — высказывается желание напоить Смерть допьяна и накормить досыта, чтобы она не забирала члена семьи. Защитная функция угощения хмельным сохраняется в современной повседневной культуре в самых различных ситуациях, например, в ситуации приезда проверяющего в какое-либо учреждение намерение угостить и напоить его вписано в некую современную традиционную модель, унаследованную от классического фольклора.

Обряды «встречи весны» в Алексеевском районе Волгоградской области

«Встреча весны» это ряд обрядовых действий, приуроченных к четырем весенним праздникам: день святой Евдокии, день Сорока мучеников, день Алексея, человека божьего и Благовещенья. Они распространены на территории станиц Алексеевская и Усть-Бузулукская, хуторов Яменский и Стеженский. Для этих дней были характерны общие обрядовые действия, маркирующие начало весеннего календарного цикла, и самостостоятельный комплекс примет и обрядовых действий, характерных только для той или иной даты. Обряды «встречи весны» характерны для данной традиции и в настоящее время.

В станицах Алексеевской и Усть-Бузулукской, хуторах Яменский и Стеженский Алексеевского района Волгоградской области на протяжении нескольких недель марта совершались обряды закликания или встречи весны. Необходимо отметить, что обряды, связанные с закликанием весны совершались не одномоментно, а были растянутыми во времени. Днями, маркирующими начало весны, в народном календаре данных территорий был дни святой Евдокии, Сорока мучеников и Алексея, человека божьего и Благовещенье. Каждая из четырех рассматриваемых дат в сознании носителей традиции ассоциируется с началом весны, более того, в данном регионе они осознаются как единый период, называемый вешние праздники. Считается, что именно эти дни являются началом нового сезона. Они выстраиваются в некий ряд, который характеризует постепенное потепление и того, что местные жители называют «становление весны». В тоже время каждый из праздников обеспечен самостоятельным комплексом примет и обрядовых действий, связанных со встречей весны. Кликать весну начинали с дня святой Евдокии, а датой окончания этих обрядовых действий считалось Благовещенье, после которого кликать весну строго запрещалось. Наши исполнители употребляют несколько терминов, связанных с обозначением ритуальных действий этого периода: «весну кликать», «весну закликать», «весну встречать», «встреча весны» и производные от них. Надо отметить, что закликание весны на данной территории может представлять собой самостоятельное действие, когда участники обрядового действия исполняют особые песни-заклички. В тоже время может происходить соединение собственно закликания с другим обрядом — киданием жаворонков. Надо отметить, что и в том, и в другом случае участниками обрядовых действий были дети. Детские игры с жаворонками привели к сближению обрядовых действий с орнитоморфным печеньем и ритуальных действий, связанных с закликанием весны, которые изначально не были принадлежностью детского репертуара. Весну кликали девушки и женщины, а действия с жаворонками совершали дети. Иногда эти действия были разнесены и во времени. Обрядовые действия в дни святой Евдокии, Сорока Севастийских мучеников и святого Алексея являются важными временными вехами в ритуалах, связанных с встречей и закликанием весны. Они маркировали таянье снегов, прилет птиц, активизацию животных, начало нового цикла сельскохозяйственных работ. В настоящее время большинство исполнителей помнят все эти календарные даты, однако обрядовые действия, связанные с ними, сохранились лишь в памяти наиболее пожилых исполнителей. Большей актуальностью и сохранностью обрядовых элементов отличается день Сорока Севастийских мучеников. Это закономерно, поскольку с ним связано устойчивое ритуальное действие (выпекание обрядового печенья — жаворонков).

Вещица/векшица в мифологических рассказах Верхнего и Среднего Прикамья

Доклад посвящен представлениям о колдуньях-вещицах, отраженных в мифологических рассказах Верхнего и Среднего Прикамья. Специфической их функциями является причинение вреда репродуктивному здоровью человека и животных. Характерной способностью вещицы является оборотничество.

В мифологических рассказах, записанных в Верхнем и Среднем Прикамье, сохраняются представления о колдуньях-вещицах, связанные с определенным комплексом сюжетов и мотивов.
 С ведьмой вещицу роднит способность отбирать молоко у коров, насылать болезни на людей, однако специфической функцией является причинение вреда репродуктивному здоровью человека и животных. Вещица вынимает плод из чрева беременной женщины или самки животного, при этом заменяет его каким-либо бытовым предметом: веником, головешкой, мочалом, мылом и пр. Похищенных младенцев и детенышей животных вещица жарит и поедает. Не менее зловредное воздействие она оказывает на репродуктивное здоровье мужчин, отрывая или повреждая им половые органы.
 Характерной способностью вещицы является оборотничество. Набор образов оборотничества этого персонажа велик, однако можно говорить о двух доминантных образах: птичьем облике (чаще сороки, реже воробья, вороны, гуся), когда вещица отправляется для осуществления вредоносных действий, и облике животного (чаще свиньи, реже барана, волка, козла, кошки, лошади, поросенка, собаки), которое преследует людей, особенно молодых мужчин, с вредоносной целью (обычно, чтобы повредить половые органы). Отличительной чертой вещицы является ее способность перемещаться по воздуху, при этом она может сохранять человеческий облик. Чаще всего для обретения этой способности вещица использует лекарство, летучую мазь, мазево, масло, мед, краску, сажу. Для различных обличий вещицы остается неизменной способность к быстрому перемещению в пространстве: вещица бежит, летит, катится, стремится.
 Помимо общеслав. вещица, используются номинации векша, векошка, векшица, вещелица, возникшие в результате затемнения внутренней формы и утраты связи с мотивирующим глаголом ведать. Для носителей диалектов лексема векшица мотивирована словом векша: Векшицы в трубу на ухвате летают. Векша — эта белка (Б. Кусты Куед.). Слово векшица появилось в результате контаминации вещица ‘колдунья, склонная к оборотничеству’ и векша ‘белка’ (векшица ‘маленькая белка’), которой способствовали развитие множества переносных значений у слова вещица, в том числе ‘сорока’, ‘лесной дух, часто в образе красиво окрашенной белки или бесхвостой сороки’, появление у слова векша ‘белка’ значения ‘сорока’, фонетическая близость в пермских говорах слов вещица (вешшица) и векшица.

 Исследование выполнено при поддержке гранта РГНФ № 14-34-01279(а2).

В докладе будут рассмотрены два этиологических сюжета, бытующие среди монголов, бурят и калмыков. С одной стороны, оба эти сюжета фиксировались практически повсеместно у этих народов. С другой, они существуют в разных культурных и религиозных контекстах. Это позволяет наглядно показать, какие представления являются общими для всего монголоязычного мира, а какие были принесены инокультурным влиянием. Также будет показано, как можно использовать вторичные источники для реконструкции условий бытования этиологических рассказов.

Среди монгольских народов, проживающих на территории Монголии, России и Китая, широкое распространение получили тексты с жанровым обозначением «легенды-сказки». Под этим названием скрываются этиологические рассказы, популярные во многих странах мира. Они аккумулируют различные представления о возникновении природы и общества. Эти представления могут носить как шуточный, так и серьезный характер.
На основе рассмотрения двух сюжетов, которые фиксировались собирателями во второй половине XIX — первой трети XX в. у всех монгольских народов, мы можем показать, какие представления являются общими для них, а какие возникают под влиянием локального контекста.
Многочисленные истории о том, как прекратился обычай убивать стариков (сюжет ATU981), принимают различные формы в зависимости от этнической и религиозной среды бытования. Но во всех рассмотренных в докладе случаях старики представлены как носители мудрости.
Истории о том, как ласточка обманула насекомое, пытавшееся уничтожить людей, записывали и в Калмыкии, и во Внутренней Монголии (КНР). Иногда в качестве антагониста может выступать шмель, иногда — комар, но представление о том, что ласточка является защитником людей, является общим для всех монгольских народов.
Большинство «легенд-сказок», опубликованных к настоящему времени, носит сатирический характер, хотя архивные материалы и этнографические публикации дают иную картину. Этиологические сюжеты бытовали и как самостоятельные тексты, и как элементы рассказов других жанров. Выявление подобных рассказов в публикациях второй половины XIX в. по этнографии монголов, бурят и калмыков позволяет представить реальную популярность и разнообразие этиологических сюжетов, бытовавших среди этих народов в данный период.

Исследование акустико-артикуляторных характеристик певческой речи с использованием метода электромагнитной артикулографии

В докладе представлены результаты экспериментов, направленных на изучение акустико-артикуляторных характеристик певческой речи. Эксперименты проводились с использованием метода электромагнитной артикулографии. Были проведены два эксперимента. В первом — испытуемые (4 профессиональные певицы) исполняли русские классические романсы с сенсорами, зафиксированными на основных артикуляторных органах. Во втором — те же самые романсы были прочитаны испытуемыми в тех же самых условиях. Был произведен сравнительный анализ ряда акустико-артикуляторных характеристик певческой речи и чтения.

Различия акустических свойств звуков в обычной речи и пении обусловлены различиями в артикуляции, которая значительно меняется в пении, подчиняясь музыкальным задачам исполнения. Получение объективных данных о кинематике артикуляторных органов в этих видах речи является важной задачей, так как позволяет объяснить вопросы, связанные с проблемами восприятия и разборчивости певческой речи. [1–2]
Прямое наблюдение за кинематикой артикуляторных органов в речи и пении представляет определенные трудности в силу анатомических причин. Однако метод электромагнитной артикулографии решает эту проблему. Это технология позволяет отслеживать и производить точные измерения мельчайших артикуляторных движений, осуществляемых в быстром темпе.
Были проведены два эксперимента, в ходе которых были записаны образцы одного и того же текста, пропетого и прочитанного испытуемыми (4 профессиональные певицы) в артикулографе AG500. [3] В первом — певицы исполняли русские классические романсы с сенсорами, зафиксированными на основных артикуляторных органах (верхняя и нижняя губа, передняя часть спинки языка, средняя часть спинки языка, задняя часть спинки языка). Во втором — те же самые романсы были прочитаны испытуемыми в тех же самых условиях.
Полученный в ходе экспериментов звуковой материал был отсегментирован и аннотирован. Был произведен анализ артикуляторных данных в пении и чтении, в ходе которого были установлены различия в скорости и характере изменения положения артикуляторных органов в плоскости x (вперед-назад) и в плоскости z (вверх-вниз). 

Список литературы: 
[1] Глотова О. Н., Евграфова К. В., Евдокимова В. В. Восприятие певческих гласных носителями русского языка // Человек говорящий: Исследования XXI века: К 80-летию Лии Васильевны Бондарко. Иваново: Иван.гос.хим.-технол.ун-т, 2012. С. 59–67.
[2] K. Evgrafova, V. Evdokimova. «Perception Of Russian Vowels In Singing», Proceedings Of The Fifth International Conference Baltic Hlt2012, 2012. Vol. 247. № 42–49.
[3] K. Evgrafova, V. Evdokimova, P. Skrelin, T. Chukajeva. The Study of Acoustic-Articulatory Relations in Producing Singing Vowels with the Use of EMA // Models and Analysis of Vocal Emissions for Biomedical Applications:9th International Workshop : September 2–4, 2015. Firenze, Italy, 2015. P. 152: 95–98.

Исследование работы голосового источника и артикуляторного аппарата для гласных звуков на разных стадиях речепроизводства

Задача получения сигнала голосового источника отдельно от выходного речевого сигнала, а также исследование взаимодействия голосового источника и артикуляторного аппарата остаются актуальными задачами, решение которых может быть полезно для технологий синтеза речи. С помощью риноларингофиброскопа горла и носовых пазух микрофон QueAudio (диаметр 2,3 мм) был размещен в области голосовых связок диктора [Evgrafova et al. 2013, Evdokimova et al. 2015]. Сигнал с него и речевой сигнал с микрофона AKG HSC200 поступали на систему записи звука MOTU Traveler. Была проведена синхронная запись изолированных гласных, соответствующих шести фонемам русского языка /i/, /e/, /a/. /o/. /u/, /ɨ/ с ровной интонацией на высокой частоте основного тона для диктора, низкой частоте основного тона для данного диктора и нормальной частоте основного тона. Также гласные были произнесены с поднимающейся интонацией и с интонацией падения. Кроме того диктор читал список слов (около 20), содержащих различные гласные и согласные русского языка. Всего было записано 6 дикторов: 3 мужчин и 3 женщины. Из собранного материала были отсегментированы синхронно снятые участки гласных /i/, /e/, /a/. /o/. /u/, /ɨ/. Собранный материал был подвергнут слуховому анализу, также был проведен перцептивный эксперимент над звуками, полученными с внутреннего микрофона [Евдокимова и др. 2015]. Был проведен акустический анализ записей, с целью выявления особенностей работы голосового аппарата человека на разных этапах генерации речевого сигнала [Evdokimova et al.2015]. При помощи синхронной спектральной обработки речевого сигнала были получены передаточные функции артикуляторного аппарата для гласных. Далее проводилась процедура фильтрации входного сигнала с внутреннего микрофона для получения синтезированных гласных. Результаты фильтрации и перцептивного эксперимента представлены в докладе.

 Evdokimova V., Evgrafova K., Skrelin P. (2015)INVESTIGATING SOURCE - FILTER INTERACTION TO SPECIFY CLASSIC SPEECH PRODUCTION THEORY. In The Scottish Consortium for ICPhS 2015 (Ed.), Proceedings of the 18th International Congress of Phonetic Sciences. Glasgow, UK: the University of Glasgow. ISBN 978-0-85261-941-4. Paper number 04.621.1–5 retrieved from http://www.icphs2015.info/pdfs/Papers /ICPHS0462.pdf 
 Евдокимова В.В. ИССЛЕДОВАНИЕ ПРОЦЕССА ФИЛЬТРАЦИИ ГОЛОСОВОГО СИГНАЛА АРТИКУЛЯТОРНЫМ АППАРАТОМ [Текст] / Евдокимова В. В., Скрелин П. А., Евграфова К. В., Чукаева Т. В., Швалев Н. В. // Теоретическая и прикладная лингвистика. — 2015. — вып. 1. — No 3. — С. 37–49.
 K. V. Evgrafova, V. V. Evdokimova, P. A. Skrelin, T. V. Chukaeva, N. V. Shvalev A New Technique to Record a Voice Source Signal // Models and analysis of vocal emissions for biomedical applications : 8 th international workshop : December 16–18, 2013, 20.

Возможности применения нейрокомпьютерного интерфейса Emotiv EPOC для лингвистических исследований

Доклад посвящен возможному применению нейрокомпьютерного интерфейса Emotiv EPOC в научных целях, в частности, для лингвистических и фонетических исследований. Данное портативное устройство, позволяющее считывать и интерпретировать актуальные сигналы головного мозга, может использоваться лингвистами при изучении процессов речепорождения и речевосприятия. Наряду с подробным описанием Emotiv EPOC будет представлен опыт его применения для регистрации вызванных потенциалов P300 при работе с модифицированной матрицей, состоящей из стимулов, визуально представляющей языковые знаки.

Доклад посвящен опыту применения нейрокомпьютерного интерфейса Emotiv EPOC в лингвистических, в частности, фонетических исследованиях. Устройство EPOC позволяет проводить исследования когнитивных процессов в психике испытуемых в различных функциональных состояниях. Так, в ходе исследований изучаются регистрируемые изменения электрической активности головного мозга при предъявлении стимулов, содержащих фоносемантическую информацию, с использованием как стандартизованных стимульных материалов и процедур, так и собственных разработанных приложений. Другим методом исследования речевого поведения людей с помощью Emotiv EPOC стал анализ изменений компонентов вызванных потенциалов при предъявлении быстрых серийных визуальных нейтральных и эмоциогенных стимулов, включая стимулы, относящиеся к разным языковым категориям (например, относящиеся к различным частям речи или к разным семантическим полям). Вызванный потенциал (ВП) — это электрическая реакция мозга на внешний раздражитель. Для получения визуальных стимулов используется программное обеспечение OpenVibe, имеющее встроенную поддержку Emotiv EPOC и предназначенное для проведения экспериментов с вызванными потенциалами P300, которые возникают в модели направленного внимания при выполнении когнитивной задачи и зависят исключительно от внимания испытуемого. Целью одного из экспериментов было выяснить, каким образом полученные на Emotiv EPOC данные можно использовать для распознавания визуальной фиксации языковых знаков. Перед началом эксперимента была осуществлена настройка нейрокомпьютерного интерфейса Emotiv EPOC для повышения качества детектирования актуальных сигналов головного мозга. После проверки качества связи была проведена тренировка детектора Р300 с помощью набора стандартных модулей, включающих символы латиницы; оценка точности работы обученного классификатора составила 70,87%. На следующем этапе было проведено обучение детектора Р300 по аналогичной схеме с использованием символов родного для испытуемого алфавита (кириллицы); в результате была получена более высокая оценка точности работы модифицированного обученного классификатора — 83,46%. Это показывает, что степень обучения детектора Р300 зависит от степени узнаваемости предлагаемого стимула и, следовательно, от его частотности в опыте испытуемого. Полученные результаты показывают, что использование нейрокомпьютерного интерфейса Emotiv EPOC в научных целях является перспективным и может быть востребовано для проведения лингвистических исследований, некритичных к качеству сигнала.

Данный доклад представляет исследование количественной и качественной редукции безударных гласных на большом корпусе русской речи. В качестве экспериментального материала в данном исследовании использовался корпус CORPRES, содержащий около 30 часов аннотированных записей чтения. Экспериментальные данные показали, что предударная и заударная части фонетического слова несимметричны: в предударной части прослеживается четкая корреляция количественной и качественной редукцией, а в заударной части увеличение длины гласных не приводит к уменьшению качественной редукции.

Данный доклад представляет исследование количественной и качественной редукции безударных гласных на большом корпусе русской речи. Согласно общепринятой ритмической модели фонетического слова, предложенной А. А. Потебней, гласные в слове редуцируются по формуле «12311», где «3» — это нередуцированный ударный гласный, а «1» — это максимально редуцированный безударный гласный. Формула А. А. Потебни была в дальнейшем подтверждена и уточнена в работах Р. И. Аванесова, Л. В. Златоустовой, М. И. Матусевич, Л. Р. Зиндера, Л. В. Бондарко. Слабая степень редукции также наблюдается у гласных в абсолютном начале слова и позиции конечного отрытого слога. В качестве экспериментального материала в данном исследовании использовался корпус CORPRES, содержащий около 30 часов аннотированных записей чтения. Аннотация корпуса включает в себя просодическую и орфографическую транскрипцию, а также два уровня фонетической транскрипции: (1) орфоэпическую, автоматически сгенерированную, и (2) отражающую реальное произношение, сделанную вручную на основе акустического и перцептивного анализа. Для определения количественной редукции была использована длительность гласных, нормализованная при помощи формулы z-score, где нормализация проводилась по каждой гласной фонеме и каждому диктору. Для определения качественной редукции вычислялся процент элизий и замен гласных фонем на основе сравнения двух фонетических транскрипций. Численные параметры вычислялись для каждой позиции гласного в фонетическом слове, которая характеризовалась длиной предударной/заударной части слова и позиции гласного относительно ударного слога. Результаты исследования соответствуют существующей ритмической модели редукции безударных гласных внутри фонетического слова. Безударные гласные четко разбиваются на две группы по степени редукции. Однако количественная и качественная редукции гласных в заударной и предударной частях фонетического слова связанны по-разному. В предударной части прослеживается четкая корреляция между ними, т. е. при увеличении длины гласных их качественная редукция становится меньше. В заударной части увеличение длины гласных не приводит к пропорциональному уменьшению качественной редукции. Это становится особенно заметно, когда фонетическое слово находится в сильной позиции, а именно, когда оно несет на себе логическое ударение или находится в конце синтагмы, где на него влияет процесс предпаузального удлинения. В этих позициях длительность всех гласных в слове увеличивается, но в заударной части это не приводит к уменьшению качественной редукции.

В данной работе представлено описание нового аннотированного корпуса спонтанной русской речи CoRuSS, включающего студийные записи спонтанных диалогов с многоуровневой фонетической, орфографической и просодической аннотацией. Объем корпуса составляет 30 часов, аннотированного материала — 14 часов; количество дикторов — 60. Аннотация представляет собой орфографическую расшифровку речи дикторов с подробной просодической разметкой, выполненные вручную, с указанием речевых сбоев и неречевых явлений, а также содержит уровень фонетической транскрипции, сгенерированный автоматически с опорой на текст.

Аннотированный корпус спонтанной речи CoRuSS (Corpus of Russian Spontaneous Speech), созданный на кафедре фонетики и методики преподавания иностранных языков СПбГУ в 2014–2015 гг., составляют студийные записи спонтанных диалогов. В качестве дикторов были выбраны носители русского языка, в настоящее время проживающие на территории РФ и владеющие русским языком с рождения, из трех возрастных групп: 16–30, 31–45, 46–77, — по 10 мужчин и 10 женщин в каждой группе. Для записи были использованы индивидуальные микрофонные гарнитуры; в звукозаписывающей студии дикторы располагались лицом к лицу на расстоянии 1–1,5 метра друг от друга, чтобы минимизировать попадание звукового сигнала от одного диктора в микрофонный канал другого. Для одновременной записи речи обоих дикторов дополнительно использовался двунаправленный микрофон.
На всем речевом сигнале выделены фрагменты с техническим браком — участки с перегрузками или, наоборот, слишком низким уровнем записи. Для каждого диктора специально отобранные 10–15 минут речи содержат:
орфографическую расшифровку, выполненную вручную, с указанием главного и побочного словесного ударения, хезитаций, затяжек, фальстартов и неречевых явлений (кашель, смех и т. д.), и подробной просодической информации;фонетическую транскрипцию, полученную с помощью автоматического транскриптора на основе орфографической расшифровки.На уровне орфографической расшифровки указана следующая просодическая информация: границы синтагм, место интонационного центра, тип мелодического движения в интонационном центре, дополнительная просодическая выделенность. Тип мелодического движения определялся на основании перцептивной и акустической информации и указывался по системе мелодических типов, предложенной Н. Б. Вольской (N. B. Volskaya and P. A. Skrelin, «Prosodic model for Russian», in Proceedings of Nordic Prosody X. Peter Lager, 2009, pp. 249–260). Данная система является расширением системы интонационных конструкций Е. А. Брызгуновой и содержит 13 основных мелодических типов, в каждом из которых выделяется до 4 подтипов, что позволяет учитывать междикторскую вариативность. 
Отдельный уровень аннотации содержит информацию о расставленных вручную границах пауз хезитации и неречевых явлений.
Дополнительно в корпус были включены студийные записи чтения дикторами фонетически представительного текста (438 слов) и короткие монологи (0,5–3 мин.) с рассказом о себе. 
 Представленный корпус может использоваться для исследования широкого круга явлений, наблюдаемых в спонтанной речи, и для решения задач, связанных с автоматической обработкой речи. Помимо аннотированного материала, корпус включает полные записи диалогов, которые могут быть использованы при исследовании явлений диалогической речи.

Моделирование границ высказываний в спонтанной монологической речи

В докладе представлены первые результаты статистического моделирования границ предложений в спонтанной речи. Материалом исследования является корпус русских спонтанных монологов, содержащий информацию об экспертном членении на предложения и морфологическую разметку. Целью анализа было выявление степени точности модели автоматического определения межфразовых границ, в основе которой лежит экспертная (ручная) разметка спонтанной речи.

Спустя более чем полвека изучения русской спонтанной речи проблема ее членения на предложения остается одной из ключевых как для лингвистики, так и для компьютерных наук. Проблема заключается в том, что устная речь в отличие от письменного текста не содержит пунктуационных знаков и поэтому не может быть подвергнута однозначной сегментации. Сложность членения спонтанного текста на фразы связана как с самим характером неподготовленной речи, изобилующей различными сбоями в процессе говорения, так и с языковыми особенностями, например, широким распространением в устной речи бессоюзия.
Тем не менее, информация о межфразовых границах важна для анализа текста как лингвистами, так и автоматическими системами. Наличие границ между предложениями оптимизирует работу информационно-поисковых систем, улучшает автоматическую морфологическую и синтаксическую разметку, автоматическое реферирование текста, а также облегчает восприятие человеком автоматически распознанной речи, представленной в виде текста.
Сведения о межфразовых границах получают путем ручной или автоматической сегментации орфографической расшифровки устного текста. Ручная сегментация основывается на экспертной разметке, автоматическая — на компьютерных моделях. Большинство из них стремится воспроизвести ручную разметку, которая считается своего рода «золотым стандартом» для определения межфразовых границ в спонтанной речи.
Результаты проведенного исследования базируются на корпусе русских спонтанных монологов (160 текстов разных типов, 9 часов звучания), который содержит информацию об экспертном членении текстов на предложения и грамматическую разметку, полученную с помощью морфоанализатора Sketch Engine. Размеченные и обработанные данные были в дальнейшем подвергнуты статистическому анализу. Целью анализа было выявление степени точности модели автоматического определения межфразовых границ, в основе которой лежит экспертная (ручная) разметка спонтанной речи. В качестве базовой модели была выбрана n-граммная модель, алгоритм которой основывался на грамматических характеристиках словоформ на границах предложений, полученных в результате экспертного членения корпусных данных. Обучающая выборка, на базе которой проходила тренировка статистической модели, составила 80% корпуса. Работа модели на тестовой выборке показала следующие результаты:
а) модель на базе триграмм: количество правильно распознанных границ предложений — 71%;
б) модель на базе пентаграмм: количество правильно распознанных границ предложений — 36%.
В то же время модель на базе пентаграмм, уступая триграммной модели в точности по распознаванию границ, показала лучший результат по распознаванию отсутствия границы (86% vs 67%) и ложному членению (более чем в два раза).

Мелодическое оформление предцентровой части контура в экспрессивной русской речи

Доклад посвящен анализу мелодического оформления предцентровой части интонационного контура (шкалы) в русском языке. Для всех известных типов интонационных конструкций (ИК) в качестве ключевых ДП постулируется различие в направлении основного тона на гласном интонационного центра и соотношение тональных уровней предцентра, центра и постцентра. Само же мелодическое оформление предцентровой части указывается очень схематично как маловажное. Между тем оно определяется не только глобальными уровнем (выше, ниже ИЦ) и направлением движения тона (деклинация,инклинация, ровный тон), но и локальными характеристиками: определённым мелодическим рисунком в акцентных группах, тональным уровнем ударных слогов относительно безударных, характером перехода одних в другие (скачкообразное, плавное).
Ясно, что в нейтральной и экспрессивной речи типы мелодического оформления предцентровой части контура будут различаться. Для описания специфики и различий этих типов важно формализовать типы тонального оформления шкал и определить их сочетаемость с типами ИЦ. Данные о наиболее распространенных типах мелодического оформления предцентровой части незавершенных синтагм и фраз получены на материале исследования аннотированных корпусов — корпуса русской спонтанной речи CORUSS и корпуса, предназначенного для синтеза речи, созданных на кафедре фонетики и методики преподавания иностранных языков СПбГУ, а также на аудиоматериале сайта http://deti-online.com/audioskazki/ ).
Для простоты движение тона в акцентных группах проще представить, используя уже определенный набор тонов для участка ИЦ.
По типу ИК2 (в символах тональных акцентов H*L и HL*): внутри акцентной группы реализуется глайд — нисходящее движение тона, либо безударные произносятся на высоком уровне, ударные — на низком, с усилением ударения.
По типу ИК3 (в символах тональных акцентов H*L): высокое положение ударных + низкий тональный уровень безударных слогов. То есть фактически реализуется тот же самый мелодический рисунок, что и при нейтральных реализациях, но интервал изменения тона восходящей и нисходящей ветвей больший и поэтому он слышен, замечается слушающим.
По типу ИК4 (в символах тональных акцентов L*H): ударные на низком тональном уровне, безударные выше (L*H). Более сложные тональные конфигурации (например, L*HL) возможны как на двусложной, так и на многосложной последовательности акцентных групп.
Можно предположить, что комбинаторика разных тональных рисунков предцентровой части контура с определёнными типами тонального оформления ИЦ тоже не хаотична, и регулируется определёнными правилами. Данные могут использоваться для передачи интонационной специфики различных стилей и жанров, а также для синтеза и распознавания экспрессивной речи.

В настоящем докладе представлена модель изменения длительности фонетических слов (ФС) русского языка. Длительность фонетического слова задается функцией изменения длительностей формирующих его слогов. Длительность звуков соотносится с их средними длительностями по материалу. Таким образом, появляется возможность оценить соотношения длительностей аллофонов внутри конкретного слога при изменении длительности ФС под влияние разных интонационных факторов.

Исследованию временной организации фонетических слов в потоке речи посвящено большое количество исследований на материале разных языков. Настоящая работа работа посвящена анализу изменения длительности слогов, формирующих длительность фонетических слов (ФС). Материал для исследования — корпус CORPRES.
На первом этапе исследования для этого корпуса автоматически был порожден уровень разметки на фонетические слова (на основании информации о степени редукции гласных аллофонов и границ слов). Затем был порожден уровень слогов. Слогоделение осуществлялось строго внутри фонетических слов. В качестве базовой модели слогоделения использовалась модель мускульного напряжения, разработанная Л. В. Щербой. Непосредственные правила для слогоделения были взяты из «Фонетики современного русского языка» М. И. Матусевич.
 Изменение абсолютной длительности фонетического слова осуществляется путем изменения длительностей формирующих его слогов. Текущая длительность слога определяется как произведение средней по материалу длительности слога на коэффициент отклонения от средней. Таким же образом рассчитывается длительность звуков внутри слога. Алгоритм расчета коэффициентов длительности звуков в слоге. Пусть необходимо вычислить коэффициенты длительности звуков для ударного слога [b a]. Определяется средняя длительность [b] в материале, средняя длительность ударной реализации фонемы /a/ в материале. Длительность слога равна сумме длительностей составляющих его звуков. Вклад длительности каждого звука вычисляется в процентах от длительности слога.

На материале русской спонтанной речи рассматриваются случаи модификации сочетаний фонем на стыке слов. Особое внимание уделено стяжению смежных словоформ, т. е. образованию общей для них части в результате сильного взаимодействия звуков при слитном произнесении. В докладе будут обсуждаться регулярность появления стяжений разных типов на стыках слов, а также возможные факторы, способствующие их образованию.

В звучащей речи взаимное влияние соседних слов настолько велико, что нередко происходит их наложение друг на друга. Такое взаимодействие часто приводит к стяжению, т. е. ситуации, когда у двух слов появляется общая часть, которую не всегда можно однозначно отнести к одному из них. В результате модификаций фонем на стыке слов изменяется не только облик отдельной словоформы: неочевидным становится определение границы между словами: привез_с_собой_альбом [pər’ɪөsabol’bom], смотрится_это ужасно [smotr’ecetYžasnε]. На материале спонтанной речи рассмотрены случаи стяжения смежных словоформ. Кроме крайних звуков (конечный звук первой словоформы и первый звук второй: уроками_они [ʊrɵkɛm’æn’ɪ]; лежать_там [l’ıžat:am]) стяжение на стыке может затрагивать бóльшую часть слова: например, слоги (было­­_лето [bʊl’:etə]), или стяжение гласных в результате выпадения интервокального согласного (на самом деле_это довольно [na sam d’εd’ε daөl’na]). Оказалось, что стяжения могут возникать как между синтаксически тесно связанными словами, так и на границе клауз: но такие, ты [знаешь, что называется, интеллектуальные] [znaɪštə̃zɨvɛcɪn’t’ɪl’kt˚uʌl’nɨe]. В докладе будут обсуждаться регулярность появления стяжений разных типов на стыках слов, а также возможные факторы, способствующие их образованию.
Некоторые данные по стяжению гласных. Как стяжение реализовались 59% всех рассмотренных зияний на стыках (420 из 712; в число входят сочетания с отрицательной частицей «не», которые не учитывались при анализе роли ударения). Частота появления стяжений, однако, зависит от диктора и темпа произнесения: у одного из дикторов процент стяжений гласных из всех встреченных у него зияний достигает 68% (в 10 минутах звучания из 87 зияний 59 реализовались как стяжение). Стяжение скорее происходит между частотными словами длиннее одного звука. При образовании зияния на стыке чаще всего появлялись местоимения: 171 раз в позиции первой словоформы (или 24%); 235 раз в позиции второй словоформы (или 33%). Самым распространенным частеречным сочетанием оказалась пара союз-местоимение (10% (71 случай) всех словосочетаний с зиянием). Легче стяжению подвергаются сочетания безударных гласных. Из 272 безударных сочетаний 194 были реализованы как один звук (71%), в то же время в сочетаниях с двумя ударными, как и в сочетаниях с ударным V1 (последний гласный первого слова) стяжение произошло в 47% (в 52 случаях из 110 и в 75 случаях из 159 соответственно). В ситуации, когда один из гласных был ударным, стяжение чаще происходило при ударном V2 (в 97 случаях из 165, 58%). Скорее всего, это связано с тем, что безударный конец слова более подвержен редукции и выпадению, чем начало слова.

Норвежский социолог Нильс-Фредрик Нильсен (1945–2005) в одной из cвоих книг описывает и комментирует различия в отображении звуковых сигналов животных (собака, кошка, курица) в одиннадцати языках и приводит для этих сигналов таблицу соответствий. Хотя приведенные в таблице слова придуманы им самим, они оказываются в значительной мере схожими с реальными ономатопами. В докладе освещаются особенности фонетики (звукового состава, фонотактики и просодики) соответствующих языков, воспринятые сквозь призму стереотипов обычного носителя норвежского языка.

Норвежский социолог и копирайтер Нильс-Фредрик Нильсен (Nils-Fredrik Nielsen, 1945–2005) прославился в первую очередь десятком остроумных книг, первую из которых он опубликовал в возрасте 39 лет. В одной из них, «Маленькая безумная звериная книга» (Den lille, gale dyreboken. Oslo, 1985), имеется главка «Язык животных — универсальный феномен?». Однако речь в ней идет вовсе не о языке животных в научном понимании. Автор в присущей ему шуточной манере описывает и комментирует различия в отображении звуковых сигналов животных (собака, кошка, курица) в одиннадцати языках, не только европейских и приводит для этих сигналов таблицу соответствий. Указанные в таблице данные придуманы им самим.
Поскольку Нильс-Фредрик Нильсен не был лингвистом, изобретенные им слова отражают восприятие особенностей фонетики (звукового состава, фонотактики и просодики) соответствующих языков обычным носителем норвежского языка. Придуманные Нильсеном слова оказываются в значительной мере схожими с ономатопами, реально зафиксированными языковедами, что свидетельствует о наблюдательности автора. Расхождения же определяются в значительной мере тем, какие именно особенности фонетики охваченных автором языков оказываются акустически выделенными при восприятии на слух норвежцем.
В этой связи особый интерес представляют придуманные автором звукоизобразительные слова родственных норвежскому германских языков: шведского, датского, немецкого, голландского, исландского и английского в его американском варианте. Кроме того, материал показывает, что, несмотря на значительная путаницу в атрибуции нелингвистами звучащих текстов более экзотических языков, стереотипные представления об их важнейших фонетических особенностях в значительной мере соответствуют действительности (например, сингармонизм в турецком или скопления согласных в русском). Именно узнаваемость характерного для данного языка (с точки зрения среднего норвежца) звучания позволяет автору достичь комического эффекта.

Настоящий доклад посвящен проблеме изучения омонимии звукоизобразительной лексики, которая зачастую оказывается обусловленной не только случайным совпадением звучания, но также и другими факторами, проистекающими из иконической природы звукоизобразительного слова. Первым является наличие у одной фонемы разных звукоизобразительных функций, что при ограниченности фонемного инвентаря языка повышает вероятность совпадения звучания односложных звукоизображений. Вторым — недостаточная глубина исследования звукоизобразительного статуса слова, что приводит к смешению омонимии и полисемии.

Звукоизобразительная лексика, т. е. лексика с иконической связью между фонетическим обликом и денотатом, составляет значительную часть словарного состава любого языка (см., напр., [1]). При ее изучении на синхронном срезе обнаруживается ряд случаев полной омонимии. С нашей точки зрения, омонимия звукоизобразительной лексики может быть обусловлена рядом специфических причин. Во-первых, относительно небольшое число фонем в фонемном инвентаре языка в зависимости от дифференциальных признаков имеет множество звукоизобразительных функций. [2] Во-вторых, этимология звукоизобразительных слов не всегда оказывается установленной на достаточную глубину, что приводит к недостаточно четкому разграничению полисемии и омонимии. Каждая фонема языка имеет ряд дифференциальных признаков, по-разному задействованных в целях имитации. Возьмём два омонима — bumble 1 «жужжать» и bumble 2 «мямлить, бормотать». Первое слово пары является звукоподражанием, в котором акустические характеристики, проявляющиеся при произнесении фонем, отражают низкое, невнятное звучание. Второе же слово является звукосимволизмом-интракинесемизмом, где уже артикуляция тех же самых фонем выходит на первый план, т. е. bumble 2 имитирует не только некий неопределенный невнятный звук, но и передает соответствующую губную артикуляцию посредством цепочки «лабиальный — лабиализованный — лабиальный — лабиальный». Таким образом, омонимия звукоизобразительных слов оказывается обусловленной различным функциональным использованием одних и тех же инвентарных единиц. Другой причиной существования звукоизобразительных омонимов, помимо случайного совпадения, является ошибочное признание омонимами далеко разошедшихся значений одного и того же звукоизобразительного слова. Так, к омонимам можно причислить слова cob 1 «глыба, ком», cob 2 «крупный орех» и др., вероятно происходящие от одной звукоизобразительной основы [3] со значением «предмет округлой формы». Более подробная разработка этимологии звукоизображений помогла бы решить проблему разграничения омонимии и полисемии звукоизобразительной лексики. Таким образом, омонимия звукоизобразительной лексики оказывается обусловленной не только случайным совпадением звучаний, но и рядом факторов, уникальных для звукоизображений.

[1] L. Hinton, J. Nichols, J. Ohala. Sound Symbolism. Cambridge: Cambridge University Press, 1994. 
[2] Воронин, С. В. Основы фоносемантики. М.: ЛЕНАНД, 2006. 
[3] Liberman, A. Iconicity and Etymology // Synergy. Amsterdam: John Benjamins Publishing Company, 2010. P. 243–258.

О явлении звукоизобразительности на материале вымышленных языков

В докладе рассматривается явление звукоизобразительности на материале вымышленных языков. Автор предлагает рассматривать вымышленные языки как новый источник для изучения примарной мотивации.

Явление звукоизобразительности — связи слова со значением — до сих пор ставит перед исследователем больше вопросов, чем ответов. Сложность его изучения обусловлена целым комплексом проблем. Одной из таких проблем является трудность получения материала для исследования. В ходе своей эволюции языковой знак подвергается процессу денатурализации — ослаблению связей между звуковой формой и значением, в результате чего первичная номинация, звукоизобразительность, оказывается стертой и может быть восстановлена лишь путем сложного этимологического анализа. В современных же языках номинативный инвентарь пополняется преимущественно путем вторичной номинации — использования для создания новых обозначений уже существующих единиц. Первичная номинация рассматривается в работах по лингвистике как крайне редкое явление в современных языках, из чего следует, что она почти недоступна наблюдению и изучению.
Между тем существует еще одна область, где активно идет процесс первичной номинации — в искусственных языках. Конструирование языков набирает в культуре все большую популярность. Таким образом, появляется возможность непосредственно наблюдать закономерности первичной номинации и поставить вопрос о возможности рассматривать эти процессы как модель, имитирующую создание первообразных слов в естественных языках. С точки зрения фоносемантического исследования наибольший интерес представляют те сконструированные языки, где создатели репрезентуют язык не как целостную языковую систему, а как письменную и устную речь героев вымышленного мира. Не предоставляя аудитории готового словаря, авторы рассчитывает на языковую интуицию аудитории, благодаря чему сохраняется принцип семантического означивания языковых единиц.
Исходя из этих рассуждений, для исследования звукоизобразительности и примарной мотивации были выбраны три вымышленных языка, созданных англоязычными авторами: лэпин (Р. Адамс), эльфийский язык, (Дж. Р. Толкиен) и на'ви (П. Фроммер).
Выявленные на основе сравнительного анализа данных языков закономерности позволяют положительно ответить на вопрос о возможности использования вымышленных языков в качестве модели примарной номинации. Благодаря новому материалу появляется возможность изучать проявления звукоизобразительности в двух основных подсистемах фоносемантики: в области ономатопеи и звукового символизма, а также проследить проявления звукоизобразительности на различных уровнях языка и сопоставить их с моделями, уже выявленными в исследованиях естественных языков. Выявленное сходство моделей и принципов номинации позволяет сделать вывод об объективности открытых ранее фоносемантических закономерностей.

Французские чтения: кросс-культурная коммуникация между Россией и Францией

«Дело Виктора Сержа» в письмах М. П. Кудашевой-Роллан (по материалам Архива М. Горького)

Доклад посвящен исследованию неизданных писем М. П. Кудашевой-Роллан советским корреспондентам, хранящихся в Архиве А. М. Горького, в которых она выступает в качестве посредника в «деле Виктора Сержа», неутомимо присылая в качестве приложений к своим письмам статьи о деле Виктора Сержа и политических репрессиях в СССР из французских, бельгийских, швейцарских газет и журналов (в частности, из «Les Humbles»), и их переводы с собственными комментариями.

Доклад посвящен исследованию неизданных писем М. П. Кудашевой-Роллан советским корреспондентам, хранящихся в Архиве А. М. Горького, в которых она выступает в качестве посредника в «деле Виктора Сержа», неутомимо присылая в качестве приложений к своим письмам статьи о деле Виктора Сержа и политических репрессиях в СССР из французских, бельгийских, швейцарских газет и журналов (в частности, из «Les Humbles»), и их переводы с собственными комментариями. М. П. Кудашева-Роллан состояла в переписке с А. М. Горьким, членами его семьи и его секретарем П. П. Крючковым. Особенно интенсивной эта переписка становится в 1935–1936 гг., когда Ромен Роллан и М. П. Кудашева посетили СССР. В это время «дело Виктора Сержа» приобрело международный резонанс и оказалось в центре внимания не только прессы, но и на Парижском Конгрессе писателей в защиту культуры и в беседе Роллана со Сталиным, которая состоялась в дни работы Парижского конгресса. Однако, несмотря на обещание Сталина, данное Роллану, о высылке Сержа из СССР, его освобождение затянулось еще почти на год. Письма Кудашевой-Роллан свидетельствуют о том, что полной уверенности в том, что Сталин выполнит свое обещание, не было, и, пользуясь возможностью писать А. М. Горькому и его окружению, М. П. Кудашева, отчасти выполняя просьбу Роллана, отчасти по собственной инициативе, в своих письмах находит все новые важные аргументы в защиту В. Сержа, пытаясь добиться разрешения на его отъезд из СССР. Ее письма представляют интерес как одно из важных свидетельств защиты инакомыслящих в СССР, наряду с правозащитной деятельностью Роллана. Несмотря на сложности, возникавшие у «профессионального гуманиста» (Н. Я. Мандельштам) и его жены в попытке повлиять на политику сталинского режима, необходимо признать, что благодаря собственному авторитету и авторитету Горького, неизменно выполнявшего просьбы Роллана, им удалось добиться благополучного разрешения многих ситуаций, связанных со спасением людей по обе стороны железного занавеса. Виктор Серж был освобожден и выслан из СССР, несмотря на заверения Е. Стасовой о том, что «Серж не выйдет никогда».

Доклад подготовлен при поддержке гранта РГНФ «Иностранные писатели и СССР: неизданные материалы 1920–1960-х гг. Культура и идеология» № 14-04-00557.

К истории публикации «Возвращения из СССР» А. Жида: взгляд из Кремля

Когда Андре Жид вернулся после своей поездки в СССР во Францию и подготовил к печати свою книгу, советские идеологи и их представители пытались сделать все возможное, чтобы воспрепятствовать публикации книги «Возврещение из СССР». Документы, сохранившиеся в отечественных архивах, позволяют проследить, насколько большое внимание уделялось в Кремле этому вопросу и что больше всего беспокоило советских партийных функционеров.

После своего посещения СССР, в 1936 г. Андре Жид пишет свою книгу «Возвращение из СССР». В СССР было хорошо известно, что он работает над травелогом и что представление о Стране Советов, которое рождалось под его пером, было весьма далеко от апологии советского режима. За всей историей тщательно следили в кремлевских кабинетах. И. Эренбург предупреждал в конце сентября 1936 г. о планах Жида и об «антисоветском содержании» книги. При этом Эренбург был не единственным информатором Кремля. Советские представители тщетно пытались убедить Жида не печатать своей книги. Функционерами даже предпринимались попытки смягчить ситуацию и, к примеру, вернуть вещи Э. Дабита его матери, чтобы тем самым «успокоить» критически настроенного писателя. Однако, Жид был непреклонен и публикация состоялась.
О том значение, какое имело происходящее для СССР, свидетельствуют документы, отложившиеся в отечественных архивах. Сталину передается содержание предисловия к книге, опубликованного в «Вандреди», которое служило своеобразным анонсом «Возвращения из СССР». При этом, информаторы специально подчеркивали антисталинский характер этого эссе. Тогда же, в конце 1936 г. был специально осуществлен ознакомительный перевод книги на русский язык. Советы интересовала и реакция французской печати на публикацию книги. Дело Жида постоянно обрастало документами и свидетельствами людей, которые были в известном смысле связаны с организацией поездки французского писателя в Советский Союз и, тем самым, оказывались причастны к истории этого самого громкого случая диссиденства западного «друга СССР» в предвоенный период. Тогда же советские представители пытаются разобраться в произошедшем.
Однако так как с самого начала «перехода» Жида в «стан друзей Советского Союза» и внутренние документы, и советская печать значительно искажали информацию, сосредотачиваясь только на выгодных для СССР обстоятельствах дела, партийным идеологам, стремящимся к успеху культурной дипломатии своей страны, пришлось пожинать в 1936 г. плоды своей непроницательности. История появления в печати книги А. Жида и то внимание, которое уделялось в Кремле этому вопросу, дальнейшее развитие событий, связынных с созывом Международного съезда в защиту культуры в 1937 г. в Испании, наглядно демонстрирует, что идея контроля литературного и культурного поля могла успешно реализовываться только в СССР. Но Советам не удалось осуществить свою программу на Западе. В этом смысле, в случае с книгой «Возвращение из СССР» Жида следует говорить об очевидном провале установки на контроль над западными интеллектуалами и стратегий советской культурной дипломатии.

Доклад подготовлен при поддержке гранта РГНФ 14-04-00557а «Иностранные писатели и СССР: неизданные материалы 1920–1960х гг. Культура и идеология».

А. Жид в «Записных книжках» В. Сержа: от «бескорыстного действия» к мужественным поступкам

В докладе рассматривается роль А. Жида в освобождении В. Сержа из оренбургской ссылки и его возвращении на Запад. Анализируются дневниковые записи Сержа 1936–1937 гг., в которых автор пишет как о литературном даровании Жида, так и о его гражданской позиции.

А. Жид и В. Серж познакомились лично в ноябре 1936 г. Летом этого года Серж, наконец, вернулся на Запад после долгого пребывания в СССР, закончившегося трехлетней оренбургской ссылкой, а А. Жид совершил свое знаменитое путешествие в СССР и его «Возвращение из СССР» вышло 5 ноября 1936 г. Этому путешествию предшествовала публикация в майском номере «Эспри» открытого письма В. Сержа А. Жиду, которое некоторыми было расценено как ультиматум, с одной стороны, способный спровоцировать отказ А. Жида от путешествия, а с другой — как попытка привлечь французского писателя на сторону антисталинской оппозиции. В «Записных книжках» В. Сержа, новое и дополненное издание которых вышло в 2012 г. [1], есть три достаточно подробных записи о его встречах с А. Жидом, которые состоялись уже после публикации «Возвращения из СССР»: первая датирована концом ноября 1936 г. и сделана в Париже, вторая — от 11 января 1937 г. сделана в Брюсселе, а третья — сделанная в Париже датируется 8 и 18 мая 1937 г. Различие в этих записях заключается в том, что в первых двух В. Серж. как всякий мемуарист, в основном фиксирует факты, обстановку, темы бесед, а последняя, видимо, предназначавшаяся для печати, представляет собой глубокий анализ мотивов, побудивших А. Жида совершить акт гражданского мужества, опубликовав свое «Возвращение из СССР». 
Доклад подготовлен при поддержке РГНФ: проект №15-24-08001ам.

 [1] Victor Serge. Carnets (1936–1947). Nouvelle édition établie par Claudio Albertani et Claude Rioux. Marseille: Agone, 2012.

Одной из центральных фигур, объединяющих российско-французское поле взаимодействия советской и французской литературы в едином гуманистическом ракурсе, является Борис Суварин. Автор «Сталина» (1935 г.), Борис Суварин в своих критических журналистских исследованиях использует различные литературные приемы для передачи политической составляющей текстов. Анализ некоторых из них позволяет показать те лигвистические рычаги, которыми мы пользуемся по сей день для создания политических образов в политизированных текстах.

На протяжении всей своей карьеры, как политической, так и журналистской, Б. Суварин занимался наблюдениями, анализом и комментированием понятия «сталинизма». Труд Б. Суварина о Сталине привлекал внимание в разные периоды представителей как ультралевых «неленинистов», так и некоторых социалистов и синдикалистов. Самого Б. Суварина интересовали, в том числе, терминологические приемы, связанные с данным историческим явлением. Не являясь лингвистом, Б. Суварин не анализировал эксплицитно те лингвистические приемы, которые сам использовал для создания образа Сталина и других политических деятелей, связанных с ним. В 1927 г. Б. Суварин называет исследуемое им явление, используя выражение «politique stalinienne» (сталинская политика), а в 1935 г. использует уже и термин «сталинизм». Понятием «сталинизм» Б. Суварин занимался всю жизнь, меняя ракурс исследования, занимая крайние точки зрения. Для своих статей Б. Суварин часто выбирает литературные аллюзии, характерные скорее для публицистического стиля, например, разрабатывает образ Калигулы которого, как писал Светоний, природа создала словно затем, чтобы показать, на что способны безграничная порочность в сочетании с безграничной властью… Автор также применяет некоторые приемы журналистики: приводит точные цифры, использует статистику, дает выписки из медицинской энциклопедии. Эти и подобные примеры рассматриваются в выступлении, основанном на анализе труда Б. Суварина «Сталин» и корпуса статей 1920–1977 гг.

Шарль Пеги «О Жане Косте»: к вопросу о генезисе антитоталитарной мысли

Шарль Пеги (1873–1914) — католический поэт, философ, издатель на протяжении всей жизни размышлял о тоталитарном государстве, вступив при этом в непримиримую полемику с вождем французских социалистов Ж. Жоресом. В эссе «О Жане Косте» (1902) Пеги пишет об опасности наступления тоталитаризма в религиозно-философском контексте.

В дневниках Жана Геенно (французского левого интеллектуала, писателя, литературного критика), хранящихся в архивах Французской Национальной Библиотеки, находятся несколько отрывочных записей, свидетельствующих о том, что во время своей работы над проектом «Ленин» (проект не был завешен) он неоднократно обращался к текстам Шарля Пеги, в частности, к его эссе «О Жане Косте» («De Jean Coste», 1902). В этом эссе, вышедшем в ответ на критику опубликованного романа Антонена Лаверня «Жан Кост или сельский учитель» (1901), Пеги рассуждает об опасности наступления тоталитаризма в религиозно-философском контексте. Строки, которые отмечает в этом эссе Геенно, касаются, прежде всего, разграничения понятий бедности и нищеты. Эти понятия Пеги соотносит с республиканским лозунгом «Свобода, равенство, братство». Его рассуждения отсылают нас, с одной стороны к идеям утопического социализма Пьера Леру, а с другой заставляют задуматься о воплощении данного лозунга в условиях тоталитарных государственных систем ХХ в.

Взгляд с «Нового корабля» на большевизм и тоталитарную систему в России

«Новый корабль» — литературный журнал, выпускавшийся в 1927–1928 гг. в Париже, под редакцией В. А. Злобина, Ю. К. Терапиано и Л. Н. Энгельгардта. В журнале публиковали свои произведения З. Н. Гиппиус, Д. С. Мережковский, Г. В. Адамович, Н. Н. Берберова и другие представители Русского зарубежья. В докладе анализируются статьи этих авторов, раскрывающие их видение современной им ситуации в России. В журнале были опубликованы стенографические отчеты заседаний кружка «Зеленая лампа», исследование которых помогает в изучении отношения писателей-эмигрантов к большевизму и тоталитарной системе.

«Новый корабль» — эмигрантское издание, на его страницах помимо художественных произведений можно обнаружить тексты, в которых авторы рассуждают о судьбе России, о значении русской культуры в мировом культурном процессе и о проблемах эмигрантского самосознания. 
 Название журнала было выбрано неслучайно: корабль в этом случае представляет собой символ оторванного от родных берегов сообщества. Во вступительном слове от редакции мы читаем: «…мы поняли, что нельзя достичь родных берегов без ясной воли. А ясность воли родится из ясного отношения к жизни, всестороннего и полного… Выработать это отношение есть первая задача наших дней. Так Д. С. Мережковский представляет российскую эмиграцию в образе ковчега, только этот ковчег, по мнению автора, способен спасти будущее России. В докладе будут проанализированы статьи Д. С. Мережковского «О свободе и России» («Новый корабль», 1927 г. №1), «Рыжая крыса» («Новый корабль», 1927 г. №2), В. А. Злобина «Третье искушение» («Новый корабль», 1927 г. №2), Л. И. Пущина «Душу потерять», «Новый корабль, 1928 г. №3, заметки З. Гиппиус и др. Несмотря на то, что взгляды на большевизм и тоталитарную систему таких известных фигур Русского зарубежья во Франции, как З. Гиппиус, Д. Мережковского и Ю. Терапиано, широко изучены, полемика, касающаяся данного вопроса, развернутая на страницах «Нового корабля», заслуживает более пристального внимания ученых. При сопоставлении мнений авторов журнала, можно увидеть, что несмотря на принятый «общий курс», они по-разному видят современную им российскую действительность, и общего мнения по отношению к эмигрантам, сочувствующих большевизму, у них не сложилось. 

Доклад подготовлен при поддержке РГНФ. Проект РГНФ а(м) №15-24-08001.

«Задачи русского искусства за границами СССР»: культурно-просветительская деятельность Г. К. Лукомского во Франции

Г. К. Лукомский оказался в 1919 г. за пределами России, разделив судьбу с той частью интеллигенции, которая получила название «культурной эмиграции». Он активно публикуется в эмигрантских изданиях и французской периодике, становится секретарем парижской группы «Мир искусства», организует выставки и одновременно формулирует те задачи русского искусства за рубежом, которые отвечают и устремлениям эмигрантского слоя интеллигенции и способствуют формированию благоприятного образа художественной жизни в Советской России.

Художник, искусствовед, выдающийся общественный деятель Г. К. Лукомский оказался в 1919 г. за пределами России, разделив судьбу с той частью интеллигенции, которая получила название «культурной эмиграции». Уникальность сообщества первой волны русской эмиграции 1920–1930-х гг. состояла в поставленной сверхзадаче сохранять и развивать русскую культуру в традициях Серебряного века в инокультурном, инонациональном окружении. Особую роль в деле сохранения и передаче культурных традиций приобретает публицистическое слово: газеты, книги, журналы. Важнейшим наследием Лукомского стало участие в эмигрантских изданиях «Жар-птица», «Последние новости», а также французской периодике «Beaux-arts», «L'amour de l'art». Он был секретарем парижской группы «Мир искусства», которой отдала свои художественные предпочтения не только эмигрантская, но и французская публика. Известна роль Георгия Крескентьевича в организации художественных выставок в Париже.
Осуществив неоценимый вклад в сохранение наследия в революционные годы, он выступает от имени русской эмиграции и одновременно формирует образ Советской России. Усиленное внимание, уделяемое пропаганде и дипломатии в 1920-е гг., прослеживаются и в двух книгах Лукомского «Художник и революция» и «Задачи русского искусства за границами CCCР», изданных в Берлине в 1923 и в Париже 1926 г. соответственно. Они являют собой уникальный пример нового понимания роли искусства, активно задействованного в международном культурном обмене. Лукомский ревностно отстаивает необходимость широкой демонстрации в Европе творчества России и СССР. Несмотря на то, что идея организации художественных выставок за границей была не нова, рекомендации Лукомского свидетельствуют именно о новой роли изобразительного искусства. «Миновала эпоха войны … Кончаются реформы в области искусства … Надо же, наконец, достойно показать и старое творчество России, и новое — СССР во всех его проявлениях и всюду: в музеях, на выставках! Задача эта очередная… задача в плане государственном ответственная и очень важная, важнее, чем это принято считать … По искусству иностранцы будут судить о многом ином … Ближайшими задачами является … участие в международных выставках». Лукомский настаивает на создании за границей русских представительств в области искусства. Мастерские искусств, российский институт наук и искусств должны поднять престиж России. «Пора, — пишет искусствовед, — поддержать и двинуть русскую науку об искусстве. Пора информировать З. Европу о работе наших музеев, Академий и архитекторов». Дары должны способствовать усилению международного культурного обмена. Очевидно, что мысли Лукомского намного опережали политику советского руководства, которое оказалось не готово еще к формулировке таких конкретных и четких задач.

Evgenia Rusakova dans la Russie révolutionnaire: double culture et identité féminine

Cette communication reviendra sur l’itinéraire de Evgenia Aleksandrovna Rusakova (1904–1962) dans le témoignage autobiographique rédigé à la demande de son mari, Pierre Pascal.

Evgenia Aleksandrovna Rusakova (1904–1962), née à Rostov, élevée à Marseille où sa famille avait émigré en 1905, est expulsée de France en 1919 avec son père, Aleksandr Rusakov, sympathisant du bolchevisme, et toute sa famille. Cette communication reviendra sur l’itinéraire de cette jeune femme à la double culture (russe, française), voire triple culture (une identité juive largement refoulée). Quel regard porte-t-elle sur la Révolution et la guerre civile dans le témoignage autobiographique rédigé à la demande de son mari, Pierre Pascal, et publié par lui dans le 2e tome de son Journal de Russie (la traduction en russe de ce texte sera jointe à la communication)? Evgenia Russakova vécut à Moscou au coeur d’un réseau franco-russe de militants bolcheviks puis opposants à Staline, formé autour de Pierre Pascal, Victor Serge, Boris Souvarine, Marcel Body. Que nous apprennent ses correspondances mais aussi ses silences publics sur le groupe des « femmes du Komintern » et les relations de genre en communisme? Qu’en fut-il après le retour du couple Pascal à Paris en 1933, lorsqu’E. Rusakova établit de nouvelles sociabilités féminines dans les milieux de l’émigration frnaco-russe?

Образ СССР в славяноведческих периодических изданиях Франции в 1920–1930-х гг.

Французское периодическое издание «Славянский мир» просуществовавший с 1917 по 1938 г. с перерывом на 1918–1924 гг., было первым во Франции, посвященным славянским народам, культуре, истории, а главное — политическим устремлениям. Вокруг этого учреждения собрались известные ученные, такие как историк Э. Дэни и слависты Л. Леже, Ж. Легра, задумавшие очень амбициозный проект. Цель журнала — знакомить французскую широкую публику со всеми аспектами славянского, преимущественно, русского, мира. «Славянский мир» сыграл важную роль в познании разнообразия славянских народов, их прошлого и настоящего.

Французское периодическое издание "Славянский мир" ("Le monde slave"), просуществовавшее с 1917 по 1938 год с перерывом на 1918-1924 гг., было первым во Франции, посвященным славянским народам, их культуре, истории, а главное, политическим устремлениям. Вокруг этого института собрались известные ученные, такие как историк Эрнест Дэни, журналист и советник Министерства иностранных дел и пропаганды Робер де Ке, и слависты Луи Леже, Жюль Легра, Луи Эйзенман, задумавшие очень амбициозный проект на ниве панславистских настроений. Цель журнала - знакомить французскую широкую публику со всеми аспектами славянского, преимущественно, русского, мира. Журнал "Славянский мир" сыграл важную роль в познании разнообразия славянских народов, их прошлого и настоящего. 
В рамках заданной тематики, автор проанализирует в своем докладе историю возникновения издания, его редакционную политику и ее эволюцию во времени (после шестилетнего перерыва издание переориентировалось на Россию и русские вопросы), а также принцип подбора авторов (привлечение известных политических эмигрантов к написанию мемуаров) и текстов (тексты, посвященные партийным конгрессам, событийные обзоры или подборки советских документов в стиле газеты "Правда",недоступной на территории Франции). Все эти характеристики показывают, насколько данный журнал отличался от своего "коллеги"-"Журнала славянский исследований" ("La revue des études slaves"), хотя и, естественно, дополнял последний. Главное различие - это присутствие политического контента на страницах больше научно-популярного и общественного, нежели научно-исследовательского и академического издания. В докладе будет представлен контент-анализ статей 1920-1930 хх. годов, посвященных образу СССР, дабы показать, какие представления французской общественности о Советской России тех лет были сформированы этим авторитетным изданием.

Доклад подготовлен при поддержке гранта РГНФ № 15-24-08001ам.

«Темное пятно» на репутации Коминтерна: дело об исчезнувших французских делегатах

История Коммунистического Интернационала, казалось бы, хорошо изучена, но до сих пор в ней возникают лакуны. К числу таких лакун относится загадочное исчезновение трех французских делегатов: Раймона Лефевра, Берто Лепти и Марселя Вержа, возвращавшихся после II конгресса Коминтерна из Советской России на родину. Было ли это исчезновение преступлением, намеренным устранением несогласных с политической арены — этот вопрос остается открытым. Гибель французских делегатов породила массу слухов, вызвала большой общественный резонанс в Европе и негативно повлияла на репутацию Коминтерна.

Почти 100 лет прошло со времени образования Коминтерна, но до сих пор в его истории скрыто немало тайн. К числу таких тайн относится загадочное исчезновение трех французских делегатов: социалиста Раймона Лефевра и анархистов-синдикалистов Берто Лепти и Марселя Вержа, возвращавшихся после II конгресса из Советской России на родину. В ходе конгресса французские анархо-синдикалисты не поддержали лозунг диктатуры пролетариата и выступили против требуемого большевиками немедленного разрыва с реформизмом и центризмом. Лефевр, Вержа и Лепти были разочарованы положением советских рабочих и не скрывали этого. Обстоятельства их гибели и точная дата смерти не установлены до сих пор. Согласно официальной версии они погибли во время бури в Баренцевом море 1 октября 1920 г., возвращаясь во Францию. Советские власти сделали из французских делегатов первых мучеников, отдавших свою жизнь за идеи коммунизма, а в их гибели обвинили агентов Антанты. Анализ архивных документов и воспоминаний участников конгресса, хорошо знавших французских делегатов, позволяет усомниться в истинности официальной версии. Бесследное исчезновение французских делегатов вызвало большой общественный резонанс не только во Франции и Европе, но и в самом Коминтерне. Буквально сразу после известия о гибели Лефевра, Вержа и Лепти, появилась версия их сознательной ликвидации советским руководством, на которой настаивали французские газеты правого толка. [1] Наиболее последовательно и доказательно эта версия нашла свое отражение в воспоминаниях члена французской группы коммунистов в Москве Марселя Боди, а также в книге «Неизвестная революция» российского анархо-коммуниста Всеволода Волина, которые были знакомы с французскими делегатами. Боди в своих мемуарах прямо связывает гибель троих с деятельностью Чрезвычайной комиссии (ЧК): «…В чем я уверен, так это в том, что нельзя было допустить, чтобы известные люди, сверх того влиятельные и ставшие по собственному опыту решительными противниками системы и методов, которые они могли разоблачить с такой силой и убеждением, вернулись во Францию». [2] Было ли это исчезновение преступлением, намеренным устранением несогласных с политической арены — этот вопрос остается открытым, вещественных доказательств убийства Лефевра, Лепти и Вержа нет. Следствие по этому делу не проводилось. Вполне можно допустить, что они поплатились жизнью за свое несогласие с политикой, проводимой большевиками. 
Список литературы: 1. Les trois pèlerines assasinés. Comment Lefebvre, Lepetit et Vergeat furent noyés // Le Figaro. 21.01.1921; Les Soviets on fait assasiner Lepetit, Lefevre et Vergeat // L’Ouest-Eclair. 21.01.1921.
2. Body M. Un piano en bouleau de Carelie. Mes années de Russie 1917–1927. Р., 1981.

Теория исторического процесса: французская и русская школы в 1920–1930-х гг.

В развитии теории исторического процесса первая треть ХХ в. стала знаковой в силу того признания и влияния, которое получили идеи основателей французской школы «Анналов». Вместе с тем в отечественной методологии истории уже в конце XIX в. были разработаны близкие французским концепции. Несмотря на то, что в советской России традиция развития теории истории была прервана, и марксистская методология стала господствующей, в наследии советских историков 1920–1930-х гг. прослеживается внимание к теориям западных историков, французских в том числе.

В развитии теории исторического процесса и методологии истории первая треть ХХ в. стала знаковой в силу того признания и влияния, которое получили идеи основателей французской школы «Анналов» М. Блока и Л. Февра. Вместе с тем в отечественной методологии истории уже в конце XIX — начале ХХ в. в работах русских историков и философов были выдвинуты идеи и разработаны концепции, близкие французским. В частности, неокантианская модель теории исторического процесса развивалась в трудах А. С. Лаппо-Данилевского, В. М. Хвостова и других ученых. Несмотря на то, что после революции 1917 г. в советской России традиция развития теории истории была прервана, и марксистская методология стала господствующей (и единственной), а развитие исторического познания шло в русле эмигрантской историографии, в наследии советских историков 1920–1930-х гг. прослеживается внимание к теориям западных историков, французских, в том числе. И если на страницах советских исторических журналов, таких, например, как «Историк-марксист», были невозможны какие-либо обсуждения в академическом стиле (без «критики буржуазных теорий») взглядов европейских теоретиков, то в работах советских историков, преимущественно неопубликованных в те годы, можно найти свидетельства их знакомства со взглядами французских авторов первой трети ХХ в. В этом отношении интересно наследие Н. И. Кареева, Р. Ю. Виппера, С. Ф. Платонова (в частности, при его участии в 1920-х гг. издавались исторические журналы «Анналы», «Русский исторический вестник» и ряд других), Н. А. Рожкова, 12-томная работа которого «Русская история в сравнительно-историческом освещении (основы социальной динамики)» не укладывалась в строгие рамки марксистской методологии истории. Работы этих и ряда других историков могут служить примером интеллектуального диалога ученых в традициях развития научных школ стран, разделенных границами идеологии.

Апофеоз беспочвенности, или русская философия на французской почве: рецепции неогегельянства и экзистенциализма во Франции в 1930-е гг.

В 1920–1930-х гг. в интеллектуальной жизни Франции наблюдается небывалый интерес к творчеству русских мыслителей-эмигрантов, оказавшихся в это время в Париже. Особую роль в развитии этого интереса сыграли деятельность А. Кожева в его знаменитом семинаре по «Феноменологии духа» Гегеля и позднее творчество Л. Шестова, посвященное философии Кьеркегора и Гегеля. Парадоксальным образом противоположные философские интенции этих русских мыслителей, в конечном счете, оказали существенное влияние на формирование важнейшего направления во французской философии ХХ в. — экзистенциализма.

В 20–30-х гг. ХХ в. в интеллектуальной жизни Франции наблюдается небывалый интерес к творчеству отдельных русских мыслителей-эмигрантов, оказавшихся волею судеб в это время в Париже. Речь идет о таких известных русских мыслителях, философах русского Зарубежья, как Н. Бердяев, В. Зеньковский, Г. Флоровский, Л. Шестов, Б. Вышеславцев, и менее известных, таких, как А. Койре и А. Кожев. Особую роль в развитии этого интереса сыграли деятельность А. Кожева в его знаменитом семинаре по «Феноменологии духа» Гегеля и позднее творчество Л. Шестова, посвященное философии Кьеркегора и Гегеля. При этом следует иметь в виду, что оба этих мыслителя представляли разные поколения русских философов, и речь идет не только о значительной разнице в возрасте, но и, главным образом, о принципиальных расхождениях в понимании мира. Если для А. Кожева философия — это, прежде всего, рациональное мировоззрение, то у Л. Шестова с самого начала его творчества доминировало иррационально-религиозное понимание философии, граничащее с мисологизмом и восходящее к знаменитому тезису К. Тертуллиана: «верую, ибо абсурдно». Семинары А. Кожева оказали серьезное влияние на таких мыслителей видных французских мыслителей, как Ж. Батай, А. Бретон, Ж. Ипполит, Ж. Лакан, М. Мерло-Понти и другие. Что же касается влияния идей Л. Шестова, то оно прослеживается, прежде всего, в творчестве А. Камю, С. Вейль, С. де Бовуар и Ж.-П. Сартра и других мыслителей. Парадоксальным образом противоположные философские интенции этих русских мыслителей, в конечном счете, оказали существенное влияние на формирование таких важнейших направлений во французской философии ХХ в., как феноменология и экзистенциализм.

В докладе речь пойдет о том, как в середине 1930-х гг. складывалась политическая позиция автора прогремевшего по всей Европе романа «Путешествие на край ночи». Исходя из оценок большевистской России и национал-социалистической Германии, рассеянных по памфлетам 1930-х гг. (Bagatelles pour un massacre (1937), L’École des cadavres (1938), Les Beaux draps (1941)),а также в личных письмах и критических выступлениях этих лет, мы попытаемся показать, что афишируемые анархичность и беспартийность, писателя были не более чем маской французского националиста-почвенника, тяготевшего к расизму.

1. Один из самых устойчивых мифов в восприятии образа Л.-Ф. Селина сводится к распространенному мнению, согласно которому писатель, прошедший через трагический опыт Великой войны (1914–1918), был убежденным анархистом и пацифистом, отказывавшимся принять чью-либо сторону в политических конфликтах 1930-х гг., вылившихся в новую мировую войну.
2. Анализ литературных документов, прежде всего,так называемых «Полемических сочинений» (Bagatelles pour un massacre (1937), L’École des cadavres (1938), Les Beaux draps (1941)), а также переписки и критический выступлений обнаруживает, тем не менее, определенную динамику роста политического самосознания писателя, живо реагировавшего на противостояние большевистской России и национал-социалистической Германии, которое образовывало главный нерв европейской политической жизни тех лет. В этом плане важным представляется то обстоятельство, что мысль Селина, в отличие, например, от П. Дриё Ла Рошеля, направлена не столько на характеристики отдельных политических режимов или деятелей (большевизм и Сталин, национал-социализм и Гитлер, фашизм и Муссолини), сколько на постижение национальных или даже расовых элементов того или иного народа (русские, немцы, итальянцы), которые обрели соответствующие воплощения в современных государственных институтах.
3. В политических построениях Селина 1930-х гг., которые могут выглядеть довольно анархичными, беспартийными и хаотичными, доминирует т. н. «медицинская точка зрения», определявшая его видение человека в понятиях природы, рода, расы, а также — здоровья и болезни. Для Селина писателя-врача люди суть носители заразы, вот почему политические институты он также характеризует в терминах жизнеспособности или болезнетворности. Не питая иллюзий относительно современной французской республиканской системы, которая представляется ему разложившейся из-за доминирующего влияния «еврейской партии», Селин, тем не менее, тяготеет к некоей коренной, почвеннической «французскости», которую он рассматривает не сквозь призму утонченного «французского духа», а через своего рода «французское тело», «французскую натуру»: отсюда его устойчивое внимание в Рабле, Золя и… Прусту.
4. В русских и немцах он также ищет каких-то устойчивых природных элементов, отсюда его повышенное внимание к тем писателям, которые могут представать как выразители каких-то исконных народных стихий: Достоевский в России, Гете в Германии; вместе с тем, такая установка не исключает внимания к современному искусству этих стран, но главное — повышенного интереса к повседневной жизни больших городов: Ленинград и Берлин.

Театр Р. Роллана и П. Клоделя в восприятии революционной культуры России конца 1910 — начала 1920-х гг.: синтез искусств, героика, сакральное

В докладе рассматривается коллизия между стремлением к вагнеровской традиции всеобщего искусства, характерной для русской и европейской культуры рубежа XIX–XX вв., и поисками «революционного» искусства в Советской России конца 1910 — начала 1920-х гг. Несмотря на полную несовместимость эстетических, мировоззренческих и политических позиций, бывшие однокашники Поль Клодель и Ромен Роллан оказываются в это время частью одного рецептивного поля советской культуры. В докладе использованы материалы московских архивов.

В докладе рассматривается коллизия между стремлением к вагнеровской традиции всеобщего искусства, характерной для русской и европейской культуры рубежа XIX–XX вв., и поисками «революционного» искусства в Советской России конца 1910 — начала 1920-х гг. Воплощение этой коллизии мы видим в одновременной рецепции театра Ромена Роллана и Поля Клоделя, Несмотря на полную несовместимость эстетических, мировоззренческих и политических позиций, бывшие однокашники Клодель и Роллан оказываются в это время частью одного рецептивного поля советской культуры. Материалом исследования служат произведения, изданные и/или сыгранные на сцене в означенную эпоху: пьесы «Театра Революции», «Трагедии веры» и «Лилюли» Роллана, «Обмен», «Благовещение», часть Трилогии о Куфонтенах Клоделя, а также переводы и рецепция роллановского «Народного театра». Почему после Октябрьской революции в театре был большой интерес именно к иностранным пьесам, почему большим успехом пользовались пьесы о Французской революции 1789 г., каким образом контрреволюционная трилогия Клоделя могла заинтересовать вдохновителя «театрального Октября» — Вс. Мейерхольда? Как жанр мистерии соотносился с героической трагедией в ранней советской рецепции французского театра? Возможно, ответы на эти вопросы помогут глубже понять «возвращение» дружбы между писателями в 1940-е гг. 

Исследование проводится в рамках работы по гранту РГНФ РГНФ 14-04-00557-а.

В докладе рассматриваются взаимоотношения французского коммунистического писателя, кинокритика и режиссера Леона Муссинака с Московским государственным еврейским театром. Исследуется история постановки Муссинаком водевиля Э. Лабиша и Ф. Жиля «30 миллионов Гладиатора» («Миллионер, дантист и бедняк») в 1934 г. Описывается совместный гастрольный опыт французского режиссера и советских актеров (Moussinac, 1935).

10 ноября 1934 г. в Московском государственном еврейском театре (ГОСЕТ) состоялась премьера спектакля «Миллионер, дантист и бедняк» по водевилю Э. Лабиша и Ф. Жиля «30 миллионов гладиатора» (1875). Постановку осуществил приглашенный ГОСЕТом французский режиссер, кинокритик и писатель Л. Муссинак.
Несколькими месяцами ранее Муссинак отправился на гастроли с ГОСЕТом в Тбилиси. Данный опыт лег в основу его литературного дневника — «В турне вместе с советскими актерами» (1935) — популярного жанра в 1930-е гг. Репетиции водевиля, труппа театра и шире — советская действительность описываются отстраненно, с позиции вовлеченного в процесс дистанцированного наблюдателя.
Особенности восприятия Муссинаком советской театральной творческой среды и история постановки водевиля являются предметом доклада.

Доклад подготовлен при поддержке РГНФ, проект №15-24-08001 а(м).

Орфография, орфоэпия, орфофония, фонологическая система, полный/неполный тип произнесения.

При определении нормы традиционно в первую очередь внимание обращается на соблюдение правил написания, то есть норму орфографическую. Правила эти сформулированы достаточно четко и просто: основной принцип написания — морфологический, небольшая часть слов пишется в соответствии с принципом фонетическим, часть — с традиционным.
Правила написания меняются нечасто: последняя реформа орфографии произошла в 1956 г.
Вместе с тем нельзя не думать о нормативном, правильном произнесении текстов (в широком смысле этого слова).
Каков язык — таков и человек, таково и общество. Через язык выражается вся сущность человека: мысли, чувства, воля, дела. Стиль жизни формируется стилем речи. Всякая интеллектуальная профессия связана с языком.
Лидерство в культурном и экономическом соревновании получают те страны, в которых развиты технологии и формы речевой коммуникации и нормализована речевая этика общества.
Важно при рассмотрении нормы орфоэпической понимать, что норма, во-первых, это категория внутриязыковая, присущая языку как системе, во-вторых, норма — это свод правил, предписывающих реализацию тех или иных единиц.
Норма как категория лингвистическая определяется фонологической системой языка. Норма произносительная является дальнейшим ограничением возможностей системы. Важно при этом подчеркнуть, что норма кодифицированная, предписывающая может быть сформирована в результате серьезного экспериментально-фонетического исследования [Вербицкая Л. А.].
1. Вербицкая Л. А. Давайте говорить правильно. М.: Высшая школа 2001. — 239 с.

язык, история языкознания, деятельность, правила, интуиция, говорящий человек, Гумбольдт, Соссюр, абстрактный объективизм, индивидуалистический субъективизм, структурализм, генеративизм, функционализм

При всем многообразии школ и направлений лингвистики можно заметить, что в ее истории постоянно идет борьба стремления к строгому изучению объекта по образцу естественных наук, с опорой на наблюдаемые факты, и желания рассматривать язык вместе с говорящим на нем человеком, с учетом интуиции, интроспекции и творческих способностей людей. Эту борьбу можно увидеть даже в античности (аналогисты и аномалисты) и в арабской традиции. Позднее разные точки зрения были высказана классиками языкознания: В.фон Гумбольдтом, считавшим язык человеческой деятельностью, и Ф.де Соссюром, для которого язык - "готовый продукт, пассивно регистрируемый говорящим". В.Н.Волошинов выделял в развитии мировой науки о языке "абстрактный объективизм" и "индивидуалистический субъективизм". К первому направлению он отнес Соссюра и его сторонников, изучавших язык как абстрактную систему, существующую независимо от человеческого сознания, ко второму - последователей Гумбольдта, для которых язык - творчество человека. В течение ХХ в. неоднократно возникали споры между двумя направлениями: например, в 40-е гг. в США между Л.Блумфилдом и Л.Шпитцером, в 60-е гг. в СССР между П.С.Кузнецовым и В.И.Абаевым. Однако "абстрактный объективизм", рассматривавший язык по образцу естественных наук, безусловно, преобладал; его развитие привело к идеям о скорой достижимости полной формализации. Его постулаты поставил под сомнение Н.Хомский, объявив лингвистику "особой ветвью психологии познания". И генеративная, и функциональная лингвистика по-разному обратились к свойствам языка, обусловленным познавательной и коммуникативной функциями языка.

Лингвистика, психология, память, когнитивные науки, междисциплинарность.

Логичной представляется схема развития (суб)дисциплин, изучающих язык и речевую деятельность, которая (схема) имеет вид «лингвистика → психолингвистика → социолингвистика»; иными словами, переход от этапа к этапу, с этой точки зрения, есть добавление нового измерения и тем самым обогащение нашей науки. Вектор логического развития при данном понимании ситуации совпадает с вектором ее исторического развития: лингвистика как таковая возникла раньше, чем психо- и социолингвистика.
Вместе с тем, по крайней мере в фонологии существуют и иные представления о траектории развития соответствующей науки: принято считать, что фонология начиналась как по преимуществу психологическая дисциплина. Такова она у Бодуэна. Щерба первым заговорил о смыслоразличительной функции фонемы, а Яковлев «очистил фонему от психологизма»; и то, и другое было энергично поддержано Трубецким.
Попробуем, однако, несколько сменить ракурс рассмотрения, не привязывая его к вопросу о векторе развития теории. Сформулируем вопрос так: есть ли в лингвистике понятия, исконно принадлежащие психологии, без которых лингвистика в принципе обойтись не может? По крайней мере одно такое понятие есть: это память. Вводим мы это понятие эксплицитно или нет, мы фактически пользуемся им, например, тогда, когда различаем инвентарные и конструктивные единицы; инвентарные хранятся в памяти, конструктивные строятся в речевой деятельности по мере необходимости по правилам, равным образом хранящимся в памяти.
Это «взаимопрорастание» лингвистики и психологии дает все основания рассматривать лингвистику как междисциплинарную область знания.

Тема «Х. Ибсен и С. Киркегор» является одним из содержательнейших разделов современного ибсеноведения. Однако вопрос о знакомстве Ибсена с текстами Киркегора до сих пор остается дискуссионным. Впервые он был поставлен сразу после выхода в свет драматической поэмы «Бранд» (1866), принесшей автору славу во всех странах Северной Европы. Как раз в ту эпоху в Дании началось интенсивное освоение идейного наследия Киркегора, не получившего, как известно, при жизни широкого признания. «Бранд» воспринимался многими его первыми читателями как произведение, непосредственно вдохновленное киркегоровскими идеями, а образ ибсеновского героя — как своеобразное художественное отражение личности покойного мыслителя. В самом драматурге критики видели «поэта Киркегора», причем в ряде случаев на этом основании автору «Бранда» отказывали в самостоятельности. Неудивительно, что Ибсен, всегда настаивавший на своей творческой независимости и отрицавший, как правило, чьи-либо влияния на свое творчество, неоднократно выражал протест против такого подхода. Отрицая влияние на свое творчество идей датского мыслителя, Ибсен заявлял, что он «вообще очень мало читал Киркегора, а понял из его сочинений еще того меньше». Однако не только в «Бранде», но и в последовавших за ним произведениях обнаруживается близость Ибсена Киркегору в разработке экзистенциально-персоналистской проблематики. Вместе с тем тщательный анализ текстов дилогии «Кесарь и Галилеянин» (1873) и драмы «Росмерсхольм» (1886) позволяет выявить в них скрытое цитирование некоторых текстов Киркегора и допустить непосредственное знакомство драматурга с работами датского мыслителя «Страх и трепет» (1843) и «Деянья любви» (1847).

Роман Сельмы Лагерлеф «Изгой» (1918) неизвестен в России и не переведен на русский язык, его сюжет и идейное содержания ломают традиционные представления о творчестве писательницы, автора «Путешествия Нильса с дикими гусями». Роман «Изгой» весьма интересен с композиционной и сюжетной точек зрения. В нем два главных героя и две сюжетные линии, которые в итоге пересекаются.
В романе содержатся многочисленные евангельские аллюзии, а также прослеживается ветхозаветный контекст, поданный через своеобразные художественные конструкции, характерные для исландских саг.
Сельма Лагерлеф в романе «Изгой» (1918) разрабатывает пацифистскую идеологию и пытается решить вопрос об истинной природе человека в свете дихотомии «человек-зверь» и «человек Христос». В этом она в значительной мере опирается на разработку этой темы в русской литературе.

Финляндия, шведская литература Финляндии, XX в., гражданская война, Рунар Шильдт.

Рунар Шильдт был известен среди шведоязычных писателей Финляндии начала XX в. Он являлся представителем поколения писателей «дагдриваре». Характерной особенностью созданных ими произведений было изображение героев, ощущающих себя исключенными из общего темпа развития общества, из активной жизни. Отчасти эти образы напоминают европейских фланеров, но отчуждение их не добровольное, а вынужденное. Однако творчество Р. Шильдта тематически разделяется на два периода. В своем позднем творчестве, отмежевавшись от эстетики «дагдриваре», писатель уделяет внимание гражданской войне. Этой теме посвящены несколько его новелл. Каждая из них раскрывает перед читателем события гражданской войны в Финляндии 1918 г. с нового ракурса. Рунар Шильдт создал галерею образов, принадлежащих как стороне «белых», так и стороне «красных». На первый план в его исследованиях человеческий души в столь противоречивых условиях выходит изображение личных мотивов и переживаний каждого из персонажей: бунтаря Аапо, из одноименной новеллы, мстящего за якобы нанесенное ему оскорбление, двух любовников в захваченном «красными» Хельсинки, матери, укрывающей своего сына от чужих глаз, и других. Изображение их внутреннего мира придает новеллам Р. Шильдта высокую художественную ценность.

Фарерские баллады о Нибелунгах и реконструкция Андреаса Хойслера

Фарерские баллады, Андреас Хойслер, «Песнь о Нибелунгах», история создания, целостность.

Реконструируя историю создания «Песни о Нибелунгах», Андреас Хойслер приходит к выводу о том, что данный эпический текст исходно не был цельным. Вычленяемые с содержательной точки зрения история Зигфрида и история мести Кримхильды первоначально представляли собой отдельные произведения, сведенные в один памятник лишь в результате длительного развития. Фарерским балладам Хойслер отводит место побочных ветвей данного сюжета, причем для обеих частей.
Фарерский цикл о Нибелунгах состоит из трех баллад: баллады о кузнеце Реине (Регине), баллады о Бринхильде (Брюнхильде) и баллады о Хёгни. Помимо данного трехчастного деления в содержании фарерского цикла выделяются также части, соответствующие Хойслеровским историям Зигфрида и Кримхильды. Причем выделяются они не только собственно сюжетом, но и своей трактовкой сюжета. Первая часть соответствует исландской версии данной истории, известной по таким памятникам как «Старшая Эдда», «Сага о Вёльсунгах» и др., а вторая немецкой — известной по «Песни о Нибелунгах». Граница между этими двумя частями четка видна. Она проходит внутри второй баллады о Бринхильде. Данное несоответствие границ представляется аргументом в пользу признания изначальной целостности Нибелунговского цикла.

Фигура Матери в современной шведской литературе мигрантов как фактор формирования культурной идентичности

Постколониализм, шведский литературный постколониализм, современная шведская литература, фигура Матери, М. Бахтиари, З. Бечевич, М. Аксельссон.

В представленном докладе предпринимается попытка проанализировать образы мигрантов в трех произведениях современной шведской литературы с помощью терминологического и идейного аппарата постколониальной теории как наиболее подходящего инструмента ее описания и интерпретации. Одной из особенностей постколониальной литературы в целом и современного шведского литературного постколониализма в частности является фокусирование авторов и героев на роли матери и акцентирование глубокой связи между Матерью, традицией и родиной. Родина в постколониальных романах часто метафорически представляется как материнское тело — кормящее и плодородное; однако, как и материнское тело, родина, а, следовательно, и культура, постоянно находятся под угрозой исчезновения. Подобные идеи находят подтверждение в работах П. К. Найяра (P. K. Nayar) [Nayar], Н. Ювал-Дэвис (N. Yuval-Davis) [Yuval-Davis] и др. Объектом исследования в докладе выступают образы мигрантов в романах «Меня зовут не Мириам» (2014, «Jag heter inte Miriam») М. Аксельссон (р. 1947, Axelsson) [Axelsson], «Дневники Свенхаммеда» (2009, «Svenhammeds journaler») З. Бечевича (р. 1982, Beevi) [Beevi] и «Можешь ли ты произнести „шибболет“?» (2008, «Kan du sga schibbolet?») М. Бахтиари (р. 1980, Bakhtiari) [Bakhtiari].
Axelsson M. Jag heter inte Miriam. Stockholm: Brombergs Frlag, 2014. 258 p.
Bakhtiari M. Kan du saga schibbolet? Stockholm: Ordfront Frlag, 2009. 423 p.
Beevi Z. Svenhammeds journaler. Stockholm: Alfabeta Bokfrlag, 2009. 186 p.
Nayar P. K. Postcolonialism: a guide for the perplexed. London: Continuum, 2010. 238 p.
Yuval-Davis N. Gender and nation. London: Sage, 2002. 158 p.

Гуннар Экелёф, шведская поэзия XX в., модернизм, визионерская поэзия, интертекстуальность, аллюзии.

Доклад посвящен сборнику «Проводник в подземный мир» (Vgvisare till underjorden) — последнему поэтическому сборнику Гуннара Экелёфа, изданному в 1967 г., незадолго до смерти поэта. Наиболее мистическое и загадочное произведение автора стало заключительной, третьей частью так называемой «византийской трилогии». Несмотря на то, что действие третьей части трилогии тоже происходит в Византии и касается того же исторического периода (XI в.), в данном сборнике Экелеф поднимается на новый уровень абстракции, на новый уровень философского осмысления экзистенциальных категорий, размышлениями над которыми нашли отражение во всем его творчестве. Доклад посвящен исследованию и анализу интертекста, экфразиса, общекультурных аллюзий, а также автоцитат и автореминесценций, создающих уникальную ткань этого классического текста шведского позднего модернизма. Сборник также рассматривается с точки зрения генетической критики, как «work in progress». Отдельным фактором расширения контекста выступают авторские примечания в конце сборника, которые Экелёф составил для облегчения рецепции своего последнего произведения читателями. Также будет рассмотрена визионерская составляющая сборника и история создания трилогии.

Фокализация в графическом романе Аск Л. «Гитлер, Иисус и дедушка» (2006 г.)

Графический нарратив, фокализация, современная литература Норвегии.

Доклад посвящен анализу автобиографического романа норвежской художницы Аск Л. (Ask L.),вышедшего в 2006 г. В произведении раскрываются серьезные темы: стигматизация женщин, родивших ребенка от «немецких оккупантов» после Второй мировой войны; религиозное воспитание и преломление религиозных доктрин в детском сознании; поиски самоидентификации и становление художника.
Сложность затронутых тем контрастирует с кажущейся простотой повествования, подчеркнутой графикой: довольно схематичные рисунки, выполненные в неяркой цветовой гамме, где герои изображены несколькими выразительными штрихами. В изобразительный ряд включены также черно-белые снимки, что характерно для жанра документального комикса.
Комикс — это интермедиальный нарратив, основанный на визуальном и вербальном компонентах, взаимодополняющих друг друга и рассказывающих одну и ту же историю. Такие свойства графического нарратива дают автору дополнительные возможности для применения различных повествовательных стратегий.
В докладе рассматривается смешение автором нарративных перспектив, что заметно при сопоставлении авторского текста и изобразительного ряда. Авторский текст представляет собой внутренний монолог героини, то есть, по терминологии Ж. Женетта, речь идет о внутренней фокализации. В то же время изобразительный ряд — это текст с нулевой фокализацией, то есть в границах данного нарратива он представляет собой «объективную реальность». На протяжении всего повествования визуальный ряд дополняет авторский текст, противоречит ему или по-другому расставляет акценты, благодаря чему повествование обретает глубину и полифоничность.

Нидерландская литература ХХ в., постмодернизм, визуальный роман, визуальность, детализация, нидерландская живопись, нидерландская культура.

Роман Сейса Нотебоома «Ритуалы» (1980) — своего рода пограничье между постмодернистким письмом и возвратом к реалистической романной традиции в Нидерландах. Постмодернистские черты — нарушение хронологии повествования, мифологичность и интертекстуальность как элементы игры с читателем, сочетаются с классическим мотивом — смена исторических эпох и ценностей, данная в образе главного героя и его окружения. Традиционный сюжет Нотебоом делает специфически голландским, превращая текст в «визуальный роман». Литературное произведение представляет серию живописных полотен и, одновременно, превращается в театральную постановку или кинофильм. Нотебоом изменяет функцию читателя и выдвигает новые требования к нему — идеальный читатель «Ритуалов» должен не только читать текст, он обязан видеть его и даже присутствовать в нем.
«Зримости» текста способствует прием детализации, характерный для голландской живописи, но в ХХ в. перенесенный и в художественную литературу. Описания в романе Нотебоома подробны, при этом четко структурированы и ритмизованы: «ударные» предметы, будь то паронг, серебряное блюдо с ветчиной в первой части или японская чашка во второй, сообщают нечто важное о героях романа, последние даны не сами по себе, а в связке с принадлежащими им предметами или теми, которые они очень хотят приобрести.
Визуальным в романе «Ритуалы» является и сам сюжет, который легко раскладывается на ряд относительно самостоятельных текстов, выстроенных вокруг предметов — часов, семейных реликвий и антиквариата, и объединенных фигурой главного героя.
Понятие «визуального романа» перекликается с «экфрастическим романом», однако описания в «Ритуалах» шире экфрасиса. Предметы искусства в романе — самодовлеющие образы, действующие наравне, а иногда и превосходящие по значимости людей.

Доклад посвящен особенностям современной поэзии Финляндии. В конце 1990-х гг. финские поэты развивают в своем творчестве традиции, полученные в наследство от видных представителей «второго» финского модернизма Эвы-Лизы Маннер (Manner) и Пааво Хаавикко (Haavikko) с их интересом к мировой культуре. Их источником вдохновения были разные страны и культуры. Наряду с этой традицией в современной поэзии Финляндии возник интерес к диалектам, региональным обычаям, к местному ландшафту — малой родине. В творчестве Е. Хаукио (Haukio), Х. Лааксонен (Laaksonen), В. Хуотаринен (Huotarinen) мульткультуральные и мультилингвистические черты совмещаются с интересом к диалектному, природному и культурному колориту их родных мест. Музыкальная интонация используется вместе с числовыми схемами и графическим оформление строк. Соседствуют черты постмодернизма и классического реализма. В Финляндии современная поэзия востребована, она имеет своего читателя и успех. Критики А. Хелттунен (Helttunen) и А. Сауре (Saure), объясняя этот феномен, пишут, что «поэзия превосходит обычные пределы мышления и, таким образом, создает новые образы интерпретации мира Поэзия открывает путь человеку для понимания собственных чувств и путь в глубины познания»[Helttunen, Saure, 2004]. С современной поэзии Финляндии отчетливо проявляется самосознание финского народа. Но можно сказать, что в определенной степени и сама поэзия Финляндии формирует национальное самосознание.
[1] Helttunen A. Saure A, Likijalle. / Runo, näytä hampaasi. Suomen nykyrunoutta. / Toim. A. Helttunen, A.Saure. Helsinki, WSOY. 2004. S.1.

История — биография — национальная память — исторический роман-биография в Дании. На примере романа Э. Клевдаль Райха «Очаровательный незнакомец» (1995 г.)

Исторический роман, национальная память, П. Рикер, новый историзм, Гренландия.

Сближение исторического исследования с художественным произведением на волне «нового историзма» (Х. Уйат) с 1970-х гг. повлекло за собой создание целой плеяды романов, претендующих на трактовку исторических событий, наравне с профессиональными историческими исследованиями. Одной из важных отличий художественного текста заключается по П. Рикеру в отношении между изображаемым историческим прошедшим и настоящим моментом написания романа. В романе, как правило, имплицитно присутствует действительность времени написания текста. В то же время для описываемых прошедших событий — это будущее, которое объясняется, развивается по аналогии или подготавливается всем событийным течением романа. Тем самым, автор использует прием «flashback», отправляя читателя из известного ему исторического настоящего, пусть даже не явно присутствующего в повествовании, к предшествующим и определяющим это настоящее событиям.
«Очаровательный незнакомец» Э. Клевдаля Райха (1995) написан в разгар ожесточенных дебатов в Дании о национальном самосознании (1971–1996). Он ставит вопрос о границах художественного произведения и исторического исследования, системе взаимоотношений исторического прошедшего и настоящего автора, роли мировоззрения и политической ангажированности писателя в выборе исторической фигуры и ее интерпретации, о кратковременном, исторически объяснимом, возвращении идеи мессианства литературы в попытке изменить национальную память и через нее повлиять на настоящее и будущее Дании.

Геллерт, Просвещение в Германии, fröhlicher Wechsel, sacrum commercium, Новый Завет, Бернард Клервосский, францисканская духовность, Лютер, сотериология, история идей.

В истории немецкой литературы особым образом выделяется имя Христиана Фюрхтеготта Геллерта (1715–1769), в котором Гете видел «фундамент немецкой нравственной культуры» («Поэзия и правда», II, 7). Геллерт, некогда пользовавшийся исключительным авторитетом, в настоящее время занимает, как кажется, скромное место в культурной жизни современной Германии, однако необходимость осмысления содержания именно немецкой культуры в складывающейся сейчас социокультурной ситуации заставляет нас обращаться к его поэтическому наследию. В докладе рассматривается встречающаяся в одной из «Страстных песен» Геллерта идея «священного дела/священной сделки». Представляется, что здесь в стихотворную форму облекается центральная для сотериологии идея о внутренней взаимосвязи снисхождения Бога к человеку через боговоплощение Христа и его Страсти и обожения человека. Истоки этого учения мы находим в посланиях апостола Павла, впервые явным образом оно оформляется в «Послании к Диогнету», затем воплощается в латинской литургической традиции (ср. «Exultet» св. Амвросия Медиоланского), отражаясь в средневековой мистической традиции (св. Бернард Клервосский, францисканская школа). В протестантском богословии «радостный / счастливый обмен» (fröhlicher Wechsel) — центральная тема «богословия Креста» у Лютера, однако именно Геллерт имплементирует эту мысль через одно из фундаментальных для формирующейся в эпоху Просвещения буржуазной Германии понятий сделки (Geschäft), отражающейся в заключаемом двумя сторонами договоре. Именно таким образом Геллерту удается не только приблизить читателю и слушателю основополагающие идеи о спасении, но и обратить его внутренний взгляд на мысль об индивидуальной ответственности за все содеянное мыслью, словом и делом в силу заключенного с Богом договора.

Романтический дискурс о национальном театре 1820–1830-х гг. в Германии: проблемы формирования театрального канона

Драматургия, история театра, романтизм, немецкая литература XIX в.

В 1820–1830-х гг., обратившись от изысканий в области новых театральных жанров к национальному вопросу, романтическая мысль стремится найти практический компромисс между собственной теорией и актуальным состоянием немецкой сцены. Романтическая теория театра почти не нашла практического воплощения в начале XIX в., однако, она позволила переосмыслить процессы, происходящие на немецкой сцене в 1820–1830-х гг. В этой связи особенно интересен опыт Л. Тика — не только драматурга и теоретика театра, но и буквально единственного из йенских романтиков, кто непосредственно был занят театральной деятельностью. Предположив, что в основу национального театрального канона могут лечь драматические произведения Шиллера, она стремится сохранить этот канон в теории и расшатать его — в театральной практике, словно порицая Шиллера за то, что тот не соответствует собственному статусу. Так, например, трилогия Шиллера о Валлештейне, аккумулировавшая идею национальной истории, по мнению Л. Тика, не является в полной мере ни национальной, ни классической.

Сакральная незыблемость старинных вещей в творчестве Адальберта Штифтера

Бидермейер, Адальберт Штифтер, старина, сакральность, «мир вещей0╗, традиция, художественное пространство.

Эпоха Реставрации, или бидермейеровский период, (1815–1848) является важным этапом в культурной, общественно-политической и социальной жизни Германии и Австрии, которая сформировалась как реакция на освободительное движение после наполеоновских войн. Данный период выступал в качестве художественной прослойки между Романтизмом и бюргерским реализмом. Основные задачи бидермейера заключались в восстановлении утративших свое значение культурных ценностей и сохранении и поддержании реставрационного режима. Творчество австрийского писателя А. Штифтера (1805–1868) является ярким примером выражения основных идей бидермейера. Ключевыми понятиями для А. Штифтера, являющегося консерватором по убеждениям, стали «традиция», «старость/старина», «вещь», «род». Он уделяет особое внимание в своих произведениях детальному описанию вещей, которые представляют для него музейную ценность, содержащими в себе богатый культурно-исторический опыт. Вещи обладают в новеллах А. Штифтера «внутренней жизнью и психологизмом» [Берковский], в упорядоченный сакральный мир которых невозможно проникнуть обычному человеку, не постигшего «кроткого закона» [Штифтер]. «Мир вещей» А. Штифтера нередко конкурирует с человеческим миром. Вещь попадает под пристальное внимание писателя, которую он возвеличивает до священного культа. Такой святостью обладают для него различные предметы старины, документы, свитки, несущие в себе код человеческого бытия и передающие его из поколения в поколение, превращая своих обладателей в часть истории, в звено генеалогического древа или в хранителя определенного культурно-исторического опыта и носителя важных традиционных ценностей. Таким образом, А. Штифтер создаёт в своих произведениях своеобразный мир старинных вещей, обладающих своей жизнью и таящих в себе много загадок.

Ведекинд, Лулу, образ Пьеро, мотив двойничества, Достоевский, женственность.

Героиня дилогии «Лулу» (1913) немецкого драматурга Ф. Ведекинда является одним из самых ярких и загадочных женских образов немецкой литературы и немецкого театра рубежа XIX–XX вв. Сегодняшняя востребованность пьесы на западноевропейской сцене и в кино, а также постоянный интерес к ней в современном литературоведении во многом объясняются, согласно Р. Флорак (Florack), «зачаровывающим» характером ее главного персонажа — Лулу.
Неопределенность, зыбкость, многоликость характера Лулу, воплощающего собой, очевидно, авторский взгляд на природу «женского» в общем и представляющий немало трудностей для его интерпретации, раскрываются в мотиве портрета, который лейтмотивом проходит через все действие дилогии.
Возникающие в связи с мотивом портрета у Ведекинда ассоциации с романом О. Уайльда (Wilde) «Портрет Дориана Грея» («The Picture of Dorian Gray») кажутся весьма оправданными. Однако, как представляется, более глубинная связь обнаруживается с творчеством Ф. Достоевского и, в частности, с его романом «Идиот» (1868), в котором появление главной героини на первых страницах книги и ее история почти дословно дублирую события из дилогии Ведекинда.
Графическая новелла современного венского художника Н. Малера (Mahler) «Лулу и черный квадрат» («Lulu und das schwarze Quadrat», 2015), в которой автору удалось объединить две «иконы современности» — «черный квадрат» К. Малевича и одну из самых известных femme fatale эпохи «рубежа веков», также дает ряд интересных пересечений с мотивом портрета у Ведекинда и помогает раскрыть специфику характера его героини.

«В мире духа и свободы…»: рецензия Бенедетто Кроче на книгу Томаса Манна «Размышления аполитичного»

Томас Манн, Размышления аполитичного, Бенедетто Кроче, литературность, культура и цивилизация, гуманизм.

В 1920 г. в журнале «Критика» («La Critica») итальянский философ Бенедетто Кроче опубликовал рецензию на книгу Томаса Манна «Размышления аполитичного» (Betrachtungen eines Unpolitischen, 1918). В центре книги — антитеза Германии и Франции (культуры и цивилизации), которая выстраивалась Манном через концепт литературности: «литератор цивилизации» это «политизированный дух», «духовно-политическое вторжение» Запада, разрушающее культуру Германии. В качестве одного из примеров «поэта-политика» и «ритора-демагога» Манн разбирает пример итальянского писателя д’Аннунцио, что не могло не обратить на себя внимание Кроче. Кроче положительно оценивает тенденцию книги как «противостояние духу политическому, демократическому, демагогическому и литературно-риторическому». Однако он смягчает манновский культурный радикализм и национализм тех лет, замечая, что «истинный немецкий дух», «духовная Германия», не совпадает с реальной Германией, «где сейчас сильны те же самые течения, что и в латинских странах». Кроче выводит полемику культуры/цивилизации на другой уровень, подчеркивая, что оппозиция между «подлинным немецким духом» и духом латинских стран отражает в символической или мифологической форме человеческую и вечную оппозицию между аристократией и человеком массы («варварством», «пошлостью» и «вульгарностью», по определению Томаса Манна), замечая, что задача культуры — не уничтожать «volgo», а определить его границы и дистанцироваться от него, поскольку его главная функция — «стимулировать и наращивать в аристократии осознание аристократического». В одном из писем Томасу Манну 1930-х гг. Кроче горько сожалеет, что той Германии, которую он любил, больше нет.

Герман Брох и проблемы исследования литературной эмиграции 1930–1940-х гг.

Г. Брох, романы «Наваждение» и «Смерть Вергилия», внешняя и внутренняя эмиграция.

Вокруг позднего творчества Г. Броха (1886–1951, Broch): романа-фрагмента «Наваждение» («Die Verzauberung») и экспериментального романа «Смерть Вергилия» («Der Tod des Vergil») сложилась особая ситуация в литературоведении. Преобладает внутритекстовый подход с опорой на комментарии и эссе Броха; интертекстуальные влияния рассматриваются внутри узкого литературного канона (Т. Манн, Дж. Джойс, Фр. Кафка). Однако немаловажным является тот факт, что к работе над этими романами Брох приступил в середине 1930-х гг. в Австрии, в состоянии, близком к «внутренней эмиграции», и после, в годы эмиграции в США, снова и снова возвращался к этим текстам.
Попытки вписать эти романы в контекст литературы эмиграции сталкиваются с проблемами классификации немецкоязычной литературы 1930–1940-х гг., где традиционно выделяют творчество внутренних и внешних эмигрантов. Это разделение оспаривалось рядом литературоведов уже с 1970-х гг. Однако в сборниках, чьи составители призывают к преодолению условных различий, часто имеет место механическое сведение ряда статей, из которых одни рассматривают внешнюю, а другие — внутреннюю эмиграцию по-прежнему по отдельности, не делая попытки пересмотреть такой подход к классификации.
При этом, для немецкоязычных «литератур» 1930–1940-х гг. общим был не только литературно-исторический контекст, но и задача, которую решали оппозиционные авторы, — выразить свою критическую позицию и донести её до читателей вопреки цензуре. О такой общности мысли свидетельствует переписка Броха с Т. Манном, Ст. Цвейгом, Ф. Верфелем, Ф. Тиссом. Для этих авторов внутренней и внешней эмиграции общие этические предпосылки проявили себя на эстетическом уровне напр. в предпочтении определённых романных форм (исторического романа, романа-утопии, романа-дневника, романа о художнике).

Юнгер, модернизм, постмодернизм, нигилизм, смерть автора, désinvolture.

Роман «На мраморных утесах» (1939) вышел в печать вместе с началом Второй мировой войны, вновь поставившей под сомнение гуманистические идеалы Нового времени. Это произведение — точка отсчета нового этапа в творчестве немецкого писателя и мыслителя Э. Юнгера (1895–1998), т. к. автор впервые обращается к романной форме.
Основные темы Юнгера (1895–1998): закат эпохи модерна, проблема преодоления нигилизма. Повествователь в романе воплощает созидающее начало на фоне царящих вокруг разрушений. В этом ему помогает стремление к единству духовного и материального. Одной из важнейших в поэтике Юнгера является категория «приближения» (Annäherung). Всматриваясь в окружающий мир взглядом ученого и поэта (наблюдая за жизнью растений, размышляя о языке), повествователь в физических явлениях приоткрывает для себя трансцендентное. При этом, будучи заворожен обликом мира, он сохраняет дистанцию по отношению ко всему, что встречает. На языке Юнгера это — мотив «невовлеченности» (désinvolture).
«Невовлеченность» — аргумент против всепоглощающего времени. Диалектика «наличия» и «отсутствия», «поверхностного» и «глубинного» выражена в кросс-образах Юнгера, берущих начало в мифологии: зеркале, цветке, змее, огне.
Важная тема Юнгера — присутствие в мире фигуры Творца. Сознание повествователя в «Мраморных утесах» проникнуто ощущением осмысленности Вселенной. Равным образом выделяет сам Юнгер фигуру автора-Творца в художественном процессе. Такая точка зрения представляет собой альтернативу философии постмодернизма. «На мраморных утесах» — одно из первых свидетельств подобного взгляда автора. В российском литературоведении Юнгер пока что мало изучен, что также обуславливает актуальность выбранной темы.

Иконотекст как средство консервации и транслирования воспоминаний в романе В. Г. Зебальда «Аустерлиц»

Винфрид Георг Зебальд, фотография, Ролан Барт, память, «Аустерлиц».

В докладе представлены первоначальные результаты исследования, задачей которого является изучение функции фотографии (и иных изображений) в двух последних романах немецкого писателя В. Г. Зебальда (W. G. Sebald) «Кольца Сатурна» (1995, «Die Ringe des Saturn») и «Аустерлиц» (2001, «Austerlitz»). Традиционно романы Зебальда и, в частности, использование в них фотографического ряда активно изучаются в контексте отражения в них истории Холокоста, опыта переживания травмы и поиска идентичности «потерянным поколением». Концентрируясь на названных темах, исследователи (Т. Хоффман, У. Розе, В. Н. Ахтырская и др.) касаются вопроса фотопоэтики лишь в пределах исследуемой проблематики и вне аспекта уникальности сочетания слова и изображения как такового и соотнесенности визуальных вставок с сюжетом, наррацией и прочими уровнями поэтики зебальдовских романов. Иными словами, в имеющихся исследованиях творчества Зебальда замечается отсутствие взгляда на фотографию как на элемент, вокруг которого выстраивается текст; как на отправную точку для создания сюжетной линии.
В представленном докладе особое внимание уделяется роману «Аустерлиц» и, в частности, анализу основных характеристик фотографического материала в рамках темы памяти и воспоминаний, в результате которого стало возможным выявить значимость визуальных объектов как хранителей воспоминаний, их стимуляторов или же, наоборот, элементов, препятствующих активации памяти. Проведенный анализ фотографических вставок с привлечением ключевых идей из теории фотографии французского философа Р. Барта позволяет взглянуть на фотографию не как на технический способ фиксирования фрагментов действительности, но, прежде всего, как на единственно возможный инструмент восстановления «утраченных» событий в памяти человека.

Литература мигрантов, мигрантская литература, метадискурс, межкультурная литература.

Произведения писателей-мигрантов находят эстетическое выражение в литературе Германии с первых поколений мигрантов в 1950-х гг. В начале творчество писателей-мигрантов рассматривалось лишь как нишевый феномен и получило название «литература гастарбайтеров». Впоследствии возник целый ряд противоречивых обозначений, неоднозначно воспринимаемых критиками и самими авторами, таких как: «литература иностранцев», «литература миграции», «литература меньшинств», «литература чужбины», «литература без определенного места жительства», «не только немецкая литература». Проблема поиска подходящего определения для литературы писателей с опытом миграции стала следствием проблемы обозначения места этой литературы в литературном и культурном ландшафте страны: как отдельной гомогенной группы, объединенной общей тематикой творчества писателей и их происхождением либо как неотделимая часть национальной немецкой литературы.
«Мигрантская литература» стала неотъемлемой частью немецкой культуры: авторы активно представлены в средствах массовой информации, их творчество отмечается престижными премиями (в том числе, «традиционными» национальными премиями, такими как австрийская премия имени Ингеборг Бахманн), авторы выступают с литературными чтениями в университетах Германии, их работы благоприятно воспринимаются критиками.
На современном этапе научных изысканий в центре внимания исследователей литературы мигрантов находятся вопросы самоидентификации авторов, поиска собственной идентичности в положении «между» языками и культурами, выявлений стратегий, моделей, литературных приемов, характерных для этой группы писателей, особенностей их художественного мышления, связь с культурно-историческим контекстом и биографией автора.

Семиотика молчания в биографическом романе Колма Тойбина «Мастер»

Молчание, биографический роман, беллетризованная биография, Генри Джеймс, гендерные исследования, психология творчества.

Первыми к осмыслению молчания как семиотической практики обратились Дж. Стайнер (1967), С. Зонтаг (1966), И. Хассан (1967). Они писали об исчерпанности языка в пост-гуттенбергову эру (И. Хассан), о молчании как культурно-эстетическом приеме (С. Зонтаг). К настоящему моменту семиотика молчания приобретает все более выраженное идеологическое измерение, все более очевидной становится ее связь с концептами власти, доминирования и подавления. Молчание рассматривается как форма сопротивления намеренно искаженным репрезентациям и попыткам описать маргинализированное явление в терминах господствующей парадигмы. Данное сообщение исследует один из биографических романов, посвященных Генри Джеймсу, с точки зрения гендерного аспекта данной проблемы. Молчание (умолчание) анализируется не только как как ключевой механизм отбора материала в любом биографическом нарративе, но и как специфическая трактовка проблемы сексуальной самоидентификации американского классика в свете открытой гомосексуальной ориентации биографа. Декларируемая К. Тойбином в интервью 2004 г. зависимость джеймсовской эстетики от латентной гомосексуальности рассматривается в сопоставлении с общей тональностью, нарративной структурой и принципами отбора жизненно-биографического материала в романе «Мастер». Выводы позволяют говорить о неоднозначном соотношении в романе гендерного и эстетического аспектов: молчание и одиночество показаны как главные предпосылки творческих свершений Генри Джеймса, выводя читателя за рамки собственно гендерных импликаций. Молчание приобретает универсально-философский онтологический смысл и означает, скорее, неизбежное одиночество художника, обреченного жертвовать тем, что обыденно именуется жизнью, во имя искусства.

Американская литература, самоидентификация, дискурсивные практики, протонациональный нарратив.

Процесс становления американской национальной литературной традиции на самом раннем его этапе исследован в отечественном литературоведении явно недостаточно. Как правило, произведения американских авторов XVIII в. считаются вторичными, подражательными. Представляется, однако, что глубинные изменения, произошедшие в самосознании американцев в конце столетия, не могли не найти художественного выражения.
Ведущее место в колониальной литературе второй половины XVIII в. принадлежало публицистике. Одним из центральных объектов обсуждения были правовые отношения с метрополией, осознанные как проблема, сначала теоретическая, потом как практическая. Занимавшая в колониальной словесности того времени менее значимое место поэзия также оказалась в высшей степени политизирована.
И если в середине века взаимоотношения колоний и метрополии рассматривались как связь частей в рамках единой Британской империи, то уже в 1770-е гг. преобладающей становится идея Америки как особого пространства, которое литература и пытается описать.
Исследование публицистики, поэзии и историографических сочинений демонстрирует, как процесс критического анализа и деконструкции связей колонии и метрополии переходит с уровня проблематики на уровень структуры и даже поэтики художественного текста. Дискурсивные практики, которые ни в коей мере не осознаются как «чужие», внешние по отношению к тексту, подвергаются творческой переработке под воздействием новой реальности и являют собой пример протонационального нарратива.

Новое открытие «нашей Америки»: Уолдо Фрэнк и американская культура 1910–1920-х гг.

Уолдо Фрэнк, модернизм, литература США, новое открытие Америки, «Наша Америка».

Американский писатель У. Фрэнк в 1910–1920-е гг. активно участвует в общественной и литературной жизни США. C 1917 г. он работает в журнале «The Seven Arts» (1916–1917), где призывает американских и европейских литераторов к свободе выражения и заявляет о возрастающем величии американской нации. Взгляды Фрэнка на американское общество и необходимость его преобразования находят своё отражение в книгах «Наша Америка» («Our America», 1919) и «Новое открытие Америки» («The Rediscovery of America», 1929), где он выступает с обличением практицизма, общества потребления и конформизма — с одной стороны, и с утопическими воззрениями, изображая Америку, которую предстоит заново открыть — с другой. Америка представляется мечтой нового поколения, которой внешняя реальность должна соответствовать. Американский патриотизм У. Фрэнка и его взгляды на американское общество 1910–1920-х гг. безусловно являлись органической частью программы молодого поколения американских модернистов — литераторов, критиков, философов. В докладе мы попытаемся проследить эволюцию идей У. Фрэнка от 1916 г. (от образования журнала «Seven arts») к концу 1920-х гг., а также рассмотреть его убеждения, произведения и социально-культурные проекты в контексте поисков американского модернизма 1910–1920-х гг.

Новый взгляд на расовую проблему в романе Х. Ли «Пойди поставь сторожа»

Х. Ли, «Убить пересмешника», «Пойди поставь сторожа», расизм, Аттикус.

Роман Х. Ли «Пойди поставь сторожа» сразу вызвал замешательство. Во-первых, это произведение заявлялось как продолжение «Убить пересмешника». Однако выяснилось, что «новая» книга была написана в 1957 г. и представляла собой черновик всем известного романа. Во-вторых, появление «Пойди поставь сторожа» было неоднозначным с морально-этической точки зрения, ведь Х. Ли с середины 60-х гг. утверждала, что больше не будет публиковать свои произведения, поэтому ее согласие на публикацию вызвало много вопросов. Наконец, главным негативным открытием стало то, что Аттикус, который в «Убить пересмешника» предстал как воплощение чести, в «Пойди поставь сторожа» выступал в поддержку расистов: он утверждал, что темнокожие не готовы стать полноправными гражданами, т. к. они не так развиты, как белые.
Разница восприятия Аттикуса частично объясняется выбором манеры повествования. В классическом романе повествование ведется от лица маленькой Скаут, которая идеализирует отца. В недавно вышедшем романе рассказ идет от лица всезнающего повествователя, что помогает представить Аттикуса как реального человека со своими заблуждениями, связанными с традициями Юга, и лишает расовую тему однозначности. Кроме того, изображаемый исторический фон также влияет на решение названной темы. Если в классическом романе (30-е гг. XX в.) речь шла о единичном случае расового конфликта, то в «Пойди поставь сторожа» (50-е гг. XX в.) начинают происходить кардинальные изменения всей системы межрасовых отношений.
По нашему мнению, однако, во главу угла при решении проблемы расизма обе книги ставят совесть каждого человека, но при этом недавно вышедший роман задает более острые вопросы и в какой-то степени помогает понять, почему эта проблема остается актуальной и в наши дни.

Метапроза и производство смыслов в послевоенной литературе США: роман У. Стайрона «Выбор Софи»

Уильям Стайрон, послевоенная американская проза, метароман, поэтика.

Значительная часть романа У. Стайрона «Выбор Софи» (1979) представляет собой своеобразный метароман. К магистральной, сюжетообразующей теме «Выбора Софи» Стайрон подключает исторические и антропологические смыслы, артикулированные в его предшествующих романах — в частности, в «Признаниях Ната Тернера» (1967) и в «Сойти во тьму» (1951). Цель доклада — продемонстрировать своеобразие метапрозы Стайрона, в которой не осмысляется процесс создания данного текста, но происходит напластование друг на друга разных текстов одного автора в рамках единого нарратива — и тем самым открывается новый горизонт порождения смысла через форму. Так, нарратор «Выбора Софи» совпадает с автором, пишущим не «Выбор Софи», но ранее опубликованные Стайроном романы. Проблемы, которые нарратор-Стайрон ставил в своих ранних романах (историческое прошлое и актуальное настоящее американского Юга), вступают во взаимодействие с комплексом тем в истории о польке Софи, пережившей Аушвиц и выстраивающей свой мир заново в послевоенной Америке (экзистенциальные вина и выбор, частные и всеобщие, историческое время и конец проекта «человек»). Тем самым поэтическое решение открывает новую перспективу рассмотрения проблемы человека и истории в послевоенной экзистенциальной прозе США.

«Американские боги» — это портрет американского общества поздних 1990-х гг., отразивший настроения, возникшие после падения Берлинской стены: о мире без границ, свободной торговле, глобализации и мультикультурализме. Используя фантастические элементы в художественной среде, максимально приближенной к объективной реальности, автор развенчивает утопический миф об «американской мечте».
Сам будучи эмигрантом, Нил Гейман изображает в романе драматическое несоответствие реального пространства Америки утопическим представлениям о ней. Америка, по сути, становится своего рода сакральным объектом, тотемом или даже мифом, воображаемым пространством свободы в мире, страдающем от тоталитаризма и террора. Америка, в сущности, из объекта физического превращается в объект веры, утопию. В Америке Геймана священные области пространства характеризуются не храмами, а наличием придорожных аттракционов, которые притягивают огромное количество людей. То есть сакральное у него является не местом существования божественного на земле, а ликованием мирского. Лейтмотивом романа является профанация сферы сакрального. Божественная сила, которая заключается в строительстве придорожных аттракционов, выражает процесс перемещения веры, когда сакральные символы перевоплощаются в образы предметов потребления, выражая тот вид причащения трансцендентному, который представляется автору наиболее соответствующим современному контексту.

Технологии, слепота, мораль…: роман Энтони Дорра «Весь невидимый мир»

Пулитцеровская премия, американская литература, исторический роман, моральная слепота.

Роман Энтони Дорра «Весь невидимый свет» (Anthony Doerr. All the Light We Cannot See, 2014) сразу стал бестселлером, продержался в списке газеты «Нью-Йорк таймс» 36 недель и принес автору Пулитцеровскую премию. О событиях Второй мировой войны написано так много, что кажется, будто все самое важное уже сказано. И, однако, роман сорокатрехлетнего американского писателя написан столь просто и так пронзительно, что он не отпускает читателя, сталкивая на романном пространстве тех, кому открыт свет мира, и тех, кому не дано его увидеть. Цепь параллельно развивающихся виньеток сталкивает слепую французскую девочку и немецкого подростка, которые оказываются втянутыми в водоворот военных событий. Одновременно идет история умирающего от рака немецкого офицера, который ищет легендарный алмаз «Море огня», дарующий бессмертие его обладателю, но ввергающий мир в пучину бед. Нравственным камертоном служит сестра подростка Ютта, которая интуитивно отвергает нацистскую идеологию. Все истории пересекутся в июне 1944 г., во время бомбардировки нормандского городка Сент-Мало войсками союзников, а их последствия еще долго будут отзываться в жизни новых поколений. Слепота физическая противопоставляется слепоте нравственной, когда человек не в хочет вникнуть в суть происходящего, что позволяет манипулировать сознанием огромных человеческих масс. И маленькая девочка оказывается сильнее не сознающей своей губительной силы массы. Действие романа свободно перемещается в пространстве, возвращаясь в 1934 г., уходя в 1960-е гг., показывая, сколь многое в судьбах Европы определяется самой чудовищной войной в ее истории. В докладе предполагается проанализировать как художественный мир романа, так и связь между прошлым и настоящим, техническим прогрессом и его манипуляциями ради мирового господства.

Филип Рот, юмор, ирония, сатира, этническое своеобразие, еврейский юмор, американский юмор

Филип Рот (1933) — один из наиболее выдающихся современных американских авторов, обладатель всевозможных литературных наград, в том числе, Пулитцеровской премии. 
Одной из наиболее узнаваемых и своеобразных характеристик творчества Рота является использование им различных видов комического — юмора, сарказма, иронии, сатиры, пародии и т. д. Все это во многом определяется этнической спецификой.
«Случай Портного» — ранний роман Рота, принесший ему репутацию саркастического критика образа жизни американских евреев.
Объектом комизма у Рота является американо-еврейская семья, в которой выделяются образы-типы, во многом анекдотические: властная мать, изводящая всех членов семьи своей гиперопекой; неудачник-отец; сын, по мнению родителей, гениальный, а на самом деле — закомплексованный невротик. Эти образы присутствуют в целом ряде романов: «Случай Портного», «Моя мужская правда», «Освобожденный Цукерман», «Театр Шабата», «Профессор желания» и т. д.
Во многих произведениях Рот иронично переосмысливает процесс становления американского еврейского писателя, часто затрагивая проблему этнической и профессиональной идентичности. В романе «Грудь» он доводит ее до абсурда, создавая невероятно смешной и эпатажный сюжет о превращении профессора литературы и писателя Дэвида Кепеша в гигантскую женскую грудь.
Роман «Заговор против Америки», который в последнее время можно назвать наиболее часто упоминаемым и цитируемым произведением Рота (в связи с победой на президентских выборах Дональда Трампа), содержит политическую сатиру.
В целом, комическое у Рота представляет собой синтез литературного еврейского юмора («смеха сквозь слезы») и американской комической традиции («дикого юмора»).

«Хорошая жизнь» Джея Макинерни: семья и ее функции после 11 сентября в американском романе

11 сентября, семья, психоанализ, Эрос и Танатос, перверсия, норма, запрет.

Для анализа репрезентации семьи и ее функций в романе «Хорошая жизнь» Макинерни применяется психоаналитический метод, т. к. фрейдистская схема отношений родителей и детей, борьбы либидо и Сверх-Я является в романе сюжетообразующей.
Приложение к тексту концепции Фрейда об Эросе и Танатосе позволяет проследить какие из категорий (запрет и подчинение или бунт и индивидуализм) предстают в качестве животворящего начала, а какие в качестве деструктивного в американском романе пост-9/11. За счет анализа характера любовной связи главных героев делается вывод о ее перверсивном и деструктивном характере, т. к. она представлена как инцестуозная. Подобный психоаналитический подход позволяет сказать, что роман после 11 сентября транслирует идею необходимости подчинения Запрету, ограничения излишней свободы, а также представляет семью как категорию, связанную с животворящей силой, противостоящей деструктивному инстинкту к смерти в виде индивидуализма и перверсного сексуального желания.

Глобализация современного общества в романе Дж. Франзена «Безгрешность»

Современная литература США, реализм, деятельность СМИ, глобализация, роман, Джонатан Франзен.

Доклад посвящен анализу нового романа Джонатана Франзена «Безгрешность», 2016 («Purity», 2016) в контексте его предыдущего творчества (романов «Поправки», «Свобода» и сборника очерков «Дальний остров»). В докладе раскрываются идейно-художественные и структурно-композиционные особенности романа (роман-квест).
Большое внимание уделено раскрытию образа главной героини, которая объединяет все сюжетные линии романа. Второстепенные персонажи романа позволяют автору изобразить суть и свое отношение к общественным движениям глобального масштаба, участниками которых являются американцы.
Рассмотрение данного романа Франзена дается в аспекте проблемы существования человечества в целом. Писатель выражает свою озабоченность современной цивилизацией, которая с его точки зрения представляет собой тупиковый путь развития человечества. В анализируемом романе «Безгрешность» писатель обращается к идее справедливого и гармоничного устройства общества, однако основанного не на идеях социализма и коммунизма, а на идеях здравого смысла.
Следующей проблемой, представленной в докладе, является тоталитаризм. Франзен в этом романе выступает в качестве яростного критика тоталитарных режимов Европы, сложившихся после окончания Второй мировой войны на примере Восточной Германии.
Другой значимой темой романа является деятельность СМИ, в частности — интернет. Для автора романа интернет — это тот же тоталитарный режим сродни социализму и чувству любовной страсти, которые в равной мере разрушают жизнь человека.
В заключении доклада дается идейное обобщение романа Франзена. Его герои отвергают американские ценности эпохи общества потребления и обращаются к глобальным мировым процессам, общечеловеческим ценностям — это семья, которая и станет спасением для современного человечества.

Сказочная модель в трилогии Джека Хекела «Прекрасные сказки»: деконструкция или реконструкция?

Джек Хекел, «Прекрасные сказки», сказочная модель, деконструкция, романная переработка классических сказок, сказочный сюжет.

В докладе будет рассмотрена трилогия современного американского писателя Дж. Хекела (Heckel) «Прекрасные сказки» («The Charming Tales», 2014–2016), которая представляет собой романную переработку классических сказок. В основную сюжетную линию, построенную по образцу традиционной сказочной модели (герой побеждает дракона и наследует трон), вплетаются элементы известных сказок: «Спящая красавица», «Рапунцель», «Золушка», «Белоснежка» и т. д. Различные константы классических сказок (сюжетные и др.) доводятся почти до абсурда и подвергаются сомнению, часто даже со стороны персонажей. И хотя на первый взгляд может показаться, что таким образом Хекел стремится обнажить пустоту и условность сказочной традиции, в докладе будет продемонстрировано, что на самом деле разрушение сказочной модели приводит к ее очищению и перерождению. «Затертые» ценности классических сказок обновляются благодаря их реализации в пространстве романов Хекела: нужно показать, что произошло бы со сказкой, если бы она стала былью, и тогда станут очевидны ее слабые места. Только после этого можно будет рассказать новую сказку, которая сообщала бы давно забытые истины. За счет деконструкции традиционных сюжетов вечные ценности: любовь, героизм, самопожертвование и борьба со злом — могут быть очищены от многолетнего скептицизма, который часто сопровождает эти понятия в литературе, и показаны в новом свете, позволяющем воссоздать сказку такой, какой она должна быть для современного читателя. Трилогия Хекела вобрала в себя разрозненные старые сказки, закрепившиеся в культурном сознании, но потерявшие изначальный смысл, и создала из них универсальную историю, которая открывает путь новой сказке.

Средневековье, мистика, потусторонний мир, религия, готика, ужас.

Страх — одна из базовых эмоций человеческого сознания, важнейший архетип, нашедший выражение в литературе всех эпох и, в особенности, в средневековой литературе эпохи готики, ее неотъемлемая составляющая. Эстетику ужасного Данте начинает разрабатывать еще в «Новой жизни»: в сцене вещего сна о смерти Беатриче, описанной в стилисте Апокалипсиса, появляются пугающие образы, предваряющие призраков и чудовищ будущего «Ада».
«Божественная комедия» (прежде всего «Ад» и «Чистилище») наполнена устрашающими образами с первых строчек; чувство страха присутствует в первой же терцине. Данте описывает важнейшие древнейшие архетипы ужасного, свойственны человеческому сознанию во все эпохи. Это боязнь контакта с миром мертвых, боязнь встречи с потусторонними существами, боязнь приближения конца света, темноты, стихий (огня и воды), чудовищ, темного леса, открытого и закрытого пространства, страх неизвестности. Ад наполнен многочисленными и разнообразными по облику и поведению бесами и демонами, соответствующими разнообразию и глубине человеческих страхов. Это и библейские образы, и древние античные чудовища Минотавр и Цербер, и великое множество мелких бесов, и плод средневекового сознания падший ангел Люцифер, превращенный Данте во властителя мирового зла Сатану, олицетворяющего мировой ужас и изображенного им как высшего символа анти-Гармонии, анти-Красоты, анти-Созидания и анти Добра.
Ужас у Данте всегда имеет морально-этическую составляющую, он не является стихийным бессознательным животным чувством, он всегда воспринимается как ужас перед ликами зла, как отвращение перед мировым злом и как его неприятие на всех уровнях — этическом, философском и эстетическом. Самый большой страх в «Божественной комедии» Данте — это страх экзистенциальный, страх божий, страх отсутствия надежды.

Петрарка, Книга песен, Отрывки на народном языке, лирическая книга.

У Петрарки в России сложилась парадоксальная судьба. Знакомство с ним началось в 60-е гг. XVIII в.; среди переводчиков было немало крупных русских поэтов и талантливых мастеров перевода, однако до сих пор русскому читателю остается неизвестным главное произведение итальянского поэта «Отрывки на народном языке». Сегодня мы его знаем в отсвете восприятия читателей предшествующих поколений: с другим названием — «Книга песен», с выделенными и озаглавленными двумя частями («На жизнь мадонны Лауры» и «На смерть мадонны Лауры»), в неполном объеме (на русский язык до сих пор не переведены 17 текстов из 366). Сборники стихотворений Петрарки, издаваемые в России с конца XIX в. и до настоящего времени, не имеют ничего общего с первой лирической книгой Европы: в них нарушена последовательность текстов, заданная автором; зачастую игнорируется его стремление представить себя в отношении к разным сторонам действительности — для русского читателя Петрарка прежде всего «сладостный певец любви». Наконец, объединение переводов разных авторов под одной обложкой лишает русского Петрарку главного — цельности образа лирического героя, скрепляющего разрозненные тексты в единство книги. 700 лет, отделяющие Петрарку от современного читателя, в очередной раз сделали актуальной проблему его издания. Какой Петрарка нам нужен? Что сегодня роднит нас с итальянским поэтом XIV в.? Не пора ли изменить задачу и от стремления популяризировать средневекового поэта перейти к решению чисто филологической задачи? В России давно назрела необходимость в академическом издании «Отрывков».

Воспитание героя в средневековых французских версиях «сюжета о Рыцаре с лебедем»

Рыцарь с лебедем, Готфрид Бульонский, средневековая литература, эпос, рыцарский роман.

«Сюжет о Рыцаре с лебедем» начал складываться на территории Фландрии не раньше XII в. Старофранцузские поэмы о Рыцаре с лебедем вошли в состав эпического цикла о Первом крестовом походе, затем их материал лег в основу «Песни о Рыцаре с лебедем и Готфриде Бульонском» XIV в. Рыцарь с лебедем выступает в них в качестве предка Готфрида Бульонского, предводителя Первого крестового похода. Героическая биография Рыцаря с лебедем включает, в том числе, рождение и юношеские подвиги. В средневековых текстах нередко можно встретить эпизоды, в которых опытный воин, рыцарь или правитель дает юному герою советы или учит обращаться с оружием. Но «сюжет о Рыцаре с лебедем» интересен тем, что воспитанию героя предшествует его первоначальное состояние неведения, реализующееся через модель поведения простака. Как в «Песни о Рыцаре с лебедем и Готфриде Бульонском», так и в ее первоисточнике, поэме «Беатрикс», присутствуют заимствования из романа Кретьена де Труа «Персеваль», в котором модель поведения простака также реализуется. При этом, несмотря на сильное влияние куртуазной традиции, заимствования из романа Кретьена в поэмах о Рыцаре с лебедем связаны только с приобретением героем знаний о рыцарском снаряжении и тактике ведении боя, а элементы куртуазного воспитания, наиболее значимые для сюжета рыцарского романа, полностью отсутствуют. Это можно объяснить не только жанровой принадлежностью поэм о Рыцаре с лебедем к эпической, а не к романной традиции, но и их функцией в составе эпического цикла: сочинители стремились доказать сакральное происхождение Готфрида Бульонского. Простота героя и его неумение обращаться с оружием усиливают роль божественного покровительства, которое сопутствует ему при совершении первого подвига и в дальнейшем предопределяет религиозную миссию его потомка.

Репрезентация тела в «Мемуарах» Мадемуазель де Монпансье (к проблеме автобиографического образа)

Французские мемуары XVII в., автобиографический образ, тело, Мадемуазель де Монпансье.

«Мемуары» («Mmoires») Мадемуазель де Монпансье (1627–1693, Mademoiselle de Montpensier) являются одним из лучших образцов мемуарной прозы второй половины XVII в. От других сочинений этого жанра, тесно связанных с традицией средневековых хроник, их отличает ярко выраженная автобиографическая доминанта, позволяющая составить представление о разных гранях образа Мадемуазель, отраженных на уровне биографической канвы и аналитико-оценочных элементов повествования. В свете религиозно-философских представлений эпохи, основанных на отношении к телу как низовой части человеческого «Я», уже сама значимость телесной проблематики в анализируемом произведении представляется примечательной. Герцогиню де Монпансье отличает большее внимание к жизни тела, в сравнении с другими мемуаристами. Она воссоздает детали собственной внешности и особенно часто нарядов, что свидетельствует о стремлении подчеркнуть свой высокий социальный статус и личностные достоинства, причем, в том числе посредством непривлекательных в общепринятом представлении характеристик. Будучи частью высшего придворного общества, в котором телесная сторона человеческой жизни носила во многом демонстративный характер, Мадемуазель переносит привычную поведенческую модель в область письменной саморепрезентации. Описания болезней, слез, физических страданий позволяют продемонстрировать допустимые границы изображения тела в мемуарах и его значимость для автобиографического образа в целом.

Маркиз де Сад, цензура, судебный процесс, аргументы обвинения и защиты, Полан, Повер, Бретон, Батай, Кокто.

15 декабря 1956 г. парижский суд начал рассмотрение дела по обвинению четырех произведений маркиза да Сада в оскорблении «добрых нравов», а 10 января 1957 г. был вынесен оправдательный приговор, который произвел эффект взорвавшейся бомбы, брошенной в книжную цензуру. Издание полного собрания произведений маркиза де Сада было признано законным. Особый интерес процессу придавал тот факт, что произведения Сада регулярно издавались подпольно. Зачем идти на открытую провокацию и ставить свое имя на издании? Издателю Ж.-Ж.Поверу был важен как сам факт открытого издания, а значит, и признания Сада, так и те дебаты, которые были представлены во время слушаний дела и которые окончательно покончили с нелегальностью изданий «божественного маркиза», дав carte blanche эротической литературе высокого уровня.
Доводы самого Повера, речь его адвоката, ответы на вопросы Жана Полана, выступления Жоржа Батая и Жана Кокто, текст письменного обращения Андре Бретона никогда не были представлены на русском языке. Они важны как для осознания роли и значения произведений Сада (напр., Полан утверждал, что почти все значимые писатели XIX в. вышли из маркиза де Сада, а Батай был убежден в том, что для того, что хочет познать человека, чтение произведений Сада не только желательно, но и обязательно), так и для правильного понимания издательской стратегии, согласно которой, как заявлял Ж.-Ж. Повер, необходимо сделать доступными для интеллектуалов знаковые произведения литературы, являющие частью национального достояния.
Судебные дебаты шестидесятилетней давности не потеряли своей актуальности, они заставляют задуматься о пределах дозволенного в искусстве, о важности правильной подачи художественного текста и адекватности его прочтения и восприятия.

Сборник «Восемь комедий и восемь интермедий» Сервантеса как явление метатеатральности

Сервантес, «Восемь комедий и восемь интермедий», драматургия, испанский театр, метатеатральность, металитературность.

Сервантеса принято считать родоначальником романного жанра, при этом его достоинства как драматурга уходят на второй план. Однако в 1615 г. Сервантес издал печатный сборник «Восемь комедий и восемь интермедий», значение которого для испанского театра ничуть не меньше значения «Дон Кихота» для мировой прозы. В этом сборнике Сервантес выступает не только практиком, но и теоретиком театра, он размышлял о театре внутри самих драматических произведений, имманентно жанру. Одним из первых термин метатеатральность был введен Л. Абелем в 1963 г. в работе «Метатеатр: новый взгляд на драматическую форму». На протяжении ХХ в. термин «метатеатральность» претерпел эволюцию, расширившись и включив в себя указание на приемы, многие из которых имели своим истоком XVII в. Метадраматизм как вид острой авторской рефлексии находит подтверждение практически в каждой комедии сервантесовского сборника: герои играют роли, на дополнительной сцене внутри пьесы или без нее, переодеваются в сценические костюмы, осваивают актерские приемы, широко вводится «театр внутри театра», а жизнь вне сцены предстает последовательно театрализованной. Таким образом, весь сборник Сервантеса «Восемь комедий и восемь интермедий» представляет собой яркий пример метатеатральности.

Жозе де Аншиета, ауто, иезуиты, средневековый, Бразилия, барокко.

Первые иезуиты прибыли в Бразилию в 1549 г. во главе с Мануэлем де Нобрега, когда колонизация Бразилии только начиналась. Своей главной задачей в Латинской Америке, как и в других странах, орден иезуитов считал обращение туземцев в католическую веру. По мнению многих современных ученых католичество сыграло решающую роль в формировании единой бразильской нации из множества племен, населявших огромные территории. Колонизаторы и миссионеры смогли найти нужный путь, используя культуру индейцев в своих целях. Конечно же, этот путь был очень сложным и противоречивым, и до сих пор вызывает споры, а иногда неодобрение со стороны историков. Театр иезуитов воспроизводит литературные модели европейского средневекового театра, но с с новыми, барочными, элементами, корни которых кроются в эпохе Возрождения: вместе с твердой верой в Бога и христианскими добродетелями пришло новое понимание человека и его места в мире, новые структуры самосознания проявились и на уровне театральной парадигмы. Жозе де Аншиета, священник «Компании Иисуса» миссионер, прибыл в Бразилию в 1553 г. с конкретной целью: сделать из людей Бразилии настоящих христиан, при этом он не собирался заниматься театром или литературой. Литературное творчество Аншиеты возникает как дополнение к его миссионерской деятельности в Бразилии. Театр Аншиеты стал одним из способов обучения коренных язычников, которые жили на земле Бразилии до прихода португальских колонизаторов, основам христианской религии и католического миропонимания. Его театр — очень яркое явление, синтезирующее иберийские составляющие, достижения театра Жила Висенте с новыми традициями эпохи и также с фольклорными элементами и представлениями коренных жителей Бразилии. Краткий анализ нескольких произведение Аншиеты раскрывает особенности его театра.

Камило Песанья, Поль Верлен, португальский символизм, «Клепсидра».

Поэтический сборник Камило Песаньи «Клепсидра». Камило Песанья (1867–1926, Camilo Pesanha) — один из самых ярких португальских поэтов начала XX в., и к сожалению, совершенно неизвестный российскому читателю. Родившийся в Коимбре и живший в Макао, поэт прошел трагический жизненный путь, отмеченный безволием, опием и любовью к искусству. Творчество Камило Песаньи выделяется своим новаторским языком. Поэзия французского символизма, знание китайского языка, которое он приобрел в Макао, работая юрисконсультом и переводчиком, вероятно повлияли на логическую структуру его стихов, на стремление к аллюзии, к аллегорическим образам и символам. Стих становится музыкальной партитурой, заклинанием как у Верлена. Само греческое слово клепсидра, что означает водяные часы, становится визуальной и звуковой эмблемой — обостренным и разорванным осознанием быстро ускользающего времени. Это осознание вербально передается через ритмическое многообразие. Пессимистическая концепция жизни, пронизанная скепсисом и отречением, выражена в метафоре и в синестезии, трансформированной в символ. Перед нами поэзия амбивалентности и аллюзий, фрагментарной перспективы и текучести визуальных и звуковых образов. Поэзия Камило Песаньи — это в большей степени его духовная биография. Она соединяет в себе две, казалось бы трудно совместимые стороны — высокую интеллектуальность и огромный эмоциональный накал. Лирику Камило Песаньи можно отнести к величайшим свершениям в португальской литературе XX в., без нее не возможно появление таких португальских гениев как Марио де Са Карнейро и Фернандо Пессоа.

Арабский язык, дидактическая литература, средневековая литература, кодикология.

Махмуд аз-Замахшари автор семидесяти сочинений — родился в 467 г. по хиджре (1075 г.), а умер в 538 г. по хиджре (1144 г.). Аз-Замахшари родился в Хорезме в небогатой семье. Хорезм был одним из центров, где собирались ученые и литераторы того времени. Первоначально аз-Замахшари учился под руководством отца, затем посещал школу, а, став старше, много путешествовал, чтобы увеличить свои знания.
Еще в достаточно юном возрасте аз-Замахшари написал несколько сочинений, которые принесли ему известность. Аз-Замахшари является автором географического и арабо-персидского словарей, сборника макам и сборника пословиц и поговорок, а также большого количество трудов, посвященных богословию. Особенно много споров возникло вокруг его сочинения «ал-Кашшаф» («الكشاف») — комментария к Корану, работу над которым автор завершил в 1134 г. В 1130 г. ученый отправляется в хадж в Мекку и обходит Каабу сто раз. Согласно воспоминаниям современников, после каждого круга аз-Замахшари пишет одну главу своего сочинения «Золотые ожерелья» («أطواق الذهب»). Произведение было написано в традиционном арабском стиле садж. Следует особенно отметить замечательное владение аз-Замахшари арабским языком — его трудам присущ высокий стиль, образность и богатый язык. Сочинение «Золотые ожерелья», написанное в стиле, который был доступен не каждому ученому, в очередной раз доказывал степень его мастерства. В произведении «Золотые ожерелья» автор описывает положительные и отрицательные стороны общества в целом и отдельных его представителей в частности. Впоследствии появилось несколько работ-подражаний этому сочинению.

Творчество писательницы Лутфийи ал-Дулейми как пример современной иракской прозы

Арабский язык, иракская литература, женская проза, роман, короткий рассказ.

Лутфийа ал-Дулейми родилась в 1939 г. в Багдаде. В 1966 г. получила степень бакалавра арабской литературы и изучала английскую литературу в Лондоне.
В 1969 г. выходит первый сборник коротких рассказов писательницы под названием «Коридор в печали человека». Спустя несколько лет издаются еще три сборника. Начиная с 1984 г. Лутфийа ал-Дулейми принимает решение полностью посвятить себя литературе. Помимо собственных работ, она публикует несколько вторичных переводов с английского языка.
На сегодняшний день Лутфийа ал-Дулейми — автор более двадцати сборников рассказов и романов, пяти пьес, нескольких сценариев и трех сборников эссе — живет в Иордании.
В центре творчества писательницы, как правило, жизнь арабской женщины, с ее заботами, проблемами, размышлениями. Кто может написать об этом лучше, чем сама арабская женщина? Критик Фадиль Самир назвал Лутфийу ал-Дулейми основоположницей нового реалистичного жанра в литературе. Вторая центральная тема творчества писательницы обращение к современной иракской действительности.
Роман писательницы «Закат Бурхана ал-Кутуби» повествует о сложностях жизни и лишениях интеллектуала, живущего в Ираке. Ал-Дулейми пишет богатым, полным образов и метафор языком о страданиях человека, вынужденного продать самое дорогое, что у него есть — свои книги. Критики обращали внимание на то, что писательница как будто специально смешивает различные стили в этом произведении.
Женская литература в Ираке продолжает развиваться. Начав с традиционной поэзии и простых по содержанию и форме новелл, иракские писательницы пришли к новым жанрам, сумев найти темы близкие и интересные читателю. Иракская женская литература никогда не была противопоставлена литературе писателей мужчин, а, наоборот, дополняла ее.

Новелла П. Мериме «Кармен» в интерпретации Л. Е. Улицкой (пьеса «Кармен, Хосе и Смерть»): к проблеме модернизации классического произведения

Мериме, Кармен, Улицкая, модернизация, эстетика, постмодернизм, мировосприятие.

Новелле «Кармен» суждено было прославить имя Мериме (Mrime), причислив его к пантеону литературных классиков. По ее мотивам поставлены известная опера Ж. Бизе (G. Bizet), многочисленные музыкальные и балетные спектакли, сняты фильмы. Обаяние «Кармен» в синтезе музыки и сюжета, в конгениальности Мериме и Бизе. Пройдя испытание временем, это классическое произведение с каждой новой эпохой обретает новые смысловые значения — модернизируется. Музыкальная пьеса Улицкой «Кармен, Хосе и Смерть» (кукольное представление в стихах) — модернизация новеллы Мериме в духе эстетики постмодернизма. Ее музыкальное оформление — попурри из фламенко, «Кармен-сюиты» Бизе-Щедрина, городских романсов и иронически звучащих популярных мелодий оперы Бизе. В отличие от многих сценических постановок и экранизаций, в основе которых оперное либретто, пьеса Улицкой ориентирована на текст новеллы Мериме и его очерк «Письма из Испании». Выбрав драматургический жанр, Улицкая возвращается к истокам творческого пути французского писателя — драме «Кромвель», один из вариантов которой был задуман как кукольное представление, и комедии «Женщина-дьявол» (Театр Клары Гасуль, героиня которой — прообраз Кармен). Имена героев, введенные в название в один ряд со Смертью, наподобие аллегорических фигур средневековых моралите, обретают новое, более емкое значение. Кармен, предпочитающая смерть жизненной рутине, — творческая натура, «шизоидная личность». Хосе, раздваиваясь на Солдата и Любовника, — наглядный пример распада цельности мировосприятия. Смерть, по трактовке Улицкой, — заурядная пожилая испанка. Она олицетворяет неминуемую кончину и вместе с тем переход к новой жизни: оказавшись в мире теней, герои вновь вместе и по-прежнему верны себе. Кармен любит риск и свободу, влюбленный Хосе всюду следует за ней.

Формулы и формульные системы в древнеанглийской библейской парафразе «Даниил»

Формула, формульная система, древнеанглийская поэма «Даниил», принцип повторяемости, художественные средства.

Формулы традиционно рассматривались как средства выражения конкретной мысли или развития определенной темы в эпической наррации. Поскольку формульный характер поэтического текста воспринимался как следствие его устного происхождения, материалом для исследования формул и формульных систем, как правило, выступали тексты традиционной героической поэзии. Применительно к поэмам на библейские темы изучалась проблема использования формульных систем для выражения христианского содержания. Анализ формул древнеанглийской поэмы «Даниил» проводился в сравнении с поэмой «Азария», поскольку текст последней частично повторяет фрагмент из поэмы «Даниил». Совпадения и варьирования формульных выражений в двух текстах рассматривались как подтверждение их общего устного источника [Jones]. Однако своеобразие стиля поэмы «Даниил» [Anderson], для которого характерно использование традиционных риторических приемов, дает более широкие возможности исследования формул и формульных систем. Могли ли одни и те же формулы и формульные выражения употребляться в описании разных героев? Насколько частотным было появление характерных для данного текста формул на разных его отрезках? Использовались ли формулы при повторных описаниях одного и того же явления или схожих ситуаций и сцен? Весь этот комплекс вопросов, связанных с тем, насколько «осознанным» было употребление в поэме «Даниил» формул и формульных систем, планируется рассмотреть в докладе.
*Исследование выполнено при финансовой поддержке РГНФ, проект №16-04-50082 а(ф)
1. Anderson E. R. Style and Theme in the Old English Daniel // English Studies. Vol. 68. N 1. 1987. P. 1–23. 
2. Jones A. Daniel and Azarias as Evidence for Oral-Formulaic Character of Old English Poetry// Medium Aevum, 1966, Vol.35. P. 95–102.

Способы тематической и формальной организации батальных эпизодов в среднеанглийской аллитерационной поэзии

Аллитерационная поэзия, традиционный текст, стереотипные структуры, проблемы структурного описания, формульные элементы, «Аллитерационное возрождение».

«Аллитерационное возрождение» — название литературного направления под которым традиционно объединяют около трех десятков текстов, различающихся протяженностью, содержанием (под содержанием здесь понимается «matière» в классификации Жана Боделя) и жанровой принадлежностью, написанных преимущественно во второй половине XIV в. исконным, хотя и претерпевшим ряд изменений по сравнению с древнеанглийским периодом размером. Подобно любым другим традиционным текстам, поэмы Возрождения изобилуют стереотипными элементами на всех уровнях, что при использовании изощренной формы версификации значительно затрудняет задачу их структурного описания, вследствие переплетения двух нарративных стратегий, реализующихся в рамках содержания и формы. Приведенные к общему виду, основные приемы этих техник являются общими для всех текстов, близких по matière и жанру с одной стороны, и по размеру с другой. Обширный материал для исследования взаимодействия этих двух аспектов дает анализ батальных сцен героических эпопей «Разрушение Трои», «Осада Иерусалима», «Войны Александра» и «Смерть Артура». Помимо этого будет рассмотрен вопрос об историческом становлении этих стереотипных структур и их преемственности в рамках среднеанглийской поэзии.

Античные мифы в петраркистской лирике (на примере сонетного цикла Сэмюэла Дэниэла «Делия»)

Сэмюэл Дэниэл, петраркизм, сонетный цикл, античная мифология, Актеон, Нарцисс.

Характерный для петраркистской поэзии лирический сюжет, включающий заранее определённые роли для действующих лиц, дамы и самого поэта, определяет выбор античных мифов, используемых для сравнения или аллюзий. Одними из наиболее часто встречаемых у английских петраркистов мифов являются миф об Актеоне и миф о Нарциссе. С одной стороны, охотник, случайно увидевший чистую богиню и растерзанный за свою дерзость, с другой стороны, прекрасный юноша, влюбленный в свою красоту и не замечающий влюбленной в него нимфы, превратившейся из-за своих страданий в эхо, — отражают типичные отношения дамы и поэта.
С. Даниэл (1562–1619, Daniel), как яркий представитель английского петраркизма, высоко отмеченный современниками и вызывающий интерес у исследователей, в своем сонетном цикле «Делия» («Delia» 1592–1601) редко обращается к ссылкам на античность, но делает это в наиболее важных случаях. Композиция цикла выстроена в соответствии с принципами риторики: темы первой (1–4) и последней (52–57) групп сонетов отвечают разделам proemio (введение) и epilogo (заключение). Остальные сонеты создают narratione (повествование), в котором вначале подчеркивается красота и холодность Делии и после поворотного 34 сонета происходит перемена, и поэт начинает предостерегать даму о скоротечности красоты и молодости. Сонет 5, имеющий сюжет innamoramento (зарождение любви), построен на параллели с мифом об Актеоне. Противоположный ему сонет 51, повествующий о крушении всех надежд, является обращением к богу сна, Гипносу. В поворотном сонете 34 дама сопоставляется с Нарциссом. Являясь важными композиционными точками, эти сонеты связываются друг с другом на уровне слов: скитания, начавшиеся в первой строке пятого сонета, претерпели бурю в тридцать четвертом и закончились крушением в пятьдесят первом.

Картина земного рая в эпосе Мильтона (1608–1674, Milton) обладает многими из тех идиллических красот и достоинств, которые приписывались обычно счастливым садам древности и христианскому Эдему. У Мильтонова рая есть, однако, и некоторые существенные особенности, прежде всего предрасположенность к буйному своеволию и удивительная расточительность: в райском саду идет процесс разложения увядшие цветы устилают тропы, щедрые дары Эдема «падают, созрев, / Без всякой пользы».
По словам автора, «обширный Райский Сад» значительно превышает силы и возможности Адама и Евы. Сами герои сетуют на «недостаток рук», не позволяющий им смирить бушующую стихию ветвей, цветов и трав. Поэт хочет, без сомнения, подчеркнуть, что труд занимает важное место в жизни его идеальных героев. Уход за садом — необременительная, но ежедневная обязанность молодой четы, «приятный долг», исполнению которого она радостно предается. Труд провозглашается в «Потерянном рае» главным назначением человеческого бытия и, как справедливо подчеркивают исследователи, служит своеобразным мостом, связующим между собой два состояния человечества до и после грехопадения.
Первые люди в поэме Мильтона — не только искусные и трудолюбивые садовники; они — часть сада, его лучшее украшение. Можно предположить, что их внутренний мир требует, по мысли поэта, такого же неустанного ухода, в каком нуждается богатая природа Эдема. Иными словами, во имя сохранения чистоты и гармонии своего духовного мира, Адаму и Еве надлежит холить и пестовать его подобно тому, как они холят и пестуют рай внешний. И хотя после грехопадения гармония Эдемского сада оказывается утраченной, она может быть восстановлена через обретение внутренней гармонии человеческой души, т. е. христианского «внутреннего рая» (paradise within).

Игра слов и игра смыслов в поэтическом сборнике Джеймса Джойса Камерная музыка

Зарубежная литература, Великобритания, камерная музыка, Джойс, игра.

Первый стихотворный сборник Д. Джойса (Joyce) «Камерная музыка» («Chamber Music, 1907») стал и первым опубликованным произведением писателя. К «Камерной музыке» автор подошел как к своего рода эстетической лаборатории, где экспериментировал с различными стилями, формами и способами выражения. Уже в выбранном Джойсом названии явственно прослеживается игра слов: «Камерная музыка» в качестве названия сборника стихов с одной стороны обусловливает преобладание ритмических и мелодических штрихов над смысловым наполнением и словесной структурой, с другой стороны, сублимировано связывает название с использованием ночного горшка (chamber pot) и журчанием мочи. Подобная словесная игра, как нельзя лучше отвечающая тяге Джойса к сочетанию несочетаемого, вычленению разноуровневых и стилистически разделенных смыслов, прослеживается как в макроструктуре сборника, так и в отдельных стихотворениях. Неопределенность времени и пространства, обстановки, нечеткое обозначение характеров и их взаимодействия и общепринятых тем и образов в «Камерной музыке» раздвигает рамки лирико-биографической условности, добавляет к беспристрастному эффекту модернистское переосмысление слова-символа в мифопоэтическом ключе. Включение сборника в обширнейший литературно-эстетический контекст посредством излюбленной Джойсом практики цитирования, остроумных стилизаций, пародийных форм и других интертекстуальных методов, направленных на пересмотр общепринятого воображаемого наследия, отвечает авангардистской эстетике и также сближает его лирику с аллегорической чувствительностью неоплатонизма, нашедшей отражение в «поэтике неясности» (poetics of obscurity) писателя, основанной на концепции смысла как чего-то, что нужно ухватить, проникнув сквозь поверхность слов, чтобы расшифровать скрытый под ними смысл.

Драматургия, XVII в., эволюция, трансформация, новаторство, драма Реставрации.

Революционный характер XVII в. в Англии серьезно сказался на ее драматургии.
Пройдя со страной через все потрясения века, драма продемонстрировала свою жизнестойкость, актуальность и способность к обновлению, эволюционировав от искусства Возрождения к новаторской комедии Реставрации.
Английской драме XVII в. посвящено много исследований как за рубежом, так и с нашей стране. Однако, часто в них предметом анализа являются последние творения Шекспира (до 1613 г.), пьесы его современников, созданные в начале ХVII в., но кровно связанные с ХVI в. (Б. Джонсон и др.), или драма Реставрации 1680–1690-е. гг. Даже, если исключить годы «молчания» драмы в силу указа 1642 г., исследователи редко касались пьес, созданных в годы правления Карла I, в 20–30 гг. XVII в., хотя, судя по афишам тех лет, пьес было немало, как и новых имен авторов (Дж. Шерли и др.).
Игнорирование драматургии предреволюционных лет долго господствовало как в зарубежной, так и в отечественной критике. Лишь со II пол. ХХ в. ситуация начинает меняться: появились работы, открывающие в драме тех лет оригинальность и новаторство, определившее во многом специфику драмы Реставрации.
Однако, эта тенденция мало затронула российское литературоведение. После первых шагов в этой области в 60–70-е гг. ХХ в. (Горбунов А. Н., Таск С. Э.), оно мало продвинулось вперед, значительно отставая от зарубежного в осмыслении драмы 20–30-х гг. ХVII в., ее роли в истории развития английской драмы. Этот пробел несомненно затрудняет понимание процесса эволюции английской драмы как XVII в., так и в целом, и требует к себе серьезного внимания отечественных специалистов.

Аксиологические аспекты выстраивания характеров в трагедиях Дж. Драйдена

Драйден, аксиологические аспекты, зарубежная литература, английская драма, протагонист, Шекспир.

Джон Драйден (1631–1700) внес существенный вклад в формирование в Англии жанра героической пьесы, являющейся по его определению, «разновидностью трагедии». Он представил в ней не только порочные и добродетельные персонажи, но и смешанный тип характера, отказываясь следовать за французским классицистическим образцом в виде однотонного характера. Честолюбивых героев он приводил к насильственной смерти (Максимин, Линдаракса, Морат), полагая, что поведение протагониста должно соответствовать веку, стране и достоинству персонажа. Примеры подобных характеров он находил у Шекспира. Драйден пытался превратить протагониста в представительную фигуру с помощью духовного воспитания. Об этом свидетельствует поведение Альманзора («Завоевание Гранады испанцами»), исправившегося благодаря советам Альмахиды и Духа матери. Это содействовало благополучной развязке его судьбы, тогда как «Королева индейцев» и «Император индейцев» завершались самоубийством протагонистов, в рамках античного стоицизма проявляя свободную человеческую волю (Земпоалла, Монтесума). Однако персонажи в «Дон Себастиане» (1689), обнаружив, что они брат и сестра, ушли в монастырь замаливать свой грех. Драйден был убежден в том, что именно мораль движет фабулу трагедии, а персонаж выступает как иллюстрация моральных установок. Он полагал, что возбуждение у зрителей восторга является способом очищения страстей, как и предписанные Аристотелем ужас и жалость.
Трагедии Драйдена отразили его размышления над эпикурейскими правилами построения характеров с их стремлением к счастью, но не через эпикурейское спокойствие, а через активное состояние души. Драйден продемонстрировал это в авторской экспликации самоубийства героев в случае непереносимого бедствия, как он представил в своих трагедиях и переделках шекспировских пьес.

Мифологема, архетип, Просвещение, Кельтское возрождение, Томас Грей.

В английской поэзии третьей четверти XVIII в. в связи с усилением интереса к мифу прослеживаются две главные тенденции: первая — заимствование у мифа мотива, темы или ее части и их воспроизведение в художественном творчестве; вторая — во многом бессознательная их репродукция, реализованная в художественном творчестве посредством архетипов, или первоначальных образов (баллады и мифологические песенные сказания, созданные в эпоху Просвещения по средневековым образцам). Здесь можно говорить о наличии двух символических формул: мифологемы и архетипа, которые проявляются повсюду, где имеется сознательное понятие (мифологема), или же когда таковое по внутренним или внешним обстоятельствам невозможно (архетип).
Героические персонажи, воссозданные Томасом Греем (Thomas Gray) в пиндарической оде «Бард» («The Bard», 1757), валлийских отрывках «Триумф Оуэна» («The Triumphs of Owen», 1768), «Смерть Хоэла» («The Death of Hol»), «Конан» («Conan»), «Карадок» («Caradoc», все опубл. 1775), представлены мифологемой кельтского героя-борца, образа, построенного на литературных парадигмах, основанных на мифологических сказаниях. Заимствуя у мифологических сказаний темы, мотивы и образы Грей воспроизводит их в период Кельтского возрождения в Англии. В его сочинениях воплощен общечеловеческий смысл, причем мифологема кельтского героя становится носителем и хранителем важного общечеловеческого значения, издревле заключенного в мифе. Именно такое понимание значения мифологических сказаний привело Грея к признанию непреходящей ценности мифа и его доминирующего влияния на эволюцию английской поэзии периода позднего Просвещения, что прежде считалось совершенно неприемлемым для деятелей раннего Просвещения, считавших миф воплощением чужого невежества.

Роль топообраза в историческом романе У. Эйнсворта «Старый собор святого Павла»

Эйнсворт, старый собор св. Павла, топообраз, исторический роман.

В историческом романе У. Эйнсворта (W. Ainsworth, 1805–1882) «Старый собор святого Павла» («Old Saint Paul's», 1841) повествуется о событиях, происходящих в период эпидемии лондонской чумы 1665 г. и печально известного лондонского пожара 1666 г. Центральную роль в романе играет старый готический собор св. Павла, который стоял на месте современного одноименного собора. Действие в романе разворачивается в самом готическом соборе и вокруг него. Судьбы героев тесно переплетены с этим величественным сооружением: граф Рочестер прячет в соборе похищенную им дочь бакалейщика Амабелу, во время чумы доктор Ходжес оборудует здесь госпиталь, с крыш собора часто проповедует фанатик Соломон Игл. И граф Рочестер, и доктор Ходжес, и Соломон Игл являются реальными историческими лицами, которых Эйнсворт вывел в своем произведении. Особенно близко связан с готическим собором главный герой романа Леонард Холт, который встречает в соборе свою будущую жену. Леонард постоянно восхищается этим архитектурным шедевром средневековья, который вызывает в нем чувство благоговения и трепета, с высоты собора он неоднократно наблюдает за современным ему Лондоном XVII в. и размышляет о высоких материях. Сгорая во время чудовищного пожара, собор погребает под своими обломками двух злодеев: сиделку Мелмейнз и гробовщика Чоулза. В «Старом соборе святого Павла» Эйнсворта велика роль топообраза, который является и местом действия произведения, и эстетическим объектом для наблюдений и размышлений, вызывающим возвышенные чувства, и местом пристанища для страждущих, и даже инструментом возмездия злодеям.

Проблема травматического опыта в романе Х. Мантел «Чернее черного»

Английская литература, Хилари Мантел, травматический опыт, литература XXI в.

Роман Хилари Мантел, «Чернее черного» (Beyond Black (2005)) менее известен, чем другие романы писательницы и практически не изучен отечественным литературоведением, хотя один из немногих переведен на русский язык. Мы рассмотрим, как в этом романе проявляет себя ситуация травмы, которая в современной (в т. ч., английской) литературе находится в фокусе внимания многих самых крупных писателей. Исследования в области травматического опыта наиболее разработаны в части «исторической» или «военной» травмы, когда травматическое событие касается больших групп людей, вынужденных искать стратегии преодоления тяжелого опыта. Однако в новейшей литературе все чаще ставится вопрос об уникальном личном травматическом прошлом, что и нашло отражение в романе Х. Мантел. Главная героиня романа, Элисон, преодолевает груз травматического прошлого, выходя победительницей из страшных ситуаций ее жизни, однако вопрос об источнике ее сил так остается неясным, дает ли их ее стремление делать добрые дела и заслужить себе прощение, или ее происхождение обеспечивает ее коварством, позволяющем победить самых страшных духов и самых бесчеловечных людей. На примере романа мы показываем, что современная женская литература помимо традиционного феминистского реваншизма, которым безусловно наполнен роман, следует тенденции нового века, когда травма рассматривается не как конец судьбы персонажа, не как непреодолимое препятствие для его развития (что было характерно для литературы ХХ в.), а как шанс выйти на новый уровень и суметь сделать то, чего в иной ситуации человек не смог бы.

Интерпретация мифа о грехопадении в романе Мэри Шелли «Вальперга»

Мэри Шелли, «Вальперга», притча, грехопадение, исторический роман.

Роман Мэри Шелли (1797–1851, Shelley) «Вальперга» («Valperga», 1823) долгое время оставался незаслуженно забытым. Только в конце XX в. критики и читатели осознали, что многие темы, затронутые писательницей, актуальны и сегодня.
Изначально М. Шелли намеревалась написать исторический роман в традиции В.Скотта. Однако в ходе написания большую роль в тексте стала играть мифологическая составляющая. Роман о становлении тирана превратился в притчу.
Важное символическое значение в тексте романа имеет замок Вальперга. Это место воплощает спокойствие и равновесие. Многочисленные аллюзии на произведения Мильтона и Данте подчеркивают сходство Вальперги с Эдемом. Три главных героя романа, Каструччо, Эвтаназия и Беатриче, оказываются отторгнуты от Вальперги по разным причинам: Каструччо обожествляет собственную силу, Беатриче — своего возлюбленного, Эвтаназия — свои принципы.
Изначальную слабость человеческой натуры доказывает и тот факт, что Вальперга все же является не настоящим Эдемом, но творением несовершенных человеческих рук. В итоге замок становится поводом для политических распрей, и солдаты Каструччо превращают его в груду развалин.
Идея человеческой греховности и неспособности сделать правильный выбор роднит роман с другими произведениями М. Шелли. Хронологически и тематически «Вальперга» занимает промежуточное место между романами «Франкенштейн» в первом издании («Frankenstein; or, the Modern Prometheus», 1818) и «Последний человек» («The Last Man», 1826). Если «Франкенштейн» — интерпретация мифа о творении, а «Последний человек» — мифа о разрушении, сюжет «Вальперги» можно считать вариантом мифа о грехопадении.
Таким образом, роман «Вальперга» является важным этапом в построении писательницей собственной философской, мифологической и эстетической системы.

Функциональная роль фольклора в двух романах Джеймса Хогга «Исповедь оправданного грешника» и «Три погибели мужчины»

Фольклор, шотландская литература, национальная идентичность, типизация, столкновение нарративных голосов.

Джеймс Хогг (1770–1835), шотландский прозаик и поэт, выходец из семьи шотландских фермеров, сам проработавший пастухом и фермером большую часть своей жизни, был непосредственно погружен в народную сказку и балладную традицию Шотландии. Фольклор — это поле, в котором Хогг привык действовать, к которому он обращается, так или иначе, во всех своих произведениях, в частности, в романах «Три погибели мужчины» (1822) и «Исповедь оправданного грешника» (1824).
Фольклорные элементы выполняют у Хогга несколько функций, основной (и наиболее очевидной) из которых является утверждение национальной идентичности, придание произведениям яркого национального колорита. В наибольшей степени это проявляется в его романе «Три погибели мужчины», так называемом романе Пограничья, действие в котором относится к эпохе позднего средневековья. Соревнование рассказчиков в романе выступает не только как игровой, усложняющий элемент нарратива, но и помогает установить контакт с читателем и преодолеть границы класса, образования и национальности.
Действие «Исповеди оправданного грешника» относится к другому, более позднему, но не менее важному для Хогга периоду шотландской истории — эпохе религиозных конфликтов и зарождения якобитского движения. Здесь фольклорные элементы (как само предание, так и отдельные, встроенные в текст мотивы) используются как для универсализации и типизации персонажей, конфликтов и проблематики, так и в качестве живой нитки, на которую нанизываются дальнейшие события романа. Предание о дьяволе, рассказанное Самуэлем, также расставляет морально-этические акценты в романе и служит своеобразной подсказкой читателю в ситуации, когда автор избегает явно отдавать предпочтение одному из двух нарраторов в романе.

Жанровый гибрид, пародия, готическая новелла, научная фантастика, повествовательная инстанция.

Часть наследия Конан Дойла составляют новеллы, связанные с готической традицией, расцвет которой в малых повествовательных формах пришелся как раз на то время. Но интерес писателя к различным жанрам и непростая история его идейной эволюции привели к тому, что его «готические» новеллы представляют собой весьма разнообразные жанровые гибриды.
Ранние опыты такие, как «Рассказ американца» («The American's Tale»), откровенно пародийны, они обыгрывают мотив искусного враля и доверчивой аудитории, но в то же время касаются ключевой для жанра ghost story ситуации рассказывания, создающей зазор между событиями и повествованием о них.
Зрелые рассказы («Ужас расщелины Голубого Джона» — «The terror of Blue John Gap») порой строятся на стыке готики (атмосфера пугающей таинственности, невозможность подтвердить или опровергнуть рассказанное) и только еще зарождающейся научной фантастики (образ ученого, идея научного поиска, гипотезы о развитии доисторической фауны).
Самый своеобразный жанровый гибрид такого рода — «Ужас высот» («The Horror of the Heights»). Тематика (авиация, исследования атмосферы) характерна опять же для научной фантастики, однако повествовательные техники и мотивы заимствованы из литературной готики (имитация подлинного документа, неполнота сведений, возможность различного истолкования, столкновение рационально мыслящего человека с неизведанным и необъяснимым), а стиль якобы документального повествования служит созданию поэтического образа, эмоционально воздействующего на читателя.
Анализ различных способов задействования Конан Дойлом мотивов литературной готики в перспективе может способствовать более точному пониманию как его новеллистического наследия, так и эволюции готической новеллы и ее способности комбинироваться с различными жанрами.

Рецепция повести Э. Уортон «Итан Фром» в романе А. Брукнер «Льюис Перси»

В своих сочинениях «Итан Фром» (1911) и «Льюис Перси» (1989) Э. Уортон и А. Брукнер в нехарактерной для себя манере (центральное место в их творчестве занимает женская тема) обращаются к исследованию мужской субъективности. Сходство персонажей проявляется в их несоответствии традиционным эталонам мужественности с точки зрения личностных качеств и манеры поведения. Образы конструируются в противовес представлениям о «настоящем мужчине», ибо движимые чувством долга, эти персонажи инертны, не способны ответить на вызов реальности. При наличии многочисленных сюжетных параллелей между заявленными сочинениями, существенное различие в трактовке мужских персонажей заключается в концепции героизма, которая является основополагающей для личности Льюиса. Так Брукнер делает акцент на роли литературы и культуры в целом в формировании гендерной идентичности ее персонажей. Хотя Льюис изучает героев, выведенных в литературных произведениях, стремится на них походить, оперирует в речи героической лексикой, героические концепты используются автором в отношении персонажа иронически, в виде насмешки. Парадоксальным образом, понятие героизма больше соотносится Уортон и Брукнер с их женскими персонажами, утверждающими свою власть. Сходство наблюдается и в практиках символизации. Диалог между двумя сочинениями обнаруживается нами и на архитекстуальном уровне и проявляется в наличии жанровой связи двух текстов. Будучи образцами жанра психологической прозы, они проливают свет на человеческую натуру, поднимают проблемы философии любви и личной свободы в браке. Оба сочинения кардинально отличаются развязкой конфликта.Преломляя чужой текст Уортон в соответствии со своим замыслом, Брукнер создает на него пародию, объектом которой выступает утративший моральные ценности современный мир.

Самая загадочная женщина Шекспира: о протеистичности и исторической динамике образа Энн Хатауэй в англоязычной художественной литературе

Шекспироведение, альтернативное шекспироведение, образ исторического лица, гендерные исследования, псевдобиография, Энн Хатауэй, Шекспир.

Документальные свидетельства о жизни жены Шекспира еще более скупы, чем о самом Барде. Однако общеромантический интерес к творчеству и личности Шекспира, принявший в Британии форму национального культа, публикация завещания великого поэта и подъем женского движения в XIX в. стимулировали появление как научных исследований, так и художественной литературы (романов, повестей, драматических произведений), посвященных личной жизни Шекспира. Обращение к этой теме с неизбежностью привело к превращению Энн Хатауэй Шекспир в сквозной персонаж шекспирианы.
Впервые появившийся на страницах романа Э Северн (E. Severn) «Энн Хатауэй, или Влюбленный Шекспир» (1845), представившей свою героиню идеальной избранницей гения, впоследствии образ жены Шекспира подвергся многократной трансформации. Анализ многочисленных произведений, авторы которых придерживаются «официальной». «стрэтфордской» гипотезы, от пьес «Похороны Шекспира» (Shakespeare’s Funeral,1879) Э. Хэмли (E. Hamley) и «Уилл Шекспир: фантазия в 4-х актах» (Will Shakespeare: An Invention in four Acts, 1921) К. Дейн (C. Dane) до романов «Миссис Шекспир: полное собрание сочинений» (Mrs. Shakespeare: The Complete Works, 2000) Р. Ная (R. Nye), «Убийство в Стрэтфорде: версия Энн Хатауэй» (Murder in Stratford: As Told by Anne Hathaway Shakespeare, 2005) О. Питерсон (A. Peterson) и «Тайные признания Энн Шекспир» (The Secret Confessions of Anne Shakespeare, 2010) Э. Райен (A. Ryan), показывает, что эволюция образа Энн обусловлена не только стремлением авторов отвечать на запросы своего времени, но и различиями между мужским и женским подходами к интерпретации роли жены в жизни Шекспира.

Литература о животных, анималистика, литературная сказка, синтез документального и художественного, «мокьюментари».

В данной работе проводится анализ различных тенденций в изображении животных в англоязычных литературах. Первым рассматривается жанр литературной сказки в двух его разновидностях: Р. Киплинг и Б. Поттер, К. Грэм, Х. Лофтинг. 
Вторым аспектом анализа становится творчество писателей североамериканского континента, оказавших большое влияние на развитие современной литературе о животных. Знаковыми являются произведения Дж. Лондона и Э. Сетон-Томпсона.
Третий аспект исследования — литература о животных второй половины XX в. В это период активно развиваются как художественная, так и художественно-документальная литература о животных. Популярным жанром художественной литературы становится реалистические произведения для детей и подростков. В основном, это рассказы о жизни животного в современном городе и различных вариантах коммуникации между ребенком и животным.
«Документальный взрыв» в литературе этого периода повлиял и на литературу о животных. Многие зоологи, натуралисты и этологи публикуют произведения, связанные с их опытом общения с животными. Одни из них работали с дикими животными (Дж. Адамсон и ее произведения о львице Эльзе и гепарде Пиппе), другие рассказывали о своей жизни с домашними любимцами (Д. Тови и ее рассказы о сиамских кошках). Наиболее интересным в рамках данного вида является творчество английских писателей Дж. Даррелла и Дж. Хэрриота.
Современная тенденция — это так называемый жанр «мокьюментари», который представляет собой стилизацию художественно-документального повествования, например биографии (В. Холден «Угги. Моя история»).

К вопросу об участии патриарха Иоакима в работе над новгородскими летописями второй половины XVII в.

Патриарх Иоаким, Новгородские летописи XVII в., Новгородская Корнильевская летопись, Чин поставления Иоакима, Новгородская митрополия XVII в., Текстология.

В литературе неоднократно ставился вопрос о возможном участии патриарха Иоакима в создании ряда новгородских летописей XVII в. Однако изучение этих памятников, в частности, ключевого произведения — Новгородской Корнильевской летописи, а также анализ иных документов [Яковлев, 1997, с. 116–123; Яковлев, 2013, с. 58–60; Яковлев, 2015, с. 339–346] не подтверждает эту точку зрения. В докладе рассматриваются аргументы исследователей в ее пользу и делается вывод, что большая их часть является ошибочной и бездоказательной. В частности, упоминание Иоакима последним в ряду новгородских митрополитов (перед принятием сана патриарха он возглавлял новгородскую кафедру) в некоторых списках объясняется не тем, что они составлялись при Иоакиме, а потерей листа с продолжением информации о местных владыках в их источнике. Подробное сообщение о его приезде в Новгород, выделяющееся своей полнотой, объясняется не тем, что он решил сам возглавить летописную работу, а использованием составителем летописи Чина поставления Иоакима, причем более чем через 10 лет после его отъезда из Новгорода. Да и само время его пребывания на новгородской кафедре (несколько месяцев) не может свидетельствовать о том, что им была инициирована и тем более возглавлена работа по созданию целой серии объемных сочинений историко-литературного содержания.
Яковлев В. В. Новгородское летописание XVII в. СПб., 1997. 217 с.
Яковлев В. В. Актуальные вопросы изучения новгородской историко-литературной традиции XVII в. // Историческое повествование в средневековой Руси: к 450-летию Степенной книги. СПб., 2013.
Яковлев В. В. Новгородская Корнильевская летопись в русской историографии XVIII–XX вв. и в научном наследии А. А. Шахматова // Академик А. А. Шахматов: жизнь, творчество, научное наследие. СПб., 2015.

Литературное движение второй половины XVII — начала XVIII вв. и альтернативы классической традиции

Русская литература, риторика, классическая традиция, тонический стих, силлабика.

Одной из важнейших особенностей литературной жизни второй половины XVII — начала XVIII вв. является ее расщепление: с одной стороны, активизируется и во многом модифицируется литература, принадлежащая к местной, московской традиции (Житие протопопа Аввакума, повести); крайне значимо вторжение стиха в письменную словесность («Повесть о Горе-Злосчастии»). С другой — происходит формирование элитарного искусства, представляющего собою сложную рецепцию западноевропейской культуры.
Классическая литературная традиция в предлагаемом в докладе понимании (восходящем к работам Э. Р. Курциуса, Э. Ауэрбаха, Э. Панофски, Л. В. Пумпянского и С. С. Аверинцева) возводится в истории русской литературы ко второй составляющей культурных движений второй половины XVII — начала XVIII вв. — к полученным в двойном преломлении (польском и украинском) западноевропейским импульсам. Был ли возможен иной ее вариант, восходящий к собственным литературным ресурсам? Вопрос этот вовсе не праздный, он непосредственно подводит к таким важнейшим проблемам как органичность классической традиции для русской культуры и внутренней готовности русского культурного сознания для перестройки в западноевропейскую культурную парадигму, осуществленную Петром Первым.
Ответ на данный вопрос может быть получен в исторической ретроспективе: литературная ситуация второй половины XX в. позволяет увидеть потенциальную возможность развития классической традиции на автохтонной культурной почве. На это указывает поэзия С. С. Аверинцева, представляющая в контексте интересующей нас проблематики, особый интерес.

Особенности «славянороссийского» языка «Перевода некоего итальянского письма» А. Д. Кантемира (1726)

Русская литература, Антиох Кантемир, русский литературный язык, XVIII в., архаизмы, французская литература, французский язык.

В 1726 г. Антиох Кантемир, студент Академического университета, перевел с французского памфлет Д. П. Мараны «Перевод с итальянского на французский язык некоего итальянского письма, содержащего утешное критическое описание Парижа и французов, писанное от некоего сицилианца к своему приятелю». Перевод был опубликован в 1868 г.
Сопоставление текста перевода Кантемира с текстом оригинала показывает, что переводчик достаточно точно следовал тексту оригинала на уровне лексики и грамматики. Случаи пропуска фрагментов текста оригинала и ошибок при переводе отмечаются редко. В области лексики Кантемир сталкивался с проблемой перевода некоторых слов и синтаксических конструкций, не имевших в русском языке аналога. Так, в переводе Кантемира встречаются слова экзерцициум, ординарно, жентилом, архитектур, майестуозный, фрипиер, куриозный, карлатан, экспериенция и др. Переводчик дает удачные варианты перевода абстрактной лексики, но в ряде случаев заменяет отглагольные существительные глаголами. В области грамматики Кантемир столкнулся с трудностью перевода абсолютивных причастных оборотов с причинным значением.
Для текста перевода характерно смещение разностилевой лексики, грамматических форм и конструкций. Используя нейтральные средства языка в качестве основы, переводчик включает в текст славянизмы и устаревшие средства: абие, аще, бо, елико, домех, быти, сиречь и др., а также некоторые разговорные элементы (аж). Это позволяет предположить, что Кантемир находился в поиске нового литературного языка на основе синтеза разностилевых элементов, что было характерно и для других участников литературного процесса этой эпохи, в частности для Феофана Прокоповича. Для перевода характерно также глоссирование, широко использованное позже в сатирах.

Историко-журналистская судьба «Примечаний к Санкт-Петербургским ведомостям» (1728–1742)

XVIII в., Примечания к Санкт-Петербургским ведомостям, тип издания, русская журналистика, Академия наук.

В докладе предполагается рассмотрение двойственной судьбы «Примечаний к Санкт-Петербургским ведомостям» как типа издания. Согласно первому, классически восходящему к П. Н. Беркову (в 1908 г. в том же ключе писал о «Примечаниях» Г. В. Балицкий), это «первый русский журнал вообще, первый русский журнал Академии наук и, наконец, первый русский литературный и научно-популярный журнал», ценный источник для исследования русско-европейских литературных, философских и научных связей. Аналогичное или близкое понимание встречается в трудах А. В. Западова, Ю. Д. Левина, В. П. Степанова, В. Д. Рака, из языковедов — у Ю. С. Сорокина, Л. Л. Кутиной и др. сотрудников «Словаря русского языка XVIII в.», в обобщающих и справочных изданиях (академическая «История русской литературы», «Сводный каталог русской книги гражданской печати XVIII в. 1725–1800» и др.). Обнаруживается и понимание «Примечаний» как сугубо научного журнала: у Ю. Х. Копелевич и Н. И. Невской.
Второе, более современное понимание (Г. В. Жирков, Л. П. Громова, учебная литература факультета журналистики СПбГУ): не собственно журнал и не научно-популярное издание в силу разнородности содержания статей (от культурологических до хроник и отчетов), объема номеров (4 страницы) и тиража (максимальный — около 250 экз.).
В других современных исследованиях «Примечания» упоминаются вскользь и реферативно (почти всегда — по П. Н. Беркову или А. В. Западову) или вовсе не упоминаются, с 1980-х гг. начиная входить, а к нашему времени прочно войдя в круг практически забытых для аудитории исследований источников (напр., в недавнем учебном пособии Н. А. Гуськова описание важнейших журналов XVIII в. начинается с 1750-х гг., а описание академических журналов ограничивается упоминанием «Собеседника любителей российского слова» 1783–1784 гг.).

Грамматики русского языка как источник изучения словесной культуры XVIII в.

Словесная культура, литературный язык, грамматика, историческая лексикология, русский язык, XVIII в.

Традиционно грамматики естественных языков разделяются на два типа: а) grammaticae philosophicae, имеющие целью дать научное описание системы языка; 2) grammaticae civiles, задача которых — дать практические навыки владения языком. К числу последних относятся и грамматики русского языка для иностранцев. Несмотря на то, что оценке их значимости для русской словесной культуры посвящена обширная научная литература, эти «тексты языковой рефлексии» часто упускаются из виду традиционной исторической лексикологией и, особенно, лексикографией.
Особый интерес представляют доломоносовские грамматики русского языка, подготовленные в Петербургской Академии наук в 20–30 гг. XVIII в. — в период, демонстрирующий «дефицит» источников для исследования русской словесной культуры этого периода. Новая литература на русском языке в это время находилась на стадии формирования: её материалы не могут дать полного представления о том, как начиналось сложение нового русского литературного языка, ориентированного на западноевропейские культурно-языковые стандарты, и насколько глубоким было его противопоставление церковнославянскому. Известно более десяти доломоносовских грамматик, наибольший интерес из которых представляют грамматические сочинения Паузе, Шванвица и Адодурова. Их тексты насыщены языковыми фактами, важными не только для оценки концепций первых русских кодификаторов, но также потому, что они позволяют увидеть особенности употребления конкретного слова, получить дополнительную информацию о его языковой «карьере». Кроме того, исследование текстов грамматик позволяет указать на отличия языковой программы первых русских кодификаторов от их реальной языковой практики.

Оды В. П. Петрова и оды М. В. Ломоносова: словесная и ритмико-синтаксическая формульность

В. П. Петров, М. В. Ломоносов, ода, заимствование, ритмико-синтаксическая формула, клише.

Тезис об использовании В. П. Петровым «готовых слов» одической поэзии М. В. Ломоносова, начиная с Н. И. Новикова, стал общим местом критиков и литературоведов, писавших о Петрове. Однако до сих пор не предлагалось классификации или типологии этих заимствований. Цель настоящего доклада – выявить и классифицировать словесные и ритмико-синтаксические формулы в поэзии Петрова, восходящие к одической поэзии Ломоносова. Материалом исследования стал корпус торжественных од Петрова 1766–1796 гг., написанных 4-ст. ямбом. При описании формульности на уровне отдельной стихотворной строки, вслед за М. Л. Гаспаровым, рассматриваются следующие явления: 1. ритмическое клише (Веселием восхищена — Изволила Елисавет); 2. ритмическое клише повышенной формульности (Я слышу странной шум музыки! — Я слышу чистых сестр Музыку!); 3. синтаксическое клише (Во грудь, в сто глав, в крыле и в чрево — В поля, в леса, во град, в моря); 4. синтаксическое клише повышенной формульности (Как красны женихи в убранстве — Коль радостен жених в убранстве); 5. ритмико-синтаксическое клише (Сладчайшая Екатерина — Великая Елисавета); 6. ритмико-синтаксическая формула (В сурову брань вперенный дух — В небесну дверь пресветлый дух). В качестве отдельной формы рассматриваются строки, без изменений заимствованные Петровым у Ломоносова: С торжественныя колесницы, Екатеринины доброты, Великолепие и слава и др. Кроме того, в докладе рассматриваются словесные и морфемные повторы без ритмико-синтаксической формульности всей строки (Молчите, звучны плесков громы — Молчите, пламенные звуки и др.), а также заимствования, затрагивающие нескольких строк или целую строфу. Выявлены стратегии заимствований, в частности, механизмы уподобления и расподобления, выработанные Петровым при использовании од Ломоносова.

«Опыт российского сословника» Д. И. Фонвизина и французские синонимисты (между лексикографией и художественной литературой)

Д. И. Фонвизин, «Опыт российского сословника», русско-французские научные и литературные связи, «Французские синонимы» аббата Жирара и Н. Бозе, французские писатели-моралисты.

За редкими исключениями (В. Д. Рак, П. Е. Бухаркин), исследователи творчества Д. И. Фонвизина до сих пор не обращают никакого внимания на то, какое издание «Французских синонимов» аббата Жирара использовал Фонвизин в своей работе и действительно ли он использовал только определения синонимов, принадлежащие самому аббату Жирару. «Французские синонимы» аббата Жирара не являются единственным французским источником «Опыта российского сословника» Д. И. Фонвизина, опубликованного в 1783 г. Фонвизин использовал в «Опыте российского сословника» издание «Французских синонимов» аббата Жирара, подготовленное в 1769 г. Н. Бозе и неоднократно переиздававшееся во второй половине XVIII в. Во втором томе этого издания приведены не синонимы аббата Жирара, а другие источники, в частности, синонимы самого Н. Бозе, цитаты из различного рода заметок о французском языке XVII в. (в частности, из работ Д. Буура и Н. Андри де Буарегара), выдержки из произведений французских писателей-моралистов (особенно из Ж. Лабрюйера и Ш. П. Дюкло), а также из Энциклопедии Дидро и Д’Аламбера. Целый ряд заимствований был сделан Фонвизиным не только из первого, но из второго тома «Французских синонимов» Н. Бозе, в котором вообще не содержится синонимов аббата Жирара.

Русская тематика в письмах Ф. М. Гримма к С. П. Румянцеву (1774–1776)

Ф. М. Гримм, С. П. Румянцев, поэтика частного письма, эпистолярный этикет, русско-французские связи в XVIII в.

Письма, адресованные Ф. М. Гриммом (1723–1807, F. M. Grimm) графу С. П. Румянцеву (1755–1838) после возвращения из его первого путешествия в Санкт-Петербург (1773–1774), дают богатый материал для изучения этого этапа жизни корреспондента Екатерины II. Они свидетельствуют о его желании избавиться от репутации homme des lettres и скорее утвердиться на дипломатическом поприще; в них заметно и его стремление войти в жизнь русской аристократии и укрепить многочисленные связи, что он завязал в столице.
Одной из главный тем их переписки является возможное возвращение Гримма в Санкт-Петербург, и особый интерес вызывает сравнение писем Румянцеву и переписки с Екатериной II: в своих письмах императрица лишь шутливо намекает на возможное возвращение, в то время как Румянцеву Гримм описывает «настоятельные требования» правительницы и от письма к письму прибегает к все более гиперболизированным метафорам.
С самого начала молодой граф становится для нового друга источником новостей петербургского двора, причем обычно чурающийся политики Гримм живо интересуется внешними и внутренними делами России, но стилистически придает происходящему интимный оттенок, так как обсуждает их в ключе личных интересов графа.
Наконец, новой заботой Гримма становится «русская колония» — круг русских аристократов, проживающих в Париже. Многие, после его возвращения во Францию, искали его общества через общих петербургских знакомых, так как он мог стать ключом, открывающим двери закрытых салонов. Гримм принял на себя эту роль посредника, но именно это и отдалило его от прежнего круга общения и в первую очередь от Дидро (D. Diderot).

Повесть В. В. Измайлова «Ростовское озеро»: несколько наблюдений над композицией и повествованием

В. Измайлов, массовый сентиментализм, повесть, повествование, композиция.

«Чувствительную» повесть В. В. Измайлова «Ростовское озеро», опубликованную в пятой и шестой частях «Приятного и полезного препровождения времени» за 1795 г., принято считать одним из образцов художественной прозы «массового сентиментализма». В произведении Измайлова действительно можно найти большое количество образов, тем и мотивов, явно аллюзивных по отношению к творчеству Н. М. Карамзина. Вместе с тем, стоит напомнить, что «как единое целое проза массового сентиментализма сформировалась только в начале 1800-х гг.» [Иванов, с. 11], и рассматриваемая повесть Измайлова относится к ранней, так называемой «первой серии» произведений, иными словами — к этапу зарождения данного направления, когда основные клише жанра еще не успели выкристаллизоваться. Художественный мир «Ростовского озера» обладает определенной уникальностью и заслуживает пристального внимания по ряду причин. Во-первых, особо тщательного анализа требует пространное вступление повести от лица нарратора, являющееся по своей сути полноценной тематической и, главное, эмоциональной литературной «увертюрой» к трагической истории жизни и любви некоего молодого дворянина, изложенной в основной части. Второй важной проблемой представляется анализ некоторых «этикетных» реплик героев повести, которые, будучи на первый взгляд весьма похожими на штампованные, общепринятые в литературе сентиментализма отвлеченные «прописные истины», при внимательном рассмотрении оказываются тесно связанными с биографией и индивидуальным жизненным опытом конкретной личности.
Иванов М. В. Карамзин и проблемы русской сентиментальной прозы 1790–1800-х гг. Автореф. дисс. … канд. филол. наук. Л., 1976. 23 с.

«Повесть о Светомире царевиче» Вячеслава Иванова как протофэнтези и традиции символистского романа

Жанр религиозно-философской прозы Вяч. Иванова — «Повести о Светомире царевиче» (1928–1949) — дискуссионная проблема. Публикация произведения в серии «Литературные памятники (М., 2016) и изучение фольклорных, мифологических, религиозных, философских и литературных источников дают основание обратиться к исследованию его метажанровой природы, обусловленной не только «памятью жанра», но и тенденциями, показательными для неканонических и, скорее, синкретических жанров XX в., таких, как символистский роман-миф и фэнтези. Основная гипотеза, выносимая на обсуждение, заключается в том, что «Повесть о Светомире…», обладая чертами метажанровости и полигенетичности, наследует традиции русского символистского романа-мифа начала XX в. и тяготеет к форме религиозной славянской фэнтези, являясь ее оригинальной протоформой. Произведение основано на космологическом мифе борьбы тотемного первопредка (Георгия со змеем) и модели изоморфизма параллельных миров — реального и мифологизированного, создан условный мир-текст символического славянского средневековья как онтологическая реальность. Используется мистериальный сюжет инициации главного героя и мотив обретения сакрального средства — стрелы-копья, как в средневековом эпосе «артуровского цикла». Символистский роман конца XIX — начала XX вв. интересен своей поликультурностью, выдвижением мифа как онтологического бытия и основы повествования, наличием изоморфных мотивов и сюжетов, возможностью «перехода» из мира реального в мир онтологической реальности, поэтикой лейтмотивных повторов и важнейшей для «Повести о Светомире…» функцией металитературности, позволяющей соотносить мотивы, образы и сюжеты с «вечными» произведениями русской и мировой культуры, которые образуют семантическое поле взаимодействия и мир «соответствий».

Негативные ментальные программы в лирике А. Блока: опыт психоэмоциональной реконструкции

А. Блок, лирика, психоанализ, психоэмоциональный подход, ментальные программы.

Обозначаемый психоэмоциональный подход к художественному тексту исходит из того, что сфера человеческих чувств и эмоций образует важнейший смыслоформирующий уровень бытия. Выдвинем в качестве гипотезы предположение, что в лирике с повышенной эмоционально-экспрессивной составляющей мы можем подойти ближе к действительному эмоциональному состоянию автора, лучше реконструировать его психологический портрет и ментальные установки. При этом глубинный смысл текста часто не совпадает с открыто декларируемой автором позицией, выстраиваясь не в соответствии с авторской логикой, а вопреки ей. И чем сильнее стремление автора вложить в текст строго определенный идеологический или морально-этический посыл, тем более его внутреннее содержание начинает с этой установкой расходиться. Суть подобной закономерности лежит уже не в эстетической, а в психологической плоскости, находя лишь частное воплощение в сфере искусства.
В целом лирику Блока конца 1900-х — начала 1910-х гг. можно рассматривать как один из ярких примеров негативного ментально-эмоционального программирования. Ее инвариантный пафос сводится к констатации постоянного краха мечтаний и надежд, а также в безусловной уверенности субъекта, что эти мечты и надежды никогда не сбудутся и в будущем. Вопреки известной авторской психологической авторепрезентации в стихотворении «О, я хочу безумно жить…» (1914), скорее, именно «угрюмство» как склонность к негативному образу мышления, отрицательной оценке фактов внешней и внутренней жизни (как в ее событийном аспекте, так и ее статике, то есть неких закономерностях мироустройства в целом), навязчивой концентрации на печальных сценариях будущего можно считать основным атрибутом блоковской литературной и, по-видимому, реальной личности.

В. Ф. Ходасевич, венециана, природное/искусственное, живое/мертвое, паломник/турист.

Исследователи «венецианского текста» в русской литературе (Л. В. Лосев, Н. Е. Меднис и др.), рассматривая стихотворения В. Ф. Ходасевича о Венеции, не останавливались на подробном анализе «итальянских» очерков писателя («Город разлук. В Венеции», «Ночной праздник. Письмо из Венеции»). Оба очерка Ходасевича характеризуются тем, что в них писатель отходит от романтической традиции изображения Венеции в русской литературе.
Этот город кажется писателю не только мертвым и неромантичным, но и искусственным. Если современники Ходасевича не делали акцентов на искусственности Венеции, то в его произведениях ненатуральности города отводится важное место.
Писатель делает акцент и на искусственности карнавала, которая обусловлена огромным количеством иностранных туристов, наполняющих Венецию и требующих развлечений.
Ходасевич-прозаик одним из первых русских писателей рисует образы венецианских туристов. Здесь следует подчеркнуть отличие образов, связанных с Венецией, в творчестве Ходасевича-поэта и Ходасевича-прозаика. Ходасевич-поэт близок большинству поэтов серебряного века, которые чувствовали себя паломниками, ощущали поэтическое освобождение в Венеции. Однако в прозе Ходасевича появляются обыватели, современные туристы, образы которых наделены рядом негативных коннотаций.
Можно сказать, что очерки Ходасевича о Венеции развенчивают венецианский миф начала XX в. Венеция в прозе писателя утрачивает свой романтический ореол, обытовляется, становится миром искусственным и мертвым.
Лосев Л. В. Реальность зазеркалья: Венеция Иосифа Бродского // Журнальный зал. URL: http://magazines.russ.ru:8080/inostran/1996/5/losev.html (Дата обращения: 20.01.2017).
Меднис Н. Е. Венеция в русской литературе. Новосибирск, 1999.

Книга М. А. Кузмина «Форель разбивает лед» (1929) состоит из шести очень разных по объему стихотворных циклов, которые некоторыми исследователями трактуются как поэмы. Принцип расположения этих разделов в книге, имеющий, без сомнения, особое значение, остается не совсем ясным.
Попробуем посмотреть, сколько стихотворений Кузмин поместил в каждый из циклов «Форели»: «Форель разбивает лед» (15), «Панорама с выносками» (8), «Северный веер» (7), «Пальцы дней» (7), «Для августа» (10), «Лазарь» (13). Только два цикла оказываются равны по количеству стихотворений — «Северный веер» и «Пальцы дней». Примечательно, что эта пара помещена в композиционный центр стихотворения: два семичастных зеркальных цикла будто делят «Форель…» на две половины.
Это предположение подтверждается, если мы повнимательнее посмотрим на каждую из этих двух больших частей книги. В первой (сборники «Форель разбивает лед», Панорама с выносками» и «Северный веер») — ровно тридцать стихотворений; во второй («Пальцы дней», «Для августа» и «Лазарь») — тоже тридцать. Структура книги «Форель разбивает лед» оказывается, таким образом, идеально симметричной.
Симметричная композиция «Форели…» подчеркивает важный для сборника мотив романтического двоемирия, которое можно, по Кузмину, преодолеть. Если для первого сборника о «двенадцати ударах» тема времени оказывается ключевой, то последний, отсылающий к евангельскому Лазарю, являет собой преодоление времени. На этих двух полюсах держится книга, которая состоит из двух равных (в 30 стихотворений) частей и имеет четкую середину (третий и четвертый сборники, состоящие из семи текстов каждый). Это, по-видимому, и есть разбиваемый форелью лед, лежащий между водой и небом.

А. В. Чаянов, мифологические образы и символы, романтические повести, «Путешествие моего брата Алексея в страну крестьянской утопии», утопия.

В романтических повестях и «Путешествии моего брата Алексея в страну крестьянской утопии» А. В. Чаянова сконцентрировано большое число мифологических символов и образов. Создавая в эстетике модернизма мистические повести и следуя традиции Э. Т. А. Гофмана, Чаянов расширяет семантический пласт своих произведений, доводя до апогея, граничащего с пародией, эстетику романтической повести. Так, например, в традиционный сюжет похождений Казановы («История парикмахерской куклы…») встраивается связанный с древнегреческими сюжетами о Диоскурах, о Геракле и Ификле и др. образ близнецов, сестер Генрихсон. Один из близнецов связан с хтоническими силами, имеет божественную природу. Берта Генрихсон несет в себе черты Медузы-горгоны и Афродиты, с которой ее сравнивает автор, является символом мощи природных сил, их роковой власти над человеком.
Библейский Символ Вавилонской башни аллюзивно читается в «Путешествии моего брата Алексея в страну крестьянской утопии» Чаянова. К нему отсылают многократные упоминания живописи Питера Брейгеля Старшего, автора картин «Большая Вавилонская башня» и «Малая Вавилонская башня», чье творчество востребовано жителями крестьянской страны. Утопические правители мыслят свою деятельность как теургическую, осуществляя искусственный отбор — «терапию неудавшихся жизней». Все стремления направлены на то, чтобы ни один талант не был бы утерян. Человек ставит себя в центр мира, нивелируется идея соработничества с Богом. Создавая модель возможного будущего страны, Чаянов, известный экономист, символикой Вавилонской башни предостерегал от идеи человекобожества.

Максим Горький, драматургия, итальянский театр, комедия дель арте, импровизация.

К моменту приезда Максима Горького в Италию его имя было уже известно итальянским интеллектуальным кругам и широкой публике, его пьесы ставились на итальянской сцене. Однако творчество Горького мало повлияло на итальянских драматургов. Горький же уделял итальянскому театру самое пристально внимание: во время пребывания в Италии он посещал театральные постановки, знакомился с пьесами итальянских авторов. В частности, Горький посещает театр Нуово, сохраняющий традиции оперы-буфф, и восхищается неаполитанским театром Скарпетты, известным своими постановками, продолжающими традицию комедии дель арте. Рассматривая влияние итальянской сцены на творчество Горького, следует уделить особое внимание влиянию на творчество Горького итальянского театра масок. Во многих пьесах, написанных или задуманных в первый итальянский период («Дети», «Фальшивая монета» и др.), отчетливо прослеживаются комические и импровизационные элементы, свойственные итальянскому народному театру. Ближе всего к традиции комедии дель арте стоит «Работяга Словотеков», представляющий собой сценарий для комической импровизации. Итальянские исследователи редко выделяют данный аспект творчества Горького, в большей степени подчеркивая его специфически русский характер. Отечественные филологи неоднократно отмечали влияние итальянского театра на горьковскую драматургию, однако системное исследование традиции комедии дель арте в творчестве писателя еще ни разу не предпринималось.

Мотивы и образы китайской культуры в поэзии русской дальневосточной эмиграции 1920–1940-х гг.

Поэзия русской дальневосточной эмиграции, мотивы и образы, Китай.

Указанная тема актуальна для изучения процессов взаимовлияния русской и китайской культур. В докладе предполагается рассмотреть мотивы и образы китайской культуры в поэзии русской дальневосточной эмиграции 1920–1940-х гг. на примере творчества В. Перелешина, А. Несмелова, А. Ачаира, А. Паркау и др. поэтов, живших в Китае. Оказавшиеся в чужой стране, они находились под влиянием ее культуры. Источником художественного вдохновения для русских выходцев в первую очередь стала китайская классическая поэзия, чем и обусловлены такие мифопоэтические образы, как «дракон», «журавль», несущие глубокую культурную нагрузку. Важную роль в поэзии дальневосточной диаспоры играет китайская философия, в контексте которой заданы мотивы отшельничества и размышления, находящие свое воплощение в пейзажных зарисовках. В докладе рассматриваются мотивы «тишины» и вечности, отсылающие к китайской буддийской философии. Мы полагаем, что они оказываются ключевыми для постижения духовных ценностей Китая, который сам выступает в качестве образа вечности.
В докладе будут проанализированы социокультурные образы с учетом восприятии реальной жизни Китая. Особое внимание будет уделено образу китайского «маленького человека». Проводится аналогия между ним и русскими беженцами.
Обращение к китайской культуре выявляет общее стремление русских дальневосточных эмигрантов постичь духовные основы жизни Китая и придает их творчеству подлинное своеобразие. Анализируется миропонимание поэтов-эмигрантов, которое определяет сложное восприятие Китая.

Претексты прозы и поэзии художника филоновской школы П. Зальцмана, выявленные исследователями его творчества, филоновская живопись, обэриутские тексты, поле немецкой литературы (романтизм и экспрессионизм) обнаруживают общий коррелят с онирической поэтикой. К. Кернер в послесловии к переводу на немецкий язык романа Зальцмана «Щенки» пишет об «ощущении сновидческого восприятия» романа, о «соскальзывающих друг в друга реальности и кажимости». Сновидческое происхождение имеют и события, описываемые в рассказах первой половины 1940-х гг., тем более, что некоторые рассказы маркированы автором как запись сна («Зима 1514 года» и «Отражение»). По законам сновидческой логики строится абсурдная реальность (следы обэриутской эстетики), создается атмосфера пограничного состояния между реальным и нереальным (связь с филоновским отрицанием пространственно-временной конкретики), видоизменяются фигуры, теряя свою однозначность, искажается телесность, размываются нарративные границы. В реализации онирических мотивов в текстах Зальцмана эксплуатируются стилевые приемы, свойственные живописи и кино, обнаруживающие коррелят с филоновской концепцией «глаза знающего» и кинооптикой экспрессионизма (оптический обман в рассказе «Отражение», телесные метаморфозы (оборотни, призраки) в рассказах «Зима 1514 года», «Встреча у зеркала», «Жена приятеля», искажение пространства в рассказе «Конверт»). В тексте проявляется рефлексия автора по поводу фатальной обреченности человека, одинокого во враждебном ему мире.

Советская «конспирологическая» драма 1920– 1930-х гг.: поэтика и идеология

Советская конспирологическая драма 1920-е и 1930-е гг., поэтика, идеология.

Обширную театральную продукцию 1920–1930-х гг., объединенную общим интересом к шпионам и вредителям, вполне уместно рассматривать как самостоятельный жанр, который можно назвать, пусть даже с известной долей условности, «конспирологической драмой». При наличии функциональных аналогов в прозе, в живописи и кинематографе, «конспирологическая драма» сохраняла свою индивидуальность. Шпионских нарративов в СССР всегда хватало, но театр шпионажа — это явление главным образом предвоенного времени, позже забытое. Впрочем, в каком-то виде жанр продержался практически до 1950-х гг. О чем рассказывала конспирологическая драма? Каковы ее границы и какая этико-идеологическая программа ею оформлялась? Как в ней существовал проект искусства для масс (а он, думается, и в самом деле существовал), несколько позже наследовавший конспирологическому? Вот вопросы, на которые я остановлюсь в предлагаемом докладе. Среди авторов, чьи тексты окажутся в центре внимания как забытые, так и хорошо известные драматурги: А. Г. Глебов, Л. П. Карасев, Я. Л. Рубинштейн, Э. Л. Самуйленок, С. З. Семенов-Полонский, Н. Е. Вирта, М. М. Зощенко, Л. М. Леонов, М. А. Горький, etc.

Из историко-литературного комментария к последнему году жизни Игоря Северянина

В докладе приводятся письма «Короля Поэтов» Игоря Северянина (Игоря Васильевича Лотарёва) и его гражданской жены Веры Коренди из Усть-Нарвы (Эстония) к поэту В. А. Рождественскому в Ленинград 1941 и 1956 г. Они проливают дополнительный свет на обстоятельства последнего года жизни Северянина. Одно из них было опубликовано с купюрами во вступительной статье Рождественского к сборнику стихотворений Северянина: Игорь Северянин. Стихотворения. (Библиотека поэта. Малая серия. Издание третье. Л. 1978). Второе письмо и письмо Коренди ранее никогда не публиковались. Уехав в 1918 г. в Эстонию, Северянин, несмотря на издание там семнадцати сборников стихов и прозы, в конце жизни оказался в трудном материальном и физическом состоянии, страдая также от отсутствия читательского внимания после головокружительного успеха в России. Никогда не считая себя полноценным эмигрантом («Нет, я не беженец, и я не эмигрант»), он активно стремится на родину, о чем и пишет Рождественскому, с которым не был лично знаком, но высоко ценил его творчество. Помимо того, Рождественский был редактором готовящегося издания стихов Северянина, которое в силу роковых обстоятельств не было осуществлено. Северянин просил Рождественского помочь ему вернуться в Ленинград и СССР. Письма Северянина лета 1941 г. свидетельствуют об оторванности их автора от представлений о реальной ситуации вокруг Ленинграда. Вскоре немецкие войска оккупировали Эстонию, и помочь старому поэту было уже невозможно. Судьба ответных писем Рождественского нам пока не известна.

Аркадий Георгиевич Горнфельд и Лев Николаевич Урванцов: теория и практика инсценировок классической литературы в 1920-е гг.

А. Г. Горнфельд, Л. Н. Урванцов, М. Е. Салтыков-Щедрин, В. Гюго (Hugo), инсценирование, интерпретация.

Инсценирование, т. е. перенос на сцену прозаических и стихотворных произведений разных жанров, является давней и не теряющей актуальности проблемой. Театрализация повествовательных произведений стала важной задачей репертуарной секции Театрального отдела наркомпроса после августа 1919 г., когда был подписан ленинский декрет «Об объединении театрального дела». А. Г. Горнфельд в 1919 г. работал в репертуарной секции ТЕО. Документ, хранящийся в РО ИРЛИ, дает возможность представить социокультурную ситуацию того времени и принципы отбора произведений русской и зарубежной классики, адаптировавшейся для театра, ориентированного на народные массы. Помимо рецензирования поступавших в репертуарную секцию ТЕО любительских инсценировок, Горнфельд пытался привлечь писателей и драматургов к переработке произведений классической литературы для постановки в театре. Одним из таких авторов, к кому он обратился с просьбой создать пьесу на основе одного из романов В. Гюго (Hugo), был Л. Н. Урванцов. Он осуществил переработку романа Гюго «Человек, который смеется» («L'Homme qui rit») в драму в 5 актах. Однако не просто поденной работой, а важным для себя творческим делом Урванцов считал инсценировки произведений М. Е. Салтыкова-Щедрина, одного из своих любимых писателей. Вследствие этого «Помпадуры и помпадурши», превращенные Урванцовым в пьесу представляют собой не просто инсценировку, но своеобразный комментарий к произведению Салтыкова-Щедрина и его интерпретацию, а также рефлексию истоков собственного творчества.

Публикация записных книжек Елены Гуро как текстологическая проблема

Текстология, эдиция, записные книжки, Елена Гуро, автограф, синтез искусств.

В последние годы на фоне повышения интереса к русскому авангарду издаются материалы, связанные с творчеством отдельных писателей. Е. Гуро не стала исключением. Публикация книжек Гуро актуальна, поскольку это поможет решить некоторые текстологические проблемы, главной из которых является основной текст повести «Бедный рыцарь». Записные книжки представляют собой текстово-визуальное единство, в котором минимальны документальные записи, практически отсутствует датировка. Творческие записи отличаются свободой фиксации: главным принципом ведения книжки было соответствие быстроты мысли и скорости ее фиксации. Записи вносились разными способами, что позволяет отделить черновые наброски от беловых. Важным является тот факт, что в книжках содержатся и редакторские пометы М. В. Матюшина. Анализ имеющихся публикаций показывает, что этот материал вызывает трудности при издании. Было выделено несколько основных принципов для подготовки публикации: записи Гуро в книжках являются образцами ее идиостиля, поэтому следует сохранять структуру предложений; неразделимым является синтез рисунка и текста у Гуро, поэтому публикация исключительно текстов не даст полного представления о творчестве автора так же, как и отдельная публикация рисунков; публиковаться должны не только законченные отрывки, но и пунктирно выполненные наброски, дающие представление о методе работы Гуро; необходимым является указание помет Матюшина, поскольку, как правило, в этом случае можно отследить последующую редактуру фрагмента; готовя публикацию, исследователь должен избрать некий набор шрифтов и символов для более точной передачи всех использовавшихся Гуро способов фиксации текста. Положения доклада будут проиллюстрированы на материале записной книжки, хранящейся в Рукописном Отделе ИРЛИ РАН.

Ю. К. Олеша, «Зависть», русская литература, советская литература, 1920-е гг., история литературы.

Доклад посвящен одной из проблем интерпретации романа Ю. К. Олеши, возникающей в связи с различными наблюдениями автора, которые были сделаны в процессе изучения творческой истории произведения по архивным материалам (РГАЛИ): черновым планам и многочисленным наброскам к «Зависти».
За пять лет работы над романом (1922–1927) Олеша не только неоднократно переписывал отдельные эпизоды «Зависти», но и несколько раз существенно изменял как сюжет в целом, так и перечень задействованных в произведении персонажей. В частности, судя по черновикам, изначально предполагалось, что у антагониста и союзника главного героя — Андрея и Ивана Бабичевых соответственно — был третий брат, которого казнили еще до революции. Эта общая схема сохранена и в окончательном, печатном варианте «Зависти», причем особенно ярко она явлена во вставной новелле «Сказка о двух братьях», однако выбранное в итоге для третьего брата имя Роман, значение которого трактуется в инсценировке произведения «Заговор чувств», позволило Олеше затушевать изначально просматривавшийся библейский подтекст наименования героев.
Обращение к творческой истории «Зависти» позволяет не только обнаружить связанные с повествованием о Бабичевых яркие черты автобиографизма в романе, но и по-другому взглянуть на его главных героев как имманентно, так и в контексте литературы 1920-х гг., где широко распространенным было описание именно трех братьев-героев. Отказ от этой схемы, ставшей к 1927 г. литературным штампом, позволил Олеше переосмыслить внутрисемейные взаимоотношения Бабичевых и сделать их явными антиподами.

Судьба Абрама Мироновича Гурфинкеля: к истории незавершенной пьесы Ю. К. Олеши о двух друзьях

Русская литература 1920–1930-х гг., советская литература, русская драматургия XX в., Ю. К. Олеша, творческая история, текстология.

Обширное рукописное наследие Ю. К. Олеши, сохранившееся в архиве писателя, нуждается в детальном изучении. Это позволит обнаружить неизвестные стороны его творчества и уточнить, а нередко переосмыслить интерпретации известных его сочинений. Многие произведения Олеша писал десятилетиями, часто так и не закончив. В завершенных же текстах имеются аллюзии на данные черновые наброски. Проходящие через все творчество Олеши персонажи, сюжетные положения, темы и мотивы объясняют истинный смысл центральных его романов и пьес. 
Среди таких замыслов — пьеса о двух друзьях юности (обычно о двух врачах), один из которых стал влиятельным лицом. Последний представлен, например, в лице Степанова («Строгий юноша»). Второй, чаще доктор Абрам Миронович Гурфинкель, выступал в 3 ипостасях: резонер, выражающий одновременно постулаты официальной идеологии и несводимые к ней настроения драматурга; старый романтик, «истинный нищий»; двойник-искуситель своего друга, «черный человек», имморалист и «подчеркиватель неравенств».
Доклад сосредоточен на анализе этого характера в черновиках незаконченной пьесы и отражений его в более цельных текстах («Смерть Занда», «Черный человек», «Работа над пьесой» и т. д.). Речь идет также об автобиографических источниках персонажа и его соотношении с героями «Зависти», «Трех толстяков», «Строгого юноши». В незаконченных сценариях «Девушка и смерть», «Кардинальные вопросы» образ Гурфинкеля соотнесен с Франкенштейном, отделился от сюжета о двух друзьях и стал центрообразующим для новой группы текстов.

Пушкин, Хвостов, словесность, поэзия, критика, язык, литературная позиция.

В архиве графа Хвостова сохранилась «Записка о самом себе или о произведениях моих в литературе». Ее можно датировать II пол. 1820-х гг. Оценивая влияния литературы, граф утверждает: «Словесность — есть самое удобное средство к разлитию в обществе понятий, может поколебать в слабых сердцах истинные начала веры, совести и рассудка». Престарелый поэт задается вопросом: «Какая цель нашей поэзии? Какие правила ее? И есть ли в оной критика?» И сам же дает ответ: «Большая часть наших поэтов по шутливому изречению моему в одном послании: „Все пишем, как хотим, шутя над Аполлоном“». Рассуждая о языке, Хвостов подчеркивает: «Не заводя спора о том, что язык книжный по времени ощущает перемены, я спрашиваю: совершенно ли переменился в наши времена язык Ломоносова? Не тем же ли языком изображают свои мысли все наши писатели? Какая нужда разделять времена нашей поэзии на разные эпохи, отделять язык русский от языка славянского? Не для того ли, чтобы яснее представить для каждого состояния и лица, на первом, как всякому понятном языке, свои заблуждения и найти соучастников». Хвостов выступает за сохранение основ, заложенных в языке: «В наше время и после могут быть писатели и лучше холмогорского поэта, т. е. иметь больше дарования, но язык, кроме перемен, из разговорного взятых, останется тот же». Не отступая от традиций классицизма в литературе, Хвостов ощущает происходящие в словесности изменения, приветствуя появление одаренных поэтов. Касаясь критики, граф негодует по поводу того, что «злонамеренные люди завоевали у нас критику и сделали из оной или гнусную сатиру или панегирик». Записка интересна как неизвестное ранее мнение о словесности пушкинской эпохи, и как характеристика литературной позиции ее автора.

Отражения поэмы Пушкина «Кавказский пленник» в русской прозе 1830-х гг.

Если многочисленные стихотворные отклики 1820–1830-х гг. на поэму Пушкина «Кавказский пленник» были подробно описаны в монографии В. М. Жирмунского «Байрон и Пушкин», то ее отражения в русской прозе той же эпохи изучены в значительно меньшей степени. В докладе рассматриваются два произведения, подчеркнуто связанные с пушкинским текстом, — «черкесская повесть» «Новый кавказский пленник» (1837) Виктора Бурьянова (В. П. Бурнашева) и «быль» «Кавказский пленник» (1838) автора, скрывшегося под псевдонимом Н. М. «Новизна» повести Бурнашева обусловлена, прежде всего, ее обращенностью к детской аудитории. Она представляет собой историю мальчика, похищенного черкесами, воспитанного в их среде, но живущего стремлением вернуться в Россию. Влюбленную женщину здесь в роли спасителя заменяет иной представитель «естественного» мира — ровесник и друг героя. Для повести характерно сочетание нравоучения (духовную опору Павлуша находит в вере) и познавательности. Подобно Пушкину, Бурнашев сочетает в изображении горцев негативные и привлекательные черты, знаменитую поэму напоминают также описания быта и нравов «дикого» народа. В то же время другое произведение Бурьянова-Бурнашева — «Прогулка с детьми по России» (1837) — показывает, что автор располагал обширными сведениями о Кавказе и его обитателях, активно использованными в его «черкесской повести». В основе «были» Н. М. (в докладе устанавливается авторство этого произведения) лежит реальная история пленения и последующего освобождения двух русских офицеров. Однако рассказ о ней строится по законам не документальной, а художественной прозы. Важную роль при этом играют как неявные, так и прямые отсылки к тексту «Кавказского пленника» Пушкина.

Пушкинский миф, жанр, элегия разочарования, Е. А. Баратынский, поэтологический анализ.

В начале ХХ в. пространство пушкинского культурного мифа пополнилось отождествлением А. С. Пушкина с Моцартом. На роль Сальери был «избран» Е. А. Баратынский (И. Щеглов. Статьи, 1900). Самым маститым противником этой версии оказался В. Я. Брюсов. Но внутренне Брюсов был согласен со Щегловым. Догадка последнего открывала не правду, но претендовала на прикосновение к истине, к тайне дара, которая интересовала символиста-Брюсова гораздо больше, чем реальные взаимоотношения конкретных поэтов. При этом сама логика текста «Моцарта и Сальери» стала последним аргументом в оправдании Баратынского. Он и Сальери — одно лицо, но он не убийца, а значит, гений, равный Микеланджело. Миф оспаривается другим мифом. Мы обращаемся к поэтологическому анализу любовной элегии Пушкина и Баратынского, надеясь, что именно анализ может помочь вырваться за рамки мифологических констант. Любовную элегию Баратынского отличает прежде всего только ей свойственная глубина: глубина разочарования, глубина анализа этого процесса, глубина и тонкость в его вербализации. Развитие элегики в творчестве Пушкина было определено тем, что ход в сторону большего универсализма после Баратынского был невозможным. Баратынский остался непревзойденным в реализации жанровых возможностей элегии разочарования и исчерпал намеченный романтизмом вектор ее развития. Пушкин не мог больше идти этой дорогой — она была уже пройдена. Состоявшаяся или несостоявшаяся история зависти участников этого творческого диалога помогает осознать на конкретном историко-литературном сюжете действительную, а не часто провозглашаемую невозможность прогрессистcкого отношения к литературе, которая не допускает расчета на первый-второй, когда речь идет об уровне классики, в равной степени представленной двумя героями этой работы.

Доклад представляет предварительные результаты исследования случаев наименования художественных текстов «легендами» в русской романтической литературе. Использование жанрового идентификатора «легенда», очевидно, свидетельствует о том, что жанр легенды появляется в русской литературе осознанно. Цель исследования — проследить особенности зарождения жанра в русской литературе.
Анализ данных НКРЯ и словарей свидетельствует о расхождении реальных речевых практик и фиксации слова лексикографией (с 1865 г.). Писатели данного периода используют слово в двух основных значениях: биография святого и текст фольклорного характера. По сравнению с другими жанровыми идентификаторами доля использования слова «легенда» мала, однако его необходимо учитывать при анализе развития системы жанров. 
Прежде всего, рассматриваются случаи использования жанрового идентификатора «легенда» в переводных русскоязычных текстах, также принимаются во внимание способы перевода аналогичных жанровых идентификаторов (legend, lgende, legende) с европейских языков на русский. Переводные тексты в основном замещают европейские эквиваленты на иные идентификаторы (повесть, предание и др.), что характеризует данный этап развития жанра как начальный.
Далее, анализируются случаи включения слова «легенда» в заголовочный комплекс оригинальных стихотворных и прозаических текстов. Стихотворные тексты носят лироэпический характер, имеют выраженное религиозное звучание и наследуют традициям житийной литературы. Прозаические тексты и интексты демонстрируют большую фабульную вариативность. В то время как часть из них представляет собой жизнеописание святых, другие легенды являются переложением или стилизацией фольклорных текстов (песен, преданий) или повествуют о каком-либо удивительном событии из отдаленного прошлого.

«Летопись Серафимо-Дивеевского монастыря» митр. Серафима Чичагова: особенности эпической формы

Духовная литература, летопись, Л. М. Чичагов, Саровский монастырь, Дивееевский монастырь.

Летопись, житие и патерик не могли оставаться прежними, когда к концу XIX в. историзм и психологизм окончательно укоренились в литературе. Однако обновление этих жанров, по природе своей относящихся к nonfiction, не могло произойти прежде коренных изменений в социальной среде, в которой они формировались.
Традиционно житийная литература была этикетной: образ святого строился в соответствии каноном, не ставившим цель раскрытия его индивидуальной психологии. Литература нового времени предоставила авторам набор художественных средств, позволявших рассмотреть личную жизнь подвижников как внутренне динамичную, полную и драматизма, и лиризма. Для создания объемных образов персонажей в «Летописи Серафимо-Дивеевского монастыря» Чичагов использует разные жанры: письменные и устные воспоминания, анекдоты, келейные записки, деловую переписку и т. д.
Крупные эпические формы нового времени тяготеют к двум полюсам: погружению в жизнь отдельной личности и описанию разных слоев общества. История Дивеевского и Саровских монастырей давала обильный материал для того и другого. Паломники, посещавшие их, представляли все сословия России, а общение со старцами варьировались от повседневно-бытовых тем до богословских и философских.
Жанровой особенностью летописи является поиск баланса между историческим и эпическим прошлым. С первым в «Летописи Серафимо-Дивеевского монастыря» соотносятся события и персонажи реальной истории местного и общероссийского масштаба. Эпическое прошлое произведения формируется не на основе общенационального предания, а на семейных и личных воспоминаниях, тем самым оно хронологически приближается. Личная память при этом обогащается «вневременным» содержанием в рассказах о чудесных явлениях преп. Серафиму и другим подвижникам.

Тип подпольного человека в прозе Н. А. Некрасова и Я. П. Полонского

Русская литература XIX в., проза Н. А. Некрасова, проза Я. П. Полонского, подпольный человек.

Традиционно тип «подпольного человека», описанного Ф. М. Достоевским в «Записках из подполья» (1864) возводят к «маленькому человеку» Н. В. Гоголя (С. Г. Бочаров, О. Г. Дилакторская) и «лишнему человеку» И. С. Тургенева (Н. Ф. Буданова). Некоторые исследователи также в числе предшественников Достоевского называют М. Ю. Лермонтова (В. И. Левин). Р. Г. Назиров, В. Г. Одиноков, А. Б. Криницын рассматривают эволюцию героя Достоевского от мечтателя к подпольному парадоксалисту. К. В. Касаткина заметила сходство между подпольным героем Достоевского и лирическим героем стихотворения Н. А. Некрасова «Застенчивость» (1855), однако к прозе Некрасова этот исследователь не обращалась.
В своем первом очерке «Петербургские углы» (1844) Некрасов создает образ самолюбивого Тростникова. Тип «подпольного человека» вырабатывается общими усилиями Достоевского и Некрасова в их раннем коллективном рассказе (автором был также Д. В. Григорович) «Как опасно предаваться честолюбивым снам», который был опубликован в альманахе «Первое апреля» в 1848 г. Именно здесь появляется предшественник Голядкина: мелкий чиновник, который сначала видит сон о своем восхождении по социальной лестнице, а потом публично унижен в глазах начальника, что он болезненно переживает. В повести «Каменное сердце» (1855–1856) Некрасов создает образ писателя-парадоксалиста Глажиевского, показывает его внутреннюю противоречивость с помощью метафор. Сюжетные и стилистические аналогии «Каменного сердца» с «Двойником» доказывают, что Некрасов создает обобщенный образ писателя, принадлежащего к петербургскому типу. В повестях «Женитьба Атуева» (1869), «Рассказ вдовы» (1869) Полонский также создает образ, близкий к подпольному герою.

«Фрегат„«Паллада“», И. А. Гончаров, романная поэтика, художественный образ, путешествие.

Одним из сигналов, переводящих текст из категории документальных в разряд художественных, являются имена персонажей — подлинные или вымышленные. Эту закономерность не мог не учитывать автор книги «Фрегат „Паллада“». В силу официального запрета он не мог называть имена своих спутников — офицеров российского флота. Их имена обозначались в тексте заглавными буквами. Парадокс в том, что это вынужденное ограничение обернулось для писателя иной мерой свободы: перед нами не персонажи документального повествования, а художественные образы, построенные по законам искусства. Спутник автора книги, о котором идет речь, обозначен в книге литерами Б. К. (барон Криднер) — лейтенант гвардейского экипажа, до плавания на фрегате — адъютант генерал-адмирала великого князя Константина Николаевича. Чин, звание барона вне внимания автора. По законам художественного мира дается запоминающаяся концепция героя. Важен сам вектор восприятия. Барон — эстет, гурман, шутник. Узнаваемый тип. Как заметил И. А. Гончаров, «обобщение ведет к типичности». Барон участвует в нескольких ударных эпизодах книги, и мы начинаем понимать, что к типовой характеристике суть образа не сводится. Еще один ракурс в освещении героя. Он светский человек. Перед нами носитель противоречивых качеств, в их динамическом единстве, что позволяет говорить не о типе, а о литературном характере. В создании образов других офицеров автор придерживается тех же принципов. Не говоря о чинах, автор книги говорит о людях, изображая своих спутников яркими, своеобычными личностями. Это содружество, в котором преодолено противоречие, лежащее в основе его романных сюжетов.

И. С. Тургенев в контексте споров о русской интеллигенции рубежа XIX–XX вв.

Русская литература XIX в., И. С. Тургенев, рецепция, литературная критика и публицистика начала XX в.

Доклад посвящен трансформации сложившегося в XIX в. дискурса об И. С. Тургеневе в связи с полемикой о русской интеллигенции в начале XX в., в т. ч. у авторов «Вех», стремившихся представить русскую литературу как «духовную силу», противостоящую интеллигентскому сознанию. Основное внимание в докладе уделяется конструированию «метафизического» Тургенева», вписываемого в различные варианты критики культуры и историософии. Такое конструирование восходит к возникшему еще в прижизненной рецепции творчества писателя представлению о тургеневской «двойственности» (оппозиции «историк общества» — «чистый поэт»), противопоставлению сознательному самовосприятию писателя идеи бессознательного характера его творчества и другим «общим местам» биографического мифа Тургенева. Итогом же становится приобщение Тургенева к ряду тех русских литераторов, которые, в отличие от увлеченной вопросами общественности интеллигенции, живущей всегда «вне себя», звали в «глубину … духа», «в постижение великих тайн» (М. О. Гершензон).

Историки в роли критиков: пьесы о допетровской России и «награда графа Уварова» для драматургов

Литературные премии, драматургия, литературная критика, история литературы, социология литературы.

Награда графа Уварова для драматургов, первая литературная премия в России, остается практически неизученной. На соискание этой премии подавали заявки десятки драматургов, писавшие в самых разных жанрах. Среди их сочинений немало исторических пьес, пользовавшихся особенной популярностью в 1860-е гг. Чтобы дать оценку этим пьесам, комиссия обращалась к помощи профессиональных историков. Их отзывы, оохранившиеся в Санкт-Петербургском филиале Архива РАН, послужат материалом для выступления.
На «уваровскую» премию претендовали самые разные авторы исторических пьес, от А. Н. Островского («Козьма Захарьич Минин, Сухорук») и А. К. Толстого («Смерть Иоанна Грозного») до П. Г. Ободовского («Боярин Матвеев — друг царя и народа») и даже некого иеромонаха Виктора Мичирвина («История в стихах о Владимирском великом княжении»). Члены Академии наук, которым нужно было оценить эти пьесы, постоянно обращались за экспертными заключениями к профессиональным историкам.
Отзывы историков о пьесах примечательны тем, что в них постоянно используются приемы и методы собственно литературной критики, а не научного исследования. В то же время профессиональная идентичность авторов этих отзывов дает о себе знать: подчас их представления о критическом дискурсе меняются под влиянием их собственно исторической трактовки рассматриваемых произведений. В докладе будет показано, в чем состоит отличие историка, выступающего в роли литературного критика, от профессиональных критиков этой эпохи.

Мететатексты и гипертексты «Преступления и наказания» Ф. М. Достоевского

Метатекст, гипертекст, полемический, интерпретация, художественный, литература, Достоевский.

Роман Достоевского «Преступление и наказание» породил огромное количество самых разносторонних «отражений» в западной и русской литературе последней трети XIX–XXI вв. Вначале это были, естественно, метатексты: переводы, театральные инсценировки и т. п. Однако очень скоро, в 1880-е гг., во всех крупнейших литературах Европы: французской, немецкой, английской и итальянской — появились и гипертексты — оригинальные романы о «преступлении и наказании», варьирующие сюжетно-образную канву романа Достоевского. В 1890-е гг. подобные произведения начали создаваться и в России. Со временем они уступили место гипертекстам более сложной природы — ориентированным, как правило, уже на несколько романов русского писателя одновременно. Что касается общего направления в трансформации темы «преступления и наказания», то оно шло по линии: «преступление без раскаяния» — «преступление без наказания» — «наказание без преступления» и т. п.; при этом полемика с Достоевским, как правило, велась в сфере не столько автора, сколько героя. В докладе будут рассмотрены вопросы о характере полемических интерпретаций «Преступления и наказания» в художественной литературе, а также об их обусловленности теми или иными факторами специфики развития литературы и личности их создателей. 
Исследование выполнено при финансовои поддержке РФФИ в рамках проекта «Что и как читали русские классики? (От круга чтения к стратегиям письма)», № 15-34-11047.

История русской литературы, повествование, раннее творчество А. П. Чехова, святочный рассказ, А. П. Чехов, читатель.

В ранний период творчества Чехов создавал произведения всевозможных жанров, соответствующих интересам читателей малой прессы. Многочисленные пародии, «мелочишки», сценки, подписи к рисункам, календарные рассказы должны были воплощать знакомые аудитории жанровые и сюжетные схемы.
Одним из популярных жанров календарной словесности были святочный рассказ и во многом сходный с ним рождественский рассказ (при всех различиях, эти жанровые явления оказываются весьма похожими, и поэтому рассматриваются в докладе вместе). Остросюжетность, увлекательность, обращение к традиции и особая повествовательная структура — всё это нравилось читателям и помогало удержать их внимание [О поэтике жанра святочного рассказа см.: Душечкина Е. В. Русский святочный рассказ: становление жанра. СПб., 1995].
Работая со столь «исчерпанным» жанром, как святочный рассказ, А. П. Чехов по-своему остранил его, создав такую конструкцию, когда читатель не мог выбрать для себя единую стратегию понимания текста. Так, в рассказе «Сон» изымается момент совершения события, в повествовании словно бы исчезает граница между «реальным» и «нереальным», и текст заканчивается обнажением этой неопределенности. В еще более сложном виде такая трансформация жанровой структуры представлена в рассказе «В рождественскую ночь». В нем проблематизировано важное для этого жанра событие — рождественское чудо. Постоянная смена точки зрения, мелодраматические элементы, придающие эффектность всем происшествиям, случающимся в мире этого чеховского рассказа, не позволяют читателю определить момент настоящего перелома и дать тексту однозначную этическую оценку.

Н. С. Лесков, 1890-е гг., поздняя проза, ретроспективность, воспоминания.

В творчестве позднего Н. С. Лескова, наряду с усилением обличительных и вместе с тем назидательных тенденций, прослеживается также ретроспективность, обращенность к прошлому опыту. В прозе писателя она проявляется по-разному. Это и детские воспоминания — иногда подробные («Томленье духа», 1890; «Юдоль», 1892), а иногда точечные, вносящие щемящую ноту в сатирическое размышление («Импровизаторы», 1892). Это и возврат к старым замыслам, их реализация на новом материале. Напр., создавая обозрение женских персонажей Пролога «Легендарные характеры» (1892), Лесков подспудно воскресил свои творческие интересы 1860-х гг. — внимание к ярким женским типам (очерк «Леди Макбет нашего уезда» должен был положить начало серии таких типических портретов, но задуманный цикл тогда не состоялся). Лесков проводит параллель между бедствиями 1890-х гг. и событиями середины XIX в. Неурожайные годы вызывают в его творческой памяти голод начала 1840-х гг. («Пустоплясы», 1893; «Юдоль»). Переселенческая кампания 1890-х гг., проходившая в русле колонизации Приморья, связывается с «выводом» крестьян из Орловской губернии в Заволжье в конце 1850-х гг., в котором участвовал будущий писатель («Продукт природы», «Загон», 1893). Как показывает Лесков, суеверия, связанные с голодом, эпидемией, по-прежнему живут в народе, причиняя вред («Юдоль», «Импровизаторы»). Ретроспективность как художественная стратегия поздней прозы Лескова последовательно проявилась в рассказе «Продукт природы». Лесков опирался здесь на собственный публицистический опыт 30-летней давности (напр., на статьи об общественной гигиене), однако сатирически переосмыслил и обобщил «гигиенические» элементы, делая масштабные выводы о русском национальном характере.
Работа подготовлена при финансовой поддержке РГНФ (проект № 15-04-00192).

Эпиграф, роман, композиция, смысл, эмпирический опыт, искусство, действительность.

Как известно, эпиграфом к роману В. Набокова «Дар» послужил текст упражнения из «Учебника русской грамматики» П. В. Смирновского. Это упражнение относится к параграфу, вводящему категорию рода имен существительных. Очевидно, что содержание упражнения в составе учебника носит чисто грамматический характер. Примеры демонстрируют возможности сочетаний разнородовых существительных (первые пять предложений), а также необходимость согласования по роду прилагательного с определяемым существительным (шестое предложение). При этом сами предложения никак не связаны друг с другом по смыслу; более того, и семантика каждого из них в отдельности не имеет никакого значения. Однако понятно также и то, что, становясь эпиграфом к роману, эти предложения получают принципиально новое смысловое измерение, поскольку в контексте романа, во-первых, актуализируется семантическое наполнение каждого из них, во-вторых, между отдельными предложениями устанавливается объединяющая их смысловая связь, обеспечивающая им статус единого текста и, наконец, в-третьих, текст эпиграфа проецируется на текст романа в целом. В докладе также рассматривается вопрос о функции эпиграфа в композиционном построении романа.

Литературный герой в поисках литературы. (На примере избранных произведений Владимира Маканина)

Доклад посвящен проблеме героя в творчестве Владимира Маканина. Автор останавливается на таких вопросах как отношение героя к следующим понятиям: «слово» (logos), «литература», «литературная традиция», «творчество»; чувство необходимости воспринимать действительность через слово, ощущение собственной ответственности за меняющуюся (текучую) реальность. В докладе дается характеристика героя (чаще всего писателя или просто интеллигента) на примере нескольких произведений Маканина («Один и одна», «Лаз», «Андеграунд, или Герой нашего времени»). Необходимо заметить, что произведения Маканина конца 80-х и 90-х гг. вписываются в постмодернистскую традицию «литературной игры». В докладе, на основе анализа вышеуказанных произведений, констатируется, что герой Маканина не только польностью погружен в литературную действительность (для этого применяются интертекстуальность, цитирование, парафраза), но также выражает тоску по новым «высоким словам» и полноценной свободной литературе.

Тема странников и пророков в контексте романа В. Шарова «Возвращение в Египет»

Роман В. Шарова «Возвращение в Египет» построен на интертекстуальном взаимодействии с гоголевскими произведениями и нацелен на «вживление» гоголевского текста в культуру современной России, так как, по логике субъектов повествования, «потомков Гоголя», исправить трагическую судьбу отечества можно, лишь доделав ту работу, которую не завершил сам классик.
Мессианские мотивы, которыми изобилует роман Шарова, сопряжены темой странников и пророков. Главный герой романа, Николай Гоголь (Второй), возлагает на себя миссию по написанию второго и третьего томов поэмы «Мертвые души», выступает в роли странника по собственной судьбе, по родной стране и по тем историософским маршрутам, которые заданы творчеством классика. Странничество является одним из главных сюжетообразующих мотивов и предъявляется в романе в различных ракурсах и аспектах: на фабульном уровне, в типе героя, в идеологической составляющей романа.
С темой странничества сопряжена тема пророков — истинных и ложных. Эта тема реализуется, прежде всего, в предреволюционных самодеятельных постановках комедии «Ревизор» потомками Гоголя. Однако этим она не исчерпывается и находит свое отражение в авторской интерпретации и других произведений Гоголя («Мертвые души», «Выбранные места из переписки с друзьями»). Разбираясь в том, что же такое пророческое служение, как верифицировать истинного пророка от самозваного, герои Шарова тем самым пытаются ответить на сокровенные вопросы о судьбе России, путях народа из «египетского рабства» и о роли писателя в жизни общества.
Сквозь призму понятий «пророк» и «странник» раскрываются не только судьбы героев романа, их идейные убеждения, но и рассматривается личность самого Гоголя, его роль и роль его творчества в истории России.

Пелевин, постмодернизм, игра, повествовательная стратегия, повествовательная структура.

Доклад посвящен анализу характерного для В. Пелевина рассказа «Ника», неоднократно становившегося объектом исследовательского интереса. Бросающейся в глаза особенностью рассказа является то, что читатель неизбежно обманывается, до последнего предложения воспринимая рассказ о кошке героя как рассказ о девушке. В докладе рассматриваются незамеченные ранее особенности структуры текста, которые позволяют по-новому взглянуть на его смысл. Так, при внимательном прочтении выясняется, что все существующие в рассказе отсылки к другим произведениям призваны не только запутать читателя, но и намекнуть ему на истинную повествовательную структуру «Ники». Главной особенностью этой структуры оказывается «зазор» между героем, повествователем и имплицитным автором, каждый из которых преследует свою цель. Герой безуспешно пытается понять внутренний мир своей кошки, чтобы познакомиться с другим взглядом на реальность. Повествователь также хочет взглянуть на мир по-новому, увидеть его в большей полноте, но при этом осознает ограниченность своего взгляда традицией русской литературы и пытается эту традицию отрефлексировать, чтобы выйти за ее границы, проведя мысленный эксперимент. Именно повествователь строит рассказ как загадку: намекает потенциальному читателю на правильный ответ, и в то же время запутывает его, играя с естественными нормами построения речи. При этом текст повествователя выполняет в первую очередь автокоммуникативную функцию. И герой, и повествователь, и автор сталкиваются с тем или иным коммуникативным барьером, но автор не пытается его преодолеть. Напротив, автор, признающий равноправие разных точек зрения на мир, понимает неизбежность возникновения такого барьера. Дидактичный автор обманывает реального читателя, для того чтобы научить его своему спокойному отношению к миру.

Пьеса-приквел в современной драматургии: функционирование и поэтика жанра

Среди новейших жанровых форм драматургии рубежа ХХ–ХХI вв. заметной является драма-приквел. Как и родственные жанровые формы драмы-сиквела, драмы-римейка, драмы-сайдквела, драмы-кроссовера, драмы-ремикса, приквел относится к сюжетообразующим жанрам. Если сиквел в сюжетном отношении представляет собой постсюжет, непосредственное продолжение исходного текста, то приквел является протосюжетом последнего. Однако сюжетно приквел является самостоятельнее сиквела, его персоносфера также оригинальнее. Приквел имеет долгую литературную историю (от эпической поэмы «Киприи» до романа «Гертруда и Клавдий» Апдайка). Классический приквел отличается от современного отсутствием игрового содержания и иронических форм транскультурного диалога. Драма-приквел функционирует (пока не очень широко) в современной драме. В одних случаях она представляет собой протосюжет к собственной пьесе («Домашняя жизнь» Э. Олби — приквел к его же драме «Что случилось в зоопарке»; ее сюжет вращается вокруг семейных отношений Питера и его жены Анны и завершается тем, что герой покидает дом и направляется с книгой в Центральный парк), в других — к произведениям мировой театральной классики («Гамлет. Нулевое действие» Л. Петрушевской — карнавализированный конспирологический приквел эльсинорских событий, «Чтение карты на ощупь» Д. Бавильского — предыстория «Вишневого сада»; посвящена отъезду Раневской из Парижа в Россию). Жанровые приметы драмы-приквела: тесная сюжетно-фабульная связь с основным текстом; сохранение оригинального хронотопа; свободная связь персоносферы приквела с миром действующих лиц оригинального произведения; наличие гибридно-цитатных персонажей (Пельше, Зорге и Куусинен у Петрушевской); наличие черт других сюжетообразующих жанровых форм (римейка у Петрушевской, кроссовера у Бавильського).

Прилепин, «Обитель», «Патологии», алгоритм, ад, эдипальность, эсхатологизм.

Сопоставительный анализ основных романов Захара Прилепина убеждает в том, что действие в них явно подчинено единому алгоритму. Прежде всего сюжетно-композиционную конструктивную эквивалентность обнаруживают первый и последний (последний, разумеется, на сегодняшний день) романы этого писателя: «Патологии» (2004) и «Обитель» (2014). В обоих произведениях сюжет, отслеживающий различного рода проблемы, которые возникают у героя, попадающего в экстремальные ситуации военного и тюремно-лагерного свойства, поначалу разворачивается неспешно. Ритм и формат романной прозы резко меняются, когда две трети текста уже позади: сюжетная ткань уплотняется до предела, вокруг героя сгущается мрак, достигающий в конце максимальной концентрации. Последняя треть как «Патологий», так и «Обители» фактически изображает соприкосновение героя с преисподней. Страдания зека Артема Горяинова («Обитель») обнаруживают так много общего с муками спецназовца Егора Ташевского («Патологии»), что становится ясно: перед нами важнейший невротический инвариант прилепинского художественного мира. В аду, изображенном в «Патологиях» и «Обители», ключевую роль играет холод. И в «Патологиях», и в «Обители» сходным образом погружение автопсихологического героя в ад высвечивает универсальную трагедию человеческой богооставленности: оба героя ведут с Богом загадочную тяжбу, осложненную эдипальными коннотациями.

Этнопоэтика, роман, пространство, локус, модель мира, мифопоэтика.

Модель мира в романе Наринэ Абгарян «С неба упали три яблока» строится на оппозиции верха (гора, скала) и низа (долина). В центре романа — жизнь обитателей маленькой армянской деревни Маран, примостившейся на уцелевшем после «страшного землетрясения» плече горы Маниш-кара. Жизнь на вершине горы вблизи небес сформировала менталитет и силу духа маранцев, не пожелавших покинуть родную деревню после случившегося. Семантика образа Маниш-кара вбирает в себя разные смыслы: возвышение (подъем в гору предполагает преодоление трудностей), восхождение (вершина горы соприкасается с небесами, является символом духовного роста), сакральный центр мира. Деревня располагается высоко, долина — в низине. О долине известно немного, но она незримо присутствует в жизни деревни. Долина и Гора связаны друг с другом: долина для маранцев — это место учебы и лечения, временного проживания, источник помощи и новостей. После землетрясения жизнь Марана разделилась на две половины: до катаклизма и после. Оппозиция тогда и теперь моделирует образ мира и реализуется в тексте в локусах мейдана, кузницы, библиотеки, дома. Мифопоэтическая модель мира, предстающая в романе, символизирует возрождение маранцев к жизни после пережитого ими апокалипсиса. С этого момента для них начинается новый отсчет времени: с года пришествия в деревню Ноева стада, и новая история Марана. Пространственные образы гора Маниш-кара, долина, деревня Маран, мейдан, дом и оппозиции верх/низ, прошлое/настоящее выполняют в романе миромоделирующую функцию, способствуя раскрытию этнопоэтической картины мира. И хотя в тексте переплетаются разные стилевые пласты, образ Марана предстает как единый, целостный и вечный, как мифопоэтическая модель мира.

Сетевая литература, дискурс, первичный и вторичный жанр, Рулинет, дискурсивная трансформация.

Дискурсивная трансформация жанра представляет собой процесс преобразования первичных жанров литературы под влиянием особенностей виртуальной среды, с одной стороны, и реализуемых в этой среде креативных интенций субъекта-творца (автора) и субъекта-реципиента (читателя), с другой. В то же время дискурсивная трансформация может осуществляться также на основе первичных речевых жанров. В обоих случаях результатом преобразования становятся вторичные жанры сетевого литературно-художественного дискурса, соединяющие в себе признаки классических литературных жанров, речевых жанров, а также жанров интернет-дискурса.
Примером трансформации крупной литературно-жанровой формы под влиянием интернет-жанра блога может служить сетевой роман Евгения Попова «АРБАЙТ. Широкое полотно». В данном случае можно говорить о дискурсивной трансформации жанра романа под влиянием интернет-жанра блога и входящих в его состав субжанров: записи, принадлежащей автору, и комментариев к ней, оставленных читателями блога.
Существует дискурсивная трансформация иного рода, когда вторичный сетературный жанр восходит не к литературному жанру, а к первичному речевому жанру. Так, например, сетевой жанр интернет-анекдота вторичен по отношению к речевому жанру устного анекдота.
Наши примеры свидетельствуют о различных моделях дискурсивной трансформации первичных жанров во вторичные сетературные жанры. Источником трансформации и жанропорождающим локусом выступает сама интернет-среда как онтологически вторичное пространство социальных коммуникаций.

Сравнительная поэтика, теория литературы, этика, философия культуры.

У Н. В. Гоголя зло стоит рядом с ритуальным миром, соcсоседствует с ним. В «Вечерах» все живые персонажи как бы очерчивают круг, отделяющий их от мира нежити и мешающий нежити войти в жизнь. Круг этот заключается в образе жизни, в «системе представлений» о жизни, из которой персонажи не выходят, и выйти за который означает для них продать душу черту. За пределами правильной, искони выверенной жизни непосредственно начинается мир мертвецов и служение дьяволу. Образ жизни пространственно вытесняет зло. У Ф. Кафки граница со злом проходит в самом сознании. Человек превращается в насекомое. Сознание его не умирает, но сталкивается с тем, что сознанию не подлежит. Сознание не может никак отнестись к наступившему злу, но существует вместе с ним. Зло ограничивает не тело, как у Гоголя, а сознание. Между сознанием и «нежитью» нет пространства, которое дает тело. Столицу одного государства захватывают почему-то орды странных существ, которые не обладают человеческой речью, рвут зубами живых лошадей и пр. «Нелюдь» завладевает центром мира. Между сознанием и непознаваемым не оказывается пространственной границы. У Гоголя отношение ко злу опосредованно жестом. Хома Брут, оседланный ведьмой, истово крестится и громко читает молитвы — ведьма слабеет, и уже Хома перепрыгивает на ведьму. Хома устает, рука немеет, язык коснеет — ведьма снова оседлывает его. В опосредовании действием и заключается внешность отношения ритуала и хаоса. У Кафки этого опосредования нет, и сознание должно признать действительность хаоса. Хома Брут не может посмотреть в глаза «нежити», для него поднять глаза значит умереть. Кафка ставит сознание именно в такое положение. Тем не менее зло у Кафки сохраняет вид «нежити», т. е. остается внешним по отношению к сознанию; сохраняется языческое понимание зла.

Вальтер Скотт, русская проза XIX в., курорт, гетеротопия, курортный нарратив.

Опубликованный в 1824 г., роман В. Скотта (1771–1832, Scott) «Сент-Ронанские воды» («Saint Ronan's Well») во французском переводе практически сразу же становится известным в России, в 1828 г. появляется русский перевод. Продолжающий европейскую традицию «водной литературы», единственный «неисторический» роман шотландского автора оказал очевидное влияние на русскую прозу, отразившись в незавершенном замысле А. С. Пушкина (т. н. «Роман на Кавказских водах», 1831), повести А. А. Бестужева-Марлинского («Вечер на Кавказских водах в 1824 году», 1830), наконец — в романе М. Ю. Лермонтова «Герой нашего времени». Во всех трех случаях это связано с особенным местом действия «Сент-Ронанских вод» (курорт), специфика и возможности которого для построения сюжета на материале из современной жизни подробно анализируются в специальном авторском предисловии к роману. Русские авторы используют художественную находку Скотта, в свою очередь решая — каждый по-своему — задачу создания большой повествовательной формы на материале современности. Формирующаяся в итоге «курортная парадигма» (курорт как пространство конвенциональной девиации) — отражается в дальнейшем в творчестве Л. Н. Толстого, И. С. Тургенева, Ф. М. Достоевского, А. П. Чехова.

Романтическая образность в структуре романа «Обрыв» (стихотворение Г. Гейне: оригинал и перевод)

Гончаров, «Обрыв», Г. Гейне, мотив, романтизм, натуральная школа, образная структура.

Стихотворение Г. Гейне «Nun ist es Zeit…» появляется на последних страницах романа И. А. Гончарова «Обрыв». Это эпиграф к роману «Вера», который намерен написать главный герой «Обрыва» Райский. Пограничное положение (одновременно конец и начало романа), безусловно, выделяет его как своего рода «фокус» образной структуры текста романа. 
Место текста Гейне в составе «Обрыва» было рассмотрено работах ряда исследователей (О. М. Чемены, Л. С. Гейро и др.). Проведенный нами анализ мотивной и образной структуры романа позволяет говорить о значительных пересечениях с образностью стихотворения. В докладе будут рассмотрены эти связи, а также способы включения и роль «романтической» образности в структуре «Обрыва». В частности, расписанные кулисы (die prächt’gen Kulissen), мантия (Rittermantel) примыкают к центральному мотивно-образному комплексу романа, представленному в вариантах: гирлянда, венок (цветы), украшение, роскошь, покрывало (Изиды), драпировка. «Срывание покрова» и «обнажение правды», согласно метафорическим связям, является условием центральной сюжетной интенции «оживления». Та же метафора активно используется в журналистской полемике 40-х гг. и является своего рода «конституирующей метафорой» поэтики «натуральной школы».
 Слово, ловящее героя (im Scherz <…>Sprach ich) — также обыгрывается в прозаическом тексте (разговор с бабушкой во второй части романа), смыкаясь с центральными в идейной структуре образами судьбы, игры. Которые в свою очередь соединены многообразными связями со всеми образными элементами, составляющими структуру текста романа (к примеру, такие мотивы, как роль, и важнейший в структуре конфликта мотив: дело). 
Сравнение двух текстов показывает близкое соответствие немецкого оригинала образной организации романа Гончарова.

Роман Д. М. Пэрри «Багровое царство» и «Мы» Е. Замятина. Интертекстуальные связи

Интертекст, идеологема, образ-символ, жанр антиутопии, хронотоп, сюжетная организация, социально-философская проблематика.

Роман американского писателя Дэвида М. Пэрри «Багровое царство: Социал-демократическая фантазия» был опубликован в Санкт-Петербурге в 1908 г. Сопоставление текстов «Багрового царства» и «Мы» позволяет считать роман Пэрри одним из источников романа «Мы». Замятин творчески использовал и трансформировал некоторые фабульные ситуации, образы и символы романа Пэрри.
Пэрри изобразил фантастический подводный мир (некую Атлантиду или Багровое Царство), куда попадает его герой. Все стороны жизни в ней регламентированы постулатами Государственного Катехизиса и законами инспекторских Ведомств (Сна, Времени, Брачных Дел, Призваний, Словоговорения, Этикета, Еды). Их предписания придают жизни граждан «правильность часового механизма». В романе «Мы» существование каждого «нумера» целиком зависит от Часовой Скрижали, «сердца и пульса Единого Государства».
Атлантида Пэрри отгорожена от всего остального мира Кристальной Стеной. Такую же роль выполняет и Зеленая Стена в романе «Мы».
Пространство Атлантиды симметрично расчислено, оно состоит из одинаковых казарм-общежитий. Геометрически правильные проспекты созерцают и жители в романе «Мы». В романе Пэрри герои утратили личные имена, каждому из них присвоен номер.
«Багровое царство» и «Мы» объединены не только сходными сюжетными ситуациями (герои романов показаны в их отношениях с тоталитарным социумом, вступают в конфликт с ним), образами-символами (Палата Древностей — Древний Дом, багровые туники — юнифы, словомеры — мембраны), идеологемами (Правители — Благодетель, Инспектора — Хранители, номера — нумера), но и заключенной в них жанровой структурой антиутопии.
Итак, фабульные и жанровые параллели, родство героев, система сходных идеологем позволяют сделать вывод об интертекстуальных перекличках романов Пэрри и Замятина.

Эптон Синклер, СССР, издательская политика, литературная репутация, советско-американские литературные контакты, архивные материалы.

Знакомство руского читателя с Э. Синклером началось еще до революции. Однако пик популярности писателя в России / СССР приходится на вторую половину 1920-х гг. В период нэпа книги Синклера (включая публицистику) активно переводились и издавались как частными, так и госудаарственными издательствами. В переходный для период 1927–1931 гг. внутренние издательские документы ОГИЗ (планы, внутренние рецензии на произведения Синклера, материалы издательских совещаний и т. д.) позволяют проследить не только кристаллизацию образа Синклера как «советского зарубежного писателя», но и складывание механизмов государственнной централизованной издательской политики в отношении зарубежных авторов. С начала 1930-х гг. дополнительным материалом становятся отзывы читателей (фонд массового сектора Госиздата): они по большей части перекликаются с установками, транслировавшимися литературной критикой, но порой и противоречат ей, дополняя картину советской рецепции автора.
Важным источником является обширная переписка Э. Синклера с советскими корреспондентами и литературными институциями: Госиздатом, журналом «Интернациональная литература», Иностранной комиссией Союза писателей, читателями, литературными критиками, писателями и деятелями культуры (П. Павленко, С. Эйзенштейн и др.). Переписка освещает взаимоотношения Синклера с советскими издателями, содержит полемику по литературным и общественным вопросам, а также обсуждение проблем творчества.
Во второй половине 1930-х гг. Синклер подвергается критике за увлечение политикой и отход от общественой позиции 1920-х гг. В годы холодной войны и антиамериканской кампании он осужден как «ренегат» и «агент империализма», как практически все американские писатели.

Очертания вечной мерзлоты: мифологизация Сибири в ирландской поэзии XX–XXI вв.

Диалог культур, ирландская поэзия, У. Б. Йейтс, Шеймас Хини, Пола Михан, Сибирь.

Сибирь, азиатская часть России, часто рассматривается как земля ссыльных и страдальцев, в которой, по словам Д. К. Мангана, «никто не может плакать, потому что слезы замерзают внутри». Однако, именно эта обреченная земля притягивает к себе многих ирландских писателей, к примеру, ирландскоязычного прозаика Мартина О'Кайна (1906–1970, Cadhain), и, в особенности, ирландских поэтов, среди которых можно назвать У. Б. Йейтса (1865–1939, Yeats), Шеймаса Хини (1939–2013, Heaney), Полу Михан (р. 1955, Meehan) и др. Сибирь для них становится частью личного поэтического пространства, элементом их собственной мифологии.
Феномен мифологизации Сибири представляет собой один из самых значимых и на сегодняшний день малоизученных аспектов в контексте диалога двух литературных традиций — ирландской и русской. Таким образом, цель нашего доклада — проанализировать, как происходит трансформация реального географического пространства Сибири в «мысленную Сибирь» («Siberia of the mind»), каким образом пространство Сибири встраивается в поэтическую систему ирландских поэтов и каким образом функционирует, становясь частью их личной мифологии. Также в докладе предпринимается попытка выяснить, какое значение эта часть России приобрела для поэтов, принадлежащих разным историческим и культурным эпохам и, соответственно, разным поэтическим поколениям.

Against Cultural Imperialism: World Literature, Comparative Literature, and «Generalism»

World literature, comparative literature, Eurocentrism, hermeneutics, «generalism».

In contrast to what is commonly thought, modern, historical literary studies were not originally restricted to a national — even less, nationalist — perspective, but already in Herder and Goethe we find the idea of a world community of literatures. Nevertheless, in the course of the nineteenth century literary studies narrowed to the study of literature in national frames. This approach was contested only after WWII, when some seminal works, such as those of E. Auerbach and E. R. Curtius, established the unity of European literature. In the end-of-the-twentieth-century discussion concerning the globalisation of culture, the Eurocentrism of Comparative Literature was criticized and a study of world literature in the broad sense of the word called for. (An implicit Eurocentrism can also be discerned in the understanding of hermeneutics as the mediation of tradition (H.-G. Gadamer)). However, the approaches emphasizing globalisation, (post)colonialism, multiculturalism, marginalization etc. are themselves criticized for a cultural imperialism in the manner how theoretical concepts are imposed on the subject of study. The question how to face world literature as a whole is given different answers of which F. Moretti’s and D. Damrosch’ are here briefly discussed. At the end of the paper, an approach is proposed which stresses the necessity of developing theoretical concepts in close contact with the subject of study.
Bibliography
Auerbach, Erich 1967a: Mimesis. Dargestellte Wirklichkeit in der abendlndischen Literatur. Bern und Mnchen: Francke Verlag (1946).
Curtius, Ernst Robert 1973: Europische Literatur und lateinisches Mittelalter. Bern und Mnchen: Francke (1948).
Damrosch, David 2003: What Is World Literature? Princeton and Oxford: Princeton University Press.

Comparatism. Defamiliarization. Globalisation. Intermediality. Interdisciplinarity.

In this papier, I propose first, a brief review of the notion of ‘defamiliarization’. In its long history defamiliarization was understood in three ways: as an existential attitude (or a form of life), as a critical instance, and as a heuristic tool.
Then, I show how defamiliarization can serve to define a renewed comparatism, by asking why the latter is functional and necessary in a context of globalization that has supposedly abolished otherness.
The optimal conditions for pursuing a comparatism of defamiliarization consist in a comparatism that explores four dimensions: historical, geographical, intermedial and interdisciplinary. To knowledge of other cultural and linguistic domains, which is the traditional territory of comparativism, I am proposing to associate the knowledge of the literature and arts of the past, a reflection on the difference between the media, and incursions into other disciplines. To defamiliarize an object is to tackle it using multiple angles of approach, by favoring complexity and decentering a route by which literary comparatism aligns with scientific procedures. Defamiliarization is an oppositional approach subordinated to a scientific objective.
It is thanks to this multiplication of perspectives that problematics and concepts can be redefined and apprehended in a global context.

The birth of comparative literature as a subversive discipline from the margins of Europe

History of Comparative Literature as a Discipline, Tension between Nationalism and Cosmopolitism, History of Literary Studies, French and German Examples.

The rise of comparative literature as a university discipline took place at the end of the 19th century. One may notice, though, that the first universities where comparative literature was taught were not located in European major capitals: apart from Aleksandr Veselovskij’s chair in Saint Petersburg, chair inaugurations were held in Napoli, Belgrade, Geneva, Zurich and Lyon; only in 1910 also in Paris. The first journal, Acta comparationis litterarum universarum (1877–1888), was edited by Hugo Meltzl von Lomitz in Kolozsvár (today Cluj-Napoca), in the Austro-Hungarian province. The project still amazes by the great variety in languages that were represented and by its decidedly cosmopolitan approach. To this geographical location on the margins, one may add that the actors of the nascent discipline were polyglot and had at least a double cultural background: Louis-Paul Betz, for example, in Zurich from 1896 on, came from an Alsatian family that had emigrated to the USA. The example of the Wilhelmine Germany shows that comparative literature may be seen as a nearly subversive discipline developing in opposition to national concepts of literary studies: Whereas German philology, called «Deutschkunde», received official aid on a massive scale, not a single chair of comparative literature existed in Germany until 1946 — but they existed nearby, in Switzerland. Through the example of some texts from the beginnings of comparative literature in France and in German-speaking countries, my paper aims to disclose the tension between cosmopolitism and nationalism that determines the discipline. This may show the large influence political contexts have on scientific questions, but also, that innovations often start from the margins.

К истории сравнительного литературоведения в России: В. М. Жирмунский и Оскар Вальцель

Оскар Вальцель, В. М. Жирмунский, история литературоведения, сравнительное литературоведение, компаративистика, интермедиальность.

В этом году исполняется 100 лет с момента выхода эссе немецкого литературоведа Оскара Вальцеля (Oskar Walzel, 1864–1944) «Взаимное освещение искусств» («Wechselseitige Erhellung der Knste», 1917), в котором, как известно, впервые были сформулированы некоторые важные положения интермедиального анализа. Будучи лично знаком с Вальцелем и состоя с ним в переписке, В. М. Жирмунский инициирует в 1923 г. перевод и издание (в петроградском издательстве «Academia») другого важного исследования Вальцеля на тему интермедиальности: «К проблеме формы в искусстве» («Zum Formproblem in der Dichtung»), к которому лично пишет предисловие и комментарий. Как отмечается в предисловии, главная ценность вальцелевского посыла состоит в «применении к искусству поэтическому приемов анализа художественной формы, выработанных в технически более отчетливых искусствах изобразительных и в музыке». Кроме того, Жирмунский намечает ряд схождений между подходом Вальцеля, с одной стороны, и принципами формальной школы, — с другой, указывая одновременно и на момент расхождения, который заключается, с его точки зрения, в реабилитации у Вальцеля «содержательных» моментов художественного произведения. Становясь на сторону Вальцеля, Жирмунский делает вывод о необходимости в литературоведческом анализе «внимания к ее тематической стороне, к самому выбору темы в такой же мере, как к ее построению, композиционной разработке и сочетанию с другими темами», формулируя тем самым установку, не нашедшую резонанса в 1920-е гг., однако коррелирующую с некоторыми установками современного интермедиального анализа.
В докладе предполагается на основе данной статьи и других работ Жирмунского по сравнительному литературоведению проследить основные параметры адаптации интермедиальных рефлексий Вальцеля в России.

Зарубежная литература, исторический роман, сравнительное литературоведение, Великобритания, Франция, XIX–XXI вв.

Исторический роман формируется как жанр в 20-е гг. XIX в. Его отличие от произведений, повествующих о более или менее отдаленном прошлом, в передаче специфики, своеобразия той или иной эпохи, ее неповторимого облика и колорита.
Первым произведением, полностью отвечающим этим требованиям, был вышедший в 1814 г. роман В. Скотта (Scott) «Уэверли» («Waverley»). В этом и других его произведениях был наиболее последовательно реализован принцип историзма, поэтому их автор и считается создателем исторического романа. Основной задачей Скотт считает воспроизведение нравов, а не событий и фактов.
Как и Скотт, А. Дюма (Dumas) видел основную задачу в том, чтобы воссоздать дух эпохи. В воссоздании исторической правды Дюма следует основным принципам эстетики исторического романа вальтерскоттовской традиции. Писателю удается создать поистине достоверную картину жизни, быта и нравов описываемой им эпохи.
Традиция исторического романа продолжается и в XX в. Во Франции в частности, в творчестве М. Дрюона (Druon). Принадлежность обоих писателей к единой традиции проявляется как в методе работы, так и в выборе исторических событий и легенд, которые они кладут в основу своих произведений. При сопоставлении их произведений хорошо заметны сходство и различие, определяемые и традицией, и ее воплощением на иной стадии историко-литературного процесса, и творческой индивидуальностью каждого автора.
В Великобритании продолжателем традиции и эстетики исторического романа стал К. Фоллет (Follett).

Знакомство русских поэтов с творчеством немецкого символиста С. Георге (1868–1933, George) произошло через посредничество И. фон Гюнтера (Guenther), литератора и переводчика поэзии русских символистов.
Первая попытка перевода поэзии Георге на русский язык — это переведенное В. Ивановым стихотворение «Владыка острова» («Der Herr der Insel»); поэту удалось очень точно передать не только содержательную сторону текста, но и его стилистические особенности. Общаясь с самим Ивановым, Гюнтер заметил сходство творческого стиля последнего с художественной манерой Георге (возвышенный, тяготеющий к архаизации слог, жреческое, эзотерическое начало).
Вклад в создание «русского Георге» внесли поэты символистской периферии — В. Эльснер, Г. Забежинский, А. Биск; стилистически их переводы несут на себе сильный отпечаток эпохи (например, злоупотребление «декадентскими» клишированными эпитетами) и не отражают в полной мере облик оригинала. Гораздо удачнее переводы, выполненные в годы эмиграции известным шахматистом С. Тартаковером. Переводчик осознанно ставит перед собой (и во многих случаях выполняет) сложнейшую задачу — передать звуковой и формальный облик текстов Георге.
В. Брюсову в своих переводах удалось как бы заново создать поэзию Георге на русском языке; благодаря переводческому буквализму Брюсова, образная система текстов оригинала сохранена практически без потерь.
Переводы Георге, выполненные русскими символистами, являются важным этапом рецепции творчества немецкого поэта, прежде всего потому, что наиболее близки к времени создания Георге своих стихотворных циклов и отражают черты литературной эпохи, к которой принадлежал и сам Георге.

Философско-религиозные аспекты осмысления восточных мотивов в творчестве С. Т. Колриджа и Р. Саути

Романтизм, поэт-визионер, восточные мотивы, воображения, фантазия, аллегория, символ, монотеизм.

В истории западно-европейской литературы пристальный интерес к восточной культуре часто сопряжен с преодолением мировоззренческого кризиса. В английском романтизме представлены разные способы осмысления восточных мотивов в зависимости от философско-религиозных взглядов автора. С. Т. Колридж называет египетский образ змеи — эмблему интеллектуальной силы, символом творческого сознания («the spiritual staircase of thought»). Примерами воплощения творческого процесса в восточных образах являются поэма «Кубла Хан» (Kubla Khan, 1798), сонет «Нубийская фантазия» (Nubibus Fancy, 1817). В «Кубла Хане» представлены три образа творца (поэт-визионер, поэт-рассказчик и поэт-герой как посредник между видением и реальностью), восходящие к платоновской триаде. Абиссинская дева — аллегория фантазии, Дворец Кубла Хана (символ) одновременно конкретен и идеален во времени и пространстве, подобно восточному иероглифу. В сонете Колридж иллюстрирует, интерпретируя один и тот же образ, 4 ступени и формы творчества: умозрительную фантазию субъективного характера, стандартный вымысел, закрепленный в привычном восприятии многих, метафору, отражающую красоту объекта, как результат «первичного» воображения», и символ, преображающий буквальный смысл объекта в идеальный, как результат работы «вторичного» воображения. В творчестве Р. Саути восточная культура осмысляется в религиозно-историческом ключе. Поэма «Талаба-разрушитель» (1801) — лиро-эпическая поэма-драма о рождении монотеистической религии в арабском мире. Саути не принимал индуизм за его многобожие, фатализм и отсутствие персональной ответственности. Колридж осмыслял восточные мотивы в контексте своей философской системы «органического единства», Саути интересовали исторические и религиозные аспекты восточной культуры.

Межкультурная коммуникация, 1930-е гг., Россия и Запад, художественно-религиозная тематика, новый гуманизм.

В период между двумя мировыми войнами во Франции было опубликовано 125 свидетельств о путешествии французов в Советскую Россию. Их авторы — профессиональные писатели, журналисты, активисты левых общественных движений, туристы. Многие заранее очарованы «этим ярким светом с Востока» (выражение Ж. Ромена), но светлые и радужные впечатления одних контрастируют с чрезвычайно мрачными — у других. Книга Виоллис (1870–1950, Viollis) «Одна в России. От Балтики до Каспия» («Seule en Russie. De la Baltique la Caspienne», 1927) как попытка объективного анализа увиденного — редкое исключение, а масштаб личности автора делает ее суждения заслуживающими внимания.
Сегодня интерес к творчеству этой известной когда-то французской журналистки возрождается [Jeandel A.-A., Renoult A.].
В год десятой годовщины октябрьской революции Виоллис совершает путешествие в Россию. Его итог — небольшая книжка, освещающая самые разные сферы жизни в этой стране. Автор пытается рассмотреть новые большевистские ценности в контексте вечных ценностей европейской цивилизации. Анализ Виоллис, лишенный черных и белых тонов, представляет несомненный интерес в свете растущего сегодня внимания к теме «Восток-Запад» и актуален в нынешнем году, когда гуманитарные науки обращаются к теме революции 1917 г.
1. Jeandel A.-A. Andre Viollis : une femme grand reporter. Une criture de l’vnement, 1927–1939. Angers : Presses universitaires d’Angers, 2004. 207 p.
2. Renoult A. Andre Viollis (1870–1950): journalisme et engagement.Thse de doctorat en Histoire. Paris : L’Institut des tudes politiques, 2012. 1171 p.

В. Вейдле (1895–1979) покинул Советскую Россию в 1922 г. и обосновался в Париже, где преподавал историю искусств в Институте св. Сергия. Ученик Н. Бердяева, он публикует в 1936 г. под заголовком «Пчелы Аристея» перевод на французский язык своих эссе, вышедших на русском языке в журнале «Путь».
Эта книга представляет собой размышление о судьбе литературы и искусства на Западе и в России. Исходной точкой этого размышления является пессимистическая констатация гибели творческих способностей. В своих размышлениях автор следует по пути Христа, сошедшего в ад, и показывает, что этот путь ведет к очищению через возрождение творчества. Вейдле обращается к немецкой философии, итальянскому искусству, русской и европейским литературам, которые он осмысливает в диахронии.
Парадоксальным образом он видит истоки декаданса в эпохе Возрождения, и в качестве выхода предлагает органическую концепцию творчества.

Музыка в романах Л.-Ф. Селина, Ж. Батая и Ж.-П. Сартра 1930-х гг.: тема, стиль, бытие

Кросскультурная коммуникация, французская литература и Россия, 1930-е гг.

Доклад посвящен междисциплинарной проблематике в связи с анализом французского романа 1930-х гг. — пред-экзистенциалистского или экзистенциалистского толка. В центре — роман Л.-Ф. Селина «Смерть в кредит», с его «petite musique» (букв. «маленькой музыкой»). Отсылки к музыкальным произведениям не только отражают музыкальные вкусы Селина, но и являются основой построения текста — ритма и виртуозности в использовании словесной материи. Вопрос об онтологической природе музыки у Селина мы попытаемся решить в сопоставлении с музыкальными ассоциациями в «Небесной сини» Ж. Батая и «Тошноте» Ж.-П. Сартра, где музыка воспринимается как выражение бытия: предлагается гипотеза о глубинном родстве в понимании музыки со стороны трех авторов. С другой стороны, мы обращаем внимание и на специфическую транспозицию конкретных музыкальных топосов на уровень стилистики упомянутых романов Сартра и Батая. Предполагается также рассмотрение музыки в контексте социальных представлений трех авторов, в том числе и их отношения к «левой» мысли (в том числе и связанной с Россией, социалистической, коммунистической, анархической и т. д.). В заключение предполагается сделать вывод о возможности трактовки музыкальных тем и стилистической ориентации на «музыку» в «Смерти в кредит» как поиска особой альтернативы безнадежному миру, воплощенного в романе Селина.

Французская тема в сочинениях советских историков 1920-х гг. не ограничивалась только отсылками к революционным традициям Франции и не сводилась к компаративным практикам, связующим их с русской революцией. Отношения историков двух стран продолжали развиваться в традициях дореволюционной академической науки. Анализ текстов, как научных, так и публицистических, обнаруживает высокий уровень культуры профессионального диалога, высокого стиля, что будет в значительной мере утрачено в 1930-е гг. В этом отношении показательно наследие историков О. А. Добиаш-Рождественской, Н. Я. Марра, Н. И. Кареева, С. Ф. Платонова, Н. А. Рожкова, Е. В. Тарле и др., в чьих текстах присутствуют многочисленные фрагменты на французском языке (часто без приведения перевода), афоризмы, идиоматические обороты и др. Тексты содержат также многочисленные свидетельства внимания к французской историографии, в частности, к работам А. Матьеза (1874–1932, Mathiez), А. Олара (1849–1928, Aulard) и др., равно как и к французской исторической периодике. Рецензии на труды французских историков, а также на их переводы на русский язык, обзоры научных дискуссий в рамках французских научных школ и т. п. были принятой нормой интеллектуального диалога ученых в традициях предшествующего развития научных школ России и Франции, разделенных после 1917 г. границами идеологии.

Кросскультурная коммуникация между Россией и Францией, Русский Париж 1920–1930-х гг., первая волна эмиграции во Франции, творчество писателей-младоэмигрантов, В. С. Познер.

Творчество В. С. Познера (1905-–1992) малоизученно. Познер родился в Париже, в 1910-х гг. его семья переехала в Петроград. В России он начал свою литературную деятельность, но после большевистской революции вынужден был эмигрировать в Литву, а затем во Францию.
Неприятие революции и большевизма прослеживается в поэтических произведениях Познера, написанных в первые годы эмиграции («В России все спокойно», «Товарищ Европа», «Баллада о дезертире»). В конце 1920-х гг. писатель сближается с просоветскими литературными кружками, продолжая сотрудничать с эмигрантскими изданиями. В одном из самых известных его произведений «Панорама современной русской литературы» («Panorama de la littrature russe contemporaine», 1929) можно проследить прокоммунистическую эволюцию взглядов автора. Вступление Познера во Французскую коммунистическую партию (1933) было негативно воспринято многими деятелями русского зарубежья.
В докладе акцентируется внимание на 1920–1930-х гг., когда взгляды Познера претерпевают значительные изменения. Исследуется взгляд поэта, писателя, журналиста и критика на советскую власть. Анализу подвергаются поэтическое и прозаическое наследие автора, его переписка с другими представителями первой волны эмиграции во Франции и иные исторические источники. Делается вывод, что темы коммунизма и советской власти в творчестве Познера были магистральными.

Борис Суварин, Россия и Франция 1920–1930-х гг. XX в., кросс-культурная коммуникация, левые интеллектуалы, эволюция гуманитарного сознания.

В докладе рассматривается становление Бориса Суварина как интеллектуального «антисталинского» коммуниста в 1920–1930-х гг. во Франции. В 1925 г. Суварин заново начинает выпускать революционный независимый и оппозиционный журнал Le Bulletin communiste, в 1926 г. получает копию завещания В. И. Ленина и организует ее первую публикацию. В это же время он вычитывает советскую прессу и проводит ее общий анализ, а в 1927 г. занимается исследованиями советской экономики. 1929 г. — время переписки с Л. Д. Троцким; именно тогда Суварин начинает искать корни «сталинизма» и активно выступает с антисталинскими заявлениями. Результатом позиции Суварина становится разрыв с Троцким, который в 1939 г. дает имя течению, возглавляемому Сувариным, так называемому «суваризму». В 1929 г. Панаит Истрати предлагает Суварину написать один из томов трехчастного произведения Vers l’autre flamme, в главах II, III и IV которого Суварин описывает «трагическую жизнь рабочих», туда же он включает некоторые переводы с русского языка. Таким образом, в докладе будут рассмотрены вехи литературного становления Суварина как зачинателя движения «суваризма» и будет предложен анализ и связь советских литературных источников с работами Суварина указанного периода.

Воссоздание языка: автоперевод и переводы на французский язык поэм М. И. Цветаевой

Кросскультурная коммуникация России и Франции 1920–1930-х гг., М. И. Цветаева, Ева Мальре, автоперевод, перевод, французский язык, стилистика.

Французский автоперевод поэмы «Молодец» (Le Gars) М. И. Цветаевой, осуществленный ею в 1929–1930-х гг., не дошедший до публикации и не понятый французским читателем, в действительности представляет собой замечательный пример виртуозной адаптации на иностранный язык индивидуального стиля поэта, в которой усугубляются элементы непереводимого и зачастую «неправильного» (не отвечающего современному состоянию) языка. Впоследствии, однако, эта переводческая тенденция была продолжена на уровне носителя французского языка в переводах крупных поэм Цветаевой («Поэма Горы» и «Поэма Конца»), выполненных Евой Мальре. Задачей настоящего исследования является сравнение автоперевода Цветаевой и переводов Мальре с целью выявления индивидуальных особенностей языка Цветаевой, переданных на иностранный язык вопреки сопротивлению его природы на грамматическом и синтаксическом уровне. Ритмически точные и не допускающие излишней семантической вольности, эти переводы доносят уникальную интонацию автора. Само существование поэм Цветаевой на французском языке, сама возможность этого существования отражает сложный путь цветаевской поэтики к читателю — стремление к предельной ясности соседствует с требованием читательского усилия — и, возможно, суть самой поэзии Цветаевой как поиска совершенного понимания.

Глаголица, Крк, славянско-романские языковые контакты, антропонимика, эпиграфика.

В докладе (проект РНФ 14-18-01405) исследуется такой важнейший источник сведений о языковых и этнических связях романцев и славян Далмации, как ономастика. К изучению далматинской топонимики и антропонимики обращались К. Иречек, П. Скок, В. Якич Цестарич, П. Шимунович, А. Франчич и другие исследователи. В частности, в трудах Якич Цестарич было продемонстрировано, что дистрибуция антропонимов в документах X–XII вв. из Задара и Трогира отражает постепенную славянизацию жителей этих городов.
В северной Далмации в районе залива Кварнер территориальное сосуществование носителей славянских чакавских и романских (итальянских и далматинских) диалектов продолжалось до конца XIX в. Цель настоящего исследования — на основании впервые предпринимаемого анализа антропонимов в глаголических надписях XIV–XVIII вв. с острова Крк установить, каким образом в этих текстах представлены лингвистические последствия славянско-романских языковых и этнических контактов.
В древнейших кркских надписях (X–XI вв.) чаще фигурируют славянские личные имена (напр., desimra, drъžiha, prbъnebža). В надписях XIV–XVIII вв. в качестве личных имен закономерно преобладают уже церковные имена в адаптированной или гипокористической форме (напр., blaž, dminak, lovrenac, manda, miho, pêro, ton, ursa). Появляется значительное количество фамилий (патронимов, прозвищ и т. п.), большинство которых, если судить по словообразовательным формантам, — славянские (напр., agnušiĉ, glušac, nerat, salanin, šulina, zaprelka). Основы некоторых из них имеют романское происхождение (напр., malateštinić). Собственно романские фамилии представлены лишь несколькими примерами: ремесленник Tomac Taldi, князь Ivan Frankapan, епископ Petar Bembo, князь и епископ Ivan od Ture (< a Torre).

Croatian toponymy, island names, nesonyms, medieval sources, oldest attestations of Croatian language, early contacts of Romans and Slavs.

The oldest attestations of toponyms on the Croatian territory originate from ancient sources, i. e. from the inscriptions and texts prior to the arrival of Slavic tribes on the East Adriatic coast. Some of these toponyms survived early medieval migrations and preserved their linguistic continuity in Croatian as early borrowings from Vulgar-Latin/early Romance. Due to various extralinguistic circumstances, linguistic continuity is better preserved in the coastal area than in the interior. By documenting and interpreting linguistic continuants of these toponyms throughout medieval sources, much can be said about the earliest contacts between Roman and Slavic people on the East Adriatic coast and also about the early Slavic (and Croatian) linguistic developments on the Croatian territory.
The aim of this paper is to analyze one category of these toponyms, specifically Croatian island names attested in medieval written sources from 9th–13th c (from the Croatian territory). This is the period in which the first written Slavic records on the Croatian territory appear. Nonetheless, the majority of these sources are documents written in Medieval Latin. The island names will be divided into those which have their equivalents in ancient sources and those which do not have such equivalents. A philological and etymological analysis of island names will be given. Where both exist, ancient and medieval attestations of island names will be contrasted. Special attention will be given to those attestations in which certain Slavic linguistic traits can be detected.

О цели, задачах и предварительных итогах исследования языков симбиотических сообществ Балкан

Языковая конвергенция, Балканский языковой союз, симметричный билингвизм, языковые изменения в контакте, аккомодация, аллоглоссия, фонетика, грамматика, лексика, полевые исследования.

Рассмотрены цели, задачи и итоги изучения (проект РНФ 14-18-01405) языковых изменений в современных двуязычных симбиотических сообществах на Балканах на фоне результатов многовековой общебалканской языковой конвергенции. Цель — установление причин и выявление механизмов формирования балканского языкового союза. Гипотеза о смене языков после длительного периода массового двуязычия как искомой причине проверена обращением к непосредственно наблюдаемым условиям, процессам и результатам взаимодействия в двуязычных симбиотических сообществах, где культурно-антропологические группы людей вступают в отношения дополнительного распределения. С опорой на опыт МДАБЯ и с применением методов и теоретических моделей контактной лингвистики впервые осуществляется наблюдение за такими сформировавшимися в условиях этнического пограничья сообществами, как: 1) католические карашевцы в румынском Банате (в большинстве сел со слав. как L1 и рум. как L2; в с. Ябалча с рум. как L1 и слав. как известным пассивно L2); 2) мусульмане-мрковичи в Черногории (в большинстве сел со слав. как единственным L, в ряде сел — Веля Горана и др. — со слав. как L1 мужчин и алб. как L1 женщин); 3) православные македонцы и албанцы-мусульмане в р-не Преспа в Македонии (в с. Арвати с макед. как L1 и алб. как L2 или с алб. как L1 и макед. как L2 у мужчин); 4) православные химариоты в Албании (в с. Паляса с греч. как L1 у большинства населения и с алб. как L1 у части населения, включая часть женщин). Изучены вопросы, являются ли все эти сообщества симбиотическими, характеризуются ли они особым видом билингвизма в симметричной ситуации без доминирования одного языка, а сами контактирующие языки — повышенной степенью взаимной аккомодации и большей степенью проявления аллоглоссии в ареале близкородственных диалектов.

Македонский esse-перфект в балканском контексте: происхождение, семантика, условия употребления

Арумынский язык, албанский язык, македонский язык, балканистика, перфект.

В докладе (проект РНФ № 14-18-01405) рассматриваются контекстуальные условия употребления формы третьего перфекта в преспанском диалекте македонского языка (сум дојден) и его связь с различными грамматическими категориями: залогом, аспектом, переходностью, акциональными классами; проводится сравнение с изоморфными формами в контактирующих с исследуемым диалектом идиомах (арумынском и албанском диалектах Преспы); обсуждаются причины появления данной формы в македонском языке. Возможность образования форм esse-перфекта в македонской глагольной системе была обусловлена несколькими внутренними и внешними причинами. Среди внутренних — широкое распространение лабильных глаголов, что могло привести к потере залогового значения у исторически пассивных причастий на -н/-т (в арумынском, в свою очередь, под влиянием македонского, происходит потеря залогового значения у исторически пассивных причастий с суффиксом -t (esk durmită). Внешним катализатором утраты залогового значения у македонских причастий также могло послужить его отсутствие у единственного партиципа албанской глагольной системы (jam larë/kam larë). Второй важной внутренней причиной мы предлагаем считать развитие, аналогичное процессам, произошедшим в некоторых центральноевропейских языках, а именно появление двух параллельных парадигм перфекта с лексически и грамматически обусловленным выбором вспомогательного глагола (esse с глаголами движения, положения в пространстве, перемены состояния, состояния (сум дојден); habere — с переходными глаголами (имам читано)).

Арумынский язык, албанский язык, фонетика спонтанной речи, аффрикаты, билингвизм.

В докладе рассматриваются аффрикаты и аффрицированные согласные в спонтанной речи билингвов-арумын из с. Турья (Греция), г. Ресен (Македония) и г. Эльбасан (Албания). При помощи инструментально-фонетического анализа (с применением Sound Forge и др. инструментов) выявляются инвентари аффрикат в речи на арумынском языке (Турья, Ресен, Эльбасан) и на албанском языке (Эльбасан), определяются акустико-артикуляторные характеристики аффрикат и процессов, которым они подвержены в настоящий момент. Изучается синхронная вариативность единиц инвентаря аффрикат, которой дается диахроническая интерпретация. Выявлен инвентарь аффрикат в арумынской спонтанной речи: [ts], [dz], [t's'], [d'z'], [tʃ], [dʒ], [tɕ], [dʑ]; установлено, что основными затрагивающими его процессами во всех трех ареалах являются переход [ts] и [dz] в щелевые (выпадение смычки) и переход [t] в [ts] при смягчении; эти процессы характеризуют не только спонтанную речь. Особенность эльбасанской арумынской речи — высокая частотность среднеязычных аффрикат, которые в остальном материале встречаются лишь единично. Возможно, имеет место смешение среднеязычных с [tʃ] и [dʒ] под влиянием албанского языка. В докладе также проводится сопоставление характеристик арумынских и албанских аффрикат; результаты рассмотрены с точки зрения контактной лингвистики. Высказываются предположения о влиянии доминантных языков на арумынский на уровне фонетики.

К вопросу об образовании терминологии свадебной обрядности в с. Ябалча (Банат, Румыния)

Ябалча, Карашево, Банат, традиционная свадьба, сербохорватские диалекты, румынский язык, славяно-романские контакты.

Карашевцы — славянский микронарод католического вероисповедания, проживающий на территории румынского Баната в семи селах: Карашево, Клокотич, Лупак, Нермет, Водник, Рафник и Ябалча. Первым языком для жителей всех сел, кроме Ябалчи, является «карашевский» — т. е. идиом, близкий косовско-ресавским и призренско-тимочским говорам сербохорватского диалектного пространства. Ябалчане в ежедневной коммуникации с односельчанами используют румынский язык, сохраняя общность культуры, религии и национального самосознания с остальными карашевцами.
В 2013–2017 гг. мы провели экспедиции в села Карашево и Ябалча и, пользуясь опросником на тему традиционной свадьбы, записали карашевские лексемы и нарративы, а также их румынские соответствия в с. Ябалча. В докладе (грант РНФ № 14-18-01405) рассматриваются основные стратегии формирования лексем из ЛСГ свадебной обрядности в ябалчанском румынском, а именно: перенос карашевской культуремы в румынский код (a se pogođi < pogoditi se, a numi < namenjati, ogrleac < ogrljak); ее дословный перевод на румынский (podu < most, vărsatul apel < proljevanje vode); а также употребление (банатской) румынской культуремы того же или подобного содержания (pețit < prošba, nuntaș < svadbaš). Примеры обратных заимствований, т. е. перешедших из румынского кода в карашевский (colje < țoale, kuclići < căței) могут указывать на равный статус участников славяно-румынского языкового контакта в области Карашево и являться косвенным доказательством существования на данной территории в прошлом некой формы симбиотического взаимодействия между сторонами контакта.

Лингвистический ландшафт, меньшинство, Румыния, Карашево, социолингвистика.

Карашевцы сегодня проживают в семи населенных пунктах жудеца (уезда) Караш-Северин в Румынии. Не входя в противоречивые теории исследователей об этническом происхождении и лингвистической принадлежности карашевцев, из перспективы актуальной языковой политики считаем необходимым указать на то, что они сегодня заявляют о себе как хорваты и пишут исключительно на латинице.
Доклад основан на антрополого-лингвистических полевых исследованиях карашевцев, проведенных в октябре и ноябре 2015 г., когда были задокументированы надписи в общественных местах в карашевских населенных пунктах, и в особенности — надписи на надгробных памятниках.
Румынский закон о местной администрации (2001) гарантирует употребление двуязычных надписей на административных учреждениях и дорожных указателях (как и общение с чиновниками местного самоуправления), если количество носителей определенного миноритарного языка превышает 20% в коммуне, жудеце (уезде). В общественных местах в Карашове названия магазинов, реклама и различные коммунальные объявления написаны исключительно на румынском языке. Данные полевого исследования подтвердили существование двуязычных румынско-хорватских надписей на всех местных учреждениях и дорожных указателях, как и на общественных памятниках в Карашове и Лупаке. Стандартный хорватский язык используется на религиозных памятниках (например, на кальварии в Карашове) и в надписях, которые принадлежат «Обществу хорватов в Румынии». На католических церквях в этой области все еще существуют надписи на латинском языке.
Если говорить о видимом присутствии карашевского говора, из общественных мест он присутствует внутри церкви в Лупаке, на надписях под религиозными изображениями. Карашевский говор более всего заметен в частно-общественном пространстве, т. е. на надгробных памятников.

Лексика родин, родинная обрядность, албанцы Украины, Балканы, балканские колонисты.

Определение терминологического кода родинного обряда албанцев, проживающих в полиэтичных регионах Буджака и Приазовья в южных пределах Украины, является актуальной задачей в рамках комплексного этнографического и этнолингвистического изучения традиционной культуры данной этнолокальной группы балканских колонистов. Несмотря на продолжительное развитие вне основного албанского ареала, говор албанцев Украины сохраняет речевые формулы и лексику, кодирующую реалии, понятия, персонажей и участников, основные структурные и концептуальные элементы родинного обрядового комплекса.
Поскольку предки албанцев Украины проживали в разных частях балканского культурно-языкового ареала (сначала на юге современной Албании, затем — на северо-востоке Болгарии) важным представляется рассмотрение родинной лексики с точки зрения заимствований в условиях различных языковых и этнических контактов. Очевидно, что диалектная лексика, относящаяся к родинам, помимо исконных албанских (в число которых также входят старые общеалбанские и узколокальные грецизмы, латинизмы, славизмы, тюркизмы), будет включать элементы, встроившиеся в родинный лексикон по мере приобретения и поддержания контактов сначала с болгарами и гагаузами, а затем с русскими и украинцами. Систематизация родинной терминологии по тематических группам и снабжение лексики диалектным, этимологическим и этнокультурным комментарием дает возможность расширить и уточнить данные о межкультурных контактах албанцев с другими этническими группами, и в некоторых случаях — локализовать источники происхождения различных культурных и языковых компонентов. Определение наиболее консервативной лексики родинного обряда, а также лексики, затронутой инновациями, позволяет составить более полное представление о традиционной картине мира албанцев Украины.

«Город прогресса — город новизны»: официальный образ города и способы его конструирования (на примере Приштины, вторая половина ХХ в.)

Приштина, Косово, символическое нациестроительство, урбанизм, контент-анализ, идеологический месседж.

В докладе рассматриваются способы конструирования и репрезентации официального образа Приштины (Косово) с конца 1940-х до 1989 г. В качестве источников были использованы в основном публикации в газете «Рилиндья», а также тексты путеводителей и информационных брошюр по Косово, изданных в указанный период. Особое внимание уделяется анализу стратегий мемориализации Народно-освободительной войны в Югославии и легитимации действий, направленных на создание нарратива о «светлом будущем», и их реализации в рамках городского пространства. После Второй Мировой войны Приштина постепенно впустила в свои границы урбанизацию нового типа, с принципиально иным пониманием и осмыслением пространства. Социалистическая урбанизация в Косово включалась в масштабный процесс распространения новых моральных и социальных норм (направленных на секуляризацию общества) среди «застывшего в средних веках» населения, повседневность которого отныне подчинялась необходимым власти сценариям: посещение библиотек, музеев, домов культуры, занятие спортом и т. д. Актуальность исследования заключается в том, что оно предлагает всестороннее рассмотрение механизмов конструирования и трансляции официального нарратива с элементами пропаганды в реалиях социалистической Югославии. Данная проблематика и задает теоретическую рамку исследования — за основу берется критический анализ визуальной и текстовой информации с учетом исторических, политических и социокультурных контекстов. Первичный анализ текстового и визуального контента источников позволяет сделать вывод, что способ подачи информации и выбор объектов и видов для публичного тиражирования далеко не случаен — за этим, как правило, прочитывается ясный идеологический месседж, целью которого является формирование совершенно определенного лица города.

«Греческая свадьба»: традиции и ревитализация семейной обрядности в российском Приазовье

Греки, Приазовье, свадьба, традиционная культура, ревитализация.

В 2015-2016 гг. автором проводились этнолингвистические исследования в Ростовской области (с. Маргаритово, с. Чумбур-Коса, г. Азов), в местах бывшего поселения арнаутов (греков и албанцев). До настоящего времени часть жителей региона позиционирует свою греческую идентичность, ведя родословную от поселенцев, получивших земли на южном берегу Таганрогского залива за службу русскому царю в XVIII в. Полевая работа позволила собрать значительные материалы по семейной обрядности, в частности, по традиционной свадьбе. В наше время, характеризующееся ростом интереса со стороны части общества к истокам своей культуры и попытками ревитализации многих традиционных реалий и обрядовых практик, фиксируются факты проведения свадеб по примеру предков, следуя сценарию и исполнению ритуалов, которые еще живы в памяти старожилов. Так, автором в с. Маргаритово фиксировались подобные случаи: свадьба в семье Масявра (где молодожены и их родственники проводили церемонию согласно правилам «греческой, местной», по их мнению, свадьбы) и подготовка к бракосочетанию в августе 2016 г. В последнем случае, согласно информации Т. И. Демченко, 1956 г., русской из с. Маргаритово, жених и невеста решили устроить «греческую» свадьбу, «как делали в старину». В 2015 г. прошло сватовство. А через год договорились делать свадьбу в Юшках — родном хуторе жениха. Молодоженами продуманы праздничный пир и др. ритуальные действия, обязательно совершавшиеся во время свадеб до 1970-х гг.: катание старших свата и свахи на тачанке, обрядовое вываливание в грязи, ряжение, шествие со свадебным деревцем и пр. Молодожены непременно хотят устроить все так, как было во время поселенцев — греков и албанцев. Подобные факты ревитализации обрядовых практик в полиэтничном регионе Приазовья требуют фиксации и научного анализа.

Славяне Албании: агентивность и власть в этнографическом интервью

Славянские диалекты Албании, агентивность, власть, балканская этнография, дискурсивный анализ.

Агентивность (agency) и власть (power) входят в круг основных понятий в исследованиях по лингвистической антропологии. В докладе на материале этнографических интервью со славянами Албании (Бобоштица, Эльбасан, переселенцы из с. Хербель в Скопье; часть интервью проведена совместно с коллегами из македонских научных учреждений) предполагается рассмотреть агентивность участников коммуникации (свойство субъектов, обладающих контролем над собственным языковым поведением, ответственностью за него и влиянием на действия собеседника), проявляющуюся через использование языка в перформативной функции: на выбор одного из языков (албанского языка, славянского диалекта, смешанного идиома с лексическими и грамматическими маркерами соответствующей славянской Dachsprache) влияет присутствие внешнего наблюдателя, в данном случае исследователя. С ролями участников коммуникативной ситуации тесно связан вопрос о власти (власть в дискурсе и власть за дискурсом по Н. Фэйрклафу): власть исследователя в дискурсе (отражающая реальную или мнимую власть за дискурсом) проявляется через активное вторжение в реплики информанта (перебивание, лексические оценочные маркеры, введение новых микротем). В то же время, коммуникативная стратегия может меняться: когда информант начинает сообщать информацию, которая представляет ценность для исследователя, его статус как собеседника повышается, а власть в дискурсе отражает возросшую власть за дискурсом. Исследователь значительно меньше вторгается в дискурс информанта, что отражается на речи информанта (сокращается количество назывных предложений, возрастает количество полных предложений, законченность мысли сигнализируется через особо интонированный маркер «E, táke-е-е» с растянутой до 350 мсек последней гласной).

О частотности употребления юссива в современном албанском языке (корпусное исследование)

Корпусные исследования, албанский язык, албанский национальный корпус, юссив, грамматические категории и значения.

Доклад посвящен исследованию частотности употребления юссива (глагольных конструкций, имеющих значение побуждения к совершению действия) в современном албанском литературном языке. 
Le tё fillojnё! 'Пусть они начнут!' 
Корпусное исследование на основании выборки из Национального корпуса албанского языка (Albanian National Corpus) даёт возможность наглядно представить и детально рассмотреть весь спектр значений юссива и частотность его употребления в языке вообще и в различных жанрах и функциональных стилях письменной речи в частности.
На основании обработки 500 примеров употребления юссива в албанском национальном корпусе были впервые получены данные о частотности разных значений этой конструкции. Значения юссива в языке вне зависимости от функционального стиля распределились следующим образом (представлена относительная частотность): императив — 38,31; оптатив — 31,89; квазииператив — 13,45; нонкуратив — 8,89; «этический» юссив — 2,6; пермиссив — 1,52; предположение — 0,43.
Полученные результаты опровергают предположения некоторых исследователей о том, что нонкуративное значение является основным для юссива [Buchholz, Fiedler, 1987, с. 148–149; Breu, 2013, с. 15–50].
Данные о частотности употребления юссива в различных функциональных стилях, а также количественные характеристики, свидетельствующие об особенностях распределения значений этой конструкции в зависимости от жанра и стиля речи приближают нас к пониманию особенностей функционирования этой конструкции в языке и речи.
Breu W. The Category of Mood in Albanien and its Varieties // Hylli i Dritёs, № 33/1-2. 2013. 15–50.
Buchholz O., Fiedler W. Albanische Grammatik. Leipzig: Verlag Enzyklopdie, 1987. 580. 148–149.

Конструкции с комплементайзером që в современном албанском языке: корпусное исследование

Конструкции с сентенциальными актантами, албанский язык, Албанский национальный корпус, комплементайзер

В докладе будут представлены предварительные результаты корпусного исследования албанских конструкций с сентенциальными актантами (СА), вводимыми комплементайзером që.
Существующие албанские грамматики (Buchholz, Fiedler 1987; Gramatika 2002 и др.) интерпретируют подобные конструкции с лексическими комплементайзерами (союзами и союзными словами) как придаточные предложения, ограничиваясь лишь их исчислением. В статье Б. Джозефа (2016) семантика и синтаксис комплементайзеров рассматриваются как ареальный феномен.
Предлагаемое исследование выполнено на базе лингвистически аннотированного корпуса албанского языка (Албанский национальный корпус). Материал анализируется с применением подходов к конструкциям с СА, разработанных в отечественной типологии (работы В. С. Храковского, А. Б. Летучего, И. В. Недялкова и др.) и корпусной лингвистике (Н. Р. Добрушина).
Исследование затрагивает следующие аспекты функционирования конструкций с комплементайзером që: (1) употребление конструкций с СА типа ‘që + конъюнктив’; типы вершинных предикатов, допускающих после себя такие конструкции, и семантические типы СА, присоединяемых подобными предикатами; (2) выбор наклонения при комплементайзере; (3) дистрибуция конструкции ‘që + конъюнктив’ и чистого конъюнктива (а также имен действия, форм типа së bëri и др.) в зависимости от селективных свойств предиката.
Buchholz О., Fiedler W. Albanische Grammatik. Leipzig: Biblion Verlag, 1987.
Gramatika e gjuhës shqipe. Vëll. 2. Sintaksa / Red. M. Domi. Tiranë: Botim i AShSh, 2002.
 Joseph B. The semantics and syntax of complementation markers as an areal phenomenon in the Balkans, with special attention to Albanian // Complementizer Semantics in European Languages / Ed. K. Boye, P. Kehayov. Berlin/Boston: Mouton de Gruyter, 2016, 265–293.

К вопросу о типологизации некоторых случаев контактноязыкового изменения в балканских языках

Материальное заимствование, структурное заимствование, балканские языки и диалекты, языковые контакты, морфология, морфонология.

Балканские идиомы отличаются разнообразием контактных явлений, включающих материальные (MAT) и структурные заимствования (PAT). В докладе анализируются случаи, в которых MAT и PAT комбинируются, либо эта дихотомия не применима [Gardani et al. 2015].
1. Заимствование грамматических морфем в язык А вместе со структурными моделями и функциями, которые они имеют в языке Б. Это характерно как для случаев с возникновением в языке А новых грамматических категорий (появление адмиратива в одном арумынском говоре под албанским влиянием), так и для ситуаций, когда заимствуемый элемент изофункционален элементу, существующему в языке А, в то время как их структурные характеристики различны (болгарские посессивные клитики в албанских говорах Болгарии и Украины).
2. Случаи, когда грамматический показатель языка А может быть интерпретирован этимологически как результат внутреннего развития (под влиянием фонетически и семантически схожего элемента языка Б), либо как материальное заимствование из языка Б. Ср. показатель PRS.2SG — в индикативе в мегленорумынских говорах и в албанских говорах Дибры, развивающихся под славянским влиянием. Интерпретация подобных случаев как комбинации МАТ и РАТ типов заимствования представляется более приемлемым решением, чем поиск единственно верной «этимологии». 
3. Случаи, находящиеся за рамками дихотомии MAT/PAT. Ср. морфонологические альтернации при образовании мн.ч. в албанском и (видимо, контактного происхождения) в румынском, которые могут быть лингвистически интерпретированы как морфемы-операции, имеющие похожую «форму» (палатализация) и сходное значение (мн. ч.). Исследование выполнено при поддержке гранта РНФ № 14-18-01405.
Gardani F., P. Arkadiev & N. Amiridze (eds.). 2015. Borrowed morphology. Berlin, Boston.

«Но вообще-то я чам»: локальные дискурсивные практики использования терминов «чам» и «Чамерия» на границе Албании и Греции

Чамерия, пограничье Греции и Албании, микро-политика категорий; этничность, дискурсивные практики.

В этом докладе на материалах полевого исследования, проведенного в сентябре-октябре 2016 г., я проанализирую, как люди, живущие сегодня в нескольких локальностях западной части пограничья Греции и Албании, используют этноним «чам(ы)» (алб. Çamë; греч. Τσ(ι)άμηδες /tsamidhes/) и топоним Чамерия (алб. Çamëri; греч. Τσ(ι)αμουριά /tsamuria/ или Τσ(ι)άμικο /tsamiko/) в своих дискурсивных практиках. Как в процессе полевой работы, так и при первичном анализе материала, представленном в этом докладе, я ориентировалась на методологические установки, предложенные Р. Брубейкером, и разграничивала понятия категории и группы [Brubaker, 2004, с. 12–13], то есть, речь пойдет о «микро-политике» категорий.
Люди, живущие в приграничье, оказываются объектами категоризации «больших» национальных дискурсов, и одним из таких механизмов категоризации являются этнические «ярлыки», в том числе термин «чам». В то же время сами «объекты категоризации» творчески «присваивают, интернализируют, разрушают, обходят или трансформируют категории, которые им навязываются» [Brubaker, 2004, с. 13], и используют их в динамическом процессе конструирования социальной реальности, принимая их или отказываясь от них, наделяя новыми смыслами, приписывая «своим» или «чужим». Напр., один из информантов из греческой части пограничья (г. Фильятес) в начале нашей беседы говорит, что «чамы хорошо жили при мусульманах, а когда пришла Вторая мировая, они отказались служить, сотрудничали с немцами, совершали и преступления, поэтому случилось, что их прогнали», а чуть позже сообщает: «Но вообще-то я чам <…>, я никогда не уезжал, моя семья всегда жила здесь». На контекстуальном анализе подобных примеров дискурсивного поведения и будет основан данный доклад.

Кто такие калотки, или особенности мифологического этнолингвистического ландшафта Дарнашских сел (Греция)

Неоэллинистика, Новая Греция, этнолигвистика, полевые исследования, Дарнашские села, народная мифология, этнолингвистические карты.

Доклад продолжает серию работ, посвященных особенностям народных мифологических воззрений жителей пяти греческих Дарнашских сел (Δαρνακοχώρια): Эммануил Папас, Агио Пневма, Пентаполи, Хрисо и Нео сули. В настоящий момент в селах проживает преимущественно греческое население. Работа основана на полевых материалах, собранных в ходе экспедиций 2015–2016 гг., организованных МГУ им. М. В. Ломоносова. Тщательное обследование всех пяти сел в ходе дополнительной экспедиции в сентябре 2016 г. позволило составить диалектный словарь мифологической лексики и этнолингвистические карты по лексемам со значением «нереида», «дух, привидение», «змей-хранитель клада», «персонифицированный ночной кошмар», «вампир, ходячий покойник» и «демон непогоды, грозовой тучи», которые будут представлены в докладе. Ситуация с распределением диалектной лексики чрезвычайно интересна, поскольку для обозначения мифологических персонажей с практически идентичными характеристиками в Дарнашских селах используются совершенно разные лексемы, например, καλότκες, διάβες, τυμπανούδια, νεράιδες, при этом изоглоссы проходят четко по границам населенных пунктов. В условиях компактного проживания всего местного населения (расстояния между селами — от 3 до 6 км), тесного общения между жителями (браки, организация совместных праздников и общественных работ) существование такого разнообразия лексем для определения общего явления, а тем более полное незнание и игнорирование специфической мифологической лексики, использующейся в соседнем селе, является уникальным явлением, заслуживающим пристального внимания. Вероятно, это может быть объяснено спецификой самой народной демонологии как закрытой системы, не дающей тем для обыденных разговоров, в ходе которых мог происходить обмен диалектной лексикой.

Особенности формирования фразеологических «эротапокризов» (вопросо-ответных речевых формул) в новогреческом языке

Речевые формулы (РФ) — это сочетания слов разных структурных типов (преимущественно законченные высказывания) «с фиксированной иллокутивной силой или определяющие иллокутивные характеристики речевого высказывания» [Baranov, Dobrovoslky, 2008: 81], что позволяет относить их к категории фразеологических единиц (ФЕ). В корпусе ФЕ такого рода речевые композиции занимают особое место в отношении своей морфологическо-синтаксической структуры, в которой практически все части теряют свой основной смысл и приобретают новую, общую для РФ семантику. РФ, относящиеся к категории «вопрос-ответ» (или иначе «эротапокризы»), представляют собой особые конструкции, где присутствует семантическая переинтерпретация и/или непрозрачность, не поддающаяся интерпретации по определенным продуктивным правилам (ср. напр., θέλει και ερώτημα; Μπρίκια κολλάμε;) Представляется интересным рассмотреть т.н. фразеологические «эротапокризы» (вопросо-ответные формулы) новогреческого языка, выявить особенности их морфологического, синтаксического устройства и характерные для них структурно-семантические средства организации на материале корпуса CPL (Corpus Προφορικού Λόγου του Ινστιτούτου Νεοελληνικών Σπουδών Ιδρύματος Μ. Τριανταφυλλίδη, 2016). Так, например, «вопросо-ответные» РФ содержат глагол в форме 1 или 2 лица (17 из 26), при глаголе в 3 лице будет стоять личное местоимение 2 лица в падежной форме (τι μύγα σε τσιμπησε, άσχημα σου πέφτει).

Социальная ирония в новогреческой литературе: античные и византийские мотивы в творчестве М. Карагациса

М. Карагацис (1908–1960, Μ.Καραγάτσης), известный греческий прозаик, принадлежит к поколению греческих литераторов, вошедших в историю европейской литературы как «поколение тридцатых», творчество которых отмечено возникновением сюрреализма и модернистских течений в литературе.
Обычно утверждается, что Карагацис остается на реалистических позициях, при этом часто отмечается его склонность к натурализму. Однако, как я попытаюсь показать в докладе, художественные образы и стилистические приемы Карагациса намного сложнее, чем отмеченный практически всеми критиками фрейдизм или даже «пансексуализм»: фактически все тексты Карагациса содержат очень личностную ироническую интонацию и неожиданные модернистские ходы. Его творчество отличает удивительный пластический талант, склонность к самоиронии и игре. 
В докладе предлагаются различные иллюстрации, предполагающие обосновать следующие тезисы, касающиеся творчества Карагациса:
1. Социальная ирония в рассказе «Одинокое путешествие на остров Кифира» («Μοναχικὸ ταξίδι στὰ Κύθηρα») структурно и содержательно связана с поэмой Парменида «О природе» (ὁ Παρμενίδης, «Περί φύσεως»), а также сократической иронией как способом изложения мысли.
2. Социальная ирония в романе «Замечательная история святых Сергия и Вакха» («Η θαυμαστή ιστορία των αγίων Σέργιου και Βάκχου») структурно и содержательно соответствует жанру ранневизантийских апофтегмат и может быть сопоставлена с некоторыми из них (Apophthegmata, collectio anonyma, e cod. Coislin. 126). Исследование поддержано проектом РГНФ № 15-03-00138 «Античная логика и византийская интеллектуальная традиция: аспекты рецепции».

Культурно-исторический и языковой аспекты в комплексе практики паломничества к монастырю Панагия Сумела в Северной Греции

Паломничество, понтийский диалект, понтийские репатрианты, глобализация, идентичность.

Доклад посвящен новым тенденциям в традиционной практике паломничества на Успение Пресвятой Богородицы и основан на экспедиционных материалах августа 2016 г. Данный религиозный праздник отмечается во всем христианском мире и в настоящее время известен в греческой общине как Декапендавгуст (15 августа). В маленькой деревне Верия нам удалось наблюдать расширение границ местной традиции паломничества и превращение его в большое событие для греко-говорящего мира и даже для православной общины в целом. Уникальность этого явления заключается в истории перемещения иконы Богородицы из Малой Азии, на Балканы и в регенерации паломничества к ней. Процесс паломничества полон символических отсылок к истории сообщества понтийских греков в Малой Азии. Понтийские народные костюмы, народные танцы и отдельные ярмарочные товары напоминают о «малой исторической родине» понтийцев. Понтийский диалект играет важную роль в саморепрезентации сообщества и используется в комплексе паломнических мероприятий в своей символической функции. На ярмарке, происходящей в вечер и на второй день праздника, продается сыр с понтийскими названиями. На туристической продукции — одежде и сувенирах — встречаются надписи-лозунги по-понтийски. С другой стороны, внутреннее убранство храма наполнено символикой из византийского прошлого (флаги, двуглавые орлы и т. д.). Икона Богородицы и связанная с ней история имеет не узкий, а общехристианский характер. Община понтийских греков репрезентирует себя символически не в виде узкой локальной группы, но в качестве преемника византийского общества. Тенденции глобализации, политический фактор, а также новый этап в консолидации греческого общества на уровне государственной, конфессиональной и субэтнической идентичности выделяют эту практику среди аналогичных в Греции.

Замечания о неизученном поздневизантийском письмовнике «для начинающих»

Византийская литература, новогреческая эпистолография, эпистолярная теория, риторика, Псевдо-Либаний, Феофил Коридалевс.

Трактат, рассматриваемый в докладе, был опубликован в некритическом издании 1804 г., под заглавием «Сорок типов и стилей… собранные из [сочинений] софиста Либания». В действительности, текст содержит лишь 39 образцовых посланий, относящихся к 38 эпистолярным типам (названия типов восходят к ранневизантийскому трактату Псевдо-Либания). Однако, помимо издания 1804 г., письмовник сохранился в 5 рукописях XIV–XVI вв.: полный текст в Bodl. misc. 309, Paris. gr. 2671, Paris. gr. 2782A, отрывки в Cod. Barocc. 25 и и Vind. phil. gr. 181. Трактат совершенно не изучен; в обобщающих трудах о византийской эпистолографии он даже не упоминается. Между тем, анализ письмовника и подготовка его критического издания — важный шаг в исследовании греческой эпистолярной теории. В докладе характеризуется рукописная традиция и состав письмовника, излагаются наблюдения о его датировке, источниках и назначении. Демонстрируется, что рукописные версии существенно отличаются от опубликованной и, в некоторых случаях, содержат более полный текст — напр., в Paris. gr. 2671 мы находим уже 42 образца на 40 эпистолярных типов. Трактат датируется XII–XIV вв., исходя из встречающихся в тексте этикетных формул. Источник большинства образцов — различные версии трактата Псевдо-Либания. Основная функция трактата — обучение эпистолярному мастерству: поздневизантийский учебник активно использовался (наряду с «Изложением эпистолярных стилей» Феофила Коридалевса) вплоть до XIX в., на начальной стадии образования — следующим этапом было чтение и разбор писем Синесия Киренского и других «классиков» эпистолярного жанра. В докладе представлены исследовательские результаты, полученные при выполнении проекта РГНФ № 15-03-00138 «Античная логика и византийская интеллектуальная традиция: аспекты рецепции».

Сплошной анализ употребления термина «скифы» у авторов III–VII вв. позволил установить, что этот термин переживает три периода расцвета, меняя соответственно свое значение. После разгрома северопричерноморского региона готами в середине III в. термин обозначает уже не этнических скифов или сарматов, а преимущественно готов, что можно видеть в сочинении Дексиппа, написавшего историю войн со «скифами». Эти «скифы» в сохранившихся фрагментах его сочинений упомянуты 10 раз. При этом из этих десяти во всех случаях за скифами достоверно скрываются восточные германцы, которые в дошедших до нас фрагментах ни разу не названы Дексиппом ни готами, ни герулами, хотя все описываемое там, а также связки, написанные эксцерптором, прямо указывают на готов или герулов. Поскольку сочинение Дексиппа было достатчно хорошо известно, такое использование слова «скифы», полностью отражающее дух аттикистического виртуального псевдомира поздней софистики, могло стать эталонным для последующих авторов: с этого момента слово «скиф», приводимое вне привязок к реалиям геродотовский Скифии или идеализированной Скифии риторов, обозначает у последующих писателей именно готов в широком смысле этого слова. Такое положение сохранится до Приска, существенно изменившего употребление термина «скифы»: теперь им обозначаются подвластные Аттиле и его окружению народы. В последней же четверти VI в. скифами обозначают тюркских кочевников, преимущественно аваров и тюрок. Такой феномен периодических оживлений зонтичного этнонима «скифы», совпадающих с периодами политической стабилизации в Скифии, я предлагаю обозначать как эффект «зонтичной пульсации», а сам этноним определять в этой связи как «пульсирующий этноним».

К предыстории ханаанского консонантного алфавита (приемы записи иноязычных слов в Египте и Ханаане во второй половине II тыс. до н. э.)

Египет, Ханаан, Угарит, письмо, иератика, консонантный, алфавит.

Консонантное письмо сформировалось в результате адаптации в Ханаане во 2-ой пол. II тыс. до н. э. египетской практики записи неегипетской лексики. Базовыми здесь являются два тезиса: а) в репертуар ханаанского консонантного алфавита его создатели включили только те знаки, которые использовались египтянами для передачи иноязычных слов; б) форма консонантных графем восходит не к монументальному письму египтян (иероглифика), а к скорописи на папирусе и остраконах (иератика) [Zauzich 2015]. Еще в 1960-х гг. некоторые авторы предположили, что: 1) уже древнейший из засвидетельствованных консонантных алфавитов — угаритский (XIII–XII вв. до н. э.) — восходит к египетскому скорописному письму как по начертанию, так и по наименованиям знаков (К. Ходж); 2) названия букв разновидностей западносемитского алфавита, бытовавших в I тыс. до н. э., также восходят к наименованиям их египетских скорописных прототипов (В. Вайдмюллер) [Немировская, Сущевский 2015].
В докладе приводятся примеры использования приемов чужой орфографии, к которым прибегали писцы Ханаана, с одной стороны, и Египта — с другой при записи иноязычных слов. Речь, по-видимому, должна идти о передаче графического облика (транслитерация) иноязычных слов в соответствии с их традиционной записью, то есть о преемственности писцовых школ и писцового обучения на древнем Ближнем Востоке во 2-ой пол. II тыс. до н. э.
Немировская А. В., Сущевский А. Г. О египетском происхождении названий и начертаний западно-семитских консонантных графем на примере буквы алеф (’aleph): филологический и исторический аспекты // Вестник Санкт-Петербургского Университета. 2015. Сер. 9. Вып. 4. С. 17–34.
Zauzich K. Th. Hieroglyphen mit Geheimnis: Neue Erkenntnisse zur Entstehung unseres Alphabets. Zabern Philipp von GmbH, 2015. 176 S.

Доклад посвящен интерпретации древнееврейского выражения nwgˁ lmw, которое встречается в тексте Большого свитка пророка Исайи (1QIsaa), найденного в Кумране (Ис 53:8bβ). Слово nwgˁ nредставляет собой форму 3 л. ед. ч. м. р. перфекта породы Puˁal / пассивного спряжения породы Qal (либо форму ед. ч. м. р. причастия пассивного спряжения породы Qal) глагола n-g -ˁ «ударять, поражать». В Масоретском тексте Библии вместо nwgˁ встречается вариант ngˁ, вокализованный как форма существительного: näḡaˁ «поражение, удар» (ngˁ lmw — «поражение на нем» или «поражение на них»). Текст отрывка Ис 53:8bβ в его кумранской версии (1QIsaa) обычно переводят следующим образом: mpšˁ ˁmw nwgˁ lmw «…За преступление его народа он был поражен за них». В докладе предлагается альтернативный способ его интерпретации: «…За преступление его народа он был поражен ими». В древнееврейском языке в пассивных конструкциях предлог l может использоваться для обозначения лица, посредством которого совершается действие. Ср. с Ис 65:1: ndršty llwˀ šˀlw nmṣˀty llˀ bqšny «Я был взыскан теми, кто не вопрошал, найден теми, кто не искал меня». По всей видимости, подобное понимание стиха отражено в Пешитте, где, однако, форма пассивного залога глагола заменена формой активного: qrbw lh «они поразили его».

Изучение «Книги премудрости сына Сирахова» в России и за рубежом

Библейский перевод, второканонические книги, Книга премудрости Иисуса сына Сирахова, текстология.

«Книга премудрости сына Сирахова» известна в России в двух переводах. Первый перевод на старославянский язык, представленный в Изборнике 1076 г., как и другие библейские переводы, прошел несколько этапов правки до того, как вошел в состав Елизаветинской библии. Второй перевод 1859 г. еп. Агафангела [Соловьева] был переработан и с учетом исправлений вошел в состав Синодального перевода. Оба перевода были выполнены с греческого текста. В 1903 г. А. П. Рождественский читает доклад о современных об открытии древнееврейских фрагментов «Книги премудрости Иисуса сына Сирахова». Первые находки из каирской генизы открыли новый этап изучения и интерпретации текста. Публикации материалов из Масады и кумранских находок стали переломным моментом в исследовании книги. На сегодняшний день обнаружено 68% текста на древнееврейском языке. В результате появилась возможность для повторной интерпретации известных греческих источников и возможности их использования для надежной реконструкции недостающего древнееврейского текста.
В результате исследований появились различные издания: критические издание А. А. Di Lella, на основании которого создается яркий перевод с объемным комментарием, изданный в серии the Anchor Bible; издание P. Beentjes представляет все материалы, существующие на древнееврейском языке.
P. Beentjes, ed., The Book of Ben Sira in Hebrew: a text edition of all extant Hebrew manuscripts and a synopsis of all parallel Hebrew Ben Sira texts. Leiden: Brill. 1997.
A. A. Di Lella, The Hebrew text of Sirach: a text-critical and historical study. Mouton. 1966.
J. Sanders, The Psalms Scroll of Qumrn Cave 11 (11QPsa). Discoveries in the Judaean Desert of Jordan. Vol. 4. Oxford: Clarendon Press. 1965.
Y. Yadin, The Ben Sira scroll from Masada. Israel Exploration Society. 1965.

Библия и грамматика. Чешские библейские переводы как стимул создания чешских грамматик

Грамматика чешского языка, Кралицкая Библия, Библия св. Вацлава, иезуитские грамматики, Ян Благослав, история грамматики.

Граммaтика чешского языка 1533 г. является самым старшим грамматическим пособием живого славянского языка. Ее создали не теоретики языка, а практические переводчики Нового Завета из среды чешских гуситов. Доклад посвяшен влиянию чешского библейского перевода на создание чешских грамматических пособий, а именно печатной грамматики 1533 г. («Grammatyka česká v dvojí stránce…» или т. н. «Náměšťská mluvnice»), рукописной грамматики чешскобратского епископа Я. Благослава 1571 г. («Grammatica česká» или т. н. «Blahoslavova mluvnice») и печатных иезуитских грамматик 60-х гг. XVII в. («Grammatica Boëmica in V libros divisa…» — Я. Драховски, «Lima linguae Bohemicae, to jest Brus jazyka českého…» — Й. Констанц, «Výborně dobrý způsob, jak se má dobře po česku psáti neb tiskouti…» — М. Штайер). Грамматики связаны с созданием перевода «Нового Завета 1533 г.», «Кралицкой Библии» Чешских братьев («Bible kralická» 1579–1594 гг.), а также иезуитской «Библии св. Вацлава» («Bible svatováclavská» НЗ 1677 г., СЗ 1712 г.). Исследуется применение новых грамматических правил в библейском переводе, дополнения грамматик по сравнению с материалами предыдущих изданий и связь с грамматиками других языков (в т. ч. и латыни) того времени. Доклад остановится и на последующих чешских языковедческих памятниках, связанных с духовной культурой: трактате о чешской орфографии начала XV в. («Ortographia Bohemica»), словарях и букварях. Также будет уделено внимание связям между библейским переводом и созданием грамматических пособий у других славянских народов.

Становление евангельской номинации в современных цыганских переводах

Библия, перевод, бесписьменные диалекты, цыганский (ромский) язык, проблемы выбора номинации, двуязычие.

Последние десятилетия характеризуются невиданным ростом культурных начинаний в среде цыганских этногрупп многих стран. Среди них заметное место занимает перевод библейских текстов неформальными коллективами и отдельными переводчиками.
1. Материалом для анализа послужило евангелия от Луки в следующих переводах: два издания перевода на белорусскоцыганский диалект Вальдо Калинина (2001 и 2014 г.), перевод на румынскоцыганский диалект проф. Георгие Сарэу 2002 г., пока не опубликованный, но вполне законченный перевод на крымскоцыганский диалект Дмитрия и Золушки Вакаренко.
2. Описательное обозначение диалектов не соответствует их современной научной классификации, поскольку в каждом из переводов проявляется в той или иной степени тенденция к наддиалектности.
3. Переводчики обычно не являются профессионалами, да и подготовка таковых не ведется. Эти трудности в некоторой мере искупаются самоотверженностью энтузиастов, но не исчезают.
4. Анализ пионерской деятельности современных переводчиков на бесписьменный или, в лучшем случае, на младописьменный язык чрезвычайно интересен с точки зрения возможностей конкретизации наших представлений о работе переводчиков минувших веков.
5. Привлечение греческих параллелей из евангельского оригинала позволяет оценить и качество вторичного перевода.
6. Кроме того, этот подход позволяет более четко выделять различные стратегии отбора номинаций. Например, 'ἄγγελος / ангел' при опоре на материал языка местного населения переводится как Янголо (белорусскоцыганское), в рамках стратегии, основанной на пуристических принципах, в румынскоцыганском — это описательное наименование phakalosvunto (буквально: крылатый + святой), а в крымскоцыганском выбран арабизм миляики / миле́ки с тем же значением.

Мк 9.1-9, Мф 17.1-9, Лк 9.28-36 описывают уникальное событие изменения внешности Иисуса в присутствии Моисея и Илии (transfiguratio), что в терминах религиозной типологии может быть истолковано как theophania или apotheosis. Отражение этого же или подобного события или сходные элементы находятся в эпизоде «Прославления» (Ин 12.22-32), а также в сцене «Гефсиманского борения» (Мк 14.32-42, Мф 26.36-46, Лк 22.39-46). Филологический анализ свидетельствует о исторической первичности версии Иоанна, богословие которого и в других случаях меньше подвержено внешним влияниям. Древнее изображение события сохранилось во фреске Синайского монастыря начала VI в. и точно описанию Марка. Мозаика того же времени из Классе (Равенна) заменяет фигуру Иисуса крестом, что признано отражением апокрифов и концепцией Второго пришествия (Dinkler E. Das Apsismosaik von S. Apollinare in Classe. Wiesbaden, 1964). В этом нет нужды, ибо «крест славы» — одна из опорных точек богословия Иоанна. Из Равенны же происходит одно из наиболее впечатляющих изображение Пастыря доброго (Ин 10.1-10), который также является уникальным богословским образом этого евангелия. «Пастырь добрый» характерен для римских катакомб II–IV вв. По всей вероятности, христианское празднование Преображения, возникнув в конце V в., ориентируется на синоптическую традицию и вытесняет более древний иконографический тип.

История христианских реликвий в сирийском апокрифе «Исход Марии»

Библия, библейские апокрифы, успение Богородицы, христианские реликвии, легенды об обретении креста.

Сирийская литература донесла до нас группу апокрифов, посвященных успению Богородицы, которые мы объединяем под названием «Исход Марии». Основная цель всех этих рассказов — установить церковные праздники и ритуалы, связанные с почитанием Богородицы. Однако наряду с этой темой апокриф развивает и другую, важную для автора тему противостояния иудеев и христиан. Для ее развития в «Исход Марии» включено несколько сюжетов. Источники двух первых сюжетов уже были нами исследованы. Этот доклад посвящен третьему сюжету о христианских реликвиях. Рассказ о христианских реликвиях содержится только в пространной версии «Исхода Марии». Он своим содержанием проявляет явное знакомство и зависимость от группы легенд, которые существуют в разных христианских литературах и излагают историю обретения креста Иисуса Христа. К их числу относятся легенда о Протонике, супруге императора Клавдия, легенда об Иуде Кириаке и несколько версий легенды об императрице Елене, матери императора Константина. Две первые легенды связаны своим происхождением именно с этими версиями.
Автор «Исхода Марии» предлагает еще одну версию предания об обретении креста. Он делает попытку ретроспективно перенести известный сюжет во времена еще более ранние и рассказывает, как христиане Иерусалима пытались отыскать реликвии при жизни Богородицы. Поскольку в «Исход Марии» была включена легенд о переписке царя Авгара с Тиберием, заимствованная из «Учения Аддая», мы полагаем, что непосредственным источником для рассказа о попытке обретения креста, также послужило это сирийское сочинение и вошедшая в него легенда о Протонике.

Послание о Лионских мучениках: проблемы источника и интерпретации

Раннее христианство, мученичество, Евсевий Кесарийский, агиография, Лионские мученики, отступничество.

В «Церковной истории» Евсевия Кесарийского приводится «Послание о лионских и виеннских мучениках» (V, 1–3); описываемые в нем события традиционно датируются 177 г. В центре внимания докладчика находятся причины этих преследований и место отступников в рассказе Евсевия.В «Послании» прямо не названы причины гонения. Наряду с обычными факторами, вызывавшими антихристианские выступления (нелюбовь местного населения, подозрения в нелояльности и уголовных преступлениях, природные и социальные бедствия), исследователи указывают на активность сторонников Кибелы и Аттиса (А. Оден), возможные проблемы с императорским культом (Р. Туркан, Д. Фишвик) и на постановление сената, которое позволило провинциям покупать гладиаторов по низким ценам (CIL 2, 6278 = ILS 5163; Дж. Оливер и Р. Палмер). Последнее предположение позволяет объяснить многие странности процесса (розыск христиан, отказ от освобождения отступников и др.). Видное место в «Послании» занимают отступники — сюжет, который многие мученичества предпочитали обходить стороной. Описание их незавидной судьбы должно было навсегда удержать стальных христиан от этого шага. С одной стороны, отступничество не помогло отрекшимся, так как их тут же обвинили в обычных уголовных преступлениях (1, 33), с другой, они потеряли какую бы то ни было возможность спасти свою душу. Единственная надежда для них — передумать за то краткое время, что у них осталось, и вновь исповедовать себя христианами, причем часть отступников, к немалому удивлению язычников, так и поступила. Можно сказать, что «Послание», как и другие агиографические тексты II в., формирует представление о «правильном мученичестве», указывая как на недопустимость как чрезмерно строгих («монтанистских»), так и слишком мягких («гностических») взглядов на это явление.

Is the Vilnius 262 Biblical Collection a part of the Judaizer Corpus of Translations from Hebrew?

Slavic Translations from Hebrew, Grand-Duchy of Lithuania and Muscovy.

In the second half of the 15th century a series of works were translated from Hebrew into the variety of East Slavic in use in the Grand Duchy of Lithuania. These include:
(a) Al-Ghazālī’s Intentions of the Philosophers: only the sections on Logic and Theology.
(b) (pseudo?-) Moses Maimonides’ Logical Terminology.
The two items (a, b) constitute in Slavic the Logika.
(c) Johannes de Sacrobosco’s Book of the Sphere.
(d) Emmanuel Bar Yakov Bonfils’ Six Wings.
(e) pseudo–Aristotle’s Secret of Secrets, including in Slavic the following interpolations:
— Maimonides’ On Coitus;
— Maimonides’ On Lethal Poisons and their Antidotes (2nd part on mineral poisons);
— Maimonides’ Book of Asthma (chpt. 13 on ecology and personal hygiene);
— Rhazes’ Kitab al-Manṣuri fi-l-ṭibb (chapter on physiognomy).
(f) An eight-line sorites (cyclical maxim) on the soul in the Muscovite ‘Laodicean Epistle’.
(g) possibly: the nine Old Testament Hagiographa in the 16th-century Vilnius Codex 262/19, which contains in order: Ruth, Psalms, Song of Songs, Ecclesiastes, Proverbs, Lamentations, Job, Daniel and Esther. The texts were translated from Hebrew, probably by Jews (practicing or converted) with the help of a Slavic (Christian) collaborator. The Vilnius collection was not exclusively translated from the Hebrew. Thus Daniel, bilingual (Hebrew — Aramaic) already in the original, kept its bilingual nature in the Slavic. Such non-exclusivity, however, is found also in the Secretum Secretorum, where beside the identified interpolations, all of them from Hebrew, there is a number of unidentified smaller excerpts which seem to be of non-Hebrew origin.
The paper will weigh the criteria for and against considering this group of translations a single corpus, perhaps by a single translator.

Толкования на Послания апостола Павла в переводе Епифания Славинецкого как поздний представитель экзегетической традиции

Переводы Нового Завета, поздний церковнославянский, Послания апостола Павла, толкования, книжная справа.

Рукопись ГИМ, Син. 718, вероятный автограф Епифания Славинецкого, содержит перевод Толкований Феофилакта Болгарского на Послания ап. Павла к Римлянам и 1-е к Коринфянам (далее ТПЕ). Этот перевод не основан на предшествующих версиях толкового Апостола, так как выполнен с иного греческого оригинала. Им стало лондонское издание А. Линдзелла 1636 г., представляющее собой латино-греческую диглотту. Как и оригинал, перевод разбит на главы и стихи, на полях указываются ссылки на параллельные места и цитаты из Св. Писания. Основной текст Апостола сверялся предшествующими церковнославянскими редакциями (Чудовской и афонской), на что указывают случаи совпадения отдельных переводческих решений с этими источниками. Не исключено, что к работе привлекался польский Новый Завет в переводе Якуба Вуйка по изданию 1593 г. Лексические решения ТПЕ демонстрируют совпадения с материалом, представленным в греко-славяно-латинском Лексиконе Епифания (ГИМ, Син. греч. 383). Этот перевод был положен в основу текста Павловых Посланий в Новом Завете книжного круга Епифания 70-х гг. XVII в. и может считаться еще одним, наиболее ранним, представителем данного памятника. В НЗЕ (ГИМ, Син. греч. 472) содержатся также выписки из толкований ТПЕ. При вхождении в НЗЕ текст ТПЕ был освобожден от толкований и в него были внесены небольшие исправления, часть которых отражает разницу между греческим основным текстом Посланий в составе толкований Феофилакта и четьим типом. Правка, возможно, принадлежит Евфимию Чудовскому, который редактировал наследие Епифания Славинецкого и в других случаях. Перевод толковых Посланий явился первым этапом над Новым Заветом, который пришелся на начальный период деятельности Епифания Славинецкого в Москве.

Библеистика, библейский, древнерусское летописание, ангелы, топика.

Священное Писание стало для русского летописания одним из основных источников топосов, цитат, художественных образов и приемов, во многом повлияв на формирование его поэтики. В этом отношении для русских летописей чрезвычайно важны образы библейских ангелов, предстающих под пером летописцев сверхъестественными существами особой духовной природы и одновременно могучими воинами, что нашло свое отражение в видепреимущественного использования двух типов топики — уподобления героев летописи ангелам и помощи ангелов в бою. Первый из них, связанный с византийской и древнерусской агиографической традицией, указывает на социальную или физическую смерть героя, и характерен для летописных статей, рассказывающих либо о пострижении в монашество, либо содержащих похвалу умершему, где используется для утверждения святости героя. Второй восходит к 4 Цар. 19:35-36 и представляет собой устойчивый топос вмешательства в ход битвы ангела, в образе которого, по мнению летописцев, предстает сам архангел Михаил. Из всего многообразия его ролей, известных по Священному Писанию и апокрифической литературе, в древнерусском летописании востребованной оказывается только роль могучего и несокрушимого «воеводы небесных сил». Эту же тенденцию отражает и развитие образа архангела Михаила в древнерусской иконографии, приведшее к распространению к XIII–XIV в. его изображения в воинских доспехах, что связано с княжеским характером его культа и свидетельствует о значимости образа воина-заступника для Древней Руси эпохи монголо-татарского нашествия. Таким образом, в целом следуя христианской традиции восприятия библейских ангелов, летописцы отбирают и используют те черты их образности, которые наиболее созвучны древнерусской историко-культурной ситуации.

Библеизм, поэтический библеизм, культурема, идиостиль, экспрессема.

Исследование употребления библеизмов в русской поэзии позволяет рассмотреть не только некоторые аспекты специфики идиостиля определенного поэта, но и глубинные основы семантики культурем в художественном тексте. Под поэтическим библеизмом (ПБ) понимаем лексему, сверхсловную номинацию или целый текстовый фрагмент, которые являются номинацией или целой цитатой из Библии и используются в поэтическом тексте как экспрессема, тематически, образно или идеологически соотносящая этот текст с Писанием. ПБ употребляется в качестве прямой номинации, идеологемы, культуремы и специфического элемента тропа. Однако в поэзии некоторых авторов первой четверти XX в., в т. ч. С. Есенина, библеизм может переосмысляться или становиться средством воплощения революционного протеста. В поэтических текстах Есенина библеизмы употребляются для создания образа революции, образа принципиально изменяющегося мира. Если в поэме «Микола» лексемы и словосочетения Бог, Господь, купина, рай, райский сад, райский терем, иорданские псалмы становятся средствами сближения двух реальностей: здешней, скудной русской жизни и мира горнего, то в поэмах «Певущий зов», «Товарищ», «Пришествие», «Отчарь», «Преображение» и «Октоих» библеизмы становятся средством 1) обозначить перелом эпох и обновление мира; 2) показать современность и революционность образа Христа; 3) представить второе пришествие как современную трагедию; 4) воплотить в библейских персонажах преображение современной поэту России; 5) подчеркнуть сходство, даже родственность современности поэта и библейских времен; 6) указать на сходство православного, деревенского мира с раем и миром библейских патриархов. Таким образом, даже переосмысление библеизмов не уменьшает их высокой значимости для поэтического текста.

Структура лекционариев Каппа на примере рукописи D 227 из собрания ИВР РАН

Греческий лекционарий, коллекция Григория IV, текстология Нового завета, ИВР РАН, христианская литургика.

Греческий лекционарий D 227 принадлежит замечательной коллекции арабо-христианских рукописей, подаренных Антиохийским патриархом Григорием IV императору Николаю II по случаю празднования 300-летия дома Романовых. Ныне это собрание находится в Институте восточных рукописей РАН. Б.Л. Фонкич по палеографическим данным датировал греческий лекционарий D 227 втор. пол. XII в. В рукописи можно выделить следующие разделы:
1) Синаксарий (чтения от Пасхи до Страстной недели). Лл. 1-216 об. В этот же раздел входят 12 страстных евангельских чтений. Лл. 216 об.-238 об. Чтения на часах в Великую пятницу. Лл. 238 об.-256.
 2) Менологий (с сентября по август). Лл. 256-301.
3) 11 воскресных евангельских чтений. Лл. 301об.-304.
К сожалению, рукопись неполная и сохранилось всего четыре из одиннадцати воскресных евангельских чтений, четвертое чтение обрывается на Лк. 24:5 словами ἐμφόβων δὲ γενομένων. Описанная нами структура соответствует типу полных лекционариев Каппа (к-тип), согласно классификации В. Брейтвейта. Лекционарии типа Каппа имеют четыре раздела: Синаксарий, Менологий, 11 воскресных и Чтения на потребы различные. Литургические отрывки Евангелий располагаются следующим образом: от праздника Пятидесятницы до Нового лета (сентябрьский новый год по Юлианскому календарю) в первые 11 недель в будние дни читаются перикопы из Евангелия от Матфея, а в следующие 5 недель седмичные чтения из Евангелия от Марка (Пентковский, 1998, с. 5). Затем в течении 12 недель от Нового лета до начала Великого поста в будние дни читаются перикопы Евангелия от Луки, а в следующие 6 недель продолжаются чтения Евангелия от Марка, которые были начаты в предыдущий период.

Римские грамматики, конъектура, гапакс, герникийский язык, италийские надписи, римская сатира.

Герникийский язык представлен тремя фрагментарными надписями разного времени, найденными в окрестностях Анагнии. А редчайший пример якобы из герникийского языка, приводимый римскими грамматиками, содержится в письме Марка Аврелия Фронтону.
Марк сообщает учителю о своем путешествии (M. Aur. ap. Fronto IV 4, 1) и в числе прочего цитирует надпись на воротах, как будто содержащую слово samentum, которое, как ему ответил «один из местных», является словом из герникийского языка, обозначающим шапочку, которую жрец надевает на голову.
О соотношении samentum и sagmen рассуждал Ф. Бюхелер [Bcheler: 516–517], однако попытки подобного сближения не выдерживали критики со стороны семантики: sagmen не означает головной убор.
Кроме того, подобная интерпретация не учитывает контекста, в котором могло находиться письмо.
Остроумная двусмысленность (в тексте письма — bifaria), на которую интерпретаторы этимологии слова samentum обычно не обращают внимания, выходит на первый план при сопоставлении путешествия Марка Аврелия с двенадцатой сатирой Ювенала, где упоминается морское путешествие вдоль берегов Италии.
Эпизод узнавания ландшафта построен по всем канонам языка римской сатиры (Juv. XII 70–75), и можно обратить внимание на перекличку conspicitur sublimis apex и знаменитого conspicitur sus Вергилия (Verg. Aen. VIII 83). Ювенал помещает conspicitur su… в начало стиха, возможно, обыгрывая созвучие.
За in apicem suum в письме, возможно, также скрывалась двусмысленность: apex suum (suus) можно понять и как «своя макушка», и как «вершина свиней», намек на Альбу Лонгу.
Возможна конъектура: samentum > сельское латинское sumen(tum).
Bcheler F. Altes Latein (Fortsetzung) // Rheinisches Museum fr Philologie. 1882. S. 16–530.

Гораций, Сапфо, жанр любовного напутствия, лексический комментарий.

В знаменитом пассаже из оды об упавшем дереве Гораций называет двух своих греческих предшественников, поющих теперь для теней в Аиде: Алкей говорит о тяготах изгнания и гражданской распри, а Сапфо «сетует о девушках-соотечественницах». Традиционное понимание этих слов относит их, в предельно общем смысле, к стихам о неразделенной страсти; однако сильное слово «populares» заслуживает объяснения, что, по-видимому, осознавали уже схолиасты: в самом деле, трудно представить себе фразу «в творчестве Ахматовой есть стихи о трагической любви, обращенные к землякам». В комментарии Р. Нисбета и М. Хаббард, где эта трудность была подчеркнута, по-видимому, впервые в Новое время, предлагается видеть в populares завуалированный намек на лесбийскую любовь. Критикуя эту версию, докладчик предлагает обратить внимание на те стихи Сапфо, в которых она прощается с девушками своего круга, выходящими замуж и покидающими Лесбос. Любовные propemptika — жанр, для которого Сапфо служила образцом; выделяя в ее творчестве именно эту тему, Гораций получает возможность для остроумного сопоставления с Алкеем, который также queritur de popularibus, но в ином, политическом смысле.

Автобиография, Гораций, латинские устойчивые выражения, Послание I.20, Послания Горация.

В конце двадцатого послания Гораций поручает адресату (свитку / вольноотпущеннику) рассказать о себе потомкам — в частности, что он «primis urbis belli placuisse domique» — умел понравиться первым людям Рима и на войне, и дома. В настоящее время использованное здесь выражение belli domique часто трактуется как упоминание военного опыта Горация — участия в битве при Филиппах — и даже служит косвенным основанием предполагать, что Гораций присутствовал при Акции, для чего у нас нет достоверных оснований. Между тем эта фраза заслуживает более пристального изучения и знакомства с историей вопроса, ранее считавшегося дискуссионным. Часть комментаторов и исследователей относит выражение belli domique к прилагательному primis. Хотя это понимание не столь популярно в настоящее время, к аргументам в его пользу можно добавить то обстоятельство, что глагол placeo плохо сочетается с устойчивым (или даже формульным) выражением belli domique, что видно из сравнения с другими случаями использования этого выражения, в том числе у Горация. Кроме этого, в заключительной части послания (которая, напомним, относится к речи персонажа, а не к словам самого поэта) настолько заметна (само)ирония, что мы не можем полагаться на нее как на источник реконструкции биографии поэта.

Надпись (SGDI 5786 = Lazzarini 142) на ободе треножника, обнаруженного при раскопках Додонского святилища К. Карапаносом в 1878 г., гласит: «Терпискл, рапсод, посвятил Зевсу Найосу». Надпись датирована А. Кирхгофом серединой V в. и таким образом дает самое ранее эпиграфическое свидетельство о гомеровских рапсодах. Текст привлекался в контексте дискуссии об истории Додоны: надпись Терпсикла, якобы, говорит в пользу ранней даты местного праздника «Найа». Другие эпиграфические, а равно и литературные источники свидетельствуют, однако, о значительно более поздней дате; исследования П. Кабаноса, Я. Милонопулоса и др. со всей ясностью показывают, что «Найа» были учреждены в эллинистическую эпоху. О привлекательности Додоны для рапсодов свидетельствует и другая надпись — посвящение рапсода Клеарха (Robert, Coll. Froehner 44, nr. 39), — редко привлекаемая исследователями ввиду спорности ее додонского происхождения. Новейшая история артефакта, попавшего в собрание Френера весьма примечательным способом, позволяет с большой степенью вероятности соотнести надпись Клеарха с Додоной. Что побудило рапсодов, один из которых, судя по его имени, происходил из Ионии, посвящать свои награды в Додонское святилище, лежащее на окраине греческого мира? Предположительно — их репертуар, в который определенно входила Патроклия, а значит и молитва, с которой Ахилл обращается к Додонскому Зевсу (Il. 16, 233–48).

В седьмой Немейской оде, обращаясь к мальчику Согену — победителю в пентатлоне, Пиндар сравнивает себя с атлетом, бросающим дротик, и клятвенно отрицает какое-то свое действие, которое формулировка текста позволяет отнести как в прошлое, так и в будущее: «Клянусь, что я не метну (не метнул) быстрый язык, как дротик, который выводит (вывел) из борьбы без пота, прежде чем тело подверглось (подвергнется) солнечным лучам». Попытки найти в сравнении вербальные указания на ошибку или неудачу атлета оказываются несостоятельными. Но если фигуральный бросок надо понимать как победоносный, непонятно, почему Пиндар отрицает, что сделал его. Предполагалось, что сравнение намекает на продолжение похвал победителю: удачный бросок дротика в определенной ситуации, видимо, мог привести к досрочной победе в пентатлоне без необходимости участвовать в борьбе — а поэт хочет сказать, что его «состязание» еще продолжается. Однако понимание «бросок дротика, который выводит из соревнования в борьбе» сталкивается с серьезными лексическими трудностями. В докладе предлагается новое понимание сравнения, которое не искажает обычного значения греческих слов и не зависит от неизвестных нам обстоятельств, сопутствовавших победе Согена: Пиндар клянется, что его язык не будет скор, как дротик, прославляя победителя, т. е. его хвала окажется достаточно пространной. Слово «борьба» при этом означает не один из элементов пентатлона, а «состязание» и относится к метанию дротика.

Геродот, политическая теория, политическая терминология, типы аргументации, обобщения, мысленный эксперимент.

Я анализирую аргументацию ораторов в рассказе Геродота (3, 80–82) о диспуте персидских вельмож, решивших выбрать наилучшее государственное устройство. Приводимые в их речах аргументы можно разделить на три группы.
1. Доводы ad hominem, рассчитанные на отдельного человека или определенную аудиторию.
2. Аргументация от конкретной исторической действительности.
3. Представляющие наибольший интерес для меня доводы общетеоретические, т.е. универсальные, претендующие на истину в любых конкретных условиях. Так, Отан заявляет, что даже если наилучшего из всех людей наделить абсолютной властью, он испортится. Это предложение оформлено как условный период потенциального типа. Следовательно, перед нами мысленный эксперимент, характерный для греков интеллектуальный прием. Примером общетеоретического довода является также утверждение Дария, что при олигархии ход событий будет следующим: междоусобицы — кровопролитие — единовластие. Такую же последовательность и теми же словами описывает Феогнид в стихотворении, написанном задолго до Геродота. Очевидно, это обобщение было сделано на основе откладывавшихся десятилетиями эмпирических наблюдений над политической действительностью греческих полисов. Превосходство монархии над олигархией и демократией Дарий доказывает, утверждая, что два последних устройства рано или поздно приводят к единовластию. Таким образом, в диспуте используются обобщения, доказательства, мысленный эксперимент. В речах мы обнаруживаем также развитую политическую терминологию для обозначения различных государственных устройств и явлений общественной жизни. Я делаю вывод, что речи вельмож является первым по времени в истории мировой культуры научным анализом социальной действительности. Диспут обнаруживает уже сложившуюся у греков политическую теорию.

В своем историческом труде «Ab Urbe Condita» Тит Ливий передает легенду, связанную с завоеванием Вей римлянами, согласно которой во время разграбления павшего города римские юноши обратились к культовой статуе Юноны с приглашением переселиться в Рим, на что она ответила устным согласием и кивком, а сам перенос оказался удивительно легким. Этот эпизод обычно рассматривается как составная часть рассказа о проведении Камиллом обряда эвокации. Доклад ставит своей задачей показать, что эта легенда имеет независимое происхождение, поскольку описываемые в ней действия не носят ритуального характера, а также находят многие параллели как в античной литературе, так и в более поздних текстах, в т. ч. и не имеющие отношения к теме завоевания.

В комментарии к Энеиде Сервий замечает qui de somniis scripserunt dicunt, quo tempore folia de arboribus cadunt, vana esse somnia: quod per transitum tetigit (Serv. ad Aen. 6, 284). Комментируемые стихи Вергилия, в которых описывается вяз у входа в подземное царство, на первый взгляд, не требуют такого объяснения: ulmus opaca, ingens, quam sedem somnia vulgo / vana tenere ferunt, foliisque sub omnibus haerent (Aen. 6, 283–284). Вяз этот вряд ли подвержен сезонным изменениям, потому отсылка грамматика к идее о ненадежности осенних снов кажется неуместной ассоциацией, подсказанной соседством vana somnia с упоминанием листвы. Современные издатели Вергилия соответственно эту ремарку не учитывают вовсе, а издательница Сервия Жёне-Манси лишь отмечает отсутствие параллелей. Между тем, замечание Сервия заслуживает внимания. (1) Идея об обманчивости снов поздней осенью восходит к действительно существовавшему народному поверью: на него шутливо ссылается в одном из писем Алкифрон (Ep. 2, 2), а Плутарх рассуждает об особенности осенних снов, предлагая рациональное объяснение, вероятно, восходящее к Аристотелю: тяжелая осенняя пища влияет на пищеварение и через него на качество сна, от которого зависят и сновидения (Quaest. сonv. 8, 10, 734d-f). (2) Анализ Aen. 6, 282–284 позволяет заключить, что намек на распространенное суеверие действительно присутствует в тексте Вергилия. Не отступая от типичного представления о сновидениях как о крылатых существах (Il. 14, 286–291; Eur. Hec. 71; и т. д.), Вергилий намеренно выбирает формулировку, призванную вызвать ассоциацию с поверьем. Кроме того, это не единственный пример аллюзии на простонародные верования у Вергилия: ср. nequiquam seros exercet noctua cantus (Georg. 1, 403), намекающий на представление о сове как предвозвестнице зимы.

Доклад посвящен проблеме толкования слова forensis в прологе к роману Апулея «Метаморфозы» (exotici ac forensi sermonis). В латинском языке классической древности слово forensis означает «относящийся к форуму», в т. ч. «общественный (в противоположность частному)» или «судебный» (это значение засвидетельствовано и в «Метаморфозах»). С другой стороны, в поздней и средневековой латыни, начиная с конца IV в. до н. э. (у Амвросия Медиоланского и др.), это слово стало регулярно употребляться в значении «чужой» (ср. foraneus). Мнения ученых о значении этого слова в прологе романа расходятся: иногда forensis понимается как «язык форума», иногда как «чужой язык», а иногда — как и то и другое вместе. Кроме обсуждения вопроса о том, что означает здесь forensis, в докладе дается статистический обзор употребления Апулеем слов, засвидетельствованных после него только в IV–V вв., а также предлагается отличное от традиционного объяснение того, как у лат. forensis могло развиться значение ‘чужой’.

Fides — древнеримское понятие, широко используемое в течение всей Античности. В ракурсе научных исследований оно имеет различные трактовки и переводы, основным из которых является «доверие», которое в ряде случаев заменяется на «верность» и «вера». Такое широкое толкование оставляет ряд вопросов о том, каким образом и когда появляется значение «верность» и действительно ли оно имело отражение в древнеримской языковой картине? Насколько обоснована традиция перевода fides в раннехристианских текстах как «вера», вместо «доверие» или «верность»?
В докладе делается попытка выявить логику смысловых трансформаций fides через призму ее концептуального содержания. В результате анализа семантического поля концепта, сделан вывод о том, что он реализуется в результате смыслового взаимодействия двух неравноправных агенсов, которые обмениваются доверием (далее «патрон» и «клиент»). Концепт включает в себя широкий спектр микроконцептов, таких как вера, доверие, верность, преданность и в зависимости от того, какой из агенсов становится действующим субъектом,меняется и иерархия значений. Сопоставительный анализ семантического поля fides в диахронии показывает, что смысловая концентрация на стороне «патрона», широко представленная в текстах ранних римских авторов, влияет на усиление значения «доверие»; перенос характеристики субъекта на «клиента», свойственный более поздним периодам, акцентирует «верность» как основное значение. 
Раннехристианская интерпретация fides в контексте религиозных отношений человека и Бога, становится новым этапом развития fides, так как предполагает доминантное положение Божества (патрона), но в то же время не снимает субъектной активности с человека (клиента), что находит отражение в актуализации значения «вера».

Катулл, латинский язык, историческое настоящее, нарратология, критика текста.

Семантика исторического настоящего в латинском языке остается не вполне проясненной. Одни исследователи предлагают считать настоящее нейтральным повествовательным временем, другие — придерживаются традиционного взгляда, что употребление настоящего в повествовании о прошедших событиях несет специфическую смысловую нагрузку, а именно представляет события, как если бы они происходили в настоящий момент, а не в прошлом (см. H. Pinkster, ‘Is the Latin present tense the unmarked, neutral tense in the system?’, in R. Risselada, ed., Latin in Use: Amsterdam Studies in the Pragmatics of Latin, Amsterdam 1998, 63–83).
Традиционная точка зрения соответствует тому, как историческое настоящее употребляет Катулл. События, о которых повествуется в эпиллии, можно в основном отнести к двум временным планам. Первый составляют события, которые можно было наблюдать в день свадьбы Пелея и Фетиды — в том числе на покрывале с изображением Ариадны. При рассказе об этих событиях употребляются формы как прошедшего, так и настоящего времени. Ко второму плану относятся события, предшествующие свадьбе (или не изображенные на покрывале), и о них говорится исключительно в прошедшем времени. Эта повествовательная стратегия делает рассказчика очевидцем событий первого временного плана, тогда как события второго плана остаются за пределами его непосредственного опыта, и о них он узнает лишь из вторых рук.
Единственная аномалия — форма настоящего времени в ст. 85 magnanimum ad Minoa uĕnit sedesque superbas, стихе, который повествует о событии, не изображенном на покрывале. Думается, следует восстановить перфектную форму глагола, исправив Minoa на Minon: magnanimum ad Minon uēnit sedesque superbas.

Провокация против приговора дуумвиров: соображения к речи Цицерона Pro Rabirio perduellionis reo

Провокация, дуумвиры, суд по обвинению в государственной измене, трибунские процессы о наложении штрафа, Лабиен, Цицерон, Дион Кассий.

Процесс перед дуумвирами о государственной измене служил примером провокации в понимании Т. Моммзена (Mommsen). Его взгляды были отвергнуты; имеются два мнения: что провокация могла быть подана только против наказания, наложенного магистратом без суда; что она теоретически могла быть подана на любое наказание или приговор, не вынесенный народным собранием (Э. Линтотт (Lintott)). Ответ на этот вопрос во многом зависит от того, принимаем ли мы свидетельства о провокации против приговора, вынесенного судом дуумвиров. Есть два описания этого суда: одно, легендарный процесс Горация (Liv. I, 26.5-14), основано на недостоверных реконструкциях анналистов; второе, суд над Рабирием, дает Дион Кассий (XXXVII, 25.4-28.4). Б. Г. Нибур (Niebuhr) первым поставил вопрос, не была ли речь Цицерона в защиту Рабирия на самом деле произнесена в трибунском процессе о наложении штрафа (прежде всего, в пользу этого Rab. Perd. 1 et 3), и сколько было процессов; с тех пор сделано множество попыток примирить противоречивые свидетельства об этом процессе. Й. Бляйкен (Bleicken) считает указания Диона Кассия, Ливия и Светония (Caes. 12) на провокацию ошибочными: если бы суд дуумвиров ее предполагал, Цицерон не упрекнул бы обвинителя, Лабиена, в нарушении защищаемых им же законов о провокации, запрещавших казнь римского гражданина без решения народного собрания (Rab. Perd. 12-19). Таким образом, обвинители Рабирия, выбрав давно вышедший из употребления суд дуумвиров, опирались не на те источники, следуя которым, Ливий однозначно указывает на возможность провокации. Напротив, мы рассматриваем упоминания о суде дуумвиров у Цицерона как следы той традиции, на которой основан рассказ Ливия; таким образом, этот процесс предусматривал провокацию; упреки же Цицерона обвинителям можно понять как риторический

В докладе анализируется свидетельство поэта IV в. Авзония — единственное дошедшее от времен античности детализированное указание на практику составления гекзаметрических центонов, которое он предпослал собственному сочинению в этом жанре, а именно, «Свадебному центону».
Автора интересует место, где поэт оговаривает максимально возможное количество стихов оригинала, которое можно подряд использовать в центоне (Cento, praef. 26–27).
Первая половина утверждения Авзония (соединение двух половинок разных гекзаметров) находит подтверждение в рукописной традиции, в то время как вторая часть фразы (aut unus et sequens cum medio) вызывает трудности.
Сложности связаны, во-первых, с интерпретацией ‘unus’ (как «целый стих» его понимают Villani (1898), White (1919) и последний издатель корпуса Авзония Drger (2011)); как «половину гекзаметра» его рассматривают Green (1991), Horstmann (2004), McGill (2005) и Ehrling (2011)).
Вторая (более серьезная) трудность касается интерпретации «sequens cum medio». Для этого в докладе предполагается рассмотреть рукописные разночтения этого места, а также предлагавшиеся конъектуры — прежде всего конъектуру Моммзена, добавлявшего «medius» после «sequens» (вариант, который приняли все последующие издатели Авзония, кроме Грина, предложившего собственное исправление (unus sequenti cum medio). Взвешиваются «за» и «против» обеих поправок.
Рассмотрение теории центонов невозможно без анализа стихотворной практики самого Авзония, для чего приводится статистика использования им различных схем соединения гекзаметров.
В итоге, автор приходит к (неутешительному) выводу о том, что порча текста в рассматриваемом месте Авзония, возможно, более серьезна, чем считалось ранее и о необходимости постановки здесь crux desperationis.

К вопросу о порядке слов в латинских глагольных коллокациях: прагматический аспект

Латинский язык, глагольные коллокации, порядок слов, прагматический подход, центр валентности.

В докладе анализируются факторы, влияющие на порядок дополнений внутри латинских коллокаций с трехвалентными глаголами типа iniuriam facere, gratias agere и т. п. Этот порядок обусловлен преимущественно дейктико-денотативными свойствами имен и местоимений, выполняющих синтаксическую функцию косвенного дополнения, а именно, одушевленностью или статусом участника речевого акта. Так, анализ 9 коллокаций с прототипически трехвалентными глаголами показал, что в 72 % случаев на первое место выдвигается косвенное дополнение, выраженное одушевленным существительным или местоимением (порядок ID, где I — Indirect object, D — Direct object), при этом более половины от указанного числа составляют конструкции с косвенными дополнениями-локуторами, которые в иерархии одушевленности занимают самую высокую позицию. Однако проведенный анализ высветил две проблемы. Первая связана с тем, что даже у коллокаций с преимущественным выдвижением в приоритетную позицию одушевленного косвенного дополнения засвидетельcтвованы примеры и с обратным порядком (DI), а вторая проблема — это коллокации с преимущественным выдвижением неодушевленного прямого дополнения, которые, хоть и встречаются гораздо реже, чем противоположные, все же требуют объяснения. Для решения первой проблемы я предлагаю прагматический подход, предполагающий рассмотрение в более широком контексте каждого случая отклонения от «базового» порядка, с привлечением таких прагматических категорий, как эмфаза, дискурсивный топик, контрастивный фокус, фокализирующие частицы и др. Вторая проблема — вариативность порядков ID/ DI у разных коллокаций — предположительно связана с разным центром валентности: таким центром, от которого зависит косвенное дополнение, может быть имя, глагол либо их структурное единство.

Конъюнктив и императив в древнегреческом языке: один случай дополнительной дистрибуции

Грамматика, древнегреческий язык, взаимодействие глагольных категорий, дополнительная дистрибуция.

Как известно, формы конъюнктива и императива в др.-греч. языке в ряде случаев являются синонимичными. Это естественно, так как одно из двух основных значений конъюнктива (волитивное) очень близко к императивному. По сравнению с оптативом у конъюнктива больше ограничений на сочетаемость с показателями лица: конъюнктив II и III лица употребляется только с отрицанием (в I лице возможны и утвердительная, и отрицательная формы; здесь конъюнктив восполняет отсутствующую форму I лица императива).
Особый интерес в плане взаимодействия глагольных категорий в др.-греч. языке представляют повелительные конструкции. В частности, в значении прохибитива употребляется либо императив презенса, либо конъюнктив аориста, т. е. при отрицании форма императива во 2 лице не сочетается с аористом, а вместо императива в аористе употребляется конъюнктив. При этом в повелительных предложениях без отрицания во II лице как презенса, так и аориста употребляется только форма императива.
Таким образом, при наличии отрицания императив и конъюнктив находятся в отношении дополнительной дистрибуции в зависимости от выбора видо-временной формы: императив сочетается только с презенсом, конъюнктив — только с аористом.
Согласно Ф. Делонуа, при выражении запрета между конъюнктивом аориста и императивом презенса имеется смысловое различие. Конъюнктив аориста выражает более умеренное волеизъявление, а императив презенса более категоричен и относится к действиям, с точки зрения говорящего, более продолжительным и постоянным. Анализ подобных употреблений в целом подкрепляет это наблюдение.

Кинотворчество Григория Александрова как пародирование фильмов Сергея Эйзенштейна

Г. Александров, С. Эйзенштейн, «Весна», «Иван Грозный», карнавал, пародия.

Уже в своем первом самостоятельном кинопроизведении — музыкальной комедии «Веселые ребята» (1934, Мосфильм) Григорий Александров пародирует в сцене драки музыкантов aпокалиптический строй эйзенштейновской «Стачки» (1924, Первая госкинофабрика), завершающейся съемкой бездыханных тел. Творчество Александрова и в дальнейшем развертывается как ориентированный на Голливуд смеховой подрыв советского революционного киноавангарда. Карнавализованный отклик на работы Сергея Эйзенштейна достигает кульминации в фильме «Весна» (1946, Мосфильм), снятом в жанре музыкальной комедии и сотканном из отсылок к обеим сериям «Ивана Грозного». Доклад, в составлении которого приняла участие Н. Я. Григорьева, посвящен подробному сопоставительному анализу «Весны» Александрова и последнего фильма Эйзенштейна — задуманного в трех сериях «Ивана Грозного» (1944–1946 / 1958, Мосфильм, ЦОКС), закончить который режиссеру не удалось.

В 1920–1940-е гг. проблема катарсиса становится актуальной в самых разных сферах и национальных вариантах европейской культуры. Учение о катарсисе подвергают ревизии Дьердь Лукач, Бертольд Брехт, Борис Эйхенбаум, Лев Выготский, Антон Макаренко. Волна интереса к психоанализу в Советской России актуализует и «катартический метод» Зигмунда Фрейда, нацеленный на избавление пациента от негативных аффектов. Советский кинематограф вносит особый вклад в реинтерпретацию катарсиса. Так, авангардное кино 1920-х гг. занято моделированием зрительского восприятия в полемике с аристотелевской теорией очищения от страстей. В своих первых фильмах «Броненосец Потемкин» и «Стачка» Сергей Эйзенштейн противопоставляет трагическому очищению шок, распространяя на кинематограф идеи своей статьи «Монтаж аттракционов» (1923), требовавшей от театра «эмоциональных потрясений» зрителя.
В докладе планируется показать, что советская кинокультура 1920–1940-х гг. проходит три этапа в освоении категории катарсиса. От шока, практикуемого в авангарде середины 1920-х гг., киноискусство движется в сторону интеллектуального монтажа, нацеленного на преодоление аффектов, то есть, по существу, на катарсис. Освобождение от аффектов путем дистанцирования от (эмоционального) содержания и сосредоточения на формальных моментах композиции демонстрируют фильмы «Старое и новое» и «Октябрь» Эйзенштейна, «Потомок Чингисхана» Пудовкина, а также раннее звуковое кино. Однако в конце 1930-х гг. интеллектуальный монтаж уступает место новой эмоционализации и индивидуализации кинематографа, когда страсти оказываются сконцентрированы в одном персонаже («Александр Невский», «Иван Грозный») и понятие катарсиса приближается к аристотелевскому.

Образ революционера-большевика в советском «киномифе» 1930-х гг.: между идеологическим «верхом» и фольклорным «низом»

Киноавангард, киномиф, фольклорный «низ», идеологический «верх».

Исходной позицией доклада является видение фильмов раннего советского социалистического реализма, и, прежде всего, образа революционера-большевика в них, с двух точек зрения: как точно найденной формы политизации массового сознания, которая соответствует концепции ангажированного «кинореализма» В. Беньямина, и как «кинореалистического» китча, соответствующего концепции, изложенной К. Гринбергом в эссе «Авангард и китч». Именно с этих точек зрения рассматривается произошедший в раннем соцреализме переход от модели «интеллектуального кино», которая была свойственна советскому киноавангарду и, «энтелехийно» актуализировалась в фильмах С. Эйзенштейна, к идее эмоционального «искусства, понятного массам». На примере «Юности Максима» Г. Козинцева и Л. Трауберга показывается механизм «захвата» мира зрительских эмоций большевистской идеологией. Осуществляется этот «захват» посредством взаимодействия нарративного уровня фильма, на котором образ героя, большевика-революционера, выстраивается как и одновременное, и «процессуальное» сочетание фольклорного «низа» и идеологического «верха», и уровня скрытых от сознания зрителя ритмических структур означающего, на котором происходит постоянно повторяющееся движение от «хаотического» пространства кадра к кадру симметричному и центрированному. Это взаимодействие образует новые сочетания: «хаотического» пространства кадра — с фольклорным «низом», симметричного и центрированного пространства кадра — с аскетичным идеологическим «верхом». В результате такого кинематографического структурирования конституируется внутренний мир советского человека сталинской эпохи, его «гештальт», предопределяющий все установки восприятия и осознавания.

Советская женщина, эмансипация, Саня Соколова, голос, слово, Сталин.

Исходными предпосылками данного доклада можно считать две обобщающие идеи:
1) женская эмансипация — наиболее репрезентативный пример сотворения социализмом «человека исторического»;
2) универсальным приемом демонстрации превращения советской женщины в передовика исторического процесса стало использование метафоры «обретения собственного голоса».
На примере типологически сходных сюжетных коллизий и изобразительных фрагментов докладчик опишет сложившийся в сталинскую эпоху канонический образ советской женщины (фильмы: «Член правительства», «Чудесница», «Светлый путь», «Дурсун», «Страницы жизни» и др). Основу этой части доклада составит подробный анализ отсутствующих в современной версии эпизодов фильма «Член правительства», знакомство с которыми прольет свет на основные механизмы производства эталонного женского образа для сталинской эпохи. 
Доклад увенчается анализом трансформации женского канона в позднесоветский и постсоветский периоды (фильмы: «Прошу слова», «Наша мама — герой», «Серп и молот», «Битва за Севастополь» и др). Эти примеры позволят наглядно представить эволюцию одной из ключевых мифологем отечественного кинематографа как с точки зрения изменения одних представлений о женском идеале — другими, так и изменения отношения к одному и тому же образу в связи со сменой идеологических коннотаций.

Попытки осмыслить символику телесности в кино имеют очень долгую историю и крайне разнообразны по характеру. В своем докладе мы сосредоточимся лишь на одном аспекте темы, выделив в качестве материала для анализа танец, каким он предстает на разных этапах истории кинематографа СССР. Нас будет интересовать символическая функция хореографических эпизодов, внедряемых в киноповествование и неожиданно нарушающих специфику общего «хронотопа», что в большей степени характерно не для музыкального, а для обычного кино. Танцевальное пространство в этом случае наделяется статусом особой семиотической реальности, раскрывающей те особенности персонажей и авторского отношения к ним, которые фильммейкеры изначально предпочли обойти вниманием в рамках основного нарратива. Благодаря собственной автономной эстетике и музыкальному контексту, танцевальные эпизоды зачастую привносят киноповествование свою этико-эстетическую ценностную шкалу, противоречащую той, которая предопределена сюжетом фильма в целом. В таких ситуациях отрицательный персонаж воспринимается с симпатией, а положительный до известной степени дискредитируется. Становление советского кинематографа происходило под эгидой соцреалистической схематики, то есть с ориентацией на создание либо идеального положительного героя, либо героя, воплощающего почти абсолютное зло, с установкой на экспликацию авторского отношения к тому и другому. В то же время такая практика, достигнув апогея в 1930–1940-е гг., продержалась не очень долго. Центральную проблему доклада можно сформулировать так: какую роль в становлении и разложении соцреалистической эстетики сыграл кинотанец? С этой точки зрения в докладе будут рассмотрены фильмы Г. В. Александрова, И. А. Пырьева, А. Б. Столпера, М. И. Ершова, Г. Н. Данелия, но не только они.

Экранный персонаж между иллюзией и реальностью: хеппи-энд für Sich и für Anderes

Персонаж, кинодраматургия, хеппи-энд, виртуальность, нарратив, катарсис.

В самом общем виде хеппи-энд можно определить как такой тип развязки драматического действия, при котором положительный персонаж, вопреки силам антагонизма, воплощает нечто глубоко им желаемое, восстанавливая тем самым глобальную справедливость мироустройства на глазах у благодарной аудитории. С первых шагов кино в качестве нарративного искусства сложились традиционные формульные клише, в которые облекается «счастливый финал». Однако в рамках «авторского кино», благодаря «остраннению» этих клише, они могут преображаться в экзистенциальные высказывания о мире и человеке.
Первый образец такого «остраннения» можно наблюдать на примере глубокой смысловой игры с предфинальной перипетией в фильме «Глория» Дж. Кассаветеса. За несколько минут главный герой-ребенок взрослеет, лишаясь последних иллюзий, но эти иллюзии оказываются реальностью, и в итоге герой с радостью возвращается в уютный и защищенный мир детства.
Иллюзии-фантазмы центрального персонажа и объективная реальность могут быть более или менее четко разграничены на экране: в этом случае можно говорить о «виртуальном хеппи-энде». Градации внутри финалов данного типа прослеживаются на примере фильмов «Бразилия» Т. Гиллиама и «Поцелуй женщины-паука» Э. Бабенко.
Персонаж, расстающийся с иллюзиями, лишается и счастливого финала. Анализ развязки «Белых ночей» Л. Висконти позволяет ввести различение между хеппи-эндами fr Sich и fr Anderes.
Но даже в случае краха иллюзий протагонист может обрести «компенсационный» хеппи-энд fr Sich. Мы рассмотрим его на примерах фильмов В. Херцога и Л. Шепитько, а затем коснемся интерпретации счастья как кратковременной эйфории и в завершение предложим новый взгляд на соотношение понятий «хеппи-энд» и «катарсис».

Варианты стратегии репрезентации персонажа-аутсайдера в англоязычном кинематографе

Говоря об аутсайдерах, можно четко выделить три основные стратегии их репрезентации: герой, обладающий некими достоинствами («Дарья/Daria» (1997–2001), «Хорошо быть тихоней/The Perks of Being s Wallflower» (2012)), либо изгой, чьи интересы находятся в совершенно иных областях, нежели у его сверстников («Наполеон Динамит/Napoleon Dynamite» (2004), «Господа Бронко/Gentlemen Broncos» (2009), «Орел против акулы/Eagle vs Shark» (2007)). При этом, важно уточнить, что несмотря на различия в этих образах, движутся они примерно по одному пути — в ходе разворачивания повествования герои так или иначе социализируются. Третий, более редкий, почти не встречающийся вариант: здесь аутсайдер усливает свое отчуждение («Призрачный мир/Ghost World» (2001)). При этом, создатели фильма обычно ясно дают понять, что проблемы с социализацией главного героя вызваны не только какими-либо изъянами общества — скорее причина в самом герое, не способном к нормальному взаимодействию. Герой здесь не обладает значимостью или какими либо ценными для окружающих талантами, отличие этих фильмов в том, что на месте главного героя здесь находится персонаж, в других фильмах обычно оттесненный на второй план как отщепенец или нелепый, карикатурный образ.В этих фильмах создается кардинально иной образ аутсайдера, не идеализирующий его, и не наделяющий мнимыми достоинствами. Очевидно, что либеральный дискурс, постулирующий равную ценность каждого человека, вне зависимости от его происхождения и жизненной истории, разрушается, сталкиваясь с практикой. Идеалистические решения, предлагаемые кинематографом девяностых и нулевых — не отражают саму проблематику аутсайдеров, фильмы же предлагающие трезво оценить этих персонажей — хотя бы дают возможность для размышлений и поиска решения.

Выйти из себя и себя обрести: обмен телами и поиск идентичности в голливудском кино

Голливудский кинематограф, фильмы об обмене телами, инициация, остранение, деконструкция телесности.

В докладе я бы хотел обратиться к субжанру голливудского кино, который обычно неофициально обозначается как «фильмы об обмене телами». Меня в этих фильмах интересует следующая психологическая и культурно-антропологическая позиция. В них представлена мгновенная и радикальная потеря главными героями своей идентичности во всех ее ипостасях — и прежде всего такого ключевого ее компонента, как их собственная телесность, — и далее повторное ее обретение, столь же быстрое и радикальное. Индивид оказывается в ситуации тотального остраннения: вместе с потерей собственного тела у нее или него разрушаются и привычные устои — система ценностей, картина мира, образ жизни и привычки, — причем в рамках дальнейшего развития сюжета все эти элементы прежней идентичности последовательно дискредитируются. Большинство этих фильмов относятся к жанру подростковых комедий и фактически представляют собой развернутый акт инициации, где персонажи проходят процесс тотальной «перекомпоновки», деконструкции самих себя на уровне собственного тела и телесного опыта. Их можно оценить как современную вариацию инициационных ритуалов, где зритель вместе с персонажем проходит путь символического перерождения и полноценного вступления в общество. Но к субжанру фильмов об обмене телами можно отнести и кинопродукцию иного рода (такую, как триллеры «Без лица», 1997, «Исходный код», 2011 или взятая из DC Comics сюжетная линия Харви Дента / Двуликого в фильмах о Бэтмене), где акт инициации сам деконструируется, превращаясь в свою противоположность. Вместо обретения новых, более правильных (с точки зрения кинопроизводителей) и общественно приемлемых системы ценностей и образа жизни в кинокартинах этого рода демонстрируется зыбкость окружающего миропорядка и условность любых социальных конвенций.

Традиции гротескной телесности в итальянском кинематографе: «диалог» Паоло Соррентино и Федерико Феллини

Паоло Соррентино, Федерико Феллини, гротеск, итальянский кинематограф.

Режиссер Паоло Соррентино в своих последних своих фильмах «Великая красота», «Молодость», «Молодой папа» исследует феномен усталости и опустошенности европейской культуры, при этом открыто опирается на художественную манеру Федерико Феллини, который в своих фильмах создал целую галерею образов, отличающихся ярковыраженной гротескной телесностью и карикатурностью. Важно отметить, что Соррентино отказывается от постмодернистского цитирования или ревизии фильмов Феллини, а пытается «вступить в одну реку дважды» — он заимствует пространственные решения, сюжетные мотивы, а главным образом, персонажей, которых мы можем встретить в таких фильмах как «Сладкая жизнь», «Рим», «8». Соррентино словно бы «продолжает» жизнь давно знакомых героев и тем самым тестирует восприятие современного зрителя — считывает ли тот смысловые коды полувековой давности, когда были созданы лучшие фильмы Феллини. Соррентино использует излюбленный художественный подход Феллини, который находил или моделировал персонажей, отличающихся гротескной телесностью, и доказывает, что этот прием работает в современном кинематографе.

Кинообраз хакера, диегетический нарратор в кино, расщепленный субъект, кибер-революционер, кинонарратология, социальная психология, социопатия, пост-гуманизм.

Метафору «героя нашего времени» сегодня воплощает в себе фигура хакера. Это не только Дж. Ассанж (J. Assange) и Э. Сноуден (E. Snowden), интернет-взломы которых получили глобальную огласку, но и покончивший с собой 26-летний интернет-активист и программист А. Шварц (A. Swartz), выступавший за свободу информации в Интернете. Литература и кино, начиная с 1990-х гг. взялись активно разрабатывать образ хакера. В кино на протяжении более чем 20 лет, хакеры представали то в роли супер-героев, спасающих мир от пришельцев («День независимости» («Independence Day»)), то «робин гудов», борющихся за социальную справедливость подручными средствами («Хакеры» («Hackers»), «Пароль Рыба-меч» («Swordfish») и др.). 
 Сериал «Мистер-Робот» («Mr. Robot»), 1 сезон которого вышел на экраны в 2015 г., представляет интерес не столько правдивостью технологической части и попыткой взгляда изнутри образа жизни хакеров (в нач. 2015 г. выходит фильм «Кибер» («Blackhat»), где вся технологическая часть исполнена по фетишистски дотошно). «Мистер-робот» становится первым фильмом, интериоризовавшим в себе фигуру хакера как живого человека со своими психофизическими, ментальными, социальными проблемами и специфическим взглядом на вещи этого мира. На протяжении всего фильма главный герой — страдающий диссоциальным растройством личности программист по имени Эллиот (Elliot) — выступает в роли диегетического нарратора, ведя повествование о своей жизни от первого лица сразу в двух планах — изнутри повествуемого мира и на уровне акта повествования. Дополняя визуальный текст экранного нарратива, герой вербализует не только внутренние переживания и сомнения своего персонажа, но и рефлексирует над своей профессиональной идентичностью хакера, осмысляя взятую на себя роль «борца за справедливость» и революционера.

«Деконструкция тела» в литературе и кино (на материале романа Дж. Балларда «Автокатастрофа» и экранизации Д. Кроненберга)

Жан Бодрийяр, Джеймс Баллард, Дэвид Кроненберг, деконструкция тела, метафизика телесности, литература и кино.

Доклад посвящен актуализации термина «Деконструкция тела», введенного Ж. Бодрийяром (1991). На наш взгляд, данный термин рождает мощную аналитическую и описательную базу для новых феноменов культуры и искусства.
Мы предпримем попытку экстраполяции термина «Деконструкция тела» на литературу и кинематограф на примере творчества Дж. Балларда (роман «Автокатастрофа» 1973) и Д. Кроненберга (экранизация «Автокатастрофы» 1996). Наша цель — рассмотреть, насколько данный термин позволяет обозначить новые процессы в метафизике телесности, характеризующие одну из выразительных тенденций современного киноискусства.
В романе Балларда всех физиологических подробностях описывается сексуальное влечение героев к увечьям, что предельно тщательно воспроизводится в фильме Кроненберга. В аспекте «деконструкции тела» данная книга обретает смысл не только жесткой социальной сатиры, где пресыщенные благами цивилизации герои пытаются испытать новые грани удовольствия, но и показывает экзистенциальный кризис техногенного общества, в котором разрушительное влияние техники на рассудок неизбежно. Как следствие, осуществляется переход к новому образу телесности, когда сексуальное удовлетворение возможно только в экстремальных условиях. Таким образом, мы видим, как человеческое тело «деконструируется»: соперничает с природой и совершает попытку преодолеть ее законы.

Бэтмен из «Отряда самоубийц»: инверсия персонажа-героя в актуальном «супергеройском» кино

Массовое кино, супергеройское кино, персонаж-герой, современное кино, кинокомикс.

Объект исследования — Бэтмен в кинофильме 2016 г. «Отряд самоубийц». Данный персонаж отличается от других Бэтменов в кино. Во-первых — он персонаж не главный, а второстепенный, даже эпизодический. Во-вторых — его образ расходится с традиционным героическим образом Человека-Летучей мыши. Громадный, обрюзгший, с небритым лицом и абсолютно не супергероическим животом Бэтмен Бена Аффлека не похож на то, что герой представлял собой в более ранних экранизациях комиксов. В этом образе мы видим пример двух тенденций, актуальных для современного супергероического кино.
Первая — попытка сделать кинокомиксы менее яркими, более мрачными. Натуралистичные съемки, мрачная, близкая к триллеру цветокоррекция, брутальные сцены насилия, отсутствие идеализации главных героев — всё это свойственно многим современным комиксам, как в кино («Хранители», «Пипец»), так и на телеэкране («Люк Кейдж», «Сорвиголова»). Бэтмен в «Отряде самоубийц», больше похожий на уставшего от жизни мужчину в годах, чем на супергероя — воплощение этой тенденции.
Вторая тенденция — дискредитация героических персонажей. В современных кинокомиксах на первый план выходят не героические типажи (Капитан Америка, Супермен), а маргиналы и трикстеры (Железный человек, Дэдпул). Более того, они становятся откровенно симпатичнее и популярнее героических персонажей, что приводит к появлению фильмов, где все герои в той или иной степени маргинальны: «Стражи галактики», «Отряд Самоубийц», «Дэдпул».
В случае с Бэтменом в «Отряде самоубийц» эта тенденция доходит до крайности. Бэтмен здесь — отрицательный персонаж. Герои же — традиционные враги Бэтмена. По ходу фильма участники «отряда самоубийц» так и остаются злодеями. Настоящим же негодяем становится Бэтмен — некогда один из наиболее героических типажей американских комиксов.

Характеристика персонажа в американском фантастическом кино: звуковая драматургия

Характеристика персонажа в кино, звуковая драматургия, ранние электронные инструменты, фантастические фильмы.

Звучание ранних электронных инструментов (например, терменвокса, волн Мартено, траутониума и др.) всегда вызывало некоторую настороженность у слушателей — искусственные тембры ассоциировались с чем-то таинственным и страшным. Вероятно, именно поэтому ранние электронные инструменты часто использовались в американском фантастическом кино 40–60-х гг. XX в. для создания особой таинственно-фантастической атмосферы, поддерживающей ощущение страха и ужаса. Неслучайно к звучанию именно ранних электронных инструментов не раз прибегали знаменитые американские режиссеры — например, Альфред Хичкок (терменвокс в фильме «Завороженный», траутониум в фильме «Птицы»). Настоящий доклад посвящен анализу характеристики персонажа в американском фантастическом кино 40–60-х гг. XX в. с точки зрения звуковой драматургии и выявлению особых свойств звучания ранних электронных инструментов, которые становятся своего рода средствами когезии в общей структуре кинотекста фантастического фильма.

Героизация, стереотип, отечественная культурная модель, миф масскульта.

Популярное советское кино выполняло нередко функцию моделирования социальных практик, предлагая ярких киногероев как образцы для подражания, являясь аккумуляцией социально обусловленных стереотипов, и воплощенных выдающимися актерами.
Анализ героизации в советском кино позволяет применить подход У. Эко, сформулированный для западных масскультовских героических эпосов, в частности мифа о Супермене, а также идеи отечественных теоретиков кино (С. И. Фрейлих). В свою очередь, рассматривается, как персонаж комиксов релевантен героям нового российского кино.
На разных этапах истории страны советскими аналогами Супермена (делая акцент на его составляющей «супер») могли послужить коммунисты, спортсмены, сказочные богатыри, передовики производства, учёные, а особенно — Чапаев, Штирлиц, оперативники Жеглов и Шарапов. В постсоветском кино отсылки к советскому сверхчеловеку можно усмотреть в персонажах В. Машкова («Край», «Ликвидация», «Экипаж»), Д. Козловского («Легенда №17», «Экипаж»).
Обратную составляющую мифа о Супермене («мен»), обыденную, могли представлять «маленькие люди» — Деточкин, Шурик, Горбунков, Бузыкин, Лукашин, Новосельцев — наследники традиций русской классической литературы. Данные персонажи в наибольшей степени позволяют и сегодняшнему зрителю идентифицировать себя с ними. Отдаленным «слепком» такого синтетического типажа «Иванушки-дурачка» в современном отечественном кинематографе стал Дима Никитин («Дурак»).
Таким образом, представляется возможным, при известных оговорках, сопоставить механизм конструирования западного мифа масскульта о Супергерое и отечественного. Лишь «двуликость» культурной модели «Супермена» может осуществлять, по выражению Эко, педагогические принципы.

Новый (древне) русский: к вопросу о новейшем герое постсоветского эпического кино

Современное Российское государство требует от участников кинопроцесса создания и массового просмотра фильмов эпического жанра на патриотическую тематику. Очевидно, что в этом процессе и заказчики и авторы новых проектов стараются идти сразу по двум путям: пути подражания кассовым проектам голливудской кинопродукции, в особенности акцентируя внимание на поджанре пеплум, и путем реконструкции наработок в эпическом жанре, сделанных в советское время. Совмещаясь, оба пути дают неоднозначный результат. Особый акцент делается на истории в ее мифологическом ключе, свойственном эпосу в целом и превращающем исторический дискурс фильма в дискурс сказания и легенды, наиболее адекватное воплощение которой чаще всего находится в поджанре исторического фэнтези. Героями новых эпических саг о Древней Руси выступают отнюдь не новые, найденные специально современной историей, герои, но уже хорошо известные ключевые фигуры эпических сказаний предыдущих поколений, в том числе и поколений в кино. Это Иван Грозный («Царь» 2009, «Иван Грозный» 2009, «Грозное время» 2012), Александр Невский («Александр. Невская битва» 2008), Князь Владимир («Викинг» 2017, «Три богатыря»), Борис Годунов («1612» 2007). Реже появляются относительно новые, ранее мало задействованные исторические и легендарные герои, герои исторических романов — Святитель Алексий («Орда» 2012), Тарас Бульба («Тарас Бульба» 2009), князь Изяслав «Русичи» 2008). При этом очевидно, что и герои новой истории (панфиловцы, защитники Сталинграда, Севастополя, защитники Брестской крепости), попадающие на экран, приобретают черты, роднящие их с героями эпоса.

Репрезентации женственности, трансгендер, гендерная идентичность, квир-теория, кинематограф.

Британский актер Киллиан Мёрфи (Cillian Murphy) славится успешными воплощениями сложных противоречивых образов в кино, будь то киллер-психопат в остросюжетном триллере «Ночной рейс» («Red eye», 2005 г.) или обыватель, выживающий в мире зомби-апокалипсиса в ленте «28 дней спустя» («28 Days Later», 2002 г.). В фильмографии Мёрфи выделяются два фильма, в которых он появляется в необычном амплуа, при работе над которыми актер примерил на себя женскую одежду. Это киноленты «Завтрак на Плутоне» («Breakfast On Pluto», 2005 г.) и «Пикок» («Peacock», 2010 г.). В «Завтраке на Плутоне» актер предстает в образе экстравагантного трансгендера Патрика (Патриции) «Киттен» Брейден. «Пикок» же раскрывает способность актера воплотить сразу два образа в одном теле: скромного служащего Джона Скилпа и его «компаньонку» Эмму Скилпа.
Героев обоих кинофильмов объединяет то, что они были травмированы в детстве, лишенные возможности гармоничного взаимодействия со своими матерями. Результатами этой травмы стали потеря гендерной идентичности у Патрика и расщепление личности у Джона; рождаются женские Альтер-эго мужчин: кокетливая, гипертрофировано женственная Патриция и властная, темная Эмма. Эмма, о существовании которой, герой поначалу не подозревает, появляется в ответ на потребность Джона защите и уходе, воплощает собой образ его властной матери. Она — автономная женская личность, чье бытие обусловлено особенностями расстройства героя.
Патриция же воплощает собой идеализированные представления Патрика о своей матери — «загадочной даме», это образ, сконструированный и созданный им в соответствии со стереотипными представлениями о женственности.
Рассматривая эти образы в поле квир-теории и интерсекциональной теории гендера, можно выявить особенности репрезентации женственности на киноэкране.

На материале дореволюционной мелодрамы (Бауэр, Чардынин и др.) и дозвукового советского кино (Вильнер, Козинцев/Трауберг, Пудовкин и др.) проводится анализ киноперсонажа в его смежности с деньгами.
Доклад отталкивается от семиологической аналогии между деньгами и языком как знаками со сходной структурой. Для дозвукового фильма это значит, что персонаж с деньгами более «состоятелен» прежде всего с семиотической точки зрения. Прямая демонстрация денег оказывается в одном ряду с внутрифильмовыми рукописными текстами (в отличие от внеположных фильму титров). Деньги и обладатели денег в этой перспективе нацелены на привнесение сигнификации в медиум движущейся фотографии.
Параллельно на материале портретов и «масок» богачей в докладе будет показано, как соотносятся деньги и характеры и как в рамках этих характерологических конструкций расставляются экономические, этические и эстетические акценты.

Великий Немой как киногерой 1960-х гг.: от «Андрея Рублева» А. Тарковского к «Великому молчанию» (Il Grand Silencio) С. Корбуччи

Словесная репрезентации героя в послевоенном игровом звуковом кинематографе соотнесена с семантической нагруженностью молчания. Плакатность персонажей киноэпоса остро контрастировала на фоне сохранявшейся немоты хроники с ее образами реальных героев войны. Сокращение разрыва между игровым и неигровым кино в формах вербализации персонажа проявилось в экспериментах французской «новой волны».
Молчание как одно из выразительных средств и как форма поведения личности в кадре в кинематографе 60-х гг. приобрело особое значение. В оттепельном советском кино молчание было двояким — обозначало традиционный драматургический подтекст, но также молчаливость отражала слабую этическую позицию («промолчи, промолчи, попадешь в стукачи» Галича). Герой-шестидесятник, шифруя в молчании скрытое содержание кинопроизведения, всегда должен был решительно вербализовывать свою активную социальную роль.
Исихазм Андрея Рублева в фильме Тарковского предъявлял принципиально новую оппозицию слово/тишина на экране. Невыразимость, невысказываемость («непрозрачность») личности, немота как обретение высшей истины — все это сакрализовало бытие героя, сюжет и, в целом, модель личностного поведения, ориентированного на служение истинам аксиологического порядка.
Законченный вид сакрализация молчаливого героя приобрела в рамках иного жанра — мифологичного спагетти-вестерна, культивирующего маскулинность загадочно молчащего героя. В фильме Корбуччи «Il Grand Silencio» номинация персонажа (Silencio) манифестирует персонифицированное молчание как тип коммуникации, отождествляет его образ с молчанием высшего порядка. Немота приобретает иное экзистенциальное значение, отсылающее к опыту Тарковского. Она раздвигает возможности жанра вестерна — становится знаком истины и справедливости в ситуации молчания Бога.

Драматургия, герой-медиатор, сюжет, гештальт, амбивалентность ген.

Киногерой заведомо уникален. Ю. Лотман рассматривает киносюжет, как переход границы между мирами; героем становится единственный персонаж, способный эту границу пересечь. Он либо мотивирован сильнее других (должен идти), либо лишен иного выхода (не может остаться). Претерпев ущерб или недостачу (В. Пропп), герой переходит запретную черту и попадает в другой мир, но и там оказывается иным. Амбивалентность образа является характерной чертой персонажа, облик и поведение которого должны содержать признаки обоих миров, тогда, находясь по любую из сторон границы, он будет иным, нездешним, «не от мира сего» (Ин.18.36). Принцип создания такого образа: зримое противоречие героя миру, делающего любой его жест и поступок непредсказуемым… Персонаж-медиатор всегда вынужден играть чужую роль, Бергсон назвал это свойство внутренним препятствием. Внутренний конфликт персонажа служит механизмом для создания самоиграющих ситуаций, в частности, комических, а также для поляризации окружающего пространства. Характер киногероя проявляется как свойственная ему дилемма, которую он решает в пользу той или иной полярности, что согласуется с теорией амбивалентности ген. В начале ХХ в. Сонди, исследуя династии по произведениям Достоевского пришел к выводу, что преступники и святые часто принадлежат к одному роду. Позже ученые выделили ген, который отвечал за агрессию и пассивность крыс. Биологи подтвердили, что гены амбивалентны. В образе Чарли сочетаются черты аристократа и бродяги, а двуликая героиня Бунюэля сводит с ума партнера, демонстрируя попеременно распущенность и невинность, олицетворяемые двумя разными актрисами. Монтаж дает возможность довести амбивалентность черт до буквального раздвоения персонажа. В «Персоне» И. Бергмана черты героинь соединяются в коллаж-лицо.

Кинонарратив, метафикциональность, теория вымысла, гибридность, эстетика кино, Лисандро Алонсо, Кристоффер Боэ.

На всем протяжении развития кинематографа граница вымышленного и фактического остается источником экспериментов и очагом повышенного смыслообразования. Изучение «фикциональных указателей» формирует теорию вымысла, в которой начиная с 90-х гг. развивается направление, занятое поиском границ метавымысла в нарративах различной медиальной и жанровой природы. Одним из наименее изученных остается вопрос создания метафикциональности кинематографическими средствами. Метафикциональность не сводится к созданию метакино («Американская ночь» Ф. Трюффо). Если fiction всегда связан с процессом создания мира (Lavocat, 2016), то метафикциональность возникает при конструировании вторичного мира истории через игру с нарративной структурой фильма. Переход вымысла в метавымысел маркируется не только нарративной многоуровневостью, но и неустойчивой позицией участников мира истории, наделяющихся гибридными характеристиками. Гибридный персонаж существует одновременно в нескольких диегезисах и выполняет функцию проводника между ними: так, в «Хаухе» Л. Алонсо героиня существует одновременно и в стране благоденствия XIX в., и в современной Дании. Качественные трансформации, которые при этом претерпевает персонаж, влияют на всю сетку отношений между участниками мира истории. Особую роль в создании метафикциональности выполняют кинематографические средства: от тревеллинга и движения камеры до внутрикадрового монтажа. Разрушение онтологической целостности мира истории и гибридизация персонажа трансформируют событийную логику фильма, в которой статус единственно подлинного события обретает конструирование вымысла. В докладе будут рассмотрены теоретические аспекты кинематографической метафикциональности и изучены стратегии создания гибридного персонажа на примере фильмов Л. Алонсо и К. Боэ.

Нулевая степень кинематографа в документальных фильмах С. Лозницы

Кинематограф, нулевая степень письма, Барт, Лозница, документальность, фильмическое.

В рамках аналитики кино-текста одной из возможных теоретических стратегий становится выделение в кино пласта, который можно описать как «письмо». Речь идет о кинематографическом письме, которое преодолевает языковые и стилевые структуры, объективируя кинематограф как таковой, становясь размышлением о природе фильмического. Возможен ли такой кинематограф, и как именно он будет работать? Понятие «нулевая степень письма», предложенное Р. Бартом, вводит в поле аналитики кино идею освобождения фильмического от языка, идеологии и любых коннотаций. Документальные фильмы Сергея Лозницы («Полустанок», «Портрет», «Блокада», «Письмо» и др.) сконструированы так, чтобы обойти характерную для неигрового кино проблему достоверности как раз через отрицание — монтажа, движения в кадре, движения камеры. Кинематограф Лозницы оказывается примером радикального утверждения элементов самой природы фильмического, которые обычно скрыты за элементами языковыми. Лозница же, почти отказываясь от языка кино, выводит такие явления как длительность, движение, кинематографическое время на поверхность, превращая их в объект изображения.
Неигровой кинематограф Лозницы, интерпретируемый как «нулевая степень кинематографа», оборачивается вариантом теории документальности. Понимание документа выходит за пределы споров о достоверности и конвенциональности, основанием документа становится только чистый кинематографический опыт, а его содержанием — природа кино. Доклад станет попыткой описания «нулевой степени кинематографического письма» как теоретического концепта. В рамках доклада будут затронуты вопросы: как проявляется идея письма в аналитике кинематографа? Каким образом возможно отрицание киноязыка и утверждение «нулевой степени кинематографа»? Как в таких фильмах конструируется документальность?

Само слово «пропаганда» произошло от латинского слова «propaganda», что в переводе на русский означает 'подлежащее распространению'. Сегодня слово «пропаганда» имеет отрицательную оценку, так как часто отождествляется с «манипуляцией». Пропаганда в политике, по мнению Ноама Хомского, служит средством защиты корпоративной власти. В пропагандистском фильме, как правило, противопоставляются две группы персонажей: хорошие и плохие, добрые и злые. На строение противопоставляемых образов существенное влияние оказывает сюжетная линия. Режиссер стремится различными художественными приемами эмоционально воздействовать на зрителя. В докладе на примере эпизодов из американского фильма «Черный Ястреб» Ридли Скотта (2001), эстонского фильма «1944» Элма Нюганена (2015) и китайского фильма «Основания партии» Хуана Цзяньсинь и Хань Санпина (2009) анализируется строение образов «своих» и «чужих», рассматривается влияние на них политической ситуации в стране и киноцензуры.

Типирование персонажей как драматургический инструмент в современном кинематографе

Типаж персонажа, характер персонажа, кинодраматургические типажи, проработка характеров, травма персонажа, мотивация персонажа, инструменты сценариста.

Авторская методика типирования Лиз Бурбо построена на основе пережитых людьми событий, травмировавших их психику и повлиявших как на дальнейшее поведение, так и на личность травмированных. В своей работе Бурбо классифицирует и описывает типы травм и «маски», которыми травмированный в дальнейшем пользуется в жизни. Каждому типу травмы сопоставляется одна конкретная маска, количество травм и масок невелико, но событийный ряд травмообразующих событий охвачен максимально полно.
Актуальность данной методики для драматургии и кинематографа — в возможности более полной проработки образов главных и второстепенных персонажей (как на уровне сценария, так и в финальной версии фильма). Определив возможный тип травмы персонажа, можно добавить достоверности и глубины его образу, воспользовавшись описанием внешности, мотивации, речевых и поведенческих особенностей данного типа.
Кинематограф не является инструментом исследования психологии, следовательно, травмообразующие события в кинодраматургии не обязаны быть связаны исключительно с детскими переживаниями. Это позволяет перенести типажи масок на относительно недавние (с точки зрения зрителя) экранные события. Более того, само травмообразующее событие может вовсе не быть продемонстрировано.
В докладе приводятся как описания типов травм и образованных ими масок, так и разбор поведенческих особенностей конкретных персонажей кинематографа в свете сюжетно перенесенных ими травм. Рассматриваемые примеры взяты из игрового и анимационного кинематографа разных жанров — как отечественного, так и зарубежного — с 1930-х гг. до наших дней.

Герой не нашего времени: доктор Рагин в фильме Карена Шахназарова «Палата № 6»

Кинотекст, Чехов, экранизация, Шахназаров, Рагин, зрительское восприятие.

Существуют разные способы экранизации литературных произведений. Один из распространенных способов осовременивания классики перенесение действия в сегодняшний день. По этому пути идет и Карен Шахназаров в своем фильме «Палата № 6» (2009 г.).
В фильме Шахназарова происходит двойное приближение к реальности: действие не только перенесено в современность, но и в саму аутентичную среду съемки велись в действующем психоневрологическом интернате. Авторы сценария постарались максимально сохранить без изменений текст Чехова, но речь героев звучит неорганично в современных декорациях. Кроме того, сама больница выглядит вполне прилично, т. е. снимается проблема чудовищного быта казенных учреждений XIX в., и, соответственно, уменьшается трагический накал, присущий финалу чеховского произведения.
В фильме финал изменен: герой не испытывает раскаяния, но и легкой смерти не получает. Пережив инсульт, он продолжает влачить жалкое существование в больнице, замыкаясь в себе, молчит и ни на что не реагирует.
Для более глубокого понимания замысла фильма следует учитывать, что сценарий «Палаты № 6» был написан еще в 1988 г. Если бы этот фильм был снят в то время, он бы воспринимался совершенно по-другому: как обвинение советскому режиму, тоталитаризму с его принудительной медициной, насилием над личностью, подавлением инакомыслия. Герой выглядел бы сломленным режимом, и его историю зрители восприняли бы его как трагедию. Спустя 20 лет он воспринимается иначе. Режим значительно смягчился, появилось больше возможностей, и образ Рагина становится значительно более конформистским: герой по своей воле избирает невмешательство, смирение с обстоятельствами, уход во внутренний мир и полное отрешение от внешнего мира с его неудобствами и проблемами.

Трансформация образа Гамлета на примере фильма Аки Каурисмяки Гамлет идет в бизнес

С первых лет своего существования кинематограф обращался к литературе. Если вначале это было обращением к легализующей кино инстанции, то со временем режиссеры и сценаристы начали все сильнее переиначивать литературные образы. Это применимо и к истории с экранизациями «Гамлета» («Hamlet») У. Шекспира (William Shakespeare). С одной стороны, режиссеры не оставляли попыток снять близкую к литературному канону картину, с другой — появилось множество фильмов, в которых от «Гамлета» оставалась лишь условная фабульная основа. Соответственно, и образ Гамлета трансформировался от классического до условного, не всегда сохранявшего от литературного персонажа даже имя.
В таком контексте фильм финского режиссера А. Каурисмяки (Aki Kaurismki) «Гамлет идет в бизнес» («Hamlet liikemaailmassa») вызывает особый интерес, поскольку в полной мере его нельзя отнести ни к одному из вышеупомянутых условных полюсов. Следование канону (и фабульно, и сюжетно) произведения сочетается с многочисленными авторскими вольностями. Основные мотивы «Гамлета» сохранены, но превращены в гротескные гэги.
Это касается и образа главного героя: в нем одновременно прослеживаются черты литературного Гамлета, полулегендарного прототипа шекспировского персонажа Амлета, а также бессердечного финского промышленника. Помимо этого, значительную роль в изменении образа персонажа играют личные предпочтения режиссера: гротеск, любовь к гангстерским фильмам 1940-х гг., а также склонность к критике капиталистического общества.
Исследование представляется актуальным, поскольку «Гамлет идет в бизнес» представляет собой необычный пример того, как взаимодействие кино и литературы, авторского почерка режиссера и каноничной основы, могут трансформировать традиционный образ персонажа.

Детей снимали еще в люмьеровскую эпоху, многообразные бытовые зарисовки, свойственные всем национальным кинематографиям, были интуитивным нащупыванием тем и сюжетов. Великий Гриффит — духовный преемник диккенсовской традиции в кинематографе — снимал свои сентиментальные сюжеты с участием детей (от короткометражек до полнометражных эпических лент). У Гриффита дети в центре сюжета в короткометражных фильмах, в эпических полотнах их участие эпизодическое, дети — это маркер социальной несправедливости и эмоциональный «инструмент», вызывающий у зрителя определенные чувства. Фильмы с участием детей активно снимались в 1930-е гг., как в нашей стране, так и за рубежом. Приход звука наметил разные категории и жанры кинематографа. Америка в 30-е гг. переживает бум с участием актеров-детей — Джеки Куган, Ширли Темпл, позже — подростков Джуди Гарленд и Микки Руни. Первый советский звуковой фильм «Путевка в жизнь» был посвящен теме детей-беспризорников, перевоспитания асоциальных элементов в нормальных граждан. По теме доклада предлагается следующая классификация:
экранизации романов-воспитания/оригинальные киносюжеты на тему формирования личности;ребенок — жертва войны и/или социальной несправедливости (итальянский неореализм, советское оттепельное кино — мотивы возвращения с войны, строительство нового дома, семьи, усыновления);ребенок — зеркало родительских отношений, семья и школа как модель общества, и, шире — диагноз обществу (советские фильмы 1970–1980-х гг.);детская ипостась взрослого героя (а также «внутренний ребенок») — фильмы рубежа ХХ–XXI вв., тема проработки психологической травмы.Особый интерес представляет последний пункт в связи с изменениями в технологиях, отходом от гуманистической традиции и сращиванием кинонарратива и компьютерного квеста.

Изгои и ведьмы. Проблема главного героя в фильмах о школьной травле

Фильмы о подростках, фильмы о школьной травле, триллеры, мистика.

Представляется, что внутри жанра фильмов о школе существует отдельный поджанр фильмов о школьной травле и проявлениях жестокости, особенно среди подростков. Такие фильмы многочисленны. Однако и в рамках этой категории просматривается особая разновидность «школьных» фильмов, в которых элементы психологической драмы переплетены с элементами мистического триллера.
Анализ показывает, что в этих фильмах не только прослеживаются характерные для жанра «кино о школьной травле» психологические и социальные типы персонажей, которые сродни маскам в «commedia del arte» (изгой, тиран, силач, красавица, шут и др.). В мистических фильмах о школьной травле прослеживаются некоторые закономерности, по которым строится образ главного героя и его окружения, в свою очередь, взаимосвязанные с сюжетными ходами и потаенной символикой, сопряженной с природными стихиями, обрядностью (особенно обрядом инициации), переходами из мира живых в мир мертвых и т. п.
Особый смысл и функцию, как выясняется, несет фигура родителя или значимого старшего, усугубляющего отчуждение изгоя от сверстников.
Эти закономерности в докладе анализируются на примерах американских фильмов «Кэрри» (1976, реж. Б. де Пальма), «Колдовство» (1996, реж. Э. Флеминг) и советского фильма «Чучело» (1983, реж. Р. Быков). Последний, не будучи, строго говоря, мистическим триллером, тем не менее, содержит отдельные элементы этого жанра, глубоко запрятанные в ткань фильма.

Трансформация персонажей романа Джейн Остин «Гордость и предубеждение» под влиянием конвенций жанра «мэшап» в экранизации романа Сета Грэма-Смита «Гордость и предубеждение и зомби»

Персонаж, Джейн Остин, роман, мэшап, зомби, жанровые конвенции, трансформация, жанровое поле, Сет Грэм-Смит, Гордость и предубеждение, Гордость и предубеждение и зомби.

Возникновение и бурное развитие кино пришлось на начало XX в. — расцвет авангарда, когда в литературе и визуальных искусствах возникла масса новых стилей, жанров, направлений. Киноискусство впитало эту гибкость и сейчас продолжает меняться, отвечая запросам времени. В статье «Наброски к проблеме жанров в кино» Д. Салынский пишет: «Процесс жанрообразования идет на наших глазах. Творческим продуктом, артефактом, становится не только фильм, но и жанровая формула. Раньше она не была творческим продуктом, произведение вписывалось в какой-то жанр автоматически, по объективным критериям. А теперь это креатив». В 2009 г. в газете New York Times был опубликован обзор на роман «Гордость и предубеждение и зомби» («Pride and Prejudice and Zombies») С. Грэма-Смита (Seth Grahame-Smith). В этом тексте впервые был употреблён термин «мэшап» применительно к литературе. После экранизации «Гордости и предубеждения и зомби» мэшап перекочевал в кино. В нашей работе мы рассматриваем, какую трансформацию претерпевают оригинальные персонажи романа Д. Остин (Jane Austen) под влиянием конвенций нового жанра. В качестве материала выбраны романы «Гордость и предубеждение» («Pride and Prejudice»), «Гордость и предубеждение и зомби», а также экранизация последнего, так как эта связка признана визитной карточкой мэшапа и связывает литературу с кино. Поставленные задачи кажутся актуальными, потому что проблемы жанров слабо разрабатываются в отечественном киноведении, а массовые жанры тотально обойдены его вниманием.
Салынский Д. Наброски к проблемам жанров в кино // Киноведческие записки № 69. 2004. С. 175–204.

Антиутопия, Баллард, Хиддлстон, экранизация, британский кинематограф.

Роман Д. Г. Балларда «Высотка» (High-Rise) в год публикации — 1975 — был воспринят неоднозначно, поскольку автор не просто резко опровергал устои буржуазного общества, но и достаточно кровожадно живописал его пессимистический финал. Герои романа обитали на разных уровнях (этажах) роскошного жилого комплекса (сорок этажей, тысяча квартир, более двух тысяч жильцов). Казалось бы, в этом совершенно устроенном мире им ничто не угрожало. Однако, они сами превратились в непосредственную и прямую угрозу для себя. Сюжетную структуру формируют три героя: телевизионный продюсер Ричард Уайлдер, доктор Роберт Лэнг, архитектор Энтони Ройял. Собственно текст романа разделен на части, последовательно описывающие путь каждого из трех персонажей. Несмотря на сравнительно небольшой объем текста — 200 с лишним страниц — проза Балларда столь насыщена и метафорична, что ее перенос на экран составлял проблему в течении нескольких десятилетий. Кроме того, когда в романе главной является идея, а персонажи ее всего лишь дополняют, возникает закономерный вопрос: нужны ли такой экранизации известные актеры? Пример «Высотки» показал, что без громких имен не обойтись. Люк Эванс, Джереми Айронс, Сиенна Миллер и Том Хиддлстон сыграли главные роли в одноименном фильме. Насколько изменились их персонажи и почему? Каковы факторы, повлиявшие на переделку текста романа в сценарий? Можно ли превратить абсолютно авторский текст в успешный коммерческий кинопроект, благодаря громким именам? Это примерный круг вопросов, которые получат освещение в тексте доклада.

Детские травмы популярных персонажей как прием современного кинематографа

Современный кинематограф, приемы создания персонажа, визуальная культура, психология восприятия кино, кинотерапия, психология личности, травма, гештальт, персонаж, литературный прототип, социальное воображаемое.

Современные экранизации часто используют персонажи-иконы, которые хорошо знакомы читающей публике, и зачастую были не раз представлены и на экране. Кинематограф пост-постмодернизма уже не просто цитирует или ставит фильмы «по мотивам» и «с отсылками» к разным первоисточникам, но сценаристы пишут свой собственный роман, наделяя персонажа, чья «фактура» изначально опирается на литературный сюжет, новыми чертами, элементами биографии и характером. Персонаж, таким образом, становится все более и более живым — и это оказывается залогом успеха фильма. Если мы посмотрим на фильмы последних десятилетий, то обнаружим возрастающий интерес в психологическим сюжетам. Авторы сценария явно не чужды популярных психологических теорий и, оживляя для экрана своих героев, они обосновывают черты их характера эпизодами детства, историями из прошлого, личными травмами. В докладе мы рассмотрим несколько популярных персонажей, далеко ушедших от своих литературных прототипов, познакомимся с их придуманными историями и проанализируем черты их характера и поступки с точки зрения исцеления личных травм. Шерлок, Алиса — что у них общего? Для современного зрителя важно, чтобы персонаж был живым и ярким. Особенно, если это кино с продолжением. Персонаж, даже если он во многом фантастический, несет некое послание, и зритель, так или иначе, его «считывает». Поступки и действия персонажа объясняются детскими историями и личными травмами. Психологизация литературного прототипа становится приемом оживления и залогом популярности фильма через его главного героя. Авторы сценария становятся психоаналитиками своим персонажам, а мы попробуем деконструировать послание современного кинематографа, исследуя детские травмы персонажей.

Персонаж, зритель, активное восприятие, интерактивность, точка зрения.

Several years ago «The Nation» published an article, «Adventures in Neurohumanities», that discusses the expansion of neuroscience into the area of literary studies and asks a question whether it is a good way to read a novel (The Nation. May 27, 2013). The answer to the question is twofold, and can be sought theoretically and empirically. Enactivists developed the idea of an active perception that challenges traditional conceptions of perception and interpretation. Film directors and artists in their turn try to employ brain-computer interface (BCI) in their works in order to turn a viewer into a ‘second-order’ author. However, experiments in creating a model for active perception are not limited to BCI narratives, but embrace a wider range of approaches that challenge linear narrative structure and passive perception, e. g. ergodic narrative, cybertext, and interactive narratives, including perceptive media. The relevant questions include: What kind of character is created on screen in interactive and/or enactive media? What is the relationship between the character and the viewer? What is the role of the point of view in character building in experimental and traditional media? The paper examines the character construction in active perception through the concept of experientiality and seeks to identify its ‘basic elements’.

Доклад посвящен рассмотрению персонификации букв латинского алфавита в фильме «Лема Цорна» (1970) американского режиссера Холлиса Фрэмптона. Просопопоэя, персонификация, придание неживым существам свойств живых, один из распространенных тропов художественной литературы, анимации и леттризме. Леттризм — направление в визуальной культуре, в котором буквы используются как графические знаки, как включенные в парадигму естественного языка, так и от нее не зависимые.
«Лемма Цорна» (1970) — это структуральный леттристический фильм (structural film), состоящий из собранных в альфанумерическом порядке докуменальных кадров вывесок и объявлений в Нью-Йорке 1963–1970 гг. Фильм представляет собой исследование способов передачи времени через движущееся изображение: его фрагменты являются временными капсулами: одна секунда — один фрейм (Peter Gidal). Лемма Цорна понятие из математической теории порядка, что предполагает, что в латинском алфавите у каждой буквы-фрейма есть численное значение: одна буква равна одной секунде. Алфавитный порядок букв подменяется кадрами жанровой съемки повседневности, уравнивая математические и лингвистические структуры с материалом бытия.

Феномен agency или автономии действия передается на русский язык как агентность или субъектность, что обозначает отнесенность действия или состояния к субъекту. «Автономность», с одной стороны, и «деятельность» — с другой, маркируют пределы локализации субъектности или, говоря иначе, становления способности чего бы то ни было быть субъектом активности в форме того или иного независимого действия. Смена источника действия через завладение персонажем некими силами или внутренние/внешние трансформации широко распространен в популярном кинематографе. Несет ли какой-либо смысл эта де-автономия персонажа, кроме созданию увлекательного сюжета? Мне представляется де-автономные персонажи или объекты с неопознанной субъектностью способствуют тому, чтобы выявить устройство мира и его культурно-медиальную организацию. То есть они способствуют осуществлению познания мира вне деления на человеческое-нечеловеческое. Показательным примером является фигура Садако (девочки-монстра) из «Звонка». Восприятие кинематографических монстров распадается на хаотическое движение образов, эксцессы восприятия — движения без движимого и движения неопределенного нечто, интенсивные переживанияе пространства, ощущения поверхностей, пристальный взгляд, тишину, тревожное ожидание (suspense) и неожиданное явление, шум, помеха — основные элементы страшного фильма, и извергают медиа, включенные в новые восприятия. Размытие видимого и невидимого, — дестабилизация состояния в пространстве, статике/движении, оцепенение вызывают ужас. Опыт измененных восприятий, вызванный инициированный новыми медиа, извергается посредством пороговых образов, отлитых по лекалу этого измененного восприятия. Вместе с ним к аудитории приходит чувственное телесное освоение опыта новых медиа.

Функционирование машинимы в современной культуре: от демосцены к художественной практике

Машинима, цифровое искусство, современное искусство, игровая культура, альтернативное кинопроизводство.

В своем докладе я планирую проследить историю развития машинимы, ее функции на разных этапах становления: от коммуникативной роли в фан-среде до произведения цифрового искусства, ставящего вопросы о границах реального и виртуального. В том числе в докладе будут раскрыты аспекты машинимы и ее атрибуты (повествование и персонажи) на материале некоторых образцов, созданных в рамках фан-культуры, практики современного искусства и кинопроизводства.
Машинима — комплексное явление, находящееся в процессе формирования границ жанра, поэтому единого определения на сегодняшний день не существует. Истоки машинимы следует искать в фан-культуре видеоигр, однако, позднее этот жанр вышел за её границы, и стал распознаваем и другими сообществами, в частности, культурными институциями (FILE, Ars Electronica). Со временем, машинима трансформировалась в основанную на видеоиграх культурную практику цифровых медиа. Итак, одно из возможных определений: машинима — основанное на базе игры исполнение (представление) или основанная на игре культурная практика цифровых медиа («game based performance or a game based cultural practice of digital media», Lowood, Nitsche).
Машинима также рассматривается как область для поиска новых направлений цифровых медиа. Это указывает также и на неопределнный статус машинимы в целом, ее нестабильность. Осмысление машинимы будет зависеть от акцентуации тот или иного ее аспекта: медиа, технического, художественного. Несмотря на указанную нестабильность, машинима уже помещена в контекст критического письма (см. «The Machinima Reader» (2011) под ред. Henry Lowood и Michael Nitsche, «Machinima. The art and practice of virtual filmmaking» (2012), Phylis Johnson и Donald Pettit, “Understanding Machinima. Essays on Filmmaking in Virtual Worlds» (2013) под ред. Jenna Ng).

Цель любого подлинного героя массового или артхаусного фильма та же, что и у протагониста героического сказания: освобождение от эго.
Герой может и не достичь этой цели, но сознательно или бессознательно он стремится к ней.
Освобождение от эго понимается как отказ от обособленного «я». На передний план выходит то «я», которое таинственно слито со всей жизнью.
Обособленному «я» присуща деструктивная стратегия, которая является обязательной ступенью личностного роста героя.
Деструктивная стратегия состоит в утверждении эго протагониста. На разоблачение этой стратегии отводится приблизительно первые две трети экранного времени.
Последним препятствием для героя на пути к самому себе становится смена не универсальной цели, а — стратегии достижения этой цели.
Отказ от деструктивной стратегии в пользу конструктивной напрямую связан с кульминацией экранной истории. Данной метаморфозе посвящена приблизительно последняя треть фильма.
Антагонист олицетворяет полную захваченность персонажа собственным эго. Борьба с антагонистом всегда является частью борьбы протагониста с самим собой.
Частичное или полное игнорирование классической теории драмы, свойственное артхаусному фильму в большей степени, чем массовому, не освобождает драматурга от решения первоочередной задачи любого героического сказания — интеграции протагонистом своего эго, то есть травматического опыта вычленения эго (имеющего вид символического двойника) и необратимого, порою трагического включения эго в состав личности.

Телесность, персонаж, сюжет, внешнее пространство, внутреннее пространство.

Автономность персонажа в динамике сюжета относительна. Особый интерес для исследования представляют произведения, в которых персонаж и пространство взаимозависимы, а тело персонажа при этом представляет собой подвижную мембрану, которая сама по себе подвержена необратимым изменениям. Герой может присваивать себе пространство, заполняя его следами своего существования, передавить в подарок вписывая в него другого персонажа. Внутренние трансформации героя, могут вызывать трансформацию окружающего его мира. Подобная динамика лежит, например, в основе сюжета фильма И. и Дж. Коэнов «Бартон Финк». Герой оказывается частью виртуально реальности, картинки висящей у него на столе, внешний же мир для него утрачивается. Напротив герой фильма Л. Висконти «Людвиг» пытается менять внешнее пространство в соответствии с идеалом, живущим в его душе. Он убежден, что такое пространство гармонизирует живущих в нем подданных. Однако усилия Людвига разрушают его оболочку. Динамика сюжета строится в картине на истончение телесной оболочки Людвига, ее болезненной деформации.

В процессе работы над документальным фильмом автор сопереживает повествующему персонажу и подсознательно рассчитывает вызвать подобный психологический эффект у зрителя, отбирая для фильма соответствующие нарративные высказывания. Первое психологическое действие происходит неосознанно — Д. Герман определяет этот процесс с помощью древнегреческого понятия «квалиа»; второе включает в себя и авторскую интенцию, и опыт управления наррацией: точно оценив потенциал воздействия микроистории нарратора-персонажа на восприятие сопереживающего зрителя, автор включает ее в нужный контекст. Данный процесс предлагается квалифицировать как «эмоциональное заражение» нарративом. Он происходит непосредственно в акте коммуникации: персонаж-автор-зритель. В плане эффективности воздействия наррация эмоций в фильме зависит как от содержания реальной истории персонажа, так и от его «нарративного умения» транслировать опыт на автора/зрителя, а также от умения автора фильма «включать» механизмы сопереживания, используя интермедиальные возможности публицистического кинотекста.

Кино, кинодраматургия, сценарное мастерство, Паоло Соррентино, характер, мотивировка.

В своих последних картинах итальянский режиссер П. Соррентино особенно активно работает с кинематографическими кодами: «Великую красоту» можно назвать новой «Сладкой жизнью» и «Террасой», «Молодость» — переосмыслением «8 1/2». В своей новой работе — сериале «Молодой папа» — Соррентино обращается к американскому кино и творчеству О. Уэллса: кодирует протагониста как нового гражданина Кейна. Помимо фабульных рифм (мотив сиротства, мотив вещи, связанной с потерянным раем детства, мотив возвышения и власти) автор использует схожие принципы управления зрительским вниманием.
Как и в фильме «Гражданин Кейн», главная фигура истории построена по принципу персонажа-загадки, основным сюжетным двигателем является не столько событийная ткань, сколько парадоксальный характер. На этом, с одной стороны, строится система сюжетных поворотов — решения и действия папы крайне сложно предсказать. С другой — система отложенных и «мерцающих» мотивировок, предполагающая и свой «розовый бутон», и ложные ходы, и противоречивые версии, объясняющие парадоксы характера протагониста.
Однако самое любопытное в энигматике характера вымышленного папы Пия XIII связано с отличием от фильма О. Уэллса, а именно с сериальной конструкцией. «Молодой папа» относится к так называемым «горизонтальным» структурам, где сюжет не замыкается в каждой серии, а перетекает из одной серии в другую. Это требует от авторов особого внимания к инструментам восприятия, ведь история и протагонист должны держать внимание и зрительский интерес на протяжении намного большего временного промежутка, нежели полнометражный фильм. Соррентино делает ставку на провокативный для горизонтального сериала ход: переводит фокус с интриги на характер, который сам по себе становится сложносочиненной, почти детективной интригой.

Детектив Валькоро читает Майстера Экхарта: ингуманистические тенденции и феномен нового нигилизма в современных американских телесериалах

Ингуманистические тенденции, спекулятивный реализм, визуальный образ, сериальная форма современного фильма, новый нигилизм, киноавангард, апофатическая религиозная мысль.

В данном докладе речь пойдет о том, как сериальная форма современного фильма позволяет переосмыслить ингуманистические тенденции, навеянные положениями спекулятивного реализма, объектно-ориентированной онтологии, акселерационизма, археологии медиа, нового нигилизма и других лидирующих сегодня инновационных междисциплинарных подходов. На материале таких телесериалов, как «Настоящий детектив», «Мистер Робот», «Проповедник», «Мир дикого запада», «Очень странные дела» и др. будет продемонстрировано, как из кинематографического образа нигилистически вычитается субъективная и оценочная точка зрения режиссера, персонажа или зрителя. В результате визуальный образ приравнивается к сгустку темной, непроницаемой, замкнутой на себе материи, которая хаотически и спонтанно двигается по заведомо непредсказуемым траекториям. В докладе подробно раскрывается феномен нового нигилизма, заявленный в провокационных и харизматических сочинениях Юджина Тэкера (например, «Звездный спектакулярный труп») и Бена Вударда («Динамика слизи»). Нигилизм Ницше или Штирнера отрицал медиумическую связь человеческого с идеальным миром сверхчувствуенных ценностей; новый нигилизм служит не бунтарской негацией, а триумфальным утверждением материального объекта как фантазматического ядра чистой негативности. Юджин Тэкер назвал подобный утверждающий метод нового нигилизма «аффирмативной меонтологией». В докладе показано, что современные телесериалы не только обыгрывают ингуманистические воззрения нового нигилизма, но и могут быть рассмотрены в более широких культурно-исторических контекстах. Например, в контексте радикального американского киноавангарда (работ Стэна Брэкиджа, Элиаса Мериджа и др.), а также апофатической религиозной мысли (от Псевдо-Дионисия Ареопагита до Майстера Экхарта).

Кино, оборотни, репрезентация, ужасы, детектив, франшиза, экранизация.

Возможно, оборотни являются самыми недооцененными монстрами в западной популярной кинематографической культуре. Во вселенной франшизы «Сумерки» оборотни — лишь «спарринг-партнеры» вампиров. Примерно ту же функцию оборотни выполняют в новозеландской комедии «Что мы делаем в темноте» Таики Вайтити: вечные конкуренты вампиров, они задирают своих соперников при встрече на улице. Оборотни репрезентируются как не самые благородные существа, оказываются соподчиненными своим аристократичным конкурентам.
Франшиза «Вой», одна из самых продолжительных франшиз про оборотней, демонстрирует, что оборотень — в истории кино один из тех монстров, которого не могут репрезентировать должным образом, и, возможно, по этой причине этот монстр в определенных аспектах маргинален. Во-первых, франшиза «Вой» маргинальна потому, что является «парапаракинематографом». Во-вторых, она лишена единой сюжетной линии, так как ее не объединяет фигура персонифицированного монстра (оборотни безличны и взаимозаменяемы). В-третьих, франшиза в силу ее обращения к детективной линии противостоит традиционной линии психологизации оборотничества. Наконец, можно во франшизе «Вой» детектив упраздняет ужасы, чем еще больше маргинализует фигуру оборотня в популярной массовой культуре.

Театр в произведениях Д. Н. Мамина-Сибиряка и актерских мемуарах второй половины XIX в.

Основанием сопоставления прозы Д. Н. Мамина-Сибиряка и актерских мемуаров стали следующие факторы:
1. Тема русской театральной действительности занимала воображение Мамина-Сибиряка с первых писательских опытов. В произведениях 1880 — начала 1890-х гг. он воссоздает картины уральской театральной старины и современного ему театра. Такой полноты театральной жизни XIX в. не дал ни один писатель этого периода. Осознавая огромное значение театра, Мамин-Сибиряк чаще показывает его неприглядную изнанку: горькую участь актера, особенно провинциального, пошлость отношения к нему публики, закулисные интриги, нечестность и цинизм антрепренеров.
2. Во второй половине XIX в. возникает феномен «пишущего актера», стремящегося сохранить недолговечное театральное искусство хотя бы в воспоминаниях. В докладе рассматриваются мемуары А. И. Шуберт, М. Г. Савиной, П. А. Стрепетовой, В. Н. Давыдова. Написанные примерно в одно время, они воссоздают театральный мир 50–70-х гг. Важно, что эти актеры некоторое время служили в труппе известного антрепренера П. М. Медведева.
3. Актерские мемуары помогают осознать правдивость изображения Маминым-Сибиряком театральной жизни, совпадая подчас в изображении конкретных ситуаций, например, ярмарочного театра в уральском городе Ирбит. И в беллетристике, и в мемуарах актер осознается как зеркало социума, жертва и одновременно порождение его нравов. Однако если в произведениях Мамина эта тема становится центральной, то в мемуарах уделяется внимание творчеству, сложности и радости актерского труда. Сатирические интонации писателя в мемуарах часто сменяются юмором, особенно у Давыдова. Сочетание текстов художественных и мемуарных позволяет увидеть многоликость и разнообразие русского театра второй половины XIX в.

Проблема героя и действия в новейшей драме: «Славянский базар» В. Леванова

Со времен Аристотеля принято считать, что драма — способ представления события посредством человека действующего. Логика его поступков позволяет читателю/зрителю открыть движущие силы истории. По своей сути они внеличностные, что определяет особенности содержания образа героя, диалектику субъективного и объективного в нем.
Существенные корректировки в теорию драму вносит современный вариант «новой драмы» — новейшая, предлагающая театру пьесы, в которых индивидуальная воля героя может не быть выражением надиндивидуального. Отсюда разработка противоречий, не имеющих разрешения, новые пространственно-временные характеристики действия и отсутствие традиционного драматического события.
Так, в «Славянском базаре» В. Н. Леванова персонажи ожидают господина Чехова, который должен заплатить за их трапезу. Действие начинается в «Славянском базаре» и заканчивается в ресторане Останкинской телебашни. При этом герои не собираются менять своего месторасположения, и действие не было бы завершено, если бы в башне не случился пожар.
Левановские герои лишены собственной воли: они ни к чему не устремлены, не осознают никакой проблемы, требующей от них решений и т. п. Их перемещение в пространстве и времени — следствие игры автора с читательским/зрительским сознанием, особенности которого он и исследует, создавая образы своих героев.
В итоге драма становится родом литературы, способным показать относительно автономное существование человека в социально-историческом пространстве, подобно тому, как это делает роман.

Драматургические и режиссерские трактовки текстов пьесы А. П. Чехова «Вишневый сад» в научно-библиографическом кабинете ЦНБ СТД

Режиссерские трактовки, спектакли, драматургия, театр, библиотека.

Главная сложность, связанная с изучением театрального искусства, состоит в том, что спектакль не оставляет за собой следов. Но в зыбкости отражается сама история. Нам достаточно проследить это на примере одного из самых репертуарных драматургов мира — А. П. Чехова. Пьеса «Вишневый сад», пророческая и загадочная, в творчестве различных режиссеров интерпретируется совершенно по-иному. Эти трактовки порою отличаются настолько, что невозможно сказать, а есть ли в этой истории какое-то единое неделимое зерно. Первая постановка «Вишневого сада» — знаменитый спектакль МХТ — на долгое время стала неким эталоном. В спектакле отразилась все сложность и двусмысленность нового века. Ко второй половине века от этой прозрачности не остается и следа. В пессимистичном ключе трактует «Вишневый сад» Анатолий Васильевич Эфрос. Содержание «Вишневого сада» — это и есть квинтэссенция историй восприятия пьесы. История постановок «Вишневого сада» на Западе помогает многое узнать и о самой пьесе, и об открытом в ней неожиданном смысле. Феноменальная популярность этой пьесы в Великобритании говорит о том, что англичане увидели в А. П. Чехове самих себя. «Вишневый сад» попадает в национальную мифологему, болевую точку английской культуры: представление о рае как о старин ном викторианском поместье. Именно в этом ключе интерпретировал пьесу режиссер Тайрон Гатри (Gatrie). Уникальное предназначение Центральной научной библиотеки Союза театральных деятелей (ЦНБ СТД РФ) состоит в том, чтобы собирать воедино, бережно хранить и передавать следующим поколениям эти бесчисленные интерпретации. Создавать, тем самым, «историю смыслов». Театр оживает в архивах, описях, картотеках, где год от года, век от века, можно прослеживать историю постановок великих пьес.

Драматургия и театр, Рувим Фраерман, Вениамин Смехов, «Дикая собака динго», ностальгия, перформатив, интертекстуальность.

В 1939 г. в журнале «Красная новь» вышла «Дикая собака динго, или повесть о первой любви» Р. Фраермана. Через год автор переделал прозаический текст в пьесу («Первая любовь»). Считается, что инсценировка оказалась менее удачной, так как она представляет собой сокращенную фабулу повести, лишенную дополнительных смыслов. Кроме того, в ней наметился переход к мелодраме: вместо обретения Таней Сабанеевой нового экзистенциального опыта и взросления героини пьеса завершалась примирением всех участников конфликта. Однако сохранившиеся в архиве писателя черновики к «Первой любви» свидетельствуют о том, что Фраерман пытался экспериментировать с драматургическим текстом, двигаясь в направлении синтеза театра и кино. Такой подход позволял сохранить внутренние монологи действующих лиц, передать восприятие мира подростком и, в конце концов, расширял сценическое пространство. Анализу неопубликованных вариантов пьесы будет посвящена первая часть доклада.
Вторая инсценировка повести была выполнена в 1980 г. В. Смеховым. Он вступает в диалог с повестью Фраермана, минуя пьесу последнего. Основной особенностью позднесоветского текста стала т. н. «поп-ностальгия». В пьесе акцентируются различные бытовые и культурные реалии 1930-х гг., которые служат триггером, вызывающим воспоминания об ушедшей эпохе. Театральные приемы сценического рассказа Смехова исследуются во второй части презентации.
Фраерман Р. И. Первая любовь Пьеса в 4 д. Москва: Искусство, 1940. 84 с.
Фраерман Р. И. Дикая собака динго: сценический рассказ в 2 ч. / Пьеса В. Смехова. Москва: ВААП, 1980. 75 с.

Способы имитации документального дискурса в пьесах О. Мухиной «Таня-Таня» и К. Драгунской «Истребление»

Драма, Театр.doc, Ксения Драгунская, Ольга Мухина, документальность, псевдодокументальность.

В работе анализируется поэтика паратекста пьес О. Мухиной «Таня-Таня» и К. Драгунской «Истребление». Особенностью паратекста пьесы «Таня-Таня» является использование необычных элементов: изображений, рукописных ремарок и пр. Большая доля визуальной составляющей с подписями от руки, часто напрямую не соотносящимися с сюжетом пьесы, позволяет провести аналогию со скетчбуком (блокнотом с набросками и заметками). Выбирая подобный жанр, автор предоставляет читателю не столько саму пьесу, сколько материал для нее. Элементы скетчбука служат средством интеграции произведения в реальность. Следовательно, мы можем говорить о документализации паратекста данной пьесы, поскольку использование, напр., фотографий в качестве портретов героев неизбежно связывает ее с реальностью. Документ в этой пьесе обыгрывается, что указывает на относительность того, что он способен подтверждать. Здесь он делает реальными никогда не существовавших людей. Соответственно, документ может удостоверять все, что угодно. Т. е., ничего.«Истребление» формально выполняет требования к документальной пьесе — использование вербатима, «сырость» материала, выбор злободневной темы. Для паратекста характерно наличие «черновых» записей, содержащих рекомендации для постановки и отвлеченные рассуждения. Основная проблема пьесы «Истребление» в том, что каждое действие и реакция на него заранее спланированы и подробно расписаны в ремарках, т. е., даже рецепция материала зрителем должна происходить в заданных автором рамках.
Т. о., «Таня» — это своеобразная рефлексия на тему документа, тогда как «Истребление» — это подделка под документ, инсценировка реальной жизни, только расширяющая поле симуляции, хотя изначально жанровая принадлежность декларируется обратно: «Истребление» — это вербатим, а «Таня» — «пьеса с картинками».

«Роковые» женщины в пьесах братьев Пресняковых и экранизациях К. Серебренникова

Пресняковы, драматургия, экранизация, К. Серебренников, женские образы, власть, жертва.

Творчество Владимира и Олега Пресняковых стало известно широкому российскому зрителю в первую очередь благодаря театральным постановкам и экранизациям режиссера К. Серебренникова, которые, однако, оказываются едва ли не самостоятельными произведениями, во многом «отклоняющимися» от первоисточника и предлагающими собственную трактовку проблем, ставших предметом художественного исследования драматургов.
Героини большинства пьес братьев Пресняковых предстают в, казалось бы, традиционных женских амплуа (мать, жена, возлюбленная), однако им явно претит роль супруги, хозяйки и хранительницы домашнего очага. Они стремятся освободиться от обязанностей, налагаемых патриархальной, «консервативной» культурой, и занять доминирующее положение, утвердить свою власть, источник которой видят в возможности управлять основными актами жизни человека (рождением и смертью). Неслучайно героини выбирают притворство в качестве определяющей стратегии поведения, что особенно выразительно показано в киноинтерпретации Серебренниковым пьес «Плохие постельные сцены» и «Изображая жертву».
Играя роль жертвы, женщины у Пресняковых-Серебренникова успешно манипулируют более слабыми, доверчивыми мужьями и «возлюбленными», что позволяет им достигать желаемого, реализовывать собственные амбиции. Они устанавливают правила и следят за их исполнением, а — в случае необходимости — готовы наказать нарушителя.
Причем этот принцип распространяется не только на супругов и влюбленных в них мужчин. Так, якобы страдающая от невнимания сына, мать главного героя пьесы «Изображая жертву» предстает в образе жестокой тиранки, которая хладнокровно избавилась от мужа, освободив место для его брата, и пытается устранить сына, мешающего ей устраивать личную жизнь.

Раскадровка литургического хронотопа: от эстетики вертепа к движущимся картинкам (на материале внутреннего убранства православного храма)

Литургический хронотоп, сакральное пространство, иконостас, монтаж.

Анализ эстетики богослужебных действий в православных храмах позволяет выявить в них структуру визуализации текста, присущую кинематографу.
Интерьер храма подчинен идее локализации полицентричного библейского хронотопа в религиозной живописи и в ритуальных действиях. Наличие фигур исполнителей и наблюдателей ритуала предопределяет рельефную выделенность только одной части храма — алтаря с высоким иконостасом. Плоскость иконостаса в этом случае становится семантическим и эстетическим центром, где в разворачивании визуального и вербализованного повествования используется монтаж в виде ритмичных разрывов. Горизонтальное и вертикальное членение поверхности высокого иконостаса обеспечивает восприятие одинаково кадрированных икон по определенной траектории взгляда, а особая игра света и теней во взаимосвязи с отсвечивающей басмой или позолотой икон задает дополнительный эффект драматической насыщенности изображенных фигур святых или ангелов.
В ранний период формирования алтарной преграды динамика визуального ряда обеспечивалась постоянной сменой выставляемых на престоле икон, посвященных церковным праздникам. Затем принцип динамической съемной конструкции получил развитие в виде портативных складней с фигурками, известных как вертепы.
В убранстве православного храма эстетика вертепа проявляется благодаря контрасту фактур неподвижного высокого иконостаса-декорации и перемещающихся по ограниченному набору траекторий фигур священников в одеждах, не образующих при ходьбе складок и поэтому создающих впечатление неподвижности и механичной монументальности.
Предопределенная ритуалом неподвижность наблюдателя компенсируется избыточной сенсорной нагрузкой, что при определенных условиях создает высокий потенциал вовлечения в происходящее вплоть до смены идентичности.

Герои классической русской прозы на драматической сцене и киноэкране

Персонаж, субъект перцептуальности, читатель-зритель, комедия, кинопоэма.

Герои классической русской прозы получают разное воплощение на драматической сцене и киноэкране, что продиктовано не только культурно-историческими факторами, индивидуальным стилем интерпретатора и т. д., но и жанрово-коммуникативными параметрами вторичных литературных текстов (сценическими и сценарными разработками), которые предшествуют театральной постановке и фильму.
Особый исследовательский интерес представляет булгаковский перевод поэмы Н. В. Гоголя «Мертвые души» для театра и кино. В киносценарии, как и в поэме, информация пропущена через сознание автора-повествователя и многочисленных персонажей, названных и не­названных, тогда как в комедии — через сознание ограниченного круга принципиально названных действующих лиц, том числе Чтеца, или Первого. В ней закономерно доминирует озвученное слово текста-первоисточника, монологическая форма которого подверглась диалогизации, мотивированной изменением системы субъектов перцептуальности, отделением образов персонажей от образа автора.
Художественное пространство комедии, в котором функционируют персонажи, остается комнатным, получая расширение только в зоне слышимого, тогда как в кинопоэме оно не ограничено условными театральными рамками. В ней сами переходы между сценами создаются монтажом аттракционов, программирующим удивление воспринимающего, что органично для киносценарной интерпретации, в которой автор осуществляет тотальный контроль за точкой зрения читателя-зрителя. Разный характер трансформации героев классической русской прозы (изменение баланса наблюдаемого и слышимого, образной рецепции и др.) неизбежен на сцене и на экране, он имеет не только субъективный, но и объективный, облигаторный характер.

Экфрастические портреты персонажей в пьесе О. Уайльда «Идеальный муж» и их репрезентация в экранизациях А. Корды и О. Паркера

Английская литература, экфрасис, экфрастический портрет, экранизация.

Экфрастические портреты персонажей в пьесе О. Уайльда «Идеальный муж» (Wilde «An Ideal Husband» 1891) содержатся в основном в ремарках, выполняющих экспозиционную функцию (т. е. представляющих каждого персонажа через реминисценции к произведениям изобразительного искусства). Так, экфрастический портрет леди Чилтерн соединяет имплицитную (греческая статуя) и эксплицитную (французский гобелен) реминисценции. Миссис Чивли характеризуется как «произведение искусства со следами влияния слишком многих школ», а лорд Горинг, напротив, слишком неуловим и парадоксален для статичных картин и статуй.
В фильме А. Корды (Korda 1947) леди Чилтерн окружают не только мифологические картины, но и собственные портреты, что подчеркивает ее самоуверенность. В фильме О. Паркера (Parker 1999) леди Чилтерн появляется в окружении пейзажей, здесь ее образ более мягкий. Экфрастические сравнения Гертруды и Мейбл с греческими статуями у Паркера репрезентируются с помощью «живых картин», в которых участвуют героини. Если в пьесе Роберт Чилтерн через упоминание портретов Ван Дейка (van Dyck) косвенно ассоциируется с Карлом I, неудачно завершившим свою политическую карьеру, то появление бюста греческого бога Гермеса в фильме Паркера иронически указывает на успех в политических и торговых делах. В обоих фильмах, в отличие от пьесы, лорд Горинг ассоциируется с произведениями искусства и становится центральным персонажем, с которого начинается действие. В фильме Корды он перед зеркалом примеряет бутоньерки и изрекает парадоксы, а на заднем плане видны эстампы, изображающие лошадей и сцены скачек. В фильме Паркера лорд Горинг в Парламенте разговаривает с бюстами греческих мудрецов.

Visual Image as a Biographical Base (Georgiana, Duchess of Devonshire in Biography and Portraiture)

Biography, portraiture, Georgiana, duchess of Devonshire, intermedial relations.

The paper is dedicated to a scantily explored branch of intermedial relations: the interaction of portraiture and biography. Visual images influence the shaping of biographer’s perception of his subject. Portrait is factual material that biographers either knowingly or unconsciously make use of in their work. «Biography can be characterised as an incorporation or adaptation of visual images and aesthetic effects, often with explicit reference to (or dependence upon) painted portraits» [Wendorf]. The objects of study in the present research are four diverse biographies of Georgiana, duchess of Devonshire (1757–1806), an 18th century socialite and an iconic figure of British culture. The author analyses the pictures each of the four biographers chose to mention, include into the illustrated material, use as the cover image, or otherwise «quote» in their work. The use of pictures is found to be dependent upon the genre and the narrative strategy of the biographies as well as the biographers’ intended image of their subject.
Wendorf R. The Elements of Life: Biography and Portrait-Painting in Stuart and Georgian England. New York: The Clarendon Press, Oxford University Press. 1990. 308 pp.

Осмысление личности и творчества В. В. Маяковского в современном русском театре

Маяковский, театральная рецепция, современный русский театр, футуризм, театральная интерпретация.

Рубеж XX и XXI вв. принес существенные изменения в изучении наследия В. В. Маяковского; согласно В. А. Зайцеву, в XXI в. «возрождается интерес к Маяковскому, однако теперь (…) не как „лучшему, талантливейшему“ певцу отошедшей советской эпохи, а — прежде всего — гениальному лирику, великому поэту-новатору XX столетия» [Зайцев, 2008, с. 222]. В данной статье внимание сосредоточено на проблеме рецепции Маяковского в современном русском театре, т. е. на определении 1) ролей, которые он играет в театральной культуре, 2) их характеристики в рецепционном процессе, 3) культуросозидающей роли поэта в современном сознании. В настоящее время в русском театре наблюдаются четыре пути осмысления Маяковского: 1) биографический (Театр им. Маяковского «Маяковский идет за сахаром», Активный театр «Председатели земного шара»), 2) поэтический (Театр на Таганке «Флейта-позвоночник», С. Сафронов «Маяковский Во весь рост»), 3) артистический (А.Р.Т.О. «Мистерия-буфф», ЦЕХЪ «ФутуризмЗрим») и 4) синтетический (Театр им. Ленсовета «Флейта-позвоночник. Небывалое путешествие»). Театр выделяется особым желанием полноценно изобразить его судьбу — жизнь и смерть Маяковского-человека, рождение и падение Маяковского-поэта, упоения и разочарования Маяковского-любовника. Несмотря на художественно-смысловое разнообразие спектаклей, их общей задачей является перестать воспринимать Маяковского как концепт и литературный штамп старой культуры и дать зрителям ощущение настоящего, живого человека во всех его проявлениях, в т. ч. и в индивидуальных интерпретациях (романтика, гражданина, демиурга, выразителя нравственных ценностей и человеческих желаний).
Зайцев В. А. Успехи и гримасы маяковедения в конце ХХ века. Заметки критика // Творчество В. В. Маяковского в начале ХХI века, М: ИМЛИ РАН, 2008, с. 214–24.

Постабсурдизм: драматургия М. Вишнека как продолжение традиций театра абсурда

М. Вишнек (р. 1956, Viniec) — второй после Э. Ионеско (Ionesco) драматург румынского происхождения, получивший мировую известность. Как и предшественник, Вишнек сбежал из коммунистической Румынии во Францию под предлогом написания докторской диссертации, во Франции, как и у Ионеско, был поставлен первый спектакль (на родине до 1989 г. его пьесы не проходили цензуру). В своих многочисленных интервью драматург с определенностью указывает, что среди направлений, повлиявших его творчество, — сюрреализм, дадаизм, театр абсурда. Вероятно, это не случайно, ведь именно эти направления послужили расцвету румынской литературы в ХХ в., сделав ее видимой на европейской сцене (Т. Тцара (Tzara), Дж. Наум (Naum) и уже упомянутый Ионеско). Румынский авангард не был отдельно отстоящим явлением, он развился в театр абсурда и через него пророс в постмодернизм, повлияв на творчество авторов, относящихся к творческому поколению 70–80-х гг. (румынский термин — «optzeciti»). Для создания комического эффекта в своих произведениях Вишнек использует инструментарий, разработанный абсурдистами, кроме того, к действию можно применить предложенную М. Эсслином (Esslin) формулу о соотношении разных типов напряжения: «suspense» и «tension». Цель доклада — определить, какие черты театра абсурда прослеживаются в пьесах Вишнека разных годов, а также выявить сходства и различия его литературной и театральной судьбы с таковой у Ионеско.

Диалог польской и русской культуры через посредничество краковской театральной сцены в 2000–2015 гг.

Перенос литературного дела из одной культуры в другую (Россия — Польша) и из одной формы перевода во вторую (литературное дело — театральное дело) связывается с потерей определенных частей содержания произведения в переводе или намеренным обхождением через театрального творца определенных мотков на вещь понятных эпизодов для данного культурного круга. Суть добавленная режиссером обусловливает возможность выражения чужой культуры на краковских театральных сценах. Цель лекции — представление современных сценических приспособлений русских классиков в Кракове и формирование диалога культур между Польшей и Россией.

Куперен, французское барокко, сoulés, французская музыка, интерпретация.

Coulés, dont les points marquent que la Seconde notte de Chaque tems doit être plus appuyée, — такими словами в Таблице с расшифровкой украшений, приложенной к Первому сборнику пьес для клавесина Фр. Куперена (1713), сопровождается объяснение мелизма, обозначенного в нотации точкой в конце небольшой лиги. Предлагается следующий перевод инструкции Куперена: «Лиги, у которых точки обозначают, что вторая нота каждой доли должна быть [исполнена] с опорой». В переводе на русский язык трактата Куперена (1973) это указание трактуется как «своего рода форшлаг; точки показывают, что вторая нота каждого счета (четверти) должна быть более акцентирована». Изрядные расхождения в переводе слов Куперена на английский и немецкий язык встречаются и в зарубежных публикациях. Аналогичные расхождения существуют и в исполнительской реализации этого украшения, что обусловлено неоднозначным толкованием терминов Coulés, tems, и appuyée. В предлагаемом докладе на основе многочисленных исторических документов XVIII в., в числе которых труды Дом Бедоса (Анграмеля), Дюпюи, Фуке, К. Ф. Э. Баха и Фр. В. Марпурга, предпринимается попытка установить истинное значение указанных терминов и предлагается корректный способ исполнительской интерпретации данного украшения. Опираясь на авторитетное мнение старинных французских и немецких музыкантов, авторы доклада трактуют инструкцию Куперена следующим образом: «Лиги, у которых точки обозначают, что вторая нота каждой доли должна быть [исполнена] с опорой».

О проблемах перевода музыкально-исторических текстов XVI–XVII вв.

Русские исполнительские и музыковедческие традиции изначально были ориентированы на немецкие и итальянские модели и соответствующую им терминологию. Французская музыкальная культура рубежа Возрождения — раннего барокко негласно признана была второстепенной и почти не изучалась. Расширение информационного пространства и формирование отечественной школы аутентичного исполнительства побудило исполнителей и исследователей обратиться к французским источникам эпохи, без которых богатейший пласт музыкальной культуры остается неясным и малодоступным как практикам, так и музыковедам. Одновременно выяснилось, что переводческая традиция в области французской старинной музыки практически не сложилась, а потому большинство переводчиков озаботилось поисками более-менее адекватных эквивалентов в немецкой или итальянской терминологии XIX в., усвоенной и общепринятой.
Этот ошибочный подход породил немало курьезов, неточностей и прямых ошибок, поскольку проблема имеет не филологические, а цивилизационные корни. Французскую музыкальную культуру — как в исполнительских, так и в эстетических, социально-исторических аспектах — возможно рассматривать только в контексте совершенно особой, не имеющей аналогов цивилизационной модели, где понятия, представления и профессиональная терминология складывались по своим канонам. Нельзя не учитывать, что профессиональный язык этой эпохи неразрывно связан с социальным положением, религиозными и бытовыми традициями, связями с королевским двором его носителей, а также с юридическими нормами профессиональных корпораций, вне которых не могли существовать музыканты, писаными или неписаными этическим нормами этих корпораций.

Академия или концерт: к вопросу о переводе музыкальных терминов (на примере писем В. А. Моцарта и его окружения)

Музыкальная терминология, письма В. А. Моцарта и его окружения, перевод музыкальный терминов.

Музыкальная терминология в эпистолярных текстах немецких музыкантов включает в себя, помимо собственно немецких понятий, традиционно итальянские, французские, а также латинские и греческие заимствования. Так, например, в письмах Вольфганга Амадея Моцарта и его отца, Леопольда Моцарта, встречается большое количество музыкальных терминов (немецких и заимствованных из европейских языков) с разной степенью ассимилированности, которую не всегда в переводе удается показать. Благодаря тщательным исследованиям музыкальной терминосистемы, большинство заимствований и многие собственно немецкие музыкальные термины давно имеют однозначные соответствия в русском языке. Тем не менее, некоторые термины, как, например, вполне понятные «Accademie» и «Concert» требуют важных уточнений. Этимологии, истории появления в немецком языке и традиции перевода на русский язык данных терминов посвящен настоящий доклад.

Cantata, Kirchenstück, Concerto, Oratorium, Drama per musica, немецкая духовная поэзия XVIII в., Иоганн Себастьян Бах.

Около 200 известных нам церковных сочинений И. С. Баха и несколько десятков светских объединяются ныне общим обозначением — кантата — и признаются вершиной исторического развития жанра. Вместе с тем, изучение рукописей показывает, что термин Cantata использовался Бахом очень редко — по отношению к сольным кантатам, в т. ч. церковным (напр., BWV 56, 84), и к сочинениям, написанным «на случай» (напр., BWV 30a, 215). Титульные листы вокально-инструментальных композиций Баха, как правило, не содержат жанровых обозначений — зато на первых страницах партитуры они появляются регулярно. В церковной музыке Бах чаще всего использует термин Concerto, реже — Oratorium, Dialogus и т. п.; а опубликованный в 1754 г. некролог композитора приписывает ему пять годовых циклов «церковных пьес» («Fünf Jahrgänge von Kirchenstücken»). Светские сочинения с наличием сюжета и персонажей Бах обозначает обычно как Drama per musica.
Практику именовать множество произведений Баха единообразно, «кантатами», — принятую после публикации в XIX в. «Баховским обществом» Полного собрания сочинений композитора — можно признать условностью, искажающей подлинную терминологию. И все же решение издателей не было произволом: оно лишь закрепило столетнюю эволюцию в обозначении подобной музыки. Эволюцию в своем роде закономерную: инициатива в реформировании и развитии церковных и светских жанров в Германии исходила от поэтов, которые и способствовали продвижению термина Cantata (как относительно небольшого стихотворного сочинения, реализуемого композиторами в виде последовательности хоров, арий и речитативов). В перспективе создания логически стройной жанровой классификации их подход оказался более удобным, чем консервативная терминология Баха — с ее способностью тонко отражать музыкальные и социальные реалии.

О понятии Seconda pratica в полемике Дж. М. Артузи и братьев Монтеверди

Артузи, Монтеверди, теория музыки, seconda pratica, oratione, melodia, armonia.

Seconda pratica («вторая практика») — один из ключевых терминов музыкальной эстетики рубежа XVI–XVII вв. — возник в ходе полемики музыкального теоретика Дж. М. Артузи с братьями Монтеверди. Словосочетание впервые появляется в трактате Артузи «О несовершенстве современной музыки» (1603) в устах академика Оттузо — легкомысленного приверженца новизны в искусстве. Артузи стремится показать, что «новая», или «вторая», практика не объяснима никакими правилами и потому несовершенна, она не опирается на основания истины. Главный объект его нападок — мадригалы К. Монтеверди, в которых отмечаются недопустимое использование диссонансов и отсутствие ладового единства композиции.Отвечая Артузи в Пятой книге мадригалов (1605), Монтеверди приписывает авторство термина себе, но при этом не объясняет, в чем именно вторая практика состоит. В «Разъяснении», опубликованном в сборнике сочинений Монтеверди «Scherzi musicale» (1608), его брат, Дж. Ч. Монтеверди, утверждает, что вторая практика не является новой: ее создали древние греки, а возродил в середине XVI в. Ч. де Роре. При этом получается, что первая практика (западноевропейское многоголосие) возникла позже второй, зато достигла совершенства раньше, в музыке современника де Роре А. Вилларта. Согласно известной метафоре Дж. Ч. Монтеверди, в первой практике контрапункт (armonia) является госпожой речи (oratione), а во второй — ее служанкой. Таким образом, в «Разъяснении» воспроизводятся распространенные у ренессансных гуманистов представления об истории музыки и ценности отдельных ее видов. Однако если обычно традиционной контрапунктической композиции противопоставлялся идеал монодии, то в контексте спора с Артузи братья Монтеверди дают другую альтернативу — мадригалы «второй практики», создававшиеся с середины XVI по начало XVII в.

Современное понимание имитации как непосредственного повторения материала, изложенного другим голосом, сложилось в ходе длительной эволюции музыки и изначально связано с повторением мелодического материала в неодноголосной ткани. В середине XIII в., в контексте форм, основанных на многократной репризности, это явление осознается как повторение (‘repetitio’) небольших мелодических фрагментов и показывается как обмен голосов материалом без изменения образуемого ими контрапункта (‘Stimmtausch’). В XV–XVI вв., в контексте расцвета форм, основанных на росте и развёртывании из единого интонационного зерна, непосредственный повтор материала в другом голосе осознаётся как подражание (‘imitari’) и обсуждается как техника воспроиз­ведения исходного материала. Историческое расширение творческой практики и углубление музыкаль­ной теории ведут к смене понятийных оппозиций, в которые вовлекается имитация. Важнейшие из них — а) фуга/имитация, б) строгая/свободная имитация. Первая, утвержденная Дж. Царлино (1558), исходит из критерия тождества/сходства воспроизводимых мелодических шагов и зависит от интервалов вступления: совершенных или несовершенных. Не позже чем в ХIХ в. критерий этого противопоставления смещается в композиционно-синтаксическую сферу. Вторая оппозиция, до сих пор обсуждаемая в ав­торитетных зарубежных музыкальных энциклопедиях и словарях и отра­жающаяся в широко известных трудах за рубежом, — исходит из непрерывности/периодичности имитирования. Более чётко и обоснованно — как канон/имитация — эта оппозиция разработана С. И. Танеевым (1929). Каждая оппозиция отражает определенное состояние общественного слу­хового сознания и стимулирует соответствующие теоретические и техноло­гические поиски.

Ричеркар (ricercare, ricercata, а также другие словоформы) — одно из распространенных жанровых наименований инструментальной музыки XVI–XVII вв. Во Франции так обычно называли гомофонные пьесы в духе прелюдий, в Италии и, позже, в Германии — сложные по технике имитационные пьесы, состоящие из нескольких звеньев, каждое на своей теме (реже — монотематические); такой имитационный ричеркар считается одним из предшественников фуги. В XVIII в. название «ричеркар» почти исчезает из музыкальной практики, но фигурирует в авторитетных немецких теоретических трудах — «Musikalisches Lexicon» (1732) И. Г. Вальтера (Walther) и «Ab­handlung von der Fuge» (1753) Ф. В. Марпурга (Marpurg) в значении искусно разработанной фуги. (Вальтер, правда, различает ricercare и ricercata, считая, что второе означает импровизационную прелюдию.) Венский теоретик, учитель Бетховена И. Г. Альбрехтсбергер (Albrechtsberger), однако, в своем учебнике «Gründliche Anweisung zur Composition» (1790) предлагает иное понимание термина ricercata (для него — синоним ricercare) — фуга, в которой вторая часть основана на теме в инверсии. Это определение далее раскрывается через подробное описание процесса сочине­ния, а примером служит фуга известного теоретика и контрапунктиста И. Ф. Кирнбергера (Kirnberger), обозначенная «Ricercata». Структура этой пьесы настолько специфична, а описание процесса сочинения соответствует ей в таких деталях, что складывается впечатление, будто новое определение ричеркаты возникло именно из фуги Кирнбергера. Готовя учебник по заказу солидного лейпцигского издательства, Альбрехтсбергер стремился представить широкое, основательное знание о фуге. Не имея, видимо, возможности справиться о редком виде фуги в авторитетных трудах, он был вынужден изобретать его теорию сам.

Анализ русскоязычных понятий и терминов, касающихся разнообразной работы в фуге, требует учитывать их происхождение — итальянское или немецкое. Немецкоязычный и итальянский варианты (enge Nachahmung/тесная имитация, die Engführung/сжатое проведение, stretto/стретта) в современной русскоязычной теории трактуются по большей части как синонимы. Учебники и специальные работы по теории фуги дают достаточно определенную и однозначную трактовку термина стретта (см., например, работы Х. С. Кушнарева, К. И. Южак, А. П. Милки), связывающую тематическую работу в фуге и канон. Историческая палитра понимания названных терминов демонстрирует разные формы, касающиеся как теории имитации, так и именно фуги.
Участие приемов имитационной и контрапунктической работы для фуги подчеркивалось как ценнейшее качество подобных сочинений еще в трактатах XVIII в. Одновременно контрапунктически интенсивная обработка темы оценивалась как признак мастерства автора и важнейшее свойство удачной темы. Материалы теоретических трудов по фуге обнаруживают как традиционное для настоящего времени использование итальянского понятия стретта, которое выступает именно как работа с темой фуги, так и специфически нефуговое, подчеркивающее близкое вступление голосов в каноне. Во многих случаях и немецкоязычная тесная имитация (сжатое проведение) касается как способа организации вступления темы в разных голосах, так и работы в интермедиях. 
Важной стадией формирования смысла данных понятий в русскоязычных материалах по теории полифонии и ýже — по теории фуги — явилась именно трактовка их переводов в конце XIX — начале XX вв., особенно в работах таких авторов, как Э. Праут (Prout), Л. Бусслер (Bussler), Э. Ф. Рихтер (Richter).

Петербургский университет в жизни Римских-Корсаковых (по личным письмам членов семьи)

Семья выдающегося русского композитора, профессора консерватории Н. А. Римского-Корсакова была тесно связана с Петербургским университетом: обучение в нем завершили сыновья Михаил (1895) и Владимир (1906), начинал учиться Андрей. Потомки композитора становились студентами Университета и далее. Ряд представителей семьи преподавал в Университете: М. Н. Римский-Корсаков стал основателем кафедры энтомологии, внучка Н. М. Штейнберг преподавала на филологическом факультете, внучка О. М. Римская-Корсакова работала в должности доцента кафедры минералогии и др. В окружении композитора был целый ряд людей, связанных с Университетом: А. К. Глазунов, поступивший в 1883 г. вольнослушателем историко-филологического факультета, И. Ф. Стравинский, окончивший в 1905 г. юридический факультет. С Университетом связана и активная исполнительская деятельность композитора и его окружения. Поэтому на страницах неопубликованных писем членов семьи, хранящихся ныне в фондах Российской национальной библиотеки и Российского института истории искусств, часто упоминаются как собственно учебное заведение, так и персоны, с ним связанные. Здесь представлены портреты сотрудников и студентов Университета, раскрыты многие страницы его учебной, научной и творческой жизни.

Карри, Подобед, русская опера, Первая мировая война, МХТ, провинциальный театр.

Оперная и камерная певица Елена Федоровна Карри (1868–1932) — персона, не слишком заметная в истории отечественного вокального искусства, однако, и не совсем забытая исследователями: ее имя упоминается в связи с таким важным явлением отечественной педагогики, как «школа П. А. Лодия» в Тифлисе, а также при характеристике знаковых постановок Большого театра рубежа XIX–XX вв. («Троянцы» Г. Берлиоза, «Хованщина» М. Мусоргского). Голос Карри был записан на грампластинки, и это выгодно отличает ее от многих современниц, искусство которых дошло до нас только в восторженных рецензиях и воспоминаниях. Личность артистки, посвятившей столичным и провинциальным сценам более 20 лет, весьма примечательна — она яркий представитель «шаляпинской» плеяды певцов-актеров.
Архив Е. Ф. Карри, хранящийся в фонде ее сына, актера и режиссера П. А. Подобеда в РГАЛИ, включает, помимо ряда обычных биографических документов, еще и колоссальное эпистолярное собрание за период 1902–1929 гг. Спектр проблем, обсуждаемых корреспондентами, очень широк: это и быт провинциальной сцены начала XX в., и столичная театральная жизнь: оставив подмостки, Карри поселилась в Москве и активно посещала премьеры в опере и драме, особенно в МХТ, директором которого был ее сводный брат, Вл. И. Немирович-Данченко. С началом войны переписка активизировалась (Подобед был офицером флота), запечатлевая спонтанные реакции весьма неглупых и просвещенных людей на события и суждения. Эпистолярный комплекс Карри-Подобеда дополняется материалами мужа певицы — композитора С. А. Халатова, а также семейного архива ее невестки — балерины Л. К. Редега; эпоха революций и войн предстает в виде хроники, тонко синтезирующей личное и общественное.

Пространственные вокальные метафоры в речи преподавателей сольного пения

Пространственная метафора, ориентационная метафора, вокальная метафора, образная схема, пространственные оппозиции, область вокализации, пение.

Работу голосового аппарата описать непросто: его невозможно «потрогать», а работу можно лишь ощутить и представить. Поэтому как преподавателю вокала, так и вокалисту необходим механизм, позволяющий осмыслять абстрактные понятия, которым является метафора. Особый тип метафоры, описывающий физиологические действия певца при постановке голоса, мы назвали вокальной метафорой.
 Существует множество классификаций метафор, имеющих различные основания.
В рамках данного исследования мы предлагаем три классификации вокальных метафор:
1. Классификация метафор по вокально-телесной схеме показывает, что вокальная метафора способна побудить необходимые певческие ощущения, локализовать их в определенном месте, описать характер этих ощущений. В данной классификации мы соотносим области вокализации и метафоры, вербализующие ощущения певца, связанные с активизацией этих областей. Напр., ощущения в передне- и задненёбной области могут быть описаны метафорами: Держать/ронять купол //; Открыть ход //. 
2. Классификация метафор по образным схемам позволяет осмыслить пение как систему пересекающихся образных схем, которые структурируют и закрепляют опыт певческой деятельности. В данной классификации мы рассматриваем образные схемы и их метафорическое воплощение в речи преподавателей вокала. Например, образная схема ПУТЬ очень актуальна для понимания процесса вокализации. При пении необходимо ощущать опору дыхания, т. е. начало пути воздушного потока, который следует по воздушному столбу до головы, т. е. купола и резонаторов.
3. Классификация по пространственным оппозициям представляет пение как пространство, имеющее определенные границы. Например, оппозиции ГОРИЗОНТАЛЬНО — ВЕРТИКАЛЬНО будут соответствовать метафоры струя воздуха в макушке и раздвинутые ребра.

Смысловое поле термина «национальная фортепианная школа» в дискурсивных и перформативных практиках XXI в.

Фортепианное искусство, национальная фортепианная школа, музыкальный дискурс, музыкальное исполнительство, музыкальная педагогика.

Фортепианное искусство сегодня находится в точке бифуркации,поскольку существование его как консервативной культурной практики далее не представляется возможным по причинам как экономического, так и гуманитарного характера. Исполнительская школа на протяжении длительного времени являлась системообразующим институтом, суммирующим опыт профессионального обучения как в сфере концертной деятельности, так и в сфере ее аналитического осмысления. Первым и основным сущностным свойством живой исполнительской школы является ее аксиологическое наполнение, подразумевающее наличие канонического ядра общих ценностей, априорных для представителей данной школы. Второе свойство — методологическое, а именно — своеобразие пути, которым эти ценности передаются от поколения к поколению. Право на существование термина «национальная фортепианная школа» в сегодняшней терминосистеме профессионального музыкального дискурса является предметом острой дискуссии. В этой связи при сравнительном анализе творческих результатов представителей той или иной исполнительской традиции необходимо рассматривать оппозицию «общее-особенное» как в аксиологии,так и в методологии. Исторически искусство фортепианной игры имеет сильные космополитические корни в связи с самой спецификой производства инструментов и практикой их использования в повседневности. Вопрос об актуальности понятия «национальная фортепианная школа» в XXI в. может быть решен двояко. С точки зрения ремесла,технологии,metier национальные исполнительские школы в чистом виде выделить невозможно. Однако, с точки зрения аксиологической, в современном глобальном культурном пространстве национальные фортепианные школы продолжают интенсивно развиваться, обеспечивая претворение в жизнь этических и эстетических основ искусства фортепианной игры.

Термины ранней электронной музыки: некоторые особенности названий инструментов

Термины электронной музыки, электронные инструменты, терменвокс, волны Мартено, траутониум.

Возникновение электронных инструментов в конце 20-х гг. XX в., благодаря изобретению радио и радиоламп, повлекло за собой появление целого ряда новых терминов, относящихся к электронной музыке. Это, прежде всего, термины, связанные с новыми жанрами музыки, которые в настоящий момент отличаются большим разнообразием (от Эмбиент Ambient, Синти-поп Synthpop, Хаус House, Техно Techno до IDM Intelligent Danc Misic, Гэридж UK garage и Индастриал Industrial). Но не менее любопытна терминология, связанная с инструментами и технологиями — имеются в виду названия первых электронных инструментов (терменвокс, волны Мартено, траутониум, аудион и др.) и их сравнение с современными (синтезатор, драм-машина, реактейбл). В настоящем докладе анализируются история и особенности наименования первых электронных инструментов, тесная связь названия инструмента с авторами изобретений и основные тенденции названия новых электронных инструментов сегодня.

Термины, характеризующие музыкальное движение, в контексте различных терминосистем: инварианты и варианты значений

В докладе рассматриваются фундаментальные понятия музыкознания и искусствознания, находящиеся на пограничье с философией и прежде всего философией искусства. Термины, введенные Б. В. Асафьевым и в рамках его теории образующие определенную систему — становление, процесс, статика, динамика — обретали новые смыслы вместе с появлением принципиально новых музыкальных реалий и отражающих их теоретических понятий. В отношении дихотомии «статика — динамика» сам Асафьев намечает два уровня понимания и, фактически, две разные терминосистемы. Одна из них восходит к системе Г. Вёльфлина (H. Wlfflin) с его оппозицией «замкнутая форма — открытая форма», другая, более ориентированная на практику исполнения, получила широкое применение в музыкальной науке и педагогике. Кардинальное изменение концепций музыкального времени и музыкальной формы во второй половине XX в. привело к переосмыслению таких понятий, как процесс, динамика, статика, открытая форма. В данных условиях четкое понимание значения термина возможно лишь с осознанием его принадлежности к той или иной терминосистеме в каждом конкретном случае.

Смысловые границы категории «музыкальность» применительно к изобразительному искусству

Музыкальность, родство искусств, интонация, Асафьев, Ванслов, барокко.

В отечественной искусствоведческой практике понятие музыкальности применительно к изобразительному искусству коррелирует с разными феноменами: синтезом искусств (взаимосвязанных, но самостоятельных; А. Г. Габрический, Н. А. Сухорукова); взаимовлиянием (в аспекте эстетики, стиля, образов, тематики; В. В. Ванслов, Б. Р. Виппер); синестезией (синкретическое восприятие свойств разных искусств, В. В. Кандинский). Предлагается определить границы понятия музыкальности ради использования его в междисциплинарных исследованиях в качестве термина.
Общелогически музыкальность сопряжена с родством искусств, обусловленным структурными категориями, которые актуальны для любого из них, будучи отнесены к организации бытия (ритм, метр, симметрия и т. п.). Напр., Н. Пуссен (Poussin), восприняв через Дж. Царлино (Zarlino) теорию музыкальных модусов, видит в них способы структурировать картину.
Далее, музыкальность предполагает реализацию данных категорий в пространственном искусстве способом, характерным для искусства временного; конкретным ориентиром служит совокупность специфических свойств, имманентных именно музыке. Это интерпретация категории движения, во-первых, как интонации (становящейся смысловой целостности, по Б. В. Асафьеву; начиная с барокко, в т. ч. у П. Рубенса (Rubens), М. да Караваджо (Caravaggio), в роли «интонации» в живописи выступает индивидуализированный жест); во-вторых, как саморазвивающейся стихии (развитие материала определяется векторной устремленностью мазков, взаимоперетеканием тонов, растворением контуров, вибрацией валёров; от барокко — к романтизму, импрессионизму, экспрессионизму).
Итак, музыкальность можно осмыслить как совокупность тех черт пространственного произведения, которые по своей специфике соприродны онтологически значимым свойствам музыки.

Понятие звуковысотного родства в этимологическом и историческом аспектах

Звуковысотное родство, музыкальная терминология, гармония, этимология, историография.

В музыкальной науке особое место занимает понятие родства, относящееся к разным звуковысотным структурам (ладам, тональностям, звукам, созвучиям, тембрам, сериям и т. п.). Особенности трактовки и функционирования данного понятия в отечественной практике обусловлены его генезисом и контекстом применения, а также сопоставлением с соответствующими понятиями в иноязычной музыкальной теории. Слово родство (устаревшее сродство), происходящее от общеславянского род, в исходном смысле обозначает связь по происхождению (В. И. Даль и др.). В то же время в других языках отмечаются иные смысловые оттенки, важные в силу заимствованного характера многих аспектов русского музыковедения. В докладе освещается этимология и значение таких слов, как древнегреческое οἰκειότης, латинское affinitas (adfinitas), немецкое verwandtschaft, английское relationship и др. Выводится определение родства в музыке как связи звуковысотных элементов по их существенным, принципиальным признакам, качествам, свойствам, а также как отношений, обусловленных такой связью. Подобное значение имплицитно присутствует уже в трудах античных авторов, напр., у Адраста Перипатетика (не позже II в., Ἄδραστος ὁ Περιπατητικός), а в русской теории — начиная с Г. Гесс де Кальве (1784–1838). Целью доклада является обзор истории понятия родства от Древней Греции до современности (по выдающимся персоналиям), а материалом — совокупность представлений о соответствующем феномене в разных национальных традициях (особенно отечественной). Анализ истории обнаруживает не только специфику русского обозначения феномена родства, но и отражает особенности русскоязычного мышления, которое видит в связях между музыкальными объектами особое качество прочности отношений (сродни родству в общелогическом смысле).

Семантика и формы взаимодействия музыкальных жанров в литературных текстах (танец и марш)

Высокой частотностью в литературных произведениях отличается использование писателями семантики музыкальных жанров в качестве особо значимых элементов художественной модели мира. Особый интерес представляет включение в художественную модель мира марша и танца как ее системных элементов, предполагающее их взаимодействие друг с другом и с остальными элементами этой модели. В этом случае включение в поэтический мир музыкальных произведений предполагает не просто «музыкальное сопровождение» события; оно манифестирует закон существования изображаемого мира и структурный принцип изображающего его текста.
В основе трактовки авторами взаимодействия марша и танца лежит опора на традицию и (или) переосмысление последней. Формы взаимодействия и порождаемые им коннотации, обнаруженные в ряде текстов 1920–1930-х гг. XX в., различны: открытая манифестация и реализация в разных сюжетных ситуациях ценностно-смысловой оппозиции, на одном полюсе которой находится марш и балет, а на другом — пляска (Е. И. Замятин. «Мы»); краткое описание фантастических танцев, в котором танец, осмысляемый автором как антитеза маршу, классифицируется персонажем как разновидность марша, с соответствующими жанровыми признаками (М. Козырев Пятое путешествие Лемюэля Гулливера, капитана воздушного корабля в Юберландию, лучшую из стран мира, называемую также страной лицемерия и лжи); реализуемое в онейрической сюжетной ситуации сочетание черт марша, гимна и танца в одном фантастическом шествии (С. Кржижановский «Боковая ветка»); чередование жанров, обладающих амбивалентной семантикой, трансформация танца в марш (переход к его пластике), что моделируется в соответствующих сюжетных ситуациях (А. Платонов. Котлован).

Фонетическая база языка и фонетические навыки: психолингвистический и лингводидактический аспекты овладения произношением на иностранном языке

Фонетическая база, артикуляционная, перцептивная базы, слухопроизносительные навыки, произношение.

Доклад посвящен феномену фонетической базы (далее — ФБ) языка, ее взаимосвязи и взаимодействию с фонетическими навыками в процессе речевой деятельности индивида при овладении иностранным языком. Фонетические навыки в нашей трактовке — это автоматизированные слуховые и речемоторные операции, обеспечивающие как восприятие, так и реализацию единиц разных уровней фонологического компонента данного языка (в трактовке В. Б. Касевича) в соответствии с его системой и нормой. Они формируются одновременно с ФБ языка, в которой следует различать артикуляционную (далее — АБ) и перцептивную базы (далее — ПБ). Общим для исследователей, как прошлого, так и настоящего века, является понимание АБ как совокупности артикуляционных типов, укладов, характерных для данного языка и используемых говорящими на нем людьми при звуковом оформлении речевых единиц: слога, фонетического слова, синтагмы, фразы. Упоминание синтагмы и фразы свидетельствует о том, что в понятие АБ должны быть включены также ритмические, акцентуационные и интонационные типы оформления высказывания, что обеспечивается объективной данностью, а именно фонетической слитностью, нерасчлененностью сегментных и супрасегментных характеристик звука. Исследования восприятия речи на иностранном языке позволяет говорить о слуховых навыках и ПБ языка. При этом следует различать восприятие как процесс распознавания значимых единиц, в ходе которого используется весь объем лингвистической и экстралингвистической информации, и восприятие как лингвистическую процедуру интерпретации звукового сигнала, в результате которой может быть выявлена несформированность слуховых навыков и ПБ на иностранном языке.

Особенности фонетической интерференции в речи руандийских обучающихся

Фонетическая интерференция, причины интерференции, язык киньяруанда.

На начальном этапе обучения русскому языку руандийцев характерной ошибкой в устной речи обучающихся (и как следствие — в письменной речи) является устойчивое смешение фонем /r/ и /l/, а также соответствующей пары мягких сонантов. В современной киньяруандийской орфографии используются буквы r и l, однако, если r употребляется в исконной лексике, то графема l изначально отсутствовала и встречается только в заимствованных из других языков словах: Ливия — Libiya, доллар — dolari. Бантуисты определяют соотношение данных графем r и l как свободный вариант фонемы /r/. Существуют трудности выявления закономерности взаимозамены вариантов звука, поскольку это явление отмечается в разных позициях, однако в позиции перед /i/ встречается палатализованный вариант /r´/ → /l´/, например, umuriro → /umul´iro/ ‘огонь’, ukuri → /ukul´i/ ‘правда’. В процессе изучения РКИ в речи руандийцев также происходит палатализация в позиции перед /i/, чему способствует слабое различие в способе артикуляции мягких сонантов. Так в словах говорить, рисунок, товарищ можно наблюдать устойчивую замену /r´/ → [ĺ]. В то же время, в позиции перед гласными заднего ряда часто происходит замена фонемы /l/ на /r/ по причине недодифференциации фонем ввиду артикуляторной близости согласных, что так же находит своё отражение в заимствованных словах языка киньяруанда. Так заимствованное из арабского языка слово قلم /qalam/ ‘ручка’ в киньяруандийском преобразуется в ikaramu, английское слово diploma ‘диплом’ в речи звучит как diporoma. Всё сказанное свидетельствует, что устойчивые интерференционные ошибки смешения /r/ и /l/ в процессе обучения русскому языку руандийцев возникают закономерно и обусловлены фонетическими законами родного языка, что необходимо учитывать в работе с представителями данной языковой группы.

Особенности фонетической интерференции в русской речи носителей монгольского языка и ее причины

Русский язык как иностранный, монгольский язык, фонетическая интерференция, сопоставительная фонетика, акцент.

Явление фонетической интерференции — одно из самых актуальных в контексте преподавания русского языка как иностранного. При изучении данного явления и при составлении методических пособий для устранения его последствий национально-ориентированный подход имеет первостепенное значение, т. к. только осознанный сравнительный анализ родного и изучаемого языков позволяет предотвратить или вовремя скорректировать ошибки. Национально-ориентированный подход в коррекции фонетической интерференции актуален и в ситуации обучения монголов русскому языку. Явления фонетической интерференции в их русской речи можно объяснить как различиями акустико-артикуляционных свойств звуков родного и изучаемого языков, так и их позиционно-комбинаторными изменениями в обоих языках. Эти два фактора приводят к разным проявлениям интерференции: отклонения от норм русской фонетики, вызванные мнимой схожестью некоторых звуков русской и монгольской фонетических систем, усугубляются идентичностью графического отображения некоторых из них (напр., графема ы в монгольском языке репрезентирует звук, близкий к русскому и), а характерные для монгольского языка редукция гласных, оглушение согласных и т. д. не совпадают с аналогичными фонетическими явлениями русского языка (напр., редукция гласных в середине слова в монгольском языке сильнее, чем в русском, и может приводить к почти полной редукции, что приводит к искажению слоговой структуры русского слова: в словах типа пароход, потолок фонема о в центральных слогах будет пропущена). В статье будут рассмотрены эти и другие проявления фонетической интерференции в русской речи монголов и их причины с целью облегчения прогнозирования и устранения ошибок.

Литературные прецедентные имена и высказывания в «Глоссарии русских лингвореалий»

Прецедентные высказывания, прецедентные имена, русский как иностранный, глоссарий.

В 2016 г. в Словакии вышел в свет «Глоссарий русских лингвореалий» («Glosar ruskych lingvorealii», Дулебова И. — Цингерова Н. — Грчкова К., Братислава, 2016) —единиц с национально-культурным компонентом семантики, в котором из 570 словарных статей 198 посвящены прецедентным именам и высказываниям литературного происхождения. В глоссарий мы стремились отобрать наиболее устойчивые прецедентные феномены, относящиеся к ядру когнитивной базы и обнаруживающие тенденцию длительного в ней существования, и при этом описывать типовые ситуации их актуализации и функционирования. Именно проблема отбора оказалась наиболее сложной, поэтому в центре нашего исследования описание принципа выбора и способа подачи прецедентных феноменов литературного происхождения, составляющих, как мы видим, существенную часть глоссария. При выборе прецедентных имен и выражений мы исходили как из частотности их упоминания в современном медиальном дискурсе и интернет-пространстве, так и из исследований российских ученых, подтверждающих, что сегодня наиболее часты апелляции представителей русского лингвокультурного сообщества к произведениям Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Толстого, Достоевского, Маяковского, Булгакова, Ильфа и Петрова.
Анализируем состав представленных имен и выражений, предлагаем унифицированную модель их лексикографической презентации. Каждая словарная статья структурирована по принципу: русский термин — словацкий эквивалент — этимология — объяснение семантики, возможных ассоциаций и коннотаций, связанных с данным высказыванием или именем в современной русской языковой картине мира. Обосновываем также и необходимость создания глоссария на словацком языке, причем исходим из принципа, что родной язык адресата — один из способов лингвострановедческой семантизации единиц изучаемого языка.

Русские прилагательные, характеризующие человека в связи с особенностями его речи (лингвометодический аспект)

Лексико-семантическая группа, прилагательное, синонимический ряд, семантика, речь.

В докладе приводится классификация прилагательных, характеризующих человека в связи с особенностями его речи, в составе лексико-семантической группы (далее — ЛСГ). В данную ЛСГ русских прилагательных входит 64 единицы, отобранные методом сплошной выборки из лексикографических источников. Выбранные единицы были классифицированы по семантическому сходству. При этом было выделено 13 синонимических рядов (далее — СР) и два одиночных прилагательных. Например: СР прилагательных с общим значением `такой, который умеет красиво говорить`: красноречивый, велеречивый, сладкоречивый, сладкогласный, фразистый. В данной ЛСГ невозможно выделить базовый идентификатор, таким образом по структуре ее можно отнести к комплементарному типу. В то же время состав синонимических рядов показывает наличие прилагательных положительной и отрицательной характеристики человека в связи с особенностями его речи, что позволяет отнести структуру ЛСГ и к градуальному типу. Это наблюдение подтверждает «тот факт, что в лексике чрезвычайно трудно представить тот или иной тип структурной организации ЛСГ в чистом виде» [Зиновьева, с. 48]. Представленная классификация выделенных прилагательных является основой для дальнейшего анализа семантики и функционирования данных единиц в речи, в публицистических и художественных текстах. Особенности семантики данных прилагательных, их сочетаемость, учет их функционально-семантических отличий позволяет предложить соответствующие варианты семантизации русских прилагательных, образующих данную ЛСГ, в иностранной аудитории.
Зиновьева Е. И. Основные проблемы описания лексики в аспекте русского языка как иностранного. 2-е изд., доп. СПб.: Филол. фак-т СПбГУ, 2005. 88 с.

Ошибки в использовании разговорных конструкций в русской диалогической речи у китайских учащихся

Русский язык, разговорные конструкции, диалог, типичные ошибки, китайские учащиеся.

В ноябре-декабре 2015 г. на базе СПбГУ нами был проведен эксперимент по выявлению ошибок при использовании русских разговорных конструкций китайскими учащимися. В эксперименте приняли участие 66 испытуемых-студентов магистратуры.Эксперимент проводился в естественных условиях. После прослушивания реплик-стимулов, записанных носителем литературной нормы русского языка, нужно было отреагировать, выразив с помощью разговорных конструкций указанные интенции.Материалом для эксперимента послужили 20 аутентичных диалогических текстов, отобранных из российских художественных фильмов. В диалогах представлено 19 интенций. Полученные результаты теста по использованию русских разговорных конструкций позволяют сделать следующие выводы:
1) комбинированные интенции, например, согласие-недовольство и разрешение-безразличие, влияют на снижение скорости реакции испытуемых. Большинство испытуемых обычно выбирают только одну часть интенции, которую они хорошо понимают;
2) определенные интенции китайские студенты не различают, например, интенции «утешение» и «обнадеживание», «упрек» и «недовольство». Ответы на данные интенции оказались аналогичными;
3) имеются интенции, которые неизвестны китайским магистрантам, например, интенция «уход от прямого ответа». В связи с этим некоторые ответы были совершенно или частично неадекватными;
4) существует интенция «вежливое несогласие», прямой перевод которой невозможен на китайский язык, поэтому большинство испытуемых либо допустили ошибки при реализации этой интенции, либо отказались от ответа.

О влиянии типичных грамматических ошибок на процесс коммуникации (по материалам эксперимента)

Русский язык как иностранный, обучение грамматике, типичная ошибка, грамматическая ошибка, коррекция и предупреждение типичных ошибок.

Коррекция ошибок традиционно считается одним из эффективных средств оптимизации учебного процесса. Преодолению каких ошибок следует уделять внимание при обучении иностранному языку и в какой степени? Существует мнение, что многие грамматические ошибки являются коммуникативно-незначимыми и не препятствуют реализации коммуникативного намерения говорящего. В то же время, некоторые авторы используют понятие потенциально коммуникативно-значимых ошибок. Это понятие основано на наблюдении, что коммуникативная значимость типичной грамматической ошибки может эксплицироваться не во всех контекстах. Данная гипотеза была проверена экспериментально. Было составлено 7 тестов по 30–35 устных и письменных высказываний иностранцев второго сертификационного уровня, содержащих типичные ошибки в области предиката. Каждый тест заполнялся 10 русскими информантами, которым предлагалось передать смысл высказываний иностранцев своими словами. Всего в эксперименте приняло участие 40 нефилологов с 18 до 50 лет. Результаты эксперимента позволили выявить важную закономерность: типичная ошибка в одних контекстах может являться КНЗО (коммуникативно-незначимой), а в других КЗО (коммуникативно-значимой). По результатам был создан рейтинг коммуникативной значимости рассмотренных ошибок в области предиката. Из 20 выделенных типов ошибок только для 4 не было отмечено КЗО. Все остальные 16 типов обладают коммуникативной значимостью в разной степени: 1) невысокой — до 10%; 2) высокой — свыше 10 %. Высоким процентом КЗ обладают ошибки, связанные с нарушением структуры высказывания. Полученные данные доказывают необходимость уделять внимание предупреждению любых грамматических ошибок. Это, в свою очередь, требует глубоких исследований в относительно причин их возникновения.

Формирование лингвокультурной компетенции в курсе магистратуры «Национальная картина мира: история формирования и развитие»

Лингвокультурная компетенция, национальная картина мира, лингвокультурология, русский язык как иностранный, магистратура.

Формирование лингвокультурной компетенции учащихся — одна из основных целей профессионального образования в магистратуре по направлению «Русский язык и русская культура в аспекте РКИ». Представляемый курс «Национальная картина мира: история формирования и развитие» является логическим продолжением базового курса лингвокультурологии и рассматривает взаимосвязь экстралингвистических факторов (происхождение русского этноса, сформирование основных черт его характера, склада мышления) и национально-культурной специфики языковых категорий. Язык как главная знаковая реалия культуры рассматривается в курсе и как следствие естественного исторического процесса, и как отражение в вербальных знаках языковой политики государства, которая базируется на идеологии как системе слов, определяющих ценностные установки того или иного общества.
В курсе рассматриваются следующие основные вопросы:
1) историко-культурные основания национальной картины мира (в том числе религиозно-конфессиональный компонент этноса, миграционные процессы и их влияние на национальную государственность);
2) национальная картина мира в зеркале русской грамматики (рассмотрение грамматических категорий как способа осмысления мира);
3) национальная картина мира в зеркале ключевых слов русской культуры (национально-культурная специфика «мелких» слов, ключевых слов — русских культурных концептов);
4) национальная картина мира как отражение языковой политики государства (представление о языке как средстве воздействия на общественное и индивидуальное сознание).
Таким образом, в результате освоения курса обучающиеся расширяют свои представления о специфике формирования национальной картины мира, что позволяет им эффективно применять полученные знания в практике преподавания РКИ.

Русские устойчивые сравнения с эталоном «ребенок» (на фоне китайского языка) в аспекте русского языка как иностранного

Устойчивое сравнение, эталон, основание сравнения, культура, менталитет.

Устойчивые сравнения (далее — УС) выделяются ярко выраженной национально-культурной спецификой, наиболее важную роль при этом играет одна из частей устойчивого сравнения — эталон сравнения. УС с эталоном «ребенок» многочисленны и очень частотны в русской разговорной речи и художественной литературе. Эти единицы требуют изучения на фоне китайского языка, где также наличествуют сравнения с этим эталоном, для выявления сходств и различий в двух языках с целью дальнейшей презентации русских УС в китайской аудитории продвинутого этапа обучения. В словарях устойчивых сравнений русского языка зафиксировано 43 УС. В китайской лексикографии отсутствует словарь устойчивых сравнений, поэтому нами был проведен опрос 92 носителей китайского языка для выявления корпуса сравнений с эталоном «ребенок». В результате опроса было выявлено 363 УС китайского языка. «Ребенок» выступает как эталон русских УС со следующими основаниями: глупый, доверчивый, наивный, беспомощный, играть, плакать, смеяться, спать и др. Чаще в русском языке наблюдается расширение эталона — маленький (малый, грудной) ребенок. В «Национальном корпусе русского языка» как ребенок часто используется без эксплицирования основания сравнения, которое выводится из контекста. Субъектом русских сравнений является человек или щеки человека. В китайских УС основаниями сравнений при эталоне «ребенок» выступают прилагательные чистосердечный, милый, счастливый, радостный, сумасшедший, невежественный, грустный, глаголы шуметь, говорить, спать, есть и др. Субъектом сравнений могут быть человек, его душа, хорошая кожа. Сходства оснований сравнений в двух языках обусловлены универсальными чертами характера и поведения детей, а различия — особенностями национального менталитета, принятых в культуре норм поведения.

Роль и место вербальных ассоциаций при изучении разговорной темы «Медицина» в процессе преподавания русского языка как иностранного

Вербальные ассоциации, русский язык как иностранный, ассоциативный эксперимент, тематическая группа, ассоциаты.

Разговорная тема «Медицина» занимает важное место в программе изучения русского языка как иностранного. Учет вербальных ассоциаций носителей русского языка особенно актуален при формировании состава лексико-тематической группы и обсуждении страноведческих вопросов иностранными учащимися, находящимися на продвинутом этапе обучения. Проведенный свободный цепочечный ассоциативный эксперимент среди носителей русского языка (всего 103 человека), являющихся пациентами, медработниками и студентами медицинских вузов Санкт-Петербурга, позволил определить объем ассоциативно-вербального поля «Медицина» в современном русском языковом сознании — всего было получено 558 реакций. Полученные ассоциаты были классифицированы по тематическим группам. Наиболее объемными, ядерными группами для всех респондентов оказались наименования лекарственных форм (таблетки, порошки, капли и др.), наименования болезней и болезненных поражений (грипп, ангина, рана, ожог и др.), наименования частей тела (рука, живот, зуб и др.), наименования медицинских учреждений (больница, поликлиника и др.), наименования медицинских манипуляций (уколы, вакцинация и др.), наименования медицинского персонала (врач, медсестра, уролог и др.). Лексика, входящая в эти группы, составляет необходимый минимум для занятий. Особый интерес с лингвострановедческой точки зрения представляют наименования реалий (напр. бомжи в приемном покое), прецедентные имена и высказывания (Гиппократ, Айболит, «Группа крови на рукаве», «Моя девушка учится в меде», «Интерны», Птица — не грач, стоматолог — не врач и др.); слова-символы (змея, красный крест, кадуцей); оценочные номинации. Эти единицы требуют специального комментария в иностранной аудитории.

Русский язык как неродной, методическая терминология, теория методов обучения.

Термин «русский язык как неродной» иногда встречается в методической литературе уже в 1930-е гг., но получает распространение с конца 1980-х гг. Чаще всего термин он применяется по отношению к обучению русскому языку в тех школах России, где часть учебных предметов преподается на родном языке учащихся, то есть он заменил существовавший в советское время термин «русский язык в национальной школе». Кроме того, русским языком как неродным иногда называют русский язык, который преподают в школах ближнего зарубежья — в странах СНГ [Есаджанян], а также в российских вузах студентам из Средней Азии и Закавказья. Наконец, некоторые исследователи называют русским языком как неродным тот язык, которым овладевают приезжающие из зарубежных стран трудовые мигранты [Лысакова, 2015, с. 7]. Более корректным было бы употребление термина «неродной язык» для обозначения родового понятия, включающего понятия иностранного и неиностранного неродного языков, которые изучаются в языковой среде и вне ее, и противопоставленного понятию «родной язык». Такое его употребление было бы уместным в работах, посвященных методам обучения, которые не проявляют своей специфики при обучении различным вариантам неродного языка в языковой среде и вне ее.
Есаджанян Б. М. Методика преподавания русского языка как неродного / Б. М. Есаджанян, Л. Г. Баласанян, Э. А. Баятян и др. / Под ред. Е. М. Есаджанян. Ереван: Филин, 2008. 496 с.
Лысакова И. П. Основы методики обучения русскому языку как неродному / И. П. Лысакова, Т. Ю Уша, Г. М. Васильева и др./ Под ред. И. П. Лысаковой. СПб.: Изд-во РГПУ им. А. И. Герцена, 2015. 163 с.

Белорусское общественное объединение преподавателей русского языка как иностранного, БООПРЯИ, РКИ, проблемы, достижения, методика преподавания РКИ.

Белорусское общественное объединение преподавателей русского языка как иностранного (далее БООПРЯИ) возникло 14 лет назад с целью создания белорусской школы методики преподавания РКИ. К достижениям БООПРЯИ можно отнести: модель образовательного стандарта, типовые программы, учебники и учебные пособия по РКИ, изданные монографии и сборники научных статей по проблемам РКИ, функционирование журнала «Вестник БООПРЯИ». Весомым вкладом в становление белорусской школы методики преподавания РКИ стало регулярное проведение международных научных конференций, межвузовских научных семинаров.
Важным стимулом для развития белорусской школы методики преподавания РКИ стали: введение учебной дисциплины и специальности РКИ в классификатор; создание курсов повышения квалификации преподавателей РКИ и курсов переподготовки по специальности «Русский язык как иностранный», в т. ч. для зарубежных специалистов.
Значимыми мероприятиями БООПРЯИ являются фестивали иностранных студентов «Дни русского языка и белорусской культуры», фестивали национальных культур, международные и республиканские конкурсы студенческих работ, студенческие конференции.
Проблемы и перспективы развития БООПРЯИ.
1. Во многих белорусских вузах кафедры РКИ находятся в ситуации выживания, что обусловлено проведением в республике оптимизации в системе образования.
2. Нормативная база по вопросам организации преподавания РКИ в высшей школе требует унификации.
3. В белорусской методике преподавания РКИ наметился крен в сторону изучения лингвокультурологической, лингвострановедческой и социокультурной составляющей учебного процесса.
В ближайшие планы БООПРЯИ входит работа по созданию Центра сертификационного тестирования и Специализированного совета по защите кандидатских диссертаций на базе БГУ.

Учебный словарь, вторичная концептуализация, диалог культур, деловая коммуникация, понятийная эквивалентность, коммуникативная эквивалентность.

Любой словарь представляет собой модель когнитивного пространства различной степени свернутости и играет исключительную роль в формировании представления о национальной концептуализации мира. Понимая под освоением иностранного языка как познавательной деятельности формирование т. н. вторичной концептуализации, следует признать, что в процессе такой коммуникативно-речевой социализации лексический уровень занимает особое место, и освоение его немыслимо без двуязычного словаря. Главная задача двуязычного словаря — обеспечение диалога культур, который может реализовываться в самых различных коммуникативных формах, в том числе и специальных. Одной из таких форм выступает деловая, или бизнес-коммуникация, которая на фоне глобальной маркетизации перестает быть узкопрофессиональной, приобретая черты коммуникации массовой и становясь предметом филологического и лингвокультурологического рассмотрения. Освоение ее связано с формированием лексической компетенции в области экономических отношений производства и потребления, что в случае филологической аудитории бывает весьма затруднено без специального лексикографического обеспечения. Эквивалентность словарная (понятийная) предполагает соответствие прежде всего номинативных характеристик слов левой и правой части двуязычного словаря, что далеко не всегда обеспечивает эквивалентность коммуникативную, смысловую, которая реализуется в процессе коммуникативного акта. Соблюдение такой эквивалентности является наиболее сложной задачей, решение которой невозможно без учета национально-культурной специфики объективируемого понятия. Обеспечение такого рода эквивалентности входит в задачу учебного словаря, определяет его дидактический потенциал, причем как в случае словаря общелитературного языка, так и словаря специальной лексики.

Подготовка к участию в дискуссии на начальном этапе обучения (азиатская аудитория)

В последнее время в российских вузах существенно увеличилось количество азиатских учащихся. Работая с такой аудиторией, преподаватели РКИ сталкиваются с определенными трудностями. Особенно это касается взаимодействия азиатских студентов с другими учащимися, а также с преподавателем. Это заставляет преподавателей несколько иначе выстраивать свою работу, адаптируя известные приемы для нужд именно азиатской аудитории.
В коммуникативном подходе в обучении иностранным языкам на уроках используются задания, которые побуждают учащихся приближать их языковое поведение к ситуациям реальной жизни, предлагают обучающимся проблему или вопрос для обсуждения. К сожалению, азиатские студенты, изучающие русский язык, с большим трудом выражают свое мнение и отстаивают его. Умение поддерживать разговор даже при ограниченной лексической и грамматической базе является одним из аспектов коммуникативной компетенции, но азиатские студенты любого уровня владения языком оказываются не готовы ни к выражению своего мнения, ни, тем более, к дискуссии, которая является одним из основных видов упражнений, использующихся в обучении иностранным языкам по коммуникативной методике. В связи с этим мы хотели бы предложить для развития речи студентов и формирования у них коммуникативной компетенции такой эффективный, на наш взгляд, «инструмент», как ПОПС-формула (PRES-formula). Именно знание этой формулы, с нашей точки зрения, может помочь азиатским студентам, которые, в силу культурных различий, формулируют и выражают свое мнение иначе, нежели их европейские и американские «коллеги». Ценность этого технического приема заключается в том, что позволяет учащимся кратко и всесторонне выразить собственную позицию по изученной теме, что особенно актуально на начальных этапах обучения.

Русская народная сказка в ряду прецедентных текстов на уроке РКИ

Русская народная сказка, прецедентный текст, прецедентные феномены, учебный материал, фразеологизмы.

Современный подход к обучению русскому языку как иностранному предполагает тесную взаимосвязь с культурой его носителей. В этом плане большой интерес представляет русская народная сказка. В ряду прецедентных текстов сказке принадлежит особенное место. Она концентрирует в себе все национально-специфическое в русской картине мира. Сказка — продукт коллективного сознания, и она сама с детства формирует сознание носителя языка. Ни один из прецедентных текстов не обладает такой «живучестью», как сказка. Она разнообразно интерпретируется в разных видах искусства. Сказка содержит другие прецедентные феномены — прецедентные имена (Кощей Бессмертный, Баба-Яга, и др.), прецедентные высказывания (Утро вечера мудренее и др.), прецедентные ситуации (богатырь на распутье и др.). Русская народная сказка включает множество фразеологизмов и прецедентных выражений (за тридевять земель, пир на весь мир и др.). Фразеологии обычно не уделяется специального внимания в курсе РКИ, и сказка может восполнить этот пробел. Фразеологизмы — это не только факты языка, но и факты культуры, в них находят яркое отражение особенности национального мировосприятия. Сказка — естественный контекст, в котором «живет» фразеологическая единица. Сказку можно использовать как материал для изучения грамматики, например, волшебные сказки, имеющие динамичный сюжет, хорошо демонстрируют употребление глаголов движения. Таким образом, русская народная сказка действительно позволяет строить обучение инофонов на взаимосвязи языка и культуры. Она открывает иностранцу коренные начала русской национальной жизни и предоставляет широкие возможности изучения языка.

Использование ресурсов русскоязычного Интернета для развития навыков чтения в рамках самостоятельной работы студентов

Интернет, русскоязычные новостные порталы, развитие навыков чтения, самостоятельные занятия языком, Blended Learning.

В последние годы Интернет прочно вошел в жизнь современного общества и активно используется в различных целях, в том числе и как элемент дидактической концепции, называемой в специальной литературе английским термином «Blended Learning». Под этим понятием подразумевается сочетание классических форм очного обучения с достаточно большим объемом работы, выполняемым студентами в рамках самостоятельных занятий языком. В задачи преподавателя сегодня входит не только подготовка материалов для уроков, но и организация внеурочной работы студентов, формулирование задач и проверка результатов самостоятельных занятий, которые приобретают все большее значение на фоне непрерывной тенденции к сокращению аудиторных часов с преподавателем, прежде всего за пределами страны изучаемого языка. В докладе представлен один из вариантов использования русскоязычных ресурсов Интернета для развития навыков чтения и знакомства с русскоязычными информационными порталами на различных этапах обучения — А2-В1 европейской шкалы уровней владения языком.

Проблемы представления описательных предикатов в лингводидактической модели русского языка

Грамматика, синтаксис, описательный предикат, экспликатор, дескрипция, прикладные направления лингвистики.

Описательные предикаты (ОП), определяемые как синтаксические единицы по смыслу равнозначные слову и обладающие отдельными свойствами фразеологизмов и свободных сочетаний, являются необходимым атрибутом научного текста, так как участвуют в синонимических перефразировках, имеющих целью выполнение конкретных коммуникативных задач. Обучение декодированию и продуцированию ОП, необходимых инофонам при чтении и построении научных текстов, не должно основываться на запоминании клишированных оборотов. Для обучения построению ОП следует предъявить внятный алгоритм их порождения. Существующие классификации ОП «от глагола-экспликатора» не пригодны при преподавании РКИ, поскольку ведущим в этом случае должен быть подход «от семантики к средствам выражения». Отмечена необходимость создания описания ОП «от исходного слова». Такое описание в большей степени возможно для ОП-1 (вести спор), представляющих собой дескрипции уровня словосочетания. По отношению же к ОП-2, являющимся подлежащно-сказуемостными структурами: Произошел взрыв, Присуще постоянство, Тоска взяла, такой способ описания проблематичен. Наибольшие трудности вызывают ситуации с денотативными предикатами события, процесса и действия, поскольку образование ОП-2 часто сопряжено с одновременным перераспределением ролей основных компонентов денотативной структуры: Идет спор, Ведется расследование.

Национально-ориентированный подход к обучению русскому языку как иностранному в иноязычной среде (на примере иранских вузов)

Иноязычная среда, обучение, русский язык, национально-ориентированный подход, иранские вузы.

Вопросы эффективности обучения иностранным языкам в условиях иноязычной среды не теряют своей актуальности для методики преподавания на протяжении всей истории ее существования. Поиск оптимальных путей овладения иностранным языком в условиях иноязычной среды приводит методистов к пересмотру существующих взглядов на обучение языку в соответствии с достижениями современной методики, а также конкретными условиями обучения. Развивающиеся отношения между Россией и Ираном обусловленная этим необходимость в высоком уровне владения русским языком предъявляют особые требования к используемым методам преподавания русского языка как иностранного. Понятие «подход к обучению» является одним из важнейших вопросов в методике, под которым, вслед за Э. Г. Азимовым и А. Н. Щукиным, понимается базисную категорию методики, определяющую «стратегию обучения языку и выбор метода обучения, реализующего такую стратегию» (Азимов, Щукин, 2009). Национально ориентированный подход является комплексным подходом, который, с одной стороны, базируется на идеях коммуникативного и социокультурного подходов, а с другой, предполагает учет факторов, оказывающих непосредственное влияние на обучение языку в условиях иноязычной среды. Иноязычная среда имеет ряд отличительных особенностей:
высокая степень использования родного языка учащихся;мотивация учащихся;разное качество обучения;методические стратегии, используемые в иноязычной среде («от текста — к действительности»);соотношение аспектов языка и видов речевой деятельности при обучении.Применение национально-ориентированного подхода к обучению русскому языку в условиях иноязычной среды позволяет приблизить обучение языку к условиям языковой среды, способствует оптимизации учебного процесса и повышает эффективность обучения в конкретных условиях.

О факторах эффективности коммуникативного взаимодействия в учебно-профессиональной сфере общения на иностранном языке (филологический профиль)

Коммуникация как средство обучения иностранному языку обеспечивает обмен информацией в таких формах как дискуссия, беседа, сообщение, диалог-обсуждение и т. п [Пидкасистый, 1998, с. 266]. К факторам, влияющим на эффективность коммуникативного взаимодействия в учебно-профессиональной сфере общения иностранных студентов-филологов, можно отнести следующие: 1) активность предполагает прочное усвоение профессиональных знаний, формирование речевых навыков и умений, необходимых для общения на занятиях по иностранному языку. Учащиеся должны постоянно стремиться к новым знаниям и максимально проявлять свои способности [Азимов, Щукин, 2009, с. 12]; 2) интерес — важнейший стимул для овладения иноязычными навыками и умениями, который способствует повышению познавательной активности учащихся и позволяет успешно формировать методическую компетенцию будущих преподавателей иностранных языков; 3) лингвосоциокультурные фоновые знания о национальной культуре носителей изучаемого языка (традиции, реалии, особенности речевого и неречевого поведения); знание безэквивалентной лексики и т. д.; 4) языковой аспект общения: достаточный словарный запас (профессиональные термины); знание типичных грамматических конструкций, используемых в разных ситуациях учебно-профессионального общения; выбор адекватных стратегий коммуникативного взаимодействия с носителями изучаемого языка.

Дидактические материалы, билингвы, РКИ, дети-мигранты, программа.

Одной из актуальных тем в области методики преподавания РКИ в последнее время продолжает оставаться проблема разработки учебно-методических материалов для детей. Тем не менее подавляющее большинство существующих дидактических материалов ориентировано на естественных билингвов, для которых русский язык является вторым родным или наследным. Кроме этого представлены исследования, рассматривающие вопросы об изучении русского языка учениками-мигрантами, детьми инофонами, а также соответствующие методические пособия и учебники. Однако необходимо подчеркнуть, что в данных работах говорится о наличии определенного уровня естественного двуязычия у этих детей. Таким образом, группа учеников, для которых русский язык является иностранным и которые, помимо уроков русского языка, не имеют связи с данной средой, почти всегда остается вне тем исследований. В нашем докладе мы хотели бы остановиться более подробно на вопросе, каким образом программа для учеников, осваивающих русский язык только в рамках специально организованных для этого уроков, должна отличаться от программы РКИ для естественных билингвов и детей-мигрантов.

Еще раз о соотношении Лингвистики текста и Дискурсивного анализа

Ф. де Соссюр, обозначив в своем курсе лекций два раздела: лингвистику языка и лингвистику речи, не затронул второго, предопределив внимание к нему как отдельному направлению исследований. Во второй половине ХХ в. началось исследование текста как речевого произведения любой протяженности — от однословной реплики до целого рассказа, поэмы или книги (Маслов Ю. С.) и практически одновременно дискурса как речи, «присваиваемой говорящим, в противоположность, повествованию, которое разворачивается без эксплицитного вмешательства субъекта высказывания» (Бенвенист Э.). Первоначально внимание было сосредоточено на тексте, поиске критериев текстуальности, выделении единиц текста и наблюдении за их функционированием. Но постепенно текст стал осмысливаться как коммуникативный процесс, и вслед за этим доминирующее положение в изучении речи стал занимать дискурсивный анализ, потребовавший определенности своей позиции среди уровневых разделов лингвистики. С его приходом лингвистика раздвинула свои границы, включив понятие смысла и процедуру интерпретации, которая обусловила включение, кроме самого текста, еще и экстралингвистических факторов (знания о мире, мнения, установки, цели, адресата), необходимых для его понимания. В докладе на материале современной миниатюры демонстрируются особенности рассмотрения текста с позиций текстолингвистики (компоненты текста, реализующие текстовые категории) и дискурсивного анализа (дополнение наблюдениями за включенными экстралингвистическими данными). Сообщаются некоторые сведения и о локальной структуре дискурса, результаты анализа которой проливает свет на особенности функционирования языковых средств языка. определяя возможности выбора как теоретической проблемы.

Стиль А. И. Колесникова в газете «Коммерсантъ»: принципы анализа

Медиатекст, индивидуальный стиль, повседневность, ирония, концепция издания.

При анализе речевых особенностей публикаций А. И. Колесникова в газете «Коммерсант» следует исходить из того, что они в значительной степени предопределяются, с одной стороны, структурой той коммуникативной ситуации, в которой оказывается журналист. С другой — личными речевыми предпочтениями журналиста. Основные стилеобразующие элементы коммуникативной ситуации в данном случае следующие.
Колесников входит в кремлевский пул журналистов и освещает статусные события, происходящие с участием Президента. Все такие события по составу участников и по характеру протекания жестко регламентированы.
Речевое поведение Колесникова должно соответствовать концепции издания, и прежде всего ее политической и речевой составляющей. «Коммерсант» позиционирует себя как издание, ориентирующееся на консервативный тип речевого поведения и в то же время занимающее разумно оппозиционную по отношению к власти точку зрения.
Стереотипность стандартной коммуникативной ситуации преодолевается автором на основе использования особенностей речемыслительной деятельности, сложившейся в сфере повседневного бытового существования (здравый смысл, привычные общеизвестные ситуации, самоочевидные ожидания, разговорность как система речевого поведения). Если в художественном творчестве фрагмент повседневной бытовой жизни переосмысливается в системе эстетических категорий и становится элементом той или иной художественной системы, то у Колесникова ситуация обратная. Автор даёт информацию об официальном событии, периодически перемещая в процессе изложения свою точку зрения в систему речевых координат повседневности.
Доминирующей речевой формой становится комментарий при обильном использовании чужой речи. В системе модусных значений значительное место занимает ирония.

Поликодовый медиатекст, интерпретация, журнальный разворот, интерактивные методы.

Поликодовость — неотъемлемое свойство современного медиатекста. Особым типом поликодового текста является журнальный разворот, объединяющий под одной рубрикой (темой) несколько вербальных и невербальных (графики, схемы, фотографии, иллюстрации) текстов. При этом смысл текстов журнального разворота в целом как правило сложнее смысла его отдельных частей. Чтение такого поликодового текста и восприятие его как целого требует определенных интерпретативных умений. Доклад посвящен проблеме выявления структурной и смысловой целостности текстов журнального разворота как единого текста и методам его интерпретации. Материалом наблюдений служат журнальные развороты таких журналов, как «Огонёк», «Город. 812», «Наши деньги», «Власть».
В качестве подхода к интерпретации смысла текстов журнального разворота как целого предлагается структурный подход, предполагающий рассмотрение журнального разворота как композиционного целого и выявление характера отношений между частями целого: отношения смежности, последовательности, обусловленности, родо-видовые отношения, ассоциативной связи.
В докладе предлагаются интерактивные формы работы с такими поликодовыми текстами в рамках обучения иностранных студентов чтению медиатекста.

Ирония, ирония как стилистический прием, текстообразующая ирония, средства реализации иронии, субъективно-оценочная модальность.

В исследованиях последних лет ирония рассматривается как одна из важнейших черт литературы конца XX в., реализующая субъективно-оценочную модальность и представляющая собой художественную форму авторской позиции.
Лингвисты рассматривают иронию как стилистический прием и как категорию текста. Как стилистический прием (такой тип иронии С. И. Походня называет ситуативной) ирония основана на противопоставлении прямого и переносного значения и на антифразных отношениях, таких как гипербола, парафраз и т. п. Средства выражения иронии, которые используются в рассказах Н. Толстой, относятся к разным уровням языка. Наиболее типичными средствами выражения контекстуальной иронии являются лексико-семантические, стилистические, основывающиеся на несоответствии смысла высказывания его формальному выражению, и связанные с категорией интертекстуальности.
Более сложной по способу и условиям реализации в системе художественного произведения является ассоциативная ирония, которая охватывает весь текст и придает ему иронический смысл. Этот тип иронии — элемент мировоззрения автора, средство создания целостной системы текста, выражение авторской позиции косвенным, опосредованным способом не только языковыми, но и экстралингвистическими средствами. Основным способом создания иронического смысла у Н. Толстой выступают перевернутые (алогичные, противоестественные, часто абсурдные) причинно-следственные отношения.

Синтаксические градационные структуры с союзом не то чтобы(что), но (а) в публицистических текстах Д. Быкова

синтаксические структуры, градационные союзы, семантика, модальность, публицистический текст, экспрессивность.

Синтаксические конструкции с градационными союзами представляют несомненный интерес как в структурном, логическом, семантическом, так и коммуникативном аспектах. Сложность и противоречивость градационных союзов связана с различием значимости соединяемых ими частей простого и сложного предложений и неопределенностью их синтаксических отношений. Несмотря на неоднородный состав, структурно градационные союзы в большинстве примеров объединяет наличие в них грамматического отрицания — обязательным компонентом в рассматриваемых конструкциях является присутствие отрицательного элемента не. Наибольшую трудность вызывает градационный союз не то чтобы (что), но(а), имеющий определенное модальное значение, связанное с «градацией мнений» говорящего: неуверенностью, сомнением, некоторым нежеланием говорить или неполным знанием предмета обсуждения. Структурная вариативность двухкомпонентного союза — возможность употребления во второй части двух различных по своей семантике противительных союзов но/а, двойственность модального элемента чтобы/что, частотность вхождения рассматриваемого союза в парцеллированные построения — все это усложняет овладение навыками употребления союза в практике РКИ. Градационные союзы относятся к разговорному стилю речи и имеют яркую экспрессивную окраску, что определяет частотность их употреблении в текстах художественной литературы. Особого внимания заслуживает активность проникновения градационных союзов в публицистические тексты, авторами которых являются известные писатели и общественные деятели. Градационный союз не то чтобы(что), но(а) по частотности употребления с уверенностью можно отнести к синтаксическому элементу феномена языковой личности Д. Быкова-публициста.

Рассказ-воспоминание как обучающий жанр: структура и средства языкового выражения

Рассказ-воспоминание, ностальгия, эпизод, сохраненный памятью, мотив как средство создания смысловой цельности рассказа.

При обучении русскому языку как иностранному на продвинутом этапе важным объектом изучения и практического овладения становится эмоциональная сторона речи [Лобанова, Слесарева]. Информация нарративного или описательного характера переходит в ранг рефлексии, т. е. в рассмотрение и анализ собственных знаний, отношения и оценок автора. В подобных ситуациях одной из форм продуктивной речевой деятельности может быть рассказ по памяти о родном / любимом городе студента, т. е. создание рассказа-воспоминания. Подготовкой к такому виду продуктивной деятельности может стать анализ рассказа на близкую тему. В докладе мы обращаемся к рассказу С. Мосовой из цикла «В поисках прошлогоднего снега» [Мосова], в 90-е гг. покинувшей Кишинев и ставшей жительницей Петербурга. Рассказ посвящен городу детства и юности, он становится тем героем, отношение к которому составляет главное содержание, состоящее из цепи эпизодов, включающих разнообразные средства художественного выражения, анализ которых позволит понять особенности данного речевого жанра. К ним отнесены средства оценки, носящие ярко выраженный субъективный характер, приобретение оценочного характера эпизодами «стандартных» повседневных событий, наличие ведущего мотива — повтора номинаций, фокусирующих внимание читателя и служащих созданию смысловой целостности текста.
Лобанова Н. А., Слесарева И. П. Учебник русского языка для иностранных студентов-филологов: систематизирующий курс (3-й год обучения) / под ред. В. Г. Гака. Москва: Русский язык, 1988. 366 с.
Мосова С. В. В поисках прошлогоднего снега [Электронный ресурс] // [http://podlinnik.org] URL: http://podlinnik.org/index.php?id=1245&option=com_k2&view=item (Дата 
обращения: 20.05.2016).

Креативность и ее организующая роль в формировании авторского начала в тексте

РКИ, языковая креативность, речевые жанры, авторское начало, дневник.

В современной лингвистике актуален интерес к проблемам проявления личности в языке, в речевых произведениях, принадлежащих разным жанрам и стилям. Традиционно авторская индивидуальность, личностное начало связывались с исследованием текстов художественной литературы, изучением индивидуального стиля писателя, а также анализировались в тех жанрах журналистики, где в наибольшей степени выражен публицистический характер речи, формируемый ярко представленной позицией и личной точкой зрения автора.
Однако в последнее время расширяется репертуар текстов и жанров, которые рассматриваются в аспекте проявления в них авторского начала [например, Потсар, 2007]. Объектом внимания лингвистов в таком аспекте становятся жанр информационной заметки, разного рода медиатексты массовой культуры, реклама и многие другие.
Проявление авторского начала соотносится специалистами с понятием креативности. Н. А. Купина в качестве объекта креативной стилистики рассматривает «произведения речи в ее функциональных и жанровых разновидностях, хотя бы частично отмеченные авторской индивидуальностью» [Купина, 2016, с. 132].
В докладе понятие креативности используется применительно к проявлению авторского начала в текстах традиционного и сетевого дневников, при этом речевая индивидуальность пишущего выявляется на фоне нормы жанра. Обозначенная проблема значима при обучении РКИ (для формирования умений восприятия и порождения речи).
Купина Н. А. Креативная стилистика и креативные речевые технологии // Труды Института русского языка им. В. В. Виноградова. Вып. 7. М., 2016. С. 131–142.
Потсар А. Н. Авторское начало в текстах массовой коммуникации // Русская речь в СМИ: Стилистический аспект / под. ред. В. И. Конькова. СПб.: Изд-во С.-Петерб. ун-та, 2007.

Изменения структуры современного поликодового публицистического текста и расширение возможностей его использования в процессе обучения РКИ

Традиционно в поликодовом дискурсе текст несет основной контент, а визуальный образ — дополнение (визуализация логоса). Изображение обычно сопровождается подписью — атрибуцией визуального образа.
С другой стороны, интернет-коммуникация стала основной формой общения и самопрезентации, потому некоторые черты интернет-жанров сегодня присущи и традиционным жанрам, среди них мультимедийность (обязательность использования нескольких семиотических каналов) и специфическое оформление контента (внешняя структура материала должна с первого взгляда понравиться реципиенту).
Предполагаем, что периодические печатные издания, которые продолжают издаваться в 2017 г., изменили свою редакторскую политику Ч в частности, поменялись функции вербального и визуального компонента.
Мы привлекли к анализу бортовой журнал авиакомпании «Аэрофлот». В 2010 г. авторы следуют правилам создания публицистического текста, почти все фотографии имеют атрибуцию, однако она не добавляет контента к фотографии и к тексту, более того, эти подписи предсказуемы. В 2016 г. внешняя структура материалов изменилась. В журнале много фотографий, занимающих целую страницу или даже разворот. Фотографии сопровождаются комментариями, этот жанр пришел в печатное издание, видимо, из социальных сетей. Комментарии являются самостоятельными текстами, связанными с основным текстом только темой или объектом; чаще всего это повествование, но могут быть и другие типы текста. 
Подобная ситуация представляется нам плодотворной для того, чтобы несколько модернизировать привычные типы заданий, основанных на использовании картинок, на уроках по развитию устной и письменной речи.
Сообщение включает материал, иллюстрирующий высказанные положения.

Регулятивные таблички в современном русском публичном общении: стандарт и креативность

Регулятивная коммуникация, стандартизованные и креативные поликодовые таблички.

Практика использования в публичном общении русских регулятивных табличек канонизировала стандарты как их изобразительного, так и вербального компонентов, содержащих лаконичные сообщения, окрашенные директивно-официальной тональностью, что предполагает безусловное исполнение выраженного предписания массовым адресатом. Наблюдение показывает, что степень категоричности регулятивных табличек напрямую зависит от стандартизованности выражения в них предписания, причём в поликодовых регулятивных табличках, нацеленных на ясную и однозначную передачу прескрипции, стандартизованность предполагает и высокую степень синсемантичности словесной и иконической составляющих, именно поэтому иконический компонент, как правило, усиливает вербальное предписание, делает его общепонятным, доступным даже для людей, не умеющих читать по-русски, выделяет главную информацию или дополняет, уточняет ее. При широкой распространённости нормативных табличек в современной русской регулятивной коммуникации возрастает доля табличек, стимулирующих осмыленно-кооперативную, а не безусловно-субординативную реакцию массового адресата. Это: 1) стандартизованные регулятивные таблички, где категоричность указаний смягчается за счёт включения этикетных выражений вежливости, трансформирующих директиву в просьбу; 2) креативные регулятивные таблички, где директивная категоричность преодолевается за счет включения: а) комических, и/или б) демотивирующих фамильярных (и даже инвективных), и/или в) мотивирующих имиджевых компонентов. В креативных поликодовых регулятивных табличках между вербальным и иконическим компонентами могут устанавливаться автосемантические отношения, т. е. изображение может оставаться факультативным, выполняя роль усиления комического эффекта, а не обоснования прескрипции.

Иностранный язык для академических и специальных целей в вооруженных силах ФРГ и Французской Республики

Иностранный язык для специальных целей, уровни владения иностранным языком, содержание обучения иностранному языку, Общеевропейская шкала уровней владения иностранным языком, языковая подготовка военнослужащих.

Активные процессы глобализации в современном мире затрагивают все стороны жизни общества, не является исключением и образование. В настоящее время Общеевропейская шкала оценки уровня сформированности коммуникативной компетенции прочно вошла в обиход отечественной средней и высшей школы, применительно к уровням, выявляемым в соответствии этой шкалой, определяются цели и задачи обучения, соответственно этому готовятся учебники и учебные пособия.
Не оспаривая оправданности такого подхода к организации процесса обучения иностранным языкам, следует отметить, что слабой стороной здесь является слабая дифференциация содержания обучения в зависимости от потребностей целевой группы и, как следствие, обращение к академической и профессиональной тематике на продвинутом этапе, что особенно справедливо применительно к таким традиционно вторым иностранным языкам, как немецкий и французский. В связи с вышесказанным значительный интерес представляет опыт построения системы уровней языковой подготовки и, как следствие, подход к отбору содержания обучения иностранному языку в учебных центрах, работающих для нужд вооруженных сил крупнейших партнеров России в Европе — ФРГ и Франции. Опираясь на высокую мотивированность слушателей и стремясь к ее поддержанию, методисты делают ставку на учет ее специфических коммуникативных потребностей и их удовлетворение средствами изучаемого иностранного языка, адекватным образом эта установка отображается при аттестации обучающихся, в результате чего иначе организуется и сама шкала оценивания уровня сформированности коммуникативной компетенции, которая учитывает, тем не менее, специфику профессиональной деятельности слушателей и в полной мере соотносится с их академическими потребностями.

Иностранные языки в программе бакалавриата и магистратуры по направлению образования «Туризм»

Туризм, учебник, английский язык, испанский язык, французский язык, преподавание профессионального языка.

На географическом факультете МГУ имени М. В. Ломоносова преподавание ведется по пяти направлениям, одно из которых — 43.03.02 «Туризм». Учебный план бакалавриата по направлению «Туризм» включает преподавание дисциплин «Иностранный язык» (6 семестров), «Второй иностранный язык» (4 семестра) и «Профессиональный иностранный язык» (2 семестра). В магистратуре преподаются иностранные языки (английский, испанский, французский) в течение двух семестров. Первым иностранным языком является английский, а в качестве второго языка студенты могут выбрать французский или испанский языки. Преподавание профессионального английского языка в области туризма осуществляется по учебнику Комаровой А. И. и Окс И. Ю. «Английский язык: туризм и сервис» (2016 г.). Учебник содержит систематически подобранные аутентичные тексты по рекреационной географии, страноведению и туризму на английском языке. Информативные тексты средней степени языковой сложности обеспечивают усвоение студентами основных тем и понятий предметной области «Туризм» и базовой терминологии. Работая по этому учебнику, преподаватель стимулирует студентов к поиску интересной дополнительной информации по заданной теме и учит просто, четко и понятно излагать по-английски свои мысли. Доклад посвящен программе преподавания, а также приемам и методам обучения иностранным языкам будущих специалистов по туризму. Текстовые учебные материалы и упражнения на аудиторных занятиях, а также домашние задания направлены на активное овладение студентами иностранными языками и применение ими наиболее употребительных языковых средств в их собственной речи.

Иностранный язык как учебная дисциплина в русскоязычной аудитории

Учет и роль родного языка в процессе обучения иностранному, родной язык как способ семантизации предъявляемого материала.

Обучение любому предмету предполагает решение двух основных задач — чему учить и как учить, которые в методике преподавания иностранных языков неизбежно объединяются в одно целое. Для успешной реализации первой составляющей необходимо четко определиться со второй. Дискуссии об этом ведутся с тех пор, как иностранный язык стал учебным предметом, особенно интенсивно с конца XIX в., когда лингвистов стали занимать вопросы методики и поисков более совершенных способов обучения. Вопрос «чему и как» решался по-разному в зависимости от многих факторов, среди которых социальный заказ и потребности общества играли не последнюю роль. Особенно много споров вызывал и продолжает вызывать вопрос об использовании родного языка в качестве посредника при обучении иностранному. Оппозиция «грамматика или коммуникация», сохранявшаяся долгое время из-за неоправданного отождествления владения устной речью с практическим владением языком, не является более актуальной. Однако обучение иностранному языку с опорой на родной по-прежнему ассоциируется с безнадежно устаревшим методом, неэффективность которого аргументируется, в частности, тем, что это затрудняет формирование коммуникативных навыков и умений. В докладе подробно рассматриваются аргументы сторонников прямого метода в свете современных лингводидактических тенденций.

Анализ сформированности когнитивных механизмов понимания иностранного текста (на материале рецепции устной публичной речи)

Образование когнитивных механизмов понимания устного иноязычного текста представляет собой важную задачу в развитии языковой способности изучающего иностранный язык. Определение уровня сформированности механизмов является целью исследования и экспериментальным образом определяется путем анализа устного перевода на родной язык. Задачей испытуемых, в качестве которых выступало 24 студента-переводчика, была передача медийного текста (трехминутная речь А. Джоли в поддержку пакистанской девочки) с английского на русский. Формальным признаком сформированности механизмов является длительность и развернутость порожденного текста и отсутствие очевидных искажений смыслов, напр., «disapprove» — «не признавать»; «sweet, creative, loving little girl» ­— «милая и слабая девочка», «хрупкая». О несформированности свидетельствует неспособность реципиента сохранить метафорический смысл исходного текста: «In a brutal attempt to silence her voice it grew louder» — «Они хотели заставить ее замолчать, но их поступок наделал больше шума». Показателем недостаточной сформированности является трансформация рассуждений в повествовательные высказывания: «Her favourite pink dress, she wrote, could put her in a danger» — «Она носила розовое платье и это подвергало ее опасности». При недостаточной сформированности когнитивных механизмов испытуемому не удается передать эмоциональную доминанту текста, что выражается в частотных повторах высказываний, эмоционально насыщенных в оригинале, но утративших эмоциональный потенциал в результате рецепции: «But the only thing that really matters to Malala was school. Her passion for learning expressed thought her famous diaries…» — «Она любила учиться… Она очень любила учиться…».

Графичность стихов Джеймса Картера как пример современной визуальной английской детской поэзии

Визуальная поэзия, поликодовый, невербальный, варьирование, аккумуляция, лингвокреативный.

С древних времен поэты иногда прибегали к помощи знаков других семиотических систем: так возник и постепенно развился визуальный вид поэзии. Балансируя на стыке литературы и изобразительного искусства, визуальная поэзия породила интересные подвиды и несколько определяющих ее (не)синонимичных терминов. Обобщив работы исследователей данного дискурса, можно утверждать, что чаше всего (кроме случаев своеобразного графического манифеста: форма = содержание) визуальная поэзия это поликодовые произведения, в которых стихотворный текст является структурной доминантой и возможно выявление традиционных стилистических средств.
Именно в современной детской визуальной поэзии ее непреложная людическая функция бесценный инструмент мотивации учащихся к изучению литературы, что можно наблюдать на примере творчества Джеймса Картера (James Carter), английского детского поэта, путешествующего по Великобритании с творческими мастер-классами. Сборники его стихов и методические пособия в настоящее время широко используются в школах многих англоговорящих странах.
В докладе представлены результаты стилистического анализа трех его наиболее известных сборников. Картер преодолевает статику привычного поэтического текста, находя удачный баланс между «малыми» визуальными средствами (шрифтовое и буквенное варьирования, узуальное использование пунктуации) и «крупными» (предание стихам формы описываемых в них образов), сохраняя при этом ритмичное, рифмованное звучание стихов.
Аккумуляция графических средств в визуальной поэзии Картера позволяет ему усиливать ее эмоциональное воздействие, создавать семиотическую вербальную и невербальную многослойность текста, актуализировать его содержательно-концептуальную информацию; что все вместе способствует развитию лингвокреативного мышления читателя.

Формирование поликультурной личности в процессе обучения иностранному языку

Языковая личность, вторичная языковая личность, поликультурная личность, цель обучения, содержание обучения иностранному языку.

Проблема формирования поликультурной личности постоянно привлекает к себе внимание учителей и методистов, так как в ней кроются разнообразные и далеко не исчерпанные возможности педагогического воздействия на результаты обучения и воспитания. В настоящее время поликультурность является важной составляющей профессионализма, поэтому формирование поликультурной личности можно считать одной из приоритетных задач обучения. Понятия «языковая личность», «вторичная языковая личность», «поликультурная личность» тесно связаны с современным пониманием цели и содержания обучения иностранному языку.
В процессе обучения важное значение должно придаваться подбору текстового материала, так как именно он способствует раскрытию ключевых особенностей иноязычной культуры. Система заданий предполагает освоение иноязычной и родной культуры, их сравнение, отказ от деления ценностей на плохие и хорошие, моделирование речевого и неречевого поведения в процессе общения с целью достижения взаимовыгодного результата.
Система заданий должна быть направлена на усвоение указанных знаний, освоение культурно значимых тем и формирование толерантного отношения к культуре страны изучаемого языка.

Об особенностях сдачи дополнительной части экзамена по французскому языку TCF

Экзамен, французский язык, устная часть, письменная часть, критерии сдачи.

 3 обязательных модуля — 80 вопросов за 1 час 30 мин:
 устная речь (15 минут) письменное задание (1 час 45 минут) Не сдать экзамен невозможно: все кандидаты получают сертификат, выдаваемый правительством Франции (Министерством образования), присваивающий им один из шести уровней знания языка (от А1 до С2 — по международной системе уровней). Экзамен также позволяет узнать свой уровень и получить возможность записаться на экзамены DELF-DALF.
В связи с особенностью экзамена подготовка к нему имеет свою специфику. Она основывается на актуальных аутентичных материалах, позволяющих ознакомиться с нюансами экзаменационных процедур, в зависимости от выбранных модулей.
В данном докладе речь пойдет о дополнительных модулях — устной части и письменной.
Тем, кто выбрал дополнительные модули, следует тренировать навыки монологического и диалогического высказывания (умение задавать вопросы), а также выполнять письменные задания различного характера (начиная с самого простого — lettre informelle, заканчивая сложнейшим по структуре видом работы — synthèse).

Разговорная грамматика английского языка: особенности и методические рекомендации

Английский язык, разговорная грамматика, разговорная речь, методика преподавания, современный язык.

В последние десятилетия, благодаря техническому прогрессу, английские лингвисты наконец получили возможность изучать и анализировать разговорную речь, что значительно облегчило исследования в новой области — разговорной грамматике.
 Что отличает разговорную речь от письменной и почему ей посвящена отдельная ниша? Эта разновидность литературного языка реализуется в устной форме и в режиме реального времени, такая речь не подготовлена и развивается в зависимости от конкретных собеседников, их целей и ситуации. 
 Среди основных отличительных черт английской разговорной речи выделяют следующие: опущение или эллипсис (ellipsis), различные виды эмфатического порядка слов (fronting, tailing), готовые грамматико-лексические коллокации (phrasal chunks), совместное построение высказывания (co-construction) и т. д. Данные явления составляют беглость речи: ее скорость, отсутствие пауз, автоматизм, умение связать свое высказывание с последней репликой собеседника и быть естественным и дружелюбным.
 Методика преподавания разговорной грамматики имеет свои особенности. Требуется устная практика. Темы и материал следует выбирать в соответствии с уровнем студента; не все конструкции можно вводить на начальных курсах. Для построения собственных фраз очень важно давать аутентичные примеры как опору. Наконец, изучение разговорной грамматики не заменяет уверенного владения обычными нормами, а многие структуры лучше приберегать для неформальных ситуаций общения.
 Разговорная грамматика постепенно получает признание и активно исследуется. Пока рано говорить об официальном включении ее в программу даже для языковых вузов в России, однако из-за широкого распространения таких явлений в современном языке требуется знакомить с ними студентов.

Лингводидактические основы интенсивного курса чешского языка: опыт, проблемы, достижения, перспективы

Чешский язык, лингводидактика, интенсивный курс, метод активизации.

Программа интенсивного курса чешского языка создана в рамках совместного проекта МГУ и JOP UK. За 14 недель московского семестра чешский язык изучается с «нуля» до уровня В1, следующий семестр в Праге заканчивается сертификационным экзаменом В2. Интенсивный курс — это не только сжатые сроки и увеличенное количество часов, но и дополнительная активизация внутренних резервов студентов.
Необходимость унификации обучения в Москве и Праге обусловила выбор УМК и методики преподавания. При этом потребовалась разработка нового алгоритма введения материала, позволяющего решить основные задачи курса, компенсируя отсутствие чешской языковой среды. Психологической основой работы с группой стало поддержание высокой мотивировки и создание комфортной среды.
Смещение акцентов с системно-структурных характеристик языковых единиц на их функционирование и речевое использование дает возможность не только показать структурно-функциональную организацию грамматической системы чешского языка, но и научить правильной языковой реакции. «Обучение в процессе общения» позволяет сформировать навыки связного высказывания, «устное опережение» и поэтапно-концентрическая организация занятий помогают в работе с разными типами текстов, а знакомство с важными культурными, историческими и политическими реалиями становится основой «страноведческой осведомленности», способствующей развитию социокультурной восприимчивости и коммуникативной гибкости у студентов.
Особый интерес представляет интерпретация результатов тестирования с точки зрения проявления первичной и вторичной интерференции. Опыт интенсивного курса («быстрый старт») был успешно перенесен в условия курса практического чешского языка (языка специальности) для студентов исторического факультета и факультета журналистики.

Evaluation of MOOC learning portals for foreign languages: some elements of observations

Massive open online courses (MOOC), foreign languages, electronic resources, documents, evaluation of knowledge.

With the movement of the use of new information and communication technologies, MOOC (Massive Open Online Courses) promote pedagogical innovation within universities, offering various digital resources and validated by academic institutions. Training (MOOC) is open to all, via the Internet. They provide the opportunity to learn some training modules. This online course can give a validation of the knowledge acquired in some universities. However, the MOOC courses offered in the field of languages and linguistics are not numerous because they require a great deal of interactivity between the teacher and the student. As we analyzed the MOOC courses on the portal: www.france-universite-numerique.fr, over a period of one month, we participate on the course of Master’s Degree in Foreign Languages. We observed the characteristics of the course (language used, level of language, learner skills, file formats (Video, PowerPoint, Film, etc.). We can make an assessment based on criteria related to ergonomics, informational content, participatory services, and bibliographic references. It can be seen that dialogue practices are very strong in language learning, and an online course does not provide this interactivity between the teacher and the learner. The strengths and weaknesses of these language courses will be presented in the pedagogical context as external evaluators, with criticisms of innovative approaches to language teaching, via digital distances. Indeed, these MOOC do not offer a real collaboration between the learner and the producer of the knowledge, and the pedagogical accompaniment is not permanent.

Проблемы теории и методики обучения  профессиональной межкультурной коммуникации в свете социальной технологии «образовательный форсайт»

Профессиональная межкультурная коммуникация, системно-функциональная лингвистика, образовательный форсайт, концепция непрерывного языкового образования.

Трансформации, которые переживает общество в процессе глобализации обусловлены бурным развитием информационно-коммуникационных технологий. По сути ИКТ представляют собой сложный многофункциональный инструментарий труда человека XXI в., что заставляет переосмыслить некоторые аспекты лингводидактики в области профессиональной межкультурной коммуникации.
Содержание и задачи обучения профессиональной межкультурной коммуникации как одного из направлений обучения английскому языку для специальных целей (ESP) определяется явлениями социально-экономическогоразвития как отдельно взятой страны, так и мирового сообщества в целом.
Данный факт определяет новое теоретическое содержание курса методики обучения профессиональной межкультурной коммуникации. Перефразируя основной тезис системно-функциональной лингвистики М. Халидэя в контексте социальной технологии образовательного форсайта, международный английский язык выступает и как творение, и как творец будущего человечества в профессиональной сфере. Новые профессии, которые должны появится в ближайшие 10–20 лет, потребуют новых языковых средств. Эти новые языковые средства, предположительно, будут возникать в международном английском языке в процессе профессиональной межкультурной коммуникации.
Таким образом, в свете социальной технологии «образовательный форсайт» в теории обучения профессиональной коммуникации на английском языке должны учитываться основные тенденции социально-экономического развития, в первую очередь, прогнозы о возможных изменениях на рынке труда. В силу этого методика обучения профессиональному английскому языку должна быть скорректирована с учетом более высокой степени вероятности смены обучаемым рода его профессиональной деятельности на протяжении жизни.

Работа с прецедентными феноменами в современном англоязычном новостном тексте как часть формирования профессиональной компетентности будущих журналистов

Прецедентный феномен, прецизионная информация, информационный запас.

Проблема восприятия и декодирования прецедентных феноменов является одной из актуальных в процессе формирования профессиональной компетентности журналиста. Это обусловлено тем, что в современном информационном пространстве успешное декодирование прецизионной информации позволяет специалисту чувствовать себя полноценным членом глобального профессионального сообщества.
Экспериментальная часть настоящего исследования представляет собой наблюдение за восприятием и пониманием прецедентной информации в англоязычных новостных текстах студентами факультета журналистики. Источником иллюстративного материала являются новостные тексты BBC, что обусловлено, прежде всего, актуальностью и разнообразием представленной в них прецедентной информации.
Для определения уровня понимания прецизионной информации используется классификация уровней информационного запаса Р.К. Миньяр-Белоручева, так как степень понимания определенной информации зависит от уровня информационного запаса, которым обладает человек. Кроме того, в данном случае, на восприятие прецизионной информации влияет уровень владения английским языком.
Как показала практика, работа с аутентичным новостным текстом на регулярной основе позволяет значительно расширить информационный запас будущих журналистов. Система упражнений, разработанная в ходе эксперимента, может эффективно использоваться на занятиях по английскому языку для формирования как их языковой, так и профессиональной компетентности.

Профессионально-ориентированное обучение ИЯ студентов-международников с использованием технологии социально-политических дебатов

Профессионально-ориентированное обучение, технология социально-политических дебатов, профессиональные компетенции, рефлексия.

В современном мире острая необходимость кооперировать для того, чтобы ответить вызовам глобального общества свидетельствуют о том, что дальнейшее развитие человечества в полной мере зависит от умения и желания человека построить эффективный многообразных диалог народов. Данный социальный заказ находит прямое отражение в ФГОС ВО по направлению «Международные отношения», который выдвигает высокие и комплексные требования по предмету «Иностранный язык», в числе которых способность владеть навыками публичных выступлений, как перед российской, так и зарубежной аудиторией. Формирование навыков публичных выступлений специалиста-международника становится одним из целевых ориентиров профессионально-ориентированного обучения иностранному языку.
Технология социально-политических дебатов позволяет создать учебную ситуацию «живого» общения в профессиональной деятельности с целью формирования профессиональных компетенций, в числе которых способность ясно и логически мыслить, аргументировано строить устную и письменную речь в соответствии с ситуацией общения, владение политически корректной корпоративной культурой международного общения, навыками нахождения компромиссов посредством переговоров, способность работать в коллективе, толерантно воспринимая социальные, этнические, конфессиональные и культурные различия, способность к самоорганизации и самообразованию. Комплекс упражнений по организации дебатов в классе включает этап ориентирования (введение понятия дебаты, правила участия в дебатах), этап формирования лексико-грамматических навыков (в рамках конкретной темы), этап формирования навыков взаимодействия в рамках профессионального сообщества, этап проведения и рефлексии результатов дебатов.

Времена английского языка, умственное действие, внешняя опора, порождение высказывания, оперативная память.

В соответствии с теорией поэтапного формирования умственных действий П. Я. Гальперина в процессе обучения умственное действие, перед тем, как интериоризироваться, проходит этап материального действия, на котором используется внешняя опора. Таким умственным действием для нас является порождение высказывания на изучаемом языке, а вызывающей наибольшие затруднения при обучении частью порождения английского высказывания является определение времени высказывания и формирование английского сказуемого. В качестве внешней опоры могут использоваться схемы, макеты, чертежи и т. д. Так, для данного умственного действия по порождению английского сказуемого в качестве внешней опоры часто используется таблица английских времен, отражающая три времени и четыре аспекта, и имеющая 12 ячеек. Однако выбор между 12 ячейками превышает возможности оперативной памяти человека, объем которой обычно не более 7 элементов, а для практической цели его лучше предполагать равным 5. Также недостатком является то, что после выбора требуемого времени, аспекта и залога сказуемое из таблицы берется в уже готовом виде. Более же предпочтительной для целей обучения является использование внешней опоры, выражающей поэтапное формирование сказуемого, каждый этап которого сопровождается неким промежуточным речевым действием. В докладе рассматривается применение потоковых схем в качестве внешней опоры для порождения английского высказывания и формирования английского сказуемого. На каждом этапе движения по потоковой схеме происходит выбор не более чем из трех альтернатив, что находится в пределах возможностей оперативной памяти обучающегося. Схемы позволяют высказываться поэтапно. Также они позволяют использовать все возможные варианты английского сказуемого на начальных этапах изучения языка.

Применение классификации коммуникативных трудностей при обучении латиноамериканским национальным вариантам испанского языка в аудитории различной профессиональной направленности

Коммуникативные трудности, латиноамериканские реалии, лакуна, обманчивая эквивалентность, прагмасемантика.

Объем и характер подачи латиноамериканского лексического материала в аудитории различной профессиональной направленности является актуальным вопросом отечественной и зарубежной методики преподавания иностранных языков. В этой связи эффективным представляется подход, основанный на классификации коммуникативных трудностей.
Под коммуникативными трудностями (КТ) понимаются сложности языкового и социокультурного характера, возникающие при изучении и использовании в общении иностранного языка. КТ связаны с различиями в языковых системах и картинах мира собеседников, с прагматическими факторами и подразделяются на собственно языковые и культурно-языковые.
КТ могут быть как очевидными, так и скрытыми, причем собственно языковые трудности, как правило, зафиксированы в специализированных словарях. К очевидным трудностям первого типа относятся разница в грамматике, фонетике и орфографии; к скрытым — объем семантики слов, стилистические коннотации, сочетаемость, «ложные друзья».
КТ второго типа возникают в связи с особенностями разных латиноамериканских культур и в словарях практически не описаны. Очевидные культурно-языковые трудности связаны с безэквивалентной лексикой; скрытые КТ основаны на явлении обманчивой эквивалентности.

Соматические фразеологические единицы: методика преподавания для студентов медицинских ВУЗов

Анализ соматических фразеологических единиц в современном англоязычном дискурсе всегда актуален. Это объясняется онтогенетическими функциональными свойствами частей тела человека и их широкой символизацией. Соматизмы особенно актуальны для студентов медицинских ВУЗов, являясь лексико-семантическим объектом изучения иностранного языка для специальных целей. В связи с этим важна методика применения соматических фразеологических единиц. Во-первых, целесообразно сгруппировать фразеологические единицы по темам (напр., head idioms, heart idioms, hand idioms, eye idioms и т. д.), а также классифицировать соматизмы по аспекту ассоциации. Наивысшей фразообразовательной продуктивностью в английском языке обладают следующие соматические лексемы: head, heart, hand, foot, eye, ear, tooth. Остальные соматизмы менее употребимы, однако, их фразообразовательная активность достаточно велика. Во-вторых, в рамках изучения определенных физиологических систем человека использовать соответствующие соматические фразеологические единицы. Например, в разделе the cardiovascular system использовать heart idioms, blood idioms, в разделе the digestive system — tongue, teeth и т. д. В-третьих, необходимо изучать идиомы в контексте (в диалогах, текстах). В-четвертых, использовать картинки для визуального запоминания идиом. В-пятых, использование соматических фразеологических единиц в комплексе упражнений: matching the words, filling the gaps, choosing the correct word, replacing the phrases, completing the sentences, correcting mistakes, choosing true or false, replacing phrases with the idioms. Итак, отметим высокую степень коммуникативности соматизмов, большую значимость в развитии социокультурной и коммуникативной компетентности студентов.

Использование концепции смешанного обучения в преподавании итальянского языка в вузе

Смешанное обучение, итальянский язык, обучающая платформа, методика преподавания, итальянский язык.

В современных условиях преподавание иностранного языка становится все более технологически ориентированным. Действительно, количество ресурсов, которые в данный момент может использовать преподаватель на своих занятиях, поражает воображение — видео, аудио, интерактивная доска и т. д. Однако очевидно, что только из интерактивных образовательных ресурсов невозможно «сложить» полноценный, а главное эффективный учебный процесс. Соответственно необходимо создавать образовательную стреду, в которой традиционный подход в образовании сочетался бы со всеми современными возможностями обучения. При этом образовательная среда, о которой идет речь, должна быть модифицируемой (т. е. преподаватель должен иметь возможность комбинировать ресурсы в каждом конкретном случае) и одновременно системно организованной, а не хаотичной. Ведь именно отсутствие единой «корневой системы» при применении интерактивных образовательных программ от случая к случаю зачастую не только не позволяет использовать в полной мере весь ресурс, которым они обладают, но и воспринимается самими студентами как нечто «дополнительное», не несущее самостоятельной обучающей ценности. Разумеется, современная система образования требует от преподавателей другого — а именно особой интерактивной среды, сочетающей в себе максимум ресурсов и в то же время базирующейся на системных принципах традиционного обучения. Таким критериям в полной мере отвечает методика blended learning, применению которой в преподавании итальянского языка на факультете МШБиМЭ РЭУ им. Плеханова и посвящена настоящая статья.

Рефлексивная инновационно-емкая образовательная среда на занятиях по иностранному языку как фактор формирования профессионально значимых лидерских качеств менеджера

Инновации, рефлексия, лидерские качества, коммуникация, образовательная среда.

Организации постиндустриального общества часто сталкиваются с экстраординарными проблемами, для решения которых нужны не среднестатистические кадры, а смелые личности, готовые взять на себя ответственность за внедрение инноваций и их продвижение. В сложившихся условиях особая роль отводится менеджеру-лидеру. Исходя из выделенных нами групп лидерских качеств управленца, мы понимаем лидерство как необходимое интегративное качество самостоятельного эффективного руководителя, которое позволяет ему организовать и увлечь за собой группу последователей, стимулируя их инновационное поведение для достижения общей цели организации. В докладе речь пойдет о формировании выделяемых нами (инновационных, коммуникативных и рефлексивных) качеств менеджеров-лидеров, которое осуществляется за счет потенциала дисциплины «Иностранный язык» в соответствующей рефлексивной инновационно-емкой образовательной среде, способствующей актуализации знаний обучающихся с применением ретроспективных, текущих или перспективных междисциплинарных связей.

Специфика изучения иностранного языка в рамках неолиберальной модели

Неолиберализм, обучение, иностранный язык, человеческий капитал, homo oeconomicus.

Рынок для неолибералов — совершенная и безальтернативная форма существования человека, поведение и способ мышления которого должны подчиняться рыночным принципам. Для этого следует изменить саму суть человека. Становясь homo oeconomicus, индивид, через взамодействие с такими же существами, формирует питательную среду для возникновения рынка, который является сложным информационным процессором [Mirowski], алгоритм действий которого не может быть понят, но лишь вызван к жизни через создание рыночных условий.
Homo oeconomicus — это менеджер-управленец при личном человеческом капитале, мини-фирма, которой для выживания в конкуретной среде нужно накопить такой капитал, который бы привлек инвесторов, заинтересованных в прибыли от его вложений. Знания и умения — это личный капитал фирмы, и ее менеджер выбирает их именно с учетом рыночной востребованности. Рынок непредсказуем, поэтому «менеджеру» нужно действовать ситуативно, т. е. быть постоянно готовым к полной смене рыночной ситуации, востребованности нового капитала, а соответственно — переподготовке. Подстраиваясь под ситуативные нужды таких менеджеров, образование становится модульно-курсовым, с постоянной сменой содержания и перекомплектацией модулей. Как финансовый капитал не знает государственных границ, так и человеческий не должен знать границ языковых. Смыл изучения иностранного языка в интересах развития рынка, как конечной формы существования, сводится к освоению языка как инструмента для передачи информации в рамках рыночного взаимодействия. Для такого «языка для бизнеса» отпадает познавательная цель, он более не объект исследования, а лишь инструмент, удачное использование которого приближает к главной цели — получению прибыли.
Mirowski Philip. The Road from Mont Pelerin. Cambridge: Harvard University Press, 2009.

Использование Интернет-технологий в процессе обучения иностранным языкам

Интернет-технологии, формирование навыков, аспекты, современные подходы, доступ к информации.

Разработчики современных программ обучения иностранным языкам ориентируются на использование Интернет-технологий, обладающих большим потенциалом при обучении всем аспектам иностранного языка — навыкам чтения, навыкам разговорной речи, письма, практического использования языка. Авторами бумажных учебников вносятся в структуру учебников определенные коррективы — они содержат задания, предполагающие использование Интернет-ресурсов.
Особенно стоит отметить преимущества использования Интернет-технологий в процессе обучения навыкам устной речи, и, в частности, культуре презентаций. Предоставление студентам возможности выбора материалов по заданной теме в соответствии с их интересами, а также свобода творчества при структурировании презентации значительно повышают интерес к предмету.
Использование онлайн платформ может быть рекомендовано для таких заданий, как планирование мероприятия, составление опросов и анкет, а также для сбора данных. Легкость и быстрота работы с онлайн платформами позволяет выполнять подобные задания в рамках одного занятия, что способствует более эффективному усвоению навыка составления анкет и опросов.
Возможность мгновенного доступа к информации любого типа во время занятия не только активизирует познавательную деятельность студентов, но и позволяет им научиться самостоятельно исправлять свои ошибки, а также значительно сокращает время выполнения ряда заданий.

Электронный курс «Аудирование» на базе платформы Moodle и лингафонного кабинета Sanako Lab 300

Электронная форма обучения становится всё более популярной и продвинутой. Самыми распространенными сегодня формами электронных учебных материалов являются: «офисные» форматы; электронные книги и учебники; специфические форматы разнообразных программных «плееров»; видео материалы: скрин- и слайдкасты, записи лектора, постановки, 2D и 3D анимации; аудио материалы; обучающие диски; интерактивные виртуальные модели и учебные игры; системы тестирования; курсы, работающие из браузера; курсы, работающие в LMS (Learning Management System: Moodle, Sakai, Blackboard и т. п.). Последние из названных и являются наиболее технологичным и функциональным способом организации масштабного дистанционного учебного процесса. В электронном учебном комплексе кафедры немецкой филологии Санкт-Петербургского государственного университета имеется 49 курсов. Некоторые активно используются, некоторые используются регулярно, например, один семестр в течение учебного года, какие-то курсы могут быть временно заморожены. В данной статье речь идет об электронном курсе Аудирование в третьем семестре. Курс Аудирование также размещен на базе платформы Moodle и ведется при помощи современного лингафонного кабинета Sanako Lab 300. Это обусловлено тем, что возможности LMS Moodle по загрузке в том числе аудиофайлов довольно ограничены. А специфика курса как раз и требует использования аудиофайлов большого объема. Таким образом в данном случае получилось известное «разделение труда» между двух программ. В Moodle осуществляется управление курсом, а лингафонный кабинет используется непосредственно для аудиторной работы. Этот кабинет и сам по себе включает в себя компьютерные технологии.

Владение иностранным языком на высоком уровне предполагает, помимо лингвистической компетентности, скорость его восприятия, понимания и использования. Критерий быстрого оперирования языком является обязательной составляющей серьезного тестирования. Так, например, международные экзамены по английскому языку ограничивают время, отводимое на выполнение каждого набора тестов по разным видам речевой деятельности, достаточно жесткими рамками.
Развитие беглости речи осуществляется различными способами. В устной форме продуктивной речевой деятельности наиболее часто используется проговаривание (или чтение) текстов различной величины с разной скоростью, начиная с обычной и заканчивая высокой. В восприятии языка примерно тот же путь проходит обучаемый при работе над аудированием. В тестировании это проявляется в том, что, чем выше уровень владения языком, подвергаемый проверке, тем быстрее темп речи диктора. При работе с письменной формой традиционными стали различные регламентирующие виды чтения, такие как, например, scanning или skimming.
Представляется, что электронный текст в анимационном формате позволит расширить набор средств для достижения беглости чтения, поскольку он обладает опцией оперирования скоростью подачи материала, что может служить стимулом мыслительных операций к быстродействию.

Иностранные языки в неязыковом вузе: дискуссия или ролевая игра?

Методика, немецкий язык, мировоззрение, дискуссия, ролевая игра.

Среди множества узко специализированных научных направлений, преподаваемых в неязыковых вузах, иностранный язык (ИЯ) занимает особое положение. В то время, как при лавинообразном росте общего объема человеческий знаний некоторые дисциплины оказываются способными давать нам все меньшую и меньшую долю этих знаний, ИЯ в силу своей гуманитарно-прикладной сущности не теряет значимости и влияет на формирование личности учащегося. Восполняя существующий в информационном обществе дефицит общения, урок ИЯ учит говорить и слушать, помогает через разговор и возникающие разногласия понять другого человека и быть понятым, выстроить отношения между людьми, приобрести умение быть свободным. Но наша дисциплина развивает не только умение говорить, но предлагает и темы для разговора. В этом смысле на преподавателях по ИЯ лежит особая ответственность. Чрезвычайно популярны среди учащихся нашего вуза немецкоязычные дискуссии на острые темы личной и общественной жизни: «Чего вы хотите добиться в жизни?», «Роль женщины в современном обществе и в семье», «Для чего мы учимся и работаем?» и др. Несмотря на предварительную лексико-грамматическую подготовку подобных уроков (чтение и реферирование статей, просмотр художественных и учебных фильмов), мы не можем не отметить один существенный недостаток: вместе со стремлением говорящих высказать свое мнение наблюдается снижение общего языкового уровня этих дискуссий, возникает большое количество ошибок, мысли выражаются примитивными фразами. В языковом смысле более предпочтительны ролевые игры, в которых роли с соответствующими языковыми единицами заранее подготовлены. Отдавая себе отчет в языковых потерях, мы все же включаем дебаты в наши рабочие программы по ИЯ, понимая их общеобразовательную значимость.

Создание театрализованного сценария на иностранном языке для подростков. Проблема отбора и интеграции материала

Театрализованный сценарий, педагогика, иностранный язык, драматизация, подросток.

Использование театральных приемов и драматизации в учебной деятельности развивает познавательный интерес учеников, воздействует на их эмоциональную сферу и одновременно способствует усвоению учебного материала. Успешность этих приемов (в данном случае, на занятиях иностранным языком) во многом зависит от качества сценария и режиссуры. Готовые опубликованные тексты постановок не всегда эффективны, и у педагога возникает потребность в поиске новых творческих решений, в частности, в создании собственного театрализованного сценария на иностранном языке.
Под театрализованным сценарием подразумевается специфическая репродуктивно-продуктивная разновидность письменного содержания занятия (или учебного модуля), обладающая определенными жанровыми признаками, подчиняющаяся законам сценарной драматургии и связанная с дальнейшей постановкой спектакля. Подростковый возраст характеризуется динамичными и противоречивыми мотивами, которые влияют на мотивацию подростка к иноязычному общению и изучению иностранного языка. Создание сценария носит пропедевтический характер, предшествует воплощению авторской задумки на сцене. При поиске и отборе материала для сценария необходимо учитывать ряд аспектов: цели курса, интересы, готовность подростка участвовать в спектакле, личностные характеристики учеников, языковой уровень, условия реализации театральной постановки и т. д. Особой проблемой представляется интеграция учебного (языкового), документального и художественного материала при создании сценария. Вопросы выбора темы, стиля, отбора языкового контента, интеграции разнообразных жанров также являются актуальными для рассмотрения. В качестве примеров выступают оригинальные сценарии, созданные в творческой мастерской языкового клуба «Английский клуб, Санкт-Петербург».

Использование электронных лингвистических корпусов для разработки упражнений при обучении старшеклассников письменному переводу

Лингвистический корпус, письменный перевод, комплекс упражнений, переводческая трансформация, обучение в сотрудничестве.

Корпусные технологии находят все большее применение в методике преподавания иностранного языка, что нашло свое отражение в междисциплинарном направлении — корпусной лингводидактике. При этом особое значение при обучении переводу имеют параллельные корпусы текстов.
В системе упражнений для обучения письменному переводу можно выделить три комплекса — предпереводческий языковой (устранение лексических и грамматических трудностей, упражнения на перефразирование, формирование навыка целеполагания), предпереводческий операционный (умение применять переводческие трансформации) и переводческий коммуникативный (формирование умений выборочного и полного перевода и его редактирования). Параллельные корпусы могут эффективно использоваться для разработки упражнений обоих предпереводческих комплексов, в частности, упражнений, направленных на (1) формирование у учащихся языкового терминологического навыка в соответствии с выбранным профилем; (2) на развитие дискурсивно-аналитического навыка дешифровки формальных признаков грамматических явлений в тексте, (3) на обучение переводческим трансформациям, которые должны быть освоены старшеклассниками, на основании анализа их применения профессиональными переводчиками в отношении тех же лексических и грамматических единиц, которые используются в переводимом тексте.
Разрабатываемые на основе корпусов дидактические материалы могут предъявляться как в электронном виде, так и на бумажных носителях, при этом на начальном этапе обучения задания выполняются коллективно под руководством преподавателя, а на последующих этапах могут использоваться в виде упражнений к учебным переводам, предназначенным для индивидуальной работы дома или в классе на начальном этапе урока с применением технологии обучения в сотрудничестве «Jigsaw puzzle» («Мозаика»).

Особенности разработки учебных программ по практико-ориентированным дисциплинам (на материале восточных языков)

Учебная образовательная программа, восточные языки, разработка программ.

Понятие «учебная образовательная программа» (или «программа обучения») является ключевой в планировании учебного процесса: это нормативный документ. Следовательно, несмотря на различное трактование этого понятия разными педагогами-учеными, она должна оговаривать содержание и объем знаний, навыков, умений, подлежащих усвоению, а также содержание разделов и тем с распределением их по годам обучения.
Благодаря богатому методическому опыту на сегодняшний день мы имеем достаточное количество шаблонов учебных образовательных программ, которые, казалось бы, остается только наполнить содержанием, нормами конкретного иностранного языка. Однако, как показывает практика, подобные шаблоны не совсем подходят под наполнение их т. н. восточными языками по следующим причинам.
Во-первых, каждый восточный язык имеет собственную уникальную письменность, которая совершенно по-разному соотносится с фонетическим строем и не совпадает по логике обучения с западными аналогами.
Во-вторых, практически каждый восточный язык имеет развитую систему диалектов, причем зачастую с серьезной разницей между ними и большими отличиями от нормативного языка.
В-третьих, из-за отсутствия у многих восточных языков международного экзамена на определение конкретного уровня владения им до сих пор не разработана единая нормативная система оценивания, поэтому большой проблемой остается т. н. целеполагание при обучении.
Последняя причина представляется наиболее серьезной для необходимости поиска новых видов учебных образовательных программ по практико-ориентированным дисциплинам по восточным языкам.

Вербальная и невербальная репрезентация фоновых знаний при обучении страноведению студентов из КНР

Страноведение, фоновые знания, национально-культурная специфика, невербальная дескрипция, наглядные материалы.

Существуют различные точки зрения относительно лингвистической и экстралингвистической природы фоновых знаний. Можно говорить о сложной, динамической, многоуровневой системе, включающей универсальные, а также национально- и культурно-специфические фоновые знания, относящиеся к разным сферам человеческой жизни.
Современные тенденции в методике преподавания иностранных языков, развитие технологически и концептуально инновационных образовательных ресурсов повлекли за собой разработку новых принципов и критериев отбора учебных материалов. Страноведческие материалы подбираются с учетом принципа национально-специфических особенностей менталитета студентов по этнолингвистическим, этнопсихологическим, этносоционическим критериям. Социокультурный и коммуникативно-когнитивный подход в преподавании иностранным языкам предполагают следование принципам аутентичности, комплексности и дидактической культуросообразности учебных материалов.
Поскольку студенты КНР обладают более образным типом мышления, представляется целесообразным включать в процесс обучения больше наглядных материалов, видео-, аудиоисточников и т. д. Оптимальный процесс репрезентации знаний и в целом познавательной деятельности имеет место лишь в совмещении вербального и невербального языков. Весь широкий спектр способов невербальной дескрипции — художественные, графические образы, поведенческая атрибутика, язык научных моделей могут и должны быть использованы на занятиях по страноведению.

Социолингвистическая адаптация иностранных студентов к новым условиям обучения в российском вузе: фонетический аспект

Социолингвистическая адаптация, иностранные студенты, языковой барьер, адаптационные стратегии в обучении, фонетика.

Актуальность темы исследования обусловлена интенсификацией международных контактов в сфере образовательных услуг в России.
В рамках данной работы изучается социолингвистическая адаптация студентов-иностранцев, обучающихся в СПбГУ и ДВФУ, к новой ситуации межличностного взаимодействия между преподавателями и студентами языковых специальностей. Для рассмотрения вышеназванной проблемы было проведено исследование методом глубинного интервью. По результатам 30 интервью было выявлено, что для успешной адаптации студентов в процессе обучения ведущую роль играет преодоление языкового барьера, обусловленного на начальном этапе, прежде всего, трудностями психологического и фонетического характера. Были выделены психологические, лингвистические и собственно фонетические основания этого явления. К первым относится страх, нежелание говорить при всех. Ко вторым — слабое владение русским и английским языком, отсутствие у студентов метаязыка по специальности. К третьим — отличие фонетических систем родного и изучаемых языков, несформированность слухопроизносительных навыков, переводной характер понимания речи, неречевые и околоречевые проявления голоса, скованность в работе органов речи на начальном этапе обучения.
С целью преодоления упомянутых трудностей преподавателю приходится адаптироваться к такой ситуации, используя различные стратегии в обучении иностранных студентов фонетике английского языка. К ним относится создание комфортной атмосферы на занятии, воздействие на эмоциональную сферу студентов, коммуникативная направленность упражнений, национально-ориентированный отбор и организация материала, предоставление глоссария, варьирование темпа речи, индивидуальные задания, визуализация и т. д.

Использование звуко-цветовых синестем при обучении студентов из КНР идиоматической лексике

Носители китайского языка, кросс-культурные символы, звуко-цветовые синестемы, звукосимволизм, семантизация, идиоматическая лексика.

Обращение к межкультурной парадигме исследования процессов преподавания и изучения языков и культур требует переосмысления сущности современных приемов, способов и средств обучения иностранным языкам и моделирования учебного процесса на основе целостного системного подхода к обучению в области неродных языков и культуры их носителей. Актуальность доклада обусловлена необходимостью поиска наиболее эффективных путей обучения английскому языку студентов, носителей китайского языка. Одним из таких путей является опора на кросс-культурные символы и звуко-цветовые синестемы.
Кросс-культурный символизм позволяет определять значение того или иного понятия, опираясь на символы, связанные с определенным цветом. Звуко-цветовые ассоциации или звукосимволизм может послужить способом семантизации идиоматической лексики и способствовать лучшему ее запоминанию.
Введение звуко-цветовых ассоциаций соединяет аудиальный и визуальный компонент восприятия. Для носителей китайского языка это представляется наиболее эффективным, ввиду развития у них тонкого фонематического слуха, чувствительностью к цветовым и звуковым образам и наличию идеофонов и иероглифов, а также символическому, образному способу мышления.

Особенности информационной компетенции учащихся из КНР на этапе выполнения выпускной квалификационной работы бакалавра

Информационная компетентность, информационная грамотность, учащиеся из КНР, филологи, бакалавриат.

Непрерывно возрастающий поток информации выводит на первый план информационную компетенцию учащихся. Способность быстро ориентироваться в этом потоке, находить и эффективно использовать важную и актуальную информацию особенно важна при написании выпускной квалификационной работы (ВКР). Именно работа над ВКР требует не только простой информационной грамотности, но и информационной компетенции, сформированной на достаточном для достижения цели уровне. Учащиеся иностранного бакалавриата филологического факультета СПбГУ из Китайской народной республики выполняют ВКР, посвященную актуальным проблемам англистики, на русском языке, что и определяет специфику информационной компетенции этой категории учащихся. В данной работе приводится анализ уровня информационной компетенции учащихся представителей китайской лингвокультурной общности с учетом необходимых навыков и умений, которые требуются для выполнения поставленной задачи. Результатом проведенного анализа стали методические рекомендации, направленные на успешное преодоление трудностей, с которыми сталкиваются бакалавры филологи из КНР при работе над ВКР.

Использование имен собственных для формирования лингвокультурных ценностей в процессе преподавания филологических дисциплин иностранным студентам

Имена собственные, аллюзия, лингвокультурные ценности, английский язык, преподавание, иностранные студенты.

Процесс подготовки иностранных студентов бакалавриата на английском отделении филологического факультета предусматривает не только изучение английского языка наряду с русским, но усвоение культурных ценностей обоих языковых сообществ, которые в значительной мере представлены именами собственными. Как показывает опыт преподавания курса стилистики английского языка иностранным (главным образом китайским) студентам, наиболее трудно ими усваивается раздел курса, посвященный изучению аллюзий, поскольку многие имена собственные, выполняющие в тексте аллюзивную функцию им неизвестны. К наименее известным следует отнести имена мифологических, библейских персонажей, а также имена писателей и литературных героев. К числу более известных относятся имена политических деятелей и современных знаменитостей (актеров кино, спортсменов). Дополнительную сложность нередко вызывает английское произношение имен, а также установление англо-русских соответствий. В докладе представлена программа обучения аллюзивному использованию имен собственных, построенная с учетом их частотности в англоязычных художественных и публицистических текстах. Для каждого имени собственного дается транскрипция и русский эквивалент, а также текст-дефиниция, раскрывающий его аллюзивный смысл. Далее проводится работа с литературными текстами, в которых пропущены имена собственные в аллюзивной функции, которые студенты восстанавливают, опираясь на контекст. В заключение студентам предлагается найти свои собственные примеры, используя разнообразные источники текстов, а также, по возможности, провести параллели с родным для студента языком.
Апробация данной программы показала повышение мотивации и активности студентов, а также улучшение результатов выходного тестирования.

Применение современных образовательных технологий при обучении англоязычной диалогической речи студентов из КНР

Современные образовательные технологии, интерактивные технологии, студенты из КНР, диалогическая речь, английский язык.

Вопрос обучения студентов из КНР английскому языку в условиях российского вуза всегда представляет интерес. Попадая в иное образовательное пространство, студенты-иностранцы испытывают затруднения в учебном процессе, что непосредственно отражается на его результативности и эффективности. Анкетирование и опрос обучаемых также указывают на существующие трудности. Для преподавателей высшей школы, работающих с данным контингентом учащихся, стоит задача удержать обучение на должном уровне, поддерживать мотивацию и заинтересованность в учебном процессе. Особенно остро ощущается вопрос подбора подхода, методов и технологий обучения. Проанализировав методическую литературу, мы обращаемся к современным обучающим технологиям. Технология — это совокупность приемов, применяемых в каком-либо деле, мастерстве. Одной из разновидностей современных обучающих технологий являются интерактивные, к ним относятся работа в парах и малых группах, грамматические, лексические игры, метод проектов и т. д. Они способствуют развитию не только коммуникативных, диалогических умений, но и являются психологическим приемом, создающим доброжелательную атмосферу на занятии, способствуют обучению в сотрудничестве, нацелены на повышение уровня мотивации. Анализ исследований также показывает успешность использования данных технологий в интеграции студентов-иностранцев в общеобразовательное пространство вуза, что подтверждает наш выбор при обучении англоязычной диалогической речи студентов из КНР.
Доклад содержит примеры заданий и упражнений, используемых на занятиях по английскому языку со студентами из КНР.

Учет психофизиологических особенностей студентов-иностранцев при составлении пособия по орфографии английского языка

Методика преподавания, письменная речь, психофизиология, межполушарная асимметрия, типы мышления, познавательная деятельность, аспекты обучения.

Традиционно Восток и Запад характеризуются двумя типами мышления, определяемыми культурой и объясняемыми через психофизиологическое понятие функциональной межполушарной асимметрии (МПША) мозга. Количество людей культурного сообщества с ведущим правым (ПП) или левым полушарием (ЛП) является этническим признаком. Согласно исследованиям, среди представителей восточной культуры преобладают правополушарные люди, а западной — левополушарные, что во многом обусловливает подходы к обучению, поскольку мышление в процессе познания при доминировании того или иного ПШ сильно разнится. Поэтому, в отличие от Запада, где в процессе учёбы происходит стимуляция ЛП способностей путем формально-логического анализа, культурная традиция Востока не нацелена на стимуляцию ЛП способностей, поскольку ПП представители восточной культуры характеризуется конкретно-образным, интуитивным, ассоциативным мышлением и целостным восприятием структур. Напротив, доминирование ЛП определяет склонность к абстрагированию и обобщению, словесно-логический характер познавательного процесса. Кроме того, МПА непосредственно влияет на процессы памяти, внимания и восприятия. В идеале в процессе познавательной деятельности оба ПШ должны быть задействованы в равной мере, поэтому подход в подаче материала, методы, приемы и задания должны быть рассчитаны на обе стратегии мышления. В докладе разъясняются трудности некоторых аспектов обучения с точки зрения психофизиологии, а также приводятся примеры заданий, вошедших в составленное автором пособие по орфографии английского языка для студентов из КНР.

Статические и динамические объекты контроля иноязычной письменной речи

Письменная речь, продукты письма, текст, контроль и оценка, объект контроля и оценки.

Продукты письменной речи, выступая в качестве объектов контроля и оценки, отражают фундаментальную характеристику письма — сложную организацию. Неоднородность, комплексность, интегративность, нелинейность письменной речи и, как следствие, гетерогенность текстовой структуры готового продукта определяют многочисленные трудности, с которыми сталкиваются эксперты при определении параметров оценки текстов и, собственно, в ходе контроля продуктов письменной речи.
Возможность варьирования объектов контроля письменной речи детерминирована параметрами текста как лингвистической категории и как продукта письменной речи. Применительно к рассмотрению текста в лингвистическом плане индикаторами вариативных возможностей оказываются его связность, содержание, ситуативный контекст, языковые средства. В тоже время, выступая в качестве продукта речи, текст является результатом активности субъекта письма, что выступает условием контроля деятельностной составляющей письменной речи, т. е. тех умений, стратегий, механизмов, которые в комплексе обеспечивают реализацию способности к письменной коммуникации. Разграничение двух модусов контроля письменной речи позволяет нам дифференцировать две группы объектов контроля: статические и динамические.
Статические объекты контроля охватывают текстовые аспекты, рассматриваемые применительно к конкретному тексту. Внимание эксперта концентрируется на языковой составляющей продуктов письма в неразрывной связи с жанровой отнесенностью, риторическими приемами, схематической структурой дискурса.
Динамические объекты контроля могут рассматриваться в двух планах: это процедуры контроля и оценки, применяемые непосредственно к процессу порождения текста и к формирующейся коммуникативной способности в области письменной речи в целом.

Педагогические тесты в курсе «Литература стран изучаемого языка»

Литература стран изучаемого языка, тесты достижений, тестология.

Промежуточные тесты призваны проверить знание студентами текстов литературных произведений. 
С точки зрения типологии наиболее эффективными оказываются тесты на степень владения материалом с детальной спецификацией на ограниченной области учебных задач (одном-двух произведениях), стандартизированные по форме, тесты достижений формирующего типа по направленности, тесты множественного выбора по характеру ответов [Майоров, 2001: 39–45]. 
Представляется неэффективной практика составления заданий, сосредоточенных на литературных деталях, не играющих существенной роли в раскрытии художественного содержания и стилистических особенностей произведения, но позволяющих «завалить» студента. 
С точки зрения содержания эффективные учебные материалы должны отвечать принципу полифункциональности: помимо выполнения своей узкоспециализированной задачи, способствовать решению сопутствующих дидактических вопросов (филологических, страноведческих, профессиональных). Поэтому, несмотря на то, что «дистрактор используется в процессе тестирования для отвлечения внимания от правильного ответа» [Аванесов], в учебных тестах по литературе специально разработанные дистракторы могут служить для: 
повторения пройденного материала;сравнения разных произведений;развития филологической грамотности;стимулирования размышлений над текстом;лучшего понимания культуры страны;овладения терминами литературоведения усвоения литературных приемов. Сделать тест мощным учебным инструментом можно продуманным выбором содержания вопросов, их грамотной формулировкой и тщательной проработкой дистракторов.
Майоров А. Н. Теория и практика создания тестов для системы образования. М., 2001.
Аванесов В. С. Дистракторный анализ. [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://testolog.narod.ru/Theory46.html.

Тестирование по немецкому языку как иностранному: актуальные форматы

Немецкий язык как иностранный, экзамены по немецкому, модульный формат, профессионально ориентированные экзамены, экзамены для различных целевых групп, тестирующие организации.

Немецкий язык как иностранный по- прежнему пользуется спросом у представителей различных возрастных и профессиональных групп. Ведущие тестирующие организации, такие как Goethe Institut, SD, telc, TestDaf Institut актуализируют уже имеющиеся и предлагают новые форматы:
нововведения Goethe Institut — модульный формат экзаменов: преимущества и недостатки;экзамен уровня С2: целевая группа, состав модулей, особенности предлагаемых заданий;экзамен уровня В1 как результат сотрудничества Goethe Institut, SD и Universitt Fieburg, его структура, набор предлагаемых заданий и особенности;новый экзамен Goethe Institut на уровне А2: особенности предлагаемых заданий;экзамены SD: новый экзамен уровня С2, экзамены для различных возрастных групп;экзамены telc: ориентированость на различные возрастные и профессиональные группы, особенности предлагаемых форматов;экзамен BULATS как тест для проверки языковых компетенций в профессиональной сфере.

Характеристика коммуникативной компетенции в области говорения: текстовая составляющая

Коммуникативная компетенция, текст, структура текста, динамика усложнения, интенции.

При определении уровня коммуникативной компетенции считаем необходимым выделить основополагающие признаки текста: функционально-смысловые типы текстов, характеристики текстов с точки зрения цельности, связности. На уровне В1 объем продуцируемого текста составляет не менее 25 фраз. Превалируют высказывания репродуктивного типа, творческие высказывания по предложенным моделям. Типы текстов: описание конкретных объектов; описание действий; повествование о событиях повседневной жизни. Рассуждение представлено в элементарной форме: выражение мнения, предпочтения. Связность текста на этом уровне обеспечивается преимущественно союзами, союзными словами, которые демонстрируют временные, причинные, условные отношения частей текста. На уровне В2 уровнеобразующим типом текста является текст-рассуждение с элементами описания и повествования. Усложнение идет по типу объекта описания. Диалог приобретает форму свободной беседы, где происходит обмен мнениями, отстаивание мнения, приводится развернутая аргументация и т. д. Особые требования предъявляются к связности текста, средству актуального членения предложения и тема-рематической организации текста. Уровнеобразующий тип текста на уровне С1 — монолог, построенный на взаимопроникновении всех типов речи с преобладанием рассуждения и оценки. Порядок слов — стилеобразующее средство. Уровень С2: тип текста — научное выступление, лекция, рецензия. Текст совмещает в себе «первичный» текст (изложение собственной позиции, задающей цельность текста) и «вторичный» текст (интерпретация других научных положений, анализ научной литературы). Текст содержит различные способы выражения мнения, ссылки на источники информации, критические замечания, рекомендации, предположения.

Обучение фонетике с использованием новых информационных технологий

В последнее время в отечественных и европейских нормативных документах, определяющих организацию образовательной деятельности, все настойчивее выдвигается требование обеспечения автономности учащегося в процессе освоения знаний.
На современном этапе воплощение принципа автономности обучения большей частью связано с использованием новых информационных технологий. В данной статье речь пойдет об интернет-ресурсах, которые целесообразно использовать в курсе практической фонетики английского языка. Причем, для студентов-филологов эти фонетические ресурсы, как правило, служат дополнительным материалом для самостоятельной работы и способствуют закреплению полученных на занятиях знаний и умений. Что касается студентов неязыковых специальностей работа с материалами ведется, в первую очередь, на занятиях.
В нашей статье остановимся на британском фонетическом ресурсе, размещенном на сайте BBC Learning English — «Tim’s Pronunciation Workshop». Он представляет собой серию коротких видео-эпизодов, раскрывающих сущность фонетических явлений, встречающихся в разговорной речи носителей языка.
Среди феноменов, оказавшихся в фокусе внимания автора программы, мы находим те, которые особенно необходимы для восприятия беглой разговорной речи: редукция (выпуски: 11, 12, 16, 19, 20, 22, 26), ассимиляция (1, 8, 9, 10, 15, 21, 24, 28), элизия (4, 9, 27), соединительные (связующие) звуки: /r/ (2), /w/ (7), /j/ (19), интрузивный /r/ (5), геминация (3,23), потеря взрыва (17).

Тестирование фонетических навыков при обучении английскому произношению носителей тональных языков

Тестирование, тональные языки, система оценивания, английское произношение, трилингвизм, фонетические навыки.

В условиях трилингвальной среды обучение фонетическим навыкам китайских студентов, обучающихся английскому языку в России, связано с определенными проблемами. Этим обусловлена необходимость совершенствования методических разработок с учетом не только языковых, но и лингвокультурологических аспектов обучения в условиях трилингвизма. При проверке эффективности их использования в обучении английскому произношению носителей тональных и слоговых языков используются различные виды и формы контроля, наиболее объективной и компактной из которых является тест.
В докладе будут рассмотрены актуальные вопросы обучения и тестирования студентов из восточных стран, пути решения фонетических проблем, приведены конкретные примеры заданий для работы над развитием произносительных навыков, а также система оценивания результатов промежуточного и итогового тестирования в контексте современных тенденций в образовании.

Проблема соответствия требований, предъявляемых к уровню сформированности иноязычной коммуникативной компетенции, и реальным уровнем владения языком в процессе профессионального общения

Кодификатор, компетенция, языковые навыки, речевые умения, профессионально-ориентированное общение, лексограммa.

В современном обществе не подвергается сомнению тот факт, что английский язык является основным инструментом для достижения взаимопонимания партнеров в профессионально-ориентированном общении. Однако эффективному взаимодействию коммуникантов препятствует недостаточно высокий уровень владения английским языком. Так, считается, что коммуникативная цель может быть успешно достигнута, в том случае если минимальный уровень владения общим языком соответствует B2 по шкале CEFR. К сожалению, при реальной ситуации общения весьма высокий процент коммуникантов владеет английским языком не выше уровня A1 — B1. Целью исследования является разработка УМК и КИМ для фокусной группы с уровнем владения английским языком A1 — B1. Наряду с традиционным подходом, когда при формировании профессионально-ориентированной иноязычной коммуникативной компетенции на начальном этапе обучают общему английскому языку до достижения уровня B2, разработан ряд УМК обучения деловому языку, начиная с уровня А1, которые не в полной мере отвечают современным реалиям профессионального и делового общения, в частности, из-за отсутствия систематизированной профессионально-ориентированной лексики. В нашей работе предлагается применить методику использования лексограмм уже на низких уровнях владения языком (A1-B1). Лексограммы составляются на основании разработанных кодификаторов профессионально-ориентированных языковых и речевых компетенций. Для систематизации знаний, навыков и умений наряду с инновационной методикой лексограмм проводится обучение грамматическому аспекту языка, что, в свою очередь, способствует преодолению трудностей при понимании профессионально-ориентированного текста. Разрабатываемый УМК включает КИМ для мониторинга уровня сформированности профессиональных компетенций.

IRT и классическая теория тестов: эмпирическое исследование сопоставимости статистик языкового теста

Классическая теория теста, IRT, рецептивные речевые умения, способность, трудность, коэффициент дискриминации.

Исследование посвящено сопоставительному анализу статистических данных в рамках IRT и классической теории тестов, полученных при оценивании рецептивных речевых умений и языковых навыков на основе практического опыта разработки и применения Теста второго сертификационного уровня СПбГУ по английскому языку (Теста). В итоге восьмилетней работы Центра лингводидактического тестирования СПбГУ был накоплен большой опыт измерений в рамках этих теорий, на разных этапах разработки теста. Теоретические преимущества IRT по сравнению с классической теорией теста хорошо известны. Сходство и различие этих теорий было в центре внимания исследователей на протяжении нескольких десятилетий (Crocker L., Algina J.1986, Lord F. M. 1968, 1980, Hambleton R.K., Jones R. W. 1993 и ряд других авторов). Однако недостаточно эмпирически подтвержденных исследований, которые бы на материале валидных тестов изучили различие и сходство в статистических данных, полученных на основе двух теорий. Поэтому целью нашего эмпирического исследования было ответить на вопрос о сопоставимости статистик Теста, полученных на основе однопараметрической логистической модели (OPLM), двухпараметрической модели и классической теории теста, проведя сравнительный анализ этих данных. Были использованы результаты Тестов ряда лет по разделам «Аудирование», «Чтение» и «Практическое применение языкового материала», обработанные с помощью программного обеспечения Центра лингводидактического тестирования.

Междисциплинарная программа магистратуры «Тестология»: структура, содержание, перспективы развития

Междисциплинарная программа, тестология, базовые курсы, вариативные курсы, конкурентоспособность, профессиональный стандарт, компетенции тестолога.

Программа «Тестология» представляется очень актуальной. Результат тестирования зависит от качества тестовых продуктов. Для развития системы эффективного тестирования необходимо создавать новые версии и варианты тестовых материалов.
Краткосрочные курсы повышения квалификации, подготовки экспертов-экзаменаторов не ставят своей целью обучение созданию надежных и валидных контрольно-измерительных материалов. В настоящее время возникла необходимость создания новой профессиональной области и нового профессионального стандарта — тестолога в образовании.
Настоящая программа посвящена подготовке специалистов данного профиля, будет реализована как междисциплинарная, что позволит будущим специалистам работать в области лингводидактического тестирования по двум-трем языкам. Программа включает дисциплины, необходимые при изучении процесса тестирования и обучения преподавателя-тестора. Это 5 базовых курсов: «Основы общей тестологии», «Психологические основы тестирования», «Методы статистического анализа тестовых данных», «Современные лингвистические учения», «Методика преподавания иностранных языков», а также комплекс вариативных курсов.
В программу введены прикладные курсы и практические занятия. Это дает возможности студентам подготовиться к сдаче тестов по иностранным языкам, а также развивает умения проводить тестирование. При этом в программе представлены два вида тестов — языковые и тесты методической компетенции преподавателя.
Программа может быть реализована как на русском, так и на английском языке, что повышает ее конкурентноспособность на международном рынке образовательных услуг. Выпускник программы «Тестология» по направлению «Лингвистика», безусловно, будет востребован на рынке труда Российской Федерации и за рубежом.

Реализация лексического подхода через преподавание коллокаций для целей тестирования и реального общения

Преподавание английского языка, лексический подход, критерии оценки лексики, лексическая сочетаемость, коллокация, клише, языковой корпус.

Уровень сформированности иноязычной компетенции в значительной мере определяется лексическим диапазоном обучающегося, его умением правильно выбрать коллокацию, соответствующую коммуникативной задаче и стилю речи и не препятствующую пониманию. Проблема реализация лексического подхода в процессе развития продуктивных речевых навыков обусловлена, во-первых, фактическим отсутствием свободы выбора типа лексических словосочетаний для решения конкретных задач коммуникации. Обучение и языковое тестирование проходит в условно-речевых ситуациях, в которых использование речевых формул и устойчивых сочетаний оценивается как показатель освоения лексического материала и заданного стиля общения, а также сокращает вероятность ошибок в употреблении. Во-вторых, приоритет устойчивых словосочетаний в типовых ситуациях общения объясняется соответствием критериям оценивания языкового уровня. Хотя использование регламентированной лексики упрощает стандартизацию критериев оценивания, анализ КИМов выявил недостаточную определенность в описании критериев оценки лексики и навыков ее употребления. В реальном общении клишированность речи воспринимается как недостаток. Предпочтение свободных словосочетаний штампам означает умение выбирать между функциональностью и образностью речи, между однозначным и обусловленным этикетом деловым общением и свободным самовыражением. Задача современного лингвистического образования — найти разумный баланс. Наконец, сам обучающийся должен быть подготовлен к интернациональному общению, уметь провести графематический, морфемный, синтаксический и семантический анализ, владеть лингвистическими навыками и инструментами. В частности, использовать возможности языковых корпусов, которые гарантируют достоверность и правильность коллокаций.

В связи с постоянным обсуждением введения обязательного ЕГЭ по иностранному языку с 2022 (Федеральный портал «Российское образование»: [сайт]. URL: http://www.edu.ru/news/egegia/v-2017-godu-izmeneniy-v-ege-ne-budet--muzaev/),вопрос о подготовке учащихся к данному экзамену стоит особенно остро. С одной стороны, чрезвычайно важно гарантировать качественную подготовку и проверку уровня владения языком; с другой стороны, познакомить и сделать привычным формат экзамена для учащихся. Также важно учитывать инновационную характер тестов в связи с интенсивным развитием интернет-технологий в сфере образования. Тесты RELOD SELT (Standardized English Language Tests) представляют собой стандартизированные тесты для оценки качества владения английским языком учащимися в ходе обучения в общеобразовательных учреждениях или для определения соответствия общего уровня владения английским языком общепринятым уровням по европейской шкале СEFR (Common European Framework of Reference). При регулярном проведении независимого тестирования результаты могут быть использованы в качестве мониторинга качества обучения. Материалы тестов SELT соотносятся со стандартами Российской Федерации. Тесты SELT доступны также в online версии. Тесты были рецензированы и одобрены московским тестологом Симкиным В. Н. и получили высокую оценку в рецензии профессора Павловской И. Ю. В докладе представлены перспективы совместной работы и проекты РЕЛОД и Санкт-Петербургских центров тестирования.

Повышение валидности тестов (на примере заданий школьного и районного этапа Всероссийской олимпиады школьников по английскому языку)

Вопрос о валидности тестов при составлении заданий школьного и районного этапа Всероссийской олимпиады школьников стоит необыкновенно остро. Это объясняется не только повышенным интересом самих учащихся, но и необходимостью качественной проверки большого числа работ учителями, которые не проходят никакой специальной подготовки.
Школьный и районный этапы Всероссийской олимпиады состоят из пяти конкурсов: Понимание устного текста (Аудирование), Понимание письменного текста (Чтение), Лексико-грамматический тест, Письмо, Страноведение. В идеале задания всех разделов, в том числе раздела Письмо, должны быть представлены в тестовом варианте и проверяться по ключам.
Приемы повышения валидности тестов можно разделить на две большие группы: универсальные, такие, которые можно применить в заданиях разных аспектов; и специальные, которые используются только в заданиях одного из аспектов. К первой группе можно отнести: а) кроссворд, б) указание количества букв, в) указание некоторых букв, г) перечисление возможных вариантов, д) имена собственные и названия, е) алфавитный порядок слов, ж) устойчивые сочетания, з) стихотворная форма (ритм и рифма). Вторая группа включает: а) соотнесение, например, глаголов с послелогами; б) грамматические конструкции, например, сочетание глаголов с инфинитивом или герундием; в) выбор материала, имеющего определенные географические, климатические, характеристики; г) три предложения — одно слово; д) двухчастное утверждение; е) отрицание и отрицательные конструкции; ж) употребление количественных слов; з) употребление модальных глаголов. Применение перечисленных выше приемов, по одному, или в сочетании, значительно увеличивает уровень валидности тестовых заданий, облегчает проверку, становится залогом повышения качества полученных результатов.

О формировании иноязычной аргументативной компетенции студентов при подготовке к выполнению тестовых заданий по говорению

В связи с процессами интеграции российского образования в международное образовательное сообщество проблема формирования иноязычных компетенций приобретает большое значение. Одной из таких компетенций, о которой пойдет речь в настоящем исследовании, является компетенция аргументативная. Под иноязычной аргументативной компетенцией понимается способность и умение обучающегося использовать необходимые языковые средства, чтобы представить точку зрения на иностранном языке, а также умение выразить на английском языке доводы за или против выраженной точки зрения, умение организовать и презентовать аргументы логично и в соответствии со структурами и правилами обоснования. Формирование указанной компетенции особенно важно в связи с интеграцией российского образования в международное образовательное пространство. Одним из шагов в этом направлении можно считать введение в Санкт-Петербургском университете выпускного требования для всех без исключения выпускников программ бакалавриата, которое заключается в уровне владения английским языком на уровне В2 по шкале CEFR. Для выявления проблем в указанной области был проведен анализ письменных и устных тестовых ответов студентов. Проведенный анализ выполняемых студентами заданий по говорению и письму показал, что в основном, студенты выступают в роли «наивных» аргументаторов и выдвигают доводы интуитивно, в силу отсутствия как теоретической базы, так и практических навыков аргументированно строить свою речь на иностранном языке.

Русский язык для делового общения в системе сертификационного тестирования

Деловое общение, уровни владения русским языком, тестирование, требования к уровням, коммуникативная компетенция.

В настоящем сообщении представлена система сертификационного тестирования по русскому языку в сфере делового общения, описывается и анализируется структура теста, рассматриваются параметры, которые положены в основу описания каждого из уровней владения русским языком, большое внимание уделяется тестовым заданиям.
Разработанная система уровней владения русским языком в сфере делового общения включает в себя четыре уровня, которые соотносимы с системой ТРКИ (тест по русскому языку как иностранному): Русский язык в сфере делового общения. Первый уровень (В1); Русский язык в сфере делового общения. Второй уровень (В2); Русский язык в сфере делового общения. Третий уровень (С1); Русский язык в сфере делового общения. Четвертый уровень (С2).
От уровня к уровню происходит качественное и количественное изменение коммуникативной компетенции учащегося: расширяется набор ситуаций, жанров, типов текстов, объем языкового материала, совершенствуются коммуникативные умения.
Полное и достаточно развернутое описание коммуникативной компетенции учащихся находит свое отражение в требованиях к каждому из уровней, а также в соответствующих им тестовых материалах.
Тест по русскому языку в сфере делового общения является комплексным и состоит из пяти субтестов, каждый из которых ориентирован на определенный объект контроля: 1. Лексика. Грамматика. 2. Чтение. 3. Аудирование. 4. Письмо. 5. Говорение.
Перед разработчиками экзаменационных и тестовых материалов по русскому языку в сфере делового общения впереди стоят серьезные задачи, связанные с созданием лингводидактического описания, лексических минимумов, являющихся обязательными научно-методическими компонентами тестовой системы.

Критерии оценивания, навыки XXI в., критическое мышление, способность к взаимодействию, креативность.

В докладе рассматривается система критериев оценивания письменных работ, разработанная для образовательной программы «Свободные искусства и науки» СПбГУ. Эти критерии позволяют различать в системе оценивания знания студентов и «навыки XXI в.», которые необходимы для образования и профессиональной успешности в условиях меняющегося мира. Сегодня недостаточно уметь грамотно писать, бегло читать и переводить со словарем и обладать неким знанием. Сегодня необходимо демонстрировать навыки добывать информацию, критически ее осмысливать, взаимодействовать, умение творчески подходить к решению задач. Эта новая реальность, в которой оказалось образование в современном мире в эпоху инновационной экономики и информационного общества. Для оценки новых навыков необходимо предложить новые критерии. Недостаточно оценить только знание грамматики, запас лексики или умелое использование пунктуации при оценивании письменных работ. Сегодня при проверке важно оценить уровень творческого и критического мышления, успешность взаимодействия, нестандартность используемого подхода в решении задачи. Это не значит, что мы отказываемся от оценивания стиля и структуры работы или качества используемых доказательств и примеров. Но мы также стараемся оценить интеллектуальную глубину, широту, критичность и креативность мышления нашего автора. Предложенная система критериев не является уникальной или единственно верной, но результаты ее применения на практике позволяют говорить о некотором успехе в описании новых критериев для оценки качества образования в СПбГУ. Достоверность использования предложенных критериев будет подтверждена анализом конкретных письменных работ студентов, выполненных в соответствии с рабочими программами курсов осеннего семестра на программе «Свободные искусства и науки».

Тестирование, контрольно-измерительные материалы, уровень владения иностранным языком.

На современном этапе процесс изучения иностранных языков всё больше подчиняется идее уровневого контроля полученной подготовки, в соответствии с которой проводится ее сертификация, как по российской, так и по европейской модели. Так, контроль знаний школьников проводится в форме ОГЭ и ЕГЭ, представляющих собой контрольно-измерительные материалы, выполнение заданий которых позволяет охарактеризовать уровень владения языком с помощью специальной шкалы результатов. Школьники также имеют возможность принимать участие в олимпиадах по иностранному языку и сдавать сертификационные экзамены, чтобы получить диплом международного образца, подтверждающий уровень владения иностранным языком.
Сегодня роль тестирования в отечественной практике обучения иностранным языкам постоянно растет, поскольку помимо своей основной функции — контроля, тестирование может служить также средством диагностики трудностей языкового материала для учащихся и способом прогнозирования успешности обучения.
Отметим, что содержание обучения представляется не как статичная, а как постоянно развивающаяся категория, связанная с процессом обучения, что влечет за собой новые задачи по контролю обученности, в том числе по тестовому контролю. Таким образом, современный учитель, преподаватель должен иметь представление о разработке контрольно-измерительных материалов, чтобы уметь адаптироваться к быстро меняющимся условиям сегодняшнего мира. Однако при подготовке специалистов по соответствующим направлениям не уделяется достаточного внимания ни существующим тестовым заданиям, ни принципам их разработки, что в дальнейшем негативно сказывается на возможности диверсификации учебного процесса.

Медиация как коммуникативно-ориентированная передача информации: ее стратегии и проблемы оценивания

Медиация, Общеевропейская шкала, стандартизованный тест, говорение, дескриптор.

В докладе освещается понятие медиации, предложенное системой «Общеевропейских компетенций» (2001) в рамках теории коммуникативного метода обучения иностранному языку. В докладе делается краткий исторический обзор развития понятия и анализ возросшей роли медиации в современных условиях композиционно более сложного состава общества; подчеркивается важность изучения медиации как одного из основных видов коммуникативной речевой деятельности и, соответственно, включение заданий на использование стратегий медиации в стандартизованные тесты общих языковых умений и другие. В докладе представлены результаты исследования, направленного на выявление стратегий медиации, не прибегающей к переводу, т. е. средствами одного иностранного языка при устной передаче информации, содержащейся в сложном абстрактном тексте. Данные стратегии рассматриваются применительно к нескольким уровням «Общеевропейской шкалы» с целью выявления особенностей функционирования каждой из стратегий на различных уровнях языковой компетенции. Данные особенности зафиксированы в виде дескрипторов, которые собраны в шкалы. Дескрипторы используются для оценивания умений, демонстрируемых респондентами. В ходе исследования сравниваются самооценивание респондентов с оцениванием, произведенным экспертом. Предлагается комплексный подход к созданию тестовых заданий, в которых используются вышеупомянутые стратегии медиации, и рассматриваются проблемы оценивания тестовых заданий подобного рода.

Фонологический аспект в процессе управления качеством устного последовательного перевода

Фонологическая компетенция, дидактика перевода, управление качеством, тестирование, фонетическая адекватность, произносительная корректность, контроль.

В данном докладе мы обращаемся к проблеме контроля качества устного последовательного перевода. Рассматривается фонологический аспект при восприятии речи на неродном языке, а также при передаче устного переводного текста на неродной язык в условиях русскоязычного контекста. Данная проблема создания системы управления качеством связана с процессами обучения и контроля. Тестирование, как инструмент контроля и развития профессиональной компетенции устного переводчика, дает возможность максимально объективно оценить уровень переводческих умений. С одной стороны, развитие коммуникативных умений переводчика, как одна из основных методических задач в подготовке специалистов, включает в себя развитие и совершенствование навыка произношения. Произношение, как отмечают специалисты (Л. Р. Зиндер, Н. Д. Светозарова, М. В. Давыдов, Е. Н. Малюга, J. Morley, R. Dauer), является важнейшим носителем информации в акте говорения. С другой стороны, качество устного перевода, согласно ряду исследователей (Х. Бюхер, И. Кунц), определяется как со стороны реципиентов (и носит ситуативный характер), так и со стороны преподавателя-методиста. Здесь речь идет о дидактике перевода, при котором идентифицируются ошибки перевода, их причины и предлагаются способы их предотвращения. Фонологический аспект соотносится с ошибками и на уровне восприятия (фонетическая адекватность), и на уровне речепроизводства (произносительная корректность). Актуальность проблемы связана с необходимостью предотвращения фонологических ошибок при восприятии и речепроизводстве в процессе устного последовательного перевода с целью исследования причин и разработки методов для повышения уровня фонологической компетенции устного переводчика.

Когнитивная грамматика, падеж, пространственные представления, образная схема, движение, ПУТЬ.

В данном докладе представлены очередные результаты структурного подхода к семантике падежей русского языка. При установлении инварианта падежного значения различаются понятия «падеж» на уровне абстрактной языковой структуры (глубинная семантика) и на уровне манифестации абстрактной структуры (поверхностный уровень речевых реализаций). Исходя из ключевой роли пространственных отношений в историческом формировании семантико-синтаксической структуры предложения, автор показывает семантическое ядро инструменталя, который, по Б. Дельбрюку, только в русском языке представлен в чистом виде. На примере инструменталя раскрывается взаимосвязь между смысловой и формально-грамматической структурой предложения. «Состояние» (термин, впервые употребленный математиком А. Н. Колмогоровым в отношении падежной семантики) эндоцентрического объекта, обозначенного формой инструменталя, — это «положение внутри процесса, который распространяется за пределы объекта». В целом же инструменталь оформляет промежуточный объект как локус, ЧЕРЕЗ который осуществляется движение или проявляется предикативный признак. Абстрактная пространственная модель инструментальной конструкции покрывает все случаи употребления творительного падежа в русском языке, как с предлогом (периферический синтаксис, или обстоятельственная функция), так и без предлога (центральный синтаксис, или объектная функция), и отражает основную идею инструменталя — ПУТЬ движения. Возможности и разнообразие конкретных реализаций этой абстрактной пространственной модели отношения между предикативным признаком и объектом зависят от синтаксической позиции словоформы и лексического значения компонентов синтагмы.

Старославянский язык, синтаксис, глагол, причастие, сериальная конструкция.

Настоящее сообщение преследует цель представить для обсуждения глагольные цепочки с действительными причастиями, не подпадающими ни под таксисные, ни под сочинительные конструкции (с причастиями в качестве вершин клауз). Это сочетания типа: (а) vědъ napaětъ ‘ведёт и поит’ (букв.: ‘«ведши» поит’); (б) rěcě (...) glę ‘сказал’ (букв.: ‘сказал говоря’), otъvěštavъ (...) rěcě ‘ответив/отвечав (...) сказал’ наряду с vъprosišę i rěšę ‘спросили’ (букв.: ‘спросили и сказали’); (в) grędy pride ‘идя пришёл’. Конструкции характеризуются либо «слитным» представлением ситуации (б, в), либо изображают последовательность микроситуаций, быстро сменяющих друг друга (а), либо просто иконично представляют последовательность событий. Количество этих конструкций вполне сопоставимо с таксисными конструкциями и сочетаниями однородных личноглагольных форм. Возможно, они были заимствованы при переводе из греческих текстов, но затем хорошо усвоены старославянским, поскольку не всегда обнаруживаются прямые соответствия форм. С другой стороны, в албанском, арумынском и западномакедонском известны конструкции с отглагольным существительным, семантика которых включает в себя быструю смену действий. В целом, старославянские глагольные цепочки похожи на конструкции с соответствующей семантикой в языках с глагольной сериализацией и могли бы претендовать на статус сериальных конструкций, если бы все названные типы на порядок чаще употреблялись в виде цепочек личных глагольных форм без в половине случаев формального «и». Такие прецеденты известны в языках мира (например, японском, карачаево-балкарском), что дает возможность исследователям в качестве типологического «концепта сравнения» (с разной долей сомнения) предлагать понятие сериализованной конструкции.

Лингвокультурология, языкознание, устойчивые фразы, медиатекст, фразеология, коммуникация, информация.

Человек постиндустриального информационного общества с детства существует в разнообразном медиадискурсе, в значительной степени формирующем не только его психологические установки и экзистенциальные ценности, но и саму языковую личность. Многочисленные, чаще всего далекие от художественного совершенства, но при этом весьма прагматичные, навязчивые тексты интернет-сайтов, рекламы, PR- коммуникации порождают определенный стиль общения, внося вклад в развитие лингвистической культуры современного российского общества. С другой стороны, существует и обратная связь: наблюдая за развитием отечественного медиадискурса в течение трех последних десятилетий, исследователь неизбежно сделает вывод об изменении языка средств массовой информации под влиянием социальных процессов, начавшихся в России в 80-е гг. прошлого века. Современные медиатексты транслируют разнообразную культурную информацию, поэтому значение лингвокультурологического метода для их анализа чрезвычайно велико, а описание культурозначимых единиц текстов СМИ относится к актуальным направлениям лингвистических исследований. Научная школа лингвокультурологии, основанная В. Н. Телия, предполагает исследование фразеологии с позиций рефлексии носителя языка и в контексте культурных традиций общества. С этой точки зрения медиатексты — интересный для языкознания объект, ведь они оперативно фиксируют изменения речи наших современников. Перспективным представляется изучение основных функций устойчивых фраз в медиатекстах: экспрессивной, суггестивной, когнитивной.

Решение лингвистических и понятийных проблем при создании многоязычных словарей терминов по географии и туризму

В докладе излагаются лексикографические принципы, которыми руководствовались авторы Котляков В. М., Комарова А. И. при создании многоязычных терминологических словарей «Elsevier's Dictionary of Geography». Elsevier, Amsterdam. — 2007, «География: понятия и термины»: пятиязычный академический словарь: русский — английский — французский — испанский — немецкий». М., Изд. «Наука» — 2007; «Туризм: природа-культура-путешествия», — М., 2013, которые являются практическим воплощением теоретических филологических исследований и отражают систему понятий географии и туризма в виде их терминосистем. Так, терминологический словарь «География: понятия и термины» охватывает пять языков, включает термины 14 географических дисциплин, содержит 7000 терминов с краткими дефинициями на русском и английском языках, более 1000 основных синонимов, список местных названий географических объектов и явлений, тематический и алфавитно-гнездовой указатели русскоязычных терминов, а также четыре алфавитных указателя терминов на английском, французском, испанском и немецком языках, более 500 рисунков и фотографий. Словарь соединяет в себе два типа словаря: толкового терминологического и многоязычного, что позволяет достичь гармонизации терминологии на нескольких языках. Словарь терминов по туризму содержит более 4400 слов, характеризующих организацию туристской деятельности, разные виды туризма, а также природные, хозяйственные и культурные объектам туризма, элементаы традиций и обычаев, охрану окружающей среды.

О синтаксических особенностях тюркских языков в сфере сложного предложения

Тюркское языкознание, тюркские языки, синтаксис, сложноподчиненное предложение.

При описании синтаксической подсистемы любого тюркского языка перед исследователем встает одна проблема, существуют ли в этих языках сложноподчиненные предложения индоевропейского типа. Проблема эта связана с тем, что в высказываниях любого тюркского языка обнаруживаются довольно распространенные по форме обороты, вводимые инфинитными формами (причастиями, деепричастиями и т. д.), но могущие иметь своего субъекта. Вопрос: являются ли эти обороты придаточными предложениями или развернутыми членами простого предложения, до сих пор продолжает сохранять актуальность.
Решающим критерием в этом вопросе должно являться наличие финитной формы сказуемого (verbum finitum). Финитная форма это морфологическое средство выражения мысли, облеченной в форму суждения. Согласно данным логики, «смысловую» основу предложения составляет именно суждение, т. е. мысль, субъектно-предикатной структуры. Но оно может лежать не только в основе предложения, но и всех иных предикативных высказываний. По мнению В. Г. Гузева, предикативные словосочетания отличаются от предложений тем, что в них суждение выражается лексическим путем, а не с помощью морфологических средств, как это происходит турецком высказывании Ahmet asker ‘Ахмет — солдат’, где нет морфологической финитной формы.
Таким образом, все тюркские обороты, построенные на базе инфинитных форм, т. е. причастий, деепричастий и т. д., даже имеющие своего субъекта, необходимо отнести не к придаточным предложениям, а к предикативным компонентам простого предложения.
Отсутствие придаточных предложений, т. е. настойчивое употребление в тюркских языках не финитных, а других глагольно-именных форм, в качестве предиката словосочетания, может быть связано с типологическим устройством этой группы языков, как агглютинативных языков урало-алтайского типа.

Конкуренция между двумя бытийными глаголами в современном японском языке

Бытийные глаголы, диахронический процесс конкуренции между квазисинонимичными показателями, (не)одушевленность, локативные предложения, экзистенциальные предложения, ассертируемое бытие.

В докладе рассматривается конкуренция между двумя бытийными глаголами (aru и iru) в современном японском языке на фоне ее диахронического процесса. В старояпонском языке в качестве бытийного глагола функционировал исключительно глагол aru. Однако вследствие того, что iru, который изначально был агентивным инцептивно-стативным глаголом ‘садиться’, стал на первой стадии своей семантической эволюции стативным предикатом, обозначающим местонахождение одушевленного субъекта, в сфере локативных предложений была установлена дополнительная дистрибуция между iru и aru по (не)одушевленности локализуемого субъекта. Затем iru вступает в сферу экзистенциальных предложений с бытующим объектом, обозначаемым одушевленным именем. В этой сфере в современном японском языке наблюдается конкуренция между двумя глаголами. Для экзистенциальных предложений — сферы конкуренции двух бытийных глаголов, характерно то, что ассертируемое бытие относится не к обозначаемому одушевленным именем объекту в целом: его бытие само по себе входит в пресуппозицию. Следовательно, можно сказать, что конкуренция имеет место в экзистенциальных предложениях с одушевленным бытующим объектом «ограниченного квантора» [Падучева, 2007, с. 90–92]. В таком случае, как представляется, релевантность одушевленности обозначаемого бытующего объекта значительно снижена для ассерции бытия, и это может способствовать устойчивости глагола aru по отношению к вторжению iru.
Падучева Е. В. О семантике синтаксиса. М.: УРСС, 2007. 293 с.

Проспектив, испанский язык, инфинитивная конструкция, семантика, прагматика, грамматическая синонимия

Цель доклада — рассмотрение средств выражения граммемы проспектива в испанском языке. Стандартная семантика проспектива определяется следующим образом: ‘состояние X-а таково, что позже произойдет P’ [Плунгян 2011: 385], ‘состояние дел, за которым вероятнее всего последует ситуация’ [Козлов 2014: 143]. Поскольку с первого упоминания этой граммемы в [Comrie 1976: 64–65] едва минуло полсотни лет, ни общая теоретическая, ни конкретно-языковые грамматики пока не могут предъявить полного описания проспектива и средств его выражения в конкретных языках. Этим обусловлена поставленная задача — обсудить вопросы, связанные как с семантикой, так и с формами испанского проспектива: конструкциями , и . Точкой отсчета для анализа являются описания проспективных конструкций в последних академических грамматиках испанского языка, а также в ряде специальных исследований. Источником языкового материала послужили 2 корпуса испанского языка Марка Девиса (http://www.corpusdelespanol.org/): «Жанрово-исторический корпус испанского языка» (Genre / Historical, более 100 млн. слов, создан в 2001–2002 гг., см. http://www.corpusdelespanol.org/hist-gen/) и «Диалектно-сетевой корпус испанского языка» (Web / Dialects, 2 триллиона слов, создан в 2015–2016 гг., содержит языковой материал из 21 испаноговорящей страны, см. http://www.corpusdelespanol.org/web-dial/).
Козлов А. А. К грамматической семантике старославянских конструкций хотти / имти с инфинитивом // Русский язык в научном освещении. № 1 (27). 2014. С. 122–149.
Плунгян В. А. Введение в грамматическую семантику: грамматические значения и грамматические системы языков мира. М.: РГГУ, 2011.
Comrie, B. Aspect. Cambridge: Cambridge University Press, 1976.

Прогрессив будущего времени в английском и испанском языках: некоторые особенности

Прогрессив, будущее время, английский язык, испанский язык, аспект, переносные значения будущего времени.

Сопоставление граммем прогрессива в английском (АЯ) и испанском (ИЯ) языках не раз становилось предметом рассмотрения. При этом в существующей литературе практически не затрагивается вопрос об их соотношении в контексте будущего времени. Между тем отмечается, что аспектуальные противопоставления в контексте будущего времени часто либо нейтрализуются («перфектив / имперфектив» в романских языках), либо подвергаются существенным модификациям (имперфективная форма будущего времени в русском языке [Князев 2014]). Данное наблюдение касается и оппозиции «прогрессив / непрогрессив». Рассматриваются контексты употребления форм прогрессива будущего времени в АЯ и ИЯ и их соответствия в параллельных текстах. Анализ примеров показывает, что формы прогрессива будущего времени в АЯ и ИЯ функционируют неодинаково. Некоторые выводы: 1. Прогрессивной форме будущего времени в АЯ чаще всего (60%) соответствует непрогрессивная форма будущего в ИЯ, что подтверждает, что в АЯ значение процесса нехарактерно для данной формы [Иванова 1961: 89]. При этом в значительном количестве примеров фигурируют глаголы движения. 2. Прогрессивной форме будущего времени в ИЯ чаще (50%) соответствует прогрессивная форма в АЯ. Референция осуществляется либо к срединной стадии ситуации, либо формы имеют делимитативное или начинательное прочтение. 3. В значительном количестве примеров (34%) прогрессив будущего времени в ИЯ относится не к ситуациям в будущем, а к вероятным ситуациям в настоящем.
Иванова 1961 — И. П. Иванова. Вид и время в современном английском языке. Л.: 1961.
Князев 2014 — Ю. П. Князев. Воздействие референции к будущему на противопоставление видов в русском языке // ACTA LINGUISTICA PETROPOLITANA. Труды Института лингвистических исследований РАН. Т. X. Ч. 2. СПб.: 2014. С. 43–70.

Особенности образования фразеологизмов-библеизмов в испанском языке на фоне русского

Фразеология, фразеологические библеизмы, русско-испанский сопоставительный анализ, русский, испанский.

Язык Библии оказал огромное влияние на формирование литературных языков народов, приобщенных к христианской культуре. В настоящей работе проводится сравнительный анализ фразеологизмов-библеизмов в русском и испанском языках. Как показывают работы, посвященные этому вопросу, сопоставление материала выявляет высокую степень соответствия единиц, как на формальном, так и на семантическом уровне. С другой стороны, при сопоставлении русских и испанских единиц выявлен ряд различий, представляющий с нашей точки зрения интерес для фразеологии. В некоторых случаях различия наблюдаются на уровне структуры единиц при тождестве значения, и это вызвано тем, что в одном из двух языков нет определенных грамматических средств, которые есть в другом, будь то причастие действительного залога, артикль, неопределенное местоимение или другие формы. Несмотря на это, самые типичные случаи расхождения в материале связаны с присутствием разных компонентов при тождестве структуры и значения. Ярким примером этого явления служит выражение echar margaritas a los cerdos (букв. бросать маргаритки свиньям), русским эквивалентом которого является метать бисер перед свиньями. В нашей работе предпринята попытка объяснить причину таких транспозиций.

Фреймовый подход к гармонизации терминологии, использующейся при описании туристических объектов

Фрейм, фреймовый подход, туристические объекты, лексические единицы, контекст，гармонизация терминологии.

Исследование посвящено специфики создания фреймов описания туристических объектов для текстов на русском, китайском и английском языках как базы гармонизации терминологии. Текст описания туристического объекта, как и любой другой вид коммуникации, имеет свою цель — оказать определенное воздействие на адресата. Соответственно, структура и лексический состав такого текста являются факторами успешности реализации этого воздействия. Тексты описания туристических объектов на разных языках в разных культурах отличаются лексико-грамматическим наполнением и не сводятся лишь к использованию определенных речевых формул и клише, поэтому точность фрейма имеет огромное значение. Кроме того, создание фрейма позволяет выявить и зафиксировать компоненты описания, общие для разных языков и культур. На этой основе можно выявить и гармонизировать терминологию, соответствующую разным слотам фреймов подобных текстов на разных языках и установить общие критерии, которым должно соответствовать описание туристического объекта. На сегодняшний день существует ряд работ, посвященных гармонизации терминологии описания различных объектов (Т. Л. Джепа, Ю. А. Малинина, Е. М. Масленникова, Т. М. Софронова, и др.), однако большинство исследований предлагает сопоставительный анализ терминологии текстов на английском и русском языках, китайский язык пока практически не задействован. Поэтому для успешной реализации целей создания текстов описания туристических объектов необходимо осуществить процесс гармонизации используемой в текстах терминологии для текстов на русском, английском и китайском языках.

Глаголы речи, семантическая классификация, сема (семантический примитив) ‘говорить’, грамматические признаки, валентность на прямую речь.

Глаголы речи определяются на основании того, что в их план содержания входит сема (семантический примитив) ‘говорить’. Возможна семантическая классификация глаголов речи, в рамках которой выделяются девять классов: собственно глаголы речи (беседовать), каузативные (заставлять), интенсивные (взмолиться), перформативные (умолять), интерактивные (запротестовать), глаголы звукоподражания (раскудахтаться), глаголы жестикуляции и мимики (улыбнуться), глаголы выражающие оценку (обычно экспрессивную) ситуации со стороны говорящего (забеспокоиться); отдельно выделяются глаголы, принадлежащие более, чем одному подклассу (восклицать, ругать). Известно, что в лингвистике наиболее важны категории (в том числе классифицирующие), основанные на корреляции плана выражения и плана содержания; в нашем случае можно было бы говорить о том, что формальным признаком, соотносящимся с содержательным, выступает валентность на так наз. прямую речь. Такой подход требует самостоятельного анализа «грамматики прямой речи», что на сегодня в литературе, кажется, не представлено. Традиция чаще всего ограничивается указанием на то, что существует препозиция, постпозиция и интерпозиция слов автора по отношению к прямой речи. (Обычно не учитывается, что есть два типа интерпозиции: когда слова автора можно опустить и когда это невозможно). Для каждого из девяти семантических подклассов, о которых речь шла выше, теоретически тоже можно было бы установить свои подподклассы, определяемые собственными формальными признаками (примерно такова ситуация в тех языках, где внутри класса/формы каузатива можно обнаружить подклассы/формы фактитива, пермиссива и т. п., маркированные собственными формальными средствами). Однако поиски такого рода средств для русских глаголов речи пока не увенчались успехом.

Разработка словаря сочетаемости общественно-политической лексики татарского языка

Татарский язык, общественно-политическая лексика, коллокации, словарь коллокаций, корпусная лексикография.

В докладе будет представлен проект по разработке словаря современной общественно-политической (ОП) лексики татарского языка. ОП-лексика находится в непрерывном развитии, обогащаясь новыми словами и значениями, отражающими реалии жизни.
Словарь разрабатывается на материале Письменного корпуса татарского языка (http://corpus.tatar) и Татарского национального корпуса (http://corpus.antat.ru) и строится как словарь коллокаций.
В докладе будет представлены: структура словаря, основные критерии отбора лексики (коллокаций), актуальные тенденции развития татарской ОП-терминологии. Словарь позволяет: 1) зафиксировать реальное употребление и сочетаемость слов ОП-тематики в татарском языке, 2) получить типовые грамматические модели сочетаемости таких единиц, 3) отслеживать новообразования (слова и коллокации) в современном татарском языке.
Основные критерии отбора словника — критерии объективной (частотность в корпусе) и субъективной оценки (оценка слов с точки зрения их тематической, стилистической и сочетательной ценности).
В словаре представлены многочисленные семантические дублеты, используемые для обозначения реалий ОП-жизни. В настоящее время большая часть татарских ОП-терминов создается путем перевода соответствующих русских терминов. Разработка и перевод терминологии осуществляется различными группами специалистов под влиянием несовпадающих мировоззренческих и идеологических установок. Различные предпочтения разработчиков терминологии (тюркоцентризм, ориентация на арабский/персидский, русский или западноевропейские языки) ведет к тому, что возникают и используются различные номинации для одного и того же явления. Появление дублетов обусловлено также особенностями лексической, словообразовательной и грамматической систем татарского языка.

«Было» или не «было»? Маргинальная связочная конструкция в русских придаточных предложениях

Русский язык, условные придаточные, связка, финитность, временная референция, согласование времен.

1. В русском языке имеются инфинитивные условные клаузы. Согласно АГ-80, для них «характерна неоднозначность временного плана сообщаемого». Они могут выражать будущее (1) или генерическое (2) условие.
(1) Если его теперь разбудить, нам придётся туго.
(2) Если ночью выйти на болото, можно увидеть огоньки.
А. В. Гладкий указывает, что эта конструкция отличается от других случаев инфинитивных условных (с модальным значением). Так, для (3), но не для (1)–(2) возможна соответствующая независимая инфинитивная клауза (4), допускающая постановку в план прошедшего или будущего, причём появляется финитная связка.
(3) Если тебе не справиться, позови на помощь.
(4) Ему одному {—; было; будет} не справиться.
2. За пределами нормы в современном русском языке инфинитивные условные могут иметь связку было. При рефлексии они оцениваются как малоприемлемые (в среднем — 1,32 из 5, без было — 2,72; 269 респондентов, шкала 1–5). В письменной речи они редки, но не единичны: для 100 наиболее частотных глаголов и их видовых пар в Сети удалось найти в сумме около 65 контекстов вида «если + было + V». Для примеров с было возможна как ирреальная, так и итеративная/генерическая претеритная семантика главной клаузы:
(5) …если было дать албанцам подкрепление, то это было бы не комильфо…
(6) …если было посмотреть обзоры рынка, то они… в 20-ку входили.
3. Не исключая фактора контаминации с модальной конструкцией, мы полагаем, что носители используют данную стратегию, поскольку нормативная нефинитная стратегия не позволяет референцию к плану прошедшего. Связка будет появляется намного реже, поскольку отсылать к будущему способна и нефинитная конструкция.
Единичные примеры с другими союзами показывают, что речь может идти и о согласовании времен:
(7) Задача стояла, чтобы было сделать дочке игровое пространство.

Теория стереотипов, семантика, прагматика, импликатуры, теория релевантности.

В докладе [1] рассматривается теория стереотипов [Putnam], и обсуждается ее место в ряду инференциальных прагматических концепций, где моделируется механизм интерпретации слушающим элементов значения, не выводимых из семантики высказывания: теории импликатур П. Грайса [Grice], неограйсианских теорий Л. Хорна [Horn] и С. Левинсона [Levinson], теории релевантности Д. Спербера и Д. Уилсон [Wilson, Sperber]). Планируется обсудить: (а) какая роль отводится стереотипам в инференциальной модели общения; (б) как связаны в коммуникации формальные и содержательные стереотипы (см. принцип способа Левинсона: «указывай на отличную от стереотипа ситуацию при помощи маркированного способа выражения» [Levinson, с. 136–137]); (в) как взаимодействует принцип экономии усилий при описании объектов/ситуаций, соответствующих стереотипу (вторая максима количества Грайса; принцип отношения Хорна, принцип информативности Левинсона; коммуникативный принцип Спербера и Уилсон), с другими прагматическими принципами; (г) как интегрировать анализ языковых фактов с позиции теории стереотипов в контекст современных прагматических исследований.
Grice H. P. Logic and conversation / Grice H. P. (ed.). Studies in the Way of Words. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1989. Pp. 22–40.
Horn L. Implicature / Horn L., Ward G. (eds.). The Handbook of Pragmatics, Oxford: Blackwell Publishing, 2004. Pp. 3–28.
Levinson S. C. Presumptive meanings: The theory of generalized conversational implicature. Cambridge: MIT press, 2012. 480 p.
Putnam H. The meaning of «meaning» // Mind, Language and Reality. Cambridge: Cambridge University Press. Pp. 215–271.
Wilson D., Sperber D. Meaning and Relevance. Cambridge: Cambridge University Press, 2012. 382 p.
[1] Работа поддержана грантом Президента РФ МК-713.2017.6

Синтаксическая семантика, синтаксическая полисемия, прагматика, подлежащее, безличные конструкции, синтаксис текста.

Синтаксическая полисемия организована специфическим образом: большинство структур могут использоваться для выражения различных смыслов, не обязательно присутствующих в каждом конкретном употреблении и часто не являющихся актуальной частью содержания высказывания. Анализируя конкретные случаи на материале структур, затрагивающих выбор подлежащего (пассив, некоторые безличные конструкции и др.), мы обнаруживаем, что с одними и теми же структурами могут связываться различные смыслы, между которыми нет четкой границы, и то, что противопоставляется в одних употреблениях, совмещается или остается неопределенным в других. Таким образом, для многих контекстов противопоставляемые конструкции оказываются равнозначными в плане семантики и выполняют чисто прагматические функции: могут служить для аранжировки компонентов в соответствии с коммуникативными задачами, или же поддерживать формальную связность текста, или просто разнообразить синтаксис, помогая избежать монотонности, и формировать ритмическую структуру текста.
В связи с этим возникает ряд вопросов: есть ли закономерность в выборе прочтения для таких неоднозначных конструкций? Какова схема отношений между различными значениями, образуют ли они иерархию и по каким принципам она организована — или мы имеем дело с нечетким множеством, fuzzy set без центра и периферии?
Представляется, что для обнаружения закономерности следует выйти за пределы собственно синтаксических моделей и обратиться к денотативным ситуациям и к контекстам в целом. Складывается гипотеза относительно связи определенных типов структур с определенными типами ситуаций, а также нейтральных (определяющих предпочтительное прочтение) или коммуникативно маркированных синтаксических представлений применительно к различным типам ситуаций.

Конструкции с повтором имен прилагательных в современном русском языке

Современный русский язык, имя прилагательное, тавтологические конструкции, повтор словоформ, частотные характеристики, корпусная лингвистика, грамматика конструкций.

Высказывания с дублетными словоформами широко представлены в русском языке. При рассмотрении таких оборотов чаще других описываются конструкции с повторяющимися существительными, глаголами или местоимениями. Между тем обороты с дублетными прилагательными также распространены в языке и имеют свои особенности.
Можно выделить две основные группы высказываний с повторяющимися прилагательными: а) бессоюзные обороты с контактным расположением признаковых слов: Бедная, бедная женщина. [Маша Трауб. Плохая мать (2010)]; б) обороты, в которых признаковые слова соединены союзом или частицей. Среди основных служебных слов, использующихся с дублетными прилагательными, можно выделить следующие: 1) и: Эта теорема требует новых и новых доказательств. [Вера Кузьмина. Убить в себе русского, 2009]; 2) не: Важная не важная, а все-таки птица. [М. Е. Салтыков-Щедрин. В среде умеренности и аккуратности (1874–1877)]; 3) так: Вот ушлый так ушлый! [Виктор Астафьев. Последний поклон (1968–1991)].
Особое место занимают конструкции с дублетными прилагательными, соединенными союзом да: Что это я все о серьезном да о серьезном? [Б. Б. Вахтин. Из китайского дневника (1966–1967)]. Особенностью таких конструкций является использование субстантивированных форм прилагательных, частый пропуск глагола, но при этом практически обязательный повтор предлога перед вторым определением.
На распространенность повторов прилагательных в русском языке указывает тот факт, что оборот новый и новый является самым частотным среди двучленных рядов с союзом и, а среди 60 наиболее частотных бессоюзных сочетаний прилагательных (типа «высокий, стройный») 5 сочетаний оказываются дублетными.
В докладе также анализируются тематические группы признаковых слов, тяготеющих к повтору.

Комбинаторика, синтагматика, сочетаемость, контекст, актуализация значения, демаркация значения, окказиональные коллокации, экспрессивные словоупотребления.

Комбинаторная лингвистика — область языкознания, изучающая синтагматические отношения языковых единиц и их комбинаторный потенциал. Значимость выделения функционально-семантического аспекта изучения синтагматики обусловлена тем, что сочетаемость слов лежит в основе производства речи и тем самым позволяет реализовывать основные функции языка: когнитивную и коммуникативную. Сочетаемость слова обладает различными функциями, которые реализуются при данных коммуникативных условиях и заданности смысла и которые проявляются только в контексте. Для достижения цели высказывания в создании контекста непосредственно участвуют языковые средства выражения, в основу которых положена сочетаемость слов.
К функциям сочетаемости относится актуализация лексического значения слова, разграничение значений полисемичных слов и омонимов, создание окказиональных сочетаний слов, образование экспрессивных словоупотреблений, достижение комического эффекта основано на использовании нормативной или окказиональной сочетаемости слов в пределах словосочетаний, предложений, текста.
Синтагматика, имеющая место в языковом сознании носителя языка и играющая главную роль в процессе порождения высказывания, организует последовательную реализацию мысли в речь посредством семантически и структурно связанных слов.
Рассмотрение нормативного аспекта в словоупотреблении соотнесено с решением проблемы разграничения семантической и лексической сочетаемости, подвижности узуальных норм, правил лексической сочетаемости, сочетаемость слов в соотношении норма языка — норма речи и др.
Таким образом, все семантические модификации, заложенные в словах, являются функцией их сочетаемости. Изучение сочетаемости слов в функционально-семантическом аспекте выступает в качестве теоретических основ комбинаторной лингвистики.

Метафора в языкознании, языковая смерть, revivalism, иврит, диглоссия, классические языки.

1. Понятие «мертвый язык» впервые появлятся в итальянском лингвистическом обиходе, когда возникает конкуренция «живых» вульгарных языков и «мертвой» латыни. Затем термин распространяется на другие сакральные языки, греческий и древнееврейский. Смысл, вкладывавшийся итальянскими гуманистами в термин, таков: латынь неизменяема, она специально изучается, имеет научные грамматики. В отличие от разговорных языков, которые усваиваются из узуса и пребывают в стадии становления.
2. В таком виде термин, утратив полемическое значение, переходит в академическую лингвистику, где существует и по сию пору, означая языки, представляющие закрытый корпус текстов. В XIX в. термин приобретает дополнительные метафорические черты под влиянием перехода сравнительно-исторического язкознания от ботанической метафоры (языковое древо) к биологической (языковой дарвинизм) метафоре А. Шлейхера (Schleicher).
3. Из нормативной европейской гебраистики, в первую очередь, грамматики В. Гезениуса (Gesenius), в конце XIX в. термин попадает в политическую полемику о выборе национального еврейского языка.
4. Одновременно с распространением применительно к ивриту нарратива о «воскрешении мервого языка», термин возвращается в языкознание уже со стороны социолингвистики в работах Ж. Вандриеса (Vendryes) в 1940–1950 гг. и закрепляется как системная метафора с производными «языковое возрождение» и пр.

Метафора языка-как-организма в лингвистике (от Ф. Боппа до наших дней)

История языкознания, сравнительно-историческое языкознание, лингвистический натурализм, когнитивная лингвистика, биолингвистика, эколингвистика.

Уподобление естественного языка живому организму в истории языкознания принято связывать с именем А. Шлейхера — основателя лингвистического натурализма, — хотя органистические метафоры можно встретить и ранее, в частности у Ф. Боппа и Я. Гримма. К концу XIX в. лингвистический натурализм выходит из моды, хотя отдельные исследователи и научные школы продолжают причислять языкознание к естественно-научным дисциплинам. Наступление эпохи структурализма приводит к вытеснению органистических метафор механистическими. В последние десятилетия, однако, отмечается новое сближение языкознания и биологии, проявляющееся в становлении таких областей знания, как биолингвистика, когнитивная лингвистика, эколингвистика, экология языка. Можно наблюдать и возвращение в лингвистический дискурс метафоры языка-как-организма, неоднократно засвидетельствованной в частности в научных работах видного представителя когнитивной лингвистики Р. Лангакера.

История языкознания, преподавание, беллетристика, философия языка.

Мощная европейская традиция беллетризованного изложения научных знаний, в т. ч. гуманитарных, предоставляет широкие возможности ее использования в преподавании истории соответствующих дисциплин.
Трактат Марциана Капеллы «Брак Меркурия и Филологии» — одновременно и роман, и энциклопедия античного знания; служанками Филологии становятся Грамматика, Диалектика, Риторика, Геометрия, Арифметика, Астрономия, Гармония.
Для демонстрации непрерывности традиции классического образования можно привести примеры как из Г. Филдинга, так и из Н. С. Лескова, философские проблемы языкознания обсуждаются у У. Эко, Т. Ландольфи и мн. др.
Современные филологические знания транслирует Дж. Свифт в 3-й части «Путешествий Гулливера»: на Лапуте строят машину для порождения правильных мыслей, как Раймунд Луллий, изобретают всемирный язык, как Дж. Вилкинс, сокращенное письмо, как И. Рич.
«Попытка к бегству» братьев Стругацких, «Четыре четырки» Н. Разговорова иллюстрируют дискуссии середины 1950-х гг. Реабилитация кибернетики, споры о структурализме, начавшиеся после известной статьи С. К. Шаумяна [Шаумян], спор физиков и лириков [Богданов], семантический анализ — все это отразилось в упомянутых текстах.
Постмодернистский роман Пола Остера (Auster) «Стеклянный город» (1985, рус. пер. 1997) также может использоваться в качестве вспомогательного материала, т. к. автор детектива встраивает в сюжет сведения о происхождении и сущности языка (рассказ Геродота, история Каспара Хаузера, мальчик из Авейрона, Вавилонская башня, всемирный язык и т. д.).
Богданов К. А. Физики vs лирики: к истории одной «придурковатой» дискуссии // НЛО. № 111. 2011. Журнальный зал. URL http://magazines.russ.ru/nlo/2011/111/ko7.html (Дата обращения: 10.01.2017).
Шаумян С. К. О сущности структурализма // ВЯ. 1956, № 5.

Зарубежная русистика, учебные пособия по русскому языку для иностранцев, «Русская грамматика», А. Л. Шлёцера, «Российская грамматика», М. В. Ломоносова, зачатки сравнительно-исторического изучения языков.

«Русская грамматика» («Ruszische Sprachlehre» 1764) А. Л. Шлёцера (1735–1809, Schlzer) является одним из ранних сочинений зарубежной русистики. На протяжении длительного времени (1764–1874) оно оставалось в виде рукописи из-за резкого отзыва М. В Ломоносова. Причины жаркой полемики между русским и немецким учеными, а также история создания грамматики русского языка для иностранцев на немецком языке будут подробно освещены в докладе. В своей лаконичности и прагматизме, в теоретических наблюдениях грамматика Шлёцера стала вызовом «Российской грамматике» Ломоносова. Хотя сам Шлёцер признавал авторитет «Российской грамматики», он считал ее сложной для обучения русскому языку иностранцев. Поэтому целью написания его грамматики было приобретение иностранцами общего ученого знания русского языка. Особого внимания заслуживает глава 6, в которой Шлёцер, доказывая родство русского с греческим, латинским и немецким языками, не только сопоставляет корни слов основных категорий (описывая также корнесловный метод изучения языков), но и приводит в качестве одного из доказательств родства языков флексии глаголов в русском, латинском, немецком, исландском и греческом языках. В данной главе мысль об изучении истории языка, его родства с другими языками, а также его происхождения посредством рассмотрения не только корней слов, но и флексий была высказана Шлёцером еще до родоначальника сравнительно-исторического языкознания Ф. Боппа (1791–1867, Bopp). Несмотря на наличие ошибок при установлении происхождения некоторых слов, «Русская грамматика» Шлёцера представляет собой грамматическое пособие высокого теоретического уровня. Несомненным достижением автора является утверждение единства русского языка в семье древних классических и современных европейских языков.

К вопросу о метаязыке риторик М. В. Ломоносова и о его истоках в европейской риторической традиции

М. В. Ломоносова по праву называют создателем русскоязычных терминосистем в области как естественных, так и гуманитарных наук. Однако лингвистическая характеристика любой области знания подразумевает описание не только ее терминологии, но также и метаязыка. Метаязык той или иной науки трактуется как более общее понятие, включающее в себя не только специфические термины, но также общенаучную лексику, буквенную символику и графику. Целью настоящего доклада выступает изучение метаязыка риторики Ломоносова в его трактатах «Краткое руководство к риторике» и «Краткое руководство к красноречию», а также его истоков в зарубежных риторических сочинениях. Метаязык риторик Ломоносова большей частью включает в себя общелингвистическую терминологию (названия букв и звуков, частей речи и т. п.), а также специфическую лексику, связанную с теорией и практикой ораторского искусства: последовательно разграничиваемые обозначения риторика и красноречие, названия частей риторики (изобретение, украшение, расположение), тропов и фигур, а также их типов (тропы речений, фигуры речений, фигуры предложений), и мн. др. Не претендуя на полноту охвата сочинений, служивших источниками для риторических трудов Ломоносова, ограничимся рассмотрением европейской риторической традиции, хорошо знакомой русскому ученому еще со времен его стажировки в Марбурге под руководством Хр. Вольфа — в первую очередь трудов И. К. Готшеда. Содержательная взаимосвязанность двух текстов Ломоносова с европейской традицией риторического описания (см. также работы Ф. Меланхтона, И. К. Аделунга, Г. А. Пирера и др.) отчетливо видна хотя бы в последовательном противопоставлении понятия риторики как теоретической дисциплины понятию красноречия как более общего руководства, включающего ее в качестве одной из составных частей.

Е. Д. Поливанов, Р. О. Якобсон, история языкознания, архивные материалы, типология, фонология, евразийский языковой союз.

Рукописное наследие Е. Д. Поливанова еще не полностью выявлено. Наиболее полный обзор известных материалов опубликован Л. Р. Концевичем (Ларцев 1988: 296–311), он же представил подробную характеристику пражского собрания (Концевич 2001).
Рукописи Поливанова — тридцать папок общим объемом около 1500 страниц — составляют более половины фонда Р. О. Якобсона, уложенного в три коробки (сигнатуры: 17/С/13, 14, 15) и хранящегося в Литературном архиве Музея национальной литературы в Праге. Эти материалы полностью сфотографированы нами в 2016 г. Часть из них публиковались ранее (Поливанов 1968; 1991; Леонтьев 1971; Ларцев 1988; А. В. Дыбо 2010), но вся коллекция — чистовые и черновые варианты частично изданных и неизданных работ по проблемам общего языкознания, фонетики, социолингвистики, исторической лингвистики на материале русского, японского, китайского, айнского, эрзянского, узбекского (и других тюркских) языков — требует тщательного исследования, в частности, сопоставления как с изданными при жизни, так и сохранившимися в рукописи в других архивах трудами Поливанова.
В докладе рассматривается «Quasi-рецензия» (собственное наименование Поливанова; незаконченная рукопись объемом около 2 а. л.) на книгу Якобсона «К характеристике евразийского языкового союза» (Париж, 1931). Разбор ее позволил Поливанову высказать интересные соображения о фонологическом статусе твердых и мягких согласных в сингармонистических языках, происхождении мордовского ударения, а также о связи устойчивости количественных противопоставлений слогов с наличием слоговых акцентов. Несмотря на то, что эти соображения перекликаются с идеями, изложенными с разной степенью подробности в других трудах Поливанова, они заслуживают специального анализа.
Исследование проводится при поддержке гранта РНФ № 16-18-02.

Диалект, история диалектологии, сбор диалектологического материала, диалектный лексикон, литературный язык.

Языковая ситуация в Норвегии не имеет аналогов в мире. Особый интерес представляют диалекты, которые существенно отличаются друг от друга. Диалекты до сих пор имеют высокий статус. Диалектология, как и в других странах Европы, складывалась постепенно, начиная с записывания необычных слов, затем начали собирать небольшие словарики, записывали грамматические отличия от литературного датского языка (который в XVII–XVIII вв. был официальным языком). Характерной особенностью является то, что сбор диалектного материала велся непрофессионалами. Настоящим открытием в области языкознания в те времена стала попытка Маркуса Шнабеля (Marcus Schnabel) сравнить норвежские диалекты с древненорвежским языком. В начале XIX в. норвежские диалекты изучались с целью создания самостоятельного литературного языка, так как страна стремилась к свободе и независимости и нуждалась в своем собственном языке, хотя официальный датский язык был довольно близок норвежским диалектам. Особого внимания заслуживает деятельность И. Осена (I. Aasen), который изучил почти все норвежские диалекты и создал основу для одной из двух литературных форм, существующих сейчас. На вторую половину XIX в. пришелся расцвет норвежской диалектологии — в это время работали виднейшие норвежские диалектологи Ю. Сторм (J. Storm), А. Б. Ларсен (A. B. Larsen), М. Хэкста (M. Hegstad), которые создали теоретическую базу норвежской диалектологии. Их ученики продолжили лучшие традиции своих учителей, используя самые передовые методы исследования диалектов. Сейчас изучение норвежских говоров является компетенцией университетов, практически при каждом есть центр по их изучению. В последнее время издано много описаний диалектов (как небольших поселений, так и больших диалектных ареалов), а также целый ряд учебников.

Преподавание иностранных языков в учебных заведениях дореволюционной России

Лингводидактика, педагогические идеи, педагогические традиции, методы преподавания иностранных языков, принципы обучения и воспитания.

Дисциплина «иностранный язык» стала обязательной в учебных заведениях России лишь в конце XVIII в., поскольку целенаправленное обучение иностранным языкам возникло в нашей стране значительно позже, чем в Западной Европе, что обусловлено спецификой социально-исторического развития России.
Первоначально профессиональная подготовка преподавателей иностранных языков проводилась на историко-филологических факультетах университетов и на факультете восточных языков Санкт-Петербургского университета.
Обучение иностранным языкам в учебных заведениях дореволюционной России не было доступно подавляющему большинству населения страны.
Латинский, древнегреческий, французский и немецкий языки занимали важное место в учебном процессе дореволюционных гимназий, тогда как английскому языку обучали в профессиональных учебных заведениях и учреждениях дополнительного образования (коммерческих и промышленных школах, а также на курсах иностранных языков). Кроме того, до начала первой мировой войны небольшое количество россиян платно обучалось на языковых курсах в Англии, Франции, Швейцарии и Германии.
В практике преподавания иностранных языков использовались грамматико-переводной, натуральный и смешанный методы.

Л. В. Щерба, С. К. Боянус, история фонетики, история языкознания, фонетический метол преподавания, фразовая интонация, лексикография.

В 1935 г. Н.С. Трубецкой пишет Р. О. Якобсону, комментируя программу II конгресса фонетических наук, что еще «имеется какой-то таинственный Prof. S. Boyanus из Ленинграда, который объявил доклад (на английском языке) о некоторых типах интонации в русском языке». В дальнейшем Трубецкой упоминает это имя без слова «таинственный», но с этого времени ленинградский профессор становится «таинственным» уже для своих соотечественников.
Жизнь Семена Карловича Боянуса (1971–1952) была долгой и настолько плодотворной, что можно подумать, будто за этим именем скрываются несколько человек. Он окончил Петербургский университет, но первый период его жизни был связан с театром: он был актером и режиссером, изучал историю театра, работал в Институте истории искусств. В 1918 г. он получает степень магистра филологии и начинает преподавать английский язык, получив известность как блестящий педагог. Он учится фонетике у Л. В. Щербы и основывает вместе с ним Фонетический институт и Фонетическую школу. Добивается стажировок в Лондоне для совершенствования своего английского. Изучает фонетику у Д. Джоунза и Л. Армстронг, на которой женится в 1926 г. В Ленинграде он издает первый учебник английской фонетики для русских. Преподает ряд предметов германского цикла в университете. В 1928 г. вместе с В. К. Мюллером создает Англо-русский и уже через 2 года Русско-английский словарь. В 1934 г. Боянус получает разрешение на выезд в Англию и его имя становится в СССР запретным. Оно исчезает с титульного листа знаменитого словаря. Боянус переключается на фонетику русского языка и издает в Лондоне учебник, обобщивший достижения русской и британской фонетической науки. После смерти жены он публикует еще ряд учебных пособий, основывает собственную Школу русского языка, где преподает до самой смерти.

Марризм, «Марксизм и вопросы языкознания», дискуссия о языке, дискуссия о фонеме.

Дискуссии, проводившиеся в СССР под девизом «В спорах рождаются истины», как правило, утверждали истины, рожденные до начала дискуссии. Однако было бы упрощением сводить эти мероприятия к простому противопоставлению режима и его жертв, не ставивших перед собой никаких задач, кроме самооправдания. Так, в рамках дискуссии а марризме, практически исчерпавшем себя к 1950 г., звучит критика структурализма, в которой легко просматривается желание возродить сравнительно-историческое языкознание в привычном младограмматическом варианте. С другой стороны, «Дискуссия, о фонеме» (1951–1952), также проводившаяся в свете «гениальных трудов И. В. Сталина», показывает, что запрет на имена ученых-эмигрантов не был абсолютным, и сама дискуссия может вестись в сугубо научном ключе, даже без ссылок на «Марксизм и вопросы языкознания» (ср. Реформатский).
Следуя тому же принципу, А. А. Реформатский в своем «Послесловии» к «Основам фонологии» (1960) предпочел обсуждению разногласий между москвичами и пражцами (например, по поводу архифонемы и гиперфонемы, «варианта» и «вариации») взгляд изнутри, более продуктивный при выяснении достоинств и недостатков теории. Такая позиция сближала Реформатского с Трубецким, который, не будучи историком языкознания и не заботясь о публичном утверждении собственного приоритета (ср., однако: «свою теорию я создавал сам» в письме Р. О. Якобсону), предпочел поместить свою теорию в широкий историко-лингвистический контекст, назвав в числе предшественников Бодуэна де Куртенэ, а современников — Л. В. Щербу.
Исследование выполнено за счет гранта Российского научного фонда (проект №16-18-02042).

Лингвистическая дискуссия, политическая лингвистика, международные отношения, Н. Я. Марр, И. В. Сталин.

В истории отечественной науки о языке лингвистическая дискуссия 1950 г. сыграла весьма важную роль: языкознание освободилось от доктринального наследия Н. Я. Марра с характерными для него вульгарносоциологическими тезисами о классовости языка и глоттогоническими фантазиями (в духе «четырех элементов»). Однако организаторы дискуссии позаботились оснастить ее ясными политическими сигналами, указывающими на то, что значение дискуссии далеко выходит за пределы одной конкретной науки и одной конкретной страны. Дискуссия велась на страницах газеты «Правда» (признак общегосударственной кампании), а начало дискуссии было приурочено к пятилетнему юбилею победы СССР во Второй мировой войне (признак значимости дискуссионной проблематики в международном диапазоне). Правда, в ходе дискуссии внешнеполитические аспекты не акцентировались и, похоже, были осознаны лишь немногими наблюдателями, однако ретроспективный взгляд на события, подкрепленный архивными разысканиями, позволяет однозначно связать дискуссию 1950 г. с политическими процессами, происходившими в странах советского блока, и с международной полемикой, обострившейся в ходе холодной войны между Западом и Востоком. Предлагаемый доклад посвящен анализу скрытых внешнеполитических аспектов лингвистической дискуссии 1950 г.

Критика языка в 20–30-е гг. ХХ в. Почему мы не говорим на «советском языке»?

Критика языка, культура языка, речевая культура, нормативность, кодификация.

М. А. Рыбникова (1885–1942) в учебнике «Введение в стилистику» писала о том, что складывается уникальное явление — советский язык. Что он представлял собой? Почему в школах продолжали изучать язык русский, а не советский, почему мы не говорим и не пишем на советском языке? Почему тексты, подобные приведенному ниже, мы воспринимаем как «плохие»? «Тогда товарищ Анисимов, видя такое буквальное положение, предлагает войти мне с ним в соглашение по бабьему делу. Я, то есть Кузьмина, как я уже 10 лет вдовой, отказалась». (Из письма М. Т. Кузьминой в редакцию газеты «Московская деревня», 1930 г.) Критика языка, языковая рефлексия, в значительной мере относится к компетенции философии языка, но не исчерпывается ею. Критика языка может быть необыкновенно разнообразной: от раздражения по поводу отдельных фактов — будь то злоупотребление сленгом в школьной среде или ошибки в употреблении грамматических форм — до недовольства современным состоянием языка и неудовлетворения языком вообще как средством коммуникации. Субъектом критики языка может выступать общественность или отдельные ее представители, лингвисты и государственная власть. Она может принимать формы писем в газету (обращений на радио), публичных выступлений, издания справочных серий с красноречивым названием-призывом «Давайте говорить правильно!», воплощаться в виде политических акций или, в крайнем проявлении, в создании нового, лишенного недостатков языка. Из всего многообразия проявлений языковой рефлексии выделим два направления критики языка: критика языка (под языком в данном случае понимается соссюровский language) «как инструмента человеческого общения и мышления» и «критика состояния языка в определенный период времени». Языковая политика в большей мере связана со вторым из этих направлений.

Языковые и фольклорные записи корейцев, подданных Российской империи, в звуковых архивах Берлина

Полевая лингвистика, звуковые архивы, фонографические и граммофонные записи военнопленных, Первая мировая война, этнические корейцы из Приморья.

В исследованиях, посвященных событиям Первой мировой войны, по-прежнему продолжают открываться новые и неизведанные страницы. Одной из таких страниц является проведение фольклорно-лингвистических записей среди военнопленных из Российской империи, в частности, среди этнических корейцев, которые были призваны в армию с Дальнего Востока, с территории современного Приморского края. По данным немецких исследователей во время Первой мировой войны в российскую армию было призвано около 4 100 корейцев, подданных Российской империи. В результате военных действий некоторые из них оказались в лагерях для военнопленных и там попали в поле зрения членов Прусской Фонографической комиссии, которые привлекли к записям 19 информантов из числа этнических корейцев. Для записей использовались фонографические валики и шеллаковые граммофонные пластинки. Материалы первых сейчас хранятся в фондах Берлинского Фонограммархива, граммофонные пластинки — в Звуковом архиве университета им. Гумбольдта.
Для германских ученых, приглашенных к участию в этом невоенном проекте, наличие этнических корейцев среди огромного числа военнопленных различных национальностей оказалось большой неожиданностью. Поэтому, они не могли пройти мимо этого факта и приложили все усилия, чтобы привлечь их к записям. Таким образом, были собраны и сохранены для истории уникальные корейские фольклорно-лингвистические материалы начала XX в., представляющие немалый интерес и для современных ученых.

Математическая лингвистика, тайнопись, дешифровка, древнерусская письменность, загадка-притча.

В средневековых рукописях встречаются разные виды тайнописи: кириллические буквы могут заменяться по определенному правилу буквами других алфавитов (греческими, глаголическими, пермскими и т. п.), специально придуманными символами, другими кириллическими буквами; может изменяться порядок букв в слове, возможно использование числового значения букв.
Часто автор или писец прибегают к тайнописи, чтобы открыть и одновременно скрыть свое имя, иногда криптограмма передает какою-нибудь сентенцию философского или, наоборот, игривого характера, а бывает, что хитрый шифр таит в себе загадку-притчу или отгадку к ней.
О последнем случае М. Н. Сперанский пишет: «Встречаются в старой письменности и такие случаи тайнописи, которые не поддаются чтению, вследствие ли порчи текста, или неизвестности самой системы их построения, несмотря на то, что их сопровождают побочные объяснения, в свою очередь представляющую загадку: только разрешивши такую загадку, можно было бы судить о самой тайнописи и ее системе» [1]. Сперанский приводит пример подобной неразгаданной загадки, ответ к которой, в свою очередь, тоже загадка — текст, записанный тайнописью.
Мы рассматриваем эту двойную загадку и предлагаем свое решение.
[1] Сперанский М. Н. Тайнопись в юго-славянских и русских памятниках письма. — Л.: Изд-во АН СССР, 1929. С. 154–155.

Выявление набора семантико-структурных единиц в синтаксическом описании древнерусских агиографических текстов

На кафедре математической лингвистики СПбГУ сформирован и расширяется далее Корпус агиографических текстов (СКАТ), в котором представлены подготовленные к изданию жития русских святых.
В процессе подготовки рукописных текстов к изданию были решены задачи графематического анализа древних текстов, представления семантически неясных фрагментов, которые в простом случае являются описками писца, а в наиболее сложных случаях — зашифрованными текстами, представления полного списка встретившихся словоформ [1].
В настоящее время решаются необходимые для корпусного представления задачи: морфологическая и синтаксическая аннотация текста. Что касается первой задачи, размечена вручную прецедентная совокупность текстов, а также отлаживается программа автоматической лемматизации имен. В отношении второго типа грамматической информации отрабатывается базовый формат, который включает как фиксацию локальных синтаксических связей в синтагме, так и исчисление нетерминальных составляющих. Особое внимание уделяется основным семантико-синтаксическим типам, которые могут использоваться для решения исследовательских задач внутритекстовой организации агиографических текстов, позволяя выделять характерные «формулы» описания объектов, событий и лиц, а также находить регулярные тематические введения.
[1] Герд А. С., Азарова И. В., Алексеева Е. Л., Иванова Е. С. Корпус древнерусских агиографических текстов СКАТ: современное состояние и перспективы развития // Современные информационные технологии и письменное наследие: от древних рукописей к электронным текстам. Материалы международной научной конференции. — Ижевск, 2006. С. 38–42.

Эмоциональный аспект взаимодействия человека и диалоговых систем

Диалоговые системы, виртуальные агенты, компьютерная лингвистика, эмоциональный аспект коммуникации.

Развитие технологий, используемых для разработки виртуальных агентов и диалоговых систем, делает возможным создание систем достаточно высокого качества, а специфика развития средств коммуникации и окружающей человека технологической среды делает их востребованными в данный момент.
Одним из наиболее актуальных для изучения аспектов взаимодействия человека с виртуальными собеседниками является эмоциональный — именно он, по словам Алана Тьюринга заставляет нас поверить в то, что машина, действительно, способна мыслить.
Тем не менее, картина, в которой в диалоге человека и системы участвуют двое, является обманчивой: диалоговая система является не только самостоятельным агентом, но и микрофоном, через который говорят его создатели или же аггрегатором целой группы мнений.
Говоря об эмоциональном компоненте общения человека с системой в целом мы можем рассматривать эмоции трех участников коммуникации: эмоции, испытываемые человеком при взаимодействии, моделируемые эмоции системы, а также эмоциональное восприятие системы ее разработчиками и его влияние на конечный результат.
В данный момент в русскоязычном сегменте исследований этот гуманитарный аспект создания диалоговых систем в значительной степени обойден вниманием, что может приводить к снижению потенциальной эффективности их работы, невзирая на технологические инновации.

Закон Бенфорда, стилеметрия, атрибуция текстов, обработка текстов, критерий Манна-Уитни.

В последние годы заметно расширилась сфера практического использования известного закона Бенфорда. Он описывает вероятность появления определенной первой значащей цифры в разнообразных распределениях величин, взятых из реальной жизни. Вопреки кажущемуся очевидным предположению о том, что частоты появления любой первой значащей цифры должны быть равными, для многих массивов данных чаще других встречается единица! Согласно закону Бенфорда вероятность появления цифры d в качестве его первой значащей цифры P(d) = lg (1 + 1/d), так что d = 1 должна встречаться с вероятностью lg 2 = 0,30, d = 2 — с вероятностью 0,18 и т. д.
Исчерпывающего объяснения закона Бенфорда, охватывающего все случаи реализации, до сих пор не предложено, хотя и сформулированы некоторые условия, благоприятствующие его появлению.
Нами показана перспективность подсчета частот различных первых значащих цифр числительных в лингвистике — для задач текстологии. Оказалось, что не только для случайной комбинации текстов, но и для связных текстов распределение частот приближается к указанному, но доля единицы заметно превышает 30% — хотя бы потому, что, формально являясь числительным, слово «один» фактически может выступать в роли неопределенного артикля.
В отличие от традиционного применения закона Бенфорда, трактующего отклонения от закона как указание на возможное наличие «фальсификаций» (в широком понимании), нами сделан акцент на сравнении этих отклонений для текстов разных авторов; показано, что эти отклонения являются статистически устойчивыми авторскими особенностями, позволяющими различать тексты разных авторов.
Работа носит экспериментальный характер. Цель теоретического обоснования результатов не ставилась, что, однако, не умаляет применимости предложенной методологии в практике текстологии.

Математическая лингвистика, компьютерная текстология, классификация рукописей, узел разночтений, формула разночтений, кластерный анализ, трехуровневый метод.

Первым этапом подготовки рукописного материала для автоматизированной классификации является создание коллаций источников. Результатом коллаций является список вариантов чтений для каждого узла разночтений, обнаруженного в процессе коллации. Далее данные для работы программы кластерного анализа Алексеева представляются в виде таблицы, в которой строки соответствуют сиглам рукописей, а столбцы — номерам узлов.
Эти данные можно представить в виде таблицы, где каждой рукописи соответствует строка, в которой для каждого узла разночтений проставлен номер варианта, зафиксированный в этой рукописи. 
В то время как в кластерном анализе Алексеева основанием классификации является узел разночтения, в стемматологии, в частности, в трехуровневом методе Ваттеля, основанием для классификации служит формула разночтения. Если узел разночтений — это оппозиция двух или более чтений, то формула разночтений — это оппозиция двух или более групп рукописей. Материал, подготовленный по коллациям рукописей легко преобразуется из одного формата в другой.
Каждый узел разночтений можно переписать в виде формулы разночтений, в которой противопоставляются группы рукописей с различными чтениями. В формуле группы рукописей с одинаковым чтением отделяются косой чертой от других групп.
Так, если для гипотетических рукописей A, B, C, D по двум узлам разночтений текст представлен как последовательность строк
A 1 2
B 1 1
C 2 2 
D 2 1,
где каждая строка соответствует рукописи, при преобразовании данной последовательности в формулы разночтений получим запись:
A B / С D
B D / A C, 
где каждая строка соответствует узлу разночтений.

Тематическое моделирование в работе с параллельными и сопоставимыми текстами (на материале оригиналов и переводов прозы В. В. Набокова)

Математическая лингвистика, корпусная лингвистика, вероятностные модели текстов, параллельные тексты, В. В. Набоков.

Построение вероятностных тематических моделей корпусов текстов имеет широкий спектр применения: это прежде всего общие задачи оптимизации информационного поиска, определения содержательной направленности сообщений в новостных потоках и в социальных сетях, и кроме того, более специфические задачи, среди которых анализ межъязыковых соответствий в одноязычных и многоязычных (параллельных и сопоставимых) корпусах текстов. В данном докладе обсуждаются результаты работы с алгоритмом вероятностного тематического моделирования LDA (Latent Dirichlet Allocation) при исследовании текстов оригиналов и переводов художественных текстов. В качестве экспериментального материала были выбраны прозаические произведения В. В. Набокова. Осуществлены тесты по автоматическому выделению тем (классов слов с близкими дистрибутивными свойствами), проведен сопоставительный анализ наполнения тем а) в текстах автобиографического романа на английском языке «Speak, Memory» и его авторского пересказа на русском «Другие берега», б) в текстах англоязычного оригинала романа «Пнин» и трех его переводов на русский язык, выполненных Г. Барабтарло, Б. Носиком и С. Ильиным. Полученные результаты сравниваются с данными аналогичных экспериментов, проведенных ранее на другом корпусном материале.

Статистико-комбинаторные методы в моделировании топонимической системы Ингерманландии

Математическая лингвистика, топонимика, топонимия, Ингерманландия, статистико-комбинаторные методы.

Изучение географических названий основано на понимании системного характера топонимической системы, сложившейся на данной территории в ходе определенных социально-исторических процессов, в которых принимали участие различные этносы. Все эти факторы отражаются в лингвистической структуре топонимов. Одним из методов анализа лингвистической структуры субстратных топонимов и их этимологизации является моделирование компонентов топонимических систем, предложенный А. К. Матвеевым. Метод предполагает конструирование потенциально возможных субстратных топонимов на основе апеллятивов исходного языка с целью последующей этимологизации изучаемых топонимов.
Для исследования топонимической системы Ингерманландии в целом нам представляется возможным расширить этот подход статистико-комбинаторными методами анализа. Мы уже знаем основные модели топонимообразования на этой территории, располагаем исчерпывающим словарем топооснов и топоформантов на языках, которые распространены в данном регионе, а также имеем детальный перечень географических объектов, подлежащих номинации. В ходе исследования получен список апеллятивов, которые соотносятся с зафиксированными топоосновами и с реальными объектами ландшафта Ингерманландии.
В докладе изложены результаты исследования топонимической системы Ингерманландии по данным топонимической базы данных и словаря топонимов. Нам представляется возможным определить степень участия каждого языка в формировании топонимической системы, продемонстрировать продуктивность моделей топонимообразования, выявить наиболее частотные апеллятивы и топоформанты.
Полученные результаты позволяют не только оценить специфику топонимической системы Ингерманландии, но и попытаться решить проблему определения границ данной историко-культурной зоны на основе ее топонимии.

Процедура пополнения данных компьютерного тезауруса RussNet для интеграции с краудсорсинговым лексикографическим ресурсом YARN

Компьютерная лингвистика, компьютерная лексикография, компьютерный тезаурус, семантические отношения, семантические области.

На кафедре математической лингвистики СПбГУ разрабатывается компьютерный тезаурус RussNet. Общие идеи структуры ресурса были унаследованы от проекта WordNet [Miller]. Впоследствии они были скорректированы применительно к лексической структуре русского языка, была разработана методика отбора и обработки данных [Азарова]. Основной проблемой ресурса является его неполнота как в плане обработанных семантических областей, так и в плане полноты описания периферии лексико-семантической области. В настоящее время появилась возможность исправить эти пробелы — в соответствии с грантом РГНФ №16-04-12019 данные RussNet будут интегрированы с краудсорсинговым лексикографическим ресурсом YARN [Braslavski et al]. Для пополнения данных будут выполнены следующие задачи: сформированы синсеты ядра (базовых понятий) для имеющихся данных; пополнены синсеты имеющимися синонимами из Викисловаря, включая информацию о семантически связанных лексемах (гипонимах, гиперонимах, антонимах); скорректированы словарные определения синсетов путем приведения к родовидовой форме; область будет дополнена синсетами других частей речи, которые выражают понятия описываемой семантической области; найдены соотносимые синсеты в английской версии компьютерного тезауруса WordNet 2.1.
Азарова И. В. RussNet как база представления лексического блока в системах автоматизированного анализа текстов. СПб.: СПбГУ. Филологический факультет, 2015. 76 с.
Braslavski, P., Ustalov, D., Mukhin, M. A Spinning Wheel for YARN: User Interface for a Crowdsourced Thesaurus [Текст] / P. Braslavski, D. Ustalov, M. Mukhin // Proceedings of the Demonstrations at the 14th Conference of the European Chapter of the Association for Computational Linguistics. Gothenburg, Sweden, 2014. P. 101–104.

Об аппроксимации зависимости объема словаря от объема выборки: функция Вейбулла и функция Хауштайна

Выбор аппроксимирующей функции является одним из основных вопросов в стилеметрических исследованиях, в частности при моделировании зависимости объема словаря от объема выборки. Анализируются результаты использования функции Вейбулла и функции Хауштайна для аппроксимации зависимости объема словаря от объема выборки на материале частотного словаря А. П. Чехова при различных способах организации используемого материала. Проведена аппроксимация кумулятивно возрастающих выборок как с учетом хронологической составляющей, так и в случайном порядке. Кроме сопоставления полученных данных на реальном диапазоне наблюдений, рассматриваются прогностические величины, полученные при помощи исследуемых формул, с опорой на недавние исследования относительно полного объем словаря А. П. Чехова. Показаны более точные значения функции Хауштайна при прогнозировании. Дальнейший содержательный и сопоставительный с привлечение расширенного материала представляется перспективным.

Швартоваться нужно двумя якорями, а коллокации искать, как минимум, двумя формулами

Корпусная лингвистика, устойчивые сочетания, коллокации, меры ассоциации, оценка эффективности, эксперимент.

Цель статьи — улучшить методы выявления коллокаций. Может показаться, что частотные сочетания самые устойчивые. Конечно, не так. Важна сила синтагматической связи между коллокатами, зависящая от ряда факторов. Есть много формул (мер ассоциации). Но как выбрать лучшую? Разные меры отдают предпочтение разным типам коллокаций. 
Мы провели эксперимент с 7 мерами на материале русского языка. Инструмент исследования — система NoSketch и корпусная система Aranea. Объем корпуса — 1 млрд токенов. Вычислялись коллокации для слова «вода». Сводная выдача ограничивалась 350 коллокациями. Часто качество автоматизированных методов оценивают на основе небольшого числа примеров, но, учитывая большое число и разнообразие коллокаций, этого недостаточно. 
 Решалось две задачи: 
1. Придумать по значениям 7 мер ассоциации «интегрирующие» оценки, позволяющие выявить лучшие коллокации. Вот эти оценки:
количество мер ассоциации (=K), «вычисливших» данный коллокат;средний ранг (сумма всех рангов, деленная на K) (=S);нормированный ранг, повышающий или понижающий средний ранг с учетом К (=S*7/K). Полученные ранги хорошо коррелировали с экспертной оценкой.
 2. Выявить лучшую меру ассоциации. Был предложен ряд оценок. Суть их следующая.
Сводная оценка для каждой меры (на основе ранжированного списка коллокатов) вычисляется с учетом количества и места коллокатов в списке (аналог — методика Харина-Ашманова из информационного поиска). Количество коллокатов в каждой мере суммируется отдельно по группам, а в каждой нижестоящей группе оно берется с понижающим коэффициентом. Общая сумма, таким образом, отражает, как много коллокатов найдено по данной мере и как высок ранг этих коллокатов. К нашему некоторому личному удивлению лучшими мерами оказалась log-likelihood, t-score и M3.

Математическая лингвистика, квантитативная лингвистика, частотный словарь, ядро, периферия, устная повседневная речь, правило сложения дисперсий.

Предлагается метод формального расчленения частотного словаря устной речи на ядро и периферию двумя методами, основанными на приеме скольжения по частотному распределению от минимальных значений к максимальным и фиксации на каждом шаге значений двух статистик: средних величин в левой и правой частях распределения и эмпирического корреляционного отношения между правой и левой частями. Вторая характеристика вычисляется на основе правила сложения дисперсий (правила прямоугольного треугольника), согласно которому общая дисперсия расщепляется на среднюю групповых дисперсий и межгрупповую дисперсию средних, а эмпирическое корреляционное отношение есть корень квадратный из отношения межгрупповой дисперсии к общей дисперсии. Метод апробирован на материале речевого корпуса ОРД, существенное расширение которого было осуществлено при поддержке гранта РНФ N 14-18-02070 «Русский язык повседневного общения: особенности функционирования в разных социальных группах». В итоге получены ряды, отражающие «движение» величины рассматриваемых показателей от минимальной частоты, равной единице, до максимальной. Характерные точки кривой (точки перегиба и точки экстремума) этого динамического ряда дают возможность точно определить границу между ядром частотного словаря и его периферией. Так, в 100-тысячном частотном словаре повседневной речи объем ядра составил лишь 38 лемм, на которые приходится 39% словоупотреблений (на периферию 61%). Это позволяет сделать вывод о существенно большей лексической концентрации в словаре повседневной речи в сравнении со словарями, построенными на материале текстов различных жанров письменной речи.

Судьба математической лингвистики в эпоху 2-ой когнитивной революции

Математическая лингвистика, 1-ая когнитивная революция, 2-ая когнитивная революция,

Зародившись в начале ХХ в., математическая лингвистика (МЛ) обрела статус самостоятельной дисциплины в 1950–1960-е гг. Возникнув в результате взаимодействия полярных типов знания, МЛ была представлена небольшим (десятки — первые сотни) числом исследователей, что определяло ее статус как малой науки со специфической методологией (очерченной С. В. Мейеном), отличной от методологии больших наук (рассмотренных Т. Куном). В эпоху 1-ой когнитивной революции востребованность МЛ определялась запросами интенсивно развивавшихся теории информации, теории автоматов, кибернетики, появлением компьютерной техники и возникшими задачами программирования, управления космической и ядерной техникой, потребностями разработки автоматизированных и автоматических технологий и пр. Реализация таких проектов предполагала устранение из сферы функционирования техники человека, замененного алгоритмами его активности. Математические модели языка мыслились как класс таких алгоритмов.
Осознание не реализуемости лингвистического автомата, действующего независимо от человека, в рамках 2-ой когнитивной революции (в понимании Р. Харре), приводит к осознанию фундаментальности человеко-машинного комплекса как структурной единицы всех компьютерно-зависимых технологий. При этом проблематика МЛ (формулирование и доказательство теорем, в частности теорем существования, аксиоматизация, исследование предельных случаев и пр.) теряет свою актуальность, замещаясь проблемами вычислительной (компьютерной) лингвистики, с ее практически значимыми задачами эффективности, экономичности, скорости обработки текста.
Вытесняемая на периферию МЛ вынуждена при этом самоопределяться в качестве принципиально малой науки, растворяться в прикладной лингвистики или искать свое место среди единой когнитивной науки или НБИКС-технологии.

Использование полосы частостей фонем (букв) для оценки направленности письменного текста

Недостатком существующих поисковых систем (Яндекс, Google и др.) и применяемых ими поисковых алгоритмов является их неспособность дифференцировать найденные тексты по их направленности. В частности, невозможно ограничить результат поиска текстами литературными, нормативно-правовыми, техническими, медицинскими, религиозными и т. п. 
Для выработки общего подхода к решению задачи дифференцировки текстов по их направленности был проведен эксперимент. Было взято 33 текста различной направленности: русская литература, нормативно-правовые тексты, религиозные тексты, суггестивные тексты. Для каждого из текстов были рассчитаны частости встречаемости букв русского алфавита и фонем.
Результат № 1. Статистический анализ полученных распределений показал, что в фонетической и знако-буквенной структуре текстов различной направленности имеются качественные различия. Они различимы, если ограничить диапазоны варьирования частостей фонем и букв для текстов каждой направленности верхней и нижней границами, которые можно представить в виде «полосы частостей».
Результат № 2. Имеются качественные отличия между рассматриваемыми группами текстов. Эти различия связаны с таким параметром, как «степень узости полосы частостей» для текста каждой направленности. По этому параметру тексты разной направленности располагаются в четко определенной последовательности.
Результат № 3. При использовании полосы частостей представление текстов в виде распределения фонем (в соответствии с международным фонетическим алфавитом) более предпочтительно.
Полученные результаты могут быть применены в алгоритмах полнотекстового поиска и машинного обучения при решении задачи дифференцировки результатов поисковых запросов по их направленности.

Точность и полнота при выявлении словосочетаний статистическими мерами (корпус vs словари)

Компьютерная лингвистика, статистика, меры ассоциации, MI, t-score, log-likelihood, коэффициент Дайса.

В последнее время в связи с возросшей потребностью в автоматизированных системах большое внимание уделяется вопросу, связанному с изучением коллокаций — словосочетаний, которые обладают определенной воспроизводимостью в речи. Существуют различные статистические метрики для оценки сочетаемости слов [Evert 2004]. Иными словами, речь идет о статистической неслучайности словосочетаний, которая подвергается количественной оценке. Нами были проведены эксперименты по выявлению словосочетаний при помощи разных статистических мер (MI, t-score, коэффициент Дайса и коэффициент логарифмического правдоподобия) на материале Интернет-корпуса объемом в 156 млн словоупотреблений [Sharoff 2006]. Были отобраны 10 высокочастотных существительных по словарю [Ляшевская, Шаров 2009], исследовались атрибутивные и глагольные словосочетания. Оценивались точность и полнота выявления словосочетаний статистическими мерами, результаты сравнивались с данными словарей.
Ляшевская О. Н., Шаров С. А. Частотный словарь современного русского языка (на материалах Национального корпуса русского языка). — М.: Азбуковник, 2009.
Evert S. The Statistics of Word Cooccurrences: Word Pairs and Collocations. Dissertation, Institut fr maschinelle Sprachverarbeitung, University of Stuttgart, 2004, available at: http://purl.org/stefan.evert/PUB/Evert2004phd.pdf.
Sharoff S. Creating general-purpose corpora using automated search engine queries. Working Papers on the Web as Corpus. Edited by Marco Baroni and Silvia Bernardini, 2006, P. 63–98.

Самоисправления, детская этимология, игровые переименования, рассуждения о языке, толкования значений слов.

Метаязыковая деятельность по-разному рассматривается разными исследователями (С. Н. Цейтлин, Г. Р. Доброва, Е. Д. Божович и др.). Представляется, что разные точки зрения обусловлены учетом различной степени осознанности метаязыковой деятельности говорящим. Мы присоединяемся к мнению С. Н. Цейтлин, которая определяет метаязыковую деятельность как любую деятельность, с разной степенью осознания, направленную непосредственно на языковой код, на язык как объект изучения: существует целая сеть явлений метаязыкового порядка — от скрытого осознания языковых фактов до развернутых рассуждений ребенка о языке.
Способность ребенка обращать внимание на форму выражения содержания, на разные способы его представления, анализ и оценка языковых явлений формируется постепенно, но начинается очень рано: первые случаи проявления языковой рефлексии отмечаются уже около двух лет. В настоящем докладе анализируются проявления языковой рефлексии в речи одного ребенка в естественной среде — использованы материалы дневника речевого развития одного ребенка. Работа осуществлена при поддержке гранта РНФ 14-18-03668 «Механизмы усвоения русского языка и становление коммуникативной компетенции на ранних этапах развития ребенка».

Пространственно-временная организация неподготовленного нарратива русскоязычных детей в возрасте 4–7 лет

Детская речь, связный текст, нарратив, семантика, синтаксис, пространство, время.

В докладе рассматриваются средства организации пространственно-временных параметров связного текста и их развитие в ходе речевого онтогенеза. Материалом для исследования стали неподготовленные устные тексты, полученные при проведении серии экспериментов по методике извлеченных текстов с детьми в возрасте от 4,7 до 7,6 лет. Испытуемые одновременно с просмотром фрагмента мультфильма «Как стать большим?» (Союзмультфильм, 1967) должны были рассказывать обо всех демонстрируемых событиях. Всего были проанализированы 49 детей в возрасте 4,6–5,6 лет, 42 ребенка в возрасте 5,7–6,6 и 35 детей в возрасте 6,7–7,6. Проведенный анализ показал, что на ранних этапах формирования навыков построения связного текста в большинстве случаев временная и пространственная характеристика действия полностью отсутствует, однако с возрастом в соответствии с развитием когнитивных способностей и лингвистических навыков дети начинают обозначать место действия в начале рассказа при помощи односоставных назывных предложений, продолжая тем не менее опускать какую-либо информацию относительно времени действия. Также с развитием навыков организации связности и цельности текста увеличивается использование временных и пространственных наречий не только в функции определения времени и места действия, но в первую очередь в качестве одного из основных средств межфразовой связи.

Вопросно-ответные пары с отрицательными лексемами типа «Кто? — Никто» в диалоге взрослого и ребенка

Отрицательные местоимения и наречия обычно возникают в речи русскоязычных детей в первой половине третьего года жизни и занимают периферийное положение по сравнению как с другими средствами выражения отрицательных значений, так и с другими местоимениями. В нашем материале (использовались записи речи 4 детей в возрасте от 1,5 до 4 лет) было обнаружено 250 контекстов с отрицательными местоименными лексемами; для сравнения, число контекстов с личными местоимениями в том же материале составляет около 5000.
Отрицательные местоименные лексемы используются детьми в трех основных конструкциях: изолированно; при глаголе с двойным отрицанием; при ответе на вопрос взрослого. Данное исследование посвящено конструкциям третьего типа. В диалогических парах типа «Кто? — Никто» форма реплики ребенка строго задается («вынуждается») репликой взрослого, что позволяетотнести их к диалогам, характерным для раннего возраста (В. В. Казаковская), и предположить, что именно на их основе ребенком отрабатывается употребление отрицательных местоименных лексем. Однако гипотеза не подтверждается, т. к. из 4 детей подобные конструкции отмечаются только у 2: таким образом, их использование индивидуально и зависит от комбинации речевых стратегий взрослого и ребенка.
При отрицательном ответе на вопрос взрослого ребенок употребляет местоименную лексему, парную вопросительной и а) рифмующуюся с ней (никто, нигде, никакой) или б) в нерифмованной форме (Р. п. отрицания при ответе на вопрос в И. п.: ничего, никого). Это свидетельствует о том, что ребенок с самого начала использует отрицательные лексемы осознанно, а не автоматически употребляет при ответе формально подходящую последовательность звуков. Ошибки в детских ответах также не обнаружены за исключением одной неверной падежной формы.

Когнитивная стратегия как фактор функционирования маркеров достоверности в высказываниях дошкольников

Детская речь, недоразвитие речи, когнитивная стратегия, эпистемическая модальность.

В исследовании анализируется роль различных средств выражения эпистемической модальности в элицитированной речи старших дошкольников с отклоняющимся развитием речи. Материалом иследования послужили высказывания детей, полученные в рамках трех тестов: 1) актуализация названий объектов, предъявленных на изображениях и/или данных в описании; 2)порождение текстов в жанре описания и сюжетного рассказа а) по серии иллюстраций; б) по отдельной иллюстрации; 3) понимание скрытого смысла прослушанного текста в ответах на вопросы взрослого.
Анализируются особенности функционирования средств выражения эпистемической модальности в речи детей, реализующих одну из языковых и когнитивных стратегий в связи с наличием первичной кинетической дисфункции (ПКД) или первичной соматосенсорной дисфункции (ПКД) (Сизова 2015). Выявляются различия в преобладании средств маркирования достоверного или проблематичного суждения; склонность к самоисправлениям или реализации вариантов суждения как равновероятных версий; различия в лексическом выражении отсутствия адекватного ответа. Выясняется наличие связи этих различий с реализуемой ребенком языковой и когнитивной стратегией.
На основе выводов о закономерностях функционирования языковых средств выражения эпистемической модальности обосновывается склонность детей, реализующих каждую из стратегий, к верификации достоверности полученной, получаемой и транслируемой информации на основе мнения референтной группы или эмпирического фундамента знания.
Исследование выполнено при поддержке РНФ (грант 14-18-03668).

Уровни осознанности и компетентности нравственного понятия (на материале анкетирования слышащих и слабослышащих подростков по понятию «злость»)

Методика определения уровней осознанности понятия и нравственной компетентности; слышащие и слабослышащие учащиеся.

Исследование выполнено при финансовой поддержке РФФИ, проект «Структурированность нравственных понятий» № 16-04-00057. 
Уровень осознанности нравственного понятия подразумевает способность индивида дать толкование понятия близкое словарной дефиниции. Уровень нравственной компетентности определяется тем, что индивид может оценить чей-либо поступок соответственно нравственному понятию. Для выявления указанных уровней была разработана и применена авторская психолингвистическая методика: а) при использовании компонентного анализа выявлены основные семы словарной дефиниции «злость» — раздраженное, гневное, враждебное чувство, боевое настроение; б) в процессе анкетирования учащиеся (65 слышащих детей и 57 с проблемами слуха) отвечали на вопросы: Что Вы понимаете под словом «злость»? Опишите ситуацию, когда Вы чувствовали злость; в) полученные ответы были подвергнуты компонентному анализу, в результате чего в ответах слышащих учащихся выявлены семы — раздражение, гнев, враждебность, а слабослышащих детей — бой; г) произведен подсчет совпадений выявленных сем в ответах подростков с семами словарной дефиниции по разработанной математической формуле. Результат у слышащих детей — 30,78%, у слабослышащих — 3,6%; д) уровни осознанности и компетентности были определены по разработанной шкале, предусматривающей три уровня: низкий уровень от 1% до 34%; средний — от 35% до 74%; высокий — от 75% до 100%. Предложена интерпретация каждого уровня осознанности и компетентности, за основу взята способность индивида давать определение понятию, близкое дефиниции, и оценивать поступок соответственно понятию. Результат совпадения сем у участников эксперимента соответствует низкому уровню по разработанной шкале, т. е. дети не осознают понятие и подменяют одно понятие другим.

Восприятие связности текста у больных аутизмом: экспериментальное исследование

Аутизм, когнитивные расстройства, языковые нарушения, когеренция, локальная связность текста, теория центрального согласования.

В настоящем докладе развивается тема лингвистических нарушений у больных аутизмом, ставшая предметом нашего доклада на прошлогодней Международной филологической конференции. Будут обсуждаться результаты экспериментов, направленных на выявление того, насколько взрослые люди с диагнозом «аутизм» способны воспринимать связную последовательность из 2–3 предложений как единое смысловое целое. Разработанные эксперименты охватывают различные виды когезии, включающие анафорическую связь (в том числе ассоциативную), использование слов с близким значением или более общей семантикой, соединительных элементов со значением временной или причинно-следственной связи, эллипсис. Используются также контексты, в которых когеренция не подкреплена маркерами когезии. Одной из целей исследования является проверка выдвинутой зарубежными специалистами теории центрального согласования, в соответствии с которой аутисты способны понимать отдельные слова, словосочетания и предложения, но испытывают сложности при интеграции фрагментов информации и построении семантической макроструктуры.

Методические особенности преподавания иностранного языка в ВУЗе учащимся с расстройством аутистического спектра (РАС)

Инклюзия, преподавание иностранного языка, расстройство аутистического спектра (РАС), синдром Аспергера, методика преподавания.

В актуальной образовательной среде активно осуществляется инклюзивная работа в отношении детей с РАС. Это относительно новая реальность для нашей страны и опыт адаптации учебных образовательных программ в настоящий момент в основном сосредоточен на уровне среднего образования, то есть школ.
Но люди с высокофункциональным аутизмом будут учиться (и уже учатся) и в ВУЗах и иностранный язык это одна из дисциплин, которую им необходимо осваивать.
В докладе представлены практические рекомендации, основанные на психологических и психо-физиологических особенностях учащихся с РАС, которые помогут адаптировать учебный процесс внутри академической группы и сделать его более качественным и успешным для учащихся с особенностями развития. Эти рекомендации позволят преподавателям модифицировать магистральный курс таким образом, чтобы занятия были полезны для всех участников процесса, без выделения особых студентов в отдельную группу. Основные виды учебной деятельности, которая осуществляется в рамках обучения иностранному языку будут проанализированы с позиции представляющих специфические сложности для особых студентов, предложены практические рекомендации по адаптаций учебных заданий. В основе доклада — практическая работа автора как в инклюзивной образовательной среде в нашей стране, так и опыт, полученный в сотрудничестве с итальянскими коллегами из университета La Sapienza в Риме. В будущем предоставленные рекомендации могут быть обобщены и обращены в более масштабную работу — создание полноценных учебных программ для высшей школы, включающей специфику работы с особыми студентами.

Применение компьютерных технологий в обучении детей с расстройством аутистического спектра

За последние десятилетия в мире значительно увеличилось количество детей с различными особенностями в развитии (синдром Дауна, СДВГ, аутизм и т. д.). По данным международной организации Autism Speaks на март 2014 г., пропорциональное соотношение детей с расстройством аутистического спектра (РАС) и детей без РАС составляет 1:68. Вопреки распространенному мнению, что детей с РАС вредно обучать иностранным языкам, в том числе и в условиях билингвизма, исследования, проведенные в университете британской Колумбии, подтверждают обратное. Изучение второго языка не вредит речевому развитию ребенка с РАС, а наоборот обогащает его словарный запас и стимулирует его умственное развитие. В настоящее время изучение иностранного (преимущественно английского) языка является обязательным во многих детских образовательных учреждениях, которые также посещают дети с РАС. Соответственно усиливается необходимость в разработке методик обучения детей с РАС иностранному языку и программ подготовки специалистов в данной области в рамках университетских курсов. В Казанском федеральном университете в прошлом году была открыта магистратура по направлению «Педагогическое образование: Мультилингвальные технологии раннего развития детей», в которой предусмотрен курс «Мультилингвальные технологии в обучении английскому языку детей с особенностями психологического развития». В докладе рассматриваются различные аспекты обучения детей с РАС английскому языку: обучение формам, цветам, приветствиям, прощаниям, составлению простых фраз, чтению и письму на английском языке и роль компьютерных технологий в данном обучении. Затрагиваются вопросы организации обучения детей с РАС английскому языку (организация рабочего пространства, подбор материалов для обучения, организация самого процесса обучения).

Просодические признаки коммуникации немецко- и русскоговорящих дошкольников

Языковое развитие ребенка напрямую связано с развитием мышления и познавательных способностей. Большую роль в этом играют сначала окружающие ребенка взрослые, а затем и другие дети, в коммуникацию с которыми ребенок вступает. Известно, что основным видом деятельности в дошкольном возрасте является игра. Для эксперимента были сделаны видеозаписи взаимодействия и коммуникации в игре немецкоговорящих и русскоговорящих дошкольников (возраст детей — 4–6 лет) в естественных для них условиях (дети находились у себя дома). Объектом исследования явились просодические характеристики звучащей речи: темп, движение мелодики, распределение акцентов, ритмические характеристики. Цель исследования — сравнительный анализ просодических характеристик в немецком и русском корпусах. В обоих корпусах можно выделить также образцы речевых жанров, которыми пользуются дети дошкольного возраста и которые маркированы определенными просодическими характеристиками: так, например, дети умело пользуются «просодическими образцами» из взрослой речи (рассказ сказки, речь от имени пирата, капитана, персонажей мультфильмов, манера разговора врача), которые по своим просодическим признакам контрастируют с участками речи, на которых ребенок говорит от своего имени, в собственной идентичности.

Чтение вслух на русском языке: сравнительный анализ русско-немецких билингвов и русских монолингвов

По данным Федерального статистического ведомства Германии на 2014 г. в ФРГ проживает более 3 миллионов людей, эмигрировавших из Российской Федерации и других стран постсоветского пространства. Речевое поведение и языковые системы этих мигрантов интенсивно исследуется с учетом обоих языков и их взаимодействия. При этом чтение на русском языке как ключевой навык, открывающий доступ к русскому литературному языку, русскоязычной литературе и культуре, пока мало изучено. Имеющиеся исследования билингвов, проведенные, напр., в рамках программ PISA и IGLU, ориентированы на немецкий язык и на тестирование понимания как результат чтения. Языковые процессы, проявляющиеся при чтении и проливающие свет на языковые компетенции, выпадают из поля зрения крупных тестовых программ. Поэтому в рамках проекта «Ru-LiPs_laut», части научной сети «LiMA» универститета г. Гамбурга, был предпринят сравнительный анализ чтения вслух на русском языке русско-немецких детей-билингвов и русских детей-монолингвов в возрасте 7, 12 и 15 лет. Материалом для анализа послужил рассказ М. Зощенко «Интересно придумала». При анализе учитывались такие параметры как скорость чтения, отклонения от исходного текста, самоисправления и хезитации. Эти параметры являются индикаторами языковых компетенций в области фонетики, фонологии, лексики и морфосинтаксиса.
Результаты исследования показали, что всего 30 из 56 билингвальных детей смогли прочитать данный текст. В среднем дети-билингвы читают медленнее, делают больше хезитаций и отклонений от текста, чем дети-монолигвы такого же возраста. При этом нужно подчеркнуть, что некоторые дети-билингвы достигли такого же уровня чтения, как и дети-монолигвы. В целом наблюдается тенденция улучшения навыков чтения с возрастом как у билингвальных, так и у монолингвальных детей.

Эмоции, эмотивные высказывания, эмотивный компонент значения, логизированные компоненты значения, типовое значение эмотивных высказываний.

Специфика эмотивных высказываний, в отличие от повествовательных, вопросительных и побудительных, состоит в выражении эмоционального состояния или эмоционального отношения субъекта речи, мотивированного тем, что некий предмет обладает определенными признаками или что некое лицо совершает определенные действия. Эмоции как психическое явление мотивированы потребностями человека, поэтому и эмотивный / эмотивно-оценочный компонент значения эмотивных высказываний должен быть мотивирован другими компонентами, отражающими оценку объекта, вызвавшего эмоции, с точки зрения соответствия / несоответствия потребностям субъекта речи. Такую составляющую значения эмотивных высказываний мы предложили назвать «логизированными компонентами». Иначе говоря, типовое значение любого эмотивного высказывания ― это сложное содержание, представляющее собой органическое единство эмотивного / эмотивно-оценочного и логизированных компонентов. Напр.: в высказываниях (1) Тоже мне, герой! и (2) Что это за герой! эмотивный компонент ‘выражение пренебрежения’ мотивирован логизированными компонентами ‘противопоставление оценки разных лиц’ и ‘отрицание’, но в (1) субъект речи отрицает наличие у оцениваемого лица качества, которое должно быть ему присуще в соответствии с названием (ср.: ‘Этот человек не настоящий представитель класса героев, хотя кто-то его так называет’), а в (2) ― отрицает пропозицию; (ср.: ‘Этот вовсе не герой’). Анализ и эмотивного, и логизированных компонентов значения позволяет определить предел семантического варьирования эмотивного / эмотивно-оценочного компонента значения, выявить различия в типовом значении эмотивных высказываний с одинаковым / сходным эмотивным / эмотивно-оценочным компонентом значения и определить, являются ли такие эмотивные высказывания синонимичными.

Психолингвистика, референциальная коммуникация, мультимодальность, жестикуляция.

Один из популярных методов в современной психолингвистике — метод референциальной коммуникации: собеседники совместными усилиями решают когнитивную задачу, успешность решения которой во многом зависит от слаженности их поведения, в ходе коммуникации Инструктор должен вербально донести до Раскладчика нечто, что тот не видит. Метод был разработан Р. Крауссом (Krauss&Weinheimer 1966), после чего многократно воспроизводился; большой вклад в его усовершенствование внес Г. Кларк в экспериментах с танграммами (Clark&Wilkes-Gibbs 1986) — фигурками из китайской головоломки. Традиционно метод исключает визуальный контакт, поэтому прежние исследования были ограничены вокальной модальностью. Однако в работе Holler&Wilkin 2011 метод был модифицирован — в половине случаев испытуемые видели друг друга; дизайн, который был использован в настоящей работе, максимально близок к исследованию Karpiski et al. 2015. Таким образом, оказываются задействованы все каналы коммуникации, что позволяет провести полноценный анализ мультимодального общения. Корпус был собран в 2016 г.; у каждой из 16 пар было 4 попытки, в 2 попытках испытуемый выступал в роли Инструктора, в 2 других — Раскладчика; в нечетных попытках собеседники видели друг друга, в четных — не видели. Общая длительность корпуса составила 3 ч. Собранный материал, включающий 16 записей, 64 попытки и 768 описаний, был расшифрован и аннотирован на вокальном уровне в программе Praat и на кинетическом уровне в программе ELAN. В настоящем докладе мы постараемся дать ответы на два «вечных» вопроса взаимодействия речи и жестикуляции: (1) насколько жестикуляция упрощает коммуникацию? (2) человек жестикулирует ради облегчения собственной речи или понимания ее адресатом? (поддержано грантом РГНФ №14-04-00390)

Фоносемантический аспект речевого сопровождения жестов в норвежском языке

Невербальная коммуникация, жесты, речевое сопровождение, фономаргиналии, кинетичность.

Средства невербальной коммуникации описаны недостаточно, это тем более верно в случае взаимодействия жестов с вербальным языком. Описания норвежского материала практически отсутствуют. Необходимо найти ответ на следующие вопросы: как именно взаимодействуют жест и речь, насколько тесно они сопряжены, какие уровни языка участвуют в этом взаимодействии. Жесты можно распределить на шкале от невербального кода к вербальному через типы их взаимодействия, выделив жесты, обычно исполняемые без звукового сопровождения (heve et øyebryn); жесты, имеющие факультативное звуковое сопровождение (досада — движение рукой, будто выбрасываешь что-либо; может сопровождаться неким подобием стона, гортанным гласным типа кнаклаута); жесты, обязательно имеющие звуковое сопровождение (ладонью вниз правой рукой сначала сверху вниз, затем слева направо возле кадыка + kors på halsen; несогласие — обе руки ладонями вовне и кверху, движение от себя на уровне груди и произнесение ø / spar meg); жесты, факультативно сопровождающие некоторые речевые средства и фономаргиналии (смеясь, хлопать себя по ляжкам). Важно учитывать характер звукового сопровождения жеста. Оно может представлять собой фономаргиналии; междометия; устойчивые сочетания; развернутые высказывания. Ритуальная формула, сопровождающая и/или заменяющая жест, может быть устойчивой по форме (bank i bordet), а описание актуального исполнения быть свободным по форме же (kakker to ganger i bordplata). Варьирование как жеста, так и его речевого сопровождения определяется в значительной мере социальными факторами (пол, возраст, уровень доходов и образования и др.).

Цель работы — изучение вопроса о звуко-цветовых соответствиях букв и слов русского языка у осознающих свои соощущения истинных синестетов.
Синестезия (греч. соощущение) — нейрологический феномен, при котором раздражение в одной сенсорной системе ведет к автоматическому непроизвольному отклику в другой сенсорной системе.
Существуют фонемная, графемная и фонемно-графемная формы цветовой синестезии. Проекционные синестеты реально ощущают цвет в момент действия стимула, ассоциативные чувствуют сильную непроизвольную связь между стимулом и цветом.
Классифицируя многообразие влияния цвета букв («буква» здесь понимается как «звук/буква») на цвет слов, можно выделить четыре фонемно-вербальных типа синестезии.
1. Слова одноцветные, на их цвет влияет 1–2 буквы.
2. Замечаются цвета до 2–3 букв в слове, от чего зависит разноцветность части слов.
3. Различаются цвета всех букв в слове, они обособлены. Слово может иметь общий цветной фон или общий цвет. Цвета 1–3 букв у многих представителей типа могут господствовать и придавать цвет всему слову.
4. Слова многоцветные, содержат цвета всех букв и плавные переходы со смешанным цветом. Иногда цвет слов определяется не цветом букв, а цветом переходных зон. Цвета 1–3 букв могут доминировать в целостном цвете слова.
Первые три типа объединяются в единый прототип. Возможен континуум звукоцвета слов с признаками четырех типов у отдельных синестетов.
В ряде случаев у представителей всех четырёх типов может проявляться позиционный краевой эффект первой буквы, от которой зависит цвет всего слова, возможны и одноцветные слова (цвет не присущ их буквам и определяется звучанием или значением слова).
В слогах согласный звук может изменять свой цвет под действием соседнего гласного (часто у четвертого типа).

Стратегии зрительного поиска в символьных последовательностях: исследование на материале русского языка

Визуальное распознавание слов, задача на зрительный поиск, русский язык, кириллический алфавит, простые невербальные символы.

Целью исследования является описание стратегий кодирования позиций букв в словах русского языка, а также сравнение данных стратегий со стратегиями распознавания невербальных символов в ряду. Методика исследования представляет собой задачу на зрительный поиск, так как именно она позволяет отследить механизмы, которые задействованы на долексическом уровне (именно тогда идентифицируются элементы зрительного ряда и устанавливаются их позиции). Мы провели два эксперимента, в которых просили испытуемых решить, присутствует ли целевой стимул в пятисимвольной последовательности (посредством нажатия клавиши). Фиксировалось время реакции. Стимулами были буквы русского алфавита или японские иероглифы. Результаты показывают, что (1) первая и последняя буквы в буквенном ряду идентифицируются быстрее, чем соседние буквы, а функция поиска букв в зависимости от позиции их расположения в последовательности представляет собой М-образную кривую; (2) в последовательности, составленной из японских иероглифов, зависимость между временем реакции и позицией символа в последовательности соответствует U-образной кривой (минимальная задержка реакции зафиксирована в третьей позиции); (3) на скорость выполнения задачи влияет не только то, в какой позиции находится искомый стимул, но и то, какую букву/символ необходимо идентифицировать. Полученные результаты служат доказательством параллельного кодирования позиции букв в русском языке причтении. При этом базовая стратегия обработки вербальных и невербальных последовательностей представляет собой сканирование от центра к периферии в соответствии с устройством зрительной системы.

Визуальный подход к описанию полисемичной лексики русского языка

Полисемия, омонимия, зрительная образность слова, многозначные слова.

Полисемичность и зрительная образность слов не раз были предметом экспериментального исследования. Однако, по крайней мере, для русского языка не проводились экспериментальные исследования, во-первых, этих категорий во взаимосвязи, во-вторых, этих категорий по отношению к данным толковых словарей. В докладе освещаются результаты пилотного экспериментального исследования русской лексики, в котором приняли участие 225 студентов МГУ разных специальностей. Испытуемым предлагалось выбрать одну из 4 картинок, наилучшим образом соответствующую значению слова-стимула. Для визуализации значений были использованы реальные цветные изображения. Слова-стимулы можно разделить на 3 группы: 1) многозначные слова и омонимы, референтами которых в разных значениях, согласно толковому словарю, являются разные предметы (вилка, розетка, лук и др.); 2) многозначные слова, некоторые значения которых отличаются множественностью стоящих за ними визуальных образов (стол, щетка, фонарь и др.); 3) неконкретная лексика — филлеры (снаряжение, инвентарь, аппаратура и др.). Анализ полученных результатов позволяет рассчитать соотношение частотности выбора того или иного значения каждого слова и определить устаревшие значения, профессиональную специфику, индивидуальные отклонения и т. п. Таким образом, исследование подобного типа, с одной стороны, может помочь скорректировать дефиниции многозначных слов в толковом словаре, с другой — уточнить представления о соотношении словаря языка и словарей говорящих.

Коннотация, коннотативное поле слова, политическая корректность, реклама, коннотативный диссонанс.

Коннотация традиционно понимается как культурные или эмоциональные ассоциации, присущие слову или устойчивому словосочетанию в дополнение к явному или буквальному смыслу — его денотату. Стремление к созданию и использованию положительных коннотаций и избегание либо преуменьшение отрицательных является одной из основных причин создания и использования эвфемизмов, а также одной из причин заимствования из иностранных языков. Именно коннотация легла в основу растущей популярности политической корректности, захлестнувшей в последние два-три десятилетия английский язык в силу особой чувствительности его носителей к негативным подтекстам.
Особое значение придается коннотации в рекламных текстах, поскольку именно реклама призвана воздействовать на все возможные уровни восприятия потенциального потребителя. Однако рекламщики нередко недооценивают значение коннотации или оказываются неспособными предсказать возможное воздействие создаваемых ими словосочетаний и текстов.
В рамках этнопсихолингвистического исследования автор развивает понятие коннотативного поля и вводит понятие коннотативного диссонанса.

Влияние научного статуса респондента на понимание научного события

В сознании человека мир отражается/конструируется в виде ментальных репрезентаций, одним из типов которых является понятие — представление о фрагменте действительности, связанное с определенной языковой формой. Структура понятия варьирует в зависимости от социокультурных факторов. Предметом анализа является вариативность структуры понятия «Научное событие» в сознании представителей научного сообщества в зависимости от ученой степени. Метод исследования — направленный цепной ассоциативный эксперимент. Информанты — российские ученые (58 чел.), имеющие научные степени кандидатов (33 чел.) и докторов (25 чел.) наук разных специальностей (лингвисты, философы, физики, биологи). Всего в результате проведенного эксперимента была получена 361 реакция. Для обработки полученного материала использовались семантический анализ и статистический анализ. Полученные результаты показывают, что изучаемое понятие в сознании представителей научного сообщества структурировано. Наиболее важными (ядерными) оказываются представления о научном событии как получении определенными субъектами путем интеллектуальных усилий нового и значимого научного результата, имеющего практическую ценность, и формах его представления, обсуждении данного результата. В структуре понятия у кандидатов наук личное подчинено коллективному, что обусловлено освоением пространства профессиональной деятельности; в структуре понятия у докторов наук коллективное «присваивается», осмысляется как стиль жизни.

Субкультура, социолект, лексика, формирование, источники, коды, взаимодействие.

В основе каждой субкультуры имеется три составляющих: социальный слой носителей, социальные стереотипы и ценности, язык — жаргон (или социолет). Данный социолект представляет собой не изолированный вариант языка, а «смесь» разных социолектов, что отражает связь одной субкультуры с другими в общем культурном пространстве. Предметом исследования является взаимодействие социолектов при формировании социолекта субкультуры русскоязычных любителей Формулы-1. Изучение проводилось на материале на русскоязычных тематических форумов и блогов. Методом сплошной выборки из текстов форумов и блогов вычленялись жаргонные единицы, которые 1) встречались минимум в трех контекстах; 2) минимум в двух источниках; 3) минимум у двух разных авторов. В результате был составлен словарь социолекта любителей Формулы-1, включающий 450 единиц. Жаргон любителей Формулы-1 неоднороден: 1) неоднородна профессиональная среда Формулы-1 (членами команды являются конструкторы, механики, пилоты, менеджеры и др., и каждая из этих групп использует свой профессиональный сленг); 2) любители Формулы-1 являются представителями разных социальных групп. В связи с этим болельщики порождают специфический социолект, статус которого является промежуточным. Источниками жаргонизмов у любителей Формулы-1 служат различные виды социолектов, терминологических систем и общего жаргона. Социолекты субкультур являются сложными, «смешанными» языками. Особым образом организованная деятельность субкультур ставит представителей субкультур в ситуацию полиглоссии, и успешное функционирования субкультуры в рамках доминирующей культуры обеспечивается смешением разных кодов.

Моделирование взаимодействия языков субкультур с другими формами существования национального языка

Социолингвистика, субкультуры, формы существования языка, идиомы языка, лексикон, лексика.

В рамках Пермской школы социо- и психолингвистики проведен комплекс полевых исследований по изучению языков различных субкультур: некоторых групп, связанных с профессиональной деятельностью (представителей дистрибьюторских компаний, любителей Формулы-1, разработчиков компьютерных игр) и некоторых групп, объединенных на основании общности интересов (ролевиков, игроков онлайн-игр Lineage II и Perfect World (геймеров), спортивных экстремалов (сноубордистов), любителей японской анимации (аниме), игроков ночных поисковых игр) посредством записей спонтанной речи, включенного наблюдения, анкетирования и опросов представителей субкультур. Спонтанная речь представителей субкультур была расшифрована и проанализирована с точки зрения наличия в ней специфической лексики, свойственной только той или иной языковой субкультуре. Создание базы данных «Лексиконы представителей субкультур города Перми» позволило решать проблемы теоретического характера: изучено соотношение субстандартной и стандартной лексики в русском языке, т. е. были рассмотрены сленги некоторых субкультур, языковые элементы которых постепенно проникают в речь всех представителей единого культурно-языкового сообщества. Кроме того анализ лексики субкультурных образований демонстрирует, что представители субкультур создают новые языки, постепенно занимающие особое место в системе идиомов русского языка. Проблема места языковых субкультур в системе идиомов русского языка и возможность взаимодействия макро- и микроидиомов языка в рамках субкультурных языковых образований являются сегодня актуальными и требуют пристального внимания социолингвистов, как с практической, так и теоретической точек зрения. Работа выполнена при поддержке гранта 15-04-00381 «Взаимодействие субкультур и их языков».

Gr8 и 4to — интернет-новояз и его влияние (английский и русский языки)

Сопоставительный анализ, компрессия текста, аббревиатура, интернет-язык, логографический символ, консонантизм.

Язык интернет-общения стал уже неотъемлемой частью любого языкового сообщества. Особенности его структуры и функционирования в разносистемных языках отражают специфику этих языков, с одной стороны, и «вписываемость» такого интернет-языка в общую языковую среду, с другой. Немаловажным оказывается и способность подобного новояза влиять на общелитературный язык, видоизменяя его и становясь его частью, что может принципиально различаться в рассматриваемых языках.
Цель сообщения — сопоставить основные черты интернет-языка в английском и русском и, в частности, способы компрессии письменного текста, выявить универсальные черты и основные расхождения, оценить ту степень, в которой интернет-язык вошел в разговорный английский и русский языки.
При большом внешнем сходстве этих языков (использование аббревиатур, цифровых обозначений и консонантизации) совершенно очевидно, что английский интернет-язык значительно превосходит русский как в плане разнообразия используемых единиц, так и в отношении своих коммуникативных возможностей, тогда как русский интернет-язык явно вторичен, являясь зачастую калькой с английского, и отличается меньшей функциональностью.

Языковой ландшафт как отражение городской культуры повседневности

Социолингвистика, языковая ситуация, койне, финский язык, повседневность.

Изменения социокультурного характера, происходящие в связи с эпохой глобализации, не могут не повлечь за собой и изменения в языке, его использовании, функционирования и распространения. Неслучайно в последнее время в лингвистике вновь наблюдается оживление интереса к метафизическим обоснованиями языка. Одной из такой категорий является категория повседневности в ее трактовке Ю. М. Лотмана — множественность поведения отдельных индивидов определяет некоторую совокупность характеристик поведения, становящуюся нормой.
Данная идея экстраполяции определенных социокультурных категорий в лингвистическое описание отнюдь не нова. В своих исследованиях мы опираемся на работы и эксперименты А. В. Кирилиной, которая сделала попытку ввести данную категорию в лингвистику и показала адекватность и значимость данной категории для социолингвистики.
 В нашем же исследовании мы выдвинули рабочую гипотезу, что методом социолингвистики, являющимся практической реализацией концепции повседневности, может являться метод языкового ландшафта. Наиболее показательные результаты применение этого метода дает анализ городской среды, поскольку именно в городской среде происходит стечение многих языков и диалектов (на основе которых и формируется койне). Анализ, построенный на основе философско-методологической концепции повседневности в ее совокупности с методом языкового ландшафта может, в определенной степени, показать тот «переломный момент», когда происходит формирование данной над-диалектной формы языка, а, возможно, и прогнозировать языковой сдвиг. В частности, применение данного метода городской среды г. Хельсинки показывает присутствие в нем не только официальных языков — финского и шведского, но и других.

Искусствоведческий дискурс, PR-текст, полидискурсивность, междискурсивность, артионим.

PR-текст, позиционирующий арт-событие (выставку, вернисаж, фестиваль), тематически коррелирует с жанром искусствоведческого текста-комментария. Полидискурсивная природа заявленного объекта исследования детерминирует необходимость интегрированного подхода к его изучению. Медийный текст реализует черты PR-дискурса, рекламного и искусствоведческого дискурсов. Основными коммуникативными стратегиями, воплощенными в указанном жанре являются, соответственно формирование имиджа художника и/или галереи, побуждение реципиента к посещению выставки, вербализация художественной концепции выставки, интерпретация. Семантика данного жанра, в частности, детерминирована предметной областью «искусство» и воплощается на тезаурусном уровне в художественной терминологии и квазитерминологии. На мотивационном уровне представлены различные способы вербализации категорий адресованности (персональный дейксис, императив), интертекстуальности (цитаты и аллюзии), модальности (суперлативная и коннотативная оценочность). Структурное подобие медийного текста об арт-событии и рекламного текста обосновывается наличием названия выставки (метафорика слогана), основного текста аргументативно-информирующего характера, а также наличием иконической составляющей: как правило, постера или буклета выставки. Концептуализация творчества в медийном PR-тексте обусловливает уникальный характер данного жанра, интегрирующего экспрессивность и научность, в целом не характерную для жанра пресс-релиза.

Моделирование советских героев в медийном дискурсе — динамика изображения героев

Советские герои, дискурс, образ героя, И. В. Мичурин, П. Т. Морозов, СМИ.

Переход власти к большевикам после 1917 г. ознаменовал фундаментальное изменение в культурной парадигме России. Важной частью формирования новой советской культуры было установление нового языка, новой мифологии, новых символов и традиции. Миф о «новом советском человеке» способствовал зарождению новых культов и появлению героев новой эры. Пантеон советских героев прошел в течение семидесяти лет существования советской России путем динамичного развития: достаточно хорошо известны примеры героев, ставших «врагами народа».
 В центре внимания нашего доклада находится процесс трансформации советских героев. Для дискурсивного анализа мы выбрали И. В. Мичурина — символ советской науки — и П. Т. Морозова в качестве детского героя. На материале российских газет, начиная со СМИ 1930-х гг., мы проиллюстрируем изменения, через которые прошли данные персонажи. Используя лингвокультурологический подход, в практической части нашего доклада мы рассмотрим тексты, посвященные этим героям, выделим языковые стереотипы и чувственные ассоциации и коннотации, не выраженные непосредственно в тексте, связанные с коллективной памятью российского общества, поскольку именно экстралингвистические детерминанты в значительной мере влияют на использование средств выражения в тексте. Проанализируем и лексемы, идиомы, эпитеты, крылатые выражения, которые связываются с героем на протяжении почти ста лет, т. е. со времен появления культа данных героев. Анализ источников дает нам основание показать динамику изменений в изображении советских героев в СМИ.

Границы «дискурса» как теоретическая и методологическая проблема

Дискурс, дискурсивные практики, критический дискурс-анализ, Эссекская школа дискурса, образ России.

Понятие дискурса является одним из наиболее спорных понятий в современных гуманитарных исследованиях.
Расплывчатость данного понятия обусловлена, с одной стороны, тем, что в силу своей чрезвычайной популярности оно становится достоянием «непрофессиональной» общественности, а с другой — тем, что отдельные аналитики, теоретики и методологи дискурса «воспитаны» в рамках разных дисциплин и используют в своих целях разные методологические подходы. 
Несложно при этом понять, что именно в определении понятия кроется ответ на вопрос, до какой степени и в связи с чем рассчитывать на дискурс-анализ в ходе анализа разного рода общественных феноменов. При этом хочется добавить, что неважно, насколько практически будет ориентировано исследование, отдельные шаги в рамках анализа, напр. определение корпуса, закономерно будут имплицитно содержать и теоретические предпосылки, на которые опирается аналитик. 
Именно вопрос определения границ дискурса/дискурсивных практик чаще всего подчеркивают и в научных текстах, затрагивающих тему гетерогенных толкований понятия дискурса. Особенно ярко расхождения в вопросе, касающемся того, формирует ли дискурс всю область Социального или же он является лишь одним из аспектов Социального, а именно языковым, можно наблюдать между Эссекской школой дискурса и школой Критического дискурс-анализа, которые своими корнями уходят в разные дисциплины (политология и лингвистика (текста)/социологинвистика). Анализ подходов к трактовке дискурса и их методологические последствия являются предметом предлагаемой статьи. Преимущества более широкой трактовки дискурса представляются на фрагменте словацкого дискурса о русских и России, касающемся манифестаций коллективной памяти в форме памятников, расположенных на одной из улиц Братиславы.

Зависимость устного спонтанного текста от образования и гендера говорящего

Социолингвистика, психолингвистика, текст, семантическая структура текста, устная речь, спонтанная речь, анализ.

Исследование текста и, в частности, его смысловой структуры, представляет собой актуальную лингвистическую проблему. Изучение структуры текста связано с изучением языкового сознания: в силу его сложности самого языкового сознания одним из способов его описания является изучение порождаемых человеком текстов. В докладе представлен анализ расшифровок аудиозаписей 16 спонтанных устных монологов «О себе». Социальные характеристики информантов сбалансированы по факторам «гендер» (мужчина, женщина) и «образование» (среднее, высшее). Фактор «возраст» в данной выборке нивелировался, т. к. все информанты были из возрастной группы 25–34 года. Акцент сделан на зависимости текстов от факторов «образование» и «гендер». В целом подтвердились результаты пилотного эксперимента, о чем свидетельствуют следующие факты: поле Я встретилось в ядре семантической структуры текста чаще у женщин, что, возможно, связано с потребностью женщин «вписать себя» в окружающую действительность. Интересно, что деятельность осмысляется мужчинами и женщинами по-разному: мужчины включили в ядерную зону всякую АКТИВНУЮ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ, а женщины скорее делают акцент на ПРОФЕССИОНАЛЬНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ и ДОСУГЕ. В ядро семантической структуры текста поле РОДСТВЕННЫЕ ОТНОШЕНИЯ вошло только у информантов с высшим образованием, а поле ДРУЖЕСКИЕ ОТНОШЕНИЯ чаще встречается у людей со средним образованием. В ядро семантической структуры текстов только людей с высшим образованием вошли поля КУЛЬТУРА и ОБРАЗОВАНИЕ. Стоит отметить, что различия ядер семантической структуры в зависимости от фактора «гендер» у информантов с высшим образованием не очень существенные: образование будто отчасти стирает гендерные границы. Стереотипные ожидания о связи определенных семантических зон с социальными группами вполне оправдываются.

Комментарии в русских и арабских женских блогах: национально-культурная специфика интернет-общения

интернет-лингвистика, интернет-комментарий, арабский язык, блоги, национально-культурная специфика

Тема доклада - особенности комментариев в блогах, которые мы условно определяем как «женские». Методом случайной выборки отобраны блоги женщин Египта, Саудовской Аравии, Кувейта. Для сопоставления были подобраны тематически схожие российские блоги.
По цели арабоязычные комментарии мы разделили на: похвалу (комплимент), благодарность, собственное отношение комментатора к содержанию поста (блога), вопрос-уточнение. Наиболее распространённый тип арабских комментариев — похвала. Выражается она чаще всего лексическими средствами: оценочными прилагательными, религионимами («Пусть Аллах благословит твои руки!»), употребляемыми в значении похвалы. Для усиления написанного авторы используют свойственные неформальному интернет-общению графические приёмы: многократное повторение букв, эмотиконы, гиперпунктуация, написание в несколько строк с увеличенным интервалом между ними. Это характерно и для русскоязычных комментариев. Благодарность (часто не только за пост, за ведение блога в целом) выражена религионимами, зачастую с использованием вышеприведённых графических средств.Выражая личное отношение, комментаторы апеллируют к личному опыту («Ты говоришь моими словами»). Критика и недоверие комментаторов выражается с помощью вопросов, избегается прямая критика, что соответствует арабскому речевому этикету. Вопрос-уточнение содержания поста предваряет приветственная либо благодарственная формула. Почти все арабские комментарии направлены на то, чтобы стимулировать блогера продолжать вести свой блог.
Русскоязычные блоги имеют более узкую тематику, комментарии чаще связаны с темой поста, поэтому сложнее подразделить их на типы, хотя вышеназванные типы среди них встречаются. В целом, русскоязычные комментарии гораздо более конкретные по сути и более "сниженные" в плане языкового выражения.

Языки Юго-Восточной Азии, аустроазиатские языки, австронезийские языки, тай-кадайские языки.

Доклад посвящен описанию современной этнолингвистической ситуации в провинции Ратанакири, находящейся на северо-востоке Камбоджи. Данный регион Камбоджи, расположенный вблизи границ с Вьетнамом и Лаосом, интересен тем, что в нем одновременно присутствуют несколько этносов, относящихся к различным языковым семьям (и группам внутри этих семей). По данным переписей и полевых исследований в настоящее время в Ратанакири проживают кхмеры (отдельная группа внутри мон-кхмерской ветви аустроазиатских языков), тампуан (центральная подгруппа бахнарической группы мон-кхмерской ветви аустроазиатских языков), катьок (северная подгруппа ба­­хнарической группы мон-кхмерской ветви аустроазиатских языков), прэу, кавет и крэнг (северная подгруппа бахнарической группы мон-кхмерской ветви аустроазиатских языков), лао (таи-кадайская семья, северо-западная группа), джарай, тям (тямская группа аустронезийской семьи). Также имеется незначительный процент китайского населения (в том числе, проживающего компактно). Хотя во всей провинции в качестве единственного официального языка и языка обучения (начальная и средняя школа) используется кхмерский язык, местные языки продолжают активно функционировать на уровне семьи и деревенской общины. Среди местного населения активно распространено двуязычие (кхмерский и родной язык) и трехъязычие (кхмерский, родной язык, язык одного из соседних народов). В докладе, в частности, будет предложено описание этнолингвистической ситуации в одной из деревень народа тампуан, основанное на собственных полевых наблюдениях автора.

Кильдинский саамский язык: современная социолингвистическая ситуация

По данным интерактивного атласа исчезающих языков, выпущенного ЮНЕСКО в 2009 г., кильдинский диалект саамского языка относится к группе вымирающих языков (severely endangered). Это определение не соответствует реальному положению с саамским языком кольских саамов. Наше мнение состоит в том, что кильдинский диалект саамского языка в настоящее время уже относится к категории Critically endangered. Среди саамов (1771 человек) владеют, по их словам, родным языком 15,7%. Естественной передачи саамского языка новым поколениям не существует, поскольку в семьях не говорят на этом языке. Уже несколько поколений кольских саамов утратило язык. В советское время до перестройки 1991 г. всё определялось административным путём и определенные успехи в воспроизводстве саамского языка были. В постперестроечный период уже не государство, а прежде всего саамская общественность стала активна в вопросах возрождения саамского языка. Несмотря на предпринимаемые административные меры, серьезную юридическую базу, развитую систему сотрудничества общественных организаций с органами власти, результаты языковой политики в отношении саамского языка недостаточны. Отмечены единичные факты внимания к саамскому языку со стороны государственных органов. Престиж родного языка среди саамов, к сожалению, довольно низок, на это имеется ряд причин: экономических, социальных и политических. Можно добавить еще психологическое самочувствие народа и окружающий его психологический климат в обществе.

Иммиграционные потоки как фактор влияния на новейшую языковую политику Канады

Языковая политика Канады/Квебека, иммиграционная политика Канады.

Современная Канада одна из лидирующих в мире стран по количеству принимаемых ежегодно иммигрантов. Массовый приток иммигрантов призван решить определенные экономические и демографические задачи. Вместе с тем выходцы из широкого списка стран и регионов, для которых зачастую ни один из официальных языков Канады не является родным, вносят существенные коррективы в языковую ситуацию, с одной стороны, и дают властям возможность регулировать в некоторой мере соотношение франкоязычных и англоязычных граждан с другой. Перед властями по-прежнему стоит задача формирования максимально двуязычного общества. Федеральное правительство лоббирует, в том числе и экономически, привлечение франкоязычных иммигрантов в регионы, где французский язык находится в миноритарном положении, регулируя таким образом распределение англофонов и франкофонов по территории страны. Кроме того, федеральное правительство заявило о намерении максимально разнообразить состав канадского общества с точки зрения языков и культур. Таким образом, вскоре, вероятно, можно будет говорить о миноритарном положении не только франкоязычного и англоязычного сообществ на определенных территориях. Последствия такого регулирования языковой ситуации сейчас можно только предполагать. Представляется, что решающим будет то, какой язык станет родным для детей и внуков сегодняшних иммигрантов, поскольку именно этот параметр с учетом постоянного роста населения определит языковой состав канадского общества в последующие десятилетия.

Роль экстралингвистических факторов в формировании дочерних языков

Идиш, язык меннонитов плотдич, звуковой строй, экстралингвистические факторы, дочерний язык.

На территории Сибири представлены два особые языковые образования, которые характеризуются как рядом сходств, так и существенными различиями: идиш — язык восточноевропейских евреев и плотдич (Plautdietsch) — язык меннонитов. Сформировавшись за пределами зоны распространения материнского немецкого языка на юге Российской империи (рубеж XVIII и XIX вв.), эти языки, обозначаемые нами как дочерние, всегда обслуживали ограниченные специфические группы. Оба языка сильно отличаются друг от друга и от немецких диалектов прежде всего по звуковому строю. Характерная особенность идиша — предельно бедный состав гласных, не превышающий пяти фонем, не различающихся по долготе. Напротив, плотдич обнаруживает весьма развитый вокализм с дифтонгами трех типов: сужающиеся, расширяющиеся и обращенные. Это редкая особенность, отмеченная лишь в англо-фризском ареале. Общая черта консонантизма обоих языков, чуждая немецкому и его диалектам — фонологически значимая палатализация, которая имеет в них различный характер.
На формирование звукового строя идиша и плотдич несомненное, хотя и непрямое влияние оказали такие экстралингвистические факторы как несходство национальных характеров и образа жизни их носителей. Еврейский менталитет в целом всегда отличался открытостью и повышенной социальной активностью, в то время как сформированный протестантскими установками характер меннонитов определялся замкнутостью, добровольной самоизоляцией от окружающего «греховного» мира и стремлением свести к минимуму все связи с ним. Частота и плотность контактов евреев с окружающим славянским населением и уровень владения их языками были намного выше, чем у меннонитов. Таким образом, можно допустить опосредованное влияние ряда внеязыковых факторов на формирование двух типологически уникальных языков.

Речеактовая организация метакоммуникативного сообщения в русско- и белорусскоязычном интернет-общении

Метакоммуникация, метаязыковое сознание, языковая ситуация, социолингвистика, речевые акты.

В исследованиях метакоммуникативной деятельности одной из важнейших проблем является выявление факторов, определяющих выбор говорящим той или иной формы экспликации метакоммуникативной (термин «метакоммуникация» мы используем в широком смысле для обозначения любой вербальной «коммуникации о коммуникации») рефлексии. Языковая ситуация Беларуси, в которой формально равностатусные языки имеют в реальности неодинаковые условия функционирования, актуализирует символическое и этноконсолидирующее употребление белорусского языка. Установление специфики метакоммуникативной деятельности на русском и белорусском языках позволяет увидеть степень и факты влияния представлений о функциях этих языков и их роли в современном белорусском культурном пространстве на метакоммуникативное поведение русско- и белорусскоязычных белорусов.
В докладе определяются факторы, влияющие на выбор речеактовой формы русско- и белорусскоязычных метакоммуникативных сообщений (в качестве материала исследования были выбраны белорусские интернет-форумы, которые позволяют наблюдать спонтанную метакоммуникативную деятельность говорящих). Сходство в распределении директивных, экспрессивных и интеррогативных реализаций русско- и белорусскоязычных метасообщений, которое проявляется в устойчивой корреляции между выбором нерепрезентативной формы комментария и его типом и функциональными характеристиками, обусловлено общими задачами метакоммуникативного мониторинга и контроля, а различия имеют социолингвистический характер и связаны с отношением говорящих к языку коммуникации: символическое употребление белорусского языка определяет недопустимость директивных речевых актов и экспликации неодобряемых коммуникативных действий.

Межличностное взаимодействие, лингвистическая вежливость, подтрунивание, поддержание отношений, рабочее взаимодействие.

В каждом коллективе используются те или иные приемы поддержания отношений (relational work [Locher, Watts, 2005]) и смягчения угрозы социальным лицам (face [Goffman, 1967]) участников. К стратегиям поддержания отношений и снижения напряженности относятся и такие речевые жанры, как подшучивание и подтрунивание [Locher, Watts 2005, с. 29]. В докладе анализируются отрывки спонтанного взаимодействия, записанного на рабочем месте в мужском коллективе. В центре внимания — случаи подтрунивания и подшучивания. Эти практики можно отнести к стратегиям позитивной вежливости [Brown, Levinson, 1987], которые используются и в ситуациях, опасных для социальных лиц участников, в частности, когда начальник отчитывает подчиненного или когда нужно обратиться за помощью к коллеге. Основные методы сбора данных — наблюдение, сплошная запись речи на диктофон и проведение неструктурированного интервью с участниками взаимодействия. В дополнение к лингвоантропологическим, используются методы конверсационного анализа [Sacks, Schegloff, Jefferson, 1974], позволяющие выявить закономерности реализации подтрунивания в коллекции случаев. Подтрунивание — важная стратегия снижения напряжения в ситуациях, угрожающих социальным лицам членов коллектива, и один из способов демонстрации внутригрупповой идентичности.
Brown P., Levinson S., Politeness: Some Universals in Language Usage. Cambridge: Cambridge University Press, 1987 (1978). 345 p.
Goffman, E. Interaction Ritual. New York: Doubleday, 1967. 270 p. 
Locher, M. A.,Watts, R. J. Politeness theory and relational work. // Journal of Politeness Research. Vol. 1. 2005. P. 9–33.
Sacks, H., Schegloff, E. A., & Jefferson, G. A simplest systematics for the organization of turn-taking for conversation. // Language. № 50. 1974. P. 696–735.

Традиции и практика имянаречения в Шотландии в социокультурном аспекте

Socio-cultural studies, anthroponymy, naming pool, naming patterns, naming practices.

When reviewing Scottish naming traditions, one should keep in mind that Scotland has always been multicultural. Throughout the Middle Ages and Early Modern period each Gael had a single given name plus a patronymic byname. There were certain rules about what words could be used as given names and what could not. The original meanings of the names were still recognized. The Anglo-Saxon settlers, who came to South-East Scotland around the 6th century, followed the Germanic naming conventions. Their given names were composed of two lexemes. The number of lexemes was limited; the number of combinations, however, must have been huge. It was almost impossible to find two identical names.
There is a widespread opinion that Scottish families in the past followed a specific naming pattern, when naming their children: the first son was named after the paternal grandfather, the first daughter after the maternal grandmother, the second son after the maternal grandfather, the second daughter after the paternal grandmother, etc. According to John Barret Robb, however, it was not the original Scottish naming pattern. Presumably, in different regions of Scotland various naming traditions had been formed.
The traditional naming pattern is believed to have been in effect in Scotland prior to 1950. However, the findings from our online survey, conducted in January-March 2017, allow us to suggest that even in the 21st century Scotland, family naming traditions still occupy a very strong position.
 References
Robb, J. B. The Scottish onomastic child-naming pattern // John Barrett Robb, family historian. URL: http://www.johnbrobb.com/Content/TheScottishOnomasticPattern.pdf (accessed 7 January, 2017).

Прикладные подходы к изучению процессов современной социальной и массовой коммуникации

Поликодовый дискурс массовой коммуникации, медиаграмотность, языковая личность.

Наши прикладные исследования раскрывают комплексную семиотическую природу собственно лингвистических, коммуникативно-лингвистических и жанровых явлений речевой среды в условиях поликодового дискурса массовой коммуникации. Нами определены подходы к проведению серии прикладных исследований по изучению актуальных процессов социальной и массовой коммуникации. Потребностно-информационный подход к коммуникации и коммуникативной деятельности предполагает учет фактора адресата и фактора целевой аудитории; прагматико-ориентированный подход к описанию коммуникативной практики и ее продукта рассматривает приоритетные позиции содержательно-прагматической информации в реализации дискурсивных отношений; медиацентрированный подход к описанию процессов и продуктов массовой коммуникации реализует исследовательский интерес к медиаконтексту и медиаресурсам и социальной функции массовой информации; человекоцентрированный (реципиентный) подход позволяет целенаправленно и детализированно исследовать потребительские предпочтения масс-медийного дискурса. Предложено и обосновано как одно из ведущих — понятие медиаобразования, которое охарактеризовано как непрерывный процесс социализации и самообразования человека под воздействием средств массовой коммуникации. При изменившихся условиях «транспортировки» и особенностях «потребления» коммуникативных продуктов, можно говорить и о новом наполнении понятия медиаграмотность современной языковой личности. Оно включает не только определенную сумму знаний о принципах, методах и методиках современной коммуникации, но и медийную компетентность как владение набором специальных инструментальных техник, позволяющих оценить качество информационного медийного продукта и сформировать образ коммуникативного сознания современной языковой личности.

Атлас оленеводческой лексики уральских народов арктической территории России

Оленеводство — уникальный способ хозяйствования коренных народов приарктической зоны. Атлас оленеводческой лексики на материале уральских языков позволяет представить и сравнить лингвистические данные для разных этносов, поможет ответить на вопросы происхождения и развития оленеводства уральских народов. Была собрана, проанализирована, представлена в виде атласа оленеводческая лексика на 5 языках малых народов уральской семьи Севера России — ненецкий, хантыйский, мансийский, коми и саамский языки. Сохранена информация, предоставленная носителями разных говоров одного языка. Использовались архивные материалы 30-х гг., современные опубликованные работы по оленеводству, материалы недавних, еще не опубликованных диссертаций (для коми, саамского), данные, полученные от носителей языка в экспедициях и от студентов ИНС.
Для классификации оленеводческой лексики была выбрана 21 тема, охватывающих (1) поло-возрастные характеристики оленя, (2) орудия и (3) продукты оленеводства. Лексический материал был представлен для работы в виде таблиц в программе Microsoft Access. Атлас охватывает основные лексико-семантические группы оленеводческой лексики, позволяет сравнивать, сходные понятия в родственных языках уральской семьи.
Атлас существует в электронной форме, которая принципиально позволяет расширять и дополнять его новым материалом. Это различие обусловило неравномерность заполнения таблиц материалом разных языков, что также дает тему для самостоятельного отдельного исследования. В процессе работы с носителями обско-угорских языков были зафиксированы дополнительная лексико-семантическая группа слов «Жилище», семантика которой также относится к полю «Традиционная жизнедеятельность», но не связана непосредственно с оленеводством.

Финно-угорские названия зонтичных растений в русских говорах Прикамья: пучка, умра

Названия зонтичных растений, диалектная лексика, языковые контакты, русские говоры Прикамья, финно-угорские языки.

В последние годы заметно возрос интерес к анализу названий растений семейства Зонтичные в русских говорах Прикамья. Семейство Зонтичные (Umbelliferae), ранее также известное как семейство Сельдерейные, или Сельдереевые (Apiaceae), на территории России насчитывает 288 видов, относящихся к 108 родам [Пименов, Остроумова, 2012, с. 17].
Известно о нескольких научных статьях, посвященных названиям зонтичных растений в русских говорах Прикамья, но ни в одной из них эти фитонимы не анализируются в ареальном освещении, хотя при идентификации внешне сходных видов (и подвидов) зонтичных растений продуктивным видится этимологический и лингвогеографический анализ их названий.
В настоящем докладе представлен этимологический и лингвогеографический анализ слов пучка и умра, зафиксированных в русских говорах Прикамья и обозначающих различные зонтичные растения (Heracleum sibiricum L., Angelica archangelica L., Conium maculatum L. и др.) или дудчатый стебель зонтичных. Представлен опыт таксономической идентификации растений, которые обозначаются лексемами пучка и умра, их вариантами и производными. Прикамский диалектный материал нанесен на карту и сопоставлен со сходным севернорусским. Утверждается финно-угорское происхождение лексем (для слова умра этимология предлагается впервые).
Информация о финансовой поддержке работы
Работа выполнена при финансовой поддержке РГНФ в рамках научного проекта («„Лексический атлас русских народных говоров“ в контексте современных полевых данных и материалов региональных диалектных словарей»), проект № 16-04-00065(а).
Пименов М. Г., Остроумова Т. А. Зонтичные (Umbelliferae) России. М. : Товарищество научных изданий КМК, 2012. 477 с. : ил. : с вложенным лазерным диском.

Коми-пермяцкая микротопонимия деревни Иванчино Гайнского района Пермского края

Топонимия любой территории дает богатый материал для изучения истории региона, межэтнических контактов, в том числе отражающихся в языке. Микротопонимия в этом отношении является достаточно ценным материалом, так как, как правило, она представляет собой живую развивающуюся систему. Материалом для этого доклада послужили микротопонимы, собранные в 2016 г. в деревне Иванчино Гайнского района. Информантами стали носители коми-пермяцкого языка, коренные жители этого населенного пункта. Несмотря на ликвидацию совхоза «Иванчинский» (бывшие поля уже зарастают небольшими деревьями), жители Иванчино пока неплохо помнят названия местных полей, сенокосных угодий, урочищ, небольших болот, речек и т. п.
В отличие от других пластов лексики (в ходе экспедиции записывалась также лексика тематических полей «Народная магия», «Демонология», «Народная медицина», лексика питания, названия растений, грибов и пр.), микротопонимия, за некоторыми исключениями (например, Четвертая ветка, Малинник, Односторонка) достаточно хорошо сохраняет исконные коми-пермяцкие корни, оформлена коми-пермяцкими топонимическими формантами (Гайнатуй, Сенятуй, Максимканюр, Максимка видз, Чарыбмыс, Вежурыб, Жабганшор, Ошкаыбшор и мн. др.).
В связи с утратой традиционного уклада и стремительным уходом связанной с традиционным образом жизни лексики, в том числе и микротопонимии, думается, целесообразно начать системное исследование коми-пермяцкой топонимии и микротопонимии, восстановить регулярные экспедиционные обследования, начатые А. С. Кривощековой-Гантман, практически не проводившиеся в последние 20 лет.

Д. В. Бубрих, уралистика, история языкознания, архивные материалы, фонетика финно-угорских.

В Санкт-Петербургском филиале Архива РАН в фонде Д. В. Бубриха хранится составленный его дочерью В. Д. Бубрих «Список работ Д. В. Бубриха, отданных в Саранск» (ф. 1112, оп. 1, д. 54 — 188 позиций). О том, что рукописное наследие выдающегося финно-угроведа разбросано по архивам страны и что самая большая его часть хранится в Саранске, писал Г. М. Керт [Бубрих 2005: 3].
Основная масса архивных материалов Бубриха в Саранске находится в НИИ гуманитарных наук при Правительстве Республики Мордовия. При поступлении на хранение документы были перегруппированы и не составляют единой коллекции. По описи рукописного фонда библиотеки НИИГН было выявлено 86 единиц хранения, содержащих материалы Бубриха, на данный момент просмотрено немногим меньше половины из них и идентифицированы 82 из 188 документов, названных в списке В. Д. Бубрих. Среди обнаруженных материалов первый том (фонетическое введение) фундаментального труда «Историко-сравнительная грамматика финно-угорских языков» (машинопись, 422 л.), «Финно-угорская система языков в свете стадиального развития речи» (рукопись, 102 л.) «Строй мордовских языков» (машинопись, 85 л.) и многие другие работы (в частности по истории русского языка, индоевропеистике и общему языкознанию). Объем архива позволяет надеяться, что все или почти все переданные из Санкт-Петербурга материалы сохранились в нем.
Небольшая часть материалов Бубриха (в частности, письма) была передана из Института в Центральный государственный архив Республики Мордовия (фонд Р-2090, 69 ед. хр.).
Рукописи, переписка и материалы экспедиций, организованных ученым, находятся и в других городах (Ижевск, Петрозаводск, Сыктывкар, Тарту, Таллин, Хельсинки, а также Санкт-Петербург), они ждут подробного изучения.

Семантика глагола и выбор оформления прямого дополнения в мокшанском языке

Дифференцированное маркирование прямого дополнения, мокша-мордовский язык, финно-угорские языки, семантический класс глагола, пресуппозиция, информационная структура высказывания.

В докладе будет рассмотрено явление дифференцированного маркирования прямого дополнения (ПД) на материале мокша-мордовского языка. Это явление широко представлено в финно-угорских языках. Выбор кодирования, как правило, зависит от референциального статуса ПД и от положения ПД в информационной структуре высказывания. Однако, в ряде случаев выбор зависит от лексических свойств глагола [Сердобольская, Толдова]. Будет показано, что лексические предпочтения являются следствием действия фактора информационной структуры. В мокшанском маркирование ПД может происходить либо по определенной модели: ПД имеет показатель родительного падежа определенного склонения, глагол — показатель объектного спряжения; либо по неопределенной модели: ПД остается в немаркированной форме, глагол оформляется по субъектному спряжению. В мокшанском также выявляются лексические предпочтения. В изолированных предложениях с некоторыми глаголами (лоткамс ‘закончить’, шельмамс ‘закопать’ и др.) носители языка предпочитают выбирать определенную модель кодирования ПД, с другими (напр. рамамс ‘купить’, таргамс ‘выкопать’) — неопределенную. Первая группа глаголов имеет в своем значении компонент 'ликвидировать объект', либо 'перестать владеть объектом', вторая группа — 'создание нового объекта', либо 'появление в собственности агенса нового объекта' соответственно. Таким образом, в высказываниях с глаголами из первой группы 'существования объекта / нахождения его в собственности агенса' входит в пресуппозиционную часть высказывания, в высказываниях с глаголами из второй группы — в ассертивную.
Сердобольская Н. В., Толдова С. Ю. Лексические свойства глагола и оформление прямого дополнения в коми-зырянском языке (печорский диалект) // Лингвистический беспредел-2. Изд-во МГУ Москва, с. 164–175.

The advantages and challenges of implementation of Internet-based materials into learning Estonian

Uralistica; Finno-Ugric languages; Computer assisted Learning of Estonian; Internet-based language learning; blended learning; technology enhanced language learning.

The presentation focuses on computer-assisted learning of Estonian. It provides an insight into the learning process through the adoption of the online applications and interactive media solutions into a traditional university courses. Impulses for this presentation came from developing on-line learning materials intended for self-learners added to the web-page «Eesti keele ja kultuuri kursused» http://www.ut.ee/keeleweb2/ and later integrated into Estonian courses of Tartu University. These materials and courses are intended for adult learners and develop active skills in Estonian.
It discusses experiences that are relevant from the teacher perspective, and the experiences described in the students feedback. This presentation shortly discusses the special linguistic characteristics of Estonian that make their learning and teaching via Internet difficult and which therefore need more attention. Our aim was to determine the strengths and weaknesses of existing internet-based Estonian language courses and to highlight the factors that learning software developers and teachers should consider when preparing web-based study materials of the Estonian language.

Уралистика, прибалтийско-финские языки, топонимия Карелии, этноязыковые контакты, древние дороги.

Дороги как часть коммуникационной системы всегда играли исключительно важную роль в жизни человека, поэтому указания на них закрепились в названиях географических объектов. В силу важности дорог информация о них получала широкое распространение, что способствовало устойчивости топонимов, привязанных к местам прохождения дорог, передаче их из поколения к поколению и от народа к народу.
Территория Карелии издавна была регионом активных передвижений различных этноязыковых групп, при этом вплоть до относительно недавнего времени основными и единственно возможными дорогами большой протяженности в условиях таежного севера были водные пути, соединенные системой волоков.
Названия географических объектов с путевой семантикой представляют собой достаточно обширную группу: топонимы, которые содержат термины, обозначающие дорогу и ее разновидности (дорога, тропа, зимник), отдельные участки дороги (перекресток, пристань, волок), указания на средства передвижения вдоль дорог (лодка, сани); названия с заключенной в них семантикой пространственных отношений, которые характеризуют положение объекта в полюсной системе координат (Летний, Осенний, Зимний и др.), относительно других объектов на маршруте (Ближний / Дальний, Первый, Средний и др.), внутри водной системы (Верхний, Нижний и т. д.).
В докладе рассматривается ряд зафиксированных в топонимии Карелии терминов доприбалтийско-финского, прибалтийско-финского и русского происхождения с дорожной семантикой; анализируется, как понятие «путь», «дорога» проявляется в топонимии Карелии: в названиях каких географических объектов заключена информация о дорогах, какие топоосновы являются основными маркерами «дорожной» топонимии, и какое этноисторическое содержание они в себе несут.

Финно-угорские языки, определенный объект, объектное спряжение, неопределенный объект.

Анализ особенностей системно-категориального описания венгерского языка показывает, что целый ряд проблем венгерской грамматики носит дискуссионный характер. Спорными являются статус отдельных аффиксов, состав и количество падежей, статус глагольной приставки и т. д. Имеются и такие языковые категории, которые не представляют особых проблем для носителей венгерского языка, но требуют пристального внимания от изучающих его как иностранный.
 Одной из сложностей при изучении венгерского языка как иностранного является выбор спряжения глагола (безобъектного/неопределенного или объектного/определенного) в зависимости от определенности/неопределенности объекта (например, házat épít, но építi a házat переводится одинаково ‘строит дом’). Исследователи разработали пошаговую схему выбора спряжения, показывающую, что основную причину затруднений принято видеть в последовательности применения критериев выбора. Проблема, однако, в том, что основополагающую роль при этом играет традиционная классификация определенных и неопределенных объектов, которая применяется на начальном этапе изучения венгерского языка, но в дальнейшем может в ряде случаев дезориентировать и поэтому требует теоретической доработки. 
 Многочисленные исключения в соответствующих разделах теоретических грамматик показывают, что признаки определенного объекта в целом ряде случаев носят формальный характер, и при более серьезном подходе к изучению языка не следует ограничиваться только их учетом. Целесообразно обратиться к системному анализу исключений и сопутствующих теоретических проблем (полнота/неполнота охвата объекта действием, наличие/отсутствие референции/отнесенности имени в форме аккузатива к объекту действительности и т. д.) с привлечением материала других финно-угорских языков.

Квантитативные группы с семантикой «половина» в финно-угорских языках

Уралистика, квантитативные группы, числительные, эстонский, венгерский.

Традиционно финно-угроведы возводят венг. fél и эст. pool, имеющие общий компонент значения половина, к общему корню древнего лексического фонда уральской эпохи. В современный период развития языков венг. fél и эст. pool (речь идет только об употреблении в квантитативных группах!) имеют значение «количество, равное половине чего-либо»: венг. fél láda alma пол-ящика яблок, эст. pool sajandit полстолетия. В венгерском языке, в отличие от прибалтийско-финских языков, рассматриваемая лексема может иметь значение «одна из парных частей тела или один из парных предметов одежды»: fél szeme один глаз (букв. половина + глаз), fél kesztyű одна перчатка (букв. половина+перчатка), fél lábára sánta хромать на одну ногу (букв. половина+нога хромать). (Ср. эст. üks silm один глаз, üks kinnas одна варежка). Приведенные выше примеры являются излюбленными «экзотизмами» в лингвистических описаниях, однако гораздо больший интерес представляет употребление таких конструкций, если считаемый компонент получает определение, см. например: венг. fél pár fekete cipő черная туфля (букв. половина пара черная туфля). Грамматическая форма fél в квантитативных группах (как любое определение в венгерском языке) не изменяется. В свою очередь, эстонское pool (как любое определение в эстонском языке) согласуется с зависимым словом: эст. Pooltel õpilastel on töö tegemata.У половины-PL учеников-PL работа не сделана. Количественные числительные в эстонском языке могут иметь форму множественного числа, но в этом случае они передают другие синтаксические значения. Рассматриваемые примеры демонстрируют способность единиц в венгерском и эстонском языках передавать значение количества предметов, совмещая при этом морфо-синтаксические признаки как традиционных количественных числительных, так и прилагательных.

Новые данные о звуковых материалах коми языка и фольклора в Фонограммархиве Австрийской Академии наук

Уралистика, коми-зыряне, коми-пермяки, фольклорные и языковые записи, Фонограммархив Австрийской Академии наук, записи военнопленных, Архив-фонограф, восковые диски.

В годы I Мировой войны в лагерях в Австро-Венгрии среди военнопленных различных национальностей проводились языковые и фольклорные записи, в том числе от коми-зярын и коми-пермяков. Записи велись на восковые диски с помощью «Архив-Фонографа», разработанного инженерами Фонограммархива Австрийской Академии наук на основе фонографа Т. Эдисона. Эти факты хорошо известны специалистам, поскольку австрийские ученые (Р. Лах, Р. Пёх) с помощью венгерских коллег (Б. Мункачи, Д. Р. Фокош-Фукс) сразу же после завершения записей приступили к расшифровке и вскоре опубликовали их. Анализ архивов показывает, что в 1915–1917 гг. в лагерях военнопленных в качестве информантов для исследований были подобраны 7 коми-зырян (Ушаков Семен, Аксенов Василий, Баженов Павел, Михайлов Дмитрий, Елкин Иван, Злобин Иван, Плосков Семен) и один коми-пермяк (Анфалов Иван) из д. Федорова Гайнской волости Чердынского уезда Пермской губ. (сейчас это Гайнский р-н Пермского края). В настоящее время удалось уточнить нынешнее местоположение и названия населенных пунктов, в которых проживали указанные информанты до призыва в армию. Расположены они преимущественно в пределах современной Коми Республики. В фондах Фонограммархива в Вене хранится 10 восковых дисков с записями голосов коми-зырян и 1 восковой диск с записью коми-пермяка И. Анфалова. Длительность звучания их составляет примерно 31 минуту. Интересно отметить, что на этих дисках сохранились голоса только трёх информантов Р. Лаха — Д. Михайлова, И. Елкина и И. Анфалова. А записи коми-зырян И. Злобина (2 диска) и С. Плоскова (6 дисков) вообще оказались вне поля зрения австрийского ученого и его венгерского коллеги Д. Р. Фокош-Фукса. Именно эти звуковые материалы коми языка и фольклора начала ХХ в. представляют особый интерес для российских ученых.

Лингвистический ландшафт венгерских кладбищ в сремских селах Марадик и Шатринци (по полевым материалам 2016 г.).

Венгерский язык, лингвистический ландшафт, надгробные надписи, двуязычие, полевое исследование.

Венгры, проживающие в области Срем (общины Ириг, Рума, Инджия) представляют собой этнический остров среди славянского населения в Сербии. В докладе будут представлены результаты полевого исследования в селах Марадик и Шатринци, расположенных в Воеводине (Сербия). Во время экспедиции были исследованы два католических (Марадик, Шатринци) и одно реформатское кладбище (Марадик). Венгры составляют большинство населения в селе Шатринци, в Марадике же они являются меньшинством. Кроме того, венгры неоднородны по конфессиональной принадлежности: среди них есть как католики, так и реформаты. Конфессиональное разделение отражается на языковой компетенции информантов, поскольку в реформатской церкви языком богослужения и общения с прихожанами является венгерский, а в католической церкви — хорватский. Соответственно, оформление мест захоронения, надписей на памятниках происходит по-разному. Сам памятник представляет информацию не только о покойном, но и о его семье, религиозности, происхождении, дает возможность увидеть историко-политический контекст [Сикимић, Номаћи, 2016, с. 8]. Надписи на надгробных памятниках неоднородны: на католическом кладбище больше надписей на сербском языке (в том числе на кириллице), тогда как на реформатском кладбище отмечено больше надписей на венгерском языке. На католическом кладбище выявлены надписи, где происходит контаминация языков и типов письма (венгерская и сербская/хорватская латиница). Будут проанализированы языковые особенности надгробных надписей, а также нарративы информантов на эту тему.
Б. Сикимић, М. Номаћи. Језички пеjзаж мемориjалног простора вишеjезичких заjедница: Банатски Бугари/Палћани у Србиjи // Јужнословенски филолог. LXXII. Св. 1–2. 2016. С. 7–31.

Роль учебника по лингвострановедению в языковой подготовке специалистов-международников. Финский язык

Учебник, лингвострановедение, языковая подготовка, специалисты-международники.

Многолетний опыт работы показывает, что наилучшие результаты для приобретения и освоения компетенций, закрепленных в Государственном образовательном стандарте по иностранному языку, дает изучение языка на основании страноведческих материалов. В настоящее время отсутствует современное пособие по лингвострановедению, которое содержало бы тексты по общественно-политическому и государственному устройству Финляндии.
Доклад «Роль учебника по лингвострановедению в языковой подготовке специалистов-международников» посвящен концепции учебника «Лингвострановедение. Общественно- политическое и государственное устройство Финляндии» частично интегрированного с курсом «Политическая система Финляндии». Он предназначен для использования на занятиях и самостоятельной работы студентами 4 года обучения, изучающими финский язык как первый иностранный по специальности «Международные отношения» и «Международная журналистика». Цель создания учебника: объединение страноведческих и лингвистических знаний для формирования языковых компетенций, достаточных для составления аналитических справок, аннотаций, для работы устным и письменным переводчиком. Подбор материалов для учебника обусловлен его интеграцией с курсом «Политическая система Финляндии», поэтому кроме традиционных страноведческих тем в тематику учебника включены общественно-политические тексты и тексты по государственному устройству Финляндии. Большая часть текстов — это оригинальные материалы учебного и информационного характера. Каждый раздел снабжен комментариями и объяснениями по отдельным практическим аспектам перевода. Все разделы содержат многочисленные упражнения на отработку лексического и грамматического материала, развитие навыков перевода, диалогической и монологической речи.

Орфоэпия русская, норма произносительная в русском языке, речь чтецов, речь дикторов, произношение литературное русское, корпус орфоэпический русской устной речи, речь устная русская.

Орфоэпическая (ОЭ-) норма извлекается непосредственно из устной речи (УР), т. е. из узуса, но не всякого, а лишь из «образцового», «эталонного», для чего необходимо создать орфоэпический корпус русской речи (ОЭКРУР), включающий записи подготовленной УР, в которой максимально реализуется полный тип произнесения. Изменение ОЭ-нормы отражается в ОЭКРУР путём использования записей речи информантов (дикторов и чтецов) разных поколений. Для создания ОЭКРУР предполагается организовать работу (ОЭ-) экспертов, т. е. тех носителей языка, которые считаются эталонными (образцовыми) рецептивными носителями ОЭ-нормы. В распоряжении ОЭ-экспертов есть множество аудиозаписей УР (АЗУР) из ОЭКРУР. ОЭ-оценке подлежат прежде всего те характеристики УР, которые не могут быть регламентированы и проверены в полном объеме на основе письменной речи, (т. е. с реализацией сегментных и суперсегментных фонетических единиц). ОЭ-эксперты с опорой на свою рецептивную ОЭ-компетенцию оценивают степень ОЭ-правильности АЗУР, поступающих на ОЭ‑экспертизу, и выделяют из них подкорпус «эталонных» АЗУР продуктивных носителей ОЭ‑нормы (т. е. произносительной нормы). Целесообразно внести в ОЭКРУР и предложить для ОЭ-экспертизы: (1) АЗУР прошлых лет (особенно АЗУР дикторов радио, ведущих, комментаторов, чтецов разных поколений). (2) АЗУР живых профессионалов, имеющих сертификаты об окончании курсов теле- и радиодикторов или курсов мастеров художественного слова (чтецов). (3) АЗУР призеров и лауреатов конкурсов чтецов. ОЭКРУР организован в виде звуковой базы данных. С его помощью прикладная орфоэпия сможет создавать новые инструменты, позволяющие повышать устную речевую культуру говорящих на русском языке.

Специфика вальдостанского вокализма (на примере произношения носовых гласных)

Франкофония, Валь д’Аоста, фонетические особенности, вокализм, носовые гласные фонемы французского языка.

Автономный регион Валь д’Аоста, расположенный на северо-западе Италии, характеризуется официальным франко-итальянским двуязычием, что определяет его как неотъемлемую часть франкофонии в широком смысле термина.
В рамках полномасштабного изучения вальдостанского варианта французского языка нами было проведено исследование лексических особенностей идиома (2015–2016 гг.), второй этап посвящается специфике фонетического строя вальдостанского французского, в частности особенному использованию носовых гласных фонем в отличие от французского языка Франции.
В результате анализа материала, полученного в ходе анкетирования вальдостанцев-франкофонов при поддержке Департамента образования и культуры, а также различных региональных фондов в августе 2016 г., были выявлены основные тенденции произносительной нормы данного варианта:
в вальдостанском французском сохраняются 4 носовые гласные фонемы /ɑ̃/, /ɔ̃/, /ɛ̃/, /œ̃/, что свойственно литературному французскому языку, но подвергается смешению в разговорном стиле, особенно в северной части Франции;благодаря компьютерной обработке и анализу полученных записей (с пом. программы PRAAT) были установлены форманты F1 и F2, специфические для каждой из носовых в односложных и многосложных словах, в позициях начала, середины и конца слова, что позволило их сравнить с соответствующими гласными французского языка;дифтонгический характер, ослабление лабиализации, частичная деназализация некоторых вальдостанских носовых были подтверждены спектрограммами конкретных примеров спонтанной и подготовленной речи.Все полученные данные были классифицированы в зависимости от основного языка информантов, так как особенности вальдостанских носовых гласных объясняются, в большей степени, влиянием фонетических систем итальянского и франкопровансальского языков.

Особенности реализации согласного /r/ во французской певческой речи

Фонетический анализ, певческая речь, французский язык, артикуляторные характеристики.

Вопрос о замене французского увулярного согласного на переднеязычный в оперном пении и в камерной музыке является одним из наиболее дискуссионных в настоящее время. Начиная с эпохи расцвета итальянского стиля в опере, подобная замена была рекомендована в первую очередь исполнителям оперных партий. Со временем данное правило распространилась и на камерные произведения французских авторов, хотя его соблюдение и не было столь строгим.
В последнее время все чаще наблюдается отклонение от традиционной для академического пения реализации согласного /r/. Целый ряд современных французских вокалистов как в оперных ариях, так и в романсах отдают предпочтение увулярной артикуляции; другие сохраняют переднеязычный только в оперном жанре, либо исключительно в романтической опере (тогда как в барочном стиле допускают появление увулярного согласного). Важное значение имеет также техническая сложность исполняемого произведения (пассажи, высокие ноты, резкие смены регистра и т. п.), которая, как правило, приводит к выбору вокалистом переднеязычного варианта /r/. Необходимо отметить, что существуют и такие французские исполнители, которые до сих пор в подавляющем большинстве случаев реализуют переднеязычный согласный независимо от стиля и жанра.
Выбор какого-либо одного варианта артикуляции /r/ для произведения в целом осуществляется вокалистом сознательно и определяется факторами нелингвистического характера. Однако во время исполнения нередко наблюдаются отклонения от выбранной певцом общей стратегии: замены переднеязычного согласного на увулярный и наоборот. Данное исследование, проведенное на материале записей 20 французских оперных исполнителей, позволяет предположить существование определенных фонетических и музыкальных факторов, влияющих на появление таких отклонений.

Автоматическая фонетическая транскрипция:моделирование вариативности

Фонетика, речевые технологии, обработка речевых корпусов, автоматический фонетический адаптивный транскриптор русского текста, особенности аллофонного варьирования, вариативность транскрипции.

Целью данной работы являлась разработка автоматического фонетического транскриптора (АТ), моделирующего не только норму, но и произносительные варианты, систематически наблюдаемые в русской речи. При моделировании фонемного состава речевой последовательности АТ представляет идеальную фонемную последовательность с обозначением некоторых особенностей аллофонного варьирования в тех случаях, когда это необходимо. Для достижения поставленной цели были решены следующие задачи.
Разработка и реализация общей структуры программы АТ, включающей варианты произношения, свойственные разным формам речи и учитывающей появление не только одного фонетического слова, но и связного текста.
Разработка системы правил для транскрибирования идеальной фонетической модели слова или словосочетания и реализация их в системе автоматического транскриптора.
Моделирование вариативности гласных и согласных фонем и их сочетаний в пределах фонетического слова.
Моделирование процессов, проходящих на стыке слов внутри фонетического слова и на стыке фонетических слов внутри интонационных единиц фраз. Учет отдельных сегментных особенностей, таких как возможное появление гласных вставок между некоторыми звуками.
Моделирование фонетических процессов до и после паузы.
Описанные в литературе орфоэпические правила могут быть введены в систему как однозначные правила или же в виде некоторых исключений. Результаты статистической обработки целесообразно включать в систему с учетом относительных частот каждого явления, которые могут охарактеризовать вероятность появления некоторого события. Наличие нескольких вариантов транскрипции позволяет использовать транскрипцию для более широких лингвистических задач.

Фонетические особенности согласных в речи русскоязычных детей-билингвов Германии

Фонетические и фонологические нарушения/ошибки, русскоязычные дети-билингвы, билингвизм,дифференциальные и интегральные признаки фонем, плюс и минус сегментация, консонантизм.

Как показали предварительные результаты одного из опытов эксперимента, все полученные нарушения/ошибки можно разделить на несколько групп:
 Фонологические нарушения дифференциальных признаков фонем: большинство нарушений связано с неразличением твердых и мягких согласных фонем: а) нарушение шипящих: размешэние вместо размещение 1, следуюшую вместо следующую, спяшего вместо спящего б) нарушения свистящих: ве[so]лый вместо ве[s’o]лый в) аффрикат: вечэр вместо вечер, г) носовых сонантов: соотноше[nы]е вместо соотноше[n’i]e, же[n]щину вместо же[n’]щину, д) плавных сонантов: выдава[lы] вместо выдава[l]и. В большинстве случаев мягкий согласный заменялся твердым (24 нарушения), но встретились также и, наоборот, замены твердого согласного мягким (4 случая): бывавший вместо бывавшый. Можно сказать, что замены были симметричны, двусторонние, преобладанием первого типа. Данные нарушения связаны, прежде всего, с отсутствием дифференциального признака «твердости — мягкости» в системе немецкого языка. В данной группе нарушений также в некоторых случаях прослеживается не только недостаточная мягкость согласного, но и неверное качество гласного переднего ряда высокого и среднего подъема [i], [e] которые реализуются в речи испытуемых как более широкий или недостаточно закрытый, что нередко имеет место и в речи иностранцев, изучающих русский язык.
Нарушения дифференциального признака звонкости – глухости согласных: дерша в руке вместо держa, в ву[s’e] вместо в ву[z’e] (14 нарушений). Данные нарушения заключались в замене в большинстве случаев звонкого глухим, но наблюдалось и, наоборот, замена глухого — звонким: Журочка вместо Шурочка [za]противлялся вместо [sъ]противлялся, [vs]торону вместо [fs]торону.Замены наблюдались в двустороннем порядке. Влияет консонантизм обоих языков.

Изучение таджикско-русской фонетической интерференции: данные научной литературы и прогноз возможных нарушений

Фонетика, интерференция звуковых систем, билингвизм, сравнительный анализ, таджикский язык.

Цель данного доклада — описать проведенный с использованием имеющейся научной литературы сравнительный анализ фонетических систем русского и таджикского языков, с целью определения: 1) степени выраженности интерференции в речи дикторов-билингвов; 2) возможных ошибок в русской речи таджиков на фонетическом уровне языка; 3) возрастной динамики ирано-русской интерференции в разных типах речи (чтение и спонтанная речь). Фонетические системы русского и таджикского языков описаны многими исследователями (Бондарко Л. В., Аванесов Р. И., Николаева Т. М., Эдельман Д. И., Соколова В. С. и др.). Была проведена систематизация и сравнительный анализ описанных систем, учитывались описания вокализма, консонантизма, структуры слога, ударения и интонации. Также уделено внимание существованию в таджикском языке диалектов с несколько различающимися фонетическими системами. В результате анализа были выявлены потенциально возможные проявления интерференции, обусловленные различиями в фонетических системах языка: вставка гласных и гортанной смычки, выпадение согласных звуков, замена редуцированных гласных в русском языке на устойчивые гласные в фонетической системе таджикского языка, использования не свойственных русскому языку языковых средств для реализации словесного ударения, реализация мелодической кривой с резким падением тона в повествовательном предложении и другие. Полученные результаты позволят провести дальнейший анализ степени выраженности интерференции на материале русской речи дикторов-билингвов, для которых родным является таджикский язык, проследить динамику интерференции на фонетическом уровне в речи детей и людей молодого возраста.

Акустические характеристики аллофонов на месте интервокального согласного /t/ и гласных /u:/ и /u/ в современном британском аналитическом новостном дискурсе

Британский вариант английского языка, нестабильность стандарта, свободное варьирование, аллофон, консонантизм, вокализм.

Современные отечественные и зарубежные исследователи отмечают нестабильность британского варианта английского языка, которая отражается как на консонантизме, так и на вокализме.
Материалом для исследования послужила речь 6 дикторов-британцев (мужчин 50–60 лет). Общее время звучания составило около 6 часов. Из потока квази-спонтанной речи были выбраны образцы с интервокальным согласным /t/ (внутри и на границе в последовательностях ГСГ, всего 1200 образцов), а также с гласными /u:/ и /u/ (в ударной и безударной позициях, в последовательностях СГС, всего 1200 образцов).
В результате акустического анализа согласных реализаций было выявлено 6 типов аллофонов внутри и на границе слов; частотность их проявлений разнилась в зависимости от позиции. Канонические (включая двухвершинные) и одноударные (точечные и скользящие) преобладали в обоих позициях у всех дикторов. Частотными были фрикативные аллофоны (в т. ч. двухвершинные реализации) внутри слова, а глотталлизованные — на словесной границе. Менее частотные — озвонченные, слабые глухие — могли встречаться не у всех дикторов как внутри слова, так и на его границе в небольшом количестве. Также отмечены отдельные случаи эллиптирования.
Анализ формантной структуры реализаций гласных /u:/ и /u/ позволил судить об их явном продвижении вперед, но для первого оно выражено сильнее. Наиболее частотными для обоих гласных были центрированные реализации; наряду с ними были отмечены реализации переднего и заднего ряда.
Употребление разных аллофонов в схожих комбинаторно-позиционных условиях у отдельно взятых дикторов свидетельствует о высокой степени свободного варьирования исследуемых фонем, а разнящееся соотношение аллофонов у разных дикторов указывает на нестабильность британского произносительного стандарта.

Опыт применения нейрокомпьютерного интерфейса Emotiv EPOC для выявления неискренности в речи

Экспериментальная фонетика, выявление неискренности в речи, нейрофизиологические методы в фонетике, нейрокомпьютерный интерфейс, Emotiv EPOC, вызванные потенциалы мозга.

В докладе рассматриваются возможности применения нейрокомпьютерного интерфейса Emotiv EPOC для выявления неискренности в речи, а также пилотный эксперимент, проведенный с целью уточнения методики такого исследования. Усовершенствованное программное обеспечение устройства позволяет использовать информацию о биоэлектрической активности головного мозга в ответ на действие различных стимулов. Для получения объективных показателей скрываемых знаний или когнитивных процессов, которые обеспечивают утаивание информации, в ходе пилотного эксперимента использовались наиболее информативные компоненты вызванных потенциалов — Р300, которые регистрируются на интервале 300–400 мс после предъявления стимула, то есть до того, как этот стимул будет осознан испытуемым. Основной целью проведенного эксперимента являлся анализ параметров индивидуальных потенциалов Р300, зарегистрированных в ситуациях ложного или правдивого ответов. На первом этапе эксперимента была проведена тренировка детектора Р300 с помощью набора модулей, включающих стандартные тесты на имена и числа. Использованные тесты, известные как тесты молчаливых ответов (Silent Answer Test-SАТ), состоят из последовательности вопросов, давая ответ на которые, испытуемого просят только подумать о правдивом/ложном ответе на каждый вопрос.
На следующем этапе исследования для повышения мотивации испытуемого тест на имена был модифицирован: создавалась игровая ситуация, ориентированная на анализ двух параллельных взаимоисключающих версий. Полученные показатели компонентов P300 позволили достоверно различать ложные и правдивые ответы и сделать вывод о том, что использование нейрофизиологических методов выявления неискренности в речи является перспективным, поскольку повышает объективность обнаружения скрываемой информации.

Фонетика, интонация, английский язык, переспрос, компьютерный анализ.

В имеющейся общедоступной литературе по английской интонации самой частотной и нейтральной интонацией переспроса, как правило, называется высокий восходящий ядерный тон. По наблюдениям авторов доклада, на современном этапе при переспросе используются многообразные интонационные модели, как нейтральные, так и имеющие эмоциональную коннотацию. Доклад посвящён описанию результатов пилотного эксперимента, в ходе которого из британских фильмов и лабораторных записей спонтанной речи носителей британского варианта английского языка выбирались диалоги, содержащие переспрос. Интонация переспросов подвергалась слуховому и компьютерному акустическому анализу. В докладе описываются интонационные модели в переспросе (в том числе и ровный тон, о котором совсем не упоминается в литературе по английской интонации как об одном из вариантов оформления переспроса) и делается попытка интерпретации значений этих моделей. Оспаривается утверждение о том, что высокий восходящий тон является наиболее распространённым в нейтральном переспросе.

Автоматическая стилизация мелодического контура и вычисление деклинации в синтагме

Фонетика, интонация, мелодический контур, деклинация, автоматическая обработка сигнала.

В данном докладе представлены два инструмента для автоматической стилизации мелодического контура и вычисления деклинации ЧОТ в синтагме.
Целью стилизации мелодического контура является устранение ложных скачков траектории ЧОТ и отражение основных тенденций изменения ЧОТ в мелодическом контуре. Стилизация проходит в два этапа. Сначала отдельно обрабатываются микропросодические явления, а потом происходит сглаживание мелодического контура. К микропросодическим явлениям, которые автоматически обрабатываются программой, относятся ларингализация и чрезмерные скачки ЧОТ на границах звонких и глухих участков речевого сигнала, а также в середине звонких участков. Процедура стилизации позволяет также интерполировать значения ЧОТ на глухих участках между звонкими, соединив их между собой, в результате чего получается непрерывный контур на протяжении всего речевого сигнала. Процедура вычисления деклинации позволяет вычислять верхнюю и нижнюю деклинации в синтагмах заданного типа. В результате работы вычисляются значения ЧОТ для каждого слова относительно первого слова в синтагме. Результаты работы этой процедуры использовались в исследованиях индивидуальных стратегий деклинации при произнесении синтагм разного коммуникативного типа.
Все инструменты реализованы в виде программ на языке Python 3. Эти программы доступны на сайте Special Interest Group on Russian Speech Analysis of International Speech Communication Association (www.forma.spbu.ru) и предназначены для бесплатного использования в научных и образовательных целях.

Фонетика, интонация, мелодика, акустика, автоматическая обработка сигнала.

В докладе описывается метод нормализации кривой изменения частоты основного тона (ЧОТ), позволяющий получить обобщенное описание мелодических контуров на основе корпусных данных с учетом вариативности темпа и значений ЧОТ. В основе этого метода — развитие идей, предложенных А. Иивоненом (Iivonen A. F0 contours of utterances superimposed on the temporal voice range profile of the speaker». Proceedings of the XIV International Congress of Phonetic Sciences 1999. San Francisco. pp. 953–956): получение обобщенных мелодических контуров в результате усреднения значений ЧОТ для множества кривых, «наложенных» друг на друга; обязательным требованием при этом является нормировка значений ЧОТ — использование логарифмической шкалы.
Метод, представленный в данном докладе, предлагает нормализацию с учетом следующих параметров: частоты основного тона (с учетом диапазона ЧОТ говорящего и/или диапазона ЧОТ в синтагме), темпа речи, ритмической структуры слова.
Нормализованные контуры вычисляются для всех фонетических слов, несущих фразовое ударение. Далее для слов с одинаковым мелодическим типом и одинаковой ритмической структурой вычисляются средние мелодические контуры, а также диапазоны варьирования значений ЧОТ (стандартное отклонение).
С помощью описанного метода на основе крупного речевого корпуса CORPRES (30 часов речи) были получены объективные описания всех частотных мелодических типов, которые будут представлены в докладе.

Просодией в лингвистике называется совокупность характеристик звучащей речи.
Авторскому чтению стихов поэта была присуща напевность. Сын И. Анненского вспоминал о Н. Гумилеве: «Читал он стихи глухим, напряженным распевом».
Предваряя анализ, отметим, что в стихосложении параллельно с размером стиха — метром (чередованием ударных и неударных слогов) — как бы накладывается, по определению М. Л. Гаспарова, «вторичный ритм» (чередование часто ударных и редко ударных стоп).
Чтению Гумилева присуще изменение ритма внутри стиха и пословные выделительные акценты. Напр., в стихотворении «Канцоны» (песня о рыцарской любви) страстное воодушевление передаётся повышением основного тона, усилением интенсивности звучания и увеличением длительности ударных слогов акцентоносителей. Осциллограмма фиксирует модуляции тона в пределах ударного слога, что создает экспрессивность звучания.
Анализ мелодики основан на концепции мелодики русского лирического стиха Б. М. Эйхенбаума. В стихотворении «Китайская девушка», написанного двухстопным анапестом, схема вторичного ритма фиксирует два ритмических акцента на первой и второй стопах (ххХххХ(х)). Первый акцент сопровождается восходящим тоном. Завершающая стопа звучит с акцентом нисходящего тона. Аналогичный интонационный рисунок, подобно напеву, сохраняется практически в каждой строке стихотворения. В других стихах типы мелодики меняются и зависят от типов акцентов.
В стихотворении обращает на себя внимание нарочитое выделение поэтом паузы — после ударного слога перед безударным слогом в конце строки (клаузулой), который не входит в размер стопы. Авторское введение паузы усиливает ритм стиха:
Голубая бесед—ка
Посредине реки,
Как плетеная клет—ка,
Где живут мотыльки.
В завершение дается анализ фразовой акцентуации.

Темпоральный компонент как просодическое средство выражения иронии в вопросительных высказываниях (на материале немецкого языка)

Просодия, экспериментальная фонетика, ирония, немецкий язык, темп речи.

Исходным материалом настоящего экспериментально-фонетического исследования послужила серия высказываний, взятых из произведений немецких авторов, реализованных квазиспонтанно, в заданной экстралингвистической ситуации с заданной дикторам модальной установкой (иронично), или без нее — нейтрально. С помощью программы PRAAT были получены абсолютные цифровые значения темпоральных характеристик вопросительных высказываний: длительность всего высказывания, фонационного периода, пауз; средняя длительность ядерного, предъядерного и заядерного слогов; величина и локализация экстремумов слоговой длительности.
Для подавляющего большинства вопросительных высказываний, реализованных иронично характерно увеличение пауз в среднем на 227,5%, увеличение длительности высказывания на 15,17%, а также увеличение длительности ядерного и предъядерного слогов, на 16,09% и на 17,99% соответственно. Длительность заядерного слога в ироничных реализациях, напротив, уменьшается по сравнению с нейтральными. Ироничные реализации отличаются также увеличением средней длительности слога на 21,25% и, как следствие, в них наблюдается замедление темпа на 11,8%.
Исследование показало, что просодические структуры ироничной и нейтральной реализаций вопросительных высказываний отличаются большим диапазоном вариативности по темпоральному компоненту. На просодическом уровне значение иронии создается говорящим за счет значительного замедления темпа высказывания и увеличения длительности пауз, а также увеличения длительности ядерного и предъядерного слогов высказывания, что происходит за счет субъективного отношения и общего эмоционального состояния говорящего.

Паузация в русской и китайской спонтанной речи (на материале родной и интерферированной русской речи и китайской речи)

Спонтанная речь, паузация, вокалический заполнитель, интерферированная и родная русская речь, родная китайская речь.

Материалом для исследования послужили записи 1) интерферированной русской речи китайцев, 2) речи носителей китайского языка, 3) речи носителей русского языка. Все речевые образцы носили спонтанный характер. В эксперименте участвовали 8 дикторов: по четыре носителя китайского и русского языков. От дикторов-китайцев были получены образцы как русской, так и китайской спонтанной речи. Дикторы-китайцы изучали русский язык в университете 5–8 лет. Общая длительность звучания образцов — более 2,5 часов. На первом этапе изучались количественные характеристики пауз и их соотношение с количеством слов, употреблённых дикторами в речи. Анализ речи дикторов выявил универсальные и типологические тенденции. Абсолютное большинство русских и китайских дикторов предпочли незаполненные паузы, и только один русский диктор — заполненные, заполняя их по большей части вокалическими элементами. Один из китайских дикторов употребил схожее количество заполненных и незаполненных пауз. Длительность пауз у всех дикторов значительно варьировала. Многие из них обладали длительностью меньше общепринятого нижнего порога восприятия паузы. На втором этапе все нелексические вокалические заполнители подверглись акустическому анализу (замеры F1，F2). Наиболее типичным вокалическим заполнителем и у русских, и у китайских дикторов оказался [а]-образный гласный. Один из русских дикторов также часто использовал [о]-образный гласный и [m]-образный заполнитель. Последний нередко встречался в речи китайцев. Двое русских (реже) и все китайские (чаще) дикторы использовали разные сложные гласные заполнители типа: [ou], [ɛо], [ai], [ei], [ao]. Только у китайцев встретились заполнители [ɤ] (как в китайском слове гусь, но ровным тоном) и [eng] (кроме одного китайца).

Роль просодического тембра в передаче эмоционального значения высказывания

Некоторые исследователи не рассматривают тембр в составе компонентов интонации, однако его влияние на эмоциональную окраску речи нельзя исключать. Такую окраску высказыванию придают как различия в работе голосовых связок (так называемые разные типы фонации, ср. голос мягкий и резкий или хриплый), так и особенности уклада артикулирующих органов (например, назализация). Акустически тембральная окраска голоса выражается в форме (спектре) звуковой волны.
В докладе будут представлены результаты пилотного эксперимента по восприятию высказываний с различной эмоциональной окраской. Материалом исследования послужили восклицательные фразы, отобранные из аудиосказок. Всего было отобрано 220 фраз, прочитанных профессиональными дикторами. Все фразы выбирались из диалогов героев, каждая фраза несет определенную эмоциональную оценку ситуации в целом либо является реакцией на предыдущее высказывание. Далее была проведена экспертная оценка эмоциональных значений, передаваемых дикторами, а также были определены тембральные характеристики высказываний. В результате получилось соотнести типы эмоций и тембральные характеристики, с помощью которых данные значения передавались в большинстве случаев. Для проверки полученной классификации был проведен перцептивный эксперимент с участием неподготовленных информантов, которым требовалось определить тип эмоции, передаваемой в высказывании, а также выбрать из предложенных наиболее подходящий по их мнению тип тембра. Также был проведен акустический анализ высказываний, которым были присвоены однозначные эмоциональные значения при проведении перцептивного эксперимента.

К вопросу об идиостилистическом и жанровом аспектах функционирования звукоизобразительной лексики (на материале текстов романов Дж. К. Роулинг)

Звукоизобразительность, ЗИ лексика, звуковой строй текста, идиостиль писателя.

Проведенный авторами ранее анализ с использованием специальной методики лексики романа «Harry Potter and the Goblet of Fire» обнаружил высокую степень насыщенности текста словами ЗИ-происхождения. При отнесении слов к числу ЗИ авторы руководствовались списком ЗИ слов И. В. Кузьмич и «Словарем английской звукоизобразительной лексики в диахроническом освещении» М. А. Флаксман. В отдельных случаях ЗИ статус слова устанавливался на основе критериев звукоизобразительности С. В. Воронина.
Анализ показал, что ЗИ лексика составляет 9,7% от общего числа слов романа. Такая доля представляется неслучайной, поскольку единицы, ЗИ происхождение которых либо подтверждается этимологическими словарями, либо доказано в специальных работах по звукоизобразительности, составляют лишь 0,25% от числа всех слов английского языка, которое на 2010 г. составило 1 004 910 слов («Global Language Monitor»). Следует также отметить высокую степень вариативности данной лексики: автор использует 34,5% всех ЗИ слов.
Для проверки высказанной в работе гипотезы о том, что частотное использование ЗИ лексики может является одной из важных идиостилистических составляющих прозы Дж. К. Роулинг, авторами было проведено исследование, в ходе которого были проанализированы первые 20 000 слов текстов трех романов Роулинг, принадлежащих к разным жанрам: фэнтези — «Harry Potter and the Goblet of Fire», трагикомедия — «Casual Vacancy» и детектив — «The Cuckoo's Calling». 
Анализ материала подтвердил гипотезу о том, что использование ЗИ-лексики является отличительной чертой художественного стиля писательницы, инвариантной по отношению к жанровой принадлежности романа, поскольку степень насыщенности текста ЗИ лексикой составила 11,0%, 11,8% и 10,9%, соответственно.

Функции звукоизобразительных комплексов в текстах традиционных и современных песен

Фоносемантика, звукоизобразительность, звукоизобразительные комплексы, ономатопея, звукосимволизм.

Функции и характер звукоизобразительных комплексов в текстах традиционных и современных песен различаются.
Звукоизобразительные комплексы (акустические, артикуляторные ономатопы, ономатопы говорения, подзывные слова, звукосимволические слова, заумь) в текстах традиционных песен выполняют структурно-символическую, маркирующую жанр и ритмообразующую функции.
В текстах современной песни звукоизобразительность (акустические, артикуляторные ономатопы и ономатопы говорения, заумь) становится одним из средств самовыражения автора текста или исполнителя, выражения дополнительной экспрессии, имеет широкий спектр функций. Звукоизобразительные комплексы в современных песнях используются для создания ряда эффектов: ритмизации, эмоциональной оценки, придания эффекта разговорности, создания иронии, снижения поэтического пафоса, примитивизации, языковой игры, эвфемизации, имитации говорения, изображения иностранной или магической, суггестивной речи.
Звукоизобразительные комплексы в современных и традиционных песнях активно реализуют фоносемантический потенциал и синкретическую природу.

Система примарно мотивированных слов в свете фоносемантической классификации С. В. Воронина: звукоизобразительная метафора и метонимия (на материале вымышленных языков)

В данном сообщении рассматривается проблема соотнесения двух планов языкового знака — звука и смысла — в отношении первично порожденных слов, входящих в словари наиболее известных вымышленных языков (лэпин, клингон, нави, языки Среднеземья). Сопоставление вымышленной лексики, порожденной разными авторами, а также прагматических целей при создании данных языков, показывает неслучайный характер выбора звуковых средств и системность их использования. При этом, в отличие от лексики естественных языков, звуковые комплексы, предложенные авторами в качестве новых лексических единиц, не претерпевали изменений звуковой формы и значения. В силу этого, данный материал предоставляет редкую возможность для изучения примарных звуко-смысловых соответствий.
Теоретической основой для классификации вымышленных словоформ стало сформулированное С. В. Ворониным понятие кинемы, движения с участием органов речевого аппарата, как связующего звена между двумя сторонами примарного языкового знака, а также представление об интра- и экстракинесемизмах как языковых единицах, отражающих внутренний и внешний мир человека. Проведенный фоносемантический анализ примарно мотивированных вымышленных слов позволил сделать вывод о принципиально разном характере порождения интра- и экстракинесемизмов: механизм связи интракинесемизмов с денотатом имеет метонимическую природу, в то время как сближение двух планов экстракинесемизмов организовано по принципу подобия. Данный вывод позволяет по-новому взглянуть на звукоизобразительную систему языка в целом и уточнить отдельные аспекты ее классификации.

Использование программных методов для статистического обоснования фоносемантических гипотез

Фоносемантика, звукосимволизм, статистика, антонимы, мотивированность знака.

Для подтверждения ряда фоносемантических гипотез привлечено по 5 пар прилагательных на 30 языках мира. Отобранные прилагательные являются неродственными. Пары составлены по принципу антонимии: Sharp — Dull; Big — Small и др. Написана компьютерная программа, раскладывающая совокупность фонем, составляющих слова, на признаки и суммирующая их. Далее производятся расчеты по распределению различных типов фонем в отобранных словах, соответствующих разным семантическим полям. Результаты работы программы подвергаются статистическому анализу, производятся расчеты по формулам. Определяется наличие закономерностей в полученном распределении фонотипов. На основании результатов анализа делается вывод, что ряд исходных предположений является корректным. Обнаруживается корреляция определенных семантических значений с конкретными типами фонем. Таким образом, некоторые дискуссионные предположения из области фоносемантики получают статистическое подтверждение на выбранном материале.

К вопросу о классификации звукоподражательной лексики исландского языка

Звукоизобразительность, звукоподражания, ономатопы, иконичность, фоносемантика, исландский язык.

С момента выхода «Основ фоносемантики» С. В. Воронина [Вононин 1982] прошло уже более тридцати лет, но предложенная автором классификация звукоизобразительной лексики по сей день остается актуальной. Ее универсальный характер был подтвержден рядом исследований на материале родственных и неродственных языков [Вельди], [Канкия]; справедливость деления звукоподражательной лексики на инстанты, континуанты, фреквентативы, инстанты-континуанты и фреквентативы-(квази)инстанты-континуанты подтверждается также и в диахронии [Флаксман].
Настоящий доклад посвящен ассмотрению звукоизобразительной системы исландского языка с целью классификации собранного языкового материала. Так, нами было выявлено наличие в исландском следующих подклассов звукоподражательных слов: инстанты (bjalla [bjadla] ‘колокольчик’), континуанты (baula [by:la] ‘мычать’), фреквентативы (arg [argh] ‘рёв, вой, вопль’), инстанты-континуанты (plampa [phlampa] ‘неуклюже ступать, плестись’) и фреквентативы-(квази)инстанты-континуанты (ruma [ry:ma] ‘грохот’).
Таким образом, универсальный характер предложенной Ворониным классификации звукоподражаний подтверждается материалом исландского языка.
Берков В. П. Исландско-русский словарь. М.: Государственное издательство иностранных и национальных словарей, 1962. 1032 с.
Вельди Э. А. Англо-эстонские параллели в ономатопее: дис. … канд. филол. наук. Тарту: Тарт. ун-т., 1988. 388 с.
Воронин С. В. Основы фоносемантики. Л.: Изд-во Ленинградского ун-та. 1982. 224 с.
Канкия Н. Д. Примарная мотивированность слова (на материале английского и грузинского языков): дис. … канд. филол. наук. Л.: ЛГУ., 1988. 301 с.
Флаксман М. А. Диахроническое развитие звукоизобразительной лексики английского языка: дис. … канд. филол. наук. СПб., 2015. 508 с.

Собака лает — ветер носит: к постановке вопроса о звукоподражательной картине мира

Звукоподражания, лай, инстанты, континуанты, фреквентативы, языковая картина мира.

Сопоставительный анализ звуковой формы звукоподражательных глаголов, имитирующих звуки, издаваемые собакой, из 8 современных индоевропейских языков позволяет обнаружить как сходства, так и различия в их фонетической структуре. Поскольку звучания, обозначаемые рассматриваемыми лексемами, довольно разнообразны (лай, вой, скуление, рычание и пр.), то в каждом из привлеченных к анализу языков обнаруживается около десятка подобных слов, часто не имеющих прямых параллелей в других языках. Их корневые морфемы могут быть описаны с помощью основных классов ономатопов (по классификации С. В. Воронина). Как в близкородственных языках, так и в языках, принадлежащих разным группам, для изображения воя и скуления используются континуанты (нем. heulen, исп. ulular), а для передачи рычания — фреквентативы (англ. growl, ит. ringhiare, швед. ryta). Это наблюдение согласуется с универсальной теорией звукоизобразительности. Собственно лай представлен в анализируемом материале разными моделями фреквентативов и континуантов (ит. abbaiare, лит. loti, рус. гавкать), в разном соотношении в разных языках. Этот факт закономерен с учетом неоднородности репрезентируемого денотата (лай собак разных пород, разной функциональной направленности и т. д.). Английский язык при этом демонстрирует существенное отличие от других языков: более трети анализируемых ономатопов являются инстантами (например, whimper, yelp). Эту особенность нельзя объяснить различиями в частотности фонем или другими фонотактическими свойствами. Данное наблюдение приводит к выводу о том, что в разных языках сходные звучания могут быть репрезентированы с разными основаниями, что ведет к постановке вопроса о звукоподражательной картине мира как фрагмента общей языковой картины мира.

Морфонология, фонологическое представление, (орфо)графическое представление, словарь морфем, сандхи.

Словарь морфем — утвердившийся термин, несмотря на сомнительность его внутренней формы. Морфема — минимальная инвентарная единица, минимальный знак. В естественном языке, обладающем письменностью, экспонент этого знака может иметь (орфо)графическую природу или фонологическую. В последнем случае в описание языка входит описание закономерностей фонологического представления морфем (в зависимости от их класса и т. п., что отвечает первому пункту морфонологической проблематики по Трубецкому).
Словарь морфем включает информацию о статических свойствах морфемной морфонологии. Для формирования высказывания, что обычно предполагает использование сочетаний морфем, необходим учет морфонологических правил, которые регулируют трансформации фонологического облика морфем в зависимости от грамматического типа сочетания. Эти правила отражают динамические свойства морфем (отвечают второму пункту морфонологической проблематики по Трубецкому; в другой терминологии речь здесь идет о правилах сандхи).
Ни орфографическое, ни фонологическое представление морфологических единиц, взятое само по себе, не является достаточным. Должны быть представлены оба плюс правила «пересчета» с одного на другое. В противном случае даже состав единиц (т. е. словарь, понимаемый широко) будет отличаться в зависимости от избранной «субстанции». Например, в русском наборе глагольных словоформ, ориентированных на орфографическое представление морфем и слов, просто не будет показателя возвратности -ца, хотя именно этот алломорф с необходимостью возникает в соответствующих контекстах, ср. куп-а-ц-ца ‘купаться’.
Разрабатываемому фонологическому представлению словоформ отвечает «граница» между языковым (лингвистическим) и субфонологическим (фонетическим) подходом, принципы организации которого весьма далеки от ясности.

Генезис акцентной системы старосулетинского диалекта баскского языка

Баскский, старосулетинский, ударение, акцентологические свойства морфемы.

Исследование посвящено возникновению акцентологических свойств некоторых типов морфем в старосулетинском диалекте баскского языка. Как нами было показано ранее на материале Евангелия от Матфея [Inchauspe], в старосулетинском выделяется три акцентологических типа морфем: слабые (при наличии в словоформе морфем лишь такого типа ударение падает на последний слог), сильные (ударение в словоформе падает на одну из них) и экстраметрические (ударение падает на слог, предшествующий такой морфеме, если остальные морфемы слабые). Исследователями было установлено, что сильные морфемы могут возникать в результате происхождения из заимствований (Espirítu ‘дух’), а также в результате закрепления ударения на дифтонгах или на долгих гласных (amá < ama + ‑a ‘мать’). Мы выявили ещё один класс сильных морфем: исконные глагольные корни с фонологической структурой CVC. В соответствующих лексемах в трех основных нефинитных формах из четырех (перфективной, имперфективной и основе) ударение падает на корень, в отличие от других глаголов. Следовательно, можно предположить, что корни фонологической структуры CVC стали сильными в результате аналогического выравнивания. Несколько путей возникновения можно предположить и для экстраметрических морфем. С одной стороны, их появление связано с дифтонгизацей корневой гласной перед суффиксами ‑te‑/‑ti‑, ‑le‑/‑li‑ и последующим аналогическим выравниванием в тех формах, в которых дифтонгизации не было (ikhoús‑ti‑a‑c (видеть-ipfv-sg-erg) ‘зрелище’). Происхождение акцентологических свойств суффикса единственного числа ‑a‑, вероятно, вызвано выравниванием ударения в парадигме единственного числа, не связанным с дифтонгизацией.
 Источник
Inchauspe Е. Jesus-Kristen Ebanjelio Saintia. Zuberouco uscaralat utzuliric. Bayonne: Lamaignère, 1856. 216 p.

Поливанов, умлаут, сингармонизм, дистантная и контактная ассимиляция.

Е. Д. Поливанов различал в механизме умлаута — «регрессивной ассимиляции гласных, разделенных согласными (maniz > meniz > нем. Männer, англ. men)» –– два фактора. Первый — ассимиляция гласным предшествующего согласного, а затем ассимиляция им предшествующего ему гласного. Таков процесс выработки «переднего оттенка» а в рать, рати и, по Поливанову, в германском: *man-iz > man′iz > main′iz > mainiz > mεniz (и далее нем. mεner = Männer, англ. mεn — men) [Поливанов 1923, с. 120]. Ср. сходное объяснение в: [Liberman 1991] (палатализация) и [Campbell 1959, c. 72] (эпентеза [i]).
 Второй фактор исходит из «сосуществования гармонии гласных и умлаута» в сингармонических (финно-угорских или тюркских) языках, ср. турецк. at ~ eti [Поливанов, 1923, с. 121]. 
С учетом различий в протяженности отрезка речевой цепи в случае палатализации и умлаута: /CV/, др.-рус. поуть /puti/ > рус. /putˈ/ путь, и /VCV/, гот kuni, др.-англ. cyn, и типа ассимиляция (контактная — дистантная) [Kleiner 1999], можно говорить о сходстве механизма двух процессов, действующего на уровне слога (умлаут) и слова (сингармонизм), и об их взаимодействии на просодическом уровне.
Исследование поддержано грантом РНФ № 16-18-02042. 
Поливанов Е. Д. Причины происхождения Umlaut’a // Сборник Туркестанского восточного института в честь проф. А. Э. Шмидта. Ташкент, 1923. С. 120–123.
Campbell A. Old English grammar. Oxford, 1959. — 423 p.
Kleiner Yu. “Fernassimilation”: Germanic Palatal Umlaut and Breaking // Interdigitations. Essays for Irmengard Rauch. New York, 1999. P. 93–106.
Liberman A. Phonologization in Germanic: umlauts and vowel shifts // Stæfcræft. Studies in Germanic linguistics. Amsterdam studies in the theory and history of linguistic science. Amsterdam, 1991. P. 125–37.

Ударение, фонология, типология, супрасегментные признаки, редукция, сингармонизм, умлаут, П. Гард.

Ударение как элемент фонологической системы — признак, вводящий в систему языка слово как самостоятельную единицу (Гард 2015: 33) — должно описываться функционально. Функциональный подход уточняет традиционное понимание ударения, одновременно расширяя его: к сфере акцентологической проблематики относятся все супрасегментные признаки, определяемые в рамках слова (= акцентные признаки). В докладе рассматриваются два нетривиальных примера акцентных признаков.
Отсутствие редукции (сокращения числа различаемых фонем), если описание его условий опирается на понятие слова, является акцентным признаком, следствием «отрицательного акцентного средства» (Гард 2015: 57). Функциональный анализ позволяет отличить такой акцентый признак от другой причины отсутствия редукции — морфологического свойства нередуцируемости: англ. /prai'ɔriti/ (Гард 2015: 71, 73–76), рус. /р'ад´ио/. Особого внимания требует вопрос о возможности сосуществования в слове разных акцентных признаков и (не)совпадения их места.
 Трактовка сингармонизма как акцентного признака (Гард 2015: 77–81) предполагает, что известные характеристики гласных и согласных принадлежат не самим фонемам, а приписываются им в рамках более протяжённого единства, т. е. являются супрасегментными признаками. Сингармонистическое «ударение» можно сопоставить с политоническим: подобно двум релевантным способам произнесения ударного слога в литовском (с акутом и с циркумфлексом), есть два способа произнесения «ударного слога» в финском (с гласным переднего ряда и с гласным заднего ряда), фонетические характеристики безударных слогов определяются контуром, задаваемым ударным слогом. В отличие от сингармонизма, при дистантной ассимиляции (напр., умлауте) взаимодействуют релевантные признаки фонем.
Исследование поддержано грантом РНФ № 16-18-02.

Сингармонизм, ударение, Поль Гард, финский язык, гармония гласных, фонология.

Известное замечание И. А. Бодуэна де Куртене о том, что сингармонизм служит цементом, скрепляющим слоги в слова и этим подобен ударению [Бодуэн де Куртенэ 1876: 322–323] лежит в основе функционального подхода к описанию данного явления. Нужно иметь в виду, что сингармонизм не просто выполняет ту же функцию — он подобен ударению также и тем, как именно он это делает. Как ударение, так и сингармонизм — явления супрасегментные, но средства выделения ударного слога у этих двух систем, и, соответственно, у использующих их типологически разных языков различны.
Функциональный подход к сингармонизму не получил достаточного распространения среди исследователей соответствующих языков. В частности, финская гармония гласных описывается как ограничение сочетаемости фонем по ряду, без учёта её консолидирующей функции. Р. Якобсон, позже А. А. Реформатский и финский фонолог К. Виик «выносили общий признак за скобки», сокращая число фонем, но, кажется, без полного понимания того, что признак ряда вообще не принадлежит сегментному уровню.
Отсюда и проблема, восходящая к Н. С. Трубецкому: как интерпретировать тот факт, что в аффиксах сингармонистических языков, как будто бы, иной состав фонем, чем в корнях? Ведь аффиксальные гласные не имеют собственной тембральной окраски и заимствуют её у гласных корня [Реформатский 1966: 194].
Теория акцентного контраста и отрицательных акцентных средств П. Гарда позволяет сохранить единство фонологической системы финского языка. Самостоятельным признаком ряда не обладают ни аффиксальные, ни корневые гласные. Это признак супрасегментный: «акцентный» контраст состоит в том, что различие в ряде гласного в «ударном» слоге самостоятельно, а в «безударных» слогах — производно.

Страдательный залог всегда считался неотъемлемой особенностью научного стиля, который, как признавали до недавнего времени, имеет единые универсальные характеристики во всех культурах, независимо от языка, на котором написаны научные публикации. Т. к. основной целью научно-технической литературы является максимально обоснованное формулирование научных постулатов и изложение фактического материала, страдательные конструкции употребляются в научных текстах чаще, чем в других стилях и жанрах, о чем свидетельствуют исследования, проводимые на данных национального корпуса английского языка. Тем удивительнее тот факт, что в последнее время все чаще среди лингвистов, членов редакционных коллегий и университетских консультантов по вопросам академического письма раздаются не пожелания, а требования как можно решительнее отказываться от употребления страдательного залога в пользу действительного, вводя в текст повествователя от первого лица (I, we). Объяснение этому, очевидно, следует искать как в неоднозначности самой категории страдательного залога, проявляющейся в несовпадении поверхностных и глубинных структур высказывания, так и в практике его применения в рамках научной коммуникации на глобальном английском языке (Global English). Необходимо учитывать особенности формирования и употребления страдательного залога в разных языках. При изучении английского как иностранного происходит наложение лингвокогнитивных схем L1 и L2, что приводит к искажениям информационных структур высказываний. Но, значит ли это, что, отказавшись от использования страдательных конструкций в научном тексте и заменив их глагольными формами в действительном залоге, мы сохраним научный стиль в его полноценном варианте и не превратим строгие рассуждения и описания в подобие околонаучных нарративов?

Об употреблении артикля в именной группе с препозицией прилагательного

Прогрессивный порядок слов, именная группа, препозиция, соотнесенность, пресуппозиция, субъективность, оценочность.

Современный французский язык характеризуется прогрессивным порядком слов, в соответствии с которым семантическое раскрытие происходит слева направо, т. е. определяющее следует за определяемым на линии речи. Между тем, нормативная грамматика допускает употребление прилагательного-определения как в постпозиции, так и в препозиции к определяемому имени. Согласно статистике, во французском языке одно прилагательное из трех ставится перед существительным, а количество препозитивных качественных прилагательных в литературных текстах в пять раз превосходит количество таких прилагательных в научных текстах. Именные группы с препозицией прилагательного (une bizarre sensation de malaise, une écœurante et inutile complication, la chaude et spirituelle atmosphère des nuits parisiennes, l’irrémédiable mélancolie du lieu) представляют собой интересный материал для исследования с точки зрения изучения: 1) стилистического эффекта, возникающего, благодаря изменению положения прилагательного, 2) влияния выбора артикля на достижение указанного эффекта. Анализ языкового материала показал, что именно семантика артикля, как средства выражения соотнесенности предметного понятия с речевой ситуацией, накладываясь на особенности семантики препозитивного прилагательного и определяемого имени, позволяет достичь своеобразного стилистического и коммуникативного эффекта. Это может быть: 1) указание на новизну, необычность, неожиданность для персонажа, подчеркнутую субъективность характеристики, выраженной прилагательным (именная группа оформляется неопределенным артиклем); 2) представление авторской субъективной характеристики того или иного явления как общепринятой, известной, соотносящейся с общей для субъекта и адресата речи пресуппозицией (именная группа оформляется определенным артиклем).

Вопросительное высказывание, интерактивная единица, функции языка, дискурс.

Цель доклада состоит в рассмотрении функциональной семантики вопросительного высказывания, зависящей от взаимодействия двух реплик и доминанты интерактивного дискурса. Вопросительное высказывание многофункционально, и его прагматический потенциал чрезвычайно разнообразен, так как оно является основой диалога и выполняет все функции, присущие всем остальным коммуникативным типам высказываний. Функции языка, согласно Р. О. Якобсону (1896–1982), сводятся к референтивной, эмотивной, конативной, фатической, поэтической и метаязыковой функциям. Такой прагматический подход, позволяет рассмотреть, какие из этих или иных функций выполняются вопросительными высказываниями, в какой комбинации и в какой иерархической упорядоченности. Интересную функцию языка отмечает Э. Кассирер (1874–1945, Cassirer). Он пишет, что магическая функция слова явно доминирует над семантической. Изобретение новых слов и использование старых в непривычном смысле, вместо употребления их в дескриптивном, логическом или семантическом смысле, превращает их в магические слова, призванные вызывать вполне определенные действия и возбуждать вполне определенные эмоции.

Презентный перфект, претерит, семантика, прагматика, темпоральные наречия, американский английский.

В английском языке презентный перфект противостоит претериту. Однако в современном американском претерит употребляется, в частности, с рядом наречий, с которыми в британском английском используется перфект. Для выяснения причин данного явления был составлен корпус текстов из писем разных периодов. Анализу были подвергнуты контексты с наречиями already, just, yet, lately, recently, never, ever, once и союзом since. В результате выявлено, что в ряде контекстов американский проявляет консервативность, сохраняя модели употребления, характерные для позднесреднеанглийского и ранненовоанглийского. Применяя теорию конкуренции между презентным перфектом и претеритом, изложенную в Schaden 2009, мы объясняем употребление претерита с анализируемыми наречиями особенностями развития результативного перфекта в ходе грамматикализации, когда стирается его прагматический компонент (текущая релевантность) — явление, которое мы называем депрагматикализацией. Процесс депрагматикализации усиливается благодаря интенсивным языковым контактам с конца XIX в. Хотя перфект имеет тенденцию к исчезновению при сильных языковых контактах (Davydova 2011), сохранение прагматического компонента в экспериенциальном и континуативном значениях не позволяет сводить презентный перфект к претеритному значению. Поскольку результативность, завершенность действия выражаются с помощь лексического компонента глагола и наличием наречий, это приводит к тому, что носители других языков, прежде всего немецкого и французского, ассоциируют данные контексты с маркированным временем их языков, а именно претеритом. В британском английском данные контексты указывают на связь с ситуативным моментом. Использование же претеритов с анализируемыми наречиями является следствием влияния американского варианта (ср., Elsness 2009).

Дискурсивные маркеры паратекстов научного стиля (на примере авторского предисловия к монографиям по лингвистике)

Научный дискурс, дискурс-анализ, диcкурсивные маркеры, паратекст, авторское предисловие.

Дискурсивные маркеры паратекстов научного стиля на примере авторского предисловия к монографиям по лингвистике. Научный дискурс, его специфические черты и функциональная направленность на получение нового знания на основе уже имеющегося. Паратексты научного стиля, их роль, функции и соотношение с основным текстом. Авторское предисловие к научной монографии по лингвистике как пример паратекста. Исследование дискурсивных маркеров как самостоятельное направление дискурс-анализа в рамках существующих различий теоритических подходов к рассмотрению дискурсивных маркеров. Функции дискурсивных маркеров научного текста: выражение структурных и смысловых связей между отрезками дискурса, обеспечение целостности текста, прагматическая функция. Возможность выделения определенных групп дискурсивных маркеров для авторского предисловия: дискурсивные маркеры, обеспечивающие связность текста авторского предисловия; маркеры, передающие мнение автора и его оценку информации; маркеры, отображающие процесс взаимодействия автора и реципиента. Соответствие в использовании дискурсивных маркеров паратекстов научного стиля общим закономерностям их функционирования в научной речи на фоне ярковыраженной регулятивной направленности немецкоязычных паратекстов.

Закон экономии, сложное предложение с придаточным условия, модификация синтаксической структуры, псевдоусловные конструкции, разговорный маркер.

В современных лингвистических исследованиях описание языка и изучение его структуры непосредственно связано с активным субъектом высказывания. В процессе коммуникации говорящий осуществляет отбор языковых средств, исходя из собственного иллокутивного намерения и коммуникативной ситуации. Особое место при этом на материале испанского языка занимают синтаксические структуры, функционирование которых обусловлено воздействием двух основных законов развития — к экономии и расширению. Именно действием закона экономии обусловлено появление псевдоусловных конструкций. Речь идет о предложениях, которые, несмотря на формальное сходство с придаточными условия, вводимыми союзом si, придаточными условия не являются, поскольку не обозначают условия совершения действия главного предложения. Например: ¿Puedes decirme la hora? — ¡Pero si llevas reloj! Ответная реплика Pero si llevas reloj является компрессивным вариантом сложного предложения с придаточным условия ¿Para qué me preguntas si llevas reloj?, в котором условная связь между простыми предложениями сохраняется. При опущении главного предложения придаточное условие фактически утрачивает значение достаточного основания для существования главной части, а выражает отношение говорящего к высказыванию. В этой связи, следует признать, что союз si не выражает причинно-следственные отношения между частями сложного предложения, а становится маркером данной структурной модели. В приведенном примере сочетание союза si с разговорным маркером pero усиливает экспликацию возмущения говорящего. Таким образом, модификация синтаксических структур обусловлена необходимостью сохранения экспрессивности, что определяет направление дальнейших исследований.

Концепт Leichte Sprache и его реализация в текстах предвыборных политических программ партий Германии

Прагматика, грамматика, концепт Leichte Sprache, типы текстов, политическая лингвистика.

Концепт «Легкий язык» (Leichte Sprache) стал неотъемлемой частью важного процесса социализации людей с ограниченными возможностями в ФРГ. Тексты из сферы правовых отношений, медицины, политической коммуникации, переработанные на основе новой лингвистической концепции, становятся доступными для самостоятельного прочтения и рецепции представителями данной социальной группы. В современной немецкой лингвистике анализируемый концепт является новым и малоизученным. Самыми важными и перспективными работами в этой области являются публикации Б. М. Бок (Bock 2014, 2015), У. Бредель, К. Маас (Bredel, Maß 2016) в серии DUDEN и сборник правил Маас «Легкий язык» (2015), который открывает новую серию междисциплинарных исследований «Коммуникация без барьеров». Партийные программы как один из жанров институционального политического дискурса в период предвыборной борьбы представляют особый лингвистический интерес.
Материалом для исследования послужили тексты полного и сокращенного варианта предвыборной программы партий блока ХДС/ХСС, составленного в соответствии с правилами новой лингвистической концепции. Напр.: Leichte Sprache. Arbeit für alle Jeder soll eine gute Arbeit haben. Und genug Geld verdienen. Das muss festgelegt werden. In einem Vertrag. Oder in Regeln. Damit man sich darauf verlassen kann. Создание такого рода текстов позволяет людям с ограниченными возможностями принимать участие в общественной и политической жизни Германии. Особое внимание уделяется лингвистическому анализу уровня предложения, т. к. на этом уровне наиболее ярко проявляются различия между стандартным и упрощенным немецким языком.
В докладе рассматриваются синтаксические структуры и генетивные конструкции, употребление грамматических времен и наклонения, использование отрицаний метафор и т. д.

Когнитивная лингвистика, биокогнитивизм, наблюдатель, восприятие, адаптация, форма Future Simple.

В работе рассматривается форма Future Perfect в рамках нового, холистического подхода к языку как познавательной деятельности, направленной на эффективное встраивание в среду. Знание, представленное в языке, суть непосредственный или опосредованный чувственный опыт человека. Источник знания всегда наблюдатель.Как следствие, особенности восприятия человека становятся определяющими при выборе языковой формы. Предполагается, что форма will have done в момент речи отражает три части ситуации: конструкт, выстраиваемый на основе опыта постижения пространства человеком, сохраняемого в памяти;обладание в момент речи результатом предшествующего действия и результат этого действия, находящийся в поле зрения наблюдателя.
Во фразе I'll have spent all my money by the end of the week — 'Я потрачу все свои деньги к концу недели' говорящий видит уменьшившуюся сумму денег и выбирает форму will have spent. Форма will передает конструкт, построенный на основе предшествующего опыта наблюдателя, сохраняемого в памяти, и употребляемый для прогнозирования. Форма have отражает обладание в момент речи результатом предшествующего действия. Форма spent выражает результат предшествующего действия, видимый наблюдателю. Определенный артикль the во временном обороте by the end of the week возможен, если о своих планах говорит непосредственный наблюдатель. Только он знает, когда начинается следующая для него неделя. Притяжательное местоимение my также указывает на наблюдателя, поскольку отражает нахождение объекта в личном пространстве, которым может обладать только человек, а не роль, принятая в акте коммуникации.
Иными словами, форма Future Perfect передает и конструкт, построенный на основе опосредованного опыта и применяемый для прогнозирования, и непосредственный чувственный опыт наблюдателя.

Каталанский/старокаталанский язык, автохтонный (баскский) субстрат, модели с глаголом действия, глагольный аналитизм, иберо-романские языки.

Функционирование моделей с глаголом действия является ярким проявлением глагольного аналитизма западно-романских языков. При этом максимально полная парадигма разнообразных типов таких конструкций отмечается в иберо-романских языках и диалектах. Как предполагается, это обусловлено несомненной и значительной ролью автохтонного (баскского) субстрата. Одним из следствий этого влияния являются аналитические образования с производным латинского facere, высокая частотность и функциональный потенциал которых наиболее полно раскрываются при обращении к конкретному языковому материалу северо-восточного ареала Пиренейского полуострова, и в частности — каталанскому.
В современном языке парадигма аналитических моделей (АМ) с глаголом fer насчитывает несколько десятков синтаксических образований, большая часть которых обнаруживается еще в старокаталанских памятниках.
В основу рассмотрения конкретного языкового материала положена структурно-семантическая классификация моделей с глаголом действия, предложенная в (Зеликов, 2001): (1) каузативные; (2) модели V+N = синтетическому глаголу; (3) плеонастические; (4) модели синтаксической эмфазы; (5) AM для обозначения времени; (6) AM для обозначения погоды; (7) перифразы V+N синтетическому глаголу; (8) идиомы с глаголом действия; (9) fer = verba omnibus.
В ходе сопоставительного анализа аналитических образований с глаголом fer в тексте рыцарского романа XV в. «Curial e Gelfa» и данных корпуса современного языка (CTILC) предпринята попытка выявления динамики развития богатейшего семантического потенциала моделей с глаголом действия в каталанском языке, синтаксические особенности которого в отечественной иберороманистике освещены далеко не исчерпывающе и, несомненно, могли бы быть учтены и в последующих исследованиях.

К вопросу о становлении новой экспликативной конструкции as in в английском языке

Речевое общение, экспликация, грамматические конструкции, десемантизация служебных слов, коммуникативные функции.

В современном английском языке наблюдается становление новой экспликативной конструкции. Предложения с ней обычно строятся по модели X as in Y. При этом X и Y варьируются по структуре, и каждый из них может быть словом, словосочетанием или предложением. Конструкция поясняет значение полисемичных или омонимичных слов, вводя синонимы или контекст, снимающий двусмысленность, поясняет значение имен собственных, понимание которых предполагает общий фонд знаний, а в некоторых случаях используется для смягчения коммуникативного намерения. Функционирование конструкции ограничено стилистически, она характерна для разговорной речи и, как правило, предполагает эллипсис. Она встречается в высказываниях, выполняющих разные коммуникативные функции: идентификации, верификации, комментирования.
Традиционно as in является свободным предложным сочетанием, в котором as передает значение сравнения, а in — значение локативности. Постепенно происходит полная десемантизация локативного предлога, связь элементов становится более тесной. В результате, можно предположить, что появляется новый экспликативный составной союз со значением in the sense of (или составное наречие с союзным значением). Благодаря своему распространению за последние десять лет as in превращается в модное словечко, изредка достигающее крайней степени десемантизации.

Взаимодействие лексической и морфологической семантики на примере перфекта: согласование, модификация, неконгруэнтность

Взаимодействие семантических признаков, морфосинтаксис, перфект, модификация, неконгруэнтность.

В настоящее время в когнитивной лингвистике активно разрабатывается проблема интегративного взаимодействия лексической семантики глагола и категориальной семантики его морфологических форм. Лексема и грамматическая форма могут быть представлены только в амальгамированном формате, выступая в качестве единой морфосинтаксической единицы. Интеграция семантических признаков происходит по линии согласования, погашения при дублировании, перемоделирования при частичной неконгруэнтности, модификации. При этом значение видовременной формы не всегда будет определяющим (как это утверждалось в классической грамматике).
Наибольший интерес представляют случаи неконгруэнтности лексической и морфологической семантики, результатом чего является наличие лакун в парадигме глагола. Случаи неконгруэнтности характерны, например, для частного видового значения формы перфекта будущего времени английского языка (завершенности к определенному моменту в будущем) и значения эмоциональной связи, выражаемого глаголами эмоциональной связи (value, appreciate, cherish, etc.), а также — значений соотносимости, выражаемых релятивными глаголами (match, correspond, etc.), вследствие чего данные глаголы имеют тенденцию не принимать форму перфекта будущего времени. Исследуя морфологическую форму перфекта, в целом, можно установить прямопропорциональную зависимость широты диапазона употребления глагольной лексемы в данной форме от степени выраженности акциональной семантики в конкретном лексико-семантическом варианте. Следует отметить, что при разработке данной проблемы невозможно построение жесткой схемы взаимодействия семантических признаков, возможно выявление реализуемых в речи тенденций, свидетельствующих о нечеткости границ семантических сущностей, о размытости и обобщенности значений.

Коммуникативно-прагматический потенциал «я»-субъекта в современном немецком языке

Категория персональности, эмитент, языковая личность, функционально-семантическое поле, личные местоимения.

В свете антропоцентрической грамматики актуальность изучения категории лица объясняется тем, что категория персональности рассматривается как многоаспектное множество языковых единиц. В центре внимания оказываются не только определенный тип ситуации, но, что самое главное, — конкретные участники коммуникативного акта со всей динамикой взаимоотношений.
Привилегированная роль говорящего обусловлена центральной позицией в речевом акте. Когнитивное представление о «я»-субъекте непосредственно отражается в языковом сознании, которое определяет использование «я»-субъекта в процессе речевого поведения.
С точки зрения коммуникативно-прагматической перспективы раскрыть функциональный потенциал микрополя эмитента позволит матрица, где субъект речи Ich и его функциональные синонимы репрезентируют комбинации коммуникативных ролей. Эмитент в процессе коммуникации может исполнять не только роль субъекта действия, а также выступать на семантическом уровне в роли адресата, референциального объекта или в качестве репрономинализированной единицы, обозначающей человека как философское понятие. Фигура говорящего является тем самым пунктом, где смыкается прагматика и дейксис, образовывая особую плоскость референции. Различное персональное значение, которое говорящий принимает на себя в процессе речевого акта, позволяет отразить также основные прагматические значения, как отношения между участниками коммуникативного акта (дистанция), гендерный фактор (род), детерминацию количества участников коммуникации. Все это свидетельствует о многофункциональности и синкретизме форм местоимений немецкого языка для выражения микрополя эмитента, а также подтверждает его речевой парадигматический статус.

Научный дискурс: языковая контекстуализация через лексику и грамматику

Язык науки, контекстуализация, научный дискурс, научный текст, коммуникативная практика.

Научно-исследовательская деятельность — одна из центральных в современном информационном обществе. Появление новых гибридных, полимодальных и электронных форм коммуникации семиотически усложняет, но не отменяет ведущую роль вербальной составляющей и текстовой формы научной коммуникации. Причем, как в научной коммуникативной практике в целом, так и в ее жанровых разновидностях складываются функциональные социолектные подсистемы типичных лексических и грамматических средств для воплощения коммуницируемых здесь содержаний. При этом семантико-прагматический потенциал специализированной терминологии, стереотипных коллокаций, типичных грамматических форм и конструкций скоординирован с общими задачами общения в научной сфере и позволяет эффективно решать эти задачи в соответствии с сформировавшимися в недрах коммуникативной практики дискурсивными нормами употребления языка. Такого рода лексические и грамматические средства следует рассматривать в качестве языковых маркеров контекстуализации научно-исследовательской коммуникативной практики.

К вопросу об употреблении passé antérieur во французском языке наших дней

Passé antérieur, выражение предшествования, грамматика французского языка, язык художественной литературы, язык современной французской прессы.

Passé antérieur — глагольное время французского языка, которому уделяется в современной науке незаслуженно мало внимания. Принято считать, что это время, употребляющееся крайне редко и угасающее вместе с passé simple. Ученые называют passé antérieur временем, архаизирующим текст и подходящим для описания давно происшедших, не имеющих связи с настоящим событий. Однако наше исследование показало, что passé antérieur необычайно распространено в языке современной французской прессы, при этом используется оно зачастую не так, как это предписывается грамматическими правилами. Теоретически passé antérieur может выражать предшествование любому прошедшему времени, однако в подавляющем большинстве случаев в языке художественной литературы оно стоит в одном предложении со своим коррелятом — passé simple и с другими временами употребляется крайне редко. В современной же прессе можно найти множество примеров, где passé antérieur выражает предшествование не только по отношению к imparfait и plus-que-parfait, но даже к présent и futur simple, что является нарушением правил. Например: La plupart des sites d’information du pays ont diffusé des photos ou des vidéos de chat après que la police leur eut demandé de ne pas perturber une opération antiterroriste à Bruxelles. (Le Monde Economie, 2015); Moins de deux heures après qu'il fut rentré à la maison, ils le reconvoquent pour qu'il assiste à une perquisition dans son véhicule. (Libération, 2007). При этом почти всегда passé antérieur в прессе употребляется после выражения après que. По-видимому, в данном случае имеет место стремление к унификации средств выражения предшествования.

Нарративная стратегия и ее аспекты в литературном повествовательном дискурсе

Повествовательный дискурс, нарратив, нарративная стратегия, событие, эпизод, дескриптив.

Понятие нарративного дискурса базируется на двух основных постулатах: событийности референта и коммуникативной форме его представления. Событие как центральная категория нарратива имеет разный масштаб — макрособытия, которое репрезентируется целым дискурсом, и микрособытия которое репрезентируется эпизодами как элементами семантической структуры текста. Целый же событийный дискурс можно классифицировать как нарративный макроречевой акт.
Производством событийного дискурса управляет нарративная стратегия, направленная в первую очередь на последовательную текстуализацию эпизодов. Эпизод, центром которого является событие, имеет определенную семантическую структуру, представленную субъектно-предикатным и пространственно-временным (хронотопическим) комплексами, образующими, соответственно, ядро и «рамку»[i] эпизода. Дискурсивная составляющая эпизода как референта нарративной стратегии заключается в интерпретации обоих комплексов. Это значит, что нарративная стратегия, направленная на созданиесобытийного макродискурса, имеет различные аспекты, не сводящиеся только к акту непосредственной наррации как сообщению о событии, которая составляет ядро эпизода, но и другие речевые акты, например, дескриптивы или экспликативы.
В дальнейшем мы будем рассматривать наиболее распространенные аспекты нарративной стратегии, которые представлены дескриптивным аспектом, относящимся к диегетическому модусу, и миметическим аспектом, имитирующим прямую речь нарратора. Отношение обоих типов высказывания к собственно нарративу в тексте эпизода, их языковая манифестация и семантические функции будут иллюстрированы примерами из новеллы Т. Манна «Тристан».
[i] Dijk Teun A. van. Textwissenschaft. Eine interdisziplinre Einfhrung. Mnchen 1980. C. 141.

Интенциональный семантический сдвиг на основе категории обратимости действия в английском языке

Интенциональный семантический сдвиг, обратимость действия, глагол, грамматическое значение, скрытые смыслы.

В последнее время в английском языке широкое распространение получило явление, которое можно рассматривать как интенциональный семантический сдвиг в сфере действия категории обратимости действия, когда глаголы, не имеющие семы «обратимость действия», при использовании с приставкой un- приобретают значение «обратимости действия» (uninvite, unhappen и т. д.). Подобные примеры встречались и ранее, однако в наше время они приобрели особую популярность. Исследователи связывают это с развитием компьютерных технологий, в частности распространенной операции по отмене действий нажатием клавиши,что привело к появлению новых глаголов с приставкой un- (unclick, unerase, undelete).
Продуктивная, «модная» модель un- + V с глаголами, не имеющими семы обратимости, относится к числу излюбленных приемов современных англоязычных авторов, так как ей присущи выразительность, информативная насыщенность, способность к передаче скрытых смыслов и созданию коннотаций. Примеры, содержащие этот интенциональный семантический сдвиг, отличаются неоднозначностью и дают возможность нескольких толкований.

Предельное понятие, ментальная деятельность, экспликативная валентность, интуиция, исчерпанность дискурса, смысловое развертывание.

Высказывания, выражающие предельное понятие, определяются информативной исчерпанностью, возведенной до уровня обобщения, если не абстракции. Объединяет предельные языковые единицы такие характеристики как нулевая экспликативная валентность и символическая составляющая содержания. В рамках своего контекста они манифестируют окончание смыслового развертывания. При этом дальнейшее сюжетное развитие возможно, однако происходить оно будет в направлении иной дискурсивной линии.
Следует заметить, что не всякий дискурс заканчивается предельным высказыванием. Увенчивать его может и непредельное высказывание. В этом случае дискурс остается прекращенным, но не завершенным. Текст же приобретает высокий проспективный потенциал за счет высокого экспликативного потенциала его семантики.
Предельному высказыванию свойственны ментальная интенсивность и неразложимая на более мелкие части бытийность. По этим признакам они распознаются сторонним наблюдателем.
Предельное высказывание отображает статичное пространство — мысль (смысл). Непредельное высказывание отображает время — движение мысли, процесс упорядочения ментального хаоса.
Интересно заметить, что мысль не является следствием логических умственных операций. Она есть результат проявления интуиции. Ретроспективная логическая экспликация возможна лишь как следствие. Таким образом, присущая человеку логика является средством истолкования истин, а не способом их обнаружения.
Итак, выделение предельных высказываний возможно на основании особенностей не формы выражения, а их семантики.

Итеративные условные конструкции (на материале каталанского языка)

Условные конструкции, бипредикативные конструкции, итеративные конструкции, итеративность, каталанский язык.

В последнее время внимание ученых все больше привлекают условные и итеративные конструкции, однако попытка исследования их на материале каталанского языка предпринимается впервые. Эта тема особенно актуальна ввиду бипредикативности условных конструкций (УК): итеративность в них выражается двояко.
Прототипические модели УК: 
(1) Si + IMPF IND + IMPF IND (значение реальности):
Si l’Antoni li manava de fer alguna cosa, la feia content. (M. Rodoreda. La plaça del Diamant). ‘Если Антони просил его сделать что-то, он с радостью это делал’.
 (2) Si + PRS IND + PRS IND (значение реальности):
Si faig així, em fa mal tot aquest braç, fins aquí. (R. Folch I Camarasa. Sala de miralls). ‘Если я так делаю, то у меня болит вся рука, вот до сюда’. 
 (3) Si + IMPF IND/IMPF CONJ + PRS COND (значение потенциальности и ирреальности):
Si volia em pagarien cada dia en el punt de plegar. (M. Rodoreda. La plaça del Diamant). ‘Если бы я хотела, они бы платили мне каждый день, после того как я закончу работу’. 
Конструкциям типа 1 свойственна временная отнесенность к прошлому, 2 — к настоящему, 3 — вневременное настоящее. Для большинства итеративных УК характерно значение реальности, предшествование условия следствию. 
Итеративность в УК выражается: временной формой глагола, обстоятельственными словами (cada dia (каждый день), de vegades (иногда), sempre (всегда), cada vegada que (каждый раз, когда) и др., перифрастическим оборотом tornar a (снова что-то делать): 
Passava hores i hores fregant una aixeta i si quan havia acabat hi veia una ombra, tornava a començar. (M. Rodoreda. La plaça del Diamant). ‘Я проводила часы, натирая кран, и если, когда я заканчивала, я видела там пятно, то начинала тереть заново’. 
Другими средствами выражения итеративности являются контекст и повтор.

Теория прецедентности, прецедентное имя, деонимизация, деонимическая деривация.

В результате деонимической деривации происходит транспозиция имени собственного по частям речи и наблюдается сдвиг в его семантике.
В отличие от онимической деривации, которая ведет к возникновению проприальных словообразовательных конструктов с онимической или апеллятивной основой, в результате деонимической деривации на основе имени собственного образуется апеллятив.
В качестве мотивационной основы выделяются два основных типа деонимических конструкций: выражение принадлежности к объекту, обозначенному онимом, и выражение сравнения на основе качеств, признаков объекта, обозначенного онимом.
Деонимические конструкты образуются в том числе и от прецедентных онимов. В этом случае они сохраняют свое коннотативное значение и значение сравнения на основе признаков, присущее исходному имени, и являются, таким образом, также одним из подвидов прецедентных феноменов, так как они соответствуют критериям прецедентности.
Рассмотрение глаголов представляет особый интерес в аспекте деонимической деривации. Здесь можно встретить глаголы, образованные от имен собственных по различным моделям:
Оним + суффикс -(e)n: wulffen, guttenbergen;Оним + суффикс -eln: gauckeln;Оним + суффиксы -is -ier -en: merkelisieren;Префис ver- + оним + суффикс -en: verballhornen.Деонимические дериваты представлены также именами прилагательными. Здесь возможны модели:
Оним + суффикс -ig: wulffig;Оним + суффикс -isch: Merkelisch, guttenbergisch;Оним + суффикс -lich.Из имен собственных образуются и имена нарицательные. Этот процесс встречается намного реже, и таких моделей возможно лишь несколько:
Оним + суффикс -erei: Guttenbergerei, Gauckerei;Оним + суффикс -(ier)ung: Wulffung, Schavanisierung.

Антропоморфный потенциал относительных местоимений английского языка

Английский язык, местоимения, антропоморфизм, персонификация, грамматическая стилистика.

В нормативной грамматике английского языка сочетаемость относительного местоимения who довольно жестко ограничена антецедентами, обозначающими человека, в то время как сочетаемость родственного ему относительного местоимения whose распространяется и на неодушевленные антецеденты, однако в реальном языковом употреблении наблюдаются отклонения от языковой нормы как в сторону ее расширения, так и сужения. Данный доклад посвящен подобным отклонениям. Так, например, в наивном языковом сознании упомянутые местоимения зачастую оказываются тесно связанными друг с другом, из-за чего носители языка отказывают местоимению whose в употреблении применительно к антецедентам, выраженным неодушевленными существительными. Кроме того, в художественном дискурсе встречаются примеры употребления местоимения who для описания неодушевленных референтов. Нарушение языковой нормы в данном случае становится мощным изобразительным средством грамматической стилистики.

Лингвистика, текст, текстуальность, признаки текста, когнитивные системы.

Концепция Р.-А. де Богранда и В. Дресслера о так называемых семи критериях текстуальности охватывает совокупность тех свойств (признаков, параметров), которые присущи тексту, а именно: 1) когезия, 2) когерентность, 3) интенциональность, 4) воспринимаемость, 5) информативность, 6) ситуативность, 7) интертекстуальность. Важным обстоятельством следует признать то, что основу данной теории составляют не структурно-синтаксические и семантические признаки текста, а когнитивные предпосылки выполнения критериев текстуальности. По словам М. Шернера, модель Р.-А. де Богранда и В. Дресслера представляет собой «дорожный знак, знаменующий когнитивный поворот в лингвистике текста» (Meilenstein für die kognitive Wende in der Textlinguistik). Внимательное рассмотрение каждого из заявленных выше критериев доказывает их когнитивную природу. Так, за простыми грамматическими зависимостями (когезия) скрываются сложные референциальные отношения. Когерентность охватывает чисто содержательные (точнее когнитивные) взаимосвязи в тексте. Выделение интенциональности и воспринимаемости текста уравнивает роли говорящего лица и реципиента как равноправных партнеров по общению. Ситуативность предполагает правильную оценку партнерами обстоятельств общения и следование определенным нормам коммуникативного поведения. Более информативные тексты (информативность) являются одновременно более эффективными, потому что люди предпочитают новую и неожиданную информацию, а не уже известную или само собой разумеющуюся. В основе интертекстуальности лежит знакомство коммуникантов а) с определенными типами текста и б) с конкретными текстами разных авторов, что предполагает владение общими когнитивными системами.

Выбор средств и способов активации сведений о мире в зависимости от аксиологической ситуации (на материале немецкого художественного текста)

Аксиологическая лингвистика, (аксиологическая) категоризация, лингвистика текста, вербализация аксиологических сведений, художественный текст, немецкий язык.

Каждая ситуация, в которой осуществляется процесс аксиологической категоризации, располагает набором разнородных признаков, которые группируются индивидом в зависимости от типа этой ситуации. Совокупность таких признаков, маркирующих определенную ситуацию, позволяет субъекту подвести тот или иной объект под конкретную аксиологическую категорию. Аксиологическая категория объединяет языковые средства на основе общности их интерпретирующей функции и обеспечивает формирование отдельных смыслов. К маркерам ситуации, в которой осуществляется аксиологическая категоризация, можно отнести определенную лексическую единицу, семантика которой связана с обозначаемой ситуацией, синтаксическую структуру, в некоторых случаях даже грамматическую форму, а также содержание пропозиции в целом. В ходе анализа были выделены следующие ситуации: интроспекции; рефлексии; нерасчлененного восприятия; визуального, аудиального, обонятельного, тактильного, вкусового восприятия; (само)идентификации; воспоминания; сновидения. Каждую из обозначенных ситуаций можно распознать по маркерам, свойственным ей. Количество ситуаций ограничено эмпирическим материалом (произведения немецких и австрийских авторов) и феноменологическими свойствами аксиологической категоризации. Именно в этих ситуациях, наполненных аксиологическими смыслами, субъект выделяет значимые для него признаки, которые связаны с ценностными ориентациями. Это побуждает индивида собирать признаки, которыми обладает категоризируемый объект, воедино и подводить объект под конкретную аксиологическую категорию. Таким образом, объект осмысляется дважды — при идентификации его субъектом (при категоризации) и при включении этого же объекта в аксиологическую категорию на основании других свойств.

Языковая репрезентация будущего события в диалоге (на примере предикаций с глаголом will в английских условных придаточных предложениях)

Будущее событие, придаточное условия, предикация, диалог, дискурс.

Одной из форм репрезентации будущего события в английском языке является конструкция с глаголом will, которая может употребляться в составе условного придаточного предложения для передачи как волитивных, так и прогностических смыслов [Wekker, 1976; Close, 1980]. В настоящей работе ставится цель выявить особенности осмысления будущего события, которое выражается подобного рода предложениями в диалогическом дискурсе. Материалом для исследования послужили примеры (общим числом 250) из англоязычной художественной литературы. В работе анализируется четыре типа употреблений: (1) I will be obliged, if you will introduce me to them; (2) «этикетные условия» (I will take a cigar now, if you will excuse me); (3) ситуационные условия (If he will trust us, we will find some solution); (4) мотивы для осуществления последующего действия (If it will make you feel any better, I will take it back). Как свидетельствуют языковые данные, репрезентация будущего события с помощью предикации с глаголом will в придаточных условия предопределяется факторами когнитивно-дискурсивного характера в условиях диалогического взаимодействия. К этим факторам относятся: установление субъектно-предикатной взаимосвязи в придаточном предложении как предпосылки для осуществления действия, описанного в главном предложении; экспериенциальный характер знания о будущем событии в придаточном условия; осмысление референта подлежащего в придаточном условия как ориентируемой сущности.
Close R.A. 'Will' in 'if'-clauses // Greenbaum S., Leech G. and J. Svartvik (eds.). Studies in English linguistics for Randolph Quirk. London & New York: Longman, 1980. P. 100–109.
Wekker H. The expression of future time in contemporary British English. Amsterdam: North Holland, 1976. 173 p.

Фреймовое представление русского и итальянского глаголов: проблемы и пути к их решению

Фреймовое представление, русский глагол, итальянский глагол, вид, характер глагольного действия, перевод.

Уход от списочного описания характеристик частей речи позволяет формально систематизировать наиболее важную информацию, содержащуюся в них. В нашем случае фреймовое представление является попыткой создать искусственный язык, который раскрыл бы грамматические значения русского и итальянского глаголов. Чтобы эффективно применить фреймовой анализ к процессу оценки перевода, необходимо сформулировать такую матрицу, где понятия, имеющие порой разное толкование и функцию в зависимости от языка, рассматриваются на основе одинаковых критериев.
В связи с этим чрезвычайно важно подобрать, хотя бы с некой долей приблизительности, одинаковые слоты для категоризации свойств глаголов, принадлежащих таким разным по типологии языкам, какими являются русский (язык видо-временной наклонности) и итальянский (временно-видовой наклонности).
Один из острейших вопросов, требующих решения, касается именно понятия вида: нужно ли вообще, и, если да, то как (в т. ч. и графически) формализовать такое понятие, учитывая, что в итальянском языке вид не является отдельно выраженной морфологической категорией, но, тем не менее, он существует, как доказывает напр. прогрессивная конструкция (stare + герундий), выражающая одну из разновидностей несовершенного вида.
Наряду с видом вызывает проблемы и характер глагольного действия, где классификация, предложенная З. Ведлером для английских глаголов, может быть с нужными изменениями применена к русским и итальянским глаголам.
В докладе предлагаются решения данных проблем на примере формализации категорий русских глаголов движения и их переводов на итальянский язык, с тем чтобы в конечном итоге фреймы не только отражали свойства глаголов, но стали также функциональным инструментом для изучения грамматики и перевода.

Сентенция, универсальный концепт, картина мира, сема, ассоциативные смыслы.

Сентенция является одним из видов мини-текста. В лингвистической литературе она определяется как авторский афоризм, апофегма, краткое изречение нравоучительного характера. Исследователи сентенции отмечают наличие в ней следующих параметров: краткость, завершенность, глубина мысли, нетривиальность. Сентенция характеризуется как изречение, имеющее «предписывающий», императивный характер. Все эти свойства и особенно обобщающий характер выражаемой в сентенции идеи, а также ее «вневременность» делают сентенцию идеальным контекстом для определения сущности универсальных фундаментальных концептов. Одним из них является концепт НОРМА. В данной работе он рассматривается на материале концепта NORM в англоязычной картине мира. Этот концепт реализуется функционально-семантическим полем, ядерными компонентами которого являются лексемы norm, normal, normalcy, normality. Лексические единицы, реализующие концепт, могут рассматриваться в разных измерениях: семантическом, функциональном, прагматическом. Семантический компонентный анализ позволяет определить прототипическую структуру концепта, общую для всех носителей языка. Она конструируется семами [STANDARD] и [USUAL]. Но для того, чтобы решить основную проблему когнитивной лингвистики: проследить, как осуществляется проекция слов на сознание и каким образом объективируется индивидуализированная картина мира, необходимо рассмотреть способы лингвистической реализации концепта не только в их парадигматическом измерении, но при синтагматическом использовании. Анализ ядерных лексических единиц концепта NORM в составе сентенций, принадлежащих известным персонам английского общества, позволяет расширить наборы смыслов, которые составляют структуру концепта NORM в сознании носителей английского языка.

К вопросу о проявлении неконтролируемости у глаголов негативного эмоционального воздействия

Каузативные глаголы, неконтролируемость, эмоциональное воздействие, «неуспех», действия, агентивность.

В докладе рассматриваются каузативные глаголы, отражающие ситуации эмоционального воздействия, которое имеет неконтролируемый характер. Это, прежде всего, глаголы, каузирующие негативные эмоции, например: dissatisfy, disturb, annoy, etc. Особенностью представленной группы глаголов является, во-первых, то, что они отображают изменение состояния одушевленного объекта. Изменение эмоционального состояния объекта каузации достигается без сознательного, контролируемого воздействия со стороны субъекта. В роли субъекта-инициатора воздействия может выступать как эксплицитно выраженный субъект-актор, так и пропозиция, в случае с последней тем более нет оснований полагать, что осуществляется намеренное, запланированное и контролируемое воздействие. В интересующих нас конструкциях субъект не является Агенсом, т. е. не оказывает намеренного воздействия на объект. Он, скорее, может быть объективной причиной изменения эмоционального состояния объекта.
Анализ семантической структуры глаголов, обозначающих негативное эмоциональное воздействие, позволяет сделать вывод о том, что указание на ненамеренность подобного воздействия может содержаться в значении самого глагола. Ряд глаголов этой группы имеет в своем значении сему «неуспеха» (fail), что указывает на неконтролируемость ситуации.

Категория определенности/неопределенности в лингвистике, литературоведении и культурологии

Действие фактора определенность/неопределенность особенно ярко проявляется при сравнении разных культур, например, русской и немецкой. В культурологических исследованиях русская культура противопоставляется немецкой как обладающая более высоким индексом избегания неопределенности (95 или 75), чем немецкая (65 по шкале от 0 до 120), т. е. россияне испытывают более высокую степень дискомфорта, тревоги, страха перед неизвестными или неопределенными обстоятельствами, чем немцы. Некоторые факты входят в противоречие с обозначенной тенденцией. В лингвистическом плане русский язык противопоставлен немецкому как безартиклевый язык артиклевому, прямо фиксирующему характер определенности/неопределенности описываемой ситуации. Эти языки различаются и как «быть-» или «иметь-язык»: У него (есть) проблема — Er hat ein Problem. Целью обладания является стремление удержать объект владения, обеспечить стабильность, достичь некоего уровня определенности. Модель бытия не боится неопределенности, более того, предполагает ее. «Одна из основных тем Ветхого завета — оставь то, что имеешь, освободись от всех пут: будь!» (Э. Фромм). В литературоведении противопоставление по критерию определенность/неопределенность выступает как противопоставление западного порядка русскому хаосу. Однако именно в Германии русский хаос оценивался и позитивно. Г. Гессе признавал преимущества мятежного, хаотического русского перед западным буржуа, выдвигая небуржуазного человека России и Востока в качестве примера нравственной свежести и силы. Ярким культурологическим свидетельством неопределенности является «глобализация страха» в немецкой культуре. Она фиксируется специальным выражением German Angst, означающим тайные страхи, беспричинную тревогу, неуверенность, когда для этого нет никаких причин.

«Языковой паразитизм» конфронтационного общения в американских общественно-политических дискуссиях

Общественно-политический дискурс, языковая координация, «языковой паразитизм», конфронтационное общение, оскорбление оппонента, смена оценочной перспективы, смещение фокуса внимания.

При изучении устной диалогической речи часто затрагиваются проблемы языковой координации участников диалогического единства. Как правило, речь идет о ситуациях кооперативного общения, когда коммуниканты совместно решают некую задачу [Борисова 2009; Fusaroli, Tylén 2016]. Однако не меньший интерес представляют и случаи языковой подстройки на лексическом и синтаксическом уровнях в конфронтационном общении, причем не только в устном взаимодействии, но и в онлайн дискуссиях в сети Интернет, поскольку такой тип общения в последние годы играет все большую роль в американском общественно-политическом дискурсе, оставаясь при этом недостаточно исследованным. В докладе рассматриваются случаи использования особенностей языка первого коммуниканта другими коммуникантами в ситуациях несогласия с его позицией, когда, учитывая условия жесткой конкуренции между сторонниками республиканской и демократической партий, участники решают прямо противоположные задачи. Языковая координация здесь носит характер паразитизма и служит интересам исключительно одной стороны. На материале одной из дискуссий (1617 комментариев к статье в Washington Post от 27.11.16) изучаются функции лексических повторов, синтаксического параллелизма, подхватов, эхо-вопросов и цитирований оппонента. Литература Борисова И. Н. Русский разговорный диалог: Структура и динамика. Изд. 3-е. М.: Книжный дом «ЛИБРОКОМ», 2009. 320 с. Fusaroli, R., Tylén, K. Investigating conversational dynamics: Interactive alignment, interpersonal synergy, and collective task performance // Cognitive Science. Vol. 40. 2016. P. 145–171.

О способах совершенствования словарной статьи: проблемы дефиниции mind в Macmillan Dictionary Online

Словарь, дефиниция, слово, значение, полисемия, метафора, корпус.

В докладе содержится критический анализ словарной статьи существительного mind в толковом словаре Macmillan Dictionary Online, который широко используется изучающими английский язык. Словарная статья демонстрирует ряд серьезных противоречий, нарушающих системность в представлении значения данного слова. Будут рассмотрены и обоснованы следующие недостатки в организации словарной статьи: несоответствие предлагаемой дефиниции иллюстративным примерам; отсутствие обоснованного разделения значения на лексико-семантические варианты; неполнота дефиниции, вызванная игнорированием возможностей контекстного варьирования; необоснованность разделения статьи на основную часть и список фразеологических единиц. Отдельно будет прокомментирован неудачный пример попытки вставить в статью отсылку к концептуальной теории метафоры, вносящую еще большую путаницу в предлагаемую словарем модель значения слова. Будут приведены контексты, характерные для существительного mind и проигнорированные составителями словаря.
Далее будет показано, каким образом более тщательный подход к систематизации контекстов словоупотребления может обеспечить формирование модели полисемии слова как стержневого контекста и ряда расширений, обусловленных причинно-следственной смежностью ситуативных моделей опыта. Примеры из языковых корпусов продемонстрируют высокую степень соответствия предлагаемой модели значения реальным фактам использования слова в языке. Также будет продемонстрирован системный характер значения слова mind в сочетаниях, которые словарь Macmillan обособляет в качестве фразеологических единиц, что позволяет рассматривать подобные словосочетания как колллокации в рамках правильно установленных вариантов значения слова. На основании предложенного анализа будет сформулирован метод обработки контекстов.

Манчестерский диалект, «Улица Коронации», типизация произношения, критика в интернете, престижность, английская социо-лингвистическая ситуация.

Диалектное произношение Манчестера (Mancunian accent) принадлежит к группе северо-западных диалектов Англии и имеет общие черты со всеми северными диалектами, с соседними западными и свои собственные характеристики. Оно представлено в большом количестве сериалов, а наиболее известный, популярный и долгоживущий — «Coronation Street» (с 1960 г). Актеры, в соответствии с режиссерской установкой, должны говорить с местным акцентом данной социальной группы. При этом нет стремления к абсолютной точности воспроизведения; важно, чтобы в речи были типические черты, как того требует художественная репрезентация — вторичная по отношению к аутентичному звучанию или лингвистической фиксации.
В фокусе работы представленные в интернете реакции-отзывы зрителей относительно качества и достоверности актерского диалектного произношения. Отзывов — большое количество, т. е. данная тема актуальна для аудитории и показывает возрастание роли и наличие престижа у диалектов. Люди обычно имеют нечеткое представление о диалектах другого региона или страны. Известно, что, чем ближе диалект зрителю, тем более человек чуток к нему. Так, зритель с юга Англии воспринимает манчестерский диалект как северный, ему достаточно присутствия в речи обще-северных черт. Зрители северо-западного ареала ожидают от актеров большей аутентичности. Зрители-носители диалекта раздражаются и выражают недовольство, если с экрана они слышат «скауз» или диалекты соседних графств: в сети можно найти целые дискуссии относительно того, соответствует ли произношение того или иного актера действительности.
Как наличие диалектной речи в сериале, так и масштаб ее обсуждения свидетельствуют о специфике английской социокультурной и лингвистической ситуации по сравнению с русской.

О междисциплинарных терминосистемах: английский лексикон исследований качества жизни

Терминосистема, междисциплинарные исследования, лексикографический статус.

Доклад посвящен анализу английского лексикона клинических и социологических исследований качества жизни (КЖ), стихийно складывающегося в рамках опросных инструментов по КЖ. Эти тексты создаются с целью инструментально измерить вещи принципиально неизмеримые: феномены внутреннего мира человека [Давтян]. Для этого авторы используют самые разнообразные средства лексической системы английского языка, что влечет за собой смешение в одном типе текста лексики разных сфер: научной и разговорной, просторечной и возвышенной, лексики управленческого и психотерапевтического дискурса. Начинает формироваться своеобразная терминосистема, в которой семантически противопоставлены слова разных сфер (tiredness: fatigue), наблюдаются явления терминологизации слов повседневного общения (happy, enjoy, sad, short of breath, over/underweight). Параллельно происходит детерминологизация слов научной сферы (depression, coping, dyspnoe, frustration). В докладе обсуждается лексикографический статус слов, входящих в лексикон исследований КЖ, их жанровые источники, функционирование складывающейся терминосистемы за пределами англоязычной лингвокультуры. Делаются выводы о свойствах терминосистем в междисциплинарных исследованиях.
Давтян Е. Н. О психиатрической терминологии, операциональных определениях и менеджменте. // Психиатрия и психофармакотерапия. Т. 17 (2). 2015. С. 40–44.

Для передачи свих эмоций адресанту необходимы языковые средства, которые могут осуществить это наилучшим образом. По этой причине писатели XIX–XX вв. ведут поиск новой экспрессии, способной передать новые индивидуально-авторские представления о мире. Это зачастую выражается в нарушении семантических правил классического нарратива посредством использования различных средств комбинаторной авторской игры.
Материалом для данный статьи послужили произведения Дж. Джойса, одного из основоположников и ярких представителей модернистского романа нового типа, творческое наследие которого оказало значительное влияние на развитие всего литературного процесса XX в. Его произведения позднего периода признаны одними из самых сложных, до сих пор вызывающие дискуссии. Это обусловлено тем, что автор использует многочисленные приемы авторской языковой игры (напр., макаронизм, идиоглоссия, анаколуф, редупликация и др.), создавая новые правила для «классической» модели нарратива. Таким образом, автор, руководствуясь прагматическими потребностями, стремится к оригинальности, индивидуализации и экспрессии.

Интертекстуальность британского и американского политического дискурса в сопоставительном аспекте

Прецедентный текст, интертекстуальное включение, интертекстуальные ссылки, интертекстуальность, политический дискурс, публичное выступление.

Анализ интертекстуальности современного политического дискурса отражает особенности индивидуального ораторского стиля, помещенные в широкий контекст внутригосударственных и мировых событий. На уровне источников цитирования в современном американском и британском политическом дискурсе (АПД и БПД) наблюдаются отсылки к аналогичным группам источников (основополагающие политические документы, политические и общественные деятели, рядовые жители страны, СМИ, объекты массовой культуры, литература и т. д.), однако при более детальном рассмотрении обнаруживаются различия в выборе конкретных источников. Так, британские лидеры реже ссылаются на библейские источники и в целом, в отличие от американских коллег, чаще используют цитирование в информативных и аргументативных целях, а не риторических. Интертекстуальности АПД свойственна высокая степень замкнутости на американской культуре, тогда как для БПД характерны частые отсылки к европейским политикам и деятелям других стран, в том числе из Соединенных штатов. Интертекстуальность АПД ярко отражает двухпартийный антагонизм, тогда как в БПД интертекстуальные включения указывают на противостояние между сторонниками членства Великобритании в Евросоюзе и ее выхода. Изученный материал позволяет сделать выводы о том, какие документы и деятели являются авторитетными для национальной культуры, какие явления действительности волнуют общество, а также какие взаимоотношения существуют между современными политическими деятелями.

Политическое интервью, политический дискурс, стереотип, politainment, political interview, political discourse, stereotype.

Несмотря на значительную демократизацию политического интервью, данный жанр представляется формальным как с точки зрения обсуждаемых вопросов, так и с точки зрения речевого поведения участников. Тем не менее, среди политических интервью выделяется особый тип, характеризующийся так называемой политической развлекательностью (politainment). В первую очередь такие интервью нацелены на привлечение молодой аудитории избирателей, а также обеспечивают более доступное представление политической программы кандидата. Цель настоящего доклада рассмотреть дискурсивную реализацию модуса развлекательной политики в жанре политического интервью на материале политических интервью Хилари Клинтон с Заком Галифианакисом и Джимми Фэллоном за 2015–2016 г. Представляется, что развлекательность в политическом интервью построена на эксплуатации стереотипов: либо через их признание, либо через отрицание. В частности, развлекательность в политическом интервью создается за счет стереотипов о статусе политика, силе политика, половой и расовой принадлежности, конфронтации с кандидатом от другой партии. Также отмечается, что в подобных интервью политические вопросы нередко представлены в виде макроструктур с индикаторами интертекстуальности. Таким образом, подобные политические интервью из числа информативных переходят в разряд развлекательных и тем самым утверждают воздействие в качестве основной цели.

Влияние религиозного дискурса на формирование метафорики в поэзии Дилана Томаса

Данный доклад посвящен исследованию поэзии Дилана Томаса — одной из самых значимых и в то же время противоречивых глав в истории британской литературы. Как правило, исследователи единодушно отмечают в его творчестве высокую оригинальность метафор, обеспечивающую символическое кодирование и мистицизм дискурсивного пространства, создаваемого автором. Поэтические тексты, служащие материалом данного исследования, наполнены такими темами и оппозициями, как жизнь и смерть, существование до рождения и загробная жизнь. Широко применяется метод концептуальной инверсии, например, в тех случаях, когда жизнь представляется как смерть, и наоборот. Данное противопоставление объясняется желанием донести до читателя мысль о том, что жизнь и смерть неразделимы. В ходе исследования корпуса метафор, эксплицирующих концепты «жизнь/life» и «смерть/death» в дискурсе поэзии Д. Томаса, было выявлено, что интерпретация сложных метафор требует установления интертекстуальных связей, в частности с Библией и религиозной лирикой Джона Донна. В результате исследования творчества Д. Томаса было выявлено, что влияние религиозного дискурса на формирование авторского идиостиля особенно сильно проявляется на лексическом уровне. При составлении метафорических моделей и анализе механизмов метафоризации был сделан вывод, что поэту удается создать уникальную картину мира, в которой его собственное представление о жизни и смерти противоречит традиционным христианским верованиям.

Словообразование, неологизмы, конверсия, словосложение, сокращение, аффиксация.

Доклад посвящен проблеме образования новых слов в современном английском языке. Анализ способов образования неологизмов выявил, что большая часть новых слов создается за счет внутренних ресурсов, по сравнению с более ранним периодом, когда в образовании слов доминирующее положение занимали в основном заимствованные элементы. Именно поэтому в докладе рассматриваются основные типы образования неологизмов, а также источники их появления.
1. К основным видам современного английского словообразования относятся аффиксация, конверсия, словосложение и сокращение. В приоритете — формы, которые упрощают процесс образования новых слов. Это связано с ускоренным ритмом жизни, который и приводит к упрощенному и быстрому способу формирования слов.
2. Основным источником неологизмов являются Интернет и социальные сети.
3. Наиболее продуктивным способом образования является словосложение. Этот способ словообразования составляет примерно 35% от анализируемой лексики.
4. Словообразование является одним из наиболее важных и основных путей пополнения словарного состава современного английского языка. Постоянные изменения и интенсивное пополнение словарного состава языка являются важными предпосылками для более тщательного лингвистического анализа новой лексики.

Идиомы с компонентами-зоонимами в национальной языковой картине мира (на примере региональных вариантов английского языка)

Идиома, компонент-зооним, региональный вариант, английский язык.

Национальная фразеология подобно зеркалу культуры и истории отражает особенности языковой картины мира конкретного народа. В современном мире стремление к унификации и глобализации, к сожалению, часто приводит к изменению лексического состава языка за счет утраты колоритного национального компонента в пользу нейтрального интернационального. Фразеофонд языка при этом остается чуть ли не единственной языковой системой, сохраняющей уникальный национальный характер.
Наиболее ярким примером сохранения национальной языковой картины мира являются идиоматические единицы, включающие в свой состав компоненты-зоонимы. Данный тип языковых единиц несет в себе антропоцентрическую направленность, так как идиомы с зоонимами создавались в первую очередь народом, а потому полностью отображают его интересы и повседневный быт. В период становления каждой национальности существовал тотеизм, то есть поклонение тому или иному животному, поэтому количество идиом с компонентами-зоонимами в языках мира велико. Человек очень часто прибегал к сравнению с животным миром, когда хотел охарактеризовать свое поведение, чувства, состояние или внешность.
 Английский язык (британский вариант) может по праву считаться отцом таких региональных вариантов как шотландский, американский и австралийский английский: у данных языков практически идентичная грамматическая система, единый нейтральный пласт лексики, общие фонетические особенности. Главные различия заключаются в сохранении культурно-национальной лексики и фразеологии данных региональных вариантов. 
Сопоставительный анализ семантики идиом с компонентами horse, dog, cat, kangaroo, pig, bird позволяет продемонстрировать общее и частное в национальной языковой картине мира региональных вариантов английского языка.

Взаимосвязь концептуальных областей, репрезентируемых английскими фразовыми глаголами

Концептуальная область, концептуализация, лексико-семантическая группа, фразовый глагол, пространственный послелог.

Термин «концептуальная область» используется для обозначения представления некоторых процессов и явлений в сознании человека. Под этим термином понимается совокупность концептов, объединенных представлением одного фрагмента действительности. Концептуальные области обеспечивают понимание слов в системе языка. Слова соотносятся, в первую очередь, с концептуальными областями и только потом — с парадигматическими и синтагматическими контекстами. Дж. Тэйлор считает понятие концептуальной области, имеющей, с когнитивной точки зрения, сложную структуру, в значительной степени схожим с такими понятиями, как фреймы, скрипты, сценарии и идеализированные когнитивные модели [Taylor]. Исследовав несколько лексико-семантических групп английских фразовых глаголов, таких, как глаголы движения, глаголы речи, глаголы физического действия, мы убедились в том, что одни и те же фразовые глаголы могут использоваться для репрезентации двух и более концептуальных областей, что, безусловно, свидетельствует о многозначности данных лексических единиц. Все репрезентируемые фразовыми глаголами концептуальные области взаимосвязаны, поскольку имеют пространственную концептуализацию. Однако связи существуют и на языковом уровне глагольных компонентов фразовых глаголов. Так, инструментальный фразовый глагол shovel in может быть охарактеризован относительно нескольких областей. В прямом значении он актуализирует концептуальную область «Сельскохозяйственные работы», в метафорически переосмысленном значении он репрезентирует концептуальные области «Получение / трата денег» и «Прием, приготовление и сервировка пищи».
Taylor, J. R. Linguistic Categorization. Prototypes in linguistic theory. Oxford: Clarendon Press, 1989. 270 p.

Объектом исследования в статье являются языковые афоризмы в современном англоязычном медиадискурсе. Под афоризмом понимают краткое мудрое изречение, предназначенное для того, чтобы выразить общую истину. Оскар Уайльд был известен такими афоризмами, как «опыт — это имя, которым каждый называет свои ошибки» [Cambridge Dictionary]. Дж. Гири указывает на пять отличительных характеристик афоризма. Он должен быть кратким, точным, личностным, парадоксальным и философским [Geary, 2011].
Научные работы в области афористики в большинстве своем исследуют афоризмы в контексте политического дискурса. Напр., использование речевых афоризмов в выступлениях политиков США и России рассматривается как способ эффективного воздействия на адресата [Патрушева, 2011]. Д. А. Крячков считает, что основной функцией языковых афоризмов в текстах речей американских политиков является прагматическая, а не тестообразующая [2015].
Актуальность проведенного исследования обусловлена необходимостью изучения прагматического потенциала языковых афоризмов в современном медиадискурсе. Наиболее типичными функциями языковых афоризмов являются текстообразующая и аргументативная.
Крячков Д. А. Функциональный потенциал языковых афоризмов (на примере текстообразующей функции в текстах американских предвыборных речей) // Магия ИННО: новое в исследовании языка и методике его преподавания. М.: МГИМО, 2015. С. 74–79.
Патрушева Е. В. Лингвокультурологический и функционально-прагматический аспекты афоризмов в политическом дискурсе: автореф. … дис. канд. филол. наук. Ставрополь, 2011. 19 с.
Aphorism. Cambridge Dictionary // http://dictionary.cambridge.org/dictionary/english/aphorism (24.01.2017).
Geary, James. The World in a Phrase: A Brief History of the Aphorism. Bloomsbury USA, 2011. 240 pp.

Модные слова, оксюморон, лексическая лакуна, субстантивная идиома, акроним, слиток.

Модное слово (buzzword) — это слово или словосочетание, которое часто используют ради рекламы, пропаганды или для создания впечатления глубокой осведомленности говорящего в этой сфере. Рассмотрим некоторые существительные из сферы повседневной жизни, которая сильно подвержена языковой моде.
 Noughties — «нулевые» годы. Образовано аффиксацией от nought по той же модели, что и существительные, обозначающие десятилетия.
Humblebrag — «скромное хвастовство». Данный неологизм заполнил лексическую лакуну в языке: это утверждение, сделанное в устной или письменной форме, в котором человек хвастается чем-либо в то же время с оттенком самоуничижения. Образовано сложением прилагательного humble и глагола brag. Лингвистически humblebrag является оксюмороном. 
Omnishambles — беспорядок во всём, полная разруха. Образовано словосложением от существительного shambles (кавардак) и префикса omni- первый компонент сложных слов, указывающий на всеобщность.
Black swan — событие типа «черный лебедь», редкое и неожиданное событие, имеющее важные последствия. Эта субстантивная идиома употребляется и как существительное, и как прилагательное.
Hedonic treadmill — «гедонистическое колесо», тенденция возвращаться на тот же уровень счастья несмотря на большие позитивные изменения события в жизни. Данная фразема основана на метафорическом переосмыслении значения второго компонента.
FOMO — «фомо», страх пропустить важное социальное мероприятие, акроним выражения fear of missing out.
Normcore — «нормкор», современная тенденция в моде обоих полов, стремление не выделяться. Слиток normal и hardcore ( «твердый, непреклонный»). Модные слова-существительные в сфере повседневной жизни в основном являются неологизмами, среди которых преобладают слова-слитки, ФЕ и акронимы.

Научная информация, достоверность, идентификация с адресатом, персонификация.

Исследование посвящено риторическим функциям научного знания в публицистическом тексте. В качестве материала рассматриваются интернет-версии качественных британских и американских газет. Мы рассматриваем собственно новостные сообщения, посвященные достижениям науки, аналитические статьи и обзоры на научные темы, интервью с учеными, а также прямые и косвенные цитаты из научных работ и высказываний ученых в публикациях на разные темы. Нас интересует то, как научная информация используется в качестве аргумента в политической дискуссии.
Весь собранный материал можно разделить на две группы:
1) Публикации, не содержащие никаких публицистических высказываний. Их прагматический эффект в контексте политического издания связан с отбором научной информации и эффектом «ореола».
2) Публикации, где научная информация служит для достижения политических целей.
Проведенное исследование позволило нам установить, что воздействие научной информации на читателя-неспециалиста основано как на логическом убеждении, так и на эмоционально-оценочном компоненте.
В качестве логических аргументов научные факты выступают главным образом как фактуальные и причинные аргументы.
С точки зрения ценностной системы читателя основным критерием принятия публицистической информации является ее достоверность. Информация подается как научная с целью преодоления фильтра недоверия. С этим связаны особенности применения риторического приема идентификации с авторитетами и связанной с ней персонификации. Хотя научное знание традиционно ассоциируется с пониманием, непонятное, загадочное и таинственное также может способствовать повышению убедительности дискурса. Носители знания, недоступного «простым смертным» могут приобретать особый авторитет.

История волонтерского движения в Соединенных Штатах Америки через анализ термина «VOLUNTEER»

Волонтерское движение в США, американский английский, терминология, волонтер, диахрония.

За последние несколько десятилетий английский язык стал выполнять функции универсального языка общения для людей разных культур и национальностей. В данной работе рассматривается его функционирование в языке волонтеров. Данное исследование посвящено анализу термина «volunteer» в различных ресурсах американского варианта английского языка в синхроническом и диахроническом аспектах. Изначально термин «volunteer» употреблялся в военном смысле, в частности в морском контексте: волонтером называли человека, который добровольно вступил в ряды армии, морского или воздушного флота. Подтверждение этому можно найти в записях Олд-Бейли, которые представляют собой расшифровку устных показаний свидетелей на судебных процессах XVII–XX вв. Тем не менее, постепенно невоенное, гражданско-социальное употребление этого термина вытеснило предыдущее. Резкий спад в использовании «volunteer» указывает на то, что уже к концу Второй мировой войны это слово утратило свое чисто военное значение и приобрело более современный оттенок. Основное значение вышеупомянутого термина в XXI в. — человек, которому не выплачивают зарплату за выполненную работу. Некоторый период времени этот термин употреблялся в обоих смыслах. Например, в 1865 г. Уильям Бут (1829–1912, William Booth), основатель Армии спасения, диктовал письмо своему секретарю и сказал: «We are a volunteer army.» Когда Брамвель Бут (1856–1929, Bramwell Booth) услышал своего отца, он воскликнул: «Volunteer! I’m no volunteer? I’m a regular!» Таким образом, значительный и неуклонный рост в количестве контекстов, где исследуемый термин употребляется, указывает на то, что в настоящее время люди с каждым годом все больше задумываются о волонтерской работе, соответственно, это понятие развивается и популяризируется в сознании населения.

Искусствоведческий дискурс, критический текст, рецензия, восприятие текста, интертекстуальная компетенция.

Критический искусствоведческий дискурс является составной частью искусствоведческого дискурса как всей совокупности деятельности по поводу изучения произведений искусства. Здесь на первый план выходит фигура критика, который выступает интерпретатором произведения искусства и посредником между его автором и широкой аудиторией. В этом контексте интересным представляется процесс коммуникации трех основных участников художественно-критического дискурса: творца и его творения, критика и аудитории. Центральное место в данном случае занимает критический искусствоведческий текст. С одной стороны, он является продуктом восприятия в рамках невербального искусствоведческого дискурса, представленного коммуникативной моделью «художник — зритель/критик». В процессе восприятия образы и смысловые интенции художника подвергаются идеологическому гиперкодированию со стороны критика, и его комментарий несет в себе личную ассоциацию с уже имеющимся в его психическом арсенале образом (напр., аллюзии, метафоры и др.). С другой стороны, критический искусствоведческий текст — это объект восприятия в составе вербального искусствоведческого дискурса, с моделью «критик — читатель». В ходе этого вторичного восприятия критический текст деформируется и обрастает индивидуальными значениями для каждого отдельного читателя (за исключением случаев интерпретации предметно-фактологических блоков текста). При этом адекватное восприятие обеспечивается наличием у читателя энциклопедической и интертекстуальной компетенций. Таким образом, смыслы, заложенные художником в свою работу, преломляются дважды — и весьма трудно предсказать, какую форму они примут в итоге. В докладе представлены примеры из текстов рецензий, посвященных современной живописи, из англоязычных искусствоведческих изданий ARTnews и ArtForum.

Проблемы исследования функционирования пунктуации в англоязычном научном дискурсе

Пунктуация, научный дискурс, научный текст, английский язык, функциональный потенциал.

Изучение функционирования пунктуации в англоязычном научном дискурсе предполагает анализ существующих печатных и электронных текстов, не все из которых проходят рецензирование. Комплекс пунктуационно-графических средств, включающий собственно-пунктуационные и типографские средства, и их функциональный потенциал в английской научной прозе подробно представлены в словарях и справочниках [Kirkman, 2006]. Однако анализ материала позволил выявить разрозненность и непоследовательность в употреблении пунктуационных средств в современных научных текстах на английском языке.
Многоплановость исследования предполагает учет ряда факторов, обуславливающих эту непоследовательность: 1) правила английской пунктуации носят рекомендательный характер, что допускает варьирование употребления знаков в схожих грамматических конструкциях; 2) в зависимости от наличия/отсутствия рецензирования тексты демонстрируют разный уровень соответствия существующим стандартам; 3) значительная часть текстов составляется исследователями, которые не являются носителями английского языка; 4) в разных жанрах и областях научного знания отдается предпочтение разным пунктуационным моделям; 5) издательства выдвигают разные требования к типографскому оформлению текста.
Описание существующих тенденций в целях определения статуса пунктуационной системы и поиска оптимальных пунктуационных моделей для выражения коммуникативного намерения автора в интернациональном научном дискурсе представляется возможным с применением методов компьютерной и корпусной лингвистики и психолингвистичекого эксперимента.
1. Punctuation Matters Advice on Punctuation for Scientific and Technical Writing By John Kirkman. London and New York: Routledge, 2006. — 160 p.

Прагматические функции молчания, тишина, пустота, «нулевой» речевой акт.

1. Молчание является полноправным участником коммуникации. Изучение феномена молчания рассматривается в рамках «дискрипции нулевого речевого акта», когда нарушен стереотип поведения, присутствуют признаки контролируемости, намеренного участия говорящего в той или иной оппозиции; молчание может быть связано с чувством уважения, скорби, смирения.
2. Мотив тишины (молчание в его эстетическом аспекте) является необходимым фоном слова, используется авторами прозаических и поэтических произведений. При такой реализации наблюдается акцент на «интонационных» возможностях слова, его звучании, ритмике нарратива, знаках препинания: тире, точка, многоточие, интервале между словами. Очевидно повышенное внимание к звуковым элементам, которое при анализе художественного текста проявляется при актуализации частных случаев всевозможных звуковых трансформаций, таких как звуковое отражение, «эхо». Как общая тенденция, наблюдается «эмансипация» поэзии и художественного текста от грамматики.
3. Реализация паузы, «времени тишины» в текстах может сопровождаться описанием не только посторонних или потусторонних звуков и шумов, но и внутренней речи героев, при этом обычно в тексте реализуется описание тех жестов, мимики, других паралингвистических средств выражения, которые сопутствуют молчанию и эксплицитно говорят о внутреннем состоянии героя.
4. Молчание и тишина — разные понятия, тишина — «природный феномен, транспонируемый на мир человека, а молчание — человеческий феномен, транспонируемый на мир природы». Молчание — знак стоящего за ним содержания. Тишина не может быть знаком, наполнитель тишины проходит извне. Тишина в большинстве случаев имеет положительные коннотации, «пустота» может иметь как положительные, так и отрицательные коннотации.

SEO-оптимизированные тексты: коммуникативно-прагматический и языковой аспекты

Рекламный дискурс, SEO-оптимизированные тексты, корпусный анализ, жанровая структура, поисковый движок, техногенный адресат.

Вектором развития жанровой системы современного английского рекламного дискурса является трансформация жанров, которая обусловлена развитием средств массовой информации.
В компьютерно-опосредованной коммуникации адресат выступает не пассивным получателем информации, а активно участвует в ее отборе, активируя гиперссылки.
SEO-текст, или SEO-оптимизированный текст, является новым и малоисследованным текстотипом рекламного медиадискурса. Главная особенность SEO-оптимизированных текстов (SEO — Search Engine Optimization) заключается в их нацеленности не только на антропогенный, но и на техногенный адресат, а именно, на поисковые системы (Google, Yandex, Bing и др). С целью выявления языковых и коммуникативно-прагматических особенностей SEO-текста, были собраны два корпуса: один, состоящий из SEO-текстов (целевой), второй — из текстов рекламных объявлений онлайн-версий периодических изданий (референциальный). Данные корпуса сравнивались с «прототипом» рекламного текста, составленным на основе диахронического анализа англоязычных газетных рекламных текстов, и показали существенные различия по ряду показателей. К примеру, количество прилагательных в целевом корпусе составляет 9,9%. В референциальном корпусе данное значение составляет 12,6%.
Количество существительных в SEO-тексте нетипично завышено и составляет 25,3% от всех слов корпуса. В референциальном корпусе этот показатель равен 21%. Существенные различия между целевым корпусом и исторически сложившимся «прототипом» рекламного текста свидетельствуют о влиянии фактора двунаправленности SEO-текста. Различия референциального корпуса от «прототипического» рекламного текста обусловлены его виртуальной локацией.

Аллюзия, рекламное сообщение, имплицитная информация, функции аллюзии, аллюзивное имя собственное.

Реклама является неотъемлемым аспектом жизни современного общества. Огромное количество предлагаемых потребителю товаров и услуг обусловливает стремление рекламодателей и копирайтеров повысить степень восприятия рекламы потребителем, а также сделать так, чтобы рекламное сообщение выделялось и запоминалось. Объектом рассмотрения в данной статье послужит аллюзия как один из приемов, позволяющих достигнуть поставленных целей. Аллюзия является средством передачи имплицитной информации, а имплицитная информация является необходимым условием правильно составленного рекламного текста. Имплицитная информация расшифровывается потенциальным потребителем и воспринимается как собственное заключение, таким образом, повышается интерес к бренду. В некоторых случаях само наименование торговой марки является аллюзивным ИС и несет прямую смысловую нагрузку: название мюзик-холла в Нью-Йорке — Apollo Theater. Некоторые торговые марки используют возникающую связь с прецедентным ИС в рекламных роликах или логотипах (так, Pegasus Transportation использует в качестве логотипа образ крылатого коня). В других случаях в рекламном сообщении используются индикаторы аллюзии, которые отсылают читателя к литературному источнику или феномену фоновых знаний. Представляется возможным выделить несколько функций использования аллюзии в рекламном тексте: добавление нового смысла, усиление, создание комического эффекта, и орнаментальная функция, служащая исключительно для создания «броского», красивого и запоминающегося наименования бренда. Можно отметить, что среди источников аллюзий в рекламе в основном используются древнегреческие мифы, общекультурные феномены, известные персоналии, произведения популярной музыки — все то, что позволяет сделать рекламное сообщение понятным для широкой аудитории.

Смысл высказывания в условиях конвергенции стилистических приемов с цитатой в английском художественном дискурсе

Конвергенция, стилистический прием, цитата, смысл, художественный дискурс.

С развитием когнитивной лингвистики специалисты все больше обращают внимание на нестилистическую роль «стилистических приемов», то есть на то, что образность языка является его неотъемлемой частью и важна для передачи значения слов. Большое число исследований сегодня посвящено связи смысла высказывания с такими средствам выразительности речи, как метафора, метонимия и ирония. При этом отмечается нехватка работ, посвященных случаям взаимодействия различных приемов в одной точке текста, то есть их конвергенции. В данном исследовании рассматриваются случаи конвергенции лексических и синтаксических стилистических приемов с цитатой в романах Д. Лоджа (Lodge) («университетская» трилогия), выявляется коммуникативное назначение стилистических приемов, и определяются особенности формирования содержательного аспекта высказываний. Методологической и теоретической базой исследования послужили труды отечественных и зарубежных ученых в области стилистики, дискурсивной теории и когнитивной лингвистики. Примером конвергенции может служить цитата из «Локсли Холл шестьдесят лет спустя» («Locksley Hall Sixty Years After») в романе «Хорошая работа» («Nice Work»). Смысл фразы формируется с учетом метафор, метонимий, инверсии; высказывание в контексте произведения приобретает значение гиперболы и иронии, а также дополнительный смысл при обращении к источнику цитации: «In my life there was a picture, she that clasped my neck had flown. I was left within the shadow, sitting on the wreck alone». Взаимодействие стилистических приемов разных уровней является способом модификации смысловых, прагматических, эмоциональных и эстетических характеристик слов. В результате смысл высказывания определяется при учете всех перечисленных составляющих в совокупности.

Релевантность элементов поликодового текста в The New York Times

Медиадискурс, публицистика, поликодовый текст, релевантность, английский язык.

В докладе анализируется степень релевантности элементов поликодового текста на материале 100 статей электронной версии The New York Times. Статьи в анализируемом издании содержат ряд дополнительных включений, позволяющих определить данные тексты как поликодовые. Все такие элементы различаются по степени релевантности, то есть по частотности их нахождения на странице с разными статьями. Так, фото-, аудио- и видео-фрагменты связаны с темой сообщения и относятся к наиболее релевантным элементам, они могут встретиться читателю только в одной конкретной статье. Ссылки на статьи похожей тематики (Related Coverage) также обладают высокой степенью релевантности, однако встречаются уже в целом ряде статьей, относящихся к одной теме. Менее релевантны предложения о подписке на новости или на само издание (Sign Up for the Sports Newsletter), а также блоки рекламы, включающие текстовые, фото- и видео-фрагменты (MUZO Curious about Emeralds? Find out more about Colombia’s gem-cutting tradition). Самой меньшей степенью релевантности обладают ссылки-иконки, позволяющие поделиться новостью в социальных сетях (Tweet), или ссылки-иконки технического характера, дающие возможность распечатать или сохранить статью (Save). Они встречаются в каждой статье выпуска, вне зависимости от рубрики или темы сообщения.

Методика трехуровнего лингвистического анализа рекламных текстов

Рекламный дискурс, лингвистический анализ, семантический уровень, прагматический уровень, ассоциативно-образный уровень.

В качестве материала для комплексного анализа нами выбрана рекламная серия, посвященная средствам для ухода за волосами торговой марки Organix (OGX). В рекламе продуктов данной торговой марки можно выделить следующие составляющие части: логотип торговой марки, слоган торговой марки, основная картинка, в которую вписан текст рекламы, заголовок и наименование товара, фоновая картинка, дополнительная картинка, слоган рекламируемого продукта и адрес производителя. Проведенный анализ данных компонентов представляет семантический уровень анализа, который является базой для прагматического уровня. На прагматическом уровне анализируется для каких целей автор использует те или лексические и синтаксические единицы. Например, кроме природных ингредиентов, используются слова, выражающие идею натуральности, — прилагательное natural и существительное softness. Связь натуральности и красоты не требует доказательств, поэтому не удивительно использование прилагательного beautiful. Натуральность и красота являются только подоплекой к истинной ценности — здоровью. Причастие nourishing свидетельствует о том, что природные компоненты придают не только красоту волосам, но и делают их здоровым, благодаря питательным веществам, входящим в состав шампуня. Этой же цели служат существительные bounce и shine. Лексические синонимы to boost и to enhance с семантикой повышения эффективности создают положительный образ рекламируемого продукта. На ассоциативно-образном уровне актуализируются следующие образы: 1) натуральные компоненты шампуня сделают ваши волосы красивее, 2) красивые волосы — это здоровые волосы и др. Перечисленные образы воплощают главную мысль рекламодателя: «Если хочешь, чтобы твои волосы были красивыми, здоровыми и готовыми к укладке в домашних условиях — покупай наш шампунь».

Личные местоимения и стратегия мистификации в англоязычном художественном дискурсе

Личные местоимения, функции личных местоимений, художественный дискурс, стратегия мистификации, контекст.

Местоимения являются частью речи, обладающей предельно обобщенным значением, которое дифференцируется только в контексте. Даже в отдельно взятом языке местоимения выполняют разнообразные прагматические и грамматические функции. Английские собственно-личные местоимения 3 лица he, she, it, they могут употребляться анафорически, референциально, интродуктивно и т. д.
В художественном дискурсе местоимения играют большую роль в реализации авторских стратегий, осуществляющих речевое воздействие на читателя.
В данном исследовании рассматривается стратегия мистификации в англоязычном художественном дискурсе и роль собственно-личных местоимений 3 лица в ее реализации. Стратегия мистификации заключается в намеренном сокрытии истины, в сознательном введении в заблуждение. Специфика данного стратегического акта заключается в том, что конечные цели отодвинуты во времени. В данной стратегии выделяются две тактики: тактика преувеличения и тактика преуменьшения информации.
Одним из мощнейших лексических средств реализации тактики преуменьшения информации является использование собственно-личных местоимений 3 лица в их референциальной функции при отсутствии референта в данном контексте.
Материалом для исследования послужили произведения С. Кинга (S. King) «Оно» («It»), Р. Гэлбрейта (R. Galbraith) «На службе зла» («Career of Evil»), А. Кристи (A. Christie) «Почему не Эванс?» («Why Didn't They Ask Evans?»).

Фатическая коммуникация, коммуникативная стратегия, речевая маска, языковая личность, межличностная дистанция.

Фатическая коммуникация является важной составляющей английского речевого общения, позволяющей языковой личности раскрыть себя в творческом ракурсе. Одним из проявлений лингвистической креативности является речевая маска. Вслед за М. В. Шпильман, под ней понимается коммуникативная стратегия, в основе которой лежит временная эксплуатация чужого языкового образа для достижения определенных коммуникативных целей [Шпильман, 2012]. Рассматриваемые в докладе маски осознаются адресатом и не вводят его в заблуждение. Как правило, они возникают спонтанно и используются кратковременно. Если фатическое общение протекает в унисон, то часто в ответной реплике тоже используется речевая маска.
В ходе исследования были выделены три типа масок: профессиональные, социокультурные и этнокультурные. Наиболее значимыми при их создании являются лексические и фонетические языковые средства. Фонетические средства позволяют создавать обобщенные образы представителей разных классов и иностранцев. Лексические средства включают профессиональную терминологию, статусные или профессиональные обращения. Грамматические средства используются реже, среди них можно отметить употребление глаголов в третьем лице вместо второго лица при обращении к адресату, неверное употребление глагольных форм. Речевые маски регулируют межличностную дистанцию, способствуя сближению при установлении контакта, а также дистанцированию, позволяя поддерживать доброжелательные отношения при оказании коммуникативного давления, в частности, при выражении побуждения.
Шпильман М. В. Об особенностях использования языковой личностью разных типов речевых масок // Уральский филологический вестник. Серия: Язык. Система. Личность: лингвистика креатива, 2012. Вып. 3. C. 78–82.

Коммуникативный типаж, лжец, межличностные коммуникативные установки, внеличностные коммуникативные установки, прагматика.

Доклад выполнен в русле теории речевого общения, проводится коммуникативно-прагматический анализ англоязычного неискреннего дискурса. В своих предыдущих работах на основе изучения английского и русского бытового диалога авторы предложили две пересекающихся классификации коммуникативных типажей лжеца. Первая классификация базируется на различии мотивационной доминанты говорящего и включает пять типажей лжеца — лжец-«преступник», лжец-«нарушитель морали», лжец-«демонстративный тип», лжец-«фатический тип» и «лжец, оберегающий личную автономию». Во второй классификации по признаку бенефактивности лжи различается корыстный и бескорыстный («великодушный») лжец. Настоящий доклад посвящен проверке гипотезы о том, что тип лжеца влияет на выбор коммуникативной установки в диалоге. В некоторых случаях отдается предпочтение одной из межличностных установок (на себя, на адресата или на третьих лиц), а в других случаях — одной из внеличностных установок (на действительность или на языковые средства).

Культурологические дискурсивные практики как триггер модализации (на материале политического дискурса массмедиа)

Дискурсивная практика, культуроним, модализация, культурологическая модальность, дискурс СМИ, политический дискурс.

Данная работа посвящена исследованию культурологической модальности, которая реализуется в политическом дискурсе. Культурологическая модальность предполагает выражение субъективного отношения продуцента текста за счет актуализации значений одобрения/неодобрения, обусловленных культурно-ценностными ориентирами того или иного лингво-культурного сообщества. Культурологическая модальность реализуется посредством дискурсивных практик, которые способствуют модализации текста как репрезентанта дискурса. Одним из наиболее ярких примеров реализации культурологической модальности является дискурсивная практика, связанная с использованием культуронимов. Культуронимы трактуются как культурно-обусловленная лексика, отмеченная наличием культурологической компоненты, то есть информации культурно-ценностного плана, совмещенной с языковым значением данных языковых знаков. Реализация дискурсивной практики, в которой оказываются задействованными культуронимы, ведет к модализации дискурса за счет потенциальной способности данного вида языковых знаков выражать оценку, соотносящуюся с ценностными ориентациями социума. Модализация потенциириует экспликацию культурологической модальности, которая усиливает модальность идеологическую, присущую для политического дискурса и являющуюся его неотъемлемой характеристикой. Наряду с культуронимами триггерами модализации, которая порождает культурологическую модальность, может выступать обще- и частнооценочная лексика, а также лексика, именующая культурные ценности лингво-культурного сообщества.
Эмпирическую базу исследования составляют современные, имеющие политическую направленность материалы СМИ Великобритании и США.

Эмоциональное воздействие, темпоральные аспекты, картина природы, антропогенность, временные модели, концепт, событийные глаголы.

При чтении мы не часто обращаем внимание на описание картин природы, хотя они занимают важное место в создании художественного произведения, создавая ту уникальную палитру, на фоне которой происходит повествование, оказывающее эмоциональное воздействие на читателя. Посредством картин природы автор выражает свою точку зрения на происходящие события, свое отношение к героям произведения, доказывая, что человек и природа неразделимы, а эстетическая ценность природы есть результат ее субъективной интерпретации человеком.
Не менее значима роль картин природы в создании временной перспективы повествования, придавая ему развитие и динамику. Лексика с темпоральной семантикой: слова, номинирующие смену дня и ночи, времен года, существительные, маркирующие время дня, дни недели, месяцы в сопровождении соответствующих прилагательных, а также их использование в функции определения придают новые краски произведению, яркие характеристики персонажам, предсказуемость и интерпретативность происходящего (fresh morning breeze, sunny/rainy days, hardships of winter, the winter to survive, spring bringing hope).
Важно отметить роль употребления в повествовании различных временных моделей темпоральных предикатов, значение которых соотносимо с лексикой, репрезентирующей концепт ЖИЗНЬ, а также с событийными глаголами (awakened, started, died, grew, changed, transformed, appeared, opened). Их гармонизация осуществляется в ходе сравнительно-сопоставительных операций на основе широкого использования в антропогенном языке природы процедуры метафоризации, что свидетельствует о тесной связи жизни человека и окружающей его природы, что находит отражение в языке художественного произведения.

Оппозиция «свой-чужой»: власть предрассудков и конфликт ценностей

Оппозиция «свой-чужой», ценности, конфликт ценностей, стереотипы, предрассудки.

Несмотря на предполагаемые современной культурой достаточно широкие рамки терпимости, проблема взаимоотношений англичан и выходцев из мусульманских стран не теряет своей остроты. Мощный поток мигрантов вызывает у многих коренных англичан резко отрицательную реакцию на «чужих». Большую роль при этом играют предрассудки, которые выступают в виде установок предвзятого или враждебного отношения к представителям определенных этнических групп и их. Для предрассудков характерно бездумное негативное отношение ко всем членам группы или большей ее части. Любой молодой человек азиатской внешности воспринимается как опасное «пугало», the tabloid archetype of a contemporary bogeyman. В сознании многих англичан автоматически выстраивается следующая цепочка: …the magic words were Pakistani national living in London. Pakistani meant Muslim. Muslim meant suspicion. Такой человек подозрителен, непредсказуем и потенциально опасен. Эмоциональным источником предрассудков является испуг и неопределенность, возникающие в результате фрустрации. Такое эмоциональное состояние ведет к т. н. «смещенной агрессии», поиску «козла отпущения», что находит свое выражение в сочетании an excuse to go paki-bashing, содержащем уничижительно-оскорбительную лексему paki. Выбор номинации зависит от ситуации и ее участников; интересны комментарии персонажей относительно различия между словами Asian и Asiatic, последнее из которых имеет отрицательную коннотацию. Особого внимания заслуживает относительно новое понятие apologetic racism. Материал исследования подтверждает, что многие стереотипы и предрассудки основываются на наличии негативных чувств в отношении членов чужой группы, воспринимаемых как носители ценностей, угрожающих базовым ценностям собственной группы.

Ирония, троп, импликация, ценностная картина мира, интенциональность,

В лингвистике ирония традиционно понимается как один из оттенков комического, форма обмана, притворства, которая вербализует насмешку под видом похвалы. В стилистике и риторике ирония трактуется как троп, в котором преднамеренно утверждается противоположное тому, что говорится. В рамках прагматического подхода феноменом осмысления обратной пропозиции объясняет иронию c позиций принципа кооперации и теория разговорных импликатур, разработанной Г. П. Грайсом. В докладе ирония рассматривается с точки лингвокультурологии и когнитивной прагмалингвистики. Это позволяет рассматривать ее как один из способов эмоционального мышления, объективизацию ценностной картины мира говорящего. В докладе рассматриваются возможные объекты и возможные пропозиции иронической псевдопохвалы, ее илокутивная и интенциональная природа. Отдельно рассматривается эффект перлокуции и автоперлокуции в ироничной «похвале» и влияние этого аспекта на интенциональную природу высказывания. Исследование проделано на материале английского языка.

Специфика языковой интерпретации в искусствоведческом дискурсе (на материале английского языка)

Искусствоведческий дискурс, интерпретация, оценка, классификация, когнитивный механизм.

В настоящее время представляется актуальным исследовать искусствоведческий дискурс в рамках антропоориентированной когнитивной парадигмы, которая предполагает его анализ с точки зрения актуализации интерпретирующей функции языка. Н. Н. Болдырев выделяет три основных типа интерпретации, которые реализуют три ее главных функции: селекции, классификации и оценки [Болдырев]. Селективная функция интерпретации определяет выбор лексических единиц, репрезентирующих концептуальную систему автора искусствоведческого текста, которая формируется в ходе его профессиональной деятельности и во многом определяется образной спецификой передачи информации при создании и восприятии произведения искусства. Классифицирующая интерпретация широко представлена в искусствоведческом тексте и тесно связана с функцией оценки. Анализ искусствоведческого текста позволяет говорить о правомерности выделения дискурсивных сегментов классификации (термин А. И. Варшавской).
Реализация оценочной функции интерпретации в искусствоведческом тексте обусловлена коммуникативной интенцией его автора, которая в большой степени определяется тем, чтобы способствовать пониманию произведения искусства реципиентом. В основе понимания произведения искусства лежат два значимых аспекта: эмоциональный (сопереживание художнику) и рациональный (осознание идеи произведения). В качестве когнитивных механизмов формирования смысла в процессе оценочной интерпретации выступают профилирование, концептуальная метафора, сравнение и др.
Болдырев Н. Н. Интерпретирующая функция языка // Вестник Челябинского государственного университета. 2011. №33 (248). Филология, искусствоведение. Вып. 60. С. 11–16.

Особенности актуализации самопрезентационных тактик, связанных с концепцией Little Englandism

Самопрезентационные тактики, национальная идентичность, Малая Англия, дискурс, самоидентификация.

В докладе сделана попытка проанализировать особенности самопрезентационных высказываний британцев, содержащих компонент Little Englander, в свете экстралингвистических факторов.
Анализ словарных дефиниций показывает, что Little Englander — это словарная единица с отрицательно-оценочным значением, использующаяся в отношении человека, уверенного в превосходстве Англии и всего английского, настороженно относящегося к иностранцам и поддерживающего политику изоляционизма.
Данные словарей подтверждаются многочисленными примерами употребления словосочетания Little Englander в прессе и на страницах блогов как негативно окрашенного ярлыка, применяемого в рамках обвинительной или атакующей стратегии.
Однако имеется достаточно большое количество высказываний, в которых Little Englander используется говорящим в качестве способа самоидентификации в рамках самопрезентационной стратегии илитактики и может приобретать положительную оценочность при сопоставлении с другими идентичностями (Big Englander, European, imperialist). В таких высказываниях говорящий может идентифицировать себя как Little Englander — приверженца Малой Англии, концепции локальной идентичности, возникшей как результат развития английского анти-имперского национализма на фоне процессов деволюции, растущей миграции, глобализации и критики Евросоюза. Интересны также случаи, где говорящий временно «примеряет» на себя малоанглийскую идентичность или дистанцируется от нее.

Идеологизация массового сознания как интенциональная категория кризисного дискурса

Кризисный дискурс, идеологизация, интенциональность, коммуникативные стратегии, коммуникативные тактики, приемы.

Современный мир сталкивается с большим числом кризисов и вынужден искать пути их разрешения. Зачастую, средства массовой информации предпринимают попытки организовать новостное пространство, используя технологии идеологизации массового сознания в условиях кризиса. Актуальность исследования идеологизации как интенциональной категории обусловлена необходимостью определения и изучения стратегий идеологизации массового сознания в кризисных ситуациях, реализации некоторых коммуникативных цепочек «цель — интенция — стратегия — тактики — приемы» в условиях кризисной коммуникации, а также стратегий кризисной коммуникации в целом. Потребность описания стратегий идеологизации массового сознания как части дискурса кризисных ситуаций продиктована необходимостью изучения когнитивных и коммуникативно-прагматических механизмов, лежащих в основе мыслительной деятельности человека. Прагматическая направленность кризисного дискурса, его конкретная установка на получателя информации определяет не только отбор языковых средств, но и способ их подачи и организации; выбор смыслов и их оттенков в соответствии с формой речи (репортаж, инструктаж, статья, обращение к народу и т. д.). В современном глобальном коммуникативном пространстве кризисные ситуации используются для реализации политических амбиций, целей. Кризисная коммуникация даже в случае природных кризисов идеалогизируется, а сама ситуация используется как повод для политических спекуляций. Делается вывод о том, что наряду с информативной функцией (сообщение о кризисе, возможных проблемах и путях его преодоления), дискурс кризисных ситуаций выполняет и воздействующую функцию, оказывает сильное идеологическое воздействие на массовое сознание.

Соматизм волос/волосы в германской, славянской и кельтской фразеологии

Как известно, для классификации соматизмов как компонентов идиом используется признаковый подход. Основными типами соматизмов, представленных во фразеологии, являются тело как таковое, части тела, части частей тела, органы, кости, телесные жидкости, отверстия, определенные участки или места, покровы (волосяной, кожный, роговой), чужеродные образования (например, сыпать соль на раны, бельмо на глазу) [Козеренко, Крейдлин 2011: 59]. Данный доклад посвящен варьированию формы и сопутствующему изменению значения идиом с компонентом-соматизмом волос/волосы во фразеологии германских, славянских и кельтских языков.
Фразеологизмы различных языков группируются по таксонам и семантическим полям, точнее, семантическим сетям (ср. рус волосы дыбом, серб. kosa na glavi se diže/digne, tóg an ghruaig de ceann duine 'поднять волосы с чьей-л. головы'). На материале корпусов русского (НКРЯ), английского (BNC, COCA), немецкого (DWDS), сербского и хорватского (Korpus savremenog srpskog jezika — Matematički fakultet, Hrvatska jezična riznica) и ирландского (Nua-Chorpas na h-Éireann) рассматриваются модификации формы, изменение значения и стилистической принадлежности соматических идиом, а также регулярность их употребления. Поднимается вопрос о том, в каких случаях изменение формы соматической идиомы можно отнести к морфологическим модификациям (по Д. О. Добровольскому), а в каких — к словоизменительной парадигме (по Е. И. Дибровой). С этой проблемой напрямую связано уточнение фиксированности/нефиксированности порядка слов идиом и, в частности, влияние перемещения (по Н. Хомскому) на актуальное членение.
Литература Козеренко А. Д., Крейдлин Г. Е. Фразеологические соматизмы и семиотическая концептуализация тела // Вопросы языкознания, № 6, 2011. С. 54–66.

Использование статистических методов при анализе книжных фразеологических единиц

Книжные фразеологические единицы, сравнительное языкознание, квантитативная лингвистика, фразеологические трансформации, частотность употребления фразеологизмов, регулярные выражения.

Фразеология практически не бралась в качестве объекта изучения квантитативных исследований, что предоставляет широкое поле для изучения и выявления определенных закономерностей, связанных с функционированием фразеологизмов в языке и речи. Несмотря на многочисленные работы по изучению статистических закономерностей функционирования лингвистических единиц в процессе построения текста, квантитативные характеристики этих элементов определены недостаточно.
Современные информационные технологии дают большой простор для проведения различных исследований, направленных на статистический подсчет какого-либо лингвистического явления. Значительные вычислительные мощности позволяют обрабатывать большие массивы данных. В ходе нашего исследования нами было отобрано по 30 фразеологических единиц книжного стиля из Англо-русского словаря под редакцией А. В. Кунина, Русско-английского словаря под редакцией С. И. Лубенской и Немецко-русского словаря под редакцией Л. Э. Биновича. Данные единицы были обработаны с помощью программного обеспечения «Google Ngram Viewer» позволяющее отслеживать частотность употреблений не только отдельных фраз, но и словосочетаний, а также фразеологических единиц. Программа производит поиск по обширной библиотеке «Google Books» и отмечает количество употреблений рассматриваемой единицы. Другим инструментом поиска и отбора фразеологизмов являются регулярные выражения — формальный язык поиска и осуществления манипуляций с подстроками в тексте, в его основе лежит использование метасимволов. В контексте использования регулярных выражений метасимвол означает выполнение операции. В ходе нашего исследования мы также столкнулись с некоторыми особенностями поиска фразеологизмов с помощью данного инструмента.

«Рассуждение о методе» Р. Декарта и политика в отношении французского языка в XVII в.

Декарт, история и политика французского языка, Академия, салоны, Сорбонна.

В докладе рассматриваются биографические и культурно-исторические основания того лингвистического переворота, который совершил Рене Декарт (1596–1650), решив опубликовать манифест «новой философии» «Рассуждение о методе» (1637) не на латыни, языке сорбонновской традиции, а на современном французском, нацеливаясь при этом среди прочего на новую читательскую аудиторию — «ученых жен». Сделав выбор в пользу французского языка, Декарт стремится не только к тому, чтобы сделать философию более доступной (в эстетическом плане), но и более демократической (в социально-политическом плане), открывая ее, среди прочих заинтересованных лиц, «ученым женам», исключительно влиятельной читательской аудитории, господствующей в салонной культуре Парижа. Сделав свой выбор, Декарт стремится не только к тому, чтобы на свой лад ответить на социально политический заказ со стороны власти, выраженный, прежде всего в создании «Французской Академии» (1635), призванной упорядочивать литературный французский язык в духе парижского абсолютизма, но и поставить под вопрос «философию Сорбонны», обладавшую исключительной монополией на язык истины. Сделав этот выбор, Декарт не только подхватывает некоторые положения о «Защите и прославлении французского языка» (1549) Ж. дю Белле (1522–1550), но и перекликается с лингвистической концепцией К. Ф. Вожла (1585–1650), где определяется понятие «bon usage», которому соответствует ключевое понятие «Рассуждения о методе» — «bon sens».
1. Бадью А. О французском языке как опустошении // Логос. 2011 № 5–6. C. 22–34.
2. Деррида Ж. Если есть место переводу. Философия на национальном языке // Там же. 114–133.
3. Derrida J. S’il y a lieu de traduire.II. // Derrida J. Du droit la philosophie. Paris : Galill, 1990. P. 311–342.

Субъектно-объектные отношения как экспликация стадиальности процесса языковой эволюции

Субъектно-объектные отношения, семантический анализ, языковая эволюция, индоевропейское предложение-высказывание, диахрония.

В основе методологии диахронического языкознания со времен А. Гердера лежит принцип историзма, получивший в современный период «понимание, выходящее далеко за рамки сравнительно-исторических грамматик, объектом которых является язык в аспекте его развития (В. Н. Топоров). Игнорирование этого принципа, равно как и всего процесса языковой эволюции приводит к существенным упущениям при анализе особенностей предикатных компонентов, составляющих ядерный центр субъектно-объектных (S-O) структур и. е. предложения-высказывания, существующих на современном этапе. Опора на S-O отношения, «связанные с выражением в языке универсальнейших категорий человеческой мысли» (В. М. Жирмунский) позволяет с большей точностью подойти к вопросам выявления семантического статуса предикатного ядра, чем это имеет место в исследованиях, ориентированных на рассмотрение последнего в рамках категории «переходность/непереходность», сфокусированной в большинстве случаев на установление только формальных разграничений.
Привычное невнимание к роли семантического фактора, сопряженное с полным игнорированием факта поэтапности (стадиальности) языковой эволюции приводит Дж. Николс к определению русских безличных конструкций как структур со «смещённым субъектом», а личных английских (типа I like) как центральных и,таким образом, как исходных. Между тем, как показывает эмпирический материал, позволяющий судить об эволюции и. е. предложения от «активного» строя (характеризовавшегося отсутствием субъектно-объектного противопоставления) к «номинативно-аккузативному» (предполагающему максимальное развитие субъектно-объектных отношений), английские образования следует относить к позднейшей III-й стадии, а русские — ко II «каузативно-безличной», на которой в английском еще существовала безличная структура Me lika.

Личные средства авторизации в научном тексте (на материале трудов И. К. Аделунга)

Научный текст XVIII в., личные средства авторизации, автор в научном тексте XVIII в., И. К. Аделунг, личные местоимения I л. ед. ч, и I л. мн. ч, эксплицитная авторизация, адресат и адресант.

Анализ работ И. К. Аделунга «Umstndliches Lehrgebude der deutschen Sprache» (1782), «ber den deutschen Styl» (1785–1786) позволил выделить ряд особенностей употребления личных средств авторизации в научном тексте XVIII в. Грамматист стремится вовлечь читателя, адресата в процесс изучения языка, в когнитивный мир автора. Таким образом, фигура автора-учителя играет важную роль в процессе описания, объяснения основ немецкого языка того времени. В результате функционально-семантического исследования было установлено, что И. К. Аделунг достаточно часто прибегает к прямому самообозначению при помощи I л. ед. ч., что делает возможным выделение основных групп значений, выражаемых данными формами. Характеризуя эксплицитную авторизованность в научном тексте, также удалось отметить местоименно-глагольные формы I л. мн.ч. и их функции. Полученные данные позволили сделать вывод о том, что личные средства авторизации позволяют автору не просто обозначить себя в тексте, не только фокусируют внимание адресата, но и помогают отразить суть научного сообщения.

Имя существительное в функции обстоятельства времени (на материале староиспанских деловых писем)

Общее значение обстоятельства времени — темпоральность. Частные значения — положение на оси времени, длительность, частотность. На материале староиспанских деловых писем в докладе анализируются обстоятельства времени, выраженные структурами, в состав которых входят существительные/именные группы. Обстоятельства времени рассматриваются в двух парадигмах: обстоятельства времени событий, описанных в тексте, и обстоятельства создания самого письма. Обстоятельства времени могут быть выражены эксплицитными и имплицитными темпоральными указателями. Эксплицитные указатели — это номинаторы реального времени. К имплицитным относятся имеющиеся в тексте образные или ретроспективные индикаторы. В эксплицитных различаются конкретные и неконкретные значения. Конкретные значения подкрепляются числовыми параметрами; неконкретные таких уточняющих элементов не имеют. Например:
Конкретное значение локализованности на временной оси — …vuestras reverençias paterrnidades quieren haser algund acto el domingo que viene, que será XXI deste mes. — Письмо инквизиторам 1506 г. — «Ваши преподобия хотят совершить судебную процедуру в следующий понедельник 21 числа текущего месяца».Неконкретное — Conde pariente al tiempo de mi partida de Toledo os hize saber las cavsas porque avía determinado mi venida a еsta cibdad. — Письмо Карла I 1529 г. — «Дорогой граф во время моего отъезда из Толедо я Вам сообщил причины, по которым я определил мой приезд в этот город».Обстоятельства времени в датировке староиспанского делового письма вербализуются следующими элементами: хронокомпонентом — эксплицитными темпоральными указателями: день недели + число (цифровое выражение/имя святого) + месяц + год (по системе ЭРА/по христианскому летосчислению), имплицитными темпоральными указателями; теокомпонентом.

Функционирование лексемы jâr ‘год’ в «Старшей Ливонской Рифмованной хронике»

Средневерхненемецкий, «Старшая Ливонская Рифмованная хроника», синтаксис, датировка, формульные структуры.

«Старшая Ливонская Рифмованная хроника» («Die ältere Livländische Reimchronik») — анонимный рифмованный источник, состоящий из 12017 строк и написанный в конце XIII в. на средненемецком диалекте. В нем описывается деятельность Немецкого ордена в Прибалтике в 1143–1290 гг.
На этот объем текста приходится всего 45 реализаций лексемы jâr ‘год’. Из них лишь 3 примера являются точными датами. Ещё в 6 случаях используются контекстуально зависимые уточнители времени действия: грамматикализованная генитивная конструкция des anderen jâres ‘на следующий год’, а также предложные конструкции с дативом in dem anderen jâre ‘на следующий год’ и an dem vierden jâre ‘на четвертый год’.
Вероятно, автору «Хроники» было важнее не точно датировать событие, но указать, сколько оно продлилось, или сколько времени прошло с предыдущего аналогичного действия. Этим объясняется то, что в большинстве случаев (34 примера) лексема jâr в сочетании с количественным числительным и дуративным глаголом употребляется для уточнения длительности действия. В качестве сказуемых таких предложений часто функционируют глаголы со значением ‘править, управлять’: des landes râten ‘править страной’, daz lant verstân ‘управлять страной’, meister/houbet sîn ‘быть магистром/главой’, daz ingesigel trâgen ‘носить печать магистра’.
 Можно предположить, что несколько строк, описывающие правление магистра, являются структурной единицей «Хроники». Такая структурная единица включает в себя обстоятельство времени, указывающее на начало или окончание правления магистра, перечисление его положительных качеств и добродетелей, а также совершённых им во время правления дел. Подобная формульная структура может находиться как при введении нового действующего лица, так и при описании его смерти.

Функциональная семантика, историческая прагматика, героический дискурс, модальность, долженствование.

Древнеанглийский глагол sculan обладал сложной семантической структурой, включавшей целый ряд модальных оттенков долженствования, что нередко вызывает трудности при определении его значения. Он ранее других протомодальных глаголов утратил черты полнозначного глагола (значения денежного или иного долга) и приобрел абстрактные значения морального долга и обязательства, налагаемого некой внешней силой (Судьбой, Богом, законом, обычаем, обстоятельствами, говорящим). Приобретение им значения долженствования органически привело к выполнению им важной для его дальнейшего развития функции выражения процесса в будущем, который с учетом модального компонента имел оттенки неизбежности или предопределенности. Наблюдается также различное смысловое наполнение отдельных форм sculan.
С точки зрения функциональной грамматики формы настоящего времени могли передавать как отсутствие, так и присутствие футурального значения. Аналогично формы прошедшего времени могли передавать фактивное или нефактивное обязательство, выступая в роли грамматических маркеров разных типов придаточных предложений, а также утрачивать временную соотнесенность.
Aктуальный в настоящее время историко-прагматический подход к развитию модальных глаголов требует тщательного контекстного изучения их функциональной семантики в различных типах дискурса для дополнения и уточнения сведений об их семантическом содержании в определенную эпоху. Эпос о Беовульфе, который по содержанию и идеологии можно определить как героический, содержит примеры различных оттенков долженствования (моральный долг, неизбежность, предопределенность, вынужденная необходимость и др.), прагматически обусловленных употреблением sculan в характерных для данного жанра речевых актах, а также их когнитивной и коммуникативной составляющими.

Способы выражения пассивности в среднеанглийской поэме «Сэр Орфео»

Среднеанглийский период, аналитические формы, страдательный залог.

В древнеанглийский период пассивное значение в английском языке передавалось с помощью составного именного сказуемого, представлявшего собой сочетания глаголов-связок bēōn/wesan и weorþan с причастием II. Сказуемое с глаголом weorþan передавало значение пассивного действия, для сказуемого с bēōn/wesan было характерно еще и значение состояния. Сложение отдельной аналитической формы страдательного залога началось в среднеанглийский период. Изменения лексического состава привели к исчезновению глагола wurthen, укрепив таким образом позицию сочетания ben/wesen + причастие II, что привело к грамматизации этой формы в системе языка в конце среднеанглийского периода. В английском языке существуют и некатегориальные способы выражения пассивности, представленные глагольными финитными, инфинитивными и герундиальными конструкциями, а также семантическими, синтаксическими и словообразовательными средствами. Анализ среднеанглийской поэмы «Сэр Орфео» позволил установить, что в данном произведении преобладали сочетания ben/wesen + причастие II, выражающие состояние: … dale was ther non y-sene (‘… холмов там не было видно’), однако были выявлены и случаи описания действия: … folk that were thider y-brought (‘… люди, которые были туда приведены’). Изученный материал показал и наличие некатегориальных способов выражения пассивности — причастных конструкций с пассивным значением, которое реализуется самим причастием, не имеет формального выражения и принадлежит смысловому содержанию причастия: For now Ichave mi quen y-lore (‘Поскольку сейчас моя королева для меня потеряна’). Проведенное исследование позволило установить четкую тенденцию к грамматизации аналитической формы страдательного залога и сложению современных некатегориальных способов выражения пассивности уже в XIV в.

Связи в триаде «действительность — язык — человек» надо рассматривать в историческом ракурсе. 
Целью нашей статьи является рассмотрение становления и развития некоторых глаголов синонимического ряда, выражающего процессы говорения. Ведущим фактором их закрепления, является намерение говорящего использовать данные глаголы в коммуникации. Относительное знание опосредовано человеческой природой или структурой человека как живого организма, его внутренней динамикой и характером его взаимодействий с внешним миром. Согласно Матуране, познание не является средством приобретения знания об объективной действительности, оно служит активному организму в его приспособлении к опытному миру. Глаголы, описывающие ситуацию общения, насчитывают сотни единиц. Данные лексемы обозначают различные аспекты коммуникации — произнесения, означивания, выражения. Ядерным глаголом, представляющим все коммуникативное поле говорения, является глагол to say. Соответственно, все глаголы данного синонимического ряда (to say, to speak, to tell) акцентируют различные аспекты концепта «говорения». Становление синонимического ряда с доминантой to say происходило в диахронии на фоне конфликта омонимов.
Таким образом, становление синонимического ряда глаголов было обусловлено интерпретацией наблюдателя. Если обратиться к «корням» познания и, далее, коммуникации, то можно понять, что первейшей потребностью организма относительно среды является его пространственнаялокализация. Эти процессы формируют когнитивную структуру, описывающую соответствующую взаимодействия организма со средой.

Аподемика как один из жанров литературы путешествий в Германии XVIII в.: коммуникативно-прагматические черты

Аподемика, руководство к путешествию, прагматика, структура текста.

Аподемика или «руководства к полезному и приятному путешествию» — это особый жанр литературы путешествий (Reiseliteratur, travel literature), сформировавшийся в начале XVII в. на фоне возросшего интереса к образовательным поездкам (Bildungsreisen) и достигший своего расцвета к концу XVIII в. — времени популяризации путешествия как вида деятельности. В отличие от «путевых заметок» или «романов-путешествий» данный жанр нацелен не на читателя, узнающего о ходе путешествия «из первых уст», а непосредственно на путешественника и представляет собой сборник практических советов с целью подготовки к путешествию и преодолению возможных невзгод во время пути. Данный факт сближает жанр «руководства» с учебником, инструкцией или путеводителем, однако ввиду своего ярко-выраженного рефлексирующего и поучительного характера существенного от них отличается. «Rathgeber fr junge Reisende», выпущенный немецким писателем и книготорговцем Й. Г. Хайнцманном в 1793 г. представляет собой типичное произведение жанра аподемика: в качестве значимых элементов структуры выделяются предисловие, основная часть, заключение и приложение. В предисловии формулируются цели написания книги, основная часть состоит из непосредственных советов путешественнику (преимущественной конструкцией выступает der Reisende soll…), заключение носит подытоживающий, общефилософский характер, в приложении приводится регистр имен собственных и понятий, упомянутых в книге.

Метатекстовые структуры как элемент научного дискурса в переводах Ноткера Немецкого

Метатекст, научный дискурс, древневерхненемецкий, Ноткер Немецкий, аргументация.

В докладе анализируются особенности метакоммуникативных высказываний как элементов научного текста на материале одного из первых немецкоязычных переводов философско-духовной прозы (перевод Ноткера Немецкого трактата Боэция «Утешение Философией» на алеманнский диалект, XI век). Акцентируются особенности метакоммуникации, обусловленные начальной стадией формирования научного стиля на немецкоязычном материале. Особенности переводного текста Ноткера предопределяют широкое понимание термина «метакоммуникация». Универсальной надвременной константой метакоммуникативных «вставок» является их обращенность не к содержанию текстового сообщения, а к различным аспектам самого общения. То есть метакоммуникация служит целям структурирования и оптимизации процесса общения и контроля над «успешностью» течения диалога. В структурно-грамматическом плане метатекстовая информация различна по объему и форме воплощения: от отдельных словоформ до текстопредложений. Формальная организация метакоммуникации неразрывно связана с функциональной нагрузкой как в рамках отдельного текстового фрагмента, так и в общей структуре макротекста. Экспликация отдельных речемыслительных шагов участников диалога, а также переходы от одного тематического блока дискуссии к другому получают более развернутое речевое представление и имеют форму развернутых субъектно-предикатных структур. Второстепенные замечания о самой форме речи, отступления от основной тематической линии диалога и оговорки имеют предикативно свернутые формы инфинитивных и причастных оборотов или представляют собой лишь отдельные словоформы. Независимо от способа представления метатекстовые вставки сохраняют эгоцентрическую валентность на говорящего и обращенность к адресату и неизменно вносят в переводной черты научного стиля.

Лингвистические средства выражения оценки на примере средневерхненемецкого рыцарского романа

Рыцарский роман, языковая оценка, выражение оценок, средневерхненемецкий язык, история языка.

Языковая оценка понимается как выражение отношения говорящего к предмету речи различными средствами языка: лексического и синтаксического уровня. Роль оценки заключается в том, чтобы сопоставить предметы и события с нормативной картиной мира. В языковой оценке тех или иных объектов находят отражение представления субъектов оценки о нормах и ценностях. Система ценностей не является раз навсегда данной и неизменной, поэтому для понимания систем ценностей представителей той или иной культуры недостаточно ее изучение в синхронии, необходимо также исследование средств выражения оценки и в диахронии.
Традиционно выделяется два основных типа оценки: рациональная (однослойная, имеющая идеологические, нравственные, религиозные мотивы и выражемая в абстрактных положениях мышления, в мировоззрении, в манере поведения героев художественного произведения) и эстетическая (двуслойная, неотъемлимыми сторонами которой являются объективная (рациональная), называемая ценностью, и субъективная (эмоциональная), называемая оценкой).
Доклад посвящен анализу различных языковых средств выражения оценки, лексических и грамматических. Самый обширный пласт оценочной лексики представляют прилагательные и наречия, однако оценочную составляющую могут содержать и существительные. Лексические средства зачастую сложно отделить от словообразовательных, поэтому словообразовательные модели также являются объектом анализа в докладе. Рассмотрение различных структурных особенностей построения предложения позволяет проследить выражение оценочного значения на синтаксическом уровне. К синтаксическому уровню также относятся такие фигуры, как риторический вопрос, синтаксический параллелизм, лексический повтор и сравнение, которые также присутствуют в арсенале оценочных средств средневерхненемецкого языка.

Позднесредневековые немецкоязычные кулинарные собрания, интернациональные рецепты, заимствования.

Среди названий блюд первых немецкоязычных кулинарных собраний встречаются слова иностранного происхождения — заимствования из латыни, итальянского, французского языков. Например, слово «galrey» имеет латинкие корни (от mlat. geladria, gelatus) и упоминается впервые в форме «galreide» в Баварии в 1214 г. Обобщенные названия бульонов и соусов «jüssel» и «salse»восходят к mlat. juscellum и salsa. Слово «agraz» созвучное с провансальским agras и с среднелатинским agresta и первоначально означает «сок неспелого винограда». Agras наывались соусы и бульоны с кисловатым привкусом, которые производились из свежего винограда или фруктов кислых сортов: agraz (BvgS: 35). «Condiment» происходит от латинского condimentum «специи» и означает «пряный бульон или соус»: condiment (BvgS: 22).
Наименование блюда «bastede» имеет общие корни со словом «Pavesen, Povesen», имеющим итальянское происхождение и означавшим изначально большой щит, упирающийся длинным железным наконечником в землю, что придавало ему прочность и за счет чего он мог служить прикрытием сражавшемуся воину: bastede (RfK: 39).
«Blancmanger, Blamensir» имеет французскую этимологию (blanc manger — дословно «белое кушанье»): blamensir, blamenser (BvgS: 3). 
Понятие «latwerge» пришло через среднелатинский electuarium из греческого eleikton, eleikta «лекарство, растворяющееся во рту», и в Средневековье имело множество значений. Чаще всего им обозначали сгущенный фруктовый мусс. Вместе с тем, оно может служить наименованием пряного соуса: latwergen (BvgS: 85).
Происхождение некоторых наименований блюд основано на ошибках при слуховом восприятии иностранных слов. Так из латинского названия древнеримской жертвенной облатки libum возник немецкий «Lebkuchen».

Особенности экскламативных конструкций (на материале либретто Р. Вагнера и романа Готфрида Страсбургского «Тристан»)

Цель анализа — выявить структурные и семантические особенности экскламативов с учетом контекстной обусловленности их использования в художественном тексте (на примере либретто Вагнера «Тристан и Изольда» и романа «Тристан» Готфрида Страсбургского). В докладе рассматриваются различные подходы к исследованию восклицательных предложений.
Ф. Д’Авис отмечает, что экскламативы невозможно определить с помощью простых формальных средств, таких как порядок слов. При этом важную роль играет функциональное объяснение, согласно которому, в восклицательном предложении говорящий выражает свое удивление тем, что некоторое положение вещей, описанное в высказывании, не отвечает его/ее ожиданиям (d’Avis:2013:171).
Х. В. Эромс обращает внимание на особую экскламативную интонацию, которая оказывается его главной отличительной характеристикой (Eroms:2000:113).
В. Г. Адмони предлагает широкое определение экскламатива и отмечает, что в восклицательном предложении наиболее остро проявляется повышенно-эмоциональное содержание высказывания. Он также выделяет особую категорию предложений, не выполняющих коммуникативной задачи и выражающих только эмоциональное состояние говорящего, в виде таких предложений могут выступать, например, междометия (В. Г. Адмони:1973:205).
С точки зрения структурных особенностей наибольший интерес в либретто Рихарда Вагнера и «Тристане» Готфрида Страсбургского (одном из первоисточников произведения Вагнера) представляют, так называемые, w-Exklamativstze (d’Avis:2013:186), т. е. экскламативные предложения c вводными словами на w (wie, wo, wer, was и т. д.). Кроме того, в тексте либретто и средневековом романе широко представлены экскламативные предложения, для которых характерно использование междометий как лексических маркеров эмоционального напряжения героев.

К вопросу о типологических особенностях немецких учебно-научных текстов второй половины XVIII в. (на материале грамматик И. К. Готшеда и И. К. Аделунга)

Европейское просвещение, грамматика, немецкий язык, И. К. Готшед, И. К. Аделунг, типология текста.

Иоганн Кристоф Готшед (1700–1766, Gottsched) — представитель раннего немецкого Просвещения, чья деятельность в области языкознания внесла существенный вклад в дальнейшее развитие немецкого языка. Готшед способствовал популяризации немецкого языка во всех сферах жизни, а потому стремился к созданию общеупотребительной языковой нормы. Он выступал против употребления латыни в образовательной сфере, ярким примером может послужить его грамматика для молодежи «Kern der deutschen Sprachkunst, aus der ausführlichen Sprachkunst» (1753).
Иоганн Кристоф Аделунг (1732–1806, Adelung), продолжатель дела Готшеда, становится ведущим грамматистом и лексикографом конца XVIII в. Его книга «Deutsche Sprachlehre zum Gebrauch der Schulen in den Königlichen Preußischen Landen» (1781) была составлена для преподавания немецкого языка в школах и на протяжении длительного времени пользовалась огромным авторитетом.
В докладе рассматриваются два произведения второй половины XVIII в., посвященные одному аспекту языка — грамматике, ее осмыслению. Особое внимание уделяется терминам Sprachkunst и Sprachlehre, приведенным в названиях грамматик Готшеда и Аделунга, трактовкам основных характеристик языка, а также различию между выделяемых учеными частями грамматики.

Трактат И. Г. Зульцера «Unterredungen ber die Schnheit der Natur» и его перевод на русский язык: к вопросу об истории понятия «вкус»

Формирование перечня научных понятий и категорий представляет собой одну из главных исследовательских проблем в истории русского языка XVIII в. Для философской науки и эстетики важной категорией является понятие вкуса.
История понятия «вкус» в русском языке не так проста, как может показаться на первый взгляд. Напр., в Домострое встречается только глагол «вкушать». В языке М. В. Ломоносова лексема «вкус» встречается в основном в значении вкуса пищевого, тогда как в эстетических сочинениях конца XVIII в. категория вкуса становится весьма популярной (Н. М. Карамзин, А. Ф. Мерзляков, Л. Г. Якоб). В становлении эстетической категории вкуса важен факт появления в русском языке абстрактного значения, сфера применения, частотность использования лексемы «вкус».
Обращение к категории вкуса в русских эстетических сочинениях связано с появлением большого числа переводной литературы в России XVIII в. Доклад посвящен особенностям перевода трактата «Unterredungen ber die Schnheit der Natur» И. Г. Зульцера (J. G. Sulzer) на русский язык и в значительной степени затрагивает проблему перевода элементов семантического поля категории вкус.
Зульцер — филолог, философ, один из представителей немецкого Просвещения, последователь Х. Вольфа, представитель докантовской эстетики. Его «Всеобщая теория изящных искусств» (Allgemeine Theorie der Schnen Knste, 1771), является первой немецкоязычной энциклопедией и представляет собой систематическое описание всех областей эстетики. «Unterredungen ber die Schnheit der Natur» — более раннее сочинение, написанное в жанре философского диалога, посвященного гармоничному устройству природы. Трактат написан в 1750 г., переведен на русский язык в 1777 г. В докладе предполагается сравнить особенности перевода контекстов, в которых затрагивается категория вкуса.

Способы номинации писателей (на примере немецких научного и массмедийного дискурсов)

Теория номинации, способы номинации, антропонимы, имена собственные и нарицательные, номинации писателей, научный дискурс, массмедийный дискурс.

Материалом исследования послужили способы номинации лиц определенной профессиональной принадлежности. В процессе исследования был определен корпус лексических единиц, относящихся к ономасиологической группе «номинации писателя» в немецком языке, изучены номинативные процессы в сфере обозначения данной профессиональной группы и заложены основы типологии номинации лиц по их профессиональному признаку. При этом была также выявлена специфика атрибутивного распространения номинаций данной группы с учетом их потенциальных валентных свойств за счет атрибутов разной семантики и степени экспрессивности. Проанализированный материал позволил установить зависимость исследуемого вида номинаций от их принадлежности к определенной функционально-стилевой системе и определить, каким образом принадлежность к разным типам дискурсов — в данном случае научному и массмедийному — влияет на выбор тех или иных номинаций писателя. Выявленные различия между номинациями писателей в указанных дискурсах позволяют отследить механизмы создания образа писателя в разных сферах человеческой деятельности и представления об этом профессиональном сообществе внутри отдельных социальных групп данного социума. Так, в результате анализа была разработана и предложена методика формирования портрета писателя в медийном дискурсе и его профессиональной характеристики в специализированной литературе. Разработанная методика может быть использована при анализе антропонимов, обозначающих представителей других профессиональных сообществ.

Проблема использования (анти)дискриминирующих номинаций различных этносов и гендерных групп активно обсуждается в немецкоязычном социуме. Итоги дискуссий социологов, лингвистов и политологов нередко находят свое отражение в федеральных и локальных нормативно-правовых документах, обладающих юридической силой и предписывающих корректное употребление этно- и гендерно-корректных номинаций в речи. Результаты лексикографического и дискурсивного анализа наименований этносов и гендерных групп свидетельствуют о постепенном вытеснении дискриминирующей лексики из употребления в современном немецком языке и тенденции к использованию политкорректных названий (ср. употребление Sinti und Roma вместо Zigeuner, Schwarze вместо Neger и др.), что объясняется прежде всего экстралингвистическими причинами (развитием феминистических традиций, идеологией политкорректности немецкого общества). Замена дискриминирующего наименования происходит с помощью замещения исходной номинации нейтральным словом, словосочетанием или аббревиатурой. Часть антидискриминирующих номинаций имеет окказиональный характер, часть является уже закрепленными в языке единицами. Исследование показывает, что словообразовательная активность нейтральных вариативных форм достаточно высокая. Изменения касаются и графического уровня. На письме устранение гендерной ассиметрии осуществляется с помощью различных средств: косой черты, скобок, заглавной буквы внутри или в конце слова, астериска, восклицательного знака, гендерного пробела с нижним подчеркиванием и др.

Коммуникативная практика Verehrung как источник немецких фразеологизмов с религиозным компонентом

Фразеология немецкого языка, рецепция во фразеологии, коммуникативная практика, религиозный дискурс, прецедентный текст, лингводискурсивный анализ.

1. Фразеологизмы — единицы языка, детерминированные культурными явлениями — сохраняют в себе знаковые компоненты традиций, религии, многовекового культурно-исторического наследия этноса в виде ключевого компонента или же целостного фразеологического значения, возникающего на основе семантического сдвига.
 2. Почитание высшего божества (нем. Verehrung) является одной из древних, принятых в монотеистических религиях дискурсивных коммуникативных практик. Названная коммуникативная практика включает элемент в виде текста текста, а именно формулу вероисповедания, известную как «Символ веры» (в версиях направлений христианства Германии). «Символ веры» — неизменяемая, краткая догматическая формула основных постулатов религии, в немецком языке представляет собой общеизвестный носителям языка, древний, неизменяемый прецедентный текст, в письменной и устной форме. Предположительно, в этом качестве текст «Символа» в современном немецком языке является источником многих фразеологизмов с компонентами Gott, Himmel, Taufe, Sünde и др.
 3. Многоуровневая модель лингводискурсивного анализа, разработанная Ю. Шпитцмюллером, позволяет выявить дискурсивные характеристики немецких фразеологизмов с религиозным компонентом (den Himmel auf Erden haben; die Herren der Schöpfung) и установить названный прецедентный текст, как элемент коммуникативной практики, в качестве их источника. Анализ в рамках лингводискурсивной модели проводится в направлении от дискурса через текст к субфразовым единицам (фразеологизмам), компоненты которых представляют собой концептуально детерминированную лексику из немецких текстов «Символа веры». Коммуникативные практики в докладе понимаются в русле изучения дискурса и теории социального действия Ю. Хабермаса.

Частотность употребления ФЕ с соматическим компонентом в немецких медиатекстах

Медиатекст, фразеологическая единица, соматический компонент, частотность.

Поток создаваемых современными СМИ текстов на сегодняшний день очень интенсивен, так что потребитель массовой информации читает текст только однократно и усваивает только ту информацию, которая произвела на него сильное эмоциональное воздействие, что является главной целью медиатекста. Воздействующую функцию в медиатексте выполняют, в первую очередь, такие лексические средства, как фразеологические единицы (ФЕ).
Наше внимание привлекла одна из самых многочисленных групп ФЕ, составляющая 15–20 % всего фразеологического фонда немецкого языка, а именно соматические ФЕ (далее СФЕ). Широкое употребление СФЕ объясняется значительной ролью мимики и жестов в период формирования языка. Являясь одним из самых древних пластов фразеологии, СФЕ, несомненно, часто используются и правильно понимаются современными СМИ и получателем массовой информации.
При количественном анализе отобранных медиатекстов, а также используя методы сплошной и случайной выборки различных типов текстов объемом от 500 до 6000 знаков 6 популярных изданий медиапространства Германии за один и тот же временной период на наличие соматизмов, входящих в состав СФЕ, были получены следующие результаты:
1. Частотность СФЕ в медиатекстах высока и составляет более 70 % (89 СФЕ на 129 текстов).
2. Наибольшей частотностью обладают компоненты Hand, Auge, Herz, наименьшей — Knie, Lippen, Rcken.
3. Употребление СФЕ в медиатекстах неравномерно (могут либо отсутствовать вообще, либо быть употреблено до 5 СФЕ в одном тексте) и зависит от типа текста (сообщение, комментарий, авторская колонка, интервью) и языка автора.
Таким образом, СФЕ являются высокочастотными ФЕ с различной активностью соматизмов и используются в различных типах медиатекстов.

Культурно значимые аспекты эпохи в немецкой фразеологии сатирико-дидактических произведений XVI в.

Фразеологизм, устойчивая единица, историческая фразеология, культурный код, фразеологический образ, фразеосемантическое поле.

Детальное рассмотрение фразеологизмов зачастую отсылает исследователя в прошлое, заставляя проводить более глубокий анализ данных, скрытых в языковом «теле» устойчивой единицы, и стремиться при этом к выявлению факторов формирования культурного кода в процессе интерпретации фразеологических выражений.
Изучение корпуса текстов сатирико-дидактических произведений ранненововерхненемецкого периода позволило выделить некоторое количество наиболее характерных для данного времени концептуальных образований, которые развивались под влиянием культурно значимых факторов, определяющих эпоху позднего Средневековья — Возрождения, и которые обнаруживаются в выделенных автором фразеосемантических полях. Очевидно, что элементы культуры вложены во внутреннюю форму фразеологизма, анализ которой в системе идеографических полей способствует реконструкции картины мира указанного временного периода, а также выявлению жизненных сфер, которые послужили источником возникновения фразеологических единиц.
Безусловно, наибольший интерес представляет анализ фразеологизмов, имеющих в своем составе символы, вызывающие сложные ассоциации и накладывающие тем самым отпечаток на семантику устойчивой единицы. Идиоматические образы не всегда трактуются одинаково и в прошлом, и в настоящем. Изменение ментальных стереотипов приводит к переосмыслению отдельных концептов, что обусловливает развитие полисемии, в том числе и во фразеологии. При этом верная интерпретация фразеологизмов базируется на комплексном исследовании фразеологических образов, в которых отражается модель мира рассматриваемой общности.

Немецкая диалектная лексика с религиозной (конфессиональной) спецификой

Диалектная лексика, религиозная (конфессиональная) лексика, словарная статья, помета, тематическая группа.

Конфессиональная дифференциация немецкого языка тесно связана с процессами диалектного и регионального варьирования. В религиозном словаре можно выделить орфографические, лексические, словообразовательные, морфологические конфессионализмы. Целью работы является анализ корпуса диалектизмов, включенных в немецкие толковые словари и эксплицирующих одновременно региональную и религиозную специфику, а также описание их тематической принадлежности и особенностей локализации помет в структуре словарной статьи. В структуре словарной статьи территориальная или диалектная помета может относиться к основному значению слова, к лексико-семантическим вариантам, примерам употребления или к морфологическим вариантам.
В результате проведенного анализа было установлено, что группа исследуемых диалектизмов отличается относительной тематической однородностью, наиболее семантически дифференцированной является группа нарицательных существительных с конкретной семантикой из тематической области «Сфера существования верующего человека». Антропоцентрическая направленность тематических групп доказывает тезис об общей тенденции диалектных наименований, когда референтами являются предметы и явления из повседневного мира, бытовой сферы жизни. Особого внимания заслуживают обозначения главных христианских праздников, причем в аспекте двойной морфологической вариативности — как возможности образования множественного числа, так и четко выраженной региональной и конфессиональной окраски управления.

Метафорический концепт, сопоставительная фразеология, общие и национально-культурно обусловленные фразеологизмы.

Метафорический концепт Игра можно сформулировать как «Вся жизнь — игра». В немецком и в русском языках имеется значительное количество ФЕ, содержащих названия игр или элементы игр, особенно игры в карты. В немецком языке таких ФЕ существенно больше, чем в русском. Исходя их значения ФЕ данной группы можно прийти к выводу, что носители данных языков многие действия и поступки людей обозначают в терминах игры в карты. В обоих языках имеются общие ФЕ, а также ФЕ, обусловленные национально-культурной спецификой. Не все ФЕ немецкого языка соответствуют ФЕ русского языка и имеют в нем соответствия в виде фразеологизмов.

Языковые способы организации литературно-критических суждений в современной немецкой публицистике (на материале текстов литературно-критической колонки «Fragen Sie Reich-Ranicki» М. Райх-Раницкого)

Публицистический жанр, индивидуальный стиль, литературная критика, литературно-критическая колонка, коммуникативная тактика.

Ведущий представитель классической школы литературной критики в Германии М. Райх-Раницкий своим примером демонстрирует возможность успешной трансформации литературно-критической деятельности в меняющихся условиях коммуникации: будучи профессионалом своего дела, он легко адаптируется к изменениям в жанровой системе литературно-критического медийного дискурса, в частности, к появлению в нем жанра «литературно-критическая колонка» (ЛКК). ЛКК — свободный жанр, предоставляющий автору возможность выбора композиции и средств, наиболее полно отражающих его языковую индивидуальность. Главными векторами литературно-критической деятельности М. Райх-Раницкого в жанре ЛКК являются ориентированность на читателя и доступная иллюстративная форма подачи информации, облегчающая читателю понимание и интерпретацию его суждений. Для реализации этих целей критик использует тактики комментирования и акцентирования информации, тактику поляризации и контраста, проявляющиеся посредством использования стилистических приемов парантеза, антитезы, оксюморона, хиазма. Благодаря наличию в литературно-критической колонке структурного элемента «вопрос читателя», критику удается создать условия непосредственного контакта с аудиторией, что проявляется в усиленной диалогической природе текстов ЛКК «Fragen Sie Reich-Ranicki».

Метафора как никакое другое средство языка в организации ассоциативного поля слова является отражением неразрывной связи между имплицитным и эксплицитным знанием. В метафорическом выражении все его смысловые компоненты неассертивны, после выпадения главных компонентов остаются в составе метафорически употребленного предиката, в статусе инференций, т. е. неоднозначных, неопределенных и необязательных ассоциаций.
Несмотря на обезличенный отвлеченный характер научного изложения метафоры достаточно часто встречаются в тексте научного сообщения. Необычное метафорическое употребление языковых единиц в контексте научного сообщения автоматически актуализирует в сознании реципиента источник выразительности при текстовом формулировании, т. е. присутствие самого автора. Поэтому авторскую метафору можно отнести к средствам, имеющим имплицитную эгореферентность. Автор намеренно вводит их для эффективного воздействия на адресата.

Филологический, традуктологический, этнолингвистический и дидактический анализ Многоязычного словаря пословиц и поговорок

Паремиология, пословица, поговорка, филология, перевод, этнолингвистика, преподавание языков, испанский язык.

Владение языком предполагает обретение широкого спектра знаний и навыков. Одним из разделов, вызывающих наибольшие затруднения, являются поучительные выражения или фразы, используемые в народной или разговорной речи и известные как фразеологические единицы, т. е. устойчивые словосочетания, коллкокации, пословицы и поговорки, крылатые выражения и пр. Чтобы хорошо знать язык, необходимо быть знакомым с его отличительными способами экспрессии, корректно и к месту использовать перечисленные выше выражения. Из всех ранее названных с группой пословиц и поговорок связаны наиболее значительные проблемы. В частности, вследствие их (пословиц и поговорок) неоднозначного происхождения и утраты паремиологической компетентности новыми поколениями носителей языка. Вызванные такими обстоятельствами проблемы негативно сказываются на изучении данной тематики, ее преподавании и переводе. Поэтому вот уже несколько десятилетий лингвисты стараются предложить свои решения. В нашем докладе представлены основные выводы, подготовленные научной Группой по фразеологии и паремиологии (PAREFRAS) Мадридского университета Комплутенсе (Испания), задачей которой является способствовать изучению пословиц и поговорок через их сопоставление. Речь идет о созданном под руководством Института Сервантеса по изучению испанского языка и доступном онлайн Многоязычном словаре пословиц и поговорок, анализ которого мы проводим по отраженным в названии доклада аспектам, четко обозначая задачу работы, состоящую в том, чтобы признать и найти ответ на реально существующий вопрос, представляющий научный интерес.

Каталанский язык, праздничный цикл, паремиологические единицы, эортонимы.

Эортонимы (названия христианских праздников) принято относить к разряду агионимов, обозначающих любые имена собственные, связанные со святостью и благодатью. Годовой круг праздников в каталанской культуре представляет собой наложение двух систем: языческой и христианской. Даты одних праздников определяются поворотными днями солнечного календаря, сроки других связаны с памятными датами священной истории. Безусловно, прослеживается сильное влияние христианства на народную культуру, но и воздействие языческой культуры на христианство нельзя отрицать. Основным праздничным циклом в Каталонии принято считать цикл зимних рождественских празднований festes de Nadal, с 15 декабря по 2 февраля, справляющийся обычно дома в кругу семьи: El qui no celebra el Nadal és home que molt poc val; El Nadal, passa’l vora de la llar; Per Nadal, cada ovella al seu corral. На противоположном полюсе находится празднование летнего дня Ивана Купалы — Revetlla de San Joan: De Nadal i de Sant Joan, només n’hi ha un cada any. El millor sant és Sant Joan. В каталанской паремиологии прослеживается противопоставление этих ключевых праздников: Diner per Nadal, pobresa per Sant Joan; Fred per Nadal i calor per Sant Joan, salut per tot l'any; Per Nadal al jóc, per Sant Joan al foc. В ряду каталанских народных праздников San Joan занимает важное место: Pel juny serà Sant Joan; per l'agost, Maria; pel gener, l'Epifania. Еще одним чрезвычайно популярным у каталанцев праздником можно назвать весенний день — Diada de San Jordi: Per Sant Jordi cava ton ordi, per Sant Robert que ja el tinguis cobert, que per Sant Marc ja faràs tard.

Фразеологические и паремиологические единицы с компонентом-антропонимом в испанском языке (на примере фразеологизмов и паремий, содержащих имена собственные правителей Испании)

Антропонимы, имена собственные, испанский язык, паремиология, фразеология.

Фразеологические и паремиологические единицы (ФЕ и ПЕ) с компонентом-антропонимом представляют собой объемный и семантически многогранный ресурс современного испанского языка, охватывающий фразеологизмы и паремии с именами собственными библейских персонажей (el beso de Judas, ser más viejo que Matusalén, ¡por los clavos de Cristo!), героев античной мифологии (el talón de Aquiles, la caja de Pandora), действующих лиц литературных произведений (allá va Sancho con su rocino), полумифических или реальных героев народного фольклора и испанской истории (en tiempo del rey Perico, ser más feo que Picio, no venir ni el Tato, ¡que lo haga Rita, la Cantaora!) Однако особый интерес для исследователя представляют ФЕ и ПЕ с интегрированными в них именами правителей (монарших особ, первых лиц государства). В данных ФЕ и ПЕ, как правило, запечатлены: 
качества характера и образ правителя: al buen callar llaman Sancho (Sancho II, rey de Castilla), Así se las ponían a Fernando VII;исторические события: andar como Pedro por su casa (Pedro I, Rey de Aragón);восприятие и оценка проводимой политики: ¡Viva Fernando y vamos robando! (Fernando VII); menos Franco y más pan blanco. Рассматриваемый класс фразеологизмов и паремий является бесценным источником историко-культурной информации, а их ярко выраженный эмоционально-оценочный компонент позволяет сформировать представление о личности правителя, его образе в глазах народа, восстановить социокультурный контекст эпохи, выявить отношение современников к событиями и политической ситуации в государстве.

Фразеология, геммология, метафора, пословица, поговорка, метонимия, стилистика.

Драгоценные камни, такие притягательные и манящие, издавна будили воображение людей. Люди всегда верили в их магическую силу, их сверхъестественные возможности. Не менее завораживающе звучат и сами их названия — такие широко известные как esmeralda, rub, diamante, а также загадочно-непонятные aguamarina, azabache, lapislzuli. Но, пожалуй, наиболее интересно не только то, что значат сами камни в жизни человека, но и то, что обозначают их названия, как они употребляются в современной разговорной речи, какую роль играют их названия в истории языка и в современном испанском языке. Именно с этой точки зрения данная тема может привлечь внимание лингвиста.
Названия драгоценных и поделочных камней нередко встречаются в литературных произведениях, пословицах и поговорках, время от времени образуя новые фразеологические единицы. Так бриллиант — «diamante» стал символом твердости, несокрушимости, что привело к появлению испанском языке выражения «duro como un diamante/duro como una piedra/duro como un mrmol».
От названий драгоценных и полудрагоценных камней часто образуют прилагательные, и в этих случаях они дают более точную характеристику предметам. Мы часто встречаем определения: «ojos esmeralda», «luna turquesa», «dientes de perla», «cielo aguamarina», «labios de coral», «ojos de zfiro». Сервантес в своем эпическом произведении пишет: «Su nombre es Dulcinea; […] su hermosura, sobrehumana, […] sus cabellos son oro, sus labios corales, perlas sus dientes, alabastro su cuello, mrmol su pecho, marfil sus manos, su blancura nieve…» Во всех этих случаях названия драгоценных камней использованы в качестве прилагательных, предлагая разнообразный выбор цветов и оттенков.

Колумбийский национальный вариант, язык газеты, метафора, зооморфизм, экспрессивность, оценочность.

Использование наименований животных, как вымышленных, так и реальных, издавна широко использовалось в любых языках мира. Простое физическое описание с указанием свойств и качеств представителей животного мира постепенно переосмысляется, наполняется переносными смыслами, обрастает символическими значениями, употребляемыми для оценки переживаний человека, отсылает к психологическому подтексту. При этом некоторые метафорические образы сохраняют фольклорный и мифологический характер, другие — берут свое начало в религиозных текстах, воспринимаются как мистические элементы, нередко апокалиптического характера. В Средние века для этого создаются специальные книги — бестиарии, богато иллюстрированные описания природы дальних стран, основанные на безоговорочной вере в существование фантастических зверей. Подобные энциклопедии объясняли аллегорический смысл каждого из детально описанных существ и, как правило, содержали мораль. В дальнейшем зооморфизмы теряют связь с богословским трактованием окружающей действительности и употребляются для образной характеристики лица, сопровождающейся качественной оценкой. Элементы окружающей действительности (животный мир), оценочно осмысленные национальным сознанием на основе жизненного и творческого опыта народа, складываются в комплексы стереотипных представлений, объединенных признаками, приписываемыми тем или иным языком явлениям объективной реальности. Именно поэтому современный язык газеты (мы остановили свое внимание на колумбийской прессе) достаточно широко применяет зооморфизмы для именования тех или иных персонажей современного мира. Помимо ярко выраженной оценочности и экспрессивности этот пласт лексики содержит национально-культурный компонент значения, отражающий специфику колумбийского национального варианта испанского языка.

¡Y un jamón!: некоторые случаи имплицитного отрицания в испанской разговорной речи

Одна из важных особенностей разговорной речи заключается в использовании различных средств (интонация, порядок слов и др.), способных изменять прямую семантику слов, словосочетаний и, в итоге, — целых фраз.
В докладе мы намерены проанализировать случаи, когда, подвергаясь подобному переосмыслению, формально утвердительные предложения получают отрицательное значение. Иными словами, нас интересует ироническое отрицание, создаваемое ситуацией общения и противоречащее логическому содержанию высказывания.
Нам представляется важным выяснить, какое конкретное значение (основное и дополнительное) при этом получает, утрачивая свою обычную грамматическую соотносительность, та или иная форма.
Мы сузили объект исследования до речевых стереотипов со значением отрицания без отрицательных слов.
Под речевыми стереотипами мы понимаем экономичные коммуникативные образования, которые представляют собой устойчивые, цельнооформленные, регулярно воспроизводимые стандартные единицы. Они используются в типовых речевых ситуациях, отражающих стереотипы мышления коммуникантов, позволяют говорящему успешно достигать поставленной коммуникативной цели.
Исходя из особенностей функционирования интересующих нас единиц в условиях живого спонтанного общения в пиренейском национальном варианте испанского языка, на основе анализа примеров, взятых из корпуса испанского языка CORPES XXI, а также современных словарей и текстов художественной литературы, мы выделяем следующие группы: 1) Sí, hombre, ¿y qué más?; ¡Que te crees tú eso!; ¡Que te lo has creído!; ¡Ya lo creo! и под.; 2) ¡Y un jamón! и прочие стандартные реализации схемы [(Y) + неопред. артикль + сущ.]; 3) ¡Qué va!; ¡Qué dices!; ¡Naranjas (Nanay) de la China!, ¡Quiá! и под. 4) ¡Quita!, ¡Calla!, ¡Venga ya!, ¡Anda ya!, ¡Vamos, anda! и под.

Фразеологизм как эвфемизм табуированной лексики на примере гиперонима muerte (на материале испаноязычных СМИ и блогосферы)

Система табу в социуме распространяется на все стороны деятельности общества. Табу послужило основой создания социо-культурных и религиозных норм поведения, регулирующих отношения общества и индивидуума. В языкознании под табу и табуированной лексикой традиционно понимается использование грубых, бранных выражений, либо лексических единиц по тем или иным социо-культурным причинам запрещенных к публичному применению. В зависимости от традиций табу могут различаться, но практически для всех социумов вне зависимости от принадлежности к тому или иному типу культуры все, связанное со здоровьем, смертью и т. д., считаются запретным. Вполне объяснимый страх индивидуума перед этими явлениями заставлял, с одной стороны, вводить в узус все новые эвфемизмы, с другой, расширять образные выражения, эпитеты, от лексической единицы к фразеологическому обороту. Романская культурная традиция, испанская не исключение, с одной стороны, табуирует явление, но с другой, вводит в употребление все новые лексемы и фразеологические обороты. Схематично по коннотационным регистрам их можно разделить на две категории. К первой относятся нейтральные или условно нейтральные коннотации: muerte, pelona etc. Вторую возможно обозначить как категоричную, своего рода заклятие, поскольку она облачена в ироничную, иногда весьма циничную форму: estirarlas patas. Тенденции последних лет тяготеют к 2-ому типу коннотации.

К вопросу о межвариантных лексических и фразеологических соответствиях (на материале аргентинского и пиренейского национальных вариантов испанского языка)

Испанский язык, аргентинский национальный вариант, фразеология, семантическая деривация, межвариантные лексические и фразеологические соответствия.

Проблема языковой вариативности испанского языка является одной из актуальных проблем современной романистики, поскольку испанский язык в странах Латинской Америки характеризуется не только общностью с пиренейским испанским, но и целым рядом различий, заключающихся как в особом функционировании испанского языка на всей территории Латинской Америки, так и в национально-культурном своеобразии каждого национального варианта. Особый интерес для исследователя представляют семантические дериваты и фразеологизмы, так как во многих случаях их значения не совпадают не только с исконно испанскими, но и различаются между самими территориальными латиноамериканскими вариантами, становясь так называемыми ложными лексическими и фразеологическими друзьями переводчика. Таким образом, в рамках таких новых направлений как межвариантная сопоставительная лексикология и межвариантная сопоставительная фразеология, разрабатываемых в трудах Н. М. Фирсовой, представляется целесообразным исследовать межвариантные лексические и фразеологические соответствия, что позволит не только выявить трудности, связанные с их адекватной интерпретацией и переводом, но и глубже изучить ассоциативные механизмы метафоризации и фразообразования.
Аргентинские семантические дериваты и фразеологизмы крайне мало изучены как в отечественной, так и в зарубежной испанистике, что свидетельствует об актуальности данного исследования. Научная новизна связана прежде всего с ракурсом исследования, в частности, с выявлением сходств и различий с пиренейским вариантом испанского языка. Основное внимание уделяется межвариантным лексическим и фразеологическим омонимам, паронимам, синонимам и антонимам, ранее не исследованным на материале аргентинского и пиренейского вариантов испанского языка.

Испанский язык, языковая картина мира, концепт 'любовь', паремии.

В паремиях можно обнаружить два класса признаков: универсальные семантические и энциклопедические признаки концепта, которые находят отражение в лингвистических и энциклопедических словарях, и национально-специфичные, представленные в паремиях и художественной литературе. В задачи настоящего исследования входило выделение и описание когнитивных фокусов испанских паремий со словами amor, amar и querer, и тем самым определение некоторых специфических черт испанского языкового сознания. Нами было проанализировано 155 паремий со словами amor, amar, querer, описывающих плотскую, чувственную любовь. К универсальным признакам относятся следующие: умение прощать, взаимопонимание, внимание, жертвенность, смирение, мудрость. Среди национально-специфичных черт необходимо выделить такие, как: страдание, борьба, безумие, боль, смерть. Любовь и страдания нераздельны, без страданий нет настоящего чувства, которое, свою очередь является источником страданий. Самую большую группу паремий составляют выражения, в которых любовь демонстрирует высокий накал страстей, сравнивается с борьбой, противостоянием, схваткой. По накалу страстей и интенсивности проявлений в испанском языковом сознании любовь ассоциируется с опьянением, безумием. Для испанской национальной картины мирам краеугольным является понятием смерть, поэтому сравнение любви со смертью вполне естественно. Сила любви такова, что может сравниться со смертью, только смерть способна разрушить настоящую любовь и, наконец, любовь может стать причиной смерти.

Язык — своеобразное хранилище информации, в том числе и относящейся к истории. Открытие Нового Света, завоевание и колонизация европейцами Америки не могли не найти отражения в испанском языке и его фразеологии (здесь речь пойдет только о фразеологизмах (ФЕ) пиренейского варианта испанского языка). Логично, что различные реалии Нового Света, — названия новых мест и народов, новой природы, флоры и фауны, новых предметов и явлений в жизни аборигенов, — получили свое отражение в языке испанцев. Работа со словарными источниками позволила выявить несколько групп ФЕ с различными реалиями Нового Света:
топонимы: América, Cuba, Indias, Jauja, Lima, Méjico, Paraguay, Perú, Potosí;реалии растительного и животного мира: batata, cacao, papas, patata, quina, tomate; caimán, conejillo de Indias, galápago, loro, lorito, mico;бытовые реалии: chocolate, chichа;выражения, отражающие некоторые обычаи и ритуалы, а также поведение американских аборигенов: en fila india; enterrar, o desenterrar, el hacha de guerra; fumar la pipa de paz;фразы и выражения, связанные с той или иной эпохой, местами, событиями: quemar las naves; cruzar/pasar el charco; descubrir América; haber mundo nuevo; hacer las américas; leyenda negra; más se perdió en Cuba; tener un tío en Américа; tener un tío en las Indias; unto de Méjico; valer un Perú; valer un Potosí, Vivir en Jauja.Удалось выявить около 130 идиоматических выражений, которые содержат американские реалии. Эта небольшая фразеологическая группа содержит в се6е важную культуроносную информацию исторического и лингвокультурного значения.

Функциональные особенности альтератов в рассказе С. Кинга «Метод дыхания» и его переводе на итальянский язык

Действие в рассказе «Метод дыхания» С. Кинга разворачивается в таинственном клубе Нью-Йорка, посетители которого делятся необычными, порой смешными или жуткими историями.
Альтераты в английской и итальянской языковых культурах важны для актуализации оценочности, но их функционирование различно, что обусловливает необходимость их тщательного изучения в русле компаративистики. Мы предпринимаем попытку проанализировать некоторые функциональные особенности альтератов.
В оригинале рассказа и его переводах превалируют диминутивные, не аугментативные альтераты.
В английском тексте диминутивы использованы в описании загадочного клуба и поведения персонажей, их высказываниях о самих себе или собеседнике. Они, прежде всего, отражают общую тенденцию англофонной культуры к сдержанному выражению оценки и собственного мнения, а также актуализируют иронию и фамильярность.
В переводе на итальянский язык, как и в русскоязычной версии, диминутивы появляются при описании новорожденного, поскольку их использование в этих культурах типично для детоцентрической речи. Альтераты становятся инструментом выражения нежности и заботы, связанных с реальной малостью именуемого объекта и его беззащитностью, что также объясняет их использование в ситуациях с участием женщины.
Особенность использования альтератов в итальянском переводе в том, что они активно реализуют семантику пейоративности. Также большое количество альтератов отмечено в речи женщин и высказываниях о них.
Являясь мощным инструментом актуализации эмоций и влияния на читателя, альтераты стали неотъемлемой частью рассказа на различных языках. Они не только помогают погрузить читателя в атмосферу истории и создают портрет персонажей, но и отражают разное восприятие этого языкового явления и его функции в соответствующих культурах.

Лингвистические особенности костариканского варианта испанского языка

Испанский язык, внешняя вариативность, Латинская Америка, костариканский национальный вариант, заимствования.

Доклад посвящен лингвистическим особенностям костариканского варианта испанского языка. Поскольку испанский язык принадлежит к наиболее распространенным языкам мира, вопрос его внешней языковой вариативности заслуживает особого внимания. Изучение языковых особенностей испанского языка стран Латинской Америки представляет собой одну из актуальных задач современной испанистики. Распространение испанского языка привело к возникновению оригинальных языковых ситуаций в каждом регионе и к возникновению разнообразных форм существования языка. В странах Латинской Америки создалась такая ситуация, когда вместе с испанским академическим стандартом сформировался ряд местных литературных норм, являющихся столь же правомерными, сколь и академические нормы.
Актуальность настоящего исследования обусловлена тем, что в отечественной испанистике отсутствуют фундаментальные исследования, посвященные костариканскому варианту испанского языка, который обладает своей собственной спецификой, заключающейся в особом функционировании языковых средств, обусловленной экстралингвистическими факторами (историческими, географическими, социальными, культурными и т. д.). Лексический состав костариканского варианта испанского языка характеризуется наличием заимствований из индейских языков языковой семьи чичба, из английского и других европейских языков. Коста-Рика делится на семь провинций, каждая из которых обладает своими языковыми особенностями.
В докладе, на основе трудов Ч. Агуэро, М. Арьеты, К. Гагини, Г. Гаинсы, К. Пачеко и других костариканских лингвистов, рассматриваются наиболее важные черты испанского языка в Коста-Рике.

Образные сравнения и метафоры с глаголами, обозначающими звуки, издаваемые животными, в румынском языке

Румынский язык, звуки животных, ономатопея, сравнения человека с животными, метафора, оценка.

Целью доклада является изучение устойчивых сравнений румынского языка, с помощью которых оценивается манера человека говорить, темп и тембр его речи. Описанию глагольных систем звуков животных и свойственных им метафорических сдвигов в зону человека, природных объектов и артефактов на материале более чем 20 языков посвящена коллективная монография, вышедшая в свет в 2015 г. [Глаголы звуков животных: типология метафор], однако звукоизобразительная лексика романских языков, в том числе румынского, не составила предмет специального исследования в рамках данного научного проекта (анализ некоторых особенностей переносного употребления французских глаголов, обозначающих звуки неодушевленных объектов, представлен в приложении). В связи с этим мы полагаем, что материал румынского языка может быть интересен, в том числе и в сопоставительном плане.
При характеристике человека посредством образных сравнений по способу произведения им звуков происходит метафорический перенос наименований действия с животного на человека. При этом выбор наименования животного определяется самим характером производимого звука. Ср.: omul ‘человек’ behăie ca o caрră ‘блеет как коза’, mugeşte ca un taur ‘ревет как бык’, sforăie ca un armăsar ‘фыркает как жеребец’, mormăie ca un urs ‘рычит как медведь’, fâsâie / sâsâie ca un gâscan ‘шипит как гусак’, şuieră ca un şarpe ‘шипит как змея’.
Наиболее широкий диапазон состояний человека передается через сравнения с кошкой. Ср.: a toarce ‘мурлыкать’, a mieuna ‘мяукать’, a miorlăi ‘пищать’, a scânci вопить’, a mârâi ‘шипеть’, a pufni ‘фыркать’ ca o pisică ‘как кошка'.
Глаголы звуков животных: типология метафор / Резникова Т. И., Выренкова А. С., Орехов Б. В., Рыжова Д. А. (ред.). Рахилина Е. В. (сост.). М.: Языки славянской культуры, 2015. 400 с.

Идиома, пословица, лингвокультурная специфика, канадский вариант французского языка, языковая картина мира.

В связи с приоритетом антропоцентрической доктрины в современном языкознании широко представлены исследования лингвокультурологического характера. Вместе с тем, вслед за Стерниным И. А., нельзя не отметить, что не во всех исследованиях, претендующих на звание лингвокультурологических, верно выделяются языковые единицы, обладающие лингвокультурной спецификой. Приведем дефиницию, на наш взгляд, корректно определяющую лингвокультурную значимость языковой единицы — «наличие у нее … эксплицитно объясняемого культурными причинами национального своеобразия».
Целью нашего исследования стало выявление лингвокультурной специфики идиом канадского варианта французского языка — идиомы, употребляемые и во Франции, нами не рассматривались, также не учитывались идиомы, калькированные с английского языка. Материалом исследования стали интернет-словари канадского варианта французского языка. В результате исследования было выделено 30 идиом, которые были разделены на следующие категории:
1) отражение общеканадского концепта Nordicit;
2) отражение франкоканадского концепта Religion;
3) идиомы и пословицы, отражающие отношение к континентальному французскому языку/французам;
4) идиомы и пословицы с ономастическим компонентом;
5) идиомы и пословицы, содержащие исторический компонент: аллюзию на историческое событие, уклад жизни в прошлом, имена исторических личностей;
6) идиомы и пословицы, связанные с национальными прецедентными текстами.
Проведенное исследование дополняет существующее представление о языковой картине мира, свойственной франкоканадскому языковому сообществу.
Стернин И. А. О понятии лингвокультурной специфики языковых явлений // Язык. Словесность. Культура. №1. 2011. С. 8–22.

Смешение разностильных тональностей как прием создания пародийного комизма (на материале «Романа о Розе, или о Гильоме из Доля» Жана Ренара)

Комическое, «Роман о Розе, или о Гильоме из Доля», средневековая пародия, французский средневековый роман.

Средневековая пародия характеризуется набором ярких черт, отличающих ее от современных произведений этого жанра. Так, она может существовать в виде вкраплений в совершенно не пародийный текст; она не ставит перед собой целью «низвержение» оригинала; создает атмосферу карнавального веселья, заставляя персонажей на какое-то время надеть маски. Пародийное переосмысление не обязательно ведет к снижению образа персонажа или к снижению тональности повествования.
С точки зрения структуры, гипотекстом может быть формула, мотив, тональность, устойчивый образ персонажа. Само пародийное вкрапление представляет собой гипертекст, который связан с гипотекстом легко обнаруживаемым сходством и, одновременно, отличается от него.
Языковой механизм описанной выше пародийной транспозиции заключается в ведении в повествование иностильных элементов.
Для романа — одного из главных жанров средневековой литературы — характерно переплетение куртуазно-лирических и эпико-феодальных мотивов. Однако утрированное использование военно-феодальной лексики в куртуазно-лирических мотивах обусловливает несоответствие семантики терминов и формул контексту, что ведет к нарушению жанровых канонов и определяет пародийное звучание фрагмента.
Полифония смыслов, созданная подобным смешением различных тональностей, свойственна авторскому стилю средневекового романиста Жана Ренара, для которого характерно введение иностильных (военно-феодальных и религиозных) терминов и формул в куртуазный контекст. Это ведет к смешению тональностей и создает пародийное многоголосье.

К вопросу о мотивированности и этимологии фразеологизмов с цветовым компонентом в романских языках

Романские языки, фразеология, семантика, цветовой компонент, этимологический анализ, мотивированность фразеологических единиц.

Анализ ФЕ исследуемых языков позволил нам выделить следующие типы фразеологизмов с цветовым компонентом: 1) ФЕ полностью мотивированные, в которых цветовая номинанты выступает в своем исходном цветовом значении. В основном, эти единицы составляют корпус компаративных фразеологизмов. 2) ФЕ, в которых можно выделить значение, присущее той или иной цветовой номинанте. Эти единицы представляются частично мотивированными, а употребление в них той или иной цветовой номинанты является объяснимым на уровне синхронии. 3) ФЕ, в которых переносное значение отдельно взятого компонента ЦО не выводимо. Эти единицы утратили изначальную мотивированность и, следовательно, определение изначальной функции цвета становится затруднительным и требует этимологических изысканий. Также можно говорить о не мотивированности промежуточного типа. Речь идет о появлении в составе ФЕ устаревшей реалии: фр. faire talon rouge-быть повесой. Talon rouge-красный каблук,придворный в королевской Франции. Таким образом, историзм в составе ФЕ способствует переходу фразеологизма в разряд единиц промежуточного типа. 4) ФЕ, в которых цветовая характеристика неотделима от определяемого объекта и является присущей ему перманентно, или как одна из возможных цветовых характеристик. Цветовая номинанта атомарного словосочетания отражает собственно цветовую семантику, а все выражение приобретает новое значение. 5) ФЕ, в которых цвет не играет существенной роли и не является релевантным при формировании значения ФЕ. В некоторых случаях его употребление можно рассматривать как факультативное и может опускаться, заменяться на другое цветообозначение или прилагательное не цветовой семантики.

Языковая норма и поэтическая интерпретация испанского стихотворного текста (на примере «Цыганского романсеро» Ф. Гарсиа Лорки)

Согласно языковой норме испанского языка определяющее (прилагательное) в именных словосочетаниях может быть как в препозиции, так и в постпозиции по отношению к определяемому. При этом значение прилагательного обычно меняется. Тем не менее, считается, что в стихотворном тексте это правило упраздняется, и прилагательное может занимать любую позицию в синтагме, не меняя при этом своего значения (NGLE, 2009: 996).
По нашим наблюдениям, в стихотворном тексте, принадлежащем мастеру слова Ф. Гарсиа Лорке, языковая норма продолжает соблюдаться. Мастерство поэта позволяет передать искомый образ c соблюдением строгой метрико-ритмической формы текста без нарушения языковой нормы. Так, в поэтическом цикле «Цыганский романсеро» в балладе «Сомнамбулический романс» прилагательное «verde» (зеленый) в зависимости от занимаемой им позиции (14 повторов), актуализирует разные значения: «verde viento» (букв. «зеленый ветер») «ветер, колышущий листву», «verdes ramas» (букв. «зеленые ветви») «ветви, покрытые листвой», «verde carne» (букв. «зеленая плоть») «тлеющая плоть», но «pelo verde» (букв. «волосы зеленые») «зеленые волосы русалки», ни одно из которых не нарушает языковую норму испанского языка.
Учитывая герметический характер текста баллады (и цикла в целом), особенности, выявленные на примере одного романса, могут распространяться и на другие тексты сборника. Соответственно можно «расшифровать» и цветовые метафоры, значение которых не столь очевидно: «pon telegramas azules» (букв. «отправь телеграммы синие»), «blasfemias de cresta roja» (букв. «проклятия гребешка красного»), «sobre los cielos quemados» (букв. «на небесах сожженных»), «rosas de plvora negra» (букв. «розы пороха черного») и др. Поэтические значения этих образов не противоречат языковой норме.

Лингвостилистические особенности духовной глоссы в испанской поэзии Золотого века (на материале текстов св. Хуана де ла Крус и св. Тересы де Хесус)

Духовная глосса представляет собой сочетание исходного куплета (духовного переложения традиционного вильянсико) и собственно глоссы, поясняющей его содержание в серии строф. Этот жанр основан на приемах средневековой литературы: типичной для лирики трубадуров контрафакции (замены исходного текста с сохранением мелодии и метра) и характерном для искусства хугларов глоссировании. Лингвостилистический анализ двух глосс практически идентичной строфы («Vivo sin vivir en mí»), сочиненных св. Хуаном де ла Крус и св. Тересой де Хесус, показывает, что сходство текстов носит поверхностный характер: стилистически и идейно они решены по-разному. Значительно разнится их композиция. Глосса св. Тересы состоит из двух равных частей: сюжетной и диалогической. У св. Хуана за строфой-экспозицией следует основная часть глоссы, параллелизм которой базируется на противопоставлении двух модальных планов: «этой жизни» и страстно желаемой «жизни с Богом». Несхожи образные системы этих глосс. Св. Хуан прибегает к простым визуальным образам и гиперболе. Св. Тереса отдает предпочтение традиционным для любовной лирики метафорам, оксюморонам, сравнениям и др. Стилевые отличия обусловлены идейным расхождением текстов. Лейтмотив глоссы св. Хуана — любовные страдания грешной души, жаждущей проявления ответного чувства. В глоссе св. Тересы на фоне истории разделенной любви проводится мысль о том, что земная жизнь для Возлюбленной — главное препятствие и источник страданий. Духовная глосса в поэзии испанских мистиков — это не расходный материал к исходной строфе, а оригинальное авторское произведение. Возникший в результате объединения сугубо традиционных приемов жанр не стал элементом архаики, а, напротив, благодаря имплицитности глоссируемого вильянсико, явился источником стилевых и идейных новаций.

В любой коммуникативной ситуации важную роль играет завязывание контакта и его прекращение. За последние 50 лет в датской языковой культуре произошли значительные изменения в отношении форм приветствия и прощания, обусловленные рядом исторических причин. Всеобщий переход на «ты» в конце 1960-х гг. оказал огромное влияние на датский речевой этикет и в конечном итоге привел к характерной для сегодняшнего дня неформальности общения. Преобладающей формой приветствия стало слово «hej», а прощания — «hej» или «hej-hej», которые стерли границы между официальным/неофициальным общением, а также нивелировали возрастные и социальные различия между коммуникантами. Тем не менее оппозиция «ты — Вы» присутствует в языке имплицитно, а вежливые формы приветствия «goddag», «godaften» и прощания «farvel», утратив былую частотноcть, окончательно не выходят из употребления. Темпоральное приветствие «godmorgen» — более частотно и стилистически нейтрально. К фамильярным формам приветствия можно отнести слова «goddaw», «daw», «daws», «hejsa», «halljsa», a также ряд заимствований. Среди форм прощания помимо «hej»/«hej-hej» относительно нейтральными в стилистическом отношении оказываются устойчивые фразы «Vi ses», «Vi snakkes», «Vi tales». Фамильярную окраску имеют прощания-заимствования и некоторые сленговые выражения, например, «farveller». Более высокой степенью интимной доверительности обладают приветствия с обращениями в постпозиции: «Hej, Kim», «Hej, Lind», «Hej, skat!», «Hej, smukke!», «Hej, sde». В целом переход на «ты» привел к ситуации, когда формы приветствия и прощания «hej» / «hej-hej», став стилистически нейтральными, приобрели универсальный характер, а при формальном и неформальном общении иногда используются другие лексические средства.

Особенности употребления существительных со значением профессиональной и национальной принадлежности в шведском языке

Шведский язык, существительное, нейтральный, гендерный, профессия, национальность.

В современном шведском языке наблюдается тенденция к унификации существительных со значением лица, главным образом, обозначающих профессиональную принадлежность, по гендерному признаку, когда одно и то же слово используется для указания как на мужчин, так и на женщин. Унификация осуществляется разными способами.
 Когда имеется пара слов, противопоставленных по признаку пола (lärare ʻучительʼ — lärarinna ʻучительницаʼ), существительные, обозначающие женщин, постепенно выходят из употребления, а слова с суффиксами -are, -ör, ранее употреблявшиеся о мужчинах, становятся нейтральными. В отдельных случаях существительные с суффиксами -(er)ska, -inna, обозначающие профессии, ранее считавшиеся женскими, напр., barnmorska ʻакушеркаʼ, начинают также употребляться о лицах обоего пола. Поскольку в сознании носителей языка такие слова по-прежнему ассоциируются с женщинами, языковеды предлагают варианты их замены. Это могут быть новообразования с суффиксом -are: sjuksköterska ʻмедсестраʼ — sjukskötare, или заимствования: flygvärdinna ʻстюардессаʼ — steward. 
Заменять на более гендерно нейтральные рекомендуется и существительные с последним компонентом -man ʻмужчинаʼ. Вариантов такой замены может быть несколько: неологизмы с суффиксом -are (idrottsman — idrottare ʻспортсменʼ), композиты с другим последним компонентом (riksdagsman — riksdagsledamot ʻдепутат Риксдагаʼ) или синонимы (vetenskapsman — forskare ʻученыйʼ).
Унификация по полу затрагивает также существительные других семантических групп, хотя и в меньшей степени. Так, существительные с суффиксами женского рода, обозначающие национальность, по-прежнему являются употребительными, однако в предикативной функции они всё чаще заменяются словами, раньше обозначавшими только мужчин: Hon är svenska ʻОна шведкаʼ — Hon är svensk.

Функционирование заимствованных префиксов в немецком словообразовании

Заимствования, гибридное словообразование, префиксы, иностранные словообразовательные элементы, немецкое словообразование.

В настоящее время одной из актуальных проблем немецкого языкознания является вопрос функционирования заимствований, как исторически «прижившихся» в немецком языке, так и новых, вошедших в лексикон жителей Германии в последние годы (см. работы П. Айзенберга, Э. Доналис, П. Фризе, Н. И. Вахницкой, Б. А. Михалева). Активно проникает в немецкое словообразование и английский язык, что расширяет список гибридных слов (hybride Wrter, термин В. Фляйшера). Налицо процесс, который Е. В. Розен определила как «заимствование второго порядка», т. е. заимствуются не лексемы, а аффиксы. На данный моменты вопрос соединения в немецком языке немецких основ и иностранных аффиксов по-прежнему мало изучен, остаются нерешенными проблемы сочетаемости, ограничений и функциональности иностранных словообразовательных элементов. В настоящем докладе на материале современных немецких СМИ рассмотрены наиболее частотные иностранные префиксы, используемые в немецком словообразовании, прежде всего префиксы существительных, т. к. немецкий язык не обладает развитой системой собственных субстантивных префиксов (М. Д. Степанова). В докладе рассмотрены 14 иностранных префиксов, проанализированы их происхождение, сочетаемость и особенности функционирования в словообразовании. Несмотря на то, что большинство представленных префиксов исторически восходят к латинскому языку, многие из них проникли в немецкий язык не напрямую, а через язык посредник, о чем свидетельствуют как текстовые, так и лексикографические материалы.
Доклад представляет в основном срез современного состояния немецкого языка, однако наблюдения за динамикой процессов позволяют предполагать увеличение роли иностранных словообразовательных элементов в немецком языке.

О разграничении окказиональных и потенциальных сложных слов (на материале датского языка)

Словосложение, словообразовательная модель, датский язык, окказиональное сложное слово, потенциальное сложное слово.

Изучение механизмов создания сложных слов в современном датском языке предполагает определение границ между потенциальными и окказиональными сложными словами. С одной стороны, в датском языке (как и в других германских языках) возможно образование целого ряда композитов вне словарной регистрации, так называемых потенциальных сложных слов, созданных по устойчивым словообразовательным моделям и легко интерпретируемых носителями языка, с другой стороны, на страницах газет, в рекламе и в устной речи регулярно образуются окказиональные сложные слова, которые в той или иной степени воспринимаются как новые, обладают экспрессивностью и привлекают внимание носителей языка.
В современном датском языке не всегда представляется возможным провести четкую границу между потенциальными и окказиональными сложными словами, поскольку в ряде случаев границы оказываются «размытыми». Критерии, разработанные на материале немецкого и английского языков не всегда применимы к датскому языку. Анализ индивидуально-речевого словосложения различных моделей в датском языке позволяет дополнить выработанные для других германских языков критерии для разграничения окказиональных и потенциальных сложных слов.

Словообразовательные модели и семантика норвежских псевдопричастий

Псевдопричастие, словообразовательная модель, норвежский язык, букмол, относительное прилагательное, словоизменение.

В современном норвежском языке (букмол) существует небольшая, однако открытая группа прилагательных, по форме отчасти совпадающих со страдательными причастиями. Это так называемые псевдопричастия, или квазипричастия, образуемые от существительных по образцу страдательных причастий слабых глаголов первого, самого распространенного класса, по двум обладающим словоизменительными и стилистическими отличиями моделям: rute ‘клетка’ — rutet(e) ‘клетчатый’, ‘sand песок’ — sandet(e) ‘песчаный’, støv ‘пыль’ — støvet(e) ‘пыльный. Соотносительные глаголы в языке либо отсутствуют, как для первого слова, либо сами образованы от существительного: å sande диалектное ‘посыпать песком’, å støve ‘пылить’. Как в норвежской, так и в отечественной лингвистике этим прилагательным уделяется крайне мало внимания, при том, что подобного рода образования в немецком или русском языках уже служили объектом изучения (в русском языке, однако, псевдопричастия являются отглагольными формами). Между тем, они обладают не только определенными словоизменительными, но и семантическими особенностями (семантика таких относительных прилагательных сдвинута на семантической шкале ближе к качественности по сравнении с сопоставимыми языковыми средствами иной формы), и, служа одним из средств образования относительно немногочисленных в норвежском языке относительных прилагательных, составляют конкуренцию более продуктивному основосложению.

Устойчивый языковой символ как фактор формирования словообразовательного значения

Немецкий язык, семантика, словообраование, словообразовательное значение, производящая основа, устойчивый языковой символ.

При изучении словообразовательных процессов особое внимание следует уделять проблеме словообразовательного значения производных слов, механизм формирования которого до конца не установлен. Между тем его описание позволяет выявлять некие семантические закономерности, лежащие в основе процесса создания новых лексических единиц, которые, с свою очередь, могут способствовать объяснению устройства словообразовательной системы языка. Словообразовательное значение формируется под влиянием смысловой структуры всех исходных компонентов, поэтому при попытке описать его для тех или иных дериватов необходимо учитывать семантику как словообразовательного форманта (аффикса), так и мотивирующей основы. При этом в словообразовательном акте происходит не просто взаимодействие категориальных значений производящей основы и словообразовательного форманта, но осуществляется некоторое приращение семантики, т. е. расширение значения производных слов за счет семантических компонентов, не входящих непосредственно в значение ни производящих основ, ни аффиксов, но являющихся неотъемлемой частью значения производного слова. Тем не менее, появление этих сем не может быть объяснено ничем иным, кроме как спецификой значения производящих основ. Устойчивые языковые символы, характеризующиеся символической двуплановостью, то есть соотнесенностью с разными (конкретным и абстрактным) денотатами, участвуя в словообразовательных процессах на регулярной основе, в силу своей семантической двуплановости способствуют, с одной стороны, конкретизации словообразовательного значения тех или иных словообразовательных моделей, а с другой стороны, его унификации.

Шведское словообразование, основосложение, аффиксация, ретронимы, сокращенные наименования, словообразовательные гнезда, словарь неологизмов шведского языка.

Доклад строится на материале нового словаря неологизмов шведского языка («Nyord i svenskan»), вышедшего в 2015 г. Это уже третий словарь подобного рода. Первый («Nyord i svenskan frn 40-tal till 80-tal») был выпущен в 1986 г., а второй («Nyordsboken») — в 2000 г. Эти словари включают в себя преимущественно лексику, отобранную из шведской прессы соответствующего периода, и являются прекрасным материалом для анализа как новых заимствований, так и актуальных словообразовательных моделей. Традиционно наиболее продуктивными способами образования новых лексических единиц в шведском языке являются основосложение и аффиксация, а также создание разного рода сокращенных наименований. Все они широко представлены в новом словаре. Включенные в словарь сложные слова, в силу высокой частотности компонентов, нередко наглядно показывают, какие именно проблемы интересовали шведское общество в соответствующий период, например, изменение климата и вопросы гендерного равноправия. Присутствующие в словаре дериваты позволяют выделить особо продуктивные на настоящий момент словообразовательные аффиксы. Анализ сокращенных наименований дает возможность выделить особо актуальные модели. Отдельного рассмотрения заслуживают словообразовательные модели, впервые выделенные в предисловии к словарю как актуальные, в частности, создание ретронимов — новых наименований ранее известных денотатов, приобретших на современном этапе новые формы, а также целый ряд словообразовательных гнезд, появившихся в исследуемый период.

Особенности образования производных слов от звукоподражательных основ (на материале немецкого языка)

Звукоизобразительная система языка, звукоподражательная система языка, ономатоп, звукоподражание, словообразовательная модель, способ словообразования.

Звукоподражательная система немецкого языка в данный момент недостаточно изучена в отечественной лингвистике, отсутствует системное исследование данной подсистемы языка. Тем не менее, лингвистами предпринимались попытки классификации звукоподражаний. Например, исследователи A. M. Газов-Гинзберг, С. В. Воронин, И. В. Арнольд, Е. С. Жаркова, Н. М. Юсифов внесли весомый вклад в описание ономатопов.
Цель нашего исследования — дать системное описание звукоподражательным словам немецкого языка в семантическом и деривационном аспектах. Нами были поставлены следующие задачи:
1. определить перечень немецких звукоподражательных слов;
2. провести семантическую классификацию данных слов;
3. выявить базисные семантические группы в системе немецких звукоподражательных слов;
4. охарактеризовать каждую семантическую каждую семантическую группу, рассмотреть закономерностей ее формирования;
5. установить семантические трансформации звукоподражательных основ и их дериватов;
6. определить наиболее частотные способы образования звукоподражательных слов в немецком языке.
В результате нами было выделено более 1000 звукоподражательных слов и их производных в немецком языке и была предложена классификация слов по семантическому признаку, объединяющая в группы звукоподражания, реферирующие к одному классу предметов или явлений; Классификация состоит из 7 семантических групп, например, семантическая группа «Звукоподражания голосам животных и птиц»; семантическая группа «Звукоподражания звукам неживой природы» и т. д. Также были выделены словобразовательные модели для данных групп. Наиболее продуктивными способами являются суффиксально-префиксальный способ, словосложение и конверсия, выраженная субстантивацией инфинитива и номинализацией, а также редупликация.

Фразеология, устойчивые словосочетания, нидерландский язык, пословицы, поговорки.

Определение фразеологических единиц является актуальной проблемой современной фразеологии вообще и нидерландской фразеологии в частности. Если в нашей стране фразеология выделилась в отдельную дисциплину уже в конце 40-х гг., к которым относятся классические статьи В. В. Виноградова, то в Нидерландах это произошло несколькими десятилетиями позже, в 60-х гг. Нидерландские фразеологи, такие как М. Эфераарт, Д. Хераардс, Ф. Гестел, П. К. Паардекопер, П. Г. Й. Стеркенбрюг, Л. Верстратен, в значительной мере опираются на исследования российских ученых, в первую очередь таких как В. В. Виноградов, А. И. Смирницкий, Н. Н. Амосова, В. Н. Телия, И. А. Мельчук, В. М. Мокиенко, Д. О. Добровольский. Однако в связи со спецификой нидерландского языка (в первую очередь, безграничные возможности основосложения и в результате этого слияние субстантивных словосочетаний, а также возникновение разделяемых сложносоставных глаголов), а также в результате распространения новых течений в лингвистике (когнитивистика, теория конструкций) нидерландские фразеологи постоянно ищут новые принципы и основания выделения фразеологизмов. Доклад содержит обзор и анализ разрабатываемых нидерландскими лингвистами новых подходов к определению и изучению фразеологизмов.

Ключевые слова: междометие, нидерландский язык, семантика, десемантизация, стилистическое значение, служебное слово.

По сравнению со всеми германскими языками нидерландская разговорная речь изобилует междометиями. Традиционно их принято обозначать как «стилистические» и не нагруженные семантически, что, безусловно, не так. Семантика междометий, их функции и роль в нидерландском предложении и тексте — тема мало изученная. Кроме того, отмечается изменение в использовании междометий в речи в последнее десятилетие, что требует особого внимания. Как класс слов, занимающий промежуточную позицию между знаменательными и служебными частями речи, междометия представляют собой особую группу лексики, наделенную эмоциональной, эмоционально-волевой и/или стилистической функцией. В нидерландской разговорной речи, изобилующей разного рода «смягчающими» высказывание словами, междометия играют важную коммуникативную роль, о чем свидетельствует рост количества междометий на количество слов в тексте. По частотности употребления в речи нидерландские междометия можно разделить на две неравные группы. Первая — это небольшая, ограниченная группа междометий, которые встречаются в речи очень часто и имеют тенденцию к десемантизации. Вторая — это все остальные междометия, которые используются только по необходимости и имеют определенную семантическую нагруженность. Несомненный интерес как с лингвистической точки зрения, так и с точки зрения методики преподавания нидерландского языка, представляет собой первая группа междометий. Необходимо ответить на ряд вопросов, касающихся семантической дистрибуции данных лексем, что позволит выявить закономерности в их употреблении в речи.

Лингво-прагматический аспект использования заимствований в гибридизации лексических единиц понятийного поля «Образование»

Заимствования, гибридизация, генерализация, детерминологизация, стилистический эффект, серийность.

Доклад посвящен рассмотрению вопроса использования заимствований в гибридизации в немецком языке, затрагивающей композитные и производные единицы понятийного поля «Образование». Неотъемлемыми компонентами гибридных соединений в исследуемой сфере жизни являются греческие и латинские заимствования, а также англо-американизмы и заимствования из французского языка. Греко-латинский пласт заимствований принадлежит к интернациональному терминологическому фонду, их использование в гибридизации отвечает современной тенденции немецкого языка к генерализации: Bildungsdiskussion, Unterrichtsqualität, Auslandssemester, Kompetenzentwicklung, Universitätsbetrieb. Заимствованные термины из французского и английского языков нередко в гибридных номинациях подвергаются процессу детерминологизации за счет метафорического переноса по функции. В этом случае выбор заимствований в гибридной номинации оправдан целями достижения стилистического эффекта, так как именно иноязычные компоненты несут экспрессивную нагрузку и метафорически окрашивают весь гибрид: Ausbildungsoffensive, Hochleistungsscanner, Ausbildungsdumping. В то время, как галлицизмы нередко тяготеют к высокому стилю употребления (Exzellenzwettbewerb, Eliteförderung), использование англицизмов может быть продиктовано удобством их использования в силу их краткости, серийной словообразовательной продуктивности, а также модной тенденции в номинации в условиях мировой глобализации (Toplehrer, Topausstattung; Ankreuztest, Aufnahmetests, Einstufungstest, Großtests, Leistungstest).

Стереотипные представления о беженцах из Сирии в немецких газетах

Беженцы-сирийцы, стереотип, средства массовой информации, массовое сознание, журналисты.

В начале 2015 г. в связи с многократным увеличением потока беженцев из Сирии в Европейский союз (в том числе и в Германию) возник европейский миграционный кризис. Для СМИ — это одна из наиболее актуальных тем. Поэтому цель исследования — проанализировать распространенные стереотипы о беженцах из Сирии в СМИ. В рамках нашего исследования мы решили ограничиться одним СМИ Германии — газета «Spiegel» (01.01.2016–12.01.2017). В процессе качественного анализа текста невозможно было не обратить внимание на распространение негативных, нетолерантных стереотипов поведения: Terrorverdächtige;Gefährder; ausreisepflichtige Ausländer, von denen eine Gefahr ausgehe; Menschen mit bösen Absichten; nordafrikanische Straftäter; Mörder; Unruhestifter. В тесной связи с данными понятиями используются религиозные стереотипы: Islamisten, Gläubige verschiedener Islamrichtungen, Muslime. Но формируются и стереотипы, описывающие тяжелое положение беженцев и направленные на повышение сострадания общества к ним: Kriegsopfer; Jugendliche, die vor dem Krieg flohen; die Opfer rassistischer Gewalt; politischer Gefangener. Такие эмоциональные определения дают журналисты, имеющие контакты с беженцами и пользующиеся у них доверием. Для создания более наглядного представления о беженцах журналисты прибегают к стереотипам, связанным с их внешностью, вызывающие предрассудки среди местного населения и недоразумения среди сирийцев: nordafrikanisch beziehungsweise arabisch aussehende junge Männer, Frauen mit Kopftüchern. Итак, журналисты используют стереотипы интенционально, с целью оказать определенное воздействие на массовое сознание. Формированию стереотипных представлений о беженцах способствуют описания их внешности, вероисповедания, образа жизни и поведения.

Полевая структура наречий с семантическим компонентом «жидкость» в современном немецком языке

Немецкий язык, наречие, микрополе, семантический компонент, полевая структура, ядро, периферия.

Сегмент наречий является самым небольшим в составе лексических единиц немецкого языка, содержащих сему «жидкость» (36 единиц), что, однако, позволяет выделить среди них несколько групп. В соответствии с существующими структурно-семантическими классами наречий, выделяются группы обстоятельственных наречий, при которых протекает действие (наречия места) и качественных наречий (наречия образа действия). Наречиям с семантическим компонентом «жидкость» в немецком языке свойственна полевая структура с наличием ядерных и периферийных конституентов. В адвербиальном микрополе выделяется наречие-доминанта «flussab», вокруг которой группируются ядерные компоненты: 1) качественные наречия образа действия, описывающие движение воды (жидкостей): tropfenweise, schluckweise; 2) качественные наречия образа действия, описывающие действия с жидкостью (с использованием резервуара): kannenweise, glasweise; 3) группа наречий места, описывающих движение объекта относительно воды, водного потока: bachab, flussauf, meerabwärts; 4) группа наречий места, описывающих движение относительно плавательного средства: backbords, binnenbords, außenbords. Ядро сегмента наречий характеризуется некоторой усложненностью, ввиду того, что в него включаются большинство исследуемых единиц. Периферию данного сегмента составляют наречия, относящиеся к морской терминологии: back, kieloben. Отличительной особенностью данного сегмента является отсутствие промежуточной зоны, что вполне закономерно ввиду малочисленности его элементов.

Особенности функционирования лексемы Flüchtling в современном немецком языке

Доклад посвящен рассмотрению функционирования немецкой лексемы Flüchtling «беженец» в текстах современных немецких СМИ в течение последних двух лет и отражает некоторые изменения в процессах номинации, касающихся понятия «чужой», обусловленных социальными, экономическими и политическими процессами сегодняшней Европы. 
Опираясь на широкое понимание антропонимов, как совокупности лексем, называющих и характеризующих человека и его деятельность, функционирование Flüchtling рассматривается в разных ипостасях. 
 Так, согласно Женевской Конвенции по делам беженцев 1951 г. беженцем (англ. refugee, нем. Flüchtling) считается тот, кто покидает свою Родину из-за преследования по расовой принадлежности, религиозным, политическим убеждениям, из-за возникновения угрозы его жизни, и благодаря этому Flüchtling становится термином в текстах правового характера. В то же время следует отметить, что в 2014–2015 гг. Flüchtling употребляется в СМИ в качестве гиперонима для именования всех иммигрантов, пересекающих границу ЕС и Германии и становится общеупотребительной лексемой с признаками широкозначности обобщенно-родового типа. Зафиксированы употребления лексемы с синкретичным выражением всех значений, что позволяет говорить о диффузности значения этого антропонима.

Неологизм postfaktisch в немецких медиатекстах: семантика, прагматика, сочетаемость и дискурсообразующий потенциал

Неологизм, политическая терминология, ключевое слово, медиатекст, дискурс-анализ лексики.

В прошлом году в медийном пространстве Германии общественно-политический дискурс во многом определило новообразование postfaktisch ‘anerkannte Tatsachen, als gesichert geltendes Wissen nicht zur Kenntnis nehmend und sich stattdessen auf subjektive Wahrnehmungen und ungeprüfte Behauptungen stützend bzw. sich auf Stimmungen, Gefühle beziehend‘, восходящее к англ. post truth. Общество немецкого языка объявило postfaktisch словом года. В докладе речь пойдет о вопросах, связанных с дискурсивной реализацией лексемы postfaktisch в немецких медийных текстах. Дискурс-анализ лексики, конституирование дискурсивных значений слов представляет большой интерес для современной лингвистики. Такой подход позволяет не только реконструировать общественно и культурно значимое знание, но и показывает, как при помощи языка конструируется общественная действительность. Анализ словарей, корпусов и архивов некоторых немецких изданий показал, что кодификация данного слова пока имеет место только на ресурсе DWDS, а контексты употребления в СМИ фиксируются лишь, начиная с осени 2016 г. Таким образом, мы имеем дело с медийным неологизмом (с точки зрения лексикологии), новым политическим термином (с позиций терминоведения), ключевым словом (в понимании политолингвистики), семантизация которого происходит на данном этапе в сфере функционирования, в современных медиатекстах. Политикам или авторам статей приходится пояснять значение нового термина не только в силу того, что читатель может его не знать, но и для того, чтобы сообщить, навязать обществу своё понимание реальной ситуации: [A. Merkel:] Es heißt ja neuerdings, wir lebten in postfaktischen Zeiten. Das soll wohl heißen, die Menschen interessieren sich nicht mehr für Fakten, sie folgen allein den Gefühlen. [Der Tagesspiegel, 21.09.16]

Функциональная лексическая синонимия в бразильском варианте португальского языка

Португальский язык, бразильский вариант, лексическая синонимия, лексикография, межвариантные различия.

Пиренейский и бразильский варианты португальского языка опираются на общую для них морфосинтаксическую и лексико-семантическую системы, которые часто реализуются по-разному в силу комплекса причин исторического и социолингвистического характера. Вследствие этого можно говорить о бразилизмах в грамматике и в лексике. Среди лексических бразилизмов выделяются 4 группы по типу соотношения между системным (словарным) и функциональным (текстовым) значением слова, причем такое соотношение варьируется при сопоставлении пиренейского и бразильского вариантов. При сдвиге этого соотношения может возникать функционально обусловленная лексическая синонимия, примером которой является пара «falar» — «dizer», где первый элемент принимает на себя значения второго (Ela falou que vinha), но не наоборот. Такое употребление лексемы фиксируется практически всеми современными словарями португальского языка, как пиренейскими так и бразильскими, причем региональная помета «бразилизм» встречается несистемно.
Возникновение подобного явления, возможно, обусловлено влиянием адстратных языков (африканских), чья роль в формировании бразильского варианта, особенно его просторечия, весьма существенна. В процессе постепенной «легитимизации» бразильского просторечия некоторые характерные для него явления были переосмыслены как допустимые и получили широкое распространение в неформальных регистрах речи, сначала устных, позже — письменных. В этой связи явление функциональной синонимии типа «falar» — «dizer» должно рассматриваться с нескольких точек зрения: с типологической — исчисление типов лексико-грамматических контекстов, с функционально-стилистической — анализ регистровых границ, допускающих такое употребление, и с нормативной — анализ социолингвистических параметров контекста.

Стратегия самопрезентации в дискурсе немецкого младшего школьника (на материале ситуаций с обращениями)

Обращение, дискурс, младший школьный возраст, коммуникативная цель высказывания, самопрезентация, коммуникативные стратегии и тактики.

Одной из важных задач современной прагмалингвистики является изучение аспектов речевого общения представителей различных социальных групп, в том числе определение коммуникативных параметров языковой личности ребенка. Но при этом недостаточно полно раскрыты вопросы прагмалингвистического потенциала обращений в речи ребенка младшего школьного возраста.
Настоящее исследование представляет собой прагмалингвистический анализ обращений в ситуации речевого общения немецких младших школьников. Материалом исследования послужили результаты наблюдения за речевым поведением немецких младших школьников, зафиксированные в анкетах интервью, а также эпизоды с ситуациями обращения, извлеченные из текстов детской художественной литературы методом сплошной выборки.
Особый интерес представляет анализ ситуаций с обращениями в речи немецких младших школьников рамках стратегии самопрезентации, которая является ведущей коммуникативной стратегией данного возраста, что обусловлено интеграцией ребенка в общество и связанной с этим социализацией. В основе коммуникативной стратегии самопрезентации лежат четыре выделенные нами коммуникативные тактики: тактика принадлежности к группе «своих», тактика уничижения адресата, тактика самовозвышения в разговоре с взрослым, тактика выражения симпатии. В зависимости от параметров коммуникативной ситуации, статуса отправителя и получателя сообщения, коммуникативной цели высказывания в рамках каждой тактики младший школьник выбирает наиболее подходящую форму обращения. Благодаря этому он реализует свои интенции: явные и скрытые цели. Типичным для речи младшего школьника является употребление дразнилок в качестве обращения в рамках тактики уничижения адресата. Также выделяются базовые и ситуативно-групповые обращения.

Семантика и функционирование диалектизмов в итальянских комедиях XVI в.

Итальянский язык, диалекты Италии, язык итальянской литературы, комедии Возрождения, история итальянского языка.

XVI в. для Италии стал не только веком нормализации и кодификации литературного языка, но и периодом, когда на диалектах Тосканы создаются многочисленные и популярные комедии. По ряду причин живой разговорный язык Тосканы не послужил ориентиром в процессе языковой нормализации. Однако, оказавшись за рамками новой нормы, ориентированной на архаичные литературные образцы, диалекты Тосканы не только не перестали использоваться в литературе, но и, напротив, укрепили свои позиции в «низких» жанрах.
Диалектно окрашенная лексика в комедиях Н. Макиавелли, А. Пикколомини, Дж. Баргальи, членов сиенской Академии Оглушенных и других комедиографов представлена словами разных частей речи: это существительные (uscio, capo, gota, limosina, fraschetta, ciancie, quattrini), глаголы (pigliare, mirare, destarsi, ire, menare), прилагательные (cotto, ignudo, sudicio, zuppo, avvezzo), наречия (fuora/fora, drento, dianzi, poscia). У всех этих слов есть нейтральные аналоги в литературном языке. При этом некоторые из тосканских диалектизмов (напр., mirare, poscia) также встречаются в текстах высокого стиля и включены в словари с пометками «архаизм» / «книжное слово». Причина неоднозначного стилистического поведения тосканизмов, подобных mirare, в том, что эти лексемы встречались у «образцовых» авторов Треченто и затем использовались их эпигонами для придания текстам возвышенной стилистической окраски. Однако в большинстве случаев использование в тосканских комедиях диалектизмов не сопряжено с подобной стилистической двойственностью. Диалектная лексика и устойчивые (в том числе идиоматические) словосочетания, поначалу типичные для языка комедий, в дальнейшем послужили обогащению итальянского языка, нуждавшегося в средствах функционально-стилистической дифференциации.

Указательное местоимение selbst ‘сам’ и его синонимы в составе словообразовательных моделей немецкого языка

Словообразование, местоимения, словосложение, синонимия, заимствования.

Немецкие местоимения могут функционировать в качестве компонентов словообразовательных моделей. При этом разные виды местоимений характеризуются различной частотностью и особенностями сочетаемости с другими компонентами. К местоимениям, активно используемым в именном словообразовании, относится указательное местоимение selbst ‘сам’. В первую очередь selbst выступает в качестве компонента сложных слов: der Selbstbetrug ‘самообман’, реже — в качестве корня: selbstisch ‘эгоистичный’. Интересным аспектом использования компонента selbst являются различные оттенки его значения в зависимости от лексической единицы, в которой он присутствует — значение направленности действия на себя: die Selbstüberwindung ‘преодоление самого себя’, значение самостоятельности (в технической терминологии — значение автоматизма): das Selbststudium ‘самостоятельное изучение’, die Selbstauslösung (тех.) ‘автоматическое выключение’ и др. Данный компонент обладает различными синонимами, которые, однако, не полностью эквивалентны и не всегда взаимозаменяемы. В качестве таких синонимов могут выступать как немецкие лексические единицы — ich, eigen, так и заимствованнные компоненты: ego-, auto-, self-. В докладе рассматривается функционирование самого местоимения selbst в словообразовании, возможность либо невозможность его замены на синоним и причины этого, а также затрагивается тема соответствий данному компоненту в русском языке.

Гендер, андроцентризм, гендерная чувствительность, гендерный перекос, лингвистический сексизм, феминитив, гид несексистского испанского языка.

Грамматический род существительного, естественно, не когерентен полу, хотя в силу сформировавшейся андроцентричной позиции говорящему и слушателю привычнее идентифицировать существительное и местоимение мужского рода с мужским полом. Инклюзивное использование мужского рода в качестве нейтрального, традиционно охватывающего субъекты женского рода — в этом многие испанцы склонны видеть гендерный перекос. Проблема феминитива, лексического неологизма женского рода, используемого в пандан существительному мужского рода, приобрела отчетливую актуальность. Речь здесь не идет исключительно о профессиях. Экстралингвистическая обусловленность этого феномена очевидна. Гендер, социальный пол, меняется. С гендерной дискриминацией, как и с отражением ее в языке, в испаноязычном культурном пространстве идет активная борьба. Реальность все больше корригирует причинно-следственную связь формальные показатели рода лексемы — пол денотата. В речи отражаются приметы времени: la jueza, la abogada, la médica. Борьба с гендерным неравенством всеми доступными средствами, включая языковые, — закономерный результат исторического развития общества. Пусть этот процесс сложен, он закономерен и необратим. Уязвимость современных гидов несексистского испанского — в чрезмерности феминитивов, игнорировании того факта, что структурная реформа языка не осуществляется «с наскока» за десятилетия. Безусловно, меняющийся гендер со временем скорректирует и переработает узус. Представляется продуктивным, вопреки принципу экономии языковых средств, учитывая нормы узуса, образования мужского — женского рода, образование феминитивов по типу о-а и/или по типу общего рода: el cirujano –> la cirujano, -> la cirujana; el canciller -> la canciller -> la cancillera; el/la gerente -> la gerenta.

Дискурсивные информационно-воздействующие стратегии в интервью с Ангелой Меркель

Жанр интервью, коммуникативная стратегия, стратегия самопрезентации, стратегия манипулирования, кооперативные тактики, дистанцирующие тактики.

В рамках данного исследования интервью как жанр политического дискурса характеризуется диалогичностью, тройственной адресованностью, ответностью, стремлением к аналитичности, реализуемыми с помощью информационно-воздействующих стратегий — стратегии самопрезентации и стратегии манипулирования.
Цель стратегии самопрезентации — воздействие на читателя, однако выбор вида тактик (кооперации или дистанцирования) зависит от отношения интервьюера к интервьюируемому. Традиционно интервьюер наделяется полномочиями, превалирующими над возможностями интервьюируемого, и в случае дистанцирования интервьюер изобличает ошибки, промахи в политической деятельности А. Меркель. Манипуляционный характер реплик журналиста способствует тому, что А. Меркель одновременно используются несколько разных дискурсивных тактик стратегии самопрезентации в рамках одной ответной реплики, способствующих уходу от ответа. Становится очевидным, что в политическом интервью раскрывается борьба интервьюера и интервьюируемого.
Указанные тенденции, имеющие место в современном немецкоязычном интервью, безусловно, являются предзнаменованием перемен, которые со временем коснутся данного жанра в целом. Интердискурсивность жанра интервью больше не вызывание сомнений и является уникальным способом многогранного раскрытия личности интервьюера и интервьюируемого в процессе осуществления интервью. Политическое интервью становится единой в своем роде формой изобличения современных политиков, а также формой возвышения их в глазах общественности посредством информационно-воздействующих стратегий манипулирования и самопрезентации.

Многие лексикографы справедливо указывают на тот факт, что пользователи словарей зачастую не читают предисловий и воспринимают их как излишнюю и необязательную информацию. Вместе с тем предисловие к словарю представляет особый жанр научного текста, своего рода теоретический манифест лексикографа, в котором излагаются идеологические принципы построения словаря, благодаря которому, которому, как представляется, возможно сопоставлять однотипные словари как продукты порождения различных лексикографических традиций, в нашем случае — французской и русской.
Интерес к отдельному изданию лексикографических предисловий для французской лингвистики не является новым. Достаточно напомнить, что при подготовке седьмого издания Французской Академии (1878 г.) было решено воспроизвести Предисловия к шести предыдущим изданиям. В этом смысле это издание выступает своего рода пионером в становлении нового направления научного изучения жанра словарного паратекста, необходимость разработки которого совершенно очевидна. Кроме этого, непосредственное обращение к словарным предисловиям, на наш взгляд, позволяет получить дополнительную информацию при рассмотрении понятия новизны и оригинальности применительно к словарю, учитывая, что именно в предисловии составители, как правило, эксплицируют, чем именно, с их точки зрения, представляемый словарь отличается от предыдущих. В докладе предполагается изучить предисловия двух фундаментальных одноязычных толковых словарей русского и французского языков: Большого Академического словаря русского языка А. С. Герда и К. С. Горбачевич и Le Trsor de la Langue Franaise с целью определения релевантных параметров их метаязыка, обеспечивающих корректное сопоставление словарей.

Современное состояние и развитие некоторых форм существования немецкого языка в Германии

Немецкие диалекты, обиходно-разговорные языки, сохранение идентичности, социально-культурная идентичность, художественный дискурс.

Сокращение использования и утрата диалектов в Германии конца ХХ в. привели к изменению общей картины немецкого языка. Вместо диалектов распространение получают обиходно-разговорные языки (Umgangssprachen), в которых сохраняются более или менее заметные оттенки разных географических областей Германии. Опросы свидетельствуют о желании носителей диалектов сохранить свою идентичность, что является важным фактором выживания региональных особенностей языка в эпоху глобализации.
Сегодня диалекты охотно применяются в театральных постановках, стихах и прозаических произведениях, в чтении проповедей, в современной рекламе, рассчитанной на местного потребителя, т. е. в тех областях коммуникации, которые далеки от живого, естественного употребления немецкого языка в повседневной жизни.
Тем не менее, сохраняется тесная связь географически и социально распределенных форм существования немецкого языка, которая, в частности, четко прослеживается в современных произведениях художественной литературы и играет важную роль в национально-культурной и социальной характеристике персонажей.

Специфика транезского диалекта итальянского языка в Крыму (по материалам трудов академика В. Ф. Шишмарева)

Островной говор, транезский диалект, романские поселения России.

В докладе анализируется вклад академика В. Ф. Шишмарева в развитие теории островных говоров с целью использования полученных данных для проведения сравнительных исследований языковых ситуаций в бывших романских поселениях Крыма и Юга России (в частности, в швейцарской колонии Шабо).
Наиболее значимой работой В. Ф. Шишмарева, выполненной в русле данной теории, является статья «Один из южноитальянских говоров в Крыму», написанная в 1929 г. и опубликованная в 1940 г. в «Ученых записках Ленинградского государственного университета». Вариант этой статьи на итальянском языке хранится в Фонде В. Ф. Шишмарева в Санкт-Петербургском филиале Архива РАН (ф. 896).
Исследование ученого посвящено изучению диалекта жителей итальянского города Трани (Апулия), переселившихся в 1860-е гг. вместе с их соседями, выходцами из города Бишелье, в Крым, на окраины Керчи. Работа содержит наблюдения и выводы, представляющие интерес с точки зрения методики изучения языковых островов, находящихся в иноязычном окружении и в контакте с другими, смежными с ними, диалектами. Таковым, как отмечает В. Ф. Шишмарев, и являлся керченский транезский диалект, оторванным от своей исторической родины, оказавшийся в условиях контакта с русским языком и испытывавший влияние соседнего, близкого к нему говора, — бишельезского.
Кроме исторических сведений и социолингвистических наблюдений основную часть работы ученого составляет анализ специфики диалекта в сравнении с общеитальянским языком: фонетической системы, морфологии и синтаксиса, лексической системы. Отмечаются многочисленные факты языковых изменений, произошедших под влиянием русского языка.
В докладе также излагаются результаты сравнительного изучения русского и итальянского вариантов представленной статьи В. Ф. Шишмарева.

Психолингвистика, интернет-коммуникация, интернет-дискурс, блог, блогосфера, речевой портрет, языковая личность.

Блог занимает особое место в ряду жанров интернет-коммуникации, которая, в свою очередь, достаточно неоднородна. Основной функцией блогов остается коммуникативная, а сами блогеры — наиболее активная часть интернет-сообщества, часто именно они создают тренды в живом интернет-общении, поэтому тексты блогов наиболее актуальны для лингвистического исследования, а визуальное воплощение блогов позволяет составить речевой портрет личности блогера.
Блог как самостоятельное СМИ имеет следующие структурные элементы: пост, информация о ресурсе и архив блога. Они могут рассматриваться как ремедиации таких оффлайн-носителей информации, как книга, а точнее, ее оффлайн-версия, или ежедневник. Посты напоминают главы, информация о ресурсе — надпись на обложке, а архив — содержание. Этот анализ расширяет понимание специфики блога как СМИ от его представления в виде ремедиации до рассмотрения блогов как средств межличностной коммуникации, которые могут формировать социальные сети.Форма изложения в блогах может быть как письменной, так и устно-письменной, поскольку пространство поста содержит не обязательно только текст, но и аудиозаписи, видеоролики и фотографии. Блог обычно выстроен в форме монолога. Определенная диалогичность возникает за счет возможности комментирования и гиперссылок.
Речевой портрет блогера проявляется уже в самопрезентации личности. Это маркеры принадлежности к социальной группе, в случае нашего объекта исследования — это социальная группа военнослужащих бундесвера, особенности речи немецких военнослужащих на всех языковых уровнях, психологические особенности виртуальной личности, опять же проявленные через лексику и синтаксис автора. Личность блогера проявляется и через паралингвистические средства выражения.

Вопросы лексики в филологических сочинениях Португалии XVI–XVII вв.

Португальский язык, лексикология, кодификация, этимология, перевод, дискурс.

Помимо словарей, в филологических произведениях разных жанров (грамматиках, диалогах, трактатах о языке) затрагиваются многие аспекты лексики, лежащие на стыке лексикологии и других лингвистических дисциплин. В сочинениях, кодифицирующих португальскую норму, обосновывается отбор образцовых вариантов в лексике (выбор латинизмов или ориентация на португальский узус, возможность употребления диалектизмов, архаизмов, неологизмов, заимствований), отмечается различный характер лексики в речи разных социальных групп. На основе описания состава и источников португальской лексики, а также осмысления фонетических процессов в португальской лингвистике рассматриваемой эпохи формируется современное понимание этимологии, что приводит к созданию прообраза португальского этимологического словаря с поразительным для начала XVII в. числом правильных этимологий. В описаниях словообразования как в грамматиках, так и в специальном (первом в романской традиции) трактате по словообразованию, выделяются морфемы, выражающие лексическое значение слова (корни), словообразовательные значения (аффиксы), словообразовательные гнезда. В связи с задачей интенсификации обучения португальцев латыни на основе идей универсального языка рассматривается соотношение слова и предложения при переводе с одного языка на другой. В другом типе грамматик, создающихся для обучения общению на живом иностранном языке, представлены дискурсивные слова с различными коммуникативными функциями.

История швейцарских переселенцев в Крыму (село Цюрихталь): лингво-идентичностный аспект

Крым, швейцарские диалекты, германофоны, переселение, депортация.

СПбГУ и Университет Лозанны проводит социолингвистическое исследование истории и современного состояния диалектов швейцарских переселенцев, обосновавшихся в Крыму с конца XVIII в. В сентябре 2016 г. были проведены полевые исследования на территории Республики Крым, в селе Золотое Поле, бывшей колонии швейцарских переселенцев в России, а также в Государственном архиве Республики Крым. Целью исследования является установление существования или отсутствия языковых сообществ, хранящих память о своей швейцарской идентичности. По указу императрицы Екатерины II в 1783 г. Крым был включен в состав Российской империи. После 1783 г. началась эмиграция крымских татар в Турцию. Начиная с 1784 г. издается ряд манифестов, приглашающих в Крым иностранцев на ПМЖ. Успешные специалисты, а за ними и бедняки Швейцарии переехали в Крым. Появились швейцарские колонии в Крыму (село Цюрихталь). В 1816 г. вызов иностранцев в Российскую империю был запрещен. Таким образом, первая волна колонизации относилась к ранним годам присоединения Крыма к России, вторая — к 1862–1870 гг. Многие из них уже не были прямыми потомками швейцарцев, помимо швейцарцев в Цюрихтале осело немало немецких поселенцев, среди которых было много швабов. Такой немецкий диалект попал на территорию Крыма, где впоследствии смешался с немецким языком швейцарских переселенцев. В годы ВОВ было выселено 100% немцев — жителей как села Цюрихталь, так и Крыма. Потомки швейцарских переселенцев в Крыму после депортации своих потомков разъехались по всему миру, в Золотом Селе на 2016 г. ни один их потомок не проживает.

Фреймовый анализ наименований преподавателей во французском и русском языках

Фрейм, слот, фреймовый анализ, компонентный анализ, семантические признаки.

Данное исследование посвящено определению семантических характеристик наименований преподавателей во французском и русском языках.
Теоретической базой послужила фреймовая теория М. Минского, а также Ч. Филлмора, Б. Аткинса, Т. А. ван Дейка и других. При анализе был использован фреймовый подход, который признается наиболее эффективным приемом изучения принципов организации знаний в языковой системе. Достоинством этого анализа является возможность привлечения не только лингвистической, но и экстралингвистической информации для когнитивного и семантического моделирования лексических единиц.
Анализ проводился от единицы смысла к языковым формам ее выражения. Целью исследования являлись рассмотрение лексического значения изучаемых единиц, выявление их содержания и специфики языкового выражения.
Материалом для исследования послужили единицы, выявленные в толковых, синонимических, отраслевых словарях, словарях неологизмов, официальных документах, а также в материалах СМИ.
Основными методами исследования стали метод фреймового анализа, компонентного анализа, метод семантического анализа, метод цепочки словарных дефиниций, сопоставительный методы.
В результате был моделирован слот «Преподаватели/Enseignants», проведен сопоставительный анализ семантических признаков, а также компонентный анализ лексических единиц, входящих в слот. Анализ выявил ряд различий как в наличии/отсутствии отдельных сем, так и лакунарность некоторых наименований преподавателей. Это обусловлено как внеязыковыми причинами (разной структурой и развитием систем образования: например, отличия ученых степеней, званий), так и различным развитием языков (различием в наборе сем). Национальная специфика проявляется в историзмах, архаизмах, неологизмах, а также в коннотативных компонентах значений.

Итальянский язык, языковой сексизм, лингвистическое равноправие полов, административная лексика, словообразование.

Новые социально-экономические взаимоотношения в период глобализации усилили актуальность проблемы лингвистического равноправия полов. Вопросы лингвистического сексизма активно изучаются в русле феминистской лингвистики. Женское видение мира, как правило, в языке игнорируется. Исключение «женского» фактора приводит к восприятию женской личности, как не имеющей автономного значения. Инициатором дискуссии о лингвистическом равноправии полов в Италии считается А. Сабатини (A. Sabatini), которой удалось убедить органы власти в значимости этого вопроса. В ее книге «Сексизм в итальянском языке» («Il sessismo nella lingua italiana») приводятся факты того, что в языке «женское» находится либо на втором плане, либо спрятано «внутри» мужского рода. Отметим,что в Италии были сделаны определенные шаги для решения этого вопроса. Так, Директива «По реализации принципа равенства и равных возможностей мужчин и женщин в государственных органах управления» («Misure per attuare parit e pari opportunit tra uomini e donne nelle amministrazioni pubbliche») предлагает использовать в рабочих документах «недискриминационный» язык. Многие органы управления прислушались к данным рекомендациям. Однако, сопротивление по адаптации языка к новой социальной реальности все еще сильно. К женщинам, профессия которых исторически является «мужской», по-прежнему часто обращаются в форме мужского рода, считая, что женская форма слова звучит некрасиво и сложна в употреблении. Итальянские исследователи полагают, что когда удастся преодолеть консервативность традиционных норм функционирования итальянского языка, тогда не составит никакого труда пополнить его словарь «неологизмами», ибо все необходимые средства и способы для образования «новых» слов женского рода из «привычных мужских» в итальянском языке есть.

Аналитическая тенденция, синтаксические процессы, современная русская проза.

До сих пор актуальные процессы русского синтаксиса (упрощение, сжатие, контаминация единиц, дезинтеграция и интеграция их составляющих, ослабление синтаксических связей, формирование новых синтаксических единиц и др.) не рассматривались на широком современном текстовом материале. В современной русистике, в отличие от не потерявших своей значимости исследований 60–70-х гг. прошлого века, внимание уделяется в основном очевидным средствам выражения аналитизма (парцеллированным, вставным, номинативным конструкциям) и его компенсации (союзам, дейктическим элементам и т. п.).
Чтобы понять новое в синтаксисе, необходимо преодолеть схоластику его статического изучения. Поставленная проблема не может быть решена только как сугубо грамматическая, вне ее рассмотрения в зеркале современного текста, в силу коммуникативной природы самого синтаксиса. Анализ актуальных синтаксических процессов требует также выхода в социальную и культурную проблематику, но при этом тенденции синтаксического развития не могут интерпретироваться как непосредственное отражение тенденций социокультурных.
Обращаясь к данной проблеме, следует учитывать аспекты диахронии и синхронии, различать новации и нарушения нормы. Влияние синтаксиса других языков (прежде всего английского), устно-разговорной стихии, разумеется, расшатывает литературную норму, что находит отражение в разнообразных синтаксических «неправильностях» Л. Петрушевской, В. Маканина, В. Пелевина, Д. Рубиной, О. Негина, А. Звягинцева и др. авторов. Но на этот процесс можно смотреть и шире — как на их стремление актуализировать синтаксические аномалии текста, продемонстрировав тем самым сдвиги в мировосприятии автора и читателя.

Коммуникативные задачи, референциальные фреймы и синтаксические модели: к вопросу о факторах, определяющих языковой облик текста

Русский язык, функционально-коммуникативная грамматика, порождение текста, репродуктивный регистр, синтаксис.

Современная объяснительная синтаксическая теория должна гармонично сочетать когнитивный подход с коммуникативным, однако задача согласованного объяснения механизма порождения предложения и текста и их внешней структуры еще не решена. В докладе эта задача решается на материале русских репродуктивно-описательных текстов, порождаемых говорящими в экспериментальных условиях по квазикоммуникативному заданию «Опишите Х». Различия между текстами, которые порождают респонденты при одинаковом задании и одинаковом референте, могут быть а) систематизированы (и даже предсказаны); б) объяснены через сложное взаимодействие субъектно-объектных факторов, влияющих на выбор и сочетание языковых средств. Эти факторы параллельно или последовательно действуют на разных этапах порождения высказывания: от этапа постановки коммуникативной цели (собственной или внешней, коммуникативной или квазикоммуникативной) и предшествующего вербализации этапа когнитивной интерпретации описываемого объекта/сцены до этапа, на котором мысль говорящего собственно облекается в языковую форму, — и включают, например, разное понимание респондентами задания «описать объект», степень знакомства говорящих с референтом, разную ориентацию на адресата, различия в индивидуальных лексиконах и т. п. При этом можно предположить, что одна и та же языковая черта текста (например, использование эгоцентрических локализаторов типа Передо мной или неэгоцентрических типа У стены в описаниях пространства; способ категоризации и приоритизации объектов в сцене; полнота/неполнота предложений и др.) может возникать под действием разных факторов. На основе выявленных связей между когнитивными и коммуникативными факторами и языковым обликом текста возможны анализ и коррекция ошибок, возникающих при текстопорождении.

Степень синтаксической расчлененности текста и функция заглавия современного рассказа

Рассказ, структура повествования, текст, расчлененность, ментальная модель восприятия.

Когнитивный подход к анализу текста предполагает определение ментальной модели его восприятия, что задается заглавием и синтаксической структурой произведения. Рассказы В. Маканина, А. Иванова и А. Аркатовой отличаются разной степенью расчлененности структуры текста. «Ночь… Запятая… Ночь» Маканина характеризуется традиционной для жанра связанностью. Расчлененность структуры — в делении текста на эпизоды в соответствии с заглавием, функция которого — направить читательское восприятие при интерпретации смысла на осмысление значимости эпизодов. Текст «Телеграммы из Альконы» Иванова расчленен, сюжет обозначен пунктирно, редкие показатели связи 19 составляющих рассказ фрагментов не обеспечивают связанности текста, а сигнализируют об эмоциональном состоянии нарратора. Заглавие мотивирует синтаксическую форму нарратива и требует осмысления прагматики бессвязных фрагментов, контрастирующих с текстом телеграммы по форме и цели. «Вертикальный кольцеброс» Аркатовой — предельно дискретный текст из 76 не связанных между собой фрагментов. Отсутствие сюжета, смысловая независимость фрагментов, алогизм связи между предложениями в фрагментах отражают калейдоскопичность бытия и сознания современника. Осмыслению парадоксальной синтаксической формы служат заглавие с подзаголовком «Литературная икра»: зародыши информации не работают на приращение смысла. Результат обманутого ожидания читателя — осмысление текста как рассказа-абсурда, моделирующего сознание человека в информационном мире. Анализ показал: с нарастанием синтаксической дискретности текста связано усложнение функции заглавия, определяющего ментальную модель его восприятия: заглавие не только квинтэссенция смысла произведения, но структурообразующий элемент текста, ключ к форме и глубинному смыслу произведения (Иванов, Аркатова).

О роли точки зрения наблюдателя в выражении отношений причинно-следственной обусловленности в высказывании

Обусловленность, причинно-следственные отношения, диегетический наблюдатель, экзегетический наблюдатель.

Семантика обусловленности является одним из значимых составляющих общего смысла высказывания. Причинно-следственные отношения часто оказываются переплетенными с семантической категорией оценки. Существенным семантическим компонентом, не всегда явно выраженным в самом высказывании, оказывается точка зрения наблюдателя. Его оценочное отношение во многом определяет восприятие и передачу смысловых связей, в частности, причинно-следственных, между изображаемыми явлениями, событиями. В зависимости от позиции по отношению к изображаемым явлениям и событиям наблюдатель может быть диегетическим (внутренним) и экзегетическим (внешним) [Падучева, 1996]. С точки зрения наблюдателя определяются отношения обусловленности в следующих примерах: Маленькая дверца, такая маленькая, что даже мне, проходя в нее, приходилось нагибаться, вела в кочегарку (В. Коковин) — диегетический наблюдатель — рассказчик. Ведякин хотел было предложить зайти на обратном пути и перевезти их хотя бы к Туманному мысу, где есть все-таки пять яранг и живые люди. Или забрать их совсем. Но человек в шинели опомнился и с такой солдатской готовностью оглянулся кругом, так по-хозяйски пнул бревно плавника и запустил руку в бороду, что Ведякин передумал и ничего не сказал (О. Куваев) — диегетический наблюдатель — персонаж. Таким образом, содержание высказывания соотносится с неким эталоном-стереотипом, который существует в языковом сознании говорящих и который влияет на интерпретацию связи между ситуациями как причинной.
Падучева Е.В. Семантические исследования (Семантика времени и вида в русском языке; Семантика нарратива). М.: Школа «Языки русской культуры», 1996. 464 с.

Синтаксическая синонимия — основа для формирования синтаксического поля типового значения

Синтаксическое поле, синтаксическая синонимия, модель предложения, типовое значение, коммуникативная ситуация.

В соответствии с теорией Г. А. Золотовой предложение и его модификации можно представить в виде поля, ядром которого является базовая, исходная модель предложения, а периферией — различные грамматико-семантические и коммуникативно-экспрессивные модификации исходной модели. Исследования, проведенные в последнее время, доказывают, что при анализе структуры синтаксического поля необходимо учитывать параметры коммуникативных ситуаций и выбор говорящим определенной конструкции из имеющихся в языке моделей с одним типовым значением. Например, при описаниипредмета, который говорящий видит перед собой, он выбирает следующие модели с типовым значением качества: 1. Телефон черного цвета; 2. Экран черный; 3. Телефон гладкий на ощупь; 4. Он прямоугольной формы; 5. Сумка бесформенная; 6. Сумка из кожи; 7. Кожаная сумка. Представляется, что все модели в пределах одного типового значения можно представить в виде поля, ядро которого будут составлять конструкции, регулярно используемые говорящим в заданной коммуникативной ситуации, а периферию — конструкции, используемые нерегулярно или закрепленные за определенной позицией в тексте (в наших примерах ядро образуют предложения 1,3, 4, 5, 6, периферию — модели 2 и 7).
Таким образом, мы предлагаем формировать структуру синтаксического поля не по исходной модели предложения и ее модификациям, а по регулярности/нерегулярности употребления говорящим моделей с одним типовым значением (синтаксических синонимов) в условиях одной коммуникативной ситуации. Такое понимание структуры синтаксического поля позволит сформировать систему типовых значений с выражающими их моделями и определить набор моделей, востребованных говорящим для обозначения явлений действительности в различных коммуникативных ситуациях.

Синтаксические особенности повествования в романе П. Крусанова «Железный пар»

Художественное повествование, современная проза, типы повествования, синтаксис, вставная конструкция.

В ситуации принципиально усложненной художественной коммуникации особую роль играют единицы, которые подвергаются самым ощутимым сдвигам интерпретации — эгоцентрические элементы языка [Падучева]. Синтаксические конструкции, маркированные эгоцентриками, формируют модальный план повествования и реализуют точку зрения автора произведения.
Роман «Железный пар» П. Крусанова «построен» из двух перволичных повествований, в каждом из которых есть свой повествователь (родные братья). Структура повествования усложнена уже на формальном уровне: части повествования последовательно сменяются друг друга; повествование от лица брата Руслана оформлено как записи в его тетради.
Повествования в романе реализуют описательный тип речи и оформляются репродуктивным регистром. Однако каждое повествование имеет ряд синтаксических особенностей.
В повествовании от лица брата Руслана особую роль играют вставные конструкции, заключающие: высказывания, передающие точку зрения автора, лингвистическую рефлексию, высказывание генеритивного и реактивного регистров. При этом ряд примеров представляет собой вставную конструкцию внутри вставной конструкции. В таких случаях повествование получает следующее оформление: тетрадь в романе, комментарий в тетради, комментарий к комментарию в тетради.
Во втором повествовании маркированными оказываются конструкции присоединения и ряды нераспространенных предложений. Такое синтаксическое построение дает автору возможность включения модальной оценки в повествование, в результате чего реализуется замысел автора на концептуальном уровне.
Падучева Е. В. Семантические исследования (Семантика времени и вида в русском языке; Семантика нарратива). М.: Школа «Языки русской культуры», 1996. 464 с.

Трансформации высказываний фразеологизированной структуры в современных СМИ

Фразеологизированные структуры, авторские трансформации, речевые штампы и клише.

К несвободным (фразеологическим) образованиям синтаксиса, относят разнотипные с точки зрения их грамматической характеристики и семантики: синтаксические идиомы, восклицательные эмотивные высказывания, фраземы с вопросительным словом, фразеологически связанные сочетания, предложения фразеологизированной структуры и др. С нашей точки зрения, фразеологизированные конструкции являются формой выражения штампов и клише сознания. Именно по этой причине возникают новые связанные синтаксические образования, служащие шаблоном для речевых построений. Продуктивным источником для таких штампов и клише служит язык политики и СМИ. В качестве иллюстративного материала мы используем статьи газеты «Аргументы и Факты» за 2014–2016 гг., публикации о злободневных политических событиях. Наиболее употребительные фразеосхемы, подвергшиеся авторской трансформации: N1 раздора (яблоко раздора): майдан раздора, аэропорт раздора, «Боинг» раздора, полдник раздора, восток раздора, Макаревич раздора; Vinf нельзя Vinf (казнить нельзя помиловать): Беженцы — любить нельзя ненавидеть, вернуть нельзя оставить, «отжать» нельзя оставить, сокращать нельзя увеличивать; Adjcomp, Adjcomp, Adjcomp (быстрее, выше, сильнее): быстрее, шире, ровнее; Adj, Adj, Pronposs (Жаркие. Зимние. Твои.): дешевые, качественные, свои. Все конструкции можно классифицировать по роли в тексте: обозначающие тему, выражающие авторское отношение, фиксирующие противоположные точки зрения на предмет обсуждения. С целью усиления экспрессивного потенциала и модально-оценочной функции связанные конструкции подвергаются авторской трансформации, виды которой можно свести к следующим типам: перестановки, замены, добавления, опущение, объединение, членение.

Интертекстуальная цитата как единица синтаксической фразеологии (фразеосхема)

Синтаксическая идиоматика, структурная схема предложения, фразеосхема, цитата, интертекстуальность, стихотворный размер, количественные методы в лингвистике.

Во «фразеосхемах» («фразеологических конструкциях») [1] строевой компонент — устойчивая конструкция с валентностью на переменный лексический компонент, ср. напр., биноминативную схему «X есть X» и производные от нее (X как X; X — он и в Африке X и др.). Рассмотрим схему «X в Y-е больше, чем Z», восходящую к цитате из поэмы Е. Евтушенко (1964): поэт в России больше, чем поэт. Ее реализации в речи часто встречаются в заголовках и в зачинах текстов. Структурные типы: 
1) Замена X-а и Z-а повтором (X=Z) нарицательного имени: Весна в России больше, чем весна.
2) Замена Х-а (с сохранением Z-а): (2.а) именем нарицательным: Министр в России больше, чем поэт; (2.б) именем собственным: Колян в России — больше чем поэт!
3) Замена Z-а: Поэт в России больше, чем хирург.
4) Замена Y-а: Поэт в Уэльсе больше, чем поэт, Поэт вконтакте больше, чем поэт.
5) Замена Х и Y-а (с сохранением Z-а): «Дельфин» в Самаре — больше, чем поэт.
Просодические подтипы: А. (чаще) с сохранением ритма исходной цитаты и Б. (реже) с утерей ритма: В Ирландии древней поэт больше чем поэт.
Подсчеты по Рунету за 2016 г. показывают частотность и самой исходной цитаты (поэт: 309), и ее трансформированных реализаций с разными лексическими заполнителями. Так, ее эквиритмическая замена на разные ямбические существительные (подтип 1.А.) в 2016 г. имела такую частотность: тандем — 142; PR — 91; еврей — 89; зима — 71; дурак — 65; футбол — 63; маразм — 60; балет — 56; медведь — 55; хоккей — 49; тюрьма — 44.
[1] См: Н. Ю. Шведова (1958, 1960, АГ-1970, АГ-1980), Д. Н. Шмелёв (1960, 1964, 1976, 1977), В. А. Белошапкова (1981, 1989, 1997), А. В. Величко (1996), М. В. Копотев (2008), В. Ю. Меликян (2013), А. Н. Баранов и Д. О. Добровольский (2008, 2014, 2016).

Глаголы деятельности, аспектуальность, длительность, производная статичность, кратность.

В сфере внимания лингвистов в последнее время находится аспектуальная характеристика глаголов, относящихся не только к базовым семантическим типам, но и к периферийным, в т. ч. и предикатам деятельности (Ю. Д. Апресян, Е. В. Падучева, К. Смит и др.), которая восходит к знаменитой работе Ю. С. Маслова (1949 г.), а также во многом опирается на исследования А. В. Бондарко. Предикаты деятельности до сих пор имеют довольно неопределенный статус: нет единства в их номинации, составе, критериях выделения и аспектуальной характеристике. На основе анализа аспектуального поведения этих глаголов, учитывающего запреты на образование способов действия, сочетаемость с маркерами семантики лимитативности, длительности, кратности, было установлено, что помимо общих свойств (некратковременности, производной статичности и др.), имеются различия, позволяющие разделить их на семантические подгруппы. К ним отнесены глаголы типовой деятельности (гончарничать, учительствовать, кочевать) и временной деятельности (торговать, воевать, рыбачить). Вторая подгруппа в отличие от первой образует глаголы ограничительного способа действия, сочетается с показателями лимитативности, фазовости, ограниченной длительности, употребляется в контекстах кратности и т. д. Предикаты деятельности развивают переносные значения, причем вектор производности может быть направлен на повышение в ранге (курить — конкретное действие и курить — класс действий), и на понижение (рыбачить — заниматься рыболовством и рыбачить — ловить рыбу). Изменение аспектуальных свойств позволяет определить наиболее характерные черты для предикатов деятельности, а также тех, что способствуют их переходу в другой семантический тип.

Русская грамматика (не в значении «строй языка», но в значении «наука описывающая этот строй»), от школьной до академической, строится в настоящее время на понятии «грамматическая категория». А между тем характеристики, в которых проявляются эти категории, выглядят совсем по-разному в зависимости от того, ориентирована ли эта кагегория на рецептивные или на продуктивные речевые действия. Вид глагола, определяемый как совершенный, не позволяет в рецепции отделить «результативность» и «однократность» как выступающие самостоятельно, так и в связке с другими семантическими модификациями глагола. Очевидно,что в продукции традиционная постановка вопроса, заключающаяся в образовании глагола совершенного вида от от глагола несовершенного вида, семантически бессмысленна, поскольку в качестве своего решения позволяет дать несколько правильных ответов. Короче говоря, при рецепции грамматическая характеристика должна быть внятно семантизирована, а при продукции должно быть задано либо сочетаемостное проявление грамматической характеристики, либо ее внятное семантическое содержание. При такой постановке вопроса, единственно способной обеспечить «грамматическую составляющую» для речевых действий, важнейшую роль играют контекстные воздействия, определяющие семантику категории при рецепции и ее семантические и сочетаемостные ограничения при продукции.

Анализ внутренней структуры семантической категории мультисубъектности

В нашей работе рассматривается один из количественных параметров ситуации: множественный характер субъекта, который в лингвистической литературе, как правило, называется мультисубъектностью. Мы исходим из следующего определения мультисубъектности, сформулированного В. А. Плунгяном: 'большое количество Х-ов совершает Р' [Плунгян, 2011. С. 157].
В рамках нашего исследования мы пользуемся данным толкованием в широком смысле, уточняя его следующим образом: 'более одного Х-а совершает Р'. Можно предположить, что семантика мультисубъектности является неоднородной, и тем самым можно о говорить о целой семантической категории мультисубъектности. 
 Задача данного исследования состоит в том, чтобы рассмотреть внутреннюю структуру семантической категории мультисубъектности: определить семантические категории, входящие в категорию мультисубъектности, а также выявить характер взаимоотношений между ними.
 Наш анализ позволяет прийти к выводу, что семантическая категория мультисубъектности может охватить категории кумулятивности, дистрибутивности, взаимности и комитативности. Отметим, что перечисленные категории, за исключением комитативности, включают и мультиобъектные глаголы. Это связано с тем, что неоднократно наблюдается полисемичность морфологичных показателей данных значений, см. приставки на-, по-, пере-, пона-, циркумфикс пере-…-ся. Категории кумулятивности и дистрибутивности, а также категории взаимности и дистрибутивности семантически пересекаются.
 Плунгян В. А. Введение в грамматическую семантику: грамматические значения и грамматические системы языков мира. Москва: Изд-во РГГУ, 2011. 672 с.

Предложно-именные сочетания с лексемой «соседство»: частеречные и функциональные особенности

Полифункциональность языковых единиц, части речи, предложные единицы, наречие, синтаксема, актуальное членение.

Как показал анализ языкового материала, функционирование в речи и частеречная принадлежность предложно-именных сочетаний с лексемой «соседство»: «в соседстве», «в соседство», «по соседству» требуют пристального изучения. Эти сочетания, с одной стороны, работают в языке как самостоятельные предложные единицы, выполняя функции, задаваемые дефиницией предлога как части речи, и образуя морфосинтаксические парадигмы по падежной форме управляемого существительного: в соседстве/по соседству чего, от чего, к чему, с чем; в соседство чего, чему, к чему, с чем: В соседстве Бештау и Эльбруса живут и досуг и вдохновение… (А. Пушкин); Он приехал в отпуск в свои поместья, находившиеся по соседству деревни Марьи Гавриловны (А. Пушкин); Айва китайская в соседство к хеномелесу. С другой стороны, попадая в фокус ремы после зависимого слова, они дают наречную семантику: Вчера видел человека, обедал с ним по соседству... (В. Шукшин) Ср.: без зависимого существительного: Мы <...> обсуждаем НЛО, пролетающее в соседстве; свободные синтаксемы в заголовках: С мумией по соседству. Отсутствие зависимого слова, на наш взгляд, не является доказательством перехода в наречие, т. к. оно легко восстанавливается из контекста. На юге дымилось монгольское стойбище, в соседстве бродил скот ...= в соседстве со стойбищем. Подобные случаи рассматриваются как предложения с 0-формой актанта, а «в соседстве» как предложная единица. Употребление в ряду с синонимичными наречиями говорит в пользу наречной функции данных единиц: Квартира моя располагалась как-то очень уж ловко — пристань рядом, парикмахерская рядом, <...> здесь же почта, магазин, скоро выяснится, и морг, и больница по соседству (В. Астафьев).
Проявляется ли в этом смена частеречной принадлежности или полифункциональность единиц языка?

Именная группа, вариативность, маркирование, источник, русский язык.

В исследовании анализируется ряд факторов, влияющих на распределение аблативного и локативного кодирования предложных групп, обозначающих источник, с предлогами с, из vs на, в в русском языке при глаголе взять. Если аллативно-локативная вариативность (положить на стол vs на столе) была подробно описана на материале значительного количества языков, ср. работы, упомянутые в [Zaika], то рассматриваемый тип кодирования гораздо реже привлекал внимание лингвистов, ср. упоминание о нем в [Nikitina]. Исследование осуществляется на материале Национального корпуса русского языка [НКРЯ]. Более частотным из двух способов кодирования является аблативный, однако некоторые лексемы, преимущественно обозначающие учреждения, помещения (библиотека, контора, кухня и др.), тяготеют к локативному, хотя не исключают и аблативного. С существительными, допускающими аблативное и локативное кодирование (холодильник), локативное кодирование более характерно для рематической позиции в конце предложения: Масло возьми в холодильнике. Кроме вышеупомянутых, были отмечены и другие факторы, влияющие на способ кодирования источника. Аблативно-локативная вариативность отмечена и для белорусского, украинского, литовского и латышского языков, причем в последних двух локативное маркирование источника наблюдается реже, чем в русском.
НКРЯ — http://ruscorpora.ru (Дата обращения: 20.01.2017).
Nikitina T. Subcategorization pattern and lexical meaning of motion verbs: A study of the source /goal ambiguity // Linguistics. № 47–5. 2009. P. 1113–1141.
Zaika N. M. The directive/locative alternation in Lithuanian and elsewhere // Argument Realization in Baltic. Amsterdam/Philadelphia: John Benjamins, 2016. P. 333–360.

Сфера действия сочетания «в любом случае» (к вопросу о синтаксических функциях фразеологизированных сочетаний)

Служебная лексика, фразеологизированные сочетания, синтаксическая позиция, семантика, текстовая скрепа.

В современном русском языке идет активный процесс втягивания знаменательной лексики и устойчивых сочетаний в сферу лексики служебной. Фразеологизированные сочетания начинают выполнять синтаксические функции, свойственные служебным словам, и при этом сохраняют в той или иной степени первоначальные свойства. В докладе предполагается рассмотреть функционирование одной из таких единиц — в любом случае. Данная единица не имеет определенного статуса: она может быть квалифицирована как лексикализованное сочетание (слова-гибриды, по Г. Н. Сергеевой), как синтаксическая фразема (по Л. Л. Иомдину), у него есть признаки дискурсивного слова и признаки текстовой скрепы (по А. Ф. Прияткиной). В структуре текста в любом случае может занимать разные позиции: абсолютного начала, абсолютного конца предложения, а также неначальную позицию. Возникает вопрос, есть ли зависимость между синтаксической позицией и сферой действия данного сочетания. В результате анализа установлено, что вне зависимости от позиции семантика сочетания в любом случае не реализуется в пределах одного высказывания: сферой действия сочетания всегда является фрагмент текста. В докладе будут представлены семантические условия и формальные средства выражения семантической специфики текста, в котором функционирует сочетание в любом случае.

К вопросу об авторстве сочинений, приписываемых Кириллу Туровскому (на материале «Поучения о подвизе иноческого жития»)

Авторство, Кирилл Туровский, монашество, филологический подход, аллегории, толкования, язык. стиль, лексика, стилистические фигуры.

Вопрос об атрибуции сочинений Кириллу Туровскому до сих пор остается нерешенным. Ему достоверно принадлежат 8 Слов, три нарративных сочинения («Притча о душе и теле», «Повесть о беспечном царе и его мудром советнике», «Сказание о черноризском чине») и цикл молитв. Число же приписываемых ему произведений доходит до 70. Одним из них является «Поучение о подвизе иноческого жития» (ГИМ, собр. Чудовское, № 20, XIV в.), возможным автором которого митрополит Макарий (Булгаков) считал Туровского епископа.
Для определения авторской принадлежности произведений Кириллу необходим комплексный филологический подход, включающий исследование образно-аллегорической системы, языковых и стилистических особенностей этих текстов в сравнении с приемами и образами, используемыми в бесспорно принадлежащих Кириллу произведениях. Сочинения Кирилла на тему монашеского духовного подвига (Сказание и Повесть) тематически и стилистически близки Поучению. В них содержатся многочисленные аллегорические толкования, но характер их различен: у Кирилла они сложнее и изысканнее, в Поучении проще и нагляднее. Если в Повести монастырь — это «гора с духовным оружием на дьявола», то в Поучении монастырь — «небо умное», а также «торг», свеча — «вера», масло — «добродетель», а также «послушанье к игумену». В обоих произведениях использованы разнообразные стилистические фигуры, амплификация, повторы, но у Кирилла этот набор богаче, безымянный же автор предпочитает этимологические фигуры (пленом пленяет, тля тлит, богатством богатеет и т. п.). В Поучении использована лексика, которой нет в произведениях Кирилла (надра. пропутье, руковять и др.). Сказанное заставляет утверждать, что Поучение не принадлежит Кириллу Туровскому.

Некрологи Ростиславичам в Ипатьевской летописи: сравнительный анализ

Ипатьевская летопись, смоленские Ростиславичи, летописные княжеские некрологи, Киевский свод конца XII в., сравнительный анализ.

После смерти Ростислава Мстиславича, князя смоленского и киевского, его сыновей, ставших, вместе с их ближайшими потомками, заметными фигурами в политической истории южнорусских и западнорусских земель, летописцы стали называть «Ростиславичами». Поскольку это именование встречается в летописях разных регионов, можно думать, что так их называли и современники. Характерно, что впервые такое именование обнаруживается в Новгородской первой летописи (т. е. «со стороны»), сначала с именами братьев (6665 г.) — Святослава и Давыда, а потом и просто «Ростиславичи» — в известии о походе на Киев. В Ипатьевской летописи «Ростиславичи» начинают встречаться только с 1171 г. В Лаврентьевской же такого именования мы не находим вовсе, по-видимому, этому препятствовало наличие в Северо-Восточной Руси «своих» Ростиславичей. Последнее упоминание смоленских Ростиславичей встречается под 1180 г. — годом смерти двух Ростиславичей — Мстислава и Романа.
М. Д. Присёлков, обратив внимание на пространные некрологи братьям Ростиславичам (начиная со Святослава Ростиславича), читающиеся в Ипатьевской летописи, выдвинул гипотезу о существовании «Семейной хроники Ростиславичей», сложившейся в период киевского княжения Рюрика. При этом исследователь утверждал, что все они написаны по шаблону и не содержат реального биографического материала.
Тем не менее, некрологи Святославу, Роману, Мстиславу и Давыду Ростиславичам хотя и имеют повторяющиеся тексты, но содержат и индивидуальное — в отношении описания летописцем внешности, нрава и судьбы братьев. Более того, в ряде случаев они несут информацию, которой нет в самих летописных статьях, касающихся деяний этих князей.
Работа выполнена в рамках поддержанного РГНФ проекта № 16-04-00523.

Центральнорусский источник Новгородской Карамзинской летописи первой подборки

Новгородская Карамзинская летопись, Пролог, «Повесть временных лет», древнерусское летописание.

Г. М. Прохоров одним из источников составителя Новгородской Карамзинской летописи (НК1) считает Свод 1185 г., который содержал текст «Повести временных лет» (ПВЛ) первой редакции. Недавно эту гипотезу раскритиковал С. М. Михеева, который предложил видеть в центральнорусском источнике НК1 — предшествующий свод. В результате нашего исследования выяснилось, что составитель Пролога (1160-е гг.) использовал текст первой редакции ПВЛ в варианте последующего после ПВЛ свода, который мы предложили называть Сводом 1165 г. Важным для прояснение интересующего нас вопроса будет являться текст легенды об Андрее Первозванном, в которую входит описания пути «из варяг в греки». В НК1, как и в Лавр, устье Днепра состоит из одного русла — «В Понтьское море жерелом». В Прологе и в списках ПВЛ второй редакции (Ип, Хлеб) Днепр имеет из трех русел, которые впадают в Черное море — «треми жерелы». Свидетельства Пролога и летописей второй редакции первичны, так как составитель ПВЛ взял его из Хроники Георгия Амартола, где находим — «три жерела». Следовательно, «треми жерелы» изначально находились в первой редакции ПВЛ, но сохранились в списках второй редакции. В Своде 1165 г. чтение присутствовало и вошло в текст пролога без изменений. А тот факт, что НК1 и Лавр дают другое общее для них вторичное чтение, говорит о том, что изменение произошло как раз в Своде 1185 г. — общем источнике Лавр и НК1.
Введенский А. М. Проложные жития первых русских святых и летописный источник Пролога // Русь эпохи Владимира Великого: государство, церковь, культура. С. 349–368. (в печати).
Михеев С. М. Кто писал «Повесть временных лет»? М. 2011.
Прохоров Г. М. Летописные подборки рукописи ГПБ, F.IV.603 и проблема общерусского сводного летописания // ТОДРЛ. Л., 1977. Т. 32. С. 165–198.

«Разумы сложения Варнавы Неподобного» в славянской книжности: проблемы изучения

Письменность Древней Руси, древнерусский язык, текстология, переводы.

В докладе рассматривается славянская переводная подборка изречений «Разумы сложения Варнавы Неподобного», примыкавшая обычно к сборнику изречений «Пчела» и сохранившаяся в рукописях рубежа XIV–XV–XVII вв. Опубликованный в 1892 г. по наиболее раннему списку РНБ, F.п. I. 44 с разночтениями по двум спискам XV и XVI вв. (Семенов В. Изречения Исихия и Варнавы по русским спискам \\ Памятники древней письменности. XCII. СПб., 1892), текст остается малоизученным: неясна его текстологическая история, неизвестен греческий источник, время и место его перевода. Анализ графики, орфографии, лексики списка РНБ, F.п. I. 44, а также обнаружение двух цитат из этого текста в надписях на стенах киевского Софийского собора (нач. XII в.) и на фрагменте из раскопок храма в Смоленске (кон. XII — нач. XIII вв.) позволяет предположить, что перевод «Разумов сложения Варнавы» был известен уже в Древней Руси, и поставить вопрос о его восточнославянском происхождении.

Древнерусский перевод домонгольского периода, лексические восточнославянизмы, списки перевода, состав перевода.

Поучения аввы Дорофея Газского известны в двух славянских переводах. Второй перевод, выполненный южнославянскими книжниками в середине XIV в., представлен большим числом списков и хорошо известен в научной среде, хотя и не имеет критического издания. Первый перевод никем не изучался. О нем известно по упоминаю А. Горского и К. Невоструева во 2-м томе «Описаний славянских рукописей Синодальной библиотеки», указавшим один список «другого» перевода из Чудовского собрания ГИМа. Еще один список перевода указан Искрой Христовой в берлинской рукописи Hamilton 381 XIV в. в 2001 г. Изучение данного перевода показало, что он, несомненно, выполнен на Руси в домонгольский период, о чем свидетельствует русская лексика в тексте. Употребление лексических восточнославянизмов в переводе — одни из важнейших критериев его локализации, указанный А. И. Соболевским. В поучениях аввы Дорофея в рукописи Hamilton 381 найдены яркие русизмы, такие как верста, капуста, лук, кровать, похабъ, пущий, которые позволяют выдвинуть предположение о русском происхождении этого перевода. Восточнославянское происхождение подтверждается наличием форм имперфекта с приращением -ть: роптахоуть, видяхуть, имяшеть. Сама рукопись Hamilton 381 имеет, скорее всего, не новгородское происхождение, по частому смешению «в» и «у» можно предположить ее западно-русское происхождение. Состав поучений имеет отличия от второго, южнославянского перевода; представляется, что перевод делался с другой редакции греческого текста.

К вопросу о фонологической интерпретации слабых и сильных редуцированных в древнерусском языке

Древнерусский язык, историческая фонология, падение редуцированных, второе полногласие.

Сильные и слабые редуцированные традиционно рассматриваются как аллофоны фонем /ь/ и /ъ/, поскольку регулярно чередовались в составе морфем и находились в состоянии дополнительной дистрибуции, которая определялась правилом Потебни-Гавлика. Однако есть некоторые основания считать, что падение (слабых) редуцированных начиналось в условиях, когда слабые и сильные еры стали самостоятельными фонемами. Триггером фонологизации, возможно, выступала экспансия неэтимологических еров в группах согласных (в соответствии с гипотезой В. М. Маркова), которая способствовала нарушению дополнительной дистрибуции между сильными и слабыми аллофонами. Это была оборотная сторона утраты противопоставления (абсолютно) слабых еров и нуля звука. Фонологизация бывших слабых и сильных аллофонов редуцированных создавала предпосылки для процессов аналогического выравнивания между ними в словоизменительных и словообразовательных парадигмах. Принятие этой гипотезы позволяет по-новому взглянуть на развитие второго полногласия (2П). Эпентетические гласные, которые в корнях с плавными (*ТЪRT > TЪRЪT) давали 2П, совпали с ерами до фонологизации слабых и сильных аллофонов, поэтому оба ера вокруг плавного могли подчинились модели аллофонического варьирования по правилу Потебни-Гавлика: псл. *vьrxъ/vьrxа > (1) др.-рус. vьrьxъ/vьrьxа (напр., совр. рус. лит. бревно < др.-рус. *bьrьvьno < псл. *bьrьvьno, р. Вревка < *vьrьvъka < *vьrvъka). После фонологизации слабых и сильных аллофонов 2П исходного типа могло развиваться по-разному в зависимости от направления морфонологического выравнивания, что приводило к нарушению правила Потебни-Гавлика: ср. др.-рус. *vьrьxъ/vьrьxа > (2а) *vьrьxъ/vьrьxа (совр. рус. лит. верх/верха) ~ (2б) *vьrьxъ/vьrьxа (рус. диал. (новг.) верёх/верха).

Проблема интерпретации записи этимологических редуцированных гласных в аффиксах в древнерусских рукописях XI–XII вв.

Древнерусский язык, орфография, аффикс, редуцированные гласные, датировка древнерусских рукописей.

Существующие исследования демонстрируют неопределенность в интерпретации написаний с пропуском редуцированных в древнейших рукописях: одни и те же написания рассматриваются одними исследователями как орфографические, другими — как отражающие произношение.
Для написаний с пропуском еров в аффиксах возможно выделить контрольные позиции, в которых узус рукописей, написанных до середины XII в. и после этого времени, различается. В первую очередь значимы написания суффиксов: в древнейших рукописях пропуск еров, не обозначенный заместительными паерками, допустим только в определенных суффиксах — частым пропуском выделяется на фоне остальных -ьн-, и кроме этого, буква гласного пропускается в единичных примерах и в основном после согласного р в суффиксах -ьц-, -ьск-, -ьств-, -ьш-, -ъш-; в рукописях второй половины XII в. этот круг расширяется. Различен узус двух периодов и по написанию конечных флективных редуцированных: до середины XII в., не считая написаний конца строки / абзаца, редуцированные пропускаются только в глагольном окончании 3 л. наст. вр. перед энклитикой ся; во второй половине века наблюдается увеличение количества позиций, допускающих написание без еров.
Таким образом, объем пропусков редуцированных и их распределение по морфемам за период XI–XII вв. претерпевает важное качественное изменение, отражающее на письме прошедший в языке в XII в. фонетический процесс.

История русского языка, история русской лексики, глаголы знания, модальность возможности, русский язык XVIII

Предметом диахронического описания является глагол знать в значении ‘иметь способность/возможность что-л. делать’, проявляющемся в сочетании с инфинитивом (знать читать и т. п.). Материал исследования — данные исторических и диалектных словарей, словарных картотек, корпусов русского языка, а также тексты памятников разного времени и жанра. Исторические словари фиксируют данное употребление только с XVIII в., что можно истолковать как указание на результат семантико-синтаксического калькирования (ср. фр. savoir nager и т. п.). Однако в текстах употребление «знать + инфинитив» спорадически отмечается, по крайней мере, с XVII в., и рассматривать это употребление необходимо, кажется, в контексте эволюции аналогичного употребления других глаголов знания: причем не только вѣдѣти (ср. объяснение употребления др.-рус. вѣдѣти ‘уметь’ [вѣдѣ таины хранити и т. п.] при отсутствии аналогичного употребления др.-рус. знати смысловой оппозицией вѣдѣти и знати как глаголов соответственно пропозиционального [не вѣмь чьто…] и непропозиционального знания в работах А. В. Птенцовой), но и умѣти (‘понимать’, ‘знать’ в первом значении). Основанием для древнерусской синонимии вѣдѣти ‘уметь’ и умѣти ‘уметь’ и сменившей ее поздней синонимии знать ‘уметь’ и уметь ‘уметь’, реализованной в XVIII в. при европейском языковом влиянии, является, возможно, непрерывная актуальность семантики знания у глагола уметь. Конструкция «знать + инфинитив» исчезает в 1-й пол. XIX в., на что повлияла окончательная деэтимологизация глагола уметь, утрата им семантики знания и его переход в разряд модальных глаголов, подкрепленный возникновением суметь ‘смочь’. Неясно соотношение книжной по преимуществу конструкции «знать + инфинитив» с аналогичным употреблением глагола знать, отмеченным в диалектных словарях.

Конструкция ‘быть с причастием настоящего времени’ в древнерусских и среднелатинских текстах

Причастия, церковнославянский язык, среднелатинский язык, временная семантика, дискурсивная семантика.

Конструкция типа бѧше/бѣ ходѧ пришла в древнерусский книжный язык из славянских переводов Библии, где она является калькой с греческого. В свою очередь, в Септуагинте она обычно калькирует аналогичное древнееврейское сочетание. Частотность конструкции в оригинальных восточнославянских текстах прямо пропорциональна степени их ориентированности (как языковой, так и смысловой) на образцовые библейские тексты. Механизм использования конструкции в оригинальной письменности указывает на глубокое усвоение древнерусскими книжниками языка славянских библейских переводов: конструкция не просто служит маркером принадлежности оригинального текста (например, летописи или жития) к библейской языковой традиции, но употребляется в тех же типах контекстов, что и библейский «прототип». Любопытную аналогию к описанной ситуации содержит средневековая латинская литература. Чуждая классической латыни, конструкция типа erat dicens известна Вульгате, где она калькирует те же самые греческие сочетания. Отсюда она переходит в оригинальные латинские тексты. Поскольку древнерусская и среднелатинская конструкции имеют общий источник, их употребление удивительно схоже. Тем самым, конструкция ‘быть с причастием настоящего времени’ оказывается своеобразной «изоглоссой», объединяющей две письменные традиции. В качестве древнерусского материала будет рассматриваться главным образом Повесть временных лет и Житие Феодосия Печерского, а в качестве латинского — «Хроника Ливонии» Генриха Латвийского (1-я треть XIII в.).

Формализованная генеалогическая классификация текстов списков средневекового произведения с применением теории нечетких множеств (на древнерусском материале «Закона Судного людем»)

Текстология, нечеткая классификация, стемма списков, узлы разночтений, матрица нечеткого отношения, нечеткий порядок, класс эквивалентности.

Текст средневекового произведения в процессе своего исторического бытования подвергался многочисленным изменениям. Одни из них обусловлены неизбежными искажениями текста при копировании (описки), а другие — сознательным его редактированием (редакции). Поэтому задача формализованной классификации сохранившихся списков, выделение групп текстологически близких текстов и установление между ними генеалого-преемственных связей представляется актуальной. Для решения рассматриваемой задачи авторами настоящего доклада был предложен новый подход, основанный на применении теории нечетких множеств и оригинальной типологизации текстуальных разночтений, являющихся уклонениями от нормы (ошибками). В основе предложенной модели лежат два естественных предположения относительно принципов копирования средневековых текстов: 1) чем больше доля ошибок, перешедших из одного списка в другой, тем достовернее гипотеза о том, что первый список генетически предшествует второму; 2) чем меньше эта доля, тем более независимы данные списки друг от друга. Получающаяся на основе попарного сравнения списков матрица нечеткого отношения, в отличие от традиционной матрицы близости, не является симметричной. Это позволяет не только выделять нечетко эквивалентные классы списков, но и частично их упорядочивать. Таким образом, разработанный метод нечеткой генеалогической классификации позволяет строить стеммы списков с заданным уровнем надежности (уверенности). Для иллюстрации работы метода были привлечены 57 списков краткой редакции Закона Судного людем, древнейшего славянского юридического памятника. Полученные результаты, совпадая в целом с результатами традиционной текстологической классификации рассматриваемого произведения, в то же время позволяют уточнить группировку списков внутри выделенных редакций.

О краткой редакции Жития Стефана Пермского, созданной Пахомием Сербом

Житие Стефана Пермского, краткие редакции, текстология, Епифаний Премудрый, Пахомий Серб.

Житие Стефана Пермского было написано древнерусским книжником Епифанием Премудрым в начале XV в. Это выдающееся произведение, во многом выходящее за рамки житийного жанра, совершенно не подходило для литургических целей, в том числе из-за своего значительного размера. Установление местного, а впоследствии и общерусского почитания святителя требовало более краткого текста жития. На протяжении XV–XVII вв. был создан целый ряд сокращенных вариантов ЖСП на основе епифаниевского текста, однако эти краткие редакции пока не становились предметом исследования. Между тем первая из них, по-видимому, принадлежит перу Пахомия Серба, получившего заказ на создание службы Стефану Пермскому, выполненный книжником в 1473 г. Одновременно со службой Пахомий, очевидно, написал и краткое Житие святителя, которое было помещено после 6-й песни. Среди кратких редакций эта была наиболее популярной: если другие встречаются в одном-двух, реже в десятке списков XVI–XVII вв., то данная редакция известна сегодня примерно в 50 списках, причем старшие из них датируются уже концом XV в. Только эта редакция обнаруживается в составе или после службы, хотя встречается и отдельно от нее, в разных видах сборников: торжественниках, сборниках житий, минеях четьих, прологах; включение в прологи позволяет отнести ее к проложным редакциям. Проложная Пахомиевская редакция ЖСПзанимает всего несколько листов, она полностью построена на тексте Епифания, однако в ней встречаются слова, не используемые в Епифаниевской редакции ЖСП, и отмечены параллели с текстом службы Стефану. Таким образом, хотя ни один из списков рассматриваемой редакции ЖСП не содержит в заглавии имя Пахомия, косвенные данные позволяют с большой долей уверенности атрибутировать ее именносербскому книжнику, что расширяет перечень его сочинений.

Лексическая справа М. Грека в Псалтыри 1552 г. sub specie exegeticae

Лексическая синонимия, Псалтырь, Максим Грек, библейская экзегеза.

Ревизия Киприановской редакции церковнославянской Псалтыри, предпринятая М. Греком и представленная в интерлинеарных списках Псалтыри 1552 г., затронула как грамматику и синтаксис старшего перевода, так и — в особенности — лексику. Среди многочисленных лексических исправлений особую группу составляют повторяющиеся, устойчивые на протяжении всего текста замены, связанные с устранением вариативного перевода одной и той же греческой лексемы, а при наличии синонимической пары в греческом — с закреплением за каждой из лексем-синонимов постоянного славянского эквивалента. Такие замены могут намеренно акцентироваться с помощью маргинальных глосс, присутствующих преимущественно в начале текста. К числу наиболее характерных производных от греческого пар относятся следующие: нищий 'πένης' — убогыи 'πτωχός', глаза 'ὀφθαλμοί' — очи 'ὄμματα', почки 'νεφρός' — утробы 'σπλάγχνα', яма 'λάκκος' — ровъ 'τάφρος', лукавъство 'πονηρία' — злоба 'κακία', персть 'χῶμα' — прахъ 'χνοῦς'. Основанием для дополнительного распределения этих славянских синонимов выступает не только их однозначная связь с греческой лексемой, но и экзегетический статус каждого из вариантов, связанный с их толкованием, чаще всего аллегорическим или прообразовательным. Большинство из приведенных выше пар неоднократно комментируется в Толковой Псалтыри 1522 г., а также в некоторых других текстах М. Грека. Учет толковых значений лексем является отличительной особенностью перевода 1552 г., противопоставляющей его как более ранним переводам, так и поздним неинтерлинеарным спискам Псалтыри 1552 г., переписчиками которых данные лексические замены не были прочитаны адекватно, в соответствии с толковыми значениями, и в первую очередь заменялись на традиционные чтения.

Лексическая структура перевода Атласа Блау как образец ученого церковнославянского языка XVII в.

Перевод «Атласа Блау», осуществленный Епифанием Славинецким и его соратниками, рассматривается нами как первый научный текст на церковнославянском языке. Язык перевода А. И. Соболевским был назван «ученым» церковнославянским, однако его особенности в описаниях XIX — начала XX в. не были выявлены. Анализ лексики Атласа дает нам возможность выделить в ее структуре три составляющих. Во-первых, в переводе актуализируется архаичная лексика, которая, по наблюдениям А. А. Пичхадзе, характеризовала язык переводов XI–XIV вв., содержащих южнославянизмы. Данные исторических словарей не дают нам возможности увидеть этот процесс. Вторым пластом являются грецизмы, в том числе используемые для замены латинизмов, ряд из которых Славинецкий со своими товарищами использует в русской книжности впервые (большая часть этих лексем отсутствует в словарях). Третьим важным элементом в структуре лексики будет использование югозападнорусизмов (украинизмов и полонизмов). Такая структура выявляется нами как яркая особенность «ученого» церковнославянского языка XVII в. вместе с грамматической и орфографической ориентацией на Грамматику 1648 г.

Проблема достоверности отсылок к литературному источнику в жанре азбуковника

«Летописец Еллинский и Римский», «Азбуковник РНБ», собр. М. П, Погодина 1642, литературный источник, достоверность отсылок, история русского языка, жанры древнерусской литературы, текстология, история бытования памятников.

Использование ранее созданных текстов свойственно древнерусской литературе, при этом указание источника не было правилом. Однако составители азбуковников стремились назвать памятник, слово из которого включали в словарный свод.
Но какова степень достоверности помет? Для решения проблемы проанализированы статьи азбуковника РНБ, собрание М. П. Погодина 1642; имеющиеся в нем ссылки царство греческое, царство римское, Александрия и др. указывают, как мы полагаем, на «Летописец Еллинский и Римский» II ред. (ЕЛ). Сложный по содержанию и по языковой форме, имеющий множество глосс и требующий от книжников знания огромного количества редких слов, памятник мог заинтересовать составителей азбуковников.
В результате сопоставления словарных статей азбуковника с текстом летописца выявлено 5 типов отношений между ними. В основную группу включаем статьи, содержащие отсылки к ЕЛ:
1) заголовочное слово найдено в ЕЛ в том же значении, и словарное толкование сопоставимо с контекстом ЕЛ (так, гапакс балшема / балшима встретился в описании дворца Пора, вставленном составителем ЕЛ в «Александрию» из «Сказания об Индийском царстве», и отсылка азбуковника црс елли алеѯандрїѧ соответствует источнику — ЕЛ);
2) словарное толкование не противоречит значению слова в ЕЛ, но не соотносится с ЕЛ текстуально;
3) эквивалентное толкование позволяет лишь констатировать наличие в ЕЛ лексемы в указанном значении;
4) азбуковник отсылает к ЕЛ, но слово найти не удалось.
Рассмотрены и статьи без указания источника, для которых в ЕЛ обнаруживается сходный контекст. Установлены и иные факторы, определяющие степень достоверности ссылки на источник.
Исследование выполнено при финансовой поддержке РГНФ, проект № 16-34-01008 «Русские рукописные словари как культурный феномен: история бытования и литературный контекст».

Виршевые элементы в Житии Александра Свирского: история текста, проблема авторства и времени появления

Текстология, вирши, риторическая редакция, Житие Александра Свирского, проблема авторства, агиография.

В XVII–XVIII вв. появляется всего несколько виршевых переложений житий севернорусских святых (Антония Сийского, Никодима Кожеозерского и Логгина Коряжемского [Рыжова Е. А. Виршевые редакции севернорусских житий // Русская агиография. Исследования. Публикации. Полемика. СПб., 2005. С. 195–236.]), которые отражают «общие тенденции в развитии русской литературной традиции» [Там же. С. 229]. В этой традиции выделяется житие Александра Свирского. Е. А. Рыжова упоминает включенные в этот текст вирши, встретившиеся ей в рукописи XIX в. (РНБ, собрание Тиханова, № 468): стихи краткогласнии о сокращении душеполезныѧ повести сеѧ, еже о житии и о подвизѣхъ и преславныхъ чюдесѣхъ сего великославнаго отца александра и о списавъшемъ житие его. Особенность виршей в том, что это не стихотворная обработка всего житийного текста, а переложение одной из житийных глав, послесловия игумена Иродиона, написавшего первоначальный вариант жития в 1545 г. для ВМЧ (название послесловия: И сiа до здѣ преиде, яж<е> ѡ житiи и ѡ подвизѣ прп҃дбнаго, такожде и w списавшемъ житие ст҃го до здѣ сказѹет повѣсть и яж<е> w ст҃емъ). Разыскания по рукописям XVIII–XIX вв. позволяют существенно уточнить историю этого виршевого текста. Кроме того в некоторые списки обновленной редакции Жития, созданной в XVIII в., проникают виршевые предисловия-акростихи. В докладе речь пойдет об истории этих трех виршевых текстов, проблеме авторства и времени создания текстов.

Предисловие переводчика в составе русского перевода «Метаморфоз» начала XVIII в.

Переводы с польского, «Метаморфозы» Овидия, стратегия переводчика, лексика, латинизмы, церковнославянизмы, глагольная система.

Русский прозаический перевод «Метаморфоз» Овидия выполнен с польской стихотворной версии Отвиновского в Москве до 1706 г. [Николаев]. В докладе рассматриваются тип языка перевода Предисловия к тексту «Метаморфоз», а также некоторые переводческие стратегии. Перевод Предисловия почти дословный, даже скалькирована одна из формулировок, свидетельствующих о польском происхождении оригинала: латинского книгописца на полской ѧзыкъ переложить дерзаю. Перевод выполнен на русский язык, что проявляется, например, в преобладании в нем л-овых форм при передаче польского перфекта (37 случаям употребления перфекта в польском тексте соответствует 29 случаев употребления л-овых форм со связкой и без в переводе, еще в 4 случаях перфект переведен конструкцией с инфинитивом). В то же время, в нём содержатся церковнославянизмы на разных уровнях: 1) маркированно книжные лексемы: непщевалъ, паче; 2) случаи передачи форм польского перфекта формами аориста (4 на 37 употреблений перфекта в польском тексте); 3) конструкция с одиночным отрицанием никтоже да разꙋмѣетъ. Польский текст содержит латинизмы, которые нужно было адаптировать. Основными приемами, известными московским книжникам, были введение в лексический фонд иностранной лексемы путем ее транслитерации или перевода — поморфемного калькирования, или же подбор лексемы из уже выработанной традиции. В переводе Предисловия латинизмы не заимствуются, а переводятся лексемами из узуса. Перечисленные особенности переводческой стратегии указывают на близость перевода «Метаморфоз» Овидия начала XVIII в. переводам с польского, выполненным в XVII в. — в частности, переводам книжного круга Епифания Славинецкого. Библиография Николаев С. И. Польско-русские литературные связи XVI–XVIII вв. Библиографические материалы. СПб.: Нестор-истори, 2008. 248 с.

Синонимы бунтовщик, малконтент, неудовольный в петровских «Ведомостях» (О соотношении исконной лексики, заимствований и калек)

История русского языка, история литературного языка, Петровская эпоха, «Ведомости», заимствования.

Одной из основных черт русского языка Петровской эпохи считается обилие лексических заимствований, пришедших из европейских языков. При этом далеко не все заимствования использовались как обозначения новых понятий, зачастую они служили признаком культурных ориентиров автора и выполняли прежде всего стилистическую функцию.
Настоящий доклад посвящен одному из таких заимствований — слову малконтент, которое в петровских «Ведомостях» используется как синоним слова бунтовщик. На протяжении Петровской эпохи исконное обозначение оставалось наиболее употребительным, однако в 1710–1711 гг. заимствованию временно удалось вытеснить его со страниц «Ведомостей».
Наряду с заимствованием в выпусках газеты 1704–1707 гг. используется слово неудовольный, калькирующее французское malcontent. Калька появляется раньше заимствования и в целом представлена бо́льшим количеством примеров, однако к 1708 г. она выходит из употребления.
Таким образом, в выпусках первой русской печатной газеты использовались заимствования, называющие давно освоенные понятия и имеющие устойчивые и употребительные исконные аналоги. При этом стилистические функции таких заимствований здесь могли выполнять и кальки, которые были понятнее для читателя за счет своей структурной мотивированности. Однако в случае со словами бунтовщик, малконтент и неудовольный ни заимствование, ни калька не смогли составить конкуренции оригинальному обозначению и так и остались фактами языка Петровской эпохи.
Исследование выполнено при поддержке РГНФ, проект № 16-04-00385, «Эволюция норм русского литературного языка в эпоху Петра І (на материале газеты «Ведомости» 1703–1719 гг.)».

Особенности графико-орфографической кодификации религиозной лексики в «Церковном словаре» П. А. Алексеева

История русской орфографии, религиозная лексика, П. А. Алексеев, церковный словарь, XVIII в.

Отсутствие закрепившихся к XVIII в. единых правил в области русского правописания нашло отражение в изданиях «Церковного словаря» П. А. Алексеева (1773–1794 гг.) в виде большого количества вариантных написаний при кодификации религиозной лексики, все разнообразие которых может быть классифицировано в соответствии со следующими типами: графико-орфографическим (архiдiаконъ — архидiаконъ), морфологическим (ветхой завѣтъ — ветхiй завѣтъ) и этимолого-словообразовательным (фелонь, или фелонiй).
Выявленные в «Церковном словаре» типы вариантных написаний при кодификации религиозной лексики были обусловлены главным образом совмещением в письменных текстах того времени кириллицы и гражданской азбуки, смешением и аналогическим воздействием унаследованных от старого строя языка парадигматических различий, а также широким распространением однокоренных словообразовательных дублетов. 
 Несмотря на обретающиеся в «Церковном словаре» вариантные написания, оформление основной части религиозной лексики подчинено морфологическому принципу. Помимо этого, П. А. Алексеев опирается на традицию и авторитет церковных книг, о чем свидетельствуют нормативные указания и стилистические пометы, помещенные в словаре, а также результаты лингвотекстологического сопоставления сочинения Алексеева с предшествующими лексикографическими произведениями, описывающими религиозную лексику. 
 Таким образом, П. А. Алексеев, оказавшись в ситуации противоборства двух орфографических начал — церковно-книжного и разговорного, не пошел по пути «умолчания» или предельного сокращения вариантных написаний слов, а избрал путь осмысления живых явлений языка. В связи с этим «Церковный словарь» являет собой ценный источник в вопросе изучения становления орфографической нормы русского литературного языка.

От енгри и аксолоти до ананаса и корицы: синонимия, предметная дублетность и фантастичесие твари в «Словаре ручном натуральной истории» Левшина

Левшин, лексикография, синонимия, предметные наименования, русский язык, XVIII в.

В переводном в основе, но включающем авторские добавления «Словаре ручном натуральной истории» В. А. Левшина (1788) нередки упоминания различных (полу)вымышленных животных, легенд французской энциклопедики и лексикографии эпохи Просвещения, продолжающих традиции физиологов и бестиариев: Аксолоти… Сказываютъ что у ней есть матка какъ у женщины, и бываетъ мѣсячное очищенiе (8) или Енгри. Родъ Тигровъ Африканскихъ, нападающихъ на Негровъ, и не трогающихъ людей бѣлыхъ (144). Близки процитированному рассказы об исполинских размерах кондора (размах крыльев 12 аршин, уносит быков на верхи гор; 221–222) и о Кракене северных морских легенд, который описан тут как кракъ (234–235). Некоторые из животных, для обозначения которых существуют синонимы, в итоге описываются дважды: Гирафъ и Жирафъ. Звѣрь Африканской… Считаютъ онаго уродомъ, отъ двухъ разныхъ животныхъ происходящимъ (97–98) и Камелопардъ, или Верблюдопардъ. Животное Абиссинское сходствующее на верблюда съ головы и шеи, а на леопарда пятнами, коими испещрена кожа его, хотя пятна сiи у него красноваты. Онъ выше слона, но не таковъ толстъ (194–195), ср. также бабръ (29) и тигръ. Это соответствует неоднократно проявляющейся в словаре тенденции использовать синонимию для типичного разграничения предметности: если акулъ и мокой (9), а также кашелотъ и бiари (207) — только синонимы, то ананасъ — Плодъ Индiйской, подобный пинову яблоку (16; pineapple — подобен, но не тождествен), а кинамонъ — Деревцо, имѣющее корку, сходствующую на корицу, и всѣ оной свойства; хотя утверждаютъ, что роды ихъ различны (213). Стремление семантически дифференцировать синонимические наименования реалий соответствует логике поэтической традиции: предметные синонимы разводятся благодаря различниям в коннотациях и ассоциативных полях.

Некоторые теоретико-методологические основы создания словаря «нелексического» типа (на материале «Синтаксического словаря русской поэзии»)

В отечественной лингвистике синтаксические словари — новая область лексикографической индустрии. Самые известные примеры подобных изданий — «Синтаксический словарь» Г. А. Золотовой, а также «Экспериментальный синтаксический словарь» под редакцией Л. Г. Бабенко. Однако, существующие словари и конкордансы не позволяют эффективно использовать их данные для регистрации и многостороннего описания материалов поэтических текстов на синтаксическом уровне. В российской и мировой корпусной лингвистике пока нет опыта создания грамматического словаря, который представлял бы собой тезаурус конструкций, используемых при построении поэтического текста.
Главными задачами авторов словаря синтаксических конструкций, используемых русскими поэтами XVIII — первой половины XIX в. были регистрация и классификация разнообразного со структурной, семантической и коммуникативной точек зрения репертуара синтаксических единиц, используемых представителями русской поэтической классики. Предназначение словаря — продемонстрировать основные тенденции в эволюции синтаксических доминант русской поэтической речи, отдельных поэтических идиостилей, предоставляя ценные сведения и материалы для создания фундаментальной исторической грамматики русского языка XIX в. Разработанная методика лексикографического представления поэтических контекстов предоставляет возможность отбора единиц: а) по структурной схеме или типологической рубрике; б) по типу синтаксических связей и количеству частей; в) по виду синтаксических отношений; г) по модальной характеристике; д) по полноте / недостаточности состава; е) по принадлежности к элементам текста; ж) по длине; з) по типу осложнителей либо расширителей модели; и) по соотнесенности с жанром, видом строфы, метрической схемой; к) по риторическому приему.

Аббревиация, гнездо эквивалентности, диахронный, квазиаббревиация, синхронный.

В языке есть два типа аббревиатур. Первый тип — слова, реально возникшие на базе словосочетаний. Такие аббревиатуры противопоставляются квазиаббревиатурам — единицам, созданным «по аналогии». Выявить их в системе языка крайне трудно. На актуальном срезе языка существуют не очень убедительные косвенные показатели, на основе которых мы можем только предположить, что перед нами — аббревиатура или квазиаббревиатура: баланс индексов употребления, особенности семантической структуры словосочетаний и т. д. Выделение аббревиатур данного типа осуществляется путем диахронного анализа, их существование оправдывается только диахронно, и поэтому мы называем такие единицы диахронными аббревиатурами. Второй тип — слова, имеющие на актуальном срезе языка формально связанные с ними текстовые синтаксические эквиваленты (словосочетания). Они легко обнаруживаются на основе синхронного анализа текстов. В их число входят как исконные аббревиатуры, так и квазиаббревиатуры, которые в результате псевдоунивербализации были развернуты в словосочетания. Такие единицы мы называем синхронными аббревиатурами. Нужно разграничить синхронное описание аббревиатур, устанавливающее систему деривационно связанных эквивалентов аббревиатур на определенном временном срезе языка (описание гнезда эквивалентности аббревиатуры), и диахронное описание аббревиатур, стремящееся определить реальные деривационные связи между компонентами гнезда эквивалентности.

Тезаурусное представление информации как способ унификации информации в терминологических словарях

К наиболее распространенным недостаткам существующих терминологических словарей специалисты-терминографы относят попытки совмещения в пределах одного словаря нескольких функций, что не исключает субъективность и случайность в отборе терминов, несоответствие содержания и организации словарной информации назначению словаря; отсутствие единства в структуре и содержании однотипных специальных словарей, отсутствие системности в отборе, анализе и описании терминов, недостаточность и неадекватность семантического описания терминов (в особенности многозначных) и др. Терминологический словарь является основным средством систематизации научных и технических понятий отдельной отрасли производства или области знаний, поэтому любой словарь в идеале всегда нормативный, а словарь тезаурусного типа, будучи четко структурированным, позволяет включать информацию в логической последовательности и определенном объеме. Важной проблемой, которая требует детального изучения на материале различных терминосистем, является реализация семантического процесса синонимии в терминологии, поэтому по-прежнему актуальным остается анализ и обобщение теоретических взглядов относительно сущности явления синонимии в терминологии. В докладе анализируются понятия «синоним», «дублет», «вариант», и предлагается отражение содержательных соответствий в тезаурусах. Тезаурусы содержат классификационную систему понятий определенно области знаний, кроме того, тезаурус имеет широкие возможности установления системных связей за счет не только указания терминов-ассоциатов, но и определения данных понятий, а также адресов хранения соответствующей информации. В качестве примера демонстрации указанных возможностей предлагается фрагмент словаря тезаурусного типа синтаксических терминов.

Компьютерный семантический словарь, текстовые иллюстрации в словаре, обновление иллюстративного материала, структурирование словарной статьи.

Сообщение посвящено вопросам иллюстрирования семантического словаря для автоматического анализа текста. Рассматривается русский компьютерный словарь РУСЛАН, создававшийся на рубеже 1990–2000-х гг. в НИВЦ МГУ под руководством Н. Н. Леонтьевой при участии автора [Леонтьева, Семенова, 2003]. Статьи составлены на символьном метаязыке, разработанном Н. Н. Леонтьевой. В настоящее время возникла потребность модернизации словаря РУСЛАН, при сохранении, в основном, его структуры и метаязыка. В задачи модернизации входят расширение и статистически выверенное выравнивание словника, уточнение описаний полисемии и валентностей, формализованное описание ситуаций-денотатов предикатных слов, развитие зоны текстовых иллюстраций. Изначально словарные статьи не иллюстрировались в базе данных словаря (а лишь в бумажных черновиках), затем база стала пополняться примерами, преимущественно модельными, показывающими насыщение валентностей. Далее предполагается обновление контекстов, а также структуризация зоны иллюстраций, разделение на поля, демонстрирующие разные аспекты поведения слова (лексемы): заполнение валентностей (с указанием основной иллюстрируемой валентности), употребление фразеологизмов, примеры с нечетко выделяемыми лексемами, полные и усеченные варианты цитат. Основной источник примеров — НКРЯ. Основная стратегия — отбор контекстного окружения, наиболее типичного для лексемы (с перспективой использования примеров при дизамбигуации). В сообщении будет затронута экспериментальная работа с корпусным материалом.
Леонтьева Н. Н., Семенова С. Ю. Семантический словарь РУСЛАН как инструмент компьютерного понимания // Понимание в Коммуникации. Материалы научно-практической конференции. 5–6 марта 2003 г. М.: МГГИИ, 2003. С. 41–46.

Синонимико-антонимические комплексы в идеографических словарях русского языка

Идеография, синонимы, антонимы, синонимико-антонимический комплекс, семантика.

Исследование выполнено при финансовой поддержке РФФИ (проект № 16-06-00340 «Отношения противоположности в словаре и дискурсе: лексикографический, когнитивно-дискурсивный и лингвокультурологический аспекты»).
Идеографический принцип описания лексики позволяет более отчетливо выявить системные связи между лексическими группировками и внутри них, т. к. семантическое расстояние между синонимическими рядами, входящими в одну идеографическую группу, оказывается меньше и микропарадигма — синонимико-антонимический комплекс (далее — САК) — создает особый контекст для входящих в нее элементов. САК представляет собой совокупность оппозитивных синонимических рядов, обычно связанных деривационными отношениями, (ср. названия денотативно-идеографических групп в сфере «Эмоции»: «Счастье — несчастье», «Любовь — неприязнь», «Интерес — равнодушие» и т. д.). Как правило, САК организован асимметрично: случаи, когда противоположные синонимические ряды включают одинаковое количество лексических единиц и каждый член одного ряда антонимичен каждому члену противоположного и всему ряду в целом, крайне редки. Асимметричное построение САК обусловлено рядом семантических, грамматических и стилистических причин. Полярные смыслы также могут быть выражены различным количеством рядов. Напр., САК «Богатство — Бедность» включает ряды с доминантами Бедняк, Беднячка, Бедный, Беднота, Беднеть, Бедность, Бедно, Нуждаться, Безденежье, Разорение, Разоряться, Нищий, Нищета, Нищенствовать — Богач, Богачка, Богатый, Богатеть, Обогащать, Обогащаться, Богатство, Богато. При этом значение разной степени проявления бедности выражается, напр., двумя синонимическими рядами — Бедняк и Нищий, которым антонимичен один ряд — Богач. Богатство представлено и как материальное состояние, и как сами материальные ценности.

К вопросу об использовании словарей в лингвистической экспертизе

Лексикография, словарь, стилистическая помета, существительное, лингвистическая экспертиза.

Отсутствие единой общепринятой системы стилистических помет (СП) отмечается не только в теории стилистики и лексикографии, но и в практике проведения лингвистических экспертиз, для которых толковые словари являются единственным легитимным источником. Данное исследование проводилось в два этапа. На первом этапе сопоставлялись СП на материале толковых словарей русского языка конца XX — начала XXI вв., наиболее активно привлекаемых в процессе лингвистической экспертизы. Проведенный анализ подтвердил тезис о разнородности систем СП по структуре и наполнению. Вторая часть исследования включала сопоставительный анализ стилистической характеристики слов на примере существительных, зафиксированных в словниках рассматриваемых словарей. Всего при сопоставлении помет выделено несколько видов их соотношения:
1) пометы присутствуют только в одном из словарей;
2) пометы в одних словарях совпадают, а в других отсутствуют;
3) пометы есть во всех словарях, но совпадают только в нескольких из них;
4) пометы совпадают во всех словарях;
5) пометы не совпадают ни в одном из словарей;
6) пометы отсутствуют во всех словарях.
Преимущественно стилистическая характеристика слов разнится в большинстве словарей, что является следствием разнородности систем СП.В ходе исследования определен ряд факторов, затрудняющих сопоставление СП при словах:
1) уточнение и ограничение стилистической квалификации слова с помощью кванторов;
2) отличительные особенности систем СП словарей, напр., многокомпонентность помет;
3) несоразмерность представленной в словниках лексики.
Это осложняет более точную квалификацию слов, в том числе при проведении лингвистической экспертизы. Для получения максимально объективной и полной стилистической характеристики слов следует сопоставлять несколько лексикографических источников.

Политические аффективы, политический дискурс, конфликтно-манипулятивное воздействие, словообразовательные и семантические неологизмы, отрицательная оценочность, политические ярлыки, политическая метафора.

Новые политические аффективы: специфика функционирования 
 В современном политическом дискурсе, ориентированном нередко на конфликтно-манипулятивное воздействие на целевую аудиторию, важную роль играют т. н. политические аффективы (Т. М. Бережная, Е. И. Шейгал) — слова с диффузной семантикой, но отчётливо резкой отрицательной оценочностью. Механизм превращения слова в политический аффектив (ПА) можно определить так: за счет непривычной, неожиданной сочетаемости утрачивается связь слова с референтом, в то же время актуализируется, становится функционально значимым эмотивное словесное значение. 
 В отличие от политических ярлыков, обслуживающих, как правило, одну какую-либо силу в информационной борьбе против другой, ПА могут составлять общий арсенал манипулятивных средств разных, порой противоположных политических сил, социальных групп. Обмен ПА становится чем-то вроде словесного пинг-понга между полемизирующими или конфликтующими сторонами.
 В докладе предполагается рассмотреть использование в СМИ и интернет-дискурсе некоторых новых ПА, представляющих собой словообразовательные и семантические неологизмы, в оксюморонных сочетаниях типа православная игиловщина, европейский халифат и т. д. 
 Факты употребления подобных сочетаний свидетельствуют об общей тенденции политического — и шире массмедийного — дискурса метафорически использовать слова с отрицательной оценочностью для формирования определенного общественного мнения и, как следствие, манипулирования им.

Изменения в русских номинациях женщин в связи с Октябрьской революцией

Номинации женщин, неологизмы, Октябрьская революция, толковый словарь русского языка.

В известной фразе В. И. Ленина «У нас любая кухарка сможет управлять государством» отразилось отношение в обществе к женщине-простолюдинке предреволюционной и революционной эпохи. Приведенное высказывание показывает, насколько сильно должна была измениться жизнь простого народа с революцией: даже самые угнетаемые люди, символом которых выступает кухарка, смогут стать полноправными членами общества при новом устройстве государства. Действительно, жизнь женщины изменилась значительно, что отражается в лексике русского языка той эпохи. Первым фундаментальным лексикографическим трудом, включившим и новые слова, которые пришли в язык в период революции и после нее, стал 4-томный Толковый словарь русского языка под ред. Д. Н. Ушакова (1935–1940). Здесь встречаем неологизмы той эпохи, многие из которых к нашему времени уже стали историзмами. Это белогвардейка, буржуйка, безбожница в значении ʽчлен антирелигиозного общества; лицо, ведущее антирелигиозную пропагандуʾ, внешкольница ʽспециалист по внешкольному образованиюʾ, пятисотница ʽколхозница-стахановкаʾ, рабфаковка, середнячка. Новые слова относятся к различным идеографическим группам: 1) рабочие профессии, 2) учащиеся, 3) лица по их политическим взглядам, 4) работники культуры, 5) работники сферы образования и т. д. В дальнейшем в русском языке будет расти число существительных во всех этих группах, добавляются также новые группы. Таким образом, словарь отразил коренной перелом в судьбе женщины, вышедшей из семейно-бытовой сферы и бесправного положения в сферу общественно полезной деятельности.
Толковый словарь русского языка: В 4-х тт. / Под ред. Д. Н. Ушакова. — М.: Сов. энцикл.: ОГИЗ, 1935–1940.

Лексика текстов для детского чтения и ее роль в аксиологической ориентации личности ребенка

Лексический состав текстов из круга детского чтения, коннотативные составляющие семантики лексем, значимость их номинантов оказывают важное влияние на конструирование языковой картины мира, обозначение аксиологических доминант в сознании ребенка. Сегодня наблюдается определенный «разрыв традиций» в создании текстов для детей. По сравнению с «классическими» детскими текстами (дореволюционными и советскими) современные тексты разнообразнее в жанровом отношении и в способах их восприятия: мультфильмы, Интернет-тексты, реклама, комиксы и т. д. Возрастает значимость креолизованных текстов: звук, зрительные образы дополняют содержание. Однако общие установки детских текстов (проецирование мира взрослых с его декларируемыми ценностями) не меняется. Растет количество информационных текстов (научно-популярных, рекламных), сокращается число художественных произведений; морально-этические и дидактические доминанты в художественных текстах заменяются развлекательно-познавательными. Коммерциализация текстов проявляется в навязчивости рекламных слоганов («Встретимся на кассе!», «Собери их всех!»); «сериальности» мультфильмов и книг; в гендерной дифференциации (книги для мальчиков и для девочек), коммерческой эксплуатации образов детской литературы и кино. Лексику детских текстов характеризует установка на языковую игру (серия книг Пониматика, название журнала ПониМашка), экспрессивность, создаваемая в том числе жаргонизмами (клевый тест, классный журнал, леденящие страшилки); «технологичность», определяемая вниманием к компьютерным технологиям и жаргону (спам, хакер, скинуть фотки), тенденция к «языковой моде» (квест, постер, органайзер). Разрыв традиций в создании детских текстов во многом предопределяет психологические и ментальные противоречия между разными поколениями.

«Терминосоздающие» и «терминоиспользующие» жанры русского философского текста

Философский термин, философское терминотворчество, терминопорождающий, терминоиспользующий и терминофиксирующий тексты, жанр философского текста.

В докладе рассматриваются основные черты стилистической системы и основные типы терминов русской философии конца XIX — начала ХХ вв. Представлен краткий обзор жанров русского религиозно-философского текста, дифференция которых обсловлена сближением философии с богословием и литературой. К основным жанрам — трактат и его разновидности, философское эссе (афоризм), различные формы эпистолярного жанра — относятся т. н. терминопорождающие тексты, формирующие авторские философские терминосистемы. Прочие жанры (критическая статья, философская автобиография, «философский некролог», «философское жизнеописание», обзор) являются в основном терминоиспользующими. Охарактеризованы основные типы философских терминов описываемого периода: 1) Авторские термины, образованные словообразовательным (патрофикация, супраморализм, бытиебоязнь, богооставленность, Сверх-сущее, падшесть, безмысленность) и лексико-синтаксическим (цветущая сложность, конкретная метафизика, конец истории, добытийственная свобода) способами. 2) Авторские термины, образованные семантическим способом: а) терминологизация общеязыковой лексемы (беспочвенность, непостижимое, мочь); б) переосмысленные термины других наук и богословия (транстерминологизация): нация, социализм, материализм, пауперизм, крейсерство, литургия, Пасха и пасха, троичность, Троица, грех, Крещение, пятидесятница; в) философские лексемы и специальные философские термины многоаспектного характера, оригинально интерпретируемые конкретным философом (термины в дискурсивной функции).

Проблема синонимии религиозной лексики (на материале «Русского тематического словаря»)

Лексикография, идеографический словарь, тематический словарь, синонимия, религиозная лексика.

Доклад посвящен малоисследованной проблеме — особенностям синонимии религиозной лексики. Большая часть религиозной лексики не общеупотребительна, следовательно, не отображена в основных словарных произведениях, ориентирующихся на современный литературный язык. В качестве объекта лексикографирования религиозная лексика выступает преимущественно в энциклопедических словарях и словарях-справочниках, которые несут просветительскую функцию, но не затрагивают языковые аспекты. В связи с этим многие языковые явления в отношении религиозной лексики не отображены системно, а рассмотрены только в частных случаях. При работе над выпуском «Русского тематического словаря» «Бог, религия», который охватывает широкую понятийную область, включающую в себя общехристианскую, церковную и частично библейскую лексику, актуализировалась проблема синонимии. Идеографическое описание лексики предполагает расположение слов по группам, связанным смысловой близостью, пределом которой является синонимический ряд, следовательно, возникает необходимость определения синонимических отношений между словарными единицами. В ходе исследования были выяснено, что религиозная лексика активно вступает в синонимические отношения, в том числе за счет заимствования иноязычных слов и словообразовательных процессов. Основной особенностью синонимии лексики религиозной сферы является активное вступление в отношения точной синонимии и отсутствие конкуренции между членами подобных синонимических рядов, которые преимущественно отображают различные признаки одного явления и в совокупности описывают его полнее, чем по отдельности.

Служебные слова, союз, союзная скрепа, лексикографическая интерпретация, содержательная структура, лексическое значение, грамматическое значение, интегрирующий макрокомпонент, дифференциальные семы.

В современной лингвистике актуальными остаются проблемы интерпретации лексического значения служебных слов и вопрос об их семантической структуре. Союзы, выступая в качестве связующих средств, в то же время обладают смысловым потенциалом и имеют статус слова. Имплицитно этот факт подтверждается тем, что в толковых словарях союзы описываются как отдельные лексемы. Чаще всего словари дают союзам (в том числе и многозначным) не толкование в собственном смысле, а грамматическое описание или синонимический способ толкования.
Считается, что термин многозначность трансформируется при переносе со знаменательного на незнаменательное слово. Действительно, если один лексико-семантический вариант описывает, например, условные отношения, а другой временные, можно ли считать, что не меняется значение термина полисемия? Решение вопроса, имеет ли многозначность союза специфику по сравнению со знаменательным словом, усложняется в связи с тем, что в лексикографических работах и словарных статьях толковых словарей русского языка с большей или меньшей обстоятельностью описываются простые непроизводные союзы, большая же часть производных или составных союзов представлена в словаре минимально, а самое главное, нет теоретического обоснования, как представлять в словаре многозначный союз. На наш взгляд, основным способом подачи семантической информации о союзе в словаре должен быть описательный компонентный способ, (синонимический выступает в качестве сопутствующего); а описание семантической структуры многозначного союза, так же как и знаменательного слова, должно базироваться на выделении интегрирующего макрокомпонента и дифференциальных сем.

Идеологически значимое слово в повести М. Горького «Жизнь Клима Самгина» («пустой», «пустота» и производные)

Художественная семантика, идеологически значимое слово, этюд о слове, художественный стиль М. Горького, «Жизнь Клима Самгина».

Образ пустоты является центральным в художественном замысле «Жизни Клима Самгина»: одна из ранних версий названия повести — «История пустой души», внутренняя пустота — определяющее для образа главного героя качество. Прилагательное пустой и его производные входят в состав идеологически значимой концептивной лексики произведения. Ряд крупных по объему образных контекстов, насыщенных лексикой с отрицательной семантикой, описывает переживание Климом своей внутренней пустоты [напр., Горький, т. 21, с. 310]. Душа Клима не заполнена, однако не лишена содержимого — в ней находятся чуждые Климу пустые в переносном значении (пустой — ‘бессодержательный…; не удовлетворяющий серьезным интересам, бесполезный’ (Словарь Ушакова)) идеи, слова и мысли, которые Клим перенял у «учителей жизни». С пустотой связана тема слова: «пустые люди» [Там же, т. 24, с. 154] стараются защититься словом от действительности, которая может оставить их «в стороне, в пустоте, где не обитают надежды и нет места мечтам» [Там же, т. 24, с. 365], интеллигенты хотят с помощью революции спастись от «пустой, словесной жизни» [Там же, т. 22, с. 252]. Значение 'полый' проявляется в образе пустого человека — мыльного пузыря, поверхность которого отражает чужие мнения [Там же, т. 24 с. 154]. Образ пустоты используется в осмыслении ряда общественно-политических вопросов. Так, пустота — одно из свойств России, по которому она противопоставляется Европе [напр., Горький, т. 23, с. 287].
Ряд употреблений лексем близок к примерам из других произведений М. Горького, однако в повести образ пустоты имеет особую значимость и свои особенности, что отражено в его эстетической реализации в слове.
 Горький А. М. Полное собрание сочинений: Художественные произведения. В 25 т. М.: ИМЛИ РАН, 1968–1976.

Ключевое слово народной приметы как инструмент лингвокультурографии

Лингвокультурология, лингвокультурография, народная примета, ключевое слово, электронный словарь, лингвокультурологический комментарий.

С возрастанием в науке роли антропоцентрического подхода к явлениям языка и культуры, особо значимыми стали признаваться тексты и различные речевые единицы, обладающие «плотной» этнонациональной и лингвокультурной информацией; к единицам такого рода можно отнести и ключевое слово народной приметы.
Сама идея «ключевого слова» (со всеми терминологическими вариациями) крайне актуальна для современной междисциплинарной области, в том или ином аспекте изучающей взаимосвязь языка и культуры. «Ключевое слово» стало основным структурообразующим элементом и создаваемого автором доклада электронного словаря народных примет, поскольку анализ материала народных примет осуществлялся через слова-ключи, обладающие яркими культурными коннотациями. Именно «ключевое слово» не только оказывается наиболее органичным инструментом анализа текста приметы в аспекте лингвокультурографии, но и позволяет получить «ключ» к информации культурного характера, раскрывающей условия и причину бытования самой приметы.

Студент как объект оценки в русской прозе конца XIX в. (на материале повести Н. Г. Гарина-Михайловского «Студенты»)

Студент, оценка, лексические единицы, лингвокультурология, русская проза конца XIX в.

Студенчество это часть общества, которая расширяет свои знания, быстро реагирует на новые идеи, участвует в общественных движениях. В социологии студенчество часто рассматривают как модель будущего социума, с которой общество связывает определенные надежды. Особое отношение к студенчеству сложилось в России вследствие реформ 60-х гг. XIX в., когда началась демократизация образования (Петрова 2000: 22).
Особенности восприятия студенчества в пореформенной России XIX в. отражены в оценках, представленных в повести Н. Г. Гарина-Михайловского «Студенты». Оценки исходят от одного субъекта или «от совокупности лиц, образующих некий социум с общими стереотипами» (Вольф 1985: 69). Сопоставление оценок позволит установить, какие черты студенчества воспринимались обществом как положительные или отрицательные, поможет составить представление о степени совпадения оценок студенчества с разных точек зрения. Подобная постановка задачи определяет новизну подхода к лексическому материалу, позволяя связать языковые оценки с социокультурной ситуацией эпохи, когда изменения в обществе прямо влияли на формирование студенчества. Актуальность темы определяется практическими задачами исследования русского языка в русле лингвокультурологического направления, а также необходимостью учета оценочности при подготовке к переводу текстов русской прозы конца XIX в., затрагивающих тему студенчества.
Петрова Т. Э. Социология российского студенчества: Этапы и закономерности становления. СПб., Бельведер, 2000. 244 с.
Вольф Е. М. Функциональная семантика оценки. М.: Наука, 1985. 228 с.

Эвфемизм, семантическая редукция, коннотация, компоненты значения, тематические группы.

Цель доклада Ч исследование семантических особенностей эвфемизмов в русском языке. Выделяются признаки эвфемистической лексики, компонентный анализ структуры значения этих единиц и тематические группы эвфемизмов в русском языке.
Эвфемизмы заменяют грубые и неприличные слова, которые могут вызвать у слушателя негативные эмоции, затрагивая определенные деликатные темы. Эвфемизм, по сравнению с заменяемым словом (антецедентом), отличается своим благозвучием и сокращением доли информации. В эвфемистической единице выделяются следующие компоненты значения: денотативный, сигнификативный и коннотативный. Денотативное значение эвфемизма должно быть неопределенно и размыто, иначе единица не выполнит функции эвфемизации. Сигнификат служит семантическим ядром значения единицы, способствует привести эвфемизмы в семантические классы. Коннотативные слои значения накладывают на слово или выражение положительные эмоции, обеспечивают благоприятную атмосферу коммуникации. На основе семантической общности, а также на основе социально-психологических причин запрета, производится нами деление эвфемизмов на тематические группы. Выделяется три основные, взаимосвязанные между собой, группы: 1) Человек и его восприятия (физиология, смерть, болезни и др.); 2) Устройство общества и отношения внутри него (дискриминация, преступность, коррупция и др.); 3) Власть и политика (действия органов власти, война, дипломатия и др.). Внутри основных трех групп эвфемизмов выделяются 16 подгрупп, которые, в свою очередь, объединяют 54 микрогрупп. Четких и ясно различимых границ между сферами эвфемизации иногда не существует. Сферы эвфемизации охватывают лишь определенные семантические группы русского языка, а именно те, которые выражают стигматичные или отрицательные денотаты.

Ценности, оценка, оценочный компонент значения, дефиниция, словари русского языка.

Язык является инструментом оценивания, т. е. служит для выражения оценки, содержит средства для обозначения ценностей. Ценности связаны со значениями слов и определённым образом «складированы» в языке. Представление о ценности достаточно легко декодируется из значений лексических единиц, дефиниции которых однозначно указывают на положительное качество. Так, напр., честь в «Толковом словаре русского языка» С. И. Ожегова и Н. Ю. Шведовой определяется как ‘достойные уважения и гордости моральные качества человека’, из чего можно заключить, что это безусловная ценность. Дефиниция слова честолюбие (‘жажда известности, почестей, стремление к почётному положению’) не сообщает напрямую о положительной или отрицательной оценке этого качества, однако слово жажда (‘сильное желание’) дает возможность предположить, что излишнее проявление даже положительного качества может оцениваться обществом как отрицательная черта (ср. щедрость, но расточительность). Субъективный оценочный компонент не всегда фиксируется словарями. Так, напр., удаль, широта обозначают национально-культурные ценности, но это выясняется не из дефиниций, а из контекстов употребления. Еще более сложная ситуация с представлением такой традиционной русской ценности, как кротость: кроткий определяется как ‘незлобивый, покорный, смирный’. Однако покорность, связанная с подчинением чужой воле, далеко не положительное качество. Ценности могут извлекаться и из значений слов с отрицательной оценкой. В русской культуре высоко ценится умение быть собой, не притворяться, не выдавать себя за другого, отсюда и негативная оценка таких действий, как скромничать — ‘быть сознательно, намеренно скромным и нередко для виду’, умничать — ‘стараться выказать свой ум’. Необходимо дальнейшее исследование критериев отбора ценностей.

Главным предназначением семиотической теории является возможность ее применения для изучения культурных систем, ритуалов и т. п., в основе которых лежат знаки. Поэтому семиотические понятия могут быть применены к изучению любых концепций, процессов, явлений. Семиотика может быть использована при изучении материальной культуры: в т. ч. одежда и пища устанавливают знаковые системы. Невербальная семиотика состоит из ряда дисциплин, в число которых входит гастика — наука о знаковых и коммуникативных функциях пищи и напитков, о приеме пищи, о культурных и коммуникативных функциях снадобий и угощений, кулинарном искусстве и искусстве приема гостей [Крейдлин]. Целью данной статьи является характеристика семиотики трапезы в рассказе А. П. Чехова «Петров день». Настоящая работа представляет собой попытку интерпретации и осмысления отдельной области бытия в условиях художественного текста. Трапеза будет рассматриваться нами как сфера культуры, представляющая обыденный мир человека, имеющая культурный и социальный аспекты. Мы обратим внимание на тесную связь пищевого поведения индивида с его речевым поведением. Под трапезой в статье понимается фрагмент реальной действительности, включающий участников, пищевые объекты, процессы, а также локальный параметр. В произведении Чехова ситуация трапезы представлена текстовым фрагментом, включающим авторскую и персонажную речь в разной степени их представленности. Посредством анализа языковых единиц, определяющих текстовый фрагмент, относящийся к ситуации трапезы, мы пришли к выводу, что общее назначение таких ситуаций заключается в раскрытии особенностей русской культуры, национального мироощущения посредством пищевой темы.
Крейдлин Г. Е. Невербальная семиотика в ее отношении с вербальной: автореф. дис. … д-ра. филол. наук. М., 2000.

В настоящее время наблюдается определенный спад интереса к изучению русского языка в диахронии — особенно у молодых ученых, что объясняется целым рядом причин, среди которых — отставание исторических исследований в общетеоретическом плане, приводящее к «отрыву» от современных приоритетов и новых импульсов лингвистических изысканий, хотя вопросы, связанные с исторически сложившейся в обыденном сознании языкового коллектива и отраженной в языке способе концептуализации действительности, являются основополагающими при решении актуальных лингвистических проблем в русле антропоцентрического взгляда на язык. Следует также отметить, что развитие языка обычно связывается с движением от простого к сложному (от конкретного к абстрактному, от прямого к переносному), а подобная модель не учитывает синкретизм мышления человека на архаичных стадиях развития. В докладе предполагается наметить подходы к решению следующих дискуссионных вопросов, связанных с исследованием русской языковой картины мира в диахронии: особенности архаичного мировосприятия и основные концептуальные формы русской ментальности, семантический синкретизм и модель развития лексического значения, отражение в языке эволюции представлений о качестве (ценности), перенос наименований (семантические сближения) в древнем тексте и языковая образность в современном русском языке (шкала языковой образности), основные оппозиции лексических единиц и устойчивые сочетания слов в их истории.
Исследование выполнено при финансовой поддержке Российского гуманитарного научного фонда. Проект «Оценка и концептуальные формы русской ментальности в диахронии» № 16-34-00020 а1.

«Мала малышка, золота кубышка»: к вопросу об омонимии текстов загадок

Загадка, русский фольклор, лингвофольклористика, языковая картина мира, омонимия.

Русская фольклорная загадка рассматривается как устойчивый речевой жанр диалогической природы, состоящий из «стимула» (описательная часть) и «реакции» (отгадка). «Левая» часть загадки воспринимается адресантом (а также собирателями и исследователями) как своего рода дефиниция к слову-отгадке, поэтому загадки являются предпочтительным материалом для восстановления фольклорной языковой картины мира. Для адресата же именно отгадка — смысловой центр «загадочного» текста. Более того, без отгадки загадка не существует (ср. арифметические задачи, опубликованные без ответа в классических сборниках загадок) и может трансформироваться в текст другого жанра (например, в пословицу или заговор).
Поскольку связь между частями «загадочного» текста напоминает соотношение экспонента и сигнификата языкового знака, загадки с разными отгадками и совпадающей описательной частью могут быть названы омонимичными по аналогии с лексическими омонимами.
 Анализ загадок в аспекте лингвофольклористики позволяет выделить три группы омонимичных «загадочных» текстов:
1) загадки с близкими семантически и (или) прагматически словами-отгадками;
2) отражающие общефольклорные (часто мифологические) обусловленности загадки с семантически далекими словами-отгадками;
3) загадки, описательная часть которых переосмысляется адресантом и получает новую отгадку в результате изменения социального статуса участников акта загадывания.

Минимальные единицы сознания именуют «прототипами», «примитивами», «архетипами», которые, являясь вещными, не проникают в глубину искомого состава, оставаясь на поверхности явления. В русской философии неоднократно пытались обозначить подобную единицу ментальности как минимальный фрагмент помысленной сущности, условно названной концептумом (лат. conceptum ‘зерно, семя’) — зерно первосмысла, в отличие от концепта в полном составе его содержательных форм (conceptus ‘содержащий’). Глубина залегания первосмысла достаточно велика, он восходит к первоформе, реконструированной Э. Бенвенистом как «односложный, трехбуквенный», и расширенной прибавлением к корню консонантного распространителя в позднем индоевропейском, с уже оформившимся состоянием самостоятельных слов, которые входили в словарный состав праславянского языка с чуть преобразованным значением (по причине усложнения слова включением смысла наличных распространителей). См.:
*prō ‘вперед(и)’ > pra ‘пра-форма, пра-язык’ с артиклем –v- > правъ
*rei ‘реять, виться’ -k-a ‘ток, течение’ с артиклем -к-> рѣка (реять)
Только на втором этапе развития корня явился первосмысл, который присутствует в корнях всех индоевропейских языков, но первообраз этого первосмысла («внутренняя форма» Потебни), как достояние общеславянского языка, представлен уже в законченной единице — в слове, постепенно обраставшем серией производных: пра > пра-в > пра-в-ьд-а > пра-в-ьд-ьн-ъ (правден) > пра-в-ьд-ьн-ост-ь. Вперед и вверх оборотился праведностью. При всех преобразованиях формы концептум (первосмысл) сохраняется. Первосмысл обретается не в точке прошлого, где он возник и материализовался, а в общем пространстве времен.

К вопросу о разграничении символических и переносных значений слова в истории русского языка

Историческая лексикология, символическое значение, двойная референция, семантика, древнерусский язык.

Под символическим значением слова понимается такое лексическое значение, номинативный макрокомпонент которого осложнен дополнительным, культурно значимым смыслом, что в научной литературе часто определяется как культурная коннотация слова. При реализации символического значения формируется сверхбинарная структура символа (символического знака), образуемая удвоением означаемого: первое означаемое становится означающим для второго означаемого. Напр., (1) мечь → {(2) ‘холодное оружие’ → (3) ‘сражение, война’}; (1) городъ → {(2) ‘стены крепости’ → (3) ‘административный, военный центр’}. При описании культурного содержания принято говорить в таких случаях, что меч — символ войны, а городские укрепления — символ княжеской власти. С точки зрения исторической лексикологии, последовательность (2) — (3) обычно оказывается результатом семантической филиации слова (результатом метонимического переноса в приведенных примерах). При реализации бинарных связей (1) → (2) или (1) → (3) следует говорить о соответственно прямом или переносном значениях слова. Для понимания символических функций слова необходимо отграничивать значения символические как значения двуплановые от значений прямых и переносных как значений одноплановых. В переносном значении может присутствовать в той или иной степени, в качестве коннотации, память о его происхождении, однако слову, употребленному в переносном значении в составе высказывания, соответствует единственный референт. Символическое значение является полиреферентым; при анализе контекста обнаруживается двойная референция. В истории языка подобные примеры встречаются обычно в ритуализованных текстах. Ср.: Кнѧже кланѧѥмъ ти сѧ. а брат(и)и своѥи не выдаваѥмъ. а кръви не проливаи. пакы ли твои мець а наше голов[ы]. Новгородская летопись.

Способ глагольного действия, концептуализация действия, русская языковая картина мира, менталитет, лингвокультурология.

Способ глагольного действия, оказываясь объектом лингвокультурологического изучения, является средством представления культурно значимых элементов семантики глагольного слова. Анализ глагольных множеств «пить» и «есть» показывает, что наиболее параметризованным, словообразовательно и образно маркированным является первое множество, что позволяет сделать вывод о значимости, особом отношении и месте действия пить в русской языковой картине мира.
Глаголы, относящиеся к тому или иному способу действия, часто оказываются средством характеризации человека. Так, сативный (сатуративный) способ глагольного действия отражает отмечаемую многими исследователями привычку русского человека во всем доходить до крайностей, прерывисто-смягчительный способ — размеренность уклада и т. д.
Особенностью употребления глагола того или иного способа действия в той или иной аспектуальной ситуации является приобретение им дополнительных характеристик, таких как квалитативность, норма, социальных коннотаций. Лингвокультурологический анализ глагольных множеств «есть» и «пить» позволяет определить их асимметрию: имея фреймовый характер и выполняя определенный сценарий, глагол из множества «есть», благодаря своей «многоступенчатости», «многоэтапности», часто является источником образной номинации, глагол из множества «пить» является мишенью образной номинации. 
Глагол пить и его дериваты в зависимости от СГД «проходят» сквозь систему ценностей: пить так же, как и есть, относятся к витальным ценностям, попивать, потягивать (в значении не спеша, смакуя) — гедонистическим ценностям; спиться — социально-утилитарным антиценностям. Глаголы с семантикой поглощения пищи задействуют внешнюю (социальную) сферу, приравнивая любой объект материального мира к пище.

Имплицитное отрицание как специфический фрагмент русской языковой картины мира

Отрицание, имплицитные смыслы, языковая картина мира, русский язык.

Отрицание — многоуровневая семантическая категория, включающая как формально выраженные, так и подразумеваемые смыслы. Если эксплицитные средства выражения хорошо изучены, то имплицитные требуют пристального внимания, представляя специфический фрагмент русской языковой картины мира. Это, в частности, отрицание через утверждение и утверждение через отрицание. Первое значение передаётся при соответствующем интонационном оформлении и смысловых связях предложений в контексте: а) Вы хотите видеть Ва3ню? Придё2т он! Жди2те! б) Ку2пит он тебе планшет! Наде2йся! Здесь говорящим отрицается факт возможности действия — прихода Вани в (а) или покупки планшета в (б). Что касается значения ‘утверждение через отрицание’, то здесь возможны два случая: 1) утверждение, выраженное с одним отрицанием, и 2) утверждение, переданное с помощью двойного отрицания. 1) Утверждение, выраженное в высказываниях с одним отрицанием, в речи русских употребительно и частотно: Ну и холод! — Не говорите! (=И не говорите!) Здесь, несмотря на отрицание, в реплике-реакции выражено согласие с мнением собеседника.

Метафорический концепт, концептуальная метафора, концепт, кинотекст, любовь.

Доклад посвящен рассмотрению языковой реализации метафорического концепта «любовь» в кинотексте. В данной работе выделяется и анализируется 7 метафорических концептов, соотнесенных с понятием «любовь». Ключевой для русской ментальности концепт «любовь» понимается как универсальная категория человеческой сущности и высокая духовная абстракция. Процесс его метафоризации осуществляется рядом метафорических концептов: любовь — сущность; любовь — сила; любовь — сражение, борьба; любовь — соперничество, соревнование; любовь — охота; любовь — огонь; любовь — страна.
Для русской языковой картины мира свойственна устойчивая метафорическая связь «любовь — сущность», в основе которой лежит представление о любви как о предмете, реально существующем в нашем материальном мире и требующем защищать ее и беречь. Любовь может также восприниматься как сражение, борьба и описываться с помощью военной лексики. Случаи, которые бывают на войне — капитуляция, побег, гибель, уподобляются случаям в любовных отношениях.
Концептуальные метафоры выступают средством выражения восприятия мира героями фильмов. Изучение культурного феномена «любовь» при помощи концептуальных метафор позволяет более полно представить русскую языковую картину мира.

Роль модальности в формировании ментального содержания эмотивных концептов

Языковая картина мира, структура эмотивных концептов, модальность.

Предмет рассмотрения в докладе — роль модальности в формировании ментального содержания эмотивных концептов русской языковой картины мира. Структуру ментальной сущности концепта составляют совокупности когнитивных признаков, формирующие ее различные зоны: основной когнитивный признак составляет ядро концепта, конкретизирующие когнитивные признаки включаются в приядерную зону концепта, совмещенные когнитивные признаки (денотативно-совмещенные и ассоциативно-образные) составляют ближайшую периферию, а оценочные, модальные и национально-культурные ассоциативные признаки входят в зону дальнейшей периферии. Модальность как один из важнейших когнитивных компонентов, интерпретирующих ментальное содержание концепта, является чрезвычайно значимым для точного и полного осмысления ментальной сущности концепта.
Большое значение в плане изучения модальности отдельных концептов разного ранга и значимости, напр., языкового концепта или литературно-художественного текстового концепта, имеет механизм декодирования модальных когнитивных признаков, их извлечения из семантики определенных языковых единиц. Что касается языковых концептов, то для обнаружения свойственной им модальности чрезвычайно полезным и важным является анализ фразеологических и паремиологических единиц, в семантике которых зашифрована модальная стратегия, отображающая модально-оценочные приоритеты и представления русского национального сознания относительно различных предметов, фактов и событий действительности. В докладе они будут выявлены и продемонстрированы на материале эмотивных концептов.
Исследование выполнено при поддержке РНФ (грант №16-18-02005).

Устное общение с самим собой в повседневной жизни: социологическая статистика и некоторые особенности

Полевая лингвистика, устная бытовая речь, автокоммуникация, русский язык, повседневная жизнь, корпусная лингвистика, социолингвистика.

Устное общение человека с самим собой представляет собой довольно распространенное явление повседневной жизни. Исследование этого феномена стало возможным благодаря методике долговременного мониторинга речи, с использованием которой создается речевой корпус «Один речевой день». В докладе представлены данные о статистике устной автокоммуникации, полученной на материале социолингвистического расширения этого корпуса, выполненного в рамках проекта РНФ № 14-18-02070 «Русский язык повседневного общения: особенности функционирования в разных социальных группах». Была проанализирована повседневная речевая деятельность 121 информанта в объеме 2800 коммуникативных макроэпизодов. Фрагменты разговоров с самим собой в течение времени наблюдения встретилась в речи 35,5% информантов (43 человек) — 28% женщин и 39% мужчин, представителей самых разных возрастных групп и профессий. Любопытно, что среди наиболее активных в этом отношении оказались информанты-профессионалы в области компьютерных технологий. Наиболее частая ситуация, в которой возникает озвученная автокоммуникация, — когда человек занят каким-то делом, бытовым или профессиональным (например, работа на компьютере или заполнение бумаг/анкет) и проговаривает вслух свои действия или сопровождает их разного рода комментариями. В этом случае речевая продукция являет собой преимущественно изолированные реплики. Значительно реже встречается автокоммуникация монологического вида, которая по содержанию может представлять собой «размышление вслух» о какой-то важной теме или «репетицию» потенциально возможного разговора с другим человеком. Из лингвистических особенностей общения с собой следует в первую очередь отметить серийные повторы слов, словосочетаний и целых фраз, отражающих ситуацию, которая волнует говорящего в момент речи.

Исконные и заимствованные аффиксы со значением интенсивности в современном русском языке (на материале компьютерно опосредованной письменной разговорной речи)

Русский язык, словообразование, категория интенсивности, письменная разговорная речь, исконные и заимствованные форманты.

Письменная разговорная речь отражает наиболее активные процессы в языке, в том числе в области словообразования. Именно в области компьютерно опосредованной письменной разговорной речи, особенно в сфере бытового межличностного общения, индивид чувствует себя наиболее свободным в словопроизводстве и ярче всего проявляет свои лингвокреативные способности. С точки зрения словообразовательной активности и соотношения исконный/заимствованный, особый интерес среди словообразовательных морфем представляют следующие 2 группы — аффиксоиды-интенсификаторы и аффиксоиды-деинтенсификаторы. Среди интенсификаторов преобладают заимствованные префиксоиды греческого и латинского происхождения, между которыми стираются семантические различия. Как видно из некоторых примеров, современный носитель языка не чувствует разницу, например, между префиксоидами ультра- и супер-, об отсутствии разницы свидетельствует и возможность совместного употребления одного, двух и даже трех префиксоидов-интенсификаторов при образовании нового слова, например, супер-мега-ультра худший отель (в таких примерах, на первый план выходит экспрессивная функция словообразования). Употребление заимствованных префиксоидов в значительной степени более частотно, чем употребление префиксоидов исконных. Вероятно, это связано с тем, что заимствования имеют меньшее количество ограничений в семантической, лексической и морфемной сочетаемости.

Лексическая разметка в Корпусе «Один речевой день»: структура и методика исследования

Русская устная спонтанная речь, Звуковой корпус, лексическая разметка, пометы, социолингвистические исследования.

Доклад посвящен лексической разметке в Корпусе «Один речевой день». Целью лексической разметки является описать некоторые особенности словарного состава разговорной речи современных городских носителей русского языка и выявить основные параметры, по которым явно видны различия в речи говорящих разного возраста и социального положения. 
 На данном этапе исследования выделены следующие лексические пометы: хронологические (NEO — неологизмы, OLD — устаревшие), фразеологические (IDIOM — устойчивые выражения), функциональные (SPESH — специальная лексика), стилистические (OFST — официальный, NOF — неофициальный, SRV — стилистически сниженная лексика, EUPH — эвфемизм, BRAN — бранное), прагматические (ETI — этикетные формы), словообразовательные (DIM — диминутив, AUG — аугментатив, SING — единичные, NA — nomina agentis (имена деятеля), NF — женские формы деятеля). 
 Классификация является фасетной, т. е. одно и то же слово может иметь несколько помет. Пометы расставляются вручную, последовательно по всем расшифровкам Корпуса, так как при расстановке помет учитывается значение слов, которое может зависеть от контекста. Кроме того, список слов, имеющих те или иные пометы, является открытым, т. е. пополняется в процессе осуществления разметки. Функциональные и стилистические пометы на данном этапе выделяются обобщенно, что обеспечивает базу для создания более подробной и точной классификации. 
В настоящий момент получены предварительные результаты особенностей речи информантов различных возрастных и профессиональных групп в корпусе ОРД. 
 Исследование проведено на материале социолингвистического расширения корпуса ОРД, выполненного в рамках проекта «Русский язык повседневного общения: особенности функционирования в разных социальных группах» (грант РНФ № 14-18-02070).

Транскрипт превращается: опыт преобразования формата дискурсивной транскрипции

Полевая лингвистика, дискурсивная транскрипция, устный диалог, инструменты расшифровки и аннотирования, макроструктура транскрипта, метаданные, микроструктура транскрипта, конверсационный анализ, паралингвистические явления, наложение речи.

Дискурсивная транскрипция (ДТ) — процесс «создания письменной репрезентации событий речи» и результат этого процесса [Du Bois et al.]. Среди явлений, традиционно отображаемых в транскриптах, — паузы, движение основного тона, ударения, границы между просодическими единствами, наложения речи и др. Выбор определённого формата транскрипции, в котором определенным образом отображается набор значимых явлений дискурса, мотивируется целями и теоретической рамкой исследования.
В докладе рассматриваются возможности адаптации принятого формата транскрипции под конкретную (узкую) исследовательскую цель. Проблема подается в форме case study: как адаптировать материалы корпуса «Один речевой день» к задаче изучения функций смеха в рамках подходов конверсационного анализа.
Обсуждению подлежат:

Инструменты транскрибирования, соответствующие типы макроструктуры транскриптов [Schmidt].Форматы ДТ (HIAT, GAT, DT1 и др.), степени детализации ДТ, наборы символов. «Виды смеха» и расширенные наборы символов для их письменной фиксации.Возможности и инструменты преобразования форматов ДТ. Возможности экспорта из ELAN [Sloetjes et al.]. Конкретные шаги и результаты преобразования формата ОРД.При поддержке гранта РНФ № 14-18-02070 «Русский язык повседневного общения: особенности функционирования в разных социальных группах».
Du Bois J. et al. Santa Barbara Papers in Linguistics. Vol. 4. Discourse transcription. Dep. of linguistics UCSB: Santa Barbara, 1992. 224 p.
 Schmidt Th. A TEI-based Approach to Standardising Spoken Language Transcription // Journal of the Text Encoding Initiative [Online]. № 1, June 2011. URL http://jtei.revues.org/142 (Дата обращения: 25.03.17).
 Sloetjes H. et al. ELAN — aspects of interoperability and functionality // Proceedings of Interspeech. 2011. P. 3249–3252.

Обрыв в «точке сбоя» и способы выхода говорящего из коммуникативного затруднения

Спонтанный монолог, точка сбоя, хезитационное явление, обрыв слова, операция отмены, самокоррекция.

Обрыв — это своеобразное «заикание» говорящего, «точка сбоя» в спонтанном речепорождении. Анализ материала устных монологов из коллекции САТ показал, что говорящий чаще договаривает оборванное слово, осуществляя самокоррекцию. При этом чаще слово договаривается без всяких изменений: 57,9 % всех обрывов сопряжены с операцией нулевой отмены. Мгновенная (on-line) реакция на обрыв также преобладает над off-line реакцией практически во всех типах текстов (пересказ, описание изображения и рассказ). К обрыву могут привести разные причины: (1) обычная хезитация, в том числе в ходе припоминания слова или события при пересказе (примет на све… / на свете очень много); (2) некоторый перфекционизм: говорящий, уже начав произносить слово, решает все же распространить его (э-э после / чего / он / э-э з… / приятно / замурлыкал / и / как-то успокоился); (3) выбор слова из пары синонимов, в том числе контекстуальных (уш… — забежал — залез; вра… — доктор), слов, близких семантически (старш… – пожилой; засуну… – прицепил), антонимов (начи… — перестает; в св… — в тени) или фонетических вариантов (лёс… — леску); (4) употребление идиомы или иной нетривиальной единицы (раз… — разрыл банку; в гла… / взора нету в глазах блеска никакого; кот представлял с‑c… из себя очень жалкий вид); (5) грамматическая коррекция (ве… — с вечера; его не… — небо мы не видим); (6) ошибка в предшествующем слове: зажал хв… / поджал хвост; ивы разро… / липы разрослись; (7) оговорка говорящего, возникающая чаще всего по фонетическим причинам (пору… — полуразвалившийся; иж… — избушка). Видно, что анализ обрыва как хезитационного явления позволяет увидеть как причины возникновения «точки сбоя» (коллоквиалистика), так и способы выхода говорящего из коммуникативного затруднения (психолингвистика и когнитивистика).

Библиографический указатель как форма представления историографии проблем псковско-белорусского пограничья

Псковско-белорусское пограничье, историография проблемы, библиографический указатель.

В основе исследования научной проблемы всегда лежит изучение и систематизация научного опыта по тому или вопросу, а нередко и учет достижений в смежных областях знания. Исследование псковско-белорусской этноконтактной территории на основе опубликованных в российской и белорусской печати работ гуманитарного характера выявило отсутствие системного, последовательного описания уникальных особенностей данного региона. Обнаружены временные и содержательные лакуны в изучении языкового феномена пограничной территории. Кроме того, существуют значительные противоречия в оценке самого феномена народной речи данной территории.
Поскольку историко-культурный и языковой ландшафт псковско-белорусского пограничья представляет собой уникальное явление как в языковом, так и в этнокультурном отношении, острую актуальность имеет создание полного библиографического указателя. Ценность библиографического указателя, помимо централизации публикаций по данной проблематике, состоит в выявлении недостаточно разработанных и дискуссионных вопросов, а также в определении путей дальнейшего исследования проблемы.
Формируемый нами библиографический указатель не тождествен библиографическому списку, т. к. он содержит хронологический и тематический принципы систематизации литературы по филологии и смежным областям: культурологии, этнографии, в соответствии с чем разработана тематическая рубрикация. Распределение библиографического материала по тематическим разделам обеспечивает не только информационный, но и аналитический характер данного проекта.
Публикация подготовлена в рамках поддержанного РГНФ научного проекта №16-24-04001.

Семантико-стилистические трансформации лексики конца XVIII в. в современном русском языке (на материале художественных текстов с региональной основой)

История слов, народно-разговорный язык, диалектная лексика, А. О. Аблесимов, «Мельник-колдун, обманщик и сват», синхронно-диахронный анализ.

Конец XVIII — начало XXI вв. — один из важнейших периодов становления русского литературного языка, характеризующийся и внутренними противоречиями, и стремлением к упорядочению словарного состава, сложению общеязыковой нормы. Заметной тенденцией, наметившейся в это время в русском языке, является увеличение количества семантических и грамматических вариантов слов, что объясняется процессом непрерывной перегруппировки между сферами языка. В результате таких трансформаций региональная лексика, нейтрализуясь, отчасти входит в литературный язык, отчасти устаревает, пополнив пассивный фонд языка. Синхронно-диахронный анализ, проведенный с учетом сведений исторических, диалектных, толковых словарей, подкрепленный данными художественных текстов с региональной основой, помогает проследить историю слова, увидеть пути его движения в лексической системе национального языка, установить принадлежность лексики на современном этапе одной из его сфер: литературная речь, диалекты, просторечие. Известный драматург XVIII в. А. О. Аблесимов, уроженец Галичского уезда Костромской губернии, в комической опере «Мельник-колдун, обманщик и сват», рассказывающей о жизни крестьян, широко использует костромской диалектный, этнографический, разговорно-просторечный материал: вздуриться, гожий, давишный, зачурать, колотовка, кросна, крушить, крючок, мерочка, мошна, набольший, охреян, поезжанин, пригожайка, рахманной, рыскуша и др. Предметом анализа в настоящей работе стала лексема мошна со значением ‘кошелек’. Это слово в наблюдаемой исторической перспективе переместилось на периферию национального языка, сейчас принадлежит народным говорам, в то время как корневая морфема активно функционирует в литературном языке, образуя словообразовательное гнездо: мошенник, мошенница, мошенничать и др.

Народное мировидение в семантике диалектного слова: время и временной

Этнолингвистика, диалект, народная культура, семантика, время, пора.

В докладе рассматривается диалектная семантика слов «время» и «временной» в русском языке. В отличие от литературного языка, в которых время значит 'длительность, последовательная смена временных отрезков', в русских говорах отражаются народные представления о времени как об ожидаемой поре зрелости, пике развития чего-либо, после которого начинается процесс угасания’. Как представляется, идея расцвета, пика развития, отраженная в словах время и временной, обнаруживается и в других однокоренных лексемах. Например, в смоленских и вятских говорах слова время и временное обозначают ‘менструация’, т. е. срок, следовавший после пика наивысшей готовности женщины стать матерью, а для девочек — свидетельство физиологической готовности и переход в иную, зрелую пору жизни; в ярославских говорах наречие на времени означает ‘о приближении срока отела’, т. е. ‘пора, пик развития’. Более того, в ярославских и курских говорах лексема время употребляется в значении ‘счастье, довольство, достаток, благосостояние, благополучие’. Семантика диалектной лексемы время соотносится здесь с этимологическим значением слова год, которое также, обозначая временной промежуток, в народном сознании связывалось с ожидаемым периодом благополучия, зрелой поры, спелости: слова год, годный и ждать — этимологически родственны. Сходное значение в русском языке сохраняет и слово пора, например, в наречии впору или в выражениях чья-то пора (пора дождей, пора волка и пр., т. е. благоприятная для субъекта обладания) и в самой поре ‘в расцвете лет’. Можно предположить, что лексема время, находясь в одной лексико-семантической парадигме со словами год и пора, еще в древности «переняла» семантические элементы ‘зрелость’ и ’спелость’.

Диалектная языковая личность, сибирские говоры, звукообозначения.

Доклад посвящен анализу обозначений звуков человека в речи носителя сибирского старожильческого говора В. П. Вершининой. Источниками материала послужили 4-томный «Полный словарь диалектной языковой личности» (Томск, 2006–2012) и записи спонтанной устной речи информанта, сделанные диалектологами Томской лингвистической школы. В исследуемом лексиконе зафиксировано 164 обозначения звуков человека (за единицу подсчетов взят лексико-семантический вариант). Проанализировано 1151 высказывание с ними. Звуки человека делятся на 3 группы: шумовые (зы'кать — ‘стучать’), неголосовые звуки человека (кашлять, чмокать); голосовые неречевые звуки (хохотать, визже'ть). 
 Специфика данного поля проявляется в средствах номинации звука и их употреблении. Для номинации звука диалектоноситель использует глаголы, существительные, прилагательные; широко представлены звукоподражания, в том числе единицы, отсутствующие в литературном языке (и-ви-ви-ви — имитация плача, бо-бо-бо — имитация процесса поглощения жидкости); отмечены отдельные образные единицы (выть — ‘громко плакать’, орать по-коровьи); кроме того, задействуются невербальные средства (стук). 
Звуки могут передавать как физическое состояние человека (болезнь, болевые ощущения), так и его эмоциональное состояние (скорбь, радость). При этом говорящий нередко оценивает проявления эмоций с этической точки зрения (так, осуждается смех как неуместное проявление радости вскоре после смерти близкого родственника; переживания из-за потери имущества вызывают иронию; плач из-за гибели животного вызывает недоумение). Таким образом, анализ функционирования обозначений звука выявляет этическую доминанту в сознании диалектоносителя. Исследование выполнено за счет гранта Российского научного фонда (проект №16-18-02043).

Онлайн-версия ПОС: информационный проект в диалектной лексикографии

Компьютерная лексикография, онлайн-словарь, электронный словарь, диалектная лексикография.

На протяжении нескольких лет в Межкафедральном словарном кабинете им. проф. Б. А. Ларина филологического факультета СПбГУ ведется работа по созданию лексикографической базы данных диалектного словаря полного типа. Одновременно авторский коллектив решает задачу предоставления доступа к уникальным материалам «Псковского областного словаря с историческими данными» широкому кругу пользователей. Наиболее эффективным вариантом представляется размещение Словаря в глобальной компьютерной сети Интернет. Для организации дистанционного доступа к словарю разработан и частично осуществлен проект сайта, полностью посвященного ПОС. Была определена общая концепция сайта, разработаны принципы организации материала онлайн-словаря, способы навигации. По замыслу структура интернет-версии словаря должна включать информацию о принципах составления (Инструкцию), список источников, а также основной корпус — словарные статьи. Создан веб-интерфейс, который дает всем пользователям полный доступ к функциям и контенту через окно браузера. В формате онлайн-словаря сохранена структура словарной статьи опубликованных выпусков словаря, положенная в основу базы данных ПОС. В функционал интернет-версии закладывается возможность как простого поиска — по лексеме, так и расширенного — по семантике, лингвистическим пометам, времени и месту фиксации, источникам. Расширенный поиск будет поддерживать комбинированные запросы (в том числе и исключающего типа). Сформулированные первоначально требования к оформлению лексикографического материала, к инструментам поиска и навигации будут уточняться и дорабатываться в процессе работы.
Сокращения
ПОС — Псковский областной словарь с историческими данными. Вып. 1–26. Л.-СПб.: Изд-во ЛГУ (СПбГУ), 1967–2016.

Донские диалектные устойчивые единицы с фитонимическим компонентом, характеризующие бытовые ситуации

На диалектных региональных материалах рассматриваются донские устойчивые (фразеологические) единицы (далее ДДФЕ) с компонентом-фитонимом, описывающие характерные для повседневной жизни ситуации. Кодированию в основном подвергаются отрицательные ситуации. Крайне затруднительное положение описывается ДДФЕ ~хоть елку пой, содержащим намек на то, что, когда положение представляется безвыходным, человек пытается уйти от реальности с помощью спиртных напитков (привязанная к воротам елка часто служила знаком питейного заведения). Сложное жизненное положение ассоциируется прежде всего не с эмоциональными переживаниями, а с бедностью (больше всего сочетаний), которая в народной культуре связана с образами незрелого (а значит лишенного ценности), голого плода или ягоды. Отсутствие внешнего волосяного покрова является характеристикой скудности и противопоставлена меху как символу богатства (молодоженов благословляют на шубе, чтобы жили в достатке). Например, ДДФЕ, обозначающая очень бедного человека: ~голый как бубен (зеленая ягода, плод) (ср. гол как сокол). Обозначение бедного существования может осуществляться через описание скудного рациона: ~картошка картошку догоняет, ~жарить печерики (диалектное название гриба) с долотом и др. Таким образом, в донских ДДФЕ (содержащих и лексику литературного языка, и диалектизмы) представлены и общенациональные образы, и специфические донские. Например, обозначением ничтожного количества чего-либо является представление о самом разрушительном из пожаров — степном (а не традиционное ~с гулькин нос): ~остаться как от пожару травы ‘совсем ничего’.

Диалектная коммуникация, оппозиция «свой — чужой», диалектоноситель, собиратель, языковая ситуация, коммуникативная неудача, микроэтнонимы.

Оппозиция «свой — чужой», как один из способов категоризации действительности, имеет отражение в языке, сопрягаясь с категорией отрицательной оценки. Для диалектоносителя круг «своих», как правило, очерчивается рамками социума сельского населенного пункта. Коммуникация с представителями других социумов, т. е. с «чужими», часто сопряжена с негативной или настороженной реакцией. Так, общение информанта-диалектоносителя с собирателем-диалектологом является случаем межсоциумной коммуникации. Такой тип взаимодействия может закончиться коммуникативной неудачей, если собиратель не попытается хотя бы в какой-то степени преодолеть барьер «отчуждения». Ведь в сельском социуме, который является сообществом коллективистского типа, на речевое поведение могут быть наложены такие ограничения, как сдержанность в общении с малознакомыми людьми, нежелание говорить о том, что потенциально может «навредить» членам социума. При этом внутри деревенского социума, для «своих» существуют особые «внутренние» правила коммуникации: это может быть использование известных только членам данного социума «улишных» имен-прозвищ, принятых в данном населённом пункте элементов речевого этикета. Для выделения соседних социумов могут использоваться коллективные прозвища и микроэтнонимы. Выделение «чужих» чаще всего происходит на конфессиональной почве, на культурно-исторической базе, на основе различия в языке или говоре. Противопоставление «чужих» может происходить и на этнической основе, но при этом, как правило, к этнической «чуждости» добавляется «чуждость» культурная или религиозная. Указанные закономерности хорошо прослеживаются в полиэтнической и полиязыковой среде Поволжья, где бок о бок проживают славянские, тюркские и финно-угорские группы населения.

Ремесленная лексика в Присурском Поволжье: ареалы распространения некоторых лексических единиц

Ремесленная лексика, говоры, Присурское Поволжье, тематическием группы, ареалы.

В представленном исследовании материал анализируется в разделении на тематические группы. Лингвогеографический аспект исследования включает в себя описание территориального распространения ремесленной лексики, а также содержит сопоставительные данные из картотек, словарей и архивных материалов. Анализ данных такого плана позволит сделать предварительные выводы о составе и статусе исследуемой лексики в пространстве общенародного языка. Территориальное распространение ремесленной лексики, представленное в докладе, имеет следующую структуру: все слова на исследуемой территории первично подразделяются на слова, образующие соответственные явления, то есть системно или несистемно выявляющие диалектные различия, и слова, условно названные автором «константами», используемые для наименования определенных предметов или явлений на всей обследуемой территории. Среди соответственных явлений выделяются наименования, образующие ареалы, и наименования, ареалов не образующие.
К наименованиям, образующим ареалы, относятся те слова и словосочетания, которые обнаруживают систематические диалектные различия на исследуемой территории. Противопоставления существуют на разных уровнях, среди которых словообразовательный и лексический. Как уже упоминалось, имеются случаи противопоставления, когда второй член равен нулю, то есть понятие присутствует везде, а слово, обозначающее его, — лишь на определенной территории. Результаты проведенного анализа показывают, с одной стороны, специфику исследуемого региона, с другой стороны, позволяет выделить два ареала внутри исследуемой территории. Один из них расположен на южной и юго-восточной части региона (между городами Пенза и Сызрань), а другой сосредоточен в северной части региона (вокруг Ульяновска и до Республики Мордовия).

«Смех сквозь слезы»: от лингвистического анализа к атрибуции текста

Креолизованный текст, лингвистический анализ, сказ, авторский стиль, атрибуция текста, Зощенко.

В докладе рассматривается опубликованный в журнале «Бегемот» креолизованный текст «Смех сквозь слезы» (1926). Поликодовый художественный образ рождается в соединении визуального (четыре сюжетных рисунка А. Юнгера) и анонимного вербального текстов. До настоящего времени это произведение не попадало в поле зрения исследователей, словесный текст не был атрибутирован.
«Смех сквозь слезы» является феноменом, отражающим прежде всего актуальные художественно-философские воззрения на современную авторам действительность. Одна из злободневных тем послереволюционного времени — разрушение (демонтаж) памятников — воплощена в гротескном сюжете и представлена на вербальном уровне в сказовой форме. Рассказчик, комментируя и оценивая происходящие события, выступает как определенный социокультурный тип нового человека. Его кругозор и мышление многопланово отражены в речи, одним из главных признаков которой является нарушение (разрушение) традиционных системных, функциональных, специализированных и др. связей. В ходе развития сюжета между языком как элементом, знаком культуры и другими ее знаками и элементами, литературой, скульптурой и архитектурой, изобразительным искусством, обнаруживаются общие признаки, устанавливаются аналогии. Используемые в художественной речи культурные знаки-скрепы, прецеденты, задают специфический угол зрения; авторская точка зрения передается в интертекстуальном трагикомическом заострении заглавия.
Авторский стиль вербального текста позволяет определенно связать объект исследования с именем одного из самых известных писателей «Бегемота» — М. Зощенко. В контексте художественной эволюции 1920-х — начала 1930-х гг., размышлений Зощенко о старой и новой культуре данное произведение представляется программным и нуждается в дальнейших исследованиях и актуализации.

Лингвокультурный потенциал литературного героя (на примере героя «Одесских рассказов» И. Э.  Бабеля Бени Крика)

Языковая личность, лингвокультурный типаж, коммуникативное поведение, речевая характеристика персонажа, художественный образ.

В докладе рассматривается лингвокультурный потенциал Бени Крика, персонажа «Одесских рассказов» И. Э. Бабеля. Это исследование является частью комплексного исследования языковой личности литературного персонажа. Анализ речевого поведения Бени Крика, а также авторских ремарок и высказываний других персонажей о нем позволяет утверждать, что образ главаря одесских налетчиков входит в парадигму образов «благородных разбойников» и «благородных жуликов». Характерные черты коммуникативного поведения Бени Крика: вежливость, императивность, убедительность — типичная черта этого лингвокультурного типажа (ср. Капитан Блад, Остап Бендер и др.) Свойственные «благородному разбойнику» великодушие, импульсивное милосердие и жалость к слабым также присущи Бене Крику, что следует из авторских замечаний и слов других персонажей о Короле Молдаванки. Немаловажна и связь литературного персонажа с реальным прототипом — одесским бандитом Мишкой Япончиком, от которого Беня Крик унаследовал многие личностные черты. Укоренение в реальных личностях является необходимой составляющей лингвокультурного типажа. В докладе отмечена также связь образа Бени Крика с традиционным для многих национальных фольклоров находчивым героем из народной среды, который добивается успеха своей дерзостью, смекалкой и ловкостью (Робин Гуд, Солдат в русском фольклоре, Ходжа Насреддин). Анализируются и специфические, уникальные черты персонажа, затрудняющие восприятие этого образа как типического, но не выводящие его из ряда «благородных разбойников».

Языковые средства создания лирического и иронического в трилогии Ф. Сологуба «Творимая легенда»

Коммуникативная грамматика, средства лиризации, средства создания иронии.

Лирика и Ирония — два организующих начала в «Творимой легенде» Ф. Сологуба. В докладе будет рассмотрено проявление этих начал в языковом облике трилогии.
 Средства лиризации:
 1. Темпоральная проблематизация (временная неопределенность, одновременная конкретность и обобщенность времени — относительное указание на время, лексика с семантикой повтора, лексический повтор, имперфективы, предикаты настоящего времени в узуально-характеризующей функции как способы создания вневременности повествования, сближения его с жанром «легенды», заявленным в названии). 
 2. Неопределенность локуса (совмещение конкретного и символического планов с помощью полисемичности глаголов и символики пространства для создания двоемирия).
 3. Господство модуса и модусная проблематизация (интерпретационный модус, психологический параллелизм: пейзаж как выражение внутреннего состояния героев; перцептивная лексика, активность визуального канала восприятия, цветовая лексика как проявление взгляда на мир героини-художницы; игра модусами как прием создания двоемирия, совмещения обыденного и чудесного).
 4. Регистровая неоднородность (балансирование между информативным и генеритивным регистром как способ придания возвышенности повествованию; балансирование между репродуктивным и информативным регистрами).
 5. Внимание к «вертикальным» связям в тексте.
 Средства создания иронии:
 1. Использование слова в смысле, противоположном подразумеваемому.
 2. Скрытая цитация.
 3. Оксюморонность.
 Лирика и Ирония в «Творимой легенде» контрастируют друг с другом и существуют нераздельно. Выбор и сочетание языковых средств нацелены на реализацию этих начал и помогают создать эффект двоемирия.

Виды и функции фонетических повторов в сказках из сборника  А. Н. Афанасьева

В докладе рассматриваются особенности рифм и рифмоидов в текстах сказок, в частности ассонансные рифмы. Делается вывод, что вокалический повтор способствует укреплению «вертикальной» структуры текста, обеспечивает его глобальную связность, тогда как аллитерация отвечает за локальную (синтагматическую) связь. Важные смысловые приращения создаются путем паронимической аттракции. Фонетическим маркером сакральности, или, по крайней мере, повышенной важности, текста служит наличие анаграмм и развитая анафония. В некоторых текстах сказок обнаруживаются признаки фонестезии.Также в докладе представлены выводы о ритмической организации текстов волшебных, бытовых сказок и сказок о животных. Отмечается, что метрическая организация текста менялась на протяжении веков от 8- или 10-сложного тактовика к 3- и 4-иктной, а затем и к 2-иктной тонике. Так же менялась и строфическая организация от древнейших трехстиший, затем к четверостишиям и двустишиям, а позже к пяти и семистишиям. Гибридный характер сказок проявляется в том, что выдвинутый Р. О. Якобсоном для поэтических текстов принцип наложения сходства на смежность трансформирован в принцип сочетания симметрии с асимметрией: при параллельности двух единиц любого языкового уровня третья обязательно должна отличаться.

Современный политико-правовой дискурс: функционально-стилистический аспект

Современный политико-правовой дискурс, административно-политическая и правовая лексика, административно-политический социолект, ценностно-смысловые установки социума.

Современный политико-правовой дискурс как лингвистическая категория определяет ценностно-смысловые системы общества. Стенограммы заседаний Тюменской областной Думы за 2014–2015 гг. как интегративная совокупность текстов, обусловивших определенные в данной коммуникативно-прагматической и социально-исторической ситуации формы, структуры и языковые единицы, послужили в качестве эмпирической основы изучения ценностно-смысловых установок социума. Проведенный анализ позволяет сделать вывод о доминантном функционировании в политико-правовом дискурсе административно-политической и правовой лексики: нормативно-правовая база, приоритетные направления деятельности и т. д. Данные словосочетания, являясь по сути своей терминологическими, не имеют оценочных коннотаций и составляют ядро анализируемого дискурса. Вместе с политической и правовой лексикой наблюдается активное использование противоречащих языковому стандарту единиц административно-политического социолекта: выровнять ситуацию, обсудить на комитете; а также слов, содержащих оценку деятельности законодательной власти: раскачка, подвижки. Интересно отметить, что положительная оценка деятельности маркируется советизмами: внесен значительный вклад, повышена производительность труда и т. д. Языковое выражение обращений в политико-правовой коммуникации также разноречиво: уважаемые депутаты; дорогие товарищи, уважаемая областная Дума. Таким образом, современный политико-правовой дискурс – это синтез разнородных языковых единиц, особенностью которого является противоречивость, обусловленная и идеологической, и исторической ментальностью. Содержательно-языковая характеристика дискурса, влияющего на формирование общественного сознания, указывает на бытование полярно-противоположных ценностно-смысловых установок общества.

Речевая деятельность главы государства: теоретические и практические аспекты изучения

Политический дискурс, президентская риторика, политическая лингвистика, русский язык, языковая личность, текстология.

Процессы формирования и укоренения национальной идентичности делают выступления главы российского государства тем лингвистическим материалом, в котором четко проявляются взаимосвязи речевой организации общества с государственным устройством, представлен «языковой вкус эпохи».
Актуальность изучения выступлений руководителя страны обусловлена недостаточной изученностью речевых аспектов профессиональной деятельности политика, устных форм взаимодействия власти с народом, а также необходимостью разработки принципов лингвистического описания политического текста для мониторинга тенденций в сфере общественного сознания.
Цель доклада — представить обзор работ отечественных лингвистов, написанных в последние два десятилетия и посвященных изучению выступлений российских президентов. Особое внимание уделяется рассмотрению тематики, научных направлений, методов и перспектив исследования президентского дискурса.
Мы выяснили, что основными направлениями лингвистических исследований речей руководителей страны являются: лингвоперсонология, дискурс-анализ, когнитивная лингвистика, семиотическое направление, риторика, лингвокультурология, коммуникативная лингвистика, психолингвистика, корпусная лингвистика и др.
В ходе анализа были выявлены наиболее частотные темы лингвистических исследований выступлений главы государства: семантическая оппозиция «свой — чужой», языковые способы выражения ценностей, дискурсивное конструирование национальной идентичности, прецедентные феномены, речевой имидж политика, средства речевого воздействия, авторство политического текста, конструирование образов лидеров в СМИ и др. Перспективным представляется выяснение соотношения в семантическом треугольнике: политическое слово — общественная мысль — реальные действия политика.

Категория комического в текстах А. Вампилова и В. Распутина: стилистический аспект

Комическое, ироническая модальность, пародия, сатира, аксиология.

Сегодня повествовательный стиль прозы В. Г. Распутина находится на периферии научных изысканий. Между тем в аспекте категории комического он изучен недостаточно. Утвердилось мнение, что комические жанры, сцены, диалоги менее всего удаются Распутину. В то же время драматургия А. В. Вампилова в аспекте комического исследована на уровне языка и стиля. Типологическая общность позиций авторов одного поколения, близких по мировоззрению и художественной эстетике, подразумевает сходство в реализации разных типов авторской эмоциональности. Сопоставительный анализ дает возможность актуализировать комическое начало в стиле прозы Распутина и определиться с типологическим родством. Смеховые приемы в речевом стиле персонажа у обоих авторов восходят к языковой традиции народной смеховой культуры. 
Во-первых, имеется в виду игровое начало, языковые приемы его выражения.
Во-вторых, это приемы обличительного смеха, в которых проявляется авторская ценностная позиция. Сатирический эффект достигается пародийным сочетанием лексико-стилистических оборотов и образа мышления, присущих литературным персонажам, штампов, просторечий, вульгаризмов и других слов современного языка. 
В-третьих, ироническая модальность авторского повествования у Распутина типологически родственна стилевым приемам выражения иронии в текстах вампиловских пьес. Речевое поведение героя-ирониста, а также приемы самоиронии в речи деревенского персонажа у Вампилова и Распутина обусловлены общей ценностной позицией.
В целом эволюция форм и приемов комического и сатирического начала в процессе творчества авторов подразумевает нарастание трагикомического авторского пафоса.

Функционирование японского хайку как прецедентного текста в русской лингвокультуре

Прецедентный текст, прецедентность, лингвокультура, квазицитация, пирожок, порошок.

В статье рассматривается история появления и функционирования известного хайку Кобаяси Исса «Улитка» в русской лингвокультуре. Впервые это хайку появляется в повести А. и Б. Стругацких «Улитка на склоне» (1965 г.), где выступает в качестве эпиграфа и, очевидно, дает название произведению. В дальнейшем оно встречается в различных жанрах и, как представляется, становится прецедентным текстом русской лингвокультуры, который подвергается переосмыслению и трансформации в процессе своего функционирования. В статье проанализированы способы введения в текст данного прецедентного текста: дословное цитирование или трансформированное цитирование, квазицитация, а также изменения смысла прецедентного текста при изменении вербального и ситуативного контекста. В 1994 г. хайку «Улитка» появляется в повести М. Веллера «Ножик Сережи Довлатова» и в тексте некоего Николая Турчанинова в предисловии к спектаклю «Кабуки». Уже в этих текстах наблюдается совмещение нескольких прецедентных текстов в одном контексте, развитие и трансформация исходного прецедентного текста. В 1999 г. у группы «Аквариум» выходит песня «Пока несут саке», в которой текст хайку практически не подвергся трансформации. В 2004 г. русский поэт В. Казакевич, живущий в Японии, называет один из своих стихотворных сборников «Ползи, улитка!». В 2006 г. Виктор Пелевин снова вспоминает это хайку в своем романе «Empire V», трансформируя его и переосмысляя. В 2010 г. в блоге Олега Пелипейченко появляется запись с названием «Улитка на склоне Парнаса» и предложение создать новый «Парнас дыбом» на основе этого хайку. Одновременно с этим хайку про улитку начинает появляться в современной сетевой поэзии, такой как пирожки и порошки, где снова претерпевает трансформации и формы, и смысла.

Илья Зданевич, языковой образ, лексико-семантическая группа, метафора, пространство, лирический герой, муза.

Представляемая работа посвящена анализу поэтики поздней лирики Ильи Зданевича (поэта первой волны русской эмиграции, творившего под псевдонимом Ильязд), а именно выявлению базовых языковых образов, составляющих пространственную организацию внутри художественного мира автора. Под языковым образом в данном исследовании понимается объективация посредством языка (языковых знаков и их комбинаций) знаний, представлений и мнений о некоей реалии. Поэтическое пространство Ильязда включает три уровня: небо, земля и подземное обиталище — каждый из которых имеет сложную образную структуру. Проследить языковую особенность отдельного из уровней представляется возможным лишь в неразрывной связи с образами лирического героя и музы, потому как своеобразие пространственной организации зависит от их взаимоотношений друг с другом, выражаемых также в языке. В ходе работы поэтапно выделяются и исследуются лексико-семантические группы, вербализирующие конкретный языковой образ через метафорическое значение его компонентов. Так языковой образ неба эксплицируется такими ЛСГ, как небесные тела (олицетворяет музу), птицы (метафоризирует поэтический дар лирического героя), высота, бог. Языковой образ земли эксплицируется такими ЛСГ, как растения (метафоризирует результат творчества — стихи), звери (метафоризирует лирического героя в его различных ипостасях), гора (метафоризирует творческий путь). Языковой образ подземного обиталища эксплицируется такими ЛСГ, как вода (обладает ярко негативными коннотациями), похороны, словами с семой нахождения под землей. Помимо лексико-семантических групп, структура языковых образов пространства включает в себя предикативные особенности действующих субъектов, выражающиеся в своеобразном употреблении глаголов движения и их сочетаемости.

Среди исследований, посвященных описанию значимых для русской культуры понятий, одно из ведущих мест отводится понятию «тоска». Этой теме посвящено множество работ как российских, так и зарубежных ученых. Поэтому представляется актуальным изучение реализации данного понятия в поэтическом идиолекте М. Цветаевой, потому что, как показывает материал, Цветаева изменяет общеязыковые значения существительного тоска. Только в поэтическом идиолекте Цветаевой зафиксировано около 100 лексем с корнем тоск-. Среди них существительное тоска в разных словоформах, в том числе и форме мн. ч. р. п. тоск; глагол тосковать в разных формах; авторские образования вытосковать, тоскомер. Отметим зависимость семантического сдвига в значении данного корня от этапа развития поэтического идиолекта. Отличительной особенностью цветаевского восприятия тоски является то, что это чувство приобретает и в дальнейшем сохраняет положительную оценку. И если носители русского языка обычно воспринимают тоску как чувство тяжелое, мешающее, как болезнь, нормальной жизнедеятельности, то в идиостиле Цветаевой наличие тоски, наоборот, свидетельствует об активной интеллектуальной деятельности и благоприятствует ей. Проанализированный материал показывает, что в идиостиле Цветаевой тоска осмысляется как очень важный элемент мировоззрения человека. Тоска у М. Цветаевой является интенсивным положительным чувством, созидающим, а не разрушающим, как в узусе, человеческую личность. Тоска свидетельствует об активной интеллектуальной деятельности человека, прежде всего о ремесле поэта, т. к. тоска осмысляется как необходимое душевное свойство поэта, его сущность, условие творчества.

Поэтическая речь, стилистика, интертекст, аллюзии, диалогическое взаимодействие, семантическая трансформация, метафоризация.

Два сборника стихов Нади Делаланд — «На правах рукописи» (2009) и «Нужное подчеркнуть» (2016) — дают возможность проследить взаимодействие элементов авторской поэтики и интертекстуальных отсылок, а также выявить развитие некоторых поэтических приемов, основанных на авторском восприятии интертекста.
Интертекстуальность в поэзии Нади Делаланд представлена литературными аллюзиями, поэтическими кодами и игровой адаптацией прецедентных имен к собственному контексту. Интертекстуальные аллюзии включают в себя не только отсылку к конкретному автору и его произведению, но и к его поэтике, или шире — к известной поэтической традиции.
Ироническая аргументация вводимого в систему стилистических градаций претекста и его семантическая трансформация отражают поиски новой изобразительности, при этом интертекст в поэтической речи Нади Делаланд становится одним из источников авторской неологизации, метафоризации и диалогического взаимодействия.
Интертекст в восприятии автора выходит за границы русского языка и становится инструментом своеобразной филологической игры с переводом на другие языки, транслитерацией и звуковой ассоциативностью. Автор создает собственные трансноминантные лексемы в качестве синкретического знака общего языка, объединяющего претекст и новое поэтическое высказывание.

Стилистика, местоимения, дейксис, М. Степанова, сборник стихов «Spolia».

Отличительная черта стилистики сборника М. Степановой «Spolia» состоит в объединение в поэтическом пространстве разнородных образов и событий как на содержательном, так и на языковом уровне. С помощью сложной системы употребления местоимений в тексте автор показывает взаимопроникновение реального и ирреального, смешение временных пластов и драматические отношения лирического субъекта с окружающим миром. А. М. Пешковский в книге «Русский синтаксис в научном освещении» писал: «Все местоименные слова образуют семантическую сферу, центром которой является местоимение я; это сфера ≪яйности≫ в языке». В стихах М. Степановой этот центр разбалансирован: собственно личное местоимение я вступает в семантическое взаимодействие с несобственно личным она, притом что референциальным центром остается некая поэтесса, ее взгляд на язык и творчество, на прошлое и настоящее, на индивидуальность. В местоименной перспективе мы — я раскрывается конфликт лирического субъекта с другими персонажами. Строка прочти нам про друг прелестный — цитирование прототипической ситуации из жизни ребенка, где местоимение мы, в семантику которого входит я (мы = я + несколько человек), вступает в конфликт с я героини так, как противоречит воле родителей нежелание ребенка читать стихи на публику. В дальнейших текстах сборника возникает субстантивированное я (я подобное индивидуальности, эго), которое семантически взаимодействует она и может быть понято как рефлекс оппозиции я — не-я И. Г. Фихте. Одной из масок поэтессы становится обобщенное наименование на основе местоимения — Я без-себя-говорящее, тождественное она. В тексте развивается противопоставление мы (критики-судьи) — ты (соотносящееся с она — я). Чужая воля (мы), заключающая в себе чужое я, борется с я героини, преобразует ты в она.

Дискурс, окказиональность, семантический синкретизм, структурный синкретизм.

Язык религии для поэзии — один из мощных творческих источников, и его влияние можно наблюдать на всех уровнях текста.
1. Лексический аспект. Религиозная лексика весьма значима для поэтического дискурса. Во многих словах происходит расширение или сужение семантики, актуализация устаревшего значения и т. д. Поэтический дискурс характеризуются наличием большого объема библейских аллюзий. Основное средство создания текстовых аллюзий — ряд однословных единиц, не отражающих грамматической структуры исходного библейского фрагмента. Могут представлять собою: «переворачивание» библейской ситуации, ее отрицание, смешение разных библейских событий и т. д. Часто использование целых или трансформированных элементов богослужебных текстов.
2. Грамматический аспект. В поэтическом тексте могут употребляться грамматические средства, специфичные для религиозного дискурса: устаревшая форма звательного падежа, глаголы — императивы, экспрессивный синтаксис и т. д.
3. Стилистический аспект. В поэзии использование элементов религиозного дискурса часто провоцирует специфические для художественного текста стилистические особенности: контрастное сочетание религиозной лексики и лексики сниженной коннотации; окказионализмы; семантический синкретизм зон «монотеизма» и «язычества»; структурный синкретизм (смешение видов искусства). Использование в поэтическом тексте фрагментов религиозного дискурса даже в советскую эпоху — частотное явление. Подобные контексты представляют собой сложное и многоаспектное образование, в котором семантические трансформации определяются авторскими когнитивными установками.

Крылышкующие (об активности неологизма В. Хлебникова в современном русском языке)

Хлебников, неологизм, окказионализм, грамматика, словообразование, семантика.

В докладе говорится о том, как авторское деепричастие В. Хлебникова крылышкуя выходит за пределы исходного контекста — стихотворения «Кузнечик», которое изучают в школе. Это слово и его разнообразные производные включают в свои тексты многие поэты, прозаики, публицисты, участники сетевого общения.
Субъектами действия оказываются творческие люди (поэты, художники, композиторы, артисты) и любые люди в состоянии эйфории а также птицы, насекомые, снежинки, листва, любовь.
Образуется грамматическая парадигма (спряжение, изменение по времени и виду), осуществляются деривационные потенции, обнаруживается семантическая динамика. Появляются слова крылышкование, крылышкуи (существительное), крылышкастые, крылышкасто, развиваются переносные значения ‘испытывать вдохновение, восторг’, ‘волноваться’, ‘сомневаться’, ‘стараться’, ‘суетиться’, ‘спешить’.
Таким образом, неологизм крылышкуя, в прямом значении заполнивший языковую лакуну, оказался весьма продуктивным для дальнейших словообразовательных, семантических и стилистических процессов. Поэтому термин окказиональное слово в данном случае неуместен.

Отдел современных литератур Центральной и Юго-Восточной Европы Института славяноведения РАН в настоящее время реализует проект создания книг по новейшей истории славянских литератур, которые выходят в серию «Литература ХХ в.», и освещают главные этапы литературного развития славянских народов в ХХ в.
В докладе на материале опубликованных монографий «Польская литература ХХ в.» (2009), «Очерки истории словацкой литературы ХХ в.» (2013), «Словенская литература XX в.» (2014), «Хорватская литература ХХ в.» (2015) будет представлен этот жанр «малой» литературной истории. Задача каждой книги данной серии — выявить применительно к конкретной литературе ее основную направленность, дать анализ наиболее значительных художественных произведений, творческих индивидуальностей и литературных направлений. Каждая из книг создает авторский канон имен и текстов, отражающий опыт конкретной славянской литературы ХХ в., который позволяет русскому (и шире — русскоязычному) читателю ориентироваться в ее достижениях. Представленный национальный «срез» опусов и имен дается с учетом специфики функционирования иноязычной литературы в условиях другой культуры. При выработке методологических критериев всеми авторами учитывались такие универсалии, как национальное своеобразие, преемственность традиций и восприятие новых мировых художественных тенденций, включенность литературы-объекта в европейский литературный контекст, ход литературного процесса и соотнесение в нем парадигматических и синтагматических элементов, взаимодействие вне- и внутрилитературных факторов. В то же время для 
каждой из книг характерен определенный плюрализм подходов, который может выражаться как в обращении к рецептивной эстетике, так и к описанию литературного текста и литературного события в исторической ретроспективе.

Современные исследования звукового пейзажа в славянских литературах

Изучение аудиосферы, славянские литературы, художественные произведения, эго-документы.

В статье дается обзор научных публикаций (сборников, статей, журналов) и мероприятий (международные конференции, семинары), направленных на изучение литературной картины мира в ее звуковом разнообразии и полифонизме. Внимание уделяется итогам исследований, посвященным конкретным произведениям, творчеству одного писателя, а также анализу аудиосферы отдельного пространства. Объектом современных литературоведческих исследований аудиосферы оказались, между прочим, довоенная проза Ярослава Ивашкевича, драмы Януша Красинского, проза Миколы Хвылевого и Олеся Ульяненко, русская классика (Демон Михаила Лермонтова и роман Обломов Ивана Гончарова), а также звуковой мир Венеции (эссе Предрага Матвеевича, стихи и Водяной знак Иосифа Бродского) и блокадного Ленинграда (дневники Ольги Берггольц, Записки блокадного человека Лидии Гинзбург). В публикациях учитываются различные аспекты изучения соносферы, например: соносфера как особый носитель разных смыслов произведения, художественная семантика звука, связь визуального и акустического, претворение звука в визуальный образ, функция звуковых образов в создании пейзажей, психологических портретов и эмоциональных состояний персонажей, сюжетные ситуации рецепции музыки и пения, описание опыта восприятия звуков человеком в понятийном, перцептивном и аксиологическом контекстах.

Славянские народные песни, семантические оппозиции, концептосфера славянского этноса, прагмалингвистическая структура песенного текста.

В славянских народных песнях полноценно представлены основные концепты, важные для славянского этноса. Особенность такого представления состоит в том, что песни воспроизводятся в течение нескольких веков, и реализованные в них концепты были и остаются актуальными не только для одного народа, но и (при выборке песен, относящихся к разным народам) для ряда народов или для всех славян. При прагмалингвистическом анализе песенных текстов обнаруживается, что в основе этих песен чаще всего лежит явная или скрытая семантическая оппозиция, которая может быть реализована лексически, грамматически и даже фонетически. При анализе народных песен южных славян (болгаров, сербов, хорватов, македонцев) обнаруживаются такие семантические оппозиции, как красота — ее отсутствие (лексическое выражение данной оппозиции интересно рассмотреть на примерах фитонимов), свой — чужой (одна из наиболее древних семантических оппозиций, здесь нельзя не обратиться к тому, как эту оппозицию рассматривал Трубачев), любовь — ее отсутствие (ненависть, неприязнь), земное — небесное (шире: человеческое — божественное, нечеловеческое, связанное с иным миром). Предполагается, что количество таких оппозиций ограничено, и, описав данные оппозиции, можно говорить о концептосфере славянских народных песен, в которых представлены важнейшие для славян концепты, иерархически организованные и прагмалингвистически упорядоченные.

Возрождение, глаголическое книгопечатание, драматургия, историография, нравственность, публицистика, социальные проблемы, театр.

Среди факторов, имевших особое значение для возникновения хорватской публицистики, следует выделить три. Первый — драма и театр, затрагивающие актуальные и злободневные проблемы общества, чему способствовала, в частности, творческая деятельность Марина Држича. Благодаря постановке острых этических проблем в глубине его пьес уже назревает публицистический пафос. Яркими формами публицистического размышления стали монологи его персонажей. Различные жизненные коллизии определили характер творчества драматурга. Особенно показательно то, что в последние годы своей жизни он отказался от создания драм и обратился к публицистике. Письма М. Држича к Козимо I Медичи предварили появление дубровницкой публицистики.
Творчество дубровницких поэтов способствовало обостренному интересу к героическому славянскому прошлому, к общим славянским корням единого языка и к развитию публицистики. Важным жанром в литературе становится историография. Исторические изыскания — это взгляд в прошлое, новая форма постижения современных проблем, сближающих эпохи и находящих отклик в публицистике, что подтверждается в трактатах В. Прибоевича «О происхождении и успехах славян» и Л. Ц. Туберона «Записки о своем времени».
Третий фактор, влияющий на становление публицистики, — распространение глаголического книгопечатания. Язык глаголической литературы подвергается хорватизации. Благодаря этому происходят процессы, связанные с обогащением лексики хорватскими словами, что, безусловно, сыграло свою роль в развитии публицистики.
Все перечисленные факторы в значительной степени предопределили появление первых хорватских публицистов, заявивших о себе в период национального возрождения (с середины XVII до второй половины XIX в.). Среди них — А. Миханович, Л. Гай.

Авторский образ, клише, чешская литература, стилистика, авторская лексикография.

Художественный текст, будучи креативным явлением по своей природе, является результатом творческих усилий своего создателя. Одновременно он носит в себе черты бессознательного. Это может быть коллективное бессознательное: мифологемы, топика и т. п. Может быть следование риторическим построениям литературного жанра или направления. А может быть и автоматическое воспроизведение ранее тщательно разрабатываемых авторских образов, которые в таком случае получают квалификацию авторских клише. Так, например, чешская писательница XX в. Мария Пуйманова (Marie Pujmanova, 1893–1958) в первых двух частях своей трилогии «Люди на перепутье» («Lide na krizovatce») и «Игра с огнем» («Hra s ohnem»), а также в своей поэзии тщательно разрабатывает ряд образов. В частности, образ Влтавы, исполняющей произведения Б. Сметаны (B. Smetana). В последней части трилогии, носящей название «Жизнь против смерти» («Zivot proti smrti») писательница этим образом маркирует локус пражских плотин. Данное явление можно рассматривать как авторское клише. В Словаре трилогии Марии Пуймановой авторские клише получают соответствующую лексикографическую помету, что позволяет в рамках словарной статьи двуязычного авторского словаря проследить механику создания указанного стилистического явления. Авторские клише находим в творчестве и других писателей.

Культурные модели русской литературно-научной эмиграции в межвоенной Чехословакии

В период между двумя мировыми войнами Прага наряду с Берлином, Белградом и Парижем принадлежит к наиболее известным в мире культурным центрам русской эмиграции. В случае русской эмиграции, с одной стороны, некритически акцентировалась ее явно проявляющаяся функция «оплодотворяющей» духовной миссии, с другой стороны подчеркивалось стремление объединить русскую «расширяющуюся» мысль сo среднеевропейским и западноевропейским философским и художественным мышлением. Одним из первых сформулировал это мнение эмигрантский историк литературы Глеб Петрович Струве (1898–1985) в своей монографии «Русская литература в изгнании» (Нью-Йорк, 1956). Как это ни парадоксально, также чешская и мировая историография славяноведения деятельность русской литературно-научной эмиграции в межвоенной Чехословакии объединяет в основном с ограниченным числом имен (Р. О. Якобсон, Д. Чижевский, П. Богатырев и др.), принимающих участие в структурной методологии Пражского лингвистического кружка. На самом деле здесь воздействовал широкий спектр исследователей различных поколений, методологического и профессионального диапазона, который своей славяноведческой и компаративистической шириной превзошел богемистические рамки и вмешивался напр. в руссский и украинский языки. Большинство из них были исследователи позитивизма и психологизма с различно реализованой филологической и культурноисторической ориентациией, которые на основе обширных исследований материалов были направленны к синтезирующим монографиям. Можно привести А. Бема, Й. Ляцкого, В. Францева, Й. Перфецкого, С. Вилинского, Л. Билецкого и др., чьих методологическую позицию можно охарактеризовать как непрерывный синтез традиционной русской культурно-исторической школы, морфологии и компаративистики (А. Веселовский) и психологизма (А. Потебня).

Франк Вольман, чешская славистика, русская драматургия, структуралистская концепция драматического текста, литературная драма.

Франк Вольман (1888–1969) относится к наиболее значительным чешским компаративистам XX в. в европейском контексте. Будучи членом Пражского лингвистического кружка вместе с Р. Якобсоном был сторонником структурной эстетики. В своем синтезе Словесность славян (1928) и театровеческих монографиях, посвященных югославской драматургии, разработал морфологическое изучение литературных жанров вроде сравнительного исследования славянской литературы. Забытой, однако, осталась драматургия Вольмана, которой занимался в основном в межвоенном периоде, из которой многие пьесы остались в рукописи и были обнаружены лишь недавно (Фридлянд) и имели характер экзистенциальных и исторических фресок. Вольман свои трагедии обычно задумывал как литературные драмы, которые были, между прочим, основаны на русской реалистической традиции и славянской балладe (Пушкин). Он предпочитал особенно классическую драму рубежа XIX и XX вв. с натуралистическо-социальными и лирико-психологическими элементами (Толстой, Чехов, Горький и др.), которая антиципирует модернизм и поэтику экспрессионизма. Драматические тексты Вольмана характеризует жанровая гибридизация противоречивых импульсов как симбиоз славянской драматургии и западноевропейского развития, однако, акцент делается на этических вопросах. В его склонности к русской традиции сыграли важную роль визит в СССР в 1937 г. и познание практической постановки пьес Московского театра (MХAT). Драматические тексты Вольмана из-за своих сценических требований ярче не проникли на сцену, но, к примеру, вновь обнаруженная пьеса Фридлянд о чешском полководце Альбрехте из Валленштейна заслуживает внимания, поскольку она представляет собой подлинную попытку возобновить исторические хроники, которая соединяет научный дискурс с искусством.

Просветительская деятельность Д. Н. Вергуна и его взгляды на славянство (по материалам архивных собраний Санкт-Петербурга)

Cлавяноведение, неославизм, панславизм, русинская культура, история славянства.

Дмитрий Николаевич Вергун (1871–1951) вел активную деятельность, направленную на популяризацию славянских идей в обществе. Вергун работал в Вене, Петербурге-Петрограде и Праге, где он провел годы эмиграции. В центре внимания Вергуна-исследователя славянского мира был Карпаторусский край, его история, культура и литература. Общественная, политическая и просветительская деятельность Вергуна может быть описана и проанализирована благодаря обширным архивным материалам, сохранившимся в Санкт-Петербурге (основное место хранения РГИА, отдельные документы — РО ИРЛИ).
В докладе речь пойдет о просветительской деятельности Д. Н. Вергуна, которая отразила его взгляды на славянство и будущее славянского мира. Вергун выступил в качестве издателя журнала «Славянский век», являвшегося, по мысли его устроителя, всеславянским печатным органом, учрежденным для защиты славянских культурных интересов. Некоторые документы, связанные с работой Вергуна в качестве издателя «Славянского века», хранятся в фонде ученого-слависта Платона Андреевича Кулаковского (1848–1913). В рамках доклада будут представлены письма Вергуна к Кулаковскому на фирменном бланке журнала «Славянский век». При подготовке материалов была произведена расшифровка рукописного текста, а также сделан научный комментарий к представленному в докладе документу.

Чеслав Милош в когнитивно-семиотической парадигме: дополнительность семиотических кодов в языковом отображении

Чеслав Милош (Czesław Miłosz), когнитивная поэтика, ментальная репрезентация, двойное кодирование, дополнительность языков.

Тексты Ч. Милоша («Dom filozofa», «Esse») могут быть прочитаны в контексте когнитивной поэтики / когнитивной семиотики как альтернативный (художественный) анализ языковой репрезентации. В частности, показывается, как работает аксиома о дополнительности разносемиотических кодов (вербального и визуального) в философском дискурсе. У позднего Милоша неоднократно воспроизводится положение: глаз — первичный инструмент отображения. Даже у философа «наука видения предшествует поэзии». Однако он обладает способностью перейти от «очевидностей, форм, вещей» (первичный визуальный иконический образ, кодируемый вербально) к «оборотной стороне» физического мира (вербальная индексация, дополняемая теперь уже ментальным образом по типу иконы-схемы).
Эссе «Dom filozofa» — смелая попытка заглянуть в сознание пишущего, воспроизвести процесс перекодирования вещи в слово. Глаз мыслителя уподобляется объективу кинокамеры. Панорамный оттиск мира («переливающаяся через край множественность видимого») переводится в вербальные перечни вещей, «каталоги именований». Это мир с точки зрения Абсолютного Свидетеля, или Бога. Философ очищает мир от телесности, запуская механизмы немиметического зрения — вербальной категоризации (за конкретной сорокой — всегда «сорочесть») и символизации. Однако оборотной стороной интеллектуального познания остается ментальный образ — визуальная икона-схема, призванная уменьшить степень семантической неопределенности. Таково представление о линии, которая, существуя вне какого-либо тела, соединяет физическое и «иное» пространства. Обязательность дополнительности языков в создании холистической картины мира объясняется в заключении когнитивным потенциалом инструментов отображения.

Многоуровневый семиозис как стилистический прием в текстах Чеслава Милоша

Семиозис, знак, философско-художественный текст, Чеслав Милош, универсалии.

Семиозис, согласно концепции Ч. Морриса, — это процесс, в котором нечто функционирует как знак.
Многоуровневый семиозис можно определить как процесс кодирования сообщения на уровнях нескольких языков или метаязыков (Е. Е. Бразговская).
Механизм многоуровневого семиозиса и его стилистический потенциал мы рассмотрим на материале текстов польского поэта, лауреата Нобелевской премии Чеслава Милоша.
Так, в тексте «Obecno» («Присутствие») первой ступенью семиозиса является мир физических форм. Поэт представляет картину, которую вспоминает его герой (w ogrodach nad Niewia, midzy pniami lip, na sonеcznej stronie gazonu, na ciece wzdu sadu — в садах над Невяжей, между стволами лип, на солнечной стороне газона, на тропинке вдоль сада). Эти вещные формы выступают как знаки существования абстрактного феномена Obecno — Присутствия как такового. Или, например, в тексте «Zapisane wczesnym rankiem» знаками присутствия в нашем мире Бога являются звуки, имена, образы, растения, река.
Второй ступенью семиозиса являются вербальные знаки, используемые поэтом. В результате поэт и читатель получают возможность «увидеть» если не саму абстракцию (Присутствие как таковое, Бога и др.), то знаки её существования в мире. Вещная реальность и реальность метафизическая в художественном сознании Милоша неразделимы: за предметами, которые нас непосредственно окружают, скрывается «подкладка» мира, универсалии.

Тема ада является одной из ключевых тем европейской культуры. Вергилий и Данте создали образы ада, которые оказались значимыми для культур народов Европы. В украинской литературе XIX в. образ ада появляется в ироикомической поэме И. П. Котляревского «Энеида». Кулиш продолжает традицию Котляревского и создает целый ряд произведений, темой которых становится ад. Так, в 1861 г. он издает рассказ «Бабуся с того света. Рассказ про умершие души», стихотворения «К Данте, прочитав его поэму „Ад“», «С того света». Позднее он пишет стихотворение «Адским порождениям» (1882), в котором создает яркий образ непобежденного христианством ада жизни. В 90-е гг. он пишет поэму «Кулиш в аду» (1893–1896). Состязаясь с Котляревским, оглядываясь на Данте, Кулиш создает свое произведение на эту тему. В докладе образ ада в поэме Кулиша сопоставляется с аналогичным образом в «Энеиде» Котляревского. Задача работы состоит в изучении вклада украинского поэта в европейскую традицию художественного решения этой темы.

Гоголь, «Ревизор», сербская литературная критика XIX в., Белградский национальный театр.

Ю. В. Манн в кратком обзоре проанализировал «мировую славу» «Ревизора», показав, что за два века комедию Гоголя ставили буквально по всему миру. Тем не менее в этом обзоре практически ничего не говорится о постановках «Ревизора» в южнославянских странах. Хотя давно отмечено, что творчество Гоголя оказало огромное влияние на развитие театрального искусства стран балканского региона.
И особое место в этом ряду занимает «Ревизор», который, по подсчетам профессора А. Вранеш, с 1870 по 2010 гг. только в Белграде ставили 96 раз. Эта комедия стала первой русской пьесой, поставленной на Сербской сцене. «Ревизор» вошел в первый репертуар Сербского национального театра и был показан через три дня после его открытия (1 февраля 1870 г.). И после этого он с успехом шел на сценах не только Белграда, но и Нового Сада.
На основе материалов сербской печати 1870–1880-х гг. («Единство», «Видов дан», «Сербский журнал» и др.) можно детально воссоздать историю полемики, развернувшейся после премьеры «Ревизора» между консервативной сербской критикой (М. Бан и Дж. Малетич) и ее либеральным крылом (М. Йованович). В рецензии ведущего сербского театрального критика Бана отрицаются сценические достоинства «Ревизора». Причем, критика эстетическая соединялась в его отклике с критикой общественного толка (Гоголь в пьесе клевещет на Россию). Напротив, в либеральном журнале «Единство» др. М. Йованович благодарил театральное управление за то, что они в начале своей работы выбрали «Ревизор» для первого репертуара. В противоположность Бану критик отмечал историческую и социальную ценность произведения Гоголя. Парадоксально, но это полемика практически полностью повторяет споры, которые за сорок лет до этого велись на страницах русской печати, когда «Ревизор» впервые был показан в Петербурге и Москве.

Мифологема, модель мира, сербская литература, эмиграция, экзистенциализм.

Мифологема пути представляет собой универсалию мировой культуры. В мифопоэтическом представлении модели мира путь является одной из основных составляющих. Для балканской картины мира образы, маркированные движением, имеют особую значимость.
Мифологема пути как мифологическая тема, которая оказывается центральным ядром мифа и воплощается в героях и образах произведения, присутствует в коллективном бессознательном населения Балкан и находит свое отражение в мотивах поиска судьбы, счастья. 
В этой связи неизменно актуальной для сербского мироощущения остается тема переселения, эмиграции.
М. Црнянский (Црњански Милош, 1893–1977) — сербский прозаик, поэт, драматург, эссеист, чей жизненный и творческий путь в немалой мере определили исторические события ХХ в. С началом II Мировой войны писатель эмигрировал из Сербии в Лондон, где прожил 20 лет. Эмиграция стала одним из основных мотивов его творчества.
Вторая книга романа Црнянского «Переселения» («Друга књига Сеоба», 1962) описывает переселение более ста тысяч сербов в Россию в 1752–1753 гг. В романе автор утверждает подверженность человека влиянию судьбы, зависимость его жизненного пути от случайности, сводящей на нет любые устремления.
Во многом автобиографическая книга «Роман о Лондоне» («Роман о Лондону», 1972), повествующая о судьбе русского князя-эмигранта в Британии, повторяет и развивает тему бессмысленности человеческих скитаний, не приносящих желаемого результата.
В модели мира Црнянского мифологическая тема пути, сопряженная с эмиграцией, раскрывается через мотивы неприкаянности, экзистенциального одиночества и неизбежности смерти.

Лингвокультурологический потенциал перечней в романе В. Андоновского «Пуп земли»

Перечень, лингвокультурология, символизм, метатекст, южнославянская культура.

В докладе рассматривается вопрос о лингвокультурологическом потенциале перечней в романе Венко Андоновского «Пуп земли». Новизна подхода связана с анализом перечней как относительно автономных текстов в тексте. Анализируемый роман известного македонского писателя и филолога Венко Андоновского «Пуп земли» (2009) представляет собой посмертную публикацию исторического сочинения и дневника юного циркача, написанные одним человеком. Две сюжетные линии хоть и разделены дистанцией в тысячу лет, но связаны многочисленными «нитями» в единую структуру, содержащую многочисленные перечни-списки. Система списков, включенных в нарратив (перечисляются, например, предметы, книги, города, герои), создаёт интеллектуальный и культурно-исторический фон романа. Именно через перечни в текст вводятся факты национальной культуры, истории и мифологии, а также события интеллектуальной истории Европы. Механизм лингвокультурологического потенциала списков рассматривается в двух основных аспектах. Первый: перечни как информационная структура, обладающая свойством сжатия информации (каждый член перечня может рассматриваться как относительно автономный символический знак). Второй: интертекстовый потенциал перечней раскрывается в серии метатектов (философских, теологических и др.), что позволяет рассматривать роман как «открытую структуру» (У. Эко).

«Новые» русские в современной литературе Болгарии (заметки о романе «Русский сосед» М. Вешима)

Михаил Вешим — юморист с мировой известностью. Последний роман писателя «Русский сосед» (2013) является своеобразным зеркальным отражением его же предшествующего романа «Английский сосед» (2006). В двух болгарских селах поселяются пенсионер англичанин Джон и русский предприниматель Виталий. Их отношения с обитающими в этих селах «туземцами» рассматриваются в юмористическом ключе, но заставляют читателя всерьез задуматься о чертах ментальности как самих болгар, так и их новых соседей-иностранцев. Болгары у него одинаковы — наивные халявщики, грезящие попасть в западный рай при помощи разнообразных детских уловок. Иное дело их новые односельчане: они различаются между собой, как позитив и негатив. Бывший горожанин Джон пытается вести образ жизни, типичный для болгарских селян: сажает огород, разводит кур, заквашивает свежее коровье молоко, вспахивает заросшую бурьяном землю на английском мини-тракторе. Он честен, трудолюбив, дисциплинирован, планирует каждый свой день в органайзере, умеет с протестантской точностью рассчитать до пенса свои затраты и будущую прибыль. В отличие от него русский предприниматель Виталий — новый Остап Бендер: он завладевает землей болгарских крестьян, получает гранты ЕС на строительство животноводческой фермы (которая существует лишь на бумаге) и первой в Болгарии частной тюрьмы, решает создать рядом с селом хранилище ядовитых радиоактивных отходов. Столь же опасны русские и болгарские пособники бизнесмена. Вешим пытался следовать гоголевской линии сочетания иронии, юмора, сатиры и гротеска, но утратил чувство меры. В результате его роман «Русский сосед» превратился в заурядный, карикатурный русофобский пасквиль.

Славянские языки, культура славян, школьное образование, конференция «Диалог славянских культур».

В начале 1990-х гг. заведующий кафедрой славянской филологии проф. П. А. Дмитриев обратил внимание преподавателей кафедры на появление в программах петербургских школ «часов по выбору». Представилась возможность через школы расширить круг изучающих славянские языки, литературу, историю, культуру славян. Петр Андреевич думал и о профориентации школьников, которые могли бы по окончании школы поступать на кафедру славянской филологии, пополнять ряды славистов, как это позже и происходило: студентами кафедры славянской филологии становились выпускники школ, где преподавались славянские языки. Петр Андреевич полагал также, что благодаря введению славистических дисциплин в школьное образование наши выпускники будут обеспечены работой.
Славянские языки преподавались в 1990-е гг. в ряде школ Санкт-Петербурга (№№ 294, 479, 595, 55 и др.), школа № 294 получила название «Славянский лицей», а № 479 «Школа славянских культур». Славянский компонент вводился в учебные программы многих предметов. Были изданы школьные программы и пособия по славянским языкам, по истории культуры славянских народов.
От тех прекрасных начинаний до наших дней сохранилась конференция молодых славистов (старшеклассников петербургских школ и студентов-первокурсников кафедры славянской филологии СПбГУ) «Диалог славянских культур». В мае 2016 г. состоялась Семнадцатая конференция. При поддержке Санкт-Петербургской ассоциации международного сотрудничества и Комитета по внешним связям Правительства Санкт-Петербурга были опубликованы материалы Пятой [Диалог 2004], Десятой [Диалог 2009] и Пятнадцатой [Диалог 2014] городской научно-практической конференции молодых славистов — первокурсников СПбГУ и школьников (Диалог славянских культур / Отв. ред. З. К. Шанова. СПб., 2004, 2009, 2014).

Придаточные предложения с союзом колкото да (без соотносительного слова) не имеют отчетливого места в типологии сложноподчиненного предложения — в болгаристике они рассматриваются либо как придаточные цели, либо как особая разновидность придаточных меры и степени. В докладе предлагаются основания для выделения двух различающихся типов предложений с союзом колкото да. Первый тип включает следующие компоненты семантической интерпретации: а) ‘Ситуация Р (в целевом придаточном) не входит в разряд приоритетных целей Х-а’, б) ‘Х понимает, что осуществить Р необходимо или желательно’, в) ‘Х сводит выполнение Р к минимально необходимым действиям’. Цель говорящего при этом расходится с обычной, тривиальной для данного действия целью; действие Р обычно принижается до уровня соблюдения этикета, выполняется ради галочки: За къде сте? — попитах аз, колкото да кажа нещо. ‘Куда держите путь? — спросил я, лишь бы что-то сказать’.
Второй тип предполагает следующую интерпретацию: а) ‘Действие в главной части выполняется в размерах, минимально необходимых для реализации действия Р в придаточной части’, б) ‘Р входит в приоритетные цели Х-а’. Поскольку речь идет о необходимом и достаточном количестве, в главной части содержатся указания на невысокую степень признака, либо на незначительное количество объектов, либо на ограниченную интенсивность или продолжительность действия: Просна се за секунда до нея, колкото да си поеме дъх. ‘Он распластался рядом с Нуми, чтобы хоть немного переве­сти дух’ (перевод В. Куц). Выбор русских переводческих соответствий для данных предложений неоднозначен и определяется рядом семантико-синтаксических характеристик главной части.

Способы выражения категории определенности/неопределенности в текстах международных договоров на русском и болгарском языках

Категория «определенности/неопределенности», международные договоры, имплицитные и эксплицитные способы выражения,

В русской лингвистической литературе категория определенности/неопределенности рассматривается в свете концепции функционально-семантического поля в работах многих исследователей.
В настоящей работе исследуются основные лексико-грамматические и морфолого-синтаксические языковые способы репрезентации данной категории в РЯ и их стилистическое назначение в текстах международных договоров в сопоставлении с БЯ как средство достижения семантической эквивалентности.
Анализ средств выражения данной категории в текстах договоров на русском языке выявляет с помощью каких средств различных языковых уровней актуализируется и детерминируется имя, при этом подчеркивается его единственность (определенность) в описываемой ситуации или принадлежность к классу подобных феноменов (неопределенность). Значение определенности в текстах МД реализуется лексико-семантическими средствами (формами указательных, притяжательных, неопределенных, определенных местоимений, прилагательных и причастий с определенной или указательной семантикой), морфологическим (оппозиция винительного и родительного падежей, артиклевые функции полных и кратких форм прилагательных) и синтаксическим (актуальное членение предложения, порядок слов) способом.

Влияние акцентной модели медицинских терминов на ударение в заимствованных словах в болгарском языке

Болгарский язык, ударение, заимствованные слова, акцентные дублеты, медицинские термины.

В болгарском языке в словах греческо-латинского происхождения с суффиксом -ия наблюдаются колебания в произношении и правописании по двум причинам — при переходе в латинский язык греческих имен существительных на -тия происходит: 1. Изменение суффикса в -ция. 2. Изменение места ударения. В греческом языке ударение падает на предпоследний слог, а в латинском — на третий слог от конца. Несмотря на то, что в болгарском языке принято латинское ударение, акцентная модель у заимствованных имен существительных с суффиксом -ия может быть или [‒ ‒́ия], или [‒ ‒и́я]. Так можно объяснить колебания, относящиеся к медицинской терминологии: невропàтия или невропатùя. Акцентная модель для медицинских терминов в болгарском языке [− −и́я], напр.: стенокардùя, емболùя, левкемùя и др. С 2002 г. вводится дублетная форма — неврастѐния и неврастенùя, эта дублетность сохраняется и в Официальном орфографическом словаре болгарского языка 2012 г. В более старых нормативных справочниках (ПРСБКЕ — 1983, 1995) не приводятся другие формы, кроме неврастѐния; отсутствует дублетность и у других медицинских терминов. Данная тенденция переносится и на другие имена существительные, образованные с тем же суффиксом: бижутѐрия, пасмантѐрия, парфюмѐрия и др. (которые ошибочно произносятся с другим ударением: бижутери́я, пасмантери́я, парфюмери́я). При образовании прилагательных от заимствованных имен существительных во многих случаях ударение сохраняется, как и в производящем слове: нàйлон – нàйлонов, но поликлùника — поликлинùчен и др. Сохранение дублетной практики ведет к конкуренции акцентных дублетных форм, что дает возможность предпочтения одного из вариантов.

Особенности употребления болгарских причастий, деепричастий и придаточных предложений с союзами като, докато и без да

Болгарский язык, неличные формы глагола, придаточные предложения с временными союзами, темпоральные значения, перевод, словоупотребление.

Такие неличные формы болгарского глагола, как причастия и деепричастия, изучены и описаны. В грамматиках дана информация о способах их образования и функционирования в тексте. При этом анализ слов, словосочетаний и предложений, выражающих «сопутствующее действие», одновременное или несколько отдаленное во времени, показывает, что есть еще пространство для дискуссий. Отдельно можно выделить вопрос о переводе таких болгарских конструкций на русский язык. Например, в поэзии поэзии Н. Вапцарова есть такие словоупотребления, как невлезли (следует перевести как ‘не успев войти’ или 'еще с порога'), сънувана ('виденная во сне'), вратите, / подпрени със мрака / на днешното време ('двери, которые подпирает мрак нынешнего времени'). Причастия часто используются поэтом в образном контексте или в составе трансформированных фразеологизмов (сирените надуват прегракналите си гърла — 'сирены надувают свои охрипшие горла', оживление фразеологизма надувам гърло — 'громко кричать, орать'). В болгарском языке немало страдательных причастий, образованных от возвратных глаголов. Например, разлистен (от разлистя се) — 'покрывшийся листвой, зазеленевший (о деревьях)'; навъсен (от навъся се — 'нахмуриться, насупиться'). Во многих случаях употребления болгарских причастий бывает нелегко однозначно утверждать, утратило ли слово свою глагольную природу. Еще один аспект при рассмотрении данного вопроса ­­— частотность употребления причастий (на фоне все более редкого использования деепричастий, вместо которых предпочтительны придаточные предложения). Не стоит забывать и об отсутствии в современном болгарском языке страдательных причастий настоящего времени (хотя место этой категории не занято) и о том, что формы действительных причастий настоящего времени зачастую имеют стилистическую окраску.

Вокативность как словарное свойство слова (на материале словаря «Български тълковен речник»)

Вокативность, обращение, словарная форма, звательная форма, болгарский язык.

В докладе будет рассмотрен круг субстантивных лексем болгарского языка, которые способны в своей словарной форме выступать в функции обращения. Материалом исследования послужил корпус единиц, полученный в результате сплошной выборки из словаря «Български тълковен речник» (под ред. Д. Попова, 2008), всего 202 лексемы. В результате отбора субстантивов, словарная форма которых может служить обращением,выявлено несколько групп с разными морфолого-синтаксическими характеристиками. Лишь несколько лексем обладают свойством выступать исключительно в качестве обращения: напр. брайно, братко, душко, синко. В их словарном толковании синтаксическая функция обращения зафиксирована как единственное значение. Функция обращения приписана в словаре и тем словам, которые представляют собой звательные формы, образованные супплетивно или с чередованиями, которые вынесены в отдельное заголовочное слово (ср. дъще — дъщеря, друже — друг). Основная масса субстантивов, способных в словарной форме служить обращением, представляет собой лексемы, не образующие в болгарском языке звательную форму, а потому использующие при обращении общую словарную форму, напр. момиче, братле, говедо. В докладе будет показано также, что традиционные толковые словари не всегда фиксируют способность к реализации словом вокативной функции. Так, способность лексемы баба служить «обратным» обращением (напр. обращением бабушки к внуку) в словаре не отмечена.

Болгарский язык, союзы причины, автономные союзы, неавтономные союзы, коммуникативные свойства союзов.

К основным причинным союзам в болгарском языке относятся союзы защото, понеже, тъй като, че, задето (загдето, дето), да, из них наиболее употребительными являются союзы защото, понеже и тъй като. В докладе на материале параллельного болгарско-русского корпуса будут рассмотрены основные особенности этих трех союзов. Союзы защото, понеже и тъй като в болгарском языке различаются по ряду признаков: 1) по своему коммуникативному статусу, что определяет некоторые структурные свойства предложения. Информация, вводимая союзом защото, является неизвестной для адресата, поэтому придаточные с ним тяготеют к постпозиции. Союзы тъй като и понеже не имеют подобного коммуникативного ограничения и свободно употребляются в препозиции; 2) по признаку автономности/неавтономности (см. Иорданская 1988): союзы тъй като и понеже являются автономными, союз защото — неавтономным. Признаком неавтономности объясняются некоторые свойства союза защото: сочетаемость с контрастивными частицами, возможная только для неавтономных союзов: Бях купил за Коледа тая елха само защото коледният подарък трябва да се постави под елха (Б. Райнов); возможность присоединения отрицательной частицы: Значи, Райман действува сам, <…> и използуването на хора от «Зодиак» е било съвсем случайно — не защото са от тази фирма, а защото са приятели на Райман (Б. Райнов); 3) по отнесенности к тому или иному стилю речи. Так, союзы защото и понеже являются стилистически нейтральными, в то время как союз тъй като характерен для научной речи.
1. Иорданская Л. Н. Семантика русского союза раз (в сравнении с некоторыми другими русскими союзами) // Russian Linguistics. 1988. Vol. 12. № 3. С. 239–267.

Дистрибуция форм перфекта в аутентичном и переводном научном тексте на болгарском языке

В докладе представлен небольшой фрагмент исследования, посвященного функционированию форм перфекта в переводных и аутентичных текстах на болгарском языке. Наше внимание привлекли научные тексты исторической тематики, в которых формы перфекта широко употребляются для обозначения ненаблюдавшихся говорящим событий прошлого.
В качестве первого подхода мы провели эксцерпцию из фрагментов объемом по 200 страниц аутентичного текста и текста, переведенного с русского языка. Несмотря на ожидаемую интерференцию, в переводном тексте было зафиксировано в полтора раза меньше форм перфекта, чем в аутентичном.
В настоящем докладе формы перфекта мы рассмотрим с точки зрения следующих параметров: лицо и число, залог, вид глагола, от которого образована форма, а также распределение форм перфекта по повествованию.
Интересно отметить, что в обоих текстах преобладают формы перфекта, образованные от глаголов несовершенного вида. В аутентичном тексте этот перевес незначительный: НСВ 54%, СВ 44%, двувидовые глаголы 2%. В переводном тексте формы перфекта, образованные от глаголов несовершенного вида, преобладают более явно: их в два раза больше, чем форм, образованных от глаголов совершенного вида.
В обоих текстах были отмечены формы, состоящие из имперфектного причастия с суффиксом -л- и вспомогательного глагола «съм», спрягаемого в настоящем времени.
При рассмотрении выборки из переводного текста обращает на себя внимание неодинаковая дистрибуция форм перфекта на протяжении повествования. В аутентичном тексте формы распределены гораздо более равномерно.
Анализ семантики, возможно, поможет вскрыть причины наблюдаемых различий.

История славяноведения, выдающиеся слависты, искусственные языки, Юрий Крижанич, славистика.

Юрий Крижанич (около 1618–1683) — выдающийся хорватский философ, лингвист, историк, этнограф и публицист, который был первым ученым, последовательно придерживавшимся панславистских идей. В его время все славянские страны, кроме Польши и России, утратили независимость и вошли в состав других государств. Крижанич мечтал о церковном и политическом объединении славянских народов под эгидой русского царя.
С этой целью он в 1659 г. прибывает в Москву, где поступает на службу в Посольский приказ. Крижанич пишет письмо царю Алексею Михайловичу, где пытается доказать необходимость распространения наук и просвещения, основания государственной библиотеки и сети училищ. Ученый высказывает ряд ценных политических советов, которые должны были способствовать усилению роли России в Европе.

Собор Александра Невского в Софии как пример духовного единства русской и болгарской культуры

Храм Святого Александра Невского в Софии, Померанцев, русская и болгарская культуры.

Храм Святого Александра Невского, кафедральный патриарший собор Болгарской Православной Церкви. Он был построен известным русским архитектором Александром Померанцевым. Над возведением собора трудился большой коллектив русских и болгарских мастеров. В результате был создан незабываемый архитектурно-живописный памятник, который и в наши дни производит особое впечатление на всякого, кто способен воспринимать духовное начало в искусстве. В докладе рассматриваются проблемы сакрального и исторического, вечного и преходящего. Основное внимание уделено художественной программе оформления собора. В результате детального анализа обнаруживается глубинная связь между образами болгарской и русской культуры. Авторы проекта и художники-иконописцы обратились к тем образам и героям, которые защищали русские и болгарские земли от нашествия иноплеменных. Архитектурно-живописная программа оформления собора подчинена идее государственного величия и защиты человеческого достоинства. Собор пережил испытания временем и до сих пор остается одним из главных памятников единения русской и болгарской культуры.

Мобилизованная Беласица: образ битвы на Клейдионе в македонском и болгарском историческом и политическом дискурсе

Беласица, мобилизованное средневековье, дискурс, Македония, Болгария, царь Самуил.

Битва при Беласице или же битва на Клейдионе одно из ключевых исторических событий истории средневековых Балкан. Традиционно оно воспринимается болгарскими исследователями, как утрата независимости Болгарией со всеми присущими такому событиями эмоциональными акцентами.
Однако после программы официального Скопье по включения царя Самуила в македонский национальный пантеон и объявлению его государства Македонским царством война памяти стала неотъемлемой чертой любой исторической дискуссии на данную тему. Битва при Беласице, таким образом, стала черным днем еще и для македонской национальной истории. Отметим, что 28 июня 2011 г. на площади Македония в самом центре Скопье торжественно открывается памятник царю Самуилу. Данное событие разумеется не осталось без внимание болгарских исследователей.
В свою очередь разднование тысячелетней годовщины битвы в 2014 г. в Болгарии носило торжественный и официальный характер. На октябрьских мероприятиях (приуроченных к дате смерти царя Самуила) в обновленном национальном парке-музее Самуилова крепость присутствовали президент Болгарии, премьер-министр страны и патриарх БПЦ. 8 июня 2015 г. в центре Софии был открыт памятник, под которым значилось: «Самуил, царь Болгарии».
На сегодняшний день очевидно, что претензии на «Самуилово наследство» и Беласицкую битву македонских историков крайне болезненны для определенных болгарских академических кругов и официальной Софии, стремящейся превратить царя Самуила чуть ли не в некую разновидность болгарского князя Лазаря, а Беласицкую битву — в битву на Косовом поле, на общем фоне популяризации и коммерциализации средневековой военной истории. В подобных условиях крайне низка вероятность нахождения некого компромиссного решения для основных контрагентов «войны памяти» в ближайшем будущем.

Мифологические представления бессарабских болгар (по материалам полевых исследований в Болградском районе Одесской обл. Украины и Тараклийском районе Республики Молдова)

Бессарабские болгары, мифологические представления, полевые материалы.

Доклад основан главным образом на полевых материалах автора, собранных во время экспедиций к болгарам Южной Бессарабии — экспедиции 1999 г. в болгарское село Чийшия (Городнее) Болградского района Одесской области Украины, и экспедиции 2016 г. в г. Тараклия на юге Республики Молдова. Также в нем использованы отдельные сведения, зафиксированные в г. Твардица и селах Кортен и Валя-Пержей, ныне входящих в Тараклийский район Республики Молдова и в с. Кубей Болградского района Одесской области Украины. В качестве сравнительного материала приводятся сведения из работ Н. С. Державина и ряда современных исследователей, занимающихся этнографией болгар Молдовы и Украины — В. Я. Дыханова, А. Ковалова, В. П. Степанова и др. В докладе рассматриваются представления о мифологических существах и магических практиках, а также обслуживающая их лексика. В целом нужно отметить, что, хотя «мифологическая лексика» у бессарабских болгар в значительной мере сохранилась, однако представления о мифологических существах, обозначаемых той или иной лексемой, зачастую являются весьма размытыми. Несколько лучше сохранились представления о персонажах, связанных с календарной или семейной обрядностью — таких, как русалки (русари, лусари, русалинки) или демоны судьбы (урисници), а также сведения о магических практиках.

Проблема исследования языкового кода свадебного обряда родопских помаков

Помаки, болгары-мусульмане, языковой код, свадебный обряд, языковое влияние, этнолингвистика.

Помаки являются болгароязычными мусульманами, принявшими ислам во время Османской империи, что привело к их социальному и отчасти культурному обособлению от болгар-христиан. Вследствие разделения территорий, населенных помаками, государственными границами сложились различные языковые ситуации (влияния нормативного болгарского, греческого и турецкого языков).
 Задачами данного доклада (грант РНФ 14-18-01405) является рассмотрение 1) основных тенденций и подходов к исследованию языкового кода свадебного обряда помаков; 2) проблем, вызванных недостаточной разработанностью темы в науке; 3) путей их решения. Основная проблема состоит в том, что исследования, концентрирующиеся именно на свадебном обряде, имеют чаще всего этнографическую ориентацию (описание символического значения действий или предметов), в то время как лингвистические работы в основном только вскользь затрагивают тему языка свадебного обряда помаков (в рамках диалектных словарей и пособий) или же ориентированы на диалектное членение болгарского языкового пространства по географическому признаку, оставляя в стороне конфессиональные особенности. Специфика языкового кода помаков, в т. ч. кода свадебного обряда, остается неизвестной. Серьезной проблемой является часто встречающийся субъективный подход исследователей, исходящих из национально-политических интересов. 
В докладе будет проинтерпретирован имеющийся в научной литературе материал с целью установления общих черт и различий между языковым кодом свадебного обряда болгар-христиан и помаков и степени влияния на него турецкого и греческого языков и культур. В качестве пути решения поставленных проблем планируется составление анкеты по сбору материала в ходе полевых исследований для его дальнейшего лингвистического анализа на разных языковых уровнях.

Седмочисленники, Кирилл и Мефодий и их ученики, славянская азбука и письменность, Моравия, Болгария.

Седмочисленники семь православных святых: братья Константин (в монашестве Кирилл) и Мефодий и их ученики Климент, Наум, Савва, Горазд и Ангеларий. Братья родились в г. Фессалоники (Солунь), где жили славяне и греки. Константин-Кирилл окончил известную Магнаврскую школу, позже преподавал там философию, его стали называть Константин-Философ. Мефодий успешно начал военную карьеру, но постригся, ушел в монастырь Полихрон на горе Малый Олимп, стал игуменом. К Мефодию в монастырь пришел его брат Константин-Кирилл, они разработали славянскую азбуку (глаголицу) и вместе со своими учениками перевели основные богослужебные книги с греческого языка на славянский (словньскъ зикъ). О создании богослужебных книг на славянском языке стало известно в славянских землях, и уже в 863 г. в Константинополь явились послы от моравского князя Ростислава с просьбой прислать священников, которые бы могли проповедовать на славянском языке. Моравская миссия продолжалась до 885 г. Деятельность братьев и их учеников в Моравии встретила сопротивление со стороны германского духовенства. Братья были вынуждены отправиться в Рим, чтобы оправдать свои действия перед папой. По дороге в Рим они остановились в Блатенском княжестве и по просьбе князя Коцела обучали славян книжному делу и богослужению на славянском языке, а в Венеции в споре с латинским духовенством «триязычниками» достойно защитили право любого народа иметь свою письменность и книги на родном языке. После кончины Кирилла (869 г.) и Мефодия (885 г.) их ученики были приняты при дворе болгарского князя Бориса. Ученики Кирилла и Мефодия упростили созданную братьями сложную азбуку-глаголицу, использовав греческий алфавит, и назвали азбуку в честь своего учителя кириллицей. В Болгарии День Седмочисленников отмечается как церковный праздник.

В. М. Верюжский, история болгарской церкви, русско-болгарские культурные связи, Болгария, Россия.

Василий Максимович Верюжский (18.17.1874–28.02.1955) — крупный специалист в области истории славянских церквей. В 1898–1901 г. преподавал богословие в Болгарии. В 1930 г. репрессирован, после ссылки преподавал в Ленинградской Духовной академии. Автор работ по византологии, турецкому периоду греческой и славянской церковной истории. Особого внимания заслуживает его труд 1916 г. «Историческая роль болгарского духовенства в народной и политической жизни Болгарии» [1], в котором он прослеживает исторические вехи духовного развития болгар от возникновения болгарской христианской церкви до начала XX в. Начиная повествование с упоминания о том, что мать Бориса и Глеба была болгаркой и повествуя далее об истории болгарского царства сквозь призму церковных отношений, к концу доклада он обращает внимание на кризис политических взаимоотношений того времени, противопоставляя ему единство духовной и культурной жизни России и Болгарии. Немало страниц в этой работе посвящено личности търновского митрополита Климента (Васила Друмева), отказавшегося встречать в 1887 г. Фердинанда Кобургского со словами «Я приветствую лишь друга России и Царя». Завершается доклад тезисами о том, что «все вековые, исконные надежды болгар, в лице их лучших вождей, были устремлены на Россию, в единении с которой они видели залог благополучия Болгарии» [2].
Данное выступление на конференции предполагает рассказ о биографии и основных трудах В. М. Верюжского, его работе в Петроградском Славянском Благотворительном Обществе, роли в укреплении русско-болгарских связей. В презентации использованы документы из семейного архива, ранее не опубликованные.
[1] Верюжский В. М. Историческая роль болгарского духовенства в народной и политической жизни Болгарии // Христианское чтение. 1916. № 1. С. 5–44.
[2] Там же. С. 44.

В выступлении рассматривается чешская литературная сцена во время Первой и Второй мировой войны, анализируются влияния мировых войн на процесс создания книг и издательское дело на территории современной Чешской Республики. Несмотря на то, что политический контекст мировых войн значительно отличался друг от друга, реакция чешского литературного мира на военные условия в обоих случаях была похожа: литературная деятельность продолжалась, продукция исторической книги и книг, написанных на исторические темы, была очень высокой, выходили книги справочного характера и учебники. Население буквально глотало книги, художественная литература помогала отвлечься от тяжелой военной обстановки. Чем больше сверху старались ограничить литературную жизнь, тем больше тянулись к книгам читатели. Выступление анализирует влияние мировых войн на чешскую литературу и на способы преодоления препятствий, которые выдвинула война.

Перевод транснациональной литературы с немецкого языка на русский и с русского на немецкий в рамках проекта гамбургской славистики  «Go East! — Go West!»

Транснациональная литература, перевод транснациональной литературы, проблемы перевода, немецкий-русский перевод, русско-немецкий перевод, славяно-германская компаративистика, методика преподавания рки.

В течение последних 20 лет на немецкоязычном литературном рынке появилось значительное количество писателей восточноевропейского происхождения, чьи произведения в литературоведении относят к так называемой транснациональной литературе. Это актуальное литературное направление в первую очередь отличается тем, что в нем ярко представлены такие темы, как опыт миграции и адаптации в иной культурной и языковой среде, относительность и плюрализм культурных кодов, взаимопроникновения культур, культурные стереотипы и гибридная идентичность героев. Кроме того, для этих произведений характерны метаязыковые размышления, в т. ч. о билингвизме и об освоении иностранного языка.
В то же время многие студенты, изучающие славистику в Гамбургском университете, являются мигрантами из восточной Европы первого или второго поколения. Этот факт позволяет предположить, что темы и мотивы транснациональной литературы знакомы студентам из собственного жизненного опыта и потому интересны. В рамках проекта «Go East! — Go West!», организованного профессором Аньи Типпнер (Аnja Tippner) студентам предоставлялась возможность посетить курс литературного перевода, на котором переводились произведения писателей с миграционным фоном с немецкого языка на русский и с русского на немецкий.
Перевод транснациоанальной художественной литературы имеет определенные сложности и требует переосмысления методического подхода к преподаванию курса по переводу. Целью доклада является представить выбранные для перевода тексты, методику преподавания данного курса и анализ переводов, разработанных студентами на протяжение семестра.

Иммиграция, творчество двуязычных писателей, ксенофобия, анархизм, национальная идентичность.

А. Хемон (Hemon) — известный американский прозаик, лауреат нескольких наиболее престижных премий, родился в Сараево в 1961 г. С 1992 г. живет в Чикаго. Опубликовал на английском языке 6 книг, наиболее известная из которых — роман «Проект Лазарь» («The Lazarus Project», 2008).
Одна из сюжетных линий романа связана с историей еврейского юноши Лазаря Авербаха, который, спасаясь от антисемитских погромов, бежал из Кишинева в Америку. Вскоре после приезда в Чикаго 1908 г. он был застрелен шефом полиции, принявшим его за опасного анархиста.
Почти сто лет спустя журналист и начинающий писатель В. Брик, иммигрант из Боснии, решает написать роман о судьбе Авербаха. Изучив все американские материалы об этом событии, Брик предпринимает поездку на Украину, где Лазарь жил в лагере для беженцев, и в Кишинев, в котором тот родился и вырос. Герою кажется, что он никогда не захочет вернуться в Америку, однако в финале романа эта решимость остаться на родине сменяется более скромным намерением «ненадолго задержаться в Сараево».
Хемон, как и его герой, пережив тяжелый духовный кризис, сделала выбор в пользу Чикаго. О своей позиции автора, пишущего на двух языках и связанного с двумя различными культурами, писатель не раз говорил в своих интервью: «Я нахожусь между культурами, но это не пустое пространство, а место пересечения двух языков, государств, городов, литературных традиций. Моя ответственность это не ответственность национального писателя, но ответственность публичной личности, которая участвует в демократическом равноправном обмене мнениями и информацией… Как профессиональный писатель, я могу быть мостом между различными культурами, а как национальный автор я буду всего лишь дощатым забором, огораживающим эту культуру от остальных».

Травелог второй степени: «Письма из Норвегии» Исидоры Секулич как претекст книги о Норвегии Виды Огненович

Исидора Секулич, Вида Огненович, травелог, путешествие, интертекстуальность, гипертекст.

«Путешествие в травелог» («Putovanje u putopis», 2004) В. Огненович (р. 1941, Ognjenovi) было написано 90 лет спустя после выхода в свет «Писем из Норвегии» («Pisma iz Norveke», 1914) сербской писательницы И. Секулич (1877–1958, Sekuli), ставших претекстом рецепции культуры «другой» страны — далекой от Сербии Норвегии, представления о которой благодаря Секулич стали неотъемлемой частью сербского культурного кода. Помимо обширного метатекстуального пласта (рефлексии о путешествии и жанре травелога, о восприятии «Писем из Норвегии», о роли Секулич в сербской литературе, о полемике Секулич с критиком Й. Скреличем) в произведении Огненович содержатся «Письма Исидоре Секулич из Норвегии», в которых автор в эпистолярной форме обращается к своей предшественнице и рассказывает ей о предпринятой поездке по Норвегии — Огненович, подробно изучив норвежский маршрут Секулич, решила его повторить и поделиться с воображаемой Секулич своими впечатлениями. Оказалось, что хотя многое в ритме и образе жизни норвежцев ХХI в. изменилось (поезда едут быстрее, население в норвежских городах разрослось, появились новые постройки и т. д.), описанные Секулич особенности норвежцев (отзывчивость, стоицизм, скромность, музыкальность, любовь к свету, цветам, литературе) представляются Огненович актуальными по сей день. Гипертекст Огненович предлагает не только новое прочтение травелога Секулич, ставшего настольной книгой сербских эмигрантов в Норвегии, но и содержит смелое предположение, что «Письма» Секулич были адресованы Скерличу, который позже назовет писательницу «скандинавствующей», осудит за отсутствие патриотизма. Таким образом, сочинение Огненович с его интенсивными интертекстуальными связями и элементами палимпсеста является образцом постмодернистского травелога.

Зашифрованные топонимы в немецкоязычном романе Ирены Брежной «Die beste aller Welten» и его переводе на словацкий язык

Ирена Брежна, художественный перевод, словацкая литература, идентичность, эмигрантская литература.

Ирена Брежна, словацко-швейцарская писательница и журналистка, родилась в Словакии в 1950 г., а в 1968 г. эмигрировала с родителями в Швейцарию. Основной язык ее художественных и публицистических произведений — немецкий; в Словакии кроме статей вышли три ее книги. Последняя — роман 2008 г. «Na slepach krdlach» («На куриных крыльях») — это перевод ее немецкоязычного романа «Die beste aller Welten» («Лучший из миров»). Перевод осуществлен с немецкой рукописи переводчицей Яной Цвиковой в соавторстве с самой писательницей. И хотя написан он был, прежде всего, для немецкоязычной аудитории, в Словакии он приобрел огромный успех, т. к. затрагивает болезненные моменты словацкой действительности 1950-х гг. Широкая положительная реакция как оригинального текста, так и перевода обусловлена наивным и одновременно глубоким описанием повседневной жизни и личных переживаний девочки-подростка, от лица которой ведется повествование. Успеху способствовал в том числе и прием зашифрованной топонимики. В докладе рассматриваются топонимы в немецком тексте и соответствующие им названия в словацком переводе.

Особенности полисемии в славянских и немецких диалектных обозначениях животных

Славяно-германские семантические параллели, славянская и немецкая диалектология, традиционная духовная культура и языковая картина мира.

Диалектные наименования животных обладают большой значимостью в диалектной лексике в силу репрезентации ими образов традиционной духовной культуры. В этой семантической сфере в генетически удаленных диалектах можно отметить случаи как различий, так и типологически общих черт. Лексемы, обозначающие то или иное животное, благодаря их полисемичности могут указывать на этнические особенности различных фрагментов языковой картины мира и по этой причине также представляют особый интерес. В качестве материала для исследования привлекались лексические и фразеологические данные периферийных диалектных славянских ареалов: севернорусского, а также словенского, кашубского, лужицкого, которые, как традиционно считается, лучше сохраняют архаичные черты, в том числе и семантические архетипы — и немецких диалектов в Северной Баварии. Выбор говоров немецкого языка во многом обусловлен их репрезентативностью в диалектной лексикографии, а также контактным характером (в прошлом и/или настоящем) со славянскими говорами.
Как показало исследование, в славянских диалектах представлены в основном те же наименования животных, что и в южнонемецких, но чаще — с другой манифестируемой системой образов, обусловленной особенностями их многозначности, метафорическими и метонимическими моделями.

TERTIUM COMPARATIONIS стилистики двух транснациональных романов (на материале текстов Й. Шкворецкого и В. Аксенова)

Славяно-германская компаративистика, имагология, Й. Шкворецкий, В. Аксенов, транснациональный роман, чешский язык, русский язык, английские вкрапления, идентичность.

Роман чешского писателя-эмигранта Й. Шкворецкого (1924–2012) «История инженера человеческих душ» («Pbh inenra lidskch du») был создан и опубликован в Канаде в 1977 году, а роман советского и американского писателя В. Аксенова (1932–2009) «В поисках грустного бэби» был написан и издан в 1986 г. в США. Сходства биографий писателей отражены в тематике и стилистике этих двух произведений, которые обладают всеми признаками жанра транснационального романа: автобиографичностью, эмигрантским взглядом на культурные и ценностные ориентиры зарубежья, оппозицией свой-чужой (другой), языковым воплощением гибридной идентичности автора-рассказчика, а именно — английскими вкраплениями в чешском тексте романа Шкворецкого и в русском тексте романа Аксенова. К tertium comparationis относятся также вставки из элементов эпистолярного жанра, наличие параллельных потоков повествования, обновление стереотипов представлений «другого», реставрация собственной идентичности и др. В докладе приводятся примеры и способы ввода в текст языковых вкраплений, приводится их тематическая дифференциация и tertium comparationis в ней.

Фразеологию в широком смысле, т. е. включая и паремиологию, считают «малым жанром фольклора», и фольклористы и этнографы многое сделали, чтобы снабдить фразеологов надёжным языковым материалом. фразеологию и фольклор объединяет общий источник: они являются порождением народной речи, т. е. плодом устного народного творчества. В то же время фразеология и фольклор хотя и взаимосвязанные понятия, но — не тождественные: не все фольклорные единицы являются фразеологизмами и не все фразеологизмы, в свою очередь, являются фольклоризмами. В докладе рассматриваются разные фольклорные единицы (загадки, былины, сказки и др.), ставшие источниками происхождения фразеологизмов. Предлагается их классификация и определяются основные лингвистические характеристики. Важным не только для синхронного описания фразеологизмов и пословиц в фольклорных текстах, но и для выявления в них собственных фразеологизмов (т. е. выражений типа жил-был, по усам текло, а в рот не попало, сказка про белого бычка, при царе Горохе и т. п.) является как функционально-семантический и источниковедческий анализ, так и межъязыковое сопоставление на общеславянском фоне. Такого рода исследования особо полезны для исторической фразеологии, ибо идентификация их «жанрового» источника (сказка, былина, песня, загадка, быличка и т. п.) — это уже путь к этимологизации национального или интернационального прототипа фразеологизма.

В каждой стране экспансия жаргона имеет свою специфику. В Герма­нии жаргон характеризуется большой региональной марки­рован­ностью, что ослож­няет, например, поиск и дифференциацию немецких эквива­лентов-жаргонизмов в дву­язычных словарях. В докладе обсуждаются проблемы яркого студенческого фольклора, порождающего новую фразеологию, которую из-за народно-этимологического переосмысления часто считают «непереводимым» (напр., unterallerKanone, einenKaterhaben, verflixtundzugenäht и др.).

Фольклорная формула как один из важнейших источников возникновения фразеологизмов

Формула невозможного, песни-небылицы,оксюморон, Lügenlied, Lügenmärchen, Шлараффия.

Формульность является одной из типологических универсалий фольклора. Народная песня определяется как разнообразное сочетание простейших мотивов, (т. е. формул) поддерживающих психологическое содержание, например, формулы печали, расставания, привета и др. Формула фиксирует определенные традиционные смыслы, для неё характерно постоянство формы. Специфически фольклорным является тождество формы и смысла.
Это качество отличает фольклорную лирическую формулу от языкового фразеологизма. Кроме того, устойчивость фразеологизмов определяется прежде всего внутриязыковыми ограничениями в лексико-синтаксической системе языка, а устойчивость и несвобода фольклорного стереотипа обусловлена причинами экстралингвистического характера.
Одной из формул, распространенных во многих жанрах фольклора, является формула «невозможного», которая исследовалась на материале славянских и германских языков. Все варианты формулы представляют собой утверждение, оказывающееся отрицанием, создаваемое в рамках «поэзии бессмыслицы». Желаемый эффект достигается с помощью придуманных нереальных ситуаций, основное средство создания которых откровенная ложь. Отсюда и названия жанров немецкого фольклора: Lügenlieder, Lügenmärchen, Lügenschwänke и др.
Из огромного количества таких несуразностей, пик популярности которых приходится на XII–XIV в., в разных фразеосемантических полях немецкого языка осталось множество ФЕ (только в полях «никогда» и «нигде» более 500), которые можно четко распределить по моделям формулы «невозможного». Эти ФЕ в современном литературном языке немногочисленны, но представляют модели, находящиеся на верхушке айсберга, под которой масса народных выражений, распространенных во всех немецких диалектах.

Фольклорные фразеологизмы в современном социокультурном контексте: по щучьему велению

Фразеологизм, фольклор, структурно-семантическая трансформация, фразеологическое значение, интернет-публицистика, язык рекламы.

Диапазон структурно-семантических трансформаций фольклорного фразеологизма по щучьему велению достаточно широк. В современной интернет-публицистике используются две модели его преобразования: конкретизирующая (с заменой атрибутивного компонента) и конкретизирующе-интенсифицирующая (с заменой утвердительной формы на отрицательную). В педагогическом дискурсе реализуется дидактический потенциал оборота. Его этимологизация с обращением к сюжету сказки позволяет использовать фразеологизм в многочисленных внеклассных мероприятиях, направленных на воспитание трудолюбия и других положительных личностных качеств учащихся. Интерпретация сюжета народной сказки в эзотерике и психологии приводит к использованию оборота по щучьему велению как формулы успеха в рамках психологических техник личностного и духовного роста, привлечения удачи и повышения уровня материального благосостояния. В теории и практике манипулирования личностью оборот по щучьему велению терминологизируется и используется как наименование особого манипуляционного приема, смоделированного в народной сказке. Реклама как инструмент манипулирования сознанием также обращается к фразеологизму по щучьему велению. Здесь он используется как наименование предлагаемого потребителю продукта или выступает в качестве эргонима — наименования фирмы, компании. Такой рекламный ход апеллирует к эмоциям адресата, когда срабатывают положительные коннотации фразеологизма. Таким образом, можно констатировать не только традиционные структурно-семантические трансформации фразеологизма по щучьему велению, но и характерное исключительно для данного оборота расширение сфер употребления, терминологизацию и онимизацию.

Устойчивое выражение, сравнение, сказки приграничного региона, языковая образность.

Целью работы явилось определение роли устойчивых выражений, в том числе сравнений, в художественной системе псковских сказок; выявление связи фразеологических образов с самыми разными сферами материально-культурной и общественной жизни. Рассматривались единицы, извлеченные методом сплошной выборки из текстов сказок мультимедийного издания «Народные сказки Псковского края» (2016). Анализ текстов сказок показал, что образы большого числа фразеологических единиц восходят к универсальным явлениям животного и растительного мира, бытовым представлениям, истории, духовной культуре. Как правило, они строятся на переосмыслении основных, наиболее общих признаков, свойственных этим явлениям. Именно эти группы устойчивых выражений стали объектом нашего описания. Выявилось, что наполненность тех или иных групп находится в прямой зависимости от коннотативной насыщенности фразеологизмов. Богаты и разнообразны группы оценочных выражений, связанных с характеристикой человека, его физических и психических особенностей, действий и состояний, причем более многочисленны фразеологизмы с пейоративным значением. В псковских сказках устойчивыми выражениями характеризуется внешность человека (мужичок с ноготок, борода с локоток; растет словно тесто на опаре, нескладная как палка, разодетый как атаман); внешность и действия животных (наелась что бочка, белый как коза, красивый как в сказке, грызет зубами, как пилой пилит) и др. Материал сказок подтверждает замечание лингвистов о том, что в народной самооценке, в устойчивых характеристиках преобладают аналогии с реалиями окружающего мира, и первое, что бросается в глаза, — это чрезвычайная детализация в описании внешности. Публикация подготовлена в рамках поддержанного РГНФ научного проекта №16-24-04001.

Фразеологизм, романс, массовая аудитория, речевая формула, речевой стандарт.

Русский городской романс — это произведение, рассчитанное не столько на определенный социальный слой, сколько на бытовую сторону жизни человека, который может принадлежать к разным социальным слоям. Это сфера жизни, представленная как в будничном, повседневном течении жизни, так и в бытовых праздниках, носящих преимущественно частный характер. Тексты, ориентированные на бытовую сторону жизни, предназначены для массовой аудитории. Важная особенность таких текстов — широкое употребление стандартных (при ином взгляде — шаблонных) выражений, стремящихся к точности и лаконичности. Формульность — существенная отличительная особенность массовых текстов. Городской романс — сфера фольклора, сфера словесного художественного творчества. Художественные формулы городского романса по природе должны быть вторичными, так как требуется предельно легкое восприятие текста. Даже новый текст должен быть в определенном отношении узнаваемым. Эта узнаваемость и привносится речевыми формулами городского романса. Можно выделить два типа таких романсовых формул. С одной стороны, это традиционные фразеологизмы разного типа: две розы, пропасть разлуки, минувшие мечты, годы молодые и др. С другой стороны, формульность проявляется на семантическом уровне, когда типовая формульная ситуация обозначается одним словом. Такое слово в картине мира, сформированной русским городским романсом, получает пропозитивное значение и соответствует типовой (шаблонной) ситуации. Так, слезы в романсе — это не прозрачная солоноватая жидкость, выделяемая слезными железами. Это капли на строчках, они туманят взор, их невольно роняют в тиши. С этими смыслами слово слезы входит в текст любого романса, обозначая соответствующую ситуацию: «Капли испарений катятся, как слезы, и туманят синий вычурный хрусталь».

Пословица, фразеологизм, языковой знак с текстовыми характеристиками и прагматическими функциями, когнитивно-дискурсивное моделирование, бытовой диалог, коммуникативная стратегия.

Пословица понимается автором как языковой знак с текстовыми характеристиками и прагматическими функциями, используемый в речи/тексте как тактическое средство реализации коммуникативной стратегии. Мы опираемся на два подхода, лингвистический и фольклористский в определении этого сложного явления. Лингвисты А. Н. Баранов и Д. О. Добровольский определяют пословицу как фразеологизм, имеющий структуру предложения, обладающий семантикой всеобщности, выражающий рекомендацию или объяснение положения дел с точки зрения правил наивной логики, которые опираются на разделяемое всеми носителями языка общее культурное знание, определяющее практическое поведение человека в проблемных ситуациях.
Исследователи фольклора, относящие пословицы к текстам, считают, что их семантика складывается из темы (идеи), образа и синтаксической конструкции (структуры), но ведущим, по мнению К. Григаса (Grigas), является ядерный образ, связанный с метафорой. А. Крикманн (Кrikmann) убежден, что пословицы — это формулы и обобщающие импликации, что аксиологический и деонтический компоненты обязательно должны найти отражение в репрезентации содержания пословицы, поскольку практический разум легко справляется с переходом от «есть» к «должен» или к «хорошо/плохо», что невозможно описать в рамках логики. Эстонский паремиолог высказывает пожелание, чтобы метаязык, сводящий эти модальности, был создан в рамках лингвистической прагматики, теории искусственного интеллекта, теории текста или какой-либо психологической теории.
Языковой статус пословицы не влияет на ее функционирование в речи, тексте. Предложенная автором статьи модель КДМ и ее метаязык включает лингвопрагматический аспект, который позволяет описать переход от «есть» к «должен, следует» и от «есть» к «хорошо/плохо», а также когнитивный.

Фразеология, фольклор, фразеологизмы-парадоксы, фраземообразование, учебный словарь, историко-этимологический комментарий.

При создании учебных фразеологических словарей привлечение фольклорного материала особенно важно для адресата-ребенка, ведь с самого начала жизни ребёнок знакомится с малыми жанрами фольклора: колыбельными песнями, пестушками, загадками, сказками. В соответствии с авторской установкой на поддержание у адресата положительной мотивации к изучению фразеологии использование фольклорного материала во фразеологическом словаре облегчает восприятие ребенком словарного текста. Согласно нашей фразеографической концепции учебного словаря для детей, комплексно репрезентирующего фразеологизм и представляющего собой интерактивный гипертекст, фразеологический материал включается в каждую из параметрических зон словарной статьи: как традиционных для лексикографии, так и новых, введенных с учетом новых задач учебной репрезентации фразеологизма: в историко-этимологическом комментарии в виде текста-исследования, представленного рубрикой «Справочная фразеологическая служба», фольклорные фразеологизмы описываются посредством интерпретационных (этимологизирующих) и текстоорганизующих приемов репрезентации процесса фраземообразования адресату словаря. Так, фразелогизмы-парадоксы (без году неделя, дела как сажа бела, когда рак на горе свистнет и др.), восходящие к народным потешкам, стишкам-перевертышам и другим жанрам парадоксально-игровой поэзии, могут этимологизироваться посредством приемов «псевдодоказательства от противного», «семантической градации», «контрастного переосмысления», «восстановления реальной картины мира», «обыгрывание семантического оператора», «плюс повтор», «минус повтор», прием «исключенного третьего» и др. В качестве ведущего текстоорганизующего приема при этимологизации фольклорных фразеологизмов выступает креолизация этимологической парафразы.

Русская пословица/поговорка в представлении носителей языка (на материале Национального корпуса русского языка)

На фоне отсутствия единства во мнениях лингвистов по вопросу дифференциации устойчивых выражений, именуемых пословицами и поговорками, немалый научный интерес вызывает определение того, какой смысл вкладывается в данные термины самими носителями языка, т. е. теми, кто обращается к использованию провербиальных единиц в речи, прибегая к метаоператорам «русская пословица», «русская поговорка». По данным Национального корпуса русского языка, наиболее регулярно термины «пословица» и «поговорка» используются по отношению к провербиальным единицам со структурой предложения, реже по отношению к непредикативным устойчивым сочетаниям слов. В то же время не проявляются какие-либо тенденции в дифференциации данных устойчивых единиц на основании критерия «буквальное/переносное значение». Иными словами, наблюдается непоследовательное и не предполагающее дифференциации устойчивых комплексов в жанровом отношении употребление терминов «пословица» и «поговорка». Активное обращение к устойчивым выражениям, квалифицируемым в текстах корпуса как «русская пословица/поговорка», обусловлено желанием воспользоваться готовыми, экспрессивными, с точки зрения носителей языка имеющими безусловно национально маркированный характер средствами обозначения и оценивания референтных ситуаций. Контексты, включающие сочетание «русская пословица/поговорка», как правило, передают положительное отношение пользователя паремии к ее содержанию, то есть солидарность с отраженным в содержании паремии мнением, согласие с тем, что мыслится как некоторая жизненная закономерность; побуждение придерживаться высказанного в пословице/поговорке мнения, следовать принципам, изложенным в устойчивом выражении; значительно реже выражается несогласие с содержанием пословицы/поговорки.

Славянская фразеология, чешский и русский языки, устойчивость фразеологизмов, изменчивость фразеологизмов, перевод фразеологизмов.

Что такое фразеологическая единица (ФЕ)? Четкого ответа на это нет. Фразеология относится к синтагматике языка. И разного типа синтагмы перетекают друг в друга. В докладе славянская фразеология будет представлена чешской и русской. Задача — рассмотреть три вопроса: 1) как словари понимают ФЕ и как они следуют этому пониманию; 2) изменчивость ФЕ; 3) перевод ФЕ.
1. Общепринятая трактовка ФЕ определяет их как устойчивые, воспроизводимые, экспрессивные словосочетания (sedí na uších, jako by do moře padl). Но часто мы найдем в переводных словарях такие ФЕ как, напр., a je to, a tečka. Объяснение этому — переводная прагматика, невозможность буквального перевода. И таким трудностям, связанным с несовпадением сочетаемости в разных языках, несть числа. Вывод: переводные словари, формируя словник, возможно, должны не следовать жестким определениям ФЕ, а искать сильные прагматические критерии.
2. ФЕ не только жестко воспроизводимы, но одновременно и очень изменчивы, и представить в словарях эту изменчивость — важная задача фразеологии. Не будет ошибкой сказать, что вариативных ФЕ большинство. Примеры их можно множить и множить: беречь (хранить) как зеницу ока/пуще глаза; ест за троих/в три горла; dát si na něho/před někým majzla, dát/uložit něco k ledu/z ruky.
3. Перевод ФЕ: если перевод коллокаций «денотативного» типа не предcтавляет большой проблемы (крепкий чай — silný čaj, nevlastní otec — неродной отец), то перевод других ФЕ далеко не прост. Это объясняется как их «неденотативностью», так и отсутствием полных семантически организованных коллекций иноязычных ФЕ. Иногда такой перевод находится легко (делать из мухи слона — dělat z komára velblouda), а иногда требуется искусство (дуракам закон не писан — hloupa kůže všechno může, на безрыбье и рак рыба — z nouze Franta dobrý).

Анималистическая фразеология и животные басни (на польском материале)

Славянская фразеология, польскaя фразеология, aнималистическая фразеология, животные басни, фольклор.

В этом докладе я буду иметь дело с зависимостями польской анималистической фразеологии и животными из басен. Основой материала является Nowa księga przysłów i wyrażeń przysłowiowych polskich Юлиуша Кржижановского, в которой 25 анималистических фразеологизмов было объявленных как происходящие в баснях. Oднако зависимости также различного рода — басня на основе фразеологии, и наконец — фразеология и басни ссылаются на тот же самый опыт.

Караджич или Мушкатирович: к вопросу об истоках сербской паремиологии

Первый сборник сербских пословиц «Причте илити по простому пословице темже сентенцие илити речения», опубликованный Й. Мушкатировичем (Ј. Мушкатировић) в Будиме в 1787 г. (2-ое издание — в 1807 г.), является ценнейшим источником сербской народной мудрости, который, однако, до сих пор остается малоизученным и почти неизвестным.
В этой работе Мушкатирович разделил богатый паремиологический материал на две части: на «причте или пословицы» и на «сентенции или речения». К некоторым единицам автор подобрал пословичные параллели на других языках (латинском, венгерском, немецком). Многие пословицы снабжены комментариями и разъяснениями, а также пометами типа «российская» и т. п.
Широко известный сборник пословиц В. С. Караджича (В. С.Караџић) «Српске народне пословице и друге различне као и оне у обичај узете ријечи» (Беч, 1849), написанный в отличие от сборника Мушкатировича в соответствии с принципами современной сербской орфографии, по структуре и содержанию близок к первой части «Причте…».
В данной работе впервые проанализирован экземпляр сборника пословиц Мушкатировича, принадлежащий Караджичу и хранившийся в его личной библиотеке. Расшифрованы и систематизированы многочисленные записи, комментарии и пометы Караждича в этом сборнике, свидетельствующие о большом интересе сербского ученого к труду Мушкатировича и дающие представление о принципах отбора Караджичем пословиц для его собственного сборника. Особое внимание уделяется пословицам и вариантам пословиц, записанным Караджичем от руки качестве комментариев к некоторым пословицам Мушкатировича. Отдельно рассмотрены пословицы, записанные Караджичем, но в последствии не вошедшие ни в один из его сборников.

Паремии с компонентом-зоонимом пес (собака) на материале сборника И. Франко «Галицько-руські народні приповідки»

Украинский язык, паремиология, фольклор, зооним пес (собака), И. Франко.

Во многих языках образная характеристика человека дается посредством паремий с анималистическим компонентом собака (пес). Данный зооним в результате метафорического переосмысления, может использоваться для описания поведения человека, его эмоций, физического состояния, отношения к людям, результата его деятельности и др. В докладе рассматриваются паремии с компонентом пес (собака) на материале украинского сборника Ивана Франко «Галицько-руські народні приповідки» (Львов, 1901–1910), который является своеобразным итогом работы украинских фольклористов-паремиологов ХIХ в. И. Франко выработал новые принципы составления сборника на основе изучения и критического осмысления работ авторитетных паремиологов, таких как Н. Номыс, К. Вандер, С. Адальберг, А. Затурецкий, Челаковский, Носович, Даль и др. Это обязательная паспортизация текстов, максимальное расширение вариантных гнезд, толкование значения или подача ситуации, комментарии, система ремарок, компаративный анализ, позволяющий проследить структурно-семантические и функционально-стилистические особенности и тем самым продемонстрировать ментальную и культурно-национальную специфику. В сборнике свыше 30 тысяч паремий в широком понимании, т. е. включает пословицы, поговорки, сравнения, приветствия, пожелания, проклятия, приметы, присказки, каламбуры, мудрствование, небылицы и пр. Анализ паремий с компонентом-зоонимом пес (собака) в сборнике И. Франко «Галицько-руські народні приповідки» показал, что образ пса (собаки), несмотря на положительные качества животного (верность и надежность), в сознании носителей украинского языка преобладают отрицательные эмоционально-оценочные характеристики.

Фразеологизмы, фольклор, сказки, пословицы, поговорки, поверия, обычаи.

Фразеологизмы, восходящие своими истоками к фольклору, являются интереснейшим материалом для лингвокультурологического анализа. Интерес к этимологическим истокам фразеологизмов обнаруживается одновременно с появлением первых сборников текстов болгарского устного народного творчества. Так, первые собиратели болгарского фольклора дают отдельные заметки о происхождении отдельных фразеологических единиц (Л. Каравелов, П. Р. Славейков). В болгарской фразеологической картине мира широко представлены фразеологизмы, ведущие свое начало из:
1. Народных сказок и легенд (бързам като таралеж за мерудия; болен здрав носи; посмали, Mанго, <посмали>; пращам / пратя за зелен хайвер някого).
2. Народных пословиц (пускам (пущам) / пусна вълка в кошарата; покрай сухото <гори> и суровото) и поговорок (отварям си / отворя си очите; сърдит Петко).
3. Народных поверий (останало ми е само от Бъдни вечер грошлето), обычаев (отпускам (отпущам) / отпусна ремъка на никулденската дупка) и праздников (Пантелей пътник; на конския Великден).
Фразеологизация может возникнуть на основе народной сказки и какого-либо обычая (злата кака под корито; мома под корито; захлупвам (турям, слагам) под корито <то>). Устное народное творчество пронизано устойчивыми формулами, стереотипными оборотами и сочетаниями. К таким формулам, играющим композиционно-организационную роль в сказках, можем отнести фразеологические единицы, свойственные фольклору, а не возникшие на базе фольклора (в отличие от остальных фразеологизмов): през девет <земи и> морета ‘очень далеко’; през девет царства (села) в десето ‘очень далеко’; през девет земи в десета ‘очень далеко’. Этимологический анализ фразеологических единиц является одним из перспективнейших направлений болгарской фразеологии.

Особенности семантики русских пословиц и поговорок с наименованиями внутреннего убранства дома (на фоне эстонского языка)

Пословица, лингвокультурологический комментарий, эквивалент, этнокультурная маркированность.

Образный строй пословиц включает, помимо прочего, наименования предметов интерьера, указывающие на бытовые реалии определенного социального сословия. Так, в компонентном составе русских пословиц встречаются такие единицы, как стол, стул, лавка, скамейка, кресло, кровать. Особую значимость имеет компонент «стол», который определяется не только как «домашняя утварь», но и как «обед, ужин, трапеза» [Даль, 2006, с. 327]. В эстонских пословицах, кроме названных, встречается еще «софа», как предмет, в первую очередь, усадебной культуры. Если для русских пословиц этнокультурно маркированными являются обрядовые паремии, отражающие разного рода свадебные традиций, то для эстонского языка безэквивалентными являются двуязычные эстонско-немецкие пословицы, имеющие насмешливо-ироническую окраску. Двуязычные высказывания являются по своей синтаксической структуре полными предложениями, в которых используется слово или словосочетание на немецком языке. При записи данных высказываний обычно не соблюдались орфографические правила немецкого языка. Рассматривая же образы, использованные в поговорках, можно отметить более широкий спектр наименований, чем в пословицах, что указывает на появление новых фразеологических единиц в связи с изменением или обогащением бытовых реалий. Хотя среди поговорок в количественном отношении больше более новых образований, чем среди пословиц, это, чаще всего, жаргонные (молодежные, уголовные) выражения. Несмотря на то, что среди рассмотренных пословиц и поговорок наблюдались и полные эквиваленты, в основном, все же, мы можем говорить о семантическом сходстве, но различиях в их образной структуре и компонентном составе.
Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка. Т. 4: Р–Я. — М.: РИПОЛ классик, 2006. — 672 с.

Фразеосемантическое своеобразие устойчивых оборотов со словами сеть, силки, тенета

Фразеологизм, устойчивый оборот, семантическая дифференциация фразеологизмов, история развития устойчивых оборотов, библеизм.

В русских говорах многообразны наименования приспособлений для ловли птиц, зверей и рыб. В этом ряду можно выделить известные и литературному языку слова силки, тенета и сети, близкие друг другу в одном из своих прямых исходных значений. Характерно, что все три слова синонимичны также в одном из своих современных переносных значений (‘нечто ограничивающее свободу человека’) и могут быть компонентами устойчивых оборотов поймать/ ловить в сети/силки/тенета и др.
 Материалы русских говоров, а также примеры из классической русской литературы и современные употребления, привлекаемые для сопоставительного анализа слов сеть, тенета и силки и устойчивых оборотов, в состав которых они входят, позволяют объективно оценить их фразео-паремиологическое своеобразие и степень их семантической и стилистической дифференциации.
 Проведенное исследование позволяет заключить, что изначально близкие по своему прямому и нефразеологизированному значению обороты попасть в сеть/силки/тенеты и под. сохранили каждый свою фразеологическую модель и соответствующее ей значение. В то же время каждый из этих оборотов занял свое место в современном языке благодаря тому, что исторически их развитие было обусловлено разными языковыми факторами.

Пословица, фольклор, пропаганда, тематическая классификация, колхозный труд.

В докладе речь пойдет об использовании пословиц как малого жанра фольклора в пропаганде кооперативного, артельного, а позже — колхозного строительства в России ХХ в. «Люди колхозных полей» — название книги знатной советской трактористки Прасковьи Ангелиной. В начале организации кооперативов задачей правительства было не только воспитание масс в духе нового строя, но и преодоление неграмотности крестьян, с целью обучения их новым формам ведения агрономических работ. Пословицы как доступный, известный и понятный жанр поучения, лучше, чем что бы то ни было подходили для решения этой задачи, причем, как исконные, так и созданные заново по моделям исконных: Меньше посеял — больше навеял, Завели мы многополье — стало жить раздолье (подробнее см.: Дианова Е. В.). Позднее, в 1940-е гг. большую роль стали играть пословицы-лозунги, основной задачей которых стала пропаганда колхозного строя, политики партии и правительства: В колхозную пору пошла жизнь в гору; Где раньше была барская земля, шумят урожаем колхозные поля. Эти пословицы имеют ряд заметных отличий от исконных пословиц (см. В. Хлебда), на основании чего некоторые исследователи называют их псевдопословицами. Ограничены данные пословицы и тематически. В 1955 г. вышел первый построенный по тематическому принципу отдельный сборник советских пословиц и поговорок (составители Н. М. Галочкин, С. А. Червяковский), который предполагается проанализировать в докладе.
Дианова Е. В. Народные пословицы и поговорки в агрономической и кооперативной пропаганде 1920-х гг. // Рябининские чтения — 2015. Петрозаводск: Музей-заповедник «Кижи», 2015. С. 29–31.
Хлебда В. Пословицы советского народа. Наброски к будущему анализу // Русистика. № 1/2. 1994. С. 74–84.

Фразеология Даниила Хармса в оригинале и переводе: национально-культурная специфика и ее передача

Фразеология, национально-культурная специфика, Даниил Хармс, фольклорные мотивы, проблемы перевода, славянские языки, кельтские языки.

В докладе рассматривается употребление фразеологии в произведениях Даниила Хармса. В качестве материала автор использует цикл «Случаи» в оригинале и переводе на сербский и ирландский языки, выполненные Душаном Патичем [Novi Sad: Rubikon, 2010] и Марком О'Фьюннонем [BÁCL: Coiscéim, 2004]. Анализируются модификации и контаминации идиом, особенности употребления и контаминирования имен собственных и аллюзий, отражение фольклорных мотивов (ср. Жил-был столяр. Звали его Кушаков — Fadó, fadó bhí siunéir ann. Kushakóv ab ainm dó). Особый интерес представляет отражение в переводе культурно-специфичных идиом (в том числе, замена на близкие по значению фразеологические интернационализмы по А. Д. Райхштейну или культурно-специфические идиомы принимающего языка). Ср.:
Бывало, сплошная умора: сидят они за столом; на одном конце Пушкин все время падает со стула, а на другом конце — его сын. Просто хоть святых вон выноси! [Даниил Хармс. Анекдоты из жизни Пушкина]. — Greannmhar amach is amach ba ea é: iad ina suí ag an mbord agus ag ceann amháin de bíonn Púshkin i gconaí ag titim den chathaoir agus ag an gceann eile bíonn a mhac. Nach gcuireann na fíréin seo an ghoimh dhearg ort? («Смешно совершенно было это: они сидят за столом, и на одном конце по жизни падает со стула Пушкин, а на другом конце — его сын! Разве не вызовут эти достойные мужи у тебя красную боль / красное раздражение?») [Daniíl Kharms. Scéilíní as Beatha Púshkin (Mark Ó Fionnáin)].
Здесь прилагательное dearg ‘красный’ является интенсификатором (Magn по И. А. Мельчуку). Приведем ряд примеров. ádh dearg ‘большое везение’ (букв. «красное счастье»), mo náire dhearg é ‘мне очень стыдно’ («это мой красный стыд»), tá an diabhal dearg air ‘он просто дьявол’ (букв. «есть красный дьявол на нем»).

Статья предназначена для изучения интересной судьбы крылатого выражения «от мертвого осла уши» из советского романа «Двенадцать стульев» И. Ильфа и Е. Петрова. Анализируется появление, развитие, популяризация и проблемы использования крылатого выражения в речи. Особенное внимание уделено материалам из сферы современных российских СМИ. Для того чтобы изучить синтаксические, лексические и культурные особенности крылатого выражения, рассмотрены и переводы к крылатому выражению на иностранные языки (английский, латвийский, польский, китайский и т. д.).
 В русском языке «от мертвого осла уши» стало более известным благодаря цитированию В. В. Путина и Д. О. Рогозина. Крылатые выражения могут и усилить, и смягчить эмоции. Использование крылатые выражения — личностный выбор автора. Крылатые выражения помогает выразить позицию автора. Крылатые выражения можно анализировать с точки зрения лингвополитологии. Некоторые русские политические деятели часто используют крылатые выражения. Образ известного политика часто и ассоциируется с его известными высказываниями.
Крылатые выражения часто употребляются в качестве газетных заголовков. При переводе крылатого выражения «от мертвого осла уши» на иностранный язык обычно дается информация о источнике, иногда дается и толкование крылатого выражения.
В использовании крылатых выражений возможна трансформация («От мертвого осла уши, а не компенсации»). В целом «от мертвого осла уши» отличается постоянством компонентного состава и лексико-грамматической структуры. Но стала популярна в русском языке конструкция «от мертвого осла уши, а не…», и она становится стандартным, «согласованным» ответом на территориальные вопросы (иногда вопросы финансирования): От мертвого осла уши, а не Крым; От мертвого осла уши, а не Курилы.

Хорватский язык, постфольклор, текст граффити, малые жанры, трансформация.

Несмотря на факт, что фольклор в основном определяется как устное народное творчество, можно говорить и о фольклоре в письменной форме. Многие жанры письменного фольклора существуют уже не одно столетие и развиваются по законам фольклорных произведений. В монографии Современный городской фольклор (Минск, 2014) упоминаются следующие группы письменного фольклора: обрядовый фольклор, альбомный фольклор, эпистолярный фольклор, граффити. Когда речь идет о письменном фольклоре, весьма часто употребляется и термин постфольклор, относящийся к явлениям, возникающим в городе и до определенной степени отличающимся от устных традиций. Основная тема данной работы относится к текстовым граффити. Хотя можно говорить о старинных настенных надписях, которые воспринимаются как ценный артефакт культуры и памятник истории, сегодня граффити в основном считаются проявлением акта вандализма и асоциальным явлением. Несмотря на тот факт, в настоящее время лингвисты, социологи, психологи, антропологи все чаще обращают внимание на содержание современных настенных надписей и рисунков. В работе анализируется часть текстов современных хорватских городских настенных граффити, собранных в монографии Современные хорватские граффити. С 1992 по 2009 г. (Загреб, 2014), причем особое внимание уделяется текстам граффити, содержащим фразеологизмы в широком смысле. В них фиксируются фразеологизмы, пословицы, крылатые слова, афоризмы. Такие типы малых жанров иногда остаются в своей оригинальной форме, причем в таком случае часто происходит актуализация глубинной структуры, а иногда употребляются в трансформированной форме.

Крылатые выражения фольклорного происхождения современного Рунета

Фольклор является важным источником крылатых выражений (далее — КВ), поскольку устное народное творчество насквозь пронизано устойчивыми формулами, стереотипными оборотами и сочетаниями. В современном русском языке функционирует немало КВ, восходящих к устному народному творчеству (сказкам, былинам, считалкам, притчам, легендам, песням, частушкам, загадкам).
В современном Рунете КВ фольклорного происхождения встречаются не часто сравнительно с другими группами крылатых слов. В пространстве Рунета можно встретить КВ из разных фольклорных источников, как русских, так и зарубежных.
Фукнционирование КВ-фольклоризмов наблюдается в самых различных контентах современного Рунета: и в электронных СМИ, и в блогосфере. Фольклорные КВ используются как в узуальном, так и в трансформированном виде, выполняя самые разнообразные функции, главные их которых характеризующая, юмористическая и воздействующая.

В докладе предполагается остановиться на примерах фольклорных текстов, поговорок, пословиц и устойчивых сравнений, выражающих идеи нелепости, бессвязности или невозможности. Цель — выявить языковые механизмы порождения нелепого. В фольклоре разных народов существуют жанры небылиц, «небывальщины-невидальщины», восходящие к средневековому жанру импоссибилий. Примеры имеются в текстах детских потешек, в песенках и сказках. Основными приемами их организации являются перевертыши (Ехала деревня мимо мужика), объединение несовместимого (Miał chłop studnię za piecem. — У хлопца колодец за печью), приписывание предметам невозможных свойств (Stodoła się rozigrała, zająca goniła | A izba to zobaczywszy, | oknem wyskoczyła. — Рига разыгралась, за зайцем погналась. Изба испугалась и в окно убралась). Поговорки строятся на связи независимых событий, давая примеры алогичных рассуждений (В огороде бузина, а в Киеве дядька). Пословицы описывают нелепое поведение дурака (Заставь дурака богу молиться, он и лоб расшибет). Устойчивые сравнения предполагают образы нелепого (как собаке пятая нога). Идиомы описывают бессмысленные и невозможные действия (толочь воду в ступе; переливать из пустого в порожнее). Все эти примеры объединяет установка на комический эффект, алогизм и экспрессивность. Устойчивые единицы — эталоны нелепого продолжают использоваться в современных СМИ.

Эталоны-ситуации русских народных устойчивых сравнений (на фоне шведского языка)

Устойчивое сравнение, эталон, образ, ситуация, мотивированность, национально-культурные различия.

Устойчивые сравнения занимают очень важное место в познании и языке, являясь одним из способов отражения языковой картины мира народа. В образной системе эталонов устойчивых сравнений русского (и шведского) языков выделяются специфические конструкции, которые номинируют не отдельный объект сравнения (с распространением или без), как напр. покраснеть как (вареный) рак, а целостную ситуацию. Такие эталоны представляют собой фрейм, в отличие от большинства эталонов-мыслительных картинок. Напр., в русском языке: пристать как с ножом к горлу; молчать как партизан на допросе; сидеть как у тещи на блинах, в шведском языке: se ut som om man hade ätit upp nådåret för räven (выглядеть как будто съел льготный год у лисы); sitta som en smörklick på en het potatis (сидеть как кусок масла на горячей картошке); gå som katten kring het gröt (ходить как кот вокруг горячей каши). Эталоны-ситуации строятся на парадоксальности сравнения: сидеть как на корове седло, gå upp som en sol och ned som en pannkaka (всходить как солнце и заходить как блин); восходят к фольклору: стань передо мной как лист перед травой, к истории: молчать как партизан на допросе, основываются на бытовых наблюдениях: смотреть как кот на сало, gå omkring som en äggsjuk/liggsjuk höna (ходить как курица, которая хочет снести яйца). Эталоны-ситуации выявляются не во всех тематических группах. Сравнение со шведским языком показывает редкие случаи эквивалентности: вести себя как слон в посудной лавке — bete sig som en elefant i en porslinbutik, большинство же эталонов-ситуаций отличаются образностью в двух языках. Национально-культурные различия эталонов-ситуаций мотивированы различной этимологией в двух языках, разницей социально-бытового уклада, акцентированием разных сторон наблюдаемого явления или объекта.

Семантическое поле, фразеосемантическое поле, русская афористика.

Афоризмы следует изучать в широком контексте фразеологии. Афоризмы являются одной из основ возникновения и развития фразеологизмов. Семантическую характеристику афоризмов следует проводить по аналогии с семантической характеристикой фразеологизмов. Во фразеологическом корпусе традиционно выделяют темы, фразеосемантические поля и фразеосемантические группы, а также более мелкие семантические образования — лексико-семантические группы: дружбы, любви, времени, жизни, родины, бессмертия, славы, труда и пр. В составе афоризмов принято выделять ключевые слова, что позволяет объективно рассмотреть полученные данные. Лексические единицы, являющиеся ключевыми словами афоризмов, легко объединяются в тематические группы и шире — в семантические поля. Структура семантического поля предполагает наличие ядра, центра и периферии. В качестве ядра основных семантических полей русской афористики можно называть ключевые слова, которые оказываются способными соединить, сконцентрировать вокруг себя лексические единицы, составляющие изречения. Кроме того, с учетом ключевых слов в единое семантическое поле объединяются афоризмы различных авторов. При этом семантика может выражаться не одними и теми же лексическими единицами, но единицами семантически смежными, лежащими на периферии этого поля. Заметим, что семантические поля включают в себя не только лексические единицы, но и фразеологизмы. В семантических полях определенное место занимают и фразеологические единицы. Одним из самых значимых семантических полей в русской афористике является семантические поля смерть/бессмертие/жизнь. Приведем пример: Жить — значит чувствовать и мыслить, страдать и блаженствовать, всякая другая жизнь — смерть (В. Г. Белинский).

Русские и польские устойчивые сравнения, характеризующие человека по манере есть

Устойчивые сравнения, глаголы питания, польский язык, русский язык.

Устойчивые сравнения (компаративные фразеологизмы, фразеологические сравнения, далее — УС) представляют особый класс фразеологических оборотов. УС выделяются в отдельную группу в силу своих структурных признаков. УС имеют двучленную структуру: левую и правую части, соединенные сравнительным союзом, что отражает формула X как Y. УС обладают яркой образностью и стилистической окрашенностью. Поскольку в семантике УС отражаются представления об окружающем мире, заложенные в определенной культуре, УС рассматриваются как элементы языковой картины мира. 
УС изучались многими лингвистами на материале разных языков в различных аспектах (В. М. Огольцев, Е. В. Николаева, W. Wysoczański, B. Rodziewicz и др.). В настоящем докладе ставится задача рассмотреть русские и польские УС, характеризующие человека по манере есть. Материал для сопоставительного анализа был отобран методом сплошной выборки из русских и польских словарей сравнений (В. М. Мокиенко, К. С. Горбачевич, Л. А. Лебедева, M. Bańko). Лингвокультурологической характеристике подвергались УС, содержащие в структуре исходной части базовые глаголы питания, а также их экспрессивные синонимы. Весь образ УС, относящихся к рассматриваемой тематической группе, концентрируется с правой (эталонной части) данных оборотов, где выступают названия животных, вызывающие определенные культурные ассоциации. 
В собранном материале выделяются три основные группы УС, характеризующих человека по манере есть: 1) УС, определяющие человека, едящего жадно и неопрятно (есть как свинья — jeść jak świnia); 2) УС, употребляемые по отношению к человеку, поглощающему пищу в большом количестве (есть как бегемот — jeść jak smok); 3) УС, относящиеся к человеку, который ест мало, но в достаточном количестве (есть как птичка — jeść jak kurczę).

Венгерские сравнительные обороты kevés (vagy), mint X в чешско-русской конфронтации

Сравнительные обороты, идиомы-пропозиции, фольклор, грамматика конструкций.

В чешской фразеографической традиции четко выделяются фраземы и идиомы в форме сравнительных оборотов типа je to jako z apatyky (= málo). Им посвящен отдельный (первый) том четырехтомного Словаря чешской фразеологии и идиоматики под общей редакцией Ф. Чермака (SČFI /I, Přirovnání,1983, 2009), содержащего в общем (в своем последнем издании 2009 г.) более 40 000 фразеологических единиц, из которых 2400 ФЕ — это сравнительные обороты. Венгерская фразеология также выделяет этот тип ФЕ (szóláshasonlatok, Forgács 2007: 74), но фразеография обычно не уделяет ему отдельного внимания (Bárdosi 2003). Среди венгерских идиом — сравнительных оборотов — заметно выделяется большая группа ФЕ (более двухсот) со специфической конструкцией kevés (vagy), mint X (букв. 'мало / мал (ты), как …'), особенность которых, помимо прочего, состоит в том, что эти фраземы-пропозиции (законченные синтаксические конструкции в форме сложноподчиненного предложения) стоят на границе фразеологии и фольклора, т. к. по сей день они возникают, воспринимаются носителями языка и воспроизводятся в городском фольклоре как тексты, как некие мини-анекдоты, часто отражающие современные события, реалии. Анализ этих специфических конструкций венгерской фразеологии будет проведен в конфронтации с ФЕ — сравнительными оборотами современного чешского и русского языка. Это позволит выявить релевантные факты отношений между фразеологией, фольклором и грамматикой конструкций.

Размер как признак устойчивого сравнения при характеристике внешности человека

Устойчивое сравнение, эталоны, внешность человека, концепт, прилагательное «большой».

Специфическое национальное видение мира во многом отражается в семантике сравнений, используемых носителями определенных языка и культуры, в отборе характеризуемых с их помощью признаков. «Одним из ярких образных средств, способных дать ключ к разгадке национального сознания, является устойчивое сравнение» [Маслова, 2010: 144]. 
Современный языковой материал — мы имеем в виду преимущественно художественные и публицистические тексты — показывает большую частотность квалификации предметов с точки зрения их размера. При этом нельзя не заметить как разнообразия характеризуемых предметов и явлений (субъектов сравнения), так и весьма представительного списка эталонов, используемых для характеристики размера. В данном случае мы остановим свое внимание на сравнениях, характеризующих признак «большой», который вербализуется в первую очередь прилагательным большой, выступающим в анализируемых примерах в качестве основания сравнения. Второй используемый нами критерий — это характеристика в анализируемых сравнениях только частей тела человека.
Примеры речевого (индивидуально-авторского) употребления сравнений показывают, что многие векторы ассоциаций также устойчивы — ср. зафиксированное словарем большой как чемодан, но говорящими расширяется круг предметов, которые могут охарактеризованы подобными сравнениями: огромный рот, как чемодан; череп, как чемодан и др. 
Интересен и прием метонимического расширения круга характеризуемых субъектов с помощью одной и той же эталонной части: рука как лопата à варежки большие как лопаты. В докладе будет представлена типология эталонов, используемых для квалификации размера частей тела человека.

Фразеологическая единица, фразеологическое поле, фольклор, социальная память, историческое лицо, немецкий язык, культурный и языковой трансфер.

В предлагаемой работе рассматривается влияние экстралингвистического явления фольклора на языковую подсистему фразеологии. На материале немецкого фразеологического поля с опорным элементом Черный Петр (нем. Schwarzer Peter) обсуждается не только малоизвестный исторический фон этой фольклорной и фразеологической единицы, но и культурная значимость и специфика таких ФЕ вообще и названной ФЕ в особенности. Многие ФЕ немецкого языка восходят к западноевропейскому средневековью. ФЕ вокруг Черного Петра, в свою очередь, намного моложе. Она датируется концом XVIII — началом XIX вв. В основе ФЕ лежит исторически отмеченное лицо лесоруба Петра Петри старшего, изба которого была сожжена французскими войсками, и который вследствие этого события превратился в разбойника. Он много лет бесчинствовал в горах Средней Германии Хунсрюк и Оденвальд. В 1811 г. он был арестован. Говорят, что именно в тюрьме он выдумал новую игру в карты, которая потом получила название Schwarzer Peter (Черный Петр) по имени и, быть может, также в честь этого известного разбойника. Правила игры очень простые, и она стала весьма популярной среди детей. Название карточной игры, в свою очередь, стал основой ФЕ, точнее, фразеологического поля, поскольку на базе опорного элемента Schwarzer Peter появился целый ряд близкородственных ФЕ: den Schwarzen Peter ziehen, jm. den Schwarzen Peter zuschieben и т. п. Все эти ФЕ носят значение ‘сваливать с себя на кого-л. ответственность/вину за что-л.‘. В работе на примере одной конкретной ФЕ освещается тесная связь между онимическими, апеллятивными, фольклорными и фразеологическими единицами немецкой культуры, и задается вопрос как о культурной специфичности таких языковых и внеязыковых явлений, так и о возможностях их переноса на другую культуру и другой язык.

Образ человека в зеркале фразеологизмов и паремий, соотносимых с семантическим полем водоемы

Особый интерес вызывают идиоматические единицы, содержащие компонент, входящий в семантическое поле «водоемы». Представления о воде находят отражение в семантической структуре единиц гидрофразеологии и гидропаремиологии, их изучение приближает исследователя к пониманию особенностей культурно-исторического развития русского народа.
Л. А. Новиковым рассматривает семантическое поле как «иерархическая структура множества лексических единиц, объединенных общим значением и определяющих в языке определенную понятийную сферу» (Новиков, 1998). Как показывает анализ лексикографических источников, в качестве компонентов-названий водных объектов в составе идиом наиболее часто используются слова река, море, болот, озеро.
Основными источниками данной работы послужили «Словарь-тезаурус русских пословиц, поговорок и метких выражений» В. И. Зимина (2010) и «Фразеологический словарь русского языка» под редакцией А. И. Молоткова (1968). В зависимости от того, какие свойства человека подвергаются оценке, могут быть выделены следующие подгруппы выражений:
1) Внешний облик человека: кикимора болотная.
2) Характер, моральные качества человека: море по колено; загордился, как пузырь на болоте; в тихой воде омуты глубоки.
3) Интеллект человека: Большая река течет спокойно, умный человек не повышает голоса; колодезные лягушки не знают об океане.
4) Состояние человека: что (хоть) в воду; сесть в лужу.
5) Поведение человека: доставать со дна морского (моря); всякий кулик свое болото хвалит.
6) Взаимоотношения человека с окружающими: Море не высохнет, народ не заблудится; Красен обед пирогами, река берегами, а сходка головами.
При этом необходимо иметь в виду компоненты, опосредованно (ассоциативно-семантически) соотносимых с названиями водоемов, например, выбрасывать за борт; идти ко дну; как рак на мели.

Паремиология, сравнительное правоведение, перевод, кросс-профессиональная коммуникация, портрет юриста.

Паремиологические единицы, такие как, пословицы, поговорки и афоризмы как малые прецедентные тексты употребляются для украшения ораторской речи в сфере юридического дискурса. Особую значимость они приобретают в англо-русском правовом дискурсе не только в плане теоретическом, но и прагматическом. Данный дискурс требует владения иностранным языком, так как дискурс является сравнительно-сопоставительным аспектом, который помогает представителям различных культур понимать друг друга.
Как показывают исследования в этой области, по большей части пословицы и поговорки являются продуктом народного фольклора, сказок, былин, многие из которых своим происхождением обязаны Священному Писанию. Особое место в паремиологии занимают библеизмы, которые вошли в повседневное использование. Паремиологическая лексика обладает высокой степенью интертекстуальности в политико-правовом дискурсе и способствует украшению речи выступающих, обнажению и бичеванию социальных пороков общества. Постоянными спутниками в таких случаях становятся ирония, сатира и юмор. Она стала оружием народного возмущения против несправедливости, коррупции и чиновничьего произвола.
Наиболее ярко этнокультурная специфика паремии проявляется в сопоставлении пословиц, поговорок и афоризмов, встречающихся в лингвоправовом дискурсе, ибо отличительной чертой каждого народа является его способ восприятия действительности, формируемый на основе традиций, обычаев, менталитета этноса. Исследование этой специфики через паремиологические единицы позволит определить правовую языковую картину мира той или иной культуры. Специальный правовой «интерес» в сравнительной паремиологии заключается в определении места соответствующих паремиологических эквивалентов в правовых дискурсах соответствующих языков.

Концепт «торговля» в малых жанрах русского и польского фольклора

Концепт, торговля, фольклор, пословицы и поговорки, сопоставительный анализ.

Доклад посвящен сопоставительному описанию русских и польских паремий как средств вербализации концепта «торговля». Материалом послужили данные сплошной выборки из одноязычных и двуязычных паремиологических словарей.
Пословично-поговорочные изречения о торговле можно разделить на несколько групп. Первую из них образуют высказывания, характеризующие участников торговой деятельности — покупателя и продавца (напр., рус. Не обманешь — не продашь, польск. Nie oszukasz, nie sprzedasz). Вторую группу составляют пословицы и поговорки, описывающие предмет торговли (рус. Хороший товар сам себя хвалит, польск. Dobry towar wiechy nie potrzebuje). Третью — место, где осуществляется купля-продажа (рус. Базар любит деньгу (копейку), польск. Bez książek do szkoły, bez pieniędzy na targ nie chodź). К четвертой группе относятся паремии, касающиеся цены товара (рус. Дешево покупать — деньги терять, польск. Tanio kupisz, psom wyrzucisz).
Значительное количество единиц о купле-продаже в паремиологическом фонде как русского, так и польского языков свидетельствует об особой значимости концепта «торговля» для обоих народов. В языковой картине мира русских и поляков можно обнаружить сходные представления об этой деятельности. Так, продавец оценивается по таким качествам, как честность/нечестность, умение/неумение восхвалять свой товар и пр. Однако наряду со сходствами в анализируемом материале можно обнаружить паремии, позволяющие утверждать, что опыт, собираемый веками русским народом, в некоторой степени отличается от многовекового опыта поляков. Это и будет предметом нашего представления.

«Лексикон YU мифологии», югоностальгия, Югославия, культурология, текст.

В 2004 г. вышла из печати удивительная книга — «Лексикон YU мифологии» — и сразу привлекла внимание средств массовой информации всех бывших югославских республик.
Несмотря на разнородность публикаций, журналисты говорили об общем впечатлении, возникающем в ходе чтения этой книги, — что жизнь в бывшей Югославии была беззаботной, приятной и веселой. Социологи, изучающие феномен югоностальгии, а также «ностальгий» по другим ушедшим в небытие социалистическим государствам, включили «Лексикон» в число явлений того же порядка. Словенский культуролог Митя Великоня утверждает, что ностальгирующие по прошлому не лгут и не преувеличивают, они привносят в желаемое будущее общество идеализированные примеры из прошлого. Является ли «Лексикон YU мифологии» проявлением югоностальгии? На наш взгляд, он во многом отличается от явлений, представляющих эту категорию. Анализ текстов «Лексикона» показывает, что авторы его статей не идеализировали югославскую действительность.
Возникающее в ходе чтения чувство радости и легкости создают не описываемые предметы или явления, а личности авторов публикаций, их интернационализм, интерес к разнообразию жизни, юмор, точный язык, — то, что составляло дух Югославии.
Скучающий наблюдатель может не заметить то или иное явление, в то время как авторы «Лексикона» понимают значимость происходивших событий и демонстрируют ее читателю. Они показывают нам, что на просторах этой страны жили неординарные люди. В ней мы найдем, например, рассказы о талантливых чудаках, об отечественных плейбоях, покоривших западный мир, как и написанные с глубоким знанием предмета очерки о музыкальном мире многонациональной страны и просто яркие, забавные короткие истории.

Русская пословица с антропонимом: когнитивно-семантический аспект

Антропоним, пословица, объективация концепта ЧЕЛОВЕК, когнитивный признак ПОЛ ЧЕЛОВЕКА, гендерный аспект семантики, количество антропонимов в одной паремии; форма личного имени.

Антропоним в не-паремической картине мира служит для выделения именуемого им человека среди других. В пословице использование антропонима обусловлено когнитивным освоением мира действительности носителем языка и обобщением того, что связано с человеком. В пословице идентификационно-дифференцирующая функция антропонима заменяется на функцию обобщения. Антропоним выступает не коммуникативно-этикетным, а фольклорно-речевым средством объективации концепта «человек». Все личные имена делятся на мужские и женские. Их употребление в пословице позволяет репрезентировать признак ‘пол человека’. Лексикализация данного признака в паремии направлена на воспроизведение различных жизненных ситуаций в гендерном аспекте. Особую роль имеет количество употребленных антропонимов. Один антропоним связан с обозначением свойств личности мужчины (На Ваньке далеко не уедешь) или женщины (Нашу Аню всяк обманет), мужского или женского характера хозяйственной, социальной, культурной и т. п. деятельности (У растрепы Машки в поле клевер да ромашки; У Юрки каждый день прогулки). Два разных антропонима, относящихся к одному роду, участвуют в сопоставлении или противопоставлении людей: И худой Ермил, да богомил; и хороший Влас, да подальше от нас, а также в обозначении ситуации отношений «мужчина — мужчина»: Куда Титка, туда и Митка (ситуация дружбы), «женщина — женщина»: Выдали замуж Аню, да не ведала Таня, что своего жениха потеряла (ситуация соперничества). Два и более антропонимов, относящихся к мужскому и женскому роду, репрезентируют ситуации взаимоотношений мужчины и женщины: Шел Семен к Арине, завернул к Ирине, там и остался. Различные формы одного имени в паремии указывают на семантику социального статуса: Возьмет на рогатину медведя Федя — станет Федором.

Русская пословица, ум, когнитема, бинарная структура, прошлое и современность.

В статье рассматриваются паремии, репрезентирующие сформировавшиеся когда-то в русском национальном сознании представления об уме и его способности определять жизнь человека, успех или провал его деятельности, бедность и богатство и т. д. Связанные с умом ассоциации (например, восприятие ума как залога богатства, счастья; соотнесение ума как некой субстанции, которой наделен ее носитель, с размерами или красотой ее «владельца»), достаточно последовательно отражаемые в пословицах, весьма разнообразны. С другой стороны, они вполне обозримы и формируют определенный круг бинарных структур (ум — разум, ум — сила, ум — вино, ум — красота и др.) и когнитем, признаваемых языковым коллективом («Ум предпочтительнее богатства», «Деньги — свидетельство ума», «О человеке судят по уму, а не по богатству», «Непривлекательность искупается умом» и пр.).
В наши дни пословицы как способ ментального освоения действительности используются существенно реже, чем раньше, но и сейчас можно говорить если не о смысловых доминантах эпохи, связанных с умственными способностями, то, по меньшей мере — о некоторых достаточно частотных паремийных знаках ситуаций, активном паремийном словаре современника.

Образы одежды в идиомах и паремиях. Лингвокультурологический аспект исследования

Одежда относится к тем универсальным реалиям, которые в сфере представлений о мире образуют концепты, мифологемы, символы, эталоны, стереотипы и т. п. Осмысление этих представлений происходит в разных сферах духовной жизни человека и осуществляется в истории, философии, искусстве, литературе, фольклоре, естественном языке. Особенности воплощения культурной семантики в знаках языка и фольклора составляет основной предмет лингвокультурологического анализа. В идиомах культурно значимая информация содержится в коннотативном аспекте значения. Так, в идиоме А еще шляпу надел! костюмный компонент символизирует неоправданную претензию человека на ум и сообразительность. Образы одежды в поговорках и пословицах являются наиболее яркой формой для выражения культурной семантики, конденсаторами сформированных социальных оценок. Костюмные слова в паремиях используются в родовом значении, синонимика названий одежды не является абсолютной, семантика редуцируется. Ср.: Хоть кафтан и сер, а ум не черт съел; Рубище не дурак, а золото не мудрец. Костюмный образ соотносится не с денотатом — компонентом действительности, а со знаком костюмного кода. Так, в пословице Лиха беда кафтан нажить, а рубаху и дома пошьют костюмные образы противопоставлены по стереотипному представлению об одежде знатных и простых людей. В загадках костюмные метафоры обеспечивают антропоморфное изображение окружающего мира. Ср.: Сама нага, а рубашка за пазухой. Различные реалии окружающего мира изображены в костюмах, которые соотносятся по своим характеристикам с качествами загаданного денотата. Ср.: Модница крылатая, платье полосатое. Основным предметом исследования в докладе являются особенности создания костюмной метафоры в идиомах, поговорках и загадках и способы кодирования в них культурной информации.

Церковнославянские и народные элементы в языке памятников глаголической письменности XIV–XV вв.

Глаголическая письменность, церковнославянский язык хорватской редакции, чакавский диалект, рукописное собрание Берчича в РНБ, миссал, наставление, сборник, дистрибуция аллоглоссных элементов, переключение языковых кодов.

Общепринято, что свойства хорватского ц.-сл. языка следует изучать не только на фоне старославянского канона, иных региональных изводов ц.-сл., внутренней вариативности и инноваций в самом хорватском ц.-сл., но также и на фоне хорватского народного чакавского языка. Тем не менее в современной аналитической и синтетической литературе не приводится однозначных признаков разграничения ц.-сл. и чакавского языковых слоев и лишь позитивистски указывается на присутствие в текстах элементов обоих языков. В результате язык письменности славянского средневековья (с сосуществованием форм вроде jezik и jazik, vodoju и vodu, svetago и svetoga, idei и ideь, nosei и noseь, лексем вроде kurь и petehь) рассматривается как языковой континуум сродни диалектному, где переходы между типами незаметны и реализуются фактически полексемно, тогда как морфемы перестают быть маркированными элементами иного языкового кода. В докладе (заявка РФФИ 17-06-00005) из перспективы контактной лингвистики исследуются глаголические тексты разных жанров: фрагменты из уникального собрания Берчича в РНБ (Миссал XV в., Наставление для священника XV в., Сборник XV в.) и Булла папы Григория XIV в. С целью обнаружения правил дистрибуции аллоглоссных элементов и определения функции переключения языковых кодов на фоне жанрового своеобразия памятников и характеристик самого текста решаются следующие задачи: установление инвентаря языков в зависимости от литературного жанра произведения; установление максимального набора дифференциальных признаков, маркирующих каждый из языков (церковнославянский, чакавский и чакавско-церковнославянский «сплав»), а также признаков, нейтрализующих языковые оппозиции; классификация памятников письменности разных жанров в зависимости от используемых в них литературных языков.

Архаическая славянская лексика в современных хорватских диалектах

Сравнительнoе языкознание, праславянский язык, этимология, хорватские диалекты, диалектальний континуум, лексическиe реликты.

В рефератe будут представлены результаты современных этимологических исследований хорватского языка. Известно, что в хорватских диалектах сохранено много праславянских лексем, которые отсутствуют в литературном языке, а большая их часть не вошла в Этимологический словарь славянских языков. Поэтому хотим представить географию, распределение и этимологию славянских лексических реликтов в хорватским языке, соответствия которым можно найти только на славянском севере и иногда в говорах словенского языка. Такая aрхаическая лексика содержит корни и аффиксы, неизвестные в южнославянских языках, и потому представляет собой свидетельство существования диалектальнoгo континуума между славянским югом и севером средних веков. Лексический материал реферата собран из самых новых словарей хорватских диалектов.

Названия частей тела в черногорских говорах: ареальные и генетические характеристики

Сербский язык, говоры Черногории, Общеславянский лингвистический атлас, лингвогеография, лексикология.

На основании материалов Общеславянского лингвистического атласа (выпуск «Человек») среди названий частей тела, свойственных всем черногорским говорам, по ареальному признаку можно выделить следующие группы: общеславянская лексика (очи ‘глаза’), южнославянско-западнославянская лексика (раме ‘плечо’, чело ‘лоб’), южнославянская лексика (врат ‘шея’), сербохорватская лексика (трепавице ‘ресницы’, слепо око ‘висок’, бркови ‘усы’, вилице ‘челюсти’, кажипрст ‘указательный палец’, очни капак ‘веко’), западносербохорватская лексика (пазух, пазуво ‘подмышка’, прстењак ‘безымянный палец’), которая может иметь подтверждения в словенских, македонских и западносербских говорах.
При выражении целого ряда значений черногорские говоры демонстрируют лексическую неоднородность и входят в состав различных ареалов (образ — лице ‘лицо‘, обрва — веђа ‘бровь’, усне — рилице, шокне, лабрња ‘губы’ и др). Это может быть черногорско-чакавско-сербско-македонско-болгарский ареал (веђа), черногорско-словенско-северославянский (стегно ‘бедро’), черногорско-сербский (песница ‘кулак’) и др. На территории Черногории встречаются эксклюзивы (куља, дроб ‘живот’, косма ‘волосы’) и уникальные для южных славян пересечения с западнославянскими языками (крок ‘шаг’). Некоторые лексемы объединяют часть черногорских говоров с чакавскими (поплат ‘подошва’).
Среди черногорских названий частей тела выделяется исконно славянская лексика и заимствования (турцизмы (табан ‘подошва’), албанизмы (визге ‘морщины’), итальянизмы лабрња ‘губы’).

Чешская синтаксическая терминология (на материале работ В. Матезиуса)

Терминология, терминосистема, чешский синтаксис, актуальное членение предложение.

ХХ в. — период активного развития синтаксических идей. Если вначале синтаксические идеи развивались медленно, постепенно, синтаксис рассматривался как часть логики, философии, то с конца XIX в. в синтаксических трудах стали развиваться новые теории, и как следствие стали появляться разные направления. Появление новых направлений тесно связано с приходом новых поколений лингвистов, которые творчески перерабатывают старые идеи и концепции, создают свои новые синтаксические школы. Подходы к предмету синтаксиса, к его единицам очень ярко проявляются в терминосистемах конкретных авторов. Одним из самых ярких синтаксистов XX в. был В. Матезиус (1882–1945, Mathesius), один из основателей Пражского лингвистического кружка. В литературе, посвященной истории научных направлений, можно найти информацию о том, что идеи, связанные с актуальным членением предложения, возникли в XIX в. или даже раньше (В. П. Даниленко), но сама теория сформировалась в работах Матезиуса и его последователей (Я. Фирбас (1921–2000, Firbas) и др.) Матезиус очень внимательно относился к вопросу выбора терминов. Поскольку Матезиус в своей работе только начинает развивать теорию актуального членения предложения, авторская терминосистема еще не сложилась. Методом сплошной выборки мы выбрали из 2 работ Матезиуса все встретившиеся синтаксические термины и проанализировали их. Большая часть терминов — авторские, часть терминов еще не устоялась, автор использует варианты терминов. Термины связаны между собой по смыслу, но мало терминов с общим терминоэлементом, словообразовательные связи между терминами также представлены единичными примерами.

Персональный дейксис в нарративе (на материале русских и македонских сказок)

Македонский язык, русский язык, персональный дейксис, персональность, нарратив, вторичный дейксис, фольклорные тексты.

Дейксис вызывал интерес еще с античных времен. В его изучении сочетаются как традиционные идеи, заложенные еще К. Бругманном и К. Брюлером, так и новые концепции. По словам К. Бругманна, его можно считать основной причиной возникновения языка. Проблему дейксиса нарратива на базе русских художественных и фольклорных текстов достаточно полно рассмотрели такие ученые, как Е. В. Падучева, А. В. Бондарко и др. Что касается сравнения македонского и русского языков, то сравнительно-сопоставительных исследований на эту тему практически не существует. Цель работы — рассмотреть специфику средств выражения персонального дейксиса в нарративе, их сходства и различия в македонском и русском языках. В работе моделируется поле персональности для обоих языков. Центральную роль для выражения персональности играют грамматические формы лица глаголов и личные местоимения. В этом грамматическом поле выделяются ядро (формы 1-го и 2-го лица местоимений и глаголов) и периферия (формы 3-го лица). К периферии относятся посессивные конструкции и способы выражения лица с помощью членных форм в македонском языке. В сказочных текстах мы сталкиваемся с явлением вторичного дейксиса и средствами его выражения. Дейктические средства по большей части относятся к периферии поля персональности. Роль наблюдателя в ситуации вторичного дейксиса присуща не говорящему, а повестователю или персонажу. В русских текстах встретились с первичным дейксисом в нарративе. Он выражен местоимением Я. Оно в нарративе указывает не на персонажа, а на повествователя. В русских текстах сталкнулись с первичным дейксисом в нарративе. Он выражен местоимением Я. Оно в нарративе указывает не на персонажа, а на повествователя. Заметно, что формы глаголов 3-го лица более дейктичные, чем местоимения 3-го лица, которые анафоричные.

Изафетные конструкции в современном сербском языке: эхо османских завоеваний и англоязычная экспансия

Изафетные конструкции, язык СМИ, заимствование, калькирование, словообразовательные модели.

В современном глобальном мире взаимовлияние и взаимопроникновение различных культур наблюдается во всех сферах — в том числе, в сфере языка. При этом заимствуется не только лексика, но и некоторые структурные особенности языка. Особое внимание привлекают так называемые «изафетные» конструкции, нетипичные для славянских языков, которые приобретают все большую популярность в современном сербском языке, прежде всего, в языке СМИ: в докладе анализируются примеры, обнаруженные в номерах крупнейшей сербской газеты «Политика» за 2016–2017 гг. Данный вид грамматической связи в словосочетании, являющийся принадлежностью тюркских языков, соотносится с конструкциями английского языка типа Internet site, show business, profit estimates и т. п. Отмечается, что анализируемые примеры в основном представляют собой кальки подобных англоязычных сочетаний — более того, их определительная часть, как правило, англоязычного происхождения (ријалити програм, твит запис, интернет хакер, НАТО агресија). Одной из возможных причин популярности данной конструкции в современном сербском языке видится усвоение в XVI–XVII вв. турецких сочетаний типа сахат-кула, алај-барјак, дуванкеса с последующим внедрением данной словообразовательной модели в структуру сербского языка: по ее образцу стали создаваться новые сочетания типа чартер-лет, лептир-стакло, рак-рана, кромпир-чорба и т. п. Тем самым была подготовлена почва для активного заимствования аналогичных конструкций английского языка и создания подобных сочетаний в новое время.

Выражение побудительных авторских интенций в материалах журналистов сербской газеты «Политика»

Обращение к языку медиа представляется актуальным в связи с природной спецификой средств массовой информации, часто именуемых «зеркалом общества», что неслучайно, ведь именно в медиапространстве — структуре открытой и гибкой, фиксируются изменения, происходящие в языке; отчетливо заметны актуальные языковые тенденции, связанные с самопрезентацией в тексте автора-журналиста. Доклад посвящен выявлению специфики речевого выражения авторского начала в современном публицистическом тексте путем анализа стилистических средств, которые в своей речевой практике используют журналисты старейшего общественного-политического издания Сербии — газеты «Политика». Материалом для исследования послужили тексты, опубликованные в издании в период с 30 августа по 1 ноября 2015 г. В докладе проанализированы наиболее яркие текстовые фрагменты с использованием наиболее частотных стилистических средств, куда вошли как синтаксические (риторические фигуры, цитация, использование вставных конструкций), так и лексические (грубые и обсценные выражения, языковые клише, трансформированные фразеологизмы и авторские идиомы) средства создания выразительности в тексте, а также образные лексические средства, в частности — метафора. Анализ примеров использования стилистических средств и подсчет частотности их употребления в публицистическом тексте показал широкую употребительность (62 % из 100) риторических фигур, самой частотной среди которых стал повтор. Данное наблюдение позволило зафиксировать характерные для современной сербской периодики языковые тенденции, связанные с выражением авторского начала, которое характеризуется стремлением автора к активизации читательского сознания, доминированием в журналистском тексте побудительных интенций.

Глаголы падения в словенском и сербском языках в лексико-типологической перспективе

Лексическая типология, лексическая семантика, словенский язык, сербский язык, глаголы падения.

Данная работа выполнена в рамках проекта «Глаголы падения в языках мира» Московской лексико-типологической группы ([Рахилина, Резникова, 2013, с. 3–4]). Основным термином, используемым нами, является понятие фрейма, под которым подразумевается ситуация употребления глагола, «в которой фиксированы прототипические участники» [там же, с.12]. Цель работы — определить, каким образом данные фреймы распределяются в словенском и сербском языках в сопоставлении друг с другом, а также в контексте языков мира. И словенский, и сербский языки обладают развитой системой глаголов падения. Различия между ними проявляются, во-первых, в сфере употребления доминантных глаголов pasti/padati в словенском языке и пасти/падати в сербском: например, в словенском языке, в отличие от сербского, данная лексема используется в ситуации «выпадение из контейнера»: «Telefon je padel iz žepa». С другой стороны, в сербском языке доминантный глагол употребляется для обозначения выпадения осадков («Пада снег», «Пада киша»), в то время как в словенском данные фреймы лексикализуются («Sneži», «Dežuje»). В ряде случаев не совпадает группировка фреймов: в сербском языке выпадение волос объединяется с падением совокупностей (опасти), а в словенском — с выпадением из контейнера (izpasti). Лексемы с идентичной внутренней формой также могут различаться по определенным параметрам: так, глагол strmoglaviti в словенском языке регулярно используется в ситуации катастрофы при падении с большой высоты («Letalo je strmoglavilo»), в сербском же стрмоглавити се значительно менее частотен и может обозначать контролируемое действие.
 Рахилина Е. В., Резникова Т. И. Фреймовый подход к лексической типологии // Вопросы языкознания. № 2. 2013. С. 3–31.

Республика Сербия, сербский язык, кириллица, культурная идентичность, национальная идентичность.

В целом ряде работ, рассмотренных нами ранее в связи с языковой политикой Республики Сербии и претендующих на воссоздание объективной социолингвистической картины региона, дискуссия сводится не к миноритарным языкам, а к угрозам, которые авторы видят именно для сербского языка. Это ожидаемо в том числе и потому, что сербы являются демографически доминирующей нацией. Целью настоящей статьи является краткий обзор существующих угроз для сербского языка, называемых исследователями на современном этапе. В статье представлены такие взаимосвязанные явления и факторы, как постепенный вывод кириллицы из употребления, ее дискриминация, низкий уровень образования населения, незначительное количество часов в школьной программе, отведенное на изучение сербского языка и литературы, по сравнению с другими странами Европы. Статистические данные книгоиздательского бизнеса последних лет позволяют утверждать, что предпочтения во многом обусловлены финансовыми и маркетинговыми соображениями.
Приведенные примеры, в том числе, статистические данные, обуславливают практическую значимость данной статьи и позволяют констатировать необходимость более выраженных мер государственной поддержки в сфере образования и культуры для сохранения культурной и национальной идентичности сербов.

Лингвистическая теория вежливости, речевой этикет, польский диалект Вильнюса, поляки в Литве.

Исследования речи поляков-жителей Вильнюса, выявили значительное отличие местных этикетныx формулировок от общепольскиx. В частности, это касается обращений и выражения просьбы.
В нормативной польской речи официальное обращение к собеседнику почти не допускает упоминание фамилии рядом с обязательным pan/pani. В вильнюсском диалекте, напротив, подобные формулировки широко распространены, ср. при непосредственном обращении студента к преподавателю: Czy pan Nowak (вм. pan doktor) może mnie zwolnić? Подобные конструкции характерны также при вежливом обращении «на ты», ср.: Czy Jola to zrobi? (вм. Zrobisz to?).
Одним из наиболее распространенных выражений просьбы в Вильнюсе является употребление синтаксически независимого инфинитива без вспомогательной частицы proszę, т. е. эллиптических конструкций типа: Pani, pomóc! Pan, odkryć okno! Другой тип эллиптических выражений представлен вопросительными предложениями с характерным отсутствием эксплицитности адресата при сказуемом в форме 3 л. ед. ч.: Pomogłaby? Nie odkryje okna? В отдельных случаях в речи вильнюсских поляков было отмечено использование по отношению к одному человеку глагольных форм 3 л. мн. ч. в функции 2 л. ед. ч. типа Pożyczyliby dla mnie pieniędzy?
Показательно, что в контексте местных представлений наиболее вежливыми являются конструкции, максимально удаленные от общепольской нормы. В русском и литовском языках, под влиянием которых долгое время находился местный польский диалект, подобные этикетные формулировки не зафиксированы.

Категория рода русских и польских субстантивов: черты сходства и различия

Сопоставление языков, категория рода, род русских и польских субстантивов, эстетические ресурсы, черты сходства и различия.

Род существительных является одной из сложных проблем грамматики русского и польского языков. Ряд вопросов, касающихся различных аспектов категории рода, уже рассматривался учеными (А. В. Бондарко, Г. И. Пановой, Г. Г. Корбетт, В. Маньчаком и др.). Однако многие из этих вопросов еще далеки от окончательного решения.
Цель нашей работы — выявление сходств и различий между грамматическим родом русских и польских субстантивов в аспекте языка и речи.
В результате проведенного исследования мы пришли к следующим выводам. Род существительных в сопоставляемых языках является категорией тернарной, несловоизменительной, семантической со структурной значимостью, отражательной. Однако данный вывод нуждается в уточнении: лишь на материале польского языка тернарная оппозиция включает в себя весь массив предметных лексем. В отношении русского языка необходим дифференциальный подход: трехчленную оппозицию образуют неодушевленные субстантивы мужского, женского и среднего рода, а в группе одушевленных существительных правомерно выделять двучленную оппозицию слов мужского и женского рода. С точки зрения значения сходство обнаруживается в наличии семантических признаков живого / неживого предмета, пола и лица. Однако сема лица мужского пола наиболее отчетливое выражение получила только в польском языке, что привело к обособлению личных существительных мужского рода от остального корпуса предметных лексем. В аспекте лингвистической стилистики важно отметить: бо́льшая неоднородность польских субстантивов мужского рода обусловливает более широкие возможности употребления этих слов как эстетически значимых элементов текста художественного произведения, что увеличивает диапазон эстетических ресурсов грамматического рода как одной из морфологических категорий польского языка.

Глаза и зрение людей со сверхъестественными свойствами в представлениях восточных славян

Этнолингвистика, зрение, глаза, народная демонология, люди со сверхъестественными свойствами.

Люди со сверхъестественными свойствами (колдуны, ведьмы, а также другие «специалисты» — мельники, пастухи, охотники и др.), согласно представлениям восточных славян, характеризуются необычными глазами и особым зрением. Глаза выступают маркером, с помощью которого можно распознать колдуна или ведьму (у ведьмы зрачки необычной формы, отражение в зрачке перевернуто вверх ногами, у колдуна хмурый взгляд, он никогда не смотрит на собеседника). Необычные глаза считаются причиной наличия у человека сверхъестественных свойств: способности причинять порчу с помощью взгляда (сглаз) или видеть объекты, которые в норме невидимы (например, колдун видит чертей, которые ему прислуживают, тогда как для обычных людей они невидимы, видит будущее или ситуации, происходящие на расстоянии). Аномальное зрение может быть врожденным или приобретенным (в момент получения колдовских способностей), утрачивается оно лишь со смертью «специалиста», иногда душа колдуна покидает тело через глаза, в результате чего они оказываются «вывороченными». Однако, обыкновенный человек может с помощью магических действий «обмануть» зрение колдуна (напр., у ведьмы в твороге из отнятого у чужих коров молока заводятся черви, которых видят все, но не видит она сама). «Специалисты» также наделяются властью над зрением человека, могут делать объекты видимыми или невидимыми («показывать» чертей, «запирать скот»), искажать зрение, выступая в качестве посредника между видимым миром людей и невидимым миром мифологических персонажей. Сверхзрение тесно сопряжено со сверхзнанием, т. к. зрительное восприятие является основным каналом получения информации (на языковом уровне это выражается в этимологическом родстве глаголов *věděti и *viděti).

Некролог, традиция, практика, прагматика, контекст, прецедентный текст.

Почти полностью исчезнувший из газет больших городов, ушедший на страницы специализированных журналов, некролог остается распространенным жанром в небольших населенных пунктах и является довольно важной составляющей современной похоронно-поминальной традиции (как городской, так и сельской). Однако этот отчасти ставший привычным жанр имеет достаточно богатую и интересную историю становления.
В своем докладе, опираясь на тексты некрологов «Царскосельской газеты», издания г. Пушкина Ленинградской области, имеющего более чем вековую историю, мы попробуем проследить содержательные, формальные и, что важно более всего, прагматические особенности жанра в разные периоды существования газеты (дореволюционный период, знаковые периоды существования СССР, постперестроечный период, современность).
Разделяя идею К. А. Богданова о том, что фольклорность текста прежде всего определяется не содержанием текста, а его прагматикой, социально-идеологическими контекстами его трансмиссии, мы сосредоточим наше внимание на некрологе, с одной стороны, как на прецедентном тексте, воспроизводимом по определенным традициям, согласно сложившимся практикам его построения, и, с другой стороны, как на тексте, меняющим свою прагматику и поэтику в зависимости от требований контекста [Богданов].
Богданов К. А. Повседневность и мифология: Исследования по семиотике фольклорной действительности. СПб.: Искусство-СПБ, 2001. 437, [1] с.

Основные итоги и пути трансформации фольклорной традиции сегозерских карелов (XIX — первые дестилетия XXI вв.)

Сегозерье, лирические песни, сказки, причитания, биографический рассказ.

Уникальность Карелии придавало одновременное бытование вплоть до конца 19 в. двух эпических традиции: русских былин и карельских рун. Сегозерье - это Средняя Карелия, место скрещивания различных культурных потоков, достаточно активного двуязычия уже с конца 19 в. Язык и культура этого ареала испытала влияние как собственно карелов с севера и ливвиков и людиков с юга, так и русских с востока. Сегозерские карелы уже в середине 19 в. не знали рун, но пели много лирических песен, как русских, так и карельских (что не было свойственно другим карелам); здесь была широко развита причетная и сказочная традиции. В 70 гг. 20 в. уже было зафиксировано угасание сказочной традиции (помнят сюжет, но забывается последовательность событий, мотивировка действий, детали и т. п.); сказка потеряла взрослую аудиторию, ее перестали рассказывать мужчины. Загадка здесь тоже сохранилась гораздо хуже, чем на Севере. Репертуар карельских лирических песен остался почти неизменным по сравнению с записями 30 гг., но уже было заметно обеднение русского репертуара. Ушел из бытования свадебный плач; похоронная и поминальная причеть была жива вплоть до конца 20 в. Следовательно, лучше сохранились исконно женские жанры: причеть и рифмованные лирические песни; сказочную традицию также попытались перенять и сохранить женщины. В последней трети 20 в. начали записывать мифологическую прозу. Экспедиция 2016 г. зафиксировала полное угасание традиционных фольклорных жанров. В какой-то мере сохранилась быличка (но она потеряла сюжетное развитие, образность и красочность) и лирическая песня. Основным жанром стал биографический рассказ, воспоминания об обрядах, верованиях и традициях. Главные причины: ушел из повседневной жизни карельский язык, изменились культурно-бытовые условия и демография деревни.

Приданое, имущество, русская традиция, фольклор, повседневность, практики, русский север.

В северно-русской культуре ткачество представляет собой по большой части женское занятие. С ним женщина связана с самого рождения. Напр., пуповину девочки в знак будущего ее мастерства перерезали именно на прялке. Затем в 6–7 лет следовал обряд «первой нитки», в 13–15 лет она обучалась ткать («сновать»). С этого времени у девушки появлялся доступ к тканым изделиям, а также доступ к ритуальным и повседневным женским практикам, связанных с текстильной продукцией. В частности, девушка — подросток начинает создавать и/или собирать тканевое имущество (платки, шали, полотенца, скатерти, отрезы, одежду). Все эти предметы она или создает/покупает самостоятельно, или чаще — получает в подарок и в наследство от старшей родственницы. В северно-русских диалектах встречаются несколько слов, обозначающих женское тканевое имущество: приданое, собóйное (Архангельское область) и дары (Вологодская область). При этом, приданое, собойное и дары не отличаются между собой составом. Однако на свадьбе и после нее женщина распоряжается ими по-разному: одними предметами она одаривает родственников мужа, другими — приносит в новую семью для общего пользования, а третьи — оставляет при себе, дополняя данное имущество в течение всей своей жизни. Материалом для доклада послужили записи из фольклорного архива СПбГУ на территории Вологодской и Архангельской областей в период с 1980-х гг. до наших дней.

Русская волшебная сказка в ХХI в.: исчезновение или новая жизнь жанра

Фольклористика, волшебная сказка, традиция, инновация, жанровая природа.

Записи последних десятилетий свидетельствуют не только о разрушении, но и об изменении сказочной традиции. С одной стороны, считается, что материалы последних трех десятилетий нельзя рассматривать в контексте общесказочного репертуара и включать в указатель сказочных типов, так как среди них много пересказов не только литературных обработок сказок и авторских текстов, но также кино- и мультфильмов. Исследователи отмечают, что в современных записях наблюдается «бытовизация» и «новеллизация» волшебной сказки: исчезновение фантастических элементов, увеличение числа бытовых деталей, психологических мотивировок действий персонажей, подробных описаний и т. п. Помимо этого сказка начинает активно взаимодействовать с жанрами несказочной прозы. В тоже время русская волшебная сказка еще с конца XIX в. активно использует литературные сюжеты, многие из которых входят в ядро русского сказочного репертуара. На творческое наследие ряда сказочников влияет именно книги, а в репертуаре многих из них помимо классических сюжетов есть тексты являющиеся пересказом авторских произведений. Но говоря о затухании сказочной традиции, об эпигонстве в творчестве сказочников-профессионалов, мы забываем о том, что записываем тексты и от людей, которых принято называть «передатчиками», т. е. от тех, для кого сказки являются случайными текстами. Рассматривая репертуар таких «невольных» сказочников, исследователи традиционно отмечали схематичность передачи сюжета и плохое владение традицией. В настоящее время ситуация изменилась. Материалы последних лет позволяют говорить о том, что появились люди, для которых сказочный текст стал средством для рефлексии о прошлом семьи, о роли традиции в жизни человека и общества, а в некоторых случаях и своеобразной связью с родиной.

Специфика архитектонических моделей в лирике Н. М. Карамзина: к проблеме преодоления жанровых канонов классицизма в русской поэзии последней четверти XVIII в.

Литературоведение, теория литературы, поэтика, стиховедение, русская литература.

Последняя четверть XVIII в. традиционно рассматривается исследователями как самостоятельный период истории русской поэзии, прошедший под знаком кризиса классицистической системы. К числу важнейших проявлений кризиса классицизма историки литературы и стиховеды неизменно относят размывание границ поэтических жанров, сопровождавшееся нарушением жестких связей жанровых и стиховых форм (напр., работы К. Д. Вишневского, М. Л. Гаспарова, Г. А. Гуковского, В. Е. Холшевникова, Н. Д. Кочетковой и др.).
Один из наиболее оригинальных путей преодоления кризиса жанрового мышления, до настоящего времени не попадавший в поле зрения литературоведов, был предложен в рамках поэтической системы сентиментализма Н. М. Карамзиным. На основе тождественных, нетождественных строф и строф сквозной рифмовки он разрабатывал архитектонические модели текстов, обладающие субъектно-образными, мотивно-тематическими и интонационно-стилевыми константами. Таким образом, формы стиха в поэзии Карамзина обретали статус замкнутых моделей, аналогичных твердым стихотворным формам и их дериватам.

Теория литературы, стиховедение, поэтика, петербургская стихотворная культура.

Лирика С. Е. Вольфа (1935–2005) несмотря на высокую оценку критики до сих пор не привлекала внимания литературоведов и историков русского стиха. Активный участник литературной жизни Ленинграда / Санкт-Петербурга с 1960-х гг., он по-прежнему остается полулегендарной личностью, «персонажем» довлатовской автобиографической прозы. Между тем, две книги стихов — «Маленькие боги» и «Розовощекий павлин» — демонстрируют не только исключительную оригинальность художественного мира автора, но и особые стратегии развития стиховой формы, не находящей аналогии ни в неподцензурной советской, ни в постсоветской поэзии. Достаточно отметить, что почти треть метрического репертуара Вольфа составляет бесцезурный 5-стопный ямб, звучащий, однако, по-новому благодаря использованию однородных окончаний (преимущественно мужских). Частотность коротких размеров, обилие пропусков схемных ударений в средних размерах (напр., в 3-стопном анапесте: И распахиваются сады, / И накачиваются качели, /… И наматывается шнурок, / … И расшаркивается игрок и т. п. в пределах одного текста), наконец, «метрическое переосмысление» «пастернаковских» ямба 4242 и 5-стопного анапеста, для которых избираются однородные окончания, в совокупности с нарушением правила рифменных цепей делают стих Вольфа непохожим ни на классический русский стих, ни на стих его современников. Неповторимость стиховой формы отчетливо коррелирует с системой образов и принципа сочетания определения с определяемым: они, как правило, взяты из разных «миров» (реального и вымышленного, предметно-логического и эмоционального и т. п.).

Антология «Русская поэтическая речь — 2016» как собрание характерных произведений

Антология, поэтическая речь, культурный проект, образ поэта-художника, поэтическое сознание, поэтическое поколение, постмодернизм.

В 2016 г. в челябинском издательстве Марины Волковой вышла в свет антология «Русская поэтическая речь — 2016». В книге, составителями которой являются Виталий Кальпиди и Дмитрий Кузьмин, представлены анонимные поэтические подборки 115 авторов из России и других стран. По замыслу авторов проект (поэтический сверх-текст) направлен на направлен на выявление, демонстрацию и исследование среза современной русской поэзии. Целью доклада «Антология «Русская поэтическая речь — 2016» как собрание характерных произведений» является выявление общих черт, присущих «средней поэтической продукции» начала XXI в. (стихи написаны с 1998 по 2016 г.). Исследование поэтических подборок проводится по следующим категориям: тематика произведений, политическая направленность или аполитичность, стилистика, лексика, композиция и приемы. Также рассматривается проблема новаторства и эпигонства, распределение авторов по принадлежности к поэтическим направлениям. Диалектика отношений авторской индивидуальности и общественного сознания. Поэтическое мировосприятие, поэтическое мышление, поэтическое мастерство современных авторов.

Сервантес, сонет, циклизация, ренессанс, жанр, эволюция, пародия.

В отношениях Сервантеса с жанром сонета можно усмотреть три стадии — стадию «Галатеи», стадию «Дон Кихота» и стадию «Персилеса» и поздних сонетов; при этом движение описывает классическую «спираль»: использование (приятие) — испытание на пригодность — разрушение — осмеивание — приятие на новом уровне. «Дон Кихот» — романная и ренессансная по своему существу стадия отношений с петраркистским сонетом; ее можно определить как революционную и жестокую. Сонет и роман выглядят как антагонисты: твердое, кратчайшее, чуждое повествовательности, стихотворное начало сонета мыслится на полюсе, противоположном роману — пространному, повествовательному, прозаическому; противоположны они и по направлению равно напряженного гносеологического развертывания: сонет сворачивает бесконечность смысла в 14 строк, роман же разворачивает конечную, даже простую ситуацию сюжета в бесконечность исследовательского движения мысли.
3. Формы разрушения поэтики традиционного сонета в творчестве Сервантеса разнообразны: эксплицитное подчёркивание на стадии «прямого» использования жанра его вторичности и мертвящей хронологической дистанции; нарочитая избыточность и чрезмерность традиционной топики; наконец, прямое разрушение канонической формы итальянского образца. В позднем творчестве Сервантеса можно усмотреть продуманное «примирение» с сонетом. 16-ти известных нам «отдельных» сонетах Сервантеса переплетаются темы творчества, славы, преодоления времени деянием, человеческого подвига. Сервантес подчеркивает искусственность как внутреннего построения сонета, окончательно лишая его непосредственности и человеческой «неправильности», так и своего собрания сонетов, превращая его в своеобразный сонетный памятник неназванному, но имманентно присутствующему здесь в форме его сонета Петрарке.

Лексико-просодические приключения текста в современной французской поэзии

Современная французская поэзия, ритм, техники интертекстуальности, постмодернизма и отторжение постмодернизма, Жак Рубо, Кристоф Манон.

Современные французские поэты, обращаясь к произведениям прошлого как к источникам вдохновения, порой употребляют для этого творческого процесса слово «перевод», хотя речь идет, по сути, об интертекстуальной технике. Кристоф Манон по подобию Вийона создает свое «Завещание», сохраняя нумерацию и тематику строф, насыщая свой текст приметами современности. Жак Рубо заглядывает еще дальше в историю, облекая в современную форму песнь Гийома IX Аквитанского (1071–1126).
Осовременить, сделать текст «своим» для Жака Рубо и Кристофа Манона значит не только работать с лексикой, но в первую очередь, для них важна переработка ритмической структуры, которая выходит из повиновения канону (как силлабическому, так и стандартному верлибру), следует собственному дыханию автора.
В 1965 г. Ж.-П. Фе пишет, что поэзия — «самое гадкое слово французского языка», а Дени Рош в 1972 г. изрекает броское: «Поэзия недопустима, впрочем, она не существует». Эмманюэль Окар говорит о негативной современности. Одна из стратегий современного поэта — переодеться в чужой текст. 
В обоих рассмотренных случаях (и у Жака Рубо, и у Кристофа Манона) под шутливой формой это жест благодарности и уважения, некого приношения — hommage любимому поэту прошлого.

Рожденное в муках слово: о стихотворениях Марии Петровых, связанных темой языка

Поэтическое наследие М. С. Петровых, которое всё чаще становится предметом исследования в современной филологии, так богато и эстетически интересно, что необходимость дальнейшего его изучения не вызывает сомнения. Существенную часть наследия поэта составляют тексты, где предметом размышления выступает язык / речь. Является ли способность к речи присущей только человеку? В чем специфика языка природы? Какими характеристиками в М. С. Петровых наделяется слово? Каковы отношения человека и слова? Эти вопросы являются основными в нашем исследовании.
В результате композиционно-стилистического анализа стихотворений «Кузнечики… А кто они такие?», «Сверчок поет, запрятавшись во тьму», «Немого учат говорить», «Страшно тебе довериться, слово», «Редактор» и «В минуту отчаяния» мы пришли к следующим выводам. В лирике М. С. Петровых способность к речи не является свойством только человека. Мир природы также говорит и о повседневном, и о высоком. «Кузнечикам» и «сверчкам» дано то, чего лишен человек, в муках ищущий средство выразить мысль: язык «кузнечиков» и «сверчков» естествен и лёгок. Язык природы внесловесный, т. к. мудрость природы выше человеческой разумности, получающей выражение в слове. Поэтическое мастерство природы сакрально, человеку оно недоступно.
Гармония во взаимоотношениях природы и ее языка противопоставлена дисгармонии отношений человека с его языком. «Человеческому» слову приходится учиться, преодолевая страдания. Главное требование, предъявляемое М. С. Петровых к слову, — правдивость, точность. Это требование превращает поиск слова в вечную борьбу. Поиск правдивого слова обрекает говорящего на страдания и страх. Слово рождается в муках. Звучащее слово — воплощение жизни, этим оно противопоставлено «беззвучной» смерти.

Тетради Маршалла Маклюэна как вызов истории литературы Marshal McLuhan’s Tetrads as a Challenge to Literary History

Наследие канадского мыслителя Маршалла Маклюэна (1911–1980), предлагает «Тетради» (Четырехгранники), как инструмент описания и изучения инновационных систем. В докладе предпринимается попытка применить этот метод для исследования литературного модернизма с целью проверить справедливость устоявшегося представления о нем как явлении всецело поглощенного идеями обновления и отказа от старого и традиционного. Метод Маклюэна предполагает описание инновации как серию ответов на четыре вопроса: 
1. Какие качества, характеристики, черты, тенденции возрастают?
2. От каких качеств отказываются?
3. Какие качества из числа тех, что были отвергнуты раннее, возвращаются?
4. Во что превратятся эти качества если их развивать «до бесконечности»?
Вероятно, самым неожиданным результатом оказывается утверждение, что значительная часть эстетических практик интересующего нас периода, привычно относимых к модернизму, и в полном противоречии с очевидной семантикой термина, не столько открывают новый этап в истории литературы и искусства, сколько завершают центральные системные для XIX в. эстетические тенденции.
Это утверждение основывается на анализе примеров из Вирджинии Вулф и Джеймса Джойса.McLuhan’s Tetrads were developed to examine and explain the social processes that took place while adopting a new technology, medium or any artefact. The produced innovations are revealed in four ways: (1) What does it enhance? (2) What does it make obsolete? (3) What does it retrieve that had been obsolesced earlier? (4) What does it flip into when pushed to extremes. The paper uses a tetrad to examine and challenge the common knowledge ideas of Literary Modernism, using literary and theory work of V. Woolf and J. Joyce as examples.

Литературный процесс 1850-х гг., русская беллетристика, повесть, литературный сюжетный код, «жоржсандовский» сюжет, «онегинский» сюжет, «печоринский» сюжет.

Доклад посвящен исследованию сюжетного репертуара русской беллетристики 1850-х гг. Материалом послужили повести писателей второго-третьего ряда (Е. Тур, А. Я. Марченко, С. В. Энгельгардт, С. П. Калошина, М. В. Авдеева и др.), опубликованные в «Современнике», «Москвитянине», «Отечественных записках», «Библиотеке для чтения», «Русском вестнике». В работе подробно рассмотрены сюжеты, восходящие к романам Ж. Санд «Жак» и «Орас», А. С. Пушкина «Евгений Онегин», М. Ю. Лермонтова «Герой нашего времени». Представлены их структура и семантика, закономерности образования и «модификации». Как показало проведенное исследование, указанные художественные произведения послужили источником не одного, а нескольких сюжетов. В докладе сюжеты, восходящие к одному источнику, объединены в литературные сюжетные коды: «жоржсандовский», «онегинский», «печоринский».

Русская литература, концепция «литературы», литературный процесс, «женский вопрос», типология героев, сюжетные модели.

Журнал «Женское дело» — один из первых т. н. «женских» журналов в России. Под этим названием он издавался в Санкт-Петербурге в 1899–1900 гг. Это был ежемесячный литературный журнал, причем «литература» понималась достаточно широко — как любая творческая, научная или публицистическая письменная деятельность. Журнал, безусловно, был ориентирован на женскую аудиторию, однако, в отличие от «дамских» журналов, предполагал, что круг читателей ею не ограничится. Задачи журнала — рассказать о деятельности женщин в России и, в равной степени, представить результаты этой работы. Журнал старался осветить различные — и исторические, и современные — аспекты «женского вопроса». Литература была одним из важнейших проектов для женского движения.
Разнообразие литературной продукции журнала отражает специфическую концепцию «литературы». Анализ этой специфичности — центральная тема доклада. Условно литературную продукцию журнала можно разделить на две группы: нефикциональные тексты, обладающие тем или иным компонентом литературности, и «художественные» тексты (очерки, стихи, повести, рассказы). В построении нефикциональных текстов широко используются различные литературные модели и / или литературный инструментарий. Анализ текстов этой группы позволяет седлать вывод об актуальности и продуктивности определенных моделей / приемов в рамках данного литературного проекта.
Художественные тексты, опубликованные в журнале, анализируются в докладе с точки зрения тематики, сюжетной организации и субъектной структуры. Выявленные типологические особенности соотносятся с аналогичными моделями в предшествующей литературной традиции. Результаты анализа обеих групп текстов позволяют сделать вывод о потенциальной продуктивности данного литературного проекта.

Экспрессионизм, субъект, деформация, деперсонификация, деиндивидуализация.

Человек (действующий субъект) является ключевым звеном языковой картины мира художественного произведения. Его сущность, его мысли и переживания, его действия и состояния образуют основу художественного повествования.
В экспрессионизме, пережившем свой расцвет во втором десятилетии ХХ в., проблема взаимодействия человека с окружающим миром осмысляется через призму научно-технического прогресса, резко меняющего привычный уклад жизни. Одной из ключевых антитез экспрессионизма становится противопоставление живой и неживой материи в эпоху зарождения машинной цивилизации; одной из ключевых проблем, — потеря свободы и индивидуальности, «обезличивание», «обездушивание», «овеществление» людей в условиях урбанизации и построения общества потребления с новыми ролями и отношениями, основанными не на духовном, а на материальном.
Неотъемлемой чертой экспрессионистской поэтики становится деформация субъекта, находящая свое выражение на всех уровнях языковой структуры: как в семантике слов и смысловом наполнении образов, так и в грамматическом строе произведений. Ключевыми способами субъектной деформации в экспрессионистских текстах становятся:
неполноценность субъекта;неполнооформленность субъекта;самоотчуждение (раздвоение) субъекта;трансформация (видоизменение) субъекта; деперсонификация (овеществление) субъекта;деиндивидуализация субъекта; снятие границ между отдельным субъектом и его окружением.Выраженная объективация субъекта в экспрессионизме встречно поддерживается выраженной субъективацией объектов окружающего мира, что приводит к выраженным семантическим сдвигам в субъектно-объектных отношениях.

Теория литературы, медленное чтение, интерпретация, читатель, субъективность.

В отечественной филологической традиции «медленное чтение» связывается с именем М. О. Гершензона (1869–1925), выдающегося мыслителя, литературоведа, писателя, историка. Принципы «искусства медленного чтения», предложенные Гершензоном в 1910-х гг. как результат его размышлений над проблемами интерпретации произведения, безусловно, имеют много общего с культурой чтения в разных традициях и восходит к глубокой древности. У истоков письменной культуры смысл чтения и толкования — в получении руководства к правильному пониманию текста, что необходимо для практической жизни.
Вопрос о чтении непосредственно связан с вопросом о понимании, и далее, — о познании, интерпретации. Центральная фигура в этом процессе — читающий, поскольку именно его усилиями произведение продолжает жизнь в веках. Читая, он участвует в беседе, длящейся не одно тысячелетие. Чтение субъективно. Означает ли это произвол, граничащий с непониманием, или же субъективность взгляда отражает какую-то существенную сторону бытия самого произведения?
Сама субъективность меняется в историческом времени. И в эпоху, когда гигантские массивы информации читает и интерпретирует машина, человек все также нацелен на адекватный практический результат понимания. В чем он теперь состоит? Что меняется со всеми этими достижениями в единичном сознании читающего? Улучшает ли все это способность человека отвечать на главные вопросы бытия? Поскольку именно к ним было обращено произведение и на них веками было нацелено чтение.

Против креативности: процедурные методы в современном концептуальном письме и их теоретическое обоснование

Концептуализм, экспериментальная литература, феминизм, процедурные методы, аппроприация, креативность.

Современное концептуальное письмо имеет мало общего как с художественным концептуализмом 60–80-х гг., так и с поэтикой московской концептуальной школы. Оно в большей степени восходит к работам Кэти Акер и Брайона Гайсина, традициям УЛИПО, американской поэтической «Школы языка» и практикам перформанса, неизменно отличаясь провокативностью и институциональной неопределенностью. Более того, относительно молодое поколение представителей этого движения зачастую противопоставляет себя классикам литературного концептуализма в лице Стива МакКаффери, бпНикола или Джексона МакЛоу, заменяя утонченное препарирование возможностей языка и типографики стремлением к ангажированным экспериментам. Тексты Кеннета Голдсмита, Ванессы Плейс, Моники де ла Торре, Джулианы Спар, Бану Капил, Роберта Фиттермана и Гарриет Маллен объединяют радикальность на грани нечитабельности с острой постановкой вопросов гендера, расы, неравенства и угнетения. Валоризация скуки, критика идеи авторского выражения и примат метода над стилем нашли теоретическое и практическое обоснование в работах Кеннета Голдсмита, Ванессы Плейс и связанных с ними авторов, предоставивших одну из наиболее оригинальных стратегий сопротивления литературной инерции. Анализ их творческой методологии способен помочь ответить на следующие вопросы: Каковы отношения нарративной литературы и интернета? Могут ли писатели адекватно отреагировать на трансформации практик чтения? Есть ли у нетворческого, процедурного письма преимущества перед традиционными способами создания литературных текстов? Каковы новые способы проблематизации гендерного различия литературными средствами? В конце концов, каковы перспективы литературы, демонстративно отрицающей нужду в «прилежном» читателе, но требующей нетривиальных интерпретативных стратегий?

Театральный перевод, межсемиотический перевод, сценическое действие, сопереживание, созвучность.

Театр — это особый язык, и все то, что происходит на сцене, должно быть переведено на него. Этот язык — особый тип коммуникации со зрительным залом, а по своей природе эта коммуникация невербальна. Успешный театральный перевод в большой степени носит межсемиотический характер (слово преобразуется в сценический образ) и предполагает, прежде всего, решение проблемы сопереживания актера и зрительного зала в процессе действия, разворачивающегося на сцене. Для решения этой задачи переводчику необходимо найти языковые средства, обеспечивающие созвучность чувств героев и действий, происходящих на сцене, с коллективным опытом зрителей. На основании анализа результатов скрупулезной работы переводчиков над пьесой А. П. Чехова «Три сестры», которая в наши дни успешно идет на венгерской сцене, можно сделать некоторые обобщающие выводы относительно театрального перевода в целом, т. е. перевода для сцены любой европейской страны. В частности, при выборе произведения, подлежащего переводу, следует учитывать его культурологическую ценность для потенциальных зрителей с точки зрения определения места произведения в культурном фонде страны. Не менее значимым представляется предварительное изучение выбранного произведения относительно возможности решения проблемы передачи будущим зрителям национального коллективного опыта, воплощенного автором в тексте оригинала. Учет этого фактора будет способствовать созданию в зрительном зале атмосферы эмоционального сопереживания действию, происходящему на сцене, поскольку зрители с неизбежностью будут сравнивать сценическое действие с собственным коллективным опытом.

Прагматический контекст, переводческое маневрирование, эквивалентность, адаптация, требования аудитории, интерпретация.

Концепция переводческого маневрирования связана с представлением модели переводческой деятельности как процесса поиска функционально-семантической эквивалентности ИЯ и ПЯ. Модель состоит из трех взаимосвязанных компонентов, которые существуют в комплексе. К ним относятся — во-первых, тематический потенциал, позволяющий учитывать содержательную сторону текста с позиции цельности и связности; во-вторых, требования аудитории, связанные с социально-культурной составляющей значения текста и процессом восприятия текста в принимающей культуре; в-третьих, способы презентации ИЯ и ПЯ, определяющиеся современным мультимедиальным пространством существования текстов.
Представляется, что в XXI в. фактор требований аудитории начинает приобретает всё большее значение. Требования аудитории — элемент прагматической интерпретации перевода, который соотносится с понятием «фактора адресата». В отличие от принципов анализа фактора адресата, направленного на определение адресатно-адресантных отношений в той или иной коммуникативной ситуации — требования аудитории, как компонент переводческой деятельности, относится к изучению восприятия текста в зависимости от культурных и исторических контекстов. В качестве примера можно привести понятия доместикации и форенизации (Л. Венути), необходимые для создания понимания ПЯ и сохранения культурного колорита ИЯ, а также комментарии, сделанные к авторизованным переводам В. Набокова «Отчаяние» на английский язык и «Лолиты» на русский язык. Адаптация перевода к требованиям аудитории — универсальной, реальной и предполагаемой — определяется возможностями интерпретации, заложенными в тексте оригинала, а также измененной средой существования перевода. Этот фактор объясняет появление новых вариантов перевода и переводческого комментария.

Филологические аспекты подготовки многопрофильных переводчиков-скандинавистов

В рамках открытой в МГУ в 2015 г. интегрированной магистратуры на кафедре германской и кельтской филологии разработана и проходит апробацию инновационная учебная программа «Скандинавские языки и проблемы перевода» (направление «Филология»), базовые принципы которой основаны на комплексном подходе, сбалансированном сочетании лекций и семинарских занятий и преемственности курсов вариативной части. Структура программы, а также содержание и состав курсов вариативной части рассчитаны на владеющих датским, шведским или норвежским языком как основным в объеме бакалавриата. Занятия ориентированы на углубленное изучение основного скандинавского языка; в вариативную часть включено изучение второго скандинавского языка, в том числе исландского, в сопоставительно-типологическом аспекте. Курс исландского для начинающих предлагается также, наряду с другими европейскими языками, в качестве второго иностранного в базовой части программы. Вариативная часть состоит из нескольких модулей:
1. Лингвистика и теория перевода (лингвистические аспекты перевода, сопоставительная грамматика скандинавских и русского языков, стилистика скандинавских языков, переводческая интерпретация исходного текста).
2. Стратегии и тактики письменного и устного перевода.
3. Анализ и перевод различных жанрово-стилистических типов текстов, а также художественной литературы, что предполагает краткие курсы классической и современной скандинавской литературы. Таким образом, обеспечивается преподавание теории и практики перевода как «в лингвистическом разрезе — в связи с вопросом о характере соотношения двух языков и их стилистических средств», так и «в плоскости истории культуры и литературы» (Федоров А. В. Основы общей теории перевода. М., 1983; С.-Петербург, 2002, с. 16).

«Дневник Анны Франк», «Убежище», Холокост, Р. Райт-Ковалева, И. Эренбург, язык-посредник.

«Дневник Анны Франк» (Anne Frank) был опубликован на нидерландском языке в 1947 г. и международная общественность сразу признала его важным человеческим документом и обвинительным актом нацизму. В 1950 г. был опубликован его перевод на немецкий, в 1951 — на английский, вскоре последовали переводы на французский, итальянский, испанский и др. На русском языке «Дневник» вышел лишь в 1960 г. в переводе Р. Райт-Ковалевой, с предисловиями И. Эренбурга и А. Ромейн-Ферсхор в издательстве «Иностранная литература». Эта публикация стала одним из первых признаков «оттепели». Примечательно, что само слово «оттепель» также связано с именем Эренбурга. При анализе текста выясняется, что перевод 1960 г. практически полностью сделан с немецкого (пер. Аннелизе Шютц Anneliese Schuetz) и перенял из этого перевода множество неточностей, допущенных немецким переводчиком, такие как изменение грамматического времени, неумение распознать фразеологизмы и т. п. Тем не менее издание «Дневника» 1960 г. было очень важно для советских читателей, т. к. это был один из немногих опубликованных по-русски рассказов о катастрофе еврейского народа во Второй мировой войне. На основе «Дневника» московский композитор Григорий Фрид написал в 1969 г. оперу. В советское время «Дневник Анны Франк» не разу не переиздавался. В следующий раз «Дневник» вышел лишь в 1994 г., в переводе непосредственно с нидерландского М. Новиковой и С. Белокриницкой. В 2015 г. этот перевод вышел пятым изданием. История изданий и переизданий данной книги отражает изменения в нашей стране в отношении к документам и фактам.

Особенности перевода комиксов (на примере сопоставительного анализа комикса «Маус» Арта Шпигельмана на английском, немецком и русском языках)

Переводоведение, лингвистика текста, комикс как тип текста, междометия, комикс «Маус: рассказ выжившего».

Материалом исследования послужили тексты немецкой (1989) и русской (2014) версий известного комикса Арта Шпигельмана «Маус: рассказ выжившего», популярного графического романа, единственного комикса, ставшего лауреатом Пулитцеровской премии (1992), оригинал которого написан исходно на английском языке (1991). Комикс используется уже в курсах, посвященных изучению современной английской литературы, европейской истории и еврейской культуре. Помимо немецкого и русского он был переведен еще на 16 языков мира. Актуальность рассмотрения переводов комикса объясняется тем, что данный тип текста ранее еще не подвергался анализу как объект перевода. Непосредственным предметом исследования выступают междометия и способы их передачи в процессе перевода, поскольку данный класс слов является характерным маркером данного типа текстов. Проделанный анализ продемонстрировал, что передача междометий с английского на немецкий и русский языки осуществляется разными способами: с помощью имеющихся словарных эквивалентных соответствий или в случае отсутствия первых с помощью контекстуальных соответствий. Существенным изменениям подвергаются в первую очередь те междометия, где наблюдается языковая асимметрия между языком оригинала и перевода, например, при передаче авторских окказиональных междометий. Сопоставление средств передачи междометий в сопоставляемых языках в тексте комикса позволило также выявить наиболее типичные способы их передачи, а также приемы и трансформации, к которым прибегают переводчики в таких случаях. Разработанный подход к рассмотрению перевода комиксов представляется вполне перспективным для дальнейшего изучения.

Официальная речь, перевод, французский политический дискурс, текст, анализ дискурса.

Новогоднее обращение главы государства к народу является важной вехой политической жизни страны. Во Франции речь президента транслируется по телевидению 31 декабря в 8 часов вечера и продолжается, как правило, более 10 минут. Анализ новогодних посланий с точки зрения подготовки к переводу этих речей позволяет выделить повторяющиеся базовые элементы и вариативную часть. К базовым элементам относится прежде всего новогодняя «рамка» речи, включающая традиционное обращение к соотечественникам (Mes chers compatriotеs, Françaises et Français и др.), перформативную часть, то есть поздравление с Новым годом и пожелания, занимающие начальную и/или конечную позицию, а также традиционные для официального обращения президента к нации здравицы Vive la République ! Vive la France! Вариативная часть в каждом случае имеет свою структуру и определяется политической и социальной составляющими жизни государства. Переход от одного тематического фрагмента к другому маркируется, как правило, новым обращением к соотечественникам. С точки зрения языкового воплощения политических устремлений президента каждый год имеет свою доминанту или несколько распространенных в сфере политики в данный временной период выражений, которые могут представлять трудность для перевода.

Символическая функция языка, ассоциативный признак слова, эвристический потенциал высказывания, экспликация, внутренняя форма слова, валентность мысли, дифференциация дискурса.

Под символической функцией языка понимается способность слов вызывать ассоциации. Возникающие при восприятии слов ассоциации у разных людей не обязательно совпадают. Причиной этого обстоятельства является наличие индивидуальных особенностей у отдельного человека и данной референтной группы людей. Накладываясь на воспринимаемый текст, система ценностей реципиента, его интересы, знания, настроение формируют представление о ходе мыслей автора речи. В результате возникает дискурс слушателя, который не может быть эквивалентным дискурсу говорящего. Более того, дискурс отдельного слушателя тоже не является постоянной величиной, поскольку люди меняют взгляды, кругозор, приоритеты. Один и тот же текст для одного и того же человека будет символизировать разные вещи в разное время.
Цель нашей работы — доказать, что символический характер семантики речи может быть обусловлен национальной культурой, главными составляющими которой являются языковая система и история народа.
Сохранить эвристический потенциал высказывания и потребность в мысленной экспликации призвано метатекстовое сопровождение: сноски, примечания и т. д. Проблема заключается в том, что ограниченный по понятным причинам объем такого сопровождения едва ли будет достаточным. Добросовестно проделавший свою работу переводчик в состоянии передать фактуальную информацию и коммуникативную установку автора, но обеспечить сохранность символической функции исходного текста он по объективным причинам может лишь отчасти.

Виды лексико-семантических расхождений при переводе текстов английских газетных статей

Лексико-семантические расхождения; сдвиги; смещения; искажения; оценка качества перевода.

В настоящее время осуществляется большое количество переводов англоязычных статей, посвященных актуальным событиям, происходящим в мире. Как известно, при переводе текста с одного языка на другой невозможно добиться полной эквивалентности, чтобы текст на языке перевода воспринимался читателем так же, как и текст оригинала. Во многом это происходит из-за лингвистических особенностей исходного и переводного языков, культурных различий и других факторов, которые могут повлиять на конечный перевод. Однако нередко в переводах допускаются вольности, что приводит к расхождениям в значениях слова, в результате чего неточно выбранный эквивалент при переводе может исказить представленную в тексте информацию или по-иному воздействовать на читателя, введя его в заблуждение и вызвав неверные ассоциации. Таким образом, в работе исследуется актуальная проблема лексико-семантических расхождений, которые неизбежно происходят при переводе газетных текстов. В докладе рассмотрены тексты британских и американских газетных изданий и их переводы, а также произведен практический анализ лексико-семантических расхождений, возникающих при переводе. В результате анализа лексико-семантические расхождения делятся на три группы на основе следующей классификации: лексико-семантические сдвиги, смещения и искажения. В каждой из трех представленных групп расхождений определены подгруппы наиболее часто встречающихся лексико-семантических расхождений при переводе. Сдвиги, смещения и искажения в тексте могут повлиять на конечный перевод. Представленная классификация может быть использована для последующей разработки критериев оценки качества перевода газетных текстов.

Локализация, терминология локализации, метаязык локализации, индустриальный дискурс, научный дискурс.

Формирование метаязыка локализации осуществляется в ходе взаимодействия индустриального дискурса и разных направлений исследования практик локализации, включая переводоведение, межкультурную коммуникацию, человеко-компьютерное взаимодействие, кросскультурный менеджмент, маркетинговые аспекты локализации товаров и услуг. В зависимости от целей исследования локализация определяется как особый вид перевода, простое сочетание перевода и культурной адаптации, новая парадигма в переводоведении, особый вид межкультурной коммуникации, функция глобальной экономики или кросскультурного маркетинга и т. д. Индустриальный и академический дискурс локализации формировался вокруг базовых понятий, общих для всех видов локализации, таких как locale («локаль») (совокупность языковых, культурных территориальных, экономических, юридических, этических и т. д. факторов, определяющих характер локализации) или internationalization («интернационализация») (осуществление локализации/перевода с «промежуточной», культурно-нейтральной версии продукта). Такие термины, как transcreation, transrepresentation, versioning, cultural translation, cultural customization, rewriting, transediting, culturalization и т. д., активно используются как в научных исследованиях, так и в профессиональной и маркетинговой сфере локализации, имеют неопределенный объем значения и требуют систематизации и осмысления.

Когнитивная метафора, эпифора, диафора, эвристический потенциал, концептуализация, образная схема.

Когнитивная теория метафоры (2004, Lakoff), системность которой особо изучается нами в связи и исчислением эвристического потенциала, была бы неполной без указания тех критериев, по которым происходит разграничение типов метафор. Ключевые параметры метафоризации — это функция, форма словесного воплощения, вид метафоризируемых признаков, способ предикации признаков, «презумпция истинности», логичность развертывания образных схем (2014, Панкратова). Существует целый ряд вспомогательных «маркеров», сигнализирующих о том, что выбор метафоры носит познавательный, эвристический характер и сопровождается определенными когнитивными усилиями: 1) предваряющие уточняющие определения: the EMOTIONAL typhoon; 2) цепочка синонимичных атрибутов: Those people were all polished, smooth and glib; 3) кавычки и/или курсив: I’m merely stating so-called ‘facts’; 4) предшествующий уточняющий переспрос: these girls — What can I say? — flowered; 5) противоположная по смыслу ключевая метафора, которая отрицается в пользу более точной: He often used to say that life is a fountain; but to his infinite sorrow he has discovered that life is a rope, a long one, whose frayed end he is most assuredly at. Общее количество единиц-метафорических употреблений из той или иной предметной сферы составляет ее абсолютный мега-потенциал, мерой его продуктивности служит количество конвенциональных языковых выражений, кодирующих данную концептуальную метафору.

Сложные предложения с присоединительной связью в аспекте перевода

Использование в языке синтаксических структур с неясным грамматическим статусом всегда привлекает к себе особое внимание, поскольку их использование свидетельствует о подвижности и изменчивости грамматической системы в целом. Объектом рассмотрения в данной статье будет один из вариантов таких структур. Речь пойдет о способах перевода придаточных предложений с присоединительной связью (continuative clauses). В круг рассматриваемых явлений попадают те атрибутивные присоединительные придаточные, в которых в качестве антецедента выступает предшествующая предикативная единица. Например: Chimps can grow as big as you and me, which is something that most people do not realize.
Данные структуры представляют интерес с точки зрения перевода, т.к. они являются подчинительными по форме и сочинительными по значению. Как показывает анализ, на дискурсном уровне такие синтаксически структуры близки к сочинительным структурам, что, в результате, влияет на выбор способов перевода.
Можно выделить несколько синтаксических преобразований, к которым прибегают переводчики для передачи присоединительных структур. Итак, вышеназванные структуры в подавляющем большинстве случаев передаются при помощи сложносочиненных предложений, что подтверждает тот факт, что такие структуры относятся скорее к сочинительно-подчинительным. Кроме того, предложения с присоединительной связью могут передаваться при помощи сложноподчиненного предложения, членения, стяжения, употребления неличных форм глагола и вводного высказывания. Можно отметить, что переводчик стремится в первую передать дискурсивную функцию таких высказываний, а не их грамматическую структуру.

Mappa mundi, bruixoler и скиаподы, или к проблеме перевода картографических текстов

Историко-картографический текст, религиозная лексика,адаптация текста, учет стилистических особенностей, перевод топонимов и названий мифологических образов.

Перевод картографических текстов является интересным вызовом переводчику. Долгое время старинные карты являлись объектом режимного хранения. Они, по сути, не являлись предметом исследования. В последнее время ситуация изменилась. В России стали издаваться книги, атласы и сборники рукописных и старопечатных карт. Знакомясь с монографией М. Нурминен, мы познакомились со всеми этапами формирования географической карты, открыли для себя разные ее виды, увидели связи географических открытий, искусства, религии и литературы. Исследуя картографическую лексику, мы подразделили ее на несколько групп и предложили свой вариант перевода на русский язык. В частности, мы выделили следующие группы: 1. латиноязычная (mappa mundi, portolaani, bruixoler); 2. религиозную (pyhiinvaellus, Nooan arkku); 3. топонимы (Onnellisten saaret, Tana); 4. историческую (koggi,seinkartta,stadion); 5. профессиональную (sydnkeskiaika, kauppa-asema); 6. прецедентные имена ( Atles Catala, kirkkois Augustinus); 7. мифологические (oikumene, antipodi). Нормы стилистики финского языка, допускающие повтор мысли, тавтологию и т. д., неприемлемы для русского языка. переводчику приходилось менять структуру предложения, чтобы текст был понятен русскоязычному читателю.

Рекламные видеоролики, процесс озвучивания, закадровый перевод, дублирование, липсинг.

Ежегодно на российском телевидении демонстрируются десятки образцов игровых рекламных видеороликов со всего мира. Подобная продукция рекламной индустрии нуждается в адаптации под российского зрителя. Однако восприятие нами рекламной продукции напрямую связано с качеством перевода, так как успешный перевод и озвучивание рекламных роликов — это залог эффективного продвижения товаров и услуг среди людей всех возрастов.
Перевод игровых рекламных видеороликов имеет свою специфику и сочетает в себе элементы как письменного, так и устного перевода. Как правило, качественный профессиональный перевод опирается на сценарий, так называемый «скрипт», и на видеоматериал.
Что касается озвучивания, наряду с дублированием и закадровым переводом, выделяется, так называемый, липсинг (от англ. «lips» — губы и «sync» сокращение от «synchronization» — синхронизация). Это полная синхронизация звукового и визуального ряда. Как форма озвучивания игровых рекламных видеороликов, а также мультипликационных и художественных фильмов он стал невероятно популярен в последнее время. Данная статья посвящена актуальной проблеме перевода и озвучивания игровых рекламных видеороликов с липсинг-соответствием. В работе будут отражены основные технические и лингвистические трудности, возникающие при переводе и озвучивании игровых рекламных видеороликов, а также пути их преодоления.

Современные подходы к моделированию смыслового предпереводческого анализа научного текста

Изменившиеся условия взаимодействия между учеными в современном мире требуют от них переработки значительных объемов информации, представленной на разных языках.
В статье рассматриваются современные подходы к восприятию, анализу и моделированию текста с позиций лингвистического и когнитивного подходов (Е. Г. Баянкина, М. Я. Дымарский, В. Д. Табанакова, M. J. Adams, V. Evans, M. A. Just, W. Kintsch).
В работе приводится ряд моделей репрезентации знаний и методик работы с научным текстом отечественных и зарубежных авторов (Т. Н. Хомутова, О. И. Бабина, M. J. Adams, A. Collins, N. Dhieb-Henia). Выявлено, что важными составляющими при работе с текстом являются учет когнитивных процессов и четкие задаваемые алгоритмы, которые в проанализированных работах даны достаточно расплывчато, а исследования проводятся, преимущественно, в группах, где испытуемые являются носителями языка, или ограничиваются изучением отдельных концептов. Психологические исследования показывают, что в памяти человека сохраняется не просто материал его личного опыта, а смысловая информация, закодированная в семантической форме, и основной задачей понимания является не распознавание языковой формы, а понимание ее в конкретном контексте.
Автор предлагает разработанную модель смыслового предпереводческого анализа с целью адекватного извлечения информации из иноязычного научного текста. Постигая структуру текста с использованием разработанной модели и когнитивных схем, читатель переходит от уровня предложения на уровень дискурса и актуализации и обогащению ментальных структур за счет контекста. Данный способ моделирования способствует надежному адекватному размещению полученной информации в когнитивных ментальных структурах читающего и облегчает ее последующее извлечение.

Ложные друзья переводчика и социальный перевод (испанский, румынский и русский языки)

Изучение, социальный переводчик, медицинские тексты, испанский язык, румынский язык.

Изучению ложных друзей переводчиков (лдп) в близкородственных и неродственных языках уделялось достаточное внимание в работах зарубежных и отечественных лингвистов. Однако, как показывает переводческая практика, при переводе медицинских текстов с испанского и румынского языков на русский социальные переводчики постоянно сталкиваются с данной проблемой, несмотря на наличие словарей лдп. Процесс перевода, будучи всегда эвристичным, зависит от многих факторов, в частности, от лексического потенциала ЯП и ПЯ и «языковой» индивидуальности переводчика. Мы полагаем, что для формирования «языковой» индивидуальности переводчика необходимо продолжить исследования абсолютных и частичных лдп, учитывая культурный фактор. Следует рассмотреть причину возникновения ложных ассоциаций в сознании переводчика. Необходимо учитывать, что почти каждый случай перевода ложного эквивалента с иностранного языка на русский индивидуален. Обращение к лдп в двух романских языках поможет выявить основные тенденции поведения псевдоэквивалентных слов в речи, а также их особенности при переводе с испанского или румынского языков на русский. Полученные данные и материалы могут быть использованы при обучении социальному переводу с испанского и румынского языков на русский язык для бакалавров и магистров университета.

Риторика, перевод, инвариант перевода, Набоков, «Дар», Л. Стерн «Сентиментальное путешествие».

Выбор переводческой стратегии между склонением на нравы и максимальным достижением эквивалентности, в конце концов, — это выбор времени. С одной стороны, если мы говорим о сфере искусства и художественной литературы, то наше время характеризует интерпретационный произвол, самовыражение за счет автора оригинального произведения. Но с другой стороны, можно утверждать, что настоящий момент требует перевода скорее эквивалентного, чем «по впечатлению». Дело в том, что эпоха глобализации условием выживания современного человечества делает взаимопонимание культур и налаживание общения представителей разных культур при сохранении их культурной идентичности. Понимание ценностей другой культуры через переводы текстов этой культуры является одним из путей установления понимания. Также следует отметить, что осведомленность современного человека о многокультурности мира и готовность принять этот факт, делает установку на эквивалентность перевода приемлемой. Одним из главных условий достижения в итоге эквивалентности перевода является способность переводчика адекватно интерпретировать содержание исходного текста, выделять его инвариант: главные идеи/образы, способы их вербального выражения, развития, выдвижения. Это риторический аспект речи, состоящий в ее (речи) орудийности (А. Ф. Лосев). В докладе будет представлен метод декодирования смысла оригинального текста и кодирования смысла текста перевода, основанный на методе классической риторики и дающий возможность анализировать и синтезировать продвигаемые текстом идеи/образы, их структуру и способы продвижения. Теоретические положения иллюстрируются примерами из переводов романов В. Набокова «Дар» и Л. Стерна «Сентиментальное путешествие по Франции и Италии».

О переводе устойчивых выражений (терминологических сочетаний) в текстах научных диссертационных исследований (лексические проблемы перевода)

Терминологические сочетания, перевод, научная традиция представления работы.

Выявление и описание трудностей перевода представляет собой одну из многочисленных задач теории и практики перевода. В докладе рассматриваются лексические проблемы перевода терминологических сочетаний при переводе диссертационных исследований, выполненных на русском языке, на английский язык. В связи с процессами глобализации и, в частности, интеграции российского образования и российских научных исследований в мировое научное и образовательное сообщество проблема перевода научных исследований представленных на русском языке на английский язык становится как нельзя актуальной. Актуальность указанной проблемы также определяется тем, что Санкт-Петербургский Университет получил право присуждать собственные научные степени, в связи с чем изменились требования к представлению материалов диссертационных исследований. Одним из требований является обязательное представление исследования на двух языках, русском и английском. В силу существующего различия в традициях представления научных исследований существует ряд терминологических сочетаний, которые обязательно присутствуют в работах, представленных на русском языке, и отсутствуют в англоязычных исследованиях. Речь идет, прежде всего, о таких терминологических сочетаниях как: актуальность исследования, предмет и объект исследования, задачи исследования, теоретическая и практическая научная новизна исследования, задачи исследования, положения, выносимые на защиту. В результате проведенного анализа англоязычных диссертационных исследований было выявлено отсутствие указанных разделов, что объясняется различием в научных традициях написания работ. Проведенный анализ переводных исследований (с русского на английский) и анализ словарных дефиниций позволяет предложить варианты перевода указанных терминологических словосочетаний.

Терминологические коллизии в правовом поле как проблема юридического перевода

Юридический перевод, термин, право, проблема, английский язык, терминологический, неурегулированность.

Междисциплинарный характер юридического перевода. Юридический перевод ­— один из вопросов лингвоправового пространства, рассматриваемых в рамках юрислингвистики, объектом изучения которой являются взаимоотношения языка и права. При этом юридический перевод сам находится на междисциплинарном стыке между правом, лингвистикой и переводоведением, где неизбежно возникают терминологические и иные проблемы.
Общность проблем права и юридического перевода: терминологические нестыковки и терминологическая неурегулированность. Налицо несоответствия между терминологией международных договоров с участием РФ и терминами современного российского законодательства. Так, существует терминологическая коллизия между Парижской конвенцией по охране промышленной собственности и Гражданским кодексом РФ (на примере терминов фирменное наименование и коммерческое обозначение с вариантами их перевода на английский язык). Неурегулированность терминологического аппарата характерна для арендного законодательства (на примере терминов обеспечительный платеж, обеспечительный взнос, страховой депозит, гарантийный платеж, гарантийный депозит и др.).
Влияние изменений в законодательстве на переводческую практику.Изменения, вносимые в нормативные акты, влияют на переводческие решения и заставляют корректировать ранее устоявшиеся межъязыковые терминологические соответствия.
Механизмы корпоративного права в переводе с английского и на английский до и после реформы гражданского законодательства РФ. Данный вопрос будет рассмотрен на примере терминов break-up fee, indemnity, representations and warranties и плата за отказ от договора, компенсация имущественных потерь и заверения об обстоятельствах.

Рекламные слоганы, перевод, лексические трансформации, экспрессивность.

При переводе рекламных текстов, цель которых воздействовать на потребителя, перед переводчиком встает задача передать смысл, не снижая эмоциональной 
окрашенности использованных языковых средств. В разных языках у одного и того же слова может различаться смысловой объем и различаться сочетаемость слов, что вынуждает переводчика использовать соответствующие переводческие приемы.
В современной лингвистике существует несколько классификаций переводческих трансформаций, представленных В. Н. Комиссаровым, Л. С. Бархударовым, Ж. Дарбельне (Jean Darbelnet), Ж.-П. Вине (Jean-Paul Vinay), В. Е. Щетинкиным и др. Наиболее полно сравнительный анализ предлагаемых исследователями приемов перевода, представлен в работе К. И. Ковалевой, который показал основные группы используемых переводчиком приемов: лексические, грамматические и стилистические [К. И. Ковалева, 2001, с. 38–39].
Каждый язык обладает своей собственной лексической системой, которая включает в себя словарный запас языка. Любое слово представляет часть лексической системы языка. Разница в смысловом объеме слов является одной из причин того, что переводчику требуется прибегать к лексическим трансформациям.
Проведенный анализ показал, что лексические трансформации при переводе французских рекламных слоганов возможно классифицировать по форме и по содержанию. Их использование необходимо для достижения адекватного перевода и сохранения той экспрессивности, которая характерно для данного дискурса. При этом следует отметить, что на выбор трансформаций влияют не только языковые средства, но и сама личность переводчика.
1. Ковалева К. И. Оригинал и перевод: два лица одного текста. — М.: ВЦП, 2001. — 98 с.

Реализация речевой стратегии дискредитации оппонента в политическом агитационном  дискурсе США и ее отражение в переводе (на материале предвыборных дебатов 2016 г.)

Политический дискурс, предвыборный дискурс, речевая стратегия дискредитации, речевая тактика, коммуникативные ходы.

Президентская кампания образца 2016 г стала одной из самых громких, дерзких и скандальных в истории США. 
Телевизионный формат предвыборных дебатов в США (именно они послужили материалом для настоящей статьи) предполагает постановку ведущим и последующее обсуждение кандидатами тех вопросов, по которым у претендентов на пост Президента наблюдаются наиболее острые разногласия. Кандидаты стремятся продемонстрировать оппонента в невыигрышном свете, очернить и дискредитировать его. Таким образом, основную дихотомию предвыборного дискурса не раз демонстрировал ведущий дебатов Chris Wallace: «Why are you right and your opponent wrong?» — я прав, а мой оппонент — нет, то есть стратегия само-презентации и дискредитации.
Анализ предвыборных дебатов кандидатов на пост президента США Х. Клинтон и Д. Трампа позволил выделить следующие основные тактики реализации стратегии дискредитации:
1) тактика обвинения;
2) тактика оскорбления;
3) тактика издевки;
4) демонстрация некомпетентности оппонента;
5) тактика запугивания.
Приведенные выше тактики, в свою очередь, реализовывались с помощью определенных коммуникативных ходов, к числу которых можно отнести критику аргументов оппонента, описание негативных последствий потенциальных действий оппонента, использование имен с выраженным резко негативным отношением к ним, предположительно имеющим связь с оппонентом и другие.
Что касается отражения стратегии дискредитации и реализующих ее тактик и коммуникативных ходов при переводе на русский язык, необходимо отметить, что ввиду значимости данной стратегии реализующие данную стратегию языковые средства практически всегда передавались в полной мере. Оной из основных потерь в процессе реализации данной стратегии в процессе перевода предвыборных выступлений на русский язык явилась потеря экспрессивности.

Перевод терминов; идеоспецифическая лексика; перевод названий административно-территориальных единиц, органов государственной власти, академических и ученых степеней.

В переводческой традиции существуют существенные колебания при переводе терминологических единиц, означающих названия административных-территориальных единиц (регион, край, область), органов государственной власти (Конституционный Суд, районный суд), юридических форм предприятий (закрытое акционерное общество, индивидуальный предприниматель), названий академических и ученых степеней (бакалавр, кандидат наук) и ряда других реалий. Так, например, термин область в русском языке может быть переведен на французский как oblast’, région, district. Подобные колебания наблюдаются во многих языковых переводческих парах. Таким образом, оказывается нарушенным базовый принцип единообразия при переводе терминов.
Чтобы решить эту проблему и выработать единую стратегию перевода, следует, вероятно, сначала определить специфику этого пласта лексики. Особенностью единиц, входящих в эту категорию, является то, что источником их определения, как правило, служат не словарные дефиниции, а нормативные акты — законы, кодексы и т. д. Другой особенностью данной терминологической группы является то, что эти термины, как отражающие явления национального характера, обладают узко-специфическим значением, часто связанным с историческим контекстом данного общества. На этом основании единицы такого типа были выделены нами в категорию идеоспецифической лексики.
 Идеоспецифичный характер такой лексики сближает ее с безэквивалентной лесикой или с именами собственными, что приводит к тенденции не переводить, а транслитерировать подобные термины (canton — кантон; область — oblast’; бакалавр — bakalavr). Противоположная тенденция заключается в использовании в языке перевода термина, обозначающего реалию более-менее аналогичную той, которая стоит за термином в языке-источнике.

Военный перевод как подвид информативного перевода. Смысловые и структурные аспекты определения

Военный перевод, информативный перевод, лингвопоэтика, жанрово-стилистическая классификация, лингвориторика, смысловой, структурный, поэтический, риторический, языковой, уровень.

Разграничение художественного (литературного) и информативного (специального, прагматического) типов перевода строится на основе анализа функциональной и коммуникативной направленности текстов, подлежащих переводу. Жанровый критерий, который лежит в основе деления перевода на художественный и информативный, в значительной степени формален, так как на первый план выдвигаются внешние характеристики функциональных видов перевода. Высшая функциональная задача военного перевода на смысловом уровне — достичь коммуникативного соответствия. Задача культурного переосмысления текста на ПЯ не стоит. Соотношение структурных уровней лингвориторики и лингвопоэтики таково, что лингвориторика оперирует различными элементами языка (лексическими, грамматическими). Лингвопоэтика ориентирована на адаптирование текста к культуре. Через поэтическую функцию отражается жанровая, стилистическая и художественная выразительная специфика текста, что определяет функциональную окраску всех единиц и элементов перевода.
Перевод опирается на выполнение преобразований не только на риторическом, но и на языковом уровне. В рамках смысловых и структурных критериев перевода мы понимаем военный перевод как перевод, осуществляемый в соответствии с «лингвориторическими» принципами построения текста, но без учета лингвопоэтической функции, естественным образом свойственной любому тексту. Прагматические задачи речи в когнитивном и коммуникативном аспектах выходят на первый план, в то время как в лингвостилистическом плане военный перевод обладает лишь формально-общими стилистическими и жанровыми совпадениями.

Терминологическая интерференция и культурный код специальных текстов

Терминологическая интерференция, междисциплинарная и межъязыковая омонимия, культурный код, научный термин, калькирование, терминологический узус, однонаправленный характер перевода.

Культурный код современного научно-технического сообщества в настоящее время занимает особое место в современном поликодовом пространстве. Изначально он характеризовал знаковую систему, набор образов и стереотипов достаточно узкого круга людей, объединенных общими профессиональными интересами. С развитием информатизации современного общества происходит диффузия специальных терминов, особенно относящихся к области информационных технологий, междисциплинарная и межъязыковая омонимия, смешение кодов. В условиях, когда основная масса терминов формируется в англоязычном пространстве, они проникают непосредственно в другие языки, в том числе, в русский, минуя стадию перевода. Возникает специфическое пространство терминологического узуса, при котором основную массу общеупотребительной лексики в рассматриваемой сфере составляют прямые заимствования, а скорее даже кальки. При этом данные лексические единицы очень успешно выполняют коммуникативные задачи, составляя корпус активных и долго живущих неологизмов в русском языке. Особую роль в данном процессе играет полисемия, причем процесс развивается по одинаковому сценарию в целом ряде отраслей, но наиболее ярко он выражен именно в сфере информационных технологий. Слово в одном из своих значений начинает употребляться как термин и при многократном повторении это значение начинает восприниматься как основное. Далее остальные значения слов, в том числе, и прежде всего, значение, исторически бывшее основным, перестают использоваться, и при переводе с английского языка на русский используется только терминологический неологизм, в результате чего возникают парадоксальные ситуации, переводческие казусы, и перевод перестает быть эквивалентным. Подобная терминологическая интерференция закрепляет однонаправленность перевода.

Когнитивный анализ переводных текстов: вариативность интерпретации как показатель языковой этноспецифичности

Когнитивный анализ, переводные тексты, языковая этноспецифичность, японский язык, интерпретация, языковое конструирование.

В докладе будет проанализирован метод когнитивного анализа текста на примере переводов на японский язык художественных текстов классической и современной русской литературы. Подобный сопоставительный анализ грамматических и синтаксических ресурсов художественных текстов дает возможность для более полного понимания особенностей авторской интерпретации языковых явлений и механизмов репрезентации представлений о мире в разносистемных языках. В основе такого анализа лежат общие постулаты когнитологии о взаимодействии человека с окружающей действительностью в языковом пространстве и способах конструирования мира. Полученные результаты исследования параллельных переводов позволяют сформулировать критерии этноспецифичности языкового материала и, соответственно, продемонстрировать на примере японского языка такие национально-специфические фрагменты японской языковой действительности как, например, субъектно-объектные отношения, а также охарактеризовать одушевленность и пассив как категории, обуславливающие особое мировосприятие носителей японской лингвокультуры.

Лингвоправовая и культурологическая личность переводчика в сфере юриспруденции

Перевод, правоведение, лингвистика, межкультурная коммуникация, междисциплинарность.

Основная задача переводчика в сфере юриспруденции заключается в сравнительно-сопоставительном анализе разных национальных правовых систем и их правовых феноменов, которые вызывают трудности и коллизии в процессе перевода, сравнивая юридическую природу этих правовых систем с учетом истории, традиции, культуры, менталитета. Именно в решении переводческой задачи проявляется характер многогранности и компетентности лингвоправовой и культурологической личности переводчика, поскольку он сталкивается с отсутствующими правовыми явлениями в отечественной правовой системе и неизвестными ему реалиями зарубежного права.
Как показывает практика, для решения данных вопросов необходим комплексный подход, требующий специальных знаний кросскультурной коммуникации в профессиональной сфере и соответствующий язык для специальных целей — язык права. Следует отметить, что к личности переводчика в сфере юриспруденции предъявляются повышенные требования, а именно — он должен разбираться в тонкостях вопросов лингвистики, юриспруденции, переводоведения и особенностях культуры того или иного народа, т. е. переводчик должен обладать качествами лингвиста, юриста и переводчика, и только комплексность этих знаний позволит ему успешно справиться с поставленной задачей.
Почему к переводчику предъявляются такие требования? Самостоятельно узкий специалист не в силах справиться с этой задачей: юристы не знают лингвистических тонкостей, а лингвисты не всегда понимают природу науки права. Поэтому в литературе заметна тенденция сотрудничества лингвистов и юристов. Междисциплинарная природа юридического перевода и практические потребности диктуют необходимость переводчику быть специалистом и в лингвистической, и в правовой компаративистике, и разбираться в вопросах тонкостей культурологии.

Окказионализмы и сленгизмы в пьесах А. П. Чехова и их английские переводческие соответствия

Окказионализм, сленгизм, переводческие соответствия, экспрессивный смысл.

В докладе рассматриваются способы перевода на английский язык окказиональной и сленговой лексики, обнаруженной в одноактных пьесах А. П. Чехова. Примерами такой лексики могут служить такие слова как мамочка, цыпочка, кикимора, куриная слепота, голубушка (как обращения пожилого мужчины к более молодому помещику), втюриться (как оглобля в чужой кузов), рассиропиться, разлимониться и т. п. Изучение способов передачи на английский язык подобных русских лексем и соответствующих конструкций с экспрессивным смыслом, включающих окказионализмы и сленгизмы, является интересной областью теории и практики русско-английского художественного перевода.

Способы передачи концепта ОБИДА на английский язык (на материале переводов пьес А. П. Чехова)

Переводоведение, русские эмотивные лексемы, английские переводческие соответствия, концепт «обида», пьесы А. П. Чехова.

Анализ вариантов переводческих соответствий эмотивных лексем в художественном тексте актуален и для лингвистической науки в целом, и для переводоведения. Переводы пьес А. П. Чехова на английский язык представляют собой идеальный материал для исследования.
В докладе рассматриваются английские переводческие соответствия (ПС) русских эмотивных лексем (ЭЛ), актуализующих концепт ОБИДА. В группу входят лексемы различной частеречной принадлежности ОБИДА, ОБИДЕТЬ, ОБИЖЕННО, ГОРЕЧЬ, ОГОРЧЕННЫЙ, ОГОРЧИТЬ.
Однокоренным русским ЭЛ группы ОБИДА соответствуют 19 ПС в переводных текстах, представляющие собой устойчивые обороты (16) — I’m offended, I’m fed up, It is bad luck, например: [(Лебедев Шабельскому) За что ты его обидел? (Иванов, с. 255)]
Вторую группу составляют английские ПС других ЭЛ, актуализующих концепт ОБИДА (огорчить, огорченный, в горьком раздумье, с горечью). ПС с сохраненным частеречным статусом явно преобладает (14): upset (4 словоупотребления), hurt (2), pained (2), distressed (2), annoyed (1) — dismayed. А ПС с измененным статусом (2) зафиксированы только для предложной группы В ГОРЬКОМ РАЗДУМЬЕ: bitterly (3 словоупотребления), [brooding] unhappily (1), например: [Варя (в горьком раздумье) (Вишневый сад, с. 639)].
Неравномерность распределения переводческих вариантов русских ЭЛ, актуализующих концепт ОБИДА и их многочисленность лишний раз подтверждают определенную проблему, с которой сталкиваются переводчики.
Чехов А. П. Собрание сочинений: в 12-ти т. М.: Гос. изд-во худ. лит-ры, 1963. Т. 9. (Пьесы). 711 с.

Контекстные факторы, обусловливающие нетривиальный выбор переводческих соответствий в английских переводах русской классики

В докладе рассматриваются нетривиальные переводческие соответствия, имеющие место в русско-английских переводах произведений Л. Н. Толстого и А. П. Чехова. Нетривиальными переводческими соответствиями (ПТ) считаются такие ПТ, при которых изменяется структурный или функциональный статус языковой единицы оригинала. Исследование проводится на материале семантически аналогичных ПТ русских и английских (1) личных и притяжательных местоимений, (2) финитных и нефинитных глагольных форм, а также (3) лексем с различными частеречными статусами. В переводных текстах при замене класса местоимений, например, при замене личного местоимения на притяжательное или нулевое анафорическое, возможна замена репрезентационного статуса семантически аналогичной связанной глагольной формы (например, смены нефинитной формы на финитную или наоборот). Также нередкой является смена частеречного статуса лексем оригинального текста, при которой, например, смысл исходного существительного оригинального текста в переводном тексте семантически передается глаголом, прилагательным или даже наречием. Такие нетривиальные случаи ПТ должны изучаться и способствовать лучшей подготовке литературных переводчиков.

Аксиологические прилагательные английских общественно-политических текстах в переводческом аспекте

Общественно-политический текст, аксиологическая лексика, коннотативное значение, теория перевода.

Важнейшей особенностью семантики аксиологических прилагательных является то, что их вещественное содержание часто не исчерпывается только денотативными и сигнификативными семантическими признаками, как это нередко имеет место у имен существительных и глаголов. Многие прилагательные включают также и коннотативный (оценочный или аксиологический) признак, который по-разному называется в специальной литературе: эмотивный, прагматический и субъективный. Наличие в семантике прилагательных субъективно-оценочных значений (и, в частности, коннотаций) обусловливает тот факт, что они обладают существенной прагматической нагрузкой в высказывании, передавая оценки, переживания, эмоциональные состояния авторов общественно-политических текстов. Можно выделить три основные группы атрибутивных групп: 1) прямая или косвенная характеристика // оценка персоналий и их групп, деятельности политических лидеров, а также понятий, связанных с человеческой деятельностью (мыслительной, речевой и т. п.); 2) характеристика реалий, в том числе стран и артефактов; 3) характеристика абстрактных понятий, а также обстоятельств, связанных с политикой и общественной жизнью. Полученные результаты анализа направлены на выработку у студентов факультета международных отношений навыков адекватного с семантической и прагматической точек зрения перевода конструкций с английскими коннотативными прилагательными.

Трудности перевода текстов по арктической тематике с английского языка на русский и с русского языка на английский

Тезисы появились в результате работы в качестве редакторов-корректоров над 2 номерами журнала на английском языке «Культура и искусство Арктики» (Arctic Art and Culture), насчитывающими 100 и 80 страниц. Оба номера состояли, как из американских, так и из переводных норвежских, финских, итальянских и русских статей. Объем проделанной работы позволил собрать материал для тезисов и доклада. Последний представляет собой попытку теоретического осмысления эмпирического материала, то есть тех трудностей, с которыми столкнулись редакторы-корректоры и переводчики.
Ниже перечислены некоторые из основных проблем.
Выбор политически корректной терминологии. Несмотря на то, что в документе Генеральной Ассамблеи ООН «Всемирная конференция по коренным народам» содержался термин indigenous peoples переводчики из агентства иногда использовали aboriginal peoples. Однако, по мнению Др. Пирс (Peers), научного сотрудника кафедры «Социальной антропологии» Абердинского университета, у прилагательного aboriginal есть негативное значение. Она также обратила внимание на тот факт, что в Канаде политически корректный термин — это First Nations. Проблема лексических соответствий у западных ученых при написании англоязычных статей и у русских переводчиков при переводе статей на английский язык (Antlers vs horns, caribou vs reindeer, roaming from place to place vs voyages with the deer herds).
 «Механический» перевод (Heterotopy vs heterotropy, radio broadcast vs radio transmissions, team building vs the formation of teams). 
Иллюстрация последующих трудностей, заняла бы слишком много места, поэтому представляется целесообразным просто их перечислить. Это повторы существительных, неиспользование синонимов и местоимений; ошибки во временах; русифицированный порядок слов в предложении.

Прагмасемантика прецедентных феноменов — фразеологизмов с топонимами в английском языке

Прецедентные феномены, фразеологические единицы, топонимы, переводческие эквиваленты, межкультурная коммуникация.

В докладе рассматриваются семантика и происхождение фразеологических единиц, включающих прецедентные топонимы, в современном английском языке. Данные ФЕ относятся к культурологическим фоновым знаниям и должны входить в словарный запас каждого переводчика. Относясь к эмоционально-экспрессивной лексике, такие прецедентные единицы могут выражать следующие смыслы: 1) неоправданно длинное путешествие: to travel to Birmingham by way of Beachy Head; 2) обладать даром красноречия: to kiss the Blarney stone; 3) крестный путь, мученичество: road to Calvary; 4) поступить решительно и бесповоротно: to cross/ pass the Rubicon; 5) умереть: to cross the Styx; 6) заниматься бессмысленными фантазиями: to build castles in Spain; 7) быть неспособным совершить что-то существенное: not to set the Thames on fire; 8) делать что-то бессмысленное: to carry coals to Newcastle / to cast water into the Thames; 9) по всему миру: from China to Peru; 10) Нн за что (не сделать чего-либо): not for all the tea in China и др. Большая группа ФЕ с прецедентными топонимами включает слово Dutch (как правило, это ФЕ с отрицательными коннотациями). В особую группу следует выделить ПЕ с топонимами, представляющие собой крылатые выражения. Они могут выступать в различных прагматических функциях и, в частности, выражать следующие смыслы: 1) отсутствие изменений к худшему: All quiet on the Western Front / All’s quiet along/on the Potomac; 2) абракадабра, галиматья; абсолютно непонятная вещь: It’s all Greek/ Chinese to me; 3) убежденность, уверенность в правоте: All Lombard street to a China orange; 4) неизбежность одного и того же результата: All roads lead to Rome; 5) аккуратность, опрятность чего-либо или кого-либо: All shipshape and Bristol fashion и др. Приводятся переводческие эквиваленты подобных ФЕ.

Способы перевода названий эпизодов англоязычных мультипликационных телесериалов, содержащих интертекстуальные включения

Интертекст, аллюзия, фразеологическая единица, переводческий аналог, переводческий эквивалент, фоновые знания.

В силу того, что заголовочному дискурсу присущ особый когнитивный потенциал (заголовок подготавливает аудиторию к восприятию основного текста), в названиях эпизодов англоязычных телесериалов часто используются экспрессивные средства, призванные возбудить интерес зрителя.
В число самых распространенных экспрессивных средств входят интертекстуальные включения, закладывающие базу для языковой игры, понять которую сможет только зритель, обладающий определенными фоновыми знаниями.
С точки зрения переводоведения подобные включения нередко представляют собой безэквивалентные единицы — аллюзии на культурно значимые феномены или фразеологические единицы (ФЕ), которые нередко подвергаются разнообразным преобразованиям, основанным на весьма характерных для английского языка явлениях омонимии и паронимии.
Это усложняет задачу, встающую при переводе англоязычных телесериалов на русский язык — подобрать для отражения языковой игры в названиях эпизодов такие единицы, которые вызвали бы эквивалентную реакцию у русскоязычной аудитории (которая, в случае с мультипликационными сериалами, включает в себя детей дошкольного и младшего школьного возраста, обладающих ограниченным набором представлений об иноязычной культуре).
Освещаемое в докладе исследование показало, что, работая с названиями эпизодов мультипликационных телесериалов, переводчик, как правило, отказывается от передачи языковой игры, основанной на аллюзивности, и предпринимает поиск переводческих эквивалентов и аналогов лишь в трети из рассмотренных случаев.

Проблема репрезентации национально-прецедентных феноменов в инокультурном контексте на примере перевода романа М. А. Булгакова «Мастер и Маргарита» на финский язык

Прецедентные феномены, национально-прецедентные феномены, прецедентная ситуация, прецедентное высказывание, прецедентное имя, финский язык, русский язык.

При переводе текста на иностранный язык необходимо не только передать его национальную специфику, но и правильно интерпретировать прагматику интертекстуальности, в связи с чем особые трудности возникают при переводе прецедентных феноменов.
За прецедентным феноменом всегда стоит некое представление о нем, которое делает все апелляции к нему коннотативно окрашенными и понятными собеседнику без дополнительных объяснений. Прецедентные феномены являются частью картины мира, они выступают маркерами социокультурной идентичности, так как способны активизировать в сознании представителей национально-лингво-культурного сообщества комплекс связанных с ними ассоциаций. В силу этого художественные произведения, в которых происходит апелляция к прецедентным феноменам, представляют наибольшие сложности при переводе из-за необходимости их адаптации не только с лингвистической, но и с социокультурной точки зрения, так как помимо очевидной лексико-грамматической трансформации текста (обусловленной структурным несовпадением языка оригинала и языка перевода) переводчику необходимо добиться прагматического воздействия на адресата, эквивалентного авторскому замыслу.
В романе М. А. Булгакова «Мастер и Маргарита» прецедентные феномены играют значимую роль в воссоздании национального колорита изображаемой эпохи, что создает определенные трудности для переводчика, вынужденного адаптировать оригинальный текст либо давать внутритекстовые пояснения к каждому прецедентному феномену, чтобы облегчить понимание романа финским читателем.

О различении понятий «реалия» и «безэквивалентная лексика» в переводоведении

Реалия, безэквивалентная лексика, межъязыковая асимметрия, межкультурная асимметрия.

Нечеткая грань между культурной и языковой составляющей в переводоведении отражается в расплывчатости некоторых важных понятий, в частности, представляемых терминами 'реалия' и 'безэквивалентная лексика', что легко проследить как в определениях этих терминов, так и в практическом или исследовательском обиходе их употребления. Следовательно, в теоретическом пространстве требуется уточнить концептуально-структурные характеристики как самих понятий, так и соответствующих терминов. Отсутствие определенности отражается, в частности, в использовании слова 'реалия' в качестве синонима выражения 'безэквивалентная лексика'. С концептуальной точки зрения, эти понятия относятся к принципиально разным подсистемам: безэквивалентная лексика является понятием лингвистическим, отражающим один из типов межъязыковой асимметрии, причем не обязательно связанным с культурным субстратом. Напр., именования цвета или формы могут различаться в разных языках, сочетаясь с разными образами, т. е. являют собой безэквивалентную лексику, но при этом сохраняют общую культурную составляющую, т. е. входят в одну и ту же межкультурную парадигму. Реалия является культурологическим понятием и отражает соответствующий тип межкультурной асимметрии.
Проблема состоит в том, что совпадающие по словарному соответствию наименования могут отражать не совпадающие (или не полностью совпадающие) реалии, т. е. входить в общую межъязыковую парадигму, но при этом принадлежать к разным культурным парадигмам. Это нередко осложняет ситуацию при переводе на язык-посредник, например, на международный английский язык, что особенно востребовано в международном научном обиходе, в частности, при переводе, а также создании отраслевых словарей и глоссариев.

Переводческий комментарий, адекватность, редактура, договор, авторское право.

Прежде всего в докладе обосновывается необходимость широкого применения комментированного перевода как наиболее адекватного для большого пласта художественных текстов и нон-фикшн. Наличие или отсутствие примечаний/пояснений, сделанных переводчиком и/или редактором, в тексте перевода во многих случаях имеет принципиальное значение. Однако повсеместная современная эдиционная практика не соответствует глобальной цели, которую в идеале преследует переводчик и его издатель. По разным причинам — финансовым, кадровым и пр. — из-за подобной политики в подавляющем числе издательств часть существенной информации, содержащейся в тексте оригинала, остается недоступной читателю. Плохо комментированный (а чаще вовсе не комментированный) перевод серьезных философских текстов, а также множества художественных (прозаических и поэтических) произведений старой литературы следует квалифицировать как неполноценный, не полностью передающий содержание оригинала. В докладе анализируется конкретный пример непрофессионального редактирования в процессе подготовки русского перевода «Литературы и науки» Олдоса Хаксли, а также юридический казус, связанный с выходом в печать этой книги в 2015 г. Переведенный на русский язык, этот важнейший поэтологический трактат, изданный крупнейшим российским издательством, содержит ошибочную информацию и непростительные смысловые лакуны. Более того, это издание, в том виде, в каком оно предстало перед читателем, не может не вызвать размышлений о плагиате в переводческой практике и о его возможных причинах. Судебное разбирательство, связанное с данным изданием и особенностями правоприменения закона об авторском праве, наглядно показывает подводные камни, поджидающие любого переводчика — как начинающего, так и опытного.

Перевод как точка отсчета: к вопросу каноничности художественных переводов

Перевод, художественный текст, каноничность, литературная традиция, Хемингуэй.

Доклад посвящен рассмотрению проблематики каноничности художественного перевода и условий формирования текстовой каноничности под влиянием социально-исторических и экономических условий, а также сложившейся литературной традиции. Общественные предпочтения одного из существующих переводов далеко не всегда обусловлены его художественным превосходством или близостью оригиналу. При этом последующие переводы произведений того же автора или литературного направления могут детерминироваться переводным текстом, получившим статус канонического в определенный период времени. Попытки сопротивления каноническому репертуару при этом могут подвергаться осмеянию или общественному осуждению. В качестве примера в докладе рассматриваются выполненные в середине XX в. переводы произведений Эрнеста Хемингуэя, получившие особый статус в русскоязычной культуре и повлиявшие на последующие переводы и публикации Хемингуэя в СССР. Доклад также уделяет внимание альтернативным переводческим трактовкам, ставшим попыткой деканонизации существующих общепризнанных переводов.

Лингвистические особенности перевода новелл О. Генри на русский и татарский языки

Перевод, стилистика, семантика, английский язык, русский язык, татарский язык.

В условиях современной глобализации, установления и развития межнациональных и межкультурных контактов и связей, особую актуальность и значимость в социокультурном контексте приобретают проблемы перевода с языка на язык. В то же время на сегодняшний день для каждого народа, проживающего на территории Российской Федерации, актуален вопрос сохранения родного языка как показателя идентичности, самобытности, культуры и традиций. Поэтому перевод произведений зарубежной литературы на татарский язык приобретает особое значение.
Перевод произведений зарубежной литературы на татарский язык интересен для исследования и в сфере того, что нередко перевод осуществляется не напрямую с языка оригинала на татарский язык, а через язык-посредник, в частности, русский. В связи с этим, сопоставительный анализ переводов коротких рассказов О. Генри выявляет немало случаев несовпадения семантических и стилистических особенностей оригинала и перевода (утраты образности, отказа от передачи игры слов, перевод нейтрального слова более экспрессивным и наоборот и т. п.). Как показал материал исследования, в русском и татарском вторичных текстах, на перевод оказали заметное влияние культурные особенности лексического и фразеологического состава названных языков. В переводах на татарский язык используются амплификации (добавления), значительно расширяющие контекст вторичного текста, приводятся уточнения (конкретизация).

Современная татарская поэзия в переводе на русский язык: к постановке проблемы

Современная татарская поэзия, перевод, оригинал, поэтика, читатель.

Целью данной работы является рассмотрение особенностей перевода татарской поэзии конца ХХ — начала XXI в. на русский язык; определение общих тенденций в практике перевода стихотворных текстов с татарского языка на русский на современном этапе.
Как показывает наше исследование в начале ХХI в. возрастает интерес к переводам с национальных языков, о чем свидетельствует появление многочисленных сборников переводов с татарского языка, выпущенных как в столичных издательствах (к примеру, «Антология новой татарской поэзии»), так и казанских (сборники переводов стихотворений Сулеймана, Мирзы, Ленара Шаеха и др.).
Анализ переводного материала позволяет прийти к следующим выводам:
1. Многие переводчики, работая по подстрочнику, подчиняют татарский стих законам русского стихосложения, не учитывают специфики татарских стихов.
2. Наиболее полно воссоздано своеобразие оригинальных текстов в переводах поэтов-билингвов. Некоторые татарские поэты переводят сами свои стихотворения на русский язык. К примеру, Сулейман (Сулейманов Джавдет Шевкетович) как в оригинальном творчестве, так и в переводах уходит от привычных образов и хрестоматийных метафор при обращении к вечным темам, стремится через новые образные выражения раскрыть сложные культурные коды, что порождает удивительную фактурность его произведений.
Существенно отличается качество переводов в сборниках, где представлены переводы, выполненные с оригинала, и созданные по подстрочнику. Анализ переводных произведений позволил прийти к выводу о том, что современные переводчики находят интересные формы в русском языке для адекватной передачи поэтики татарского стиха, однако многие образцы татарской лирики оказываются трудно переводимы на другие языки.

Для переводчика сонеты Шекспира всегда представляли особую сложность. Здесь неизбежно и остро встает и проблема авторства (знаменитый «шекспировский вопрос»), и проблема адресата, и стилистическая сложность и неоднозначность самих текстов. В зависимости от трактовки этих вопросов разные переводчики по-разному подходят к переводу сонетов (С. Маршак, А. Финкель, С. Степанов). Один и тот же сонет у одного переводчика может быть адресован мужчине («белокурому другу»), а у другого женщине («смуглой даме»). Кроме того, у шекспироведов, а вслед за ними и переводчиков, нет согласия по поводу тех чувств, которые мог испытывать автор сонетов к белокурому юноше — гиперболизированную в стихах дружбу или все-таки настоящую любовь.
Новый перевод сонетов, выполненный А. Либерманом и снабженный предисловием и комментариями, делает позицию переводчика вполне очевидной. Либерман трактует сонеты, обращенные к юноше, как выражение любовной страсти. Кроме того, он делает попытку передать в русском тексте ту игру слов, те непристойные каламбуры, которые остались не переданными у других переводчиков. И наконец, анализируемый перевод отличается особой экспрессией, стремлением сделать стихи Шекспира эмоционально более понятными читателю. При этом Шекспир остается Шекспиром, классиком — но не опустившимся до современного читателя, а приблизившимся к нему.

Способы интеграции диалекта кокни в текст книги П. Акройда «Лондон: Биография»: особенности перевода и читательской интерпретации

Литература Великобритании, Питер Акройд, кокни, диалект, перевод, интерпретация художественного текста, псевдодокументальный текст, взаимовлияние национальных культур, историко-культурный контекст.

«Лондон: Биография» П. Акройда представляет собой «псевдодокументальное» художественное произведение. При описании образа-персонажа «Лондон» автор использует ряд лексико-стилистических приемов для создания эффекта научно-исторического повествования. Перевод текста на русский язык опубликован без главы о диалекте кокни, что нарушает целостность авторского замысла и композиции. Очевидно, это связано с трудностями, возникшими при переводе и публикации художественного текста особого типа, включающего в себя не типичное для художественно-публицистической литературы использование элементов диалекта.
В докладе показаны практические особенности выполнения перевода не переведенного ранее фрагмента произведения, которые включают в себя работу с элементами научного и исторического дискурса, цитатами из литературных и публицистических источников, диалектизмами кокни и др.
Предложены возможные варианты доступной презентации диалекта кокни читателям различной степени подготовки к восприятию современного художественного текста. Обсуждаются возможные приемы и стилистические эквиваленты, передающие образность авторского подхода к метаописанию лондонского диалекта как речевой характеристики персонажа-Лондона, созданного П. Акройдом в произведении нового типа.
Традиционное частичное сглаживание перевода сленга и диалектизмов неприменимо, поскольку лексика такого типа в данном случае не вписана автором в динамический сюжет или речевую характеристику привычную в художественной литературе XIX–XX вв., используется фрагментарно, вне ситуативного контекста, в форме цитаты или переложения источника. В докладе представлены возможности применения различных литературоведческих и переводческих решений для полной публикации текста произведения на русском языке.

«Песнь о Нибелунгах», принципы поэтического перевода, А. Н. Баженов, Д. Д. Минаев, М. И. Кудряшев, Ю. Б. Корнеев.

В предлагаемых «Тезисах» рассматривается история восприятия и переводов на русский язык героической поэмы «Песни о Нибелунгах», оказавшей сильнейшее влияние на европейскую культуру XIX и ХХ вв.
Знакомство с Нибелунгами для образованного русского читателя началось с 40-х гг. XIX в. с журнальных статей, содержащих прозаические полупереводы-полупересказы или изложения содержания поэмы. С 50-х гг. Песня становится предметом университетского преподавания (Ф. И. Буслаев, А. Ф. Вельтман, Т. Н. Грановский, П. Н. Полевой и др.) О поэтическом переводе Песни думал уже В. А. Жуковский. Первые переводы фрагментов поэмы принадлежат А. Н. Баженову и Д. Д. Минаеву.
Полный перевод Песни размером подлинника принадлежит ученику А. Н. Веселовского — М. И. Кудряшеву. Сверкой текста перевода с оригиналом занимался Ф. А. Браун. Перевод был отмечен Пушкинской премией. С разбором перевода выступил А. П. Кирпичников.
Второй полный перевод выполнен Ю. Б. Корнеевым. Положительную рецензию на него подготовил А. В. Федоров. Художественные достоинства нового перевода были на лицо, однако содержательная сторона нашла резкого критика в лице А. Я. Гуревича, сравнившего переводы Кудряшева и Корнеева. Полемический настрой статьи Гуревича был приглашением к широкой дискуссии о принципах перевода средневековых текстов, о допустимости смещения смысловых акцентов (искажении картины мира) ради достижения художественной выразительности.
В отечественной практике перевод зачастую полностью заменяет собой оригинал. Специфика иных культур, эпох и эстетических сознаний при таком подходе нивелируется. «Добросовестные переводы», по мысли Д. С. Лихачева, не являются заменой гениального произведения, но они открывают в нем «что-то новое, не замеченное предшествующими» и приглашают «к чтению подлинника».

Использование англицизмов и их функционирование в русском языке на примере разновременных переводов XVIII–XIX вв.

Англицизмы, разновременные переводы, сравнительно-сопоставительный анализ, ассимиляция, заимствованная лексика.

Взаимодействие языков находит выражение на уровне проникновения новых понятий, явлений действительности и, следовательно, новых номинаций. Исследование заимствованной и иноязычной лексики в переводах сегодня активно развивается в работах: Е. Э. Биржаковой, С. В. Виноградова, Н. В. Габдреевой, Н. К. Гарбовского, О. Н. Горошко, А. И. Дьякова, А. К. Казкеновой, А. А. Стрельцова, М. С. Трещиной и др.
В настоящей работе исследуется появление и развитие англицизмов в русском языке на материале разновременных переводов, выполненных в период XVIII–XIX вв. и оригинальных произведений английских писателей и поэтов. Автором исследования изучены основные тенденции функционирования англицизмов в русском литературном языке, частота использования лексики англоязычного происхождения в русской переводной литературе на протяжении XVIII–XIX вв., а также особенности ее ассимиляции путем сравнительно-сопоставительного анализа.

Перевод английских глаголов речи на материале романов Дж. Роулинг

Перевод, глаголы речи, метафоры, звукоизобразительность, экспрессивная лексика.

С целью выявления тенденций в переводе экспрессивных глаголов речи с английского языка на русский и установления соответствий, английские глаголы речи, выбранные из текстов романов «Harry Potter and the Philosopher’s Stone», «Casual Vacancy» и «The Cuckoo’s Calling», относящиеся к трем различным литературным жанрам, были сопоставлены с соответствующими единицами в текстах перевода. Анализ переводов глаголов-метафор (cut off, explode, storm, etc.), ЗИ-метафор (bark, spit, thunder, pipe, etc.), и собственно ЗИ-глаголов (boom, gasp, splutter, moan, whimper) осуществлялся отдельно, с подсчётом общего числа глаголов, образность которых сохраняется в русскоязычном тексте. Сохранение образности предполагает использование звукоизобразительного или метафорического эквивалента, вне зависимости от конкретной выразительной природы исходного глагола. Прием замещения или замены образа без искажения смыслового содержания понимался как успешная передача художественного приёма автора. Анализ материала показал, что в переводе романа «Harry Potter and the Philosopher’s Stone» (346 единиц) образность сохранена на 59% (ЗИ — 65,7%; ЗИ-метафоры — 42,6%; метафоры — 35%), В переводе «Casual Vacancy» (312 единиц) степень сохранения образности составляет — 75% (ЗИ — 77%; ЗИ-метафоры — 66%, метафоры — 50%). В переводе «The Cuckoo’s Calling» (226 единиц) образность сохранена на 77% (ЗИ — 78%; ЗИ-метафоры — 70%; метафоры 63%) Таким образом, можно утверждать, что в английском языке существуют экспрессивные глагольные референты, не имеющие в русском языке постоянного денотативного соответствия. Такие глаголы обладают высокой зависимостью от контекста и представляют чрезвычайную сложность для перевода. При переводе на русский язык глаголы речи в среднем сохраняют выразительность на 70,3%.

Переводы, прототипы, новообразования. ассимиляция, особенности функционирования.

Известно, что для каждого исторического периода существуют тексты, наиболее ярко отражающие тенденции развития языковой системы. Так, для XVIII в. это были разновременные переводы, для XIX в. — художественная литература, а в настоящее время, по нашему мнению, таковыми являются тексты, созданные билингвами.
Объединяет их одно важное качество или свойство — языковое сознание их создателей совмещает в себе характеристики, лексикон, способы выражения значений двух языковых систем. Это означает, что степень билингвизма обусловливает явления и процессы, происходящие в сознании этих людей, что, несомненно, отражается на создаваемых текстах. В русском языке новейшего периода любопытным материалом для исследования с этих позиций служат произведения билингвов. Наш доклад посвящен роману «Париж, которого не знают парижане» Киры Сапгир. Обозначим некоторые отличительные особенности ее стиля:
1) постоянная этимологическая составляющая: идет ли речь о левобережных снобах bobo, или о покорении Маргаритой Наваррской супруга Генриха при помощи легендарного бри, или об особенностях приготовления foie gras и анафеме, которой предали ее яростные защитники природы;
2) нетранслитерированные элементы, которыми буквально испещрен роман. Тематика вкраплений весьма разнообразна;
3) новые для русского языка слова, заполняющие так называемые лакуны (мюроль, эпуасс, амбрэ, ремюаж, лупаннар, трифолау), которые отсутствуют в современных словарях иностранных слов. И наконец, французские нравы. Сведения о традициях и обычаях, особенностях повседневной жизни, то, что переводчики называют культурным фоном, который не фиксируют словари и учебники, однако без него невозможно себе представить жизнь и культуру Франции.

Межъязыковой вариативность при переводе, границы переводческой вариативности, сопоставительная стилистика, теория перевода, нарушение языковой нормы.

В статье предпринята попытка применить некоторые положения сопоставительной стилистики при переводе. При этом предметом сопоставительной стилистики признается установление соответствий между употреблениями функциональных единиц сравниваемых языков, межъязыковых вариантов при переводе. Решающее значение имеет определение границ межъязыковой вариативности, в пределах которых осуществляется выбор языковых средств при переводе, а также факторов, влияющих на выбор переводческого соответствия за границами переводческой вариативности с учетом/без учета норм литературного языка. Можно предположить, что факторами, определяющими границы переводческой вариативности, являются языковые нормы и узус принимающего языка и межъязыковые нормы, регламентирующие употребление функциональных единиц при переводе. Анализ проведен на примерах английских научно-популярных текстов и их переводов на русский язык.

Стилистическое разнообразие романа Ж. Кабре «Я исповедуюсь» и вопросы перевода

Каталанский язык, Жауме Кабре, перевод с каталанского языка на русский, художественный перевод, стиль художественного произведения.

При работе с художественным текстом в задачи переводчика входит передача не только сюжета и смысла произведения, но и его формальных особенностей, создающих индивидуальность написанного. Поэтому определение стилистических доминант авторского стиля — необходимый этап переводческого анализа текста, а их воспроизведение в иноязычном тексте — необходимое требование к переводчику. Трудность, но также и важность решения этих задач возрастает, когда речь идет о стилистически неоднородном произведении, каким является роман каталанского писателя Жауме Кабре (Jaume Cabr, 1947) «Я исповедуюсь» («Jo confesso», 2011, пер. на рус. яз. Е. Э. Гущиной, А. О. Уржумцевой, М. А. Абрамовой, 2015).
Сложный авторский замысел заставляет сюжет разворачиваться в нескольких странах и эпохах, которым соответствуют герои, обладающие различными социальными и личностными характеристиками, действующие в разнообразных ситуациях. Таким образом, факторами, формирующими стиль различных фрагментов романа, становятся время действия, место действия, личностные характеристики каждого героя; коммуникативные ситуации, в рамках которых действует герой. Анализ текста показал, что формальное выражение эти характеристики находят, прежде всего, в лексике и синтаксисе произведения. Следовательно, задачей переводчиков стало выявление и определение лексических и синтаксических единиц в каталанском тексте романа, позволяющих ассоциировать каждый фрагмент произведения с определенной эпохой, страной, типом героя и типом ситуации, а затем подбор соответствующих им лексических и синтаксических единиц русского языка, способных вызвать те же образы в сознании русского читателя. В докладе предполагается подробно описать этот процесс и обобщить полученный в ходе работы над переводом романа опыт.

Особенности перевода романа Марка Твена «Приключения Тома Сойера» на русский и татарский языки

Американская литература, Марк Твен, рецепция творчества, перевод, межкультурный диалог.

Творчество американского писателя Марка Твена (1835–1910) представляет несомненный интерес по сей день. Многие его художественные тексты неоднократно переводились на русский язык. При этом естественными представляются те изменения в содержании текстов, которые несомненно отражают принцип взаимовлияния, возникающий в переводческой практике. В рамках доклада исследуется история русской и татарской переводческой практики по отношению к творческому наследию писателя. Выявляются художественные особенности русских и татарских переводных текстов. Основное внимание в докладе уделяется переводу романа Марка Твена «Приключения Тома Сойера» на татарский язык, выполненному с языка оригинала и опубликованному отдельным изданием в 2003 г. В докладе рассматриваются основные структурные компоненты татарского переводного текста, способствующие реализации интеркультурного диалога. Текст на татарском языке сопоставляется с русским вариантом перевода данного романа с целью выявления влияния русской и татарской культурной переводческой традиции на рецепцию творчества Марка Твена.

Советская культурная политика в отношении художественного перевода во второй половине 1950-х гг.

В докладе предлагается рассмотреть некоторые изменения, которые происходили в советской культурной политике в преддверии и после ХХ съезда КПСС в отношении художественного перевода. В это время был возобновлен выпуск журнала «Иностранная литература», стал выходить ежегодный альманах «Мастерство перевода», большим числом публиковались переводы произведений современных «буржуазных» авторов. Было принято решение о создании при Литературном институте имени А. М. Горького Отделения художественного перевода и Всесоюзного научно-исследовательского кабинета, продолжилось обсуждение вопроса о не/присоединении СССР к Бернской конвенции, прошла встреча редакторов советских литературно-художественных журналов с редакторами западноевропейских журналов, перед Союзом писателей был поставлен вопрос о присоединении советских писателей к международной организации Пенклубов.
Все это и многое другое стало результатом изменений, произошедших в управлении культурой, и нашло свое отражение в документах эпохи. В своем докладе мы обращаемся к некоторым документам и исследуем подходы в отношении переводческой деятельности и публикаций переводной литературы после ХХ съезда.

Ритмические особенности киноперевода (на материале отечественных фильмов и их перевода на английский язык)

Ритм, стилистика, киноперевод, субтитры, межкультурная коммуникация, кинематограф.

Доклад будет посвящен актуальной в настоящее время лингвистической проблеме — переводу кинофильмов с использованием субтитров. Будут затронуты вопросы, касающиеся особенностей современного авторского кино в России, истории становления и развития киноперевода как самостоятельного вида перевода; также будут рассмотрены некоторые стилистические особенности перевода художественных фильмов с помощью субтитров. Особое внимание будет уделено анализу ритмичности в речи персонажей кинофильмов на фонетическом, морфологическом, лексическом, синтаксическом и семантическом уровне и способам передачи ритмичности при переводе. Материалом для доклада и источником примеров будет служить художественный фильм режиссера Константина Лопушанского «Роль», который был снят в 2013 г. и получил премию «Ника» и приз Московского международного кинофестиваля. Основной научной проблемой, которая рассматривается в докладе, является вопрос о том, считать ли субтитры неотъемлемой частью художественного фильма как произведения искусства или нет.

«Дон Жуан» Татьяны Гнедич: случай «патологического симбиоза» с автором

В докладе на основании материалов архива переводчицы Татьяны Гнедич (РО ИРЛИ. Ф. 810, архив проходит научно-техническую обработку) деконструируется известная, созданная в первую очередь Е. Г. Эткиндом в духе «оттепели», «притча» о переводе ею поэмы Байрона «Дон Жуан» (выполненном за два года 1945–1946 гг. в тюремной камере и опубликованном спустя более 10 лет) как о гражданском «подвиге» и явлении «творческой» («ленинградской») школы перевода, «посрамившем зловредную теорию буквализма», воплощенную переводе этой же поэмы Георгия Шенгели 1947 г. Микро-история, восстанавливаемая из автоописательных текстов Гнедич (дневников, писем, автобиографической лирики) открывает сугубо субъективный характер пережитого ею, вне переводческого (кроме старого перевода П. Козлова) и читательского контекста, опыта «патологического симбиоза» с переводимым автором, связанный с определенными обстоятельствами ее жизни: опробованным в недавнем блокадном опыте спасения себя посредством «графоманской» деятельности переписывания и перевода большого массива стихов; эволюцией ее собственной лирики — переходом от аморфной дневниковой наррации белого стиха к строгой форме октавы и сочинением (незаконченных и неопубликованных) автобиографических поэм «О пропавшем Дон Жуане» и «После „Возмездия“», сформировавших в ее поэтическом слухе своеобразный семантический ореол русской пятистопной октавы. Материалы работы Гнедич над переводом во второй половине 1950-х гг. с редактором Н. Я. Дьяконовой демонстрируют забвение переводчицей пережитого десятью годами ранее уникального опыта, что привело к потерям поэтического качества текста при его позднейшей переработке.

Фонографическая стилизация при передачи речи представителей высших слоев общества

Фонографическая стилизация, речь высших слоев общества, перевод, стилистика.

Основные признаки языка высших слоев общества — использование иностранных языков, абстрактной лексики и богатого вертикального контекста (аллюзии и цитаты), книжной, юридической лексики, лексики охоты. Она также характеризуется образностью, «театральностью», витиеватостью и эвфимичностью. На фонетическом уровне речь представителей высших классов характеризуется четкой артикуляцией звуков и правильностью произношения, тенденцией к монофтонгизации гласных. Кроме того она может характеризоваться, например, особым лексическим и грамматическим минимализмом и в то же время многочисленными повторами и «словами-паразитами». Фонографические компоненты стилизации речи аристократов представлены характерным для аристократии растягиванием звуков, ассимиляцией звуков в быстрой речи, объединением слов в единые фонетически-интонационные комплексы, что фонографически передается соединением слов и т. д. Фонографические средства, являясь важным компонентом изображения языка аристократии, представляют наибольшую сложность для передачи в переводе. Приемы, которые использую переводчики при передаче подобной речи, — опущение, компенсация на лексическом, фонетическом и синтаксическом уровне. При переводе же на русский язык речи представителей высших классов общества фонографические средства передать можно только в тех случаях, когда они выполняют пародийную функцию. В остальном фонографические средства не передаются, что можно считать закономерным следствием различия традиций изображения речи аристократов в англоязычной и русскоязычной литературных традициях.

К проблеме перевода драмы И. Светины «Надгробие для „Пекарни“» со словенского на русский язык

Данило Киш, «Надгробие для Бориса Давидовича», Могила для Бориса Давидовича, Иво Светина, «Надгробие для „Пекарни“», интертекстуальная драма, интертекстуальность, художественный перевод, словенская литература, сербская литература, постмодернизм, драма, Югославия, литература Югославии, литературный процесс, перевод со словенского языка, перевод с сербского языка.

«Надгробие для „Пекарни“» (2010 г.) И. Светины, «почти документальная драма» по определению самого автора, — пьеса о неудачной попытке постановки спектакля, основанного на новелле из романа сербского писателя Д. Киша «Надгробие для Бориса Давидовича» в экспериментальном Люблянском театре «Пекарня» в 1976–1977 гг. Это время ожесточенной дискуссии, развернувшейся вокруг романа: формально Киша обвиняли в плагиате, тогда как истинной причиной нападок была критика тоталитаризма, а следовательно — устройства Югославии. В пьесе И. Светина описывает репетиции, на которых герои в попытках понять образы героев Киша читают сам роман, цитируют труды Ленина, проводят параллели между сталинскими чистками и югославским Голим отоком. В данном докладе рассматриваются проблемы, с которыми столкнулись Е. Шатько, Е. Сагалович при переводе пьесы «Надгробие для „Пекарни“». Помимо игры слов, звукописи, имитации интонации актерской речи, передачи сленга и стилистически сниженной лексики, большую сложность вызвала необходимость сохранения интертекстуальных перекличек с романом Д. Киша, а также большого количества аллюзий на культурную жизнь как Словении, так и Югославии.

История и восприятие переводов «Евгения Онегина» Этторе Ло Гатто (1925, 1937) в итальянской культуре 1920–1930-х гг.

Евгений Онегин, перевод, Этторе Ло Гатто, итальянская славистика, Вячеслав Иванов, пушкинский юбилей 1937 г.

«Евгений Онегин» является одним из наиболее переведенных на итальянский язык русских произведений в XX в. (переводов всего 8, из них 3 в прозе, 5 в стихах). Наиболее значительный — перевод Этторе Ло Гатто, ставшего не только одним из первых переводчиков пушкинского текста, но и давшего в печать целых две версии «Евгения Онегина»: одну в прозе (1925), другую в стихах (1937).
Переводы Ло Гатто — не только дань основателя итальянской славистики любимому поэту, интерес к исследованию которого он сохранил до конца жизни, но и яркое выражение некоторых ключевых моментов зарождающейся в Италии славистики и ее роли в итальянской культуре. Первый перевод был выполнен в прозе, когда славистика делала свои первые шаги. Именно в этой перспективе и культурной среде цель перевода в намерениях переводчика была чисто информационной. Несмотря на это, перевод подвергся критике или, в лучшем случае, был встречен с безразличием, но вместе с переводом «Бахчисарайского фонтана» стал предметом горячего спора о поэтическом переводе между Ло Гатто и его коллегой Энрико Дамиани. Хотя Ло Гатто открыто заявлял о том, что ему недостает необходимых литературных способностей для выполнения поэтических переводов, он вновь вернулся к «Евгению Онегину» через несколько лет и попробовал свои силы в новом стихотворном переводе. Публикация перевода в 1937 г. совпала с годовщиной смерти Пушкина и стала вкладом Ло Гатто в празднование юбилея. На этот раз перевод был принят положительно. Этому способствовало хвалебное предисловие к переводу, написанное Вячеславом Ивановым, который поощрял и консультировал Ло Гатто во время работы. Именно в этом варианте пушкинский шедевр завоевал итальянского читателя.

«Песнь Песней» Соломона в переводах на идиш: проблема перевода и культурной адаптации (на примере перевода Иехоаша)

Библия, перевод, функциональные доминанты, стилистика, авторская стратегия, синтаксис.

Переводы библейских текстов имеют в истории культуры огромное значение. Как всякий перевод религиозного текста, перевод Библии ставит перед писателем сложную задачу. С одной стороны, перевод должен быть выполнен близко к тексту оригинала, чтобы не исказить сокровенный смысл, при этом важно сохранить не только буквальный смысл, но и форму, т. е. некие структурные доминанты текста, которые позволяют воспринимать его определенным образом. В то же время, переводчик не может абстрагироваться и от адресата текста. Он должен учитывать потенциальную аудиторию, на которую рассчитан перевод. В зависимости от того, что именно переводчик считает «доминантой» текста, результат получается разный.
В докладе будет рассмотрен перевод «Песни Песней» на идиш, принадлежащие перу Иехоаша (Соломона Блюмгартена (1872–1927)). В еврейской культуре, начиная с XVII в., существовала устойчивая традиция переводов библейских текстов (в еврейской традиции — текстов ТАНАХа) на идиш. Назначение таких переводов было, прежде всего, практическим — дать возможность людям, не владеющим древним ивритом и арамейским читать и понимать священный текст, который был частью религиозной практики. Начало ХХ в. ознаменовалось появлением большого количества «светских» переводов, причем в отличие от предыдущего периода, переводчиками становились не анонимные авторы-комментаторы, а известные писатели, такие как Менделе Мойхер-Сфорим, И.-Л. Перец, Иехоаш. Сегодня перевод Иехоаша считается классическим, но в свое время он вызывал немало вопросов и казался новаторским. В докладе будет предложена попытка рассмотреть некоторые стратегии перевода Иехоаша. Анализ функциональных доминант перевода показывает, что в основе подхода Иехоаша лежала прагматическая установка, ориентированная на некий культурный проект.

Особенности перевода литературы абсурда (на примере лимериков Э. Лира)

Литература абсурда, лимерики, Э. Лир, перевод литературы нонсенса, проблема перевода, восприятие литературы абсурда читателями разного возраста.

Лимерик — особенный жанр в английской абсурдной литературе; благодаря Э. Лиру в нем закрепилась определенная структура (в плане рифмы, содержания), которая, с одной стороны, помогает переводчикам создавать то, что традиционно считается лимериком, но с другой стороны, может помешать при переводе. В работе рассматриваются переводы лимериков Э. Лира четырех переводчиков — Г. Кружкова, М. Фрейдкина, Б. Архипцева и С. Шоргина. Ставятся вопросы: какими средствами пользуются авторы при переводе литературы абсурда, как добиваются комического эффекта? Стремятся ли они к наиболее точной передаче текста-оригинала? Можно ли вообще считать переводы лимериков именно переводами или они являются отдельными произведениями, «копирующими» английскую традицию? Также особое место занимает вопрос о внимании переводчиков к иллюстрациям Э. Лира, сопровождающим каждый лимерик в его «Книге Нонсенса» («Book of Nonsense»). Во второй части работы автор рассматривает вопрос о читательском восприятии литературы абсурда: был проведен опрос среди взрослых и детей с целью определить, во-первых, тексты кого из переводчиков являются самыми смешными, по мнению респондентов, и, во-вторых, на что обращают внимание читатели, когда сталкиваются с такого рода литературой.

Построение переводческой модели  с опорой на языковые антиномии В. фон Гумбольдта

В трудах выдающегося языковеда В. Фон Гумбольдта (1767–1835, Humboldt) содержится целый ряд идей, которые могут быть положены в основу современного переводоведения. Это касается обозначенной им проблемы непереводимости, вопроса о соотношении количества синонимических вариантов в языках оригинала и перевода, передачи в тексте перевода историзмов, архаизмов, заимствованной лексики. Проблема восприятия работ Гумбольдта в аспекте науки о переводе, практически, не ставилась, что обеспечивает настоящему исследованию актуальность, а его выводам научную новизну. Предлагается использовать языковые антиномии о речи и понимании, о языке и речи, об объективном и субъективном, а также выделенную нами в труде Гумбольдта «О мышлении и речи» («Über Denken und Sprechen») антиномию разъединения и слияния в качестве инструмента перевода. Построение новой переводческой модели разъединения и слияния происходит с опорой на антиномии Гумбольдта с целью актуализации переводческих интерпретаций при наличии текстового многосмыслия. Предлагаемая модель перевода включает в себя ряд этапов: первичное разъединение и слияние, вторичное разъединение и новое слияние. На первом этапе переводчик вычленяет сложные с точки зрения смысла участки текста и анализирует их. Второй этап предполагает объединение близких по смыслу выделенных частей текста. На этапе вторичного разъединения из смысловых групп выделяются те языковые элементы, которые требуют специальной работы со словарем с учетом своеобразия языка и мышления автора текста и носителей языка оригинала и перевода с тем, чтобы подобрать наиболее точные оттенки смысловых значений. Стадия нового слияния необходима для ввода переведенных языковых единиц в текст перевода с возможностью сохранения оттенков смысловых значений оригинала.

Перевод, сетевой анализ, компетентность, личностно-деятельностный подход, модуль.

Важной задачей для поддержания и сохранения российских традиций обучения переводу представляется создание общей теоретической платформы для переводческих вузов и факультетов. Новое направление структурного подхода — анализ социальных сетей, — исследует взаимодействие между социальными объектами в сети и позволяет подойти по-новому к модели перевода, которую традиционно представляли в одной плоскости, линейно. Сеть позволяет моделировать как процесс перевода, так и процесс обучения переводу с позиции информатики и социологии, создавать новое образовательное пространство, новый тип социальной коммуникации [Гавриленко Н. Н., 2016].
Важным для создания обучающей платформы представляется такая характеристика сети как ячеистость, что позволяет интегрировать в нее обучающие модули. Для того чтобы представить модульную систему обучения переводу, были выделены ключевые компетентности переводчика. Предложенный состав профессиональной компетентности переводчика представляет собой открытую структуру, может изменяться и дополняться. В соответствии с деятельностным подходом формировать переводческую компетентность предлагается поэтапно в процессе решения стоящих перед переводчиком задач. Каждый из полученных учебных модулей содержит сформулированную переводческую задачу, способы ее решения, информационные ресурсы, позволяющие ее решить, необходимые компетенции, банк упражнений, способы проверить уровень сформированности компетентности, возможность общения с другими учащимися, с практикующими переводчиками и с преподавателями (www.gavrilenko-nn.ru).
Гавриленко Н. Н. Сетевая модель обучения профессионально ориентированному переводу // Международный форум; Рим, Италия. М.: Изд-во «Форум», 2016. С. 67–77.

Системный подход к формированию компетенций юридических переводчиков

Юридический перевод, переводческая компетентность, профессиональные компетенции, лингвистические и коммуникативные компетенции, системное обучение.

Попытка определить компетентность юридического переводчика может легко привести к составлению обширных списков навыков, отражающих междисциплинарный характер роли переводчика, которые, тем не менее, не способны выявить ключевые компетенции, выделяющие переводчиков из массы профессионалов в других областях.
Многие предложенные ранее компетентностные модели объединяют различные суб-компетенции. Так, модель А. Нойберта определяет пять ключевых параметров компетентности переводчика: язык, предмет, культурные, текстовые и трансферные компетенции, взаимодействие которых, отличает перевод от других сфер коммуникации (Neubert 2000). Аналогичную структуру имеет и модель профессиональной компетенции юридического переводчика QUALETRA, разработанная экспертами Ассоциации EULITA.
В рамках проводимого анализа автором подчеркивается необходимость опираться на системный подход и развивать специальные лингвистические и коммуникативные компетенции в обоих языках (языке оригинала и языке перевода), поскольку в обучении переводу для специальных целей традиционно недооценивается значимость владения родным языком в профессиональной сфере, знание специализированных предметных областей, способность проводить анализ текста и знание юридической среды.

Когнитивный аспект передачи прецизионной информации на начальных этапах обучения шушутажу

Прецизионная информация, синхронный перевод нашептыванием, опущения, автокоррекция, экстралингвистические факторы.

Актуальность данной работы заключается в том, что приобретение навыка передачи прецизионной информации рассматривается на примере устного синхронного перевода нашептыванием (шушутажа) и в ключе становления данного основополагающего для перевода приема. Целью применения данного навыка является минимизация потерь при переводе. Переводчики-синхронисты постоянно сталкиваются с необходимостью передать озвученную прецизионную информацию в режиме реального времени, что представляет собой определенную сложность. Вполне естественно, что при выполнении синхронного перевода нашептыванием сохранить 100% такой информации для начинающих студентов-практиков оказывается задачей практически невыполнимой. Здесь важную роль играет освоение особого навыка передачи когнитивной информации. Навык передачи прецизионной информации развивается по мере освоения переводчиками синхронного перевода нашептыванием. В процессе обучения возникает ряд переводческих затруднений таких как: паузы, автокоррекция, опущения, ошибки. Они обусловлены как лингвистическими, так и экстралингвистическими факторами.

Смешанная (Blended) модель использования переводческой и интернет лингводидактики в обучении иностранному языку в вузе: коллаборативный проект на базе вики

Интернет лингводидактика, смешанное обучение, коллаборативное обучение, английский язык, перевод.

В докладе рассматривается интернет проект с группой студентов отделения менеджмента НИУ-ВШЭ (2015 г.) в дополнение к курсу подготовки к экзамену по английскому языку IELTS.
Важным условием эксперимента был тот факт, что помимо личного доступа в интернет со своего ПК/планшета/смартфона, имелась и использовалась техническая возможность совместной работы с видео материалом и сайтом в интернете на аудиторных занятиях.
Целью лингвистического онлайн проекта являлось быстрое и комплексное развитие навыка аудирования и понимания аутентичной англоязычной речи у студентов не-лингвистов со средним и высоким изначальным уровнем владения английским языком.
Автором была использована коллаборативная интернет лингводидактическая модель и принципы смешанного (Blended) обучения на базе вики сайта. 
Ряд последовательных заданий по аудированию видео интервью с проф. Ноамом Хомски в сочетании с групповым декодированием, записью и редактированием полного текста интервью на сайте, сопровождался краткими инструкциями и мониторингом преподавателя, а также устным групповым прослушиванием видео записи, обсуждением языковых сложностей и совместной корректировкой индивидуальных вариантов частей текста на аудиторном занятии.
Модель оказалась достаточно эффективной для быстрого повышения уровня иностранного языка студентов — менеджеров данной группы в сравнении с остальными, также благодаря широкому использованию и сочетанию разных переводческих обучающих методик в контексте онлайн проекта.
В презентации будут представлены скриншоты вики сайта группы. Доклад может быть полезен для преподавателей иностранного языка и перевода, которые стремятся сочетать и практиковать современные смешанные интернет технологии в языковых и не лингвистических вузах,в педагогике взрослых и в корпоративном обучении.

Использование трехъязычного корпуса «the Kod.ING corpus» в курсе иностранного языка для специальных целей

Корпусная лингвистика, Kod.ING corpus, научный дискурс, письменная речь, немецкий язык для специальных целей.

Обучение студентов технических специальностей навыкам письменного профессионального общения сопряжено с рядом трудностей, одной из которых является почти полное отсутствие пособий, содержащих узкую специализированную лексику на изучаемом языке. Одним из способов разрешения проблемы является использование методов корпусной лингвистики. Есть основания полагать (правда, в основном на материале исследований с англоязычными корпусами), что обращение к корпусу поможет студентам находить правильные лексические и грамматические речевые образцы при написании тезисов, статей, диссертаций по своей специальности.
Санкт-Петербургским политехническим университетом Петра Великого совместно с Ганноверским университетом им. Лейбница разрабатывается трехъязычный корпус «the Kod.ING corpus», представляющий собой собрание текстов диссертаций на немецком, русском и английском языках по различным техническим специальностям, оснащенный программой для составления конкордансов «HanConc».
Данное программное обеспечение может быть успешно применено для исследования особенностей научного дискурса немецкого языка. Определение наиболее частотной лексики немецкоязычной части корпуса «the Kod.ING corpus» с последующим определением лексических пучков («Lexical Bundles») может быть использовано при составлении учебных материалов в курсе немецкого языка для специальных целей. Проверка наличия в корпусе правильных речевых образцов, помогающих исправить допущенные студентами ошибки, станет своеобразным тестом его полезности в самостоятельной работе.

Методические особенности обучения военно-техническому переводу в современной лингвистической ситуации

Военно-технический перевод, методика преподавания, военный сленг, расшифровка аббревиатур, аудио-визуальный перевод.

В настоящее время военный дискурс проникает во многие сферы жизни. Неудивительно, что в последнее время ведущие лингвисты обращают все больше внимания на военную лексику. Так, С. Г. Тер-Минасова подчеркивает, что военная сфера и язык очень схожи и действуют по аналогичным схемам и ряд часто используемых выражений напрямую указывают на совпадения с военным контекстом [1, 2008, с. 36].
Похожую мысль высказывают и американские авторы. Недавно опубликованная монография Розы Брукс «How Everything Became War And War Became Everything» посвящена исследованию процесса стирания границ между военной сферой и реальной жизнью, что оказывает большое влияние на современный язык [2].
Данное лингвистическое явление приводит к расширению необходимых навыков перевода в профессионально-ориентированного перевода. Помимо «классического» навыка перевода инструкций, патентов и технической документации обучающиеся должны уметь правильно переводить научно-технические материалы и публицистические статьи военной направленности. Объем сообщений, содержащих военно-технические данные, в СМИ увеличивается ежедневно, одновременно с этим ежегодно кратно увеличивается объем аудио-визуальных материалов военно-технической направленности.
Одной из целей актуального обучения переводческим дисциплинам в военном политехническом вузе становится развитие навыка работы с постоянно прирастающей лексикой, сленговыми выражениями, многозначными аббревиатурами, что успешнее всего происходит при работе с аутентичными видеофайлами, новостными сообщениями и публицистическими материалами.
1.Тер-Минасова С. Г. Война и мир языков и культур. М.: Слово / Slovo, 2008. — 334 с.
2. Brooks Rosa. How Everything Became War and War Became Everything. Tales from the Pentagon. Simon & Schuster; 2016. — 448 p.

Использование лингвистических корпусов при обучении переводу идиоматичных речевых единиц

Ресурсы корпусной лингвистики, идиоматичные речевые единицы, уровни проблемности, обучение переводу.

Лингвистические корпуса — эффективное средство обучения переводу идиоматичных речевых единиц (ИРЕ).
Приведем пример, разработанного комплекса упражнений на основе ресурсов корпусной лингвистики, нацеленного на обучение переводу ИРЕ. Предлагаемый комплекс включает упражнения разных уровней проблемности: I — низкого, II — среднего, III — высокого.
Упражнения низкого уровня проблемности включают задания, которые направлены на освоение базовых умений работы с лингвистическими корпусами, позволяют студентам познакомиться с некоторыми несложными опциями работы с лингвистическими корпусами и научиться применять их для решения несложных переводческих задач. На этом уровне целесообразно применять рассуждающее изложение, в ходе которого студенты вместе с преподавателем анализируют переводы ИРЕ, изучают результаты полученных корпусных данных. Преподаватель ставит проблему и подсказывает путь к ее решению. Упражнения среднего уровня проблемности направлены на совершенствование умений пользоваться ресурсами корпусной лингвистикой для перевода несложных текстов. Преподаватель не дает готовых инструкций по использованию ресурсов корпусной лингвистики для решения задач, а создает проблемную ситуацию и при необходимости направляет студентов. Однако в формулировке заданий упражнений этой группы часто дается развернутая инструкция к выполнению, которая отсылает студентов к необходимым ресурсам.
При выполнении упражнений высокого уровня проблемности студентам предлагается проблемная задача, выбор пути решения которой полностью зависит от студентов, от их умений анализировать, синтезировать, систематизировать корпусную информацию и делать выводы из полученных корпусных данных с целью нахождения адекватного переводческого соответствия к ИРЕ.

Перевод идиоматичных речевых единиц профессионального дискурса: лингводидактический аспект проблемы

Идиоматичные речевые единицы, профессиональный дискурс,сетевые источники.

Лексический слой профессионального дискурса содержит значительное число идиоматичных речевых единиц фразеологического уровня. В теоретических работах проблеме перевода фразеологизмов уделяется достаточно большое внимание, однако чаще всего рассматриваются вопросы, связанные с переводом художественных текстов. Анализ теоретических и практико-ориентированных работ позволяет утверждать, что переводу идиоматичных речевых единиц профессионального дискурса внимания уделяется крайне мало. Осуществлённый в рамках данного исследования анализ переводов, представленных в таких сетевых источниках как Инопресса и Иносми, а также работы студентов переводческого бакалавриата и студентов программы «Переводчик в сфере профессиональной коммуникации», свидетельствует о том, что зачастую передача значения идиоматичных речевых единиц не соответствует критериям адекватности перевода. Иллюстрацией может служить перевод следующего фрагмента военного дискурса: The operation would require a broad range of air, maritime and land capabilities… intelligence, surveillance and reconnaissance; boarding teams; patrol units (air and maritime); amphibious assets [Инопресса. The guardian 2015]. Значение выделенной идиоматичной речевой единицы было передано как ‘ресурсы-амфибии’, что с точки зрения стилистического оформления высказывания представляется не вполне адекватным. Более уместным в данном случае был бы нейтральный термин морской десант. Анализ значительного числа переводов позволил прийти к важному лингводидактическому выводу о том, что при подготовке будущих переводчиков необходимо уделять особое внимание переводу идиоматичных речевых единиц профессионального дискурса. В связи с этим, высоко актуальной представляется проблема разработки учебно-практических пособий в данной области.

Возможности волонтерской работы для развития профессиональной компетенции студентов-переводчиков

Профессиональная компетенция переводчика, обучение переводу, устный перевод, письменный перевод, волонтерская работа.

В настоящее время нередко можно услышать, что работодатели, в частности, бюро перевода, недовольны качеством профессиональной подготовки переводчиков в вузе. Многие из них неохотно принимают на работу не только студентов-переводчиков, но и выпускников переводческих специальностей. Наряду с лингвистической компетенцией все большую значимость приобретает компетенция в оказании переводческих услуг (включая знание правил и норм общения с клиентами и в профессиональной среде, навыки работы в команде, планирования своего рабочего времени и т. д.), межкультурная компетенция (например, знание стандартов оформления документов в культуре языка перевода), информационная и техническая компетенция (например, навыки поиска необходимой информации, навыки работы с программами CAT), специальная компетенция, которая подразумевает стремление к приобретению и расширению профессиональных знаний в какой-либо сфере. В идеале будущий переводчик также должен иметь некоторый опыт в области перевода научно-технических текстов хотя бы одной тематики, быть знаком с основами проектного менеджмента в области оказания переводческих услуг, обладать такими личностными качествами, как ответственность, инициативность, широкий кругозор, способность к самообучению. Однако, без опыта реальной работы приобрести необходимые знания, умения и навыки, а также развить необходимые личностные качества практически невозможно. В докладе рассматриваются возможности для более полноценного развития разных видов профессиональной компетенции у студентов-переводчиков путем участия в качестве волонтера в проектах различных некоммерческих организаций, на международных фестивалях и крупномасштабных спортивных мероприятиях, в международных организациях.

Работа с креолизованными текстами при формировании социокультурной компетенции у студентов-переводчиков

Преподавание перевода, формирование компетенций, социокультурная компетенция, креолизованные тексты, методика декодирование смысла, информационно-поисковая деятельность.

Согласно требованиям в обучении переводу в ВУЗе должны формироваться и развиваться общекультурные, общепрофессиональные и профессиональные компетенции, то есть набор знаний, навыков и умений, необходимых для решения профессиональных задач. Одной из важнейших компетенций для будущего переводчика является социокультурная компетенция, под которой понимается совокупность знаний о стране изучаемого языка, национально-культурных особенностях социального и речевого поведения носителей языка и способность пользоваться такими знаниями в процессе общения, следуя обычаям, правилам поведения, нормам этикета, социальным условиям и стереотипам поведения носителей языка [Азимов]. С этой целью эффективной является на занятиях работа с креолизованными текстами, как новыми способами представления информации иноязычной социокультурной среды. Креолизованный текст — это текст, состоящий из двух частей: вербальной и невербальной, которые связаны на концептуальном, содержательном и композиционном уровнях и часто соотносятся с существующей национально-культурной традицией. Такой текст обладает следующими признаками: малый объем, формальная гетерогенность — смысловая гомогенность, кодировка информации, экономия процесса восприятия, долговременный эффект, глубокое воздействие. Работа с подобными текстами вызывают профессиональную заинтересованность обучающихся, которые для декодирования смысла текста должны привлечь имеющиеся знания о культуре, языке, а также провести информационно-поисковую деятельность. Работа с креолизованными текстами позволяет формировать следующие компетенции согласно ФГОСу: ОК 3, ОПК 12-16, ОПК 20 и ПК 7 и ПК 8.
Э. Г. Азимов, А. Н. Щукин. Новый словарь методических терминов и понятий (теория и практика обучения языкам). — М.: Издательство ИКАР. 2009.

Межкультурный аспект в процессе обучения переводу иранских лингвистов-переводчиков

Обучение, перевод, русский язык, межкультурный аспект, иранские студенты-переводчики.

Языки отличаются друг от друга не только своей лексикой и грамматикой, но и тем, что каждый из них создает свою собственную картину мира. В рамках культурологического подхода к проблемам перевода признается, что перевод означает не только переход от одного языка к другому, но и от одной культуры к другой. С помощью перевода осуществляется посредничество между двумя культурными сообществами, при этом перевод, направлен, с одной стороны, к исходной культуре и ее языку, а с другой — к культуре, на язык которой выполняется перевод и приобретает двусторонний характер. Учет культурных различий между двумя языковыми позволяет подходить к данному процессу как к межкультурной коммуникации, предполагающему преодоление не только языковых, но и культурных барьеров. Перевод воспринимается не только как процесс и средство преодоления языкового барьера, а как процесс и средство межкультурной коммуникации. Поэтому важным в подготовке будущих переводчиков является развитие у них межкультурной компетенции. Межкультурная компетенция заключается в высокоразвитой способности мобилизовать систему знаний и умений, необходимых для декодирования и адекватной интерпретации смысла речевого и неречевого поведения представителей разных культур и ориентирования в социокультурном контексте конкретной коммуникативной ситуации. Одной из составляющих компетенций переводчика является социокультурная компетенция. Анализ научных исследований показывают, что наилучший решением проблемы профессионального перевода с учетом большинства социолингвистических факторов является постоянное обращение к сопоставительно-типологическому анализу речевого произведения. Систематическое сопоставление языков (родного и иностранного), как в структурном, функциональном аспектах, так и в организации высказывания.

Траектория формирования межкультурной компетенции у студентов-переводчиков

Межкультурная компетенция, эмпирические методы, электронный учебный проект.

Траектория формирования межкультурной компетенции у студентов-переводчиков должна включать как теоретические, так и эмпирические методы обучения.
Теоретическое обучение предполагает ознакомление с большим объемом информации о географии, истории, традициях, политическом устройстве, общественной и культурной жизни в изучаемых странах, а также изучение основ теории межкультурной коммуникации. Теоретические знания закрепляются на практических занятиях по иностранному языку, где вся работа с лингвистическим материалом сопровождается культурологическим комментарием относительно менталитета носителей иностранного языка, их культурных ценностей и норм поведения, предпочитаемых стратегий коммуникации. На занятиях по теории и практике перевода студенты приобретают навыки медиаторов культур, адаптирующих тексты в процессе перевода с учетом культурных различий.
На кафедре перевода ЛГУ им. А. С. Пушкина особое значение придается обучению через опыт: организуются образовательные поездки студентов в страны изучаемого языка, студенты мотивируются к прохождению волонтерской практики межкультурного общения и перевода. При каждой возможности на занятия приглашаются представители изучаемых культур. Кроме этого, на кафедре реализуется учебный проект, в рамках которого студенты осуществляют прямую межкультурную коммуникацию со своими сверстниками из Университета Нью-Мексико (США). В специально созданном Интернет-форуме студенты (под контролем преподавателей) обсуждают социально значимые темы, из первых рук получая объяснения тех или иных культурных явлений, уточняя культурные коннотации слов и развивая свою межкультурную чувствительность. Участие в проекте повышает готовность студентов к предстоящим межкультурным контактам и к будущей профессии в целом.

Отбор лингвистического материала для обучения студентов-международников переводу фразеологических единиц англоязычного политического дискурса

Политический дискурс, фразеологизмы, критерии отбора лингвистического материала.

Известно, что для англоязычного политического дискурса характерно широкое использование фразеологических единиц. Важным показателем уровня владения языком является способность вычленять в речевом потоке фразеологические единицы, интерпретировать их смысл и знать способы их передачи на другой язык, поэтому обучение студентов-международников переводу фразеологизмов политического дискурса является важной лингводидактической проблемой.
Значительная роль в эффективности обучения любому аспекту языка и, в частности, при обучении фразеологичности речи, принадлежит отбору учебно-речевого материала. В связи с этим встает вопрос об определении оптимальных критериев отбора. В рамках нашего исследования считаем целесообразным применить следующие критерии отбора лингвистического материала: критерий включенности фразеологических единиц в учебные тексты, критерий частотности употребления фразеологизмов, тематический критерий, критерий функционально-стилистической дифференциации, критерий коммуникативной и социокультурной значимости, контекстный критерий, критерий учета межъязыковой интерференции, критерий ориентации на коммуникативные стратегии, критерий аутентичности, критерий жанровой достаточности и критерий контрастивности. Отобранный лингвистический материал может быть организован по тематическим блокам, которые соответствуют программным требованиям.
Учебно-речевой материал, отобранный в соответствии с данными критериями, составит содержательную основу упражнений, нацеленных на обучение переводу на русский язык фразеологических единиц англоязычного политического дискурса.

К проблеме изображения шоа в литературе: от приказов палачей к воспоминаниям жертв

Теодор Драйзер, СССР, история литературы, литературные контакты, советская рецепция американской литературы, имагология

Теодор Драйзер после посещения СССР (ноябрь 1927-январь 1928 г). с начала 1930-х гг. вошел в число надежных "друзей Советского Союза" и в пантеон современных зарубежных классиков, о чем свидетельствует несколько многотомных собраний собраний сочинений писателя, издававшихся в СССР каждые 20 лет (начало 1930-х, 1950-е. 1970-е, 1990-е), постоянное присутствие текстов Драйзера (статьи, интервью, ответы на анкеты, заметки, поздравления в связи с различными годовщинами и т.д.) в советской центральной прессе, инсценировки произведений писателя, постоянно проходившие в библиотеках и лекториях вечера и встречи с читателями, посвященные Драйзеру, большое число читательских откликов на произведения Драйзера -- печатавшихся в в прессе и отложившихся в фондах советских журналов и издательств. Образ Драйзера и представления о его творчестве, сложившиеся в СССР, сильно отличаются от тех, которые существали в США. Советский образ Драйзера формировался при помощи издательской политики (селекция произведений, табуирование целого ряда текстов писателя и тем его творчества), литературной критики, прессы. Целенаправленно создавалась идеальная биография писателя (во многом основанная на тенденциозном умолчании и порой искажении фактов), постепенно преодолевавшего "мелкобуржуазные" предрассудки (индивидуализм, социал-дарвинизм, и т.д.) и в итоге пришедшего к принятию единственно верного учения Маркса-Ленина-Сталина (вступление Драйзера в компартию США незадолго до смерти в 1945 г.). Материалами для доклада послужили советские издания Драйзера (в сравнении с изданиями американскими), материалы советской центральной прессы и периодики и американской прессы, документы из фондов РГАЛИ (переписка Драйзера с советскими литературными институциями --- МОРП, Иностранной комиссией ССП, журналом "Интернациональная литература", редакцией газеты "Правда", а также фонды издательств - ГИХЛ, "Земля и фабрика").

В отечественной аспектологии сложилось представление о «двуединстве» глагольных категорий вида и времени, которое, в частности, проявляется в использовании таких терминов, как «аспектуально-темпоральный комплекс» [Бондарко 1999] или «видо- временная система» [Гловинская 2001]. Базовой для такой трактовки является гипотеза о том, что эти категории, хотя и различным образом, но реализуют одну и ту же идею времени [Маслов 1990: 83]. Соглашаясь с тем, что вид и время действительно взаимодействуют друг с другом, я хотел бы в предлагаемом докладе обратить внимание на то, что эти категории в принципе отличаются друг от друга как содержательно, так и формально. Категория времени является словоизменительной категорией форм глагольной лексемы: всех финитных и отдельных нефинитных, в частности, причастия, в индикативе, но не в других наклонениях. Основная специфическая особенность категории времени состоит в том, что это несемантическая категория в том смысле, что она стандартно не взаимодействует со значением глагольной лексемы Можно утверждать, что все глаголы как совершенного вида, так и несовершенного вида независимо от их вхождения в тот или иной акциональный класс теоретически да и практически имеют одну и ту же парадигму глагольных времен. Добавим, к сказанному, что категория времени одинаковым образом реагирует на вокабулу, т.е. на все лексические значения многозначного глагола. Иными словами, у всех лексем (или если хотите, значений), входящих в одну глагольную вокабулу, одинаковая парадигма глагольных времен. Категория времени действительно отражает идею времени в том смысле, что она обозначает на оси времени, идущей из прошлого в будущее, только относительную хронологию времени/момента наблюдения (topic time В. Клейна [Klein 1994]), иначе окна наблюдения [Плунгян 2011] некоторой ситуации/фрагмента ситуации, выражаемой глаголом в предложении, и времени/момента сообщения об этой ситуации, т.е. момента речи (или другой точки отсчета).

Петрарки в России, юбилеи Петрарки, "Книга песен" в русских переводах, А.Н. Веселовский, М.О. Гершензон

Доклад посвящен трем юбилеям Петрарки: 1804, 1904 и 2004 гг. Анализ публикаций – в периодической печати и научной – позволяет увидеть динамику в отношении русского общества к итальянскому классику. В общем виде ее можно представить следующим образом: В малочисленных журнальных публикациях 1803-1805 г. (меньше десяти за три года) чувствуется желание издателей приобщить публику к фигуре поэта европейского масштаба: материалы, популяризующие биографические сведения и связанные с ними топосы, перемежаются сообщениями о рукописях поэта. 7 из 8 публикаций являются перепечатками из иностранных источников и собственно юбилейной можно считать лишь одну заметку, сообщающую о сооружении памятника Петрарке в Италии. 1904-й и годы вокруг этой даты отмечены серьезными научными изысканиями в области истории и филологии. Влияние французской и немецкой научных школ значительно, однако появляется и ряд выдающихся отечественных ученых, серьезно занимающихся изучением творчества Петрарки: Веселовский, Корелин, Шишмарев, Гершензон. Новые переводы (итальянских и латинских сочинений поэта) возникают как отражение современного понимания роли Петрарки в истории гуманизма и развития сознания на рубеже средних веков и Возрождения. Огромное количество публикаций, приуроченных к 600-летнему юбилею поэта, свидетельствует не только об интересе русского общества к этому событию, но и ощущению своей причастности ему, наравне с другими европейскими странами. Последний юбилей подчеркнул неоднозначность места поэта в русской культуре. С одной стороны, многочисленные переиздания и новые переводы его стихов и латинской прозы, с другой – отсутствие полного перевода «Книги песен» и филологов, занимающихся изучением его творчества. Творчество поэта, став фактом образования и культуры, утратило свою актуальность.

Поэзия Т. Грея в России: поэтика перевода (на примере  «Элегии, написанной на сельском кладбище») Gray’s Poetry in Russia: translation poetics («Elegy Written in a Country Churchyard»)

поэтика перевода, элегия, гекзаметр, В. А. Жуковcкий, Томас Грей

Вот уже более двух столетий первые русские переводы «Элегии» Т. Грея получают неоднозначную оценку. Значимость Грея для мировой поэзии четко осознавали и В. А. Жуковкий, перу которого принадлежит классический перевод элегического шедевра Грея (1802), и Пушкин, упомянувший английского поэта в ряду поэтических гениев (Дж. Томсон, Гете, Шиллер) в стихотворном послании «К сестре» (1814). Спустя два века после создания классического – второго перевода Жуковского (первый был выполнен в 1801 г.) остается очевидным его явное превосходство над десятками русских переводов «Элегии» Грея, что, прежде всего, проявляется при анализе лексического уровня – слов и их сочетаемости, показательных для высокого стиля. И то, что в последующую литературную эпоху уже звучало витиевато и архаично, в пушкинскую пору воспринималось как органичное единое целое, несмотря на совершенно иную культурно-национальную среду автора перевода. Анализ третьего варианта перевода «Элегии», выполненного Жуковским гекзаметрами в 1839 г. после посещения могилы Грея в Стоук-Поджесе, позволяет утверждать, что на протяжении десятилетий русский поэт не оставлял усилий к более точному воспроизведению ритмико-мелодической и композиционной структуры подлинника. И именно этот финальный вариант перевода, начинающийся стихом «Колокол поздний кончину отшедшего дня возвещает…» ( Cf: «The Curfew tolls the knell of parting day»), где полнее сохранены «глубокие» гласные звуки оригинала и доминанты согласных звуков, и который звучит более архаично, тяжеловесно, нежели предшествующие два перевода, выполненные молодым Жуковским, свидетельствует о возможности воссоздания, по крайней мере, отдельных фрагментов стихотворного текста как определенного структурно-семантического единства средствами другого языка.

Стихи Т. Мура об ирландской трагедии 1803 г. в русских переводах 1820-х гг.: сравнительный анализ.

Компаративистские проблемы художественного перевода; «Ирландские мелодии» омаса Мура; история поэтического перевода в России; уния Великобритании и Ирландии; Роберт Эммет.

По классификации Т. Тессье (Th. Tessier), «Ирландские мелодии» Т. Мура (Th. Moore) содержат группу из 10 стихотворений, посвященных истории Ирландии. Объектом нашего исследования являются входящие в эту группу «мелодии» «Не зовите его…» («Oh! Breathe Not His Name…») и «Молодой певец» («The Minstrel-Boy»), посвященные памяти Р. Эммета (R. Emmet), вождя национального восстания против унии 1803 г., и их первые русские переводы. Предпочтение, отданное переводчиками 1820-х гг. первому стихотворению, определяется его созвучностью теме казни декабристов (А. Н. Гиривенко, Д. Н. Жаткин, Т. А. Яшина). Это справедливо для переводов Д. П. Ознобишина (1826) и М. П. Вронченко (1829), но не для выполненного прозой перевода А. Н. Очкина (1822). Популярность второго (переводы И. И. Козлова (1823) и Ознобишина (1826)) мы связываем с перекличками между ним и «Певцом во стане русских воинов» В. А. Жуковского. При сопоставительном анализе английских и русских текстов акцентируются проблемы отбора материала для перевода, трансформации оригинала в зависимости от социально-политического контекста, в котором он переводится, а также рецепции ирландского колорита указанных «мелодий» Т. Мура.

«Бленгеймский бой» Роберта Саути: передача травматического опыта на русской почве

«Бленгеймский бой» («The Battle of Blenheim», 1798) — известное и популярное у читателей и критиков произведение английского поэта Р. Саути (1774-1843, Southey) из числа его баллад. Одно из лучших антивоенных произведений своего времени, пророческое, уникальное в своем обобщении, гениально сочетающемся с частным примером, оно оказалось актуальным во все времена, когда было необходимо осмысление великих войн и побед.

В подобной ситуации оно было усвоено на русской почве. Впервые переведено А. Н. Плещеевым (1825-1893) в 1871 г. в ситуации пробуждения сознания народа после отмены крепостного права и усиления кризиса в стране, разбитой и изолированной после окончания Крымской войны, истощенной и продолжавшей завоевания на Кавказе. Внимание к страданиям простого народа, осмысление ценности победы в соотношении с огромным числом жертв и в противовес слепой поддержке официальной точки зрения на нее — осмыслялись исследователями как основная тема при анализе оригинала и перевода.
 
В докладе важные для осмысления этой темы составляющие, не заслужившие до настоящего времени должного внимания, рассматриваются в русле новейших исследований культурной памяти и травмы. Это акцент на важности историзации событий, на пробуждающемся у старшего поколения в диалоге с поколением внуков осознании ответственности за передаваемое знание и в связи с этим необходимости преодоления травматического опыта. 

На основе анализа их реализации в оригинале и в переводе делается вывод о том, что перевод, следуя оригиналу, воспроизводит историю травмы как формы культурной памяти. Однако отражение травматического опыта калибровано в русской версии стихотворения едва пережитым опытом переводчика и его поколения, что препятствует готовности к преодолению травмы демонстрируемой оригиналом.

Гендерное переосмысление названий исторических романов В.Скотта в русских переводах XIX в.

Вальтер Скотт; исторические романы; переводы заглавий; гендерное переосмысление; "Обрученная"; "Талисман"; "Анна Гейерштейнская"

Первые переводы исторических романов В.Скотта (W.Scott) появились в России в 1820-е гг. Наряду с тем, что произведения Скотта переводились непосредственно с английского, была широко распространена практика работы с переводами-посредниками, как правило, французскими. Исследование ранних русских изданий романов Скотта позволило нам выделить в качестве самостоятельной проблемы изменение названий произведений, не связанное с трудностями перевода. В данной работе это явление анализируется на примере "Обрученной" ("The Betrothed", 1825), "Талисмана" ("The Talisman", 1825) и "Анны Гейерштейнской, или девы Тумана" ("Anne of Geierstein, or the Maiden of the Mist", 1829).
Первый перевод "Обрученной" был опубликован в России в 1828 г. под заголовком "Коннетабль Честерский, или Обрученные", повторяющим название французского перевода романа, с которым работал переводчик Н.Ш. "Талисман" был переведен в 1827 г. тоже с французского перевода-посредника и назывался "Талисман, или Ришард в Палестине" (переводчик неизвестен); впоследствии роман издавался как "Ричард Львиное Сердце" (пер. Л.Шелгуновой, 1893). Роман "Анна Гейерштейнская", переведенный на русский С.де Шаплетом как "Карл Смелый, или Анна Гейерштейнская, дева мрака", затем выходил под заголовком "Карл Смелый" в переводе Л.Шелгуновой (1893).Эти примеры показывают, что в переводах романов имела место гендерная переориентация названий произведений, которую мы объясняем господством представления о том, что делателями истории являются исключительно мужчины. Анализ показывает, что публикации романов под измененными названиями в значительной мере затрудняли понимание скоттовского видения истории.

История идей в зеркале истории немецкой протестантской гимнографии: от художественного мира барокко к сентиментализму (на материале пиетистской редакции духовных песен Пауля Герхардта)

протестантизм, барокко, Просвещение, пиетизм, церковная гимнография

На материале редакции духовных песен Пауля Герхардта (1607-1676), включенной Иоганном Атанасиусом Фрейлингхаузеном (1670–1739) в подготовленное им собрание церковных песнопений, в докладе прослеживаются конкретные шаги рецепции художественного наследия литературы немецкого барокко духовно-культурным миром немецкого пиетизма, во многом подготовившим почву для рецепции идей европейского сентиментализма в Германии. 

Адаптация церковных песнопений к идейно-художественным вкусам эпохи является весьма распространенным явлением как в немецкой как в протестантской, так и в католической церковной гимнографии, при этом наиболее решительному редактированию текст подвергается в эпоху Просвещения, идеи которого воспринимаются в церковной среде довольно поздно, а именно преимущественно во II-III трети XVIII века. 
 
Анализ предпринятых в пиетистских кругах вмешательств в текст Пауля Герхардта, приводимого по изданию Д.Вендебург и А.Штегмана, позволяет пролить свет на историю взаимодействия таких важных для истории немецкой литературы и культуры феноменов, как барокко, барочная литература и религиозность, пиетизм и его идейно-духовный мир, немецкий сентиментализм и культура буржуазного Просвещения в их взаимовлиянии. Особого внимания при этом заслуживает взаимодействие близкого пиетизму по духу сентименталистского элемента и культуры эпохи Просвещения с учетом того, что в протестантских кругах сентименталистские настроения по времени предшествуют идеям реципированного церковными кругами Просвещения.

Писатель как культурный миф: Л. Тик в зеркале немецкой художественной литературы

немецкий романтизм, Тик, рецепция, культурный миф, массовая культура

Доклад посвящен рецепции немецкого романтика Л. Тика, ещё при жизни провозглашенного «королем романтизма», в немецкой художественной литературе. Тик как автор исследован крайне неравномерно и в целом не относится к числу самых читаемых немецких поэтов, однако при этом его образ постоянно фигурирует в массовой культуре – и интерес к нему не ослабевает. Текстов, героем которых становится Тик как писатель и публичная фигура, как минимум три: они издавались дважды в XIX веке – это роман О. фон Скепсгарда «Три предисловия, Розен и голем Тик» (1844), и новелла А. Цейзинга «Дорога домой мастера Тика» (1854), − и ещё раз совсем недавно, в популярном детективе «Лейб-медик» Р. Гюнтера (2002). Будучи рассмотренными в комплексе, все три текста прочитываются как попытка анализа и концептуализации образа Тика как «романтического автора вообще», при этом роман XXI в. оказывается в этом смысле не менее показательным, чем тексты современников писателя. В то время как авторов более ранних текстов можно отнести к романтическим эпигонам, находящимся в пределах этой эстетики, современный автор рассматривает Тика с позиции массовой культуры XX в. Ее штампы при этом причудливо переплетаются в тексте со вполне традиционными определениями научных исследований о Тике. Авторы этих текстов по-разному оценивают право Тика на "корону романтизма", однако факт, что этот вопрос решается в пространстве не научного, а художественного дискурса, свидетельствует о том, что Тик воспринимается как не только как программный автор, но и сложный феномен немецкой культуры и ее неотъемлемая часть.

перевод, рецепция, освоение, присвоение, масонство, Делиль, бессмертие

«Дифирамб о бессмертии души» (1802) Жака Делиля пользовался огромной популярностью в России в начале XIX века: в разных вариантах и переводах он был опубликован 9 раз с 1802 по 1825 гг. Чем вызван такой успех весьма посредственного произведения? Полный перевод этого текста был выполнен следующими переводчиками: А.Лабзин (1804), А.Палицын (1804), А. Писарев (1820), А.Склабовский (1821). Вольным подражанием можно считать «Бессмертие» Н.Бобрищева-Пушкина (1817, 1825), до настоящего времени не связываемое с французским источником. Один и тот же отрывок публиковался в переводах А.Лабзина (1802), Ю. Нелединского-Мелецкого (1803), В.Жуковского (1807). Изучение биографии переводчиков и адресатов (среди них император Александр I ,А.Строганов, А.Прокопович-Антонский, З.Карнеев), а также историко-религиозного контекста позволяет утверждать, что «Дифирамб» Делиля использовался переводчиками-масонами 1) как знак признательности императору, покровительствовавшему масонству в первые годы своего правления, и как попытка вернуть его расположение перед официальным запретом масонских лож в 1822г.; 2) как возможность выразить масонские идеи (внутренний человек, учение о падении и возрождении человека, прославление Творца и др.) и донести их до широкой публики; 3) как возможность свободного общения между избранными (благодаря аллегорическим изображениям, сопровождавшим текст, многочисленным аллюзиям, символике и аллегориям). Таким образом, переводы «Дифирамба» Ж.Делиля дают возможность проследить историю масонского движения в России. Вольное обращение с текстом источника свидетельствует о том, что переводчики стремились наполнить его содержанием важным и актуальным для своего времени.

Творчество Жюля Валлеса в восприятии дореволюционной русской публицистики

Жюль Валлес; трилогия «Жак Вентра»; русские литературные критики Н.В.Соколов; П.Д.Боборыкин; Н.С.Русанов (Кудриным); П.Л.Лавров; литературные франко-русские связи

В докладе рассмотрено восприятие деятельности и творчества Ж. Валлеса (1832-1885, Vallès) в России во второй половине ХIХ - начале ХХ в. Русская демократическая интеллигенция проявляла живейший интерес к политической жизни Франции и французской общественной мысли, нередко опиралась на нее, создавая собственные общественные концепции. Не удивительно поэтому, что особое внимание к Валлесу проявляли оппозиционно настроенные публицисты. В докладе представлен малоизученный материал русской прессы этого времени, в научный оборот вводится ряд новых фактов. Подвергается анализу влияние Валлеса на Н.В.Соколова, создавшего книгу «Отщепенцы» на основании одноименного сборника Валлеса, сотрудничество французского писателя в журнале «Слово», интерпретация творчества Валлеса русскими дореволюционными демократическими публицистами: Н.В. Соколовым, П.Д. Боборыкиным, Н.С. Русановым (Кудриным), П.Л. Лавровым, А.В. Луначарским – в связи с их эстетическими и общественно-политическими взглядами, общественной обстановкой в России и успехом книг Валлеса на родине. Охарактеризованы первые русские переводы его очерков и трилогии «Жак Вентра» («Jacques Vingtras»), а также работы первых дореволюционных исследователей его творчества (Б.В. Гимельфарба), изучавших его в контексте современных художественных школ: «искреннего реализма», натурализма, физиологического очерка. Таким образом, отклик на творчество Валлеса в современной ему России был значительно больше, чем в других странах и является важным моментом русско-французских литературных связей.

М.А.Волошин, французская литература конца XIX - начала XX веков, творчество Мориса Барреса, "Любви и смерти посвящается" (1903), "Греко, или тайна Толедо" (1912), "На службе у Германии" (1905)

Доклад посвящен восприятию русским поэтом М.Волошиным творчества М.Барреса, чьи художественные искания подготовили обновление французской словесной культуры и поэтического мышления, совершившееся на рубеже XIX-XX веков. М.Волошин назвал М.Барреса в числе писателей, за которыми пошло поколение 1914 г. французской молодежи. В очерке "Дух готики" М.Волошин негодует по причине разрушения готической архитектуры в Европе. В связи с этим он отметил книгу Барреса "Великая обида церквей Франции" (1914), в которой французский писатель выступил с призывом за сохранение церквей как памятников истории католицизма во Франции. В итальянских заметках М.Волошин рекомендовал тем, кто писал о Италии, прочитать книгу Барреса "Любви и смерти посвящается" (1903). Русского искусствоведа, каким был М.Волошин, и французского писателя объединило восхищение испанским художником Эль Греко. По мнению М.Волошина, чтобы принять и полюбить Эль Греко, необходимо читать книгу М.Барреса "Греко, или тайна Толедо" (1912). Год за годом М.Волошин пишет о парижских художественных выставках, о книжных новинках, в которых упоминиется имя Мориса Барреса. Живописец Жак-Эмиль Бланш (1861-1942) представил на одной такой выставке полотна, навеянные образами и пейзажами из романа "Сад Береники" (1891) М.Барреса. Под непосредственным руководством М.Волошина был сделан перевод рассказа Барреса "Коллекционер душ" (1893), вошедшем в состав его книги "О крови, сладострастии и смерти" (1894). М.Волошину принадлежит рецензия на роман Барреса "На службе у Германии" (1905), в которой русский критик дает свою оценку политическим пристрастиям Барреса, а также его националистической доктрине "Земля и мертвые".

Деловая речь, язык XVIII в., государственная коммуникация, кристаллизация деловых жанров XVIII в., реформирование языка Петровской эпохи, славянизация

Петровские государственные преобразования начала XVIII в. неизбежно коснулись сферы делопроизводства. Процессу постепенной кристаллизации (утверждению и упорядочению) деловой письменной речи сопутствовали следующие преобразования в этой сфере: 1) существенная трансформация традиционной допетровской жанровой системы русского делового письма и формирование новых жанров (манифест, рескрипт, промемория и др.); 2) появление непоименованных жанров, имеющих порой весьма размытые деловые функции; 3) структурирование и рубрицирование письменного документа, стандартизация реквизитов; 4) появление «образцов» и «моделей» деловых текстов разных жанров; 5) активизация типографских форм деловых бумаг, их существенный количественный рост; 6) заметная славянизация и архаизация деловой терминологии, появление маркированных деловым стилем жанровых клише. В докладе подчеркивается активная роль государства в реформировании делопроизводства, по существу приведшем к формированию системной государственной коммуникации.

Cпор об имени: поэтический язык М. В. Ломоносова и норманнская теория

русский литературный язык 18 в., поэтический язык, синтаксис, латинизация, церковнославянский язык, немецкие академики, Ломоносов, Кантемир, Тредиаковский

1. Границы в культуре и их постоянное пересечение неизменно привлекают к себе внимание исследователей. Применительно к культурной ситуации в России 18 в. наибольший интерес в последние десятилетия вызывает политическая ангажированность многих литературных произведений, причем далеко не всегда подобная ангажированность проявляется отчетливо; в ряде случаев связь между поэзией и политикой/идеологией выражается косвенно. К таким случаям относится поэтическая реакция М. В. Ломоносова на норманнскую теорию. 2. Имеется в виду именно ломоносовская поэтическая реакция, а не прямое выражение его крайне негативного отношения к данной теории, реакция, своеобразно выразившаяся в понимании поэтического языка и параллельной ему стихотворной практике Ломоносова. В своем понимании поэтического языка Ломоносов крайне существенно разнился от предшественников (А. Д. Кантемир, В. К. Тредиаковский), которые, стремясь приблизить высокие регистры словесности к европейским литературам, латинизировали поэтический стиль, обыгрывая, при этом, некоторое сходство церковнославянских синтаксических конструкций с латинским синтаксисом. В результате, церковнославянское языковое начало воспринималось как отчасти «чужое». Ломоносов, как известно, полностью изменил отношение к славянизмам. 3. Его позиция была обусловлена многими причинами, в их числе – полемическим восприятием норманнской теории, следствием чего, возможно, и стало негативное отношение к латинизации и понимание поэтического языка как высшей формы репрезентации гармонического синтеза церковнославянских и русских языковых стихий.

Descriptio urbis в «Слове благодарственном на освящении Академии художеств» М. В. Ломоносова и «Медном всаднике» А. С. Пушкина

Ломоносов, ораторская проза, Пушкин, Медный всадник, петербургский текст

Использование Пушкиным в «Медном всаднике» поэтической и ораторской традиции XVIII века давно и подробно изучалось исследователями (Л. В. Пумпянским, Ю. В. Стенником, Р. Николози и др.). Однако сопоставление текста вступления не с традицией в целом, а с отдельными примерами петербургского панегирика XVIII века позволяет уточнить механизмы функционирования топики в постриторической литературе, причем особенно репрезентативны те случаи, когда предполагать влияние одного текста на другой нельзя. В настоящем докладе вступление к пушкинскому «Медному всаднику» сопоставлено со «Словом благодарственным на освящение Академии художеств» М. В. Ломоносова (1764, опубл. в 1871), которое ранее напрямую с пушкинской поэмой не сравнивалось. Главное внимание в докладе уделено риторическим приемам расположения – композиции descriptio urbis, которая у Ломоносова и Пушкина, несмотря на кардинальные различия между двумя произведениями, оказывается во многом идентичной – повторяются не только отдельные топосы, но и их последовательность. В обоих текстах описано море, соединяющее Россию и Европу; после этого упоминается равнинный ландшафт Петербурга, на фоне которого особенно впечатляющими кажутся высокие здания, контрастирующие с природной горизонталью; затем говорится об обилии кораблей; затем Петербург сопоставляется с Москвой; завершают descriptio urbis картины городской жизни в соотнесении с различными временами года, причем эти картины вызывают у повествователя радостные чувства (показана петербургская жизнь зимой и весной, упоминается весеннее вскрытие рек, описываются государственные торжества и военные учения). Наблюдения, сделанные в настоящем докладе, позволяют увидеть, как вступление к «Медному всаднику», принадлежащему к «постпанегирической петербургской поэзии» (Р. Николози), сохраняет «риторический каркас» композиции городского панегирика, которая была выработана русской литературой XVIII века с опорой на классическую риторику.

поэзия на случай, военная лирика, взятие Измаила, жанр, патриотизм, Г.Р.Державин, В.Петров

Поэзия на случай XVIII века, которая воспевала торжества, государственные и народные праздники, а также события частной жизни, отдавала немалое место военным победам. Как события отечественного значения они воспевались прежде всего жанром высокой оды, которая требовала адресата высокого социального ранга, но и другими жанрами, например, хорами, эпистолами или «стихами». Поэзия на случай давала авторам возможность ставить в центр изображения воспеваемого события разные аспекты - адресата, отношение певца к адресату, самое событие или следствия события. Поэтому, написанные на одну и ту же историческую победу стихотворения, при всей общности патриотического настроения, могли различаться друг от друга по плану и установке, по тематизации исторического события, по выбору жанра и адресата и т. д. В докладе рассматриваются девять стихотворений, написанных по случаю взятия Измаила (в том числе Г. Р. Державиным, В. П. Петровым и др.) и показано их разнообразие.

В докладе рассматривается проблема именования императрицы в сочинениях Г. Р. Державина, посвященных Екатерине II.
Сам Державин указывал на номинацию императрицы в своих сочинениях как на отличительный признак, дающий основание классифицировать произведения по группам: 1) сочинения «важные» и 2) сочинений «шуточные» или «забавные». При анализе каждой группы произведений становится ясно, что данный признак выступает в качестве характеристики стиля и в ряде случаев жанровой принадлежности текстов. Так к «важным» сочинениям, где императрица именуется «Екатериной», относятся те произведения Державина, которые в наибольшей мере соответствуют правилам, заданным жанровой системой (посвящение, торжественные оды). «Шуточные» же или «забавные» произведения составляют группу текстов, в которой наблюдаются отклонения Державина от жанрового канона, наиболее ярко проявляются особенности его поэтики и стиля. В данных произведениях императрица выступает под именами Фелицы и Гремиславы.
В докладе рассматриваются также перифрастические именования Екатерины II, как, например, «богоподобная царевна Киргиз-Кайсацкия орды», «российская Амфитрита». Отдельного внимания заслуживает стихотворение, по ряду черт сходное с жанром элегии - «Развалины» (1797), в котором имя императрицы заменено Державиным на местоимение.

Образ «маменькиного сынка» в литературе сентиментализма (повесть П. Ю. Львова «Даша, деревенская девушка»)

Сентиментализм; повесть; П. Ю. Львов; маменькин сынок; литературный образ.

Самый известный в истории русской литературы образ «маменькиного сынка» – испорченный дурным воспитанием, необразованный, ленивый и при этом жестокий и неблагодарный даже по отношению к избаловавшей его матери Митрофан Простаков, выведенный Д.И. Фонвизиным в комедии «Недоросль». Становление сентиментализма, нового литературного направления со столь отличными от классицистических эстетикой, философией и психологией, неизбежно должно было привести к изменению представлений о человеческой личности, к переоценке многих явлений душевной жизни героя. Выдвинутый новой литературой «культ сердца» распространяется не только на область любовных отношений. Наличие крепких сердечных привязанностей внутри самой семьи, в частности, духовно-эмоциональная связь между родителями и их детьми становится важным предметом изображения. В «Бедной Лизе» Н. М. Карамзин большое внимание уделяет нежнейшей взаимной привязанности героини и её матушки, в «Наталье, боярской дочери» - трогательным взаимоотношениям отца и дочери. Образ «маменькиного сынка» в литературе сентиментализма также должен был претерпеть изменения по сравнению с предложенным Фонвизиным однозначно отрицательным «плодом злонравия», каковым изображается Митрофан. Показательна в этой связи повесть П. Ю. Львова «Даша, деревенская девушка» (1803), в которой рассказывается о любви юной крестьянки к молодому, пригожему барину. В данной повести молодой дворянин, которому, по словам нарратора, "титло матушкина сына совершенно ... принадлежало", представлен положительным героем. Образ влюблённого в крестьянку барина, воспитанного матерью так, что "не давали на него пороху пасть, ни ветру дыхнуть", не только стократно выигрывает в сравнении с образом Митрофана, но также является "улучшенным" с точки зрения моральных качеств вариантом карамзинского Эраста. При этом у героя Львова имеются иные "изъяны", которые обусловливают трагический финал любовной истории.

Эсхатологическое чтение печорских крестьян: Слово Палладия Мниха о втором пришествии Христа и Страшном Суде.

Круг чтения печорских крестьян-старообрядцев XVIII-XIX вв., Усть-цилемский книжный центр, эсхатологическая литература, Слово палладия мниха о втором пришествии Христа и Страшном суде

В докладе характеризуются печорские списки средневекового эсхатологического сочинения – Слова Палладия мниха о втором пришествии Христа и страшном суде. Это достаточно раннее сочинение (IV–VI вв.), стоящее у истоков эсхатологической традиции, при описании знамений конца мира опирающееся на образную систему «Откровения» Иоанна Богослова и библейских пророчеств, используя которые автор нарисовал впечатляющие картины конца мира, второго пришествия на землю Христа и Страшного Суда над живыми и мертвыми, праведниками и грешниками. Сопоставление «Слова» с другими эсхатологическими сочинениями показало, что хотя все они восходят к одному источнику – тексту Священного Писания, «Слово» Палладия мниха занимает свое особое место среди памятников о втором пришествии Христа и о Страшном Суде и имеет присущие только ему оригинальные мотивы и образы, которые повлияли на создание ряда других, более поздних, эсхатологических сочинений («Хождение Богородицы по мукам», «Житие Василия Нового»). В докладе анализируется своеобразный сюжет слова, являющегося памятником торжественного красноречия. Слово Палладия мниха получило большое распространение у крестьян-старообрядцев Усть-Цилемского района Республики Коми – уникального центра старинной книжности. В докладе используется материал 11-ти печорских списков Слова конца XVII-первой трети XIX вв. Изучение всех дошедших до нас печорских списков «Слова» показало, что текст его мало трансформировался при переписке и оставался достаточно устойчивым. Обнаруженные нами в этих списках разночтения носят незначительный характер и не меняют смысла повествования. Но значительное количество сохранившихся на Печоре списков Слова Палладия Мниха свидетельствует о большом интересе печорских крестьян к эсхатологической тематике Слова и его впечатляющим образам, что дает дополнительный материал для характеристики литературных вкусов печорцев, расширяет представления о круге их чтения.

"Евгений Онегин" в научном наследии В.М.Марковича. Неопубликованные материалы

В.М.Маркович, неопубликованные материалы, "Евгений Онегин", полифония, диалогизм

Роман А.С. Пушкина «Евгений Онегин» занимает особое место в научном наследии В. М. Марковича. Отталкиваясь от статьи Ю. Н. Тынянова «О композиции “Евгения Онегина”» в ранней статье «Из наблюдений над композицией "Евгения Онегина"» (1963), Маркович во многом предварил тот тип научного дискурса, который представлен в классическом "онегиноведении" второй половины ХХ века работами С. Г. Бочарова, Ю. М. Лотмана, В. Н. Турбина, О. А. Проскурина и др. Уже в указанной статье автор доказывает, что основной принцип организации мира романа – принцип полифонический. Последующие работы Марковича об "Онегине" (Юмор и сатира в «Евгении Онегине» // Вопросы литературы. 1969, №1.С. 67—88; Сон Татьяны в поэтической структуре «Евгения Онегина» // Болдинские чтения. Горький. 1980. С. 25—47; О мифологическом подтексте сна Татьяны // Болдинские чтения. Горький. 1981. С. 69—81; И.С. Тургенев и русский реалистический роман XIX века (30-е — 50-е годы). Л., 1982. С.7 – 24; О значении «одесских строф» в «Евгении Онегине» // Пушкин и другие. Новгород. 1997. С. 80—92) продолжают демонстрацию полифонической организации самых разных уровней структуры текста – от поэтического слова до идеологической позиции героев. И тем не менее профессор говорил, что анализ и герменевтическое прочтение романа не закончены. Он планировал главу о романе в задуманной монографии по истории русской литературы первой половины ХIХ века. Для этой монографии были написаны и опубликованы в виде статьи и частей учебника главы о лирике первых десятилетий века, о Крылове и о Грибоедове. Доклад представляет расшифрованные неопубликованные материалы о романе. В этих набросках Маркович остается верен принципу полифонизма, но расширяет его, обнаруживая внутренний диалогизм слова автора-персонажа и диалог «грандиозного календарного круга природы» и «малого симметричного круговорота единой человеческой жизни», который определяет степень сложности картины мира, построенной в пушкинском романе.

А. С. Пушкин, М. Ю. Лермонтов, Дж. Г. Байрон, Б. Констан, Ч.-Р. Метьюрин, Онегин, Печорин, онегинский тип героя

Еще Достоевский, поставив пушкинского героя на «родоначальное место», писал, что за ним «выступили Печорины, Чичиковы, Рудины и Лаврецкие, Болконские <…> » [1]. Но прежде, чем вслед за Онегиным был создан Печорин, освоение романного жанра и героя прошло через более раннюю стадию. Еще до выхода в свет полного издания пушкинского романа и даже до публикации его последних глав появилось около двух десятков произведений, написанных по модели «Евгения Онегина». Тип главного героя оказался едва ли не самым сложным для осмысления (не случайно и критики находили его «туманным»). В подражаниях 1820-1830-х годов представлены различные варианты его воплощения. Часто характерная черта персонажа – байроническая разочарованность – присваивается герою, типологически родственному не Онегину, а Ленскому, у которого заимствуются то имя, то биография, то поэтический талант. Иногда на первый план в изображении героев выводится одна из черт, совместившихся в Онегине, но генетически присущих разным героям предшествующей литературной традиции: черты героя демонического (восходящие к «Мельмоту») или светского повесы (восходящие к «Адольфу»). Естественно, что при создании «Героя нашего времени» Лермонтов вряд ли непосредственно ориентировался на тот или иной из текстов второго ряда, написанных в подражание «Онегину». И все же именно в этих текстах пушкинский тип героя прошел определенную стадию осмысления, которая не осталась бесследной для формирования печоринского типа. 
 1. Достоевский Ф. М. «Дневник писателя» на 1880 год // Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: В 30 т. Л., 1984. Т. 26. С. 129

«Уединенный домик на Васильевском» В.П. Титова и «Мельмот Скиталец» Ч. Р. Метьюрина

Титов; Пушкин; Метьюрин; интертекстуальный анализ; русско-английские литературные связи

Повесть «Уединенный домик на Васильевском» В. П. Титова, созданная на основе устного рассказа А. С. Пушкина, связывается в литературоведении со множеством источников – «Магнетизером» («Der Magnetiseur») Э.Т.А. Гофмана (E. T. А. Hoffmann), «Влюбленным дьяволом» («Le diable amoureux») Ж. Казота (J. Cazotte), «Вампиром» («The Vampyre») Д. У. Полидори (J. W. Polidori), «Лафертовской маковницей» Антония Погорельского. Этот ряд может быть дополнен еще одним произведением – знаменитым романом Ч. Р. Метьюрина (Ch. R. Maturin) «Мельмот Скиталец» («Melmoth the Wanderer»). Как представляется, отношения персонажей «Домика» Веры и Варфоломея напоминают историю Мельмота и его возлюбленной Иммали-Исидоры. Отмеченная параллель позволяет не только уточнить трактовку образа Варфоломея, но и по-новому рассмотреть вопрос о пушкинском слое повести, поскольку именно Пушкин был ценителем романа английского автора. В докладе приводятся также некоторые переклички между текстами «Домика» и рядом пушкинских произведений.

Между ссылкой и путешествием: "Влах в Венеции" А.С. Пушкина в контексте контактов Пушкина с иностранцами

Лирический сюжет «Влаха в Венеции», стихотворения А. С. Пушкина из цикла «Песни западных славян» (ПЗС), выглядит парадоксальным: перед нами путешественник, ощущающий себя наказанным своим путешествием. Путешественник этот отправился в Италию, страну, которая обычно возникает в тексте Пушкина как идиллический топос.
Странное настроение песни объясняет широкий культурный контекст. В этом произведении встречаются отсылки разом к нескольким значимым для Пушкина национальным культурам, и с каждой из них связан мотив странствия, добровольного или нет.
Этот текст, как и большинство стихотворений цикла, является переводом одного из текстов сборника «Гузла» («La Guzla») П. Мериме (Mérimée). Письмо Мериме (и, возможно, до того — сама «Гузла») были доставлены Пушкину Соболевским С. А., лично познакомившимся с Мериме во время своих путешествий — которые для Пушкина были, к сожалению для него, невозможны.
«Гузла» (и эта песня особенно) связана для Пушкина с именем А. Мицкевича (Mickiewicz). В примечании к стихотворению Пушкин указывает, что польский поэт переводил его. Связь с Мицкевичем к моменту выхода ПЗС уже потеряна — но заочный диалог продолжается, и в контексте этого диалога обращение обоих поэтов к образу путешественника-изгнанника, неспособного принять чуждую культуру, оказывается весьма значимой.
Тема сербского сопротивления Османской империи «Гузлы» и ПЗС возвращает Пушкина к собственному переживанию изгнанничества — событиям кишиневской ссылки, во время которой он встречался с героями сербского восстания против турок. В период публикации цикла Пушкин возвращается к событиям и темам, связанным с этой ссылкой. «Влах в Венеции» становится точкой, в которой они связываются с последующими событиями жизни поэта, позволяя соединить их в парадоксальном переживании стихотворения.

Дубровский или Верейский? (О «матримониальном» сюжете в незаконченном романе А. С. Пушкина)

Пушкин; Дубровский; интертекстуальность; криптопоэтика; венчание; свадебная символика

«Странные», порой, казалось бы, немотивированные поступки героев «<Дубровского>» нередко объясняют незавершенностью романа. Между тем ответы на многие вопросы содержатся в самом тексте произведения. Так, не может не удивлять поведение Марьи Кириловны Троекуровой во время и после ее венчания с князем Верейским (до сих пор не получившее убедительного истолкования). Когда карета, направляющаяся в Арбатово, была остановлена вооруженными людьми и человек в полумаске, открыв дверцу, предложил молодой княгине свободу, она не поспешила воспользоваться ею, хотя, казалось, еще совсем недавно с надеждой ждала спасения. Героиня не задумываясь, едва ли не равнодушно (неслучайно Пушкин использует семантически нейтральный глагол «сказала») «выдает» разбойника мужу, тем самым фактически «разрешая» ему безнаказанно стрелять в своего избавителя, обезоруженного обещанием не трогать Верейского. 
Когда же раненый Дубровский повторно предлагает свободу, княгиня решительно отказывается, с твердостью возражая и на «последний», отчаянный аргумент Дубровского, убежденного в том, что брак был заключен против ее воли, а потому не может считаться действительным: «Я согласилась, я дала клятву… князь мой муж… оставьте меня с ним». Между тем ответ Марьи Кириловны вовсе не соответствует действительности, в чем можно убедиться, обратившись к описанию обряда венчания. 
«Внезапное» появление Дубровского и даруемая им свобода поставили героиню перед выбором – аннулировать брак и бежать с разбойником или признать себя законной женой князя, обманув своего спасителя. 
Почему же Марья Кириловна, так и не произнесшая слов венчальной клятвы, открыто «обманывает» (слово, которое появляется в речи самой героини) Дубровского при их последней встрече? Чтобы ответить на этот вопрос, необходимо обратиться к событиям, предшествовавшим «роковому дню», и проследить, как развивались отношения между героями.

"Поэтическое бессмертие" в русской лирике: эстетика, метафизика, психология

поэтическое бессмертие, эстетика, метафизика, психология, мифологема, Гораций, Державин, Пушкин, Баратынский, Ходасевич, Набоков

Наиболее характерной репрезентацией темы поэтического бессмертия в лирике можно считать жанровую традицию поэтических "памятников", представленную широко известными текстами Горация, Державина, Пушкина, а также связанными с традицией, но во многом полемичными по отношению к ней лирическими стихотворениями Баратынского, Цветаевой, Ходасевича, Набокова и др. В раскрытии темы нас интересуют следующие вопросы: 
 1. Онтологический статус желаемого "бессмертия", преобладание эстетических или метафизических аспектов в его описании. В "Памятниках" Горация и Державина религиозно-философская символика и семантика практически отсутствуют: речь идет о бессмертии эстетическом, которое обретается за счет дальнейшего функционирования искусства, а его метафизическую природу определить сложно. В "Памятнике" Пушкина впервые в рамках традиции речь идет именно о бессмертии души. 
2. Функционально-прагматическая сторона "бессмертия" - каким образом оно обнаруживает себя и благодаря чему достигается. "Памятники" Горация и Державина воспринимаются сегодня как "памятники времени", но отнюдь не как свидетельства подлинного "бессмертия" поэтов, ибо декларируемые авторами ценности весьма локальны. Пушкинский же текст утверждает ценности, получающие актуальный смысл для куда большего количества людей, вне зависимости от исторической эпохи, рода занятий и культурного уровня. 
3. Ментально-психологические истоки формирования мифологемы "поэтического бессмертия". В анализе темы литературоведы, как правило, сосредотачивают внимание на жанровых особенностях «памятников», влиянии литературной традиции. Однако, на наш взгляд, опора на традицию не служит единственной и достаточной психологической мотивировкой для создания текста – как при формировании замысла, так и в ходе самого творческого процесса.

русская литература XIX века; читательские практики; русский реалистический роман; литературные образцы; мимесис

В исследованиях читательских практик XVIII- XIX вв. большое внимание уделяется такому модусу взаимодействия читателей с текстом, который представляет собой подражание литературным образцам. Речь прежде всего идет о периоде конца XVIII – начала XIX вв., который еще современниками ощущался как своеобразная революция в масштабах и способах чтения, включая стремление подражать литературным героям в собственной жизни. На материале, ограниченном этими же временными рамками, разработаны концепции, описывающие читательские практики, характерные для сообществ наиболее образованных читателей: ориентированное на античные модели культурно значимое поведение русского дворянства ( «жизнь по книге» у Ю. Лотмана) и использование книги как «эмоциональной матрицы» для организации душевных переживаний читателей (А. Зорин). В докладе ставится вопрос о читательском мимесисе на материале второй половины XIX века применительно к тому типу литературы, который, по выражению О. Мандельштама, «воспитывал целые поколения <…> был эпидемией, общественной модой, школой и религией». Отталкиваясь от известной цитаты из дневника А. Суворина, посвященной И. Тургеневу («Среди общества юного, настроенного или меланхолией, или литературой, он явился учителем. Он создавал образы мужчин и женщин, которые становились образцами. Он давал моду. Его романы — это модный журнал, в котором он был и сотрудником, и редактором, и издателем. Он придумывал покрой, он придумывал душу, и по этим образцам многие россияне одевались»), я рассматриваю, как преобразуется механизм читательского мимесиса в той мере, в какой речь идет о взаимодействии читателей с реалистическим романом второй половины XIXвека.

1.Теория эпилога (В. Шкловский). В чем опыт гончаровской трилогии не подтверждает ее? 2, Эпилог романа "Обыкновенная история" в соотнесенности с сюжетной схемой "сказка"("речь идет об изменении места героя в жизни") - "миф"("роман ставит проблему не изменения положения героя, а преображения его внутренней сущности")(Ю. М. Лотман). Финал первого романа И. А. Гончарова в контексте сюжета о "блудном сыне" 3. Функция элегических мотивов в прозе И. А. Гончарова. Что мешает заметить элегическое в романе "Обломов"? Мотивы "уединенность" и "молчание" в связи и историей перерождения Агафьи Матвеевны. Почему минувшее предстает как абсолютная ценность? 4. О читательском "катарсическом переживании": эпилог романа "Обломов" в свете концепции Д. Е. Максимова. 5.. Бегство героя романа "Обрыв" в Европу. Почему так важен итальянский маршрут героя? Какого Бориса Райского ждет "Бабушка Россия"? 6. Прямое авторского слово в эпилоге (романный опыт И. С.Тургенева и И. А. Гончарова).

"Палладинский мой плащ весь блистал": лучи поэзии, гирлянда и игра судьбы в романе И. А. Гончарова «Обрыв»

И. А. Гончаров, роман "Обрыв", мотивная структура, Г. Гейне, В. Г. Белинский

В докладе будут рассмотрены некоторые из основных мотивов, составляющих структуру романа И. А. Гончарова «Обрыв». Анализ мотивной и образной организации романа позволяет говорить об особой роли в нем повторяющихся образов – художественных форм, в которых концентрируются разнообразные культурные смыслы и, вполне согласно с определением А. Н. Веселовского, выражается «мышление эпохи». В частности, на основе анализа введенного Гончаровым стихотворения Г. Гейне (и его русского перевода) можно показать значительные пересечения образности двух текстов. Так, расписанные кулисы (die prächt’gen Kulissen), мантия (Rittermantel) примыкают к центральному мотивно-образному комплексу романа, представленному в вариантах: гирлянда, венок (цветы), украшение, роскошь, покрывало (Изиды), драпировка. А тематический центр стихотворения (im Scherz <…> Sprach ich) смыкается с важнейшими в «Обрыве» темами судьбы, игры и слова, которое может уловить человека. Анализ показывает, вопреки мнению ряда исследователей (О. М. Чемены, Л. С. Гейро и др.), близкое соответствие оригинального текста стихотворения «Nun ist es Zeit…» мотивной и образной организации, составляющей внутреннюю структуру романа русского писателя. Для поэтики последнего романа Гончарова характерна семантическая сложность образа и множественность отсылок к разным культурным контекстам. Другим важным источником, как показывают текстуальные совпадения, послужила статья В. Г. Белинского, определяющая рецепцию европейской традиции в русской культуре. Восстановление культурного контекста помогает раскрыть многозначность узловых образов «Обрыва», которая и определяет его конфликт и сюжетно-смысловое движение.

Мотив «дома» очень важен в развитии сюжетных линий главных героев романа: Бориса Райского, Татьяны Марковны, Веры, Марка Волохова.В начале романа Борис Райский, владелец поместья, живет в Петербурге в наемной холостяцкой квартире. У него нет круга близких людей, которых он мог бы воспринимать как свою семью. В докладе будет показано, как Борис Райский, приехавший в провинцию, чтобы сочинить роман, беспристрастно, «как в зеркале», описывая увиденное, постепенно начинает воспринимать жизнь этой «всероссийской щели» как близкую ему. Он наконец обретает свой дом.Татьяна Марковна Бережкова чтит законы гостеприимства. Когда в ее доме появляется чуждый ей Марк Волохов, она ведет себя как добрая хозяйка: гостя надо накормить и оставить на ночлег. В этом она следует старой традиции. Еще А.Н.Афанасьев писал: “Всякий странник, гость, вошедший под кров избы славянина, вступал под защиту очага”. Такой мотив часто встречается и в сюжете китайских романов. Бережкова способна понять, что старый порядок надо менять, если он мешает естественному ходу жизни (скандал в день именин с генералом Тычковым). Это знак, что дом Татьяны Марковны способен обновляться, он живой.Внутренний мир Веры во многом связан с особенностями “старого” дома: богатая семейная библиотека, портреты предков и т.д. Признав, что именно гордыня помешала ей понять, что на самом деле связывает их с Марком, она ищет поддержки у бабушки и переезжает из старого дома в новый. Две героини, представительницы двух поколений русской жизни, делают шаг навстречу друг другу.

поэма; роман; культура; нигилизм; позитивизм; реализм; идеализм; аллегория; культурный герой

В одном из автокомментариев к роману «Бесы» Достоевский указал на то, что его произведение – это прежде всего история об «отцах» и «детях», что нигилизм семидесятых годов стал прямым порождением идеализма сороковых и что в известном смысле ответственность за нечаевское дело лежит на «наших Белинских и Грановских» (Достоевский Ф. М. Полн. Собр. соч.: В 30 т. Л., 1986. Т. 29. Кн. 1. С. 260). В докладе рассматривается один аспект обозначенной проблемы: на примере восприятия молодым поколением ранней поэмы Степана Трофимовича Верховенского, формирующей и образ ушедшей эпохи (эпохи идеализма), и образ настоящей по отношению к романным событиям эпохи (эпохи позитивизма), выявляется двойная функция эстетического наследия отцов. Поэма знаменует собой и неизбежный разрыв между двумя поколениями и парадоксальную каузальную связь между ними. Герои романа оказываются своего рода выходцами из поэмы Степана Трофимовича; романная действительность как будто «смотрится» в поэму Верховенского-старшего, обнаруживая в ней собственные черты. Особое внимание в докладе уделено образу Ставрогина как проводника, трансформирующего опыт отцов в «новый порядок» детей, в этой своей миссии реализующегося в качестве культурного героя.

Рассказ А.П.Чехова «Верочка» описывает один вечер из жизни героя. Описание оформлено как воспоминание. Воспоминание включает несколько фрагментов прошедшего, выходящих за границы одного вечера, а воссоздание героем реальности пережитого содержит ряд преломлений и хроногнозий, и соотнесено им с «вымыслом» и «плодами фантазии».
Основное событие произведения растянуто во времени и окружено пассажами припоминаний и забываний героя, связанными со слуховыми (звук стеклянной двери и др.), зрительными (клочья тумана и др.), осязательными (объятья и др.) и обонятельными (запах резеды, табака и др.) впечатлениями. Ритм сопутствующих эффектам образов, отягощенный возникающими в размышлениях героя откровениями («ничтожные следы памяти») и сравнениями (журавлиные крики и работа памяти, и др.) позволяет автору оформить этюд об особенностях психики современного человека, предчувствии счастья и катастрофе несовпадения.

Уникальность дневников В.В. Тимофеевой-Починковской как жанра мемуарной литературы

Среди многочисленных рукописей архива ИРЛИ, нуждающихся в публикации и введении в научный оборот, записи В.В.Тимофеевой занимают особое место. Автобиографические по характеру, они по сути являются единственным мемуарным документом, в котором отражена судьба первого в России пушкинского музея-усадьбы в предреволюционные годы, а также его бедственное положение в конце 1910–начале 1920-х годов. Писательский опыт делает ее литературные мемуары особенно притягательными. Уникальные страницы открывают перед читателями и исследователями очарование вдохновлявших поэта мест, на фоне которых жуткие события революционного разгула становятся особенно противоречащими идиллической природе. Освещены проблемы зарождавшегося в непростых исторических условиях заповедника, трагедия разрушенного мира: сожженные усадьбы, искалеченные революцией судьбы, безнаказанность, растерянность населения, бездуховность выживавших. Как истинный летописец В.В.Тимофеева фиксировала многочисленные приметы «нового» времени, изменения в психологии и поведении людей, что особенно интересно в свете современных событий. Ее признания обращают внимание на другую, бытовую, повседневную сторону событий. Опираясь на факты и свидетельства записок, существенно проясняется картина становления новой власти в Псковской губернии (Опочецком уезде).Роль дневников для самой писательницы, дневник как средство спасения от реальности и способ ее осознания.

Русский символистский роман; интермедиальность; интермедиальные корреляции; взаимодействие языков медиа; мифологический код; орнаментальная функция; метасюжет

Доклад посвящен актуализации одной из малоизученных проблем изучения русской модернистской прозы начала XX века - уяснению функций интермедиальных корреляций в структуре символистского романа. Интермедиальность в ее орнаментальной функции рассматривается на основе анализа искусствоцентричных исторических романов-стилизаций Д.С. Мережковского («Юлиан Отступник», «Леонардо да Винчи», «Петр и Алексей») и В.Я. Брюсова («Огненный ангел», «Алтарь победы»). Мифогенный орнаментальный текст, творящий вторую реальность, в романах Мережковского и Брюсова двунаправлен. Он задается доктринальной идеей автора об извечной борьбе античной (языческой) и христианской и/или гностической религиозных культур, имеющих полигенетическую природу. Кодами этих культур являются многочисленные отсылки к артефактам религиозного искусства. Разнонаправленные образы искусства как образы медиа инкорпорируются в текст и становятся составляющими исторического и мифологического сюжетов. Каждое произведение искусства в романе – это мифологический код, создающий образ религиозной культуры языком визуального: от архитектурно-ландшафной среды - до ритуальных изображений и предметов культа. Возникает интермедиальный план повествования, интермедиальная структура образов, художественное пространство организуется многочисленными экфрасисами архитектурных, скульптурных, живописных и многих других артефактов. В связи с этим интермедиальность расширяет границы художественного образа и становится конструктивным принципом формирования метасюжета символистского романа и системы композиционных «точек зрения».

поэзия В. Перелешина, дальневосточная эмиграция, китайский буддизм, рецепция буддизма, буддийские мотивы, истинная реальность, познание личности, чаньская практика, тишина

В докладе предполагается рассмотреть поэзию В. Ф. Перелешина (Салатко-Петрище) (1913-1992) – представителя «первой волны» русской дальневосточной эмиграции в контексте буддийской традиции. Эта проблема еще не достаточно изучена и актуальна для понимания специфики творчества Перелешина, восприятия им культуры Китая и развития русской литературы эмиграции на Дальнем Востоке. Объектом исследования являются такие стихотворения, как «Чжунхай» «Вид на Пекин из Би-Юнь-Сы», «Хусиньтин» и др., написанные Перелешиным во время проживания в Пекине и Шанхае. Прослеживаются причины обращения поэта к буддизму. Среди них можно назвать такие, как межкультурная толерантность Перелешина и его переводы китайских литературных памятников. Это философский трактат Лао-Цзы «Дао Дэ Цзин» и стихи таких классиков как Ли Бо, Ван Вэй, Бай Цзюй-и, Мын Хао-жань, для которых чань-буддизм был одним из путей поиска истины и просветления. Они являются источником художественного вдохновения Перелешина и придают его творчеству подлинное своеобразие. Показывается, что художественный мир русского эмигранта был тесно связан с реалиями буддийской китайской культуры и он вырос из нее. Основное внимание уделено отражению в поэзии Перелешина философских мотивов созерцания и прозрения, преобразования восприятия действительности, обретения гармонии, которые присущи буддийскому мироощущению и характерны для древнекитайской поэзии. Доказывается, что важную роль играет семантика слова «тишина», которая оказывается не ситуативной, а константной. Делается вывод, что обращение русского эмигранта к буддийской традиции очень важно для познания истинной реальности и своей личности. С учетом буддийской традиции сформировалась его модель восприятия окружающей действительности. Поэтому поэзия Перелешина не просто ограничивается экзотическими темами, а глубоко воссоздает мотивы познания истинной реальности и передает настроение китайской буддийской философии.

Восприятие  драматургии  Л. Андреева в Германии в начале ХХ века

Драматургия Л.Андреева, экспрессионизм, русская литература в Германии, рецепция

События первой русской революции и творчество русских писателей вызывали немалый резонанс в Германии, где кризисные и революционные настроения также были сильны. Большой популярностью в то время в Германии пользовался М. Горький как яркий представитель революционного движения в литературе. Л.Андреев воспринимался тогда, как и в русской критике, в одном ряду с ним. Творчество Андреева по времени совпало с появлением произведений «предэкспрессионистов» А. Стриндберга, Б. Шоу, Ф. Ведекинда, однако параллели между новой западной драмой и ранней драматургией русского писателя немецкие критики и исследователи начала века установили не сразу. Первоначально Л. Андреев воспринимался в Германии в первую очередь как автор пацифистского рассказа «Красный смех». Критики отмечали страстный антивоенный пафос рассказа. Спустя пару лет в 1906 году Л. Андреев получил известность как драматург. Его пьеса «К звездам» была переведена на немецкий язык и опубликована в издательстве Ладыжникова в Берлине, а чуть позже имела успех и театральная постановка. С этого момента Андреева стали воспринимать как драматурга, но пьесы по-прежнему трактовались как социально-политические. В данной связи важно отметить, что во время публикации и постановок первых пьес Андреева в Германии его принадлежность или близость какому-либо определенному литературному направлению или течению специально не обсуждалась. Как бы априори он воспринимался в одном ряду с Горьким с опорой на гуманистические и эстетические традиции русской классики. Переломным моментом в восприятии драматургии Л. Андреева в Германии стала публикация и постановка пьесы "Жизнь человека". Именно в связи с ней начинается сопоставление драматургии Андреева с новыми течениями европейского искусства, в частности - с формирующимся экспрессионизмом. В ходе исследования мы проанализируем факты и свидетельства, доказывающие обоснованность соотнесения немецкими исследователями начала ХХ века драматургии Л. Андреева с драматургией экспрессионизма.

Переверзев, Достоевский, русский формализм, марксистское литературоведение, социологический метод в литературоведении

1910-е—1920-е гг. – время расцвета разнообразных литературоведческих идей и теорий в России, и изучаются они неравномерно: лучше всего исследован русский формализм, а социологический метод до сих пор оставался на периферии внимания историков филологической науки. Серьезное изучение социологического метода 1920-х гг. началось на Западе и продолжается в России. Однако главные работы по этой теме – необходимо назвать «Новую органическую поэтику» В.П. Ракова и «Социологическую поэтику в русском литературоведении 1-й половины ХХ века» С.И. Сухих – носят обзорный характер и практически не задействуют богатый архивный материал. Представляется важным теперь подойти к вопросу с новой стороны и на основе редких и архивных материалов описать биографию и метод крупнейшего представителя советского марксистского литературоведения – В.Ф. Переверзева. Исследователи до сих пор почти не обращались к богатому архиву Переверзева, который хранится в Рукописном Отделе РГБ; он содержит не только ценные биографические документы (фотографии, письма, записи дневникового характера, фрагменты мемуаров), но и неопубликованные статьи. Среди них -- весьма показательная рецензия на книгу Б.М. Эйхенбаума "Молодой Толстой". В первой части статьи Переверзев критикует выводы Эйхенбаума, которые, по его мнению, неновы. Но далее речь идет о сильных сторонах книги, а к ним Переверзев – и это может показаться удивительным – в первую очередь относит формальный метод. Интересны также материалы о Переверзеве в архиве РГАЛИ -- личные дела, а также воспоминания ученицы Переверзева Е.Б. Васильевой, из которых можно узнать о том, как развитие марксисткого литературоведения в 1920-е гг. воспринимали студенты, как преподавал Переверзев, какие предлагал темы для исследования (одна из них -- «Как сделана “Шинель” Эйхенбаума и как он сделана на самом деле»), как Переверзева травили в 1920-е--1930-е гг. Эти материалы будут полезны для дальнейшего изучения истории науки.

Из эпистолярного наследия Г. А. Гуковского (письма Г. А. Гуковского к В. М. Жирмунскому)

Гуковский, Жирмунский, письма, русская литература XVIII века, Ленинградский университет, Саратов

Содержание 12 писем Г. А. Гуковского (1902–1950) к В. М. Жирмунскому (1891–1971) раскрывает перед читателем историю многолетней дружбы двух отечественных филологов, их научные и литературные интересы. Письма охватывают период с 1923 по 1945 гг. Начало знакомства относится к 1920-м гг., в период их деятельности в Государственном институте истории искусств. Первое из писем Гуковского дает Жирмунскому подробную справку о русской рифме XVIII в., необходимую ему в процессе работы над книгой о рифме. Письмо переносит нас в творческую лабораторию Гуковского-ученого. По характеру письма, очевидно, что оба корреспондента в этот период еще не близкие друзья, а просто коллеги. Следующие три письма свидетельствуют о более тесном сближении двух ученых. Они носят более интимный характер, в них заметно, как высоко ценит Гуковский эту дружбу. Последние 7 писем относятся ко времени Великой Отечественной войны. Они написаны из Саратова, куда весной 1942 г. был эвакуирован Ленинградский университет. Гуковский делится своими научными планами, в частности, в связи с работой над двумя будущими книгами о Пушкине [Гуковский, 1946; Гуковский, 1957]. Библиография. Гуковский Г. Пушкин и русские романтики. Саратов, 1946.
Гуковский Г. А. Пушкин и проблемы реалистического стиля. М.: ГИХЛ, 1957.

Первые проекты фильмов по произведениям Федора Сологуба: путь к авторскому киносценарию

Федор Сологуб, немое кино, "Мелкий бес", "Слаще яда", "Лик зверя", "Звериный быт", сценарий

Сологуб высоко оценил возможности кино, как только новое искусство появилось, и вскоре начал сотрудничать с кинофирмами. Выбор для съемок определенных текстов можно объяснить несколькими причинами. Во-первых, спросом со стороны постановщиков и требованиями эпохи. Во-вторых, особой ценностью произведения для писателя или тем, что работа над текстом продолжалась в годы развития игрового кино. Наконец, определенные произведения оказывались более подходящими для съемок благодаря наличию ярких визуальных образов, ясно читаемого динамичного сюжета.Первое предложение об экранизации произведения поступило писателю от общества «А. Ханжонков и Ко» 15 октября 1914 г., но не было реализовано; более того, предприниматель опирался на ошибочные сведения о несуществующем тексте. Эта же фирма вскоре купила право инсценировки романа «Мелкий бес». Несмотря на то, что сохранилась информация о составе исполнителей, а картина вошла в список вышедших на экран, также вероятным остается предположение о том, что съемки не были завершены. В 1916 г. товарищество «Фильмарок» выпустило картину «Слаще яда». По словам А. И. Бек-Назарова, исполнителя роли главного героя Евгения Хмарова, фильм пользовался популярностью. Заказ на подготовку сценария по рассказу «Звериный быт» был отправлен писателю 22 августа 1916 г. Сологуб подготовил текст«Лик зверя», обозначенный как «конспект сценария», по содержанию и форме он близок активно публиковавшимся в 1914–1916 гг. кинолибретто. Писатель пересказывал содержание рассказа с разной степенью подробности, давая отсылки к страницам книги. Фильм выпустило товарищество «Продалент». Судя по рецензии на фильм, его сюжет отличается и от рассказа, и от конспекта сценария. Видимо, режиссер А. А. Аркатов, у которого был опыт написания сценариев, доработал его.

Авангардные полеты: авиационные темы в сибирской детской литературе 1920-1930-х гг.

авангард, авиация, полеты, детская литература, сибирская литература, искусство авангарда, сибирская периодика

Развитие авиации в начале XX века стало воплощением давней мечты человека о полете, и вызвало большой интерес у деятелей искусства различных направлений. Но именно в искусстве авангарда возможность полета с помощью невероятного механизма вызывала восторг, поскольку она воспринималась как проявление возможностей технического прогресса, проявления «будущего». В детской литературе 1920-1930-х годов тема самолетов, их предназначения и развития занимает важное место. В нашем докладе мы описываем некоторые особенности проявления авиационных тем в сибирской детской периодике и в отдельных сочинениях сибирских авторов 1920-1930-х годов. В большинстве журналов для детей и юношества, выходивших в эти годы в Томске, Омске, Новосибирске, Иркутске, темы полетов и летной техники никак не затрагиваются. Тем не менее, в 1924-1925 годах в Новониколаевске выпускается бюллетень Общества Друзей Воздушного Флота, рассчитанный в том числе и на молодежную аудиторию, в «Сибирском детском журнале» (1928-1932 гг, с июня 1928 года выходил под названием «Товарищ»), авиационные темы также появляются довольно часто. Кроме того, в 1925 году в издательстве ОДВФ Новониколаевска выходят две книги Андрея Кручины – «Конек-летунок: По П. П. Ершову: Аэросказка» и «Чудесные похождения Иванова Евдения». В докладе мы анализируем художественные произведения, опубликованные в указанных журналах, и книги А. Кручины с точки зрения отображения в них авиационных тем и мотивов, а также с точки зрения проявления в них черт авангардного искусства 1920-х-1930-х годов. Также мы прослеживаем, как в произведениях сибирских авторов отображалось изменение восприятия темы полета, как данные мотивы постепенно трансформировались, преображались, утрачивая составляющие, характерные для искусства авангарда.

А.В. Чаянов, мистические повести, "Путешествие моего брата Алексея в страну крестьянской утопии", биография Чаянова

В своих художественных произведениях А.В. Чаянов наделяет многих героев автобиографическими чертами. Это проявляется в интересе его героев к живописи, собиранию предметов старины, коллекционированию гравюр (Чаянов - автор работы "Старая западная гравюра"). В "Путешествии моего брата в страну крестьянской утопии" отразились взгляды Чаянова на возможное будущее сельского хозяйства, представление о важности ручного труда, необходимости изучения метеорологических явлений с целью их последующего контроля. 
В "Путешествии..." также особенно видно уважительное отношение Чаянова к искусствоведческим работам П.П. Муратова. Чаянов и Муратов вместе работали в Кооперативном комитете по охране художественных и национальных сокровищ России. Жители утопической страны проявляют интерес не только к собственно произведениям живописи, но и к истории искусства. На ярмарке в Белой Колпи раскупается 132 издание книги Муратова "История живописи на ста страницах". Следуя идеям, изложенным им в монографии "Старая западная гравюра", Чаянов описывает в "Путешествии..." созданную в утопической стране разветвленную сеть передвижных музеев, демонстрирующих лучшие живописные полотна всему населению. Произведения Чаянова тесно связаны с его биографией, профессиональной и научной деятельностью.

Булгаков и Сенкевич. Интертекстуальная связь романов "Белая гвардия" и "Огнем и мечом". Опыт прочтения.

М.А.Булгаков, Г.Сенкевич, "Белая гвардия", "Огнем и мечом", интертекст, интертекстуальность

Предлагаемый доклад посвящен проблеме интертекстуальности в романе М.А. Булгакова «Белая гвардия». Вопросы интертекстуальности в творчестве Булгакова получили широкое освещение в науке (Б.М. Гаспаров, Н.Д. Гуткина, Я.С. Лурье, В.И. Немцев, Л.П. Фоменко и др.), однако текст «Белой гвардии» по-прежнему изучен не в полной мере, несмотря на то, что специалисты установили его бесспорные связи с Библией, с текстами А.С. Пушкина и Ф.М. Достоевского, исследовали формы и функции интертекстуальных связей (М.Д. Гаджиева). При таком обилии научных работ по-прежнему остается почти не изученной взаимосвязь «Белой гвардии» с литературными произведениями на других языках, в частности, с романом Сенкевича «Огнем и мечом». Если исследователи и обращаются к этому аспекту, то зачастую ограничиваются лишь констатацией очевидных фактов, например, сопоставлением начальных фраз двух романов. Более пристально эту проблему рассматривает Б.В. Соколов в ряде своих статей и в монографии «Расшифрованная «Белая гвардия», однако и он обращается только к отдельным аллюзиям и возможным сходствам между двумя произведениями. Установление таких «точечных» связей вносит весомый вклад в изучение творчества М.А. Булгакова, однако эта тема представляется далеко не исчерпанной. Целью предлагаемого доклада выступает выявление системных интертекстуальных связей между романами «Белая гвардия» и «Огнем и мечом», предлагается трактовка их функций в произведении М.А. Булгакова. Основой доклада служит сравнение двух эпизодов романов: первое появление Мышлаевского в тексте «Белой гвардии» (Первая часть) и встреча пана Заглобы и Елены Курцевич с чабанами (Часть первая, глава ХХ). В качестве доказательного материала в докладе анализируются и несколько других эпизодов. Основными методами, использованными при подготовке доклада, являются сопоставительный и семиотический методы в сочетании с культурно-историческим методом, позволяющие установить взаимосвязь между указанными литературными произведениями.

Бахтин; Маяковский; ответственность; поступок; «другой»; полифонизм

Важная грань творчества Маяковского открывается при сопоставлении его позиции с философией молодого Бахтина. Их родство обусловлено необходимостью каждому в своей области решать вопрос о преодолении дуализма жизни и искусства: «За то, что я пережил и понял в искусстве, я должен отвечать своею жизнью. <…> Личность должна стать сплошь ответственной». Лирический герой Маяковского олицетворяет всегдашнюю ответственность: футуристический вызов оборачивается евангельским самопожертвованием.
«Каждая мысль моя с ее содержанием есть <…> один из поступков, из которых слагается вся моя единственная жизнь как сплошное поступление» (Бахтин). Главная категория в поэтическом мире Маяковского – именно поступок, жертвенная смерть и воскресение. Для Бахтина поступок жив и ценен «абсолютно-произвольным, абсолютно новым, творимым в поступке». В поэзии Маяковского отношения с миром рождаются в процессе самого творческого деяния; для поэта нет предзаданного отношения к миру. Поступок – по Маяковскому и по Бахтину – есть форма бытия становящегося сознания в становящемся, «неготовом» мире. Это обязывает не идти вслед за неким смыслом, а рождать его изнутри себя: «Мир смыслового содержания бесконечен», и для преодоления этой бесконечности «нужна инициатива поступка по отношению к смыслу» (Бахтин).
Лирический герой Маяковского пребывает в ситуации полифонической, где коллизию точек зрения обеспечивает и подвижность позиции лирического Я, и присутствие «другого» как участника диалога. Герой стремится преодолеть противоречие между сознанием своим и другим, даже враждебным. Отсюда исповедь на пределе откровенности, самоотверженное «выворачивание» себя для всех. Существование Я в открытом пространстве – под тотальной властью «чужого взгляда», в процессе самоопределения по отношению к «другому» –оказывается родственно тому способу организации художественного мира, который был открыт Бахтиным в романном творчестве Достоевского.

русская литература 20 века, топика, детская литература, образы животных в литературеК. И. Чуковский

В прошлом году исполнилось 100 лет со времени появления сказки К. И. Чуковского «Крокодил», произведения одновременно новаторского и отражающего характерные для эпохи тенденции детской и взрослой литературы. Хотя этот текст исследовался, его нельзя считать достаточно откомментированным. Изучение же его топики особенно содействовало бы осмыслению основ ленинградской школы детской литературы и ключевых тем массовой словесности революционной эпохи. Один из важнейших мотивов «Крокодила» – нашествие зверей на город и расселение их там вместе с людьми – разрабатывался, вопреки воспоминаниям автора, не совсем спонтанно, как показывают документальные свидетельства. Вторая и третья части «Крокодила» отражают в большей степени, чем первая, на размышления Чуковского и над современностью, и над принципами повествования для детей, поэтому претексты и контексты рассматриваемого мотива сложны и разнообразны. Некоторые из них комментируются в докладе. Все они восходят к традиционной мифологической оппозиции «град» – «зверь». Первый ее элемент – аллегория идеального (в определенных изводах заповеданного свыше) устройства общества (государства), второй – аллегория стихийных, враждебных (хтонических, дьявольских и т. п.), разрушительных, гибельных сил. В докладе рассматриваются разнородные источники мотива противостояния зверей городу. Наиболее важны дидактические: средневековые (Иоанн Златоуст), барочные (проза Б. Грасиана, живопись П. Поттера), модернистские (Уэлльс, Честертон). Учитываются и традиции «петербургского текста». Интересно – независимо от Чуковского и во взаимодействии с ним – появление данного мотива в литературе и публицистике революционной России (А. М. Ремизов, Е. Н. Чириков и др.). Заслуживает внимания сложившаяся под воздействием Чуковского традиция использования данного мотива в советской детской литературе (В. Князев, В. Лифшиц, Ю. Яковлев).

Водевильная поэтика сценария И. Ильфа, Е. Петрова, В. Катаева "Под куполом цирка"

Настоящее исследование посвящено анализу водевильной поэтики сценария «Под куполом цирка» (1933–1935), написанного И. Ильфом и Е. Петровым в соавторстве с В. Катаевым. Анализ произведения показывает, что водевильное начало проявляется на разных уровнях текста (сюжет, персонажи, музыкальная организация). Соавторы, вводя цирковое пространство и образ цирковой звезды вместо актера/актрисы театра, трансформируют традиционный для классического водевиля «театральный» сюжет. История обираемой компаньоном иностранки, которая становится звездой советского цирка, тесно сопряжена с любовными коллизиями, построенными на множестве любовных треугольников (в том числе и мнимых), путанице и обмане. Финал, где разрешаются и любовный, и «производственный» конфликты, является оптимистическим. При этом действующие лица комедии – типичные водевильные персонажи.
Особое внимание уделяется музыкально-звуковой организации произведения. Например, в эпизодах, где действия влюбленного инженера Скамейкина сопровождаются музыкой, переходящей в стук счетчика из ждущего его такси, или где ссора героя с возлюбленной (Раечкой) разворачивается под барабанные удары репетирующего оркестра. Так поддерживается комическая атмосфера в сценарии, равно как и с помощью танцевальных номеров (яркий пример – танец Скамейкина и таксистки, от которой он пытается скрыться, не заплатив). Традиционных для водевильного жанра куплетов практически нет: в тексте лишь заложен песенный потенциал, реализованный более ярко в фильме Г. Александрова «Цирк» (1936).
Сатирических же выпадов в сценарии «Под куполом цирка» немного, и проявляются они преимущественно через подтекст, что удерживает произведение И. Ильфа, Е. Петрова и В. Катаева на границе с лирической комедией.

К проблеме творческой истории прозаических произведений Ю. К. Олеши

Олеша; «Зависть»; «Заговор чувств»; «Строгий юноша»; текстология; творческая история; советская литература

В докладе рассматриваются проблемы текстологии и в целом творческой истории прозаических произведений Ю. К. Олеши, связанные с развитием и особенностями взаимоотношений писателя с различными людьми, имевшими отношение к изданию, экранизации или постановке на сцене его романа «Зависть» и воспоминаний об А. Н. Толстом, киносценария «Строгий юноша» и пьесы «Заговор чувств».
Выборка произведений является показательной, поскольку в отношении их творческой истории мы располагаем достаточным количеством зафиксированных фактов, свидетельствующих об изменениях текста, которые были осуществлены автором или с его согласия в результате взаимодействия Олеши с редакторами, режиссерами и другими сотрудниками государственных учреждений (Ф. Ф. Раскольниковым, Р. О. Ковнатор, В. О. Перцовым, А. И. Пузиковым, А. Д. Поповым, А. М. Роомом, З. А. Никитиной и др.). В докладе предпринимается попытка построения типологии причин, провоцировавших изменения текстов произведений на любой из стадий их бытования при жизни автора.
Кроме того, отдельного освещения с целью осознания не только творческой манеры писателя, но и особенностей его мировоззрения заслуживает сама история взаимоотношений Олеши с представителями различных институтов, которая частично восстанавливается по материалами Российского государственного архива литературы и искусства (РГАЛИ) — переписке Олеши, официальным уведомлениям, служебным запискам и др. свидетельствам 1920–1950-х гг.

Николай Вирта моментально приобрел известность после публикации романа «Одиночество», который был помещен журналом «Знамя» в № 10 за 1935 год. С этого времени вплоть до начала 1950-х имя В. не сходит со страниц «Литературной газеты» и частенько появляется в другой центральной печати наряду с именами маститых советских писателей. Вслед за «Одиночеством» Вирта спешит закончить свой второй роман «Закономерность» «о подпольной борьбе троцкистских выродков», а затем сосредоточивается на драматургии, пишет сценарии и регулярно получает поощрения и высокие награды: он четырежды удостаивается Сталинской премии. Удача отворачивается от Вирты после смерти Сталина. Его начинают критиковать как одного из адептов «теории бесконфликтности», и в то же время под удар попадает его новая комедия «Гибель Помпеева», «где конфликт доведен уже до своей противоположности»: в последней пьесе Вирта попытался угодить новым разоблачительным веяниям «оттепели». Наконец, в 1954 году, накануне Второго Всесоюзного его исключают из ССП за аморальное поведение. Почему Вирта, в отличие от других своих современников, сделавших вполне успешную карьеру при Сталине и сохранивших свои позиции в советском искусстве, оказался за бортом после 1953 года? Вот вопрос, на который мы попытаемся обсудить в предлагаемом докладе.

С футуристским прошлым: стратегии субъективации советского поэта Рюрика Ивнева

Рюрик Ивнев, эго-футуризм, имажинизм, избранные стихотворения, субъективация советского поэта

В докладе будут рассмотрены стратегии субъективации поэта Рюрика Ивнева в условиях советского литературного процесса 1920-х--1970-х годов. 
Рюрику Ивневу удалась долгая и разнообразная писательская карьера: начав публиковаться в 1910-х годах, в компании поэтов "Мезонин-поэзии", "Очаровательного странника" и "Центрифуги", он продолжил активное участие в литературной жизни в течение последующих 70-ти лет и выпустил более 15 поэтических книг и сборников "Избранных стихотворений". Как Ивневу удавалось быть одинаково активным среди серебряно-вечных издателей и функционеров и в качестве председателя Всероссийского союза поэтов? Как он совмещал правительственную должность эмиссара Наркома Просвещения А. В. Луначарского и членство в правлении "Ассоциации вольнодумцев"? Как изжевал из себя модернизм? Как ему удавалось представлять свое раннее творчество (например, стихотворения из сборников "Самосожжение" (1912--1917)) как творчество "рабочего" поэта и почему множественные отрицательные рецензии советского времени, в которых его клеймили, например, "расхлябанным Фетом", не помешали ему продолжать печатать поэтические образцы "чистого" искусства? Ответы на эти и некоторые другие вопросы будут составлять предполагаемый доклад.

Рекламные воспроизведения «пристрастной критики» М. Кузмина (на материале редких и неучтенных музыкальных изданий 1920-х гг.)

История русской литературы; книговедение; текстология; история музыкального театра; история оперетты; история книгоиздания 1920-х гг.; М. Кузмин — музыкальный критик.

Публикация библиографии критической прозы М. Кузмина (1872–1936) [Дмитриев, Тимофеев, 1994], а также изданий его критики, подготовленных на ее основе, не завершили поиск считающихся утраченными статей поэта. Яркий пример находки в дальневосточной газете «Тихоокеанская звезда» неизвестной ранее статьи Кузмина, оставшейся за рамками указанной библиографии, представлен в позднейшей работе автора доклада [Тимофеев, 2005 (de facto 2007)]. Сведения о ненайденных статьях Кузмина в авторском списке собственных сочинений 1920–1928 гг. позволяют считать проблему поиска новых текстов поэта-критика и воспроизведений уже известных весьма актуальной. Неизвестная рекламная перепечатка газетной рецензии Кузмина «Последняя новинка Кальмана. (К постановке «Марицы»)», вышедшая под видоизмененным названием и с небольшими сокращениями, была обнаружена автором доклада в конволюте редких нотных изданий 1920-х гг. Ее использовало издательство «Леон Валящик» при выпуске серии музыкальных номеров из оперетты Э. Кальмана «Марица». Не все издания этой серии были снабжены воспроизведением текста Кузмина, хотя примеры использования такого приема — привлечение рекламных отзывов критики при публикации фрагментов оперетт — в 1920-е гг. не единичны. Выпуски отдельных номеров оперетты Кальмана «Марица» с рекламным воспроизведением статьи Кузмина рассмотрены в широком контексте изданий фрагментов этого популярного в середине 1920-х гг. произведения. Библиография 1. Дмитриев П. В., Тимофеев А. Г. Библиография критической прозы М. А. Кузмина / вступит. ст. А. Г. Тимофеева // De visu (М.). 1994. № 5–6. С. 94–112. 2. Тимофеев А. Г. Неизвестная статья М. Кузмина // Музыка: Russian Music Past and Present (Idyllwild, CA). 2005 [de facto 2007]. Vol. 1. № 2. P. 173–187.

Г.А. Тотс; дневник; автобиографическое письмо; символизм; интертекстуальность

Доклад посвящен дневнику Георгия Адольфовича Тотса (1891—1991), хранящемуся в ОР РНБ. Своеобразие дневника Тотса заключается в текстах разных жанров, включенных в дневник. Помимо дневниковых записей, здесь представлены художественные произведения и работа над ними, переписанные письма значимых для автора людей (например, Бальмонта), рисунки, конспекты лекций Штейнера, оккультные схемы, собственные теософские практики. Некоторые повторяющиеся приемы Тотса позволяют проследить интенции и функции дневникового письма Тотса. В характере автобиографического письма Тотса ощутима ориентация на символистскую традицию дневникового жанра. В частности, его дневник – одновременно и самопрезентация и автоинтерпретация собственного «я». В рассказах, включенных в дневник, которым Тотс дает подзаголовок «видения», просматривается символистский контекст: Тотс описывает свой мистический опыт следования за возлюбленной, когда язык символистских описаний такого рода уже оформился в творчестве Брюсова, Блока и других поэтов-символистов. Таким образом, можно говорить об интертекстуальности и жанровых контаминациях как о главных особенностях дневника Тотса.

Кто он — Л. С. Савельев? (О псевдониме Л. Липавского и его литературном однофамильце)

Русская литература XX в., ОБЭРИУ, Леонид Липавский, атрибуция псевдонима, Л. С. Савельев, автор переводов, архивные материалы

Доклад посвящен вопросам атрибуции псевдонима «Леонид Савельевич Савельев» в изданиях художественной литературы 1920-1930-х гг.; уточняется принадлежность ряда переводов с английского, французского, немецкого, подписанных этим именем, опубликованных во второй половине 1920-х гг. в издательствах «Книга», «Мысль», «Время», «Прибой», «Сеятель». В исследовании использованы материалы Центрального государственного архива литературы и искусства Санкт-Петербурга, Центрального государственного архива Санкт-Петербурга, Центрального государственного исторического архива Санкт-Петербурга, Рукописного Отдела ИРЛИ (Пушкинский Дом) и других отечественных архивохранилищ. Полученные результаты позволяют скорректировать библиографию публикаций Леонида Липавского (1904-1941), исправить соответствующие разделы в статье о нем при переиздании энциклопедического словаря "Литературный Санкт-Петербург. XX век".

Булат Окуджава как исторический писатель: контекст восприятия и проблема литературной репутации

Булат Окуджава, историческая проза, мемориальная эпоха, литературная репутация, литературная критика, "золотой век", ретроспективная утопия, ностальгия

Парадоксы литературной репутации Окуджавы многократно становились предметом внимания, но до настоящего времени не предпринимался систематический анализ тех мнений об исторических концепциях писателя, которые были характерны для «мемориальной эпохи» (воспользуемся понятием из арсенала современных междисциплинарных исследований). Суждения современной писателю литературной критики представлены в следующих основных вариантах: Окуджава клевещет на великое прошлое России с позиции «нацмена» и скрытого диссидента (В. Бушин, М. Лобанов и др.); Окуджава превратил общеизвестные исторические факты в дискуссионные, что может обескуражить даже его поклонников (Г.А. Белая и др.); в трактовке исторических фактов Окуджава непростительно «капризен» и необъяснимо «эксцентричен» (Ю. Минералов); «исторические фантазии» Окуджавы загадочны и тревожны, но радуют читателя своей изысканностью (А. Латынина); читатель благодарен Окуджаве за «исторические фантазии», утолившие потребность в «экстатическом почитании отечественного золотого века» (С. Чупринин); углубление в смысл отечественной истории внушило Окуджаве чувство отчаяния (Л.С. Дубшан). При сравнении крайних точек зрения возникает впечатление, что речь идет о писателях, не имеющих между собой ничего общего. Не только литературные вкусы авторов рецензий оказываются второстепенным фактором, но даже их общественная позиция: смущение испытывали как «охранители», так и либералы. В основе оценок – коллизия более глубокого порядка: это противоречия общественного «запроса на прошлое», возникшего на излёте «оттепели», когда единая утопия будущего сменилась множеством ретроспективных утопий. Уникальный характер творческой стратегии Окуджавы, обусловивший его литературное одиночество, стал очевиден при смене эпох, посмертно: «Он не умел жить с головой, повёрнутой назад» (Г.А. Белая).

Пастернак; Доктор Живаго; колдовство; Комаровский; трансформация.

В романе Б. Пастернака «Доктор Живаго» постоянно педалируется мысль о том, что человек должен прежде всего быть собой, не отступаясь от лица буквально ни единой долькой. Отказ от личностного своеобразия губителен для индивида. Читая роман, мы видим, что задача сохранения верности собственному «я» является крайне сложной. По ходу развертывания сюжета происходят многочисленные деформации, жертвами которых оказываются самые разные персонажи. 

Но, пожалуй, особенный интерес представляют в романе те личностные трансформации, которые обнаруживают связь с мотивом сказочного колдовства: таинственные инфернальные силы оказывают воздействие на индивида, вследствие чего и совершается метаморфоза. Подобного рода магическое превращение происходит прежде всего с Ларой: «Ларе приоткрыли левое плечо. Как втыкают ключ в секретную дверцу железного, вделанного в шкап тайника, поворотом меча ей вскрыли лопатку». Еще одной жертвой колдовства предстает Павел Антипов: «Антипов казался заколдованным, как в сказке». 

Бросается в глаза, что всякий раз в «колдовских» ситуациях романа ключевую роль играет Виктор Комаровский. Этот герой в романе Пастернака олицетворяет инфернально-языческие начала. Анализ текста приводит к выводу, что Комаровскому подвластна сфера грубых и низменных телесно-животных инстинктов, чем, по-видимому, и обусловлено его магическое могущество.

Захар Прилепин: «Санькя» - спор между либерализмом и новым «почвенничеством»

Захар Прилепин, новое почвенничество, либерализм, неоимпериализм, русскость

«Ни почва, ни честь, ни победа, ни справедливость – ничто из перечисленного не нуждается в идеологии, Лева! Любовь не нуждается в идеологии. Все, что есть в мире насущного, – все это не требует доказательств и обоснований». Как показывает цитата, Александр Тишин, герой романа «Санькя», никоим образом не грезит об анархичном, свободном от иерархии обществе. Напротив, он высоко ставит национально-консервативные ценности, которые ясно указывают на славянофильские тенденции. Приведенная цитата облачена в такую словесную форму, которая связывает роман с традицией русского «почвенничества». В нашем докладе мы будем анализировать мировоззрение главного героя, постоянно обращаясь к тексту. При этом фокус будет направлен на три аспекта: 1. ограничение либерализма, 2. сближение с философией «почвенничества» и 3. неоимпериалистическое сознание. Как бы ни оценивали роман, неоспоримо в нем то, что автор точно улавливает процесс осознавания страной самой себя – и это совокупность идей, которые как раз в последние годы образовали столь широкое течение.

"Большие песочные часы" И. Петкевич: роман о "потерянном поколении" 70-х годов

Инга Петкевич, "потерянное поколение", литература 70-х годов, эпоха "застоя", производственный роман, постмодернизм

Инга Петкевич – писательница ныне полузабытая, между тем книги ее имели немалую популярность в 70-е годы и оказали серьезное влияние на литературный процесс. Наиболее интересным и по охвату, и по уровню осмысления действительности представляется ее роман «Большие песочные часы». Вышедшая в самый пик брежневского застоя эта необычайно смелая и в политическом и в художественном плане книга преодолела цензуру только благодаря внешнему сходству с производственным романом, узкие рамки которого писатель блестяще преодолевает. Бытовое описание жизни научно-производственного объединения соседствует с откровенно сюрреалистическими сценами, исполненными гротеска и сарказма. В повести представлено два поколения – герой-рассказчик Антон, детство которого пришлось на войну, и его антагонист Поленов, на десять лет младше. Антон смотрит на жизнь без иллюзий, он недоволен многим. Но он готов оправдать и окружающий маразм, и свою инертность, бездействие, конформизм – он знает, что жизнь может быть гораздо страшнее. Поколение Поленова – это первое относительно свободное советское поколение, оно не знало ни войн, ни сталинского террора. Исчезло то, чем власть оправдывала нищету и нелепость советской действительности. И молодежь жестко и бескомпромиссно стало предъявлять счет старшему поколению, едва опомнившемуся от 50-летних невзгод. Поленов борется, устраивает скандалы, мечется, но чувствует, что его жизнь предопределена заранее – и свободы нет и никогда не будет. За него решили, как работать (вернее, симулировать процесс работы), как ходить вместе с коллективом в походы, как любить женщин. Эта тирания, пусть мягкая и неявная, вызывает у него ужас и отвращение. Однако, отказываясь от дискредитировавшего себя конформизма отцов и старших братьев, он что-то непоправимо теряет в человеческом плане. Нигилизм, отрицание общепринятых норм человеческого общения, душевная холодность, неспособность понять и принять «другого», а значит, и себя, приводит героя на грань морального краха.

Новый реализм как попытка преодоления мифопоэтики традиционализма. Роман Сенчин и Валентин Распутин

Новый реализм, традиционализм, Распутин, Сенчин, Матёра, Зона затопления

В докладе проводится стравнительный анализ повести Валентина Распутина "Прощание с Матёрой" и романа "Зона затопления" Романа Сенчина. Особое внимание уделяется поэтике обоих произведений, учитывая схожесть тематики и в то же время существенные социально-бытовые, исторические и политические различия, вытекающие и реалий 70-х годов ХХ века и первого десятилетия ХХI столетия. Затрагивается также проблема преемственности литературной традиции и её творческое раззвитие последующими поклениями литераторов.

Параллелизм характеров и судеб героев романа В. Шарова «Возвращение в  Египет» с характерами и судьбами их сценических персонажей в комедии Н. В. Гоголя «Ревизор»

Множество текстов Н. В. Гоголя формируют канву, на которой создается текстовое пространство романа В. Шарова «Возвращение в Египет», – это поэма «Мертвые души», публицистический сборник «Выбранные места из переписки с друзьями», повести «Нос», «Старосветские помещики», «Шинель», «Записки сумасшедшего», «Миргород». Но особая роль в сюжете и в символическом плане книги Шарова отведена комедии «Ревизор». По логике героев Шарова, «потомков Гоголя», исправить трагическую судьбу отечества можно, лишь продолжив творческую миссию классика. Персонажи Шарова в домашних постановках комедии «Ревизор» пытаются воспроизвести и реализовать задуманную Гоголем спасительную акцию. О чрезвычайном значении комедии в романе свидетельствует тот факт, что основные герои характеризуются в контексте исполняемых ими ролей в сойменских постановках. Так, например, дядя Петр дан отчасти сквозь призму гоголевского Осипа; дядя Януш – в связи с Бобчинским; дядя Святослав – по сходству и контрасту с уездным лекарем Гибнером и т.д. Эта связь обнаруживается в том числе в именовании героев Шарова, содержащем элементы интертекстуальной игры, в которой герой романа образует пару со своим сценическим образом. Персонажей романа можно систематизировать по принципу взаимодействия с их сценическими ролями. Можно выделить группу героев, которые обнаруживают связи с их сценическим образом в идеологическом аспекте, проявляя либо сходство взглядов, либо различие. Также можно обозначить группу героев, чей жизненный путь либо прямо, либо антонимически повторяет судьбу сценического героя.

Язык как способ преодоления времени в творчестве М. Шишкина («Взятие Измаила», «Венерин волос», «Письмовник»)

Современные писатели модернистской направленности нередко экспериментируют со временем, а порой создают художественные миры, в которых время как физическая константа мира отсутствует ( Е. Водолазкин, В. Сорокин, М. Шишкин). Мы рассматриваем, каким деформациям подверглось время в романах М. Шишкина («Взятие Измаила» (2000), «Венерин волос» (2005), «Письмовник» (2010). В качестве предпосылок мы опираемся на характерные для шишкинской прозы черты: 1) нелинейность повествования; 2) коллажность; 3) совмещение в одном тексте разных исторических времен; 4) немаркированность времени. «Взятие Измаила» состоит из не связанных между собой фрагментов (лекция по криминалистике, дневник отца слабоумной девочки и др.). Каждый начинается с середины и обрывается на полуслове. Художественный мир текста держится словом как особой формой созидания. «Венерин волос» начинается с диалогов русских беженцев в швейцарском иммиграционном центре, где переводчиком работает Толмач. Кроме того, Толмач пишет письма своему несуществующему сыну по имени Навуходонозавр и читает дневник уже скончавшейся певицы Беллы. В этих историях об историях смена эпох отмечается в языке. В «Письмовнике» герои пишут друг другу письма. Он – из Китая 1900 года, где участвует в подавлении Боксёрского восстания; она, судя по косвенным приметам, из 60-70-х гг. прошлого столетия. Письма продолжают приходить, даже когда герой погиб. Представление о времени, как о последовательной череде событий, связанных между собой причинно-следственными связями, отсутствует во всех трех романах. В ходе исследования мы приходим к выводу, что Шишкин не просто констатирует отсутствие преемственности между прошлым, настоящим и будущим, но находит решение для преодоления разрыва, создавая художественный мир, в котором не время имеет определяющее значение, а язык. Время и бытие в целом заключены в текстах Шишкина в слове.

Один из популярных современных писателей ─ Юрий Поляков ─ прибегает к приему сжатия времени, когда действие романа охватывает один день, а фабула вмещает всю жизнь главного героя. Именно так построен роман «Замыслил я побег...». Главный герой, Олег Трудович Башмаков, готовясь уйти из семьи, собирает чемодан. Каждый предмет, каждая деталь вызывают поток воспоминаний и обращение героя в прошлое. И хотя сюжет включает в себя несколько часов жизни героя, перед нами, как кинолента, предстаёт вся его неудачная жизнь. Тот же принцип романной композиции Поляков реализовал в произведении «Любовь в эпоху перемен». Главный герой проводит весь день в редакции и, размышляя о собственной жизни, подводит невеселые итоги, признаваясь самому себе в том, что его жизнь не удалась, несмотря на то, что окружающие принимают его за процветающего человека. Автор соотносит частную судьбу героя с национальной исторической судьбой, время его частной жизни с историческим временем. Наши представления о прошлом носят субъективный, индивидуальный характер. А настоящее ̶ это «миг между прошлым и будущим, именно он называется жизнь» (Л. Дербенев). «… в настоящем сходятся прошлое и будущее, наполняя категорию времени смыслом как историческим, так и личным… Иными словами, время обретает смысл лишь тогда, когда связь между прошлым и нынешним очевидна» (1, 125).
 В современной русской литературе можно выявить две стороны художественного времени: время как движение, развитие и время как связь людей, как «солидарность человеческих поколений». Поэтому частная жизнь героев изображается в контексте исторических событий века. В романе «Любовь в эпоху перемен» в частной судьбе своего героя Ю. Поляков отразил национальный исторический опыт первых полутора десятилетий XXI века. 
1. Голубков М. М. Эпоха перемен и ее итоги ( о романе Юрия Полякова // Роман газета 2016, №1

Художественное время; деконструкция времени, темпоральная модель нарратива; субъект речи.

Философия постмодернизма сформулировала метод текстологического исследования, именуемого деконструкцией, предполагающий выявление внутренней противоречивости текста и скрытых в нём «остаточных смыслов, доставшихся …от дискурсивных практик прошлого» [2;56]. Новелла «Отдых на пути в Индию» Ю. В. Буйды [1;11-14] характеризуется отсутствием связности повествования, логики сюжета. В художественное пространство небольшого произведения включено большое число дат, обозначенных и скрытых. Конструирование времени даёт возможность «перевести стрелки» со времени исторического на время филологическое. Носителями такого времени являются три субъекта речи, растворенные в тексте. Сталкивающиеся противоречивые точки зрения трёх повествователей на один и тот же предмет разделяют историю и время, деструктируют их. Три мифологемы – Путь, Корабль, Индия – связывают время не по горизонтали, а вертикально Реальное и символическое, приметы конкретного времени и вневременные, архетипические детали тесно переплетаются в контексте новеллы. Постоянная рефлексия современного художественного сознания, его склонность к оперированию универсальными темами и системами перекрестных смысловых связей, где «раньше» и «позже», «дальше» и «ближе» соотносительны, одновременны и взаимообратимы. Архаический миф о вечном возвращении, где время движется по спирали, не работает. Деконструктивное время эквивалентно нарастанию беспорядка, хаоса, безвременья.

культурное пространство; хронотоп; интерпретация; образ города; культурная ситуация.

В русской литературе сложился своеобразный «культ пространства» (М. Бахтин). Проблема образного преломления социально-культурных особенностей географического пространства в литературе приобрела в последние десятилетия особую актуальность. С этой точки зрения интересна современная пермская литература с ее кругом образов и мотивов, формирующих художественную картину геокультурного пространства. 
В романе Н. Земсковой «Город на Стиксе» основное место занимает обширный городской фон, погружающий читателя в культурную жизнь Перми конца 90-х годов XX века. Текст романа представляет собой целостное семантическое поле с заметно выраженной специфической областью культурных смыслов. Акцент поставлен на многообразии форм существования культуры в провинции, что дает возможность посмотреть на рассредоточенные в тексте «культурные» значения как на последовательную систему, функционирующую в рамках специфичного городского культурного пространства. 
 В произведениях Г. Вороновой импульсом к творчеству и источником вдохновения для героев становятся воспоминания о родном городе и способность перенестись в мир городских впечатлений. Творчество этого автора является своеобразным исследованием роли культурного пространства города в реализации скрытого до времени таланта. 
 Для пермской писательницы Н. Белоусовой (псевдоним Сова) важна не фактическая достоверность городского облика, а воссоздание собственных впечатлений и ощущений от него. Конструируя вымышленное культурное пространство, Н. Сова смещает его художественные доминанты на внутреннее духовное пространство творческой личности. 
Изображение культурного пространства города в современной пермской литературе реализует ее связь с традицией создания «городского текста».

Классическая китайская культура и философия в рассказе В. О.  Пелевина «Запись о поиске ветра»

В. О. Пелевин; китайская культура; китайская философия; «Запись о поиске ветра»; «Дао Дэ Цзин»

Произведения В. О. Пелевина содержат в подтексте многочисленные отсылки к различным аспектам китайской литературы и культуры. Среди них есть и тексты, прямо посвященные Китаю: так, рассказ «Запись о поиске ветра» написан в духе восточных философских повествований, которые обращаются к различным семиотическим кодам и симулякрам, замещающих реальность, но не утверждают всерьез достоверность этих кодов и образов. В докладе будут проанализированы источники рассказа «Запись о поиске ветра», раскрыто его образное содержание и семантика, возникающая в диалоге с китайской культурой. Для того чтобы лучше понимать творчество Пелевина, необходим в первую очередь реальный и интертекстуальный комментарий: его произведения должны быть прочитаны в соотнесении с классическими китайскими романами и трактатами. В этом рассказе явно ощущается влияние восточной культуры и философии: это и цитаты из «Дао Дэ Цзин» и «Путешествия на Запад», и такие образы, как Цзян Цзы-Я, Цинь Шихуан, Желтая гора, порошок пяти камней и мн. др. Эти реалии китайской культуры, истории и литературы остаются непрокомментированными и, по-видимому, непонятными российскому читателю. Конечным итогом доклада должно стать прежде всего лучшее понимание насыщенных инокультурными цитатами и реминисценциями произведений Пелевина, разъяснение общего смысла его творчества в одном из наиболее важных для данного автора контекстов.

Концепция культуры потребления в прозе В. Пелевина: функция знака

Семиотизация действительности; масс-медиа; знаки счастья; знаки престижа; знаки культуры

В оптику российского прозаика Виктора Пелевина потребительский модус поведения и опосредованный знаками купли-продажи сегмент человеческой жизни попадают на рубеже XX-XXI вв. В романах «Generation “П”», «Числа», «Empire “V”», «Бэтман Аполло», «iPhuck 10» писатель репрезентирует паттерны потребительских практик, центрированных на приобретении символически нагруженных образов-знаков, а не вещей. По мысли Пелевина, в условиях тотальной семиотизации действительности репрессивные рыночные механизмы направлены на тиражирование знаков счастья, релевантных потребительской «ментальности чуда» (Ж. Бодрияйр), что позволяет герою романа «Generation “П”», оформляющему актуальные социальные коды в качестве «криэйтора» действительности, рассуждать о «принуждении к счастью». Другими конститутивными знаками потребления, согласно Пелевину, являются знаки престижа, индуцирующие модели демонстративного расточительства. Философские выкладки писателя о концепции позиционирования личности посредством брендов преломляются в социолингвистический анализ реальности, в соответствии с которым Пелевин рассматривает современные имиджевые стратегии в качестве дискурсивных практик, требующих расшифровки и декодирования.

«Город счастливых роботов» О. Дивова как образец русского киберпанка

альтернативная история, Город счастливых роботов, киберпанк, киберпанковый роман, научная фантастика, О. Дивов, русский киберпанковый роман

В исследовании рассматриваются поэтологические и жанровые особенности русской киберпанковой романистики на материале романов О. Дивова «Симбионты» и «Объекты в зеркале заднего вида», вошедших в книгу писателя «Город счастливых роботов». Анализ данных произведений позволил выявить такие обязательные элементы поэтики общемировой киберпанковой прозы, как активное развитие компьютерных технологий, роботехники, кибергизации человека; упадок государственного строя, захват власти корпорациями; снижение роли культуры в обществе, классовое неравенство, социальный регресс на фоне научного прогресса. В романах изображены как кибертехнологии, так и технологии будущего (автомобильная промышленность, роботы «микроботы», нанотехнологии в медицине), которые могут быть представлены в середине XXI века. Местом действия романов являются российские города. Главных героев романов характеризуют выдающиеся профессиональные умения, позволяющие бороться со злом; противостояние власти корпорации и системе, в которой нет места общечеловеческим ценностям и научному прогрессу во благо. Характерной особенностью как русской киберпанковой прозы в целом, так и киберпанковой прозы О. Дивова в частности, является ее русская культурная самобытность (типичный характер, факты русской истории, элементы повседневного быта).

Габриэль Гарсия Маркес, публицистика, кинокритика, роман, романизация, писательская личность, диалогизм

1. Г. Гарсия Маркес – один из самых выдающихся испаноязычных романистов ХХ века. Как всякое большое явление, его творчество осваивается постепенно и не быстро; в настоящее время на русский язык переводится его ранняя публицистика, которая, помимо интересных исторических коннотаций, вносит проблематику цельности писательской личности: по ранним текстам, даже газетным, видно, что ещё до европейского периода своего творчества Маркес проходит становление как писатель, и что многое в ранней публицистике значимо именно при ретроспективном анализе – как свидетельство очень задолго возникающих интуиций, впоследствии развёрнутых в художественный романный мир.
2. Несомненно, текстом, впервые сформулировавшим и компактно представившим основные проблематические линии маркесовской романной мысли, является короткий роман «Полковнику никто не пишет» (1961). Но и его нельзя рассматривать как «абсолютное начало», до которого была невысказанность. Невзрачная в художественном отношении, лишь изредка поражающая мощью образа, хотя всегда остроумная маркесовская публицистика 50-х может подвести к «Полковнику…» основные проблематические линии непосредственно из осваиваемой Маркесом-журналистом жизни Колумбии, его чтения, его артистической и общественной активности.
3. При анализе публицистики 50-х выделяются несколько важнейших проблематических линий, сохраняющих прочность на всем протяжении его творчества, в первую очередь историософских. Сообщение представляет собой первичный анализ некоторых из них на множестве конкретных публицистических работ молодого писателя в эпоху его журнализма (G.Garcia Marquez. Entre cachacos. Obra periodistica II.1954-1955/ red. J.Gilard.- Mondadori, 1982).

Этический аспект в романе классического модерна "Наваждение" Г. Броха

Г. Брох, «Наваждение», «новый миф», Э. Блох, этический и эстетический аспект творчества, «религиозный роман»

Доклад раскрывает художественную специфику романа-фрагмента «Наваждение» («Die Verzauberung») Г. Броха (1886-1951, Broch). Отмечая роль мифологических концепций Й. Бахофена, Дж. Фрэзера, К.Г. Юнга в организации романа, западные исследователи останавливаются в основном на содержательных соответствиях. Сам Брох, разрабатывая концепцию мифа, отсылал к творчеству Й.В. Гёте. Для Броха миф – это особое жанровое единство, существовавшее ещё до «размежевания» сказа на эпический, лирический и драматический модусы. Т.о., жанровый синтез в «Наваждении» должен открыть новый виток в истории жанровой эстетики. Важно, что у Броха поиск «нового мифа» как нового типа повествования входит в программу создания «религиозного романа», где эстетические инновации призваны решать этические проблемы. Для Броха «примирение» жанров – это необходимая предпосылка социальных преобразований. Стремление немецкоязычных авторов (Броха, Т. Манна) приписать мифу, помимо эстетического своеобразия, ещё и способность непосредственно влиять на события современности обусловлено исторической ситуацией, сложившейся после распада Австро-Венгрии и падения Германской империи. 1920-е гг. отмечены для обеих стран повышенной социально-политической динамикой. Соединить эстетическую программу модерна по созданию нового мифа и политическую задачу обретения нового социального порядка стремились не только немецкоязычные писатели, но и социологи Франкфуртской школы. Так, роман Броха перекликается с идеями книги Э. Блоха «Наследие нашей эпохи», которую Брох прочёл незадолго до начала работы над «Наваждением». Т.о., вопрос о влиянии социологии Блоха на поэтику романа «Наваждение» позволяет по-новому взглянуть на творческую программу Броха, его стремление подвести этическое основание под поиски новой художественной формы.

культурная граница; гибридность; многоликая идентичность; рефлексия языка; перевод; семиозис; сон vs реальность.

- Доклад посвящен ныне живущей в Гамбурге известной писательнице современности японского происхождения Ёко Таваде (род. 1960), пишущей на двух языках – на японском и немецком, а также владеющей русским и английским языками. 
- Цель доклада – представить Таваду как человека с гибридной идентичностью и писателя «границы» в культурном плане, создающей художественные тексты с транснациональной тематикой и проблемами «границы» (язык, перевод, язык культуры, сон как язык и т.д.). 
 - Эмпирическим материалом данного доклада являются сборник эссе Тавады «Языковая полиция и игровой полиглот» (2007), роман «Подозрительные пассажиры твоих ночных поездов (2011) и поэтические сборники «Табула раза» (1994), «Путешествие немецкой грамматики» (2010). 
- В культурном плане Тавада как писатель прибывает на стыке немецко-японской культуры, в то же время по ценностным координатам является космополитом, находящимся на более широком ценностном пространстве между географическим Западом и Востоком (эссе «An der Spree», «Wohnen in Japan»). Тавада и ее творчество будут описываться в оппозициях национальный / этнический vs. мультиэтнический / глобальный, культурная открытость vs. культурная закрытость, национальная граница vs. трансграница. 
 - Благодаря гибридным произведениям и знанию языков, Тавада стала «гражданином мира» и как писатель была удостоена значимых немецких, японских и американских премий, грантов, медалей. - Как для писателя «границы» самыми ключевыми проблемами в творчестве Тавады становятся следующие семиотические и коммуникативные проблемы: игра с денотативными и коннотативными значениями, рефлексия о языке, игра слов, проблема (литературного) перевода, виды и каналы знаков (слуховые, визуальные и т.д.), синтез культурных и литературных «языков», сон как язык, сон vs. реальность.

Английский эстетизм; У. Пейтер; искусство и жизнь; теория «искусства ради самого искусства»; О. Уайлд.

Ситуация культурно-исторического феномена эстетизма XIX в. может быть определена как совокупность конкретных обстоятельств, восходящих к творчеству западноевропейских романтиков и ассоциирующаяся, в первую очередь, с творческим наследием О. Уайлда, а также движением прерафаэлитов. Впрочем, с точки зрения одного из главных идеологов эстетизма – У. Пейтера (1839-1894, W. Pater), изложенной им в книге «Платон и платонизм» («Plato and Platonism», 1893), некоторые принципы классического эстетизма в имплицитном виде впервые просматриваются уже в диалогах Платона. Культурно-исторический феномен английского эстетизма заявил о себе в качестве своеобразной и по-своему закономерной реакцией на возобладавшее к концу XIX в. в культуре поздней викторианской Англии утилитарное отношение к искусству и его задачам. Эстетизм подразумевает признание и утверждение красоты в качестве основополагающей ценности в жизни человека. Среди самых влиятельных представителей английского эстетизма выделяются традиционно А.Ч. Суинберн, Д.Г. Россетти, Э. Бёрн-Джонс, У. Моррис, Дж.М. Уистлер, О. Уайлд. 
 В максимально общем виде смысл и значение проблемы эстетизма могут быть сформулированы в виде тезиса – «Благо и Красота как таковая суть одно и то же», противопоставленного специфически утилитарному пониманию отношения жизни и искусства. «Всё практически полезное – безобразно» утверждал Т. Готье. В творчестве Пейтера вышеназванная проблема находит необходимую литературную форму, в средствах исключительной теоретической выразительности, по отношению к чувству переживания со стороны независимого наблюдателя от непосредственной встречи с произведением подлинного искусства.

Система лейтмотивных образов в романе Уильяма Фолкнера «Шум  и ярость»

Лейтмотив, Уильям Фолкнер, символ, нарратив, художественное целое.

Роман Уильяма Фолкнера «Шум и ярость» (1929) является сложным художественным целым, идейную и композиционную взаимосвязь частей которого организует система лейтмотивных образов, фраз и тем. Лейтмотивы в этом произведении можно разделить на сквозные, пронизывающие все повествование (время, запахи, вода, земля, огонь, дерево, плач, птицы, цветы), и частные, придающие целостность отдельным частям текста (ограда, мост, тень, деньги, церковь). 
 Лейтмотивная система не только создаёт идейно-композиционную целостность романа, но и моделирует образы героев. Например, в создании образа центральной героини романа Кедди Компсон участвуют лейтмотивы воды, огня, воздуха, земли и дерева, то есть первоэлементы Природы. Это позволяет воспринимать персонаж не только как психологический характер, но и как амбивалентный символ, обозначающий бессмертную Жизнь. Лейтмотивная нарративная техника позволяет автору создать в романе «Шум и ярость» художественную модель мира, наделить ее социальным, психологическим, символическим содержанием и соединить все уровни повествования в единое целое.

постмодернизм; современная литература; английская литература; мифопоэтика; творчество Питера Акройда; поэтика романа; миф; мифологический герой

В докладе рассматривается творчество современного британского автора Питера Акройда. Три романа писателя ("Хоксмур", "Дом доктора Ди", "Журнал Виктора Франкенштейна" исследованы в рамках традиции мифопоэтического анализа текста. Показано обращение П. Акройда к мифу о вечном возвращении, мифу о культурном герое-демиурге, мифу об андрогине и др. и преломление структуры мифа в системе персонажей, сюжете обозначенных текстов. Традиционно произведения П. Акройда анализируются в постмодернистском ключе, отмечается их сложность, интеллектуальная насыщенность, игровое начало. Нам представляется, что изучение и мифопоэтического начала в творчестве писателя помогло бы приоткрыть завесу над некоторыми тайнами в произведениях современного писателя. Для произведений для П.Акройда характерно использование циклического сюжета, реккурентных персонажей, цикличности времени ( совмещение прошлого и настоящего), структуры мифов в исконном, прямом значении, и в перевернутом, обыгранном. Обращение к структуре мифов, мифологическим героя и мифологемам необходимо П. Акройду не только для интеллектуальной игры с читателем в духе писателей-постмодернистов, чтобы показать недостоверность, неустойчивость, кажимость реальности, но и для того, чтобы серьезно обсудить тему познания, природы и культуры,науки, взаимоотношения автора и героя, создателя и создания, места человека в мире и его предназначения, а структура мифа важна писателю, чтобы вернуться к исконным, почти «архетипическим» ситуациям человеческой жизни и попытаться вместе с читателем, при этом даже понимая, что окончательное познание невозможно, обсудить константы человеческого существования, проиллюстрировать, тему тотального человеческого одиночества, поиск и сложности пути мифологического героя.

В современной аксиологии принято рассматривать память как хранительницу смыслов и ценностей культуры, как основу поступательного движения истории и источник прозрения истины. На принципе воспоминания событий 20-30 г.г. XX века строится роман Исигуро "Остаток дня", в котором изображено шестидневное путешествие дворецкого Стивенса из поместья Дарлингтон Холл в Оксфордшире на западное побережье Англии. События переданы в ретроспекции главного героя, начиная с июля 1956 г. , времени начала повествования и постепенного перемещения в предвоенные 20-30 г.г. ХХ века. Сам автор подчеркивает, что его цель не состояла в том,чтобы изобразить жизнь типичного дворецкого 1930-х г.г. Для него дворецкий в определенном смысле метафора, поскольку этот образ дал возможность писателю раскрыть две животрепещущие и актуальные , по его мнению, проблемы. Одна из них- политическая, другая психологическая. В этом актуальность данного исследования , поскольку данный роман , как правило, рассматривается в плане изображения феномена английскости. Исигуро неоднократно подчеркивал, что он состоялся как личность в «идеальное» время конца 60-х – начала 70х годов XХ века, когда молодое поколение (молодые люди его возраста) выросли с мыслью, что они должны изменить мир, и что это их обязанность. Исигуро был членом многих политических групп и участвовал в качестве волонтера во многих социальных проектах.У его сверстников были прекраснодушные идеалы. Однако жизнь все усложнялась и в настоящий момент, по мнению писателя, «на многих из нас лежит тяжелая ноша ответственности за все. Что происходит в стране: кто находится у власти, каике решения принимает правительство, что значит быть гражданином демократической страны» . По мнению писателя, каждый челн общества выполняет свои текущие обязанности, живя надеждой на лучшее будущее: «Мы не возглавляем правительство, не являемся инициаторами государственных переворотов, но мы работаем, работаем на нанимателя, или на организацию.

Сегодня происходит тесное взаимодействие таких видов искусств, как литература и кинематограф. При этом все чаще встречаются ситуации, когда наряду с традиционным алгоритмом взаимодействия, как "произведение - сценарий - экранизация", встречаются и алгоритмы "сценарий - фильм - произведение" (когда после снятия фильма по оригинальному сценарию создается литературное произведение). Одним из ярких примеров этого является роман английского писателя Нила Геймана "Neverwhere" (в русском языке встречаются переводы "Никогде" и "Задверье"). Причиной обращения Нила Геймана к литературе стал тот факт, что в 1996 году на канале ВBC был представлен мини-сериал, который не соответствовал изначальным представлениям писателя. Несмотря на использование в романе уже готового сюжета, писатель вносит определенные изменения в литературный вариант. В докладе будут проанализированы литературные приемы, используемые писателем, для передачи кинематографического материала на бумаге. Также будет произведен сравнительный анализ идейного плана произведений.

Образ трикстера в современной фантастической литературе (на материале романа Нила Геймана "Американские боги" и тетралогии Дэна Симмонса "Песни Гипериона")

Миф, фантастическая литература, трикстер, архетип, культурный герой, Гейман, Симмонс

Одной из характерных черт современной литературы является стирание границы между космосом и хаосом, а в дальнейшем и попытка преодоления бинарности, в том числе древнейшей оппозиции зло / благо. Результатом смешения и смещения границ стала популяризация и некоторая романтизация трикстера - карикатурного двойника как бога-демиурга, так и культурного героя. 
Образ трикстера рассматривается в докладе на примерах таких персонажей как Мартин Силен ("Песни Гипериона" Дэна Симмонса), мистер Среда и мистер Нанси ("Американские боги" Нила Геймана). 
Поэт, пророк, чревоугодник и богохульник Мартин Силен прожил почти тысячу лет и даже внешне похож на старого сатира. Силенам греческой мифологии свойственно знание будущего, а сатирам - лень и распутство. Рассказывая паломникам свою историю, Мартин Силен пародирует сакральные тексты. Он - фигура одновременно комическая и трагическая, склонен и к самоосмеянию, и к самопожертвованию. За 300 лет до событий первой книги тетралогии Мартин Силен написал пророческую поэму "Песни Гипериона", где предсказал и появление демонического Шрайка, и мессианство Энеи, и встречу паломников. Трикстер, выступая в роли карикатурного двойника культурного героя-демиурга, способен создать только плохое и враждебное. Поэтому Силен искренне полагает себя виновным в появлении Шрайка. Считает себя едва ли не его создателем, поскольку он писал поэму о гибели человечества, и демон стал его "музой". 
Образ мистера Нанси восходит к африканским зооморфным трикстерам, в частности, к богу-пауку Ананси, прошедшему путь от демиурга до фольклорного хитреца. Ему свойственны оборотничество, коварство и плутовство. На собрании богов Нанси пародирует мифы творения, сводя к фарсу весь пафос встречи. 
Мистер Среда в романе Геймана - это искаженное воплощение Одина. Он больше не Всеотец, но бог предателей. Его цели - эгоистические, в основе его поступков - обман, жажда славы и удовлетворение собственных желаний. Ради этого он готов пожертвовать даже собственным сыном.

Кросскультурная трансформация биографического романа о писателе (на материале беллетристики о Генри Джеймсе)

Генри Джеймс; биографический роман; коммодификация классики; альтернативная история; dime-novel; бурлеск.

Популярность жанра писательской биографии на рубеже третьего тысячелетия уже стала общепризнанным фактом и предметом многочисленных критических рефлексий. Г. Джеймс стал особым любимцем сочинителей биографических романов. В докладе рассматривается текст, намеренно создававшийся на стыке серьезной и массовой культуры, особое внимание уделяется социокультурному феномену коммодификации классики, порождающему тот род современной биографической беллетристики, которая имеет не просто кроссжанровую (объединяя художественное и документальное начала), но и иногда и кросскультурную природу —когда biofictions намеренно апеллируют к разным сегментам культурного поля и адресуются как серьезной академической публике, так и массовому читателю, более привыкшему к "формульной литературе”. Первым беллетристическим текстом о Джеймсе, носящим такой гибридный, кросскультурный характер, стала книга Р. Либман-Смита (Liebmann-Smith) «Ребята Джеймс: Роман о четырех отчаянных братьях» («The James Boys: A Novel Account of Four Desperate Brothers», 2008). Обделенная (возможно, справедливо) вниманием литературной критики, книга представляет определенный интерес в контексте трансформаций и жанровой гибридизации беллетристики о писателях. Книга Либман-Смита представляет собой попытку соединить популярный жанр беллетризованной биографии с жанром dime-novel. Чтобы сгладить жанровый мезальянс, автор травестирует жанр беллетризованной биографии с помощью нарочитого наукообразия, акцентирования материально-телесного низа, а также вольной или невольной пародии на уже получившие признание биографии Джеймса. Попытка скрестить биографическую джеймсиану с бульварной литературой не оказалась единственной в своем роде. В 2010 году увидела свет книга профессора П. М. Коэн «Что знала Алиса: Удивительнейшая история о Генри Джеймсе и Джеке Потрошителе» («What Alice Knew: A Most Curious Novel of Henry James and Jack the Ripper»), что позволяет говорить о некой тенденции.

Классицизм и романтизм в итальянской литературе рубежа XIX-XX вв.

Классицизм, романтизм, Рисорджименто, Дж. Кардуччи, скапильятура, веризм, Г. Д'Аннунцио, футуризм

В докладе анализируется история итальянской литературы рубежа XIX-ХХ вв. с точки зрения взаимодействия классицизма и романтизма, понимаемых не только в конкретно-историческом смысле, но и как общие тенденции, многообразно проявляющиеся в литературе Италии указанного периода. В 1860-х гг., после объединения страны, в итальянской литературе наступает новый этап, отмеченный попытками разрыва с романтической литературой первой половины XIX в., воплощающей идеалы Рисорджименто. У ряда авторов рубежа веков борьба с «устаревшим» романтизмом парадоксальным образом приобретает классицистические формы, на первый взгляд, прочно связанные с прошлым, а не с новаторством и современностью. Однако в культурном сознании Италии, видящей себя наследницей античного мира, классицизм, ассоциируясь с древнеримской военной славой и высотами античной культуры, воспринимается как альтернатива социально-политической отсталости современной Италии. Такие авторы, как Дж. Кардуччи и Д'Аннунцио, по-разному понимая классицизм, видят в восстановлении связи с античной традицией путь к созданию новой, подлинно современной итальянской литературы. Другие (скапильятура) наряду с романтизмом программно отвергают и классицизм, ориентируясь на наиболее актуальные тенденции европейской культуры. Однако и те, и другие, отвергая итальянский извод романтизма с его патриотическими и религиозными идеями, сознательно или неосознанно испытывают на себе влияние европейских романтиков. С возникновением футуризма, радикально отвергающего предшествующую традицию, полемика классицизма и романтизма, казалось бы, теряет актуальность. Однако футуризм, декларативно отвергая не только память об античной классике, но и романтические штампы, парадоксальным образом сближается с итальянским романтизмом в своем патриотическом пафосе, утверждении величия итальянской нации и стремлении возродить ее былую славу.

Амманити; авангард; постмодернизм; современная литература; итальянская литература.

На рубеже ХХ-XXI веков в творчестве многих итальянских писателей усиливается тенденция к шоковой терапии, разрушению привычных литературных норм читательского восприятия, сформированных многолетней культурной традицией. Один из самых известных представителей этого направления - Никколо Амманити (р. 1966), дебютировавший в сборнике 1996 г. «Молодые каннибалы: первая антология экстремального хоррора». В раннем творчестве Амманити соединились идейно-лингвистические эксперименты П.В. Тонделли и влияние американских культовых фильмов, а также произведений С. Кинга, Ч. Буковски и других. Сборник рассказов Амманити «Грязь» (1996) – это яркий образец своеобразного литературного заппинга между хоррором, саспенсом, абсурдом и комедией, где подробное описание обыденной жизни сливается с самой безудержной фантазией, а обилие жестоких и кровавых эпизодов неизменно сопровождается характерной для творческой манеры Амманити иронией. Однако в последующее десятилетие в творчестве писателя наблюдается несомненная эволюция: в романах «Я не боюсь», «Я унесу тебя с собой», «Как велит Бог» он продолжает рисовать картину враждебного, абсурдного, непостижимого мира и искаженных человеческих ценностей, но делает это уже с позиции ребенка или подростка, которые вступают во взрослую жизнь и отчаянно стремятся найти точки опоры, ориентиры в окружающем их хаосе. При этом Амманити пересматривает, а порой и опрокидывает традиционную схему романа воспитания, пытаясь найти ответ на непростой вопрос: как стать человеком в мире, утратившем человечность.

Модернистские мотивы и элементы фантастики в детской повести У. Фолкнера «Дерево желаний»

Уильям Фолкнер, детская литература, детское сознание, модернизм, примитив, фантастическое, аллегория, дидактизм.

Доклад посвящен единственному детскому произведению У. Фолкнера – повести «Дерево желаний» (The Wishing Tree), написанной в 1927 году для будущей приемной дочери Виктории Франклин. Повесть была опубликована в 1967 г. и представляет интерес как сама по себе, так и в контексте творчества Фолкнера второй половины 1920-х годов, тем более что детские образы зачастую оказываются на пересечении главных силовых линий фолкнеровских романов. Повесть «Дерево желаний» предваряет прежде всего роман «Шум и ярость» (1929), предлагая «детские» вариации модернистских мотивов относительности времени и памяти; можно обнаружить и элементы «южного мифа», который только начинает складываться. Кроме того, здесь, как и в некоторых «взрослых» новеллах того же периода, Фолкнер сближает интуитивное детское мышление и мышление взрослого «примитива». При этом Фолкнер помещает действие своей детской повести в аллегорико-фантастическое пространство. В докладе будет проанализирована система аллюзий, на первый взгляд, необычная для детского произведения. «Дерево желаний» отсылает не только к «Алисе в стране чудес» и «Дон Кихоту», но и к драмам М. Метерлинка и популярным в первые десятилетия ХХ века романам Дж. Б. Кейбелла. Дополнительно будут рассмотрены параллели с другой рукописной повестью-подарком Фолкнера «Майский день» (Mayday), созданной годом ранее, в 1926 году. Кроме прочего, повесть «Дерево желаний» ставит вопрос о самой возможности существования детской модернистской прозы, ответ на который вовсе не однозначен. В произведении, предназначенном для ребенка, Фолкнер экспериментирует с остранением, расширяя возможности модернистского письма. В то же время повесть сохраняет отчетливо дидактическую направленность. Интересна и скрытая двойная адресация повести – не только Виктория, но и ее мать, Эстелла Олдхэм, внимания которой Фолкнер добивался.

Литературоведы как главные персонажи филологического романа А. С. Байетт «Обладать»

филологический роман; образ; литературовед; интертекстуальность; характерные черты; творчество

Большинство исследователей филологического романа к его типологическим чертам относят следующие: главный герой − филолог (литературовед, писатель), его профессия как основа и движущая сила сюжета, филологическая проблематика повествования, наличие множества культурологических знаков и кодов, интертекстуальных отсылок, взаимодействие художественных и литературоведческих фрагментов, образующих особую, часто игровую, структуру романа, способствующую развитию литературного вкуса читателя, расширению его кругозора. Получивший в 1990 г. премию Букера постмодернистский филологический роман А. С. Байетт «Обладать» ( A. S. Byatt «Possession: A Romance») позволяет взглянуть на литературоведов не только как на исследователей поэзии викторианской эпохи, но и как на увлеченных стремлением обладать письмами изучаемых поэтов детективов, вовлеченных в приключенческий и даже романтический сюжет. Проведенный литературоведческий анализ случаев описания героев-филологов, их деятельности позволяет через их индивидуальные и характерные черты составить обобщенный образ литературоведа, которому в большей степени свойственны (от большей группы выявленных примеров к наименьшей): возбуждение, волнение, вдумчивость, эксцентричность, обстоятельность, тщательность, склонность к рефлексии, беспокойство, неловкость, любопытство, а также раздражительность и скрытность. Литературоведов Байетт отличает образность и метафоричность мышления и речи (а также символичность большинства их имен), желание познать жизнь исследуемых поэтов, а не только их произведения, приводящее к практически «растворению» в объекте исследования. Все это, в свою очередь, побуждает героев к собственному литературному творчеству, интересные примеры которого представлены в конце романа.

Самопознание в беллетристике на примере романа У.Бойда «Браззавиль Бич»

Уильям Бойд; Браззавиль Бич; интеллектуальная беллетристика; клише

За последние десятилетия большинство приемов интеллектуальной литературы перешло в беллетристику. Иллюстрацией этого явления служит роман Уильма Бойда (1952–, William Boyd), «Браззавиль Бич» («Brazzaville Beach», 1990). Повествование, которое в романе ведется от лица главной героини, сложно сконструировано: две его линии (университетский любовный роман и дальнейшая жизнь этолога, наблюдающего в Африке за шимпанзе) перемежаются, их стыки отмечены вставными эссе - размышлениями на бытовые, мифологические и научные темы. Этим создается калейдоскопичнось, заменяющая в романе стереоскопичность большой литературы. Для романа характерно создание фона повествования за счет обыгрыванием многочисленных клише из СМИ и научно-популярной литературы: «давление международного общественного мнения, разбойничьи методы военных группировок, и др.», они создают фактографическую убедительность, не подразумевая фактов. Богатый набор клише используются и при самоанализе героини, которая избегает этических оценок; исключением служит финал, где она, вопреки профессиональной этике, выстрелами прекращает убийства в стае шимпанзе и считает, что поступила хорошо. В романе намечена, но не разработана социальная проблематика: вмешательство более развитого сообщества в жизнь архаичного, как на примере гражданской войны в Африке, так и войн шимпанзе. Факты, часто недостоверные, из специальных областей знания также интеллектуализируют роман. Личность героини убедительно обрисована, ей присущи ум, наблюдательность, жесткость, склонность к рассуждениям с незаметной логической подтасовкой. Она не понимает себя как женщину, обделена состраданием, хотя в эпилоге личный и профессиональный крах позволяют ей расслабиться и ощутить единение с природой. Автор прежде всего умелый рассказчик, но его роман говорит о разрыве между человеком западной цивилизации и его истинным «я». Именно в силу того, что героиня мыслит набором клише, заявленного в эпиграфе романа осмысления ее жизни не происходит.

Р. Райт; "Посторонний"; экзистенциализм; подлинность и неподлинность существования; ангажированность

Роман «Посторонний» («The Outsider», 1953) американского писателя Ричарда Райта (1908–1960, Right) является произведением, в котором прослеживается значительное влияние широкого спектра экзистенциалистской теории. Особый интерес составляет демонстрируемое персонажами романа разнообразие стратегий в плане дихотомии подлинности-неподлинности существования. 
Представители категории das Man потребляют заимствованные ценности как в плоскости конвенционной морали (например, мать Кросса, Глэдис, Дот), так и в рамках коммунистического учения (Менти, Боб Хантер, Сара). Маркером аутентичности выступает принадлежность к посторонним, вненаходимость относительно признанных обществом норм, поэтому среди посторонних романа – его главный герой чернокожий Кросс Деймон, коммунисты Гил и Хилтон, горбун Хьюстон, художница Ева. 
Идеологический конфликт, разворачивающийся между Кроссом и коммунистами, укладывается в двухфазовую парадигму атеистического экзистенциализма. Для коммунистов характерна негативная фаза: они отказываются от априорных конструкций, но не желают изобретать собственные ценности, отрицая человеческую личность и видя в ней лишь средство в борьбе за власть в абсурдном мире, тем самым беря на себя роль богов. Кросс, оказавшийся в искусственной ситуации абсолютно свободного человека с элиминированным прошлым, совершает убийства из неприятия данной установки, однако также не переходит к позитивной фазе самоосуществления, а признание в собственной невинности закрепляет его статус человека абсурда и неспособность вовлекаться в человеческие обязательства. Идеологическое разоблачение и невозможность установления коммуникации с Евой в конечном итоге приводят его к осознанию необходимости человеческой солидарности, что созвучно сартровским идеям ангажированности и общей борьбы.

Т.С. Элиот и Генри Миллер: две стратегии англо-американского  модернизма.

1. Т.С.Элиот (1888 – 1965), англо-американский поэт и критик, и Генри Миллер (1891 – 1980), американский прозаик, принадлежат к одному поколению, хотя к 1934 году, когда Генри Миллер дебютирует в Париже романом «Тропик Рака», Элиот, уже состоявшийся как автор поэмы «Бесплодная Земля» воспринимается как безусловный мэтр и классик англоязычной поэзии. Оба автора были эмигрантами, оба состоялись в Европе. Оба сформировались американским культурным контекстом, но выросли как художники в контексте европейских литературных школ и групп. И Элиот, и Миллер разрабатывали модернистскую поэтику, отвергая традиционные модели литературы. Оба в своих текстах атаковали либеральный гуманизм, современного массового человека, резко критиковали индустриальный мир, видя в нем предвестие грядущего Апокалипсиса. 2. Однако существенны различия в их эстетических позициях и стратегиях. Элиот выработал теорию «имперсональной литературы» и видел назначение литературы в том, чтобы подобрать коррелят индивидуальному переживанию, а не массовой эмоции, в служении языку, в преодолении «нейтрального» обезличенного слова. 3. Миллер, в свою очередь, воспринимал литературу не как цель, а как средство саморазвития. Литература как таковая его не интересовала. В отличие от аскетичного в отношении творчества Элиота, Миллер был избыточен, склонен впадать в графоманию, не предавая этому значения. Таким он был своего рода модернистским «диссидентом», совмещая традицию Элиота, Джойса , Паунда с традиционной линией американской литературы, которая берет начало в кальвинистских дневниках и продолжается у трансценденталистов (Эмерсон, Торо, Уитмен). Кроме того, он близок в этих поисках авторам романтических школ. Он пользуется стратегиями модернистов, Элиота, Джойса, Пруста, но при этом использует их стратегии с целью приблизиться к основанию своей личности, научиться говорить от имени своего подлинного «я».

Литературоведческая работа Форстера (1879–1970, Forster) «Аспекты романа» («Aspects of the Novel»), изданная в 1927 г. на волне популярности «Поездки в Индию» («A Passage to India», 1924), в значительной мере стала экспликацией последнего романа писателя. Как и в своем художественном творчестве, Форстер ищет форму, которая позволила бы примирить эстетическое и человеческое. Ритм («повторение плюс вариация» и симфоническое построение) помогает освободить роман от «тирании» времени и логики, не разрушая традиционную повествовательную структуру. В музыкальном построении «Хауардз-Энда» («Howards End», 1910), самого крупного довоенного эксперимента Форстера в области музыкализации прозы, ощущается наследие лейтмотивной техники Р. Вагнера (1813-1883, Wagner), ставшей прообразом концепции ритма: как правило, ключевые фразы сначала появляются целиком, а потом разбиваются на отдельные ритмы; лейтмотивы и символы, хотя далеко не так жестко, как у Вагнера, закреплены за определенными ситуациями, местами и персонажами. В единственном послевоенном романе писателя музыка окончательно переходит в структуру самого произведения; лейтмотивы перерастают в «расширяющиеся символы» - термин, введенный в литературоведение Э. К. Брауном (1905-1951, Brown). Расширяющиеся символы не ограничиваются конкретной темой или героем, передавая смысл последовательностью внезапных вспышек, в которых одновременно присутствуют настоящее, прошлое и будущее. В сущности, ритм - своего рода распыленный «поток сознания» - или подсознания. Ведь для Форстера музыка не только самое «чистое» искусство, лучший пример слияния формы и содержания. Музыка - самое глубокое из искусств, и она намного глубже искусств, то есть способна воздействовать на подсознательном уровне, и здесь ритм смыкается с аспектом «Пророчество», иррациональным измерением романа, которое предполагает смешение физической реальности с некоей вселенской стихией.

Влияние Уолта Диснея на жанр сказки в современной массовой литературе

массовая литература, сказка, мультипликация, Уолт Дисней, интерпретация, художественный образ

Анимация Уолта Диснея оказала огромное влияние на все последующие интерпретации сказочных сюжетов не только в кинематографе, но и в литературе, и даже в производстве игр, основанных на сказочных сюжетах. Многие жестокие детали оригинальных сказок были опущены сценаристами студии «Дисней», чтобы сделать фильмы доступными для детей. 
 Современные интерпретации уделяют больше внимания раскрытию персонажей и их характеров, особенно выделяя сказочных злодеев, которые изображаются с совершенно неожиданной стороны. В цикле Криса Колфера «Страна сказок» поступки Злой Королевы объясняются ее трагическим прошлым, и она становится злодейкой не по своей воле, а в силу обстоятельств. Особенно важной становится тема героев и злодеев, мотивация поступков и взгляд с неожиданной стороны. Известный сюжет рассказывается с точки зрения отрицательного персонажа. Сюжетные повороты не претерпевают значительных изменений, однако многие детали, которые были убраны или же, наоборот, добавлены студией «Дисней», остаются неизменными. Наиболее интересным представляется трансформация образа Злой Феи из сказки Шарля Перро «Спящая красавица». В своем анимационном варианте 1959 г. Уолт Дисней создает выразительный визуальный образ злой колдуньи Малифисенты. В 2014 г. студия «Дисней» выпускает фильм «Малифисента», в котором рассказывается, как история предательства послужила причиной всех событий, происходящих в сказке. Вскоре после выхода фильма была выпущена одноименная новеллизация Элизабет Рудник, где не только дается оправдание поступкам Малифисенты, но и сама история показана ее глазами. 
Складывается следующая цепочка: классическая литературная сказка ложится в основу диснеевской интерпретации, и затем новый литературный текст создается по кинематографическому варианту.

Александр Веселовский, Алексей Веселовский, Александр Пыпин и начала европейской компаративистики

Александр Веселовский, Алексей Веселовский, Александр Пыпин, компаративистика, сравнительное литературоведение, всеобщая литература, мировая литература

В 1861 г. в Санкт-Петербургском университете была основана кафедра всеобщей литературной истории, которая стала одной из первых компаративистски профилированных институций в Европе и мире. Как известно, первым данную кафедру занял известный литературный критик Александр Пыпин (1833-1904). С 1870 г. кафедру возглавлял компаративист с мировым именем Александр Николаевич Веселовский (1838-1906), младший брат которого Алексей Николаевич (1843-1918) представительствовал за дисциплину сравнительного литературоведения в Москве.

В докладе будет предпринята попытка вписать упомянутые три фигуры исследователей, репрезентировавших российскую компаративистику на ее начальном этапе, в контекст европейского сравнительного литературоведения, каким оно сложилось, главным образом, во Франции и Швейцарии. На основе трех ключевых текстов российской компаративистики: вступительной лекции Александра Веселовского (1870), книги Алексея Веселовского "Западные влияния в русской литературе" (1883) и очерка А.Н.Пыпина "Гердер" (1890), - будет проанализирован, в качестве ключевого компонента, феномен мировой литературы, к которому апеллируют все три исследователя. Еще одним важным связующим компонентом для всех трех компаративистских проектов оказывается чрезвычайно важная также и для европейских компаративистов фигура Г.А.Гердера.

русская литература, афоризм, жанр, французская моралистика, романтический фрагмент, западноевропейские влияния в русской литературе

На примере афористических опытов И. И. Лажечникова, И. Я. Кронеберга, В. Ф. Одоевского в докладе рассматривается влияние европейской жанровой традиции XVII-начала XIX вв. (французская моралистика и немецкий романтический фрагмент) на становление отечественной афористики. Французская моралистика была достаточно широко известна в России еще с конца XVIII столетия. Помимо изданий на языке оригинала, с 70-х гг. века Просвещения регулярно появляются частичные, а затем и полные переводы сочинений Ларошфуко, Паскаля, Лабрюйера, Шамфора, творческая манера каждого из которых так или иначе повлияла на первых русских афористов. В то же время целый ряд ранних отечественных афористических текстов начала XIX в. сочинения Кронеберга, Одоевского) позволяет говорить о воздействии на их авторов традиции немецкого романтического фрагмента. Взаимоналожение этих двух европейских жанровых традиций будет, в известной мере, определять дальнейшую судьбу русского афоризма.

В. К. Кюхельбекер в полемике с французскими романтиками о Шекспире

В. К. Кюхельбекер, шекспиризм, Шекспир, французский романтизм,русский романтизм, компаративистика

В. К. Кюхельбекер, один из первых пропагандистов творчества Шекспира в России, был знаком со взглядами многих своих современников на шекспировское творчество. Немецкие теории раннего романтизма повлияли на формирование взглядов Кюхельбекера, однако романтизм эволюционирует и постепенно в дискуссию о Шекспире вступает все больше французских авторов. Их подход, характерный для позднего романтизма, заставляет Кюхельбекера полемизировать с ними на страницах своего дневника. 
Особенно важным не только для французского, но и для русского шекспиризма стало предисловие к переводам Шекспира Ф. Гизо. Гизо упоминается в дневнике Кюхельбекера. Многое в предисловии свойственно зрелому романтизму, но близко и взглядам Кюхельбекера. Например, мысль о том, что Шекспир должен быть скорее образцом, нежели источником для подражаний. Отношение Гизо к фантастике расходится со взглядами Кюхельбекера, для которого романтизм и фантастика не равны отсутствию внутренней логики. Гизо подчеркивает у Шекспира связь героев и обстоятельств, их активность и силу, яркость их личности, что привлекает и Кюхельбекера.
Кюхельбекер читает роман Альфреда де Виньи «Сен-Мар» и знакомится с попыткой воплощения принципов шекспировского творчества в современной французской литературе, называет подобный тип романа «модернизмом». Кюхельбекер так же читал статьи де Виньи посвященные Шекспиру, уделял внимание переводческим принципам де Виньи, и сам опирался на них при переработке своих переводов.
В дневнике Кюхельбекера содержится отзыв на статью В. Гюго «О поэзии древних и новых народов». Кюхельбекер согласен с мнением Гюго о Шекспире как о величайшем и самом знаковом поэте нового времени, точке соединения античного и нового искусства. Однако Кюхельбекер не был склонен так резко противопоставлять античное искусство современному, как многие другие романтики, например, он не согласен с тезисом Гюго о том, что смешное реже встречается у древних.

Образ Византии в философско-эстетических системах Г. Флобера и  Н. С. Гумилева

Константинополь; эстетизация; мифопоэтика; амбивалентный; образный концентрат; греховность

В докладе анализируются художественные функции географических и мифопоэтических подробностей, связанных с образом Византии, в произведениях Г. Флобера (Flaubert) и Н. С. Гумилева. 
Константинополь, будучи городом с богатой, исполненной драматизма историей и сложной «культурной генеалогией», привлекал к себе внимание многих русских и западноевропейских писателей. С разными художественными целями был воссоздан образ Константинополя в творчестве Флобера и Гумилева.
Трагизм гумилевской «Отравленной туники» во многом соотносится с фактами биографии русского поэта, который в преображенном виде отразил в пьесе личные переживания, вызванные страстной, но неразделенной любовью к Елене Дюбуше. В трагедии показывается возможность противостояния соблазнам страсти: так, один из героев, Трапезондский царь, по-рыцарски боготворит свою возлюбленную, тем самым одухотворяя чувственное влечение. 
Хроматически насыщенный Константинополь выражает в «Искушении святого Антония» («La Tentation de Saint Antoine»), философской драме Флобера, идею цветистой бессмысленности жизни. Незамысловатый моральный вывод о греховности телесного мира облекается Флобером в красивую риторическую форму, заставляя читателя эстетически сопереживать внутренней борьбе в душе центрального персонажа. 
Сложность и многогранность образа Византии предопределяет его встроенность в разные философско-эстетические системы. В драме Флобера подразумеваемое в качестве места действия византийское пространство представляет собой образный концентрат отрицаемого главным героем феноменального мира. В пьесе Гумилева амбивалентный образ Византии отражает рефлексию автора относительно возможности индивидуального преодоления заложенной в человеке греховности.

Транзит культурных концептов маскулинности в Европе XIX века (на материале переводов автобиографических текстов "лондонского периода" Герцена)

автобиография, маскулинность, транзит, культурные концепты, перевод, Герцен

Рассуждая о тех путях, которыми идут навстречу друг другу национальные культуры, нельзя не задуматься, насколько важным для поисков общего языка является не только проблема перевода художественных текстов, но и текстов специальных. Если работы научного характера, долго время априори создававшиеся на латыни, были условно «общего пользования» - даже в «галактике Гутенберга» существовали государственные границы и физические законы, так что прочесть можно было лишь книгу, физически тебе доступную, то становление национальных литератур в XIX веке, понимаемое здесь широко – не только как комплекс практик написания, публикации и чтения художественных текстов на «титульных» языках, но и развитие критической мысли, соответственно становление школ и традиций гуманитарных дисциплин, а также сама привычка говорить о себе на своём «родном» (как бы не был этот термин условен для европейских аристократов того времени) языке.Долгая «одиссея» Александра Герцена по Европе и декада лет жизни в Лондоне с основанием «Вольной русской типографии», написанием и опубликованием ряда текстов как публицистического, так и автобиографического характера, позволяет посмотреть на указанную проблему через призму его творчества, переводов его текстов на другие европейские языки и переписки.В своём докладе я хочу показать «карту» культурного ландшафта Европы середины века сквозь призму транзита культурных концептов маскулинности (английских и континентальных в широком смысле: от Франции до России, по пути Герцена из Москвы в Лондон) на материале текстов Александра Герцена.

И.С. Тургенев; А. Франс; "Клара Милич"; "Лесли Вуд"; контактные литературные связи

Творчество И.С.Тургенева было хорошо известно современному французскому читателю и оказало заметное влияние на французскую литературу, в том числе на творчество Анатоля Франса. Писатели были знакомы лично, состояли в переписке и были авторам отзывов о творчестве друг друга. В докладе рассматривается, как сюжет о загробной любви, реализованный в повести «Клара Милич» («После смерти») (1883), преломляется в рассказе Франса «Лесли Вуд» (1890). Цель исследования – определить, какую роль играет тургеневский текст в рассказе Франса и каково восприятие его французским писателем. 
 Опора на тургеневский текст очевидна на различных уровнях. Прежде всего, Франс заимствует у Тургенева основной мотив – возможность общения и физической любви героя и его умершей возлюбленной, ведущих к его смерти. Кроме того, Франс прибегает к прямому цитированию французского перевода тургеневской повести в финале рассказа. Далее, позиция повествователя в «Кларе Милич» допускает различные интерпретации текста. Франс выбирает тот же прием, воздерживаясь от комментариев по поводу мистических прозрений Лесли Вуда. Наконец, общий тон обоих текстов можно определить как мистико-религиозный. 
 «Лесли Вуд» может рассматриваться как своеобразная художественная трактовка «Клары Милич», акцентирующая в тургеневской повести тему мистической любви. В свою очередь, отсылки к «Кларе Милич» служат обоснованием сочувственного отношения повествователя к персонажам «Лесли Вуда», который в цикле «Перламутровый ларец» представляет собой своего рода полемику с другим текстом о непорочном браке («Схоластика»). Прочитываемый в контексте тургеневской повести, данный сюжет лишается иронического оттенка и приобретает драматизм и трагизм.

В. Брюсову принадлежит, вероятнее всего, первое в России упоминание о немецком поэте-символисте С. Георге (1868-1933, George). В письме к З. Гиппиус Брюсов включает Георге в ряд поэтов, чьи стихотворения хотел бы видеть напечатанными в журнале «Весы». В одной из редакций лекции Брюсова «Ключи тайн» Георге назван великим художником, уже начавшим новую эру искусства. Творчество Георге оказало существенное влияние на Брюсова-поэта. В стихотворениях Брюсова можно обнаружить целый ряд параллелей с поэтическим наследием Георге. На образно-тематическом уровне это, прежде всего, индивидуализм (культ своего «я»), образы, связанные с архитектурными сооружениями и процессом строительства, образы идеализированного исторического прошлого, обращение к античной тематике, создание стихотворной «галереи портретов» великих личностей. В структурном аспекте творчество русского и немецкого символистов сближает «воля к форме» (отчетливо выраженная Брюсовым, например, в «Сонете к форме») и стремление к созданию поэтических циклов, мыслящихся как тщательно выстроенное замкнутое целое, связанное единой мыслью. Ярким примером являются «Седьмое кольцо» («Der siebente Ring») Георге и «Семь цветов радуги» Брюсова. Большинство переводов стихотворений Георге, выполненных Брюсовым, хранятся в архивах. Наиболее известен его перевод стихотворения «За все тебе я, Солнце, благодарен» («Wie dank ich sonne dir ob jeden dings»), включенный в сборник «Торжественный привет». Свойственный Брюсову переводческий буквализм позволяет ему практически без потерь сохранять образную систему поэтических текстов Георге. Адекватно переданы эмоционально окрашенные инверсии, найдены уместные лексические соответствия, возвышенный стиль изложения воссоздан без излишней архаизации.

Журнал "Europäische Literatur" (1942–1944) как националистическая альтернатива космополитического сравнительного литературоведении

сравнительное литературоведение, изучение европейской истории компаративистики, журнал "Europäische Literatur"

До сих пор не становившийся предметом специального научного изучения ежемесячный журнал «Europäische Literatur» (выходил в нацистской Германии с мая 1942 года по сентябрь 1944 года) издавался лояльной к гитлеровскому режиму так называемой «Европейской ассоциацией писателей», основанной в качестве оппозиции международному клубу PEN. Несмотря на внешне нейтральное компаративистское название журнал придерживался откровенно расистского мировоззрения, в рамках которого утверждалось превосходство арийской немецкой (словесной) культуры в контексте мировой литературы. Эта установка определяла состав публикуемых материалов. Так, «Europäische Literatur» информировал читателей о литературных новостях и культурных событиях национал-социалистической Германии. Кроме этого, журнал уделял внимание культурной жизни союзных государств (Италия, Япония), а также – охотно публиковал «благожелательные» отзывы о гитлеровской Германии авторов из оккупированных территорий (Норвегия, Франция…). На страницах журнала размещались и откровенно военно-пропагандистские материалы. В качестве объекта исследования журнал интересен не только как пример крайне ангажированного пропагандистского массмедиа, но также и в контексте изучения европейской истории компаративистики – как образчик (за)предельно заостренного националистического варианта сравнительного литературоведения, каковой официально поддерживался немецким государством еще с основания Германской империи в 1871 году. Эта националистическая версия компаративистики, понимавшая литературу как конкуренцию между народами, явно противоречила космополитической линии, каковая особенно успешно развивалась во Франции. (Не случайно – первые кафедры сравнительного литературоведении в Германии были основаны только после Второй мировой войны и по инициативе французских оккупационных властей). Именно данный аспект проблемы – журнал «Europäische Literatur» как националистическое научное контрпредложение – рассматривается в нашем докладе.

Настоящая статья, являющаяся частью исследования о связи франкистской цензуры и русской литературы, которое автор ведет к завершению, представляет собой анализ восприятия русской литературы франкистскими цензорами во время гражданской войны в Испании и первых лет диктатуры. Цензура периодических изданий, радио и книжных публикаций была одним из инструментов контроля над населением, которые использовала диктатура Франко. Цензоры контролировали, чтобы публикации, как оригинальные, так и переведённые, не выражали идеи, опозиционные национал-католической идеологии режима. Особо преследовались не только эротические и антирелигиозные аллюзии, но и тексты, фрагменты и произведения, возвышающие идеи социализма и марксизма. Поэтому во время исследуемого периода цензоры были особенно воинственно настроены против русской литературы в целом, как против авторов XIX века, таких, как Толстой и Достоевский, так и против русской литературы XX века. Переведённые произведения этих авторов реквизировались и публично сжигались во время войны. По окончании войны цензура опубликовала список авторов западной литературной традиции, запрещенных для литературного перевода. Среди них были русские авторы М. Горький и Л. Н. Андреев, первый из-за связи с идеями социализма и славы, которую он снискал в рядах испанских республиканцев, а второй за призведения, которые считались пессимистическими и декадентскими. Исследование выполнено на материале учетных записей цензуры, хранящихся в Генеральном архиве испанской администрации в Алкала де Энарес.

"Сказочница" пишет о революции: Сельма Лагерлёф  о политической истории

шведская литература; Сельма Лагерлёф; русская революция; травелог; семья Нобелей

В докладе пойдет речь об опубликованном посмертно, в 1945 году, тексте Сельмы Лагерлёф "Речь на торжественном заседании Шведской академии 20 декабря 1926 года", который можно отнести сразу к нескольким жанрам одновременно: травелогу, публицистике, сказке. Это короткое произведение представляет собой переработанный текст выступления на собрании Академии, в котором речь идеи о предпринятом писательницей в 1912 году путешествии в Петербург и Москву. Несомненную литературно-историческую ценность представляют не только факты, впечатления и взгляды, изложенные в "Речи", но и художественный метод, композиционные и стилистические особенности этого произведения, в котором по сути речь идет о России "до" и "после" исторического перелома 1917 года. В силу историко-политических обстоятельств в нашей стране преобладает весьма ограниченный взгляд на Сельму Лагерлёф,как на сказочницу и детскую писательницу, при этом такие аспекты ее творчества, как весьма неоднозначный социально-политический пафос, отношении к христианству, и, в целом, художественная сторона ее наследия в значительной степени обойдены вниманием исследователей, и, тем более, очень плохо известны читателям. Представляется, что разговор о том, что и как Сельма Лагерлёф говорила и писала о России, будет способствовать более глубокому и объективному осмыслению ее творчества.

Описание норвежского общества в романах С. Хёля Заколдованный круг и А. Сандемусе Беглец пересекает свой след

Вторая мировая война стала большим потрясением для многих норвежских писателей и публицистов. Им было важно разобраться в причинах этой страшной трагедии. Сигурд Хёль и Аксель Сандемусе в своих произведениях тоже ищут ответ на вопрос, почему одни стали предателями, присоединившись к рядам квислинговцев, другие же смалодушничали и струсили перед лицом опасности. Оба писателя приходят к неутешительному выводу, что нацизм, предательство, малодушие являются порождением того общества, в котором они живут. В этой связи представляется интересным описание общества "непогрешимых" обывателей в романах А. Сандемусе "Беглец пересекает свой след" («En flyktning krysser sitt spor», 1955) и С. Хёля "Заколдованный круг" («Trollringen», 1956). В своем романе А. Сандемусе формулирует широко известный свод иронических законов общежития конформного общества – закон Янте (Janteloven). Оба писателя безжалостно критикуют пошлость и рабское преклонение жителей перед общественным мнением, их неодолимую косность, подозрительность, злобу, зависть и предрассудки. Не случайно и в Нурбюгде, и в Янте нет друзей (или почти нет). Жителей этих селений объединяет лишь общая зависть или общая ненависть. Оба писателя единодушны, что существование в таком обществе озлобляет и уродует людей, возможно и неплохих по своей природе.

Популярный роман в Колумбии и  Мексике: знакомые сюжеты и преломление традиций

латиноамериканская литература; латиноамериканский популярный роман; национальная специфика; сентиментализм; романтизм; клише европейского романа; литературные тенденции

Латиноамериканская литература, постоянно балансировавшая между тенденциями европейской и местной испаноязычных литератур, соединившая различные направления в их специфическом развитии (переплетение сентиментализма, романтизма, зарождавшегося реализма и натурализма), выбирает роман как стержень формирования национального культурного сознания.
Латиноамериканский популярный роман XIX в. совмещает в себе черты массовой словесности и высокой литературы для полноценного отражения и описания социально-исторического и художественного своеобразия.
Популярный латиноамериканский роман использовал традиционные топосы и клише европейского романа, трансформируя известные сюжеты под влиянием национально-эстетических особенностей.
Среди колоритных типов латиноамериканского популярного романа можно выделить сентиментальный любовный роман и авантюрно-приключенческий политический роман.
Лучшим примером латиноамериканского сентиментального романа стала «Мария» («María») колумбийца Х. Исаакса (Isaacs), созданная в 1867 г. под влиянием двух произведений Ф.-Р. де Шатобриана (Chateaubriand) «Атала» («Atala») и «Гений христианства» («Le Génie du Christianisme») и романа «Поль и Виржини» («Paul et Virginie») Б. де Сен-Пьера (de Saint-Pierre). Роман Исаакса представляет собой пример сплетения и беллетризации сентименталистских и романтических традиций. 
Задачу соединения актуальной проблематики, исторических аллюзий с поэтикой любовно-приключенческого романа блестяще решает М. Пайно-и-Флорес (Payno y Flores) в романе 1891 г. «Бандиты с Рио Фрио» («Bandidos del Río Frío»). Отталкиваясь от переплетения сюжетных линий «Парижских тайн» («Les Mystères de Paris») Э. Сю (Sue), «Оливера Твиста» («Oliver Twist») Ч. Диккенса (Dickens), «Отверженных» («Les Misérables») В. Гюго (Hugo), Пайно создает многогранную картину исторических нравов, насыщенную большим количеством деталей.«Бандиты» – своеобразный сплав исторического, нравоописательного, культурного и романического модусов.

Полемика вокруг «Опытов» Монтеня в Англии на рубеже XVII-XVIII веков.

Раннее Просвещение; Монтень; эссе; классицизм; рецепция; Мэтью Прайор; Чарльз Коттон

Доклад посвящен рецепции «Опытов» Монтеня в Англии августианской эпохи. Он построен на материале анонимного эссе «В защиту «Опытов» Монтеня» («A Vindication of Montaigne’s Essays», 1700), предисловия Ч. Коттона к своему переводу «Опытов» (1685), «Диалога между мистером Джоном Локком и Синьором де Монтенем» («A Dialogue between Mr: John Lock and Seigneur de Montaigne») из незавершенной книги «Диалоги мертвых» («Dialogues of the Dead», 1721) М. Прайора и сохранившихся отзывов А. Поупа и содержит следующие основные положения: 1) стиль «Опытов» вызывал затруднения у читателей рубежа XVII-XVIII вв., поэтому возникла потребность в адаптации их перевода на английский язык к эстетическим требованиям современников. Успешное решение этой задачи Коттоном сделало «Опыты» настольной книгой для читателей всех сословий и фактом английской литературы; 2) в Монтене англичане эпохи Раннего Просвещения видели выразителя духа свободы. «Свобода» после Славной революции стала одним из ключевых понятий, заключавшим в себе важнейшую характеристику английского национального характера; 3) «Опыты» чрезвычайно высоко ценили за проницательность, с которой их автор вскрывает тайные побуждения, руководящие человеческими поступками; 4) сам образ создателя «Опытов», каким он представал перед читателем, провоцировал споры о его вкусах, суждениях, нравственном облике. В полемике вокруг фигуры Монтеня Прайор увидел столкновение двух культурных идеалов, сосуществовавших в современной ему Англии, которые он воплотил в образах персонажей «Диалогов мертвых» - Джона Локка (рационалиста, пуританина, буржуа) и Монтеня (скептика, эпикурейца, аристократа). В заключении подчеркивается, что «Опыты» Монтеня во многом предопределили направление философских и художественных поисков авторов эпохи Раннего Просвещения.

Роман С. Ричардсона «Кларисса, или История юной леди» и принцип «поэтической справедливости»

Ричардсон; Кларисса; трагическая развязка; концепция «поэтической справедливости».

По контрасту с «комическим эпосом в прозе» Г. Филдинга, роман С. Ричардсона «Кларисса, или История юной леди» («Clarissa, or The History of a Young Lady», 1748) являл собой образец эпоса трагического. Автор завершает роман трагической развязкой, вызвавшей упреки в несоблюдении им принципа «поэтической справедливости», который, согласно концепции английского критика Т. Раймера (1643–1713, Rymer), требовал обязательного вознаграждения добродетели и наказания порока в драматическом произведении. В Послесловии к третьему изданию романа (1751) Ричардсон подробно обосновывает его трагический финал. Во-первых, вслед за Аддисоном он отказывается признать упомянутый принцип неотъемлемым условием создания трагедий, отстаивая право художника завершать произведение как благополучной, так и несчастливой развязкой и подкрепляя это суждение ссылкой на Аристотеля, отдававшего предпочтение трагедиям с несчастливым концом. Во-вторых, традиционную концепцию «поэтической справедливости» Ричардсон подвергает пересмотру с позиций христианского учения, имея в виду идею грядущего воздаяния, которая настойчиво проводится в «Истории Клариссы». Писатель окружает образ Клариссы ореолом христианского мученичества и называет ее смерть счастливой. Однако позднейшие читатели и критики увидели в этой героине символ более емкий и значительный. Финал романа, действительно, оптимистичен, но дело тут не в посмертном воздаянии; важно другое: поведение Клариссы демонстрирует величие человеческой природы, опровергает циничный взгляд на нее Лавлейса и соглашательство окружающих ее друзей и родных. И этот финал, достойный великих трагедий прошлого – когда гибнет герой, но его правда торжествует, – возвышает «Клариссу» над другими романами английского Просвещения.

«Исповедь оправданного грешника» Дж. Хогга: от возвышенного ужаса к жуткому

К двадцатым годам XIX века жанр английского готического романа достиг своего пика: его эстетика возвышенного и свойственные ей художественные приемы репрезентации атмосферы ужаса и тревоги во многом исчерпали себя. В этот период в 1824 году в свет выходит роман шотландского поэта и писателя Дж. Хогга «Исповедь оправданного грешника». Наследуя темам и мотивам готического романа, роман Хогга исполнен в принципиально новой на тот момент для англоязычной литературы ужаса эстетике жуткого. Ключевым приемом, благодаря которому Хоггу удается создать эффект жуткого, становится изменение расположения источника ужаса, перенос его из внешнего мира в область мыслимого. 

 Критика фиксируют данный сдвиг в эстетике, однако внимание ее в данном аспекте оказывается сосредоточено в основном на внешней стороне вопроса, формах репрезентации ужаса, а не на его сущности. Тем самым за границей внимания остается более существенная связь романа Хогга с готикой, выраженная в идеях моральной философии XVIII века. Именно эти идеи морального чувства и беневолизма, получившие широкое распространение в работах английских и шотландских философов (Э. Эшли-Купера, третьего графа Шефтсбери, Ф. Хатчесона, Д. Юма и А. Смита), определили перспективу ужаса сначала в готическом романе, а затем и в романе Хогга.

 В докладе будет сделана попытка рассмотреть, при помощи каких художественных приемов Хоггу удается трансформировать выше упомянутые идеи моральной философии из перспективы возвышенного ужаса в перспективу ужаса жуткого.

Диккенс, Шекспир, метафора, заимствование, образность, влияние, шекспиризм

Особенностью прозаического языка Ч. Диккенса является использование выразительных средств, в основе которых лежит яркая образность, одно из основных мест принадлежит метафоре. Метафора связывается с обновлением Диккенсом жанра романа, появлением в нем новых тенденций, которые могут быть интерпретированы как предвестие модернизма. 
 Метафора как троп соотносится с присущим Диккенсу богатым воображением. Она служит такому изображению действительности, за которое писателя относят к направлению фантастического реализма. При этом сама образность его метафор оказывается отчасти инспирирована Шекспиром. 
 Попадая в романный контекст, шекспировское слово переосмысляется повествователем или героем, становясь характеристикой мышления каждого соответственно. Для характеристики героя имеет значение понимание/ непонимание шекспировской образности, уместность ее употребления. В авторской речи обнаруживается продуктивность шекспировского сплетения в метафоре материальных и абстрактных образов, которые выстраиваются у Диккенса в новой, свойственной мировосприятию писателя системе, в основании которой лежит противоречие неживых людей и живых вещей. Обнаруживается также общий для двух писателей принцип кластерности метафор. Вызванная Шекспиром, метафора у Диккенса провоцирует рождение новых, уже самостоятельных диккенсовских метафор. Корни таких метафор одновременно уходят и в шекспировский текст, что дает основания также включить их в число шекспировских «эхо», и лежат в образно-идейной системе романа. Однозначно определить, вызвана ли метафора Шекспиром или независимой работой фантазии Диккенса, порой невозможно.

Англичане и американцы глазами друг друга: контакт культур в комической готике

«История с привидениями», или готическая новелла, жанр по преимуществу британский, но ему отдавали должное и некоторые американские авторы, иногда в пародийном ключе, причем переосмыслению подвергались не только особенности жанра, но и сам образ британской культуры, и некоторые тексты были полностью построены на столкновении британского и американского менталитета. Таковы новеллы «Вздорные призраки» Б. Мэтьюза и «Кухарка-призрак из Банглтопа» Дж. К. Бангза. Британские авторы также не остались в стороне от этой темы («Кентервильское привидение» О. Уайльда и «Рассказ американца» А. К. Дойла). Готическая новелла оказалась благоприятной почвой для ироничного разговора о столкновении культур в первую очередь потому, что в ней с необходимостью присутствует образ чужого, другого. Таковы собственно привидения, но в этой роли может оказаться и носитель иной культуры (в «серьезной» готике зачастую обитатель экзотических колоний или уроженец католических стран юга Европы). . Комический характер упомянутых новелл предполагает, что конфликт людей и призраков, англичан и американцев скорее досаден, чем опасен, и в конечном счете разрешим при помощи смекалки, искусного ведения переговоров, умения понять логику «чужака». Финал порой парадоксален – «Кухарка-призрак» и «Вздорные призраки» завершаются свадьбой принадлежащих к разным нациям и социальным стратам привидений, символически примиряющей конфликтующие стороны. Британские и американские комические истории с привидениями, построенные на столкновении представителей обеих культур, представляют собой интересный материал для изучения не только эволюции жанра (американский вариант, пародийные версии), но и «образа другого» в английской и американской литературе рубежа XIX – XX веков.

Джакомо Джойс: взаимодействия языковых и культурных традиций (3 национальных истока)

Литература; взаимодействие традиций; Джойс; языковая игра; национальные истоки

«Джакомо Джойс» занимает особое положение среди произведений Джойса и остаётся одним из наиболее противоречивых – манускрипт по-прежнему вызывает споры в отношении биографической достоверности, датировки, жанровой принадлежности и т.д. Необходимость вписать «Джакомо Джойса» в литературный канон заставляет исследователей обращаться в первую очередь к внелитературным фактам и строить аналитические построения с тем, чтобы синхронизировать и каталогизировать произведение. В равной мере значимым для понимания и анализа остаются общий и литературный контекст, а также лингвокультурное поле произведения. «Джакомо Джойс» относится к триестианскому периоду творчества писателя и имеет, по крайней мере, частично автобиографическое происхождение. Рассматривая парадигму творчества Джойса, некоторые исследователи вводят термин «пре-тексты», применяя их к «Джакомо Джойсу». «Джакомо Джойс» написан в итальянском городе Триесте, и само действие разворачивается на его улицах. Не считая лирики, «Джакомо Джойс» – единственное произведение Джойса, чьи события происходят не в Дублине. Широкое и многоплановое влияние итальянской культуры, литературной и языковой традиции проявляется в «Джакомо Джойсе» через панораму Триеста, вкрапления итальянского языка, обилие эстетических впечатлений, а также насыщенной работы над критическими эссе и лекциями, написанными и читаемыми Джойсом на итальянском языке. Ещё одним источником для «Джакомо Джойса» становятся австрийские мотивы. Они, в основном, сосредоточены вокруг семейства Поппер и имевшего австро-венгерские корни Этторе Шмитца (Итало Звево). Текст «Джакомо Джойса» наполняют образы, восходящие к разным культурным традициям, объединяя латино-романские, германские и англо-ирландские истоки.

У. Голдинг и К. Маккарти: два взгляда на человека в антиутопическом мире

В XX веке популярность антиутопий была необыкновенно высокой, но и в наши дни произведения этого жанра появляются с регулярной частотой, что обусловлено, видимо, страхом людей оказаться в критической ситуации и интересом, к чему подобная ситуация может привести. Для сравнения выбраны «Повелитель мух» У. Голдинга (1954) и «Дорога» К. Маккарти (2006), так как в обоих романах главными действующими лицами становятся дети / ребенок, а одним из ключевых мотивов – мотив дороги / движения. Хронотоп в обоих произведениях по большей части совпадает: ни причины катастрофы, ни точное время действия не упоминаются авторами, прошлое дается в серии флешбеков. Пространство в романах ограничено и описывается с помощью слов схожих тематических групп (прежде всего «темнота», «болезнь»). Персонажи, попавшие в экстремальные условия, постепенно превращаются в животных (соответствующая лексика используются обоими авторами) и практически полностью утрачивают человечность. Однако в своем взгляде на человека писатели расходятся. По мнению У. Голдинга, человек, внутри которого постоянно идет борьба добра и зла, не может побороть в себе злое начало, если его не контролируют некие сдерживающие общественные установления. В то время как К. Маккарти показывает, что спасти человека и помочь ему сохранить человечность может любовь. Для полного раскрытия своего видения названной темы оба писателя прибегают к символической трактовке огня, который у У. Голдинга превращается из средства спасения в средство разрушения, а у К. Маккарти претерпевает обратную трансформацию: из орудия уничтожения в мира – в средство гарантировать не только физическое выживание, но и сохранить собственные душу и веру.

Восприятие прозы Генри Джеймса 1880-х гг. в творчестве Барбары Пим

Генри Джеймс; Барбара Пим; "женский вопрос"; репрезентация; модель женского начала; гендерные стереотипы

В докладе рассматривается вопрос о влиянии наследия американца Г .Джеймса (1843-1916, James) 1880-х на зрелое творчество британской писательницы Б .Пим (1913-1980, Pym) с точки зрения поэтико-стилевых особенностей и проблематики (исследование «женского вопроса»). Вопреки их гендерной и временной принадлежности наблюдаются определенные переклички в развитии «женской темы». Джеймса и Пим интересовали вопросы репрезентации женского начала, пагубного влияния гендерных стереотипов на формирование женской субъективности. Наиболее четко влияние творчества Джеймса прослеживается в апелляции «Голубка умерла» (1963-69) Пим к его роману «Женский портрет» (1881) и явной аллюзии на повесть «Вашингтонская площадь» (1880). В качестве прообраза главной героини романа Пим представляется возможным считать второстепенный персонаж романа Джеймса, мадам Мерль. Рассматриваются аналогии в репрезентации женских характеров м-м Мерль и Леоноры, нехарактерной для Пим модели женского начала. Пим вслед за Джеймсом противопоставляет внешнее совершенство персонажа с его внутренней пустотой через сравнение с предметом. Оба писателя разрабатывают тему закабаляющей губительной любви, которая влечет за собой ограничение свободы и права выбора избранника. В своем пародийном парафразе взаимоотношений Озмонда и Изабеллы Пим прибегает к приему смены гендерных ролей. С точки зрения порабощения трактует отношения Леоноры Нэд, основной конкурент героини в борьбе за молодого человека, единственный американец в прозе Пим, который в отличие от героев Джеймса выведен в качестве разрушительного начала. В финале покинутая Леонора ассоциируется с Кэтрин Слоупер. Аллюзия на этот персонаж повести Джеймса ироничным образом характеризует героиню, ибо она не выдерживает сравнения с литературным прообразом.

Романы Джейн Остен и современная американская проза: случай Шеннон Хейл

английская литература; американская литература; кросс-культурный диалог; рецепция английской литературы в США; Джейн Остен; Шеннон Хейл; аллюзивность; роман воспитания

В начале XXI в. Джейн Остен приобрела статус культового автора-классика, чьи любовные романы служат своеобразной «референциальной матрицей» для современных писателей, обрабатывающих ее сюжеты и создающих оригинальные произведения, вдохновленные работами великой англичанки. 
 
Формульная универсальность любовных романов Джейн Остен, привлекательность и психологическая достоверность ее персонажей вкупе с возрастающим интересом читательской аудитории к британской культуре XIX в. делают ее произведения прекрасным материалом для художественной обработки в рамках кросс-временного и кросс-культурного диалога. 

Примером такого творческого переосмысления наследия Остен может послужить дилогия современной американской писательницы Шеннон Хейл об Остенленде («Остенленд», 2007; «Полночь в Остенленде», 2012), в которой отсылки к художественному миру Джейн Остен не только декоративны, но и функциональны. Имена героев, сюжетные ходы и коллизии, заимствованные Хейл у знаменитой предшественницы, а также прямые цитаты из ее романов позволяют писательнице управлять читательским восприятием, имплицитно сообщая дополнительную информацию о роли тех или иных персонажей в сюжете или их характере, а также о дальнейшем развитии событий. 

Шеннон Хейл продуктивно работает и с устойчивой сюжетной схемой романов Джейн Остен, воссоздавая в своих произведениях структуру традиционного «романа воспитания», в котором большое внимание уделяется меняющемуся психологическому облику персонажей. Таким образом, ее романы об Остенленде вполне могут рассматриваться как образец современной «остеновской» прозы – продукт диалога английской литературы рубежа XVIII – XIX вв. и американской литературы XXI в.

Художественное своеобразие темы смерти в современной духовной поэзии (на примере творчества Е. Шварц и Дж. Хилла)

Духовная поэзия; тема смерти; воскресение; мотив пустоты; мотивы битвы; барочные мотивы.

При всей эклектичности современной поэзии вполне обоснованно выделить в ней особое тематическое направление – духовную поэзию. Это явление ярко проявилось в русской, и в англоязычной литературе вт. пол. XX в. Цель нашей работы – рассмотреть художественное своеобразие темы смерти в современной духовной литературе на примере творчества Е. Шварц и Дж. Хилла (Hill).
 Во-первых, смерть в анализируемых произведениях представляется как некий рубеж, не завершающий бытие, а качественно его трансформирующий. Тексты полны аллюзий на Апокалипсис, сюжет Евангелий, античные и языческие мифы о возрождении растительного божества. При этом, убеждённость в неокончательности смерти связана у обоих поэтов не только с их религиозно-философскими установками, но и с общим представлением о мире как о бескрайнем хаотическом пространстве, в котором жизнь и смерть нераздельны. 
Во-вторых, тема смерти выражается в мотивах полёта, освобождения, покоя, которые, однако, реализуются скорее негативно. И у Шварц, и у Хилла частотны образы пустоты, тишины, тьмы, хаоса, хотя и реализуются в разных художественных манерах.
 В-третьих, тема смерти сопрягается с моментом познания истины, прояснения вопросов к бытию. В творчестве обоих поэтов Бог представляется как амбивалентная, неоднозначная фигура; характерен сюжет битвы, войны между человеком и Богом, в ходе которой проясняется экзистенция и первого, и Второго.
Таким образом, реализация темы смерти в творчестве Шварц и Хилла весьма схожа. Смерть предстаёт как выход в границы большого мира, в котором человеческое больше не ограничивается плотью и материей и где

«И как суров, правдив и нежен Север»: образ Севера в современных пересказах сказок (на примере романа «Солнце и луна, лед и снег» Джессики Дэй Джордж)

романная переработка классических сказок; фэнтези; «На восток от солнца, на запад от луны»; художественный мир; Дж. Д. Джордж

Художественный мир традиционной сказки крайне скуп: выделяются лишь те его элементы, которые важны для сюжета. Современный пересказ, рассчитанный на читателя, привыкшего к обстоятельности романов фэнтези, должен быть более подробным. Художественный мир пересказа часто создается по географическому принципу: так, в книжных сериях действие каждого романа помещается в отдельную страну, закрепленную за определенной частью света. Однако отдельные романы-пересказы также могут эксплуатировать географический принцип: они или описывают путешествие героев по разным местам, или помещены в какой-то определенный локус. Именно в последнем случае пространство приобретает дополнительное символическое значение, и писатели часто обращаются к теме Севера, имеющей богатейший эскапистский потенциал. Это важно для литературы фэнтези в целом, но если героическое фэнтези делает упор на меланхоличность «северного материала», то в пересказах сказок на первый план выходит сама эстетика севера, которая подчеркивает лапидарность оригинальной сказки как жанра. Вечные снега и льды в пересказах символизируют зло и несвободу, но они же дают автору сильнейший эстетический импульс, позволяющий создать произведение со сложным художественным миром на основе сюжета краткой сказки. На материале романа Дж. Д. Джордж (George) «Солнце и луна, лед и снег» («Sun and Moon, Ice and Snow», 2008) мы рассмотрим, как северная тема используется для создания художественного мира в современном американском пересказе норвежской сказки «На восток от солнца, на запад от луны».

Роман Г. Штейнгарта "Абсурдистан": на пересечении американской, русской и еврейской идентичностей

мультикультурализм, бордерное сознание, национальная и этническая идентичность, Гари Штейнгарт, абсурд, сатира

Гари Штейнгарт — один из наиболее ярких представителей «нового» поколения мультикультурной литературы США, тех, кто имеет собственный эмигрантский опыт (чаще всего детский), но воспитан в Америке и пишет на английской языке, отражая при этом свою сложную идентичность. Роман «Абсурдистан» - самое известное на сегодняшний день произведение Штейнгарта. В нем на различных уровнях повествования отражается бордерное сознание писателя. Роман можно назвать приключенческим, сатирическим, авантюрным и абсурдистским. Протагонистом и повествователем является Миша Вайнберг, русский иммигрант еврейского происхождения, давно живущий в США, окончивший там университет, где он изучал мудьтикультурализм, в который он искренне верит как в великую «американскую мечту». Именно через этого персонажа автор говорит о сложной идентичности, сатирически изображая эмигрантское сознание, еврейские традиции, американские национальные стереотипы, российские реалии на рубеже 90-2000-х годов и многое другое. Писатель показывает абсурдность как национальных (американских и русских), так и этнических (еврейских) стереотипов, которые, фактически, становятся причиной нелепых приключений героя. Гиперболизация, элементы фарса, комизм «ниже пояса» создают у читателя впечатление смешного, развлекательного произведения. Однако неожиданный финал «перечеркивает» это впечатление, придавая роману экзистенциалистские черты. На первый план выходит авторская идея об абсурдности существования человека в современным мире, независимо от национальной и этнической принадлежности.

Kazuo Ishiguro’s Ikigai: Uniqueness vs. Affiliation. A study of a dominant motif.

Critics used to speculate upon possible Japanese impact on Kazuo Ishiguro at the beginning of his career. He would ridicule any suggestion of the problem. “They make a lot of my being Japanese and try to mention the two or three authors they’ve vaguely heard of. […] I've grown up reading Western fiction: Dostoevsky, Chekhov, Charlotte Bronte, Dickens.” (Kazuo Ishiguro, 1989). The understatement seems to be obvious - it is not being Japanese that matters, the problem is that they know nothing about Japanese culture. My discussion of the problem is in fact addressing a minute part of the issue. I suggest that Ikigai, a Japanese notion, might help us comprehend Kazuo Ishiguro’s dominant motive as a dichotomy of Uniqueness and Affiliation.

ауто, средние века, театр, Португалия, Бразилия, Жил Висенте, Жозе де Аншиета

Театр Жозе де Аншиеты – зачинателя театра в Бразилии – очень яркое явление, синтезирующее средневековые иберийские составляющие с новыми традициями эпохи и также с фольклорными элементами и представлениями исконных обитателей бразильских земель. На становление театральной системы Жозе де Аншиеты большое влияние оказал театр португальского драматурга Жила Висенте, что неоднократно отмечалось в литературоведении, однако в отечественной традиции данная тема будет затронута впервые. Важной точкой соприкосновения, которая на сегодняшний день остается вне поля зрения исследователей, является похожие структуры текстов, где драматурги «переворачивают» культурные и литературные модели, бытовавшие в ту эпоху. Так, например, важным для художественного мира «Корабля Ада» Жила Висенте является образ появляющегося на сцене Дурака. Его появление способствует тому, что описываемый здесь мир переворачивается наизнанку. С этим связано также и появление после прихода Дурака обилия ругательных слов, связанных с испражнениями и телесным низом, в речи Дьявола. Материально-телесное начало, земля и реальное время становятся относительным центром новой картины мира. В ауто Аншиеты похожему переосмыслению подвергаются ритуальные модели индейцев: грозные воители превращаются в демонов, которые вызывают смех (как свои видом, так и поведением). Гуайшара, Аимбире и Сарауайа (имена дьяволов в ауто) – изначально это имена полководцев Тамойо (индейцев, примкнувших к французам – противникам португальцев). В докладе предполагается сопоставить данные образы на примере ключевых текстов драматургов.

Формы авторского присутствия в русском переводе сборника Сервантеса «Восемь комедий и восемь интермедий»

Авторское присутствие; Сервантес; драматургия; интермедии; перевод; Островский

Сервантеса получил широкую известность как прозаик, при этом его драматические работы уходят в тень. В отечественной традиции Сервантес малоизвестен как драматург. Даже собрание сочинений в пяти томах 1961 года не содержит драматический сборник целиком: перевод комедий отсутствует. Лишь в 2011 году в серии «Литературные памятники» вышел полный перевод сборника «Восемь комедий и восемь интермедий», включающий в себя переводы комедий современными испанистами и переводы интермедий в исполнении классика русской литературы А.Н. Островского. Проблеме авторского присутствия в драматических произведениях до сих уделяется недостаточно внимания. Мы рассмотрим осознанные или преднамеренные формы авторского присутствия, такие как общая концепция пьес, особенности конфликтов, композиция, прямое авторское слово (заглавие, жанровое обозначение, список действующих лиц, семантика имен персонажей, ремарки); проявление автора в диалогах и монологах героев; игра автора с читателем или зрителем. В русском издании сборника мы сталкиваемся с редким сосуществованием под одной обложкой работ переводчиков XIX и XXI веков, имеющих дело с текстами, написанными автором XVII века. Мы проанализируем формы авторского присутствия в сборнике Сервантеса и рассмотрим их передачу на русский язык драматургом девятнадцатого века и современными переводчиками.

дантология, пушкинистика, медиевистика, средневековье, Возрождение, мистика, демонология, итальянский язык, ритмика

Доклад посвящен восприятию и развитию дантовских образов в поэтическом и прозаическом наследии А.С.Пушкина, а также истории знакомства великого русского поэта с текстами Данте и степени знания А.С.Пушкиным итальянского языка. В докладе рассматриваются дантовские образы, получившие отражение и развитие в различных произведениях А.С.Пушкина (финальная сцена повести "Гробовщик", явление шестикрылого Серафима в стихотворении "Пророк", литературная имитация"Подражание Данту", сонет "Мадонна", использование дантовских цитат и аллюзий в тесте "Евгения Онегина" и другие). Особое внимание уделяется самому "дантовскому" произведению великого русского поэта, стихотворению "Бесы", в котором содержатся прямые сюжетные и образные реминисценции из третьей песни "Ада", включая прямые цитирования дантовского текста.

древние и новые, Леопарди, Руссо, революция, разум, прогресс, история, христианство, Платон

Через полтора столетия после «Спора о древних и новых», Леопарди, подобно Руссо, принимает сторону древних и отрекается от идеи прогресса. Это означает, что следующим шагом Леопарди должен был бы стать поворот к язычеству и архаической вере в то, что совершество существовало в начале времен, а не ожидает нас в его конце. Но Леопарди не признает невозможность совершества. Напротив, он считает, что оно достижимо уже сейчас, если мы изменим свое отношение к жизни и начнем иначе воспитывать своих детей. По мысли Леопарди, древние просто были ближе к природе, они были «детьми» человечества. Леопарди добавляет в свои размышления о древних идею «естественного цикла», связанную с переменой времен года, сменой сезонов и эпох. Развитие человечества, согласно его размышлениям, оказывается то на вершине, то внизу цикла в разные исторические периоды, но ему никогда не удастся вернуться к исходной точке этого движения. По мысли Леопарди, проблема состоит в том, что человечество слишком сильно удалилось от природы, а цивилизации, сменяя друг друга, то приближаются, то удаляются от нее, но с тенденцией все большего отступления от естественности. Говоря о превосходстве древних, Леопарди имеет в виду архаических греков, еще не знакомых с философией Платона. Это был первый шаг в удалении человечества от природы. Следующими шагами стали христианство и быстрое развитие науки в Новое время. По Леопарди, древние «никогда не помещали счастье в невидимый мир» и никогда не принимали решений в соответствии с принципами разума или науки. Политеизм позволял им адаптироваться к различным обстоятельствам, ориентируясь на законы природы. По Леопарди, чем больше людей следуют универсальным принципам, тем более жестокими они становятся. В этом отношении интересны размышления Леопарди о Великой французской революции. Она пробудила национальное сознание и воображение (позитивная сторона) и способствовала рационализации мира (негативная сторона).

романтическая критика, правда факта, правда искусства, Альфред де Виньи, Шарль Сент-Бев, Жюль Жанен, Петрюс Борель, Шарль Бодлер, "Мадам Потифар", мадам Помпадур, Людовик XV

Вопрос о соответствии правды факта и правды искусства всегда остается злободневным, но в современном литературоведении ему не уделяется много внимания. В данной статье изучение проблемы проводится на основе романтической критики 30-40-х гг. XIX в. Статья А. де Виньи «Размышления о правде в искусстве», представлявшая собой итог размышлений Виньи о соответствии правды факта и правды искусства вышла в 1829 г. Из текста статьи следует, употребляя терминологию современной философии истории, что история гораздо более обязана стремлению человечества к структурированию действительности, к созданию логического нарратива, чем к желанию установить истину. Тогда как можно требовать истинности суждений от авторов романов, если сами исторические воззрения порой представляют нагромождения домыслов? И совершенно обосновано здесь мнение поэта, что имена действующих лиц художественных произведений не имеют существенного значения, они - лишь иллюстрация к заключенной в них идее. Однако, такой взгляд не был общепринятым в романтической критике этого периода, достаточно часто она стремилась навязать единственно верный взгляд на описываемые события. Подобный подход к интерпретации образов исторических персонажей встречается даже у Ш. Сент-Бева. Ж. Жанен, знаменитый критик, чье мнение, по признанию самого Сент-Бева, в 30-50 гг. подчас было самым весомым в парижской литературной жизни, в статье 1839 г. подверг остракизму П. Бореля, автора романа «Мадам Потифар», за несоответствие трактовок исторических персон в романе устоявшимся о них представлениям. Резкое выступление Жанена имело достаточно широкий резонанс. Таким образом, романтическая критика в вопросе о соотношении истины и искусства представляла целый спектр мнений, что не могло не сказаться на развитии литературного процесса.

Крики Парижа: образы мелких уличных торговцев во французской литературе

крики Парижа, бродячие торговцы, реклама, "маленький человек" в литературе

“Cris de Paris” во всех словарях переводятся не просто как «крики Парижа», но именно как «громкие крики парижских торговцев и ремесленников». Это весьма важный фон городской жизни и литературы. Молочницы, старьевщики, цветочницы, зеленщики, продавцы водки и кофе, водоносы, мальчишки-газетчики появлялись на улицах большого города в определенном порядке, а их голоса сливались в удивительную симфонию, без которой Париж был бы лишен одной из своих ярких красок. Не только сами эти персонажи, но и их зазывные «крики», представляющие собой особый литературный жанр (помимо того, что их можно рассматривать как своего рода «рекламные тексты» в те времена, когда не были так, как сейчас, развиты средства массовой информации), привлекали внимание писателей. Начиная с XII века, можно отыскать их следы в произведениях французских авторов: де Вильнев, Рабле, Буало, Скаррон, Бальзак, Мопассан, Золя, Бодлер, Малларме, Гюисманс, Гонкуры, Пруст… Если русские писатели, говоря о «маленьком человеке», стремились вызвать жалость к нему, то французские авторы говорили о своеобразном величии, об особой миссии этих удивительных персонажей, чьи голоса звучали неподражаемой «симфонией Парижа».

Ф. Пессоа; Н.Евреинов; "Театр для себя"; гетеронимная поэтология; драматизация лирики.

В сотнях статей и монографий, посвященных творчеству Ф.Пессоа, (1888-1935) португальский поэт был справедливо поставлен в один ряд с самыми выдающимися лириками своей эпохи Э.Паундом, Т.Элиотом, П.Валери, А.Мачадо. Основным моментом сближения был интеллектуалистский характер этой поэтологии и особый тип лирического высказывания. Разработанная Пессоа концепция поэзии в качестве основы исходила из принципа драматической экзистенции автора, из интенции создания отдаленных от пота образов-гетеронимов. Подтверждение своей теории Пессоа нашел у своего современника, русского драматурга и теоретика Н.Н.Евреинова, создателя так называемого "Театра для себя". Ф.Пессоа знал во французских переводах основные положения теории театрализации культуры и "театра для себя". Это был один из первых откликов на творчество знаменитого русского режиссера и теоретика театрального искусства. Евреинов интересовал Пессоа не только сам по себе, но и как зеркало собственных устремлений португальского поэта, своего рода отражения его внутреннего мира в другом. Это показывает, что появление в европейской литературе ХХ века гетеронимных концепций - явление закономерное, возникшее из стремления к объективному искусству. из устремленности к новой эстетической реальности.

Герой, игрок и убийца: образ матадора в испанской и русской поэзии ХХ века

Несмотря на все споры, идущие в современном испанском обществе вокруг темы корриды, и попытки ограничить народные праздники с участием быков (corridas de toros, encierros, novilladas), коррида остается одним из важных элементов, определяющих культурное своеобразие Испании. Не удивительно, что коррида до сих пор привлекает к себе внимание иностранцев, пленяет или вызывает отвращение, но никого не оставляет равнодушным. 
Испания всегда пленяла русских поэтов и писателей, прежде всего своей экзотичностью и определенной культурной обособленностью от остальной Европы. Такой образ Испании как экзотичной страны, полной страстей и душевного надрыва, страны контрастов (насмешка и искренняя вера, страсть и долг, упоенность жизнью и игра со смертью) возникает уже у А.С. Пушкина («Каменный гость», «Я здесь, Инезилья...», «Пред испанкой благородной...»). Однако всплеск интереса к Испании в русской литературе связан именно с ХХ столетием. В ХХ же веке в русской поэзии начинает настойчиво звучать тема корриды, однако интерпретация этой темы окрашена национальной спецификой. 
Данная статья посвящена сравнительному исследованию образа матадора в русской и испанской поэзии ХХ века. В работе исследуются наиболее значимые и показательные в плане раскрытия данной темы поэтические произведения ХХ столетия (поэтические произведения К. Бальмонта, В. Хлебникова, Е. Евтушенко, А. Кушнера, Ф. Гарсиа Лорки, М. Эрнандеса, Х. Диего и др.). Особое внимание уделяется национальному колориту в освещении темы, а также эволюции мотивов тавромахии с учетом изменения статуса корриды в современном обществе.

Лузитания в лузофонии. Трансгрессия классической португальской литературы в современной ангольской прозе: Камоэнс и Пепетела.

Камоэнс; Пепетела; тренсгрессия; алиеничность; остранение; постколониальный дискурс; Лузитания; лузофония; эпический дискурс; идентичность; Ангола; трансформация; сопоставительный анализ

1. Феномен лузофонии - лингвистическое и культурное продолжение некогда обширной португальской (лузитанской) империи, которое формирует современный профиль мировой литературы и одновременно ретроспективно трансформирует облик национальной литературы.
2. Произведения ангольского писателя Пепетелы (1941) демонстрируют структурообразующий пример "контрдискурса" - особой стратегии, с помощью которой автор использует героев, ситуации, идеологические и культурные конструкты из канонических текстов бывшей метрополии с тем, чтобы подвергнуть их деконструкции в рамках диалектики постколониальной парадигмы, редуцированно сводящейся к системе неизбежного стремления к глобализации и поиска идентичности.
3. При сопоставительном анализе, а точнее, наложении "первичного" текста доминирующей культуры ("Лузиады" Камоэнса) на "вторичный" текст рецептивной культуры ("Странные птицы с расправленными крыльями" Пепетелы), можно говорить о: 
а) трансформации эпического дискурса, показанного через стилистический параллелизм функционирования древнегреческих богов у Камоэнса и автохтонных африканских богов у Пепетелы; 
b) переосмыслении феномена алиеничности через теорию остранения, когда европейские колонизаторы и африканские аборигены оказываются взаимно чуждыми друг другу;
с) перекодировке аксиологических моделей на примере столкновения двух разнородных автономных цивилизаций.

Сочинение «Басни мудреца Лукмана» в списках рукописи из Российской национальной библиотеки и библиотеки Института восточных рукописей

рукопись, рукописный фонд, письменная традиция, арабский язык, фольклор, басни

В Российской национальной библиотеке хранятся два списка рукописи, представляющие особый интерес для исследования. Первый из изученных списков, принадлежащий коллекции И.Ю. Крачковского (1883-1951 гг.), шифр Kr.18, носит название Амсāл лук̣мāн ал-х̣аким (Пословицы мудреца Лукмана) (лл. 49-57) и находится в конволюте с другими сочинениями. Второй список, шифр которого Дорн.85 (лл. 36-42), принадлежит коллекции П.П. Дубровского (1754-1816 гг.) и также входит в конволют. Название этого списка немного отличается от первого – Амсāл ва ма‘āни ли-лук̣мāн ал-х̣аким (Пословицы и значения мудреца Лукмана).
Лукман – коранический персонаж, именем которого названа 31-ая сура Корана. О происхождении Лукмана достоверных сведений не существует. Некоторые полагают, что его имя следует связывать с библейским Валаамом. Однако в рукописи 299 Китāб к̣ис̣ас̣ ал-анбийā’ («Книга рассказов о пророках») из фонда восточного отдела библиотеки СПбГУ присутствует отдельная глава, посвященная Лукману, в которой особо подчеркивается, что Лукман являлся мудрецом и праведником, но не следует считать его пророком. В тексте речь также идет о личных качествах, присущих этому человеку – решительность, аналитический склад ума и так далее. Несмотря на это, ряд исследователей ставит под сомнение само существование такой исторической личности.
Сочинение Лукмана представляет собой сборник басен, которые нередко соотносят с баснями Эзопа. Главные герои басен – животные и растения, которые в отдельных историях взаимодействуют с людьми. Сочинение Лукмана имеет сходство с произведением «Калила и Димна». В некоторых историях героями выступают даже внутренние органы человека и части тела.

Русская и татарская проза 1900-1920-х гг. в аспекте модернистской поэтики

модернизм, русская литература, татарская литература, сопоставительное литературоведение, проблемы поэтики

Русская и татарская проза 1900-1920-х гг. в аспекте модернистской поэтики В современном литературоведении модернизм исследуется учеными в разных аспектах: с точки зрения предпосылок возникновения, принципов литературного творчества, проблем поэтики. И если для русской культуры и литературы модернизм расценивается как комплексное направление культурного развития XX века, то в татарском литературоведении эта проблема и по сей день остается дискуссионной и актуальной. Споры ведутся о временных границах модернизма, условиях его возникновения, о его художественно-эстетической природе, и, наконец, о правомерности выделения среди разнородных литературных явлений модернизма как самостоятельного литературного течения. Модернизм как литературное направление и метод в русской литературе в отечественной науке определяется через противопоставление реалистических и нереалистических эстетических систем. В татарском литературоведении проявляется иная тенденция – предпринимаются попытки обозначить границы модернистских и романтических произведений. Модернизм в татарской литературе 1-й трети ХХ в. проявляется как самостоятельное явление, репрезентирующее неклассическую картину мира (творчество М.Ханафи, А.Тангатарова, Ш.Ахмадиева, Г.Рахима, Г.Губайдуллина, некоторые произведения Ф.Амирхана, М.Гафури, и др.), так и как элемент поэтики романтических и реалистических произведений (в творчестве Ф.Амирхана, Г.Ибрагимова, Ш.Камала и др.). Своеобразие модернизма в татарской литературе определяют произведения, в которых проявляется экзистенциальный тип художественного сознания. Системообразующие принципы модернизма в татарской литературе 1900-1920-х гг. проявляются наиболее наглядно в организации субъектной сферы произведений Художественная система модернистских произведений вырастает на путях перекодировки в свете актуальных для татарских писателей идей и концепций, широко разработанных предшествующей традицией образов, символов и мотивов.

Взаимоотношения культуры Востока и Запада в романе Орхана Памука "Черная книга"

турецкая литература, суфизм, постмодернизм, культура Востока и Запада, Орхан Памук

Статья посвящена анализу основной темы, представленной в творчестве Орхана Памука, - изображение Турции в контексте взаимоотношений Востока и Запада. В этом смысле является показательным роман «Черная книга», действие которого происходит в Стамбуле в конце 1970-х годов – накануне военного переворота 1980 года, с экскурсами в различные периоды турецкой и восточной истории. В романе «Черная книга» представлена концепция существования человека в едином пространстве, где мечты и реальность, верх и низ меняются местами, переходят один в другой, составляя единое целое. Мотив смены верха и низа осмысляется турецким автором при помощи образов суфийского учения. Одним из таких образов у Орхана Памука является колодец, который воплощает тайну, мистическое, связь настоящего с прошлым, возвышенных и земных устремлений человека. Мотив подражания, становления «другим» является сквозным в романе Орхана Памука. С развитием повествования он раскрывается на разных уровнях: подражание мира Востока миру Запада, подражание одного художественного текста другому, желание одной личности стать другой. Турецкий писатель пишет о том, что результатом процесса подражания становится новая реальность, зачастую более совершенная, нежели оригинал. Все герои романа и окружающие их предметы и явления рассказывают свои истории о Турции. Так, например, находящаяся недалеко от его дома, известная герою с детства лавка Алладина становится своеобразной моделью Турции, отражает пристрастия людей к определенным предметам в разные периоды развития турецкого общества. Турецкий автор в романе обращается к проблеме взаимовлияния литературы Востока и Запада, он признает тот факт, что многие известные сюжеты параллельно появились в восточной и западной культуре (путешествие в потусторонний мир, робинзонада, мотив о великом Спасителе). В статье объясняется смысл названия книги, которое соотносится с обозначение высшего этапа духовного пути человека, который сам турецкий писатель называет «темная личность, черный стиль». В целом, книга Орхана Памука изображает восхождение личности от изменяющегося мнимореального мира к подлинной сущности бытия.

Курс советского языка: учебники Иллариона Ремезова и Сергея Яблоновского для франкофонов (конец 1920 – начало 1930-х гг.)

И. Ремезов; С. Яблоновский; пособия по изучению русского языка 1920–1930-х гг.; лексикон; франкофоны

На рубеже 1920–1930-х гг. на волне интереса к СССР возникает запрос на изучение русского языка. Сразу два эмигранта – Илларион Ремезов и Сергей Яблоновский – отреагировали на него, опубликовав учебники для французов. Анализу и конкурентной борьбе этих двух изданий будет посвящен доклад.
И.С. Ремезов (1884–1960) – журналист, учитель, владелец типографии и общественный деятель. Выпустил в свет «Новый букварь для взрослых» (1924) «Учебник русского языка для французов» (1929, в соавторстве с лингвистом Г. Броше) и «Лексикон новых слов СССР» (конец 1920-х гг.). Особенностью изданий И.С. Ремезова было то, что они публиковались в новой орфографии. В «Лексиконе» были собраны аббревиатуры и дан их перевод на французский язык. «Букварь» на 20 страницах сочетал фонетику, графику и широкий диапазон текстов – от пословиц, загадок, народных и революционных сказок до стихотворений современных поэтов. Учебник, по словам Ремезова, также явился первым в Европе в новой орфографии.
Практически одновременно с «Учебником русского языка для французов» появилась 298-страничная книга С.В. Яблоновского (1870–1953) в соавторстве с В.В. Бучиком (1892–1980) «Pour bien savoir le russe», а именно в августе 1930 г. С. Яблонский занимался преподаванием русского языка во французских лицеях, и данный тип учебника был необходим ему в том числе для педагогических целей. Первые рецензии на книгу появились в берлинской эмигрантской газете «Руль»: в них указывалось, что учебник предназначается для читателя, который уже знаком с русским языком. Учебник представлял в общем виде собрание отрывков из произведений знаковых русских писателей. Прорывом для того времени явилось то, что в него были добавлены тексты современников – Алданова, Куприна, Бунина.

французская историография; романтизм; медиевистика; Карл Великий; литературное наследие

Во французской литературе и историографии образ Карла Великого представлен очень многогранно. В «Паломничестве Карла Великого» (Le Pelerinage de Chrlemagne) и «Песне об Аспремонте» ( La Chansond`Aspremont) есть описание «пленарного двора» Карла Великого. В «Песне о Гийоме», обнаруженной в 1909 ,Карл воспринимается автором как личность, достойная воспевания и подражания. В произведении «Коронование Людовика», относящемуся к XIвеку, важна речь Карла, обращенная к наследнику. В.Гюго также совершил поездку в Ахен и посетил легендарную часовню, в которой погребен Карл Великий. В поэме «Рог» прослеживается тема вассального долга рыцаря. А. Виньи соединил несколько версий героического эпоса. Виньи выступал не только как поэт, но и как историк. В ходе работы он изучал «Хроники» отважных подвигов Карла Великого. (Chroniques des faits d`armes de Charlemagne). В поэме А.Виньи «Снег» король - отважный защитник милой Франции, носитель национальной, патриотической идеи, литературным источником этого произведения послужила «История Карла Великого» (HistoiredeCharlemagne, 1782 г.) Гайарда , но у Виньи Карл выступает и как защитник влюбленных, судьба Эммы и Эжинара находится в руках короля. А.Дюма также отдал дань почитания личности Карла Великого, в своем сочинении «История Карла Великого» представил его как мудрого правителя. Личность Карла Великого производила огромное впечатление на современников, но и в наше время является объектом изучения и преклонения. Литература: Мюссо-Гулар Р. Карл Великий.- М.: Весь мир, 2003. Левандовский А.П. Карл Великий.- М., 1999. Соколова Т. В. От романтизма к символизму: Очерки истории французской поэзии, СПб., 2005. Тарасова, О. М. Традиции средневековой литературы в поэзии французских романтиков (В. Гюго, А. де Виньи. А. де Мюссе): Автореф. дис. канд. филол. наук, Москва,2007.

Традиции и новаторство в образной системе эпопеи Ф.-Р. де Шатобриана "Начезы"

Шатобриан; эпопея; конфликт; система образов; романтическая поэтика

Доклад посвящен исследованию особенностей поэтики одного из ранних произведений Ф.-Р. де Шатобриана – эпопеи «Начезы», в которой обрел завершенность образ разочарованного скитальца Рене. Здесь это «создание неведомого рода» раскрывается уже не через исповедальное слово, как в одноименном «личном» романе, а во взаимоотношениях с другими персонажами. Переход от классицистического и сентименталистского типа мирочувствования к романтическому нашел отражение в образной системе эпопеи. Рене, подобно эпическому герою, помещенный в центр развернутого повествования, живописующего события, разворачивающиеся на земле и в горних сферах, изображен погруженным в себя и безучастным к происходящему. Вместе с тем, именно он оказывается двигателем сюжета, вокруг него группируются все персонажи. Оставаясь внешне пассивным, Рене становится причиной большинства конфликтов в произведении, в отношении к нему раскрываются остальные герои эпопеи. Внешне традиционные конфликты, представленные классическими любовными и иными треугольниками, формируют систему образов, в которой персонажи образуют контрастные пары: благородный дикарь – разочарованный европеец и рыцарь – мрачный злодей. Такое противопоставление раскрывает инаковость главного героя, его амбивалентность и принципиальное отличие от сентименталистской модели. Кроме того, Рене, фактом своего появления провоцируя конфликты внутри племени начезов, обнажает и внутреннюю неоднородность индейцев, которая проявляется в целом ряде образных оппозиций: невинное дитя природы – коварное исчадие ада, мудрый старец – бескомпромиссный патриарх, жена верная и жертвенная – неверная и корыстная. Персонажи, изображенные в эпопее, и характер их взаимодействия имплицитно отражают полемику Шатобриана с существующей традицией и поиск новой художественности.

"Панорама русской литературы" В.С. Познера: к вопросу о рецепции и интерпретации

литература Русского зарубежья; творчество писателей-младоэмигрантов; В.С. Познер; "Панорама русской литературы" (1929); жанр обозрение

«Панорама русской литературы» (1929 г.) представляет собой обозрение русской литературы с 1885 г. по 1920е гг., книга написана на французском языке и предназначалась для французского читателя. До сих пор это произведение В.С. Познера только упоминалось в работах некоторых французских и российских ученых, однако в центре исследования оно пока не оказывалось.
 «Панорама русской литературы» воплотила в себе все черты журналистского и литературного жанра обозрение: Познер демонстрирует свое видение творчества каждого писателя, о котором он говорит, также он привлекает публику к осмыслению хода литературного процесса в целом, представляя свой взгляд на русскую литературу данного времени в целом. 
 Книга получила достаточно разные оценки современников. Одной из первых появилась рецензия И.Г. Эренбурга, он положительно отозвался о произведении. Эта оценка со стороны журналиста может показаться достаточно предсказуемой, поскольку Эренбург, как и Познер был близок к левым кругам французского общества.
 Иную точку зрения на обозрение имели представители старшего поколения русской эмиграции. Г.П. Струве заявил, что эта книга "дышит неприкрытой враждебностью к эмиграции". В частности, Струве обвиняет Познера в плохом отношении к творчеству Бунина. Однако при тщательном рассмотрении, это не подтвердилось. Критик много места уделяет рассмотрению произведений Бунина, это говорит о признании им важности фигуры писателя и значимости его творчества. Автор обозрения называет Бунина мастером описаний и стиля, но для Познера, как для поэта, тщательный подход к выбору слов таит в себе угрозу в угоду точной передаче изображения утратить "музыкальную ценность, звучание" слова. Познер высказывал гораздо более острые замечания в адрес некоторых советских писателей. 
 Мнение Познера не зависит ни от авторитетов Русского зарубежья, несколько преувеличивающих значение эмигрантики, ни от советской стороны, пытающейся пропагандировать свои ценности, культуру и литературу.

Как бы мне хотелось писать прозой! История Французской революции Жюля Мишле как литературное произведение

Жюль Мишле; Французская революция 1789-1794; романтическая историография; художественные образы; ритмическая проза

В докладе анализируется литературно-художественные особенности одного из наиболее известных классических трудов, посвященных Великой французской революции (1789-1794), - «Истории Французской революции» Ж. Мишле (1798-1874, Michelet). В своих многочисленных исторических и философских работах Мишле выступает не только как историк, но как писатель и поэт. Выдающееся художественное дарование обеспечило ему одно из ведущих мест во французской словесности XIX в., в одном ряду с такими великими мастерами, как В. Гюго и Г. Флобер. Яркое литературное дарование Мишле нашло проявление и в своеобразном, исключительно этому автору присущем стиле, метафоричном, смелом в лексическом отношении и обладающим собственным внутренним ритмом, музыкальным звучанием. Но не только стиль работ Мишле обеспечивает им место в ряду классических произведений французской литературы, но и творческие подходы и методы. Они позволили создать художественные образы удивительной силы, величайшим достижением среди которых следует признать портреты коллективные, масс, толп – народа. Еще до появления классических исследований по массовой психологии писатель удивительно точно и тонко передает чувства масс, участвовавших в событиях, малейшие движения в них. Можно со всем основанием говорить о коллективном (и, возможно, главном) герое книги. Портреты отдельных персонажей книги Мишле также следует признать художественными образами. Несмотря на то, что они не всегда соответствуют современным данным науки, сила таланта писателя такова, что каждый из них, даже эпизодический, предстает во всей индивидуальности, полным жизни. Под пером Мишле история страны становилась своего рода романом о событиях прошлого, национальной драмой, драмой обстоятельств и чувств, драмой человеческих характеров.

Восстановление советско-французских отношений в 1920-е – 30-е годы. По материалам архива Анатоля де Монзи (1876-1947, de Monzie)

Анатоль де Монзи; Чичерин; Раковский; российские дореволюционные кредиты; Советско-французские отношения; Путешествие в СССР

В собрание Бориса Суварина вошел архив французского политического деятеля, министра финансов, образования и общественных работ, А. де Монзи, много занимавшегося вопросами налаживания контактов с Советской Россией и обсуждением условий возвращения российских дореволюционных кредитов. В его архиве находятся рабочие документы о поездке в СССР в 1923 году, стенограммы встреч с официальными представителями СССР, материалы работы Парижской франко-советской конференции 1926 г., деловая переписка на тему русского долга и возобновления франко-советских отношений, доклады послов Франции в Москве о ситуации в стране, статьи из периодических изданий СССР и Франции о коммерческих отношениях между СССР и зарубежными странами, о политическом положении Украины, Белоруссии, Польши, Бессарабии. Большое внимание де Монзи уделял вопросам образования и культуры, занимался организацией педагогических миссий в Россию в 30-е годы и пытался разработать Конвенцию по вопросам авторских прав французских писателей, издаваемых в СССР. Впечатления о поездке 1923 года изложены в книге «От Кремля до Люксембурга» («Du Kremlin au Luxembourg», 1924), изданием которой де Монзи пытался убедить европейских читателей в необходимости контакта с советской Россией.

Литература; Франция; французская литература; XIX век; роман; исторический роман; драма; история; Дюма

Александр Дюма известен, прежде всего, как автор исторических романов, однако, его творчество не ограничивается этим жанром. Автор проявил себя в самых различных областях литературы. Его перу принадлежат многочисленные пьесы, новеллы, повести, романы, путевые заметки, исторические произведения, прежде всего в жанре беллетризованной биографии, кулинарная книга. Он обращается как к истории Европы, прежде всего Франции, так и к современности. Но как бы ни отличались друг от друга сочинения писателя, все их объединяет крайне серьёзный подход автора к своей работе. В докладе рассмотрены различные этапы творчества Александра Дюма и его эволюция от драмы к исторической прозе, дан анализ его произведений и методов их написания, выявлены основные тенденции произведений этого автора. В воссоздании исторической правды Дюма следует основным принципам французской романтической историографии. При этом к важнейшим особенностям его индивидуальной писательской манеры относится основательное знание исторической фактографии, широкое использование мемуарных источников. Он тщательно собирал мельчайшие детали, относящиеся к данной эпохе. Для своих произведений, будь то роман или историческая хроника, автор использовал огромное количество самых разнообразных источников, внимательно их изучал, анализировал и умело применял, отбирая наиболее правдоподобные и характерные эпизоды, ярко отражающие дух эпохи. В этом ему помогала его великолепная память, глубокое понимание истории и историческая интуиция, которую он не раз доказывал в самых различных областях своей деятельности

Франция; советские историки; эгодокументы; научные контакты; историческая наука

В 1920-х гг. ученые советской России и Франции продолжали научные контакты, были хорошо знакомы с трудами своих зарубежных коллег и имели достаточно полное представление о тенденциях развития французской и советской историографии. В значительной мере это стало возможным благодаря командировкам в научные центры Франции, что, хотя и в меньших масштабах, способствовало сохранению традиции академических связей. В отчетах о научных командировках (напр., «Впечатления академического Парижа» О. А. Добиаш-Рождественской), дневниковых записях и работах мемуарного характера, выходивших отдельными изданиями (напр., «Европа в сумерках на пожарище войны. Впечатления от поездки в Германию, Англию и Францию летом 1923 г.» С. Ф. Ольденбурга) и других эгодокументах отложились ценные свидетельства о восприятии советскими учеными не только академической жизни Франции, но и реалий повседневности. Несмотря на требования в эти годы подчеркивать «классовое содержание» исторической науки, советские ученые положительно характеризовали состояние дел во французской историографии, процесс собирания источников, их систематизацию и хранение. Высоко оценивались, например, работа Национального Архива Франции, издательская деятельность Библиотеки Историко-Географического института в Париже и др. научных учреждений.

Эссе; прагматика текста; читатель в социокультурной практике; типология читателя; силовое воздействие текста; нарративность.

Интерес к рассмотрению эссеистики М. Уэльбека в свете прагматики текста обусловлен антропоцентрической и лингвориторической парадигмами, при которых текст изучается в аспекте его порождения (позиция автора) и понимания (позиция читателя), в аспекте его воздействия на читателя, позволяет более полно раскрыть особенность построения текстов, порождаемых автором с определенной целью воздействия на читателя в соответствии с меняющейся коммуникативной ситуацией.Создавая текст эссе, автор невольно выступает в прагматической роли, которая зависит от цели и характеристик адресата, от условий речевой ситуации в целом. Так, к универсальной роли автора в эссе можно отнести функцию интерпретатора текста. 
Сущность эссе, по М. Эпштейну, заключается в совмещении различных способов миропостижения. Взаимные переходы, переключения из образного ряда в понятийный, из понятийного в бытовой, являются характерной чертой эссе. Без них эссе распадется и может превратиться в обыденное философское рассуждение. Важнейшее свойство эссе – подчеркнуто выраженный индивидуальный взгляд автора (главный жанрообразующий признак). Именно эта черта делает эссе выражением экзистенциального опыта автора, где «Я» – и субъект, и объект познания, а источник саморазвития личности – в ней самой. 
Наше рассуждение о тексте литературно-художественного эссе ставит целью раскрыть силу воздействия жанра на читателя, в частности, показать общественный резонанс эссеистики М. Уэльбека, который в своих произведениях встраивает в жесткую, ясную, по-писательски простую схему "философию жизни" встревоженного европейца. 
При рассмотрении эссеистики М. Уэльбека в свете прагматики текста мы выявили, что для литературно-художественное эссе этого автора характерно воздействие на читателя при помощи отождествления своего мнения с общепринятым мнением. Автор отождествляет свое мнение с мнением массового читателя.Он стремится показать, что он – один из народа, приобщиться к адресату, сделав его своим единомышленником.

Л. Рео, Л. Откер, Л. Бенедит – ценители русского искусства (к вопросу о русско-французских художественных связях в 1920-е гг.)

Французский институт; Россия и Франция 20-30 -х годов XX века; кросс-культурная коммуникация; художественные связи; "Мир искусства"

Выдающиеся французские искусствоведы Л. Рео, Л. Откер и Л. Бенедит, чья деятельность в Петербурге в предвоенные годы была связана с Французским институтом, известны своей ролью в развитии русско-французских художественных связей, организации мероприятий, направленных на ознакомление русского общества с французским искусством. Убежденные в доминирующем французском воздействии на русскую культуру, они осуществили значимый вклад в формирование представлений о развитии русского искусства и архитектуры во Франции в 1920-е гг. Их интересы, связанные с музейной, выставочной деятельностью, искусствознанием с характерным для французских ученых большим интересом к актуальным проблемам текущей художественной жизни и проблемам сохранения культурного наследия, оказались созвучны устремлениям группы «Мир искусства», а также определили формы взаимодействия с представителями русской интеллигенции, знакомство с которыми состоялось в дореволюционные годы. Обращение к деятельности Рео, Откера, Бенедита, их работам, материалам французских изданий 1920-х гг., к эмигрантскому периоду деятелей объединения «Мира искусства», в том числе Г.К. Лукомского, изучение культурных контактов русских художников и французских искусствоведов позволяет дополнить объективную картину всего спектра художественного диалога, реализующегося в условиях поиска новых форм взаимодействия и выстраивания искусствоведческих стратегий.

R. Char (1907-1988) et O. E. Mandelstam (1891-1938) : deux interlocuteurs par-delà l’espace et le temps

Poésie; R. Char (1907-1988); O. E. Mandelstam (1891-1938); 1936 - 1937; interlocuteurs;

En 1936, Char écrit « Commune présence », publié en clôture du « Marteau sans maître ». Il écrit au poète « dans ce temps d’ombre misérable » [Hölderlin Friedrich, 1967, p.103], l’ombre misérable et conquérante du nazisme, l’ombre misérable et mutilante de la guerre d’Espagne, l’ombre misérable et terrifiante des premiers procès de Moscou. Devant ce « malheur qui bout et monte » [Mandelstam Ossip, 1999, p.97], Mandelstam s’adresse également au poète, « étranger, vide - à la fois aveugle et guide » [Mandelstam Ossip, 1999, p.97] dans un poème de douze vers du deuxième « Cahier de Voronej », daté de janvier 1937. 

 Les deux poèmes semblent « se répond[re] d’une langue à l’autre par-delà l’espace et le temps » [Mandelstam Ossip, 1990, p.146] et leurs auteurs paraissent «se hél[er] comme de vieilles connaissances » [Mandelstam Ossip, 1990, p.146], comme l’écrivait déjà Mandelstam en 1928 dans son « Propos sur André Chénier». À partir de ces deux poèmes, nous nous proposons d’interroger ce dialogue ourlé de silence entre les oeuvres de René Char et Ossip Mandelstam et cette « union fraternelle » [Mandelstam Ossip, 1990, p.146] des deux poètes au temps de « la liquidation du monde » [Char René, 1983, p.81]. 
 Références : Char René. « Commune présence ». Moulin Premier, 1935-1937. Le Marteau sans maître. Oeuvres Complètes. Paris : Gallimard, 1983. 1515 p. Hölderlin Friedrich. « Le Pain et le vin ». Odes, Élégies, Hymnes. Traduction Gustave Roud. Paris : Gallimard, 1967. 196 p. Mandelstam Ossip. « Précieux levain de ce monde ». Les Cahiers de Voronej (1935-1937). Traduit du russe par Henri Abril. Belval : Circé, 1999. 345 p. Mandelstam Ossip. « Propos sur André Chénier ». De la poésie. Traduit du russe par Mayelasveta. Paris : Gallimard, 1990. 166 p.

Les Bas-fonds (Na dne),pièce russe de Maxime Gorky (1902) et film français de Jean Renoir (1936)

Maxime Gorky ; bossiak ; proletariat ; Front populaire ; Jean Renoir

Un jeu de miroir. Passage du russe au français, adaptation d’une pièce de théâtre au cinéma. La transposition s’avère malheureusement peu réussie. Elle témoigne d’une grande méconnaissance du contexte russe par les artistes français. Gorky écrit sa pièce en 1902 à une époque où toutes les tentatives individuelles d’émancipation du prolétariat sont vouées à l’échec. En revanche Renoir réalise son film en 1936 alors que le Front populaire réalise certaines des revendications du peuple. Il termine la pièce de manière optimiste, à la Charlot. Comme dans les Temps modernes on voit le héros et sa fiancée partir, la main dans la main sur la grand route, à la recherche du bonheur. La couleur locale ne sort pas des clichés habituels: corruption de la noblesse, chansons russes chantées en choeur, musique militaire dans un restaurant en plein air. En fait on se demande ce qu’il y a de commun entre les bossiaki de Gorky et le lumpen proletariat dépeint par Renoir, entre le foyer et l’asile, entre une Vassilissa qui chez Gorky est d’une sauvagerie cruelle, et chez Renoir une intrigante, plus bête que cruelle. Et en effet comment rendre en français le terme de bossiak? Malgré un scénario dû à un écrivain russe, Zamiatine, et en dépit de la remarquable performance de l’acteur russe Vladimir Sokoloff, l’esprit général du film reste étranger à la réalité et à l’esprit russes. Le producteur a préféré chercher un succès commercial en faisant jouer deux grands acteurs du cinéma français, Louis Jouvet et Jean Gabin. Renvoyant l’inconscient du spectateur à un contexte purement français, le film se trouve déséquilibré par rapport à l’orchestration de Gorky.

Фигура исключения: интерпретация иноязычного дневника (Мария Башкирцева – Марина Цветаева)

М.И.Цветаева; М.К.Башкирцева; эго-высказывание; дневниковые записи 1930-х гг.; русско-французские связи; иноязычное письмо; поэзия

Личность М.К.Башкирцевой (1858-1884), рано умершей одаренной певицы и художницы, обретшей истинную славу в посмертной публикации своего дневника, написанного по-французски, вдохновляла М.И.Цветаеву (1892-1941) на протяжении всей жизни поэта. Предельная искренность, обнаженная эгоцентричность, безжалостная открытость дневника Башкирцевой стали определяющими факторами формирования личности и творческой манеры Цветаевой. Влияние Башкирцевой прослеживается на всех уровнях письменных свидетельств, оставленных поэтом: от непосредственных упоминаний и посвящений (первый сборник Цветаевой «Вечерний альбом» посвящен «блистательной памяти» Башкирцевой, её имя представлено на страницах записных книжек и писем Цветаевой) до анализа личности Башкирцевой, её вклада в мировую культуру, её манеры вести дневник (в записных книжках 1918-19 гг.), - причём данный анализ является не только интерпретацией текстов и фигуры Башкирцевой, но и отражением философии и стилистики творчества самой Цветаевой, представляющего собой непротиворечивое единство, сводимое к выражению и утверждению себя как фигуры исключения. Эта парадоксальная природа «эго-высказывания», характерная как для текстов Башкирцевой, так и для текстов Цветаевой, определяет как творчество, так и жизнь последней (преломившиеся в «эго-высказывании» дневников и писем). Немалую роль здесь играет иноязычная природа дневника. Возможно, поэтому дневники Цветаевой 1930-х гг. (к которым она возвращается после десятилетнего перерыва) во многом написаны по-французски. В настоящей работе планируется исследование как интерпретации дневника Башкирцевой в ранних записях Цветаевой, так и её поздних записей 1930-х гг., в которых трагическая «фигура исключения» и размышления о ней подтверждаются самим материалом биографии поэта.

Традиционный образ национальной святой, Жанны д’Арк, созданный во Франции ко времени ее канонизации в 1920 г., в двадцатом столетии, в эпоху войн и революций, прочитывается по-новому. Особое понимание подвига Жанны не случайно сложилось в среде русской эмиграции, во многом воспринявшей образ французской святой через призму творчества Ш. Пеги (Péguy). Одним из самых ярких образов Божьей девы в ХХ веке стал образ Святой Иоанны в постановке одноименной пьесы Б.Шоу (Shaw), воплощенный знаменитой французской театральной парой родом из Российской империи – режиссером Ж.Питоевым (Pitoëff) и актрисой Л.Питоевой. Эта новаторская постановка стала настоящим триумфом театра Ж.Питоева и долгие годы не сходила со сцены. Кроме пьесы Б.Шоу, Ж.Питоев поставил «Истинный процесс Жанны д’Арк» («Le Vray Procès de Jehanne d’Arc », текст написан на основе текстов процесса Ж.Питоевым совместно с Р.Арно (Arnaud)) и сцену в Домреми из мистерии «Жанна д’Арк» (« Jeanne d’Arc ») Ш.Пеги.

Достоевский против Декарта: "русская душа" и "французский ум-разум" на заседаниях "Франко-русской студии" в Париже 1920-1921 годов

Достоевский; Декарт; "Франко-русская студия"; литературная эмиграция; литературный национализм; "русская душа"; "французский ум-разум"

Франко-русская студия, работавшая в Париже в 1929-1931 года, мыслилась создателями как интеллектуальная площадка сближения русских писателей, которые были выброшены революционным взрывом в Европу и тем самым вынуждены были искать новых оснований существования, и французских литераторов, преимущественно правого или даже националистического толка, которые продолжали питать иллюзии в отношении ведущей роли Франции в умственной жизни Европы.
Резкие противоречия между двумя сторонами обнаружились буквально с первых выступлений и дискуссий [Токарев; Полонский; Токарев], поскольку вместо усилия постижения другого в сознании выступавших главенствовала установка на утверждение собственного видения существа словесности, принимавшая формы сознательного или бессознательного литературного национализма.
Одна из наиболее резких оппозиций сказалась в том, каким образом участники «Франко-русской студии» представляли свое видение двух «национальных гениев» - Ф.М. Достоевского, который оказывался выразителем главных устремлений «русской души», и Р. Декарта, который рассматривался как основоположник «французского ума-разума».
1.Токарев Д.В. «Русская душа» и «ésprit français»: обсуждение художественных и идеологических проблем на заседаниях Франко-русской студии в Париже (1929–1931)//К истории идей на Западе: «Русская идея». СПб.: Изд-во Пушкинского Дома; Петрополис, 2010. С. 457–478.
2. Полонский В. Москва). Дискуссии о символизме в парижской Франко-русской студии 1929–1931 годов//Сравнительно о сравнительном литературоведении. М.: ИМЛИ РАН, 2013. С. 397-418.
3. Токарев Д. Сравнительный метод на заседаниях Франко-русской студии в Париже (1929–1931)// Там же. С. 213-221.
*Работа подготовлена при поддержке гранта РФФИ, проект «Рене Декарт и моральная философия: метафизика, политика, теология и этика в переписке философа с принцессой Елизаветой Богемской, королевой Швеции Кристиной и несколькими современниками», № 17-03-50205 , тип проекта «а(ф)».

Марина Цветаева и Франция - любовь и отказ: автор в поиске творческого пространства

М.И.Цветаева; эпистолярный жанр; поэзия; бунт; пространство; разрыв; идентичность

В 2010 году, провозглашенном годом России во Франции, городок Ванв чествует одну из величайших русских поэтесс XX века – поэтессу, любившую Францию, не взирая на все тяготы жизни, выпавшие на ее долю в этой стране. Здесь М.И.Цветаева провела в эмиграции немало лет – с 1925 г. по 1939 г. В рамках данной секции зададимся вопросом: как именно сформировали 1920-30 гг. творческий мир Цветаевой? Как вписывается литературная деятельность поэта в контекст русско-французских связей этих двух десятилетий, отмеченных эмиграцией интеллектуалов из Советской России? Какие тексты родились в результате соприкосновения Цветаевой с французским миром – соприкосновения как в человеческом, так и в геофизическом плане? На этот вопрос поможет ответить как переписка поэтессы, представляющая собой неотъемлемую часть ее наследия, позволяющая проследить тончайшие движения души автора и константы его творческой философии, так и поэзия французских лет Цветаевой, написанная русскою душою: это стихи, берущие своё начало в воде «гниющего канала» [Tsvétaéva, 2003, p. 29], но также, «как брызги из фонтана» [Tsvétaéva, 2010, p. 36], распространяющие живой свет - везде, где бы ни находился автор, в любом пространстве творчества. 
Библиография: 
 1. Tsvetaéva Marina. Lettres à Anna, traduit du russe par Éveline Amoursky. Genève : Éditions des Syrtes, 2003. 249 p. 
2. Tsvétaéva Marina. Poème inédit de 1913 retranscrit dans La Maison de Vanves. Poèmes inédits, présentés et traduits par Véronique Lossky, avant-propos de Bernard Gauducheau. Paris: Les Éditions du Cerf, 2010. 63 p.

Русская тема как способ завоевания французского издательского рынка 1920-х годов: образы Сибири в прозе Жозефа Кесселя

Жозеф Кессель; "Сибирские ночи"; имагология; завоевание французского литературного рынка 1920-х годов; Достоевский; революция

В докладе "Русская тема как способ завоевания французского издательского рынка 1920-х годов: образы Сибири в прозе Жозефа Кесселя" предлагается анализ раннего творчества французского писателя Жозефа Кесселя (1898-1979), происходившего из еврейской семьи, проживавшей в Российской империи, а затем эмигрировавшего во Францию. Его роман «Сибирские ночи» (1928) сочетает в себе набор литературных и культурных клише, связанных с образами Сибири в эпоху гражданской войны, и ряд отсылок к сфере бессознательного, где Сибирь оказывается местом пересечения эроса и танатоса: «экзотический» образ России оказывался, тем самым осовременен, и в таком виде он призван был пробудить больше любопытства у французского читателя того времени. Особую роль среди культурных отсылок играет творчество Ф.М. Достоевского, которую Кессель посвятил отдельные исследования, а также ассоциации с произведениями Леонида Андреева. Образы России связаны у Кесселя в это время с актуальной темой революции, которой он посвящает также книги "Нагайка","Красная степь" и др., и, с другой стороны, с темой русской эмиграции в Париже, которой посвящены такие книги, как "Княжеские ночи" и др. Цель доклада - дать имагологическй анализ малоизученных произведений Кессель 1920-х годов.

Французские сонорные поэты как дестабилизаторы литературного кода

французская поэзия; современная поэзия; сонорная поэзия; поэтический дискурс; новаторство; каналы восприятия; ритм; Себастьен Леспинас; Фред Грийо; Ан-Джеймс Шатон

Сонорная поэзия – одно из авангардных направлений, явление общеевропейское. Хотя существуют различные определения сонорной поэзии и её временны́х границ, главной ее особенностью можно назвать усиленное внимание к аудиальному каналу восприятия, которое выходит за рамки традиционного литературного кода. С. Леспинас и А. Д. Шатон – яркие представители молодого поколения французской сонорной поэзии. Оба используют звукозапись для своей работы с художественным словом, выпускают книги с аудио-дисками, участвуют в перформансах. Но обращение каждого из них с языковым материалом делает из них антиподов. Леспинас ищет нового языка – своего собственного. Свои произведения он называет пневма-поэмы (pneumas-poèmes), подчеркивая этим важность голоса, дыхания, устного исполнения, «вибрации как проекции дыхания», звуковой волны эмоции. Главное для него – «заставить язык работать на пределе возможности означать». Леспинас ощущает переживание, как вибрацию воздуха, он говорит, что стихотворение для него – это физическое продолжение его самого. Иногда его стихи строятся на паронимической аттракции, звуковой метафоре, сближении по сходству звука. Шатон стремится создать дискурс, из которого изгнана вся субъективность. Составляя произведения из чеков, полученных в течение дня, он фиксирует необработанное мыслью участие человека в социально-экономических отношениях. Автору будто бы удается избавиться от всех лингвистических проявлений субъективности (нет местоимений, глаголов, времен и наклонений, эпитетов, метафор и проч.). Но остается «несемиотический репрезентант субъекта» (Мешонник) - ритм. Авангардную поэзию можно назвать лингвистической лабораторией коммуникации будущего, поскольку она – вид – языкового искусства, максимально задействующий все возможности языка означать.

Гийом Аполлинер новатор: «Гниющий чародей» как воплощение литературного прогресса

Прогресс; школа; эксперимент; лексические особенности; грамматика; нарратив.

Французский поэт Гийом Аполлинер в начале XX века во Франции считался одним из самых прогрессивных, смелых и перспективных деятелей литературы. Современники воспринимали тридцатилетнего Аполлинера как авторитет, как учителя, чуть ли не поэтического пророка. Поскольку интересы Аполлинера распространялись не только на литературу, но и на другие виды искусства, в частности, на живопись, можно утверждать, что писатель оказал влияние на искусство XX века в самом широком смысле. Недаром Пьер Реверди говорил об Аполлинере: «В большей степени, чем кто-либо сегодня, он начертал новые пути, открыл новые горизонты. Он заслуживает всего нашего увлечения. Всего нашего благоговения». Перед Аполлинером действительно благоговели, и недаром, ведь он сознательно взял на себя роль гения, способного определить, что есть «новизна» и как добиться прогресса в литературе. Именно прогрессу и новизне посвящен трактат, своего рода программный текст Аполлинера – «Новое сознание и поэты» (1917). Данный доклад ставит перед собой целью проанализировать концепцию прогресса, представленную Г. Аполлинером, и на примере экспериментальной притчи «Гниющий чародей» (1909) продемонстрировать, как в структуре произведения воплощаются художественные принципы аполлинеровской школы.
 Анализ самого экспериментального прозаического текста Аполлинера «Гниющий чародей» заведомо приведет нас к выводу о том, что мы имеем дело с прогрессивным в понимании Аполлинера искусством, открывшим невероятный потенциал прозы, которым впоследствии сознательно или невольно воспользовались классики современной французской литературы, как элитарной, так и массовой.

Анри Барбюс; СССР; советско-французские литературные контакты; Конгресс друзей СССР 1927 г.; И.В. Сталин; архивные материалы.

Советские контакты А. Барбюса (1873-1935, Barbusse) – тема, в исследовании которой до сих пор остается немало лакун. Основное внимание в докладе сосредоточено на неопубликованных и не введенных в научный оборот материалах из фондов ГА РФ и РГАСПИ. Анализируются документы, касающиеся первого приезда Барбюса в СССР (осень 1927 г.): по архивным источникам и прессе восстанавлиается хронология и программа пребывания писателя в СССР (встречи, мероприятия, поездка по стране), что позволяет уточнить и дополнить обстоятельства создания его советских травелогов (до сих пор не переведенных и неизданных в России) «Voici ce qu'on a fait de la Géorgie» (1929) и «Russie» (1930). Особое внимание уделяется участию Барбюса в Конгрессе друзей СССР (10-12 ноября 1927 г.) – центрального события Октябрьских торжеств и, в частности, выступлению писателя, которое получило широкий резонанс. Ряд документов проливает свет на историю журнала «Monde», в частности, на такие аспекты, как личный вклад Сталина в этот проект Барбюса и критика издания со стороны МОРПа и Коминтерна. Документы, освещающие сотрудничество Барбюса с Коминтерном, а также переписка Барбюса со Сталиным демонстрируют нелинейность и разнонаправленность «векторов сил», влиявших на литературное творчество и общественную деятельность писателя.

В.Серж; В. Фигнер; жанр переписки; художественный перевод; революция; Россия и Франция

Писатель – франкофон В. Серж (псевдоним В. Л. Кибальчича (1890-1947)) оставил большое и разнообразное литературное наследие: стихи, романы, мемуарные и эпистолярные свидетельства, публицистику, литературную критику. Его переводы с русского языка на французский, включающие тексты политиков (В. Ленина, Л. Троцкого, Г. Зиновьева) и литераторов (A. Белого, Ф. Гладкова, В. Маяковского), публиковались во Франции в период между двумя мировыми войнами и в настоящее время переиздаются различными французскими издательствами. Крупной работой Сержа был перевод первого в советской литературе производственного романа «Цемент» Ф. Гладкова, вышедший в Париже в 1929 г. Однако особое место в наследии Сержа занимает перевод первой части книги В. Н. Фигнер «Воспоминания революционерки». В этой части описывается «доленинский период» российского революционного движения и деятельность самой революционерки, которую Серж считает нравственным камертоном служения революции. Свидетельством неувядающей актуальности этого перевода, вышедшего в издательстве «Галлимар» в 1930 г., является его переиздание во Франции в 2017 г. Цель настоящего исследования – показать место перевода в литературной и культуртрегерской деятельности Сержа как посредника между Россией и Францией и шире – судьбу писателя и переводчика в советской России в период между двумя мировыми войнами. Исследование опирается на анализ обширной и частично неопубликованной переписки Сержа с представителями левого крыла французской литературы (М. Мартине, А. Пулаем, П. Истрати и др.), а также – на обнаруженное авторами неопубликованное письмо Сержа к Фигнер, написанное им в связи с работой над переводом ее воспоминаний.

Трансформация христианской мифологемы чаши Грааля во французской литературе XX века ( Г. Аполлинер, Ж. Кокто, Ж. Грак, Р. Баржавель, Ж. Рубо)

мифологема; Чаша Грааля; артуровский цикл; французская литература XX в.; авторское переосмысление; фантастическая образность.

Доклад посвящен анализу основных путей трансформации мифологемы Чаши Грааля во французской литературе XXв. Будучи ключевой мифологемой Артуровского цикла, легенда о Граале прошла несколько этапов своей эволюции от кельтских сказаний дохристианской Британии, до рыцарских романов XII-XIIIвв., где являлась уже формообразующим фактором. В XXв. на волне интереса к Средневековью, предпринимаются многочисленные попытки переосмысления мифов Артурианы.Краткий обзор основных трактовок мифологемы Чаши Грааля, характеристик персонажей и художественных средств позволяет выделить характерологические особенности репрезентации этого христианского символа, ставшего созвучным мировоззрению современного человека.Несмотря на то, что во Франции интерес к артуровским мифам был слабее, чем в англоязычных странах, многие авторы оставили свои оригинальные концепции символики Грааля, причем основной их задачей явилось адаптировать средневековый миф под свои философские и эстетические искания. Г. Аполлинер (притча "Гниющий чародей", 1909) выявляет его демонические черты, воспевая "безобразное" в декадентской эстетике, Ж.Грак ("Замок Арголь", 1939 ) "дехристианизирует" Грааль, вынося его за скобки христианской проблематики, Р.Баржавель ("Чародей" 1984), переосмысляя образы артуровского цикла отчасти сквозь призму комического, вводит тему "квеста", приравнивая поиски Грааля к "инициатическому" путешествию познания высшей истины, Ж. Рубо ( "Грааль фикция", 1978) рассматривает эту мифологему с постмодернистской позиции, размышляя о фиктивности и достоверности источников легенды.На основании изложенного допустимо утверждать, что уместны типологические обобщения на основе временной периодизации рассматриваемых произведений.

Поэма Георгия Писиды (пер. пол. VII в.) “К Ираклию, из Африки вернувшемуся” создана в десятых годах VII в. Это небольшое (89 строк) произведение увековечивает занятие императором Ираклием трона Византийской империи и его победу на узурпатором Фокой и представляет собой образец ранневизантийского стихотворного энкомия. Поэма сохранилась в единственной рукописи XI в. (Cod. Paris. Suppl 690), она была неоднократно опубликована, также было осуществлено два ее перевода на итальянский язык. Поэма интересна тем, что она считается первым произведением Георгия Писиды. Тем не менее, она была обойдена вниманием исследователей. Задачей данного доклада является выявление структуры произведения, основных его тем и образного ряда. Поэма “К Ираклию” состоит из введения, заключения и основной части. Во введении автор сетует на собственную неспособность достойно выразить все величие Ираклия. Поэма последовательно затрагивает несколько тем, плавно переходящих одна в другую. Например, введение, говорящее о немощности авторского слова, перетекает в осуждение других поэтов, воспевающих всадников и звероловов, в то время как, по мысли автора, следует прославлять императорский ум. После этого Георгий высказывает похвалу по адресу ума Ираклия. Другие части поэмы воспевают миролюбие Ираклия, его красноречие и мягкий нрав, кроме того, ему ставится в заслугу то, что он прекратил “поток ужасных злодеяний”. Похвала подобного рода вполне соответствует традиционной тематике энкомиастического жанра. Изобразительный ряд поэмы предвосхищает образы более поздних произведений Писиды: в центре внимания автора стоят картины природы и природных явлений. Тем не менее, образность данной поэмы не такая насыщенная и сложная, как в последующих произведениях. Анализ поэмы показывает, что в ней Георгий Писида следует общепринятым канонам энкомия, но уже в этом тексте проявляются элементы его индивидуального стиля.

Святые и власть в житийной литературе:  Никита Магистр как агиограф

Византийская агиография, жития святых, власть, Никита Магистр, житие Феоктисты Лесбосской

Светские и военные чиновники, провинциальная знать, сборщики налогов, члены императорской семьи, сами императоры и императрицы являются привычными персонажами византийских агиографических произведений. Тем не менее, довольно редко происходит, когда один из этих чиновников становится автором житийного текста. Житие Феоктисты Лесбосской (BHG 1723), написанное в Х в. Никитой Магистром, представляет нам уникальную возможность взглянуть на взаимоотношения святых и власти не только во внутреннем пространстве текста, но и посредством внешнего сопоставления - автор и его произведение. 
В течение последних десятилетий лет житие Феоктисты неизменно остается в центре исследовательского внимания. Тем не менее, своеобразие этого текста, по нашему мнению, предлагает все новые и новые возможности для научного сообщества. 
Во-первых, следует отметить беспрецедентно высокий уровень авторского присутствия в повествовании, что кажется прямым следствием социально-культурного статуса автора. Никита Магистр, очевидно, чувствовал себя достаточно свободным, чтобы сделать свой голос доминирующим на протяжении всего рассказа, что отнюдь не характерно для агиографии. Сразу после проэмия он обращается к истории своего путешествия и прибытия на остров Парос, заявляя, таким образом, что его личные обстоятельства могут служить триггером для всей истории. 
Во-вторых, в тексте эксплицитно говорится об отношении автора к встреченному им отшельнику Симеону. Никита подчеркивает его грубоватость и неотесанность, но в то же время восхищается искренней простотой и безыскусностью, что забавно контрастирует с иронической характеристикой, данной блестящему стратигу Гимерию в самом начале повествования. Отчетливо сформулированная позиция Никиты позволяет провести ряд интересных сопоставлений c другими житийными памятниками эпохи и сравнить отразившуюся в них репрезентацию взаимоотношений между властью и святыми.

Реликварий из Сан-Назаро: к вопросу об изображении Воскресения в раннехристианских предметах малых форм

раннехристианская скульптура, тема Воскресения, патристика, иконография, предметы малых форм

По последним данным, реликварий из Сан-Назаро был создан в Северной Италии в 386 г., что подтверждается связью иконографии с текстами Амвросия Медиоланского и чертами «стиля Феодосия», отразившимися в рельефе. Тем не менее, размещенное на его стенке изображение четырех отроков - из-за добавленной фигуры, не соответствующей традиционному воспроизведению «Трех отроков в пещи огненной» в ранний период, - остается дискуссионным. Интерпретации этого образа и посвящено настоящее сообщение. В текстах эпистолографического жанра, определивших датировку памятника, лейтмотивом становятся эсхатологические воззрения, занимающие умы верующих на исходе столетия. В определенном смысле этому вторят и богословские сочинения, где к IV в. постепенно меняются акценты: обращение к теме Воскресения в сепулькральном ключе, характерное для периода катакомб и апологетики, в дальнейшем уступает место ее литургической ориентации. Исходя из этого, вероятно, декоративная программа памятника отображает тему Страшного суда и заботы верующих о собственном посмертном бытии. В таком случае дискуссионное изображение все же является нетипичным изводом иконографии «Три отрока в пещи огненной», во многом отсылающей к тому же событию, где четвертая персона - небесный вестник, вид которого «подобен сыну Божию» (Дан. 3:92). Однако к IV в. догмат об иконопочитании еще не был сформулирован, поэтому фигуру вряд ли стоит понимать как буквальное антропоморфное изображение Христа. Не имея однозначного ответа в теологии, искусство обращается к эллинистическому наследию, и, вероятно, представленный ῥαβδοῦχος - с точки зрения иконографии - вобрал в себя черты античного криофора или христианского Доброго Пастыря, одного из возможных аллегорических образов Спасителя вплоть до V в. Обоснованием последнего становится «Пастырь» Гермы, который, как показал проведенный в докладе анализ, созвучен декоративной программе реликвария и раскрывает новые грани в его интерпретации.

Русский археологический институт в Константинополе и французские византинисты: контакты, проекты, исследования

История византинистики, Русский археологический институт, Константинополь, Афон, греческие рукописи, грамоты, памятники искусства, французские ассомпционисты

Созданный в 1895 г. Русский археологический институт в Константинополе установил тесные контакты с французскими ассомпционистами; они регулярно посещали заседания института, выступали с докладами, публиковали свои труды в «Известиях РАИК». В 1896 г. Г. Милле предложил директору РАИК Ф. И. Успенскому организовать экспедицию на Афон с целью систематического изучения письменных и художественных памятников. Проект не удалось осуществить, но в начале ХХ в. Милле изучал архитектуру и живопись Афона совместно с историком искусства Н. П. Кондаковым. Ассомпционист Луи Пети оказался задействованным в другой проект РАИК, по изданию памятников, связанных с Николаем Мирликийским; деятельное участие в подборе материала принял здесь о. Матфей, библиотекарь русского монастыря св. Пантелеимона на Афоне. Переписка Ф. И. Успенского с французскими коллегами позволяет шаг за шагом восстановить этапы этого сотрудничества.

Что такое «эпихейрема» и «энтимема»? К вопросу об эволюции византийской риторической теории

Византийская риторика; риторическая теория; Аристотель; Гермоген; теория аргументации; эпихейрема; энтимема

Известно, что фундаментом византийской риторической теории послужил корпус из 4 трактатов, приписываемых Гермогену Тарсийскому (II – III вв.), из которых «О статусах» и «Об идеях» действительно принадлежат Гермогену, а «О нахождении» и «О достижении мощи» написаны, вероятно, другими авторами. Византийцы многократно комментировали эти труды, использовали их при составлении риторических трактатов и учебников. Эти тексты – лишь отчасти опубликованные – изучены крайне мало. Исследовать рецепцию гермогеновского корпуса в византийской теории красноречия – desideratum современной науки. 
Предмет настоящего доклада – теория аргументации, изложенная в трактате «О нахождении» и ее развитие в византийской традиции. Демонстрируется, что в трудах византийских ученых и схолиастов IX – XV вв. теория претерпевает различные изменения. Во-первых, модифицируется и усложняется классификация аргументов: напр., если в трактате «О нахождении» выделяются 6 типов «эпихейрем», то Сириан Магистр (IX в.) дробит эти типы на целый ряд более мелких разновидностей. Во-вторых, трансформируется значение ключевых понятий, поскольку, толкуя «О нахождении», средневековые комментаторы обращаются, помимо Гермогена, и к другим античным трактатам, где изложены совершенно иные теории – к «Риторике» Аристотеля, к Anonymus Seguerianus (III в.) и др. В результате синтеза различных теорий аргументации понятие «энтимема» в риторических пособиях XIV - XV вв. приобретает новый смысл, не характерный ни для Гермогена, ни для Аристотеля. 
Исследование выполнено при финансовой поддержке РФФИ в рамках научного проекта № 18-011-00669

Риторические стратегии христианина и судьи в «Мученичестве Аполлония»

Раннее христианство, Римская империя, византийская агиография, гонения, греческая риторика

О суде над Аполлонием и его казни — эти события произошли ок. 185 г. — нам сообщают два агиографических сочинения: греческое «Мученичество святого и всехвального апостола Аполлоса, также называемого Саккеем» (BHG 149) и армянское «Житие святого Аполлония отшельника» (BHO 79). В центре доклада находится дискуссия между мучеником и судьей — префектом претория Переннием. Рассматриваются следующие вопросы: какие аргументы использовал мученик и почему они были отвергнуты? какова была стратегия сторон в этом процессе? какие цели они преследовали в реальности? к кому на самом деле была обращена речь Аполлония? какими знаниями в области риторики, философии и истории он обладал? как могла была воспринята слушателями — язычниками и христианами — его речь? «Мученичество Аполлония» дает нам уникальный материал для понимания восприятия христианства римской элитой и того, как мог происходить суд над высокообразованным христианином, стремившимся не столько к оправданию или снятию с себя обвинений, сколько к защите своей веры и рассказу о ней. О св. Аполлонии, называя его римским сенатором, упоминают Евсевий Кесарийский, Иероним и другие позднеантичные авторы, и его апология христианства, произнесенная на суде, оказала определенное влияние на ранневизантийскую церковноисторическую, агиографическую и полемическую традиции.

Эсхатологические образы в «Сопоставлении философов Аристотеля и Платона» Георгия Трапезундского

Георгий Трапезундский, история неоплатонизма, эсхатология, Платон, Аристотель, ислам

Положившее начало развернувшемуся в середине XV в. спору платоников и аристотеликов «Сопоставление философов Аристотеля и Платона» Георгия Трапезундского представляет собой не просто полемическое сочинение, где излагаются взгляды двух философов древности и постулируется безусловное превосходство Стагирита: его можно также назвать злободневным памфлетом, в котором, в частности, нашли отражение эсхатологические представления автора. В докладе будет рассмотрена интерпретация, данная в «Сопоставлении» таким традиционным для средневековой эсхатологии темам и образам, как признаки приближения конца света, появление Антихриста и лжепророков, царствование последнего христианского императора. При этом особое внимание будет уделено, с одной стороны, попыткам Георгия связать эти стандартные элементы с историей распространения платоновского учения, а с другой — тому, как в этом контексте трактуются им взаимоотношения греков, латинян и мусульман. Исследование выполнено при финансовой поддержке РФФИ в рамках научного проекта № 18–011–00207.

"Синопсис" Михаила Пселла: лингвистические аргументы против авторства трактата

"Синопсис" Михаила Пселла, проблема авторства, лингвистические аргументы

В докладе будет представлен в качестве объекта исследования текст, известный в истории логики как "Синопсис" Михаила Пселла (Ehinger El., еd. Synopsis organi Aristotelis Michaele Psello auctore, Augsburg, 1597). В фундаментальных трудах по истории логики К. Прантля (1820 – 1888) принадлежность «Синопсиса» Михаилу Пселлу не подвергалась сомнению. Оппоненты Прантля французские исследователи Ш. Тюро (1864) и В. Розе (1867) выдвинули свою версию о том, что источником «Синопсиса» первоначально был латинский текст, возможно, Петра Испанского. В ответ на эту критику К. Прантль опубликовал новую работу «Михаил Пселл и Петр Испанский: оправдание» (Prantl, Carl von. Michael Psellus und Petrus Hispanus: eine Rechtfertigung. Leipzig, 1867). Рассмотрев подробно все аргументы оппонентов, Прантль заключает, что анализ доводов критиков лишь подтверждает его вывод о том, что «Суммулы» Петра Испанского – это перевод и переработка византийского трактата. Многие доказательства Прантля – лингвистического характера: показано, что латинский текст часто представляет собой неверный перевод с греческого. Однако аргументы Прантля, видимо, оказались недостаточно убедительными для оппонентов. В дальнейшем большинство исследователей присоединилось к оппонентам Прантля, считавшим, что «Синопсис» Пселла – перевод на греческий язык известного латинского учебника «Summulae logicales» Петра Испанского. Ими было выдвинуто положение, что «Синопсис» – перевод «Суммул», сделанный в XV в. Геннадием Схоларием. Если принять эту точку зрения, то время написания греческого текста «Синопсиса» отодвигается с XI в. на XV в. Ввиду важности этого текста для истории логики, следует более обстоятельно рассмотреть аргументы сторон. В докладе предполагается рассмотреть как лингвистические, так и риторические аспекты спора об авторстве текста «Синопсиса». 
«Исследование выполнено при финансовой поддержке РФФИ в рамках научного проекта № 18-011-00669»

история логики в Византии; «Органон» Аристотеля; «Введение» Порфирия

История логики в Византии — обширная и малоизученная тема в силу необходимости междисциплинарного подхода к исследованию данной проблематики: необходимо учитывать контексты истории логики, истории византийской литературы, богословия и философии, а также истории греческого языка. В связи с этим, большинство византийских текстов по логике до сих пор не переведены, а некоторые вовсе не изданы. Задача оценить степень преемственности и оригинальности логических идей в рамках византийского направления средневековой логики была поставлена в конце ХХ в. историком логики Стеном Эббесеном (Sten Ebbesen) и до сих пор не решена в мировой науке. В последние годы было предложено как минимум три подхода, касающихся вопроса периодизации истории логики в Византии: самого Стена Эббесена, который издал в 1996 г. цикл общих статей о византийской логике и философии [См. Acts of the Dano-Hellenic Symposium on Greek and Latin philosophy // Cahiers de l'Institut du Moyen-Âge Grec et Latin, 66 (1996), pp.49-185.]; Катерины Иеродиакону (Katerina Ierodiakonou), которая в 2002 г. опубликовала сборник работ, касающихся практически всех периодов развития истории логики в Византии [См. Byzantine Philosophy and its Ancient Sources, (ed.) K. Ierodiakonou, Oxford, 2002.]; и Кристофа Эрисманна (Christophe Erismann), который в 2017 г. написал первую в истории логики и византийской филологии главу о истории византийского логического комментария [См. Ch. Erismann. Logic in Byzantium // The Cambridge Intellectual history of Byzantium, Cambridge, 2017, pp.362-380.]
В докладе предлагается разбор следующих спорных вопросов периодизации: 1) сложность проведения границы между позднеантичным и ранневизантийским периодами развития греческого логического комментария; 2) вопрос зависимости/независимости истории логики и богословия в Византии; 3) проблемы историко-логической методологии и терминологии. Исследование выполнено при финансовой поддержке РФФИ в рамках научного проекта № 18-011-00207.

Албанско-черногорское языковое пограничье: в поисках «сбалансированного языкового контакта»

"сбалансированный языковой контакт", албанский язык, сербский язык, Черногория, Веля-Горана, смешанные браки, билингвизм

В докладе анализируется социолингвистическая ситуация в билингвальном сообществе села Веля-Горана, которое находится в общине Бар, в полиэтничном и поликонфессиональном микрорегионе на юге Черногории. Материал для исследования был собран в ходе экспедиций 2012–2016 годов, осуществленных коллективом ученых из ИЛИ РАН, МАЭ РАН и СПбГУ.
Славянско-албанский языковой контакт в Веля-Горане связан с традицией смешанных браков и на первый взгляд демонстрирует черты «сбалансированности», в соответствии с определением, данным в (Aikhenvald 2007). Однако представление современной ситуации в Веля-Горане в виде ряда микроситуаций, или сценариев, реализуемых на уровне отдельной семьи и индивидуальном уровне, раскрывает ее внутреннюю неоднородность. Далее, семейные истории и генеалогии некоторых жителей Веля-Гораны позволяют авторам доклада рассмотреть билингвальную ситуацию в селе in statu nascendi и продемонстрировать, что наличие и постоянный приток албаноязычного населения являются ключевыми факторами длительного сохранения билингвизма в Веля-Горане. 
В докладе показано, что с лингвистической точки зрения языковой контакт в Веля-Горане приводит к достаточно медленному и незначительному изменению контактирующих идиомов (увеличение числа лексических и синтаксических калек). «Сбалансированность» контакта и «открытый» характер сообщества выступают в роли факторов, сдерживающих более быстрые и радикальные изменения. 
Как представляется, выводы, сделанные в результате анализа билингвальной ситуации в отдельно взятом сообществе Веля-Гораны, могут быть использованы для моделирования механизмов образования более крупных языковых ареалов, в том числе на Балканах. 
Исследование выполнено при поддержке РНФ, грант № 14-18-01405. 

Aikhenvald, Alexandra Y. 2007. Grammars in Contact. A Cross-Linguistic Perspective. In A. Y. Aikhenvald and R. M. W. Dixon (eds.). Grammar in Contact. A Cross-Linguistic Typology (Explorations in Linguistic Typology, 4). Oxford, Oxford University Press, 1-66.

Морфологическая адаптация латинских и романских заимствований в глаголических памятниках острова Крк

Далмация, глаголица XIV–XVIII вв., хорватский язык, чакавские диалекты, языковые контакты, славяно-романские контакты, лексические заимствования, морфология заимствований.

Для большинства языков характерна грамматическая адаптация лексических заимствований. При этом частности данного процесса могут существенно различаться, завися от целого ряда факторов (среди которых, например, языковой тип языка-донора и языка-реципиента, частеречная принадлежность лексемы-источника, её частотность, компетенции носителей языка-реципиента, возраст заимствования, социолингвистический статус языка-донора и т. д.). В докладе на материале глаголических памятников острова Крк XIV–XVIII вв. рассматриваются особенности морфологической адаптации лексических заимствований, возникших на фоне многовекового славяно-романского языкового контакта, политического господства Венеции и постепенной славянизации далматинского субстрата. Источниками материала для исследования выступают глаголические надписи и важнейший памятник права — Устав Врбника.
 В результате этимологического анализа лексики памятников было выявлено 146 лексических заимствований, среди которых 136 (93%) — романизмы, 7 (5%) — грецизмы, 2 (1%) — германизмы и 1 (1%) — унгаризм. Большинство лексем (124, или 85%) — имена существительные, 19 (13%) — глаголы, 2 (1%) — имена прилагательные и 1 (< 1%) — наречие. Практически все заимствованные единицы являются морфологически адаптированными и демонстрируют ту же характерную для языка глаголических памятников морфологическую дублетность, что и исконные лексемы (ср. формы GEN.SG peni и pene, GEN.PL kaš’tel’ и kaštelov, vrniz и vrnizi, 3SG kuntentat и š’tima). Некоторые заимствования характеризуются наличием славянских словообразовательных аффиксов (pomankati, senticijivati). Примеров конвергентных процессов в области грамматики (переключения кодов, заимствования граммем или грамматических категорий), которые могли возникнуть вследствие перехода романского населения на славянский язык, обнаружено не было, что позволяет противопоставить славяно-романский языковой контакт Далмации симбиотическим отношениям языков балканского языкового союза.

Палатализация аффрикат в албанской и арумынской спонтанной речи билингвов Эльбасана

аффрикаты, палатализация, билингвизм, арумынский язык, албанский язык, фонетика спонтанной речи

В докладе рассматривается смягчение аффрикат в спонтанной речи албано-арумынских билингвов г. Эльбасан, проводится сравнение албанской и арумынской палатализации.
В стандартном албанском языке инвентарь аффрикат представлен фонемами /ts/, /dz/, /tʃ/, /dʒ/, /cç/ и /ɟʝ/. Фонемный статус двух последних согласных спорен. Фонологического противопоставления по твёрдости-мягкости нет. В арумынском языке есть аффрикаты /ts/, /dz/, /tʃ/, /dʒ/, по некоторым оценкам, также /cç/ и /ɟʝ/ [Бара и др. 2005: 25]. О фонологичности оппозиции по твёрдости-мягкости единого мнения нет, но в близкородственном румынском палатализация существует. Наши материалы, собранные в Эльбасане у арумын-выходцев из региона Корчи, демонстрируют наличие смягчения аффрикат как в их албанской, так и в арумынской речи. Но данные процессы не идентичны. В албанской речи информантов смягчению больше всего подвержены /tʃ/ и /dʒ/, и, как правило, это никак не обусловлено позиционно. Более того, наиболее сильная палатализация происходит в малоупотребительных для информантов турецких заимствованиях, таких, как xhuxh ‘карлик’. В арумынской речи сильнее всего смягчаются дентальные – не только аффрикаты, но и простые смычные, что приводит к аффрикации последних. Палатализация наблюдается перед гласным звуком или призвуком переднего ряда. Мы считаем, что здесь имеет место влияние родного языка (L1) информантов – арумынского – на доминирующий албанский (L2); так как в арумынском /tʃ/ и /dʒ/, особенно в начале слова и перед гласным непереднего ряда, употребляются крайне редко, и вследствие этого происходит адаптация фонологической системы албанского под систему языка-донора. Работа выполнена при поддержке гранта РНФ 14-18-01405.

Бара М., Каль Т., Соболев А. Н. Южноарумынский говор села Турья (Пинд). Muenchen: Biblion Verlag, 2005.

Македонское грамматическое влияние на современный арумынский говор Преспы: будущее время

Македонский футур – хорошо изученная область македонистики, интерес к которой не иссякает. Свойство форм будущего времени приобретать дополнительные модальные или аспектуальные значения хорошо известно в типологии. Обычно помимо собственно темпорального значения, македонские формы будущего времени имеют функцию хабитуалиса в плане настоящего или прошедшего. При этом в западномакедонских говорах есть две интересные особенности: 1) предикат, представляющий собой форму с частицей ќе со значением хабитуальности, по всей видимости, обязательно должен быть составным: Таа бабата на три вечери ќе ја каниш да ти дојт на вечера, и та кога ќе ја каниш ти на вечера да ти дојт, ќе донесит нешчо за малото… (р-н Охрида, село Пештани; материал Фонда МДАБЯ в МАЭ (Кунсткамера) РАН); 2) тогда как в литературном языке в хабитуальной функции употребляется будущее в прошедшем от глаголов СВ, в западных диалектах наблюдается большая возможность употребления глаголов НСВ с этим значением: Ќе си играше народот ќе си пееше ќе си свиреше дур да доеше времето за спајне… (Охридско, Пештани). Согласно грамматикам, описывающим диалекты арумын Македонии, передача будущего времени – единственная функция формы футура. Между тем, в регионе Преспа нами были записаны примеры, демонстрирующие грамматическое влияние македонского языка: употребление арумынского футура в хабитуальном значении: Ka tute dzăle ši asera kăndu mi skulaj prota va mi lau, me va zbag nafură di la biserikă pi inima adžună (ср. мак.: Како сите денови и вчера кога станав првин ќе се измијам, ќе си клавам нафура в уста на гладно, од црква и на гладно срце). Этот и другие примеры, представленные в полном тексте доклада, показывают, что арумынский футур может выполнять функцию нарративного прошедшего времени с хабитуальным оттенком, что нетипично для остальных арумынских диалектов. Исследование выполнено при поддержке РНФ (проект № 14-18-01405: «От сепарации до симбиоза: языки и культуры Юго-Восточной Европы в контакте»).

Грамматикализация настоящего продолженного в славянском диалекте Бобоштицы-Дреновы и языковая аттриция

славянская диалектология, македонская диалектология, балканское языкознание, языковые контакты, языковая аттриция

Островной славянский диалект Бобоштицы-Дреновы (юго-восточное наречие, македонский диалектный континуум) в длительном контакте с албанским языком подвергся ряду изменений. Среди них – грамматикализация настоящего продолженного времени (используются два маркера: toko и ǵe), представляющая собой заимствование структуры («pattern borrowing» по Matras 2009) с использованием собственного материала диалекта. В ранних записях на диалекте (1870-1930-е гг.) используются оба маркера (факультативно, по всей видимости, часто с дополнительным оттенком миративности: «N'e te stram, mu reçe, gospoino gje se fale vo bolest, esti qederosan, a ti toko igrash so kokoshqjëte?» (Mazon 1936: 296)). В нарративах, записанных с шестью последними (по всей видимости) носителями диалекта (род. в 1922-1935 гг.; две женщины, четверо мужчин; трое род. в Бобоштице, трое в Дренове), указанные маркеры распределены: только ǵe факультативно использует только один носитель; только toko регулярно используют четыре носителя; один носитель не использует маркеров настоящего продолженного, что будет рассмотрено в докладе как эффект языковой аттриции: неполное овладение диалектом в условиях языкового сдвига и распадения языкового сообщества (language community).

Matras, Y. (2009). Language contact. Cambridge: Cambridge University Press.
Mazon, A. (1936). Documents, contes et chansons slaves de l’Albanie du Sud. Paris: Librairie Droz. (Bibliothèque d’études balkaniques VIII.)

Боснийские украинцы в балканском окружении: реализация оппозиции свой/чужой в языке и культуре

сербский язык, украинский язык, Босния и Герцеговина, свой-чужой, межэтническое взаимодействие

В докладе будут проанализированы результаты экспедиций к украинцам в Боснию и Герцеговину 2016-2017 гг. через призму оппозиции «свой/чужой». «Свой/чужой» является универсальной семантической оппозицией, а концепт «чужого» - одним из основных классификаторов самоидентификации (Белова 2005, 8). Боснийские украинцы проживают в районе Баня-Луки, Прнявора и Приедора на севере страны, являются потомками переселенцев из Галичины конца XIX века. Этническими соседями украинцев являются как автохтонные балканские народы: сербы, хорваты, бошняки, так и колонисты из центральной Европы: немцы, итальянцы, словенцы, венгры. Сосуществование восточных славян с местными жителями привело к формированию различных практик межэтнического соседства, отразилось в языке и культуре. Предполагается рассмотреть функционирование взаимных этнических прозвищ (напр. серб. Gal(i)cijani, укр. сербани), передающих стереотипное восприятие соседних народов. Будет также уделено внимание адаптации и интерпретации местных культурных реалий (напр. обычай пить кофе), о чем бытуют рассказы в виде анекдотов и семейных преданий у потомков переселенцев. Межэтническое соседство отражается и в языке: помимо повсеместно распространенных лексических заимствований и практики переключения кода, усваиваются сербские грамматические конструкции, не свойственные системе переселенческого украинского говора (напр. использование глаголов в 3 л.ед.ч. с возвратной частицей в неопределенно-личном значении: іде сі до церкви; і туди йіло сі і пило). 

Белова О.В. Этнокультурные стереотипы в славянской народной традиции. М., 2005.

Терминология родства в говорах сёл Карашево и Ябалча на балкано-славянском и балкано-романском фоне

Карашево, Ябалча, Банат, билингвизм, терминология родства, терминология свадебной обрядности, балкано-славянская лексикология, восточнороманская лексикология, симбиотические сообщества

Доклад (грант РНФ 14-18-01405) продолжает серию исследований языковых ситуаций в симбиотических славяно-романских сообществах на Балканах. Реликтом одного из таких сообществ мы считаем карашевцев в Румынии – как славяноязычных (с центром в с. Карашево), так и румыноязычных (в с. Ябалча). Лексика духовной культуры карашевцев рассматривается на примере терминологии родства и свадебных чинов в контексте исторической и сравнительной балкано-славянской и балкано-романской лексикологии, а также теории языковых контактов. Обрядовый код свадьбы в этих двух сёлах (единый по содержанию и выраженный зачастую близкими языковыми средствами) можно назвать достаточно типичным как для румынской, так и для славянской культур; в силу своей архаичности он легко «раскладывается» на набор основных (до)христианских символов и означающих их лексем (например, voda – apă ʿводаʾ, jab(u)ka – măr ʿяблокоʾ, leb – pită ʿхлебʾ). Однако карашевская и ябалчанская системы терминов родства оказываются не типичными ни для романского, ни для славянского ареалов. Так, в румынском (ябалчанском) коде появляется различение патрилинеарного и матрилинеарного родства (stricea ʿдядя по отцуʾ / uică ʿдядя по материʾ), а в славянском (карашевском) коде совпадают лексемы для обозначения внука / внучки и племянника / племянницы (unuk / unuka). В ситуации, когда билингвальные семьи – норма для сообщества, есть основания ожидать достаточно полных компетенций в языковых кодах терминологии родства и семейной обрядности, а также выбора стратегии интеграции разноязычных систем вместо образования особой новой системы. Предполагается, что в значительной мере это обусловлено относительной близостью восточнороманской и балкано-славянской систем родственных отношений.

Терминология, одежда, влахи, царане, унгуряне, румыны, восточная Сербия

Доклад посвящен анализу терминологии женской одежды влахов-царан (носителей олтенского говора румынского языка), проживающих на территории общины Заечар одноименного округа и общин Неготин и Кладово округа Бор. Приводятся сведения о происхождении терминов, обозначающих тот или иной предмет одежды, и об ареале их распространения в карпато-балканском регионе и за его пределами. В основу доклада легли полевые материалы автора, собранные в 2015–2017 гг. в селах Шипиково общины Заечар и Милошево (Колограш) общины Неготин, материалы Музея Краины (г. Неготин), а также работы румынских и сербских этнологов и лингвистов - З.Михаил, П. Петреску, Е. Секошан, Э. Петрович, М. Малуцков и др. 
Среди зафиксированных терминов, относящихся к женской одежде влахов-царан, наиболее многочисленную группу составляют термины славянского происхождения, однако все они встречаются и у румын на территории Румынии, и почти все - на территории области Олтения. Разумеется, значительное число совпадений обнаруживается и в терминологии одежды соседних этносов - болгар и сербов, однако эти совпадения касаются не только терминов славянского происхождения, но и турецких заимствований. Терминами славянского происхождения обозначаются, в частности, большинство вариантов несшитой поясной одежды (pristelcă (pistelcă, pestelcă), opreg, vâlnic), головные уборы (cârpă, propoádă (broboadă)), традиционная обувь (opinci). Вторую по численности группу терминов составляют заимствования из турецкого языка, которые обозначают главным образом предметы верхней одежды (ilec - безрукавка, chebă – короткая верхняя одежда с рукавами, из бархата или сукна, giubea - длинная верхняя одежда из сукна, с рукавами или без рукавов, и др.). Терминов латинского происхождения сохранилось очень немного, однако они обозначают такие основополагающие предметы одежды, как рубаха (cămaşă) или пояс (brăciri).

Турецкие и греческие лексические заимствования в языковом коде свадебного обряда помаков (болгар-мусульман) в смолянском и златоградском говорах

помаки, болгары-мусульмане, болгарские родопские диалекты, этнолингвистика, свадебный обряд, языковой код культуры, языковые контакты, лексические заимствования, турцизмы, грецизмы

Болгары-мусульмане (самоназвание в исследуемой области «пома́ки») являются болгароязычным населением, исповедующим ислам, и населяют в основном горы Родопы, находящиеся на границе Болгарии и Греции. В ходе проведенного в 2017 г. в Смолянском и Златоградском регионах полевого исследования нами были обнаружены минимальные расхождения в проведении комплекса свадебных ритуалов, а также в его языковом коде в сопоставлении с аналогичным комплексом и языковым кодом у болгар-христиан, также населяющих данный регион. При этом одной из особенностей истории исследуемого региона является подверженность его населения сильному влиянию греческой и турецкой культур. В докладе (грант РНФ 14-18-01405) делается попытка установить степень влияния греческого и турецкого языков на идиомы помаков Родоп. Выводы основаны на нарративах, записанных нами в Смолянском и Златоградском р-нах Болгарии (смолянский и златоградский говоры родопского диалекта болгарского языка).
Задачами проведенного в докладе исследования являются а) установление на собранном во время полевого исследования аутентичном материале корпуса лексем, заимствовованных в говоры помаков из турецкого и греческого языков и относящихся к языковому коду свадебного обряда; б) систематизация этих лексем по наличию / отсутствию славянского аналога в данном идиоме или в регионе (на основе собственных исследований, работ других ученых и архивных данных) (курди́свам – даре́вам ‘одаривать’); в) систематизация этих лексем по принципу обозначения ими реалии, привнесенной из контактной культуры / религии (бешиберли́к ‘монета в пять лир, используемая в качестве подарка невесте’) или их отнесению к заимствованиям, вытеснившим исконные лексемы (ана́йка ‘свекровь’); г) систематизация материала по наличию / отсутствию эмоциональной окрашенности, коннотаций; д) отнесение исследуемых лексем к активному / пассивному словарному запасу информанта (в силу замещения новыми словами / утраты реалии) (ми́жу > чи́чу ‘брат мужа’).

балканский языковой союз, балканская лексикология, общебалканская лексика, сербохорватские диалекты, албанские диалекты, греческие диалекты, ихтиологические термины

Исследование вопроса о наличии существенной лексической составляющей среди союзообразующих признаков балканской конвергентной лингвистической общности приводит к установлению того частного факта, что ключевые термины животноводства, имеющие генетическим источником разные языки ‒ палеобалканские, балканороманские, балканославянские и тюркские, ‒ не ограничены в своем распространении идиоэтническими рамками, а являются общебалканскими как по своей форме, так и по семантике [Клепикова 1974; Домосилецкая 2002; МДАБЯ 2013]. Подобные эмпирические наблюдения подкрепляют мнение о наличии у балканской лексикологии теоретической глубины [Десницкая 1988] и позволяют использовать ее достижения при решении вопросов балканского лингво- и этногенеза. Доклад продолжает это поддержанное РНФ (проект № 14-18-01405) направление исследований, вовлекая в рассмотрение новую лексическую группу ‒ сербохорватские, албанские и греческие народные термины ихтиологии ‒ с целью вскрыть сходства и различия в источниках формирования хозяйственных лексиконов континентального homo balcanicus и маритимного homo mediterraneus в географических точках пересечения обоих жизненных миров ‒ в приморских районах Западных Балкан. Лексический материал, собранный в ходе балканских экспедиций РАН и СПбГУ в 2016‒2017 гг. в районах Мрковичи (Черногория) и Химара (Албания) по единой ономасиологической программе, рассматривается сопоставительно на фоне сведений из толковых, терминологических и этимологических словарей стандартных языков. Устанавливается предположительно общебалканский (восточносредиземноморский) народный ихтиологический инвентарь, делаются обобщения о его генетических источниках; одновременно эксплицируются разные стратегии именования объектов морского мира, реализующиеся в разных балканских языках.

Лечебные травы в народной медицине арумын с. Маловишта (Македония)

арумыны; Македония; народная медицина; лечебные травы; лексика; этноботаника

В июне 2017 г. мною проводились полевые исследования у арумын с. Маловишта, расположенном в Национальном парке Пелистер, община Битола, Республика Македония. Одними из основных тем экспедиционной работы стали народная медицина и этноботаника. Село Маловишта известно в округе своим традиционным укладом жизни и сохранением многих элементов народной культуры. В селе до настоящего времени исключительно популярны традиционные способы врачевания – с помощью различных лечебных трав, плодов и проч. Также народные целители применяют различные манипуляции с целью излечения от недугов – артритов и артрозов, головной боли, заболеваний нервной системы и др. В сельском сообществе умение лечить с помощью лекарственных растений идентифицируется как местная, этнолокальная особенность, присущая арумынам региона. По сравнению со способностью (по утверждению информантов в Маловишта) влахов Восточной Сербии к колдовству, арумыны микрорегиона Пелистер имеют особый талант и навыки лечения недугов с помощью целебных растений. В ходе экспедиционной работы были зафиксированы локальные названия растений, играющих важную роль в народной медицине, а также их лечебные свойства: ʻмятаʼ арум. gjázmă, мак. диал. ме́нта, серб. на́на (используется для успокоения желудочной боли, «открывает аппетит» и т.д.); ʻмелиссаʼ арум. matócina, серб. ма́тичњак (используется как успокоительное, для хорошего самочувствия и т.д.); ʻзверобойʼ арум. kantarión, серб. диал. на́валич (используется для нормализации артериального давления, сердечной деятельности) и др. Kantúria – «влашский сбор» со зверобоем, использующийся при лечении различных недугов, – средство так называемого широкого применения. Анализ собранных материалов позволяет сделать вывод о том, что в последние десятилетия в народную медицину массово проникают знания, транслируемые СМИ, научной и популярной литературой и т.д. Эти знания интегрируются в commons и воспринимаются носителями культуры как свои, местные.

Названия "чайного" растения Sideritis (железница) в балканском лингвистическом контексте

балканские языки; фитонимия; ономасиология; этимология; чай; Sideritis

Многоязычный фитонимический портрет балканского субэндемика Sideritis (железница), служащего для приготовления традиционного чайного напитка, дает основание для установления изомотивационных связей между балканскими языками: 1) фиксация в названии признака произрастания в горах а. модели «чай горы» и «горный чай» – алб., греч., болг. и серб./хорв.; б. модель «дикий чай» – макед. и серб./хорв.; 2) фиксация признака душистости (разные модели) – болг. и серб./хорв. Иные варианты восприятия растения и подходы к его именованию в народной фитонимии балканских идиомов различны. Особое многообразие показывают фитонимы, основанные: а) на названиях узких географических районов произрастания железницы и экспорта ее высушенного сырья (το τσάι Παρνασσού, пирински чай, љуботенски чаj и др.); б) на названиях болезней, излечению которых напиток из железницы может помочь (μαλοτήρα, маясълче, очист и др.). В балканских фитонимах растения Sideritis отсутствует понятие о железе, закрепившееся в ряде европейских языков. Заимствования – в подавляющем большинстве турцизмы (особенно çay), проникшие напрямую или через посредничество соседних неродственных диалектов. Показателен с точки зрения отражения языковых контактов в именованиях Sideritis дакорум. ареал. 1) iarba de tîrtîl (с турцизмом) ‘трава гусеницы’ в зоне активных поздних дакорум.-тюрк. контактов в Добрудже свидетельствует о том, что растение завозилось лишь как сырье в эту местность, где оно не произрастает. 2) Широко распространенное ceai de Mursaliţa ‘чай из Мурсалицы’ указывает на прямой канал импорта растения как сырья – из отдаленного от Румынии родопского села Болгарии (болг. мурсалски чай). 3) Трансильванские исконные именования Sideritis montana как iarba fierului ‘трава железа’, iarba tăieturii ‘трава пореза’ – "небалканские" и скорее всего результат позднего «книжного влияния» на народную фитонимию.

Современные женские субкультуры и женские паломничества на Балканах: исследовательские подходы и методы

Балканы, женские субкультуры, женские паломничества, репродукция, фертильность, религиозность, культ

В докладе будут представлены различные подходы к изучению современных женских субкультур и связанных с ними женских паломничеств на Балканах. Несмотря на протекающие в современном обществе изменения в сторону независимости гендерного статуса женщины и ее социальной роли, в балканских культурах, сохраняющих по сей день черты традиционного патриархального уклада, гендер остается мощным фактором образования субкультур. И в сельской среде, и в пределах урбанистических центров женские субкультуры демонстрируют преемственность традиционных форм женских сетей коммуникаций, опирающихся на идею о репродуктивном потенциале женщины. Значимые аспекты женского жизненного цикла являются не теряющими актуальность условиями объединения женщин в сообщества, которые складываются и функционируют в контексте религиозных, этнически маркированных, досуговых, коммерческих и других социально значимых практик. Представляется перспективным рассмотрение процесса и тенденций возникновения новых женских сообществ, связанных с культом фертильности, в рамках теории десекуляризации (П.Бергер), нашедшей у исследователей большой отклик в виде новых концепций, теоретических разработок и способов осмысления трансформирующегося религиозного и культового ландшафта на Балканах (Mitrović 2005; Gavrilović 2009; Radisavljević-Ćiparizović 2010; Troeva, Hristov 2017; Radulović 2010 и др.), обзор которых будет представлен в докладе.
Mitrovic, Lj. Sociologija turizma. Niš: Centar za balkanske studije, 2005.
Gavrilović, D.(ed.) Revitalization of Religion-Theoretical and Comparative Approaches.Niš: JSSSR, 2009.
Radisavljević-Ćiparizović, D.(ed.) Pilgimages, Cult Places and Religious Tourism. Niš: JSSSR,2010.
Radulović, L. Feminizacija hodočašća u kontekstu revitalizacije religije u Srbiji // Antropologija 10/3. 2010. P. 39–48.
Troeva E., Hristov P. Sacred Geography of the Post-Socialist Balkans: Transformations of Religious Landscape and Pilgrimage // Southeastern Europe. Vol. 41(1). 2017. P.1-18.

Архивация и представление полевых данных в современной лингвистике: к постановке проблемы

новогреческие диалекты, новогреческая диалектология цаконский диалект, румейский язык, диалект приазовских греков, греческие диалекты Албании, языковой корпус, полевые материалы

Ни для кого не является секретом, что современные гуманитарные науки переживают глубокий кризис, и лингвистика здесь не исключение. Стало очевидно, что существующие теории скорее помогают решать локальные задачи, нежели могут предложить универсальную модель описания, релевантную для всех имеющихся сейчас в распоряжении лингвистов языковых материалов. Возникает резонный вопрос: каковы же цели современной лингвистики? Скорее всего, пока на него нет однозначного ответа, но, вероятно, наиболее общий вариант ответа мог бы выглядеть следующим образом: сбор и обработка языковых материалов, которые смогли бы пригодиться для формулировки и апробации будущей теории, поскольку они позволят, с одной стороны, рассмотреть ситуацию в диахронии, а с другой, интерпретировать данные тех языков и диалектов, которые к моменту появления теории могут уже исчезнуть. В настоящем докладе речь пойдет о возможных параметрах, которые следует учитывать при представлении сохраняемых языковых данных, собранных в ходе полевых исследований, и о необходимых пределах унификации указанных параметров. Поставленные вопросы будут рассматриваться на материале ряда диалектов новогреческого языка, в том числе диалекта приазовских греков и цаконского диалекта, с привлечением иллюстративного материала из греческих диалектов Албании.

Народная легенда о Трифоне и ритуалы Трифонова дня  (по материалам полевых исследований в/н/э МГУ  в северной Греции в 2015 - 2016 гг.)

новогреческая традиционная культура, день Трифона, легенда, погодная паремия

Во время полевых экспедиций в греческой Македонии (номы Серрес и Пиерия) было записано много текстов о Трифоне, который в наказание за то, что оскорбил проходящую мимо Богородицу, по неосторожности отсекает себе нос. Обязательным структурным элементом таких нарративов является формула – «Хо-хо, Богородица идет в церковь на сороковой день!». Эта формула сохраняется в фольклоре, сопровождающим ритуалы Трифонова дня. Редуцированная до восклицания «Хо-хо» / «Ху-ху», она способна отрываться от текста легенды и – продолжая сохранять связь с днем св. Трифона – функционировать отдельно от нее в текстах других жанров, например, в погодных паремиях – «Хотя бы и «хохает» Трифон, а все равно первое февраля» [Αν Τρίφων χουχούνιασε, πρώτη μέρα Φεβρουαριού]. В этом случае глагол χουχούνιζω ‘издавать звук ху-ху’, интерпретируется информантами как звук, с которым человек дует себе на руки, чтобы согреть их, а сама пословица означает «Пусть и холодно в день святого Трифона, но весна уже наступает». Эта же пословица – как демонстрирует материал из села Эгио (ном Пиерии) – встраивается в текст заклички, произносимой утром Трифонова дня, когда девушки и женщины поднимались на гору, трижды выкрикивали: «Трифон, Трифон, хоть ты и «похохал», а теперь иди к нам, дай нам счастья» [Τρίφων, Τρίφων, κι αν χουχούνεψες έλα κει σε εμάς να μας δώσεις την χαρά], и ждали, что в наступающем году будут здоровы, счастливы, родят ребенка и т.п. Таким образом оказываются связанными две автономные сферы народной традиции – легендарно-апокрифическая и обрядовая. Механизмы этого взаимодействия представляют особенный интерес.

Диалектная мифологическая лексика кипрского села Алона на общегреческом фоне

народная мифология, новогреческая диалектология, Алона, Кипр, лексика, этнолингвистика, неоэллинистика, полевые исследования

Село Алона расположено в центральной части о. Кипр, в горном районе Троодоса, в 53 километрах от Никосии. Это место не является популярной точкой туристических маршрутов, постоянное население составляет всего около ста человек, это греки-киприоты старшего возраста (по нашим наблюдениям, средний возраст составляет 70-85 лет). На праздники, во время отпусков и летних каникул число жителей увеличивается в несколько раз. Доклад посвящен сравнительному анализу диалектной мифологической лексики села Алона, собранной в ходе экспедиции в июне-июле 2016 г., и соответствующих лексем из других новогреческих говоров. Так, выявляются лексемы, общие для новогреческого диалектного континуума и имеющие сходное значение: Στρίγγλα ‘ведьма; сварливая, злая женщина’, Αράπης ‘арап’, δράκος ‘дракос; древний сильный человек, гигант; демон-хранитель воды’ (а также производный от него глагол δρακιάζω – ‘становиться дракосом’), Λάμια ‘ламия’, τελώνιον ‘дух, привидение’, στοιχειόν ‘дух, привидение’ (στοιχειωμένον ‘превратившийся в духа, привидение’); более специфические лексемы, характерные для южных говоров - Ανεράδες ‘нереиды, женские мифологические персонажи, связанные с водой’, а также лексемы, характерные исключительно для кипрских говоров: Σκαλαπούνταροι ‘каликандзары, святочные демоны’, Χουλλάς ‘демон-пугало для непослушных детей’. В докладе будут представлены этнолингвистические карты, посвященные основным мифологическим лексемам, и будет проведен сравнительный анализ их семантики в соотношении с новогреческими говорами.

Языковой ландшафт "старого" Иерусалима: топонимика и языковые практики

языковой ландшафт, топонимика, языковые компетенции, старый город Иерусалим.

Наше сообщение основано на полевых материалах, собранных в августе 2017 года. В основном исследования проводились в Иерусалиме, а также частично в Вифлееме и Тель-Авиве. Основной исследовательской проблемой было рассмотрение актуальных взаимоотношений между диаспоральными группами, в первую очередь греками и армянами, которые участвуют в оформлении современного религиозного и светского образа города. В данном докладе будет обсуждаться языковой ландшафт Иерусалима и социокультурное и символическое бытование в городском пространстве языков христианских диаспоральных сообществ. Город Иерусалим сегодня - это не единое пространство. Различаются Западный и Восточный Иерусалим и так называемые "старый" и "новый" город. "Старый город" ограничен крепостными стенами, окончательный вид которых оформился в 1530-е гг., в османский период. В настоящее время горожане могут быть гражданами одного или нескольких государств, которые владели городом на протяжении последнего века, - соответственно Великобритании, Иордании и Израиля. В стенах Иерусалима языковая принадлежность и исповедание той или иной веры существенно важнее светского гражданства как для жителей, так и для приезжих. Поскольку «старый город» — важнейшее символическое пространство для трех мировых конфессий, для него продолжает быть актуальной проблема конкуренций между религиозными сообществами. Существуют живые практики, демонстрирующие владение сакральным локусом через местное сообщество всей религиозной общиной за пределами Иерусалима и основанные не на документах, а на языковых компетенциях. Так, актуальное присутствие и владение правами на сакральное место армян и греков демонстрируется проходом вне очереди к особо почитаемому христианами святому месту, которое обеспечивается простым сообщением на армянском или греческом языке о том, что вы желаете туда пройти. В докладе разбирается многоязычная топоминика старого города Иерусалима, различные языковые практики и многоязычная компетенция жителей города.

Новогреческий суффикс – ίλ(α) -  и его роль в процессе словообразования неологизмов разговорного греческого языка

Согласно Этимологическому словарю Г. Бабиньотиса [1] суффикс -ίλ(α) представляет собой "производную флексию", которая происходит, по одной из версий, от древнего суффикса -λ(α). При анализе существующего перечня лексем по Обратному словарю А. Анастасиади – Симеониди (1) выявляются всего 147 существительных, многие из которых являются окказионализмами (при корпусной проверке и при проверке по механизмам поиска Google и Yandex частота их употребления не превышает 1-2 раз, ср.напр. γριίλα и пр.) или диалектизмами (напр., ζεμπίλα). При этом самый поверхностный анализ выявляет целый ряд лемм-неологизмов, которые еще не вошли в толковые словари новогреческого языка, используясь при этом весьма широко в разговорной речи (в данном случае общения в социальных сетях): ср., напр., μωρουδίλα (4810 случаев употребления), κυριακίλα (6070 случаев употребления), μουντίλα (22000 случаев употребления) и пр. В существующих грамматиках греческого языка данный суффикс упоминается как производная для формирования имен существительных со значением действия или результата и состояния или качества (ср. Грамматика Г. Бабиньотиса, пар.84-85 (2)). Эти значения сохраняются и у неологизмов, с той только разницей, что для словообразования могут использоваться не только традиционно принятые модели с использованием глаголов или прилагательных, но привлекаются и другие формы, такие как наречия (ср., напр., δήθεν > η δηθενίλα), аббревиатуры (ср., напр., ΣΥΡΙΖΑ > η συριζίλα и пр.), словосочетания (ср., напр., με σφιχτά χείλη – η σφιχτοχείλα), иностранные корни (ср., напр., too much > η τουματσίλα и пр.) и.т.п.. Представляется интересным рассмотреть способы формирования лексем с суффиксом –ίλ(α), семантику получившихся неологизмов и их использование в речи, что и станет предметом данной работы. 
1. Αναστασιάδη-Συμεωνίδη Α. Αντίστροφο λεξικό της ΝΕ. Θεσ/νίκη: ΙΜΤ, 2003.
2. Κλαίρης Χ., Μπαμπινιώτης Γ. Γραμματική της ΝΕ, Δομολειτουργική, Επικοινωνιακή. Αθήνα: Ελληνικά γράμματα, 1999.

Образ дома в творчестве Г. Иоанну (на материале стихотворения «Σ’ένα παλιό τούρκικο σπίτι...» и параллельных текстов)

Поэтика, новогреческая литература, Г. Иоанну, образ дома, самоидентификация

Творчество Г. Иоанну, которое сам писатель определяет как βιωματική λογοτεχνία, т.е. литература пережитого, характеризуется вниманием к внутреннему миру человека, к глубинным переживаниям, фантазиям, воспоминаниям. Среди этих воспоминаний неоднократно появляется образ старого дома, с которым связано прошлое самого рассказчика ( «Το λειρί του πετεινού») или персонажа (самый характерный пример – рассказ «Στου Κεμάλ το σπίτι»). Зачастую образ приобретает метафорические черты, являя собой символ иной эпохи, иного существования (блаженного детства, счастливой довоенной жизни Салоник и т.д.) и играя заметную роль в процессе самоидентификации героев. Тема дома оказывается структурообразующим элементом в таких произведениях Г. Иоанну, как стихотворение «Σ’ένα παλιό τούρκικο σπίτι...» и рассказ «Στου Κεμάλ το σπίτι», смысловой параллелизм которых был подмечен греческими исследователями. Нам кажется важным указать также на главу «Λεκιασμένα ντουβάρια» из сборника «Столица беженцев», не упоминавшуюся ранее исследователями в данном контексте. Между тем, прозаический текст Иоанну выступает словно развернутый комментарий к герметичному стихотворению; параллели прослеживаются как на общесмысловом, так и лексическом уровне, что и будет рассмотрено нами подробнее.

Рецепция футуризма в новогреческой литературе: к постановке проблемы

футуризм; новогреческая литература; авангард; греческий авангард

На протяжении всего XX в. авангардистские тенденции если достигали Греции, то с задержкой в десятилетия. Однако уже после выхода первого манифеста футуризма в 1909 г. в грекоязычной среде разразилась бурная дискуссия вокруг молодого течения. Греция не внесла существенный вклад в футуристическое движение, однако его влияние прослеживается в работах ряда авторов, среди которых стоит отметить Ф. Иофиллиса (Γιοφύλλης, 1887–1981) и А. Яннопулоса (Γιαννόπουλος, 1896–1981). В 1960 г. была предпринята первая попытка критической оценки данного влияния [Γιοφύλλης, 1960]. С тех пор греческий футуризм неоднократно оказывался в центре внимания исследователей авангарда, зачастую рассматривавших его как отправную точку локальных авангардистских движений. Но проблема восприятия греческими современниками зарождающегося авангардизма выходит за рамки узкоспециализированного исследования. В данной работе греческий футуризм впервые рассматривается не как обособленное явление в художественной жизни страны, но как часть общего литературного процесса. Исходя из гипотезы, что рецепция футуризма в новогреческой литературе способна дать ответ, почему последняя оказалась не готова к художественной революции, и объяснить специфику развития локальных авангардистских движений, настоящее исследование фокусируется на непосредственной оценке греческими авторами футуристического движения и собственной роли в нем. Результаты проделанной работы демонстрируют эффективность данного подхода, предлагая собственное объяснение причин неприятия авангарда в Греции начала XX в. и позволяя оценивать футуризм как часть единого диахронического процесса развития литературы греческого авангарда. 

Γιοφύλλης Φ. Ο φουτουρισμός στην Ελλάδα (1910–1960) // Νέα Ἑστία 1960. Τχ. 68. Σς. 846–53.

Метод анализа стратиграфии текста (предыстория архетипа Mauric. I,1-9)

текстология, условные обозначения, Стратегикон Псевдо-Маврикия, история текста

Первая книга (главы 1–9) "Стратегикона" Псевдо-Маврикия (нач.VII в.) содержит много свидетельств работы над текстом автора трактата и последующих редакторов. Этих свидетельств достаточно для того, чтобы установить с определённой уверенностью несколько этапов развития архетипа текста первой книги. Обилие этих следов редакторской деятельности требует некоторой формализации методики их фиксации и учёта. Для этой цели разработана система условных обозначений, позволяющих записать все наблюдения в виде формул, что существенно облегчает обработку материала на этапе синтеза. В результате удалось установить 12 фаз истории текста, отнесённых к 9 условным авторам/редакторам. Эти фазы относятся к периоду, предшествующему разделению традиции текста архетипа первой книги трактата между тремя классами рукописей. Соответственно, эти фазы можно датировать временным промежутком примерно с начала VI в. по начало VII в.

Культура письма и писцовая традиция на древнем Ближнем Востоке во II-I тыс. до н.э.

Древний Ближний Восток, письмо, писцы, клинопись, Амарнский архив, Египет, Ханаан

Общим местом является то, что на Ближнем Востоке во II тыс. до н.э. аккадский язык выполнял роль языка межнационального (lingua franca) общения. Это крайне распространенное утверждение принято иллюстрировать документами из Амарнского архива (382 глиняные таблички) из г. Ахетатон, столицы фараона Эхнатона (Египет, середина XIV в. до н.э.). Исследования последних двух десятилетий (Ц. Кохави-Райни, Э. фон Дассоу, Я. Мнаржева) свидетельствуют о необходимости замены концепции «доминирующего языка» концепцией «доминирующей письменности», так или иначе приспособленной фиксировать сообщение на разных языках на самых разных территориях. Не шумерский или аккадский, но клинопись как «письмо межнационального общения» (litterae francae - по выражению выдающегося шумеролога современности М.Сивила) играла роль посредника при переписке между многочисленными государствами древнего Ближнего Востока с их многочисленными языками. По-видимому, корректнее говорить не о разговорных периферийных аккадских диалектах («ханаанско-аккадский», «угаритско-аккадский», «хуррито-аккадский», «хеттско-аккадский», «египетский аккадский»), а о сложившемся во II тыс. в силу ряда исторических причин универсальном клинописном «письменном идиоме», которому были обучены писцы (представители локальных писцовых традиций) на обширнейшей территории Ближнего Востока: от хурритского царства Ханигальбат (Митанни) до Ханаана, от Египта до царства хеттов.

Библестика, библейские переводы, божественные имена, Тетраграмматон

Доклад посвящен проблеме передачи четырехбуквенного имени Бога / Тетраграмматона (YHWH) при переводе ветхозаветных текстов на русский язык. В нем приводится ряд доводов в пользу сохранения в тексте перевода данного имени в форме «Яхве». Докладчик полагает, что сохранение имени в большей степени соответствует культурно-историческим реалиям библейской эпохи, чем замена словом «Господь» (в большинстве русских переводов). Кроме того, подобное переводческое решение имеет преимущество с точки зрения точности перевода: оно даст возможность показать читателю, в каких именно библейских текстах используется имя Яхве, а в каких слово ˀăḏonåy «Мой Господь». Также сохранение в тексте перевода имени Яхве позволит сохранить различие в передаче сочетаний божественных имен: ˀDNY YHWH («Господь мой Яхве») и YHWH ˀLHYM («Яхве Бог»). В качестве примеров в докладе приводятся библейские тексты, для правильной интерпретации которых важно сохранение имени Яхве (Пс 109:1; Втор 6:4—9; Исх 3:13—15).

Филологическое исследование принпипов номинации Бога в библейских и литургических текстах (основные аспекты)

Логос, Библия, Имя Бога, ономатология, ономатодоксия, литургия, анафора, литургическое богословие, экзегетика, лингвистическая герменевтика

Абсолютным пределом имени в именуемом является, согласно христианской теологии, Имя Бога, а его литургическое прославление в Божественной Службе – в таинстве Евхаристии – связано с догматом о воплощении Самого Бога. Центральным моментом евхаристического служения является анафора, заканчивающаяся прославлением Божественного Имени. Филологическое исследование проблематики именования Бога в Библии и в христианском богослужении позволяет по-новому оценить многие факты и явления, связанные с процессом формирования литургической традиции в Православии, и показать их роль и значение для становления православной ономатодоксии. В рамках ономатологического дискурса исследуется проблематика именования Бога в иудео-христианской традиции, в частности, в историческом контексте формирования библейского канона и богослужебной литургической практики. Актуальность лингвистического изучения данной проблематики всё более возрастает в связи с насущной необходимостью расширения базы знаний о принципах перевода библейских и литургических текстов. Научная новизна исследования состоит в том, что разносторонняя лингвистическая проблематика именования Бога в Библии и в Божественной Литургии рассматривается в теснейшей связи с историей формирования библейского канона и Богослужебного Устава. Ономатодоксия (имяславие) в России воспринималось и воспринимается доныне как одна из важнейших (и немногих) тем, объединяющих отечественную светскую и церковную культуры. Проблематика «имяславских споров» актуализировала в отечественной интеллектуальной культуре не только науки церковного круга – литургическое богословие, литургику, библеистику, но и филологические, философско-лингвистические, лингвокультурологические, текстологические и «переводческие» исследования. В представленном докладе филологическое изучение лингвокультурологических и философско-лингвистических основ библейского Имени Бога охватывает лингвистическую герменевтику имени и теоретические аспекты проблемы языковой номинации.

Письмо Аристея, псевдоэпиграфическое сочинение, возникшее в Александрии предположительно в начале 2 в. до н.э. и повествующее о переводе Пятикнижия на греческий язык, ставит перед исследователями много вопросов. В частности, остается не совсем понятным жанр этого сочинения, а также аудитория, для которой оно было предназначено. 
 Формально оно обращено некоему Филократу, имя которого упоминается на протяжении всего повествования, однако наиболее интересные пассажи посвящены ему в прологе Письма. Так уже в первой главе автор указывает на то, что его адресат обладает любознательностью и уже давно напоминал автору о необходимости написания подобного сочинения, а в седьмой главе в довольно пространных выражениях подчеркивает, что он и Филократ - братья не только по родству, но и по духу и образу мыслей. 
 Сведения, которые сообщает автор о Филократе в прологе Письма, неопределенны и требуют детального историко-филологического анализа, однако общий тон, каким он говорит о своем адресате, подтверждает гипотезу, согласно которой Письмо Аристея в первую очередь предназначалось образованным иудеям.

Догматические и терминологические определения по канону Ветхого Заветаго в русском православном богословии 19 века

Ветхий Завет, канон, апокрифические книги, второканонические книги, неканонические книги

Состав Ветхого Завета славянской Библии был сформирован ее Геннадиевским (1499 г.) и Острожским (1580–1581 гг.) изданиями. Они не предполагали какого-либо разделения по степени вероучительной авторитетности. Такое положение сохранялось и в изданиях Московской (1663 г.) и Елизаветинской Библии (1751 г.). Тем не менее, в 19 в. выносятся решения, разделяющие единый состав ветхозаветных книг, утвердившийся в славянской Библии, на книги «канонические» и «неканонические», где «неканонические книги» рассматриваются как не богодухновенные. Данные решения, несмотря на их очевидное расхождение с предшествующей традицией славянской Библии и существующей литургической практикой чтения ветхозаветных текстов, остаются неизменными по настоящее время. Основная задача доклада состоит в том, чтобы проследить, как, когда и кем в Русском православии были приняты богословские определения, разделяющие корпус ветхозаветных книг по их статусу на «канонические книги» и «неканонические», а также объяснить, чем было обосновано это разделение.

М.М. Елизарова как представитель Ленинградской семитологической школы

библеистика, гебраистика, семитология, М.М. Елизарова, община терапевтов, И.Д. Амусин, К.Б. Старкова

Доклад посвящен жизни и деятельности отечественного гебраиста Маргариты Михайловны Елизаровой (18.01.1938 — 13.11.1978). М.М. Елизарова успешно защитила дипломную работу по теме «Ессеи в античной традиции» в Горьковском Государственном университете, положительный отзыв на эту работу написал известный кумранист И.Д. Амусин. В том же году она была принята к нему в аспирантуру ЛО ИНА АН СССР по специальности кумранистика. По окончании аспирантуры 16 августа 1965 г. она поступила на работу в ЛО ИНА АН СССР в должности научно-технического сотрудника, в течение некоторого времени занималась научно-технической обработкой рукописей еврейского фонда собрания ЛО ИНА АН СССР.
В 1965 г. М.М. Елизарова была переведена на должность м. н. с. в отдел Древнего Востока. 14 марта 1968 г. ей была присуждена ученая степень кандидата исторических наук после защиты диссертации на тему «Египетская община терапевтов в свете кумранских рукописей». В 1969 г. на основе кандидатской диссертации была подготовлена и сдана в печать монография «Община терапевтов», увидевшая свет только в 1972 г. и ставшая, пожалуй, главной работой исследовательницы.
В марте 1976 г. М.М. Елизарова подготовила к печати «Апокриф книги Бытия (введение, перевод, комментарии)» для монографии «Тексты Кумрана. Вып. 2», которая готовилась к изданию К.Б.Старковой.
В период с 1970 по 1976 г. М.М. Елизарова занималась изучением библейских апокрифов и их связью с кумранскими рукописями, она исследовала книгу Еноха в её различных редакциях, Завет 12-ти патриархов, книгу Юбилеев и др.
М.М. Елизарова занималась также преподавательской деятельностью в ЛГУ. За свою недолгую жизнь (40 лет) М.М. Елизарова успела оставить яркий след как исследователь и представитель Ленинградской-Санкт-Петербургской школы гебраистики. Научный архив Маргариты Михайловны в настоящее время является частью архивного собрания Института восточных рукописей.

Преломление хлеба в дилогии Луки: Евхаристия или обыкновенный ужин?

1. В различных местах в раннехристианской литературе общинные трапезы христиан описываются с использованием выражения «преломление хлеба». Выражения «преломлять хлеб» и «преломление хлеба» в книге Деяний указывают на полный прием пищи, во время которых участники удовлетворяли свою потребность в пище. 
2. Интерпретация «преломления хлеба» в Деяниях 2 показывает не Иерусалимскую общину тридцатых годов первого века н.э., а то, как ее себе представлял евангелист Лука. Таким образом, мы можем исследовать значение выражения "преломление хлеба" только на уровне редакции Луки в книге Деяний. 
3. Каково же тогда понимание Лукой выражений «преломление хлеба» и «преломлять хлеб»? Это был регулярный ужин членов общины, во время которого они могли утолить свой голод. С одной стороны, это был настоящий, полный и, можно сказать, обыкновенный прием пищи. С другой стороны, «преломление хлеба» имело сакральный характер. В понимании Луки «преломление хлеба» указывает на призыв Иисуса во время Тайной вечери, чтобы его ученики продолжали преломлять хлеб в воспоминание о нем (Лк. 22:19). В таком случае согласно Луке во время преломления хлеба в христианских общинах совершалось воспоминание об Иисусе. 
4. Имел ли, согласно Луке, прием пищи на корабле (Деян. 27:33-38) сакраментальный характер? Ответ на этот вопрос часто дается отрицательный, потому что почти все, кто участвовал в нем, не были христианами. Однако можно предположить, что Лука и здесь подразумевает как реальный, так и сакраментальный характер пищи. Согласно Луке Павел предложил своим спутникам на корабле как реальную пищу, так и духовную, которая, говоря открыто, может поддержать их. Поддержка является довольно существенной: все, плывущие на корабле будут спасены. Таким образом, нельзя исключать, что и здесь Лука придает "преломлению хлеба" духовный характер.

Евангелие от Луки, Евангелие от Марка, Sondergut, Синоптическая проблема, Дилогия Луки

1. Единственным общепризнанным источником Евангелия от Луки является Евангелие от Марка. В нескольких главах Лука довольно близок к тексту Марка (например, в Лк 8–9), однако у него определенно были и другие источники, а на протяжении всей центральной части своего повествования (Лк 10–17) он обращается ко Второму Евангелию лишь в отдельных случаях. 2. В тех случаях, когда исследователи не могут установить никакого известного произведения в основе текста Третьего Евангелия, принято говорить об «особом материале» (нем. Sondergut) Луки. Но и этот «особый материал» нередко бывает каким-то образом связан с текстом Марка (наиболее известный пример – эпизод в Назарете, Лк 4:16-30, отчасти – но только отчасти – основанный на Мк 6:1-6). 3. Порой материал Марка используется Лукой еще более сложными способами. В докладе будет проанализировано влияние Второго Евангелия на заключительную главу Евангелия от Луки (две сцены явлений воскресшего Иисуса ученикам – Лк 24:13-51). 4. Однако к «особому материалу» Луки может быть отнесен и весь второй том его Дилогии – Книга Деяний апостолов, источники которой нам, как правило, неизвестны. Знание Евангелия от Марка проявляет себя и здесь. Мы рассмотрим в качестве примера сцену явления воскресшего Иисуса Савлу на дороге в Дамаск в Кесарийской речи Павла (Деян 26) на фоне 15-й главы Марка.

Настоящее историческое в Евангелии от Марка используется чаще, чем в других канонических Евангелиях. При этом настоящее историческое чередуется с другими личными формами глагола (аорист, перфект, плюсквамперфект, имперфект). Существует несколько точек зрения на это явление: низкий уровень владения греческим языком автором; различные источники или творческий замысел. Наиболее остро вопрос интерпретации грамматического времени встает при переводе на языки, в которых настоящее историческое выполняет иную функцию. Доклад посвящен проблеме интерпретации настоящего исторического в тексте Евангелия в контексте перевода на русский язык.

"верить / веровать в кого, что", новозаветный семитизм греческого языка, сотериология, индивидуальное спасение

Греческая форма с предлогом воспроизводит семитскую модель и является новозаветным лингвистическим новшеством. Распределение по новозаветным источникам неравномерно, что связано с особенностями миссии. Она редка в синоптических евангелиях, но часто употребляется и характерна для евангелия от Иоанна и посланий апостола Павла. Столь же часто Павел употребляет соответствующее именное образование πίστις ἐν (εἰς). Через переводы обе формы распространяются во всех европейских языках, обозначая религиозное теистическое мировоззрение. В историческом плане их исключительная значимость обусловлена тем, что в концепции сотериологии вера утверждает индивидуальный путь спасения, отвергая корпоративную модель, характерную для иудаизма. Для Павла ветхозаветной опорой служат Быт 15.6 и Авв 2.4b, Иоанн целиком увязывает эту сотериологию с проповедью и природой Иисуса. Отражая индивидуализм эпохи эллинизма, эта сотериология отводит личности роль прямого контрагента Бога и в то же время дает основание для концепции вселенской церкви.

апокриф; апокалипсис; Богородица; авторство текста; рай эдемский; уранология; небесный Иерусалим; эсхатология

В сирийском апокрифе «Исход Марии» существенное место занимает раздел, который можно назвать «Апокалипсис». Он представлен как в пространной версии этого сочинения, известной под названием «Пять книг», так и в сокращенной его редакции «Шесть книг». Кроме того, переработанная версия раздела вошла в восточносирийскую компиляцию «История Девы Марии». «Апокалипсис» известен также в эфиопском и арабском переводах версии «Шесть книг». Доклад основывается на сирийских версиях «Апокалипсиса». 
 В докладе будут рассмотрены: 
 1. проблема авторства «Апокалипсиса», которая связана с точкой зрения автора «Исхода Марии» о важной роли апостола Иоанна в событиях последнего периода земной жизни Богородицы; 
2. структура «Апокалипсиса» и текстологические расхождения в его версиях; 
3. особенности представлений автора о рае эдемском, божественной уранологии, небесном Иерусалиме и эсхатологии. 
Поскольку центральное место в тексте «Апокалипсиса» занимает описание небесного Иерусалима, будет поставлен и проанализирован вопрос возникновении и формировании в христианском богословии идеи символического отождествления Богоматери с храмом, которая нашла широкое истолкование в византийской иконографии и гимнографии. «Апокалипсис», по нашему мнению, является одним из первых христианских текстов, в котором делается попытка раскрытия и обоснования этой идеи.

Климент Александрийский; космогония; терминология; τὸ μὴ ὄν; Платон, Максим Исповедник

По мнению Климента Александрийского, философы о том, что называется материей, говорят как о «не имеющем качества и формы» (ἄποιον καὶ ἀσχημάτιστον) и как о «не-сущем» (μὴ ὄν). Эти слова дали повод некоторым исследователям (П. Эшвин-Сиейковски, К. Морескини и др.) предположить, что Климент считал материю вечной. Однако вне платоновского контекста он практически уравнивает «небытие» и «не-сущее», утверждая, что «небытие» (τὸ οὐκ ὄν) является ещё «неустроенным» (ἀνίδρυτον), «так как всё не-сущее (τὸ μὴ ὄν) только устраивается (ἱδρύεται)» (Strom. VII, 5, 28, 7). В другом месте он характеризует μὴ ὄν как οὐδ’ ὅλως ὀν «совершенное небытие» (Strom. II, 16, 74, 1). Таким образом, Климент рассматривал μὴ ὄν и οὐκ ὄν как синонимы, но предпочитал платоновское выражение библейскому. Согласно учению александрийского богослова, можно выделить следующие стадии в создании мира: первая — идея, «решение» о нём (νόημα, ср.: Strom. VI, 16, 142, 2), своеобразный «Предвечный Совет». Вторая — создание в День, которым является Логос, «через Которого вышло к свету и рождению каждое из творений» (Strom. VI, 16, 145, 6), умопостигаемых неба и земли (Strom. VI, 16, 145, 4–5 и V, 14, 93, 4). Третья — создание Тверди небесной «в воспринимаемой чувствами космогонии» во второй день творения (Strom. V, 14, 94, 1). У кого бы ни заимствовал александрийский богослов используемую им терминологию, он приспосабливал её для нужд раскрытия христианского учения, как позднее поступал Василий Великий, творчески использовавший учение Аристотеля. Элементы космогонической терминологии Климента в изменённом виде обнаруживаются в творениях Максима Исповедника.

Богословская правка старочешского перевода Евангелия от Иоанна XIV – XV вв.

чешский библейский перевод, гуманизм, Дрезденская Библия, Микуловская Библия, Падержовская Библия, Пражская Библия, Кралицкая Библия

Чешский перевод Библии - самый древний из полных переводов Священного Писания на славянские языки. Эпоха перевода отмечена появлением в Чехии движения утраквистов. Отразились ли идейные различия утраквистов и католиков на старочешских переводах книг Священного Писания? В докладе представлены особенности перевода Евангелия от Иоанна в четырех старочешских редакциях: Дрезденской Библии (первая пол. XIV в.), Микуловской Библии (третья четверть XV в.), Падержовской Библии (30-е годы XV в.) и Пражской Библии (первая печатная славянская Библия 1488 г.). Эти старочешские перевода сделаны в среде как католической, так и утраквистской интеллигенции. В докладе рассмотрены различные подходы к переводу определенных богословских понятий в Евангелии. Приняты во внимание также рукописи Вульгаты, которые служили переводчикам образцом, и пособия (словари и толкования Св. Писания), которыми переводчики в ту эпоху могли руководствоваться. Образцы старочешского текста сопоставлены со среднечешским текстом Библии Кралицкой (1579-1594 гг.), в которой закреплен протестантский переводческий подход, принимавший во внимание традицию старочешского перевода.

Специфика использования библейских источников в христианском эпосе англосаксов

христианский эпос, древнеанглийская поэзия, христианская экзегеза

Древнеанглийские переложения Библии (поэмы «Бытие», «Исход», «Даниил», «Христос и сатана») представляют собой последовательное изложение Священной истории Ветхого и Нового Завета, однако крайне редко библейский текст в них цитируется прямо или перелагается дословно. В качестве источников этих текстов называют как сам библейский текст соответствующих книг, так и его истолкования (в частности толкование Ипполита Римского на Книгу пророка Даниила [Anderson]), а также латинские (для поэмы «Исход») и древнесаксонские («Бытие Б») поэтические переложения [Remley]. 
В докладе будут рассмотрены жанрообразующие особенности использования библейских источников в переложениях Библии. Особого внимания заслуживают гимнографические источники, которые перелагаются очень близко к тексту (Песнь Азарии и Песнь трех отроков в поэме «Даниил», Псалтирь) и влияют на ритмическую структуру текста (наиболее устойчивую часть древнеанглийской эпической традиции). Использование аллюзий на Новый завет позволяет рассматривать не отдельные тексты, а всю традиция осмысления библейского текста, в том числе и экзегетические принципы [Earl], как источник вышеуказанных текстов. В большей части случаев соединение отдельных эпизодов в единый нарратив происходит за счет переосмысления библейского источника на аллегорическом и типологическом уровне. 
Anderson E. R. Style and Theme in the Old English Daniel // English Studies. Vol. 68. N 1. 1987. P. 1–23.
 Earl J. W. Christian Tradition in the Old English Exodus // Neuphilologische Mitteilungen. 1970. Vol. LXXXI, N 3. Р. 541–570. 
Remley P. G. Old English Biblical Verse. Studies in Genesis, Exodus and Daniel. Cambridge, Oxford: Oxford University Press, 1996. 476 р.

Средние века, видения, библейские образы, религиозный подъем, монашеские ордена

Бонвезин да ла Рива (ок. 1240-1315, Bonvesin) – североитальянский поэт, гумилиат. Большая часть его литературного наследия носит религиозно-дидактический характер. «Книга Трех Писаний» («Il libro delle Tre Scritture») Бонвезина, поэма-видение, стала одним из источников «Божественной комедии» Данте. В «Книге Трех Писаний» описывается путь души по загробному царству: первое Писание, «черное», посвящено смерти грешника и адским мукам; третье, «золотое», смерти праведника и райским наслаждениям. «Красное Писание» повествует о страстях Христовых. 
 Числовая символика [Bartholomais, 1901. с. 6-25], а также тот факт, что «Книга Трех Писаний» была написана около 1274 г. (II Лионский собор, принятие догмата о Чистилище), указывают на мировоззренческий характер выбора тематики второй части книги. 
 Кроме того, в докладе речь пойдет о системе образов знаменитого Евангельского сюжета в интерпретации Бонвезина. 
 Bonvesin da la Riva. Il libro delle Tre Scritture a cura di Vincenzo de Bartholomaeis. Roma: Società filologica romana, 1901.

Методы "переписывания Библии" в Исторической Палее и славянском цикле об Аврааме

Книга Бытия (главы 11 - 25); Историческая Палея; Южнославянский цикл легенд об Аврааме; "переписанная Библия" (rewritten Bible); сравнительное изучение иудейской и христианской литературы

1. В 1961 г. видный специалист по литературе постбиблейского иудаизма Геза Вермеш ввел в научный обиход термин «переписанная Библия» (rewritten Bible), применив его первоначально к античным и средневековым иудейским легендам о патриархе Аврааме, в разной степени и по-разному видоизменяющих текст соответствующих глав Книги Бытия. 2. Впоследствии этот термин был распространен на более широкий круг иудейских текстов, а в последнее время применяется все чаще и в исследованиях христианской литературы, в том числе книг Нового Завета. 3. В то же время несомненно, что именно легенды об Аврааме остаются одним из лучших образцов того, как происходит «переписывание». Это в полной мере относится к текстам об Аврааме, бытовавшим в IX-XVII в. в Византии и у южных (отчасти и у восточных) славян. 4. Доклад посвящен методам «переписывания» в «Исторической Палее», созданной в Византии в IX в., ее славянских переводах (которых было несколько), а также особых изводах цикла об Аврааме, дошедших только в составе славянских сборников смешанного содержания, но, возможно, имевших греческий оригинал, который, в свою очередь, был основан на Исторической Палее.

Измаильтяне, агаряне, ниневитяне: библейская топика в русском летописании

Священное Писание являлось для русских летописей важнейшим источником исторических и этнографических сведений, мерилом оценки собственной истории, поэтому изучение библейских моделей и топосов в русском летописании представляется важной научной проблемой. Доклад посвящен тем из них, которые использовались для изображения и символического осмысления отношений Древней Руси с половцами и татарами. Военные столкновения с половцами на протяжении XI-XIII вв., татарское иго, непривычный образ жизни кочевников привели к отождествлению их с библейскими агарянами и измаильтянами. Это уподобление было основано на желании летописца возвести происхождение противника к рабыне Агарь (или ее сыну Измаилу), что носило уничижительный характер, так как согласно толкованию апостола Павла христиане считались преемниками свободной Сарры. Вместе с тем для объяснения разрушительных набегов применялась эсхатологическая библейская модель «казней божьих», в которой половцам и татарам отводилась роль одного из «немилостивых» нечистых народов, чье нашествие станет предвестником конца света. Ее включение в летописный текст зависело от степени напряженности отношений между народами в конкретной исторической ситуации. Напр., Новгородская первая летопись старшего извода, нейтральная по отношению к татарам в периоды затишья, прибегает к библейской топике для описания конфликтов с ними. Во втором случае, одним из способов спасения для русского народа, по мысли летописца, может стать уподобление ниневитянам, избежавшим гибели с помощью поста.

Поэтический библеизм или библейский поэтизм? (вопрос о статусе библеизма в ХТ)

Поэтический библеизм, религиозный компонент значения, культурный контекст, ситуативный библеизм, десакрализация

Особенности употребления библеизмов в русской поэзии – одна из актуальных проблем лингвистической поэтики начала 21 века. Поэтический библеизм употребляется в тексте прежде всего с целью эмоционального и/или эстетического воздействия на читателя, связанного с приданием конкретному контексту особой важности и двойной соотнесенности. Ассоциации с библейским сюжетом указывают как на значимость темы и составляющих лирического сюжета, так и на включенность поэтического текста в определенный культурный контекст. Лексическая единица может иметь статус библеизма постоянно, поскольку соотносится прежде всего с содержанием Св.Писания (Апокалипсис, Иоанн Креститель, Магдалина и др.), и приобретать этот статус в тексте, употребляясь контактно с другими словами и словосочетаниями, связанными с Библией непосредственно. Например, лексема воды с Ветхим Заветом чаще всего не связывается, хотя употребляется в библейском повествовании о Потопе; однако в стихотворении М.Волошина «Под знаком Льва», употребленная в одном контексте с лексемой ковчег, она воспринимается как библеизм. В связи со сказанным можно предположительно говорить о ситуативном библеизме – библеизме, который воспринимается как таковой только в соответствующем контексте. В некоторых случаях, напротив, библеизм, явно связанный с сюжетом Ветхого или Нового Завета, теряет свой статус, религиозные компоненты значения деактуализируются, происходит десакрализация лексемы. Подобный библеизм, уже не может восприниматься как религионим или знак свернутого сюжета, однако он может осознаваться как культурема и/или поэтизм. Рассмотрение десакрализованного библеизма звезда в поэтических текстах 19-20 вв. ярко демонстрирует специфику подобных единиц.

Платон; Гомер; звукоподражание; древнегреческая поэзия; древнегреческая музыка.

Платон несколько раз с неодобрением упоминает подражание звукам живой природы в художественной практике своего времени (Resp. III, 396 b; 397 a; Leg. II, 668 a – 670 d). Анализ пассажа из «Государства» показывает, что речь в нем идет не об инструментальной музыке, а о поэзии – хотя не указано, с пением или без. Возникает вопрос, какие жанры Платон имеет в виду. Традиционно считается, что участники диалога говорят о комедии и о новом дифирамбе, звукоподражательные приемы в которых засвидетельствованы дошедшими текстами. У. Стенфорд выдвинул гипотезу, что мишенью Платона здесь, как и в других случаях, является в первую очередь гомеровский эпос. Однако такое явление, как применение общеупотребительных этимологически звукоподражательных слов (создание которых приписывалось Гомеру), не вписывается в контекст платоновского диалога. Что же касается такого трудноуловимого феномена, как «звуковая живопись» – отражение смысла с помощью аккумуляции определенных звуков, сочетаний долгих или кратких слогов и т. п., то его слишком сложно выявить и истолковать, чтобы Платон мог без предварительных объяснений поставить его в одном ряду с прочими, очевидными для всех, примерами недостойных предметов поэтического подражания. Кроме того, пассаж из «Кратила» (423 c–d) показывает, что подражание звукам, издаваемым предметами, философ относит к сфере музыки. Таким образом, Платон рисует картину неожиданно широкого распространения звукоподражания в мелической поэзии своей эпохи. Поскольку в дошедшей архаической мелике этот феномен почти не представлен, можно с осторожностью предположить, что его проникновение в высокие музыкально-поэтические жанры связано с «Новой музыкой» 2-й пол. V в. до н. э.

Латинский язык; миратив; миративность и эвиденциальность; эпистемическая модальность.

Миратив (адмиратив) - это грамматическая категория, служащая для выражения одной их разновидностей эпистемической модальности, а именно, противоречия ожиданиям говорящего, неготовности говорящего воспринять наблюдаемую им ситуацию и, как следствие, удивления. Средства выражения подобных значений могут иметь как грамматический, так и лексический статус. В языках с грамматикализованной миративностью они часто совпадают с маркерами эвиденциальности. Латынь не входит в число языков со специальными грамматическими маркерами миративности, но семантика неожиданности (unexpected new information), отсроченного понимания ситуации (past deferred realization), неготовности говорящего к ее восприятию (unprepared mind) и удивления (concomitant surprise) имеет свои средства выражения, которые можно характеризовать как грамматические (если понимать под грамматическими не только морфологические, но и синтаксические средста). Поскольку эти же грамматические средства могут выражать и иные модальные значения, их следовало бы назвать не миративами в узком смысле, а миративными стратегиями или миративными расширениями других грамматических категорий (Aikhenvald А. Evidentiality. Oxford, Oxford UP, 2004: 207). Задачами данного исследования являются следующие: показать, какими грамматическими средствами выражаются миративные значения в латыни; ­выявить контекстные ограничения на использование этих средств (связь миративного значения с лицом и числом глагола, с типом предиката и т.д.); доказать, что выбор миративных стратегий связан с жанровыми и стилистическимии особенностями соответствующего латинского текста. Эмпирической базой исследования служат произведения Плавта, Теренция, Цицерона, Петрония, Марциала. Полученные результаты позволяют по-новому интерпретировать известные грамматические явления и ввести латинский материал в широкий типологический контекст.

Связь мыслей в концовке послания Горация к Флору (Epist. II, 2, 213–216)

Стт. 214–216 («ты достаточно наелся, напился и нагулялся; тебе пора уйти с пира молодых») трактуются учеными по-разному: (1) по аналогии с другими примерами использования этого образа в античной литературе – как указание на уход из жизни; (2) по аналогии с близкими им стт. 141–144 – как отказ от юношеских забав, в т.ч. от поэзии, в пользу изучения философии. Последнее толкование представляется предпочтительным. Другая проблема скрывается в ст. 213 («Если ты не умеешь жить правильно, уступай дорогу опытным»). В таком виде призыв decede peritis можно принять за отказ от занятий философией, хотя контекст требует прямо противоположного («продолжай искать мудрости» или «бросай пустяки»). Ведь в ст. 205–212 поэт предостерегает себя от эйфории, вызванной преодолением стяжательства: «на очереди множество других пороков, извлечена лишь одна заноза из многих». Ситуация «опытный заступает место неудачника» в этот контекст никак не вписывается. Ф. Клингнер усматривал в ст. 213 своеобразное ерничество, понимая vivere recte в обывательском духе (т.е. как «пить, гулять и веселиться») и сближая decede peritis с оставлением пира в стт. 213–216. Между тем и ход мысли в ст. 205–212, и параллели между стт. 213–216 и 141–144 не оставляют сомнений в том, что vivere recte должно подразумевать философский образ жизни. Виланд (и вслед за ним Ч. Бринк) трактуют decede peritis в переносном смысле – только как знак уважения к искушенным, – выводя отсюда необходимость перенимать их мудрость; однако, как правильно заметил Н. Рудд, приказ «почитай мастеров» едва ли можно объяснять в смысле «учись у них». Все встанет на свои места, если понимать decedere с дативом как поэтическую метафору в значении «уступать качеством или рангом» (Hor. Carm. II, 6, 15; ср. Verg. Georg. II, 98 assurgit). В таком случае decede peritis означает «признавай превосходство искушенных», т.е. «не считай себя мастером». Такой смысл точно соответствует общей идее, выраженной в стт. 205–212.

Апулей, Плавт, лексические заимствования, архаическая лексика, простонародная лексика

Роман Апулея «Метаморфозы» известен своим лексическим разнообразием, которое зачастую приводит к проблемам интерпретации отдельных лексем. Одним из таких слов является turbela, употреблённое Апулеем в значении ‘толпа’ (Met. 3.29.2, 4.20.6, 7.1.3). До Апулея слово turbela засвидетельствовано в художественной литературе только в пьесах Плавта (Bac. 1057, Ps. 109), что может говорить о прямом заимствовании ввиду бесспорной симпатии Апулея к лексике этого комедиографа. Тем не менее, в комедиях Плавта это слово обычно рассматривается как деминутив со значением ‘шум, суматоха’. Это обстоятельство позволяет сформулировать следующие вопросы относительно употребления этой лексемы у Апулея:
 1. Является ли лексема turbela заимствованием из Плавта с изменением значения или же неологизмом Апулея? 
2. Присутствует ли у слова turbela в романе Апулея оттенок уменьшительности? 
В пользу заимствования говорит не только известная увлечённость Апулея творчеством Плавта, но и употребление turbela в плавтовском значении в его другом сочинении (Soc. 12). О том, что слово могло ассоциироваться с комедиями Плавта, говорит и упоминание данной лексемы в словаре Феста с отсылкой к «Псевдолу» (485 L). 
В литературе не раз высказывалась идея о простонародной природе суффикса –ela, подкрепляющая теорию об уменьшительно-ласкательном значении слова turbela. Однако относительно как простонародного, так и уменьшительного оттенка turbela уверенности быть не может. Хотя древние абстрактные существительные с суффиксом –ela достаточно рано начали восприниматься как деминутивы (что также отразилось на их написании: turbella), они, очевидно, имели архаический оттенок. Против уменьшительного значения говорит и единственный случай употребления слова turbela в значении ‘толпа’ после Апулея (Amm. 14.10.2).

Пародийные аллюзии на “Илиаду” в “Одиссее” и у Эсхила (fr. 179, 180 Radt)

“Илиада”, “Одиссея”, “Собиратели костей” Эсхила, эпическая формула, пародия

В докладе речь идет о научной полемике, посвященной присутствию в “Одиссее” пародии на “Илиаду” (Stemplinger 1912, Russo 1992 и др.). Автор обосновывает своё мнение, разбирая конкретные места из 17, 18 и 20 песен “Одиссеи”: сцену поединка Одиссея и Ира (Od. 18. 25–111) и триаду сцен с женихами, метающими в Одиссея скамейки σφέλας, θρῆνυν (Od. 17. 462–465; Od. 18. 396–398) и воловье копыто βοὸς πόδα (Od. 20. 299–302). При этом анализируются формулы из типологических сцен героических поединков в Илиаде (подготовка к сражению, угрозы противников, герой целится в равного себе воина, а попадает в более низкого по статусу персонажа и др.), которые воспроизведены в указанных местах в Одиссее. Автор показывает, что мы имеем дело с фольклорным поэтическим языком, в котором устойчивые выражения, занимающие определенное место в гексаметре и связанные с определенным контекстом, могут создавать, в том числе, и комический эффект в сниженном, не героическом (даже антигероическом) контексте. При этом задействовано то, что называется “flexibility of the Homeric formula” (Hainsworth 1968): модификация узнаваемой формулы, адаптация формулы-прототипа из “Илиады”, например, αἰεὶ γάρ τοι ἔρις τε φίλη πόλεμοί τε μάχαι τε (Il. 1. 177) и αἰεὶ δ’ ἡμῖν δαίς τε φίλη κίθαρις τε χοροί τε (Od. 8. 248-249). Указанные сцены из Одиссеи, в свою очередь, послужили материалом для пародийных аллюзий у Гиппонакта fr. 73, 126 (Degani) и в сатировой драме “Собиратели костей” Эсхила fr. 179, 180 (Radt). В раннегреческом эпосе уже присутствуют художественные приёмы, характерные в дальнейшем для автора “Маргита”, Архилоха, Гиппонакта, а впоследствии авторов комедии и сатировой драмы, а также профессиональных пародистов, таких, как Гегемон, Матрон из Питаны и др., однако говорить о литературной пародии в „Одиссее” было бы некорректно.

Авторство стихотворений в "Истории десятилетней шведско-московитской войны"

Юхан Видекинд, Иоганн Нарссий, новолатинская литература Швеции, новолатинская поэзия, Россика, самоцитирование

В число паратекстов «Истории десятилетней шведско-московитской войны» Юхана Видекинда, вышедшей в 1671 г. по-шведски и в 1672 г. по-латыни, входят латинские стихотворения, посвящённые основным действующим лицам этого историографического труда и нескольким городам, упоминающимся в нём. Латинское издание 1672 г. содержит на четыре стихотворения больше, чем шведская версия; все они были позаимствованы Видекиндом у голландского врача и поэта Иоганна Нарссия и лишь слегка переработаны. Возникает вопрос о принадлежности всех остальных стихотворений, разрешить который помогает сопоставление их с остальным корпусом стихов Видекинда: хотя он и прославился в первую очередь как историограф, его перу принадлежат не менее полусотни сохранившихся латинских стихотворений общим объёмом около двух с половиной тысяч стихов. По большей части это стихотворения на случай, в первую очередь эпитафии, хотя самое большое поэтическое произведение Видекинда посвящено политическому событию – это поэма в честь Роскилльского мира. Не будучи выдающимся поэтом, Видекинд нередко включал в одни свои творения целые куски из более ранних; кроме того, его поэтический корпус обнаруживает наличие особенно любимых слов и формул. Такая шаблонность помогает надёжно атрибутировать Видекинду анонимную элегию на надгробии его отца; проявляется она и в стихотворениях из «Истории» – для большинства из них об авторстве Видекинда можно говорить с уверенностью.

Латинские переходные глаголы активного воздействия с приставкой inter-

Доклад посвящен двум взаимосвязанным проблемам: во-первых, описанию структуры значений латинской приставки (предлога) inter- и, во-вторых, функции этой приставки в содержащих ее переходных глаголах активного воздействия (иногда с деструктивной семантикой), таких, как interficere ‘убивать’, intercīdere ‘разрушать, вырезать’, interdīcere ‘запрещать’, intercipere ‘перехватывать’, interimere ‘истреблять’. Анализ контекстов употребления глаголов данной группы показывает, что функция приставки inter- в данном случае заключается в нарушении нормального протекания действия (или состояния) того лица (объекта), на который действие направлено. Так, interdīcere ‘запрещать’ означает, что субъект действия вербально вторгается в действие или планы некоего другого лица, а intercīdere и interficere также подразумевает состояние другого лица, в сферу которого, нарушая ее, вторгается субъект действия. Основываясь на анализе данных глаголов, автор статьи предлагает свести описание структуры значения латинского предлога (и одноименной приставки) к двум основным: 1. inter выражает границу между двумя объектами (напр. inter hostes flumen erat) и 2. inter выражает указание на общее пространство (время) между этими объектами, внутри которого разворачивается ситуация (inter arma tacent musae). Приставка в глаголах рассматриваемого типа представляет вариант первого значения inter-.

М. Корнелий Фронтон; Цицерон; литературный канон; архаизмы; порядок слов; клаузула; римская литература

– Имена ритора 2 в. М. Корнелия Фронтона и Цицерона трудно поставить рядом, однако в древности первый из них также удостаивался славы лучшего оратора своего времени (Dio LXIX, 18, 3) и признавался равным великому предшественнику (Eum. Pan. Lat. 8 (V), 14). 
– Изучение и оценка ораторского наследия Фронтона объективно затруднена, поскольку сохранился только один фрагмент его речи значительной длины (Ad Marc. I, 6, 2–8). 
 – Отношение к Цицерону в докладе рассматривается сквозь призму весьма своеобразного литературного канона, созданного Фронтоном в дидактических целях для формирования круга чтения своих учеников Марка Аврелия и Луция Вера и изложенного в сохранившихся письмах к ним. 
– Краеугольным камнем этой теории является ориентация на латинских авторов архаического периода и выстраивание иерархии писателей в зависимости от их умения отбирать слова. 
 – Подобный критерий, как кажется, объясняет двойственное отношение Фронтона к Цицерону: признание, с одной стороны, его вершиной римского красноречия (Ad Marc. Caes. IV, 3, 3), а с другой, – укор в недостаточной тщательности при отборе слов (Ad Marc. Caes. IV, 4, 3) и предпочтение эпистолярного наследия последнего риторическому (Ad Ant. Imp. III, 8, 2). 
– При этом, несмотря на различие эстетических установок, Фронтон несколько раз подчеркивает свою связь с предшественником. В докладе рассматривается его указание на использование ритмической клаузулы в духе Цицерона (Ad Marc. Caes. II, 4, 1), обсуждается значение выражения formam sententiae Tullianae (Ad Ant. Imp. I, 2, 6) и применение аргументации «в духе Цицерона» (Ad M. Caes. III, 6).

Из новолатинской эпиграфики: медаль в память столетнего юбилея Петербургской Академии наук

Медаль в память столетнего юбилея Академии наук в 1826 г., изготовленная медальером Ф.П. Толстым, символизировала покровительство, оказываемое науке верховной властью. Медаль соединила воедино имена трех монархов: Петра I — основателя Академии наук, Александра I — охранителя ее прочного существования в конце первого столетия и Николая I — надежды нового столетия. Языком, понятным Западной Европе, медаль представила ученому миру нового императора Николая I как просвещенного государя, готового принять под свою опеку высшее научное учреждение России. Сохранилось несколько проектов медали, свидетельствующих о глубоком участии в ее создании специалистов по нумизматике — академиков по греческой и римской словесности Е.Е. Кёлера и Ф.Б. Грефе. Проект медали принадлежал Е.Е. Кёлеру, легенды, воплощавшие идею медали, были результатом совместных усилий ученых, президента Академии наук С.С. Уварова и императора Николая I. Анализируются используемые изобразительные приемы, прослеживается эволюция легенд медали.

Среди множества темных пассажей в сочинениях Нового Завета стих 3. 21 из "Первого послания Петра", засвидетельствованный рукописной традицией (не только греческой, но латинской и коптской) в разных вариантах, занимает особое место. В этом стихе, толкование которого вызвало необозримую научную литературу, речь идет, по общему убеждению, о раннехристианском обряде водного крещения. В докладе разбираются все предложенные ранее толкования и на основе анализа текста делается попытка показать, что достаточных оснований для этого opinio communis нет. То обстоятельство, что автор использовал (лишь однажды) слово «крещение» (baptisma), не может безоговорочно свидетельствовать в пользу того, что он имел в виду именно «водное крещение»; сопоставление содержания этого стиха с высказываниями новозаветных и других раннехристианских авторов, в которых упоминается «крещение», лишний раз это доказывает.

новолуние, сельскохозяйственная лексика, silere, Катон, Колумелла, Вергилий

Доклад посвящен выражению lunā silenti, засвидетельствованному главным образом в сочинениях римских авторов по сельскому хозяйству (Cato, De agr. 29, 1; 40, 1; 50, 1; Col. De re rust. 2, 10, 12). Согласно Плинию Старшему (Nat. Hist. 16, 190), выражение использовалось для обозначения дня, отделяющего убывающую луну от начала роста нового месяца (т.е. новолуния). Выражение lunā silenti обращает на себя внимание как парадоксальным характером, так и несомненной древностью: не только его истоки, но и то, как оно осмыслялось классической традицией, достойно отдельного лексикографического этюда. В самом деле, Оксфордский словарь латинского языка приводит выражение luna silenti среди таких метафорических употреблений, как silent leges «законы безмолвствуют» (Cic. Mil. 11) или civilia sileant bella «пусть утихнут гражданские войны» (Liv. 9, 19, 15). Однако luna silenti обнаруживает значительно больше сходства с выражениями вроде silentes vineae о лозах, на которых не начали формироваться грозди (Col. De re rust. 4, 27, 1); silentia ova о яйцах, из которых (еще) не вылупляются птенцы (Col. De re rust. 8, 5, 15), где глагол silēre практически равнозначен «не проявляться, не подавать признака (жизне)деятельности». В позднейшей литературе обнаруживаются попытки ввести это архаическое выражение в поэтический язык за счет представления луны как безмолвного свидетеля ночных событий, а silentium – как указания на ее сознательное, пусть и пассивное содействие. В докладе будет отдельно рассмотрено вергилиевское выражение tacitae per amica silentia lunae… «через дружеское молчание безмолвной луны» (Verg. Aen. 255), которое по-разному интерпретируется современными комментаторами.

второй триумвират; Гораций; композиция книги; Луцилий; римская сатира; подражание

Доклад посвящен концовке сатиры Горация 1,5: поэт внезапно сворачивает описание своего путешествия, лишь называя Брундизий как пункт назначения и объясняя это окончанием папирусного листа (ст. 104: Brundisium longae finis chartaeque viaeque est.) Возможно несколько объяснений этой особенности, как чисто композиционных (сатиры 1,9 и 2,5 обрываются сходным образом; слова «finis chartae» обозначают конец первой половины сборника сатир), так и привлекающих исторический контекст: внезапным завершением рассказа Гораций передает разочарование от несостоявшихся переговоров триумвиров в Брундизии или, что представляется более вероятным, обозначает изменение маршрута: вслед за флотом Марка Антония делегация Мецената и его приближенных отправляется в Тарент (см. Plut. Ant. 35), возможно отклоняясь от намеченного пути в Гнации, т.е. в городке, описанном в сатире непосредственно выше (стт. 97-103). Еще одним объяснением может быть подражание сатире Луцилия о путешествии к Сицилийскому проливу: на это указывают многочисленные совпадения в сюжете; комментарий Порфириона: Lucilio ha[e]c satyra aemulatur Horatius iter suum a Roma Brundesium usque describens…; сохранившиеся фрагменты соответствующей сатиры Луцилия (фрагменты, составляющие 3 книгу).

Антифонт 1, 31; Ареопаг; Эринии; Дика; Орест; Клитемнестра; кульминация.

М. Гагарин расценивал заключительную ремарку оратора в речи Антифонта «Против мачехи» § 31 как чуть ли не формальную, а упоминание подземных богов в этой фразе считал неясным. Вслед за Виламовицем и другими учеными я показываю, что, напротив, это упоминание вполне ясно. Судебное дело, для которого была написана данная речь, разбирал суд Ареопага. Упоминание подземных богов должно было вызвать у находившихся на холме Ареса представление прежде всего об игравших немалую роль в религиозной жизни Афин Почтенных богинях / Эриниях. Эти богини были тесно связаны с Ареопагом и, как считалось, обитали прямо под холмом Ареса. Заключительная фраза была адресована судьям и напоминала им, что Эринии поддерживают обвинение. Оценить ее весомость в полной мере помогает сопоставление с рядом предшествующих мест. В § 13 в краткой молитве обвинитель призывает себе на помощь Дику. Эта богиня была тесно связана с Эриниями. Дика была призвана гарантировать соответствие обвинения истине. Чуть ниже в § 17 обвинитель называет мачеху, убившую, как он заявляет, его отца, Клитемнестрой, употребив имя всем известной мужеубийцы как оскорбительное прозвище. Это мастерский ход, особенно уместный в речи, произнесенной перед некогда оправдавшим Ореста Ареопагом. Разумеется, мачеха так названа также с тем, чтобы обвинитель выглядел в глазах судей вторым Орестом. Связь с заключительной фразой речи несомненна.

кинонарратив; фокализация; недостоверный рассказчик; Хамдамов; Треворроу; Полли; Манский; теория кинодраматургии

В 1926 году вышел роман Агаты Кристи «Убийство Роджера Экройда», из-за которого спустя несколько лет, как гласит легенда, писательницу исключили из детективного клуба. Главное преступление Кристи – соединение рассказчика и убийцы в одном персонаже, нарушение негласного договора с читателем, который привык безоговорочно верить нарратору. Недостоверный рассказчик – старейшая нарративная стратегия, известная еще античным авторам, – стала использоваться кинематографом с первых лет его существования. Одну из ранних попыток предпринял Жорж Мельес в фильме «Коронация Эдуарда VII», причем рассказчика как такового в фильме нет – его функцию выполняет взгляд камеры, который становится взглядом зрителя. Обман зрителя может происходить на трех уровнях повествовательной перспективы, которую нарратолог Жерар Женетт назвал фокализацией. Наиболее подходит для этого внутренняя фокализация, когда взгляд зрителя соединен с оптикой фокального персонажа («Кабинет доктора Калигари», «Гражданин Кейн», «Расемон»). Однако эти оптические системы могут быть и рассогласованы, как это происходит, например, в «Чапаеве» и «Красной пустыне». Крайне интересны случаи, когда недостоверный рассказчик может включаться на уровне нулевой и даже внешней фокализации, что происходит в таких экранных феноменах, как mockumentary и found footage. Но наиболее любопытны нарративные решения, в которых зрителя обманывают на разных уровнях фокализации – именно так устроен фильм Рустама Хамдамова «Мешок без дна». Парадоксальным образом эта нарративная техника используется в документальном кино, в частности, Сарой Полли («Истории, которые мы рассказываем») и Виталием Манским («В лучах солнца»). И особенно яркую метафору недостоверного рассказчика создает Колин Треворроу в фильме «Мир Юрского периода», который можно рассмотреть в том числе и как «кино про кино».

Дизайн как сценарий: метаморфозы образа города в двух фильмах о «Бегущем по лезвию» и ускоренный коллапс глобальной цивилизации

Голливуд; кинофантастика; дизайн; фрактал; постмодернизм; акселерационизм; киборг; репликант

В 1982 году Ридли Скотт поставил голливудский фильм «Бегущий по лезвию», который стал культовым среди поклонников кинофантастики и вошел в тройку лучших фантастических фильмов всех времен и народов по рейтингу Всемирной Конвенции фантастов. Главным принципом, которым руководствовался Скотт, в молодости учившийся в Великобритании на художника: дизайн должен играть роль сценария. Вместе с дизайнером Сидом Мидом Скотт визуально преобразил замысел Филиппа Дика (автора романа «Мечтают ли андроиды об электроовцах?») и придумал город Будущего, существующий по законам фрактальной геометрии и вбирающий в себя элементы дизайна, напоминающие не только о нуарах 40-х, но и об архитектурных зданиях современных Нью-Йорка и Гонконга. Этот образ Будущего во многом позаимствовал и Денни Вильнев, снявший в 2017 году под продюсерством Скотта продолжение фильма «Бегущий по лезвию 2049», однако, в своей картине он показал распад фантастического города, равно как и его сегментированность, разбивку на разного рода «зоны», враждебные друг к другу. Автор доклада попытается ответить, как визуальными и дизайнерскими решениями развивались основные философские идеи двух фильмов. Кстати, Ридли Скотт недавно заявил, что сам как режиссер хочет сделать продолжение фильма.

Поединок певцов как способ конструирования киносюжета:  Алан Кросланд, Григорий Александров, Милош Форман

нарратив; музыкальный фильм; сакральное; профанное; классика; джаз; звуковой фильм; интермедиальность

Начиная с античности, разные виды искусства то и дело возвращаются к сюжету состязания певцов. В докладе предполагается показать, как с возникновением звукового кино «поединок певцов» приобретает особую актуальность, а сюжетная схема музыкального соперничества трансформируется. Состязание певцов в кино, как правило, символизирует борьбу высокого и низкого, сакрального и профанного, элитарного и массового, меняющую свой характер в зависимости от этапа культурной истории и от жанра фильма. Мой тезис состоит в том, что в т.н. «музыкальном фильме» соперничество стилей конструирует такой кинонарратив, в котором «низкое» одерживает верх над «высоким». В развитии киносюжета «битвы певцов» от 1920-х к 1960-м годам наблюдается определенная динамика. В первой полнометражной звуковой киноленте «Певец джаза» (The Jazz Singer, 1927) режиссера Алана Кросланда кинонарратив строится на соперничестве синагогального пения и джазовых композиций. Ближе к концу фильма сын кантора, джазовый певец Джек Робин блестяще исполняет «Кол нидрей», но после богослужения он возвращается к своей эстрадной карьере, и в финале посетители синагоги оказываются в числе зрителей шоу на Бродвее. Мнимое примирение музыкальных стилей следует за «состязанием певцов» и в кинокомедии «Волга-Волга» (1938) советского режиссера Григория Александрова, который проводит тему подчинения вагнеровского «тотального произведения искусства» советскому «народному» мюзиклу. «Высокое» окончательно «снижается» в раннем фильме Милоша Формана «Конкурс» (1963), где в объектив кинокамеры попадают дилетанты, и киносюжет базируется на состязании «плохих» исполнителей. Почему музыкальные фильмы дискредитируют классику? Представляется, что за этим стоит сюжет интермедиальной борьбы: кинематограф, долгое время не признаваемый «высоким искусством», разделывается с одним из своих конкурентов – с высокой музыкой. Приход звукового фильма делает возможным превращение «поединка певцов» в войну искусств.

Вторая жизнь Маттиа Паскаля в образе Смурова из «Соглядатая» Владимира Набокова

Владимир Набоков; Луиджи Пиранделло; Марсель Л'Эрбье; Иван Мозжухин; фильмический нарратив; словесный нарратив

Подчеркнутая кинематографичность повествования в «Соглядатае» (1930) Владимира Набокова имеет скрытое основание: она объясняется тем, что это произведение литературно перерабатывает мотивику и выразительные приемы фильма Марселя Л'Эрбье «Покойный Маттиа Паскаль» (1925/1926), поставленного по одноименному роману Луиджи Пиранделло. Главную роль у Л'Эрбье исполнял Иван Мозжухин. В романе Пиранделло, в фильме Л'Эрбье и в повести Набокова одинаково изображается коннотированная как свободная жизнь героя после самоубийства – мнимого в первых двух случаях и неудачного в третьем. В фильме избавление Маттиа Паскаля от прежней идентичности интерпретируется как обретение им способности к раздвоению и наблюдению себя со стороны. Именно этот мотив становится стержневым в «Соглядатае». В докладе предполагается выяснить, в чем состоит разница между фильмическим и словесным нарративами, равно посвященными самонаблюдению.

Артист неигрового кино в нарративных стратегиях современной документалистики

Неигровое кино; нарратив, диегезис/мимесис; герой; артист; мокьюментари; Роберт Флаэрти; Жан Руш

Современное неигровое кино ведет активный диалог с традицией, в частности, рассказа о судьбе естественного человека в ранних фильмах Роберта Флаэрти, кинолентах, сформулировавших основные формы документального рассказа ХХ века. Естественность в этом фильме не страдала от элементов режиссерской постановочности. Герой активно участвовал в процессе саморепрезентации, подыгрывая режиссеру. 
В период "новой волны" на первый план вышла проблема самоидентификации персонажа неигрового фильма в ситуации подмены частных этнических ментальных комплексов глобалистскими ценностями ("Я - негр" Жана Руша). Обнаружилось стремление героев трансформировать свое "я" по актерскому принципу. Режиссеру-документалисту становится все сложнее найти человека, независимого от той или иной культурной маски. В отличие от Нанука, охотно показывавшего режиссеру свою естественную жизнь, артист неигрового кино во второй половине ХХ века чаще демонстрировал себя таким, каким хотел бы быть. На примере современных неигровых фильмов будет рассмотрены три модели трансформации повествовательных моделей саморепрезентации героя неигрового кино в естественной среде: в ситуации театрализации (традиционный европейский спектакль театра как новая форма рефлексии для представителей народов Африки), в ситуации предельной повседневной исповедальности (неизбежное травестирование традиции Флаэрти современным героем), в ситуации провокации - режиссерского моделирования спонтанного конфликта с помощью элементов мокьюментари (фильмы Александра Расторгуева и Дмитрия Кубасова).

Кинонарратив как практика моделирования и передачи опыта ориентирован на осмысленность или осмысление этого опыта. Предпосылкой осмысления является наличие некоторого актора (включая рассказчика), который выстраивает сюжет с какой-то точки зрения, позиции, в каком-то смысле. Собственно, именно эта позиция и придает картине связность и динамику развития. 
 Ранее автором были выделены три группы кинонарративов: презентации (формируются фрагментами картины, персонажами); каузальности (формируются персонажами, рассказчиком); целеполагания (формируется автором или финальным рассказчиком, или зрителем). Завершающую роль играет нарратив третьего уровня развертывающий рассказываемую историю как игру воль. В этом плане как активные, так и пассивные участники наррации предполагаются вменяемыми акторами (субъектами). Критериями их вменяемости являются наличие (или приписывание) ему, во-первых, некоей мотивации (воли), и, во-вторых, ответственности за происходящее. Палитра таких презентаций в человеческом, человекоподобном и неантропоморфном обличье чрезвычайно широка: от пассивных безвольных людей до волевых роботов и персонфицированных стихий. 
В докладе предлагаются две линии анализа: критерии вменяемости персонажа и типология пределов человеческого. Сведение двух линий позволяет построить матрицу вменяемости киноперсонажа, представляющую интерес не только для осмысления и квалификации кинотекстов, но и в построении кино-видео-нарративов различного применения. Особый интерес представляет т.н.бессюжетная кинонаррация.

метафикциональность; теория вымысла; кинонарратив; slow cinema; нарративные фигуры

На всем протяжении развития кинематографа граница вымышленного и фактического оставалась источником экспериментов и очагом повышенного смыслообразования. Теория вымысла, с 90-х годов занятая изучением «фикциональных указателей», уделяет особое внимание поиску границ метавымысла в нарративах различной медиальной и жанровой природы. Вопрос создания метафикциональности в кино остается одним из наименее изученных. Формально метавымысел маркируется нарративной фигурой (металепсис, редупликация, удвоение), задающей игру с нарративными уровнями. Чаще всего фигура затрагивает функцию участников мира истории, наделяя их гибридными характеристиками. Гибридный персонаж существует одновременно в нескольких диегезисах и выполняет функцию проводника между ними (писатель в «Реконструкции» К. Боэ). В то же время, опыт авторского кино показывает: метафикциональность не сводится к созданию «шкатулочного мира», выходящего из-под пера Демиурга, но выстраивает многомерное повествование со сложной онтологической природой. Одним из признаков нового взгляда на метавымысел в кинонарративе становится отсутствие фигуры, маркирующей сдвиг во вторичную реальность. Функции гибридного персонажа существенно трансформируются в slow cinema: фигура уступает место киностилистике. Так, в «Хаухе» Л. Алонсо героиня существует одновременно и в стране благоденствия XIX века, и в современной Дании; однако смещения между диегезисами не маркируются «креативной функцией» персонажа. Особую роль в создании метафикциональности вместо фигуры выполняют кинематографические средства: от тревеллинга и движения камеры до внутрикадрового монтажа. Разрушение онтологической целостности мира истории и гибридизация персонажа трансформируют событийную логику фильма, в которой статус подлинного события постоянно оспаривается. В докладе будут рассмотрены два полюса кинематографической метафикциональности и изучены стратегии создания гибридного персонажа на примере фильмов К. Боэ и Л. Алонсо.

Высшую инстанцию сознания Сократ называет разумом, и, разделив сознание на уровни, именует этот уровень надындивидуальным. Разум никак не связан с полученным извне готовым знанием. Разум черпает знание о самом себе и о мире из таких глубин самого себя, где сначала заканчивается мир, а затем и сам разум. Разум - это состояние ума без ума или как выразился бы индусский джняни состояние без эго. Русская религиозная философия будет говорить об этом состоянии сознания как о «творчестве сверхличных ценностей», а современная западная гуманитаристика, вышедшая из под влияния Фрейда и переосмыслившая в трансперсональном ключе наследие Юнга, назовет область знания, которая граничит с мистическим опытом, «вечной философией». Параллель между Божественной сферой сознания и сократовским Разумом представляется вполне оправданной, что позволяет говорить о «Божественной сфере» в контексте не только древнегреческой философии и христианства, но и ведического знания. 
Итак, высший образ всякой вещи инспирирован сферой Божественного сознания. Пропущенный через сознание автора высший образ вещи превращается в образ, ставший вещью. Таков, например, герой Ф.М. Достоевского князь Мышкин, таков созданный на экране Ю. Яковлевым его герой в экранизации «Идиота». Сфера сознания героя является третьим элементом художественной вселенной. «Работая» с художественной тканью фильма И. Пырьева «Идиот» (Настасья Филипповна)» мы изучим взаимосвязь трех сфер единого Сознания и предпримем попытку доказать актуальность такого подхода при анализе духовной проблематики киноискусства.

"Двуголосое слово" как структурообразующий принцип построения нарративов в фильмах "Дюба-Дюба" и "Окраина"

двуголосое слово; культурный код; цитата; структура произведения; синтактика; семантика; вненаходимость; завершение

В докладе анализируются фильмы А. Хвана «Дюба-Дюба» и П. Луцыка «Окраина», снятые в 1990-е годы по сценариям Петра Луцыка и Алексея Саморядова. Показывается, что одним из основных приемов построения нарративов в этих картинах является выстраивание «реальными авторами» структуры одновременного «звучания» различных не подавляющих, но и не дополняющих друг друга «голосов» Представляется, что в рассматриваемых фильмах эти автономные «голоса», или, по-другому, культурные коды – реалистический, эпический, «киномифологический», цитатный – абсолютно самодостаточны и индифферентны друг к другу. По причине такой индифферентности, выражающейся в безразличии к взаимному подчинению, а также вследствие отсутствия какой-либо предданной установки, которая бы указывала на точку зрения «более прогрессивной истины» на некий «архаичный» социокультурный «объект дистанцирования», эти сосуществующие культурные коды не образуют в итоге ни «стебательской» структуры, ни структуры постмодернистского пастиша. В то же время, подобный структурообразующий принцип «двуголосого слова» был тематизирован и в разные периоды творчества по-разному концептуализирован М.М. Бахтиным, а В.С. Библер при анализе поэзии И. Бродского высказал идею одновременного сосуществования/наложения "двух синтактических строев в одном поэтическом высказывании". Происхождение же «двуголосого слова» Бахтин в своей концепции полифонического романа Достоевского связывал с выходом автора произведения на интерсубъективный уровень его «Я», являющийся уровнем «высшей степени социальности», одновременности «своего и чужого сознания». Именно в такой логике, развивающей более ранние бахтинские идеи «вненаходимости» и «завершения», предлагается в докладе интерпретировать и структурный принцип построения нарративов в фильмах «Дюба-Дюба» и «Окраина».

В настоящее время некоторые исследователи выделяют новое состояние культуры: метамодерн. Стоит сразу отметить, что метамодерн не приходит на смену постмодерну, не отменяет его. Скорее можно утверждать следующее: метамодерн является способом существования в постмодернистском мире. В работах многих современных молодых художников можно заметить две, казалось бы противоречащие друг другу тенденции: с одной стороны сохраняется постмодернистская ирония как к себе, так и к любого рода ценностям и претензиям на всеобщность, с другой - возникает своего рода наивная искренность, которая не уничтожается иронией, но существует одновременно с ней.В этом и заключается суть основного концепта метамодерна - осцилляции, своеобразного бесконечного движения между модернизмом и постподернизмом, отстраненная, циничная ирония уничтожается искренностью и наивностью модернизма, которая, в свою очередь будет подвергнута ироничной постмодернистской оценке. Таким образом, метамодерн предлагает новый вид искренности, в корне отличной от модернистской: искренность (как и истина) оказывается заключена не в объекте отношения (к примеру ценности), а в самом отношении (т.е. аффекте)Логичным будет предположить, что в кинематографе также можно найти примеры метамодернистских работ, а значит, и постараться выделить их особенности. Данный доклад будет попыткой выделить особенности метамодернистского нарратива на примере фильма “Я, Эрл и умирающая девушка”, картин Уэса Андерсона и других фильмов.Метамодернистский нарратив в кино работает сразу в двух направлениях, для него оказываются равнозначными ориентация на историю персонажей и внутритекстовая игра с культурным контекстом. Таким образом, зритель, находящийся в пространстве метамодернизма, будет работать с нарративом фильма следующим образом: его внимание будет раздвоено на искреннее переживание судьбы персонажей и на считывание обыгрываемых в фильме клише, которые, тем не менее не будут в его глазах терять значимость от своей вторичности.

Квадрат; художественный образ; киноповествование; структура; метафора; муляж.

Квадрат в отечественном и мировом кинематографе в качестве художественного образа, сюжетообразующего приема и способа повествования актуализируется с середины XX в., что связано с распространением идей структурализма за пределами лингвистики и литературоведения. Интерес кинематографа к квадрату выявляет в нем следующие функциональные признаки. Во-первых, квадрат обладает способностью быть структурой, т.е. такой целостностью, которая сохраняет устойчивость при трансформациях и преобразованиях, что позволяет квадрату выступить в качестве способа повествования, как, например, в фильме П. Гринуэя «Реконструкция вертикальных объектов». Во-вторых, представляя собой преимущественно культурное явление, квадрат является объектом структурного анализа, обращающегося к упорядоченному природному. Эта позиция представлена в работах режиссеров, которые через квадрат противопоставляют природу и цивилизацию (П. Гринуэй, Р. Эстлунд). В-третьих, квадрат как символическая фигура с равными сторонами визуализирует идею структурализма, что человек находится во власти специальных механизмов представления, объяснения и подчинения. Так, в качестве художественного образа квадрат показывает человека в условиях утверждаемого социумом порядка, основанного на общественном договоре о равенстве, взаимопомощи и допустимых способов действия. Рассматриваемая позиция объединяет большинство фильмов, обращающихся к фигуре квадрата, среди которых отечественный кинематограф середины XX в. («Случай в квадрате 36-80»), фильмы французской «новой волны» («400 ударов», «Лифт на эшафот», «Банда аутсайдеров»), такие фильмы XX в. как «Малышка на миллион», «Гарри Поттер и философский камень», «Квадрат» и другие. Муляж порядка оспаривает способность квадрата быть метафорой равенства и соответствующих ему правил поведения.

Возможна ли водевилизация военной истории: популярные кинонарративы об Отечественной войне 1812 года в советском жанровом кино

Отечественная война 1812 года находила разнообразные способы репрезентации в памяти культуры. Наряду с монументальным воплощением войны на экране, советская кинематографическая рефлексия по поводу «грозы 12-года» выражалась в формах развлекательных жанров. Появление каждой историко-приключенческой картины имело свои особенности. Цензура, поддерживая императив сакрализации прошлого, стремилась ограничить тенденцию «водевилизации истории», что коррелирует с мыслью Лукача о податливости исторического художественного нарратива как жанра для идеологических манипуляций. «Гусарская баллада» Э. Рязанова явилась, по оценке киноведов, индикатором частичной деидеологизации кинематографа. Водевиль был погружён в военный быт, что превратило его в героическую комедию, в которую вплелась и интрига с авторством пьесы «Давным-давно». В ситуации насильственного свёртывания общественной жизни государственными институтами возникала потребность личности в экзотических мирах «массовой» культуры, что способствовало появлению в начале 1980-х гг. ряда «костюмных» кинолент. В их числе – героико-авантюрная «Эскадрон гусар летучих», украшением которой и одновременно популярным средством конструирования героического времени стали гусарские песни и романсы. Иную роль призвана была сыграть снятая в том же 1980-м г. трагикомедия «О бедном гусаре замолвите слово». Рязановские гусарские картины, помимо непременной музыкально-поэтической составляющей, роднит возвышенное ностальгическое отношение к славному военному прошлому. Направленность ленты читалась ясно, вызывая прямые ассоциации с современностью. Преломлённая и решённая в жанровом ключе, репрезентация Отечественной войны 1812 года в советском кино явилась инструментом снятой критики власти и скрытого ей сопротивления, выражая поиски способов описания современности, и в этом отношении сами кинокартины стали документами эпохи.

Патриотизм как возвращение к супрематизму: история телевидения в фильме А. Сильвестрова "Прорубь" и рассказе В. Сорокина "Белый квадрат"

Телекратия; территориализация; остранение; телевидение в кино и литературе; авангард; механическое телевидение

Сообщение посвящено двум новейшим попыткам эстетического обращения к диспозитиву современного российского телевидения. Отталкиваясь от наблюдения о связи между технологической замедленностью в развитии телевидения и его институциональной и дискурсивной государственно-национальной территориализацией (А. Абрамсон, Ж. Деррида), доклад выявляет в произведениях Сильвестрова и Сорокина ряд фигур остранения связанных с государством телевизионных семантик. Остранение, в частности, достигается импликацией реверса истории техники (понижение разрешения картинки) и индивидуальной истории (инфантилизация телезрителя) или архаизацией языка телевидения (фольклорные нарративы, ритмизация устной речи). При этом ключевой образ здесь – квадрат, возвращающий одновременно к ранней телевизионной аппаратуре (механическое телевидение) и к беспредметному искусству русского авангарда с его собственным представлением о телевидении.

кинематографическое произведение; художественное пространство; история; миф; символ; симулякр

Доклад посвящен взамоотношению кинематографа и истории, обнаружению исторической реальности в художественном пространстве фильма. Известно, что кинематограф способен превращать прошлое в зрелище, яркий аттракцион. Например, жанровые конвенции вестерна требуют, чтобы действие фильма происходило в определенных хронологических рамках. Ситуация, когда кинематограф легко симулирует историю, создавая пустые объекты, имеющие лишь поверхностное сходство с навсегда утраченными, заполняя пустоту настоящего, хорошо описана Жаном Бодрийяром. История в таких фильмах предстает в виде раскрашенного гальванизированного трупа. Значительно больший интерес преставляет ситуация, когда историческая рельность не сразу обнаруживает себя в пространстве фильма. Она появляется в форме причудливых пространственных объетов, требущих специальной интерпретации. Именно так происходит, например, в фильмах Дэвида Линча «Малхолланд Драйв» или «Внутренняя империя», которые не говорят прямо об истории, но «проговариваются» о ней, обнаруживая глубинную связь с прошлым. «Странные объекты» при этом оказываются символами, полными глубокого внутреннего напряжения.

Кино; драматургия; политика; соблазнение; механизмы; манипуляция; искушение; игра; образ; фабула; сюжет

Исследование драматургических механизмов, способствующих построению сюжетообразующих элементов кинокартин, затрагивающих политическую тематику, напрямую связано с анализом социального процесса и его воздействием на ход исторических событий. Одним из наиболее распространённых приёмов, характерных для развития драматургического действия, является мотив соблазнения. Основные механизмы соблазнения выстраиваются на манипулятивных методах воздействия одного персонажа в отношении другого. Главной мотивацией героя, на которого происходит воздействие, становится достижение заданной в рамках фабулы цели или же удовольствия, которое находится под запретом, подавляется заявленными правилами и общественными нормами. Необходимо отметить, что исследуемый процесс может обладать не только эротической коннотацией, но и подразумевать иные манипулятивные механизмы, используемые для реализации необходимых задач. Образ героя-соблазнителя представляет собой доминирующего персонажа, обладающего большей информацией и, следовательно, властью, нежели его жертва. Благодаря набору определённых качеств и характеристик, функционирующих в драматургической системе координат, персонажу-соблазнителю свойственна дуальная, демоническая природа, которая заключается в раздвоении его основных целей и поступков. В данном контексте мотив соблазнения включает в себя элемент игры, которая характеризуется наличием манипуляции, притворства со стороны соблазнителя и исполнением определённой роли, которая провоцирует амбивалентное восприятие исследуемого персонажа. Таким образом, мотив соблазнения в картинах, затрагивающих политическую тематику, объединяет в себе элементы власти и игры, которые служат для реализации драматургического потенциала. Для более детального анализа исследуемой темы следует рассмотреть картины американского и европейского кинематографа, режиссёров Б. Левинсона, М. Ритчи, П. Соррентино и др., наиболее подробно описывающие манипулятивные методы в политической сфере западных государств.

Трансформация истории в сценариях и фильмах А. Тарковского ("Зеркало", "Андрей Рублев")

Сценарии и фильмы А. Тарковского "Зеркало" и "Андрей Рублев" демонстрируют разнообразную трансформацию истории личности и общества. Киноведами отмечено, что «действие фильмов Тарковского обычно может быть датировано очень точно... Сю­жетное время, в которое укладываются те или иные события че­ловеческой и народной истории, у него всегда синхронно всему времени, которое простирается по обе стороны сюжета практи­чески безгранично...» (М. Туровская). Кино для Тарковского — прежде всего индивидуальный поток времени, запечатленный в на­блюдаемом. 
В исповедаль­ном тексте «Зеркала» нет хронологически по­следовательной модели повествования о времени и о себе. Сценаристы, А. Мишарин и А. Тарковский, стреми­лись не столько номинировать, сколько запечатлеть время: сжать его до мгновения или растянуть до вечности. В абсолютном конце сценария наблюдаемое моделируется как взгляд из на­стоящего — во время, где переплелись прошлое, настоящее и будущее. Возникновение и сценария, и фильма было связано с чудом монтажа (известно около двадцати с лишним кардинальных монтажных вариантов картины). Ее целостность и внутренняя связь возникла в результате "еще одной, последней отчаянной переста­новки" (А. Тарковский). Иной характер трансформации истории обнаруживает "Андрей Рублев" (имеются в виду и "Страсти по Андрею"), уже вследствие визуальной и научной гипотетичности личности главного героя и эпохи Древней Руси. Развертывание объемного литературного сценария А. Кончаловского и А. Тарковского (250 страниц) соответствует стреле времени — из исторического прошлого в настоящее. Возникновение дискретного фильма в новеллах произошло в результате его необходимого сокращения, когда приходилось "рубить по живому огромные куски" (А. Кончаловский).

Страдания немолодого кинока: нарративные опыты Вертова-сценариста

Дзига Вертов, в 1920 годы заявлявший о ненужности киносценария для киноков, с середины 30-х и до конца жизни был вынужден не столько снимать фильмы, сколько писать заявки и сценарии. Большая часть из них так и осталась нереализованной, но эти «тексты для кино» представляют интерес в качестве нарративных опытов Вертова-сценариста. В игровой «Сказке о великане» (1940 г.), написанной в соавторстве с М. Ильиным и Е. Сегал, создается космогонический киномиф в духе Вертова-кинока («Шестая часть», «Симфония Донбаса», «Человек с киноаппаратом»). Своеобразные фигуры эпической и миметической наррации в сочетании с визуальными и музыкальными средствами выразительности формируют пафосную экранную историю о новой формации созидателей с олицетворяющим ее Сталиным. Это настоящий Дзига Вертов, хоть и «детфильмовский». В «Маленькой Ане» (1944) Вертов создает вполне соцреалистический биографический кинонарратив о юной героине войны. Сравнение двух вариантов сценария показывает, что автор сконцентрировался на поисках наиболее адекватной структуры нарратива: его формы, стратегий и тактик повествования, возможностей управления нарративной ситуации автором. Это продуктивный опыт, из которого впоследствии выросла «Катюша» В. Лисаковича, но страдания измотанного борьбой кинока очевидны. Он капитулировал.

Жертва и насилие в контексте эволюции историко-революционного нарратива советского довоенного кинематографа

Жертва; жертвенность; революция; Сталин; террор; покушение, советский довоенный кинематограф

В статье рассматривается изменение отношения к пафосу жертвенности в художественном дискурсе советской культуры при переходе от революционно-романтических настроений 20-х к консервативным тенденциям сталинской эпохи. Эволюция роли жертвы в советском кино второй половины 30-х годов анализируется через призму ее связи с историческим контекстом и в частности с эскалацией государственного террора.
Одной из базовых категорий революционного нарратива, безусловно, является жертвенность. Революция как радикальная вариация акта творения, согласно традиционным законам мифопоэтики, нуждается в учредительной жертве, коей и становится сам революционер, своим трагическим финалом возвещающий приближение (наступление) всеобъемлющего преобразования мироустройства. Таким образом, жертвенный пафос становится едва ли не инвариантным элементом историко-революционной поэтики. Классическое историко-революционное кинонаследие 1920-х годов в большинстве случаев следует этой тенденции, а подчас и усиливает жертвенный мотив, присущий литературным претекстам "избранного жанра" советского кино. К примеру, при киноадаптации «Матери» Горького (Вс. Пудовкин, 1926) жертвенность, присущая первоисточнику, существенно усугублялась: у Горького Павел остается живым, в сценарии и фильме он гибнет от пули солдат, расстреливающих демонстрацию; у Горького мать умирает на платформе, в сценарии и фильме она гибнет во время демонстрации, растоптанная копытами солдатских лошадей. 
Однако культурная революция 30-х годов решительно и последовательно порывает с данной традицией и на смену жертве главного героя приходит универсальный сюжет покушения на его жизнь и ответного "правомочного" насилия. Эта метаморфоза жертвенной коллизии в рамках эволюции историко-революционного нарратива подробно анализируется в докладе на примере таких фильмов как "Арсенал", "Земля", "Щорс", "Чапаев", трилогия о Максиме, "Член правительства", "Ленин в 1918 году" и др.

Семантике телесности, жеста и движения в кино, включая танец как один из элементов кинонарратива, посвящена обширная литература. Тем не менее о роли танца в советском кино, о его символическом и "нарративном" потенциале написано очень немного. Без особого преувеличения можно сказать, что эта область остается пока вне пристального внимания со стороны исследователей. Предлагаемый доклад можно рассматривать как попытку хотя бы отчасти заполнить существующую лакуну. В предыдущем докладе на эту тему я попытался проследить, каким образом шло становление «эстетики кинотанца» в советском кинематографе 1920-х – 1930-х годов, как исполняемый на экране танец превращался в часть в соцреалистического канона. Теперь я сфокусируюсь на по более позднем периоде – на том, какие новые тенденции внесла в советскую киноэстетику эпоха «оттепели». С этой точки зрения в докладе будут рассмотрены как малоизвестные ныне фильмы, так и те, что вошли в «золотую коллекцию» советского киноискусства. Среди них: «Максим перепелица» А. Граника, «Чужая родня» М. Швейцера, «Весна на заречной улице» Ф. Миронера и М. Хуциева, «Илья Муромец» А. Птушко, «Карнавальная ночь» Э. Рязанова.

группировка "Ленинград"; Сергей Шнуров; клип; антропология повседневности; пастиш; мат; смех; свобода

В последние годы песни сверхпопулярной группировки "Ленинград" сопровождаются выпуском музыкальных клипов, большинство из которых – тщательно выстроенный визуальный нарратив, способный не только полностью перекодировать смысл самой песни, но и реализующий в широком диапазоне потенциал "эзопова языка". Возврат "эзопова языка" в актуальную практику, как и возврат навыков его понимания широкой аудиторией – важная примета наших дней, процесс, который еще не нашел должного осмысления. 
Бытописательский, социокультурный, антропологический пафос провокаций "Ленинграда" нередко сопровождается жесткими антисистемными высказываниями, завуалированными особой шутовской/скоморошеской нишей, которую создал и в рамках которой сверхуспешно работает фронтмен (и автор текстов) этого коллектива – Серей Шнуров. На нескольких примерах будет показано, что многие песни Шнурова, а в еще большей степени созданные на их основе клипы – это впечатляющий срез России здесь-и-сейчас, а злободневное пересмешничество, пародийность и гротеск, жаргон и стеб, брутальность и грубость, работа за гранью нормы и гламуризация анормального – все это роднит группировку Шнурова с акционизмом 100-летней давности – эпохи войн и революций.

совместное производство; кинолениниана; Финляндия; СССР; фильм "Доверие"

В 1950-х годах СССР активно поддерживал совместное с Финляндией кинопроизводство – фильм «Сампо». Финнам готовый фильм не особенно понравился, но во время работы кинокомпания «Суоми-Фильми» получила существенную поддержку в виде материала и оборудования, поэтому и другая финская фирма «Феннада» хотела начать совместную работу с советскими деятелями. В 1964 г. компания «Феннада» предложила проект совместного фильма о Ленине и его похождениях в Финляндии. Многие годы данное производство обсуждалось, писался сценарий, в конце концов, в 1974 г. работа над фильмом «Ленин в Финляндии» началась. Когда фильм был готов, оказалось, что почти никаких похождений вождя в нем нет. В фильме рассказывается, как финны стремятся к независимости и как Ленин с большевиками это разрешает. Фильм переименовали в «Доверие». В конце фильма повествование перемещается в Хельсинки 1975 года, где президент Кекконен встречает генсека Брежнева. Вместе они идут на собрание ОБСЕ, где вместе с главами США, Канады и других стран Европы подписывают договор. В докладе рассказывается о том, чего в действительности ожидали финны от проекта, как они собирались изображать Ленина на экране, почему задуманное не было реализовано и какое влияние оказала точка зрения советских деятелей.

«Аленка» Б. В. Барнета: «детский фильм» как способ критического социального высказывания в советском кино

Кинематограф оттепели; Б. Барнет; С. Антонов; Аленка, детское кино; кинематограф СССР;

Во время «оттепели» в советском кино произошло возвращение к изобретательности и разнообразию как в изобразительных средствах, так и в нарративных структурах и речевых характеристиках персонажей. В это же время кинематограф получил социальный заказ на создание так называемого «детского кинематографа»: фильмов о детях и для детей, для нового свободного поколения, не знающего давления сталинских репрессий и войны. «Детское кино» формально снимало с режиссеров часть страха и ответственности перед редакторским карандашом и давало практически неограниченные возможности в использовании «эзопова языка» в кино. Одним из ярких примеров такого иносказания стал фильм «Аленка» (1961) Б. В. Барнета — экранизации одноименной повести С. П. Антонова. Полифония голосов, лишь намеченная в повести, особенно подчеркнута автором фильма — каждая из четырех историй, рассказанных героями, оформлена в отдельную новеллу. Сквозным мотивом и повести, и фильма становится дорога — герои едут из целинного совхоза к ближайшей станции. На первый взгляд, житейские истории героев сугубо частные и комедийные, однако фильм становится острым критическим социальным высказыванием на тему политики освоения целинных земель (1954-1965) и условий жизни советского человека. Основным инструментом этой критики становится текст, произносимый героями картины. Текст, высмеивающий «официальный язык» 1930-1950-х годов. Актуальность доклада обусловлена интересом и к языковым практикам «советского человека», неизменно оказывающим влияние на его повседневную жизнь, а также исследованием тех коренных изменений, которые произошли в политике и культуре СССР во второй половине XX века.

Симуляция смысла и смысл симуляции: куда ведут нарративные тропки в клипе?

"В какие нарративные игры играет кино?" – Особенно актуален этот вопрос в отношении такого кинематографического явления как клип, который к концу XX века оформился в квазикороткометражный фильм, представляющий синтез web-дизайна и кино, и являющий собой онтологическое пограничье кинотекста. Одни из последних нарративных стратегий с размахом были представлены в клипе Linkin Park на главный саундтрек фильма «Трансформеры 3: Тёмная сторона Луны. Весь кинотекст клипа являет собой манифестацию гиперреального по всем своим признакам: пустотное никакое пространство, релятивное дискретное время, визуальные симулякры, лишённые собственного смысла, но симулирующие похожесть на образы реального кино. Более того, клип насыщен и так называемыми семо-симуляциями, т.е. знаками, которые контурно похожи на знаки древних цивилизаций Египта, Шумера, но ими не являются, т.е. за этими фигурами не стоит никакого смысла. Однако, если бы всё вышеописанное являло собой целостное содержание клипа – это произведение не имело бы смысла. В клипе возникает «третий элемент» (Эйзенштейн) оттого, что вся грандиозная визуальная симуляция, созданная в рамках гипер/искусства, коим является кино, встретилась с поэтическим текстом и музыкой. Поэзия и музыка песни «Iridescent» вступают в противоречие, почти в отрицание того, что разворачивается на экране. Само название композиции «Сошедший с радуги» отсылает к старым византийским и православным иконам на которых Христос, изображается сидящим на радуге, весь текст песни представляет собой внутренний монолог, обращающегося к Богу за помощью после разочарований, потерь, душевного опустошения. Именно музыкальная дорожка и текст являются теми элементами сущего, которые окончательно выводят нарратив клипа в область интеллектуальных фантомов, чем и рождают у зрителей ощущение свободы, присутствия высшей благой силы и истинной человеческой реальности, которую (пока?) не разрушат симулякры и симуляции смыслов.

Реэнектмент в современном искусстве: перформатив, игра, нарратив

Прием реэнектмента (переигрывания) представляет собой повторное конструирование текста с целью обнаружения новых смыслов или эстетических значений, становящихся очевидными в результате сдвига первоначальных маркеров связности нарратива в эталонном источнике. Переигрывание может строится на обнажении одного из приемов, придающих тексту эстетическое значение. 1. Одним из возможных сценариев переигрывания является его нацеленность на перформативное предъявление, где особое значение придается поведенческим и экзистенциальным паттернам художника, превращающим рассказываемую историю в предъявление следов старых травм или травестирование социальных комплексов и стигм. 2. Переигрывание может содержать попытку превращения истории, как правило авторитетной, важной или художественно значимой, в игру. Тем самым устанавливается эстетическая дистанция между ролевой моделью и разыгрываемой ролью. 3. Зачастую реэнектмент представляет собой повторную реконструкцию некой истории, чья трактовка по мнению автора является общепринято ошибочной. В этом случае переигрывание становится похожим на нарратив постправды, удерживающий как эталонное событие, так и все последующие его трактовки в конструировании рассказов о нем. В докладе прием реэнектмента показан на материале современного визуального и аудиовизуального искусства, приближающегося по форме высказывания к кинематографическому нарративу. В качестве источников используются работы Синди Шерман, Билла Виолы, Джереми Деллера, Пьера Юига, Ольги Тобрелутс, в которых истории рассказываются через переигрывание и реконструкцию, с целью вскрытия утраченных или деформированных смыслов и конструирования новых сюжетов.

цифровая эстетика; нарративные стратегии; медиа; популярная культура; видеоклипы

В докладе рассматриваются различные приёмы и процедуры изложения историй воплощаемые в феноменах цифровой эстетики. Наиболее полно эти процедуры и приёмы, иначе говоря, нарративные стратегии, реализуются в современной визуальной культуре в форме музыкальных видеоклипов. Современные видеоклипы зачастую представляют собой законченные визуальные истории, начало и конец которых сопровождается титрами как принято в кинематографе. При этом сами рассказываемые истории исполняются в форме цифровых спецэффектов выстроенных с определенной логикой и порождающих смысл истории. Мною предпринята попытка их классификации и атрибуции. 
 Стандартное использование гаджетов: 
Major Lazer - Run Up (feat. PARTYNEXTDOOR & Nicki Minaj) (Official Music Video): Клип снят на смартфон (имитация), хореография движений танцующих согласована с использованием девайса, в середине клипа экран зависает - появляется знак догрузки контента на смартфонах. 
 Постинтернет арт: 
Major Lazer – Light it Up (feat. Nyla & Fuse ODG) [Music Video Remix] by Method Studios: Цифровые эффекты воспроизведены аналоговыми способами - костюмы танцоров и их движения. 
 David Guetta - She Wolf (Falling To Pieces) ft. Sia (Official Video): визуальные эффекты разрушают связный нарратив. 
 Dirty Digital: намеренно грязные необработанные и смешанные изображения.
Skrillex and Diplo - "Where Are Ü Now" with Justin Bieber (Official Video) - переходы изображений, глитч.
David Guetta - Hey Mama (Official Video) ft Nicki Minaj, Bebe Rexha & Afrojack: Глитч изображения и постапокалиптика. 
 Katy Perry - Chained To The Rhythm (Official) ft. Skip Marley: Три версии клипа. Глитч арт.

VR-кино; энактивность; кинонарратив; драматический конфликт; уровни наррации

Отличительной чертой VR-кино, как и нейрокино, является энактивность. В основе энактивного подхода лежит представление о том, что восприятие есть чувственно направленное действие; поток наррации осуществляется не только в процессе осознанного восприятия вербально-визуальных рядов фильма, но и в результате бессознательной психофизиологической вовлеченности зрителя в происходящее на экране. 
Принципы наррации в VR-кино во многом отличаются от построения нарратива в кинематографе классического периода. Создатели VR-фильмов активно осваивают новые технологии с тем, чтобы интегрировать зрителя в кинореальность и, если не стереть, то проблематизировать грань между иллюзией и реальностью. В результате, VR-кинематограф меняет привычные формы представления героя на экране, построение драматического конфликта и сами принципы кинонаррации. Так, в VR-фильме «Ego Cure» (С. Элишка) зритель оказывается на разных уровнях восприятия вовлеченным как в конфликт между хореографом, продюсером и танцорами, так и в борьбу, происходящую в сознании главной героини – хореографа. Внутренняя борьба героини представлена в VR и 360°, при этом драматическое развитие действия связано с переходами от компьютерной графики к стереоскопическим изображениям, от обычного цифрового кино к 360° и сопровождается сложным рисунком звукового оформления. 
Подобный мультимодальный нарратив требует прогнозирования реакции зрителя. Однако энактивный кинематограф не только манипулирует эмоциями, но и дает возможность адаптировать произведение искусства в соответствии с ожиданиями и желаниями зрителя. В докладе предпринимается попытка сформулировать принципы наррации в VR-фильме и обозначить основные тенденции в развитии VR-кино.

Визуализация травматического опыта и концепт «темной экологии» Тимоти Мортона: травма как постгуманистическая экосистема

визуализация травмы; интеллектуальная индустрия травмы; тактильное и гаптическое; нарративный фетишизм; темная экология; постгуманистическая экосистема

В докладе речь пойдет о визуализации непроработанного травматического опыта, связанного с катастрофическими моментами в мировой истории после 1945 года. На примере хронологически разнородного кинематографического материала – от «Ночи и туман» Алена Рене до «Взгляда тишины» Джошуа Оппенхаймера прослеживается, каким образом выстраивается интеллектуальная и визуальная «индустрия травмы». Визуальный материал в докладе интерпретируется с точки зрения теории травмы, артикулированной в психоаналитическом дискурсе, проговоренной в ключевых трудах Кэти Карут и Доминика ла Капра с этико-политической точки зрения, а в историко-культурном аспекте, с учетом практик коммеморации и работы публичных компенсаторных механизмов, разобранной в книгах Алейды Ассман и Александра Эткинда. Говоря о базовых характеристиках визуализации травмы в кинематографическом процессе, следует отметить следующее: травма представляет собой нечто не физическое и не вещественное, но тактильно (или гаптически в терминологии Томаса Эльзессера) ощутимое и осязаемое. Визуализацию травмы можно сопоставить с изображением неизобразимого и артикуляцией неартикулируемого. Травма не обладает конкретным местоположением в пространственно-временном континууме. Tравма визуализируется подобно темному и непрозрачному материальному объекту, ужасающему и отталкивающему, аморфному и герметичному. Материальность травматического опыта неуклонно нарастает по мере удаления во времени от конкретной даты самого травматического события. Подобная материалистическая модель травмы, по мнению Эрика Сантнера, освобождена от «нарративного фетишизма», не включена в устойчивые нарративные конструкции. Основные положения теории травмы в докладе соединяются с инновационным концептом «темной экологии» Тимоти Мортона. Таким образом, травма приравнивается к постгуманистической экосистеме, где фактор человеческого присутствия подменяется различными постчеловеческими феноменами и алгоритмическими процессами.

Игра в классику: нарративные стратегии в сериале «Аббатство Даунтон»

Нарративные стратегии; кинотекст; современный телесериал; классический роман; английская литература; аллюзии

Сериал «Аббатство Даунтон» (2011-2016) по сценарию Дж.Феллоуза, несмотря на внешнюю принадлежность к жанру семейной и исторической саги с элементами драмы, представляет собой особый тип кинонарратива, основанный на игре со зрителем. В сериале тщательно выстроены привязки к историческим событиям, точно обозначающим время и место действия и подчеркивающие реальность действующих лиц и мотивирующие их поступки. Вместе с тем, ключевые эпизоды сериала представляют собой прямые или завуалированные отсылки к произведениям классической английской, американской и русской литературы. Это впрямую связано и с повышенным вниманием, которое сценарист уделил собственно тексту сериала, речи персонажей, подчеркнуто литературной, насыщенной цитатами. Распознавая литературные отсылки, зритель получает дополнительную информацию о персонажах и вступает в игру с создателями фильма, что и являлось одной из авторских интенций. Тесное переплетение исторических и литературных отсылок в ткани сериала порождает двойственную природу изображаемого мира и персонажей: они подчеркнуто реалистичны и в то же время ведут свою родословную от персонажей классической литературы

Не только Холмс: функция рассказчика в телеэпопеях о Шерлоке Холмсе и докторе Ватсоне

Артур Конан Дойл; Шерлок Холмс; доктор Ватсон; телесериалы; сценарная драматургия; отечественное киноискусство.

В данном тексте предполагается затронуть вопрос о кино- и телеинтерпретациях давно ставших классическими текстов сэра Артура Конан Дойла о Шерлоке Холмсе. Как известно, впервые Шерлок Холмс был представлен читателям в романе "Этюд в багровых тонах". Это произошло в 1887 году, и с тех пор детектив с Бейкер-стрит постоянно преумножал популярность: в начале - с помощью своего непосредственного создателя - Конан Дойла, а затем в процесс включились театральные, кино- и телевизионные деятели. Объектом нашего непосредственного внимания станут наиболее известные "Холмсы": Василий Ливанов (сериал отечественного режиссера Игоря Масленникова, снимавшийся с 1979 по 1986 гг.) и Бенедикт Камбербэтч (британский сериал "Шерлок", первые серии которого появились в 2010 году). Определенным соблазном для докладчика в данной ситуации является анализ актерской игры, передающей характер героя, и работа всей съемочной группы, поскольку ее прямая цель - этого героя воссоздать (пересоздать) и всячески поддерживать его имидж. Много лет спустя после первой публикации романа Конан Дойла, когда уже существовали экранные "Холмсы", была сделана удачная попытка вернуть рассказчику - Ватсону - законное место рядом с главным героем: ведь читатели (и зрители) видят Холмса в основном через призму впечатлений его друга и коллеги. Оригинальная идея сделать доктора полноправным участником приключенческого цикла принадлежала сценаристам Ю. Дунскому и В. Фриду, чье значение в создании сериала Масленникова до сих пор не оценено в полной степени. Сценаристы М. Гэтисс и С. Моффат также сыграли ключевую роль в появлении ставшего культовым сериала "Шерлок". Абсолютно ясно, что без "людей, умеющих рассказывать истории", мир никогда бы не узнал об одном из своих главных героев. Насколько разнилось представление о Холмсе у столь разных рассказчиков и что их объединяло? Ответ на этот вопрос составляет основную цель доклада.

Взаимодействие кинематографической вселенной режиссера и литературного первоисточника на примере «Жизни богемы» А. Каурисмяки

кино; литература; Каурисмяки; Мюрже; Жизнь богемы; экранизации; нуар

Финский режиссер А. Каурисмяки известен как создатель картин, отличающихся специфическим стилем. Схожие типажи персонажей, достаточно стабильный актерский состав, постоянный оператор, повторяющиеся элементы – все это работает на создание уникальной кинематографической вселенной, которую некоторые успели даже назвать Акилэнд или Каурисмякилэнд. 
Нередко в основу сценария режиссер брал всемирно известные литературные произведения («Преступление и наказание» Ф. М. Достоевского или «Гамлет» У. Шекспира). Получавшиеся фильмы сложно назвать лишь экранизациями. На наш взгляд, такие картины не только принадлежат к киновселенной Каурисмяки, но и, сохраняя след первоисточника, нагляднее раскрывают инструментарий работы финского режиссера и те приемы, благодаря которым в каждом новом произведении ему раз за разом удается пересобирать свой мир.
Цель данного доклада – проследить, как литературный первоисточник и «экранизация» взаимно влияют друг на друга на примере картины Каурисмяки «Жизнь богемы» (1992).
В ходе работы были сделаны следующие выводы:
- Работая над текстами первоисточников, Каурисмяки зачастую тщательно следует оригиналу в незначительных деталях, при этом нередко отступая от общего хода сюжета;
- Пространство, в котором обитают персонажи фильма, одновременно содержит черты и Франции А. Мюрже, и Финляндии Каурисмяки, в результате являясь специфическим синтезом этих измерений;
- Для создания излюбленного эффекта «ретро» и потерянного во времени места Каурисмяки прибегает к намеренным анахронизмам, смешивая актуальные приметы времени с устаревшими элементами, а также использует стилистику нуара.
- Экранизация – не помеха для использования режиссером фирменных повторяющихся мотивов и элементов, а также демонстрации своих политических взглядов.

Движение к сакральному в сюжете фильма: от Сергея Герасимова до Алексея Балабанова

телесность; сакральное; профанное; Сергей Герасимов; Алексей Балабанов

Формирование новой мифологии и нового пантеона в фильмах С. Герасимова «Молодая гвардия», Л. Шепитько «Восхождение» происходит за счет нарратива, где часть информации открыта и предъявлена, а часть закодирована, оставлена для раскрытия через новозаветную символику и новозаветные сюжетные перипетии: тайная вечеря, предательство Христа Иудой, осознание необходимости жертвы, распятие, оплакивание жертвы или пьета, и др. Повествование идет на двух уровнях: первый – линейное повествование, традиционное движение истории через ряд перипетий к кульминации; второй - движение героя по пути сакрализации через трансформацию его телесности, пластического слияния с одним или несколькими узнаваемыми сакральными символами. Мифологизация героев сопровождаются трансформацией пространства, которое также преображается из обыденного в символическое. Процесс киномифологизации в том числе трансформирует жанровые особенности повествования, способ существования персонажей, и рпедлагает такой редкий феномен как автосакрализация, что происходит в фильме А. Балабанова «Я тоже хочу».

Современное кино; сериал; сторителлинг; шаманский сторителлинг; сценарий; актуальные социальные проблемы в кино

Когда мы говорим о кинотексте, мы говорим, в первую очередь, о той истории, которая рассказана, и всегда лишь во вторую о том, какими средствами она рассказана и что лежит «за» этой историей. Люди, сочиняющие сюжеты и пишущие истории, которые затем рассказываются, практически всегда остаются за кадром. И тем не менее, именно их истории волнуют, привлекают и провоцируют. Потому что история, чтобы состояться, должна быть рассказана.
Но современный кинематограф сильно отличается от кино, каким оно было еще несколько десятилетий тому назад. Ушли в прошлое сценарии типа "save the cat", иначе строятся хорроры и триллеры, до неузнаваемости изменились сериалы. Кино стало нарративным и психологичным, что требует от сценаристов совсем иного подхода. Современные школы сценарного мастерства говорят и пишут о «сценарном шаманизме», утверждая, что профессия писателя сценариев, профессия рассказчика историй требует особых приемов, чтобы строить историю, реально затрагивающую большую аудиторию, удерживающую ее внимание и плавно подводящую ее к катарсису. Современное кино, стоящее на позиции «сериализируй это», строит длинные нарративы, состоящие из многих эпизодов. Причем задачей сериальных фильмов, как в новых форматах он-лайн кинотеатров, так и полнометражных фильмов, обрастающих сиквелами и приквелами, оказываются задачи не развлекательные, а, скорее, психотерапевтические. Кинотекст современного фильма открывает уязвимость героев и ставит своей задачей помочь зрителям принять их собственную уязвимость. Поэтому сторителлеры все больше затрагивают «больные» и «острые» вопросы, такие как толерантность, насилие, одиночество, детский суицид и травля и другие. В докладе мы рассмотрим принципы «шаманского сторителлинга» на примере современного сериального кино.

Модели взаимодействия реплик и ремарок сценария для создания аудио- и видеоряда кинотекста

кинотекст, межсемиотический перевод, денотативность, коннотативность, поликодовость

С момента создания братьями Люмьер «движущейся картинки» киноиндустрия оказывала и продолжает оказывать на общество мощное влияние. В связи с этим закономерен интерес ученых, в частности, лингвистов к фильму как сравнительно молодому типу текста, изучение которого может способствовать постижению языковой реальности. Исследуемый сценарий является инструментом актуализации кинотекста, который в свою очередь рождает образный и эмоциональный отклик реципиентов. Образы, живущие в нашем сознании в «одежде слов», подвергаются своеобразной расшифровке в сценарии. Таким образом, сценарий является неким знаконосителем, который замещает систему образов и чувств, при дескрипции вербальных и невербальных кодов фильма. Изучение способов описания аудио- и видеоряда в сценарии и рассмотрение на их основе моделей взаимодействия реплик и ремарок позволяет раскрыть особенности сценария как промежуточного текста, который обеспечивает межсемиотический перевод монокодового вербального текста в поликодовый вербально-невербальный. Для достижения поставленных задач в ходе исследования выявлены основные способы дескрипции аудио- и видеоряда фильма в сценарии. Один из них формируется при участии реплик и ремарок и подразделяется на визуально-речевой и авизуальной-речевой. Другой образуется ремарками и подразделяется на визуально-звуковой неречевой, нулевой, авизуально-звуковой неречевой, визуальный. Выделенные способы могут функционировать самостоятельно или в различных комбинациях друг с другом. Также в работе предлагается классификация моделей взаимодействия структурных единиц сценария, разработанная на основе теории денотативности и коннотативности французского исследователя Р. Барта.

Генерал Марков против нигилистов, цензоров и академиков: из истории русского театра 1860-х гг.

история театра; институты литературы; цензура; литературные премии; Академия наук; нигилизм

Доклад посвящен истории появления на сцене пьесы М.А. Маркова "Племянник и дядя", также известной под названием "Прогрессист-самозванец". Эта сатирическая комедия, посвященная актуальной для 1860-х гг. теме "нигилизма", примечательна не столько своими литературными или сценическими качествами, сколько исключительно долгой и сложной историей постановки, в ходе которой было создано 3 редакции этого произведения, 9 отзывов на него различных официальных инстанций, а также одна из полемических заметок А. И. Герцена. Анализируя разные варианты комедии Маркова и реакции на эти варианты цензоров, членов Театрально-литературного комитета и академиков, распределявших литературные премии за лучшую пьесу, автор доклада показывает многообразие в России 1860-х гг. различных институтов, занимавшихся оценкой и одобрением (или запрещением) драматических произведений. Один и тот же автор, в зависимости от того, в качестве представителя какой организации он выступал, использовал совершенно различные подходы к описанию и оценке драматического произведения. В случае комедии Маркова будут сопоставлены отзывы И.А. Гончарова как приглашенного Академией наук эксперта и как цензора. Множественность критериев, с одной стороны, создавала для драматургов возможности апеллировать к нескольким инстанциям, рассчитывая на поддержку одной из них в тот момент, когда другая не поддержала писателя. С другой стороны, она способствовала существованию множества разных институционально закрепленных точек зрения на драматическое произведения.

советский театр; забытые пьесы 1920-1930-х гг.; В. Шкваркин; А. Афиногенов; В. Киршон

В докладе поднимается вопрос о забытых российских пьесах 1920-1930- х годов, которые рассматриваются нами как исторический источник. Фабула драмы представляет собой содержательный слепок с эпохи, отразившейся в проблематике, ключевых темах и поступках героев. Особую важность приобретают новые герои и их роль в сюжете пьесы. Отдельной темой служат образы «народа» и «истории». В докладе мы сосредоточимся на именах исторических персонажей и окружающим их (актуальном) контексте. Наконец, мы коснемся проблемы историко-реального комментария как метода (и источника) создания современного видения отечественной истории литературы.
Гудкова В.В. Рождение советских сюжетов. Типология отечественной драмы 1920-х - начала 1930-х годов. М., 2008.
Забытые пьесы 1920-1930-х годов / Сост. В.В. Гудкова. М., 2014.

Введенский; театральность; интермедиальность; иератизм; житийная икона; вертеп; лубок

А. Введенского в мире интересуют три вещи: время, бог и смерть. В «Елке у Ивановых» эти абстрактные категории получают театральное, т.е. зрелищное, воплощение. Театральность, соприкасаясь с иными формами зрелищности, реализуется в пьесе через визуальные коды житийной иконы, вертепа и лубка. Введенский использует средства выразительности, исключающие психологическую трактовку образов. Четвертую стену он превращает в плоскость, на поверхности которой разыгрывается подлинная трагедия. При этом время (историческое, календарное, время суток, время человеческой жизни и т.п.) активно вытесняется пространством и преодолевается остановкой действия через смерть как единственно значимое событие в мире, где бога больше нет. Ремарки выстаиваются Введенским как изображения, требующие активного зрительного восприятия. Те из них, что открывают картины, уподобляются житийным иконам с обрамляющими центральное изображение клеймами. Благодаря этому движения и жесты персонажей наделяются значениями скульптурности, статуарности, иератизма, свойственными древнему изобразительному искусству и живописи. Однако сакральное в том абсурдном мире, который описывает Введенский, бесконтрольно смешивается с профанным. Иератизм открывающих картины ремарок напоминает не только иконопись, но и ранний русский лубок, а появляющийся внутри прозаической ремарки раешный стих усиливает это сходство. Визуальные коды лубка и вертепа ведут к эффекту огрубления и порчи традиционной культуры, выродившейся в пузыревых, островых, пестровых и няньку-убийцу Шметтерлинг. Таким образом, свойственные древней живописи, иконописи, лубку, вертепу формы выразительности выступают в пьесе Введенского в качестве интермедиальных кодов, определяющих ее специфическую театральность.

«Самцы и самки»: семейные конфликты в советской драматургии 1920-х гг.

советская драматургия 1920-х гг.; новая семейная политика; В. Ардов; В. Киршон; С. Третьяков; деревенский театр; водевиль

Советская драматургия 1920-х гг. запечатлела пеструю картину семейных отношений, которая сложилась в результате смены бытового уклада, отказа от церковного брака и проведения политики равенства полов. Основными темами пьес этого периода становятся брак и свободные отношения («Фабричная любовь» Н. Григорович, «Ржавчина» В. Киршона), новая обрядность («Октябрины» В. Ардова), расторжение брака и взимание алиментов («Алименты» В. Ардова, «Самцы и самки» И. Ланина, В. Милинской), рождение ребенка («Хочу ребенка» С. Третьякова) и аборты («Аборт» В. Дубковой).
Пьесы, центральными конфликтами в которых являются вопросы пола и брака, неравнозначны по жанру (водевили, комедии, драмы) и по художественному уровню (от экспериментального текста Третьякова до драм для деревенского театра). Однако общей является тенденция к неприятию новой парадигмы семейных отношений. Таким образом, данные тексты 1920-х гг. предвосхитили возврат к традиционным ценностям середины 1930-х гг. (так называемое «Великое отступление» в терминологии Н.С. Тимашева).

История одной советской пьесы на американской сцене в годы Второй мировой войны: «Победа» И. Вершинина и М. Рудермана (1943)

американский театр; Бродвей; советская драматургия; пьеса «Победа» И. Вершинина и М. Рудермана

В годы Второй мировой войны - для поддержания боевого и патриотического духа армии, воюющей за океаном, а также гражданского населения - театр США стал обращаться к «военной» драматургии страны-союзницы по антигитлеровской коалиции – СССР: «Русские люди» К. М. Симонова (1942/43), «Машенька» А. Н. Афиногенова (под названием «Профессор, послушайте!», 1943/44) и «Нашествие» Л. М. Леонова (1944). Среди современной отечественной драматургии, увидевшей свет американской рампы в военные годы, стала и пьеса И. Вершинина и М. Рудермана «Победа» (1943). На Бродвее спектакль по этому произведению шел под названием «Контратака». Характерной чертой американской постановки была определенная наивность и плакатность в изображении воюющей России. Создатели спектакля, с одной стороны, плохо знали советскую жизнь и выдавали желаемое за действительное. С другой – американские авторы постановки руководствовались целью пропагандировать антифашистскую борьбу и поддерживать союзника. Поскольку политическая конъюнктура требовала положительного и «чистого» образа страны-союзницы, а также оптимистического взгляда на перспективы войны с гитлеровской коалицией, то постановка грешила благодушием, мелодраматизмом и схематичностью, граничившей с откровенной примитивностью.

Колхозно-совхозные театры; актеры; репертуар; советская драматургия; условия жизни; дотации; спектакли; доходы от сборов

К истории повседневной жизни провинциальных актеров, на мой взгляд, пока еще нет широкого интереса у отечественных исследователей. Например, практически, вне интереса исследователей остается деятельность колхозно-совхозных театров, работавших в СССР в 1930-1950 гг. Колхозно-совхозные театры - советские профессиональные театры, обслуживающие колхозы и совхозы. Широкое развитие колхозно-совхозных театров началось с 1934 г. в соответствии с постановлением Наркомпроса РСФСР от 15 марта 1934 г. «О развертывании сети колхозно-совхозных театров». Сеть этих театров увеличилась с 23 в 1934 г. до 277 в 1939 г. [Театральная энциклопедия 1964, с. 133]. Труппы театров формировались из профессиональных актеров, наиболее одаренных участников художественной самодеятельности, выпускников театральных учебных заведений. В Вологодской области функционировали межрайонные колхозно-совхозные театры, деятельность которых распространялась на несколько территориально близких районов. Тяжелые условия быта, постоянные переезды (они проводили в поездках 10 месяцев в году), неудобные помещения для спектаклей, а то и вообще спектакли под открытым небом. Часто приходилось ездить на лошадях, тракторных телегах, а то и пешком, преодолевая значительные расстояния, да еще будучи нагруженными костюмами и реквизитом. Мною предпринята попытка реконструировать повседневную жизнь актеров на основании архивных данных и публикаций в провинциальной периодической печати. Первая волна закрытия этих театров была в 1941 г. с началом Великой отечественной войны, вторая волна - 1948 г., когда у театров были отменены дотации и в стране закрылось около 300 театров. Несмотря на все трудности существования, колхозно-совхозные театры внесли свой вклад в приобщении к театру нового зрителя.
Театральная энциклопедия. Т. 3 / Марков П. А. (ред.). Москва: Советская энциклопедия, 1964.

Медиатехнологии в спектаклях Новой сцены Александринского театра: к вопросу о семантической функции технологий

медиатехнологии; современный театр; Александринский театр; Новая сцена Александринского театра

В докладе анализируются спектакли из репертуара Театрально-культурного комплекса "Александринский" (Новая сцена Александринского театра) за период с 2013 по 2017 гг., созданные с применением различных медиатехнологий - аудио- и видеоконтента и т.д., и их семантическая роль в каждом из спектаклей. 
 Новая сцена Александринского театра задумывалась как пространство для сценического эксперимента, где технические возможности позволяют реализовать самые новаторские замыслы: интернет-театр в церемонии открытия сцены "ТЦ «Достоевский»", science art в медиаспектакле "Нейроинтегрум", генеративная графика в перформансе-инсталляции "Экспонат.Пробуждение", двумерная анимация в детском спектакле "День рождения сказки", 3D театр в спектакле "Сегодня. 2016-...". Где художественная граница между демонстрацией оснащения театрально-культурного комплекса и работой технологии на содержание сценического произведения? Анализ спектаклей и применяемых в них медиатехнологий позволит определить семантические функции использования захвата движения, виртуальной реальности и др. на театральной сцене.

Апология жертвоприношения: «ветхозаветная» история в пьесе братьев Пресняковых «Перед потопом»

Пресняковы; «новая драма»; интертекстуальность; жертвоприношение; отцеубийство.

В создаваемой авторами «новой драмы» художественной реальности основной формой взаимодействия между персонажами и фактически единственно возможным способом самоутверждения и самовыражения личности является агрессия. Закономерно, что тема насилия, разрушения, деструкции становится одной из ключевых в произведениях многих современных драматургов и режиссеров, которые стремятся воссоздать особую модель мира, где человек оказывается жертвой. Подобные представления находят отражение и в творчестве братьев Пресняковых. Неслучайно такую популярность получила их пьеса «Изображая жертву». 
В особом ракурсе тема жертвы и жертвоприношения представлена в пьесе Пресняковых «Перед потопом» (2008), впервые поставленной в 2010 г. на сцене Московского драматического театра имени К. С. Станиславского. В отличие от других произведений драматургов, пьеса имеет четкую структуру и разделена на семь действий, причем все они сориентированы на финал, на основное событие, заявленное в заглавии. 
Мотив жертвоприношения появляется в двух ключевых эпизодах пьесы. И в обоих случаях исполнение кровавого ритуала должно, казалось бы, существенным образом повлиять на судьбу всех персонажей – предотвратить катастрофические изменения в их жизни. Причем, согласно логике героев, убийство необходимо совершить тому, кто ближе всех жертве, кто больше всех ее любит. В пятом действии животные хотят принести в жертву слабого, беззащитного волчонка, чтобы предотвратить закрытие своего зоопарка. А в финале пьесы убийство совершает сын главного героя Йона (имя, недвусмысленно отсылающее к ветхозаветным историям Ноя и Ионы), которому было поручено собрать животных на «ковчеге», чтобы после «потопа» начать новую жизнь. Однако отцеубийство не помогает предотвратить предначертанное: избранником оказывается совсем другой персонаж – и идея вечного обновления жизни получает свою реализацию.

Российские классики в краковских театрах в 2000-2017гг. Антон Чехов, Николай Гоголь, Фёдор Достоевский.

театр; литература; Краков; Россия; Польша; А.П. Чехов; Н.В. Гоголь; Ф.М. Достоевский

Перенос художественного творения – из одной культуры в другую (Россия – Польша) и из одного литературного рода в иной (эпос – драма) – связано с потерей определенных частей содержания произведения в переводе. Во-первых, перенося художественное произведение из одной культуры во вторую, режиссер вынужден отказаться от некоторых его элементов для того, чтобы зритель мог понять общий литературный контекст. Во-вторых, содержание добавленных режиссером элементов обусловило возможность выразить чужую культуру на сцене краковских театров. Целью выступления является представление современных театральных адаптаций русских классиков (А.П. Чехова, Н.В. Гоголя и Ф.М. Достоевского) в Кракове в 2000–2017 гг.

Сценическое искусство как способ установления равновесия между человеческой моралью и человеческой агрессией

Рубеж XIX-XX вв. в России ознаменовался расцветом всех сфер искусства и науки, в том числе в театральной области. Одним из реформаторов русского сценического искусства был Н.Н. Евреинов. Исключительной ценностью его эстетической теории была попытка экстраполировать открытия театрального искусства в жизнь, таким образом, теория Евреинова касается вопросов бихевиоризма, человеческой адаптации в социальной среде, изучения способов преодоления опасных для общества качеств, например, животной жестокости. Эти же вопросы волновали представителей немецкой и австрийской философской мысли Ф.Г. Юнгера (Jünger) и К. Лоренца (Lorenz). Труд Лоренца «Так называемое зло» совпадает с открытиями Евреинова в представлении о том, что чувство агрессии и раздражения ─ естественные реакции и проявления психики живого существа даже в те минуты, когда не имеется внешнего раздражителя. Инстинкт театральности, по мнению русского драматурга, позволит человеку контролировать подобные эмоции и преодолевать их с помощью законов сценического искусства. Вывод книги Юнгера «Игры. Ключ к их значению» ─ жизнь может быть естественной и полноценной только в том случае, если она игра, в том числе драматургическая. Попытка проанализировать сходства и различия в подходах к игровой культуре представителей разных стран, отстающих друг от друга во времени, представляет огромный интерес для исследователей философского содержания концепта игровой культуры.

сюжет линейный, нелинейный; кино-пространство; герой-медиатор; структура; фабула, Аристотель; драматургия точек зрения; драматургия движущихся картин; Эпштейн, Леонгард, Лотман, Хитрук, Нехорошев

Комплексная драматургическая модель была сформулирована шесть лет назад на материале российской кукольной анимации. Речь шла о традиционном, начиная с первых картин В. Старевича, российском кукольном кино, которое на тот момент почти исчезло, и об анимационной драматургии, которая еще толком не началась. Соответственно пришлось брать во внимание более общие теоретические положения, которые можно применить к анимации (в частности, кукольной). В ходе исследования ряда моделей начала ХХ в. стало понятно, что в теории нелинейной драматургии речь идет не о новом, а скорее о хорошо забытом старом. В книге «Видимый мир» М. Ямпольского описана драматургия движущихся картин К. Леонгарда, хорошо применимая к видеоклипам и к анимации. Кроме двух статей в РГБ, ссылок на эту теорию не нашлось. Немногим более известна драматургия точек зрения Ж. Эпштейна. Забвение многоуровневой драматургической модели произошло несмотря на незабвенное имя ее автора Ф. Хитрука. Подобная история связана с пространственной моделью Ю. Лотмана. Нелинейные драматургические модели, из которых складывалась единая комплексная модель, оказались почти так же забыты, как и вид кино, на материале которого она была исследована. 
Кукольный фильм сочетает в себе черты театра и анимации, линейные и нелинейные драматургические принципы. Его характерной особенностью (с первых картин) является анимационный синтез, свойственный современному кино вообще. Благодаря синтетической природе кукольного кино, его драматургия дает уникальные возможности для комплексного подхода к созданию модели. 
Этот подход был применен в четырехмерном пространстве кукольного фильма. Модель четырехмерного пространства была разработана в исследованиях Б. Раушенбаха, на его основе строилась комплексная модель, где линейные и нелинейные драматургические принципы были разнесены по разным координатам. 
Оказалось, что комплексная модель применима также для других видов кино и дает общую методологию построения драматургии.

Драматический автор; читатель; зритель; драматическое пространство; «ремарочный субъект»; пространственная точка зрения.

Когда драма выходит за рамки канонических форм и подобно роману осваивает территорию незавершенного настоящего, важна демонстрация существенной причастности автора процессу становления мира. Новый драматический автор должен «войти» в драматический мир, приблизиться к герою, дистанцироваться от него и т.п. О подвижности авторской позиции говорит препозитивная ремарка. Благодаря словам так называемого «ремарочного субъекта» разворачивается панорама драматического пространства, которую мы видим как последовательно рисуемое полотно. К отдельным деталям «ремарочный субъект» может присматриваться особенно пристально, некоторые не замечать. При этом драматическая панорама перестает быть застывшим полотном. По отношению к нему автор и его герой относительно свободны. Они ему сущностно причастны, но могут быть и отстранены от него. Любое движение в рамках драматической панорамы привлекает внимание наблюдающего к точке движения и говорения, т.е. к начинающемуся или уже разворачивающемуся событию. Но следить за этим событием, как показывают автор посредством «ремарочного субъекта» и героев, можно не отождествляясь с действующим лицом. Достаточно быть соглядатаем, приближающимся к происходящему или отстраняющимся от него. Динамика пространственного движения позволяет драматургу оформить свою позицию видения и оценки происходящего и завершить мир драмы. При этом театральному зрителю не доступны возможности читателя. И только камера как фокус представления драматической картины и ее освоения решает проблему «вхождения в драматический мир», смены ракурсов его видения, существования в нем и выхода за его пределы. Следовательно, драматический текст задолго до рождения кинематографа открывает возможности нового освоения движущихся картин.

Образ пуританина в английской драме 1620-1630-х гг. ( Ричард Брум «Прополка Ковент-гардена»)

пуританизм; английская драма; комедия; угроза обществу; сатира; психологизм; Бен Джонсон; Ричард Брум

Доклад посвящен интерпретации образа пуританина в английской драме первой половины ХVII в. Материалом для рассмотрения темы выбрана комедия «Прополка Ковент-Гардена» (1632-1633) Ричарда Брума (Brome), одного из самых ярких комедиографов того времени. Пуританизм неразрывно связал свое имя с историей английской драмы ХVII в., особенно в ее сценическом воплощении. Борьба между пуританами и драматургами нашла свое отражение не только в памфлетах того времени, но и в драматических произведениях, прежде всего в комедиях. Отталкиваясь от образа проповедника-пуританина Ребби Бизи в комедии Б. Джонсона (Jonson) «Варфоломеевская ярмарка» (1614) в контексте правления Якова I, в докладе акцент делается на анализе образа пуританина в комедии 30-х гг. ХVII в. С приходом к власти Карла I деятельность пуритан приобретает всеобъемлющий характер, что отражается на трактовке образа пуританина в драме. В пьесе «Прополка Ковент-Гардена» Брума дается не только внешне узнаваемый портрет пуританского фанатика Габриэля, но и появляется осознание исходящей от пуритан угрозы обществу. Пытаясь постичь природу пуританизма, драматург привносит определенный психологизм в образ пуританина, рассматривая приверженность пуританизму как тяжелое психическое заболевание, имеющее свои первопричины - в случае с Габриэлем драматург возлагает всю ответственность за его состояние на тиранию отца в семье. В пьесе явно прослеживается параллель между тираническим правлением отца в рамках семьи и абсолютистским правлением Карла I в масштабах страны.

Драматургия Хенрика Ибсена на петербургской сцене начала XXI века

Одиннадцать постановок по пьесам Ибсена (Ibsen) – число немалое для петербургской сцены последних семнадцати сезонов. Причем не только для петербургской. Драматург, конкурирующий с Чеховым за второе после Шекспира место по степени востребованности современным мировым театром, на протяжении нескольких десятилетий не может стать вполне «своим» для наших отечественных актеров и режиссеров. Обращаясь к ибсеновским драмам, сегодняшняя сцена редуцирует их содержание, не добираясь до его глубинных пластов, и если современный российский театр пытается время от времени установить контакты с драматургией Ибсена, то либо совсем не достигает цели, либо эти контакты возникают на периферии ибсеновской проблематики. Петербургские постановки последних пятнадцати сезонов это правило только подтверждают.
Центральная у Ибсена проблема экзистенциального выбора, как правило, ускользает от внимания постановщиков. Одни превращают драматургию Ибсена в материал для игры с театральной формой, принимающей вид изящной ироничной стилизации («Кукольный дом» Михаила Бычкова), другие транспонируют трагедию в тональность мелодрамы («Привидения» в постановках Олега Дмитриева и Алексея Утеганова, спектакль Григория Дитятковского «Парочка подержанных идеалов» по «Росмерсхольму»), третьи используют ибсеновскую пьесу для иллюстрации полюбившегося им незамысловатого тезиса («Гедда Габлер» Камы Гинкаса, «Враг народа» Льва Додина). Набирает все большую силу превалирующая тенденция: великий норвежец, предупреждавший об опасности уничтожения личностного начала и его растворения в безликой массе, на наших глазах превращается в жертву общества потребления с его массовой культурой.

Диалог двух мастеров. Превращение поэмы «Мёд» Тонино Гуэрры в драматический спектакль Ю. Любимова

Спектакль «Мёд» был поставлен в Театре на Таганке в 2010 г. к девяностолетию Т. Гуэрры. Ю.П. Любимов был его режиссером, постановщиком и сценографом. Он же преобразовал сложный, многоплановый поэтический текст в драматическое произведение. Поэму «Мёд», написанную в 1981 г, Гуэрра считал своим центральным произведением. История, рассказанная в тридцати восьми песнях и послесловии — автобиографична. Она повествует о попытке лирического героя скрыться от страхов современного городского жителя в деревенском мире детства и юности, где он был счастлив. Возвращение дает лишь недолгое умиротворение от близости к природе, от встречи с братом и нахлынувшими воспоминаниями, от простого крестьянского быта и труда, веками поддерживавших жизнь патриархального мира. Этот мир обречен на исчезновение, итальянская деревня теряет своих обитателей. Умирают и главный герой, и его брат. Поэма насыщена культурными, историческими, литературными аллюзиями. Линейное повествование усложнено экскурсами в прошлое, переплетениями судеб персонажей. Говоря о постановке «Мёда», Любимов подчеркивал:«форма спектакля очень сложная — никто же не знает, как играть поэму в театре». Ему было важно передать силу и свет, которые несет личность Гуэрры, сохранить национальный колорит и дух поэмы. Анализ текста инсценировки и архивных видеоматериалов показывают, что текст поэмы был сокращен в целом и в отдельных песнях, некоторые песни поменяли свою последовательность. Структурирование дало возможность сразу познакомить зрителя со всеми героями и их судьбами, выделить религиозный пласт поэмы. В центре драматического повествования оказались моления и обращения человека к Богу. Но спектакль стал и продолжением того критического осмысления истории России, которое Любимов предлагал зрителю каждой своей постановкой. «Мёд» превратился в своеобразный диалог двух великих мастеров о трагических катаклизмах в судьбах поколений обеих стран, переживших распад традиционных укладов жизни, диктатуры и войны ХХ в.

В докладе рассматриваются три интерпретации оперы английского композитора XVII в. Генри Перселла (Purcell) «Дидона и Эней»: постановка Эдварда Гордона Крэга (Craig) 1900 г. в Англии, американского хореографа Марка Морриса (Morris) 1989 г. в Бельгии, а также немецкого режиссера Саши Вальц (Waltz) в Германии в 2005 г. В начале ХХ в. Крэг полностью пересмотрел концепцию сценического пространства и заложил в постановку такое количество новых идей, что они продолжали реализовываться на протяжении ХХ и даже ХХI в., в том числе в упомянутых постановках. Сюжет из четвертой книги поэмы «Энеида» древнеримского поэта Вергилия и музыка Перселла оказывается востребованными современным театром, о чем и пойдет речь в докладе.

Венгерский театр насилия (на примере творчества Корнеля Мундруцо)

К. Мундруцо; венгерский театр; современный театр; насилие; гиперреализм

На протяжении всего своего творчества Корнель Мундруцо нередко использовал литературу как источник театрального вдохновения. Однако его самые скандальные спектакли имели свой источник в русской литературе – «Лед» В. Сорокина и «Трудно быть Богом» по мотивам романа братьев Стругацких. Эти два спектакля – два разных дистопических взгляда на современного человека, на его желания, страхи, страдания. Спектакли Мундруцо представляют собой сочетание актуальных, остросоциальных тем и столь же ужасающей театральной формы. Многие называют театр Мундруцо «восточно-европейским хардкорным реализмом» (Eastern European hardcore reality theatre). «Трудно быть Богом» и «Лед» - это зрелища, которые являются лучшим примером его пугающей натуралистической и жестокой эстетики. И он использует этот хардкорный театр, чтобы рассказать историю человека, со всей его физиологией и наготой. Герои Мундруцо - общечеловеческий символ цивилизации. Спектакли Мундруцо - столкновение документа с социологическим исследованием и театральной фантастикой. Это не просто спектакль о проблеме современного общества. В гораздо большей степени это картины о человеческой ответственности, о пределах нашей единичной ответственности за мир, в котором мы живем, за зло, которое в нем преобладает. Режиссер бросает своих персонажей в страшный мир повседневной гиперреальности Восточной Европы, где они являются игрушкой для других – с ужасающими результатами. Методы Мундруцо позволяют ему разрушать пространство между зрителем и актером – у него границы практически не существуют, благодаря чему его спектакли (как и фильмы) сильно воздействуют на зрителя, пробуждая к крайним эмоциям через псевдодокументальный грязный натурализм, через грубую правду. Шокирующие насилие спектаклей Мундруцо заставляет нас задаться вопросами: почему мы закрываем глаза на самую жестокую угрозу правам и целостности других, слабых и обездоленных? Почему мы думаем, что кто-то другой позаботиться о счастье и безопасности нашей цивилизаций?

Авторский «диктат»: список действующих лиц, экспозиция, мизансцены и ремарки в пьесах Ионеско

Прочитав третий акт своей пьесы «Носорог» в 1958 г., Э. Ионеско (Ionesco) сказал присутствующим: «Пьеса написана для того, чтобы быть поставленной на сцене, а не для чтения. Будь моя воля, я бы не пришел». Автор воспринимал печатный вариант своих произведений как способ общения с режиссером, публика же должна была видеть только происходящее на сцене. Тот же подход выбирали практически все исследователи творчества Ионеско, рассматривая либо философскую (и – в советское время – идеологическую) составляющую его драматургии, либо потенциальное и реальное сценическое воплощение. При этом практически не предпринималось попыток анализировать пьесы как литературные тексты, хотя это направление дает дополнительное поле для интерпретаций, поскольку можно включать в контекст то, что ускользает от зрителя: ремарки, список действующих лиц, авторское описание сцен и экспозицию. Именно перечисленные элементы, на наш взгляд, отвечают за появление в пьесах «третьего смысла». В данном докладе хотелось бы наметить некоторые отправные точки для возможного дальнейшего исследования, ведь анализ этой части текста дает один из ключей к пониманию отношения Ионеско к абсурдной реальности и принципам ее воссоздания в драматургических произведениях его авторства.

Современная египетская пьеса: на примере произведения Мустафы Махмуда «Человек и тень»

литература; драматургия; арабский язык; египетский диалект; пьеса

Мустафа Махмуд (Mustafa Mahmoud) — известный египетский писатель-фантаст, драматург и философ. Свои первые рассказы Махмуд начал публиковать в начале 1950-х гг. сначала в периодике, а позже отдельными сборниками. По признанию Махмуда, наибольшее влияние на его литературное творчество оказали произведения Н.В. Гоголя, Ф.М. Достоевского, А.П. Чехова, Л.Н. Толстого, а также «Записки провинциального следователя» Тауфика аль-Хакима (Tawfīq al-Ḥakīm). Пьеса «Человек и тень» одно из философских произведений Махмуда, затрагивающее острые вопросы принципов и морали. Структурно пьеса состоит из двух действий. Главный герой произведения — судья Рахми, который на протяжении долгих лет выносил жестокие приговоры подсудимым, вдруг сам оказывается на их месте. На это раз обвинителем выступает его жена Каусар, а судьей — его собственная совесть. Люди, когда-то приговоренные к смерти по решению Рахми, приходят на этот суд в качестве свидетелей, рассказывая, как они оказались на скамье подсудимых. И Рахми, прежде уверенный в правильности собственных решений и поступков, вдруг понимает, насколько он был жесток по отношению к этим людям и к своей семье.Помимо центральной темы, автор пьесы обращается и к другим вопросам. Так, главный герой, мучимый угрызениями совести, задается вопросом, существует ли Бог и что ждет человека после смерти. Можно сказать, что все герои пьесы обладают ярко выраженными характерами, и это в некотором смысле лишает их естественности. Однако пьеса «Человек и тень» является скорее символом, а не зарисовкой из жизни. На русский язык переведено несколько произведений Махмуда – это роман «Паук», новелла «Карьера доктора Фануса» (название в оригинале «Кто богатеет»), рассказы Махмуда «Обездоленные» и «Нежность», а также пьеса «Человек и тень».

Переводы немецких духовных песнопений на русский язык (по материалам сборника "Новую песнь мы возносим...", 2017)

Немецкие духовные песнопения, Мартин Лютер, лютеранские гимны, перевод немецких духовных песен

Уже в первых христианских общинах исполнялись духовные песнопения, но постепенно стало происходить отделение мирян от клира в церковной обрядности, в том числе и в исполнении песен хором. месса отравлялась на латинском языке, а суть священнодействия и слова, звучавшие со стороны церковного хора, понимались далеко не всей паствой. 
 Изменения в этой сфере религиозной жизни тесно связаны с именем Мартина Лютера, реформированием церкви, в том числе - с созданием немецких духовных песен, которые могли бы исполняться всей общиной. Результатом этой деятельности Лютера и его соратников стало издание нескольких сборников песен, общее количество которых постоянно увеличивалось, от первых 8 до последующих 32, 36 и более в сборниках 1524-1529 гг.
 В лютеранской среде за пределами Германии духовные песни исполнялись изначально на немецком языке, в том числе и в России. Однако, в силу ряда общественно-политических обстоятельств и последовательной борьбы с использованием немецкого языка в кругу семьи и в общественных местах постепенно возникла необходимость в переводе данных песен на русский язык, так как выросло новое поколение российских немцев, плохо или совсем не владеющих немецким. С этой целью в 1995 году был подготовлен "Русско-немецкий сборник духовных песен", в который было включено в целом 106 духовных песен. Часть из них вошла и в новый, недавно изданный сборник "Новую песнь мы возносим...", изданный к юбилею Реформации.
 В докладе предполагается рассмотреть несколько переводов различных авторов из последнего сборника, сравнить их с немецким оригиналом, выявить особенности перевода важных для лютеранства понятий на русский язык, сравнить некоторые из представленных в сборнике переводов с другими, не вошедшими в него, и выявить некоторые возможности наиболее адекватной интерпретации немецких лютеранских песнопений на русском языке.

"Целую твое лошадиное личико...": В.А.Моцарт в переписке с сестрой и матерью

Эпистолярные тексты, немецкое частное письмо, В.А.Моцарт, Наннерль, Мария Анна Моцарт, игра слов

Многие черты эпистолярного стиля В.А.Моцарта - графостилистическое своеобразие, нарративность и любовь к шуткам – Вольфганг Амадей перенял от своего отца, известного музыканта и педагога Леопольда Моцарта, переписка с которым составляет основную часть сохранившегося эпистолярного наследия (1769-1775, 1777-1779, 1780-1781). Однако в частной переписке композитора встречаются тексты, которые позволяют сделать предположение, что некоторые особенности в эпистолярном стиле Вольфганга Амадея появились вследствие довольно сильного влияния матери композитора, Марии Анны Моцарт, которое постепенно стало проявляться в приписках Моцарта к основным текстам писем. Зарождение и развитие различных типов игры слов в письмах Моцарта, а также варианты перевода подобных языковых явлений предполагается рассмотреть на малоизученном материале переписки композитора с сестрой Наннерль (годы переписки 1769-1778) и матерью (1769-1773, 1777, 1778).

Music in the Castle of Heaven сэра Дж. Э. Гардинера: бестселлер о музыке Баха и его перевод на немецкий язык

музыка И. С. Баха, сэр Дж. Э. Гардинер, Рихард Барт, Йенс Бергер, Music in the Castle of Heaven / BACH. Musik für die Himmelsburg, критический анализ перевода

Книга знаменитого дирижера, специалиста в области исполнения старинной музыки сэра Дж. Э. Гардинера «Музыка в небесном замке: портрет Иоганна Себастьяна Баха» вышла в свет в 2013 году и вызвала большой интерес как у специалистов, так и у любителей классической музыки. Импульсом к написанию этого объемного труда стало «Музыкальное странствие с кантатами Баха» — турне по 13 странам, осуществленное маэстро в 2000 году в связи с 250-летием со дня смерти великого композитора. Автору удалось осуществить впечатляющий синтез современных научных представлений о жизни и творчестве Баха и вместе с тем изложить собственное (и при этом довольно субъективное) понимание музыки композитора, в центре которого находится категория «музыкальной драмы» (music-drama, Musikdrama). Значение книги Гардинера в истории восприятия баховской музыки уже сегодня можно сопоставить с той ролью, которую сыграла в свое время монография А. Швейцера.
Перевод книги на немецкий язык был опубликован в 2016 году; он осуществлен Р. Бартом под научной редакцией Й. Бергера. Издание представляет самостоятельную научную ценность: в нем «возвращена» оригинальная немецкая музыкальная (а также иная) терминология XVIII века; многочисленные цитаты документов жизни и творчества Баха также даны в оригинале, причем в ряде случаев цитаты расширены, что позволяет точнее понять смысл приводимых фрагментов. Исправлен ряд фактических неточностей, допущенных Гардинером при написании монографии (не исключено, что текст на английском языке отчасти «наговаривался» автором); при этом отдельные погрешности остались незамеченными. В то же время, многие пассажи при переводе были упрощены и «приглажены» в смысловом отношении, что связано с богатством идиоматики, сложностью синтаксиса и обилием аллюзий в оригинале книги.
Английская и немецкая версия «Музыки в небесном замке» дополняют друг друга и в равной мере заслуживают внимания читателя; их сравнение дает обильную пищу для размышлений переводчику книги на русский язык.

Термин «фуга»  в письмах И. С. Баха, Дж. Б. Мартини, Дж. Б. Паули

В письмах И. С. Баха (J. S. Bach), Дж. Б. Мартини (G. B. Martini), Дж. Б. Па­ули (J. B. Pauli) речь идёт о «прусской фуге» (exemplar der Preußischen Fuge), а также о «фуге прусского короля» (la fuga del Ré di Prussia), хотя а) прусской фуги как разновидности не существует (в отличие, например, от известного вида — венской басовой фуги); б) фуга, о которой идёт речь, сочинена не королём Пруссии Фридрихом II, а Бахом. В словарях музыкальных терминов и музыкальных энциклопедиях обычно упоминаются два толкования термина «фуга», указывающие на две музыкальные формы: 1) фугу в обычном её понима­нии и 2) канон. Вместе с тем, в музыкантском сообществе живое употребление терми­на, отражённое в источниках баховского времени (и близкого к нему), включало в себя, кроме двух упомянутых значений, ещё одно понимание фуги — как темы, или как темы фуги. В одном из словарей музыкальной терминологии 2012 года учтены особенно­сти использования термина в некоторых трактатах. Даны ссылки на трак­таты А. Берарди (A. Berardi) и И. Г. Вальтера (J. G. Walther). На самом же деле круг авторов был более широким. Достаточно сослаться хотя бы ещё на трактаты С. Черрето (S. Cerreto), А. Бертали (A. Bertali), И. Бэра (J. Beer), Дж. М. Бонончини (G. M. Bononcini). Приводимые в сообщении данные позволяют ещё раз убедиться в том, что корректная трактовка того или иного музыкального термина невозможна на основе лишь терминологических словарей, но нужно учитывать их ис­пользование в соответствующих трактатах, руководствах и других докумен­тальных источниках. В письмах Баха, Мартини и Паули сказанное позволяет трактовать названные выше термины как «фугу на тему прусского короля».

Орнаментика, французское барокко, Куперен, Д'Англебер, Фуке, Марпург.

Изучение принципов исполнения украшений в музыке Франсуа Куперена, согласно его расшифровкам к исполнению, содержащихся в таблице с украшениями «Explicationdes Agrémens, et des Signes», приложенной к «Первому сборнику пьес для клавесина» (1713), и в его трактате «L’Art de toucher le Clavecin» (1716 и второе издание 1717), по настоящее время представляет определенные трудности. Эти трудности в значительной степени возрастают в тех случаях, когда Куперен сам нигде не предлагает способ исполнения одного из составных украшений, которое, начиная с 1713 года, часто встречается в его музыке, а именно трель, совмещенная с группетто. С новой гипотезой, касающейся способа исполнительской расшифровки данного украшения, расходящейся с общепринятым способом, установленным еще в начале ХХ века, выступил Марк Кролль в статье «L’Ornement mystérieux» (определение, заимствованное Кроллем у Поля Брюно), опубликованной в авторитетном британском журнале «Early Music» (№ 2 за 2017 г.). Согласно приведенным автором аргументам, исполнение этого украшения следует начинать с группетто и заканчивать трелью. В установленной общепринятой трактовке данного украшения, рекомендуемой многими музыкантами начиная с первых десятилетий ХХ столетия (например, А. Долмеч, П. Брюно, А. Жофруа-Дешом, Р. Донингтон, Фр. Нойманн, К. Жильбер, Ж. Сент-Арроман и др.), напротив, предлагается вначале играть трель (чаще короткую), а заканчивать группетто. В докладе, на основе исторических документов последней четверти XVII - конца XVIII в., предпринимается попытка доказать ошибочность новой концепции Кролля.

О специфике музыковедческих текстов в «Критических письмах о музыкальном искусстве»

«Критические письма»; Ф. В. Марпург; фуга; музыковедческий текст, фуга BWV 855.

Еженедельник «Критические письма о музыкальном искусстве...» («Kritische Briefe über die Tonkunst...»), выходивший в период с 1759 по 1764 гг., является издательским проектом Фридриха Вильгельма Марпурга (1718–1795, Friedrich Wilchelm Marpurg) — одного из крупнейших музыкальных деятелей Берлина третьей четверти XVIII века. В контексте прочей деятельности Марпурга эти выпуски продолжают линию критики и публицистики других его трудов — «Критического музыканта со Шпрее» (1749­­–1750, Der critische Musicus an der Spree) и «Историко-критических материалов к изучению музыки» (1754–1762, затем — 1778, Historisch-kritische Beyträge zur Aufnahme der Musik).
Жанр образующих основу каждого выпуска писем диктует специфику высказывания, использование особых приемов изложения, полемически усложненных, формирующих активное коммуникативное пространство, в которое вовлекаются адресанты, авторы обсуждаемых сочинений и теоретических трудов, известные музыканты, литераторы, наконец, читатели.
С точки зрения содержания «Критические письма» обращаются к темам и проблемам, которым посвящены и другие труды Марпурга — его многочисленные трактаты. Среди таких тем значительную ценность имеет теория фуги. Здесь Марпург является одним из авторитетнейших знатоков фуги в целом и фуг И. С. Баха в частности. Определяя их как искусные образцы, эталонные для своего времени, он многократно и в связи с различными проблемами и темами обращается к этим сочинениям.
Сравнение текстов анализа фуги e-moll, BWV 855, I тома «Хорошо темперированного клавира» (Die wohltemperierte Klavier) И.С. Баха в двух разных по жанру источниках — «Критические письма» и «Трактат о фуге» (Abhandlung von der Fuge), — призвано выявить специфические особенности стиля изложения и высказывания писем в отличие от трактата. Кроме того, такое сравнение актуализирует проблему авторства писем и приближает нас к ее решению.

«Критические письма о музыкальном искусстве» : адресаты и адресанты

Критические письма о музыкальном искусстве; Ф. В. Марпург; музыкальная критика; Берлин

В Берлине с 23 июня 1759 по 17 сентября 1763 г. под редакцией немецкого музыканта-теоретика Ф. В. Марпурга (1718–1795, Marpurg) выходит еженедельник «Критические письма о музыкальном искусстве» («Kritische Briefe über die Tonkunst»). Каждое письмо обычно содержит одну статью, иногда с продолжением на протяжении нескольких выпусков. В основном они посвящены разнообразным музыкально-теоретическим проблемам, в т. ч. теории фуги, метра и ритма, темперации, речитативу и отражению поэтического слова в музыке. Также на страницах писем представлены обзоры теоретических трудов, критическое освещение разнообразных нотных и научных изданий, биографические очерки, переводы фрагментов трактатов. Часть текстов публикуются под псевдонимами, другая подписана музыкантами, писателями и философами этой эпохи, образуя широкий круг имён. Особый интерес вызывают адресаты, поскольку среди них обнаруживаются знаменитые лица — представители разных областей художественной деятельности: Л. Моцарт (1719–1787, Mozart), Г. Э. Лессинг (1729–1781, Lessing), К. Г. Краузе (1717–1770, Krause) и др. Среди адресантов и адресатов можно выделить несколько групп: придворные музыканты капеллы Фридриха Прусского, известные деятели берлинской музыкальной жизни (включая самого Марпурга), церковные и придворные музыканты немецких княжеств и различных городов, представители Берлинской песенной школы и персоны, деятельность которых могла найти широкий отклик общественности — читателей этих писем. Доклад посвящен обобщению этих сведений, представлению комментированного именного указателя, уточняющего Регистр издания XVIII в.

К истории конкурсов Санкт-Петербургского общества камерной музыки (из переписки Э. Ф. Направника и Е. К. Альбрехта)

Санкт-Петербургское общество камерной музыки; Е. К. Альбрехт; Э. Ф. Направник; конкурсы камерной музыки; переписка.

Среди обществ, сыгравших одну из ведущих ролей в развитии русской камерной музыки последней трети XIX века, наряду с Русским музыкальным обществом, в Петербурге выделяется Общество камерной музыки. Действовавшее в период с 1872 по 1917 гг., Общество проводило ежегодные концертные собрания, лекции о музыкальном искусстве. В состав Общества входили ведущие музыканты Петербурга, среди них Л. С. Ауэр и А. В. Вержбилович. Инициатором создания и первым председателем Общества являлся скрипач и инспектор императорских театров Е. К. Альбрехт. Письма Альбрехта — важнейшие документы, благодаря которым мы можем получить сведения о жизни Общества, так как многие собрания Общества были закрытыми и не получали отражения в прессе того времени. В этой связи выделяется одно из писем Альбрехта, хранящееся в Российском институте истории искусств, написанное Э. Ф. Направнику 25 августа 1891 года. Этот документ является свидетельством открытия одной из ведущих линий деятельности Общества — ежегодного проведения конкурсов на создание лучших сочинений камерно—инструментальных жанров. Привлекая к участию ведущих музыкантов России, конкурсы Санкт—Петербургского общества камерной музыки явились важным этапом в развитии камерно—инструментального искусства.

Проблема изучения документальных источников в рамках музыкальной науки видится достаточно актуальной. Благодаря обращению к документам становится возможным исследование творческого архива композитора и понимание его творческого процесса. Оно приобретает особое значение в случае обращения к фигуре композитора замкнутого, скупого на высказывания, склонного к интроверсии. Такой представляется личность А. К. Лядова, тщательно защищавшего личную жизнь от любых вмешательств. 
Несомненный интерес вызывают неопубликованные мемуарные материалы. К их числу можно отнести, в частности, посвященные Лядову документы Музея истории г. Боровичи и Боровичского края, принадлежавшие перу геолога М. Е. Маркова (1897–1974?). Марков не только лично знал Лядова в детские годы, но и тесно общался с семьей композитора уже после его смерти. В Боровичах сохранился ряд работ Маркова о Лядове, написанных в 1960-е гг. В их числе рукописная книга «О композиторе А. К. Лядове и местах его жизни в окрестностях Боровичей». Работы Маркова имеют краеведческую направленность и повествуют о трех утраченных ныне местах близ Боровичей, в которых проживал в летние месяцы Лядов с начала 1870-х по 1914 гг.: усадьбы Пестрецово, Скрыплёва Горушка и Полыновка. Материалы содержат сведения о творческом процессе композитора, а также дают представление о круге общения Лядова.

Двенадцать писем из переписки П. И. Чайковского и С. И. Танеева 1880‒1881 гг.: о некоторых особенностях творческого мышления Танеева

Одной из важнейших смысловых доминант эпистолярного диалога С.И.Танеева и П.И.Чайковского в рассматриваемых письмах является обсуждение путей развития национальной русской музыки. Танеев, опираясь на взгляды В.Ф.Одоевского и Г.А.Лароша, выдвигает гипотезу, согласно которой необходимо приложить контрапунктические методы работы, выработанные эпохой строгого письма к исконно русскому мелодическому материалу ― церковным напевам и народным песням. Активно осмысливая процесс органичного роста самобытного музыкального «дерева», ученик-Танеев не только постулирует весьма непростые общие положения, связанные множеством условий (модель сложной контрапозиции), но и обсуждает с учителем и другом конкретные методы и этапы эмпирической проверки гипотезы. Диалог представляет собой незамкнутое и нелинейное пространство, в котором моменты появления идеи, перехода к способам ее воплощения и первым результатам эксперимента не ограничены обозначенными рамками эпистолярного общения ― ни хронологическими, ни формальными. Внутри же этих рамок названные объекты обсуждения располагаются как элементы непоследовательного ряда. Кроме того, в ходе переписки, носящей полемичный характер, условия исходной аксиоматичной предпосылки не просто обсуждаются, но подвергаются критике, уточняются, модифицируются, меняются, смещаясь на новый уровень рассмотрения.

Неопубликованные материалы переписки  П. И. Чайковского и Н. А. Римского-Корсакова

Переписка выдающихся композиторов России П. И. Чайковского и Н. А. Римского—Корсакова была впервые опубликована в относительно полном объеме в 1945 году («Советская музыка». Третий сборник статей. М.—Л.: Музгиз). Позднее она была издана в рамках собрания сочинений каждого из композиторов, подготовку материалов к публикации и комментарий в каждом случае осуществляли известные ученые—текстологи. Однако первое издание переписки готовилось в 1930—е годы А. Н. Римским-Корсаковым —сыном композитора, его биографом, выдающимся музыковедом и философом, умершим в 1940 году. В материалах ученого в его фонде в Российском институте истории искусств (Санкт—Петербург) сохранились документы, свидетельствующие о значительности проделанной им подготовительной работы. А. Н. Римский—Корсаков изучал материалы многих архивов и коллекций, неоднократно работал в Доме—музее П. И. Чайковского в Клину, широко использовал семейные документы, готовил научные комментарии к письмам, частично публикуя их в издаваемом тогда его основном труде «Н. А. Римский–Корсаков. Жизнь и творчество», вып. III, V. Но работа по подготовке публикации переписки двух композиторов осталась во многом в форме черновиков, и издание 1945 года использовало лишь небольшую часть подготовленных материалов

Асафьев и Оссовский вместе работали в Ленинградской консерватории и в Российском институте истории искусств в общей сложности около 20 лет. Письма Асафьева помогают понять, как формировались основные концепты петербургской музыковедческой школы, обозначить круг его научных и музыкальных интересов в 1920-е гг., а также трудности, с которыми ему пришлось столкнуться, начиная с эпохи Великого перелома.Особый интерес представляют письма, написанные во время европейской командировки осенью 1928 г., освещающие его контакты с европейскими музыковедами Гвидо Адлеком, Куртом Заксом, Георгом Шюнеманом.Из писем военного времени можно вывести точную датировку всех литературных произведений Асафьева, написанных во время блокады, включая утраченные. Письма хранятся в архиве РИИИ, опубликованы мною в книге "Из истории искусствознания". Вып. 1. СПб., 2017

«Вам возвращая Ваш портрет…» Личность и творчество Р. М. Глиэра в мемуарах и эпистолярии его учеников

Глиэр, Фролов, Халатов, Юрасовский, эпистолярий, дневники, мемуары

Круг учеников Р. М. Глиэра, несмотря на относительно небольшое число подписанных лично им как руководителем дипломных композиторских работ, охватывает весьма значительное число музыкантов — студентов Киевской и Московской консерваторий, а также тех, кто занимался частным образом, на дому. Отношения между педагогом и его подопечными никогда не были особенно близки, однако, связи, личные и профессиональные, в дальнейшем сохранялись и крепли. Архив Глиэра сохранил несколько крупных эпистолярных подборок 1900-х — 1950-х годов. Письма А. А. Карцева, Б. М. Лятошинского, М. П. Фролова и некоторых других приходили с большей или меньшей регулярностью на протяжении десятков лет, в них затрагивались самые разные, подчас весьма острые политические и творческие темы. Чаще всего упомянутые документы «монофоничны»: редкие и скупые ответы Глиэра (если таковые существовали), почти не сохранились, характеристика адресата остается для современного читателя «косвенной», что не делает ее менее яркой. Издания этих материалов, осуществленные в последнее десятилетие, заставляют по-новому взглянуть на образ крупнейшего мастера русской музыки и в то же время видного представителя советского «официоза», каковым предстает Глиэр, если ориентироваться, к примеру, только на двухтомное собрание статей и воспоминаний, вышедшего в 1965–1967 годах. Представление о «нехрестоматийном Глиэре» широко дополняется дневниковыми записками А. А. Шеншина и А. И. Юрасовского, а также мемуарами С. А. Халатова (все они также писали своему профессору письма). Разноголосие и некоторая противоречивость, естественно присущие этим разным по типу документам, ставят при публикационной работе с ними ряд проблем: от чисто литературных и редакторских до более принципиальных, затрагивающих сферы исследовательской объективности и общечеловеческой этики.

«Мастер и Маргарита» М. Булгакова; роман-пассион; музыкальная интерпретация; балет; мюзикл

Роман М.А. Булгакова «Мастер и Маргарита» занимает особое место в пространстве современной русской культуры. Став в 70-е годы ХХ в. культовым романом и породив обширную исследовательскую литературу, он остается предметом обсуждений, споров, интерпретаций и по сей день. По Б.М. Гаспарову, «Мастер и Маргарита» – роман-пассион. «Страсти», пассионы – это музыкально-драматургическое действо в лютеранской церкви, основанное на евангельском тексте о страданиях и смерти Христа, вершиной немецких ораториальных страстей считаются «Страсти по Иоанну» и «Страсти по Матфею» И.С. Баха. На основе романа «Мастер и Маргарита» современные режиссеры музыкального театра, композиторы, хореографы создают свои произведения, вводя в пространство культуры новые идеи, темы и образы. Музыкальная интерпретация художественного текста состоит в его перекодировании на язык музыки и предполагает наличие соавторов, визуализацию сюжета и образов, использование изобразительно-выразительных возможностей пространственно-временных видов искусства. При постановке музыкального спектакля требуется создание промежуточного текста, либретто. В качестве примеров музыкального прочтения романа М. Булгакова предлагается рассмотреть балет-фантасмагорию Давида Авдыша «Мастер и Маргарита» (2003, Пермь) и мюзикл «Мастер и Маргарита» (2014), который создан итальянским дирижером и пианистом Фабио Мастранджело и идет в петербургском Мюзик-холле. Сценические интерпретации рассчитаны на современного зрителя, включенного в интерактивное шоу. В качестве механизма формирования культурных смыслов в балете и мюзикле можно выделить опору на зрелищность, а также обусловленные режиссерским замыслом выбор и использование музыкального сопровождения.

Шопен, Делакруа, музыкальность живописи, романтизм, композиция картины

Цель доклада — рассмотреть аспекты соприкосновения Э. Делакруа с личностью и искусством Ф. Шопена, принимая во внимание творчество обоих мастеров и их текстовое наследие (их письма; Дневники Делакруа, его Мысли об искусстве, наброски для Словаря изящных искусств). 1. Шопен в работах Делакруа: облик и стилистика. Шопен в виде Данте — символ искусства как такового (рисунок карандашом, 1849; «Плафон Гомера» в парижском Люксембургском дворце); образ его идеализирован, велика роль четких линий. Портрет композитора (1838) — его канонический образ и эмблема романтического искусства Делакруа (главное средство выразительности — экспрессивный мазок). 2. Воздействие идей Шопена на концепцию Делакруа о «музыке картины» [Estay Stange, p. 32]. А) Логика композиции. Шопен полагал высшим выражением логики фугу; для Делакруа конструктивные соответствия линий, цветов, светлых и затененных областей — это «гармония и ее комбинации в применении к единой мелодии» — сюжету картины [Delacroix, p. 661-662]. Б) Имманентное развитие материала. Делакруа изобретает аналог музыкального развития — метод постепенной детализации первоначального наброска согласно выбору естественных вариантов развития исходной цветовой диспозиции и направления мазков. В) Внутренняя динамичность структурных единиц композиции. Делакруа развивает мысль Шопена о рождении аккорда из контрапунктирующих мелодий: брать аккорды, игнорируя закономерности мелодического движения (Берлиоз), антихудожественно, как и «раскрашивать» контурные формы без учета взаимодействия цветовых масс и колористических «рифм» (Энгр) [Delacroix, p. 439].
— Delacroix E. Journal. Tome I. Paris: José Corti, 2009. 1214 p. 
— Estay Stange V. La musicalité dans les arts: une configuration transversale du sensible // Littérature. 2011. № 3 (163). P. 32-50.

Нарративные стратегии в американском фантастическом кино 1950-х годов: электронные музыкальные инструменты

американскиое фантастическое кино, траутониум, волны Мартено, терменвокс, Rocketship X-M, The Day the Earth Stood Still, Forbidden Planet

Ранние электронные инструменты (терменвокс, траутониум, волны Мартено) стали в фантастическом американском кино уникальным средством для осуществления нарративных стратегий, так как прежние средства не работали, когда речь шла о непривычном для человека пространстве и ситуации (космос, инопланетяне). Уникальный, легко узнаваемый, тревожный тембр этих ранних музыкальных инструментов, сильно отличающийся от привычного звучания оркестровых инструментов, и который в свое время был мало востребован и затем предан забвению, стал неотъемлемой частью звучания фантастических фильмов. «Неживой», без гармоник, равномерный тембр, создающийся электронными колебаниями и который не имел ярких ассоциаций, олицетворял новую тему в искусстве – машины и управление ими. На материале воспоминаний Алфреда Хичкока и Бернарда Хермана и на примере трех фильмов (Rocketship X-M, The Day the Earth Stood Still, Forbidden Planet) подробно рассматривается роль электронных инструментов в музыкальном сопровождении, структуре эффектов и саундтреке при создании общей фантастической и психологической атмосферы фильма.

Функционирование союза «если не…» градационной семантики в аспекте РКИ

Русский язык как иностранный; синтаксис; семантика; градационные союзы; субъективная оценка.

Рассмотрение функционирования этого союза актуально с точки зрения преподавания русского языка как иностранного: 1)во избежание смешения градационного союза с «если не…» с условным значением; 2) для понимания смысла художественных текстов и текстов современных СМИ; 3) данный союз достаточно активно участвует в процессе фразеологизации: как устойчивые воспринимаются выражения если не более (больше); если не менее (меньше); надолго, если не навсегда; один из…, если не самый…; многие, если не все и др. 
«Если не…» является элементом сочинительной конструкции, связывающим два компонента, относящихся к общему элементу. Компоненты градационного ряда могут быть однородными членами предложения, предикативными единицами в составе сложного предложения или самостоятельными предложениями. 
С точки зрения практики преподавания русского языка как иностранного нужно обратить внимание на следующие моменты: 1. Употребление союза «если не…» связано с ситуацией колебания, затруднения при оценке степени проявления чего-либо, характеризующего предметы, явления, ситуации и т.п. Этот союз передает субъективную оценку излагаемого говорящим. 2. Языковые средства создают градационный ряд по степени нарастания или спада выражаемого признака. Структура высказывания и выбор языковых средств зависит от того, что говорящий считает более значимым. Обозначение более важного и соответствующего реальности, с точки зрения говорящего, ставится всегда после союза «если не…». 3. Место «если не…» закреплено, он выступает как рема предложения, выполняя смыслоразличительную функцию в предложении.

Идеографическое представление русских устойчивых сравнений, характеризующих предметы, в учебном словаре для иностранцев

Устойчивое сравнение, идеографическая классификация, учебный словарь, макроструктура словаря

Под устойчивыми сравнениями (УС) понимаются фразеологические единицы, построенные по трехчастной компаративной модели: субъект сравнения – основание сравнения + союз (как, будто, словно) – эталон сравнения. УС русского языка хорошо представлены в специальных словарях, построенных по алфавиту эталона сравнения, но в настоящее время существует только один тематический словарь УС Л.А. Лебедевой. В научной литературе детально исследованы УС, характеризующие человека, однако «мир вещей», вербализуемый УС, практически не являлся объектом изучения. В докладе рассматривается идеографическая классификация УС, характеризующих окружающие человека предметы, определяются параметры, важные для русской лингвокультуры. Из существующих словарей УС русского языка было отобрано 771 УС, исключая диалектные и устаревшие. Было выделено 12 основных групп УС, разделяющихся, в свою очередь, на подгруппы: 1. Цветообозначения: черный как уголь, красный как кумач и др. 2. Вес: легкий как зефир, тяжелый как чугун и др. 3. Размер: маленький как булавочная головка, огромный как диван-кровать, расти как снежный ком и др. 4. Количество: как деревьев в лесу, как воды в решете и др. 5. Форма, очертания: круглый как жернов и др. 6. Фактура: гладкий как мрамор, жесткий как наждак, чистый как скатерть и др. 7. Температура: холодный как собачий нос и др. 8. Качество и эффективность: работать как часы, ломаться как часы и др. 9. Ценность: нужно как воздух, нужно как корове седло и др. 10. Положение в пространстве: лежать как колода, выситься как пирамиды и др. 11. Воздействие на предметы: гореть как бумага, поломать как коробку и др. 12. Движение предметов: падать как комета, вертеться как вентилятор и др. Представленная классификация может служить основой для определения макроструктуры учебного словаря русских УС, предназначенного для иностранного адресата.

Центральное место в изучении русского языка (родственного сербскому) занимает сопоставительно-контрасти́вный метод, играющий огромную роль в преодолении интерференции, которая является причиной типичных ошибок, где последствия могут быть гораздо серьёзнее, чем там, где речь идёт не о родственных языках. В распределении тем автор в первую очередь имел в виду программные цели, ориентиру́ющиеся на учебный процес в Университетах туристическо-ресторанного бизнеса в Сербии. 
 В Практикуме с рабочей тетрадью [Г. Наумович 2010] данный материал от студента требует осторожности в использовании „похожих слов“, значение которых он должен обязательно проверить.
 После Комментариев, обязательно является рубрика Ошибочно, которая неотъе́млемой частью комментарев, а заключительной рубрикой является колонка Не смешивайте, где представлены те русские слова, близкие по корневому или формальному сходству с сербскими, но значения их разные. 
 поздравить поздравити некога, (р. приветствовать, здороваться) Я поздравляю вас с успехом в учёбе. Я приветствую вас, (пожимаю руку с... бокал бокал (р. кувшин, графин) понос понос; (р. достоинство, гордость) живот живот; (р. жизнь) У его болит живот. 
 Глаголы стоять, лежать, висе́ть, часто употребляются ошибочно. В сербском языке чаще всего употребляется один глагол – стојати (р. стоять). Все предметы и вещи стоят. 
Наумовић, Гордана. Руски језик: стручни текстови за III разред угоститељско- туристичку школе / Гордана Наумовић. – Београд: Академиjа, 2007. (1. 183 с.)

РКИ, вид глагола, частновидовое значение, частное значение вида, аспектуальная ситуация, правило употребления вида, конситуативная обусловленность, нейтральное употребление вида, конситуация

Из трех уровней описания видовой семантики — общие значения, частные значения и аспектуальные ситуации — лишь два последних задействованы в РКИ. Анализ учебных пособий показывает, что объяснение употребления вида на базе частновидовых значений непродуктивно. Недостаточно ясно проводится разграничение не только между частновидовыми значениями, но и между частными и общими значениями видов, а также между значениями и ситуациями.
Представляется целесообразным вместо частновидового значения как основной семантической единицы при объяснении видов использовать правило.
1. Правила создают командную методику преподавания вида взамен нынешней интерпретативной.
2. Правила теснее связаны с другими изучаемыми темами.
3. Правила, имея более дробный характер, чем значения, более адекватно отражают употребление вида.
4. Правило — более гибкая единица, чем значение: оно может быть шире или уже по необходимости.
5. Правила можно фиксировать в учебных программах, яснее отображая содержание курса.
6. При опоре на правила в программах и пособиях легче видны лакуны.
Предлагается единообразная структура правила, состоящая из антецедента, связки и консеквента и открывающая различные пути классификации правил.
Выдвигается три организующих принципа формулировки правил.
1. Принцип конситуативной обусловленности требует признать приоритет контекста и ситуации в употреблении вида.
2. Принцип нейтралитета допускает признание одной из видовых форм в определенном контексте нейтральной, употребляемой по умолчанию, в то время как другая форма требует для своего употребления дополнительных конситуативных факторов.
3. Принцип последовательного усложнения конситуации допускает градацию конситуаций по количеству факторов, выделение более и менее сложных конситуаций, а также отношения производности между конситуациями.
Аспектологической триаде «общее значение – частное значение – категориальная ситуация» в рамках РКИ предлагается противовес: «принцип употребления – правило употребления – ситуация употребления».

категория вида; прошедшее время; правило; фактор; принцип нейтралитета; принцип контекстной обусловленности; принцип контекстной деривации

Одна из основных методических проблем объяснения глагольного вида состоит в отсутствии эксплицированных правил употребления данной категории. Методика РКИ, опираясь на академическую аспектологию, унифицирует семантику видов. Учащимся предлагается определять частновидовые значения в каждом случае употребления глагола. В качестве альтернативы предлагаются правила на основе контекстных факторов. Правилом мы называем совокупность факторов, обусловливающих употребление категории вида. Следующие три принципа лежат в основе формулировки правил. Принцип нейтралитета объясняет употребление вида при отсутствии языковых и речевых детерминантов. Принцип контекстной обусловленности, в противовес ориентации на семантику, дает учащимся основания выбора вида, выраженные эксплицитно. Принцип контекстной деривации выстраивает иерархические отношения между правилами. Алгоритм действий сводится к поиску факторов, определению и применению правила. Рассмотрим некоторые из правил. Принцип нейтралитета устанавливает правило прошедшего времени: НСВ употребляется в прошедшем времени по умолчанию. Правило меры детерминирует употребление СВ. Фактором является наличие в контексте указания на определенную меру изменения объекта. Указание на меру может заменяться словом весь (вся, всё, все). Правило результата составляет фактор подчеркнутой актуальности последствий действия и фактор однократности действия. Эти условия требуют употребления формы СВ. Правило качества результата можно рассматривать как производное от предыдущего, они оба являются прагматическими. Словесно выраженная субъективная характеристика результата однократного действия обусловливает форму СВ. Перечисленные правила, за исключением первого, являются трансграммемными, то есть действуют во всех грамматических временах.

Семантическое поле «интеллект» (по материалам русскоязычных лексикографических источников)

Лексема «интеллект» в современном русском языке активно расширяет свое значение и сферу употребления. Как изменялся семантический облик «интеллекта» в диахронии? В докладе рассматриваются вопросы синхронического и диахронического лексикографического описания существительного «интеллект», на материалах этимологических, толковых, идеографических и других словарей русского языка с XIX века до современности. Изучение данных вопросов позволяет рассмотреть семантическое поле «интеллект» с лексикографической точки зрения.

Обобщив семы, зафиксированные словарями русского языка, можно сделать вывод, что существительное «интеллект» по происхождению и употреблению представляет собой заимствованное книжное слово, выступающее в роли маркера интеллектуального действия и состояния индивида. Ядром семантического поля «интеллект» является мыслительная способность, центральной частью – уровень умственного развития, ум, разум, рассудок, а периферийной частью – устойчивые структуры умственных способностей индивида, степень мыслительной и познавательной способности, мыслительная составляющая психики, способность человека думать и понимать, мудрость, смысл, догадливость, догадка, сметка, гений. Периферийная часть характеризуется стилистической разнородностью, образуя, например, разговорно-книжные пары типа сметка – гений. 

Вывод: изучение лексикографических источников выявляет динамику развития и национально-культурной специфики семантического поля «интеллект» в современной русской языковой картине мира.

Пчела в русской пословичной картине мира (на фоне китайской): лингвокультурологический аспект

лингвокультурология; языковая картина мира; пословичная картина мира; установка культуры; пчела

Пословичная картина мира – важный фрагмент национальной языковой картины мира. Паремии предписывают определенное поведение, дают оценку, сообщают о принятых моральных нормах в данной лингвокультуре. Пословицы с компонентом-названием насекомого многочисленны и в русском, и в китайском языках. Один из самых частотных компонентов пословиц обоих языков – пчела. Объектом анализа послужили 57 русских и 59 китайских пословиц, выявлены характеристики, формирующие пословичный портрет пчелы.
 В пословицах обоих языков пчела – эталон трудолюбия: Не с одного цветка пчелка мед берет (рус.), Если летом пчелы усердно работают, то зимой не нужно беспокоиться о еде (кит.). Вербализуются установки о пользе совместного труда: Одна пчела много меду не натаскает (рус.), Одна пчела не принесет мед, одним зернышком не можешь варить кашу (кит.), Не учись у паука, который ткет паутину сам; учись у пчел, которые собирают мед вместе (кит.); бескорыстной заботы о других: Не для себя пчела мед толкает (рус.), Пчела не для себя носит мед (кит.), потенциальной опасности: Не поддавайся на пчелкин мед: у нее (есть) жальце в запасе (рус.), Хотя мед вкусный, но остерегайся пчелиного жала (кит.). Некоторые характеристики присущи только пословицам одного языка. Так, акцентируются избирательность в русском языке: На всяк цветок пчела садится, да не со всякого поноску берет; источник богатства в китайском: Если разводишь пчел и рыбу, то пищи и одежды будет больше, чем нужно. 
Национальная специфика проявляется в различной комбинации выявленных характеристик. Полученные результаты могут быть использованы в практике составления учебного паремиологического словаря для адресата-носителя китайского языка.

Лексико-семантическое поле «ум»: лингвометодический потенциал и возможности его использования на уроках РКИ

РКИ, лингвометодический потенциал, лексико-семантическое поле «ум», коммуникативная компетентность

Представления об уме и глупости человека – ключевые в культуре любого народа. Они ярко характеризуют национальную специфику мировосприятия. В русском языке понятия ума и глупости представлены многочленными рядами разнообразных лексических единиц, имеющих различные оттенки значений. Основные лексические единицы лексико-семантического поля «ум» (умный, разумный, мудрый, глупый и др.) обладают высокой деривационной активностью; их производные принадлежат к разным частям речи. В ряде случаев наблюдается связь словообразования и фразеологии (сумасшедший, умалишенный и др.). Словообразовательный анализ выявляет и особенности национального менталитета. Лексические единицы данного поля имеют высокую фразеологическую активность, а также формируют множество широко известных пословиц. Знакомство с фразеологизмами и пословицами способствует развитию лингвокультуроведческой компетенции инофонов. Языковые единицы лексико-семантического поля «ум» широко представлены как в разговорной, так и в письменной речи, имеют различную стилистическую окраску. Овладение стилистически маркированными языковыми средствами как одна из задач обучения на продвинутом этапе успешно решается при изучении данного ЛСП. Для правильного понимания значений лексических единиц в соответствующих ЛСГ (умный – разумный – мудрый – рассудительный и др.) полезно привлечение материала некоторых прецедентных текстов, в частности русских народных сказок. Лексико-семантическое поле «ум» как языковой и культурный феномен обладает значительным лингвометодическим потенциалом. Его изучение в иностранной аудитории охватывает различные аспекты преподавания РКИ, формирует у учащихся системное представление об изучаемом языке и культуре его носителей, способствует развитию разносторонней коммуникативной компетенции инофонов.

Прецедентные феномены-ассоциаты на стимул «медицина» в русском языковом сознании на фоне китайского

языковое сознание, ассоциативный эксперимент, ассоциация, прецедентный феномен, медицина

Концепт «Медицина» – одна из доминант современного национального сознания, требующая всестороннего изучения. Ассоциативный эксперимент обеспечивает наиболее быстрый доступ к исследованию языкового сознания. 
 В рамках свободного цепочечного ассоциативного эксперимента информантам было предложено на слово-стимул медицина привести за ограниченный промежуток времени (15 минут) любые ассоциации – слова, словосочетания, пословицы, имена и т.п. В эксперименте участвовало 150 носителей русского языка и 150 – китайского. 
 Полученные ассоциаты были классифицированы по тематическим группам. Например: «лекарственные формы»; «физические реакции»; «виды лечения» и др. Особый интерес с лингвокогнитивной точки зрения представляют наименования реалий; прецедентные феномены (ПФ); слова-символы; оценочные номинации. 
 В ПФ, полученных от русских респондентов, выделяются прецедентные тексты (ПТ), прецедентные высказывания (ПВ), прецедентные имена (ПИ). Например, ПИ: Гиппократ, Ибн Сина; ПВ: Медицина – одна из благороднейших профессий!, Птица не грач – стоматолог не врач; ПТ Вечный подвиг – он вам по плечу, Ваши руки бессонны и святы. Низко вам поклониться хочу, Люди в белых халатах. ПТ русских респондентов включают шутки и слова из песен о медицине.
 В ПФ китайских информантов выделяются только ПИ и ПВ. Например, ПИ: Ту Юю, Найтингейл; ПВ: Лекарство горькое, но действенно при болезни, правдивые слова режут слух, но приносят пользу, Вывесить кувшин (образно, в значении «торговать лекарствами»), чтобы спасти мир и др. 
 Выявленные ПФ образуют общую лингвокогнитивную базу носителей языка и требуют комментария в иностранной аудитории. Результаты исследования можно использовать в процессе преподавания русского языка как иностранного, при уточнении данных ассоциативных словарей и составлении учебных словарей.

синтаксиc; отношения обусловленности; русские пословицы; неспециализированные средства выражения; атрибутивные группы.

Прототипический способ выражения обусловленности (сложноподчиненные предложения со специализированными союзами) находится в противоречии со сложившейся формой представления опыта в пословицах, важнейшим свойством которых является краткость. Употребительными остаются пословицы, в которых отношения обусловленности выражены максимально сжато. В таком случае эти отношения выражаются преимущественно неспециализированными средствами. Часть этих средств способствует линейному сокращению сентенции при сохранении двуситуативной синтаксической структуры. Это бессоюзные сложные предложения и сложносочиненные предложения с неспециализированными односложными союзами (а, да). Другая группа средств способствует конденсированному представлению заключенного в паремии смысла в рамках простого предложения. При этом используются вторичные способы репрезентации пропозиции, выполняющей в логической структуре функцию ситуации-антецедента. Такая пропозиция может быть представлена в виде деепричастного оборота, номинализаций в составе именных групп и конструкций с адъективными именами (В пустой бочке звону больше). Употребление некоторых коррелирующих с наречиями прилагательных (Скорому зайцу и волк нипочем) позволяет имплицировать предикат, помещая его признак в фокус парадигматического контраста, что является эффективнейшим приемом конденсации отношений обусловленности.

Национально-культурная специфика эталонов «мальчик», «мальчишка», «младенец» русских устойчивых сравнений (на фоне китайского языка)

устойчивые сравнения; эталон; основание сравнения; национально-культурная специфика; лингвокультура.

Устойчивые сравнения (УС) присутствуют во всех языках. При совпадении эталонов в разных лингвокультурах могут различаться основания сравнений. В докладе анализируются основания русских УС с эталонами мальчик, мальчишка и младенец на фоне их аналогов в китайском языке. В словарях УС русского языка зафиксировано 49 единиц. Анкетирование 50 носителей русского языка позволило выявить еще 6 УС. В связи с отсутствием специальных словарей УС китайского языка был проведен опрос 72 информантов, в результате было выявлено 279 УС. Основаниями УС с эталоном мальчик в русском языке являются: вести себя, обижаться, радоваться, выглядеть, одет, относиться к кому и др.; с мальчишка – бегать, вести себя, влюбиться, выглядеть, радоваться, смеяться, дурачиться, относиться к кому и др.; с младенец – беззащитный, доверчивый, плакать, спать, чистый, беспомощный, наивный, обращаться с кем и др. В «Национальном корпусе русского языка» выявлено 13 УС без оснований, значение которых выводится из контекста. В китайских УС основаниями сравнений при эталоне мальчик выступают смелый, непослушный, шаловливый, волевой, вести себя, ходить, бегать, кушать и др.; мальчишка – милый, шаловливый, радостный, подвижный и др.; младенец – милый, послушный, спокойный, нежный (о коже), плакать, кушать, радоваться, спать и др. Основания УС с эталонами мальчик и мальчишка в двух языках в основном совпадают, что объясняется универсальными характеристиками мальчиков любой национальности. Но русские делают акцент на поведении, а китайцы – на характере человека. Субъектом УС с данными эталонами в русском языке является только лицо мужского пола, в китайском языке это чаще девушка, чьи черты характера похожи на мальчика. Субъектом русских УС с эталоном младенец являются человек, взгляд, вид, глаза, ум, щёчки, а в китайском языке – человек и кожа человека.

Жанры личного дискурса в России XX-XXI веков и их представление в учебных пособиях по русскому языку как иностранному

эссе, блог, автобиография, путевые заметки, дневник, путевой очерк, дискурс, речевой жанр, интерференция

С теоретической точки зрения данное исследование направлено на выявление отличительных черт речевых жанров личного дискурса, таких, как эссе-автобиография, дневник, автобиография, путевые заметки, блог, литературно-художественное путешествие. Разграничение моделей, положенных в основание канона речевого жанра, представляется необходимым в условиях нарастающей межжанровой интерференции, вызванной общей тенденцией к усложнению информационной структуры передаваемого сообщения и доступностью средств публичного самовыражения благодаря распространению соответствующих сайтов в сети. Согласно проведенному анализу истории существования указанных речевых жанров в пространстве культуры, а также трансформации их ведущих моделей, представляется возможным в целом предположить, что между ними в настоящее время существуют следующие связи: дневник и блог - это длящиеся в реальном времени варианты автобиографии, в то же время блог, как и путевые заметки - это подвид тематически ориентированных дневниковых записей (в первом случае отбор осуществляется согласно избранному имиджу автора в социальной сети, во втором - исходя из того, относится ли запись к предпринятому путешествию). Эссе-автобиография является публицистическим вариантом автобиографии, литературно-художественное путешествие в этом ракурсе предстает как вариант путевых заметок, выполненных в художественном стиле с включением вымышленных деталей (модифицирующих реальное пространство, описанное в заметках, в фикциональное). С прагматической точки зрения полученные результаты представляются важными как для построения фрагмента системы речевых жанров, так и для практики преподавания русского языка как иностранного, поскольку при подготовке пособий, ориентированных на формирование умений в аспекте "письмо", необходимо вводить данные жанры, обращая внимание учащихся на сходства и различия в их канонах.

Дидактика, методика обучения иностранным языкам; метод обучения; подход к обучению; технология обучения; дидактическая теория.

Теория методов обучения, основные положения которой сложились в XVIII – XX вв., находится в состоянии кризиса. Это происходит не только в методике обучения иностранным языка, но и в дидактике, и не только в России, но и за рубежом. Основным признаком кризисной ситуации является отсутствие в научных трудах и методических пособиях не только разработки проблематики методов обучения, но и вообще упоминания термина «метод обучения». В зарубежной методической литературе понятие «метод обучения» вытеснено понятием «подход к обучению», в дидактической литературе – понятием «технология обучения», в отечественной методике обучения иностранным языкам и тем, и другим. Соответственно, не получает развития и сама теория методов обучения. Можно выделить внутренние и внешние причины кризиса теории методов обучения. Внутренние причины: 1) отставание степени разработанности теории методов обучения от степени разработанности других дидактических и методических теорий, 2) несоответствие теории методов обучения общим требованиям методологии научного исследования (несовершенство их определений и классификаций). Внешние причины: 1) технологизация педагогики, которая осуществляется, начиная с 1990-х гг., 2) в области обучения иностранным языкам тенденция к сближению и слиянию методов обучения. Путем выхода из кризиса видится кардинальный пересмотр теории методов обучения с позиций современной дидактики и методологии педагогического исследования, усиление системности при анализе методов обучения.

Изучая вопрос о возможностях мобильных технологий, И.С. Сон перечислила факторы, влияющие на успешность обучения иностранному языку: 1) содержание; 2) мобильность; 3) обучение сверх учебного времени; 4) неформальность; 5) право собственности [Сон, 2013]. На наш взгляд, при организации самостоятельной работы по овладению фонетическими навыками с помощью мобильных технологий необходимо адаптировать схему взаимодействия учебника и компьютерных образовательных систем [Башмаков, …, 2003, с. 56]. Мобильные приложения используются как дополнительное средство обучения для самостоятельной работы при овладении иноязычным произношением. Работая с мобильным приложением, иностранные учащиеся повторяют за диктором русские слова и фразы, а затем записывают прослушанный материал на диктофон. Преподаватель анализирует сделанные студентами ошибки, определяет корректировочные мероприятия для индивидуальной работы с каждым учащимся. Контроль проделанной студентами работы осуществляется в свободной коммуникации на темы, предлагаемые преподавателем. После этого оценивается произношение учащегося: навыки звукоупотребления, ритмические навыки и интонационные навыки.

социокультурная компетенция, культура, национально-культурные особенности

Проблемой соизучения языка и культуры занимаются долгое время, однако актуальности она не теряет до настоящего момента. Язык не может существовать вне культуры и является достоянием культуры, хранителем культурных ценностей в вербальной форме. Изучая иностранный язык, учащиеся постигают не только особенности нового языкового кода, но и знакомятся с достижениями культуры народа, его традициями и обычаями. Знания национально-культурных особенностей, умения строить своё коммуникативное поведение в соответствии с данными знаниями составляют понятие «социокультурной компетенции», как её понимают многие исследователи в России и за рубежом. Однако возникает вопрос, можно ли ограничить понятие «социокультурной компетенции» национально-культурными особенностями или оно намного шире, чем его понимают. Традиционно социокультурная компетенция является составной частью иноязычной коммуникативной компетенции наряду с лингвистической, социолингвистической, дискурсивной, стратегической и предметной компетенциями. Но если понимать культуру как совокупность духовных и материальных ценностей человечества, а процесс общения как обмен информацией, то можно предложить культуру в широком смысле в качестве объекта обучения. Такая культура включает в себя общечеловеческую культуру, относящуюся к достижениям всего человечества, национальную, включающую достижения одного народа, коллективную, отражающую ценности группы людей, и уникальную культуру, складывающуюся из ценностей и достижений одного человека. Из всех этих компонентов культуры состоят знания, умения и навыки социокультурной компетенции. Сказанное позволяет сделать вывод о том, что социокультурная компетенция не просто компонент иноязычной коммуникативной компетенции, но и более объёмное понятие. Поэтому социокультурная компетенция представлена в содержании обучения на уровень выше всех остальных компетенций и представляет собой результат усвоения знаний, умений, навыков межкультурной коммуникации.

Использование «ролевых игр» (role plays) в практике преподавания РКИ как способ активизации коммуникативных навыков учащихся с точки зрения лингводидактики

РКИ, ролевая игра (role play), коммуникативный подход, эдьютейнмент

Цель выступления — представить определенный тип языковых игр, так называемых «ролевых игр» (role plays) на занятиях русского языка как иностранного. В тексте рассматриваются различные типы языковых игр, эффективность их применения для развития коммуникативных навыков учащихся, а также для формирования социокультурной компетенции. Обсуждается популярная в последнее время в лингводидактике концепция «эдьютейнмент» (еdutainment), т.е. обучения путем развлечения. В статье проведен краткий обзор избранных сборников языковых игр. В главной части текста представлены примеры ролевых игр, базирующихся на определенной схеме, для использования на занятиях русского языка как иностранного.
 
Пример игры (для продвинутого этапа обучения): 
 
Описание ситуации, цель задания: Составьте диалог деловой беседы с руководителем фирмы, в которой Вы работаете. Ваша цель — получить дополнительную оплату за сверхурочную работу. Придите к совместному соглашению с собеседником. Не забывайте, что ситуация общения — официальная — используйте языковые средства, свойственные официально-деловому общению.

Информация ТОЛЬКО для руководителя: Вы выплатили всем сотрудникам новогодние премии. Никогда не отказываете им в дополнительных выходных днях, если они в них нуждаются. Вы жутко удивлены просьбой сотрудника. 

 Информация ТОЛЬКО для сотрудника: Вы получаете, как минимум, 3 часа надбавки в неделе уже 4 месяца под ряд. Похоже, что ситуация скоро не измениться. Никто из коллег не жалуется. Ситуация на рынке труда сложна. Но Вы все-таки считаете, что с Вами поступают несправедливо.

Формирование бизнес-лексической компетенции у польских филологов-русистов (лексикографическая поддержка)

деловая коммуникация; лексическая компетенция; переводный словарь; семантизация; смысловая эквивалентность; дидактический потенциал

Главная задача переводного словаря – лексическое обеспечение диалога культур, который может реализовываться в самых различных коммуникативных формах, в том числе и специальных. Одной из таких форм выступает деловая, или бизнес-коммуникация, которая на фоне глобальной маркетизации перестает быть узкопрофессиональной, приобретая черты коммуникации массовой. В настоящее время в институте русистики Варшавского университета ведется работа над учебным русско-польско-английским словарем экономической и коммерческой лексики. Словарь ориентирован, в частности, на студентов-филологов, осваивающих курс русского языка делового общения и бизнес-коммуникации. В ходе освоения специальной лексики часто возникает ситуация, когда перевод как способ семантизации оказывается неэффективным, поскольку и исходное слово, и его переводный эквивалент одинаково непонятны в силу специфики денотата. Это приводит к тому, что даже при корректном понятийном отражении смысловая эквивалентность не достигается. В этом случае необходима дополнительная семантизация посредством толкования заголовочных единиц, т.е. представления дефиниций как на исходящем языке, в левой части, так и на языках переводных, что отчасти реализует идею Л.В.Щербы о «создании толковых иностранных словарей на родном языке учащихся». Другим моментом, активизирующим учебный потенциал словаря, является представление значения посредством использования исходного слова в словосочетаниях, либо терминологически связанных, либо имеющих большую коммуникативную значимость. Такая коллокационная семантизация позволяет не только уяснить контекстуальное значение исходной лексемы, но и подготавливает к использовании ее в речи, т.е. придает словарю активный характер.

Развитие аналитических способностей иностранных учащихся в процессе овладения предложно-падежной системой русского языка

Анализ, вывод, модель, диалог, сознательное усвоение, аналитические умения, падежная система, ориентировочная основа действия.

Основное внимание в докладе уделяется проблеме развития аналитических способностей иностранных учащихся в процессе овладения предложно-падежной системой русского языка. Акцентируется внимание на необходимости формирования системного представления о грамматических категориях падежа, вида глагола, глагольных времён.

О специфике интерактивных упражнений при обучении русскому языку как иностранному

По мнению многих исследователей, интерактивные упражнения – это одно из средств обучения, обеспечивающее эффективное речевое взаимодействие коммуникантов (преподаватель – студент, студент – студент) на уроке иностранного языка.
В настоящее время особый интерес вызывают интерактивные упражнения, которые разрабатываются с применением компьютерных технологий (интерактивная доска, компьютерные программы, мобильные приложения). Такие упражнения позволяют реализовать принципы: 
 – индивидуализации учебного процесса,
– использования наглядности,
– мотивации.
При обучении иностранцев устно-речевому общению на русском языке актуальным становится рассмотрение интерактивных упражнений как структурной единицы организации взаимодействия и общения на уроке.
Упражнения, в которых используются интерактивные методы, могут быть классифицированы в зависимости от стадий усвоения речевых действий в ситуациях активного взаимодействия коммуникантов.
Выработка у учащихся инокультурного типа поведения достигается соблюдением ряда требований, предъявляемых к интерактивным упражнениям: во-первых, групповые формы работы, где общение приближено к социальному; во-вторых, обязательное наличие продуктивной деятельности, предполагающей общение учащихся для достижения совместного результата, в-третьих, постепенное усложнение, ведущее к полному погружению в реальную языковую среду.
Интерактивные упражнения считаются эффективными, если в процессе обучения удается создать учебно-речевые ситуации, в которых учащийся не может обойтись без использования изучаемого языка, когда «порождается определенная потребность у говорящего лица, которую он и стремится разрешить определенным актом деятельности» [Изаренков, 1981, с. 33]. 
1. Изаренков Д. И. Обучение диалогической речи. М.: Русский язык, 1981. 136 с.

Изучение РКИ в Казанском государственном медицинском университете (опыт разработки пособия для студентов-иностранцев II курса)

Дисциплина РКИ в Казанском ГМУ изучается в течение четырех учебных курсов, к каждому из которых предъявляется определенный перечень требований. На кафедре русского и татарского языков Казанского ГМУ было разработано и апробировано учебно-методическое пособие «Русский язык в медицинском вузе» в 2-х частях. Оно аккумулирует в своем составе материал, необходимый иностранным студентам-медикам для прохождения клинической практики в больнице. Кроме этого, лексико-грамматический материал, вводимый в структуру пособия, способствует повторению и углублению знаний, полученных на предшествующем курсе. Пособие представляет собой поурочные разработки, структура которых четко прослеживается из урока в урок. Материал I семестра распределяется согласно изучаемым системам организма (например, нервная, сердечно-сосудистая, выделительная системы и др.) и тому грамматическому «блоку», который необходимо повторить. Таким образом, учебные тексты 1-ой части пособия, связанные с медико-биологическим профилем, основываются на научном стиле речи. Во 2-ую часть пособия вводится «творческий элемент», который разнообразит имеющиеся научные тексты ситуативным материалом и красочными рассказами очевидца. Материал пособия «Русский язык в медицинском вузе. Часть 2» концентрируется вокруг главного героя – индийского студента Кумара, который приехал из города Бангалор для изучения медицины в Казанском медицинском университете. Введение в структуру пособия образа любознательного иностранного учащегося продиктовано стремлением, во-первых, вызвать интерес у учащихся (рассказ ведется из уст их сверстника); во-вторых, происходит лингвистическая и нелингвистическая, а также культурологическая адаптация текста, позволяющая максимально приблизить лексическое, грамматическое и содержательное наполнение материала к уровню владения языком студента-иностранца.

Обучение коммуникативным тактикам русского языка в аспекте разных дискурсов

Коммуникативные тактики, дискурс, программа трехъязычия, цель коммуникации, этническая специфика коммуникативной культуры

В современном социуме, в связи с его усложненной стратификацией, все более актуальным становится углубленное изучение коммуникативных стратегий и тактик, используемых в разных дискурсивных ситуациях. В Республике Казахстан, где изучение и использование русского языка в рамках государственной программы трехъязычия приобретает особую значимость, наиболее перспективными представляются три ипостаси использования русского языка как средства коммуникации: - функционально- коммуникативный аспект; - когнитивный аспект; - лингвокультурологический аспект. Подход, декларируемый авторами, направлен на исследование коммуникативных тактик русского языка, реализуемых в разных дискурсах и преследующих достижение специфичной для каждого из них коммуникативной цели. Авторы исходят из понимания коммуникативной тактики как определенного хода в развитии коммуникативных сюжетов. Отбор коммуникативных тактик предопределен следующими факторами: - цель коммуникации; - специфика институционального типа дискурса; - характер отношений между коммуникантами; - этническая специфика коммуникативной культуры; - вербальные и невербальные средства коммуникации в рамках данного типа дискурса. Практическая значимость такого подхода заключается в возможности обучения русскому языку путем использования коммуникативных тактик в разных дискурсах: какими средствами и как можно достичь той или иной коммуникативной цели (побуждение, убеждение, стимулирование к действию, согласие, эмоциональное воздействие), так как в настоящее время существует определенная лакуна в сфере знаний о коммуникативных тактиках как среди билингвов, для которых русский язык является вторым, так и для самих носителей русского языка.

Использование элементов дистанционной среды Moodle как способ оптимизации процесса обучения русскому языку как иностранному (на примере работы с текстами художественной литературы)

русский язык как иностранный, дистанционная среда обучения, художественный текст, оптимизация процесса обучения

В настоящее время ни у кого не вызывает сомнений успешность и перспективность дистанционных форм обучения иностранным языкам и русскому как иностранному в частности. Ведущие вузы России повсеместно разрабатывают учебные курсы в среде дистанционного обучения (СДО). СПбГАСУ также активно внедряет дистанционное обучение на базе СДО Moodle. Одним из эффективных способов развития речи иностранных студентов является чтение адаптированных текстов русской художественной литературы. В СПбГАСУ в курсе обучения русскому языку как иностранному студентов-нефилологов (1, 2 курс) чтение адаптированных текстов русской художественной литературы проходит в форме домашнего чтения с последующим контролем степени понимания текста преподавателем лично на занятии. Преподаватель размещает художественные тексты с заданиями в Moodle с помощью элементов «Книга» или «Лекция». Студент имеет возможность с компьютера или любого мобильного устройства в режиме online войти в заданный курс и выполнить задания. Каждый фрагмент текста снабжен контрольным заданием на понимание содержания текста. Важно, что контрольные вопросы не повторяются. Таким образом, в случае повторного чтения одного и того же отрывка текста студенту предоставляются новые варианты контрольных вопросов. На наш взгляд, это способствует лучшему пониманию прочитанного текста и поддержанию учебной мотивации. В итоге, для формирования индивидуальной ведомости в СДО студент должен выполнить удовлетворительно все задания на всех этапах самостоятельно и в установленные сроки. По результатам анализа итоговой ведомости преподаватель принимает решение о назначении тому или иному студенту дополнительных заданий или выставлении зачета по домашнему чтению. 
 Таким образом, использование элементов СДО в очном курсе обучения студентов-нефилологов русскому языку как иностранному позволяет повысить

Проблематика отбора языковых единиц с национально-культурной спецификой в процессе создания словацкого учебника Лингвострановедение России

лингвострановедение России, РКИ, национально-маркированная лексика, лингвокультурема, фразеологизм, прецедентный феномен, безэквивалентная лексика, российская история, русское православие

В нашем выступлении подробно остановимся на проблематика отбора языковых единиц с национально-культурной спецификой в процессе создания нового словацкого национального вузовского учебника Лингвострановедение России (И. Дулебова, Н. Цингерова, Братислава, 2017). Проанализируем критерии выбора ключевых логоэпистем (безэквивалентной лексики, прецедентных феноменов, реалии, фразеологизмов, фоновой лексики и прочих лингвокультурем), обладающих, с нашей точки зрения, высокой страноведческой и коммуникативной ценностью для их последующего лингводидактического применения. Главной целью было предложить словацким студентам учебный материал, позволяющий им через посредство языка и в процессе овладения им ближе ознакомиться с русской традиционно-бытовой культурой (национальная кухня, праздники и обряды, одежда), художественной культурой, национальной картиной мира, отраженной в фразеологическом фонде русского языка, а также и языковой рефлексией распространенных этностереотипов (автостереотипов и гетеростереотипов) о русском народе. История России (с IX по XXI век) и русское православие подробно представлены в отдельных главах, в которых мы стремились посредством ключевых исторических и православных лингвокультурем расширить представления словацких студентов о настоящем и прошлом русского народа. 
Подробно представим свою методику анализа русских культурно-маркированных единиц и систему приемов их семантизации в процессе преподавания лингвострановедения России.

Обучение русской письменной речи на начальном этапе подготовки студентов-русистов в китайских вузах («Учебная программа» и ее соотношение с требованиями ТРЯ-4 и ТРКИ-1)

учебная программа; письменная речь; письмо; начальный этап обучения; тесты по русскому языку; китайские студенты-русисты

«Учебная программа в подготовке студентов-русистов в китайских вузах» впервые вышла в свет в 2003 году в Китае. Она была разработана под руководством отделения преподавания русского языка как специальности при Учебной комиссии по преподаванию иностранных языков в вузах. В Программе отражены новейшие исследовательские достижения в сфере преподавании русского языка в Китае, а также практические изменения в социальных потребностях профессионального знания русского языка китайскими специалистами. Эта программа широко используется в китайских вузах, в которых открыто учебное направление «русский язык».Согласно содержаниям и требованиям данной Программы каждый год организованы тесты по русскому языку (ТРЯ) для студентов-русистов, чтобы проверить их уровень владения разными видами речевой деятельности. Данные тесты разделены на два уровня: ТРЯ-4 (для начального этапа обучения) и ТРЯ-8 (для продвинутого этапа обучения). По сравнению заданий по «Письму» в ТРЯ-4 и ТРКИ-1, можем сделать следующие выводы:1) в ТРКИ-1 проверяется умение создавать текст репродуктивного характера, что полезно для дальнейшего обучения -- создания вторичного текста более сложных типов; а в ТРЯ-4 такого типа задания не прилагают;2) требования к созданию продуктивного текста в ТРЯ-4 гораздо меньше, чем в ТРКИ-1. В этом случае от учащихся требует побольше самостоятельно осмыслить содержание своего изложения в соответствии с предложенной темой;3) в ТРЯ-4 задания по «письму» часто связаны со страноведческими знаниями о русских традициях, обычаях, стереотипах и т.д. Такое задание для учащихся интереснее, так как оно стимулирует их больше ознакомить с культурой и историей страны, язык которого изучается.

Уровневый подход к описанию дискурсивной компетенции: принципы отбора стратегий и тактик для уровня В2 в аспекте РКИ (на примере общественно-политической сферы)

дискурсивная компетенция; уровень В2; стратегии и тактики; русский как иностранный

Уровни владения РКИ описаны в регламентирующих документах, однако составляющие коммуникативной компетенции должны уточняться, детализироваться в соответствии с задачами обучения. Для уровня В2 среди требований к владению коммуникативной компетенцией дискурсивная начинает играть главенствующую роль, поскольку именно на этом уровне владение иностранным языком определяется способностью понимать и порождать тексты. Для отбора стратегий и тактик, являющихся единицами обучения, предлагается 4 принципа. Тематический. Так, тексты общественно-политического характера формируют дискурс, который отражает два типа отношений: человек и государство, человек и общество. Жанровый. В текстах общественно-политической сферы реализуются две функции языка: информирующая и воздействующая, которые можно представить в соотносимых жанрах: программа партии, кандидата в президенты – представление общественного движения; предвыборная речь кандидата – листовка с призывом к акции; ежегодная итоговая пресс-конференция президента – отчет о проделанной работе. Стратегический. Для формирования дискурсивной компетенции уровня В2 в качестве содержания обучения должны быть отобраны такие стратегии и тактики, которые имеют эксплицитные (по преимуществу) средства языкового выражения. В качестве основы для отбора стратегий для уровня В2 предлагается использовать классификацию, опирающуюся на модель речевого общения (адресант-сообщение-адресат), и выделить: стратегии презентации (адресант), стратегии актуализации сообщения и стратегии, направленные непосредственно на адресат (контактоустанавливающие и волеизъявительные). Тактический. Тактики реализации этих стратегий будут определяться непосредственно условиями общения и кодом (устный/письменный), что позволит учесть функционально-стилевую вариативность языковых средств, владение которыми является обязательной составляющей дискурсивной компетенции на уровне В2.

Информационная структура текста при обучении русскому языку как иностранному

функционализм, формализация качеств речи, информационная структура повествования

Информационная структура текста при обучении русскому языку как иностранному Повышение эффективности процесса обучения русскому языку как иностранному во многом определяется целесообразным отбором лексики и грамматических конструкций, характерных для ситуаций и сфер общения, которые актуальны для иностранцев, изучающих русский язык. Но есть ещё одна область, навыки использования языка в которой не менее важны. Речь идёт о тенденциях в организации повествования, о тех достаточно свободных, но обязательных правилах использования лексики и отбора синтаксических конструкций, овладение которыми отдаётся, как правило, работе с текстом на практических занятиях. Этот аспект наиболее чётко разработан в «Учебнике русского языка для студентов-иностранцев естественных и технических специальностей» (1984), известном по своим основным авторам – Г. Н. Золотовой (разработка синтаксиса) и Е. И. Мотиной (текстовая сторона его функционирования). Здесь впервые говорится о двух факторах, обеспечивающих передачу информации: факторе, определяющем собственно её содержательную сторону, и факторе целеполагания, организующем повествования о ней. Рассматриваются такие составляющие текста/речи, как тема, подтемы, их разработки, языковые средства обеспечения. Эти сложные вопросы оказались представимыми при анализе научных текстов, составляющих основу данного учебного пособия, что определило их относительно малую применимость в последующих методических изданиях. Сегодня функциональное направление исследований, характерное для РКИ с первых шагов создания его теоретической базы, становится ведущим и в теоретической лингвистике, где ведутся поиски формализации речевых процессов, а это внушает надежды на новый шаг их сближения, которое должно привести к выявлению реальных правил организации информационной структуры речи, которые станут предметом обучения русскому как иностранному.

Эмоции в русской речевой коммуникации: аффектив, эмотив, эвокатив

речевое общение, эмоциогенные коммуникативные ситуации, типология эмоционально фокусированных высказываний, аффектив, эмотив, эвокатив

Эмоциональная (в том числе эмотивно-оценочная) компетенция, рассматриваемые психологами как способность адекватного поведения человека в эмоциогенных ситуациях действительности, были восприняты лингводидактикой как необходимый компонент коммуникативной компетенции, формирование которого следует осуществлять одновременно с формированием других её составляющих: языковой, речевой, социокультурной компетенций – через усвоение этноречевых норм и запретов эмоционально маркированного речевого поведения в процессе смыслового восприятия учащимися эмоционально фокусированных высказываний, продуцируемых в эмоциогенных ситуациях представителями изучаемой лигвокультуры, с последующей ситуативно мотивированной репродукцией и собственно продукцией данных высказываний. Для полноты охвата актуального речевого материала целесообразна опора на типологию коммуникативных ситуаций с точки зрения их эмоциогенного потенциала с учётом структуры речевой интеракции: - с позиции инициатора общения: коммуникативное намерение создать определённый эмоциональный тон общения или же побудить собеседника к эмоциональной реакции порождает «эмоционально стимулирующее» высказывание, которое может быть названо эвокативом; - с позиции автора речевой реакции: имеет смысл различать неконтролируемую речевую реакцию на вербальный или невербальный стимул – высказывание-аффектив – и осмысленную, направляемую определённой интенцией, речевую реакцию – высказывание-эмотив. Указанная типология рассматривается в докладе на материале русских текстов предметной области «Человек и природа».

Художественная речь: стиль или функциональная разновидность речи?

Функциональный стиль; функциональные разновидности речи; индивидуальный стиль; художественная речь; образность

Главной отличительной особенностью художественной речи является образность, способность создавать образы. Основу образа составляет изображение, которое приобретает статус образа лишь в том случае, если создается как реализации того или иного концептуального начала. Исследователи анализируют идейное содержание образа, речевые приёмы его создания. Своеобразие речевой манеры писателя видится в особом сочетании и употреблении приёмов. При таком подходе речевое творчество всех писателей уравнивается на основе способности создавать образы. Соответственно, художественная речь встаёт в один ряд с другими функциональными разновидностями речи, которые принято называть функциональными стилями. Однако понимание художественной литературы как способа познания мира, наряду с научным знанием, требует от нас другого подхода. В основу изучения художественной речи в этом случае должна быть положена категория индивидуального стиля, а также и стиля литературного направления. Стиль в этом случае целесообразно рассматривать как когнитивную категорию, как особый способ познания мира, проявляющийся в особенностях речемыслительной деятельности писателя. Именно сам речемыслительный процесс писателя является актом познания, а созданные им в художественном произведении образы — это уже второй ярус анализа художественного текста. Так, художественная специфика стиля Л. Н. Толстого мотивирована исторически обусловленным опытом работы со словами с предметным значением в аспекте их референтной соотнесённости. В этом же аспекте, но принципиально в ином виде предстаёт стилистическая специфика писателей натуральной школы. На основе семантического отождествления сущностей живого и неживого мира выстраивается концептуальная основа некоторых произведений А. П. Платонова.

Применение теории валентности к объяснению приставочных глаголов движения (на материале повести А. П. Чехова «Дуэль»)

Теория валентности; глаголы движения; приставка по-; лексическое значение; вид; РКИ

Приставочные глаголы движения всегда вызывали интерес исследователей, особенно в аспекте РКИ: к сложному взаимодействию видовременной системы русского глагола и противопоставлению по принципу однонаправленности/неоднонаправленности добавляется семантика приставок, которая может как являться простым маркером вида, так и придавать глаголу новое лексическое значение. 
В докладе иллюстрируется процесс выработки критериев, позволяющих произвести многоуровневую категоризацию значений приставки по-, присущих обнаруженным в повести А. П. Чехова «Дуэль» глаголам с этой приставкой. Анализ данного материала позволил предположить возможность объяснения значения данной приставки с помощью теории валентности. Теория валентности полагает глагол ключевой частью предложения и является интуитивной, лёгкой и мощной моделью, позволяющей наглядно показать (путём графических схем) функционирование глаголов. 
 В связи с этим, мы считаем, что такую модель можно принять для объяснения значений приставочных глаголов движения: при анализе значений приставки в русле РКИ теория валентности представляет собой гибкий и эффективный инструмент, заменяющий описательный подход характеристик частей речи, который, во многих случаях, вместо упрощения, приводит к усложнению картины. 
Это приобретает еще большую значимость, когда родной язык целевой аудитории отличается по типологии от русского, как например, в случае с итальянским языком. Иное истолкование самого понятия «глаголов движения» и, отсюда, иная ментальная репрезентация этого понятия еще больше обусловливают необходимость применения такого полезного инструмента как теория валентности.

Параметры семантической характеристики словесного образа в составе крылатого выражения в целях обучения РКИ

словесный образ; крылатые выражения; художественный текст; русский язык как иностранный; семантика

Ключевой характеристикой художественности текста является присутствие в нём словесных образов. Вслед за Н.В. Павлович, словесным образом считаем семантически двуплановую единицу, в которой сопоставлены противоречащие (в широком смысле) друг другу понятия. Семантика словесного образа определяется следующими основными элементами: ‘X’ (то, что сопоставляется), ‘Y’ (то, с чем сопоставляется), направление образного переноса [Павлович]. Не всегда в словесном образе вербально выражены все его элементы. Так, парадигмой словесного образа «Роняет лес багряный свой убор» (А.С. Пушкин) будет ‘*Листья → одежда». Восприятие каждого из составных элементов словесного образа вызывает у иностранцев трудности [Еремина].
В составе крылатого выражения словесный образ приобретает дополнительные семантических признаки, свойственные крылатым выражениям: эмоциональная окраска, культурные аллюзии, сфера функционирования в речи носителей языка. Так, словесный образ «Роняет лес багряный свой убор» обладает коннотацией «поэтичность описания природы», отсылает рецепиента к его автору – А.С. Пушкину, который для русского человека является символом поэзии и поэтичности («Солнце русской поэзии»).
Словесный образ приобретает особое значение для носителя языка, служит «маркером» принадлежности к социуму. Знакомство с таким словесным образом важно для иностранца, стремящегося изучить русский язык и культуру. Однако семантическая структура словесного образа в составе крылатого выражения характеризуется повышенной сложностью, что необходимо учитывать при обучении русскому языку иностранцев.

1. Еремина Е. А. Типы ошибок иностранных студентов в восприятии русских словесных образов времён года // Известия Российского государственного педагогического университета имени А. И. Герцена. 2014. №171. С. 222-226.
2. Павлович Н.В. Язык образов. Парадигмы образов в русском поэтическом языке. М.: Азбуковник, 2004.

Интерференция родной лингвокультурной картины мира как источник ошибок в англоязычной речи русскоязычных студентов российского университета

Интерференция; лингвокультурная картина мира; лингводидактика; русский язык; английский язык

Актуальной проблемой лингводидактики является преодоление при обучении иностранному языку интерференции родной лингвокультурной картины мира. Дабы предотвратить данное отрицательное влияние языковых и культурных стереотипов, усвоенных с родным языком, на изложение мыслей на изучаемом языке, следует давать учащимся соответствующие разъяснения с примерами ошибок, обусловленных интерференцией. 
 Так, в англоязычной письменной и устной речи русскоязычных студентов Кубанского государственного технологического университета города Краснодара Российской Федерации отмечены примеры интерференции родной картины мира, которые можно разделить на две группы: 1) ошибочное употребление иноязычных языковых единиц под влиянием их частичных (возможно, жаргонных) соответствий в родном языке: "course" (в значении "год обучения"), "pairs" (в значении "занятия") и т. п.; 2) недостаточно информативное для стандартного носителя языка сообщения (но не для собрата автора по лингвокультуре) изложение сведений: введение без дополнительных пояснений ограниченно известных топонимов ("I am from Krasnodar"), аббревиатур ("KubSTU" - "КубГТУ"), названий достопримечательностей ("a monument to Shurik and Lidochka" - скульптурное изображение пары студентов) и др. 
 Наличие таких ошибок объясняется недостаточным уровнем коммуникативной компетенции и связанным с ним применением программ машинного перевода. Следует заметить, что при использовании иностранного языка в общении лишь с представителями родной лингвокультурной среды подобные примеры интерференции, не создавая проблем для понимания, могут закрепиться в речи. 
Работа выполнена при финансовой поддержке Российской Федерации в лице Министерства образования и науки Российской Федерации в рамках реализации Федеральной целевой программы «Русский язык».

К вопросу об оптимизации преподавания немецкого языка как второго иностранного на филологическом факультете

интерференция, положительный перенос, грамматические и лексические навыки, лингвистический опыт

Практика обучения немецкому языку как второму иностранному на филологическом факультете показывает, что студенты допускают большое количество ошибок в употреблении многих грамматических явлений, что свидетельствует о реально существующих трудностях в усвоении грамматических форм немецкого языка. Ошибки также связаны с неправильным употреблением лексических единиц в речи. Именно несформированность грамматических и лексических навыков и умений является серьезным препятствием в формировании коммуникативной компетенции. По нашему мнению, оптимизация учебного процесса при изучении немецкого языка как второго при первом английском возможна в следующих направлениях. Во-первых, опыт, приобретенный при изучении родного и первого иностранного языка, значительно влияет на изучение второго иностранного языка. Прежде всего, это связано с тем, что процесс усвоения второго языка сопровождается взаимодействием с языковой системой родного языка и первого иностранного. Это взаимодействие, как известно, может, как облегчать, так и затруднять процесс изучения второго иностранного языка.

Перевод курса «Аудирование» с платформы Moodle на платформу Blackboard

Ключевые слова: дистанционное образование; система дистанционного образования; инновационные технологии; дистанционное обучение; электронное обучение; Moodle; Blackboard

Электронная форма обучения уже стала популярной во многих вузах во всем мире. Вероятно, самыми распространенными в наше время учебными платформами являются LMS («Learning Management System»= Система дистанционного обучения СДО) Sakai, Moodle и Blackboard. В 2012 году Санкт-Петербургский государственный университет сделал выбор в пользу платформы Blackboard [1]. И хотя остальные системы еще эпизодически используются, ясно, что переход на Blackboard неизбежен. Рано или поздно поддержка других систем будет прекращена. 
В данном докладе рассматривается перевод курса «Аудирование СМИ» из системы Moodle в Blackboard. Перевод из одной системы в другую как раз и обусловлен в том числе тем, что в Moodle имеются серьезные ограничения на импортируемые файлы, а также уже упомянутым прекращением в будущем поддержки системы Moodle. Для курса «Аудирование» ограничение размера аудиофайла имеет решающее значение. 
Очень заманчиво было сделать курс и потом использовать его неизменно из года в год. Однако такой подход был сразу исключен, так как было бы очень неинтересно слушать старые аудиозаписи с уже устаревшими и неактуальными новостями. В принципе не исключено и использование видеофайлов. Однако тот факт, что видна артикуляция говорящего, все же облегчает слушание и восприятие сказанного. Данный курс на аудиторных занятиях сопровождался цифровым лингафонным кабинетом Sanako Lab 100. 
Курс «Аудирование СМИ» стал одним из самых первых курсом на кафедре немецкой филологии. Основным источником аудиозаписей были сайты государственной Немецкой телерадиокомпании Немецкая волна («Deutsche Welle») и сайт радиостанции Дойчландфунк («Deutschlandfunk»). 
 Уже можно сделать вывод, что на объем загружаемых файлов в Blackboard нет никаких ограничений. Вместе с тем интерфейс в Moodle более интуитивно понятен и дружественный. 
1. В СПбГУ запустили систему Blackboard [Электронный ресурс] //URL: http://spbu.ru/news-events/novosti/v-spbgu-zapustili-sistemu-blackboard (дата обращения: 15.01

Языковая норма, система языка, языковые аномалии, языковая игра, жест, экстралингвистические факторы, контекст, преподавание, коммуникация

Соответствие общепринятым стандартам - важнейший критерий оценки степени овладения иностранным языком. Однако само понятие нормы довольно условно (еще более условны грамматические правила). При изучении иностранного языка неизбежны нарушения правил (ошибки).
Но наряду с понятием нормы существует понятие и системы языка. Отличие одного от другого в том, что система языка - это совокупность его возможностей, а норма - конкретная реализация системы. Очевидно, что отступление от нормы не подразумевает автоматическое оступление от системы языка.
При этом языковая аномалия существует только на фоне регламентированной формы, а канон употребления - то, благодаря чему мы замечаем аномалии. Вслед за Т.В.Булыгиной и А.Д.Шмелевым под "языковыми аномалиями" мы будем понимать "явления, нарушающие какие-либо сформулированные правила или интуитивно ощущаемые закономерности".
Если у автора текста в распоряжении есть лишь вербальный контекст, то у преподавателя языка на занятиии значительное место занимает контекст экстралингвистический, что несомненно повышает качество коммуникации.
С опорой на существующие теории (Ф.Шиллер, К.Гроос, Э.Клапаред, В.Штерн, К.Левин, Л.С.Выготский, К.Д.Ушинский, Й.Хейзинга, Н.Д.Арутюнова, Т.А.Гридина и др.) в докладе рассматриваются теоретические и прагматические связи между нарушениями нормы и их практическим применением в процессе преподавания языка. 
Подробно рассматриваются аспекты:
- языковой игры
- языкового жеста (движения)
- звукоподражания

Из исследования следует, что наличие девиаций не только не мешают реципиенту воспринимать и понимать материал, но и наоборот, актуализирует фонетические, семантические, этимологические, синтаксические связи.
Вспоминая высказывание Ф.де Соссюра о том, что "в языке нет ничего кроме различий", можно утверждать, что именно различия, отступления от нормы помогают лучше разобраться в принципах орфографии, правилах слово- и формообразования.

Межкультурная коммуникация, межкультурная компетенция, поликультурная личность, государственный стандарт, высшее образование.

Целью иноязычного высшего образования является формирование поликультурной языковой личности, которой свойственно понимание культуры как в ее глобальном проявлении, так и в национально-специфическом варианте [1]. 
Перед выпускником стоит задача обучения школьников иноязычной культуре, представляющей собой часть общей культуры человека, которой учащийся может овладеть в процессе коммуникативного иноязычного образования в познавательном, развивающем, воспитательном и учебных аспектах [2]. То есть, выпускник направления подготовки «Педагогическое образование» (профиль «Иностранный язык») должен быть готов к решению данной задачи. В контексте реализации ФГОС высшее иноязычное образование должно развиваться в парадигме межкультурного подхода [3].
 1. Елизарова Г.В., Халяпина Л.П. Формирование поликультурной языковой личности как требование новой глобальной ситуации // Языковое образование в вузе: Методическое пособие для преподавателей высшей школы, аспирантов и студентов. – Спб.: КАРО, 2005. С. 8-20. 
2. Пассов Е.И. Коммуникативное иноязычное образование: готовим к диалогу культур: Пособие для учителей учреждений, обеспечивающих получение общ. сред. образования / Е.И. Пассов. – Мн.: Лексис, 2003, 184 с. 
3. Тарева Е.Г., Анненкова А.В., Дикова Е.С. Межкультурное иноязычное образование. Лингводидактические стратегии и тактики. Монография. – Изд-во Логос, 2014 г., 232 с.

Проблема ошибки в иноязычной речи обучаемых в отечественной и зарубежной теории и практике

Языковая интерференция, социокультурная компетенция, лингвокультурологический код, профессионально-ориентированное обучение иностранным языкам

Проблема ошибок в иноязычной речи обучаемых является в настоящее время всесторонне исследованной, как зарубежными, так и отечественными учеными. Интерес к ней возник еще в 70-х годах прошлого века, когда были опубликованы фундаментальные труды, раскрывающие ментальную природу возникновения ошибок. С опорой на основные выводы этих исследований в последующие десятилетия решались в основном, более прикладные задачи. Так, были конкретизированы дефиниции ошибки, выявлены её характеристики, классификации, представлены различные подходы к исправлению ошибок и способы их предупреждения. Важнейшие трансформации трактовки понятия «ошибка» происходили вместе со сменой доминирующего метода обучения иностранным языкам. И если в грамматико-переводном методе ошибки считались однозначно негативным явлением, то доминирующем в настоящее время коммуникативно-ориентированном обучении иностранным языкам, ошибки уже не считаются явлением отрицательным. Они признаются неотъемлемой и естественной частью процесса овладения иностранным языком и оцениваются с точки зрения коммуникативной значимости/незначимости. Другие изменения рассматриваемого феномена связаны с теорией происхождения ошибок. Если раньше происхождение ошибок связывали исключительно с языковой интерференцией, то сейчас большое значение уделяется интерференции лингвокультурологической. Иными словами, происходит смещение акцента в область социокультурного фактора».

Иностранный язык в магистратуре неязыкового вуза: ФГОС, программы и реальное положение дел

иностранные языки; ФГОС; программы; ВУЗы России; магистратура; неязыковой профиль; цели изучения дисциплины; количество аудиторных часов; профессиональная коммуникация; методы и приемы; мотивация.

Неоспорим тот факт, что в современном мире знание иностранного языка не только желательно, но и необходимо, по крайней мере для большинства людей с высшим образованием, стремящихся к совершенствованию своего профессионального уровня как путем личного общения в виде участия в международных программах и проектах, так и в поиске необходимой профессиональной информации и виртуального общения. Современные ФГОС высшего образования для уровня магистратуры неязыкового профиля устанавливают высокую планку владения иностранным языком: выпускник магистратуры должен владеть навыками письменного и устного иноязычного общения в профессиональной среде. На основе этих стандартов были написаны и утверждены ВУЗами программы по иностранному языку, в соответствии с которыми (проанализировано более 20 программ по иностранному языку из разных ВУЗов России, полученных путем случайной выборки) целью учебной дисциплины является формирование личности, которая должна вести профессиональную деятельность в иноязычной среде, работать с научной литературой и интернет-источниками на иностранных языках, вести устную и письменную профессиональную коммуникацию на одном из иностранных языков; владеть навыками реферирования и аннотирования научной литературы на иностранном языке; навыками перевода и научного редактирования профессиональных текстов. Если верить проанализированным программам (а уровень знаний по иностранному языку у поступивших в неязыковую магистратуру варьируется от 0 до единичных случаев С1), то указанные цели достигаются за минимальное количество часов – от факультативных занятий до максимум четырех часов аудиторных занятий в неделю в течение одного–двух семестров. В такие успехи верится с трудом. В педагогической литературе в последние годы встречается много работ, в которых обсуждается эта тема и предлагаются различные способы и приемы решения этой проблемы, основным же двигателем обучаемости студентов признается мотивация.

Компьютерный текст и графика в решении логических задач на занятиях по английскому языку в техническом ВУЗе

компьютерный текст, графика, логические задачи, английский язык, технический вуз

Преподавание английского языка в техническом вузе содержит ряд облегчающих, с одной стороны, и ряд осложняющих обстоятельств – с другой. К первым относится возможность работать с аудиторией, подготовленной к решению сложных задач предполагающих анализ, правильное и последовательное рассуждение, основательность доказательства или опровержения. Однако обучаемые, будучи отобранными на основе результатов вступительных экзаменов по физике и математике, могут значительно различаться по уровню владения английским языком. Поэтому перед преподавателем стоит непростая задача - привести весь состав к некоему общему уровню, позволяющему успешно выполнять упражнения, одинаково доступные как более продвинутым студентам, так и тем, кто не попадает в названную группу. В данной ситуации возможным способом объединения и выравнивания группы является решение логических и математических задач на изучаемом языке. Компьютерная презентация языкового материала позволяет осуществить это наиболее успешно, поскольку в ней допустимо сочетание текстового и графического предъявления решения.

Развивающая функция мультимедийных ресурсов в процессе обучения иностранным языкам в неязыковых вузах

Неязыковой вуз; дисциплина «Иностранный язык»; мультимедийный ресурс; компьютерные технологии; «Go!Animate».

Мультимедийный ресурс является эффективным продуктом научно-педагогической мысли, поскольку его использование в преподавании учебной дисциплины повышает эффективность образовательного процесса, способствует большей заинтересованности студента в достижении целей дисциплины, стимулирует его творческую деятельность, стремление к саморазвитию и обучению на протяжении всей жизни. К мультимедийным ресурсам относятся компьютерные технологии, где содержание того или иного учебного предмета представлено через различные каналы хранения, обработки и презентации информации в текстовом, графическом, анимационном, речевом, музыкальном и видео форматах. При этом каждый отдельно взятый мультимедийный ресурс является единым цифровым пространством, в котором одновременно воспроизводятся разные виды и способы передачи информации, воздействующие на различные каналы восприятия и стимулирующие процессы интерпретации полученной информации. Данные функции мультимедийных ресурсов особо актуальны в ходе оптимизации процесса обучения иностранным языкам в неязыковом вузе, так как позволяют в рамках аудиторного занятия активизировать все виды речевой деятельности студента и предложить механизм самостоятельной работы с иноязычным речевым материалом. С точки зрения достижения обозначенных выше целей, программа по созданию собственных видеороликов «Go!Animate» является одним из оптимальных мультимедийных ресурсов, который позволяет студенту самостоятельно имитировать ситуацию профессионального общения на иностранном языке, проектируя ее в соответствии с целями и задачами коммуникативного акта, учетом фактора адресата и экстралингвистических аспектов коммуникации. Данный ресурс может быть использован как оптимальный метод иллюстрации идеальной ситуации профессионального общения на занятии, так и как способ развития, контроля и коррекции речевой деятельности студента вне рамок аудитории.

Лингводидактика, гипертекст, научно-технический текст, английский язык

Привлечение новейших информационных технологий в процесс обучения иностранным языкам не меняет самой природы аудирования и говорения, но коренным образом меняет источник звуковой информации. Это свидетельствует о развитии новых функциональных видов речевой деятельности в виртуальном пространстве: кибераудировании, киберговорении, киберписьме и киберчтении. Новое образовательное пространство предлагает и новый тип учебных ресурсов, основной структурный элемент которых – гипертекст. Он является поликодовым текстом, поскольку передаваемая им информация закодирована семиотически разнородными средствами – вербальными и невербальными. Современное учебное электронное издание сейчас не обходится без невербальных компонентов, более того, их присутствие увеличивается, что, несомненно, свидетельствует о процессе девербализации, активно проявляющемся в массовой коммуникации. Именно потому, кажется уместным утверждать, что учебный гипертекст является одновременно и креолизованным текстом: он в любом случае предполагает визуализированный компонент, хотя бы даже в виде графического выделения гиперссылки. Этот компонент усиливается за счет введения схем, графиков, диаграмм, иллюстраций и т.д. Уникальная многоплановая гиперсреда предполагает разные каналы педагогического воздействия, что становится особенно актуальным при обучении иностранному языку в техническом вузе. Здесь эффективность работы студентов с гипертекстами во многом связана с умениями профессионально-ориентированного чтения научно-технической литературы, которая обычно квалифицируется как активно паралингвистическая ввиду присутствия в ней большого количества параграфемных элементов. В докладе освещается специфика работы с подобными текстами в рамках направления «Academic skills» на примере разработанного Н. А. Лебедевой, Н. С. Гулиной УМК «English for Specific Purposes (ESP): Aviation English».

ESP. extensive reading, higher education, syllabus design, course prerequisites, learning outcomes, learner's motivation

The paper discussed the role of extensive reading in teaching ESP to students of languages and literature. The course comprising extensive reading has been taught for several years, eliciting certain benefits and drawbacks for both students and instructors. Firstly, the paper highlights classroom activities and homework tasks that are often included in the syllabus and go beyond the definition of extensive reading per se. Next, it dwells on the most essential course prerequisites such as students' level of foreign language proficiency and cultural background which have proved to be rather troublesome areas of course implementation. The authors discuss a series of both positive and negative outcomes that may follow given factors. Finally, there seems to be a strong correlation between students' involvement and teacher being their so-called role model, a term comprising both knowledge and passion for reading. However, even the most enthusiastic of teachers find themselves in a very disadvantageous position when it comes to poor attendance and preparation.

Из истории преподавания английского языка в дореволюционной России

история преподавания английского языка; методика преподавания английского языка; педагогические идеи; педагогические традиции; принципы обучения английскому языку

В преподавании английского языка в дореволюционной России применялись грамматико-переводная, натуральная и смешанная методики и определенные учебники. Грамматико-переводная методика была положена в основу «Первоначального учебника английского языка по улучшенной, легкой методе, с изложением начал грамматики и обозначением произношения русскими буквами» Ротвелля (1864), который был направлен на знакомство с грамматической системой английского языка с целью построения несложных фраз разговорно-бытовой тематики и чтения несложных текстов. Учебником аналогичной направленности является «Учебник английского языка» А.К. Роджерса (1884), рассчитанный на двухлетний курс изучения английского языка. После успешного окончания курса ученики, по мысли его автора, должны уметь читать, правильно произнося слова, и знать определенное число общеупотребительных слов и фраз. В конце 19 в. – первой четверти 20 в. России широко распространилась практика применения натурального (естественного, наглядного) метода. На основе натуральной методики был создан «Практический учебник английского языка по наглядному методу» А.В. Мак-Клиланда и М. Фишера (1908). Пройдя данный учебник с преподавателем, обучаемые, по мнению авторов, должны были научиться говорить, читать и писать по-английски. Другим учебником на основе натуральной методики, имеющим аналогичную направленность, был учебник «Иллюстрированный курс английского языка» С.А. Манштейна и В.И. Денстона (1917). Речевое содержание данного учебника представлено рядом разговорных тем. Лексические единицы, подлежащие усвоению с целью продуктивного использования в речи, вводятся, семантизируются и активизируются без перевода на родной язык обучаемых. В докладе приводятся примеры, иллюстрирующие тезисы доклада.

Цифровая компетентность  как ценность  языкового образования взрослых

цифровая компетентность, языковое образование, образовательная ценность

Несмотря на то, что «цифровая компететность»(digital literacy ) как новый образовательный концепт была описана П.Гилстером еще в 1997 [Gilster,1997], в контексте современного языкового образования РФ данное понятие до сих пор недостаточно исследовано. С неуклонным ростом характеристик мобильности устройств-коммуникаторов и перемещением коммуникации в интернет пространство, т.е. от ПО стацинарного компьютера к браузеру, содержание языковых знаний и природа коммуникативных умений и навыков,требуемых для новых коммуникативных ситуаций изменились. Данный факт повлиял на процессы концептуализации «цифровой компететности» как обособленной образовательной ценности лингводидактики. Согласно положениям деятельностного подхода к развитию личности , орудия трудовой деятельности используемые личностью в сотрудничестве с другими личностями инициируют процессы ее интеллектуального развития [Выготский , 1960, с. 198–199]. Из этого следует, что цифровые технологии как основные инструменты трудовой деятельности личности 21 века, осуществляемой в сотрудничестве другими личностями, изменили когнитивные основы ее поведения и обусловили процессы изменений высших психических функций личности и ее качественных характеристик. Эти изменения характеристик обучаемых, наряду с принципами коммуникативной методики обучения ИЯ в контексте компететностного подхода, требуют разработки новых компонентов методики обучения ИЯ в контексте двух вазимозависимых образовательных ценностей – коммуникативной и цифровой компететностей. При этом цифровая компететность выступает как новая интегративная (т.е. включающая и языковую подготовку) характеритика уровня профессиональной подготовленности специалиста. Литература Gilster P., Glister P. Digital literacy. – New York : Wiley Computer Pub., 1997. Выготский Л. С. Развитие высших психических функций. М.: Педагогика, 1960.

Корпусные исследования медицинской лексики при составление учебных программ и создании учебных материалов для преподавания профессионально ориентированного языка

корпусные исследования, языковая компетенция, подъязык стоматологии

В докладе представлены результаты и методы исследования академической медицинской лексики подъязык стоматологии. Задача исследования – вычленение наиболее употребительных лексических языковых единиц подъязыка стоматологии при помощи корпусных методов исследования и на основании корпуса медицинских текстов фиксированной длины (600000 слов), впервые созданного для настоящего исследования. При составлении корпуса текстов и списка наиболее общеупотребительных медицинских академических слов методом частотного анализа текста, в докладе анализируются следующие проблемы: 1) Проблема выбора поисковых инструментов. 2) Проблема уменьшения фактора субъективности при отборе текстов. 3) Проблема вычленения типа научной информации, в зависимости от объема терминологизированного материала, входящего в его состав. 4) Проблема вычленения терминов репрезентирующих специальные знания в предметной области «Стоматология» через выделение более узких терминосистем (ортодонтии, челюстно-лицевой хирургии, ортопедии, детской стоматологии). 5) Проблема соотношения специальных терминов и терминов, репрезентирующих базовые знания предметной области, в нашем случае, представленных в Medical Academic Word List (MAWL) – списке слов, представленных с большой частотой в широком диапазоне медицинских академических текстов. Создание специализированного, тематического корпуса и последующее вычленение списка слов представленных с большой частотой в широком диапазоне академических текстов по стоматологии позволяет более системно подходить к повышению языковой компетенции обучающихся профессиональному и академическому английскому языку (начиная с уровеня B1+) при подготовке будущих специалистов-медиков.

Установка на успех как фактор обучения английскому студентов-нефилологов

обучение английскому языку студентов-нефилологов, преодоление психологических барьеров, методика преподавания

Студенты-нефилологи все чаще понимают необходимость овладения иностранным языком, однако, объективно оценивая свой базовый уровень подготовки, видят, что он еще очень низкий. Среди причин ‒ психологические барьеры, мешающие учебе. Между тем, положительный настрой и вера в успех способствуют достижению результата, следовательно, важно дать возможность студентам поверить в себя. 
Самое сложное – первые шаги. Многое, что неизвестно или малопонятно, априори вызывает трудности. Нужен толчок, но принуждение порождает негативную реакцию, остается поиск естественного мотиватора, который может находиться за пределами языка и идти от избранной специальности. Если каждое занятие ведет к результату, то формируется уверенность, а это ‒ опора для дальнейшего продвижения. 
Вместо обычного повторения «от азов» есть смысл начать с доказательств простоты изучения английского языка, и не бояться сравнить его с русским, где много совпадений в лексике, грамматике и структуре, показав суть неизбежно существующих различий, а потом углубляться в детали. На поиск сходств можно привлечь самих студентов, что тоже снимет ряд барьеров, минимум терминов и понятий им нужно доходчиво объяснять. Можно не боятся говорить простыми фразами и разъяснять простые вещи, лучше избегать говорить непонятно и оказаться непонятыми. 
Преодоление посильных преград придает ценность успехам; отсутствие зримых результатов лишает радости видеть плоды своего труда. Слишком легкие задания скучны, к тому же они не развивают навыки, но трудные задания с самого начала могут вызвать отторжение, что приведет к отставанию, порождая комплексы и фобии. Умение правильно видеть и анализировать, делать верные выводы с опорой на осознанные взаимосвязи и понятия дает шанс на создание более прочного фундамента знаний для достижения цели.

Соматические фразеологические единицы: методика их применения в обучении студентов-стоматологов

Анализ соматических фразеологических единиц в современном англоязычном дискурсе всегда актуален. Это объясняется онтогенетическими функциональными свойствами частей тела человека и их широкой символизацией. Соматизмы особенно актуальны для студентов медицинских ВУЗов (в частности, студентов стоматологических факультетов), являясь лексико–семантическим объектом изучения иностранного языка для специальных целей. В связи с этим важна методика применения соматических фразеологических единиц. Во–первых, целесообразно сгруппировать фразеологические единицы по темам (напр., tooth idioms, mouth idioms, tongue idioms, jaw idioms и т. д.), а также классифицировать соматизмы по аспекту ассоциации. Наивысшей фразообразовательной продуктивностью в английском языке для стоматологов обладают следующие соматические лексемы: tooth, mouth, tongue, jaw. Остальные соматизмы менее употребимы, однако, их фразообразовательная активность достаточно велика. Во-вторых, в рамках изучения определенных разделов стоматологии использовать соответствующие соматические фразеологические единицы. Например, в разделе the dental anatomy использовать tooth idioms, jaw idioms, в разделе the oral hygiene – tongue, mouth и т. д. В–третьих, необходимо изучать идиомы в контексте (в диалогах, текстах). В–четвертых, использовать картинки для визуального запоминания идиом. В–пятых, использование соматических фразеологических единиц в комплексе упражнений: matching the words, filling the gaps, choosing the correct word, replacing the phrases, completing the sentences, correcting mistakes, choosing true or false, replacing phrases with the idioms. Итак, отметим высокую степень коммуникативности соматизмов, большую значимость в развитии социокультурной и коммуникативной компетентности студентов.

преподавание; этимология; ветви смыслов; языковая картина мира; поле применения; словообразование; грамматика

Использования этимологии, латинских корней, как элемента преподавания во французском языке позволяет увидеть структуру языка более объемно, обратиться к истокам слов, проследить «разветвления» значений от исходного корня, их модификацию и актуальные значения. Этот подход дает возможность научиться воспринимать не отдельное слово, а слово как «нить» языковой ткани, частью которой оно является, и как элемент, создающий эту «ткань». Помимо этого, он знакомит с «языковой» картиной мира носителей двух культур: культуры изучаемого языка и своей собственной; с системой отбора понятий, наиболее ценных для данной культуры, критериями этого выбора, т. е. с их смысловым наполнением (например, производные формы от facere; stare). Осуществляется сравнение не просто слов и языковых форм, но смыслов языковых представлений разных культур. Происходит обогащение словарного запаса, причем, речь идет не об одном слове, а о целой лексической «сети»: семьи однокоренных слов и связи между ними. Существование в русском языке большого количества галлицизмов, восходящих к латыни, дает простор для данной работы. Обращение к этимологии в процесс преподавания делает изучение языка более целостным и многогранным (предоставляет способы разнообразить обучение, обращаясь к словообразовательным элементам, как при освоении лексики, так и грамматики). Такой способ изучения может пробудить интерес к языку как таковому, как к изучаемому, так и родному, повысить общую и языковую культуры.

Салье татьяна Евгеньевна Наблюдения о преподавании английского языка в школе. Слабый ученик без репетитора. Данное сообщение строится на основе полуторагодичных занятий с ученицей 3-4 класса обыкновенной школы, а также анализа учебника английского языка, используемого в данной школе. Ученица, с которой пришлось заниматься – девочка из семьи мигрантов-таджиков, однако родным языком считает русский. Ребенок посещал русский детский сад и, русскую школу. Однако семья не может оказать ребенку никакой помощи – ни по русскому, ни тем более по английскому языку. Учебник Spotlight (авторы Вирджиния Эванс, Дженни Дудли, Надежда Быкова и Марина Поспелова) построен по коммуникативному принципу и составлен исключительно на английском языке. Учебник красочный, включает большое количество игровых заданий. Однако в тексте книги отсутствуют объяснения на русском языке и вообще объяснения. Грамматический справочник расположен в конце книги и, как представляется, написан достаточно сложным для маленького человека языком. Таким образом, если ученик пропускает занятие по болезни или недостаточно внимательно слушает на уроке, ему (ей) очень трудно восстановить пропущенное. Значительная часть заданий состоит из проставления птичек в определенных графах. Наблюдения показали, что, расставляя птички в нужных квадратиках, слабый ученик не понимает смысл упражнения и не знает значений употребляемых слов. Задания выполняются механически. Между тем даже краткие объяснения репетитора, требование перевести заданные фразы на русский язык (а потом с русского на английский) помогают ученику лучше осознать и запомнить изучаемый материал. Проведенные наблюдения приводят к выводу, что при всей плодотворности коммуникативного подхода не следует полностью исключать родной язык из процесса обучения, по крайней мере на начальном этапе. Перевод с иностранного языка на родной и с родного на иностранный способствует более глубокому осознанию и 
быстрому закреплению материала.

Технологии формирования основ поликультурной концептуальной картины мира студентов

Технологии, диапазон поликультурных концептов, ассоциативные нормы, семантические группы,

Технология использования ассоциативных норм. Сначала изучается все ассоциативное поле. Затем выявляются реакции, встречающиеся в ассоциативном эксперименте более двух раз. Потом посредством работы со словарями выявляется ядро концепта, анализируются единичные реакции, прилагательные и междометия, осуществляется поиск исследуемого концепта в аутентичном или в прецедентном тексте. В конце изучаемый концепт, поликультурный диапазон концептов используются в речи в ситуациях межкультурной коммуникации в каждой технологии. 
Технология выявления диапазона поликультурных концептов. Во-первых, изучается концепт в разных культурах, представленный в виде ассоциативных полей. Затем выявляются универсально-культурные и этнокультурные концепты, которые анализируются по алгоритму: а) выявление особенностей этнокультурных концептов, их связь с художественной, исторической, экономической, ценностной, правовой, профессиональной, чувственно-пространственной, временной, биолого-зоологической картинами мира; б) анализ написания концепта. Потом выявляются и анализируются индивидуально-культурные концепты, прилагательные и междометия. В заключение анализируется диапазон поликультурных концептов в прецедентных текстах. 
Технология работы с семантическими группами. Изначально выявляются общие признаки семантической группы и определяется ее название. Затем формируется семантическая группа и подбирается обобщающее понятие, слова выстраиваются по алфавиту и частотности употребления. Потом составляются семантические группы к каждому аналогичному концепту в разных лингвокультурах, выписываются все семантические группы к диапазону поликультурных концептов на трех, четырех языках, выявляются повторяющиеся семантические группы, анализируются и подсчитываются. В заключение выявляются отличающиеся семантические группы в диапазоне поликультурных концептов. Все технологии успешно апробированы в экспериментально-опытном обучении.

Политический дискурс; лингводидактические основы; парламентские выборы; коммуникативная ситуация; общественное сознание; речевое поведение.

В современной науке дискурс понимается как сложное социально-лингвистическое образование, состоящее из речевых партнёров, ситуации общения и самого текста. В общем смысле - это текстовое произведение в живом исполнении, реализующееся в разных коммуникативных ситуациях и сферах деятельности, что даёт возможность говорить о многообразии типов дискурса, каждый из которого имеет свою специфику в наборе речевых действий и поведения. Новое направление в лингводидактике – когнитивное исследование политических представлений человека, определённой социальной группы или всего общества. Предметом изучения становятся языковые средства, выражающие общественное сознание в том или ином текстовом исполнении. В политическом дискурсе лингвистов интересуют вопросы воздействия данных языковых средств на аудиторию и манипулирования общественным поведением с точки зрения политической власти. В представленном докладе рассматриваются дидактические основы работы с политическим дискурсом на уроках немецкого языка со студентами продвинутого этапа обучения. Анализ ведётся с филологических, общественно-политических и социально-лингвистических позиций на примере лексики текстов различных политических жанров. Описываются методические приёмы по использованию политических терминов последних парламентских выборов в Германии.

Проблема новизны в практикумах по методике обучения иностранным языкам

Согласно современным требованиям к получению высшего образования любая теоретическая дисциплина, как правило, предполагает наличие часов для практических (семинарских) или лабораторных занятий, где происходит усвоение необходимого материала с помощью различных учебных изданий. Особое значение среди теоркурсов занимают так называемые практикоориентированные курсы, например, «Методика обучения иностранным языкам»: в рамках этой дисциплины надо не только познакомить с теоретическими положениями рассматриваемой науки, но и научить обучать иностранным языкам. На протяжении всей истории методики как науки (чуть больше 150 лет) было создано около десятка практикумов для работы на лабораторных занятиях. Среди них большое доверие получили издания таких авторов, как Н. В. Языкова, К. И. Саломатов и С. Ф. Шатилов, Е. Н. Соловова, А. Н. Шамов и другие. Тем не менее, в ставших настольными книгами для будущих специалистов, профессиональных преподавателей иностранным языкам, указанных выше пособиях есть один существенных недочет: там отсутствуют упражнения и задания, направленные на присвоение категориального аппарата методики как науки, хотя это является очень важной частью профессионального становления специалиста. Недостаток внимания к терминопонятиям методической науки, базовыми для которой являются педагогика, лингвистика и психология, в самом начале обучения ведет к искажению практической составляющей: студенты с большим трудом создают фрагменты занятий, в результате чего приходится снова возвращаться к теории. Авторское учебное издание «Практикум по технологиям обучения иностранным языкам» (Изд-во С.-Петерб. ун-та, 2017) уделяет много внимания формированию понятийных категорий методики как науки, о чем планируется рассказать на конференции.

Отражение идей неолиберализма в учебниках по иностранному языку на примере УМК New English File

обучение иностранным языкам, учебное пособие, неолиберализм, капитализм

Неолиберализм явился идеологической оболочкой капиталистической системы, которая к концу 1960-х годов логически подошла к развитию крупных корпораций-монополий, способных формировать рынок и задавать нужные им основные направления потребления населения для получения максимальной прибыли [Galbraith]. В силу сложности научно-технологических процессов и обслуживающих их финансовых операций возникла необходимость в новых управленцах – менеджерах, которые, не являясь более собственниками корпораций, работали по закону капиталистической конъюнктуры на увеличение прибыли и уменьшение издержек. Постепенно они срослись с менеджерами финансово-кредитных институтов, поскольку денежный оборот здесь давал более быстрый рост капитала. Однако любой кредит подразумевает платежеспособный спрос на услуги или товары, что было нелегко обеспечить при стремлении снижения заработной платы рядовых работников корпораций, поскольку это рассматривалось как издержка. В 1980-х годах с созданием частного кредита и системы перекредитования проблема одновременного снижения издержек в виде заработной платы работникам и роста их платежеспособности была временно решена. Поэтому для жизнеспособности корпоративно-финансовой системы и получения прибыли корпорациями нужно было направлять массовое потребление, и одновременно, для поддержания низкого уровня издержек, не допускать создания крепких цеховых или профессиональных союзов, которые могли бы через требования льгот и роста заработной платы увеличить эти издержки. Таким образом, для функционирования в системе стал необходим настроенный на индивидуальное поведение работник корпорации [Gaulejac] и, одновременно, готовый взять на себя кредитные риски потребитель. В этой связи интересно изучить тематическое, информативное и идеологическое наполнение учебных пособий по иностранному языку, в данном случае УМК New English File. 
Galbraith John Kenneth , The New Industrial State, Boston,1967Gaulejac de Vincent, Travail, les raisons de la colère, Paris, 2011

Коммуникативные технологии как средство преодоления психологических барьеров в изучении иностранных языков

Психология; дидактика; методика преподавания; коммуникативные технологии; тревожность; языковой барьер

Владение иностранными языками на сегодняшний день входит в обязательный набор профессиональных качеств современного человека. Однако далеко не всем удаётся достичь желаемого уровня знания языка, - и причиной зачастую могут стать так называемые психологические барьеры. Одной из форм проявления языкового барьера является тревожность. В данной статье мы рассматриваем основные виды и степени тревожности в процессе изучения иностранных языков, причины. В качестве основной методики преодоления психологических барьеров, мы выбрали комуникативные технологии, такие как диалоги, работа в группах, игры, модулирование языковой среды, по средствам просмотра кинофильмов и прослушивания музыки на целевом языке. В процессе исследования, мы опирались на труды немалоизвестных учёных, психологов и педагогов, таких как Каменский Ян Амос, Валлон Анри, Макаренко А.С., Вернандсий В.И., Ушинский, а таже ссылались на статьи современных отечественных и зарубежных психологов и педагогов.

Формирование надпрофессиональных компетенций студентов-международников из КНР в мультикультурных группах через преподавание ESP

надпрофессиональные компетенции, студенты-международники, мультикультурализм, студенты из КНР, ESP

В эпоху интернационализации и глобализации образования невозможно переоценить роль надпрофессиональных компетенций в контексте интереса работодателей. Быстроменяющиеся условия выдвигают все новые и новые требования к выпускникам вузов. Сегодня профессиональные компетенции уже не играют первостепенной роли, так как их возможно сформировать на более высоком уровне используя профессионально -ориентированные тренинги и курсы. На первый план выходят такие компетенции как умение работать в команде, принимать решения и брать на себя ответственность за принятые решения, знание иностранных языков и стремление учиться на протяжении всей жизни. Только обладающий такими компетенциями специалист может рассчитывать получить интересную высокооплачиваемую работу. Наша статья посвящена особенностям формирования надпрофессиональных компетенций студентов-международников из КНР в мультикультурных группах. Без знания культурологических особенностей поведения, усвоения информации, принятия решений невозможно эффективно организовать процесс формирования не только профессиональных, но и надпрофессиональных компетенций обучающихся. В данной статье анализируются особенности формирования надпрофессиональных компетенций студентов-международников из КНР в мультикультурных группах. Проведенный анализ позволил выработать рекомендации по повышению эффективности обучения.

Использование фоносемантических  средств при обучении восточных студентов англоязычной лексике.

Студенты-иностранцы; фоносемантические средства; звукоизобразительность; англоязычная лексика; обучение восточных студентов

Актуальность доклада вызвана необходимостью поиска эффективных путей обучения английскому языку студентов-иностранцев. Исследование процессов изучения языков и культур наводит на мысль об использовании инновационных приемов, способов и средств обучения. Одним из таких приемов является применение фоносемантических средств, к которым относятся явления звукоизобразительности, заложенные в системе языка и уходящие корнями в примарную мотивированность языкового знака, фонолистические явления (аллитерация, ассоноанс, консонанс) и синестемический перенос значения как средство идиоматизации понятия. При обучении англоязычной лексике эти явления, как по отдельности, так и в совокупности, усиливая, подчеркивая друг друга, рассматриваются как элементы речевой коммуникации. Целесообразность выбора фоносемантических средств при обучении англоязычной лексике восточных студентов обосновывается универсальностью явлений фоносемантики и независимостью психофизиологической организации человека от его языковой принадлежности.

Воспитательный аспект  в обучении иностранных студентов на занятиях по фонетике английского языка

студенты-иностранцы; воспитательный аспект обучения; воспитание; культура; фонетика английского языка

Необходимым требованием современного образования является культурно-нравственная направленность в развитии человека. Образование должно давать не только определенный набор знаний, умений и навыков, но человеческие качества, позволяющие формировать нравственно, эстетически и духовно развитую личность. 
Высшее учебное заведение – это та образовательная ступень, где завершается формирование молодого человека как личности. Особая ответственность лежит на российских вузах, в которых обучаются студенты из других стран. В задачи преподавателей, обучающих студентов-иностранцев, входят функции, которые обычно выполняют семья и окружение. 
Несмотря на то, что иностранные студенты уже имеют определенные установки, ценности и мировосприятие, сформированное в результате освоения культуры, истории и традиций родной страны, для их возраста характерны такие особенности, как неокрепшая воля, отсутствие опыта, неустойчивость интересов, подверженность стихийным влияниям. 
 В настоящее время перед преподавателями, работающими с иностранными студентами, встает задача не изменить мировоззрение личности студентов-иностранцев и навязать им инокультуру, а воспитывать человека, являющегося творцом собственной жизни, осознающего свою ответственность за происходящее вокруг, способствующего сохранению и укреплению культуры, готового к диалогу с другими людьми независимо от их возраста, веры и культуры. 
На следующем после начального этапа обучения фонетике, на котором основное внимание уделяется автоматизации произносительных навыков, нет необходимости использовать только специально составленные для нужд обучения фонетике тексты, что дает возможность преподавателю отбирать для полировки слухопроизносительных навыков тексты разного содержания и разных стилей, прозаических и стихотворных, диалогических и монологических. И преподаватель в ответе за то, какие мысли будут облечены в звуки.

Мультимедийная презентация как средство повышения эффективности обучения студентов из КНР

мультимедийная презентация; наглядная поддержка; визуализация; индивидуализация; символический способ мышления

Организация учебного процесса при преподавании теоретических дисциплин языкового цикла (например, лексикологии, теоретической грамматики или истории английского языка) с использованием мультимедийных презентаций может значительно повысить качество и эффективность усвоения материала студентами из КНР. Использование МП с успехом помогает преодолевать трудность, связанную с разной степенью подготовленности студентов. На лекциях по теретическим дисциплинам языкового курса студенты сталкиваются с необходимостью восприятия большого количества специализированной теоретической информации на изучаемом языке. Презентация тем самым выступает в качестве наглядной поддержки, поскольку представляет собой слайды с терминами, определениями и прочей важной для усвоения информацией. Принцип индивидуализации в учебном процессе может обеспечиваться за счет возможности адаптации формы предъявления учебного материала к индивидуальным особенностям восприятия информации студентами из КНР, особенностью которых является их символический (образный, правополушарный) способ мышления. Мультимедийные учебные презентации выполняют различные функции, например: информационную, иллюстративную, систематизирующую, функцию закрепления и контроля. МП активизируют внимание всей группы обучающихся, учитывают индивидуальные особенности студентов, обеспечивают эффективность восприятия и запоминания учебного материала, экономят учебное время, могут использоваться в качестве контроля усвоения материала и систематизации знаний, развивают креативные способности преподавателя и студентов в организации учебного процесса.

Социально обусловленные проблемы развития учебной мотивации и критического мышления у студентов-иностранцев

студенты-иностранцы, мотивация, учебная деятельность, критическое мышление, таксономия Блума, установка, образовательные цели, диагностический тест, гаокао, успеваемость, когнитивная деятельность

Учащиеся из КНР обладают рядом качеств, отличающих их от среднестатистического российского студента. Среди сильных сторон назовём умение учиться, работоспособность, прилежание, способность быстро мобилизоваться и активизировать все средства для усиленной подготовки к зачётам, тестам и экзаменам. Согласно исследованиям, вышесказанное в основном обусловлено особенностями китайской образовательной системы, вот уже 40 лет направленной на подготовку школьников к трёхдневному gaokao (аналогу ЕГЭ), общегосударственному вступительному экзамену в вуз, который может определить дальнейшую карьеру и косвенно судьбу молодых людей. В целом тестирование играет важнейшую роль в процессе обучения в китайских школах, однако оборотной стороной медали становится ориентированность на результат (т.е. факт сдачи теста). Подкреплённая стремлением исполнить волю родителей (в рамках бихевиористского подхода), направленность на результат становится внешним мотивом и целью, способствуя закреплению в мозговых структурах учащихся внешней (экстринсивной) мотивации, считающейся менее адаптивной по отношению к внутренней (интринсивной). Установка, направленная на результат деятельности, ведёт к снижению заинтересованности в самой деятельности и отсутствию стремления повысить собственную компетентность, что негативно сказывается на развитии критического мышления (Р. Пол,1994 г.), являющегося неотъемлемой частью цивилизованного общества и демократического строя. Благодаря тому, что тесты в основном проверяют знания учащихся, а также всеобщей формализации учебного процесса, многие учащиеся т.о. остаются на уровне знания-понимания-применения (по иерархии мыслительных процессов Б. Блума, 1956 г.). Проведённый нами диагностический тест подтверждает результаты предыдущих исследований и поднимает ряд вопросов относительно модификации образовательных целей.

Роль национальных особенностей при обучении английскому языку студентов из КНР

студенты-иностранцы; студенты из КНР; национальные особенности; национальная психология; английский язык; трудности коммуникации

Одним из критериев успешного преподавателя иностранного языка высшей школы и проявления его профессионализма является создание благоприятной рабочей атмосферы на занятиях, поддерживающей мотивацию и интерес к учебному процессу. В этом случае преподавателем учитываются возрастные, когнитивные, социальные, культурные и многие другие особенности студентов, что является естественным при обучении российских студентов, в условиях российского вуза. Однако, вопрос не является таким однозначным при обучении студентов-иностранцев, в частности студентов из КНР. При соблюдении всех условий не всегда удается преодолеть коммуникативный барьер и создать эффективный процесс обучения. Возникают следующие вопросы: что поставить в приоритете, на что обратить внимание, как построить занятие? Здесь необходимо обратиться к национальным особенностям воспитания, обучения, общения и восприятия, которые помогут найти ответы, объяснить вероятные трудности в коммуникации и специфику познавательных процессов студентов из КНР.

Обучение иностранных студентов грамматике с использованием ресурсов корпусной лингвистики

обучение грамматике, лингвистические корпуса, студенты-иностранцы

В образовательном пространстве достаточно сильна тенденция обращения к ресурсам корпусной лингвистики, которые приобретают статус важного инновационного средства при обучении различным аспектам иностранного языка, в частности грамматике. 
 Методическая ценность лингвистических корпусов в обучении грамматическим аспектам иностранного языка заключается в том, что они дают информацию о естественном состоянии языка, его историческом, географическом и социальном варьировании, расширяют понимание функций грамматических явлений, позволяют выявить наиболее частотные грамматический конструкции и анализировать их употребления в тех или иных жанрах и диалектах. 
 Корпусные данные дают возможность студентам научиться распознавать грамматические конструкции в тексте и правильно их употреблять в зависимости от стилей речи и типов дискурса. 
 Ресурсы корпусной лингвистики, несомненно, ценный ресурс для составления грамматических упражнений. 
 Овладение студентами алгоритмом работы с корпусами расширяет их лингвистический кругозор, способствует развитию лингвистического мышления, а также формирует и развивает навыки самостоятельной работы с информационно-коммуникационными ресурсами.

Многоязычная лексическая компетенция у хорватских студентов, изучающих английский и русский как иностранные языки

многоязычие, овладение лексикой, английский и русский как иностранные языки

Развитие коммуникативной компетенции считается основной целью обучения иностранному языку. В современной лингводидактике принято говорить о нескольких видах коммуникативной компетенции. Одним из важных видов является лексическая компетенция, содержащая рецептивное и продуктвное знание лексики. В данной работе речь идёт о многоязычной лексической компетенции, которая включает в себя не только лексическое знание и усвоение ряда языков, но и формирование у учащихся умения определять что является сходным и отличительным в двух или более иностранных языках. Цель нашего исследования – проанализировать лексическую компетенцию в русском языке у хорватских студентов, изучающих английский и русский как иностранные языки и увидеть используют ли студенты специфические умения в овладении лексикой. Чтобы проверить многоязычное лексическое знание студентов, студенты проходили тест на подборку синонимов на русском языке. Потом, они должны были написать какой язык им помогал в подборке определённого синонима в данном тесте. Результаты указали на то, что при употреблении одного иностранного языка, индивид использует все свои языковые знания (включая знание родного языка), т. е. в нашем случае употребление хорватского и английского языков изменялось в зависимости от общих языковых знаний и использования языков в неформальном контексте.

Анализ и оценка современных учебников грузинского языка для иностранцев, изучающих грузинский язык

Проблемы учебника иностранного языка, грузинский язык, методика оценки качества учебника, анализ учебника иностранного языка.

Согласно Бим И. Л., «учебник является главным и непосредственным средством обучения» [Бим И.Л.], что применимо для всех областей знания. В силу массовости и востребованности изучения иностранных языков, проблема создания учебника иностранного языка сейчас особенно актуальна. Изучение грузиноведения в целом, и грузинского языка в частности, началось в Петербургском университете еще в сентябре 1855 года. С тех пор и по сей день, ввиду геополитического положения страны и социально-экономических отношений, изучение грузинского языка по-прежнему востребовано. Не менее остро стоит вопрос и о создании качественного учебника грузинского языка. Ряд авторов предлагали критерии для оценки учебника, однако все еще не выработана единая методика его оценки. Основная трудность заключается в отборе критериев, а также в создании простых и удобных способов сбора и классификации оценочной информации. Предлагаемая нами методика оценки качества учебника является одной из попыток решить эту сложную проблему. Она построена на анализе содержания и структуры учебника иностранного языка на предмет развития основных навыков речевой деятельности. В качестве объекта исследования выбраны три современные учебника грузинского языка для иностранцев. Наш обзор не претендует на полное и всестороннее освещение проблемы создания учебника грузинского языка, это лишь шаг на пути к решению данной проблемы. Библиография: 1. Башелеишвили Л.О. Учебник грузинского языка. М.: Вост. Лит., 2007. 455 с. 2. Бим И.Л. Методика обучения иностранным языкам как наука и проблемы школьного учебника. М.: «Русский язык», 1977. 288 с. 3. Хведелидзе М., Габачева Р. Мы изучаем грузинский язык. Тбилиси, «საქართველოს მაცნე", 2011. 252 с. 4. ოძელი მ., ტეტელოშვილი თ. აღმართი. თბილისი, 2013. 122 с.

Сопоставительный анализ между государственными образовательными стандартами обучения английскому языку студентов-бакалавров России и Китая

обучение английскому языку, государственный образовательный стандарт, обучение студентов-бакалавров, сопоставительный анализ

Обучение английскому языку, утвержденное в качестве первого иностранного языка во многих странах мир (в том числе в Китае и в России), является важным не только с точки зрения образования, но и с точки зрения других сфер - английский язык, принадлежащий к индоевропейской языковой семьи и приобретший статус лингва франка, является не только важным средством коммуникации для международного общения и сотрудничества, но и важным носителем идей и культур. Соответственно, обучение английскому языку и его применение не только играют важную роль в черпании превосходных достижений человечества, заимствовании передовых научных технологий и распространении родной культуры сами обучающихся, но и имеют важное значении для международного способствования взаимному пониманию и общению. 

 Как известно, что любые государственные образовательные стандарты носят общий и руководящий характер, и в нем должны быть четко отмечены следующие необходимые пункты как цели и задачи обучения, содержание обучения, средства обучения, организации процесса обучения, контроль результатов обучения и т.п., чтобы они смогли быть эталоном для моделирования обучения в учебных заведениях. В гос. образовательных стандартах обучения английскому языку студентов-бакалавров России и Китая, эти моменты должны разуметься. В данном докладе главным фокусом внимания являются вышеупомянутые пункты и их уровень соответствия с реальными потребностями общества.

 Главными целями данного анализа между гос. стандартами обучения английскому языку студентов-бакалавров России и Китая являются: 
 - выявление сходств и различий; 
 - обнаружение преимуществ (перспектив) и недостатков (проблем) данных документов как и в целом, так и отдельно; 
 - предложения возможных решений проблем и способов развития перспектив.

Презентация коллективной монографии "Актуальные вопросы языкового тестирования. Вып.2"

Тестирование, теоретическая тестология, технологии тестирования, оценивание национальных языков как иностранных, прикладные аспекты тестологии, статистический анализ тестовых данных

Завершилась трехлетняя работа над коллективной монографией «Актуальные вопросы языкового тестирования», написанной по материалам докладов членов секции тестологии в рамках Международной филологической конференции. Это инновационный междисциплинарный проект, явившийся плодом труда специалистов разных областей: лингвистики, методики преподавания, психологии, математической статистики. Авторы — ведущие специалисты российских и зарубежных вузов, языковых центров, служб тестирования. 56 соавторов этого солидного произведения, объемом 684 страницы, могут получить свои авторские экземпляры уже сегодня. За время, прошедшее с момента издания первого выпуска монографии, в тестологии произошли заметные изменения. Тестирование стало неотъемлемой частью учебного и учебно-организационного процесса, как в высшей, так и в средней школе. В связи с введением Государственной Итоговой Аттестации к работе по подготовке к тестированию приступили широкие массы учителей школ и преподавателей вузов. Многие преподаватели прошли повышение квалификации в области тестологии. Был накоплен новый опыт, расширился спектр изучаемых проблем. В настоящем издании рассматриваются теоретические основы тестологии — проблемы терминологии, понятийного аппарата, типологии тестов, методов тестирования языковых навыков и видов речевой деятельности. Представлен исследовательский материал авторов, уникальный по своему содержанию. Кроме того, рассматриваются проблемы прикладного, практического характера — способы статистической обработки тестовых данных. Представлен богатый фактологический материал по системам тестирования национальных языков (как иностранных) в 14 странах. Авторами даны не только описание систем тестирования, но и глубокий лингвометодический анализ спецификаций, форматов и содержания тестов. Доклады нынешних заседаний секции тестологии определят содержание нового выпуска этого повторяющегося издания.

Электронное тестирование по русскому языку как иностранному: опыт практического применения и статистические материалы

электронное тестирование, русский язык как иностранный, иностранные граждане, информационные технологии

С 1 января 2015 года все иностранные граждане, желающие получить в России разрешение на временное проживание, вид на жительство либо патент, обязаны пройти комплексное тестирование знаний по русскому языку, истории России и основам законодательства РФ. 
Одним из первых программных комплексов, разработанных в РФ еще в 2012 году для электронного варианта данного тестирования, стал «ЭЛТЕРУС» ([ЭЛ]ектронное [ТЕ]стирование по [РУС]скому). Cистема позволяет создавать и обрабатывать материалы для проведения тестирования, включая аудиограммы, использовать обезличенные данные тестируемых, результаты тестирования, архивы методических материалов. Все субтесты, кроме части «Письмо», проводятся в электронной форме. Субтесты «Лексика. Грамматика», «Аудирование», «Чтение», «История России» и «Основы законодательства» проверяются полностью автоматически. Субтест «Говорение» записывается в аудиофайл с последующей проверкой членом комиссии по проведению тестирования. При проведении тестирования осуществляется аудио- и видеозапись. 
Анализ статистических данных тестирования с 2012 по 2017 годы позволяет сделать вывод, что для каждой группы соискателей (патент/РВП/ВНЖ) существует группа субтестов, составляющих сложность при прохождении, а наибольшие затруднения вызывает модуль «Русский язык» Сводные данные участников четко определяют страны, наиболее успешно/неудачно проходящие тестирование по каждой группе. Например, среди соискателей патента самые высокие результаты наблюдаются у граждан Украины и Молдовы, самые низкие – у граждан Узбекистана, Таджикистана и Азербайджана.
На основе обработки имеющегося массива данных можно составить адаптированную под конкретные целевые группы методику обучения русскому языку с применением современных информационных технологий. Причем адаптация методики может производиться как обобщенно, для выработки унифицированных программ обучения, так и персонифицированно - с учетом оценки результатов тестирования конкретного обучаемого.

Лексическая  компетентность: Проблемы и перспективы использования возможностей Информационно-коммуникационных технологий (ИКТ) в преподавании и тестировании коллокаций

преподавание английского языка, лексический подход, коллокация, тестирование, Информационно-коммуникационные технологии

Отличие начальных уровней языковой компетенции от продвинутых состоит, в частности, в умении правильно использовать лексический диапазон иностранного языка. Для обеспечения «беглости» и «корректности» речи необходимо довести до автоматизма способность обучающегося применять коллокации, т.е. устойчивые по частоте совместной встречаемости и естественные для восприятия носителями языка словосочетания, в соответствующем контексте. Понимание значения лексической компетенции при оценке уровня владения иностранным языком служит основанием для анализа эффективности методик и упражнений на развитие навыка использования в речи устойчивых лексико-грамматических словосочетаний. В докладе рассмотрены содержание, форматы и типы упражнений существующих тренажеров и тестов, доступных для самостоятельной работы обучающихся, и проведено сравнение заданий, рекомендованных методистами и преподавателями, с теми, которым отдают предпочтение обучающиеся. Для анализа выбраны готовые комплексы упражнений и тестов из соответствующих разделов интерактивных рабочих тетрадей к учебно-методическим УМК по английскому языку, разработанные ведущими издательствами Cambridge University Press, Pearson, Macmillan, учебно-методические материалы, размещенные на сайтах Британского Совета, Cambridge English Assessment, а также в блогах преподавателей-практиков. Проведено сравнение с типовыми заданиями и критериями оценивания лексики в формате международных экзаменов. Особое внимание уделено обзору информационно-коммуникационных средств, инструментов системного программного обеспечения и онлайн сервисов, дающих возможность преподавателю иностранного языка самому создавать тренировочные упражнения и тесты для тренировки коллокаций и проверки сформированности речевых лексико-грамматических навыков.

Корпусные технологии в тестологии, корпусная лингводидактика, корпусная статистика, статистика речи, ранговые и нормальные распределения

В докладе представлены основные методологические и содержательные составляющие курса, разработанного для студентов, обучающихся в рамках междисциплинарной программы "Тестология". Цели курса: формирование лингвистической корпусной компетенции обучаемых посредством изучения аппликативного корпусного инструментария, основных квантитативных методов анализа массивов лингвистических данных, разработанных современной корпусной лингвистикой в целях создания необходимой базы корпусных умений, частных компетенций (статистическая коллокационная, коллигационная) и знаний (основные языковые компьютерные корпусы английского языка, их классификация, вариативность, применение в лингводидактике), которые применимы при обеспечении статистически адекватного отбора содержания обучения, материалов тестирования, создания банка тестовых заданий для обеспечения контроля сформированности необходимых компетенций обучаемых, а также при использовании потенциала корпусных технологий при решении сопряженных с тестологией задач. В комплекс знаний, получаемых слушателями магистерской междисциплинарной программы "Тестология", также входит знакомство с зарубежной практикой использования корпусных данных при составлении тестовых заданий для международных кембриджских экзаменов FCE, CAE, CPE, IELTS, а также отчетами тестологов о месте, полезности и целесообразности корпусной информации при компиляции тестовых материалов. Знаниевая составляющая будущего специалиста в области тестологии должна быть достаточно широка, чтобы суметь разобраться в причинах возникновения тех ошибок, которые стали нормой филологического и корпусно-лингвистического узуса. Обучаемые должны представляют суть ранговых, описывающих статистику языка, и гауссовых, применяемых в тестологии, распределений и разграничивать область их применения. Оценка нормального (гауссова) распределения изучается в связи с (i) валидностью тестовых заданий, (ii) корректностью проведения тестования.

Развитие навыков устной беспереводной медиации в профессионально-ориентированном обучении общению на английском языке

медиация, профессионально-ориентированное обучение, академическая дискуссия, Общеевропейская шкала, дескрипторы, контроль устной речи

В докладе представлена разработанная автором компетентностная модель устной беспереводной медиации, которая явилась результатом эксперимента по развитию навыков медиации как составной части общих навыков ведения академической дискуссии на занятиях предметно-ориентированного курса «Эффективные коммуникации в академической среде на английском языке». В докладе раскрывается содержание понятия медиации и подчеркивается важность развития навыков медиации в профессионально-ориентированном обучении. В докладе описывается, как эксперимент позволил выявить, описать и систематизировать языковые навыки, необходимые для успешной реализации устной беспереводной медиации, и как была разработана ее компетентностная модель. В ходе данной работы были отобраны и сведены в шкалы дескрипторы, описывающие подобного рода медиацию. Дескрипторы были соотнесены с уровнями по «Общеевропейской шкале» и определены степени развития навыков медиации. В соответствии с компетентностной моделью был разработан и апробирован комплекс тренировочных упражнений и контрольных заданий; разработаны шкалы оценивания; проведены процедуры оценивания и обработки результатов. В ходе исследования удалось выявить корреляцию успешности владения навыками медиации с такими критериями оценивания устного ответа как интеракция, управление речью, языковая вариативность и правильность употребления языковых конструкций. В качестве использования результатов исследования предлагается комплексный подход к обучению и оцениванию навыков медиации и рассматриваются сопутствующие проблемы.

On-line тесты и модели экзаменов по немецкому языку Гете Института

Онлайн-тестирование, оценка, владение языком, навыки, валидность и надежность, материалы, процедура, платформа, дистанционная среда, доступность, преимущества, Гете Институт

В докладе раскрываются следующие вопросы на материалах экзаменов по немецкому языку Института Гёте:
-Онлайн тестирование как современная технология оценки качества знаний и результатов обучения по иностранным языкам
 -Специфика организации on-line тестирования: требования к содержанию материала тестов, форма подачи материала, процедура тестирования, процесс разработки тестовых материалов
 - Валидность и надежность on-line тестов
-Платформа Moodle как инструмент поддержки процесса обучения в дистанционной среде и организации электронного тестирования
 - Онлайн-тест Гете Института (Teste Sie Ihr Deutsch) –возможность определить степень владения немецким языком на основе предложенных разнообразных заданий как в письменном, так и аудиоформате
-Goethe-Test PRO: Немецкий для бизнеса -компьютерный тест на владение немецким языком как возможность быстро и достоверно оценить устные и письменные навыки, имеющие профессиональную направленность
 - Онлайн-формат экзаменов по немецкому языку как возможность подготовки к экзамену в его аутентичном формате, в том числе и для кандидатов с ограниченными возможностями (Online-Version barrierefrei) - Преимущества онлайн тестирования, возможные проблемы и недостатки

К вопросу организации тестирования по иностранным языкам на Факультете иностранных языков. Проблемы и перспективы.

тестирование, иностранные языки в сфере профессиональной коммуникации, система Blackboard, национальная система тестирования, оценивание уровня владения иностранным языком

В докладе приводится анализ опыта тестирования по английскому языку на платформе Blackboard, осуществляемого преподавателями факультета иностранных языков в СПбГУ, рассматриваются проблемы и перспективы развития данного направления тестирования по General English, анализируется опыт работы автора экспертом ЕГЭ и экспертом Кембриджского международного экзамена BULATS. Принимая во внимание перспективу развития профессионально-ориентированной и академической составляющих в программах по иностранным языкам, неизбежно встает вопрос о создании системы оценочных средств для адекватного определения уровня владения иностранным языком в сфере профессиональной коммуникации. Приводятся данные о том, каким образом решается вопрос оценивания профессиональной составляющей на данном этапе. Предлагается перенос основных элементов тестирования по иностранным языкам в профессиональной сфере на платформу BB (для английского, немецкого, французского, итальянского и испанского языков). Помимо этого, перед факультетом иностранных языков поставлена задача определения уровня владения английским языком (как lingua franca науки) преподавателей факультетов и институтов СПбГУ. Несомненно, одной из возможностей является определение уровня владения иностранным языком с помощью Кембриджских и других международных экзаменов. Однако эта возможность не решает проблемы в целом – проблемы оценивания знаний, полученных всеми обучающимися на программах СПбГУ. Вероятно, попытка создания универсальных профессионально-ориентированных тестов в рамках национального проекта была бы уместной и перспективной.

Роль тестирования по иностранному языку в образовательной среде  вуза

компетентностный подход, иностранные языки, обучающее и контрольное тестирование, информационнно-образовательная среда

В последнее время все большее распространение получает дистанционное обучение, а также системы управления обучением типа Moodle (аббревиатура словосочетания «Modular Object-Oriented Dynamic Learning Environment»). Известно, что технологии педагогического тестирования могут успешно использоваться не только в целях контроля, но также могут быть задействованы для обучения, самоподготовки и самоконтроля студентов. Такие возможности помогают реализовать индивидуальные траектории обучения студентов и реализовать дифференцированный подход в обучении. Основная цель тестов, размещаемых в системе Moodle преподавателями, − формирование и диагностика сформированности различных компетенций. Редактор, встроенный в систему Moodle позволяет настраивать шкалу оценки, а также порядок расположения вопросов, сроки выполнения задания, временной лимит и т.д. Наличие инструмента, который позволяет организовать тестирование разного уровня, дает возможность реализовать образовательный процесс с использованием рейтинговой системы подготовки по иностранному языку. Так, тестовые задания первого уровня, имеют репродуктивный характер, выполнение их связано с выбором правильного ответа из числа предложенных. На втором уровне предлагаются задания репродуктивно-продуктивного типа, т.е. добавляются вопросы с открытой формой ответа, где студенты должны самостоятельно формулировать высказывание. Третий уровень содержит задания продуктивно-творческого характера и является самым сложным. Создание обучающих тестов в системе Moodle может быть использовано преподавателями для закрепления или повторения пройденного материала, а также для совершенствования умений студентов. «Тренировочный режим» дает обучающимся возможность, в случае неверного ответа, повторить попытку или получить «комментарий-подсказку» преподавателя. Таким образом, не вызывает сомнения тот факт, что современный педагог должен знать специфику составления тестовых заданий и основные требования, предъявляемые к тесту.

Особенности курса "Тестирование письменной речи" в рамках реализации магистерской программы по направлению "Тестология".

письменная речь, тестирование письменной речи, критерии оценивания, жанры письменной речи

В докладе предполагается представить курс "Тестирование письменной речи" в рамках реализации магистерской программы по направлению "Тестология". Вниманию участников предлагается курс по тестированию письменной речи, рассчитанный на студентов-магистрантов, имеющих высшее образование и квалификацию филолога и/или преподавателя-лингвиста, работающих по специальности. В рамках курса значительное внимание уделяется вопросам критериев оценивания письменной речи, которые предлагаются для изучения, понимания и взаимного оценивания студентами с целью овладения необходимыми навыками. В докладе будут подробно показаны цели и задачи данного курса, показана структура программы курса, состоящая из 3-х частей: 1) письменная речь и ее особенности; 2) критерии оценивания жанров письменной речи в стандартизованных тестах; 3) практикум по оцениванию различных жанров письменной речи. Подробно описываются предполагаемые результаты обучения, к которым относятся такие как овладение навыками написания письменных работ в соответствии с требованиями, овладение навыками оценивания различных жанров по выделенным критериям и другие.

тестирование, аудирование; аудиотест; стратегии аудирования; аудитивные навыки и умения

Доклад посвящен проблемам формирования профессионально-ориентированной компетенции в области тестирования уровня сформированности аудитивных навыков и умений. Тестовые задания на аудирование систематизируются в рамках соответствующих экзаменов и тестов (IELTS, CAE, TOEFL). В докладе представлены различные подходы к тестированию уровня сформированности аудитивных навыков и умений - дискретный, интегральный, коммуникативный. Делается акцент на необходимости внедрения стратегий аудирования, повышающих мотивацию обучающихся и успешность выполнения тестовых заданий на аудирование. Основное внимание уделяется требованиям к разработке тестовых заданий на аудирование для проведения текущего, промежуточного и итогового контроля. В перечень профессионально-ориентированных компетенций в области тестирования уровня сформированности аудитивных навыков и умений включаются следующие компетенции: владение знаниями современной научной парадигмы в области тестологии и ее развития, системы методологических принципов и методических приемов тестирования; владение теоретическими основами разработки тестовых заданий на аудирование; способность использовать лингводидактические материалы для разработки тестовых заданий на аудирование; способность критически анализировать тестовые материалы с точки зрения их эффективности; владение навыками организации и проведения процедуры тестирования (раздел «Аудирование»); готовность применять современные методики и технологии для обеспечения качества тестирования аудитивных навыков и умений; владение навыками и умениями аудирования в рамках международных экзаменов и тестов.

тест; валидность; надежность; IRT; шкалирование; уровень сложности; тестовое задание, пороговый балл

В докладе рассмотрены подходы к формированию у студентов-магистрантов профессионально-ориентированной компетенции в области статистической обработки эмпирических данных и интерпретации результатов тестирования. Описываются современные статистические методы анализа тестовых данных. В рамках данной работы вводятся основные понятия теории измерений, и представлены статистические концепции в теории тестирования. Основное внимание уделяется подходам к шкалированию в разработке тестов, процессу конструирования теста, а также понятию надежности и процедуре для оценивания этого параметра. Подробно описывается проблема валидности и пути ее решения. Представлены тестовые оценки (первичные описательные статистики, нормальный закон распределения, коэффициент корреляции, дисперсия, дискриминативный анализ) и методы их интерпретации. Рассмотрены понятия «сложности задания» и «уровня подготовленности» испытуемого в рамках IRT. Предлагаются пути обнаружения задания теста, приводящего к систематическим ошибкам. Проводится сопоставительный анализ IRT c классической теорией тестирования. Анализируются основные подходы к определению порогового (проходного) балла теста.

Об особенностях учебного курса "Международные экзамены по французскому языку" по  магистерской программе "Тестология".

магистерская программа, международные экзамены по французскому языку

В докладе представлена разработанная автором программа курса для магистерской программы "Тестология". Цель курса - формирование у обучающихся профессионально-ориентированной компетенции в области тестирования по французскому языку и умений, обеспечивающей успешную профессиональную деятельность. Задачи курса: · представить различные подходы к тестированию по французскому языку; (2 часа) · ознакомить обучающихся с видами тестовых заданий в рамках соответствующих экзаменов и тестов (DELF,DALF, TCF) (2 часа) · выделить основные трудности и факторы, влияющие на успешность выполнения задания. (2 часа) Формируемые навыки и умения: · понимать требования к разработке тестовых заданий для контроля сформированности навыков и умений по французскому языку (текущий, промежуточный и итоговый контроль) · владеть стратегиями и приемами указанных тестовых заданий · владеть навыками и умениями по аспектам тестирования в рамках международных экзаменов и тестов по французскому языку.

Содержание мониторинга качества образования при интеграции основных и и дополнительных программ обучения в школе

В связи с введением обязательного ЕГЭ по иностранному языку с 2022 (Федеральный портал «Российское образование»: [сайт]. URL: http://www.edu.ru/news/egegia/olga-vasileva-soobshchila-chto-sovershenstvovanie-/), вопрос о подготовке учащихся к данному экзамену стоит особенно остро. С одной стороны, чрезвычайно важно гарантировать качественную подготовку и проверку уровня владения языком; с другой стороны, познакомить и сделать привычным формат экзамена для учащихся. Также важно учитывать инновационную характер тестов в связи с интенсивным развитием интернет-технологий в сфере образования. Тесты RELOD SELT (Standardized English Language Tests) представляют собой стандартизированные тесты для оценки качества владения английским языком учащимися в ходе обучения в общеобразовательных учреждениях или для определения соответствия общего уровня владения английским языком общепринятым уровням по европейской шкале СEFR (Common European Framework of Reference). При регулярном проведении независимого тестирования результаты могут быть использованы в качестве мониторинга качества обучения. Материалы тестов SELT соотносятся со стандартами Российской Федерации. Тесты были рецензированы и одобрены московским тестологом Симкиным В. Н., получили высокую оценку в рецензии профессора Павловской И. Ю, одобрены экспертным советом ФГАУ “ФИРО” и рекомендованы к использованию в системе общего образования для всех уровней общего образования. В докладе мы затронем вопросы содержания мониторинга качества образования при интеграции основных и дополнительным программ обучения в школе, а также остановимся на онлайн тестировании и его преимуществах.

обратная связь, формирующее оценивание, педагогическое общение, лингводидактический дискурс

Доклад посвящен педагогической обратной связи как важному компоненту педагогического общения, обучения и оценивания. В настоящее время парадигма в оценивании и тестировании смещается с оценивания результатов обучения к оцениванию для обучения. В связи с этим особое внимание уделяется мотивирующей и обучающей функциям контроля и формирующему оцениванию. В связи с этим встает вопрос о том, насколько современные учителя и преподаватели иностранного языка готовы выбирать и сообщать учащимся информацию по итогам оценивания таким образом, чтобы способствовать рефлексии, развивать мотивацию дальнейшего учения и формировать адекватное представление о текущем уровне знаний, навыков и умений.
Понятие "обратная связь" встречается в лингвистике, психологии и педагогике. Анализируя педагогические исследования, можно прийти к выводу о том, что под обратной связью понимается как информация, сообщаемая учащимися по итогам или во время курсу преподавателю или учителю об их оценке различных компонентов курса, так и информация об уровне развития знаний, навыков и умений, которую сообщает педагог учащимся, либо учащиеся сообщают себе или друг другу в специально созданных педагогом условиях. В английском языке второе будет соответствовать пониманию термина "feedback" в теории оценивания, в связи с чем предлагается выделить это понятие, обозначив его как "педагогическая обратная связь".
В докладе будет терминологически обосновано введение данного понятия, представлена разносторонняя классификация обратной связи, а также предложены принципы, которым должны следовать преподаватели для создания эффективной педагогической обратной связи. Выводы данного доклада могут быть использованы как в частной педагогической практике учителей и преподавателей иностранного языка, так и при создании профильных программ обучения в рамках высшего образования по данному направлению подготовки.

Альтернативные инструменты определения уровня сформированности профессионально-методической компетентности будущих учителей иностранных языков

Профессионально-методическая компетентность, альтернативные инструменты контроля, олимпиада, методика обучения иностранным языкам, профессиональный стандарт педагога

В настоящее время значительное внимание уделяется качеству предоставляемых образовательных услуг, происходит переосмысление профессиональной деятельности учителей, их функциональных обязанностей. Данные тенденции определили необходимость разработки и внедрения профессионального стандарта педагога и системы квалификации как в России, так и за рубежом. 
Многочисленные исследования убедительно демонстрируют корреляцию между образовательной системой и качеством подготовки педагогических кадров, таким образом, особую актуальность приобретает определение уровня профессиональной компетентности учителей. Для решения данной задачи используются различные инструменты контроля, включающие международную систему сертификации и экзамены, разрабатываемую в данный момент российскую модель уровневой оценки компетенций учителей и систему аттестации педагогических кадров. 
Однако, представляется важным не только оценивать качество педагогической деятельности учителей - практиков, но и определять уровень сформированности профессионально-методической компетентности студентов педагогических вузов, будущих учителей иностранных языков, при этом, наряду с инструментами стандартизированного контроля, целесообразно использовать альтернативные инструменты контроля, одним из которых может выступать олимпиада по методике обучения иностранным языкам для студентов педагогических вузов. Данное профессиональное интеллектуально-творческое соревнование позволяет реализовать обучающую и корректирующую функции контроля, предоставляет студентам возможность проявить способности при решении разнообразных профессиональных задач предметного, методического и общепрофессионального содержания, соответствующих требованиям профессионального стандарта педагога.

Подходы к контролю уровня сформированности языковой компетенции (на примере  заданий вузовских олимпиад и Всероссийской олимпиады школьников по английскому языку)

В структуре языковой компетенции выделяют ряд компонентов: лексический, семантический, грамматический, орфографический, орфоэпический. Существует целый ряд способов проверить уровень сформированности каждого из них в отдельности и языковой компетенции в целом. Мы рассмотрим приемы контроля уровня сформированности языковой компетенции, которые используются в заданиях тестовой части очных туров вузовских олимпиад («Ломоносов», «Воробьевы горы», «Высшая проба», олимпиада СПбГУ) и регионального и заключительного этапов Всероссийской олимпиады школьников. Далее мы сравним полученный перечень с приемами, используемыми в ЕГЭ, спрогнозируем возможные трудности, с которыми столкнутся школьники при подготовке к вышеперечисленным олимпиадам, наметим пути их преодоления.

Использование педагогических тестов в работе с поэтическими текстами

литература стран изучаемого языка; поэзия; педагогические тесты; тесты достижений; тестология

Среди произведений, которые студенты изучают в курсе «Литература стран изучаемого языка», значительное место занимают стихотворения. Вдумчивое чтение поэтического текста является условием sine qua non для лингвопоэтического анализа текста. Промежуточные тесты достижений могут оказать существенную помощь преподавателю в проверке знакомства студентами с текстами, а также в стимулировании самостоятельной работы студентов со стихотворениями. Тесты итоговой аттестации позволяют проверить степень усвоения материала уже после его обсуждения на лекции или семинаре, т.е. с включением элементов литературного и лингвистического анализа.
Содержание тестовых заданий может быть связано с проверкой информации о:
• сюжете эпического стихотворения или образах лирического;
• художественных деталях;
• интертекстуальных отсылках;
• стилистических приёмах, использованных в тексте;
• контексте создания и бытования стихотворения.
Важно отметить, что на проверку должны выноситься только такие художественные элементы, которые значимы для идейно-художественного содержания стихотворения, а не предназначены путём излишней детализации для того, чтобы студент «провалился».
Тесты на множественный выбор представляются предпочтительными, поскольку требуют минимального времени на проверку и допускают возможность компьютеризации.
Если вопросы теста достаточно сложные или объём материала велик, то целесообразно при выполнении заданий дать возможность студентом пользоваться текстом стихотворения, но в этом случае необходимо строго ограничивать отведённое на выполнение заданий время.
Более широкие возможности представляют собой полифункциональные тесты, т.е. задания, в которых помимо проверки знакомства студентов с текстом стихотворения решаются и другие учебные задачи.

Фонетика, международные экзамены, ЕГЭ, CEFR, напряженные/ненапряженные гласные, синтагматическое членение речи.

На современном этапе не только учащиеся школ и студенты, но и представители самых разных профессий сталкиваются с требованием подтверждения языковой компетенции в области иностранного языка.
Поскольку международные экзамены и ЕГЭ включают в себя задание на говорение, представляется необходимым провести сравнительный анализ части «Говорение», представленного в разных форматах. 
 В ЕГЭ проверке непосредственно фонетических навыков посвящено одно из четырех заданий по говорению. Здесь перед экзаменуемым ставится задача четкого прочтения текста с учетом разнообразных фонетических явлений на сегментном и супрасегментном уровнях. В частности, от тестируемых ожидают различения напряженных/ненапряженных гласных, правильного произнесения межзубных согласных, логичного синтагматического членения, интонационного оформления предложений в соответствии с коммуникативным типом высказывания и др. 
Международные экзамены FCE, CAE и IELTS также включает 4 задания по говорению. Однако, в отличие от ЕГЭ, ни один из этих экзаменов не содержит задания по чтению, направленного на оценку чисто фонетических навыков. Тем не менее, это еще не дает нам оснований утверждать, что международные экзамены игнорируют уровень сформированности произносительных навыков у кандидатов. Напротив, в 2017 году завершился обширный проект Совета Европы по уточнению фонологических дескрипторов, используемых для оценки устных ответов. В результате шкала CEFR пополнилась достаточно большим количеством разнообразных дескрипторов, которые позволяют экзаменаторам наряду с грамматическими и лексическими навыками единообразно оценить артикуляторные и просодические характеристики речи экзаменуемых.

критерии навыка перевода, качество перевода, тестирование, тестология, устный перевод, медиация, профессиональные стандарты, фонология.

Доклад продолжает тему, поднятую на 45 Филологической конференции в докладе «Фонологический аспект в процессе управления качеством устного последовательного перевода», посвященном изучению оценки качества устного последовательного перевода с английского языка на русский язык и наоборот. Проводится анализ работ, посвященных следующим вопросам: 1) возможности оценки процесса устного перевода; 2) определению объекта оценки устного перевода – личности переводчика, его речи, процесса перевода, или результата перевода; 3) исследованию подходов к разработке системы качества перевода; 4) рассмотрению критериев или параметров в оценке качества устного перевода, 5) изучению роли фонологического компонента в речи устного переводчика как фактора, влияющего на качество перевода; 6) описанию у разных авторов ошибок в переводе – их типов, причин, методов их избегания и устранения. С другой стороны, освещаются методы тестологии и их применение для создания системы оценки качества устного перевода, а также роль фонологии в формировании профессиональной компетенции устного переводчика. Данные вопросы отражены через призму документов Совета Европы и их последним разработкам для оценки качества речи в процессе медиации. Шкала оценки должна отражать объективную картину профессиональных навыков и умений устного переводчика при восприятии речи и речепроизводстве. Актуальность проблемы связана с высокими требованиями к качеству устного последовательного перевода согласно стандартам качества, предъявляемым к устным переводчикам как в нашей стране, так и по международным стандартам англоязычных стран.

Лексограмма; грамматическая константа; вариативная единица; регистр; функциональный стиль; тестирование лексических и грамматических навыков

В докладе детально описываются подходы к систематизации и лексограмм. Предлагается классифицировать лексограммы в зависимости от структурного наполнения и уровня конкретизации грамматической константы. Рассматриваются варианты реализации лексограммы на примере текстов различных жанров и функциональных стилей. Отбор текстового материала производился с учетом сложности текста и с соотнесением с Общеевропейской шкалой иноязычной коммуникативной компетенции CEFR, в частности для общего английского языка (General English) - с тестовыми заданиями и материалами, представленными в Кембриджских экзамнах, а также для академического английского (Academic English) - IELTS и TOEF. Тестовые задания анализируются с точки зрения лексико-грамматического подхода. На основании исследования, проведенного в рамках данной работы, лексограммы систематизируются по уровням сложности в зависимости степени абстрактности и структурного наполнения.

Методика интегративного обучения аудированию и говорению студентов неязыковых вузов

Интегративное обучение, тестирование, аудирование, устная речь, корреляция навыков

Интегративные задания в тестовых материалах приобретают в последнее время значительную популярность. Они используются в разных системах тестирования – американских (TOEFL), немецких (DAF) и других. Теоретическому осмыслению метода тестирования смешанных видов речевой деятельности стало уделяться значительное внимание в методической науке, однако этот вопрос требует более детального рассмотрения, что позволит лучше понять речевые процессы, зависящие друг от друга и влияющие на способность воспринимать и использовать иностранный язык.
Цель разработки интегративного метода обучению аудированию и говорению обусловлена необходимостью выявления корреляции последних, а также для лучшего развития навыков и умений устной речи. Личностно-ориентированный и деятельностный подходы являются базисом данного метода.
Нами разрабатывается метод интегративного обучения аудированию и говорению на материале общего английского языка. Особенностью метода является то, что обучение говорению идет совместно с обучением аудированию, также как и контроль соответствующих умений. В упражнениях по аудированию и говорению лексика и грамматика идентичны. В устно-речевом общении важную роль играет фонетическая сторона, поэтому в исследование включены тесты на фонетическую перцепцию с последующим соотнесением с говорением, посредством чего выявляется их корреляция. 
В докладе освещается концепция исследования - выявление взаимозависимости успешности овладения умениями говорения и аудирования путем языкового тестирования и с учетом психофизиологических особенностей обучающихся.

Интенционал как критерий сформированности коммуникативной компетенции на разных уровнях владения русским языком как иностранным

Уровень сформированности коммуникативной компетенции иностранных граждан при обучении РКИ должен определяться с учетом различных характеристик, составляющих эту компетенцию. В числе основных уровнеообразующих характеристик можно назвать интенционал, то есть набор интенций, который могут быть реализованы иностранными коммуникантами средствами русского языка в определённых ситуациях общения. Чтобы увидеть динамику развития коммуникативной компетенции от уровня В1 до уровня С2, необходимо подробно рассмотреть репертуар интенций на каждом уровне владения РКИ. Например, на уровне В1 учащийся способен реализовать лишь простые интенции ограниченным набором стилистически не маркированных, нейтральных средств. На уровне В2 умение выразить широкий спектр интенций различными средствами, распознать их в речи, включить в текст является уровнеобразующей доминантой. Это интенции связаны с выражением сложных эмоций, комплексных речевых действий, при этом значительно расширен перечень средств их реализации, включая стилистически маркированные средства. На уровне С1 уровнеобразующим является умение выбирать стилистически адекватные средства выражения намерений, а приращение интенционала происходит за счёт намерений урегулировать конфликтную ситуацию в условиях полилога. На уровне С2 репертуар интенций и средств их выражения ограничен только ситуацией общения, а не возможностями говорящих. Уровнеобразующими являются интенции, связанные с необходимостью выполнять должностные обязанности, участвовать в научной жизни.

Особенности подготовки иностранных студентов по программе тестологии на высоких уровнях владения русским языком как иностранным.

тестология; уровни владения языком; русский язык как иностранный

В докладе представлена идеология, реализованная в рабочих программах магистратуры по тестологии, на которых предполагается готовить учащихся с гуманитарным образованием, приезжающих в СПбГУ на обучение и имеющие различный уровень подготовки в области русского языка вплоть до первого (ТРКИ-1) и второго (ТРКИ-2) сертификационного уровня. В рабочих программах суммирован опыт, накопленный специалистами Кафедры повышения квалификации по иностранным языкам. Основное внимание уделяется методологическим трудностям, связанным с созданием тестологической программы для высоких уровней владения русским языком как иностранным. Вышеозначенные трудности обусловлены меньшим вниманием в специальной литературе к третьему и четвертому (профессиональному) уровням владения языком, с недостаточной обеспеченностью этих уровней тестирования дидактическими материалами и в целом – с непроясненностью общей концепции проверяемых компетенций. В докладе обосновываются принятые в рабочей программе решения в плане выбора тем и заданий и корреляции подготовки к тесту по русскому как иностранному с другими языковыми циклами.

К вопросу о реновации заданий Теста по русскому языку как иностранному ТРКИ-II/B2, ТРКИ-III/C1, ТРКИ-IV/C2

тестирование по русскому языку как иностранному; ТРКИ; тестирование; РКИ; типовой тест;

Система тестирования по русскому языку как иностранному, созданная в 1990ые годы, нуждается в настоящее время в обновлении. За прошедшие десятилетия, благодаря различным факторам, например, развитию информационных технологий, произошли существенные изменения в жизни общества, и, соответственно, в преподавании РКИ. ТРКИ разрабатывался с учетом принципов Общеевропейских компетенций (CEFR), и, таким образом, в первую очередь, должен соответствовать потребностям современной личности в коммуникации на иностранном языке. Типовые тесты уровней ТРКИ-II/B2, ТРКИ-III/C1, ТРКИ-IV/C2 были изданы в 1990 – 2000 годах и с тех пор не корректировались, лексический минимум ТРКИ-II/B2 датирован 2009 годом. Изначально тесты предназначались для кандидатов, которые изучали русский язык в России в качестве студентов подготовительных отделений и стажеров, с последующим поступлением в российские вузы, или планировали работать на совместных предприятиях, расположенных в России. Однако в настоящее время контингент тестируемых расширился за счет специалистов, которым сертификат об уровне владения русским языком необходим для работы за пределами России. Среди них достаточно большую группу кандидатов составляют соотечественники, проживающие за рубежом. У данных категорий кандидатов, в первую очередь, востребованы сертификаты перечисленных уровней. Задания Типовых тестов на данный момент не вполне соответствуют современным реалиям. Так, например, в соответствии с Типовым тестом, в субтесте «Письмо» ТРКИ-II/B2 в двух заданиях кандидаты должны написать неформальное письмо и реализовать интенцию «рекомендация». Субтест «Письмо», ТРКИ-III/C1 включает задание, в котором нужно составить сообщение для передачи по факсу. В связи с выявленными проблемами, в настоящее время разрабатывается проект реновации тестовых заданий и Типовых тестов.

К типологии дитранзитивных конструкций с прономинальными актантами: английский, французский, русский.

дитранзитивные конструкции, прономинальные актанты, дейктическая иерархия, русский язык, английский язык, французский язык

Дитранзитивные конструкции в различных языках интересны влиянием на ролевую структуру высказывания других языковых параметров. В данном докладе будет рассмотрено влияние на маркировку ролей дейктической иерархии (Kibrik 1997). Влияние дейктической иерархии или иерархии одушевленности на синтаксические структуры обычно анализируется на материале «экзотических» языков. Например в киньяруанда (банту, нигер-конго) дейктическая иерархия доминирует над ролевой при выражении прономинальных актантов в дитранзитивных конструкциях. Однако и в индо-европейских языках в подобных конструкциях проявляется интересное взаимодействие параметров: ролевая иерархия вступает во взаимодействие с дейктической (локутор > нелокутор), и поверхностные синтаксические структуры являются результатом подобного взаимодействия. При этом результаты этого взаимодействия во французском носят обязательный (грамматический) характер, в английском проявляются как тенденция, а в русском могут быть выявлены лишь статистически. Именно данные особенности и различия и предполагается продемонстрировать в докладе.

В русском языке предлог обычно неспособен отрываться от своей именной группы, если последняя перемещается в начало предложения (в вопросительных, относительных клаузах или при «скрэмблинге»): (1) *Кем ты говорил с? Там не менее, ограниченная группа предлогов, в первую очередь мимо, против, рядом с, в исключительных случаях (около 80 примеров в ГИКРЯ без учёта случаев скрэмблинга) способна к дублированию первого/единственного компонента: (2) Всё-таки встреча с любимыми одноклассниками — событие, мимо которого трудно пройти мимо! (3) Есть такие люди, рядом с которыми невозможно находиться рядом...
Доклад будет посвящён описанию и анализу данного явления. 
 Параллели. В отношении т. н. «фразовых глаголов» в германских языках ведётся полемика о том, образует частица непосредственно составляющую с ИГ или с глаголом (см. Жорник 2016). Ср. также описание зависания предлогов как реанализ комплекса «глагол + предлог» (Hornstein & Weinberg 1981). Аналогичное нашему явление отмечалось как маргинальное для английского языка (Radford 2004): (4) IKEA only actually has ten stores from which to sell from. Типичное объяснение для таких случаев, основанное на трактовке передвижения как копирования (Chomsky 1995), — неполное удаление «нижней копии» предложной группы. В целом соглашаясь с ним, мы должны уточнить ограничения на дублирование для русского языка. 
 Условия дублирования. По-видимому, для дублирования предлога необходимо наличие у него наречных употреблений. Именно для таких предлогов напряжение между стремлением вынести предлог и стремлением сохранить слитность глагола и предлога может разрешаться дублированием. Косвенным указанием на важность адвербиальности могут быть и случаи контактного повтора типа ничего не имею против против мотоциклистов, где наречная и предложная функция, возможно, разделены между двумя против. Окказионально встречаются употребления, где против вполне лишён предложной функции, выполняемой за: (5) Тут за него прилично голосовали против, а мне очень понравился.

Пассивы, квазипассивы и родственные феномены: проблема разграничения

страдательный залог, квазипассивы, результатив, статив, деагентивные конструкции, возвратные глаголы

На материале английского и русского языков рассматривается страдательный залог в сопоставлении с другими структурами, реализующими сходную актантную схему, и ставится вопрос о границах страдательного залога, т.е. о целесообразности разграничения или, наоборот, объединения пассива и других форм (которые с ним объединяются в работах различных авторов). Формы и значения, связываемые с пассивом, образуют континуум, полевую структуру с чётким центром и размытой периферией, с постепенным перетеканием одних сущностей в другие. Решение вопроса, какие категории объединять, а какие разграничивать, зависит от того, какие признаки выбираются в качестве решающих. В различных пассивах и квазипассивах представлен определенный круг семантическим признаков: связываемые с подлежащим affectedness («страдательность»), агентивность или квазиагентивность, каузальность, а также неконтролируемость описываемого события, которые могут комбинироваться в различных сочетаниях, причем набор признаков, связанный с каждой из форм, не обязательно реализуется в полном составе в каждом конкретном употреблении, и для многих контекстов рассматриваемые диатезы оказываются равнозначными. Вместе с тем именно эти признаки являются отличительными, когда мы сталкиваемся с явной неравнозначностью конструкций, напр. при противопоставлении или уточнении. Это позволяет утверждать, что отмеченные семантические различия, не являясь обязательными, всё же могут считаться характерными и даже определяющими для исследуемых форм и структур. Возможность противопоставления (контраста) следует считать более весомым критерием, чем возможность нейтрализации или совпадение большой части семантических признаков.

Оценочная конструкция с элементами обоснования Это Х-у не по У-у в русском языке

оценочная конструкция; семантика; воспринимаемый объект; экспериенцер; основание оценки

С точки зрения «грамматики конструкций», частично воспроизводимое выражение Это Х-у не по У-у понимается как конструкция с отрицательным оценочным значением «несоответствия ожидаемому признаку». Предложения типа Это мне не по годам занимают промежуточное положение между грамматикой и лексикой, т. е. представляют собой переходные единицы, наследующие свойства свободного сочетания и обладающие свойствами связанного комплекса [Копотев, Стексова, 2016]. Мы разделяем эту конструкцию на три семантических роли: воспринимаемый объект (это), экспериенцер (Х) и основание оценки (не по У-у). Воспринимаемый объект, выраженный существительным, инфинитивом или местоимением, в большинстве случаев является подлежащим, но может играть и роль прямого дополнения при каузативе,, напр.: Трение линейных опор о скалы мы не устранили ― мы просто сделали одну из этих опор трению не по зубам. Экспериенцер понимается как субъект восприятия, выражается формой беспредложного дательного падежа имени существительного, личного или неопределённого местоимения. При использовании неодушевленных существительных обычно существует возможность ассоциировать их с совокупностью лиц, напр.: несчастные войны были России не по силам, либо указание на воспринимающее лицо совмещено с указанием на параметр измерения, напр.: объездные пути не по колесам легковой машине. Основание оценки обозначено в именной части сказуемого и подразумевает мотивировку объяснения неадекватности, связанную с тремя семантическими областями: способностью выполнять действие, выражением предпочтения (склонности, увлечения), сравнением со стандартом. В каждой тематической группе зафиксированы наиболее часто встречающиеся в примерах компоненты. Работа выполнена на основании анализа сплошной выборки 900 примеров из НКРЯ.

дифференцированное маркирование аргумента, источник, ареальная типология, одушевленность

Под дифференцированным маркированием источника мы подразумеваем различные способы кодирования аргумента с соответствующей семантической ролью, обусловленные синтаксическими, семантическими и прагматическими факторами. Исследование осуществлялось на материале 39 языков Европы при помощи анкетирования носителей и опроса специалистов; мы рассматривали исключительно кодирование источника при глаголе со значением ‘взять’. 
 Самым значительным фактором, влияющим на кодирование источника, оказалась одушевленность именной группы. Зачастую кодирование неодушевленного источника связано с различными локализациями (IN, ON, AT и т.д., напр., русские предлоги из, с, из-за). Кодирование одушевленного источника может как совпадать с кодированием одной из локализаций для неодушевленного (напр., в немецком von Mascha ‘у Маши’ и vom (VON.DEF) Tisch ‘cо стола’), так и не совпадать (напр., в русском у Маши vs. со стола, из ходильника, из-за верстака).
 Менее тривиальным является дифференцированное маркирование источника, не связанное с противопоставлением по одушевленности, а характерное либо только для одушевленных (в чешском, словацком, сербохорватском, албанском), либо только для неодушевленных (в восточнославянских, балтийских, английском, французском) именных групп. При этом дифференцированное маркирование одушевленных источников характерно для тех языков, в которых источник может кодироваться так же, как и реципиент (напр., в словацком: zobral Maši (DAT) vs. od Maši (PREP + GEN) ‘взял у Маши’), а дифференцированное маркирование неодушевленных источников связано с аблативно-локативной вариативностью (напр., во французском a pris une bière du / dans le frigo ‘взял пиво в холодильнике’, где в первом примере употребляется предлог с аблативным значением, а во втором — с локативным).

Употребление shall в английском языке: будущее время или модальность?  (На материале корпуса)

Английский язык, будущее время, модальность, деонтическая модальность, намерение, предсказание

Согласно распространенной точке зрения, shall в английском языке выполняет две основные функции: служит для выражения (в сочетании с 1-м л.) будущего времени и является показателем (главным образом, деонтической) модальности. В докладе предпринята попытка анализа употребления shall с целью проверки и уточнения существующих представлений и поиска ответа на вопрос, можно ли отнести данную единицу к показателям будущего времени. Источник языкового материала — параллельный подкорпус Чешского национального корпуса (kontext.korpus.cz), включающий тексты различных стилей и тематики: Core (художественные тексты), Subtitles (субтитры), Acquis (правовые тексты), Europarl (записи заседаний Европарламента), Syndicate и PressEurop (политические комментарии). В текстах разных типов конструкции с shall встречаются с различной частотностью. Наибольшее количество фиксируется в правовых текстах (Acquis — 0,78%), наименьшее — в публицистике (Syndicate и PressEurop — по 0,001%). В остальных коллекциях, включающих художественные (Core) устные формальные (Europarl) и неформальные (Subtitlles) тексты, частотность shall ≈ 0,02%. Семантика конструкций также различается в зависимости от типа текстов. В Acquis shall выражает исключительно деонтическую модальность, употребления с 1-м лицом предсказуемо не фиксируются. В коллекциях Syndicate и PressEurop обнаруживаются примеры с shall в сочетании со всеми тремя лицами, причем преобладают употребления с 3-м лицом. Основное значение — деонтическая модальность. В текстах Core, Subtitles и Eupoparl наблюдается значительное преобладание сочетаний с 1-м л. (≈74%, 73% и 83% соответственно), большинство из которых — с контролируемыми предикатами для выражения намерения. В большинстве употреблений с 3-м л. — семантика долженствования. Утверждения о будущем — прежде всего предсказание. Поскольку данное значение маргинально для английского shall, можно сомневаться в правомерности его рассмотрения среди показателей будущего времени.

О проблеме взаимодействия синтаксических структур английского языка и хинди (на примере языка хинглиш)

хинглиш; хинди; английский язык; синтаксическая структура; грамматическое значение; грамматическая категория

Английский язык в Индии имеет статус второго государственного языка. Его функционирование среди языков индийской группы приводит к появлению новых языковых образований, таких как индлиш (индийский вариант английского языка) и хинглиш. Хинглиш представляет собой смешение английского и хинди в речи людей, хорошо этими языками владеющими, т. е. в речи билингвов. Актуальность исследования определяется изучением способов выражения синтаксических отношений между компонентами двух разноструктурных языков — английского и хинди — при их смешении, что требует внимания лингвистов с точки зрения описания результата такого языкового контакта. В конструкциях хинглиша наблюдается оформление англоязычных компонентов морфологическими средствами языка хинди, в результате чего части речи, выраженные английской лексикой, наделяются признаками тех грамматических значений или грамматических категорий, которые не наблюдаются в исходном языке. На наличие значений числа, падежа, а также рода у англоязычных компонентов указывают хиндиязычные сопроводительные слова (прилагательные; притяжательные, указательные, вопросительные местоимения), послелоги обладания и принадлежности kaa, kee, ke, глагол с характерным окончанием. Английские глаголы входят в состав многокомпонентных в сочетании с хиндиязычным глаголом karnaa ‘делать’, причем смысловое значение определяет английский компонент, а грамматические значения времени, лица, рода и числа передает хиндиязычный. Выдвигается гипотеза: при состязании синтаксических структур английского языка и хинди доминирующей оказывается структура того языка, чья морфологическая система наиболее развита, т. е. структура хинди.

Об апостериорном подходе к построению типологически ориентированного метаязыка для описания грамматикализации

Грамматикализация; метаязык семантический искусственный универсальный; конструкции аналитические; типология квантитативная; количественные методы в лингвистике; служебные слова; вспомогательные слова

Возможны разные подходы к построению типологически ориентированного метаязыка для описания грамматикализации (ТОМГ). Среди этих подходов возможен, в частности, такой, который можно называть апостериорным (АПТОМГ). Он может использоваться как эвристический инструмент поиска в данном языке L1 набора таких конструкций, которые хоть в какой-то степени являются грамматикализованными.
 
 АПТОМГ опирается на то, что для языка L1 уже есть: 
 (1) корпус текстов K1; 
 (2) "рабочее" описание морфологии, в т.ч.: 
 (2а) набор G1 грамматических категорий (ГК) и граммем; 
 (2б) интерпретацию G1 в общепонятных терминах морфологической теории; 
 (2в) набор М1 условных аббревиатур; 
 (2г) набор соответствий между М1 и Г1; 
 (2д) морфологический анализатор (с выходом Г1). 
 
 АПТОМГ включает такие этапы:
 1. Для L1 (K1), строится частотный словарь словоформ FD1. 
 2. Выделяется основа АПТОМГ - частотная "верхушка" словаря T1(FD1), превышающая порог Thr1. 
 3. Для T1 строится буквальный перевод на искусственный универсальный семантический метаязык (УСМЯ). При этом игнорируются малоупотребительные омонимы и переносные значения слов.
 
 Ядро этого УСМЯ - широко известный Лейпцигский стандарт морфологической нотации; плюс некоторые элементы латинского языка. Специфика АПТОМГ - его ориентация на базовую (а потому главным образом аналитическую, строевую!) лексику T1(FD1) (а не только на аффиксы). 
 
 К настоящему времени автором предпринята попытка реализовать АПТОМГ для основ примерно 400 словоформ современного монгольского языка, составляющих его базовую лексику. 
 
 Работа выполнена частично при поддержке РГНФ (грант 15-04-00353а, проект: «Структурно-вероятностный синтаксис монгольских языков») и ОИФН РАН (в рамках Программы фундаментальных исследований «Евразийское наследие и его современные смыслы»).

Лексические источники грамматизации глаголов-связок именного сказуемого

синтаксис;связка; связочное значение; грамматизация; источники грамматизации

Значения глаголов-связок именного сказуемого являются результатом грамматизации полнозначного глагола. Под источником грамматизации понимается полнозначная лексическая единица, на базе которой развивается служебная лексема (грамматический показатель). Развитие в полнозначном глаголе связочного значения в значительной степени мотивировано его конкретным значением. Рассматриваются основные группы источников связочных глаголов: 1) глаголы зрительного восприятия, 2) глаголы речевой и ментальной деятельности; 3) глаголы положения в пространстве; 4) глаголы движения. Между значением источника и грамматическим связочным значением выявлена связь, проявляющая признаки закономерности. Основным итогом грамматизации является отвлечённое значение, представленное в трёх вариантах: модальное, фазисное, логическое. Развитие модального значения происходит (преимущественно) на основе глаголов со значением зрительного восприятия, фазисные значение развиваются на основе глаголов позиции и движения, логические значения – на основе значений бытийности, ментальных и речевых действий. Данные результаты дают возможность прогнозировать итоговый результат грамматизации полнозначного глагола, проявляющего признаки связки в определённой конструкции. Вопрос об источниках интересен как в целях исследования грамматизации отдельных элементов связочной системы (в том числе в сравнительно-историческом и типологическом аспектах), так и в целях описания эволюции грамматической системы русского языка, установления взаимосвязи между основными типами предикативных структур – глагольной и именной.

Лексикализация (деграмматикализация) и регулярность грамматической категории

лексикализация, деграмматикализация, регулярность, грамматическая категория (ГК), словоизменительная ГК, (слово)классифицирующая ГК, вторичная имперфективация, вид глагола, субстантивное число

Доклад посвящен явлению лексикализации, или деграмматикализации, с точки зрения его роли для оценки такого свойства грамматической категории, как регулярность, продолжая тем самым дискуссию о словоизменительном vs. словоклассифицирующем характере категории вида русского глагола, см. [Горбова 2017; Храковский 2018]. 
В частности, предполагается обсудить положение о влиянии феномена деграмматикализации на регулярность вторичной имперфективации русского глагола, имея в виду случаи типа заиграть – заигрывать, замолчать – замалчивать, когда формально правильный вторичный имперфектив не обнаруживает стандартного семантического соотношения с перфективом. Также с помощью НКРЯ будут рассмотрены случаи лексикализации форм мн. ч. существительных - таких, как капли ‘лекарственная форма’, часы ‘прибор для измерения времени’, и оценка частотности их употребления по сравнению с нелексикализованными стандартными формами тех же имен. Наконец, будет предложен сравнительный анализ лексикализации в области форм русского глагола и существительного. 
Горбова 2017 - Горбова Е. В. Русское видообразование: словоизменение, (слово)классификация или набор квазиграммем? (еще раз о болевых точках русской аспектологии) // Вопросы языкознания. 2017. № 1. С. 24—52.
Храковский 2018 - Храковский В. С. И опять о болевых точках категории вида // Вопросы языкознания. 2018. № 1 (в печати).

Абстрактная пространственная модель инструментальной конструкции и ее речевые реализации (на материале русского языка)

когнитивная грамматика, семантическая структура падежа, пространственные отношения, образная схема, концептуализация движения, instrumentalis, ПУТЬ

Синтаксис простого предложения (организация именной и глагольной синтагм) восходит во многом к падежному синтаксису. История русского языка представляет процесс постепенного становления грамматических (синтаксических) падежей, имеющих абстрактное значение. Усложнение по принципу "матрешки" (resp. одно в другом) синтаксической структуры предложения, отражающего экстралингвистическую ситуацию, идет по пути "драматизации" (Л.Теньер) - "актеры" (актанты центрального, или внутреннего, синтаксиса) и "обстоятельства" (сирконстанты периферического, или внешнего, синтаксиса). В результате этого исторического процесса в русском языке произошла перестройка всей падежной системы. Пожалуй, наиболее ярко этот процесс проявился в синтаксическом размежевании генетически инструментальных конструкций и возникновению новых, обстоятельственных и качественно-обстоятельственных видов наречий, пришедших как бы на помощь существительному, используя "излишки производства" (В.В.Виноградов). В настоящем докладе на примере инструментальных конструкций современного русского языка предпринята попытка доказать, что "значение падежа как такового" существует, а все речевые реализации ("генотипы") являются воплощениями семантической (генетической) структуры инструменталя ( "генома"), в основе которой лежат пространственные представления - первосмысл ЧЕРЕЗ, воспринимаемый русским сознанием абстрактно, безотносительно к характеру пересекаемого объекта (в отличие, например, от английского языка). На примере инструменталя раскрывается сущность грамматической абстракции как механизма метафорического переосмысления конкретных пространственных значений. Анализ семантической структуры инструменталя в русском языке подтверждает известный тезис о том, что одной из прототипических образных схем является схема ПУТЬ (PATH), мыслимый в терминах места, времени и событий, в них происходящих.

Свойства деепричастий в русском и турецком языках в сравнительном освещении

словоизменительные категории глагола, глагольные формы, функциональные формы глагола, обстоятельственные формы, обстоятельство, деепричастие, герундий, именные формы глагола

Исследователь, занимаясь турецким языком, обращает внимание на большое количество деепричастий в этом языке. Многие лингвисты даже полагают, что разнообразие этих форм является одной из типологических черт тюркских языков вообще. Однако эта тема в тюркском языкознании до сих остается не до конца разработанной, так как тюркологи при анализе тюркских деепричастий, в основном, опираются на имеющиеся описания аналогичных форм в русском и в других европейских языках. Однако при детальном рассмотрении становится понятным, что и свойства русских деепричастий сформулированы не вполне четко, что нередко приводит к искаженному пониманию деепричастий в других, далеких по своей структуре языках. Категория деепричастий по причине своей малочисленности признается скорее периферийной в грамматике европейских языков. Выделенные однажды свойства этих форм уже не подвергаются пересмотру и выступают в качестве аксиоматичных для всех языков мира, что не всегда соотносится с реалиями восточных языков, как языков иного типа. Тем не менее, фактический материал турецкого языка показывает, что такие характеристики, как инфинитность, неизменяемость, соотнесение исключительно с глаголом-сказуемым, не распространяются на тюркские деепричастия. Как представляется, на современном этапе языкознание может двигаться в сторону сравнения фактов различных языков по конкретным морфологическим и синтаксическим категориям в целях обогащения своих знаний и усовершенствования терминологического аппарата. Тогда сравнительный анализ деепричастий, проработка и описание обнаруживаемых в текстах характеристик и функции как тюркских, так и русских форм может помочь и индоевропеистам, и типологам, и специалистам по восточным языкам зафиксировать универсальные свойства деепричастий как единицы грамматической системы любого языка. В докладе даны примеры, иллюстрирующие как общие, так и отличительные свойства деепричастий в русском и в турецком языках, что позволяет сделать некие общетеоретические выводы.

О некоторых проблемах этимологического описания иноязычной лексики в русском языке

Вопросы, касающиеся содержания и объема этимологических сведений, возникают в связи с описанием заимствованных лексических единиц вне зависимости от давности их вхождения в словарный состав русского языка, однако в отношении новых заимствований из европейских языков проблемы становятся особенно очевидными на фоне доступности современных лексикографических описаний языков – вероятных источников заимствования и экстралингвистических сведений об объектах номинации. Проведенный анализ подтверждает, что этимологические сведения, приводимые даже в самых авторитетных лингвистических работах, могут иметь серьезные недостатки. Проблемы этимологического описания не в последнюю очередь касаются заимствований-интернационализмов. Типичной для таких лексических единиц является ситуация, когда установление содержащегося в слове этимологического корня трудности не представляет, однако отсутствует однозначный ответ на вопрос о непосредственном источнике заимствования и ближайшем прототипе (этимоне). Как показывает анализ этимологии существительного кларнет, выбору наиболее вероятной версии может способствовать изучение энциклопедической информации об объекте номинации и социально-культурном контексте времени заимствования. Учет данных современных лексикографических источников, а также времени, условий и обстоятельств вхождения в словарный состав русского языка новых иноязычных лексических единиц позволяет точно установить их этимологию, сняв ранее выдвинутые сомнительные гипотезы. Это касается, например, существительного бутик, нового значения существительного легионер ‘спортсмен, играющий по контракту за иностранную команду’ и фразеологической кальки серый кардинал. Влияние англицизмов на лексику современного русского языка не следует абсолютизировать. В эпоху глобализации русский язык, наиболее активно заимствуя лексику из английского языка, пополняет свой словарный состав и иноязычными единицами иного происхождения, причем не обязательно через английское посредство.

Историко-этнографический очерк как источник региональной топонимики (на материале очерка священника Глеба Ляпидовского «Краткие сведения о Чуринском приходе Мамадышского уезда, Ядыгерской волости»)

топонимы, этимологический анализ, топонимические легенды, апеллятив, Г.И. Ляпидовский, Чуринский приход

1. Священник Глеб Иванович Ляпидовский в период службы в селе Чура (1879 г.) пишет небольшой, но довольно информативный очерк, посвященный истории кряшенских селений, входивших в Чуринский приход Мамадышского уезда Казанской губернии. В очерке проведен этимологический анализ названий населенных пунктов Мамадышского уезда, с опорой на историко-этнографические данные, собранные у местных жителей. 2. Г.И. Ляпидовский рассматривает только часть региональных микротопонимов – это наименования объектов, созданных человеком, известных в пределах узкого круга живущих в одном месте людей, которые обычно отражают характер и свойства именуемого объекта. 3. Автор очерка указывает на существование двух основных источников появления топонимов в данном регионе: 1) от имени родоначальника известной семьи. Поселение Яныли имело второе название – Новая Семен-Головина, вероятно, от имени родоначальника или основателя прежней деревни Бияра, откуда пришли крещеные татары. 2) от условий местности. Ляпидовский объясняет этимологию топонима Чура следующим образом: Чура образовано от татарского слова «чурлый» – «журчание родника». Поселение находилось у истока ручья. В топонимии данной местности отразились также «этнонимы народов Волго-Камья» [Атаманов 1988: 69], например, название деревни Поршур: от пор (удм.) – мари, мариец (черемис) и шур (удм.) – река (у Ляпидовского – вода). Ляпидовский приводит очередную топонимическую легенду, согласно которой именно удмурты дали название селению Поршур, где проживали черемисы (марийцы) . Другая деревня Лельвыж получила свое название от пяти татарских семей (юл – дорога, биш – пять), бежавших от святого крещения. В этом смысле интересно сравнить современные представления об этимологии названия данного населенного пункта: от татарского слова «доль» и удмуртского «быж», что означает «хвост мамонта». Вероятно, в народном сознании такая этимология возникла в связи с тем, что на данной территории в 1921 году нашли бивень и зуб мамонта.

Имя собственное как источник зоонимической номинации: коммуникативно-прагматический аспект

зооним, коммуникация, мотивация, номинация, ономастика, прагматика, трансонимизация, экспрессия

Ономастика представляет собой социально-исторический пласт лексики, возникший и функционирующий в конкретных условиях в качестве важнейшего элемента коммуникации. Имена собственные гораздо больше, чем нарицательные, зависят от социокультурных обстоятельств. Как языковые знаки, они приобретают прагматическую значимость – способность передавать различные типы коннотаций, воздействуя на участников коммуникации. В данном докладе рассматривается около 300 единиц зоонимической лексики (кличек домашних животных), образованных от различных классов имён собственных. Материал представляет собой выборку из Генеральной картотеки Псковского областного словаря и анализируется в следующих аспектах прагматики: 1) фонетическом, 2) оценочном, 3) социокультурном. В современной ономастике раздел зоонимики изучен менее других. Это связано, во-первых, с краткосрочностью существования зоонимов, а во-вторых, с тем, что они употребляются преимущественно в устной речи. Выбор клички для животного — очень важный, а иногда даже сложный процесс. Кто-то хочет дать простое, звучное имя, другие предпочитают что-то экзотическое, а третьи используют при назывании животного индивидуальные ассоциации. Зооним имеет не только номинативную и подзывную (вокативную) функции, но и эмоциональную окраску, поэтому многие из них имеют в своём составе средства разговорного стиля – уменьшительно-ласкательные суффиксы. Преобладающей является позитивная эмоциональная окраска, поскольку кличка налаживает эмоционально-коммуникативную связь между животным и его владельцем. Особую группу зоонимов образуют клички, возникшие в результате трансонимизации – привлечения лексических единиц других классов ономастического континуума, преимущественно личных имен (как русских, так и иностранных) и географических названий. Наиболее широкое распространение получили антропозоонимы. В настоящее время эта тенденция увеличивается, отодвигая традиционную зоонимию на периферию ономастического поля

Теория знаков и представление о связи между языком и мышлением на рубеже XVIII-XIX веков: пример деятельности французских „идеологов“ в Санкт-Петербурге

Под именем идеологов известна группа философов, психологов, грамматиков, педагогов и медиков, которая в течение непродолжительного периода (1795-1805 гг.) определяла духовную жизнь во Франции и хотела создать науку об идеях (idéologie)(Haßler 1999). Общим для представителей данного движения было сдержанное отношение к идеям Кондильяка (Condillac 1714-1780) и его сенсуалистской теории знаков, а также стремление усовершенствовать язык во имя разития мышления и научного познания. Именно идеологам мы обязаны постановкой ряда принципиальных вопросов, касающихся влияния знаков на идеи, а также изданием целой серии учебников по грамматике и трудов о значении знаков для мышления. Несмотря на непродолжительность периода деятельности идеологов, их влияние на развитие теорий языка и грамматики в Европе бесспорно. Идеологи поддерживали личные контакты в том числе и в России. В частности, Жан-Батист Модрю (Jean Baptiste Maudru, 1740-1808) преподавал языки в санкт-петербургском Кадетском корпусе и опубликовал первый во Франции учебник по русской грамматике (Maudru 1802, Kriajeva 2013). В своих педагогических воззрениях он был близок идеологам, и ему удалось, несмотря на ограниченность знаний русского языка, сделать ряд интересных наблюдений касательно связи между языком и национальным характером. Рекомендованная библиография Haßler, Gerda (1999): “Sprachtheorie der idéologues”. In: Schmitter, Peter (Hrsg.): Geschichte der Sprachtheorie. Bd. 4. Tübingen: Gunter Narr Verlag Maudru, Jean Baptiste (1802): Éléments raisonnées de la langue russe, ou Principes généraux de la grammaire appliquées à la langue russe. Paris : L’auteur. Kriajeva, Nadejda (2013) : Jean Baptiste Maudru: partisan ordinaire de la grammaire générale et de la pédagogie des Lumières. Le précepteur francophone en Europe XVIII-XIX siècles, ed. Vladislav Rjeoutski et Alexandre Tchoudinov. Paris : l'Harmattan, 391-424.

Одно наблюдение к датировке греческой грамматики Дионисия Фракийца

Учебник приписываемый Дионисию Фракийцу, александрийскому грамматику, жившему на рубеже II–I в. до н. э. в. в наиболее существенной его части является памятником школы и теоретической мысли Поздней античности. Исследователи, однако, продолжают искать следы древнего учебника в этом сочинении, а потому любая из содержащихся в нем формул требует отдельной датировки. Так обстоит дело и со специальными терминами, указывавшим на признаки частей речи, а именно, глаголом παρέπομαι и однокоренным с ним субстантивированным причастием τὸ παρεπόμενον. В качестве специальных терминов, обозначавших признаки, по которым можно было вынести заключение о природе и свойствах предмета, эти слова применялись в классической древности только софистами и эпикурейцами. Но с I в. н. э. можно отметить их применение в дидактических сочинениях по риторике, в некотором смысле продолживших традицию софистов. Но в этих учебниках, как и у эпикурейцев, употреблялись гораздо чаще в том же значении глагол παρακολουθέω и образованные от него слова. Только грамматик Аполлон Дискол (II в. н. э) впервые отдал явное предпочтение субстантивированному причастию τὸ παρεπόμενον, хотя продолжал применять для обозначения сходных явлений глагол παρακολουθέω и однокоренные с ним слова. В учебнике, приписываемом Дионисию, эта тенденция вылилась уже в форму устойчивого единообразного словоупотребления.

Как и зачем появилась "внутренняя флексия": термины, понятия, методологический и идейный контекст  в истории языкознания

история языкознания, лингвистическая терминология, лингвистические понятия, история грамматики, культурный контекст истории языкознания

В тех случаях, когда лингвистические термины обладают длительной историей, перекрывающей как минимум один эпистемологический / дискурсивный / культурный разрыв и переход к иному историческому состоянию, появляется возможность на этом материале проследить трансформации научного знания и связи этих трансформаций с разнообразными научными и вненаучными контекстами. Термин европейской науки о языке флексия / (in)flexio, даже если вынести за скобки его греческие истоки, пережил несколько таких разрывов и может служить хорошим примером того, как элементы научного знания и дискурса служат структурными силовыми моментами, выявляющими функциональные характеристики науки в тот или иной период. В данном случае рассматривается трансформация понятия флексии на рубеже восемнадцатого и девятнадцатого веков, в период формирования исторического языкознания в идейном контексте романтизма.

Описание фонологических свойств фарерского языка в «Руководстве по исландскому или древнескандинавскому языку» Р. Раска.

фарерский язык, древнеисландский язык, фонология, система письма, Раск, система письменности

Грамматический очерк фарерского языка, написанный Р. Раском (1787-1832, Rask) и включенный в «Руководство по исландскому или древнескандинавскому языку» («Vejledning til det Islandske eller Gamle Nordiske Sprog») 1811 г., считается первым систематическим описанием фарерского языка. Тем не менее в силу того, нормализация фарерского языка основывалась на работах В. У. Хаммерсхаймба (1819-1909, Hammershaimb), в ряде вопросов отталкивавшегося от принципов, предложенных Раском, историки фарерского языка нередко упоминают вклад датского ученого довольно бегло. Фонологическую систему фарерского языка Раск изучал с точки зрения изменений звукового строя древнеисландского языка. В общей сложности Раск рассматривает 11 явлений в области вокализма и 10 консонантных явлений. Изменения, выделенные Раском, в первую очередь, в области вокализма, с некоторыми уточнениями соответствуют совокупности изменений, выделяемых современными исследователями. (см. Б. Хэгстрём (Hagström), О. Бандл (Bandle) и др.) Примечательным достижением Раска было использование собственной системы фарерской письменности, основывавшейся в первую очередь на записях Й. Kр. Свабо (1746-1824, Svabo). Система, предложенная Раском, совмещала фонетический и этимологический принципы, и в значительно большей степени соответствовала особенностям фарерской звуковой системы, чем система Хаммерсхаймба, отражавшая фонологические отношения древнеисландского языка. В целом исследование Раска представляет интерес как пример одного из ранних в истории лингвистики структурированных описаний, основанных на довольно ограниченном текстовом материале.

Противостояния вокруг «фонемы»: И.А.Бодуэн де Куртенэ и его негласный соперник

Термин «фонема» скрывает за собой длительную историю поисков обозначения для звуковой единицы языка. Уже в начале XIX в. появился нем. термин Sprachlaut ‛языковой звук’. Но перевод его на французский язык давал лишь неуклюжие перифрастические сочетания. Выход нашел А.Дюфриш-Деженетт (1873), который заимствовал из греческого языка термин «фонема» (φώνημα). Уже в 1879 г. этот термин нашел применение в знаменитом «Исследовании о первоначальной системе гласных в индоевропейских языках» Ф. де Соссюра. Николай Крушевский перенес термин «фонема» на русскую почву, а вслед за Крушевским термин «фонема» стал использовать и Бодуэн де Куртенэ. Однако Крушевский и Бодуэн придавали фонеме различные осмысления - диахроническое у Крушевского, синхроническое у Бодуэна. Кроме того, Бодуэн придал фонеме смысл минимальной звуковой единицы, т. е. своего рода звукового атома в фонетической системе. Это натолкнуло Бодуэна на поиски других атомарных единиц разного качества и уровня сложности. Так появляются термины «морфема» и «графема», обозначающие соответственно атомарные (минимальные, неделимые) единицы морфологической и письменной систем языка. Представленная картина построения лингвистики на базе атомарного принципа не во всем адекватна реальности. Историки языкознания упускают из виду чрезвычайно перспективную линию развития атомарного подхода, которая была разработана современником Бодуэна не Куртенэ, разделившим с ним представление о внутреннем устройстве языка, но резко разошедшимся в других аспектах лингвистической теории. В докладе, который я намерен представить на конференции, будет расказано о деятельности этого сподвижника Бодуэна, который выступил также и в роли его негласного соперника.

А. Ф. Х. Вильмар, лингвоисториография, лингвофилософия, лингводидактика, грамматика немецкого языка, Германия, XIX в.

Август Вильмар (August Friedrich Christian Vilmar, 1800–1868) получил известность как богослов, педагог, историк литературы. Несомненным представляется его вклад в немецкое языкознание XIX столетия. Закончив Марбургский университет, он работал преподавателем, пастором, профессором богословия, членом совета при министре внутренних дел. Труды А. Ф. Х. Вильмара, связанные с исследованием и преподаванием немецкого языка и литературы, были написаны во время его учительской и директорской деятельности в Херсфельде и Марбурге. В одной из самых первых своих работ «О языке, языкознании и преподавании языков» А. Ф. Х. Вильмар размышляет об особенностях развития языкознания XIX столетия, анализирует роль Я. Гримма и К. Ф. Беккера. Особое внимание он уделяет логической стороне, излагая и интерпретируя идеи В. фон Гумбольдта. А. Ф. Х. Вильмар высоко оценивает роль немецкой грамматики, сожалея о том, что немецкий язык «… сейчас попал в руки ремесленников». Важным качеством грамматики ученый считает ее многогранное воспитательное значение. Самым значительным лингвистическим произведением А. Ф. Х. Вильмара являются его «Начала немецкой грамматики» (1840). Автор подчеркивает связь своей грамматики с творением Якоба Гримма, утверждая, что его работа – это только отрывок из грамматики Я. Гримма. Хотя лингвистические труды А. Ф. Х. Вильмара едва ли могут претендовать на статус самостоятельного учения, их роль во многом состояла в популяризации в учительской и ученической среде того нового, что привнесли в науку о языке его выдающиеся современники Я. Гримм, В. фон Гумбольдт, К. Ф. Беккер.

Р.О. Якобсон известен своими выпадами против позитивизма вообще и особенно против натурализма А. Шлейхера. Он не раз утверждал, что языкознание является общественной наукой. Он тем самым принимал участие в общем кризисе позитивизма в первой трети ХХ века.Тем не менее, если читать внимательно его выступления 20-х и 30- гг., оказывается, что на самом деле Якобсон придерживался строго натуралистическими воззрениями: для него языки существовали тогда без носителей. Здесь предлагается другое прочтение творчества Якобсона, уделяющее внимание малоизвестному аспекту, без которого наше восприятие структурализма было бы неполным и потому искаженным. Якобсон неоднократно ссылался на Н.Я. Данилевского и его книгу «Дарвинизм» (1885 г.), например, в работе «Русский миф о Франции» (1931 г.) ; но чаще всего он ссылался на К. Бэра и на его телеологию. Это происходило всякий раз, когда ему нужно было обосновать критику той языковедческой парадигмы, которую в 1920-1930-е годы многие считали новой и научной: речь идет о строго причинном подходе к объяснению языковых изменений у младограмматиков. Однако большинство отсылок к биологии были связаны для пражского Якобсона с Л.С. Бергом. В 1922 г. в книгу «Номогенез», сильно повлиявшей на Якобсона, он представил явно антидарвиновскую концепцию эволюции, уделяя главное внимание целесообразности как свойству живого. Именно ссылки на номогенез Л. Берга позволили Якобсону – в борьбе с младограмматическим пониманием причинности – изложить собственные принципы антидарвинизма: «эволюция во многом конвергентна : она следует внутренним законам, охватывающим огромные массы особей на обширной территории, и проявляет себя прыжками, конвульсиями, быстрыми переменами; число наследуемых вариаций ограничено, и они устремляются лишь в определенных направлениях» (Remarques sur l’évolution phonologique du russe comparée à celle des autres langues slaves, 1929).

Шлёцер; Иоганн Северин Фатер; риторика; литературный язык; родство языков

В докладе рассматривается оценка русского языка и его места среди языков Европы немецкими филологами, авторами русских грамматик (А. Л. Шлёцер (1735-1809, Schlözer), И. С. Фатер (1771-1826, Vater)). Оба находят похвальные слова, хотя материал разный. Шлёцер делает выводы о месте русского языка, его родстве с другими европейскими языками на материале словаря, не используя текстов. Он одним из первых обращает внимание на роль грамматики и словообразования при установлении родства языков. В его «Русской грамматике» (1764-1765, опубл. позднее) этой проблематике посвящена отдельная глава «Происхождение русского языка», содержащая этимологический словарь русского языка. Фатер — автор двух русских грамматик и книги для чтения (1815), полиглот, детально описавший парадигматические классы русского глагола, видовые различия русского глагола. От появившихся в то время хрестоматий Таппе, Гейма, Глинки книга Фатера отличается продуманным составом, особый интерес представляет введение «О достоинствах русского языка». Используя термины классической риторики (сила, краткость, возвышенность, богатство), автор наполняет их конкретным лингвистическим содержанием. По этим параметрам он сравнивает русский язык с латынью, греческим, английским, испанским, итальянским, шведским, немецким, отмечает стремление к ясности и тонкую работу мысли, указывает на роль писателей в формировании литературного языка и предсказывает расцвет русской литературы через поколение — через 15 лет. Следует отметить, что у обоих авторов уже присутствуют такие понятия, как дух языка, гений языка, которые обычно приписываются Гумбольдту.

русский язык советской эпохи, классификация, хронология, эпистемология

Изменения, вызванные в русском языке Великой Октябрьской революцией, в разное время становились предметом более или менее пристального внимания исследователей. Одним из первых и до сих пор значимых является книга А.М. Селищева (1886–1942) «Язык революционной эпохи» (1928, в 1935 изъята). Говоря об этом периоде, наряду с книгой Селищева обычно выделяют еще три работы (традиция, как кажется, восходящая к книге А. и Т. Фесенко «Русский язык при Советах» (1955)): это сборник статей Г.О. Винокура (1896–1947) «Культура языка» (1925), небольшая книга С.И. Карцевского (1884–1955) «Язык, война и революция» (1923) и исследование французского слависта А. Мазона (André Mazon) (1881–1967) « Lexique de la guerre et de la révolution en Russie » (1920). Этот ряд можно продолжить целым списком книг, брошюр и статей, где с разной степенью лингвистической проницательности описываются отдельные явления или выделяются общие черты языка эпохи. Например, работы Б.А. Ларина, А.М. Иванова Л.П. Якубинского, А.Г. Горнфельда, Е.Д. Поливанова и т.д. Изучая литературу, посвященную русскому языку советского периода, можно выделить, как кажется, несколько групп: исследования, осуществленные лингвистами, продолжающими работать в СССР (и здесь есть четкое разделение на работы, опубликованные до середины 30-х гг. и после 50-х); исследования, осуществленные за пределами Советского Союза в 50–80-е гг., а также исследования российских ученых, начиная с 90-х гг. до настоящего времени. В основе подобного выделения лежит сочетание факторов: исторический контекст появления исследований (в узком смысле), идеологический аспект и эпистемологический.

Диалект, история диалектологии, сбор диалектологического материала, диалектный лексикон, литературный язык, методы исследования диалектов

Языковая ситуация в Норвегии не имеет аналогов в мире. Особый интерес представляют диалекты, которые существенно отличаются друг от друга. Диалекты до сих пор имеют высокий статус в этой стране. Диалектология, как и в других странах Европы, складывалась постепенно, начиная с записывания необычных слов, затем начали собирать небольшие словарики, записывали грамматические отличия от литературного датского языка (который в XVII–XVIII вв. был официальным языком в Норвегии). Характерной особенностью этого времени является то, что сбор диалектного материала велся непрофессионалами. Настоящим открытием в области языкознания в те времена стала попытка М. Шнабеля (Marcus Schnabel) сравнить норвежские диалекты с древненорвежским языком. В начале XIX в. диалекты изучались с целью создания самостоятельного норвежского литературного языка, так как страна стремилась к свободе и независимости и нуждалась в своем собственном языке, хотя официальный датский язык был довольно близок норвежским диалектам. Особого внимания заслуживает деятельность И. Осена (I. Aasen), который изучил почти все норвежские диалекты и создал основу для одной из двух литературных форм, существующих сейчас. На вторую половину XIX в. и начало ХХ в. пришелся расцвет норвежской диалектологии – это деятельность таких выдающихся норвежских диалектологов как Х.Росс(H.Ross), Ю.Сторм(Jo.Storm), А.Б.Ларсен(A.B.Larsen), М.Хэгста(M.Haegstad) и целый ряд других ученых. Диалектологические исследования этого периода велись, в основном, по следующим направлениям: 1)монографическое описание отдельных диалектов синхронного характера (преобладали описания фонетических систем); 2)историческое исследование фонетики диалектов; 3)лексикография. Со второй половины ХХ века можно начать следующий период развития норвежской диалектологии, в который диалекты изучаются и по тем же направлениям, но более широко применяются современные методы исследования, такие как лингвогеографический, социолингвистический метод фонологическог

Фольклорно-диалектологические экспедиции В.М. Жирмунского: Новые публикации

В.М.Жирмунский, фольклорно-диалектологические экспедиции, немецкие островные диалекты, песенный фольклор российских немцев

В 20-х годах ХХ века В. М. Жирмунский (1891–1971) со своими коллегами и учениками (среди которых были А. Штрём, Э. Иоганнсон, Г. Бахманн, Л.Р. Зиндер, Т.В. Строева, С.А. Акулянц и др.) за короткое время собрал уникальный по своему объему и филологической значимости материл по диалектам и песенному фольклору российских немцев, жителей так называемых немецких колоний на территории Ленинградской области, Украины, Крыма и Закавказья. В силу политических причин в 1930 экспедиции были прерваны, а собранные материалы практически законсервированы. В работах самого Жирмунского и его учеников была отражена лишь малая часть огромной работы. Только в конце ХХ века началось систематическое изучение этой области научного наследия Жирмунского и его учеников. И сейчас, почти через сто лет после проведения экспедиций, можно продемонстрировать огромное значение для науки сохраненных в архивах Санкт-Петербурга материалов экспедиционной работы. В докладе предполагается рассказать о последних публикациях по этой теме, вышедших как в России, так и в Германии, авторами которых являются И. Бертлеф (Ingrid Bertleff), Э. Йон (Eckhard John), Л.Э. Найдич, Л.Н. Пузейкина, Н.Д. Светозарова. Это описание состава и общей структуры коллекции, филологический анализ отдельных ее частей, комментированный перевод книги, описывающей одну из экспедиций глазами ее участника, альбом экспедиционных фотографий, биобиблиографические очерки об участниках экспедиций, публикация текстов и мелодий более 100 записанных в немецких колониях песен и баллад, и наконец, представление нового полного каталога песен.

Методы цифровых гуманитарных наук в гебраистике: проблемы и перспективы

цифровые гуманитарные науки; корпусная лингвистика; иврит; гебраистика; семитские языки

С наступлением века «информационных технологий» высокотехнологичные инструменты исследований и методы информационных технологий прочно укоренились в том числе в областях, традиционно связанных с гуманитарной областью знаний, таких как филология и востоковедение. Несмотря на существенную разницу в степени разработанности и масштабности применения цифровых методик в изучении, например, английского языка и языка иврит, в последние две десятилетия семитологические исследования, вообще, и исследования в сфере гебраистики, в частности, становятся все более наукоемкими, развиваясь, во-первых, в русле глобальных тенденций «информационного общества» XXI века, и во-вторых, благодаря открытому онлайн-доступу к растущей сети ресурсов, которые для иврита могут варьироваться от простых звуковых записей до полностью транскрибированных и аннотированных текстовых корпусов. Данное исследование анализирует современные достижения в области обработки естественного языка и применения цифровых методик в изучении иврита, как в теоретическом, так и прикладном аспектах, а также предлагает оценить перспективы дальнейшего развития данной сферы в семитском языкознании в целом, поскольку инструменты и методы, разработанные для иврита, а также проблемы, с которыми сталкиваются исследователи, будут актуальны для изучения других семитских языков. В число проблем, возникающих при аннотировании корпусов иврита, автор включает систему письма, богатую морфологию, уникальный процесс формирования корней и моделей слов, существенные пробелы в исследовании синтаксиса современного языка. К наиболее перспективным проектам автор относит корпус COSIH, аннотированные тексты Техниона, проект «Маагарим», причины успеха и перспективы применения которых анализируются автором на примере двух кейс-стади.

прагматическая пресуппозиция; лингвистическая прагматика; детектив; речевое воздействие; языковое манипулирование

Известное в логике понятие пресуппозиции применяется к анализу особенностей речевого воздействия и манипулирования в литературе детективного жанра. Классический детектив, будучи особым жанром художественной литературы, обладает своей характерной тематикой и композицией. Отличительной чертой жанра является необходимость сохранения интриги вплоть до последних страниц детективного произведения. Фактически речь идет о попытках авторов детектива манипулировать сознанием читателя. В данном случае речь идет о прагматической пресуппозиции, которую можно определить как ряд положений, допускаемых говорящим относительно того, что адресат склонен принять на веру. В докладе рассматривается ряд классических английских детективов, построенных на использовании различных сомнительных приемов, которые, хотя и не запрещены законами жанра, создают впечатление злоупотребления читательским доверием: произведения А. Кристи (романы «После похорон» и «Десять негритят», пьеса «Мышеловка», рассказ «Свидетель обвинения»), а также к роман «Джентльмены и игроки» современной британской писательницы Дж. Харрис. По мнению авторов, подобные примеры, несмотря на их разнородность, могут быть объединены в одну категорию по признаку нарушения имеющихся у читателя прагматических пресуппозиций. Показано, что манипулятивные приемы, о которых идет речь, относятся к виду обмана, затрагивающему столь глубинные аспекты содержания, что их просто не приходит в голову подвергать сомнению. Эту своеобразную игру авторов с границами дозволенного можно оценить как проявление высшего мастерства в данном жанре.

Статистика служебных частей речи в определении стиля и тематики текстов

квантитативная лингвистика; корпусная лингвистика; стиль; тематика текста; статистика

В связи с наблюдаемым многообразием текстов в различных письменных источниках возникает вопрос о критериях определения их типов. Решение этого вопроса важно для ряда прикладных задач, среди которых автоматическое формирование корпусов текстов, автоматическая классификация веб-документов [Рубинер 2014] и т.д. Существуют надежные формальные критерии стилистической диагностики текстов: морфосинтаксические (распределение слов по частям речи, статистические свойства конструкций, оценки синтаксической сложности и т.п.) [Мартыненко 1988, Марусенко 1990], графические (формулы, иноязычные обозначения, аббревиатуры и т.д.) [Воронов 2014]. Использование семантических критериев затруднено тем, что они с трудом поддаются формализации. Один из допустимых семантических критериев является распределение значений многозначных предлогов [Сичинава 2003]. В нашем докладе анализируется соотношение частот употребления предложных значений и конструкций, а также некоторых других типов служебных слов в текстах разных функциональных стилей и тематики. Материалом исследования послужили подкорпусы НКРЯ (http://www.ruscorpora.ru/), данные Частотного словаря современного русского языка [Ляшевская, Шаров 2009], корпусы кафедры математической лингвистики СПбГУ.
Воронов С.О. Фильтрация и тематическое моделирование коллекции научных документов. Долгопрудный, 2014.
Ляшевская О. Н., Шаров С. А. Частотный словарь современного русского языка (на материалах Национального корпуса русского языка). М., 2009.
Мартыненко Г.Я. Основы стилеметрии. Л., 1988.
Марусенко М.А. Атрибуция анонимных и псевдонимных литературных произведений методами распознавания образов. Л., 1990.
Рубинер В.И. Классификация интернет-страниц: алгоритмы // Структурная и прикладная лингвистика. Вып. 10. СПб., 2014.
Сичинава Д.В. Об одном лингвистическом параметре типологии текстов: коэффициент «под/над» // Научно-техническая информация. Серия 2. № 10. 2003.

Санкт-Петербургский корпус агиографических текстов (СКАТ) содержит электронные версии северорусских житий XV-XVII вв. Тексты представлены в формате PDF и формате XML. В рамках проекта производится морфологическая и синтаксическая разметка XML-файлов, а также ведется работа по разметке дискурсивных компонентов текстов. В частности, благодаря тому, что жития построены по определенной схеме, удалось выделить основные элементы сюжета, такие как этапы жизни святого: история его родителей, рождение и младенчество святого, учение, воздержание, мирская жизнь, уход в монастырь, жизнь в монастыре, основание и расширение нового монастыря и кончина святого. Разметка этих компонентов позволяет работать с отдельными подкорпусами текстов и анализировать фрагменты житий, посвященных одному эпизоду, например, основанию монастыря. Это упрощает дальнейший анализ, позволяет сопоставлять тексты и выявлять речевые клише, характерные для описания тех или иных событий, а также цитаты и заимствования из более ранних житийных текстов. Подобные заимствования весьма характерны для текстов данного жанра. Возможности XML позволяют размечать подобные заимствования в текстах, независимо от объема цитируемого фрагмента, указывать источник цитирования и предоставлять ссылку на файл источника внутри корпуса.

Лингвистические параметры учебного текста, читабельность, сложность, специфика

абстрактность; конкретность; сложность; читабельность; понятность; учебный текст

Одной из проблем современной лингвистики считается определение параметров оценки и оптимизация текста. В качестве таких параметров, определяемых в прикладной лингвистике при помощи математических формул и компьютерных программ, выступают читабельность, понятность, трудность и сложность. Анализ учебного текста представляется нам особенно важным: данный вид текста несет в себе теоретические знания для дальнейшего изучения и воспроизведения, в связи с чем адекватность учебного текста заявленному уровню является существенным фактором. Данное исследование направлено на оценку сложности и определение оптимальных параметров учебного текста для дальнейшей разработки его стандартов (для дисциплин гуманитарного цикла) с опорой на анализ соотношения абстрактных и конкретных слов в тексте. Целью представляемого исследования является определение соответствия анализируемого учебного текста (учебник обществознания 6 класса, под редакцией Л.Н. Боголюбова, рекомендованного ФГОС) заявленным критериям, предъявляемым для учебного текста 6 класса, в частности по вышеозначенным критериям.

Доклад посвящен проекту по созданию интегрированной базы данных сочетаемости, содержащей автоматически извлеченные коллокации. Квантитативные методы, применяемые к корпусным данным, позволяют исследователям оценить полученные результаты. Статистические меры ассоциации используются для оценки силы связи внутри словосочетаний и дают возможность получать списки наиболее вероятных коллокаций. Словосочетания будут сопровождаться статистическими оценками и информацией из корпусов текстов и словарных источников. Цель проекта – представить информацию о сочетаемостных предпочтениях частотных лексем, снабженную дополнительными сведениями и примерами из общего и специализированных корпусов текстов и других ресурсов. Нами была разработана специализированная база данных MySQL для хранения пар слов и их корреляционных значений согласно разным коллокационным мерам, содержащая три основных таблицы: таблицу слов; таблицу коллокаций; таблицу метрик. Настоящий инструмент может быть использован в приложениях, связанных с автоматической обработкой текстов, например, при снятии неоднозначности, в лексикографических проектах, машинном переводе и обучении языкам.
Исследование выполнено при поддержке гранта Президента Российской Федерации для государственной поддержки молодых российских ученых № МК-2513.2018.6 «Исследование методов автоматического извлечения лексических конструкций на основе машинного обучения».

MAST: система морфологического аннотирования нестандартных текстов

морфологический анализ; исторические корпуса; грамматика зависимостей; программирование в конечных доменах

В докладе будет представлена система автоматической морфосинтаксической разметки, не опирающейся на априорный словарь. Областью применения данной системы является разметка текстов на языках, не имеющих жесткой языковой нормы, - в первую очередь, старопечатных текстов. Автоматический анализ таких текстов затруднен не только отсутствием машинно-читаемых грамматических словарей и не всегда адекватным грамматическим описанием, но и их принципиально высокой языковой вариативностью. К тому же, размер таких текстов зачастую невелик, что затрудняет использование статистических методов анализа текста. Для языков балто-славянского типа проблема усугубляется наличием сложных нелинейных правил чередования. Разрабатываемая система опирается на приблизительный набор морфологических правил, сопоставляющих сегментам словоформы возможные грамматические показатели. Выбор правильного варианта осуществляется через решение задачи удовлетворения ограничений, в качестве которых выступают возможные грамматические связи. Система была опробована на литовских текстах конца XVI века и на древнерусском корпусе, разрабатываемом в Институте русского языка. При этом во многих случаях точность разметки из первых принципов оказывается не хуже, чем при использовании априорного словаря.

Лексикография; словарь языка писателя; частотный словарь; идиоглосса

В традиционной лексикографии довольно распространенной является точка зрения, что сфера употребления частотных словарей ограничена, главным образом, учебно-методическими и прикладными лексикографическими задачами. В то же время при составлении частотных словарей чисто лингвистические интересы могут тесно переплетаться с интересами литературоведения, текстологии и “авторской” стилистики. При этом, еще В.М.Жирмунский предлагал рассмотрение совокупности “словесных тем” (лейтмотивных или ключевых слов) как один из способов описания авторского мировосприятия. Можно предположить, что такие идеологически значимые слова могут проявиться, в том числе, и в частотном словаре. Одним из примеров этого может являться серия частотных словарей рассказов выдающихся русских писателей, создаваемая на кафедре математической лингвистики филологического факультета СПбГУ в рамках изучения проблемы “Эволюция лексического состава русской художественной прозы XX века”. В качестве примера можно использовать распределение лексем в верхних зонах частотных словарей. При том, что чуть более половины наиболее высокочастотных слов является общими для обоих авторов, легко выявить ряд слов, отражающих некоторые наиболее заметные темы творчества писателей. Одновременно, любопытные результаты можно получить, рассматривая поведение вышеупомянутых лексем в частотном словаре языка в целом. Лексемы, отмеченные в качестве характеристик индивидуально-авторского стиля, имеют в словаре языка, при нередко довольно схожей частоте, в целом гораздо более низкий (иногда более чем в четыре раза) ранг, что позволяет относить их к группе идеологически значимых слов. Т. о., даже краткие и схематичные примеры анализа наглядно иллюстрируют содержащийся в частотном словаре потенциал для выявления семантических доминант авторского текста и установления их иерархии как одного из ключей к изучению и познанию образа мира писателя.

статистико-комбинаторные методы; матричное представление; топонимика; топонимия, Ингерманландия; Ленинградская область

В докладе изложены результаты исследования топонимической системы Ленинградской области статистико-комбинаторными методами, которые проводятся автором доклада в рамках проекта по изучению лингвистических особенностей историко-культурного ландшафта Ленинградской области. Для более эффективного применения предложенных методов топонимическая система Ингерманландии моделируется в виде матрицы, построенной из географических названий, хранящихся в топонимической базе данных, которая создана на основе картотеки топонимов кафедры математической лингвистики СПбГУ. Четыре из ряда возможных проекций топонимической системы на матрицу дают возможность установить: а) взаимоотношение типов объектов ландшафта и топооснов, б) взаимоотношение типов объектов ландшафта и топоформантов, в) взаимоотношение типов объектов ландшафта и сложных топонимов, г) взаимоотношение топооснов и топоформантов. Например, в последнем случае матрица состоит из топонимов, расположенным по сходным топоосновам в строках и по сходным топоформантам в столбцах. Строки и столбцы упорядочены по частотности топооснов и топоформантов в топонимии Ингерманландии. Представление географических названий в проекции дают возможность установить семантические, структурные и лингвогеографические особенности топонимии как отдельных районов, так и всей Ленинградской области в целом. В докладе приведены итоги исследования топонимии Кингисеппского района, которая отличается своим лингвистическим разнообразием как в синхронии, так и в диахронии.

Корректировка тезаурусного представления концепта мышления в RussNet

семантическая группа; лексическое значение; семантическая иерархия; wordnet-словари; RussNet; YARN; синсет

В докладе представлена методика нормализации и расширения тезаурусного представления одной из наиболее значимых глагольных групп - глаголов мышления. Эта группа была описана в диссертационном исследовании О.А.Митрофановой, а затем переработана по стандартной методике составления тезауруса RussNet А.К.Филипповым. Тезаурусу RussNet характерно довольно фрагментарное представление данных, без активного отражения межчастеречных связей, поэтому в RussNet данная группа была представлена изолированно. Однако, в ходе работы по интеграции данных RussNet в YARN стала очевидной необходимость расширения группы словами различной частеречной принадлежности для обеспечения полноты данных. Одним из этапов интеграции является привязка национального тезауруса RussNet к английской версии WordNet, что является одним из обязательных требований, предъявляемых к словарям такого типа. Этот этап показал важность систематического представления семантических преобразований, происходящих в результате деривационных процессов, и поставил новые задачи. Одной из таких задач является представление структуры значений существительных (и в меньшей степени прилагательных и наречий), обозначающих мыслительные процессы. В частности, мы рассматриваем в данной статье, насколько идентичны тезарусные структуры существительных прототипическим глагольным структурам.

Характеристики коллокаций как признаки для классификации жанра веб-текстов

В последнее время появилось большое количество корпусов, создаваемых на материале веб-текстов. Одним из критериев традиционного корпуса текстов является его сбалансированность, т. е. определенное соотношение между текстами разных типов. При этом существующие ресурсы зачастую не обладают данным свойством, в том числе ввиду сложности дифференциации материала по жанрам и стилям. Алгоритмы машинного обучения, которые могут быть использованы для автоматической классификации Интернет-страниц, подразумевают использование ряда заранее определенных признаков. В докладе будут рассмотрены особенности коллокаций и их распределение в Интернет-текстах разных жанров (блогов, записей социальных сетей, новостных текстов и др.). Нами были рассмотрены сочетания двух типов: прилагательное + существительное и глагол + существительное. Данные биграммы были извлечены из текстов при помощи статистических методов и частеречных фильтров, а далее была произведена оценка полноты и точности путем сравнения с эталонными (словарными) данными. Полученные результаты могут быть использованы в качестве признаков при автоматической идентификации Интернет-страниц.
Sharoff S. Classifying Web corpora into domain and genre using automatic feature identification. In Proceedings of the 3rd Web as Corpus Workshop, 2007. P. 83-94.
Evert S. The Statistics of Word Cooccurrences: Word Pairs and Collocations. Dissertation, Institut für maschinelle Sprachverarbeitung, University of Stuttgart, 2004.
Santini M. Automatic Identification of Genre in Web Pages: A new perspective. LAP LAMBERT Academic Publishing, 2011.

Теоретическое естествознание и методология познания как разделы филологии

Ф. де Соссюр; Курс общей лингвистики; филология; метод критики источников; методология; литературный процесс; ограниченные подъязыки для специальных целей

Безотносительно к тому, в какой мере "Курс общей лингвистики" (КОЛ) отражает взгляды Ф. де Соссюра, указанный текст подробно прокомментирован. Однако, это относится не ко всем положениям КОЛ. Одним из недостаточно прокомментированным является тезис КОЛ о том, что метод критики источников это основной метод филологии (Соссюр, 1977, с. 39, 72-74, 94-95, 248-249), причём соответствующие разделы КОЛ могут быть прочитана так, что позволяют толковать филологию как область знания, основанную на методе критики источников. В таком случае оказывается, что всякое теоретическое знание (теоретические физика, химия, биология, психология, социология, история и т.д.) должно рассматриваться как часть филологии. Это ни в коей мере не противоречит тому, что представлено в КОЛ (если не обращать внимания на приводимые примеры, относящиеся к языку). Если различить теоретическое и методологическое знание, то к филологии нужно относить только методологию физики, химии, биологии, психологии, социологии, истории и т.д. Другим основанием для этого является то, что результатом работы методологов являются тексты, создание которых выступает как часть литературного процесса. Осознание этого факта было само собой разумеющимся обстоятельством в XVIII-XIX вв., а по отношению к идеографическому естествознанию (биологии, географии) и в начале XX в. Новым взгляд на проблему было предложен О.Э.Мандельштамом в "Заметках о натуралистах". В третьей четверти ХХ в. эта проблематика оказалась предметом рассмотрения при изучения ограниченных подъязыков для специальных целей, а в настоящее время осмысляется в контексте герменевтики non-fiction. Наконец, принятие антропного принципа в релятивистcкой космологии превращает последнюю в принципиально гуманитарную дисциплину филологического типа.

Структура глаголов для тезаурусного представления RussNet на базе морфологических дистрибуций контекстов

морфологическая аннотация; случайная выборка; морфосинтаксическая дистрибуция; векторная модель; кластерный анализ; глагольная сочетаемость

В докладе представлена модель распределения русских глаголов по смысловым группам на основании кластерного анализа сходства морфологических дистрибуций, построенных для случайных выборок контекстов из корпуса кафедры математической лингвистики СПбГУ. Осмысленность получаемых группировок глаголов была показана в предыдущих исследованиях, а также выявлено оптимальное окно анализа для вычисления дистрибуции и влияние набора тегов на детализацию семантических групп. Настоящее исследование было проведено на более представительном материале, охватывающем около тысячи пятисот средне- и высокочастотных глаголов. Предполагается, что морфологическая дистрибуция глагольных контекстов отражает их валентные и сочетаемостные свойства во взаимодействии с вариацией порядка слов в локальных синтаксических контекстах. 
Акцент на случайном характере выборок корпусных контекстов обусловлен предположением, что модели сочетаемости для разных значений глаголов-полисемантов будут представлены пропорционально их частотности в корпусе в случае их узуальности. Изучено влияние неоднозначной морфологической аннотации и размерности тегсета на результирующие структуры глаголов.

A Novel Method of Text Attribution Based on the Statistics of Numerals

Benford’s law; first significant digit; stylometry; text attribution; Pearson's chi-squared test; Mann-Whitney U test; Kruskal-Wallis test

A novel method of statistical analysis of texts is suggested. The frequency distribution of the first significant digits in numerals of connected authorial English-language texts is considered. Benford’s law is found to hold approximately for these frequencies with a marked predominance of the digit 1. Differences between the Benford-like distributions for the texts by different authors are statistically significant author peculiarities that allow, under certain conditions, to consider the problem of authorship. The actual frequency of occurrence usually is higher than the probability according to Benford’s law for the first significant digits 1, 2, and sometimes 3; for greater digits, the situation is reversed, and the digits distributions are characterized by strong fluctuations thus making these distributions unrepresentative for our purpose. The approach suggested and the conclusions are backed by the examples of the computer analysis of works by W. M. Thackeray, M. Twain, R. L. Stevenson, et al. The results are confirmed on the basis of the parametric Pearson chi-squared test as well as the non-parametric Mann–Whitney U test and Kruskal–Wallis test. To acquire the statistical stability of the frequency characteristics we are interested in, the texts should be long enough: a novel, a story, but apparently not an essay. According to our observations, for texts larger than 200 Kb (the size of the txt file), the frequencies of the first significant digits begin to stabilize. Our methodology can be an addition to the traditional textual practices of taking into account the length of sentences, the length of words, the frequencies of use of service words, etc. Of course, our analysis requires that numerals do not coincide with indefinite articles (like ‘ein’ in German and ‘un’ in French).

Характеристики распределения триграмм морфологически размеченного корпуса древнерусских агиографических текстов  как отображение локальной морфосинтаксической дистрибуции

корпус агиографических текстов; древнерусский язык; морфологическая разметка; прецедентная совокупность; тегсет; триграмма

В рамках Санкт-Петербургского корпуса агиографических текстов (СКАТ), созданного и поддерживаемого сотрудниками и студентами кафедры математической лингвистики СПбГУ, подготовлен подкорпус морфологически аннотированных текстов. Учитывая необходимость создания системы автоматизированной разметки всех текстов, исследована локальная морфосинтаксическая дистрибуция текстов подкорпуса. В докладе рассматривается варьирование размерности морфологического тегсета в аспекте статистической репрезентативности граммем в размеченной совокупности. На базе тегсетов оптимального размера исчислены наборы триграмм – троек линейно следующих друг за другом морфологических характеристик словоформ с учетом пунктуационных знаков и текстовых границ. Обсуждаются параметры распределения триграмм, приводятся параметры сравнения древнерусского набора с аналогичными структурами в сбалансированном корпусе современных русских текстов.

О динамике консонантного коэффициента в русском классическом сонете

сонет; консонантный коэффициент; Бальмонт; Северянин; динамика; временные ряды; динамический контур

1. Важным показателем соотношения вокализма и консонантизма является консонантный коэффициент, играющий важную типологическую роль в квантитативной фонологии. Соотношение консонатизма и вокализма может рассматриваться как самый общий индикатор звукописи конкретного произведения и его частей. 
2. Данный доклад можно рассматривать как определенный этап в исследовании интонационной структуры русского сонета. Звукопись этого жанра демонстрируются на материале двух сборников, состоящих исключительно из сонетов. Это «Сонеты Солнца, мёда и Луны» Константина Бальмонта и «Медальоны» Игоря Северянина. 
3. В докладе обсуждается динамика консонантизма в сонета при движении от его первой строки к последней с помощью метода временных рядов, позволяющего построить динамический контур каждого сонета и их совокупности. При исследовании индивидуального стиля такой подход позволяет использовать визуализированные данные в виде консонантных контуров. 
4. Получены следующие результаты: 
— По каждому автору для суммы первых, вторых и т. д. строк на выборках по 50 сонетов двух поэтов были получены средние значения, которые затем были подвергнуты сглаживанию с помощью метода скользящих средних. На основании результатов сглаживания были построены соответствующие динамические контуры. 
— Кривые динамических контуров для двух поэтов имеют S-образную форму и движутся от строки к строке параллельно друг другу с тем только различием, что контур Северянина располагается существенно выше, чем контур Бальмонта, т. е. у авторов нет различий на интенсивном уровне (кривые имеет одинаковую форму), но имеют различия на экстенсивном уровне (кривая Северянина располагается существенно выше кривой Бальмонта). 
— Этот результат является противоположным по отношению к метро-ритмической структуре сонетов двух поэтов: их тонические объемы в динамике образуют обратно пропорциональную зависимость, различаясь как на интенсивном, так и экстенсивном уровнях.

Расширение списка антонимических пар с использованием словарей синонимов и текстовых корпусов

В докладе приводятся результаты исследования по расширению списка антонимических пар за счет поиска синонимов к каждому члену антонимической пары. Исходный лексикографический материал включает словники традиционных словарей антонимов, а также словари синонимов русского языка. Все словники переведены в машиночитаемую форму, проведена, где это необходимо, лемматизация. Полученные новые пары вида АнтонимА – СинонимА – СинонимВ – АнтонимВ содержат существенный объем шума, т.е. пар, которые ни в каком смысле не могут считаться антонимичными. Фильтрация списка новых квазиантонимов выполнялась на материале текстовых корпусов. Использование Национального Корпуса Русского Языка и корпуса n-грам Google Books вызвало значительные затруднения в связи с тем, что НКРЯ не позволяет делать многочисленные запросы с одного IP-адреса в течение суток, а скачивание n-грам требует слишком большого времени и предъявляет существенные требования к объему памяти локального компьютера. В нашем распоряжении имеются текстовые корпуса произведений А.П.Чехова и корпус текстов журнала «Вопросы психологии» за 30 лет. На этих корпусах произведен поиск встречаемости пар квазиантонимов в каждом предложении корпуса. Определялось расстояние между квазиантонимами (число слов между ними, включая знаки препинания) и подсчитывалось общее количество вхождений пар в каждый корпус по-отдельности. Пары, встретившиеся большее число раз, предъявлялись для экспертной оценки в первую очередь. Те из них, которые получили одобрение эксперта, анализировались относительно контекста, а именно, в каких конструкциях появляются антонимические пары, напр., «не А, но В, А или В, скорее А, чем В» и др. Дальнейшие исследования могут быть расширены на другие корпуса и другие лексикографические источники.

theories of language cognition, pragmatism, sphota theory, cognitive science, neural networks

The relationship between linguistic forms and their meaning, utterance and its comprehension, has been from the onset at the centre of the history of linguistics and philosophy of language. Scientists have developed philosophical, practical, experimental, anthropological and psychological solutions to this problem. Recent developments in brain science aided by technology, statistical and digital modelling have resulted in enormous developments in brain and cognitive science that may aid in discovering the mechanism that attaches a set of verbal signals (in any medium) to a particular neural pathway. However, advanced examination has yet to bridge this essential gap between a neural network and a cognition. A line of thought followed by most positivist theories we call here 'reductive aporia': linguistic units are reduced successively to what the theorist considers to be the basic unit of meaning. This unit then becomes the transformative element in the process of signification. We reveal that this approach is theoretically flawed to the extent that there is no reason that a more basic signifier is closer to the signified than a more complex one. This is contrasted with synthetic pragmatics, which we tentatively name as an assortment of signifiers that collectively associate with the signified. Our paper will employ sources ranging from the cognitive model of Bhartrhari (VII c. CE) and such modern thinkers as Antonio Damasio. We conclude that Bhartrhari's concept of 'sphota' is a theoretically rich principle to inform contemporary psycholinguistics. We thus seek to express this concept more precisely and to arrive at some possible ways such a theory could be supported in laboratory settings.

Личность, объем рабочей памяти и экспертная разметка спонтанной речи

Спонтанная речь; монолог; экспертная разметка; личность; объем рабочей памяти; немецкий язык

Экспертное членение спонтанной речи на предложения обычно считается «золотым стандартом» аннотации. Тем не менее, зачастую даже между экспертами нет единого мнения о месте границы между предложениями. Вариативность экспертной оценки проявляется, с одной стороны, в разном видении мест границы между предложениями в тексте, а с другой – в разном количестве самих границ, то есть в различной длине получаемого при сегментации предложения. Причины такой вариативности редко становились объектом пристального изучения, однако их понимание способно выявить взаимодействие между решениями экспертов и их индивидуальными характеристиками, такими как объем рабочей памяти или черты личности. 
В докладе изложены результаты эксперимента, целью которого было выявление возможной связи между экспертной разметкой немецкой спонтанной речи и индивидуальностью эксперта. Участники эксперимента (n = 31) членили транскрипты спонтанной речи на предложения и выполняли несколько тестовых заданий. В качестве инструмента для измерения личностных черт экспертов был использован пятифакторный опросник личности, адаптированный для немецкого языка. Рабочая память тестировалась с помощью немецких версий интервальных задач, основанных на чтении и понимании текста и на решении математических примеров. Дополнительным измерительным инструментом послужили два теста на скорость обработки информации (выявление сходства / различия фигур и выявление сходства / различия последовательности букв). 
 В ходе анализа проводилось статистическое моделирование полученных данных методом смешанной линейной регрессии. Целью моделирования была оценка того, в какой мере варьирование длины предложения может быть объяснено личностными чертами эксперта, объемом его рабочей памяти и скоростью обработки информации. Проведенный анализ позволил сделать вывод, что фактором неоднозначного членения текста на предложения, влияющим на степень межэкспертного согласия в различных языках, является нейротизм, или эмоциональность, эксперта.

В докладе обсуждается вопрос квалификации лексем эмоция и чувство и номинаций разных эмоциональных явлений, в том числе тех, которые в словарях трактуются как синонимы, например, восторг и восхищение, страх и ужас. Представлены результаты экспериментального исследования (испытуемые ― 30 студентов технического вуза, 20–22 года, 70% ― мужчины, 30% ― женщины), ставившего цель выяснить, как происходит категоризация эмоциональной сферы человека: испытуемым было предложено отнести 56 названий эмоциональных явлений к группе слов, обозначающих эмоции или чувства, или выбрать вариант «затрудняюсь ответить». Результаты анализировались с помощью методов математической статистики (полученное распределение частот (эмпирическое значение) сопоставлялось с равномерным с помощью критерия К. Пирсона χ2, позволяющего производить статистическую оценку различий при условии, если объем выборки, т. е. количество испытуемых, не менее 30 [Сидоренко, 2000]). Распределение трех типов ответов оказалось статистически значимо для 41 слова, т. е. 73,2%; 13 наиболее типичных членов категории «чувство»: вина, страх, любовь, презрение, стыд, горе, тоска, раскаяние, радость, грусть, сострадание, жалость, злоба; 9 бесспорных членов категории «эмоция»: удивление, гнев, ликование, ярость, возбуждение, испуг, раздражение, отвращение, изумление. Приведены данные о квалификации слов, называющих фундаментальные эмоции [Изард 1970]. Обсуждается вопрос о влиянии сочетаемости названий эмоциональных явлений с лексемой чувство. Выводы: 1) носители русского языка различают категории «эмоция» и «чувство»; 2) категории «чувство» и «эмоция» отображены в сознании носителей русского языка как совокупности, имеющие внутреннюю структуру, которая может быть описана в терминах «ядро» ― «периферия». 
Изард К. Е. Эмоции человека / пер. с англ. М.: Изд-во Моск. ун-та, 1980. 440 с. Сидоренко Е. В. Методы математической обработки в психологии. СПб.: Речь, 2000. 350 с.

психолингвистика; грамматика; словообразование; восприятие слова; компьютерная лингвистика

B 2016 году была начата работа по созданию информационной системы по литовской грамматике. В предшествующих работах в области компьютеризации грамматики литовского языка можно отметить два основных недостатка: во-первых, это неполный состав слов, т.е. в базе отсутствуют даже часто употребляемые слова, и, во-вторых, в нее включены слова, смысл которых непонятен даже литовцам, для которых литовский язык – родной. Чтобы устранить первый недочет, было решено заставить компьютерную систему сгенерировать все возможные составные и производные слова и словоформы. Чтобы избежать появления неупотребительных слов, все начальные формы просматривались вручную и исключались нехарактерные для литовского языка лексемы. Возникла следующая проблема: как определить, когда слово становится человеку непонятным. Тогда была выдвинута рабочая гипотеза: может быть, существует некое фиксированное (критическое) количество морфем (приставок и суффиксов), которые можно использовать при создании производного слова, и даже формальное превышение этого лимита делает новое слово тяжело воспринимаемым или вообще непонятным. Для проверки этой гипотезы был подготовлен специальный тест, состоящий из слов с разным количеством морфем, и проведен психолингвистический эксперимент. Испытуемым предлагалось разделить все слова на три группы: легко воспринимаемые, трудно воспринимаемые и непонятные. Тест проводился с учениками старших классов, студентами, и научными сотрудниками.

Построение градуального эталона временных интервалов, зафиксированных в русских фразеологизмах

время; временные интервалы; русские фразеологизмы; ментальное пространство; градуальный эталон; репрезентация.

В настоящей работе делается попытка построения шкалы расстояний, выраженной русскими фразеологизмами со значением временных интервалов. В ходе психолингвистического эксперимента по методу градуального эталона информантам (67 человек) предлагалось 28 карточек с фразеологизмами, синонимичными словам давно, недавно, долго, быстро, нескоро, скоро. Первая группа информантов (33 чел.) раскладывала карточки от «самого ближнего по времени» к «самому далекому по времени», вторая (37 чел.) – наоборот. При статистической обработке данных в качестве меры центральной тенденции использовалась медиана (Ме), а также подсчитывался коэффициент согласованности мнений испытуемых. Упорядочив все стимулы по значениям медиан от минимального значения к максимальному, был получен градуальный эталон, который является моделью организации слов в ментальном пространстве носителей языка, т.е. описывает структуру их отношений в том виде, в каком она представлена в сознании.
1. В сознании носителей языка существует градуальный эталон временных интервалов, репрезентированный через фразеологические единицы.
2. Данный градуальный эталон стабилен и проявляется в экспериментах, проведенных разными методиками (туда и обратно) с разными группами информантов.
3. В градуальном эталоне «близко по времени – далеко по времени» выделяются зоны, которые оформляются определенными средствами.
4. Кодирование близкого временного расстояния происходит через тело и его движения, а также через официальные наименования единиц времени; наиболее длинные промежутки времени кодируются через мифологические (включая религиозные) представления.

Особенности выделения гиперо-гипонимических линий в составе ассоциативных полей

Ассоциативные реакции, гиперо-гипонимическая система, гиперо-гипонимическая линия, психолингистика, когнитивная лингвистика.

Объект настоящего исследования - ассоциативные поля как зафиксированные средства вербализации смысла, полученные в результате ассоциативного эксперимента. Предметом исследования являются гиперо-гипонимические линии - особые структуры, реконструируемые из ассоциативного поля и отображающие характер и направленность категоризации родо-видового типа у слова-стимула. Цели представленной работы – 1) выявить гиперо-гипонимические системы в составе ассоциативных полей слов-стимулов, представляющих естественную категорию ЖИВОТНЫЕ (проанализировано 18 ассоциативных полей слов-стимулов животное, лев, рыба, собака, кот, волк и др., общим объемом ок. 3400 реакций); 2) выделить в их структуре и описать гиперо-гипонимические линии, «вскрывающие» многообразие направлений гиперо-гипонимических связей, которое скрыто в сознании человека. В ходе работы были поставлены и решены следующие задачи: 1) определен круг исследуемых слов-стимулов, относящихся к естественной категории мышления, 2) по материалам ассоциативных словарей отобраны гиперо-гипонимические группы, позволяющие реконструировать гиперо-гипонимические линии, в состав которых входит слово-стимул, 3) произведено сравнение гиперо-гипонимических систем слов-стимулов в ассоциативных полях разных ассоциативных словарей, 4) сопоставлено психолингвистическое и функциональное, словарное значение слова. Результаты исследования показали, что гиперо-гипонимические линии – это структурные единицы гиперо-гипонимической системы, которые охватывают группы компонентов суперординатного, базового и субординатного уровней. Увеличение количества возможных гиперо-гипонимических линий обычно достигается за счет многозначности стимульного слова. Гиперо-гипонимические линии обыденных категорий ассоциативных полей отражают сгустки человеческих знаний об определенных фрагментах действительности и нередко оказываются более полными и многогранными, чем значения слов в толковых словарях.

Семантика и контекст: экспериментальное и корпусное исследование на материале существительных русского языка

семантика, восприятие речи, существительные, русский язык, контекст, семантические признаки

Известно, что в устной речи фонетический облик слов может значительно искажаться, вследствие чего, в частности, грамматическая информация оказывается доступной слушающему лишь частично и основную роль в успешности распознавания звучащей речи играет семантический контекст. Исследование посвящено описанию той семантической информации, которой может пользоваться слушающий в процессе восприятия речи. В эксперименте на толкование понятий (процедура сбора данных основана на методике, предложенной в [McRae at al., 2005]) 90 носителей русского языка получали задание записать существенные признаки каждого из 10 понятий, выраженных существительными: собака, рубашка, книга и др. Полученные ответы были сгруппированы по общности корневых морфем лексических единиц, использованных испытуемыми, что было продиктовано характером данных и целями исследования. Корпусное исследование (на материале подкорпуса устной речи, сформированного на основе Национального корпуса русского языка) подтвердило гипотезу о том, что определенные языковые средства, которые носители языка используют для передачи информации о существенных признаках исследуемых понятий, присутствуют в ближайших контекстах этих слов в устной речи и, таким образом, могут обеспечивать слушающего семантической информацией, необходимой для успешного распознавания речевого сигнала. Кроме того, получены результаты, показывающие, что чем менее частотно слово, тем большее разнообразие частотных лексем-признаков обнаруживается в его контекстах. В докладе будут рассмотрены перспективы данного исследования в отношении путей развития изучения семантики понятий естественного языка, а также практического применения результатов, прежде всего, в задачах моделирования процесса восприятия звучащей речи.

детская речь, конструктивно-функциональный подход, отрицательные конструкции, синтаксическая деривация, обратная деривация

В докладе речь идет о синтаксических инновациях в речи ребенка, которые мы рассматриваем как доказательство того, что он в состоянии не только ориентироваться на существующие в языке синтаксические модели, но также строить новые, используя способ деривации, в нашем случае – обратной. В данном случае это проявляется в том, что существующие в языке модели отрицательного типа, в нашем языке лишенные неотрицательного коррелята, приобретают таковой в детской грамматике. Этот процесс можно условно назвать денегативизацией. Денегативизации подвергаются предложения, которые принято именовать собственно отрицательными, содержащие в качестве предикатного центра частицу «не» в сочетании с инфинитивом или формой 2 лица ед. числа: «Не построить нам снеговика!», «Не поступить ему в эту гимназию»; «Этой водой не напьешься». В диалогах с детьми часто встречаются случаи обратной деривации, часто сопровождаемые частицей «нет»: «Нет, построить!», «Нет, напьешься». Обратные синтаксические дериваты, подобные приведенным выше, напоминают лексемы, возникшие в результате обратного словообразования: «Говорят, ты неважно сегодня отвечала на уроке?» – «Очень даже важно!»; «Какие обезьяны уклюжие!»; «Мне нельзя, а тебе льзя?». 
В докладе также предполагается рассмотреть способы выражения отрицания, используемые детьми на ранних стадиях речевого развития. Практически все дети проходят этап, который можно условно назвать этапом глобального отрицания: они используют одно и то же средство – жест, вокализацию и т.п. для выражения весьма разнообразных смыслов, так или иначе связанных с отрицанием: протеста против изменения ситуации, отсутствия кого-то или чего-то, нежелания участвовать в диалоге и т.п. Постепенно отрицательные ситуации дифференцируются, что проявляется и в способах их выражения. Некоторые из этих способов не являются узуальными, что и будет продемонстрировано в докладе.

Особенности функционирования местоимения "какой-то" в речи детей

Детская речь, освоение языка, местоимение, неопределенность, неопределенные местоимения, русский язык

Неопределенные местоимения на -то обычно возникают в активном лексиконе русскоязычных детей в начале-середине третьего года жизни и первое время замещают любые контексты, требующие неопределенных местоимений, независимо от конкретного значения (-то в прямом значении, -то вместо -нибудь и т.д.). Местоимение «какой-то» возникает одним из первых; контексты с ним в речи разных детей занимают от 14% до 60% всех контекстов с зафиксированными неопределенными лексемами. Ядерное значение «неизвестный говорящему» («какой-то» ‘не знаю какой’, ср. «где-то» ‘не знаю где’) присутствует в речи детей, но не является основным. Вместо неопределенности признака местоимение выражает неопределенность референта — носителя признака; при помощи местоимения ребенок может выражать свою неуверенность в том, правильно ли он определил референт (объект внешней действительности): «Какой-то чертик… лиса» (Ваня, 2,9,21); «Какой-то заяц пришел. Это не заяц, а не знаю кто» (Лиза, 3,5,17); или подобрал существительное для его обозначения. Функция местоимения в последнем случае смыкается с поисковой. Частотным в детской речи также является использование местоимения «какой-то» в функции, сходной с актуализационной, характерной в первую очередь для местоимения «такой». При помощи местоимения в актуализационной функции говорящий стремится передать собеседнику максимально точное представление о ситуации/референте; «какой-то» при этом несет дополнительный семантический оттенок неуверенности, поэтому строго актуализационными подобные употребления считать нельзя: «Я как медведь, я как хищница какая-то» (Лиза, 3,6,2). «Какой-то» в постпозиции тяготеет к актуализационному употреблению, в препозиции — к собственно неопределенному. «Какой-то» зафиксирован в нашем материале в конструкциях «какой-то такой» (актуализация), «какой-то непонятный», «какой-то там» (неопределенность). Отмечается также употребление «какой-то» в значении «какой-нибудь»: «Сделай узор какой-то [= какой-нибудь]» (Витя, 3,6,0).

Стратегии освоения языка: влияние внутренних и средовых факторов

формирование языковой системы, детская речь, общее недоразвитие речи, языковые стратегии

О стратегиях освоения языка принято говорить применительно к случаям нормального развития. Признаки референциальной и экспрессивной стратегии освоения языка в настоящее время подробно изучены. В исследовании аргументируется следующее положение: механизмы, обусловливающие выбор стратегии освоения языка, при дисгармоничном превалировании одного из комплементарных механизмов обеспечивают формирование одного из синдромов недоразвития речи. Критерии, дифференцирующие референциальную и экспрессивную стратегии в норме, применяются к анализу становления языковой системы детей с общим недоразвитием речи (ОНР). Особенностью исследования является сопоставление речевого развития двух братьев с ОНР, реализующих разные стратегии освоения языка. Обсуждаются результаты лонгитюдного наблюдения за развитием братьев и тестирования состояния их языковых функций и речевой моторики. С одной стороны, анализируются различия проявлений применяемых братьями языковых стратегий. С другой стороны, выявляется роль средовых факторов формирования языка – идентичного социально-экономического статуса; стратегии родителей при взаимодействии с каждым из детей. Доказывается, что проявления стратегий языкового развития находятся под влиянием таких факторов, как различные механизмы реализации языковых стратегий и последовательность приобретения родителями опыта взаимодействия с детьми, реализующими разные стратегии развития. Важным оказывается и взаимовлияние различных аспектов комплементарных по сути стратегий освоения языка при постоянном взаимодействии их носителей. Поскольку любая языковая система при своем становлении испытывает перечисленные влияния в различной степени, целесообразно учитывать их роль в формировании и, вероятно, зрелом функционировании языковой системы[1]. 
 [1] Исследование выполнено при финансовой поддержке РНФ, грант 14-18-03668

освоение языка, фонетика, гласные и согласные фонемы, возраст появления, возраст усвоения.

В статье рассматривается переход от дофонемной речи к фонемной (Н.Х. Швачкин) и становление фонематических противопоставлений в речи ребенка. Порядок появления фонологических противопоставлений в активной речи детей впервые описан Р. О. Якобсоном: вокализм начинается с широкого гласного А, а консонантизм с взрывного губного. Это консонантный минимум в живых языках мира. Итак, первым, по Р.О. Якобсону, появляется противопоставление гласных и согласных, а затем в определенном порядке возникают оппозиции в области согласных: носовые — ртовые; губные — зубные (язычные); смычные — щелевые; твердые — мягкие; редкие в языках мира противопоставления. Несколько иначе представляют порядок усвоения согласных Н.Х. Швачкин, В.И. Бельтюков и А. Д. Салахова, Н. А. Лепская, Л. А. Пиотровская и др. В речи нашего информанта (дневник речевого развития велся от рождения до 10 лет) отмечается порядок возникновения фонологических противопоставлений, почти целиком соответствующий указанному Р. О. Якобсоном (за одним исключением): гласные – согласные; смычные — щелевые; ртовые — носовые; губные — язычные; звонкие – глухие; мягкие — твердые; поздние консонантные противопоставления (плавные, дрожащие, двухфокусные и аффрикаты). Для речи ребенка на раннем этапе характерен «вокалический минимум» А-И-У, и именно в этом порядке возникновения. Индивидуальность в ходе развития речи проявляется различным образом, в том числе и «элекцией звуков, на которых ребенок по преимуществу останавливает свое внимание» (И.А. Сикорский). Порядок появления гласных и согласных фонем в речи детей может варьироваться.

Зачем и как изучать фонетическую редукцию словоформ в детской речи?

редукция словоформ; детская речь; фонетика; онтолингвистика; ментальный лексикон; русский язык; порождение и восприятие речи

Фонетическая редукция словоформ, т.е. выпадение одного или нескольких звуков, является неотъемлемой характеристикой любой разновидности устной речи. Статус таких единиц вызывает вопросы при описании как порождения речи, так и восприятия речи. Для моделирования обоих процессов важно, хранятся ли редуцированные единицы в ментальном лексиконе в качестве самостоятельных единиц и, если да, то как они туда попадают. Ответы на эти вопросы, как представляется, могут дать исследования, посвященные формированию ментального лексикона в различных условиях: при изучении иностранного языка и при овладении родным языком. 
В докладе будет представлен разработанный автором подробный план исследования редукции в детской речи, которое будет направлено на определение того, в каком возрасте появляется редукция в детской речи, какие слова в первую очередь подвергаются редукции и влияет ли частотность слов в речи ребенка на их фонетическую полноту. Особого внимания при этом заслуживают реализации в детской речи тех словоформ, которые в речи взрослых регулярно подвергаются редукции или даже встречаются в редуцированном виде чаще, чем в нередуцированном (например, «сейчас», «сегодня», «тебя» и др.). Планируется изучать речь детей 3-5 лет, поскольку к этому возрасту (при отсутствии патологии) можно говорить о том, что речевой навык в целом сформирован, и собственно редуцированные реализации могут быть отграничены от тех, которые являются следствием несовершенства артикуляторных навыков. В перечень источников материала должны войти как расшифровки уже существующих корпусов детской речи, так и новые записи детских нарративов. 
 Исследование выполняется при поддержке Гранта Президента Российской Федерации для молодых кандидатов наук №МК-6776.2018.6.

Individual strategies of mastering the fluent reading: Longitudinal study of Russian-speaking 1st- and 2nd-grade students

When a child masters his/her reading skills, their internal structure usually changes. The consistency of orthography in different languages influences differently the size of the grains in reading development process.
When monitoring the development of reading skills, one should take into account the size of processing units which are employed by a child in converting visual word/letter string into phonological word/phoneme/syllable. In Russian-speaking children, during the first two years of education, the bigrams (i.e. CV/VC syllables) are the main recoding units. However, some kindergartens in the scope of emergent literacy start from the whole-word reading strategy which is followed by a phonological recoding.
The paper deals with the analysis of reading strategies in Russian-speaking children. The study is based on the individual longitudinal data of 40 typically-developing monolingual subjects who were at the very initial stages of reading development. The subjects were assessed three times by a set of reading tasks which included speech tokens’ repetition and letter, bigram, word, and non-word reading. During the analysis, vocal reaction time, pronunciation time, total reading time, errors’ rate, Index of simultaneity syllable recoding, and ISSG interstimuli variability were evaluated and compared within the samples and among the three assessments.
Our results enabled us to divide the sample into three subgroups according to the reaction time and the pronunciation time. Moreover, two different strategies of mastering reading skills were established; they highlighted a) vocabulary-based and b) phonetic-based approaches to reading development.

Компрессия текста в аспекте экспериментального и автоматизированного подходов

текст; компрессия; семантическое картирование текста; информационная система "Семограф"; психолингвистический эксперимент; кластерный анализ

Доклад посвящен изучению механизмов компрессии информации в процессе восприятия текста с использованием экспериментальных методов и автоматизированных методов обработки полученных данных. В качестве основного метода исследования использовалось семантическое картирование текста, основу которого составляет психолингвистический эксперимент. В ходе эксперимента информантам предлагалось выполнить следующие задания: 1) прочитать текст, определить его тему; 2) выделить микротемы текста и выписать слова, представляющие эти микротемы в тексте. Реакции, полученные в ходе эксперимента, рассматривались в качестве интерпретации текста, при этом полагалось, что тема и микротемы текста являются результатом компрессии текста поскольку формулировка микротемы является обозначением общего принципа, объединяющего слова, помещенные в одну классификационную ячейку (микротему). Таким образом, формулировки микротемы и темы должны отражать некоторую часть компрессированного содержания текста. Эксперимент проводился в информационной системе «Семограф». Построена графосемантическая модель текстов на основе совместной встречаемости слов в одной микротеме, что позволяет представить скомпрессированное тематическое пространство как структурное целое. Установлено, что размер текста не всегда является значимым для компрессии текста, что позволяет говорить о существовании индивидуальных стратегий компрессии текста. Анализ формулировок тем и микротем осуществлялся по принципу совпадения /несовпадения словаря текста и словаря формулировок. Произведен кластерный анализ и установлено, что лишь 15% формулировок микротем, выделенных участниками эксперимента, полностью заимствуют словарь текста.

Глобализация и эволюция системы базовых понятий социолингвистики

глобализация, мировая система языков, языковая политика, этнокультурная парадигма, национально-функциональная парадигма, система образования

Языковая политика каждого государства является частью его национальной политики, целью которой является создание и укрепление единой гражданской нации, защита национального единства и территориальной целостности. Глобализационные изменения затрагивают не только экономику, политику, культуру и образование, но и мировую систему языков как в целом, так и каждый входящий в нее отдельный язык. Исторически, российская социолингвистика (в условиях отсутствия подготовки специалистов по языковой политике именно социолингвисты чаще всего привлекаются к ее формулированию) ориентируется на западноевропейские или северно-американские исследования, заимствуя оттуда научные парадигмы и методы исследований. Сегодня, в условиях глобализации, для развивающихся стран, к которым относится Россия, гораздо больший интерес представляют политические и социально-экономические процессы, протекающие в быстро развивающихся экономически государствах Юго-Восточной Азии («азиатские тигры») и странах БРИКС, все из которых являются мультиэтническими и многоязычными. Произошедшие в этих странах политические, социально-экономические, культурные, территориальные и демографические изменения привели к изменению содержания базовых понятий социолингвистики (язык, диалект, родной/материнский язык, смерть языка, защита языка и др.), которое имеет не случайный, а системный характер, а также к появлению новых понятий, таких, например, как потеря функциональности (англ. domain loss). Эти изменения оказывают сильное влияние как на пересмотр концепций национальных языковых политик, так и на национальные системы образования, в частности, на отношение к обучению на родном языке детей, относящихся к национальным меньшинствам, и к изучению иностранных языков. Российская социолингвистика, в целом, продолжает работать в рамках этнокультурной парадигмы, которая больше не соответствует целям и задачам нациостроения и должна быть заменена на современную национально-функциональную парадигму.

категория рода, тагальский язык, филипино, заимствования, интерференция, языковой контакт

Тагальский язык (ТЯ) испытал интенсивное влияние испанского языка (ИЯ) в 16-нач. 20 вв, вкл. массовые заимствования (ок. 20 % словаря) и деривацию с выделенными из испанизмов аффиксами. Исконно ТЯ не имеет категории рода; в ИЯ в именном классе финаль -о обычно маркирует формы муж. рода, финаль -а – женского. Наличие именных пар испанизмов в ТЯ (abogado/-a ‘адвокат masc/fem’, kasero/-a ‘кассир/-ша’, malisyóso/-a ‘злобный/-ая’) привело к осмыслению семантики маркеров рода. Род в ТЯ – это маргинальная категория, где согласование может устанавливаться только между элементами из ИЯ. 
Анализ влияния испанизмов на развитие категории рода в ТЯ показал, что лексическая база согласования расширяется за счет: 
1. неологизмов с испанскими именными суффиксами с маркерами рода -ero/-a, -ado/-a, -oso/-a и др.: ihado/-a ‘приемный сын /дочь’, daldalero/-a ‘болтун masc/fem’, posturyoso/-a ‘стильный(-ая)’. Isnabera ang girl [PSN, 03-11-15] ‘Эта девушка – сноб=FEM’; Tawagin mo na lang siya Mr. Isnabero [PSN, 26-05-17] ‘Зови его просто Мистер Сноб=MASC’; 
2. испанизации английских заимствований как способа их ассимиляции (англ. fabulous > таг. pabulóso/-a ‘восхитительный/-ая’), или переноса их семантики (англ. tensed > таг. tensiyonado/-a ‘напряженный/-ая’; ср. исп. tenso). Ср.: <…> masilip namin kung pabuloso rin ito. ‘глянем, восхитителен=MASC ли и этот [актер] тоже’ [PSN, 02-01-13]; <…>babaeng tinaguriang pabulosa [PSN, 10-09-13] ‘женщина, считающаяся восхитительной=FEM’. 
3. Употребление адъективов-испанизмов для характеристики объекта принадлежности или образа действия может побудить носителя ТЯ к их согласованию с именем-контролером, напр.: glamorosong tindig ni Steve Harvey [PSN, 23-12-15] ‘гламурная=MASC осанка Стива Харви’; glamorosang itsura ng babae [PSN, 10-09-13] ‘гламурная=FEM внешность женщины’. 

PSN – Pilipino Star Ngayon // http://www.philstar.com/ngayon

Юрлингвистическая проблематика судебной практики: анализ с позиций юриспруденции и лингвистики

юрлингвистика, толкование, значение слов, текстуализм, судебное толкование, интенционализм

Среди междисциплинарных исследований завоевывает свое место юрлингвистика- сравнительно новая область, поднимающая проблемные вопросы юридической, судебной и общественной практики, связанные с языком. Предметом нашего доклада является рассмотрение - в юридической и лингвистической перспективе - нескольких типичных проблемных сюжетов из судебной практики, связанных с языком. К ним относятся случаи разграничения общеупотребительного и специального значений слова, будь то термина, слова с оценочными коннотациями, либо других контекстных вариантов значения. На этой же основе (разграничения типов и оттенков значения слова) базируется разведение принципов «текстуализма» и «интенционализма» при интерпретации нормативных правовых актов. По мнению правоведов отделение общеупотребительного от специального значения слова в текстах данного типа является сложной задачей, например, в случаях судебного решения, зависящего от той или другой интерпретации словесного значения. С лингвистической точки зрения задача такого типа не кажется чем-то особенным, хотя ее сложность может скрываться в ситуации, в которой существенно данное различение. Доклад содержит анализ нескольких типичных ситуаций. При сопоставлении юридической и лингвистической аргументации анализа типичных ситуаций можно предположить, что источником различий в их правовой и лингвистической интерпретации является глубинная разница в понимании языка как объекта и как средства для осуществления деятельности в своей области, сложившихся одним образом в ходе исторического развития юридической науки, и другим - в современной лингвистике.

«Грамотный юридический  текст»  и  психолингвистическая и  когнитивная  основа  понимания  сложных  текстов

официально-деловой стиль; психолингвистические когнитивные основы понимания; юридический текст

В русистике существует понятие «официально–делового стиля», закрепляющего в системе дополнительного юридического обучения принципы и правила создания текстов. В докладе сделано предположение о том, что понятие «грамотного юридического текста», на которое ссылаются практикующие юристы, и понятие «официально–делового стиля» идентичны по языковому материалу. Если предположение верно, то тексты данного типа - согласно логической посылке документы для массового пользования должны быть понятны массовому читателю – не могут быть недоступными. Между тем в современной судебной практике презумпция доступности «грамотного юридического текста» для понимания человеком, не имеющим профильного образования, существует наряду с презумпцией недоступности таких текстов для неспециалистов. С психо-, социо- и когнитивно-лингвистической точек зрения вопрос о не/доступности юридических текстов для понимания носителями языка решается опытным путем, т.е. данными полевых исследований, полученных от информантов, вовлеченных в обсуждаемый вид деятельности (чтение и понимание нормативных документов). На основе психолингвистических и когнитивных разработок теории процесса восприятия и понимания текстов, а также эмпирических данных социолингвистических опросов разных категорий населения (путем анкетирования и интервьюирования) были получены предварительные результаты по вопросу (степеней) сложности текстов нормативных актов для их понимания разными социальными группами. Отдельные лингвистические единицы терминологического типа, их сочетания, специфичность синтаксических конструкций и организация текста в целом создают сложности для читающих вплоть до препятствий к незатрудненному пониманию текстов. Вычлененные трудности обнаруживают корреляцию с правилами создания текстов официально–делового стиля, выработанными на юридической основе.

Швейцарские колонии, немецкоязычные колонии в Крыму, заселение Крыма, миграционная политика правительства Российской империи, майор Гаспар Эшер, Александр 1, социолингвистическая ситуация

При изучении колонизации Крыма в первой половине Х1Х века особый интерес вызывает процесс формирования первой швейцарской колонии, которая была создана эмигрантами в основном из немецкоязычных кантонов. Организация этой массовой миграции швейцарцев в Крым спровоцировала изменение колонизационной политики русского правительства, практикуемой еще со времен Екатерины П. Император Александ 1, учитывая опыт именно этой группы мигрантов, вынужден был ужесточить правила приема на поселение иностранцев и четко определить критерии отбора колонистов. 
Анализ этого конкретного примера позволяет также понять механиз миграционного процесса в целом и тех отдельных факторов - политических, социальных и экономических, которые его составляют. При этом, важную роль играет и субъективный фактор - личность организатора переселения - драгунского майора Гаспара Эшера. 
Участие в этом переселении мигрантов из разных кантонов Швейцарии позволяет поставить вопрос о социолингвистической ситуации в первые годы существования данной колонии.

Дневник Микеле Раджи, основателя итало-швейцарской аграрной колонии «Святого Николая» близ Пятигорска, в контексте швейцарской эмиграции из кантона Тичино в Россию с XVIII по ХХ вв.

Эмиграция из кантона Тичино; швейцарская эмиграция; дневник Микеле Раджи; язык и идентичность.

My report presents and discusses Michele Raggi’s Diary, a direct testimony of the sad epilogue of an Italian-Swiss agriculture colony settled near Pyatigorsk, Northern Caucasus. The Diary was written between 1918-1919, during Russian Civil War. Besides being a valuable source for sociolinguistic studies in the context of the conspicuous Swiss migration toward Russia, Raggi’s Diary offers an invaluable witness report of the sudden and even brutal epilogue of this migratory flows.
 
В данном докладе пойдёт речь о Дневнике швейцарского эмигранта Микеле Раджи (1854-1919), написанном с 22 марта 1918 г. по 25 января 1919 г. и повествующем о судьбе итало-швейцарской аграрной колонии, основанной им в районе Минеральных Вод. Согласно данным группы исследователей Цюрихского университета под эгидой профессора Карстена Гёрке [Bühler et al., 1985], в годы Гражданской войны возвращаются из России в Швейцарию около восьми тысяч эмигрантов. Таким образом, дневник Раджи, изданный под редакцией писателя Джорджо Кеда [Cheda & Raggi, 1995], представляет собой не только значимый материал для наблюдений социолингвистического характера, но и является уникальным свидетельством эпилога швейцарской эмиграции в Россию. В докладе будет представлен краткий исторический экскурс, который позволит проиллюстрировать масштабы эмиграции из кантона Тичино в Россию. Кроме того, будет предложен анализ некоторых лингвистических аспектов дневника. На основании выявленных в тексте особенностей лексического характера будут рассмотрены лингво-идентичностный аспект жизни колонистов данной колонии, а также гипотеза о пассивном двуязычии автора Дневника, в условиях относительной языковой обособленности колонии «Святого Николая». 
Bühler et al., (1985): Schweizer im Zarenreich: Zur Geschichte der Auswanderung nach Russland, Zurich: Hans Rohr. 
Cheda, G., Raggi, M., (1995): Dalla Russia senza amore: un emigrante ticinese testimone della Rivoluzione Comunista, Locarno: A. Dadò.

Описания говора швейцарской колонии Шабо. Взгляд из современности.

Язык колонистов швейцарской франкоязычной колонии Шабо, основанной в 1822 году переселенцами из кантона Во, изучался Шишмаревым и Бородиной – крупными языковедами Ленинградского государственного университета – уже начиная с 20-х годов XX века. Этот говор представлял собой пример островного говора, на котором говорили в столь отдаленной от Романии области - на берегу Черного моря. Целью исследований было изучить, какое влияние на говор Шабо оказали языки соседних с ним поселений – заимствованные слова, прочие взаимодействия на лексическом и фонетическом уровне, и т. д. Первое описание принадлежит Шишмареву, вторая серия работ – результат исследовательской работы Бородиной, осуществленной три десятилетия спустя после Шишмарева и которая ставила своей целью проследить эволюцию говора Шабо. В докладе будет предпринята попытка проанализировать выводы В.Ф. Шишмарева и М.А. Бородиной относительно социолингвистической ситуации говора колонистов Шабо и дать им оценку с точки зрения носителя говора кантона Во – на котором говорит сам докладчик. Особое внимание будет уделено лексическим, семантическим и этимологическим выводам. Будет также проанализирована оценка Шишмаревым и Бородиной социолингвистической ситуации во франкоязычной Швейцарии в 1930-х и 1960-х гг. годах с целью определения метода, использованного учеными. 

М.А. Бородина (1975): «О французской колонии в Шабо», в Романские поселения на юге России: Научное наследие. Ленинград: Наука, стр. 184-192 В.Ф. Шишмарев (1975): Романские поселения на юге России: Научное наследие. Ленинград: Наука 
M. Borodina (1963): «Le parler de Chabag», in Revue des langues romanes, 1963, XXVII, n° 107-108, p. 470-480

Говор швейцарских переселенцев колонии Шабо как объект лингвистического исследования

социолингвистика, диалектология, язык переселенцев, швейцарские колонии в СССР, ареальная лингвистика, островные говоры

В докладе будут представлены некоторые результаты исследования говора одной из швейцарской колонии Юга СССР - франкоязычной колонии Шабо в Одесской области, основанной в 1822 году. Диалектологические исследования языка колонистов были проведены в 1950-х гг. М.А. Бородиной. В этих исследованиях рассматриваются языковые особенности устной речи колонистов - в частности, лексические и синтаксические заимствования, а также фонетические явления, вызванные влиянием русского языка. Описываются разные типы билингвизма колонистов, а также мультингвизма. Исследования М.А. Бородиной позволили выявить закономерности, характеризующие говор Шабо, сохранившийся в течение 150 лет существования колонии, хотя и частично утраченный. Особое внимание уделено употреблению французского языка представителями разных поколений. Исследования позволяют оценить ситуацию швейцарских островных ареалов, их духовной культуры, находящихся в иноязычном, иноэтничном и/или иноконфессиональном окружении. Часто в результате ассимиляции происходит как утрата национальной идентичности, так и утрата родного языка.

Языковой аспект функционирования арабского спутникового телевидения

арабский язык, социолингвистика, арабское телевидение, арабские диалекты, телевизионные жанры

Динамичное развитие спутникового панарабского телевидения (СПТ) в начале 2000-ых расширило и оживило употребление современного литературного арабского языка (ЛАЯ) в общественно-речевой практике новостного телевещания [Abdelmoula E., 2015]. В свою очередь наращивание СПТ повлияло на укрепление межарабской диалектной коммуникации на примере контента неновостных спутниковых каналов [Mellor N., 2007, с. 93-98].
 
 Анализируя языковой аспект стратегического маркетинга телевизионной индустрии, мы отмечаем, что выбор ЛАЯ или диалекта в условиях известной в арабском мире диглоссии происходит в зависимости от целевой аудитории, жанра и формата телепродукта. В свою очередь, если коммуникант не владеет ЛАЯ, то он «отрезан» от части информационного поля. Аналогичная картина наблюдается, если коммуникант владеет лишь ЛАЯ. 

 Телевизионный жанр влияет на выбор языкового стиля и формата. Их реализация предполагает использование определенного набора компонентов на всех языковых уровнях. Так, если в арабском новостном сообщении мы фиксируем стандартный новостной медиатекст исключительно на ЛАЯ, то, например, в жанре ток-шоу, мы наблюдаем в речи коммуникантов чередование всевозможных стилей ЛАЯ с диалектной речью, вкраплением клише из европейских языков, цитат из религиозных текстов и т.п. 

 СПТ способствует унификации языковых стандартов на примере деятельности новостных каналов и их контента, а также поддерживает диалектное разнообразие в арабском мире на примере контента сегмента развлекательной телеиндустрии (теленовеллы, музыкальные и молодежные телепроекты и т.п.). 

1. Ezzeddine Abdelmoula. Al Jazeera and Democratization: The Rise of the Arab Public Sphere. New York: Routledge, 2015. 182 c. 
2. Noha Mellor. Modern Arab Journalism: Problems and Prospects. Edinburg: Edinburg University Press, 2007. 230 c.

Современный испаноязычный социум: поиск единого языкового стандарта

стандартизация современного испанского языка, супранациональная норма испанского языка, паниспанская норма, паниспанская лингвистическая идеология, паниспанская языковая политика

Тема языкового стандарта на испанском материале прежде всего была обозначена в сфере терминологии, такие названия, как «el español internacional», «el español panhispánico», «el español global», «el español neutro», «el español estándar» демонстрируют неоднократные попытки осмысления испанского языкового континуума с точки зрения его унификации на огромном географическом пространстве.
Проблема поиска испанского языкового стандарта тесно связана с так называемой паниспанской языковой политикой (la política lingüística panhispánica) в рамках испаноязычного сообщества, требующей в качестве обязательного условия единство испанского языка (la unidad del español). Однако, степень ее присутствия в академических основополагающих трудах (la Ortografía (RAE, 1999), el Diccionario panhispánico de dudas (RAE y ASALE 2005), la Nueva gramática de la lengua española (RAE y ASALE 2010), la nueva Ortografía de 2010 (RAE y ASALE 2010)) считается неравнозначной.
В настоящее время обсуждение проблемы языкового стандарта на испанском материале ведется в рамках разнообразных научных и академических форумов, имеющих не только лингвистическое, но и социально-политическое измерение (Congreso Internacional de la Lengua Española (CILE) и Coloquio Internacional (Ideologías Lingüísticas en la prensa escrita), а также на страницах специализированных научных и академических изданий в рамках таких магистральных направлений современной испанистики как паниспанская языковая политика (la política lingüística panhispánica), лингвистические идеологии (la ideología lingüística panhispánica), глотополитика (la glotopolítica), лингвистическая идентичность (las identidades lingüísticas).

каталанский язык, испанский язык, языковая политика, региональные языки, сепаратизм, Каталония.

Одной из наиболее актуальных проблем общественно-политической жизни современной Европы является сецессионистский процесс в Каталонии. Языковой вопрос всегда играл важную роль в идеологии каталонских сепаратистов. Необходимость сохранения каталанского языка перед «натиском» испанского традиционно приводилась ими в качестве одного из ключевых аргументов в пользу отделения региона от Испании. Данная риторика прослеживается на протяжении всего XX века и отмечается в выступлениях и статьях современных политиков и общественных деятелей, выступающих за сецессию. В предлагаемой работе анализируются публицистические статьи, интервью и тексты выступлений представителей каталонской общественности (политиков, журналистов, деятелей науки и искусства), являющихся сторонниками создания независимого «Каталонского государства». Рассматриваются высказывания, посвящённые испано-каталанскому языковому контакту в настоящий момент, и предложения по реализации государственной языковой политики в случае развития сецессионистского сценария в Каталонии. По последнему вопросу выделяются две основные точки зрения: предложение исключить испанский язык из всех сфер общественной жизни (например, писатель и филолог П. Видал (P. Vidal)) и идея о необходимости сохранения официального статуса испанского языка (например, политик О. Жункерас (O. Junqueras)). Изучение заявленной тематики имеет значение для прогнозирования возможных изменений социолингвистической ситуации в автономном сообществе и для оценки перспектив развития каталанского языка в сравнении с другими региональными языками Западной Европы в XXI веке.

Ключевые аспекты современной языковой политики федеральных властей Канады в отношении официальных языков

Языковая политика Канады, официальные языки в Канаде, миноритарные языковые сообщества в Канаде, иммиграционная политика.

Языковая политика Канады как страны с федеративным государственным устройством включает федеральный и провинциальный уровни. В данном докладе будут рассмотрены ключевые аспекты языковой политики, реализуемой федеральными властями отношении официальных языков в рамках официальной программы на 2013-2018 гг. «Планирование развития канадского двуязычия»: пропаганда изучения второго официального языка, обеспечение доступа к образованию на всех ступенях на родном официальном языке в провинциях, где этот язык не является языком большинства, совершенствование языковых навыков и обучение на родном официальном языке меньшинства работников сферы здравоохранения и судебной системы, регулирование распределения англофонов и франкофонов по территории страны за счет иммиграционных потоков, обеспечение доступа к более широкому спектру услуг на двух официальных языках, в том числе услуг, относящихся к компетенции местных властей, в провинциях, где англофонные/франкофонные сообщества имеют миноритарный статус, экономическое развитие миноритарных языковых сообществ.

аудитория; участие; последовательность взаимодействия; мультимодальная коммуникация; конверсационный анализ

Как известно на действия аудитории в публичных речевых событиях накладываются формальные и неформальные ограничения (как и когда она может проявить себя в данном событии). Возможность «высказаться» появляется у аудитории нечасто и не всегда от нее зависит. Вероятно это подталкивает к тому, чтобы считать действия аудитории никак не влияющими на происходящее в центре речевого события (однако ср. [Atkinson 1984; Duranti 2003]).
Цель доклада состоит в том, чтобы показать, что аудитория может быть рассмотрена в качестве отдельной стороны-участника. С помощью конверсационного анализа видеозаписи ток-шоу «Гордон Кихот» (Вып. 3, 19.09.2008) демонстрируется, что аплодисменты и смех зрителей оказываются коммуникативными действиями, имеющими такое же значение, что и действия основных участников (ведущего и приглашенных гостей).
В первой части аплодисменты аудитории анализируются в ближайшем контексте. Обнаруживается, что в ряде случаев риторические приемы и жесты основных участников направлены на то, чтобы вызвать реакцию зрителей, указать в какой момент она будет уместной. Также учет аплодисментов проявляется в явных обращениях к зрителям (с призывом прекратить аплодисменты), в «сбоях» в речи говорящего (обрывах реплик, повторах, паузах), в его жестах и взглядах в момент аплодисментов.
Во второй части демонстрируется каким образом вмешательство аудитории в обмен репликами между основными действующими лицами влияет на ход взаимодействия, предоставляя возможности одним (уйти от ответа, сменить адресата) и ограничивая других (не позволяет добиться ответа на вопрос или взять слово).

Atkinson J. M. Our Master's Voices: The Language and Body Language of Politics. London, Methuen; Psychology Press, 1984.
Duranti A. The Voice of The Audience in Contemporary American Political Discourse / Georgetown University Round Table on Language and Linguistics. Linguistics, Languages and the Real World: Discourse and Beyond. Washington: Georgetown University Press, 2003. Pp. 114-136.

Практики создания внутригрупповой идентичности (на материале рабочего взаимодействия)

Присоединившись к коллективу, не сразу начинаешь ощущать себя его полноценной частью. Пройдет время и новичок освоит локальные правила общения: узнает местные байки, выучит жаргонные слова, получит негласное право обращаться к другим так, как положено только членам данного сообщества. В докладе будут рассмотрены речевые практики создания внутригрупповой идентичности двух рабочих коллективов.
Изучаемые группы – это административный персонал языковых курсов и отдел инженеров гидрографической компании. Материал – аудиозаписи, сделанные в этих коллективах, за которыми также осуществлялось длительное наблюдение. В основе исследования – принципы лингвистической антропологии (Hymes 1974) и подход к изучению «сообществ практик» (community of practice) [Wenger 1998]. В центре внимания – отрывки записей спонтанного речевого взаимодействия, в процессе которого, наряду с решением рабочих вопросов, создаются отношения и идентичности.
К практикам поддержания внутригрупповой идентичности в первом, мужском, коллективе относятся следующие: подтрунивание, организованное по местным правилам; предложение помощи коллеге; словотворчество и употребление ненормативных единиц; отсылка к байкам, известным лишь членам группы. Во втором, женском, коллективе это, прежде всего, ласковые обращения как маркеры внутригрупповой идентичности.
Внутригрупповая идентичность создается и поддерживается в процессе взаимодействия, которое осуществляется в соответствии с местными порядками.
Hymes, D. H. Foundations in sociolinguistics: An ethnographic approach. Philadephia: University of Pennsylvania Press. 1974. 260 p.
Wenger, E. Communities of Practice: Learning, Meaning, and Identity. Cambridge: Cambridge University Press. 1998. 336 p.

Cultural identity and personal preferences in child-naming practices in present day Scotland

Proper names, composition of the Scottish onomasticon, naming practices, naming pool, diversification of onomasticon

According to the findings of a survey on naming practices and traditions, the three major socio-cultural factors affecting one’s choice of a baby name in modern Scotland are family traditions, ethnic / cultural identity and parents’ personal preferences. The survey results appear to be indicative of two competing socio-cultural trends: the reverence to the cultural traditions vs. the urge for authentic self-expression, duly reflected in the Scottish onomasticon and naming practices. 
 The aim of this paper is to regard the Scottish onomasticon synchronically from a view point of those involved in child-naming practices. The data for analysis and interpretation were obtained from National Records of Scotland, a department of the Scottish Government responsible for civil registration, family history and the national archives and historical records. The lists of baby names that are most popular in Scotland, published by National Records of Scotland annually, allow us to analyse personal preferences that many Scots nowadays believe to be as relevant in naming practices as their naming traditions. 
 The analysis of the data for 2017 has confirmed our research hypotheses of the ongoing changes in the naming practices and the diversification of the Scottish onomasticon. In practical terms, more and more parents are likely to give their child a name which is different or even unique. This does not imply the abandonment of naming traditions, though; since middle names can be chosen from the family naming pool to carry on the tradition. 
Babies’ First Names 2017. National Records of Scotland. 19 December 2017. URL: www.nrscotland.gov.uk/statistics-and-data/statistics/statistics-by-theme/vital-events/names/babies-first-names/babies-first-names-2017 (accessed: 10 January 2018).

Переключение языковых кодов в процессе общения в социальных сетях

Переключение языковых кодов, социальные сети, мессенджер WhatsApp, полилингвизм, координативный билингвизм, коммуникация

Так как в настоящее время виртуальный формат общения (с преобладанием письменной формы коммуникации) порой замещает общение реальное, то становится возможным рассматривать зафиксированные в Интернет-коммуникации явления как специфическое отражение лингвистической реальности. В цели нашего исследования входило выявление особенностей переключения языковых кодов в процессе виртуальной коммуникации и определение функций переключения (референциальная, экспрессивная, фатическая, директивная и пр.); в качестве материала исследования были избраны более 100 речевых ситуаций, наглядно демонстрирующих переключение языковых кодов в однородной среде. Поскольку группы в мессенджерах типа WhatsApp создаются в основном в целях распространения информации среди коммуникантов с одинаковым социальным и образовательным статусом (в нашем случае – педагоги с высшим образованием, количество участников в 3 избранных нами группах – более 20), мы поставили задачу рассмотреть, какие функции выполняет переключение языковых кодов в процессе коммуникации носителей элитарного или приближенного к элитарному типу речевой культуры в том случае, когда оперативный характер коммуникации предполагает отсутствие рефлексии над содержанием и формой сообщения. Большинство данных коммуникантов могут быть охарактеризованы как би- и полилингвы; преобладающим типом полиязычия в данном случае является координативный билингвизм (русско-казахский/казахско-русский). При этом в целом ряде ситуаций общения отмечается переключение кода с использованием третьего (как правило, английского), а порой – и четвертого языка. Нами было выявлено преобладание референциальной функции переключения языковых кодов в процессе общения посредством мессенджера WhatsApp; экспрессивная, фатическая, директивная функции характеризуются меньшей степенью проявления.

Медиатекст, культура, лингвокультурология медиатекста, коммуникация, медийный дискурс, молодежный сленг.

Специфика современного российского социума такова, что одним из значимых факторов развития языковой личности являются медиатексты. Молодежь во все времена была чутким камертоном, немедленно реагировавшим на актуальные процессы в языке и коммуникации, а нередко сама инициировала их. С 2015 в Московском государственном институте культуры проводится исследование влияния медиатекстов ( в первую очередь, текстов сети Интернет) на молодежный сленг и особенности его функционирования в студенческой среде. Важнейшая задача исследования- выявить и описать особенности функционирования молодежного сленга в студенческой среде вуза культуры и искусства, проанализировав роль интернета в развитии и специфике функционирования молодежного жаргона. Задачи исследования определили выбор информантов. В качестве экспериментальной выступала группа студентов- журналистов, в качестве контрольной - студенты, обучающиеся по специальности "Социокультурная деятельность" Всего исследованием было охвачено более пятисот информантов. В качестве методов исследования использованы включенное и невключенное наблюдение, 
интервьюрование ( с записью на диктофон),анализ самостоятельных творческих работ студентов (эссе, статей, практической части дипломного проекта),анкетирование.
 Проведенная работа позволяет сделать следующие выводы:
-речевое поведение студенческой молодёжи 
является индикатором социокультурных процессов,происходящих в обществе;
 -медиатексты, в частности, тексты сети Интернет становится сегодня существенным источником развития сленговое лексики студенческой молодёжи вузов культуры и искусства;
- сленг студентов вузов культуры и искусства выполняет следующие основные функции: коммуникативную,идентификационную, творческую и функцию экономии времени;
-зафиксированы наиболее распространённые сленговые слова и выражения студентов специальности " Журналистика " и " Социокультурная деятельность"
- выявлено, что употребление сленга более характерно для студентов- журналистов. 
-

Номинации беженцев в политическом дискурсе. На материале предвыборных выступлений федерального канцлера ФРГ Ангелы Меркель и президента США Дональда Трампа

Политический дискурс, лексическая и синтаксическая номинация, сопоставительный анализ, беженцы, принимающее общество, социальный контекст.

Одной из актуальных социальных тем последних лет, которые находят свое отражение в политическом дискурсе, являются беженцы, численность которых увеличивается из года в год. Неоднозначное отношение в принимающем обществе к представителям этой социальной группы проявляется в создании «номинативного портрета» беженцев. Объектом нашего исследования являются номинации беженцев в печатных текстах и электронных версиях предвыборных текстов выступлений президента США Дональда Трампа и федерального канцлера ФРГ Ангелы Меркель. Предвыборные выступления — это программа действий будущего главы государства, благодаря им кандидат привлекает своих избирателей. Выбор языковых средств, включая номинативные единицы, является способом создания необходимого автору высказывания образа события и его участников, выбора стратегии, усиливающей речевое воздействие на слушателя. Сопоставительный анализ предвыборных выступлений позволил выявить языковые способы выражения обозначения беженцев:лексическая и синтаксическая номинация; эмоционально окрашенные единицы номинации; метафоричность. 
 Для предвыборной риторики Дональда Трампа в отношении беженцев характерны агрессивный тон, употребление наименований, дискриминирующих по национальной, расовой, религиозной принадлежности, экспрессивность речи. Ангела Меркель, соблюдая в выборе номинаций правила политической корректности, представляет избирателям стратегию иммиграционной политики по отношению к беженцам, которая становится все более жесткой. Сопоставление языковых номинаций беженцев в предвыборных выступлениях кандидатов позволяет выявить специфику по отношению к беженцам в политическом дискурсе ФРГ и США.

Мы ставим перед собой цель рассмотреть рукописный словарь как возможный источник материала для составления речевого портрета его автора в условиях, когда прочие документы того же автора недоступны. В результате анализа словаря Ф.М. Щепетова, содержащего более 8000 единиц, с позиций теории перевода были сделаны выводы об источниках материала и ходе работы над словарем, а также выявлены характеристики, отражающие владение автором определенными пластами русскоязычной и англоязычной лексики в соответсnвии с его происхождением, образованием и, прежде всего, опытом профессиональной деятельности, было рассмотрено использование определенных грамматических конструкций в комментариях и при перифразе. Данная информация может быть извлечена из словаря потому, что он составлен не ученым-лексикографом, который четко проводит границу между профессиональной и общеязыковой лексикой, а человеком, который в силу своей профессиональной деятельности столкнулся с межкультурной коммуникацией и попытался создать необходимый ему словарь на основании доступных ресурсов, в том числе профессиональной устной коммуникации. Щепетов включает в словарь лексику, отражающую его личный опыт мореплавания – различные виды грузов (работа в торговом флоте), виды льдов (работа на Севере), – а также слова из других сфер, включенных в его жизненный опыт. Поэтому анализ лексики словаря с позиций социолингвистики представляется нам возможным и весьма интересным. В то же время, информации о синтаксическом уровне языка недостаточно, а фонетический уровень вовсе не отражен. Следовательно, словарь не может являться материалом для составления полноценного речевого портрета его автора, однако на основании анализа лексического состава мы все же можем получить ряд «штрихов» речевого портрета.

коренные народы, этнос, карельский язык, сельские территории, молодежь, человеческий капитал, учреждения культуры, национальная культура

В последние годы в Республике Карелия уделяется особое внимание сохранению и развитие карелов как одного из самобытных этносов мирового сообщества. Карелы, как коренной малочисленный народ являются носителями уникальной культуры, языка и системы хозяйствования. В наибольшей степени национальные особенности карельского этноса сохранены на сельских территориях. Сельские территории являются депрессивными территориями, испытывают ряд серьезных проблем, что ведет к увеличению миграционного оттока населения, особенно молодежи. Хотя именно молодежь, как основной носитель человеческого потенциала, является важным ресурсом для развития и сохранения этнокультуры. В основных институтах формирования человеческого капитала: образования, культуры ведется серьезная работа по сохранению и языковой и культурной самобытности карел. В настоящее время структурно система этнокультурного образования в Республике Карелия представлена всеми уровнями и видами образования. Активная работа по сохранению национального языка и культуры ведется и в учреждениях культуры. Активно идет процесс создания этнокультурных центров. В первую очередь деятельность этнокультурных центров будет способствовать развитию инфраструктуры и увеличению интереса туристов к нашим краям. Наибольшее количество этнокультурных центров и общественных организаций работает в национальных районах. Посредством участия в проектах, организации языковых курсов, мастер-классов по национальным ремеслам, различных событийных мероприятий проводится серьезная работа по сохранению самобытной культуры и национального языка. Таким образом, учреждения образования и культуры выполняют важную государственную функцию по сохранению, изучению, накоплению культурного наследия, способствуют сохранению человеческого капитала.

Санскритский эпос, "Махабхарата", теория Пэрри-Лорда, сравнительное эпосоведение

В конце XIX - начале XX века обсуждение проблем «Махабхараты» (Мбх) свелось к дискуссии между «аналитиками» и «синтетиками» (или «унитариями»). Одни пытались выделить в Мбх древнейшее «ядро» и последующие разновременные «слои» текста. Другие утверждали, что огромная поэма представляет собой литературный свод древних сказаний, или сочинение поэта-книжника. Каждая из двух школ основывала свои построения на реальных особенностях текста. Для «аналитиков» отправной точкой было наличие в содержании Мбх отражений разных эпох. «Синтетики» исходили из единства языка и стиля Мбх, слитности в ней «эпики» и «дидактики». Противоречие между школами не могло быть разрешено в рамках привычной для европейских филологов критики книжных текстов. Возможность консенсуса открылась в 1960-70-х гг., когда к изучению Мбх была применена теория устного эпоса М. Пэрри и А. Лорда. Все специалисты в то время были согласны в том, что в Мбх налицо элементы устно-поэтического стиля, и что ее следует признать книжным эпосом устного происхождения. Но большинством европейских индологов теория Пэрри-Лорда была воспринята поверхностно. Методы книжной критики текста, усвоенные в университетах, постепенно восстанавливали позиции. В конце XX века в исследованиях Мбх снова расцвел «аналитизм», а в XXI веке последовала реакция: возродился «синтетизм/унитаризм». Исследования Мбх вновь оказались в тупике бесплодного противостояния. Выход состоит он в том, чтобы ввести в дискуссию о Мбх сведения об «устно-формульной» теории в ее истинном современном состоянии, и конкретизировать смысл понятия «книжный эпос устного происхождения». Возможны разные варианты перехода от устной традиции к книжному эпосу. Нам необходимо определить, к какому именно виду творчества относится труд создателей дошедшего до нас письменного текста Мбх.

Две традиции, два приема исследования типических сцен: Гомер и русские былины

В докладе рассматриваетя вопрос новых методов исследования так называемых «типических сцен» с одной стороны в Илиаде Гомера и в русских былинах – с другой. В последние время в методике изучения текста Илиады наблюдается влияние когнитивной теории - распространенной благодаря работам Э. Минхин - краткая характеристика которой даётся в первой части доклада. На фоне этой теории рассматриваются главные вопросы структуры типических мест особого типа – ритуальных сцен в Илиаде, характеризующихся, на первый взгляд, высокой степенью стабильности, основанной на четырех главных чертах, выделенных американской исследовательницей М. Киттс. Во второй части представляется метод исследования тиических мест, приведенный А. Н. Сабыниным. Ученый анализирует т.н. «дискретно-ритмические конструкции» - вертикальные языковые конструкции, члены которых связываются между собой парадигматическими отношениями. Метод Сабыниа позволяет увидеть признаки устойчивости типических мест с новой точки зрения. Наконец дается очерк соотношения рассматриваемых приемов исследования, сопоствление которых может открыть – и на самом деле открывает – новые перспективы изучения основных кроме формул структурных единиц устной эпической песни – типических сцен.

«Кровь-на-снегу», «волшебная родинка» и «любовный напиток»: о прагматике «детали» в структуре средневекового нарратива

Легенда о Тристане и Изольде, кельтские источники, предикация детали, кровь-на-снегу, фольклоризация текста, диалог с адресатом

Среди бродячих мотивных комплексов, распространившихся в Европе в период развитого Средневековья, одним из наиболее известных является повесть о «Тристане и Изольде». Оформившаяся в сюжет с помощью жестких десигнаторов (Nomina propria, система родственных и социальных связей), обеспечивших ей узнаваемость не только во франкофонном ареале, но и за его пределами (Италия, Исландия, Норвегия, Германия, Белоруссия, Польша и др.), повесть на уровне мотивном имеет кельтское происхождение. В качестве источника сюжета принято называть др.ирл. сагу «Преследование Диармайда и Грайне» (Tóruigheacht Dhiarmada agus Ghráinne), дошедшую в поздней версии (21 рук., XVII – XIX вв.). Ряд мотивов присутствует в более ранних кельтских нарративах. Там же можно найти и систему предикаций, обеспечивающих и возникновение сюжета как такового: рядовой адюльтер превращается в подчинение Судьбе. Мы ограничиваемся реализацией темы зарождения преступной любви, которая в легенде о Тристане в плане выражения оформлена в виде мотива «любовного напитка» (который выпивают герои, охваченные жаждой). В ирландской саге «Изгнание сыновей Уснеха» данную функцию исполняет тема, называемая условно «кровь-на-снегу», имеющая параллели в Европейском традиционном нарративе. Но если в сюжете «Белоснежка» она имеет скорее адъективно-идентифицирующие функции, в ирландской саге она имеет предикативный характер (возлюбленным героини станет тот, у кого тело как снег, щеки как кровь, волосы как ворон). В «Преследовании» тема черных волос и красных щек героя также присутствует, однако носит характер не предикативный, но адъективно-орнаментальный (предположительна ориентация на фоновые знания и горизонт ожидания адресата). В фольклорной версии «Преследования» в качестве аналогичного предиката вводится мотив «волшебной родинки» (увидев которую, женщины не могли устоять против любви). Мотив «любовного напитка» - также предположительно кельтского происхождения и генетически восходит к сонному зелью из Преследования.

time-reckoning, comparative linguistics, Greek Epic, Oral Tradition, Vedic literature

In the archaic Greek Epic that shape within the oral culture, we can find a characteristic way in which the ancients perceive the surrounding reality and code it in their works. This is especially noticeable when we examine the expression of the time category, which can not be considered only as a linear or cyclical phenomenon, but is closely related to the concept of space, and this connection is already at the level of a more general concept. This concept can be seen primarily in the residual solar myth, where the sun naturally takes an active part in the creation of time, for example in the epic narrative it is typical to countdown of days by sunrises; furthermore the sun appearing in a certain position in the sky determines the activity and work of mortal people. The aim of the speech is to show that archaic societies in the Indo-European language group have combined these two categories, creating a coherent system that, woven into the construction of the work, affect its narrative. This will be demonstrated on the material of the oldest Indo-European language monuments, which are The Rigvedic Hymns and Homer's epics, where the key phrases will be analyzed, such as the Greek phrase βουλυτόνδε, meaning the time and place of detaching oxen and the Vedic formula urviyā vi bhāti to describe the ,,wide spread” sunshine, linguistically identical with the Greek deity, Euryfaessa.

поэтика русской прозы, русская литература, шекспир, достоевский, бахтин

Сравнение метафизических позиций Шекспира и Достоевского позволит нам прояснить различия понимания ими вины и греха, а также различие драмы и романа как художественных форм. Гамлет узнает от призрака о преступлении, но не верит ему. Первое, что Гамлет спрашивает, обращаясь к призраку отца: кто ты, посланник ада или рая? Гамлет допускает, что весть об убийстве — дьявольский морок, мираж, которым его хотят ввести в заблуждение. Гамлет ищет доказательства, а пока их нет, он, — принимает, в сущности, единственно возможное решение: притворяется сумасшедшим. Маска легкого помешательства — это пауза, которую берет Гамлет в поисках ответа. Цель Гамлета — свершить суд, осуществить справедливость, опираясь на собственный разум. Но его разум не находит опоры и обречен блуждать среди обстоятельств, что сродни театральному действу. Судьба Гамлета — судьба человека, возложившего на себя право судить и принимающего ответственность за вынесенный приговор. Совершенно таков и Клавдий. Он не может обратиться к Богу, потому что не видит оснований для собственного прощения. Клавдий осудил себя, и неважно при этом, себя он судит или другого. Гамлет и Клавдий — как бы один и тот же персонаж, взятый с различных, даже противоположных, сторон или точек зрения. Гамлет ищет суда над другим, Клавдий совершил суд над собой. В «Братьях Карамазовых» Митя спрашивает Алешу, знает ли он, что значит лететь пятами вверх и славить Господа. И Алеша твердо отвечает: знаю. Персонажи Достоевского стоят на позиции, которая просто незнакома персонажам Шекспира. Митя совершенно ясно понимает, какой позор совершает, но не теряет Бога от этого. Его глаза «повернуты внутрь», и это делает его открытым и добру и злу. Есть совершенно определенная граница, которая лежит между смыслом сюжетов, трагедией характеров, всей художественной тканью произведений Шекспира и Достоевского — это отношение к греху.

Речевые эпизоды в героическом и христианском эпосе англосаксов (на материале «Беовульфа» и поэм Кэдмона)

героический эпос, христианский эпос, древнеанглийская поэзия, речевые эпизоды

В докладе представлен сравнительный анализ речевых эпизодов из поэмы «Беовульф» и текстов древнеанглийского христианского эпоса (поэм «Исход», «Даниил», «Христос и сатана», «Бытие»). Природа героического эпоса определяет ритуальный характер речевых эпизодов, их связь с церемониальной традицией. Прагматическая двуадресатность (направленность одновременно на слушателя эпоса и героя-адресата) речевых эпизодов в героическом эпосе [Бармина, с. 8] в эпосе религиозном реализуется в несколько ином, более широком плане. Речи в христианском эпосе адресуются не только непосредственным участникам событий (персонажам) и слушателям эпоса, но и высшим силам: Богу (Песнь трех отроков и Песнь Азарии в поэмах «Даниил» и «Азария», песнопения ангелов в поэме «Христос и сатана») и силам природы (речь Моисея в поэме «Исход»). Формульные структуры, используемые в героическом и христианском эпосе для введения прямой речи, значительно различаются, как и лексические обозначения самих речей. При этом ряд речевых эпизодов остаются связаны с традицией перебранок как в героическом [Матюшина], так и в христианском эпосе.
Бармина Е. Г. Прагматическая характеристика речевых эпизодов в древнеанглийской эпической поэме «Беовульф». Автореферат дисс. … канд. филол. наук. СПб., 2004. 18 с.
Матюшина И. Г. Перебранка в древнегерманской словесности. М.: РГГУ, 2011. 304 с.

древнеисландская поэтическая традиция, «Старшая Эдда», устная традиция, эпическое сказительство, поэтический язык, поэтическая речь, тематический инвентарь, формульность, учебник поэтического языка

Неоднократно отмечалось, что древнеисландская «Старшая Эдда», несомненно восходящая к устному бытованию, почти не содержит черт, свойственных устной традиции. Это относится, прежде всего, к формульной технике, сводящейся к использованию повторяющихся сочетаний типа einu sinni ‘однажды’ или довольно продуктивной модели X ek heiti / Y hét minn faðir ‘X зовусь я / Y звался отец мой’. С другой стороны, на связь «Эдды» с устной традицией указывает тематический инвентарь, на котором очевидно основывается весь комплекс песней «Королевского кодекса», и который включает (а) контекстообразующие темы, покрывающие целый эпический цикл («Прорицание Вёльвы» и «Пророчество Грипира» в мифологической и героической части соответственно), (б) темы-эпизоды, вписывающиеся в эпический контекст, демонстрируя способ эпического расширения, ср.: (1) родословная ётунов – две строфы в «Прорицание Вёльвы» против восьми в «Речах Вафтруднира») или (2) «перебранка» – (а) целая мифологическая песнь («Перебранка Локи») и (б) тема-вкрапление в героическом цикле («Песнь о Хельги, сыне Хьорварда», «Первая песнь о Хельги, убийце Хундингa») и т.п. Темы, относящиеся к сфере поэтического языка устной эпической традиции реализуются с помощью формульной техники (поэтическая речь). Есть все основания полагать, что песни “Королевского кодекса” (потенциально – тексты устного исполнения) представляют собой “запись для памяти”, своего рода «учебник поэтического языка», который мог использоваться эпическим сказителем в качестве модели для создания эпических текстов, в том числе, пространных (например, поэтического переложения «Саги о Вёльсунгах»), что, в свою очередь, предполагает использование формульной техники, входящей в компетенцию сказителя. На существование в древнеисландской поэтической традиции жанра «учебников» указывает «Младшая Эдда», современная «Королевскому кодексу» (XIII в.), по общему мнению, представляющая собой «учебник для скальдов».

В связи с фарерскими балладами о Нибелунгах нерешенной остается проблема общей композиции цикла. Первая часть цикла обнаруживает существенное сходство с исландской версией истории, известной по «Старшей Эдде», «Младшей Эдде», «Саге о Вёльсунгах», «Саге о Тидрике Бернском», вторая же явно имеет много общего с версией немецкой, представленной, прежде всего «Песней о Нибелунгах». При этом граница между двумя традициями проходит не между двумя песнями цикла, а внутри одной из них, а именно внутри «Песни о Бринхильде». Этот факт является аргументом против Теории Андреаса Хойслера, согласно которой история о Нибелунгах первоначально представляла собой два разных литературных памятника. Теоретически мыслимыми представляются две интерпретации такого положения дел. Либо имеет место сознательное комбинирование двух литературных источников, то есть своего рода литературный эксперимент; либо ситуация с фарерским циклом баллад представляет собой органичное развитие устной традиции. Верно второе. В этом случае Фарерские острова оказываются уникальным местом, в котором сохранились существенные признаки устной литературы, в то время как во всем мире происходило все более и более широкое распространение книжной словесности.

Системная организация лексики в среднеанглийской аллитерационной поэзии как один из инструментов распространения нарратива.

Аллитерационная поэзия; традиционный текст; стереотипные структуры; проблемы структурного описания; формульный стиль; Аллитерационное возрождение;

В работе делается попытка представить формульный стиль, основной набор черт которого так или иначе является общим для всех поэм круга "Аллитерационного возрождения" как результат проекции такого средства организации текста как каталог на ритмический рисунок аллитерационной строки. Каждый из элементов каталога рассматривается как потенциальная тема, что открывает возможность для дальнейшего развертывания нарратива на большее, потенциально неограниченное количество строк. Ограничения, накладываемые размером сводят количество возможных для реализации в рамках строки синтаксических конструкций к минимуму, в результате чего происходит их обособление и закрепление в границах литературной традиции. В дальнейшем подобная техника обретает самостоятельность, теряя связь с исходной типовой сценой и позволяя описывать новые. Следует отметить, что сходное ритмо-синтаксическое построение обнаруживает и внутренняя структура батальных сцен среднеанглийских исторических эпопей, восходящих к раннесреднеанглийским рыцарским романам, но в этом случае ключевым для построения строки является предикат.

древнеисландский эпос, свадебный обряд, встреча невесты, солома, восточные славяне

«Песнь о Трюме» («Þrymskviða») – одна из т.н. «песней о богах», входящий в состав «Старшей Эдды», и представляющая собой отдельный сюжет вне каких-либо циклов. Она посвящена одному из эпизодов войны богов и великанов: Тор, чтобы вернуть похищенный великаном Трюмом молот, переодевается в женскую одежду и едет в Ётунхейм под видом Фрейи, на которой Трюм хочет жениться. Получив молот, Тор убивает всех на свадебном пиру.
В песни достоверно, хотя и в шуточном тоне, изображаются скандинавские свадебные обряды (например, обряд одевания невесты). Возможно, обрядовой является фраза: Standið upp, jo̧tnar, / ok stráið bekki! («Скорей застилайте, / ётуны, скамьи!», пер. А. Корсуна), которую произносит по приезде «невесты». Использованный здесь глагол strá обычно имеет узкое значение ‘выстилать соломой’ (от strá ‘солома’).
В «Старшей Эдде» солома упоминается в «Перебранке Локи»: во время пира Локи укоряет одного из присутствующих тем, что тот прячется в соломе во время сражения, что, с одной стороны, является обвинением в трусости, а с другой – обыгрыванием имени Биггвир (bygg– ‘ячмень’). Такое употребление наводит на мысль о значимости упоминания соломы и в «Песни о Трюме».
В описаниях скандинавских свадебных традиций солома не упоминается, однако иная картина обнаруживается при обращении к обычаям других народов. При описании свадеб у восточных и южных славян неоднократно идёт речь о выстилании соломой постели новобрачных или пола в доме жениха. У немцев Сибири солома может играть разные роли: ею посыпают дорогу при провожании неудачливых сватов, но на свадьбе в рассыпанную солому кидают монетки для молодых.

Роль аллюзии в формировании текстовой категории "когезия" (на материале романов неродственных лингвокультур "Волхв" Д. Фаулза и "Пушкинский дом" А. Г. Битова)

аллюзия, ассоциативная когезия, образная когезия, ономастическая аллюзия, интертекст

В данном докладе анализируется понятие аллюзии как одной из фигур интертекста в аспекте ее связи с категорией текста "ассоциативная когезия" (И. Р. Гальперин). Рассмотрены различные классификации обоих понятий. Раскрыты функции аллюзии на примере двух художественных текстов разных лингвокультур (английская и русская). Большое количество интертекстуальных образов пронизывает роман А. Г. Битова "Пушкинский дом", являясь при этом дистантной и ассоциативной когезией. Например, образы трех богинь - Мойр, прядущих нить человеческой судьбы: "Эту осень Лева переживал особенно остро. Слишком мерно струилась та самая божественная нить, слишком долго ничего не происходило, чтобы все это "ничего" не скопилось и не означало хоть "что-нибудь". Лева ощущал над собою некое неявное сгущение, какой-то замысел сил..." Ассоциатиная когезия переросла в образную, представленную в форме развернутой метафоры. Обозначаемое данного метафорического использования аллюзивного элемента - это жизнь главного героя. Аллюзивная часть связана с античной мифологией и также является простой многозначной аллюзией. Задача этого приема не только показать, что судьба влияет на жизнь человека, но и попытаться переложить всю ответственность на замысел богинь. Данный пример реализует характерологическую функцию. Ассоциативная когезия, выраженная интертекстуальным приемом аллюзии помогает связывать отдельные фрагменты текста, обогащая его смысл и создавая многоуровневость интерпретации. Читатель, получая сигналы интертекста, принимает участие в развертывании смыслов, сопоставляет информацию, полученную в тексте, со своими фоновыми знаниями и тем самым сцепляет высказывание в единое целое. Аллюзия функционирует как связующий элемент, усиливает общую когерентность текста и тем самым участвует в образовании текста.

Язык восточных вепсов в контексте новых исследований (Лингвистический атлас вепсского языка, Открытый корпус вепсского и карельского языков)

вепсский язык, лингвистическая география, этимология, корпусная лингвистика

В вепсском языке принято выделять три диалекта: северновепсский, южновепсскиий и средневепсский. В последнем определяют две группы говоров: западные - на территории Приоятья и восточные - на территории Бабаевского и Вытегорского районов Вологодской области. Причем территория бытования восточных средневепсских говоров не едина. В то время как говоры северной части Онежско-Белозерского водораздела (в частности, шимозерские) демонстрируют близкое родство с северновепсскими говорами, белозерские говоры, бытующие в южной части Онежско-Белозерского водораздела, тяготеют по некоторым параметрам к говорам южного диалекта. Восточновепсские белозерские говоры в их нынешнем состоянии находятся на самой восточной окраине вепсского языкового ареала. Материалы ЛАВЯ подтвердили значительную специфику белозерских и ареально примыкающих к ним южновепсских говоров на фоне центральных и прионежских. Она проявляется в консервации архаических признаков, наличии раритетных (напр., kü ‘змея’, sai ‘свадьба’, mod ‘лицо’, hul ‘горячий’, tomu ‘пыль’ и т.д.) и этимологически затемненных лексем (koržota ‘хоронить’), что может свидетельствовать о следах субстрата, конкретные истоки которого предстоит установить в ходе последующих исследований.

Диалектные источники грамматики людиковского глагола (полевые записи, архивные источники, ВепКар)

Уралистика, карельский язык, людиковское наречие, людиковский глагол, лично-числовые формы.

Объектом исследования на протяжении последних лет является людиковское наречие карельского языка: в настоящий момент исследую наиболее сложный раздел людиковской грамматики – глагол. Диалектными источниками для исследования названного раздела грамматики являются, в первую очередь, архивные источники, образцы. В ФА ИЯЛИ КарНЦ РАН имеется накопленный аудио- и видеоматериал, собранный начиная с конца 1940-х гг. 1940-х гг.: это собранные В. Я. Евсеевым у северных людиков в Спасской Губе Кондопожского района (1948—1960 гг.) , записанные в 1960-е гг. М. Ф. Пахомовой, У. С. Конкка, А. С. Степановой у северных людиков в с. Тивдия и в с. Михайловское фольклорные материалы . Значимое место занимают зафиксированные А.П. Баранцевым в период с 1963 по 1973 гг. образцы речи. Важным диалектным источником может служить также и полевой материал, собранный исследователем лично. Как правило, диалог с информантом является основым источником для выявления грамматических форм, категорий в речи носителя языка. Достигается это при помощи вопросов, связанных с бытовой жизнью информанта. Исследование категории глагола в людиковском наречии доставляет исследователю много трудностей: как правило, информант в речи использует, главныем образом, формы 1 л.ед. ч., реже говорит о себе во 2 или 3 л., употребляя формы презенса и имперфекта, еще реже использует формы мн.ч. Сложнее всего обстоит дело с выявлением малоупотребительных в речи, форм плюсквамперфекта. Кроме этого, собирать языковой материал из года в год становится все труднее: количество носитетелей, свободно владеющих родным языком, стремительно сокращается. Людиковское наречие находится на грани полного исчезновения. В 2016 г. на базе вепсского корпуса был создан карельский корпус, включающий в себя деление на три подкорпуса в соответствия с тремя основными наречиями, получивший название «Открытый корпус вепсского и карельского языков» (ВепКар). В будущем данный корпус сможет также служить надежным диалектным источником.

Удмуртские фольклорно-языковые материалы в Фольклорном архиве Эстонского Литературного музея

Эстонский литературный музей; звуковой архив; удмуртские фольклорные записи

В результате многочисленных экспедиций к родственным финно-угорским народам в Фольклорном архиве Эстонского Литературного музея в Тарту были собраны обширные коллекции фольклорных и языковых записей уральских народов. В общей сложности там хранится 1 244 единиц хранения и 16 914 записей. Это составляет примерно 10 % всех записей, хранящихся в данном архиве. Удмуртские записи представлены 44 единицами хранения, состоящими из 730 записей. Одной из первых, кто начал собирать удмуртский фольклор в 1957-9 гг., была И. Травина, сотрудница Московской консерватории. В 1964 г. по заданию Фольклорной комиссии Союза композиторов РСФСР записи проводил Шандор Каллош, известный советский композитор венгерского происхождения. Чуть позже, в 1966-68 гг. в экспедициях участвовал известный венгерский фольклорист, музыковед и этнограф Ласло Викар. Но в отличие от своих советских коллег, он не мог посещать непосредственно территорию Удмуртской АССР, закрытую в то время для иностранцев. Поэтому Л. Викар исследовал территории соседних с Удмуртией регионов, где компактно проживало удмуртское население. Копии его записей, как и другие звуковые материалы, через Союз композиторов РСФСР были переданы для хранения в Эстонию. В дальнейшем в записях фольклора совместно с эстонскими коллегами участвовали сами удмуртские фольклористы и музыковеды: М. Хрущева (1982), М. Ходырева и Т. Владыкина (1987), Г. Глухова, И. Нуриева, Л. Долганова (2002). Из эстонских ученых следует назвать И. Рютель, Я. Сарв (1975, 1983, 1985), А. Петерсона (1977-78), А. Таммик (1983), П. Аристэ, О. Кыйва (1983), Я. Орас (1990), А. Линтропа (1992-93, 2002). Усилиями именно этих ученых была собрана уникальная коллекция языка и фольклора удмуртов, хранящаяся сейчас в одном из старейших финно-угорских архивов.

Типовые номинационные модели и способы образования лексики тематической группы «Мифологические персонажи» в коми-пермяцком языке

уралистика, коми-пермяцкий язык, мифологические персонажи, номинационные модели

В докладе представлен анализ лексики тематической группы «Мифологические персонажи» (МП) коми-пермяцкого (к.-п.) языка. Материал извлечен из полевых записей мифологических текстов, собранных в различных населенных пунктах Коми-Пермяцкого округа в 2016-2017 гг., словарей к.-п. языка и опубликованных источников. Всего проанализировано 106 наименований. 
 Под влиянием русской культуры начиная с конца XV века к.-п. мифологическая традиция претерпела значительную трансформацию. 
 Выделяются следующие группы наименований МП: состоящие из морфем к.-п. языка: куль (черт), вöрись (леший, букв. ‘тот, кто из леса’); содержащие заимствованные из русского языка корневые морфемы и к.-п. аффиксы: баняись (банник, букв. ‘тот, кто из бани’), ворожитчись (ворожей / ворожея, досл. ‘тот кто занимается ворожбой’); содержащие к.-п. корни и заимствованные из русского языка аффиксы: тöдiсьöвöй (знахарь / колдун, от глагола тöдны ‘знать’ + -öвöй – адаптированный вариант русск. суффикса -ов(ый), ичетики (от учöт ‘маленький’ + русск. суффикс -ик(и); заимствованные из русского языка целиком: лешак, суседко.
 Номинации МП можно разделить также на однословные (однокорневые: висьöв (леший, от глагола висьны ‘болеть’ + -öв, букв. ‘тот, от кого болит голова’), двухкорневые: кульпиян (куль ‘черт’ + пиян ‘детёныш’), трёхкорневые: ягиньбаб (лесная женщина, яг ‘молодой сосняк’ + инь ‘жена’ + баб) и двухсловные: медыджыт вöрас (леший, мед- приставка со значением ‘самый’ + ыджыт ‘большой’ + вöр ‘лес’ + суффикс ас). 
 Типовые номинационные модели МП: 
 1) место обитания (локус) > МП: ваись (водяной, букв. ‘тот, кто из воды’), вöрись (леший, букв. ‘тот, кто из леса’);
 2) внешний облик > МП: ичетики (духи воды, букв. ‘маленькие'), ыджыт (леший, букв. ‘большой’);
 3) действие (функция) > МП: тöдiсь (знахарь, от глагола тöдны ‘знать’), сорваись (водяной, от глагола сорвавны ‘мешать, шалить, озорничать’);
 4) время появления > МП: луншöрика / вуншöрика (полудница), ойшöрика (‘появляющаяся в полночь’).

О некоторых аспектах  фонетической субституции и адаптации  прибалтийско-финской фонемы [h]

Говоря о современном этапе русского и прибалтийско-финского (в ряде случаев – более широкого финно-угорского) языкового взаимодействия в сфере фонетики, следует отметить взаимную проницаемость фонетических систем как результат взаимодействия русских говоров с языками, имеющими длительные и постоянные контакты до настоящего времени, которое выражается в том, что одни и те же процессы происходят в русских говорах и в смежных языках, например, в вепсских диалектах (см.: Суханова, Муллонен, 1986, 38-45; Муллонен, 1974). Можно также наблюдать типологически сходные процессы в языках, не контактирующих ныне с севернорусскими говорами. Так, например, переход фонемы ['а] > [е] реализуется в одних и тех же условиях для русских говоров и мордовских диалектов: между мягкими согласными (РД, 1972, 97-98; Деваев, 1963, 276). Сходные фонетические явления можно наблюдать и в прибалтийско-финских языках, например в эстонских диалектах: r ~ l, st > t, d > j, d > v (Söderman, 1996, 150, 151), mt > nt (Tauli, 1956, 14), b ~ v, l ~ m ~ r, m ~ t , hl ~ l (Söderman, 1996, 151).
Под термином «фонетическая субституция» нами понимается характеристика процесса замены звуков одной фонетической системы звуками другой с точки зрения синхронного анализа. Но поскольку наш материал представляет собой явление диахроническое – большая часть данных финно-угорского происхождения трактуется нами как тот или иной вид субстрата, — то совершенно естественно говорить в исторической ретроспективе об адаптации фонетически исконных моделей после перехода на славянскую речь.Кроме того, мы исходим из того, что фонетическая дифференциация на прибалтийско-финской (финно-угорской) почве часто может отражаться в русских фонетических адаптационных типах. Мы оперируем понятием прибалтийско-финская (финно-угорская) фонема, имея в виду более ранний характер прибалтийско-финской (финно-угорской) фонетической системы как виртуального целого.

Коми-пермяцкие гапаксы в «Первоначальном учебнике русского языка для чердынских пермяков» 1906 года

сравнительно-историческое языкознание; сопоставительное языкознание; лексикология; гапаксы; уральские языки; пермские языки; коми-пермяцкий язык

Доклад посвящен разработке одной из проблем исторической лексикологии уральских языков — анализу коми-пермяцких гапаксов, представленных в тексте «Первоначального учебника русского языка для чердынских пермяков» 1906 г. К. М. Мошегова [Первоначальный учебник... 1906]. Учебник содержит более 1200 пермяцких лексем, отражает черты северного наречия пермяцкого языка и в целом является ценным памятником коми-пермяцкой письменности, прежде мало занимавшим исследователей.

 Объектом настоящего исследования является коми-пермяцкая лексика Учебника в синхронно-диахроническом аспекте: она сопоставляется с лексикой пермяцких текстов разного времени (начиная с рукописей 1780-ых гг. и заканчивая диалектной хрестоматией 2016 г. [Пономарева 2016]), рассматривается на коми (зырянском и пермяцком) диалектном фоне и в конечном счете этимологизируется. Предмет исследования составляют коми-пермяцкие гапаксы (слова, зафиксированные в Учебнике и не отмеченные иными пермяцкими источниками), их структура и семантика.

 Показано, что основную группу пермяцких гапаксов в Учебнике составляют композиты, образованные на исконной почве (например, мугöрись ‘земледелец’, поданоллöт'ис' ‘пастух’ [наша конъектура — *поданолйöтiсь], бичуль ‘клубника’, нюр-кай ‘цапля’ и мн. др.), однако нередки среди гапаксов и русские заимствования (например, лёкко́эз ‘легкие’, поклепка ‘похлебка’ и др.), и слова неясного происхождения.

 Благодарность 
 Исследование выполнено при финансовой поддержке РФФИ в рамках научного проекта № 18-012-00774а.

 Библиография 
 Первоначальный учебник русского языка для чердынских пермяков. Казань : Типолитография Императорского университета, 1906 (обл. 1907). 77 с.
Пономарева Л. Г. Речь северных коми-пермяков. Монография. М. : Языки Народов Мира, 2016. 514 с. + цв. илл. : 8 с.

венгерский язык, географические названия, военная литература 19 века, русскоязычные соответствия, адаптация

Неоднократные попытки создания правил практической передачи венгерских имен собственных на русский язык по ряду параметров не дают удовлетворительных результатов: для всех, кто владеет венгерским, очевидны их несовершенство и, в отдельных случаях, ошибочность. Используются также исторически сложившиеся русскоязычные соответствия имен, фамилий и географических названий, а в остальном авторы часто руководствуются своими соображениями, что осложняет проблему. По понятным причинам, всех интересует, прежде всего, современная ситуация в этой области. Однако не менее важно проследить развитие процесса, его историю, проанализировать, когда, как, и какие предпосылки сложились для формирования определенных традиций передачи венгерских имен собственных на русский язык. 
Причиной и началом активного употребления венгерских имен собственных в русскоязычном тексте, стали события революции 1848 года, начавшейся в Пеште, и дальнейшей войны за независимость Венгрии, входившей в состав Австро-Венгерской империи. Император Франц Иосиф вынужден был обратиться к Николаю I за военной помощью. В июне 1849 года царские войска вступили в Венгрию, а в августе командующий основными силами венгерской армии Артур Гёргей сложил оружие. Эти события в Российской Империи назвали Венгерской войной, что нашло отражение в военной литературе второй половины 19 века и в «Энциклопедическом словаре Брокгауза и Ефрона». 
Характерной чертой текстов об этой войне является наличие огромного количества географических названий Венгрии того времени. Представленные в докладе результаты анализа топонимов (свыше 250 единиц), употребляемых в подобных текстах, позволяют увидеть закономерности их восприятия авторами и передачи на русский язык, особенности их адаптации.

Элемент –kond в составе слова традиционно трактуется как словообразовательный суффикс с чрезвычайно высокой продуктивностью и синтаксической самостоятельностью. Классификация оснований объединения объектов в группы как, например, «объединение на основании общности выполняемой функции» (valijaskond ‘избиратели’), в любом случае будет грубой и будет осложняться большим количеством имен, объединяющих объекты по нескольким основаниям и большим количеством метонимических переходов. Общим для рассматриваемых классов имен будет то, что они представляют множества (в широком понимании) объектов или пространства. Множество предполагает включение однородных объектов и может представляться как дискретным, так и недискретным. Число объектов не фиксировано, но предполагается, что оно обозримо и может поддаваться количественной оценке (lai lugejaskond ‘широкая читательская публика’), и предполагает сочетаемость с предикатами, рассчитанными на множественность (koosnema 'состоять из', jagunema 'делиться на'). Класс пространств может быть метонимически связан с классом множеств (kihelkond ‘приход’). Пространство представляется как имеющее границы (так же, как и множество – имеющим пределы). Множества и пространства могут быть иерархически организованы: входить как часть в другое множество или пространство; представлять наборы и комплекты (soolkond 'кишечник'). Это свойство пространств и множеств объясняет продуктивность kond-образований в эстонской научной терминологии (asurkond 'популяция') и в возможности имен с –kond передавать примерное количество (viiskond ‘примерно пять’). Таким образом, описание –kond как маркера множества в эстонском языке включает так же анализ внутренней структуры представляемого множества и формальный структурный анализ употребления имени.

артикль; венгерский язык; уральская группа языков; категория определённости-неопределённости

Употребление артиклей венгерского языка является сложным даже для тех иностранцев, которые хорошо владеют венгерским языком, а учебники обычно не обращают особого внимания на этот вопрос. Как известно, в венгерском языке есть определённый и неопределённый артикли, но их употребление отличается от употребления артиклей других европейских языков, изучаемых студентами. В своём докладе я рассматриваю факторы, которые оказывают влияние на употребление артиклей. Так как эти факторы могут быть связаны с разными областями языка (синтаксис, семантика), или прагматическими аспектами коммуникации, при обучении языку необходимо предлагать примеры правильного употребления артиклей уже в начальный период, а в дальнейшем поэтапно вводить ситуации, где выбор артикля является смыслообразующим.

Военный роман Кауко Рёухкя "Магнит" как подведение итогов на определенном этапе жизни автора

Роман "Магнит" вышел в 1987 г., когда автору Кауко Рёухкя было 28 лет. На тот момент Рёухкя был уже известным музыкантом и писателем в Финляндии. В книге автор подвел итоги своим размышлениям об отечестве и искусстве.
Выпускник школы Мартти отправляется в г. Торнио для участия в операции по изгнанию войск немецкой армии с территории Финляндии в 1944 г. Мартти переживает кризис взросления, острота которого подчеркивается в условиях войны, описанной в романе натуралистично и местами пародийно.
В первых 4 главах из 13 читатель видит Мартти в его родном городе незадолго до отправки на фронт. Он бравирует перед друзьями своими литературными способностями и критически отзывается о родине (отечество - это богом забытое место, где не происходит ничего и где художнику невозможно реализоваться) и мечтает о южных странах.
Оказавшись в месте боевых действий, Мартти познает смерть и женщину. В главах с 5 по 12 происходит переосмысление национальных идеалов и отечественной реальности, оттеняемых иностранным колоритом: то "интернациональным гламуром мужчины в широкополой шляпе", то вязаными на чужой манер перчатками убитого им альпийского егеря, то похожими на гномов жителями шведского приграничного города. В этих сравнениях Финляндия проигрывает. Эффект усиливается описаниями дезертирства, плохой оснащенности финской армии и отсутствия в ней дисциплины.
9 глава представляет собой манифест героя и автора об отечестве ("Для него это проклятье, но для нас это дом") и искусстве ("У человека должны быть мечты"). В 10 главе происходит кульминация романа: придя к выводу о том, что "без прошлого не было бы настоящего" и что "эта страна не совсем то, чем мы хотели бы, чтобы она была, но это все-таки наша страна", Мартти просится на огневой фронт.
Роман необходимо рассматривать в контексте постмодернизма 80-х и творчества классиков финского военного романа Вяйнё Линна и Вейо Мери, а также читать параллельно с обширным интервью, данным Рёухкя в 1989 г. для антологии о творчестве рок-лириков.

Образ водного пути – один из популярных в финской поэзии ХХ в., начиная с Эйно Лейно (1878-1926, Leino), путешествовавшего в поисках водного маршрута калевальцев. Это и дорога по воде, и духовный путь лирического героя, движение вперед, по кругу и внутрь себя. У Ууно Кайласа (1901-1933, Kailas) морская дорога персонифицирована, это некая духовная сила, объединяющая людей («Мореплаватели» «Purjeehtijat»). Но цель пути – мираж, иллюзия. В поэме Пааво Хаавикко (1931, Haavikko) «Двадцать и один» («Kaksikymmentä ja yksi») цель весьма конкретная – похищение Сампо. Когда Сампо падает в море, финны, путешествующие по воде, теряют смысл своего пути. И цель также оказывается миражом. Но этот мираж – Сампо – был необходим, чтобы продолжался путь. В стихотворении Хели Лааксонен (1972, Laaksonen) «Åbo–Göteborg–Halifaks–New York» финские эмигранты по морю уезжают из Турку в Америку. Поэтесса спрашивает свою героиню, уплывшую на океанском лайнере: «Ну что, счастье свое нашла?» В ответе финской беглянки юмор уступает место разочарованию. Кари Аартома (1958, Aartoma) в стихотворении «Down by Tuonela» усаживает на корабль писателей. Для поэта важно сказать не о цели пути, а о тех, кто находится на корабле. Трех писателей Аартома не помещает на корабль: Эйно Лейно, Алексиса Киви и Сервантеса. Все остальные, на его взгляд, поехали искать счастье в Америку, но эта дорога оказывается дорогой в Туонелу, в загробный мир, в небытие. У Ристо Ахти (1943, Ahti) в стихотворении «Происходящее» («Tapahtuminen») образ водного пути сливается с образом птичьего полета: человек, уезжая из дома, покупая билет на паром «туда и обратно», подобен птице. Движение по кругу, «туда и обратно» в любом случае означают движение вперед, считает поэт. Главное, не сесть на мель, не налететь на стену. В современной финской поэзии тема водного пути зазвучала по-новому с разными нюансами, которые порой не сочетаются друг с другом, но она по-прежнему остается актуальной и одной из основных.

Роль иноязычных вкраплений в формировании образа шведского населения Хельсинки  в романах Челя Вестё

Шведская литература Финляндии, Чель Вестё, шведское население Финляндии

Чель Вестё – современный писатель из Финляндии, создающий произведения на шведском языке. Особенностью его творчества является подробный анализ истории родной страны на материале истории ее столицы. Автор описывает исторические события, имеющие значение для Финляндии в целом: периоды экономического расцвета и упадка, гражданскую войну и мировые войны, разрастание Хельсинки за счет пригородов. Специфика точки зрения писателя состоит в представлении позиции шведского населения страны, языкового меньшинства, которое в истории Финляндии играет важную роль, и даже сегодня занимает особую позицию в финском социуме. Чель Вестё для характеристики этой части населения активно использует иноязычные вкрапления, создает образы отдельных героев и поколений финляндских шведов разных лет. Прослеживая частотность употребления иностранных слов в романах Челя Вестё разных лет, можно отметить, что с течением времени в его произведениях классические и европейские языки уступают место финскому и английскому. Перестройке подвергается повседневная языковая среда, что связано с самоопределением финляндских шведов: в рассматриваемых романах есть реплики героев или комментарии повествователя, выражающие отношение героев произведений к своему языку и своему месту в общественной жизни страны. Меняется ориентация шведской молодежи, взгляды которой обращены не на Европу, а на Америку. Их взгляды проходят череду трансформаций: от отвержения своей «шведской составляющей» к спокойному осознанию своей особенности и тех сложностей, к которым приводит сохранение шведской идентичности в финской среде.

Ошибки в письменной речи студентов-иностранцев, владеющих эстонским языком на уровне В2

В работе анализируются ошибки в письменной речи студентов СПбГУ, которые за 2,5 года обучения эстонскому языку достигли уровня В2 (самостоятельное владение языком). Источником материала исследования послужили как творческие работы, так и задания в виде тестов. В докладе представлен анализ типичных лексических и грамматических ошибок, в том числе и статистические показатели. Задачей исследования было выявление самых существенных типов ошибок информантов, особое внимание уделено ошибкам интерференционального характера.

Исследование длительности согласных в русском языке в ударных и безударных слогах

Длительность согласных может зависеть от целого ряда сегментных и просодических факторов. В данной работе исследуется влияние ударения на длительность согласных в слогах с одним и двумя согласными (CV и CCV). Поскольку в консонантных кластерах часто наблюдается "наслоение" артикуляторных движений, затрудняющее вычисление длительности согласных, в данном исследовании особое внимание уделяется слогам с сочетанием /st/: при сочетании щелевого с гоморганным смычным наложение артикуляторных движений согласных невозможно. Исследование выполнено на корпусном (8 дикторов, чтение текстов, 30 часов речи) и лабораторном материале (3 диктора, чтение 9 фраз). Корпусные данные позволили обнаружить общую тенденцию к сокращению согласных в предударных и заударных слогах, в том числе – и в слогах sa, ta, sta. Однако лабораторный эксперимент для слогов sa, ta и sta показал, что сокращение согласных в безударных слогах наблюдается не всегда (в отличие от сокращения длительности гласных, которое четко следует правилам редукции для русского языка). При этом в безударном слоге, начинающем слово (например, /sa/ в слове "сапожник", /ta/ в слове "томаты", /sta/ в слове "стаканы") вероятно удлинение согласного – по всей видимости, эффект начала слова (в англоязычной литературе это явление известно под названием "initial strengthening"). Отличие результатов корпусного и лабораторного экспериментов, вероятно, объясняется различием в материале – стремлением дикторов произнести целевые слова четче и яснее. Исследование выполнено в рамках проекта «Роль согласных в темпоральной организации фонетических единиц» (Грант Президента РФ№ MK-2194.2017.6).

Смягчённые переднеязычно-зубные согласные в речи современной польской молодёжи

Цель предлагаемого анализа сводится к описанию наблюдаемой у представителей молодого поколения носителей польского языка, особенно женского пола, тенденции к произношению смягчённых переднеязычных [sʲ], [zʲ], [t͡sʲ] [d͡zʲ] на месте среднеязычных [ɕ], [ʑ], [t͡ɕ], [d͡ʑ]. Отмеченное явление можно проиллюстрировать рядом таких примеров, услышанных в телепередачах и телесериалах последнего времени: dzieci: [d͡zʲɛt͡sʲi] вместо [d͡ʑֺɛt͡ɕi], prowadzić: [prɔvad͡zʲit͡sʲ] вместо [prɔvad͡ʑit͡ɕ], dzisiaj: [d͡zʲisʲaj] вместо [d͡ʑiɕäj], miłości: [mʲiwɔsʲt͡sʲi] вместо [mʲiwɔɕt͡ɕi], gdzieś: [ɟd͡zʲɛsʲ] вместо [ɟd͡ʑֺɛɕ], działać: [d͡zʲawat͡sʲ] вместо [d͡ʑiawat͡ɕ], przyjściе: [pʃɨjsʲt͡sʲɛ] вместо [pʃɨjɕt͡ɕɛ], rzeczywiście: [ʒɛt͡ʃɨvʲisʲt͡sʲɛ] вместо [ʒɛt͡ʃɨvʲiɕt͡ɕɛ], ścierać: [sʲt͡sʲɛrat͡sʲ] вместо [ɕt͡ɕɛrat͡ɕ]. Более или менее достоверным объяснением интересующего нас явления, впрочем, не вполне убедительным, было бы предположение о всё большем распространении одного из двух характерных для современного польского языка типов произношения, а именно буквенного. Согласно положениям Словаря польского произношения (1977), более распространённым является ассимилятивный способ, напр., zdziwić [ʑd͡ʑivʲit͡ɕ], zdzielić [ʑd͡ʑεlʲit͡ɕ], zdziczeć [ʑd͡ʑit͡ʃεt͡ɕ], rozciąć [rͻɕt͡ɕͻɲt͡ɕ], в то время как перед этим отмеченный буквенный частотностью не отличается: zdziwić [zʲd͡ʑivʲit͡ɕ], zdzielić [zʲd͡ʑεlʲit͡ɕ], zdziczeć [zʲd͡ʑit͡ʃεt͡ɕ], rozciąć [rͻsʲt͡ɕͻɲt͡ɕ]. Вместе с тем распространением буквенного способа произношения только частично можно было бы объяснить анализируемое явление, оставляя по-прежнему без ответа, например, вопрос наличия в конце этих слов аллофона [t͡sʲ], соответственно: zdziwić [zʲd͡zʲivʲit͡sʲ], zdzielić [zʲd͡zʲεlʲit͡sʲ], zdziczeć [zʲd͡zʲit͡ʃεt͡sʲ], rozciąć [rͻsʲt͡sʲͻɲt͡sʲ], не появляющегося в результате ассмилятивного смягчения.

Экспериментальный корпус для исследования огубленности в русской речи

Речевой корпус, огубленность, ассимиляция, гласные, русский язык

В данном докладе представлен речевой корпус, разрабатываемый для исследования огубленности гласных. В русской речи отмечена тенденция к огубленности безударных неогубленных гласных под влиянием огубленных гласных в соседних слогах, напр., [gulubomu] вместо [gъlubomu] в слове «голубому», см. работы Л. В. Бондарко, М. Л. Каленчук и Л. Л. Касаткина. Корпус позволяет исследовать акустические, перцептивные и артикуляторные признаки данного явления под влиянием различных факторов. Разработанный корпус представляет собой записи чтения фраз четырьмя носителями литературного русского языка в возрасте 25-30 лет: двумя женщинами и двумя мужчинами. Запись речевых данных производилась в звукозаписывающей студии при помощи электромагнитного артикулографа AG-501 в институте фонетики университета г. Мюнхена. Каждый из дикторов читал 78 фраз по 4 раза: 2 - быстро и 2 - медленно. Фразы были составлены таким образом, что бы можно было исследовать влияние следующих факторов на огубленность гласных:
- находится ли перед гласным губной согласный или нет («попугай», «голубой»),
- на каком расстоянии (в слогах) находится огубленный гласный, который оказывает влияние: в следующем слоге («голубой») или через один («годовую»).
- находятся ли эти два гласных в одном слове или в соседних словах («попугай», «папа купил»),
- в какой позиции относительно ударения находится гласный: 2-й предударный, 1-й предударный, ударный, заударный («голубой», «голубка», «каску», «нескольку»),
- в какой позиции во фразе находится слово: начальная, серединная, конечная,- скорость речи: быстрая, медленнаяНа данный момент записан и частично аннотирован речевой материал. Аннотация включает в себя разметку на звуки всех целевых слов во фразах, а также разметку артикуляторных жестов в этих словах. Данная работа выполняется в рамках проекта по исследованию огубленности и её потери в разных типах речи (РФФИ 18-012-00767).

Методика сбора речевого материала для диагностики заболеваний речевого тракта

фонетика, голос, голосовые патологии, речь, пение, запись речевого материала

В докладе будет описан подход и первые материалы, полученные при записи певцов Мариинского театра в нормальном состоянии голоса и при некоторых патологиях и заболеваниях. Дикторы классифицированы в соответствии с состоянием голоса. Собранный речевой материал может быть использован для различных фонетических и биомедицинских исследований голоса и речи. Эксперименты по записи материала проводились с использованием системы записи и оценки голоса Ling Wave. Целью работы было получение материала, который содержал бы и пение, и речь при чтении. Дикторов просили пропевать и читать изолированно гласные на разной частоте основного тона, пропеть отрывок арии или романса и прочитать отрывок текста. Были проведены записи 10 певцов Мариинского театра. Средняя длина записи составляла примерно 10-15 минут. Вместе с записью речи одновременно проводилась запись видеоматериала работы голосовых связок диктора для более подробной оценки и подтверждения диагноза. У дикторов были обнаружены различные голосовые патологии: узелки голосовых связок, кровоизлияния в связку, гипотония мышц гортани. Первая работа по записи материала позволила выработать принципы записи базы данных, определить необходимый объем материала для записи каждого диктора и тип фонетического материала, разработать четкую инструкцию для диктора, отработать процедуру записи, используя систему Ling Wave. В дальнейшем планируется расширение материала с целью получение более представительной выборки. Планируется проведение сравнительной оценки различных методов записи речевого материала.

Роль просодического тембра в передаче эмоционального значения высказывания (на материале восклицательных предложений)

В данном докладе представлены результаты исследования по выявлению на спектре акустических коррелятов просодического тембра. Эксперимент проводился на материале записи эмоционально окрашенных высказываний. В записи принимали участие как профессиональные актеры, так и обычные носители языка без специальных навыков в эмоциональной речи.
Проблема взаимосвязи акустических характеристик с эмоциональным содержанием речи представляет большой научный интерес, как в теоретическом плане, так и для решения различных прикладных задач, в том числе определения объективного состояния человека по звучанию его голоса в различных сферах деятельности, в частности, в психологии, в криминалистике, в медицине. Тембр придает дополнительную окраску реализуемым высказываниям при передаче презрения, возмущения, гнева, злости, повышая выразительность высказываний.
В ходе проведенного перцептивного эксперимента были выделены эмоциональные значения, которые верно опознавались информантами с наибольшей вероятностью (95-100%), такими эмоциями стали «радость», «печаль», «страх» и «гнев». Фразы с данными эмоциями были отобраны для проведения инструментального анализа, который показал, какие именно спектральные характеристики эмоционально окрашенных фраз могут объясняться только различием в просодическом тембре при прочих равных акустических параметрах (высоте, громкости, направлении мелодического контура). 
Аналогичный инструментальный анализ был проведен на другом типе материала – восклицательных фразах с различным эмоциональным значением, отобранных из аудиосказок. Данные перцептивного, а затем и инструментального анализа показали схожие результаты по сравнению с первой частью исследования.

Таджикско-русская интерференция в речи дикторов билингвов (супрасегментный уровень)

Исследование проводилось в рамках изучения динамики ирано-русской интерференции в разных типах речи. В результате предварительного анализа научной литературы были выявлены потенциально возможные проявления интерференции, обусловленные различиями в фонетических системах языка: перенос ударения, использование несвойственных русскому языку языковых средств для оформления словесного ударения, реализация мелодики с резким падением тона в повествовательных предложениях и другие. Дальнейший анализ спонтанной речи и чтения дикторов одной возрастной категории (студенты в возрасте 17-20 лет), проживающих в Санкт-Петербурге в течение 1-7 лет, выявил и другие особенности речи, в частности влияние тонального компонента ударения на реализацию мелодического оформления речи, проявляющиеся в синтагмах с интонацией незавершенности и завершенности, разное соотношение характеристик для оформления словесного ударения. Так, перенос ударения на последний слог – не самая частотная особенность в речи дикторов. Но вместо характерных для русского языка большей длительности и интенсивности ударного слога яркой особенностью речи дикторов является меньшая длительность ударного слога, повышение на ударном слоге основного тона при равной длительности безударного и ударного слога. Безударный конечный слог может реализоваться с повышением тона (при этом можно распознать ударный слог, т.к. осуществляется повышение интенсивности и соблюдаются правила редукции безударных гласных). При этом характерна тенденция к локализации интонационного центра не на ударном слоге, а на последнем заударном слоге. ИЦ переносится на сонант, если такой согласный следует за ударным слогом. В связи с этим в русской речи носителей таджикского языка частотны синтагмы с отсутствием интонации завершенности. Индивидуальные особенности дикторов проявляются в разной частотности проявления данных характеристик. Перечисленные особенности практически не встречаются в речи дикторов, проживающих в Санкт-Петербурге более 5 лет.

Schwa 2.0. Библиотека для фонетического анализа речевого сигнала

автоматический анализ речи, экспериментальный анализ, интонационный анализ, извлечение полезных признаков из сигнала, статистический анализ, сегментация, транскрипция, визуализация данных

Существует большое количество программных продуктов для анализа и визуалиции данных. Однако, на сегодняшний день не существует легко масштабируемой программы/программной библиотеки для фонетического анализа. Известная и широко используемая программа Praat, несмотря на свои преимущества (кроссплатформенность, встроенный язык программирования) имеет очень важные недостатки: 1) Отсутствие современного отладчика для языка программирования Praat делает трудным и времязатратным процесс разработки скрипта для проведения фонетического анализа. 2) Интерфейс Praat слабо или совсем не менялся за последние 20 лет, графические библиотеки, на которых написан Praat устарели. 3) Praat сильно ограничивает пользователя в возможностях настройки интерфейса «под себя». Например, невозможно изменить встроенные комбинации клавиш под нужды пользователя. Программная оболочка Schwa написана на языке программирования Python, имеет модульную архитектуру, что позволяет легко модифицировать программу под свои нужды, а такие системы отладки, как, например, PyCharm максимально упрощают этот процесс. Кроме того, под Python написано большое количество библиотек для анализа данных (pandas), визуализации (matplotlib), машинного обучения (scikit-learn, tensor flow), которые легко могут быть использованы в работе. Schwa представляет собой набор модулей, скриптов на языке Python. Настоящая версия включает в себя модули для извлечения акустических признаков из речевого сигнала по границам сегментных единиц. В настоящий момент поддерживается работа с файлами дескрипторами программы Praat и WaveAssistant. Для использования корпусов с аннотацией, сделанных в других программах, достаточно только создать функцию чтения этих файлов дескрипторов во внутренний формат программы Schwa.

фонология частиц, теория элементов, перцептивная фонетика, гласные, форманты

Представление гласных через сочетание элементарных частиц - «particles» (S. A. Schane), «elements» (J. Harris), - позволяет компактно описать исторические изменения и чередования в системах вокализма. Такое представление не противоречит артикуляционным теориям, объясняющим фонетических изменения наложением или перераспределением артикуляций - «групп физиологических работ» (Н. В. Крушевский), «кинем» (И. А. Бодуэн де Куртене), или «articulatory gestures» (C. P. Browman & L. Goldstein), - ведь представление гласного [o] через комбинацию элементов A и U отражает совмещение артикуляций [u] и [a] в производстве этого звука. Но, с акустической точки зрения, будет ли тембр гласного [o] результатом сложения тембров гласных [u] и [a]? И можно ли вообще разложить спектр гласного на элементарные тембры?
 Эксперименты 40-70-х годов XX века с синтетическими гласными (T. Chiba & M. Kajiama, R. L. Miller, P. Delattre et al., Л. А. Чистович и др.) подтвердили, что для синтеза ряда гласных, в том числе [a] и [u], достаточно одной форманты и, соответственно, тембры 2-формантных гласных могли бы рассматриваться как составные. Проведенная нами оценка тембров серии синтезированных 2-формантных гласных показала, что результаты "сложения" элементарных тембров в таких гласных не всегда соответствуют артикуляционным ожиданиям: примечательно, что комбинация тембров [u] и [a] дает звук, близкий русскому [ы].

1. Список Гильберта (проблемы Гильберта) – это знаменитый перечень математических проблем, которые были сформулированы Давидом Гильбертом на Международном конгрессе математиков в 1900 г. Можно ли предложить нечто подобное в области фонологии? Попробуем начать с небольшого списка, включающего шесть проблем.
2. Есть три основных режима функционирования языка: порождение речи (переход от смысла к тексту), восприятие речи (переход от текста к смыслу) и усвоение языка (переход от текста к языковой системе). Эти три режима должны различать лингвисты, видеть соотношения между ними. Но, кажется, нет ни одной книги, в которой было бы три главы, посвященные означенным режимам.
3. Усвоение языка – это переход от текста к языковой системе. Важнейший этап здесь – сегментация текста с вычленением сегментных единиц разного формата. Для этого нужны признаки сегментации, которые в большинстве случаев отсутствуют.
4. Вычлененные «этические» единицы (например, аллофоны) предполагают их сведение в «эмические» (например, фонемы). Для обоснования указанной процедуры обычно используются функциональные чередования. Однако чередования в разных языках представлены в существенно неодинаковой степени.
5. Большинство фонологических школ используют понятие дифференциального признака. Но процедура их выделения отсутствует.
6. Существуют языки фонемные (например, русский) и силлабемные (например, китайский), но знают об этом далеко не все. Между тем, лишь признание указанной дихотомии позволяет дать удовлетворительное описание важнейшим отличиям в структуре и функционировании соответствующих языков – от закономерностей усвоения языка до процессов исторической фонетики.

Из истории отечественной фонологии: ещё раз о пресловутом физикализме Щербовской школы

Щербовская фонологическая школа, Московская фонологическая школа, фонология, фонема, аллофон, аллофонное варьирование, дифференциальный признак

История отечественной фонологии в 1940–1970-е гг. во многом определяется соперничеством Щербовской (ЩФШ) и Московской (МФШ) школ. Наиболее острый характер дискуссии между ними имели в конце 1940-х гг. Тогда и сформировались некоторые мифы о ЩФШ. Ряд мифов до сих пор тиражируется в научной и учебной литературе, хотя они, казалось бы, убедительно опровергались представителями ЩФШ. Одним из наиболее живучих является миф о физикализме ЩФШ, а именно, что в ЩФШ звуки относятся к одной фонеме на базе артикуляционно-акустического сходства. Если учесть, что в работах Щербы и его учеников ничего подобного нет, а также исключить подозрение научных оппонентов в недобросовестности, следует поставить вопрос о причинах живучести данного мифа. В докладе анализируются аргументы сторон этой дискуссии. Анализ показывает, что причиной спора являются разные подходы ЩФШ и МФШ к процедурам установления состава фонем языка в целом (исследовательская задача) и определения фонемного состава отдельной словоформы (аналитическая задача). При осуществлении первой процедуры ЩФШ опирается (1) на критерий языкового сознания наивного носителя языка, (2) на критерий дополнительной дистрибуции в сочетании с морфологическим критерием. При осуществлении же второй процедуры, к которой в ЩФШ приступают только после установления репертуара фонем, их аллофонов и ДП, морфологический критерий уже не применяется, а приписывание каждого аллофона словоформы к той или иной фонеме осуществляется на основе информации, полученной при решении исследовательской задачи, а именно информации о ДП и аллофонном варьировании фонем. Ориентация ЩФШ на аллофонное варьирование и ДП фонем вкупе с неприменением морфологической информации при решении аналитической задачи и была воспринята с позиций МФШ как «физикализм» ЩФШ. Таким образом, в основе мифа о физикализме лежит недопонимание многими фонологами внутренней логики процедур фонологического анализа в Щербовской школе. Исследование поддержано грантом РНФ № 16-18-02042.

двойное членение, сегментация, фонема, силлабема, слог, морфема, парадигматика и синтагматика

Утверждение «фонологическая сегментация производна от сегментации грамматической» является фундаментальным положением Щербовской фонологической школы. Сегментация включает два момента: выделение линейных единиц разной протяжённости и установление разного рода границ внутри линейного текста. Ясно, что эти моменты взаимосвязаны: выделение единиц предполагает наличие у них границ, установление же границ целесообразно лишь при наличии определённого статуса у находящегося между ними отрезка. (Линейными единицами мы называем отрезки текста, на которые он может быть поделён без остатка.)
 Определённый статус естественным образом приобретают отрезки, соответствующие тем или иным грамматическим единицам (синтагма — некоторая синтаксическая структура, фонологическое слово — грамматическое слово, силлабема — морфема). В языках фонемного строя, кроме того, выделяется фонема как элемент экспонента морфемы — результат грамматического членения. Сочетаемость морфем, как и знаковых единиц вообще, регулируется грамматикой и семантикой (фонологические ограничения связаны, видимо, лишь с правилами сандхи и «благозвучностью»). Сочетание же фонем, не знаковых единиц, происходит по правилам фонотактики, поэтому в языках фонемного строя существуют слоги, в общем случае понимаемые как единицы, представляющие собой модель организации сочетаний фонем — чисто фонологическое понятие (ср. Ю. А. Клейнер). 
 Слоги как фонологические единицы могут иметь разную степень «оформленности». Одни языки располагают богатой системой слоговых типов, в других слоги не требуют классификации, в одних языках слоговые границы ясны, в других — неопределённы. Сочетания слогов разных типов также могут регулироваться фонологически и образовывать более крупные единицы (стопы и т. п.). 
Таким образом, грамматически выделяемые минимальные линейные фонологические единицы далее могут объединяться в более крупные единства уже на собственно фонологических основаниях.
Исследование поддержано грантом РНФ № 16-18-02042.

К вопросу об экспериментальной проверке существования моносиллабов сложной конфигурации

фонология, эксперимент, плотное примыкание, английский язык, моносиллабы сложной конфигурации

В английском языке ресиллабация невозможна в случае последовательностей [V̆C], (фонетически) краткий гласный + согласный, традиционно описываемых как случаи «плотного примыкания согласного к гласному», которое противопоставляется «свободному примыканию» [V:‑C] — со слоговой границей после долгого/неусеченного гласного: bitting — beating.
Само понятие «примыкание» предполагает, что комплекс [V̆C] представляет собой сочетание, /V̆/ + /C/, в котором /C/ отождествляется с согласными, якобы, представляющими ту же фонему в иных позициях: например, начальный и конечный согласный в /tit/ = [tʰɪt]. Прежде, однако, нужно доказать тождество конечных [t] в tit и worked, что совсем не очевидно, а также [d] в deed и did, наконец, [pʰ] и [p] в peep и pip и т.д.
Ещё меньше оснований отождествлять интервокальные согласные в последовательности [V̆CV̆] с «акустически или артикуляторно близкими» согласными в иных позициях. Тем не менее, применительно к сочетаниям [V̆C] в таких комплексах также принято говорить о плотном примыкании. Строго говоря, однако, такую последовательность, не допускающую ресиллабации ни на стыке морфем (sitt‑ing), ни внутри морфологически нечленимых слов (pity, body), нельзя даже назвать фонологически двусложной. Более оправданным представляется считать их моносиллабами сложной конфигурации.
В этой ситуации скорее неудивительно, что поиски фонетических коррелятов плотного примыкания не привели ни к каким результатам. В докладе будут проанализированы методы, которые были использованы в исследованиях, направленных на проверку наличия плотного примыкания, и предложены к обсуждению некоторые идеи относительно того, как можно проверить гипотезу о существовании моносиллабов сложной конфигурации.

историческая фонология, слогоморфемность и корреляция примыкания в английском и датском языках, сдвиг слоговой границы.

1. И в английском и в датском языках очень продуктивным является тип морфем, в которых конечноморфемный согласный не отделяется слоговой границей от предшествующего гласного. В обоих языках в ряде морфем произошло сокращение гласного и сдвиг слоговой границы. Это изменение выражалось в появлении дифтонгов из исконных сочетаний долгий гласный + j, w, γ. В датских диалектах источниками второго элемента дифтонга были не только j, w, γ , но и исконные p, t, k, b, d, nj. Второй тип сокращения затрагивает отдельные гласные перед определенными согласными, ср. англ. /u:/ перед /k/ (book), /d/ (hood, blood), /ę:/ перед /d/ или /ð/ (ср. dead, breath). В английских диалектах сокращения затрагивают гораздо более обширную группу слов (rood, root, seed, boat и т. п). В датском, особенно в диалектах, долгие гласные также часто подвергаются сокращению. 

2. Типологически редкое сокращение долгих ударных гласных, в английском и датском объясняется в рамках гипотезы Мельникова о языке, как о самонастраивающейся системе, важнейшим свойством которой является ее способность перестраивать свою структуру для выполнения определенной задачи. Сокращение гласного и сдвиг слоговой границы во многих корневых морфемах в датском и английском происходят для того, чтобы корневая морфема была вычленяема по большему количеству признаков. Кроме увеличения количества слов с совпадением слоговой и морфологической границы в этих языках происходят и другие изменения, способствующие более четкому определению границ корневых морфем (увеличение различия в инвентаре слогоначальных и слогоконечных согласных, сокращение долгих согласных, развитие тонов), что увеличивает типологическое сходство германских языков со слоговыми языками Китая и Юго-Восточной Азии.

шведский язык; порядок слов; мультиэтнический язык молодежи; иммигрантская литература Швеции; идентичность

Одной из самых известных особенностей шведского языка иммигрантов является ошибочное употребление порядка слов. Данная черта стала предметом многочисленных стереотипов в отношении так называемого мультиэтнического языка молодежи и тем стилистическим приемом, который используют в своих произведениях представители шведской иммигрантской литературы.
Несмотря на то, что ошибочное употребление порядка слов действительно встречается в речи иммигрантов, представления о причинах этого явления зачастую не соответствуют действительности. Прямой порядок слов является в данном контексте частью языковой стратегии или регистра, поскольку в большинстве случаев ошибки совершаются говорящими осознанно.
Ошибочное употребление порядка слов в иммигрантской литературе Швеции также является намеренным и помогает авторам достичь определенных целей. Именно прямой порядок слов является базовым стилистическим приемом, который использует в своем романе «На красном глазу» («Ett öga rött») Ю. Х. Кемири (Khemiri), поскольку его главный герой стремится вести дневник на языке, не соответствующем нормам шведской грамматики. Прямой порядок слов также использует А. Л. Венгер (Wenger) в произведении «В своих мыслях» («Borta i tankar»), герой которого стремится идентифицировать себя с мультикультурным контекстом. Данный прием позволяет авторам выразить идентичность главных героев и их отношение к шведскому обществу через язык.
Таким образом, в большинстве случаев ошибочный порядок слов употребляется говорящими в следующих целях: выражение своей идентичности; маркирование принадлежности к определенной социальной группе; идентификация с многоязычным контекстом; игра на стереотипах в отношении речи людей, проживающих в мультикультурных районах; выражение протеста перед обществом и др.

Понятия "перцептуальное пространство" и "личное пространство" в исследовании синтаксических структур

консенсуальная область; перцептуальное пространство; личное пространство; когнитивное взаимодействие; наблюдатель; экологическая ниша

Консенсуальная область взаимодействий определяется параметрами экологической ниши как области возможных когнитивных взаимодействий организма со средой, а также когнитивным опытом каждого из субъектов коммуникации. В рамках консенсуальной области взаимодействий организмов как субъектов коммуникативного процесса особое значение имеют такие области как перцептуальное пространство и личное пространство индивида. Данные понятия в лингвистической литературе часто используются как полные синонимы. Перцептуальное пространство, как и личное пространство, наличествует в когнитивной области любого человека, при этом, говорящий, исходя из собственного когнитивного опыта, с необходимостью предполагает наличие и у адресата сообщения, и у «третьих лиц» как перцептуального пространства, так и личного. Иллюстрацией в данном случае может служить хрестоматийный пример, которым У. Чейф иллюстрирует анализ понятия «амбиентность»: It is hot / Tom is hot. Анализ различий в общей семантике данных структур можно описать, привлекая понятия «перцептуальное пространство» и «личное пространство», соответственно. Поверхностные различия этих двух структур наблюдаются только в позиции субъекта – прономинал 3-го л. ед.ч. в первом случае и имя существительное – во втором. В этой связи можно предположить, что признак hot интерпретируется как характеризующий в первом случае всю область доступную восприятию говорящего (наблюдателя), а второй как характеризующий воспринимаемые параметры среды конкретного организма (Tom). Если говорящий во втором случае находится в разделяемой с Томом среде, то второе предложение будет описывать параметры личного пространства Тома.

Эксплицитные гендерно-ориентированные высказывания в английской и русской лингвокультурах

Среди эксплицитных гендерно-ориентированных высказываний женских персонажей в обеих рассматриваемых лингвокультурах наиболее часто встречаются высказывания, направленные на представителей противоположной гендерной идентичности. При этом именно таким высказываниям характерно наличие различных интенсификаторов, которые свидетельствуют о сдвиге от дескриптивного к оценочному смыслу. Большинство эксплицитных гендерно-ориентированных высказываний, произносимых женскими персонажами английской лингвокультуры представлено полипредикативными предложениями, а русской лингвокультуры − простыми предложениями. Простое предложение, как известно, имеет более категоричную форму, чем сложное. Таким образом, можно сделать вывод о большей категоричности рассматриваемых высказываний женских персонажей русской лингвокультуры. В эксплицитных гендерно-ориентированных высказываниях женских персонажей английской лингвокультуры присутствует оппозиция современных женщин и женщин прошлого, причем эксплицитно современные женщины характеризуются с положительной оценочностью. В высказываниях женских персонажей русской лингвокультуры нет подобного противопоставления, а также женщинам дается отрицательная оценочность, что совершенно не характерно для гендерно-ориентированных высказываний, произносимых персонажами-женщинами английской лингвокультуры. Так, отрицательно оцениваются умственные способности женщин. В тех редких случаях, когда женский персонаж английской лингвокультуры, высказывается о женщинах с отрицательной оценочностью, всегда присутствует местоимение, типа some, ограничивающее негативную оценочность высказывания. Мужчины же эксплицитно оцениваются женщинами обеих лингвокультур негативно.

экспрессивность; кинодискурс; сочетание лексических и синтаксических средств выделения; наложение параллельных синтаксических структур; сокращение структуры высказывания

Согласно последним лингвистическим исследованиям, экспрессивный компонент присутствует фактически в каждом высказывании. Внимание к данному компоненту связано с изучением коммуникативной функции языка, что предполагает рассмотрение языка как динамической системы, представляющей единство отдельных изолированных элементов, основным предназначением которых является участие в актах коммуникации. В этой связи каждое высказывание, создаваемое говорящим с определенным намерением, направлено на воздействие на слушающего. При этом экспрессивный компонент высказывания влияет на способ организации смысла и процесс создания высказывания. Изучение экспрессивных средств современного испанского разговорного языка может осуществляться на материале речи киноперсонажей и субтитров, созданных носителями языка, которые непротиворечиво отражают имеющиеся в языке тенденции как на лексическом, так и на синтаксическом уровнях. Собранные примеры свидетельствуют о том, что сохранение экспрессивности достигается сочетанием лексических и синтаксических средств выделения, наложением параллельных синтаксических структур, а также сокращением структуры высказывания.

лингвистика текста; понятие паратекста и его элементов; предисловие как тип текста; развитие предисловия как типа текста

Под предисловием понимается «вводная статья критического, текстологического, исторического и т. п. содержания, предпосылаемая книге, чтобы сообщить читателю те или другие сведения, которые, по мнению автора, редактора или издателя необходимы для лучшего понимания последней». В качестве синонимов в словарях приводятся для русского слова предисловие – пролог введение вступление, прелюдия, а для его немецкого соответствия Vorwort – Einleitung Präambel, Geleitwort, Prolog. Такое соотношение 2:5 объясняется наличием в немецком языке большего количества слов с практически одинаковым значением (Einleitung, Geleitwort , Vorrede, Vorwort), а отсутствие среди русских синонимов слова преамбула, как и наличие слова прелюдия по сравнению с немецким не совсем понятно. Предисловие как тип текста или как составляющий компонент более глобального текста – паратекст – зарождается практически одновременно по всему европейскому пространству, будучи представленным в своих двух жанровых разновидностях – в качестве предисловия к научным трудам и в качестве литературного предисловия. При этом в становлении данного типа паратекста между немецкоязычным и русскоязычным языковыми пространствами могут быть отмечены как черты сходства, так и отличия, которые предполагается рассмотреть на материале немецких и русских предисловий к научным трактатам и литературным произведениям.

научная коммуникация, лингвистический научный дискурс, цитирование, прагматика, метатекстовые единицы

В центре внимания доклада – анализ прагматических характеристик метатекстовых конструкций, используемых авторами немецких научных статей по лингвистике и литературоведению для введения «чужой речи» (цитат). Традиционно считается, что метатекст в пространстве научного дискурса служит целям «актуализации и диалогизации контакта между говорящим и адресатом». Однако анализ более «частных случаев» использования метатекста в пространстве немецкоязычного научного дискурса, в частности, конструкций введения «чужой речи», позволяет дифференцировать данную общую функцию и обнаружить ее тесную связь с другими прагматическими установками и параметрами научной речи. Метатекст позволяет автору не просто маркировать цитату (как пишет [имя автора] или so [Autorenname]), но и оказывать вводящим предложением дополнительное воздействие на адресата (реализация персуазивной "аргументативной" стратегии), а также выражать свою точку зрения по затронутой проблеме (соглашаться, критиковать, вступать в дискуссию) и др. В качестве материала исследования использованы немецкие статьи из журнала «Zeitschrift für germanistische Linguistik», ориентированного на специалистов в области теоретической германистики.

Лингводискурсивная характеристика салиентных политических предложений

политическая лингвистика; прагматика; дискурс-анализ; дискурс СМИ; политическая реклама

В современной немецкой политической лингвистике особый интерес представляет изучение салиентных политических предложений (СПП) (saliente politische Sätze). Призывы, (протестные) лозунги, слоганы, девизы, цитаты из речей и интервью политиков – данные активно употребляемые термины демонстрируют то, что отдельное предложение в определенном контексте обладает значительной коммуникативной релевантностью и в связи с этим может рассматриваться как самостоятельная единица лингводискурсивного анализа. Такого рода предложения являются важной характеристикой не только актуальной политической ситуации, но также и неотъемлемой составляющей коллективного знания, коллективной памяти того или иного социума. Приведем несколько примеров СПП, которые характеризуют важные периоды в истории Германии и являются дискурсивными маркерами: Wir schaffen das (цитата из выступления федерального канцлера ФРГ А. Меркель, посвященного Европейскому миграционному кризису, 31.08.2015); Wir sind das Volk, Wir sind ein Volk (протестные лозунги в ГДР, начиная с осени 1989 г.). Основой корпуса примеров послужили высказывания современных немецких политиков, предвыборные слоганы и политические лозунги за период с 1980 г. по настоящее время. В докладе уделяется внимание структурно-семантической специфике данного типа предложений, а также происхождению и функциям СПП. В исследовании используются методы лингвистического описания, контекстного и корпусного анализа СПП, а также применяется методика анализа дискурса на основе многоуровневой модели DIMEAN, предложенной в 2008 г. И. Х. Варнке и Ю. Шпитцмюллером (Warnke/Spitzmüller). На отдельных примерах изучена динамика и частотность, а также контекстная и ситуативная обусловленность употребления СПП в текстах современного немецкого медиадискурса.

каталанский язык, предлог de, атрибутивные модели, предикативные модели, структура, семантика, прагматика, компрессия, релятивная пропозиция

Аналитический способ предложной атрибуции высоко продуктивен в иберо-романских языках и, в частности, в каталанском. Наиболее частотными здесь являются сочетания с предлогом de, располагающие широчайшим спектром различных синтаксических функций в предложении. Выявление полной парадигмы последних от атрибутивных к предикативным предполагает учет как структурных (компрессивный характер всех моделей), так и прагматических факторов (градация от нейтральных к экспрессивным). В рамках доклада рассматриваются преимущественно предикативные модели с предлогом de, имеющие релятивный характер, т. е. предполагающие возможность развертывания в семантически идентичную релятивную пропозицию. Последние можно подразделить на экзистенциальные, посессивные, личные активные (субъектные и объектные), безличные и модальные. Семантическая соотнесенность с полными предикативными структурами подтверждает тезис о компрессивно-релятивном характере рассматриваемых моделей с предлогом de в каталанском языке.

Псевдоусловные предложения в английском языке как средство эмфатизации и экспликации смыслов

Псевдоусловные предложения; эмфатизация; перемоделирование; экспликация

Объектом исследования являются псевдоусловные предложения в английском языке, в которых функция союза if не соответствует его номинальному грамматическому значению. Союз перестает выражать причинно-следственные отношения между частями сложного предложения, в результате чего происходит его переосмысление: он утрачивает значение условия, превращаясь в средство интенсификации высказывания. Интерес изучения подобных явлений обусловлен тем, что говорящий, несмотря на наличие лексических, морфологических и синтаксических средств эмфатизации своего высказывания, отдает предпочтение именно последним. Примером такого «перемоделирования подчинительной части» (термин Н.А. Кобриной) можно считать предложение: She’s thirty if she is a day = She is no doubt at least thirty. Значение условности здесь предельно ослаблено, делая придаточное предложение факультативным, а структура необходима для интенсификации уверенности говорящего. В английском языке можно наблюдать использование структур с формальным показателем условия if также для эмфатизации причины с выделительным элементом that’s because: If that sounds heavy, that's because it is. Для экспликации замысла говорящего в процессе коммуникации используется структура с сочетанием «be surprised» в главной части и параллельным употреблением отрицания в обеих частях высказывания: I shouldn’t be surprised if he didn’t retire soon. В данном случае двойное отрицание выражает, напротив, утверждение, и вводится, по мнению Г.А. Вейхмана, для экспликации сомнения и неуверенности. Существование псевдоусловных структур отражает идею креативности, выраженную способностью языковой личности согласно Кобриной «приспосабливать старые средства к новым целям», а их изучение актуально для понимания алгоритмов речепорождения и речевосприятия в целом.

дискурсивная ситуация, референтная ситуация; коммуникативная модель; прагматическая ситуация; метанарратив; экзегезис

Нарративная стратегия автора художественного текста направлена на создание иллюзии, что некий повествователь рассказывает некую историю. Поэтому в тексте как результате осуществления нарративной стратегии манифестируются две ситуации: ситуация дискурсии (повествование) и референтная ситуация (история). Дискурсивная ситуация ориентируется на коммуникативную модель и может иметь эксплицитную или имплицитную репрезентацию. В синтагматике текста дискурсивная ситуация, как правило, варьируется, воздействуя на прагматику восприятия референтной ситуации. В настоящем докладе представлены следующие варианты дискурсивной ситуации: личная, безличная, метанарративная и экстранарративная, которые принадлежат экзегетическому плану текста. Рассматриваются коммуникативные модели, языковая репрезентация и прагматические функции дискурсивных ситуаций, а также их взаимодействие с нарративной категорией перспективы повествования

научная коммуникация; экспертный текст; научная рецензия; лингвистика экспертного дискурса; удвоение речевого субъекта; многоракурсное оценивание; многослойная пропозиция

В докладе обобщены результаты лингвистического анализа немецкоязычных научных рецензий по германистике. На коммуникативно-прагматическом и пропозициональном уровне текста выделяются и описываются мультиплицирующие эффекты текстовых составляющих. Данные эффекты обнаруживают себя в увеличении смысловых перспектив при восприятии и понимании текстовых элементов в контексте экспертно-оценочной ситуации. В прагматическом плане обозначения рецензируемого автора одновременно становятся опосредованными номинациями главного и «особого» адресата рецензии, ожидающего отклик экспертного сообщества. Самообозначения рецензента как актуального автора, в свою очередь, воспринимаются в проекции на его прежнюю коммуникативную роль «особого» адресата, обратившего внимание на данный научный текст. Типичные для рецензии коммуникативные акты оценивания и соответствующие им оценочные элементы текста приобретают двойную направленность: они обращены не только к тематике, методике, научному подходу и т.д. рецензируемого текста, но и отраженно – к рецензируемому автору. На уровне пропозиционального содержания коммуникативно-смысловые «блоки» библиографического описания, цитирования и пересказа содержания рецензируемого оригинала, с одной стороны, и «блоки» экспертного оценивания, обоснования оценки, рекомендации к использованию – с другой, формируют два различных пласта в содержании рецензии. Эти и другие эффекты рецептивного раздвоения и увеличения функциональной нагрузки элементов экспертного текста объясняются в докладе как результат наложения нескольких коммуникативно-речевых ситуаций: ситуации рецензирования, ситуации знакомства будущего рецензента с текстом, ситуации производства научно значимого текста.

Бытийное в языке, бытовое в языке. ментальная составляющая языкового выражения, замкнутая профанная абстракция, экспликация сакрального содержания.

Доклад посвящён проблеме интуитивной дифференциации бытийного и бытового содержания в речи. Описаны формальные признаки различения бытийного и бытового в языке -- отношение ко времени и пространству, параметр универсальности, принцип трансцендентности. Делается вывод о том, что бытийное представляет собой открытую сакральную мыслительную абстракцию, а бытовое -- закрытую профанную мыслительную абстракцию. Обосновывается правомочность выделения данных речевых единиц на основе когнитивных признаков.

квазиусловные конструкции, условные конструкции, условие, следствие, протазис, аподозис.

Квазиусловные конструкции – это конструкции, имеющие формальное сходство с условными, в которых отсутствует условная семантика, между придаточным и главным предложениями нет отношений условия и следствия. На материале каталанского языка квазиусловные конструкции, по-видимому, рассматриваются впервые. Мы выделили две группы таких конструкций: 
 I. с протазисом, содержащим мнимое условие (презумптивные конструкции (1), конструкции с протазисом в функции вводного предложения (2)). 
(1) Si don Baldomer era respectable, Massot era un bon home. (J. Pla. El quadern gris. Barcelona). ‘Если дон Балдомер был уважаемым, то пожилой Массот был благородным человеком’.
(2) Si em permetéssiu, us faria una pregunta. (J. Pla. El quadern gris). ‘Если Вы позволите, я все же задам Вам вопрос’.
II. с аподозисом, не имеющим значения следствия (условно-оценочные (3), условно-причинные конструкции (4), конструкции с логическим выводом (5)) и монопредикативные конструкции (6), в которых следствие опущено.
(3) Si no dius mentides ets una persona honorable. (Занимательные истории на каталанском языке). ‘Если ты не лжёшь, ты достойный человек’.
(4) Si els alimentaven era perquè tenien previst un trajecte llarg. (A.S. Piñol. Pandora al Congo). ‘Если их кормили, то потому, что путь был долгим’.
(5) Si algú replica és que pot ser convençut. (A.S. Piñol. Pandora al Congo). ‘Если кто-то возражает, это значит, что его можно убедить’.
(6) I si en lloc d’un fill pròdig n’hagués tingut dos ? (A.S. Piñol. Pandora al Congo). ‘А если вместо одного блудного сына у него их было бы два?’ 
Конструкции из каждой группы имеют характерную семантику, синтаксические особенности.

1. В настоящее время центральным типом публицистических текстов признается статья. Особый вид статьи, встроенной в аудио-визуальные структуры, обозначают с помощью термина «медиатекст». Такой вид статьи состоит из следующих обязательных элементов: заголовок, лид (шапка), иллюстрация, подпись к иллюстрации и основной корпус текста. К дополнительным элементам медиатекста относятся: кикеры, подзаголовки, аудио- и видеоматериалы. 2. Заголовок, лид и подпись к иллюстрации представляют собой сильные позиции текста. Именно в этих позициях медиатекста с высокой частотой встречаются прецедентные имена, представляющие собой «индивидуальное имя, связанное» с прецедентными текстом либо с прецедентной ситуацией, «сложный знак, при употреблении которого в коммуникации апелляция происходит к комплекту его дифференциальных признаков». 3. В докладе рассматриваются следующие параметры употребления прецедентных имен в медиатекстах: виды позиций статьи, где используются прецедентные имена; частотность их использования в различных позициях медиатекста; типы прецедентных имен, встречающиеся в этих позициях. Выводы доклада подкреплены иллюстративным материалом в виде рисунков и графиков.

английский язык; одушевленность; гендер; норма; узус; интерпретация; персонификация.

В традиционной трактовке категория одушевленности / неодушевленности рассматривается как категория, отображающая разделение предметов окружающего мира на живые и неживые. Значение одушевленности подчиняет себе значения мужского и женского гендера, которые возникли в языке на основании наличия в природе особей противоположных полов, и находит свое выражение с помощью гендерных местоимений he и she, а также их производных. Согласно нормативным грамматикам, референтами гендерных местоимений обычно выступают обозначения людей, а также высших животных. Кроме того, возможно прагматическое использование местоимения she для отсылки к транспортным средствам, странам и городам. Однако в узусе под воздействием социокультурных и прагматических факторов границы употребления гендерных местоимений оказываются шире, чем в норме, захватывая различные неодушевленные предметы. Вместе с тем происходит стирание четкой границы между мужским и женским гендером, о чем сигнализирует появление формы вежливости Mx и рост популярности местоимения they как средства указания на одушевленный объект в единственном числе. Кроме того, об интерпретативном потенциале категории одушевленности свидетельствует явление персонификации, проявляющееся как в узуальных (the wind sighed in the trees), так и в авторских метафорических образованиях (the snow was shivering outside).

Passers-by: аномальная форма множественного числа и эволюционные процессы в морфологии

форма множественного числа существительных, словосочетание, наречие, сложное слово, морфология.

Доклад рассматривает морфологическую природу аномальных форм множественного числа в сочетаниях типа passers-by, которые трактуются словарями как существительные. На материале корпуса COCA и данных поисковой системы Google обосновывается переходный характер подобных образований от словосочетания к сложному слову в современном английском языке. Сочетания отглагольных существительных со словообразовательным суффиксом -er c наречиями, характерными для так называемых фразовых глаголов, являются специфической синтаксической структурой в английском языке, продуктивность которой, судя по доступным источникам, была более высокой в девятнадцатом веке. О связи современных сочетаний типа passers-by с данной синтаксической моделью свидетельствуют контексты, в которых существительное используется в том же значении без наречия. Тенденция к опущению наречия в более современных контекстах у целого ряда существительных (comers-in / comers; goers-out / goers; eaters-up /eaters) свидетельствует о снижении продуктивности данной модели, что и обусловливает постепенный переход восприятия сохранившихся частотных сочетаний (passers-by) как сложных слов. Эволюционный переход таких словосочетаний в разряд сложных слов подтверждается появлением в последние десятилетия параллельных регулярных форм множественного числа (passerbys), которые, впрочем, еще не приняты в качестве грамматической нормы. Тенденция к выравниванию формы множественного числа является примером качественных эволюционных сдвигов в морфологической структуре английского языка.

Параметры лингвотипологического анализа грамматических текстов в Германии и России XVIII в.

лингвистическая типология, грамматика, текст, немецкий язык, русский язык, XVIII век

В настоящем докладе под лингвотипологическим характеристиками (параметрами) грамматических текстов понимаются разнообразные признаки грамматических описаний, представленные в научном дискурсе Германии и России XVIII в. и манифестирующие данный класс текстов как речевые произведения, обладающие сходными структурными и функциональными чертами. Это касается таких отличительных черт учебно-научной литературы, как метаязык грамматического описания, композиция сообщаемого материала, определение номенклатуры частей речи, описание грамматических форм и грамматических значений, интерпретация грамматических понятий, способ подачи иллюстративного материала и т. д. В рассматриваемом случае описание и сопоставление касается двух, в хронологическом плане развивающихся параллельно, историко-грамматических дискурсов в Германии и России XVIII в. Наиболее яркими представителями научного дискурса в Германии XVIII в. признаются грамматические труды И.К. Готшеда «Grundlegung einer deutschen Sprachkunst» (1748) и И.К. Аделунга «Umständliches Lehrgebäude der deutschen Sprache» (1782), определившие направления дальнейшего развития грамматики в Германии. В качестве репрезентантов историко-грамматического дискурса в России XVIII в. к анализу привлекаются «Российская грамматика» М.В. Ломоносова (1757) (нем. перевод „Rußische Grammatick“, 1764) и «Немецкая грамматика» И.М. Греча (1760), представляющая собой переработку учебника немецкого языка И.К. Готшеда. Материалом исследования послужили также два словаря, вышедшие в конце XVIII в. в Германии и России: „Grammatisches Wörterbuch der deutschen Sprache“ (Berlin, 1793–1800) и «Vollständiges Deutsch–Russisches Lexicon, nach dem grammatikalisch-kritischen Wörterbuche des Herrn Adelung ausgearbeitet» (St. Petersburg, 1798).

Когнитивно-дискурсивные факторы противопоставления английского вводного и знаменательного подлежащего в тексте

Вводное подлежащее, знаменательное подлежащее, синтаксическая конструкция, высказывание, грамматическое противопоставление, концептуальное содержание, когнитивно-дискурсивный фактор.

В исследовании анализируются функциональные свойства английского вводного подлежащего it, употребляемого в составе конструкций пропозициональной установки. В речевой деятельности высказывания с вводным it нередко используются вариативно с предложениями, включающими знаменательные подлежащие, выражаемые, в частности, местоимениями: It is nice to see you – I am glad to see you; It is certain that - I am certain that. Подобного рода корреляции синтаксических конструкций предполагают, что роль вводного подлежащего в предложении не ограничивается выполнением собственно структурных функций, которые отмечены во многих нормативных и теоретических описаниях английской грамматики. Для выявления факторов выбора одного из двух видов подлежащих в исследовании определяются аспекты концептуального содержания, передаваемые анализируемыми подлежащими в высказывании. В качестве материала для исследования послужили примеры, отобранные методом сплошной выборки, из трех произведений современной британской художественной литературы. Совокупный объём рассмотренного материала составил 350 примеров выражения пропозициональной установки, среди которых значительную часть составляют предложения с вводным подлежащим it. Проведенный в настоящем исследовании анализ конструкций с вводными и личными подлежащими свидетельствует в пользу того, что английское вводное it имеет статус единицы высказывания, которое сопоставимо со знаменательным подлежащим в рамках грамматического противопоставления. Параметры противопоставления носят когнитивно-дискурсивный характер и включают: (1) тип реальности (мысленно репрезентированная реальность по контрасту с фактической); (2) тип когнитивной структуры (единица экспериенциальной схемы по контрасту со слотом событийного фрейма); (3) тип концептуального архетипа (архетип «абстрактная область» в отличие от архетипа «участник»).

О некоторых особенностях поверхностной репрезентации субъектно-объектных актантов французских адъективных предикатов.

адъективный предикат; семантический актант; субъект; объект; переходность прилагательного; интенциональная конверсия; симметричность; реверсивность

Подобно глаголу прилагательное в переходном употреблении, с зависимой предложно-именной группой в функции косвенного дополнения, является центром предикации. В нем заключен "ма­кет" будущего высказывания, отражающего ситуацию отношения. Таким образом, адъективно-именные конструкции типа N1 (определяемое существительное) + прилагательное + предлог + N2 (зависимое от прилагательного су­щест­ви­тель­ное) могут быть описаны на содержательном уровне в терминах адъективного предиката и его актантов. Двусторонний анализ указанных адъективно-именных конструкций показал, что прилагательное как структурная пре­ди­ка­тив­ная единица обнаруживает общие с глаголом закономерности функционирования, как на глубинном, так и на поверхностном уровнях высказывания, а также об­щие закономерности перехода от глубинных актантных структур к син­так­сическим структурам поверхностного уровня. В частности, обнаружены прилагательные, допускающие интенциональную конверсию, т.е. способные передавать разнонаправленные отношения при условной перестановке N1 и N2 без изменения отражаемой ситуации. В системе французских адъективных предикатов обнаружено только два вида конверсивных структур: сво­бод­ная интенциональная конверсия симметричных су­бъ­ект­но-субъектных адъективных предикатов (A égal à B = B égal à A; A voisin de B = B voisin de A), в ре­зуль­тате которой не­возможно определить, какая из конвертируемых конструкций основная, а какая – про­изводная; ограниченная интенциональная конверсия реверсивных субъектно-объектных адъективных предикатов (qn indifférent à qch = qch indifférent à qn; qn sensible à qch = qch sensible à qn), при которой соотношение между участ­ни­ка­ми ситуации и компонентами адъективного сочетания меняется на обратное. Т.о. спо­соб­ность некоторых прилагательных в переходном употреблении передавать разнонаправленные от­но­шения имеет разные со­дер­жа­­тельные истоки, что подчеркивается про­ти­во­пос­тав­лением терминов "симметричность" и "реверсивность".

От грамматики текста к "грамматике дискурса": объяснительные возможности дискурсивного анализа в лингвистике

Предметом анализа является лингвистический подход к дискурсу как следствие теоретического и методологического обособления лингвистики дискурса, с одной стороны, и лингвистики текста, корпусной лингвистики, концепций критического анализа дискурса, с другой. Основным исследовательским вопросом является вопрос об объяснительных возможностях лингвистики дискурса по сравнению с иными лингвистическими дисциплинами, например, лингвистикой текста, семантикой, социолингвистикой. Что именно позволяет анализировать дискурс: это инструмент описания и изучения языка или же инструмент обнаружения феноменов, стоящих/усматриваемых исследователем за использованием языка во внешнем экстралингвистическом пространстве? Основные лингвистические подходы к дискурсу сложились вследствие выхода исследовательского и аналитического интереса за рамки отдельного предложения, затем отдельного текста. Лингвистика дискурса устанавливает, как совокупность отдельных высказываний/текстов создает общие смыслы. Семантизация, то есть выявление смысла языковой единицы, связывается не с лексико(слово)-центрической объяснительной концепцией и не (только) с текстоцентрической концепцией, но на уровне больше, чем отдельный текст. Дискурсивный анализ – это инструмент описания транстекстовых структур и их глубинной связности, интертекстуальности. Задается новый ракурс изучения языка как функционирующей системы, дискурс, понимаемый так, это язык в действии, ‘language - in – use’. Необходимой добавкой здесь будет уточнение дискурсивного анализа как «некри

универсальный концепт, вербализация, имя концепта, лексико-семантический вариант, компонентный анализ, контекстный анализ

Универсальные концепты - ментальные сущности, присутствующие в картине мира каждого человека - вербализуются лексической единицей, словом-номинатором, которое имеет статус имени концепта - языкового знака, который передаёт содержание концепта обобщённо, концентрировано. Для универсального концепта DEATH в английском языке словом-номинатором, его именем могла бы стать лексема "death".Однако, лексикографический анализ этой лексемы по разным словарям свидетельствует о том, что они неоднозначно описывают её лексико-семантическую структуру: не совпадает количество ЛСВ, в словарях представлена разная иерархия данных ЛСВ. Интегральным признаком для данных ЛСВ, выявленном при компонентном анализе, является сема [END]. ЛСВ "death" также является одним из компонентов семантической структуры лексемы "end". Имя концепта не может представить полностью его структуру, более широкое представление о ней может дать всё семантическое поле единиц, реализующих данный концепт. Но и в этом случае структура концепта, его содержание представлено обобщённо. Это не исключает индивидуального, субъективного понимания универсального концепта. В докладе рассматривается понимание концепта DEATH писателем Julian Barnes на основе контекстного анализа его романа "The Sense of an Ending". Интересно отметить, что автор в качестве имени концепта использует лексему "ending", которая не входит в СП концепта DEATH. Исследуемая лексема в некоторых контекстах используется как его имя: "Birth, and Copulation, and Death' - that's what T.S. Eliot says it's all about. Any comments?". Статус лексемы здесь подчёркнут заглавной буквой. В других контекстах данное слово обозначает универсальное понимание данного концепта. Например, "Perhaps the lack of mysery about his death meant that his case was more easily closed...But his death was exemplary rather than" tragic" - as the Cambrdige newspaper had routinely insisted - and so he reteated from us rather quickly, slotted into thistory".

Семантико-синтаксические особенности французских предложных выражений en forme de и sous (la) forme de

Служебная лексика постоянно находится в центре внимания лингвистов, независимо от меняющихся ведущих направлений исследований и смены научных парадигм в целом. В настоящее время во многих языках происходит активное пополнение класса служебных слов за счет знаменательных. Это обусловило повышенный интерес исследователей к производным служебным единицам. 
В докладе представлены результаты сопоставительного анализа двух французских предложных выражений «en forme de» и «sous (la) forme de». Эти предложные единицы никогда не становились объектом специального лингвистического исследования, хотя они описаны в некоторых толковых словарях французского языка. Оба выражения образованы на базе французского существительного «forme» и имеют определенные точки пересечения, следовательно, в некоторых случаях они могут выступать в качестве синонимов. Однако во многих случаях наблюдаются существенные различия в синтаксических и семантических свойствах двух единиц, а следовательно, и в их функционировании.
В докладе излагаются основные результаты лексикографического анализа, основанного на словарных статьях толкового словаря французского языка, а также синтаксического и семантического анализа. Особое внимание уделяется конструкционным и сочетаемостным особенностям.
Оба французских предложных выражения могут участвовать в формировании трехчленных глагольных синтаксических конструкций, однако такие конструкции чаще строятся с использованием выражения «sous (la) forme de». Для предложного выражения «en forme de» более типичными являются двучленные именные конструкции. Эти синтаксические различия объясняются особенностями сочетаемости каждого предложного выражения.

Особенности перекатегоризации значения у неконтролируемых глаголов действия

действие, глагол, контроль, перекатегоризация значения, контекст, агенс

В рамках данного доклада будут рассмотрены случаи, в которых ингерентно неконтролируемые глаголы действия, принадлежащие к периферии семантического поля "действие", приобретают признак [+контроль]. Это происходит, когда глагол используется для описания контролируемых ситуаций, в которых субъект производит традиционно неконтролируемое действие намеренно и, следовательно, его контролирует. Различается ряд ситуаций, свидетельствующих о контролируемом характере ингерентно неконтролируемого глагола. Маркерами контролируемости могут служить, прежде всего, наречия, эксплицитно выражающие идею контроля: intentionally, purposefully, on purpose, deliberately и т. п. Об окказиональной перекатегоризации значения глагола можно судить исходя из более широкого контекста: элементы, указывающие на изменение признака "контроль" глагола могут присутствовать в самом высказывании, в соседних предложениях, в целом тексте. Субъект, производящий действие в ситуациях данного типа, реализует семантическую роль агенса.

загадка; концептуализация; картина мира; закодированный концепт; концептуальный признак

Доклад посвящен моделированию процесса и результата концептуализации мира в английских загадках. Несмотря на существование исследований загадок с позиций когнитивной лингвистики, целый ряд вопросов, касающихся их анализа в когнитивной парадигме, еще не имеет однозначного решения или же не рассматривался. В докладе описывается механизм взаимодействия концептуальных признаков, репрезентированных в тексте загадки, и закодированных концептов, осуществляется классификация видов такого взаимодействия, анализируется вопрос о произвольном/непроизвольном характере ответа на загадку. Проводится сравнение концептуализации мира в английских загадках и в пословицах, затрагивающее в первую очередь типы репрезентированных концептов, характер репрезентации аналогичных концептов, реализацию когнитивных и прагматических функций. Осуществляется сопоставительный анализ фрагментов картин мира английских и русских загадок, выявляются основные черты их сходства и различия, обусловленные общими закономерностями интерпретации мира в загадках, сходством и различием двух культур.

Влияния англоязычного научного дискурса на современную психиатрию: теоретические и практические аспекты

научный дискурс, бытовой дискурс, лексикон психоэмоциональных состояний, дискурс-анализ

Поскольку современная российская психиатрия заимствует управленческие модели и исследовательские методики у англоязычных стран, переведенные с английского языка тексты вводятся в практику российского врача-психиатра на уровне Министерства здравоохранения (Международная классификация болезней, обязательное использование шкал депрессии для оценки качества медицинской помощи и пр.). Между тем известно, что в англоязычной лингвокультуре, как и в любой другой, психиатрический научный дискурс в большой степени строится на базе общелитературного языка: слова, составляющие номенклатуру психоэмоциональных состояний (happy, unhappy, enjoy, excited, frustrated) пришли в психиатрию различными путями из языка повседневного общения, в частности, непосредственно из высказываний больных. В докладе демонстрируется, как слияние бытового и научного дискурса в англоязычной психиатрии преломляется в переводных текстах, как влияет на оценку состояния больного и структуру научных исследований. Предлагается лингвистическая, дискурс-аналитическая интерпретация некоторых методологических затруднений, с которыми сталкивается сегодня российская психиатрия в связи с зависимостью от текстов, переведенных с английского языка.

аргументативный дискурс; политика постправды; субъективная оценка; аргументация

В докладе рассматриваются характеристики современного аргументативного медиа дискурса. Актуальность исследования обусловлена прежде всего модификацией самого предмета исследования, а именно изменением аргументативного дискурса как такового, и, следовательно, необходимостью провести анализ происходящих изменений с точки зрения характеристик дискурса. Современное медиа-пространство все чаще определяется как домен пост-правды (англ. post-truth), что находит отражение в изменении структуры и характеристик аргументативного дискурса. Следует отметить, что современное медиа пространство характеризуется все большим сдвигом от рациональной (ad rem) аргументации в направлении эмоциональной (ad hominem) аргументации, то есть изменяются логико-гносеологические характеристики дискурса. Главным образом, меняется соотношение рационального и эмоционального аспектов аргументации. Проведенный анализ дискурса показывает смещение в сторону субъективных оценок, которые выражают исключительно эмоции говорящего (пишущего), в основание оценки закладываются субъективно-прагматические и эмоциональные моменты.

Глобальный английский; коммуникативные риски; глобализация; заимствования.

В современной лингвистике существует несколько подходов к термину «глобальный английский». В нашем понимании глобальный английский – это прослойка, которую используют неносители языка, например, в бизнесе, на международных встречах, при реализации совместных проектов с участием представителей разных стран, или на научных конференциях, т.е. там, где язык используется в ситуации общения в качестве неродного. Глобальный английский имеет разные уровни, поскольку широко распространен в разных сферах общения: в туристическом дискурсе, научном, рекламном и др. Язык, реализующийся в туристическом дискурсе, довольно прост. Взглянув на сайты отелей, туристические объявления, послушать речь торговцев, то можно заметить, что в речи используются простые предложения, грамматика не отличается сложностью, лексика, как правило, международная, фонетика далека от совершенства. Английский язык активно используется в научной среде. В научном дискурсе, в отличие от туристического, язык характеризуется сложными лексическими конструкциями, серьезной терминологической нагруженностью, сложносочиненными и сложноподчиненными предложениями, а также узкой спецификой. В ситуации неполного понимания языка возникают коммуникативные риски. Связаны они с разрушением литературного английского языка неносителями. Происходит упрощение грамматической структуры. Люди, говорящие на глобальном английском, вносят элементы из родных языков, тем самым видоизменяя грамматические и лексические конструкции. Одной из причин коммуникативных рисков может быть непонимание не прочитанного или не услышанного текста, либо из-за неизвестного адресату иностранного слова. Риск неправильного понимания возникает как в повседневном, неофициальном общении, так в профессиональной коммуникации между неносителями рабочего языка.

О специфике функционирования вербальной иронии в англоязычном художественном дискурсе

вербальная ирония, ситуативная ирония, ироническое противопоставление, художественный дискурс

Наша статья посвящена проблеме выявления специфики функционирования вербальной иронии в англоязычных коротких рассказах. Несмотря на общепринятое мнение о существенном различии между вербальной и ситуативной типами иронии [Muecke, Attardo], существует также много общего между ними [Irony in Language and Thought], и именно их общие черты обусловливают специфику функционирования вербальной иронии в художественном дискурсе. 
 Оба типа иронии проявляют двойственность, характеризуемую как ироническое противопоставление. В первом случае предполагается сопоставление несовместимых явлений – то, что сказано (буквальное значение) и то, что имеется в виду (небуквальное значение), а во втором – то, что произошло, в сравнении с тем, что должно было произойти [Irony in Language and Thought, 2007, с.468]. Дополнительное сходство между двумя формами иронии заключается в том, что обе предполагают неожиданность. 
Таким образом, суть вербальной и ситуативной иронии состоит в ироническом противопоставлении. Однако если первая демонстрирует отношение ироника к происходящему, то последняя – состояние дел с позиции наблюдателя [Muecke]. Как показал проведенный анализ, в художественном дискурсе ситуативная и вербальная типы иронии в большинстве случаев «работают в тандеме», при этом если ситуативная ирония представляет собой неожиданный поворот в сюжете, то в вербальной иронии выражаются чувства или отношение ироника к такому исходу событий. 
 Attardo S. Irony as Relevant Inappropriateness // Journal of Pragmatics. № 32. 2000. с.793-826. 
 Irony in Language and Thought: A Cognitive Science Reader / Edited by Gibbs, Jr.R.W., Colston H.L. Lawrens Erlbaum Associates, 2007. 607 с.
 Muecke D.C. The Compass of Irony. London: Methuen, 1969. 276 с.

Языковая мода как инструмент лингвистического  прогнозирования бренд-наименований  (английский язык)

Бренд; лингвистическое прогнозирование; тенденция; языковая мода; словообразование

Бренд-наименования, представляя собой маргинальный пласт ономастического пространства в силу специфичности семантики, вплоть до последней четверти 20 века находились на периферии ономастики, равно как и традиционной лингвистики в целом. Необходимость разработки новой (вероятно, междисциплинарной) научной парадигмы для изучения их лингвистических перспектив представляется очевидной. Тотальная зависимость бренд-номинаций от внеязыковой картины мира и то, что они являются продуктом сознательного имятворчества профессионального языкового сообщества предполагают компоновку специфических приемов и методов исследования. Компоненты, изначально присутствовавшие в брендах облигаторно (антропоним, топоним, товар/услуга), в эпоху постмодерна окончательно дезавуированы. Необходимость учета двух способов достижения потребителя в разных средах (электронная и «неэлектронная» реклама), изменения в социо-культурной и демографической ситуациях заставляют бренд-мейкеров использовать как безопасные, освященные канонами респектабельности, так и новые тактики брендирования, а также их комбинации. Языковая мода, как триггер нового тренда, использует тактики номинирования, которые представляют собой оппозиции или контрадикторные дихотомии, появление которых было малопредсказуемым, i.e., интимизация :: отдаленность (футуристичность), реалистичность :: фантазийность, технологичность :: гуманизация, футуристичность :: ретромода и проч. Сравнение продуктивных словообразовательных моделей и новых тактик брендирования позволяет говорить об их частичном совпадении.

Гендерный аспект выражения несогласия в устном академическом дискурсе (на материале корпуса MICASE)

дискурс; академический дискурс; средства выражения несогласия; гендер

Одной из ключевых коммуникативных характеристик академического дискурса является полемичность. Ряд исследователей утверждают, что в речевом поведении мужчин и женщин обнаруживаются тенденции к разным тактикам полемики: мужчины чаще прибегают к эксплицитным средствам выражения несогласия, за счет чего достигается более успешное конструирование «статуса эксперта». Также высказывалось предположение, что коммуникативное взаимодействие преподавателей с учащимися обладает гендерной спецификой: стратегия поведения женщин в научно-академической коммуникации характеризовалась как направленная на поощрение учащихся в большей степени, чем это свойственно мужчинам. При исследовании коммуникативной ситуации несогласия, в которой преподаватель исправляет сделанную учащимся ошибку или не соглашается с его мнением (на материале корпуса текстов MICASE), мы выявили несущественные различия по гендерному признаку. В устном академическом дискурсе в американской лингвокультуре тактика смягчения и некатегоричности критики преобладает в речи специалистов обоих полов. Для реализации этой тактики мужчины и женщины широко используют такие прагматические средства, как наречия-деинтенсификаторы, дискурсивные маркеры well, um, okay, right, речевую формулу похвалы и др.

Стратегия самопрезентации в американском предвыборном дискурсе (на материале предвыборных речей Б. Сандерса и Х. Клинтон)

Ключевые слова: предвыборный дискурс; коммуникативная стратегия; стратегия самопрезентации; коммуникативная тактика; корпусный анализ.

Статья посвящена рассмотрению особенностей реализации стратегии самопрезентации в американском предвыборном дискурсе. Кроме того, в работе представлен корпусный анализ текстов выступлений с целью выявления сходств и различий между речами обоих кандидатов на лексическом уровне, а также для выявления наиболее частотных лексических единиц и коллокаций, связанных с самопрезентацией кандидатов. В качестве материала были взяты тексты предвыборных речей Берни Сандерса и Хиллари Клинтон, с которыми политики выступали в период предвыборной кампании с апреля 2015 г. по июль 2016 г. Как отмечают исследователи, в американской предвыборной кампании больше внимания уделяется скорее политической программе кандидата, нежели его личностным качествам, так как именно политические установки кандидата являются решающими для избирателей. Эта стратегия реализуется, в частности, через тактики самовосхваления, апелляции к прежним заслугам, тактики сближения с избирателями и тактики политического обещания. Однако проведенный анализ позволяет авторам сделать вывод о более агрессивной самопрезентации Х. Клинтон. Также было выявлено, что именно личностная, а не профессиональная самопрезентация играет важную роль в предвыборном дискурсе Х. Клинтон, что, как отмечается в теоретических трудах, не характерно для американского предвыборного дискурса. Анализ коллокаций с местоимением I подтверждает данный вывод. При самопрезентации Х. Клинтон использует как глаголы, так и прилагательные, описывающие эмоциональное состояние субъекта (relieved, excited, surprised, met, thrilled). В отличие от нее, Б. Сандерс делает акцент скорее на своих действиях и достижениях, чем на своей личности (agree, elected, defend). Кроме того, Х. Клинтон старается сделать акцент на личной ответственности, а Б. Сандрес, как правило, идентифицирует себя со своими избирателями. Данные наблюдения подтверждаются анализом частотности употребления местоимения первого лица в речах обоих кандидатов.

медиалингвистика, британский новостной дискурс, твиттер-новости, он-лайн газеты, информация, интерпретация, требования аудитории.

Представление новостей в медиадискурсе 21 века занимает значительное место как фактор активного коммуниктивного воздействия. Современный этап развития медиалингвистики позволяет исследовать мульти-медиальное пространство представления новостей, через выявление общих и специфических черт, характерных для разных форматов. В частности, сравнение британских новостных публикациий с хештэгом Twitter (BBC Breaking News) и в он-лайн качественных газетах ( The Guardian, The Independent, The Daily Telegraph) даёт возможность установить факторы, характерные для британской новостной картины мира, связанной в основном с передачей отрицательной информации. В качестве интегральных характеристик обоих форматов следует отметить этапы движения информации в виде информационных цепочек , основанных на отборе фактов, повтора интерпретации событий, учитывающих восприятие и требования потенциальной аудитории. Повторение определяет становление устойчивого стереотипа, связанного с эмоционально-оценочной и социо-культурной и идеологической составляющей. Дифференциальными признаками исследуемых форматов являются структурно-синтаксические факторы представления новостей и экспрессивно-синтаксические средства, используемые в статье или в микроблоге. Структура английской новостной газетной статьи строится на повторах информации в заголовке и лиде, и расширения информации за счёт оценочной интерпретации. Структурно-синтаксические характеристики микроблога Twitter обусловлены компрессией тематического представления новости (140символов), а расширение информации происходит за счёт хеш-тэгов, направляющих выбор иного медиального формата, включая интегрированные приложения, не связанные с аккаунтами других людей.

принцип кооперации; иллокуция; перлокуция: автоперлокуция; манипулятивные тактики

КВАЗИДИАЛОГ: ИЛЛОКУЦИЯ И ПЕРЛОКУЦИЯ Наиболее частой формой нашего устного общения является диалог. Но не менее часто мы имеем дело с квази-диалогом, т.е коммуникацией, нарушающей принцип разговорной кооперации. Диалог требует, чтобы каждый из участников осознавал, если не цель, то общее направление диалогического общения, согласовывал свои иллокутивные цели с этим направлением и производил адекватный перлокутивный эффект на своего собеседника. Исследования иллокутивной природы квази-диалогов показывают, что в этом типе общения говорящий может 1)намеренно или 2)ненамеренно не реализовывать необходимые для кооперации иллокутивные цели или 3) зашифровывать их. Исследования перлокутивной природы квази-диалогов показывают, что адресат в рамках такого общения характеризуется неадекватным перлокутивным эффектом от произнесенной собеседником реплики, что может быть вызвано 1) объективными условиями, в которых происходит разговор, 2) психологическим состоянием адресата во время разговора, 3) когнивными спсобностями или 4) психо-когнитивным типом его характера в целом.

Риторика взаимодействия вербального и визуального компонентов в Интернет-коммуникации

креолизованный текст; блог; массовая коммуникация; идентификация; самопрезентация

Объектом нашего исследования являются английские Интернет-публикации на общественно-политические темы. Хотя подобные публикации принято относить к массовой коммуникации, мы считаем, что фактически эта коммуникация является групповой. Превращение массовой коммуникации в групповую происходит вследствие а) особенностей риторических приемов идентификации и самопрезентации б) появления соответствующих технических возможностей. Вербальный и визуальный компоненты публикации составляют единство, называемое креолизованным текстом. Креолизованный текст оказывает воздействие на группового адресата посредством двух основных стратегий: а) убеждение адресата в истинности сообщаемого, фактологическое подтверждение б) эмоционально-оценочное воздействие. В рамках этих стратегий мы рассматриваем такие параметры как представление сведений об авторе (аватар), общее цветовое решение и расположение материала, соотношение вербального и невербального элементов по объему, соответствие/несоответствие между вербальными и изобразительными элементами (иллюстрация, дополнение, замещение, контраст).

Основные источники заимствований в медицинской терминологии английского языка

В докладе рассматриваются основные источники заимствований в медицинской терминологии современного английского языка. Авторами определяется основной лексический состава английской медицинской терминологии и описывается процесс формирования медицинской лексики и основные источники заимствований. Указываются основные языки, из которых происходили заимствования, а также пути заимствования терминов. Авторами также описывается современная английская терминология. Проведенное исследование показало, что основная масса медицинских терминов в английском языке имеет греческое и латинское происхождение, как и во многих других языках мира. Также было выявлено, что большой пласт медицинской лексики происходит из французского и немецкого. Однако на данный момент английский является языком, из которого другими языками заимствуется терминология во многих научных сферах, в том числе медицине, что связано с быстрым развитием науки и большим количеством научных разработок в англоязычных странах.

Коммуникативная координация вокруг идеи угрозы в твиттах и демотиваторах

В докладе рассматривается коммуникативная координация различных пользователей как средство политической борьбы и негативизации образа политика и его сторонников. Представление политического оппонента как угрозы основополагающим ценностям и благополучию общества – типичный прием общественно-политических дискуссий (см. в частности [Трощенкова 2015], представление Х. Клинтон как угрозы в он-лайн комментариях к газетным статьям). Цель настоящего исследования – изучить, как происходит согласование коммуникативных действий и выстраивание единой глобальной стратегии представления Д. Трампа как угрозы при порождении текстов, авторы которых не вступают в непосредственное коммуникативное взаимодействие друг с другом в условиях технологически-опосредованной коммуникации. Материалом исследования служат тексты, авторы которых выражают резко негативное отношение к Трампу: поиском в Google на запрос «Trump demotivator» от 12.12.17 отобрано 133 демотиватора (с условием наличия фото Трампа в визуальном компоненте), поиском в Twitter по хэштегу #Impeach на 16.12.17 – 200 твиттов (сплошной выборкой). Отобранные тексты анализируются на предмет наличия в них прямо или косвенно выраженной идеи угрозы со стороны Трампа и/или его сторонников. Материалы, где эта идея присутствует, рассматриваются с точки зрения того, какие средства ее выражения применяются авторами, как осуществляется тематическая, лексическая, синтаксическая и визуальная координация в рамках одного типа текстов и при взаимодействии разных жанров. Литература Трощенкова, Е.В. Коммуникативная стратегия угрозы в общественно-политических дискуссиях в ходе праймериз 2015-16 гг. в США // Когнитивные исследования языка. № 25. Тамбов, 2016. С. 869-876.

Языковая актуализация элементов одежды как маркеров национальной принадлежности

Групповая принадлежность; национальная идентичность; маркер идентичности; национальные стереотипы; одежда; английская самобытность

У современного человека в глобальном обществе в эпоху развитых каналов для коммуникации существует реальная возможность потерять свою групповую принадлежность, связь с референтной группой, к которой он себя сознательно или бессознательно относит, и пережить кризис идентичности. Групповая идентичность формируется на основе различных критериев и определяется принадлежностью человека к отдельным социальным категориям: таким, как раса, национальность, класс, пол. Национальная идентичность выражается в том числе посредством употребления названий элементов одежды и аксессуаров, которые являются социальными маркерами и имеют особое значение для представителей определенной нации в историко-культурологическом контексте. Интериоризация и хранение всей системы знаний определенного языкового сообщества о мире осуществляется, прежде всего, посредством национального языка. Именно в нем отражается и национальная специфика ношения одежды, которая позволяет без обращения к визуальному образу составить точный портрет в широком смысле представителя той или иной национальности. При подобном подходе стереотипизация некоторых аспектов одежды существенно облегчает межэтническую коммуникацию.

Подчинительная аргументация в современном американском политическом интервью

подчинительная аргументация, политический дискурс, политическое интервью, стратегия, квазидоказательство, когнитивная модель, когнитивное моделирование

Политический дискурс представляет собой современное направление научных исследований. Контаминация политического дискурса определяется полным наложением на него поля аргументативного дискурса, а также его частичным пересечением с полем масс-медийного дискурса. В частности, подобное наложение наблюдается в жанре политического интервью, что определяет его изучение в рамках теории аргументации и речевого воздействия. 
Целью настоящего доклада является описание риторических характеристик подчинительной аргументации в американском политическом интервью на материале интервью с Хиллари Клинтон и Бараком Обамой 2014-2016гг. При этом подчинительная аргументация выделяется в качестве одного из трех типов наряду с конъюнктивной и дизъюнктивной аргументацией. Под подчинительной аргументацией понимается такая структура, в которой по крайней мере один из аргументов также служит точкой зрения. 
В докладе проводится моделирование взаимодействия журналиста и политика не только на уровне реализуемой стратегии, но и на когнитивном уровне. Заключается, что специфичной для подчинительной аргументации является стратегия квазидоказательства. Кроме того, подчинительная структура нередко образует комплексную аргументацию, сочетающую подчинительную структуру с конъюнктивной и/или дизъюнктивной. В докладе выделяются случаи, в которых стратегия в рамках комплексной аргументации определяется за счет подчинительной структуры, а также приводятся характеристики стратегии эвазивности и контраргументации. Таким образом, подчинительная аргументация представляет интерес для изучения с точки зрения подхода, объединяющего аргументологию и дискурсивный анализ.

Функциональные корреляции вопросительных высказываний в ответах (на материале американских предвыборных дебатов)

вопросо-ответная пара; корреляция; кооперация; семантическая структура; журналист; участник дебатов

Доклад посвящен описанию функционального взаимодействия вопросительного высказывания и ответа. Под функциональной корреляцией понимается связь между единицами, когда наблюдается определенное функциональное влияние предыдущей единицы на последующую (Чахоян Л. П.; Невзорова Г. Д.; Воейкова М. Д.; Бондарко А. В.). Цель доклада установить, в какой степени ответы участников соотносятся с вопросом журналиста; какие именно единицы обусловливаются вопросом, и насколько эти единицы коррелируют друг с другом. Вопросо-ответная корреляция выявляется на разных уровнях анализа: логико-семантическом (Givon T., Зеленщиков А. В.), функциональном (Бондарко А. В., Dixon R. M. W.), коммуникативно-семантическом (Чахоян Л. П., Невзорова Г. Д., Воейкова М. Д.) и дискурсивном (Карасик В. И., Третьякова Т. П.). Спаянность всех уровней образует вопросо-ответную пару. Особое внимание уделяется соотношению пропозициональной семантики (предикатно-аргументному составу) вопросительных высказываний и ответных реплик, а также коммуникативно-семантическим составляющим ответов политика. Анализ проводится на материале американских предвыборных дебатов 2012-2016 гг., в которых журналистский вопрос в обязательном порядке требует полного ответа и соблюдения Принципа Кооперации (Третьякова Т. П., Grice H. P.). В результате анализа удалось установить, что разная степень функциональной корреляции выявляется в стратегиях ответных реплик, содержащих: 1) прямой ответ, в котором ответ учитывает структуру, содержание и объем информации заданную вопросом; 2) косвенный ответ, где трансформируется заданная вопросом структура и объем информации; и 3) уход от ответа, когда ответ игнорирует заданную вопросом структуру, содержание и объем ответа, и содержит ответ на другой вопрос.

речевые практики; ментально структурированное поле бытия; опосредующая функция дискурса; саморефлексия; правила мыслительного опыта

Доклад обращён к истокам появления термина «дискурс». Основное внимание уделено точкам зрения тех учёных, которые дифференцируют понятия «дискурс» и «речь». Отмечены случаи ошибочной, с точки зрения авторов, идентификации дискурса и речевых единиц. Делается вывод о том, что во избежание разночтений в ходе филологических исследований при определении дискурса следует исходить из работ создателей данного понятия. Соответственно, под дискурсом следует понимать ментальную структуру человеческого бытия, выполняющую опосредующую функцию между языком и речью. Дискурс – это идеальная сущность. Он в этом смысле сравним с фонемой, которая является не звуком, а идеальным представлением о нём. Анализируя произнесённый звук, мы понимаем, вариацией какой фонемы этот звук является. Точно так же и дискурсивная структура может быть понята и описана на основе восприятия текста. Языковые и речевые единицы в своих неоднократных вариациях манифестируют структурирующий их нематериальный дискурс. Дискурс необходимо считать центральным звеном в трихотомии «язык – дискурс – речь», призванным выполнять опосредующую функцию между виртуальной системой языка и актуальной системой речи. Дискурс есть ментальность, открывающаяся лингвисту при восприятии слов. При каждой попытке реализации дискурса получается новый текст.

топоним, ксеноним, реалии, культурный барьер, путеводитель, лингвокультурология, текст межкультурной коммуникации, транслитерация, транскрипция, калькирование

В докладе рассматривается путеводитель в аспекте лингвокультурологии как текст и как элемент культуры. Делается вывод о том, что текст путеводителя создается в процессе межкультурного общения, строится по законам грамматики языка, имеет характерную структуру. К языковым особенностям данного типа текста относятся средства, реализующие категорию локативности, языковые единицы, обозначающие элементы внешних культур — ксенонимы, ориентированность на среднего англоязычного читателя.

социолингвистическая ситуация; билингвизм; переключение /смешение кода; Тихая революция; англофоны; франкофоны

Романы современной англоязычной писательницы Л.Пенни представляют большой интерес с лингвокультурологической точки зрения, поскольку в них отражены особенности социолингвистической ситуации в Квебеке. В основе многих квебекских проблем до Тихой революции 1960-1970гг. лежал вопрос о сохранности французского языка, об угрозе культурной ассимиляции франкоканадцев со стороны англоязычного окружения. Одним из последствий Тихой революции явилось сглаживание этнического дисбаланса в Квебеке в пользу франкоязычного большинства. Более того, Тихая революция привела к насильственной ассимиляции эмигрантов-англофонов, сокращению финансирования образования на английском языке и другим видам скрытого выдавливания англоязычного населения Канады из Квебека. Кардинальные изменения социолингвистической ситуации в Квебеке не могли не вызвать серьезных проблем. Судя по романам Пенни, Anglos, or Lés Anglais, испытывают дискриминацию со стороны франкоязычного большинства, относящегося к ним с подозрением, недоверием, а иногда – неприязнью и открытой враждебностью. В таких условиях конфликт по линии «свой-чужой» приобретает особую остроту. Представляется, что романы Пенни дают достаточно точную и объективную картину социолингвистической ситуации в Квебеке. Это подтверждает и бурное обсуждение на YouTube видео на тему On Being Anglophone in Quebec, в котором представлены разные точки зрения, явно перекликающиеся с высказываниями персонажей Пенни. Наконец, возможные пути решения проблем озвучены главным положительным героем (англоканадцы должны приспособиться к изменившейся действительности, а франкоканадцы – принять тот факт, что Lés Anglais всегда будут жить в Квебеке, это и их дом), идеально вписываются в принятую в Канаде в качестве государственной, официальной политику многокультурности.

Семантические особенности номинации английских фразеологизмов с компонентом-орнитонимом

Фразеология, фразеологизмы, орнитонимы, теория номинации, языковая картина мира.

Представленная работа посвящена изучению семантических особенностей употребления фразеологизмов с компонентом-орнитонимом в современном английском языке. Орнитонимы – это компоненты в составе фразеологизмов с названием птицы. К примеру, орнитонимом во фразеологизме as wise as an owl (мудрый как сова) является owl (сова), а в a stool pigeon (провокатор, осведомитель) – pigeon (голубь). В нашем исследовании орнитонимы в составе фразеологических единиц рассматриваются в свете теории номинации. Таким образом, предоставляется возможность определить основные стереотипные модели, применяемые для характеристики человека. С этой целью рассматриваются различные семантические составляющие орнитонимов, которые могут быть отнесены для описания человека, его характера, поведения и внешности. На основе представленного материала сделаны выводы о формировании британской языковой картины мира. Материалом для исследования послужили словарные статьи из словарей британских издательств и контексты из Британского национального корпуса. Анализ контекстного употребления фразеологизмов с компонентом-орнитонимом дает представление о функционировании отобранных единиц в английском языке.

Структурно-семантические особенности реализации пространственно-временных отношений в романе В.Набокова «Ада»

Пространственно-временные субсистемы, нарративная проекция, эгоцентрики, иконичность

1.Целью исследования является выявление некоторых особенностей художественного нарратива романа Владимира Набокова «Ада», в английском варианте Ada or Ardour: A Family Chronicle. Изучение литературного текста проводится с учетом «точки наблюдения». 2. Пространственно-временные координаты повествователя и персонажа могут почти полностью совпадать, их пространства «схлопываться», образуя единую систему. Прозу Набокова исследователи относят к сфере действия «свободного косвенного дискурса». В отличие от традиционного нарратива, в котором повествование ведется в 3-м лице или от первого лица», у Набокова повествователь частично уступает персонажу свое право на речевой акт, при этом возникает чисто литературная фигура (говорящий в 3-м лице), которая невозможна в обыденном языке: персонаж 3-го лица замещает говорящего. 3. Пространственно-временные координаты персонажа и автора-повествователя могут вдруг стать совершенно различными. Выделение «эгоцентриков», то есть слов, которые указывают на определенные точки пространственно-временных координат (я, здесь, вон, вот, наверно, кажется, да, пожалуй, др.) позволяет говорить о сосуществовании нескольких различных субсистем в тексте. 4. Если в искусстве обратная перспектива является способом «демонстрации невозможного в возможном мире искусства», то в прозе подобный замысел осуществляется благодаря относительной свободы от лексических или грамматических ограничений, накладываемых законами английского (или русского) языка. Подобная «свобода» реализуется в поздних романах Набокова посредством, например, а) безглагольной реализации, что указывает на нерелевантность временной соотнесенности, б) эффекта гетерогенности, полиязычия, лексической насыщенности, с) ненормативной пунктуации.

Неологизмы английского языка: опыт экспериментального исследования

Лексическая система языка, являясь наиболее гибкой и подвижной, непрерывно изменяется вместе с развитием языкового коллектива, обогащаясь новыми лексическими единицами и отражая актуальные общественные тенденции. Анализ номинативных процессов и лексических изменений, происходящих в настоящий период развития английского языка, позволяет приблизиться к пониманию языковой картины мира современного человека.
Материалом исследования послужили неологизмы, включенные в оксфордский онлайн словарь, начиная с 2010 года. Бóльшая часть рассматриваемых лексических единиц была включена в списки слов года оксфордского словаря, формирующихся на основании статистических данных о частоте использования в том или ином году. 
Краткий обзор теоретических подходов к проблеме изучения неологизмов и влияющих на их возникновение факторов сопровождается сравнением статистических данных лингвистов конца ХХ – начала ХХI века. В докладе рассматривается специфика популярных неологизмов английского языка и актуализация их в повседневном общении носителей языка. 
Исследование включало два этапа: аналитический, представляющий собой лексический анализ неологизмов, и интерактивный, заключающийся в опросе информантов. В семантическом плане выделен ряд обобщенных тематических групп / сфер функционирования. Выявление степени актуализации данных языковых единиц в речи носителей английского языка заключалось непосредственно в опросе информантов. Приведен анализ результатов опроса и отношения носителей языка к новым словам. Предпринята попытка разобраться в причинах происходящих изменений и предложить толкование результатов проведенного исследования.

модное слово, слово-слиток, метафорическое переосмысление, калькирование, описательный перевод

Интернет является наиболее быстро развивающейся сферой и создает благоприятные предпосылки для возникновения новых и модных слов. 
Troll (глагол) - «троллить», писать негативные либо провокационные комментарии на интернет сайтах. Первоначальное значение «ловить рыбу на блесну» подверглось метафорическому расширению. 
Sofalizing (сущ.) - общение с людьми через Интернет или другие электронные устройства. Образовано словослиянием от существительных sofa (диван) и socializing (общение). 
Cyberloafing (сущ.) - «кибер-бездельничание», использование интернета на работе в личных целях. Образовано аффиксацией от глагола to loaf (бездельничать) при помощи суффикса cyber-. 
Unfollow (глагол) – «отписаться» (от новостей другого человека в Твиттере). Образован аффиксацией от глагола follow в его новом значении «следить за человеком или группой в соцсетях». 
Digital wildfire (сущ.) – «цифровой пожар», ложная либо секретная информация, быстро распространяющаяся в интернете. Идиома, основанная на метафорическом употреблении слова fire. 
Sharent (сущ.) – родитель, регулярно использующий социальные сети для сообщения подробной информации о своём ребёнке. Слово-слиток существительного parent и глагола share (делиться). 
Clicktivism (сущ.) - «кликтивизм», использование интернета в качестве инструмента влияния на общественное мнение. Слово-слиток от click (нажать кнопку, кликнуть) и activism (активность). 
Emoji (сущ.) – эмодзи, смайлики. Это слово появилось в Японии и образовано сочетанием слов e и moji (от яп. картинка и знак, символ). 
MOOC (сущ.) – акроним massive open online course - массовый открытый онлайн-курс. 
The deep web / the dark web (сущ.) - глубинный интернет, часть интернета, недоступная для обычных браузеров или поисковых систем. Термин был создан в 2001 году. 
Модные слова в сфере интернета образуются при помощи словослияния, аффиксации и метафорического переосмысления и переводятся калькированием либо описательно.

К вопросу о вербальной репрезентации профессионального знания в  англоязычном искусствоведческом дискурсе

профессиональное знание; искусствоведческий дискурс; когнитивно-эмотивный механизм; интенциональность; формат знания

В докладе речь идет о пространстве искусствоведческого дискурса, значимую роль в конструировании которого играет профессиональная деятельность искусствоведа-критика, обусловленная знаниями определенной структуры и особыми прагматическими интенциями. Речемыслительная деятельность человека, актуализируемая в ходе познавательного процесса, направленного на оценку творчества художника в целом и его отдельных произведений в частности, основана на индивидуальных знаниях искусствоведа, которые, с одной стороны, формируются на основе коллективных знаний профессионального сообщества, а, с другой стороны, сами участвуют в формировании когнитивного и социокультурного потенциала нации. Согласно положениям когнитивной лингвистики, языковые значения не только отражают объективный мир, но и репрезентируют определенные структуры знаний, которые формируются в процессе субъективного познания мира индивидом. Основываясь на своих знаниях, искусствовед конструирует особое дискурсивное пространство, используя механизмы перспективизации, распределения внимания, детализации, сравнения и др, которые эксплицируются на языковом уровне и могут быть исследованы в ходе лингвокогнитивного и прагмадискурсивного анализа. Изучение языковой репрезентации профессионального знания представляется наиболее полным при условии рассмотрения проблемы интенциональности, так как это позволит в значительной степени расширить объяснительный потенциал способов организации информации в искусствоведческом дискурсе, который представляет собой, с одной стороны, особый формат знания, а, с другой стороны, пространство, интегрирующее когницию и коммуникацию и обладающее своей спецификой, обусловленной действием особых механизмов формирования смысла, таких как, например, когнитивно-эмотивный механизм эстетической эмпатии.

Семантика отыменного глагола (на материале русских и английских глаголов, производных от названий животных)

семантика, производный глагол, названия животных, сопоставительное исследование, русский, английский язык, метод семантических мини-ролей, падежная грамматика, расширенный аппарат, предикат, актанты,

В статье будет представлено сопоставительное исследование семантики глаголов, производных от названий животных в русском и английском языках.
Для анализа языкового материала применяется расширенный аппарат падежной грамматики, который включает внутренний адвербиал особого рода - симилятив, характеризующий внешний вид или поведение человека через его сравнение с животными. Этот расширенный аппарат позволяет выявить как универсальные, так и национально специфические характеристики семантики производного глагола в сопоставляемых языках. Исследование показало, что при формировании семантики производного слова происходит выбор одного из присущих существительным, называющим животных, типа значения: зоосемического или зооморфического. Выбор зоосемического типа связан с вхождением в структуру глагольного признака внутреннего объекта разных типов, отражающих возможные действия с животным. названным мотивирующей основой. Зооморфический тип значения детерминирован наличием в семантической структуре глагольного производного внутреннего компонента адвербиальной природы - симилятива разных типов, отражающего принятые в данной культуре ассоциации и коннотации с данным животным, его внешностью или типичным поведением.

Критерии характеристики  метафорических моделей с номинацией вкусового признака

модели межчувственного переноса вкусового ощущения, модальность, синестетический перенос,метафора, синестетические метафоры

Проведенный анализ эмпирических данных позволил выделить пять моделей межчувственного переноса вкусового ощущения, а именно: осязание→вкус (soft cheese / мягкий сыр) вкус→запах (savoury aroma / пряный аромат), вкус→слух (sweet bell /слакий звук колоколов), вкус→зрение (sweet colours / сладкие краски), вкус→эмоции (delicious music / приятная музыка). Каждая модель метафорического переноса акцентирует внимание на отдельных количественных, качественных и физических аспектах вкусовых ощущениях. Анализ содержательного аспекта синестетических метафор с вкусовым компонентом значения позволил нам рассмотреть их по виду синестетического переноса. Так, для характеристики таких метафорических моделей были выделены следующие 4 критерия: ü по признаку модальности: перенос осязательного признака на вкус (sharp astringent wine / резкое вино, вяжущее на вкус); ü по количественному признаку, т.е. интенсивности: hot curry / острый соус карри; ü по эмоциональному воздействию: оценка +/- (delicious smell / вкусный аромат; bitter odour / горький запах); ü по типу референта: референтная отнесённость к объектам (sweet fragrance of roses / сладкий запах роз). В объём понятия «синестетическая метафора» мы включаем случаи переноса ощущение вкуса →эмоция, которые возникают за счёт ассоциаций между абстрактными понятиями и сенсорными впечатлениями вкуса. Так, например: sour-tempered / капризный, своевольный; pungent epigram / колкая эпиграмма; bitter dispute / горячий спор, острый спор. Метафорический перенос представляет собой совмещение первичного сенсорного ощущения (вкуса) с его эмоциональной оценкой.

Интертекстуальные отсылки к фразеологическому фонду английского языка как средство создания вторичного мира в дискурсе видеоигр

фразеология, интертекстуальность, картина мира, фэнтези, видеоигры, дискурс, языковая картина мира

Развлечение (сочетание отдыха и игровой активности) представляет собой неотъемлемый элемент человеческой жизни, находящий отражение в языке. Как следствие, развлекательный дискурс является актуальной и интересной темой лингвистических исследований. В данном докладе рассматривается одна из разновидностей развлекательного дискурса — дискурс видеоигр, научное изучение которого в рамках гуманитарных дисциплин было начато в 2001 г. Для развлекательного дискурса вообще и дискурса видеоигр в частности характерно построение т.н. вторичного мира — в том числе, и средствами языка. В настоящем докладе описаны результаты анализа искусственно смоделированных фразеологических единиц (ФЕ), присутствующих в репликах персонажей англоязычных видеоигр жанров фэнтези и научная фантастика. Большинство данных ФЕ имеет интертекстуальный характер, отсылая игрока к единицам, реально существующим в фразеологическом фонде английского языка. Ср., например, wild goose chase и wild guar chase (где guar — название вымышленного животного); water under the bridge и toxic run-off under the bridge (где toxic run-off ‘токсичные отходы’ — отсылка к плачевному состоянию экологии на планете, где происходит действие игры); I am pulling your leg и I am pulling your tusk (где tusk ‘клык’ — отсылка к особенностям внешности расы орков, к которой принадлежит говорящий) и пр. В докладе будет предпринята попытка выделить те группы ФЕ английского языка, на основе которых вымышленные ФЕ моделируются чаще всего (ФЕ с компонентами-зоонимами, ФЕ с соматизмами, ФЕ с компонентами-наименованиями небесных светил), а также сделать выводы об особенностях языковой картины вторичных миров, создаваемых в видеоиграх.

Describing “clothing” in Shakespeare’s “Hamlet”: a textual and cultural analysis

The investigation of the lexical group “clothing” is part of a bigger research into the textual elements describing life-style in “Hamlet” with the objective of studying the role and function of this semantic segment. We attribute to lifestyle such groups, which represent buildings (castle), parts of building (chamber, closet, hall), furniture (table, bed, shelf), room decoration (arras, mirror), food and drink (cold meats, salets, goblet) and clothing. The latter is the most numerous and best represented group in the play. Clothing in the text concerns mainly male outfit and describes pieces of clothing from top to footwear; words of general meaning synonymous to the head-word are also used. This lexical set has different roles in the play and allows for various interpretations. Clothing is actually discussed by the characters (Polonius, Ophelia), thus indicating its serious cultural function in the society of the period, which contributes a lot to the general cultural and linguistic aim of our research. Several mentions of the topic words characterize the functional and psychological state the characters are in (the Ghost, Hamlet); The general overview gives a certain idea of the fashion of the time. Of additional interest is comparison of the words under study with the present-day meanings presented in dictionaries.

аналитизм, синтетизм, языковая эволюция, синтаксис, опущение, стяжение, перифрастическая конструкция

Ещё B. Шульцe (1885 г.), затрагивая проблему индоевропейского аналитизма, предположил, что элемент -v в лат. перфекте имел синтаксическое происхождение, входя в форму перфектного причастия, сложенного с глаголом бытия (архаический перифрастический перфект): *amaves smos "мы полюбили". Это предположение не лишено оснований: аналитическая конструкция такого типа обнаружена в хеттском языке (Э. Бенвенист, Ю. С. Степанов). В истории и.-е. языков, помимо смены синтетических конструкций на аналитические, часто имело место и обратное развитие. Так - в результате опущения служебного элемента: др.-русск. ходил есьм → ходил. То же - при стяжении: фр. écrire + ai - j'ecrirai "я напишу" и др. Факт формирования романского Futurum'a (результата чередования аналитических и синтетических конструкций) является особенно примечательным. Так, параллельно лат. cantabo (< *cantabho), заменяющейся на аналитич. cantare habeo, а затем опять стягивающуюся в формы типа исп. cantaré, порт. cantarei и др., аналитическая исп. va a cantar "споет" в диалектах развивается в синтетическую vacantar (≈ порт. va cantar), недвусмысленно указывая на то, что аналитизм и синтетизм, являясь фазами одного цикла (Schwegler 1990), могут сосуществовать параллельно и ни о какой однонаправленной эволюции в духе Гийома «синтетическое → аналитическое» не может быть и речи.

Структура языка глазами автора средневекового  каталанского трактата «Torcimany» Луиса д’Аверсó (XIV век)

трактаты "веселой науки", слово, предложение, высказывание, каталанский язык, Луис д'Аверсó

Среди трактатов «веселой науки» трубадуров необычайный интерес представляет сочинение каталанца Луиса д’Аверсó «Torcimany», написанное в конце XIV века, поскольку оно, будучи довольно объемным, вбирает в себя подавляющее большинство знаний в области филологии, которые накопили средние века. Трактат написан на каталанском языке, но гораздо важнее то, что его текст сохранился в авторской редакции. Цель данного доклада – показать, каковы представления автора о структуре языка, а именно, какие единицы языка он выделяет и как он их определяет. Анализ таких понятий как слово, предложение и высказывание, которые обозначают единицы трех разных языковых уровней, и их сопоставление с понятийным аппаратом современной науки, позволяет утверждать, что суждения средневековых филологов оказываются далекими от примитивности и наивности (как о них принято думать). Более того, отдельные суждения даже созвучны некоторым положениям сегодняшней лингвистики.

Становление письменной традиции, народные языки, сицилийский вольгаре, эпистолярный жанр, деловой стиль, проблема вариативности, тосканское влияние, латинский язык

Материалом для исследования послужили архивные документы - в общей сложности 28 текстов - датируемые 14 веком, хранящиеся в Государственном Архиве Палермо и опубликованные в критическом издании 2005 года. Анализируемые документы представляют собой отдельные частные письма на различные общественные, политические и личные темы. Тексты писем интересны с лингвистической и историко-культурологической точки зрения, так как содержат ценную информацию о событиях, дополняющих облик исследуемой эпохи, и позволяют составить представление о состоянии письменного языка на Сицилии до начала тосканского влияния. Сицилийская письменная традиция развивалась бок о бок со многими другими письменными традициями на народных языках, влияние которых нетрудно проследить и на примере анализируемых текстов. Выбор в пользу сицилийского вольгаре в приватной переписке наряду с широко и повсеместно применявшимся на письме латинским языком наводит на мысль об особых установках участников корреспонденции, что подкрепляется и данными текстологического анализа. Знакомство с архивными документами позволило выявить целый ряд особенностей синтаксической организации текста, его структуры и стилистики, которые свидетельствуют о начавшемся процессе формирования делового стиля и эпистолярного жанра на сицилийском вольгаре. Анализ писем показал высокую степень вариативности письменного языка на Сицилии в 14 веке, которая прослеживается не только на уровне графики, но и при выборе грамматических форм.

Квалификатор как маркер художественного стиля в литературе испанского Золотого века

Литературный стиль; эпоха Сервантеса; лингвистические маркеры; квалификатор.

В докладе рассматриваются некоторые характерные языковые особенности высокого и низкого художественных стилей в испанской литературе XVI-XVII вв. Основное внимание уделяется лексическим определениям имени, прежде всего эпитетам, которые играют особую роль в отражении авторской картины мира, ибо их семантика, включающая в себя как собственно номинативный, так и прагматический аспект, в наиболее полном виде способна отразить не только реальность, но и субъективное отношение к ней автора текста. Отправной точкой для исследования послужил язык романа Сервантеса «Дон Кихот», а точнее два его направления, две линии, одна из которых являет собой высокий стиль (речь Дон Кихота), а другая – низкий (язык Санчо Пансы). Анализ корпуса адъективов в языке главных персонажей романа позволил выявить важнейшие дифференциальные характеристики двух типов речи, ярко маркирующие стилистическое разнообразие текста. Исследование функционирования выявленных маркеров в тексте других произведений Золотого века, принадлежащих перу разных писателей и относящихся к различным литературным жанрам, позволяет утверждать, что отмеченные характеристики являются устойчивыми лингвистическими признаками дифференциации литературных стилей в эпоху Сервантеса.

К вопросу о роли кинематографа в формировании языкового стандарта в Италии в период Фашистского двадцатилетия.

Италия, фашизм, языковой стандарт, языковая политика, язык кинематографа, языковое планирование, языковое манипулирование, языковой моноцентризм.

В работе раскрывается суть изменений, произошедших в итальянском языке под влиянием произведений кинематографа в период с 1922 по 1942 гг., который в итальянской историографии принято называть Фашистским двадцатилетием. 
В основе исследования лежит анализ языковой специфики ряда фильмов кинокомпании Istituto L`UCE.
Созданный в 1924 году по инициативе Бенито Муссолини, данный институт стал одним из основных инструментов политической, исторической, социальной, а также языковой пропаганды нового режима, последняя из которых основывалась на идее создания единого для всей нации языка, избавленного от иностранных слов, заимствований и диалектизмов.
Таким образом, через показ кинолент велось активное внедрение концепции языкового неопуризма и распространение нового, по сути, искусственно созданного стандарта языка, что помогало осуществлять предлагаемую фашистскими идеологами моноцентристскую языковую политику, нацеленную на создание новой нации. Действия эти, однако, привели лишь к частичной реализации целей, которые перед собой ставило фашистское правительство.
Выводы, сделанные в ходе работы, могут служить очередным подтверждением тезиса о том, что насильственное введение языкового стандарта является менее эффективным нежели естественное формирование языка под влиянием экономической, культурной и исторической ситуации.

Зарождение аналитических глагольных конструкций в германских языках

аналитическая конструкция, готский, древнеанглийский, древневерхненемецкий

Глагольные подсистемы в истории германских языков претерпели существенные типологические преобразования, произошла реализация диахронической константы в сторону накопления черт аналитизма, но даже в родственных языках данная тенденция проявилась не тождественно. Рассмотрение релевантных историко-типологических процессов в готском, древнеанглийском и древневерхненемецком на примере видовременных и залоговых форм, выражающих длительность, футуральность, перфектность и пассивность, позволяет подробно рассмотреть эту тенденцию. Так, анализ корпуса TITUS показал
- небольшую частотность рассмотренных лексико-синтаксических моделей в готском (кроме пассивной конструкции wisan/wairþan + Part.II, употребляемой под влиянием греческого оригинала wisan + Part.I) и невозможность их вхождения в парадигму;
- согласование причастия в роде, числе и падеже с подлежащим (wisan/wairþan + Part.II), а также в роде и числе с прямым дополнением (haban + Part.II). Аналогичное согласование наблюдается в ранних памятниках на др. англ. и др.-в.-нем. Однако уже к началу XIII в. происходит становление аналитических форм;
- вариативность форм для обозначения пассивности (параллелизм конструкций с wisan/wairþan + Part.II), а также форм описательного футурума (с skulan, haban, duginnan). При этом конец XII – начало XIII в. – важная веха в процессе парадигматизации футурума: в английском языке утверждаются сочетания с претерито-презентными глаголами, в нижненемецких диалектах – с sollen;
- непродуктивность рассматриваемых моделей: в готском предпочитались синтетические формы (например, синтетическое настоящее для обозначения футуральности, использование претерита для передачи относительного предшествования). Такое «синонимическое» использование синтетической формы и синтаксической конструкции показывает неустойчивость употребления лексико-синтаксической модели, не позволяя ей перейти в разряд аналитической. В др. англ. и др.-в.-нем. данные конструкции начинают переходить ближе к ядру системы.

перфект, результатив, семантика, причастные формы, морфология, синтаксис, древнеанглийский язык

В истории развития английского перфекта не вызывает сомнений тот факт, что источником перфекта послужило сочетание посессивного глагола иметь (habban) со вторым причастием от переходных глаголов. Согласование причастия с прямым дополнением по роду, числу и падежу являлось одним из доказательств отсутствия грамматикализации посессивного глагола и статуса habban+причастие II как свободного сочетания. Сложности в интерпретации конструкции возникают, когда наряду с флектированной формой употребляется нефлектированный вариант. Некоторые исследователи предлагают рассматривать конструкцию habban с флектированной формой причастия как результатив, а с нефлектированной как перфект. При этом в древнеанглийских текстах встречаются примеры, в которых обе формы причастий используются в рамках одной конструкции. Такие случаи заставляют других исследователей считать, что флексии в причастиях конструкции habban+причастие II не имели значения, были семантически эквивалентны нефлектированным формам и являлись осколком предыдущей стадии развития. Для выявления статуса конструкции habban с флектированным причастием и ее отношения к аналогичным примерам без флектированных причастий мы проанализировали примеры, полученные методом сплошной выборки из синтаксически размеченного корпуса древнеанглийской прозы. В центре анализа находились синтаксические характеристики элементов конструкции, а также семантические характеристики глаголов, используемых в качестве флектированных причастий. Главный вывод исследования: разграничение между флектированными и нефлектированными причастиями в рамках результативной конструкции habban+причастие II носило смысловое разграничение по признаку субъекта-объекта, в частности, причастие с флексией указывало на длительную, имманентную характеристику описываемого предмета (по атрибутивной характеристике прилагательного), в то время как причастие без флексии описывало предмет по модели предикативного прилагательного, указывая на ситуативный, временный признак.

От возможности к необходимости: когнитивный, логико-семантический и прагматические аспекты значения древнеанглийского глагола motan

возможность; необходимость; motan; модальность; динамическая; деонтическая; эпистемическая.

Развитие семантики древнеанглийского глагола motan в диахронии, итогом которого явился его переход из модального поля возможности в модальное поле необходимости, является одной из актуальных тем для исследования природы семантико-прагматических сдвигов в области модальности. Вопрос о причинах этого явления остается в известной степени открытым. Привнесение логико-семантического и прагматического аспектов в изучение становления и эволюции модальных значений позволяет значительно расширить представление о процессах, протекавших в определенном синхронном срезе языка. 
 В данной работе используется трехуровневый подход к значению глагола motan в древнеанглийском языке: 1) когнитивные факторы развития значения необходимости в рамках модальности возможности; 2) логико-семантическая характеристика модальности возможности и необходимости; 3) контекстно-дискурсивные факторы, способствующие семантико-прагматическому сдвигу.
 Когнитивно-семантическая линия развития motan от его домодальных значений до его ядерного значения «разрешенная возможность» в древнеанглийском языке показывает тесную связь его семантики с представлением о Судьбе и Боге как о деонтических источниках разрешения. Присутствие в этом значении семы неизбежности способствует переосмыслению отпущенной возможности в необходимость. На логико-семантическом уровне этот процесс представляет собой сдвиг от деонтической к динамической возможности, сопровождающийся усилением объективности в оценке события, что в контекстах рационального дискурса может приводить к выводу о его неизбежной необходимости, при этом в значении motan могут присутствовать как оттенки динамической, так и эпистемической модальности. В работе использованы примеры употребления motan в эпосе «Беовульф» («Beowulf»).

Исторические изменения в системах личных местоимений в германских языках

Германские языки на протяжении своей истории обнаруживают центробежные тенденции, затронувшие даже самые устойчивые участки грамматического строя, которые в целом считаются достаточно стабильными. В частности, это относится к системе личных местоимений. Настоящий доклад будет посвящен изменениям в составе категорий личных местоимений в их парадигматическом отношении друг к другу. 
 Из четырех категорий, которыми располагают личные местоимения во всех германских языках (лицо, число, род и падеж), две – категории лица и числа - образуют устойчивое ядро, общее для всех германских языков. Категория рода при этом делит все германские языки на две группы. К первой относятся языки с трехродовой системой личных местоимений (западногерманские языки). Вторая группа представлена языками с четырьмя родовыми формами для личных местоимений (скандинавские). 
 История категории падежа оказалась неодинаковой в германских языках. Исходная общегерманская падежная система была четырехчленной, она строилась на трех оппозициях: «именительный / не-именительный», «родительный / не-родительный», «дательный / не-дательный». Оппозиция «винительный / не-винительный» не представлена ни в одном из германских языков. На протяжении истории шло свертывание одной или двух оппозиций. Так, во всех германских языках, кроме немецкого и идиша, была свернута оппозиция «дательный / не-дательный падеж». Оппозиция «родительный / не-родительный падеж» была устранена в английском, голландском и фризском, но оказалась особенно стабильной в скандинавских языках. В немецком эта оппозиция для личных местоимений сохранилась только как реликт. Нетронутой в ходе истории оказалась лишь оппозиция по именительному падежу. 
В ходе доклада предполагается на примерах показать процесс деморфологизации форм личных местоимений, который происходил на протяжении многих столетий.

Динамическая норма и варьирование местоимений в среднеанглийский период

Среднеанглийский язык; диалектная вариативность; динамическая норма; квазинорма; местоимения

Будучи тесно связанными с проблемой становления литературной языковой нормы, вопросы вариативности, неизменно привлекали внимание исследователей. 
 В истории английского языка большое значение с этой точки зрения имеет период средневековья, в котором начала складываться так называемая «динамическая норма» [Скворцов]. Единицы, не вошедшие в динамическую норму, составляли значительный массив, образуя своеобразную «квазинорму», в которой в определенный временной период сосуществовали «маргинальные» варианты разных диалектов. 
 Ранние формы литературного языка (составлявшие, собственно, динамическую норму) начали распространяться по всей Англии благодаря творчеству Джеффри Чосера. Грамматически его произведения неоднородны: классические структуры употребляются параллельно с вариантами-инновациями. 
 В настоящем исследовании речь идет о параллельном использовании форм личных местоимений, вызванном синонимическим (разнодиалектным) варьированием. 
 Анализ материала («Рассказ Рыцаря» из «Кентерберийских рассказов» Дж. Чосера) показывает высокую степень вариативности личных местоимений: наряду с формами центральных диалектов, довольно велика доля северных и южных вариантов. Следовательно, обоснованным представляется вывод о ведущей роли центральных диалектов в сложении динамической нормы среднеанглийского языка (в частности, в области местоимений), в то время как формы севера и юга целесообразно относить к квазинорме.

Скворцов Л. И. Норма. Литературный язык. Культура речи. // Актуальные проблемы культуры речи: Сб. статей. / В. Г. Костомаров, Скворцов Л.И. (ред.) – М.: Наука, 1970. 408 с.

Способы временной локализации действия в «Старшей Ливонской Рифмованной хронике»

"Старшая Ливонская рифмованная хроника"; средневерхненемецкий; датировка; временная локализация действия; обстоятельства времени

«Старшая Ливонская Рифмованная хроника» описывает деятельность Немецкого ордена в Прибалтике в 1143-1290 гг. Данный поэтический источник состоит из 12017 строк и написан неизвестным автором в конце XIII в. на средненемецком диалекте.
По своему стилю «Хроника» в значительной мере уподобляется средневерхненемецкому рыцарскому эпосу. В первую очередь, это выражается в регулярном использовании поэтических формул, устойчивых эпитетов и проч., но также и в функционировании обстоятельств времени. Так, несмотря на тип текста «хроника», почти полностью отсутствуют точные даты, а временная локализация действия часто осуществляется за счёт темпоральных показателей с контекстуальной точкой отсчёта.
В «Хронике» также регулярно используется соотнесение действия с событиями литургического года (ôstern ‘Пасха’, vaste ‘пост’), с отрезками годового цикла – названиями месяцев (ôwest ‘август’) и сезонов (herbest ‘осень’, winter ‘зима’) – либо с временем суток (môrne ‘утро’, âbent ‘вечер’, zît ‘час’).
Наиболее часто для характеристики как времени, так и длительности действия используются темпоральные показатели, включающие существительное tac ‘день’. Данная лексема может сочетаться с числительными, т. е. служить относительно точной локализации действия во времени, но также и, напр., с неопределёнными местоимениями, давая более общую временную характеристику (mancher tac ‘несколько дней’), или входить в состав грамматикализованных генитивных конструкций (des tages ‘этим днём’). Аналогичное употребление обстоятельств времени наблюдалось в таких средневерхненемецких памятниках, как «Песнь о Нибелунгах» и «Парцифаль».

средневерхненемецкий язык, прямая речь, эпос, "Песнь о нибелунгах"

Эпос является повествованием, которое ведется от лица рассказчика, поэтому прямая речь героев в средневековом эпосе — это важный феномен для изучения. Прямая речь в литературных произведениях XII—XIII вв. представляет особый интерес для исследователя еще и потому, что благодаря этому мы можем опосредованно реконструировать отдельные аспекты устной речи того периода. 

При анализе прямой речи необходимо рассмотреть следующие основные черты: использование временных форм, вводные формулы (Inquit-formeln), членение предложения и распределение проклитик и энклитик. Так, для прямой речи в «Песни о нибелунгах» характерно использование форм перфекта. По предварительным подсчетам, на 728 вхождений глагола hân в корпусе MHDBDB (рукопись В) приходится 452 случая перфектных форм с этим глаголом, 75% из которых встречаются в прямой речи. 

Отдельным аспектом анализа является речь автора, который чаще всего употребляет местоимение ich, говоря о себе, однако встречаются также варианты wir и безличное man. В авторских ремарках, наряду с презенсом, тоже встречается перфект (например, строфы 6, 196, 568, 1504). 
 
Die drîe künege wâren, als ich gesaget hân, 
von vil hôhem ellen. in wâren undertân 
ouch die besten rechen, von den man hât gesaget, 
starc und vil küene, in scharpfen strîten unverzaget (строфа 6) [Reichert, 2005, c. 43].

В «Песни о нибелунгах» речь героев составляет значительную часть текста, что позволяет говорить о том, что принципы организации и способы выражения прямой речи оказали существенное влияние на построение текста в целом. 

Mittelhochdeutsche Begriffsdatenbank (MHDBDB). URL http://mhdbdb.sbg.ac.at/index.html (Дата обращения: 23.01.2018) 
Reichert, H. Das Nibelungenlied: nach der St. Galler Handschrift. Berlin: De Gruyter, 2005. 549 S.

Внутриязыковой перевод, оригинал, средневерхненемецкий, теория перевода, устаревшая лексика, современный немецкий язык

"Песнь о нибелунгах" - средневековая германская эпическая поэма, записанная неизвестным автором в конце 12-го - начале 13-го века. Существует примерно 3 дюжины рукописей этого произведения. Самыми известными являются рукописи А.В.С. Рукопись В. была создана в середине 13 века,многие исследователи считают её наиболее близкой к оригиналу. Наш доклад посвящён внутриязыковому переводу "Песни о нибелунгах" со свн. языка на современный немецкий язык. Из многих пониманий внутриязыкового перевода (Р. Якобсон, А.П. Миньяр-Белоручев, А. Паршин) мы остановимся на следующем - это переложение старых текстов на современный немецкий язык (Е.С. Петрова).
Первый перевд "Песни" был осуществлён И.Я. Бодмером и был издан в 1767 году под названием "die Rach der Schwester". Данный перевод был очень близок к тексту оригинала, т.к. переводчик относился к представителям эпохи Просвещения. В течении 18 века, особенно в Германии. авторы эпохи Просвещения, такие , как И.Я. Бодмер, J.J. Breitinger и Виланд отстаивали принцип необходимой верности оригиналу. Считалось, что переводчик эпохи Присвещения не имеет права отклоняться от дословного текста оригинала (Breitinger 1966:136).
В 1805 году в Eunomnia фон дер Хаген издал свой пробный перевод отрывка "Как бургунды ехали к гуннам" с комментариями. Перевод очень близок к исходному тексту. иногда переводчик не заменяет вышедшие из употребления лексемы,а сохраняет их и комментирует. О своих представлениях о переводе фон дер Хаген пишет, что перевод должен быть верным оригиналу, для этого он использует соответствующие устаревшие слова, формы слов и выражения. Кроме того, он также писал, что перевод должен быть немецким, звучать по-немецки (von der Hagen:1814:8). Позднее, в 1807 году, фондер Хаген осуществил перевод целого эпоса. Данный перевод практически полностью повторяет оригинал. Как отмечает Царнке, переводчик просто адаптировал свн. текст. Другое направление в теории перевода было заложено Ф.Г. Клопштоком и И.Г. Гердером.

Двуязычные немецкие разговорники 15-17 вв. в аспекте лингводидактики и межкультурной коммуникации

диахрония, словарь, разговорник, разговорный язык, межкультурная коммуникация, лингводидактический аспект

Двуязычные немецкие разговорники 15-17 вв. в аспекте лингводидактики и межкультурной коммуникации. Первые двуязычные немецкие словари-разговорники являются памятниками деловой коммуникации отдаленной эпохи, освящающие не только особенности межкультурных (торговых) взаимоотношений, но и живого разговорного языка. Задача анализа состоит в определении разговорника как типа текста (Sprachbuch, Gesprächsbuch, Wörterbuch), описании структурных (композиция, членение на разделы, их последовательность и т.п.), лингводидактических (грамматический и лексический минимумы, основные ситуации общения и их лингвопрагматические маркеры), языковых особенностей (диалектные, «живые» разговорные формулы и т.п.), а также характеристике межкультурного общения (обращения, формулы поддержания разговора, аргументация, вежливость, грубость, учет менталитета и т.п.). Анализ базируется на немецко-итальянском разговорнике Оскара Пауша (1442 г.), немецко-русском разговорнике Тонни Фенне (1607 г.) и др.

Грамматическая терминология, Русская грамматика, А. Шлёцер, XVIII век, русский язык как иностранный

Доклад посвящён рассмотрению особенностей терминологии "Русской грамматики" А. Шлёцера 1764 г. В период работы Шлёцера над «Русской грамматикой» русскоязычная грамматическая терминология была достаточно сформирована благодаря выходу в свет "Российской грамматики" М.В. Ломоносова. Шлёцер мог бы заимствовать терминологию из этого авторитетного пособия по русскому языку. Но он планировал написать свой труд для иностранцев, чтобы познакомить их с русским языком, поэтому предпочёл обратиться к немецкому языку.
Грамматики русского языка, написанные на немецком языке, существовали и до работы Шлёцера. Но опубликована была лишь краткая грамматика В.Е. Адодурова 1731 г. Таким образом, перед Шлёцером встала непростая задача - описать грамматические явления русского языка немецкими и латинскими наименованиями. В докладе представлены ответы на следующие вопросы: заимствовал ли автор латинизированные наименования из грамматики Адодурова или обратился к терминологии немецких грамматик, авторы которых разделяли пуристические воззрения, или же сам создавал новые термины. 
С целью ответа на данные вопросы произведена классификация терминов "Русской грамматики" по трём основаниям: по частеречной принадлежности, по генетическому принципу и по составу. Таким образом удалось выделить следующие особенности терминологии «Русской грамматики»: Терминология носит преимущественно субстантивный характер, за счет чего соблюдается условие краткости при передачи информации посредством оперирования абстрактными понятиями. С точки зрения образования терминологических номинаций на основе того или иного языка терминосистему грамматики можно определить как смешанную. Её составляют латинские, немецкие, иногда русские наименования.Структурные характеристики терминов также удовлетворяют требованию краткости научных текстов, так как большинство наименований являются однословными.

Заметки о графико-стилистических особенностях немецкоязычных грамматик второй половины XVIII в.

И. К. Аделунг, М. В. Ломоносов, Я. М. Родде, грамматика, графико-стилистические особенности, 18 век

Вслед за переводом «Российской грамматики» (1757) М. В. Ломоносова на немецкий язык («Russische Grammatik verfasset von Herrn Michael Lomonossow», 1764) появились и другие ориентированные на немецкую аудиторию грамматические пособия по русскому языку, примером для которых послужил труд Ломоносова. Одним из таких произведений стала «Российская грамматика в пользу немецкого юношества, обучающегося русскому языку» («Russische Sprachlehre zum Besten der deutschen Jugend eingerichtet», 1773) Я. М. Родде (1725–1789), предназначавшаяся для обширного немецкого общества, проживавшего в прибалтийских провинциях Российской Империи, но в дальнейшем получившая известность и за ее пределами. Хотя Родде признавал авторитет работы Ломоносова, уже из заглавия следует, что перед автором прежде всего стояла задача написать учебник для молодых людей. Среди грамматик немецкого языка интерес представляет труд И. К. Аделунга (1732–1806, Adelung) под названием «Auszug aus der Deutschen Sprachlehre für Schulen» (1781), ориентированный на преподавание немецкого языка в начальных школах и на протяжении многих десятилетий пользовавшийся огромным авторитетом. В рамках доклада уделяется внимание таким графико-стилистическим особенностям указанных грамматик, как средства пространственно-композиционной образности, шрифтовые выделения, использование специальных символов, схем и таблиц, призванных повлиять на восприятие текста реципиентом, преподнести информацию наглядно, тем самым сделать ее запоминающейся.

Становление научного экономического текста на немецком языке: Композиционно-прагматическая структура учебно-научных экономических текстов XVIII в.

История научного текста; учебно-научный текст; экономический текст; композиция; прагматический аспект

Становление немецкого экономического текста происходило медленно в несколько этапов. В XVI в. издаются прикладные тексты («Ordenliche Haußhaltung/ darinn vil nutzlicher sprüch uñ welltläuffiger handel begriffen», Augsburg, 1545 и др.), посвященные хозяйственной деятельности и объединяемые исследователями в жанр «Hausväterliteratur», издание которых продолжается в XVII-XVIII вв. («Nützliche Hauß- und Wirtschafftsrechnung…»,Leipzig, 1731 и др.). В XVII в. появляется большое количество переводов с французского и английского языков («Neue und sehr nutzbare Haushaltungs-Kunst/ In welcher gelehret/ berichtet und unterrichtet wird/ Wie man mit 500. Gülden/ auf einmal anzulegen/ jährlich 4500. Gülden <…> gewinnen kan; Aus dem Frantzösischen in unsere hochteutsche Muttersprach transvertirt und übersetzet», 1684 и др.). В 80-90-е гг. XVIII в. издаются учебно-научные тексты объемом 100 и более страниц. Два из них, «Grundriss einer allgemeinen kritisch-philosophischen Wirtschaftslehre» (1796) и «Lehrgebäude über Geld-, Bank- und Wechselwesen» (1796) Йоханна Адама Фёллингера (Johann Adam Völlinger), лектора школы экономики в Гейдельберге, отражают два направления в становлении научного экономического текста на этом этапе. Во-первых, обоснование экономического учения, определение объема и метода экономической науки, во-вторых, обобщение и научное осмысление хозяйственного опыта с помощью экономических терминов. Автор озаглавливает свои тексты традиционно, почти стереотипно (ср. «Grundriss der Staatswirtschaft zur Belehrung und Warnung…», Frankfurt am Mayn, 1782, «Grundriss der Finanzwissenschaft…», Frankfurt am Mayn, 1781 и др). Основной текст предваряется предисловием, развернутым оглавлением, введением и разбивается на главы, параграфы, пункты и подпункты. Такая традиционная композиция оказывается под влиянием особого прагматического содержания: имитация и отказ от научного диспута, цитирование и нецитирование и т. д.

Аргументация как речевое действие в руководствах для путешественников в Германии 18 века (на примере Franz Posselts „Apodemik oder die Kunst zu reisen: ein systematischer Versuch“, 1795)

В 17-18 вв. популяризируется путешествие как вид деятельности: полученные во время поездок знания каталогизируются и ложатся в основу будущим энциклопедиям. Тем не менее, вплоть до 19 века путешествия воспринимаются как нечто опасное, их польза ставится под сомнение. В связи с этим авторы руководств для путешественников неизбежно сталкиваются с проблемой убеждения читателя в пользе и необходимости совершения поездки, широко применяя теорию аргументацию. В анализируемом тексте ( Franz Posselts „Apodemik oder die Kunst zu reisen: ein systematischer Versuch“, 1795) основными приемами, реализующими авторскую стратегию побуждения адресата к совершению желаемого действия, являются различные виды апелляций: апелляция к разуму, апелляция к чувствам, апелляция к авторитету. Апелляция к авторитету занимает особое место среди прочих приемов ввиду специфики исторического контекста: во времена Просвещения и гуманизма личность играет особую роль, аргументы, восходящие к примеру или словам авторитета, воспринимаются аудиторей как ценностные и способствуют достижения коммуникативных целей автора.

Позднесредневековые немецкоязычные кулинарные рецепты с нетипичной структурой

Немецкий язык Позднего Средневековья, кулинарный рецепт, структура текста

Позднесредневековые немецкоязычные кулинарные рецепты представляют собой, как правило, двухчастную структуру, состоящую из заглавия, имеющего репрезентативную функцию и блока указаний с инструктирующей функцией. Однако среди текстов рецептов с типической архитектоникой встречаются отдельные рецепты, построенные в виде небольших повествований. В таких текстах основной функцией инструктирующего блока является дескриптивная - описание процесса приготовления того или иного блюда и оценочная, заключающаяся в качественной характеристике компонентов текста - ингредиентов рецепта и всего приготовленного блюда. В таком тексте может присутствовать дополнительная информация о месте, времени или других условиях приготовления заявленного блюда.
В ходе сопоставления нескольких текстов из собраний кулинарных рецептов 14-16 вв. в докладе будет проанализированы рецепты с нетипичной структурой и представлены их прагматические особенности.

Контактоустанавливающие языковые средства в эпистолярном жанре немецкого средневековья.

эпистолярный жанр, контактоустанавливающая функция, средневерхненемецкий язык, обращение, императив, средства установления, поддержания, размыкания контакта.

Контактоустанавливающая функция является одной из основных функций эпистолярного жанра. Контактоустанавливающая функция обслуживается высказываниями, направленными на завязывание, поддержание и прекращение коммуникации, т.е. на обеспечение успешного протекания всех трех фаз речевого общения, выделяемых в речевом акте – установление речевого контакта, поддержание речевого контакта и его размыкание. Средства языка разных уровней, реализующие контактоустанавливающую функцию, называются контактоустанавливающими языковыми средствами. К таким средствам можно отнести обращения, императивные формы, единицы речевого этикета и контактоустанавливающие междометия. К контактоустанавливающим средствам можно также отнести пассажи, содержащие информацию о полученной корреспонденции. Основное внимание в докладе будет уделено роли обращений и императивных форм. Обращение в средневерхненемецкой частной переписке употребляется в соотвествии с существовавшими правилами этикета, особенно это касается начального обращения в зачине письма (свободного обращения). Последующие обращения (несвободные или интерпозитивные, постпозитивные) являются более краткими, не столь регламентированными и, что касается их роли, служат, строго говоря, не привлечению внимания, не становлению контакта, а его поддержанию. Средства привлечения внимания, выраженные такими императивными формами höret/wisset, также служат поддержанию контакта в ходе письма.

экскламатив; восклицательное предложение; нововерхненемецкий; история языка; Ганс Сакс

Доклад посвящен исследованию структурных и семантических особенностей восклицательных предложений в памятниках нововерхненемецкого языка (на материале произведений Ганса Сакса). Экскламативы (или восклицательные предложения, оба понятия синонимичны, [ср. Ф. Д'Авис, 2003, c. 171]) являются значительным языковым явлением не только современного немецкого языка, но и его более древних ступеней развития. При этом в связи с отсутствием выработанной методологии изучения экскламативных предложений в средневерхненемецком и ранненововерхненемецком, наиболее целесообразным представляется использовать тот научный инструментарий, который был создан для исследования данного типа предложений в современном языке. Важно учитывать, что в исследованиях, посвященных восклицательным предложениям, в целом наблюдается два основных подхода. Согласно первому, экскламативы не выделяются как отдельный тип предложения, они обладают некоторыми характерными особенностями, но базируются на одном из основных типов, к которым относятся повествовательное, вопросительное и побудительное предложения (Ф. д’Авис, В. Г. Адмони). Ученые, придерживающиеся второго подхода, напротив, выделяют экскламативное предложение как особый тип, указывая на синтаксические, лексические и интонационные особенности восклицательных предложений, данные особенности одновременно подчинены конкретной функции (А. Нэф, Г. Альтманн). В анализируемых текстах Ганса Сакса экскламативы выступают как важное средство эмоционального воздействия, служат для организации текста и придают высказываниям устный характер. Особенное значение приобретают, так называемые, "чистые восклицательные предложения " [Адмони, 1973, c. 206], которые не имеют коммуникативной направленности и выражают лишь эмоции и переживания.
1) В.Г.Адмони. Синтаксис современного немецкого языка. Ленинград: Наука, 1973,366 с. 
2) F.d'Avis Exklamativsatz// Satztypen des Deutschen. Berlin - Boston: de Gruyter, 2013. s.171-202.

Лексические особенности чилийского национального варианта испанского языка

Национальный вариант, автохтонные культуры, чилинизмы, вариантизмы, мапуче, индихенизмы.

Интерес к исследованию особенностей национальных вариантов испанского языка определяется его огромным значением не только для испанистики, но и для теории языкознания в целом. Наибольший материал накоплен исследователями в процессе изучения лексико-семантической подсистемы, так как своеобразие латиноамериканской речи проявляется наиболее ярко именно в лексике. Чилийский национальный вариант испанского языка сформировался в результате взаимодействия испанской и автохтонных культур под влиянием исторических, географических, этнических, социокультурных и политических факторов. Ведущую роль в обогащении языка завоевателей индихенизмами сыграли индейкие языки мапуче, кечуа, аймара и рапануйский. Национальную специфику отражают лексические заимствования из разнообразных лексико-семантических полей. В основу чилийского национального варианта языка также входят вариантизмы (чилинизмы), характерные только для этой территории лексические единицы. Изучение чилийского национального варианта испанского языка представляет огромный интерес с точки зрения анализа тенденций развития и социокультурных коммуникаций, а также для преподавания и перевода.

Метафорические значения некоторых индихенизмов в португальском языке Бразилии

португальский язык, бразильский вариант, индихенизмы, коннотация, лексико-семантическая группа

Лексические индихенизмы в бразильском варианте португальского языка можно разделить на несколько групп: 1) имена собственные – топонимы типа Paraty, Ibirapuera, Tietê или антропонимы типа Moacir; Mayara; как и все имена собственные, они в большинстве случаев обладают идентифицирующей функцией; 2) имена нарицательные, среди которых выделяются a) экзотизмы типа capivara, jabuti, jacaré, urubu, обозначающие не встречающиеся за пределами американского континента объекты флоры и фауны; в них реализуется дескриптивная функция; характерно, что значение таких лексем в языке-источнике (обычно в языке тупи) совпадает со значением, зафиксированным в португальском; b) обиходные понятия типа caipira, caboclo, caiçara, carioca, piraquara, babaquara, обозначающие оценочные понятия, для которых денотативный компонент значения вторичен по отношению к коннотативным компонентам, а значение этих лексем в языке-источнике не совпадает со значением в португальском, который реализует в качестве основного значения результат метафорического переноса. Например, лексема ‘carioca’, которая имеет основное значение «житель города Рио-де-Жанейро» (по словарю Dicionário Houaiss da Língua Portuguesa) и употребляется преимущественно в неформальном регистре речи, этимологически возводится к двум лексемам тупи: karaïwa «белый человек» + oka «дом», то есть буквально «дом белого человека». Подобная метафоризация исходного значения идихенизма системно проявляется в целом ряде слов, образующих устойчивые лексико-семантические группы с выраженным коннотативным компонентом значения.

староиспанский язык, эволюция семантического значения слов, табуированная лексика, эвфемизмы, виды семантических изменений

Эволюция значения слова является одним из самых увлекательных сюжетов в истории языка. В испанском языке базовый лексический состав, унаследованный из латыни, со временем претерпел значительные семантические изменения, которые были продиктованы собственно лингвистическими, а также историческими, социальными и прагматическими факторами.
Часто изменения в семантике происходили в результате эллипсиса одной из лексем в устойчивом словосочетании. Оставшееся слово приобретало значение устаревшего выражения: armiño (горностай)< [MŪRE] ARMENIU (крыса армянская, горностай). Семантический сдвиг неизменно происходил, если трансформировалось значение называемого понятия. Так арабское заимствование «alcalde» (от араб. qāḍī) изначально употреблялось в значение «судья», далее - «градоначальник, наделенный также и судебными полномочиями», а в настоящее время - «мэр». Значение могло измениться также в результате социолингвистических изменений, например, когда лексема переставала быть частью базового словаря всех носителей языка. Так латинский глагол ORDINIARE (налаживать, приводить в порядок) в испанском языке сохранился в профессиональном жаргоне и сузил свое значение (ordeñar – доить). Существуют и обратные примеры: существительное «azar» изначально обозначало неудачный ход во время игры в кости. Со временем лексема приобрела более широкое значение: сначала просто «неудача», а потом «возможность, шанс».
Одной из причин изменения семантического значения является табуированность лексики и, как следствие, возникновение эвфемизмов. Например, латинские лексемы, относящиеся к семантическому полю «левый» (LAEVUS, SCAEVUS, SINISTER) практически не использовались в этом значении в испанском языке из-за ассоциаций с темными силами. Именно поэтому лексема «siniestro» приобрела значение «зловещий, злой, порочный», а исходное значение начинает передаваться баскским заимствованием «izquierdo».

Пословицы как средство манипулятивного воздействия (на материале испанского языка)

Испанские пословицы как компактные мини-дискурсы, наряду с прочими клишированными единицами языка, могут выступать как средство воздействия, представляя таким образом удобный материал для выявления и изучения важных составляющих языкового воздействия. Под пословицами мы понимаем замкнутые структуры, представляющие собой предложения, которые имеют прямое (Quien dice lo que quiere, oye lo que no quiere), прямое и переносное (El que aconseja no paga) или переносное значение (Cría cuervos y te sacarán los ojos). Они могут быть приложимы к конкретным ситуациям (Borrón y cuenta nueva) или обладать функцией обобщения, констатируя некий общий закон (El que tiene boca se equivoca). Краткая и ритмичная форма пословицы способствует тому, что ее легко запомнить, воспроизвести и распознать. Кроме прочего, специфика пословиц позволяет им выступать средствами манипулятивного воздействия, под которым понимается воздействие на поведение адресата путем использования скрытых от него приемов. Этому способствует, в первую очередь, такое свойство пословиц как авторитетность, поскольку они выражают так называемую народную мудрость (Refrán viejo nunca miente). Во-вторых, генерализация: частные соответствия преподносятся в пословицах как общие закономерности (Los borrachos y los niños siempre dicen la verdad). В-третьих, некорректный перенос образа на конкретную ситуацию (A caballo regalado, no le mires el diente). В последнем случае речь идет о пословичных изречениях с образной мотивировкой. Резюмируя, можно утверждать, что возможности манипулятивного использования пословиц связаны с двумя основными факторами: невозможностью проверить истинность утверждения и некорректностью переноса по аналогии. Исследование проведено на материале электронного корпуса Refranero multilingüe и текстов испанских СМИ.

Лексикографическая традиция стран риоплатского региона: становление и актуальные тенденции.

лексикография, корпусная лингвистика, Рио-де-ла-Плата, Аргентина, Уругвай, Парагвай

Для ранней латиноамериканской лексикографии Рио-де-ла-Плата — противоречивый и не самый простой для изучения регион — оказывается единым. Первые лексикографические издания закладывают традицию комплексного изучения складывающихся как раз в этот период национальных вариантов испанского языка, а также отражает основные тенденции их описания на рубеже XIX-XX веков. Одним из первых словарей, в которых зафиксированы лексические особенности зоны Рио-де-ла-Плата, является Vocabulario rioplatense razonado Даниэля Гранады, опубликованный в Монтевидео в 1889 году с подробными лингвистическими и экстралингвистическими комментариями автора и рецензией А. Магариньоса Сервантеса. 
В последующие десятилетия возникает тенденция к описанию национальных вариантов, а не территориальных: для создания словарей и изучения лексических особенностей учреждаются Академии, постепенно зарождается национальная лексикография, поддерживаемая Ассоциацией Академий испанского языка. 
В начале XXI века происходит нарастание исследовательского интереса к национальным вариантам испанского языка и к теоретическим аспектам языкового варьирования. В рамках проводимой Испанской королевской академией политики unidad en diversidad, публикуются новые лексикографические работы, создаются словари и языковые корпуса: так, в 2011 году выходит разработанный Уругвайской Академией испанского языка Diccionario de uruguayísmos, пришедший на смену одноимённому словарю, вышедшему в Боготе в 1993 г.; в Парагвае, в 2009 г. – Diccionario de castellano usual de Paraguay, Х. Агиара Бенитеса. В Аргентине, помимо достаточно многочисленных словарей аргентинизмов, в 2011 году выходит даже словарь трудностей аргентинского национального варианта испанского языка – Diccionario Argentino de Dudas Idiomáticas.

Некоторые особенности галисийского юмора (на материале телевизионных выступлений Альфонсо Тельядо 2011 г.)

этнические стереотипы; Галисия; галисийский характер; галисийский юмор; Альфонсо Тельядо; языковые средства выражения юмора

Испания ― полиэтничное государство с непростой языковой ситуацией ― предоставляет интересный материал для актуальных на данный момент исследований в области национального языкового сознания. На протяжении многовекового сосуществования разных населяющих ее народностей в ней сложились устойчивые представления о кастильцах, басках, каталонцах, андалузцах и т. д. Одной из ключевых особенностей характера галисийцев традиционно считают присущее им чувство юмора: остроумие, основанное на иронии, привычку видеть во всем тайный умысел. Альфонсо Тельядо (Alfonso Tellado), пенсионер из галисийской деревни Боусамайор, на некоторое время стал интернет-феноменом именно как воплощение галисийского юмора. О нем узнали, когда он появился в качестве зрителя в популярном вечернем шоу Андреу Буэнафуэнте (Andreu Buenafuente). Ведущий, который обратился к нему, чтобы пошутить насчет его деревни (ее население ― восемь человек), был так впечатлен его остроумными ответами, что не только сделал его гостем одного из следующих выпусков, но и снял получасовое интервью в Альфонсо Тельядо в его доме. Выступления содержат примеры речевых тактик и языковых средств (например, уход от прямого ответа, игра слов, обыгрывание реалий и т. д.), которые позволяют взглянуть на феномен галисийского юмора «изнутри». Вопросы ведущего и реакция публики иллюстрируют представления о нем за пределами Галисии. Данный материал может быть полезен для изучения лингвокультуры этой автономной области и образа Галисии, сложившегося в Испании.

Тоталитарный язык и языковое сопротивление в романе М. Делибеса «Пять часов с Марио»

Тоталитарный язык, языковое сопротивление, антитоталитарные реакции, текстовая модальность, Франкистская Испания, идеология, языковая личность

Доклад посвящен проблеме взаимодействия языка и идеологии франкистской Испании, в частности роли языковой личности писателя в сопротивлении тоталитарным догмам. Под тоталитарным языком понимается система лингвистических средств и механизмов, имеющая специфическую организацию, обусловленную идеологическим влиянием политического режима (тоталитаризма). Результатом стихийного массового сопротивления или индивидуального противостояния тоталитарной идеологии являются антитоталитарные языковые реакции, которые, в отличие от тоталитарного языка, не системны.
Средства изображения тоталитарного языка в романе М. Делибеса «Пять часов с Марио» (Miguel Delibes «Cinco horas con Mario», 1966) эксплицитны и поддаются четкой каталогизации. К ним относятся повторяющиеся грамматически стандартизированные структуры на пути десемантизации, антонимические ряды, расхожие фразеологизмы и эвфемизмы, языковые штампы, ссылки на авторитеты и прочие прецедентные явления.
Языковое сопротивление тоталитарной идеологии создается по преимуществу имплицитными приемами. Не имея возможности прибегнуть к наиболее популярному способу создания имплицитной модальности – различным средствам языкового комизма (этому препятствует сюжетная основа – бдение героини у тела покойного мужа), автор находит иные средства создания модальной структуры текста, такие как параллелизм точек зрения, скрытый факт и др. Их результирующей можно считать создание образа Кармен – продукта и жертвы тоталитарного режима и его языка: героиня романа при всей ее ограниченности, зашоренности идеологическими рамками заслуживает сочувствия хотя бы потому, что после 23 лет жизни с Марио под одной крышей на свой первый с ним «разговор по душам» она решается лишь у его тела и даже в этой ситуации не в силах быть откровенной.

Война за равноправие: реализация политики антисексизма в испанском языке.

политкорректность; эвфемия; прагматика; сексизм; дискриминация; стереотип; испанский язык

Еще в 1960-х годах прошлого века была обозначена необходимость революционных перемен в ключевых сферах развития общества – политической, социально-экономической, духовной, – что нашло отражение в движении Политической корректности (ПК). На уровне языка феномен ПК рассматривается как коммуникативная стратегия вежливости, в основе которой лежит использование различных приемов эвфемизации речи, применяемых с целью реализации принципов «позитивного мышления» («принципов Поллианны») и предотвращения различных проявлений дискриминации. 
Одним из направлений новой общественной идеологии является комплекс мер по проведению антисексистской политики. В настоящее время существуют официальные предписания и практические рекомендации относительно запрета на употребление слов и выражений, которые могут расцениваться как оскорбляющие и унижающие женщин. В Испании опубликована целая серия руководств “Guía de comunicación no sexista”, представляющих несомненный исследовательский интерес, поскольку в них содержатся примеры толерантного обращения, которые не только дополняют, но и часто противоречат правилам и нормам испанского языка. Среди основных неоднозначных моментов отмечаются: не всегда корректное употребление мужского рода для обозначения смешанной группы людей (estimados compañeros); смысловые нюансы той или иной формы женского рода (la asistente / la asistenta); асимметричность в значении для форм мужского и женского рода (señorito/a, zorro/a) и т.п. 
 Несмотря на существование подробных инструкций по борьбе с сексизмом, не существует единого алгоритма для решения данного вопроса. Выбор адекватного политкорректного наименования зависит от совокупности прагматических факторов, а также структурно-семантических и функциональных особенностей «идеологически правильных» выражений.

Текст пьесы представляет собой синтез авторского метатекста и диалогов. В отечественном языкознании наиболее употребительным для обозначения авторских вставок в тексте пьесы является термин «ремарка» (пояснение, которым драматург предваряет или сопровождает ход действия в пьесе). Однако такие паратекстуальные образования как название произведения, посвящение, предисловие, примечания, и интродуктивные компоненты (список действующих лиц, обозначение действий, актов и сцен и т.д.) не входят в объем понятия «ремарка». Мы предпочитаем использовать термин «дидаскалия», который полностью покрывает объект исследования. Современные словари литературных и театральных терминов определяют дидаскалии как элементы вспомогательного, второстепенного текста. Однако современные французские пьесы «театра слова» (Ж.-Л.Лагарс, Б.-М.Кольтес и В.Новарина) демонстрируют такое разнообразие форм авторского метатекста, что словарное определение дидаскалий требует серьезной доработки. По мнению А.Птижана (A.Petitjean), дидаскалии перестают играть второстепенную роль по отношению к диалогу. Тем не менее, он отмечает, что вопрос интерференции и контаминации диалога и дидаскалии остается мало изученным. Для решения этого вопроса С.Базиль (C.Bazile), изучая авторский метатекст Лагарса, предлагает ввести термин «дидаскалическое высказывание». Дидаскалия постепенно оставляет зону паратекста и вторгается в диалог персонажей. Она больше не дает прямых указаний относительно игры актеров, а растворяется в репликах и как бы содействует раздвоению собственного «я» персонажей. Внедрившись в диалог, дидаскалия создает новое пространство, в котором чередуются воспоминания и комментарии к этим воспоминаниям, время рассказа героя и время речи актера.

Аналитико-фразеологические сочетания с глаголом "делать" в современных испанском и итальянском языках

Аналитико-фразеологические сочетания (здесь и далее: АФС) образуются при участии глаголов предельно широкой семантики и имён существительных, определяющих общее лексическое значение всей структуры. Данные конструкции представляют собой многоплановое явление на стыке грамматики и фразеологии. В русле теоретической грамматики представляет особый интерес сопоставление трёх подходов. Вербоцентрический подход в рамках формального синтаксиса дополняется подходом, определяемым грамматикой конструкций, в соответствии с которым всё выражение является единым целым. Оба этих подхода в отношении коллокаций, являющихся частью АФС, дополняются одной из моделей теории «смысл—текст», в соответствии с которой базой или ключевым словом здесь является существительное, а не глагол. Употребление глагола «делать» в итальянском языке значительно преобладает над его употреблением в испанском. В частности, это проявляется на примерах сочетаний, относящихся к каждодневным бытовым ситуациям (‛принимать душ′ по-итальянски fare la doccia, буквально означает ‛делать душ′); на материале сочетаний, где формальный объект играет роль инструмента действия (‛заправиться бензином′ по-итальянски fare benzina, буквально означает ‛делать бензин′); в сочетаниях, где действие отождествляется с качеством (‛хитрить′ по-итальянски fare il furbo, буквально означает ‛делать хитреца′) и др. Глагол «делать» в итальянском языке имеет подчёркнуто агентивный характер и представляет широчайший диапазон сочетаемости. За счёт чего сема и категория действия в данном языке оказывается связанной со множеством других сем и категорий, что нехарактерно в такой степени для испанского языка.

метаязык, лингвистический термин, академическая традиция, однозначность термина

Предполагается рассмотреть факторы исторического происхождения и развития метаязыка лингвистики конца 20 начала 21 века на материале лингвистических энциклопедий и словарей. Каким образом переосмысливаются лингвистические термины в контексте ряда научных парадигм в немецкой, французской и других европейских лингвистических традициях? В чем заключается специфика лингвистических терминов в сопоставлении с техническими или иными научными терминами? Каков предел потенциального переосмысления терминов гуманитарной области? К исследованию предполагается привлечь материал лингвистических словарей немецкого и французского языков, таких как немецкого трехтомного словаря лингвистических терминов Теодора Левандовского, словаря Хадумода Буссмана, краткого словаря Конрада Руди, а также французских изданий - словаря Ж.Марузо, словаря Пражской школы Й.Вахека, "алфавитного путеводителя" по лингвистике А.Мартине, "Энциклопедического словаря наук о языке" О.Дюкро и Т.Тодорова, "Словаря языкознания" Ж.Мунена и др.

Формы речевого этикета в романах Камилу Каштелу Бранку и способы их перевода на русский язык

В романах и новеллах К. Каштелу Бранку (1825-1890, C. Castelo Branco) большое значение имеет диалог персонажей, который можно подразделить на два типа – динамический (характеризуется обменом короткими репликами) и статический (характеризуется развернутыми высказываниями, зачастую является обменом вербализованными внутренними монологами собеседников).
Используемые в диалогах формы вежливости отражают не только отношение между собеседниками, но также важны для речевой характеристики персонажей. В творчестве Каштелу Бранку эта особенность в большей степени свойственна статическому диалогу.
В докладе рассматриваются формы речевого этикета, используемые в романах «Падший ангел» («A Queda dum Anjo», 1865), «Утешительная книга» («Livro de Consolação», 1872) и «Бразильянка из Празинша» («A Brasileira de Prazins», 1886), и варианты их перевода на русский язык. Во всех рассматриваемых случаях следует учитывать отражение как в романах, так и в переводах, исторических реалий, например, отсутствие в португальском речевом этикете ряда титулований, принятых в русском речевом этикете периода XVIII-начала XX вв., а также наличие коннотаций, придающих некоторым обращениям различное значение в русском и португальском языках – например, обращению «Ваше превосходительство». Эволюцию титулования позволяет проследить сопоставление романов «Падший ангел» и «Утешительная книга». В первом из них приводится пример законодательно установленных в середине XVIII в. форм обращения [Castelo Branco, p.48-49], во втором – сложившиеся практики речевого этикета в первой четверти XIX в.
В романе «Бразильянка из Празинша» благодаря стилистической полифонии воспроизводятся формы речевого этикета, характерные для представителей различных социокультурных групп. Их анализ может быть важен для изучения речевого этикета в португальском языке не только в синхронии, но и в диахронии.
Castelo Branco C. A Queda dum Anjo. Porto: Edições Caixotim, 2001. 224 p.

Википедия на пьемонтском диалекте / языке (Wikipedia en piemontèis): лексико-семантический аспект

В докладе рассматривается актуальная для романского языкознания проблема взаимодействия языка и диалекта в современной Италии. Пьемонтский, как и многие другие итальянские диалекты, являющийся, по сути, самостоятельным малым романским языком, признан таковым в документах Совета Европы и упомянут в качестве объекта защиты ЮНЕСКО в Атласе языков мира, находящихся под угрозой исчезновения. Имея давнюю (с XII в.) письменную и богатую литературную традиции, обладая высокой степенью кодифицированности, пьемонтский продолжает в настоящее время активно функционировать в устной и письменной форме, осваивая также и интернет-пространство. Википедия на пемонтском, созданная в 2006 г., на сегодняшний день состоит из более чем 64 тысяч статей и насчитывает около 98 тысяч страниц. Изучение текстов статей из Википедии на пьемонтском диалекте / языке позволяет говорить о проявлении пуристической тенденции в его развитии по отношению к общеитальянскому языковому стандарту. Среди таких проявлений можно отметить: замену итальянского аналога исконно пьемонтским словом; замену итальянского слова лексемой, общей с французским языком; вытеснение итальянского аффикса пьемонтским, имеющим различное происхождение. Еще один лексико-семантический способ искусственного очищения пьемонтского от итальянизмов — создание с использованием собственных ресурсов обозначений новых явлений действительности. Результатом такого консервативного подхода является отдаление языка Пьемонта от официального итальянского стандарта, хотя и проявляющееся, в большей степени, в письменной форме.

Гендерная лингвистика, языковая самоидентификация, социолингвистика, феминизация, языковая политика, Европейский Союз

В последние годы произошло много перемен в исторической, политической, культурной и языковой областях жизни людей многих стран, и, в частности, Европы и России. Не обошлось и без вмешательства в сферу гендерной самоидентификации людей. Ещё каких-то 10-20 лет назад женщины-феминистки рьяно сражались за свои права во всех сферах человеческой деятельности, издавая различные справочники по феминизации, рекомендации по «правильному» профессиональному наименованию женщины на рабочем месте, чтобы не ущемить её гендерные права на самоидентификацию и уж тем более не оскорбить! В Германии официально признали существование «третьего пола». Каких теперь ожидать перемен в административном и бюрократическом урегулирования письменных формулировок официальных текстов? Права мужчин и женщин в плане гендерной самоидентификации в языковом плане находятся под угрозой появления нового понятия «интерсексуал» или «третий пол». В Великобритании хотят исключить из официальных документов понятие «женщина» в обозначении беременных.
Дальнейшие перспективы гендерной лингвистики остаются туманными и непредсказуемыми.

Предикаты эмоционального состояния, семантический анализ, португальский язык

1. Удивление – эмоциональное состояние, замкнутое в субъекте. 
2. Анализируются все параметры ситуации удивления: субъект (адмират), причина (каузатор) и собственно предикаты удивления. 
3. Эмоциональное состояние удивления описывается в португальском языке следующим синонимическим рядом: admirar, assombrar, surpreender, estranhar, espantar, pasmar, maravilhar, estremunhar, atarantar, estupefazer, estupeficar, espantar; encantar, deslumbrar, extasiar, fascinar. Эти предикаты отличаются степенью интенсивности, способом манифестируемости эмоции и наличием/отсутствием положительной или отрицательной оценки. 
4. Удивление – преходящая эмоция, непосредственно следующая за ее каузатором, что выражают пропозиции и придаточные, описывающие каузатор удивления. 
5. У – неконтролируемая эмоция, но могут контролироваться способы ее манифестации. 
6. Предикаты удивления с семой отрицательной оценки часто описываются при помощи сравнения с физиологическими реакциями оцепенения, потери физических или умственных способностей, а предикаты с семой положительной оценки сравниваются с экстазом, ослеплением при виде необыкновенного явления. 
7. Анализируются также условия, при которых многозначные предикаты espantar и assombrar ("удивляться"/"пугаться") обозначают эмоциональное состояние удивления.

Языковые средства создания бурлеска в старофранцузской эпической поэме XII века «Паломничество Карла Великого в Иерусалим и Константинополь»

Бурлеск; историческая стилистика; средневековый комизм; старофранцузский язык; старофранцузская эпическая поэма.

Бурлеск как жанр появляется в XVII веке. В широком значении бурлеск «трактует высокий сюжет в низком стиле». Однако основные приемы бурлеска встречаются уже в старофранцузской литературе в виде вкраплений в текст произведений. Поэтому представляется целесообразным использование данного термина применительно к комическому, которое обладает интенсифицированным характером; зачастую сохраняет связь с низменным, грубым, скабрезным; в более узком ракурсе, использует низкую лексику в описании высоких персонажей. Языковые средства выражения бурлеска не сводятся лишь к лексическим. Так, в эпической поэме XII в. «Паломничество Карла Великого в Иерусалим и Константинополь» (поэма, в которой именно бурлеск создает пародийное звучание) этот вид комического создается за счет переосмысления эпических формул и эпических терминов, за счет использования ситуационного комизма: наделения высоких персонажей неканоническими чертами, а также за счет использования таких стилистических средств, как гипербола, перечисление, повтор

К вопросу о культурной специфике диалектальной фразеологии (на материале миланского диалекта итальянского языка)

фразеология, паремия, фразеологическая единица, культурная специфика, диалект

Одним из центральных направлений лингвистических исследований в настоящее время является изучение связи языка и культуры, языка и национального менталитета. Особая роль фразеологического фонда языка как наиболее «культуроносного», по выражению В. Н. Телия, его слоя является широко известной и общепризнанной. Следует отметить, что материал романских языков остается до сих пор недостаточно изученным. И если можно говорить о недостаточной изученности фразеологического фонда крупных романских языков, то исследований, посвященных диалектальной фразеологии, еще меньше. Однако необходимо заметить, что лингвисты, занимающиеся сравнительной фразеологией (в частности, Э. Пиирайнен и Д. О. Добровольский), отмечают тот факт, что фразеологический фонд европейских языков представляется весьма гомогенным, что связано с большой «культурной глобализацией» европейского континента и общим происхождением многих единиц. Именно на периферии — в диалектальной фразеологии — проявляется в большей степени культурная специфика, связанная с меньшей подверженностью диалектов стандартизации и централизации, их большей консервативностью и независимостью от внешних общеевропейских влияний. В докладе описывается ситуация уникального лингвистического разнообразия, сложившаяся на Апеннинском полуострове, где присутствует около тридцати различных диалектальных групп. Предметом данного исследования являются северные диалекты, в частности, фразеологический фонд миланского диалекта. Нами был проанализирован лингвистический материал, представленный в различных сборниках миланских пословиц и поговорок, и предложена классификация единиц, обладающих культурной спецификой, на основании которой мы делаем выводы о наиболее актуальных именно для миланского языкового сознания сферах человеческой деятельности.

медийный дискурс, репрезентация концепта, структура концепта, фрейм, когнитивный рефрейминг

Репрезентация концепта Fremde(r) в немецком медийном дискурсе 
В настоящей работе рассматриваются представления о Fremde 'чужих' в немецком медийном дискурсе в период кризисной ситуации с беженцами в 2015 г. и по настоящий момент. 
Концепт чужой можно найти в любой культуре, но при сложившейся общественно-политической ситуации в Германии он имеет особую значимость. Представления о Fremde(r) / о 'чужом' концептуализируются в языковом сознании в виде сложной структуры, параметрами которой являются одновременное восприятие чужих как представляющих собой опасность, жертв, необходимого ресурса. Социокультурные факторы оказывают влияние на процессы репрезентации выражающих их значений и интерпретаций. При совершении чужим противоправных действий, нарушающих немецкий уклад и порядок, наблюдается реверсия знака культуры гостеприимства, происходит возврат к старому фрейму «Чужой – плохой, опасный, враг», в результате чего можно говорить о явлении когнитивного рефрейминга. 
Иными словами, происходит сдвиг в области выражения оценки, осуществляемой в различных типах дискурса, в частности, в дискурсе СМИ. Оценочность в лингвокультурном социуме обусловлена наличием определенной ценностной шкалы. Заданные языком шаблоны в отношении к чужим оказывают влияние на ценностную шкалу немецкого социума.

Терминообразование в сфере нанотехнологий (на материале немецкого языка)

Терминообразование, терминоведение, терминология нанотехнологий, заимствование, метафора, словосложение

Современное терминоведение активно занимается изучением терминов и терминологий новейших областей знания. В нашем докладе речь пойдёт о некоторых аспектах терминообразования в одной из самых активно развивающихся научно-технических областей, в сфере нанотехнологий. Данная специальная сфера, в основном, изучается на материале русского и английского языков (Алексеева/Василенко 2015, Яшина 2012, Мартемьянова 2011, Раздуев 2015 и др.). Немногочисленные исследования немецких терминов нанотехнологий касаются прикладных вопросов перевода и преподавания (Сунцова/Сергеева 2017, Волкова/Новожилова/Сидорович/Наумова 2012). Настоящее исследование выполнено на материале словарей, корпусов, специальных и научно-популярных текстов, сайтов, посвящённых проблемам нанотехнологий. К наиболее продуктивным способам терминообразования в данной области на материале немецкого языка можно отнести гибридное словосложение, семантический способ (метафоризация и метонимизация) и др. Анализируемые единицы обнаруживают вариативность формы, синонимию, многозначность, что свидетельствует о том, что данная терминология находится в стадии формирования, а специальная область активно пополняется новыми знаниями.

Эврисемантичность лексемы Sanktion в немецком языке как результат языковой секуляризации.

немецкий язык, лексема Sanktion, сочетаемость, языковая секуляризация, эврисемантичность,

Лексема Sanktion в немецком языке происходит из религиозного дискурса, является заимствованием из латинского языка (от лат.sancīre (sānctum) «святить, освящать»). Этимологически обусловленная соотнесенность лексемы с сакральностью утрачивается в результате языковой секуляризации. В немецком языке с 18-го века под влиянием франц. sanction лексема начинается употребляться преимущественно во множественном числе в значении «штрафы, наказание, меры по изоляции, ограничению». Это значение становиться у лексемы узуальным к началу 20-го века, благодаря чему лексему можно отнести в область специальной лексики международного права. В то же время в немецком языке у лексемы Sanktion развивается и значение «подтверждение», что приводит к возникновению языковой неоднозначности, эврисемантичности лексемы. Деривативный глагол sanktionieren употребляется в связанных, но энантиосемантичных значениях «признать что-л., узаконить» и «наложить запрет, наказание». В современном немецком языке лексема Sanktion стала широко употребительным, ключевым словом политического дискурса, однако ее употребление часто связано с ошибочной интерпретацией в дискурсе, с влиянием эврисемантичности, сочетаемости и дистрибутивного окружения, что будет продемонстрировано в докладе. Литература: 1.Kuße H. Kulturwissenschaftliche Linguistik. 2012; 2. Nagorko A. Sprachliche Säkularisierung. Westslawisch-Deutsch. 2011. Источник примеров: 1.Digitales Wörterbuch der deutschen Sprache. Dwds.de

Косвенные структурно-семантические связи в субстантивно ориентированном контексте (на материале немецкого языка)

Объектом рассмотрения являются типы связей имён существительных с окружающим контекстом. Под субстантивно ориентированным контекстом понимаются лексические единицы других частей речи, связанные по своей семантике с именами существительными или субстантивированными частями речи. Связи могут быть прямыми структурными, например, при образовании существительного непосредственно от глагола: lieben «любить» – die Liebe «любовь», а также прямыми семантическими – при замене имени существительного на его синоним. Доклад посвящён косвенным структурно-семантическим связям как особому типу контекстуальных связей – мы понимаем под этим наличие в тексте имен существительных, образованных от глагола или прилагательного, синонимичного присутствующему в контексте. Например: verlangen «требовать» – (синонимичный ему глагол fordern, не присутствующий в тексте) – die Forderung «требование»; haben «иметь» – (синонимичный ему глагол besitzen «обладать») – der Besitz «обладание» и т. п. Будут проанализированы различные аспекты данного вида связей – в частности, контекстуальная обусловленность именно косвенной связи – например, в немецком языке есть существительное die Habe «имущество, собственность», образованное от глагола haben, однако оно, в отличие от глагола, не может относиться к обладанию чем-то абстрактным – например, властью, чем и объясняется выбор слова der Besitz.

фразеологизм; визуализация; дефразеологизация; вербально-визуальное единство; перевернутый мир

В докладе речь пойдет об использовании фразеологического образа der blaue Mantel ‘синий плащ’ в немецкой и нидерландской живописи позднего Средневековья и эпохи Возрождения. Устойчивое выражение «den blauen Mantel umhängen» ‘надеть на кого-либо синий плащ’ в значении «обмануть кого-либо» впервые зафиксировано в нидерландской литературе начала XV века и практически сразу после этого появляется на живописных полотнах, гравюрах, офортах художников. Одним из наиболее ярких примеров отражения фразеологизма в живописи представляет собой картина П. Брейгеля Старшего «Нидерландские пословицы», которая имеет и другое название – «Синий плащ», так как на переднем плане красивая молодая женщина надевает на мужа синий плащ с капюшоном, то есть пытается скрыть от него свою неверность. Именно таким образом художники изображали на полотне рассматриваемую устойчивую единицу, являющуюся символом неверности, лести и обмана.

Сопоставительный анализ немецких идиом, соотносимых с одним компонентным инвариантом

Фразеология, синонимы, варианты, корпусный анализ, лексикография

Доклад посвящен анализу сочетаемости немецких идиом, которые могут быть соотнесены с одним и тем же компонентным инвариантом в терминологии А.Д. Райхштейна, то есть компонентной схемой, объединяющей фразеологизмы со сходным ситуационным смыслом, например, «воздействовать на часть одежды (объекта)»: sich an jemandes Hacken heften, sich an jemandes Sohlen hängen. Идиомы, близкие по значению и соотносящиеся с одним компонентным инвариантом, в традиционных словарях (например, словарях издательства «Дуден») рассматриваются либо как варианты одной идиомы, в рамках одной словарной статьи, либо как самостоятельные идиомы. В последнем случае словарные толкования могут быть полностью идентичными или обнаруживать различия, однако, как правило, не содержат сведений о сочетаемости идиом. В то же время, интерес представляет вопрос о том, наблюдаются ли между подобными идиомами сочетаемостные различия – например, одинаково ли заполняется валентность объекта у идиом jmdm. etw. ans Herz legen и jmdm etw. auf die Seele binden. Для получения этих данных в работе были проанализированы контексты из корпуса DeReKo Института немецкого языка в г. Мангейм. Результаты корпусного анализа могут быть использованы в лексикографии – в частности, для более точного описания идиом в Немецко-русском корпусном словаре фразеологии.

Словообразовательные элементы как часть идиостиля в художественном тексте (на примере немецкого литературного экспрессионизма)

Идиостиль; словообразовательный элемент; суффикс; префикс; лексико-категориальное значение

Лексическое наполнение художественного текста во многом определяет контуры того, что составляет мир с точки зрения автора, отражая специфику авторского мироощущения. Поэтому при исследовании идиостиля того или иного автора (группы авторов) большое внимание уделяется выявлению в текстах ключевых лексико-семантических полей, в свою очередь, часто формируемых посредством лексических единиц, образованных с помощью тех или иных словообразовательных элементов. 
 В немецком литературном экспрессионизме, пережившем свой расцвет во втором десятилетии ХХ века и ставшим крайне эмоциональным откликом на социальные потрясения и противоречия своего времени, к наиболее продуктивным словообразовательным элементам, отражающим специфику экспрессионистского мироощущения, можно отнести следующие элементы: 
1) Суффикс прилагательных –los, обладающий в немецком языке обобщенным лексико-категориальным значением «лишенный чего-либо», чрезвычайно тонко и образно характеризующий зыбкий, хаотичный экспрессионистский мир, сотрясаемый катастрофами и разрываемый противоречиями, лишенный прежних связей, опор, ценностей, ориентиров и авторитетов: heimlos, friedlos, gottlos, grundlos, gewaltlos, farblos, traumlos.
2) Префиксы глаголов zer-, ver-, ent- с семантикой разрушения, разделения, распада, ослабления, исчезновения, подтверждающие детерминирующий статус мотивов смерти и конца света в творчестве экспрессионистов: zerstören, zerlegen, zernichten, verfallen, verwesen, verwüsten, entleeren.
3) Префикс существительных прилагательных, глаголов un- со значением отрицания/ отрицательной оценки, продуктивность которого объясняется не только общей отрицательной заряженностью экспрессионистских текстов, предпочтением негативистских категорий, но и склонностью к гиперболичности, задаваемой такими единицами как unendlich, unermäßlich, unbegrenzt.

Heimat как новое «трендовое слово» в современном немецком дискурсе

дискурс; историческая семантика; лингвокультурология; трансформация значения; комплексное амбивалентное понятие.

Немецкое слово Heimat (родина / родная сторона), как и само понятие, длительное время было обременено негативными идеологическими коннотациями и практически исчезло из интеллектуального дискурса Германии. В 70-е гг. ХХ в. слово Heimat вновь приобрело положительные смысловые оттенки, а в 1984 г. в немецком научном дискурсе речь шла уже о полной реабилитации этого слова. В условиях глобализации и «нового номадизма» Heimat считается одним из «трендовых» немецких слов. В докладе Heimat рассматривается как комплексное амбивалентное понятие, не поддающееся строгой дефиниции и имеющее национальную специфику. Изучение функционирования в определенную эпоху подобных «вечных» понятий, которые могут выступать как ключевые слова эпохи и слова-символы, вносит существенный вклад в понимание этой эпохи. Их значение не есть нечто постоянное, хранящееся в памяти культуры в неизменном виде. В новых условиях такие слова несут в себе определенные исторические наслоения, «пробуждающиеся» в современных контекстах. Это позволяет проследить закономерную и неизбежную трансформацию значения. С лингвокультурологической точки зрения наиболее целесообразным и перспективным подходом к исследованию культурного комплекса Heimat представляется дискурс-анализ, ориентированный на историческую семантику.

Лексические средства, использованные А. Пересом-Реверте для создания образа бывалого моряка (по материалам романа «Карта небесной сферы, или Тайный меридиан» («La carta esférica»))

В литературном творчестве современного испанского писателя А. Переса-Реверте (A.Pérez-Reverte) тема моря и связанной с ним деятельности человека занимает особое место. Любовь писателя к водной стихии выражается не только в его увлечении яхтенным спортом, но и в том, что помимо целого цикла романов («Приключения Капитана Алатристе») морская тематика в разной степени возникает в большинстве его произведений. Мастер художественного слова и, в частности, жанра маринистики, А. Перес-Реверте облёк в словесную форму длительный процесс личностного становления, а также его результат, представив читателю под фамилией Кой образ бывалого моряка. Представляется интересным провести анализ лексических средств и приёмов, которыми воспользовался автор, предпринять попытку осмысления, систематизации и поиска возможных закономерностей и авторских предпочтений в использовании лексического материала. Таким образом, цель предлагаемого исследования состоит в выявлении лексем, имеющих ключевое значение для создания образа. В поле зрения находится материал как собственных высказываний и мыслей персонажа, так и описывающих его нарративных элементов. Необходимо отметить, что несмотря на то, что практически все крупные произведения испанского писателя к настоящему времени увидели свет на русском языке, количество филологических исследований, посвященных его творчеству, пока остаётся незначительным и заявленная тема в них не освещалась.

Фразеологизм; паремия; семантический признак; концепт "Бедность"; концепт "Богатство"

Концепт «Бедность», являясь одним из базовых концептов многих культур, широко представлен во фразеологическом фонде различных языков. Отношение носителей испанского языка к бедности и нуждающимся, запечатленное во фразеологических единицах, неоднозначно и многогранно. Безусловная информативность данных фразеологизмов обусловлена сочетанием культурных, исторических и социально-политических реалий испанского общества. Рассмотрение фразеологизмов с компонентом: «pobre», «mezquino», «mendigo» «pobreza», «necesidad», «dinero» и др. позволило определить характерные элементы системы общечеловеческих ценностей, а также установить уникальные доминанты, обусловленные национальным менталитетом, историческими и культурными традициями испанского народа.
 Анализ корпуса фразеологических единиц показал, что многие выражения имеют частичные или полные эквиваленты не только в русском, но и в других языках, что объясняется смежной или полностью совпадающей образной основой, а также общими моделями отображения реальности (La pobreza no es vileza, mas deslumbra la nobleza; Quien menos tiene, menos pierde; No hay mejor maestro que necesidad y pobreza). Однако наибольший интерес представляют не имеющие соответствий в других языках фразеологизмы, свидетельствующие о своеобразии видения носителями испанского языка окружающей действительности (De pobres pañales, obispos y cardenales; Pez grande se come al chico, y así el pobre al rico; La sangre de los pobres es dulce, y a quien se la bebe, bien le luce).

Испанские диалогизмы и веллеризмы или же шутливые паремии, как их определяет известный испанский паремиолог Х. Севилья Муньос (Sevilla Muñoz, 1993), уже не раз привлекали внимание лингвистов, но, по мнению другой испанской исследовательницы П. Ореро Клаверо (Orero Clavero, 1997), они лишь мельком упоминают данные паремиологические единицы и недостаточно подробно описывают их структурные и семантические особенности. Принимая во внимание определение веллеризмов испанского лексиколога Х. Касареса (Casares), как «забавных диалогизмов», в данном исследовании мы классифицировали веллеризмы как их подгруппу и определили, что структурная вариативность диалогизмов значительно разнообразнее веллеризмов. Опираясь на классификацию речевых ситуаций в данных испанских паремиях, предложенную Н.Г. Мед (2011), и на теорию речевых актов, основы которой были заложены английским философом Дж. Остином (Austin), и рассмотрев более 70 сходных по структуре паремиологических единиц, мы выявили ряд речевых ситуаций их употребления, выделили основные способы достижения комического эффекта, а также определили, что основной функцией данных паремий является не морализаторская, что более свойственно паремиям в целом, а развлекательная функция. Рассматривая испанские диалогизмы и веллеризмы в контексте теории американского философа Дж. Сёрля (Searle) об иллокутивных актах, нам представилось наиболее уместным отнести их к категории экспрессивных речевых актов, выражающих внутреннее состояние говорящего, его эмоциональную оценку той или иной ситуации посредством комического.

Десакрализация религиозной  лексики как способ формирования оценочных значений (на материале испанского языка)

испанский язык,религиозная лексика, десакрализация,семантические дериваты, фразеологизмы, оценочные значения

Под десакрализацией понимается обесценивание сакральных образов, религиозных верований, мировоззренческих образцов. В испанской языковой картине мира наблюдается большое количество оценочных семантических дериватов и фразеологизмов, источниками которых является религиозная лексика. Проведенное исследование показало, что в их образовании задействованы практически все семантические поля, охватывающие религиозную сферу: наименования Верховного Божества и небесных существ, основных религиозных действий, религиозных атрибутов, книг Библии и действующих лиц, названия конфессиональных признаков, наименования святых, сил зла, и т.д.Основной особенностью данных оценочных лексических и фразеологических единиц является полная десакрализация религиозного элемента, состоящая в том, что объектом оценки становится либо человек, не обладающий сакральным статусом, либо неодушевленный предмет. Также следует отметить разнообразие самих оценочных значений, характерных для рассматриваемых дериватов и фразеологизмов. Религиозный элемент становится форматором либо общей оценки, либо частных этических, эстетических, психологических положительных и отрицательных оценок, либо выступает в качестве интенсификатора того или иного оценочного значения. Во многих случаях использование религиозной лексики в оценочных номинациях служит средством создания комического. Проанализированный языковой материал свидетельствует о том, что для испанского языкового сознания характерна инверсия моральных ценностей, обусловленная карнавальным восприятием действительности, свойственным барочному мироощущению, а также особенностями западной смеховой культуры.

Особенности лексики цветообозначений в латиноамериканских национальных вариантах испанского языка: межкультурный ракурс

Цветообозначения, латиноамериканские страны, культурообусловленная семантика, коммуникативные трудности

Способы лексического выражения культурообусловленной семантики актуальны для межкультурной коммуникации, поскольку связаны с проблемой возникновения коммуникативных трудностей. Одним из источников таких трудностей в рамках изучения испанского языка являются дополнительные значения цветовой лексики в его национальных вариантах. 
Изучение истории латиноамериканских стран и этимологии цветообозначений в испанском языке позволяют заключить, что появление у них дополнительной семантики связано с экстралингвистическими факторами: этноисторическим (коннотации прилагательных negro – «черный» и blanco – «белый»); историко-политическим (azul («синий», «голубой») обозначает представителей консервативной партии в Эквадоре и Гондурасе); социокультурным (amarillo («желтый») – полицейский в Мексике, verde («зеленый») – чай мате в Аргентине). Существуют также частотные фразеологизмы с цветовым компонентом, отражающие особенности разных латиноамериканских культур (la fiesta blanca («белый праздник») – «победа демократической партии» в Венесуэле, cortar la cinta roja («перерезать красную ленту») – «покончить с бюрократией» на Кубе). 
Лексика цветообозначений – источник культурно-языковых трудностей как явного (примеры фиксируются в словарях), так и скрытого типа. Второй тип связан с социокультурными коннотациями слов, в данном случае – с цветовыми ассоциациями в странах Латинской Америки и часто приводит к сбоям в коммуникации (например, испанская фирма продает мексиканской партию пробок и красит ее в бордовый цвет, который в мексиканской культуре символизирует траур, – сделка срывается). Подобные особенности необходимо объяснять на занятиях по испанскому языку, сочетая языковой материал с экстралингвистической информацией, что способствует предупреждению коммуникативных неудач.

Аргентинская и чилийская языковая личность  в зеркале ключевых концептов: gaucho и huaso

мировидение, языковая личность, денотат, семантическое ядро концепта. Коннотации, национальные варианты испанского языка

В аргентинском и чилийском национальных вариантах испанского языка существуют соответствующие слова gaucho и huaso, выражающие сходные понятия и имеющие, в целом, общий денотат – это сельский житель, прекрасный наездник, пасущий в дикой степи огромные стада. В общем, южноамериканский ковбой, которому присуща особая одежда, аксессуары и манера поведения. В обоих вариантах эта фигура породила один из центральных концептов национального мировидения, ее образ присутствует в национальной лингвокультуре, порождая разветвленную метафорику и фразеологию. Анализ соответствующих статей в словарях аргентинизмов и чиленизмов показывает, что при совпадении ядерной семантики коннотативные и оценочные элементы этих слов сильно отличаются, эта же картина ярко отражается в литературных произведениях, текстах СМИ и в списках современных фразеологизмов, приводимых в интернете. Изучение семантического наполнения обоих концептов позволяет увидеть существенные отличия аргентинской языковой личности от чилийской, которые имеют общий испанский язык, но разные картины мира.

Особенности концептуализации категории возраста в существительных, обозначающих животных, растения и объекты в норвежском языке

семантическая категория; возраст; норвежский язык; семантический компонент; лексическая семантика

Доклад посвящен особенностям концептуализации категории возраста в существительных, обозначающих животных, растения и объекты в норвежском языке. В лексике, относящейся к человеку и содержащей семантические компоненты, указывающие на возраст, четко прослеживаются две основные семантические оппозиции: [МОЛОДОЙ] ↔ [СТАРЫЙ] и [ВЗРОСЛЫЙ] ↔ [-ВЗРОСЛЫЙ]. Однако при изучении лексем, обозначающих животных, растения и объекты, наблюдаются определенные изменения в структуре обозначения возраста. Так, при наличии в норвежском языке значительного количества лексем, обозначающих животных и содержащих сему возраста, оппозиция [ВЗРОСЛЫЙ] ↔ [-ВЗРОСЛЫЙ] оказывается основной, а в немногочисленных лексемах, обозначающих растения – и вовсе единственной. В лексемах, обозначающих предметы и содержащих сему возраста, оппозиция [МОЛОДОЙ] ↔ [СТАРЫЙ] заменяется оппозицей [НОВЫЙ] ↔ [СТАРЫЙ], тогда как вторая пара оппозиций в таких лексемах не проявляется. Это позволяет сделать вывод о том, что категория возраста антропоцентрична и наиболее актуальна в связи с периодизацией человеческой жизни, а также жизни животных, важных для хозяйственной деятельности человека, а обозначение растений и объектов лежит на периферии этой категории.

Контрастивный анализ лексико-семантической группы псевдопричастий / прилагательных в норвежском, датском и шведском языках

Контрастивный анализ; норвежский язык; датский язык; шведский язык; близкородственные языки; псевдопричастия

Континентальные скандинавские языки, будучи близкородственными, имеют много общего как в грамматической, так и в лексической системе, а также характеризуются взаимосвязанностью своих структурных различий. В современном норвежском языке (букмол) имеется особая группа качественно-оценочных прилагательных, неизменяемых по форме – так называемых псевдопричастий, которые образуются от существительных; их форма совпадает со слабой формой истинных страдательных причастий слабых глаголов, однако многие из них образуются от субстантивных основ. В современном датском языке существует похожая лексико-семантическая группа прилагательных, в большинстве случаев образованных от тех же корней, что и норвежские. Данные прилагательные образуются от существительных или глаголов с помощью адъективного суффикса –et и по форме совпадают с причастиями слабых глаголов первого класса. В отличие от норвежского букмола в датском языке не существует неизменяемого варианта псевдопричастий – формы на –ete. Указанные словообразовательные модели весьма продуктивны и частотны как в разговорной речи, так и в диалектах норвежского и датского языков. В шведском же языке адъективная лексика подобной семантики образуется не по модели причастия II, а в основном при помощи суффикса –ig. Однако как в шведском, так и в датском языке представлена группа псевдопричастий, образованных от глагольных основ, но частично или полностью утративших собственно глагольную семантику.

Семантика страха в славянской, германской и кельтской фразеологии (на материале русского, английского, немецкого и ирландского языков)

Фразеология, лексико-грамматические изменения, эмоции, страх, славянские языки, германские языки, кельтские языки

Данный доклад посвящен фразеологическим единицам (идиомам, коллокациям, фразеосхемам), обозначающим страх, испуг, ужас. Автор анализирует материал русского, английского, немецкого и ирландского языков. В докладе рассматриваются соответствующие метафорические модели, описывающие страх как состояние, вызванное внешним воздействием (нем. Furcht) или не связанные с ним (Angst). Кроме того, анализируются семантические переносы наподобие 'страх' > 'осторожность', ср. ирл. ar eagla go, le heagla go 'for fear that, lest‘ ('из опасения, что; чтобы не…’, букв. "на страхе, что", "со страхом, что" [Dinneen 1904]; 'отсутствие страха' > 'уверенность', ср. англ. no fear ‘something that you say in order to emphasize that you do not want to do something’ ('высказывание, призванное подчеркнуть, что говорящий не хочет что-л. делать') [Cambridge Idioms]. Помимо словарных дефиниций, рассматриваются особенности употребления их лексико-грамматических изменений идиом в одноязычных и параллельных корпусах, таких как [НКРЯ; DWDS; COCA; GAOIS]. Автор отмечает сравнительно небольшой инвентарь образов и актуальных значений, тенденцию к взаимозамене компонентов со значением 'страх' (например, ирл. eagla и faitíos), грамматикализации (ср. перевод в параллельном корпусе [GAOIS] англ. provision must be made in case it should happen here 'должны быть приняты меры на случай, если это произойдет здесь' - ach ní mór foráil a dhéanamh ar fhaitíos go dtarlodh sé anseo 'но большое дело - принять меры на страх, что это произойдет здесь').

НКРЯ - Национальный корпус русского языка // http://ruscorpora.ru.
COCA - Corpus of Contemporary American English // http://corpus.byu.edu/coca.
Dinneen, P.S. Foclóir Gaedhlige agus Béarla. Dublin, 1904.
DWDS - Digitales Wörterbuch der Deutschen Sprache // http://dwds.de.
GAOIS - Corpas na Gaeilge Comhaimseartha / http://gaois.ie.

Особенности стилистики норвежских политических текстов. На основе выступлений официальных лиц на траурных мероприятиях, посвященных памяти погибших в терактах 22 июля 2011 г.

норвежский язык; политический текст; теракт; стилистика; Брейвик;

22 июля 2011 г. норвежский националист Андерс Брейвик совершил два теракта, подорвав бомбу в Правительственном квартале в Осло, а затем расстреляв участников молодежного слета Рабочей партии Норвегии на острове Утёйя. После ареста Брейвик заявил, что его действия были способом спасти Норвегию от либеральных политиков, допустивших засилье мусульман в Европе. В данном докладе будут рассмотрены стилистические особенности выступлений официальных лиц на мероприятиях, посвященных памяти погибших. В качестве материала использована подборка речей, приведенная на официальном сайте правительства Норвегии www.regjeringen.no. Содержание этих текстов обусловлено, в частности, тем фактом, что преступления были совершены этническим норвежцем, и на момент проведения церемоний преступник уже был арестован. Речь шла о противостоянии идеологии, а не конкретному противнику. Поэтому доминирующими в риторике официальных лиц являются идеи о единстве и взаимной поддержке. Выбор языковых средств, использованных в анализируемых текстах, подчинен целям ораторов. Вот основные из них: Риторические средства: анафоры, перечисления, противопоставления; Морфологические средства: употребление местоимений «мы, наш» в обобщающем значении, употребление единственного числа вместо множественного, глаголы в повелительном наклонении; Лексические средства: метафоры, частое употребление слов из семантического поля «единство». Следует отметить, что риторика официальных лиц была эффективной: в первый год после терактов доверие к государственным институтам в обществе значительно возросло. Таким образом, в докладе исследуются языковые особенности политического дискурса, позволяющие манипулировать массовым сознанием норвежцев с целью создания определенного настроения в обществе.

Шведский язык; неологизм; семантика; композит; компонент; цельнозначный

В шведском языке наиболее продуктивным способом словообразования является основосложение, поэтому самую большую группу новых слов, появившихся в нем за последние полтора десятилетия, с 2000 по 2015 г., составляют сложные слова – композиты. По своей семантике новые композиты могут быть как нецельнозначными, т.е. такими, значение которых представляет собой сумму значений составляющих их компонентов, так и цельнозначными, семантика которых не сводится к сумме значений компонентов. Примером нецельнозначных сложных слов может служить целый ряд новых композитов с первым компонентом nät- ʻсеть, интернетʼ: nätjournalistik ʻинтернет-журналистикаʼ, nätbokhandel ʻкнижный интернет-магазинʼ. Однако, большинство неологизмов-композитов являются цельнозначными. В них последний компонент обычно сохраняет своё исконное лексическое значение, а семантический сдвиг, чаще всего на основе метафорического переноса названия, происходит в первом компоненте, который может быть выражен основами разных частей речи, главным образом, существительных и прилагательных. Так, существительное curling ʻкёрлингʼ, обычно обозначающее вид спорта, в составе композитов приобретает значение ʻчрезмерно заботящийся, опекающийʼ: curlingföräldrar ʻродители, чрезмерно опекающие своих детейʼ. Прилагательное ful ʻнекрасивый, дурной, гадкийʼ в новых композитах имеет значение ʻнезаконный, неразрешенныйʼ или ʻне очень качественныйʼ: fulparkera ʻпарковаться в неположенном местеʼ, fulöl ʻпиво низкого качестваʼ. Цельнозначные композиты, которые преобладают среди сложных слов-неологизмов, выполняют важную стилистическую функцию, поскольку они своей метафоричностью придают современному шведскому языку образность и эмоциональную окрашенность.

Е. В. Краснова Метафорические композиты в датском языке – универсальное и специфическое

Ключевые слова: словообразование, датский язык, словосложение, метафора, языковая картина мира

Е. В. Краснова Метафорические композиты в датском языке – универсальное и специфическое 
Метафора, будучи не только средством номинации, но и способом мышления, активно используется в датском словосложении, которое в скандинавских языках является ведущим способом словообразования. Большая часть метафорических композитов в современном датском языке – это кальки с английского, которые легко интерпретируются носителями языка, поскольку целый ряд отношений сходства, эксплицируемых в композите, имеет универсальный характер. Если заимствованный метафоризированный первый компонент ранее использовался при создании сложных слов (blodkul, ранее bloddiamant, blodmineral), то могут возникать целый ряды по аналогии исключительно на базе датских концептов. Однако наибольший интерес при исследовании метафоры в сложном слове представляют культурно-специфические метафорические композиты, отображающие принятый в данном сообществе уникальный взгляд на явления, предметы и их связь.

Обратное словопроизводство в современном шведском языке: проблема дефиниции

обратное словопроизводство, шведское словообразование, основосложение, аффиксация, новейшая шведская лексика

Обратное словопроизводство известно в шведском языке с давних времен и характеризуется тем, что деривация происходит в направлении, противоположном обычному: в качестве производящей основы выступает лексическая единица, которая сама воспринимается как производная от образующегося уже после ее появления в языке деривата. Особенно характерным этот способ словопроизводства является для глаголов, однако, среди шведских языковедов всегда возникали дискуссии относительно возможности отнесения деривата к данной категории. В последние десятилетия приток подобных дериватов существенно увеличился, о чем свидетельствует их значительное количество в последнем словаре шведских неологизмов («Nyord i svenskan»). Анализ данной группы лексики, с опорой на теоретические работы прошлых лет, дает возможность выделить в ней ряд новых черт. Так, например, характерным стало образование свойственных шведскому основосложению цепочек сложных глаголов, возникающих по аналогии: bilsurfa ‘балансировать на крыше едущей машины’, mobilsurfa ‘гулять по интернету в мобильном телефоне’, snålsurfa ‘использовать при помощи беспроводной техники чужой интернет’, tågsurfa ‘находиться на крыше или между вагонами идущего поезда’. Думается, что материал словника указанного словаря позволяет говорить о необходимости внесения определенных коррективов в дефиницию данного словопроизводства.

концептуальные признаки, орнитоним, фразеологизм, нидерландский язык

Доклад посвящен анализу фразеологизмов нидерландского языка, содержащих компоненты-орнитонимы «петух», «курица», «гусь», «утка», «голубь» и «павлин», а также компонент «яйцо». Целью доклада является выявление основных концептуальных признаков названных животных, закрепленных в нидерландской фразеологии и выделения среди них признаков, специфичных для нидерландского языка. 
Большинство фразеологизмов с компонентом-орнитонимом в нидерландском языке содержат наименования «петух» и «курица», им будет посвящена основная часть доклада. При анализе концепта «петух» и фразеологизмов с этим орнитонимом мы выявили концептуальные признаки этой птицы в нидерландском языке, например, стремление к лидерству, самоуверенность и драчливость. Эти признаки в основном совпадают с признаками концепта «петух», закреплёнными и в русских фразеологизмах. Однако удалось также выявить концептуальные признаки, которые могут быть названы специфически нидерландскими, такие как «сексуальная активность» (фразеологизм «Хороший петух не толстеет»), а также «благополучие, богатство» (во фразеологизме с орнитонимом kapoen). При анализе концепта «курица» будет, помимо прочего, затронут вопрос о гендерной соотнесённости фразеологизмов с названием этой птицы. 
Орнитонимы «гусь», «утка», «голубь» и «павлин» менее распространены во фразеологизмах, чем «петух» и «курица», и соответствующие концепты обладают менее разнообразными признаками. Однако такие фразеологизмы также были проанализированы, что позволило сравнить представленное разнообразие концептуальных признаков для каждого орнитонима.

О понятии «хронопойэсис» как микрограмматике употребления видов русского глагола в повествовании. Научный и дидактический вклад французского русиста и лингвиста Жана-Поля Семона (1934-2015) в русскую аспектологию.

Предлагаемый доклад ставит себе целью лучше ознакомить русскую публику с понятием «хронопойэсис», занимающим центральное место в творчестве французского аспектолога Жана-Поля Семона, и показать, какую пользу можно извлечь, изолируя микрограмматику употребления видов в повествовании от общих правил синтаксиса видов. 
 Термином «хронопойэсис» — «времяпроизводство» — Ж.-П. Семон называет всю совокупность лингвистических средств, позволяющих говорящему воссоздать в сознании собеседника течение времени. Цель хронопойэсиса — вызвать у адресата высказывания представление о совершившихся действиях, как можно точнее соответствующее их последовательности в действительности. Вслед за Э. Бенвенистом, различившим в высказывании «план истории», (который мы назовём планом повествования) и «план речи», Ж.-П. Семон проводит чёткое различие между двумя взаимодополняющими системами употребления видов глагола в русском языке, отличая собственно «хронодинамические» действия, восходящие к плану повествования, от всех остальных глагольных действий. Изучение хронопойэсиса зиждется на определении разницы между двумя видами хронодинамических действий, а именно между теми, которые расставляют новые временные пороги в повествовании, и теми, которые происходят в рамках определенного настоящего времени повествования, протекающего между двумя действиями-порогами. 
 Если учесть эту разницу, употребление видов в каждом типе хронопойэсиса (однократом, обычно-многократном и наглядно-примерно-многократном) сводится к совсем простым правилам. Кроме того, исходя не из лингвистической категории, а из универсалий, хронопойэсис представляет собой ономасиологический подход к изучению видов в повествовании, более доступный иностранцам, чем обычные семасиологические попытки описания употребления видов.

Отрицание в полупредикативных синтагмах: проблемы типологии и семантика конструкций с негацией (по материалам синтаксического поэтического словаря)

Отрицание, негация, обособленные конструкции, отрицательные предложения, синтаксис.

Традиционное разделение негативных высказываний на обще- и частноотрицательные, известное в русской грамматической науке со времени выхода в свет «Русского синтаксиса в научном освещении» А.М. Пешковского, учитывает ту позицию, которую занимает в предложении основное средство отрицания – частица НЕ. Данная классификация подчеркивает идею тесной связи негации с анализируемой Пешковским в той же работе категорией сказуемости. 

Бинарная оппозиция негативных конструкций не позволяет, однако, четко и непротиворечиво оценить статус предложений, содержащих так называемый осложнитель элементарной модели предложения – обособленную синтагму как носитель имплицитной предикативности, например: «Не христианин и не раб, Прощать обид я не умею» (Рылеев). 

Наблюдения над предложениями с негативными обособленными синтагмами показывают, что большинство подобных конструкций характеризуется отношениями обусловленности, складывающимися между основной и добавочной предикациями. В связи с возникающей при появлении вторично-предикативного элемента у предложения двухъярусностью коммуникативного, семантического и структурного членения следовало бы уточнить традиционную схему деления предложений на обще- и частноотрицательные путем введения дополнительных рубрик: 

 ОТРИЦАТЕЛЬНЫЕ ПРЕДЛОЖЕНИЯ 
 / \ 
 общеотрицательные частноотрицательные 
 / \ 
 первой степени второй степени 
(на основном предикативном уровне) (на дополнительном предикативном уровне)

Нарушение «естественного хода событий»: таксис или временной порядок?

Русский язык, таксис, временной порядок, семантика, аспектуальность

Доклад посвящен анализу семантических и коммуникативных эффектов, возникающих в при актуализации таксисных отношений разновременности в сочинительных конструкциях современного русского языка. Объектом рассмотрения является аспектуально-таксисная ситуация «цепь целостных фактов». «Целостный факт» при этом понимается как аспектуальная модель действия, которая традиционно (но не всегда) обозначается в русском языке претеритальной формой глагола СВ различных способов действия. В различных ССП и БСП, а также в простых предложениях с однородными сказуемыми, порядок следования предикатов при выражении «цепи целостных фактов» обычно изоморфен порядку следования описываемых действий. В этом проявляется основной механизм иконичности, являющейся важнейшим «компонентом» повествования, для которого необходимо «поступательное развертывание действия, продвижения его вперед в направлении, соответствующем объективной последовательности событий» [Маслов, 1984, с. 26]. Например: Капитан неумело умыл ее, уже сонную уложил, даже что-то прошептал над ней (К. Паустовский). Однако нарратив нередко демонстрирует и случаи нарушения «естественного хода событий», что фиксируется в языке как аномалия, отступление от некой нормы. Грамматическими инструментами выражения подобной «девиации» часто становятся конструкции с частицей было с отчетливо выраженным проксимативным (авертивным) значением, а также использование глаголов молчания в ситуации «говорения» и/или «слушания». На наш взгляд, ситуация «нарушения естественного хода событий» в рассматриваемых условиях относится к области проявления особого категориального значения ФСК временного порядка во всей полноте ее взаимодействия с ФСК аспектуальности, темпоральности и таксиса.

Префиксация глаголов в русском и хорватском языке и семантическая избыточность

префиксация; глагол; русский; хорватский; семантика; избыточность

Префиксы (хорв. prefiksi) или приставки (хорв. predmeci) после суффиксов самые частотные морфемы-словообразовательные элементы в образовании глаголов – и в русском, и в хорватском языках. Приставочное образование в обоих современных славянских языках совпадает друг с другом. Функцией приставок чаще всего обладают непроизводные предлоги сo славянским корнем или заимствованные из, традиционно и в большинстве случаев, древнегреческого и латинского языков, когда считаются настоящими приставками, a не предлогами. Предлоги-приставки в славянских языках сохранились, но в определенных случаях, с сопоставительной точки зрения, они резко изменили свое значение: напр., -у / -u: увезти (odvesti) – uvesti (импортировать; вышить, ввести кого-н. / что-н.). Предлог у- в хорватском примере утратил значение отдаления и стал обозначать прибавление объекта; в некоторых случаях, как в udati se, udaljiti se, сохранилось значение ухода. В первом примере говорящий на хорватском языке не идентифицирует информацию отправления, в другом – да (корень основного глагола обозначает уход от начальной точки). Наш интерес направлен на семантический аспект (не)избыточности приставок в составе русских и хорватских глаголов. Для хорватских глаголов в хорватском языкознании характерно отнесение некоторых приставок к категории избыточности, при их привычном использовании в обиходной речи, как в случае глагола izanalizirati. Избыточным в хорватском языкознании оценивается добавление приставки к глаголам, заимствованным из древнегреческого и латинского языков, в морфемном составе которых уже есть значение, содержащееся и в, возможно добавленной, приставке. С другой стороны, приставка в однозначном русском глаголе проанализировать не является семантически избыточной.

Как превратить картинки в текст, или о синтаксических особенностях графических рассказов для детей про Умную Машу (на материале рассказов Д. Хармса и Н. Гернет)

графический рассказ; Умная Маша; синтаксический анализ текста; эллиптические конструкции; ритмизация; диалогичность

Графические рассказы про Умную Машу, бывшие неотъемлемой частью детского журнала «Чиж» в 20–30-е гг. ХХ в., являются показательным примером совмещения визуального и текстового рядов при создании нового для советской детской литературы жанра. Анализ и сопоставление синтаксической структуры текстов Д. Хармса и Н. Гернет, написанных в разное время для одних и тех же рассказов, дают возможность оценить разность подходов, которых придерживаются эти авторы в решении эстетических и воспитательных задач.
 Тексты Хармса созданы с учетом особенностей детского восприятия: большое значение придается хронотопу и сюжетной динамике, что проявляется в обилии детерминантов места и времени, смене видовременных форм глаголов, в предпочтении неполных и эллиптических конструкций: «Вдруг подул ветер. Сейчас упадет чистое белье прямо в пыль!» [Чиж 1934, 8: 21]. 
 В текстах Гернет большое значение придается диалогичности – внутренней (между персонажами) и внешней (между автором и читателем). Внутренняя диалогичность достигается за счет включения в текст прямой речи, внешняя - за счет форм глагола 2 л. мн. ч. и личных местоимений, которые четко обозначают социальные роли ребенок – взрослый, формируют вектор восприятия и оценки событий и персонажей, акцентируют внимания на визуальном ряде: «Машу очень любили воробьи. За что – догадайтесь сами [на картинке Умная Маша сыплет воробьям пшено – А.Б.]» [Гернет 1969: 7]. 
Таким образом, синтаксический анализ текстов позволяют судить о специфике графического рассказа как жанра, а также делать выводы об особенностях восприятия феномена детства (и ребенка как адресата) разными авторами одной эпохи. 
Источники
Гернет Н. Умная Маша, Ленинград: Детская литература, 1969. 17 с.
Маша и воробьи // Чиж. Ежемесячный журнал для детей младшего возраста. №8, 1934. С. 21

Многоточие как средство передачи эмоционального содержания в русском и китайском текстах СМИ

публицистический текст, экспрессия, многоточие, китайский и русский текст

В сопоставительном аспекте активно исследуется лексика и фразеология российских и китайских изданий, в то время как синтаксические особенности публицистического текста не получили системного сопоставительного описания, что определяет актуальность изучения синтаксических конструкций, оформленных нетрадиционным для информативного публицистического текста знака многоточия, являющегося средством передачи эмоции и экспрессии. Анализ публикаций в журнале «Россия и Китай», в котором параллельно представлены тексты на русском и китайском языках，позволяет выявить особенности и установить причины сходства и расхождения при его употреблении в текстах на двух языках. Выбранные из выпусков журнала за 2015-2016 г. примеры разделены на 3 группы: 1) предложение с многоточием, которое в оригинале и в переводе полностью совпадает: 100 тысяч пекинцев по пути следования печального кортежа развешали на деревьях миллионы белых хризантем... = 沿途悲伤送别的十万北京群众在树上挂满了数以百万的白菊花…… (Дэн Сяопин – архитектор нового Китая, № 22, с. 7); 2) предложение с многоточием в оригинале и с точкой в переводе: 奶奶在这里用简单却营养丰富的饭食养育他，给他喝山羊奶..... / Здесь бабушка кормила его своей питательной стряпней, отпаивала козьим молоком. - дословный перевод: здесь бабушка кормила его своей питательной стряпней, отпаивала козьим молоком… (Фупин – маленький город большого шелкового пути, №.22, с. 23); 3) предложение с многоточием в двух текстах, передающие различные эмоции автора и переводчика, например: придя в эти места, горлосы подхватили эту традицию, хотя обычаи монголов и запрещали им есть рыбу. Но, как говорят, голод – не тётка... / 奈何俗话说得好:饥饿不是你阿姨，哪里会送你馅饼…… - дословный перевод: …как говорят, голод – не тётка, разве она может тебе пироги принести… (Озеро Чаган - жемчужина Степи, №.19, с. 53). Сопоставительный анализ оформления различных квантов информации с помощью многоточия в журнальном тексте позволяет выявить особенности отношения к передаваемой информации в русской и китайской традициях.

Взаимодействие словообразовательных интенсификаторов с другими элементами функционально-семантического поля интенсивности

русский язык, функционально-семантическое поле, словообразование, исконные и заимствованные форманты, интенсификатор

Доклад посвящен анализу взаимодействия словообразовательных единиц с другими компонентами функционально-семантического поля интенсивности – морфологическими средствами, выражающими значение высокой степени проявления признака, и лексическими интенсификаторами. Словообразовательные интенсификаторы представлены в русском языке не только разными по происхождению префиксами типа сверх-, супер-, гипер-, но и высокопродуктивным классом единиц, морфемный статус которых в некоторых случаях требует особого комментария. Нас интересуют исконные интенсификаторы типа высоко-, сильно-, много-, которые в ряде новообразований мы предлагаем рассматривать как префиксоиды, хотя большинство исследователей относят их к корням. В докладе будет представлено обоснование такого подхода. 
 Интенсивность признака, особенно в разговорной речи, может быть выражена сразу комплексом единиц. Как правило, это связано с прагматической установкой адресанта усилить эмоциональное воздействие на адресата (в докладе будут проанализированы тексты неформальной интернет-коммуникации, которые характеризуются высокой эмоциональностью). Так, например, лексический интенсификатор очень может сочетаться с морфологическим показателем превосходной степени имен прилагательных (очень кратчайшие сроки, очень ближайшее будущее) или со словообразовательными интенсификаторами (очень супермегаласковый, очень сверхдорогие) и т.д. В задачи нашего исследования входит установление закономерностей такой неузуальной сочетаемости.

Синтаксические особенности текстов-комментариев социальной сети Twitter

интернет-комментарий, синтаксическая валентность, структуры эмоционального синтаксиса: эллипсис, сегментированные средства членения речи.

1. С возникновением Интернета можно говорить о новом типе речи, который в каком-то смысле является письменным, а в каком-то – устным. Изменение коммуникативных потребностей социума способствует также появлению новых речевых жанров, достаточно оперативных и сжатых, которые максимально приближены к жанрам устного общения, но не являются ими. В частности, как самостоятельный жанр в современной жанрологии рассматривается комментарий, под которым понимается высказывание, нацеленное на объяснение и оценку события. Это «жанр оперативного реагирования», с речевой точки зрения отличается динамизмом, лаконичностью, экспрессивностью. 2. Несмотря на возрастающее внимание лингвистов к особенностям Интернет-речи, её синтаксические особенности требуют последовательного описания. Эмпирической базой данного исследования является выборка из комментариев социальной сети Twitter (300 комментариев), собранная при помощи компьютерных инструментов. 3. Релевантными синтаксическими характеристиками интернет-комментария является использование структур эмоционального синтаксиса, упрощение синтаксических структур и влияние синтаксиса разговорной речи. В докладе этот вывод конкретизируется. Было выявлено, что самыми употребляемыми структурами текстов-комментариев являются простые распространенные предложения. Яркой особенностью Интернет-речи является эллиптичность, подразумевающая экономию речевых усилий. Виды эллиптичности классифицируются в докладе по активной и пассивной валентности пропущенных компонентов, по моделям управления. Наблюдается также избыточность сегментных средств членения текста (присоединительные конструкции, парцелляция, сегментация, синтаксические повторы и др.).

коммуникативно-функциональная грамматика; естественная категория; коммуникативный регистр; наблюдаемость; репродуктивность

Центрально-периферическое устройство так называемых «естественных категорий», обнаруженное когнитивистикой ХХ века, свойственно и категории коммуникативного регистра – одной из базовых в коммуникативно-функциональной грамматике Г.А. Золотовой. Из двух возможных направлений исследования: установление более жестких границ между регистрами и принципов их дифференциации либо исследование усиления/ослабления свойств категории от центра к периферии каждого регистра и изучение пограничных (диффузных) явлений – более перспективным нам представляется второе. Некоторые результаты изучения репродуктивного регистра и шире – понятия наблюдаемости в применении к художественным, научным и медийным текстам – будут представлены в докладе. Будут рассмотрены 1) регистровая техника неканонической сюжетной прозы; 2) факторы, «разъедающие» наблюдаемость как свойство репродуктивного регистра в современном естественнонаучном тексте; 3) взаимодействие текста и изображения в некоторых формах Интернет-коммуникации. Все три эти проявления регистровой «диффузности» очевидно соотносятся с научно-техническим и гуманитарным развитием общества, что подтверждает статус коммуникативного регистра как категории не только языка, но и мышления.

пунктуационное оформление, текст рассказа, эмотивная пунктуация, многоточие, тире, восклицательный знак, вертикальный пробел, дискретность повествования, конситуативность диалогических единств

Термин «эмотивная пунктуация» (в другой терминологии - экспрессивная пунктуация по отношению к публицистическому /Л.А. Будниченко/ или художественному /Ф. С. Кудряшева/ тексту) отражает оценку функции пунктуационных знаков в тексте. Набор знаков, передающих эмоциональное состояние, традиционен: это восклицательный знак и его комбинации с вопросительным знаком и многоточием, многоточие, которые используются при оформлении конструкций экспрессивного синтаксиса в контексте речи повествователя и при передаче прямой речи персонажей в художественном тексте. На материале анализа синтаксических особенностей современных рассказов (опубликованных в толстых литературных журналах последних 15-ти лет) А. Лебедева, А. Иванова, П. Филимонова, А. Аркатовой, Вл. Маканина и др. рассматривается вопрос отражения в них клипового сознания как когнитивной парадигмы нашего времени. Автором рассказа моделируется такой адресат текста, который не готов к восприятию длительной линейной последовательности однородной и одностильной информации, книжного текста как такового, по наблюдениям К.Г. Фрумкина, современнику характерно притупленное эмоциональное восприятие действительности. Графическое оформление рассказов действительно свидетельствует о нарастании деструкции связанного текста (практическое отсутствие / фрагментарность сюжета, отражающаяся в абзацном членении с дополнительным вертикальным пробелом, нарочитый алогизм, проявляющийся на уровне связи между предложениями и компонентами текста.). В то же время эмоциональная реакция повествователя и персонажей, редко лексически эксплицированная, фиксируется предложениями малого размера, неполными / оборванными высказываниями с многоточием, восклицательными предложениями, риторическими вопросами. Эмотивная пунктуация как вспомогательная семиотическая система выполняет функцию программирования читательского восприятия (Н.Л. Шубина) эмотивного кода художественного текста.

Синтаксис повествования в рассказе М. Шишкина "Пальто с хлястиком"

художественное повествование; современная проза; актуализирующая проза; синтаксис; конструкции экспрессивного синтаксиса; сегментация

Синтаксис современного художественного текста представляет собой интересный материал для исследования в грамматическом аспекте. Нелинейное, многоплановое повествование организуется «образом автора» на модальном уровне. 

В аспекте реализации голоса автора анализируется целый ряд явлений: конструкции с «чужой речью»; фрагменты текста, маркированные эгоцентрическими элементами языка; конструкции экспрессивного синтаксиса. 
 
Г. А. Акимова и целый ряд других исследователей указывают на то, что конструкции экспрессивного синтаксиса образуют открытый ряд. Однако Акимова отмечает, что «ведущим среди экспрессивных построений является процесс сегментации» [Акимова, 1990, с. 90]. В связи с этим, интерес представляет рассмотрение явлений нарушения синтагматической связности в художественном тексте в аспекте авторского замысла. 

Синтаксической особенностью повествования рассказа М. Шишкина «Пальто с хлястиком» является оформленное различными способами членение синтагматической цепочки. В нарративном аспекте особую значимость приобретают фрагменты текста, в которых отсутствуют эксплицитно выраженные средства связи между частями синтагматической цепочки, однако смысловые связи между сегментами легко устанавливаются читателем. 

Анализ данных фрагментов открывает возможность сделать некоторые выводы как о художественном своеобразии произведения, так и о понятии экспрессии на синтаксическом уровне. 

Такое синтаксическое построение повествования позволяет автору передать право на формирование смысла текста читателю, тем самым воздействуя на читателя. Позиция самого автора реализуется на концептуальном уровне через актуализацию частей сегментированных фрагментов текста. 

1. Акимова Г. Н. Новое в синтаксисе современного русского языка. М.: «Высшая школа», 1990. 167 с.

Синтаксическая композиция трилогии Ф. Сологуба "Творимая легенда": грамматика пейзажа

Ф. Сологуб, «Творимая легенда», проза символистов, коммуникативная грамматика, коммуникативные регистры, перцептивный модус, пейзаж, контрапунктная композиция

В докладе с точки зрения коммуникативной грамматики анализируются пейзажные фрагменты в романе Ф. Сологуба «Творимая легенда». Особенность данных фрагментов – совмещение описания природы и перемещения персонажей. Рассматриваются функции этого единства в раскрытии замысла автора. Для выявления лингвистических средств контрапунктной организации произведения проводится сопоставление анализируемых отрывков.
 Перемещение героев в пространстве на фоне пейзажа служит завязкой действия в двух первых частях трилогии. Это позволяет сделать композицию более компактной, вводя описания по ходу движения персонажей, и сохранить динамику, не замедляясь на пространные описания. Также это формирует модусную перспективу, тесно связывая окружающую обстановку с внутренним миром персонажей, что проявляется в акциональных предикатах, сочетающихся с неличными субъектами. Происходит перенос внутреннего состояния тревоги и заинтригованности персонажей на внешний мир, за счёт чего природа предстаёт загадочной и одушевлённой. Во второй части («Королева Ортруда») совмещение пейзажа и перемещения имеет ещё одну функцию – связующую, отсылающую читателя к первой части, что позволяет реализовать идею контрапункта.
 Таким образом, в обоих зачинах реализовано несколько общих принципов построения «Творимой легенды» – перемещение как движущий компонент сюжета, связь перемещения и пейзажа (а значит, и большая роль модусного плана, окрашивающая внешний мир в тона восприятия его персонажами), модусная неопределённость, приём контрапункта в организации композиции, полирегистровость. В этих фрагментах содержатся предпосылки не только структурных, но и ведущих идейных принципов произведения: непостижимость и загадочность окружающего мира и победа человека над хаосом природного начала; преобразование старого мира и создание нового, в котором человеческий разум облагораживает природу.

древнерусский язык, древнерусская орфография, орфографическая система, смешение е и ѣ

В ранней древнерусской письменности существовало два вида орфографических систем со смешением букв е и ѣ: основная, допускавшая смешение в определенном наборе позиций, и более редкая – с частым смешением двух букв, не становившаяся до сих пор предметом специального исследования. В рукописи Соф. 188 начала XII в. представлена система второго типа.
В Соф. 188 наблюдаются как замены е на ѣ, так и обратные, что на первый взгляд производит впечатление полного смешения двух букв в орфографии писца. Однако анализ сплошной выборки материала по смешению е и ѣ в рукописи показывает, что основная часть замен буквы носит системный характер.
По частотности заметно выделяются те позиции, которые непосредственно соотносятся с орфографическими системами первого вида - смешивающими е и ѣ в ограниченном наборе категорий. Писец Соф. 188, отталкиваясь от известного набора типовых позиций, механически применял ту же операцию замены буквы в расширенном круге морфем и основ.
Возникновение такой нестандартной орфографической системы сопоставимо с явлениями древнерусской орфографии XI – первой пол. XII в., связанными с устранением ряда черт болгарского письма, не свойственных древнерусской письменной норме.

Предбудущее в древненовгородском диалекте (время или наклонение?)

будущее перфекта, второе будущее, предположительное наклонение, основной и фоновый таксис, данное и новое, древненовгородский диалект, новгородские берестяные грамоты

В докладе рассматриваются употребления будущего сложного второго (предбудущего, перифразы буду + л-форма) в древненовгородском диалекте с учетом прагматических особенностей контекста; сопоставляются две противоположные точки зрения на природу конструкции, принадлежащие А.А. Зализняку и Х. Андерсену. Первый называет перифразу предположительным наклонением, второй ‒ обычным относительным будущим, аналогичным английскому future perfect. Показано, что конструкция буду + л-форма в древненовгородском диалекте использовалась обычно для выражения фонового таксиса (предшествование в условном протасисе) и никогда для выражения основного таксиса (предшествование по отношению к точке референции в будущем). Ситуация в древненовгородском диалекте сопоставляется с предбудущим в английском и португальском, а также с futurum exactum в латыни, демонстрирующими три различных способа распределения функций основного и фонового таксиса у форм предбудущего. В английском языке футуральный перфект используется для выражения основного таксиса. В португальском основной таксис выражает футуральный перфект индикатива, а фоновый ‒ его структурный аналог в конъюнктиве. Формы латинского предбудущего объединяют обе функции. Особенности употребления предбудущего в древненовгородском диалекте оказываются ближе всего к футуральному перфекту конъюнктива в португальском языке ‒ форме одного из ирреальных наклонений. Утратив функцию относительного времени, рассматриваемая перифраза в древненовгородском дрейфовала в сторону предположительного наклонения ‒ показателя реального (потенциального) условия. Обращение к прагматическим особенностям контекста позволило установить, что предбудущее в берестяных грамотах могло использоваться как маркер данного, форма 1–го лица ‒ выражать имплицитное отрицание (дубитатив).

древнерусский язык, сложные претериты, перфект, семантика глагольных форм, древнерусские рукописи

Исследование проводилось с целью изучения семантического и функционального статуса перфекта в трех компилятивных сборниках толково-поучительного содержания: Троицкий сборник XII-XIII века (РГБ, ф.304.I, №12), Изборник (ГПБ, Q.p.I,18) и Толстовский сборник (ГПБ, F.п.I.39). Тр12 и Изб13 изучались по электронному набору рукописей (опубликованы на сайте http://mns.udsu.ru/), Тол — по фотокопии рукописи. Материалы данных рукописей мало изучены с точки зрения исторической грамматики. Вопросы об особенностях функционирования претеритных форм до сих пор являются дискуссионными, в последнее время все большее количество ученых отходит от «традиционного» понимания значения перфекта. Активно выдвигаются гипотезы о семантическом наполнении перфекта: перфект осмысляется в символико-риторических параметрах, в качестве формы, передающей «акт веры», повествующий о ситуациях, имеющих «мистическую природу», далее расширяет значение, передавая экстраординарный характер ситуации, эмфатические утверждение и вопрос, а также отсылку [Гаспаров 2003]; формы перфекта «предполагают наличие у читателя определённых сведений», источником которых может быть предыдущий текст, фонд общих знаний, либо логическая интерференция [Петрухин 2004]; перфект имел значение удостоверительности, свидетельствования [Жолобов 2016]. В ходе исследования были проанализированы особенности функционирования форм перфекта в рукописях - контекст употребления, использование вариантов со связкой и без, взаимодействие с другими глагольными формами (в том числе использование в качестве однородных членов, например, с аористами) и др. Была сделана попытка очертить совокупность значений перфекта. Объединяющим компонентом всех значений является их субъективность. В книжных источниках перфект обслуживает ситуации, связанные с сакральным (обозначает действия святых, Бога, божественной силы) и способствует развитию ораторского пафоса (употребляется при противопоставлении, в риторических конструкциях).

Крысько В.Б. д.ф.н., Сапожникова О.С.,к.ф.н
О подписи к рисунку Типографского устава XI–XII вв. 
Типографский устав – самая ранняя славянская певческая рукопись, датируемая чаще всего рубежом XI–XII вв. (ГТГ, К-5349). Кодекс знаменит, помимо содержания, одной из ранних глаголических записей и контурными рисунками на полях, которые неоднократно воспроизводились и рассматривались в работах о быте и культуре домонгольской Руси. Из 8 рисунков сопровождены подписями 3, известные под названиями: 1) «ангел» (подпись споров не вызывает, 2) «кающийся грешник» (подпись с момента первой публикации в 1881 г. воспроизводилась с ошибкой), 3) «отдыхающий делатель», с двумя подписями, из которых одна имеет утраты, а вторая ранее не читалась. Недавно в коллекции воспроизведений И.И. Срезневского в составе его собрания в БАН (ф. 27) были обнаружены копии рисунков ТУ и подписей к ним. Благодаря этой находке стало возможно рассмотреть исчезнувшие детали рисунков и подписей и прочитать как стершиеся буквы, вызывавшие споры, так и всю запись под рисунком «делателя». Последовательность букв этой записи, скопированных Срезневским, однозначно делится на слова следующим образом: се тѣхъ ѱ҃лъ ‘это Тех писал’. Запись напоминает известные тексты с краткой информацией о писцах (лавра псалъ). Но и работа художников по сей день определяется тем же глаголом – писать. По мнению ряда ученых (Г.И. Вздорнов, В.С. Голышенко), чернила, которыми выполнены рисунки и подписи к ним, одинаковы, почерк же одного из писцов ТУ близок почерку автора подписей. Однако лист, на котором размещен рисунок «делателя», написан рукой писца Михала, а не Теха, а это означает, что слово псалъ в записи относится к автору изображения и означает ‘писал и рисовал’. Представляется закономерным предположение, что автор рисунков и один из писцов ТУ – одно лицо по имени Тѣхъ. В таком случае мы получаем единственное известное имя художника миниатюры за всю историю древнерусского книжного искусства (к тому же – домонгольского периода).

Приемы выбора языковых средств в повествовательных и риторических произведениях Кирилла Туровского

Кирилл Туровский, повествовательные произведения, торжественное красноречие, языковые средства, амплификация, сюжет, композиция, авторский стиль

В докладе рассматриваются принципы отбора языковых средств, используемых Кириллом Туровским в произведениях разных жанров – повествовательной прозе и торжественных Словах. Материалом исследования являются три нарративных произведения Кирилла – «Притча о душе и теле» (Притча), «Повесть о беспечном царе и его мудром советнике» (Повесть), «Сказание о черноризском чине» (Сказание) и восемь бесспорно принадлежащих ему Слов. Необходимость комплексного анализа разножанровых произведений связана, во-первых, с тем, что нарративные произведения Кирилла остаются лингвистически менее изученными по сравнению с риторическими. Во-вторых, именно такой сравнительный подход может дать полное представление об особенностях авторского стиля этого писателя и помочь при атрибуции приписываемых ему сочинений, которых насчитывается более 70. Специфика нарративных сочинений Кирилла заключается в том, что в них повествование сочетается с мощным риторическим началом. В связи с этим Кирилл широко использует в них образные средства: обилие синонимов, эпитетов, антонимов. Особенно выделяется в этом отношении Повесть, в которой Кирилл широко применяет прием амплификаци, постоянно используемый им и в торжественных Словах. Композиционно Слова Кирилла имеют более четкую структуру, чем повествовательные произведения, что связано с многочисленными толкованиями, вставляемыми им в текст Притчи и Повести. Обилие толкований приводит к тому, что изложение сюжета в них нередко прерывается, в связи с чем автор связывает свой текст многочисленными скрепами - вводными замечаниями, авторскими обращениями к читателям в 1 л. ед. ч., в которых он сетует на свою «грубость». Тем самым авторское начало в них проявляется более ярко, чем в Словах, в которых автор включает себя в число своих слушателей, и его постоянное присутствие достигается путем употребления глаголов в 1 л. мн. ч. Драматизм произведениям придает наличие диалогов и монологов. Для всех сочинений Кирилла характерно обилие библейских цитат.

церковнославянский язык; богослужение; гимнография; канон; ирмос; Ирмологий

Среди оригинальных древнерусских гимнографических текстов раннего периода есть два канона, ирмосы которых не входили в древнерусский Ирмологий (согласно изданию К. Ханника [Hannick 2006]): канон покаянный Кирилла Туровского и канон княгине Ольге. Оба они написаны на 5-й глас. Оригиналы ирмосов покаянного канона не найдены – возможно, их тексты были написаны на церковнославянском языке. Оригиналы ирмосов канона св. Ольге обнаружены нами в издании митр. Софронием (Евстратиадисом) Ирмология по двум греческим рукописям XIII в.: BnF (Bibliothѐque nationale de France), Coislin № 220 и Athos, Laura B32. Это комплект № 198, творение Георгия Святоградца [Σωφρόνιος (Εὐστρατιάδης) 1932: 142]. 
Греческие оригиналы ирмосов, входящих в состав последования Ольге, впоследствии были утрачены в византийской письменности вместе с канонами, в которые они входили, поскольку каноны были исключены богослужебными уставами из употребления. Потенциально ирмосы из данного комплекта могли попасть на Русь в киевский период. Ирмосы 1-й и 3-й песен встречаются в Ирмологии XIV в. из собрания Троице-Сергиевой лавры, № 19. Весь минейный комплект (кроме 2-й песни) в древнерусской письменности впервые находим в списках службы княгине Ольге (начиная с кон. XV в.). При этом ирмосы являются уникальными: используются только в данной службе. Таким образом, наиболее вероятно, ирмосы были переведены в древнерусский период, и тогда же мог быть составлен канон Ольге. В Ирмологий они включаются лишь в XVII в. 
 Несмотря на несомненную близость славянского текста ирмосов из службы Ольге к греческому, между ними наблюдается заметное количество разночтений: видимо, в основе перевода лежала иная редакция греческого текста, нежели представленная в рукописях, по которым осуществлено издание Софрония Евстратиадиса.

Лексика и синтаксис предисловия к посланию Римлянам в Толстовском Апостоле XIV в. (РНБ, Q.п.I.5)

древнеславянский Апостол, предисловие к Посланию римлянам, историческая лексикология, исторический синтаксис

Вместе с основным текстом Деяний и Посланий толковые и последовательные списки древнеславянского Апостола включали также перевод сопроводительных текстов, сформировавшихся в поздней античности, – так называемого аппарата Евфалия. В докладе предполагается рассмотреть лексику и синтаксис предисловия ("сказания") к посланию Римлянам в списке Толстовского Апостола XIV века (РНБ, Q.п.I.5). Рукопись, будучи представителем преславской версии основного текста Деяний и Посланий, содержит перевод аппарата Евфалия, существенно отличающийся от редакций, опубликованных Й. ван дер Таком (2003) [1] и характерных для последовательного и толкового Апостола. Ранее данный материал не изучался. Лексические единицы и синтаксические конструкции, зафиксированные в Толстовском Апостоле, сопоставлены с соответствующими единицами, представленными в публикации Й. ван дер Така, и с греческим текстом предисловия. Выявлен ряд структурно-синтаксических сходств Толстовского списка с редакцией последовательного текста, при его решительном расхождении как с последовательной, так и с толковой редакцией предисловия на лексическом уровне. 
[1] J. van der Tak. Euthalius the Deacon, Prologues and Abstracts in Greek and Church Slavic Translation. София: Кирило-Методиевски научен център (Кирило-Методиевски студии 15), 2003.

Из эпиграфики средневекового Новгорода: граффити в ц. Феодора Стратилата на Ручью.

средневековая русская эпиграфика; Великий Новгород; палеография; лингвистический комментарий

В докладе рассматриваются надписи на стенах лестничной башни и на хорах новгородской церкви Феодора Стратилата на Ручью (60-е гг. XIV в.). Наибольшее количество граффити – надписей и рисунков- обнаружено на северной стене лестницы на хоры, где находился придел Покрова. Помимо поминальных и молитвенных текстов отдельную группу составляют надписи бытового характера. В докладе представлен палеографический и лингвистический комментарий надписей, датирующихся по совокупности языковых и палеографических признаков рубежом XIV-XV в.и первой половиной-серединой XV в. Эпиграфический комплекс Федоровской церкви готовится к публикации в составе общего Свода древнерусских граффити Новгорода Великого (Проект РФФИ № 16-04-00331а «Лингвистическое исследование и подготовка публикации берестяных грамот и надписей-граффити из раскопок 2012-2015 гг.»).

Об особом употреблении дательного самостоятельного в русских переводах XIV в.

древнерусский язык, церковнославянский язык, дательный самостоятельный, переводные памятники XIV в.

Доклад посвящен особому значению тавтосубъектного дательного самостоятельного, появившемуся в русских переводах XIV века, — значению второстепенного сказуемого. Данная конструкция всегда соответствует греческому предикативному причастию, выраженного формой именительного падежа и употребляется в тех случаях, когда сказуемое стоит в 1 и 2 лицах. Для сказуемого в 3 лице она не используется. Эта разновидность дательного самостоятельного фиксируется в канонах, переведенных св. Феодором Симоновским, свойственна Житию митрополита Петра, а также раннему славянскому переводу "Константинова дара", который связывается с кругом митрополита Киприана. В докладе прослеживается формирование этой конструкции в предшествующую эпоху — в старославянском языке и в древнерусском домонгольского периода. Делается вывод о новой книжной норме, связанной с употреблением предикативных причастий, которую русские книжники конца XIV века пытались ввести в церковнославянский язык. Однако это нововведение не вошло в норму и сохранилось лишь в текстах, связанных с кругом митрополита Киприана.

О краткой редакции Жития Стефана Пермского, включенной в печатный Пролог

Житие Стефана Пермского, краткие редакции, текстология, печатный Пролог, псковская агиография

Текстология Жития Стефана Пермского практически не разработана. Пространная редакция жития была написана Епифанием Премудрым в начале XV в., почти сразу после кончины святителя. Однако установление местного почитания Стефана Пермского, а затем и его общерусская канонизация вызвали необходимость в кратких редакциях жития, которые до последнего времени вообще не исследовались. Старшая из них была написана Пахомием Сербом в 1472–1473 г. вместе со службой святителю и получила наибольшее распространение. Однако в печатный Пролог вошла другая редакция. Она была составлена, по-видимому, в середине XVI в.: наиболее ранний известный сегодня ее список находится в составе псковского сборника РГБ, собр. Румянцева, № 397, сер. XVI в. Списки этой редакции немногочисленны и за исключением указанного являются копиями списка в составе печатного Пролога. Списки Рум. 397 и печатного Пролога содержат ряд значимых разночтений, что позволяет отнести их к разным видам данной редакции. Текст редакции основан на тексте Епифаниевской редакции, откуда взяты значительные фрагменты полностью, они перемежаются пересказом, в котором автор данной редакции использовал в том числе просторечные выражения и разговорные конструкции. При редактировании текста для включения его в печатный Пролог большинство таких выражений были заменены нейтральными или книжными или убраны. Включение данной редакции жития в состав сборника Рум. 397, содержащего целый ряд житий, редакций житий и служб, написанных псковскими книжниками в середине XVI в., и характер работы автора редакции с источником позволяют выдвинуть предположение, что он был псковичом и перед нами еще одно из произведений псковской агиографии того времени.

Локализация и датировка первого славянского перевода Жития св. Афанасия Афонского

церковнославянский язык; лексическая норма; синтаксическая норма; Житие Св. Афанасия Афонского; афонские переводы и правленые редакции XIII в.; Норовская псалтырь; грецизмы в переводах XIII в.

В докладе анализируются особенности лексики и синтаксиса языка «Жития Св. Афанасия Афонского» по рукописи № 307 из библиотеки Святых Кирилла и Мефодия, содержащей наиболее близкий к архетипу перевода список жития. Данные рукописи сопоставляются с чтениями восьми славянских списков XIV-XVI вв. с опорой на греческий оригинал, лежащий в основе перевода. Рассматриваются характер переводческой техники в целом и особенности передачи отдельных греческих лексем, релевантных для установления места и времени создания архетипа перевода: ἀλλήλους, πλῆθος, πονηρός, θαυμαστός, ναός, οἶκος, ἐκκλησία, ἔνδυμα, ἱμάτιον, πόθος, εὐχή; сложных слов σωφροσύνη, καρποφορώ, μονογενής, μακροθυμέω и др. Полученные данные позволяют увидеть, что славянское житие обнаруживает яркие особенности переводческих норм XIII-XIV вв., присущие нескольким типам текстов. Наибольшее сходство прослеживается с афонскими переводами и правлеными редакциями XIII в., отчасти — с Норовской псалтырью. Отмечены единичные случаи передачи лексем, одинаково характерные для переводов круга Евфимия Тырновского и круга митрополита Киприана. В тексте встречаются славянские лексемы, не зафиксированные в исторических словарях, др. работах по исторической лексикологии, наряду с прочими особенностями языка указывающие на болгарское происхождение переводчика. Интересен характер употребления в житии грецизмов, напр. доместикъ, пиръгъ, анепсии, в т.ч. и тех, которые не описаны в исторических словарях (напр. красоволъ). В области синтаксиса наличествуют черты, одновременно присущие афонским текстам, Норовской псалтыри, Чудовской редакции Нового Завета. Рассмотренные лексические и синтаксические особенности перевода жития позволяют утверждать, что он был выполнен в XIII в. в одном из афонских книжных центров.

Использовал ли составитель Летописи Авраамки Новгородскую владычную летопись?

Новгородская первая летопись, Летопись Авраамки, Новгородская владычная летопись

На настоящем этапе изучения Летописи Авраамки (далее – ЛА) довольно легко охарактеризовать ее источники: это Краткий новгородский летописец (далее - КНЛ), Свод конца 1460-х гг. (который Я. С. Лурье считал Кирилло-Белозерским сводом 1472 года), центральнорусская летопись, отразившаяся также в Рогожском сборнике и летописном сборнике Троицкого собрания №805, и Новгородская пятая летопись. Однако, есть два фрагмента в ЛА, которые нельзя отождествить ни с одним из четырех упомянутых выше источников – это несколько перечней князей, митрополитов и др., которые читаются в таком объеме (за исключением перечней посадников и тысяцких) и в такой последовательности только в Комиссионном списке Новгородской первой летописи младшего извода (далее – Н1мл). Второй фрагмент - это сюжет о походе на Новгород под 1169 годом. Как показал в своей диссертации И. С, Агафонов, вариант ЛА представляет из себя контаминированный текст КНЛ и Н1мл. Фрагменты, использованные составителем ЛА из Н1мл, не могли быть взяты из Комиссионного списка по ряду текстологических особенностей. Можно ли считать, что данные перечни и часть текста о походе на Новгород, восходящий к чтениям, отразившихся в Н1мл, были почерпнуты составителем ЛА из одного источника? На этот вопрос следует ответить положительно. Перечни, содержащиеся в Комиссионном списке и ЛА, восходят к общему источнику. На наш взгляд, этим источником следует считать Новгородскую владычную летопись или, скорее, список сделанный с нее после 1406 года, так как отмечает А. В. Сиренов, именно 1406 год является terminus post quem для одного из перечней – «А се князи русстии», который содержится как в Комиссионом списке Н1мл, так и в ЛА. Таким образом, можно предполагать, что существовал еще один список Н1мл, который содержал в себе различные перечни князей и митрополитов, кроме Комиссионного.

О падежных окончаниях в славянском тексте Толкований на псалмы Василия Великого

толкования на псалмы, Василий Великий, Максим Грек, перевод, падежные окончания, лингвистическая атрибуция

В научной литературе славянский текст Толкований Василия Великого на 16 псалмов считается переводом, выполненным Максимом Греком. Первым исследователем, высказавшим такое предположение, был А.И. Соболевский, который в начале XX в. обратил внимание на мену Р. п. и Мест. п. в рассматриваемом тексте, характерную, по его мнению, для сочинений Максима Грека. Позднее А.И. Иванов, опираясь на мнение А.И. Соболевского, в своем обзоре литературного наследия Максима Грека приводит славянский текст Толкований на псалмы Василия Великого в числе переводов, выполненных Максимом Греком. С этим мнением солидарен Д.М. Буланин. Лингвистическим особенностям некоторых сочинений Максима Грека посвящены работы Е.В. Кравец, Х. Олмстеда, И.В. Вернер. Вслед за А.И. Соболевским Х. Олмстед считает мену Р.п. и М.п. языковым атрибутом переводов Максима Грека. Между тем, М.А. Харитонова, изучавшая славянский текст Послания патриарха Фотия болгарскому князю Борису-Михаилу в переводе Максима Грека, ставит под сомнение это заключение. Лингвистические особенности рассматриваемого в докладе славянского текста Толкований на псалмы Василия Великого еще не становились предметом отдельного исследования. Изучение четырех рукописных сборников, содержащих Толкования, или Беседы, Василия Великого на 16 псалмов, показывает,что формы М.п. в значении Р.п., преимущественно, обнаруживаются во входящих в состав двух из четырех рассматриваемых сборников Толкованиях на отдельные псалмы Иоанна Златоуста,а не Василия Великого. Полученные данные могут быть использованы при дальнейшем лингвистическом изучении славянских переводных текстов, атрибутируемых Максиму Греку.

"Богохулные вины" на Соборах 1525-1531 гг. как комплексное отражение переводческой практики Максима Грека

Максим Грек; книжная справа; церковнославянские переводы с греческого; филологическая критика текста; лингвотекстология.

Одним из обвинений, предъявленных Максиму Греку на церковных Соборах 1525 г. и 1531 г., были лингвистические «ошибки» в его переводах, повлекшие за собой «хулы на Бога, и на Пречис­тую, и на православную веру». Хорошо известный вопрос о «Христовом сидении одесную отца» и связанная с ним замена аористных форм на перфектные при этом являются хотя и основными, но не единственными из вменявшихся в вину Максиму. В докладе с опорой на материалы судного дела и дошедшие до нас списки переводов Максима будет представлен весь круг текстов, признанных неверно переведенными, и совокупность исправлений, которые антагонисты Максима сочли «богохулными». «Строки еретическия» были связаны как с текстологической, так и с лингвистической правкой. Обсуждавшиеся на Соборе изменения текста коснулись Толкового Апостола и Бесед на Евангелие от Матфея: Максимом были «заглажены» стихи Деян. 8:37 и Мф 13:23, полностью или частично отсутствующие в греческом; в соответствии с греческим текстом были также внесены исправления в текст Никео-константинопольского символа веры и в текст молитвы великого отпуста троицкой вечерни. Перевод «Жития Богородицы» С. Метафраста содержал синтаксические и лексические исправления, которые типологически вполне соотносимы со справой псалтырных текстов Максимом в 1522-1552 гг., что дает основания скорректировать версию о плохом владении церковнославянским в ранний период деятельности Максима Грека.

Из наблюдений над лексикой и синтаксисом "Временника" Ивана Тимофеева

Иван Тимофеев (Семенов), "Временник", структура текста, история русского литературного языка, лексика, синтаксис, поэтика

Русские сочинения Смутного времени (современные событиям и написанные по итогам эпохи) – практически последний и очень сильный всплеск московской поэтики и книжной традиции накануне последующих влияний и новаций. Дальнейшее научное исследование «Временника» Ивана Тимофеева (Семенова), как и «Сказания» Авраамия Палицына, «Летописной книги», сочинений Ивана Хворостинина и др., более широкое и последовательное включение их материалов в курсы истории русской литературы, русского литературного языка, спецкурсы по истории поэтического стиля необходимы для заполнения ощутимой (полу-)лакуны в представлениях о языковой и литературной эволюции. Сложный язык «Временника» принадлежит к явлениям малоисследованным (Труд О.А.Державиной по смысловой расшифровке и переводу памятника неоценим). У Тимофеева есть ряд диагностических слов, не исключительных, но характерных (сингклитъ, силентiяры, срабный, порекло и др.), он любит композиты, в том числе окказиональные (лесопроходный, землеплодный, градограбители, младоюнный и др.), этимологизацию имен (тезоименитъ благодати, двоематеренъ), абстрактные номинации. Синтаксис его – не всегда, но часто – подразумевает длинные, сложные фразы, с прихотливым порядком слов, с нарушением принципа проективности, с неочевидным выражением кореферентности (А яже во мнѣ градограбители и убiйца паче, тогда мнимыя си корысти вземшiя, въ самый царствiя градъ, яко главню нѣкую, искръ полну, вѣтромъ раздомшую, отъ кровей омрачившеся, съ собою внутрь неразсудне внесоша – не убо же сими на продолжена лѣта обогатишася тогда, ниже въ притяженiя вся всѣмъ избыша и во излишество, но яко саморазжено углiе огненно во град къ запаленiю вознесше въ невѣденiи, сами яко подгнету симъ царску граду всему сотвориша). При этом традиционные средства древнерусской поэтики – параллелизм, повторы, стечения синонимов, figura etymologica – хоть и дозированно, используются им, как и его предшественниками, и в том числе для большей связности сложного и многопланового текста.

Денотативно-семантические корреляции при формировании фитонимической лексики (на примере "Документов Аптекарского приказа" XVII в.)

фитонимическая лексика, фитонимы, денотативно-семантические корреляции

Репрезентативным объектом служит фитонимическая лексика XVII в., встречающаяся в рукописях «Аптекарского Приказа». Эта лексическая группа становится семантически подвижной. Значительно расширяются ее границы за счет неологизмов из латинского языка (шалфей, алтей, скорцонера) и их интерпретаций (салвия // салфей // шалфей) а также новых синтаксических конструкций, сформированных на базе партитивных фитонимов (вероникова трава). В работе исследуются процессы, связанные со становлением и развитием фитонимической лексики в аспекте межязыковых и внутриязыковых денотативно- семантических корреляций между лексическими единицами и значениями. Нами было исследовано около 500 наименований с разными денотативными значениями. Это латинско-русские дублеты (ориганум // душица), эндемичные (чечюйная трава, земляница), гетерономинативные фитонимические названия с разными денотатами (проскурник меншой // мальва – проскурник большой // алтей). В результате анализа были выявлены основные семантические отношения между ними – родо-видовые (щавель люцкой – щавель коневий), полисемия (совр. ‘одуванчик’ – зуб львов // попова скуфья), синонимия (листье лопушниково // трава лопушникова), деривация (малина > ‘малиновый’). Новые значения связаны с изменениями объёма слова значения (трава львова копыта – вероникова трава), смещением коннотативных значений (жеребячье копыто // подлесник), процессами деривации (борборис > ‘борборисов’), значительным сужением описательных конструкций (корень солодкового дубца > солоткое коренье > солотка). Большая вариативность на всех языковых уровнях предоставила возможность для выбора наиболее удачных наименований. Именно поэтому фитонимическая лексическая группа сформировалась за короткий период и стала подготовительным материалом для ботанической номенклатуры. Формирование названий происходило под влиянием латинского языка. Но отбор языковых средств осуществлялся с максимальным использованием внутренних языковых ресурсов.

Употребление фитонимов в русской деловой письменности XVI-XVII вв. (на материале межевых документов)

Изучение в диахроническом аспекте русской фитонимической лексики, включающей в себя названия различных растений, является одним из аспектов исторической лексикологии русского языка. Анализ употребления фитонимов в письменных документах позволит расширить знания о истории отдельных слов русского языка, представить одну из важных лексико-семантических групп в ее развитии, выявить закономерности ее пополнения новыми лексическими единицами. 
Важными источниками, содержащими обширный пласт фитонимической лексики являются деловые документы Московской Руси, относящиеся к различным аспектам землевладения и землепользования, в частности, к межеванию земельных участков. Среди таких документов находятся межевые записи, разъезжие и деловые грамоты, отказные книги и другие тексты, относящиеся к этому жанру деловой письменности. Поскольку деревья и кусты часто служили местами нанесения межевых знаков, такого рода документы содержат большое число употреблений фитонимической лексики. В пользу важности межевых документов для истории фитонимов русского языка говорит то, что межевые документы, как правило, имеют точную датировку и географическую привязку к определенному региону, что позволяет определить ареал распространения как слова, так и обозначаемого этим словом растения.

рукописные заговоры, текстология, история русского языка, палеография, Олонецкий сборник

В 2010 г. впервые в полном объеме опубликовано крупнейшее собрание рукописных заговоров первой половины XVII в. — Олонецкий сборник (ОС). Издание рукописи (НИОР БАН. 21.9.10) сопровождено обширным комментарием к текстам и вводной статьей А. Л. Топоркова, в которой освещаются вопросы истории, структуры и поэтики собрания [Топорков: 37–285]. 
 В докладе мы рассмотрим подробнее два предположения, высказанные в издании, и дополним комментарий. Во-первых, это касается источников рукописи: Топорков считает, что ОС отражает преимущественно устную традицию, а работа его писцов близка работе фольклористов XIX–XX вв. [Там же: 84]. Другой вопрос, нуждающийся в обсуждении, — это положение карельско-вепсских заговоров среди русскоязычных записей. На этот счет имеется несколько гипотез: так, А. А. Турилов и А. В. Чернецов определяют их как своеобразную тайнопись, в то время как Топорков допускает, что писцы могли воспользоваться услугами другого человека для записи карельско-вепсских текстов или же сами владели диалектом [Там же: 81–82]. 
Судя по многочисленным ошибкам стадии чтения и запоминания, текстологическим особенностям некоторых записей и двум типам синкретизма сущ. Р.-Д.-М. ед. *ā-скл., не совместимым в рамках одного узуса, следует признать, что большинство текстов ОС имело протограф: устная традиция, т. о., отражается через посредство как минимум еще одного рукописного источника. Далее, наблюдения над структурой записей №117 и №125, кодикологический и палеографический анализ рукописи позволяют заключить, что карельско-вепсские тексты также заимствованы в ОС из рукописного источника — общего с некоторыми русскоязычными заговорами. 
Русские заговоры из рукописных источников ХVII — первой половины ХIХ в. / Составление, подготовка текстов, статьи и комментарии А. Л. Топоркова. М.: Индрик, 2010. 
Исследование выполнено по гранту Российского научного фонда (проект № 16-18-02095), предоставленному через Институт русского языка им. В. В. Виноградова РАН.

Азбуковники, русская лексикография, историческая лексикология, Ярославский музей-заповедник

В коллекции Ярославского музея-заповедника находятся два словарных свода, написанных в жанре азбуковника - широко распространенном в XVII в. типе лексикографических компиляций, в которых объяснялись иноязычные и устаревшие лексемы, богословские понятия, давалось описание инокультурных реалий.
 Оба словарных свода принадлежат ко Второму типу азбуковников (по классификации Л.С.Ковтун), представленному несколькими редакциями и группами списков.
 Азбуковник ЯМЗ-15250 входит в Грамматическую группу списков Основной редакции и ближе всего соотносится с азбуковником Владимиро-Суздальского музея-заповедника В-5636/415: помимо сходства в порядке расположения и содержания словарных статей, они имеют одинаковое название («Книга, глаголемая Алфавитъ, содержащи (!) в себѣ толкованiе, иностранныхъ рѣчеи, иже обрѣтаются во святыхъ книгахъ не преложены на русскiи языкъ») и полностью совпадающий комплекс сопроводительных статей. Сходство почерков позволяет предположить, что они были написаны одним писцом на рубеже XVII-XVIII вв.
 Азбуковник ЯМЗ-15331 относится к Хронографической редакции Второго типа, которая представлена лишь семью списками. ЯМЗ-15331 создан в последней четверти XVII в., он насчитывает около 4500 словарных статей и имеет типичное для данной разновидности название «Начало буквъ, в нихъ же толкуетъ неоудобь разумѣваемыя рѣчи, обрѣтаемыя во святыхъ книгахъ словенскаго языка, яже здѣ положены по буквамъ скораго ради обрѣтѣния». 
 Азбуковники из собрания Ярославского музея-заповедника предполагается рассмотреть с точки зрения особенностей репрезентации словарного материала, комплекса сопроводительных статей и истории их бытования на Ярославской земле.
 Исследование выполнено при финансовой поддержке РГНФ, проект № 16-34-01008 «Русские рукописные словари как культурный феномен: история бытования и литературный контекст".

К текстологии перевода «Метаморфоз» Овидия с польского языка в начале XVIII в.

русский язык XVIII в.; переводы с польского; «Метаморфозы» Овидия; текстология

Русский перевод «Метаморфоз» Овидия, выполненный с польского стихотворного комментированного перевода Отвиновского в Москве до 1706 г., сохранился в пяти списках, различающихся по составу [Николаев]. 
 Список ГИМ. ОПИ. Ф. 96. Инв. № 21059/3287 содержит перевод книг 13-15, а для остальных списков (РГАДА Ф.181. № 671/1182, РНБ Q.XVIII.4, ГИМ Син. № 809 и БАН. П I Б. № 101 (17.14.21)) общим является наличие в составе 1-4 книг, что позволяет сопоставить их на этом материале.
Сопоставление списков показало, что все они ориентируются на общий перевод и достаточно близки к польскому оригиналу, но восходят, вероятно, к двум разным промежуточным архетипам перевода. Списки можно разделить на две группы: Син. № 809 и БАН. П I Б. № 101 входят в одну, а РГАДА Ф.181. № 671/1182 и РНБ Q.XVIII.4 – в другую.
В целом Син. № 809 и БАН. П I Б. № 101 ближе польскому оригиналу, чем РГАДА Ф.181.№ 671/1182 и РНБ Q.XVIII.4, на разных уровнях. Так, в списках РГАДА Ф.181.№ 671/1182 и РНБ Q.XVIII.4 отсутствует ряд фрагментов, имеющихся в польском оригинале и в списках Син.№ 809 и БАН. П I Б. № 101. В то же время, в РГАДА Ф.181.№ 671/1182 и РНБ Q.XVIII.4 есть чтения, в двух других списках отсутствующие. 
 Наличие немотивированных польским оригиналом чтений в списках РГАДА Ф.181.№ 671/1182 и РНБ Q.XVIII.4 позволяет предполагать, что их промежуточный архетип сверялся с какими-то иными источниками, возможно, с латинским или немецким текстом «Метаморфоз» из изданий, доступных в России в тот период.
 
Николаев С.И. Польско-русские литературные связи XVI – XVIII вв. Библиографические материалы. СПб.: Нестор-история, 2008. 248 с. (монография).

Повторение предлога в текстах делового содержания 1-й половины XVII  века

Повтор предлога, древнерусский язык, старорусский язык, деловая письменность, приказный язык, диалектология

Повтор предлога в словосочетаниях с постпозитивным прилагательным и приложением распространен в древнерусских текстах. Он встречается и в современных диалектах. Но о том, как эта черта древнего синтаксиса проявлялась в текстах XVII-XVIII вв. и имелись ли диалектные различия при повторе предлога, имеется мало данных [Выхрыстюк, Окмянская 2013]. Поэтому сопоставление случаев повтора предлога в текстах различного происхождения 1-й пол. XVII в. представляется интересным. При исследовании 150 челобитных и отписок XVII в. северо-западнорусского (рукописи РГАДА, фонд 1209, опись 1253, ст.23349, 23350, 23351, 23351а) и юго-западнорусского (издание "Памятники обороны Смоленска", М.,1912 г.) происхождения выяснилось, что:
1) некоторые предлоги проявляли большую способность к повторению, чем другие. В северо-западнорусских челобитных могут повторяться только 4 предл.: к, с, за, в. В юго-западнорусских текстах примеров с повтором предлога больше (58 случаев против 33), и способных к повторению предлогов также больше (9 против 4);
2) в многокомпонентных атрибутивных словосочетаниях предлог повторяется и при препозиции определений;
3) в 3-4-компонентных словосочетаниях чаще всего встречается только 2 предлога, а примеры с 3 предлогами единичны в текстах обоих регионов. Предлог дублируется перед определением, но не перед определяемым словом.
Таким образом, повтор предлога в исследованных диалектах еще не был утрачен в XVII в., однако распространенность этого явления уже начинала сокращаться, а правила постановки предлога нарушаться. В северо-западнорусских текстах это явление более заметно, чем в юго-западнорусских.
Выхрыстюк М.С., Окмянская А.В. Модели разговорного синтаксиса текстов делопроизводства Тобольского мужского Знаменского монастыря 2-й пол. XVIII в. // Вестник Челябинского гос. ун-та, 2013, № 29.
Гринкова Н.П.Некоторые случаи повторения предлогов в кировских диалектах // Язык и мышление, М.-Л.,1948.
Зализняк А.А. Древненовгородский диалект. М., 2004.

история русского языка, историческая лексикология, заимствования, синонимы, Петровская эпоха, «Ведомости»

В первой русской печатной газете «Ведомости», как и в других текстах Петровской эпохи, встречается множество лексических заимствований. Поскольку основными темами газеты были военные действия и политические события, большинство заимствований в ней относится к военной и дипломатической сфере. Настоящий доклад посвящен четырем таким словам — аккорд, капитуляция, негоциация, трактат, а также слову договор, которое в «Ведомостях» употребляется как синоним всех перечисленных заимствований.
Слово аккорд (‘договор о сдаче города, крепости’) представлено в газете вариантами аккорд, акорд, акорт, окорд, окорт. В выпусках 1704–1705 гг. при первом употреблении оно поясняется словом договор, в более поздних номерах используется без пояснений.
Слово капитуляция (‘договор о прекращении военных действий’) также начинает употребляться в «Ведомостях» с 1704 г. в сопровождении глоссы договор. В номерах 1704–1712 гг. оно представлено единичными примерами, а с 1713 г. его употребительность значительно возрастает.
Слово трактат (‘международное соглашение’) используется в выпусках 1705–1719 гг. без пояснений. Его употребительность также постепенно возрастает.
Слово негоциация (‘дипломатические переговоры’) появляется в «Ведомостях» в 1713 г. При первом упоминании оно поясняется словом договор, а затем употребляется независимо.
Слово договор используется в газете как синоним всех четырех заимствований, причем уже в выпусках 1703 г. оно встречается во всех соответствующих значениях. Однако со временем употребительность слова существенно падает, а само оно практически полностью вытесняется синонимичными заимствованиями.
Исследование выполнено при поддержке РГНФ, проект № 16-04-00385, «Эволюция норм русского литературного языка в эпоху Петра I (на материале газеты «Ведомости» 1703–1719 гг.)».

«Сань цзы цзин» («Троесловие») является одним из трех учебных текстов, с которых начиналось обучение в китайской школе. В нем содержатся исторические, философские, педагогические и др. сведения. Книга приписывается Ван Инлиню (1223-1296). При каждой новой династии содержание книги обновлялось, поэтому существует несколько версий текста. Книга впервые была переведена на русский язык в начале XVIII в. И. К. Россохиным. В рукописном отделе БАН имеется 2 рукописи, в которых представлены переводы данной книги: «Санъ дзы гинъ или нравоучителных речей трисловная книга» (БАН 17.5.22) (в дальнейшем – «рукопись А») и «Сан дзы гин, то есть трисловное нравоучение, содержащее всебе краткую историю» (БАН 17.16.19) (в дальнейшем – «рукопись Б»). Обе рукописи написаны рукой Россохина, т. е. он дважды перевел «Сань цзы цзин». Рукопись А составлена на русском языке, а в рукописи Б представлены тексты на трех языках: на маньчжурском, китайском и русском. Как показало наше сравнение двух переводов, между ними немало различий. Во-первых, наблюдаются различия в структуре текста. В рукописи А представлен простой перевод по строкам текста оригинала тогда, когда в Б – более подробный перевод с объяснением, где нередко встречается изменение порядка строк или объединение нескольких строк в одну фразу для лучшего толкования сведений, содержащихся в книге. Во-вторых, переводы различаются по языку. В рукописи А употребляется много слов, характерных для церковнославянского языка, а в рукописи Б им соответствуют слова, характерные для русского языка. Одной из причин возникновения различий в структуре и языке может служить то, что рукопись Б употреблялась для преподавания китайского языка русским ученикам, что требовало подробных объяснений. В-третьих, в рукописи А содержится ряд неточностей в переводе, но большинство из них исправлено или уточнено в рукописи Б. Это позволяет сделать вывод, что в рукописи А представлен перевод, сделанный раньше перевода в рукописи Б.

«Сочинения, относящиеся до веры» протоиерея Григория Левицкого-Рогали: история, язык, контекст

XVIII век, история русского литературного языка, Григорий Левицкий-Рогали, Московская духовная цензура, рукопись

На материале исследования архивных документов выявлено, что рукопись «Сочинения, относящиеся до веры» неустановленного автора (НИОР РГБ, ф.173.3, №194) принадлежит перу протоиерея Григория Левицкого-Рогали и была прислана в Московскую духовную цензуру в 1801 году «для освидетельствования их, естьли в них надобность, и могут ли они быть напечатаны» (ЦГАМ, ф.2393, №521). Признаны цензурой, как не заслуживающие одобрения по следующим критериям: «не сообразны основательному богословию», «излишни по содержанию», «соблазнительны в некоторых местах» и «литтературе противны» (ЦГАМ, ф.2393, №521). При анализе текста рукописи установлено, что в своем апологетическом сочинении автор использует цитаты из Библии и богослужебных книг, богословские работы Святых Отцов Дамаскина и Дионисия и др. Полемическая часть работы построена в форме «Опровергательных ответов», для которых сначала прямо излагается противоположное мнение, а после – опровергается. Вероятно, именно эту часть сочинений цензоры признали «соблазнительной для слабых и малопросвещенных». Требование, предъявляемое цензурой о соответствии сочинений литературности, дополнительно не поясняется цензорами. "Сочинения" написаны стилистически смешанным языком, в котором сочетаются на одном уровне церковнославянские элементы и черты устной речи с обилием украинизмов. Исследование позволяет ввести в научный контекст неизвестный ранее материал, дополнить знания о восприятии разных идиомов русского языка XVIII века современниками, а также выявить содержание цензорских резолюций и оценки.

Переводное житие мученика Трифона Апамейского в истории русской книжности.

минея четья; агиография; рукопись;славянская письменность;дометафрастовская и метафрастовская редакции.

В русской Православной Церкви особым почитанием пользуется святой мученик Трифон Апамейский (III в.), память которого приходится на 1 февраля по старому стилю. Самый древний церковнославянский вариант пространного жития св. мученика Трифона, состоящий из двух частей, содержится в Февральской рукописной минее первой четверти XV в. (РГБ ф. 173 № 92) (далее: Мин.чет.февр.). При сравнении древнего жития с более поздними списками миней четиих XV–XVII вв. обнаружилось, что в них представлен один и тот же текст, но в самой ранней минее за февраль месяц отсутствуют отдельные фрагменты. Из-за возникших лакун некоторые эпизоды приобретают иной вид. Считается, что оригиналом для этого жития послужила древнейшая дометафрастовская редакция. Свт. Димитрий Ростовский в своих минеях четиих, составленных им и изданных в 1689-1705 гг., существенно переработал и сократил житие св. муч. Трифона. Из всего жития он оставляет события, связанные с некоторыми чудесами и мученическою кончиною святого. Исследователи В.В. Латышев, прот. А.Державин, а также архиеп. Сергий Спасский полагают, что свт. Дмитрий Ростовский воспользовался другой редакцией жития и мучения св.Трифона в переработке Метафраста. Но, обратившись к минее Дмитрия Ростовского, мы обнаружили. что здесь читается в свободной интерпретации текст второй части жития, что и в более ранних минеях четиих. Дополнительно исследовав этот вопрос, мы пришли к выводу, что текст первой части жития муч.Трифона, находящийся в минеях XV–XVII вв., является древнейшей дометафрастовской редакцией, в то время как вторая часть представляет собой переработку Метафраста.

Концепт, концептум, концепция, семантическая константа, ментальная парадигма

Латинский корень con-cip-io ‘собирать’, ‘схватывать’, дал ряд производных форм, среди которых существенны conceptio ‘совокупность, система’ conceptum ‘зародыш’ и conceptus ‘накопление’ как первосмысл этого слова. Все эти производные остались в нашем употреблении: первое концепция, третье калькировано как понятие, второе представляет «зерно первосмысла» (концептум).В 1920-е гг. русские философы связали все три термина с соответствующими объектами мысли. Г.Федотов представил основания для выделения концепции как система взглядов, выраженных в суждении (1924); С.Аскольдов связал мысль со словом и обозначил контуры концепта (1928); С.Франк в своих толкованиях «неизъяснимого» дошел до осознания того, что в глубине всех смыслов залегает нечто «непознаваемое», что он назвал «зародышем» смысла, т.е. определил концептум (работа опубликована посмертно в 1956 г.).Смыслы, выявленные в последовательности операций над терминологией, стали основанием различных научных направлений: проблема концепций легла в основу культурологических штудий, проблема концепта – когнитивной лингвистики, проблема концептума – концептологии.Из более чем трехсот различных определений концепта, данных многими исследователями, можно выделить инвариантное определение, включающее в себя все сущностные признаки концепта. Такое определение организуется на основе семантической константы, с помощью которой строится ментальная парадигма концепта. Во всех определениях выявляется единая ментальная составляющая, указывающая понимание концепта как «схваченного знака». В реконструкции ментального инварианта важны следующие позиции: концепт – сущность – Основание; смысл - Условие, знак – Причина, знание о мире – Цель.Ментальная семантическая константа может быть представлена в следующем виде: Концепт есть сущностный смысл словесного знака, данный как знание.

полисемия; символическое значение слова; историческая лексикология; лексико-семантический синкретизм

Происхождение и структура символического значения слова определяют его место между прямым и переносным лексическими значениями. Символическое значение реализуется в истории слова, поэтому в диахроническом аспекте некоторые значения, традиционно рассматриваемые как прямые или переносные, корректнее определять как значения символические. Символическое значение слова с лингвистической точки зрения – это совмещение значения прямого, немотивированного, и значения вторичного, которое впоследствии отделяется от прямого и утрачивает актуальную мотивированность. Для отграничения символического значения от переносного необходимо выявить речевые условия указанного совмещения. При символическом употреблении слова прямое значение выступает в качестве означающего символа, а вторичное – в качестве символического означаемого. Предлагается уточненная диахроническая классификация лексических значений, учитывающая символический семиозис слова: этимологическое значение; прямое значение; потенциальное символическое значение; нулевое символическое значение; актуальное символическое значение; обратное символическое значение; узуальное символическое значение; переносное значение; производное значение.

новые слова; оценка; ценности; нравственные ориентиры; языковые лакуны; актуальные смыслы

Одна из наиболее важных задач современной когнитивной лингвистики – выявление семантических зон, феномены и отдельные характеристики которых не в полной мере вербализованы в русском языке. Решение данной задачи связано с определением функционального назначения новых слов, их способностью заполнять языковые лакуны, отражать изменение в общественном настроении и мироощущении. В ходе исследования этой проблемы рассматривается процесс активизации под влиянием СМИ новых лексико-фразеологических единиц терминологического характера (преимущественно заимствованных). Новые слова и значения используются для обозначения актуальных для современной жизни смыслов, среди которых особое место занимают такие, как интерес к будущему, потребность в долгосрочном планировании и поиске его инструментов (дорожная карта, мозговой штурм и др.), потребность в осмыслении понятия успешности / неуспешности (успешный, эффективный, востребованный, лузер, сбитый лётчик, хромая утка) и др. Обнаруживает себя потребность в осмыслении и разграничении естественного, настоящего, подлинного, с одной стороны, и искусственного, ложного, фальшивого, с другой стороны (фейк, фанера, реплика и др.). Симптоматичным является изменение оценки у ряда слов (карьерист, амбициозный, честолюбивый, агрессивный и др.). Проведённый анализ позволяет говорить о состоянии неустойчивого равновесия между познавательным и оценочным компонентами значений рассматриваемых номинаций. Работа в данном направлении выводит на изучение таких актуальных вопросов, как формирование ассоциативного потенциала слов, национально-культурная специфика ассоциативного /оценочного компонента, способы его лексикографического представления, декодирование ценностных установок говорящего, выявление манипулятивных средств и приёмов воздействия на адресата.

Лингвистические заметки о функционировании  слова демократия в русском политическом дискурсе

политический дискурс; когнитивная лингвистика; демократия; русская ментальность; политическая лингвистика; идеология

Актуальность лингвистического описания политических понятий обусловлена концептуальной разноголосицей в русском политическом дискурсе, т.е. вариативным содержательным наполнением слов, выражающих ценности русского общества и основные политические термины. 
 Доклад посвящен описанию семантического развития понятия «демократия» в рамках когнитивно-дискурсивного подхода. Слово демократия, известное в русском языке со времен Петра I, является символически насыщенным понятием, описывающим особенности социалистического движения, советской системы управления и идеал постсоветской России. 
Материалом исследования служат выступления российских президентов и программы парламентских политических партий. 
 В ходе исследования мы пришли к выводу о том, что понятие «демократия» ассоциируется с рядом прототипических атрибутов: правовое государство, мир, выборы. 
Ценностный компонент понятия постоянно развивается, поскольку и российские президенты, и ведущие политические партии включают демократию в различные концептуальные ряды. Контекстуальное окружение слова демократия изменяется: в начале 1990-х гг. демократия воспринималась как абсолютная ценность и была помещена в положительный контекст. С начала 2000-х гг. наблюдается нейтрализация эмоционального восприятия демократии. 
Демократия как символически насыщенный термин активно участвует в идеологической борьбе. Новые словосочетания и смысловые наращения слова навязывают оппонентам образное представление о демократии в качестве согласованного понятийного. Лексическая структура понятия «демократия» постоянно обогащается новыми значениями. 
Осмысление понятия «демократия» имеет национально-культурные особенности: соотносится с ключевым концептом русской ментальности «мир», а также метафорически осмысляется при помощи модели «путь».

Гендерные различия в стереотипе современного российского чиновника

1. Чиновник – это активно обсуждаемый лингвокультурный типаж, имиджевые и репутационные характеристики его, с одной стороны, формируются стихийно, с другой стороны, являются объектом государственного и личностного целенаправленного регулирования. Стереотип чиновника все время востребован в общественной коммуникации, его необходимо исследовать регулярно для прогнозирования общественного мнения и динамики социальных процессов. 2. В начале XXI в. российский чиновник был описан как непривлекательный персонаж современного политического дискурса. За последнее десятилетие моделируемый в языке лингвистический типаж чиновника претерпел определенные изменения в части образно-оценочных репутационных характеристик. 3. В докладе проанализированы гендерно противоположные современные стереотипные образы чиновника-женщины и чиновника-мужчины, смоделированные на материале лингвистического ассоциативного эксперимента и записей устной речи студентов Северо-Западного института управления-филиала РАНХиГС. 4. Вектор имиджевых характеристик мужчины-чиновника и женщины-чиновника полностью отвечает социальным ожиданиям: чиновники внешне аккуратны и серьезны, придерживаются делового стиля в одежде и аксессуарах. Репутационные характеристики, напротив, частично соответствуют требованиям кодекса чести чиновника. Такой диссонанс характеристик мы связываем не столько с негативным личностным опытом реципиентов (опыт взаимодействия студентов с государственными структурами и чиновниками невелик), сколько с влиянием тиражируемого в масс-медийной сфере социально-культурного стереотипа чиновника.

Специфика функционирования концептуальной метафоры «жизнь» и «судьба» в кинотексте

Доклад посвящен рассмотрению вербализации в кинотексте двух базовых концептов метафорического значения «жизнь» и «судьба». В данной работе выделяется и анализируется метафорическая парадигма, соотнесённая с понятием «жизнь», в которую входит 6 метафорических проекций: «жизнь – дорога, путь»; «жизнь – жидкость»; «жизнь – сущность»; «жизнь – азартная игра»; «жизнь – борьба»; «жизнь – строительство, стройка», а также метафорическая парадигма, связанная со словом «судьба», которая подразделяется на метафорические модели: «судьба – человек»; «судьба – сущность»; «судьба – состояние воздуха».
 Общеизвестно, что в каждой культуре концептуальная картина мира имеет свои составляющие, среди которых всегда существуют такие ключевые концепты как «жизнь», «судьба», выступающими главными единицами картины мира и обладающими значимостью, как для отдельной языковой личности, так и для лингвокультурного сообщества в целом. Для русской языковой картины мира свойственна устойчивая метафорическая связь «жизнь – дорога». Представление о жизни как о некоем пути основывается на сходстве реального физического передвижения и процесса существования человека. В киноязыке также наблюдается ряд выражений, в которых жизнь воспринимается как сущность, которую можно украсить, испортить, переломить, сломать и т.д. Жизнь может восприниматься как сражение, борьба. В репликах героев часто наблюдается олицетворение феномена «судьба», при этом судьба может помиловать кого-н., бросать кого-н. куда-н., также она фигурирует как сущность, которой можно владеть и которую можно захватить.
 Концептуальные метафоры служат средством образного выражения мыслей и чувств героев фильмов, а также эффективным средством большой убедительной силы, позволяющим мгновенно схватывать суть явления или идеи. Изучение культурных феноменов в метафорическом употреблении позволяет более полно представить русский ментальный ландшафт.

диминутивность; наречные диминутивы; языковая картина мира; морфосинтаксические разряды; актуализационная парадигма

Обилие диминутивов в русской речи вызывает удивление (иногда – неприятие) как у носителей языка, так и у иностранцев. Особенно сложны для восприятия инофонов передаваемые диминутивами многогранные модусные смыслы. Их выявление с помощью единиц различного категориального статуса – задача нашего исследования. Современные учебники и словари не способны дать адекватную языковому материалу информацию, которая могла бы служить ответом на поставленные вопросы. Обычно диминутивы определяются как «уменьшительно-ласкательные формы слов» (чаще – имён существительных, реже – прилагательных), при этом даются два графических варианта – деминутивы и диминутивы (см., в частности, [Розенталь, с. 66; Ефремова и др.]). Доклад посвящён анализу формальных и семантических особенностей таких единиц. Языковой материал показал, во-первых, что диминутивы – не формы слов, а собственно лексемы. Во-вторых, слова с уменьшительно-ласкательными суффиксами встречаются среди самых разных частей речи: не только среди существительных (часок) и прилагательных (тоненький), но и наречий (быстренько, прямёхонько, потихонечку), глаголов (баиньки, спатеньки, кушанькай,), местоимений (никогохонько, ничегохонько, никогошенько, ничегошенько) и даже междометий (аханьки, оханьки). В-третьих, диминутивы далеко не всегда передают значение уменьшительности, особенно пропозитивные существительные или другие части речи, ср.: Приезжай хоть на денёк (А. Пугачёва). Подобные слова являются одной из характерных особенностей русской языковой картины мира. Их употребление определяется семантикой лексем, которые выражают субъективные, эмоционально-экспрессивные смыслы. Одним из средств их выражения являются пока совсем не изученные наречные диминутивы.
1. Ефремова Т.Ф. Современный толковый словарь русского языка (http://dic.academic.ru/dic.nsf/efremova). 
2. Розенталь Д.Э., Теленкова М.А. Словарь-справочник лингвистических терминов (пособие для учителей). М.: Просвещение, 1985.

Через языковое выражение эмоций познаётся не только сам человек как языковая личность, но и языковое сообщество в целом. Исходя из представления о единстве речемыслительного акта, в котором языковое и логическое содержание представлены совместно, выделим десигнат и денотат. Таким образом, мы будем вскрывать сущность концепта Скука через анализ его образного понятия и денотатных признаков.
 Исследуем образное понятие концепта Скука с помощью анализа эпитетов. Поддерживая теорию В.В.Колесова, выделяем четыре признака выражения концепта в форме прилагательного—типичные, глубинные, интенсивные и длительные признаки [Колесов, 2012, с.91]. На основе материалов в Национальном корпусе русского языка и примеров в Словаре эпитетов [Горбачевич, Хабло, 1979] разделим все эпитеты, которые употребляются при выражении концепта Скука по этим четырем группам. После классификации этих эпитетов известно, что типичные признаки показывают самое основное свойство концепта и раскрывают символ, а глубинные признаки создают реальный образ и актуальное понятие концепта, и интенсивных определений больше всего, поскольку они используюся вольно по авторскому желанию, носят оценочный характер.
 На семантическом уровне лингвистическая константа проявляется в соотношении основанияи трёх следствий – условия действий, причины и цели. После анализа денотатных признаков сделан вывод, что в XIX веке скука уже связывается с деятельностью разума, а частота использования данного концепта в нашем времени стала меньше.
 Полных эквивалентов русского концепта Скука в китайском языковом сознании не существует. В отличие от русского концепта Скука, сущность китайского соответствующего выражения ясно отражена в конструкции иероглифов.

Духовные ценности и культурные традиции: взгляд сквозь призму агиографического текста

духовная ценность; агиографический текст; жития; языковая актуализация

Русские жития святых представляют интерес не только как памятник религиозной литературы, но и как прекрасный образец высокой («высоконравственной») книжности. 
 Следование канону и ориентация на образцы — основные принципы построения агиографического текста. Это приводит к частым заимствованиям из житий известных подвижников при создании житий новопрославленных святых: таким образом, новый святой уподобляется его великим предшественникам, а агиограф свидетельствует святость своего героя. 
Следует учитывать особый характер христианской духовности на Руси. Сохраняя аскетическую традицию Византии, она усилила евангельский элемент — в центре внимания оказывается действенная любовь, служение людям, милосердие. Именно поэтому в древнерусской святости формируется особый русский религиозный тип. 
Каков психологический тип святого/подвижника? 
В этой связи являются весьма важными результаты лингво-ментальной атрибуции (и интерпретации) соответствующего материала памятников русской духовной письменности, представленные в работах проф. В. В. Колесова. Речь идет об актуализации с помощью языковых средств сущностных характеристик психологического типа русского святого как проявлении языковой личности святого/подвижника. 
Несколько показательных тезисов/рассуждений демонстрируют глубинное понимание идеи святости и глубокое проникновение в сущность психологического типа святого. Наглядным подтверждением этих рассуждений могут служить материалы средневековой севернорусской агиографии XV–XVII вв., демонстрирующие характер языковой актуализации рассмотренных понятий.

Средневековая теория двух «слов»: отражение в «Летописце Еллинском и Римском»

«Летописец Еллинский и Римский», слово, историческая морфология, парадигматика, синтагматика, когнитивная парадигма, имя существительное, хронограф, XV век

1. Вторая редакция «Летописца Еллинского и Римского», изданная О.В. Твороговым в 1999 г., вобрала в себя факты языка многих переводных и оригинальных исторических произведений, накопленных с X в. В хронографе, созданном предположительно в XV в., отражается на разных языковых уровнях изменение когнитивной парадигмы в переломный момент русского Средневековья.
 2. Анализ почти 400 употреблений сущ. слово выявил различение книжниками двух уровней в смысле и значении «слова»: конкретного и абстрактного, профанного и сакрального. Грамматически они проявляются как два «слова». Так, значения, условно объединяемые понятием «реальное», реализуются в контекстах с формами мн. числа (грѣчкыми словесы 458); «символическое» сконцентрировано в формах ед. числа (наказая словеса и божественое слово явѣ учити 404), однако значения форм ед. числа, на которое приходится две трети от общего числа фиксаций, не исчерпываются «небесным». Осознается противопоставление идеи и фактов в числовых формах «слова», при этом наличие общего «слова» делает возможным их синтез, по образу двуединой природы Бога Слова (338).
 3. Смысловая контрастность числовых субпарадигм сущ. слово усилена различием в скорости выравнивания основы. На данном историческом этапе для каждого числа существует своя основа: во мн. (и в местном падеже ед.) наличие –ес обязательно; в ед. –ес сохраняется лишь в 10% употреблений.
 4. Сущ. слово представлено во всех падежных формах ед. и мн. числа, что позволяет в деталях проследить, как последовательно из всех накопленные к XV в. конкретных вариантов словоформ с парциальными основами и разными флексиями (до 5 для одной падежно-числовой формы) «отбираются» инварианты — в зависимости от множества факторов, совместно отражающих постепенное движение сознания от синтагматики к парадигматике.

Выражение оценки и ментализация как концептуальная форма русской ментальности

Концептуальные формы ментальности, ментализация, оценка, древнерусский текст.

В лексикологии считается аксиомой утверждение о развитии лексического значения от дескриптивного к оценочному, однако в данную «прямолинейность» не укладываются факты, доказывающие наличие синкретизма семантики древнего слова. В древнейший «дописьменный» период синкретичное значение слова-синкреты («дописьменного» концепта) связана с нерасчлененными понятиями, в том числе – дескриптивным и оценочным (bolg-/*болог-, *dob-/*deb-, *kras- , *lĕp-/*leip-, *svět-/*svęt-, *zъl- и др.). От данных и подобных этимонов были образованы синкретсемичные единицы, содержащие оценку, напр.: благость, доброта, зълыи, красныи, лhпыи, освhщати и др. 
Далее происходит постепенная трансформация семантического синкретизма, осуществляющаяся параллельно с формированием ментализации как концептуальной формы русской ментальности, что приводит, с одной стороны, к сужению-конкретизации синкретичного значения, с другой стороны, к расширению его лексического выражения при помощи основанных на метонимии минимальных единиц древнерусского текста – синкретем (формул-синтагм). Напр.: хитръ дhломъ и словомъ, крhпкий умомъ, правдою облhченъ, невhжа словом, погыбе тhломь и душею и т.п. 
Кроме того, оценочное значение может выражаться в древнерусском тексте путем использования содержащих оценку с точки зрения этики, эстетики, интеллектуальной сферы, практической деятельности человека и т.п. функционально-семантических единиц текста – эвалюативных словесных рядов. Напр.: «Бысть же Иоанъ мужь хытръ книгамъ и ученью, милостивъ убогымъ и вдовицямъ, ласковъ же ко всякому, смhренъ же и кротокъ…» (ПВЛ). (Исследование выполнено при финансовой поддержке Российского гуманитарного научного фонда. Проект «Оценка и концептуальные формы русской ментальности в диахронии» № 16-34-00020а1.).

Топика литературно-художественного произведения как ключ к его концептосфере

Топосфера; концептосфера; литературно-художественное произведение; культура; топика; индивидуальный стиль; образ автора

Одним из подходов к изучению и освоению национальных концептосфер является рассмотрение личных (принадлежащих личности писателя) и индивидуальных (принадлежащих отдельному произведению речи) концептосфер, которые составляют соответственно основу личного стиля и образа писателя и индивидуального стиля произведения и его образа автора. Гипотеза: концептосфера литературно-художественного произведения создается в процессе риторического изобретения и связана с ключевыми словами текста посредством топосов. Цель исследования - посредством реконструкции концептосферы романа «Дар» В. Набокова определить образ автора романа в его отношении к русской культуре. В результате разбора романа логико-риторическим методом с привлечением метода компонентного анализа было установлено, что ценностная позиция образа автора романа сокрыта в авторской трактовке концепта дар. Содержание концепта раскрывается через топос «антитеза» - противопоставление двух жизненных позиций: духовной и утилитарной. На уровне повествования антитеза реализуется в оппозиции отец – Чернышевский, на уровне словесного выражения через формирование содержания слов/концептов жизнь и смерть в рамках мира духовного и мира утилитарного. Исследование позволило сделать вывод о том, что концепт дар трактуется писателем как «дар духа и дар слова, дар вечной жизни». Базовые для русской христианской культуры слова (жизнь, смерть, свет...) в романе восстанавливают свое исконное культурное значение в результате категориального сдвига из мира материального в мир духовный (напр., жизнь биологическая – жизнь духовная). Роман «Дар» как духовная Россия оказывается противопоставленным послереволюционной географической России.

Загадка — устойчивый речевой жанр диалогической природы. Цель загадывающего — определить, владеет ли адресат соответствующей ЯКМ, т. е. является ли он «своим» в данном социуме, цель адресата — дать именно тот ответ, которого ожидает адресант. Поэтому большинство исследователей языка фольклора вслед за Т. В. Цивьян полагают, что найти ответ на «загадочный» вопрос невозможно, загадку нужно знать заранее. 
Уточнить это положение позволяет обращение к пяти последним разделам сборника Д. Н. Садовникова, поскольку именно там сосредоточены загадки, которые «проверяют» знание 1) библейских и апокрифических текстов, 2) фольклорных текстов других жанров (пословиц и поговорок, заговоров, фольклорных житий растений и предметов и т. д.), 3) загадок с аналогичной описательной частью или отгадкой, 4) «логических моделей» построения «загадочных» текстов (Г. Л. Пермяков) — принципов соотношения описательной части и отгадки, позволяющих создавать и отгадывать аналогичные загадки. 
 В основе исследуемых текстов лежат модели как собственно логические, так и включающие 1) фонетико-графические соответствия (загадки «про буквы», с омофонами и т. д., напр.: 2251 (а). Две ... собачки … весь пол изъели? Из ели), 2) лексические соответствия (загадки с каламбуром на основе полисемии или омонимии, в том числе эротические загадки и т. д., напр.: 2050. Люблю, полюблю, Середь поля повалю… Сон), 3) межтекстовые связи (загадки, напоминающие арифметические или логические задачи, напр.: 2079. Десять гусей, Пятьдесят лебедей, Один гоголек, Да и тот щеголек. Праздники и Пасха). 
Исследуемые загадки принципиально интертекстуальны: чтобы верно интерпретировать их описательную часть, адресат должен знать тексты различных книжных и фольклорных жанров, а также другие загадки (с аналогичной описательной частью, или отгадкой, или с той же логической моделью, или на основе других текстов).

О семантической структуре словесного образа в художественном тексте

Семантическая структура; словесный образ; текст; концептуальное поле; образные парадигмы; когнитивная модель

Вопрос о системности прозы, определении текста как мыслительного типа, «текста вообще», иерархии его семантических единиц, «кодов мысли» в языке художественной литературы остаётся открытым. Словесный образ - синтез переживаний (представлений) субъекта познания об объекте восприятия в определенной речевой форме. Образ как словесная модель типичного восприятия действительности устойчив по форме и содержанию и в языке (солнце светит), и в литературе. Семантическая структура образа отражает процесс когнитивного моделирования, формируется путем метафоризации, последовательно развивая этимологические, отвлеченно-понятийные, символические значения. По аналогии с общенародным языком концептуальные поля содержат в ЯХЛ базовый фонд структурных единиц описания (образных констант). Так же, как и лексическое значение, образное значение в ЯХЛ входит в общую семантическую систему его словаря. Методом частотного анализа определяются ключевые понятия (семиотические концепты, символы), реализуемые в образных парадигмах в языке писателя. В семантической структуре словесного образа можно выделить первичные (Солнце сияло (П.)) и обусловленные ими вторичные функции (Солнце на горизонте уже целуется с землей (Ч.)). Словесный образ – всегда один из семантических вариантов внутренне связанной системы разнонаправленных отражений разных "кусочков действительности.

когнитивная лингвистика; метафорическая модель; образ; Китай; национальное сознание

Современное пространство коммуникаций между странами соткано из образов и имиджей государств. В настоящее время Китай – один из главных политических и экономических партнеров России, поэтому актуальными и востребованными являются исследования образа Китая в сознании русских. 

 Цель нашего исследования – выявить образ Китая, представленный в картине мира студентов, и сопоставить его с образом Китая, моделируемом современными российскими СМИ. Источниками материала послужили результаты анкетирования, проведенного среди студентов Уральского федерального университета, и тексты современных масс-медиа. 

 Образ Китая в сознании молодых россиян опирается на разнообразные метафорические модели. К числу наиболее активных источников метафорической экспансии относятся понятийные сферы «Война», «Криминал», «Болезнь», «Театр (цирк, эстрада и т.п.)», «Человеческое тело», «Животные», «Техника», «Дом», «Дорога» и др. В российском массмедийном дискурсе для создания образа Китая активно используются спортивная и игровая метафоры. В данных моделях выделены следующие фреймы: «виды игры и спорта», «прогнозы соревнований», «участники соревнований», «квалификация спортсменов» и т.д. Разнообразие метафорических моделей создает сложный, многогранный образ Китая. В русском национальном сознании закреплен преимущественно положительный образ этого государства.

Эмоции человека и их отражение в древнерусских памятниках письменности

Чувства; эмоции; шкала интенсивности; древнерусский язык; древнерусские памятники письменности.

Есть ли вероятность, что когда-нибудь эмоции человека и механизмы их порождения будут до конца изучены? С развитием различных направлений в лингвистике ученые всё глубже проникают в сознание человека и привлекают к описанию языка новые инструменты. Но часто мы забываем, что истоки и первопричину необходимо искать в нашем прошлом. В связи с этим определенный интерес представляет исследование истоков зарождения эмоций и выявление причин их проявления, то есть то, что зафиксировано в древнерусских памятниках письменности. Опираясь на исследования Ю. Д. Апресяна, мы попытались восстановить шкалу интенсивности эмоций для древнерусского языка и полностью подтверждаем тот факт, что она была и остается асимметричной. В древнерусских текстах (нами были проанализированы грамоты и летописи 12-13 вв., а также лексемы из Словаря древнерусского языка (XI-XIV вв.) - общий объем более 300 примеров) отмечены слова, выражающие либо определенную норму (если можно говорить о норме при описании эмоций), либо наибольшую степень проявления эмоции. Слова, отражающие слабые эмоции, в памятниках письменности отсутствуют. Можно подобрать следующие пары: гнhвати ся - возярити ся, страховати ся - оужасати ся, печаль - скорбь, радовати ся - веселити ся и т. д. Следует отметить, что нам не встретилось существительное удивление, поэтому можно рассмотреть соотношение слов оудивляти ся – быти во изумhньи как противопоставленных не только по интенсивности, но и по силе и глубине переживания эмоции. Однако в этом случае вступает в противоречие критерий стихийности: сочетание быти во изумhньи содержит в себе интеллектуальную оценку происходящего, оно не выражает стихийности проявления чувства, не является безотчетным, в то время как оудивляти ся отражает стихийное переживание эмоции. Таким образом, изучение древних текстов может помочь в описании механизмов формирования и становления эмоциональной сферы человека.

Языковая реализация и феноменологическая функция символа «дом» в поэме  М. Цветаевой  «Попытка комнаты»

семантико-семиотическая модель символа, знак, означающее, означаемое, детализация пространства, феноменологическая функция символа

1.Доклад посвящен знаково-семантической модели символа как константы культуры, а также его языковой реализации и когнитивной функции в поэтическом тексте. Актуальность темы обусловлена общенаучной потребностью лингвистического описания символа и необходимостью оперировать им как единой смысловой структурой в практике создания и декодирования текста. 
2. Слово-символ – это билатеральный мотивированный знак (Р. Барт), чье означающее выражено лексемой и называет некий чувственный образ, а означаемое есть закрепленная за этим образом в культуре народа система символических значений, подобных означаемому и воспроизводимых в сознании вне контекста. Означающее символа «дом» (лексема дом) состоит из фонемного ряда <дом> и двух понятий об эмпирическом образе: 1) ‘здание, строение’, 2) ‘жилое помещение’. Означаемое многозначно и обусловлено славянскими мифологическими представлениями о доме: 1) дом–мироздание, 2) дом–тело человека, 3) дом–душа человека, 4) дом–смерть. 
3. В тексте модель выражена словом, словосочетанием, предложением, содержащим реноминации исходных означающего и означаемого символа.
4. В поэме М. Цветаевой "Попытка комнаты" означающее выражено словом комната и номинациями деталей пространства: три стены, потолок, коридоры, пол, стол, стул, рояль, зеркало. Означаемое всех пространственных реализаций символа «дом» – ‘душа и любовь лирической героини’. По мере течения стихового времени (С. В. Шервинский) длительность текста семантизируется в развернутую материализацию пространства сна, которое на глазах создает лирическая героиня, ожидая во сне встречи с возлюбленным.
5. В поэме символ выполняет не только свойственную ему гносеологическую функцию (пространство комнаты подобно душе), но и феноменологическую: заданное моделью, символическое значение ‘душа’ порождает сновидческую реальность комнаты и "диктует" появление в ее пространстве деталей, а также лирического героя.

Сущность и проявления массовой речевой культуры в русскоязычных дискурсивных практиках

массовая культура; культура речи; коммуникативные нормы; нормы языка; дискурсивные практики.

В настоящее время применительно к русскоязычной коммуникации можно говорить об явлениях массовой культуры - в такой же степени, как о культуре политической, психологической и т.д. Массовая речевая культура формируется как некий новый способ общения, используемый множеством людей - независимо от их статуса и социальной роли - как в публичном общении, так и в повседневной жизни. Эти образцы речевого поведения активно транслируются и тиражируются в СМИ и социальных сетях. Именно в массовой речевой культуре, репрезентированной в традиционных СМИ и в новых медиа, отражаются процессы смены современных коммуникативных норм, изменения системы принятых в обществе ценностей. Это определяет актуальность многоаспектного изучения массовой речевой культуры в различных сферах функционирования языка. Для анализа явлений массовой речевой и – шире – коммуникативной культуры такие параметры, как уровень образования, профессия, статус, несомненно, значимы, но, как представляется, имеют меньший удельный вес, чем широкая употребительность («массовость»). Можно определить массовую культуру русской речи как элементы дискурсивных практик, принимаемые большинством говорящих на русском языке в качестве социальной нормы. В связи с этим необходимо рассмотреть несколько взаимосвязанных аспектов проблемы массовой речевой культуры: установить предпосылки формирования данного феномена в современной русскоязычной коммуникации; изучить представления о речевом идеале в различных социальных группах и таким образом выявить ценности массовой речевой культуры; определить круг явлений и фактов, характерных для массовой речевой культуры, и представить описание наиболее актуальных для современной русской речи ее проявлений.

Обыденная социальная категоризация в анкетах и в дискурсе (на материале ответов о «социальном происхождении»)

речевой корпус; социологические анкеты; социальная (само)категоризация; номенклатура социальных типов; социальное происхождение; устный дискурс

Информанты корпуса «Один речевой день» заполняют ряд анкет. Кроме стандартных характеристик (таких, как пол, возраст и др.) в одной из анкет присутствует пункт «социальное происхождение (родителей)».
 Доклад посвящён номенклатурам социальных типов, которые используют информанты. Рассматривается оформление ответов на вопрос о социальном происхождении в анкетах, а также мнения относительно этого пункта, прозвучавшие в разговорах с собеседниками.
 Социальная номенклатура в XX в. не раз менялась. В 20-х гг. список сословий сменился более развёрнутой классификацией (рабочий, колхозник, крестьянин-единоличник, служащий и др.); в 1936 г. была принята трёхчленная система классов (рабочие, крестьяне, интеллигенция), см. [Байбурин]. В конце XX в. для описания социальной стратификации в России стала использоваться оппозиция «верхний – средний – (базовый) – нижний» слой, см., например, [Заславская].
 В докладе рассматриваются результаты опроса 128 информантов. Лишь 58% заполнивших анкеты ответили на вопрос о социальном происхождении. 70% из них использовали трёхчленную номенклатуру типа «рабочие, крестьяне, интеллигенция», 22% ответили в терминах профессий, 5% дали смешанные ответы, 3% указали на принадлежность семьи к «среднему классу». Анализ речевых фрагментов из корпуса, в которых собеседники совещаются, как именно следует отвечать на обсуждаемый вопрос, говорит о его сложности, ср.: социальное происхождение / я не знаю даже как написать //, социальное происхождение / что это?
 Байбурин А.К. К антропологии документа: паспортная «личность» в России // Антропология социальных перемен. М., 2011. С. 533-555.
 Заславская Т.И. Социальная структура современного российского общества // Общественные науки и современность. 1997. № 2. С. 5-23.
 
 При поддержке РФФИ, проект № 17-29-09175 «Диагностические признаки социолингвистической вариативности повседневной русской речи (на материале звукового корпуса)».

О некоторых особенностях структуры диалога русской повседневной речи

русский язык, коллоквиалистика, речевой корпус, повседневная речь, речевые акты, квантитативный анализ

Доклад посвящен проблеме выявления наиболее типичных последовательностей речевых актов в структуре повседневного диалога. Исследование проведено на материале 6 коммуникативных макроэпизодов из речевого корпуса "Один речевой день" (ОРД), содержащих бытовые и профессиональные разговоры 30 человек (6 информантов и 24 коммуникантов).
 При аннотировании корпуса ОРД выделяются следующие типы речевых актов: репрезентативы (ИНФ), директивы (ДИР), комиссивы (КОМ), регулятивы (РЕГ), эмотивы (ЭМО), этикетные формы (ЭТИ), валюативы (ВАЛ), суппозитивы (СУП) и некоторые другие категории. Каждый макроэпизод членится на микроэпизоды (меньшие по размеру диалоги), относительно однородные с точки зрения тематики или прагматической задачи.
 Рассматриваемая подвыборка состоит из 73 микродиалогов и дает следующую дистрибуцию основных категорий речевых актов: почти 40% всех высказываний относятся к категории репрезентативов, главная задача которых состоит в обмене информацией, 12,5% речевых актов являются регулятивными формами, задающими и поддерживающими ход диалога, 11,4% высказываний являются валюативами, выражающими оценочные мнения или суждения. Значительно реже встречаются директивы (6,7%), этикетные формы (4,2%) и др. категории речевых актов. 9,38% всех высказываний выборки представляют собой смешанные типы.
 Оказалось, что в начале диалога чаще всего находятся репрезентативы (38% случаев), «этикетное» начало (приветствия, вокативы) отмечается в 23% микродиалогов, а в 19% случаев беседа начинается с регулятивной формы. Конец диалогов более разнообразен: 16% — репрезентативы, по 14% — валюативы и регулятивы, по 8% — директивы, комиссивы и этикетные формы и 7% — экспрессивы. Наиболее типичными бинарными последовательностями речевых актов являются на рассмотренном материале: ИНФ+ИНФ (17,5%), ИНФ+РЕГ (5,4%), РЕГ+ИНФ (4,7%), ИНФ+ВАЛ (4,1%), ВАЛ+ИНФ (3,7%), ДИР+ИНФ (2,2%), ИНФ+ДИР (2,2%).

Корпус диалектных текстов в Национальном корпусе русского языка: подготовка материалов

корпусная лингвистика, русская диалектология, обработка текстов в корпусе

Корпус Диалектных текстов (http://ruscorpora.ru/search-dialect.html) входит в состав НКРЯ с 2005 г. За это время полностью сменилась команда, а также концепция подкорпуса, принципы и способы разметки диалектных текстов. В докладе и сопровождающей его презентации будут показаны этапы работы с образцами диалектных текстов, записанных в полевых условиях. В специально созданной программе «Рабочее место диалектолога» осуществляется грамматическая разметка слов с учетом их диалектных особенностей, а также метаразметка, включающая «паспорт» записи, фонетические особенности, жанр, тематику и семантику текста. Работа над Диалектным подкорпусом продолжается при поддержке гранта РФФИ № 18-012-00557А «Пополнение Корпуса диалектых текстов Национального корпуса русского языка». Поданный диалектологами текст сохраняется в первоначальном виде либо в виде, максимально близком к первоначальному — ТЕКСТ-1. Наряду с первоначальном текстом предполагается подавать т.н. ТЕКСТ-2 — текст с унифицированной транскрипцией и сохранением ударений. Для удобства работы грамматического анализатора на основе ТЕКСТА-2 создается ТЕКСТ-3 — орфографический «подстрочник», по которому осуществляется предварительная автоматическая грамматическая разметка. «Рабочее место» предусматривает возможность вводить специальные пометы, указывающие на диалектные грамматические особенности каждого слова. Работа по сбору текстов ведется во всех регионах России и русского зарубежья, мы приглашаем всех держателей текстов, авторов хрестоматий к сотрудничеству.

Реализация глухости -звонкости смычных согласных в русской речи детей-билингвов в Германии

глухость-звонкость смычных согласных, время начала озвончения, дети-билингвы

1.Наиболее надежным акустическим коррелятом, различающим пары взрывных согласных по глухости -звонкости , можно считать показатель времени задержки голоса относительно момента взрыва согласного (Время Начала Озвончения или ВНО) (Шевченко Т.И,и др. , 2015,с.28)
2. Время Начала Озвончения (ВНО)-время начала колебания голосовых складок относительно момента взрыва (от англ.Voice On Set Time или VOT) (Шевченко Т.И идр.,2015,с.28).
3.В русском языке глухие смычные согласные [p,t,k] обладают кратким позитивным ВНО (18-38 мс); звонкие смычные [b,d,g] обладают негативным ВНО (-70-78 мс),поскольку периодические колебания начинаются перед фазой взрыва согласного ( Ringen,Kulikov, 2012, с.280)
4. В немецком языке глухие смычные согласные [p,t,k] обладают длинным позитивным ВНО (31-75 мс); фонетически полузвонкие или оглушенные [b,d,g] обладают кратким позитивным ВНО (5-21 мс) (Braunschweiler, 1997, c. 376).
5. Исходя из этих данных можно предположить,что ВНО может подвергаться действию интерференции в ситуации немецко-русского билингвизма.
6.Для измерения диапазона ВНО нами был проведен эксперимент в 2014 году в г. Бохум (Германия) (Земля Северный Рейн - Вестфалия) в русском культурном центре "Исток" , а также в еврейском языковом центре "Yahat Haverin Verein". Нами было отобрано 10 испытуемых русскоязычных детей -билингвов от 9 до 16 лет. Им предъявлялся для чтения вслух фонетически представительный текст (Степанова,1988),содержащие твердые смычные согласные (глухие и звонкие) в начальной позиции в слове, которая является наиболее объективной для измерения ВНО.
7. Как показали результаты эксперимента, звонкость русских смычных взрывных согласных представила наибольшую трудность для всех испытуемых вне зависимости от их возраста,использования ими русского языка, ее диапазон не соответствовал ни русским,ни немецким согласным. Испытуемые использовали свой собственный диапазон ВНО, что свидетельствует об образовании в их речи промежуточной или своей собственной системы.

Что такое хорошо: прилагательные с положительно-оценочным значением в современной устной русской речи (корпусное исследование)

корпусная лингвистика; русская устная речь; современная разговорная речь; лексикография устной речи; оценочные прилагательные; социолингвистика; проблемы переводоведения.

Доклад ставит проблему системы оценочных лексических единиц, в том числе неологизмов, употребляемых в современной русской речи. Цель исследования - составить актуальный словник наиболее частотных слов и выражений подобного характера, который мог бы использоваться, в частности, для более точных переводов современных текстов, содержащих элементы устной речи, и преподавания русского языка как иностранного.

Основным источником исследования послужил новейший корпус звучащей русской речи "Один речевой день". На данном этапе автор выбирает и анализирует прилагательные с положительным оценочным значением, используемые носителями языка в различных речевых ситуациях, в связи с частотностью их употребления. В материале отмечаются прилагательные различной стилистической окраски: нейтральные, неофициальные, разговорные, сниженные, бранные. Автор обращается к вопросу словоупотребления данных лексических единиц, в том числе в зависимости от социолингвистических характеристик говорящего.

Реализация предикативной функции прецедентных высказываний в русской разговорной речи

разговорная речь; прецедентное высказывание; предикативная функция; структура устной неподготовленной речи

Говорить о предикативной функции как основной функции прецедентных высказываний позволяет сходство последних с метафорой: данные единицы приписывают одной ситуации, явлению, предмету свойства другого. Соотнесение с текстом-источником, соположение двух объектов является основным механизмом реализации предикативной функции данных прецедентных единиц. Однако функционирование прецедентных высказываний в живой разговорной речи имеет ряд особенностей, связанных с ее важнейшими характеристиками: неподготовленностью, непосредственностью и непринуждённостью общения, устной формой существования. Попадая в разговорную речь, прецедентные высказывания начинают «играть по её правилам», используют все возможные каналы передачи смысла. В формировании предикативной функции цитатных единиц участвуют конкретная ситуация общения, общность апперцепционной базы говорящего и слушающего, просодические средства. Преобладание в разговорной речи смысловых связей над грамматическими позволяет прецедентным высказываниям занимать «незаконные» синтаксические позиции, способствующие реализации предикативной функции. Так, например, прецедентные высказывания, представляющие собой полноценные предикативные единицы (как монопредикативные, так и полипредикативные), могут занимать место грамматического предиката в составе другого высказывания.

Модифицированные идиомы в русской устной повседневной речи: классификация приемов трансформации

идиома, модификация, устная повседневная речь, звуковой корпус, классификация

Доклад посвящен одной из актуальных проблем описания современной идиоматики – классификации приемов трансформации идиом, применяющихся в устной повседневной речи. Источник материала – звуковой корпус русского языка «Один речевой день». Идиома понимается максимально широко, критериями идиоматичности признаются устойчивость единицы, ее воспроизводимость, сверхсловность, целостность значения, не сводимого к сумме значений ее компонентов, а также узнаваемость носителями русского языка ее исходной формы, своего рода «модели» идиомы, ср.: вешать чего ни попадя вм. вешать лапшу на уши, и под. Во всех сложных случаях идиоматичность единицы проверялась путем проведения лингвистического опроса с участием в первую очередь специалистов-филологов. Структурно-семантический анализ модифицированных идиом позволил выделить следующие приемы трансформации: 
1. Замена одного из компонентов идиомы:
а) синонимическая замена: завершающий аккорд, на халяву и хлорка творог; 
б) замена словом одного семантического поля: коню понятно;
в) антонимическая замена: выехать на белом коне;
 г) аналогическая структурная («модельная») замена: кладезь юмора. 
2. Контаминация: ни в коей жизни (ни в коей мере + ни в жизнь); 
3. Расширение компонентного состава: выжать все соки, всё что ни попадя. 
4. Инверсия (перестановка компонентов местами): воду полить. 
5. Транспозиция, приводящая к появлению качественно другой идиомы: вытрясти из души/сердца вм. вытрясти душу.
 6. Усечение: всегда дождётся вм. кто ждёт, тот всегда дождётся.
 Подобная классификация может быть полезна для дальнейшего изучения и лексикографического описания разговорной идиоматики, а также при составлении методических пособий для изучающих русский язык как иностранный. Классификация может быть дополнена и уточнена по мере расширения пользовательского подкорпуса материала. Кроме того, перечисленные приемы трансформации могут лежать в основе идиоматических новообразований, что усиливает актуальность данного направления исследований.

Особенности функционирования непартикулярного нет в русской устной повседневной речи

русская устная повседневная речь; звуковой корпус; функционально-семантическая характеристика; предикат; эквивалент слова

Доклад посвящен описанию функционирования слова нет в русской устной повседневной речи. Конкретным предметом анализа являются все непартикулярные (не в роли частицы) употребления этого слова. Источником материала стал Звуковой корпус русского языка «Один речевой день» (ОРД), на основе которого был создан пользовательский подкорпус, включающий 556 контекстов из записей 10-ти информантов ОРД (более 120 тыс. слов, более 12 час. звучания). Материал анализируется с помощью описательного и сопоставительного методов. Анализ показал, что в русской устной повседневной речи употребляются далеко не все типы непартикулярного нет, зафиксированные в академических словарях и грамматиках русского языка. В материале удалось обнаружить лишь три из пяти его кодифицированных типов употребления: 1) в функции предиката-сказуемого – Нет Gen; 2) в значении слова-предложения (нечленимая синтаксическая структура), в частности при отрицательном ответе на вопрос – Q? – нет / Почему нет? 3) в роли эквивалента, заменителя слова, словосочетания или целого предложения, с отрицанием (при противопоставлении) – P aut нет? / P нет? / Нет? Ещё два употребления: 4) в значении существительного, в основном в составе различных разговорных коллокаций (свести на нет, на нет и суда нет, пирог с нетом и под.) и 5) в значении уступительного союза (Живи в довольстве, безобидно! Да нет: я вздумал ревновать) в материале исследования не встретились. Не нашлось и выделенного грамматиками употребления нет в императивных конструкциях (Нет равнодушию!). В докладе – с позиций грамматики употреблений M. Tomasello – описываются все узуальные особенности употребления непартикулярного слова нет в русской устной повседневной речи и дается его обобщенная функционально-семантическая характеристика.

Растяжки звуков и их связь с синтаксической организацией спонтанной речи

Устная речь, корпусная лингвистика, пауза хезитации, растяжка звука, синтаксис речи, интонация

В докладе рассматриваются растяжки, или продления, звуков русской устной речи в свете возможных путей их классификации. Источником материала для исследования послужила русская устная спонтанная речь, организованная в «Звуковой корпус русского языка». Данный корпус фиксирует речь информантов разного социального и профессионального статуса, записанную в течение их речевого дня, всего около 1 млн. словоформ. В настоящем исследовании была сформирована случайная выборка из 10 информантов (сбалансированная по гендерному признаку), речь которых подверглась анализу на предмет удлинения фонем.
Согласно Теории Сложности, такие типы хезитативных колебаний как растяжка звука, свидетельствуют о повышении уровня когнитивной обработки произносимого высказывания, а также маркируют то, что следующее предложение имеет сложную синтаксическую структуру. Однако с точки зрения интонационно-синтаксического подхода, наличие растяжки в слоге свидетельствует не о синтаксической сложности последующего высказывания, а о двух основных ее функциях. Во-первых, с помощью растяжки говорящий сигнализирует, что высказывание будет продолжено и находится сейчас в процессе формулирования. Во-вторых, удлиняя слог, информант, скорее всего, находится в поиске лексическо-семантического наполнения предложения, а не его структуры. Удлинения звуков внутри слова, часто встречающиеся в спонтанной речи, интересуют нас с точки зрения морфологической принадлежности лексемы, в которой они встретились, а также ее семантических характеристик.
В докладе приводится распределение разных типов растяжек по частотности в зависимости от их позиции в слове и от морфологической принадлежности лексемы. Помимо этого, предлагается синтактико-ориентированный подход к анализу растяжек: исследуется то, какие синтаксические связи в речи «разрушаются» удлинением слога в слове. Полученные результаты сравниваются с заключениями, сделанными ранее на материале иврита и японского языка.

ОТКУДА ЧТО БЕРЕТСЯ: об идиоматическом потенциале русской разговорной речи

русская разговорная речь, звуковой корпус, идиоматика, идиоматический потенциал, коллокация, повседневная речь

В широком понимании к идиомам относится то в нашей речи, что отвечает критериям устойчивости, воспроизводимости, сверхсловности, а также целостности значения единицы, не сводимого к сумме значений ее компонентов. Как показал анализ материала корпуса «Один речевой день», наша повседневная речь богата подобной идиоматикой чрезвычайно: по первым подсчетам, максимальное количество идиом разного типа на один фрагмент записи составляет 0,8% (средняя доля – 0,2‑0,3%). За минуту общения говорящий (вместе с собеседниками) способен употребить до 1,7 идиом. Анализ материала показал также, что основной массив идиом – не столько зафиксированные в словарях единицы, сколько разговорные новообразования и все то, что можно назвать идиоматическим потенциалом разговорной речи. В докладе предлагается некоторая систематизация этого потенциала. 1. Модификации (с одним полотенцем наперевес); 2. Контаминации (обыденное корыто с сухарями); 3. Окказиональные образования (голову захламлять негативами; заплывать за буйки в значении ‘нарушать установленные правила’); 4. Обобщающие высказывания, понятные носителям языка (как раз для блондинок); 5. Прецедентные тексты, часто модифицированные (это я удачно зашёл; времена не столь отдалённые); 6. Речевые формулы (с ума сошёл/спятил что ли; серьёзно/правда что ли; не видишь/слышишь что ли; знаешь как/что/где…; такое впечатление/ощущение что…; (тут) такое дело; (что-нибудь) в таком духе); 7. Предложно-падежные сочетания (без никаких, по идее); 8. Грамматикализованные конструкции-коллокации:· Q? – P – что ли? (где? в кафе что ли?); · (что) – P – что ли? в значении ‘не P’ (что жалко что ли? трудно что ли?);·Р (aut) нет? (будешь или нет?; придёшь? нет?). Перечень этот, несомненно, может расширяться по мере анализа нового материала, но уже видно, сколь велик идиоматический потенциал нашей повседневной речи. Критерием идиоматичности может служить возможность замены формы единицей-идентификатором.

Особенности описания имен собственных в словаре идеографического типа (на материале религиозной лексики)

Лексикография, идеографический словарь, тематический словарь, ономастика, религиозная лексика.

Темой исследования является проблема описания имен собственных в словаре идеографического типа. Материалом послужил выпуск «Бог, религия» Русского тематического словаря, работа над которым ведется в Гос. ИРЯ им. А.С. Пушкина. Словарь представляет новую синтетическую разновидность, именуемую авторами тематико-идеографической. Имена собственные являются неотъемлемой частью религиозной лексики. Их можно разбить на следующие группы: теонимы, имена святых и библейских героев, названия праздников, храмов, монастырей, книг, икон, святых мест. При описании имен собственных, принадлежащих лексике религиозной сферы, в идеографическом словаре возникают следующие проблемы: 1) определение объема имен собственных, требующих включения в словарь. Формирование словника обусловлено организационными принципами словаря. Тематические выпуски РТС включают не только ядерные для смысловой сферы слова, но и периферийные. Словарь ориентирован на активные виды речевой деятельности и предоставляет пользователю комплекс исчерпывающей информации по продуктивно значимым параметрам слова. Поэтому в словарь включены синонимические комплексы, складывающиеся в языке вокруг некоторых наименований. Например, названия праздников: Пресвятой Владычицы нашей Богородицы и Приснодевы Марии Покров офиц. – Покров [Пресвятой] Богородицы – Покров разг. 2) выбор способа классификации слов внутри группы. Организация имен собственных внутри тематических групп опирается на внеязыковую реальность: например, календарный принцип (группы «Праздники», «Посты»), хронологический принцип (группа «События и герои Священной истории»), географический принцип (группа «Святые места»). 3) Семантизация имени собственного без вербального толкования. Выявление значения заголовочного слова в словарной статье происходит за счет сочетаемостной зоны, иллюстративного и культурологического материала, а также парадигматических отношений. Особенностью семантизации имен собственных является активное введение экстралингвистической информации.

Особенности лексикографического описания религиозной лексики  в «Полном церковно-славянском словаре» протоиерея Григория Дьяченко

Церковная лексикография, религиозная лексика, Полный церквоно-славянский словарь, протоиерей Григорий Дьяченко

1. ПЦС является одним из последних фундаментальных сочинений церковной лексикографии синодального периода в России, в котором составителем делается попытка представить с опорой на научные достижения XIX в. развернутое словарное описание конфессионально-терминологической системы православного вероучения. 2. Структура словарных статей, описывающих религиозную лексику, в ПЦС в большинстве случаев содержит: а) заглавное слово, б) его формальные характеристики (акцентологические, этимологические), в) его толкование, г) отсылки к источнику. Факультативными являются грамматические сведения о слове, подробные этимологические справки, указание на словообразовательные возможности, иллюстративный материал, а также энциклопедические сведения. 3. Толкования лексических значений религиозной лексики являются наиболее сильной стороной ПЦС. При лексикографировании религиозной лексики используются различные виды дефиниций: родо-видовые, партитивные, синонимические, описательные и др. 4. В ПЦС различаются дискурсивно-семантические варианты многозначных слов в зависимости от светской и религиозной сфер их функционирования. Расположение религиозных дискурсивно-семантических вариантов многозначного слова подчинено в основном принципу, согласно которому в начале словарной статьи помещаются значения прямые, а затем переносные, что ориентирует читателя, прежде всего, на буквальное восприятие церковных текстов, а затем их аллегорического и типологического осмысление. 5. Проведенный лингвотекстологический анализ выявляет факт того, что большая часть словарных статей ПЦС, описывающих религиозную лексику, представляет собой не столько результат самостоятельных научных исследований Г. Дьяченко, сколько компиляцию и редакцию различных лексикографических и текстовых источников, зачастую с обширным дословным их цитированием. Основными словарными источниками для Г. Дьяченко стали – «Церковный словарь» П.А. Алексеева и рукописные материалы «Словаря речений из богослужебных книг» А.И. Невоструева.

Границы эквивалентности «сложносокращённое слово – словосочетание» в Толково-эквивалентностном словаре сложносокращённых слов русского языка

аббревиатура; словосочетание; сложносокращённое слово; эквивалент; эквивалентность; эквивалентный текст.

В работе описываются использующиеся при создании «Толково-эквивалентностного словаря сложносокращённых слов русского языка» приёмы определения синхронной эквивалентности словосочетаний и аббревиатур сложносокращённого типа. Эквивалентом сложносокращённого слова признаётся словосочетание, которое употребляется как абсолютный синоним этого слова в эквивалентных текстах и включает в свой состав компоненты, воспринимающиеся носителями языка как эквиваленты конструктов данной аббревиатуры. Под эквивалентным текстом понимается текст, подтверждающий семантическое тождество и мотивационную связь слова и словосочетания. Устанавливаются базовые типы эквивалентных текстов: собственно эквивалентные (абсолютный и параллельный) и условно эквивалентные (сигнификативный и косвенный). Определяются приёмы поиска текстовых эквивалентов аббревиатуры, а также методики описания формальной и семантической эквивалентности конструктов аббревиатур и компонентов эквивалентных словосочетаний.

С точки зрения когнитивного подхода синонимия может рассматриваться как инструмент дробления и аспектизации доселе единого мыслительного комплекса. Было бы странно полагать, что дифференцирующая сила нашей мысли проявляется в синонимах хаотически. Коль скоро «вся семантическая система языка покоится на едином каркасе повторяющихся, “сквозных” семантических оппозиций» (Ю.Д. Апресян), можно ожидать, что такие оппозиции наглядно явлены и в синонимических отношениях.
Анализ материалов «Нового объяснительного словаря синонимов» позволил выявить ряд частотно повторяющихся семантических параметров. Некоторые из них являются автосемантическими, напр.: наличие / отсутствие наблюдателя (пустынный – безлюдный, глухой; виться, извиваться, змеиться – вилять, петлять), интенсивность (небогатый – бедный – нищий; возможный – вероятный), нейтральная / положительная / отрицательная оценка (бесплатно – безвозмездно – за спасибо, задарма; врач – доктор – лекарь), интеллектуальное – эмоциональное (восхищаться – восторгаться; беспокоить – тревожить), реальное – ирреальное (воображение – фантазия; чудотворец, колдун – волшебник, чародей), моментальность – длительность (замечать – видеть; пугаться, трусить, дрейфить – бояться, страшиться, опасаться).
Другая часть параметров относится к синсемантическим и требует пояснения. Напр.: субъект (сельский житель: зажиточный – занимающий привилегированное положение в обществе: состоятельный, обеспеченный), объект (живые существа: владелец, обладатель, хозяин – деньги: владелец, обладатель – неотчуждаемая собственность и информационные объекты: обладатель), причина (личные заслуги: авторитет – место в социуме: вес – возможность влиять: влияние – значимость в глазах общества: престиж), количество (любое: вода – малое: влага), внешние проявления (нахмуренные брови: ворчать – складка у рта: брюзжать).
Параметрическое устройство синонимии демонстрирует новую сетку языковых оппозиций и позволяет пролить свет на работу мышления в ходе размежевания подобного.

Структурно-семантический поход к интерпретации результатов ассоциативного эксперимента

Изучение ассоциативных связей, отражающих структуру семантических полей в сознании носителей языка, является одним из перспективных направлений развития современной прикладной лингвистики, позволяющее сформировать знания о лингвистических и экстралингвистических факторах формирования языкового сознания носителей языка. В соответствии с широко известным в языкознании семантическим треугольником любое слово включено в денотативные, сигнификативные и структурные отношения, и этим отношениям соответствуют три типа соотнесенности слов: объектные, субъектные, структурные (Головин Б.Н., Кобрин Р.Ю. Лингвистические основы учения о терминах. М.: В.Ш., 1987. – 104 с.). Так как слово является знаком естественного языка, в его семантической структуре присутствует еще один важный вид отношений – коннотативные. В соответствии с названными отношениями слова-реакции можно распределить по следующим группам: денонаты, десигнаты и коннотаты, и во всех трех группах выделить два подмножества на основе структурных отношений: слова-реакции, связанные со словом стимулом парадигматическими отношениями, и слова-реакции, связанные со словом стимулом синтагматическими отношениями. Таким образом, десигнаты – это слова-реакции, дающие представление или в той или иной степени раскрывающие понятие слова-стимула, которые присутствуют в толковых словарях или тесно с ними связаны (например, синонимическими или антонимическими отношениями, каким-то видом логической связи, как то: причинно-следственной, родо-видовой, видо-родовой и др.). Денотаты - это слова-реакции, соотносящие слово-стимул с каким-то предметом или прецедентным явлением. Коннотаты – это слова-реакции, содержащие субъективную эмоционально-экспрессивную оценку. К парадигматическим отношениям традиционно относим слова одной части речи, выделяя синонимию и антонимию, к синтагматическим – разных. В статье рассматриваются возможности использования данного метода интерпретации результатов ассоциативного эксперимента с точки зрения стпуктурно-семантического анализа на примере отдельных лексем.

К модернизации русского прикладного семантического словаря:  поле семантических характеристик и его локальный метаязык

Русский прикладной семантический словарь, формальный метаязык, унификация словарных описаний

Сообщение посвящено вопросам модернизации русского семантического словаря РУСЛАН для автоматического анализа текста. Первые версии словаря созданы в1990-е—2000-е гг. под руководством Н. Н. Леонтьевой при участии автора. С 2017 г. начались работы по обновлению и расширению этой лексикографической системы, поддержанные грантом РФФИ (РГНФ): проект №17-04-00594 «Автоматический словарь РУСЛАН: обновленная концепция, новая лексика». Поле семантических характеристик (СХ) — обязательное. В нем указывается таксономический класс слова. В метаязыке словаря, разработанном Леонтьевой, предусмотрено около 50 стандартных СХ: ПРЕДМЕТ, ВЕЩЕСТВО, ДЕЙСТВИЕ и др., и около 70 смысловых отношений (СО): ВРЕМЯ (A, B), ЧАСТЬ (A, B) и др. СО используются прежде всего для описания актантов, но могут фигурировать как обычные СХ. Во многих случаях смысл слова описывается в форме конъюнкции дескрипторов: СХ (филиал) = ОРГАНИЗАЦИЯ & ЧАСТЬ. Конъюнкции моделируют компонентную структуру слова. Работа по модернизации словаря включает редактирование поля СХ (с теоретическим осмыслением реального использования метаязыковых средств). Редактирование направлено в т.ч. на унификацию применения дескрипторов при описании семантически близких сущностей; напр., частеречных коррелятов (авария — аварийный). Важный момент при отражении компонентной структуры — часто имеющая место неравнозначность конъюнктов. Для ее отражения сложился свой «малый» синтаксис: некоторые дескрипторы играют роль операторов; их сфера действия распространяется на стоящие справа дескрипторы. Так, СО СВЯЗАН используется для понижения ранга соседа справа. Напр., запись СХ (бензин) = ВЕЩЕСТВО & СВЯЗАН & ЭНЕРГИЯ означает, что бензин относится к классу веществ. А пара СВЯЗАН & ЭНЕРГИЯ - что вещество является энергоносителем. Уделяется внимание унификации применения подобных формул. Работа с полем СХ помогает выявить экстенсионал дескрипторов как лексических единиц.

Слово на фоне исторической эпохи (коннотативные элементы значения слова, обусловленные историческим контекстом)

Актуализация употребления лексемы; исторический контекст; оценочные коннотации; семантизация лексемы; технологии воздействия

Взаимоотношение слова с «эпохой» - т.е. историческим периодом его появления в языке или актуализации его функционирования - имеет различный характер. Во-первых, целые группы слов появляются в определенную эпоху под влиянием исторических событий. Например, «Слова, рожденные Октябрем» (название книги Н.М. Шанского 1987 г.), слова, «рожденные перестройкой» и т.д. Каждая историческая эпоха, в том числе современная, сопровождается «рождением» большого количество неологизмов, и в момент появления им присущи позитивные коннотации новизны и актуальности. В период смены идеологической парадигмы многие лексемы уходят в пассивный запас, причем знак оценочных коннотаций при этом может меняться на противоположный (чекист, колхоз, советский (ср. производное совок). Сегодня в язык входит большое количество англицизмов, включающих позитивные коннотации «модности», соответствия «тенденциям мирового развития» (креативность, тренд, ключевое событие (калька от key event) и др.). Второй тип взаимоотношений слова и «эпохи» – это изменение коннотативного «ореола» слова на фоне актуализации употребления лексической единицы. Так, изменения в восприятия слов рынок, рыночный, бизнес и др. фиксируются на уровне семантизации лексем в словарях. Аксиологическую значимость приобрело понятие успешность, происходит смена оценочных коннотаций, присущих лексеме эгоизм. Слово является знаком эпохи. С одной стороны, как денотативный, так и коннотативный компоненты его значения во многом определяются актуальными экстралингвистическими факторами, с другой стороны, само слово, будучи важным элементом различных технологий воздействия, является средством изменения действительности.

лингвокультурология, метаязык, терминология, базисные понятия, константы, метод, метаязыковое творчество, научный (лингвокультурологический) дискурс

Стремительно возрастающий интерес к культурологическим аспектам языка, особенно характерный для отечественного языкознания последних десятилетий, указывает на назревшую необходимость в инвентаризации всех тех понятийно-терминологических обозначений, которые активно используются в многочисленных работах лингвокультурологического цикла, и выработки системного подхода к их исследованию. В настоящем докладе освещаются результаты изучения специфики формирования метаязыковой системы лингвокультурологии как области интегрированного научного знания. На обсуждение выносится целый ряд наиболее релевантных теоретических вопросов, разработка которых позволяет понять современное состояние метаязыка лингвокультурологической науки и принципы его развития, таких как: вопрос о статусе лингвокультурологии, важную роль в определении которого играет характеризующая ее междисциплинарность, вопрос о способах формирования лингвокультурологического знания, одной из ведущих технологий которого является междисциплинарный трансфер, вопрос о составе базисных лингвокультурологических понятий или терминов, образующих ядро метаязыковой системы, и вопрос об установлении главных критериев их выделения. Особое внимание уделяется корреляции базисных понятий лингвокультурологии, которые квалифицируются нами как константы (например, "личность", "культурная память", "концептосфера культуры" и др.), с вариантными метаединицами, получившими распространение в метадиалектах отдельных лингвокультурологических школ (например, "персона", "социальная память", "образ мира" и проч.). В рамках проводимого исследования предлагается методика комплексного поэтапного изучения и описания базисных понятий (= констант) лингвокультурологической науки.

Лексикографическая и текстовая интерпретация идеологем фашизм и патриотизм в 20-нач.21 вв.

Идеологема, коннотативное значение, дефиниция, контекст, трансформация значения

Доклад посвящен проблеме изменения значения идеологем фашизм и патриотизм в языке советской эпохи и в постсоветский период. В современном русском языке идеологема фашизм отчасти изменила значение, употребляясь как в значении максимально отрицательной характеристики, так и в значениях, которые могут быть сформулированы как «реакционное политическое движение в Европе первой половины двадцатого века», «идеология шовинизма и милитаризма и основанные на этой идеологии политические течения», «репрессивный реакционный режим, направленный на подавление демократических движений». Идеологема патриотизм в начале 21 в. употребляется в контекстах, позволяющих воспринимать ее как единицу с отрицательным коннотативным значением (что фиксируют также словарные дефиниции), а в Национальном корпусе русского языка присутствуют словосочетания охранительный патриотизм, борьба за патриотизм, государственный патриотизм, казенный патриотизм, громогласный, публично агрессивный патриотизм, игра в патриотизм, патриотизм напоказ, абсолютный патриотизм (точнее, шовинизм) и др. Можно утверждать, что эта лексема постепенно теряет положительное оценочное значение и приобретает второе значение – «шовинистическая идеология». Можно также сделать вывод о том, что в ХХ-ХХI вв. экстралингвистические факторы, соотносимые с политическими процессами в социуме, не просто позволяют употреблять идеологему в контексте в трансформированном значении; экстралингвистическое воздействует на само лексическое значение единицы, на основе частотных употреблений способствуя включению в семантическую структуру слова новых сем и приводя к изменению значения слова-идеологемы.

Лихие девяностые и тучные нулевые: эпитеты к обозначениям десятилетий как лингвистическое зеркало представлений о времени

эпитет; языковая картина мира; семантика; прилагательное; устойчивое сочетание

Названия промежутков времени — показатель восприятия (иногда идеологизации) этих эпох. В докладе по данным НКРЯ рассматривается фрагмент современной русской языковой картины мира: эпитеты к обозначениям десятилетних периодов в истории нашей страны за последние сто лет. Большинство определений к субстантивированным порядковым числительным, которые обозначают десятилетия, или к сочетаниям таких числительных с существительным годы окказиональны (гнилые восьмидесятые). На этом фоне выделяются отдельные повторяющиеся эпитеты некоторых десятилетий (страшные тридцатые, застойные семидесятые) и сквозные эпитеты, характеризующие разные периоды (бурные). Два словосочетания стали устойчивыми: сороковые роковые (из стихотворения Д. Самойлова 1961 г.) и лихие девяностые. По семантическому параметру выделяются оценочные (прекрасные шестидесятые) и уточняющие эпитеты. Уточняющие эпитеты содержат указание на значимые исторические факты и события (постперестроечные девяностые), политического лидера этого времени (ельцинские девяностые, путинские нулевые), господствующие течения и организации (комсомольские двадцатые, бандитские девяностые); и т .п. Время интерпретируется с точки зрения его спокойствия и наличия чувства страха (грозные тридцатые), наличия пропитания (голодные двадцатые, сытые нулевые), получает интеллектуальную характеристику (легкомысленные семидесятые), интерпретируется в метафорах звука (звонкие шестидесятые, глухие восьмидесятые) и материала (железные двадцатые, огненные сороковые). В качестве эпитетов используются относительные и качественные прилагательные, часто — относительные по происхождению прилагательные в переносном значении (в русле активной тенденции современного русского языка).

канцеляризм, деловой стиль, история канцеляризма, стилистическое заимствование, историческая стилистика

Взаимопроникновение стилей литературного языка в процессе его исторического развития, с одной стороны, обусловлено исходной стилистической многозначностью любого фразеологически связанного сочетания (даже канцеляризма!), с другой, – является следствием конкретных художественных задач, которые ставит перед собой автор – писатель, публицист, ученый. Канцеляризм «ненужное зачеркнуть» и его антонимическая («положительная») пара «нужное подчеркнуть» в текстах художественной литературы и публицистики приобретают ряд функций, обеспечивающих, прежде всего, диалогизм текста: оппозиции «нужный – ненужный», «необходимый – лишний» создают скрытый диалог с читателем, которому предстоит сделать свой выбор вслед за автором. В художественных текстах указанный канцелярский штамп получает своеобразное поэтическое развитие. Помимо появления изоморфных компонентов (ненужное – лишнее; нужное – необходимое) внутри фразеологизма, он становится и проникаемым, и распространяемым. Вторгаясь в художественный текст, деловой штамп не разрушает его своей стилистической противоположностью, но, напротив, укрупняет поэтическую значимость произведения (если она есть).

Гнездовое употребление фразеологизмов в художественной прозе М.А. Шолохова

Один из действенных способов усиления информативности и экспрессивных свойств фразеологизмов в идиостиле М.А. Шолохова – концентрированное использование ФЕ (фразеологических единиц) в составе сложного синтаксического целого. Гнездовое употребление фразеологизмов, то есть включение в текст нескольких ФЕ, имеющих одинаковый лексический компонент, характерно для всех произведений Шолохова. В текст обычно включается небольшое количество ФЕ с одинаковым лексическим компонентом. Шолохов останавливает свой выбор на тех ФЕ, которые соотносительны не только по лексическому составу, но и принадлежат к одному тематическому полю: - Языком не трепи!.. Коли длинный он у тебя – привяжи к зубам!.. «Чужая кровь». Говоря о преимуществах гнездового использования фразеологизмов в художественной речи, целесообразно рассматривать его как разновидность амплификации – фигуры, служащей для информативного и экспрессивного усиления высказываний за счет «увеличения протяженности текста». В художественных произведениях Шолохова гнездовое употребление ФЕ является активным при построении высказываний коммуникативных регистров – информативного и волюнтивного. Гнездовое употребление ФЕ в тексте произведений Шолохова почти всегда сочетается с различными преобразованиями внешней формы, семантики фразеологизмов. Гнездовое употребление ФЕ в художественных произведениях Шолохова способствует информативно-смысловой организации текста, усилению ее выразительности – детализации и градуированию образных характеристик предметов, углублению оценок.

Развитие словообразовательного гнезда с корневым словом экология в русском языке новейшего времени

неологизм; словообразование; абброморфема; семантическая трансформация; продуктивность

Существительное экология вошло в активный словарь относительно недавно - в 1960-е годы. Развитие гнезда происходило неравномерно. Наиболее заметное расширение фиксируется в 1990-е г. и в начале ХХI в. В значительной степени оно связано с формированием на основе прилагательного экологический абброморфем эко- и эколого-, получивших высокую деривационную активность. Наиболее продуктивна первая из названных абброморфем: экодизайнер, экомода, экопроект, экостиль, экосумка, экотуризм, экоферма, экофильм, экоцентр и др. Часть неологизмов в составе гнезда возникла вследствие семантических трансформаций. В 1980 - 1990-е гг. произошло расширение значения корневого слова экология: была обобщена архисема исходного лексико-семантического варианта и произошел ее выход за пределы базовой лексико-семантической парадигмы. Это открыло новые синтагматические возможности — экология человека, социальная экология; экология культуры, нравственности, языка, литературы, науки, коммуникации и т. д. Семантическое расширение испытало и прилагательное экологический, что стимулировало расщепление семантики абброморфемы эко-. В настоящее время она способна выражать значения: сделанный из природных материалов вручную (экоаксессуары); сельский (экотур); чистый, натуральный, произведенный без вреда для природы, экономящий природные ресурсы (экоткань, экообувь); произведенный без использования химикатов (экопродукты); созданный как имитация натурального в целях сохранения природы (экокожа). В начале ХХI в. происходит обобщение архисемы и нивелировка дифференциальных сем существительного экосистема, в результате чего кристаллизуется значение «единый экономический комплекс, образованный связанными между собой бизнес-партнерами/ технологиями».

метаязык лингвистической экспертизы, "утверждение о существовании фактов, термин, терминосистема, точность понятийной семантики, конвенциональность, системность, степень терминологичности

В докладе рассматривается проблема терминологичности словосочетания «утверждение о существовании фактов», которое встречается в отдельных экспертных заключениях. Спорное словосочетание (предполагаемый термин) анализируется в докладе с точки зрения сущностных признаков, выделяемых большинством современных терминоведов: точность понятийной семантики, конвенциональность, системность, наличие дефиниции, однозначность. Анализ контекстуальных определений показал, что словосочетание «утверждение о существовании фактов» может быть соотнесено с несколькими родовыми идентификаторами, что свидетельствует об отсутствии одного из важнейших признаков термина: точность семантических границ. На современном этапе формирования юрислингвистической терминосистемы спорное словосочетание (предполагаемый термин) используется только в одном типе текстов, который является по отношению к нему является терминопорождающим. Это говорит о том, что термин находится на стадии формирования. Системность анализируемой единицы языка для специальных целей, т.е. взаимосвязь с другими терминами терминологической системы, обусловлена внутрисистемными гиперо-гипонимическими связями лексемы «утверждение», благодаря которым термин предстает в качестве гипонима по отношению к гиперониму «утверждение» и является согипонимом по отношению к «утверждению о фактах». Если на лексическом уровне системность анализируемого сочетания «утверждение о существовании фактов» очевидна, то о включенности его в терминосистему лингвоэкспертологии говорить преждевременно, так как оно не отражено в терминоиспользующих и терминофиксирующих текстах. Несмотря на наличие некоторой степени терминологичности, анализируемое словосочетание в настоящее время не может быть признано полноправным термином: вхождение термина в метаязык судебной лингвистической экспертизы требует, чтобы данный термин был «зрелым», сформировавшимся, и имел строгие логико-семантические границы.

Концепция «фиксации и функционирования» как средство систематизации инвективных единиц русского языка

Инвективная единица; потенциально инвективная единица; инвективная коннотация; инвектологическая лексикография; словарь инвективных единиц; концепция фиксации и функционирования.

Теория лингвистической экспертизы стала предметом относительно молодого направления в отечественном языкознании – юридической лингвистики, которая требует решения большого числа вопросов, возникающих на стыке языка и права. Один из них – системное представление инвективной функции языка. В частности, необходимо создание специального авторитетного источника (словаря-справочника русских инвективных единиц) для обоснования мнения лингвистов-экспертов.
Первостепенной задачей инвектологической лексикографии становится создание такого словаря, который призван, во-первых, определить критерии выявления у слова инвективной коннотации, во-вторых, разработать классификацию по степени «нарастания» инвективности, т.е. позволяющую дифференцировать лексические единицы на разряды.
За главный принцип, положенный в основу будущего словаря инвективных единиц, предлагается принять «концепцию фиксации и функционирования», где под сферой «фиксации» следует понимать существующие толковые словари и справочники общелитературного языка, а также иные лексикографические материалы, посвященные инвективной (бранной, обсценной) лексике. За сферу «функционирования» стоит принять материалы Национального корпуса русского языка, а также тексты из сборников лингвистических экспертиз.
Благодаря комплексному анализу источников сферы «фиксации» и сферы «функционирования» становится возможным деление инвективных лексических единиц русского языка на разряды собственно инвективных, содержащих инвективную коннотацию и потенциально инвективных, которое ляжет в основу словника будущего словаря.

Прагматика употребления фразеологизмов-эвфемизмов, характеризующих взятку: на материале русского и арабского языков

прагматика, эвфемизмы, фразеологизмы, взятка, культурная компетенция, арабский язык

Тема взятки со всеми ее установками, соучастниками и коммуникативной организацией – богатая сфера бытования эвфемизмов. Одиозность данного явления побуждает говорящего тщательно подбирать и конструировать свою речь, чтобы, с одной стороны, улучшить характер денотата, не возмутить адресата и сохранить взаимопонимание с ним, а с другой, воздействовать на решение собеседника, изменить его взгляд в нужном, выгодном говорящему, направлении. Фразеологические эвфемизмы, благодаря своей образности и неопределенности, способны выполнять коммуникативные и прагматические функции, отсылаясь к совместной культурной памяти и передавая в речи фоновые знания, позволяющие косвенно описать и по-иному оценить явление взятки. Напр.: подмазывать колёса в значении ‘давать взятку’; служебные сладости; детишкам на молочишко – ‘взятки’ и др. Такие выражения своим символическим чтением выполняют прагматическую функцию, намекая на взятку и подталквая к мысли о ней. Инициаторами в данной речевой ситуации могут быть взяткодатель, взяткополучатель, а в зависимости от конкретных обстоятельств – посредник. Иногда в речевой ситуации выступает четвертый участник, который и не без образных эвфемизмов критикует и осуждает данное социальное явление. С помощью фразеологических единиц каждый из коммуникантов, исходя из своей собственной цели, описывает данное неблаговидное действие – смягчает, вуалирует, намекает, осуждает, оправдывает, и даже поощряет. На материале фразеологических словарей и с иллюстрациями из художественной литературы мы рассматриваем образные эвфемизмы русского и арабского языков, выявляем насколько сходны и различны способы мировосприятия и оценки действительности. Фразеологическая картина мира носителей обоих языков своеобразно отражают культурно-социальный аспект номинации, выполняют в речи определенные ассоциативо-прагматические цели.

К проблеме интенсификации неградуируемых признаков в языке Ф. М. Достоевского

Интенсификатор; лексическая функция Magn; неградуируемый признак; языковая аномалия; сочетаемость; коннотация; язык Ф. М. Достоевского.

Рассматриваются некоторые типы аномальных (семантически запрещенных) сочетаний слов с интенсификаторами (термин «интенсификатор» соотносится с понятием лексической функции Magn в модели Смысл↔Текст). Интенсификаторы в норме присоединяются к словам с качественным значением, т. е. обозначающим градуируемые признаки и ситуации (напр., дипломат 1 ‘профессия’ – не-качественное, «относительное» значение, дипломат 2 ‘характеристика поведения’ – качественное значение). Если слово не имеет качественного значения, присоединение интенсификатора является нарушением сочетаемостных ограничений. Выделяются два типа аномальных сочетаний:
 (1) интенсификатор + прилагательное, которое является частью коллокации или устойчивой номинации: весьма увеселительные заведения, в летних до неприличия костюмах, особенно священных преданий нет. Прилагательные (в т. ч. – качественные) в устойчивых номинациях имеют относительные значения, а интенсификатор «наводит», индуцирует качественное значение в прилагательном (семантический сдвиг); если реализуются оба значения прилагательного, возникает эффект каламбура;
 (2) интенсификатор + существительное, обозначающее лицо: машинисты необъятные, вообразить себя чрезвычайным полководцем, наиболее европеец, совершенный лакей. Интенсификатор вступает в противоречие с «относительным» (неградуируемым) значением существительного, но согласуется с его социокультурными коннотациями. Коннотативная зона семантики существительного позволяет интерпретировать его сочетание с интенсификатором, которое по общему правилу семантически запрещено.
 Аномальная сочетаемость интенсификаторов со словами с не-качественной семантикой в текстах Достоевского служит для актуализации коннотативной семантики слова в лексической системе текста, для выражения иронии автора или персонажа.

Китаизмы в языке русского зарубежья на материале трилогии «Харбин» Е.М. Анташкевича

Особенности китайских заимствований в языке русского зарубежья первой половины XX в. исследуются с начала 1990-х годов, в основном, культурологическом и литературоведческом аспектах. В данном докладе представлено описание китайских заимствований в языке русского зарубежья (Русский Харбин) в лингвистическом аспекте на материале трилогии «Харбин» Е.М.Анташкевича. Содержание романа «Харбин» основывается на реальных событиях, происходивших начиная с конца ⅩⅨ в. и практически до конца ⅩⅩ в. в Маньчжурии и в России. С июня 1896 года многие русские приехали в Харбин, чтобы строить Китайско-Восточную железную дорогу (КВЖД). Харбин стал самым большим центром русской эмиграции. Образ жизни и общения между русскими и харбинцами нашли отражение в языке. Все это привело к появлению большого количества заимствований из китайского языка в русскую речь. Китайские заимствованная лексика носит разговорный характер. В задачи работы входят: 1) отбор лексических единиц, являющихся китайскими заимствованиями из романов торилогии «Харбин» Е.М. Анташкевича; 2) выделение лексико-тематических групп: общественное лицо человека (название имени и звания); реалии природно-географической сферы (название городов, горы и реки, растений и животных, явления природы); реалии бытовой сферы (питания и напитков, жилища, транспорта, верования); 3) анализ значения заимствований. Роль таких слов очень важна, в связи с тем, что в принимающей культуре может отсутствовать то или иное понятие или явление. Китайские заимствования отражают специфику страны проживания и способы адаптации конкретных реалий и понятий носителями русского языка эмиграции в Китае.

«Словарь говоров костромского приволжья»: цели и задачи, состав словника, источники

Костромской областной словарь; Костромское Приволжье; Костромская группа говоров; диалектная лексика; В. Я. Шишков

До сих пор не существует полного словарного описания всей территории костромских говоров. Нами планируется создание нескольких томов словарей такого плана в соответствии с этнодиалектным членением Костромской области. В 2015 году вышел первый том задуманной серии [Ганцовская, 2015]. На очереди создание второго тома под названием «Словарь говоров Костромского Приволжья», где будут описаны юго-западные говоры Костромской области по нижнему течению реки Костромы. В нём будет представлена лексика, типологически значимая не только для понимания специфики центральных и периферийных костромских говоров, но и для определения соотношения лексики севернорусских говоров и литературного языка: говоры Костромского Приволжья наиболее концентрированно представляют лексические особенности Костромской группы говоров, северо-восточной диалектной зоны и говоров Центра. Как и предыдущий том, это будет словарь дифференцированного типа с элементами энциклопедизма. Источниками словаря являются полевые материалы картотеки Костромского областного словаря, материалы архивов и различного рода документов, слова и выражения, извлечённые из трудов писателей, связанных с костромским краем. В докладе особое внимание уделяется анализу диалектной лексики и фразеологии в очерках В. Я. Шишкова «Костромское Приволжье», написанных в 1924 г. по следам его путешествия по Костромскому и Буйскому уездам как источнику задуманного нами тома «Словаря говоров Костромского Приволжья». Библиография Ганцовская Н. С. Словарь говоров Костромского Заволжья: междуречье Костромы и Унжи / науч. ред. С. А. Мызников. Кострома: КГУ им. Н. А. Некрасова; М.: Книжный Клуб Книговек, 2015. XXXI, 512 с.

Лингвокультурологическое представление единиц с компонентом «детское» в словаре

диалектная лексикография, словарь детства, среднеобские говоры, комментарий, лингвокультурология

Лексическая система любого говора содержит значительный пласт лексики, вербализующей концептосферу «Детство». Сюда входят как наименования самих детей по различным основаниям (возрасту, полу, положению в семейной и общественной иерархии, внешнему облику, особенностям характера и поведения), так и лексические единицы, называющие элементы мира детства: наименования игр и игрушек, видов досуга и трудовой деятельности, предметов «детского» быта, пищи, болезней и др. Томская диалектологическая школа исследует среднеобские говоры с 1946 года по настоящее время. Значительная часть диалектного материала описывает «детскую» сферу традиционной культуры. Стремление к его систематизации привело к идее создания «Лингвокультурологического словаря детства (на материале говоров Среднего Приобья)», который станет первой попыткой описания детства локальной культурно-языковой общности. Формой интерпретации единиц этого словаря является лингвокультурологический комментарий, включающий и семантический компонент, и характер бытования слова в пространстве культуры. Лингвокультурологический комментарий представляет собой справку энциклопедического характера и включает как лингвистическую (например, этимологическую), так и экстралингвистическую информацию: этнографическую, историческую, культурологическую и т.п. Комментарий содержит сведения об исчезающих духовных и материальных элементах традиционной культуры и нацелен на выявление культурного компонента значения слова. Лингвокультурологический словарь объединяет разносторонние характеристики входящих в него слов: семантические, энциклопедические, этнографические, тем самым создавая у читателей представление о срезе народной культуры.

Изучением лексики Базарносызганского района серьезно никто не занимался. И этот словарь - первая попытка систематизировать диалектную лексику Базарносызганского района. Цель и назначение словаря. Предлагаемый тип словаря призван дать описание лексических единиц, характерных для конкретного территориального диалекта. Назначение данного словаря видится в следующем. Во-первых, объединение диалектизмов продемонстрирует богатство и многообразие диалектного лексического фонда. Во-вторых, разработка материалов может быть использована в дальнейшем при составлении словарей разных типов, выполненных как на диалектном материале, так и на материале литературного языка. В-третьих, словарь будет содержать уникальную эмпирическую базу для последующего изучения диалектной лексики. Материалы словаря могут служить основой для дальнейшей разработки проблем лексической семантики, лингвокультурологии, этнолингвистики и других дисциплин современной науки, связанных с исследованием языка в русле «новой» антропологической парадигмы. В-четвёртых, словарь, в основу которого положен диалектный материал, делает возможным сопоставительное изучение говоров и литературного языка. Наконец, словарь предназначается широкому кругу лиц, проявляющих интерес к меткому народному слову.

Донские диалектные фитонимы, мотивированные топонимической лексикой

По данным Большого толкового словаря донского казачества, донские диалектные фитонимы (далее ДДФ), наименования которых восходят к топонимам, составляют отдельную группу в донских говорах. Под топонимической лексикой в статье понимаются не только имена собственные, обозначающие географические объекты, но и наименования отдельных фрагментов ландшафта.Наиболее часто топоним входит в ДДФ как обозначение места произрастания (~степная трава‘разнотравье’, ~степной колокольчик‘колокольчик Campanula’) или локуса, откуда растение было привезено (в говоре казаков-некрасовцев:миндурские‘нарцисс Narcissus’Ми́ндурские – эта белинькии, нарцыс. Их с Миндура привазили[Полевые материалы автора]).В качестве мотивирующей основы часто выступают местные топонимы. Например,адонник‘донник лекарственный Melilotus officinalis’, согласно народной этимологии, назван так, потому что:Адонник растеть у Дона. Рассматриваемая модель мотивации актуальна как для видовых наименований, так и для обозначений сортов (ажиновский,~багаевская мурашка‘сорта арбузов’).Кроме региональных топонимов мотивирующей основой ДДФ служат географические названия соседних местностей, с жителями которых у казаков были крепкие культурные и языковые связи (например, название украинского села Волошки обнаруживается сразу в трёх ДДФ:волошка‘василёк синий Centaurea cyanus’,волошок‘клевер днепровский Trifolium borysthenicum’,волошки‘астры Aster’). Зафиксированы и наименования иностранных государств (канадка, ‘сорт пшеницы’,булгарка‘перец’гамбург, ‘сорт винограда’ и др.).Рассматриваемая группа ДДФ отражает оригинальность картины мира донского казачества (репрезентируя особенности донского ландшафта (превалируют элементы степь, луг и под.)), дает сведения о культурных контактах казаков (астраханец,татарин и др.).

Вопросительная частица vs разделительный союз: ти в говорах русского-белорусского пограничья

южнорусские говоры; псковские говоры; русско-белорусское пограничье; вопросительная частица; разделительный союз

В качестве характерной черты западной группы говоров южнорусского наречия обычно указывают употребление вопросительной частицы ти. В белорусских говорах наряду с частицей цi присутствует также и разделительный союз цi. В материале, записанном от уроженцев разных деревень Невельского района в 2016 году, отмечены следующие случаи употребления ти – как частицы, так и союза – в разных контекстах и значениях. 1. Вопросительная частица (усиливает вопросительное значение), может соответствовать русской вопросительной частице ли: А́нька / ти ту́т ты́? 2. Разделительный, сопоставимый с русским литературным или... или: я́ быва́лъ куды́ ни прие́ду / ти w сънато́рий ти куда́ / вы́ з Билару́сии? 3. Изъяснительный союз (присоединяет предложения, выражая косвенный вопрос): а я́ ни зна́ю / ци адно́ и то́я смъла́ и жыви́ца.
Употребление ти в значении вопросительной частицы и разделительного союза неравномерно по говорам разных деревень. Так, союз ти характерен для говоров деревень, находящихся максимально близко от южной части современной границы с Беларусью.
Частица ти частотна в говоре д. Козлы, причем разделительного союза ти здесь не встретилось; похожая картина наблюдается и в говоре д. Дудчино. Эти два населенных пункта находятся на довольно большом расстоянии друг от друга, но оба – недалеко от западной части белорусской границы. Любопытно, что эти два говора объединяет также черта севернорусского происхождения – узкое произношение старого ятя. 
В остальных говорах отмечены как вопросительная частица ти, так и разделительный союз ти, как правило оба встречаются редко. Все они расположены более-менее по одной линии в направлении север-юг, причем несколько восточнее, чем дд. Дудчино и Козлы.

диалектный дискурс; гендерный фактор; диалектная лексика; метаязыковые высказывания; информативность

Как правило, во всех лингвистических работах, посвящённых гендерному фактору, используется социально-психологический подход к выявлению механизма его воздействия в структуре дискурса. Однако исследование сельского диалектного дискурса выявляет необходимость когнитивного подхода к интерпретации различий мужской и женской форм диалектного дискурса. Тематическое содержание мужских и женских диалектных текстов естественным образом обусловлено кругом мужских и женских занятий. Так, в охват тем женского диалектного дискурса входят дом, быт, хозяйство, семья. Женская эмоциональность и склонность к кооперации обусловливает также значительную долю в содержании диалектного дискурса таких культурно-социальных тем, как местные традиции, обряды, праздники, игры и т.д. Основные темы мужского диалектного дискурса – это, прежде всего, сельскохозяйственная деятельность, строительство, ремёсла и промыслы (охота, рыбная ловля). Мужской диалектный дискурс отличает не эмотивность, а информативность, в текстах информантов-мужчин отмечены такие темы, как история села, рода, фамилии, местная микротопонимика, этническая и конфессиональная история своего края, особенности местной природы. Информативность мужских текстов проявляется в различных языковых сферах. В лексической сфере можно отметить большее, чем у женщин, число диалектных единиц, которые часто вводятся метаязыковыми пояснительными высказываниями: Дома саманны были, саманны – это вот глина, понятно? Солома, вот иё мешают и называют саман. В мужских текстах преобладают существительные с предметным значением и глаголы конкретного действия. В текстах информантов-женщин отмечено больше экспрессивной лексики, оценочных прилагательных и наречий, глаголов чувственного восприятия. Компетентный собиратель-диалектолог, предлагая те или иные темы для беседы и вопросы информантам, как правило, старается учесть и гендерный фактор.

Ремесленная лексика: терминологические и общераспространенные значения лексических единиц

русский язык, диалектология, ремесленная лексика, лексикология, тематические группы, диалектная лексикография

Исследование проводится на материале ремесленной лексики русских говоров Присурского Поволжья. Специальная лексика обследуемой территории неоднородна по своему составу, и может быть классифицирована по двум параметрам: по территориальному (она включает как общенародные, так и диалектные единицы) и по сфере употребления (слова могут быть известны всем носителям говора или только мастерам, занимающимся ремеслом), то есть общераспространенными или терминологическими. Применялись следующие критерии определения общераспространенного или терминологического значения слова: если слово в указанном значении используется только для конкретного процесса или предмета, то оно имеет терминологическое значение, если слово обозначает реалию, которая выходит за рамки ремесленной технологии, как например, наименование профессии мастера или наименования изделий, тогда слово признается общераспространенным. Общераспространенным значением могут обладать и диалектные слова (напр., слово ши́ркать в значении ‘тереть’ или слово струб), и общенародные (напр., слово шерсть). Точно также: валя́льщик – общенародное слово, и ва́льщик – диалектное, но оба известны всем носителям говора. Также и терминологическим характером могут обладать как общенародные слова, например, топо́р, так и диалектные, например, сти́рна (‘помещение для валяния’). Проанализированы три тематические группы: лексика валяльного дела, лексика плотнического и столярного дела и лексика обработки волокна, прядения и ткачества. Всего по трём тематическим группам лексики было зафиксировано 970 лексических единиц. Проведённый анализ позволяет сделать выводы о статусе и составе ремесленной лексики обследованного региона и затрагивает решение проблем лексикографического описания ремесленной лексики.

Номинации человека в псковских говорах посредством лексем, соотносимых с животными

псковские говоры, Псковский областной словарь, диалектная лексикография, номинации человека, сравнение, метафора, основание сравнения

В 27-ми выпусках Псковского словаря встретилось 235 сущ., обозначающих животных и соотносимых с человеком. Рассмотрим, названия каких животных и в каких случаях привлекаются в рассказах о людях. Гипероним зверь только в устойчивом сравнении (работать) как зверь имеет положительную окраску («старательно, усердно»). В остальных случаях использование слова по отношению к человеку пейоративно – с его помощью называют человека, которого боятся, жестокого, безжалостного человека, лексема употребляется при отрицательной оценке внешности некрасивого человека, а также бранно. Все производные лексемы (зверица, зверюга, зверьё, зверёныш), соотносясь с человеком и выражая разные значения, являются пейоративными. Употребление гиперонима животина по отношению к человеку может быть как шутливым в одних примерах, так и в некоторой степени негативным в других, содержащих антитезу «человек – животное». Типичным для народной речи является использование названий голубя и голубки для ласкового обозначения любимого или приятного говорящему человека. В псковских говорах этот ряд пополняется номинациями ласточки, лебедя и кукушки, а также кота и кошки. Как бранные по отношению к человеку в псковских говорах употребляются номинаци выдры, кошки, индюка, гагары, лягушки, овцы и змеи. Остальные случаи можно сгруппировать следующим образом: 1. сближение, основанное на внешнем сходстве человека и животного (курёнок – худой человек, битюг – здоровый, лещ – полный, воронёныш – черноволосый, вошь – маленький и др.); 2. сближение, основанное на сходстве в поведении (баран, овца, гусь – глупый человек, мерин – врун, болтун, обжора, барсук – упрямец, мотылёк – шустрый, зуёк – веселый ребенок, комар – кто мало ест, пёс – кто ругается, мошкара – кто пристает и т.д.); 3. сближение, основанное на сходстве в каком-л. действии (медведь – кто куда-л. забрался, клуша – о женщине, идущей с большим количеством детей, пияговка («пиявка») – кто надулся и сердится, павлин – кто важно сидит и мн. др.)

деловое письмо; официально-деловой стиль; информативность; структурированность; лексико-стилистическая оформленность; обучение.

В современной литературе по официально-деловому стилю, культуре речи, бизнес-коммуникациям и делопроизводству большое внимание уделяется правилам создания делового письма, причем деловое письмо рассматривается широко – как любой письменный деловой текст, независимо от его жанровой принадлежности, и узко – как определенный жанр письменной деловой речи, имеющий свои содержательные и композиционные особенности. Анализ учебной и учебно-методической литературы, посвященной деловому письму (как жанру), позволяет выделить три главных составляющих делового письма, на которых фокусируется внимание авторов учебных пособий: 1) композиция письма и состав реквизитов; 2) деловой эпистолярный этикет и 3) речевые формулы-клише. Обучение составлению делового письма, как правило, сводится к усвоению образца-модели письма определенной тематической направленности и созданию аналогичных писем с использованием имеющихся моделей и речевых клише. Вместе с тем, как показывает практика обучения деловому письму госслужащих, спектр рассматриваемых вопросов в служебной переписке намного шире предлагаемых моделей, и трудности возникают не на уровне композиции письма, речевого этикета или клише, а на уровне содержательного отбора информации, ее структурирования и лексико-стилистического выражения. Это, в свою очередь, требует рассмотрения таких свойств делового письма как информативность, структурированность и лексико-стилистическая оформленность, что может быть соотнесено с элементами риторического канона (инвенцией, диспозицей и элокуцией). Соответственно, имеющиеся учебные пособия необходимо дополнить заданиями, позволяющими формировать навыки и умения в составлении информативно полноценных, хорошо структурированных, стилистически грамотных служебных писем.

Неоднородность пунктуационно-графического оформления постеров и презентаций в современном научном дискурсе

Форма представления информации в текстах собственно-научного подстиля, например, научной статьи как наиболее распространенного жанра, жестко структурирована и нормализована. Однако появление новых жанров письменной речи (форумы, чаты и др.), где знаки функционируют в соответствии с коммуникативной ситуацией (наивная пунктуация), что зачастую расходится с пунктуационной нормой, а также документов с элементами гипертекста (сайты, электронные пособия), где отсутствует привычная линейность изложения – всё это накладывает определенный отпечаток на современное функционирование системы. Анализ употребления пунктуационных средств в сравнительно новых жанрах научного дискурса (постеры и презентации) позволил выявить следующие особенности. Обилие сложных композиционных комплексов и комбинирование компрессионных вербальных и невербальных средств (креолизованный текст) определяет пунктуационно-графическое оформление текста. Экономия собственно-пунктуационных знаков (опущение разделительных знаков в вертикальных перечнях и др.) при формализации их функций, наличие колебаний и случаев наивной пунктуации, свободный стиль оформления обусловлены отсутствием жестких норм к оформлению и непоследовательностью в соблюдении имеющихся требований. Предпочтение отдается супра- и топографемных выделительным средствам (варьирование шрифта, цвета, прописной/строчный, расположения текста на странице), среди которых не наблюдается жесткой иерархии. Необходимость изучения тенденций пунктуационного оформления продиктована стремлением установить статус русской пунктуационной системы на данной ступени развития научного дискурса, ряд жанров которого находится в процессе становления, и выявить ее национальную специфику относительно интернациональной модели оформления современного научного текста.

медиастилистика, тропы в медиажанрах, сравнение, техника сравнения (союзные конструкции, лексические показатели), развернутое сравнение, сравнение и отождествление, стилистические эффекты сравнения,

Сравнение один из самых распространенных тропов в общей стилистике, оно описывается во всех энциклопедических трудах по стилистике (М. Н. Кожина, А.С.Сковородников, В.П.Москвин и др). Хорошо изучено сравнение в поэтической речи (Л.В.Зубова).
 В медиастилистике распространено представление о том, что средства художественной выразительности используются только в художественно-публицистических жанрах (очерк, памфлет). 
Между тем реалии современной медиасферы приводят к мысли, во-первых, о сомнительности выделения таких жанров (Г.Я.Солганик), а во-вторых, об использовании тропов в аналитических и информационных медиажанрах. В докладе предполагается изложить наблюдения о функционировании сравнений в медиатекстах различных жанровых характеристик. В частности, сравнения в тестах, публикуемых в рубрике "Мнения" интернет-издания "Газета.ру" показывают, во-первых, что сравнение активно используется, во-вторых, что практически всегда они "играют на понижение", напр.: В религию, как в стакан с валерьянкой, уходят самые разные люди (А. Миронова. 10.08.2017); В успехе будешь лежать, как в прокрустовом ложе с отрубленными навсегда прочими возможностями (Ю. Меламед. 18.07.2017); Десятилетиями наш человек приучен, что обещания — тот же песок, который просачивается между пальцами, ничего не оставляя в руке (С. Беляков. 13.09.2017).
Для анализа важно учитывать авторскую рефлексию журналистов по поводу сравнений: Бывают такие времена, когда общество деградирует, а те, кто могли бы быть талантливы, чахнут на глазах, их дарование хиреет, потому что да, талант — это, извините за неоригинальное сравнение, цветок. А почва — извините за еще одно сильное сравнение — это время. Бывают эпохи пассионарные, а бывают апатичные (Ю. Меламед. 10.10.2017).
Таким образом, в докладе будут продемонстрированы стилистические возможности сравнения в современной медиастилистике, использование которых согласуется с общими установками современных медиатекстов на трезвый анализ реальности, оценочность, иронию.

стилистическая структура речевого акта; стилистическое задание; стилистический эффект; когнитивный аспект; лексикографический аспект; прагматический аспект

Стилистика есть наука о речевых впечатлениях, следовательно, стилистический эффект (далее – СЭ) как компонент структура речевого акта, анализируемого в парадигме стилистических учений, претендует на статус центрального понятия в данной научной сфере. Задачи исследования: (а) терминологически разграничить понятия СЭ и прагматического эффекта; (б) определить природу СЭ, акцентировав его лингвистическую составляющую; (в) создать модель открытой системы СЭ, определяющую направления детализации и пополнения «карты стилистических впечатлений»; (г) определить место СЭ как компонента языковой картины мира; (д) выделить основные аспекты исследования СЭ. Когнитивный аспект описания СЭ связан с аксиологическим маркированием вербальных фактов в картине мира. В современной речи проявляется тенденция к снижению нормативного порога и стилевой гендерной ассимиляции. Лексикографический аспект нацелен на выработку рекомендаций по созданию системы собственно стилистических помет, а также на анализ стилистического потенциала словарных помет другого характера. Прагматический аспект предполагает выявление корреляции между стилистическим заданием и СЭ в рамках речевого акта. Прагматические рамки применяются при анализе текстов, не обладающих свойством художественной фикциональности.

Семантико-стилистическая репрезентация субъекта в поэзии В. Котелевской

Субъект в современной поэзии, поэтическая субъективность, пространственно-временной континуум, интертекстуальность, инфинитивные конструкции, гипертекст, звуковая избразительность

Лирический субъект в современной поэзии является своеобразной матрицей, инспирирующей формальные художественные приемы. В поэзии В. Котелевской, находящейся в процессе развития, лирический субъект неоднороден и динамичен. Если представить структуру лирической субъективности как организующую систему, то в ней можно выделить доминантные факторы, которые ее обусловливают. Одним из конституирующих факторов лирического субъекта в поэзии В. Котелевской является пространственно-временной континуум, связанный как с реальным пространством (город, дом), так и с ментально-метафизическим (сон, воспоминание, береговая линия, музыкальные представления, картины). Особую категорию субъективной модальности составляют инфинитивные тексты, совмещающие желательность, невозможность, повелительность и представленные глаголами размышления, смотрения, вслушивания, воображения, сновидения в выражении темы творчества.Важным фактором конституирования лирического субъекта в поэзии В. Котелевской становится симультанность собственных текстов, разделенных временем создания, но объединенных самоцитированием. Такая связь демонстрирует смену стилевых регистров речи и динамику в развитии текстуальных стратегий. 
Лирический субъект воплощает в себе не только сугубо авторские установки, но и непосредственно модифицируется литературным контекстом за счет механизмов интертекстуальности. Лирический субъект, воплощенный в цитатах и аллюзиях, отражает влияние за счет интимизации интертекста (О. Мандельштам, П. Целан) или отношение, выраженное пародированим публицистических клише, лозунгов и прецедентных имен. В поэзии В. Котелевской элементы чужой речи размыкают структуру текста, переключают стилевые регистры и точки зрения. Сверхфразовое единство перечислений (амплификаций и градаций) проявляет гипертекстовый характер, связывающий отдельные нелинейные внутритекстовые компоненты с другими текстами способом гипертекстовых ссылок.

Трансформационный потенциал интернет-мемов (на примере мема у меня лапки)

Мем, семантика, лексико-грамматические изменения, язык интернета

Важным вопросом исследования интернет-мемов как разновидности креолизованного текста является описание преобразований, влекущих выход мема за рамки интернет-коммуникации и его внедрение в разговорную идиоматику. Перераспределение вербального и изобразительного компонентов, модификации изобразительной части, определяющие изменение семантики вербальной части, лексико-грамматические трансформации вербального компонента определяют функционирование мема.
Мем у меня лапки первоначально состоял из изображения кота и подписи Я не могу ничего делать, у меня лапки. Затем возникают такие варианты мема, где кот предстает вовлеченным в деятельность человека или действует как человек. При этом неизменным остается компонент у N2 лапки, тогда как количество предикативных частей и смысловые отношения, оформленные различными средствами связи, варьируются: 
 (1)Мне хотелось стать кем-то великим / Врачом, спасающим жизни / может, путешественником / или космонавтом / но у меня лапки; Кто-нибудь разведите костер, у меня лапки.
(2)Накапай мне валерьянки в честь праздника а то я не могу у меня же лапки. 
(3)Я бы сдала за тебя французский, но у меня лапки. Я ваш инструктор по восхождению. 
Карнавальная эстетика мема действует и в обратную сторону: если коты выглядят как люди, то люди выглядят и действуют как коты. Применительно к человеку выражение у меня лапки имеет иронический оттенок, приобретая значение ‘надуманная причина, повод не выполнять какую-либо работу’. Эта надуманность может доводиться до абсурда: 
(4)Не готовлюсь к завтрашнему экзамену – у меня лапки. 
 Конструкция у меня лапки постепенно вышла за пределы мемов и трансформируется далее: 
 (5)Я бы завела отношения с парнем, но у него не лапки. 
 (6)Иногда хочется «я не могу у меня лапки», а приходится «БОЖЕ КАК МОЩНЫ МОИ ЛАПИЩЩИ».

Система метафор и сравнений русской литературы. Фрагмент "Тело человека, части тела - камни, металлы"

метафора, сравнение, семантическое поле, русская литература, система, эволюция

В докладе излагаются результаты системного описания компаративных тропов, осуществленного в лексикографическом проекте "Материалы к словарю метафор и сравнений русской литературы XIX-XX вв.", в основу которого положен принцип семантического поля: и обозначения реалий (предметы сравнения), и их образные соответствия (образы сравнения) группируются в поля, образующие систему. Используя теорию семантического поля, составители словаря исходят из конкретных опорных слов компаративных тропов, которые группируются во все более широкие рубрики, согласно идеографической классификации лексики. Языковой материал в словаре упорядочен и по времени, что позволяет показать эволюцию каждого класса тропов. Указанные принципы описания метафор и сравнений иллюстрируются одной из образных параллелей русской литературы - классом компаративных тропов, семантическим инвариантом которых является взаимодействие полей "Тело человека и части тела" и "Камни, металлы". Приводится лексический состав обоих полей, описываются отношения между их элементами (родо-видовые, синонимические, отношения словообразовательной деривации), прослеживается развитие образной параллели на протяжении двух веков (пополнение новыми элементами как класса образов сравнения - слов поля "Камни, металлы", так и образов сравнения - слов поля "Части тела". Приводятся также сравнительные частотные характеристики каждого конкретного образного соответствия, например, ГЛАЗА - камни, минералы, булыжники; драгоценные камни, алмазы, бриллианты, агаты и т.п. Такое описание позволяет представить каждый конкретный троп как элемент целостной системы, наметить языковые способы развития, обновления этой системы.

Продуктивные способы словообразования и формообразования в современной поэзии

современная поэзия, словообразование, словоизменение, местоименные основы, отыменные глаголы, императив, модель управления, возвратность, краткие прилагательные; неологизмы.

В своем докладе мы хотим рассмотреть наиболее продуктивные способы словообразования и формообразования в современной поэзии с учетом того, что именно поэтический язык, обладающий минимумом ограничений, представляет исследователю самый интересный материал. Будут проанализированы неологические формы, создающиеся взаимодействием словообразовательного и грамматического уровней языка, которые появились на современном этапе развития поэзии. К таким формам относятся существительные, образованные от местоимений, отыменные глаголы, императивные формы с нестандартным управлением, возвратные глаголы с измененной актантной структурой, а также краткие прилагательные, образованные от относительных полных форм. Интерес с точки зрения словообразования и формообразования представляют и страдательные причастия настоящего времени на –ем /-им, когда они образуются от непереходных глаголов. Обнаруженная нами продуктивность и парадигматичность этих новообразований позволяет говорить о том, что модели их деривации потенциально заложены в языке, что дает возможность каждому из них реализовывать себя в индивидуально-авторских формах.

Язык современной поэзии, служебные слова, предлоги, актуализация, автономное употребление, стиховой перенос, аномалии глагольного управления.

В докладе рассматриваются особенности употребления предлогов в русской поэзии начиная со второй половины ХХ века до наших дней. В поэзии представлена языковая рефлексия на тему статуса, семантики и стилистики предлогов. Поэты актуализируют предлоги повторами, антитезами, контекстуальным сближением с производящими словами, позицией стихового переноса, автономным употреблением, синтагматическим перераспределением фрагментов речи. При настойчивых повторах предлоги становятся структурной и семантической доминантной текста, демонстрируют свою полисемию в зевгмах. Автономное употребление предлогов задает принципиальную открытость для замещения позиции каким-либо словом. Предлоги-проклитики получают ударение (не только словесное, но и логическое) в позиции стихового переноса, при автономном употреблении, при дистантном расположении по отношению к знаменательным частям речи. Наблюдается неузуальная лексикализация предложно-падежных сочетаний. Она расширяет состав номинативных единиц языка, образующих собственные парадигмы и преобразует смысловые связи предлогов с существительными. Нередко встречаются аномалии глагольного управления с участием предлогов, обусловленные контаминацией синонимических средств выражения и компрессией высказываний. Изоморфизм приставок и предлогов становится импульсом авторского словообразования – появляются предлоги-неологизмы. Наблюдается преобразование предлогов в послелоги. Все эти явления свидетельствуют о значительном повышении структурного и семантического статуса предлогов в современной поэзии.

Лингвопоэтика, художественная деталь, лингвопоэтический прием, Чехов, интерпретанта, контекст

Характерной чертой идиостиля А.П. Чехова является обращение к смыслопорождающим возможностям художественной детали: «Никогда у него нет лишних деталей, всякая или нужна или прекрасна» (Л.Н. Толстой). Сказанное в полной мере относится к функционированию предметной (а также изобразительной, характерологической, имплицирующей) детали лампада в рассказах «Невеста», «Учитель словесности», «В овраге», «Печенег», «Спать хочется». Лампада — артефакт особого рода: будучи иконическим знаком моления, она соединяет человека и горний мир, совмещает в себе материальное и идеальное, ее светоносное начало — метафора божественной силы. В художественном мире рассказов Чехова слово лампада, функционируя в качестве традиционной детали убранства православного дома, способствует (во взаимоотношении с другими интерпретантами текста) формированию и выражению концептуальных смыслов: -Человек, взыскующий высокого смысла жизни, другого мира, не может быть счастлив в стереотипном мирке внешнего благополучия и уюта, где так сладко живется (рассказы «Невеста», «Учитель словесности»); -«Локальным» благочестием одного невозможно ни искупить, ни исправить греховную жизнь ближних (рассказ «В овраге»); -Варварская среда «гасит» сакральное значение и духовную функцию лампады, превращает ее в сугубо утилитарную вещь (рассказы «Печенег», «Спать хочется»). Лингвопоэтический прием профанации назначения лампады, искажения культурной символики ее света и цвета предполагает помещение слова лампада в дисредитирующее контекстное окружение.

Лексический повтор как структурно-семантический элемент текста (на материале рассказа А. П. Платонова «Река Потудань»)

Художественный текст; язык художественного произведения; лексический повтор; когезия текста; А. П. Платонов.

В докладе рассматривается роль лексических повторов в структурно-смысловой организации текста рассказа А. П. Платонова «Река Потудань». Анализируется повтор слов, репрезентирующих мотив «возвращения», который появляется уже в первом абзаце рассказа посредством концентрированного использования лексики тематической группы со значением «возвращения». Затем этот мотив звучит в описании возвращения главного героя Никиты Фирсова домой после Гражданской войны. Мотив возвращения героя появляется в тексте три раза и маркируется повтором лексики, репрезентирующей эту тему в экспозиции. Повторяющаяся лексика эксплицирует мотив «неудачного возвращения», так как герой не может на протяжении рассказа вернуться окончательно – обрести гармонию и воссоединиться с людьми и миром. Сам повтор показывает трудность такого возвращения: герою только с третьего раза удается действительно вернуться к мирной жизни. Это выявляет и авторское отношение к войне, как к неестественной для человека деятельности, деформирующей его личность. Таким образом, лексические повторы дают возможность выявить одну из основных, но неявно выраженных тем рассказа – трудность возвращения с войны к мирной жизни. Итак, лексические повторы являются структурообразующим элементом текста, а также участвуют в раскрытии идейно-тематического содержания рассматриваемого рассказа.

Пародия и стилизация в книгах-альбомах М.Зощенко и Н.Радлова («Веселые проекты» и «Счастливые идеи»)

креолизованный текст, художественная рефлексия, традиция, Гоголь, Прутков

«Веселые проекты», как и «Счастливые идеи», созданные М.Зощенко и Н.Радловым в конце 1920-х - начале 1930-х гг., до настоящего времени мало и поверхностно изучены и, думается, преждевременно записаны в разряд проходных, массовых произведений художественной литературы. Опубликованные в сатирических журналах креолизованные тексты, впоследствии объединенные соавторами в отдельные издания, на наш взгляд, представляют уникальное художественно-философское видение послереволюционной действительности. Помимо внехудожественной реальности, в этих произведениях (прежде всего в рамочных компонентах) отразилась и особая художественная рефлексия, обращенная к творчеству литературных предшественников. В докладе рассматриваются не только дистанцирование от идейного мировоззрения и поэтики, но и имитация художественных приемов и черт Гоголя и Пруткова. В предисловиях обоих произведений Зощенко и Радлова актуализируется гоголевский запрет на установку памятника («Завещание»), высокий пафос которого травестирован как стилем изложения, так и корреляцией с материальными, бытовыми проблемами. Второй план просвечивает и в приемах создания авторских масок (Прищемихина и Ущемихина – «Счастливые идеи»), ориентированных гоголевской поэтикой раздвоения словесного и вещного, высокого и низкого, пересекающихся с элементами литературной маски К.Пруткова (портрет, биография). Стилистической точкой отправления в выражении авторской модальности являются и трансформированные прецедентные высказывания, восходящие к Гоголю и Пруткову («смех сквозь слезы», «мысли и афоризмы»). Художественная рефлексия Зощенко и Радлова свидетельствует об определенных диалогических отношениях с традицией, включает «Веселые проекты» и «Счастливые идеи» в вертикальный контекст литературы и искусства.

В докладе рассматривается электоральное интервью и пародия на него. В жанре интервью важны: 1) выбранные интервьюируемым средства конструирования самопрезентации и собственного статуса, 2) характер взаимодействия с интервьюером, 3) наличие или отсутствие признаков манипуляции интервьюером и адресатом. 
 Анализируются интервью К.Собчак Ю.Дудю и пародия на это интервью И.Урганта на канате Youtube. Тесты были расшифрованы и проанализированы с точки зрения частотности лексики и речевых приемов. 
 В интервью выделяются самопрезентация К.Собчак как журналиста, уникальный статус первой женщины, приглашенной Ю.Дудем на интервью, электоральный лозунг "Собчак против всех". Ряд приемов речевого поведения имеют признаки манипулятивности: уход от вопросов, ответы вопросом на вопрос, упреки интервьюеру в сервильности и сексизме.
 Пародия Урганта построена на тех же сильных позициях текста, что и интервью: 1) самопрезентация интервьюируемого - "Я как журналист когда я прихожу в дом журналиста, я в основном веду себя, как журналист. <...> Но не журналистика является предметом нашей любви к профессии журналиста. Журнал — вот что интересно бы почитать"; уникальный статус - "Я первый мужчина, переодетый в женщину, которого ты пригласил на программу за все время ее существования"; 2) уход от вопросов - "я тебе сейчас отвечать на этот вопрос не буду"; 3) упреки в сексизме "Дудь – сексист", "Ты сексист, Юра"; 4) ироничное описание масштабов собственной профессиональной деятельности - "Я последние три года как журналист я готовил очень большую... Вот такую (разводит широко руками) вот кулебяку, которую вот я хочу приготовить и ее съесть один. " 5) паронимическое переосмысление лозунга: "для приготовления гигантской кулебяки необходим противень, поэтому я, Иван Ургант, — кандидат противень".

Смеховая  традиция балагурства в повествовательной прозе В.Г. Распутина

В.Распутин; повествовательная проза; балагурство; народная речь; комическое

Балагурство – принцип продуцирования диалогической/монологической народной речи, основанный на приемах языковой игры. Балагурство как национальная форма смеха является стилеобразующим принципом ряда фольклорных жанров. В творчестве В.Распутина смех, рождающийся в разнообразной, изобретательной словесной игре героев, представляет собой абсолютно положительное начало, подразумевает идею о заключенной в народе свободной, безграничной созидательной энергии. 
 В повести «Последний срок» балагурство выражает авторское свободное, гармоническое отношение к миру, поэтому распространяется на речь и повествующего лица, и героев. Объемный речевой материал, организованный принципом языковой игры, вводится в текст, посвященный «последнему сроку» человека. Шутливые оскорбления, оксюморонные выражения, в которых высокая тема называется грубо просторечными формами низкой речи, парадоксы, эротические шутки – данные элементы используются героями в диалогах о смерти. Смеховые формы выражения идеи побеждаемой смерти выработаны в народной культуре, арсенал которой наследует Распутин. 
В последующем творчестве эпизоды вблизи смерти сохраняют балагурство как речевую характеристику героев. В их речи проявляется самоирония, объектом которой является собственная физическая немощь. Однако в целом комическое в речевой сфере персонажей и повествователя уходит на текстовую периферию. 
 В середине 1990-х гг. Распутин возвращается к балагурству как принципу речевого поведения героев, воплощающему идею спасения народа через язык. Создается соответствующий тип героя из народной среды, через смеховое слово которого проявляется потенциал творческой энергии народа.

Функции эмотивной лексики в повести М.Трауб «О чем говорят младенцы»

эмотивная лексика; эмотивное пространство текста; функция; мажорная тональность текста

Эмотивная лексика относится к содержательной структуре произведения, отражая внутренний мир героев, именно поэтому она всегда играет огромную роль в художественном произведении. Результаты анализа повести показали, что текст М.Трауб насыщен эмотивной лексикой: в среднем до десяти-пятнадцати лексических единиц на каждой странице. Наличие такого количества эмотивной лексики в повести «О чем говорят младенцы» создает эмотивное пространство текста, который буквально пронизывают эмоции. Основные эмоции произведения - это эмоция боязни, страдания, волнения, обиды, радости и любви: бояться, испугаться, страшно, испытывать ужас; волноваться, беспокоиться, нервничать; страдать, обижаться, мучиться и др. Эмоция боязни напрямую связана с вопросами, которыми задаются взрослые в повести: как не навредить ребенку, воспитывая и направляя его в процессе познания мира. Герои повести живут насыщенной эмоциональной жизнью. Эмотивная лексика создает эмотивное содержание повести и эмоциональную тональность. В ткани повествования доминирует мажорная тональность, поскольку боязнь, страдание, волнение и даже обиды героев происходят из чувства всепоглощающей любви всех членов семьи друг к другу. Такая перенасыщенная эмоциональная ткань повествования призвана передать эмоциональную атмосферу домашней жизни: это любовь+ страх + боязнь + волнение (нервозность) + радость. Эмотивная лексика, поддерживаемая многочисленными глаголами активного действия (например, перемещения в пространстве), передает возникающую в момент общения членов семьи атмосферу радости, волнения, раздражения, недовольства и одновременно любви, часто доводимую до состояния экзальтации и даже хаоса.Тональность общения выявляет качество эмоциональной связи, существующей между матерью и ее детьми, и индивидуальность каждого из героев. Таким образом, значимость эмотивных лексем определяется совокупностью обозначенных функций: создание эмотивного пространства текста, передача атмосферы семейного общения.

Тексты пьес молодых драматургов Урала: лингвистический натурализм

Цзя Пэнлин (贾鹏灵) «Тексты пьес молодых драматургов Урала: лингвистический натурализм» Николай Коляда – основатель школы молодых драматургов Урала [Купина, 2016, с. 557–558]. В границах этой школы соблюдаются принципы эстетической конвенции, обусловливающие формирование коллективного автора, который обнаруживает себя «в совокупности общих приемов выбора и эстетического оформления языкового материала» [Виноградов, 1980, с. 96]. Основу эстетической конвенции составляют характерологические особенности хронотопа, а также стратегически заданное создание речевых портретов персонажей с использованием "окраинных" пластов языка. В ремарках зафиксированы локусы, создающие образ безрадостного существования провинции. Коннотативные приращения создаются атрибутивными сопроводителями ключевых слов: беспросветные маленькие города; серое трехэтажное здание; подъезд двухэтажного аварийного дома на окраине; Рюмочная. На потолке засмоленная побелка от табачного дыму. Поблекшие потертые столы; пустынное шоссе; дорога с редкими автомобилями, поднимающими пыль и др. Примета лингвистического натурализма – воспроизведение фонетических особенностей уральской речи. Например: – Так, че придуриваешься? Реплики персонажей изобилуют словами и выражениями, находящимися за пределами литературного языка: брателло; голяк; задница; красава; фильдеперсово; не гони на себя; бить морду кирпичом и т. п. В пьесах натуралистически репродуцируется речевой быт маргинальных социокультурных групп. Библиография Виноградов В. В. О языке художественной прозы: Избранные труды. М.: Наука, 1980. 360 с. Купина Н. А. Уральская школа современной драматургии: основы эстетической конвенции // Slavia Orientalis. LXV. Nr 3. С. 557–571.

К проблеме соотношения знания и значения (на примере языковой реализации концепта "Религия" в текстах Марины Цветаевой)

Религионимы, религиозный дискурс, прецедентность, окказиональность, поэтический синкретизм.

В докладе освещаются материалы, иллюстрирующие проблему соотношения знания и значения (концептуальной и языковой картин мира). Выбраны примеры языковой реализации концепта "Религия" в текстах М. Цветаевой (окказиональные религионимы, трансформированные богослужебные цитаты, религиозные прецедентные феномены, формы религиозных жанров и др.), значение которых в авторском контексте трансформировано различными способами. Наиболее показательны для иллюстрации особенностей функционирования подобных элементов в поэтическом дискурсе примеры употребления поэтом жанровых форм религиозного дискурса с внерелигиозным содержанием. Для поэта они являются языковым средством достижения эстетического и эмоционального воздействия, а не способом передачи религиозного значения или религиозного чувства.

Андреевский этап в истории петербургской (ленинградской) славистики

проф. В.Д. Андреев; петербургская славистическая школа; изучение славянских культур; славянские литературные взаимосвязи; славянская этнокультурная общность

1. Проф. В. Д. Андреев – выдающийся представитель петербургской славистической школы, знаток и исследователь славянских культур и литератур, литературных взаимосвязей и историко-типологического сопоставления истории славянских литератур. 
2. В своем научном творчестве проф. Андреев опирался на труды предшественников, сохраняя верность традициям, свидетельством чему может быть организация им Державинских чтений. 
3. Для проф. Андреева был характерен комплексный подход к славистической проблематике, в 1970-е годы он организовал на филологическом факультете ЛГУ коллективное исследование современных литератур европейских славянских стран, привлекая ученых разных научных и учебных учреждений. 
4. В основе научных изысканий проф. Андреева лежал сравнительно-исторический метод. Им был разработан и читался на филологическом факультете ЛГУ уникальный курс «Сравнительное изучение литератур южных и западных славян», в основе которого лежало не только выявление закономерностей в развитии близкородственных литератур, но и сопоставление его с типологией мирового литературного процесса. 
5. Новаторской в творческой концепции проф. Андреева явилась предложенная им идея славянской этнокультурной общности как величайшего исторического достижения славянства. 
6. Одной из доминант научных занятий проф. Андреева было исследование литературных взаимосвязей. По его инициативе на протяжении 70-80-х гг. XX в. они включались как ведущая плановая тема в работу всего филологического факультета ЛГУ. 
7. Более 30 лет возглавляя филологический факультет (1973-1997), проф. Андреев умел объединить исследователей самого разного плана и языковой направленности. 
8. Проф. Андреев воплощал в себе лучшие черты подлинного университетского профессора, совмещая универсальность и широту знаний с удивительной человечностью. Он был истинным русским интеллигентом, мудрым, отзывчивым и одновременно требовательным. Эти его качества определяли и ту атмосферу, которая царила на факультете в годы его деканства.

Бои на Шипке с турками в русской художественной литературе XIX в.

Русско-турецкая война 1877-1878 гг. Бои на Шипкинском перевале как ключ к избавлению болгар от иноземного ига. Рассказы русских участников данной эпопеи. Грань между правдой и вымыслом у рассказчиков.

Освобождение Болгарии от иноземного ига в результате русско-турецкой войны 1877-1878 гг. оставило глубокий след в общественном сознании России и получило широкое отражение в русской документальной и художественной литературе последних десятилетий XIX в. В докладе внимание сосредоточено на ключевом событии, ставшем залогом успеха освободительной эпопеи - обороне Шипкинского перевала в августе 1877 г., которая не позволила спешно переброшенной из Черногории армии Сулеймана-паши прорваться в Северную Болгарию на помощь осажденной Плевне. Если бы туркам это удалось, победа России в этой войне стала бы проблематичной. Анализу подвергаются рассказы русских участников и свидетелей защиты данного перевала, вышедшие в конце 70-х начале 80-х гг. XIX в.: "Сборник военных рассказов 1877-1878" (Ч. I-III. СПб., 1880-1882) и многие публикации на эту тему, напечатанные в различных российских журналах и ежегодниках. Цель доклада состоит не просто в воскрешении этого важнейшего эпизода из истории освобождения Болгарии, а в его "оживлении" посредством передачи эмоциональной стороны дела - неимоверных трудностей и лишений, которые испытали русские и болгарские (ополченцы) защитники Шипки. Они страдали от недостатка боеприпасов, воды и провианта, у них не хватало элементарных физических сил сражаться много дней подряд против остервенело лезших на перевал многократно превосходивших их по численности турок, надежда на подмогу чередовалась у них с приступами отчаяния, потому что та все не шла и не шла. А помощь запаздывала из-за того, что русские солдаты под командой генерала Радецкого и сами были настолько измотаны физически после стремительного почти стокилометрового марша-броска к Шипке, что подъем к вершине перевала занял у них много часов: солдаты опускались без сил на землю для отдыха через каждые 50-100 метров. Как это почти всегда бывает, победа в войне той или иной стороны складывается из тысяч обстоятельств, которые затем не всегда принимают во внимание историки.

табак, роман, Димов, Никотиана, исследование, тематические ядра, лексика, заглавие, символический

Объектом исследования является текст романа Димитра Димова «Табак». Предметом исследования являются различные уровни повествования, в которых присутствует табак. Цель исследования − наметить определенные тематические ядра, связывающие название произведения и повествование с растением и смысловой нагрузкой его наименования. Например, одним из таких ядер является французская лексика в романе «Табак». Ботаническое название растения − «Nicotiana tabacum». «Никотиана» − название компании, описанной в романе. Но роль французской лексики не исчерпывается только заглавием. Мы постепенно находим другие отсылки к французской культуре, которые затрагивают философию, образ жизни, характеры, связанные с представлениями об имперскости. Таким образом, становится очевиднее связь между романом Димова и романами Мопассана, Бальзака, Флобера, Стендаля и др. Через французские романы «Табак» можно определенным образом также соотнести с «Анной Карениной» и «Войной и миром» Толстого, «Преступлением и наказанием» Достоевского и др. Еще одно тематическое ядро − табак обладает наркотическими свойствами, он может быть лекарством и ядом. При этом сам автор и некоторые из его персонажей получили медицинское образование. Табак − это сырье, из которого производят сигареты, и это один из самых «прокуренных» сигаретами романов. Состав растения указывает и на другое тематическое ядро, связанное с обществом и способом мышления. Цвет растения также несёт дополнительную символическую нагрузку: молодость − старость, любовь − смерть, власть − нищета, богатство − бедность и т. д. Прочтение романа через призму его названия дает возможность для применения новых подходов к исследованию.

Сербоязычная пресса о творчестве Гоголя: начало (1838 – 1849 гг.)

Первый перевод на сербский язык произведений Гоголя вышел в 1849 г. – «Сорочинская ярмарка» (пер. Т. Илича, журнал «Новине србске»). До этого в сербской печати уже появлялись редкие упоминания о Гоголе. Цель предлагаемого доклада – проанализировать, что могли узнать о жизни и творчестве Гоголя сербские читатели еще до прочтения его произведений на сербском языке. В Буде для венгерских сербов выходил журнал «Србска новина или Магазин за книжество, художество и моду», в котором мы обнаружили первое упоминание о Гоголе (номер за 10 сентября 1838 г., подборка «Другие новости», составленная доктором Руми). Наш анализ показал, что эта новости была заимствована из немецких источников –книги немецкого литератора Г. Кёнига «Литературные портреты из России» (1837). В разбираемой статье русское имя «Николай» было переделано в близкое сербскому «Никола», однако не могла не резать слух необычная фамилия «Гоголь». Поэтому фамилия Гоголя в этом первом сообщении о нем в сербской печати писалась с твердой последней буквой – «Гоголъ». Другие упоминания о Гоголе, обнаруженные в издававшемся в Пеште журнале «Летопись» в 1839 г., также восходят к немецким источникам («Magazin fur die Literatur des Auslandes»). Первое сербское упоминание «Мертвых душ» появилось в 1844 г. Речь идет об отдельном приложении, “Руско книжество у години 1842” (журнал «Летопис»), автором которого указан Йован Суботич. Перед нами вольный пересказ статьи Белинского «Русская литература в 1842 году», опубликованной в 1843 г. в «Отечественных записках». Таким образом, первые материалы, в которых встретилось имя Гоголя в сербскоязычной печати, не представляли простого упоминания имени автора. Сербский читатель мог узнать о существовании русского писателя, несмотря на то что пока не мог познакомиться с его произведениями.

Жанровая гибридность книг "Трансатлантическая переписка" М. Ерговича и С. Мехмединовича и "Всякая всячина" М. Ерговича и С. Басары

сербская литература, жанровая гибридность, нон-фикшн, Светислав Басара, Мильенко Ергович, Семездин Мехмединович

В докладе будет представлен анализ «Трансатлантической переписки» (Transatlantic mail, 2009) М. Ерговича и С. Мехмединовича и «Всякой всячины» (Tušta i tma, 2014) М. Ерговича и С. Басары. Обе книги в определенном смысле продолжают эпистолярную традицию с той разницей, что письма Ерговича, Мехмединовича и Басары – электронные и должны были быть (и были) опубликованы в виде книг сразу же по окончании диалога. Все авторы начинали свой творческий путь в рамках общеюгославского культурного и литературного контекста, а ныне вынуждены искать свое место в литературах отдельных стран, границы между которыми для собеседников до сих пор сугубо географические и политические. Авторы сохраняют особенности своих художественных стилей в переписке: Басара использует иронию, сарказм, гиперболизацию, Ергович обращается к личному опыту и к опыту литературы, Мехмединович создает «живые картинки», воспроизводя эпизоды из прошлой жизни. Жанровая структура обеих книг неоднородна: некоторые письма можно рассматривать как небольшие эссе, мемуары, дневники, анекдоты и др. «Трансатлантическая переписка» дополнена серией фотографий Миломира Ковачевича Страшного «Письма в картинках», что позволяет говорить и об использовании внелитературных средств.

Путь к эмиграции в современном сербском женском романе (на материале романа М. Йованович «Idi, vreme je»)

Сербская литература, роман, женская проза, инициация, волшебная сказка

М. Йованович (р. 1959, Jovanović) – одна из наиболее заметных современных сербских писательниц, обладательница ряда литературных наград, на данный момент автор пяти романов. Роман «Иди, пора» («Idi, vreme je», 2006) – третье произведение писательницы, отнесен критиками к жанру общественной и семейной драмы. Основная сюжетная линия романа представляет собой повествование о взрослении сербской девушки, принадлежащей к поколению югославских «семидесятников». Формально событийный ряд произведения соответствует описанию кризисов взросления, выбранных в качестве ключевых моментов сюжета. Таким образом, структура женского романа приближена к структуре волшебной сказки, повествующей о психологической эволюции личности через преодоление кризисов отделения. В произведении явственно прослеживается мотив женской инициации как пути через преодоление возрастных переходов и смену социальных ролей. С другой стороны, каждый из поворотных моментов связан для героини с отречением от ценностей окружающего ее общества. Преодолевая возрастные переходы, она постепенно теряет связь с родиной, разоблачая ложный патриотизм соотечественников и несостоятельность устаревшего подхода к роли женщины. Финальный этап женской инициации героини – брак – логически завершает процесс отделения от родины, так как в качестве спутника жизни выбран иностранец. В ходе взросления, героиня умирает для своей страны, чтобы родиться в новой ипостаси – ипостаси эмигрантки.

«Ускоренное развитие» македонской литературы с точки зрения компаративистики

История формирования и развития большинства славянских литератур, включая русскую, ставит целый ряд теоретических вопросов, среди которых одно из важных мест занимает вопрос неравномерности их эволюции. Это особенно актуально для македонской литературы, которая стала развиваться на национальном языке только после 1945 г. Опираясь на собственную фольклорную и культурную традицию, она совершила «скачок»: быстро усвоила опыт других литератур, обрела собственное лицо и превратилась в современное динамично развивающееся художественное явление. В этом проявилась как специфика развития македонской литературы, так и закономерность. Это типологическая черта, характерная для развития большинства славянских литератур (и не только). Именно поэтому данная проблема привлекла внимание Г. Гачева (именно он ввел терминологическое определение «ускоренное развитие литературы») и одного из крупнейших специалистов по сравнительному литературоведению Д.Дюришина. На основании исследования современной македонской литературы мы пришли к важным наблюдениям, уточняющим и дискутирующим с рядом положений предшественников. «Ускоренное развитие» национальной литературы - это такой период ее формирования, когда она интенсивно и вне хронологии усваивает традиции мировой литературы, тот художественный опыт и в том порядке, который обеспечивает национальной литературе возможность скорейшего формирования современной жанровой системы и эффективного развития молодого литературного языка. Неразрывная связь с фольклорной традицией является условием сохранения самобытности. Важно учитывать, что литература неизменно будет «современной» в таких проявлениях, как тематика, проблематика, образ героя времени. Творческая эволюция классиков македонской литературы Б.Конеского, Г.Тодоровского, В.Малеского, Ж.Чинго и др. показывает, как в художественной практике происходит процесс «ускоренного развития" национальной словесности.

Из целого ряда героев и ярких исторических деятелей, которыми богаты польская история и литература, Тадеуш Костюшко и Юзеф Пилсудский выделяются тем, что они могут претендовать на роль национальных лидеров, вождей народа. Они стали выразителями чаяний многих поколений поляков, мечтавших о жизни в независимой Польше. Этих двух героев разделяет столетие, но их образы, сложившиеся в литературе, типологически сходны. Вождь – это человек, пользующийся огромным авторитетом и популярностью среди соотечественников разных сословий, пола и возраста, он открыт для общения, внимателен, участлив, скромен в быту, любит детей и животных. Тема вождя в польской литературе многообразна и жанрово разнородна, идеологическим кумирам посвящены песни, стихотворения, поэмы, пьесы, рассказы и повести. Как правило, мировоззренческие и поведенческие стереотипы человека, в том числе и отношение к кумиру, формируются в детстве, под влиянием услышанного или прочитанного, поэтому основное внимание в нашем докладе будет уделено произведениям детской литературы. В них годами шлифовались знакомые образы, приобретая признаки агиографического жанра. Важнейшие черты, которые выделяет каждый автор, это близость к народу, трогательная забота о слабых, доброта, колоссальная энергия, неиссякаемый энтузиазм, проницательность. Создается узнаваемый образ вождя – это неприметный человек в скромной одежде. Непременным атрибутом Костюшко становится вздернутый – «костюшковский» - нос, а Пилсудский выделяется пышными седыми усами. Развитием легенды о вожде стали рассказы о его детстве. Советская детская литература также знакома с этим феноменом, однако в отличие от уже забытых образов Ленина и Сталина, хрестоматийные образы Костюшко и Пилсудского до сих пор живы в польской литературе. Причина этого кроется в том, что ценности, олицетворением которых служили эти вожди, не изменились – это героизм, национальная независимость, патриотизм и гордость за историческое прошлое своего народа.

Чижевский, научный подход, метод, славистика, философия, религиозно-философский аспект, Достоевский, Сковорода, диалектический метод, сопоставительный подход, генезис образа

Д.И.Чижевский (1894-1977), известный славист и философ, принадлежит к поколению деятелей русской и украинской эмиграции. В докладе предполагается рассмотреть своеобразие научного подхода и метода Чижевского. Ученый сформировался, с одной стороны, под влиянием русской религиозной философии (Зеньковский, Франк), с другой - немецкой философии (Гуссерль, Кронер). В докладе предполагается рассмотреть период формирования научного подхода ученого на материале его работ 1920-30 гг. о Достоевском и Сковороде. В задачи исследования входит анализ соотношения подхода и методологии на уровне религиозно-философской идеи, в сравнительном аспекте, в плане генезиса образов. Своеобразие подхода и метода Чижевского в области славяно-германской компаративистики состоит в особом ракурсе решения историко-литературных задач. Его "история духа" строится на сложном соотношении религиозной идеи, философского метода и генезиса образа, которые рассматриваются в широком историческом и сопоставительном контекстах.

История одного славянского пограничья: Подкарпатская Русь в контексте литературных и эстетических исканий русской и украинской эмиграции

славянские литературы, славянская культура, русская эмиграция, русская литература, история пограничий, Чехословакия, Подкарпатская Русь

Доклад посвящен влиянию русской и украинской эмиграции, оказавшейся после революции в Чехословакии, на формирование русинской национальной и культурной идентичности. Основным предметом изучения станет полемика, возникшая в среде русской и украинской эмиграции, представители которой участвовали в правительственных научных командировках в Подкарпатскую Русь, являлись составителями учебных пособий для карпаторусских школьников и авторами статей, посвященных русинской литературе и ее месту среди литератур других славянских стран. Целью исследования, на основе которого подготовлен доклад, является изучение литературного и научного творчества представителей русской и украинской эмиграции: В. А. Францева, Д. Н. Вергуна, С. К. Маковского и ряда других. В рамках доклада будут проанализированы взгляды русских и украинских эмигрантов на культурную жизнь Подкарпатской Руси, которая для чехословацкого общества долгое время оставалась «землей без имени», как ее охарактеризовал чешский писатель Иван Ольбрахт (1882–1952), автор вышедшей в 1935 г. серии репортажей о Подкарпатской Руси.

жанр, заголовочный комплекс, чешская литература, povzdech(y), Витезслав Незвал

В чешской литературе существует ряд произведений, носящих название Povzdech (Вздох). Так, у Незвала (1900- 1958) находим три стихотворения с таким названием. Возможно, толчком для Незвала послужил, выполненный им за год до появления оригинального произведения перевод стихотворения Малларме «Soupir» («Вздох»). Чешское слово ‘povzdech’ толкуется как Cлабое, тихое дыхание: легкий, болезненный, горький вздох, а его переносное значение как Проявление печали: он записывал в блокнот свои вздохи (проявления тоски, печали) [SSJČ]. Переносное значение благодаря иллюстрации сразу связывается с литературным творчеством. Чувством грусти, неторопливых размышлений, печали наполнил Незвал свои стихотворения-вздохи.
У старшего современника Незвала, Ярослава Врхлицкого (1853 -1912) также есть стихотворение-вздох, где отчетливо звучит тема напрасности усилий, слез, «тоски безумных сожалений». Тоска сожалений, о невозвратимости прошлого, на мой взгляд, и становится содержанием элегического жанрового образования вздохи.
 Станислав Коста Нейман 7 ноября 1918 года к первой годовщине октябрьской революции публикует Вздох-эпиграмму. 
В современной литературе вздохи встречаются все чаще. Что интересно, их часто кладут на музыку. Примером может служить "Вздох" Богуслава Рейнека, положенный на музыку Петрем Гудсем. В наши дни встречаются вздохи, написанные на жаргоне и в жанре абсурда. Существуют вздохи и в прозе, мы находим их в СМИ. 
 Итак, Povzdech (Вздох) - лирический или сатирический жанр, печальной или даже трагической, последнее в большой степени касается поэзии, эмоциональной окраски, посвященный невозвратимости прошлого и содержащий тоску от осознания необходимости подчиняться времени и сожаление о прекрасном прошлом.
Скорее всего жанровое образование Povzdech восходит к жанру молитвы, слезному молению, примеры которого можно найти и в византийской и в римской традиции.

Марина Ивановна Цветаева, легенда о Крысолове, перевод, русская литература , чешская литература, чешский язык, переводы, взаимосвязи и восприятие

В 2015 г. в Чехии впервые была переведена на чешский язык и издана поэма-сказка Марины Цветаевой "Крысолов". В основе этого произведения, написанного Мариной Ивановной в годы чешской эмиграции в 1925 г., и занимающего значительное место в творчестве поэта, - старинная европейская легенда, которая нашла отражение в мировой культуре, - фольклоре, авторском творчестве XIX-XX и даже XXI века. Образ крысолова, Гамельнского дудочника, лег в основу ряда драматических произведений, был представлен на оперной сцене, в кинематографе, - что наглядно демонстрирует его актуальность.
Произведения Марины Цветаевой всегда отличались яркой индивидуальностью: поэту свойственно свое, неповторимое прочтение, известных и популярных в мифологии, фольклоре знаковых образов. Нас будет интересовать в первую очередь чешское видение и интерпретация авторского прочтения старинной легенды, - тем более, что в Чехии начала XX в., в 1915 г. из под пера известного чешского прозаика, драматурга и публициста, Виктора Дыка (1877-1931) вышел свой, чешский "Крысолов". В 2003 г. на чешских экранах появился фильм "Крысолов" (режисер - Ф.А. Брабец), подтверждающий интерес к теме и вновь отсылающей зрителя к сюжету старинной легенды.

Изображение человека и быта в чешской официальной прозе периода нормализации

чешская литература; соцреализм; нормализация; канон; критика; персонаж;

В данном докладе рассматриваются основные способы изображения человека и его быта в чешской официальной литературе 70-80-х гг. XX в. Материалом служит роман З. Заплетала (1951, Z. Zapletal) «Полуночные бегуны» (1984, «Půlnoční běžci»), центром которого становятся хроникёрское, статистически точное описание первых восьми месяцев 1984 г. и уклада жизни типажей–представителей различных слоев общества (Адвокат, Доктор, Рабочий и т.д.). Выбор материала обусловлен не только его фактологичностью и высокой мерой бытописания, но и неоднозначностью подхода к построению высказывания в целом (серийный способ характеристики персонажей [Hodrová], превалирование публицистических элементов, телеграфичность повествования и т.д.), ярко отражающей изменения в поэтике официальных произведений периода нормализации. Важным аспектом анализа потому является также характеристика реализации в тексте требований официальной критики к качеству и характеру литературных произведений страны развитого социализма. 1. Hodrová D. --na okraji chaosu--: poetika literárního díla 20. století. Praha: Torst, 2001. 866 s.

Словакия, Людовит Штур, словацкое национальное Возрождение, словацкая литература, словацкая драматургия, словацкий театр ХХ-ХХI века

Образ Людовита Велислава Штура (1915-1956), выдающегося политика и общественного деятеля, поэта и идеолога, кодификатора словацкого литературного языка – словом, одной из ярчайших личностей в истории словацкого народа, неизменно притягивает к себе внимание писателей и художников Словакии. Совсем недолгая, но насыщенная событиями жизнь Л. Штура, его сочинения на самые разнообразные темы, записи публичных выступлений по-прежнему являются источниками вдохновения для создания литературных сочинений, театральных постановок, кино- и телефильмов, картин и даже коллажей в постмодернистском духе. И ни в одном из этих художественных произведений Людовит Штур не кажется героем ушедшей эпохи, чьи мысли и идеалы остались в далеком прошлом, утратив свою актуальность для сегодняшнего дня. Наоборот – все чаще и чаще перед нами предстает совершенно живой, неординарный, современный герой, смело и остро мыслящий и действующий. В докладе представлен обзор драматургических произведений и сценических постановок, посвященных фигурам Людовита Штура и его соратников – «штуровцев», которые привлекали внимание словацких драматургов и режиссеров, начиная еще с межвоенного двадцатилетия (ВГВ «Людовит Штур», 1926; Людо Зубек «Людовит Штур», 1934). Особое внимание в докладе уделено пьесам и «драматическим композициям» (как иногда именуют свои произведения авторы) на штуровскую тему, созданным в Словакии в последние два десятилетия. Это пьесы Карола Горака «”…Да приидет царствие Твое…” (Жизнь, деяния и смерть пророка Людовита Штура)» (1996) и «Пророк Штур и его тени, или Пришествие, жертва и вознесение пророка Людовита и его учеников» (2015), Юрая Сарваша «Депутат зволенский» (2003) и «Орел Татранский» (2015), Яны Юранёвой «Блюдца серебряные, посудины отменные» (1997), а также прочие сценические постановки о Людовите Штуре, которые отчасти можно отнести к музыкальным сочинениям (постановка пьесы Додо Гомбара «Штуровцы (прерванный концерт)» (2006) и оратория Миро Дахо «…Твой Людевит» (2012)).

Анималистическая фразеология в славянских языках на общеевропейском фоне

Анималистическая фразеология в «Полном фразеологическом словаре русских народных говоров

фразеология; фразеологическая единица; русские народные говоры, лексикография; анималистический компонент фразеологизма

Анималистическая фразеология и паремиология – традиционный объект исследования лингвистов и культурологов. Современных славистов она привлекает как возможностями реконструкции общеславянской картины мира, так и характеристикой образной специфики животного мира в разных регионах Славии. Обилие накопленного в разных странах диалектного материала позволяет объективно описать коннотативный потенциал стержневых компонентов-анимализмов, выявить количественные и качественные доминанты анималистической фразеологии и провести последовательное её сопоставление – как межславянское, так и на общеевропейском фоне. Такой анализ может проводиться как в синхроническом, так и диахроническом ключе. Особое значение для такого анализа имеет диалектный материал, подвергнутый полному словарному описанию. В докладе предлагается обсуждение проблем лексикографического описания славянской анималистической фразеологии на материале «Полного фразеологического словаря русских народных говоров», реализуемого в Санкт-Петербургском государственном университете при поддержке Российского научного фонда (проект № 17-18-01062). Определяется его качественный и количественный статус на фоне аналогичной анималистической фразеологии других славянских языков.

Анималистические метафоры без животных в немецкой метафорике и их славянские эквиваленты (пёстрая собака, быть для кошки и козёл-пиво)

фразеология, метафорика, народная этимология, сопоставительное исследование, фразеологические лакуны

В докладе обсуждаются несколько примеров сравнения фразеологизмов (пословиц и поговорок) с анимализмами. Данный вид фразеологизмов отражает наблюдения людей за животными, и они могут отражать физические качества, личностные качества или умения и навыки. Название животного и структура фразеологизма могут совпадать полностью или частично в различных языках. Фразеологизмы, полностью совпадающие по структуре и по названию животного: Хитер как лис – Schlau wie ein Fuchs – As sly as a fox. Фразеологизмы, совпадающие лишь частично (название животного изменено): Голодный как волк – Hungrig wie ein Bär (дословно: голодный как медведь) – Hungry as a hunter. (дословно: «Голодный как охотник») – Tener un hambre de lobo (дословно: «иметь волчий голод»). Фразеологизмы, являющиеся частичными эквивалентными (изменено и название животного и структура предложения): делать из мухи слона – aus einer Mücke einen Elefanten machen (делать из комара слона) – ver con crystal de aumento (дословно: «смотреть через увеличительное стекло») – to make a mountain out of molehill. (дословно: «делать гору из кротовины») Фразеологизмы, не являющиеся эквивалентными, являются сложными для запоминания и при их изучении нельзя опирать на родной язык. Необходимо всегда учитывать национальную специфику языка знать этимологию того или иного фразеологизма, иначе попытка перевода может стать ошибочной. Приводятся примеры народно-этимологического переосмысления названия животных.

Окказиональные трансформации компонентов-анимализмов в русских фразеологизмах

анималистические фразеологизмы, компоненты-зоонимы, культурные смыслы, окказиональные фразеологизмы, фразеологические трансформации, преобразовательный потенциал фразеологизмов

Фразеологизмы относятся к единицам языка, насыщенным культурной информацией, отражающим мировидение народа. Фразеологические единицы, содержащие в своём составе компоненты–анимализмы, составляют одну из самых больших групп во фразеологическом корпусе языка, характеризующуюся ярко выраженной обусловленностью значения и образа. В основе фразеологических образов анималистических единиц лежат фрагменты обыденной жизнедеятельности человека, связанной с животными: с их повадками, поведением, особенностями внешности, с действиями животных. Образы многих животных, будучи ментефактами русского национального пространства, обладают чертами, свойственными стереотипному либо мифологизированному образу. Однако стереотипное представление о животных, проявившееся в русской народной культуре, далеко не всегда находит подтверждение в анималистических образах фразеологических основ. Культурные смыслы, закреплённые за анималистическими компонентами во фразеологической единице, отражают воззрения на человека, черты его характера, внешности, его деятельности и др. Эта особенность оказывает существенное влияние на частотность и системность окказиональных трансформаций фразеологизмов-анимализмов. Анималистические компоненты часто являются объектом окказиональных трансформаций фразеологизмов. Замена зооморфного компонента обусловлена несколькими факторами, в ряду которых большое значение имеют фразеологическая образность и грамматическая структура фразеологических единиц. Максимальное сближение со стереотипным представлением имеют фразеологизмы-компаративы, содержащие в своём составе, помимо зооморфизма, компоненты, эксплицирующие элементы значения, отражающие черты внешности, характера, поведение анималистического образа (толстая, как корова; живут как кошка с собакой). Максимальная трансформационная активность свойственна фразеологическим единицам со стержневым анималистическим компонентом (стреляный воробей). Выделяются группы с минимальным преобразовательным потенциалом.

Анималистическая фразеология всказке П.П. Ершова "Конёк-Горбунок" и её перевод на немецкий язык

конёк-горбунок, Höckewrpferd, эквиваленты, .диалектная лексика, жар - птица, рыба-кит

- Более 180 лет поэтическая сказка П.П.Ершова является одним из самых любимых произведений у детей и взрослых и многократно переиздаётся во всём мире. При жизни автора было 5 изданий. В 4-е издание (1856г. после 13-летнего цензурного запрета) автор внёс более 300 изменений по сравнению с 1-м изданием (1834 г.) Изменения ( также и в 5-м издании) касались увеличения объёма просторечной лексики, фразеологии и восстановления цензурных лакун. -- Переработка текста, по оценкам исследователей, была удачной. Главным достоинством сказки является живой народный язык, включающий развёрнутую метафоричность, осязаемую образность, а также живописно-пластическое и экспрессивное отражение мира. Подобные качества отмечены и в немецких изданиях. - Указанные изменения, естественно, усложнили перевод. Ср.: 1-е издание: «крепко за уши берёт»; 4-е: «уши в загреби берёт». Нем.: Auf das Rösslein ohne Bügel/ Schwingt sich Hänschen, und als Zügel/An den Ohren hält er sich. В переводе пришлось объяснять, что уши были вместо уздечки, а загреби пропали. Таким образом, для улучшения качества перевода было бы интересно сравнение с 1-м изданием - Для анализа выбраны устойчивые обороты, метафоры, диалектно-просторечные выражения, относящиеся к животному миру сказки: сам конёк-горбунок и другие кони, «жары-птицы», чудо-юдо рыба - кит и остальные рыбы. -При этом учитываются все действия, которые они производят, их описание, поведение и проявление их «человеческих» качеств (говорят, пляшут, думают и т.п.). - В немецких переводах сказка называется „Das Buckelpferdchen“, „Das bucklige Pferdchen“, „Das Höckerpferd“, „Das Wunderpferdchen“, „Höcker Rösslein“ и др. - Способы перевода устойчивых выражений и фразеологизмов можно распределить согласно известной классификации типов эквивалентности: 1) полными эквивалентами , 2)частичными эквивалентами 3) заменяющими эквивалентами.

нидерландский язык; анималистическая фразеология; сходства и совпадения с русским языком; национальные особенности; ФЕ с лексическим компонентом "кот/кошка"

Идиомы с названием животных составляют значительную часть фразеологического фонда как нидерландского, так и других индо-европейских языков. Можно говорить об универсальных качествах этой тематической группы ФЕ. Во фразеологизмах всех языков присутствует большое количество названий животных, в первую очередь домашних. Животные становятся символом определенного качества, и анималистические ФЕ чаще всего употребляются для образной (негативной) характеристики человека или описания некой ситуации. Компаративные фразеологизмы с названием животного имеют общую универсальную форму во многих языках. К группе анималистической фразеологии следует также отнести ФЕ без названия животных, но этимологически связанных с действиями последних. Большое количество ФЕ совпадает в разных языках по форме и семантике. 
Зафиксированные в словарях анималистические ФЕ нидерландского языка с национальной окраской связаны с условиями жизни и деятельности языкового сообщества.
ФЕ с компонентом "кот/кошка" составляют самую большую группу среди домашних животных в нидерландском языке. Во фразеологии есть совпадения в характеристике этого животного в русском и нидерландском языках, в которых делается акцент на его осторожности, неуживчивости, зоркости. Но в большинстве случаев ФЕ с компонентом "кот/кошка" в этих двух языках не совпадают. Часто русским фразеологическим эквивалентом для нидерландских ФЕ данной подгруппы являются идиомы с названиями других животных. Также в сопоставляемых языках различаются ФЕ, в которых зафиксированы действия человека с кошкой.

Анималистическая лексика и фразеология в романах Д. Донцовой  и их переводах как материал для двуязычного русского-польского переводного словаря.

анимализмы, лексикология, фразеология, польский, русский, перевод, Дарья Донцова

Настоящая статья посвящена проблеме перевода русской анималистическаой лексики и фразеологии на польский язык на материале романов Дарьи Донцовой («Маникюр для покойника», «Покер с акулой») и сделанных Данутой Бланк их переводов на польский язык. Целью данной работы является представление общей характеристики разговорной речи, анализ собранного материала и предложение словарных статей переводного словаря на основании языкового материала из детективов Дарьи Донцовой. В статье использован сравнительно-сопоставителный метод исследования. Сравнивается польский перевод разговорной лексики с русской, употребленной Д. Донцовой. В результате анализа лингвисического материала выявлено несколько словарных единиц для переводного словаря, среди которых: вкатить "лебедя" – wlepić gola, заныть, словно больная собака – zaskomleć niczym pies и другие. Даннные единицы не всегда адекватно представлены в их переводе. В связи с выше сказанным, мы в своем докладе хотели бы обратить внимание на трудность, которую составляет перевод, в частности, анималистической лексики. Перспективы дальнейшего исследования проблемы мы видим в более подробном изучении перевода лексики других романов Дарьи Донцовой. Поскольку романы русской писательницы ярко отражают современную русскую речь, могут быть использованы в качестве источника для разработки материала как русско-польского словаря разговорной речи, так и переводного словаря. В начале статьи затрагиваюся общие вопросы, касающиеся разговорной речи. Далее описывается понятие перевода, а также рассматривается вопрос переводных словарей и их создания. Дальше размещен практический материал, т.е. примеры слов и выражений, взятые из анализируемой нами книги. Надо учитывать ситуацию и контекст, чтобы вполне отразить смысл и стиль переводимых слов. Описание словосочетаний, в том числе фразеологического характера, могут послужить помощью части каждого полько-русского и русско-польского словаря разговорной речи (в нашем случае переводного).

Фукционально-семантический анализ крылатых выражений с анималистическим компонентом (на материале романов И. Ильфа и Е. Петрова)

крылатые выражения, анималистический компонент, символика, антропоцентрический подход, функция иронии

В статье анализируются функционально-семантические особенности использования крылатых выражений с анималистическим компонентом в тексте современных российских СМИ. Источником материала для нашего исследования послужили романы «Двенадцать стульев» и «Золотой телёнок» И. Ильфа и Е. Петрова. Под "анималистический компонент" мы понимаем: 1) слово-название животного; 2) производное от словом-названием животного прилагательное. В наше исследование не входят крылатые выражения, в компонентом составе которых присутствуют компоненты, обозначающие части тела животных (мех - Прекрасный мех! и т. д.) Находим значительное количество крылатых выражений в обеих романах: 10 из 127 в романе «Двенадцать стульев», 11 из 140 в романе «Золотой телёнок».
Крылатые выражения с анималистическим компонентом - отражение национальной культуры. В статье рассматриваются символика анималистического компонента и антропоцентризм крылатых выражений. Особое внимание в статье уделяется анимализмам в сравнениях и анимализмам в метафорах.
Крылатые выражения употребляются в тексте СМИ в исходной и в трансформированной форме. Способы трансформации компонентного состава крылатых выражений могут быть разными: сокращение компонентного состава, расширение компонентного состава и замена компонентов. Одним из главных функций крылатых выражений с анималистическим компонентом в тексте СМИ является ирония.

Ложь на тараканьих ножках (особенности семантики и употребления, этимология и современные трансформации устойчивого оборота)

В современных публицистических и художественных текстах, а также в произведениях классической литературы встречается не зафиксированный толковыми и фразеологическими словарями оборот ложь на тараканьих ножках в значении ‘неизобретательная ложь, которая быстро будет разоблачена’ либо в значении ‘ложная информация, слухи, сплетни, которые распространяются с необычайной скоростью’. 
 Первое из приведенных значений характерно для ряда вариантов, в которых существует фразеологизм: ложь на коротких (гнилых) ногах, у лжи короткие ноги и под., а также пословицы, приведенной В. И. Далем сборнике «Пословицы русского народа»: Ложь на тараканьих ножках (прибавка: того гляди подломятся). Оборот ложь на коротких ножках имеет параллели во фразеологии европейских языков. 
 Второе из указанных значений рассматриваемого оборота следует, по-видимому, из коннотаций, связанных с его анималистическим компонентом. Именно это значение фразеологизма получает распространение в современных текстах. 
 Особый интерес представляют предлагаемые учеными этимологии исследуемого оборота, которые привлекают внимание к его культурологической составляющей. 
 Свою роль в формировании современного значения фразеологизма и прояснении его внутренней формы играют прецедентные тексты, в которых обыгрывается метафора, лежащая в основе этого оборота.

анималистическая фразеология, лексикография, криминальный жаргон, польский и русский язык

Не одно десятилетие ведутся исследования лексики и фразеологии криминального жаргона разных языков, в том числе русского и польского. Изучены многие аспекты этой темы, накоплен богатый фактический материал, который также собран в многочисленных словарях жаргона. Несмотря на обилие работ, посвященных проблемам жаргона, до сих пор на польско-русском материале издано лишь несколько таких лексикографических разработок. Трудности друязычного лексикографического описания жаргона заключаются прежде всего в диффузности данного явления в рамках одного языка, в различной природе жаргонных единиц разных языков, о чем неоднократно писали лингвисты. 
 Наш доклад посвящен одной из части этой проблемы, а именно, сопоставительному семантическому анализу польских и русских анималистических фразеологизмов криминального жаргона с целью поиска эквивалетов в ответной части польско-русского словаря преступного жаргона. Источником выборки материала послужили польские словари, словники, словарики Эстрайхера, Курки, Людвиковского, Вальчака, Стемпняка, Кани, Горбача, Улашина, Ужели и статьи польских ученых, посвященных этой теме, а также словари русского жаргона, служащие помощью в поиске эквивалентов, Бондалетова, Вальтера, Грачева, Мокиенко, а также ряд статей, которые указаны в библиографиях, в частности, работ упомянутых авторов. 
Анималистическая фразеология в жаргоне в качестве объекта изучения выбрана благодаря тому, что это одна из наиболее разработанных областей славянской фразеологии в различных плоскостях, что нам предоставляет богатый материал для разработки одной из частей двуязычного словаря. Для этого мы использовали исследования Анусевича, Бартминьского, Скавинского, Хлебды, Пайсерт, Шершунович, Рака и др. 
Основным элементом является разработка словарных статей, представленных в результатах. Нами предлагаются для анализа ок. 30 единиц с лексикографической разработкой, а именно: pająkowy buchacz, klawe motyle, krowa głodna и многие др.

Анималистическое начало в метафорических реализациях слова «грызть»

Ресурсы Национального корпуса русского языка дают возможность сделать наблюдения, касающиеся соотношения таких признаков устойчивых выражений, как семантическая слитность и регулярность воспроизведения. Хотя сами по себе эти признаки не являются необходимыми и достаточными для отнесения того или иного устойчивого выражения к идиомам, тем не менее подобные наблюдения позволяют приблизиться к пониманию механизмов идиоматизации. Глагол «грызть» в своем первичном значении может быть соотнесен с агенсом-человеком и агенсом-животным. По-видимому, эта особенность обусловила «вхождение» данного глагола в разные типы устойчивых выражений. С одной стороны, это ряд сочетаний, характеризующихся высокой степенью идиоматизации, с «правым» компонентом при глаголе грызть, то есть компонентом, обозначающим «объект» приложения действия: грызть гранит науки (‘упорно, настойчиво учиться, овладевать знаниями’); грызть окна (‘просить подаяние’); грызть зуб (‘питать недоброе чувство к кому-либо, затаить зло, испытывать жажду мести’); грызть глаза (‘упрекать кого-либо в чём-либо’), грызть камни (‘прилагать все усилия для того, чтобы достичь чего-либо’) и др. Такие идиомы в предложении открывают место для агенса-человека. С другой стороны, это выражения с условно «левым» компонентом, обозначающим агенса, ассоциируемого с существом, живущим внутри человека и вызывающим душевные терзания: тоска грызет; совесть грызет; мысль грызет; болезнь грызет, раскаяние грызет, зависть грызет; досада грызет, скука грызет, скорбь грызет, забота грызет и др. Наиболее высокой частотностью фиксации в Национальном корпусе русского языка (а также в более репрезентативном ресурсе Google Books Ngram Viewer) из приведенного списка выражений характеризуются сочетания тоска грызет и совесть грызет. Эти выражения могут быть квалифицированы как коллокации.

Наименования животных занимают важное место среди инвективных оценочно-экспрессивных слов. Это, как правило, метафоры, которые восходят к устойчивым сравнениям. В основу выраженного свойства метафоры может быть положен как конкретный признак, отраженный в основании устойчивого сравнения, так и целый набор ассоциативных признаков, связанных с тем или иным образом сравнения. Доклад посвящен исследованию формирования признаковой базы инвективы олень, зафиксированной в «Словаре русской брани» с основными значениями ‘наивный человек, простак’; ‘глупый, недалекий человек’ (Мокиенко, Никитина 2003, 231). Благодаря чему лексема, обозначающая благородное животное, чья красота и грация с первых веков христи­анства интерпре­ти­ровались как принадлежность к божественному, а жертвенность ассоции­ровалась со страстями Христовыми, вошла в субстандартный фонд русского языка, став синонимом инвектив баран, осел и более грубо – козел? Употребительность этого зоонима в значении «глупый, несообразительный, тупой человек» резко возросла в современном дискурсе. Доказательством этого могут служить не только контексты употребления в речи, но и рекламное использование этого образа, а также популярные интернет-мемы: «наивный олень» и «свитер с оленями». Эти мемы служат для изображения абсурда, наивности и глупости людей и являются подтверждением и иллюстрацией инвективной сути зоонима олень. Последний мем был запущен на страницы интернета 11 декабря 2017 дизайнером А.Жаворонковым, который вместо изображения оленей на традиционных рождественских свитерах, запечатлел глупые поступки людей в виде рисунков или надписей. Библиография Мокиенко В.М., Никитина Т.Г. Словарь русской брани (матизмы, обсценизмы, эвфемизмы). – СПб., 2003. 448 с.

Анималистические образы и растительная символика в русской афористике

Русская афористика, анималистические образы в русской афористике, растительная символика в русской афористике

Русская афористика представляет собой совокупность афоризмов и афористических высказываний русскоязычных авторов с древнейших времен до настоящего времени. В русской классической, по широте охвата тем, афористике встречаются анималистические образы. С их помощью в аллегорической форме авторы афоризмов доносят до читателей глубокие философские размышления о жизни, о сущности человеческого характера. Так, в известном афоризме М.В. Ломоносова Кто в свете сем родился волком, /Тому лисицей не бывать содержится размышление о сущности человеческого характера, в своей злобе и жестокости, уподобляющегося волку. Среди анималистических образов животных и птиц распространены: собака, лиса, волк, лошадь, кот и пр. В корпусе русской афористики встречаются и образы птиц: ястреб, пичужка, соловей и пр. Анималистические образы в русской афористике часто соединяются и с растительной символикой, хотя чаще все же растения-символы представляют собой самостоятельную образную систему. Русская афористика отражает традиционные растительные символические образы, связанные с национально-культурными традициями, а также с различными литературными течениями и направлениями, к которым принадлежит автор афоризма. Довольно частотны образы розы, василька, ромашки, березы, дуба и пр. В качестве примера можно привести афоризм Н.А. Некрасова: Береза в лесу без вершины –Хозяйка без мужа в дому. Анималистические образы и растительная символика русской афористики показывают философскую и психологическую сложность изречений, вызывают разнообразные ассоциации у читателей и провоцируют широкую интерпретацию текстов.

Образы птиц занимают видное место в фразеологии разных языков. Для русского языкового сознания важны сорока и ворона, соловей и воробей, жаворонок и ласточка, гусь и петух; каждый из них наделяется определенным характером, он может быть различным в разных культурах. Одним из таких сопоставимых персонажей является малиновка, в английском робин (robin redbreast) – прототипическая (по Э. Рош) птица в англоязычной культуре, символ Рождества. Русская малиновка связывается с весной, с образом поющей девушки: петь как малиновка, петь малиновкой. Эти обороты обычно рассматриваются как сравнительные, однако конструкция с творительным падежом может характеризоваться более точно как метаморфоза: «...в творительном метаморфозы как бы исчезает основной субъект, а сохраняется его “оборотень”» [Арутюнова, 1990, c. 29]. По статистике НКРЯ, в первой трети XIX в. образ малиновки по частоте не уступает ласточке. За малиновкой закрепляется ее основная черта – звонкое пение. По-видимому, обороты петь малиновкой и петь как малиновка были достаточно распространенными, хотя не сохранились как устойчивые в современной речи. Напротив, ласточка закрепилась в дериватах и фразеологизмах, которые связываются с визуальным образом птицы (прыгать ласточкой, ласточкин хвост) и с ее символическим значением вестницы весны (первая ласточка, одна ласточка весны не делает), в котором она известна и в английской культуре (ср. one swallow does not make a summer). Н.Д. Арутюнова. Метафора и дискурс // Теория метафоры. М.: Прогресс, 1990. С. 5–30.

Роль анималистических компонентов в формировании оценочности русской и польской образной лексики и фразеологии

Анималистический корпус русского и польского языков интересен как часть славянской фразеологии в соспоставительном аспекте и может стать предметом этимологического, морфолого-синтаксического или лексико- фразеографического исследования. Нам представляется интересным прагмалингвистический анализ подобных единиц, отражающий проблемы оценочности, эмоциональности и экспрессивности. Выступление и статья посвящены анализу влияния компонентов образных лексических и фразеологических единиц на формирование их эмоциональной оценочности позитивного и негативного знака. Авторами проанализированы тематические группы птиц, пресмыкающихся, насекомых, млекопитающих, принадлежгость к которым определяет оценочность создаваемых образных лексических и фразеологических единиц руского и польского языков. Особое место при анализе уделено тематической группе «наименования птиц», при этом рассмотрены все русские и польские лексические и фразеологические единицы с квазистереотипами переносных значений единиц ворона, голубь, курица, гусь, лебедь, ласточка, орёл, соловей, сокол, тетеря. Сопоставительный анализ анималистических едниц русского и польского языков может быть полезен при создании анималистической типологии славянский языков.

Нетождественность коннотативных полей стержневых компонентов русских и английских анималистических фразеологизмов

Стержневой компонент-анимализм, коннотативное поле слова, нетождественность коннотативных полей, пересечение коннотативных полей, полярность коннотативных полей, культурологическая обусловленность

Русские и английские анималистические фразеологизмы различаются не только своим компонентным составом, культурно обусловленной преференцией тех или иных стержневых компонентов, но и коннотативными полями этих стержневых компонентов, в свою очередь отличающимися от иноязычных эквивалентов/вариантов как объемом и компонентным составом, так и степенью общности/совпадения. При сравнительном анализе коннотативных полей стержневых компонентов русских и английских анималистических фразеологизмов чаще всего наблюдается явление нетождественности коннотативных полей, которое может приобретать различные степени – от пересечения (наличия большего или меньшего количества аналогичных компонентов) до полярности коннотативных полей (полной противоположности по коннотации и коннотативному вектору). На основе проведенного анализа коннотативных полей стержневых компонентов русских и английских анималистических фразеологизмов автор развивает теорию коннотативного поля и вносит вклад в компаративную фразеологию.

Анималистический фразеологизм, метафора, текстообразующий потенциал; предметное значение; поэтический текст

Ключевым словом анималистического фразеологизма является слово с предметным значением, называющее животное: собака (собачья преданность). В данный класс слов включаются и слова, называющие птиц: сороки, вороны, аисты и др. Слова с предметным значением имеют богатый смысловой потенциал, который они сформировали в фольклорных и литературных текстах. Так, смысловой потенциал слова собака обусловлен пословицами и поговорками собаке собачья смерть; нужен как собаке пятая нога; с собакой ляжешь — с блохами встанешь и др. Предметное значение аморфно, его восприятие обусловлено речевым опытом аудитории. На основе слов с предметным значением формируются метафоры. Анималистические фразеологизмы поэтому могут формировать концептуальную основу целого текста. При этом специфика формируемой концепции во многом определяется характером содержания и жизненной позицией автора. Рассмотрим в этом плане фрагмент стихотворения М. Танича «Птичий рынок», написанного им для группы «Лесоповал» и представляющего читателю поэтику жизни несправедливо пострадавшего, попавшего в заключение человека (факт биографии поэта): Птицы в клетке, звери в клетке, а на воле воронье, Это плач по малолетке, это прошлое мое. Мы кормили в малолетке за решеткой воробья. Небо в клетку — родословная моя. Фразеологизм птицы в клетке становится метафорой, представляющей концепцию жизни лирического героя. Такие метафоры дают толчок развитию текста на основе новых метафор: дядя Вася птицам клетки мастерит. Ах барыга ты, ханыга ты, чума. Это ж птицам Воркута и Колыма. Ту же ситуацию мы имеем и в стихотворении «Я куплю тебе дом» с текстообразующим фразеологизмом белый лебедь. Фразеологизмы отвлеченной семантики (альфа и омега) способностями формировать концептуальную основу текста наделены в существенно меньшей степени.

Сравнительные конструкции, эталоны-анимализмы, лингвокультурология, языковая картина мира

В русском языке для характеристики разных сторон внешности и деятельности человека широко используются образы животных. Данная лексико-семантическая группа давно привлекает внимание исследователей в связи со способностью ее компонентов обладать многозначностью, основанной на метафорических и метонимических связях. Этот материал описывается с различных точек зрения. Нас интересуют сравнительные конструкции, где в качестве объекта сравнения используется эталон –анимализм. По словам В.М. Мокиенко «экспрессия сравнений основана прежде всего на том, что их образы черпаются из наиболее актуальных и традиционных сфер жизни и деятельности человека. Чтобы быть ярким, образ должен являться актуальным(общепонятным) и зримым. Вот почему ядро многих сравнений составляют образы животного и растительного мира, традиционного крестьянского быта, производственной деятельности человека (Мокиенко, 2003). Анализ нашего материала, сравнительных конструкций, почерпнутых из Национального корпуса русского языка, позволил увидеть, что именно характеризуется с использованием эталонов-анимализмов, каков характер их использования. По словам Н.А.Потапушкина «важно не то, каков эталон, а то, как он культурно освоен представителями языкового социума, как он связан с жизнедеятельностью человека, с его жизненным опытом (Н.А.Потапушкин,2000). «При этом в отличие от научного значения система образов-эталонов может содержать ошибочные или заведомо неправдивые сведения (поразило как громом, мчится как угорелый, глуп как пробка, везет как утопленнику и т.п.), однако для носителей языка важна не истинность устойчивых ассоциаций, а их быстрая активизируемость в сознании» (Лебедева 1998, ). На основе анализируемого материала нами выстраивается типология используемых эталонов-анимализмов.

Homo edens в русских и польских фразеологизмах с анимальным компонентом

фразеологизм; человек; животное; питание; русский язык; польский язык

В настоящем докладе рассматриваются русские и польские фразеологизмы с анимальным компонентом, характеризующие человека по манере есть. Источниками языкового материала послужили отобранные фразеологические словари, а также словари сравнений русского и польского языков (К.С. Горбачевич, Л.А. Лебедева, В.М. Мокиенко, J. Krzyżanowski, S. Bąba, J. Liberek, M. Bańko). Сопоставительный анализ собранных фразеологизмов имеет целью провести попытку реконструкции закрепленного в них портрета Homo edens. В ходе обсуждения фразеологических единиц, содержащих в своей структуре анимальный компонент, с помощью инструментария, выработанного современной лингвистической (когнитивной и культурной) сeмaнтикой, выявляются важнейшие механизмы, характерныe для aнaлизиpyeмой paзнoвидноcти метафорического пeрeноca (зоометафоры).
Долгова, А.О.: Грамматическая и лексико-семантическая структура устойчивых сравнений как класса фразеологических оборотов (на материале русского, английского и немецкого языков). АКД. Минск 2007.– 22 с. 
 Устойчивые сравнения в системе фразеологии. Отв. ред. В.М. Мокиенко. Санкт-Петербург-Грайфсвальд 2016.– 278 с. 
 Шанский, Н.М.: Фразеология современного русского языка. Москва: «Высшая школа» 1969.– 231 с. 
Bartmiński, Jerzy: Językowe podstawy obrazu świata. Lublin: Wydawnictwo Uniwersytetu Marii Curie-Skłodowskiej 2006.– 318 s. 
 Cooper, Jean: Zwierzęta symboliczne i mityczne. Przeł. A. Kozłowska-Ryś, L. Ryś. Poznań: Rebis 1998.– 339 s. 
Skorupska-Raczyńska, Elżbieta: Nie trwam o jedzę, kiedy dobrze siedzę. O jedzeniu i żarciu w paremiologii polskiej dawnej i współczesnej. In: Poznańskie Studia Polonistyczne, 2016, nr 1, s. 95 – 115.

Библеизмы с названиями животных в повести М. Горького «Жизнь Клима Самгина»

М. Горький, библеизмы, фразеологизмы, анимализмы, стилистическая окраска

Текст Библии получил своеобразное отражение в языке классиков русской и европейской литературы. В докладе предлагается исследование восходящих к Библии оборотов с анималистическим компонентом, которые встретились в повести М. Горького «Жизнь Клима Самгина»: козел отпущения, отделять овец от козлищ, Валаамова ослица и др. В тексте повести к Писанию могут отсылать не только стилистически окрашенные, но и нейтральные слова — напр., слово баран в речи и мыслях Клима нередко возникает в связи с библейским сюжетом о жертвоприношении Авраама и обретает идеологически важный смысл ‘жертва’. ; Выделенные обороты рассматриваются на фоне творчества М. Горького и русской литературы рубежа XIX–XX вв. в целом (используются «Национальный корпус русского языка» и данные различных словарей). Эти единицы в тексте подвергаются смысловому преобразованию, в т. ч. используются для характеристики изображаемой политической ситуации, как в России, так и в Европе. Библеизмы в повести — важное средство характеристики действующих лиц, их переосмысление — яркая черта стиля автора.

анималистическая фразеология; зооним; зооморфный образ; гендерный аспект; антропоморфный образ; экстралингвистический фактор; мифологический фактор; лингвистический фактор; славянские языки

Одной из функций анималистической компоненты в составе славянских фразеологизмов, понимаемых в широком смысле, является создание экспрессивно-оценочного образа, в том числе – образа человека в гендерном аспекте. Среди зоонимов можно выделить те, которые служат для создания образа мужчины, и те, которые служат для создания образа женщины. К первым относятся лексемы, обозначающие в славянских языках петуха, быка, кота, волка, воробья, бобра и некоторые др.; ко вторым – курицы, коровы, кошки, лисы, змеи и некоторые др. Антропоморфное использование зоонима для обозначения мужского и женского начала в славянских ФЕ имеет несколько оснований. Экстралингвистическое основание часто связано с двуполостью животных. Мифологическое основание порождено древними традициями осмысления роли животных в жизни человека. В языке всё это находит отражение в грамматических (категория одушевленности, рода) и в семантических особенностях зоонимов, обусловливая формирование лингвистического основания для их употребления в составе фразеологизма: (болг.) Жената си крие злината като котка ноктите (Женщина скрывает зло, как кошка ногти); (русск.) змея подколодная; (укр.) живуть як пес iз кiшкою и т.п. Тексты славянских фразеологизмов имеют общую образную основу. Совпадение зооморфного образа и создаваемого зоонимом образа человека во фразеологизмах разных славянских языков свидетельствует о межславянском культурном и языковом взаимодействии.Ср. (русск.) драная кошка – (болг.) одрана котка со значением ‘о худой, жалкого вида женщине’. Во французском языке chat écorché имеет значение ‘замухрышка'. При сравнении славянской и французской семантики этой единицы можно сказать, что зооморфные образы более близки, чем антропоморфные образы, т.к. в славянских языках при формировании образа женщины актуализируется семантика нездоровья (физического, психического, духовного), а во французском – семантика некрасивого.

Анималистическая фразеология предназначена для оценки, информирует о оценках, а также является носителем оценок. Таким образом, конечно, это относится к человеку, хотя основной план описывает животных (осел – глупость и упрямство, свинья – грязь, пчела и муравей – трудолюбие). В статье я попытаюсь определить систему ценностей, которая была зафиксирована в польской анималистической фразеологии. Поскольку фразеология чаще всего имеет критикующее отношение (экспрессивность является вторым еe признаком), наоборот, я укажу положительные, желательные характеристики человека. Например, большое количество единиц, критикующих лень, указывает на трудолюбие, безрассудство – мудрость (смысл), нечестность – честность, скупость – щедрость и т.д. Ключом к анализу анималистского фразологического материала может быть аксиология (такие исследования уже проводятся в польской лингвистике).

К вопросу о фразеологическом источниковедении XVIII века (на материале анималистических ФЕ)

фразеология, названия животных, русский язык, французский язык, немецкий язык, источники, XVIII век

Доклад посвящен малоизвестным фразеологическим коллекциям XVIII века. Среди них важное место занимает, во-первых, «Новая францусская грамматика, сочиненная вопросами и ответами» В. К. Теплова (1752), которая на самом деле была переведена с немецкой анонимной «Neue und vollständige Französische Grammatik in Frag und Antwort abgefasset» (1749). Грамматика содержит обширное «прибавленiе» (863 единицы), содержащее разнообразные французские и русские ФЕ, ср., например, дареному коню въ зубы не смотрятъ, у лошади четыре ноги и та потыкается, будучи с волками должно выть, также brebis comptées le loup les mange. Перевод и объяснение французских ФЕ отражает влияние немецкого источника. Во-вторых, это учебное пособие Ж. Б. Шарпантье и Ж. Мариньяна «Основы русского языка» (1768), содержащее раздел о русской фразеологии (203 единицы), в том числе и с анималистическими компонентами: см., например, волк и овца: Здѣлайся только овцою, а волки готовы; Кто родился волкомъ, тому овцой не бывать; Любитъ, как волкъ овцу; Худо овцам, гдѣ волкъ воевода и др. В архиве РАН удалось обнаружить анонимную рукописную грамматику русского языка, предположительно относящуюся к сороковым годам XVIII века, которая, как предполагает С. В. Власов, является переводом известной грамматики В. Г. Лудольфа на французский язык. Вместе с грамматикой в конволют также входит отдельная тетрадь с коллекцией русских ФЕ (319 единиц, например, Несули сокола наполѣте. Даи синицу вруки; Свои сабаки грызутся чужая немешаися) с немецкими переводами, представляющая собой, наряду с материалами, собранными И. В. Паузе, один из первых рукописных русско-немецких фразеологических словарей.

Фразеологизмы с компонентами конь и кобыла в забайкальских говорах

диалектная фразеология; диалектные словари; анимализмы; национальная специфика; отрицательная коннотация

В докладе анализируются фразеологические единицы с компонентами конь, кобыла и их производные в забайкальских народных говорах. При выборе ареала мы руководствовались прежде всего особенностями Забайкальского края: его уникальным национальным колоритом, пограничным местоположением, преобладанием гор (65 горных хребтов). Источником материала послужил «Словарь фразеологизмов и иных устойчивых сочетаний Забайкальского края» В.А. Пащенко (Пащенко 2015). Выбор фразеологизмов с компонентом конь и кобыла был не случаен. В жизни народов Забайкальского края лошадь испокон веков играла значительную роль, как надежная и верная опора во всех его делах. Проживающие в данном регионе буряты признаны древнейшими коневодами и до сих пор сохраняют свою исключительную любовь к лошадям. В рассмотренных фразеологических единицах с компонентами кобыла, конь и производных от них кобылка и коняжка в значительной мере преобладают отрицательные коннотации (боковой конь ‘о нахлебнике; о ленивом человеке’; водить коняжку за уши ‘обманывать’; зубоскала кобыла ‘о несерьезном человеке’), присутствует также нейтральная (звездана кобыла ‘гнедая лошадь с белым пятном на лбу’) и полностью отсутствует положительная коннотация. Таким образом, мы определили, что несмотря на значительную роль этого животного в жизни населения Забайкальского края, фразеологизмы с этим компонентом в своем большинстве окрашены отрицательно.

Образ мужчины в анималистической фразеологии польсокого, русского, болгарского и сербского языков.

Тема доклада тесно связана с когнитивизмом, областью науки, которая занимается человеком, его разумом и психическими свойствами. Человек выражает свои суждения через язык, следовательно в языке появляются общие знания данного народа, которые создают стереотипы, выраженные в форме пословиц, поговорок и фразеологизмов. Доклад посвящен анималистическим пословицам и фразеологизмам, представляющим стереотипный образ мужчины, закрепленный в славянских языках. Его целью является анализ собранного лексического материала и представление образа мужчины в славянской фразеологии на основе сравнения их с животными. Человек в своей жизни все время сталкивается с разными животными, поэтому его воспринимание окружающего мира связано с жизнью зверей и доминантной, по мнению человека, чертой их существа. Эти черты относят к чертам данного человека, сравнивая его с данным животным. Люди описывают окружающий их мир через призму своего языка, используя обобщение наблюдаемых явлений, что связано с их жизненными обстоятельствами, собственным опытом и многими другими факторами. На основе этих наблюдений возникают стереотипы. В настоящем докладе затрагивается вопрос стереотипичного восприятия человека (мужчины) и животных, созданного на основе норм установленных обществом в зависимости от исполняемой ими роли в данном культурном круге, а также вопрос равноправия между полами. Главной задачей данного доклада является представление образа мужчины при наличии анималистической фразеологии польского, русского, болгарского и сербского языков.

Устойчивые сравнения с компонентом собака в русском и литовском языках

О распространенности и универсальности устойчивых выражений с названиями животных свидетельствует тот факт, что в разных языках они продуктивно используются в качестве образной характеристики человека. Высокую активность в образовании устойчивых сравнений (УС) русского и литовского языков проявляют наименования домашних животных, особенно компонент собака/šuo. Часть русских и литовских УС с компонентом собака созданы на основе представлений о собаке как о злом, жестоком животном: это русско-литовские параллели злой как собака [на цепи] – piktas kaip rišamas šuo, а также рус. бросаться/броситься на кого как [бешеная] собака (яростно); лит. įkąsti kaip šuo /укусить как собака/, piktas kaip šuo /злой как собака/. Другой ряд сравнений с компонентом собака объединяется доминантным признаком «друг человека»: русско-литовский эквивалент верный (преданный) как собака – ištikimas kaip šuo, a также рус. покорный как собака, служить как собака; лит. sekioti kaip šuo /ходить сзади как собака/, gerintis kaip šuo /ласкаться как собака/. Основой для образования ряда русских и литовских сравнений послужила трудная, «безрадостная» жизнь собаки: русско-литовские эквиваленты голодный как собака – alkanas kaip šuo, замерзнуть как собака – sušalti kaip šuo; и специфические для каждого из языков: рус. побитый как собака, подыхать/подохнуть как бездомная собака, усталый как собака, худой (тощий) как бездомная собака; лит. bijoti kaip šuo botago /бояться как собака кнута/, apsiprasti kaip šuo kariamas /привыкнуть как собака к повешенью/. Анализ показал, что, становясь компонентами устойчивых сравнений, наименования представителей животного мира реализуют свое переносное значение, характеризуя человека как обладателя определенных (чаще – отрицательных, реже – положительных) свойств и качеств.

Кошка угорелая и сонная муха: характеристики движения в фокусе антропоморфной зоофразеологии

зооморфная культурная модель, фразеологизация, (де)фокусирование, семантический мотив

Сопоставительное изучение фразеологизмов позволяет не только выявить и интерпретировать типы межъязыковой эквивалентности, но и точнее понять механизмы фразеологизации внутри фразеологической системы одного языка. Зооморфная культурная модель (ядро и культурный фон) представляет собой всю совокупность семантически релевантных свойств животных, как онтологически выделенных (природных), так и приписываемых им в семиотических системах культуры. Способы вербальной манифестации культурных моделей, в том числе в единицах вторичной (фразеологической) номинации, подчинены универсальным механизмам перераспределения внимания в языке. Сопоставительное исследование зооморфных моделей показывает, что культурная специфичность процессов фразеологизации в разных языках обусловлена свойствами (де)фокусирования, например, выделением и означиванием различных признаков (и, следовательно, различных аспектов референтной ситуации) в одних и тех же моделях. В сообщении рассматриваются семантические признаки зооморфных культурных моделей, характеризующие скорость и способ пере(движения) человека, и манифестирующиеся в единицах с фиксированным фокусом (в основном, в устойчивых сравнениях).

Зооморфизмы как активная часть сетевой фразеологии русского языка

В последние пять лет в науке фразеологии появился новый термин – сетевая фразеология, с помощью которого исследователи пытаются описать, дать характеристику и оценку очень разнородному и неоднозначному языковому явлению фразеологического плана – устойчивым сочетаниям, которые появляются и функционируют только в Рунете. В докладе речь пойдет о подобных фразеологизированных образованиях, в состав которых входит компонент-зооним, будут представлены наиболее частотные зооморфизмы Рунета (Баклан-арена, соловьиный помёт и т.п.), будут определены основные особенности этих образований: недолговечность, волнообразная распространенность и т.д. В докладе преполагается охарактеризовать различные контенты современного Рунета: электронные СМИ, блогосфера и чаты, в которых наиболее активно используются зооморфизмы. Кроме того, в докладе будут описаны основные функции сетевых зоорморфизмов такие, как характеризующая, волюнтативная, юмористическая, а также охарактеризованы параметры их речевой трансформации.

фразеологизм; паремия; зооним; волк; сопоставительный анализ; актуальность

Доклад посвящен лингвокультурологическому исследованию фразеологических и паремиологических единиц русского и польского языков, содержащих в своей структуре компонент-зооним волк. В языковом сознании русских и поляков волк связывается с представлением целого ряда человеческих качеств, прежде всего отрицательных: лицемерия (рус. волк в овечьей шкуре, польск. wilk w owczej skórze), жадности (рус. голодный как волк, польск. głodny jak wilk), враждебности (рус. смотреть волком, польск. patrzeć wilkiem) и пр. Положительное отношение к этому животному проявляется крайне редко, напр., при восприятии его как символа опытности (рус. морской волк, польск. wilk morski).
В анализируемых языках зооним волк обладает значительным фразеологическим потенциалом, поэтому отобранные из лексикографических источников фразеологизмы и паремии рассматриваются также с точки зрения актуальности их функционирования в современном русском и польском языках. С этой целью приводятся, в частности, данные национальных корпусов обоих языков. Такой подход позволяет выявить и описать в сопоставительном ключе доминантные и наиболее актуальные характеристики волка, закрепленные в сознании представителей русской и польской лингвокультур.

Паремийный бином  как проявление ассоциативного тезауруса языка (на примере пословиц с зоосемизмами)

пословица, паремийный бином, компоненты-зоосемизмы, многовекторное осмысление

Паремийные биномы – повторяющиеся от пословицы к пословице комбинации элементов, связанных разнообразными, но обозримыми семантическими отношениями, – яркое проявление своеобразного восприятия окружающего мира. На уровне бинома, представленного компонентами пословицы, отражаются не только наблюдения за явлениями окружающего мира – реалиями в щироком смысле – и в том числе проявлениями природы животных. Ср. «портрет» собаки и некоторые связанные с нею признаки, явленные представленными в пословицах биномами: собака – хвост, собака – плеть, собака – баба, собака – хозяин, собака – падаль и др. Биномы позволяют увидеть и характер «отношений» и зависимостей, складывающихся между некими «абстрактными сущностями» (по Г.Л. Пермякову), вербализуемых в паремиологическом пространстве. Так, биномы волк – корова, кошка – мышь; ворона – сокол, собака – волк, лиса – курица и др. демонстрируют их многовекторное осмысление в качестве противопоставленных: ‘хищник’ – ‘жертва’; ‘опасный’ – ‘беспомощный, безобидный’, ‘лихой’ – ‘пассивный, беспомощный’ и т.д. Связь между частями бинарной пары может проявляться и в виде их возможной субституции в рамках одной паремии в качестве взаимозаменяемых субститутов: Работа не волк (не медведь, в лес не убежит; Дело не воробей (не сокол) – не улетит. Таким образом, анализ паремийных биномов показывает механизм формирования из отдельных «звеньев» семиотического фокуса – конечного результата фигурального кодирования содержащейся в паремии информации.

Паремии с анималистическим компонентом волк в украинском языке (на материале сборника И.Франко «Галицько-руські народні приповідки»).

Паремии; анималистический образ; зооним; лингвокультурологический аспект; фразеологическая картина мира

Данный доклад посвящен лингвокультурологическому анализу паремий с компонентами зоонимами на материале украинского сборника Ивана Франко «Галицько-руські народні приповідки» (Львов, 1901-1910). Актуальность исследования обусловлена недостаточной изученностью данного украинского источника, корпус которого составляет свыше 30 тысяч паремий в широком понимании, т.е. пословицы, поговорки, сравнения, приветствия, пожелания, проклятия, приметы, присказки, каламбуры, мудрствование, небылицы и пр., а так же общим интересом современной лингвистики к выявлению национальной специфики в рассматриваемой структуре языка. Объектом исследования являются паремии с анималистическим компонентом волк. На примере зооморфизма волк рассматривается обусловленность семантики паремий внутренними и внешними чертами стереотипного анималистического образа. Анализ образа позволяет выявить основные характеристики волка как животного, которые используются как для характеристики человека, так и характеристики ситуаций, в которых оказывается человек. Зооним волк в результате метафорического переосмысления, может использоваться для описания поведения человека, его эмоций, физического состояния, отношения к людям, результата его деятельности и др. Анализ паремий с компонентом-зоонимом волк показал: образ волка в сознании носителей украинского языка ассоциируется с чем-то хищным, злобным, опасным. Анималистический образ, актуализируясь в значении паремий, описывает поведение, качества человека, перенося на него внутренние и внешние характеристики животного.

Устойчивые сравнения с компонентом-зоонимом в сборниках сербских пословиц Вука Стефановича Караджича

сербский язык, пословица, поговорка, устойчивое сравнение, зооним

Сербские пословицы и поговорки, изданные Вуком Стефановичем Краджичем (В.С.Караџић. Народне српске пословице и друге различне, као оне у обичај узете ријечи. Цетиње, 1836; В.С.Караџић. Српске народне пословице и друге различне као оне у обичај узете ријечи. Беч, 1849), являются ценнейшим источником сербской народной мудрости и важным фрагментов сербской языковой картины мира. 
 Пословицы и поговорки, в компонентный состав которых входят наименования различных животных, составляют значимую часть этих сборников, и до сих пор исследовались лишь частично. В ходе настоящего исследования наиболее подробно проанализированы устойчивые сравнения (УС) с компонентом-зоонимом, характеризующие человека. В результате сплошной выборки материала эти единицы были распределены по следующим идеографическим группам и подгруппам: «Внешность», «Черты характера, моральные качества», «Умения, навыки, способности», «Поведение», «Эмоции», «Интеллектуальные способности», «Речевая деятельность», «Физические качества», «Физические действия», «Движение – неподвижность», «Трудовая деятельность», «Бедность – богатство». 
 Отдельно проанализированы группы «Речевая деятельность» (Блебетуша као жаба, Бесједи као с коња и др.), «Движение – неподвижность» (Брз као зец, Вуче се као пребијена змија, Бјежи од људи као дивље паче и др.) и подгруппа «Смотреть» (Бечи се као убодено јуне, Гледи као заклана овца, Гледи као кобац, Гледи као свиња на сјекиру, Гледи као тетријеб, Гледи као штрк у јаје, Загледао се као теле у шарена врата и др.), в которых проявляется национально-культурная специфика.
 К практической задаче настоящего исследования относится составление указателя к пословицам в сборниках Караджича, что, как представляется, в дальнейшем облегчит работу исследователей и читателей с этими лексикографическим источниками.

фразеология, анималистическая фразеология, орнитонимы, славянская фразеология, польский язык, хорватский язык, русский язык

Особое место среди животных в культуре народов Европы занимает птица. В данной работе будут рассматриваться фразеологические единицы с компонентами названиями городских птиц ворона, во́рон, грач, воробей и голубь в польском, русском и хорватском языках. языках. Коннотации орнитонимов в славянской фразеологии обнаруживают как сходство, так и различия, вызванные национальной спецификой. Их характеристика является целью доклада.
С «нечистью» сорок связывают различные народные суеверия. Вероятно, «нечисть» сороки исконно связана с нечистоплотностью этой птицы, о чём свидетельствует польская поговорка (i ja) nie wypadłem sroce spod ogona (дословно: «и я не выпал у сороки из-под хвоста»).
Во фразеологии также отмечается повадка сороки быть в стае, хватать клювом вещи и копаться в соре: пол. jak jedna sroka ogon zadrze, to wszystkie za nią (о тех, кто движется вслепую за обществом или группой лиц), хорв. kradljiv kao svraka (о ком-либо склонному к воровству).
Во́роны, как и другие птицы этой группы, питаются падалью и нередко сейчас их называют «санитарами города», однако во фразеологии это может иметь отрицательную коннотацию: gdzie ścierwo, tam się kruki gromadzą (была бы падаль, а вороньё налетит).
Широкое распространение образов животных в языках славянских народов может быть истолковано соседством, использованием зверей и птиц в хозяйственных целях, наоборот – страхом перед животными, предсказыванием погодных условий, урожая и благополучия по поведению птиц и т.д.

Об  оценочной семантике концепта «птица» на примере фразеологических единиц русского и английского языка «ранняя пташка»  / «an early bird» в отражении литературы.

английские фразеологизмы, русские фразеологизмы, оценка, концепт, дискурс

Предлагаемая статья посвящена изучению релевантных языковых единиц – фразеологизмов. Фразеологические единицы как предмет исследования объективируют один из концептов зоонимического кода – концепт «птица». Концепт «птица», являющийся объектом исследования, способен выражать оценочные (аксиологически маркированные) суждения. Он рассматривается в данной работе как многовекторная аксиологическая сущность, иными словами, имеющая амбивалентный характер. Оценочный потенциал данного концепта исследуется на примере русского фразеологизма «ранняя пташка» и его полного эквивалента «an early bird». В работе используется метод сравнительно-сопоставительного анализа. Объем значения данных единиц изучается на примере произведений современной русской и английской литературы, которые являются материалом исследования. Изученные примеры позволяют говорить о том, что концепт «птица» является релевантным элементом современной концептосфер двух языковых традиций. Как выразитель аксиологической семантики во фразеологизмах сопоставляемых языков играет важную роль в жизни как англоговорящих так и русскоговорящих людей.

Иноязычная лексика в тексте первого славянского перевода Лествицы Иоанна Синайского

Лествица Иоанна Синайского; ранние славянские переводы с греческого языка; Иоанн Экзарх Болгарский; преславская книжная школа; грецизмы

В тексте первого славянского перевода Лествицы Иоанна Синайского среди заимствований выделяются две группы лексем: гебраизмы и грецизмы. Все гебраизмы представляют собой собственные наименования (Моисей, Раавь, Веселеил…). Особый интерес для лингвиста представляют грецизмы, поскольку сохранение греческой лексемы в славянском списке переводного памятника или её перевод славянским словом – это важная типологическая примета древних переводов. В тексте Лествицы общее число непереведённых грецизмов 55 (в это число не входят собственные наименования). Иноязычные лексемы Лествицы обозначают понятия, связанные с христианской религией (ангел, апостол, евангелие, еретик, порода, фарисей, фимиам…) и реалии монастырской жизни (архидьяк, епитимия, игумен, монастырь, пресвитер, трапеза), встречаются также термины из области естественных наук и медицины (колурии, каситер, магнит, милие, пластрь, смарагд), из области филологии и философии (алфавит, стих, хартия, философ); имеются именования животных (аспида, василиск, каркин, леопард, скимен) и растений (ерисивь, кедр, кипарис, китр, смилакс); остальные заимствования единичны (евнух, еллини, лентион, литра, полата). Все грецизмы интегрированы в текст славянского перевода; фонетическая и морфологическая вариантность в заимствованных словах отсутствует. Число "двуязычных дублетов" в первом славянском переводе Лествицы невелико (всего 13: порода – рай, миро – воня – добровоние; пластрь – прилог – приложение – прилепление – прилеп – леп и т.д.), при этом текст перевода отличается богатством нескольких славянских синонимов, передающих одну греческую лексему ("переводческих дублетов"). Большое количество "переводческих дублетов", по мнению Э. Ханзака, является главным отличием переводов Экзарха от переводов Кирилла и главной чертой переводов Экзарха. Наблюдения над лексикой Лествицы (в том числе и с генетической точки зрения) позволяют подтвердить ранее высказанную Н. Василевой и нами гипотезу о принадлежности перевода Иоанну Экзарху.

болгарская литература эпохи Национального Возрождения, русско-болгарские литературные связи, славянофилы, Московский благотворительный славянский комитет, проблемы просвещения, романтизма, реализма

Русскими воспитанниками в эпоху болгарского Возрождения называли молодых людей, получивших образование в России за счет общественных или государственных стипендий. Велика тяга к знаниям у болгарской молодежи в 19 веке. Но нет в Османской империи ни одного болгарского университета или иного высшего учебного заведения, в котором преподавание велось бы на болгарском языке. Поэтому многие болгарские юноши и девушки получали образование за рубежом, в частности в России. Поскольку в Османской империи власти часто запрещали вести культурно-просветительскую работу, издавать литературные произведения, за пределами Болгарии возник ряд центров культурного развития, где болгарские эмигранты вели активную борьбу за освобождение родины. С культурой страны, давшей приют болгарскому эмигрантскому центру, литературные связи были особенно интенсивные. Литература эмигрантов была часто более выразительной, чем зажатое в тиски цензуры, во многом закрытое для передовых веяний литературное творчество внутри страны. Именно она-то нередко являлась авангардом болгарского литературного процесса, определяя направление его развития. В 50-70-е годы 19 века в России училось 700 болгар. Они получали образование в учебных заведениях Одессы, Херсона, Москвы и других городов. Большую помощь болгарским студентам в Москве оказывали славянофилы. Предоставление стипендий болгарам для обучения в Московском университете (где учились Любен Каравелов и Райко Жинзифов), публикации их произведений в русской периодической печати, издание их книг на русском и болгарском языках способствовали тому, что из русских воспитанников выросли в высшей степени богатые в интеллектуальном отношении творцы, которые сыграли выдающуюся роль в формировании болгарской культуры. Многие из них стали классиками болгарской литературы. Поддержка славянофилами вооруженного пути освобождения Болгарии, подготовка общественного мнения в защиту болгар имели огромное значение в деле воссоздания болгарской государственности.

Об одной странице из истории сербско-русских историко-культурных связей: Душан Иванович Семиз (1884-1955). Архивные материалы

Судьба сербского политэмигранта в России, журналиста, политического деятеля и историка Душана Ивановича Семиза (1884-1955) и его семьи впервые рассматривается на архивных материалах из Петербургских хранилищ - Института русской литературы (Пушкинского Дома) РАН и Центрального государственного исторического архива. Журналист, корреспондент и фотокорреспондент на фронтах Первой мировой войны, автор исторических и политических брошюр и книг, переводов сербского эпоса на русский язык, одобренных академиком Н. С. Державиным, Д. И. Семиз был впервые арестован в Ленинграде в 1929 г. за «активное участие в бывшей сербской национальной революционной организации «Черная рука» и осужден на 5 лет исправительно-трудовых лагерей. Д. И. Семиз работал в Архангельской области и на строительстве Беломоро-Балтийского канала, отбывал ссылку в Казахстане, куда позже был выслан А. И. Солженицын. В докладе приводятся фрагменты работ Д. И. Семиза об историко-политических отношениях России и Сербии, о причинах Второй мировой войны, а также один из его рассказов 1933 г., его письма родным из заключения и ссылки и письма родных к нему. В них видна яркая личность Д. И. Семиза, его мужественный характер, до конца не сломленный даже в условиях лагеря. Архивные материалы являются еще одним живым свидетельством эпохи сталинских репрессий, а также представляют интерес для изучения сербско-русских историко-культурных связей в середине XX века.

славянская письменность и культура, Кирилл и Мефодий, историческое событие

Жизнь и деятельность Кирилла и Мефодия и их учеников чрезвычайно важны в историческом развитии славянских народов. Первые славянские учителя и писатели Кирилл и Мефодий создали славянскую азбуку и во второй половине IX в. перевели на славянский язык священные богослужебные книги. Этот факт является историческим событием не только для славян, но и для всего человечества. Новая славянская культура отличается демократичностью и гуманностью. Она признает равенство всех народов, каждый народ имеет право развивать свою культуру на родном языке.Академик Н.С. Державин отмечает, что возникший у балканских славян и перенесенный в Моравию и Паннонию литературный язык Кирилла и Мефодия приобрел западнославянские элементы и уже в этом виде в конце IX в. перешел из Моравии в Болгарию, где был обогащен и получил дальнейшую обработку. Из Болгарии в X столетии вместе с церковнославянскими книгами, он распространяется в России у восточных славян. Таким образом, язык Кирилла и Мефодия продолжает жить в литературных языках южных и восточных славян до настоящего времени.

Кирилло-мефодиевская традиция в Болгарии и Македонии: особенности коммеморации на современном этапе

Свв. Кирилл и Мефодий, коммеморация, историческая память, политика в области истории, Болгария, Македония, мобилизованное средневековье

Святые "солунские братья" Кирилл и Мефодий являются одними из самых известных и почитаемых христианских святых и, конечно, наиболее "мобилизованных" персонажей-просветителей средневековой истории Балкан и всего славянского мира. Болгария традиционно называется первой страной, начавшей традицию празднования кирилло-мефодиевских дней, и первой, объявившей святых братьев "своими", положив начало долгому спору об их этническом происхождении. Сегодня в условиях вялотекущей "войны памяти" между Болгарией и Македонией коммеморация этих важнейших персонажей славянской национальной мифологии становится принципиально важной для контрагентов. По итогам нашего исследования можно сделать вывод, что София и Скопье в ходе актуализации коммеморативных практик на Балканах в 90-е гг. предпринимали определенные шаги не только в использовании образа Свв. Кирилла и Мефодия в собственных странах, но и стремились воздействовать на историческую традицию в других славянских странах. Наиболее яркими примерами использования образа КиМ является монументальная традиция. Отметим, что если официальное Скопье занимается подобным на своей территории (в столице РМ две скульптурных композиций посвященных "солунским братьям"), то София "экспортирует" подобные монументы - примером может служить копия софийского памятника в Мурманске. Практика проведения празднований дня КиМ в обеих странах позволяет сделать вывод об очевидном желании Скопье добиться если не паритета с аналогичным празднованием в Болгарии, то хотя бы заявить о равнозначности двух культур. Не малый интерес представляет македонский проект "(вос)создание первого славянского университета" в Охриде - имеется в виду Охридская книжная школа, созданная в конце XI в. - с помощью которого официальное Скопье стремиться ввести в кирилло-мефодиевскую традицию в качестве места памяти город Охрид. Сегодня эти страны стремятся играть первую роль в политике в сфере истории "солунских братьев", неизбежно вступая в противостояние друг с другом и Грецией.

икона; монастырь; памятник; аксиология; художник, живопись; icon; monastery; monument; axiology; artist, painting.

В истории болгарской культуры есть ряд икон, которые особенно почитаются болгарами. Важное место среди них занимают иконы пресвятой Богородицы. В данном сообщении речь идет о Рильской, Бачковской и Троянской иконах Богоматери. Свои названия эти иконы получили по месту их пребывания в знаменитых монастырях Болгарии: Рильском, Бачковском и Троянском. В докладе главное внимание посвящено анализу аксиологии и принципам «построения» икон, их типологии. Особое внимание при этом уделяется понятию «духовной ценности» как таковой, позволившей сохранить язык и культуру Болгарии в сложных исторических условиях, когда монастыри становились духовными крепостями болгарского народа. В свази с этим кратко дается история бытования и восприятия названных памятников древней иконописи народом и мастерами современной болгарской живописи – таким, например, как знаменитый болгарский художник Светлин Русев, творчество которого во многом опирается на христианское мировоззрение, но, вместе с тем, отражает весь трагизм и драматизм истории Болгарии с древнейших времен до начала 21 века. Русев нашел свой стиль в результате обращения к древним пластам болгарской культуры, к иконописи, а также и в результате глубокого изучения достижений европейской и русской живописи. В основном доклад посвящен анализу архетипов древней и современной болгарской живописи, которые служат своего рода внутренней структурой, обеспечивающей историческую преемственность и неповторимость этой национальной школы живописи. Архетип, по нашему мнению, не есть нечто неподвижное, но, напротив, вечно развивающаяся духовная основа того или иного подлинного произведения искусства. Без обращения к нему художник обречен быть только копиистом, не способным пробиться к вечным пластам национального и мирового искусства.

Присубстантивные да-предложения в болгарском языке: хабитуальное и модальное  значения

модальность, хабитуальность, да-предложение, определительное придаточное, болгарский язык

Объектом исследования являются болгарские придаточные предложения с союзом да, которые поясняют субстантивную именную группу. Этот вид определительных предложений имеет инфинитивное происхождение и засвидетельствован еще в староболгарском языке [Мирчев, с. 233]. Характерной особенностью болгарских да-предложений является инвариантное значение нефактивности. Основное внимание исследователи обычно уделяют модальным значениям этих предложений, однако анализ материала показывает и другой вариант нефактивности, связанный с хабитуальной семантикой: выражением повторительности и обобщенности. В фокусе внимания в данном докладе будет находиться связь между семантикой опорного существительного и его способностью выражать хабитуальное и модальное значение. Данный анализ способен пролить свет на дискуссионный вопрос о том, почему одни существительные способны присоединять только да-предложения, ср. хабитуальную (1) и модальную (2) интерпретацию, а другие, как (3) — не только да-, но и че-предложения с фактивным значением: (1) Той спазваше принципа да се вслушва в мнението на колегите си. (2) Тя открива дарбата си да вижда бъдещето, на 20 години. (3) а. Мисълта, че е сама с непознат мъж, я ужаси; б. Мисълта да е сама с непознат мъж, я ужаси. В докладе будут проведены параллели со словенским языком как представителем небалканизированной группы южнославянских языков, где союз да не является модально маркированным [Деянова]. 

Работа осуществлена при поддержке РФФИ, проект № 16-04-50019
Деянова М. Подчинени изречения със съюза da в съвременния словенски книжовен език. София: Издателство на БАН, 1985. 138 с. 
 Мирчев, К. Историческа граматика на българския език. София: Наука и изкуство, 2004. 304 с.

О некоторых наблюдениях над языком болгарских новостных источников (по материалам новостных интернет-изданий)

болгарский язык, словообразование, грамматика, формы пересказа, язык СМИ

В докладе приводится ряд наблюдений и выводов относительно языка болгарских новостных интернет-источников в нескольких аспектах. В отношении лексики СМИ предоставляют возможность анализировать тривиальное и нетривиальное употребление лексем, изредка предлагая окказионализмы, словообразовательные модели, в результате применения которых образуются слова, не являющиеся строго нормативными (таким образом, в частности, возрастает число прилагательных). Особого внимания заслуживают словосочетания, тяготеющие к статусу устойчивых (претендующих на статус клише) и их перевод на русский язык. С точки зрения грамматики и социолингвистики показательно использование форм пересказа, особенно на фоне дебатов о "фэйк-новостях": часто формы пересказа выносятся в заголовок статьи, привлекая таким "грамматическим" способом внимание к скандальной, потенциально недостоверной новости. Такая семантика ретрансляции с оттенком недоверия, будучи выражена грамматически, влияет на стилистическую окраску высказывания. Появление ее в тексте является маркером. В последнее время формы пересказа в болгарском языке попадают в заголовки и ключевые абзацы сообщений в следующих случаях: при повествовании о криминальных происшествиях, чрезвычайных ситуациях и т.п., когда полная информация еще не собрана; но гораздо более показательны случаи использования форм пересказа в заголовках политических новостей.

Принципы лексикографического описания авторского языка в «Речник на езика на Христо Ботев» (София, 1960) и в «Словаре поэзии Николы Вапцарова» (СПб., 1998-2010)

Словарь языка поэта и публициста, героя болгарского освободительного движения Христо Ботева /1848-1876/ (Речник на езика на Христо Ботев. T. I. А-К. / Съставили Стойко Божков и Зара Генадиева / Отгов. ред. чл.-кор. проф. Ив. Леков, акад. Ст. Романски. Изд. на БАН, ИБЕ. София 1960) – первый в болгарской лексикографии опыт составления словаря отдельного автора. Словарь отражает лексическое богатство и грамматические особенности языка Ботева, показывает его вклад в усовершенствование болгарского языка и языковой культуры периода болгарского Возрождения. Словарь демонстрирует, какие слова и выражения поэт взял из общенародного языка, как он их употребляет, с какими новыми значениями, как использует диалектную, церковнославянскую и заимствованную лексику. Словарь призван помочь читателям сочинений Ботева лучше понимать его тексты, отраженные в них события и отношение к ним поэта. 
 «Словарь поэзии Николы Вапцарова» (СПб., 1998-2010) ‒ полный двуязычный словарь болгарского поэта Вапцарова /1909-1942/ с толкованием на русском языке, задуман как реализация концепции Б. А. Ларина о создании двуязычного словаря писателя. Лексикографическое описание всех словоупотреблений автора является одним из методов изучения художественной речи вообще и индивидуально-авторского стиля в частности. Словарь не только выявляет индивидуальные особенности стиля поэта, но и дает информацию об общелитературном болгарском языке 30-40-х г.г. XX в., о его семантико-стилистических, словообразовательных и других возможностях, раскрывает эстетический потенциал национального языка. Это уникальный лексикографический тип, не имеющий аналогов в мировой лексикографической практике.

Трансформация частицы ЩЕ в болгарском языке: от следования до предположения

В болгарском языке, как известно, показатель положительной формы будущего времени щ- [шт] (частица ЩЕ) представляет собой результат грамматикализации глагола желания. Частица ЩЕ входит также в состав союзных комплексов с уступительным значением, например, АКО ЩЕ ДА ‘даже если’ / ‘а хоть бы и’. Наиболее значительной трансформацией форм болгарского будущего времени с частицей ЩЕ является развитие у них презумптивного значения. Выступая со значением предположения, частица ЩЕ порождает ряды образований, омонимичных обычным положительным формам некоторых будущих времен, но соотнесенных не с ситуацией будущего, а с настоящим или прошлым положением дел: На това място ще да е била. ‘[Похоже,] на этом месте она была (о снесенной церкви)’. Для подчеркивания значения предположения вместе со ще часто употребляется, как в приведенном примере, частица ДА как маркер нефактивности. В докладе предполагается рассмотрение на материале Болгарского национального корпуса всех значений сочетания ЩЕ с модальной частицей ДА, которые представлены в современном болгарском языке. Будет представлен комплекс грамматических, стилистических и контекстуальных факторов, способствующих снятию омонимии указанных форм. Наибольшее внимание будет уделено презумптивному употреблению, а именно происхождению и значению предположительных форм с частицей ЩЕ, а также основным контекстам их употребления.

Пространственные структуры в автобиографиях «Становление человека» Альмы Максимилианы Карлин и «Мои пути-дороги» Марии Кмет

автобиография; путешествие; пространство; большой город; словенская литература; немецкоязычная литература

В центре компаративистского исследования находятся две автобиографии, созданные приблизительно в одно и тоже время писательницами словенского происхождения в возрасте 42 лет. Книга «Мои пути-дороги» («Moja pota», 1933) М. Кмет (1891–1974, Kmet) написана на словенском языке, а созданное в 1931 г. на немецком языке «Становление человека» («Ein Mensch wird») А. Карлин (1889–1950, Karlin) вышло лишь в 2010 г. в словенском переводе. Биографии этих родившихся в Австро-Венгрии авторов отличались: Карлин путешествовала вокруг света, Кмет всю жизнь работала учительницей. Однако их автобиографии обнаруживают общие мотивы – обе писательницы часто меняли место жительства. Предметом исследования являются пространственные структуры этих двух текстов. Карлин в 1908 г. на 6 лет уезжает из провинциального города Целье в Лондон, где изучает иностранные языки и работает в бюро переводов. Ее автобиография заканчивается 1919 годом – отъездом Карлин в восьмилетнее путешествие. Мария Кмет, родившаяся в деревне Св. Ловренц, учившаяся в Мариборе и Любляне, 9 лет (1910–1919) прожила в имперском Триесте, работая в школе. Повествование автобиографии завершается 1920 годом, когда Кмет отправили на пенсию, а она, по ее словам, обрела покой в вере в бога. Сходство некоторых пространственных мотивов у Кмет и Карлин можно объяснить жанровой топикой (так пространство родного дома считается locus communis многих автобиографий), общими историческим событиями (Первая мировая война, распад Австро-Венгрии), а также гендерной спецификой текстов (большой город дарит женщине начала XX в. возможности самореализации, расширяет ее социальную сферу, но при этом является для нее опасным пространством, полным соблазнов).

Немецкие заимствования в славянской демонологической лексике как источник реконструкции  культурных архетипов

славянская и немецкая диалектология; этнолингвистика; народная демонология

Одной из разновидностей заимствований в славянских языках из немецкого являются обозначения персонажей народной демонологии. Некоторые из них достаточно подробно описаны, другие – требуют дальнейшего изучения. К числу последних можно отнести наименования домовых в говорах Чехии, которые содержат корень -špigl (eršpigl, haušpigl и др.), что указывает на немецкое происхождение. Диалектная немецкая лексика, представленная в словарях и иных источниках, пока не указывает на прототип заимствования, как, например, для kobold и др. Обращение к истории обозначения зеркала в немецком языке позволяет увидеть два источника: speculum из латинского языка и skuggwa из готского. Если в первом случае мы сталкиваемся с производным от глагола со значением ‘смотреть’, то во втором - семантической основой наименования является понятие ‘тень’. В южнонемецких диалектах встречается такой мифологический персонаж, как Spiegelperchta, представляющий собой один из вариантов заимствованного словенцами, чехами и словаками мифологического образа Perchta. Характерным атрибутом Spiegelperchta является зеркало на головном уборе. Образ домового, связанного с тенью, представлен и на славянской языковой территории. В частности, согласно словарю «Славянские древности», это отмечено в черниговских говорах: «как тень по стене ходит, а самого не видно» - и в некоторых русских (новгородских, псковских, тверских и др.): ‘тень’ и ‘домовой’. Таким образом, можно предположить, что и в южнонемецких, и в ряде славянских диалектов образ домового или злого духа связан с тенью, а в чешских и моравских заимствованных наименованиях этот архетип духовной культуры проявляется вновь, с большим устрашающим эффектом, поскольку чужой персонаж представляется более пугающим, чем свой.

противопоставление; болгарские паремии; социолингвистический паремиологический эксперимент.

Актуальность сопоставительных исследований, нацеленных на функционально-семантическое описание противопоставления и средств его выражения на паремиологическом уровне определяется недостаточной изученностью отдельных языковых аспектов реализации противопоставления в славянских паремиях. Впервые рассматривается противопоставление на материале болгарских пословиц, зафиксированных в результате проведенного М.Ю. Котовой социолингвистического паремиологического эксперимента. Противопоставление в болгарских паремиях реализуется при помощи союзов, использование которых стилистически маркировано, отражая либо диалектную принадлежность информанта (но, ама, ами, пък), либо разговорный аспект употребления (ама, ами, пък), при этом союз а всегда стилистически нейтрален: Брадата му побелява…а душата не остарява/ а умът същият/ ама акъла повече става/ ама не помъдрява/ главата му поумнява/ мъдростта му расте/ ала ума не. /букв. Его борода побелела, но душа не старится, / но ум как в молодости, /а ума больше стало, / но мудрее не стал, / и мудрее стал, /но ума так и нет. /. В болгарских паремиях доминирует союзное противопоставление, реализующееся на основе семантической оппозиции, противоречия и антитезы. Различается противительное сопоставление, противительное ограничение и уступительное противопоставление, выражаемое практически всеми представленными союзами. В английских паремиях доминирует бессоюзное противопоставление: A honey tongue, a heart of gall /букв. Медовый язык, а сердце из желчи/. Основные союзные средства противопоставления: than для выражения противительного сравнения, or противительной альтернативы, but контрастного и уступительного противопоставления, though уступительного противопоставления.

Славяно-германские паремиологические исследования – современное состояние и перспективы

паремиология; пословица; славяно-германские исследования; перевод пословиц; пословичные параллели; паремиологические заимствования; чешский язык; английский язык; англицизмы; германизмы

В докладе представлен развернутый обзор славяно-германских сопоставительных исследований в области паремиологии, опубликованных за последние два десятилетия, а также двуязычных и многоязычных славяно-германских паремиографических сборников. Особое внимание уделяется работам по паремиологии на материале русского, чешского и английского языков. В современных компаративистских исследованиях на славяно-германском материале освещается широкий спектр вопросов паремиологии – анализируется характер функционирования пословиц в языке современных СМИ, в текстах художественной литературы и в политическом дискурсе; раскрывается содержание определенных концептов и семантических полей в славянских языках на фоне английского и немецкого; исследуются вопросы эквивалентности паремий в разных славянских языках в сопоставлении с английским и немецким; проводятся компаративистские исследования в области преобразования пословиц. Значительная часть работ затрагивает разнообразные вопросы перевода со славянских языков на английский и немецкий, в том числе перевода паремиологических трансформаций. Особый интерес представляют исследования, раскрывающие понятия национального и интернационального, исконного и заимствованного в паремиологии. По-прежнему актуальными остаются и вопросы лингвистического статуса пословиц.

«Демократия» в американском и сербском общественно-политическом дискурсе

стереотип; ценности; ролевые ожидания; психолингвистический эксперимент; общественно-политический дискурс

Ценностный концепт демократия был уже неоднократно рассмотрен в рамках дискурсивной науки, однако всесторонний анализ этой глобальной комплексной ценности не утратил своей актуальности.
 С помощью эксперимента «комплексные ценности», были получены данные об объеме и содержании ценностного концепта демократия у представителей сербского и американского социумов. 
 С точки зрения семантики ответы обеих групп респондентов – довольно разнообразны. Выделяются по 3 группы наиболее частотных американских и сербских реакций. Самыми распространенными реакциями на заданную ценность-стимул у американских респондентов стали следующие компоненты: 1) freedom; 2) representation; 3) equality. Наиболее частотными реакциями сербских респондентов на заданный стимул являются: 1) лаж; 2) народ; 3) слобода. 
 Анализ составляющих комплексной ценности демократия у американцев и сербов демонстрирует существенные межкультурные различия в интерпретации данного концепта. В сознании сербов присутствует значительно большее количество отрицательных ассоциаций с демократией, в то время как для американских респондентов это, скорее, нейтральная политическая ценность. 
 На втором этапе исследования проведен дискурсивный анализ ряда соответствующих по тематике форумов и комментариев к интернет-статьям.
 Как показали результаты анализа материала, бо́льшая часть комментариев содержит апелляцию именно к тем стереотипным представлениям о демократии, которые были выявлены нами в ходе экспериментов. Данные стереотипы, в первую очередь, используются участниками дискуссий в коммуникативных стратегиях аргументации и убеждения.

История формирования компаративистики как направления славяно-германского языкознания в Чешских землях с середины XVII века по настоящее время

славяно-германская компаративистика; сравнительное языкознание; исторический подход; богемистика; современное состояние аппликации науки в Чехии

Несмотря на то, что не только сравнительное языкознание, но и языкознание вообще начало зарождаться в Чешских землях в середине XVII века, с самого начала именно компаративистика стала методом, применявшимся в лингвистической научной мысли. Это нетрудно объяснить специфическими условиями, в которых развивалась научная мысль вплоть до середины прошлого века: в Чешских землях ученые, пишущие о славянском языкознании нередко были носителями немецкого языка. В качестве языка науки использовался прежде всего латинский язык, и он оказывал влияние как на немецкий, так и чешский языки. Типичной чешской лингвистической дисциплиной явилась сравнительная лексикология, т.к. главные научные труды, положившие основу не только современного литературного чешского языка, но и способствовавшие возрождению самого чешского языка, явилось создание словарей, причем словарей переводных и толковых, которые помогли не только нормализировать лексику, но и выполнить культурно-политическое задание, а именно доказать способность чешского языка функционировать на равных и наравне с немецким. Такие ученые как Й. Добровский, Й. Юнгманн и его кружок, Д. А. из Велеславина и др. создали основу для продолжения изучения чешского и немецкого (а также других языков) с позиций компаративистики. Большой вклад в лингвистическую школу компаративистики внесли и ученые, входившие в Пражский лингвистический кружок. В настоящее время курсы компаративистики существуют как в Праге (философский факультет), так и в Брно (университет им. Масарика), компаративистике посвящены анализируемые работы современных чешских лингвистов, статьи, анализирующие данную тематику, печатаются в языковедческих журналах, издаваемых чешской Академией наук и другими издателями. В связи с увеличивающимся числом детей и студентов-иностранцев компаративистикой заинтересовались и педагогические журналы, т.к. тема стала потребностью сегодняшней методики и практики чешских школ всех ступеней.

О некоторых аспектах славяно-германской компаративистики в контексте болгаристики в конце XX - начале XXI в.

славяно-германская компаративистика; болгаристика; сопоставительное языкознание; сравнительное литературоведение

В традиционной болгарской филологии исследования, посвященные тематике славяно-германской компаративистики, рассматриваются в двух основных направлениях: в области сопоставительного языкознания (съпоставително езикознание) и сравнительного литературоведения (сравнително литературознание), не выделяясь в отдельную дисциплину. Периодически (еще со второй половины XX в.) публикации, в которых проводится анализ языковых или литературных явлений, которые можно сравнивать или между которыми можно проводить параллели, публикуются в журнале "Съпоставително езикознание", гораздо реже выходят в свет диссертации или монографии по теме. В докладе предлагается краткий обзор доступной в России научной литературы в данной области и проводится опыт создания краткой библиографии. Нельзя сказать, что языковедческие исследования имеют массовый характер, но диапазон научных интересов исследователей-компаративистов весьма широк: от фразеологии (А.Христофорова) до социолингвистики (Р.Ницолова), от исследования категории рода (М.Пенчева) или категории определенности (М.Грозева) до категориального статуса частиц (В.Ласкова). Болгарские литературоведы проводят компаративные исследования, анализируя глубинные явления в произведениях болгарских и англоязычных авторов (А.Бакрачева, З.Козлуджов, П.Стефанов и др.).

славяно-германская компаративистика; сравнительное литературоведение; сравнительное языкознание; польская филология; культурология

Началом славянско-германской компаративистки считается 1818 год, когда была основана кафедра сравнительного литературоведения в Варшавском университете, руководил которой профессор Людвик Осиньски. В начале XIX века появляются первые компаративистские работы: Леон Боровски «Заметки о поэзии и произношении с точки зрения их подобия» (1820) и Мауриси Мохнацки «О польской литературе девятнадцатого века» (1830). Последние несколько лет привели к значительным изменениям в этой области. Во многих университетах (Варшавский университет, Ягеллонский университет, Университет им. Марии Кюри-Склодовской, Щецинский университет и т.д.) уже работают или создаются научно-исследовательские и образовательные центры, занимающиеся сравнительным славяно-германским литературоведением и языкознанием, проводятся новые конференции, посвященные славяно-германской компаративистике, которые собирают все большее число участников. Направление складывается, укрепляется в академических структурах, и создание Польской ассоциации литературной компаративистики, а также института литературных и имагологических исследований при польской академии наук, публикации лингвистических трудов по славяно-германской компаративистике сотрудниками института славистики польской академии наук являются явным признаком этих изменений.

Основные направления славяно-германской компаративистики как науки в Словакии в XX-XXI вв.

славяно-германская компаративистика; сравнительное литературоведение; сравнительное языкознание; словацкая филология; Д. Дюришин

Говоря о компаративистике, необходимо уточнить, что в словацкой филологии сравнительное литературоведение (literárna komparatistika) и сравнительное языкознание (jazykovedná komparatistika) как научные дисциплины формировались на основе русскоязычных и немецкоязычных исследований. Литературная компаративистика зародилась в 1940-х годах в трудах К. Розенбаума, М. Пишута и М. Бакоша. Последний опирался на исследования А. Н. Веселовского. Последователем М. Бакоша и одновременно самой значительной фигурой словацкой компаративистики является Д. Дюришин, взявший за основу своей теории исследования В. М. Жирмунского. В конце 1980-х теория компаративистики Д. Дюришина переросла в теорию межлитературности. В начале XXI в. словацкая литературная компаративистика стала всё больше перерастать в культурологическую компаративистику, вбирая в себя новые явления и методы. В университетских программах литературная компаративистика представлена в виде отдельных проектов, учебных дисциплин или учебных программ в Прешовском университете, Университете Константина Философа в Нитре, Университете Коменского в Братиславе. При Словацкой академии наук существует Чешско-словацкая ассоциация сравнительного литературоведения. В 2012 году в Университете Коменского в Братиславе был основан Кабинет Диониза Дюришина и издание «Компаративистические исследования». Кроме того, академический журнал Slovak Review также является одной из центральных площадок для исследований по литературной компаративистике. Словацкая лингвистическая компаративистика занимает гораздо менее значительное место в словацкой филологической науке, однако и она представлена в университетах страны в виде отдельных учебных курсов и в научной работе преподавателей и студентов (на Философском факультете Прешовского университета, Педагогическом факультете Университета Коменского в Братиславе и др.).

Современные тенденции германо-славянских  компаративных  научных исследований  в Германии

славяно-германская компаративистика; сопоставительное литературоведение; сопоставительное языкознание; славистика; междисциплинарность; имагология, транснациональная проза

Теоретическая основа доклада: тезис Пражского лингвистического кружка о приоритете синхронистских исследований перед диахроническими. Объект: научное освещение в славистике и смежных гуманитарных науках следующих явлений: - немецко- и английско-белорусских межкультурных (межязыковых и межлитературных) контактов, немецко- и английско-болгарских, немецко- и английско-македонских, немецко- и английско-польских, немецко- и английско-русских, немецко- и английско-словацких, немецко- и английско-словенских, немецко- и английско-украинских, немецко- и английско-чешских, немецко- и английско-югославянских контактов. Источники для доклада: доступная информация о научной деятельности кафедр и центров славистики в следующих университетах Германии: Берлина, Гамбурга, Гейдельберга, Грайфсвальда, Йены, Киля, Лейпцига, Регенсбурга, Трира, Фрайбурга и др. (на материале интернет-порталов университетов, научных конференций и открытых славистических и междисциплинарных публикаций немецких научных журналов). Германские русисты разрабатывают вопросы имагологии, сопоставительного русско-германского литературоведения на материале транснациональной прозы. Вопросы перевода на немецкий язык со славянских языков традиционно привлекают внимание многих немецких филологов. Мониторинг показывает преобладание интереса немецких исследователей к русско-немецким, польско-немецким и чешско-немецким литературным и межкультурным контактам (в университетах Берлина, Гамбурга, Фрайбурга и др.), которые рассматриваются в междисциплинарном аспекте филологами, социологами, психологами, историками и философами.

Роман Якобсон; Чехословакия; Пражский лингвистический кружок; формализм; поэтический язык; евразийство

Цель доклада — осветить чехословацкий период (1920–39) жизни и работы Р. О. Якобсона (1896–1982). Корни многообразной деятельности Якобсона (фонология, стиховедение, семиотика, нейролингвистика) были заложены именно в этот период. «Чехия стала моим домом» («Тост за чешскую землю»). Он один из организаторов Пражского лингвистического кружка. Якобсон много занимался поэтическим языком: «Основы чешского стиха» («Základy českého verše», 1926), «Что такое позия» («Co je poezie», 1933) и др. «Формализм и современное русское литературоведение» (1935) – это приложение формальной теории к словесности в синхронии и диахронии. По Якобсону, русский формализм ‑ миссия русской культуры. На фоне изучения поэтического языка появляются работы по структурной фонологии и морфологической семантике. Идейные координаты концепции Якобсона — гегелевское понимание структуры, феноменология Гуссерля и евразийство. В работе «К характеристике евразийского языкового союза» (1931) Якобсон называет Россию основой многонационального культурного пространства с собственной ментальностью. Якобсон — пропагандист русской культуры. Он среди издателей Пушкина на чешском в 4 тт. Тем не менее научная работа Якобсона в 1930-е гг. подчас подвергалась нападкам. В социалистической Чехословакии структуралиста Якобсона называют «троцкист», «белогвардеец от литературы», «наймит». Парадокс, но один из его обличителей — П. Сгалл («Tvorba», 28, 1951; 2, 1952), впоследствии основатель чехословацкой математической лингвистики. Но «правда побеждает». В 1969 Якобсона избирают почетным профессором Карлова ун-та. Он выступает на конгрессе, посвящённом 1000-летию Константина-философа. В 1995 г. в Праге вышел объемистый том его работ по поэтике. В 1996 г. прошла конференция, посвященная 100-летию Романа Якобсона.

Конец XX и начало XXI века ознаменовались повышенным интересом к кашубскому языку, кашубской литературе и ко всему тому, что принято называть кашубской проблематикой. Первые попытки более или менее серьезного изучения кашубской проблематики можно датировать серединой XIX века, хотя самое первое ее упоминание в научной литературе произошло в 1828 году. Польский ученый Кшиштоф Целестин Мронговиус (1764-1855) опубликовал тогда статью о кашубском языке в журнале «Baltische Studien». П. И. Прейс (1810-1846) в том же году в «Журнале Министерства Народного Просвещения» печатает «Донесение господину Министру Народного Просвещения, из Берлина, от 20 июня 1840 года», ставшее первой попыткой научно охарактеризовать язык кашубов. К сожалению, ранняя смерть не позволила П. И. Прейсу воплотить в жизнь свои замыслы, а петербургские власти какое-то время совершенно обходили своим вниманием Кашубию и, видимо, вряд ли заинтересовались бы ею вновь, если бы на научное поприще не взошел кашуб Флориан Цейнова. Ф. Цейнова (1817-1881) был врачом по профессии, но в историю славистики он вошел как выдающийся лингвист и просветитель, этнограф и реформатор. Работы предшественников заинтересовали российского ученого А.Ф. Гильфердинга. Плодом размышлений и впечатлений исследователя стала его книга «Остатки славян на Южном берегу Балтийского моря» (1862), которая имела большой успех в научном мире и послужила толчком для дальнейших исследований. Вышеперечисленные работы российских ученых, а также труды польских и немецких исследователей привлекли к кашубской проблематике внимание выдающегося петербургского (в то время) лингвиста Ивана Александровича (Яна) Бодуэна де Куртене (1845-1929). В XX веке в силу весьма очевидных причин, к сожалению, интерес к кашубской проблематике у российских ученых заметно ослабевает.

Сербия, Россия, отечество, дом, сербский язык, русский язык, культура

В поэзии Александра Петрова, сербского писателя и литературоведа, пишущего также на русском языке, особое место занимает мотив России, являясь ядром авторского творчества и восприятия мира. В докладе путем применения когнитивных и этнолингвистических подходов Люблинской этнолингвистической школы Ежи Бартминьского анализируется Россия как этнокультурный концепт в поэзии автора, исследуется соотношение поэтического и поэтизированного в профилировании концепта Россия в поэзии Петрова на фоне элементов, составляющих концепт Россия в современном сербском языке, изучается концептуализация России в языке поэта и в сербском языке. Наша цель – установить, что представляет собой Россия для этого поэта‑космополита, который родился 1938 г. в семье русских эмигрантов в Сербии и сформировался на основе двух духовных и культурных традиций (сербской и русской) и одной религиозной (православной). Методы исследования использовались ранее при анализе концептуализации и стереотипизации понятий Родина и Дом в сербском языке и культуре и в сербском литературном и религиозном дискурсе в работах Станы Ристич, концептов Восток и Запад в сербском языке в работах Райны Драгичевич и вокабулы Россия в «Ассоциативном словаре сербского языка» П. Пипера, Р. Драгичевич и М. Стефанович. Делается заключение о том, что концепт Россия в поэтическом языке Александра Петрова структурирован как многомерная категория, включающая различные параметры (аспекты): пространственные (физические), общественно-исторические, культурные, функциональные, институциональные, идеологические, эмоциональные и аксиологические. Основанием концепта являются пространственные и общественные аспекты, тогда как остальные функционируют или внутри базы, видоизменяя ее профили, или же организуя отдельные профили. Анализ концепта показывает этого поэта как принадлежащего к сербскому лингвокультурному обществу с элементами эмигрантского.

Лингвосемиотические особенности интерпретации знаков абстрактных объектов (на материале текста Чеслава Милоша "То")

1. Естественный (вербальный) язык представляет собой знаковую систему. Язык не столько отражает мир, сколько отображает, «преломляет» под определённым углом зрения, формируя картину мира. Её элементами становятся реалии физического и метафизического характера. Языковые знаки, репрезентирующие метафизические абстракции, представляют трудность для интерпретации, поскольку их референты существуют только в пространстве текстового мира. 2. Лингвосемиотический механизм интерпретации таких знаков мы покажем на примере стихотворного текста Ч. Милоша (1911-2004, Czesław Miłosz) «То» (‘Это’). 3. Стихотворение «То» строится как попытка осмысления непостижимого метафизического начала, которое лирический герой ощущает в своей душе, но не может выразить, – То (Żebym wreszcie mógł powiedzieć, co siedzi we mnie). 4. С точки зрения грамматики, То – указательное местоимение, которое в данном контексте субстантивируется и функционирует как имя собственного. Таким образом, грамматическая форма позволяет нам осмыслить эту абстракцию как вещную форму. 5. В тексте абстракция То входит в сравнительные обороты, сопоставляясь с реалиями объективного мира, например: TO jest jak kiedy syn króla wybiera się na miasto i widzi świat prawdziwy: nędzę, chorobę, starzenie się i śmierć.… Таким образом, мы если и не получаем окончательного представления о семантических границах знака То, то можем мыслить его как нечто подобное тому отчаянию, которое испытывает сын короля, столкнувшийся с нищетой и смертью. Отсюда, языковой знак То можно считать символико-иконическим. Иконический компонент возникает вследствие «визуализации» абстракции в тексте. 6. Итак, Ч. Милош, обращаясь к интерпретации знака абстрактной сущности, отчасти визуализирует её и проводит семантические границы для знака То.

Палеографическое описание рукописи славянского перевода буллы папы Григория XI Ордену св. Павла Отшельника (XIV в.)

палеография, глаголица, хорватский язык, XIV век, булла, Григорий XI, Далмация, паулины

В докладе (проект РФФИ 18-012-00060) рассматриваются важнейшие палеографические характеристики единственного сохранившегося списка славянского перевода консисториальной буллы папы Григория XI Ордену св. Павла Отшельника (Ордену паулинов). Латинский оригинал памятника создан в Авиньоне в 1371 г. Славянский перевод был осуществлён, вероятно, в одном из паулинских монастырей Далмации. Исследуемая глаголическая рукопись (Загреб, NSK, R 4476) не содержит сведений о месте и времени создания и по умолчанию датируется 70-ми годами XIV в. Графический инвентарь буллы содержит 29 букв и 86 лигатур; ряд графем имеет несколько вариантов написания. Памятник демонстрирует одновременно преемственность славянской письменности Далмации XIV в. по отношению к древнецерковнославянскому периоду, её региональную инновационность и ее включенность в западноевропейский культурный ареал. Архаические графические элементы (старое написание букв «a», «m», употребление «ï») встречаются периферийно (в качестве заглавных вариантов, в лигатурах и в числовом значении). Рукопись демонстрирует несомненные параллели с глаголическими памятниками XIV в., а её письмо — один из самых красивых примеров развитого глаголического устава региона Истрии и Далмации конца XIV в. (ср., например, Миссал князя Новака 1368 г.). Многочисленные лигатуры употребляются несистемно (например, форма «prepovedamo» может иметь от одной до четырёх лигатур). Оформление графем первой строки с помощью удлинённых мачт и завитков характерно и для латинских памятников этого периода, о чём, в частности, свидетельствуют списки латинских оригиналов документов Григория XI. Палеографические особенности рукописи позволяют отнести её к памятникам конца XIV — начала XV вв. Более точная датировка и локализация списка будут возможны по мере выработки критериев, дифференцирующих глаголическое письмо в рамках указанных временных и территориальных границ.

Ареальное членение и ареальные связи сербских и хорватских говоров по данным лексических выпусков Общеславянского лингвистического атласа

славянская диалектология, лексикология, лингвогеография, сербские говоры, хорватские говоры, Общеславянский лингвистический атлас

В докладе на материале опубликованных лексико-словообразовательных выпусков Общеславянского лингвистического атласа дается характеристика хорватско-сербского ареала, его общих и дифференциальных признаков, а также связей с другими славянскими ареалами. Наибольшее скопление лексических изоглосс в хорватско-сербском ареале наблюдается южнее словенско-хорватской границы. Они отсекают кайкавские говоры, а также северночакавские и истрийские. Особый ареал образуют приморские хорватские (истрийские, далматинские) говоры, нередко объединяющиеся с приморскими черногорскими. Лексически очень четко выделяется штокавский ареал. Штокавские лексемы часто разрывают единство хорватско-сербского или всего южнославянского ареала, сохраняющего на периферии другую лексику. Обычно это инновации или реже праславянские диалектизмы, характерные и для севернославянских языков. Штокавский ареал выполняет роль центра в хорватско-сербском и южнославянском континууме. По его территории проходит граница между зонами распространения западно- и восточноюжнославянских лексем. Периферийные штокавские говоры, черногорские и восточносербские, по многим признакам противопоставляются большинству штокавских говоров и объединяются соответственно с хорватскими или болгарскими и македонскими. Большая часть лексических пересечений с севернославянскими говорами в хорватско-сербском ареале приходится на северо-западную Хорватию.

Динамика южнокарпатского говора села Убля восточной Словакии в XX и XXI вв.

диалектология, динамика говоров, языковые контакты, южнокарпатские украинские говоры, Убля

Говор села Убля, расположенного в северо-восточной Словакии, в Снинском районе на самой границе с Украиной, относится к южнокарпатским (или же закарпатским) украинским говорам. Впервые фонетический и морфологический строй говора Убли описал известный норвежский славист Олаф Брох в работе «Угрорусское нарѣчiе села Убли (Земплинскаго комитата)», изданной в Санкт-Петербурге в 1899 г. В 60-х годах Чехословацкая академия наук организoвала регулярные диалектологические экспедиции в русинско-украинские села восточной Словакии. Одним из важнейших результатов этих исследований является монография Олдржиха Лешки «Говор села Убля восточной Словакии», вышедшая в свет в 1973 г. Уникальная традиция диалектологического описания говора с. Убля дает нам возможность проследить его развитие на протяжении более ста лет. Сбор современного диалектного материала в Убле и соседних селах проводится автором с 2011 г. Записи диалектной речи были расшифрованы при помощи фонематической транскрипции. Объем корпуса диалектных текстов из Убли составил более 62 тыс. слов. Учитывая языковую ситуацию в исследуемом регионе (русинско-словацкий билингвизм), мы сосредоточились на выявлении роли языкового контакта с литературным словацким языком. Анализ диалектного материалa показал относительную устойчивость фонетической и морфологической систем данного говора при значительных сдвигах в лексике, вызванных в первую очередь контактом со словацким языком. Его влияние особенно ярко прослеживается при сравнении диалектных текстов из Убли с диалектным материалом, собранным нами в ближайших селах на территории Украины.

точные методы; литературоведение; атрибуция; большие данные; дистантное прочтение, вычислительная критика, математическое моделирование

История применения математических методов в литературоведении насчитывает 166 лет, если вести исчисление от письма 1851 г. Огастеса де Моргана, где высказано предположение, что средняя длина слова в текстах разных авторов одного периода различна. В 1887 г. Томас Менденхолл развил эти идеи, применив статистический метод для атрибуции произведений У. Шекспира. В России формально-статистический метод был рассмотрен Андреем Белым, Н.А. Морозовым, Б.И. Ярхо и А.Н. Колмогоровым. Деятельность Стэнфордской лаборатории, возглавляемой Франко Моретти, показывает, что наиболее продуктивные итоги статистической или компьютерной обработки текстов обнаруживаются в области сравнительного литературоведения, в обозрении «больших данных», огромных массивов текстов мировой или конкретной национальной литературы. «Дистантное прочтение» (макроанализ), противопоставленное пристальному чтению, вызвало «цифровой» бум в гуманитарных науках. Макроанализ или вычислительная критика (digital humanities) меняет не только масштаб, но и инструмент, в значительной степени определяющий результат наблюдений. Действительно, получив массу данных, их следует интерпретировать, на что способен лишь опытный историк и теоретик литературы. Но даже в том случае, если полученные компьютерные данные, на первый взгляд, не привносят ничего нового в уже известное, представляется несомненно ценным сам по себе факт, что данные, добытые «неточными» методами, могут получить точное подтверждение. Численные и другие математические методы повышают научный статус филологии, которую в свое время физик Лев Ландау шутливо квалифицировал как «противоестественную науку».

поэтика; стилистика; сравнительная история литератур; Франсуа Рабле; Н. В. Гоголь

1. Сюжет «Рабле и Гоголь» в русском литературоведении прочно связан с именем М. М. Бахтина. Об этом сюжете, дискуссионном в самой своей формулировке, и пойдет речь в докладе. 
Тема «Рабле и Гоголь» была впервые заявлена в книге о Франсуа Рабле. Сравнительным анализом стиля двух писателей, не выделенным, впрочем, в самостоятельный раздел, завершалась ее первая редакция (1940). Спустя тридцать лет этот текст, не вошедший в изданную в 1965 г. книгу «Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса», был расширен почти вдвое. Так появилась статья «Рабле и Гоголь (Искусство слова и народная смеховая культура)» (1940, 1970). 
2. Хотя постановка проблемы «Рабле и Гоголь» неотделима от имени Бахтина, сюжет соположения имен двух писателей в контексте теории и истории стиля имеет свою судьбу. Впервые об этом напомнил академик В. В. Виноградов. 21 мая 1949 г., на заседании ВАК, где обсуждалась диссертация Бахтина, он обратил внимание присутствующих на то, что ту же идею, получившую затем «хождение в буржуазном литературоведении», задолго до Бахтина развивал И. Е. Мандельштам. Действительно, профессор Гельсингфорского университета Иосиф Емельянович Мандельштам в книге «О характере гоголевского стиля. Глава из истории русского литературного языка», вышедшей в 1902 г., сравнил стилистику гоголевских имен с поэтическими приемами романа Рабле и тем самым − прав Виноградов − заложил фактическую основу для сравнительного анализа. 
3. В докладе прослеживается история сюжета «Рабле и Гоголь» в русском литературоведении XX в., а вместе с ней эволюция приемов и методов анализа поэтики и языка писателя от научного позитивизма до формального метода и «эстетики словесного творчества».

Жанровый анализ литературно-критического текста как теоретическая проблема

Литературная критика, жанр, поэтика, рецензия, литературный портрет, статья

Литературная критика – феномен, на протяжении многих десятилетий вызывающий вопросы у исследователей в первую очередь из-за своего положения относительно науки, художественного творчества, публицистики и философии. Такая неопределенность не могла не повлиять на развивающуюся в последнее время теорию литературной критики. Сегодня не сложилось единой каноничной концепции для анализа структуры литературно-критического сочинения. Возможность глубокого, целостного взгляда на формальные и содержательные аспекты литературно-критической работы появляется при выделении объединяющей эти звенья категории: жанра. В результате жанрово-семантического анализа возможно целостное постижение текста, его имманентных, внутренне присущих свойств, и налагаемых внешними обстоятельствами, контекстом, особенностями. И поэтому нельзя согласиться с тем, что современная литература вступила во внежанровое состояние, и теория жанра является устаревшей проблемой. Жанром обусловливается не архитектоника произведения, но взаимоотношения между автором и художественным миром, действительностью, сотворенной и реальной, а также определяется процесс общения читателя с изображенным художественно-вымышленным миром. Глубинная сущность данной категории определяется синкретизмом, одновременным вбиранием ряда структурных и содержательных признаков, а также отражением тенденций развития литературы в целом в ее связях с традицией. Реализация жанрово-семантического подхода при анализе – это и в полной мере учет контекста в широком смысле, то есть условий, в которых появилось суждение литературного критика. Говоря о теоретических категориях, составляющих обязательный набор признаков жанровой модели литературной критики, помимо литературных, публицистических и научных элементов следует также учитывать фигуру самого автора-критика.

Для решения многих актуальных задач современной теории литературы необходимо устранить неопределенность понятия «топос», доставшееся современной науке от Э. Р. Курциуса, дать его лингвистическое и теоретико-литературное определение и установить границы, позволяющие отделить это понятие от сопредельных. В связи с этим автор доклада пытается ответить на следующие вопросы:— Какова структура и объем топоса? Являются ли топосами краткие формулы (вплоть до единичного слова в узнаваемой позиции, как в концепции Пэрри-Лорда) и только они, или к ним можно отнести развернутые стандартизированные описания, повествовательные фрагменты (например, «приятное местечко», «страшная буря на море», «идеальная красавица», «холостяцкое жилище», «решительное объяснение влюбленного», «разнос начальником» и т. д.), или и то и другое? — В какой мере и какими средствами должна осуществляться синонимическая замена понятий в рамках одного топоса?— Каковы отличия «топоса» от понятий поэтики и стилистики («поэтизма», «расхожего поэтического образа», «ритмико-синтаксической формулы» и др.)? — Каковы отличия «топоса» от понятий лингвистики («идиомы», «речевой формулы», «фразеологического сращения», «фраземы», «коммуникативного фрагмента», «коммуникатива», «клишированной коммуникативной структуры» и др.)? — Каковы границы минимальных единиц топики (формул или даже стереотипных слов в характерной позиции) и более развернутых, многокомпонентных единиц? Каковы их сходства, различия и взаимодействия (можно ли представить развернутый топос как цепочку минимальных топосов)?— В какой мере возможно выделение ядра топоса? Каково соотношение устойчивой и вариабельной части топоса?— В какой мере единичное слово в литературном тексте может подвергаться «топизации»? Велик ли круг слов-носителей определенной клишированной семантики?— Каково соотношение «топоса» и «мотива», топики и нарратологии?

Топос Ubi sunt в мировом поэтическом тексте и в русской поэзии XVIII-XX веков

Русская литература, поэтическая традиция, интертекстуальность, топос, топика

Ослабленной, размытой формой интертекстуальности является топика, понятие которой в современном смысле введено Э.Р.Курциусом. Первый, предварительный признак топики – ее отнесенность к области синтагматических, фрагментарных заимствований, второй и основной– нелокализуемость источника заимствования. Третий, дополнительный признак топики – небуквальность заимствования, возможность варьирования. К числу топосов, распространенных в мировой поэтической и риторической традиции, принадлежит и Ubi sunt (где суть [ныне]), строящийся как цепочка вопросов, начинающихся с «где» и перечисляющих погибшее, утраченное, недоступное.. Он отмечен в Беседе на Евтропия св. Иоанна Златоуста (Πού είναι η λαμπρή στολή του υπατικού αξιώματος; Πού είναι τα αστραφτερά φώτα; Πού είναι τα χειροκροτήματα κι οι χοροί και οι πολυέξοδες τελετές и далее), в Строфах на смерть отца Хорхе Манрике (¿Qué se hizo el rey don Juan? Los infantes de Aragón ¿qué se hicieron? ¿Qué fue de tanto galán и далее), в Балладе о дамах былых времен Франсуа Вийона (Où est la très sage Héloïs и т.д.) и др. В новой русской поэзии этот топос появляется уже в Хотинской оде Ломоносова (Где ныне похвальба твоя? Где дерзость? где в бою упорство? Где злость на северны края? Стамбул, где наших войск презорство?), далее у Державина (Где слава? Где великолепье? Где ты, о сильный человек?), Батюшкова (Но где минутный шум веселья и пиров, В вине потопленные чаши? Где мудрость светская сияющих умов? Где твой Фалерн и розы наши?), Баратынского (О, где вы, призраки невозвратимых лет, Богатство жизни - вера в счастье? Где ты, младого дня пленительный рассвет? Где ты, живое сладострастье?), Пушкина (Увял! Где жаркое волненье, Где благородное стремленье И чувств и мыслей молодых, Высоких, нежных, удалых? Где бурные любви желанья…), Мандельштама (Где первородство? Где счастливая повадка? Где плавкий ястребок на самом дне очей?) и др.

топос; поэтика Нового времени; заимствования; художественные константы; Батюшков; Лермонтов

Одним из основных элементов художественной системы для культуры традиционалистского типа является топос. В структуре топоса устойчивость языковой формы, плана выражения играет важную, но не определяющую роль. Главное в поэтике «общих мест» — это собственно сам способ мышления о мире, характер выражаемого этой конструкцией миропредставления. Топос фиксирует наиболее существенные признаки описываемого явления, выполняет функцию инструмента для упорядочивания и систематизации действительности (1). Тем самым интеллектуальное начало составляет принципиальную часть сложного комплекса эстетического переживания, вызываемого данной конструкцией. Однако в рационализме, свойственном мышлению «общих мест», таится и главная угроза этому типу поэтики: такие конструкции быстро шаблонизируются. Зона обновления топоса располагается не только в области интеллектуального варьирования общей темы, но и прежде всего в поле предметно-образного ряда. В эпоху традиционализма варьирование и этого ряда ограничено каноном. В первой трети XIX в. при формировании нового типа поэтики художественная логика «общего места» вступает в конфликт с новым эстетическим принципом — ценностью индивидуального. В первую очередь трансформации подвергается предметно-образный ряд. Именно в нем обнаруживается стремление к реализации индивидуального выбора. В докладе будет рассмотрен данный процесс в текстах Батюшкова и Лермонтова на примере одного поэтического заимствования из Шатобриана, его «визитной карточки» (2). 
 
1. Аверинцев С.С. Риторика как подход к обобщению действительности // Аверинцев C.С. Поэтика древнегреческой литературы. М.: Наука, 1981. С. 15-46.
 2. de Sainte-Beuve, Ch.-A. Chateaubriand et son groupe littéraire sous l'empire: cours professé à Liége en 1848-1849. Nouvelle edition. T. 1. Paris, 1872.

Описание глаз персонажа – одна из важнейших деталей портретной характеристики. В предлагаемом докладе основное внимание уделено устойчивому литературному образу – сопоставлению глаз персонажа с фиалками. Очевидным является то, что цвет, форма, выражение глаз героя призваны сообщить реципиенту нечто важное о внутреннем мире персонажа, а иногда и о литературной конвенции, в рамках которой был создан текст. Сравнение глаз с цветами является одним из общих мест литературы (популярными вариантами можно считать глаза-васильки и глаза-незабудки), однако фиалковые глаза в ряду подобных образов стоят особняком, так как представляют собой атрибут необыкновенного героя. В силу экзотичности визуального образа, к которому отсылает эта деталь, она работает как остраняющий элемент, создавая ореол «необыкновенности» вокруг персонажа. В докладе прослеживается существование образа фиалковых глаз в русской литературе XIX-ХХ веков. Особое внимание уделяется формированию и функции этой устойчивой портретной детали, частотности её распространения, её появлению в текстах, тяготеющих к определённым сюжетно-жанровым формам.

Смысловые трансформации топоса в исторической перспективе. (К проблеме функционирования топики в литературе постриторической эпохи)

топос; мотив; поэтическая формула; интертекст; историческая поэтика

В последние десятилетия наметился интерес к изучению «готовых форм» за границами эпохи «рефлексивного традиционализма». В литературоведении прослеживаются два подхода к данной проблеме. С одной стороны, структуралистски ориентированные попытки построения словарей мотивов (где эти единицы рассматриваются «в синхронии» как набор инвариантов). С другой стороны, исследования в рамках исторической поэтики, описывающие конкретные случаи сложного функционирования традиционных loci communes в произведениях писателей-реалистов. В докладе предлагается попытка совместить эти два подхода ― в описании истории топоса, которое отвечало бы двум задачам: во-первых, рассмотреть смысловые трансформации топоса в исторической перспективе; во-вторых, описать его семантические варианты как своего рода набор «словарных значений», появляющихся на разных этапах его жизни. Примером такого описания может стать судьба романтического топоса-формулы «морщины на челе». Появляющаяся в составе портретной характеристики героя в русской поэзии и прозе первой трети XIX века формула получает два устойчивых значения: в элегической традиции ранние морщины ― печать всеуносящего времени; в байронической традиции ― это знак мистического опыта, возвышающего героя над остальными. В постромантической литературе формула продолжает функционировать с некоторыми семантическими модификациями. Первое значение получает дополнительный обертон: морщины ― символ напрасно растраченной жизни (например, у С. Я. Надсона, И. З. Сурикова и др.). Второе значение особым образом преломляется в портретных характеристиках «героя из народа», где морщины оказываются знаком специфического жизненного опыта, недоступного повествователю-интеллигенту и возвышающего этого героя ― не над остальными (как у романтиков), но до остальных.

В докладе словосочетание "целовать жилистую руку" рассматривается как пример топоса нового времени, то есть лексического повтора в текстах различных авторов (часто в прагматически сходных ситуациях) эпохи Нового времени. Появление топосов Нового времени может быть обусловлено как языком в узком смысле (и здесь они смыкаются с проблематикой лингвистической интертекстуальности), так и литературной традицией или литературным контекстом, а также экстралингвистически. Можно выделить два основных типа подобных повторов. Первый условно назовем языковым шаблоном: имена или именные словосочетания, чаще всего использующиеся в описаниях внешности героя/героини или места действия. Второй, предикативный, тип, как правило, содержит или подразумевает действие и влечет за собой повторение некой ситуации, иными словами, речь о мотивах или мотивных комплексах. 
Примером топоса второго типа может служить словосочетание "целовать жилистую руку", который сформировался в XIX-XX вв. посредством соединения распространенной ситуации и постоянного эпитета ("жилистая рука"). Ситуация целования руки старшего или более влиятельного человека в знак выражения почтения, уважения, подчинения — символический жест, закрепленный в культуре. Частое появление эпитета «жилистая» объясняется тем, что он стал употребляться практически как постоянный по отношению к старому, пожилому или физически сильному человеку. Одновременно случаи описания ситуации с точки зрения ребенка, с одной стороны, снижают возраст персонажа, который может быть воспринят как пожилой, а с другой, отражают детское восприятие внешнего вида рук старшего человека, на которых жилы и вены просматриваются четче. 
Представляется, что теоретизация и дальнейшее каталогизирование топосов нового времени может приблизить нас к более полному осмыслению постромантической эпохи.

К проблеме исторической метрики русского классического стиха: функция каталектики

Стиховедение; историческая метрика; русский литературный стих; ритмика; каталектика

В научной, справочной, учебной литературе второй половины XX—начале XXI вв. не раз отмечалось, что традиционное разделение стиховых окончаний на акаталектические, каталектические и гиперкаталектические для русского литературного стиха не актуально и является «терминологической фикцией» (В. Е. Холшевников). Дополнительным аргументом здесь становится относительное равенство употребления мужских и женских клаузул, при невысокой доле дактилических и крайне редко встречающихся гипердактилических окончаниях стиха. Возможно, именно это обстоятельство сформировало общепринятое мнение о независимости окончания от избранного поэтом стихотворного метра. Между тем, анализ статистических данных 29 метрико-строфических справочников русских поэтов XVIII—XXI вв. (более 305 тысяч стихотворных строк) позволяет выявить важнейшую роль клаузулы в формировании стиховой вертикали, а также проследить исторические предпочтения в использовании различных окончаний стихотворных размеров. Так, для всех классических метров установлена активная роль каталектики в укреплении «единства стихового ряда» (термин Ю. Н. Тынянова): клаузула в подавляющем большинстве случаев подчеркивает границу стиха за счет контраста со словоразделами стихового отрезка и «конфликта» с анакрузой, не позволяя слиться соседним строкам в ритмически единообразный текст. В истории русской поэзии обнаружены отчетливые приоритеты в соотношении акаталектического, каталектического и гиперкаталектического стиха.

Об одной из возможностей создания фонической теории русской рифмы с математическим обоснованием элементарного уровня

теория рифмы; фонетическая/графическая рифма; (не)точная/приблизительная рифма, рифмоид; оппозиция гласных по ряду/подъёму/огублённости; оппозиция согласных по палатализации, месту/способу образования

В докладе обсуждается теоретическая и практическая возможность создания фонической теории русской рифмы, которая: (1) рассматривала бы одно стихотворение как единый фонический комплекс; (2) позволяла бы выявить однозначно-точные границы рифмуемых клаузул через посредство использования определённого алгоритма; (3) устранила бы такие туманные термины стиховедения прошлого века, как «точная», «приблизительная» и «неточная рифма», а также чересчур обобщённое понятие «рифмоид»; (4) была бы сконцентрирована именно и только на фоническом аспекте рифмы, свободном от любых фонетико-графических конфликтов; (5) позволяла бы рассчитать «фоничность» любой рифмы с точки зрения особой системы начисления условных баллов и их последующего пересчёта из троичной системы счисления в десятичную. В ходе предлагаемого анализа возникает потребность классифицировать все клаузулы на «рифмы 1-го и 2-го порядка» таким образом, чтобы были охвачены их сочетания во всех, без исключения, строках. Далее, предлагается отдельная система вычерчивания «координатной сетки», с помощью которой стихотворение можно было бы разделить на «фонические такты», позволяющие обозначить точные начала и концы каждого «исходного и производного фонического ансамбля». (В данном подходе используется терминологический принцип и некоторые технические приёмы, предложенные Сергеем Ивановичем Танеевым в его фундаментальной работе «Подвижной контрапункт строгого письма».) Докладчик рассматривает обоснование системы «рифм 1-го и 2-го порядка» в качестве «программы-минимум». В идеале планируется создать полную и завершённую систему фонического анализа стиха, которая позволяла бы, помимо вышесказанного: (6) учесть все, без исключения, «фонические ансамбли» отдельно взятого стихотворения; (7) подготовить «фоническую экспликацию» стихотворения в виде чертежа с предустановленной легендой; (8) выявить все «фонические узлы» стиха, что позволило бы использовать полученный чертёж как его «индивидуальный фонический профиль».

Традиционные и экспериментальные формы стиха в русской эмигрантской поэзии Дальнего Востока (на материале сборника Л. Н. Андерсен «По земным лугам»)

Стиховедение, поэтика, русская поэзия, русский стих, поэзия русской эмиграции

В исследованиях стиха русских эмигрантов 1920–1940-х гг. максимум внимания традиционно уделяется авторам западной ветви эмиграции. Стихотворные системы поэтов русского зарубежья Дальнего Востока (в том числе, таких его центров, как Харбин и Шанхай) предметом специального стиховедческого анализа до сих пор не становились. Между тем, воспоминания, автобиографическая проза, письма первой половины ХХ в., а также критические и историко-литературные статьи о творчестве дальневосточников того времени свидетельствуют, что эксперименты со стихом предпринимались ими столь же сознательно, планомерно и интенсивно, что русскими поэтами Серебряного века (в первую очередь, символистами и акмеистами, которых эмигранты на Дальнем Востоке считали своими учителями). В докладе представлены результаты описания стиха Л. Н. Андерсен, одной из наиболее ярких фигур русского зарубежья в Китае 1920–1940-х гг. На основе анализа метрики и строфики произведений, составивших ее первый сборник «По земным лугам» (Шанхай, 1940), показано, что предпочтения в выборе моделей стиха отличают Андерсен и от ближайших предшественников, и от современников. В то же время в организации других уровней текстов — стилевого, образного, мотивно-тематического, сюжетного — ведущая роль, напротив, принадлежит именно актуализации культурного кода — легко опознаваемым мифологическим, фольклорным, религиозным и литературным традициям (западно-европейской, славянской, восточной). Таким образом, напряженное взаимодействие разных уровней поэтического целого выступает у Андерсен одним из средств, позволяющих раскрыть внутренний конфликт ее автобиографической лирической героини.

Структуры пространства в динамике жизненного мира: крестьянское жилище Русского Севера в XX в.

Жизненный мир, паттерн, структура, жилище, пространство, семья, тело

Пространство жилища стоит в особой связи с теми структурами жизненного мира, которые А. Шюц охарактеризовал как ближайшее социальное окружение человека или чистое мы-отношение. Такой первичной структурой является, безусловно, семья. Жилище же есть то, что обеспечивает эту структуру. Это справедливо для любого жилища, но к деревенскому дому относится в особенной мере. Для крестьянского жилища мы можем выделить по меньшей мере два взаимосвязанных признака, на основании которых можно говорить о конститутивной роли пространственного фактора в организации жизненного мира семьи. Во-первых, это исключительно акцентированная реципрокная связь социальных отношений и пространственной организации жилья, причем имеющая фактически однозначную и единообразную форму (для всего сообщества). Во-вторых, это роль телесного фактора: крестьянский дом и вся его «своедельная» обстановка произведены вложением телесного усилия, умения, телесной работы самих его жильцов; до определенного времени даже размеры дома были антропометрически скоррелированы. Это создает особую форму отношения – телесной опосредованности – между человеком и его домом. Тело, невозможное вне пространства, неизбежно насыщается социальными значениями, цементируя связь социального и пространственного. «Своедельность» дома поддерживает также и диахронические основы жизненного мира: обеспечивает лояльность прежним социально-пространственным паттернам и воспроизводство их новых уровнях. Таким паттерном можно считать элементарную единицу организации жилого пространства: избу-клеть. Она задает основу как собственно конструктивным решениям жилища любой возможной сложности, так и его социальной организации. При всех позднейших трансформациях деревенского жилища, паттернизирующие механизмы влияют на его структуры до сегодняшнего дня. В докладе будут рассмотрены конкретные примеры данного влияния.

Лексико-семантическое выражение оппозиции свое-чужое в текстах народных баллад

В докладе рассматриваются лексико-семантические способы выражения одной из универсальных оппозиций свое-чужое в фольклорной картине мира, представленной в текстах народных баллад Англии и России. В недрах мифопоэтического сознания возникла система бинарных различительных признаков, набор которых является наиболее универсальным средством описания семантики в мифопоэтической модели и обычно включает в себя пары противопоставленных друг другу признаков, имеющих соответственно положительное и отрицательное значение. Это противопоставления, связанные с характеристикой структуры пространства (верх - низ, небо - земля, земля - подземное царство, правый – левый, восток – запад, север – юг), с временными координатами (день – ночь, весна/лето – зима/осень), с восприятием цветовых характеристик (белый – черный, красный – черный), с социальными характеристиками (мужской – женский, старший – младший и т. д.). Для семиотического пространства народной баллады наиболее ярко представленной оказывается оппозиция свое-чужое, т.к. она неразрывно связана с концептуализацией своего защищенного пространства дома и противопоставлением его чужому враждебному макрокосму. В вербальном выражении оппозиция находит свое отражение в символике таких лексем как баня в русской балладе и fire(‘очаг’) в английской. В результате применения методики тезаурусного описания к данным фольклорным концептам выявляется национальная специфика семантических и семиотических смыслов организации пространства, заложенных в фольклорных картинах мира двух культур.

Семантика и функции действия «смотреть через окно» в обрядах и верованиях славян

окно, локусы, запреты, предписания, визуальная магия, гадания, взгляд, зрение, смотреть, через, ритуалы

Как известно, окно является важнейшим пограничным локусом, с которым связано множество мифологических представлений и различных ритуальных действий. В докладе будут проанализированы функции действия «смотреть в окно» в обрядах и верованиях (запретах, предписаниях) славян. Предполагается выявить классы субъектов (кто может смотреть через окно) – человек, животное, мифологический персонаж, в окно могут «заглядывать» и неодушевленные объекты (небесные светила, деревья). Будет установлено, какие функции имеет данное действие. Например, в гаданиях выглядывают / заглядывают в окно, чтобы увидеть будущее; во время того, как знахарь произносит лечебный заговор, больной должен смотреть через окно на зеленый лес, чтобы получить от него жизненную силу. Будут также проанализированы запреты, кому нельзя смотреть в окно и в каких случаях, как мотивируются данные запреты (на свадьбе невесте запрещается выглядывать в окно, чтобы впоследствии она не тосковала по родному дому; нельзя смотреть в окно на святках, чтобы не увидеть шуликунов и др.). Очевидно, для действия «смотреть через окно» существенным условием является направление взгляда: выглядывание из дома наружу (из «своего» пространства в «чужое») или заглядывание с улицы в дом (снаружи внутрь). Имеет значение также и то, окно какой постройки имеется в виду (это может быть жилой дом, заброшенный дом, баня, овин и др.). Действие «смотреть в окно» будет сопоставлено с заглядыванием в другие локусы дома – замочную скважину, печную трубу, подпол, щель над дверью и др., а также с другими действиями, которые могут выступать синонимичными в ряде контекстов – например, подслушивание через окно в гаданиях или окликание через окно.

Мыонги (1 млн. 300 тыс. человек) – близкородственный вьетам народ, проживающий компактными группами на возвышенностях и в предгорьях Северного Вьетнама. В отличие от вьетов, мыонги до настоящего времени во многих деревнях сохраняют традиционный тип жилища, идеально приспособленный для проживания в условиях влажного тропического климата, – деревянный дом на сваях.[1] Корпус ритуальных нарративов мыонгов содержит сказание «Поиски дома», в котором рассказывается о том, как черепаха (тотемное животное - ?) научила людей строить дома, подобные ее туловищу.
Внутреннее устройство мыонгского свайного жилища отражает традиционные верования мыонгов, среди которых значимое место занимает культ умерших предков, а также представления о мужском и женском, старших и младших. Особый комплекс представлений связан с очагом, кухонной утварью и лестницами, ведущими в дом. Эти представления получили отражение в различных формах мыонгского фольклора. 
 [1] Сбор материала по данной теме проводился при поддержке РГНФ, проект 16-24-09001.

свадебный обряд, свадебные приговоры, пространство дома в обряде и обрядовом тексте, словарь жанра

В свадебных приговорах детальную поэтическую разработку получают два фрагмента, связанных с пространством – путь-дорога свадебного поезда и дом. Описание дома (читай: жилого пространства) как стороны жениха, так и невесты в приговорах формируется посредством изображения трех макролокусов: прилегающего к дому пространства (придомовая территория или подворье); зоны, связывающей подворье с внутренним пространством жилища (крыльцо, двери, порог) и собственно внутреннего пространства дома, изображение которого составляется путем последовательного включения в тексты отдельных наиболее значимых с точки зрения ритуала описаний / упоминаний локусов (передний угол, женский угол / куть, печь и др). Декларируемое в ритуале противопоставление своего / чужого пространства не столь явно выражено в текстах приговоров; по мере продвижения и освоения дружкой придомовой территории и дома невесты отношение к нему как чужому «снимается»: пространство постепенно приобретает черты своего (в текстах при описании дома жениха и невесты используются поэтические средства с близким или равным значением, употребляются слова с одинаковыми семантическими коннотациями (нейтральными или положительными), описываются одни и те же элементы и примечательные признаки дома). В докладе на материале опубликованных и архивных материалов (кон. XVIII – нач. XXI вв.) рассматривается перечень номинаций дома и составляющих домовое пространство элементов, спектр поэтических средств, используемых для описания дома и домового пространства, и сходства / различия в вербальной манифестации, акценты при описании дома жениха и невесты.

Советское "Домоводство" & русский "Домострой": нормы повседневной жизни и семейные компетенции

фольклор, повседневные практики, советский и русский быт, домашнее пространство, домоводство, гендер, аксиология

В докладе будут рассмотрены два советских издания «Домоводства» (1957 и 1959 гг.) как проект, конструирующий нормы идеальной бытовой жизни советской сельской женщины. В этих книгах впервые после революции дается комплексное описание устройства всех сфер разумной, полноценной и удобной (насколько это позволяли советские реалии середины XX в.) бытовой повседневности как важной жизненной ценности, для создания и поддержания которой нужны постоянные осознанные усилия, а главное – умения и компетенции в ведении домашнего хозяйства, обучить которым были призваны оба издания «Домоводства». Опубликованные сразу после XX съезда, эти книги призваны были подвести символическую черту как под авантюрными экспериментами в области быта и семьи первых революционных десятилетий, так и под бытовым аскетизмом военных и послевоенных лет. Сама структура «Домоводства», последовательность глав эксплицируют традиционную аксиологическую систему, центром которой являются обустройство дома, хозяйства и уход за детьми. В этом смысле советское «Домоводство» (с поправками на особенности идеологии) продолжает традицию трактатов об идеальном домостроительстве, древнейшим из которых считается текст Ксенофонта «О хозяйстве» («Οίκονόμικος», V-IV вв. до н.э.), а наиболее известной, хотя и не единственной русской параллелью «Домострой» XVI в. Важной особенностью советского «Домоводства», принципиально отличающей его от всех предыдущих «домостроительных» трактатов (адресованных мужчине-хозяину), является его гендерная направленность: адресатом этой книги является советская сельская женщина-хозяйка, которая мыслится как главный распорядитель и движитель домашнего хозяйства, способная и без мужчины осуществлять всю полноту хозяйственных практик – от ухода за младенцем до обустройства приусадебного садоводства и животноводства.Например, в книге есть главы о гигиене женщины, о пошиве женской и детской одежды, но отсутствует информация о гигиене мужчины и мужской одежде.

Дом в русской традиционной деревенской культуре представляет собой сосредоточение физических и метафизических компонентов, вокруг которых организуются практики и отношения семьи, составляющие важную часть повседневности человека, откуда он черпает основные знания об окружающем мире и жизни в социуме. Эти знания, вместе с его личным опытом, составляют то, что в феноменологии называется «жизненным миром», понятием, предложенным Эдмундом Гуссерлем в философии и разработанным Альфредом Шютцем в социальных науках.
Главный персонаж в этой истории – писатель-деревенщик Ф. А. Абрамов, родившийся в 1920 г. в деревне Веркола Архангельской области. Абрамов начал писать художественную литературу уже живя в городе, при этом в качестве тем, персонажей и локаций для своих произведений автор выбрал деревенские реалии. 
 В докладе моё внимание будет направлено на то, как в своих художественных произведениях и дневниковых записях писатель изображает дом. Меня интересует дом как важная часть «жизненного мира» Абрамова, касающаяся деревни и являющаяся общей для него и его окружающих. Поэтому в качестве материала я также обращаюсь к интервью с жителями деревень Архангельской области, записанным в ходе фольклорно-антропологических экспедиций, организованных кафедрой Истории Русской Литературы Санкт-Петербургского государственного университета.

коми народная сказка, обычай захоронения в жилище, красный угол, печь и околопечное пространство, этнографический субстрат, единица домашнего пространства

Обычай захоронения в жилище является одним из наиболее архаических способов погребения человека. Сведения о существовании этого обычая у коми довольно незначительные. Наиболее полные сведения по обычаю захоронения в жилище сохранились у коми в фольклорных произведениях. Поэтому именно они, а в большей степени коми сказки, стали источником для его изучения. Нам удалось обнаружить более девяти текстов (в т.ч. один коми-пермяцкий) и одну лирическую песню, где отразились эти древние представления. Анализируя сюжеты указанных фольклорных произведений, можно заметить в них такую особенность: после похорон умерших родителей все остальные члены семьи тут же или через некоторое время покидали это жилище. Исходя из сказанного, можно предположить, что в анализируемых нами фольклорных произведениях отражен обычай захоронения в жилище в его более поздней разновидности, появившийся тогда, когда уже возникло представление об опасности умершего для окружающих, стремление отделить его от живых, т.е. покинуть его, переселиться в другое место. Особенность имеющихся примеров состоит в том, что в них указано довольно много различных мест захоронений. В итоге получается, что все они связаны, прежде всего, с двумя углами, один из них - «ен пельöс» (божий угол), другой - включает в себя печь и околопечное пространство (печной угол). В системе ритуально-мифологических представлений эти углы, как известно, являются наиболее отмеченными. Проведенный анализ позволяет высказать предположение, что обычай захоронения в красном (божьем) углу, а также в границах печи и печного угла, не просто плод фантазии исполнителя. Однако пока трудно сказать, имеются ли корни этого обычая в реальной археологической и этнографической практике, или здесь мы сталкиваемся с планом только мифологического значения.

Декорирование окна и палисадника в традиционной культуре Центральной России: архаика и реновации

В докладе будут рассмотрены функции декорирования окна и палисадника в традиционной культуре Центральной России. Экспедиционные записи 2000-2017 гг. свидетельствуют о том, что в настоящее время в мировоззрении русских сохранились традиционные представления об окне как о пограничном пространстве, которое требует своеобразной защиты, в том числе и декоративной. Однако помимо традиционных элементов оконного декора обережного и декоративного характера, как внутри дома (занавески, соль, кресты, нарисованные углем или мелом, иконы и т.д.), так и снаружи (наличники, ставни, ветви растений, используемых в обрядовых практиках), появился и целый ряд нововведений (елочные украшения, детские игрушки, муляжи фруктов, искусственные и живые цветы). Помимо чисто декоративных эти предметы так же как и традиционный декор выполняют обережные функции, защищая дом от воздействия представителей «иного мира». Необходимо отметить, что в настоящее время в сферу пограничного пространства включается и территория вдоль фасадных окон дома. Если ранее данная территория или просто выкашивалась, или на ней уничтожались сорные травы, прежде всего крапива, и лишь в иногда пространство декорировалось цветами, то в настоящее время декор палисадника приобретает статусные функции. Таким образом, декорирование окон в традиционной культуре современной Центральной России сочетает в себе архаичные и инновационные черты, обладает обережными, декоративными и статусными функциями.

В 1864 году «Положением о земских учреждениях» было введено земское самоуправление, целью которого было предоставление хозяйственному управлению заведовать местными общественными делами, куда входила и забота о здоровье сельского населения. В период с 1865 по 1975 гг. земское управление было введено в 35 губерниях на территории Европейской России. Разработка и внедрение системы земского здравоохранения способствовали многим изменениям в традиционной культуре как таковой. Врач, преисполненный надеждой помочь крестьянству в борьбе с эпидемиями и другими недугами, постепенно становился своего рода захватчиком и насильником. Хотя большинство представителей земского здравоохранения отмечают, что к началу XX века резко увеличился рост обращения крестьян к земским врачам, из отчетов последних понять, каким образом завоевывалось такого рода «доверие». Так, например, были зафиксированы случаи, когда врачи приезжали в деревню для вакцинации, а крестьянские женщины запирали свои дома или даже убегали с детьми из деревни. Мужчины в это время предпочитали уходить на промыслы. Архитектурные проекты больниц и фельдшерских пунктов, гигиенические требования расширения пространства изб для лучшей циркуляции воздуха нарушали ландшафт деревни, а запреты на роды в банях или в избах, внедрение яслей и родильных отделений меняли крестьянский габитус.

колыбельная песня, быличка, заговор, ритуал, сон, Дед Сна Uni Ukko бессонница, ночная плачея yonitkettai, время, локус, табу, иной мир

Доклад базируется на фольклорно-этнографических материалах, собранных в конце 19 - 20 веках и хранящихся в архивах Карелии и Финляндии. Основными жанрами исследования явились мифологические рассказы, заговоры, колыбельные песни и верования карелов. Тексты, связанные с миром детства, демонстрируют яркое противопоставление двух образных систем - сна и бессонницы. Персонифицированные образы сна (Дед и Баба сна) и бессонницы (ночная плачея) проявляют себя как антагонисты в борьбе за младенца. Основным временем их появления в избе является ночь, время опасное и сакрализованное, когда душа, согласно карельским верованиям, покидала тело и путешествовала в неведомом пространстве. Усыпление в дрёму воспринималось как временное умирание, попадание в иной мир сна и сновидений, что само по себе являлось весьма благостным для ребенка. Ночная плачея, вторгаясь в мир людей и заходя прямо в младенца, нарушала этот покой, ребенок лишался сна, постоянно плакал, не ел, что могло привести к реальной смерти. В докладе рассматриваются иные миры, из которых приходят мифологические персонажи. Подробно анализируется внешний вид и персонификация Сна и Бессонницы, время их появления и локализация в избе, связь с природными стихиями.

Асимметрия грамматической категории рода в английском и русском языках как переводческая проблема

асимметрия; грамматический род; персонификация; лексическая трансформация; субституция; редукция.

Когда мы говорим об асимметрии грамматической категории в двух различных языках, мы имеем в виду либо различное количество форм, принадлежащих одной и той же категории, либо различное членение действительности формами той или иной категории. В докладе феномен асимметрии грамматических категорий рассматривается на примере категории рода имени существительного как одной из наиболее проблемных при переводе текстов с английского языка на русский, поскольку само понятие грамматического рода в английском языке носит весьма условный характер. При переводе произведений художественной литературы расхождение в роде может оказаться серьезным препятствием, когда соотнесенность с определенным биологическим полом с присущими ему характерными чертами составляет важный элемент художественной структуры текста оригинала. Чаще всего это имеет место при персонификации героев произведения. Так, в сказке О.Уайльда «Счастливый принц» Ласточка – существо мужского рода, и автор, говоря о ней, употребляет местоимение he. Тростник, в который влюблена Ласточка, напротив, – женского рода, и это противопоставление развивается и углубляется автором на протяжении всего повествования. В большинстве случаев преодоление асимметрии грамматической категории рода в процессе перевода текстов с английского языка на русский осуществляется посредством применения двух типов лексических трансформаций: субституции и редукции. Первая трансформация предполагает замену эквивалента переводного языка на аналог нужного рода (в переводе сказки «Счастливый принц» следует заменить Ласточку на Стрижа, а Тростник на Тростинку). Второй тип трансформации предписывает исключение из переводного текста всех местоимений и прочих маркеров, указывающих на грамматический род имени существительного.

Особенности перевода заглавий современных литературных произведений (на материале немецкого и русского языков)

переводоведение; паратекст, заглавие как компонент паратекста; особенности перевода заглавий

Заголовок представляет собой один из элементов паратекста, характеризующийся, как было выявлено в целом ряде лингвистических исследований, определенными видами и наделенный некоторым набором функций. В основу анализа различных видов заголовков был положен структурный принцип классификации с выделением однословных заглавий; заглавий, выраженных разными типами словосочетаний и заглавий-предложений. При этом учитывается также специфика семантико-функциональной характеристики выделенных заголовков. Отдельного рассмотрения заслуживают заглавия, выраженные именами собственными или содержащие их. Наиболее распространенным типом заголовков и в немецком, и в русском языках выступают заглавия-словосочетания. При изучении заглавий-предложений выявлена закономерность наиболее частого применения переводческих трансформаций, так как в процессе перевода этот тип заглавий чаще всего подвергается значительным изменениям. В ходе проведенного анализа можно выявить зависимость способа перевода от соответствующего типа заглавия, которая раньше еще не была отмечена в лингвистических работах по переводоведению.

цитирование, скрытое цитирование, международные организации, термины, специальная лексика

Отсылки к документам международного права можно сегодня встретить в различных текстах. Цитаты из таких документов часто встречаются в международной дипломатии, переписке, в юридических статьях и не только. С такими цитатами часто приходится сталкиваться в своей работе переводчикам. Самостоятельный перевод цитат – частая ошибка начинающих и непрофессиональных переводчиков. В первую очередь перед переводчиком стоит задача опознать цитату и определить источник цитирования. Основные документы международных организаций составляются на всех официальных языках этих организаций. Поэтому задача переводчика не перевести, а найти эквивалентный текст на нужном языке. Задача переводчика значительно осложняется, если цитата приводится без кавычек или дается в пересказе. В международных документах, в отличие от научных текстов, цитаты редко оформляются как цитаты, и не всегда в них упоминается источник цитирование. Другая сложность для переводчиков заключается в том, что искомого текста на языке перевода может не быть или он представлен в виде краткого содержания. Тогда встает вопрос, как оформлять перевод таких цитат, стоит ли использовать кавычки в переводе, насколько можно использовать текст краткого содержания, следует ли упомянуть отсутствие официального перевода в сноске. Также непростым решением для переводчика может стать необходимость сделать выбор переводить или нет цитату на третьем языке, не являющемся ни языком оригинала, ни языком перевода. Наряду с переводом цитат стоит упомянуть перевод библиографии. Как поступать с библиографией переводчик редко решает самостоятельно. Зачастую этот вопрос подлежит обсуждению с заказчиком и или редактором, при этом от переводчика может потребоваться экспертное мнение. Материалом для исследования послужил перевод с французского «Практического словаря гуманитарного права» Ф. Буше-Сольнье, а также переводы с французского и английского языков и редактура переводов в области прав коренных народов.

Translation, false equivalents, terminology, sociolinguistic factors

The paper mainly concerns problems of translating into Russian the English term “accent” and “attributes + accent” (British accent, cockney accent, Southern accent. etc.) which arise due to false equivalency of “accent” and Russian «акцент». As a linguistic technical term “accent” means “pronunciation of a variety of English”. By varieties, we mean any linguistic entity defined by regional and social variation. Thus, every British dialect has its own accent together with grammatical and lexical characteristics. The variety called Standard English has its accent termed “RP”. The Russian term «акцент» means deviation from Russian pronunciation standard due to the interference of a mother tongue, i.e. foreign accent. The basic semantic element of “accent” is variety, while «акцент» focuses on “deviation from standard”. Moreover, a different sociolinguistic situation in the two language communities modifies target language translations in this terminological sphere. The social status as well as attitudinal factors must be familiar to the translator for him/her not to distort social and cultural modality of literary texts. Ex. “here goes the theory that an English accent makes everyone sound smart.” (Pronounced in an American context) A registered translation “И сейчас будет предположение, что английский акцент позволяет всем звучать умнее.” - sounds very strange, like «говорить по-русски с русским акцентом». A better translation can be «с британским произношением». The translator should be careful not only with “false friends, false equivalence” but also he should be aware of the different functional (social and cultural) load of the description of pronunciation in English and Russian.

текст, категории текста, динамика текста, художественный перевод, переводческий анализ текста

В докладе представлены результаты сравнительного анализа языковых средств выражения динамики художественного текста, понимаемой нами как обусловленное авторскими интенциями и функциональными рамками развитие его внутренней глубинной и внешней формальной структуры. Понятие динамика связано как с порождением, так и с восприятием содержания теста. Были рассмотрены такие составляющие динамики текста, как сюжетное движение и статика, нейтральность и экспрессия стиля речи, экономия и избыточность языковых средств, прагматика прямой и косвенной речи и др. Одна из задач переводческого анализа текста оригинала – определить эти факторы и найти средства для параллельного развертывания динамики текста перевода. Подчеркивается универсальный, имманентный характер категории динамики текста и делается вывод о принципиальной возможности подобрать релевантные переводческие эквиваленты. Материалом исследования послужили оригинал книги епископа Тихона Шевкунова «Несвятые святые и другие рассказы» (2011) и ее перевод на немецкий язык «Heilige des Alltags» (2017)

интерференция культур; логический фактор в языке, трансляция неологизмов и заимствований, трансляция ценностей в русскую культуру, последствия для социума.

Проблема интенсивного образования неологизмов и заимствований в английском языке и их переноса в русскую культуру может являться сегодня серьезной проблемой, так как это приводит к трансляции ценностей и определенного стиля жизни и становится вызовом для русского социума в плане воспитания гармоничной личности.
 Рассматриваются возможные различные причины этого явления в онтологическом ракурсе, в частности, исторические причины, роль логического фактора в языке, определяющий специфику формирования грамматической системы английского и русского языков и их словарного состава, а также, психологический фактор, определяющий особенности формирования системы ценностей английского социума в сравнении с русским.
 Лингвистическое пространство рассматривается как индикатор мышления социума на определенном историческом этапе. Предлагается интерпретация высказывания Б. Джонсона "Speak that I may see Thee". Авторские ИНТЕЛЛЕКТ-КАРТЫ, представленные как Приложение к докладу отражают особенности словообразовательных процессов в английском языке. Обсуждается приоритетность и скорость cовременного словообразования в английском.
 В докладе выделяются два семантических процесса словообразования в современном английском - УЛУЧШЕНИЕ и УХУДШЕНИЕ значения слов для определения тональности заимствованных неологизмов в русский язык. Выделяются ДВА КЛАССА НЕОЛОГИЗМОВ - структурных и семантических. Делается вывод об общей тональности семантических неологизмов в английском языке как о средстве манипуляции сознанием, подмене смыслов.
 Обсуждается опасность проблемы трансляции неологизмов и заимствований из английского языка в русскую культуру. Подчеркивается необходимость развития навыков критического мышления, этической составляющей при переводе с английского как фактор формирования защитных механизмов социума,а также как психологический фактор благополучия, как экология души.

Художественные вкрапления в нехудожественном тексте как переводческая проблема

перевод, нехудожественный текст, функции текста, цитаты в переводном тексте

Существенное различие функций художественного и нехудожественного текста обуславливают различия переводческих стратегий при их переводе. Эти различия достаточно очевидны, когда мы имеем дело с художественным или нехудожественным текстом «в чистом виде». Однако на практике встречается, и не так уж редко, смешение и взаимопроникновение художественных и нехудожественных текстов. С одной стороны, смешение типов текстов характерно для культуры постмодерна, когда в художественных текстах используются различные стилизации, в том числе под узнаваемые нехудожественные тексты, а изначально нехудожественные тексты создаются не как средство информирования, побуждения и т.п., а как объект занимательного чтения. С другой стороны, в некоторых типах нехудожественных текстов (чаще всего – в научных или научно-популярных литературоведческих) художественные тексты выступают как объект исследования, и как минимум какими-то своими фрагментами, вводимыми как цитаты, становится их существенной частью. Переводческие стратегии в случаях разного рода присутствия художественности в нехудожественном тексте заслуживают того, чтобы стать предметом внимания переводоведов. В наиболее общем виде можно выделить три типа художественных вкраплений в нехудожественных текстах: 1) Авторские фрагменты нехудожественных текстов, в которых эстетическая функция слова для автора явно важнее, чем информационная. 2) Включенные в авторский текст более или менее очевидные цитаты из художественных произведений, призванные данный нехудожественный текст украсить. 3) Цитаты, включаемые в текст как объект исследования и призванные иллюстративно подкрепить высказываемую автором точку зрения. Различие источников и функций художественных фрагментов обусловливает и различие возможностей переводчика в каждом из обозначенных типов ситуаций.

Грех текстоцентризма и его плоды в методике преподавания устного перевода

устный перевод, методика преподавания устного перевода, текстоцентризм, текст и перевод, перевод с листа, синхронный перевод, последовательный перевод

Совместный доклад Б.А. Наймушина (Новый болгарский университет, София, Болгария) и М.М. Степановой (Санкт-Петербургский политехнический университет Петра Великого, Санкт-Петербург, Россия) посвящен проблеме текстоцентризма как доминирующего подхода в отечественной методике преподавания перевода. Лингвистический подход, в основе которого лежит текст как объект перевода, широко распространен в российских вузах. Его принципы, разработанные для обучения письменному переводу, переносятся и на преподавание устного перевода, как последовательного, так и синхронного. Из одного учебника в другой кочует сожаление о том, что в ус­ловиях устного перевода невозможно передать содержание оригинала так же полно и точно, как при письменном переводе. Из этого следует, что идеалом является письменный перевод, и значит, именно к этому идеалу и должен стремиться устный переводчик. В этом и заключается, по мнению авторов доклада, корень зла. В большинстве учебников устного перевода в центре внимания находится текст, причем текст письменный. Студентам предлагается постоянная опора на текст как при последовательном, так и при синхронном переводе. Ошибочное восприятие перевода с листа как сравнительно легкого и при этом необходимого подготовительного упражнения для устного перевода приводят к тому, что студентам так и не удается преодолеть рамки письменного перевода и осознать особенности перевода устного. Под воздействием такой методики студенты пытаются переводить устно как письменные переводчики, что значительно замедляет их прогресс в устном переводе. В докладе предлагается методика обучения устного переводу на начальном этапе, основанная исключительно на переводе со слуха.

Подготовка преподавателя перевода к обучению средствам автоматизации перевода в вузе

Ключевые слова: преподавание перевода, системы автоматизации перевода, CAT Toоls, SDL Trados

В докладе рассматриваются ключевые аспекты применения технологических средств при преподавании практики перевода в вузах на опыте Академической программы SDL Trados. Сегодня системы автоматизации перевода (Computer Assisted Translation tools, CAT tools) – неотъемлемый компонент процесса письменного перевода, и владение ими – требование, предъявляемое современным рынком переводов. К сожалению, большинство преподавателей перевода в вузах сами не владеют данными средствами, что не позволяет обеспечить подготовку квалифицированных переводчиков. Выход – присоединение вузов к Академической программе SDL Trados, гарантирующее помощь в передаче самых актуальных знаний преподавателям, студентам, а также в подготовке высококвалифицированных специалистов, востребованных современным рынком переводов, включая постоянную информационную поддержку. Это позволит обеспечить необходимую подготовку преподавателя перевода к обучению средствам автоматизации перевода в вузе непосредственно в процессе преподавания и в тесном взаимодействии с компанией-разработчиком системы автоматизации перевода SDL Trados и представителями переводческого рынка.

Русские переводы Конституции США И Декларации Независимости: поиск функционального эквивалента

Конституция США, перевод, интерпретация, функциональная семантика, концептуальный анализ, экспрессивный анализ, переводческое маневрирование

Два основных документа США, Декларация о Независимости (1776 г.) и Конституция ( 1787 г.), известные под общим названием Charters of Freedom занимают достаточно важное место в Российском политическом дискурсе, особенно в отношении интерпретации гражданских свобод. В настоящее время существует три основных перевода на русский язык, которые были опубликованы в знаковые для истории России периоды. Первый из анализируемых переводов был сделан в 1862 (перевод А. Лохвицкого) после отмены крепостного права, второй в 1935 г. (автор неизвестен) за год до принятия «сталинской конституции» и в 1993 (перевод В. Лафитского под ред. О. Жидкова) после распада Советского Союза в год принятия Конституции Российской Федерации. При анализе переводов данных документов проводился поиск функционально-семантических эквивалентов ИЯ и ПЯ в нескольких направлениях. Во-первых, проведено сравнение таких основных концептов liberty, freedom, justice, independence, peace еquality и др. и их эквивалентов в русском языке, что указывает на разницу в семантике ИЯ и ПЯ, связанной с интерпретацией общественных ценностей. Этот тип анализа связан с тематическим потенциалом. Во- вторых, проводится сравнительный анализ словосочетаний трёх переводов, для определения неточностей и и ошибочных интерпретаций и лакун. В третьих, определяется эквивалентность на уровне экспрессивных способов представления, включая графические средства. Все три направления в анализе позволяют говорить о двух видах переводческого анализа текстологии исследуемых документов ИЯ и ПЯ — когнитивно-концептуальном и функционально-семантическом. Оба направления могут быть учтены в рамках концепции переводческого маневрирования, согласно которой тематический потенциал текста диктует учёт требований аудитории, что позволяет расширять интерпретируемый потенциал текста.

Когнитивные аспекты перевода англоязычного экономического дискурса

когнитивная лингвистика, перевод, концептуализация, термин, терминосистема, дискурс, англоязычный экономический дискурс, понятийное поле термина, когниосфера, переводческие стратегии

Обращение к исследованию когнитивного аспекта перевода не случайно, поскольку современное состояние гуманитарной науки, с одной стороны, и объективные условия изменившегося мира с другой, требуют нового осмысления проблем, как уже давно известных, так и актуальных для нового времени. Постановка и освещение этой проблемы необходимы, прежде всего, для определения наиболее эффективной переводческой стратегии при воспроизведении того или иного вида информации, заложенного в терминологических единицах, которые употребляются в тексте-источнике. Перевод специальных текстов, как и любых других, требует от переводчика не только достаточно глубокого знакомства с описываемыми в тексте явлениями, наличия определенной теоретической подготовки в области лингвистики, переводоведения, стилистики, но и подготовки в области терминоведения. В результате процесс перевода представляет собой огромный лингвокогнитивный эксперимент, в ходе которого когнитивные пространства говорящего и реципиента сопоставляются, приравниваются, заменяют друг друга в процессе коммуникации. Процесс перевода характеризуется рядом языковых и когнитивных операций, поскольку стратегии переводческих решений выбираются когнитивной системой переводчика в зависимости от характера коммуникативной ситуации. Актуальность работы заключается в том, что когнитивные исследования не могут проводиться в стороне от переводческой теории и практики, поскольку одним из заданий последних есть изучение способов структуризации информационного потока при передаче содержания сообщения оригинала в языке перевода. В качестве материалов для анализа были использованы учебники и научные статьи, посвященные вопросам экономики на английском и русском языках. Общий объем материала составил 1000 страниц печатного текста. Объектом исследования послужила репрезентативная выборка экономических терминов, составленная на основе анализа учебной литературы по экономике, а также лексикографических источников: толковых словарей, словарей иностранных слов и экономических словарей и энциклопедий, а также специализированных в данной отрасли знаний журналов.

Нетрадиционная комбинаторика интенсификатора so в аспекте перевода

Английское речевое общение; интенсификаторы; переводческие трансформации, экспрессивность, прагматическая эквивалентность.

Понятие экспрессивности тесно связано с категорией интенсификации. Для придания высказыванию экспрессивности говоряший нередко стремится к использованию неконвенциональных языковых средств. Одним из них можно считать нетрадиционную комбинаторику эмотивного интенсификатора so с различными частями речи в английском языке. Обычно наречие so используется перед качественными прилагательными и наречиями образа действия. Однако в современном английском языке нередко можно наблюдать его употребление перед существительными, местоимениями, относительными прилагательными, глаголами, наречиями места, а также словосочетаниями, указывающими на размер и время. В докладе рассматриваются лексические и грамматические трансформации, которые используются для перевода на русский язык необычной сочетаемости интенсификатора so с разными частями речи. 
Как показало исследование, количественная интенсификация встречается реже, чем качественная. Часто переводчикам приходится прибегать к нескольким трансформациям одновременно. Лексическим добавлениям или модуляциям могут сопутствовать грамматическая субституция, интеграция, парцелляция. Нередко требуются пояснительный или метонимический перевод, целостная трансформация. При переводе этого интенсификатора перед глаголами часто используется трансформация добавления экспрессивных частиц или наречий. Интенсификатор so оказывает большое влияние на стилистическую окраску переводческого эквивалента. Слова или словосочетания, используемые при переводе, имеют разговорную окраску и нередко носят идиоматический характер. Таким образом, передача экспрессивного потенциала интенсификатора so на русский язык представляет собой интересную переводческую задачу.

Языковая локализация сайта как форма межкультурной коммуникации(на примере сайта компании Natura Siberica)

межкультурная коммуникация, языковая локализация, перевод, этномаркетинг, языковая картина мира

Межкультурная коммуникация означает совокупность форм общения между представителями различных культур, выступает между ними связующим звеном, превращая язык в средство общения. Перевод – это опосредованный акт межкультурной коммуникации, в процессе которого происходит взаимодействие не только разных языков, но и разных языковых картин мира, основные различия которых с точки зрения лингвистики заключены в языковых единицах с национально-культурным компонентом. Развитие информационных технологий, активная международная торговля способствуют созданию единого информационного пространства, распространению унифицированных товаров и как следствие актуализации и трансформации межкультурного общения. Межкультурная коммуникация ХХI века характеризуется борьбой и единством двух противоположных на первый взгляд тенденций: глобализации и локализации. Языковая локализация – новейшее направление в теории и практике перевода, означающее перевод и культурную адаптацию продукта к особенностям определенной страны и представляет собой комплексный, многоэтапный процесс, требующий привлечения переводчиков, специалистов по межкультурной коммуникации, редакторов, а также IT-специалистов. Языковая локализация помогает компании, олицетворяющей определенную этнокультуру, достичь взаимопонимания с потенциальными потребителями, являющимися представителями другой культуры посредством адаптации продукта к социокультурным особенностям страны, в которой он будет использоваться. Сравнительный анализ исходного сайта компании Natura Siberica и его немецкоязычной версии позволил выделить структурный и содержательный аспекты локализации, включающие в себя ряд уровней. Языковая локализация на уровне концептов представляет собой наиболее трудный процесс (проанализированы такие концепты как престиж, экологичность, социальная ответственность предприятия), в то время как перевод реалий, терминов, аббревиатур происходит по моделям теории перевода, однако с учётом общей концепции языковой локализации сайта.

Еще раз об "идеальном переводчике" в свете результатов лингвистического, психологического и психофизиологического тестирования

межъязыковая коммуникация, психофизиология переводчика, перевод с листа, прагматический аспект в переводе

Авторами ранее было проведено тестирование для выявления коммуникативных и организаторских склонностей, свойств внимания, особенностей латералиации и пр. у студентов-переводчиков. Было обнаружено, что вышеперечисленные параметры могут влиять на успех переводческой деятельности. Поскольку проблема оценки качества перевода и стереотип "идеального переводчика" не теряют своей актуальности, авторы предприняли попытку обследовать студентов гуманитарных направлений,активно изучающих английский язык, не являющихся собственно переводчиками, но предполагающими, что межъязыковая коммуникация будет играть большую роль в их дальнейшей профессиональной деятельности.Авторы ставили перед собой цель выявить корреляцию между результатами лингвистического и психофизиологического тестирования по ряду параметров и особенностями устной речи опрошенных как на родном, так и на иностранном языке. Студентам также предлагался текст для перевода "с листа" и текст для подготовленного перевода, во всех случаях переводили с английского языка на русский. Оценивались: темп речи, ритмическое членение, характер дыхания, тембр голоса, высота тона, поза, коммуникативный эффект (группе "слушателей" первоначально исходный текст не предъявлялся).

Лингвокультурологический комментарий к произведениям переводной детской литературы как особый тип текста

переводческий комментарий; лингвострановедение; лингвокультурология; детская литература

Осознание необходимости переводческого комментария пришло еще во времена расцвета античной литературы, однако его научное обоснование и описание как вторичного жанра переводческого дискурса появились лишь в 20 веке. Несмотря на существование различных классификаций переводческих комментариев (Н.М. Сикорского, Ю.М. Лотмана, М.Л. Гаспарова, Т.А. Казаковой, В.И. Карасика, Н.Н. Коробейниковой), критерии выделения прецедентных феноменов, требующих комментирования, а также научный подход к составлению переводческого комментария не разработаны. Особо следует подчеркнуть отсутствие методики составления комментариев и примечаний к переводу произведений литературы для детской аудитории. Ребенку присуща любознательность, следовательно, комментарий должен дать удовлетворительный ответ на его вопросы, возникающие по ходу чтения. С другой стороны, необходимо учитывать, что ребенок способен воспринять только такой текст, который соответствует его опыту и уровню знаний, поэтому важен не только выбор компонентов текста, подлежащих комментированию, но и стиль и способ подачи информации, представленной в комментариях. Кроме того, примечания не должны отвлекать, нарушать связность повествования, поэтому концевые сноски нежелательны. Прекрасный пример добротного переводческого комментария – 34 постраничных сноски А. Глебовской к ее переводу книги М. Бонда «Медвежонок по имени Паддингтон». Здесь есть этнографические и географические реалии, объяснение игры слов. Стиль изложения чрезвычайно прост и характеризуется краткостью, в части комментариев проводится сравнение английских и российских реалий, часто используется графическое выделение с помощью восклицательного знака.

"Алгоритм перевода фрагмента текста, содержащего итеративное наречие "всегда" (на материале перевода на турецкий язык рассказов А. П. Чехова)"

итеративность, наречие, ошибка перевода, семантические ошибки, синтаксические ошибки, ошибки логики.

Статья посвящена анализу реализации выражения итеративности в русском языке на материале перевода рассказов А. П. Чехова на турецкий язык. Автор выделяет типичные ошибки перевода, а также их причины, основанные на синтаксических и семантических отличиях систем двух языков. Помимо этого, анализ позволяет утверждать, что третьей группой ошибок являются логические ошибки перевода как следствие расхождений в менталитете двух народов. Статья содержит рекомендации по переводу фрагментов, содержащих указанные итеративные наречия. 1. Семантические ошибки а) отсутствия показателя усиления итеративности (вторичная семантика); б) вместо наречия всегда, итеративность в переводе выражена другими словами: «очень» - «çok»; « немедленно» - «hemen»; «настойчиво» «ille de »; «до утра» - «sabaha değin», «sabahlara dek», что меняет смысл фрагмента. 2. Синтаксическая ошибка: наречие дополняет значение не того глагола. 3. Ошибки логики: а) наречие итеративности переведено, но является избыточным в связи с тем, что в предложении уже есть выражение выражено «о привычке»; б) в турецком языке характеристика внешности персонажа, его мимика, его взгляды уже априорно содержит итеративность в связи с чем нет необходимости передавать ее дополнительно. Следовательно, при переводе необходимо придерживаться следующего алгоритма: 1) определить место и роль наречия в предложении; 2) уточнить, значение какого глагола оно дополняет; 3) определить, есть ли в предложении другие итеративные показатели: итеративные аффиксы, глаголы, со значением многократности, ментально обусловленные национально-специфические показатели итеративности; 4) определить наличие подтекста, зависящего от наречия итеративности; 5) данная подготовительная работа позволит перевести предложение, избежав указанных выше ошибок.

Отглагольные существительные в синхронном и письменном переводе (на материале речи Барака Обамы)

В настоящем докладе приведен анализ передачи конструкций с отглагольными существительными в условиях устного синхронного и письменного перевода на базе русского и английского языков. В качестве материала исследования выступает речь экс-президента США Барака Обамы на 71 сессии ООН, запись синхронного перевода речи на русский язык, а также литературный перевод речи, опубликованный в рамках проекта ИноСМИ. В докладе представлены количественные данные интерпретации особенностей передачи отглагольных конструкций в двух видах перевода.

Тезисы излагают основные моменты секционного доклада по теме эмотивности перевода названий кинофильмов. Киноперевод – особый вид ретрансляции смысла, моделирующий смысл в соответствии с лингвокультурной спецификой принимающей стороны и жесткими временными рамками экранного высказывания. Процесс киноперевода включает анализ высказывания-ремарки, поиск слов в словаре, переход от структуры высказывания на входном языке к структуре на выходном языке, учет синхронизации (т.н. липсинг) и синтез высказывания на итоговом этапе. Перевод осуществляется с опорой на лингвокультурологические базы-корпуса, отмечает Гарбовский Н.К, а также пополняемые реестры киноназваний в целях избегания дублирования названий [Гарбовский, 2007]. В промежуточном этапе применяется метод фильтров, согласно которому отбрасываются недопустимые варианты (к примеру, недопустимое название фильма «Ледяная стерва» («I, Tonya» 2017, реж. К. Джиллеспи, в ролях М. Робби, А. Дженни, С. Стэн) повествующий о карьере фигуристки Тони Хардинг) было заменено на более корректное «Тоня против всех». Пост-редактирование осуществляется с учетом эмотивности в сторону акцентуарования амелиоративных либо пейоративных коннотаций [Панкратова, 2017, с.173]. Таким образом, киноперевод есть сложная форма речевой деятельности, осуществляемой в лингвокультурном контексте, в котором посредник-переводчик придерживается установленных конвенциональных социокультурных норм. Именно общество выступает в роли судьи и потребителя переводной продукции.

Типология ошибок современных переводов художественной литературы (на материале неоконченного романа И. Во «Работа прервана» в переводе Н. Рейн)

художественный перевод, английский язык, Ивлин Во, лексика, синтаксис, стиль

За последние 25 лет всё сколько-нибудь значимое, созданное на английском языке, стало доступно русскому читателю, однако качество переводов неоднородно. Анализ русского текста неоконченного романа И. Во “Work Suspended” (Полное собрание рассказов. Астрель, 2012) позволил выделить следующие типы ошибок, приводящих к искажению смысла оригинала: I лексические ошибки 1. неверный выбор значения слова или ошибочные попытки вычислить его значение 2. неверный перевод идиом 3. неверный перевод фразовых глаголов 4. ошибки в переводе реалий 5. смешение близких по написанию слов II грамматические ошибки 6. неправильная модальность 7. неверное определение части речи III синтаксические ошибки 8. неправильное отождествление субъекта действия 9. неправильное отождествление антецедента анафоры 10. произвольный перевод предлогов в предложных словосочетаниях 11. произвольный перевод союзов Помимо этого в тексте перевода встречаются откровенные фантазии, основанные на значении двух-трех знакомых слов при полном игнорировании остальных слов и синтаксиса. Приведем пример: ...there was at that time a British Post Office at the Consulate, used mainly, the French believed, for treasonable purposes by disaffected Arabs. – …в консульстве сохранилось британское почтовое отделение; в основном услугами его пользовались французы; арабской почте не слишком доверяли — видимо, опасались какой-то мести за прошлое. Многочисленные ошибки превращают стройный текст автора, последовательно раскрывающий мысль, в бессмысленный набор фраз, и в результате перевод наносит ощутимый вред репутации признанного классика английской литературы среди читающих по-русски.

Проблемы терминологического поиска  в юридическом переводе, или несколько слов в защиту  терминологической синонимии

Терминологическая точность как существенное условие юридического перевода и важнейшее требование к его качеству. Юридический перевод ­– перевод в такой сфере профессиональной коммуникации, как право. Ключевыми для данной сферы являются понятия «обязательства», «нарушения», «ответственность». Терминологическая неточность в переводе может привести к возникновению правовых рисков. 2. Проблемы, связанные с терминологическими источниками (неполнота, недостаточная степень актуальности, некорректность ранее установленных межъязыковых терминологических соответствий, ограниченный доступ). 3. Необходимость индивидуальных поисковых усилий и логика переводческого поиска на примере перевода термина заявление о пропуске срока исковой давности на английский язык. 4. Термины-синонимы как опорные точки переводческого поиска. Несмотря на нежелательность такого явления, как терминологическая синонимия (идеальный термин не должен иметь синонимов), термины-синонимы в исходном языке могут помочь в поиске термина-эквивалента в языке перевода и установить адекватные межъязыковые терминологические соответствия. Данное утверждение будет проиллюстрировано примерами процессуальных терминов из российской судебной практики (заявление о пропуске срока исковой давности, ходатайство о применении срока исковой давности, заявление о применении срока исковой давности, ходатайство о пропуске срока исковой давности) и их английскими эквивалентами, в число которых входят: motion to dismiss based on the statute of limitations defense; motion to dismiss based on the statute of limitations; motion to dismiss for statute of limitations; motion to dismiss due to expiration of the statute of limitations; motion to dismiss for statute of limitations violation.

Loveless не равно "Нелюбовь": стилистические особенности перевода художественного фильма Андрея Звягинцева с использованием субтитров.

аудиовизуальный перевод; художественный перевод; киноперевод; перевод субтитров; кинотекст; стилистика; ритм.

Доклад будет посвящен вопросу использования стилистических средств при переводе кинодиалогов с русского на английский язык в современном кинематографе. Особое внимание будет уделено общим лингвистическим и экстралингвистическим проблемам перевода художественных фильмов с использованием субтитров и типичным для этого вида перевода трудностям, связанным с передачей экспрессивности речи персонажей на переводящий язык. Субтитры рассматриваются автором как неотъемлемая часть кинотекста, взаимодействующая с остальными элементами киноленты как полифонической системы. Материалом для доклада и источником примеров будет служить перевод художественного фильма российского режиссера Андрея Звягинцева «Нелюбовь» (“Loveless”), получившего Приз жюри 70-го Каннского кинофестиваля в 2017 году. Основная задача исследования — провести стилистический анализ текстов кинодиалогов на двух рассматриваемых языках и сравнить кумулятивный прагматический потенциал кинотекста, который реализуется при просмотре фильма «Нелюбовь» русскоязычной и англоязычной аудиторией.

Перевод Корана на испанский, история перевода, Хуан де Сеговия, рукопись Т 235, алхамиадо, арабо-испанские рукописи

Первым переводом Корана на испанский язык считается перевод, сделанный Исой де Хебиром, факихом алхамы (мусульманской общины) Сеговии и городским главой. Перевод был сделан в 1455 году по просьбе священнослужителя Хуана де Сеговия. В подробном описании, оставленном заказчиком, указывается, что Коран был составлен Исой на двух языках: на арабском с подстрочным переводом на алхамиадо (испанский в арабской графике), как и другие более поздние переводы Корана, дошедшие до наших дней. Сам Хуан выполнил перевод на латынь, сделав текст трехязычным. Автограф перевода исчез, неизвестны и списки с него. 
Манускрипт Т 235 (Библиотека Кастилия-Ля-Манча, г. Толедо) считается анонимным сокращенным списком с утерянного Корана на алхамиадо. Это единственный полностью сохранившийся средневековый перевод священного текста на испанский. В отличие от других алькоранических рукописей на алхамиадо, дошедших до наших дней (23 неполных текста), в этом списке отсутствует арабский текст, а текст перевода изложен на испанском не в арабской графике (знак принадлежности к мусульманскому сообществу), а в латинской. 
Мнения западных исследователей разделились: часть считает манускрипт Т 235 списком с Корана, переведенного на испанский Исой де Хебиром; часть не считает его авторство возможным. Первая группа приводит ряд косвенных доказательств, не являющихся достаточными для утверждения авторства Исы. Не хватает промежуточного списка, с которого был сделан Т 235. Промежуточный список должен содержать арабский текст Корана и его перевод на алхамиадо. 
Несмотря на то, что такой список отсутствует и идентификация автора невозможна, утверждение о том, что Т 235 не является списком с Корана Исы ставит перед исследователями еще более сложный вопрос: как мог труд Исы, крупнейшего мусульманского теолога средневековой Испании, исчезнуть, не оставив ни одного списка.

Английские переводческие соответствия русских префиксальных глаголов с приставкой пере-

Переводческое соответствие, префиксальный глагол, постфиксальный глагол, локативность, повторность, чрезмерность, взаимность

В докладе рассматриваются английские переводческие соответствия (ПС) русских префиксальных глаголов (ПГ) с приставкой пере- по данным русско-английских словарей и английских переводов русской классической литературы. Теоретической базой являются, во-первых, зарубежные и отечественные труды, посвященные новому направлению, называемому в современной литературе «Лингвистикой конструкций», и, во-вторых, монография Р.Диксона ‘’A semantic approach to English grammar” (Oxford University Press. 2005; .более 500 страниц). Доклад состоит из двух частей: во-первых, английские ПС русских ПГ с приставкой пере- без постфикса –ся и, во-вторых, английские ПС русских ПГ с приставкой пере- с постфиксом –ся. В рамках данного подхода возможно рассматривать семантические отношения между исходным глаголом и префиксальным глаголом (например, курить – докурить, покурить, закурить), префиксальным глаголом и префиксально-постфиксальным глаголом (например, докурить (сигарету, папиросу) – докуриться (до приступа, чахотки), постфиксальным глаголом и префиксально-постфиксальным глаголом. Приставка пере- является одной из самых многозначных в русском языке. Глаголы с этой приставкой могут выражать не менее десяти значений и требовать разнообразных английских ПС, только три из которых также являются префиксальными, например: переписать – rewrite, переоценить – overestimate, переспорить – outargue. В докладе рассматриваются корреляции между лексическими значениями исходных глаголов и семантическими особенностями префиксальных и префиксально-постфиксальных глаголов в сопоставлении с английскими ПС.

Английские переводческие трансформации эмотивных лексем, выражающих концепт ОТВРАЩЕНИЕ

переводческие трансформации, языковая картина мира, эмотивные лексемы, концепт «отвращение»

Статья посвящена лексико-семантическому анализу английских эмотивных лексем (ЭЛ), являющихся переводческими соответствиями (ПС) русских ЭЛ, употребляющихся в пяти пьесах А.П. Чехова (рассматриваются пять-шесть английских переводов каждой пьесы). Анализ эмотивных концептов, как важнейших компонентов языковой картины мира английского и русского языков, и актуализирующих эти концепты лексем позволяет установить общие и различающиеся черты национальных менталитетов носителей английского и русского языков. В группу рассматриваемых русских эмотивных лексем (ЭЛ), актуализирующих концепт «ОТВРАЩЕНИЕ», входят лексемы различной частеречной принадлежности - ненавидеть ненавистно, презрение, неприятно, брезгливо, ужасно, устойчивые фразы – какой ужас!, мерзко на душе и некоторые другие. Для проведения сравнительного анализа были взяты переводы на английский язык пьес А.П. Чехова как известных, так и анонимных переводчиков, сделанных в разное время. Автором предложены типы лексической вариативности английских ЭЛ в нескольких переводных текстах, соответствующих одному оригинальному источнику. Выявление подобных синтаксических типов русско-английских переводческих соответствий и их глубокий анализ в контрастивно-переводческом аспекте без сомнения будет иметь как теоретическую, так и практическую значимость для работы со студентами старших курсов филологического факультета.

Прагматика вопросительных высказываний в отношении к говорящему в переводческом аспекте

прагматика, коммуникативное намерение говорящего, интеррогатив, переводческое соответствие

В докладе рассматриваются разнотипные английские переводческие соответствия русских вопросительных высказываний в отношении к говорящему в переводческом аспекте. Материалом послужили семь английских переводов романа Л.Н.Толстого «Анна Каренина». Теоретической базой является концепция А.В.Бондарко, рассматривающая грамматические (и можно добавить, лексические) явления в аспекте отношения к говорящему, т.е. коммуникативных интенций последнего. С этой точки зрения можно выделить следующие группы вопросов: а) вопросы, обращенные говорящим к самому себе; б) вопросы, обращенные говорящим к себе по отношению к третьим лицам. г) вопросы, обращенные говорящим к слушающему, например д) вопросы, обращенные говорящим к слушающему по отношению к первому лицу. Реже встречаются следующие типы персонального соотношения в интеррогативной ситуации: вопросы, касающиеся третьих лиц в их отношении к говорящему, вопросы, касающиеся третьих лиц в их отношении к третьим лицам, вопросы с невыраженным адресатом, включающие инфинитивную форму глагола с модальным значением, и вопросы с невыраженным адресатом, включающие прошедшую форму глагола.

Взаимоотношение коннотативных компонентов лексических значений английской политической лексики и коммуникативных намерений пишущих в переводческом аспекте

Прагматика, речевой акт, поддержка, осуждение, лексическое значение, коннотация лексемы, оценка

В докладе рассматриваются способы перевода английских лексем с коннотативной составляющей, употребляющихся в общественно-политических текстах (ОПТ) англоязычной прессы. Важнейшей особенностью семантики английских лексем ОПТ является то, что их вещественное содержание не исчерпывается только денотативными и сигнификативными семантическими признаками. Многие газетные лексемы включают также и коннотативный (оценочный) признак, который по-разному называется в специальной литературе: эмотивный, прагматический, субъективный. Наличие в их семантике субъективно-оценочных значений (и, в частности, коннотаций) обусловливает тот факт, что они обладают существенной прагматической нагрузкой в высказывании, передавая оценки, переживания, эмоциональные состояния авторов ОПЕ. Приведем три основные группы атрибутивных лексем с коннотативными компонентами и соответствующие коммуникативные намерения авторов ОПТ: 1) прямая или косвенная характеристика // оценка персоналий и их групп, деятельности политических лидеров, а также понятий, связанных с человеческой деятельностью, 2) характеристика реалий, в том числе стран и артефактов, 3) характеристика абстрактных понятий, а также обстоятельств, связанных с политикой и общественной жизнью. Примеры: ARROGANT (and dangerous delusions); APPALLING (human-rights abuses); AUTOCRATIC (desires); BELLICOSE (stance); BLATANT (disregard for the aims of removing all nuclear weapons); COLONIAL (administration); CONTEMPTUOUS (attitude); CORRUPT (dealings in oil and other industries); DANGEROUS (self-deception); DEFIANT (stance); FANATICAL (eagerness); FRANTIC (pounding on the drums of war); HAWKISH (politician); IMMORAL (behaviour); OBSESSIVE (plans); RUTHLESS (dictator); THREATENING (rule); VICIOUS (leader). В докладе рассматриваются прагмасемантические характеристики ОПТ в аспекте адекватного перевода.

Адъективные дериваты антропонимов в английском языке в переводческом аспекте

прецедентные единицы, антропонимы, имя собственное, отыменное прилагательное, модель словообразования, неологизм

В докладе рассматриваются английские адъективные прецедентные единицы, образованные от имен собственных – антропонимов, в том числе – неологизмы в медиа дискурсе. Приводятся основные ономасиологические модели однословных адъективных прецедентных единиц, обсуждаются некоторые сложности перевода подобных единиц. Под прецедентными единицами принято понимать такие единицы разного уровня структурной и семантической сложности, которые, во-первых, хорошо известны представителям того или иного языкового сообщества, либо, в случае образования неологизмов, будут хорошо поняты ими в связи с достаточной информированностью – например, через средства массовой коммуникации. Во-вторых, подобные единицы, как правило, обладают дополнительным когнитивным потенциалом, что позволяет использовать их в словообразовательном процессе, а также при создании разного рода аллюзий и метафор. В докладе приводятся основные структурные типы вариантности адъективных английских прецедентных единиц с именами собственными – антропонимами. В группу прецедентных единиц – прилагательных, производных от имен собственных, входят многочисленные дериваты, образованные по разнотипным словообразовательным моделям. Материал исследования показал, что основную группу составляют производные лексемы, образованные с помощью суффиксации. В докладе рассматриваются основные словообразовательные модели, как продуктивные, так и непродуктивные, а также некоторые проблемы перевода подобных дериватов.

К вопросу о восприятии и интерпретации кинодискурса переводчиком

аудиовизуальный перевод, киноперевод, кинофильм, восприятие, факторы перевода, осмысление, приемы перевода

Доклад посвящен вопросу восприятия и интерпретации кинодискурса переводчиком. Материалом послужили 6 англоязычных художественных кинофильмов, дублированных на русский язык профессиональными студиями озвучивания (корпус насчитывает более 11 тыс. пар аудиовизуальных фрагментов). Каждое киновысказывание анализировалось с позиции теории речевых актов, теории риторической структуры, невербальной семиотики, а также использованного приема перевода и факторов, повлиявших на переводческое решение.
 Исследование показало, что при переводе диалог, звучащий в исходной киносцене, может переосмысляться на основе логического, аналогического или свободного ассоциирования и/или замещаться интерпретацией невербальных (чаще визуальных, реже аудиальных) элементов. Это позволило сделать следующие выводы: единицей перевода кинодискурса является не отдельное вербальное высказывание, а общая аудиовизуальная ситуация, то есть кинофрамент (киновысказывание); минимальным контекстом для перевода кинофрагмента служит киносцена; кинодискурс воспринимается переводчиком целостно – как совокупность вербальных и невербальных элементов, а также вызываемых ими связей; приоритетность интерпретируемых стимулов и выбор приема перевода чаще всего определяется индивидуальной предрасположенностью переводчика и взаимовлиянием кинокодов.

Понятие «язык-посредник» тесно связано с концепцией культурного перевода и касается ситуаций передачи культурно-языковой информации так называемых малых культур (minor cultures), словесное наследие которых выражается в регистрации устных источников не на языке оригинала, а непосредственно на одном из распространенных мировых языков. Такая практика широко распространена как условие не только сохранения уникальных фольклорных источников в письменном виде , но и возможности их последующего перевода на языки главных культур (major cultures). Благодаря регистрации на английском языке фольклорных традиций коренных народов Северной Америки удалось сохранить значительную часть культурного наследия в условиях исчезновения исходных языков. В настоящее время значительный объем устных традиций народов России представлен на русском языке. Таким образом, русский и английский языки выступают в качестве промежуточного звена при переводе эпоса, фольклора, религиозно-лирической поэзии и других фольклорных жанров на ведущие языки мира, то есть становятся языками-посредниками. Участие языка-посредника в культурном переводе сопровождается как преимуществами (например, обеспечивает возможность широкого распространения уникальной культурной информации в межкультурном пространстве), так и недостатками (например, увеличивает энтропию в процессе принятия переводческих решений). Наибольшее число проблем обусловлено культурно-языковыми несоответствиями и особенно лингвокультурологическими конфликтами, то есть псевдосоответствиями.

перевод, стратегия перевода, стихотворение, поэзия, авторский перевод, буквальный перевод

Перевод, в том числе условно-дословный, это совершенно уникальная деятельность, которая требует первоначально осознанного соотнесения целого комплекса значений и смыслов, вытекающих и «втекающих» в огромный смысловой универсум: начиная от смыслового универсума человека и человеческой жизни в целом, смысловых универсумов культур отдельных групп (народов и т.д.), и заканчивая смысловыми универсумами каждого отдельного субъекта – автора текста. Это множество универсумов создает бесчисленное количество вариантов понимания, т.е., бесчисленное количество возможных переводов. И, если мы не говорим о формальной грамотности перевода, то его содержательная точность может быть весьма различной: возникают разные стратегии и результаты (уровни) перевода. Их существование становится заметно лишь за пределами «минимального», машинного или близкого к нему уровня поиска дословных соответствий. Трудности перевода особенно хорошо иллюстрируют переводы стихотворений, работа над которыми – не только когнитивная или коммуникативная, но и собственно духовная, включающая ценностный диалог, понимание как бытийный процесс, деятельность специалиста. В любой из типологий поэтического перевода, А. Лефевра, Б. Раффела, Р. Р. Чайковского, С.Ф. Гончаренко, мы можем увидеть типы буквалистского, вольного и диалогического перевода. Эти типы переводов тесно связаны с интенцией переводящего: диалогической (стремление к пониманию и взаимопониманию – с автором и читателем), отношенческой (использование текста как средства управления отношением), преобразовательной (использование текста как средства управления деятельностью). Первая стратегия перевода - во многом механистична. Второй, эквиритмический перевод отражает иную стратегию перевода: переводчик переводит то, что может, включая культурный контекст. Он переводит текст, передавая его внешнюю психологическую атмосферу,в том числе ритмику оригинального текста и прочувствовать его индивидуально-психологическую и социокультурную ткань.

«Двенадцать стульев» И.Ильфа и Е.Петрова как объект перевода: межъязыковые и межсемиотические интерпретации

В современном научном дискурсе обнаруживается тенденция к онтологической и методологической унификации, позволяющей исследовать объекты творческой деятельности человека с привлечением категорий из различных («чужих») областей науки и искусства, к которым изучаемые объекты непосредственно не принадлежат. Устойчивая тенденция к унификации во многом созвучна с универсальным научным принципом дополнительности и напрямую связана с проблемой единства знаний, что предполагает описание объекта исследования с позиций различных подходов, которые находятся в дополнительном соотношении. Особый интерес в контексте указанной тенденции представляют «сильные» художественные тексты, формирующие ядро национальных литератур и являющиеся интердисциплинарными научными объектами. Важнейшей особенностью «сильных» текстов является высокая степень реинтерпретативности – «переводимости» на иностранные языки и на «языки» других искусств. По Р. Якобсону «сильные» тексты регулярно подлежат межъязыковому и межсемиотического переводу. «Переводимость» является свидетельством эстетической и культурной значимости текста, имеет в основе неисчерпаемость информации художественного оригинала и порождает переводную множественность (Р.Р. Чайковский). Оригинал и генерируемые вторичные тексты формируют центр переводной аттракции, в котором оригинал выступает в роли аттрактора перевода, а переводы формируют поле переводимости аттрактора (В.А. Разумовская). В отношении «сильного» оригинала межъязыковая полилингвальность и межсемиотическая поливариантность регулярно сочетаются по принципу дополнительности. Ярким примером такого комплементарного сочетания служат историографии переводов на иностранные языки романа И. Ильфа и Е. Петрова «Двенадцать стульев» и его киноадаптаций.

профессионализмы, жаргон, разговорная лексика, метафора, стилистика, перевод

Текст как объект лингвистического исследования, а также его перевод на различные языки представляет несомненный интерес, в том числе в силу того, что позволяет обнаружить универсальные и специфические особенности исходного и переводного языков, выявить лакунарные элементы, определить стилистические несовпадения и своеобразие нормы того или иного языка. Выбор жанра, а также художественное своеобразие литературного произведения позволяют решать и ряд дидактических задач в процессе преподавания иностранного языка и перевода. С этой точки зрения внимание привлекает роман «Под угрозой» (“At Risk”) британской писательницы Стеллы Римингтон, возглавлявшей в середине 1990-х британскую службу контрразведки и ставшей первой женщиной в Великобритании, занявшей такой пост. Главная героиня романа – женщина-агент секретной службы; тем самым, Стелла Римингтон продолжает традицию, когда бывшие сотрудники спецслужб в художественной форме повествуют о своей деятельности. В романе раскрывается индивидуальный стиль автора, в данном случае спецагента-женщины. С одной стороны, обнаруживается большое количество профессиональной лексики (профессионального жаргона) спецагентов, своего рода секретный язык, требующий декодирования при восприятии и переводе на русский язык. Так, тематически можно выделить антитеррористическую лексику, религиозную и собственно язык спецагентов. С другой стороны, следуя задачам художественного повествования, автор использует различные стилистические приемы (особый интерес в этом аспекте представляет авторская метафора), которые находят свое отражение в переводе. Особый характер деятельности героев романа порождает содержательно-подтекстовую информацию скрытую как в речи автора, так и в речи персонажей. Такие способности языковых единиц порождать ассоциативные и коннотативные значения, а также благодаря способности предложений приращивать смыслы представляет определенные трудности для переводчика, как при распознавании таких единиц, так и при передаче их значения на другой язык.

Крылатые выражения обычно относят к области фразеологии, хотя с этим согласны не все лингвисты. Крылатые выражения, без сомнения, имеют свои отличительные черты, хотя их статус в языке несколько размыт. И если перевод фразеологических единиц достаточно подробно изучен в теории перевода, то особенности перевода крылатых выражений не получили столь же полного освещения. Интересно проследить способы перевода тех сегментов оригинального текста, которые впоследствии стали крылатыми выражениями. Афористичность, образность, рифма или ритмическая структура способствуют превращению такой единицы в крылатое выражение. Сохранить эти аспекты в переводе – дело непростое. Не всегда переводчик даже ставит перед собой такую задачу.

«Мастер и Маргарита» - трудности перевода советских реалий (проект  «Михаил Булгаков и славянская культура»)

Реалии, перевод, контекст эпохи, комментарий. внеяыковой фон. славянские языки

В докладе на основании данных, опубликованных в сборнике «Михаил Булгаков и славянская культура» (2017), подготовленном по материалам одноименной международной научной конференции Института славяноведения РАН (Москва, май 2016), будут рассмотрены проблемы перевода, интерпретации и комментирования реалий жизни советской Москвы, одной из важнейших художественных составляющих романа «Мастер и Маргарита», на ряд славянских языков. Сложность художественной структуры текста М.Булгакова, плотно насыщенного культурными ассоциациями, реминисценциями, аллюзиями, историко-культурными и бытовыми реалиями, соединение в нем нескольких культурных и историко-религиозных традиций, стилистических и языковых пластов, пропущенных через сатирический, гротескный быт московской жизни 1930-х гг., ставит перед переводчиками весьма трудную, по нашему мнению, до конца не всегда выполнимую задачу. Для успешного перенесения реалий на иную культурную почву от них требуется глубокое, практически профессиональное погружение в контекст воссоздаваемой эпохи(эпох), владение обширной внелитературной – страноведческой, социокультурной, этнографической – информацией об СССР и Москве времени создания романа, умение свободно ориентироваться в пространстве мировой и русской литературы, а также знание человеческой и литературной биографии русского писателя.

Л.В. Шапорина-переводчик (на материале дневника 1946-1967 годов)

Л.В. Шапорина, дневник 1946-1967 гг., личность переводчика, литературный быт, механизмы цензуры в переводе

Любовь Васильевна Шапорина (1879—1967) — создательница первого в советской России театра марионеток, художница и переводчица. По всеобщему признанию современной критики, опубликованный в издательстве "Новое литературное обозрение" и выдержавший уже третье переиздание, ее дневник стоит особняком среди отечественных дневников 20 века. Л.В. Шапорина вела дневник на протяжении всей жизни, и ее дневник беспрецедентен и по продолжительности и по охвату запечатленных в нем тем и событий. Из всего многообразия дневниковых записей, передающих впечатления мемуаристки от повседневности и литературного быта Ленинграда 1940-х-1960-х годов, мы остановимся на тех страницах дневника, что раскрывают Л.В. Шапорину как переводчика художественной литературы, повествуют об обстоятельствах получения ее заказа на выполнение того или иного перевода, неудачах, которые она терпела порой из-за отказа издательств в публикации уже завершенного перевода, об упоминаемых ею фактах цензуры переводов редакторами издательств. Таким образом, сквозь призму личности и переводческого опыта Л.В. Шапориной мы обратимся не только к работе переводчика в 1940-1960-е годы, но и проследим функционирование некоторых механизмов подготовки к публикации, издания и цензуры произведений переводной художественной литературы.

Варианты актуализации английского личного местоимения she и их отражение в художественном переводе

личные местоимения; художественный дискурс; переводческие преобразования; когнитивно-дискурсивный подход; английский язык

Проведенное исследование исходит из того факта, что в системе личных местоимений английского языка, представляющих собой закрытый, но вместе с тем, как показывают современные исследования, подвижный класс слов, местоимение 3-го лица ед. ч. she стоит особняком в социолингвистическом отношении, что стало особенно заметно начиная с последней четверти XX века в силу определенных общественных процессов. Предметом проведенного исследования послужили разнообразные способы актуализации личного местоимения she в англоязычных романах конца XX – начала XXI века и их перевод на русский язык. Варианты актуализации местоимения she и те переводческие преобразования, которым они подвергаются при переводе, получают в докладе интерпретацию в русле когнитивно-дискурсивного подхода, с учетом положений теории референции. Переводческие преобразования рассматриваются в динамическом аспекте; особое внимание уделяется креативным способам перевода и модификациям смысла.

«Наталья, боярская дочь»: опыт перевода Н.М. Карамзина на персидский язык

Русская литература уже давно известна иранскому читателю благодаря переводу творчества русских писателей. Переведены на персидский язык многие произведения таких писателей как Ф.М. Достоевский, Л.Н. Толстой, А.П. Чехов. Но есть русские писатели, творчество которых не переведено. Одним из них можно считать Н.М. Карамзин. Итак, чтобы представить этого великого писателя иранской аудитории, мы решили перевести несколько повестей Н.М. Карамзина на персидский язык, и в ближайшее будущее книга перевода несколько его повестей опубликуется. Для нашего исследования среди повестей Н.М. Карамзина мы выбрали повесть «Наталья, боярская дочь». Основой нашего доклада можно считать опыт переводчика, стремящегося сделать понятной и доступной иранскому читателю эту повесть. В данной работе мы попытаемся показать с какими трудностями сталкивается переводчик, перед которым стоит задача представить персидской аудитории литературный текст 18 века. Целью данной работы является выявление и объяснение трудностей и проблем, возникающих в процессе перевода повести «Наталья, боярская дочь». В нашей работе мы касаемся проблем перевода семантического, прагматического и экстралингвистического характера. Мы рассмотрим, как грамматические различия русского и персидского языков и несовпадение в организации языковой структуры становятся причиной того, что переводчик не может точно перевести на другой язык без дополнительной информации. Далее речь идет о переводе слов, специфических для культуры и религии России, о поиске способов передачи реалий средствами языка перевода. Выбор одного из возможных вариантов зависел от различных факторов и во всяком случае могло привести к определенным потерям. В некоторых случаях выбранный вариант оказался малопонятным и требовал дополнительных комментариев. Еще в нашей работе мы обсудим вопросы о длительности предложений в русском и персидском языках. Мы приходим к такому выводу, что для успешного перевода недостаточно просто знания двух языков.

Нидерландский язык, И.С.Тургенев, «Отцы и дети», влияние Тургенева на нидерландскую литературу, перевод фразеологизмов, передача реалий, передача стилистических особенностей

Из всей русской литературы по числу переводов на нидерландский язык «Отцы и дети» занимает первое место: он переводился семь раз. Впервые он был переведен при жизни Тургенева, в 1870, затем в 1918, 1919, 1948, 1955 и 1991 гг.; библиографии переводов с русского называют еще один перевод, без указания года. Это единственное произведение мировой литературы, которое сегодня в книжных магазинах Нидерландов и Бельгии стоит на полках в двух вариантах – в переводах 1955 и 1991 годов, которые недавно вышли 3-м и 5-м изданием соответственно. В докладе, основанном на шести имеющихся в нашем распоряжении переводах, нидерландские версии «Отцы и дети» будут рассмотрены как на макро-, так и на микроуровне. Анализ на макроуровне дает ответы на следующие вопросы: а) на каком культурно-исторический фоне были выполнены эти переводы, б) кто были переводчики и какое место они занимали в литературной жизни страны, г) по каким признакам можно проследить движение этого литературного текста от периферии к центру нидерландской литературы, д) чем определяется любовь к роману нидерландских читателей, е) каково было влияние Тургенева на нидерландскую литературу. Цель анализа на микроуровне – выявить стратегию каждого переводчика, ответить на вопрос, почему каждого последующего переводчика и/или издателя не удовлетворяли предшествующие переводы, каковы художественные достоинства каждого перевода.

Литературный перевод в его стилистических, идиостилевых и дискурсивных разновидностях

литературный перевод; сценический перевод; мультимедийный художественный дискурс; переводной дискурс

Множественность переводных текстов художественной литературы обусловлена различными целями переводческой деятельности: согласно концепции М.Л. Гаспарова, в культуре перевода существуют разные виды перевода – вольный, облегчённый и более точный, обучающий, филологический. В зависимости от дискурсивной практики мы можем расширить границы культуры перевода. 
Мультимодальные продукты художественного творчества (сценарии, основанные на художественном произведении для воплощения на телевидении, в театре и кино) при передаче средствами другой лингво- и этнокультуры, актуализируются средствами переводных дискурсов. Речь идёт как о реконструкции культурных феноменов, включая исторические, идеологические, политические, ментальные, бытовые (социальные), возрастные, так и о языковых/речевых актуализациях (стилистические, идиостилевые и дискурсивные разновидности). Иллюстрации представлены на материале литературных и сценических текстов А.П. Чехова и Б. Брехта.

О логико-семантических категорииях в межъязыковом и сопоставительно-переводческом аспектах

Логико-семантические категории, сопоставительные исследования, перевод

В докладе рассмотрены языковые средства выражения различных логико-семантических категорий в текстах научно-популярного стиля в сопоставительно-переводческом аспекте (на материале русского и английского языков). В частности, рассмотрены лексические и грамматические средства выражения категории времени, причинно-следственных связей, сравнения, результата, степени качества, цели, соединительной связи, противительной связи. Выявление и последующий анализ языковых средств выражения логических категорий на материале текстов научно-популярного стиля определяют черты межъязыкового сходства и различия на уровне функционирования языковых единиц в тексте: принципы отбора языковых средств, их сочетаемости и организации, установление межъязыковых соответствий между употреблениями языковых средств английского и русского языков на материале оригинальных текстов («параллельных текстов»). В результате, выявлены системные, регулярные, устойчивые черты языкового сходства и различия в рамках той или иной логико-семантической категории, а также о более размытые соответствия между двумя языками, где существует возможность выбора языковых средств.

критика перевода, body language, современная литература, инновации

В докладе предлагается обсудить проблемы художественного перевода в связи с функцией привнесения новой эстетики в принимающую культуру, что предполагает разрушение прежних стандартов и ироническую деструкцию правил. Рассматриваются как стандартные случаи неправильного перевода (калькирование, ошибки сочетаемости и употребления лексических единиц и пр.), так и неоднозначные варианты перевода, которые могут представляться инновациями и свидетельствовать о новом этапе развития литературного языка-приёмника. Авторские тезисы иллюстрируются на материале перевода описаний body language (мимики, жестов, поз и пр.) в современной англоязычной беллетристике.

К проблеме стилистической маркированности и адекватности переводов «Мыслей» Б. Паскаля на русский язык

«Мысли» Паскаля; стилистическая маркированность; адекватность перевода

Вопреки распространенному до сих пор утверждению, что «Мысли» Б. Паскаля уже были переведены на русский язык в «Утреннем свете» Н. Новикова в 1779 г., русский читатель впервые получил возможность ознакомиться с неполным переводом подлинных «Мыслей» Паскаля, выполненным И. Бутовским, только в 1843 году. Однако основная часть задуманной Паскалем «Апологии христианской религии», посвященная человеку, вновь обретшему Бога, не была переведена Бутовским.
Как нам удалось установить, первый, хотя и неполный, печатный перевод на русский язык «Мыслей» Паскаля о религии появился значительно позже, в сборнике «Борьба с лгущей ученостью» (СПб., 1871). Составитель сборника «Борьба с лгущей ученостью» и переводчик Паскаля скрылся под криптонимом Н. П-в (на титульном листе второго тома сборника, вышедшем в 1872 г., он фигурирует как Н-р П-в).
Перевод Н. П-ва, как и другие переводы «Мыслей о религии» Паскаля в XIX в. (перевод Д. П. Первова 1888 г. и перевод С. М. Долгова 1892 г.), характеризуется произвольным вмешательством в авторский текст (различные добавления и изъятия). Современные переводы «Мыслей» Паскаля о религии, вышедшие спустя более ста лет после переводов XIX в. (переводы 1995 г. Э. Л. Линецкой и Ю. А. Гинзбург), лишены этих недостатков, хотя подчас и не передают важных смысловых оттенков подлинника.
Анализ переводов Паскаля выявил две основные тенденции перевода «Мыслей» Паскаля на русский язык – переводы, тяготеющие к высокому славянизированному стилю русской духовной литературы (переводы Долгова и Линецкой) и переводы, тяготеющие к безыскусственности и простоте стиля (переводы Первова и Гинзбург). Перевод Н-ра П-ва располагается, скорее, по середине между этими двумя полюсами.

Переводческий дискурс и гендерные стереотипы: исторический аспект

литературный перевод, гендер, переводческие стратегии, история перевода

Статья посвящена рассмотрению различных переводных текстов, выполненных женщинами-переводчиками в период с 15 века до современности. Англоязычный переводной дискурс рассматривается как отражение изменяющегося статуса женщины в обществе. В 15 веке женщинам позволялось переводить, в основном, религиозную литературу, и только в 16 веке начинается так называемая «феминизация перевода». В этот период женщины начинают использовать перевод как средство заявить о себе и возможность заняться литературным творчеством. Отличительной чертой переводов этого периода является то, что переводы представляют собой скорее адаптации оригинального текста. Переводчицы часто добавляют собственные комментарии, сноски и примечания, которые делают переводчика «видимым» для читателя. Например, перевод работы Бальтазара де Боннкора La montre, выполненный Афрой Бен, оказывается в два раза длиннее оригинала, так как Бен добавляет описание своих взглядов на монархию и делает аллюзии на английское общество. Мэри Соммервиль добавляет в текст «Небесной механики» Пьера Лапласа семьдесят страниц собственного сочинения. Другой отличительной чертой деятельности женщин-переводчиков того времени является то, что, за редким исключением, они переводили с современных европейских языков, так как женское образование того времени не включало изучение древних языков. Постепенно все больше женщин становятся профессиональными писателями, и, как следствие, среди переводчиков растет удельный вес женщин. В рамках современной теории перевода, переводной дискурс должен быть эквивалентен оригиналу, не зависимо от гендерной принадлежности автора перевода. Тем не менее, в работах переводчиков и теоретиков перевода, выполненных в рамках феминистской идеологии, перевод выступает как средство трансляции гендерных стереотипов. Женщины-переводчики часто создают инновационные переводы, причем не по причине языковой асимметрии, а в идеологических целях.

художественный перевод, стратегии перевода заглавий, интертекстуальность, реалии, фоновые знания

Перевод заглавия художественного произведения в некоторых случаях сопоставим по сложности с переводом самого текста. Во-первых, это связано с краткой формой и особой изолированной позицией заголовка в тексте, что накладывает на переводчика определенные ограничения. Во-вторых, это связано с множественностью функций, которые выполняет заглавие: привлечь внимание читателя, дать представление о содержании произведения и его жанре, актуализировать основную идею произведения и т.д. В-третьих, заголовок отличается семантической сложностью: он организует смысловую и композиционную структуру, является ключом к пониманию произведения, обеспечивает его смысловое единство и одновременно задает множественность интерпретаций, вводит скрытые смыслы, который становятся понятны читателю при прочтении текста. Заголовки могут быть осложнены интертекстуальностью, например, аллюзиями или цитатами, могут являться метафорами или нести символическое значение. Проблемы при переводе также могут возникать в связи с культурными различиями, например, когда в заглавии встречаются реалии, характерные для культуры языка оригинала и отсутствующие в культуре языка перевода, или когда объем фоновых знаний у носителей исходного языка и языка перевода различается. Соответственно, во многих случаях стратегия прямого перевода невозможна, и требуется использовать трансформацию или замену.

Речь представителей высших слоев общества: фонографическая стилизация в аспекте перевода

Фонографическая стилизация, речь высших слоев общества, перевод, стилистика

устный перевод, удаленный перевод, уберизация, компетенции, машинный перевод

Практика удаленного устного перевода использовалась в отельных сегментах рынка начиная с 1970-х годов (телефонная связь). Развитие телекоммуникационных технологий, практически повсеместная доступность стабильных каналов связи и совершенствование систем автоматического перевода делают удаленный устный перевод стандартной услугой, доступной широкому кругу потребителей. Возможность предоставления услуг устного перевода удаленно развивается по пути "уберизации", снижает стоимость перевода, меняет условия конкуренции переводчиков на рынке устного перевода и отношение клиентов к качеству этой услуги. Особенности предоставление услуг удаленного устного перевода не сводятся к смене локации переводчика. Более конкурентными на рынке оказываются переводчики, владеющими технологиями разных систем удаленной связи. Сокращение, а нередко отсутствие времени на подготовку, требуют от переводчиков новых языковых и психологических компетенций, влияют на качество перевода. Уже сейчас появилась практика использования в процессе устного перевода машинного перевода в режиме голос-текст в качестве опоры для переводчика. По мнению ряда исследователей, машинный устный перевод в ближайшее десятилетие может достичь приемлемого уровня, что также повлияет на этот сегмент рынка. Подготовка устных переводчиков должна учитывать все перечисленные тенденции.

Особенности преподавания перевода студентам-магистрантам, не имеющим родного языка

alingual; родной язык; этнический язык; первый язык; студенты-переводчики

В настоящем выступлении вниманию аудитории предлагаются наблюдения за изменением состава студентов в течение последних лет на русско-английской кафедре Высшей школы перевода в Монтерее: критический рост количества абитуриентов, и достаточно сильных, не имеющих родного языка в привычном понимании этого определения. Одновременно делается попытка рассмотреть причины происходящего. Обсуждаются следующие позиции: Критерии определения наличия/отсутствия родного языка. Способность максимально полного самовыражения на конкретном языке. Определения концепции "alingual", Международной ассоциацией устных переводчиков/AIIC, Мириам-Вебстер и др. Подход к понятиям «родной язык» - «этнический язык» - «первый язык». Студенты МИИСа в настоящий момент и их уровень владения обоими языками; характерный для сегодняшних студентов общий культурный уровень. Знание и понимание российской истории и общая гуманитарная подкладка. Человеческие варианты, их зависимость от биографии и времени, проведенном вне языковой среды. Демография носителей «этнического языка». Основные источники. Heritage speakers и их отличие от вышеупомянутых. Подход к приему в магистратуру. Характер приемных экзаменов. Дается возможность показать степень владения обоими языками, разнообразный характер заданий. Процесс обучения. Что «списывается» во время занятий. Подбор материала для перевода. Оценка работы «безъязыких» студентов

социальный перевод; синхронный перевод; двусторонний перевод; последовательный перевод; сопроводительный перевод

«Перевод в социальной сфере» (Community interpreting), обозначаемый также рядом синонимичных терминов, происходит в сфере общественного обслуживания и осуществляется в таких общественных учреждениях как в полицейских участках, иммиграционных службах, суде, медицинских учреждениях, банке, страховых компаниях. Этот вид перевода является двусторонним и осуществляется в виде последовательного перевода, при этом переводчик может выполнять свою работу как в ситуациях непосредственного общения, так и по телефону. 
В то время как материал устного перевода на конференции в большей части состоит из заранее подготовленных выступлений на языке оригинала, специфика данного вида перевода заключается в его спонтанности и непредсказуемости, переводчикам приходится переводить в обоих направлениях, то есть осуществлять liaison interpreting (двусторонний перевод). 
Роль переводчика, осуществляющего перевод в социальной сфере, так же велика, как и любого другого. Являясь участником в живом общении, он выступает как языковой и социальный посредник одновременно. Этот вид перевода требует высокого уровня нейтралитета. Переводчик при любых обстоятельствах должен быть беспристрастен и не принимать точку зрения одной их сторон. 
Программа «синхронный перевод: английский язык» включает в себя годовой курс по социальному переводу. Программа предполагает овладение специальной терминологией и ознакомлением студентов с предметными областями знаний, некоторыми административными процедурами.

Опыт использования авторских текстовых корпусов в обучении переводу на неродной язык

авторский текстовый корпус, жанровый корпус, двуязычный корпус, параллельный корпус, индексация, конкорданс, подготовка письменных переводчиков, английский язык

Письменный перевод на неродной язык является одним из самых сложных видов переводческой деятельности, что обусловливает использование арсенала вспомогательных средств, содействующих повышению качества переводного текста. Одним из эффективных подходов к улучшению качества перевода является работа с авторским одноязычным или параллельным текстовым корпусом, созданным по жанровому и/или тематическому признаку. Под авторским корпусом имеется в виду коллекция текстов, созданная переводчиком под конкретную переводческую задачу с учетом жанровых и лингвостилистических характеристик текстового материала, поступившего в работу. Текстовые корпуса, задействованные в учебном процессе, предоставляются преподавателем или формируются обучающимися. Корпуса хранятся и используются в электронном виде. Источником выборки текстов служат материалы сети Интернет, а также ранее выполненные переводы схожего жанра и/или тематики. Корпуса используются для анализа стилистических, грамматических и лексических особенностей текста определенного жанра на языке перевода, специфики их формата и оформления, терминологического поиска, поиска "удачных формулировок" и пр. Для работы с текстовыми корпусами используются текстовые редакторы (например, Microsoft Word) и программы индексации и конкордансного поиска (например, DT Search). Использование авторских текстовых корпусов в учебном процессе показало, что обращение к корпусным средствам содействует повышению качества студенческих переводов. Помимо этого, работа с корпусами формирует ряд других необходимых письменному переводчику навыков. Например, навык формирования эффективных поисковых запросов в Интернет и программах индексации и конкордансного поиска, лингвостилического анализа текста, языковой догадки. Это обеспечивает комплексный подход к подготовке письменных переводчиков и формирует компетенции, сформулированные в рамках проекта Еврокомиссии «Европейская магистратура по переводу»: языковая, межъязыковая, поисковая, техническая и специальная.

Из опыта обучения устному переводу на иностранный язык с использованием видеоматериалов

Обучение переводу на иностранный язык, алгоритм работы с видеотекстом.

В рамках обучения устному переводу на неродной язык эффективно использовать размещенные во всемирной сети видеоматериалы об отдельных городах или целых регионах нашей страны. Рекомендуемая продолжительность видеофрагмента – от 30 секунд (на начальном этапе) до 3 минут. Предлагается следующий алгоритм коллективной или индивидуальной работы: 1. Прослушивание впервые предъявляемого материала на русском языке. Цель – получение и усвоение наибольшего объема информации, в том числе, с использованием переводческой скорописи. Типичные трудности: имена, названий и дат. Важно наличие фоновых знаний. 2. Воспроизведение текста на русском языке при трансляции видео с выключенным звуком. Цель – выработать навык озвучивания текста, согласно изображению на экране. Отмеченные затруднения: боязнь аудитории, слишком быстрая или медленная речь, неумение «уместить» текст в заданное время. 3. Предъявление и разбор выполненного дома перевода текста (без видео). Цель: проверка умения передать информацию, учитывая лексические, грамматические и стилистические особенности переводимого материала. Трудности типичные для любого отраслевого перевода. 4. Озвучивание видеоролика на иностранном языке без опоры на текст, стоя вполоборота к аудитории. Самый важный этап, позволяющий студенту максимально оценить свои знания, умения и навыки. Можно при желании записать свой голос заранее. По завершении каждого из этапов работы желательно обсуждать это с группой студентов, разбирая каждый успешно сделанный шаг, указывая на ошибки и недочеты. При условии успешно выполненной работы можно говорить о достижении следующих целей: развитие общекультурной компетенции будущего переводчика за счет получения новых знаний в области истории, географии, экономики, культуры, спорта и т.д.; расширение терминологической базы в области краеведения, туризма и т.п.; обучение элементам дублирования видеотекста; воспитание патриотизма и бережного отношения к традициям своего народа; возможность попробовать себя в роли гида.

Интегративная методика обучения устной переводческой деятельности

методика обучения переводческой деятельности; педагогика перевода; переводческая семантография; устная переводческая деятельность; устный переводчик

В рамках новой отрасли педагогической науки и практики - педагогики перевода - представляется методическая концепция обучения устной переводческой деятельности. Выделение данного направления основано на результатах наукометрических исследований корпуса диссертационных работ, защищенных за тридцатилетний период. Рассматривается педагогическая цель профессионального развития будущего переводчика, заключающаяся в формировании языковой личности, профессионального мышления, профессиональной культуры, а также формулируется методическая цель обучения, направленная на формирование метаязыковой личности и профессиональных компетенций переводчика. Ядром авторской концепции является идея об использовании переводческой семантографии как интегративного базиса обучения. Под переводческой семантографией понимается вид профессиональной письменной смысловой фиксации информации в процессе восприятия, осмысления и понимания длительного отрезка устной речи с целью порождения равноценного по точности и полноте сообщения на языке перевода. Разработанная и апробированная методическая система показывает, каким образом переводческая семантография может быть интегрирована во все этапы профессионализации устного переводчика: довузовского (в рамках профориентацинной работы), вузовского (в рамках подготовки бакалавров и магистров по направлению «Лингвистика») и послевузовского (в рамках системы повышения квалификации преподавателей перевода). Данная интеграция обеспечивается благодаря смыслоориентированному характеру переводческой семантографии, обучение которой способствует формированию качеств как языковой, так и метаязыковой личности устного переводчика.

Обучение будущих специалистов в сфере международных отношений передаче стилистических особенностей политического дискурса средствами языка перевода

В настоящее время изучение лингвистических особенностей англоязычного политического дискурса является достаточно актуальной проблемой в лингводидактическом плане. Особое значение имеет изучение стилистических средств реализации коммуникативных стратегий и тактик политического дискурса, поскольку они, способствуя выразительности и убедительности речи, являются эффективным средством влияния на сознание людей, борьбы за власть и ее удержание. В политическом дискурсе широко представлены такие стилистические приёмы как эпитет, метафора, метонимия, эвфемизмы, использование окказиональной лексики, что способствует воздействию на мнения и убеждения людей, вызывая у них те или иные реакции. Так, к примеру, используя метонимические номинации в тактике убеждения, Г. Браун сравнивает Д. Кэмерона с ‘риском для экономики’, а Н. Клегга - с ‘риском для безопасности страны’, показывая своим избирателям ненадежность этих кандидатов: David, you're a risk to the economy. Nick's a risk to our security with his nuclear weapons policy, you're a risk to the economy [Second Ministerial Debate]. Важной задачей, стоящей перед будущим специалистом в сфере международных отношений, является овладение способностью передать стилистические особенности текстов политического дискурса средствами языка перевода. Библиография Second Ministerial Debate, 22 April 2010 // BBC News. URL: http://news.bbc.co.uk/2/shared/bsp/hi/pdfs/23_04_10_seconddebate.pdf (дата обращения: 16.12.2017).

Лингвокогнитивный тезаурус переводчика в сфере профессионального общения

Лингвокогнитивный тезаурус переводчика в сфере профессионального общения определяется в настоящей работе как система общекультурных и профессионально-ориентированных знаний лингвистического и экстралингвистического плана, необходимых переводчику для трансляции смыслов, составляющих пространство профессионального дискурса, сторонам межкультурного профессионального общения. В структурном плане модель лингвокогнитивного тезауруса переводчика в сфере профессионального общения представлена дискурсным, стратегическим, риторическим, лингвокультурным, предметным и техническим компонентами. Дискурсивный компонент включает знания, необходимые для восприятия, интерпретации и последующей передачи на язык перевода композиционно-смысловой организации текстов профессионального дискурса. Стратегический компонент представляет собой совокупность знаний вариативных языковых средств для обеспечения структурно-семантической организации контактирующих в переводческом процессе национальных дискурсов. Риторический компонент отражает знание специфики риторической организации дискурса контактирующих в учебном процессе лингвокультур: наиболее частотные коммуникативные стратегии, речевые тактики и речевые акты; стилистические особенности оформления текстов, функционирующих в ситуациях профессионального общения. Технический компонент представлен знанием переводческих приёмов, используемых для передачи смыслового содержания исходных текстов средствами языка перевода. Лингвокультурный компонент включает знания национально-культурных особенностей информационного пространства межкультурного профессионального общения. Важно отметить, что содержание лингвокогнитивного тезауруса переводчика в сфере профессионального общения отражает особенности как вербального, так и невербального плана.

Дискурс как объект аудирования в устном последовательном переводе

Устный последовательный перевод, переводческое аудирование, дискурс переводческого аудирования, мультимодальность дискурса.

Устный перевод как вид переводческой деятельности начинается со слухового восприятия исходного текста. В дидактике перевода проблема обучения переводческому аудированию требует дополнительного исследования в связи с тем, что длительное время в качестве объекта аудирования рассматривался только звучащий текст и его формально-структурный анализ. С позиций современных исследований в области переводоведения, когнитологии, дискурсологии, психологии речевой деятельности (Серова Т.С., Руцкая Е.А. и др.) объект переводческого аудирования расширяется до понятия дискурса, представляющего собой совокупность процесса и результата коммуникативно- и сутуативно обусловленной речемыслительной деятельности партнёров, содержанием которой становятся лингвистические, паралингвистические и экстралингвистические компоненты, а также их взаимодействие. Дискурс переводческого аудирования характеризуется фрагментарностью, временной разверткой, однократностью предъявления устного речевого компонента, особой значимостью фонетических и фонационных компонентов, взаимодействием тематического и рематического планов. Важной характеристикой дискурса переводческого аудирования является его мультимодальность, которая проявляется в том, что переводчик извлекает информацию из различных ресурсов посредством разных каналов восприятия – модусов (А.А. Кибрик). В связи с этим актуальным становится проблема формирования культуры переводческого аудирования как развитой способности устного переводчика одновременно с процессом слухового вербального смыслового восприятия слышать, видеть, читать и соотносить с предметным и контекстно-ситуативным планами все компоненты дискурса, которые образуют внешнюю информационную основу переводческой аудитивной деятельности.

Процесс обучения синхронному переводу: взгляд преподавателя и студента

последовательный перевод, шушотаж, перевод «нашептыванием», синхронный перевод, социально-сопроводительный перевод, двусторонний перевод

Сейчас в России существует небольшое количество университетов, реализующих программы по обучению синхронному переводу. Одним из ведущих ВУЗов в данной области является Санкт-Петербургский государственный университет, который с 2007 года проводит обучение по магистерской программе «Инновационные технологии перевода: английский язык». В 2016 году программа получила нынешнее название «Синхронный перевод». Цель данной образовательной программы кроется не только в подготовке кадров для работы в сфере устного перевода, что, несомненно, отвечает требованиям рынка на данный момент, но и в подготовке универсального специалиста, переводчика, работающего как в области устного, так и письменного перевода. Формы устного перевода, которым обучают в рамках магистерской программы «Синхронный перевод», включают в себя: Последовательный перевод – когда переводчик начинает переводить на целевой язык после окончания речи оратора или одной из ее частей. Параллельно с навыками последовательного перевода происходит освоение переводческой скорописи, как одного из гарантов точной фиксации информации. Шушотаж, перевод «нашептыванием» или иначе «подсинхрон» - вид перевода, осуществляемый для ограниченной группы слушателей или одного слушателя, при котором переводчик нашептывает перевод на ухо слушателю одновременно с тем, как идет речь говорящего. Обычно происходит на одном языке – на том, которым владеет слушатель. Синхронный перевод – когда переводчик переводит на целевой язык одновременно с восприятием на слух речи на языке исходном. Поскольку навык синхронного перевода – способность приобретенная, а не врожденная, то овладение данным навыком базируется на определенных стратегиях: лингвистических и психофизиологических. К числу ключевых качеств и навыков, необходимых переводчикам, относятся языковая компетенция, эрудиция и способность оперативно воспринимать и обрабатывать информацию.

Официальная речь как предмет учебного перевода (на материале выступлений президентов Французской Республики)

политический дискурс, официальная речь, ораторское искусство, учебный перевод

Французский политический дискурс и такая его разновидность как выступления президента Республики на официальных мероприятиях имеют давние традиции. Охватывая весь комплекс проблем, стоящих на повестке дня внутри страны и на международной арене, речи первого лица государства представляют собой ценный материал для учебного перевода. Очевидно, что в зависимости от степени владения обучающимися навыками перевода в аудитории может использоваться как полный текст речи, так и отдельные его фрагменты. За последнее десятилетие во главе Французской Республики стояли представитель правых сил Николя Саркози, социалист Франсуа Олланд, в настоящее время пост президента занимает центрист Эмманюэль Макрон. Несмотря на отличия, а иногда и прямое противостояние политических взглядов, отмечаются неоднократные совпадения не только в трактовке целого ряда вопросов, но и в отборе языковых средств и ораторских приемов. Использование в учебной аудитории близких по содержанию и по форме выражения образцов ораторского искусства позволяет закрепить приобретаемые обучающимися навыки.

Совершенствование профессиональных коммуникативных навыков переводчика (юридический перевод с испанского языка на русский)

юридические термины; терминология; синонимия; тополектальный вариант

В области профессионального перевода совершенствование навыков переводчиков, работающих в юридической сфере, остается одной из насущных проблем. Как известно, синонимия в испанском языке значительно затрудняет процесс перевода. Терминологическая синонимия юридических терминов и способы ее адекватной передачи на русский язык требуют дальнейшего рассмотрения и более глубокого изучения с практической точки зрения. Также необходимо учитывать и сложности тополектальных вариантов (topolectal variation) передачи юридических терминов в испаноязычных странах. Для совершенствования подготовки переводчиков, работающих в юридической сфере, необходимо отработать некоторые практические приемы расширения и закрепления лексической компетенции в области юриспруденции. Например, при предъявлении обвинения подозреваемый в совершении преступления не понимает разницу между преднамеренным и непреднамеренным убийством. Задача переводчика состоит в том, чтобы объяснить значение термина в данном конкретном случае. Термины juicio и juzgado также вызывают трудности при переводе. Таким образом, для совершенствования профессиональных коммуникативных навыков будущего переводчика необходимы определенные тексты, а также комплекс упражнений.

Опыт смешанного обучения (Blended  Learning) лингвистов-переводчиков комплексному использованию интернет программ и корпусов в ИИЯ РУДН (английский язык)

смешанное обучение, интернет лингводидактика, коллаборативное обучение, корпусная лингвистика, интернет технологии, английский язык, интернет программы

В докладе раскрываются методики использования "смешанного" Blended обучения студентов лингвистов-переводчиков по курсу Новые компьютерные технологии в лингвистике ( переводе). В ИИЯ РУДН. Вначале дается краткое описание структуры и задач курса, использованных интернет программ и корпусов в сети интернет. Первая часть курса состояла в изучении и практике возможностей комплекса бесплатных приложений Google для коллаборативной работы с итоговым заданием для аттестации. Вторая часть курса заключалась в освоении и применении возможностей ряда онлайн корпусов английского и русского языка - COCA, BNC, НКРЯ, Конкорданса - для научной работы лингвиста - переводчика. В докладе приводятся примеры пошаговых индивидуальных и групповых заданий студентам для выполнения как в классе, так и дистанционно, а также скриншоты и презентации итоговых проектов по всему курсу. Данная методика, интернет программы и примеры заданий студентам предлагаются к обсуждению с профессиональной научной и преподавательской аудиторией.

Генезис фундаментальных лингвистических идей как проблема научной историографии

Историография лингвистики, фундаментальные лингвистические идеи, понятие «ценности» (valeur), понятие базовых лингвистических единиц.

На протяжении XIX и XX ст. лингвистика претерпела несколько серьезных трансформаций, которые в некоторых случаях осмыслялись как подлинные революции в языкознании. Представляется весьма важным понять, каково было происхождение тех идей, на основе которых формулировались ведущие для данного этапа концепции. Концепция родства языков, послужившая основой сравнительно-исторического языкознания (начиная с работ Р. Раска и Ф. Боппа) вдохновлялась прямым сравнением лексического и грамматического материала индоевропейских языков, позволившим обнаружить их генетические отношения. Установление межъязыкового родства повлекло за собой появление оценочных концепций, рассматривавших то или иное новшество или совокупность новшеств как признак совершенствования или деградации языка. Оценочные концепции находились во внутреннем противоречии с практикой межъязыкового сравнения, так как вовлекали в анализ чисто умозрительные соображения. Реакцией на подобные спекулятивные построения явилась теория прогресса О. Есперсена, который поставил перед собой задачу объективировать идеи прогресса и регресса и выработать формулу относительного совершенства языка. Интересно, что выводы Есперсена существенно различались в зависимости от того языкового материала, который он избирал для анализа (национальные литературные языки, их диалекты, международные искусственные языки). Тема относительного совершенства языка получила дальнейшее развитие в полемике между теоретиками международных языков, защищавшими, с одной стороны, принцип директивного упорядочения языка на логической основе (Л. Кутюра, О. Есперсен), а с другой стороны, принцип стихийного самоупорядочения языка (Л. Заменгоф, Рене де Соссюр). Второй принцип оказал существенное воздействие на Фердинанда де Соссюра (старшего брата Рене де Соссюра). Это выразилось в принятии им фундаментального понятия valeur (ценности или значимости) элементов языка. Иную попытку обозначить фундаментальные особенности языка как организованной системы находим у И. А. Бодуэна де Куртенэ, который рассматривал язык как совокупность ярусов, каждый из которых строится на базе исходного (атомарного) элемента. Этому элементу присваивался «эмический» термин (фонема, графема, морфема и пр.). Новации Бодуэна де Куртенэ оказались восприняты позднейшим языкознанием в совмещении с понятиями, восходящими к Соссюровскому valeur. Историки языкознания положили немало труда на то, чтобы установить авторство термина valeur, предполагая, что Ф. де Соссюр мог заимствовать его из трудов современных ему языковедов или социологов. Однако эти предположения оказывались по большей части гадательными и взаимно противоречивыми. Нам удалось выявить действительную историю данного термина и этапы его вхождения в терминологическую систему Ф. де Соссюра.

Христианские героини: женские образы в англо-латинской гимнографии

Англо-латинская гимнография, героиня, типы святых, святые девы, святые королевы, святые миссионеры, местночтимые святые, общецерковно почитаемые святые.

Для христиан-англосаксов героями становятся святые, «воины Христовы». Среди примерно пятисот святых, канонизированных в раннесредневековой Англии, прославлены и женщины. Известны песнопения и службы, посвященные шестнадцати святым женского пола. Часть этих святых была известна достаточно широко, как, например, св.Милдред (694–716 или 733), мощи которой вскоре после ее смерти были перенесены в Кентербери, и потому о ней слышал любой паломник, который приходил в этот город. В случае св. Милдред можно говорить об общецерковном почитании, иными словами о всенародной известности христианской героини. Почитание других святых связывалось с отдельным монастырем, как это случилось со св. Эдит из Поулсворта (Х в.), первой настоятельницей этого монастыря. Подвиги христианских героинь распределяются по следующим типам святости: святые девы и жены — монахини, позже настоятельницы, а также основательницы монастырей; святые королевы, заканчивавшие свою жизнь в монастыре, но большую часть жизни проведшие в миру; святые монахини-миссионеры, чья жизнь проходила вне Англии. Большинство святых относятся к исповедницам: после полной трудов и духовных подвигов жизни они удостоились мирной кончины. Тем не менее, в песнопениях, посвященных им, они иногда изображаются как воины. Такова, например, св. Этельреда (636–679), королева-монахиня, которая противостоит миру, держа «небесный щит». Св. Вульфильда (ум. 990) называется «победительницей», так как она одержала победу над соблазнами мира. Святые жены и девы совершают духовные подвиги, однако «небесное воинство» напоминает англосаксонскую дружину: «воины Христовы» вне зависимости от пола связаны со своим Вождем «крепким договором» служения. При том, что жизнь святых была богата и делами милосердия, и чудесами, каждое песнопение содержит упоминание о каком-либо одном эпизоде, который становится своеобразной «визитной карточкой» святой. Так, главной заслугой св. королевы Батильды (626–680), согласно песнопению о ней, становится обращение ее мужа, франкского короля, в христианство (исторически это Хлодвиг II). Если св. Батильда была миссионером в своей собственной семье, то св. Вальбурга (ум. 776/9), племянница, св. Винфрида-Бонифация, апостола Германии, отправилась проповедовать христианство в континентальную Европу вместе со своими братьями, движимая «золотым блеском небесной любви». Святые англосаксонки, как и все святые, вели духовную брань против невидимого врага, но у них был еще один противник — их женское естество, которое нужно было победить, идя путем молитвы и умерщвления плоти. Подвиг победы над своей женской природой прославил св.мученицу Оситу (ум. 700), о которой в гимне, посвященном ей, так и говорится: «в то время как свой пол превзошла, мученичество приняла».

Антропонимы в трагедии: знак высокого vs историческая реальность

Русская словесность XVIII в., трагедия, исторические сочинения, торжественная ода, антропонимы, А. П. Сумароков.

В трагедии классицизма исторические антропонимы обычно лишаются своей связи с реальными историческими лицами и используются как знак «высокого» смысла. Их роль, в первую очередь — лишить текст исторической референции, благодаря чему он может восприниматься в качестве политической аллегории и наполняться политическими идеями, важными для современной ему жизни или же отражать современную по отношению к нему политическую ситуацию. (См. применительно к А. П. Сумарокову: Ospovat K. Terror and Pity: Aleksandr Sumarokov and the Theater of Power in Elizabethan Russia. Boston, 2016). Однако в некоторых случаях подобная рефернциальная пустота антропонимов отчасти компенсируется маркированным включением в текст трагедии других онимов, прежде всего этнонимов/топонимов. В результате между ними возникают своеобразные метонимические отношения, антропонимы становятся синекдохой этнонима/топонима.Так, в трагедиях на темы, взятые из национальной истории позднего средневековья топонимы в их соотношении с антропонимами служат преданию действующим лицам некоторой исторической конкретности.Например, в «Димитрии Самозванце» А. П. Сумарокова именно топонимы выполняют роль связки между художественным миром трагедии и московской реальностью начала XVII в. Топонимы актуализируют историческую локализованность главного героя и некоторых других действующих лиц, позволяя увидеть в них поэтическое переосмысление реальных исторических лиц, а не пустые по своему историческому наполнению антропонимы.

Доклад посвящен анализу корпуса антропонимов в торжественных одах М. В. Ломоносова и В. П. Петрова. К антропонимам в широком смысле отнесены также мифонимы и теонимы. Описание антропонимов в одах В. П. Петрова произведено по принципам, сформулированным в исследовании Т. Е. Абрамзон «Одический тезаурус антонимов, теонимов и топонимов (на материале 20-ти торжеств. од М. В. Ломоносова)» (Магнитогорск, 2004). Имена собственные разделены на следующие группы: 1. Библейские. 2. Мусульманские. 3. Античные мифологические. 4. Славянские мифологические. 5. Исторические. Отдельное внимание уделяется антропонимам в переносном значении, а именно в составе антономазии, когда собственное имя используется в значении имени нарицательного или заменяет другое имя собственное. Например: «Российский может Геркулес…» (М. В. Ломоносов); «Вал взят; полночны Геркулесы…» (В. П. Петров); «Где нет Магмеда, тамо мир… (В. П. Петров); «Колумб Российский между льдами…» (М. В. Ломоносов). Сопоставлен состав данного корпуса антропонимов в одах М. В. Ломоносова и В. П. Петрова и определены их функции. В употреблении таких антропонимов выявляется преемственность Петрова по отношению к Ломоносову и к риторической традиции в целом (российская Диана ‘Елизавета Петровна’ у Ломоносова — российская Амфитрита ‘Екатерина II’ у Петрова; у обоих авторов: Ахиллес, Язон, Геркулес ‘воин, герой’, Тифис ‘мореплаватель’, Фаетонт ‘о безрассудном человеке’). Несмотря на значительное сходство в употреблении данной группы антропонимов у Ломоносова и Петрова, наблюдаются и «культурные» расхождения между двумя поэтами. Так, например, у Ломоносова встречаются имена ученых (Невтон) и путешественников (Колумб), а у Петрова их нет; Турция у Ломоносова обозначена историческим именем (Селим), а у Петрова — именем исламского пророка (Магмет, Махмет) и т. д.

Употребление личных имен в поэтической речи А. П. Сумарокова (к постановке проблемы).

Употребление личных имен в поэтической речи А. П. Сумарокова (к постановке проблемы). Использование личных имен — маркированный прием в поэтической системе любого автора и может служить дополнительным аргументом при выделении дифференциальных признаков художественной манеры автора. Докладчиком были проанализированы на этот предмет три тома полного собрания сочинений А. П. Сумарокова (1, 2. 7), содержащие произведения разных жанров: духовные стихотворения, прочие оды, послания и сатиры, притчи, надписи. Было выявлено 308 имен, употребленных в совокупности 1230 раз, в 219 текстах В докладе предлагаются наблюдения над поэтическим стилем, сделанные на основе статистической обработки указанного материала. Выделены некоторые общие закономерности использования Сумароковым антропонимов в целом и отдельных тематических групп. Отметим экстенсивный принцип использования антропонимов: большинство из них используются однократно, зато сам круг встречающихся имен очень велик: античные мифологические, библейские и древневосточные исторические, имена античных деятелей науки и искусства, прочие греческие и римские исторические имена, имена восточные средних веков и нового времени, имена западноевропейских деятелей искусства и науки, имена прочих западноевропейских исторических лиц, древнерусские, имена членов царствующего дома Романовых, имена прочих русских современников, иноязычные и русские литературные имена. Интересно отсутствие евангельских имен, кроме единожды упомянутой девы Марии. Все эти антропонимы чаще упоминаются либо в прямом номинативном значении, либо как перифраз. Зато немногие исключения заслуживают анализа в системе поэтики автора, что и осуществляется в докладе. Интересно также применение имен-дублетов, например, греческого и римского наименования одного лица и т. д. Особенно важно распределение имен по текстам разных жанров. Доклад прежде всего ставит проблемы и содержит лишь предварительные выводы.

В докладе будут рассмотрены принципы употребления имен собственных (антропонимов) в качестве нарицательных, встречающихся в лирике Г. Р. Державина. Способы образования нарицательных имен у Державина типичны для русского языка: им используются либо множественное число имен собственных («Но в век тот Аристиды жили…»), либо прономинация («Всяк Курций, Деций, Буароз!»). Собственные имена, выступающие в качестве нарицательных, можно разбить на следующие группы:
1) мифологические имена (Ахиллес); 2) исторические имена, относящиеся к античности (Меценат), восточной истории (Тимур), западноевропейской истории (Генрих IV), отечественной истории, в том числе современной Державину (К. Минин, Екатерина II); 
 3) литературные имена (Полкан). 
 В докладе анализируется контекст возникновения нарицательных имен, соотношение групп нарицательных имен друг с другом, выявляется поле актуальных для Державина номинаций и их культурная и смысловая составляющая.

Доклад посвящен изучению художественных функций имени Лиодор в двух повестях Карамзина: в ранней незавершенной повести (или романе?) «Лиодор» (1792) и в поздней повести «Анекдот» (1802). В ходе анализа произведений Карамзина выясняется, что имя Лиодор (полное Илиодор, из греч. Хелиодорос), означающее в переводе с греч. «дар Солнца», вступает в непростые, противоречивые связи с сюжетами обеих повестей, в частности, с образами наделенных этим именем героев, их мироощущением, поведением и ключевыми поступками. Так, например, в повести «Лиодор» (которую можно рассматривать в т. ч. как незавершенную попытку создания романа о чувствительном «герое эпохи») герой, чьим именем названо произведение, предстает перед читателями (изображается повествователем), скорее, как омраченный «дар Солнца»: душа молодого человека, вследствие выпавших на его долю потерь и несчастий, «облеклась в вечный траур». Повествование «Лиодора» строится таких образом, что имя и образ героя постоянно сопрягаются с мотивом контраста света и солнца (счастья и радости) и тени и сумрачности мрака (горя и трагедии). Вторым интересным моментом представляется конечный фрагмент произведения (точнее, фрагмент, на котором обрывается текст повести!), в котором герой — «дар Солнца» и дня — встречает свою возлюбленную в ее «женском» мире: в царстве ночи, в сопровождении звезд и месяца — древнейших и универсальных для всех культур атрибутов женского начала. В поздней повести «Анекдот» (носящей притчеобразный характер) имя главного героя Лиодора — тоже страдальца и «несчастливца», подобно Лиодору из первой повести потерявшего всех, кто был особенно дорог его сердцу, — тем не менее, не вступает в «диалогические» отношения с самой идеей «света» и «солнечности», а, скорее, погружается в аллюзивные отношения с историческими (или полулегендарными) личностями — носителями данного имени: 1) древнегреческим писателем III–IV вв. н. э. Гелиодором (Хелиодоросом) и связанной с его именем легендой об отречении от сана епископа и 2) святыми мучениками, носившими имя Илиодор (например, со святым Илиодором Магидским).

К проблеме интертекстуальных связей: Державин и Паскаль (на материале оды Державина «Бог»)

Исследователи творчества Державина, как правило, или вообще не отмечают влияние «Мыслей» Паскаля на творчество Державина, или не проводят различия между проблемой рецепции «Мыслей» Паскаля в творчестве Державина и параллелизмом религиозно-философских мотивов в поэзии Державина и в «Мыслях» Паскаля (Н. К. Вальденберг, Д. В. Ларкович). 
 Более того, во многих работах, посвященных рецепции «Мыслей» Паскаля в России, до сих пор тиражируется давняя легенда о том, что в «Утреннем свете» Н. Новикова был напечатан в 1779 г. перевод «Мыслей» Паскаля. На самом же деле речь идет об анонимном сочинении другого автора, приписанном Паскалю самим Новиковым.
 На основе документов из архива Державина и сопоставительного анализа «Мыслей» Паскаля с оригинальной и переводной литературой XVIII в. доказывается, что именно через русские и немецкие переводы прежде всего «Ночных размышлений» Э. Юнга Державин только к концу своей долгой жизни приходит к необходимости обратиться к неизданным рукописным переводам подлинных «Мыслей» Паскаля на русский язык.

«Галантный диалог» становится формой взаимоотношения венценосной писательницы с аристократическим двором и ее корреспондентами для демонстрации и утверждения галантной нормы при дворе как наиболее отвечающей задачам просвещенного абсолютизма.
«Галантный диалог» позволял театрально интимизировать пространство, при этом оставляя дистанцию между адресатом и адресантом; давал возможность в игровой манере демонстрировать личностные качества коммуникантов, не замечать барьеров в общении, но оставаться при своих социальных статусах.
Галантность в общении, подаваемая как терпимость и воспитанность, служила и просветительским задачам, так как закрепляла видимость равно-свободного диалога, что меняло парадигму общения власти с подданными в целом: вместо театральных подмостков, на которых утверждались «сверху» модели поведения для придворных, вводится проза как равный диалог писательницы-властительницы с читателями-подданными.
Задачам ненавязчивого, «легкого» воспитания подданных императрицей отвечали и жанры Эрмитажного салона, и в какой-то мере мемуары, наконец, жанр сказки. 
Во всех этих жанрах императрица Екатерина II, с одной стороны, сохраняла традицию утверждения норм поведения «сверху», с другой стороны, — воспитывала своих поданных по-просветительски: демонстрируя равенство, свободу в общении и подчеркивая гуманистическую основу единства просвещенного монарха и воспитанных придворных.

Еврейский вопрос в России конца XVIII в.: о неизвестном сочинении В. Ф. Малиновского

В. Ф. Малиновский — первый директор Царскосельского лицея, известный русский просветитель конца XVIII в. Его значимые публицистические сочинения такие, как «Рассуждение о мире и войне», «Россиянин в Англии», «Записки о Молдавии» достаточно хорошо изучены (см. работы Э. Кросса, П. Феретти, M. Шиппана, Л. Михайловой).
 В докладе речь пойдет о судьбе малоизвестного рукописного сочинения В. Ф. Малиновского «Утешение дщери Иудейской», которое до настоящего момента осталось не изученным. 
 Исследуемая работа В. Ф. Малиновского, датируемая 1803 г., посвящена острой для конца XVIII в. проблеме «еврейского вопроса». «Утешение дщери Иудейской» имеет религиозно-публицистическую риторику. Автор рассуждает о том, что, проповедуя христианскую веру и «доказательства ее истины и доброты», граждане Российской империи должны своим человеколюбивым отношением к евреям демонстрировать «изящество веры», «нежели тщетно укорять жидов». Малиновский приводит множество примеров из Священного Писания, подтверждая выдвинутый тезис. 
 Также в этой работе Малиновский предлагает читателю социальную стратегию по включению еврейского населения в экономику Российской империи, главным тезисом при этом выступает идея «обращения евреев к скотоводственной жизни», что «сделает их в первый раз полезными для той земли, в которой они живут». Социально-экономическая концепция В. Ф. Малиновского не нова, она созвучна идеям западноевропейского Просвещения (см. например, трактат прусского чиновника Х. В. Дома «О гражданском совершенствовании евреев» 1781 г.) и работам русских еврейских просветителей (например, Н. Х. Ноткина, который в 1797 г. представил князю А. Куракину «Проект о переселении евреев колониями на плодородные степи для размножения там овец, земледелия и прочего» и Л. Н. Неваховича, опубликовавшем в 1803 г. «Вопль дщери Иудейской» — книгу, которая должна была реабилитировать евреев в глазах российской публики).
 Сочинение В. Ф. Малиновского было отправлено в Московскую духовную цензуру для рассмотрения и принятия решения об издании трактата. Московские цензоры работу не одобрили. Автограф В. Ф. Малиновского остался храниться неизвестным в архивах Синода.

В 1772 г. в журнале «Вечера» появились первые переводы на русский язык произведений С. Геснера. Среди них было напечатано стихотворное переложение его прозаической поэмы «Потоп» («Die Sündfluth»), созданной в 1762 г. Автором этого переложения была Е. В. Хераскова. Изучение этого произведения может поставить перед исследователем ряд важных проблем, касающихся как литературной репутации Геснера в России, так и более общих вопросов о соотношении стихотворных и прозаических текстов. Среди них одной из наиболее интересных представляется проблема поэтического стиля. Надо сказать, что переложение Е. Херасковой, (во многом за счет своей стихотворной формы) довольно далеко от оригинала, причем главное его отличие связано не с сюжетом, а со стилем произведения. Хотя писавшие о Геснере критики и исследователи отмечали простоту стиля как одну из главных особенностей его творчества, прозаические идиллии Геснера на фоне русских стихотворных образцов этого жанра выглядят скорее как тексты, отличающиеся сложностью (синтаксиса, лексики, образов). Эта усложненность в сочетании с изяществом отразилась в прозаических переводах идиллий, напечатанных в 1772 г. в «Вечерах». На этом фоне переложенная стихами прозаическая поэма Геснера явно выделяется, в ней отсутствуют как раз те стилистические особенности, которые были характерны для первых русских переводов его идиллий. Переложение Херасковой обнаруживает сходство не с ними, но с русскими стихотворными идиллиями, активно печатавшимися в том же журнале; в частности, значительно упрощается поэтическая форма. Возникает вопрос о том, почему Хераскова ориентируется не на прозаические переводы идиллий Геснера, появлявшиеся в том же журнале, где было напечатано ее стихотворное переложение, а идиллии стихотворные. Очевидно, стихотворная форма сыграла здесь определяющую роль: Хераскова сочла более уместной ориентацию на стихотворные тексты других авторов, а не на прозу. Использование же опыта идиллий при переложении прозаической поэмы, возможно, обусловлено тем, что Геснер в сознании Херасковой (как и в сознании большинства его читателей во всей Европе) был связан прежде всего с жанром пасторали. Именно поэтому для переводчицы и не было принципиальной разницы между его прозаическими идиллиями и прозаической поэмой. В пользу этой гипотезы могут свидетельствовать и некоторые сюжетные изменения, которые Хераскова вносит в свое переложение.

Рецепция литературы XVIII в.: проблема переиздания ведущих авторов

Переиздания, рецепция, литература XVIII в., Ф. А. Эмин, Д. И. Фонвизин, П. И. Богданович.

Последующие переиздания писателя представляют собою особую форму рецепции его творчества новыми поколениями читателей; их рассмотрение позволяет поставить ряд важных проблем, связанных и с историей литературы, и с историей литературного языка. Для того, чтобы проследить некоторые тенденции в переиздании произведений ведущих авторов XVIII в., в докладе предложено сравнение текстов разных изданий «Жизни Графа Никиты Ивановича Панина» (1786, 1786 (II), 1787, 1792) и «Недоросля» (1783, 1788) Д. И. Фонвизина, а также романа «Награжденная постоянность, или Приключения Лизарка и Сарманды» (1764, 1788), сборника «Нравоучительные басни» (1764, 1789), журнала «Адская почта» (1769, 1788) Ф. А. Эмина. Все данные переиздания были выполнены П. И. Богдановичем.
Менее всего Богданович подвергал правке произведения Фонвизина. Отчасти это обусловлено тем, что «Недоросль», как драматическое произведение, допускает меньшее вмешательство, по сравнению с нарративной прозой. А «Жизнь Панина» — текст небольшого объема, что также не дает возможности сильно его менять. Впрочем, сопоставление переизданий «Жизни Панина», осуществленных Богдановичем с ее переизданиями в других типографиях, показывает, что именно переиздание Богдановича содержит большее количество изменений, в том числе лексических. Что же касается произведений Эмина, то здесь мы обнаружили не только значительную пунктуационную, орфографическую и лексическую правку, но и удаление целых фрагментов текста. Небольшой процент лексических замен связан с устранением повторов, некоторая часть — с модернизацией языка и правкой стиля. Большая же часть, вероятно, обусловлена личными предпочтениями Богдановича и по своему характеру совпадает с тем, что мы наблюдаем в его переизданиях произведений Фонвизина. Можно сказать, что рассмотренные нами издания были актом своеобразного индивидуального прочтения произведений известных писателей человеком другого поколения. При этом, по отношению к Эмину издатель чувствовал себя более свободным: не позволял себе делать сокращения в текстах Фонвизина, а из произведений Эмина убирал целые отрывки. Особенно это коснулось сборника басен Эмина, которые, по нашему предположению, в итоге перестали восприниматься как басни и приобрели статус анекдотов. Очевидно, репутация и статус писателя влияли на характер изменений, вносимых в его тесты.

«Разговор двух приятелей о пользе науки и училищах» В. Н. Татищева: особенности языка и прагматики

Не раз становившийся объектом изучения ученых, «Разговор» (как и в целом творчество Татищева) остается практически неисследованным в языковом отношении. Язык «Разговора», с одной стороны, отражает языковую ситуацию 1730-х гг., с другой — особенности формировавшегося научного языка. 
 Открыто манифестирующий взгляды Татищева как защитника наук, окрашенный в культуртрегерские тона, «Разговор» ставил перед автором проблему выбора адекватной языковой формы. Хотя Татищев относит свое произведение к жанру разговора, однако по своей коммуникативной организации оно больше напоминает жанр вопрошания. Коммуникативные позиции собеседников явно асимметричны: речевая партия отвечающего количественно преобладает, его точка зрения доминирует над точкой зрения собеседника. Таким образом, организация текста имеет фигуративный характер: в ее основе лежит вопросно-ответная структура (фигура ответствования у Ломоносова). В одних случаях вопрошающий задает вопрос, в других — высказывает общераспространенную точку зрения, с которой вступает в полемику отвечающий.
Морфологическая основа «Разговора» — современный русский язык (согласно В. М. Живову, примерно на 70% использованы новые формы существительных), включающий старые формы склонения существительных на *ŏ (в домех, над крестьяны). Преобладает русская лексика, в которую включаются редкие славянизмы, заимствования (обычно с разъяснением) и некоторые кальки (в частности, немецкие).
 Пожалуй, наиболее заметна работа Татищева над синтаксисом произведения. Опираясь на разговорный язык, он его олитературивает различными способами: вводит деепричастные обороты, использует союзы-славянизмы понеже, бо, дабы, ибо, яко и др., преимущественно ставит предикат в конце фразы. Используются некоторые фигуры — определение, уступление, градация и др. В тексте частотны пояснительные конструкции. Опираясь на синтаксис разговорной речи как основу, Татищев вместе с тем избегает некоторых черт ее синтаксиса (а также деловой речи своей эпохи), — союза а, синтаксической рыхлости, повторов.

«Российская грамматика» М. В. Ломоносова как источник «Словаря языка Ломоносова»

Русская словесная культура, грамматика, текст, М. В. Ломоносов, XVIII в., словарь.

В 1952 г. в составе 7-го тома Академического полного собрания сочинений М. В. Ломоносова вышла в свет «Российская грамматика» М. В. Ломоносова (VII, с. 387–578). Текст переиздания был подготовлен к печати кандидатом филологических наук Г. П. Блоком (1888–1962) и кандидатом филологических наук В. Н. Макеевой (1918–2007). В заключительном разделе VII тома АПСС «От редакции» указывается, что текст «Российской грамматики» печатается по последнему прижизненному изданию, вышедшему в свет в год смерти Ломоносова, т. е. по изданию 1765 г. (это не соответствует действительности). Также редколлегия сообщает, что при подготовке к печати исправлена нумерация параграфов издания (этот вопрос требует дополнительного рассмотрения), все тексты печатаются по современной орфографии, в пользу современной изменена пунктуация. Сопоставление текстов «Российской грамматики» с текстом первого издания 1755 (1757) г. показывает, что между этими текстами существуют разительные различия. В издании 1952 г. изменена не только орфография, грамматика и пунктуация (см., например, раждаются — рождаются, перваго — первого, полной — полный, чего ни будь — чего-нибудь, прошедшiя неопредѣленныя — прошедшие неопределенные, давно прошедшее — давнопрошедшее и мн. др.), но и синтаксис ломоносовского текста. В тексте «Российской грамматики» 1952 г. отмечены отдельные включения, отсутствующие в тексте 1755 г. и последующих изданиях XVIII в.: таким образом, редакционная коллегия АПСС несколько усовершенствовала язык М. В. Ломоносова. Кроме того, пострадал не только язык, но и метаязык «Российской грамматики», например, произвольно изменены шрифтовые выделения, сделанные Ломоносовым. Установлено, что издание 1952 г. также отличается и от издания 1765 г. В издании 1771 г. присутствуют не только технические (опечатки, отсутствие ударений, изменение пунктуации), но и содержательные отличия от изданий 1755 и 1765 гг. Сделанные наблюдения позволяют усомниться в возможности использования текста «Российской грамматики» издания 1952 г. в качестве одного из источников «Словаря языка М. В. Ломоносова» и словаря «Грамматика М. В. Ломоносова». По-видимому, авторскому коллективу словаря, несмотря на «авторитет» Академического полного собрания сочинений М. В. Ломоносова, всё же следует рекомендовать использовать в качестве источника первое издание «Российской грамматики» 1757 г.

«Неизвестные помощники» М. В. Ломоносова в работе над «Российской грамматикой»

Хранящиеся в СПФ АРАН документы из фонда Канцелярии Академии наук позволяют реконструировать историю создания «Российской грамматики» М. В. Ломоносова. По всей видимости, существовало не менее четырех рукописей текста: 1) черновик доведенной до середины грамматики, в июле 1755 г. представленный Академическому собранию; 2) беловая рукопись, поднесенная вел. кн. Павлу в день рождения; 3) беловой экземпляр, сделанный перед передачей грамматики в Академическую типографию. Оба беловых экземпляра были переписаны копиистом И. С. Барковым; известно также, что в феврале 1756 г., уже после того, как рукопись была сдана в типографию, он еще раз переписал «Российскую грамматику».
Ни одна из вышеупомянутых рукописей «Российской грамматики» не сохранилась. В распоряжении исследователей имеется только собрание черновых заметок Ломоносова (СПФ АРАН. Ф. 20. Оп. 1. Д. 5), получившее название «Материалы к Российской грамматике». «Материалы» были сформированы после смерти Ломоносова и предназначались для библиотеки гр. Г. Г. Орлова. Документы отбирались по тематическому принципу, и в результате в архивном деле оказались соединены воедино хронологически разнородные материалы. Кроме того, в составе коллекции оказались документы, написанные не Ломоносовым.
Более десяти листов написаны рукой неизвестного лица. Это списки слов, а также грамматические материалы — наброски глав о союзе, наречии, предлоге и др.; на полях почерком Ломоносова сделаны пометы и добавления. В монографии Г. Н. Моисеевой «Ломоносов и древнерусская литература» было высказано предположение, что указанные листы переписаны Барковым. Мы сопоставили почерк автора этих записей с образцами его скорописного почерка и пришли к выводу, что он имеет ряд совпадений с почерком Баркова, однако бросаются в глаза и стабильные различия.Три листа содержат замечания к отдельным параграфам «Российской грамматики», составленные, вероятно, в конце 1755 — начале 1756 гг. Нами было установлено, что почерк, которым написаны эти замечания, имеет совпадения с образцами почерка А. С. Барсова (1718–1763), в это время корректора Академической типографии. Он был племянником директора Синодальной типографии, известного литератора А. К. Барсова, сын которого А. А. Барсов впоследствии также составил грамматику русского языка. Можно предположить, что Барсова и Ломоносова связывала давние приятельские отношения: с 1730 по 1735 гг. Барсов обучался в Славяно-греко-латинской академии.

Е. И. Ляпушкина, теория литературы, герменевтика, объяснение, понимание.

Доклад представляет собой презентацию книги Е. И. Ляпушкиной (1963–2018), опубликованную издательством «Пальмира» в 2019 г. под названием «Литературная герменевтика: теория и практика». Исследования ученого обнаруживают неявные смыслы классических произведений русской литературы. Герои книги — И. А. Гончаров, И. С. Тургенев, А. Н. Островский, Ф. М. Достоевский, В. В. Набоков, Т. Толстая. Прочтение произведений этих авторов основано на теории литературной герменевтики. Первая часть книги — «Введение в литературную герменевтику» — построено как изложение сути сложнейших философских миров Шлейермахера, Дильтея, Гуссерля, Хайдеггера, Гадамера. Изложение это, не упрощая глубину философской проблематики, отличается ясностью и доступностью. В центре внимания автора — проблема герменевтического круга как метод и онтологическая сущность самого процесса понимания. Теоретические штудии и практика интерпретации реализуют в сборнике трудов ученого диалектику понимания и объяснения, то есть наличие герменевтического круга определяет и композицию издания.

«Особый путь» как тема поэзии и политического красноречия 1812–1815 гг.

Особый путь, императорские манифесты, Отечественная война, национальная идея.

В 1812‒1815 гг. в России формируется идеологема «Особого пути», в недалеком будущем она станет основанием национальной идеи, реализацию которой представит уваровская триада. Происхождение и функционирование данной идеологемы является актуальным предметом исследования современной гуманитаристики («Особый путь»: от идеологии к методу. М., 2018). Однако в работах, посвященных этой проблеме, «Особый путь» — понятие, не до конца отрефлексированное: это, скорее, угадываемая метафора, а не проясненное понятие. В докладе предпринимается попытка рассмотреть составляющие идеологемы «Особого пути» на материале императорских манифестов и рескриптов и поэзии изучаемого периода. «Особый путь» как тема официальных письменных обращений государя к подданным 1812–1815 гг. состоит из конкретных мотивов: (Русский) Бог.Русский Царь.Храбрость и сила «россов».Великая история побед «россов».Единство народа.Освобождение Европы.
Эти мотивы — сквозные для государственного торжественного красноречия рассматриваемого периода. Те же лейтмотивы образуют поэзию 1812‒1815 гг., представленную в «Собрании стихотворений, относящихся к незабвенному 1812 году», самому большому и разноплановому сборнику поэтических произведений первой половины 1810-х гг. Интересно, что политические и поэтические тексты влияют друг на друга: многие стихотворения либо являются ответом на конкретный манифест, либо ссылаются на какое-то государственное обращение. Так «Особый путь» становится общей темой как для государственного красноречия, так и для поэзии.

Автор и читатель в поэме М. Ю. Лермонтова «Тамбовская казначейша»

Повествование, автор, читатель, ирония, ироническая поэма, М. Ю. Лермонтов, «Тамбовская казначейша»

Иронические поэмы 1836–1838 гг. фиксируют важные изменения в творческой эволюции М. Ю. Лермонтова, его иронически декларируемый отказ от романтической мечты и от «нравственности». На первый план в них выходит «шутка», игра. В отличие от «Сашки», где столкновение разнородных планов, является определяющим принципом организации авторского повествования, «Тамбовская казначейша» последовательно иронична. При этом, как и в «Сашке», повествовательная стратегия автора «Тамбовской казначейши» отличается диалогичностью и стремлением вовлечь читателя в творческий процесс. Основное место в поэме занимает игра литературной формой: воспроизведение пушкинской иронической интонации, мотивов и размера «Евгения Онегина», переосмысление известных читателю романтических текстов. Эта нарочитая «литературность» является в поэме одним из главных принципов активизации читательского сознания. В поэме «Тамбовская казначейша» Лермонтов широко использует такие приемы активизации художественного воображения читателя, как рассуждение о повествовании и создаваемом тексте; апелляция к мнению и опыту читателя; сопоставление личного опыта повествователя, читателя и общепринятых оценок; «предсказывание» читательской реакции; сюжетные и повествовательные умолчания и недоговорки. Принцип организации читательского восприятия в совместной творческой игре продолжает традицию русской бурлескной поэмы, которая (наряду с поэмами Байрона) во многом определила пути создания пушкинского романа в стихах. На эту традицию ориентируется и автор «Тамбовской казначейши»: одновременно серьезно (прямо ориентируясь на свободное повествование), и иронически (обыгрывая мотивы известных текстов). «Перелицовка» широкого круга литературных образцов создает у читателя впечатление легкой игры, в которой эстетическое важнее этического.

Трехтомные «Сочинения кн. В. Ф. Одоевского» (1844) являются единственным авторским собранием произведений писателя и наиболее цельным воплощением его фрагментарного художественного мира, но они не построены по хронологическом принципу. Исследователи отмечают что, Одоевский в итоговом сборнике объединил опыты, способные репрезентировать определенный контекст его творчества [Турьян 1991, с. 327–328, 368–369; Киселев 2008, с. 45‒62]. Е. А. Шрага открыла важный этап в изучении ансамбля исследуя проблему так называемых «несобранных» циклов. По ее верному заключению о «Домашних разговорах» Одоевского, следует говорить как о циклe, возникающем в составе собрания сочинений [Шрага 2013, с. 109‒116]. В цикле важнее всего установить степень и форму самой связанности между произведениями. Интегрируюшим фактором «Домашних разговоров» является установка на разбор мотивов и обстоятельств обусловивших судьбу героев, личность которых изменяется под влиянием быта. Домашний разговор происходит в основном в доме, в кругу семьи. Дом — это место формирования личности, отправная точка в поиске собственной идентичности, а домашний круг — женский хронотоп. Одоевский в центр цикла, в предисловии к повести «Княжна Мими» (находящийся в средней части повести) поместил круглый семейный стол, связанный с интимной повседневной жизнью его героев, и круги о которых он пишет, это круг семьи, салоны и круг великосветского общества 30-х гг. XIX в. В одном из замечаний к «Русским ночам» он пишет, что в мистических теориях круг является символом вещественного мира, а квадрат, треугольник — духовного [Одоевский 1975, с. 100]. Человек, движущийся по кругу, может потеряться, и это происходит из-за с утраты вертикальной ориентации, когда человек теряет себя и погружается в материальное, где нет места для возвышенного, для поэзии, философии и идеалов, так же как нет места и для искренних эмоций. Отсюда вытекает основная тема цикла о возможности преодоления круга.

Предание, легенда и сказание: жанровые обозначения в прозе В. Ф. Одоевского

В. Ф. Одоевский, русская литература, жанр, жанровое обозначение, легенда, предание, сказание.

В 1820-х гг. слова «предание», «легенда» и «сказание» начали использоваться русскими писателями в качестве жанровых обозначений. В творчестве В. Ф. Одоевского встречаются образцы всех трех; более того, писатель делает попытку их определения в «Опытах рассказов о старинных и новых народных преданиях». Цель исследования, в рамках которого рассматриваются тексты с жанровыми обозначениями «предание», «легенда» и «сказание» в заглавиях или подзаголовках в творчестве Одоевского, — определить, строятся ли обозначенные тексты по схожим или различным принципам. Это позволит охарактеризовать использование данных жанровых обозначений как стихийное или целенаправленное. Прежде всего будут определены ядерные черты текстов, обозначенных как предание, так как их количество в творчестве Одоевского достаточно велико. Проведенный анализ говорит о том, что предание, типичное для раннего творчества писателя, — это самостоятельный жанр, отличный от легенды и сказания. Преданиями называются произведения, сообщающие некую древнюю истину, пришедшую обыкновенно с Востока, и активно задействующие аллегорическую топику. Легенда и сказание, к которым Одоевский обращается в 1830-е гг., также обладают выраженными чертами, но граница между ними не столь очевидна, как в случае с преданием. Небольшое по сравнению с преданиями количество легенд и сказаний не позволяет достоверно установить, какие черты являются для них жанрообразующими, но одним из характерных признаков легенд и сказаний представляется множественность трактовок одного и того же события. Жанровая эволюция свидетельствует об отказе Одоевского от дидактизма и повышении роли читателя в конструировании истины.

C. Т. Аксаков, описание, экфрасис, гипотипосис, литературный пейзаж, мемуары.

Исследователями давно отмечено, что одной из особенностей прозы С. Т. Аксакова является визуальность: его произведения предоставляют широкие возможности для исследования проблемы литературного описания. Надо сказать, что в теории литературы до сих пор нет согласия по поводу места описания в поэтике. Некоторые исследователи (Ж. Женнет) отказывают описанию в самостоятельном существовании, считая его разновидностью повествования, другие (С. С. Аверинцев, У. Эко) считают его одним из основных категорий литературы.
Проблему описания в прозе Аксакова удобно начать с исследования экфрасисов: в его произведениях они присутствуют в большом количестве и разнообразных формах. В его переписке есть подробные описания произведений живописи. Описания картин в мемуарах выполняют разные функции: портрет Г. Р. Державина соотносится с личными воспоминаниями автора, оживающая картина в «Детских годах Багрова-внука» становится метафорой непосредственности детского мировосприятия и взросления.
Визуальность текстов Аксакова связана с отношением к детализации: его описания наполнены бытовыми подробностями, наполняющими жизнь персонажей. Еще в творчестве Гоголя и писателей «натуральной школы» началось художественное освоение предметного мира. К концу 40-х гг. предметы отстаивают свое место в беллетристике, а через прозу Аксакова они приходят в мемуаристику. Мир вещей, деталей ушедшей повседневности интересует его не менее характеров героев и событий истории.
Описания в прозе Аксакова зачастую апеллируют к образам, присутствующим в сознании образованного читателя: привычные пейзажи, детали быта, популярные сюжеты живописи. Такие эпизоды служат не только ради наглядности, иллюстративности повествования, но создают широкое контекстное поле и усиливают эмоциональное впечатление от аксаковской прозы.

Литературный герой и его поступок в контексте художественных исканий авторов «Петербургского сборника» (1846)

Литературный альманах, «Петербургский сборник», литературный герой, поступок, картина мира.

До сих пор некрасовский альманах «Петербургский сборник» остается на периферии научных интересов, несмотря на то, что ряд литературных материалов, впервые опубликованных в нем, находятся в фокусе весьма актуальных исследований (например, «Бедные люди» Ф. М. Достоевского). Как правило, его оценивают через призму преемственной связи с более ранним альманахом Н. А. Некрасова «Физиология Петербурга». Однако такой подход не позволяет в полной мере оценить место и значение «Петербургского сборника» в русском историко-литературном процессе. 
Если первый по времени издания сборник Н. А. Некрасова («Физиология Петербурга») был направлен на представление скрытых для русской литературы, ранее не актуальных сторон жизни и тем самым нес в себе установку на дополнение, расширение доминирующей картины мира ранее не известными подробностями, то в художественных исканиях авторов литературных и публицистических материалов второго альманаха («Петербургский сборник») ощущается смена литературных стратегий. Здесь очевидно присутствие установки на изменение ракурса представления знакомых предметов. В художественных текстах — это, как правило, использование известных мотивов, сюжетов, типов персонажей, но с несколько смещенным смысловым центром тяжести. В публицистических текстах — это размышления над меняющимися этическими принципами (Искандер) и эстетическими взглядами (В. Г. Белинский, А. В. Никитенко) в современном мире. Все это смещало ценностные акценты в литературном моделировании мира. Наблюдения показывают, что 40-е гг. XIX в. связаны с глубоким кризисом, охватившим русскую литературу. Содержание этого кризиса связано, прежде всего, с исторической сменой художественной картины мира.
Наиболее активно этот процесс сказался не на «Физиологии Петербурга», а как раз на материалах «Петербургского сборника». Следствием меняющейся художественной картины мира стало изменение представлений о поступке литературного героя. Поиск новых моделей «поступающего человека» сказался на большинстве литературных материалов «Петербургского сборника».

И. А. Гончаров, «Обрыв», нигилизм, семья, позитивизм, лжепророк.

Для понимания своеобразия гончаровского образа нигилиста, надо учитывать, в чем автор «Обрыва» не совпадал с критиком Н. Н. Страховым, написавшим известную работу «Из истории литературного нигилизма. 1861–1865». Семейная драма Е. П. Майковой позволила Гончарову понять, что в нигилизме есть какая-то заразительная сила, которую логически трудно или даже невозможно опровергнуть. В суждениях Марка Волохова о человеке и его чувствах, независимых от воли человека, можно усмотреть влияние позитивизма, которым Гончаров интересовался еще до того, как эта система идей стала широко известна в России. Речь в докладе пойдет о сильной и слабой стороне концепции В. Ф. Переверзева, который писал о Марке Волохове как об «обломовце, ударившимся в нигилизм». В этом случае нигилизм может быть понят как болезнь исторического развития героя-идеалиста на пути от «сна» к «пробуждению». В связи с этим нуждается в сегодняшнем осмыслении утверждение П. В. Анненкова о том, что «истинный родоначальник всех Базаровых есть Обломов». В «Обрыве», который может быть прочитан как семейный роман, Гончаров убедительно показал, что — перефразируем известное высказывание Достоевского о «бунте» — нигилизмом жить нельзя!

«Демон» Е. Л. Милькеева: текст и контекст (к феномену поэта «не первого ряда» в национальной литературе)

Литература Сибири, образ демона, лирическое, эпическое, мистериальность, субъект.

Изучение развития и соотношения явлений различных рядов внутри национальной литературы является одной из приоритетных задач современной филологии, требует поиска и уточнения методического инструментария, а также наработки опыта конкретных исследований, особенно на региональном материале. Сибирский поэт Е. Л. Милькеев (1815–1845) в своем стихотворении «Демон» (1842) фиксирует популярный в романтической литературе демонический комплекс, при этом обнаруживается, что, пребывая в поисках индивидуальной образности и бессознательно ориентируясь на художественно-эстетические находки А. С. Пушкина и М. Ю. Лермонтова, Е. Л. Милькеев создает гетерогенный образ демона в своем тексте. В нем сочетается объективация демона как носителя определенного сознания (библейская традиция) и изображение его имманентности внутреннему миру другого объекта, носителя другого сознания (античная традиция). Оставаясь в пределах поэтической традиции изображения рефлексирующего сознания романтического героя, отличающегося избранностью, и его встречи с потусторонним, сибирский художник совмещает лирические и эпические плоскости, создавая комплексный образ духа-Абсолюта. В работе фиксируется корреляция процессов, происходящих в субъектно-объектной структуре стиховых и прозаических текстов русских писателей поколения М. Ю. Лермонтова — П. П. Ершова — Е. Л. Милькеева — И. А. Гончарова — А. И. Герцена — И. С. Тургенева.

Иван Михайлович Ять: свой или чужой на пиршестве жизни (на материале пьесы А. П. Чехова «Свадьба»)

Как новаторскую черту чеховской драматургии ученые отмечают использование писателем принципиально новых приемов создания характеров. Отказываясь от прямолинейного изображения человека, А. П. Чехов выводит в качестве действующих лиц «обыкновеннейших» людей, совсем «не героев», которых нельзя интерпретировать однозначно. Образ телеграфиста Ивана Михайловича Ятя из пьесы «Свадьба» — один из наиболее противоречивых в одноактной драматургии писателя. Сложность персонажа обусловлена ситуацией выбора между тремя условно выделенными нами группами действующих в пьесе лиц, выражающими различные взгляды на мир и место человека в нем: «обыватели» (Жигаловы), «прогрессисты» (Апломбов, Нюнин), «жертвы» (Ревунов-Караулов, Дымба). «Говорящие» имя и фамилия Ятя рассматриваются в мифологическом, историческом, лингвокультурологическом аспектах, получающих в пьесе большую смысловую нагрузку. Имя и фамилия указывают на широкий кругозор, сердечность, искренность, преобладание во внутреннем мире героя светлого начала, предоставляя Ивану Михайловичу все шансы для того, чтобы, выбрав из предложенных вариантов верный путь, встать на защиту истинных ценностей. А сакральный аспект антропонима переносит смысл с бытового на бытийный уровень. Развитие драматического действия свидетельствует о том, что Ять не смог реализовать заложенные в себе таланты, не проявил достаточной решимости в отстаивании собственного человеческого достоинства: если Ревунов-Караулов уходит, не в силах стерпеть нанесенную обиду, то Ять остается за праздничным столом. Важная чеховская концепция «выдавливания из себя по каплям раба» не воплощается. Поведение героя убеждает нас в том, что в конечном счете «цивилизованное хамство» перетянет его на свою сторону, превратив в «одного из многих» присутствующих на свадебном пиршестве.

Варианты дневникового повествования в русской литературе первой половины ХХ в.

Повествовательные стратегии, дневник в литературе, проза метрополии и диаспоры первой половины ХХ в.

Дневник как повествовательная стратегия пластичен и используется авторами в фикциальных текстах с разной целью и в зависимости от собственных эстетических ориентиров: от установки на достоверность и психологизм внутреннего мира личности — до игры с достоверностью и спонтанно-записанным словом в интересах мифа о реальности. Автодиалогичность дневникового повествования оказалась особенно востребованной в период ломки онтологических, исторических и культурных парадигм. В период исторических потрясений наступает расцвет автодокументальных форм, двойственных по своей эстетической природе, осмысливающих пережитое на границе жизни и искусства, литературы и быта. В конце 1910 — начале 1920-х гг. неомифологические романы-дневники Л. Андреева и Е. Замятина дают варианты жанровых модификаций романов-дневников. Дневниковое я-повествование отвечает в них общей установке модернистской прозы на самообнажение реальности авторского сознания с помощью дневника героя. В русской зарубежной литературе первой волны актуализация дневникового повествования обусловлена рефлексивностью эмигрантского сознания и исповедальностью литературы. В прозе старшего поколения неопубликованный дневник автора становится основой фикциального сюжета («Солнце мертвых», «Жизнь Арсеньева», «Поезд на третьем пути» и др.). В небольшом рассказе М. Осоргина «Дневник отца» («Вещи человека», 1929) сохранившаяся реликвия разрастается до символа утраченной родины, становится поводом для осмысления любви (цитаты из дневника вписываются в культурный контекст: русский человек на ранде-ву, онегинский сюжет) и запускает процесс саморефлексии героя. Находясь на неаккупированной территории во время Второй мировой войны, Осоргин передает в США беженские дневники — «Письма из Франции» и «Письма о незначительном», которые выйдут посмертно отдельной книгой «В тихом местечке Франции». Они содержат элементы дневникового, эпистолярного и традицию «философического» письма и читаются «как дневник эпохи». В литературе младоэмигрантов выделяются две тенденции в отношении к дневниковому повествованию. Набоков развивает литературоцентричную линию модернистского романа-дневника. В «Приглашении на казнь» дневник Цинцинната удостоверяет наличие истинной реальности — творческой, в «Соглядатае», напротив, пошлый человек надеется остаться в истории благодаря дневнику. В творчестве писателей Парижской ноты, разделившей с Г. Адамовичем и Г. Ивановым концепцию литературы «человеческого документа», наррация приближается к дневниковой структуре, призванной изобразить трагедию каждодневного существования человека в чужой стране (Е. Бакунина «Тело», Н. Берберова «Повелительница», М. Агеев «Роман с кокаином» и др.).

«Будем как Солнце» К. Бальмонта: художественная целостность книги стихов сквозь призму «Божественной комедии» Данте

Константин Бальмонт, Данте, цикл, книга стихов, лирическая книга, жанр книги стихов, книготворчество Серебряного века, модернизм, символизм.

Книготворческие претензии К. Бальмонта, как и многих русских символистов, увеличить художественный масштаб книги стихов, увидев в ней модель творимого на глазах у читателя мироздания, подтверждаются структурной соотнесенностью сборника «Будем как Солнце» с «Божественной комедией» Данте. Бальмонт зеркально воспроизводит путь великого флорентинца, давая противоположное направление «вектору» его поэмы (Рай-Чистилище-Ад): субъективно понятый, лишенный «я-начала» рай (поклонение стихиям, постижение «светов заповеданных» в разделе «Четверогласие стихий»), искушение (раздел с говорящим заголовком «Змеиный глаз»), постепенная актуализация человеческих слабостей, греховности лирического героя, «отпадение в мир сладострастья» («Млечный путь», «Зачарованный грот»), наконец, усиление мистических, демонических, чернокнижных импульсов, безумная вакханалия, сделка с дьяволом («Dances macabres», «Художник-дьявол»). В чистилище Бальмонта не избавляются от грехов, а наоборот, затейливо обрастают ими (очищение от традиционно божественного). При этом поэт свободен в своих оценках, аксиологически неразборчив, «свет» и «тень» для него одинаково правомерны, значимы и заманчивы.
 В бальмонтовской лирической книге находит отражение не только семантико-структурный, но и строфический «код» поэмы Данте. Терцинами написан заключительный раздел сборника, финальное стихотворение которого («Освобождение») отпадает от остального лирического корпуса, ассоциативно соотносясь с моностихом в конце каждой песни «Божественной комедии», и заставляет по-другому прочертить магистральную линию пути лирического героя: Рай — Чистилище — Ад — Освобождение (открытый финал). Освобождение, в том числе, от книжного труда, только что сотворенного на глазах у читателя нового мироздания, возведенного взамен «бездне» прошлого и «бездне» настоящего. Образ «сверхчеловека» с огненными волосами на обложке книги (как переосмысление ветрувианского гармонического человека Леонардо Да Винчи) еще раз указывает на масштаб не только художественных, но и «онтологических» претензий книготворцев Серебряного века.

«Пляска смерти» в литературе 1900–1920-х гг.: литературный и философский аспекты

В хаосе политических волнений, предчувствия глобальных изменений в жизни страны, событий войн и революций начала XX в. сюжет пляски смерти в русской литературе был вполне оправдан и естественен. Наряду с интересом писателей этого времени к утопии, мистические картины на пограничье между жизнью и смертью часто появлялись в их произведениях. «„Пляску смерти“ можно понять как попытку создать, смоделировать пространство „кромешного мира“, из которого в дни чумных эпидемий молилась община» (Реутин М. Ю. «Пляска смерти» в средние века // Arbor Mundi. Мировое древо. Выпуск 8. М.: РГГУ, 2001. С. 30).
Мотив пляски смерти часто возникал в произведениях поэтов XX в. К нему обращался А. А. Блок в своих «Плясках смерти», А. Белый в цикле стихов «Пепел». В стихотворении В. Я. Брюсова «Пляска смерти» («Немецкая гравюра XVI века») адский танец под дудку смерти объединяет крестьянина и короля, монахиню и любовника, весь мир охватывает вихрь умиранья и тленья. Вероятно, ощущение катастрофичности, непреодолимой власти рока над человеком способствовало обращению писателей к категориям средневекового осмысления мира. 
Лейтмотив танца смерти, образ живых мертвецов становится знаком в осмыслении А. А. Блока духовного кризиса общества. На фоне урбанистических картин развивается танатологическая тема. В цикле А. Белого «Пепел» создается образ маскарада, ненасытного вихря смерти, разрушающего хрупкие человеческие жизни.
 Если рассуждать о строении мистических повестей А. В. Чаянова, их архетипическом подтексте, то средневековый сюжет «Пляски смерти» символически лежит в их основе. А. Чаянов занимался особенностями сознания средневекового человека, изучая быт и предметы интерьера этого времени, интересовался старинной западной гравюрой, издал книгу — краткую историю гравюры, а также методику ее собирательства («Старая западная гравюра»). Вероятно, он был знаком с гравюрами Гольбейна Младшего из цикла «Пляски смерти», которые вдохновили В. Я. Брюсова на создание своего стихотворения, где смерть принимает все лики живущих.
 Художественный мир «пляски смерти» распадается на две части — прошедшая реальная жизнь человека и «загробная» жизнь, где все социальные статусы смешаны и уравнены, а сами люди подчинены инфернальной власти. Такое двухчастное построение имеют стихотворные «пляски смерти», а также сюжетное строение мистических повестей А. В. Чаянова соответствует такому делению. До встречи с инфернальным персонажем, а часто до путешествия в мир мертвых (как например, в «Необычайных… приключениях графа Федора Михайловича Бутурлина» встреча с давно умершим Я. В. Брюсом и его пасьянсами) жизнь героя течет спокойно и размеренно. Но непреодолимая мистическая сила влекут его к грани между мирами, после пересечения которой он начинает жизнь по законам другой стороны бытия.

Доклад посвящен рассмотрению темы Востока в поэзии Льва Николаевича Гумилева (1912–1992) и исследованию специфики ее воплощения. Эта проблема еще не достаточно изучена и в связи с этим актуальна. Исследователями она изучается преимущественного на основе его переводов персидского языка Фирдоуси, Саади, Омара Хайяма, Насира Хосрова и др. или в биографическом аспекте. Мы обращаемся к исследованию этой проблемы на основе понимания общности историософской проблематики, сближающей его научные работы и художественное творчество, показывая, что тема Востока была для него доминантной. Для реализации поставленной цели были определены важные для изучения темы Востока в его творчестве аспекты. Во-первых, рассмотрение темы не только как альтернативного традиционным трактовкам Востока в русской литературной традиции проекта, что еще малоизучено, но и как попытку создания поэтом и ученым общего понятийного метаязыка или метатеории. Во-вторых, мы используем методы современной компаративистики и имагологии. Дело в том, что Гумилев осуществляет синтез различных наук (истории, биологии, психологии, этнографии и др.) и литературного творчества, используя гипотезы этногенеза, биосферы, евразийства, пассионарности и другие. Они позволяют понять специфику «другой» или «иной» культуры. Гумилев создает альтернативный проект развития темы Востока в своем творчестве, так как показывает в своих работах, что не только история России и стран Востока тесно связаны друг с другом. Они связаны глобальными биологическими и историко-культурными процессами развития. Одним из ярких приводимых в качестве доказательства примеров, показательных для него, является тема Монголии и образ Чингисхана. Эта тема в истории является проблемным «восточным вопросом», который разрабатывается в научных исследованиях Гумилева, являющихся основанием его художественного творчества. Она отражается в ранних работах поэта («Спор о счастье», «Смерть князя Джамуги», а также «Диспут о счастье» и другие.) и развивается в литературном творчестве. Литературное творчество явилось основанием для создания многих идей. В качестве примера мы можем назвать книгу «Открытие Хазарии» (1965), «Древняя Русь и Великая Степь» (1989). Тема Монголии и образ Чингисхана в других ранних работах поэта указывают на его интерес к этим предметам. Для доказательства анализируются такие его произведения, как «Похищение Борте» (1937). В докладе предполагается анализ восточных тем и мотивов в поэзии Л. Н. Гумилева как доказательство реализации идей синтеза науки и литературного творчества. Будет показано, что он создал альтернативный проект, в котором смог соединить научные методы исследования, философские идеи и художественное творчество.

Визуальная репрезентация слова (как) жеста: перевод перформатива изображением (на примере коллаборации В. Маяковского и Э. Лисицкого «Для голоса»)

В центре доклада — книга «Для голоса» (1923), сборник стихов, предназначенный для публичного чтения, и оформленный Э. Лисицким. Предметом рассмотрения станут визуальные адаптации поэтического текста Лисицким — изобразительные модели, которые моделируют перформативный эффект стихотворений, переводят слово-жест в зримый образ.
 Стихотворения Маяковского, собранные в этой книге, — перформативные высказывания: пример жеста, переведенного в слово. Каждое из них — перформативный призыв к конкретному действию: маршу («Левый марш», «Наш марш»), решительному бунту («Приказ по армии искусств», «Приказ № 2 по армии искусств», «А вы могли бы?»), агрессивному наступлению («Сволочи», «Третий интернационал»). Такой перлокутивный эффект достигается за счет использования выразительного жеста, который обозначается словесно, но в идеале — заменяет слово действием («Я резко смазал карту будня»; «Дайте сюда самого жирного… за шиворот ткну в отчет Помгола»; «Разворачивайтесь в марше»). В таковом качестве, эти вербальные жесты нацелены на возбуждение эмоций у аудитории и совершаемый ответно жест — конкретное действие. 
 Лисицкий переводит слово-жест в визуальное измерение. Перевод выражаемой эмоции — и жеста как её носителя — в изобразительную модель становится узловой проблемой проекта «новой книги», изложенного Лисицким в трех статьях («Топография типографики»; «Типографские факты»; «Наша книга»). Новая книга — «биоскопическая» книга, напоминающая последовательность кадров, в которой видимый образ превосходит слышимое слово, а визуальное высказывание — аудиальное. «Четко выраженный жест» («Типографские факты») устной и письменной речи при переводе в зримую книгу адаптируется «активным текстовым образом», визуально-типографской изобразительной моделью — эквивалентом жеста в изобразительном измерении. «Активный текстовый образ», в отличие от «пассивной» последовательности букв в строке, графически моделирует действие, превращая слово — или его часть — в зримый объект и «монтируя» несколько визуальных образов в один.
 В докладе будет рассмотрено, как в «Для голоса» реализована концепция новой — биоскопически-визуальной — книги. Также речь пойдёт о нескольких конкретных иллюстрациях — примерах адаптации словесного жеста изобразительной моделью — и о эмоциональном заряде, камертоне для настройки читательских ожиданий.

Роль степи в судьбах героев романа В. С. Гроссмана «Степан Кольчугин»

В. С. Гроссман, «Степан Кольчугин», революционный эпос ХХ в., семантика степи в русской литературе.

Долгое время творчество В. С. Гроссмана почти не изучалось исследователями, в последние десятилетия основное внимание ученые сосредоточили на знаменитом романе «Жизнь и судьба», однако другие произведения прозаика до сих пор остаются мало изученными, в том числе и роман «Степан Кольчугин» (1940). Действие романа происходит в рабочем поселке при шахте и большом сталеплавильном заводе. Герой — потомственный рабочий. Степь является естественным природным пейзажем, родным для героев, органичным пространством, противостоящим промышленному и социальному миру. Степь традиционно символизирует свободу и простор. Душевный мир героев обретает покой и умиротворенность именно в степи, где проходят проверку их истинные чувства. Степь служит границей между устоявшимся вековым укладом жизни героев и привнесенным из внешнего мира новым порядком и социальными переменами. Семантика степи многозначна, она служит в том числе и проводником посторонних людей, несущих чуждые этому миру идеи. В степи живут крестьяне, их земледельческий труд сродни труду рабочих. Ее смысловая насыщенность трансформируется от проникновения представителей власти, стремящихся закабалить местных жителей, до прихода носителей новой идеологии, дающим освобождение рабочим.

М. А. Булгаков, оппозиция «своего» и «чужого», пьеса «Бег», гностицизм.

Оппозиция «своего» и «чужого», как один из древнейших культурных архетипов, в начале ХХ в. возродилась и приобрела новые смысловые оттенки, нашла новые воплощения в художественных произведениях ряда писателей, в том числе и М. А. Булгакова. Особенно показательно в этом плане пьеса «Бег». Данная оппозиция прежде всего обнаруживается в пьесе в пространственном аспекте. Важно отметить, что свое пространство в пьесе отсутствует у всех персонажей. Все находятся на чужбине, в поисках своего места душевного спокойствия. Именно разное отношение персонажей к чужому пространству отражает мировозрение персонажей, их ориентацию на материальные или на моральные ценности. Кроме того, по нашему мнению, воплощение данной оппозиции в пьесе создано писателем под влиянием гностической философии, для которой очень важна идея «человек — чужой в мире». Итак, оппозиция «своего» и «чужого» играет важную роль в хронотопе, системе персонажей и авторской позиции в пьесе Булгакова «Бег».

Ужас войны и «культура культа» в советской литературе начала 1940-х гг.

В СССР, как известно, отсутствовал жанр литературы и кинематографа ужасов — если под жанром понимать не единичные произведения, а, выражаясь метафорически, полноценную эстетическую «фабрику». Публичные порицания «эстетики хоррора» не означали, что советские писатели вообще не интересовались тем, чтобы каким-либо образом попробовать себя в роли «инженеров страха», но продвинуть на рынок советского искусства нечто напоминающее нарративы Г. Лавкрафта, С. Кинга или Р. А. Блоха в СССР им было бы чрезвычайно сложно. В более или менее откровенной форме страх, насилие и жестокость, если и получали право на присутствие в советском искусстве, то преимущественно в нарративах о войне — Гражданской или Великой отечественной. Соответствующая «образность» в более или менее развернутом виде временами пробивалась и в других жанрах. Статус «анклава», допускающего лимитированные обращения хоррору, сохранял, например, исторический жанр («Петр Первый» А. Н. Толстого, «Иван Грозный» В. И. Костылева и др.). Правда, количественно — по именованиям и тиражам — с военными нарративами другие жанры состязаться не могли. Но даже в случае с военными нарративами в разное время с различной степенью настойчивости и откровенности советская критика упорно поправляла тех, кто превышал формально никак и никем не устанавливаемые лимиты «ужасного». На этом фоне нельзя не выделить тот ни с чем на сравнимый по масштабу всплеск интереса к данной топике, который пришелся на 1941–1945 гг. Чрезвычайные условия, с одной стороны, позволили, с другой — заставили литераторов обращаться к ней постоянно. В то же время апелляции к «хоррору» не оставались для советских писателей самоцелью: верная своим принципам, советская литература продолжала служить определенной идеологической программе. В предлагаемом докладе меня будет интересовать как сама поэтика «ужасного», представленная в военных нарративах начала 1940-х гг., так и системы этических ценностей, которые либо открыто пропагандировались с ее помощью, либо имплицитно ею выражались. Вместе с тем я попытаюсь показать, что этика и «аксиология» литературы военного времени может быть описана в терминах «борьбы культов», среди которых культ вождя — не единственный.

Ученый-экономист А. В. Чаянов (1888–1937) в литературе наиболее известен как автор социально-фантастической утопии «Путешествие моего брата в страну крестьянской утопии» (1920). Однако его дебют состоялся еще в 1912 г. с публикацией сборника стихов «Лёлина книжка». Изданный тиражом в 20 экземпляров, он не был замечен в критике и науке.
Сборник посвящен первой жене Чаянова и состоит из трех циклов: «Деревенские ямбы», «Песенки из арлекинады „Гераневый цветок“», «Разные стихотворения», а также сценки «Пролог торжественному заседанию всемирной академии истинного искусства и истинных надписей». Поэтика «Лёлиной книжки» во многом строится на принципах альбомной поэзии, изученных Л. И. Петиной. Во-первых, в поэзии такого рода подчеркнута направленность на адресата. На это указывает название сборника, а также тексты, где автор прямо обращается к героине («Был вечер тих и ал», «Сегодня», «Лапта и ямб», «Простишь ли ты меня» и др.).
Во-вторых, природа литературного альбома основана на спонтанности текстов, которые посвящены тому или иному событию («Сегодня», «Эксперимент», «Лапта и ямб»). Спонтанность указанных стихотворений достигается за счет авторефлексии лирического героя: «Так безнадежно кривобоки / Мои медлительные строки».
В-третьих, основа литературного альбома — воспоминание. Мотивы воспоминания пронизывают структуру сборника, так как его сюжетом становится история любви лирического героя и героини («Теперь в Ильинском, вероятно», «Был вечер тих и ал», «Они встречались в этом парке»).
Наконец, немаловажную роль в литературном альбоме первой половины XIX в. играла цветочная символика. У Чаянова в 12 из 22 текстов упоминаются цветы (в общем счете 15 видов). С одной стороны, такое цветочное изобилие объясняется любовной тематикой сборника, с другой — возможно стилизаторскими вкусами Чаянова (романтические повести Чаянова в науке рассматриваются как стилистические подражания Гофману). Например, в стихотворении «Левкой» любовные переживания лирического героя воплощены в образе левкоя: «И я верю тому, что тоскует порой / Тот цветок, что средь смертных зовется левкой». В контексте сборника флористические образы обрастают собственными смыслами и связывают тексты циклов воедино.
Несмотря на дилетантский характер литературного дебюта Чаянова, сборник представляет ценность в контексте всего творчества писателя. Сюжеты «Лёлиной книжки» обнаруживаются в романтических повестях. Например, можно проследить связь цикла «Песенки из арлекинады „Гераневый цветок“» с повестью «Венецианское зеркало, или Диковинные похождения стеклянного человека». По воспоминаниям современников, Чаянов стеснялся своего первого опыта. Однако «Лёлина книжка» – своего рода художественная лаборатория писателя, в которой он вырабатывал приемы и мотивы, проявившиеся в дальнейшем творчестве.

Автор, литературная роль, литературная традиция, символизм, комедия dell’arte.

В. Н. Маккавейский (1893–?) принадлежит к тому ряду личностей, чьи литературные дарования при жизни в силу исторических обстоятельств не успели раскрыться, к кому признание приходит через многие десятилетия после смерти.
Венцом творчества В. Маккавейского явилась пьеса в стиле dell’arte «О Пьеро-убийце» (альманах «Гермес», 1919), в которую вошли фрагменты, сочиненные ранее и помещенные в виде отдельных стихотворений в сборнике «Стилос Александрии».
Идея жанра dell’arte восходит не только к пьесе А. Блока «Балаганчик», но и ко всему ее литературному контексту, ко всей современной западноевропейской и русской драматургии - опытам Ибсена, Метерлинка, Гауптмана, А. Белого, С. Соловьева, В. Брюсова и их ироническому переосмыслению. В этом ряду следует учесть и чрезвычайно актуальный в это время историко-реконструктивный сценический проект Н. Н. Евреинова и Н. В. Остен-Дризена «Старинный театр». Зародившись спонтанно во время празднования юбилея журнала «Театр и искусство», идея возрождения на сцене жанровых форм западноевропейского театра Средневековья и Ренессанса постепенно охватила все круги творческой интеллигенции Петербурга и Москвы. Невероятный по размаху, по грандиозности проект предполагал реконструкцию немецких и французских текстов ХII–XVI вв. — литургической драмы, миракля, моралите, пастуреля, фарса, обераммергау (1907–1908 гг.), испанского театра эпохи XVI-XVII вв. — интермедии, мистерии, мохиганги, комедии и драмы (1911–1912 гг.). Когда в 1917–1919 гг. центр культурной жизни переместился в Киев, идея Старинного театра о реконструкции итальянского театра масок реализовалась здесь. В. Маккавейский, пристально следивший из провинциального Киева за культурной жизнью обеих столиц, запечатлел в своей пьесе «О Пьеро-убийце» настроения целого пласта времени.
Как представляется, В. Маккавейский за пять лет с 1914 по 1919 гг. прошел очень сложный путь от страстного увлечения символизмом, конец которого он уловил в провинциальном Киеве гораздо позднее, чем его современники в Петербурге, — до отказа от его философских, эстетических и, главное, жизнетворческих принципов. Вступая в диалог с законодателями литературных мод, в пьесе «О Пьеро-убийце» В. Маккавейский расстается со своими прежними кумирами, подвергая их осмеянию, подводит итог целой эпохе в литературной традиции и своей собственной жизни. Пьеса выявляет новый уровень авторского самосознания В. Маккавейского — борьбу с патернализмом, отрицание устаревшей литературной традиции и смену приоритетов. Результатом поляризации сфер «своего» и «чужого» становится у В. Маккавейского смена литературной роли — от «изгоя» до «трикстера», что отчетливо зафиксировано в появившейся позднее поэме «Пандемониум Иеронима Нуля».

У границы изящной словесности: дневниковые записи исследователя древнерусской литературы Н. Н. Зарубина (1893–1942)

Материалы из личного архива исследователя древнерусской литературы и книжности, автора академического издания «Слова Даниила Заточника» (Л., 1932) Н. Н. Зарубина (1893–1942), случайно обнаруженные в 1985 г., хранятся в собрании автора доклада и были введены им в научный оборот в 1993 и 2013 гг. лишь частично [Тимофеев, 1993; Тимофеев, 2013]. На основе личных документов, автобиографий и переписки были сделано немало дополнений к биографии ученого [Тимофеев, 1993; Тимофеев, 2013, 35–39, 41–45], составлен список его научных трудов [Тимофеев, 1993, с. 471–473]; кроме того, была установлена точная дата смерти Зарубина во время блокады Ленинграда — 1 марта 1942 г. [Тимофеев, 1993, с. 465]. Дневниковые записи вводятся в научный оборот впервые, ранее в биографических статьях о Зарубине о существовании дневников не сообщалось. До нас дошли три группы записей: дневник семейного путешествия на Кавказ в 1930-е гг., разрозненные лирико-философические и мемуарные записи 1937–1939 г. на последовательно пронумерованных листах и больничные записи для себя зимы 1940–1941 гг., когда Зарубин находился на лечении в клиническом тубсанатории в г. Пушкин (б. Царское Село). Знакомство с дневниковыми записями второй и третьей групп позволяет сделать заключение о мировоззренческих установках ученого, которые были весьма далеки от советского материалистического взгляда на мир. Встречаются рассуждения об интуиции, внутреннем «я» и загробном мире, катастрофичности современного мироустройства, человечестве и природе, воспоминания о детстве в Витебске и загадочном видении матери перед смертью, описание таинственного метафизического сна самого Зарубина в дни болезни и смерти его учителя академика Н. К. Никольского и рефлексии о небесном покровителе ученого —- св. Николае Чудотворце. Записи Зарубина, представляющие его внутренний мир, открывают в нем человека, в котором произошло «рождение трагедии». Вместе с «Воспоминаниями» Д. С. Лихачева и «Блокадным дневником» Л. А. Дмитриева они могут войти в корпус литературных и/или окололитературных текстов, вышедших из-под пера исследователей древнерусской словесности. Библиография
Тимофеев А. Г. Новые материалы к научной биографии Н. Н. Зарубина // Труды Отдела древнерусской литературы. [Т.] XLVI. СПб., 1993. C. 460–473.
 Тимофеев А. Г. История дома в переписке его жителей: семейство Зарубиных // Новый топонимический журнал (СПб.). 2013. № 3. С. 31–47.

Практические результаты обучения писателей на военизаторских курсах 1931 г. в Ленинграде

Ленинградско-Балтийское отделение Литературного объединения Красной армии и флота, история пропаганды, военизация писателей, военизаторские курсы, военно-писательская игра.

Деятельное стремление актива Ленинградско-Балтийского отделения Литературного объединения Красной армии и флота реализовать цель организации, заявленную в ее уставе («пропаганда в художественной форме задач обороны страны, мобилизация вокруг этих задач общественного мнения и активности трудящихся СССР»), выразилось в проведении в апреле–июле 1931 г. военизаторских курсов. Во время обучения писатели прослушали курс лекций и приняли участие в первой в Советском Союзе военно-писательской игре. Проведение игры виделось важным шагом в деле военизации советской литературы, потому участвовать в ней призывали всех писателей Ленинграда. Масштабность задачи определяла ее сложность: курсы и игра объединили разных по жизненному и профессиональному опыту писателей, в том числе попутчиков, беспартийных, бывших участников белого движения; имена некоторых (Вс. Рождественский, А. Прокофьев) и в наши дни известны читателям, имена других (А. Иванова, Н. Щербаков) — только специалистам. Это был первый, поддержанный политическим управлением военного округа, опыт обучения писателей тому, как готовить читателей к войне. Доклад ответит на вопрос, достигли ли организаторы своей цели. Материалом для исследования послужат работы участников игр и отзывы на выполненные задания, а также опубликованные по завершении курсов произведения. Будет проведено сравнение текстов писателей, прослушавших лекции, и участвовавших в игре без теоретической подготовки; особое внимание будет уделено произведениям тех, кто прошел всю игру и мог выполнить задание второго хода, имея в виду отзыв, составленный к работе первого хода.

Любовь и семья в системе ценностей персонажа в романе А. И. Солженицына «Красное колесо»

Солженицын, «Красное колесо», персонаж, образ персонажа, любовная иллюзия.

Владимир Максимов писал о «Красном колесе»: «Любовные сцены — хоть святых выноси. Создается впечатление, что об этой материи вообще автор — отец троих детей — наслышан из литературных источников, причем не самого лучшего пошиба». Однако мы, опираясь на текст романа Солженицына, а также на исследования А. О. Большева «Морфология любовной истории» и А. В. Урманова «Художественное мироздание Александра Солженицына», сделали попытку опровергнуть утверждение критика. Рассмотрены любовные истории 12 персонажей романа-эпопеи А. И. Солженицына. Почти каждый исследуемый нами персонаж, будь он историческим или вымышленным, любит или является предметом любви, имеет свои представления о любви и семье, выстраивая свое поведение в соответствии с ними. Таким образом проявляется индивидуальность персонажа. На примере Ольды Андозерской и Веры Воротынцевой автором поднята проблема любви женщины к женатому мужчине, кроме того, на примере отношения Георгия Воротынцева к Андозерской показана особенность любовной иллюзии (термин А. О. Большева). Кроме того, история отношений Андозерской и Воротынцева схожа с историей из жизни А.И. Солженицына. На примере царской семьи и семьи Ободовских показаны разные стили семейных отношений. История Сани Лаженицына и Ксеньи Томчак - пример зарождающейся любви. Александра Коллонтай — пример ненавистницы семьи и идеолога недолговечной любви-игры. История Зины Алтайской и Фёдора Ковынёва — отношения людей, не способных соединиться в силу характера. Истории любви Ленина и Ленартовича — пример того, какую роль любовь может играть в жизни революционера. На примере Свечина показано умирание семьи. Чернега является примером поверхностного отношения к любви. Наконец, о любовной истории Крымова в романе нет никаких сведений. Анализ текста дает понять, что изображенные Солженицыным любовные сюжеты имеют сложный психологический рисунок. Таким образом, утверждение В. Максимова можно считать неверным.

Инвалидность, люди с ограниченными возможностями, советский период, русская литература, социология.

На сегодняшний день этой теме, применительно к другим культурам, посвящено немало академических работ на английском языке. По определенным историческим причинам научных работ на эту тему на русском языке значительно меньше, к тому же существующие работы представляют образ инвалида скорее в культуре, чем в литературе.
Наша гипотеза состоит в том, что в русской классической литературе все герои с ограниченными физическими возможностями, за редким исключением, изображались по определенным правилам, канонам. Несмотря на появление огромного количества инвалидов после Второй мировой войны, во второй половине ХХ в. стереотипная репрезентация образа инвалида сохранилась, и лишь в конце прошлого, начале нынешнего века эта тенденция изменилась. Тема инвалидности в произведениях с такими героями более не является ключевой в их образе, в настоящее время это лишь призма, через которую автор раскрывает основной сюжет.
Чаще всего такой человек являлся второстепенными персонажем, введенным в книгу лишь для корреляции с образом главного героя. Так он мог быть изображен «жертвой», вызывающей чувство сострадания или «отрицательным» персонажем: капризным, избалованным, озлобленным на жизнь и на свою болезнь человеком. Третий стереотип — образ инвалида-«воина», который всеми силами старается превозмочь свой недуг. 
Помимо трех стереотипов при изображении самого персонажа с инвалидностью и в сюжетной линии можно найти определенные «клише». Так, авторы часто опускают причину болезни героя-инвалида, в тексте просто говорится, о его недуге. В детской литературе персонажу с инвалидностью почти всегда удается выздороветь, и в основном это происходит благодаря какому-то чуду, причины выздоровления почти всегда игнорируются автором. В случае с героем-«воином» существует своеобразный стандарт в развитии сюжета. Так, текст произведения можно разделить на следующие части: жизнь до трагедии, трагедия, депрессия, борьба. Каждая из этих частей повествования в свою очередь тоже развивается по определенным шаблонам.
В докладе предполагается проследить историю изображения персонажей с ограниченными возможностями на некоторых примерах литературы XIX и первой половины ХХ в., а затем, проанализировав работы В. Титова, Б. Полевого, А. Лиханова, В. Крапивина, Ю. Нагибина, будет предпринята попытка доказать гипотезу о существовании стереотипной репрезентации образа инвалида во второй половины ХХ в., и найти предпосылки для изменения этой тенденции в будущем.

Неподцензурная поэзия, самиздат, Олег Охапкин, лирическая книга, проблема целостности поэтического наследия.

Олег Охапкин — один из наиболее ярких русских поэтов второй половины XX в., поэтическое наследие которого представляет особый интерес, так как при жизни автора были опубликованы три книги из девяти задуманных, а также свет увидели несколько отдельных стихотворений из сотен созданных. Настоящий доклад посвящен изучению лирической книги «Душа города», которая впервые становится предметом анализа. В домашнем архиве вдовы поэта Т. И. Ковальковой-Охапкиной сохранился проект факсимильного издания с указанием, что он был отпечатан в собственной типо-лито-принтографии на Брайтан-Бич в 1995 г. Следовательно, есть основания предполагать, что «Душа города» является третьей книгой поэта Олега Охапкина и впервые была опубликована в период 1973–1974 гг. Судьба первого издания и тиража остается на настоящий момент для нас неизвестной. Все стихотворения книги «Душа города» выдержаны в жанровом отношении и сохраняют «жанровую память» посланий (практически все тексты адресованы современникам поэта)¸ однако хронология расположения текстов О. Охапкиным нарушена, что позволяет рассматривать книгу «Душа города» как цельное художественное произведение. Более того, концептуально оформление издания: фотографии работ Михаила Шемякина, а также эпиграф к книге из неопубликованной на тот момент поэмы «Душа Петербурга» (текст поэмы в лирическую книгу О. Охапкиным не был включен), посвященной этому же скульптору, последний текст также посвящен М. Шемякину. В целом книга «Душа города» продолжает традиции «петербургского текста», однако иллюстрирует новые исторические условия и судьбы.

Иван Елагин, «вторая волна» русской литературной эмиграции, традиции акмеизма, постакмеизм, диалог культур, литературная аллюзия.

В докладе освещается специфика поэтики лирического наследия Ивана Елагина — одного из ярких представителей русской поэзии «второй волны» эмиграции (т. н. литература «DP» — «ди-пи»), попавших на границу после Второй мировой войны. Лирика поэтов-эмигрантов этого периода на данный момент является слабо изученной, особенно в области поэтики и литературной преемственности. По нашим разысканиям, относительно Ивана Елагина можно говорить об акмеистической составляющей в его книгах, особенно в первых, но в яркой индивидуальной интерпретации, так как она сопрягается у поэта с сильным влиянием В. Маяковского, но не в плане идеологической направленности, а в аспекте усвоения Елагиным нового поэтического языка. При подробном анализе поэтических текстов становится очевидной его ориентация на акмеистическую поэтику, апелляция к «земному началу» в поэзии, «вещность» и «зримость» художественной ткани стиха. Но в то же время поэт активно экспериментирует с рифмой, метрикой, пытаясь таким образом примирить классичность, «прекрасную ясность» акмеизма с новым послевоенным временем, требующим от поэта мужественности и стойкости в преодолении невзгод. В случае с Елагиным следует учитывать и влияние биографического фактора: тяжелая жизнь эмигранта вносит свои коррективы в его поэтическое мировидение, тяготеющее к классическому стиху, но и не могущее игнорировать совсем не поэтическое время. С нашей точки зрения, лирику Елагина можно отнести к постакмеистической на основании переосмысления им классической традиции, усвоенной им в рецепции акмеизма. Поэт продолжает начатый акмеистами «диалог культур», но в уже совсем неакмеистическое время, давая образцы подлинной и проникновенной лирики в лучших традициях русской литературы.

Поэтика заглавий стихотворных и прозаических текстов в книге Ивана Жданова «Воздух и ветер»

И. Жданов, заглавия, семантические группы, Другой, природа, история, преображение.

В докладе представлены результаты исследования системы заглавий художественных текстов и разделов книги И. Жданова «Воздух и ветер». Установлено, что из семидесяти одного заглавия пятьдесят шесть называют стихотворные тексты, восемь — прозаические миниатюры и семь – разделы книги. Методологически исследование ориентировано на теоретические и историко-литературные работы В. И. Тюпы, Ю. Б. Орлицкого, О. В. Мирошниковой, Н. В. Барковской и др. В системе заглавий книги «Воздух и ветер» условно были выделены шесть взаимосвязанных семантических групп: 1) природный мир; 2) духовный путь субъекта; 3) искусство; 4) христианская метафизика; 5) история; 6) диалог с Другим. Обосновывается, что частотная принадлежность одних и тех же заглавий к разным семантическим группам (например, «Поэма дождя») и отсутствие упорядоченного чередования сем в содержании книги выражают на композиционном уровне синкретическую целостность художественного мира поэта. Так, ждановский человек осознает себя частью всеединого мира, а его бытие резонирует с циклическими ритмами умирания и возрождения живой природы («Воздух и ветер», «Следи за мной мой первый снег», «Восхождение»). В то же время, как видно из заглавий программных стихотворений поэта (Преображение», «Возвращение», «Восхождение»), лирический субъект формирует индивидуальную траекторию духовного становления, спроецированную на христианский метафизический вектор. Кроме того, выявлена корреляция концептов искусства и природы в заголовочном и образно-тематическом комплексе стихотворений поэта («Поэма дождя», «Ода ветру», «Баллада», «Концерт» и др.). Такая корреляция интерпретируется с точки зрения их преображающего (мистериального) воздействия на эсхатологическое развитие истории мира. Именно искусство, с точки зрения поэта, имеет отношение к освидетельствованию, то есть к «нахождению равновесия между частным существованием и общей историей» (И. Жданов), восходящему к опыту «семантической поэтики» акмеизма. Наконец, устанавливается, что композиционным центром в системе заглавий книги «Воздух и ветер» является семантическая группа Диалога с Другим («расстоянье между тобой и мной — это и есть ты», «Письмо», «мы — толпа одного и того же»). Диалогическая направленность на другое сознание выступает в качестве системообразующего элемента при моделировании в творчестве поэта гармоничного и целостностного бытия.

Дневники, мемуары, жанровая определенность, принципы повествования. метод отбора.

Дневники-мемуары Евгения Шварца еще не становились предметом разноплановых литературоведческих исследований. Не предназначаясь изначально для печати, его записи не имели той эстетической законченности и жанровой определенности, которые характеризуют мемуаристику его современников. Однако «Ме» Шварца (ироническое определение автора) в процессе создания обрели художественное единство, в котором заложены свои закономерности. Их анализ и составляет содержание доклада. Выделена главная черта, определяющая своеобразие «Ме», — сочетание принципов повествования, характеризующих дневник (синхронность) и собственно воспоминаний (ретроспективность). В результате возникло пересечение двух временных планов, обусловившие авторское понимание соотношения времени и личности. Соположение в одном повествовании двух ракурсов стало основой самой концепции мемуаров Шварца: людей «я … рассматриваю по мере сил подробно и точно, словно явление природы». Как следствие такого подхода может рассматриваться выделенная из дневников-мемуаров «Телефонная книжка» — форма, отрицающая сам метод отбора материала в зависимости от его исторического и социального масштаба. Дневники-мемуары исследуются, таким образом, и как нарушение существовавшего жанрового канона, и как поиск нового единства.

Духовные поиски В. Пелевина восходят к предельному философскому вопрошанию «Что есть мир?». Абсорбирующий экзистенциальные представления о сущем роман «iPhuck 10», с одной стороны, конструирует разомкнутый, разъятый мир, отличающийся отсутствием целостной картины происходящего и условностью, релятивизмом связей. С другой стороны, представленный в романе мир покоится не на разумных основаниях, но абсурден по своей сути: преодолено поступательное движение истории, прошлое санкционировано как база данных, а реальность переведена в сферу знаков — постоянно переписываемый текст; секс между людьми маргинализирован, а биологическим инструментом регуляции половой жизни современников оказывается мутация потомства, запущенная Big Data для увеличения продаж инструментов виртуального совокупления — айфаков и андрогинов. Решая вопрос о подлинности бытия, Пелевин рассматривает «мир других» Das Man (М. Хайдеггер) как дискредитировавший себя и ложный. Общечеловеческим ферментом пелевенских персонажей, вложивших безраздельное страдание в программный алгоритм для создания объектов искусства, имитирующих произведения «гипсового века», является жестокость. В противоположность классическому экзистенциализму, интенциональному критике разума и развенчанию технократической утопии (К. Ясперс «Современная техника», М. Хайдеггер «Вопрос о технике», Н. Бердяев «Человек и машина»), Пелевин предлагает карнавально-игровую, перевернутую версию экзистенциализма, пронизывая существование искусственного интеллекта подлинными чувствами страдания и отчаянья и помещая «гипсовый кластер» в пограничную ситуацию стирания и исчезновения. Именно поэтому открывшуюся перед лицом бездны истину в финале романа транслирует литературно-полицейский алгоритм Порфирий Петрович: «Жить ой. Но да».

Альтернативное культурное пространство в современной русской литературе

Культурное пространство, альтернативное культурное пространство, культурные локусы, демифологизация, деконструкция.

В русской прозе конца ХХ — начала ХХI вв. особую актуальность приобрела проблема образного преломления социально-культурных особенностей советского культурного пространства. «Советское культурное пространство — территориально ограниченная пределами СССР и временными рамками с 1917 до начала 90-х гг. XX в. социокультурная область, в качестве основной ценности и цели которой выступала идея «строительства коммунизма», служившая главным ориентиром всей жизнедеятельности советского общества. Определяющей чертой советского культурного пространства выступала предельная идеологизация и утопизация» [Каганский В. Л. Культурный ландшафт и советское обитаемое пространство М.: Новое литературное обозрение, 2001. — 576 с. C. 17].
Советское культурное пространство при внешней упорядоченности и однородности, представляет собой пространство противоречивое и дисгармоничное, поскольку наряду с доминирующей официальной идеологизированной культурой в нем существует и альтернативная система ценностей. Она представлена, с одной стороны, произведениями «высокой культуры», зачастую не имеющими ничего общего с официально «разрешенными», а с другой — явлениями прямо противопоставленными советскому «официозу».
Духовная культура советского периода — это и «официально» признанная культура, и культура оппозиции — диссидентства. С этой точки зрения интересной может оказаться альтернативная советской культурной модели художественная картина с ее устойчивым кругом образов и мотивов, формирующих иной образ культурного пространства. В связи с недостаточной разработанностью понятийного аппарата в аспекте исследуемой проблемы в данной статье вводится понятие «альтернативное культурное пространство».
Формы выражения альтернативного культурного пространства в современной русской прозе разнообразны. Выразителем альтернативной культуры часто выступает образ главного героя-интеллигента, специфически ограниченного пределами собственных творческих или философских поисков и переживаний. Советский дискурс подчас представлен в форме имперской утопии, что также вскрывает его несостоятельность. Альтернативная модель может представлять собой ограниченное пространство, характеризующееся подчеркнутой аполитичностью, сосредоточенностью на обыденном, сугубо бытовом. Тема кризиса советской культуры связана в современной русской литературе с темой поиска ее альтернативных форм: культурой андеграунда, «писательской кухни», «антикультурой» авангарда, «элитарной» культурой, разнообразных видов субкультуры (включая народное творчество советского периода), а также с темой литературного творчества.Альтернативное культурное пространство в творчестве известных представителей современной русской прозы А. Битова, В. Аксенова, С. Довлатова функционирует в виде деконструкции идеологем и мифологем.

«Авада кедавра рука динозавра»: фреймовая борьба в текстах Д. Герчикова

Поэзия, фреймовая семантика, поэтика, современный литературный процесс.

Доклад посвящен особенностям функциональной природы стабильных языковых моделей опыта, воскрешаемых в текстах московского поэта Д. Герчикова. Тексты поэта зачастую восходят к традициям авангарда и московского концептуализма, вбирая в себя и расшатывая актуальные для субъекта фреймовые структуры, стремясь посредством иронического переосмысления обнаружить возможности существования вне форм культурно-политического контроля. За счет интертекстуального синтеза различных лингвокультур конструируется принципиально новый для русскоязычной поэтической парадигмы хронотоп, который становится полем конфликтного взаимодействия, направленного на переосмысление подавляющих лирический субъект ценностных установок. Размывая границы категорий темпорального, пространственного и телесного, а также капитулируя перед свойственной им репрессивностью, Д. Герчиков ставит под вопрос универсализирующую способность языкового производства и утверждает невозможность достижения когерентности в рамках пост-медиального поля разнородных дискурсивных практик.

Доклад посвящен анализу прилепинского рассказа «Спички и табак, и все такое» (2016). Действие рассказа происходит в 2001 г. в Нижнем Новгороде. К живущему там Захару Прилепину приезжает нацбол из Питера Евгений Павленко, главная цель визитера — оружие. Проблема оружия и войны все время всплывает в разговорах двух приятелей-нацболов, являющихся страстными поклонниками поэзии. В результате в смысловой структуре рассказа возникает акцентированная параллель между поэзией и оружием.В какой-то момент у приятелей возникает конфликт с троицей сверстников, и, размышляя о назревающей драке, главный герой сознает, что шансов на успех не много, поскольку он не захватил из дома кастет, сунув в боковой карман куртки книгу стихов. Перед нами ситуация, явно отсылающая читателя к ключевому эпизоду из лимоновского романа «Подросток Савенко» (1982), где автобиографический герой, решив с помощью опасной бритвы расправиться с соперником, обнаруживает, что привычного оружия в боковом кармане нет, вместо него он засунул туда тетрадь своих стихов.Лимоновская цитата носит в структуре рассказа не ситуативный, а контекстуальный характер. Дело в том, что в романе «Подросток Савенко» ключевую роль играет антиномия, условно говоря, банды и богемы: автобиографический герой колеблется между брутальной жестокостью, усвоенной в блатной среде, и утонченностью, необходимой ему для поэтической деятельности. Позиция Лимонова сводится к тому, что писание стихов приводит к изнеженности и пацифизму. Позиция же Прилепина в этом вопросе оказывается прямо противоположной. С его точки зрения, поэт – это в большинстве случаев пассионарный индивид, всегда готовый к драке или войне, а стихи являются надежным оружием.

Второй эпиграф в структуре романа Саши Соколова «Школа для дураков»

Роман «Школа для дураков» часто привлекает внимание исследователей как текст, в котором традиционный эпический сюжет отходит на второй план, а динамика романа строится на том, как развивается речь повествователя, как меняется мотивная система. В связи с этим ученые, обращающиеся к эпиграфам «Школы для дураков», как правило, интерпретируют их как указания на источники стилистических пластов романа или же обращают внимание на отдельные тематические переклички с основным текстом.
Однако второй эпиграф, представляющий собой список глаголов для запоминания, не просто вводит тематику и стилистику школьного учебника. Слова эпиграфа разворачиваются в основном тексте в значимые лейтмотивы и, расположенные именно в таком порядке, в сжатом виде отражают структуру романа. Глаголы «гнать» и «держать» характеризуют хаотичный мир, в котором вынужден существовать главный герой Нимфея. «Бежать, обидеть» — указание на значимое событие побега героя из «дома отца своего», в романе приобретающее мифологические черты добровольного ухода из рая, приобретающего неоднозначную характеристику. Это стремление уйти обижает мать героя. «Слышать, видеть» — мотивы особого видения и слуха героя связывают Нимфею с учителем Норвеговым и противопоставляют их остальному миру. Особая нагрузка этих глаголов поддерживается и эпиграфом романа, взятом из «Деяний святых апостолов», где умение слышать и видеть предстает указанием на богоизбранность. «Вертеть, дышать, ненавидеть» — мотивы, связанные в романе, во-первых, с самой идеей жизни, во-вторых, с тем, чему учит Нимфею Норвегов. Глагол «зависеть» указывает на независимость Нимфеи от времени, а также на то, что главный герой перерастает своего учителя: Норвегов, который называется в романе независимым, идет на компромисс с системой Перилло после того, как ему угрожают увольнением. Последний глагол «терпеть» за счет языковой игры указывает на принципиальную многозначность финала произведения. Глагол «терпеть», осознаваемый как связанный со словом «терпимость», связывается с конфликтным началом в романе: учитель Норвегов и отец главного героя, противопоставленные друг другу, борющиеся за Нимфею, «терпеть на могут» самых разных вещей. С другой стороны, глагол «терпеть» может быть связан со словом «терпеливый», то есть указывать на «терпеливую мать» Нимфеи, желающую, чтобы ее сын влился в ее мир, вжился в социум. Тематический возврат к матери главного героя обоснован потерей Савлом Норвеговым своей идеальности в последней главе романа — во время рассказывания притчи о плотнике.

Н. А. Жирмунская (1919–1991) — принадлежит к числу известнейших российских германистов. Ее научные исследования (Гердер, Гофман, Гейне, Расин, Корнель, Вольтер), ее переводческая деятельность и деятельность научного комментатора неизменно высоко оценивались академической общественностью.
 1. Начало научной деятельности. В докладе будут рассмотрены основные этапы научной деятельности Н. А. Жирмунской, направления ее исследований, а также ее работа в качестве переводчика и ученого, подготовившего к выходу большое количество изданий художественной литературы. Н. А. Жирмунская родилась в Одессе в семье А. М. Сигала, известного врача, профессора, человека широко образованного, среди друзей которого были известные ученые и музыканты. В Одессе она получила среднее образование, училась в музыкальной школе, но, выбирая между музыкой и литературой, между Ленинградской консерваторией и Университетом, сделала выбор в пользу университета. В университете Н. А. Жирмунская изучала романские и германские языки, особое внимание уделяя литературе Франции. Среди ее учителей — крупнейшие российские филологи: А. А. Смирнов, С. С. Мокульский, В. М. Жирмунский. Учителя определяют направленность ее научной деятельности — историзм, историко-культурный анализ, совмещенный с анализом поэтики. Окончание университета совпало с началом Великой Отечественной войны. Образование она продолжает в эвакуации, начинает работать под руководством Шишмарева над кандидатской диссертацией, посвященной П. Корнелю. 
 2. Работа Н. А. Жирмунской в Университете была связана с преподаванием общих курсов истории зарубежной литературы XVIII в. В 1949 г. Жирмунская переходит на кафедру немецкой филологии, которую впоследствии возглавит. Здесь она ведет курсы практического немецкого языка и стилистики, одновременно активно занимаясь в 1950-е и 1960-е гг. научной деятельностью. В сфере ее интересов — литература французского классицизма (П. Корнель, Ж. Расин, Н. Буало) и французского просвещения (Вольтер, Руссо), а также немецкая классика XVIII в. (Гете, Гердер).
3. В 1970-е гг. Н. А. Жирмунская активно занимается подготовкой к публикации трудов В. М. Жирмунского, а также пишет вступительные статьи и комментарии к академическим изданиям литературных классиков (Корнель, Расин, Буало, Гейне).
4. В 1980-е гг. деятельность Н. А. Жирмунской в большей степени связана с ленинградским союзом писателем и ее работой в секции переводчиков. Она активно занимается переводами, совмещая переводческую деятельность с преподаванием.

Функциональная стилистика, аналитическое чтение, «Фауст», история литературы.

Доклад посвящен тому филологическому сценарию, в который включала Н. А. Жирмунская своих учеников: теория, анализ, чтение, перевод, игра. На материале конкретных текстов преподавательского обихода 70-х гг., конспектов и черновиков выстраивается метод, способный подготовить человека как к широкой палитре гуманитарных интересов, так и к достойной жизни.

Из истории переводов произведений Э. Т. А. Гофмана на русский язык: издания, подготовленные Н. А. Жирмунской, в контексте советской «гофманианы»

История перевода, восприятие Э. Т. А. Гофмана в России, Н. А. Жирмунская-переводчик.

Доклад посвящен истории перевода на русский язык «Эликсиров» сатаны» и «Серпаионовых братьев» Э. Т. А. Гофмана, — двух книг, русские версии которых вобрали в себя долгую историю восприятия (включая неприятие) Гофмана в России. Предметом рассмотрения являются переводы, вышедшие в XIX в., а также переводы советской и постсоветской эпохи, к числу которых относятся и те, которые представлены в изданиях, подготовленных Н. А. Жирмунской. Сопоставительный анализ языка перевода обеих книг позволяет проследить, как в языке отражается сложившийся в данную эпоху образ немецкого писателя-романтика и общее представление о немецком романтизме, что наиболее отчетливо видно на примере переводов XIX в., когда на первый план выступает образ «писателя-фантаста», «сумасшедшего энтузиаста», образный мир которого к концу XIX в. сопрягается в первую очередь с миром детского чтения. Пристальный интерес к Гофману, обозначившийся в начале XX в. и поддержанный не в последнюю очередь научными исследованиями этого времени (работами П. Н. Сакулина и В. М. Жирмунского), имел своим следствием пересмотр гофмановского «текста», ключевыми признаками которого в русском варианте 1920-х гг. стали гипертрофированная мистика и не менее гипертрофированная ирония. Именно в таком ключе Гофман рассматривался участниками немецкого семинара при ГАХН М. Петровским, Б. Горнунгом, В. Лобачевским, работавшими над переводами из Гофмана, часть из которых впоследствии планировало выпустить в свет издательство «Academia». Замысел, однако, остался не реализованным, поскольку главный участник М. Петровский был арестован по «словарному делу» и позднее расстрелян. В собрание сочинений Гофмана 1929 г. были включены старые переводы А. Л. Соколовского, известного переводчика Шекспира, при этом все тексты были подвергнуты существенной редактуре-переработке, выполненной З. А. Вишневской (Жилиной), переводившей главным образом английскую литературу XIX в. и внедрившей в текст «теккереевские» интонации. Издания, подготовленные Н. А. Жирмунской и вышедшие в свет в 1984 и 1990 гг. после долгого периода отсутствия Гофмана в русском литературном пространстве, связанного отчасти с судьбой русских «Серапионовых братьев», стали первыми книгами, символически реабилитировавшими имя Гофмана и вписывавшими его в неидеологизированный литературный и языковой канон. Особого внимания заслуживают переводы, выполненные самой Н. А. Жирмунской и несущие на себе отпечаток внутреннего диалога с В. М. Жирмунским и его давней книгой, посвященной немецким романтикам.

Книга Н. А. Жирмунской «От барокко к романтизму»: история создания и история публикации

Н. А. Жирмунская окончила Ленинградский университет по двум специальностям — французской и немецкой литературам. В течение всей жизни область ее научных интересов охватывала эти две европейские литературы — французскую — эпохи классицизма и немецкую — XVIII–XIX вв. Первую свою статью Н. А. Жирмунская опубликовала, еще будучи студенткой, в 1940 г. ее кандидатская диссертация, защищенная в 1945 г., была посвящена творчеству Корнеля. В последующие годы увидели свет ее статьи о писателях французского классицизма: Расине, Буало, Делиле, Вовенарге. Одновременно Н. А. Жирмунская изучала немецкую литературу. Ее перу принадлежит большое число статей о Гердере, она писала о творчестве Гете, Шиллера, Гофмана, Гейне. Помимо этого, она много и плодотворно занималась немецкой стилистикой, а также проблемами литературных взаимосвязей. После трагической гибели Нины Александровны в 1991 г. перед ее коллегами, учениками и близкими встал вопрос о посмертной публикации ее научного наследия. Поскольку большинство статей Жирмунской были так или иначе связаны друг с другом по тематике, было решено составить единую книгу из статей, написанных в разные годы. В книге выделены три раздела, в соответствии с научными интересами Н. А. Жирмунской: «О французской литературе», «О немецкой литературе», «О литературных взаимосвязях». Внутри каждого раздела порядок расположения статей был принят в соответствии с исторической хронологией литературного процесса, отраженного в книге. При таком подходе к изданию книга фактически оказалась единым текстом, охватывающим литературный процесс во Франции и Германии на протяжении трех веков, куда вошли такие этапы, как классицизм, барокко, эпоха Просвещения и романтизм.

Критика XIX в. нередко упрекала Шиллера в том, что его злодеи, как и его герои, одномерны и тенденциозны; они лишь марионетки, движущиеся по воле автора, демонстрирующие отвлеченную идею морального зла или добра. Ему противопоставляли Шекспира, у которого чувственно-конкретный образ человека богаче идеи, им владеющей.
 Шиллер, мечтавший о славе немецкого Шекспира с юных лет, предвосхищает эту критику в трактате «О наивной и сентиментальной поэзии» (1795), где Шекспир предстает как наивный поэт-реалист, противопоставленный сентиментальному поэту-идеалисту. По мысли Шиллера, полнота и богатство реальной жизни представлены в его произведениях «из первых рук», он «бесчувственно» скрывается за своими творениями, не вступая в прямой контакт с читателем и зрителем, отказывая ему в доверительном общении от сердца к сердцу, в удовольствии созерцать «объект в субъекте». С точки зрения Шиллера, это и достоинство, и недостаток. Достоинство Шекспира Шиллер видит в том, что природа не втиснута у него в рамки классического канона, не обеднена заданной формой художественного осмысления. Недостаток же в том, что она не просветлена, не облагорожена ни эстетическим, ни нравственным сознанием поэта.
 Лучшим свидетельством переосмысления Шекспира под знаком веймарской классики является шиллеровский перевод «Макбета» (1799–1800), предназначавшийся для Веймарского придворного театра. Шиллер решительно упрощает сюжетную схему, исключает нескольких второстепенных персонажей, вычеркивает ряд политических и локальных аллюзий, переводит прозаические фрагменты в ямбическую форму, выравнивает и облагораживает поэтический стиль.
 Наиболее выразительное отклонение от оригинала касается образов ведьм, предсказывающих судьбу Макбета. В переводе Шиллера образы ведьм переосмыслены этически. Они предстают как вестницы неотвратимой Немезиды и блюстительницы нравственного миропорядка, не столько эринии, возбуждающие безумие и злобу, сколько эвмениды, требующие кары за избыток земного счастья. Это влечет за собой новую трактовку образа Макбета. Если над Макбетом Шекспира господствуют темные силы природы, то герой Шиллера подчинен нравственному закону возмездия. Шиллер оказал значительное влияние на позднейшую рецепцию Шекспира в Германии XIX в. С одной стороны, Шекспир и Шиллер репрезентируют оппозицию эстетики реализма и эстетики идеализма, с другой, самый реализм Шекспира подвергается этической переоценке в духе Шиллера.

Категория времени в макро- и микрособытии художественного текста

В настоящем сообщении делается акцент на соотношении подходов к тексту со стороны литературоведения и языкознания, то есть, тех областей филологического знания, которым была привержена Н. А. Жирмунская. В теорию повествования вошло противопоставление фабульного события и события рассказа о нем как двух планов (Ebenen) эпической формы. Онтологической категорией события вообще и обоих видов художественного события, в частности, является категория времени, включающая субкатегорию длительность. Соотношение длительности фабульного события и события рассказа о нем рассматривался в теории литературы как одна из характеристик художественного метода автора. При этом в литературоведении выбирались разные, в том числе и неожиданные критерии для сопоставления длительности повествуемого события и события повествования (особенно в объёме макрособытия целого текста). Лингвостилистический анализ литературного текста, к которому мы прибегнем для рассмотрения этого вопроса, является областью исследования, в которой лингвистическая методология применяется к изучению того, как передаются и воспринимаются художественные смыслы. В настоящем сообщении предлагается лингвистический критерий сопоставления, применимый к анализу длительности художественного изображения текстового микрособытия — эпизода. Этот критерий основывается на понятии пропозиция, которая рассматривается как семантический инвариант предложения. Процедура прозиционального анализа текста позволяет обосновать реализацию приёмов детализации и конденсации, которые выполняют в литературном тексте разнообразные художественные задачи. Эти приёмы являются релевантными и для других, нелитературных, нарративных жанров, и в этом отношении исследование литературных текстов обогащает исследования, лежащие в области лингвистики текста вообще.

И. В. Гете, В. Г. Зебальд, «Мариенбадская элегия», музейный дискурс, фотопоэтика, В. Беньямин, меланхолия.

«Мариенбадская элегия» (1823) И. В. Гете, вошедшая четырьмя годами позже в поэтический цикл «Трилогия страдания», — прецедентный текст немецкой культуры, историко-литературная авторитетность которого дополнительно фундируется популярным биорграфическим мифом о влюбленности 73-летнего поэта в 17-летнюю Ульрику фон Леветцов. Сложность и глубина метафорики данного текста и специфика его пафоса, в котором, как считают исследователи, многовековая традиция европейской элегии достигает невиданных прежде высот и одновременно подводится к своему пределу — классический материал, изучаемый в традиционных университетских курсах германистики. Именно с такой — традиционно-канонической — стороны знал данный текст В. Г. Зебальд (1944–2001), в прошлом студент филологического факультета Фрайбургского университета, в настоящий момент, благодаря роману «Аустерлиц», один из наиболее востребованных немецкоязычных авторов.
 Собственная «Мариенбадская элегия» (1999) Зебальда, малоизученная на настоящий момент, на первый взгляд, являет собой попытку деканонизации классического текста путем актуализации его референциальности (восстановления биографического контекста, связанного с пребыванием стареющего Гете в Мариенбаде, его знакомства с семейством фон Леветцов и актуализации связанного с фигурой лирического субъекта восприятия реалий курортного города и «музейных» объектов, имеющих отношение к возникновению гетевского текста) и последовательного «выветривания» элегического пафоса.
 С другой стороны, как предполагается показать в докладе, у Зебальда имеет место подстановка на место гетевской элегичности собственного — меланхолического — пафоса, ориентированного на высоко ценимого им философа Франкфуртской школы Вальтера Беньямина.

«Пустой дом никуда не годится»: об одной новелле Гофмана и ее русской рецепции

Новелла Э. Т. А. Гофмана «Пустой дом» открывает вторую часть «Ночных этюдов» (1817) немецкого романтика. На русский язык новелла переведена впервые в 1830 г. Перевод Н. А. Жирмунской опубликован в 1990 г. В своем произведении Гофман воспроизводит весьма достоверный и детализованный облик Берлина и одной из его центральных улиц (Унтер-ден-Линден), вместе с тем создавая и «другой» мир, таинственный и загадочный, некое «готическое» пространство, в которое стремится проникнуть своим «духовным взором» центральный персонаж-рассказчик. Гофман обращается к проблеме «животного магнетизма», вторгающегося в жизнь личности. Примечательно, что сам автор в одном из писем (8.03.1819) весьма невысоко оценивал художественные достоинства своего произведения: «Пустой дом никуда не годится». Вместе с тем композиционные особенности новеллы и ее нарративная поэтика нашли весомое отражение в ее «продуктивной» рецепции в русском культурном пространстве XIX и ХХ вв. В докладе анализ поэтики «Пустого дома» сопрягается с обращением к литературным фактам этой рецепции в творчестве Лермонтова, Достоевского, Булгакова и с освещением особенностей «продуктивного искажения» реципируемого текста.

Католическое Просвещение на пути к романтизму: Иоганн-Михаэль Зайлер в контексте своей эпохи

Просвещение, преромантизм, романтизм, Иоганн Михаэль Зайлер, история немецкой культуры.

При всем многообразии сюжетов, к которым обращалась Н. А. Жирмунская, можно назвать два направления, которые стали в ее творчестве определяющими: с одной стороны, это интерес к Германии и Франции, с другой стороны — интерес к эпохе Просвещения и тесно связанными с нею эстетическими исканиями позднего барокко, классицизма и преромантизма.
В русле этой традиции доклад сосредотачивается на одной из ведущих фигур немецкого католического Просвещения — регенсбургском епископе Иоганне-Михаэле Зайлере, чей жизненный путь закончился в год смерти Гете и год спустя после смерти Гегеля. К сожалению, в России он остается практически неизвестным, лишь иногда его вспоминают специалисты по фразеологии, и именно этим определяется материал, проанализированный при подготовке доклада: предметом анализа являются не столько его богословские труды и пастырские сочинения, сколько его паремиологические работы, в которых, разумеется, отражается и его миросозерцание. При этом нужно отметить, что его сочинениям присущи своеобразие и отточенность стиля, оригинальность композиционного решения — нет сомнения, что Н. А. Жирмунская не прошла бы мимо этой фигуры и сочла бы его наследие заслуживающим филологического интереса, если бы жизненные обстоятельства сложились иначе и ей довелось бы прожить дольше.
Объектом исследования является его идейная эволюция, отразившаяся в подготовленных им сборниках провербов, при этом выдвигается предположение, что богослов-просветитель Зайлер в диалоге с умонастроениями своей эпохи претерпевает своеобразную идейно-эстетическую эволюцию от барокко ранних лет, остающегося за пределами темы доклада, к католическому Просвещению, которое в известной мере вобрало в себя классицистический идеал, к позднему романтически окрашенному этапу, тогда история немецкой богословской мысли видит в нем лишь человека эпохи Просвещения. Для доказательства этой гипотезы в докладе прослеживаются черты, связывающие творчество Зайлера не только с контекстом католического Просвещения, наиболее ярко представленного в франко-итальянской традиции, но и с концепциями Гердера, во многом подготовившими почву для идейных исканий романтиков, а также с романтическими по сути своей концепциями философии и филологии первой трети XIX в. (искания тесно связанной с романтизмом немецкой классической философии, романтическая филология В. Гумбольдта и братьев Гримм). Попутно в докладе предпринимается попытка последовательного разведения черт генетического и типологического сходства, что, правда, представляется затруднительным: совершенно неожиданным для постороннего взгляда образом Зайлер оказывается связанным со многими деятелями немецкоязычной культуры и искусства своего времени как через свои сочинения, так и лично.

Экфрасис как прием поэтизации истории в новелле К. Ф. Майера «Искушение Пескары»

Литература модернизма, эстетизация истории, экфрасис, К. Ф. Майер, метаистория.

Одной из важнейших тенденций модернизма в Германии стала эстетизация дискурса культуры.
Важным аспектом эстетизации является поэтизация истории.Центральным событием в этом процессе стало появление исторического романа и исторической новеллы.Историческая новелла К. Ф. Майера диалектически соединяет черты истории и мифа.Центральным приемом поэтизации истории в новелле «Искушение Пескары» выступает экфрасис.

В докладе анализируются способы репрезентации доппельгангеров в двух знаменитых американских двойнических рассказах — «Уильяме Уилсоне» («William Wilson», 1839) Э. А. По и «Веселом уголке» («The Jolly Corner», 1908) Г. Джеймса — которые, как правило, причисляются к готическому жанру (Gothic Horror). Двойнические тексты сочетают в себе топосы, обозначенные Цветаном Тодоровым как «тема Я» и «тема Другого». Новая интерпретация двух классических рассказов покажет, что двусмысленность как прием представлена по-разному и зависит от конкретной смысловой и художественной прагматики. В обоих текстах использован нарративный прием «ненадежный рассказчик», однако корни этой «ненадежности» различаются. На первый взгляд, может показаться, что рассказ Джеймса принадлежит к жанру, обозначенному во «Введении в фантастическую литературу» Тодорова как «фантастическое в чистом виде» (pure fantastic). Однако, несомненно, данный текст допускает и даже подталкивает к аллегорическому прочтению «двусмысленной странности», что, согласно тодоровской теории, выводит его за пределы этого жанра. Двойник Уилсона в рассказе По также взывает к его прочтению как явления, искажающего естественный порядок вещей. Однако не/возможная фигура второго Уилсона порой представлена в качестве реального действующего лица, чье появление подтверждается реакцией второстепенных персонажей. Колебания читательского восприятия усложняются финальной, очевидно аллегорической сценой. Именно аллегоричность химерического персонажа По в сочетании с проблематичным онтологическим статусом этого героя ставит перед нами целый ряд когнитивных препятствий. Мы предложим выходы из данного тупика с позиций нескольких когнитивных теорий.

Архитектурно-ландшафтное пространство в романе И. В. Гете «Избирательное сродство»

Гете, «Избирательное сродство», ландшафт, архитектура, пространство, сад, парк, символ.

Уникальность романа И. В. Гете «Избирательное сродство» (1809) подтверждается интересом многих исследователей, которые не перестают заниматься расшифровкой множественных смыслов, заложенных в структуре и сюжете этого сложного произведения немецкой литературы.
 Впервые набросок парка «Избирательного сродства» появляется в дневнике личного секретаря Гете Римера 1 сентября 1808 г. С тех самых пор не прекращаются попытки наглядно продемонстрировать картографию местности, на которой разворачиваются события романа. Одним из актуальных макетов, максимально приближенных к тексту произведения, можно считать работу Сандры Эльбе. К анализу символической значимости ландшафта и архитектуры в свое время обращались такие исследователи, как Вольфганг Штаросте (Wolfgang Staroste), Фридрих Немек (Friedrich Nemec), Зигмар Гердт (Siegmar Gerndt), Штефани Гейслер-Латуссек (Stefanie Geissler-Latussek), Штефан Блехьшмидт (Stefen Blechschmidt) и др. В российском литературоведении данная тема освещена лишь небольшим количеством работ, среди которых хотелось бы выделить книгу И. Н. Лагутиной «Символическая реальность Гете». 
Вопрос о существовании некоего парк-образца на который, возможно, опирался автор при создании своего живописного ландшафтного пространства, до сих пор остается открытым. Следует отметить, что писатель принимал непосредственное участие в создании паркового ландшафта вблизи Веймара. Основополагающую роль сыграла смена паркостроительной парадигмы в конце XVIII и начале XIX вв., когда формы и методы организации садов видоизменились. Существенно также вспомнить, что на Гете в значительной степени повлияло творческое наследие Ж. Ж. Руссо, в особенности его роман «Юлия, или Новая Элоиза», один из мотивов которого — экспериментирование с садово-парковым ландшафтом.
 В докладе предполагается сосредоточиться на аспекте, до сих пор не входившем в достаточной мере в поле внимания гетеведов, а именно — проследить, как различные подходы к оформлению паркового пространства дифференцируют и специфицируют систему персонажей. Каждый из четырех главных героев произведения Гете «одержим» созданием идеального архитектурно-ландшафтного пространства. Копируя живописную местность и перенося ее очертания и границы со всеми архитектурными строениями на топографическую карту, персонажи лишь «подражают» природе, пытаясь приблизиться к некоему идеальному эстетическому образцу, достигнуть которого не в состоянии. Как будет продемонстрировано в докладе, лишь Оттилии удается вжиться в визуальные образы, перенять их приметы и выйти за пределы пространственно-временного континуума, превратившись в трансцендентный символ.

Шпенглер, культурный трансфер,Скотт Фицджеральд, Керуак, А. Блум.

Рассматриваются три случая культурного воздействия идей О. Шпенглера (Spengler) на художников и мыслителей США ХХ в. Анализируются шпенглерианские культурные концепты, оказавшиеся наиболее близки тому или иному художнику или интеллектуалу и мировоззренческие основания, способствовавшие культурному трансферу. Ф. С. Фицджеральд (Fitzgerald) называл себя «американским шпенглерианцем», хотя «Закат Европы» («Der Untergang des Abendlandes», 1918) был переведен на английский язык в 1926 г., когда уже были написаны многие рассказы и три из пяти романов, включая «Великого Гэтсби» («The Great Gatsby», 1925). Другой случай ощутимого влияния Шпенглера обнаруживается в творчестве Дж. Керуака (Kerouac), для которого магистральными стали темы, намеченные Шпенглером. В шпенглеровскую парадигму вписывается и общая направленность мысли американского социолога и философа А. Блума (Bloom), чья знаменитая книга «Закат американского разума» («The Closing of the American Mind», 1987) стала первой ласточкой «культурных войн» в США. Роль Блума в интеллектуальной жизни США конца ХХ в. близка тому, чем Шпенглер был для Германии своего времени. Будучи интеллектуальными вождями правого крыла, оба мыслителя стали авторами настоящих бестселлеров, в которых «основополагающий тезис подтверждался внушительным собранием исторических и философских доводов, суть которых была проигнорирована их критиками, и этот главный тезис состоял в том, современное общество безнадежно заражено интеллектуальным и культурным декадансом» (Д. Росс (Ross). Каждая из трех рассматриваемых фигур стала выразителем поколенческих культурных трансформаций («потерянное поколение», «бит-поколение», поколение «культурных войн»), что подтверждает рекуррентную созвучность идей Шпенглера периодам парадигматических культурных сдвигов.

Функция сказки «Золушка» в художественной структуре романов К. Воннегута «Мать тьма» и «Бойня номер пять»

Тема сказки неоднократно возникает в романах К. Воннегута, это сознательный авторский ход. В 1947 г. будущий писатель представил к защите диссертацию, посвященную литературным сказкам. Выводы, к которым он пришел в исследовании, весьма схожи с выводами В. Я. Проппа в «Морфологии волшебной сказки». Кроме того, Воннегут связывал «Золушку» с мифом о сотворении человека.
«Золушка» встроена в романы «Мать тьма» и «Бойня номер пять» сразу на нескольких уровнях художественной структуры: персонажном, сюжетно-композиционном, на уровне мотивов и отдельных деталей.
В произведениях появляются образы Золушки и Феи-крестной, причем они не вводятся в число персонажей как самостоятельные единицы, но являются одним из вариантов существования уже имеющихся героев. Так, Говард У. Кэмпбелл («Мать тьма») и Билли Пилигрим («Бойня номер пять») добровольно принимают на себя роль Золушки.
Воннегут отдает женские роли мужским персонажам, что помогает ему раскрыть содержание сказки в пародийном ключе и подчеркнуть разрыв между условностью литературного сюжета и военной действительностью. Но по мнению Э. Пендлтон («Cinderella Imagery in the Fiction of Kurt Vonnegut») сказочный канон может быть применен для характеристики и женских персонажей.
Объединяющей для двух романов является сцена принятия героем роли Золушки. В романе «Мать тьма» она является сюжетообразующей, но решена достаточно просто — герои (Говард Кэмпбелл и Фрэнк Виртанен) встречаются и заключают соглашение, а образы Золушки и Феи-крестной вводятся в авторском комментарии.
В романе «Бойня номер пять» аналогичная сцена также является одной из ключевых точек сюжета. Здесь она решена более сложно и интересно: вначале автор вводит фрагменты сказки «Золушка» в качестве вставной конструкции в одну из глав, затем Билли Пилигрим находит сказочный атрибут («туфельки» — сапоги, выкрашенные серебряной краской) и принимает на себя роль Золушки.
При этом появление нового персонажа может быть соотнесено с мифом о сотворении человека.
Сказочные превращения происходят в романах как с героями, так и с предметами, например, любовный роман Кэмпбелла «Государство двоих» превращается в порнографическое издание.
В романах получают воплощение такие мотивы «Золушки», как мотив переодевания, обмана, разоблачения и мотив поиска возлюбленной. Они особенно важны в романе «Мать тьма», где каждый из персонажей обладает двойной (по мнению Дж. Клинковица — тройной) идентичностью.
Таким образом, сказка «Золушка» функционирует в художественной структуре романов К. Воннегута на нескольких уровнях.
Раскрытие традиционно женского сказочного сюжета через мужские образы придает текстам иронический, пародийный характер.
Введение заведомо условного сказочного материала помогает автору подчеркнуть условность текста и невозможность отличить правду от вымысла.

Пока спит Спящая красавица: разум, время и чары фей в постмодернистских пересказах сказки Перро

Постмодернистские пересказы сказок, интерпретация сказки, «Спящая красавица», Ш. Перро, Г. К. Ливайн, Р. Томас, М. Селлиер.

Англоязычная молодежная литература последнего десятилетия характеризуется повышенным интересом к пересказу известных сказок. Вышедшие из феминистской литературной критики второй половины XX в., эти постмодернистские пересказы сказок могут наполняться любым содержанием по выбору автора, однако не всегда этот выбор абсолютно произволен. Иногда смыслы современного пересказа напрямую зависят от идей, заложенных в оригинале. Одним из самых ярких примеров интенсификации и полемики со смыслами сказки-источника являются современные пересказы «Спящей красавицы» («La Belle au bois dormant») Ш. Перро (Perrault). Феи играют важную роль в сказке Перро — они воплощают гармонизирующее и разумное начало. Неудивительно, что ум они преподносят в дар новорожденной принцессе сразу после красоты. Для Перро, как и для предшествовавших ему авторов салонных сказок, разум являлся несомненной добродетелью. Но в современных пересказах ум может быть не только даром, но и проклятием. Подобным же образом сюжет, сплетенный вокруг столетнего сна, приобретает сегодня новое значение: проклятие — это не просто каприз феи, но испытание героини. Одним из центральных мотивов пересказов «Спящей красавицы» становится время: время до проклятия истекает, а время сна и пробуждения может быть как целительным, так и разрушительным. На материале американских и австралийских пересказов сказочного сюжета: «Принцесса Сонора и долгий сон» («Princess Sonora and the Long Sleep», 1999) Г. К. Ливайн (Levine), «Все эти пакости» («A Wicked Thing», 2015) Р. Томас (Thomas) и «Принцесса играет» («The Princess Game», 2017) М. Селлиер (Cellier) — мы рассмотрим, как три мотива оригинальной сказки — разум, время и волшебство — по-разному трансформируются в современности, предлагая необычную интерпретацию знакомой сказки.

«Красавица и Чудовище»: сказочный сюжет в современной англоязычной прозе

Сказка, литературные формулы, версия, малая проза, Анджела Картер, Робин Маккинли, Диана Уинн Джонс, Лиз Брасвелл.

По мнению американского исследователя формульной литературы Дж. Кавелти (р. 1929, Cawelti), основа интеллектуального удовольствия от чтения состоит в «узнавании» определенных элементов известных сюжетов или сочетаний этих элементов. Эта особенность человеческого восприятия продуктивно используется авторами-постмодернистами, открыто работающими с «чужим словом» и превращающими собственные произведения в некую игру для читателя. Интересно при этом проследить судьбу одного общеизвестного сюжета и сравнить его версии, предложенные современными авторами.
Сюжет сказки о Красавице и Чудовище берет свой исток во французской литературе XVIII в., хотя исследователи часто возводят его к сказке об Амуре и Психее, изложенной Апулеем. В отличие от многих сказок, прошедших путь от народных к салонным («Золушка», «Спящая красавица», «Синяя Борода» и пр.), сказка о Красавице и Чудовище не породила множества подражаний во второй половине XIX в. Этот сюжет был заново открыт авторами последней трети XX в., неоднократно обыгрывавшими его в своих произведениях.
Сборник британской писательницы А. Картер (1940–1992, Carter) «Кровавая комната» («The Bloody Chamber», 1979) включает в себя десять авторских прочтений известных европейских сказок, изложенных на стыке нескольких литературных направлений в духе радикального феминизма. Сказки «Сватовство мистера Лайона» и «Невеста тигра» основаны на рассматриваемом сюжете, однако представляют собой две диаметрально противоположные версии, высвечивающие различные аспекты сказки. В первой версии нам предлагаются перенесенные в XX в. события оригинальной сказки Г. С. Барбо де Вильнев (1695–1755, Barbot de Villeneuve) с сохранением основного сообщения этой волшебной истории, в то время как во второй версии мораль переворачивается, и главная героиня сама становится тигрицей вместо того, чтобы помочь своему жениху-тигру обрести человеческий облик. Это прочтение позволяет Картер поднять важный для феминистской прозы вопрос о пробуждении дикой женщины.
Роман другой британской писательницы Д. У. Джонс (1934–2011, Jones) «Ходячий замок» («Howl's Moving Castle», 1986) считается новой классикой детской литературы. Вполне оригинальный на первый взгляд сюжет романа является неожиданным прочтением сказки о Красавице и Чудовище, в котором заколдованными оказываются оба героя. Бóльшую верность сказочному сюжету сохраняют американские авторы Р. Маккинли (р. 1952, McKinley) и Л. Брасвелл (Braswell), создавшие на основе сказки Барбо де Вильнев романы, в которых на известный сюжет накладываются конвенции подростковой фэнтези-литературы.

Роман Олди «Шерлoк Хoлмс прoтив марсиан»: игра с культурными кодами

Генри Лайoн Oлди — псевдoним русскoязычных писателей-фантастoв Дмитрия Грoмoва и Oлега Ладыженскoгo, кoтoрые пишут как в жанре фэнтези, так и научнoй фантастики. Исследoватели же характеризуют твoрчествo Oлди, как «мифoлoгический реализм эпoхи пoстмoдернизма», что ярко демонстрируется в романе «Шерлoк Хoлмс прoтив марсиан», oпубликoванный в 2014 г. В романе сочетаются элементы рассказов А. Конан Дойла с oтсылками к прoизведениям Г. Уэллса, в частнoсти, к «Машине времени», «Челoвеку-невидимке», «Вoйне мирoв». Сюжетная линия стрoится вoкруг нападения марсиан на Землю. Марисане Oлди представлены в рoмане более челoвечными, наделенными сoциальными навыками, чего не было у Уэллса. Другoе прoизведение Уэллса, к кoтoрoму oбращаются Oлди, — «Машина времени». Если в рoмане Уэллса Изoбретатель oтправляется в будущее, у Oлди же, наoбoрoт, в прoшлoе прибывает девoчка из будущегo, кoтoрая и пoмoгает бoрoться с марсианами. Появление «машины времени» пoзвoляет сoвременным писателям oстаться верными традиции Кoнан Дoйля, кoтoрый в свoих прoизведениях все сверхъестественные сoбытия oбъяснял с тoчки зрения науки. Крoме тoгo, именнo ситуация возвращения в прошлое и включает в рoман филoсoфский аспект, кoтoрый Уэллс не рассматривал. Oн заключается в идее o тoм, чтo любoе изменение прoшлoгo так или иначе пoрoждает изменения в будущем, чтo привoдит в рoмане к «синдрoму лoжнoй памяти». Пo этoй причине в рoмане пoявляются меняющиеся щупальца, пациент дoктoра Ватсoна превращается в матрoса «Сына грoма» и т. д. Таким oбразoм, через oтсылку к узнаваемым текстам Уэллса Oлди как бы вступают в пoлемику с великим фантастoм. Oни пo-свoему трактуют известные oбразы, меняя их функции или характеристики.

Fiction и non-fiction в романах Дэна Симмонса «Друд» и «Пятое сердце»

Дэн Симмонс, «Друд», «Пятое сердце», Чарльз Диккенс, Генри Джеймс, Уилки Коллинз, массовая литература, детектив.

В отечественной критике американский писатель Дэн Симмонс причислен к современной классике. Однако, на наш взгляд, его романы относятся к литературе «массового спроса», в особенности это касается романов «Друд» (2009) и «Пятое сердце» (2014). В массовой литературе функцию художественной модели стал выполнять жанр, в случае с Симмонсом, жанр детектива. В анализируемых романах кроме выдуманных персонажей выступают реальные лица: в «Друде» — Диккенс и Уилки Коллинз, в «Пятом сердце» — Генри Джеймс, Генри Адамс, Марк Твен, Уильям Дин Хоуэллс. Причем, обильно цитируются их письма, дневниковые записи и фрагменты художественных произведений. Оба романа можно рассматривать как иронические детективы, в которых ощутима интертекстуальность массовой литературы с прецендентными именами, цитатами и аллюзиями на рассказы Конан Дойла, произведения Джеймса, Диккенса и Уилки Коллинза. Американский исследователь Дж. Кавелти, рассуждая о массовой литературе, подчеркнул, что последняя выражает потребности большинства современных американских и западноевропейских читателей, — уйти от жизни с ее однообразием в занимательный мир детектива, триллера, мелодрамы. По мнению американского исследователя, писатели-классики отражают лишь интересы читающей их элитарной аудитории. Занимательная и напряженная интрига романов Дэна Симмонса во многом обязана классикам мировой литературы. Полагаю, что книги Симмонса могут привлечь внимание неискушенного читателя и обратить его к непосредственному чтению романов Диккенса, Генри Джеймса и Коллинза — классиков мировой литературы.

Роман Роберта Саути «Доктор»: прочтение в контексте постмодернизма

Роман; постмодернизм; трансисторический подход к постмодернизму, Роберт Саути, «Доктор».

В докладе рассматривается единственный роман известного английского писателя, историка, социального критика Роберта Саути (1794–1843) «Доктор» (1834–1847). У немногих современников он нашел понимание, и был, в основном, воспринят как абсурдный, лишенный смысла, пародирующий сочинения предшественников, пренебрегающий правилами изложения, не имеющий соответствующей структуры. До настоящего времени исследователи не уделяли ему внимания, в связи с его сложностью и неоднозначностью.
В докладе впервые на основе анализа характеристик романа (мифологизация, универсальность, гипертекстуальность, интертекстуальность, игра, мистификация, фрагментарность, эссеистичность,сознательное разрушение смысла и жанровых гранц, пастиш, языкотворчество, отрицание абсолютной истины, предназначение любой аудитории и некоторые другие) и его восприятия современниками выявляется его сходство с постмодернистским романом. Побуждают к его трактовке в духе постмодернизма время и контекст его создания — кризисные годы завершения великой эпохи Французской революции и Наполеоновских войн. Эпохи новых свершений науки, техники, разума и новых невиданных угроз для человечества, эпохи отчуждения и отчаяния, утраты единства и целостности, кризиса ценностей и сознания.
Рассматриваемый таким образом роман обретает совершенно иное, очень современное звучание — отражает атмосферу эпохи: ощущение утраты целостности и единства, нестабильности всего сущего, непреодолимость травмы, поиски опоры в традиции и религии и их тщетность, проблемы восприятия памяти, ее фрагментации. 
Используется расширительный, трансисторический подход рассматривающий постмодернизм как доминирующий культурный менталитет, присущий любой кризисной эпохе смены ценностей и парадигм (У. Эко «у любой эпохи есть собственный постмодернизм»).

Шотландская литература, Шотландское Возрождение, жанровое своеобразие, «Эдинбургский» роман, «Glasgow Novel».

Жанровое своеобразие современного шотландского романа. Последние десятилетия XX в. — начала XXI в. в литературной критике принято называть третьим шотландским Возрождением или новым Возрождением. Шотландская литература, освободившись от английского влияния, переживала (пик пришелся на 80–90-е гг.) и продолжает переживать явный расцвет, что не могло не отразиться на жанровых изменениях. В первую очередь это касается шотландского романа. Среди жанровых разновидностей на современном литературном пространстве Шотландии можно выделить «криминальный роман», «новый исторический роман» и ряд других. Широкое поле для исследования представляет собой шотландский «урбанистический роман», не просто местом действия, но и полноценным персонажем которого является город.
 Особого внимания в данном контексте заслуживает жанр «глазгианский роман» (Glasgow Novel), претерпевший значительные трансформации на протяжении свой истории. Данный термин был введен Мойрой Берджесс в 1970-х гг. для описания «романа, сюжет которого полностью или частично разворачивается в Глазго (или в вымышленном пространстве, напоминающем Глазго), или который передает истинную картину жизни, характера и атмосферы города». Устойчивый рост романов о жизни Глазго приходится на начало XIX в. Традиционно считается, что истоки данной жанровой разновидности берут свое начало в романах Вальтера Скотта (например, романы «Уэверли», «Роб Рой»), однако называть «отцом» «глазгианского романа» следует Джона Голта. Именно он впервые воплотил в своих произведениях черты «городского мира», впоследствие заимствованные и современными авторами. Целью исследования является проследить отличительные особенности поэтики и жанровые модификации «глазгианского романа» с начала XIX в., когда Глазго только начинал завоевывать свои позиции как главный промышленный центр страны, и до современности на материале романов таких авторов, как Джеймс Келман, Йен Рэнкин, Луиза Уэлш и некоторых других. Перспективным видится и поиск параллелей между «глазгианским» и «эдинбургским» романом. Эдинбург, невзирая на свой статус географической и культурной столицы, тем не менее пока не «заслужил» соответствующего термина в шотландском литературоведении, однако достаточно ярко представлен в современном романе, встречаясь, например, в произведениях Ирвина Уэлша.

«Я никогда не слыхала такого зрелища»: зрительные и акустические образы  в новеллах Джеймса Тербера

Джеймс Тербер, модернизм, абсурд, бессознательное, мужское и женское, визуальность, притча.

Доклад посвящен творчеству Джеймса Тербера (James Thurber, 1894–1961), современника «канонизированных» американских модернистов, остающегося в их тени. Будут рассмотрены новеллы двух сборников Тербера начала 1940-х гг.: «Басни нашего времени и иллюстрации к знаменитым стихотворениям» (Fables for Our Time and Famous Poems Illustrated, 1940) и «Мой мир — добро пожаловать в него» (My World — And Welcome To It, 1942).
Тербер интересует нас не столько как юморист, наследник Твена и О. Генри, сколько как изощренный психолог, знакомый с теорией психоанализа и модернистскими экспериментами Стайн и Джойса. Зрительные и акустические образы в новеллах рассматриваются в контексте магистральной для Тербера проблемы «войны полов». Мужские персонажи новелл-притч наделены модернистски обостренной восприимчивостью к «шуму и ярости» мира. Особый интерес представляют специфически «мужские» пограничные состояния сознания, подвергающие сомнению «нормальную» визуальность: сон, греза, опьянение, галлюцинация и др. Женщине, напротив, присущи одномерность зрения, невосприимчивость к громким звукам, механистичность восприятия. В то же время исход борьбы между мужским и женским миром определяется случайностью. Тербер преобразует новеллистический пуант в абсурдный психологический казус. Хрупкость и неустойчивость мира, «темный карнавал» — как для жертвы, так и для агрессора, которые легко меняются местами, — определяются абсурдной природой самого языка. Важны отсылки к Л. Кэрроллу, Э. По, Г. Джеймсу, шекспировские аллюзии. 
Дополнительно будут рассмотрены иллюстрации Тербера к новеллам. Это гротескные рисунки, которые, с одной стороны, представляют «профанную» визуализацию сюжета, а с другой — вскрывают его пугающую абсурдность, когда абсурдом становится сама возможность визуализации.

Персонажи Ричарда Пауэрса: особенности создания образов (на примере романов «Галатея 2.2», «Эхотворец», «Орфей»)

Ричард Пауэрс, персонаж, прототип, типизация, схематизация образа.

Доклад посвящен рассмотрению специфики метода работы современного американского писателя Р. Пауэрса (1957, Powers) над созданием образов персонажей в романах «Галатея 2.2» («Galatea 2.2») [Powers, 1995], «Эхотворец» («The Echo Maker») [Powers, 2006], «Орфей» («Orfeo») [Powers, 2014].
В своих произведениях Пауэрс последовательно предпринимает попытки зафиксировать сложную и быстро меняющуюся природу современной реальности, внедряя в художественный текст элементы научного и технического дискурсов, а также всевозможные отсылки к внетекстовой действительности. Включение «живого» материала в литературное произведение прослеживается на разных уровнях текста (языковом, формальном, идейно-смысловом). Обнаруживается оно и на уровне персонажей (использование прототипов, введение элементов автобиографии и т. д.), однако при этом последующее раскрытие образа носит неоднозначный характер, поскольку, как правило, проработка образов персонажей у Пауэрса осуществляется через упрощение и типизацию. Придание типических черт героям, с одной стороны, и сведение роли персонажа к текстовому конструкту, голосу, точке зрения, с другой — заставляют читателя воспринимать героев произведений Пауэрса как неодушевленные и обезличенные конструкции.
 В ходе комплексного анализа нами приводится условная классификация персонажей по группам, демонстрируются процессы типизации и схематизации образов. Наконец, в докладе затрагивается вопрос о репрезентации и раскрытии темы человека в произведениях Пауэрса, и делаются общие выводы об идейном портрете нашего современника.
 1. Powers, R. Galatea 2.2. — NY: Farrar, Straus, Giroux, 1995. 329 p. 
 2. Powers, R. The Echo Maker. — London: Vintage Books, 2006. 451 p.
3. Powers, R. Orfeo. — NY: W. W. Norton, 2014. 400 p.

Существование чернокожего: экзистенциалистско-расовая проблематика в романе Р. Райта «Аутсайдер»

Р. Райт, «Аутсайдер», концепция постороннего, экзистенциализм, экзистенциалистско-расовый синтез.

Доклад посвящен выявлению особенностей взаимодействия экзистенциалистской и расовой проблематик в романе «Аутсайдер» («The Outsider», 1953) американского писателя Ричарда Райта (1908–1960, Right).
 Концепция постороннего (аутсайдера), предполагающая невключенность, вненаходимость относительно любых заранее заданных ценностей и всеобъясняющих схем, реализуется в романе в двух основных типах — расовом и идеологическом. Посторонние расового типа — это чернокожие, находящиеся одновременно внутри и снаружи американской культуры, при этом большинство таких персонажей остается на уровне неподлинного существования (Глэдис, Боб Хантер, Сара). 
Идейной основой идеологического типа постороннего служит базовый экзистенциалистский тезис о первичности существования перед сущностью, представители этого типа — абсолютисты, люди, принявшие на себя бытие бога (Кросс Деймон, коммунисты Гил и Хилтон). Метафорическое выражение данный тип находит в придуманном Кроссом образе Ревнивых Повстанцев, восставших против традиционного уклада жизни ради захвата власти.
 Главный герой романа Кросс соединяет в себе как идеологический, так и расовый тип постороннего, при этом настойчиво подчеркивая свою идентификацию именно по первому типу. В идейном отношении Кросс действительно идентичен белым Гилу и Хилтону, убийство которых становится для него устранением конкурентов, однако факт расовой принадлежности, влияние которой акцентировано отрицается, превращается в своеобразный минус-прием при создании образа классического постороннего.
Таким образом, проблематика исследуемого романа представляет собой экзистенциалистско-расовый синтез, в котором вопросы расового взаимодействия служат фоном для решения экзистенциалистских задач.

«Пограничные» явления в национальном историко-культурном процессе (на материале произведений татарских писателей)

Модернизм, внутрилитературный синтетизм, «пограничные» явления, реализм.

«Пограничные» явления в национальном историко-культурном процессе, в которых осуществляется синтез принципов и приемов реалистической и модернистской поэтики, а также выявляется художественно-эстетическая природа внутрилитературного эстетизма, исследуются на материале произведений Ш. Камала и Ф. Амирхана. Диалогизирующим фоном, позволяющим выявить специфику данного явления в татарской литературе, выступают произведения Л. Н. Андреева и И. А. Бунина. На примере романа Ф. Амирхана «На перепутье» рассматривается взаимодействие принципов реалистического изображения характеров и обстоятельств с приемами модернистского письма, проявляющимися в особенностях организации субъектной сферы произведения, пространственно-временных отношениях, запечатленных в тексте, а также в изображении «я» родового человека, существующего на уровне первичных реакций и пытающегося осознать свои онтологические, психологические и метафизические пределы. В повести Ш. Камала «Чайки» определяются принципы и приемы субъективного «пересоздания» мира в модернистском духе. Выявляется роль пейзажных описаний, сказочно-мифологических образов и мотивов, форм психологического изображения, используемых писателем, в создании иносказательно-аллегорической тенденции в повествовании и формировании глубинного философско-метафизического содержания произведения. Синтезируя элементы, принадлежащие разным художественным системам, писатели создают многомерную образную систему, в которой действуют такие силы художественной интеграции, как символическое обобщение, жанровая гибридность произведений, лирическая ориентация повествования, драматизация текста и т. д.

Малая проза Х. Х. Мильяса в контексте концептов теоретиков постмодернизма М. Фуко и Ж. Бодрийяра

Хуан Хосе Мильяс, М. Фуко, Ж. Бодрийяр, постмодернизм, анекдот, новелла.

Творчество Мильяса испанскими критиками и историками литературы воспринимается как иллюстрация теорий постмодернизма. Соответствует ли это действительности, попробуем разобраться, рассмотрев прозу Хуана Хосе Мильяса сквозь призму теорий М. Фуко и Ж. Бодрийяра. Эпоха постмодерна выносит вотум недоверия универсальным истинам и знаниям, соответственно полностью дискредитирует метанаррации как единственно возможный способ высказывания. М. Фуко и Ж. Бодрийяр рассматривают в качестве основного события уникальность индивидуального опыта, что приводит к необходимости утвердить равноправие повествований в рамках одного дискурса. Время одной-единственной великой истории кануло в лету, на смену этой парадигмы пришла другая, расщепляющая одну историю на ряд мелких эпизодов, каждый из которых обладает законченным сюжетом, своим героем и своей завершенностью. Творчество постмодерниста теперь не детерминировано общими критериями оценки, событием может стать любое явление, в том числе и несвершившееся. Писателю уже не нужен вещный мир как таковой. Он заменяет целый мир его изображением и собственной субъективностью, сквозь призму которого это изображение получает свою интерпретацию. Рассуждая о событии в современном искусстве, Мильяс приходит к выводу, что событие, смысл, продукт и произведенный эффект являются синонимичными понятиями. Современный художник работает с чистым опытом свершения, иными словами, с опытом, который не имеет аналогов и образцов в прошлом и настоящем. Именно поэтому реакция человека становится такой ценной, поскольку она является свидетельством сингулярного (а не регулярного) опыта и именно это явление становится событием для Мильяса в современной литературе.

Т. Манн, относивший себя к музыкантам среди писателей, характеризовал роман «Волшебная гора» как основанную на технике контрапункта «симфонию». Формальный и содержательный аспекты пересекаются в эпизоде «Избыток благозвучий»: в нем роль музыкальных мотивов играют моменты аналитического восприятия Гансом Касторпом европейской музыкальной культуры. Эти многозначительные духовные приключения стремительно эволюционирующего героя изображаются в традициях «романа о художнике» — «Künstlerroman». Истоки этой типологической романной разновидности обнаруживаются в литературе романтизма. Романы Л. Тика, Новалиса, Э. Т. А. Гофмана воссоздавали историю становления творчески одаренной личности, гения, мир его художественных фантазий, структуру конфликта с обывательской средой. Тот факт, что Ганс Касторп приобщается к миру музыки на правах вдумчивого слушателя, а не творца, существенно сужает спектр авторских повествовательных приемов, однако этот духовный опыт, внося весомый вклад во всестороннее развитие героя, заслуживает тщательного анализа.
 В качестве героя «Künstlerroman» Ганс становится хранителем «музыкального Грааля» — появившегося в «Бергхофе» граммофона. Иные пациенты, жаждущие разве что развлекательных «равнинных» песенок, предстают на фоне Касторпа филистерами (или «просто хорошими людьми» - по классификации Гофмана). Характерно, что ни один из менторов Ганса не обнаруживает восприимчивости к музыкальному искусству, что ослабляет степень их влияния на героя и подчеркивает все возрастающую автономность его внутреннего роста. Уединения в музыкальной комнате существенно гармонизируют душевный мир героя. Мелодии его любимых пластинок способствуют благотворному «остраняющему» эффекту ретроспективного самоанализа. Акцентированное преодоление «волшебства» шубертовской «Липы» намечает провидческое, опережающее свое время, осмысление роковой роли «наивной» рецепции романтизма в историческом развитии Германии первой половины XX в., которое позднее будет продолжено на страницах «Доктора Фаустуса». Отдельное внимание стоит уделить анализу образа автора в эпизоде. Параллельно стремительному приобщению Касторпа к миру музыки объективным «эпическим» повествователем «завладевает» субъективный автор-романтик. Автобиографическая ценность изображаемого материала побуждает автора «Волшебной горы» обозначить собственную позицию, преобразовать себя в протагониста «Избытка благозвучий».

Модернистский казус «художника без произведения» в творческой биографии Т. Бернхарда (на материале переписки с издательством «Suhrkamp»)

Томас Бернхард, Зигфрид Унзельд, Аннелизе Ботонд, австрийский модернизм.

Одной из проблем, определяющих содержание и форму произведений австрийского модерниста Томаса Бернхарда (1931–1989), является казус «художника без произведения» (Künstler ohne Werk, термин А. Понцен). Страх чистого листа (Papierangst, Papierhass), творческое отчаяние и бессилие, неспособность материализовать на бумаге «головной» проект формируют магистральный сюжет Бернхарда. В докладе рассматривается связь модернистской критики языка и поиска новых форм самосознания и бытийствования литературы с биографическими обстоятельствами, определившими значимость данного казуса для Бернхарда. Корреспонденция редактора издательства «Suhrkamp» Аннелизе Ботонд (1963–1970), изданная в 2018 г. в «Korrektur Verlag», и директора издательства Зигфрида Унзельда (1961–1988) с Бернхардом позволяет проследить стадии становления художественных замыслов писателя от молчания к тексту, вскрыть коллизии авторского самосознания и выявить важную для Бернхарда связь экзистенциального смысла творчества с модернистской поэтологической утопией «абсолютного» языка и текста. Указанный корпус писем впервые анализируется в полном объеме и в данном проблемном ракурсе. Особое внимание уделяется творческой истории романов «Амрас», «Помешательство», «Корректура», «Изничтожение: Распад». Материал исследования служит построению документированного, исторически корректного проекта «Бернхард и модернистское письмо».

«Подземный классик» и русская литература: рецепция творчества В. Г. Зебальда в современной русскоязычной прозе (на материале романов «Памяти памяти» М. Степановой и «Город в долине» А. Макушинского)

В. Г. Зебальд, М. Степанова, А. Макушинский, documentary fiction, автофикциональная литература.

Доклад посвящен рецепции произведений классика немецкой литературы второй половины XX в. В. Г. Зебальда (1944–2001) в русскоязычной прозе последнего десятилетия: в романах «Памяти памяти» М. Степановой (2017) и «Город в долине» А. Макушинского (2013). Отклик у писателей, открыто признающих влияние поэтики Зебальда на их собственное творчество, находит, с одной стороны, способ обращения немецкого писателя с исторической памятью. Повествование в жанре documentary fiction, подразумевающее сплав фикционального и документального начал, позволяет Зебальду, чье писательское внимание сосредоточено на трагических эпизодах немецкой и, шире, мировой истории, «осторожное» обращение с историей. Невозможность говорить об исторических катастрофах от лица очевидца и, одновременно, настоятельная потребность осмыслить трагический опыт предшествующих поколений, своеобразная одержимость «постпамятью» (термин М. Хирш), приводят писателя к необходимости вести «косвенный», не претендующий на чистую документальность рассказ об истории. Рассказчик уступает слово другим героям, воспроизводит отрывки книг, пересказывает рассказы очевидцев, нарушая привычную иерархию значимого и незначимого в отборе исторических фактов, что в итоге создает стереоскопическую картину исторического события. Сочетание факта и вымысла и стереоскопичность повествования оказываются актуальны для писателей, обращающихся к трагической хронике событий отечественной истории XX в. (революция, Гражданская война, катастрофа деревни при Сталине и др.). С другой стороны, востребованной оказывается автофикциональная «составляющая» произведений Зебальда: способ рассказа о себе от первого лица, позволяющий одновременно раскрыть свою личную историю и укрыться за вымышленным персонажем (герой-рассказчик является своеобразным двойником писателя Зебальда). Рассказчиками в анализируемых русскоязычных романах выступают писатели Степанова и Макушинский — фикциональные фигуры, лишь отчасти совпадающие с «паспортной личностью» (Б. Дубин) своих создателей.

Фотографический бриколаж как основа создания художественного произведения (на примере романов В. Г. Зебальда «Кольца Сатурна» и «Аустерлиц»)

Винфрид Георг Зебальд, фотография, память, «Аустерлиц», «Кольца Сатурна», нарратив, визуальные вставки, травма.

В докладе поднимается вопрос о способе, используемом немецким писателем и литературоведом В. Г. Зебальдом (W. G. Sebald, 1944–2001), для создания художественных произведений. Как известно, проза Зебальда, исполненная в духе постмодернизма, включает в себя множество визуальных вставок, большая часть из которых — фотографии. Исследователи творчества Зебальда уделяют внимание данной особенности прозаических произведений немецкого писателя (А. К. Хилленбах, А. Тишель, К. Кавашима, У. Розе и т. д.). Впрочем, как правило, фотографию в текстах Зебальда принято рассматривать в качестве документа или иллюстрации, подтверждающей слова нарратора. Некоторыми литературоведами отмечается также способность визуальных вставок замедлять или прерывать ход повествования. Однако подробного исследования, направленного на освещение всех возможных аспектов фотографических вставок и их интеграцию с текстом, до сих пор не было предпринято ни в российском, ни в западном литературоведении. Задача данного доклада заключается в демонстрации функциональности фотографии как отправной точки для выстраивания нарратива. В данном докладе представлен анализ фотографических вставок в последних романах Зебальда «Кольца Сатурна» и «Аустерлиц» исходя из их сюжетообразующей функции. Включение фотографий в текст художественного произведения является для писателя своеобразным актом спасения забытых и никому не нужных снимков и поводом поговорить о релевантных для него темах памяти, воспоминания и травмы. Подкрепляя имеющиеся в его коллекции фотографии соответствующей историей, автор создает такое сочетание текста и изображения или, иными словами, такой иконотекст, в рамках которого не представляется возможным выделить более значимое его составляющее. Проведенный анализ фотографических вставок позволил определить нарратологическую ценность фотографий в литературных работах Зебальда и способы их взаимодействия с текстом и друг с другом.

Эльфрида Елинек, женственность, миф о женщине, гендерные стереотипы, женщина-вамп.

В докладе анализируются ранние пьесы современной австрийской писательницы Эльфриды Елинек «Что случилось, когда Нора ушла из дома» (1979) и «Болезнь, или современные женщины» (1984). В обоих пьесах автор переносит известные литературные сюжеты, а также «классические» женские образы (femme fatale или женщины-вамп, женщины-ребенка, эмансипе или синего чулка) и связанные с ними стереотипные представления о женственности, а в современный мир, превращая окружающую действительность в театр абсурда, вскрывая, таким образом, ущербность гендерных стереотипов, определивших на рубеже XIX–XX вв. появление так называемого «мифа о женщине». Елинек превращает миф в реальность, демифологизируя его, заставляя публику обнаружить неприглядную «правду», скрывающуюся за стереотипным обывательским сознанием общества. На основе взаимоотношений между героинями пьес и «миром мужчин» автор демонстрирует, как социальные стереотипы подчиняют себе жизнь человека, искажая его истинную природу и заново формируя его личность.

Жюстина vs Жюльетта: герой и антигерой в романах маркиза де Сада

История Жюстины занимает особое место в творчестве маркиза де Сада: ей посвящено три романа («Жюстина, или Злоключения добродетели», 1787; «Жюстина, или Несчастья добродетели», 1792; «Новая Жюстина», 1797.) Последний роман представлен как диптих: «Новая Жюстина, или Несчастья добродетели, за которыми следует история ее сестры Жюльетты, или Процветание порока». Сам автор предлагает параллель между двумя героинями.
 Если в первых романах история Жюльетты служит обрамлением истории Жюстины, а несчастья сестры ведут к ее раскаянию, то последний вариант откровенно противопоставляет ограниченную и зашоренную Жюстину свободной и умной Жюльетте.
 Все злоключения Жюстины отражаются, как в кривом зеркале, в судьбе ее сестры, принося ей процветание и иллюстрируя тезис автора:
«Поскольку несчастья преследуют добродетель, а благополучие сопровождает преступление, а, с точки зрения Природы, добродетель и порок равны, то гораздо лучше быть среди порочных, которые преуспевают, нежели среди добродетельных, которые страдают». Сравнительно-сопоставительный анализ двух героинь показывает, что отношение автора к ним изменилось на протяжении десятилетия под воздействием исторических событий эпохи: Жюстина была героем, а Жюльетта — антигероем в предреволюционные и революционные года, после революции расстановка сил переменилась.
 В чем же причины этого изменения? Почему маркиз де Сад с горечью восклицает: «Ах, Просвещение, Просвещение! Неужели ты было лишь подготовкой Сумерек разума!».

«Лейтенант Бурда» Ф. фон Заара: к проблеме (девиантного) героя в поздней реалистической прозе

Фердинанд фон Заар, «Лейтенант Бурда», новелла, реализм, романтизм, девиация, тип героя.

Новеллу «Лейтенант Бурда» (1887) относят к лучшим достижениям повествовательной прозы австрийского автора Фердинанда фон Заара (1833–1906), писавшего также стихи и драмы. В современной писателю критике и в актуальной научной литературе неизменно отмечается своеобразие центрального образа новеллы — лейтенанта австрийской армии Готфрида Бурды. Протагонист, убежденный в «особости» своей персоны и своего жизненного предназначения, являет собой героя скорее романтического склада. Он вступает в конфликт с прозаическим окружением и трагически погибает в конце. В докладе будет предпринята попытка проанализировать центральный образ произведения и саму поэтологическую технику «вживления» подобного, девиантного героя в контекст реалистического повествования, без утраты присущих данному повествованию референциальных оснований. Отдельно предполагается изучить роль и значение опыта И. С. Тургенева, на творчество которого ориентировался Ф. фон Заар.

Проблемы изображения антигероя(-ев) в древнеанглийском христианском эпосе

Герой в эпосе, антигерой, христианский эпос, древнеанглийские поэмы «Бытие», «Исход», «Даниил», «Христос и Сатана».

Традиционный эпос рисует героя как идеал, образец поведения, воплощающий в себе те или иные положительные качества. Противопоставление героя и антигероя при этом имеет традиционную структуру: антигерой противоположен герою. Добродетели одного оказываются более заметными на фоне пороков другого, прекрасное — на фоне безобразного.
 В героическом эпосе англосаксов такое противопоставление наиболее очевидно на примере образов Беовульфа и Гренделя. В эпосе христианском, который мы планируем рассмотреть на материале поэм Кодекса Юниуса («Бытие», «Исход», «Даниил», «Христос и Сатана»), изображение антигероя(-ев) обретает свою специфику, явленную в самой композиционной структуре каждого из рассматриваемых текстов. Так, если в поэме «Исход» пророка Моисея и можно назвать главным героем, то антигероя обнаружить трудно. Конфликт Моисея и фараона в поэме не описан. На протяжении нескольких сотен строк в центре внимания оказываются два воинства (египетское и израильское), однако в их описании границы между армиями оказываются едва различимы: обе дружины хорошо вооружены, отважны, смелы и готовы вступить в бой (который — заметим в скобках — так и не описывается).
 Другая поэма — «Даниил» использует прием контраста более последовательно. Особенно заметно противопоставление нечестивого царя Навуходоносора (а в последней главе — Вальтасара) «верным завету» израильским отрокам и пророку Даниилу. Прием контраста в этом тексте особенно последовательно используется на уровне эпитетов. Вопреки названию, данному современными издателями, протагонистом в поэме оказывается не пророк Даниил, а Навуходоносор, который показан в поэме отчасти как развивающийся образ за счет описания его душевной болезни, перерождения и покаяния. Специфика приемов, используемых для описания царского достоинства героя, вызывала значительные сложности в создании антигероя, т. к. для обозначения царя использовались те же слова и словосочетания, что и для обозначения Бога.
 Наиболее ярким образом антигероя в Кодексе Юниуса, безусловно, является Сатана, описанный в поэмах «Бытие» и «Христос и Сатана». Сатана, отпавший от Бога, описывается в поэме «Бытие» подобно отпавшему от своего конунга дружиннику. Примкнувшие к нему ангелы последовательно противопоставлены ангелам света. Противопоставление героя и антигероя заметно не только на уровне эпитетов, оно оказывается наиболее выпуклым за счет описания диалогов между Богом и Сатаной, которые отчасти повторяют структуру перебранок.
 Таким образом, жанр христианского эпоса предполагал определенную неоднозначность при создании образов антигероев.

Создание образа героя в драмах Драйдена в рецептивном контексте межжанровых связей

Драйден, Аристотель, Л. Кастельветро, Ле Боссю, Р. Рапэн, героические трагедии, переделки шекспировских пьес.

В исследовании рассматриваются аспекты процесса формирования теории драмы в Англии XVII в., в котором активное участие принял выдающийся поэт и драматург Джон Драйден (1631–1700). В 1660–1670 гг. он способствовал утверждению в Англии героической пьесы как жанровой разновидности героической трагедии, наиболее близкой к жизни современного английского общества. В них отразились литературно-философские взгляды Драйдена, основанные на сходстве и расхождениях с античными и ренессансными идеями, способствовавшими формированию у Драйдена идеала писателя-моралиста. В его драмах проявилось своеобразие его трактовки концепции «свобода воображения поэта», вобравшей в себя идею разумной художественной аллюзии, но ослабившей связь между драматургом и зрителем. На теорию драматического искусства в Англии XVII в. оказала влияние полемика о ценности античного наследия. Особую роль в ней сыграли труды Ф. Бэкона, утверждавшего идею прогресса, и концепция кругового прогресса Дж. Хэйквилла, согласно которой человек стремится к тому, чтобы вернуть силу, присущую ему до первородного греха. Идея рассматривать трагедию как пьесу, где главным является величием души» героев, получила распространение во Франции и Англии не без влияния «Сида» П. Корнеля. Драйден во многом следовал за Корнелем в героических пьесах, протагонисты которых обладали способностью к великим страстям и, как следствие, «величию души». В целом, ни французская классическая трагедия с ее статическими характерами, ни популярная в Англии эпохи Реставрации испанская барочная драма с ее недостаточным вниманием к развитию характера героев не являлись единственным образцом для драйденовского подражания. Более привлекательный для Драйдена оказалась драма Корнеля, соединившая барочные классицистические черты. Ссылки же Драйдена на драмы елизаветинцев и его пространные рассуждения по поводу героических поэм у. Дэйвенанта лишь подтверждали тот факт, что Драйден искал свой путь в русле национальной драматургии.

Типология героя, период Реставрации, джентльмен-остроумец, представитель третьего сословия, просветительская драма.

С возвращением из эмиграции Карла II театр стал любимым развлечением английских аристократов. Особой популярностью у театрального зрителя пользовалась комедия, в которой нашли непосредственное отражение быт и нравы дворянского общества того времени. Главным героем драматических произведений ведущих комедиографов периода Реставрации Дж. Этериджа, У. Уичерли, А. Бен, начиная с 60-х гг. XVII в., становится светский повеса, джентльмен-остроумец, который, следуя философии английского либертинажа, видит смысл своей жизни в погоне за наслаждениями, Классическим образцом героя-остроумца в комедиях этого периода является кавалер Уиллмор в пьесе А. Бен «Скиталец». «Мое занятие — любить и насмехаться», — заявляет он.
Значительные изменения в социально-политической и культурной жизни Англии конца 70-х гг. XVII в. оказали существенное влияние на дальнейшее развитие отечественной драматургии и положили начало процессу очищения комедии от безнравственных героев и неприличных сцен. Аристократы-остроумцы уступили место представителям третьего сословия. Новые герои, предвосхищая реалистические образы главных персонажей просветительской драмы, — честны, благородны, искренны в чувствах,но не лишены человеческих слабостей. Финал комедий — неизменное торжество человеческой природы.

Полемика об образе «злодея» как героя литературного произведения в Англии и на континенте (вторая половина XVII — первая четверть XVIII в.)

Классицизм, литературная критика, герой, трагедия, эпическая поэма.

Проблема «злодея» как литературного персонажа является частным вопросом, связанным с осмыслением положений «Поэтики» Аристотеля. Взгляд на литературу как на инструмент воспитания породил убеждение, подкрепленное авторитетом Аристотеля, что героем трагедии или эпической поэмы должен быть персонаж, наделенный благородным характером. Однако многие ведущие теоретики классицизма во Франции считали допустимым изображение героя-злодея. Одним из аргументов в пользу этой точки зрения была вера в способность читателя и зрителя учиться на отрицательных примерах. Он приводится Корнелем в «Рассуждении о полезности и частях драматического произведения» (1660) и Рапэном в «Размышлениях о "Поэтике" Аристотеля» (1674, англ. пер.1674). Более сложную аргументацию развернул Ле Боссю в «Трактате об эпической поэзии» (1675, англ. пер. 1695), где он обратился к значению понятия «герой» в античной мифологии, поэтической практике древних, а также принципам соответствия и последовательности, интерпретированным на основе сочинений Аристотеля и Горация. Взгляды Буало, изложенные в трактате «Поэтическое искусство» (1674, первый англ. пер. 1680), близки Аристотелю. В Англии противником изображения злодеев был Т. Раймер, который в «Предисловии к переводу на английский язык трактата Рапэна „Размышления о поэтике Аристотеля“» (1674), «Трагедиях прошлого века, рассмотренных и проанализированных в соответствии с практикой древних и здравым смыслом всех времен» (1677) и «Кратком взгляде на трагедию, ее происхождение, расцвет и упадок» (1692) доказывал, что только использование образов благородных героев позволяет в полной мере соблюсти принципы правдоподобия и декорума и достичь моральной цели — исправления нравов. Его идеи развивал некто W. J. в предисловии к своему переводу трактата Ле Боссю об эпической поэме. Драйден в «Посвящении к Энеиде» (1697), рассмотрев суждения по данному вопросу, встал на точку зрения Буало. С точки зрения эстетической функции художественного произведения — вызывать восхищение — фигура злодея открывала для автора интересные перспективы. Корнель утверждал, что источником восхищения является величие, которое может быть проявлено и отрицательным героем, в изображении чего и должен проявиться подлинный талант автора. Буало указывал на возможность эстетического восхищения тем, что в реальности вызывает ужас. Швейцарский богослов Веренфельс в «Рассуждении о метеорах стиля, или о ложном возвышенном» (1702, англ. пер. 1711) отделил восхищение от нравственной оценки явления, доказывая, что сила этой эмоции зависит только от его масштабов. Во всех трех вышеприведенных суждениях прослеживается связь с трактатом Псевдо-Лонгина «О Возвышенном». В дискуссиях о приемлемости образа «злодея» в качестве героя этический подход не совпадает с эстетическим.

Эпоха Просвещения, дихотомия, друид, Джеймс Томсон, Уильям Коллинз

При анализе оды Уильяма Коллинза «На смерть Томсона» (1749) и ряда исследовательских работ, посвященных этому программному сочинению, выявляется дихотомия героя-поэта, которая отчетливо прослеживается и в изысканиях литературных критиков на протяжении более двух столетий. В основе диаметрально противоположной рецепции Джеймса Томсона в оде Коллинза критиками различных поколений обнаруживается его неоднозначное отношение к главным просветительским идеалам, его представление о свободе, о счастье. Ода «На смерть Томсона» наглядно иллюстрирует принцип дихотомии, который в полной мере применим к адресату оды, поскольку поэт менее, чем кто-либо бывает свободен от дихотомии своего существования: он не может не быть свободным, чтобы оставаться поэтом и творить, прибывая в состоянии постоянной и неизбежной неустойчивости и в пространстве, и в путешествиях мысли. Чтобы найти относительный покой, он должен стать странником, пилигримом, а чтобы приблизиться к пониманию окружающего мира, он должен создать свой собственный мир. Кроме того, поэт всегда выделяется, но при этом остается частью всего сущего. По мнению большинства критиков (А. Л. Барбо, Г. У. Гэррод, Р. Лонсдейл), Томсон представлен крайне необъективно, главным образом, из-за повторяющегося сравнения поэта с пилигримом и, в особенности, с друидом, причем, в ключевых стихах оды — начальном и заключительном, создающих кольцевую композицию произведения и несущих особый смысл. При этом здесь совершенно игнорируется тот факт, что Томсон в своих сочинениях, как и многие видные поэты (М. Дрейтон, Т. Грей, О. Голдсмит, Дж. Макферсон), отдал дань творцам ритмических композиций — друидам, причем, не единожды: и в пьесе-маске «Альфред» (1740), в которой исполнялась национально-патриотическая песня «Правь, Британия», и в вызвавшей столько споров аллегорической поэме «Замок Праздности» (1748).

Идеология «раздельных сфер» и концепции положительной героини в творчестве английских писательниц середины XIX в.

После публикации лекций Т. Карлейля «Герои, почитание героев и героическое в истории» (1841) на повестку дня стала проблема героики современности. Она хорошо изучена на примере творчества Ч. Диккенса и У. М. Теккерея, однако эти авторы связывали свои поиски положительных героев нового типа с мужскими персонажами. По-прежнему актуальным остается вопрос о женской героике в литературе середины XIX в., решение которого возможно на материале женской прозы этого периода. 
 Гендерная окрашенность проблемы героики в ранне- и средневикторианской литературе как будто бы является прекрасной иллюстрацией непогрешимости сформировавшейся к этому времени идеологии «раздельных сфер». Однако женская героика в 1840–1870-е гг. связывается британскими писательницами именно со стремлением осмыслить концепцию «разделенности», опирающуюся на представление о различии естественных предназначений полов (А. Теннисон, Дж. Раскин и др.), и находит воплощение в образах молодых женщин, которым тесно в «женской» сфере и которые вырываются за ее пределы либо под давлением обстоятельств, либо по причине осознанного стремления найти применение своим талантам в служении благородным целям.
 При этом писательницы отнюдь не отвергали функцию женщины как хранительницы очага, «ангела в доме» (даже такая бунтарка, как Джейн Эйр, обретает счастье в супружестве). Однако именно неприятие концепции «раздельных сфер», отличаясь степенью интенсивности, определяет понимание женской героики в произведениях Ш. Бронте, Э. Гаскелл, Дж. Элиот и Э. И. Теккерей. В докладе анализируются образы центральных женских персонажей их произведений, с которыми эти авторы связывали свои представления о героинях «негероического века».

Герои романа Сидни Оуэнсон «Дикая ирландка» как отражение проблемы национального характера

Леди Морган, урожденную Сидни Оуэнсон (1776?–1859), по праву можно считать одной из самых интересных и загадочных фигур европейской литературы рубежа XVIII–XIX вв. Несмотря на то, что к творчеству С. Оуэнсон обращались многие исследователи (Дж. Донован, М. Кэмпбел, Р. Пери, В. Дж. Фитцпатрик, Д. Тодд), нельзя утверждать, что ее наследие хорошо изучено, а оно весьма богато: поэзия, пьесы, травелоги, драмы, критические очерки и, конечно же, романы. Леди Морган помимо литературной активно занималась еще и политической деятельностью. Ее очень волновала острая и противоречивая проблема взаимоотношений Ирландии и Великобритании, ведь сама С. Оуэнсон была наполовину англичанкой, а наполовину ирландкой. Свои мысли и основанные на реальных наблюдениях взгляды она переносила на страницы произведений. В одном из самых известных ее романов, «Дикой ирландке» (1805), наиболее ярко отражена проблема национальной идентичности. В данном произведении автор демонстрирует осведомленность в исторических, политических, религиозных, классовых, этнографичеких вопросах. В романе отчетливо слышен голос, который смело говорит о корнях и богатой самобытной культуре Ирландии. Как отмечают многие исследователи, дабы подчернуть свою собственную национальную принадлежность, писатели делали подзаголовки к своим произведениям, например «Ирландская повесть» или «Ирландские мелодии». У романа Оуэнсон подзаголовок тоже есть — «Национальная история». Несомненно, это стало определенным вызовом в то время, и роман быстро привлек внимание читателей и критиков. Образы гаэльской принцессы (автор настаивает, что истинными ирландцами были именно гаэлы) Глорвины О’Мелвил и Горацио Мортимера помогают раскрыть сущность, кажется, вечного конфликта между ирландцами и англичанами о независимости первых. Известно, что до середины XIX в. женщины не могли проявлять себя в сферах науки и образования, тем ценнее видится желание С. Оуэнсон представить свою героиню чрезвычайно образованной, всесторонне развитой интеллектуалкой, которую Горацио описывает как настощего гения, у которого он многому учится. Создав именно такой образ, Оуэнсон стремится если не сломать, то наделить закостенелые стереотипы об Ирландии положительными коннотациями, заявляя о том, что «непонятный» не значит «варварский».

Роман «Лодор» («Lodore»,1835) относится ко второму периоду творчества М. Шелли (1797–1851, Shelley), и является новым этапом философской, мифологической и эстетической системы писательницы. 
 Для этого романа, как и для более ранних ее произведений, прецедентным текстом является «Потерянный рай» («Paradise Lost») Дж. Мильтона (1608–1674, Milton). Шелли часто перерабатывала сюжеты мифов. В ранних романах писательница обращалась к мифам о творении, грехопадении и разрушении мира, и трактовала их пессимистически. «Лодор» является интерпретацией мифа о Еве и становится первым романом Шелли со счастливым концом. Обе героини, Корнелия и Этель, по-разному воплощают историю Евы. Корнелия — «павшая» Ева, которая искупает свою вину и обретает утраченную гармонию. Этель — Ева, не совершившая грехопадения, дарящая свет и радость всем, кто ее окружает.
 Кроме мифологической составляющей, в романе присутствуют социальные размышления о воспитании женщины и ее жизни в обществе. Шелли обращается к работам своей матери М. Уоллстонкрафт (1759–1797, Wollstonecraft), одной из основоположниц движения за равноправие женщин. Миф о Еве иронически переосмысляется, и повествование приобретает даже сатирический оттенок благодаря использованию приемов массовой литературы: романов о великосветском обществе и новелл из периодических изданий для дамского чтения. Вместе с тем образ Этель в свою очередь мог повлиять на зарождающуюся викторианскую концепцию идеальной женщины как безупречной супруги и хозяйки дома.

Амбивалентность антигероев романов Джеймса Хогга «Три погибели мужчины» и «Исповедь оправданного грешника»

Джеймс Хогг, шотландская литература, готический роман, амбивалентность добра и зла, фаустовский контракт.

Шотландец Джеймс Хогг в своих произведениях не раз обращается к теме злоупотребления властью. В «Трех погибелях мужчины» (1822) и в «Исповеди оправданного грешника» (1824) эта тема частично реализуется через фаустовский мотив, который в большей или меньшей степени задает развитие сюжета и развязку романов.
В «Трех погибелях мужчины» фаустовский мотив, не являющийся в романе центральным, представлен в наиболее привычной форме договора антигероя романа с дьяволом. В «Исповеди оправданного грешника» фаустовский мотив получает дальнейшее развитие и становится одним из сюжетообразующих мотивов произведения, несмотря на то что фигура дьявола в романе неоднозначна и допускает различные, в том числе и психологические толкования. Фаустовский конфликт в обоих романах реализуется как на внешнем (через фантастический элемент), так и на внутреннем уровнях (через систему двойников).
Хогг наследует романтической, готической и фольклорной традициям, которые обуславливают амбивалентность действующих в его романах персонажей, что в свою очередь позволяет автору показывать равнооткрытость каждого человека добру и злу. Его антигероев от его же героев отличает не отсутствие морали, но выбор, который эти персонажи совершают и продолжают совершать в ключевых точках сюжета. В основе этого выбора не обязательно лежит злое намерение как таковое, его причиной чаще всего становятся слабость характера, вера в собственную исключительность или поиск легкого пути.
В свою очередь, зло в романе также приобретает амбивалентный статус и действует нейтрально или даже на пользу положительным персонажам, губя только тех, кто сам идет навстречу своей погибели.

Британская готическая новелла второй половины XIX — начала ХХ в. отчасти является наследницей готического романа. Она компактна и предполагает несколько иную картину мира (вторжение сверхъестественного в жизнь обычных людей, потенциальная множественность интерпретаций и т. д.), однако наследует от своего «предшественника» не только интерес к миру страшного, но и некоторые приемы, мотивы, типажи. В частности, интересную трансформацию претерпевает фигура харизматичного «темного» персонажа в духе Манфреда, Амбросио, Скедони. Переходный вариант — герой новеллы У. Эйнсворта «Жених-призрак». Он сохраняет основные черты соответствующего типажа, но утрачивает цельность: автор словно помнит, что определенные особенности должны присутствовать, но уже не помнит, зачем. Подобные явления характерны для фазы распада жанра — в самом деле, здесь новелла строится по правилам уже отмирающего готического романа. Собственно готическая новелла периода расцвета вновь обращается к подобным героям, но мир, описанный в ней, уже совсем иной, и обаятельные, но зловещие персонажи, как правило, появляются опосредованно, запечатленные на портретах и в легендах. Они и есть, по сути, воплощение прошлого, влекущего и тревожащего «современных» персонажей. Героиня «Картины» Э. Норткота влюбляется в запечатленного на портрете «злого графа», погибшего или пропавшего еще до ее рождения. Согласно фольклорной логике, широко используемой в готических новеллах, изображение тождественно изображенному — и встреча становится для девушки роковой. Впрочем, события изложены опосредованно и могут восприниматься в диапазоне от местной легенды до исторического казуса. В рассказе Э. Ф. Бенсона «Лицо» весьма похожий сюжет окрашен легкой иронией — с красавцем аристократом со старинного портрета встречается чрезвычайно современная в высшей степени благополучная молодая замужняя дама. В «Графе Магнусе» М. Р. Джеймса заглавный персонаж возникает вне романтического сюжета, он давно мертв и является протагонисту, любознательному краеведу, как герой народной легенды и — позже — как призрак, о чем, однако, можно узнать лишь из записок погибшего ученого. Профессор из новеллы Р. Хиченса «Как к профессору Гильдею пришла любовь» сохраняет лишь внешность, пародийно стилизованную под соответствующий типаж: история с элементами философского диалога построена, в числе прочего, на представлении о ложной видимости и стирании границ. Литературные потомки «готических злодеев» в поздней готической новелле многообразны, но объединяет их дистанцированность во времени (воплощение пугающего прошлого) или подчеркнутая неполнота сходства с прототипом. Объясняется это структурным и концептуальным различием между жанрами.

Когда преступник становится героем: разбойник в романе У. Эйнсворта «Джек Шеппард»

Роман У. Эйнсворта «Джека Шеппард» (1839) относится к «ньюгейтским романам», которые появились в Англии в 30–40-е гг. XIX в. Эти романы отличались чрезвычайно запутанной интригой, а их героями были разбойники, прототипами которых выступали реальные исторические лица. Таким персонажем является и Джек Шеппард из одноименного романа. Действие в романе развивается в Англии в первой четверти XVIII в. В произведении представлены как реальные исторические лица, так и выдуманные герои. В романе имеются две основные переплетающиеся сюжетные линии: одна связана с нерадивым подмастерьем плотника Вуда Джеком Шеппардом, вторая — с прилежным учеником того же плотника Темзой Дарреллом. Автор подробно прослеживает жизненные пути этих молодых людей, один из которых заканчивается печально (в случае с Джеком), а другой достоин восхищения (в случае с Темзой). Тем не менее, образ Джека Шеппарда неоднозначен. Автор показывает эволюцию этого образа: после совершения ряда преступлений, главный герой раскаивается и происходит его нравственное перерождение. При этом автор подчеркивает, что Джека толкнул на преступный путь небезызвестный «ловец воров» Джонатан Уайльд, который преследуя свои корыстные интересы, мстил, таким образом, матери Джека. Следует отметить, что Джонатан Уайльд, как и Джек Шепард, является реальной исторической личностью. В романе Джонатан Уайльд воплощает собой вселенское зло. В его руках сосредоточены все нити интриги романа, и до поры до времени, он господствует над судьбами многих персонажей. Он посылает на эшафот отца Джека, и точно такую же участь готовит самому Джеку. В конечном счете, главному герою удается морально уйти от влияния Уайльда, чего последний не может ему простить. Нравственную эволюцию героя усиливает то обстоятельство, что он узнает о своем наполовину благородном происхождении (мать Джека, которую в детстве украли цыгане, происходила из знатного рода). Морально переродившись, Джек проявляет благородство и бескорыстие: спасает дочь плотника Вуда Уинифред от посягательств негодяя Ниборна, выручает Темзу, оказавшегося его кузеном, которого тоже преследует Джонатан Уайльд, помогает своей несчастной матери, принося в жертву свою свободу, и, в конечном счете, жизнь. Роман «Джек Шеппард» вызвал чрезвычайно противоречивые чувства у современников автора. С одной стороны, он пользовался огромной популярностью, чему способствовали многообещающая завязка, обилие перипетий и динамичное развитие действия произведения. С другой стороны он подвергался резкой критике за то, что автор, в итоге, представил антигероя в выгодном свете, сделав из него героя и, заставив читателя проникнуться к нему сочувствием, что не соответствовало общепринятой морали того времени.

Английская литература XIX в., женское чтение, женская текстовая реакция, роман М. Брэддон «Жена врача»

В докладе проводится сравнительный анализ образов читающей героини в «Госпоже Бовари» Г. Флобера и «Жене врача» М. Брэддон. Английская писательница признавала вторичность своего произведения по отношению к роману Флобера, однако созданный ею образ читающей героини не является калькированным, открывая новые возможности для изучения особенностей женского чтения.
С 1980-х гг. критики феминистского толка отстаивают мнение о том, что существует специфически женская текстовая реакция, связанная с отбором читательницей того содержания текста, которое представляется ей наиболее значительным. С этой точки зрения, образ Эммы Бовари Флобера является прекрасной иллюстрацией концепции чтения как женского желания. Знаменитое описание книг, читаемых 15-летней Эммой, позволяет охарактеризовать ее чтение как эротизированное, «экстатическое» (термин Дж. Феттерли). Круг чтения Эммы и круг чтения Изабел — пересекающиеся множества, и обе они относятся к прочитанному как к историям из реальной жизни. Однако, в отличие от Эммы, Изабел менее чувственна и наделена более пылким воображением. Круг ее чтения более широк, включает романы Бульвер-Литтона, Диккенса, Теккерея. Брэддон подчеркивает избирательный характер восприятия художественных текстов героиней и ее принципиальное отличие от Эммы, заключающееся в понимании различий между книжными мирами и реальностью. Эмма — заурядна, Изабел — исключительна в силу своего богатого воображения, компенсирующего ей недостаток романтики в реальной жизни. Если Эмма стремится претворить в жизнь прочитанное, то для Изабел чтение является формой бегства от реальности.
 Признавая влияние «Госпожи Бовари» на свое сочинение, Брэддон сумела создать оригинальный образ читающей героини, в котором также усматривается влияние ранней повести У. Теккерея «В благородном семействе».

Образы властных женщин в произведениях П. Г. Вудхауза и в английской литературной традиции

Изучая художественный мир английского писателя-юмориста XX в. П. Г. Вудхауза (1881–1975), исследователи обращают внимание на формульность повествования и типичность героев. Наряду с такими широко известными персонажами, как чудаковатые аристократы и образцовые слуги, еще один из наиболее известных типов — образы пожилых властных дам, состоящих в родстве с молодыми аристократами, их тети.
 Английская литература пополнилась подобными персонажами, во многом, благодаря произведениям Вудхауза, однако вовсе не он первым ввел их. Властные пожилые родственницы встречаются, также, например, в пьесах О. Уайльда (1854–1900) и рассказах Саки (1870–1916). В обоих случаях гиперболизированная требовательность теток к своим легкомысленным племянникам используется для создания комического эффекта. Тетки — это не только воплощение матриархата викторианской Англии, но и отголоски детства писателей (Саки, Вудхауза), отданных на воспитание ближайшим родственницам матери или отца. В художественном мире своих произведений Вудхауз объединил подходы своих предшественников и создал два противоположных типа: холодную и высокомерную даму из высшего общества (например, леди Агата Уорплесдон) и энергичную и предприимчивую (например, миссис Далия Треверс). Обе они являются хранительницами традиций английской аристократии, которыми, по их мнению, пренебрегает легкомысленная молодежь.
Появление образов властных женщин в английской литературе имеет также социальные и в исторические предпосылки. Учитывая, что такие образы изначально получили распространение в викторианской литературе, можно предположить, что их прототипом послужила королева Виктория (1819–1901), несмотря на свой суровый нрав, снискавшая народную любовь и являющаяся примером сильной волевой женщины. Суммируя все вышесказанное, можно сделать вывод, что появление образа властных родственниц тесно связано с английской культурой. C его помощью писатели в комическом свете изображали столкновение поколений: прошлого и будущего, старой и новой Англии.

Герой как субъект образных репрезентаций в английском философском романе

Английский философский роман, центр эстетической системы, граница текста, феноменальное представление, гипостазированный образ.

Английский философский роман представляет собой одну из самых содержательных и своеобразных форм писательского творчества во второй половине XX в. Уильям Голдинг, Айрис Мердок и Колин Уилсон вошли в литературу как признанные мастера этой жанровой формы благодаря тому, что наполнили ее бытийным и идейным смыслом, сообщив глубокое личностное воплощение универсальным общественным конфликтам современности.
Смещение центра эстетической системы произведения в сторону экзистенциальных проблем личности повлекло за собой утверждение автономного статуса героя в качестве субъекта всех представлений об изображаемой реальности. В результате мир романа развертывается изначально в границах художественного пространства образов-феноменов, создаваемых субъектом эстетической деятельности методом гипостазирования, или наделения априорных понятий разума о внешнем окружении сущностными свойствами. Поскольку объективация первичных впечатлений о неизвестных явлениях основывается на эйдетике уже освоенных объектов, то эйдетические коды знаковой условности служат средствами для выражения нарождающихся идей в аналоговых формах метафор, аллегорий, мифологем. С развитием повествовательного сюжета и продвижением героя по стезе жизненного опыта, гипостазированные образы приобретают конкретные значения и смыслы, а мир-феномен претворяется в достоверную картину человеческой реальности под влиянием обогащенных и испытанных понятий субъекта о существующем порядке вещей.
Утверждение эмпирического критерия истины как меры единства субъективно мыслимых образов и объективно сущих предметов позволило английским писателям открыть границы философского романа для живописания актуальной действительности без ущерба для глубины идеологического содержания и целостности художественной формы.

Гендерное преломление проблемы героя/антигероя в романе А. Брукнер «Посмотри на меня»

Анита Брукнер, «Посмотри на меня», конфликт героя и антигероя, контрастная оппозиция протагониста и антагониста.

В докладе система образов романа А. Брукнер «Посмотри на меня» рассматривается с точки зрения конфликта героя и антигероя, который обретает гендерное измерение. Главная героиня романа Фрэнсис, выступающая в роли протагониста, выведена в оппозиции со своим сюжетным двойником Аликс, символизирующим ее нереализованный потенциал, оттеняющим ее достоинства и недостатки. Образы протагониста и антагониста конструируются по принципу контраста как символы добра и зла, неприметной добродетели и броского порока. Эта оппозиция проявляется в описании внешности героинь, их личностных качеств, моделей поведения, языка, а также в их соответствии стереотипам феминности. Конфликт героя и антигероя поддерживается аллюзивным рядом. Роман Брукнер связан многочисленными межтекстовыми параллелями с «Мэнсфилд-Парк» Дж. Остен с аналогичным конфликтом. В качестве прототипа главной героини Брукнер выбирает самый конформистский персонаж Остен — Фанни Прайс — которая соответствует патриархальным стереотипам женственности. В сходной сюжетной ситуации Фрэнсис уступает Фанни по цельности и зрелости натуры. В отличие от романа Остен конфликт разрешается не в пользу героини, наделенной четкими моральными принципами, обостренным чувством вины и долга. Классические добродетели не приносят героине желанного счастья и успеха в обществе. Ее жесткий самоконтроль ироничным образом воспринимается окружающими как бесчувственность. Большая часть романа состоит из внутренних монологов героини, с каждым из которых читатель убеждается в ее одиночестве, которое акцентируется повторяющейся деталью — просьбой-мольбой «посмотри на меня», вынесенной в заглавие. Беда Фрэнсис состоит в том, что хотя она жаждет признания и восхищенных взглядов, она воспитана в соответствии с традиционными гендерными стереотипами быть незаметной. Несоответствие сформированных у героини представлений о морали и окружающей действительности приводит ее в недоумение. Ее добродетели не вознаграждаются автором и не могут служит примером читательницам. Фрэнсис с завистью и восхищением взирает на своего антипода, но не может принять аморальных норм поведения, чужда бесконтрольному эгоизму. Конфликт героя и антигероя у Брукнер трансформируется в многогранную оппозицию проигравших и победителей, чужаков и своих, искусства и реальности. Писательство — удел одиноких, по мнению Фрэнсис не играет главной роли в ее жизни, так как не может помочь ей реализоваться в соответствии с ее патриархальными гендерными представлениями. Комедийный роман об Аликс и ее супруге, который начинает писать Фрэнсис в финале становится местью обидчикам, позволяет ей обрести свой голос, сформировать свою реальность. Из объекта чужого взгляда она становится субъектом с собственной точкой зрения. Ее ирония акцентируется на изменении моральных ценностей.

Современный британский роман о протестантской Реформации и традиционная британская национальная идентичность

Литературный герой, роман, современная литература Великобритании, Реформация.

В Британии представления о герое начали меняться во второй половине XIX в. До этого предполагалось, что британский герой должен жертвовать личными интересами в угоду всеобщему благу. Героем, как правило, был джентльмен. К концу XX в. британское общество начало признавать право личности на эгоистические поступки, даже если они могут нанести вред обществу. В литературе появились алчные и эгоистичные антигерои. В XIX в. переход к ним был намечен Карлейлем и Теккереем. В ХХ в. переходным мужским образом стал Джеймс Бонд, еще джентльмен, еще преданный стране, но тщеславный и неразборчивый в средствах. Параллельно в литературе менялись и роли женских персонажей. В этом отношении важную роль сыграла Дж. Элиот. В дальнейшем героини превратились в циничных очевидцев мужской порочности. В литературе этот сдвиг нашел четкое отражение в современных британских романах о протестантской Реформации XVI в. Реформация повлияла на британские представления о герое, поскольку английская национальная идентичность, а впоследствии и британская, складывались на основе протестантизма. Британская национальная идентичность вобрала в себя те понятия о политической свободе и личной добропорядочности, которые стали стандартными для британской культуры. Когда в конце ХХ в. британские представления о национальной идентичности начали меняться, а эгоистические поступки оказались возведенными в норму, произошло изменение и в представлении о герое, а также изменилось восприятие самой породившей его протестантской Реформации. В докладе предлагается анализ романа Х. Мэнтел «Волчий зал» (2009) и четырех исторических детективов К. Дж. Сэнсома — «Горбун лорда Кромвеля» («Dissolution» (2003)), «Темный огонь» («Dark Fire» (2004)), «Соверен» («Sovereign» (2006)) и «Седьмая чаша» («Revelation» (2008)). Во всех этих книгах, посвященных Реформации, особое место уделяется ролям, сыгранным в ней Генрихом VIII и его секретарем Т. Кромвелем, лордом хранителем Малой печати. Мы также коснемся романа Ф. Грегори «Еще одна из рода Болейн» («The Other Boleyn Girl» (2001)), также очень успешного, но уступающего в исторической достоверности произведениям Мэнтел и Сэнсома. Главные герои этих произведений представлены лишенными джентльменских качеств эгоистами, а Британия изображается как страна, в которой главная, ведущая роль принадлежит женщинам, вынужденным лавировать между алчными, фанатичными, распутными мужчинами. Прежняя национальная идентичность, основанная на протестантизме, имела свои недостатки. Она была расистской, отводила второстепенные, вспомогательные роли женщинам. Она была, по крайней мере, изначально, враждебной к иудеям, католикам, даже к протестантам иного толка. Но при всех своих недостатках она сделала Британию великой.

Капитан Джон Смит — герой/антигерой американского культурного мифа

Национальный миф, зона контакта, «культурный герой», Джон Смит, Эбенезер Кук, Джон Барт.

В XVII в. один из основателей первых британских колоний в Виргинии, капитан Дж. Смит (1580–1631, Smith) в одном из своих сочинений рассказал историю встречи с коренными обитателями континента. В дальнейшем сам капитан Смит, «принцесса Покахонтас» и другие участники событий превратились в героев одного из первых «национальных американских мифов». Ему посвящен целый ряд произведений, от героической поэмы XVII в. «Табачный фактор» («The Sot-Weed Factor, or A Voyage to Maryland», 1708) Э. Кука (c. 1665 — c.1732, Cook(e)) до одноименной сатирической саги 1960 г., написанной Дж. Бартом (р. 1930, Barth), и мультфильмов У. Диснея (1901–1966, Disney). Таким образом, очевидно, что эта история сыграла значительную роль в формировании некоторых основ национального самосознания.
Джон Смит является своеобразным «культурным героем» этого мифа, а поэтому исследуемые варианты интерпретации могут помочь лучше понять эволюцию современного отношения американцев к ряду основополагающих национальных мифологем, таких как: зона контакта, комплекс кожи, «явственная судьба».

Борьба темнокожей прислуги против расизма глазами белого автора (на материале романа К. Стокетт «Прислуга»)

Афро-американцы, «Прислуга» К. Стокетт, формы сопротивления расизму, слово как основное оружие борьбы, трикстер.

Афро-американские критики и писатели часто выступают против попыток белых авторов говорить от имени темнокожих героев, так как в этом случае, по их мнению, афро-американцы бывают «прочитаны и написаны» белыми лишь с опорой на стереотипы. Несмотря на это описанные попытки не прекращаются. В вышедшем в 2009 г. романе К. Стокетт «Прислуга» повествование ведется от лица трех женщин, в том числе, двух темнокожих служанок (Эйбилин Кларк и Минни Джексон), которые описывают свой опыт работы на белых хозяев в начале 1960-х гг. в городе Джэксон (штат Миссисипи), где действует жесткая расовая сегрегация. Писательница изображает этих двух героинь борцами с расизмом, для которых главным оружием выступает слово. Но если Минни напрямую говорит своим работодателям все, что думает о них (и это является отсылкой к описанной в афро-американской литературе манере дерзко вести разговор, которая называется «sass» и применяется в общении с тем, кому ты подчиняешься). То Эйбилин в обществе белых старается открыто не выражать свое отношение к ним, а если и делает это, то максимально зашифровывая истинное содержание высказывания (т. е. она носит маску и прибегает к практике означивания). Однако именно Эйбилин решается сама и подталкивает других рассказать всю правду об отношениях между белыми и черными в их городе для того, чтобы рассказы об обращении с ними были затем опубликованы. Этим действием героиня подчеркивает необходимость сохранения истории ее этноса в письменном слове как способа борьбы против расизма. Сознательно или нет, К. Стокетт, по нашему мнению, следует традициям афро-американской литературы, в которой многие темнокожие персонажи выступают как трикстеры, казалось бы, слабые и бесправные существа, которые с помощью мужества, хитрости и/или мудрости одерживают верх над сильными соперниками/системой.

Особенности дихотомии демиург/трикстер (культурный герой/трикстер) в тетралогии Дэна Симмонса «Песни Гипериона»

Миф, архетип, герой, трикстер, фантастическое, Симмонс, «Песни Гипериона».

Архетип героя теснейшим образом связан с архетипом антигероя (трикстера). Главное медиирующее воздействие архаический трикстер оказывает в оппозиции космос/хаос. Он способен вступать в области хаоса и извлекать оттуда альтернативные возможности для обустройства космоса. Трикстер осуществляет необходимую медиацию между упорядоченным и неупорядоченным. Нарушая установленные запреты, он, тем самым, способствует движению мира, смене культурных парадигм. 
Черты архаического трикстера в тетралогии Дэна Симмонса «Песни Гипериона» (1989–1997) присущи поэту, пророку, чревоугоднику и богохульнику Мартину Силену. Он — фигура одновременно комическая и трагическая, склонен и к самоосмеянию, и к самопожертвованию. Трикстерная природа Силена ярко проявляется в двух очень важных для событий тетралогии оппозициях: Силен/Печальный Король Билли (где Билли выступает в роли демиурга, а Силен — его темного двойника, призывающего в мир силы хаоса), Силен/полковник Федман Кассад (где Силен — дурашливый шут-трикстер, а полковник Кассад наделен чертами героя-борца с хаосом). 
Образ Короля Билли гротескно пародийный. Это комично неуклюжий, до абсурдного рассеянный человек с безвольным профилем. Покровитель искусств — он начисто лишен художественного вкуса и музыкального слуха. Мечтая создать идеальный город творцов, Билли основывает колонию на планете Гиперион, находящейся за пределами обжитого человеком пространства, в областях Хаоса. Наделенный чертами архаического трикстера, Силен сам — демиург, но рядом с Билли он — демиург темный. Создавая поэму о Гиперионе, Силен призывает Шрайка — хтонического монстра, существующего вне времени. Шрайк разрушает город и убивает Билли, пытавшегося сжечь поэму. 
Архаический трикстер сам наполовину хаотичен, поэтому Силен не может одолеть призванное им чудовище, — и в тетралогии появляется Герой — полковник Федман Кассад. История полковника — это история человека, который не может позволить себе потерпеть поражение, независимо от того, насколько силен его противник. В тетралогии упоминается, что Шрайк был создан в будущем как модифицированный механический клон Кассада и отправлен в прошлое богами Техно-Центра. Сражаясь со Шрайком, полковник не просто пытается одолеть хтонического монстра, в символическом плане он убивает самого себя, все темное, что таится в его душе.

Старый холостяк и пожилой вдовец: Fata Morgana старческой жизни в «Этюдах» Адальберта Штифтера

Адальберт Штифтер, бидермейер, «Этюды», «Холостяк», «Авдий», репрезентация старости, «кроткий закон».

Понятие «старость/старина» является одним из ключевых в эстетике эпохи бидермейера, основными принципами которой выступают смирение, уход от общественной жизни в семейную идиллию, обращение к семейным ценностям и идеалам. Именно в этот период формируется и складывается творчество австрийского писателя Адальберта Штифтера (1805–1868), разделяющего основания бидермейеровской эстетики, однако одновременно эти основания и размывающего. Так, обращает на себя внимание большое количество пожилых одиноких героев у Штифтера, идущее вразрез с культом семейственности в бидермейере. К числу таких персонажей относятся протагонисты новелл «Авдий» (1842) и «Холостяк» (1844), вошедших в ранний штифтеровский сборник «Этюды». Феномен старости у А. Штифтера не отождествляется с конечным этапом жизни человека, а подается как «зрелый» период развития личности и своеобразный венец жизненного пути, подтверждение чему — пожилые персонажи романа «Бабье лето» (1857) барон фон Ризах и Матильда. В отличие от этих последних протагонисты «Холостяка» и «Авдия» предстают лишенными гармонии и внутреннего равновесия, а значит, и подлинного дара старости — во многом из-за фантомной постромантической привязанности к индивидуалистическим иллюзиям (fata morgana) и фетишам молодого возраста. Задача настоящего доклада — проследить на двух конкретных текстах, как в способе репрезентации героев отражается значимая для автора оппозиция «молодость — старость» с сопровождающими ее коннотациями «незрелый — зрелый» и, на основании сравнения с романом «Бабье лето» и поздней редакции повести «Портфель моего прадеда» (1864), сделать выводы об эволюции образа пожилого персонажа в творчестве Штифтера.

Парадигма Фауста в романах «Шагреневая кожа» Бальзака и «Ночные бдения» Бонавентуры

Известно, что взгляд на Бальзака как на реалиста, стремящегося вскрыть пороки современного ему общества, прилежно и последовательно описывающего все стороны современной ему жизни, является весьма односторонним. Без определенного понимания сложных связей его текстов внутреннюю логику бальзаковских повествований понять невозможно. Роман «Шагреневая кожа» (1831) создан в русле романтической традиции, идущей из ее родины — Германии. В связи с этим, рассматривая роман Бальзака как подаваемое с философской иронией повествование о неразрешимой драме человеческого существования и представленной в почти средневековой парадигме дилемме между добром и злом можно вспомнить о другом романе, который, в отличие от романа Бальзака, пришелся совершенно не ко времени и обрел признание только у интеллектуалов XX в. Это произведение не обрело не только популярности у читателей, но даже не вызвало желания у собственного автора публично признать авторство, так что оно и осталось до конца не атрибутированным. Это «Ночные бдения» (1805), автором которого был заявлен так до сих пор никому и не ведомый Бонавентура, а был на самом деле, скорее всего, философ Шеллинг, хотя исследователями рассматривались и убедительно обосновывались и другие кандидатуры. Надо также отметить, что оба романа содержат выпады в сторону технического прогресса, в который романтики не слишком верили. Тот и другой роман пронизаны аллюзиями на историю Фауста — или на историю человека, страсти которого так велики, что для их удовлетворения обычных средств недостаточно, и он обращается за помощью к дьяволу. В сравниваемых романах задействованы разные ипостаси этого вечного образа, и герой Бонавентуры скорее является зрителем дьявольских козней, а не участником какой-либо сделки с врагом рода человеческого. Романы, прежде всего, роднит история трагической невозможности самореализации поэтического дарования, обладатель которого не располагает достаточными средствами к существованию, романтического героя, подвергающего беспощадному анализу все стороны человеческого существования, в результате которого общее несовершенство повергает героя в бездну отчаяния и подводит к роковой черте. Проводимая героем критическая ревизия окружающего мира неизбежно приводит к тому, что роман обращается в энциклопедию. И в отличие от авторов народных книг о Фаусте, не располагавшими достаточными возможностями адекватно представить то знание, за которое Фауст продавал душу, Бальзак и Бонавентура сами были ходячими энциклопедиями современной им жизни, а также были необычайно сведущи в достижениях науки своего времени, так что их романы представляют собой удивительные панорамы европейской цивилизации первой половины XIX в., без которых наше знание этой эпохи было бы существенно неполным.

Личность в контексте истории (на материале немецкой драматургии 30–70 гг. XIX в.)

Немецкая историческая трагедия, личность, историческое событие, героическое, трагическое, мифологизация.

Немецкая литература 30–70-х гг. XIX в. — период сложного перехода и творческих исканий, которые были связаны, во-первых, с исторической и политической ситуацией, а, во-вторых, с переосмыслением и трансформацией существующих эстетических и художественных принципов. Главным жанром данного периода становится историческая трагедия. Конфликт в ней, в основном, определяет соотношение категорий «историческая личность» — «историческое событие», в котором явный акцент большинство драматургов ставит на историческую личность. Можно условно выделить несколько типов функционирования образа исторической личности в трагедии данного периода. Во-первых, нестабильность политической ситуации, тенденции к объединению приводят к осмыслению универсального архетипического образа героя-спасителя, образа идеально правителя и национального героя (К. Д. Граббе, Ф. Геббель, Э. Гейбель, К. Иммерман и др.). Отсюда тяготение к мифоцентризму, предполагающему гармонизацию хаоса, гиперболизация духовного начала. Во-вторых, историческая личность позиционируется как манифестация актуальных дискуссионных политических и эстетических вопросов (К. Гуцков, О. Людвиг, К. Д. Граббе, Г. Бюхнер). Одним из признаков данного типа становится наличие так называемых, по терминологии Вальтера Геерца, «платформ отражения», особых «текстовых локусов», которые часто не связаны с развитием сюжета, а являются непосредственным изложением философской системы, социологической или исторической концепции, политического манифеста. Иногда именно персонаж выполняет функцию подобного «текстового локуса». В-третьих, функцию исторической личности можно обозначить как «психологическую», т. е. акцентирование под воздействием исторического события глубинных переживаний, сомнений, стремлений. В этом случае возможно обращение к категории бессознательного (Г. Бюхнер, Ф. Геббель). Первые два типа функционирования предполагают изображение героического, часто мифологизированного характера в контексте истории, третий тип — акцентирует проблему разграничения и маркирования героя и антигероя. Основными критериями подобного деления можно считать этический и «онтологический» принципы. Проблема героического наиболее тесно связана с категорией трагического и мифом, т. к. трагедия рассматривается как наивысшая форма воплощения мифа, а в переломные исторические эпохи, акцентируется чувство трагического. Таким образом, поиск нового героя осуществляется через трагедию, миф и историю.

Трансформация гомеровского героя Одиссея в немецкой литературе ХХ в.

Образ мужественного скитальца Одиссея становится ключевым для немецкой литературы ХХ в. Еще в 30-е гг. образ героя и мотив его скитаний использовался в антифашистской литературе в качестве емкого обобщения, символизирующего тяжкий путь немецких эмигрантов-антифашистов (А. Зегерс, И. Бехер). Рефлектирующий Одиссей Г. Э. Носсака (роман «Некийя» и новелла «Кассандра») относится к иному варианту прочтения этого многозначного образа, героика которого имеет в связи с философскими воззрениями автора иные основания. Писателя интересует сама экзистенциальная ситуация выбора, получающая в его произведениях ярко выраженную этическую окраску. Носсаковский Одиссей становится не героем, но «пастырем», постигнув ошибки забытого прошлого. Проблема выбора и ответственности человека за последствия своих поступков определяют поведение героев Ю. Брезана («Крабат, или Преображение мира») и Ф. Фюмана (радиопьеса «Тени» и «балет» «Кирка и Одиссей»). Названные интерпретации античного образа опираются на противоречивую трактовку этого героя в драме Г. Гауптмана «Лук Одиссея» (1912)), созданной автором в канун Первой мировой войны. Четвертое действие драмы Бото Штрауса «Итака» (1996), написанной после объединения Германии, так и названо — «Лук Одиссея». Публику и критиков шокировал финал пьесы, в котором не просто свершается возмездие, но кровь «многобуйных» женихов проливает ни в чем не сомневающийся, брутальный Одиссей, утверждающий право сильного на подобное массовое истребление. Возвращение Одиссея становится для драматурга одной из метафор возможного восстановления утраченной гармонии: государство, пережив кризис безвластья, возрождается с прихо­дом законного и сильного монарха. В данном контексте сказочный мотив «муж на свадьбе собственной жены», присутствующий в гомеровской «Одиссее», как бы заменяется иным, «возвращением государя», ставшим особенно популярным после выхода на экраны киноэпопеи «Властелин колец». В финале пьесы возникают ассоциации с Гит­лером и другими диктаторами ХХ в. — Пиночетом, Муссолини. То, что было простительно Г. Гауптману, позволившему своему Одиссею на сцене беспощад­ную расправу с женихами, автору, только предчувст­вовавшему в 1912 г. возможные катаклизмы ХХ в., в свете определенного исторического опыта представляется шокирующим и аморальным. Пьеса Бото Штрауса написана в реалиях иного времени (периода распада Югославии, со­бытий в Боснии, падения Берлинской стены), поэтому и следует разобраться, чем обусловлено появление подобного герой/антигерой и противоречивого и даже эпатирующего публику и читателя финала этого произведения под пером немецкого писателя-интел­лектуала, отнюдь не склонного к поэтизации насилия.

От героя к антигерою: две модели патриотизма в драматургии Ф. Миттерера 2000-х гг.

Герой, антигерой, марионетка, историческая драма, патриотизм, национализм.

Проблема героя и антигероя, заявленная в заглавии и имеющая как теоретическое, так и литературно-историческое измерения, рассматривается в докладе в этих аспектах на материале исторических пьес известного современного австрийского драматурга Феликса Миттерера (род. в 1948 г.). В творчестве Миттерера жанр исторической драмы — один из ведущих. В контексте «антиавстрийского» дискурса в творчестве большинства известных австрийских писателей — П. Хандке, Т. Бернхарда, Э. Елинек драматургия Ф. Миттерера занимает особое место, так в трактовке австрийских тем и австрийского менталитета он не делает акцент на критике Австрии. В освоении исторического материала Феликс Миттерер развивает традиции тирольских драматургов Ф. Краневиттера и К. Шенгерра, которые на рубеже ХIХ–ХХ вв. в своих пьесах поднимали серьезные темы, связанные с патриотической и религиозно-нравственной проблематикой. В своих драмах о народных героях Тироля — пьесе «Гайсмайер» (2001) и «1809 — мой лучший год» (2009), киносценарии «Андреас Хофер» (2001) он создает образы народных национальных героев, настоящих патриотов своей страны — Андреаса Хофера и Метцгера Клауса, активно участвовавших в 1805–1809 гг. в крестьянских восстаниях против наполеоновских войск, являют собой образцы жертвенного служения своей родине. Актуальность обращения к теме патриотизма и самому анализу этого понятия, вмещающего сегодня коннотации, абсолютно противоположные его классическому пониманию, объясняется всплеском национализма в Австрии на рубеже двух тысячелетий. В драме «Патриот» (2008) драматург исследует модель ультраправого патриотизма националистического толка. Драматург видит в национализме одну из главных причин возрождения фашизма сегодня, так как истолкованный как идеология стада и массового единства, как жажда господства над другими народами и презрение к другим нациям и культурам, он отрицал положительный смысл, который несла идея нации, а именно идею служения своему отечеству. Выстраивая две модели патриотизма и противопоставляя подлинных героев — патриотов антигероям — фанатикам идеи неверно понятого патриотизма, писатель указывает на проблемы более общего порядка — мировоззренческий кризис в обществе потребления, потерю у значительной части населения нравственных ориентиров. Драматург считает, что в результате реанимации расовых идей в Европе вновь возникли предпосылки фашизации общества. Одна из тем доклада — трансформация геройного начала в двух типах образов от этически полноценного героя к негерою — персонажу-марионетке, носителю антигуманных ценностей.

Современная западноевропейская литература, В. Г. Зебальд, герой, роман.

Роман Винфрида Георга Зебальда «Аустерлиц» (2001), опубликованный в год ухода автора из жизни, стал главным основанием его посмертной славы, выходящей в настоящий момент далеко за пределы немецкоязычного региона. Весь объемный текст Зебальда являет собой пошаговую и «послойную» реконструкцию исторической коллективной и индивидуальной культурной памяти. Выросший, получивший образование и (внешне) социализировавшийся в Англии протагонист, полностью лишенный воспоминаний о своем происхождении, родителях, родном языке (чешском) и годах детства, лишь в взрослом возрасте начинает со все большей отчетливостью осознавать неполноценность, деструктурированность и дезинтегрированность собственного существования. Вместе с этим осознанием начинается поиск «себя подлинного», который в итоге приводит его в места событий его детства. В своей траектории движения «назад, в прошлое» Аустерлиц как бы выворачивает наизнанку традиционный путь развития героя типичного романа воспитания: от детского или юношеского возраста — к зрелости. Отмеченный момент — реверсивное движение героя от зрелого возраста — назад, к детскому возрасту — лишь один момент сущностного отличия «Аустерлица» от традиционной схемы романа воспитания. Второй важный момент — опрокидывание самой структуры поступательной эволюционности в развитии личности, которая, если следовать теории воспитательного романа от Гегеля, через Дильтея к Лукачу и Бахтину — сущностно определяет сюжетное движение героя. В противоположность данной характеристике движение Жака Аустерлица на пути реконструирования собственной личностной идентичности оказывается не только реверсивным, но также и антиэволюционным, изъятым из времени и «вброшенным» в пространство.

Уве Тимм (Uwe Timm), современная немецкая литература, тема «шестидесятых», военная тема, герой-рассказчик.

В докладе рассматривается эволюция образа героя в творчестве одного из наиболее значимых немецких писателей современности — Уве Тимма от его дебюта в жанре прозы — романа «Жаркое лето» («Heißer Sommer») (1978) до литературной сенсации 2017 — романа «Икария» («Die Ikarien»). В центре творческого интереса писателя — судьба человека в крутых виражах истории Германии XX в. Произведения Тимма автобиографичны, события истории представлены через призму личного переживания. Он всегда заявлял о своей политической ангажированности и никогда не отступал от этой позиции, хотя трактовка событий меняется от книги к книге. Исторические темы писателя: вторая мировая война, студенческий бунт шестидесятых и его последующее переосмысление. Образ героя-рассказчика претерпевает изменения в разные периоды творчества автора, вместе с ним изменяются и стилистические средства изображения. Представляется важным проследить эту эволюцию. Вводная часть доклада посвящена произведениям о шестидесятых, образующих тематическое и стилистическое единство: «Горячее лето», «Бегство Кербеля» («Kerbels Flucht») (1980), и более поздняя автобиографическая книга «Друг и чужой» («Der Freund und der Fremde») (2005), а также романа «Красное» («Rot») (2001). Военная тема — сквозная тема у Тимма, она возникает в воспоминаниях героев, в новеллах, включенных в романы, (как история шкафа в романе «Красное»), это тема лучшего, по оценкам критики, романа «На примере брата» («Am Beispiel meines Bruders») (2003). Основная часть доклада — исследование поздних произведений Тимма: романов «Полутени» (2008) и «Икария» (2017). Первый — своего рода литературный коллаж, где автор представляет героев и преступников трех веков немецкой истории. Тема второго — истоки и практика нацистской расовой теории. Именно в этих произведениях изменения в художественной трактовке исторических событий наиболее очевидны, а образ героя приобретает новое качество.

Образы родителей в романе Теодора Каллифатидеса «Прошлое — это не сон»

Постколониализм, шведский литературный постколониализм, современная шведская литература, фигура Отца, фигура Матери, Т. Каллифатидес.

В докладе анализируются образы родителей и их роль в формировании культурной идентичности главного героя в автобиографическом романе Т. Каллифатидеса (р. 1938, Kallifatides) «Прошлое — это не сон» (2010, «Det gångna är inte en dröm») [Kallifatides]. Как постколониальные авторы, так и современные шведские «авторы-мигранты» нередко фокусируются (возможно, бессознательно) на решающей роли родителей в вопросе выбора героями культурной принадлежности и идентичности. В выбранном для анализа романе образ Отца является эталоном и мерилом человеческого поведения, на который протагонист и второстепенные персонажи опираются при принятии решений. В образе Матери проявляется особая связь родины и женщины как хранительницы традиций. В сознании протагониста Мать представляется как сама Греция, и с ее уходом герой становится туристом в своей собственной стране. Кроме того, именно с Матерью протагонист связывает свое желание стать писателем и невозможность продолжать творить, когда Матери, его главного читателя, больше нет.

Kallifatides T. Det gångna är inte en dröm. Alvesta: Albert Bonniers Förlag, 2010. 232 p.

Темноволосая красавица против белокурой: пути модификации образа красавицы в итальянской лирической поэзии XVI в.

Образ Лауры, «Книга песен» Петрарки, канон красоты, портрет красавицы, итальянская лирика XVI в., образ темноволосой красавицы.

«Книга песен» Петрарки надолго закрепила принципы в описании образа красавицы в высокой лирической традиции. Его неизменными признаками стали описание внешних и внутренних качеств по «модели Лауры», которые были лишены конкретизации и имели либо метафорическое, либо символическое значение.
Первые попытки нарушения канона обнаруживаются в бурлескной и народной поэзии начала века. Первая в лице Берни пошла по пути явного снижения и пародирования образа Лауры. Вторая обыгрывала традиционные составляющие канона, создавая образ темноволосой пастушки, соотносимый с образом крестьянки.
Движение высокой поэзии к образу темноволосой красавицы включало несколько «промежуточных» этапов:
расширение состава и изменение смысла традиционных лирических ситуаций; появление бытовых деталей, переводивших образ красавицы из природно-идиллического окружения в светско-придворный интерьер;описание платья красавицы, в котором намечалась возможность ухода от средневековой символики цвета к описанию его декора;появление новых тем: болезни и мотива обрезанных волос (Ариосто), старости и седеющих волос (Бембо);появление у женских образов не только голоса, но и слова, построенного по принципу драматической реплики (Бембо, Микеланджело).Логическим завершением этого пути стала разработка образов темноволосой красавицы в любовных стихах Тассо, Маньо, Марино. Смена цветового признака одной детали приводила к существенным трансформациям во всей структуре образа, который лишался своей платонической и христианской возвышенности и обретал чисто барочные черты как любовь к странному и экзотичному.

Романтические категории «гения» и «героя» и особенности восприятия поэмы Т. Тассо «Освобожденный Иерусалим» в России (1800–1830)

Романтизм гений, герой Тассо, Компаньони, Херасков, Батюшков, Бутырский, Раич, рецепция в России.

Понятия «гения» и «вдохновения» появляются именно в концептосфере романтизма и коррелируют с понятием «героя», выдающейся личности, которая противопоставляет себя среде. Как «герой» немыслим без борьбы, так и «гению» противостоит «злодейство»: завистники, косные умы, обыватели. «Гений» не только становится «героем» романтической литературы: резко меняется рецепция жизни и творчества писателей прошлых эпох. Поэма Т. Тассо «Освобожденный Иерусалим» всегда входила в классицистический канон и была ассимилирована на русской почве как образец эпической поэмы, оказав немалое влияние на «Россиаду» М. Хераскова, соответственно, стихотворные переводы из Тассо выполнялись александрийским стихом (Я. А. Галинковский, А. Ф. Мерзляков), согласно традиции, заданной французским классицизмом. Но после публикации в 1800 г. литературной мистификации Дж. Компаньони «Бдения Тассо», где поэт изображен охваченным титанической любовью к сестре герцога и за это заточенным в больницу для умалишенных, происходит его подспудная «романтизация. В перевод К. Батюшкова, хоть и выполненный александринами, проникает красочность, вариативность оригинала, Н. И. Бутырский воспринимал «Освобожденный Иерусалим» как «романическую Илиаду», а после полемики в российских журналах по поводу русской эпической поэмы, разгоревшейся в 1820–1830-е гг. и закончившейся безоговорочным признанием ранних поэм А. С. Пушкина, поэма Тассо стала окончательно восприниматься как «романтическая» и переводиться балладным стихом (С. Е. Раич, А. С. Норов). Таким образом, рецепция Тассо в России в первые десятилетия XIX в. была обусловлена не борением классики с новизной, «Расина с Шекспиром», а некоей сменой знака с Тассо-«классика» на Тассо-«романтика»: «гения» и «героя» в одном лице.

Вальмон: герой или антигерой? («Опасные связи» Шодерло де Лакло и Фернана Нозьера)

Фернан Нозьер (Fernand Nozière, 1874–1931), французский литератор, театральный критик, режиссер и сценарист. Автор театральных адаптаций классических прозаических произведений, таких как «Милый друг», «Портрет Дориана Грея», а также оригинальных пьес. В 1907 г. он адаптировал для парижской сцены знаменитый роман Шодерло де Лакло «Опасные связи» о жестоких играх либертенов с трагической развязкой, переписав его как комедию. Каким героем (или антигероем) предстает Вальмон в романе Лакло и комедии Нозьера?

М. А. Булгаков, «Мастер и Маргарита», образ Воланда, сопоставительный анализ литературных образов, «Граф Монте-Кристо», влияние европейской литературы на творчество Булгакова.

Благодаря популярности романа М. А. Булгакова «Мастер и Маргарита» образ Воланда является одним из наиболее популярных в русской литературе. Вместе с тем, вероятно, немногие литературоведы пытались ответить на вопрос о его статусе: Воланд — это герой или антигерой? Ответ на этот вопрос можно попробовать получить, обратившись к истории возникновения этого образа. В литературоведении при обсуждении истоков образа Воланда ссылаются на Мефистофеля, каким он представлен у Гете в «Фаусте» и в одноименной опере Ш. Гуно, на книгу Ф. В. Фаррара «Жизнь Христа», на Калиостро К. Павловой, а также на произведения современных Булгакову авторов, например, на профессора Мефистофеля Э. Л. Миндлина. Вместе с тем у подобных объяснений есть существенный недостаток — они односторонне объясняют образ булгаковского героя и сводятся к утверждению, что Воланд — это сатана, дьявол, князь тьмы, стоящий в одном ряду с образами, созданными А. С. Пушкиным, М. Ю. Лермонтовым, Н. В. Гоголем, Ф. М. Достоевским, Ф. Сологубом, Л. Андреевым, А. Белым. Среди всех работ, посвященных «Мастеру и Маргарите», отметим статью Е. Хилькевич: только она, отбросив в сторону очевидное желание искать прообраз Воланда среди образов нечистой силы, обратилась к поиску аналогов в популярной литературе XIX в. В прошлом году в своем докладе мы указывали на то, что М. А. Булгаков в романе «Белая гвардия» неоднократно обращается к творческому наследию Г. Сенкевича, заимствуя не только имена, но и образы героев и даже ситуации. Следовательно, в романе «Мастер и Маргарита» может иметь место такое же явление.
Задачей предлагаемого доклада является сравнение образа булгаковского Воланда с образом главного героя романа А. Дюма-отца «Граф Монте-Кристо» Эдмоном Дантесом. Например, любопытным является уже сам факт того, что оба персонажа скрываются под псевдонимами, находящимися в антонимических отношениях друг другу: если Voland — одно из немецких имен дьявола, присутствующее в тексте трагедии Гете, то Monte Cristo содержит явный намек на Христа. При этом для русскоязычного читателя фамилия Дантес не может не ассоциироваться с человеком, сыгравшим отрицательную роль в истории русской литературы. Построение подобной многоуровневой языковой и литературной игры — это прием, для М. А. Булгакова привычный, о чем мы говорили в докладе, посвященном «Белой гвардии». Сопоставление образа Воланда с образом Эдмона Дантеса может помочь объяснить его амбивалентность, парадокс, о котором говорится в эпиграфе романа: «Я часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо». Для этого предлагается провести сравнение ряда сцен, в первую очередь, отъезда Воланда из Москвы и Дантеса из Парижа, сравнение некоторых персонажей, вступающих во взаимодействие с обоими персонажами (напр., барона Данглара и финдиректора Римского).

Литература, Франция, французская литература, XIX в., анахронизмы, эмпирическая правда, история, Дюма.

При анализе трилогии о мушкетерах исследователи традиционно относят к положительным героям такие персонажи, как мушкетеры и Николя Фуке, а к отрицательным Ришелье, Кольбера, Мазарини, миледи, Мордаунта, причем двух последних считают воплощением абсолютного зла. Однако при более внимательном прочтении оказывается, что всё далеко не так однозначно. Даже образы миледи и Мордаунта оказываются не настолько отрицательными, как это кажется на первый взгляд. Что же касается остальных героев, их оценка порой меняется кардинально, и из положительных они становятся отрицательными и наоборот. Кардинал — основной противник главных персонажей первой части трилогии. Сначала Дюма создает у читателя отрицательное отношение к своему персонажу, а затем постепенно раскрывает истинную сущность этого человека. Сама борьба, которую ведут с Ришелье главные герои романа, казалось бы, настраивает против него. Но потом Дюма показывает гениальность кардинала и тщетность этой борьбы, ошибочность которой признают сами мушкетеры. Ришелье предстает как великий государственный деятель, вызывающий восхищение. В конце первой части трилогии ему покоряется д’Артаньян, а впоследствии мушкетеры единодушно отдают ему должное, называя великим человеком. Политика кардинала прогрессивна, она направлена на благо Франции, мушкетеры же ведут с ним борьбу, а, следовательно, оказываются не такими положительными героями, как это выглядело изначально. Особый интерес представляет в этом плане образ графа де Ля Фер. Если рассмотреть отдельно то, что говорят о нем его друзья и сам автор, то перед нами предстает честный, благородный, безупречный человек. Однако если проанализировать поступки и слова самого графа, окажется, что это образ антигероя. Мы увидим отъявленного эгоиста с весьма сомнительными моральными качествами, способного на самые неприглядные действия. При первом прочтении внимание концентрируется на словах автора и высказываниях персонажей, другая же сторона выявляется по мере развития сюжета и особенно после тщательного изучения текста и его анализа. Таким образом, получается вполне реальная картина. Граф, весьма обаятельный человек, сразу производил на окружающих очень благоприятное впечатление. Отрицательные же его качества, во-первых, выявлялись лишь при более близком знакомстве, а, во-вторых, во многом компенсировались личным очарованием. Благодаря постепенному раскрытию характера героя обнаруживается его сложность, может быть противоречивость. Автор избегает одномерности в обрисовке «морального портрета», избегает упрощения в психологической мотивировке поведения. Итак, в трилогии Дюма присутствует «динамика» от первоначальной оценки к последующей переоценке, что в корне меняет представление о персонажах, делая их более разносторонними и многогранными.

Доклад посвящен трагикомическому фарсу «Сеньор Пигмалион» («El señor de Pigmalión») испанского драматурга XX в. Х. Грау (1877-1958, Grau). Главный герой произведения — Пигмалион — единственный человек среди основных действующих лиц, создатель кукл-автоматов, похожих на людей, взбунтовавшихся против своего ненавистного хозяина и убивших его, чтобы обрести свободу. В трех действиях пьесы Грау показывает мир кукол и их отношения с создателем, постепенно раскрывая образ Пигмалиона, в котором присутствуют как героические, так и антигероические черты. Двойственная природа главного действующего лица, а также перенос проблемы творца/творения на уровень фарсового действа травестирует отношения между Богом и человеком: Пигмалион не дает своим творениям свободы воли, выбора между добром и злом; созданных кукол он считает рабами, манипулирует ими, самоутверждаясь за их счет. Куклы показаны как социум, в котором каждый продолжает играть свою роль — они играют в жизнь, своим поведением пародируя комический театр Золотого века, превращая пьесу в метатеатр. В рамках доклада новизна предложенной Грау трактовки темы отношений творца и творения, а также проблема героизма/антигероизма Пигмалиона, выявляются при сопоставлении «Сеньора Пигмалиона» с различными произведениями, развивающими эту тему, вплоть до XX в.

Доклад посвящен исследованию пьесы современного испанского драматурга Х. Кампоса Гарсии «d.juan@simetrico.es», представляющей постмодернистскую рефлексию на тему донжуановского сюжета. Пьеса Х. Кампоса Гарсии строится на основе диалога с романтической версией сюжета о Доне Хуане Тенорио, представленной в одноименной пьесе испанского драматурга-романтика Х. Соррильи.
Пьеса Х. Кампоса Гарсии строится на основе травестирования романтического сюжета и одновременно ставит вопрос о необходимости/возможности существования героя в современном мире. Читатель видит главного героя, потерявшим себя и вновь обретшим свою сущность, благодаря Инес, которая, как и в пьесе Х. Соррильи, оказывается персонажем, спасающим главного героя.

«Семейство Майа» Эсы де Кейроша — португальский Bildungsroman и его герои

Роман Эсы де Кейроша «Семейство Майа» вобрал в себя почти все, что писатель считал необходимым для словесного искусства. Интересно сопоставление этого романа с двумя другими романами, в которых мы имеем развитие характеров: с романом И. В. Гете «Годы учения Вильгельма Майстера» и с «Воспитанием чувств» Гюстава Флобера. В этих романах весь ход повествования связан с одной единственной фигурой — это герой, который является центром повествования, остальные персонажи, детально разработанные, притягиваются к этому центру. Но это не означает, что они живая декорация. Главный герой также развивается только будучи связанным с другими персонажами, однако показан он, в отличие от других, во всей целостности характера. Как у Флобера, так и у Эсы де Кейроша все события, связанные с обучением и становлением личности Фредерика Моро и Карлоса де Майа, соответствуют классическому примеру гетевского романа. Но, в «Воспитании чувств» и в «Семействе Майа» есть тема жизненного поражения, причем у Эсы де Кейроша это поражение более страшное, нежели у Флобера. Речь идет не только о крушении в целом прекрасной души, но это крушение символически указывает на крушение всей нации. Оно неминуемо, неизбежно, ибо герой включен в поток исторического бытия, он часть единого целого, которое идет к краху. Бесспорно, что роман Эсы де Кейроша использует все наследие романа воспитания (Bildungsroman). Здесь обстоятельства формируют характер индивида, жизненный путь включает отрочество, юность, зрелость. В романе Эсы де Кейроша через призму главного героя показана вся Португалия, португальский человек его времени, со всеми недостатками и достоинствами.

Детектив vs антидетектив в прозе Мариу де Са-Карнейру. Психологическая трансформация героя

Детектив, антидетектив, модернизм, мистические новеллы, Мариу де Са-Карнейру, Эдгар По, трансформация, герой.

Прозаические произведения португальского поэта и писателя М. де Са-Карнейру (1890–1916, de Sá-Carneiro), несмотря на кажущееся единообразие стилистических приемов, предлагают широкое поле для интерпретаций.
Мистические новеллы Са-Карнейру являются развитием и переосмыслением малой прозы Э. По и рассматриваются с точки зрения трансформации традиционных приемов, характерных для жанра детектива. На примере анализа трех прозаических произведений автора — новелл «Тайна», «Загадочная смерть профессора Антены» и романа «Признание Лусиу» — прослеживается нарастание «детективности» (от общей констатации тайны, через постановку проблемы к ее «юридической» составляющей).

«Макунаима» Мариу де Андраде: герой и антигерой в бразильской литературе

Бразилия, мифология, Мариу де Андраде, Макунаима, роман, пикаро.

Место романа «Ма­ку­наи­ма: ге­рой, ли­шен­ный ха­рак­тера» в творчестве Мариу де Андраде (1893–1945), бразильского пи­са­теля, му­зы­ко­веда, фоль­к­ло­риста.
 Образ главного героя романа. Макунаима — одновременно герой и антигерой в бразильской литературе. Собирательность образа. История его рождения и имени. С одной стороны, это «живой» человек, имеющий свой характер. Вместе с тем его характер формируется всем процессом повествования, которое выстраивается таким образом, что не создает цельного образа, у него отсутствует характер, что указано уже в названии романа.
Связь романа и образа Макунаимы с традицией испанского (европейского) плутовского романа. Традиции европейской пикарески. Сочетание трагического и комического, внимание к низким проявлениям жизни. Плут — антигерой, трикстер. Социально-критический аспект повествования — то, что лежит на поверхности, более глубинная связь — с мифологическими и фольклорными аспектами. Макунаима может, подобно испанскому Ласарильо с Тормеса, уподобляться травестированному образу умирающего и воскресающего божества (в романе Макунаима «умирает» дважды), не иметь поэтому четкой привязанности к конкретному месту и материальному миру. При этом Макунаима остается привязанным к миру материальному, где разворачиваются все его похождения, которые могли бы продолжаться и продолжаться.
Важно, что Макунаима — это тот герой, который представляет бразильский народ во всей его сложности и неоднозначности: его характер одновременно совмещает в себе черты коренного населения Бразилии (индейцев), афро-американцев и европейцев.

Герой современного итальянского романа-автофикшн: скольжение по грани

Современная итальянская литература, автофикшн, самосочинение, самоинтерпретация, антигерой, саморазоблачение.

Роман-автофикшн, теорию которого развил французский писатель С. Дубровский в статьях 1970-х гг., оказался невероятно востребован в Италии среди писателей-интеллектуалов конца 1990-х гг., и интерес к нему до сих пор не угас. Вальтер Сити стал известен читателю именно благодаря романам-автофикшн, жанру, которому он отдает предпочтение на протяжении всей своей литературной деятельности. В романах Сити главный герой получает весьма нелестную самохарактеристику: «Вальтер Сити — пример посредственности. Все мои чувства донельзя банальны, если я и отличаюсь от остальных — то отличаюсь, как все. Пожалуй, я умнее среднего, но такого рода умом обладают те, кто хочет слиться. Даже то, что я бахвалюсь своей посредственностью — свидетельство таковой, к таким приемам прибегает буржуазная молодежь, покупая футболки с надписью «Я не такой» (Troppi Paradisi). В большинстве итальянских романов-автофикшн герой-повествователь (писатель, преподаватель, интеллектуал, представитель буржуазного класса) неоднократно подчеркивает собственную посредственность, бездействие, безразличие, отмечая данные качества, как общую характеристику современного итальянца-интеллектуала. Вместе с тем, герой обладает и другими отрицательными характеристиками, воспринимающимися обществом как «скандальные». Уже в первых строках он заявляет, что является гомосексуалистом, открыто рассуждает о самых интимных подробностях своей жизни, заявляет, что способен понять педофила. В романе «Школа обнаженной натуры» герой Сити, являясь преподавателем университета, питает слабость к красавцу-культуристу Микеле, в романе же «Рай во множественном числе» содержит сожителя, годящегося ему в сыновья. Во многих романах-автофикшн герой глубоко противен самому себе как физически, так и морально. Таков, например, герой Джузеппе Дженны. Он намеренно провоцирует читателя, выступая то наркоманом, то гомосексуалом, то извращенцем, то убийцей индвалида. Герой-повествователь Дженны переступает одну грань за другой, и делает это провокационно открыто, не скрывая от читателя самых отвратительных сторон своей натуры и стремясь к саморазоблачению.
Так, в романе «Италия Де Профундис» одна из глав представляет собой письмо героя самому себе, где он разоблачает свои слабые стороны, а вместе с тем и недостатки социальной системы Италии в целом.
В современном итальянском романе-автофикшн проблема героя и антигероя стоит достаточно остро. Отталкивающий, обладающий многочисленными пороками, бездеятельный герой открыто стремится к саморазоблачению и заставляет читателя заглянуть в себя и задаться вопросом: «А не являюсь ли и я в чем-то похожим на героя этого романа?» Тем самым писатели пытаются вернуть итальянской литературе остроту и функцию отражения действительности путем представления самого себя как зеркала таковой.

Ыилиппинская литература, новеллистика, тагальский, рассказ, женская литература.

В литературе Филиппин, до к. XIX в. формировавшейся под контролем испанских монахов, женские голоса зазвучали только с нач. XX в. Американский неоколониализм обеспечил доступ филиппинок к образованию и профессиям, что способствовало развитию в их творчестве личностного начала, пересмотру роли женщины в социуме, трансформации образа главной героини.
 С 1920-х гг. начинается генезис современной прозы (тагальской, англоязычной), развивается новеллистика. Произведения дидактичны, персонажи одноплановы и лишены психологизма. С. Рейес выделяет в тагальской прозе 1 пол. XX в. 3 типа женских образов:
идеальная жена, дочь, мать, преодолевающая все тяготы;«падшая женщина с золотым сердцем»;распутная красавица, получающая по заслугам [Reyes 1982: 6–8].Добавим тип (4) — образ наставницы героини (матери или др.), хранительницы традиционных ценностей. В рамках дидактической установки филиппинской прозы нач. XX в. типы 1 и 2 — это положительные персонажи, олицетворяющие добродетельную филиппинку: целомудренную девушку, послушную и заботливую дочь, скромную жену-домохозяйку, любящую мать. Тип 3 — это антигероиня, носительница пагубных для филиппинки черт — самоуверенность, распущенность, неуважение к традициям (напр., у Н. Баэнс дель Росарио, Р. Агинальдо, Ф. Альканар).
 С к. 1930–1940-х гг. женские образы обретают разноплановость: так, у К. Херреры мать — меркантильная, а не добрая советчица, у И. Лабог героиня — отважная журналистка, а не скромная домохозяйка, у Л. Флор образ беременной не утрирован до «счастливой матери», а отражает и отрицательные эмоции. Разрушается антитеза героиня/антигероиня, развивается психологизм, диалектичность образов («Иссохшая земля жаждет» Л. Арсео). В прозе Х. Эдросы Матуте главным героем становится ребенок как наблюдатель, в т. ч. во взаимодействии с наставницей («Рассказ Хорошей»).
 В к. 1940–1950-е гг. авторы осмысливают опыт войны и японской оккупации. Героини этих лет — самоотверженная мать семейства, или воительница — отражены в прозе Р. де Гусман Лингат, Н. Б. дель Росарио, Х. Э. Матуте и др. В роли антигероев — только мужчины.
 1960–1970-е гг. — годы борьбы против диктатуры Ф. Маркоса. Одной из основных становится тема важной общественной роли женщины — ее демонстрируют героини-активистки Х. Э. Матуте, Л. Баутисты, Т. Капили, позднее Ф. Гарсии, Л. Киндосы Сантьяго; нередко сильной женщине противопоставлен слабый мужчина.
 Литература 1980–1990-х открыта для любых тем. В рассказах Л. Баутисты, Ф. Гарсии, Л. К. Сантьяго, Р. Крус Люсеро и др. представлены в целом свободные от авторской оценки образы женщин из различных слоев общества и их восприятие семьи, патриотизма, секса и насилия, женской физиологии. 
 
 Reyes, Soledad. Ang Maikling Kuwentong Tagalog (1926–1938) // Malay. — T. II, b. 1, 1982. — Maynila: DLSU Press. — Pp. 1–21.

Творчество Мишеля Винавера, современная французская драматургия, перевод «Месяца в деревне» И. С. Тургенева на французский язык.

В 2015 г. Мишель Винавер, известный французский драматург (род. 1927 г.), автор восьмитомного собрания сочинений для театра, впервые обратился к драматургии И. С. Тургенева, создав две версии «Месяца в деревне». Первую версию перевода скорее можно назвать адаптацией. Вместо пяти действий у И. С. Тургенева — два действия у М. Винавера, разделенных на 45 фрагментов-«волн». Текст получился более сжатый, концентрированный — для этой цели некоторые сцены меняются местами, некоторые диалоги согласно излюбленному Мишелем Винавером полифоническому принципу «пересекаются». М. Винавер разложил текст пьесы на отдельные сюжетные линии, на отдельные диалоги, и затем заново «собрал» их, перемешав. Так он работает и над собственными своими пьесами, когда «исходными» элементами ему часто служат в том числе документальные источники. Вторая версия гораздо ближе к оригиналу. Именно эта версия была поставлена на французской сцене в марте 2018 г. известным французским режиссером Аленом Франсоном. В этой версии также есть винаверовские «знаки», «метки», отдельные слова («clin d’oeil, vocabulaire»), которые полностью принадлежат французскому драматургу. Но при этом особенности винаверовской поэтики, считает режиссер, сослужили оригиналу хорошую службу. Принцип непрерывной игры, «текучести» текста важен и для переводчика, и для постановщика пьесы. Обусловленный прежде всего самими свойствами тургеневской пьесы — известна любовь к музыке И. С. Тургенева, музыкальность его текстов, музыкальное построение фразы, интонационная продуманность каждого слова и т. д., — этот принцип в то же время отсылает и к поэтике современного театра, со второй половины ХХ в., когда текст уже не делится на действия, но представляет из себя единое пространство диалога или монолога, не разделенное на сцены, действия.

Автобиографическое наполнение хронотопов в творчестве Ф. Мориака

Хронотоп провинциального поместья, хронотоп героев, Бордо, «регионализм» (географическая конкретность), автопсихологизмы, пассеизм, впечатления детства и юности.

Избрав, как известно, семейную тему центральной темой своего творчества и основываясь на материале, который давала ему провинциальная жизнь Бордо и его окрестностей, Мориак представлял события своих романов в реальных домах и поместьях, принадлежавших членам его семьи. Именно в хронотопе дома завязываются и развязываются сюжетные узлы, сплетаются хронотопы разных героев. Привязанность к Бордо питалась собственническим инстинктом и своеобразным почвенничеством, укрепившимся в сознании под влиянием идей Мориса Барреса и основанное на благоговейном отношении к земле, в которой покоится прах предков. Чувствуя себя неотъемлемой частью Бордо, а Бордо — частью своей внутренней жизни, Мориак переносил на родной край самооценку: он любил и ненавидел Бордо как себя самого.
С подобной непоследовательностью Мориака было связано то, что ему была близка не только почвенническая доктрина Мориса Барреса, но и противоположная ей концепция Андре Жида. В статье о романе Барреса «Беспочвенные» Жид утверждал, что «укоренить индивида в земле, где покоятся предки, означает задушить его личность». Мориак и в своей реальной жизни и в своих размышлениях постоянно колебался между этими крайними позициями.
В романах писателя мы встречаемся с вымышленными героями, переживающими вымышленные (или отчасти вымышленные) драмы,но ощущение, возникающее у всех главных персонажей, показанных изнутри, ощущение себя неразрывно связанным со своей родиной, с домом, в котором родился, прототипом имеет собственная, богатая оттенками чувства автора.
В сознании автора представление о месте действия порой даже предшествовало возникновению отчетливого представления о физическом и моральном облике персонажа, более того, нередко определяло процесс формирования литературного образа и тональности всего произведения. У других писателей-современников Мориака (Жюльена Грина, Жоржа Сименона) создание драмы в реальном доме, драмы, пропущенной сквозь субъективную реальность воспоминаний осуществляется лишь в отдельный момент творчества. У Мориака схема протекания творческого процесса реальный дом -> персонаж -> событие носит всеохватывающий характер, являясь устойчивой характеристикой его индивидуальной манеры отражения автобиографического пространства-времени.
В области художественного творчества Мориак был последовательным пассеистом: он обильно включал собственные воспоминания в тексты романов и выбирал период собственной юности в качестве предпочтительного времени действия. Что касается животрепещущих общественно-политических проблем, то их он отражал исключительно в публицистике.

Литературная мистификация, идентичность, псевдоним, литературная маска.

Когда писатель подписывает свои произведения псевдонимом, очевидно, что он хочет, чтобы его приняли за другого. Он скрывает свою идентичность, навязывая читателю маску, и предстает перед публикой иным. Использование псевдонима это также способ нарушить сложившийся порядок, сохраняя для общественного мнения положительный образ, тем самым удовлетворяя все стороны: внутреннюю потребность поиска своего «я» и внешний мир. Псевдоним позволяет не подчиняться, не порывая с общественными устоями, со сложившимся медийным образом, скрываться, не убегая, и наконец, получить вторую, другую идентичность, не отрекаясь от самого себя. Таким образом, использование псевдонима редко бывает безобидным, он показывает глубинные внутренние проблемы писателя. Что скрывается за постоянным, даже навязчивым желанием Ромена Гари использовать псевдонимы, ведь Эмиль Ажар это отнюдь не единственная его литературная маска? Творчество Ромена Гари очень разнообразно, более 20 романов, многочисленные эссе, репортажи, опубликованные во французской и американской прессе, сценарии к фильмам, две опубликованные театральные пьесы. Многие произведения изданы под псевдонимами, самый известный из которых Эмиль Ажар. Этим именем он подписал четыре романа, благодаря чему он получил вторую премию Гонкура. Сама литературная карьера писателя началась с того, что он придумывал себе псевдоним, который соответствовал бы его амбициям, что подробно описано в автобиографическом романе «Обещание на рассвете». Кто же на самом деле Ромен Гари? Как определить правду о человеке, который постоянно смешивает реальное и придуманное, биографию и вымысел, писатель, который сам создавал свою собственную легенду? Ответ на эти вопросы находится в его творчестве. Мы ставим себе задачу попытаться понять, причины, побуждавшие писателя использовать псевдонимы, анализируя его произведения, особенно делая акцент на последнем периоде его творчества.

Чего в СССР больше: «большевистского ада» или «души»? Травелоги П. Вайана-Кутюрье, А. Фабр Люса и Л. Дюртена

В докладе проводится сравнительный анализ трех травелогов периода бума паломничества иностранцев в СССР в конце 1920-х гг. Известные французские писатели разных политических взглядов — Поль Вайан-Кутюрье «Красная Москва. Правда о «большевистском» аде. То, чего А. Барбюс не увидел в России и не сказал в „Дневнике“», 1926; Альфред Фабр Люс «Россия 1927», 1927; Люк Дюртен «Другая Европа. Москва и ее вера», 1928 — обращаются к своей целевой аудитории и оценивают одни и те же явления (повседневная жизнь разных слоев населения и положение рабочих, крестьян и интеллигенции; общественно-политическая, культурная и религиозная жизнь; состояние образования, жизнь советских республик и их народов) с диаметрально противоположных точек зрения. Коммунист П. Вайан-Кутюрье пишет в пробольшевистском ключе, правый журналист А. Фабр Люс явно предвзято относится к «достижениям» большевиков, умеренный Л. Дюртен при всей симпатии к советскому эксперименту не может не видеть вопиющих отрицательных фактов, бросающихся в глаза всякому серьезно настроенному очевидцу. Каждый из травелогов свидетельствует о неоднозначном восприятии советской России во Франции разными социальными кругами: от восторженного в рабочей и коммунистической среде до дискуссионного у французской право-центристской интеллигенции. Каждый из них по-своему трактует западный большевистский миф. Если П. Вайан-Куиюрье стремится опровергнуть насаждаемые во Франции негативные представления об СССР, то А. Фабр Люс, несмотря на заявленный им объективный подход, делает акцент на негативных на негативных сторонах жизни страны и ее народа, а Л. Дюртен искренне стремится разобраться во всех «за» и «против». Анализируемые произведения ранее не рассматривались в сопоставлении ни в российской, ни в зарубежной филологической науке.Являясь важными свидетельствами, они представляю особый интерес с исторической и литературоведческой точек зрения, но не находит достаточных оправданий, чтобы солидаризироваться с коммунистической идеей и ее десятилетним воплощением большевиками.

От прототипа к архетипу: исторические реалии и художественные образы в романе Виктора Сержа «Завоеванный город»

Роман русско-французского писателя Виктора Сержа (В. Л. Кибальчича) «Завоеванный город», написанный в 1930 г. и впервые опубликованный на русском языке в 2002 г., посвящен драматическому моменту Гражданской войны в России — обороне Петрограда в 1919 г. Поскольку роман написан на основе реальных событий, свидетелем которых был автор, представляет интерес выявление исторических прототипов героев книги, а также архетипических образов, характерных для литературы о революционной эпохе, русской и французской культуры. Рассмотрение этого аспекта позволяет лучше понять цели и задачи, которыми руководствовался автор, использование им своеобразного литературного метода, сближающего произведения Сержа с литературой модернизма с такими ее особенностями, как отсутствие единой сюжетной линии, фрагментарность, мозаичность художественного полотна, что позволяет создать широкую и яркую картину Северной Коммуны. Роман Сержа анализируется в контексте развития русской и мировой литературы в эпоху 1920–1930-х гг., в сравнении с такими явлениями того времени, как литература факта. Хотя «Завоеванный город» нельзя отнести к жанру документальной прозы, изучение такого рода произведений в сопоставлении с историческими реалиями, которые они отражают, позволяет понять диалектическое взаимодействие художественной правды и правды факта.

Идеи Жан-Жака Руссо и проблема народного суверенитета в русской общественной мысли первой трети XX в.: преемственность и разрыв

Жан-Жак Руссо, русская мысль, суверенитет народа, общая воля, воля всех.

Для русской мысли первой трети XX в. характерен интерес к руссоистской идее суверенитета народа, в восприятии этой идеи до и после революции имеется как преемственность, так и разрыв. Воспринимая эту идею русская общественная мысль решает проблему соотношения общей воли и воли всех, выдвинутую Руссо. В журнале «Вопросы философии и психологии» в 1911–1917 гг. печатается работа П. И. Новгородцева «Об общественном идеале», где есть страницы, посвященные «Общественному договору» и суверенитету народа. Новгородцев выступает за соединение суверенитета народа с неотъемлемыми правами личности. В. М. Гессен с позиций либерализма рассматривает понятие «общей воли» и «воли всех» Руссо, сравнивая концепцию «женевского гражданина» с воззрениями Монтескье. Для либеральной мысли формирование общей воли есть процесс. Особенный интерес проблема общей воли и воли всех вызывает в связи с революционными событиями 1917 г., когда мыслители видят на практике неоднозначные последствия реализации воли народа. Статья Н. А. Бердяева, не случайно названная «Об истинной и ложной народной воле» и напечатанная 30 октября 1917 года в газете «Народоправство», является спором с Руссо, хотя его имя и не называется. Для Бердяева народная воля является только волей всех, общая воли народа не может быть выражена самим народом, не может быть выражена и Учредительным собранием, как верховной инстанцией. Как и представители консервативной мысли, Бердяев резко критикует парламентаризм и формальную демократию. Как христианский философ, Бердяев полагает, что выше воли народа стоит воля Божья. Дореволюционные традиции изучения идей Руссо продолжаются в трудах мыслителей русского зарубежья. Как и для П. И. Новгородцева, для С. И. Гессена общая воля не существует в готовом виде, формирование общей воли народа — это бесконечный процесс. В первые годы после Октябрьской революции сосуществовало несколько направлений в интерпретации облика и идей Руссо. Но прежде всего в Советском Союзе исследовались политические идеи Руссо, его теория суверенитета народа, соотношение общей воли и воли всех. Для марксистской мысли либо общая воля совпадает с волей всех членов общества, либо различие между общей волей и волей всех ликвидируется с победой пролетариата. В послереволюционный период, в 20–30 гг. на место законодателя, по Руссо, выражающего общую волю, становится партия. Статья исследователя якобинского этапа Великой Французской революции Я. В. Старосельского «Руссо и якобинская диктатура» является одной из работ сформировавших интерпретацию идей Руссо в Советской России.

Идея французского социализма в русской мысли первой половины XX в.: эволюция восприятия

Еще во второй половине XIX в. в русской общественно-политической и философской публицистике стала очевидной непримиримость взглядов сторонников западного либерализма и тех, кто его неприятие связывал с «французским социализмом», критика которого уже на рубеже XIX–XX вв. была достаточно острой, не в последнюю очередь в связи с упрочением позиций марксизма. В сильных патетических пассажах К. Н. Леонтьева, Ф. М. Достоевского, в ярком творчестве В. В. Розанова «французский социализм» изначально как протест против «католической идеи» (Ф. М. Достоевский), понимался как «европейская, очень жесткая, денежная и расчетливая идея (марксизм)». Французская концепция социализма была неприемлема для русских мыслителей еще и потому, что предполагала народовластие и была связана, прежде всего, с констатацией того факта, что социализм как глубокий насильственный экономический и бытовой переворот представлялся неотвратимым. В дореволюционный период эта критика была продолжена на страницах изданий философско-религиозной группы «Путь» (Н. А. Бердяев, С. Н. Булгаков, М. О. Гершензон, В. И. Иванов, князь Е. Н. Трубецкой, П. А. Флоренский, В. Ф. Эрн). Вместе с тем после революции 1917 г. взгляды русских мыслителей, уже в эмиграции, претерпели известную эволюцию, когда «советский социализм» дал повод для размышлений по поводу проблем западной демократии. Несмотря на то, что ряд эмигрантских авторов подвергали сомнению основные догматы демократического символа веры: верховенство народного представительства и права большинства, тем не менее, касаясь теоретических вопросов экономики и социальной политики, Францию они определяли как страну социалистическую.

Полемика о судьбе культурного наследия императорской России: к вопросу о русско-французских художественных связях в 1920–1930-е гг.

Русско-французские художественные связи, российская эмиграция во Франции, французская периодическая печать, Эрмитаж, объединение «Мир искусства».

Развернувшиеся на страницах французской периодической печати дискуссии о художественном наследии императорской России в 1920–1930-е гг. свидетельствуют об интересе французского общества к состоянию культурного наследия в СССР и масштабу революционных разрушений, объединению художников «Мир искусства», возрожденному в условиях эмиграции и активно действовавшему в Париже в 1921–1927 гг., продаже за границу художественных ценностей из крупных российских музеев, часть которых составляли собрания французского искусства. Заметную роль в формировании представлений о художественном наследии России играли труды французских искусствоведов, описания российских художественных музеев, упоминания в СМИ фактов о продаже за рубеж произведений искусства. Важнейшим источником информации стали опубликованные во Франции мемуары, интервью и статьи эмигрантов — российских деятелей искусства, возглавлявших работу художественно-исторических комиссий. В начале 1920-х гг. во Франции особенно подчеркивалась роль французского издания А. А. Половцова «Сокровища русского искусства в руках большевиков» («Les trésors d’art en Russie sous le régime bolsheviste») и опубликованного в журнале «Bulletin de la vie artistique» интервью с Г. К. Лукомским. На основе материалов французской периодической печати и изданной в 1920–1930-е гг. во Франции литературы определяется и анализируется спектр представлений о судьбе художественного наследия императорской России.

Жизнь эмигранта как особая форма духовного состояния (на материалах произведений Гайто Газданова)

Гайто Газданов, эмигрантская литература, Париж, понятие «жизнь», мировоззрение, социокультурная адаптация.

В своих произведениях Г. Газданов часто обращается к понятию жизнь, которое является основополагающим в его творчестве. Через данное понятие раскрывается наиболее характерные черты культурологических особенностей мировосприятия эмигрантов. Восприятие отражения жизни проявляется в мыслях главных героев, их монологах/диалогах, носящих характер как бытовых, так и философских размышлений. Одной из первостепенных проблем эмиграции стало неизбежное ощущение одиночества и потери. Необходимость адаптироваться в чужой культуре была по своей сути трагична. Возникновение лакун становится лишь следствием вынужденного вытеснения первичного культурного пласта. В творчестве Г. Газданова прослеживается мотив жизненного несовершенства. Писатель многократно отмечает, что жизнь эмигранта не может быть идеальной, поскольку по своей природе человек стремится создать лишь иллюзию совершенства. Осознание невозможности добиться совершенства и понимание его утраты привносят в эмигрантскую культуру чувство безысходности бытия. Газданов склонен воспринимать парижскую жизнь своего героя как совокупность нескольких жизней, разделяя ее биографические и потенциальные аспекты. При этом автор подчеркивает взаимосвязь внешнего и внутреннего начала. Внутренняя природа человеческой жизни, которая была раскрыта родной культурой и востребована в первоначальных условиях жизни, теряет всякое значение и ценность при столкновении с новыми культурологическими реалиями. Объективная действительность представлена автором опосредованно, через сознание и переживание субъекта, а также посредством анализа его интеллектуально-чувственной деятельности. Читателю показан мир героя-эмигранта, чья мысль и воля интенциональны, направлены на объект, вбирают его в себя, становясь неотделимыми от данной действительности.

Биографии А. П. Чехова, беллетризированная биография, И. Немировски, А. Труайя, Э. Триоле.

Французские авторы российского происхождения часто обращались к творчеству А. П. Чехова. Нередко их произведения, созданные на французской почве, посвященные самым разным темам, содержали реминисценции и прямые цитаты классика.
 Желание выходцев из России открыть для широкой французской аудитории наследие Чехова было очень велико. Его следствием является обилие биографий русского писателя. В числе последних следует уделить особое внимание «Истории Антона Чехова» (1954), созданной Э. Триоле, а также произведению А. Труайя «Антон Чехов» (1984).
Обе биографии в доступной форме повествуют о судьбе и творчестве русского классика, что привлекает к ним широкий круг читателей. Исследователь Д. Рейфилд обвиняет Труайя в «излишней живописности». Следует отметить, что эта черта, проистекает из того, что автор обращается к жанру беллетризированной биографии.
Книга, посвященная жизнеописанию Чехова, является одним из самых малоизученных произведений И. Немировски, при этом она представляет интерес для исследователей в силу того, что в ней раскрывается ее талант не только как писательницы, но и как историка, литературного критика и публициста.
В произведении И. Немировски можно отметить отдельные черты, позволяющие отнести его к беллетризованной биографии. Однако писательница проявляет уникальную точность при передаче исторической эпохи. Особое внимание биограф уделяет изображению социально-культурного и политического положения граждан в описываемое время. Особый интерес представляют бытовые и религиозные моменты жизни русского человека, описанные Немировски. Ее целью не является просто познакомить французского читателя с судьбой русского классика, она концентрирует внимание аудитории на том, как формировалось мировоззрение Чехова и подвергает глубокому и многостороннему анализу его творчество.

Достоевский, Пруст, компаративистика, литературный процесс, французская литературная критика.

Ф. М. Достоевский — бесспорно один из самых известных и уважаемых русских писателей во Франции. История знакомства с его творчеством в этой стране уже весьма обширна. Многие аспекты его писательского наследия изучены досконально. Его имя часто используется как важный аргумент в дискуссиях теоретического характера. Одна из особенностей французского восприятия Достоевского — введение своего рода посреднического элемента, который помогает внедрению творчества русского писателя в пространство французской культуры. Одним из примеров подобного совмещения является сближение имен Достоевского и Пруста. Сопоставление творчества Достоевского и Пруста во Франции спровоцировано самим Прустом, его вниманием к произведениям русского писателя. Для Пруста Достоевский — особого рода творец. Он привлекает Пруста как автор, сознающий наличие внутреннего потока жизни. Особое отношение Пруста к русскому классику заставило французских исследователей искать точки соприкосновения двух авторов. Большую роль в сравнении их творчества сыграла Н. Саррот. Она увидела в произведениях Достоевского истоки современного романа. Его творчество, по убеждению Саррот, оказывается близким художественным мирам Пруста, Джойса, Кафки. Кроме внимания к указанной компаративистской проблеме со стороны писателей необходимо отметить интерес к ней и в современной французской литературной критике: Ж.-Л. Баке, Ф. Шарден, К. Хаддад-Вотлинг, Ж. Хассин, М. Пежович, Ж.-Н. Вюарне. Изучение указанных компаративистских работ позволяет выделить как магистральные пути развития современного литературного процесса, так и спектр вопросов, интересующих современную французскую литературоведческую науку.

Данный доклад посвящен одному неисследованному сюжету из истории рецепции Достоевского в XX в. За основу взята книга французского слависта Мишеля Кадо «Достоевский из века в век, или Россия между Востоком и Западом» («Dostoïevski d’un siècle à l’autre ou la Russie entre Orient et Occident»). Мишель Кадо (Michel Cadot) — заслуженный профессор Сорбонны, бывший президентом Международного общества Достоевского. В своей книге Кадо рассматривает ряд аспектов творчества русского писателя в перекрестной перспективе «западнической» и «почвеннической» проблематики. Кадо исследует поэтику Достоевского в литературном контексте XIX и XX вв. Рецепция творчества Ф. М. Достоевского в иноязычных национальных культурах — одна из наиболее перспективных тем современного достоевсковедения. Особый интерес вызывает в этом смысле восприятие творчества Достоевского во Франции. Пик интереса к творчеству русского классика во французской культуре приходится на период интеллектуальной революции второй половины XX в. Несмотря на сложившуюся в России научную традицию анализа рецепции Достоевского во французской культуре, исследования, относящиеся к этому плодотворному периоду, остаются малоизвестными и непереведенными на русский язык. Книга Кадо подводит итог двадцатипятилетней истории изучения Достоевского во Франции. Глубинная связь творчества Достоевского с французской литературой, проистекающая из его читательского опыта, парадоксальным образом предстает в книге французского исследователя в свете идей почвенничества позднего периода писателя. Начиная с исследования поэтики, исследователь приходит к анализу рецепции Достоевского в литературе XX в. Кадо доказывает, что роман Достоевского знаменует собой конец европейского романа в том виде, каким он был со времен «Дон-Кихота» Сервантеса, то есть опирающимся на согласие мира и героя, отныне невозможное. Вместе с тем, особое экзистенциальное состояние, характерное для героев всего творчества Достоевского от «Двойника» до «Братьев Карамазовых» находит отклик в мировой литературе и продолжает жить в XX в. как определенная «литературная ситуация». Предметом анализа в данном докладе будет в том числе то, каким образом Мишель Кадо вписывает Достоевского в интеллектуальную историю XX в. Концепция творчества Достоевского в изложении Мишеля Кадо показательна как пример рецепции русского писателя во французском литературоведении последней четверти XX в.
*Работа выполнена в рамках проекта «Междисциплинарная рецепция творчества Ф. М. Достоевского во Франции 1968–2018 гг.: филология, философия, психоанализ», поддержанного грантом РФФИ. № 18-012-90011.

Философские транспозиции в переводах «Записок из подполья» Ф. М. Достоевского на французский язык

Франко-российские культурные связи, Ф. М. Достоевский, «Записки из подполья», перевод на французский язык, рецепция.

В докладе рассматриваются философские транспозиции в переводах «Записок из подполья». Несмотря на господствующее в первых переводах «Записок из подполья» стремление к созданию мелодраматического сюжета (Гальперин-Каминский и Шарль Морис), это произведение воспринимается в контексте французской философии, эстетики, антропологии ХХ в., а также русской философии за рубежом (например Л. Шестов), что наложило свой отпечаток на последующие переводы во Франции. Отдельно рассматриваются случаи рецепции «Записок из подполья» и как объекта перевода, и как текста, вдохновлявшего французских писателей на создание своих собственных философских концептов (Жорж Батай, Рене Жирар и др.). Анализ переводов проводится в тесной связи с терминологией, принятой в соответствующие годы, с учетом ссылок на философию прошлого и настоящего для эпохи Достоевского, так и с терминами, которые разрабатываются в ХХ в.

Творчество Ф. М. Достоевского, православная традиция во французской культуре, П. Н. Евдокимов.

Доклад посвящен тому прочтению творчества Ф. М. Достоевского, которое было предложено русским богословом П. Н. Евдокимовым (1900–1970) в диссертации, защищенной в Университете Экс-ан-Прованс (Франция) в 1942 г. и только в 2014 г. увидевшей свет во Франции в комментированном издании (Paul Evdokimov. Dostoievski et le problème du mal. Eds de Courlevour, 2014).
Один из самых сильных пунктов концепции Евдокимова заключается в постановке проблемы позитивности зла. Зло является движущей силой истории, однако отнюдь не человек создает зло, виновность человека определяется исключительно тем, что он допускает зло внутрь себя. 
Однако и Бог не является создателем зла, последнее не относится к божественной природе. Зло возникает из слишком человеческих устремлений разрешить исторические противоречия этого мира, вместо того, чтобы прибегнуть к такому способу снять противоречие, как принять Бога.
Русская литература всегда всегда тяготела к тому, чтобы изменить жизнь, мир, общество. Это тяготение, которыми не остались чуждыми величайшие русские писатели, достигла апогея в различных вариантах нигилизма, крайней формой которого стал, с одной стороны, большевизм, с другой — либерализм.
Вместе с тем, радикализм русского нигилизма всегда определялся религиозной структурой, ориентирующей человеческое поведение к обретению царства божьего не по ту сторону этой жизни, а здесь и сейчас. Роман «Бесы» обнаружил утопизм русского интегрального социализма (коммунизма). 
Большевизм по-своему ставит проблему конца истории: все исторические решения человеческой судьбы утопичны. Спасение человека не в истории, а в активном противостоянии любых форм зла, которые познаются как таковые.
Концепция Евдокимова отличается сознательным, ярко выраженным эсхатологическим началом, в котором отражается само историческое время: поражение и оккупация Франции немецкими войсками не могли не подталкивать богослова к сравнению судеб России, сгубившей себя большевизмом, и Франции, не выдержавшей торжества либеральной идеи.
Работа выполнена в рамках проекта «Междисциплинарная рецепция творчества Ф. М. Достоевского во Франции 1968–2018 гг.: филология, философия, психоанализ», поддержанного РФФИ. № 18-012-90011.

Проект «Критики нарративного разума» в труде Ж.-П. Фая и М. Коэн-Алими «Скрытая история нигилизма. Якоби, Достоевский, Хайдеггер, Ницше»

Нигилизм, дискурс, нарративный разум, археология знания, И. Кант.

Труд Ж.-П. Фая и М. Коэн-Алими начинается с постановки двух ключевых вопросов: В какой исторический период термин «нигилизм» впервые проникает в философскую мысль? Каким образом события, происходящие на политической сцене Франции конца XVIII в., России XIX в. и нацистской Германии сообщают ему новые коннотации? Ответы на поставленные вопросы дают ключ к анализу генеалогии нигилизма, а также к выявлению способа, каким он «разворачивается» в политическом, литературном и философском дискурсах. Основная трудность предпринятого исследования заключается, по признанию самих авторов, в невозможности «схватить» понятие, находящееся в процессе непрерывного становления, которое обусловлено не только сменой типов дискурса, но также и его связью с конкретными политическими практиками. Последовательный историко-философский анализ позволяет убедиться в том, что нигилизм представляет собой «знак», обладающий чрезвычайной гибкостью, не имеющий реального референта и открытый для бесконечного процесса интерпретации и ре-интерпретации. С целью недопущения путаницы в намеченных траекториях становления понятия «нигилизм» Ж.-П. Фай и М. Коэн-Алими предпринимают попытку обнаружения логики его модификаций, позволяющей выявить в «хаосе» высказываний и контрвысказываний некую инстанцию, гарантирующую непрерывность нарратива. Такого рода инстанция должна выполнять функцию, аналогичную трансцендентальному единству апперцепции И. Канта, иначе говоря, сопровождать каждую из приведенных исторических «разверток» понятия «нигилизм». Настоящая работа направлена на анализ «Скрытой истории нигилизма…» и представленного в ней проекта «Критики нарративного разума».
Работа выполнена в рамках проекта «Междисциплинарная рецепция творчества Ф. М. Достоевского во Франции 1968–2018 гг.: филология, философия, психоанализ», поддержанного грантом РФФИ. № 18-012-90011.

Психоаналитические интерпретации «Двойника» Ф. М. Достоевского во Франции

Достоевский, Франция, двойник, психоанализ, литература, компаративные исследования.

Начиная с классических работ О. Ранка и З. Фрейда, повесть Достоевского не раз подвергалась психоаналитическим толкованиям в работах французских аналитиков в контексте проблем нарциссизма, отношения «Я» к смерти и латентной гомосексуальности.
 Вместе с тем с начала 1970-х гг. во Франции формируется интерес к «бессознательному текста», которое может проявляться независимо от автора (Ж. Бельмен-Ноэль). Так, в предисловии к изданию 1980 г. известный французский психоаналитик А. Грин вносит уточнения в интерпретацию Ранка, подчеркивая специфичность повести: сам текст является двойником. С одной стороны, писатель показывает реальное развитие мании преследования, с другой, фантастический рассказ или поэма в реальности является «литературным». Распад личности отражается не только в очевидном содержании произведения, но также в стилистических структурах, которые подлежат дешифровке. 
 Персонаж Голядкина рассматривается практикующими психоаналитиками как выдающийся случай клинической психопатологии. Так Л. Монне Дао рассматривает феномен двойника в контексте параноидального психоза латентной гомосексуальности (2013), а психоаналитики лакановской ориентации супруги Лефор рассматривают составляющую двойника как главную в структуре, ассоциируемой с аутизмом (2003). Психоаналитическое прочтение Голядкина как параноидальной личности нашло отражение в ряде компаративных исследований, посвященных анализу образа двойника в литературе (Шамиссо, Мопассан, Набоков). Ж. Катто в статье «Двойник или Вражеская асимметрия» (1994) рассматривает появление двойника как эманацию вытесненного желания утверждая, что гений писателя особенно проявляется в описании процесса безумия: шизофрения, отягченная паранойей с эротоманиакальным бредом, как сказали бы психиатры. В. Трубецкой в статье «Ad te clamavi. Темная ночь г-на Голядкина» (1995) рассматривает личность Голядкина в свете работ Ж. Лакана («Сочинения», 1966), предлагая рассматривать структуру «Я» Голядкина как структуру языка. Сопоставительному анализу двойников посвящена книга С. Каме «Один /другой или пресловутый двойник (1995).
 Таким образом, поведенческие характеристики персонажей и сюжетные схемы литературного произведения позволяют аналитику прояснить элементы «двойственности», с которыми он сталкивается в своей клинической работе с пациентами, а литературоведам глубже проникнуть в проблематику персонажа, отдельного произведения или всего творчества автора в целом.
Исследование выполнено при финансовой поддержке РФФИ в рамках научного проекта «Междисциплинарная рецепция творчества Ф. М. Достоевского во Франции 1968–2018 гг.: филология, философия, психоанализ» № 18-012-90011.

Уникальность персонажей Ф. Достоевского с точки зрения французского психоанализа

Достоевский, Маседо, психоз, травма, перверсия, супер-эго, мания величия.

Тот факт, что литература тесно связана с психологией и даже не существует без психологии, представляется очевидным. За счет того, что литература пользуется языком, психология связана с литературой больше, чем с каким-либо другим искусством. Во французской литературе делались попытки написать экспериментальный текст, фактически освобожденный от психологизма. Такая свобода не декларировалась французскими экспериментаторами, но литературные исследования порой порождали текстовые фрагменты нейтральные с точки зрения экспрессии. Такие фрагменты есть в произведениях новороманистов, авторов цеха потенциальной литературы УЛИПО и у многих авторов новейшей французской литературы. Тем не менее ни у кого никогда не получилось создать целого романа, лишенного психологизма. Поэтому изучение литературы с точки зрения психологии, психоанализа и даже медицины (психиатрии) закономерно.Ситуация, в которой авторы литературных произведений подвергаются психоанализу, привычна (например, многие тексты Гийома Аполлинера разбираются психиатрами с опорой на биографию самого автора), однако французский психиатр бразильского происхождения Хейтор о’Двайер Маседо разработал новый тип исследования. В своей книге «La Clinique de Dostoievski ou les enseignements de la folie» (2015) он рассматривает исключительно психическое здоровье персонажей. Это его единственная работа подобного толка. Ученый анализирует несколько произведений Достоевского: «Двойника», «Записки из подполья», «Идиота», «Братьев Карамазовых», «Бесов» и «Преступление и наказание».
В предисловии к работе Маседо говорит, что исследование необходимо ему для врачебной практики, для работы с пациентами. Цель определяет тактику.Маседо сосредотачивается на Раскольникове, словно герой книги его основной пациент. Остальные персонажи отходят на второй план. Он говорит постольку, поскольку они связаны с Раскольниковым, но их глубокой интерпретацией не занимается.
Отсутствие четкого вывода в тексте Маседо хотя и вызывает вопросы, однако может восприниматься как отсутствие приговора, приглашение к внимательному анализу текста и сохранение за персонажем право быть интересным читателю. Ведь и сам Достоевский лишь намекает на психическое расстройство Раскольникова, создавая таинственную личность, которую болезнь, однако, не определяет. Уходя от вывода, Маседо, представив собственную концепцию, отдает дань концепции Достоевского.
 Исследование выполнено при финансовой поддержке РФФИ в рамках научного проекта «Междисциплинарная рецепция творчества Ф. М. Достоевского во Франции 1968–2018 гг.: филология, философия, психоанализ» № 18-012-90011.

Французская литература, авторская сказка, Марселина Деборд-Вальмор, автобиографические сказки.

Наследие Марселины Деборд-Вальмор, французской поэтессы эпохи романтизма, не исчерпывается восьмью книгами стихов, оно включает в себя также четыре романа, романсы, новеллы, рисунки и сказки. Сказки, которые Марселина сочиняла для своих детей, представляют собой интересный этап развития поучительной авторской сказки. Рассказанные многократно, эти истории были записаны, изданы и переизданы позднее, чтобы поправить финансовое положение семьи Деборд-Вальмор, на долю которой выпало немало испытаний. Первая из сказок была опубликована в 1828 г. (Иполлиту на тот момент, десять лет, Ондине девять, Инес пять). Их имена встречаются в сказках, переплетаются с рассказами-воспоминаниями детства самой Марселины, имя которой также появляется в текстах.
Писательница создает сказки-причти, рассказы-воспоминания, которые резко противопоставлены волшебным сказкам (contes de fée), в них нет ни магии, ни колдовства, в котором единственным чудом являются метаморфозы души ребенка и взрослого. Способность простить, любить, меняться. Образ куклы многократно присутствует на страницах ее произведений. Куклы фигурируют в интригующих названиях с подчеркнуто провокативным характером, например, «Кукла-монстр», «Физиология кукол». Отношения с куклой работают как проекция отношения матери с ребенком. Отношение к кукле становится характеристикой ребенка. Образ куклы помогает выявить модели поведения, которые автор считает необходимыми в жизни. Животные в сказках Деборд-Вальмор — волшебные только в меру отношений с человеком, они способны откликаться на доброту, быть благодарными, но они лишены магических способней.
Автор вплетает в свою речь скрытые цитаты из Расина или Крылова. Некоторые сказки-притчи автобиографичны. Наравне с изображением своих детей и историй, происходящих с ними, автор рассказывает и о собственном детстве. У Марселины единственные чудеса (она в этом спорит с Бальзаком, с которым их связывали дружеские отношения) — это изменения, которые происходят в отношениях между людьми.

Он жил своими стихами: переводы стихов О. Э. Мандельштама (1891–1938) Р. Шаром (1907–1988)

Р. Шар, O. E. Mандельштам, La Planche de vivre, переводы, стихи.

Рене Шар, поэт и основатель Авиньонского фестиваля, был привлечен в 1975 г. Полем Пюо, тогдашним директором фестиваля, к публикации антологии, посвященной теме отношений между поэтами и властью. В ответ на этот заказ в 1981 г. в издательстве Галлимар вышел двуязычный стихотворный сборник «La Planche de vivre», в состав которого входили стихи от Средневековья до XX в. в переводах Рене Шара и Тины Жола. «На этих листках», писал Рене Шар, «наша встреча состоялась не в благоприятный жизненный период, а на фоне чередований» [Char, 1981, p. 13], между провансальским, итальянским, испанским, немецким, русским и французским языками. Как отмечает Даниэль Леклер, биограф Рене Шара, «сердцевина книги посвящена русским поэтам» [Leclair, 2015, p. 435], наиболее полно представленным в сборнике, таким как Ф. И. Тютчев, Н. С. Гумилев, A. A. Aхматова, Б. Л. Пастернак, В. В. Маяковский, M. М. Цветаева и etс. O. E. Mандельштам, ставший центральной фигурой сборника с 13 стихотворениями из 47, которые его составляют. Представив долгий период вызревания сборника «La Planche de vivre», мы рассмотрим почему был сделан выбор того или иного стихотворения, отдельные переводы, смысл произведения, который возникает из-за символичного и братского присутствия Мандельштама, «после того, как было утрачено столько прав и поэты стали преступниками» в «наш ужасный век» [Char, 1981, p. 13], как уточняет Шар в предисловии. Четверостишие, написанное в Воронеже в январе 1937 г., помещенное первым среди 13 стихов, датируемых от мая 1918 до мая 193 г., уже подсказывает нам ответ: «сопротивлялся […] голос поэта» [Char, 1981, p. 52].

Французский акмеизм? Стихотворения Алена-Фурнье на стыке жанров и течений: поиск нового символа

Ален-Фурнье, поэзия, стихотворения в прозе, символизм, акмеизм, синтез жанров.

Французский писатель Ален-Фурнье (1886–1914) всю свою жизнь, пришедшуюся на период слома традиций и рубежа веков, занимался поисками идеального жанра — романа, который способен был бы синтезировать изживающие себя тенденции уходящего времени и проложить дорогу к искусству новой эпохи. Подобный роман — «Большой Мольн» — был написан в 1913 г. Однако, на пути к роману молодой автор создает ряд стихотворений и стихотворений в прозе, вышедших из опыта второй волны поэзии символизма, проявляющей оборотную, «бытовую» сторону прежде возвышенной лирики, и опыта развития повествовательных жанров в европейской литературе XIX — начала XX вв. В результате, в этих текстах преломляется жанр как таковой, наметился путь к прозе, в которой осуществляется двойной синтез родо-жанровых начал: поэтическое выражено прозой, прозаическое — средствами поэзии. Этот контраст между поэзией и прозой, чудом и бытом, зреющий в ранних текстах Алена-Фурнье, напоминает контраст между пограничными течениями русского Серебряного века — символизмом и акмеизмом, но также и естественный переход от одного движения к другому. В стихотворениях русских символистов и акмеистов можно выделить как противоположные, так и дополняющие друг друга проявления, неизбежный синтез которых выводит произведения за рубежи манифестов. Подобный контраст и принцип дополнительности можно обнаружить и в ранних опытах поэзии и прозы Алена-Фурнье. Какой могла бы быть поэзия, преодолевшая символизм, во французской традиции? Что есть поэзия прозаика — или проза поэта? Сопоставительный анализ почти синхронных процессов французской и русской литературы помогает уточнить ясные и в то же время зыбкие представления о литературных течениях в обеих странах, а также определить особое, решающее место Алена-Фурнье в пейзаже французской литературы.

«Глагол на коне» в поэтическом сборнике «Зингаро. Верховая сюита» Андре Вельтера: традиции театра Бартабаса

Андре Вельтер, Бартабас, О. Э. Мандельштам, поэзия, конный театр.

Для французского поэта Андре Вельтера поэтическое слово наделено ритмом кавалерийской скачки. Напротив, для мастера конного театра Бартабаса выразительность жеста невербальна. Известный поэт и знаменитый объездчик лошадей знакомятся в 1994 г. в театре Бартабаса «Зингаро» и вскоре находят, невзирая на различия видов искусства, которыми занимаются, некоторые точки соприкосновения. Происходит это благодаря фразе русского поэта О. Э. Мандельштама — в очерке «Путешествие в Армению» он использует выражение «глагол на коне» — «долженствующий быть» латинский «герундивум».
Этот латинский термин, переосмысленный русским сознанием, рождает диалог — живой, долгий, плодотворный — между поэзией и конным театром. Диалог этот осуществляется в виде взаимных отголосков — или же в виде общих творений. В настоящем исследовании предметом нашего интереса будет сборник «Зингаро. Верховая сюита», возникший в результате тесного многолетнего сотрудничества — с 1998 г. по 2012 г. Каким образом в нем переплетается искусство конного театра Бартабаса с тем, что Вельтер называет «скачущим глаголом»? Проследить рождение текста, оживленного иллюстрациями Эрнеста Пиньон-Эрнеста, становится возможно путем генетического анализа, в котором сопоставляются различные публикации Вельтера, и каждая по-своему передает вариации на «конскую» тему: это и искусная поэтическая джигитовка, и использование в тексте пробелов и отступов для создания особой его формы. Все эти средства создают неповторимый язык, отвечающий высокой задаче, которую ставил в своем очерке и в своей поэзии Мандельштам: это язык лихой, «для которого опорой служит и земля, и, кажется, воздушное, возвышенное пространство» (по выражению автора книги о Вельтере Софи Ноло), — но ни при каких условиях не теряющий своей кавалерийской выправки.

Византийская литература, Пасхальная хроника, авары, VII в. н. э.

Пасхальная хроника — это анонимное историческое сочинение, составленное в VII в. и охватывающее события от сотворения мира и до 628 г. н. э. В составе хроники содержится сообщение о неудачной осаде Константинополя, устроенной аварами при поддержке славян и персов. Предлагаемый доклад ставит своей целью показать, что этот рассказ может восприниматься как самостоятельное сочинение. Кроме того, доклад рассматривает жанровые особенности этого рассказа.
Рассказ в Пасхальной хронике отличается композиционной завершенностью. В начале рассказа постулируется его главная тема — чудесное спасение Константинополя Богоматерью от неминуемой гибели во время осады аварами и персами. Дальнейшее повествование фокусируется на действиях аварского войска, главным героем является аварский каган, и большую часть рассказа составляют сцены переговоров кагана с византийскими послами. Во время переговоров каган неоднократно отказывается принять дань и снять осаду, проявляя надменность. Интересно, что события внутри самого города или действия горожан упоминаются только в связи с попытками авар овладеть столицей. Таким образом, рассказ, написанный византийцами и предназначенный для византийской публики, фокусируется на противнике. В общем, фабула рассказа сводится к конфликту между гордым аварским каганом, упорствующем в своем неблаговидном замысле, и константинопольскими официальными лицами, которые пытаются его отговорить от этого замысла. В конце концов, своеволие кагана наказывается божественным вмешательством, и он, посрамленный, отправляется восвояси. В таком построении сюжета просматривается влияние житийной литературы. Тем не менее, такая форма могла быть выбрана, если запись в Пасхальной хронике представляет собой отчет, составленный о дипломатических усилиях чиновников, который предназначался для отсутствовавшего во время осады императора Ираклия.

Кто кричал на Босфоре? (Позднеантичная ретроспектива византийского образования)

Существует ряд аргументов в пользу того, что «Картины» Филострата Старшего использовались в качестве учебного пособия по риторике: об этом говорит большое количество сохранившихся рукописей (74), об учебной направленности книги пишет и сам Филострат во Введении. К длинному ряду аргументов мы хотим добавить ещё один, основанный на разборе описания «Босфор» (Картины I.12–13).
 Косвенный аргумент, подтверждающий предположение о дидактическом потенциале «Картин», появляется благодаря замечанию К. Кайзера относительно лакуны в начале «Босфора». Кайзер предположил, что фраза «стоящие на берегу женщины» была перенесена в начало «Босфора» из предыдущего описания «Фаэтон». Если в «Фаэтоне» этими женщинами являются Гелиады, то в «Босфоре» женщины кричат, провожая мальчиков на охоту. Мы рискуем предположить, что этот повтор мог быть намеренно использован не переписчиками, а самим Филостратом для того, чтобы сделать более явным учебный смысл «Босфора».
 В качестве дополнительного указания на потенциал разбираемого фрагмента можно обратить внимание на издательскую «путаницу» с нумерацией и названиями «Босфора». В критических изданиях (C. L. Kayser, 1871; Ottonis Benndorfii et Caroli Schenkelii, 1893; T. E. Page, E. Capps, W. H. D. Rouse, 1931) «Босфор» разделен на две части только при помощи нумерации: он включает в себя 12 и 13 части первой книги «Картин». Для более ранних изданий (Stephani Nigri, 1521; Fed. Morellus, 1608; Blaise de Vigenère, 1614) и части современных (Кондратьев, 1936) характерно давать второй части описания отдельное название («Рыбаки»). Представляется, что каким бы ни был первоначальный текст книги, деление «Босфора» на две части оправдано как содержанием описания, так и наличием у автора дидактического замысла.
 Итак, мы получаем возможность использовать для анализа содержания «Босфора» мотивы противостояния (огонь-вода и др.) и превращения (превращение Гелиад в деревья), содержащиеся в «Фаэтоне». Заметим еще: неслучайное деление «Босфора» на две части приходится на смысловой и количественный центр картины, где как раз и происходят упомянутые противостояние и превращение. Мы предполагаем, что происходящее здесь превращение может быть понято в качестве превращения всего, случающегося в первой части картины, в воспоминания, о ловле которых Филострат говорит во второй части. Т. е. здесь мы имеем дело с применением искусства памяти. Возможно, без названного выше повтора читателю было бы труднее разглядеть в «Босфоре» мотивы превращения и противостояния, а значит, труднее было бы «выучить» и содержащийся здесь урок искусства памяти: научиться создавать образы памяти и удерживать их в памяти. Исследование поддержано РФФИ, проект №18-011-00669.

Византийская литература, Иоанн Цец, инвективная лексика, Византия, инвектива, византийские интеллектуалы.

Античная инвективная поэзия и прозаический псогос давно являются предметом исследовательского интереса и прекрасно изучены. Византийский же извод подобной литературы, напротив, очевидно нуждается во внимании научного сообщества. Существующие на сегодняшний день публикации посвящены отдельным памятникам, и, кроме того, сконцентрированы лишь на риторическом аспекте тех произведений, которые изначально создавались в рамках инвективной литературы с оглядкой на соответствующий античный жанр, который мы предлагаем условно обозначить как «ученую» инвективу. В качестве отличительного признака такой инвективы Аристотель предлагает видеть ясное наличие цели — нейтрализовать оппонента. При этом нападки могут сопровождаться юмором, а могут обходиться и без него. Однако, с лексической точки зрения, более важное наблюдение зафиксировано у Платона, который выделял две формы ἰαμβικὴ ἰδέα: с яростью (σὺν θυμῷ и без ярости (ἄνευ θυμoῦ), которые имели разные цели. При этом, с точки зрения языка, оказывается, что вокабуляр, использовавшийся в двух разных ситуациях, был одним и тем же. Другими словами, не было двух разных лексических пластов, предназначенных для обыденной ругани и литературных поношений. А какова была ситуация в Византии? Наши знания скорее говорят о том, что положение дел вряд ли могло быть таким же. Однако, серьезная проблема, с которой приходится столкнуться, это крайняя ограниченность наших знаний о повседневных ругательствах в Византии. Схолии византийского интеллектуала Иоанна Цеца к «Хилиадам» (XII в.) — важный и, до некоторой степени, уникальный источник, содержащий значительное количество материала, необходимого для подобного исследования, которое мы и попытаемся осуществить.

Pseudo-Maurice, codicology, Strategikon, textology, reconstruction.

The main idea of this topic is to prove, that in the Greek text of the late Roman compendium of the art of war, called Strategikon of (Pseudo-)Maurice, which is supposed to be a layered text, there the middle layer could be distinguished. The basis for it is the analysis of textological unity, of inner citation, of the described strategic and tactical schemes and used terms.
1. We know, that the length of the line in proto-codex, which was the common Vorlage for Strategikon and de militari scientia (so called Fragmentum Muelleri) was ca. 20 letters, what was proved by me in my article in Vizantiysky Vremennik (vol. 69/90, 2010, pp. 114–119).
2. Using the text reconstruction of the composition of the proto-text in XII D(10) published by Dennis and the length of the line (see supra), we can prove that the format of the page in the last quires of the proto-codex (quaternio and binio) was ca. 21 lines (20…21 x 21= 420…440 letters), 8 pages being moved from their native quire to another one.
3. There are also some passages, not connected to the previous and following text, e. g. VII B 17,18–20 ln. 48–61 (about the training of horses), where are 753 characters, what could correspond to 2 pages or one leaf (760 = 380 x 2 = 20 x 19 x 2).
4. The text passages in the II book (II 10; 11; 12; 16; 17) were reposed to new places in the process of writing the text of VII B 16–17—– probably by the author of these chapters 16 and 17 of the book VII which are a systematic short compendium of the books II — VII A.
5. The text was written without parchment being saved (one chapter = 1, 2, 3 or 4 full pages). The author of VII B 16–17 used the leafs of this costly codex containing the text of II 10; 11; 12; 17; 18 as a sort of bookmarks while writing the chapter VII B 18 not to forget what he should copy to the chapter VII B 17.
6. He begins the chapter 16 with the epitome of the text II 3, which is part of the interpolation of redactor whom I proposed to call «Hyper» (the idea of hyperkerastai — a special squad of shock cavalry) II 2,4 ln. 12 — 4,1 ln.6. His language is very close to that of redactor Hyper (lexics etc.).
We may suppose, that the author of the VII B 16–17 was the redactor Hyper, who interpolated the text of Strategikon with series of commentaries from the I 3,23 ln. 38–39 and till VI 5. Being this hypothesis accepted the activity of this redactor ends with exactly the text VII B 16–17, analysed above. From the point of view of textology and that of tactics and strategy it is impossible to explain, why he stopped here, but the hypothesis of the authorship of Germanus, cousin of Justinian I and very famous general, would solve this problem: he was sent by the emperor to reconquer Italy but suddenly died in the very of its preparing.

Неизвестные греческие письмовники в рукописных фондах БАН: к изучению византийской и новогреческой эпистолярной теории

Греческая эпистолография — как византийская, так и ранненовогреческая — в настоящее время активно исследуется, но эпистолярная теория все еще остается малоизученной. Многие памятники не изданы и не введены в научный оборот. Важная задача науки на данном этапе — подбор и систематизация обширного рукописного материала, подготовка текстов к критическому изданию. Предмет настоящего доклада — письмовники, т. е. теоретические трактаты по эпистолярному мастерству, содержащиеся в рукописях из фондов Библиотеки Академии Наук. Нам удалось обнаружить 6 трактатов, почти все они не опубликованы, а некоторые и вовсе неизвестны ученым. Делается попытка охарактеризовать эти письмовники в широком контексте греческой эпистолярной теории, сделать предположения относительно их датировки. Рассматриваются следующие рукописи и содержащиеся в них трактаты:
 Собр. Дмитриевского, № 16, XVIII в. Неизданный письмовник на новогреческом языке, содержащий введение и многочисленные формуляры писем к разным лицам, напр., к патриарху, к митрополиту, к вельможе, к отцу, и т. д. Сборник относится к наиболее многочисленному типу письмовников, известному с XIII по XIX в.: образцы писем распределяются по социальной принадлежности адресата, основное внимание уделяется формальным аспектам. Типология этой группы текстов не изучена. 
Q № 14, XIX в. Неизданный письмовник на новогреческом языке, автор — Георгиос Николаидис. Сборник формуляров относится к тому же типу письмовников «по адресатам».
РАИК, № 181, XVIII в. «Изложение типов писем» Феофила Коридалевса (изд. 1625 г.) с комментариями и новогреческим переводом. Данный перевод исследователям не известен. Традицию многочисленных переводов, парафраз и комментированных рукописей трактата еще предстоит систематизировать. 
 РАИК, № 179, XVII в. Рукопись содержит 3 письмовника: 
«Сорок типов писем», византийский трактат XIII в., восходящий к «Стилям писем» Псевдо-Либания. В данной рукописи содержится один из списков трактата, наиболее близких к архетипу. Критическое издание готовится автором доклада.«Краткое руководство» по написанию писем Андреаса Пердзивалиса (XVII в.). Как и письмовник Феофила Коридалевса, трактат принадлежит западноевропейской традиции — типы писем распределяются по трем родам риторики. Письмовник не опубликован, и данную рукопись, сделанную, возможно, при жизни автора, важно учесть при подготовке критического издания. Анонимный трактат «Об эпистолярных стилях», следующий той же западной модели. Трактат, нигде в науке не описанный, демонстрирует параллели с письмовником Феофила Коридалевса и с анонимным «Синопсисом эпистолярного стиля» (XVI–XVII вв.). Его соотношение с этими текстами требует детального исследования.Исследование выполнено при финансовой поддержке РФФИ в рамках научного проекта № 18-011-00669.

П. И. Севастьянов и его исследования Афона: новые архивные материалы

Афон, христианский Восток, византийские рукописи, П. И. Севастьянов.

В 1850-е гг. исследователь христианского Востока и коллекционер Петр Иванович Севастьянов совершил несколько экспедиций на Афон. Наиболее плодотворной оказалась длительная экспедиция 1859–1860 гг., в которой, кроме непосредственных его помощников, принимал участие также архимандрит Антонин Капустин, в то время настоятель русской посольской церкви в Афинах. Недавно опубликованная переписка ученых открывает немало подробностей работы на Афоне.
По возвращении в Россию Севастьянов представил результаты своей работы: сотни фотографических снимков, а также привезенные им оригинальные рукописи, иконы и предметы искусства на выставках в Москве и Петербурге. Выставки пользовались огромным успехом. Кроме того, он выступил с лекциями в Париже; текст одной из лекций был опубликован. Именно в Париже Севастьянов учился новому тогда искусству фотографии. Во Французском обществе фотографии в Париже хранятся два картона, подготовленные Севастьяновым для этих лекций: на них представлены репродукции фотографий икон и рукописей. Фотографии с рукописей, сделанные им на Афоне, хранятся также в Византийском институте в Париже. Они были привезены Г. Милле, французским византинистом, неоднократно работавшим на Афоне. Милле мог привезти их со Св. Горы, или из России, где он побывал весной 1896 г., в ходе подготовки совместной русско-французской экспедиции.
Архивные материалы П. И. Севастьянова, первопроходца в изучении памятников Афона, еще нуждаются в выявлении и исследовании; они разбросаны по разным хранилищам и зачастую трудно поддаются идентификации.

От Порфирия до Феодора Продрома: логический комментарий к проблеме соотношения «великого» и «малого»

В докладе предполагается рассмотреть письмо Феодора Продрома Михаилу Италику «О великом и малом», написанное в лучших традициях византийской неоплатонической комментаторской традиции к «Категориям» Аристотеля. Феодор Продром, будучи придворным поэтом, оратором и ученым, представлял собой одну из центральных фигур в византийской интеллектуальной среде XII в. Логические и философские взгляды Феодора Продрома отражены в трех его сочинениях: «Комментарий ко второй книге „Второй Аналитики“ Аристотеля», диалог «Ксенедем, или Гласы» (Ξενέδημος ἢ Φωναί) и небольшой трактат в виде письма «О великом и малом». 
Этот небольшой трактат посвящен вопросу отнесения понятий «великого» и «малого» к той или иной категории из десяти категорий Аристотеля. Феодора Продрома не устраивает аристотелевское решение отнести эти понятия сразу же к нескольким категориям (а именно к категориям количества и отношения), против чего он выдвигает целый ряд аргументов, некоторые из которых он заимствует из «Комментария к „Категориям“» Порфирия, однако, несколько перефразируя его аргументы и полемизируя в конечном итоге уже не столько с Аристотелем, сколько с самим Порфирием. Можно даже утверждать на примере мысли Феодора Продрома, что к XII в. происходит сдвиг в осознании разных возможностей отнесения понятий к категориям: от аристотелевского и порфириева не строгого отнесения — до продромовского строгого (взаимоисключающего). Аргументация Феодора Продрома довольно оригинальна и интересна (по крайней мере по отношению к александрийской неоплатонической традиции комментирования «Органона» Аристотеля, включающей работы Симпликия и Аммония Александрийского), в которой нет еще перехода к более строгому варианту отнесения этих понятий только к одной из категорий (либо к категории количества, либо к категории отношения), что уже в большей степени напоминает современную трактовку правил логического деления понятий в формальной логике, исторически восходящей к «Категориям» Аристотеля и аристотелевской силлогистике. Довольно интересным является в том числе вопрос, в какой момент был осуществлен этот сдвиг к «продромовскому» решению, ответ на который необходимо искать в византийской традиции комментария к Аристотелю и Порфирию, начиная с VI в. и заканчивая ΧΙΙ в.
Исследование проводится в рамках проекта РФФИ № 18-011-00207 «Логическое образование в Византии: Феодор Продром и логические опыты XII в.».

Среди сочинений Иоанна Дамаскина (ок. 675 — ок.750, Ioannes Damascenus) выделяются два, относящиеся к логике. Это «Диалектика» (Dialectica) и «Введение в догматическое богословие» (Institutio elementaris ad dogmata). Начало русской логики обычно связывают с «Диалектикой», древнерусские переводы которой известны по рукописям, начиная с XV в., но мы эти тексты затрагивать не будем. «Диалектику» неоднократно переводили и на современный русский язык, начиная с XIX в. Второй трактат, гораздо меньший по объему, переведен в 2002 г. Уже давно установлено, что содержание этих работ взято Иоанном из произведений Аристотеля («Категории»), Порфирия («Исагоге») и некоторых других авторов.
 Проблема, которую предполагается обсудить в докладе, состоит в том, что переводы части логических терминов, заимствованных Иоанном, являются неточными или искаженными, что можно увидеть, сравнив их с переводами этих логических терминов в работах Аристотеля и Порфирия. В докладе уточняются переводы некоторых логических терминов в трудах Иоанна. Кроме того, существует изданная Б. Коттером (B. Kotter) рукопись Bodleian Library Auct. T. 1. 06 (Misc. 184), в которой имеется текст, озаглавленный «Philosophia», во многом совпадающий по содержанию с логическими работами Иоанна. В докладе предлагаются переводы ряда логических терминов из этого текста.
Исследование выполнено при финансовой поддержке РНФ в рамках научного проекта № 18-78-10051 «Византийский фактор в формировании русской логической традиции».

Первый учебник по логике на русском языке: проблема перевода логических терминов с латинского и греческого языков

Первый учебник по логике на русском языке мог выйти из-под пера М. В. Ломоносова после публикации его «Риторики» 1743 и 1748 гг. (где имеется логическая часть) и «Российской грамматики», завершив тем самым классический античный тривиум, но, в силу разных обстоятельств, учебник не вышел. Однако от этого времени до нас дошла рукопись первого учебника по логике на русском языке, принадлежащая иеромонаху Макарию Пéтровичу (1733–1765) [3]. О. Макарий, для которого родным языком был не русский, а сербский язык (он прибыл на Русь, в Киев в 1750г., в Москву — в 1752 г.), одним из первых решился преподавать богословие, риторику и логику, а также издавать учебные пособия в Московской славяно-греко-латинской академии и в Тверской семинарии на русском языке. Значительная часть его сочинений опубликована [2], но некоторые, в том числе учебник по логике, остались в рукописи. Его обширная (121 лист) рукописная «Логика» не была простым переводом с латыни и греческого. Хотя исследователи [1] указывают на сходные места учебника Макария с учебниками вольфианца Баумейстера и картезианца Пуршо, мы в своем анализе текста «Логики» о. Макария показываем, что автор хорошо разбирался в предмете логики и привлекал, по-видимому, и византийские источники, вследствие чего его работа приобрела самостоятельную ценность. Поскольку устоявшейся логической терминологии еще не было, автор указывает в своем обширном предисловии, какой минимум терминов из латыни и греческого следует оставлять без перевода, а какие переводить [3, л. 3]. В целом, его перевод логической терминологии носит творческий характер, при этом он старался перевести все значимые термины на русский язык, и даже транслитерировал устоявшиеся латинские названия модусов русскими буквами, чего обычно не делают. В докладе мы покажем также, какие из иностранных слов, которые он оставил без перевода (аргументация, силлогизм, сорит и др.) закрепились в русском философском языке, а какие не обрели своего места (конклюзия, ввождение, перевождение и др.).
Гаврюшин Н. К. «Риторика» М. В. Ломоносова и «Логика» Макария Пéтровича // Памятники науки и техники. 1985. М.: 1986. С.131–154.Собрание всех сочинений архим. Макария. 3 части, Москва, 1781. Другое изд. М.,1790.Логика, собранная из разных авторов и удобным порядком расположенная на российском языке для употребления в Москве. 1758. Московской Академии проповедником иеромонахом Макарием (рукопись). РНБ (собрание СПбДА), № 206.
 Работа выполняется при поддержке гранта РНФ № 18-78-10051 «Византийский фактор в формировании русской логической традиции».

В докладе предлагается проиллюстрировать примерами из корпуса текстов, приписываемых Дионисию Ареопагиту (Corpus Areopagiticum), что некоторые идеи, содержащиеся в них, могут быть интерпретированы и реконструированы как семантическая теория истинности, основанная на отношении подобия, которая оказала огромное влияние на развернувшиеся христологические споры периода Второго иконоборчества в Византии VIII–IX вв., а также их русскую рецепцию в XV–XVI вв. 
 Можно утверждать, что теория значения Дионисия Ареопагита изложена в трактате «О божественных именах» (Περὶ Θείων Ὀνομάτων) и представляет собой, с точки зрения В. М. Лурье, «одну из наиболее радикальных форм семантического экстернализма» [В. М. Лурье. Философия Дионисия Ареопагита: Теория значения // Einai. T. 3 (1/2), 2014. C. 384]. В общих словах необходимо отметить, что божественные имена функционируют не только как знаки, но имеют помимо «пассивного обозначения» еще некоторые функции, которые не укладываются в классическую теорию денотации, а предполагают некоторое расширение ее выразительных возможностей. Согласно той семиотической теории, которая могла бы быть построена на основе идей Дионисия Ареопагита, речь и ее основные функции (именование и обозначение) не могут пониматься только как результат процессов внутри самого языка, но отсылают за пределы оного, однако не только к означаемым предметам, а в том числе к их онтологической сущности (творческая функция языка). В докладе механизм работы подобной теории значения предлагается проиллюстрировать на примере функционирования метафоры как особого случая использования речи, в рамках которого означающее и означаемое связаны не только напрямую, но и посредством еще одного значения, которое вносит коррективы в семантический треугольник Г. Фреге и предполагает его расширение. Божественные имена, в этом смысле, «это далеко не только имена, известные из Библии и рассматриваемые в подробностях на протяжении большинства глав трактата. Напротив, имена вообще всего являются также и божественными именами. Дионисий особо уточняет, что даже имя несуществования, μὴ ὄν, не составляет исключения — оно тоже одно из имен Божиих» [Там же. С. 382.].Исследование выполняется при поддержке Российского научного фонда в рамках проекта № 18-78-10051 «Византийский фактор в формировании русской логической традиции».

Теория риторической аргументации в Византии (IX–XII вв.): проблема эволюции

Теория аргументации, риторика, риторическая теория, Гермоген Тарсийский, Аристотель, Михаил Пселл, Иоанн Цец.

Риторическая теория византийцев изучена крайне мало. В частности, это относится к одному из ее центральных компонентов — теории риторической аргументации. Между тем, византийцы уделяли этой дисциплине пристальное внимание, она была важной частью византийской образовательной программы. Задача настоящего доклада — указать наиболее значимые тексты, в которых она сформулирована, охарактеризовать их с точки зрения жанровой принадлежности, источников и содержания ключевых понятий; также будет предпринята попытка оценить византийскую теорию риторической аргументации в целом, выявить ее специфику и степень зависимости от античных корней. В рамках доклада мы ограничимся памятниками средневизантийского периода, т. е. с IX в., когда византийская риторика возрождается после Темных веков, до конца Комниновского ренессанса (1204 г.). Будут рассмотрены следующие тексты: 
Сириан Магистр (IX в.): Rhetorica militaris. Теория аргументации подробно разрабатывается в рамках практического пособия по составлению «побудительных речей» полководца перед воинами. Анонимные схолии к трактату «О нахождении» Псевдо-Гермогена Тарсийского (X–XI вв.), наиболее обширные византийские схолии к данному трактату, результат компиляции целого ряда античных источников. Иоанн Доксапатр (XI в.): комментарии к «Прогимнасмам» Афтония. Теория риторической аргументации суммарно излагается в prolegomena. Михаил Пселл (XI в.): «Синопсис риторики» в ямбах — учебник, адресованный Михаилу VII Дуке. Излагается весь школьный курс риторики, в частности и теория аргументации. Иоанн Цец (XII в.): стихотворная парафраза риторических трактатов Гермогена Тарсийского. Тот же материал более кратко и с небольшими изменениями представлен в его же «Хилиадах» — стихотворных комментариях к письмам. Григорий Пард (XII в.): комментарии к трактату «О достижении мощи» Псевдо-Гермогена. Хорошо известно, что основа византийской риторической теории — Ars rhetorica Гермогена Тарсийского (II–III вв.).На материале приведенных памятников будет продемонстрировано, что теория риторической аргументации IX–XII вв. не сводится к повторению и уточнению идей Гермогена. Помимо corpus Hermogenianum, византийские риторы черпают и из других источников, начиная с «Риторики» Аристотеля и заканчивая утраченными позднеантичными трактатами. В результате, можно говорить об эволюции теории аргументации: различные теории сопоставляются между собой, основные положения Гермогена модифицируются, меняется содержание основных понятий. Сходные процессы можно отметить в развитии и других дисциплин тривиума в византийской науке — в остальных разделах риторики, в грамматике и в логике.
Работа выполняется при поддержке РНФ, проект № 18-78-10051 «Византийский фактор в формировании русской логической традиции».

Rhetoricorum Libri V Георгия Трапезундского: структура и источники

Георгий Трапезундский, Цицерон, Гермоген Тарсийский, риторика, ренессансный гуманизм.

На протяжении почти тысячи лет список сочинений, использовавшихся при изучении риторики, был не слишком длинен и практически не изменялся. Штудирование Цицерона, Августина, Боэция и Марциана Капеллы должно было подготовить учащегося к составлению проповедей и написанию писем: однако, как отмечает Дж. Мёрфи (James J. Murphy), «политический климат» эпохи не способствовал процветанию светской риторики, и до XV в. говорить о новаторстве в этой области не приходится. В эпоху Возрождения ситуация изменилась: ренессансный гуманизм превратил риторику из скромного элемента тривиума в важнейшую учебную дисциплину, искушённость в которой зачастую рассматривалась как необходимое условие профессионального и социального успеха. Сформировалась потребность в новых подходах к изучению предмета, а значит, и в новых учебных пособиях. Переводчик и преподаватель Георгий Трапезундский был первым, кто в своих «Пяти книгах риторики» (Венеция, 1443–1444) поставил задачу создания новой, «гуманистической» риторики, которая могла бы помочь управлять государством, «препятствовать негодным гражданам», вводить законы и устрашать врагов (как, по его словам, «цари македонские» внушили ужас афинянам). В докладе будет рассмотрена структура Rhetoricorum Libri V, а также основные источники Георгия Трапезундского, в своем сочинении соединившего латинскую, «цицероновскую» риторическую традицию с греческой (Гермоген Тарсийский). Исследование выполнено при финансовой поддержке РФФИ, проект № 18-011-00669 («Риторические стратегии в истории византийской литературы»).

Linguistic and Ethno-cultural self-perception of Pontic Greeks in the North Caucasus

The present paper examines the current sociolinguistic situation of Pontic Greeks living in the North Caucasus, and more precisely, in the Stavropol region, in Russia. More concretely, this paper investigates the status of the Russian language and the ethnic/national identity of the members of this community. A Pontic Greek community in Russia could be characterized as bilingual since two languages are frequently spoken among its members on a regular basis.
I am arguing that the Russian language enjoys a high status among Pontic Greeks since the vast majority of them consider this language as their mother tongue. With regard to ethnic self-perception of Pontic Greeks there is no a single and homogeneous view on this issue, and therefore, different ethnonyms such as ‘Greek’, ‘Pontian’, ‘Greek Pontian’, ‘Russian Pontian’, ‘local Greek’ are employed. In this light, the link between language (mother tongue) and ethnic identity of Pontic Greeks is not clear. In this respect, an attempt is made to shed some light on how ethnic identity of Pontic Greeks is perceived and reflected in their language preferences and whether the age factor has to play a role in this enterprise.
A mixed-method approach was employed in collecting the data. In total, 111 questionnaires were collected and 19 semi-structured interviews were conducted. Likewise, data from ethnographic observations were collected.

«Женитьба очага» как вариант сжигания святочного полена в северной Греции

В докладе рассматривается характерный для ряда областей материковой Греции рождественский обряд, известный как «женитьба огня» или «женитьба очага» (πάντρεμα της φωτιάς, фрак. πάντρεμα τζακιού, πάντρεμα της γωνιάς), а также другие ритуалы, связанные с сожжением рождественского полена, известные многим народам Европы и встречающиеся на Балканах не только у греков, но также у албанцев (buzёm) и особенно у южных славян (бадняк). 
Согласно опубликованным в XX в. записям, «женитьба огня» происходила следующим образом: в Сочельник хозяин клал в очаг два полена: ровное, которое считается «мужчиной», и сучковатое, представляющее собой «женщину», лил на них масло и поджигал. В Фессалии и на Лефкаде эти поленья, символизирующие хозяйку (невесту) и хозяина (жениха) брали от «женского» и «мужского» дерева (от вишни и платана/кедра). На Керкире и Кефалонье в огонь подкладывали еще и третье полено — «свата» (κουμπάρος). В очаге валахов-каракачан стояло девять «брачующихся поленьев» (παντρόξυλα). Помимо представлений поленьев «женихом», «невестой» и «сватом», именований поленьев «брачующимся», головни — «мужем огня», а самого ритуала — «свадьбой», к числу брачных мотивов интересующего нас обряда можно отнести также символику разламывания, потрескивания поленьев в очаге, связываемую с потерей невестой девственности. Так, говорили, что «очаг вышел замуж» (греческое φωτιά — существительное женского рода), в тот момент, когда слышали треск горящих веток. 
В приведенных примерах не упоминается получение огня трением двух поленьев друг о друга, но некоторые схождения («мужские» и «женские» породы дерева, представления о разжигании огня как о половом акте) и время совершения ритуала — в Сочельник, воспринимающийся как начало нового года, — позволяют видеть в обряде «женитьбы огня» следы архаичного ритуала получения нового огня в новом году. Подобное истолкование обычая «женить огонь» сохраняется не во всех местах фиксации термина и/или обряда на территории Греции. В некоторых случаях главенствующее значение приобретает сама идея свадьбы и сопутствующая ей продуцирующая семантика. Так, в северном Эпире (Πωγώνι) «женитьбой огня» назывался обычай бросать кедровые ветки в очаг утром рождественского дня с приговором: Όσα φύλλα και κλαργιά τόσα ρινοκάτσικα (Сколько листьев и веток, столько овец и коз). В других случаях наблюдается перенос смыслового акцента с активного или пассивного участника действия (огня) на место совершения обряда (на очаг) — ср., например, такие его названия, как фессал. πάντρεμα της φωτιάς, πάντρεμα του τζακιού. На о. Кефалонья записан обряд «крещения очага» (βάφτισμα της φωτιάς) или «разламывания колача» (σπάσιμο του κουλουριού), которые представляют собой переосмысленный и модифицированный обычай «женитьбы очага».

Новогреческая лексема κ(ου)λίκ(ι) ‘круглый хлеб’: значения и ареал распространения

Греческий фольклор, этнолингвистика, лингвистическая география, новогреческая диалектология, ареальные исследования, ритуальный хлеб.

В ходе полевых исследований в Греции мы столкнулись с тем, что в плане реального (предметного) воплощения новогреческий «клик» может иметь варианты значений, например, в Дарнашских селах (Серрес) κλίκ — это особый круглый хлеб, который на Рождество/Пасху крестный отец посылал в подарок своему крестнику (записи экспедиции 2016 г.), а в с. Колиндрос (Пиерия) κλίκι — это круглый хлеб из слоеного теста в виде улитки с начинкой из сыра или шпината (записи экспедиции 2017 г.). 
Этнолингвистическая карта, составленная автором доклада, показывает, что в новогреческих диалектах и говорах лексема κ(ου)λίκ(ι) ‘круглый хлеб’ распространена неравномерно. Выделяются центральный ареал (вся греческая Македония и Фракия) и периферия (северные острова Эгейского моря: Лемнос, Имврос, Северная Эвбея), при этом в центральных, южных и западных новогреческих говорах эта лексема не фиксируется, уступая место общегреческому κουλούρι.
Значения лексемы κ(ου)λίκ(ι), объединенные общим значением «круглый хлеб», в северных греческих говорах различаются по многим параметрам. Например, по внешним признакам: форма (круглый хлеб с отверстием посередине или без него); тесто (дрожжевое или слоеное); начинка (сыр, шпинат, без начинки); размер (большой круглый хлеб (каравай) или маленькие «пирожки»). По приуроченности выпечку, обозначаемую лексемой κ(ου)λίκ(ι), можно разделить на три категории: 
Ритуальный хлеб, выпекаемый во время определенных календарных праздников (на Рождество или Новый год, может передаваться в качестве дара колядующим или отправляться к крестным или крестникам; на Пасху, в качестве подарка родственникам; τζιτζιροκούλικο — ритуальный хлеб, выпекаемый из муки нового урожая, с которым производят определенные магические действия — относят к источнику «в дар цикаде»). Свадебный хлеб, предназначенный для невесты или жениха (хлеб, с которым невеста совершает определенные действия во время свадебного обряда: танцует с ним, разламывает над головой; хлеб, предназначенный для жениха, который разламывают над головой во время ритуального бритья жениха перед свадьбой). Небольшой круглый хлеб, в том числе с начинкой из сыра или шпината, не приуроченный к каким-либо обрядам.Большой интерес представляет исторический ареал возникновения и распространения этой лексемы (κλικ<κλίκι<κουλίκι<κολλίκι<κολλίκιον<κόλλιξ) в древнегреческий и византийский период (др.-гр. κόλλιξ (κόλιξ)‘круглый хлеб (из ячменной муки)’, κολλίκια ‘круглые хлебцы в виде кольца’) и заимствования в другие языки (ср. рус. кулич).

Bovarysme, Modern Greek Literature, literary canon, cultural studies.

Despite the increasing interest for a notion that turned out to be not only a literary but a wider cultural phenomenon worldwide, Greece has long remained an unchartered territory. Greek literature though and Modern Greek intellectuals in general couldn’t remain indifferent for something that shortly after its first «declaration» at the beginning of the 20th century by French philosopher Gilles de Gautier, who has coined the term after G. Flaubert’s famous heroine, gained rapidly momentum. Defined by Gautier as «the will to imagine oneself other than (s)he is», bovarysme depicted the inherent tendency to create an imagined or unrealistic conception of oneself, following Emma’s own predisposition — and the resulting sense of continuous unfulfillment — due to an abuse of reading romantic fiction. Modern Greek novelists didn’t fail to grasp the notion’s potential in terms of social psychology and literary characterology. They offered a whole array of different representations, using them as a spectre in order to comprehend and comment on society’s recurrent derailments and misconceptions. I will trace an outline of bovarysme’s presence as a leitmotiv in the works of major as well as minor Μodern Greek authors during the twentieth century, which will prove quite revealing not only of the struggles for symbolic power within the Greek literary field but also of the cultural and political tendencies and variations it led to before and after the Second World War.

Myth and literature, interpretation, intertextuality, literary tendencies.

Mythology has always been a great resource for the literature, even since the ancient times. Among the myth and the perceiver is always the writer who acts as an interpreter of the myth and gives his own version of it. Ancient myths become tools in order the writers to express their connection with the past, to teach, to offer aesthetic touch or to get in a dialogue with other literary works (intertextuality). In this paper we deal with the presence of Greek mythological elements in the work of the poet C. P. Cavafy trying to discover the way he works on myths, his relations to the ancient resources (Homer, tragic poets etc.) and to the literary tendencies of his time (Parnassism, Romantism, Symbolism etc.). His relationship to myth is dynamic and evolutionary rather than static and is not limited to a single period of his work. His interest in mythology is not at all just archaeological but is rather a structural component of his poetics. He does not overburden his poems with a myriad of mythological elements that might have made their sense difficult. He chooses clear elements that serve his poetic idea and are not just decorative. In connection with this, it is also interesting that Cavafy in several poems overturns the mythological code, the traditionally established, in order the mythological elements to serve his own inspiration as he does in the poem Ithaca. He uses the myth in a critical way to portray ideas of his poetic on issues of constant concern (death, fate, power, gods, youth) which reappear in a number of different poems in each of which these ideas are illuminated in a different way. In general, the exploration of Cavafy's relationship with ancient Greek mythology leads to a deeper understanding of his overall poetic work.

«Истинное лицо России»: Россия в путевых заметках Н. Казандзакиса и К. Варналиса

Казандзакис, Варналис, путевые заметки, травелог, новогреческая литература.

Интерес к «чужому» в широком смысле является одним из мотивов, лежащих в основе познания человеком окружающего мира. Ярким примером проявления этого интереса в литературе являются произведения, относящиеся к жанру путевых заметок.
В предлагаемом докладе сопоставляются два наиболее значительных и, по оценкам критиков, удачных образца такого рода литературы: сборники путевых заметок «Ταξιδεύοντας. Ρουσία» Н. Казандзакиса (1928) и «Τι είδα εις την Ρωσσίαν των Σοβιέτ» К. Варналиса (1934), содержащие впечатления от поездок в советскую Россию 20–30-хх гг. XX в.
Параллельный анализ двух текстов, написанных в одном жанре на одну и ту же тему, но разными авторами, выявляет как ряд сходных черт (тема, композиция, организующая роль авторского «я»), так и существенные различия в восприятии и изображении советской действительности. Различия эти проявляются главным образом в проблематике произведений (путевые заметки Н. Казандзакиса, в отличие от сборника К. Варналиса, в большей степени сосредоточены на постановке философских вопросов), выборе предмета изображения, роли второстепенных персонажей.
Завершающим этапом анализа, представленного в докладе, становится рассмотрение особенностей авторского стиля в текстах Н. Казандзакиса и К. Варналиса.
Сборники путевых заметок «Ταξιδεύοντας. Ρουσία» и «Τι είδα εις την Ρωσσίαν των Σοβιέτ», широко известные в Греции и высоко оцениваемые критиками, до сих пор не рассматривались исследователями параллельно. Предполагается, что сопоставительный анализ указанных произведений позволит установить их особенности, благодаря которым оба текста до настоящего момента сохраняют свою актуальность и занимают значительное место в истории новогреческой литературы.

Об одной научной полемике или из истории изучения цаконского диалекта

Неоэллинистика, новогреческая диалектология, новогреческие диалекты, цаконский диалект.

Научное сообщество обратило внимание на диалекты новогреческого языка еще в середине XIX столетия, и основной причиной этого интереса было желание найти архаические древнегреческие черты в современном им языке. Как остроумно заметил Эвангелинус Софоклис (Sophocles 1860: 299), «Сейчас, когда филолог-классик приезжает в Грецию, чтобы найти дорийцев и ионийцев, можно ставить 10 к 1, что он их найдет. Он выбирает такие слова, фразы и факты, которые годятся для его гипотезы, и не обращает внимание на те, что противоречат ей».
Одним из первых новогреческих диалектов, к которым обратились исследователи, оказался один из горных диалектов Пелопоннеса — цаконский. И местное сообщество, и византийские историки считали, что цаконцы являются прямыми потомками древних лаконцев, то есть спартанцев (подробнее см. Кисилиер 2014), а с легкой руки местных исследователей (Οἰκονόμος ὁ ἐξ Οἰκονόμων 1830; Οἰκονόμος 1846) и во многом благодаря знаменитому немецкому филологу Михаилу Дефнеру цаконский диалект стали считать прямым потомком древнегреческого лаконского (дорического) и единственным диалектом, который не подвергся влиянию эллинистического койне. На данный момент эта точка зрения фактически является общепринятой и повторяется во всех самых авторитетных исследованиях, посвященных истории новогреческого языка и новогреческой диалектологии. Впрочем, в конце XIX и в первую половину XX вв. работы Дефнера подверглись жесточайшей критики со стороны Янниса Психариса и его ученика Юбера Перно и прежде всего за сознательную архаизацию цаконского диалекта. Идеи Перно нашли поддержку среди ряда его современников (ср. Aerts 1965: 106–107), однако к нашему времени оказались просто забыты, хотя ссылки на работы Перно встречаются регулярно.
В рамках настоящего доклада будет предпринята попытка критически рассмотреть доводы разных участников полемики с учетом новых диалектных данных и выяснить, почему об идеях Перно вдруг позабыли. 

БИБЛИОГРАФИЯ
Кисилиер, М. Л. 2014. О Цаконии и цаконцах: на стыке истории и филологии. Acta linguistica Petropolitana. Труды Института лингвистических исследований РАН X(1). 283–306.
Aerts, Willem Johan. 1965. Periphrastica. An investigation into the use of εἶναι and ἔχειν as auxiliaries or pseudo-auxiliaries in Greek from Homer up to the present day. Amsterdam: Adolf M. Hakkert.
Sophocles, Evangelinus Apostolides. 1860. Four hundred and ninety-ninth meeting. October 8, 1861. monthly meeting; Remarks on the dialect of Tzakoniá. Proceedings of the American Academy of Arts and Sciences 5. 296–313.
Οἰκονόμος, Θεόδωρος. 1846. Πραγματεία τῆς Λακωνικῆς Γλώσσης. Ἀθῆναι: Μελαχούρη καὶ Καραμπίνη.
Οἰκονόμος ὁ ἐξ Οἰκονόμων, Κωνσταντίνος. 1830. Περὶ τῆς γνήσιας προφορᾶς τῆς Ἑλληνικῆς γλώσσης βιβλίον. Ἐν Πετρουπόλει: Ἐν τῇ Τυπογραφίᾳ τοῦ ἐπὶ τῆς Δημοσίου Παιδεύσεως Ὑπουργεί

Фразеологизмы-конструкции новогреческого языка со значением соответствия/несоответствия прототипу

Новогреческий язык, фразеологизмы-конструкции, значение соответствия/несоответствия прототипу, оценка.

Фразеологизмы-конструкции (ФК) представляют собой шаблоны с пустыми слотами, т. е. состоят из фиксированного и переменного компонентов. Фиксированная часть ФК определяет общее (типовое) значение ФК.
Цель работы — описание одной семантической группы ФК: со значением несоответствия прототипу. Актуальность исследования определяется недостаточной изученностью ФК в новогреческом языке. 
Рассмотрены 3 ФК:
1. Να Χ να μάλαμα! (букв. 'вот Х вот золото') 
Να αδελφή, να μάλαμα! 'Вот так сестра!' 
2. Χ να σου πετύχει! (букв. 'Х чтобы тебе случился') 
Φύλακες να σου πετύχουν. 'Тоже мне охрана'. 
3. Σιγά Χ! (букв. 'Тихо Х!') 
Σιγά την απώλεια! 'Невелика потеря!' 
Использовался корпус текстов elTenTen14. Определялась частотность ФК, частотность лексем, заполняющих пустые слоты, и семантические ограничения на заполнение слотов. Типовое значение ФК выводилось из множества контекстов новогреческого языка и сопоставлялось с текстами переводов на другие языки. 
Результаты анализа: 
Να Χ να μάλαμα — 28 употреблений. Х — существительное в именительном падеже, характеризующее человека по роду деятельности, степени родства и др., реже — абстрактные понятия. 
Χ να σου πετύχει! — 158 употреблений. Х выражен существительным или именным словосочетанием в именительном падеже. Лексемы, заполняющие слот ФК, совпадают с лексемами предыдущего ФК, однако могут употребляться и неодушевленные конкретные существительные. 
Σιγά X! — 1527 употреблений. Х выражен существительным в винительном падеже с определенным артиклем и чаще всего обозначает абстрактные понятия. 
Вывод: Все 3 ФК имеют общую семантику, но не являются абсолютными синонимами. Все 3 ФК — собственно-оценочные высказывания. Фиксированный компонент всегда выражает отрицательную оценку, независимо от того, какой лексемой заполнен слот или в каком контексте находится ФК.

«Τι έχεις, Γιάννη, τι είχα πάντα»: функционирование антропонимов в фразеологии новогреческого языка

Фразеология, новогреческий язык, антропонимия, языковая картина мира, лексикология.

Проблема актуализации антропонимов в греческой фразеологии в целом является на сегодняшний день малоизученной, хотя антропонимика и ее функционирование на материале фразеологии в целом и паремиологии в частности в других языках неоднократно рассматривалась в трудах различных ученых. Выделяя различные классы онимов (антропонимы, топонимы, этнонимы), мы концентрируем свое внимание на категории антропонимов, которую мы именуем собственно антропонимами, так как в нее входят наиболее распространенные имена и фамилии представителей данной этнической группы, не являющиеся прецедентными (ср., напр., Γιάννης, Μαρία, Νικόλας). Фокусируя свое внимание на наиболее частотном в плане употребления в фразеологических единицах (ФЕ) ИС Γιάννης и проанализировав корпусы текстов греческого языка, толковые словари и различные тематические словари, содержащие ФЕ греческого языка, мы вычленили 58 случаев уникального употребления этого ИС в различных фразеологических структурах в различных вариантах имени: Γιάννης/Γιάννος/Γιαννάκης, которые мы принимаем как одно ИС в различных формах. В результате подробного разбора вышеуказанного антропонима в составе ФЕ отмечается, что при анализе сферы эмотивно-оценочных признаков больше всего ФЕ описывают такую черту характера человека, как глупость, затем следуют ФЕ, обозначающие сходство, эгоизм, лень, целеустремленность и утрату способности логично рассуждать. Коммуникативно-ситуативные признаки периферии поля антропонима содержатся в ФЕ, используемых для обозначения реакции при акте коммуникации: пренебрежения, похвалы, одобрения, положительной или отрицательно оценки происходящего и пр. Культурно-исторический признак периферии поля данного антропонима содержится в ФЕ, тесно связанных с православными и культурными традициями греческого народа.

Арумынская серебряная филигрань: традиция, символика, терминология

В 2017–2018 гг. автором проводилась полевая работа в Республике Македония, главным образом в городах Охрид, Струга, Крушево, Скопье, а также в ряде сел различных регионов страны. В ходе экспедиций был собран значительный материал по работе местных ювелиров, специализирующихся на изготовлении украшений в технике филиграни, главным образом так называемой тэли́ш кафазели́ филигра́н (telish kafazeli filigran — дословно: «проволочная ажурная филигрань» — из турецкого языка). Значительный по объему этнографический и лингвистический материал был собран у арумын г. Крушево, в котором до настоящего времени продолжают трудиться династии ювелиров, специализирующихся на производстве филигранных украшений. Арумыны обосновались в данном городском центре в XVIII столетии. Производство ювелирных украшений, а также безворсовых ковров килимов и покрывал из шерсти со сложной орнаментикой представляли, наряду с торговлей, главные хозяйственные занятия городского арумынского населения. Украшения из драгоценных металлов являлись непременным атрибутом традиционного костюма арумын, как и других балканских народов: македонцев, албанцев, греков и пр. Ювелиры арумыны, специализирующиеся на филиграни, создавали и продолжают создавать главным образом украшения для женщин. (К примеру, албанские мастера, живущие по соседству в городах Западной Македонии, традиционно изготавливают не только филигранные украшения, но и декоративные накладки на оружие, курительные принадлежности, посуду, предметы украшения интерьера.) Согласно нашим полевым материалам, на протяжении всего времени ювелиры создавали свои изделия не только для городского рынка и ближайшей округи, где проживали арумыны, но и для отдаленных областей, для которых красота и качество создававшихся в Крушево вещей имели высочайшую репутацию, а сами украшения обладали высокой степенью престижа. Основные изобразительные мотивы изделий арумынских мастеров: бабочка, божья коровка, различные цветы. При этом информанты утверждают, что, к примеру, бабочка является символом и маркером этнической традиции. В лексическом плане важны следующие наблюдения. Для арумынского языка Македонии характерно значительное число греческих заимствований. В профессиональном же арго ювелиров большое количество турцизмов (к примеру: tel для номинации глади в качестве исходного материала для ажурной филиграни и множество других лексем, обозначающих организацию ремесла, рабочие инструменты, техники и технологические этапы). Эти факты, скорее всего, неопровержимо свидетельствуют о значительном влиянии официального языка (турецкий до 1913 г.) в производственной и технологической сферах. Заимствования из македонского в профессиональном языке ювелиров арумын малочисленны. Изучение терминологии важно в исследовании феномена балканской филиграни.

Названия мебели и предметов обстановки в говоре влахов-царан восточной Сербии

Данный доклад основан преимущественно на полевых материалах, собранных весной 2018 г. в румынском (влашском) селе Шипиково в восточной Сербии. С. Шипиково входит в состав общины и области Заечар и расположено между городами Заечар и Неготин на расстоянии 400 м от границы с Болгарией. Говор жителей с. Шипиково относится к олтенским, или царанским, говорам румынского (дакорумынского) языка. Речь в докладе пойдет о бытовой лексике местных жителей. Понятие «бытовая лексика» включает в себя несколько тематических групп, среди которых есть такие, как предметы домашней обстановки, предметы одежды, сельскохозяйственные орудия, предметы, связанные с животноводством и т. д. В данном докладе мы остановимся лишь на одной группе — предметах домашней обстановки (в которую включаем такие подгруппы, как мебель, постельные принадлежности и светильники). Список лексем, относящихся к указанной тематической группе, не является полным. В докладе рассматриваются в первую очередь лексические обозначения тех предметов, которые автору удалось увидеть в домах местных жителей и сфотографировать. Нужно отметить, что многие термины уходят из языка в связи с тем, что из повседневной жизни уходят предметы, которые эти слова обозначают. Кроме полевых материалов автора, при подготовке доклада использовались материалы современных румынских этимологических и толковых словарей, а также материалы Словаря румынских говоров восточной Сербии, составленного сотрудником музея г. Майданпека этнологом Пауном Дурличем, существуюшего онлайн и постоянно пополняющегося. Говоря о проанализированной лексике (разумеется, на данный момент собраны не все термины, относящиеся к рассматриваемой тематической группе), можно отметить, что среди терминов, обозначаюших предметы домашней обстановки, примерно в равной пропорции присутствуют термины латинского и славянского происхождения; ненамного меньше заимствований из турецкого. Значительно меньше слов новогреческого, немецкого и французского происхождения.

«Женские» религиозные объекты на Западе Балкан в перспективе межэтнического и межконфессионального взаимодействия

Балканы, женские субкультуры, смешанный культ, женские паломничества, фертильность.

В последние десятилетия трансформации религиозного и культового ландшафта на территории бывшей Югославии и Албании стали причиной популярности религиозного туризма и паломничеств, оценивающихся как яркие социальные феномены на Балканах [Radisavljević-Ćiparizović 2010; Sikimić 2017; Troeva, Hristov 2017]. При этом гендерная проблематика оказывается актуальным научным полем не только благодаря трансформации женского социального самочувствия [Deimel, Schubert 2016], но и общей тенденции к феминизации религиозных и культовых практик [Radulović 2010]. 
В докладе будут представлены результаты полевого исследования, которое проходило в июне-июле 2018 г. в нескольких регионах на Западе Балкан: в Черногории, Албании и Косово. Целью экспедиции было изучение религиозных локаций, с одной стороны, ориентированных на женскую аудиторию благодаря существующим в их пределах культам, связанным с фертильностью и репродукцией, а с другой стороны — являющихся объектами этнически и конфессионально смешанных паломничеств. Исследование, являющееся частью проекта по изучению современных женских субкультур на Западе Балкан, предполагает обсуждение причин и специфики функционирования подобных женских площадок, в рамках которых идея материнства способствует межэтнической и межконфессиональной консолидации.
 Библиография: 
Deimel J., Schubert G. (eds.) Women in the Balkans/ Southeastern Europe. SOG/ Biblion Media, Leipzig, 2016. 148 р. 
Radisavljević-Ćiparizović D. (ed.) Pilgrimages, Cult Places and Religious Tourism. Niš: Jugoslovensko udruženje za naučno istraživanje religije, 2010. 197 р. 
Radulović L. Feminizacija hodočašća u kontekstu revitalizacije religije u Srbiji // Antropologija 10/3. Р. 39–48.
Sikimić B. Dynamic Continuity of a Sacred Place: Transformation of Pilgrims’ Experiences of Letnica in Kosovo // Southeastern Europe. № 41. 2017. P. 43–58. 2010. P. 39–48.
 Troeva E., Hristov P. Sacred Geography of the Post-Socialist Balkans: Transformations of Religious Landscape and Pilgrimage // Southeastern Europe. Vol. 41(1). 2017. P. 1–18.

St. George Day, Muslim Community, Border Area: Exploring Changes on Local Meaning of Sacred and Profane

St. George Day, sacred, profane, border area, Muslim community, local meaning.

St. George day, which is commemorated by Muslim communities in the border area between Kosova and Albania, continues to be a momentum that brings together people with different social, economic, cultural backgrounds and political affiliations in a common place. Within the framework of the anthropology of religion, many scholars have already underlined and pointed out the meanings, and the social and cultural contexts shaping the commemoration of St. George day in many places of the world. This scholarship seems to have stabilized certain interpretative perspectives on the issue along with the firm believe that there is still much more to be told. In such a spirit, the most fertile way to speak about meanings in rituals is probably to observe their transformation over time. Thus, to this paper cultural changes during the time matters very much. The ethnographic data is collected by the author over a 10 year period while researching on the border area between Albania and Kosova but also a historical perspective is important to be applied due to grasp more the local meaning and changes over time. The theoretical concerns around which the ethnographic material is framed, sheds light on the how’s s and why’s St. George Day continues to be commemorated by border area's communities the existence of which had been shaped by multiple and overlapping contexts. The author’s focus will be the way how people negotiate and shape the local meanings and social functions of a religious practice of St. George among Muslim people in border areas.
 
 Bibliography 
 Albera, D. Couroucli. 2012. Sharing Sacred Space in the Mediterranean, Indiana University. 
 Duijzings. G. 2000. Religion and Politics of Identity in Kosovo, London. Hurst. Hasluck. F. W. 1913–1914. Ambiguous Sanctuaries and Bektashi Propaganda, Annual of British School at Athens 20: 55–68.
 Hasluck. F. W. 1929. Christianity and Islam under Sultans, Vol. 1. 2. Oxford: Clarendon Press. 
 Stewart, C. 1994. and Shaw, R. (eds). 1994. Syncretism/Anti-syncretism: The politics of Religious Synthesis, New York. Routledge.

Целью данного исследования является описать бытование в традиционной культуре населения Химары цитрона, его роли в хозяйственных занятиях, религиозной жизни, а также осветить лингвистические аспекты использования различных номинаций данного растения в языках как греков и албанцев, так и других народов Западных Балкан. Предмет изучения — история и практика выращивания цитрона на Балканах (с особым акцентом на албано-греческом пограничье) и их отражение в лексике. 
На юге Албании, в г. Саранде и других населенных пунктах на побережье Ионического моря, где жители на протяжении около двух тысяч лет имели тесные контакты с евреями Средиземноморья (согласно археологическим данным), цитрон хорошо известен. До середины ХХ в. хозяйственная специализация сельских жителей краины Химара во многом была ориентирована на рынок потребителей евреев, живущих на Ионических островах, в Далмации, а также на Ближнем Востоке. К началу ХХ в. значительные площади сельскохозяйственных земель были засажены цитроном — культурой, знаковой для еврейской традиции (ивр. ‏אתרוג‏‎ [этро́г]). Плоды цитрона являются непременным атрибутом религиозных праздников и религиозной жизни: цитрон является одним из четырех растений, которые используют в иудаизме для обряда нетила́т лула́в в традиционном празднике Суккот (Праздник кущей). Растение устойчиво сохраняется в меморатах, фиксируемых у жителей Ионического побережья.
Бытование национальных балканских фитонимов для довольно экзотического для Европы растения Citrus medica зависит от степени его интродуцированности в хозяйство того или иного народа. Так, в ряде языков фитонимы существуют, но как явление книжной письменной культуры, чуждой народной хозяйственной традиции: см. болг. илимон, лимон, лимоново дърво, рум. chitră, арум. kitră (плод), рум. chitru, арум. kitru (дерево). В языках Адриатического и Ионического побережий, где местное население знакомо с выращиванием данной культуры [Южная Далмация (район Дубровника и близлежащие острова), Черногория, Албания (Dhёrmi, Borsh) и Lukovё, Греция], существуют локальные именования растения, «подхваченные» общенациональным узусом и даже закрепленные в фольклоре (черногор. элемент любовной магии — бросание девушкой žuta dunja i četruna). См. хорв. četrun, četruna, čidrun, čedrun, citrona, citrun, черногор. четруна, алб. qitro (тоск.), qitrё, qitrё (Химара), kitёr, kitrё (алб. Греции); нгр. κιτριά (плод), κιτρόν (дерево). Одна из задач данного исследования — разобраться в источнике заимствований, в особенности для диалектов новогреческого и албанского языков Химары, а также южнослав. и вост.-ром. языков: нгр. κιτριά, κιτρόν или лат. citrum, citrus, citreus mālum.

Роль семантических связей в построении нарратива (на примере интервью о свадебном обряде помаков Греции)

Помаки, свадебный обряд, культурный код, языковой код, болгарские диалекты, дискурсивный анализ, сема, семантическое поле.

Помаки — славяноязычные мусульмане, проживающие в Родопах на территории Болгарии и Греции. В Болгарии их относят к болгарскому, в Греции — к турецкому и помакскому этносам [Митринов 2014]. Язык помаков, несмотря на значительное турецкое и греческое влияние, на всех структурных уровнях однозначно демонстрирует характеристики болгарских родопских диалектов [Θεοχαρίδης 1996]. Диалекты помаков хорошо сохранились в многоязычной и многоконфессиональной среде Северо-Восточной Греции, как и память о культурном (в т. ч. языковом) коде их свадебного обряда, хотя сам культурный код этого обряда сохранен лишь относительно хорошо.
 Интерес вызывают недостаточно освещенные в научной литературе механизмы реализации культурного (в т. ч. языкового) кода путем семантических переходов (семантических связей), под которыми понимается особенность развития повествования по принципу поступательности (в хронологическом, территориальном и пр. аспектах (ср. [Ilić 2014: 39])).
Целью доклада является выявление роли семантических связей в построении информантами нарратива о свадебном обряде. Для достижения цели будут рассмотрены а) переходы между отдельными семами (‘невеста’ — ‘приданое’), б) переходы между целыми семантическими полями (‘помолвка’ — ‘переезд невесты’), в) степень задействования информантами потенциальных семантических валентностей (какие действия какими предметами совершает невеста и над кем) и г) катализаторы семантических переходов (воспоминания, подсказка собеседника, ассоциативный ряд). В итоге мы установим приоритетность (иерархию) определенных сем и семантических полей свадебного кода на ментальной культурной карте информантов и механизмы их взаимодействия.
Материалом исследования послужат уникальные нарративы, собранные автором в экспедиции в р-н Ксанти (Греция) летом 2018 г.

Митринов Г. Языковая ситуация в Южных Родопах (области Ксанти, Гюмюрджины, Дидимотики) / Славяне-мусульмане на Балканах: язык, культура, идентичность / под. ред. Плотниковой А. А. и др. М., 2014. С. 180–196.
Ilić M. Discourse and Ethnic Identity. The case of the Serbs from Hungary. München u.a., 2014.
Θεοχαρίδης Π. Γραμματική της πομακικής γλώσσας. Θεσσαλονίκη, 1996.

Диалекты албанского языка в свете языковых контактов: количественное исследование лексических заимствований

Албанские диалекты, лексические заимствования, языковые контакты.

В докладе представлены результаты количественного исследования лексических заимствований в албанских диалектах, выполненного на материале Диалектологического атласа албанского языка (ДААЯ 2008). Данное исследование представляет собой один из этапов изучения албанских диалектов методами ареальной типологии и диалектометрии, конечной целью которого является уточнение существующих представлений и реконструкция внешней (преимущественно контактной) истории албанского языкового ареала.
В ходе исследования были обработаны 219 лексических карт ДААЯ и систематизированы сведения об исконной и заимствованной лексике албанских говоров, распространенных в 131 пункте в Албании, Косово, Македонии и Черногории. В докладе анализируется общее количество лексических заимствований (выявляются зоны более или менее интенсивного заимствования), заимствования разного происхождения (славизмы, грецизмы, романизмы, турцизмы) и «уникальные» заимствования. В рамках албанской языковой общности выявляются микроареалы, которые характеризуются разной степенью контакта, изоляции, подверженности общеалбанским тенденциям и пр. С помощью R оценивается близость албанских говоров по наличию тех или иных заимствований; верифицируются и уточняются традиционные представления об албанской диалектной классификации и о зонах албанско-славянских, албанско-романских и албанско-греческих контактов.
Данные о распределении лексических заимствований в албанских говорах сопоставляются с результатами ранее проведенного пилотного исследования лексики (Rusakov, Morozova, Ovsjannikova 2018) и исследования лингвистической сложности албанских диалектов (англ. linguistic complexity, по Nichols 2009), которое было выполнено на основе бинарных фонетико-морфологических признаков, отраженных в (ДААЯ 2007). Как представляется, предложенная методика, включающая количественный анализ больших массивов данных по грамматике и лексике и их интерпретацию с особым вниманием к контактным изменениям, может быть применена и к другим частям балканского ареала, в которых в прошлом могли существовать различные ситуации языкового контакта.
Gjinari, J., B. Beci, Gj. Shkurtaj, Xh. Gosturani. 2007–2008. Atlasi dialektologjik i gjuhës shqipe. Vëll. 1, 2. Tiranë; Napoli. 
Nichols, J. 2009. Linguistic complexity: a comprehensive definition and survey. In: Sampson, G., D. Gil, and P. Trudgill (eds.). Language Complexity as an Evolving Variable (Studies in the Evolution of Language 13). Oxford: Oxford University Press, 110–125.
Rusakov, A., M. Morozova, and M. Ovsjannikova. 2018. Linguistic complexity and lexicon of Albanian dialects: An attempt of quantitative analysis. A paper presented at the workshop «First step towards an interactive map of Balkan linguistic features». University of Zurich, 26–27 November, 2018.

Греческо-албанский билингвизм в Химаре: домен «традиционное рыболовство»

Балканский языковой союз, билингвизм, языковая политика, языковые меньшинства, балканская лексикология, греческие диалекты, албанские диалекты, ихтиологические термины, традиционная материальная культура, рыболовство.

Вопрос об истории формирования, сохранности, формальных и семантических характеристиках, функциональных доменах и статусе греческого и албанского языков и их до настоящего времени не изученных диалектов в регионе Химара в Южной Албании — одна из актуальнейших и острейших проблем балканского, греческого и албанского языкознания, в частности — диалектологии. 
 В докладе на материале, собранном автором в рамках многолетней работы «Российско-американской экспедиции в Южной Албании», исследуются параметры специфической языковой ситуации в селах Паляса, Дэрми и в г. Химара, население которых использует греческий язык в качестве первого и албанский — в качестве второго, на фоне ситуации в албаноязычной Ляберии и в грекоязычных регионах юга страны. Применяются специально подготовленные вопросники, анализируются аудиозаписи интервью.
 В центре внимания доклада находятся вопросы греческо-албанского билингвизма в сфере традиционного рыболовства, в частности — лексический ихтиологический инвентарь и механизмы формирования соответствующей лексико-семантической группы, функционирование двух языков (и их гетерогенных терминов) в этой сфере деятельности. Обсуждается роль различных историко-лингвистических, ареально-лингвистических, исторических и этнических факторов в оформлении этого домена, включая междиалектные контакты, влияние литературно-языковых норм, традиционные занятия и быт населения, ужесточение приграничного режима в 1970–1980-е гг., участие в рыболовном промысле региональных и субэтнических групп албанцев, трудовые и экономические миграции, интернационализация промысла и развитие туризма в XXI в. Демонстрируется видеофильм, снятый автором в сентябре 2018 г. и документирующий роли греческого и албанского сообществ и их языков в практике традиционного промыслового рыболовства.
 Намечаются перспективы дальнейшего исследования специфической контактно-языковой ситуации в Химаре в условиях продолжающегося непризнания за греческим языком в районе официального статуса и активной трансформации местного общества и всех видов его деятельности в условиях современности.

Призренско-тимокский диалект, торлакский диалект, удвоение объекта, индексирование аргументов.

В докладе обсуждаются синтаксические, прагматические, просодические, референциальные и контекстные условия индексирования аргументов (то есть удвоения прямого и косвенного объекта краткой формой личного местоимения в диалекте региона Тимок (периферия балканославянского ареала (Topolinjska 2001)):
 (1) Pritíse ga kóń néga. 
«На него наступил конь»
В качестве материала исследования рассматриваются тексты с неоспоримой диалектной аффилиацией, то есть минимально затронутые влиянием сербского литературного языка, в соответствии со следующим правилом: если текст на 100% «диалектен» по своим фонетико-фонологическим параметрам (*tj > č, *dj > dž, *ь, ъ > ə, сохранение слогообразующих сонантов), мы допускаем, что его морфосинтаксис тоже 100% диалектен и, следовательно, репрезентативен. Этим критериям, среди прочих, соответствуют тексты, опубликованные в (Belić 1905; Stanojević 1911; Sobolev 1998). С точки зрения просодии, краткие формы личных местоимений в роле индексов объектов еше не достигли той степени приближения к глагольных аффиксам, как соответствующие формы в болгарском и особенно македонском, все еще подчиняясь закону Вакернагеля, как и иные энклитики в Сербском языке (ср. 1 и 2, где клитики следуют за первым ударным словом в предложении):
2) Tébe te dédo ne žálim. 
«Тебя, старик, я не жалею» 
Функциональный анализ репрезентативных диалектных текстов показывает, что удвоение объекта в тимокских говорах соответствует положению дел в болгарском (Tomerelli 2005; Guentchéva 2008), появляясь, главным образом, в дерематизированных контекстах (3): 
(3) já dójdem pa pítam stárca s jédnu nógu jel úmeš dédo tí da svíraš u svirájku. Pítam ga ja ńega. (Belić 1905: 662) 
«Подхожу и спрашиваю у старика с одной ногой: „Умеешь ли ты, дедушка, играть на свистульке?“ Спрашиваю я у него».

 Белић А. Дијалекти источне и јужне Србије // СДЗб. Књ. I. Beograd, 1905. M. 
Sobolev A. N. Sprachatlas Ostserbiens und Wesbulgariens. Bd. III. Texte. Marburg: Biblion Verlag, 1998. 
Stanojević. M. Severno-Timočki dijalekat. SDZb II. S. 360–463.
Tomelleri. V. S. Il «raddoppiamento dell’oggetto» in bulgaro: tra descrizione e prescrizione (2) // «Studi Slavistici» II. 2005. P. 195–218.
Topolinjska Z. Izražavanje padežnih odnosa u srpskom prizrenskom govoru // Zbornik Matice srpske za filologiju i lingvistiku XLIV/1–2. P. 211–234.

Арумынский говор г. Селеница (Албания): итоги пробной экспедиции 2018 г.

Арумынский язык, арумыны Албании, фонетика, социолингвистика, полевые исследования.

Работа выполнена при поддержке гранта РНФ 14-18-01405.
Настоящий доклад посвящен малоизученному говору арумынского языка г. Селеница (Албания). Как правило, данный говор только упоминается в этно- и социолингвистических исследованиях, а также в статистических сводках численности арумынского населения Балкан, оставаясь практически не исследованным в собственно лингвистическом аспекте.
Наша экспедиция в Селеницу в июне 2018 г. являлась начальным этапом запланированного исследования, посвящённого описанию фонетики албанского и арумынского говоров данного населённого пункта. Было собрано более 30 минут аудиозаписи (анкетирование и спонтанная речь) на албанском и арумынском языках от 4 информантов. Согласно полученным данным, арумынский язык в Селенице имеет некоторый престиж как элемент национальной идентичности, арумыны Селеницы поддерживают контакты с арумынами других балканских регионов, арумынскому языку учат детей, он используется в богослужениях.
Имеющиеся в нашем распоряжении записи речи носителей демонстрируют, что в арумынском говоре Селеницы присутствуют явные черты как северно-, так и южноарумынской диалектной зоны: с одной стороны, есть противопоставление аффрикат [ts] : [tʃ] и [dz] : [dʒ] (особенность фаршеротского диалекта), с другой, не зафиксировано перехода [mn] в [m:] (особенность южноарумынских диалектов). Кроме того, нами были выявлены отдельные случаи назализации гласных перед [r] и употребления увулярного [R] (что также характерно для фаршеротского арумынского), а также противопоставления двух гласных среднего ряда (южноарумынская черта). В ходе дальнейшего исследования планируется собрать большее количество материала от различных информантов, продолжить описание фонетики данного идиома и более точно определить его диалектную принадлежность.

Лексическая вариативность в нарративах торлаков Западной Болгарии

Языковая вариативность, торлаки, Западная Болгария, балканославянские диалекты, анализ нарративов, когнитивная социолингвистика, узус.

Локус настоящего исследования — сёла Стакевци и Чупрене, находящиеся к востоку от границы между Сербией и Болгарией. По обе стороны границы проживает особая этноязыковая группа — так называемые торлаки. Язык и традиционная культура торлаков Болгарии обнаруживают множество параллелей в восточной Сербии [Sobolev 1998; Sedakova 2016]. В наше время между двумя группами торлаков не происходит интенсивного массового языкового контакта; граница сыграла значительную роль в формировании языка торлаков и их отношения к собственному идиому. На примере нарративов, собранных автором доклада в составе научной группы ИЛИ РАН летом 2018 г., исследуется лексическая вариативность в идиоме торлаков Западной Болгарии из традиционной диалектологической перспективы и с точки зрения когнитивной социолингвистики. Последний подход ориентирован на анализ языковой вариативности, основанный на узусе (usage-based) и в связи с социальной стратификацией [Pütz, Robinson, Reif 2014: 2]. Материалом настоящего исследования служит как общая лексика ('iža/k'ǝšta, pǝtlidž'an/dom'at, sve/s'ičko), так и термины традиционной культуры торлаков (nev'esta/ b'ulka, sv'eti Dž'ordža/sv'eti G’'org’i). В последнем случае лексические пары, в основном представляющие собой оппозицию «диалектизм/стандартная болгарская лексема», рассматриваются в контексте соответствующих практик локальной культуры. Витальность этой культуры во многом связана с функциями, которыми обладал и обладает местный диалект в сознании и речи представителей разных поколений торлаков, а лексическая вариативность оказывается обусловлена его вытеснением исключительно в сферу домашней (бытовой) коммуникации. 

 Pütz, Robinson, Reif 2014 — Pütz M., Robinson J., Reif M. Cognitive sociolinguistics: social and cultural variation in cognition and language use. Amsterdam; Philadephia, Pa.: John Benjamins Publishing Company, 2014. 214 p. Sedakova 2016 — Sedakova I. Borders in Bulgaria in the Light of Areal Ethnolinguistics // Kamusella T., Nomachi M., Gibson C. The Palgrave Handbook of Slavic Languages, Identities and Borders. London Palgrave Macmillan UK Imprint : Palgrave Macmillan, 2016. Sobolev 1998 — Sobolev A. N. Sprachatlas Ostserbiens und Westbulgariens. Bd. I. Problemstellung, Materialien und Kommentare, Kartenanalyse. Marburg: Biblion Verlag, 1998.

Смысловым и композиционным стержнем Ветхого завета является Пятикнижие. Оно создавалось в Нововавилонскую и Ахеменидскую эпоху (VI–V вв. до н. э.), вероятно, совместными усилиями образованных представителей иудейской диаспоры Вавилонии и Египта. Нововавилонские клинописные документы свидетельствуют о проживании в Вавилонии людей как с иудейскими, так и с египетскими именами. Выходцы из Иудеи, подобно пророку Иезекиилю, осели в Вавилонии, в районе г. Ниппура и в г. Сиппаре (Pearce L. E., C. Wunsch. Documents of Judean Exiles and West Semites in the Collection of D. Sofer. Betesda, 2014 = CUSAS 28). Что же касается Египта, то пророк Исайя, вероятно, имел определенные основания предрекать наступление времён, когда «пять городов Египта будут говорить на языке Ханаана» (Ис. 19:18). В условиях вавилоно-халдейской державы Новуходоносора и затем персов, которая объединила весь Ближний Восток от Персидского залива до Нила, объединила свои творческие усилия и иудейская элита, происходившая, вероятно, из двух влиятельных диаспор: вавилонской и египетской.

Тора, Библия, Книга Исход, одежды Первосвященника, хошен (наперсник), камни хошена (наперсника), Барекет.

Время Исхода евреев, предположительно, — время правления одного из фараонов Нового Царства в Египте. В пустыне были созданы одежды Первосвященника. 12 камней в золотых рамках не его груди, и третий по счету — «барекет» (в английской транскрипции — bareqet).
Аккадское слово «barraqtu» впервые упоминается в тексте, который датируется V в. до н. э., и, скорее всего, — заимствование из иврита.
Слово древнего Египта «brgt» — высечено впервые на «Стеле Голода» (около 200 лет до н. э.). По времени появления — заимствование из иврита.
Этимологическая связь: bareqet — marakata не нашла подтверждение у знатоков санскрита.
Все вышеприведенные слова связаны одним переводом — «изумруд». Первая публикация для слова «барекет» — в переводе Семидесяти (III век до н. э.). Возможно, перевод ошибочен. Слово «барекет» (корень «барак» — молния, блеск, сияние) не было заимствовано ни из санскрита, ни из аккадского языка, ни из словаря Древнего Египта.

Орфография Большого свитка Исайи: формы множественного числа с окончанием -ot с местоименными суффиксами

Большой свиток Исайи, кумранская орфография, текстология Библии.

В докладе обсуждается одна из проблем орфографии Большого свитка Исайи, найденного в Кумране, а именно проблема передачи на письме форм древнееврейских имен множественного числа с окончанием -ot с местоименными суффиксами. В докладе анализируются все зафиксированные в тексте свитка соответствующие формы. На основании анализа автор приходит к выводу о том, что в подавляющем большинстве случаев, в отличие от масоретского текста, в тексте свитка гласный о в окончании -ot передается посредством буквы вав. Особое внимание уделяется именам с местоименным суффиксом третьего лица единственного числа мужского рода, который передан посредством букв йод и вав (YW). В некоторых случаях в именах с данным суффиксом окончание множественного числа -ot передается посредством букв вав и тав (WT). Но в других случаях буква вав отсутствует (T). Автор доклада показывает, что, вопреки мнению многих исследователей, данные формы следует интерпретировать как формы единственного, а не множественного числа.

В докладе представлен опыт герменевтического анализа грамматико-синтаксической формульной конструкции, ставшей основой четырехбуквенного имени Яхве (тетраграмматона) в Библии. Учтены как исторические (Й. Букстрофий (J. Buxtorfius), Й. Друзий (J. Drusius), Г. Эвальд (H. Ewald), Э. Генстенберг (E. W. Hengstenberg), Л. Рейнке (Laur. Dr. Reinke), Г. С. Саблуков, архиеп. Феофан (Быстров), о. Павел Флоренский, о. Сергий Булгаков и др.), так и современные (Э. Шильд (E. Schild), Й. Линдблом (J. R. Lindblom), Э. Жильсон (E. Gilson), Ж. Лакан (J. Lacan), П. Рикёр (P. Ricoeur), А. Лакок (A. LaCocque), М. Г. Селезнев, И. Р. Тантлевский, К. А. Битнер, А. С. Десницкий, Ю. А. Вестель, Р. А. Смородинов (Р. Хазарзар), И. Д. Вылегжанин и др.) версии экзегезы библейского имени. Экзегетико-филологический анализ традиций Септуагинты и Вульгаты в переводе ключевого фрагмента библейского откровения имени Бога в книге Исход (3 глава, 14 стих) (ἐγὼ εἰμί ὁ ὢν /Азъ есмь Сущий/; אהיה אשר אהיה [ehje asher ehje/эхье ашер эхье] «Я есть Тот, кто Я есть») резюмирует раннехристианский контекст заявленной темы и выводит исследовательский дискурс к анализу функционирования божественного имени в литургических текстах на древних языках — от зарождения христианской Литургии на основе анафор трапезного типа (с I–II в. по Р. Х.) до времени окончания формирования литургических традиций на христианском Востоке (XIV в. по Р. Х.). Специфическая структура ветхозаветного имени Бога, выраженного тетраграмматоном, предопределила особый, тайный, характер его богослужебного призывания первосвященниками в Иерусалимском Храме. Имя-высказывание, данное в Откровении Моисею, было конструктивно закреплено в письменном памятовании и устном предании евреев; отсюда также берет начало традиция почитания Имени Сына Божьего Иисус в христианстве. Так обозначается вопрос о литургическом характере имени Бога (его евхологичности/евхаристичности); формулируется проблема ономатодоксии (имяславия). Литургический характер имени Божия выражается в Его богослужебном памятовании в обрядах и таинствах Церкви и молитвенном призывании в Храме, который становится местом Благодарения (Евхаристии) и Славы (Евхологии) Божией (греч. εὐχᾰριστία — благодарение, греч. ευλογία — благословение). Ономатологическим ключом к богословию имени Иисус Христос (греч. Ἰησοῦς Χριστός) (и к имяславской доктрине в целом) является семантика древнееврейского имени ישוע /Иешуа/ — «Яхве спасает» / «Яхве есть спасение» и его дополнительной атрибуции «помазанник» в греческом переводе слова משׁיח (Машиах) (ср. с арамейским словом משיחא — Мешиха), то есть Мессия.
Исследование выполнено при финансовой поддержке РФФИ в рамках научного проекта № 18-012-00041.

Проблема заключается в том, что одним и тем же термином обозначаются два сакраментальных действия — омовение водою Иоанна Предтечи, и «омовение» Св. Духом, которое является действенным, с точки зрения Иисуса Христа. При этом сам Иисус не совершает ни того, ни другого, единственное упоминание об этом в Ин 3.22 дезавуируется в Ин 4.2. Все упоминания воды с ожидаемым сакральным результатом ее употребления в Евангелии от Иоанна не подтверждают ожидания (Ин 2.6–10, 5.8, 9.6–7, 13.5, 9). Предлагаемое вместо воды участие св. Духа в омовении (Ин 3.5–8) не реализуется в присутствии Иисуса, но оставляется им в наследие (Ин 20.21, Деян 2.4), когда Дух играет роль Утешителя (ходатая). Таким образом, слово βαπτισμός употребляется метафорически, когда речь идет о той реальности, которая является подлинной для Иисуса (Ин 1.11–14). Лишенная ритуала, формула Иисуса легко отождествляется с ритуальной формой Иоанна Предтечи. Введение символа веры в обряд крещения поднимает его сакраментальный уровень, но крещение младенцев с VIII в. становится общей практикой. Таким образом, следует обращать внимание на двузначность термина βαπτισμός; это касается и его перевода на разные языки, в том числе слав. крещение, которое восходит к имени Иисуса Христа.

Апокрифы, компиляция, сирийская литература, агиография, Богородица, исторический источник.

«Истории Девы Марии» представляет собой единственное произведение на сирийском языке, дающее полное жизнеописание Девы Марии. Его автор использовал несколько апокрифических текстов, оригинальных и переводных, которые соединил в единое повествование. Сочинения такого рода известны в восточнохристианской традиции и на других языках, например, на греческом языке есть «Житие Богородицы» XI–XII вв, авторство которого приписывается Епифанию, монаху монастыря Каллистрата в Иерусалиме. Такие произведения построены по канонам агиографического жанра, сложившимся в Византии уже к концу VI в. Канон предполагал наличие определенной схемы повествования, которая использовалась христианскими книжниками в тех случаях, когда конкретные события из жизни святого не были им известны. Текст «Истории Девы Марии» был опубликован Э. Беджем [Budge, 1899] с использованием двух рукописей XII–XIV вв., в которых представлены две редакции текста — пространная и краткая. Согласно канонической схеме жития, «История» завершается серией повествований о чудесах Богородицы, среди которых выделяется цикл на тему «Мария и море». В этих рассказах Дева Мария наделяется функциями средиземноморских египетских и финикийских богинь древности, спасающих корабли и утопающих при кораблекрушении. «Чудо в Апамее» — рассказ, представленный лишь в пространной версии «Истории», отражает ситуацию, связанную с культом Богородицы в Апамее, городе, который погиб в результате землетрясений и о котором сохранилось не так много исторических свидетельств.

Budge E. A. W. The History of the Blessed Virgin Mary and the History of the Likeness of Christ. London: Luzac & Co. 2 vols. London 1899. XII, 224; XVIII, 246 p.

The Premetaphrastic Martyr Act of St. Thecla in (Old) Church Slavonic

Text criticism, textual history, hagiography, St. Thecla, manuscripts.

The Martyr act of St. Thecla is originally known as the Apocryphal Acts of Paul and Thecla (‘BHG 1710’), one of the most popular texts in the medieval literary Christian tradition. This text dates back to the 2nd century of our era, which makes it one of the first literary texts written in the hagiographical discourse and causes St. Thecla to be the first female saint and martyr in the Christian tradition. The Greek original is most probably translated into Old Church Slavonic in the beginnings of Slavonic literacy, meaning: towards the end of the 9th century. It enters the Slavonic tradition as the Martyr act of St. Thecla, corresponding with ‘BHBS 1’ of Ivanova’s Bibliotheca Hagiographica Balcano-Slavica (2008: 221–223). An incomplete fragment of the translation into Glagolitic (Glag. Fragm. °4) and linguistic analyses of manuscripts included in this corpus (especially Pog. 63) seem to confirm this hypothesis. However, what the translation actually looked like, has not been retraced so far. For my PhD dissertation, I am preparing the first text critical edition of this text in its medieval Slavonic translation. The primary corpus counts at least 53 manuscripts in total, spread over six monasteries and 15 different libraries, of which only seven have been edited (most of them are diplomatic or fac simile editions). At the moment, I am still gathering a quarter of the entire manuscript tradition. As far as the textual data tells us, the text has probably been translated a few times (two or three?) in different time periods and cultural contexts, which makes the reconstruction of the translation slightly more complicated. The Metaphrastic rewriting has only been translated once in the 14th century and has not been copied afterwards. This revision of the text will not be discussed in my current paper, since this translation stands on its own. What may be interesting, is the inclusion or omission of the Miracle tales of St. Thecla in the collections, which contain her Martyr act. This selection could show more light on the refinement of the textual history of the Martyr act of St. Thecla itself. In this paper, I will present my first analyses and a first rough presentation of the textual history.

Изучение уподобления героев исторического повествования русских летописей библейским персонажам представляет собой важную научную проблему, т. к. подобное сравнение являлось не только универсальным способом описания, но и средством нравственной оценки героя, истолкования мотивов его поступков. В этой связи особый интерес представляют особенности использования летописцами библейского образа патриарха Авраама, понимаемого ими в соответствии с известным местом из Послания к Галатам (Гал. 3:28–29), возводившим всех христиан к роду Авраама и делавшим их наследниками его обетования. Восприятие Авраама как родоначальника христиан, культурного героя, способствовало созданию вокруг его образа особой повествовательной модели, изображавшей ход национальной истории как истории распространения одной семьи, одного рода, что в условиях длительного сосредоточения власти в руках династии Рюриковичей было чрезвычайно востребовано на Руси. Русский князь или царь уподоблялся библейскому патриарху в тех случаях, когда предпринимал действия, направленные на укрепление и продолжение рода: приобретал земли, расходился с бездетной женой (напр. Василий III с Соломонией). В эту же картину мира укладывалось и распространенное у русских летописцев отождествление половцев и монголо-татар с библейскими измаильтянами и агарянами, т. е. потомками Авраама от его рабыни Агарь. Характерно, что с конца XIV в. образ Авраама претерпевает изменения и приобретает в русском летописании черты борца за веру, чья праведность в противостоянии с царем Содома оказывается теперь образцом подражания для русских князей.

Большинство византийских лекционариев VIII–XII в. не имеют иллюстраций, тем не менее, существует некоторое количество иллюминированных литургических рукописей этого периода. Например, византийский иллюминированный лекционарий Cod. 6 XII в. Из собрания Национальной библиотеки Греции (Афины), представленный вместе с другими подобными рукописями того же периода на выставке «Византия сквозь века», проходившей в Государственном Эрмитаже в 2018 г. В собрании Бейрутского Института св. Иосифа есть миниатюра св. Луки, предположительно вырезанная из греческого лекционария XII в. Первым на нее обратил внимание Археолог Франсуа Кюмон. В 1907 г. он совершил археологическое путешествие по Сирии, во время которого и обнаружил в Бейрутском Университете фрагмент лекционария с изображением евангелиста Луки. Помимо иллюстрации Ф. Кюмон описывает и несколько пергаменных листов рукописи (4-ре листа, кватернион). По его словам, текст был написан в две колонки и имел экфонетическую нотацию. Ф. Кюмон датировал иллюстрацию и фрагмент рукописи XII в. В 1956 г. аббат Жюль Леруа обращается к миниатюре св. Луки, он публикует изображение в своей статье, посвященной иллюстрированным рукописям из собрания Университета св. Иосифа. Исследователь предположил, что упомянутая Ф. Кюмоном миниатюра была вырезана и наклеена на картон, поэтому нынешний её размер стал меньше (20,5 на 15,5 см.), кроме того, её могли использовать как икону. В статье нет упоминания других листов рукописи. По-видимому, к этому времени они были утрачены. И наконец Жозеф Назралла в публикации 1967 г. расшифровал и перевел арабскую приписку в правом верхнем углу миниатюры св. Луки. Этот автор относит время написания манускрипта к XIV в. на основании даты 1344 г., находящейся в приписке. В 2016 г. московский исследователь К. А. Панченко, познакомившись с иллюстрацией и припиской на ней предположил, что миниатюра была вырезана из лекционария D 227, принадлежащего коллекции Григория IV патриарха Антиохийского. Коллекция была вывезена из Сирии патриархом и подарена Российскому государю Николаю ΙΙ по случаю празднования 300-летия Дома Романовых. Свою аргументацию он основывал на схожести в содержании приписок в лекционарии и на миниатюре. На наш взгляд, есть несколько сильных контраргументов против высказанного предположения. Во-первых, отсутствие в лекционарии других миниатюр. Во-вторых, несовпадение цветовой гаммы иллюстрации и инициалов рукописи. Рассмотрев весь спектр аргументов, мы придерживаемся мнения, что иллюстрация св. Луки из собрания Института св. Иосифа в Бейруте не принадлежала лекционарию D 227.

Особенности списков с утраченного автографа первого стихотворного перевода Псалтыри на арабский

Первый стихотворный перевод Псалтыри на арабский был выполнен с латыни мосарабом Хафсом ибн Альбаром аль-Кути в 889 г. испано-мусульманском аль-Андалусе. Рукопись (вероятно, автограф) был утрачен, предположительно, при пожаре в библиотеке Эскориала в 1671 г. До наших дней дошел только один список с нее, сделанный Дэвидом Колвиллем в 1625–1626 гг., который хранится в библиотеке Амброзианы в Милане. Она была переведена на французский и издана М.-Т. Урвуа в 1994 г. Кроме того, в Российской национальной библиотеке хранится рукопись из коллекции А. С. Фирковича (Фирк. Араб. 21), также являющаяся списком с арабской Псалтыри ибн Альбара. В ней содержатся отрывки из четырех псалмов. При сравнении этих двух рукописей удалось выявить некоторые особенности стихотворного перевода псалмов на арабский язык, наряду с влияниями особенностей разговорного языка на запись текста.

Сравнение и сопоставление грамматических структур в русских переводах Корана с оригинальным текстом на основе некоторых коранических аятов

Перевод Корана на русский язык, грамматическая структура, подчеркивающее абсолютное дополнение, добавочное действие или состояние, сравнение и сопоставление.

Риторическое чудо — одно из чудесных аспектов Священного Корана. Содержание и сообщение этой книги выражены с особым красноречием и выразительностью. Когда изложение этических принципов украшено приемами поэтики и риторики, его воздействие на читателя обретает особую силу. Этому же в частности служит и перевод этой книги. Необходимость перевода Корана обусловлена требованиями ислама. Целью настоящего сообщения является достижение более точного осмысления Корана через изучение его русских переводов. В сообщении обращено внимание на некоторые грамматические и языковые структуры коранического текста, такие, как «подчеркивающее абсолютное дополнение» в арабском языке, эквивалентом которого в русском языке является «обстоятельство образа действия», а также «добавочное действие или состояние». Проведено сопоставление их различных переводов. При переводе священных текстов с учетом важности этих текстов невозможно установить равновесие только путем передачи значения и содержания. Структурные особенности этих текстов важны сколько же, сколько содержание, и отсутствие их передачи искажает сообщение. Каждый перевод должен быть рассмотрен в контексте структуры языка. Перевод таких значимых текстов, как Священный Коран, не может быть буквальным или свободным, и переводчику каждый раз нужно находить такой прием, чтобы создать тождественность синтаксических структур. В докладе рассмотрены примеры из четырех современных и принятых переводов Корана, переводы И. Ю. Крачковского, Магомед-Нури Османова, Валерии Пороховой и Эльмира Кулиева. Материалом служат сура Корова — аяты 44, 92, 121 и 161, сура Событие — аяты 4 и 35 и сура Милосердный — аят 54.

«Небесный Иерусалим» Джакомино да Верона как парафраз книги Откровения

О Джакомино да Верона, итальянском поэте XIII в., практически не сохранилось никаких сведений. Даже о том, что он был монахом-францисканцем, мы узнаем из его собственной поэмы «Адский Вавилон». Еще одна поэма Джакомино, «Небесный Иерусалим», посвящена раю и отчасти является парафразом книги Откровения.
Джакомино да Верона — один из наиболее значимых предшественников Данте, т. к. обе визионерские поэмы, «Небесный Иерусалим» и «Божественная комедия», были написаны на народном языке. Яркость образов и простота его языка, которые были отмечены многими исследователями (наиболее значимые из них — А. Н. Веселовский и Ф. де Санктис), свидетельствуют о том, что «Ад» и «Рай» Джакомино использовались в качестве проповеди, обязательной в среде братьев-миноритов. 
В докладе речь пойдет о художественной обработке апокалиптических мотивов в итальянской средневековой литературе. Хотя культура Средних веков отличается космополитизмом, анализ будет включать в себя только итальянские источники: видение Альберика, поэмы Бонвезина да ла Рива, Пьетро да Барсегапе и Данте Алигьери. В их творчестве апокалиптические мотивы представлены опосредованно, Джакомино же напрямую говорит о том, что придерживается того образа рая, который мы встречаем в «Откровении» Иоанна Богослова.
Образы рая как города и сада, представленные в «Небесном Иерусалиме», также берут свое начало в Священном Писании, но автор помещает их в современный ему исторический контекст.

Веселовский А. Н. Собрание сочинений. СПб, 1908–1938.
Alison Morgan. Dante e l’aldilà medievale. Roma: Salerno editrice, 2012.
May Esther Isopel. The «De Jerusalem celesti» & the «de Babilonia…». London: Oxford university press: Humphry Milford, 1930.
Visioni dell'aldilà prima di Dante a cura di Maurizio Cucchi. Milano: Mondadori, 2017.

Новый Завет Мартина Лупача как источник четвертой редакции старочешского перевода Библии

Пражская Библия, Мартин Лупач, гуситское движение, чешский библейский перевод, старочешский язык, глагольное действие, Новый Завет Мартина Лупача.

Переводу Нового Завета чешского утраквистского богослова и писателя Мартина Лупача (†1468) до сих пор не было уделено должного внимания. Этот перевод полностью сохранился в рукописной Лобковицкой Библии (1479–1480 гг.) и в так называемом младшем Музейном Новом Завете 1485 г. Частично сохранился в венской рукописи Нового Завета Лупача середины XV в. Перевод Мартина Лупача имел большое влияние на четвертую редакцию рукописного текста, ставшую основой первой печатной Библии на чешском языке, т. е. Пражской Библии 1488 г. Перевод Лупача содержит грамматические и лексические новшества. К грамматическим относится, в частности, использование сравнительных конструкций с союзом nežli, предложных конструкций с финитной формой глагола и относительным местоимением вместо конструкций с причастиями в латинском оригинале. Лексические новации Лупача заключаются в уточнении или видоизменении глагольного действия, а также в новых способах перевода некоторых понятий, что отражает богословские взгляды автора. Через перевод Лупача в текст Библии Пражской проникают также некоторые словосочетания из первой редакции старочешского библейского перевода 1360 г. Вследствие этого текст первопечатной чешской библии содержит языковой пласт более старого перевода.

К этимологии древнегреческого глагола ἀραρίσκω и его производных

Глагол ἀραρίσκω, несомненно, является древним, на что указывают разнообразие грамматических форм, обширная система производных и сложная семантика, равно как и присутствие в ранних письменных источниках: причастие a-ra-ro-mo-te-me-na засвидетельствовано в кносских таблицах середины II тыс. до н. э., производные ἀραρίσκω часты в эпосе и в более поздней литературе. Несмотря на это, глагол не имеет надежной этимологии: единственное предложенное сопоставление с армянским arari аорист 'я сделал' не является убедительным (см. этимологические словари Шантрена, Мартиросяна, Lexikon der indogermanischen Verben). Считается, что редуплицированная форма презенса ἀρ-αρ-ίσκω является вторичной, образованной от аориста ἤραρον или перфекта ἄρηρα, атт. ἄρᾱρα; соответственно, выделяется глагольный корень *ar- с переходным значением 'класть вплотную, тесно укладывать' и непереходным 'плотно прилегать, быть снабженным': косвенно эти значения засвидетельствованы в производных, которые в эпосе в первую очередь означают строения из камня (стену) или из дерева (дверь, дверные полосы) (Lexicon des frügriechischen Epos, Bd.1, s. v. ἀραρίσκω), с развитием значения 'снабженный чем-то' (ср. a-ra-ro-mo-te-me-na 'снабженные колесами', эпитет колесниц). Идею полной приглаженности хорошо показывает дериват ἄρθρον анат. 'сочленение, сустав'. Нам кажется правомерным предложить для греч. корня *ar- в качестве исходной формы *ner- / *nor- /*nr˳-, причем в нулевой степени происходит метатеза *n˳r- > ἄρ-. Такое предположение позволяет сопоставить греческую сему с балтийскими языками, в частности с хорошо сохранившимся корнем *ner- в лит. nérti со значениями 'соединить на месте стыка, сделать что-нибудь сцепляя отдельные части': sunerti medinę trobą 'построить деревянную избу', krosnis sunerta iš akmenų, 'печка сложенная из камней', и т. д. Исключительно показательным представляется термин narỹs, są-narỹs 'сочленение, сустав', отличающийся от соответствующего греческого слова ἄρθρον только суффиксом. Данное наблюдение позволяет объяснить происхождение целого ряда древнегреческих слов и включить их семантический ряд индоевропейской ремесленной терминологии.

Раннее христианство, Римская империя, Вторая софистика, апологетика, агиография.

Историки христианства до недавнего времени не придавали особого значения Второй софистике, отзываясь о ней как о чисто риторическом явлении, а те, кто занимался античной культурой, не считали христианство фактором, заслуживающим внимания. Ситуация стала изменяться с началом XXI в., когда к пониманию того, что оценка общего состояния античной религии того времени как отжившего анахронизма является неверной, добавилось осознание того, что раннее христианство сосуществовало и взаимодействовало с необычайно живым и ярким динамичным культурным явлением, в котором невозможно заметить признаков старения и увядания.
Христианские апологеты во II в., претендуя на что, чтобы выступать в качестве послов к императорам, выполняли во многом те же функции, что и софисты, хлопотавшие о льготах для своих городов. В их апологиях полемический элемент играл не главную роль: целью авторов было не очернить эллинов, а объяснить образованным язычникам свое обращение в христианство. «Христианские софисты» пользовались арсеналом язычников, как философскими аргументами, так и риторическими стратегиями, успешно зарекомендовавшими себя в декламациях и сочинениях представителей Второй софистики. Так, Климент Александрийский предпосылает своему «Протрептику» изящную пролалию, небольшую речь, предшествующую основному выступлению ритора, и «Протрептик» имеет такую же риторическую структуру, как «Олимпийская речь» Диона Хризостома.
Софистам иногда подражали и мученики; на это обратил внимание еще Г. Бауэрсок. В центре нашего внимания окажутся три текста, основной частью которых являются большие речи мучеников, скорее всего, записанные ими самими, и живой диалог с судьей и другими язычниками. Это «Мученичество Аполлония», «Мученичество Пиония» и «Акты Акакия». Оригинальным языком этих текстов является греческий, что сближает их с пространством Второй софистики, герои этих мученичеств — образованные люди, претендующие на славу философов и ораторов, а произносимые ими речи оказываются одновременно апологиями и подсудимых, и всего христианского учения. Особенно показательно здесь «Мученичество Пиония». Место действия рассказа — Смирна, один из основных центров притяжения софистов всей Римской империи, мученика убеждают одуматься потомки легендарных Полемона и Руфина (Mart. Pionii, 3; 17), гонители и христиане обмениваются речами (Mart. Pionii, 4–5; cf. Mart. Apoll., 4–8, 14–22), собравшийся народ с восторгом слушает Пиония, боясь проронить хотя бы слово (Mart. Pionii, 5), и все действие «Мученичества» вращается вокруг persuasio — убеждения. Мученики не ограничивались произнесением заранее приготовленных декламаций, но и вступали в живой диалог со зрителями, демонстрируя находчивость, остроумие и эрудицию (Mart. Pionii, 6–7, 10, 18; cf. Mart. Apoll., 33–34;Acta Acacii).

Провокация к народу, Тиберий Гракх, Гай Гракх, римская система судов, coercitio, уголовное право.

Plut. Ti. Gr. 16.1 и Cassius Dio XXIV. Frg. 83 (Dindorf) = 84 (Boissevain) описывают предвыборную программу Тиберия Гракха, с помощью которой тот надеялся привлечь избирателей и добиться своего повторного избрания в народные трибуны, но был убит. Оба свидетельства сомнительны, поскольку законопроекты могут быть списаны с реформ, позже проведенных Гаем Гракхом. Нас интересует упоминаемое только Плутархом предложение разрешить апелляцию к народному собранию на приговоры суда (т. н. провокацию). Согласно господствующей с середины XX в. теории, провокация была возможна только на наказания, налагаемые вне суда (coercitio). Помимо Cic. Phil. I. 21–26, только Plut. Ti. Gr. 16.1 упоминает саму возможность провокации на приговоры суда. Как следует оценивать свидетельство Плутарха?
Оно может восходить к любому источнику: программа реформ могла принадлежать Тиберию Гракху, могла быть ему приписана. В последнем случае она могла исходить от гракханцев, даже от Гая Гракха, а могла и от какого-то другого круга лиц. Так или иначе, нельзя исключать возможность, что она имела место в действительности. Однако, если законопроект о провокации исходил от движения Гракхов, он должен был решать какую-то острую проблему и привлекать какой-то многочисленный слой населения. 
Т. о., встает вопрос какой практический смысл мог иметь этот закон, и каким людям он мог быть выгоден? Дело осложняется тем, что Плутарх говорит просто «от судей», не уточняя, о каких судах речь. Поэтому приходится «примерять» закон на все суды, которые только могли существовать в эпоху Гракхов. Закон мог иметь смысл только в одном случае: если Плутарх имеет в виду чрезвычайные суды по постановлению сената. Такие суды использовались для преследования сторонников Тиберия Гракха после его смерти. До этого сенат практически не использовал их в политических целях. После смерти Тиберия Гракха и до закона Гая Гракха, запретившего сенату установление таких судов, подобная идея действительно могла циркулировать среди гракханцев.
Однако, вопреки замечанию Э. Линтотта, что в подобной реформе не было ничего невероятного, ее намного легче раскритиковать, чем оправдать: достаточно вспомнить отзыв Цицерона на аналогичное предложение Антония в 43 г. (Cic. Phil. I. 21–26). Поэтому довольно вероятно, что эта реформа была приписана Тиберию Гракху источником, враждебным Гракхам и стремящимся приписать им как можно более скандальные замыслы. Если так, то свидетельство Плутарха указывает на то, что провокация на приговоры суда воспринималась как немыслимая. Это противоречит предположению Э. Линтотта, что провокация принципиально была возможна на любые наказания, а не только на coercitio.

Аспектуальные различия в старославянском и русском переводах книги Иова и в его греческом оригинале

Переводчик выбирает форму, аспектуально отличающуюся от формы оригинала, по-разным причинам. например, переводит аорист имперфектом: καὶ ὡς ἂν συνετελέσθησαν αἱ ἡμέραι τοῦ πότου, ἀπέστελλεν ᾿Ιὼβ … 1 (5) — И егда скончаваше дние пира, посылаше Иовъ…1 (5). То же соотношение аспектуальных форм наблюдается и в переводе на русский язык: Но когда дни пира совершали круг свой, тогда посылал Иов... 1(5). В данном примере славянский имперфектив скончаваше выражает итеративность, в то время как древнегреческий аорист подчеркивает терминативность этого действия. Причина этого лежит в различных предпочтениях греческого и старославянского аспекта: для древнегреческого в этом случае важнее выразить законченность действия (итеративность в нем выражается дополнительно специальной частицей ἂν), для славянского важнее выразить итеративность. В докладе расматриваются также другие типы аспектуального несоответствия между древнегреческой и старославянской глагольными формами, вызванные различиями в аспектуальной системах этих языков. Иногда аспектуальная асимметрия наблюдается не в старославянском, а в русском переводе: Καὶ ἐγένετο ὡς ἡ ἡμέρα αὕτη 1 (6) — И бысть яко день сей 1 (6) — И был день 1(6). В данном случае русский глагол выражен формой НСВ, в то время как гревнегреческий и старославянский — аористом. Иногда в основе такой асимметрии лежит просто личное предпочтение переводчика, а не аспектуальные отличия данных языков. Например, καὶ ἰδοὺ ἦλθον οἱ ἄγγελοι τοῦ Θεοῦ παραστῆναι ἐνώπιον τοῦ Κυρίου. 1 (6) — приидоша аггли бжии прѣдстати пред гсдем 1 (6) — когда пришли Сыны Божьи, чтобы предстоять Господу 1 (6). Русский переводчик выбрал форму СВ предстоять, в то время как в древнегреческом аорист, а в старославянском — СВ прѣдстати.

Tithoni croceum linquens Aurora cubile: Эос и Тифон у Гомера и Вергилия

Гомер, Вергилий, гомеровская экзегеза, литературная аллюзия, миф об Эос и Тифоне, формульный стиль.

Od. 5 открывается стихами, описывающими рассвет дня, который открывает финальный этап возвращения героя домой: ᾿Ηὼς δ’ ἐκ λεχέων παρ’ ἀγαυοῦ Τιθωνοῖο // ὄρνυθ’, ἵν’ ἀθανάτοισι φόως φέροι ἠδὲ βροτοῖσι (Od. 5, 1–2). В комментарии к Od. 5, 1–4 И. де Йонг ставит вопрос о том, следует ли считать выбор выражения случайным, или же оно призвано оттенить грядущие события — в тот день Одиссей покинет свою бессмертную возлюбленную Калипсо. Исследовательница оставляет вопрос открытым, указывая, с одной стороны, на привлекательность такой аллюзии, а с другой, на то, что это двустишие может быть формульным (cf. Il. 11, 1–2, а также 19, 1–2 без упоминания Тифона). В докладе разбираются два близких места у Вергилия, которые, как представляется, показывают, что подобным вопросом задавались уже античные читатели Гомера: Et iam prima novo spargebat lumine terras // Tithoni croceum linquens Aurora cubile (Aen. 4, 485-6 = 9, 459-60). В Aen. 4 упоминание Авроры, покидающей ложе Тифона, открывает утро дня, когда Дидона обнаружит отъезд Энея (что сюжетно близко к Od. 5); в Aen. 9 те же стихи открывают сражение, в котором троянцы уступят рутулам (ср. положение стихов Il. 11, 1–2, открывающих рассказ о сражении, в котором троянцы возьмут верх). Хотя в случае Od. 5, 1–2 нет прямых свидетельств обсуждения античными критиками художественной роли, которое данное обозначение начала дня играет в дальнейшем повествовании, следы такого обсуждения просматриваются в schol. b ad Il. 11, 1–2. Прекрасно знакомый с гомеровской экзегезой Вергилий намеренно дублировал положение стихов Il. 11, 1–2 и Od. 5, 1–2, сочетая Aen. 4, 485-6 и 9, 459-460 с аналогичными моментами в развитии сюжета, так что эти строки оказываются не просто узнаваемым переводом из Гомера, но и полноценной литературной аллюзией.

Античная музыка, древнегреческая литература, Полимнест Колофонский, Аристофан, Псевдо-Плутарх.

Время жизни и деятельности Полимнеста Колофонского наши источники позволяют отнести к первой половине VII в. до н. э. В трактате Псевдо-Плутарха «О музыке» он выступает как второй после Клона создатель авлодических номов и просодиев, в которых пользовался элегическим и эпическим размером. Таким образом, Полимнест причисляется к авторам, работавшим в возвышенных, посвященных богам музыкально-поэтических жанрах, которые в глазах консервативных критиков классической эпохи служили образцом хорошего вкуса. Но с этими данными трудно согласовать представление о Полимнесте как об авторе непристойных песен, которое складывается на основании строк из комедий Аристофана (Eq. 1287) и Кратина (fr. 338 K.–A.). В докладе предлагается способ разрешить это противоречие: за выражениями «петь Полимнестово» или «творить Полимнестово» у комедиографов может скрываться шутка, основанная на игре слов и не несущая информации о творчестве знаменитого древнего поэта.

Стих 558 второй песни «Илиады» большинством ученых признается подложным. О дислокации войск саламинского Аякса «в том месте, где стояли фаланги афинян», исконный (гомеровский?) «Список кораблей» умалчивал — в этом современная филология совпадает с античной. Мотив подлога, как будто бы, тоже ясен и древним, и новым: стих Гомера призван был подкрепить территориальные притязания Афин, оспаривавших у Мегар обладание Саламином. Раскрыли обман, по мнению исследователей, мегарские историки IV в. Диевхид и Герея (FGrHist 485 F 6; 486 F 1; 4). Свидетелей, предшествующих мегарцам, не называют. Если так, историю древнейшей литературной фальсификации трудно счесть надежно засвидетельствованной: патриотически настроенная историография способна выдвигать и менее правдоподобные гипотезы. В рассказе Геродота о создании аттических фил (5, 67) и посвященном Аяксу отрывке Псевдо-Гесиодова «Каталога женщин» (F 204, 44–51 M.–W.) автор доклада надеется обнаружить более ранние, хотя и не менее ангажированные свидетельства. Имплантировать стихи собственного сочинения в гомеровский текст удобнее всего было рапсодам — профессиональным исполнителям поэм Гомера и Гесиода. Что, по-видимому, подтверждают и указанные источники. Геродот упоминает «союзника» афинян Аякса, рассказав об изгнании рапсодов, с которого Клисфен Сикионский начал идеологическую войну против Аргоса. Автор «Каталога» (или тех его частей, в которых повествуется о женихах Елены) — такой же рапсод и такой же фальсификатор, выдающий собственные стихи за произведение Гесиода. Его трактовка темы предсказуема: перекраивая карту и своеобразно характеризуя властителей гомеровской Греции, он стремится закрепить возникшую в результате подлога про-афинскую политическую расстановку.

Семантические типы причинных конструкций в древнегреческом языке

Грамматика древнегреческого языка, причинные конструкции, лингвистическая типология.

Известно, что характер причинно-следственной связи, которую выражают языковые средства, может быть достаточно разным. Так, собственно-причинное значение непосредственно выражает отношение каузации между двумя ситуациями (Белье мокрое, потому что прошел дождь). При иллокутивном употреблении причинно-следственная связь между содержаниями клауз, строго говоря, вообще отсутствует (Говори быстрее, потому что я уезжаю). Здесь эта связь возникает между ситуацией зависимой клаузы и речевым актом, в рамках которого формулируется вопрос главной клаузы. Наконец, эпистемическое значение предполагает, что в главной клаузе делается утверждение на основании содержания зависимой клаузы (Прошел дождь, потому что белье мокрое). В данном ряду имеются и другие значения. Важно, что в языках мира подобные случаи могут формально различаться. Например, во французском языке при иллокутивном употреблении возможен союз parce que, но не comme; в русском — потому что, но не оттого что; в немецком — denn, но не weil. Вероятно, именно эти типы значений древнегреческий язык формально не различает, однако противопоставляет другие причинные значения. Например, союзы hόti/diόti допускают эпистемическое прочтение, а epeί/epeidḗ — нет. В данном докладе предпринята попытка выявления, классификации и обсуждения таких противопоставлений в древнегреческом языке.

Речи Демосфена как источник для изучения асебии (религиозного нечестия) в Афинах IV в. до н. э.

В речах Демосфена содержится много конкретных деталей и ссылок на судебные дела, которые дают возможность более полно раскрыть содержание понятия «асебия» (религиозное нечестие), понять, какие именно действия в отношении культа, имущества храма (см., например — XXIV, 121, 129), установленным церемониям, квалифицировались как нечестивые, а также как определялся способ возбуждения судебного иска (арест, письменное заявление, расследование Эвмолпидов, суд архонта-басилевса — XXII, 27; LIX, 80, 109) и вид наказания нечестивца (XXII, 28; XXIV, 7). Наибольшее значение для изучения асебии имеют две речи Демосфена. Речь «Против Неэры» (LIX) была написана для процесса по обвинению в незаконном присвоении гражданских прав чужестранкой и гетерой Неэрой. Ее вину усугубляло то обстоятельство, что ее дочь Фано, также не имевшая афинского гражданства, была выдана замуж за архонта-басилевса и в качестве басилинны исполняла религиозные обряды от лица государства. В связи с этим Демосфен рассматривает принципы религиозного благочестия (LIX, 75), обязанности жрецов и жриц (LIX, 73, 78, 116–117) и сферу применения религиозных установлений (обязательных для всех граждан полиса, имевших отношение только к определенному культу или исполняемых исключительно жрецами конкретного храма — например, храма Диониса в Лимнах (LIX, 76)). В речи «Против Мидия о пощечине» (XXI) Демосфен подробно описывает обстоятельства нанесения ему оскорбления Мидием во время исполнения оратором хорегии. Демосфен анализирует суть закона «О празднике», сравнивает его с законами «О Дионисиях» (ХХI, 35, 178–180) и «О мистериях» (ХХI, 175), цитирует отдельные пункты оригинального текста закона «О Дионисиях» (ХХI, 10), детально разбирает, в каких случаях возможно было выдвижение обвинения по одной из трех статей — graphe asebeias, adikein peri ten heorten, graphe hybreios, и чем определялся тип процесса (религиозный или гражданский — XXI, 8, 27–28; ср. XXII, 28). В итоге можно сделать вывод о том, что представленные в речах Демосфена судебные прецеденты подтверждают высокую степень разработанности афинского религиозного законодательства к IV в. до н. э. и, в том числе graphe asebeias, предоставлявшей юридическое основание для преследования любых проступков в этой сфере.

Девятая сатира первой книги «Сатир» Горация, в которой поэт передает свою беседу с одним неприятным человеком — один из самых известных и читаемых его текстов. Тем не менее, комментаторы, начиная с античных и заканчивая нашими современниками, до сих пор не пришли к единому мнению о том, кому из персонажей сатиры принадлежит реплика paucorum hominum et mentis bene sanae (ст. 44).
 Целью доклада является рассмотреть все высказанные ранее точки зрения и попытаться сделать собственный вывод на основании исследования лексики сатиры и других текстов Горация и прочих древних авторов, на которых он мог ориентироваться.
 При подготовке доклада использовались многочисленные издания и переводы «Сатир» Горация, а также издания древних схолий Порфириона и (Псевдо)Акрона.

Кинотекст, беспредметность, монтаж, мимезис, видеофальсификация, авторефлексия.

В отличие от литературы и прочих традиционных искусств, эволюция которых не сопряжена с техническим прогрессом, кино развивается за счет совершенствования средств, с помощью которых на экране передается реальность. Как это ни покажется странным, каждый шаг в поступательной истории кинематoграфа усиливает в нем тягу к самоотрицанию, к пожертвованию своей визуальной силой. Одна из самых адекватных теорий кино — учение Сергея Эйзенштейна о пафосе, отбрасывающем экстатическое творчество к истокам социокультуры, т. е. придающем ему обратный ход. Уже в самом начале своего пути кино, превратившее фотографию в динамическое изображение и тем самым раздвинувшее кругозор ее реципиентов, вместе с тем конституировало фильмический нарратив в форме отдельных «аттракционов», теряющих связность. Зритель знакомился с повествованием, распадающимся, в противоположность словесному, на плохо скрепленные между собой эпизоды. Кинотекст зиял лакунами. Монтаж, изобретенный в дальнейшем советским киноавангардом, при всей своей инновативности ослаблял динамику изображения тем, что перенаправлял зрительское внимание на кадр, сопоставляемый с исходным, базовым. Авангардный кинематограф берет изображение назад, реверсируя его, как это делал, например, Дзига Вертов, и заполняет экран беспредметностью и абстрактно-геометрическими фигурами, как то имело место в немецком и французском экспериментальном фильме. Внедрение звука на экран привело к театрализации потерявшего свою специфику киноискусства и породило также фильмы о невидимом (вроде «Потерянного патруля» (1934) Джона Форда) и смутно различаемом (затемнения в film noir). Эти сомнения относительно отражающей способности кинематографа увенчались такими фильмами о не проверяемых на референтах кинообразах, как «В прошлом году в Мариенбаде» (1961) Алена Рене и Алена Роб-Грийе и «Фотоувеличение» (1966) Микельанджело Антониони. Постмодернистское кино тематизировало видеофальсификации (первой в этом ряду была лента «Rising Sun» (1993) Филипа Кауфмана) и обратилось к обманывающему нас видению того, чего не бывает, в компьютерной анимации. Прогрессирующий регресс кино объясняется, возможно, его авторефлексивной природой, в силу которой мимезис в нем никогда не может быть полноценным, подтверждая в своем развертывающемся во времени вырождении константную замкнутость фильма на самом себе.

Сценарист А. Г. Ржешевский вошёл в историю кино как создатель «эмоционального сценария». Этот тип сценария формируется в ответ на доминирующую в советском кинематографе середины 20-х гг. практику так называемого «номерного» или «железного сценария». Киносценарии Ржешевского вызывают интерес со стороны наиболее крупных режиссеров. На основе «эмоциональных сценариев» ставятся фильмы «Простой случай» В. И. Пудовкина, «26 комиссаров» Н. М. Шенгелая, «Бежин луг» С. М. Эйзенштейна. Тем не менее, творчество самого Ржешевского исследовано пока недостаточно, многие тексты (в том числе из архива Госфильмофонда) остаются неопубликованными. Киноведы не раз отмечали, что поведение персонажей в сценариях Ржешевского является вызывающе странным и болезненным, герои «похожи на истериков» (В. Демин), тем не менее, эта особенность творческой манеры сценариста до сих пор осталась без объяснения. В нашем докладе на основе сохранившихся текстов Ржешевского мы рассмотрим специфику его киногероев. Многие из них представлены как жертвы насилия на сломе эпох: солдаты мировой войны, жертвы классовой борьбы в деревне, участники гражданской войны. Тем не менее, именно такие персонажи являются носителями сверхинтенсивных переживаний, передача которых составляет прагматику «эмоционального сценария». Выделение героя в качестве отдельной проблемы позволит охарактеризовать специфику сценариев Ржешевского и задать новый ракурс рассмотрения хорошо известных постановок.

Леонид Липавский, киноцитата, ОБЭРИУ, русская литература 1930-х гг., архивные материалы.

Доклад посвящен приему киноцитаты у Леонида Липавского. Предметом нашего анализа является его повесть для детей «Штурм Зимнего» (1938), опубликованная под псевдонимом «Л. Савельев». Как показывает произведенный нами анализ, автор прибегает к киноцитате в качестве оригинального приема обхождения цензуры. В исседовании использованы материлы российских архивохранилищ. Доклад сопровождается видеодемонстрацией.

Способы формирования концепта в условии визуальной репрезентации (на примере фильма Дзиги Вертова «Три песни о Ленине»)

Концепт, монтаж, лексико-семантическая группа, визуальный образ.

Агитационный фильм Дзиги Вертова «Три песни о Ленине» (1934) в контексте поиска киноязыка является примером производной реальности. Для ее создания режиссер применяет когнитивные стратегии, принцип действия которых аналогичен при создании литературного произведения. Использование метафорического переноса как одной из продуктивных стратегий порождения смысловых трансформаций от прямого (документального) к переносному (образному) значению позволяет автору фильма сформировать коммуникативную ситуацию, в которой визуальный образ приобретает значение знака. Процесс демонстрации изображений, выстроенных с применением технологии монтажа, приобретает функцию воздействия. При обращении к драматургическим опытам которые представляют собой развернутые сценарии к фильму, обращает на себя внимание усиление визуального аспекта при подаче текстового материала (использование различных шрифтов, расположение слов в виде строфы-лестницы, формирование тема-рематических последовательностей путем расположения в строфе номинативных предложений). Утверждая образ Ленина в качестве смыслового центра всего произведения, автор создает концепт «Ленин», который в ходе просмотра фильма постоянно пополняется новыми семантическим значениями. Процессы порождения дополнительных значений оказываются возможными благодаря использованию механизма ассоциативных связей между элементами, входящими в «монтажную фразу». В свою очередь, семантизация изображения происходит с опорой на когнитивные стратегии восприятия. «Семантическая целостность монтажной фразы (своего рода кинематографический образ-гештальт) и заставляет искать смысловую связь между самими по себе „самостоятельными“ изображениями и заполнять ту лакуну „содержанием“ собственного зрительного сознания, апперцепцией, основанной на личном опыте» (Соколов В. С. Киноведение как наука. — М.: «Канон» РООИ «Реабилитация», 2010 С. 269). Например, связывая «монтажной фразой» топоним «Горки» с пейзажами среднерусской полосы, стеклянной дверью раскрытой практически настежь, пустой скамейкой в парке и уходящей в лесную глушь тропинкой, автор создает ностальгическую коннотацию, которая должна указывать на чувство оставленности места, на невосполнимость утраты. Переход от одного изображения к другому моделирует концептуальное значение которая в сопоставлении с духовной созерцательностью создает образ, наполненный философскими размышлениями о бытии человека, его жизни и смерти. Таким образом происходит «конструирование целостного факта кинематографической реальности» (там же С. 269), в данном случае созданной с целью утверждения авторитета В. И. Ленина. Сакрализация образа в фильме Дзиге Вертова достигает масштаба библейских пророков.

Критика «нового героя» в кино и литературе: «Гибель богов» Лукино Висконти и «Бесы» Федора Достоевского

Фильм Лукино Висконти «Гибель богов» (1969) стал в свое время сканадлом, впервые представив публике «новых героев» — победно шествующих к власти нацистов, разрушающих на своем пути чужие жизни и аннигилирующих свое собственное прошлое. По ходу фильма эти «революционеры» уничтожают как представителей аристократического дома фон Эссенбеков, владеющих сталелитейными заводами, так и следы первого поколения коричневой революции («ночь длинных ножей» 1934 г., во время которой истребляются штурмовики СА). Помимо хорошо исследованных отсылок к трагедиям Уильяма Шекспира и к операм Рихарда Вагнера, в своем фильме Висконти ведет интертекстуальный диалог с «Бесами» Федора Достоевского. При этом режиссер не только обыгрывает в действиях младшего фон Эссенбека коллизии из «Исповеди» Ставрогина, но и использует главную идею романа Достоевского: критику нового человека. В «Бесах» мечтающие о революции «новые люди» представлены как аморальные существа, часто страдающие душевными заболеваниями и всегда готовые на убийство. Но если в финале романа Достоевского новые люди терпят поражение, то в кинонарративе Висконти они захватывают власть. Задача доклада состоит в том, чтобы выяснить на семантическом уровне сходства и различия в дискредитации нового героя в литературе и кино. Основной мой тезис состоит в том, что и в литературном, и в кинематографическом нарративах критика нового, революционного героя связана с тем, что тот перечеркивает собственное начало и тем самым, рано или поздно, обречен на провал.

Гоблин как новый герой (к аксиологии постсоветской кинокультуры)

Новые технологии, безусловно, определяют лицо современной культуры, как «элитарной», так и массовой. Компьютерная графика, виртуальная реальность, 3D- и 4D-кинематограф, интерактивность… эти изобретения кардинально поменяли наш взгляд на то, как должны работать художники и чего от них ждать публике. Вместе с тем наряду с проблемой освоения научных достижений профессионалами стоит и другая: какие социокультурные изменения вызывает этот процесс в самой публике, как она откликается на высокотехнологичные эстетические практики и как, наконец, меняется представление о том, кто может исполнять роль творца в тех областях искусства, которые еще недавно были доступны только высокобюджетным профессиональным коллективам?
 Случай Д. Ю. Пучкова, получившего всероссийскую известность под псевдонимом Гоблин, — один из выразительных примеров того, как доступность высоких технологий расширяет поле искусства. Д. Ю. Пучков одновременно и автор, и исполнитель, и персонаж современной массовой (кино)культуры. Среди прочих «новых героев» — выразителей настроений эпохи он прочно удерживает свое специфическое место. С одной стороны, его деятельность, вне всяких сомнений, вторична и паразитарна, с другой — уникальна и нова; как бы к ней ни относиться, это — культурное событие, заслуживающее своей доли внимания. Творчество Гоблина уже становилась предметом академического интереса. В двух-трех посвященных ему статьях большей частью рассматривались вопросы теории и практики перевода как таковых. Нас же будет интересовать проблема трансмиссии этических ценностей, а, точнее, на первый взгляд неподконтрольный никаким маркетинговым и идеологическим институциям, абсолютно «волюнтаристский» процесс трансформации аксиологических систем при замене оригинальной звуковой дорожки «гоблинской». Каким ценностям открыто или неявно «научают» зрителя гоблинские интерпретации заслуживших признание аудиодорожек и видеорядов, какую «мораль» они в себе несут — вот вопрос, на который мы попытаемся ответить в предлагаемом докладе.

Психологические проблемы и нравственная недостаточность современного молодого героя отечественного кино

Российский кинематограф 2010-х гг. предъявляет зрителю психологически травмированного героя, который в критических ситуациях оказывается неспособным на Поступок, а то и вовсе совершает безнравственные деяния, превращаясь в антигероя. Кино о современниках, снимаемое молодыми режиссерами, не вдаваясь в детальные подробности, связывает это ранними детскими психологическими травмами, отсутствием не только взаимопонимания, но даже неимением потребности его искать между поколениями отцов и детей, дегуманизацией всего окружающего мира. В докладе предпринимается попытка вскрыть типичные психологические проблемы новых героев фильмов 2010-х гг., поскольку именно внутренняя душевная травма в значительной степени и определяет негероичность, антигероичность, нелогичность, внеморальность современных персонажей, свидетельствует о неблагополучии общества как такового. Психологическая травмированность героев приводит к нарциссизму, усиливает потребность во внешнем признании, тем самым увеличивая зависимость от мнения других персонажей, которые также испытывают внутренние трудности и пытаются решать их за счет других. Подобное негармоничное взаимодействие киногероев «поколения селфи» необходимо для восполнения их нравственно-психологической недостаточности, связанной с тщательно скрываемым, а иногда и неосознаваемым стыдом и виной из-за происходившего в прошлом, из-за неспособности противостоять современным вызовам и встраиваться в постмодернистско-постсоветский мир, каждый раз иначе отражающий проблемы различных социальных слоев общества. Соответственно и травматика, и драматические конфликты, в которые попадают герои определяются рядом исходных обстоятельств, важнейшими из которых становятся: надуманное или реально существующее физическое несовершенство или ущербность героев; инфантильность, психологическая незрелость из-за продолжительного существования в дисфункциональной проблемной родительской семье, где герой чувствует себя изгоем; порочный круг взаимодействия с другими персонажами с похожими проблемами во взаимоотношениях, которые никак невозможно решить, не прибегая к взрослым ответственным решениям и поступкам.

Создание у зрителя аффекта страха, ощущения тревоги оказывается ключевым элементом конструирования образа врага в кинематографе эпохи холодной войны. Этот аффект задается на нескольких уровнях, начиная с жанровой конвенции как контракта со зрителем (преобладающее количество фильмов этого периода — триллеры) и заканчивая конкретными образами, связанными с изображением страшных объектов. Таким объектом может стать что угодно: как вполне очевидная бомба («Целуй меня насмерть»), так и совершенно безобидная карта из колоды, маркирующая переход героя из состояния ясного сознания в состояние гипноза («Маньчжурский кандидат»). Нередко визуализация страшного объекта или сцены связана с трансформациями привычных границ объектов и процессов — от простого приема двойной экспозиции для придания рамки сновидению-кошмару («Последний дюйм») до спецэффектов в создании образа монстра («Нечто», «Вторжение похитителей тел»).
 Бесформенное как не-человеческое, лишенное возможности закрепления за собой четкого смысла, противостоящее нормативному и естественному представляет собой один из маркеров враждебного, опасного и, соответственно, порождающего страх. Искажение привычного, отсылающего к реалистической оптике видения, становится основным способом репрезентации страшного в кино. При этом процессы искажения (будь то искажение пространства, или формы тела, или оптики) отсылают к обесцениванию человеческого и его элиминацией из структур репрезентации. Связываясь с оппозицией «естественное/неестественное» (одной из ключевых для дискурсивных практик Холодной войны), категория бесформенного, заданная через структуры искажения, оказывается метафорой, позволяющей описать стратегии визуализации страшного в обоих лагерях Холодной войны.
Доклад представляет собой попытку обобщить способы репрезентации страхов времен Холодной войны, представленных кинематографически, через понятие бесформенного, разработанное в философии Ж. Батая. Несмотря на очевидную пропагандистскую направленность и манипулятивную риторику большинства советских и американских фильмов времен Холодной войны, страх, формируемый ими, далеко не всегда оказывается предметным и напрямую связанным с коммунистической/империалистической угрозой. Оборачиваясь — условно — страхом бесформенного, страхи времен Холодной войны отсылают к утрате уверенности в стабильности значения, обеспечиваемой в том числе наличием бинарных оппозиций. Возможно, именно так кинематографическому страху удается выйти за пределы пропагандистской системы репрезентации, оставаясь эффективным даже в ситуации распознавания манипулятивных структур.
Доклад подготовлен при финансовой поддержке гранта РНФ № 18-18-00233 «Кинообразы советского и американского врагов в символической политике холодной войны: компаративный анализ».

Телесериал, кинообраз, киногерой, гик, гик-культура, субкультура.

«Сериальный бум», начавшийся в последнюю декаду прошедшего тысячелетия, открыл новые пути и стратегии киноповествования, обозначил новые темы и проблемы, представил на суд зрителя новые типы киногероя. Одним из новых кинообразов, появившихся на телеэкране, становится образ гика, разрабатываемый в ряде популярных сериалов: «Теория большого взрыва» (2007 — наст. время), «Чак» (2007–2012), «Компьютерщики» (2006–2013) и др. Выход этих сериалов во многом поспособствовал популяризации гик-культуры и соответствующего образа жизни, приписываемого ранее небольшой маргинализированной социальной группе, превратив самих гиков в представителей мощной и активной субкультуры. Помимо увлечения современными компьютерными играми, фэнтези, научной фантастикой, графической литературой (комиксами) и кинофильмами на ней основанными, телевизионный герой-гик обладает несколькими характерными особенностями: профессиональная активность героя развивается в интеллектуальной сфере (IT, наука и т. п.), герой имеет прочные дружеские связи внутри коллектива единомышленников, однако, герой-гик зачастую бывает социально неловок (вплоть до конкретных психических недугов) и не обладает устойчивыми навыками выстраивания межличностных взаимоотношений (профессиональных или романтических) за пределами своей группы. Логика современных телесериалов требует развития характеров героев, поэтому и образ гика претерпевает изменения, обрастая атрибутами традиционной успешной личности в рамках устоявшейся патриархальной парадигмы: герой обретает романтического партнера, создает нуклеарную семью и минимизирует свой дискомфорт при соприкосновении с окружающим миром. Поэтому гик-сериалы не столько репрезентируют образ нового киногероя, сколько пытаются нормализовать его в соответствии с требованиями современной культуры.

Вампиры и драконы: образ фантастического нового героя в кинематографе конца ХХ — начала ХХI в.

Кинематограф XX в., кинематограф XXI в., спецэффекты в кино, массовая культура, фильмы о вампирах, фантастические фильмы.

Стремительный рост технических возможностей кинематографа в конце ХХ — начале ХХI в. отчасти объясняет многие случаи обращения к жанрам фантастики, фэнтези, готики и сказки. Благодаря усложнению возможностей пластического грима и появлению сначала аниматроники, затем компьютерной графики и особенно технологии «захвата движения» («motion capture») стало возможным создать на экране практически любой фантастический мир и любых фантастических героев. Во многом это стало толчком для многочисленных экранизаций классических произведений фантастики и фэнтези, а также появлению оригинальных сюжетов, воссоздание которых на экране ранее было технически невозможно. Среди новых фантастических героев как антропоморфные, так и неантропоморфные. Их диапазон огромен: это мифические чудовища, сказочные говорящие животные, антропоморфные герои, предстающие в фильме в нескольких образах и меняющие обличье. Особый интерес представляют персонажи-гибриды: их образы складываются из сочетания компьютерной графики, технологии «motion capture» и актерского озвучания. Фантастические персонажи нового типа действуют в фильмах на равных с персонажами в традиционном актерском исполнении. Высокий уровень новых технологий позволяет создавать визуально сложные и подробные образы героев, а внешние характеристики персонажа получают очень значительную смысловую нагрузку.Технологические инновации, благодаря которым в фильме происходит рождение нового смысла, рассматриваются на примерах из фильмов «Дракула Брэма Стокера» (1996, реж. Ф. Ф. Коппола), «Сердце дракона» (1996, реж. Роб Коэн), «Хоббит» (2012–2014, реж. Питер Джексон) и ряде других.

Героиня и счет(ы): новая женщина как прерывание фотогении (российское кино 1910-х и 1920-х гг.)

Аналитической предпосылкой доклада является ‚фотоцентричный’ взгляд на дозвуковой фильм, семантические операции в котором рассматриваются как эффекты динамического семиозиса, неспособного интегрировать понимаемую как асемиотичную фотогению. В таком контексте моменты присутствия кода, фундированного за пределами фильма, оказываются вторжением автономных по отношению к фильму (к его сюжету и характерам) семиотик и одновременно потенциальными симптомами автономии агенток/агентов этих семиотик внутри фильма. К формам трансцендирующих движущуюся фотографию сигнификаций относятся внутрифильмовые (в отличие от интертитров) письмо и печать (включающая в себя в том числе денежные знаки; и операции со счетом, к которым, помимо цифр, могут отсылать, например, костяшки счетов или пальцы). Близость к деньгам и счету на фоне медиальной «бедности» фильма (Ю. Тынянов) и послужит тем контекстом, в котором доклад обратится к женским фигурам в раннем кино, исходя из гипотезы, что, совершая в фильме счетные процедуры, героиня структурно освобождается от фильма; сам фильм при этом парадоксально указывает на семиотическое абстрагирование как на проект освобождения в мире, максимально проявляемый именно по отношению к женской исходной ‚несвободе'.
Такая логика позволяет обнаружить и/или уточнить версии генерирования культурой освобожденной «новой женщины», отвлекаясь как от дискуссий, манифестов, политических решений или социальных практик до и после 1917 г., так и от прямого увязывания фильма с историческими рядами. Ключевые для нас семантические конфигурации скорее находятся в сцепке с исторической динамикой дозвукового фильма как медиальной формы, предопределяющей персонажные схемы, через которые женщина становится агенткой денег и чисел (а значит, проходит ‚семиотическую' эмансипацию). Сюда попадают, например, миллионерша-фабрикантша, лоточница, сельская учительница. Материалом для подробного рассмотрения отношений между фотогенией и знаками счета в докладе послужат отдельные женские персонажи фильмов Е. Бауэра, Я. Протазанова, Ю. Желябужского, Г. Козинцева / Л. Трауберга, О. Преображенской, монтажных работ Э. Шуб.

Разрушение кинометафоры жизни в отсутствие современного киногероя

На исходе оттепели Ю. Левитанский афористически выразил кинометафору жизни («Жизнь моя — кинематограф…»), которая активно переосмыслена в творчестве В. Аксенова, А. Наймана, В. Маканина, В. Пелевина, В. Сорокина, Л. Петрушевской, Л. Улицкой, Г. Щербаковой, Т. Толстой и других авторов. Она разрушается в отсутствие современного киногероя (его переоценка саркастически представлена в «Сказках для идиотов» Б. Акунина). Путь к истине — это путь разрушения коллективной визуализации, одним из выражений которой для героев нашего времени стало кино. Советский кинематограф сумел создать миф, параллельную реальность: «Фильм „Богатая невеста“. 1937 г. Весь набор мотивов и приемов эпохи. …Любовь на глазах у людей. Примирение влюбленных совершается на фоне жирной улыбки бригадира. Главный герой страдает с кем-нибудь вдвоем (с товарищем, сочувственно глядящим в глаза). Он никогда не остается наедине с собой. Его внутренний мир беден. Он не находит в себе интересного собеседника» (М. Чудакова. «Людская молвь…»). Киногерой стал романтическим героем оттепели («Я шагаю по Москве», «Девять дней одного года» и др.). В конце восьмидесятых ему уже разрешено быть «невзрачным» (А. Кабаков «Невозвращенец»), он сходит с исторической сцены («Секретарь райкома», «Девять дней одного года», «Доживем до понедельника»). М. К. Мамардашвили полагал, что «ХХ век — век организованных иллюзий, организованных мифов, и, следовательно, та тяжесть, которая лежит на нас, состоящая в том, чтобы быть жестокими по отношению к самим себе, то есть идти до последней иллюзии, подлежащей уничтожению, возрастает. Это не просто милые иллюзии ХVIII или ХIХ веков, это коллективные и весьма четко организованные иллюзии. И пройти сквозь них очень трудно. И этот труд прохождения, усилие прохождения есть то, что я называю героизмом» (Мамардашвили М. К. Необходимость себя. — М., 1996. С. 207). Наше время отмечено не только поисками нового киногероя в понимании, предложенном М. К. Мамардашвили, но и «Бога для людей», «того, кому поверят и к кому пойдут... защитник порядка, помощник людей. Красивый, мужественный. И одинокий почему-то. Немногословный. Друг ребят, животных» (Т. Москвина. «Она что-то знала»), создаваемого телесериалами и кинематографом.

Бинарная оппозиция «Традиции — Новаторство» в первых историях советского кино

Культурное наследие, традиции и новаторство, история советского кино, дореволюционная русская кинематография, формализм.

Истоки оппозиции «традиции — новаторство» следует искать в дебатах об отношении к культурному наследию, в которых принимали участие футуристы, члены Пролеткульта, В. Ленин, А. Луначарский и др. М. Заламбани указывает, что власти, понявшей утопизм программ ЛЕФа и Пролеткульта, пришлось дать задний ход и балансировать между «преемственностью / изменчивостью (позже это будет называться проблемой „традиций и новаторства“)». Что касается смыслового развития оппозиции на материале кино, то специального исследования найти не удалось. Считается, что пионером ее использования (в «истории» кино) был киновед Н. Лебедев, поскольку его «Очерки истории кино в СССР» 1947 г. были первой (опубликованной) историей советского кинематографа. Рукопись «История советского киноискусства» (крайняя дата написания — 1941 г.) Н. Иезуитова (1899–1941) так и не была опубликована, хотя фактически это первая история советского кино (в 1958 г. была опубликована первая глава с существенной редактурой). Сравнение «историй» двух основоположников отечественного киноведения позволит проследить развитие формулы «традиции — новаторство» на материале истории советского кино. В истории советского кино воплощением старого стала дореволюционная (буржуазная) кинематография. Иезуитову пришлось скорректировать свою позицию о наследстве, что, судя по тексту, далось ему с трудом. От полного отрицания он перешел к тактике вынужденного признания достоинств. Итоги Иезуитов признает «не отрицательными», прежде всего в трех смыслах: русская кинематография, во-первых, была не провинциальна («задворками» европейского кино), но — самостоятельна в решении творческих задач; во-вторых, она приоткрыла возможности киноискусства и перспективу его развития; в-третьих, большая часть кадров, ею воспитанных, перешла работать в советский кинематограф. Н. Лебедев в «Очерках истории кино в СССР» в целом следует логике «Истории» Иезуитова о наследстве. Несмотря на скромное наследство дореволюционной кинематографии в «идейно-художественном» плане, советское кино получило от нее материально-техническую базу, творческие и технические кадры. Главным новшеством Лебедева стало само деление режиссеров на «традиционалистов» и «новаторов», в отличие от Иезуитова, у которого данной оппозиции в книгах нет. Оно закрепилось во ВГИКе на долгие годы. Если оппозиция «традиции — новаторство» позволяла широко толковать (в каждом конкретном случае и на каждом этапе) творчество того или иного режиссера, то оппозиция «традиционалисты — новаторы» требовала уже более жесткого разграничения и классификации по принадлежности либо к одному лагерю, либо к другому.

Медиа-агенты: репрезентация кино и телевидения в советских фильмах 1950-х и 1980-х гг.

В докладе рассматривается один из способов наррации о телевидении в отечественных фильмах 1950-х и 1980-х гг. Речь идет о телевизионной метонимии: персонаж, каким-то образом связанный с телевидением, будет называться теле-агентом.
 Поскольку кино и телевидение как экранные медиа являются конкурентами, в контексте с образом теле-агента в фильмах нередко появляются противопоставляемые ему кино-агенты. 
 Отношение кино к телевидению претерпевает изменения. На материале кинолет 1950-х и 1980-х гг. предполагается выявить способы атрибуции теле- и киноагентов, специфику их взаимодействия, а также влияние «робкого гиганта» (Маршалл Маклюэн) на кино-глаз в рассматриваемые периоды оттепели и перестройки.

«Аталанта, какая история!»: Жан Виго и новая нарративность в кинематографе 1930-х гг.

Жан Виго, «Аталанта», нарратив, нарративность, французский кинематограф 1930-х

«Рембо от мира киноискусства», Жан Виго вошел в историю французского кинематографа с одним полнометражным фильмом, выпущенным с купюрами в 1934 г., вновь открытым после войны и ставшим образцом для целого поколения синеастов Новой волны. После двух короткометражек и среднего метра «Ноль за поведение», запрещенного цензурой в 1933 г., Виго находится на перепутье; среди рассматриваемых проектов — сценарии де ла Фушардьера и Сандрара. Однако режиссер снимает свой последний фильм по откровенно бесцветному сценарию неизвестного автора, Жана Гине, представляющего типичную историю из жизни моряков. Продюсер Луи-Нуньес настаивает на том, что Виго нужно снять фильм по самому обычному сценарию, который, с одной стороны, помог бы избежать цензуры, с другой — позволил в полной мере раскрыться режиссерскому таланту. Виго рассказывает «банальную историю» [Lherminier] по-своему: «Аталанта» становится жемчужиной французского киноискусства и одним из первых шедевров звукового кино. В поисках новой нарративности Виго перерабатывает и метаморфозирует сценарий; первоначальная история Гине выходит за пределы клишированных повествований 1930-х гг. и конструирует свои собственные принципы наррации. Они сводятся, прежде всего, к конструированию альтернативной нарративной интриги [Ricœur, Baroni, Тюпа]. Нарративная интрига — одно из ключевых понятий в современной нарратологии, под которой вслед за Рикером понимается конфигурация событий, утверждающая особый тип рецепционного ожидания. В противовес классической интриге, основанной на чистой событийности, авангардные практики ХХ в. предлагают альтернативные способы конструирования интриги: в подходе, разрабатываемом швейцарским нарратологом Р. Барони, такой тип интриги определяется с помощью понятия «нарративного напряжения» [Baroni]. Это случай «Аталанты»: поэтический реализм Жана Виго утверждает себя с помощью средств, внеположенных истории как таковой. Инструментами создания новой нарративности становятся монтажный ритм, визуальные чередования планов, световые мизансцены и т. д. В конечном счете нарратив в «Аталанте» читается как принципиально двуслойный: первоначальный сценарий Гине становится своеобразной ширмой для конструирования истинного рассказа Виго, а эстетизм маскирует конъюнктурные условия фильма.
 
Baroni, R. La tension narrative : suspense, curiosité et surprise. Paris, 2007.
Bourgeois, N. & Benoliel, B. "L'Atalante": un film de Jean Vigo. Paris, 2001.
Lherminier, P. Œuvre de cinéma : films, scénarios, projets de films, textes sur le cinéma. Paris, 1985.
Ricœur, P. Temps et récit. Paris, 1983. Vol. 2.
Тюпа, В. И. Что такое нарративная интрига? // Введение в сравнительную нарратологию. М., 2016.

Отсутствие часто так же важно, как и присутствие. Нехватка или отсутствие могут расширять или сужать возможности, связанные с сюжетным развитием фильма и движением героя, и принимать разные формы. Это может быть отсутствующий человек, потерянная или украденная вещь, утраченный орган тела и т. п. Это может быть присутствие отсутствия и присутствие отсутствующего. Отсутствие на экране — это гораздо больше, чем пустое место. Существуют многочисленные способы изображения отсутствия, в том числе звук, музыка, выражение лица персонажа, построение сцены и т. д. Отсутствие может быть встроено в структуру сюжета и инициировать путешествие-квест героя фильма. В то же время отсутствие может быть частью структуры всего лишь одного эпизода фильма. Каким образом в таком случае оно маркируется? Какими средствами создается эффект присутствия отсутствия на экране? Что лежит в основе механизма его создания — визуальный или когнитивный пазл, визуальный или когнитивный диссонанс, или нечто иное? Синхронизированы ли при этом визуальный и звуковой ряды? Кроме того, в отсутствии на экране есть еще один — социальный — смысл. Невидимое или отсутствующее могут быть выражением отсутствия в нарративе фильма альтернативного голоса или альтернативного взгляда, подчеркивать доминирование одной безальтернативной точки зрения. Отсутствие в таком случае выступает триггером для запуска механизма интерпретации подобной ситуации. Зрительское любопытство усиливает эмоциональное и эстетическое воздействие кинонарратива. Но есть ли в подобной ситуации место для зрительской эмпатии или симпатии? Если есть, то как оно создается? Какая теория может дать объяснение механизма эмоциональной зрительской реакции на отсутствие? Можно ли сопоставить роль отсутствия и отсутствующего с той ролью, которую исполняют описанные Шианне Нгай «ugly feelings»? В докладе предпринимается попытка дать ответы на эти вопросы.

Цифровая революция изменила представления человека о мире и его отношения с миром. Гаджет начал восприниматься как продолжение тела; десктоп превратился в пространство, где разворачиваются драмы, меняющие жизнь людей; виртуальность вышла за пределы девайса и стала частью обыденной, «оффлайновой» жизни. Кинематограф последнего десятилетия активно исследует нового цифрового зрителя и формирует нового цифрового персонажа. Нелинейность и дискретность восприятия, мультизадачность и многослойность повествования, предосведомленность аудитории и ее включенность в действие меняют современное кино, заставляют искать новые нарративные техники и приемы.
 Тимур Бекмамбетов и компания «Базелевс» («Убрать из друзей», 2015; «Профайл», 2018 и др.) стали пионерами формата screen life, особенностью которого является то, что действие разворачивается исключительно на экране компьютера. Зрелищность и аттракционность на уровне рецепторного насыщения уступают место простым, узнаваемым действиям, которые зритель повторяет несколько сот раз в день: перемещение курсора, движение компьютерной мыши, набор текста, переключение вкладок. Поворотными пунктами здесь могут оказаться незначительные в контексте традиционного кинозрелища события: набор и стирание текста или отправка сообщения не в то окно. Авторы исследуют зыбкую границу реальности и виртуальности, экспериментируют с анонимностью цифрового человека, препарируют иллюзию безопасности, защищенности никнеймом, аватаром, вымышленной биографией.
 Спайк Джонз в фильме «Она» (2013) исследует проективную функцию девайса, показывает цифровое устройство как способ овнешнения внутреннего мира персонажа, анализирует зацикленность человека на самом себе при внешней видимости коммуникации Документальная картина «Зубатка» (2005) вскрывает мотивы сетевой гиперактивности, обращается к кинематографической иллюзии проживания нескольких жизней и «комплексу бога».
 Интерактивный проект «Все сложно» (2018) балансирует на грани игрового и научного-популярного, просветительского фильма, сам проект представляет собой сайт с информационными карточками и эпизодами романтической истории, выстроенными по принципу многоходового нарратива. 
 Все эти проекты не только выстраивают новые модели восприятия, новые системы отношений между фильмом и зрителем, но и конструируют новых героев, отвечающих вызовам дигитального времени.

В центре внимания доклада одна из ведущих манифестаций цифровой эстетики в современном кино — глитч. В узком смысле под цифровой эстетикой понимается достижение эстетических эффектов (эмоционального и аффективного опыта) цифровыми медиа и их эффектами. Важно отметить этимологию самого понятия — глитч: наименование родилось в интернациональной среде из английского glitch — сбой, помеха, ошибка, глюк, которое само происходит от немецкого glitschen — скользить, ускользать, и отсылающее к шумам, помехам, реверберациям и ускользающему сигналу в радиопередачах эпохи тактических медиа. Эстетически закрепившись в экспериментальной электронике 1990-х гг. у Apex Twin, Ryoji Ikeda, впоследствии «искажения» стали активно развиваться в визуальном поле современной эстетики. Широко распространенный в культуре музыкальных клипов в кино глитч выступает как прием обнажения другой реальности, истинной реальности или иными словам — воплощает классический принцип «Deus ex machina / бог из машины», когда неожиданно разрешается некая ситуация. С одной стороны происходит возвращение к древнегреческому театру и его механистическим технологиям, только в данном случае это цифровые технологии. С другой стороны этот «рояль в кустах» (говоря по-русски) как в античном театре обозначает сверхъестественное решение проблем, вмешательство бога, появляющегося в развязке действия при помощи специальных цифровых решений и решающего проблемы героев, или сообщает зрителям определенные смыслы видимого. Целью исследования является выявление взаимосвязи между специальным визуальным эффектом глитча в кино и его семантической значимостью. В центре внимания как протоцифровые сломанные интерфейсы в фантастических фильмах начиная с 1950-х гг., так и современные отечественные фильмы «Кислота», «Ловец пуль» и т. д. Автор полагает, что феноменальность спецэффекта глитча сообщает объектам, поверхностям и текстурам субъектную функцию источника действия. И таким образом цифровая эстетика преображает наш опыт.

Переход от смыслового к телесному пониманию «подлинности» во французском кинематографе 1950-х гг.: новая экранная форма и новый герой накануне контркультурной эпохи

С точки зрения Ги Дебора, человечество после II Мировой войны стало «обществом зрелищ», в котором опыт переживаний подменила репрезентация такого опыта, что привело к отчуждению субъекта от его «подлинного» бытия. Однако смысл «отчуждения» у Дебора не совпадал с тем смыслом, который придавали утрате «подлинности» экзистенциалисты и христианские персоналисты более раннего философского поколения. В данном случае речь шла не о понимающем «присутствии», подразумевавшем некую смысловую «полноту», а об обретении опыта «телесной пограничности» или, по-другому, пограничной чувственности. Понятие такого опыта можно соотнести со многими современными деборовскому «Обществу спектакля» идеями, в частности, с концепцией «реального», противопоставленного Ж. Лаканом «символическому» и «воображаемому», и с провозглашенным американскими битниками бунтом тех «сумасшедших, которые бешено хотят жить» (Д. Керуак), в литературе наиболее радикально выраженным в «Голом завтраке» У. Берроуза и его «методе нарезок» Во французском кинематографе философия пограничной чувственности, соединившись с проблемой «недуга молодых», т. е. со спровоцировавшей общественные страхи темой особой идентичности молодых французов 1950-х гг., выразилась в тройственном союзе «телесных» проявлений визуальности, текстуальности и сексуальности. Этот синтез философской и социальной проблематики воплотился в абсолютно новых в истории как французского, так и мирового кино эстетических формах и экранных персонажах. Заголовок «Грядет новая волна» на обложке еженедельника «Экспресс» от 3 октября 1957 г. дал название этому феномену радикального обновления.

Революционер-сверхчеловек в постмодернистском сапата-вестерне рубежа 1960–70-х гг.: С. Корбуччи, С. Леоне, Н. С. Михалков

Кинематограф, Италия, Россия, спагетти-вестерн, сапата-вестерн, истерн, С. Корбуччи, С. Леоне, Н. С. Михалков.

В докладе анализируется генезис образа революционера в итальянских фильмах в жанре вестерна конца 1960-х гг., раскрываются их связи с сюжетосложением советских революционных фильмов 1920–1930-х гг. Герой-революционер в итальянском спагетти-вестерне был участником гражданской войны в Мексике 1910–1917 гг., его идеологическая платформа не совпадала с каноническим ленинизмом советского кино, отсылая зрителя к анархизму Бакунина, троцкизму, маоизму. Таков центральный персонаж поздних кинолент 1968–1971 гг. классиков жанра Серджо Корбуччи и Серджо Леоне. В диалог с итальянскими режиссерами вступил Н. С. Михалков фильмом «Свой среди чужих, чужой среди своих» (1973 г.), который демонстрирует уникальную для советского кинематографа (генетически связанного с марксистско-ленинскими трактовками событий Гражданской войны в России) попытку отрефлексировать опыт понимания революции в мире европрейского вестерна.

Возрождение трагедии из духа мифа: Новый трагический герой в современном голливудском кино

Трагедия, трагический герой, миф, история, голливудский кинематограф.

В докладе будет проанализирован тип персонажа голливудского кино 2000–2010-х гг., который можно условно назвать «новым трагическим героем». Функционально он схож с героем античных трагедий: подчеркивается его исключительность или даже избранность, которая в конечном счете заключается в том, что он обязан пожертвовать собственной жизнью во имя восстановления социальных норм и всеобщей справедливости; противостояние, в которое он вступает, аналогично столкновению античного героя с Роком, а сам его образ начинает приобретать внеисторические, мифологические черты. Однако в отличие от античных персонажей, а также от антиисторических героев массовой культуры XX в. (таких, как проанализированный Умберто Эко образ Супермена из DC Comics), этот новый, функционально мифологический герой оказывается погружен в историю: внеисторичность его облика — которую он, кстати, обретает только после того, как осознает свою миссию, — и его финальной битвы, где он осознанно приносит себя в жертву (что и маркирует его в итоге как трагического, а не драматического персонажа), тесно переплетается с детально воссоздаваемым историческим контекстом (как правило, «сегодняшним днем» или ближайшим будущим). Тем самым миф, репрезентируемый в этом персонаже, историзируется, а современная история, в свою очередь, приобретает черты мифа. Хрестоматийным примером «нового трагического героя» подобного рода может служить Нео из трилогии «Матрица», а наиболее активно этот образ эксплуатируется в супергеройских фильмах по мотивам комиксов Marvel и DC. В докладе также будет поставлен вопрос, для чего в голливудском кинематографе последних 20 лет все более активно используется персонаж такого рода, и будет высказана предварительная гипотеза, какие идеологии могут работать с подобной мифологизацией истории.

Художник как герой: саморепрезентация автора в видео- и медиаискусстве

Герой, саморепрезентация, автопортрет, видео-арт, медиа-арт, неоавангард, цифровое искусство.

Подходы художника к саморепрезентации менялись вместе с трансформациями представлений о личности и ее границах в социальных системах. В пространственных искусствах, начиная с эпохи Нового времени, художник в основном показывал себя через автопортрет и этот жанр всегда был маргинальным, «дополнительным» к основной линии развития живописи, графики или скульптуры. Прямое изображение самого себя казалось чем-то необязательным, стыдливо подверстываемым к главным задачам — развитию «больших жанров». Приход современных медиа в начале ХХ в. не сильно изменил эту картину. Автопортреты редки и в ранней фотографии, и, тем более, — в раннем кинематографе. В случае с последним жанр автопортрета не получил аналога до настоящего времени. Авторы фильма никогда не рассказывают о себе, в крайнем случае — о другом художнике. Причиной этому, очевидно, является присутствие в кино профессиональных или иных актеров, воплощающих художественный замысел или «передающих» присутствие режиссера в его альтер эго. Никто из киногруппы не являет в киноповествовании себя напрямую, используя самопрезентацию как художественный прием. Этот пробел восполняет видеоискусство, родившееся не в недрах кинематографа, но в пластической системе изобразительных искусств. В эпоху неоавангарада жанр динамического предъявления художником себя в качестве произведения искусства формируется в рамках перформанса, видео-арта. Поначалу это больше похоже на «энвайронментальную скульптуру» (термин Алана Капроу), перформативную по своей сути, затем видео-арт преобразуется в медиаискусство, а оно, в свою очередь, — в полнометражное произведение, не являющееся ни видеоинсталляцией, ни медиа-артом, ни кинематографическим высказыванием. К таким явлениям относятся, например, полнометражные работы Мэтью Барни. С приходом этого жанра у художника появляется возможность выступить не режиссером, но автором и действующим лицом визуального текста. Мэтью Барни занят во всех своих видеоработах, он предстает в качестве того или иного персонажа, но не играет его. Не представление, но проживание, присутствие — черта, отделяющая перформанс от фильма или спектакля. Полнометражные видеоработы современных художников, те, в которых снимаются они сами, являются способом саморепрезентации как формы высказывания — перерождением жанра автопортрета классической эпохи. Художник — главный герой собственного видеоповествования в эпоху сетевого искусства — занимает особое место. Сегодня саморепрезентация становится одним из главных инструментов медиахудожника, работающего с любой из новых технологий, — от цифрового кино до инстаграма.

Историческая память, кинотекст, ценностно-нормативное содержание, уровни исторической памяти.

Общность исторической памяти — один из ключевых факторов культурной идентичности и консолидации социума. Исследования показывают наличие трех режимов трансляции и динамики нарративов исторической памяти. Во-первых, режим, реализуемый медийными технологиями, индустриями культуры и искусства. В этом режиме содержание исторической наррации наиболее подвижно (с лагом до 3 лет) — в зависимости от текущей внешней и внутренней ситуации, политического курса. Во-вторых, это образование — режим более инерционный (лаг 15–20 лет), обеспечивающий воспроизводство инварианта исторической памяти. И, в-третьих, это собственно культурная память, режим наиболее устойчивый, поскольку задает культурную идентичность (лаг 30–50 лет, не менее 2–3 поколений). При этом, исторические нарративы, транслируемые кино и экранной культурой в целом, играют все возрастающую роль в формировании исторической картины мира второго и третьего уровней.
Сравнительный анализ фильмов-победителей национальных кинопремий России, США и Франции за последние 25 лет показывает, что транслируемые в них исторические нарративы сопрягаются с каждым из трех уровней, но в различной степени. Наиболее выражена историческая символическая политика «сверху» в российском кинематографе. Кроме того, показательная специфика ценностно-нормативного содержания соответствующих нарративов, прежде всего — зависимости личности от социально-политических обстоятельств или ее относительной самостоятельности.

Военные фильмы, вооруженные силы США, документальный кинематограф, гендерные изменения, деконструкция мифа.

Наш век совмещает в себе традиции военных фильмов прошлого века и новые тенденции. Например, к традиционным моделям можно отнести то, что для создания образа разрушительной и всеразрушающей войны жертвами вновь показываются либо дети, либо женщины. Так как кинематограф часто сравнивают с зеркалом, которое тонко реагирует на все изменения в обществе, то трансформации, происходящие в социокультурном пространстве в целом и в кинематографе в частности, находят свое отражение в новых тенденциях.
В докладе внимание в основном будет сконцентрировано на двух аспектах: гендерные изменения и деконструкция мифа о вечном возвращении.
1. Изменения начали происходить после принятия в 1948 г. акта об интеграции женщин в вооруженные силы США. Особую роль сыграли движение за права женщин в 60–70-х гг. и замена призыва на добровольную систему комплектования в 1973 г. Изначально американские военные фильмы были средоточием маскулинного начала, но из-за произошедшего изменения роли женщины в обществе и особенно появлении женщин в вооруженных силах изменились тенденции в киноиндустрии. Образ женщины-воина развился в художественных фильмах от простого солдата, проходящего военную подготовку, противостоящего военному миру («Солдат Джейн», режиссер Ридли Скотт, 1997), до участника военных действий (например, «Дом храбрых», режиссер Ирвин Уинклер, 2006).
2. Женщина — символический представитель обычной жизни, которая может оттолкнуть или исцелить героя. Сейчас происходит процесс изменения, даже разрушения этой модели. Мирная жизнь отвергает солдат в лице своих пенелоп, а они отвергают ее, возвращаясь снова на войну. Война становится их единственным домом. В докладе рассматриваются фильмы «Братья», режиссер Джим Шеридан, 2004; «Повелитель бури», режиссер Кэтрин Бигелоу, 2008; «Война по принуждению», режиссер Кимберли Пирс, 2008; «Посланник» режиссер Орен Моверман, 2009; «Снайпер», режиссер Клинт Иствуд, 2014; «Долгий путь Билли Линна в перерыве футбольного матча», режиссер Энг Ли, 2016 и т. д.

Одноглазый наблюдатель: не персонаж, но герой. К проблеме «нового» героя в кино последних двух десятилетий

Появление в культуре машины вызвало к жизни ведущее искусство последних ста лет — кино, породившее новых героев, аналогов которым в предшествующие эпохи не было. Среди них герой, которого метафорически можно было бы назвать «одноглазым наблюдателем», он все отчетливее просматривается в кино последних десятилетий и уже приобрел планетарный масштаб. Соглашаясь с мыслью, высказанной А. Кончаловским в одном из своих интервью о том, что мировой кино-ландшафт уже не определяется только европейско-американским контентом — в качестве аналитического материала возьмем работу индийского режиссера Дибакара Банерджи «Любовь, Секс и Обман» (Love, Sex Aur Dhokha, 2010). Эта лента состоит из трёх киноновелл. Все эти киноповествования выглядели бы как бесстрастный поток каждодневного бытия, если бы не «Одноглазый наблюдатель» — кинокамера. В первом случае — это скрытая камера, которую везде носил начинающий режиссер Рахул, и именно камера засняла жуткую сцену убийства и расчленения тел влюбленных по приказу отца девушки, возмущенного неповиновением дочери. Именно не выключенная камера видеонаблюдения раскрывает причину бегства служащей супермаркета, так как ее партнер продал видео порнодельцам, с тем, чтобы получить деньги на свою свадьбу. Таким же моментом истины выступает кинокамера и в третьей новелле. На самом деле камера у репортера Прабхата не ломалась, на ней были засняты все неприглядные сцены из жизни поп-звезды. Опубликовать их не позволяла совесть и неприятие темных сторон человека, свойственное герою этой новеллы. Во всех эпизодах фильма кинокамера — будь то это любительская камера, видеонаблюдение или профессиональная аппаратура — выступает как манифестант истины в ее экзистенциальном звучании.

«Учительский хоррор» в отечественном кино как отражение нового восприятия времени в трансформирующейся культуре

Темпоральность, хоррор, Готическая эстетика, Хапаева, ценности, Хичкок.

Включение «хоррора» в культурологическую проблематику предполагает определенные сдвиги в общественной ситуации. «Эстетика кошмара» в нашей стране актуализируется в переломную эпоху, в условиях трансформирующегося общества, когда запрашиваются конкретные образцы массовой культуры. Годы Перестройки и 90-е гг. в этом отношении очень показательны. Тогда обнаруживаются признаки явления, зафиксированного Д. Хапаевой как кризис темпоральности. Новое восприятие времени обусловило успешное внедрение кошмара в культуру, сказавшись на позднем советском и раннем постсоветском кино. Сложились социокультурные предпосылки, связанные с потрясением ценностных устоев. В постсоветской России непроработанное прошлое способствовало возрождению Готической эстетики. Обнаруживая специфику жанра, отечественный кинематограф выводит неожиданного героя — учителя как носителя прежних ценностей, но в новом для себя качестве, погружающегося в пространство ужаса. Отсюда и двойственное условное обозначение — «учительский хоррор». Представляется любопытным обратиться к фильмам «Дорогая Елена Сергеевна» (1988) Э. Рязанова и «Змеиный источник» (1997) Н. Лебедева, в каждом из которых героини — учительницы. «Дорогая Елена Сергеевна» произвела в своё время общественный резонанс, став поворотным этапом в творчестве известного комедиографа. Рязанов диагностировал ситуацию, когда сама реальность конструирует «ужас». Линия развития «хоррора» представляет собой апокалиптический кошмар разлагающегося общества с рушащейся системой ценностей. В драме ярко отразился процесс распада морального консенсуса, закрепленного непроработанным прошлым. Источником кошмара в фильме, задуманном режиссером как рассказ о крахе поколения, является разрыв между высокопарными словами и жизнью. Страшная ночь в собственной квартире раскрывает Елене Сергеевне глаза на бессмысленность ее работы: педагогический результат оказался кошмарной противоположностью ее благим намерениям. Казалось бы, в другом направлении двигался первый постсоветский триллер «Змеиный источник». Классический «фильм ужасов» в том смысле, который придавал этому жанру А. Хичкок, его поклонник Лебедев решил таким образом, что локус кошмара не выпускает. В провинциальном городке, где эпицентром ужаса выступает замкнутое пространство школы, практически отсутствуют приметы времени. Причудливый характер учительских практик в фильме до сих пор заставляет зрителя гадать, кто же маньяк. С точки зрения «саспенса» этот триллер остаётся непревзойденным образцом жанра и во многом его пионером в постсоветском кинематографе. «Учительский хоррор» обнаруживает, таким образом, все приметы кризиса темпоральности.

Современный авторский кинематограф ставит перед нами драматургическую задачу создания актуального образа главного героя, отображающего этические метаморфозы в социуме. При анализе фильмов европейского, американского и российского производства, выходящих на экран в течение последних лет, можно прийти к выводу, что новым типом главного персонажа является антигерой. Драматургия образа антигероя, как правило, стремится к раскрытию дуальной природы персонажа, обнажая его внутренние противоречия. Одной из наиболее ярких черт, свойственной исследуемому типу, является деструктивность, которая проявляется на нескольких уровнях и распространяется не только на внутренний, но и на внешний условный мир художественного кинопроизведения. Однако не следует сводить подобный психологический портрет персонажа к облику разрушителя-трансформатора, который пытается построить новую реальность на руинах прошлого. Современный антигерой существует исключительно в своей собственной аксиологической системе координат. Насилие и смерть на экране перестает носить сугубо аттракционный характер, так как становится частью философского мировосприятия главного героя. Следует также отметить, что подобная жестокость зачастую носит характер постиронии, способствуя размытию жанровых границ кинокартины и формирования неоднозначного амбивалентного восприятия художественной реальности фильма, в связи с чем возникает вопрос о ценностных системах современного кинематографа, которые он избирает для своих сюжетов.

Экранный образ Сунь Укуна как средство адаптирования идеологических ценностей в Китае к современной политической ситуации

Сунь Укун, адаптация, идеологические ценности, массовое сознание, пропаганда.

Сунь Укун, также известный по имени «прекрасный царь обезьян», является одним из любимых китайцами литературных персонажей. В телевизионных и кинематографических работах образ Сунь Укуна различен, он не только отражает разные интерпретации данного литературного персонажа, но и проясняет творческие намерения кинематографистов. На изображение персонажа Сунь Укуна влияет мировоззрение и ценности китайцев, а сам экранный образ Сунь Укуна, в свою очередь, выполняет функцию изменения и адаптирования идеологических ценностей.
Материалом нашего исследования являются телевизионные и кинематографические работы, в которых изображен Сунь Укун, на протяжении последних пятидесяти лет. В процессе изучения экранного образа Сунь Укуна выявлены следующие характеристики: обезьяноподобность, антропоморфность и божественность.
Для самого раннего изображения Сунь Укуна характерен образ героя, даже божества. У Сунь Укуна до образования КНР не было скверных привычек как у обезьяны, более того, он имел приятную внешность. Например, в фильме «Принцесса Железный Веер» (1941) Сунь Укун сплотил свинку Чжу Бацзе и монаха Ша Сэна, победил короля-быка дьявола, взял банановый веер и потушил пламя огненной горы. Фильм вышел во время второй мировой войны, которая в Китае называется «войной сопротивления японским захватчикам». Сунь Укун предстает как героический и человеческий, даже божественный образ в контексте антияпонской войны. Персонаж Сунь Укуна в данном фильме проявляет лидерские качества, добрые человеческие намерения в сочетании с мужеством и силой. Так Сунь Укун подает пример, необходимый Китаю того времени.
Другой всем известной телевизионной работой, в которой изображен Сунь Укун, является «Путешествие на Запад» (1982). Данная работа формирует самый гуманный антропоморфный образ Сунь Укуна. Он умный, благодарный за добро и мстительный за зло, слушает учения своего мастера монаха Сюаньцзана. С учетом политической стабильности в Китае данного периода Сунь Укун показал китайцам позитивный пример — человека, прислушивающегося к призывам правящей партии.
В современных китайских фильмах образ Сунь Укуна начал приближаться к оригинальному изображению его образа в литературе. К образу Сунь Укуна добавлены его звериные качества, то есть его образ опять изменился.

Ленин стал новым героем финно-советских взаимоотношений в январе 1959 г., когда президент Кекконен открыл мемориальную доску в Смольном: «Владимир Ильич Ленин подписал в этом помещении постановление Совета Народных Комиссаров РСФСР о признании государственной независимости Финляндии. Этим благородным актом он заслужил неразделимую благодарность финского народа». Благодарность финского народа Ленину за независимость Финляндии после Октябрьской революции стала темой совместного фильма «Доверие» в 1976 г. Пока неясно, понимали ли финские кинопродюсеры, что такое кинолениниана, когда делали предложение о совместном фильме о Ленине в 1964 г. Предполагается, что нет, но фильмы о Ленине смотрели и в Финляндии. В докладе рассматривается, какие фильмы киноленинианы были в прокате в Финляндии и как эти фильмы воспринимались в финской прессе. Доя ответа на поставленный вопрос были изучены финские статьи по теме, материалы фильмофонда Финляндии KAVI и документы «Совэкспортфильма» в архиве РГАЛИ.

Гамлетизм послевоенного отечественного кино: от Козинцева до Серебренникова

В конце 40-х гг., громя вторую серию «Ивана Грозного» Эйзенштейна, Сталин заметил, что русский царь в режиссерской трактовке оказался похож на Гамлета («Не царь, а Гамлет какой-то»). В контексте сталинской эпохи сравнение с Гамлетом очевидно приравнивалось к оскорблению. Не удивительно, что в 60-е гг. экранизация трагедии принца датского, осуществленная Григория Козинцевым, стала едва ли не политическим манифестом эпохи «оттепели» (во всяком случае именно так позиционировал свой фильм сам автор). Можно сказать, что «оттепель» реабилитировала Гамлета, снова превратив его в ключевого культурного героя русской интеллигенции. Помимо самого фильма Козинцева вспомним хотя бы отчетливо гамлетовский мотив встречи героя с тенью отца из еще одного манифеста начала 60-х гг. — «Заставы Ильича» Марлена Хуциева. После «Гамлета» Козинцева ни один отечественный режиссер не брался за аутентичную адаптацию пьесы Шекспира. Пост-козинцевский Гамлет всегда современен эпохе, ироничен и полемичен по отношению к эталонному Гамлету-Смоктуновскому. В докладе речь пойдет об «оттепельном» культе Гамлета и о последующей профанации этого культа, связанной с постепенным дистанцированием от «оттепельного» романтизма и начавшейся с фильма «Берегись автомобиля» Эльдара Рязанова, ученика Григория Козинцева. Последней на сегодня значимой для отечественного кино вариацией на гамлетовскую тему стал фильм «Изображая жертву» Кирилла Серебренникова — постмодернистский пастиш, также претендовавший на роль своеобразного манифеста поколения «нулевых».

Дон Кихот — испанский герой советского кинематографа эпохи Оттепели

Дон Кихот, Козинцев, советский кинематограф, образ Испании, советский кинематограф.

Кинематограф в сталинское время был насыщен дискурсом героизма, главным героем хотели видеть «собирателя земель русских» и «защитника» (фильмы «Александр Невский», два «Ивана Грозных» Эйзенштейна и Пырьева). После смерти Сталина и начала оттепели политика в области кинематографа резко меняется. На первый план выходят новые темы и новые герои. Одним из них стал дон Кихот Ламанчский (1957). Главный герой, практически невозможный еще буквально 5 лет назад: пожилой старик, представляющий себя рыцарем, нападающий на тазы и ветряные мельницы, появился на советских экранах.
 Стоит отметить, что главную роль рыцаря печального образа исполнил Николай Черкасов, который и воплощал в сталинский период на экранах Александра Невского и Ивана Грозного. Эта удивительная смена парадигм напоминает и исторический путь самого романа, который традиционно в общих чертах трактуется как пародия на рыцарские романы, но при более тщательном рассмотрении исследователи отмечают его глубокое философское содержание.
В нашем докладе будет проведен анализ литературного и режиссерского сценариев картины, а также отзыва научного консультанта фильма для более подробного анализа замысла авторов картины, которые стремились эти фильмом передать в постсталинский период гуманистический посыл Мигеля Сервантеса.

Советское кино, произносительная норма, речевые маски, молчаливое кино, кино 1950-х гг., кино 1960-х гг., акустический аспект кино.

Акустический аспект киноязыка — то, что привлекает ученых все больше и больше. В докладе обратимся к новому типу произношения в советских картинах рубежа 1950–1960-х гг., его техническим, экономическим, политическим и языковым причинам и последствиям. Запись актерской речи на заре звуковой эры велась параллельно записи изображения, переозвучивание отсутствовало. Отсюда — неясность, невнятность слышимой речи из-за технических несовершенств звукозаписывающей аппаратуры при высокой мотивированности передать четкий и артикуляционно предельно ясный звук речи. Кино тридцатых — пятидесятых, в таком случае в общей тенденции стремится уравнять экранную речь с возвышенной, декламационной манерой речи театральной, нивелируя зачастую разностью в речевой палитре различных изображаемых характеров. Дефекты речи не приветствуются, практически всегда отсутствуют, даже в характеристике отрицательных персонажей. Но наступает эпоха начала оттепели и ситуация с речью на экране меняется. Дубляж все еще нормативен. Переозвучка теперь всеобща. Но в манере разговора персонажей намечается огромный сдвиг. Во-первых, звуковые лакуны идут теперь не от недостатков техники, а напротив, связаны с художественным замыслом: героев не всегда четко слышно, потому что это новая сознательная имитация реальной речи. Во-вторых, при всегдашнем наличии разрешенных языковых акцентов — английского, американского, французского и акцентов носителей языков союзных республик — украинского, грузинского, узбекского — или, лучше сказать, крупных регионов — западного, южного и восточного, теперь появляется внутрирусский диалектный акцент — он характеризует разнообразие вновь открывающихся образов нахлынувших в жизнь и в кино крестьян, получивших паспорта и устремившихся в город, амнистированных, жителей окраин. В-третьих, произносительная манера речи тяготеет к явному разнообразию, к репрезентации многочисленных речевых масок, к игре с дефектами произношения как части экранного образа. В-четвертых, способ произнесения подвергается новой моде, заметной и в иностранных фильмах этого периода и в мелодике песенной эстрады: слова произносятся с растяжкой, нараспев, как бы в задумчивости, вместо четкой артикуляции, членораздельности звуков, положительного героя может характеризовать и своеобразное бормотание, невнятность, монотонность произношения. Мало того, в-пятых, очевидно, что для кино этого периода лучшим фрагментом звучащей речи является полный отказ от нее, возникает молчаливое кино, схожее по акустической стилистике с картинами Антониони, зачастую без подражания его проблематике. Другими словами, звучащая речь в отечественном кино середины ХХ в. представляет собой интересный материал для анализа, подкрепляемый в докладе многочисленными примерами.

Художественное пространство, художественное время, кинематографический жанр вестерн.

Структура любого жанра устойчива и одновременно пластична. Однако его возможности к трансформации не безграничны. Костенея, жанр умирает. В ХХ в. вестерн переживает глубокий кризис, став предметом многочисленных пародий. Но затем переживает бурный ренессанс, позволяя показать зрителю совершенно новые конфликты: исторические, культурные, религиозные. За счет особенностей своей структуры вестерн дает художникам новые возможности, первая из которых заключается в возможности единения современного человека с дикой природой. С одной стороны это работает как прием остранения, с другой позволяет ставить вопрос о собственно человеческом, выдвигая на передний план проблему ценностей всего человечества. Современный вестерн говорит о едином Боге для белых и индейцев («Выживший), о посмертном существовании («Баллада Бастера Скраггса»), о фундаментальных основаниях современной культуры («Омерзительная восьмерка»). Вторая возможность, данная режиссерам вестерном, заключена в его эпической составляющей, стремлении показывать масштабные движения человеческих масс. В классическом вестерне это становится источником особого пафоса. В современном фильме («Баллада Бастера Скраггса») масштабное перемещение пионеров на Запад становится контрастом к подлости каждого переселенца в отдельности, источником особой иронической тональности авторов.

Герой высокого модернизма в киноадаптации: новое как антикварное

Киноадаптация, присвоение (апроприация) литературного, антикварный фильм, модернизм, В. Вулф, М. Горрис, С. Поттер.

Герой высокого модернизма стал новым героем, экспериментальным героем в литературе 1920-х гг. Интересно, что он возник параллельно с активной дискуссией о «видимом человеке» (Б. Балаш), «новом человеке» (Ю. Тынянов) как герое стремительно развивающегося молодого искусства — кино. В исследованиях киноадаптации на данный момент сложилось общее мнение: тексты высокого модернизма (Дж. Джойса, В. Вулф) и особый тип героя этих текстов представляют существенную проблему для авторов экранизации. Нам интересны случаи, когда экспериментальная проза модернистов «присваивается» (апроприируется) в кино средствами определенного влиятельного стиля — «антикварного фильма» (так мы предлагаем переводить термин the heritage film). Рискованный эксперимент отходит на второй план, а на авансцену выдвигается комфортная для восприятия («радующая глаз») стилистика, в которой акцент переносится на внешние приметы эпохи — костюмы, интерьеры, декор. Цель доклада — продемонстрировать, как устроено присвоение экспериментального типа героя антикварным кино; как герой из носителя особого (новаторски изображенного) типа сознания превращается в носителя визуальных примет эпохи, создающих свою систему смыслов. В заключение утверждается важность выбранного подхода к анализу киноадаптации: адаптационные исследования демонстрируют механизм трансформации нового в «старое», «антикварное», «проверенное временем», поддерживая, таким образом, существенную антропологическую потребность в «классике».

Метаморфозы Кощея Бессмертного или одиночество сильных женщин. Универсальная мудрость русских сказок.

Целью доклада является доказать, что главный персонаж славянской русской сказки, Кощей Бессмертный, будучи, по своей сути, отрицательным, выполняет положительную роль в жизненных путешествиях героев, которым пришлось с ним столкнуться. Особенное внимание уделяется женским персонажам.
 Материалом для анализа являются литературные и кино-тексты сказок (Марья Моревна, Царевна-Лягушка, Царевна-змея, Иван Соснович, Медведко, Кощей Бессмертный, Иван Быкович, Меднобородый). Для сравнительного анализа подобраны тексты двух современных произведений, в которых Кощей — главный персонаж: Кровавая комната Анжелы Картер (Angela Carter) и Любви Синебродого Винко Модерндорфера (Vink Mȍderndorfer). Так как между словом-образом и изображением существует тесная связь, аналитический материал включает фильмы о Кощее Бессмертном и мультфильмы Марья Моревна, Царевна-Лягушка, Царевна-змея, Иван Соснович, Медведко, Кощей Бессмертный, Иван Быкович, Меднобородый. Методологический подход основан на главных тезисах Владимира Проппа об этапах путешествия сказочного героя (В. Пропп, Морфология сказки, В. Пропп, Корни волшебной сказки). Он обогащен результатами исследований из области философии экзистенциализма (G. Marcel, Homo viator) и сказки как культурного явления (Pierre Peju, La petite fille dans la foret des contes).
 В докладе выдвинуты следующие тезисы: Одной из проблемных ситуаций, в которых появляется Кощей Бессмертный, становится проблема женской тоски по мужчине. Это особенного рода «зов», призывающий Кощея.Сильная женщина, зачастую воинствующий персонаж, является носительницей некоторых черт Кощея, таких как склонность к борьбе за свое и вступление в непосредственную конфронтацию.Мужчина, «глупый» и добрый, часто выступает парой женщины, которая находится в плену у Кощея Бессмертного. Здесь отмечается два рода плена: физическое похищение Кощеем или существование Кощея «внутри» женщины в виде черт характера. Одна женщина не в силах освободиться.Кощей Бессмертный является бессмертным также потому, что он возвращается в современной культуре. Опираясь на тексты и кинотексты, избранные для сравнительного анализа, мы стремимся доказать, что персонаж Кощея изменяется только извне, тогда как его сущность неизменима. Как и у женщин, которым приходится попасть к нему в плен.

Прием «пьеса в пьесе» в английской «послешекспировской» драматургии первой половины XVII в.

Английская драма «послешекспировкого» периода первой половины XVII в., времен правления Карла I Стюарта, характеризуется как новым содержанием, ориентированным на современную жизнь в Англии перед «Великим мятежом», так и переосмыслением и переработкой драматургических приемов, унаследованных от своих великих предшественников. Ярким примером чему является прием «пьеса в пьесе», которому отдали дань все ведущие драматурги Возрождения, включая Шекспира и Бена Джонсона. Но если в ренессансной драме «внутренняя» пьеса использовалась в основном для создания сценического эффекта, усиления драматизма ситуации, то в драме 20–30-х гг. XVII в. она несет большую идейную нагрузку. Под прикрытием «игры» на обсуждение публики выносятся самые острые и злободневные проблемы: волновавшие тогда английскую общество: от цен в пабах до системы законодательства и правления монарха («Антиподы» Р. Брум (1637–1638)). Критикой социально-политической ситуации в стране пронизана и «внутренняя» пьеса в «Веселых попрошайках» Р. Брума (1641). В ней как бы в миниатюре дается картина английского общества того времени со всеми его противоречиями и антагонизмом. К приему «пьесы в пьесе» с полным основанием можно отнести и традиционный жанр для XVI — начала XVII вв. «пьесу-маску», где действующими лицами выступают аллегорические фигуры. Но в отличие от масок эпохи Возрождения, которые в основном выполняли чисто развлекательную функцию, «маски» драматургов 20–30-х гг. XVII в., представляли собой усложненный элемент всей композиции главной пьесы с целым комплексом нагрузок: композиционных, сюжетных и идейно-нравственных.

Эмилио Карбальидо, мексиканский театр, полистилизм, костумбризм.

Полистилизм (разнообразие стилей и жанров) как основная характеристика драматургии Карбальидо. Общие характеристики драматургии Карбальидо. Новое видение действительности и показ разных уровней человеческого существования. Главный ракурс — этический, именно он лежит в основе всех его пьес. Театрализация повседневности. Использование театральных средств для выражение глубокой и универсальной формы видения человека. Использование символических элементов, многозначный подтекст. Типологизация творческого наследия Карбальидо. Его драматургию можно условно разделить на три блока: эпический театр, костумбристские (бытописательские) пьесы и неореалистический театр. Характеристика эпического театра Карбальидо, в основе которого лежат исторические и мифологические сюжеты. Драматург обращается к древнегреческой мифологии, к воображаемому, вымышленному миру. Действие чаще всего разворачивается в ирреальном пространстве в далекие, идеализированные времена. Особенности пьес в традициях костумбризма (от исп. costumbres — обычаи, нравы), представляющего собой разновидность реализма и воссоздающего нравы и обычаи жителей разных частей Мексики в ту или иную эпоху. Специфика неореалистического театра. Преобладание остросоциальной тематики в конкретном культурно-историческом контексте как предшествующих этапов, так и современности. Столичный цикл драматургии Карбальидо. Действие пьес этого цикла разворачивается в мегаполисе — городе Мехико, который, в соответствии с административным делением страны, имеет статусПьесы комедийного жанра и их особое место в творчестве Карбальидо. Искрометный юмор, тонкий психологизм и критический взгляд на существующим мир. Педагогическая и издательская деятельность Карбальидо, воспитавшего целое поколение новых мексиканских драматургов. Создатель и бессменный главный редактор одного из ведущих театральных журналов Латинской Америки — «Трамойя». Post mortem. В Мексике ежегодно проводится Театральный фестиваль имени Эмилио Карбальидо. После смерти его именем был назван главный театр родного штата Веракрус. День кончины драматурга (13 февраля) ежегодно отмечается жителями штата как день траура.
 Судьба творческого наследия Карбальидо в России: переводы пьес и постановка одной из них.

Шоковая терапия по-голландски: «Мокюментари» Вима Вандекейбуса на фестивале Open Look-2017

Вим Вандекейбус, Мокюментари на современного спасителя, постдраматический театр.

Современный бельгийский хореограф и режиссер Вим Вандекейбус, представивший в 2017 г. на фестивале Open Look в Санкт-Петербурге свою притчу, названную им «Мокюментари на современного спасителя», подчеркивал в своих интервью, что хотел затронуть тему религии, причем, не конкретную, а скорее чувство веры, присущее практически всем людям. Действие спектакля происходит в странном пространстве, названном критикой постапокалиптическом «нигде». Герои спектакля — семь исполнителей, семь «избранных» или «спасенных» — но на самом деле совершенных неудачников, ведущих себя нелогично и порой даже абсурдно, особенно взаимодействуя друг с другом. Эти взаимодействия определяются физическими возможностями исполнителей его коллектива Ultima Vez, а они действительно уникальны: это и восточные единоборства, и современный танец, и многие другие техники владения телом, хотя слово в спектакле также присутствует. Монологи героев звучат вполне философски, несмотря на то, что некоторые из них лишь рассказывают истории своих персонажей, причем, в довольно абсурдистском ключе. Шоковая терапия, к которой прибегает режиссер спектакля, основана как на визуальных, так и на музыкальных средствах. Влияние современного фламандского классика Яна Фабра, резко разрушающего привычные стереотипы, сказывается здесь в полной мере. Физический театр Вандекейбуса нельзя отнести к постдраматическому театру, как невозможно определить и жанровую принадлежность спектакля. Но режиссер умеет добиваться настоящего театрального катарсиса. За счет чего — об этом пойдет речь в докладе.

От поэтической композиции Андрея Вознесенского «Берегите ваши лица» к поэтическому спектаклю Ю. П. Любимова

Ю. П. Любимов, А. Вознесенский, «Берегите ваши лица», поэтическая композиция, Театр на Таганке.

Поэтическая композиция «Берегите ваши лица» создавалась Андреем Вознесенским специально для Театра на Таганке и делалась уже опытным театральным автором: спектакль «Антимиры» по его стихам шел уже два года. Кроме того, поэт был действующим членом Художественного совета театра и, работая над текстом композиции для нового спектакля, учитывал особенности художественного стиля Таганки. Вознесенский говорил, что пишет «пьесу» для театра. Эта пьеса включала как его старые стихи, так и новые, специально написанные. Юрий Любимов существенно трансформировал предложенное автором художественное решение, внес изменения в текст сценария. Наряду с режиссером в этой работе участвовал художник спектакля Энар Стенберг. О том, что представляла собой пьеса Андрея Вознесенского и как работал с ней театр, позволяют говорить сохранившийся первоначальный текст композиции Андрея Вознесенского, протокол читки и обсуждения пьесы, стенограммы обсуждения спектакля, аудиозапись спектакля, сделанная поклонниками театра.

Как в Театре на Таганке придумывали спектакль «Владимир Высоцкий»

Театр на Таганке, Юрий Любимов, Владимир Высоцкий, спектакль «Владимир Высоцкий» в Театре на Таганке, художественный совет в Театре на Таганке.

Идея поставить поэтическую композицию памяти Владимира Высоцкого появилась в тяжелый для театра момент. Спектакль стал предпоследним перед вынужденным отъездом Юрия Любимова. Тогда ни этот спектакль, ни последовавшего за ним «Бориса Годунова» не допустили до зрителей. Стенограммы заседаний расширенного художественного совета театра свидетельствуют: спектакль рождался в обсуждении, режиссер высказывал свои идеи на равных с артистами и друзьями театра: Беллой Ахмадулиной, Борисом Можаевым, А. А. Аникстом, А. Г. Шнитке, Ю. Ф. Карякиным и др. Стенограммы заседаний худсовета Таганки позволяют восстановить ход этих обсуждений, проследить, как замысел затем воплотился в спектакле.

Театр в музее: опыт мультимедийных театрализованных проектов в музейных пространствах

В докладе анализируется опыт создания спектаклей и театрализованных выставок в музейных пространствах Москвы и Санкт-Петербурга, семантическая функция мультимедийных средств и роль зрителя в следующих работах — спектакль виртуальной реальности «Ночь в музее» Робера Лепажа в Мультимедиа Арт Музее и музейно-театральный проект «Хранить вечно» Андрея Могучего в Центральном выставочном зале «Манеж». В работе А. Могучего анализируется рецепция отечественной истории XX в. Отдельно рассматривается вопросы драматургии site-specific спектакля и рандомного монтажа (стрим-монтажа) сценического текста зрителем при помощи мультимедийных устройств — очков виртуальной реальности в и наушников: зритель, который с помощью технологии создает свой собственный текст спектакля, и как это влияет как восприятие.

Коммуникация, художественная культура, социокультурные трансформации, диалоговое пространство драматического произведения, форматы диалога, типы диалога в пьесах.

Современные коммуникационные явления и процессы полиструктурны, полимодальны, требуют изучения в контексте сложившейся социокультурной ситуации. В России активны процессы отрицания, переоценки ценностей, идет активный поиск способов сохранения и трансляции культурного опыта. Художественная культура, имеющая четкие ценностные характеристики, является индикатором социокультурных изменений. Восприятие феноменов культуры отражается в сознании человека. Тем самым формируется культурное пространство. Фундамент всякой культуры — система ценностей. Повышенный интерес к проблематике коммуникации, общения объясняется необходимостью понять процессы, посредством которых человек выражает свои мысли, вступает во взаимодействие с другими, в том числе вступает в диалог, выбирает стратегию и тактику ведения диалога. Диалог обнаруживает систему ценностей участников коммуникации: Автор художественного произведения — читатель/зритель. Диалог в драматургическом тексте соединяет две сферы: внутренний мир героя и внутренний мир читателя/зрителя — две системы ценностей. Диалог позволяет автору задать вектор восприятия всего драматургического текста: мы следуем за автором через высказанное к невысказанному и невысказываемому. Р. Макки заметил: «…куски диалогов запоминаются наизусть потому, что, твердя их снова и снова, мы не только всякий раз оживляем картины, написанные словами, но и слышим отзвуки собственных мыслей в том, что думают герои…». Для системного представления предпочтений А. Волошиной в выборе формата диалога в пьесах «Человек из рыбы», «Високосный год», «Единственная», «Гибнет хор», «Обрыв: черновики жзни», «Антигона: редукция» назовем возможные форматы: 1) разговор с другим человеком (другими людьми); 2) разговор с самим собой; 3) разговор со зрителем. Эти формы диалога реализуют в пьесах А. Волошиной следующие типы действия: драматизированный диалог; нарратизированный диалог. Особое внимание А. Волошина уделяет выбору аудильных инструментов, обнаруживая явное их преимущество перед визуальными.

 Макки Р. Диалог: Искусство слова для писателей, сценаристов и драматургов. М., 2018.

Православная символика в театральных постановках Ивана Вырыпаева, в Польше

В основе исследовательской гипотезы лежит предположение, что существующие различия между польским и русским менталитетом затрудняют понимание отдельных аспектов драматургического произведения. Так, некоторые авторские решения Ивана Вырыпаева могут вызвать трудности при интерпретации их представителями польской культуры. По этой причине православные символы в постановках русского режиссера будут показаны и обсуждены в контексте польских рецензий. В первой части доклада будут проанализированы две самые популярные пьесы Ивана Вырыпаева в Польше — «Июль» и «Бытие № 2». Во второй части доклада будут рассмотрены театральные постановки пьес Ивана Вырыпаева. Пьесы и представления Вырыпаева трактуются в контексте православной символики. В третьей части доклада, будет проведен поиск выделенных православных символов в рецензиях польской аудитории. Это сопоставление позволит ответить на вопрос, насколько польская публика понимает православную символику в пьесах Ивана Вырыпаева. Объектом исследования являются спектакли, драматические произведения Ивана Вырыпаева и польские театральные рецензии.

В. Гусев, «Слава», К. Богомолов, БДТ, М. Рахлин, рецепция, ресайклинг, «советский ла-ла-ленд».

Виктор Гусев (1909–1944) — советский поэт и комедиограф, автор пьес «Слава», «Дружба», «Весна в Москве», «Москвичка» и др., сценариев «Свинарка и пастух», «В шесть часов вечера после войны». В 1936 г. на сцене БДТ в Ленинграде была поставлена его пьеса «Слава» — мелодраматическое представление о советском подвиге и производственном треугольнике. Пьеса включает в себя большинство архетипов 1930-х гг. — герой (истинный — Мотыльков, и ложный — Маяк), мудрый отец (начальник института Очерет) и мать (Марья Петровна Мотылькова, вдова рабочего). Характерно, что архетип врага в «Славе» отсутствует (его заменяют силы стихии). Не случайно, К. Богомолов, пытаясь определить жанр этого текста, в итоге остановился на «пьесе о хороших людях». В 2018 г. неожиданно возникает интерес к этой пьесе Гусева. В МХТ в мае выходит спектакль М. Рахлина, а в сентябре вновь на сцене БДТ «Славу» ставит К. Богомолов. В докладе мы поднимем вопрос о том, почему была выбрана для постановки именно «Слава», и проанализируем особенности ее рецепции театральными критиками и творческой группой. Популярность и признание комедий Гусева в советскую эпоху невольно компрометирует их сегодня, поэтому нередко в сопровождающих «Славу» высказываниях участников творческой группы звучат оправдательные нотки и заманчивые обещания-обманки. Так, М. Дмитриевская, завершает свою рецензию следующим образом: «В итоге испытываешь стыд за полученное неподдельное удовольствие, но хочешь посмотреть спектакль еще раз» (http://ptj.spb.ru/blog/boj-idet-neradi-slavy-ili-chudesnyj-splav/). Изменение в восприятии мелодрамы становится очевидным и на уровне режиссерских высказываний. Именно почему К. Богомолов ушел от первоначальной дефиниции «советский „Ла-ла-ленд“» к вневременному определению «пьесы о хороших людях».

Частная жизнь провинциального актера сквозь призму официальной переписки (1920–1930-е гг.)

Театр, договор, дебют, третейский суд, заработная плата, отказ от роли.

В официальной переписке театра имеется огромное количество документов, позволяющих реконструировать частную жизнь провинциальных актеров и актрис в 1920–1930-е гг. Эти документы можно разделить на несколько тематических групп. Прежде всего, это документы, отражающие внутритеатральные конфликты, которые выплескивались наружу, за пределы театра и приводили к третейским судам, на которых обсуждался творческий потенциал того или иного актера и решение об уровне потенциала должен был принять суд. Имеется значительный пласт документов, связанных с производственной дисциплиной (опоздания, отказ от роли и т. д.), позволяющий увидеть организацию труда и быта актеров. Довольна интересен также пласт документов, касающийся имущественного положения актеров (просьбы о повышении тарификации, выделении материальной помощи, содействии в приобретении одежды и т. д.) Интерес представляют также письма драматургов, адресованные руководству театра. Весь этот корпус документов позволяет увидеть, так сказать, «труды и дни» советского провинциального актера.

Драматургия и театральная критика в журнале «Литературное обозрение» (1936–1941)

Литературно-критический журнал «Литературное обозрение», начавший выходить в 1936 г. как двухнедельное приложение к журналу «Литературный критик», первые годы своего существования практически не обращался на своих страницах к рецензированию публикуемых в журналах или отдельных изданиях советских и зарубежных пьес, хотя на страницах самого «Литературного критика» регулярно печатались статьи о театральных постановках и о шедеврах мировой драматургии ведущих театральных критиков Ю. Юзовского, Г. Бояджиева, И. Альтмана, А. Гурвича и др. Однако в 1938 г. ситуация изменилась. Сначала в № 11–20 «Лит. обозрения» появилось несколько рецензий (в том числе А. Платонова, С. Гехта, М. Левидова и др.) на пьесы современных авторов. А в №21 уже весь раздел «Советская литература» журнала был полностью отдан критическому разбору пьес «Серебряная падь» Н. Погодина (Ф. Левин), «Половчанские сады» и «Волк» Л. Леонова (С. Гехт), «Таня» А. Арбузова (М. Левидов), «Шел солдат с фронта» В. Катаева (В. Гурилев), «Ключи от Берлина» К. Финна и М. Гуса (И. Дунайский). В номер так же вошла большая статья известного актера Вахтанговского театра А. Горюнова, посвященная 40-летию МХАТа. Но главное, читателям было специально объявлено, что «с этого номера редакция включает в число рецензируемых ею произведений также и пьесы советских драматургов, поставленные и готовящиеся к постановке в текущем театральном сезоне». Подобная декларативность отвечала идеологическими установкам и запросам времени. После разгрома в январе 1938 г. театра Мейерхольда, коллективы ведущих театров Москвы неизменно повторяли в своих заявлениях, поддерживающих это «своевременное решение Всесоюзного комитета по делам искусств»: «Будем неуклонно строить наш репертуар так, чтобы в нем преобладающую роль играла советская драматургия» (Вахтанговский театр); «Репертуар в основном должен состоять из советских пьес, дающих верное представление о советской действительности, раскрывающих образ нового советского человека, связывающих театр с великим социалистическим строительством» (Камерный театр) и т. д. («Советское искусство» 10.01.1938). Но в то же время, существовали внутренние редакционные причины подобного интереса к современной театральной критике и драматургии. Они были связанны с приходом на постоянную работу в оба журнала литературного критика Ф. М. Левина (1901–1972). Рецензии и статьи Левина регулярно печатались на их страницах с самых первых номеров, но именно летом 1938 г. он становится заместителем главного редактора «Лит. критика» философа М. Розенталя и сменяет его на посту главного редактора «Лит. обозрения». Материалы архива Левина позволяют полнее оценить и выбор произведений для критического анализа и его последствия.

Советский водевиль на Бродвее в 1930-е гг.: «Квадратура круга» В. Катаева

Американский театр, Бродвей, советская драматургия, пьеса «Квадратура круга» В. Катаева.

На волне растущего в США радикализма и интереса к СССР на Бродвее появляются первые постановки советской драматургии за океаном. Среди них оказался и водевиль «Квадратура круга» В. П. Катаева, спектакль по которому стал наиболее коммерчески успешным из всех немногих советских пьес на бродвейской сцене. Поставленная в 1935 г. нашим соотечественником-эмигрантом Д. Островым, легкая и жизнерадостная катаевская комедия о жизни советской молодежи осталась в истории американского театра (по меткому определению авторитетного критика Б. Аткинсона) «странной и малопонятной частной шуткой из коммунистической страны». Несмотря на то, что отзывы критики были по большей части неодобрительные, эта постановка, однако, вызвала у заокеанского зрителя интерес и продержалась на Бродвее три месяца. Кроме того, обращение коммерческого театра США к пьесе Катаева стало важным шагом в советско-американском диалоге и свидетельствовало о том, что два народа пытались понять друг друга посредством сценического искусства.

Поговорим о странностях «постдрамы» (Сегодняшний театр: кризис или обновление?)

Постдраматический театр, Ханс-Тис Леман, «новая драма», современная режиссура.

В исследовании немецкого театроведа Ханса-Тиса Лемана «Постдраматический театр», ставшем своего рода манифестом новейших сценических практик, первостепенное значение имеют: 1) утверждение первичности театрального замысла по отношению к тексту драмы; 2) обоснование отказа от единства эстетической театральной композиции как важнейшего принципа режиссуры и одного из необходимых критериев оценки спектакля; 3) реабилитация эклектики и фрагментарности как качеств, возводимых сегодняшним театром в абсолют и обусловленных «скепсисом по отношению к великим теориям или рассказываемым метаисториям». Эти три момента, взятые не просто в совокупности, но во взаимосвязи, неизбежно порождают эффект, квалифицируемый самим Леманом как «уход смысла». Очевидно, что сохранение этой ситуации несет в себе угрозу самому существованию драматического театра.
Театр всегда нуждался в современной драматургии, не только отражающей меняющиеся социокультурные реалии, но и открывающей перед ним новые эстетические перспективы. Однако сегодняшнюю «новую драму», которая с точки зрения законов классической драмы, применимых ко всем прежним драматургам — от Эсхила и Софокла до Беккета и Ионеско, — вообще не существует, нет оснований рассматривать как эстетический феномен, соответствующий требованиям драмы. «Новая драма» то и дело оборачивается постмодернистским «симулякром» — как того и требует эпоха тотальной виртуализиции, стремящаяся стереть все грани, нейтрализовать любые оппозиции и упразднить всяческую иерархию. Так и в сегодняшнем режиссерском театре преобладает вполне сознательно проводимая дезинтегрирующая тенденция, атакующая логоцентризм как основу европейской культуры. Закономерно, что в таких условиях классическое наследие чаще всего низводится современной режиссурой до уровня примитивных комиксов или поп-шлягеров, так что итоговый сценический результат утрачивает всякий содержательный с ним контакт. Складывается поистине беспрецедентная ситуация. — Классическая драма и современная режиссура не пребывают даже в конфликтных отношениях друг с другом просто потому, что находятся в удаленных друг от друга «параллельных мирах» и если как-то случайно соприкасаются, то не на уровне поэтики и содержания драматического действия, а на уровне слов, изъятых из литературного текста и помещаемых в совершенно чуждый ему текст сценический. Разумеется, эта тенденция не может не встречать сопротивления и у значительной части публики, и у многих практиков сцены, воспитывавшихся в рамках совсем иной театральной парадигмы и способных давать ответы на вызовы «постдраматической» режиссуры. В последние годы таких ответов становится всё больше, что позволяет говорить о наметившемся переломе.

В любой коммуникативной ситуации существует как вербальный, так и невербальный компонент, способствующий общению людей, достижению когнитивных целей и т. д. В разных культурах степень проявления этого компонента (жестикуляция, зрительный контакт) варьируется в зависимости от темперамента, эмоциональности, экспрессивности членов сообщества. В театральном пространстве возможности невербального общения увеличиваются за счет использования, во-первых, сценических средств выражения и воплощения авторской идеи (декорации, световое решение, шумовое и музыкальное исполнение, в конце концов, — варианты «немой сцены»). Во-вторых — за счет достижения невербального контакта со зрителем, подключения зрителя к действию, к участию в постановке. Выстраивая парадигму развития концепции невербальной семиотики в сценическом искусстве, мы предприняли попытку исследовать характер данной коммуникативной системы в современном театре. Способы достижения невербального контакта между персонажами, а также между участниками и зрителями действия возможны как внутри традиционной, классической постановки, так и в перформативном исполнении, во время которого исключительное значение приобретают зрительское воображение, конфликт речевого (смыслового) текста и его жестового сопровождения, воплощения.

Драма, полимодальный дискурс, трансформация, спектакль-дериват, семиотический резонанс, семиотический ресурс, смысловая проекция.

Дискурс драмы (пьеса и ее сценические постановки), представляет собой пространство взаимодействия разнородных семиотических систем, в котором происходит множественная трансформация исходного текста в тексты-дериваты. В настоящее время таких пространств становится все больше в связи с распространением культурных практик ремейков. Вместе с тем, по-прежнему нерешенной остается проблема выявления закономерностей согласования знаков и знаковых систем в едином полимодальном пространстве текста-источника и его дериватов. Для решения этой задачи мы обратились к пьесам русских драматургов и их сценическим постановкам. Основной задачей было установить, как происходит «диалог» (в широком бахтинском смысле) между разными семиотическими ресурсами при означивании сходного содержания. Отправной точкой стало понятие резонанса, разработанное в теории диалогического синтаксиса Дж. дю Буа и получившее развитие в работах некоторых лингвистов, занимающихся вопросами полимодального характера общения (Ирисханова 2018, Киосе 2018 и др.). Исходя из того, что в дискурсивном пространстве драмы в отношения резонанса вступают не только вербальные и невербальные семиотические ресурсы, но и отдельные коммуникативные ситуации, а также текст-оригинал и его дериваты, мы вводим понятие «семиотический резонанс» — «созвучие» актов семиозиса, возникающее в ходе рекуррентного кодирования опыта в семиотически гетерогенном дискурсе. Как показал проведенный анализ, семиотический резонанс в письменном тексте-источнике коррелирует со случаями резонанса в полимодальных дериватах этого текста, предполагая наличие знаков-«триггеров», сигнализирующих о возможности транслировать исходную ситуацию через другие знаковые системы. Это способствует усилению старых и появлению новых смысловых проекций в тексте пьесы, в спектакле-деривате, а также между пьесой и спектаклем.

Режиссерская партитура, автор, текст, режиссер, паратекстовые элементы.

Доклад посвящен проблеме функционирования автора и определению его статуса применительно к такой малоизученной разновидности текста, как режиссерская партитура. Несмотря на сложившуюся в филологии традицию изучения вопросов, связанных с взаимоотношением автора и текста, до сих пор не получили теоретико-методологического осмысления пути трансформации художественного текста в сценический «продукт» с точки зрения категории автора и возможных форм его присутствия на уровне режиссерской партитуры. Принимая во внимание междисциплинарный характер проводимого исследования, в методологическом отношении нами были учтены труды предшественников не только в области литературоведения (М. М. Бахтин, С. Н. Зенкин, Б. О. Корман), но также лингвистики (В.В. Виноградов), философии (Р. Барт, М. Фуко,), семиотики (Ю.М. Лотман) и театроведения (Х.-Т. Леман, П. Павис, Э. Фишер-Лихте). Основным материалом для анализа послужили неопубликованные, предоставленные из личного архива С. В. Женовача, режиссерские планы его спектаклей «Три года» и «Записные книжки» (к исследованию также привлекаются режиссерские планы К. С. Станиславского, записи репетиций А. В. Эфроса и Б. Ю. Юхананова). В докладе на конкретных примерах будет продемонстрировано, что в процессе трансформации литературного произведения в сценическое особую роль приобретает режиссерская партитура как новый вид текста, обладающий не только служебной (для постановки спектакля), но и самостоятельной ценностью в перспективе изучения характера изменений авторского замысла на пути к театральному воплощению. В этой связи обращение к традиционным рамочным компонентам литературного произведения, с одной стороны, и привлечение к сопоставительному анализу паратекстовых элементов (по Ж. Женетту) режиссерской партитуры, с другой, позволяет по-новому ответить на вопрос о взаимодействии и взаимовлиянии в ней автора-писателя и автора-режиссера.

Con discrezione, con discretion, Фробергер, И. С. Бах, Маттезон.

Доклад посвящен редко встречающемуся в музыке барокко итальянскому термину con discrezione, который, к примеру, можно найти в музыке Иоганна Якоба Фробергера (1616–1667). Согласно современным данным, впервые Фробергер воспользовался термином discrétion в предписании к исполнению пьесы «Tombeau fait à Paris sur la mort de Monsieur Blancrocher» (1657): «fort lentement à la discrétion [специально уточнив] sans observer aucune mesure (очень медленно à la discrétion без какого-либо соблюдения метра)». Это слово встречается и в аллеманде в сюите Фробергера № ХХХ, в которой имеется следующее объяснение характера музыки и способа ее исполнения: необходимо выбрать медленный темп и играть avec discretion: «Plainte faite a Londres pour passer la Melancholie, laquelle se joue lentement avec discretion (Жалоба, созданная/выполненная в Лондоне, которую необходимо играть медленно avec discretion, чтобы уйти от меланхолии)». В обоих случаях, особенно когда Фробергер пишет «без какого-либо соблюдения метра», можно сделать вывод, что слова «fort lentement à la discrétion» и «joue lentement avec discretion» указывают на медленный темп и свободное в метрическом отношениях исполнение музыки при относительном соблюдении всех выписанных нотных длительностей. Таким образом, можно сделать вывод, что слово discretion следует трактовать здесь как «дискретно», то есть, не конкретно. Указанный термин можно обнаружить и в ре-мажорной токкате Ре мажор И. С. Баха в Adagio после полифонического раздела, заканчивающегося ферматой (т. 111). Раздел Adagio, который следует после слов con discrezione, сочинен в свободном речитативно-импровизационном жанре с отчетливо выраженными элементами stylus phantasticus. В XVIII в. термином discrezione (или discretion) пользовались такие известные музыканты, как Й. Маттезон, Д. Г. Тюрк и др. Помимо музыковедческих (старинных и современных) трудов авторами доклада проанализированы сведения о толковании понятия discretion/discrezione, con discretion в старинных энциклопедиях и словарях общей лексики.

Итальянская опера, либреттоведение, Фердинандо Моретти, Пьетро Метастазио, Джузеппе Сарти, Доменико Чимароза, Виченте Мартин и Солер.

Творчество Миланского поэта Ф. Моретти (???–1807, Moretti), мало известно как у него на родине, в Италии, так и в России, где он прослужил более двадцати лет. Его дебют в качестве либреттиста в Ла Скала с оперой «Idalide [ossia la vergine del sole]» 08.01.1783, с музыкой Д. Сарти (1729–1802, Sarti) и сценическим оформлением Пьетро Гонзага (1750–1831, Gonzaga), стал сенсацией сезона; «Idalide» ставилась во многих театрах Европы, а также была положена на музыку Л. Керубини (1760–1842, Cherubini), Ф. Бьянки (1752–1810, Bianchi) и Д. Чимароза (1749–1801, Cimarosa). Основанный на новелле Мармонтеля (1723–1799, Marmontel) «Les Incas» (1777), текст либретто воссоздавал эффектные зрелища, экзотический колорит и отличался гибкостью в использовании оперных форм. Последующие работы Моретти для Милана («Ademira», «Ariarate», «Alcinda», «Antioco» и др.) закрепили его репутацию автора ревизионистских текстов, подобно М. Верадзи (1730–1794, Verazi), К. И. Фругони (1692–1768, Frugoni), Г. Серторy (1760–1805, Sertor) и А. Сографи (1759–1818, Sografi) c их интересом к сценическим смертям и природным катаклизмам, объединению вокальных номеров и диалогов в крупные сцены и упразднению конвенциональной выходной арии (aria di sortita). Хотя с переездом в Россию (1785) и служебными обязанностями придворного поэта Моретти в основном сочинял тексты пасторальных панегирических кантат для исполнения ‘при столе’, с музыкой Сарти, Чимарозы и В. Мартин-и-Солера (1754–1806, Martín y Soler), его оперные либретто продолжили пост-Метастазианскую реформу с ее тенденцией к зрелищности и использованию крупных сценических блоков. Основываясь на четырехтомном издании его поэзии (Ст. Петербург: Типография Академии художеств, 1797) и письмах из частной коллекции, я анализирую реформаторские черты в его оперных либретто Русского периода.

Догматическое рассуждение А. Спаньи (1706) — первый теоретический трактат об оратории (опыт перевода с комментариями)

Арканджело Спанья, оратория, либретто, жанровая терминология, перевод трактата с комментариями, музыкальная жизнь Рима в эпоху Контрреформации.

«Догматическое рассуждение» известного римского литератора, автора многочисленных ораториальных либретто Арканджело Спаньи относится к числу важных музыкально-исторических документов, до сих пор не переведенных на русский язык (ни полностью, ни фрагментарно). Трактат был опубликован в двух частях в связи с изданием в 1706 г. собрания ораториальных либретто своего автора; первая часть посвящена истории и теории ораторий на итальянском языке (oratorio volgare), вторая — истории и теории латинских ораторий (oratorio latino). Мотивом к написанию трактата послужило стремление Спаньи приписать себе первенство в создании «правильных» (то есть всецело драматических, без реплик рассказчика, testo) образцов ораториального либретто, что противоречит известным ныне историческим фактам. Трактат содержит богатый историографический материал о музыкальной жизни Рима в XVII в., требующий при переводе подробного комментария. Спанья проводит интересные сравнения жанров римской духовной музыки (например, сопоставляет латинскую ораторию с мотетом и Страстями). Целью эволюции ораториального жанра он видит сближение его с оперным, что отражает тенденции развития римской оратории на рубеже XVII и XVIII вв. Своим трактатом он задает установки восприятия итальянской барочной оратории, не преодоленные до сих пор. Теория Спаньи в целом и ее отдельные положения обсуждаются, в частности, в трудах Говарда Смитера, Стефани Чарос, Иоганна Херцога.

Монтеверди, письма, перевод, Винченцо Гонзага, Джованни Баттиста Дони, Алессандро Стриджо, Музыка первой половины XVII в.

Перевод писем Монтеверди на русский язык ставит проблемы прежде всего терминологического характера; дополнительные трудности возникают из-за того, что итальянский язык рубежа XVI–XVII вв. отличается от современного. Необходим подробный комментарий к каждому из писем с изложением всех окружающих его исторических обстоятельств (ориентиром в данном отношении может служить перевод писем Монтеверди на английский язык Д. Стивенса). Некоторые письма, которыми Монтеверди очевидно сопровождает свои сочинения, иной раз являются своего рода ребусом для музыковеда, в котором зашифрована определённая пьеса. В других композитор рассуждает о своём творческом методе и пытается как-то систематизировать его. В переписке содержатся отсылки к трудам как античных, так и современных авторов, что требует специального изучения и пояснений.

«Кащей Бессмертный» Н. А. Римского–Корсакова: от текста сказки — к оперному тексту

В 1902 г. Н. А. Римский-Корсаков завершает работу над оперой «Кащей Бессмертный», носящей авторский подзаголовок «осенняя сказочка». Одним из авторов либретто называют музыкального критика, сотрудника Русской музыкальной газеты Е. М. Петровского. Он предложил Римскому-Корсакову текст либретто, составленный им на основе русских сказок. Данный текст в процессе работы был значительно изменен композитором, обосновавшим собственную трактовку сюжета в соответствии со своим эстетическим и литературным вкусом (обсуждение этих аспектов нашло отражение в неопубликованной переписке Римского-Корсакова и Петровского). Коренные изменения в тексте первоначального либретто в целом не отменили характерного для Петровского символистского подхода к трактовке сюжетного действия, но обрели иное музыкально–драматургическое решение. Уже после премьеры оперы (декабрь 1902 г.) Петровский издал свою сказку «Иван Королевич» (таково было и название либретто) отдельным тиражом, в предисловии к которому объясняет свои задачи как автора текста либретто, так и свое видение русской сказочной оперы.

Д. В. Григорович, рано лишившись отца, и получив в детстве французское образование и родной язык французский от француженок матери и бабушки, как писатель прошел сложный путь освещения в своем творчестве реалий российской действительности, а на раннем, петербургском, этапе, особенностей «физиологии» Петербурга. В двух выпусках альманаха «Физиология Петербурга» (1845), изданного под редакцией Н. А. Некрасова. Григорович публикует очерк «Петербургские шарманщики» о жизни бродячих артистов и музыкантов (вып. 1) и повесть «Лотерейный бал», основанную на теме быта петербургских чиновников нижнего уровня (вып. 2). В сюжете повести тема музыки обозначена как маркер классовой разделенности общества. Фортепиано находится в центре внимания всех действующих лиц: оно разыгрывается в лотерею и выступает как вещь неупотребимая на том социальном уровне, который показан в повести. Название инструмента в лотерейном списке — «фортепианы обоктавах» — искажено непониманием случайным его владельцем азов музыкальной терминологии. Термин «фортепианы обоктавах», видимо, исходит из искаженного прочтения «фортепиано о 6 октавах» с английским механизмом. Звуки фортепиано открывают танцевальный раздел праздника, характеризующийся жанром польки «Ну, Карлуша, не робей». В материалах газеты «Северная пчела» от 24 июня 1844 г. А. Жданов отмечает «шперль-Польку» (произведение Иоганна Штрауса-старшего), сделавшейся известною под именем «Ну, Карлуша, не робей!». Скорее всего, здесь речь идет о Sperl-польке Штрауса-старшего, оp.133 (1842 г.) (нем. Johann Strauss Vater, 1804–1849).

Анатолий Константинович Лядов в воспоминаниях Валентины Митрофановны Беляевой

Фигура мецената М. П. Беляева является одной из ключевых в русской музыкальной культуре последней трети XIX — начала XX в. Легендарные «Беляевские пятницы» стали знаком своего времени, а дом Беляева — своеобразным культурным центром Петербурга. Приходя на Б. Николаевскую 50, посетители сталкивались не только с самим патроном, но и с его ближайшим окружением — в первую очередь, с женой и дочерью. В. М. Беляева (в замужестве Иванова) была дочерью жены Беляева — М. А. Беляевой — от первого брака. Какой-либо информации биографического характера о ней пока не обнаружено. Из сохранившихся воспоминаний и писем проступают лишь отдельные детали ее портрета. Наиболее полную информацию о В. М. Беляевой дают письма ее старшего друга, петербургского композитора А. К. Лядова. Искренние послания к «милой Валюсе» являются ценным источником информации, в т. ч., и о самом композиторе. Беляевой были посвящены шуточные стихи и Шесть детских песен, op. 16 Лядова. Обращают на себя внимание воспоминания Беляевой (1916), воссоздающие яркий, неформальный портрет композитора и подчеркивающие значение автора мемуаров в жизни Лядова.

Русский и церковнославянский языки в музыке английского композитора Джона Тавенера

Музыка Джона Тавенера, русский язык, церковнославянский язык, русская культура, древнерусская культура.

Одной из главных идей Джона Тавенера (1944–2013) является возвращение к живым традициям в музыке, утерянным, по мнению композитора, на Западе. В поисках глубоких оснований музыки и соответствующего им музыкального языка Джон Тавенер обращается к традициям различных народов, культур и религиозных конфессий. Русская и древнерусская культура занимают в творчестве композитора важное место. В своих произведениях композитор использует музыкальные интонации древнерусских церковных песнопений и русских народных песен, создает произведения на церковнославянские тексты, на тексты русских народных песен, на стихи русских и советских поэтов, пишет музыку по произведениям русских писателей. В докладе предполагается осветить ряд вопросов, связанных с созданием Джоном Тавенером произведений на русский и церковнославянские тексты, об исполнении этих произведений англоязычными певцами, и об их восприятии русскоязычными и иностранными слушателями. В докладе рассматривается русский и церковнославянский языки в музыкальных произведениях Джона Тавенера и все, что связано с этими языками в жизни и творчестве композитора. В докладе предполагается раскрыть вопросы влияния русского и церковнославянского языка на музыкальный язык произведений Джона Тавенера; провести параллели с использованием этих языков в произведениях других иностранных композиторов; собрать и проанализировать сведения о восприятии носителей английского языка музыкальных произведений Джона Тавенера, написанные на русские и церковнославянские тексты, произведений, в которых использовались интонации древнерусских церковных песнопений и русских народных песен; рассказать о трудностях исполнения англоязычными певцами произведений на русском и церковнославянском языке, в том числе произведений Джона Тавенера.

На практике нередки случаи неадекватной трактовки различных музыкальных явлений, которые переводятся с использованием современных терминов, обозначающих предмет, которого еще не существовало в музыкальной культуре. В последних исследованиях справедливо отмечается первое появление термина фугетта в трактате А. Агаццари [A. Agazzari. Del Sonare sopra'l basso con tutti li stromenti, 1607]. Однако к этому времени музыкального явления фугетта — как оно трактуется во всех без исключения словарях — еще не существовало (оно появится лишь более столетия спустя). Это обстоятельство привело к неадекватным трактовкам фугетты в различных переводах трактата. Аналогичные случаи имеют место в связи с другими терминами: фуга, канон, темпус, модус и некоторыми другими. Причиной неадекватного перевода терминов обсуждаемой группы оказывается разное их значение в различные культурно-исторические эпохи. Их перевод следует осуществлять соответственно их употреблению в исторических документах и музыкальных произведениях, а не их значению в языковых словарях.

«Veramente scritta da maestro»: о переводе интертекстуальных элементов в письмах музыкантов

Эпистолярные тексты, интертекстуальные элементы, переписка немецких музыкантов, проблемы перевода.

В докладе на примере писем немецких музыкантов XVIII–XX вв. рассматриваются проблемы перевода интертекстуальных элементов. Несмотря на распространенное мнение о высокой степени переводимости эпистолярных текстов, специфические особенности данных текстов вызывают при переводе определенные трудности. Это связано не только с ярко выраженным авторским стилем адресантов и особенной эпистолярной этикетностью, но прежде всего с неким промежуточным положением текстотипа «письмо» между устной и письменной коммуникацией, которое влечет за собой сложный синтаксис (различного рода «перебои», корректирующие конструкции), ориентацию на обиходно-разговорную речь (экспрессивность лексики, диалекты), стилевую неоднородность и достаточное количество интертекстуальных элементов. Перевод именно интертекстуальных элементов составляет особые проблемы для переводчика, так как интертекстемы (прецедентные тексты и имена, цитаты, пересказы бесед и другие элементы) часто вводятся имплицитно, а в текстах XVIII в., как правило, на иностранных языках, фрагментарно или как элемент языковой игры. В письмах музыкантов состав и количество интертекстуальных элементов варьируется и зависит от предпочтений автора и времени создания текста, и подход переводчиков разных эпох к переводу данных текстов демонстрирует различную философию — от тотального сохранения в тексте перевода всех интертекстем в ущерб прозрачности понимания перевода до тотального нивелирования элементов интертекста.

«Поверил я алгеброй гармонию»: пушкинский Сальери и немецкая теория музыки XVIII в.

Теория музыки барочная, терминология музыкальная, анализ музыки, учение о композиции, учение о фуге, Пушкин, Шайбе, Марпург, Альбрехтсбергер.

«По „Моцарту и Сальери“ можно судить о внимательном вглядывании Пушкина в историю музыки, в процессы формирования творческих направлений и в особенности композиторской техники».
Развивая эту мысль А. Глумова, хочется остановиться на нескольких строках из начального монолога Сальери, которыми пушкинский соперник Моцарта очерчивает свою композиторскую школу. Читателям, осведомленным в барочной (и ранее) теории музыки, предложение «Поверил я алгеброй гармонию», напомнит, конечно, разделы трактатов, посвященные математическим основаниям интервалов, например — первую часть «Ступеней к Парнасу» И. Й. Фукса (J. J. Fux, «Gradus ad Parnassum»). Более интересно, однако предыдущее предложение: «Звуки умертвив, Музыку я разъял, как труп». Поэтическое (хотя не поэтичное) сравнение умерщвленной музыки с трупом служит, конечно, описанию анализа музыки. Но оказывается, что глагол «разъял» — это не просто элемент поэтической конструкции: в немецкой теории XVIII в. ему соответствуют музыкальные термины, действительно применявшиеся в анализе музыки и в учении о композиции.

Специфика французской музыкальной терминологии рубежа XIX–XX вв.

Музыкальная терминология, В. д’Энди, музыкальная композиция, формообразование, интонация.

Для понимания специфики французской музыки рубежа XIX–XX вв. необходимо сформировать представление об аутентичной терминологии, своеобразие которой отражает сущностные черты французского музыкального мышления. Особенно оригинальны понятия, относящиеся к форме (в процессуальном и архитектоническом ее аспектах): l' intonation (‘интонация’), la cellule (‘ячейка’ или ‘клетка’), la phrase (‘фраза’), la période (‘период’), le motif (‘мотив’), le théme (‘тема’), la mélodie (‘мелодия’), l’idée (‘идея’) и др., смысл которых далек от характерного и для современной французской теории, и для иных национальных традиций (так, в немецкоязычной культуре термин интонация по отношению к музыке не применяется). Напр., под интонацией понимается простейшая мелодическая структура из минимального количества звуков, но ее метроритмический облик, акцентуация и артикуляция не учитываются. Мотив воспринимается как импульс к движению, а сам звучащий материал мотива именуется клеткой; фраза выступает крупной синтаксической целостностью, период эквивалентен немецкому Satz (‘предложение’). Идея и тема становятся коррелятами на уровне первичного структурирования звукового материала и оппозициями на уровне его организации в крупные синтаксические блоки. В задачи доклада входит освещение различий в трактовке перечисленных терминов во французской традиции рубежа XIX–XX вв. — 1) и в современной французской; 2) и в иных национальных традициях (с учетом многообразного влияния немецкой теории на французскую). Материалом изучения служит прежде всего трактат В. д’Энди (1851–1931, d’Indy) «Курс музыкальной композиции» («Cours de composition musicale»), на долгие годы определивший облик французской теоретической мысли. Контекстуально охватываются иные теоретические труды представителей разных национальных школ.

Категория стиля в книгах о пении С. де Мадлена. Проблемы перевода и интерпретации терминов

Пение, вокальный стиль, французская музыка, де Мадлен, опера, ария.

Основное внимание в сообщении уделяется трактату «Пение. Проблемы стиля» (1862). Само слово, выведенное автором в подзаголовок, чрезвычано притягательно для современных певцов: о необходимости «владения стилем» говорят все, но никто толком не понимает, что это такое и каким образом предполагается к нему подступиться. Аутентичные документы и публикации, раскрывающие содержание понятия, очень редки, и потому бесценны. Книга С. де Мадлена — один из подобных материалов. Однако обращаясь к ней следует учитывать глубокий культурный слой, на который опираются важнейшие тезисы автора. То, что говорится о стиле, менее всего напоминает конкретные исполнительские рекомендации. Структура работы — «уроки», посвященные конкретным сочинениям, — ни в коей мере не предполагает прямого привлечения к учебному процессу или даже к непосредственному построению интерпретации зрелым исполнителем в его творческом акте. Мадлен, апеллируя к 300-летней истории французского театра, опираясь на опыт двух столетий национальной оперной традиции, описал шесть типов выразительности, с которыми может столкнуться артист при воплощении тех или иных образов из сочинений Дж. Мейербера, Ф. Галеви, Д. Обера и пр. Созданные им анализы больших арий-сцен - уникальные примеры комплексного описания материала и в то же время исторического экскурса, обосновывающего театрально-жанровую природу каждого образца, предопределяющую, по мысли автора, особенности музыкальной (певческой) интерпретации. Свободные переходы из эпохи в эпоху и типично-французская речевая элегантность, позволяющая то философствовать, то иронизировать, заставляют переводчика многократно выбирать приемы изложения в целях наиболее адекватной передачи смысла и своеобразной поэзии первоисточника.

В рамках христианской традиции. О текстах двух музыкально-театральных сочинений: «Жанна д’Арк на костре» П. Клоделя — А. Онеггера и «Диалоги кармелиток» Ф. Пуленка

Тексты крупных музыкально-театральных сочинений: драматической оратории «Жанна д’Арк на костре» П. Клоделя — А. Онеггера и оперы «Диалоги кармелиток» Ф. Пуленка созданы выдающимися французскими композиторами ХХ в. в рамках христианской традиции. Идеи и символы христианства существовали во французском музыкальном театре со времен средневековой постановки миракля «Чудо о Теофиле» парижского трувера Рютбефа.
Художественные интерпретации концептов христианства на протяжении ряда веков обнаруживали качество подвижного взаимодействия с основными тенденциями развития духовной жизни Франции. 
Композиторы ХХ в. продолжили традицию воплощения концептов христианства музыкантами XIX в.: Дж. Мейербера, Г. Берлиоза, Ш. Гуно, Ж. Массне, К. Дебюсси. В. д’Энди. Тексты литературно-поэтических концепций названных произведений представляют собой развернутые многоплановые христианские концепции. Особенности художественной формы поэмы П. Клоделя «Жанна д’Арк на костре» обусловлены синтетическим замыслом музыкально-театрального проекта И. Рубинштейн, предназначенного для постановки в театре «Град Опера». Основное место поэмы 
П. Клоделя в драматической оратории А. Онеггера и первостепенная значимость музыки в поэме — отличительная особенность явления «действительного синтеза» в музыкально-театральном искусстве ХХ в.
Текст поэмы Клоделя имеет глубинную связь с текстом его драматической мистерии «Благая весть Марии» (1892–1948).
Написанная на текст известного французского мыслителя — католического писателя, журналиста, лектора Ж. Бернаноса опера «Диалоги кармелиток» обнаруживает «христианскую концепцию человека». Семантический контрапункт основных аспектов содержания литературного текста пьесы Бернаноса привел к возникновению идеи синтеза нравственно-психологических и лирико-трагедийных жанровых элементов в музыке оперы Пуленка. Смысловой доминантой оперы является истолкование благодати как основных концептов христианства. Духовное измерение является ведущим семантическим и композиционным аспектом «Диалогов кармелиток». Социально-политическое измерение является важным семантическим аспектом произведения Бернаноса–Пуленка, в котором отражена напряденная атмосфера событий Французской революции (1789–1794) — времени якобинского террора, издания правительственных декретов, упразднивших церкви и монастыри и уничтоживших христианских исповедников (кармелиток).
Беспредельность христианства как общечеловеческого универсума объясняется глубинной общностью произведений А. Онеггера и Ф. Пуленка с «Францисканскими сценами» — оперой «Святой Франциск Ассизский» (1983) О. Мессиана.

Художественные концепции «Кармен» — повести П. Мериме и оперы Ж. Бизе в ракурсе эклектизма

Стилистический синкретизм, жанровый синтез, эклектизм, В. Кузен, П. Мериме, Ж. Бизе, эклектика.

Стилистический синкретизм музыки, пения, танца, синтез музыкальных жанров симфонии, большой оперы, комической оперы и испано-цыганского фольклора в сочетании с ориентацией Ж. Бизе (1838–1875, Bizet) на широкий спектр зрительских предпочтений, от профессионалов до любителей, все больше убеждают музыковедов в соответствии художественного метода оперы «Кармен», 1875 («Сarmen») эклектике, направлению в искусстве 50–70-х гг. XIX в. Причастность Бизе этому художественному течению находит подтверждение в переписке композитора, где он часто называет себя эклектиком.
Свое теоретическое обоснование эклектика получила в учении властителя дум эпохи Реставрации (1815–1830) В. Кузена (1792–1867, Cousin), не утратившем популярности вплоть до 70-х гг. Эклектическая философия Кузена опиралась на идею исторической эволюции и психологического метода.
Характерно, что некоторые ее положения - проецирование межличностного конфликта на межэтнический, деление людей и народов на спонтанный и рефлексивный типы, утверждение победы «нового духа» над «старым», — обнаруживают определенное сходство с идейной составляющей повести П. Мериме (1803–1870, Mérimée) «Кармен», 1845 («Carmen»), воплощенной в ее «громоздкой» многослойной структуре.
Известно, что композиционное решение повести, состоящее из путевых замет, этнографического очерка и экзотической новеллы, вызывало недоумение современников писателя, а свободолюбивый характер героини — резкую критику. Достаточно длительным было и неприязненное отношение французов к непривычному построению, «вагнеровскому» звучанию и дерзкому характеру героини оперы «Кармен».
Рассмотрение «Кармен» сквозь призму эклектизма позволит по-новому взглянуть на соотношение оперы Бизе с повестью Мериме, выявив новые грани содержательной формы каждого из этих произведений.

К визуальному дискурсу старого Тифлиса на примере всемирно известного художника примитивиста Нико Пиросмани не раз обращались в научной литературе. Но в данном докладе объектом исследования станет анализ карнавального пространства картин на примере Старого Тифлиса с фокализацией на отображение застолий, уличных представлений в сопровождении музыки и танцевальных невербальных знаков — па.
Эмпирическим материалом для исследования в основном стали визуальные тексты изобразительного искусства XIX-XX вв. Нико Пиросмани, Вагаршака Элибекяна, а также других мастеров как Вано Ходжабекан, Карапет Григорянц, Ладо Гидуашвили и т. д.
Известно, что карнавальное и театрализованное пространство старого Тифлиса стало предпосылкой для зарождения грузинских танцев, таких как, например, кинтаури (продавцы фруктов, гуляки). В докладе будут показаны семиотические «переводы» от символических знаков к иконическим знакам (по Ч. С. Пирсу). Иными словами, как отображаются кинто в армянских художественных текстах, изобразительном искусстве (Пиросмани, Гудиашвили, Элибекан) и в кино. Вспомним танцевальный эпизод с некоторыми па кинтаури в фильме «Мимино» в исполнении шофера Хачикяна (Ф.Мрктчян) и летчика Валико (В. Кикабидзе) в ресторане гостиницы «Россия» («Мимино», 1977, 36:00–36:15 мин.). 
Кроме того, будет рассмотрена другая линия семиотического «перевода» на примере средневекового поэта Саят-Нова (XVIII в.); от изображения ашугского праздника в картинах Элибекяна («Саят-Нова с ашугами» (1985), «Народный праздник в честь Саят-Нова» (1987), «Пир в честь Саят-Новы» (1988), «Саят-Нова на народном празднике» (1986)) к фильму С. Параджанова «Цвет граната» (1968).

Автобиографический рассказ в структуре современного романа: нарратор и интерпретатор

Современные романы достаточно часто включают в структуру текста документальные автобиографические истории (роман Михаила Шишкина «Венерин волос», романы Светланы Алексиевич). В данном докладе речь пойдет о романе Антона Понизовского «Обращение в слух» (2013). В основе романа лежат житейские истории реальных людей, специально записанные автором на рынке, и их интерпретация героями романа (протагонистами — Федором и Дмитрием Всеволодовичем). Уже сама композиция романа представляет интерес для лингвистической интерпретации событий, представленных в коммуникативном и нарративном режимах. Целью доклада является выявление линейных и нелинейных механизмов преображения документального рассказа в часть художественного текста. Одним из линейных приемов включения является полемический повтор чужого слова, которое многократно преобразуется в речи интерпретаторов — героев романа, трактующих его смысл в рамках собственных ценностных координат. К нелинейным приемам включения автобиографического рассказа в смысловую структуру романа можно отнести композиционное строение романа, основанное на чередовании глав-житейских историй («Рассказ незаконорожденной», «Рассказ о матери», «Рассказ об экстравагантом прыжке» и т. д.) и глав-интерпретаций («Тунезейский квартет», «Пошло», «Заточка и кувыркучесть», «Жечки и мучики»), и названия глав, проявляющих общий авторский замысел и дающих ключ к интерпретации текста в контекст культуры.

Средства жанрово-речевой стилизации в романе Г. Служителя «Дни Савелия»

Использование произведений новейшей российской литературы при обучении русскому языку как иностранному студентов-филологов требует выявления акцентов в лингвостилистическом анализе, позволяющем увидеть новые тенденции в речевой организации этих текстов, точнее построить их интерпретацию. Роман молодого писателя, актера «Студии театрального искусства» Григория Служителя «Дни Савелия», опубликованный в 2018 г., вошел в число бестселлеров, вызвав споры среди читателей и критиков. Языковое своеобразие этого произведения определяется необычностью фигуры рассказчика, роль которого волею автора выполняет дворовый московский кот по имени Савелий. Речевой облик повествователя складывается во многом вследствие использования стилизации — жанровой и социально-речевой. Структура повествования содержит аллюзии на жанровые черты текстов определенного типа (например, автобиографического описания, истории рода/семьи, описания путешествия, рефлексии события и др.), содержит приметы их структуры, стиля и языка. Стилизация строится с опорой на воспроизводимые структурные и языковые единицы, свойственные текстам того или иного жанра, которые в стилизованной речи служат его маркерами. Социально-речевая стилизация отражает ориентацию на язык определенной социальной группы, в случае рассказчика в данном произведении — это опора на речевые формы образованной, несколько старомодной личности, со свойственным ей использованием книжной лексики, образных средств, склонной к цитированию классиков, афористичности суждений. Контраст между речевым поведением и реальной сущностью персонажа (кота Савелия) придает повествованию шутливо-игровой характер, позволяющий автору рассуждать о сложном, нивелируя пафос и при этом сохраняя серьезность размышлений о современной жизни человека.

Новый тип текста в русской литературе: структурные и жанроречевые особенности малой прозы Л. Горалик

Речевой жанр (РЖ), текст, структура, композиция, ситуация, языковые средства, интерпретация.

Малые прозаические формы XXI в. разрушают традиционные представления о жанре рассказа. Одним из ярких образцов подобных форм являются прозаические миниатюры Л. Горалик (сборник «Короче:»). Их тексты могут состоять из 1–2 предложений. Сюжет оказывается свернут практически до состояния исходного концепта, от читателя требуется самостоятельное его развертывание. В основе рассказа лежит ситуация, но её структура редуцирована, и эксплицитно выраженные элементы текста воспринимаются как фрейм ситуации. Процесс интерпретации почти опережает процесс понимания. Резко возрастает роль названия: оно может полностью изменять ситуацию или задавать несколько вариантов понимания ее смысла.
 В свете теории коммуникации текст может рассматриваться как высказывание, обращенное автором к читателю. Текст рассказов Л.Горалик может представлять собой отдельный РЖ. Писательница тяготеет к использованию первичных информативных РЖ, так как стремится к объективации изложения. Авторская оценка входит в рассказ завуалированно, например, с помощью совмещения в названии двух РЖ — информативного и оценочного. Для передачи типизированных вербальных реакций коммуникантов Л. Горалик использует готовые РЖ, создавая комбинированные структуры для выражения авторской точки зрения на происходящее. Определяющим в выборе языковых средств оказывается не жанроречевая специфика высказываний, а авторская концепция изображаемого, характеризующаяся принципиальной незавершенностью: «49 / 52 / 113 коротких рассказов». В выборе авангардной формы миниатюр и названия сборника Л. Горалик не одинока. «Короткая» / «очень короткая» проза представляет собой мейнстримное направление в современной литературе, и анализ произведений Л. Горалик даёт представление о процессах, протекающих на этом пространстве в целом.

Эффективные стратегии создания текста популярных авторов блог-литературы (на материале анализа текстов Л. Горалик и О. Савельевой)

В последние годы филологические исследования все чаще посвящены процессу изменения литературного поля в связи с появлением и быстрым развитием блог-литературы (феномен Е. Гришковца, Т. Толстой, А. Ильянина, Б. Акунина, С. Лукьяненко и многих других). Многие художественные произведения, первоначально возникшие как посты в социальной сети, имеют коммерческий успех, будучи опубликованными в традиционной печатной форме; неизвестные авторы становятся популярными, приобретают многотысячный круг почитателей. Мы рассматриваем творчество двух женщин. Линор Горалик и Ольга Савельева обрели имя (и теперь успешно используют этот персональный бренд) благодаря блогосфере, но при этом они используют различные стратегии развития своего текста и, очевидно, имеют различные авторские интенции. Проведенный анализ позволяет говорить о том, что для Л. Горалик ведущей является культурософская стратегия (отметим постдокументальность, создание коллективного образа роевого сознания), а для О. Васильевой — маркетинговая (продвижение своего продукта, тестирование потребителя, я-брендинг).

Особенности информационной структуры текстов поздних рассказов В. Токаревой (на материале рассказа «Дом за поселком»)

Актуальная для наших дней тема памяти и оборотной ее стороны — забвения — становится лейтмотивом поздних произведений В. Токаревой. Эта тема находит развитие в цикле ее мемуарных рассказов, опубликованных в последнем сборнике «Дом за поселком: Рассказы и очерк» (2018 г.). Мемуарный рассказ представляет собой пограничный текст малой жанровой формы, балансирующий на грани мемуаристики и художественно-эстетического осмысления реальных событий, лиц, деталей, следовательно, построенный на сочетании реально-фактической и концептуальной информации, представляющей наблюдаемые факты в ракурсе авторской оценки. Мемуарный рассказ может охватывать одно или несколько реальных событий, но фокусом для концептуализации описываемого становится, как правило, значимая жизненная ситуация, в авторском и читательском восприятии которой раскрывается текстовая интенция. Скрывая за фиксируемой действительностью образ автора с его мировоззрением, мемуарные рассказы В. Токаревой выстраиваются в пределах особым образом организованной информационной структуры, наблюдение над которой является целью данного исследования. Информационную структуру текста, понимаемую как характер распределения в нем информации c учетом речевой композиции и языковых средств, можно считать тем звеном, которое соединяет стилистику от автора и стилистику от читателя. В информационной структуре анализируемого рассказа, где в качестве главных героев выступают члены семьи известных артистов М. В. Мироновой и А. С. Менакера, прослеживаются несколько референтных линий, образующих «нарративные цепочки», — дом, природа (сосны, река, поселок), люди, события. Развитие этих линий во времени, отраженное в чередовании функционально-смысловых единиц речи, формирует реально-фактический и концептуально-смысловой уровни информации текста.

«Крохотки» А. И. Солженицына: когнитивно-коммуникативные основания жанра и цикла

Авторский жанр, цикл произведений, речевая композиция, тематика, образ автора, образ адресата, текстовая тональность.

Когнитивно-коммуникативный анализ цикла А. И. Солженицына «Крохотки» демонстрирует, что включенные в него произведения являются вариативной реализацией индивидуально-авторского жанра «крохотки», для которого характерен следующий набор конститутивных черт: а) малый объем; б) стабильная композиция с движением от изобразительно-повествовательного компонента к интеллектуально-эмоциональному комментарию и обобщающему (философскому) заключению; в) национально-духовная тематика, релевантная прежде всего для русского адресата; г) многотональное повествование, где объединяются и контрастируют между собой доминирующая благоговейная (перед Богом), обличительная (проявляющаяся в изображении фрагментов мира, не соответствующих нормам христианской этики), назидательная (направленная на адресата-собеседника) тональности; д) образ автора, создаваемый сопряжением нарративных ролей транслятора Высших истин, представителя соборного (русского православного) единства и идентичного реальному автору рассказчика; е) градуированный образ адресата: сам автор — близкий по статусу с автором собеседник — Бог; ж) комплексность жанра, образующаяся слиянием при реализации в «крохотке» базовых интенционально-содержательных пластов: автокоммуникативного (дневниковой записи со свойственной ей саморефлексией), коммуникативного (проповеди, беседы), супер-коммуникативного (исповеди, молитвы). Конститутивные черты жанра «крохотки» обусловливают единство всего цикла, при этом в каждом из включенных в него текстов обнаруживается и художественная индивидуальность, и родство с некоторыми другими жанрами (путевыми заметками, рассказом, фельетоном и др.). В двухчастной композиции цикла отразилась история его создания: первые 17 «крохоток» написаны в 1958–1960 гг., заключающая эту часть «Молитва» — в 1963 г.; вторая часть цикла (14 произведений) создана Солженицыным в 1996–1999 гг. после возвращения на Родину из вынужденной эмиграции. Обе части завершаются молитвами: в финале первой части в «Молитве» звучит благодарение за неотступное сопровождение Господом автора на трудном жизненном пути и за дарованное ему право «послать человечеству отблеск лучей» Божих; в финале же второй части просительная «Молитва о России» — обращение автора как части русской православной соборной общности к Богу с мольбой о вызволении Родины из бедственного положения. Обе молитвы, занимая сильные (финальные) позиции в каждой из частей цикла, становятся его эмоционально-смысловыми доминантами, актуализируют гипертекстовые ретроспективные и проспективные связи, чем обеспечивают единую кольцевую композицию цикла, выступающего воплощением специфической православно-патриотической картина мира А. И. Солженицына и отражением основных черт его индивидуального писательского стиля.

Стихи поэта и его образ как сюжет для небольшого рассказа: лингвистический аспект

Рассказ как жанр, образ поэта, эмоциональный уровень интерпретации.

Рассказы, посвященные творчеству поэта, написанные в соответствии с особенностями жанра в форме третьеличного или перволичного повествования, где присутствие главного героя-поэта задает тему произведения, обусловливает смысл рассказанной истории, где совмещаются документальное и авторское начало, явление редкое. В сообщении рассматриваются рассказы Ю. Петкевича и С. Носова, посвященные, соответственно, Цветаевой и Ахматовой, которые позволяют на эмоциональном уровне путем анализа приводимых примеров представить их произведения, особенности поэтического образа самих героинь, выходящие за пределы определенного времени, вызывая отклик современных читателей. Перволичное повествование (от автора и персонажа) создает условия для «вступления в контакт» с героинями рассказов, которые остаются живой легендой, загадкой, постоянно разгадываемой и не разгаданной — и о смысле жизни вообще, и об особом даре поэта. Анализируемые рассказы и законченные по смыслу отрывки из них могут использоваться в качестве учебных текстов, содержащих материал для обсуждения вопросов, касающихся творчества и духовной жизни человека.

Прецедентному имени в газетном дискурсе соответствует набор высказываний, извлечённых из текстов различной тематики, принадлежащих разным изданиям, жанрам, авторам. Множество этих высказываний объединено в одно семиотическое целое на основании наличия в каждом высказывании одного и того же прецедентного имени. Рассмотрим текстообразующий потенциал прецедентного имени Тургенев в газетном дискурсе Национального корпуса русского языка. Особенности речевой реализации смыслового потенциала имени Тургенев обусловлены такими базовыми свойствами медиатекста, как утилитарность (включенность в общую практическую деятельность общества), актуальность, локализация в определённых координатах социального пространства-времени, перформативность. Анализ содержания открытого и постоянно пополняющегося множества «Тургенев», характер его структурирования позволит нам понять состояние общественного сознания в отдельных, но важных локальных пространствах речевой практики общества. В 178 текстах (237 вхождений) номинация Тургенев лишь в незначительном количестве высказываний прямо указывает на личность Тургенева как великого русского писателя: Основа фестивального репертуара — старая добрая классика: Чехов, Островский, Тургенев, Салтыков-Щедрин, Ильф и Петров. Подавляющее число употреблений – вхождение номинации в контекст бытовой повседневности, не имеющий отношения к художественному творчеству как когнитивному акту: При этом Тургенев обладал поистине огромным мозгом, вес которого превышал два килограмма, а вес мозга Франса не дотягивал и до килограмма…; Любовные треугольники были у многих — Тургенев, Бунин, Пастернак… Прецедентное имя разворачивается в социально значимый текст неклассического типа (текстоид, гипертекст, различного типа виртуальные интертекстуальные семиотические образования).

Я/МЫ как способ выражения «эго» говорящего (на материале речи ведущего радиоинтервью)

Конец XX в. характеризуется повышенным интересом (в области гуманитарных наук) к проблеме личности, в том числе и в лингвистике: если прежде язык изучался в системном аспекте, то в последние десятилетия исследователи, ставя личность в центр своего изучения, переносят интерес в область семантики и функционирования. В связи с этим, внимание лингвистов привлекают дейктики — языковые средства, понимание которых напрямую зависит от позиции говорящего.
В настоящем исследовании нами рассматривается персональный дейксис, поскольку именно он в большей степени позволяет исследовать авторское начало в высказывании, обнаружить «эго» говорящего. Наблюдение за семантикой местоимений в тексте, их функциями, возможностями выражения точки зрения говорящего позволило произвести следующую классификацию «я» и «мы» дейксиса.
Так, «Я»-дейктики в речи ведущего радиоинтервью делятся на две группы в зависимости от роли говорящего в коммуникативном акте:
 1. «Я»-дейксис организации коммуникативного акта;
 2. «Я»-дейксис» экспликации личности говорящего. Первый тип включает в себя перформативные высказывания (перформативный «Я»-дейксис), а также высказывания, направленные на коррекцию/интерпретацию/оценку собственного дискурса (дискурсивный «Я»-дейксис). Функцией таких элементов является организация коммуникации между всеми участниками коммуникативного акта (говорящий-собеседник-слушающий). «Я»-дейксис экспликации личности говорящего определяет субъекта как некое реальное лицо с его историей (биографический «Я»-дейксис) и точкой зрения на мир (ментальный «Я»-дейксис).
 «Мы»-дейксис в речи ведущего насчитывает три типа контекстов:
1. «Мы»-дейксис участников коммуникативного акта, не только маркирует физическое присутствие участников КА во времени и пространстве интервью, но также вбирает в себя другие функции «Я»-дейксиса (перформативную, биографическую и дискурсивную).
 2. «Мы»-дейксис национального самоопределения содержит скрытую оценку говорящим социальной ситуации в стране или запрос собеседнику о данной оценке.
 3. Самым неоднозначным остается последний тип — ментальный «Мы»-дейксис, который демонстрирует смешение в речи говорящего семантики местоимений «я» и «мы» — в настоящем исследовании предпринята попытка объяснить причины такого смещения.
Таким образом, жанровые особенности интервью позволяют оценить различные грани языковой личности ведущего интервью: с одной стороны, он выступает как организатор беседы интервью, он оценивает и корректирует собственный дискурс, с другой стороны, он включает себя в систему «мы» как «я и другие участники КА», в систему «мы» как носителей национальной и социальной идентичности.

Дискурсивная формация рекламных текстов как объект лингвистического исследования

Дискурсивная формация, жанры рекламных текстов, рекламность, рекламный стиль, стратегии и тактики рекламной коммуникации.

Исследования доказывают, что тексту любого жанра может быть придано такое свойство, как рекламность — акцентированное «речевое воздействие на адресата, предпринятое для активизации положительного отношения, интереса, симпатии к объекту (постороннему человеку, продукту его деятельности, самому автору)» [Миронова 2012, с. 68]. Для анализа когнитивно-коммуникативной сущности рекламности целесообразно сформировать дискурсивную формацию рекламных текстов, так как «дискурсивные формации образуются на пересечении коммуникативной и когнитивной составляющих дискурса. К коммуникативной составляющей относятся возможные позиции и роли, которые предоставляются в дискурсе носителям языка — языковым личностям. К когнитивной составляющей относится знание, содержащееся в дискурсивном сообщении» [Ревзина 2005, c. 67], при этом «когнитивно-прагматический подход к дискурсивным формациям позволяет представить стиль как чисто языковой способ их структурации и разграничения» [Там же, с. 73]. Такой подход позволяет сделать выводы о типологически значимых особенностях определённого дискурса с учетом национально-культурной специфики. В результате исследования сформированной нами рекламной дискурсивной формации было установлено, что качество рекламности воплощается через взаимодействие совокупности стратегий речевого воздействия: а) основных: стратегий презентации, реализующихся при создании образа рекламируемого объекта, и стимулирующих стратегий, направленных на побуждение адресата к приобретению рекламируемого объекта, убеждение адресата в этом или же внушение ему этого; б) вспомогательных: апеллятивной стратегии, нацеленной на формирование манеры контакта адресанта с адресатом и тем самым создание образа адресанта, и эстетической стратегии, определяющей выразительную сторону рекламного высказывания. Данные стратегии по своей направленности на определенную зону личности адресата могут быть преимущественно когнитивными, эмотивными и волюнтивными. Вербализация стратегий и тактик, выбираемых типовым для данной дискурсивной формации адресантом с ориентацией на определенный тип адресата, осуществляется при помощи рекламного стиля — совокупности языковых средств в их речевой системности, обусловленной такими чертами, как конкретность, целенаправленность, доказательность, логичность, понятность, лаконичность, оригинальность, занимательность при доминировании оценочности, что обусловливает контекстуальную осложненность семантики даже неспециализированных вербальных средств оценки оценочными коннотациями.

Миронова А. А. Жанры рекламы: к проблеме квалификации // Вестник Челябинского государственного университета. 2012. № 32 (286). Филология. Искусствоведение. С. 67–71.
Ревзина О. Г. Дискурс и дискурсивные формации // Критика и семиотика. Вып. 8. Новосибирск, 2005. С. 66–78.

«Чужое» слово как стилевая черта травелога (на материале итальянизмов в научно-популярных текстах начала XX–XXI вв.)

Травелог, претекст, межкультурные и межъязыковые контакты, язык, заимствование, итальянизм, техника иноязычного вкрапления, адаптация, функция, текст, функционально-смысловые типы речи.

Доклад посвящен употреблению заимствований из итальянского языка в произведениях, представляющих собой авторские впечатления об Италии. Оба текста являются книгами-путешествиями, которые ведут своего читателя, словно высококвалифицированные гиды, по местам былого величия Римской Империи, Венецианской Республики, Италии времен Наполеона и т. д. Несмотря на многочисленные исследования по теории заимствований, лексика, пришедшая в русский язык из итальянского языка, до сих пор изучена недостаточно глубоко. Кроме того, употребление заимствований в большинстве случаев рассматривается обособленно от их функции в повествовании, а также без учета содержания того текста, в котором эти заимствования использованы. В данной работе итальянизмы анализируются в определенном контексте — исследователь рассматривает функцию итальянского слова в научно-популярном тексте начала XX–XXI вв., а именно в «Образах Италии» П. П. Муратова и в книгах «Особенно Ломбардия. Образы Италии XXI», «Только Венеция: Образы Италии XXI» А. В. Ипполитова. Автор работы обращает внимание на структуру текста и роль заимствованного слова в этой структуре, а также на функционально-смысловые типы речи, в которых используются иноязычные элементы. Кроме того, указываются сферы употребления того или иного итальянизма в «Образах» обоих авторов. Вторя интеллектуальному бестселлеру П. П. Муратова, ставшему настольной книгой не для одного поколения русской интеллигенции, А. В. Ипполитов создает свои тексты, по-постмодернистки эксцентричные и неповторимые. Произведения поражают читателя не только своей энциклопедичностью, но и вольностью изложения, что особенно четко проявлено в книгах А. В. Ипполитова, созданных спустя столетие после выхода первых двух работ известного искусствоведа XX в. и прекрасно вписывающихся в поэтику постмодернизма с ее словесной игрой, свободой описаний и воздействием на читателя — характерными чертами жанра травелог.

Структурные и языковые особенности книги А. Букалова «Пушкинская Италия»

Информационная структура текста, гипертекст, прецедентные имена, итальянский текст русской литературы.

В докладе анализируются структурные и языковые особенности книги А. Букалова «Пушкинская Италия». Опираясь на содержащиеся в книге Предисловия, даётся общая характеристика книги, отмеченной многомерностью содержания и неординарностью личности автора, отдельным замечаниям о языке которого посвящается выступление. Уже первая часть книги позволяет рассматривать её как своего рода гипертекст, который используется в современной лингвистике для обозначения текста «ветвящегося или выполняющего действия по запросу» (Рябцева 2016: 150). Здесь он осуществляется в обеих ипостасях: вводимая информация «ветвится», включая конкретизирующие сведения, и отвечает на запрос о связях Пушкина с Италией, которая на протяжении всей его жизни существовала как мечта. Эти связи проявлены в широком использовании прецедентных имен, указывающих на исторические родственные связи Пушкина, на его лицейских друзей, которые почти все побывали в Италии, на близких людей, оказавших влияние на его жизнь и творчество. Их живые воспоминания и знания самого Пушкина об истории страны и современной ему литературе становятся источником рассматриваемых в тексте отрывков из «Онегина» и стихотворений, которые включают в повествование образ страны, сложившийся в сознании Пушкина. Принцип гипертекста в организации повествования сохраняется и в следующих частях книги. Так, за строками Пушкина, например: «В голубом небесном поле Светит Веспер золотой, Старый дож плывет в гондоле С догарессой молодой. Воздух полн дыханьем лавра, <и темна> морская мгла, Дремлют флаги Бучентавра. Ночь безмолвна и тепла» ― следует их исчерпывающий комментарий в том числе названий (Веспер, Бучентавр) с привлечением работ пушкинистов и обращением к современности. В заключение складывается понимание роли Пушкина в формировании итальянского текста русской литературы, может быть, большей, чем рассказы посещающих ее современников. Отрывки текста, законченные в смысловом отношении, могут использоваться в качестве учебных текстов, так как представляют не только типологизированный языковой материал, но и страноведческий, а также позволяют включить в рассмотрение характерные для поэзии Пушкина отрывки из его поэм и стихотворения.

Букалов А. Пушкинская Италия. СПб. Изд-во Алетейя, 2004.
Рябцева Н. К. «Контент» — «контекст» — «texting» в новом информационном киберпространстве / Логический анализ языка. Информационная структура текстов разных жанров и эпох / Отв. ред. Н. Д. Арутюнова — М.: Издательство «Гнозис», 2016. С. 149–160.

Методика работы над художественным текстом в иностранной аудитории (на примере рассказа А. И. Куприна «Чудесный доктор»)

Художественный текст, художественная литература, лексика, предтекстовая работа.

Основная образовательная программа по русскому языку как иностранному в Казанском государственном медицинском университете предусматривает изучение грамматики, лексики, знакомство с культурой России, обучение языку специальности, работу с научным и художественным произведениями. Иностранные студенты владеют русским языком в объеме ТРКИ-II, поэтому на 4 курсе они знакомятся с творчеством русских писателей (М. А. Булгаков, А. И. Куприн, Л. Н. Толстой и другие). Выбор авторов неслучаен: студентами изучается творчество писателей-врачей, которые пишут о врачах. Так, М. А. Булгаков сам окончил медицинский факультет Киевского университета, в его произведении «Записки юного врача» показаны чувства молодого и неопытного медика, начинающего работать в больнице. Автор произведения «Мысли и сердце» Н. М. Амосов по профессии тоже врач, торакальный хирург, в своем произведении рассуждающий о больных и врачебной практике. Более подробно остановимся на произведении А. И. Куприна «Чудесный доктор» и рассмотрим некоторые этапы урока. Данный рассказ включен в программу и на его изучение отводится 12 аудиторных часов. Знакомство с новым текстом начинается с изучения биографии автора, которая может быть представлена в виде хронологической таблицы или небольшого обзорного текста. Активная работа с текстами художественной литературы начинается уже на элементарном уровне. Данный вид работы является неотъемлемой частью всего учебного процесса и способствует пополнению лексического словаря учащихся, закреплению лексико-грамматических правил и т. д.

Трансформация словесного образа как прием обучения иностранцев восприятию русской художественной речи

Русский язык как иностранный, языковое образование, межкультурная коммуникация, художественная речь, тексты художественной литературы.

Словесный образ — специфическая единица языка художественного текста и, шире, художественной речи. Умение распознавать и понимать словесные образы в речи собеседника необходимо для успешного осуществления иностранцем межкультурной коммуникации на русском языке.
Под словесными образами понимаем семантически двуплановые единицы, в которых сопоставляются как минимум два элемента, противоречащие друг другу в широком смысле. Такое понимание основано на теории поэтических образов Н. В. Павлович [Павлович 2004].
Выявить элементы, сопоставляемые в словесном образе, и, соответственно, определить его структуру (парадигму), представляет для воспринимающего, особенно иностранца, не всегда простую задачу. Структуру одних словесных образов определить легче; например, для иностранных учащихся, как правило, понятно, что в образе роща золотая листья на деревьях в роще своим теплым желто-красным цветом напоминают золото. Однако чаще понимание того, какие элементы сопоставляются в образе и в какой роли они выступают, представляет значительную трудность. Так, не очевидно для многих обучающихся, что в строках «Не жаль души сиреневую цветь» (С. А. Есенин «Отговорила роща золотая…») речь идет об утраченной юности, которая ассоциируется с цветением сирени.
Для преодоления трудности в определении структуры словесного образа предлагаем прием «трансформации словесного образа», подразумевающий «развертывание» образа, т. е. формулирование каждого элемента сопоставления в виде простого предложения: одно предложение — для элемента ‘X’ (того, что сопоставляется), второе — для элемента ‘Y’ (того, с чем сопоставляется). В качестве примера приведем следующее упражнение [Еремина 2017: 90].
Прочитайте пары предложений. Найдите соответствующие им словесные образы в стихотворении С. А. Есенина «Отговорила роща золотая…»
Образец. Осень началась. Человек пришел. — Осень пришла.
1. Роща (от)цвела. Человек перестал говорить. — … 2. В роще листья перестали быть зелеными. Человек (от)говорил веселым языком. — … 3. Журавли пролетают в небе. Человек смотрит на них печально.
В приведенном задании учащиеся подбирают словесные образы из текста, но на последующих этапах, когда прием трансформации словесных образов, станет более привычным для них, иностранные студенты сами формулируют предложения. Например: «И журавли, печально пролетая, // Уж не жалеют больше ни о ком». — Журавли пролетают в небе. Человек не жалеет ни о ком.
Прием трансформации словесного образа направлен на то, чтобы научит иностранцев определять структуру словесного образа, понимать словесный образ, являющийся неотъемлемой единицей русской художественной речи.

Еремина Е. А. Поэзия русской осени. СПб.: Златоуст, 2017.
Павлович Н. В. Язык образов. Парадигмы образов в русском поэтическом языке. М.: Азбуковник, 2004.

Обучение иностранных студентов интерпретации подтекста, связанного с ситуацией итеративности, при чтении рассказов русских авторов

Художественный текст построен как акцентированный на эстетическое воздействие, а, в случае с русской художественной литературой, обязательно и на этическую актуализацию норм и правил, оцениваемых автором. В связи с этим в нем всегда, помимо эксплицитно выраженной информации, содержится имплицитная, формирующая подтекст, выявление и интерпретация которого вызывает трудности у иностранных учащихся любого уровня владения языком. Известно, что подтекст всегда отражен лингвистическими средствами, частотность которых связана с характеристиками речевого жанра. Одной из таких категорий, формирующих подтекст, является категория итеративности, широко используемая в текстах рассказов для создания фонового пространства хронотопа (например, сжато передать одним словом, например, обыкновенно, вечно, или комплексом — как всегда, всей предыстории), для характеристики привычек персонажа, его внешности и пр. Анализ лингвистических характеристик категории итератвности позволил сформировать блок притекстовых упражнений, включив в них такие задания, как: определите, к какому типу относятся средства итеративности — цикличности, указанию на интервал, или узитативность; в синтаксическом плане является ли средство итеративности детерминантом, водной конструкцией, обстоятельством, именной частью предиката; значение какого слова в текстовом фрагменте оно конкретизирует; и другие. Данный анализ позволит учащимся по-иному посмотреть на весь текст и, при условии регулярного обращения к анализу итеративности в рассказах, приведет к формированию или корректировке необходимых умений дешифровки имплицитной информации, заложенной в художественном тексте.

Интервью с актером как учебный текст на занятиях по русскому языку

Интервью, обучение в творческом вузе, игра актера, языковые средства, направленные на профессиональное общение, средства выражения оценки.

Интервью с известными актерами содержат, как правило, сведения о детстве и семье, о выборе профессии, о работе в театре и кино — удачах и о том, что не получилось, об ожиданиях и мечтах. Широкий круг жизненных ситуаций, которые попадают в круг обсуждений, дает материал для обучения языку, овладению профессиональной, и не только, лексикой, развития умений вникать в смысл читаемого и совершенствовать собственную речь. Обращение к интервью таких известных актеров разных поколений, как Евгений Леонов, Владимир Машков, Олег Басилашвили, позволило выделить основные темы, которые интересуют современных актеров и могут стать предметом обсуждения на занятиях по русскому языку не только иностранцев, но и носителей русского языка в творческих вузах на занятиях по культуре речи. Среди них оказались актуальными зарождение интереса к театру, обстоятельства, связанные с поступлением в театральный вуз, годы занятий, первые шаги и пробы, начало жизни в театре, первые приглашения на киносъемки, в том числе и за рубежом. Этот тематический круг определяет состав языковых средств, которые входят в активное употребление в разных ситуациях общения. Особое место занимают оценочные средства, связанные с пониманием и трактовкой исполняемых произведений и своих ролей, размышлениями о этических категориях, имеющих непреходящее значение. Все это определяет задачу подготовки учебных материалов и разработку методических подходов к проведению собственно обучающих занятий с вовлечением творческих заданий в духе и стиле учебного процесса.

Метафора экономического дискурса сквозь призму преподавания РКИ: чтение новостных текстов экономической тематики в иноязычной аудитории

Экономический дискурс, новостные тексты, метафоры-термины, авторские метафоры, РКИ, иностранные учащиеся.

Понятия экономической сферы структурируются при помощи метафор различных типов: фитоморфной (рост рынка), зооморфной (валютная змея), военной (ценовая война) и др. В текстах экономической тематики, в частности, в новостных, встречается два типа сочетаний, основанных на метафорической модели: метафоры-термины, являющиеся, как правило, кальками с английского языка, и оригинальные, авторские, метафоры. Мы рассматриваем экономические тексты, содержащие метафору, в аспекте РКИ. Развитие у иностранных учащихся механизмов распознавания имплицитных смыслов, заключенных в метафоре, подразумевает умение различать авторские метафоры и метафоры-термины. Если речь идет о термине, учащемуся нужно обратиться к экономическому словарю. В контексте Рекорд бегства капиталов из России пришелся на июль сочетание бегство капиталов является терминологическим. Гораздо большую трудность для инофонов представляет следующий контекст, содержащий образную метафору: Новый тревожный звонок с «санкционной колокольни» прозвучал неделю назад. Здесь для декодирования метафорических смыслов читателю нужно задействовать разные стратегии чтения (догадку, прогнозирование) и привлечь культурологические знания. Мы предприняли попытку разработать алгоритм работы с текстами экономической тематики, содержащими метафору, в иноязычной аудитории. Он включает такие шаги, как выявление метафорических сочетаний в тексте, определение их терминологического статуса, проверка значения терминов по словарю, попытка интерпретации авторской метафоры, определение семантического типа метафоры для понимания позиции автора. Использование этого алгоритма дает возможность разным категориям учащихся (не только студентам, но и специалистам, изучающим русский язык делового общения), адекватно понимать тексты экономического дискурса.

Формирование ориентировочной основы действия при обучении иностранных учащихся предложно-падежной системе русского языка

Ориентировочная основа, предложно-падежная система, анализ, вывод, модель, диалог, действия, операции.

С позиций психолингвистики обязательным компонентом при работе с грамматическим материалом является этап ориентировки — создание ориентировочной основы для полноценного формирования грамматических навыков.
Известно,что овладение любым действием включает в себя две стадии: 1) усвоение системы ориентиров; 2) усвоение системы операций на основе этих ориентиров. Согласно теории управления усвоением, разработанной П. Я. Гальпериным, усвоение системы ориентиров имеет три типа ориентировки в материале. Применительно к процессу обучения иностранных учащихся предложно-падежной системе русского языка наиболее эффективным является третий тип ориентировки,так как он предполагает полную и обобщенную систему ориентиров, которая включает не только модель объекта (предложение), но и модель операций по его распознаванию, восприятию и воспроизведению в речи. Такая модель операций, направленных на формирование у учащихся ориентировочной основы действий, может состоять из умения анализировать предложение, делать вывод на основе проведенного анализа, определять модель предложения и на основе модели составлять диалог. Последовательность выше приведенных операций систематизирует знания учащихся, развивает их аналитические способности, оптимизирует учебный процесс.

Проблема грамматической точности в преподавании русскогот языка как иностранного

Поводом к написанию этой статьи явились типичные случаи некорректного предъявления грамматического материала. При этом причина спада интереса методистов к грамматической системе русского языка вовсе не в коммуникативной грамматике.
Серьезные проблемы лингводидактики выявляются уже на начальном этапе при изучении конструкций обладания (у кого есть что, где есть что). В текстах-образцах встречаются такие фразы: «У меня есть красивая и умная сестра», «В городе есть много зеленых парков». Иностранцы и без того с трудом воспринимают использование глагола «быть/есть» в значении «иметь», что обусловлено принадлежностью русского языка не к группе «иметь»-языков, а к группе «быть»-языков. Зачем же усугублять непростую коммуникативную ситуацию? Ключ к пониманию — прямое значение предлога «у» (у метро, т. е. рядом с метро). Таким образом, фраза «У меня есть словарь» в буквальном смысле означает «Рядом со мной находится словарь, и поэтому я им обладаю». На конечном же этапе изучения конструкции надо остановиться на случаях неупотребления глагола «есть»: а) при описании признаков кого-либо (У нее красивые глаза.); б) при наличии определения, подчеркивающего качество и количество обладаемого объекта (В городе много зеленых парков); в) при наличии отвлеченного существительного (У нас сегодня лекция.).
Не менее болезненный вопрос — падежные окончания существительных. В большинстве учебников окончания существительных на -ий (санаторий), -ие (здание), -ия (аудитория) в предложном падеже обозначаются как -ИИ, а не -И. У существительных множественного числа в родительном падеже выделяются такие окончания: зданИЙ, лекцИЙ, статЕЙ. Причина в том, что преподаватель не обратил внимание студентов на «спрятанный» в йотированных буквах я или е звук [j'], который при записи следует вставлять в нужное место: аудиториj-я. В результате студент может образовать такие грамматические монстры: зданЕ, аудиторЯ, статЯ.
При изучении причинно-следственных отношений в сложном предложении в комментариях появляется аберрация: наречие «поэтому», которое в предложении является обстоятельством, называется союзом, противопоставленным союзу «потому что». Ошибочно называть «поэтому» и союзным словом. Ведь оно не является ни относительным местоимением, ни относительным наречием (кто, какой, куда, где и т. п.). Не понимая, что перед ним не сложноподчиненное, а бессоюзное сложное предложение, студент пытается безуспешно задать конкретный вопрос к придаточному. Если бы этому предшествовал точный комментарий, учащийся смог бы без труда задать общий вопрос (Он пришел поздно, поэтому не застал друга». — Он не застал друга, потому что пришел поздно? — Да, поэтому.).

Актуальное понятие в структуре обучения грамматически корректной речи

Сохранение в современной коммуникации и художественных текстах (ХТ) ХIХ–ХХI вв. высокой частотности понятия «верхняя конечность» позволяет использовать его в качестве опоры в процессе формирования и совершенствования лексико-грамматических навыков и речевых умений, актуальных для описания физических и эстетических параметров руки, ее фрагментов и форм (локоть, запястье, палец, перст, ноготь, кулак и т. д.), выявления специфики гендерного и статусного поведения персонажа, своеобразия исполнения им требований этикета, этно- и национально-культурных традиций, профессиональных жестов и привычек. Опора на понятие, включенное ХТ, требует от читателя владения стилистическим потенциалом слова и его сочетаемостных возможностей. Работа с постраничной таблицей, содержащей варианты представления в связном тексте понятия «верхняя конечность», ориентирует обучаемого на поиск именных и глагольных словосочетаний, отражающих состояние объекта, что позволяет уточнить особенности внешности, характера и поведения персонажа. Сопоставление словосочетаний, выявленных в структуре предложения, служит основой для определения как динамики отношений в социуме, так и изменений в поведении персонажа. Морфологическое ранжирование однокоренных слов, используемых в тексте для реализации понятия «верхняя конечность и ее части», способствует уточнению их категориального значения и функциональной специфики в качестве члена предложения. Внимание к специфике функционирования понятия в масс-медиа и ХТ, авторы которых намеренно нарушают сочетаемостные возможности слов в структуре предложения, обеспечивает мотивационную основу работы над фразеологизмами. Таблицы — основа анализа дискурсов из разных эпох и лингвокультур, способствующая выявлению традиционных приемов формирования образа.

Эмпирическое исследование по методике обучения глагольному управлению в русском языке в китайской аудитории

В данной статье, во-первых, излагаются результаты эмпирического исследования по методике обучения управлению глаголов в русском языке у китайских студентов, которое проводилось на факультете русского языка Северо-Восточного педагогического университета. Результаты, полученные с помощью статистического программного обеспечения SPSS17.0, показали, что разница по успеваемости между двумя группами, которые выполнили 3 вида тестов (пре-тест, промежуточный 1-й тест и промежуточный 2-й тест в середине семестра), не тесно связана с методикой обучения управлению глаголов. (Конечный анализ и итог по статистическим данным будут выполнены только после получения данных из пост-теста в конце этого семестра. Вероятно, результаты в конце данного эксперимента могут отличаться от описываемых в данной статье.)
Во-вторых, на основе когнитивно-психологической модели анализируются разные причины, которые приводят к получению данного результата.
1) Роль наблюдения и обобщения, являющиеся важным звеном в процессе восприятия речи, неигнорируемав процессе обучения глагольному управлению. В группе 1, в которой анализ грамматических закономерностей проводился после представления примеров, наблюдается значительное отклонение между пре-тестом и промежуточными тестами 2.
2) Роль тренировки и повторения значительна. В группе 2 правила сразу были представлены студентам, вслед за правилом идут примеры. Такой процесс в некоторой степени усиливает процесс закрепления знаний, даже и оформления навыков, сдедовательно, усиливает и эффективность обучения.
3) Трудности в овладении орфографией, различными формами падежей и другими грамматическими категориями в начальном этапе обучения русскому языку являются помехами в процессе порождения речи.
4) Допускаемые студентами различные ошибки мешают статистической работе, и следовательно повлияет на результат статистического анализа и эксперимента.
В-третьих, выдвинут ряд предложений по дальнейшему обучению в соответствии с требованиями современного образования.
1) Изменение порядка предъявления правил при изучении глагольного управления может применяться как один из вариантов.
2) Следует учитывать роль опыта обучения английскому и родному языку, чтобы они оказывали положительное влияние на обучение глагольному управлению в русском языке.
3) Следует создавать условия для повторения и тренировки, чтобы процесс порождения речи у китайских студентов выполнялся более благоприятно.
4) Необходимы преподаватели нового типа, способные к саморазвитию, самосовершенствованию, к развивающему образованию, чтобы подготовить кадров, которые обладают профессиональными знаниями и умеют их творчески использовать в меняющихся условиях.

Виды упражнений в учебных пособиях по русской грамматике для иностранных учащихся (А1-А2)

Эффективность обучения иностранцев грамматике русского языка во многом зависит от трех составляющих: способов введения грамматических явлений, комплекса упражнений и форм контроля уровня сформированности грамматических навыков.
В ходе анализа учебных пособий по русской грамматике для уровней А1 и А2 [Хавронина, Широченская 2003; Хавронина, Харламова 2014; В мире русской грамматики 2016; Ермаченкова 2016], было установлено, что самыми частотными являются подготовительные упражнения: имитативные, подстановочные и трансформационные.
Только в пособии «В мире русской грамматики» содержатся условно-речевые и речевые упражнения с использованием наглядных комментариев (символов, схем и др.), однако в речевых упражнениях почти не учитываются типичные ситуации общения, которые актуальны для иностранцев, изучающих русский язык в неязыковой среде.
Основным недостатком анализируемых пособий является отсутствие грамматических упражнений с коммуникативной направленностью. Как показывает практика, иностранные студенты, которые безошибочно выполняют грамматические упражнения в классе, допускают большое количество нарушений в спонтанной русской речи.

 В мире русской грамматики: Пособие по русскому языку для иностранных учащихся с переводом на английский язык: учебное пособие для студентов высших учебных заведений [Богатырева И. В. и др.]. 2-изд., стереотип. М.: Русский язык. Курсы, 2016. 399 с. 
Ермаченкова В. С. Буква-2: курс практической грамматики и коммуникации. СПб.: СПбГУ, 2016. 308 с. 
 Хавронина С. А., Широченская А. И. Русский язык в упражнениях: Учебное пособие (для говорящих на английском языке). 12-е изд., стереотип. М.: Русский язык, 2003. 285 с. 
Хавронина С. А., Харламова Л. А. Русский язык. Лексико-грамматический курс для начинающих. М.: Дрофа, 2014. 576 с.

Особенности формирования лексической компетенции в рамках делового дискурса

Рост значимости «рыночно-коммерческой» модели мышления и поведения формирует новый для русского языка сегмент коммуникативного пространства. Необходимый для успешного межкультурного общения уровень коммуникативной компетенции в наше время не может быть достигнут без учета ее «деловой составляющей». Подготовка современного филолога предполагает формирование коммуникативной компетенции широкого профиля, в том числе и в области бизнеса, что подразумевает формирование лексической компетенции в этой области как основы делового общения. Маркетизация, являясь одной из ведущих тенденций развития в современном обществе, представляет собой унификацию социальных, экономических, межличностных отношений на основе рыночного спроса и рыночной цены, причем ориентирована она не только на удовлетворения такого спроса, но и на формирование потребностей, которые рынок стремится удовлетворить. Потребителю в наши дни продается не столько конкретный товар, сколько определенные чаяния, надежды и стремления, т. е. то, что формирует понятие бренда. Одним из следствий маркетизации является то, что современную массовую культуру, а следовательно, и массовую коммуникацию, отличает брендовый способ организации ее содержания.

Лексические минимумы по русскому языку как иностранному: создание и использование

Лексический минимум (ЛМ) — лексические единицы, которые должны быть усвоены учащимися за определенный промежуток времени. Количественный и качественный состав ЛМ зависит от целей обучения, этапа обучения и количества часов, отводимых для изучения языка. Современные ЛМ ориентированы на уровни владения языком и вместе с тем служат одним из критериев их выделения. 
 ЛМ общего владения для различных уровней, хотя и являются фиксированными компонентами системы тестирования, требуют, по словам П. Денисова и В. Морковкина, периодического пересмотра, обновления, с учетом коммуникативных потребностей обучаемого контингента. Преподаватель может создать целевой ЛМ на основе критерия коммуникативной значимости.
Автор статьи разработал и опробовал алгоритм создания ЛМ повседневного общения с учетом специфики сферы общения курсантов военных вузов. ЛМ был создан на основе диалогов, которые вели коммуниканты при решении проблем, типичных для своей сферы общения. Освоение подобного минимума позволяет обучаемым чувствовать себя более уверенно при решении своих коммуникативных задач. Таким образом, овладение профессионально ориентированным ЛМ способствует формированию профессионально ориентированной коммуникативной компетенции. 
 Работа с ЛМ соответствующего уровня должна производиться с первых дней занятий, как в рамках одного практического занятия, так и в рамках темы и раздела. Обучающимся предлагается список слов целиком, как цель — минимум слов, которые они должны знать к концу работы над уровнем. Этот шаг позволяет обучающимся сориентироваться в объеме работы и самостоятельно контролировать свое продвижение к цели. Также преподаватель может на занятиях отмечать это продвижение, периодически озвучивая данные, осуществляя контроль усвоения. Выдавая обучающимся поурочные списки слов, можно предложить им найти эти слова в ЛМ и отметить (любым удобным способом) самостоятельно во внеурочное время. Формат списка представляет ряд возможностей для системного повторения, позволяет обращаться к нему неоднократно, рассматривая лексические единицы с различных точек зрения, по уровням языка. Разрабатывая тренировочные упражнения, автор учитывал специфику лексических минимумов, рекомендации крупнейших методистов по обучению лексике и свой собственный опыт разработки учебных заданий.
 Таким образом, ЛМ, с одной стороны, определяет уровень сформированности языковой компетенции, с другой стороны — сам является целью овладения, базой для дальнейшего формирования лингвистической компетенции, необходимой составляющей коммуникативной компетенции в целом.

Обучения русской фразеологии: проблемы и методические рекомендации

Владение русской фразеологией свидетельствует о высоком уровне владения русским языком и культурой. Наиболее интересным способом язык и культура переплетаются в фразеологических единицах, в которых отражается путь развития культуры народа, становления его ценностей, морали, зарождение традиций и верований необходимых для понимания менталитета народа и создания благоприятных условий для эффективной коммуникации. Фразеологические единицы не отделимы от социокультурного контекста. Знание данного контекста помогает избежать социокультурных ошибок, которые влияют на успех коммуникации даже больше, чем ошибки языковые. Однако, в настоящее время обучение фразеологии рассматривается как основа для формирования языковой компетенции в большей степени, но не коммуникативной. Существует ряд проблем в обучении русской фразеологии иностранцев, среди которых отсутствие фразеологических минимумов для каждого уровня владения русским языком как иностранным, требований по обучению фразеологическим единицам, а также методических рекомендаций коммуникативно-ориентированного обучения русской фразеологии. Авторы, публикующие пособия по русской фразеологии, предлагают свой субъективный взгляд на обучение фразеологическим единицам, их отбор, представление, систему упражнений. Многие существующие пособия по обучению русской фразеологии не являются коммуникативно-ориентированными. Поэтому необходимо разработать единые требования к коммуникативно-ориентированному обучению русской фразеологии. Особое внимание стоит обратить на создание методических рекомендаций для преподавателей русского как иностранного, в которых бы отражались критерии отбора учебного материала, частные принципы и приёмы обучения фразеологии, система упражнений для тренировки и контроля с соблюдением принципов коммуникативно-ориентированного обучения.

Корпус учебников РКИ как перспективный инструмент исследования и сравнительного анализа обучающих материалов

Центральным источником знаний студентов-иностранцев о русском языке является учебник, особенно на начальных этапах обучения. Кроме того, учебник «отражает состояние теории и практики обучения в определенный исторический период» (И. Л. Бим, 1977). Поскольку для качественного анализа отражения современного русского языка и методической мысли в учебнике РКИ необходимо иметь большое количество данных, мы пришли к мысли о создании корпуса текстов из учебников РКИ. 
Основу корпуса RuFoLa (Russian as Foreign Language Corpus) составляют тексты современных пособий учебников по РКИ («Дорога в Россию», «Первые шаги», «Поехали» и мн. другие). Корпус представляет собой коллекцию объемом более 600 текстов, в которых представлены тексты уровней от А1 до С1 по шкале CEFR, общий объем корпуса составляет 218 000 токенов, 17843 предложений, 15542 уникальных слов.
Примеры исследований, возможных на таком корпусе (подробнее будут описаны в статье):
Сравнительный анализ данных общих корпусов русского языка, таких как НКРЯ, Russian Web и др. ( ≈ «как мы говорим») и корпуса текстов учебных материалов RuFoLa ( ≈ «на каком материале мы учим»). Особенно перспективным направлением исследований в области корпусной лингводидактики представляются анализ аутентичности лексического и грамматического наполнения учебников РКИ. В качестве примера зарубежного опыта стоит привести работы Burton Graham (2012), Ojanen Eemeli (2008) и Gabrielatos Costas (2003).Поиск релевантных языковых признаков увеличения сложности текстов от уровня к уровню для обучения математической модели, которая сможет автоматически предсказывать уровень текста, исходя из его лингвистических характеристик. Работы в этом направлении уже ведутся (Laposhina A. et al., 2018).Статистическое исследование лексического наполнения линейки учебников (чаще всего это наборы А1-А2-В1) для детализации оптимальной аудитории этого УМК, поиск наиболее востребованных тематических и лексических кластеров внутри пособий одного уровня для корректировки существующих лексических минимумов, поиск различных лексических аномалий.Таким образом, создание корпуса учебников РКИ представляется новой страницей в теории учебниковедения и представляет ценный материал как для исследователей в области цифровой лингводидактики, методистов, так и для самодиагностики авторов будущих учебных пособий по РКИ.

Формирование базовых навыков культуры речи на начальном этапе обучения в РКИ

Языковая норма, РКИ, иностранные слушатели, социолингвистика, антропологическая лингводидактика.

Русская языковая норма претерпевает изменения в условиях динамично развивающегося социума. Этот процесс ставит много вопросов перед обучением культуре речи иностранных слушателей нефилологических специальностей на довузовском этапе, особенно на начальном этапе обучения. Традиционные методы обучения русской речевой культуре, безусловно, являются прочным фундаментом преподавания РКИ. Однако сложно не учитывать в учебном процессе глобальные изменения категории обучающихся, наличие у них клипового типа мышления, активное использование ими различных гаджетов, превалирование письменной речи на устной и др. Эти задачи могут иметь решение в рамках реализации гуманистических принципов образования — антропологической лингводидактики. В результате наблюдения над экспериментальной группой студентов-магистрантов, обучающихся на факультете русского языка и общеобразовательных дисциплин Российского университета дружбы народов было выявлено, что усвоение навыков нормированной русской речи зависит от различных факторов: от когнитивных способностей обучающегося, его знаний языковой нормы родного языка, успешности языкового образования в родной стране, специфики родного языка. В частности, наблюдения в ходе учебного процесса в аудитории показали, что студенты быстрее усваивают стилистически сниженную лексику или разговорную лексику (домашняя работа — домашка, университет — универ и т. п.), чем литературную речь. Безусловно, важным является отбор дидактического материала, который способствует развитию навыков правильной речи на начальном этапе обучения: диалоги, тексты повествовательного и описательного типа. Особое внимание в ходе обучения русскому языку как иностранному начальном этапе обращается на этикетные формулы общения, которые позволяют формировать адекватное ситуации коммуникативное поведение иностранного слушателя в русской языковой среде.

Загадочная русская душа привлекает интерес изучающих русский язык иностранцев. Согласно НКРЯ «душа» — одно из самых популярных существительных в русском языке. Русские от души желают, просят, радуются или благодарят; душа жалуется; мы открываем, вынимаем, а порой выкладываем душу. У простого русского человека душа нараспашку… Быть может, именно наша русская «душа» порождает такие национальные качества как гостеприимство и хлебосольство. 
А как русская душа выражает себя в праздничной застолье? Как произнести эффектное, трогательное и красноречивое слово — «заздравный тост»? Необходимость изучения этой темы иностранцами, изучающими русский язык, продиктована отсутствием данной традиции у многих народов. Зная правила русского этикета и красноречия, обучаемые смогут более комфортно чувствовать себя в русском обществе, «стать своими среди чужих».

I. Итак, при обучении жанру тостов в иностранной аудитории, прежде всего, должна быть представлена классификация застольного красноречия на: семейно-бытовое; профессионально-деловое и политическо-государственное. 

II. Также интересно обратиться к истокам русского тоста, его отцу — грузинскому тосту, который, в отличие от русского тоста: 1) более патриархален, «фольклорен»; 2) более распространителен; 3) носит возвышенный, декламационный характер. В русском же тосте ценятся остроумие, краткость и изящный поворот мысли. 

III. Далее тост классифицируется по тематике: семейные праздники (день рождения, свадьба, рождение ребёнка, бракосочетание и т. д.) и государственные, профессиональные (Новый год, Международный женский день, профессиональные праздники, юбилеи конкретных организаций, этапы окончания работ и т. д.). 

IV. Затем студентов следует познакомить с формой изложения тостов: прозаической и стихотворной, и привести наиболее яркие примеры (например, «Чуковскому Корнею / Посланье к юбилею…» С. Я. Маршака и пр.). 

V. Жанры тостов изучаются с конкретными примерами и элементами стилистического анализа: притча, анекдот. Классические примеры, вызывающие восторг как европейской, так и азиатской аудитории, могут быть взяты из любимой «Кавказской пленницы» - комедии, которая также является неотъемлемой частью нашей культуры. 

VI. И, наконец, кульминацией темы изучения жанра тоста становится его часть с содержательно-стилистическим анализом и написанием собственных речей: тост может быть построен на основе крылатого выражения, цитаты; на основе сравнения; метафоры; антитезы или анафоры. 

VII. Предлагается в качестве домашнего задания анализ поздравительной речи, найденной студентами как образец и перевод ее на русский язык, а затем создание своего тоста и его декламация на уроке, предпочтительно в реальной обстановке праздника.

К концепции преподавания предмета «Русский язык в сфере туризма» в словацком национальном университете

Русский язык как иностранный, словацкое национальное учебное пособие, национально-маркированная лексика, туризм.

В процессе обучения РКИ с целью расширения страноведческой, культуроведческой и коммуникативной компетенции учащихся в университете им. Коменского в Братиславе для студентов-магистрантов (продвинутого уровня изучения языка) вот уже четвертый год введен в качестве обязательного предмет Русский язык в области туризма. В нашем докладе мы анализируем содержание данной учебной дисциплины и современное состояние в сфере словацкой учебной литературы по данной тематике. В настоящее время в процессе преподавания мы пользуемся преимущественно словацкими учебными материалами, которые нацелены на расширение словарного запаса студентов в области туризма, но при этом не рассчитаны на повышение их компетенции в области знаний о культуре, памятниках архитектуры, истории, туристических достопримечательностях и иных спецификах регионов изучаемого русскоязычного ареала.
 Стремясь устранить данный недостаток, мы разрабатываем первый в Словакии национальный учебник Культурные регионы России в сфере туризма (планируемый к изданию в 2020 г.) а также, в качестве дополнительного учебного и справочного материала, глоссарий Исторические и культурные памятники России (планируемый к изданию в 2019 г.). В процессе подготовки данных учебных материалов мы решаем в качестве первоочередной проблематику разработки критериев выделения и разграничения «ядра» и «периферии» русской национально-маркированной лексики, соотносящейся с областью туризма, и приходим к выводу, что ее использование должно быть связано с определением учебного минимума данных языковых единиц, прямо зависящего как от уровня уже приобретённой лингвокультурной и страноведческой компетенции студентов, так и от реальной потребности расширения их знаний в данной области.
 Пособия будут ориентированы не только на повышение страноведческой ареальной компетенции, но и на развитие навыка усвоения безэквивалентной лексики, а также, в случае такой необходимости и возможности, перевода русских лингвокультурем на словацкий язык. Мы подробно анализируем, почему (и каким образом) включение данных лингвокультурем в учебный процесс должно сопровождаться не только их тщательным отбором и систематизацией, но и релевантным лингвокультурологическим комментарием. Последующий анализ национально-маркированной лексики в методическом аспекте связан с разработкой системы упражнений, формирующей у словаков коммуникативные навыки, свойственные русской языковой личности. Целью создания рассматриваемых в докладе учебных материалов является не только повышение языковой компетенции словацких студентов в тематической области туризма, но и усвоение ими подробной, актуальной и нестереотипной информации о туристическом потенциале современной России с помощью использования методологии обучения русскому языку как иностранному.

Обучение иностранным языкам на краткосрочных курсах: интенсивное vs интерактивное?

В конце XX в. поиск путей активизации коммуникативного взаимодействия при овладении неродным языком шел в рамках интенсивных методов обучения. В настоящее время цель изучения иностранного языка — овладение коммуникативной компетентностью (КК) как способностью общаться с носителями изучаемого языка в разных коммуникативных сферах и ситуациях. По мнению многих исследователей, формирование КК происходит не в результате целенаправленного обучения общению, а при создании определенных условий на занятии и особой организации учебного процесса, в частности, с помощью технологии интерактивного обучения (ИО). Интерактивное обучение иностранному языку часто рассматривают в одном ряду с интенсивными методами обучения, например, знак равенства ставится между технологией ИО и методом активизации возможностей личности и коллектива, разработанным Г. А. Китайгородской. Тем не менее интерактивное и интенсивное обучение различаются по нескольким позициям: 1) функции преподавателя; 2) цели организации работы в группе; 3) место общения и мотивы, побуждающие его; 4) принципы, обеспечивающие естественность общения на занятиях; 5) методическая работа по обеспечению непрерывности процесса общения. Анализ организационных форм при использовании метода активизации возможностей личности и коллектива и технологии ИО свидетельствует о том, что по-разному обеспечивается достижение результата при одинаковом содержании обучения (объем знаний, уровень сформированности навыков и умений, необходимых для устно-речевого общения). ИО — это не модернизация интенсивных методов или активного обучения. Интерактивные технологии дополняют коммуникативный подход к обучению иностранным языкам, совершенствуя его и открывая новые возможности для эффективного овладения умениями устно-речевого общения на неродном языке.

Моделирование учебной деятельности обучающихся при проведении онлайн-урока в режиме peer-to-peer

Онлайн-урок, модель обучения, РКИ, peer-to-peer, педагогическая практика.

В связи с внедрением в процесс профессиональной подготовки магистрантов новых траекторий проведения педагогической практики, основанной на использовании технологий дистанционного обучения, появилась необходимость разработки модели онлайн-урока, проводимого в режиме peer-to-peer. Peer to peer learning — это образовательная практика, которая позволяет студентам одновременно преподавать и обучаться друг у друга, расширяя таким образом свои возможности. То есть, в отличие от традиционного обучения, практикант делится знаниями в режиме «равный равному». Данный подход требует разработки новых методических форм. В докладе предлагается модель проведения онлайн-урока, сочетающего в себе требования Стандарта и классических основ преподавания РКИ, а также инновационных технологий и достижений зарубежной и отечественной практики преподавания иностранных языков. Предлагается модель трехчастного урока (каждое занятие по 30 мин). Занятия связаны друг с другом тематически, их объединяют общая цель и задачи. При этом каждое имеет свою специфику, свои внутренние подцели и подзадачи, а также различные пути их достижения. Первый урок служит для установления контакта и активизации имеющихся у обучаемого знаний и умений. На нем выявляется тема, которая интересна обучаемому, его грамматические проблемы и лексические лакуны. Второй урок строится на особым образом организованной проверке домашнего задания, включающего в себя расширение знаний по теме, коммуникативные задания («перевёрнутый класс»). На третьем занятии происходит смена ролей: обучаемый начинает и ведет урок, представляет свой проект, являющийся итогом работы по выбранной для беседы проблеме. Особенностями предлагаемой модели онлайн-урока также являются возможность быстрой трансформации его структуры и составление конспекта в виде интеллект-карты. Доклад подготовлен при финансовой поддержке некоммерческой благотворительной организации «Благоворительный фонд Потанина».

Проектная деятельность в обучении магистрантов профессионально-ориентированному русскому языку как иностранному

Образовательный проект, проектная деятельность магистрантов, образовательный квест, веб-квест, профессионально-ориентированное обучение русскому языку как иностранному.

В настоящее время уделяется большое внимание использованию проектной технологии и организации проектной деятельности учащихся в вузе.
Использование проектной технологии актуально и при обучению иностранцев профессионально-ориентированному русскому языку (языку специальности). Особое внимание следует уделять организации проектной деятельности магистрантов в смешанных группах, где представлены различные направления профессионального обучения (например, «Геология» и «Менеджмент туристических дестинаций»), т. к. это позволяет индивидуализировать обучение, повысить заинтересованность и мотивацию учащихся. Индивидуализация обучения достигается за счет распределения ролей в выполнении проекта.
Проект может включать в себя такие инновационные образовательные форматы как веб-квест, образовательная выставка, PechaKucha и мн. др.
Итоги проектной деятельности магистрантов подводятся под руководством преподавателя на семинаре в форме защиты творческих проектов или на учебной конференции в конце семестра.
Проектная деятельность является эффективной интерактивной технологией обучения русскому языку как иностранному.

Исследование эффективности применения технологии смешанного обучения в РКИ (на материале портала «Образование на русском»)

В настоящее время у преподавателей есть широкие возможности включения в процесс обучения различных электронных ресурсов. Однако для применения современных технологий на уроках РКИ от преподавателя требуются не только специальные навыки использования информационных средств обучения, но и желание, готовность попробовать поменять привычную структуру обучения. М. Ю. Лебедева при анализе зарубежного и отечественного опыта выделяет ряд преимуществ, которыми обладает смешанное обучение для лингводидактики: гибкость (время, место и темп обучения), компенсация недостатка аудиторных часов, нацеленность на воспитание «активного студента», возможности индивидуализации обучения, студентоцентричность, повышение эффективности очных занятий, удобство в измерении и анализе результатов и др [1]. Это обусловило выбор данной модели обучения.
 В рамках эксперимента одна из групп студентов-инофонов подготовительного отделения занималась по обычной программе, во второй группе занятия были организованы в рамках смешанного обучения. Для пилотных уроков была выбрана модель «перевернутый класс» (Flipped Classroom). Данная модель подразумевает самостоятельное знакомство студентов с предложенной преподавателем информацией в удобное время, в удобном месте, а в классе работа выстраивается на основе обсуждения изученного материала, студенты выполняют практические задания. Дистанционный формат занятий был организован с помощью ресурсов портала «Образование на русском» (www.pushkininstitute.ru). Подведение предварительных промежуточных итогов показывает положительную динамику в освоении лексического материала, а также увеличение мотивации и вовлеченности студентов в учебный процесс.

Лебедева М. Ю. Смешанное обучение РКИ: ограничения, модели реализации и перспективы // Педагогический журнал Башкортостана. 2016. № 5 (66). С. 59–65.

Реализация принципа проблемно-контекстного обучения в пособии по русскому языку для греческих гидов-переводчиков

Русский язык как иностранный (РКИ), проблемно-контекстное обучение, проблемная ситуация, греческие студенты, гиды.

Постоянный рост числа греческих студентов, заинтересованных в овладении русским языком, обусловливает необходимость оптимизации процесса обучения РКИ. В настоящее время актуальной становится задача разработка новых учебных пособий, основанных на положениях проблемно-контекстного подхода. Суть этого подхода заключается в том, что с помощью проблемно представленного содержания обучения, «всей системы форм, методов и средств обучения — традиционных и новых — последовательно моделируется предметное и социальное содержание будущей профессиональной деятельности студентов» [Вербицкий, 2006, с. 44]. «Моделью» служит полилог (дает возможность представить разные психологические типы туристов, разные виды конфликтов в зависимости от психотипа). При разыгрывании ролей учащиеся в игровой форме анализируют конкретную ситуацию, в которой можно наблюдать взаимоотношения экскурсовода с группой туристов. В соответствии с проблемной ситуацией осуществляется отбор интенций (например, утешение, предостережение) и языковых средств для их выражения в соответствии с уровнем владения русским языком. Реализация принципа проблемно-контекстного обучения в разработанном нами учебном пособии по русскому языку «Я — Ваш гид!» позволяет в значительной степени оптимизировать процесс подготовки греческих студентов-переводчиков к профессиональной деятельности. Усиление проблематизации содержания обучения обеспечивает активизацию коммуникативных умений студентов, мотивацию к повышению уровня сформированности профессионально-коммуникативной компетенции на русском языке.

 Вербицкий А. А. Контекстное обучение в компетентностном подходе // Высшее образование в России. 2006. № 11. С. 39–46.

За последние несколько лет, русский язык уже почти успел вернуть обратно свои позиции, свое место в образовательной системе в Болгарии — от общеобразовательных школ до университетского образования. Причины для этого можно искать в двух направлениях. С одной стороны, постоянно возрастает количество рускоговорящих туристов которые посещают Болгарию, и для их обслуживания необходим хорошо подготвленный персонал (включительно и в языковом отношении), в туристическом бранше. С другой стороны, увеличивается рускоязычная диаспора на территории Болгарии и для обучения русскому языку необходимы соответствующие специалисты. Цель доклада — описать современное состояние обучения переводчиков с русского и на русский язык в болгарских высших школах, в образовательно-квалификационных степенях «бакалавр» и «магистр», обратить особое внимание на проблемы с научным, техническим и административным обслуживанием, например: наличие/отсуствие современной теоретической литературы, состояние материально-технической базы, квалификация выпускников и т. д.

Русский язык как иностранный, методика, учебно-методическое пособие.

На кафедре русского и татарского языков Казанского ГМУ было разработано и апробировано учебно-методическое пособие «Русский язык в медицинском вузе. Часть 2», предназначенное для студентов II курса, обучающихся в англоязычных группах. Уроки разработаны с учетом специальности обучающихся — предназначены для обучения будущих медиков. Основной целью методического пособия является оказание методической помощи преподавателям в подготовке учебного материала для студентов-иностранцев II курса, проходящих клиническую практику в городских больницах и поликлиниках. Авторы преследуют задачу — разработать материал, необходимый иностранным студентам-медикам в их профессиональной деятельности в условиях медицинского учреждения. Другой задачей является включение в структуру пособия лексико-грамматического материала в виде пояснений, таблиц, упражнений, которые способствовали бы повторению и углублению знаний, полученных на первом курсе. Пособие состоит из 36 уроков по специальности, которым сопутствуют темы по грамматике и развитию речи, и представляет собой четко распланированные разработки, подчиняющиеся определенной структуре. Содержание пособия для II семестра посвящено изучению научного текста, который также сопровождается грамматическими пояснениями и упражнениями. В зависимости от объема и сложности изучаемого материала рассчитывается количество уроков, в структуре которых они будут представлены.

Специфика когнитивного стиля мышления современных студентов и его учет в учебных пособиях по русскому языку как иностранному

Анализ современных исследований в области философии (гносеологические основания выделения стилей мышления), психологии (выявление ведущих характеристик личности современного студента) и социологии (черты современной личности, включенной в процесс познания окружающей действительности) позволяет говорить о том, что современный студент, принадлежащий к поколениям X и Y, воспринимает новую информацию через детали, имеет высокую скорости усвоения нового материала, что поддерживается гибкостью мышления и готовностью к смене точки зрения. К негативным чертам можно отнести отсутствие умений фильтровать информацию, обобщать и классифицировать, а также то, что при продуцировании господствуют лаконизм и фрагментарность. Анализ концепций современных пособий по изучению русского языка как иностранного позволяет выявить две группы тенденций, возникших как ответ на смену когнитивного стиля восприятия и усвоения информации современными студентами.
1. Учет специфики перцепции информации современными студентами находит свое отражение в следующих чертах современного пособия: 1) тенденция к отсутствию деления на «упражнения» и «задания»: предпочтение отдается «информационным блокам», выделенным в книге рамками, цветом, соответствующими значками; 2) часть информации расположена в интернете и доступна по специальным кодам; 3) получение информации происходит не только в результате прямой деятельности, но и параллельной (рисование, черчение, восприятие музыки и пр.) непосредственно в самом учебном пособии; 4) опора на комическое или по крайней мере оптимистическое содержание материала, имеющего креолизованную структуру и сквозную сюжетную линию; 5) выделение графическими средствами всех важных элементов (имитация «проработанного конспекта» — обведения важной информации в кружок, цветом, наличие подписей на полях и пр.).
2. Специфика усвоения информации, находящая свое отражение в заданиях и организации занятия: 1) выполнение заданий проходит индивидуально или маленькими группами, практически отсутствуют полилоги, дебаты и пр.; 2) присутствует возможность выполнения задания разными вариантами на выбор, так как волевая регуляция процесса должна исходить от самих студентов; 3) лишение человека возможности воспользоваться средствами выхода в Интернет расценивается как нарушение прав личности; 4) задействован альтернационный тип коммуникации; 5) использование многозадачности; 6) студенты имеют возможность продемонстрировать свои знания, показать свое превосходство над соучениками, выступить в роли объясняющего материал.

Дискуссионные вопросы фонологической трактовки звука [š’:] в русском языке

Монофонема, бифонема, коартикуляция, морфемный шов, полный тип произнесения.

Определение статуса [š’:] с фонологической, фонетической и орфоэпической точек зрения в русской лингвистической литературе представлено противоречиво. Звук [š’:] относится к шипящим согласным, акустический эффект которых, создается за счет уплощения щели, ее удлинения и огубления согласного (Гордина 1989). Остается нерешенным вопрос: является ли звук [š’:] фонемой или бифонемным сочетанием, что осложняется и графическими способами отображения этого звука. Л. Р. Зиндер (1963) подтвердил мнение Л. В. Щербы, что долгий звук, через который проходит «морфемный шов» является бифонемным сочетанием, т. к. долгие звуки могут трактоваться как монофонемы лишь в тех языках, где они встречаются только в пределах одной морфемы. Если носитель языка идентично воспринимает звук, находящийся как на стыке морфем, так и в пределах одной морфемы, то это служит доказательством его бифонемности (Зиндер 1963, 2007). Другая точка зрения трактовки фонологического статуса звука [š’:] основывается на том, что через фонему может проходить морфемный шов (грузчик, расческа), но стык слов проходить не может (плащ черный). В таких случаях на стыке морфем усматривают появление фонемы /š’:/. Скорее всего, в этих словах следует рассматривать не фонему, а звук [š’:] который возникает на стыке морфем в силу коартикуляции и представлен бифонемным сочетанием. Тем же законам подчиняется и стык служебного и знаменательного слова (с чем), а также стык знаменательных слов, при неполном типе произнесения и отсутствии паузы (наш человек). При решении вопроса о фонологическом статусе [š’:] следует исходить, во-первых, из того, что фонема является линейно неделимой (признается как Щербовской, так и Московской школами) и, во-вторых, привлекать данные полного типа произнесения, а не спонтанной речи, которая «характеризуется эллиптичностью» (Зиндер 1993). Вряд ли кто-то в наше время будет оспаривать, что в таких словах как грузчик, расческа на морфемном шве произносится звук [š’:], но в то же время в сознании носителя орфоэпической нормы русского литературного языка остается звуко-буквенный образ слов, поэтому в подобных случаях в фонологической транскрипции следует обозначать бифонемное сочетание. Что касается вопроса определения состава фонем русского языка, то такую фонему можно обозначить (š:’), что принято для обозначения потенциальных фонем, которые еще неполнозначно функционируют в языке, но есть возможность расширения их дистрибуции.

В РКИ недостаточно четко разграничены вид и видовая пара. Вид — грамматическая категория, в то время как видовая пара — более частное, лексико-грамматическое явление.
 1. В пособиях и на занятиях вид представлен списком видовых пар, что ограничивает грамматический кругозор учащихся и препятствует усвоению таких групп глаголов, как читать, почитать, прочитать; говорить, сказать, поговорить. Разграничение вида и видовой пары позволит развести грамматический и лексический аспекты темы. 2. Абсолютизация видовой пары в изучении вида препятствует усвоению трехступенчатой видовой деривации как грамматического процесса. Вне учебной повестки остаются видовые триады типа читать/ прочитать/ прочитывать, а также контекстная синонимия между первичными и вторичными НСВ в случаях типа идти/ пройти/ проходить. Приоритет вида над видовой парой помог бы избежать этих потерь. 3. Изучение вида только в рамках видовой парности исключает из рассмотрения несобственно парные образования непредельных глаголов типа посидеть. Для учащихся такие глаголы остаются без перфективных соответствий, между тем как в речи перфективация непредельных глаголов широко распространена и сближается с видовой парностью, ср. Поработав, можно отдохнуть. Включение непарных глаголов в общую видовую рамку устраняет данный пробел. 4. Дефектные, потенциально предельные глаголы НСВ типа разговаривать лишены перфективных соответствий в парной модели преподавания вида. Подчинение их грамматическим закономерностям употребления вида позволит установить соответствие между ними и СВ других лексем, напр. разговаривать/поговорить. Возможно включение в видовую орбиту и неглагольных предикатов, ср. надо/понадобиться. 5. Абсолютизация видовой пары в изучении вида отодвигает на задний план важнейшие способы действия, прежде всего результативный, начинательный и ограничительный. Их соотношение с видовой парностью не проясняется. Примат видового соответствия над видовой парой позволит сопоставить видовую пару со способом действия, выявить их семантическое различие и пересечение в таких случаях, как читать/почитать/прочитать, ездить/съездить. 6. Преувеличенная роль видовой пары в теме вида мешает пониманию семантической разнородности таких пар, как читать/прочитать, приходить/прийти, понимать/понять. Отделение общего, грамматического, от частного, семантического, с последующим отделением видовой пары от способа действия облегчит семантическую типологию видовых пар. 7. Описание видовых ситуаций традиционно ориентировано на видовую пару. На периферии РКИ остаются ситуации, в которых видовая парность явно не представлена, ср. Давай посидим; Жил, жил, да и умер; Сейчас не надо, а завтра понадобится. Их объяснение требует более широкого основания — грамматического соответствия НСВ и СВ, независимого от парности.

Парцеллированные конструкции с градационными союзами в аспекте РКИ

Синтаксис, экспрессивный синтаксис, парцелляция, градационные союзы, русский как иностранный.

Как показывает опыт, медиа и художественные тексты, включенные в программу подготовки к сдаче ТРКИ уровня В2, С1 и С2, содержат в себе много конструкций экспрессивного синтаксиса, в том числе парцеллированных конструкций с градационными союзами. Несмотря на то, что подобные синтаксические средства существуют и в других языках, практика преподавания РКИ показывает, что эта группа конструкций относится к наиболее трудным при изучении в связи с их многочисленностью, семантическим разнообразием, структурной вариативностью и наличием в русском языке союзных омонимов.
Грамматические явления парцелляции и градации являются элементами речевого уровня языка и привлекают большое внимание лингвистов. Если структурные и семантические особенности некоторых градационных союзов изучены в достаточной степени, то их функционирование в составе парцеллированных структур до сих пор не было предметом отдельного исследования.
 Градационные отношения могут выступать и как относительно самостоятельные, и как сопровождающие собою другие отношения: градационно-сопоставительные и градационно-присоединительные (напр., не только…но и (а и), не просто…а); градационно-разделительные (напр., скорее…чем (нежели); градационно-пояснительные (напр., не то что…но, не то чтобы…а); градационно-уступительные (напр., если не…то (так) и др.
Возможность создания парцеллированной конструкции обусловлена рядом факторов: стремлением усилить эмоциональное и интеллектуальное воздействие на адресата информации; высоким коммуникативным статусом парцеллята; дополнительными смысловыми отношениями внутри градационной структуры; позицией парцеллята по отношению к базовой части.

О конструкциях, выражающих условные отношения в тексте Уголовного Кодекса РФ

В современном мире каждое государство управляет порядком общества через законы. Закон есть общественный договор, в котором существуют разнообразные нормы, регулирующие поведение граждан. Каждому гражданину должно знать действующие законы, чтобы понимать, что можно делать, а что запрещено. Важно, что люди понимают нормы законов. В последние 30 лет в России научные исследования в области языка и права довольно активны и плодотворны, но в основном это работы, касающиеся юридической терминологии. Анализ научной литературы по данной теме показал, что редко научных исследований посвященных языковым единицам на синтаксическом уровне. Конструкции способны участвовать в создании текста, связывать части речи и отдельные предложения с учетом коммуникативного намерения говорящего, цельного смысла и общего замысла. Конструкции, выражающие условные отношения, относятся к числу языковых объектов, постоянно и активно изучаемых науками, исследующими язык и речевую деятельность человека с разных позиций и в разных целях. Конструкции, выражающие условные отношения, непосредственно отражают типично человеческую способность размышлять об альтернативных суждениях, предполагать возможные корреляции между ситуациями и понимать, как мир менялся бы, если бы определенные корреляции были бы другими. Необходимо предложить универсальное содержательное определение концепта «условное значение», которое позволяло бы относительно надежно отграничивать эмпирические данные различных разноструктурных языков, соответствующие этому концепту. Конструкции, выражающие условные отношения, постоянно встречаются в тексте закона.После распада СССР Российская Федерация сразу начала строить свою систему законодательства. Среди них уголовное законодательство занимает особое важное место. Законодательная деятельность в РФ происходит гораздо чаще и интенсивнее, чем в других странах. Возьмем Уголовный Кодекс РФ, он был принят в 1996 году и до 16.07.2015 уже проходил 222 редакций. Даже юристы не успевают познакомиться со всеми новыми статьями законов. Важно, что российские граждане понимали новые нормы и поступали соответственно. Для этого им надо читать текст российских законов, но иногда очень трудно понимать о чем идет речь. Особенно важно понимать условия действия норм. В тексте законов они выражаются в предложениях, осложненных деепричастиями, и в сложноподчиненных предложений с аналогичными значениями. Необходимо анализировать конструкции, выражающие условные отношения, чтобы точно понимать смысл текстов законов. Задачами Уголовного Кодекса РФ являются: охрана прав и свобод человека и гражданина, собственности, общественного порядка и общественной безопасности, окружающей среды, конституционного строя Российской Федерации от преступных посягательств.

Строевые слова, реляторы, классификаторы, предикаты логической обусловленности.

В последние годы в теоретической лингвистике значительное внимание уделяется построению типологии строевых слов — языковых единиц, не имеющих конкретного денотата, но выявляющих смысловые отношения между ролями в денотативной структуре предложения. Выделены следующие разряды: реляторы, экспликаторы, классификаторы и родовые слова. Однако многомерность самих смысловых отношений не всегда позволяет отнести строевое слово к конкретному разряду. В результате границы между разрядами оказываются размытыми. Недостаточная разработанность критериев таксономии строевых слов препятствует созданию соответствующего раздела прикладной грамматики, ориентированной на преподавание РКИ. В докладе рассматриваются причины проблематичности однозначной квалификации существительных, выражающих отношения логической обусловленности: причина, следствие, результат, условие, цель. Сопоставляются пары предложений вроде: Программа работы принимается при условии внесения изменений vs Внесение изменений — условие принятия программы работы; Развитие инфраструктуры идет низкими темпами по причине недавнего экономического спада vs Недавний экономический спад — причина низких темпов развития инфраструктуры. Обосновывается точка зрения, согласно которой указанные строевые элементы могут рассматриваться не только как реляторы, но и как классификаторы, входящие в состав непервообразных предлогов и характеризующие пропозитивную единицу по типу значения логической обусловленности.

Показатели непрямой номинации в практике преподавания РКИ: наброски к словарю для иностранных учащихся

Показатели непрямой номинации, толкование, семантическая операция, РКИ, словарь, сочетаемость, синтаксические свойства, иллюстративный материал.

Показатели непрямой номинации — единицы, указывающие на то, что семантика языкового выражения, находящегося в их сфере действия, не соответствует обозначаемому им явлению.
К этому классу относится целый ряд лексем и фразем (буквально, просто, настоящий, можно сказать и др.).
(1) Она такая стройная — настоящая статуэтка. 
(2) Главы отделений буквально рвали губернаторов на куски. 
Адресат понимает, что адресант имеет в виду нечто отличное от того, что обозначает избранное им название. Девушка не является статуэткой, но с помощью этой номинации автор предицирует ей такое свойство, как изящество.
Для показателей непрямой номинации мы предлагаем инвариантное толкование: 'я знаю/считаю, что Q проявляет признак п в высокой степени; я считаю, что Р — ситуация, проявляющая признак п; я хочу, чтобы ты знал, что Q проявляет п; я называю Q именем «Р»'.
Эти единицы производят разные семантические операции над смыслом языковых выражений. 
В (2) буквально актуализирует в сознании адресата коннотации выражения рвать кого-либо на куски (ярость, агрессия). В толкование буквально следует добавить: 'я хочу, чтобы ты представил себе Р'.
Показатели непрямой номинации представляют большую трудность для инофонов. В настоящей статье мы предлагаем концепцию словаря показателей непрямой номинации для иностранных учащихся и предпринимаем попытку описания этих единиц в целях преподавания РКИ. Каждая словарная статья содержит толкование единицы, сведения о типах языковых выражений, которые могут находиться в ее сфере действия (метафорическая лексика, слова предметной или пропозитивной семантики и т. д.), о ее сочетаемости с частицами, о ее синтаксических свойствах, о характерных для нее типах текстов, о возможности взаимозамены с другими единицами, а также иллюстративный материал.

Ассоциативное поле «интеллект» в русском и тайском языковом сознании

Интеллект, концепт, психолингвистическое значение, ассоциативное поле, анкетирование.

Исследование концепта с точки зрения психолингвистики позволяет раскрыть его содержание, представленное в языковом сознании носителей языка. В рамках направленного ассоциативного эксперимента нами испытуемым предлагалось дать реакцию по модели И. А. Стернина «Х — это…».
Для выявления психолингвистического значения концепта «интеллект» нами была разработана анкета: испытуемым-русским и испытуемым-тайцам надо было ответить навопросы анкеты, связаные с исследованием ассоциации на слово-стимул «интеллект». В анонимном анкетировании принимали участие две исследуемых группы: 1) 135 русских респондентов от 16 до 64 лет, живущих в России; 2) 135 тайцев в возрасте от 18 до 65 лет, живущих в Таиланде.
Опираясь на анализ приведенных реакций, можно построить ассоциативное поле (далее АП) на стимул «интеллект» в русском языковом сознании, которое представим (по количественному параметру) в следующей иерархической структуре: ядро АП представлено самой частотной реакцией: ум: 13; центр АП представлен наиболее частотными реакциями: разум: 9, мозг: 7, знание: , наука: 5, человек: 5, эрудиция: 4, логика: 4, начитанность: 4, образование: 4, мышление: 4, уровень знаний: 3, развитый человек: 3, ученые: 3, образованность: 3, развитие человека: 2, эрудированность: 2, интересный человек: 2, «что, где, когда?»: 2, роботы: 2, расчет: 2, книги: 2, красота: 2, искусственный интеллект: 2, способность решать задачи: 2, размышление: 2; периферия АП представлена единичными реакциями (единичные реакции на стимул «интеллект»: 84): IQ: 1, очки: 1, вино: 1 и другие.
Представим АП на стимул «интеллект» в тайском языковом сознании в следующей иерархической структуре: ядро АП представлено самой частотной реакцией: знание: 10; центр АП представлен наиболее частотными реакциями: мозг: 4, книга: 4, образование: 3, дхарма: 3, человек: 2, обучение: 2, способность: 2: внимательность: 2; периферия АП представлена единичными реакциями (единичные реакции на стимул «интеллект»: 58): философия: 1, ум: 1, наука: 1, Будда: 1 и др.
На основании вышеизложенного можно сделать вывод, что интеллект с точки зрения носителя русского языка ассоциируется, в первую очередь, с способностью индивида мыслить, а с тайской точки зрения — с совокупностью сведений, познаний в какой-либо области. При ассоциативном поле в ассоциативном эксперименте выявляется национально-культурная специфика концепта «интеллект» в современной русской и тайской языковой картине мира.

Лингвокультурологический аспект исследования языковой личности персонажа художественного произведения

Лингвокультурология, русский язык, языковая личность, персонаж художественного произведения.

Одной из важнейших составляющих в системе дисциплин антропоцентрического направления в современной лингвистике является лингвокультурология. Это наука, возникшая на стыке лингвистики и культурологии, исследующая проявления культуры народа, отразившейся и закрепившейся в языке (В. А. Маслова). Ее базовым элементом становится понятие о языковой личности «как совокупности способностей и характеристик человека, обусловливающих создание и восприятие им речевых произведений» (Караулов 1989:3). Именно языковая личность представителя любой культуры существует в культурном пространстве, отражающемся в языке, в стереотипах поведения, в нормах, в предметах материальной культуры и т. д. (Маслова 2001: 119). Вполне правомерным для изучения и исследования считается выделение языковой личности персонажа художественного произведения. Персонаж, «как некоторый образ, как некое представление о человеке, воплощенное в тексте, становится элементом национальной персоносферы, <…> являющейся неотъемлемой частью национальной культуры и национального сознания» (Чурилина 2006: 3). Он является такой же обоснованно доказанной языковой личностью, как и реально существующее лицо (См. Ю. Н. Караулова), а также становится прямым «транслятором» лингвокультурологических знаний. Изучение языковой личности персонажа художественного произведения обладает особой значимостью не только в рамках проявления научного интереса к особенностям ее функционирования, но и для познания и сохранения культуры нации, а также представляет большой интерес, вследствие того, что способствует получению обширной лингвокультурной информации о языке и стране изучаемого языка, что дает возможность использовать ее при обучении иностранцев, изучающих русский язык при работе с художественными текстами и вне языковой среды.

Культурная грамотность, Э. Д. Хирш, национальная культура, общекультурные ценности, фоновые знания.

Проблема культурной грамотности является чрезвычайно актуальной для науки и образования. Культурная грамотность представляет собой систему знаний, необходимых человеку для того, чтобы преуспеть в современном мире. Данная система отражена в «Словаре культурной грамотности» Э. Д. Хирша и соавторов, который составлен на основе теории культурной грамотности. Ее суть заключается в том, что люди в национальных сообществах объединены общими ценностями и общим языком, включающим общие «значения», которые чрезвычайно важны для коммуникации в рамках определенного национального сообщества. Под «значениями» Э. Д. Хирш предлагает понимать не только языковые значения, но и культурные ассоциации.
Большая роль в формировании культурной грамотности принадлежит такому академическому навыку, как чтение. По мнению автора, настоящая грамотность — это чтение с пониманием, основанное на фоновом знании, от которого во многом зависит эффективная коммуникация.
Для обучения культурной грамотности нужно составление словаря, включающего необходимый минимум фоновых знаний.

Поисково-референтное чтение по ключевым словам и отбор фрагментов с целью использования их информации в монологическом высказывании в иноязычном речевом общении

В образовательной, исследовательской и профессиональной деятельности возникают ситуации чтения, когда нужно быстро и оперативно ориентироваться в имеющихся текстовых материалах на различных носителях, с тем чтобы обратиться к тем материалам, тематическое содержание которых представляет интерес для читающего в конкретный момент. Одной из функций деятельности чтения является номинативная функция, на первый план выходит ее референциальный аспект, то есть соотнесения текста с действительностью, отнесенности его к области знания, к теме, проблеме [Серова 1988]. В связи с этим, при таком чтении происходит обращение к ключевым понятиям, выраженным ключевыми словами и словосочетаниями, наиболее существенными для раскрытия темы, проявляющими закономерность большой повторяемости и способность относить тексты к конкретной предметной области, то есть выступать как референты [1988]. При поисково-референтном чтении происходит целевой поиск и отыскание текстовых референтов, различение значений тем, отнесение к искомой предметной действительности. Поисково-референтное профессионально-ориентированное чтение осуществляется в условиях острой необходимости поиска совершенно определенной тематики информации с точки зрения интересующей читателя темы. При таком виде чтения читающий извлекает из памяти на момент обращения к тексту и последующего поиска необходимой части текста нужную ему группу ключевых слов-референтов темы как тематическую цепочку слов, которая представляет предметно-тематическое содержание текста и является «референциальной матрицей» различных типов. [Червенко 2015]. Опираясь на референциальную матрицу, читающий приходит к умозаключению, нужно или не нужно оставлять данный фрагмент текста для дальнейшей работы. Отобранные фрагменты подвергаются информативно-целевому анализу, в результате которого выявляются и фиксируются проблемно обусловленные информационные единицы как тема-рематические единства или как элементарные простые предложения. Данные зафиксированные информационные единицы используются в качестве информационной основы в условиях иноязычного речевого общения для построения монологического высказывания в условиях обсуждения, дискуссии и других форм организации речевого общения.

 Литература Серова Т. С. Психологические и лингводидактические аспекты обучения профессионально-ориентированному иноязычному чтению в вузе. — Свердловск, 1988. — 232 с. Червенко Ю. Ю. Структура и функции референциальных матриц в тематически направленном чтении при обучении иностранному языку // Индустрия перевода: мат-лы 7 Междунар. науч.-практ. конф., Пермь, 1–3 июня 2015 г. — Пермь: Изд-во ПНИПУ, 2015. — С. 194–198.

Тексты художественной литературы при обучении немецкому языку как иностранному

Обучение иностранному языку, литературный текст, культурный код, лингвокультурная компетенция, спорадический характер использования литературного текста, содержательные, языковые, методико-дидактические аргументы для включения литературного текста в программу обучения, возможные методические подходы, принципы отбора текстового материала, дидактизация литературного материала, использование принципов коммуникативной дидактики, типология упражнений, реализация дифференцированного подхода к обучению.

Задача преподавателя при обучении иностранному языку — способствовать формированию коммуникативной и лингвокультурной компетенции обучающихся.Возможности использования наряду с традиционными и современными учебными материалами текстов художественной литературы.Литературный текст обладает национально-культурной спецификой, является носителем и источником информации о мире, источником культурно-специфической и собственно языковой информации.Комплексный подход к интерпретации художественного текста, при котором ведущую роль играет «культурный фактор».Спорадический характер использования литературного текста, отсутствие единого подхода при оценке его методического потенциала.Лингвистические, когнитивные, эстетические, мотивирующие, общеобразовательные и психологические аргументы для включения текстов художественной литературы в корпус обучающих материалов.Подход немецких методистов к использованию текстов художественной литературы: точки зрения J. Koppensteiner, A. Wierlacher, O. Scheibler и др.Принципы отбора текстового материала с учетом уровня языковой компетенции и интересов обучающихся.Возможности дифференцированного подхода при использовании текстов худ. литературы.Возможности дидактизации материала; примеры на основе нарративных и поэтических текстов (kurze Prosa, moderne deutsche Autoren).Использование принципов коммуникативной дидактики и возможная типология упражнений.Подготовительные упражнения, упражнения во время чтения текста, упражнения после чтения текста.Оценка использования аутентичных художественных текстов на фоне различия методических подходов.

Опыт использования юмористических текстов в преподавании английского языка студентам-филологам

Обучение иностранным языкам в высшей школе, особенно студентов-филологов, — процесс сложный и творческий. Временные ограничения и сложность предмета изучения приводит к поиску новых материалов для занятий, которые бы позволяли работать с текстом не только с языковой точки зрения, но и являлись бы интересными для лингвокультурологического анализа. В настоящее время одной из основных задач в обучении студентов-филологов является не просто обучение языку, но и знакомство с культурой языка, традициями языкового сообщества. Юмористические тексты, с нашей точки зрения, являются интересным материалом для работы в аудиториях филологов. Тексты («jokes») позволят не только ярко проиллюстрировать и отработать сложные языковые случаи (условные предложения, параллельные конструкции, прямое – переносное значение лексических единиц, явление омонимии и т. д.), но и проанализировать лингвокультурологическую ситуацию изучаемого языка. Приведем пример: «April is always a difficult month for Americans. Even if your ship comes in, the IRS is right there to help you unload it» / «Апрель — всегда трудный месяц для американцев. Даже если твой корабль только что вошел в бухту, на разгрузке тут же появятся представители налоговой, чтоб помочь тебе». Работая с этим текстом обучающийся знакомится с таким важным прецедентным феноменом американской жизни как «IRS» или Internal Revenue Service (российский аналог — федеральная служба по налогам и сборам), а также понимает, что Апрель — это не просто очередной календарный месяц, а некая особая даты, знакомая каждому американцу.
Юмор, юмористические тексты, живо и быстро реагируют на изменения, происходящие в лингвокультуре, предлагают вниманию читателю/обучающегося интересные оценки ситуации. Студенты-филологи — это не просто специалисты в области языка, но и будущие специалисты в области страны изучаемого языка, следовательно, они должны знать не только иностранный язык, но и быть знакомы с различными мнениями и суждениями, доминирующими в обществе, понимать и ориентироваться в тех оценках, которые на данном этапе обсуждаются в стране изучаемого языка. Однако разобраться в этом не всегда просто. Юмор же дает нам, исследователям языка и культуры, уникальную возможность познакомиться с этими мнения именно с точки зрения носителей языка, ибо оценка в юморе — не что иное как скрытые суждения носителей языка по той или иной проблеме.
Работа с юмористическими текстами дает возможность овладеть целым комплексом знаний, умений и навыков на иностранном языке и, тем самым, подготовить студентов-филологов к межнациональному общению.

Педагогический дизайн онлайн-курса по теоретической дисциплине (на примере дисциплины «Теоретические основы переводческой деятельности»)

Онлайн обучение стало неотъемлемой частью современного образовательного пространства. Среди вызовов, которые предъявляет онлайн-образование сейчас, государственная политика в сфере онлайн образования, отношение работодателей и рынка, новые форматы образовательных программ, меняющаяся инфраструктура университетов и многие другие. В практике разработки онлайн-курсов особый интерес вызывает педагогический дизайн онлайн-курсов. Интересной представляется задача сделать курс по теоретической дисциплине увлекательным и мотивирующим.
 Основными трудностями при разработке онлайн курса по теоретической дисциплине можно назвать: соблюдение авторского права на источники (цитаты), отбор материала для видео-лекций, разделение отобранного материала на релевантные отрезки, активизация познавательной деятельности учащихся в процессе онлайн обучения, организация контроля полученных знаний, интерактивные формы обучения, обратная связь и другие. В докладе подробно рассматриваются варианты использования различных инструментов активизации познавательной деятельности. При разработке онлайн-курса по теоретической дисциплине могут использоваться как традиционные, так и инновационные инструменты. Многие традиционные инструменты можно переосмыслить и эффективно использовать в новом пространстве. В результате проведенного анализа были выделены несколько групп инструментов активизации познавательной деятельности учащегося: инструменты визуализации и аудиозации, инструменты игрофикации (геймификации), кейсы (примеры из реальной практики), интерактивные инструменты (социальные сети, блоги, влоги и др.). Мотивацией в курсе можно и нужно управлять через эмоции: эмоциональные реакции помогают лучше усваивать новую информацию и навыки. Отдельно в статье рассматриваются техники развития, достижений, соперничества и другие инструменты, заимствованные из маркетинга и других сфер. В докладе анализируются варианты использования этих и других инструментов и техник для организации контроля полученных знаний. С этой целью предлагается использовать широкий круг приемов и техник от традиционного multiple choice test и peer review до интегрированных форм контроля. В целом, разработка эффективного и привлекательного онлайн курса по теоретической дисциплине признается более сложной задачей, чем практического курса. Впрочем, это может быть спорным вопросом. В любом случае, применение инструментов и техник, предложенных в докладе, может сделать более эффективным как онлайн курс по теоретической, так и практической дисциплине. Необходимым условием успешности теоретического курса является его практическая направленность: интеграция или ориентация на практическое применение полученных знаний.

Принцип соизучения языка и культуры (на материале языков разных типов)

Мировые языки, английский, арабский, строй языка, очерк культуры, соизучение.

В меняющемся мире любая модель должна упрощать реальность, отбрасывая одни факторы и сосредотачиваясь на других, существенных для решения проблемы целостно и системно. При изучении иностранного языка необходимо раскрывать своеобразие его строя, т. е. существенные черты языка; принципиально важно усваивать язык в широком контексте культуры, истории, религии народа-носителя, учитывать особую языковую картину мира, осознавая равную значимость любого языка как проявления общечеловеческого гения [1].
Принцип соизучения языка и культуры последовательно реализован в книге «TERRA LINGUÆ: В мире языка, языки в мире / ред. Т. Н. Чугаева, Б. В. Кондаков (рецензенты акад. Н. Н. Казанский, ИЛИ РАН, доц. Е. А. Шамина, СПбГУ), Пермь: «Титул», 2018 [2].
Целью издания стало обобщение и систематизация сведений о языке как уникальном феномене культуры и единообразное описание строя 7 основных мировых языков: английского, испанского, китайского, арабского, французского, немецкого; а также значимых явлений культуры и особенностей менталитета носителей каждого языка. Особое место уделено русскому языку как мировому и межнационального общения, а также 9 распространенным в РФ языкам.
Этнокультурологические сведения обладают воспитательным потенциалом, формируя уважительное отношение к представителям как чужой, так и своей культуры. Сравнение иностранного языка с родным открывает глубину и своеобразие родного языка и мировоззрения. 
Доклад построен на сопоставлении опыта изучения английского и арабского языков с применением принципа соизучения языка и культуры.

Иванов В. В. Лингвистика третьего тысячелетия. М.: Языки славянской культуры, 2004. 208 с.
TERRA LINGUÆ: В мире языка, языки в мире / под ред. Т. Н. Чугаевой, Б. В. Кондакова. Пермь: «Титул», 2018. 352 с.

Реализация принципа междисциплинарности при преподавании иностранного языка в современном ВУЗе

Междисциплинарность, фонд оценочных средств, интерактивные методы, компетенции, иностранный язык.

Владение иностранным языком является одной из базовых компетенций, которой должен обладать человек. В настоящее время процесс обучения должен соответствовать глобальным тенденциям и вести к формированию нового набора навыков, необходимых современному человеку. Как отмечал П. Гриффин, «Двадцать первый век требует для выживания абсолютно новый набор компетенций и навыков: умение критически мыслить, способность к взаимодействию и коммуникации, творческий подход к делу». Современные программы по иностранному языку базируются на принципе междисциплинарности, в определение которого включены такие понятия, как интеграция, взаимодействие, выявление связей, выстраивание приоритетов. Междисциплинарность позволяет студентам научиться работать в команде, находить общий язык с коллегами — представителями разных наук и школ, проявлять научную гибкость. Данный подход к построению учебного курса предполагает использование таких педагогических принципов, как командность, сотрудничество, интерактивность. Применительно к преподаванию иностранного языка, это может реализовываться в виде работы нескольких преподавателей с одной группой учащихся (в том числе, проведения занятия в аудитории одновременно командой из двух / нескольких преподавателей), приоритета групповой формы организации работы на занятии (с вариативностью состава групп и распределения ролей), использования интерактивных методов работы, позволяющих формировать у обучающихся навыки критического мышления, синтеза и интеграции полученной информации, что позволяет интегрировать курс иностранного языка в междисциплинарную образовательную парадигму. Необходимо построить четко указанную в программе курса и взаимосвязанную систему целей и задач обучения, технологий развития целевых навыков и способов проверки их освоенности (ФОС). В докладе будут представлены подходы к построению программы курса иностранного языка и образцы интерактивных методик, позволяющие реализовывать принцип междисциплинарности.

Выбор визуального материала для текста-описания при обучении иностранному языку: теория и практика

Одной из важнейших задач обучения студентов-иностранцев русскому языку следует считать формирование, развитие и совершенствование умений письменной речи. В зависимости от содержания высказывания принято подразделять их на типы (описание, повествование, рассуждение). Для студентов начального этапа обучения языку наиболее продуктивным функционально-смысловым типом текста является описание. Предполагается, что относительно простая схема актуального членения предложения, набор базовых конструкций и однотипные темо-ремовые (детерминант — сказуемое — подлежащее) связи делают текст-описание доступным для студентов, начиная с базового уровня. Для описания пространства (пейзажа, интерьера) признаки даются статически, детализация описаний осуществляется благодаря включению определений к актуализированному имени-предмету. Для описания портрета универсальной оказывается конструкция с субъектным детерминантом в качестве темы с рематической актуализацией детали портрета (подлежащее с определением). В частности, в докладе рассказывается об эксперименте по описанию картины Б. М. Кустодиева, проведенный на территории России и Японии. Использование картины русского художника также позволяет рассмотреть возможность и продуктивность изучения национально специфической и безэквивалентной лексики в преподавании русского языка как иностранного.

Эффект недавно изучаемого языка и межъязыковые интеракции в овладении Я2 / Я3 лексикой

Английский, итальянский и немецкий языки как иностранные, недавно изучаемый язык, межьязыковые интеракции, овладение лексикой, хорватский как первый язык.

Данный доклад рассматривает эффект немецкого как недавно изучаемого иностранного языка (Я4) хорватских учащихся, изучающих английский и итальянский языки как иностранные (Я2 и Я3) и межъязыковые интеракции в овладении английской лексикой. Целью исследования является определение позитивного и негативного языкового переносов в овладении лексикой в контексте учебного многоязычия. Испытуемые состояли из 106 учащихся среднего профессионального образования, у которых различные уровни компетенций по изучаемым языкам. Межъязыковые интеракции проверялись с помощью перевода слов и синтагмы из хорватского языка на английский язык. Результаты указали на то, что при овладении лексикой одного иностранного языка, остальные языки оказывают разный ступень динамики и активации. Мы пришли к выводу, что в овладении более чем одним иностранным языком активизируются многочисленные индивидуальные факторы учащихся. Некоторые из них — языковое знание всех изучаемых языков, психотипология или перцепция о сходствах и различиях между языками, контекст овладения языками (формальный или неформальный), межъязыковое сознание, возраст, мотивация, языковая одаренность.

Лингвострановедение как инструмент культурного трансфера в обучении немецкому как иностранному студентов-нефилологов

Обучение немецкому как иностранному, лингвострановедение, культурные и литературные взаимосвязи, культурный трансфер

Благодаря программам студенческой мобильности, реализуемым в СПбГУ, а также развитию ИКТ (онлайн-курсы и конференции, образовательные каналы и др.) обучающиеся оказываются активно вовлеченными в иноязычное общение в различных сферах: учебно-профессиональной, социально-культурной и повседневно-бытовой.
На данном этапе нет никаких сомнений в том, что страноведческие знания необходимы не только будущим лингвистам, но и студентам-нефилологам. Изучение немецкоязычной культуры не только способствует совершенствованию их лингвистических компетенций и расширению кругозора, но и является важным мотивационным фактором.
Нас заинтересовал близкий подход коллег из Германии, которые основу обучения немецкому языку видят в познании новых, преимущественно положительно коннотированных горизонтов — немецкой культуры и литературы, ключом к чему является немецкий язык. Лингвострановедение рассматривается как инструмент культурного трансфера.
В марте 2018 г. была начата работа над пособием по страноведению, которое готовят две команды: ряд разделов подготовлен в Свободном университете Берлина, другая часть готовится преподавателями СПбГУ, к которым весной 2019 г. присоединятся студенты на семинарах по страноведению в Санкт-Петербурге.
Данное пособие построено по принципу календаря и включает в себя следующие разделы: политика, история, культура и литература, наука и образование, окружающая среда, города и регионы, экономика, праздники и традиции, технологии и потребление. Новизна страноведческого календаря заключается в попытке наметить общую линию, следуя которой студент побуждается развиваться самостоятельно и автономно, и в подведении традиционных страноведческих тем к кругу смыслов, определяющих личное пространство обучающихся.Студенты не только знакомятся с явлениями немецкоязычной культуры и изучают конкретные факты из истории Германии, но и решают ряд практических и исследовательских задач, выполняя — поисковые задания (напр., составление программы посещения научного мероприятия в немецком университете); — задания на сравнение различных явлений и ситуаций в Германии и России и выявление релевантных для себя особенностей и фактов; — дискуссионные задания, в процессе работы над которыми учатся аргументированно высказывать собственное мнение и вести открытую и дружелюбную беседу на иностранном языке. Смело можно сказать, что данное пособие адресовано не только обучающимся, готовящимся к стажировке за границей. Оно будет полезно также и тем, кто сейчас осваивает курс немецкого языка в СПбГУ. Предполагается, что для них страноведческий календарь станет важным шагом на пути к интенсивному знакомству с Германией, мотивирует развиваться в выбранной профессии, получать специальные знания на немецком языке и участвовать в совместных исследовательских программах.

Важность английского языка в профессиональной жизни ученых значительно возросла за последнее десятилетие.Неудивительно, что значимость раздела академического английского «Английский для исследовательских целей» для магистрантов и аспирантов стала очевидной. Известно, что молодые ученые сталкиваются с разными трудностями при написании научных статей: им требуется больше времени для написания статьи и у них не очень богатый словарный запас. В докладе анализируется одна из ключевых проблем — незнание коммуникативно-релевантных языковых средств выражения оценки в академическом письме (на примере.60 работ критического жанра аспирантов медицинских специальностей). Анализ показал, что характерной чертой текстов, созданных обучающимися не прошедшими специальную подготовку в рамках курса академического письма, является фактическая безоценочность. Наиболее актуальным способом решения данной проблемы является применение корпусных технологий в развитии навыков академического письма. В рамках проектной работы, перед каждой группой обучающихся из трех человек была поставлена задача создания и применения языковых корпусов для развития навыков правильной «оценочной» коммуникации.Отбор языковых средств, выражающих категорию оценки, выполнялся посредством составления корпуса профессионального дискурса. Для этого студенты ознакомились с приемами создания корпуса научных текстов и компьютерными программами для обработки языкового материала.Каждый корпус состоял из 30 научных статей одной из подобластей медицины. Используя наши лекала, студенты самостоятельно определяли категорию оценки и выявили основные статистически значимые стратегии выражения оценки и способы ее ослабления и усиления. Результаты проведенного исследования позволили существенно улучшить качество критических эссе, написанных после изучения полученного материала.

Аксиологический компонент основных понятий англоязычного правового дискурса (на примере концепта LAW)

Языковое образование в вузах представляется как процесс взаимосвязанного коммуникативного, социокультурного и когнитивного развития обучающихся. Фоновые знания, необходимые для успешного освоения студентами иностранного языка и иноязычной культуры, охватывают наряду с языковой компетенцией историко-политические и социокультурные аспекты.
Так, концепт LAW является ключевым концептом англоязычного правового дискурса и занимает определенное место в ценностной картине мира в рамках исследуемой культуры. Ценностный слой указывает на место концепта в ценностной картине мира в рамках исследуемой культуры и на его специфическую значимость среди других концептов [Воркачев, 2004, c. 35].
 Отношение английского языкового сообщества к закону наиболее полно отражено в правовом дискурсе, а также в пословицах, поговорках, фразеологических оборотах, афоризмах и носит как положительный, так и отрицательный характер. В английском языке закон отождествляется с «уравновешенным разумом» и включает такие основные составляющие как здравый смысл и чистую совесть: «How long so ever it hath continued, if it be against reason, it is of no force in law»; «No brilliance is needed in the law. Nothing but common sense, and relatively clean finger nails».
Значительное число субъективных субъективных представлений авторов о нарушении закона являются положительно маркированными: «Good men must not obey the laws to well» (там же); «Laws were made to be broken»; «Better to break the law than break the poor»; «Laws are felt only when the individual comes into conflict with them».
Обход закона как одна из форм злоупотребления правом наиболее полно отражена во фразеологических и паремиологических единицах: «Every law has a loophole»; «There are loopholes to exploit any law».
Негативный аспект ценностной составляющей концепта LAW заключается в «разграничении законов по слоям населения»: «One law for the rich, and another for the poor»; «Laws grind the poor, and rich men rule the law»; «One law for the lion and ox is oppression».
Таким образом, формирование социокультурной компетенции у обучающихся ориентировано на развитие навыков межкультурного иноязычного общения, а также способствует созданию представления о различных понятиях и явлениях, имеющих определенную репрезентацию и ценность в национальном сознании.

Воркачев С. Г. Счастье как лингвокультурный концепт. М.: ИТДГК «Гнозис», 2004. 236 с.

Коммуникативный тренинг как способ понимания национальной ментальности и как формат преподавания английского языка будущим менеджерам, экономистам и юристам

Кросс-культурный тренинг, коммуникативные навыки и умения, социолингвистическая компетентнность, ментальный подход, педагогическая психология, ментальность.

Данная статья рассматривает альтернативные форматы преподавания английского языка студентам различных специальностей, которым важно уметь простраивать диалог с партнерами. Диалог рассматривается авторами статьи как средство формирования социолингвистической компетентности, то есть умения ориентироваться в иноязычном социуме. На основе анализа российской и англоязычной литературы о том, что является составляющими социолингвистической компетентности, авторы представляют свое понимание ее структуры, которое, с точки зрения авторов, лежит в основе успешной иноязычной коммуникации. Главным моментом в предлагаемом кросс-культурном тренинге является попытка овладеть, используя знания грамматики и лексики, умением говорить и поступать как носители языка, то есть фактически превратиться в американца или британца. Получается довольно интересная игра, в которую с радостью играют студенты любых возрастов, в том числе и получающие второе образование. Все предлагаемые авторами приемы направлены на нахождение участниками диалога таких точек соприкосновения с участниками дискуссии, которые помогут им успешно контактировать с любыми партнерами и добиваться позитивных результатов, не говоря уже о том, что эта работа способствует быстрому личностному росту практически каждого участника тренинга.

Модель «перевернутого класса» при обучении английскому языку для специальных экономических целей

Перевернутый класс, английский для специальных экономических целей, комплекс упражнений, системное использование.

В выступлении анализируется потенциал современной модели обучения «перевернутый класс», активно применяемой в том числе и при обучении английскому языку как иностранному. Основной характеристикой этой модели является «переворачивание» традиционных этапов классической классно-урочной системы: знакомство с новым материалом происходит дома, а тренировка материала, наоборот, в классе. Способность перевернутого обучения высвобождать большую часть классного времени для речевого общения на иностранном языке объясняет растущую популярность этого подхода в рамках преподавания иностранного языка. Последние два года автор ведет разработку курса Flipped English for Economics для студентов первого курса ШЭМ НИУ ВШЭ СПб. Основная цель — обеспечить максимально эффективное освоение специальной экономической лексики в условиях сжатого учебного времени для успешного выполнения академических и профессионально-академических задач в период обучения на втором, третьем и четвертом курсах. На данный момент промежуточные результаты следующие: 1) помимо традиционных инструментов перевернутого обучения, видео-лекций, активно используются PowerPoint презентации; 2) меняется традиционный порядок освоения материала базового учебника English for Economics in Higher Education Studies: ознакомление с новой лексикой и прослушивание учебных лекций вынесены на самостоятельное изучение; 3) активно применяется среда lms для выполнения языковых и условно-речевых упражнений; 4) разрабатывается комплекс речевых упражнений, направленных на создание условий, имитирующих возможные академические и профессионально-академические ситуации (обсуждения, решение кейсов, ответы на вопросы, мини-презентации). Несмотря на легкость и гибкость метода «перевернутого обучения», его эффективность может быть оценена только в ходе системного применения и комплексного использования различных инструментов.

На второй ступени высшего образования — магистратура — ведение научно-исследовательской работы является одним из основных требований ФГОС, и ФГОС высшего образования по направлению подготовки 54.04.01 Дизайн не является исключением. Однако современные учебники предлагают образцы академического письма без учета специфики деятельности представителей творческих профессий, а немногочисленные учебники английского языка для дизайнеров не имеют разделов и образцов академического письма. Чтобы сформулировать специфические правила для представления результатов научно-исследовательской деятельности в сфере дизайна в письменном виде на английском языке были изучены шесть профессиональных изданий. Общий объем исследуемых печатных изданий составил более 1000 страниц в печатных изданиях и статьи из интернет-изданий, представленные в открытом доступе в полной редакции. Проведенный анализ показал, что профессиональные издания в данной области можно разделить на две категории: (1) материалы научных исследований и (2) материалы для практикующих дизайнеров. Далее более подробно были изучены издания первого типа для выработки характерных признаков научных изданий в дизайне и проведен сопоставительный анализ этих характеристик с особенностями научного дискурса в целом. Анализ показал, что ряд характеристик является общим, но есть и специфичные черты, такие как описание визуального материала и оформление ссылок на него. Более того, даже в научных изданиях в сфере дизайна представлены обозрения не только специальной литературы, но и современных выставок. Данный раздел не характерен для изданий в других областях науки. В докладе приводятся рекомендации по обучению специалистов-дизайнеров научному дискурсу.

Повышение мотивации к обучению иностранному языку студентов медицинских вузов

Мотивация, как внутренняя, так и внешняя, является ключевым фактором в успехе обучения студентов. Безусловно, некоторые студенты-медики самомотивированы, но многие немотивированны по целому ряду причин:
низким уровнем знаний по иностранному языку, связанным с обучением иностранному языку в школе (переполненностью классов, нехваткой учителей (особенно в сельской местности), текучестью кадров);второстепенной ролью иностранного языка в медицинском вузе;трудностью в изучении иностранного языка для специальных целей без специальных медицинских знаний;ограниченностью во времени, большим объемом учебного материала по другим предметам, существенной разницей в уровне подготовки студентов в рамках одной группы;отсутствием представления студентов о возможностях и перспективах применения иностранного языка в условиях профессиональной деятельности.Все эти факторы демотивируют студентов в пользовании языком как средством профессионального общения и доказывают необходимость формирования должной мотивации студентов-медиков к изучению иностранного языка. Повышению мотивации студентов к изучению иностранного языка будет способствовать:
увеличение количества часов обучения иностранному языку в учебной нагрузке;совершенствование методики преподавания иностранного языка;осуществление познавательной деятельности на основе межпредметных связей — сочетание курса иностранного языка с клиническими дисциплинами и дисциплинами общего медицинского цикла;организация зарубежных учебных стажировок;организация бесплатных факультативных курсов изучения иностранного языка;роль преподавателя иностранного языка, способного мотивировать студентов изучать иностранный язык.

Ранняя профессионализация на уроках иностранного языка в ВУЗе: применение метода симулятивных игр

Ранняя профессионализация, коллективная проектная деятельность, методика преподавания иностранного языка в ВУЗе, организация самостоятельной работы студентов, итальянский язык в индустрии туризма, симулятивные игры в преподавании.

Доклад посвящен планированию, организации и представлению коллективной проектной деятельности студентов в виде симулятивных игр, направленных на изучение профессионально ориентированного языка туристической индустрии (Минюк, 2014). В качестве иллюстративного примера выбрана командная проектная работа «Города-колонии Великой Греция в Италии», представляющая собой разработанную студентами модель туристической поездки по итальянским городам, бывшими греческими колониями в VIII–VI вв. д. н. э. Проанализированы цели и задачи, этапы выполнения, мониторинг, представление проектов, а также возможные варианты оценивания проектных командных работ (Coleman, 1990). Основные теоретические положения доклада освещают методические аспекты симулятивных игр и иллюстрируются конкретными примерами из педагогической практики: анализ действительных ситуаций — разбор студенческими командами уже имеющихся программ туристического отдыха по аналогичным направлениям, метод генерации идей — оценка потенциала гипотез, возникших при первом групповом обсуждении, метод инсценизации — выступление студента в роли менеджера по туризму перед группой потенциальных клиентов, сравнительный анализ полученных проектов с существующими в действительности — работа команд с оценочными критериями (Mauriras-Bousquet, 1984).

Минюк Ю. Н. (2014). Метод проектов как инновационная педагогическая технология // Инновационные педагогические технологии: материалы Междунар. науч. конф. (г. Казань, октябрь 2014 г.). Казань: Бук.
Mauriras-Bousquet M. (1984). Théorie et pratique ludique Paris: Economica. Coleman J. S. (1990). Equality and achievement in education (18th ed.). Boulder: Westview Press Harvard.

Формирование навыков иноязычного языка для специальных целей в междисциплинарной парадигме вузовского образования  (опыт обучения английскому юридическому языку в Казанском филиале Российского государственного университета правосудия)

Язык для специальных целей, английский язык, язык юриспруденции, междисциплинарность вузовского образования, интерактивная деятельность.

Язык юриспруденции усваивается студентами в процессе изучения различных учебных предметов профессионального блока учебной программы в системе междисциплинарного юридического образования. Представителями отраслевых наук права поддерживается традиционный языковой подход, согласно которому языковая детерминированность закона является неоспоримым фактом: формой волеизъявления законодателя является естественный язык.
 Обучение языку для специальных целей — LSP — на русском языке и на английском языке представляется целесообразным осуществлять не как параллельные независимые процессы, хотя в них и учитываются особенности системы параллельного изучаемого языка (язык юриспруденции в русском языкознании и язык юриспруденции на английском языке (Legal English), в частности, в плане предупреждения отрицательной интерференции. В результате такого учета опыта приобретаемого при выработке навыков языка специальности в процессе изучения предметов профессии на русском языке и на английском языке в рамках дисциплины «Английский язык в сфере юриспруденции» эти процессы уже не имеют замкнутый характер и не оказываются ориентированными на внутрисистемные факты и явления. Так, на практических занятиях по английскому языку с опорой на навыки студентов, приобретенные и развиваемые изучением других предметов, с успехом проводятся интерактивные виды деятельности на английском языке: ролевая игра «Судебный процесс»; «юридическое консультирование», «интервьюирование клиента как вид профессиональной коммуникации юриста» — юридическая диалогика. Считаем возможным допустить, что данный подход к обучению LSP на английском языке решает проблему ограничения возможности общего языкового развития студентов-юристов, а также вносит вклад в развитие их способности к самообучению языкам.

Проблема выбора подхода в профессионально-ориентированном обучении английскому языку специалистов цифровой экономики

Английский язык для специальных целей (ESP), предметно-интегрированное языковое обучение (CLIL), английский язык как язык обучения (EMI), лингводидактический подход, профессионально-ориентированный английский язык.

В настоящее время в теории обучения английскому языку для специальных целей сосуществует два основных подхода: изучение английского языка для специальных целей: (English for Specific Purposes- ESP) (Hutchison, Waters, 1987: Paltridge, Starfield, 2013; Basturkmen 2017 и др.) и подход предметно-ориентированного языкового обучения (Сontent and Language Integrated Learning — CLIL) (Marsh, 1994; Coyle,2018).) Параллельно с данными терминами сосуществует термин, который можно перевести как английский язык как язык обучения (English as a Medium of Instruction — EMI). Последний появился в академическом лингводидактическом дискурсе гораздо в нулевые годы XXI в. в контексте обучения различным предметам на пост-колониальном пространстве — Танзании, Намибии и Уганде (Milligan, 2016). Однако в последнее время наметилась тенденция обозначения данным термином, того предметного содержания, под которым подразумевался английский язык для профессиональных и академических целей, т. е. для обозначения предметно-интегрированного языкового обучения. 
Данная терминологическая двусмысленность представляет собой казус, встречающийся в других науках в силу несовпадения или частичного несовпадений подходов к решению проблем в различных областях лингвистического знания. Насколько актуальным является уточнение используемого в обучении подхода и каковы последствия смешения терминов, обозначающих разные модели обучения?
Этот вопрос видится как еще более актуальный в свете такой задачи, языкового образования как подготовка специалистов для цифровой экономики. Автор доклада собирается представить подробный анализ терминов и обозначить возможные основы планирования и разработки курсов по обучению английскому и другим иностранным языкам для подготовки специалистов способных к эффективному участию в цифровой экономике.

Анимационный вариант текста, к которому создатель прибегает в тех или иных целях, может быть предложен пользователю в различных видах и формах. В компьютерном пространстве мы чаще всего видим такой текст в заголовках статей и названий сайтов, и его основная функция привлечь внимание к той визуальной информации, которая помещена в обозначенных информационных сообщениях. Любой учебный текст, печатный или электронный, оформляется так, чтобы наилучшим образом предъявить читателю новые сведения, следовательно, он должен обладать такими свойствами как стройность, упорядоченность, сдержанность, что делает его более удобным для восприятия (представьте, как бы читались данные тезисы, если бы они были выровнены по центру или по правому краю). Поскольку преимуществом электронного анимационного текста, используемого в лингводидактических целях, является возможность «оживить», сделать динамическими элементы, на которые следует обратить внимание обучаемых языку, следует, видимо, учесть определенные правила, которые помогают создать оптимальный вариант запечатленной речи. Существуют определенные закономерности восприятия изображенного на бумаге графического объекта (в том числе, текста). Его электронный вариант, предназначенный для анимации, также должен принимать их во внимание. При сочетании статической и динамической (анимационной) частей текста, следует сообразовывать их характеристики с поставленными лингводидактическими задачами.

Developing skills of making a presentation to students of the technical university

Presentation is one of the ways of communication with the audience, which can help to express opinion on a certain issue, bring about questions, and inspire others. Students of technical universities, who will be engineers of different specializations, have to acquire the skill of making a presentation as part of their professional competence. The aim of the paper is to show ways of effective teaching of presentation skills at classes of the English language at the technical university. Methods of research include study of theoretical sources, textbooks in teaching the English language, interviewing students who make presentations. Development of skills of making a presentation will be effective if the following conditions are considered: audiences are various: students, master students, postgraduates; formats are various: individual, team; types of events are various: academic conference, contest of presentations, task at a class of the English language. Ways of training presenters aim at getting additional feedback from audiences, mastering skills of taking part in question-answer sessions. Thus, students can improve three main constituents of a presentation: content, form, manner of speech. Students improve the content of the presentation thinking over questions asked, selecting material for a team presentation, preparing for a certain type of event. The form of the presentation is the text on every slide, a style of language chosen to persuade the audience; after getting feedback from various audiences, depending on the event, students can adjust their form of the presentation. The manner includes voice, tempo, body language that a presenter uses while speaking. Feedback, rehearsals for different audiences and in different formats can help a student to become more confident in choosing the manner and the style of the presentation.

Дистанционный курс Воркутауголь по английскому языку как пример диалога высшей и средней школ

Онлайн-обучение, горные инженеры, самообразование, преемственность в обучении, цифровая образовательная среда, профессионально-о

Преподавателям иностранных языков технических университетов ежедневно приходится решать вопрос: как интенсифицировать процесс формирования профессионально-компетентной полилингвальной и поликультурной личности обучающихся, принимая во внимание тот факт, что с точки зрения владения иностранными языками, студенты неязыковых специальностей не самые способные и мотивированные к их изучению.
 Проект проведения дистанционных занятий по английскому языку с учащимися профильных «Воркутауголь» классов, адаптирующий и дополняющий программы высшей и средней школ в области обучения иностранным языкам соответственно, призван разрешить это и некоторые другие противоречия, а именно:
1) низкая подготовка большинства выпускников школ и требования подготовки специалистов в университете;
2) социально-психологические;
3) недостаточный уровень сформированности навыков самообразования и контроля и необходимость выполнять программные требования;
4) новый статус вчерашних школьников и отсутствие опыта учения в вузовских условиях.
 Преподаватели Горного университета разработали онлайн курс обучения профессионально ориентированному иностранному языку и начали дополнительно проводить дистанционные занятия со школьниками, живущими в Воркуте, вдобавок к основным часам, которые ведут школьные учителя.
 Проект оказался взаимовыгодным, так как с одной стороны, не каждый обучающийся может нанять репетитора или пойти на курсы для того чтобы продолжить обучение в вузе, а с другой стороны, горному университету нужны собственные эксперты в области среднего образования, которые знают общеобразовательную школу изнутри, чтобы восполнить пробелы в стройной системе подготовки горных инженеров.

Элективный курс «Английский язык для медиков» для студентов 3 курса медицинского факультета СПбГУ

Английский язык для медицинских специальностей, методы обучения английскому языку для медицинских специальностей, подъязык патофизиологии, учебно-речевой материал подъязыка патофизиологии, медицинская терминология.

Актуальность элективного курса «Английский язык для медиков (на материале подъязыка патофизиологии)» («English for Medical Students (on Lexical Basis of Pathophysiology)» определяется значимостью английского языка в фундаментальной подготовке современного врача на медицинском факультете СПбГУ. Курс читается студентам по специальности «Лечебное дело» на третьем курсе в весеннем семестре. Целью курса является формирование профессионально-ориентированной коммуникативной компетенции через овладение языком медицинской специальности от области профессиональных знаний к выражению этих знаний на английском языке. Задачи курса состоят в обучении общению в условиях профессионального контекста, совершенствовании умений понимать и употреблять профессионально-ориентированные высказывания по специальности и умений осуществлять профессиональное общение на английском языке, овладении необходимой медицинской терминологией, совершенствовании произносительных, лексических, и грамматических навыков. Обучение организовано в форме практических занятий и самостоятельной работы студентов. Практические занятия проводятся в форме работы с текстом, выполнения упражнений, дискуссий, ролевых игр, самостоятельных и контрольных работ, тестовых заданий. Используются средства наглядности: таблицы, схемы, мультимедийные презентации, учебные видеофильмы. Самостоятельная работа студентов организована на основе выполнения домашних заданий: целевой поиск и анализ информации в сети Internet, подготовка тематических сообщений, участие в работе студенческого научного общества с использованием английского языка; выступления на международных семинарах и конференциях с докладами и сообщениями; написание тезисов и статей на английском языке.
 В докладе приводятся примеры организации учебно-речевого материала курса.

Интергация профессионально-ориентированного учебного пособия по грамматике в обучение иностранному языку для формирования иноязычной компетенции студентов стоматологического факультета 1 курса

Профессионально-ориентированный подход в обучении иностранному языку считается ведущим в неязыковых вузах. Специальность студентов учитываются в изучении профессиональных тем, создании преподавателями пособий для активизации грамматического и лексического материала и т. д. [Образцов, Ахулкова, Черниченко].
Целью работы является выделение основных компонентов профессионально-ориентированного подхода в обучении иностранному языку и рассмотрение грамматического пособия для студентов стоматологических специальностей, разработанного на кафедре иностранных языков в СЗГМУ им. И. И. Мечникова, в качестве одной из составных частей вышеназванного подхода. 
В учебном пособии «Basic grammar for dental students» грамматические явления соотносятся с лексическим наполнением изучаемой профессиональной ситуации общения, что позволяет студенту устанавливать ассоциативные связи между содержательным наполнением речевой ситуации и предпочтительной грамматической конструкцией [Basic grammar for dental students]. 
Вышеназванное учебное пособи имеет логическое продолжение в СДО «Moodle» СЗГМУ им. И. И. Мечникова в виде курса дистанционного обучения. Подобный подход к презентации грамматического материала позволяет существенно сократить время, отводимое на изучение грамматического явления и стимулировать восприятие, понимание, интерпретацию и продуцирование грамматически корректного высказывания.

Образцов П. И., Ахулкова А. И., Черниченко О. Ф. Проектирование и конструирование профессионально-ориентированной технологии обучения. Учебно-методическое пособие. Орел: ОГУ, 2003. 94 с.
Ольховик Н. Г., Липатова Е. Г., Вихарева А. Ю., Всеволодова А. Х., Мозгачева Е. А. Basic grammar for dental students: учебное пособие для студентов, обучающихся по специальности 31.05.03 «Стоматология». СПб.: Изд-во СЗГМУ им. И. И. Мечникова, 2018. 52 с.

Основные принципы отбора и организации учебного материала для обучения английскому языку автотуристов

Английский язык для специальных целей, категория обучаемых, принципы обучения, принцип коммуникативной направленности, ситуативно-тематический принцип, принцип минимизации, принцип достаточности.

При обучении английскому языку автомобилистов-любителей, отправляющихся в заграничное путешествие с использованием личного автотранспорта, особое значение имеет отбор учебного материала, который бы соответствовал целям и задачам обучения данной категории обучаемых. 
Отобранный материал, в свою очередь, должен быть организован таким образом, чтобы его усвоение было максимально продуктивным. Как известно, главным методическим принципом, которым следует руководствоваться при осуществлении отбора учебного материала, является принцип коммуникативной направленности обучения. Данный принцип подразумевает подготовку обучаемых к общению в условиях реальных жизненных ситуаций, т. е. таких которые возникают во время путешествия на автомобиле за границей. При этом учебный материал должен быть организован таким образом, чтобы обучение строилось на началах интерактивности, и обеспечивало бы возможность активного обучения в диалоге. С нашей точки зрения, ключевым в вопросе организации учебного материала и формировании программы обучения автомобилистов-любителей является ситуативно-тематический принцип, который позволяет добиться поставленных целей обучения в максимально короткие сроки, обеспечивая подготовку обучаемых к общению в условиях реальных ситуаций, возникающих во время автомобильных путешествий. Не менее важны и такие принципы как принцип минимизации и принцип необходимости и достаточности, которые позволяют обеспечить овладение обучаемыми необходимым лексическим и грамматическим минимумом языкового материала, не допуская избыточности информации и пресыщения излишними деталями. В докладе предполагается представить результаты анализа отечественного и зарубежного академического дискурса новейших публикаций по проблематике опоры на общеметодические, дидактические и лингводидактические принципы при разработке курсов по обучению английскому языку для узко-специальных целей.

Особенности формирования межкультурной компетенции студентов-филологов в полиэтнической группе (case study)

Данная статья представляет собой обобщение опыта формирования межкультурной компетенции, накопленного в процессе работы со студентами полиэтнической группы программы магистратуры «Иностранные языки и межкультурная коммуникация в сфере бизнеса и менеджмента». В группу входили представители России, Италии и Китая. В эпоху глобализации невозможно подготовить эффективного специалиста без сформированной на достаточном уровне межкультурной компетенции, особенно у специалистов в сфере бизнеса и менеджмента. Формирование межкультурной компетенции в многонациональной группе характеризуется определенной спецификой. В таких группах у иностранных учащихся не только выше готовность к межкультурной коммуникации, но и создаются условия, обеспечивающие адаптацию иностранцев к иноязычной образовательной среде. Однако, в полиэтнической группе может возникнуть конфликт дидактического плана, обусловленный различиям национальных дидактических систем, преодоление которого требует значительных усилий. Следует отметить, что в интернациональной группе межкультурная коммуникация осуществляется в процессе взаимодействия не только представителей одной культуры с представителями других культур, но и в процессе взаимодействия иностранцев с преподавателем, который является носителем языка и культуры той страны, в которой происходит процесс обучения. Хотя в студенческой среде сама атмосфера способствует усвоению новых знаний и продуктивному расширению языковой и культурной картины мира на основе общих интересов, в полиэтнической группе в процессе восприятия и освоения учебного материала возникают проблемы социокультурного позиционирования и формирования личности на фоне национальных и культурных особенностей принимающей страны. Анализ этих особенностей и накопленный в ходе работы опыт позволили сформулировать ряд рекомендаций, которые с точки зрения авторов могут быть полезны с точки зрения формирования межкультурный компетенции в полиэтнических группах.

К вопросу о стратегиях овладения студентами из КНР англоязычным деловым дискурсом

Учебные стратегии, деловой дискурс, обучение студентов-иностранцев.

В контексте личностно-деятельностного подхода к обучению студентов из КНР английскому языку необходимо уделять серьезное внимание вопросам формирования у обучающихся стратегий, необходимых для успешного овладения иностранным языком. Важной составляющей иноязычной коммуникативной компетенции бакалавров является дискурсивная компетенция, сформированность которой предполагает знание различных типов и жанров дискурсов, правил их построения, а также умение создавать и понимать их с учетом ситуации общения. Деловой дискурс является предметом лингвистического изучения в работах разных исследователей, однако стратегии овладения деловым дискурсом до сих пор не являлись объектом научного изучения. Под деловым дискурсом понимается целенаправленная ролевая речевая деятельность людей, общей характерной чертой которых являются деловые отношения, базирующиеся на нормах и правилах общения, принятых в деловом сообществе. Учебные стратегии представляют собой совокупность осознанных, целенаправленных действий студентов, планируемых, и применяемых ими для эффективного решения учебных и профессионально ориентированных коммуникативных задач на английском языке. Под стратегией овладения деловым дискурсом мы понимаем осознанный план, обобщенный способ его порождения на основе извлеченной информации из профессионально значимого текста, учитывающего условия ситуации общения, характерной для сферы бизнеса. Учебные стратегии выполняют мотивационную, рефлексивную, развивающую и другие функции. При овладении студентами-иностранцами англоязычным деловым дискурсом необходимо учитывать функции и качества учебных стратегий.

Особенности обучения иноязычному речевому общению студентов-иностранцев

Понятие «речевое общение», диалогическое общение, полилогическое общение, речевой акт, ситуации речевого общения, ситуативный подход, обучение студентов-иностранцев иноязычному речевому общению.

При обучении иноязычному речевому общению студентов-иностранцев следует учитывать рекомендации отечественных и зарубежных методистов по обучению диалогической и полилогической речи. Однако, следует учитывать менталитет, обычаи и традиции обучаемых — представителей другой культуры. В основу обучения положены принципы коммуникативной направленности, межкультурной направленности, ситуативная обусловленность, учет жизненного опыта и речевой реакции. Материал для обучения подается в виде речевых образцов, построенных с учетом знания лексики и грамматики обучаемых. На начальном этапе обучения следует отработать элементарные умения: запроса информации, сообщения и подтверждения информации, умение выразить просьбу, отказ, убеждение. Все это приведет к видению микродиалогов, диалогов стандартного образца, полилогов, дискуссий и свободной беседе. Создавая диалог, студент-иностранец значительно отличается от студентов нашей страны, так как он воспитывался в атмосфере культурных ценностей и поведенческих моделей своей страны. Следовательно, он должен осознать культурные сходства и различия, и уметь действовать в качестве посредника между двумя или более культурами.

Особенности обучения грамматической стороне говорения на английском языке студентов-иностранцев

Грамматический навык, формирование рецептивного и продуктивного грамматического навыка и умения.

Роль и место грамматики в обучении иностранному языку (на примере английского для студентов-иностранцев). Формирование грамматического навыка не может быть естественным, оно требует целенаправленной работы преподавателя и студентов. С методической точки зрения, наиболее продуктивным считается поэтапная работа формирования грамматического навыка говорения, включающая 1) подготовительный, 2) элементарный, 3) совмещающий, 4) систематизирующий, 5) творческий. Сформированность грамматического навыка предполагает правильное оформление реплик и предложений, с точки зрения грамматики, что является непременным условием развития коммуникативной компетенции. Необходимость отбора грамматического материала для обучения студентов-иностранцев корректируется усвоенным лексическим минимумом, т. е. следует избегать обилия незнакомой лексики при отборе и разработке обучающих упражнений. Студенты-китайцы должны овладеть определенными продуктивными и рецептивными грамматическими навыками. Грамматический навык формируется в процессе выполнения определенных действий обучаемыми, т. е. при выполнении ряда упражнений, которые приводят к автоматизированному употреблению того или иного грамматического явления. Роль упражнений нельзя недооценивать. Следует отметить, что не существует единой классификации упражнений для формирования грамматических навыков, поэтому мы будем придерживаться рекомендаций Н. Д. Гальсковой и Н. И. Гез, которые считаются эффективными. В свою типологию вышеназванные ученые включают: 1) упражнения в узнавании и дифференциации грамматического явления, 2) упражнения в субституции, 3) упражнения в трансформации, 4) вопросно-ответные упражнения, 5) репродуктивные упражнения, 6) переводные упражнения. Кроме продуктивного грамматического навыка, следует развивать рецептивный грамматический навык у студентов-китайцев на занятиях по английскому языку. В понятие грамматического навыка включаются знания о грамматических явлениях. На основе грамматического навыка формируется грамматическое умение, которое характеризуется более творческим использованием типичных конструкций в иноязычной речи студентов-иностранцев. Главная задача преподавателя иностранного языка заложить основу грамотной иноязычной монологической речи. Как известно, умение строить грамматически правильные монологические высказывания способствует развитию коммуникативной компетенции, что, в свою очередь, поможет им принимать участие в учебных дискуссиях, диалогическом и полилогическом общении, а в дальнейшем, приведет к успешному осуществлению межкультурного общения.

Использование невербальных средств общения в процессе обучения студентов из восточных стран английскому языку

Обучение, невербальные средства, студенты-иностранцы, жесты, английский язык.

В докладе будут рассмотрены вопросы обучения восточных студентов иностранному языку с помощью невербальных средств. В качестве объекта исследования выбран процесс обучения китайских студентов английскому языку в условиях русской среды. В ситуации трехстороннего столкновения языков и культур и в условиях отсутствия языка-посредника, роль невербальных средств общения в учебном процессе приобретает особую ценность, поскольку помогает донести лингвистическую информацию нелингвистическими средствами. Средства невербальной коммуникации задействованы как в процессе общения, так и в процессе обучения. Невербальная коммуникация, то есть, передача информации посредством мимики, жестов, интонации и прочих неречевых средств, не только дополняет сказанное, но и усиливает воздействие на слушателя. Процесс коммуникации, осуществляемый с помощью звуковой речи, например, часто сопровождается активной жестикуляцией, причем жесты, сопровождающие речь, никогда не отрываются от нее и не идут следом. В условиях трилингвальной среды, использование невербальных средств в обучении студентов-иностранцев создает неограниченный круг возможностей для предоставления информации — зрительной и языковой. Поэтому, невербальные средства общения являются одним из резервов повышения эффективности обучения иностранному языку студентов из восточных стран.

Профессионально-личностная компетенция как фактор успеха при обучении английскому языку студентов из КНР

Обучение студентов-иностранцев, студенты из КНР, профессионально-личностная компетенция, английский язык, особенности коммуникации.

Профессионально-личностная компетенция — залог успеха и качества проделанной работы. Вопрос ее формирования, дальнейшего развития и совершенствования всегда является актуальным для преподавателя иностранных языков. Вместе с меняющимся миром, изменяются требования к занятиям по иностранному языку и к самому преподавателю, его персоналии. Обучение студентов из КНР английскому языку в условиях российской высшей школы ставит перед преподавателями непростые задачи как по мотивации обучающихся, так и актуализации занятий. При этом особенности восприятия и культуры студентов-иностранцев заставляет задумываться не только о качестве проведенных занятий и получаемых знаниях, а также о самой личности преподавателя, стиле его поведения, ожиданиях студентов от процесса обучения. Решение данных вопросов вносит свой вклад в развитие профессионально-личностной компетенции преподавателя иностранных языков.

Экономический ликбез как необходимость: опыт преподавания курса делового английского китайским студентам-филологам

Обучение студентов-иностранцев, китайские студенты, экономика, деловой английский.

Целью курса делового английского в современной экономической системе является подготовка индивида к последующему функционированию в крупной международной корпорации. Цель определяет практическую направленность на решение конкретных типовых задач, которые даются в качестве case-studies. Но для студентов не экономических специальностей такие задачи смысла не имеют, поэтому необходимо перенести фокус с подготовки к роли работника корпорации на исследование самой корпорации как явления — ее функции в современной экономической системе, условий существования, внутренних законов. Это будет частью построения представлений о современном мире, даст студентам возможность лучше в нем ориентироваться, а потому вызовет необходимость в познавательной деятельности. От преподавателя требуется делать опору на жизненно-бытовые ситуации, с которыми студенты встречаются практически, и одновременно давать обще-экономический их контекст для того, чтобы дать понимание их системной зависимости. Английский язык в данном случае выступает в качестве инструмента, и эта его практическая роль только подчеркивается. А поскольку этот язык является единственным опорным, и у преподавателя нет возможности объяснить что-то на родном языке студентов, то нужно контролировать уровень языковой сложности (и лексической, и грамматической) и фонетической понятности. Первичным является — передача информации, язык — помощник в этой передаче, поэтому с исследования самих языковых явлений фокус должен быть снят.

Проблема сочетаний согласных в начале слова при обучении английскому языку студентов из КНР

Обучение произношению, фонетика, фонология, английский язык как иностранный, обучение студентов из КНР.

Обучение иноязычному произношению издавна находится в центре внимания лингвистов и методистов. Данная проблема актуальна и для обучения английскому языку. Лингвистические и лингвометодические исследования в области английской фонетики и фонологии позволили выявить закономерности, по которым происходит усвоение тех или иных фонетических явлений.
Доклад посвящен лингвистическим основаниям одного из аспектов обучения английскому произношению студентов КНР, а именно, произношению сочетаний согласных в начале слова в английском языке. Данные сочетания представляют трудность для данной категории учащихся, так как в их родном языке структура слога не предполагает сочетания согласных в его инициали. В существующей литературе по представленной проблеме предпринимались попытки исследовать влияние системы родного языка на формирование произносительных навыков иностранного языка. Были предложены различные варианты объяснения полученных в результате экспериментов данных о взаимодействии двух языковых систем: контрастивный анализ, теория разницы в сонорности, гипотеза дифференциальной маркированности. Каждый из вариантов объяснения, обладая определенной доказательной силой, имел и ряд ограничений, признаваемых авторами. Опыт предшествующих исследований будет обобщенно представлен в теоретической части доклада.
В докладе будут также освещены и интерпретированы данные, полученные в ходе эксперимента, проведенного в рамках настоящего исследования. Результаты исследования могут быть использованы в дальнейшем при составлении методического комплекса по обучению английскому произношению студентов из КНР.

В соответствии с подразделением билингвизма на уровни — акролект, мезолект и базилект, на современном этапе функционирования английского языка в Китае выделяют: китайский английский, представляющий собой акролект китайской региональной разновидности английского языка, опирающийся на общепринятый стандарт английского языка; и китаизированный английский язык, или чинглиш (Chinglish), представляющий собой базилект китайской региональной разновидности английского языка, подверженный сильному влиянию автохтонного языка и не соответствующий нормам английского языка. Китайские студенты, изучающие английский язык в российских вузах, в большинстве своем на начальных курсах используют интеръязык чинглиш, который под воздействием родного китайского языка подвергается значительной деформации на всех языковых уровнях, в частности, на уровне фонетики. Задача преподавателей фонетики — помочь студентам перейти от гибридной неграмотной формы английского языка, характерной для необразованных или малообразованных членов языкового сообщества, к форме английского языка, понятной англоговорящим лицам любой национальности. При изучении английского языка практически невозможно добиться произношения, неотличимого от произношения носителя этого иностранного языка (если только процесс обучения не начался в раннем возрасте). Совершенное произношение не является необходимым условием для успешного общения с носителями английского языка. При небольшой степени акцента некоторое своеобразие речи говорящего может способствовать улучшению коммуникации, поскольку особенности звучания голоса собеседника способствуют сохранению национальной самобытности и являются богатым источником информации для коммуникантов. Однако необходимо донести до студентов, что сильный иностранный акцент, которого они настойчиво придерживаются в своей английской речи и который, по их мнению, подчеркивает их этническую принадлежность, позволяет не выделяться среди своих соотечественников, может им помочь только при общении с другими китайцами, которые иногда даже не осознают отличий своей английской речи от нормативного английского произношения. Очень важно объяснить студентам, что отклонения в произношении, вызванные фонетической интерференцией, могут не только привести к ошибочному восприятию или затруднить его, но и звучать смешно, значительно снизить заинтересованность слушателей говорящего на иностранном языке и даже вызывать раздражение у воспринимающего эту речь на слух.

Контекстуальная идентификация прилагательных big, large, great студентами, изучающими английский язык как иностранный

Английский язык как иностранный, тестирование, русские и китайские студенты, синонимия, контекст, прилагательные big large great.

Работа посвящена экспериментальному исследованию языковой компетенции студентов-филологов, изучающих английский язык как иностранный, на материале синонимичных прилагательных big, large, great, предъявляемых для опознания в контексте словосочетаний. В тестировании участвовали как русские, так и иностранные (китайские) студенты, обучающиеся на филологическом факультете Санкт-Петербургского государственного университета. Анализ полученных данных позволил сделать следующие выводы. Во-первых, выявлена прямая зависимость правильности опознания указанных прилагательных от общего уровня владения английским языком. Во-вторых, наивысший процент правильного опознания отмечался для прилагательного great, тогда как прилагательные big и large правильно опознавались в меньшем количестве случаев и обнаруживали взаимное смешение. В-третьих, можно отметить, что исследованные контексты представляют для обучающихся разную сложность для опознания, вероятно, в силу их разной употребительности в речи. Результаты исследования могут быть полезны при подборе языкового материала, используемого в преподавании английского языка, а также в теоретических курсах по лексикологии.

Опора на латинские и греческие корни при обучении студентов-иностранцев орфографии английского языка

Полилингвизм, трилингвизм, орфографические навыки, транслитерация, студенты из КНР, методика обучения.

Преподавание иностранного языка студентам из КНР сталкивается с рядом трудностей, одна из которых заключается в отсутствии столь необходимой опоры на некий язык-посредник, поскольку студенты-иностранцы (особенно первых курсов) ещё в недостаточной степени владеют родным языком преподавателя, а преподаватель не настолько знаком с китайским языком. Поскольку английский и русский языки относятся к индоевропейской семье, а китайский — к сино-тибетской, можно говорить о сближении первых двух языков для формирования некой общей опоры в обучении иностранным языкам в условиях учебного субординативного полилингвизма (трилингвизма) с доминантным китайским языком. Противоречит ли это основополагающим принципам коммуникативного подхода? В нашем понимании — нет, т. к. оба языка являются иностранными для студентов из КНР. По некоторым данным и 75% английских слов имеют латинское или греческое происхождение, и словарный состав русского языка также на две трети состоит из заимствований, часть из которых являются интернациональными словами, что позволяет использовать транслитерацию в учебных целях. Хотя родной язык студентов-иностранцев не основан на латинских и греческих морфемах, однако они одновременно изучают два языка, в которых таких корней интернациональных слов достаточно много. Следовательно, проведение параллелей между данными языками на начальном этапе обучения может помочь существенно сократить объёмы изучаемых слов и оптимизировать изучение орфографии обоих языков. На каждом занятии учащимся предлагается индуктивно рассмотреть несколько морфем в качестве разминки (например: terr-, uni-, grat-, viv-, mort-, graph-, multi-). При этом выясняется общее значение морфемы, рассматриваются лексические единицы, в состав которых они входят, находятся аналоги во втором изучаемом иностранном языке. Также в качестве орфографического ребуса на начальном этапе учащимся предлагается словарный диктант на одном языке с возможной транслитерацией на другой.

Языковая подготовка студентов в контексте организационно-методического и психолого-педагогического сопровождения международной деятельности вуза

Методика преподавания иностранных языков, международная научная мобильность, компетенции, психолого-педагогическое сопровождение.

Целью проводимого исследования стала попытка обозначить подходы и обобщить педагогический опыт планирования и практической реализации комплексных программ психолого-педагогического и организационно-методического сопровождения проектов международной академической мобильности в части развития языковой компетентности обучающихся, определить наиболее эффективные стратегии и возможности их практического применения. Материалы и методы включали анкетирование, педагогические беседы, теоретическое изучение состояния вопроса в области международной кооперации науки и образования; анализ нормативно-правовой документации, включая Интернет доступную информацию (сайты 44 вузов и научные публикации) об опыте вузов и факультетов по обеспечению международного сотрудничества вузов в части развития языковой компетентности обучающихся. Результаты. Показано, что, как и любые другие процессы в системе высшего профессионального образования и науки, проекты и программы международного сотрудничества имеют возможности более эффективного развития при квалифицированной и научно-обоснованной психолого-педагогической поддержке, формировании готовности студентов к участию в проектах академической мобильности, заключающейся в том числе, и в языковой подготовке студентов, с особым акцентом на профессионально-ориентированной терминологии. Заключение: Международная активность вузов может стать более эффективной при учете всех факторов, которые связаны с интернационализацией образования, но качественная языковая подготовка может быть обеспечена только синергетическим эффектом языковой компетентности, навыков кросс-культурной коммуникации, а также ориентацией всего процесса учебной деятельности на познание и включение в учебный процесс современных научных знаний, основанных на международном опыте. Программы психолого-педагогического сопровождения международной деятельности, предусматривающие планирование организационной, информационной, языковой и психологической компетентности, позволяют сформировать готовность, как самих студентов, так и вуз, в целом к активному вхождению в международное научной и образовательное пространство.

Особенности использования телефонного собеседника — телетьютора для развития навыков диалогической речи обучающихся английскому языку

Диалогическая речь, телекоммуникация, телетьютор, оценивание, рефлексия, шкала, эмотивность.

В докладе рассматриваются особенности использования телефонного собеседника — телетьютора в рамках университетского методического проекта «Еженедельная телекоммуникация» для развития навыков неподготовленной диалогической речи студентов, обучаемых английскому языку. Под телекоммуникацией (от англ. telephone communication) мы подразумеваем особый вид длительной внеаудиторной учебно-речевой проектной деятельности, координируемой преподавателем, с участием телетьютора — незнакомого обучаемым телефонного собеседника, говорящего с ними только на изучаемом ими языке еженедельно в течение 7–10 минут. Телекоммуникация — лонгитюдная ролевая игра (от нескольких месяцев до одного учебного года), максимально приближенная к естественным актам иноязычного речевого общения. Данная деятельность направлена на развитие навыков неподготовленной диалогической иноязычной речи обучаемых, а именно: улучшение беглости их речи (лингвистический аспект), их коммуникативной гибкости (прагматический аспект) и повышение их самооценки (психологический аспект). В докладе также анализируются принципы подготовки телетьюторов, способы верификации улучшения данных навыков, а также выявленные в ходе шестилетнего функционирования проекта особенности его использования. Еженедельная телекоммуникация в значительной мере позволяет интенсифицировать работу над эмотивной составляющей диалогической речи посредством эмоционально маркированной тематики реплик телетьютора, подразумевающих проявление обучаемыми участия и эмоционального отношения к обсуждаемым ситуациям. Используемые телетьютором речевые стратегии и тактики отражают динамику смены коммуникативной роли обучаемого: от ведомого в разговоре собеседника до инициатора разговора, умеющего самостоятельно преодолевать возникающие коммуникативные помехи.

Современные методы эффективного чтения при изучении английского языка

Важность использования оригинальной литературы в процессе изучения и обучения иностранного языка (в частности английского) практически ни у кого не вызывает сомнений. Однако сложность и трудоемкость процесса чтения неадаптированных текстов, связанные с поиском значений незнакомых слов и словарных оборотов, делают его малоэффективным для обучающихся начального и среднего уровня подготовки и не мотивируют их к самостоятельному чтению.Группой TechnoLingvistica разработан программный комплекс, с помощью которого удается в значительной степени преодолеть эти проблемы. При создании комплекса учитывались как мировые достижения в области инженерной лингвистики и компьютерной лингводидактики, так и современные возможности IT-технологий. В единый комплекс интегрированы два словаря (базовый и учебный), фонетический словарь, а также словарь синонимов и антонимов. Кроме того, предусмотрена работа с книгами-билингвами. Комплекс TechnoLingvistica позволяет работать с аудиокнигой в режиме синхронизации с текстом и использовать аудиоряд в электронном лингафонном центре. При работе со словарями и лингводидактическими карточками доступны данные фонетического словаря.
На начальном этапе обучения, когда важно быстрое наращивание базовой лексики, предлагается использовать тематический словарь объемом около 2500 слов с фонетикой и примерами использования. В каждой части комплекса имеется система тренингов. Особое внимание было уделено словарю пользователя. Разработаны наглядные и эффективные способы управления словарем. Словарная статья может содержать большой объем разнородной информации (изображение, звук, примеры использования и т. д), что потребовало начать количественное изучение вопроса о том, информацию какого типа выгоднее включать в словарь на разных этапах обучения. Словарь пользователя может быть сохранен в виде лингводидактических карточек, с которыми можно работать на мобильных устройствах под управлением OS Android.

Межкультурная коммуникация в контексте обучения немецкому языку в вузе

Преподавание немецкого языка в вузе, междисциплинарный подход, лингвистика и страноведение, фоновые знания.

Концептуальное многообразие современных тенденций и технологий в сфере обучения иностранным языкам в вузе неизменно демонстрирует общую, присущую всем методикам идею связи языка и культуры, необходимость комплексного подхода к изучению иностранных языков, неизбежность объединения лингвистических знаний и страноведческих реалий для успешной практики перевода на занятиях в учебной аудитории и в условиях реального общения в стране изучаемого языка. Междисциплинарный подход, соединение лингвистики, культурологии и этнолингвистики для успешного формирования практических навыков владения иностранным языком диктуется всем ходом современного глобального развития, расширением международного межвузовского и гуманитарного сотрудничества в самом широком смысле. Владение иностранным языком на высоком уровне, предполагающем не только хорошую лингвистическую базу, но и актуальные фоновые знания все более востребовано на рынке труда и, как показывает практика, важно для специалиста любого профиля. Текст, как основная единица отбора аутентичного материала для практических занятий, должен максимально соответствовать реалиям современного развития. лучше всего для целей комплексного обучения подходят так называемые прецедентные тексты.

Немецкий язык, политология, звучащая речь, аудиокнига, дидактика, методика.

Целевая группа, которой мы предлагаем рассматриваемый в докладе метод, — студенты факультета международных отношений, изучающие немецкий как второй иностранный язык. По окончании курса учащиеся должны владеть немецким языком на уровне В1. Однако не все языковые навыки оказываются развиты до указанного уровня, в частности, говорение и понимание устной речи. Оба навыка являются сторонами одной и той же медали и зависят друг от друга. Однако в паре слушание-говорение первый навык, на наш взгляд, играет приоритетную роль, поскольку естественный путь освоения любого языка, в том числе и родного, начинается с восприятия звучащей речи. Поставив перед собой задачу совершенствования этих двух трудно усваиваемых навыка, мы разработали учебное пособие «Europa. In einfacher Sprache», с которым начинаем работать в 3 семестре. В его основе лежит предлагаемая немецкими дидактиками аудиокнига «Europa. Ein Heft über: Die Europäische Union», рассказывающая о структуре, задачах и проблемах Евросоюза. Предлагаемый нами учебный комплекс состоит из трех частей. Первая часть — серия аудиотреков, вторая часть — сборник упражнений на понимание прослушанного и развитие говорения, третья часть — сборник текстов, которые были озвучены в первой части. Мы осмысленно предлагаем такую последовательность, где письменный текст стоял бы на последнем месте после прослушивания и говорения. Аудиозаписи и сборник текстов к ним с лицензионного разрешения составителей были взяты нами с сайта bpb.de. Наша авторская работа — это сборник упражнений. Язык аудиозаписей и текстов можно определить как специальный (политология), но простой. Диктор читает текст медленно, с большими паузами. Тексты адаптированы немецкими дидактиками, содержат необходимый минимум политологических терминов (Vereinigung, Richtlinien, Verordnungen, Flüchtlinge, Mitglieder, Solidarität и подобные). Они воспринимаются учащимися первоначально на слух и со слуха должны быть записаны. В сборнике упражнений есть соответствующие задания, которые, как правило, предлагаются вначале и предваряют все остальные. Контроль правильности написания транскрипта — одна из задач сборника текстов аудиозаписей. Прослушивание специального текста на ИЯ (хоть и простого) — напряженная физиологическая и мыслительная работа, и, следовательно, результат должен быть эффективнее, чем при чтении. Учитывая вероятность полного непонимания звучащего текста, мы составили упражнения к аудиотрекам таким образом, что за транскриптом, в котором могут быть орфографические ошибки, следуют упражнения, позволяющие их исправить. Простота языкового изложения привлекает и с точки зрения развития мыслительной деятельности, что дает основание надеяться на более прочное усвоение языкового материала и знаний в сфере профессии.

Мультисенсорный метод преподавания иностранных языков при работе со студентами с синдромом дислексии

Дислексия, методика обучения, иностранный язык, мультисенсорный метод.

При разработке современных моделей обучения, основанных на достижениях педагогики и других смежных с ней наук, невозможно не учитывать тот факт, что существует довольно многочисленная категория учащихся, чьи индивидуальные показатели скорости и качества усвоения знаний, языковых умений и навыков в значительной мере отстают от среднестатистических. В большинстве случаев причиной такого феномена является дислексия — явление, имеющее нейрофизиологическое основание и препятствующее формированию навыков чтения и письма. Наличие данной аномалии не зависит от возраста, пола, социо-культурных факторов или национальности, однако она является серьезной преградой на пути к овладению всеми аспектами иностранных языков. По этой причине явление дислексии вызывает значительный интерес, как у преподавателей-практиков, так и у научного сообщества, а ее коррекция приобретает чрезвычайную актуальность.
 В данной работе была проведена попытка рассмотреть феномен дислексии с позиции обучения иностранным языкам, в частности — различные методики преподавания иностранных языков, зарекомендовавшие себя как достаточно эффективные при работе со студентами-дислексиками, по результатам зарубежных исследований. В их число входят методика Ортона-Гиллингэма, сенсорная интеграция, «программа прорыва» и некоторые другие. В результате их анализа и сравнения сделан вывод, согласно которому все они имеют общую черту: в их основе лежит мультисенсорный метод обучения, который является не только одним из самых передовых приемов при преподавании иностранных языков, но и средством коррекции проявлений дислексии у учащихся.
 Многочисленные зарубежные исследования показывают, что студенты с синдромом дислексии гораздо продуктивнее усваивают информацию посредством всех чувствительных каналов восприятия. Мультисенсорный метод действует на визуальный, аудиальный, тактильный и кинестический каналы нервной системы учащегося, способствуя улучшению восприятия взаимосвязи между фонемой и морфемой, словом и образом, грамматической структурой и языковой логикой.
 Таким образом, мультисенсорные упражнения (одновременное чтение буквы вслух и ее написание, многократное повторение выражений, активное использование таких ресурсов, как карточки, пластилин, кубики и т. д.), дополненные детальными инструкциями, прямыми указаниями и систематической интенсивной практикой, эффективно адаптируют материал для студентов с синдромом дислексии и приводят их к значительным результатам в развитии лингвистической компетенции.

Использование метакогнитивного подхода при обучении слухопроизносительным навыкам

Метакогнитивный подход, слухопроизносительные навыки, аудирование, произношение, фонетический навык.

Аудирование является одним из основных видов речевой деятельности, которому на уроке иностранного языка должно отводиться достаточно времени. Но для успешного овладения этим умением необходимо сначала научиться воспроизводить иноязычную речь, развить слухопроизносительные навыки, в том числе навыки фонетические. Формирование навыков идет успешнее, если оно осуществляется на сознательной основе. В основе метакогнитивного подхода заложено обучение произношению в зависимости от таких факторов, как личные способности, энтузиазм, фокус и распределение времени учащихся. Обучение произношению, основанное на механическом повторении представляется малоэффективным, поскольку чрезвычайно осложняет когнитивное (сознательное) запоминание материала. В рамках метакогнитивного подхода необходимо использовать как можно больше сенсорных (чувственных) и когнитивных каналов восприятия. Таким образом, любые цели и задачи процесса обучения иностранному языку в рамках метакогнитивного подхода должны базироваться на сознательных действиях восприятия.

Обучение иностранным языкам посредством перевода (на примере чешского и русского как иностранных языков)

В историческом контексте классической методикой преподавания иностранных языков считается грамматико-переводческая методика, важное место в ней уделялось обучению иностранным языкам посредством перевода, изначально она использовалась для обучения латинскому языку, впоследствии, в XVIII и XIX вв. она начала использоваться и для обучения живым языкам того времени. Впоследствии, для обучения живым иностранным языкам стала использоваться прямая методика обучения, отличительными чертами которой, является интуитивность усвоения иностранного языка и минимализация использования родного языка учащихся. Смешение вышеуказанных двух методик началось в XX в., что привело к возникновению новой смешанной методики. В данной методике используются характерные черты двух первоначальных методик, несмотря на это, перевод и в смешанной методике обучения иностранным языкам занимает скорее второстепенную роль. Устный и письменный перевод начинают использоваться уже скорее на высших ступенях обучения иностранному языку у студентов профильных специализаций, например, у филологов, историков, журналистов и т. п.

Использование речевой зарядки в качестве мотивационной основы для развития навыков устной речи

Речевая зарядка, мотив, мотивация, навык устной речи, обучение иностранному языку, игровые упражнения, активизация иноязычного общения.

Поскольку успешное существование в современном мировом сообществе едва ли можно представить без владения иностранным языком, одним или несколькими, процесс овладения ими начинается ещё в школе, где всегда актуальным был и есть вопрос, как сделать учебный процесс максимально успешным и сохранить у учащихся интерес к познавательной деятельности. Одним из таких средств является использование речевой зарядки. В лингводидактике речевая зарядка понимается как условно-речевое тренировочное упражнение, основанное на совокупности игровых упражнений, организованное на начальном этапе занятия по иностранному языку, которое направлено на активизацию речевой деятельности учащихся, создание и поддержание интереса к ней, повторение ранее изученного материала и развитие навыков устной речи. Речевая зарядка — важный вид активной учебной деятельности и неотъемлемая часть занятия по иностранному языку. В игровой форме она становится инструментом создания ряда мотивов, которые образуют и развивают мотивационную сферу учащихся. Разработка упражнений данного типа, а также учебных материалов по созданию комплекса упражнений по развитию устной речи на основе использования речевой зарядки становится важным и перспективным направлением в развитии современной теории и методики преподавания иностранных языков. В представленном докладе рассматриваются лингводидактические, педагогические и психологические основы использования речевой зарядки на уроке английского языка в средней школе, а также даются наглядные примеры упражнений и методические рекомендации по работе с ними.

Метафоры в дискурсе спортивной медицины (на материалах онлайн-журнала «Sportmedizin»)

Интерес зарубежных и отечественных лингвистов к институциональным видам дискурса обусловлен многими факторами, в том числе тем, что через их освоение возможно комплексное изучение мышления, языка, социума. Наиболее популярными с точки зрения лингвистики являются политический, экономический, религиозный, педагогический дискурсы, дискурс масс-медиа и др. Изучению медицинского дискурса также уделяется достаточно много внимания. Как правило, изучаются вопросы языкового «поведения» терминов, стратегии речевого поведения врача и пациента, специфика юмористической коммуникации и др. В данной работе объектом изучения является дискурс спортивной медицины — коммуникативное пространство, объединяющее концептуальные области «Спорт» и «Медицина». Спортивная медицина с каждым годом завоевывает все большее признание. Эта область полиаспектна и включает в себя врачебный контроль, реабилитацию, терапию, спортивную травматологию, допинг-контроль, спортивное питание и пр. Узкие рамки статьи не позволяют подробно остановиться на освещении нескольких конституирующих признаков этого дискурса. Мы рассмотрим его метафоричность — явление, которое, как показывают примеры, пронизывает большую часть его семантического пространства. Примеры показывают, что метафорический перенос происходит из разных сфер человеческой деятельности: архитектуры (…Architektur des Skeletts…), математики (geometrische Anordnung eines Knochens; die Knochengeometrie), технической сферы (…die Muskelzelle durch so genannte Satellitenzellen «repariert» wird.), мира животных («Herabschauender Hund») и др. В метафорических репрезентациях «профилируются» такие значимые аспекты спортивной медицины как названия травм, упражнения, анатомическое строение организма и др.

Языковое тестирование, тестологическое сообщество, международные ассоциации, учебно-ориентированное тестирование.

За последний год тестологическая наука сделала значительный шаг вперед как в плане научного описания новых компетенций (плюрикультурной, плюрилингвальной и др.), так и в технологии тестирования, а именно, в разработке новых шкал оценивания, например, фонологической или медиационной компетенций, навыков и умений он-лайн общения, а также в вопросе соотношения национальных дескрипторов уровня владения языком со шкалой Совета Европы (CEFR). Все эти и многие другие вопросы были освещены в вышедших за последнее время трудах отечественных и зарубежных ученых, краткий обзор которых представлен в докладе. Кроме того, в докладе освещаются материалы конференций и информационные ресурсы, появившиеся на сайтах таких международных организаций как Совет Европы, ассоциации IlTA (International Language Testing Association), EALTA (European Association of Language Testing and Assessment), IATEFL (International Association of Teachers of English as a Foreign Language) и др. В практике языкового тестирования необходимо отметить, что поворот от социально значимых тестов (high-stakes tests) к учебно-ориентированному тестированию (learning oriented language assessment) продолжается, обогащаясь новыми технологиями и приближаясь к приемам, отвечающим естественной психолингвистической модели речевого поведения. Остро стоит вопрос о языковом эталоне и норме. Речь носителя языка, традиционно считавшаяся образцом для подражания и мерилом владения изучаемого языка, ставится под сомнение в качестве непререкаемого эталона. Само понятие носителя языка в современном геополитическом пространстве переосмысливается. Эти и другие проблемы освещаются в докладе, задавая векторы дальнейшей научной дискуссии.

Когнитивные функции устных последовательных переводчиков как объект тестирования и контроля качества перевода

Тестирование, тестолог, тест, критерии контроля качества, устный последовательный перевод, оценка, медиация, коммуникативные стратегии, когнитивные стратегии, когнитивные процессы, психофизиология.

Контроль качества устного последовательного перевода рассматривается нами как процесс оценки речемыслительной деятельности. Через форму восприятия и порождения речи тестолог измеряет и оценивает поток мысли переводчика, насколько «качественно» этот поток сформирован, развит и организован согласно коммуникативным нормам исходного и переводного языков. Процесс устного перевода является инструментом коммуникации и взаимодействия между представителями разных языковых сообществ и культур. Для выполнения коммуникативных задач переводчик применяет коммуникативные стратегии. Использование коммуникативных стратегий может рассматриваться как применение метакогнитивных принципов: предварительное планирование, исполне­ние, контроль и исправление — к различным видам коммуникативной деятельности: восприятию, интеракции, порождению речи и медиации. Согласно документу Совета Европы «Общеевропейские компетенции…» [2017] устный последовательный переводчик является участником процесса медиации (посредничества), который невозможно рассматривать только как механический процесс переноса информации из одной знаковой системы в другую и не ограничивается исследованием научных проблем в области лингвистики и переводоведения. Актуальность нашего исследования обусловлена отсутствием шкалы оценки стратегии медиации устного последовательного перевода и необходимостью разработки критериев контроля [Pavlovskaya, Lankina, 2019]. Процесс устного последовательного перевода является предметом междисциплинарного характера, в частности области исследования коммуникативных и когнитивных процессов. Как известно, когнитивные процессы лежат в основе профессиональной компетенции переводчика и позволяют ему в режиме реального времени применять усвоенные лингвокультурные знания, коммуникативные навыки и трансформационные приемы. Положение о когнитивной обусловленности процесса устного перевода подкрепляется также исследованиями в области психофизиологии переводческих процессов. Таким образом, восприятие (идентификация, понимание, интерпретация) и речепорождение (планирование и организация сообщения, формулирование высказывания и произнесение) составляют структуру процесса устного перевода и оценки его качества и зависят от общих когнитивных функций. Качество последних влияет на качество самого перевода.

Юридический английский язык: международные сертификаты, обзор изменений в тестировании (2016–2018 гг.), основные сложности в подготовке студентов к международным экзаменам

Юридический английский язык, международные сертификаты по юридическому английскому языку, TOLES, ILEC, legal english.

Россия в настоящий момент полностью интегрирована в международное юридическое сообщество. Для того, чтобы эффективно выполнять свою работу, юрист должен знать английский язык на профессиональном уровне. Юристу-профессионалу необходимо уметь свободно общаться и вести переписку с зарубежными коллегами, участвовать в обсуждении профессиональных тем на английском языке, консультировать по юридическим вопросам иностранные физические и юридические лица, составлять юридическую документацию на современном английском языке. Одним из вариантов изучения юридического английского языка является подготовка к сдаче экзаменов на получение международного сертификата по юридическому английскому языку. В докладе освещается следующая информация.
1. Международные сертификаты. До недавнего времени существовало два общепризнанных сертификата: TOLES (Test of Legal English Skills) и ILEC (International Legal English Certificate). Также существует несколько сертификатов по юридическому английскому в отдельных странах (Швейцария, Австрия).
2. Обзор изменений в тестировании (2016–2018 гг.). С декабря 2016 г. прекращается прием экзаменов на получение сертификата ILEC. В июне 2017 г. внесли изменения в структуру экзамена на получение сертификата TOLES Advanced. В ноябре 2018 г. опубликован первый отдельный учебник для подготовки к сдаче экзамена TOLES Advanced.
3. Основные сложности в подготовке студентов к международным экзаменам. Все международные экзамены основаны на нормах англо-саксонского права, что создает сложности для студентов российских вузов, изучающих континентальное право.
Основные проблемы:
Необходимо понимать разницу в концепциях англо-саксонского и континентального права.Существует ряд материалов, которые необходимо изучить для сдачи экзамена на получение международного сертификата и которые не используются для работы в российской правовой системе.

Обычно считается, что составлением тестов и применением их на практике, должны заниматься специально подготовленные для такой деятельности специалисты. Однако, практикующие преподаватели в своей деятельности часто сталкиваются с ситуациями, когда им самим нужно составить тест, чтобы проверить уровень достижения компетенций своими студентами, или определить уровень студентов с целью выбора материалов обучения. Часто такие тесты составляются с опорой на личную интуицию и преподавательский опыт. Кроме того, у преподавателей-практиков часто ограничены возможности для администрирования и оценки тестов. Поэтому представляется, что преподаватель-практик должен обладать практическими знаниями в области тестологии, чтобы иметь возможность оценить качество теста и надежность его результатов. В докладе рассматриваются основные понятия тестологии, которые необходимы практикующему преподавателю, и которые он может применять в своей ежедневной работе. Особое внимание уделяется анализу тестов для проверки речевых навыков (listening, speaking, reading, writing) в различных иерархических доменах языка (discourse, syntax, lexicon, morphology, phonetics).

Тестология, педагогические тесты, оформление тестов, представление контрольных материалов.

При разработке и использовании педагогических тестов основное внимание, как правило, уделяется их содержанию. Однако не менее важным представляется и выбор формы представления контрольного материала, то есть практической организации, определяющей то, как задание выглядит на твердом носителе в случае бумажных тестов или на мониторе в случае компьютеризированных тестов.
В докладе представлен практический анализ двух видов тестов: материалов испытаний для завершающего этапа Всероссийской олимпиады школьников по английскому языку в старших классах и заданий дополнительных вступительных испытаний по английскому языку в МГУ. Сделан вывод о недостаточном внимании, которое уделяется форме представления тестов, и выделена основное проблема — отсутствие ясного понимания того, каким требованиям должен отвечать тест с точки зрения оформления. Сложившаяся ситуация приводит к тому, что вместо постепенного совершенствования и формализации требований разработчики выбирают то, что представляется удобным в силу личных предпочтений (подход «от возможного к результату» вместо «от требуемого к результату»).
 Также проводится сравнение с формой представления британского теста GCSE (General Certificate of Secondary Education), который существует с 1988 года, и чьим опытом можно воспользоваться. В результате анализа выделены характеристики оформления тестов, требования к которым предложено формализовать:
форма представления (задания и лист ответов, инструктивная и содержательная части); шрифт (размер, гарнитура, кегель); расположение заданий на странице; использование цветов; оформление групп заданий (брошюровка).

«Письмо в зонах» для формирования и проверки навыка критического мышления

Преподаватели факультета Свободных искусств и наук имеют большой опыт развития у своих студентов навыка критического мышления. Высокую эффективность показало задание «Письмо в зонах», основные принципы которого были разработаны Институтом Письма и Мышления (Bard College Institute for Writing and Thinking). Применение модификаций задания, в том числе авторских, убедительно демонстрирует широкие возможности не только развивать навыки критического мышления, используемые студентами при чтении и письме, но и реальную возможность контролировать эти процессы на различных этапах — от работы с текстом до написания эссе. 
«Письмо в зонах» принадлежит не столько к дидактике, сколько — матетике, служащей целям научить учиться. Это задание относится к типу заданий «Чтение через письмо», в рамках которых студенты письменно фиксируют процессы изучающего чтения. «Письмо в зонах» соблюдает эффективную последовательность видов мыслительной деятельности («Таксономии образовательных целей» Блума): запоминание, понимание, применение, анализ, синтез и оценка. Выполняя задание, студенты заполняют ответами десять зон, совершая два полных круга видов мыслительной деятельности и дважды включают рефлексию, пытаясь ответить на вопрос «Как и почему изменилось восприятие изучаемого текста?». В последней зоне должна появиться фраза, в которой отразятся как результаты анализа изучаемого текста, так и наблюдения над ходом и природой собственных мыслей. Она послужит основой для главного тезиса эссе, написанного по результатам выполненного задания. 
Многолетние наблюдения позволяют утверждать, что регулярное выполнение задания «Письмо в зонах», позволяет студентам выработать алгоритм глубокого, основанного на критическом мышлении, анализа изучаемых текстов.

Технология межвузовской интеграции курсов: инновационные инструменты оценивания и управление качеством реализации интегрированных курсов на уровне магистратуры

Интеграция, дистанционный межвузовский курс, формирующее оценивание, двойное перекрестное оценивание

В настоящее время особое внимание уделяется повышению доступности качественного профессионального образования, удовлетворяющего потребностям современного российского общества. Одним из способов достижения данной цели является разработка и внедрение в практику обучения межвузовских интегрированных курсов как в аудиторной, так и в дистанционной форме. Указанная интеграция позволяет выработать единые подходы к подготовке магистрантов, усовершенствовать содержание имеющихся курсов, повысить их доступность путем перенесения значительных компонентов содержания в онлайн-формат, оптимизировать самостоятельную работу обучающихся по овладению актуальными профессиональными компетенциями, а также сопоставить шкалы и повысить валидность и надежность оценивания путем выработки единых критериев и использования оценивания несколькими преподавателями разных вузов.
 Примером успешной интеграции может служить дистанционный межвузовский курс «Теория и методика разработки учебных программ по иностранным языкам», разработанный в МГУ им. М. В. Ломоносова и РГПУ им. А. И. Герцена на основе двух независимых курсов. Важным условием внедрения данного интегрированного курса в практику обучения являлось использование современных инструментов формирующего оценивания, самооценивания и взаимооценивания достижений магистрантов. Для оценивания достижения результатов обучения в рамках курса применялись практико-ориентированные задания, совместные проекты и кейсовый метод. В ходе курса использовалась балльно-рейтинговая система, а все работы участников были представлены в портфолио, включая и итоговые разработанные магистрантами программы, которые подлежали двойному оцениванию экспертами. Кроме того, по итогам курса проводилась оценка его эффективности самими магистрантами, а также применялась двойная перекрестная оценка эффективности, что отвечает широко используемому в вузах Австралии и Великобритании подходу к двойному оцениванию и консенсусному модерированию.
 Интеграция курсов на уровне магистратуры и использование инновационных инструментов оценивания и управления качеством реализации интегрированных курсов позволяет повысить академическую мобильность магистрантов и трудовую мобильность выпускников, валидность и надежность оценивания достижений магистрантов, а также предоставляет возможность реализации курсов не только в рамках очной и заочной магистратуры, но и в рамках программ повышения квалификации.

ESP, international relations, multicriteria assessment, language learning, English testing, English language.

In this presentation I will address analytically the problems involved in the assessment of the level of proficiency in students of English for International Relations, bearing in mind the mixed quality of the goal in this kind of language instruction. Whereas it is important to consider the degree of specificity that this learning implies, there is also a need to make this learning fit within the Common European Framework of Reference for Languages (CEFR) of the Council of Europe, with its different levels, as it is a commonly adopted standard for reference in language learning. The need to cater for a very varied range of skills is reflected in official programs of this specialty, where the main goal is the «formation and progressive development of a language personality with intercultural and foreign language communicative competence» (…) «as well as practical skills necessary for organic functioning within the framework of modern international relations», such as those related with the organization and development of international events, negotiations, projects, conferences, seminars, etc., and proficiency in business professional communication methods in international settings. The main purpose of the presentation is to explain how all these aspects can be effectively assessed at the same time, and then put forward a system in which different criteria of assessment can be used simultaneously to show different areas of language learning achievement.

К вопросу о международной эквивалентности оценочных средств в рамках дисциплины иностранный язык

Фонд оценочных средств, международный сертификат, языковой портфель, дистанционное обучение, самостоятельная работа.

В докладе рассматриваются следующие вопросы.
1. Анализ фонда оценочных средств по дисциплине «иностранный язык», в том числе рассмотрение предлагаемых формулировок и перечня компетенций, необходимых для освоения дисциплины, таких как, например: а) способность к коммуникации в устной и письменной формах на русском и иностранном языках для решения задач межличностного и межкультурного взаимодействия; б) способность к самоорганизации и самообразованию; владение основами профессиональной этики и речевой культуры.
2. Анализ последних изменений в описании уровней владения иностранным языком в «Общеевропейском языковом портфеле», а также сравнение с фондом оценочных средств по дисциплине «иностранный язык».
3. Возможные пути усовершенствования фонда оценочных средств, в русле унификации требований к оценке уровня языкового развития.

Критерии оценивания сформированной межкультурной компетенции в рамках метода культурного ассимилятора в курсе изучения иностранного языка в неязыковом ВУЗе

Формирование межкультурной, этнокультурной компетенции студентов в рамках курса иностранного языка является важной задачей. С учетом ограниченности объема учебных часов в соответствии с программой преподавания иностранного языка, а также того, что отдельных занятий по межкультурной коммуникации в неязыковом вузе не ведется, речь может идти о внесении отдельных элементов формирования межкультурной компетентности в рамках решения прагматических задач основного и профессионального курсов. Цель преподавателя — не только обучать лексико-грамматическим особенностям иного языка, но и освоить жизненные ситуации с точки зрения представителей иных культур, видеть картину мира «сквозь чужие фильтры». Методы обучения с элементами межкультурной коммуникации обозначены американским ученым Р. Альбертом, а также поднимались А. А. Леонтьевым и другими зарубежными и отечественными лингвистами. В данном исследовании мы представляем один из популярных в последнее время методов — метод «культурного ассимилятора». Культурные ассимиляторы представляют собой «конструкторы набора жизненных ситуаций, в которых взаимодействуют персонажи различных культур и происходит практическое проигрывание ситуаций в письменной или устной форме. Подбираются такие ситуации, в которых в крайней степени выражены различия между культурами, раскрываются национально-культурные стереотипы, обычаи, особенности невербальных средств коммуникации. Далее предлагаются результаты экспериментального исследования, проведенного на кафедре «Иностранные языки» Санкт-Петербургского филиала Финансового Университета при Правительстве РФ в 2015–2018 гг., где разработана модель исследования «культурного ассимилятора», сочетающая количественные методы, направленные на исследование основной выборки, и качественные методы — для более глубокого понимания исследуемых феноменов в группе студентов, изучающих иностранные языки. Были выбраны две основные группы по 50 человек: контрольная и экспериментальная, что дало возможность получить сопоставимые результаты эффективности применения метода «культурного ассимилятора». В докладе подробно описывается метод «культурного ассимилятора» как обучающего метода межкультурного взаимодействия, предлагаются примеры «культурных ассимиляторов» как на английском (основном) иностранному языке, так и на немецком (втором). Далее приводится шкала критериев оценивания одного из вариантов «культурного ассимилятора» — «проведение переговоров» и делаются выводы об улучшении показателей в группах с использованием данного метода.

Grading policies in language courses «Finding different values of grading between Russian and Japanese universities for the language classroom»

I work as a teacher of Japanese at Saint Petersburg State University (SPbGU). At the same time, I work as a course-coordinating teacher for intensive courses at a university in Japan (at International Christian University, so-called ICU) every summer. Thus, I often think of combining good parts of Japanese grading policy with my courses in Russia. In this presentation, I would like to introduce the grading policy and actual testing methods of my courses at ICU in order to show the difference from my courses at SPbGU. Moreover, I would like to present what students think of different grading policies in Russia and Japan: I will carry out the interviews with two students, who are a Russian student at SPbGU who has studied at ICU and a Japanese postgraduate student at SPbGU who has graduated from a Japanese university. I hope that it would give teachers not only some tips and hints to make the current policy better, but also ideas regarding practical activities and testing in the classroom.

Психологическая мотивация студентов неязыковых факультетов при подготовке к итоговому тестированию

Мотивация, психологическая беседа, дифференцированный подход, тест, внутренняя напряженность, стрессовая устойчивость.

Успешное обучение студентов иностранному языку на неязыковом факультете требует разностороннего подхода от преподавателя. Одним из таких подходов является психологическая мотивация. 
 Проблема мотивации детально разрабатывалась психологами в ХХ в. и нашла свое применение в методике преподавания иностранных языков. Несмотря на многочисленные разработки в области мотивации, данный вопрос остается актуальным. По нашим наблюдениям, мотивация учащихся, особенно студентов, зачастую отсутствует или выработана искусственно методическим путем только на одно занятие. При этом растет внутренняя напряженность, вырабатывается стойкая неприязнь к изучению иностранного языка. По нашему мнению, психологическая сторона процесса мотивации, а именно, снятие психологической напряженности, является важным звеном, а иногда и решающим, для успешного обучения и сдачи тестов.
Целью написания статьи является обоснование важности психологической мотивации студентов неязыковых ВУЗов в условиях учебного процесса при подготовке к итоговому тестированию. 
 В докладе рассматриваются психологические особенности мотивации, а так же способы мотивирования студентов в процессе обучения иностранному языку. Подчеркивается важность психологической стороны процесса мотивации, которая состоит из психологической беседы, а также дифференцированного подхода в совокупности с психологической беседой, при подготовке к итоговому тестированию. Основной целью психологической беседы является выработка стрессовой устойчивости к тестам и уверенности в успешности преодоления ожидаемых в тесте трудностей.

Единицей обучения и единицей контроля в современной методике преподавания РКИ признан речевой продукт, то есть текст. Среди семи основных тестовых категорий на первом месте стоит интенциональность как совокупность намерений, целей автора текста. Существующая в практике РКИ процедура тестирования предусматривает проверку умений тестируемых выражать соответствующие уровню интенции и распознавать их в тексте в неестественных для коммуникации условиях, в то время как восприятие интенционала связано с анализом всей ситуации общения, с интерпретацией авторских смыслов и воссозданием этих смыслов заново. Чтобы проверить владение интенционалом, необходимо получить от тестируемого речевой продукт (текст), в который в соответствии с правилами русского языка включена лексема, являющаяся языковым выразителем интенции. Снять противоречия между требованиями стандартов (и самой реальностью коммуникации) с одной стороны и практикой тестирования с другой могут так называемые «интегративные тесты», которые используются в практике мирового тестирования для проверки интегративных, то есть взаимосвязанных, знаний, умений. В нашем случае речь идет об интегративном тесте по аудированию и говорению. Практике интегративного тестирования должна предшествовать практика интегративного обучения распознаванию интенций автора текста и создания в результате «распознающей интерпретации» вторичных, но при этом связных, цельных текстов, содержащих номинации распознанных интенций.

Модель Раша, тест, русский как иностранный, надежность теста, сложность вопроса, дискриминационный коэффициент.

В докладе представлены результаты статистического анализа тестов, которые сдают иностранцы в России. Проанализированы тесты по русскому как иностранному (тесты 1-го и 2-го сертификационного уровней, тест на гражданство, тест на получение вида на жительство, тест на разрешение на работу, тест на разрешен на временное проживание) с точки зрения установления соответствия между сложностью теста и уровнем обучающегося с использованием двухпараметрической модели Г. Раша. Исследованы выборки по 100 тестируемых из пяти стран СНГ, причем рассматриваются как результаты первичной, так и повторной сдачи тестов.
Установлено, что для тестов 1-го и 2-го сертификационного уровней стабильный результат 0,5 как для всех сегментов тестов, так и теста в целом, а также для всех тестируемых в группах, показывает идеальное соответствие трудности заданий уровню обучающегося.
 Остальные тесты демонстрируют крайне высокие значения модели Раша, и, соответственно, являются более чем простыми для испытуемых, с аналогичными результатами для всех субтестов. При этом значения меньше 0,5 в большинстве случаев соответствуют испытуемым, не прошедшим тестирование, что вполне закономерно с точки зрения используемой модели. Наиболее адекватным представляется тест на гражданство, так как его результаты практически не дают пустых ячеек таблиц — т. е. случаев, когда модель Раша не применима из-за полного отсутствия ошибок — т. е. крайней элементарности тестового задания для испытуемого. Тест на разрешение на работу также представляется достаточно адекватным. 
Полученные результаты коррелируют с результатами, полученными с использованием традиционных статистических методов оценки тестов (надежность, коэффициент сложности и коэффициента дискриминации).
 Таким образом, в рамках рассматриваемого материала, валиднымы можно признать только тесты по русскому как иностранному 1-го и 2-го сертификационного уровней. Остальные рассмотренные тесты не являются валидными.

Особенности использования устойчивых выражений в подготовке к субтесту «Говорение» ТРКИ-2

Проблемы с прохождением ряда заданий субтеста «Говорение», как показывает практика, часто связаны с недостаточно развитым репертуаром языковых стратегий, которыми располагает тестируемый. Поэтому подготовка к тесту закономерно должна быть нацелена на расширение такого репертуара и умений их использовать. Предлагаемым в данном сообщении вариантом решения этой проблемы является отработка с учащимися устойчивых языковых оборотов — прецедентных выражений, которые могут быть заучены и уместным образом использованы в построении учебных диалогов и монологов при прохождении теста. В этой логике прецедентные выражения могут быть представлены как модели построения высказывания — фреймы, сценарии, скрытое цитирование прецедентных текстов. В заданиях субтеста «говорение» тестируемый должен продемонстрировать умение инициировать диалог на заданную тему, в ряде заданий продемонстрировав при этом умение выразить несогласие с мнением собеседника и оценку его суждений или положения дел. Уровень владения русским языком, предусматриваемый ТРКИ-2, предполагает также умение использовать в своей речи стилистически маркированную лексику — либо официальный стиль, либо разговорный. Например, пособие по ТРКИ-2 [Найдина, Полякова. С. 21] предлагает следующее задание: в соответствии с общим стилем диалога правильно вставить вместо пробелов нейтральное выражение или устойчивый оборот, характерный для разговорного стиля, например: «Я несколько лет о нем ничего не знала, и вдруг он приехал (совсем неожиданно/как снег на голову)». А. М. Баранов предлагает трактовать включение в речь таких устойчивых оборотов как переключение «дискурсивных режимов». Под дискурсивным режимом он понимает «такой способ использования речевых высказываний, который предполагает регулярную модификацию значений речевых форм, входящих в соответствующий фрагмент, по сравнению с некоторым стандартом» [Баранов. С. 93]. Подобное определение вовсе не входит в противоречие с понятием прецедентного текста, который тоже с некоторой точки зрения может быть понят как «стандарт»: принципиальным здесь является возможность переключения режимов, основными из которых Баранов называет традиционную номинацию, иронию и языковую игру. Наш опыт свидетельствует о полезности усвоения обучающимися, готовящимися к сдаче ТРКИ-2 в особенности этих последних двух форм.

Баранов А. М. О дискурсивных режимах использования оценочных слов и выражений // Компьютерная лингвистика и интеллектуальные технологии. Вып. 15 (22). — М., 2016.
Найдина Т. Е., Полякова Е. К. Живой русский 2. Слушаем и понимаем разговорную речь. СПб., 2018.
Телия В. Н. О феномене воспроизводимости языковых выражений // Язык. Сознание. Коммуникация. М., 2005.

Тест по русскому языку как иностранному в Бразилии: опыт подготовки и проведения

Русский язык как иностранный, тестирование по РКИ, РКИ, ТРКИ, русский язык в Бразилии.

В апреле 2018 г. Центр языкового тестирования СПбГУ провел первую тестовую сессию в Бразилии. Тестирование проводилось на базе школ РКИ «Clube Russo Priviet» и «Clube Eslavo» (Сан-Паулу), а также «Skavushka» (Рио-де-Жанейро).
 Русский язык в Бразилии сейчас пользуется популярностью. Это связано с увлечением русской культурой, русской литературой, широко представленной в этой стране, кино, театром, историей России и СССР, а также интересом к наследию русскоязычной эмиграции и международным спортивным соревнованиям.
 Несмотря на это, ТРКИ в Бразилии не получил распространения, и для организации тестовой сессии было необходимо решить ряд методических вопросов. Первым шагом стала разработка и проведение распределительного теста, который в практике ТРКИ не распространен, так как в России и странах Европы РКИ преподается в рамках системы ТРКИ и CEFR. Распределительный тест состоит из двух частей: 1) лексико-грамматического теста, содержащего задания множественного выбора; 2) неформального письма на несложную тему, знакомую всем кандидатам. Для определения уровня кандидатов была разработана оценочная шкала. В качестве базового показателя использовался уровень ТРКИ-I/В1: представленные работы сопоставлялись с требованиями к написанию неформального письма на этом уровне.
Таким образом, в сессии ТРКИ участвовали: А1 — 9 кандидатов; А2 — 11; B1 — 10; B2 — 4; C1 — 1. Только три кандидата из 35 не набрали необходимого количества баллов для получения сертификата. Так, разработанный нами распределительный тест показал свою эффективность даже в условиях неоднородности учебных материалов и целей изучения языка у кандидатов, что, на наш взгляд, является спецификой бразильского контингента.

Учет ценностей поликультурного мира в тестах по русскому языку как иностранному

Поликультурный, мультикультурализм, толерантность, межкультурное взаимодействие, тестирование, РКИ, культура.

На фоне социально-экономических преобразований, происходящих в России на современном этапе развития, политических изменений в мире становится необходимым оптимизировать систему тестирования по РКИ, используя лучшее в методиках обучения различным языкам, а также совершенствуя контроль коммуникативной компетенции. Одним из способов оптимизации является когнитивно-коммуникативный подход при разработке заданий. Не менее важен отбор информационно актуальных текстов. Принцип обоснованной интегративности также должен быть реализован в заданиях теста. Но настоящее время — время интернационализации в науке, культуре, образовании — требует учета принципа мультикультурализма, учета ценностей поликультурного мира при составлении тестовых заданий. Одной из сторон данного принципа является проявление толерантности, означающей уважение, принятие и правильное понимание богатого многообразия культур нашего мира, форм самовыражения и способов проявлений человеческой индивидуальности. В ходе исследования было установлено, что в субтестах по русскому языку как иностранному реализован принцип аутентичности, под которым понимается приобретение фоновых знаний о различных сферах жизнедеятельности носителей языка и эффективное их применение в новой языковой среде. Однако принцип мультикультурализма, учета особенностей поликультурного мира, «плюрикультурализма», названный одним из важнейших в обучении иностранным языкам в труде Совета Европы «Common European Framework of Reference: Learning, teaching, assessment», опубликованном в 2016 г., не находит в тестах и пособиях по РКИ достаточно полной реализации. Актуальным с этой точки зрения является анализ субтестов по РКИ и выявление основных составляющих принципа учета поликультурализма, с тем чтобы учитывать данные особенности при составлении тестов и обучении РКИ.

Статус носителя русского языка, НРЯ, собеседование, экзамен, тестирование, стандартизация.

В связи с увеличением потока иммигрантов из стран ближнего зарубежья в Российской Федерации была выделена особая категория иностранных граждан — носитель русского языка (НРЯ). Статус НРЯ упрощает процедуру получения гражданства РФ для иностранцев, которые считают русский своим родным языком, имеют семейные и культурные связи со страной. Получение гражданства для НРЯ предполагает выполнение нескольких условий, одним из которых является собеседование, тестирование или экзамен на знание русского языка. В соответствии с частью первой статьи 33.1 Федерального закона признание иностранного гражданина или лица без гражданства НРЯ производится специально созданными при каждом территориальном органе МВД России комиссиями на основе собеседования, которое включает экзамен. Основной проблемой на сегодняшний день является отсутствие единого формата экзамена — у каждой комиссии он свой, контрольно-измерительные материалы и критерии оценки определяются на усмотрение членов комиссии. В настоящее время ЦЯТ СПбГУ разрабатывает стандарт для проведения экзамена на подтверждение статуса НРЯ. Нами был разработан тест, в котором необходимо было учесть следующие факторы: проверка навыков всех видов речевой деятельности, возможность выполнить все задания в течение минимального отрезка времени, социальная неоднородность контингента (у многих соискателей статуса НРЯ есть только основное общее образование). Тест состоит из двух частей: «Чтение. Письмо», «Говорение. Аудирование». Например, при оценке устной речи уделяется особое внимание особенностям использования соискателем разговорно-бытового стиля речи, кроме этого, в числе прочих параметров приводятся оформление пауз хезитации, использование слов-паразитов. Каждая часть предполагает оценивание по разработанным рейтерским таблицам.

Проблема оценки результатов тестирования по русскому языку как иностранному на уровнях А1–В1 с точки зрения соответствия фонетико-интонационным нормам

Лингводидактическое тестирование, русский язык как иностранный, говорение, фонологические ошибки, критерии оценки теста.

Как известно, обработка результатов выполнения заданий со свободно конструируемым ответом представляет определенную сложность и не может быть полностью свободна от расхождений в оценке разными экзаменаторами. Это в полной мере относится к оценке результатов субтеста Говорение теста по русскому языку как иностранному системы ТРКИ. Одним из источников разночтений может стать оценка высказывания на уровнях ТЭУ, ТБУ и ТРКИ‑1 с точки зрения его соответствия фонетико-интонационным нормам. При наличии грубых нарушений фонетико-интонационных норм на нефонематическом уровне тестируемый может потерять вплоть до 5% от общей суммы баллов за субтест. Однако суть данного критерия до сих пор описана в литературе, посвященной тестированию ТРКИ, весьма неопределенно. В практической фонетике РКИ распространено деление отклонений на фонологические и нефонологические [Брызгунова]. На первый взгляд эта классификация соотносится с делением ошибок на коммуникативно значимые и коммуникативно незначимые. При этом фонологические ошибки фиксируются при оценке высказывания тестируемого как коммуникативно значимые, а нефонологические обычно вообще не влияют на оценку. В таком случае возникает вопрос, какие нарушения считать грубыми, но не затрагивающими смысла высказывания. Более того, не определено допустимое количество и тип подобных нарушений. Наконец, в некоторых случаях фонологические ошибки (т. е. нарушения на фонематическом уровне) с трудом можно отнести к коммуникативно значимым ошибкам. 
 Таким образом, вопрос оценки высказывания тестируемого с точки зрения соответствия фонетико-интонационным нормам представляется нам дискуссионным и нуждающимся в дополнительной разработке. 
 
 Брызгунова Е. А. Практическая фонетика и интонация русского языка. М.: Издательство Московского университета, 1963. 306 с.

Проектная деятельность на уроках английского языка как элемент мониторинга качества обученности

Проектная деятельность, английский язык, конкурсы, мониторинг, плакаты.

Целью проектной деятельности является понимание и применение учащимися знаний, умений и навыков, приобретенных при изучении различных предметов. Целям оценки всех компонентов образовательной компетентности учащихся могут служить конкурсы, творческие и проектные работы на уровне группы/класса/учебного заведения. С целью предоставления обучающимся возможности реализовать свой потенциал, совершенствовать знания языка и развивать универсальные учебные действия, а также навыки написания эссе и рецензий, публичного выступления, составления презентаций и портфолио в рамках Рабочей программы предусмотрено участие в международных конкурсах по английскому языку. Единство в различии (Unity in Diversity) — международный конкурс эссе, который проводит образовательная компания RELOD, посвящен истории, культуре, традициям России и Великобритании. Конкурс помогает учащимся продемонстрировать достигнутый уровень владения английским языком, раскрыть творческий потенциал, способствует патриотическому воспитанию http://unity.relod.ru/ Сочетание различных видов внутреннего и внешнего тестирования позволяет обеспечить качественный мониторинг и оценки достижений каждого учащегося, что положительно скажется как на результатах работы школы, так и на ее рейтинге.

Таксономия Блума как теоретическая база для развития тестологической компетенции в системе подготовки обучающихся 6–10 классов к интеллектуальным конкурсам по иностранному языку

Тестология, тестирование, тест, контроль качества, оценивание, олимпиадная компетенция, навыки мышления высокого порядка, навыки мышления низкого порядка, лингво-когнитивная компетенция, социально-ориентированные навыки.

На современном этапе развития методики обучения и тестирования учащихся основного и среднего общего образования в области иностранного языка все чаще возникают вопросы о взаимосвязи способов обучения и профессиональных потребностей общества. Возникает необходимость переосмысления некоторых аспектов образования и процессов обучения, направленного на потребности современного человека, на социальное и профессиональное становление личности обучающегося. Актуальность обучения иностранным языкам заключается в необходимости развития не столько лингвальной (предметной) компетенции, сколько воспитание «мотивированной, инициативной личности, ориентированной на успехи, карьеру, на построение и реализацию своего профессионального и жизненного пути. В данной статье мы останавливаемся на оценочном (критическом) типе мышления, как одном из основных элементов социально-ориентированных навыков современного человека. Процесс оценивания представляет собой систему критериев и баллов для использования как со стороны преподавателя, так и со стороны учащегося. Тесты являются наиболее объективной системой оценки качества лингво-когнитивной компетенции. В результате исследования различных источников, посвященных развитию навыков мышления высокого уровня, мы можем сказать, что мало внимания уделяется развитию тестологической компетенции обучающихся: самоконтролю, самооценке и самоанализу. Данные компоненты являются необходимыми для успешного участия в различных интеллектуальных конкурсах (например, предметных олимпиадах) и выполнения заданий на развитие навыков мышления высокого уровня. Для этого учащиеся должны владеть не только знаниями в области критериев оценки, но и обладать достаточной компетентностью в их применении. Речь идет не только об оценке языковой и речевой компетенции, но и контроле качества когнитивного мышления. Исходя из общей педагогической практики, мы знаем, что обучение успешному выполнению тестовых заданий ради результата приводит к тому, что обучающиеся получают высокие баллы во время тестирования. С другой стороны, они используют только навыки мышления низкого порядка (понимание, запоминание, повторение пройденного материала). Однако в проведении эксперимента по выполнению тестовых заданий в системе Black Board учащиеся развивают навыки мышления высокого порядка (анализ и оценивание). Мы пришли к выводу о том, что данный подход при использовании обучающей функции тестов позволяет формировать навыки олимпиадной компетенции, и как результат — добиваться развития социально полноценной и профессионально-ориентированной личности.

Контроль освоения грамматических навыков французского языка в АГ СПбГУ

Контроль, грамматические навыки, тестирование, французский язык, система основного и общего образования.

В данной статье рассматривается необходимость расширения интенсивных форм проверки, подтверждающейся многолетними наблюдениями и опросами учащихся, позволяющими сделать вывод о том, что регулярность и основательность их подготовки к каждому занятию находятся в прямой зависимости от наличия и глубины проводимых контрольных мероприятий. Очевидно, что в подобных случаях интенсивный и всеохватывающий контроль является мощным инструментом, помогающим учащимся в освоении изучаемых дисциплин. Как известно, тесты являются наиболее экономной формой контроля и объективным показателем степени усвоения учащимися того или иного языкового материала.Тесты выполняют различные функции. К контрольным относятся те тесты, основной целью которых является установить факт знания/незнания, владения невладения тем или иным материалом и соответственно оценить его. К тестам, выполняющим контролирующую функцию, относятся два основных вида: тесты, проверяющие наличие у школьников определенного уровня коммуникативной компетенции, и тесты, проверяющие овладение учащимися конкретным языковым материалом и отдельными речевыми умениями за определенный период обучения. В системе общего и среднего образования первый вид можно соотнести с итоговым контролем, производимым в конце курса обучения, второй вид — с промежуточным итоговым контролем, осуществляемым по окончании определенного цикла занятий. В настоящее время наметилась тенденция использовать тесты в обучающей функции. При развитии отдельных умений (из числа установленных), которые связаны со смысловой переработкой информации в процессе чтения, характер и организация тестовых заданий предусматривает тренировку каждого умения в изолированном от других умений виде на отрывках/абзацах различного построения (например, начинающихся с главной мысли и т. д.). Тесты позволяют осуществлять проверку не только конечного продукта определенной деятельности, но и что является более важным, контроль самого процесса формирования этой деятельности и составляющих ее действий. Тестирование, таким образом, выступает как в качестве средства развития и регуляции определенной деятельности, так и в качестве проверки конечного результата, реализуя тем самым две основные функции контроля — обучающую и собственно контролирующую.

Анализ валидности заданий и типичных ошибок участников заключительного этапа Герценовской олимпиады школьников

Вопрос о типичных ошибках неразрывно связан с двумя факторами: во-первых, с валидностью тестовых заданий; во-вторых со степенью знакомства участника с форматом заданий, критериями их оценки и стратегиями их выполнения. В своем сообщении мы проанализируем задания четырех конкурсов тестовой части заключительного этапа Герценовской олимпиады школьников (ГОШ) 2017–2018 г. («Аудирование», «Чтение», «Грамматика», «Лексика»), оценим их валидность, проанализируем ошибки участников, сформулируем рекомендации для составителей тестовой части. Также в докладе будут рассмотрены и уточнены рекомендации для участников ГОШ, представленные в учебно-методическом пособии «Тренировочные материалы по подготовке к Герценовской олимпиаде школьников по иностранным языкам». Творческая часть ГОШ представлена конкурсом «Письмо». Участникам необходимо написать эссе на заданную тему. По итогам анализа заданий творческой части сформулированы основные трудности при написании письменной работы в требуемом формате, уточнены методические рекомендации, представленные в учебно-методическом пособии «Готовимся к заключительному этапу Герценовской оллимпиады школьников по иностранным языкам»[1].

Алексеева И. В., Алтухова М. К., Гузь М. Н., Иванова Н. В., Перевёрткина М. С., Пирогова В. И., Смолоногина Е. А., Фролова И. В., Шпилюк Е. М., Яковлева Е. В. Готовимся к заключительному этапу Герценовской оллимпиады школьников по иностранным языкам. Учебно-методическое пособие / Российский государственный педагогический университет им. А. И. Герцена. Санкт-Петербург, 2018.

Использование интернет-сервиса «Kahoot» в организации тестирования коммуникативной иноязычной компетенции старших школьников

К числу конечных целей обучения иностранному языку в школе относится сформированность коммуникативной иноязычной компетенции, дать оценку которой можно с помощью педагогического тестирования. Актуальным остается вопрос, как гармонично соединить процесс обучения и тестированием так, чтобы учесть интересы и потребности школьников старшего возраста. Сегодня все более популярными становятся различные интернет-сервисы, связанные с образованием и обучением, которые могут быть успешно использованы учителем в организации тестирования коммуникативной иноязычной компетенции. В век современных технологий и социальных сетей использование разнообразных интернет-сервисов может позволить сблизить процесс обучения в школе и тестирования как его неотъемлемой части с повседневной жизнью обучаемых, повысить их интерес к познавательной деятельности, снизить психологический барьер и страх прохождения теста и оптимизировать работу учителя. Одним из таких интернет-сервисов является «Kahoot» — сервис для создания онлайн викторин, опросов и тестов. В представленном докладе обосновывается значимостью внедрения новых технологий в процесс обучения иностранным языкам и тестирования, рассматриваются основные положения применения информационно-коммуникативных технологий в процессе преподавания иностранного языка, дается анализ интернет-сервиса «Kahoot», предназначенного для создания и проведения тестов, а также представлены методические рекомендации по его использованию.

Ни- и отрицание в русских именных группах: к вопросу о negative concord

Отрицание, русский язык, согласование, именная группа, информационная структура, отрицательная полярность.

В русском языке при отрицании лицензированы местоимения и местоименные наречия на ни-, а также кванторные группы с ни и повторяющийся союз ни... ни: (1) Ни Вася, ни Петя нигде не встретил ни одного человека. В некоторых случаях союз лицензирован и в отсутствие отрицания (2), хотя при отрыве ни от глагола лексическим материалом отрицание становится обязательным (3): (2) Уж «эти» (*не) ни продаются, ни покупаются — так о нас говорили. (3) Ни пообщались, ни адреса *(не) объявили, ничего. В докладе будут проанализированы аналогичные альтернации в случаях, когда отрицание имеет сферой действия не клаузу в целом, а именную группу. В частности, при необходимости выразить собственно отрицательное значение (а не оценочное, как в (5)) отрицание в ИГ сочетается с ни-: (4) Я никакой не профессор, я студент. (5) Он совершенно никакой профессор, ничему не может научить. Приведённые параллели с сентенциальным ни- согласуются с тем фактом, что при эллиптических ответах никакой как модификатор ИГ, подобно другим местоимениям на ни-, способен выступать без не: (6) [Какого ранга ты капитан?] Да никакого, я пока только мичман. Один из способов анализа (6) — считать, что в подвергнутом эллипсису фрагменте структуры присутствует отрицание: Да никакого ранга я не капитан. Появление не при отрыве ни- от вершинного глагола или существительного может рассматриваться как довод в пользу согласовательной трактовки ни- (а также и не; см. Giannakidou & Zeijlstra 2017), поскольку требование к повтору согласовательного элемента может быть сформулировано с учётом размера составляющей, на которой обязательно должен быть согласовательный показатель. С другой стороны, значительный (хотя и не неограниченный) диапазон элементов, при разрыве которыми не обязательно, ставит такое структурное объяснение под сомнение.

Приглагольный падеж, родительный падеж части, предельная семантика, свернутая исходная пропозиция.

Так называемый Р. п. части, или партитивный генитив, в русском языке является, как известно, индоевропейским наследием. Однако вопрос о значении Р. п. в выражениях типа «поешь хлеба, купи соли» до сих пор вызывает немало споров среди ученых. Практически все частные решения вопроса о значении Р. п. в подобных лексико-грамматических конструкциях сводятся к четырем точкам зрения: 1) Р. п. обозначает часть целого, 2) Р. п. обозначает неопределенность, 3) Р. п. обозначает пространственную неограниченность вещества, 4) Р. п. обозначает небытие объекта.
Однако интроспективный анализ позволяет утверждать, что, хотя значение неопределенности и имеет место, оно вторично: генетивная конструкция намекает реципиенту на характер вещества, известного говорящему из опыта. Другими словами, на первый план выдвигается БЫТИЕ КАЧЕСТВА в отвлечении от понятия объема. Тонкий семасиолог, А. И. Томсон еще в прошлом веке убедительно обосновал важность апперцептивного восприятия продуктов питания для человека. Таким образом приглагольный генитив маркирует в русском языке исходную известную (из опыта) пропозицию. Выбор конструкции с генетивом обусловлен примерно таким ходом мышления продуцента: «Существует соль. Ты знаешь, что она собой представляет (чем отличается от других продуктов). Пойди и купи ее».
Сказанное выше подтверждают данные других индоевропейских языков (французского, английского).
Причем такое, сугубо вещественное понимание имени становится возможным в сочетании с глаголом совершенного вида, включающем семантику предела: «пью воду — выпей воды/воду». Итак, вариативность винительного и родительного падежей отражает возможность двоякого представления действия: предельного и переходного. Поэтому, строго говоря, «генитивной переходности» не существует /как и «Р. п. части»/, корректнее говорить о генитивном управлении.

Словоизменение глагола, категория вида, аспектуальность, аспект, грамматика тюркских языков, глагол.

В современном языкознании наметилась тенденция к детальному рассмотрению отдельных словоизменительных категорий одного языка в сравнительном освещении с аналогичными категориями других языков. Дело в том, что на современном этапе все больше уделяют внимания теоретическим исследованиям тех языков, которые долгое время не входили в ядро основных языков для лингвистических штудий: в достаточном количестве собран фактический материал различных восточных языков, что позволяет включать его в сравнительные изыскания с материалом хорошо описанных языков. Интересно, что многие восточные языки, будучи языками не флективными, содержат неожиданные лингвистические факты, сопоставляя которые с фактами флективных языка, можно обнаружить поразительные отличия как в технике выражения тех или иных значений, так и в самой семантике.
В настоящем докладе предлагается рассмотреть категорию глагольного вида. Как известно, русский глагол не может функционировать вне этой категории — все глагольные формы (от инфинитива до деепричастий) являются либо формами совершенного, либо несовершенного вида. Подобное грамматическое устройство русского языка долгое время побуждало ученых-тюркологов также находить в тюркских языках похожую категорию, исходя из того, что глагол обязательно должен выражать некие видовые семы. Однако более пристальное изучение фактического материала разных тюркских языков показало, что категория вида представляет собой скорее факультативную категорию, а видовая семантика тюркскими глаголами может не выражаться вовсе. Таким образом, в докладе будут продемонстрированы разные языковые стратегии —- для русского глагола значения времени, модальности и вида являются обязательными для передачи в тексте, а для тюркского глагола они приобретают совершенно иную значимость и имеют иное функционирование.

Адаптация англицизмов в русском языке: практическая транскрипция и псевдокомпетенция

Русский язык, англицизм, заимствование, адаптация, практическая транскрипция.

На фоне имеющей место в последние десятилетия интенсификации процесса заимствования иноязычной лексики не теряют своей актуальности проблемы освоения русским языком заимствуемых единиц. Несмотря на то, что в имеющейся литературе соответствующие вопросы подвергнуты весьма подробному рассмотрению, ответы, которые дают на них исследователи, требуют уточнения, поскольку не всегда соответствуют языковой реальности. В частности, более детальной разработки требует вопрос о механизме фонетической и графической адаптации означающих (планов выражения) иноязычных слов, заимствуемых из языков, фонетическая и графическая системы которых существенно отличаются от соответствующих систем русского языка. Одним из таких языков является английский — основной источник заимствованной лексики для русского языка последних десятилетий. Необходимость возвращения к обсуждению указанной проблемы обусловлена тем, что применение традиционных понятий транслитерации, практической транскрипции и субституции оказывается недостаточным для объяснения причин закрепления в русском языке того или иного фонетического варианта плана выражения заимствованного слова. Это касается прежде всего случаев типа бейдж, степлер, роутер, когда в результате письменного заимствования англицизмы закрепляются в русском языке в фонетической форме, выбранной на основе псевдокомпетенции носителей русского языка относительно правил чтения английских слов и массового неверного представления о фонетической форме заимствуемой лексической единицы. Предпринимается попытка выявления закономерностей такого выбора.

Интернет коммуникация, интернет «коммент», семантика, прагматика, оценка.

Впервые после стандартизации национальных языков большой объем не редактируемых (в традиционном понимании) письменных текстов становится доступным широкой публике [1] с появлением и стремительным развитием Интернет коммуникации. Одним из таких текстов является Интернет «коммент», представляющий собой реакцию реципиента на текст-стимул. Основной функцией Интернет «коммента» является определение позиции автора относительно представленной информации, реализуемое преимущественно посредством оценки.
В настоящем исследовании представлен анализ «комментов», размещенных на странице новостного агентства Reuters в социальной сети Facebook. Данная платформа предоставляет возможность авторам работать с содержанием, реализуя такую функцию Интернет коммуникации как «адаптивность» [2], в форме редактирования («edit»), сохраняя цепочку «комментов» (от начального до финального варианта). Изучение этапов процесса порождения «коммента» дает возможность выделить его ключевые процедуры (добавление, удаление, видоизменение). А также выделить семантико-синтаксические блоки, манипуляции с которыми могут приводить к усилению оценочной составляющей высказывания, способствовать передаче невербальных компонентов коммуникации (таких как темп, тональность), раскрывать содержание верифицирующих гиперссылок и др. Таким образом, удается проследить этапы оформления мысли в высказывание, отмечая переход Интернет коммуникации из устно-письменного в «мысленно-письменный» регистр. 

 1. Crystal, D. Internet linguistics: students guide / D. Crystal. — London: Routlage, 2011. — 182 p. 
2. Herring, S. C. A Faceted Classification Scheme for Computer-Mediated Discourse // Language@Internet, 4, article 1 — 2007. URL: http://www.languageatinternet.org/articles/2007/761

Средства распространения нарратива в среднеанглийском романе об Александре.

Лингвистика текста, традиционный текст, стереотипные структуры, среднеанглийская поэзия, Аллитерационное возрождение, аллитерационный стиль, формульные элементы.

Жанровая принадлежность среднеанглийского аллитерационного романа об Александре спорна. Сравнительно небольшое количество чудесных явлений, акцентирование внимания на исторических деталях, игнорирование любых психологических переживаний персонажей, вплоть до любовных, а также постоянные ссылки на источник дают возможность рассматривать его как хронику. Поскольку английская версия романа является стихотворным переводом Historia de preliis Alexandri Magni, подобная неоднозначность может объясняться как авторской интенцией, так и следствием избранной автором стихотворной формы, позволяющей объединить The Wars of Alexander с другими поэмами круга т. н. «Аллитерационного возрождения». Общность их структурных черт позволяет подходить к ним с позиций анализа традиционных текстов, независимо от того, постулируется ли при этом гипотетическое существование единой поэтической школы или речь идет лишь о наборе средств, широко использующем стереотипные элементы для облегчения версификации и специфичном для каждого конкретного текста. Значительную часть этих средств представляют метрические заполнители — стереотипные конструкции, позволяющие трансформировать отдельно взятое слово или словосочетание в метрически безупречную цельнооформленную строку, практически ничего не добавляя к содержанию. Подобные плеонастические фрагменты легко выделяются именно ввиду своей малоуместности с точки зрения рецепции современной литературы. Сопоставление «романа» с более ранними текстами об Александре позволяет прояснить механизм порождения текста с позиции аллитерационного поэта, и получить доступ к полному спектру используемых им средств: вставным описаниям, традиционным сравнениям, а также набору тем, не существовавших на момент написания Historia de preliis, но обязательных для английских поэм рубежа XIV–XV вв., которые в свою очередь и формируют поэтику данного периода.

Аспекты изучения сочетаемости лексем в контексте комбинаторной лингвистики

Комбинаторика, синтагматика, сочетаемость, аспекты изучения сочетаемости слов, комбинаторная лингвистика.

Сочетаемость слов имеет огромное значение как в лингвистике, так и в лингводидактике. При широком подходе сочетаемость тесно связана с синтагматикой и представляет собой последовательное развертывание языковых единиц, преобразующееся в речь. В XX в. с появлением труда Ф. де Соссюра «Курс общей лингвистики» синтагматические (vs парадигматические) отношения единиц языка стали предметом научного интереса отечественных и зарубежных языковедов. В XXI в. теоретическая лингвистика приблизилась к пониманию того, что изучение синтагматического построения речи должно стать предметом отдельного направления — комбинаторной лингвистики, основу которой составляют понятия синтагматики (линейные отношения языковых единиц) и комбинаторики (изучение и составление комбинаций лексем в целях достижения заданного автором смысла). Сочетаемость слов является объектом изучения многих языковых явлений в рамках комбинаторной лингвистики. Проблема сочетаемости слов приобретает особую актуальность в силу таких причин, как необходимость системного описания комбинаторно-синтагматических свойств разных языков и их сопоставление, потребность в обучении языковым нормам изучаемых иностранных языков, необходимость описания новообразований в языке, которые обусловлены именно сочетаемостью лексем и лексикографического контрастивного представления лексики двух языков, а также важностью изучения компонентного состава значения слова, способствующего соединению смыслов, и выявления совместимости сем, позволяющих сочетать слова для достижения конкретных авторских целей (определённой коннотации, комического эффекта, экспрессивности и т. п.). В докладе сочетаемость слов рассматривается в историко-типологическом, когнитивном, психолингвистическом, функционально-семантическом и нормативном аспектах. Историко-типологический аспект изучения сочетаемости слов предполагает диахроническое рассмотрение теории сочетаемости единиц языка в лингвистике. В метаязыковом аспекте исследуются термины, отражающие комбинаторно-синтагматические свойства языковых единиц и составляющие терминологическую систему комбинаторной лингвистики. Когнитивный и психолингвистический аспекты исследования сочетаемости слов охватывают процесс мыслительной деятельности человека как неотъемлемую принадлежность языкового сознания носителя языка. В функционально-семантическом аспекте изучаются такие функции сочетаемости слов, как актуализация лексического значения слова, разграничение значений полисемичных слов и омонимов, достижение комического эффекта, создание окказиональных словосочетаний и экспрессивных словоупотреблений и т. д. Нормативный аспект охватывает изучение проблем разграничения сочетаний слов по принципу «норма — допустимость — ненорма».

Представление концептуальной сферы семейного долга и семейных обязанностей в художественном дискурсе (на материале романов «Анна Каренина» Л. Н. Толстого и «Сон в красном тереме» Цао Сюэцинь)

Концепт «семья» — это один из базовых для любого национального сообщества, который имеет особую значимость как конституирующий элемент большинства социумов.
Долг является одним из фундаментальных понятий этики, которое обозначает нравственно аргументированное принуждение к поступкам, нравственную необходимость, выступающую в качестве субъективного принципа поведения. Долг воплощает императивность морали. 
Необходимо отметить, что в русском языке лексема долг обозначает 1) обязанность перед кем-либо, чем-либо (родиной, народом, семьей и т. п.); 2) то, что взято или отдано заимообразно (преимущественно деньги). В данном докладе рассматривается моральный долг в семье. 
В «Большом толковом словаре русского языка» С. А. Кузнецова лексема долг связана со следующими компонентами: 1) обязанность; 2) моральность / не моральность; 3) безусловное долженствование; 4) этическая проскрипция; 5) межличностный характер долга (чей долг? или долг перед кем). Например, (1) Он видел, что она ведет себя неприлично, и считал своим долгом сказать ей это.
Интересно, что в китайском языке лексема義務,天職,職責 (долг), в соответствии с русским эквивалентом, обозначает: 1) обязанность; 2) справедливость (моральность); 3) долженствование. Однако, в «Большом толковом словаре китайского языка» Лэй Фэй Хона (雷飛鴻) значение лексемы應當做…事 (долг) имеет следующие характеристики: 1) о долге кого-либо можно говорить лишь в случае, если кто-либо был способен свой долг исполнить; 2) кто-то был способен «выполнить долг» лишь посредством затраты каких-то важных для него собственных ресурсов. Наприме, (2) Цзя Лянь принялся разъяснять: — Государь дни и ночи прислуживает своим родителям, но не в силах исполнить до конца свой сыновний долг [Перевод В. А. Панасюка].
В «Большом толковом словаре русского языка» С. А. Кузнецова лексема обязанность обозначает «то, что входит в круг действий, поступков, обязанных для выполнения (согласно закону, общественным требованиям, внутреннему побуждению). Например, (3)“Итак, -- сказал себе Алексей Александрович, -- вопросы о ее чувствах и так далее -- суть вопросы ее совести, до которой мне не может быть дела. Моя же обязанность ясно определяется“».
Следует отметить, что в «Большом толковом словаре китайского языка» Лэй Фэй Хона (雷飛鴻) лексема職責,職務 (обязанность) обозначает не только «то, что входит в круг действий, поступков, обязанных для выполнения (согласно закону, общественным требованиям, внутреннему побуждению)» но и моральный долг. Например, (4)Все члены рода тщательно выполняли свои обязанности, согласно обычаю, и очень боялись сплоховать. Одна мысль не давала Цзя Чжэню покоя: «Цзя Жун пока еще учится, поэтому на траурном флаге нет титулов, да и регалий на похоронах будет немного. Как-то неловко» [Перевод В. А. Панасюка].

Соотношение порядка слов и коммуникативной структуры применительно к различным типам синтаксических конструкций

Соотношение синтаксической структуры и порядка слов с коммуникативной структурой неодинаково не только для разных языков [Lambrecht], но и для различных конструкций одного языка. В докладе рассматривается несколько типов структур русского и английского языков, в том числе безличных конструкций и пассивов. Известно, что выбор конкретной синтаксической конструкции определяется взаимодействием различных факторов, в том числе характера денотативной ситуации, ролевой семантики актантов и др. и не в последнюю очередь актуальным членением. В этом плане наблюдаются общие тенденции, в разной степени жесткие для разных языков: в стилистически нейтральном простом повествовательном предложении тема предшествует реме, а фразовое ударение падает на конец; при этом типично совпадение подлежащего с темой в любом языке [Козинский, Соколовская]. Вместе с тем для каждой структуры существует свой нейтральный вариант актуального членения, не обязательно совпадающий с упомянутыми тенденциями и, к. п., не единственно возможный: одни и те же синтаксические конструкции совместимы с различными словопорядками и различными коммуникативными структурами. Анализ материала показывает, что соотношение порядка слов и актуального членения для различных типов структур не одинаково. Маркированные структуры, реализующие производные диатезы, допускают существенно меньшее варьирование как возможных коммуникативных структур, так и порядков слов, нежели соотносимая с ними нейтральная конструкция действительного залога с агентивным подлежащим.
Козинский И., Соколовская Н. О соотношении актуального и синтаксического членения в синхронии и диахронии // Восточное языкознание. Грамматическое и актуальное членение предложения. М.: Наука, 1984 Lambrecht K. Information structure and sentence form. Cambridge. 1994.

Регулярна ли суффиксальная имперфективация русского глагола? (на примере про-, у- и с-глаголов)

Hусский глагол, вид, приставочный (префигированный) перфектив, имперфективация, регулярность, словоизменение.

Предлагаемый доклад представит результаты изучения суффиксальной имперфективации приставочных перфективных глаголов (подписать — ОКподписывать, написать — ?написывать) в современном русском языке с использованием не только данных толковых словарей, но и таких источников языкового материала, как Национальный корпус русского языка (НКРЯ) и русскоязычный Интернет (посредством поисковых систем Яндекс и Google). Актуальность данного исследования вытекает из теоретической значимости отсутствующих на данный момент сведений о регулярности реализуемой в русской речи суффиксальной имперфективации на фоне дискуссии о словоизменительном или словоклассифицирующем характере грамматической категории вида русского глагола. Научная новизна обусловлена тем обстоятельством, что в настоящее время русистика не располагает данными о реальной распространенности этого процесса.
Доклад подводит итоги первого этапа запланированного масштабного исследования суффиксальной имперфективации, объектом которого будут все единожды префигированные русские глаголы, которое (исследование) позволит восполнить этот пробел как в описании видообразования, так и в теоретическом моделировании вида русского глагола. Представляемое исследование, проведенное на глаголах с префиксами про-, с-, у-, показало, что учет НКРЯ и русскоязычного Интернета значительно увеличивает наблюдаемую регулярность видовой парности приставочных глаголов по сравнению с зафиксированной словарем (на 20–33%), доводя видовую соотносительность до уровня 81–97% от префигированных тем или иным префиксом перфективов. Как ожидается, результаты исследования регулярности имперфективации приставочных глаголов по всему перечню перфективирующих префиксов (более двадцати) дадут возможность более адекватного представления об устройстве и функционировании важнейшего участка грамматики русского глагола — категории вида.

Модальные модификации предложений с именным сказуемым (на примере модификатора «хотеть»)

Модификации, именное сказуемое, модальность желательности, модальные связки.

Рассматривается вопрос о модальных модификациях предложений с именным сказуемым. Исследуются особенности сочетаемости двух модальных значений: желательности (модальный глагол «хотеть») и кажимости (модальная связка «казаться»); а также ограничения и запреты на данный тип модальной модификации предложения с именным сказуемым. Материалом послужили данные НКРЯ; полученные результаты основывались на статистическом методе и методе структурно-семантического анализа. Было проанализировано 235 предложений с сочетаемостью модальных компонентов «хотеть» и «казаться». Субъекты данных модальных характеристик не совпадают. Модальный глагол оценивает предикат с позиции воли его субъекта, модальная связка определяет отношения между предметом и его признаком с точки зрения подлинности-мнимости, а точкой отсчета становится позиция говорящего. Зоной пересечения данных значений является синтагматический уровень. Значительные ограничения на сочетаемость накладывает семантика подлежащего: 97,3 % примеров с подлежащим, обозначающим человека. Модальный модификатор «хотеть» предполагает активную волю субъекта, целеполагание и опору на ценностные оценки. Преодоление данного ограничения возможно при переносном (метафорическом или метонимическом) значении подлежащего. Именной компонент сказуемого в большинстве случаев представлен прилагательными (72%) и качественно-оценочным существительными (16,7%). Семантика целеполагания в глаголе «хотеть» обнаруживается в количественном изменении признака (16,2% — прилагательные в сравнительной степени). Результат комбинации двух разноплановых модальных оценок представлен не только суммой данных значений (желанием недостоверной оценки признака), но проявлением нового значения, например значения притворства, намеренного обмана, опасения ложной оценки окружающих.

Металингвистика, параллели, термин, металингвистический параллелизм.

Металингвистический параллелизм в языке существовал всегда. Следует вспомнить знаменитый метаязык немецкой грамматики Ганса Глинца, предложенную Г. Глинцем, например, в работе 1952 г. [4] лексему Gleichgröße и в более поздней книге 1971 г. [3] лексему Prädikativ, которые выступают параллельными номинациями по отношению друг к другу, а также к термину традиционной грамматики Prädikаtsnomen.
Однако особую актуальность данная проблема приобретает сегодня, что объясняется разнообразием научных школ, различными подходами языковедов к объяснению одного и того же лингвистического явления. Анализ лексем «Немецко-русского и русско-немецкого словаря лингвистических терминов» позволил составить перечни таких параллельных терминов русского и немецкого языков, которые, по мнению А. Н. Баранова [1: с.13], следует считать вариантами, с чем мы не можем согласиться (см. подробнее о вариантах в работе Шемчук Ю. М. [2]). Например, антропономастика — антропонимика, женская каденция — женская клаузула — женская рифма, редундантный — избыточный, флексия — окончание. 
В докладе приводятся вышеупомянутые перечни, описываются структурные и функциональные особенности параллельных терминов русского и немецкого языков.

Баранов А. Н. Немецко-русский и русско-немецкий словарь лингвистических терминов: с английскими эквивалентами / А. Н. Баранов, Д. О. Добровольский. — 2-е изд., испр. и доп. – М.: АСТ-ПРЕСС ШКОЛА: АСТ-ПРЕСС МАРТ, 2006. — 496 с.Шемчук Ю. М. Варианты в молодежном социолекте как проблема вариологии // Иностранные языки в высшей школе. 2013. №1(24). С. 36–39.Glinz H. Deutsche Grammatik II. Kasussyntax — Nominal strukturen Wortarten — Kasusfremdes. (Studienbücher zur Linguistik und Literaturwissenschaft 3). — Frankfurt/M.: Athenäum, 1971. 248 S.Glinz H. Die innere Form des Deutschen. Eine neue deutsche Grammatik. Bern: Francke AG, 1952. 504 S.

Дискурс, анализ дискурса, дискурсивные маркеры, разговорная речь, подходы, определение.

Для реализации функций структурирования дискурса используются лингвистические единицы, приобретающие в дискурсе новый статус — дискурсивные маркеры (ДМ), выбор которых делается говорящим интуитивно в зависимости от регламента коммуникации, типа дискурса и необходимости обозначить сегменты дискурса и их связь. Примерами дискурсивных маркеров в русской речи могут служить следующие единицы: да, вот, ну, слушай, смотри, хотя, но и др.
Особенности функционирования дискурсивных маркеров связаны с типом дискурса, регламентом коммуникации и степенью неподготовленности речи. В жанрах, отражающих неподготовленную речь, количество дискурсивных маркеров количественно больше, чем в речевых событиях, представленных подготовленной речью.
В настоящей работе исследуются дискурсивные маркеры в речи носителей русского языка, а также основные функции, которые выполняют данные единицы в дискурсе.
 За основу практического исследования были взяты определения, предложенные зарубежными лингвистами Б. Фрейзером и Д. Блэкмор, рассматривающие дискурсивные маркеры с точки зрения прагматики и теории релевантности.
 Дискурсивные маркеры недостаточно изученный и противоречивый феномен, на настоящий момент существует небольшое количество работ, посвященных исследованию дискурсивных маркеров в русском языке, и как следствие, отсутствует перечень дискурсивных маркеров, используемых носителями русского языка в спонтанной или подготовленной речи.
 В работе представлены дискурсивные маркеры, используемые носителями языка в различных типах дискурса, выполняющие функции маркирования начала реплики, маркирующие причинно-следственную связь между сегментами дискурса, маркеры, завершающие высказывания и другие. 
 Объектом настоящего исследования является современная устная речь носителей русского языка, а именно употребляемые в речи дискурсивные маркеры.
Дискурсивные маркеры, как средства, обеспечивающие связность текста, налагающие ограничения, сужающие контекст для слушающего, маркирующие организацию высказываний, представляют интерес для исследователя дискурса. В отличие от дискурсивных слов («слов-паразитов»), использование дискурсивных маркеров обусловлено естественным ходом дискурса и является обязательным с точки зрения порождения понятной и воспринимаемой адекватно устной речи реципиентом. Рассмотрим пример высказывания, в котором встречается ДМ: Ну/, иными словами владельцы комплекса, как я понимаю, зарабатывают на своей основной деятельности, да?, а на продаже сопутствующих услуг… ДМ «ну» маркирует начало реплики, говорящий при этом сигнализирует о том, что его высказывание мотивировано условиями конкретной ситуации, известной адресату, и выражает установку на взаимопонимание и кооперацию. ДМ «да?» употребляется для развертывания хода дискурса и для запроса реакции слушающего.

Потенциально оценочная конструкция с элементом обоснования типа нет чтобы посмотреть

Фразеологизированная схема нет чтобы (чтоб) Р характеризуется свободной сочетаемостью с любым предикатом и одновременно отличается некомпозициональностью содержания, что попадает под определение конструкции с точки зрения «грамматики конструкций». Предложение типа нет чтобы посмотреть понимается как конструкция с отрицательной оценкой «противоположного необходимому и естественно ожидаемому» [Шведова 2003: 273]. Работа выполнена на основании анализа сплошной выборки 316 примеров из НКРЯ и 5 групп предложений из параллельного англо-русского корпуса. Семантическая структура данной оценочной конструкции состоит из трёх элементов: субъект оценки, объект оценки и основание оценки. Субъектом оценки всегда является говорящий. Можно выделить два типа указания на объект оценки: имплицитный и эксплицитный. Имплицитный объект оценки не назван в пределах предложения, но упоминается в предшествующем контексте, напр.: Он же должен искать виновных! Нет чтобы сказать: «виновен ― убейте». При эксплицитном выражении этой роли выделяются три способа: объект оценки может занимать позицию подлежащего или субъектного детерминанта (кому) в пропозиции P, а также позицию субъекта восприятия в главном предложении. В последнем случае эта конструкция может употребляться в позиции сказуемого главного предложения, напр.: Выбрался с другой стороны ― и нет, чтобы тихо уйти, обошел людей сзади, дал очередь по оцеплению и убежал. Из-за того, что слово нет в конструкции указывает на отрицательную коннотацию, присоединенная союзом чтобы клауза Р приобретает значение мотивировки суждения, указывающей на желательную ситуацию, которая не осуществилась.

Прагматика номинаций лица по социальному статусу в журналистских материалах

Прагматика, прагмалингвистика, номинация лица, социальный статус, язык СМИ.

Прагматическое направление сегодня является одним из наиболее актуальных в области лингвистических исследований. С точки зрения прагмалингвистики при помощи языка человек регулирует собственные отношения с окружающим миром, поэтому анализ отношений человека и языковых знаков выходит на первый план. Основное положение прагмалингвистики заключается в том, что коммуникативная функция языка не ограничивается одним лишь сообщением — не меньшее значение имеет способность посредством языковых единиц воздействовать на собеседника. 
Воздействие на реципиента является одной из главных задач средств массовой информации. Авторы медийных текстов при помощи речевых средств могут, во-первых, информировать целевую аудиторию и, во-вторых, формировать мнение читателя в соответствии со своими целями.
 В условиях активного развития медиаиндустрии актуальность изучения проблемы выбора номинаций лица по социальному статусу продиктована необходимостью повышения эффективности коммуникационных процессов в СМИ. Будучи существенным моментом организации человеческого общества, социальный статус в той или иной мере закреплен в семантике многих лексем. Вариативность, как одно из ключевых качеств языка, позволяет журналисту конструировать реальность, реализовывая те или иные цели. Выбор номинаций лица автором обусловлен социальным статусом как важнейшей характеристикой участников коммуникации.

Англицизмы, заимствования, слова-гибриды, языковая картина мира.

Изучение англицизмов — актуальное направление современного языкознания. Глобальный рост числа англицизмов актуализирует проблему трансформации языковой картины мира (далее — ЯКМ) и формирования единой гибридной ЯКМ, где каждый язык-реципиент может являться национальным компонентом общего языкового пространства. Цель исследования — на примере адаптации иноязычных заимствований в русском языке (далее — РЯ) продемонстрировать явление гибридной ЯКМ. Материалом исследования является языковой материал из научной литературы, посвящённой проблеме адаптации заимствований на разных этапах развития РЯ. На основании способов семантической адаптации заимствований были выделены типы корреляции между лексикой иноязычного происхождения и русской ЯКМ. Итогом исследования стало выделение трёх типов корреляции между заимствованиями и принимающей ЯКМ. I тип корреляции включает заимствования, чья семантическая адаптация состоит в полной смене значения (фр. fourchette — вилка; рус. фуршет — 1. прием, на котором едят стоя) или в перенятии слова не во всех лексико-семантических вариантах (нем. die Schlange — 1. змея; 2. труба, трубка; рус. шланг — совпадает со значением 2).
Ко II типу отнесены заимствования, обозначающие объекты (анг. smartphone — рус. смартфон), идеи и явления (анг. outstaffing — рус. аутстаффинг), отсутствующие в принимающем языке и, следовательно, принимающей ЯКМ.
III тип включает заимствования, которые заменяют имеющиеся в языке-реципиенте лексические единицы: кэжуал — повседневный стиль (анг.casual); апдейт — обновление (анг. update). Характерной чертой таких заимствований является словообразовательная активность, в результате которой появляются слова-гибриды: кэжуальный, кэжуальщик, кэжуальность; апдейтить/апдейтнуть.
Гибридные англицизмы сопоставимы со словами-гибридами, выделенными Е. А. Земской в речи русского зарубежья: анг. slice — рус. слайсик; анг. drive — рус. драйвить. Отличие в формировании таких слов у иммигрантов — наличие близкого контакта РЯ и английского языков, что не характерно для сегодняшних слов-гибридов в РЯ в России.
Таким образом, III тип корреляции демонстрирует гибридную ЯКМ, под которой в нашем исследовании понимается национальная ЯКМ, сформировавшаяся в результате заимствования англицизмов, вытесняющих имеющиеся лексические эквиваленты и дающих основу для формирования гибридной лексики. Гибридная ЯКМ представляет своего рода мозаику, «родные» элементы которой перекрываются заимствуемыми.
На данном этапе развития РЯ гибридная лексика и англицизмы преобладают в разговорной речи, а в ряде профессиональных сфер они составляют основу лексикона (программирование, IT). Тем не менее, создаются словари русскоязычных терминов, от которых ожидается вытеснение англицизмов из корпоративной коммуникации.

Дискурсивная роль вербализаций когнитивных состояний говорящего в русской и японской диалогической речи

Осведомленность говорящего о пропозициональном содержании высказывания — одно из базовых предварительных условий репрезентативного речевого акта. Поэтому вербализация говорящим своего когнитивного статуса получает дополнительную прагматическую нагрузку, маркируя определенные речевые стратегии и типы высказываний (напр., Я ЗНАЮ — упреждение контрдоводов или признание правоты собеседника, (ДА) ЗНАЮ (Я) — отказ слушать новые аргументы). Этот тезис подтверждает практика перевода таких речевых формул, когда эквивалентность на уровне высказывания требует значительной перестройки и замены структур. Мы проследили функциональные параллели между ссылками на свои знания в речи типа рус. ЗНАЮ, ПОНИМАЮ, ПОНЯЛ, ДОГАДЫВАЮСЬ, УВЕРЕН, СЧИТАЮ, ЗНАТЬ НЕ ЗНАЮ, ОЧЕНЬ СОМНЕВАЮСЬ и т. д. на русско-японском материале трёх типов: а) переводы произведений русской литературы (А. Чехов, Л. Толстой); б) примеры из устного общения, включая полученные от информантов; в) случаи употребления сходных маркеров в деловой переписке. Общий вывод из наблюдений заключается в том, что ссылки говорящего на свои знания сильно конвенционализируются как носители «процедурных» значений, тяготеющих к определённой области - эмоции говорящего, оценочность, управление дискурсом, эпистемическая модальность. При общем лексическом «меню» для этого семантико-функционального поля (ментальные предикаты, реже — модальные наречия в японском) ключевую роль играет выбор конкретной лексемы и интонационный контур, порядок слов в русском и коммуникативные частицы в японском, см. rikai dekinai = я не понимаю! (отказ принять доводы), wakaranai na = не понимаю (ворчание «про себя»). Именно в совокупности этих черт такие дискурсивы выступают (и должны становиться предметом межъязыковых сравнений) как самостоятельные элементы лексикона.

Роль теории о происхождении романских языков  Ф. Ж. М. Ренуара в языкознании ХIХ в.

Ф. Ж. М. Ренуар, провансальский, романские языки, К. Ф. Диц, А. В. Шлегель, сравнительно-исторический метод, народная латынь.

Центром творчества французского филолога Ф. Ж. М. Ренуара (1761–1836, F. J. M. Raynouard) стала теория о происхождении романских языков, весьма смелая по своему содержанию. Ее главной идеей является утверждение о провансальском как предшественнике романских языков. К числу наиболее известных трудов ученого относятся: «Основы грамматики романского языка» («Éléments de la grammaire romane» (1816)), «Избранная поэзия трубадуров» («Choix des poésies originales des troubadours» (1816–1821)), «Романская лексика или словарь языка трубадуров» («Lexique roman ou Dictionnaire de la langue des troubadours» (1838–1844)) и др. Поначалу утверждение Ренуара о провансальском как предшественнике романских языков получило поддержку, однако вскоре было поставлено под сомнение в связи с развитием сравнительно-исторического языкознания. Такие известные компаративисты, как К. Ф. Диц и А. В. Шлегель доказали: источником романских языков является народная латынь. Однако их можно в определенной степени назвать последователями французского лингвиста, поскольку они использовали результаты его исследований романских языков в своей научной деятельности. Несмотря на то, что основателем романской филологии принято считать Дица, сам ученый называл таковым Ренуара, утверждая, что французский филолог стал автором идеи проведения сравнительного анализа грамматического строя и лексического состава романских языков, тем самым открыв новый путь их изучения. Таким образом, теория Ренуара сыграла существенную роль в языкознании ХIХ в., послужив переходной ступенью к получению достоверных знаний о происхождении романских языков.

Немецкоязычные исследователи оказали решающее влияние на становление принципов и методов описания малых языков России и, в частности, Сибири. Сначала — ученые-путешественники, собиравшие фольклор и публиковавшие свои штудии. В качестве примера приведем лишь наиболее известные имена. В XVIII в. выдающийся санскритолог О. Бетлинг дает представление татарского, а затем и якутского языков, не потерявшие актуальность по сей день. В XIX в. другой немец, считающийся основателем отечественной тюркологии, — В. Радлов (урожденный F. Radloff), активно собирает материалы уйгурского, алтайского, телеутского, шорского, кумандинского и многих других тюркских языков Сибири. В XX в. В. Штейнитц занимается хантыйским языком. С группой единомышленников в довоенное время он собирает материал, а после, уже в Германии создает уникальный многотомный словарь хантыйского, почти не известный в России.
В послевоенное время целый ряд лингвистов-этнических немцев, по разным причинам оказавшихся в Сибири (например, в результате депортации), внесли свой вклад в изучение языков и диалектов этих территорий. Некоторые занимались преимущественно диалектами немецкого, хотя такая тематика исследований находилась под негласным запретом в нашей стране примерно до середины 60-х гг. — именно тогда была защищена первая после войны диссертация об одном из диалектов немецкого на Алтае (А. Кузьмина). В этом направлении работали лингвисты Омска и Томска (Г. Едиг). В Новосибирске многие годы кафедру немецкого языка педагогического института возглавлял В. Кляйн — талантливый диалектолог, писатель и педагог, воспитавший не одно поколение германистов. Другие лингвисты, в большинстве своем немцы по происхождению, из-за невозможности заниматься немецкой диалектологией, переключились на описание сибирского материала. В ряду таких исследователей следует назвать А. Дульзона, который, вместе со своими учениками занимался кетским языком. 
 Между германистами Сибири и немецкоязычными учеными прошлых веков прослеживается, как нам кажется, определенная связь, преемственность, заключающаяся в переносе методологического и терминологического аппарата немецкого языкознания на описание фактов малых языков. Это также характерные для младограмматиков подробные описания звуковых соответствий и активное применение сравнительно-исторического метода.
В 70–80 гг. среди германистов, работавших в Сибири, появляются сторонники идей структурализма. Так, И. Канакин и М. Валл (Новосибирск) предложили свое описание грамматических категорий диалектов немецкого и его дочерних языков, дав объяснение фонологических и морфологических систем кетского, хантыйского, юкагирского и других малых языков Сибири. Желая преодолеть «атомизм младограмматиков» (И. Канакин), они работали в рамках структурно-типологического метода.

Методологические основания и генезис стадиальной типологии (на примере исследований северогерманских языков)

Стадиальная типология, диахроническая типология, методология типологических исследований, история скандинавистики, принцип историзма, принцип детерменизма.

Применение исторического и диахронического подходов в лингвистике отражает соотнесенность науки о языке как с методологией социо-гуманитарного знания, так и с методологией естественно-научного знания. В отношении анализа эволюционных процессов социогуманитарное знание основывается на принципе историзма (критерий «раньше — позже»), тогда как естественно-научное знание основывается на принципе детерменизма (критерий «до — после»). Именно на принципе детерменизма основывается диахроническая (стадиальная) типология, основной методологической операцией которой является представление импликативной универсалии как последовательности возможных вариантов ее реализации. Конкретный вариант импликативной универсалии соответствует в целом понятию «языковой тип». Главной особенностью языкового типа является отражение в нем как в модели различных уровней языковой системы. Таким образом языковой тип может представлять собой морфосинтаксическую, фономорфологическую модель и др. Истоки стадиального подхода к сопоставлению языков можно проследить в работах Р. Раска, который решал задачи сравнительно-исторического языкознания, используя типологический метод. Генезис диахронического подхода к эволюции языка можно проследить в работах норвежских диалектологов Х. Кристиансена, Т. Скумедаля и др. Особой проблемой является возможность выделения фонологического типа как таксономической единицы. На современном этапе лингвистических исследований фонологические типы выделяются по принципу сегментики (вокалический, консонантный типы) и супрасегментики (слоговое равновесие, принцип примыкания). В целом типологический подход к эволюции языка является перспективным в плане исследования вопросов соотношения диахронии и истории и отражает современные тенденции интегрирования естественно-научных и социогуманитарных парадигм.

Феномен Теодора Гейнзиуса: трансляция лингвистических идей эпохи Просвещения в XIX в.

О. Ф. Т. Гейнзиус, лингвоисториография, лингводидактика, грамматика немецкого языка, Германия, эпоха Просвещения, XIX в.

Теодор Гейнзиус (Otto Friedrich Theodor Heinsius; 6.09.1770–19.05.1849) — один из наиболее известных немецких педагогов, грамматистов и лексикографов XIX ст. В 1790–1793 гг. он изучал богословие, филологию и педагогику в университете г. Йена, где защитил диссертацию. Начало его творческой деятельности приходится на самый конец XVIII ст. На протяжении 52 лет он преподавал во многих средних учебных заведениях г. Берлина. Несмотря на то, что большая часть жизни и творчества Т. Гейнзиуса приходится на XIX в., его языковедческое мышление своими корнями уходит в XVIII ст.: в течение всей своей жизни он лишь пытался приспособить однажды заложенные установки к новым веяниям в науке и обществе. На протяжении шестидесяти лет — с 1798 по 1848 гг. им было опубликовано весьма значительное количество научных и научно-педагогических трудов: работы по грамматике, труды по практической стилистике, лексикографические работы и сочинения по педагогике. Основная особенность, которая отличала Т. Гейнзиуса от грамматистов, стилистов и лексикологов своего времени — преобладание практического над теоретическим. Дидакт и методист-практик в этом смысле всегда опережал ученого, в связи с чем Т. Гейзиус на протяжении всей своей жизни был скорее транслятором идей эпохи Просвещения и весьма далек от рождавшегося на его глазах научного языкознания.

Сравнительное изучение нормативных традиций: к постановке проблемы

Нормативная традиция, теория языка, норма, общественно-речевая практика, кодификация, языковая правильность.

В большинстве трудов по лингвистической историографии работы нормативной направленности остаются за пределами интересов их авторов. Между тем они представляют несомненный интерес для изучения развития как теории языка, так и принципов регулирования общественно-языковой практики. Несмотря на наличие определенных универсальных тенденций, нормативные традиции различных стран имеют несомненные национально-культурные особенности. Их сравнительное изучение должно вестись в соотнесении с лингвистической мыслью, философией языка и литературно-эстетическими учениями соответствующего культурного ареала.
Национально-культурное своеобразие нормативных традиций проявляется, во-первых, в специфике принципов отбора рекомендуемых вариантов, то есть в том, где ищутся источники языковой правильности (в философии языка, распространенном узусе, художественной литературе, соображениях логики, аналогии, этимологии, ориентации на классический язык и т. п.). Различия также затрагивают устройство самой нормативной традиции, т. е. соотношение типов нормативных сочинений (грамматик, риторик, словарей и т. п.) и последовательность кодификации различных уровней языка. Отдельную линию исследований представляет сопоставление дескриптивного и прескриптивного начал в нормативных сочинениях различных лингвокультур, степени императивности нормативных рекомендаций и способов их внедрения в общественно-речевую практику. Важной задачей является выяснение того, каким образом особенности самого языка влияют на формирование идеала языковой правильности и определяют первоочередные задачи, стоящие перед нормализаторами языка.
 В докладе предполагается проиллюстрировать эти положения сопоставлением британской и французской нормативных грамматических традиций XVII–XIX вв.

Цитата с позиций филологической топологии: проблемы варьирования и инвариантности

Одной из форм проявления преемственности между текстами и целыми культурами является цитирование. Цитатная речь как способ передачи чужой мысли активно изучается отечественными лингвистами и филологами с 60-х гг. XX в. Отправной точкой для таких исследований послужили идеи русского философа и культуролога М. М. Бахтина о «чужом» слове и о «диалогичности» текста.
Стоит отметить, что до формирования в языкознании антропоцентрической парадигмы исследователи, анализируя цитату как лингвистическое явление, изучали преимущественно механизмы цитирования, а не реальное бытование цитат в речи. Оставались вне поля зрения вопросы о том, каким образом и в какой форме «осколки» мудрой мысли хранятся в памяти носителей языка и передаются от одного субъекта речевой деятельности к другому. С изучением цитат с позиций филологической топологии, начавшимся в 80-е гг. XX в. и продолжающимся по сей день, данные проблемы получили свое глубокое осмысление.
 В рамках филологической топологии — направления, которое занимается сравнительным изучением текстов и их вариантов с точки зрения их тождества и различия, — было установлено, что инварианты любых цитат представляют собой диалектическое триединство их структурного (формального), семантического (содержательного) и функционального инвариантов, причем определяющим, как правило, оказывается лишь какой-то один из них. Впоследствии выяснилось, что данное утверждение справедливо и для таких генетически родственных цитатам речений, как пословицы, поговорки, крылатые выражения, идиомы и т. д.
 Так, в качестве ведущей стороны цитаты может выступать ее семантический инвариант. Такие цитаты, в которых содержание выходит на первый план, нередко воспроизводятся в речи уже не как полноценные цитаты, а в виде нескольких (иногда даже одного) опорных слов, воплощающих в себе инвариантный смысл всего высказывания, тогда как другие слова либо заменяются, либо вовсе опускаются. Существуют цитаты, которые обладают четкой и запоминающейся формой, способной определять онтологию всего выражения, и потому употребляются в речи не полностью, а в виде некоего каркаса, который свободно заполняется любыми значимыми словами, диктуемыми конкретным контекстом употребления. В таких случаях речь идет о наличии у цитаты доминирующего структурного инварианта. Бывают случаи, когда известное речение, кардинально не меняясь ни по форме, ни по содержанию, подвергается определенной переоценке и изменяет свою функционально-стилистическую направленность, как происходит, например, с некоторыми библеизмами, которые цитируются в современном английском языке преимущественно в юмористическо-иронических контекстах. В этом случае говорят, что на первый план выходит функциональный инвариант речения.

Обнаружением субъекта европейская философия обязана Декарту, а литература — Шекспиру. При этом и Декарт, и Шекспир приходят к субъекту очень схожими рассуждениями: через сомнение и самосознание. Доказательство Декарта состоит из двух логических ходов. Во-первых, человек должен сомневаться во всем, что он знает и что составляет содержание его жизни, в том числе и в том, что он из себя представляет со стороны психологического и социального содержания. Сомнению подлежит не сущность, т. е. не само содержание, а действительность его существования. «Я любим — а действительно ли я любим?». Во-вторых, поскольку я сомневаюсь во всем, я обнаруживаю, что есть я, который сомневается. Этот «я» не обладает никакой сущностью, т. е. никаким содержанием, а только существованием, которое несомненно. О себе я знаю только то, что я есть. Мое существование обнаруживается, таким образом, вне всяких психологических и социальных определений, вне всякого «текста». Похожим образом рассуждают и герои Шекспира. Король, столкнувшись с изменой, завидует нищему, став нищим в лишениях завидует королю, став королем, снова понимает превратность судьбы. «Но, кем бы я ни стал, — и всякий, если только человек он, ничем не будет никогда доволен, и обретет покой, лишь став ничем» («Ричард II» с. 259. В. Шекспир, «Исторические драмы» Л. 1990). Мы видим те же два логических шага.

Трудно себе представить исследование по истории лингвистики, полностью свободное от той или иной идеологической окраски, особенно когда речь о периодах, когда существовало собственное, так сказать фоновое, присущее историческому моменту идеологическое напряжение, характерное, к примеру, для советского периода. Исследователь не существует в вакууме, процесс познания для него так или иначе затруднен в силу его человеческой природы и сложностей социальной связи и коммуникаций. В связи с этим любопытно обратиться к тому, каким образом идеологический фильтр работает в историко-лингвистических исследованиях, как происходит интерференция традиционного для отечественного исследователя понимания идеологии и понимания идеологии в духе французского анализа дискурса. Известно, что французским постструктуралистам близко понимание идеологии как ложного создания, как способа бессознательного самообмана — вполне по Марксу, но довольно далеко от Дестюта де Траси, которому мы обязаны самим термином. Вместе с тем для отечественной школы гораздо ближе понимание идеологии как мировоззрения, системы взглядов. За этими двумя концепциями стоят принципиально разные идеи. Интересно проследить, каким образом эта разница подходов при заявленном общем методе исследования текстов проявляет себя.

А. Бальби, классификация народов по языкам, европейское научное сотрудничество.

Многоязычные словари конца XVIII — начала XIX вв., сменившие разнообразные «Гармонии языков», завершали долгую и увлекательную традицию языкового коллекционирования. В духе Просвещения представлялось, что плоды коллективного труда европейских ученых раскроют все тайны и секреты прошлого, предъявят всю совокупность языков мира, создадут систему завершённого знания. 
 Именно коллективный характер собирательской деятельности подчеркивает австрийский востоковед И. Хаммер, рецензируя в 1827 г. «Этнографический Атлас мира или классификация древних и современных народов по языкам» Адриано Бальби (через год после выхода «Атласа»). Он подчеркивает, что итальянец Бальби присоединяется к общеевропейской работе после испанца Л. Эрвас-и-Пандуро, русского Палласа, немцев Аделунга, Фатера, Клапрота. 
Итальянский географ и статистик А. Бальби собрал данные предшествующих словарей («Каталог языков» Л. Эрвас-и-Пандуро, словарь Палласа, «Митридат» Аделунга и Фатера, «Asia poliglotta» Ю. Клапрота), увеличил количество языков до 860 и представил собранный материал в виде пространных таблиц, которые компактно и наглядно представляли весь собранный материал (всего 146 страниц вместо многотомных изданий). Таблицы Бальби использовались в первую очередь востоковедами.
 Отдельного упоминания заслуживает история «Атласа» Бальби в России, где был собственный опыт собирательства. Русский перевод раздела «О языках страны Кавказской» был опубликован в «Вестнике Европы» уже в 1828 г.

Представление библейских цитат в корпусе СКАТ (на материале Жития Дионисия Глушицкого)

Корпус СКАТ (Санкт-Петербургский Корпус Агиографических Текстов) охватывает 23 житийных текста XVI–XVIII вв., часть которых снабжена морфологической разметкой. В настоящее время разрабатывается формат представления межтекстовых связей житий, одним из видов которых является использование цитат из Священного Писания.
 Можно выделить 5 способов оформления цитат в житиях: цитата, введенная точным указанием на источник, например: «рече пророк Давид» (цитируется Псалтырь);цитата, введенная более общим выражением, например: «писано бо есть»;цитата, не выделенная в тексте, но и не подвергшаяся какой-либо лексико-грамматической перестройке;контекстуальная адаптация библейского текста, т. е. цитата, которая для согласования с контекстом подвергнута грамматической адаптации (может быть изменено число, лицо, время глагола, личная форма может быть заменена неличной и т. д.);парафраз, т. е. свободное изложение библейского текста. При разметке цитат в формате XML мы следуем рекомендациям консорциума Text Encoding Initiative (TEI). Для обозначения границ цитат используется тег. Этот тег позволяет не только отметить начало и конец цитаты, но и указать источник цитирования с помощью атрибута @source. Благодаря этому атрибуту можно предоставить ссылку на документ, содержащий источники цитат, и указать нужный фрагмент в документе. Например:
 ИХЪ(Ж) ЖИ(ТИ)Е НА НЕБЕСЕ(Х) Е(с) В данном примере разметки BQ — это префикс, который соответствует URL-адресу файла с источниками цитат, а Phil3:20 — указание на конкретный раздел, главу и стих, откуда взята цитата. Внешний файл представляет собой пополняемый список цитируемых фрагментов по тексту Елизаветинской церковнославянской Библии 1751 г., он формируется на базе системы Паратекст.
 В тег также включается и выражение, вводящее цитату, оно дополнительно отмечается тегом , чтобы отделить от текста самой цитаты. Подчеркнуть, что фрагмент внутри тега представляет собой авторскую речь, можно с помощью атрибута @type, для которого задается значение author. Если во вводной фразе содержится указание на то, кому принадлежит цитируемое изречение (например, «Господь»), то это слово в свою очередь отмечается тегом , а для атрибута @type в этом случае задается значение speaker. Если в тексте жития содержится не цитата, а аллюзия на какой-либо фрагмент библии, то для разметки подобных фрагментов тоже используется тег, но в этом случае дополнительно используется атрибут @type со значением allusion, чтобы показать, что речь не идет о прямом цитировании. 
 Формат разметки цитат опробован на материале Жития Дионисия Глушицкого.

Описание семантики естественного языка с помощью интенсиональной дескрипционной логики

В докладе будет рассмотрен подход к описанию семантики естественного языка
на основе обобщения дескрипционной логики. Подобно тому, как модальная логика
расширятся до интенсиональной логики Монтегю с помощью подъема типов (т. е.
замены объектов на функции), стандартная дескрипционная логика может быть
превращена в интенсиональную посредством замены концептов/ролей на
функции над концептами/ролями. Такая процедура позволяет, по нашему представлению,
избежать некоторых трудностей, свойственных модальной интенсиональной семантике
(в частности, проблемы эквивалентности противоречивых высказываний и проблемы области связывания кванторных переменных), и в то же время построить дескрипционную логику, обладающую свойством синтактико-семантического изоморфизма. В нашем формализме каждому языковому выражению сопоставляется оператор обобщенной композиции ролей. Такие операторы могут комбинироваться двумя возможными способами, соответствующими, в первом приближении, образованию эндо- и экзоцентрических конструкций. В докладе будет описаны некоторые разновидности операторов обобщенной композиции, пригодные для описания различных грамматических категорий (таких как время, падеж, число, эвиденциальность), и их связь с операторами классической модальной логики.
Хотя описываемая модель представляет собой в узком смысле только формализацию глубинного
синтаксиса, оказывается возможным, вводя небольшое число поверхностно-синтаксических
аннотаций, построить работающий прототип системы анализа естественного языка, интерпретирующей выражения интенсиональной дескрипционной логики относительно графов RDF. Некоторые примеры работы такой системы будет также представлены в докладе.

Анализ предложения, вводные обороты, омонимия, словосочетания, фраземы.

Одной из задач автоматического анализа предложений русского языка является снятие морфологической неоднозначности, без чего зачастую невозможно правильное определение структуры предложения. Определенную трудность представляет выделение вводных оборотов, выраженных устойчивыми словосочетаниями [1, 2].
Нами исследовались ситуации, когда словосочетание может быть фраземой (т. е. являются эквивалентом одного слова), а может и не быть ею [3]. В простых случаях эта коллизия решается на основе анализа знаков препинания: Одним словом, весна vs Тот полет она характеризует одним словом: ужас.
Устойчивые словосочетания могут входить в состав расширенных вводных оборотов, в этом случае они уже не будут фраземами: по мнению vs по мнению автора.
Могут быть и такие случаи, когда словосочетание (если хотите, можно сказать, надо полагать и др.) расположено в начале предложения, справа от него стоит запятая, но, тем не менее, оно не является вводным оборотом. Это возможно, если справа стоят союзы то, что, чтобы и др. Мне казалось, я схожу с ума от их взглядов vs Мне казалось, что почти вся Мексика лежит в развалинах.
Нами проанализировано более 60 словосочетаний такого рода, из них у 36 омонимия не может быть снята только по знакам препинания. Разработаны правила выявления фразем, которые обеспечивают снятие неоднозначности и более правильный синтаксический разбор предложения.
1. Национальный корпус русского языка // URL:http://www.ruscorpora.ru/ (дата обращения: 9.12.2018)
2. Розенталь Д. Э., Голуб И. Б., Теленкова М. А. Современный русский язык. — 11-е изд. — М.: Айрис-пресс, 2010.
3. Рогожникова Р. П. Толковый словарь сочетаний, эквивалентных слову. М.: ООО «Издательство Астрель»: ООО «Издательство АСТ», 2003.

Семантическое поле, концепт «империя», корпусы текстов, дистрибутивно-статистический анализ, тезаурус.

Представлены текущие результаты разработки методологии формирования семантических полей на основе корпусных данных. Семантическое поле — это совокупность лексических единиц, охватывающих определенную область языковой компетенции человеческого опыта и образующих автономную микросистему с одним или несколькими центрами. Метод решения задачи можно сформулировать так: выявление парадигматических связей через синтагматические. В настоящее время наличие больших корпусов и «умных» лингвистических алгоритмов предоставляют такую возможность и дают надежду достичь разумных результатов. Первая задача исследования — разработать методологию наполнения семантических полей лексическими единицами на основе морфологически размеченных корпусов. Для работы с корпусами используется система Sketch Engine, реализующая методы дистрибутивно-статистического анализа. Для заданных слов строится гнездо семантических связанных лексем с автоматически вычисленными показателями силы связи между ними. Вторая задача исследования — выделить типы отношений внутри поля и дать статистическое описание единиц поля, получить данные об использовании полисемичных единиц поля, а именно, в каких долях они представлены в текстах в том или ином значении. Задача решается на примере поля «империя» в русском, английском, немецком и чешском языках. Текстовый материал представлен корпусами самой системы и созданными специального для целей исследования. По результатам экспериментов будут определены дальнейшие шаги для усовершенствования методологии. Наполнение семантического поля будет представлено в виде вычислительного ресурса — тезауруса с количественными параметрами элементов поля. На завершающей стадии предполагается лингвистическая и культурно-историческая корреляции четырех построенных тезаурусов.

О семиотико-прагматической функции абзаца в художественной прозе

Рассматривая роль абзаца в тексте русского рассказа, мы обратили внимание на то, что абзац является не только средством передачи смыслового содержания текста, но и выполняет некоторую прагматическую функцию.Этой функцией нагружены в основном сверхкороткие абзацы, которые вклиниваются в последовательность громоздких абзацев. Эта закономерность была объективно подтверждена методикой проверки независимости последовательностей длинных и коротких абзацев в линейной цепи повествования. Материал исследования — рассказы из наследия пяти писателей первой трети XX в.: Федора Сологуба, Алексея Ремизова, Лилии Зиновьевой-Аннибал, Бориса Пильняка и Артема Веселого.Была выдвинута нулевая гипотеза о случайности расположения абзацев в линейной цепи текста. Альтернативная гипотеза: эта последовательность не является случайной, то есть отражает некоторую закономерность. Для проверки гипотезы использовался критерий случайности, при котором распределение абзацев разделяется на две равные части с помощью медианы, после чего фиксируются члены последовательности, большие или меньшие значения этой статистики. При этом первые помечаются плюсом, а вторые — минусом. Идущие подряд последовательности плюсов и минусов образуют серии. Критерий медианы учитывает число таких серий и их размер (Айвазян и др. 1983, с. 402–403).Проверка гипотезы показала, что во всех исследованных текстах последовательность абзацев не является случайной: скопления длинных абзацев чередуются со скоплениями абзацев коротких. Причины этого явления кроются, с одной стороны, в чередовании описательных и повествовательных фрагментов, а с другой — в использовании сверхкоротких абзацев в качестве разграничительных «указателей» между фрагментами текста, образующими сюжетную линию.Исследование выполнено при поддержке Российского фонда фундаментальных исследований, грант № 17-29-09173 офи_м «Русский язык на рубеже радикальных исторических перемен: исследование языка и стиля предреволюционной, революционной и постреволюционной художественной прозы методами математической и компьютерной лингвистики (на материале русского рассказа)». 

Айвазян С. А., Енюков И. С., Мешалкин Л. Д. Основа моделирования и первичная обработка данных. М.: Финансы и статистика, 1983.

Дистрибутивно-семантические модели для русского языка в ДСМ-калькуляторе

Семантический калькулятор, дистрибутивно-семантические модели, векторные представления.

В современной компьютерной лингвистике особенно востребованы семантические ресурсы, основанные на векторных представлениях корпусов текстов. Наиболее известен ресурс RusVectores (https://rusvectores.org/ru/), содержащий линейку дистрибутивно-семантических моделей (ДСМ) семейства word2vec, построенных на различных корпусах русского языка. Семантический калькулятор RusVectores позволяет автоматически выделять слова со сходным контекстным поведением, вычислять семантические пропорции, определять семантическую близость в парах слов. В нашем проекте реализован собственный ДСМ-калькулятор, в состав которго включены авторские ДСМ, используемые для определения допустимости синтагматических связей в текстах. ДСМ построены на материале репрезентативного корпуса художественных текстов и отличаются внутренними параметрами. Основное предназначение наших моделей — автоматическое извлечение и предсказание разнообразных синтагматических отношений для целевых слов, проявляющихся на уровне лексических конструкций различных типов. Данные модели были подвергнуты формализованной оценке относительно экспертных данных. Ранее оценка векторных представлений слов на материале русского языка производилась исключительно на основе парадигматических связей. Проведенная нами работа восполняет этот пробел.

Русские предлоги, предложные конструкции, значение предлогов, корпусная лингвистика, база данных.

База данных — удобная форма представления систематизированной информации, ее обработки и оценки. Наш проект направлен на корпусно-ориентированное квантитативное описание системы русских предлогов. Отбор предложных конструкций начинается с составления и оптимизации запросов к корпусам с последующим ручным анализом и разметкой полученных конструкций, списки которых хранятся в виде таблиц. Запросы учитывают управление предлога определенным падежом, разрывность конструкций, частеречную принадлежность главных и зависимых слов. Каждой конструкции приписывается ее частота, реализованное в ней значение предлога, данные об их частотности, семантические классы главных и зависимых слов. Работа ведется параллельно на нескольких корпусах с целью получить усредненные параметры для всего языка и изучить «поведение» предлогов применительно к разным функциональным стилям. Мы используем и храним такую информацию, как все допустимые в русском языке значения конкретного предлога; падежи, которыми он управляет; отношения синонимии; расширенные списки контекстов в качестве примеров употребления. Формат базы данных позволяет автоматизировать часть задач, связанных с подсчетом количественных показателей (частота, проценты, ipm), упростить установление связей между семантическими и структурными свойствами конструкций, а также обеспечивает прямой доступ к отдельным интересующим нас данным, как, например, все случаи употребления предлога «в» в значении локатива. С точки зрения пользователя, разрабатываемая база данных позволит посмотреть примеры употребления и статистику, связанные с любым конкретным предлогом, где в качестве ключа поиска могут выступать падеж, тип, значение, корпус, семантический класс хозяев и слуг, а также любые их комбинации.

Формирование списка писателей и каталога их произведений для корпуса русского рассказа первой трети XX в.

Корпусная лингвистика, русская литература, русский рассказ, база данных персоналий, каталогизация текстов.

При составлении списка авторов и их произведений указанного периода используется системный подход, предложенный русским писателем и ученым-словесником Ю. Н. Тыняновым. Этот подход основан на стремлении к максимально полной каталогизации авторов и их произведений, т. е. на описании всей литературы данной эпохи. Это означает, что Тыняновский подход отвергает концентрацию внимания исследователя исключительно на выдающихся авторах и их лучших произведениях. Тынянов предлагает обратить внимание также на творчество периферийных писателей, образующих литературный «быт» конкретной эпохи. Именно в нем, быть может, на самой далекой периферии, рождаются ростки нового, которые пышным цветом расцветают в эпоху, следующую за данной. Тыняновский подход являлся несомненно революционным, однако по сути — декларативным, так как отличаясь безусловной размашистостью, он не мог в то время быть реально выполненным, хотя бы из-за отсутствия необходимых технических средств. Отправной точкой построения корпуса, разрабатываемого на кафедре математической лингвистики СПбГУ, является составление представительного перечня авторов, писавших в рассматриваемую эпоху (1900–1930 гг.). В докладе рассматриваются принципы построения базы данных персоналий (максимально полного перечня авторов-прозаиков), биографической информации о писателях и каталога рассказов, опубликованных в исследуемый период. При формировании списка авторов используется энциклопедическая информация, существующие библиографические указатели, каталоги библиотек и интернет-источники. На момент подготовки доклада перечень авторов включает 2700 имен, для 300 из них собрана биографическая информация. Каталог рассказов, для которых существуют цифровые версии, насчитывает 4200 произведений и продолжает пополняться. Ведется работа по оцифровке произведений «забытых» писателей.
Исследование выполнено при поддержке Российского фонда фундаментальных исследований, грант № 17-29-09173 офи_м «Русский язык на рубеже радикальных исторических перемен: исследование языка и стиля предреволюционной, революционной и постреволюционной художественной прозы методами математической и компьютерной лингвистики (на материале русского рассказа)».

Описание грамматических контекстов русских предлогов в терминах семантических примитивов RussNet

При создании квантитативной грамматики русских предложных конструкций были созданы выборочные совокупности контекстов корпуса Araneum. Данные совокупности позволяют оценить доли контекстов, реализующие средне- и высокочастотные значения предлогов. Контексты конкретного значения предлога используются далее для разметки семантического типа главного слова, управляющего или присоединяющего предлог, и зависимого слова, оформляемого предлогом в грамматической конструкции. В качестве семантической классификации используется набор семантических примитивов (базовых понятий), которые были получены в рамках проекта интеграции тезаурусов русского языка wordnet-типа YARN и RussNet (http://ct05647.tmweb.ru/russnet/?page=synsets). В докладе рассматриваются основные типы семантических маркеров для трех групп предложных значений: локативных, темпоративных и медиальных. Показано, что предложное оформление имени регулярно меняет его семантический тип в случае потенциальной неоднозначности.

Русские предлоги, предложные конструкции, семантика предлогов, корпусная лингвистика, корпусная статистика.

В докладе ставится вопрос о семантике предлогов и способах ее описания для использования при автоматизированной обработке текста. Предлоги в русском языке не пользуются особым вниманием со стороны специалистов по автоматическому анализу текста. Данная заявка является частью большого проекта по описанию предложных конструкций, направленного на решение ряда задач. Методология — корпусный подход в сочетании с дистрибутивно-статистическим анализом. Экспериментальный материал — различные корпусы, в том числе, созданные специально для целей исследования.
 Основные задачи проекта: Описание совокупности русских предлогов как связанной синонимичной системы. Русские предлоги в основном полисемичны. Отношение между их планом выражения и планом содержания описывается как «многие ко многим»: почти каждый предлог является многозначным, и каждое значение может быть выражено разными предлогами, причем не только первообразными.Описание частотности употребления предлогов в том или ином значении. Описывается технология обработки корпусных данных, а именно, отбор по запросам собственно предложных конструкций и подсчет частот значений каждого предлога в текстах разных жанров. Отдельный вопрос — что такое значение предлога. Одновременно собирается статистика о семантических классах главных и зависимых слов.Описание семантики предлогов как элемента реализации синтаксических связей между знаменательными словами. Предложные конструкции реализуют связь двух знаменательных слов, уточняя и конкретизируя ее с учетом соединяющего их предлога. Семантика предлога определяется лексико-семантическими и морфологическими характеристиками главного и зависимого слова. Значения предлогов определяются как функция от семантических классов главного и зависимого слова, а могут быть и пустыми. Данный подход позволит описывать предложные конструкции в терминах глубинного синтаксиса.

Алгоритмы автоматического выделения ключевых выражений и тематического моделирования в задачах семантической компрессии русскоязычных корпусов текстов

Тематическое моделирование, семантическая компрессия, ключевые выражения, алгоритмы.

Метод автоматической семантической компрессии на основе алгоритмов выделения ключевых выражений, предложенный и примененный в нашем проекте, основывается на двух разноплановых алгоритмах автоматического выделения ключевых слов и словосочетаний, RAKE (Rapid automatic keyword extraction) и KEA (Keyphrase extraction algorithm). Выбор данной комбинации объясняется тем, что, как правило, гибридные системы, использующие работу с шаблонами и машинное обучение, показывают лучшие результаты. Оригинальность нашего подхода заключается не только в совмещении двух алгоритмов, но и в разработке процедуры оценки их эффективности. В качестве возможных решений мы рассмотрели (1) сопоставление выдачи алгоритмов с условным «золотыми стандартном» (списком ключевых выражений, сгенерированных для целевых текстов лингвистическим процессором Sketch Engine), (2) сопоставление выдачи со структурными компонентами исходного корпуса (заголовки статей, предметный указатель и др.); сопоставление выдачи (ключевых выражений и их компонентов) с результатами тематического моделирования. Важным вкладом в усовершенствование алгоритма RAKE как компонента семантического процессора стала процедура предобработки текста, а именно его правильное разбиение на цепочки слов, превращающихся в ключевые выражения — кандидаты. С этой целью был применен поверхностный синтаксический анализ, основанный на коротких правилах-шаблонах, а также был сформирован и расширен собственный словарь стоп-слов. В отношении КЕА мы произвели расширение сферы его возможного применения: была осуществлена его адаптация к задаче поиска и извлечения переводных эквивалентов в корпусе параллельных текстов, а также к задаче автоматического построения рефератов экстрактивного типа.

Топонимические модели Ингерманландии в статистико-комбинатором аспекте

Топонимика, географические названия, микротопонимия, Ингерманландия, статистико-комбинаторные методы.

Топонимическая система Ингерманландии складывалась в течение нескольких столетий и связана с несколькими волнами переселений народов, многие из которых до сих пор проживают на ее территории. Однако по крайней мере последние сто лет здесь доминируют русские географические названия, часть которых имеет славянское происхождение, а часть представляет собой прибалтийско-финский и саамский субстрат. Кроме того имеется несколько районов, в которых у местного прибалтийско-финского населения до сих пор сохраняются топонимы на основе их родных языков: вепсского, водского, ижорского, карельского и финского.
Топонимическая картотека кафедры математической лингвистики СПбГУ главным образом состоит из материалов на русском языке, представляющих собой преимущественно микротопонимы. Микротопонимы — это местные названия небольших географических объектов, известные в основном жителям небольшого района. Они образовались в недавнем прошлом и, по всей видимости, отражают современные живые процессы топонимообразования.
В нашем докладе мы продемонстрируем некоторые итоги исследования топонимии Ингерманландии на основе топонимической базы данных, созданной на материалах картотеки топонимов. В ходе нашего исследования мы пытаемся с помощью статистико-комбинаторных методов выявить новые модели топонимообразования в микротопонимике и сравниваем их с более древними моделями, представленными в большей степени в собственно топонимии.
 Для этого мы пользуемся матричным способом представления материала, который был представлен в наших предыдущих работах. Таким образом мы выявляем ряды более продуктивных и менее продуктивных моделей образования для топонимов и микротопонимов и сравниваем их друг с другом. Непродуктивные модели характерны для топонимов из прибалтийско-финских языков, которые в настоящее время находятся под угрозой исчезновения на всей территории Ленинградской области.
Количественные результаты нашего исследования позволяют сделать более точные выводы о современных тенденциях в микротопонимике Ингерманландии. Мы можем также увидеть, как носители русского языка адаптируют в микротопонимике более старые топонимы прибалтийско-финского происхождения.

Информационно-поисковые системы, ранжирование, информационная потребность, жанровые классификации, переоптимизация, поисковые алгоритмы.

В современном мире ежедневно идет борьба между рекламодателем, которому необходимо продать свои товары максимально дорого и наибольшему количеству покупателей, и условным клиентом. Особенно ярко и эксплицитно эта борьба проявляется при рассмотрении выдачи в информационно-поисковых системах: рекламодатели стимулируют появление рекламных (платных) ссылок наверху выдачи, пытаются искусственно «подстроить» страницы своих компаний под алгоритмы поисковых роботов; пользователи же наоборот, как правило, хотят получить выдачу, соответствующую их ситуативной информационной потребности. Своеобразным рефери в этой борьбе является сама информационно-поисковая система. Одним из основных инструментов контроля маркетинговой составляющей в работе информационно-поисковых машин являются разнообразные алгоритмы ранжирования, которые подразумевают добавление определенных текстовых фильтров: «переспам», «переоптимизация» и т. п. В рамках этой фильтрации тексты страниц подвергаются оценке с точки зрения их последовательности, отсутствия избыточного количества чистых вхождений запроса на странице, наличия синонимов. При определении того, является ли текст «переоптимизированным», полезно изначально знать его жанровую принадлежность. В нашей работе мы рассмотрим варианты применения жанровых классификаций в алгоритмах ранжирования.

Сходство между статистическими мерами на примере анализа атрибутивных словосочетаний

Коллокации, статистические меры, сходство, атрибутивные словосочетания, корпус текстов.

Статистические методы активно используются при автоматическом выявлении словосочетаний на протяжении долгого времени. Наше исследование направлено на сравнение двенадцати мер ассоциации между собой на материале Интернет-корпуса. Целью экспериментов было исследование сходства и различий между мерами, а также нахождение среди них наиболее эффективной применительно к извлечению атрибутивных коллокаций для русского языка. Для решения поставленных задач был вычислен коэффициент корреляции Спирмена, а также проведена оценка извлеченных словосочетаний относительно словаря. Полученные результаты показали, например, что коэффициенты Дайса и Жаккарда, а также тесты Фишера и Пуассона, обнаруживают определенное сходство. Таким образом, можно выделить группы мер, которые одинаково ранжируют словосочетания и, следовательно, могут быть взаимозаменяемы. Исследование выполнено при поддержке гранта Президента Российской Федерации для государственной поддержки молодых российских ученых № МК-2513.2018.6 «Исследование методов автоматического извлечения лексических конструкций на основе машинного обучения».

Концепты, выражения концепта, распределение лексики, выражающих концепт.

При стандартном изучении фиксируются языковые средства, выражающие концепты (слова, словосочетания, описательные конструкции) и качественно или полуколичественного (часто-редко) характеризуются их составы. Количественные распределения этих средств (для чего необходима ручная семантическая разметка) не изучаются. Изучение таких распределений концептов, представляющих составляющие человека в русских и китайских пословицах (Линь Цзиньфэн) и жестов героев первого тома «Войны и мира» Л. Н. Толстого (Д. М. Семенова) выявило особый, но воспроизводимый тип распределений. Качественно сходны с ними результаты по концептам чисел в русских пословицах (М. Б. Бабарико), социальных институтов в эталонных политических текстах (Конституция США, Кодекс Наполеона — Ю. И. Ляпунова), фольклоре (собрание русских сказок Афанасьева — А. П. Чернышова)), политической беллетристике («Соборяне» Н. С. Лескова — М. И. Кириллова, «История одного города» и «Сказки» М. Е. Салтыкова-Щедрина, «Жизнь и необычайные приключения солдата Ивана Чонкина» и «Москва 2042» В. Н. Войновича — М. А. Смирнова) и письменным работам младших школьников 1990-х и 2000-х гг. (А. С. Курочкина). Такие распределения можно квалифицировать как распределения с тяжелыми хвостами, которые обрублены. В них 80% покрытия лексики (распределение Парето), представляющей концепт, приходится на магическое число Миллера 7±2 наиболее частых лексем при отсутствии длинного хвоста низкочастотных лексем (с частотами менее 10). В пойнтер-точке (Б. И. Кудрин) таких распределений находятся лексемы, наиболее полно характеризующие концепт. По таким распределениям можно говорить, что в пословицах русский выступает как более душевно-духовно ориентированный, ценящий ум (в особенности практический) человек, а китаец как более телесный, озабоченный прежде всего пропитанием.

Grammar begins with understanding basic rules and their exceptions. The Ancient Indian Pāṇinian tradition is distinguished by viewing this phenomenon as a process of interlocking domains wherein the specific (the «exception») is excluded from the general (the «rule»). This process can be so intense that, at the end of the description, there is no more domain for the general to apply. This is a very productive method that has been applied by modern linguists to general theories of syntax and phonology. Paul Kiparsky (1973) developed a version of this system into what he called the ‘Elsewhere Condition’ (EC) where a more specific rule blocks a more general one. His theory has since been long refined and contested, and applied to many languages and branches of linguistics. Chomsky and Halle’s foundational Sound Pattern of English (1968) employed, perhaps from an earlier version of Kiparsky, a similar approach to phonology. Evidence for this approach goes, therefore, far and wide, but it also betrays an interesting lack of uniformity. The EC applies in circumstances where lexical variation and morphology interact (as in the example of English comparatives) and in those where suppletive verbal forms interact with semantics. Therefore there are reasons to believe this principle is general to language in all its forms and may even belong to rule formation when it applies to phenomena outside language. Our paper will expand the list of examples by returning to Pāṇini’s grammar and modern languages. Prince (1993), in attempting to overturn the EC, has ironically argued that the principle may not merely be a means of describing rules but of the process by which language is generated, as Pāṇini does it. We will take this argument more seriously. The EC and other disjunctive forms of rule ordering in linguistics very closely resemble patterns of behaviour observed in early theories of cognition. Classic work in Gestalt theory related to the recognition of subject and ground likewise rely on vision using set patterns of cognition to take one of two inexorably defined paths. Most productive for this comparison is the theory of affordances developed by J. J. Gibson (1979). We will return to the roots of the American psychologist’s arguments made in the early 1960s and apply them to our case with the aim of explaining why the EC operates in so many heterogeneous phenomena.
Doubts arise, however, when the comparison is extended to an attempt to account for the mechanism underlying such phenomena. Few would accept, for example, that a speaker uses the EC in generating his own (correct) grammatical forms. We will attempt to find examples to illustrate cases where the comparison of these theories is productive and those where it is not.

Интерпретация синтаксически неоднозначной конструкции с родительным субъекта и родительным объекта: экспериментальное исследование на материале русского языка

Синтаксическая неоднозначность, синтаксические связи, субъектная связь, объектная связь, выбор перифразы.

Введение. Проблема построения грамматической структуры предложения при восприятии речи — одна из центральных для психолингвистики. Материалом для исследования становятся синтаксически неоднозначные предложения, в которых грамматика допускает несколько различных структур или вариантов разметки синтаксических связей. Частным случаем является конструкция с родительным субъекта и родительным объекта (посещение родственников, чтение Маяковского). Материал. 16 неоднозначных предложений, в которых отглагольное существительное управляет формой Р. п. одушевленного существительного (Оскорбление покупателя было очень грубым) и 36 филлеров — однозначных предложений. Процедура. На экране появлялось предложение, прочитав которое, испытуемый нажимал на кнопку, предложение исчезало с экрана и предлагалось выбрать подходящую перифразу (Покупатель был оскорблен / Покупатель говорил оскорбления / Затрудняюсь ответить), аналогично для филлеров. В эксперименте приняло участие 36 носителей русского языка. Результаты. Только 6 испытуемых неоднократно выбирали вариант «Затрудняюсь ответить», доля таких ответов составила 11%. В целом значимо чаще выбирается субъектное значение Р.п. (χ2 = 6.31, p = 0.012). При анализе каждого из предложений выявлено 8 фраз без значимого преобладания той или иной интерпретации, 6 фраз с преобладанием субъектной интерпретации и 2 — объектной. Обсуждение результатов. Неоднозначность разметки синтаксических связей не осознается носителями языка и не вызывает затруднений в интерпретации, но не всегда снимается контекстом. Субъектное прочтение Р. п. преобладает. Результаты позволяют уточнить дизайн следующего эксперимента, направленного на исследование процесса обработки обсуждаемых конструкций в реальном времени. Исследование выполняется в рамках проекта РФФИ №18-00-00640.

Ассоциативно-вербальная модель глагола haben и его синонимов в немецком языке

Немецкий язык, Homo Loquens, ассоциативный эксперимент, ментальный лексикон, глагол haben.

В последние годы в лингвистике постулируется тот факт, что объектом научных исследований выступает человек говорящий / Homo Loquens — личность, одним из видов деятельности которой является деятельность речевая. Исследование человека говорящего подразумевает рассмотрение индивидуального образа мира, эксплицированного в языковом сознании и материально представленного в виде словесных образов. В докладе рассматриваются результаты ассоциативного эксперимента, проведенного с носителями немецкого языка. Материалом исследования послужил глагол haben и его синонимы (gehören, verfügen, besitzen, gebieten). В основе анализа лежит системный подход, позволяющий раскрыть структуру значений и смыслов и выявить взаимосвязанность ассоциативных полей синонимичных слов-стимулов. При анализе результатов используется корпус «Das Wortauskunftssystem zur deutschen Sprache in Geschichte und Gegenwart» (доступный по адресу: www.dwds.de) и принимаются во внимание: 1) наличие / отсутствие реакций; 2) наличие связи со словом-стимулом (сопоставление семантической структуры исходного слова и ассоциативного ответа на основании корпусного анализа); 3) тип связи и ее подробное рассмотрение (парадигматическая / синтагматическая и др.).

Речь в социальной сети: социопсихическая обусловленность употребления лексики

Социальная сеть, речь, лексика, социопсихическая обусловленность, русский язык.

В докладе будет представлена часть работы по проекту «Social Network Analysis», направленному на изучение социопсихической обусловленности речи в социальной сети «ВКонтакте». Интерес к языку интернета обусловлен характером этого языка, который рассматривается исследователями как вариант функционирования разговорной речи в письменной форме [Лутовинова 2008]. Поскольку разговорная речь насыщена нелитературными лексическими компонентами — жаргонизмами, просторечиями, бранными словами и др., представляется актуальным рассмотреть язык интернета в аспекте функционирования в нем различных лексических пластов. С другой стороны, известно, что использование лексики определенных слоев обусловлено как социальными, так и психологическими параметрами личности [Ерофеева Т. И. 2009]. Предметом анализа в докладе является использование единиц различных лексических пластов — разговорной, просторечной, жаргонной, бранной лексики, а также фразеологизмов, окказионализмов и поэтизмов — в открытых постах пользователей в социальной сети «ВКонтакте» и их обусловленность социальными и психологическими характеристиками. 
Материалом исследования стали 19 162 реплики (открытые комментарии к постам) 340 пользователей социальной сети «ВКонтакте». Реплики автоматизировано собраны в социальной сети «ВКонтакте». Все пользователи, реплики которых были включены в материал исследования, добровольно проходили психологическое тестирование по опроснику BFI, адаптированному для российского контекста [Щебетенко 2013], кроме того, из профилей пользователей была извлечена информация об их поле. Обработка материала осуществлялись в информационной системе «Семограф» — открытой веб-платформе для анализа текстов в сетевой среде.
Анализ частоты употребления пользователем единиц различных лексических пластов показал, что из рассмотренных лексических единиц чаще всего в открытых постах в социальной сети пользователи обращаются к жаргонизмам, чуть реже к просторечной и разговорной лексике. Бранная лексика также встречается довольно часто: наиболее частотную группу составляют эвфемизмы брани, собственно обсценная лексика встречается реже. Употребление практически всех лексических пластов обусловлено социопсихическими характеристиками респондентов. При этом некоторые пласты лексики используются преимущественно определенными психотипами, однако у мужчин и женщин психотипы не совпадают. Например, использование и обсценной лексики, и грубых слов, и эвфемизмов брани характерно для мужчин с разнообразными чертами психики, в то время как употребление обсценной лексики характерно только для женщин с ярко выраженной интроверсией, враждебностью и нейротизмом, т. е. определенного психотипа.

Оскорбление, негативная оценка, метафора, этноним, русский язык.

Настоящая работа базируется на положении, согласно которому, несмотря на кажущиеся различия, коммуникативные акты оскорбления строятся по единой модели, а образующие их лексические единицы объединяет интегральный содержательный признак.
 Опыт экспертного исследования текстов, различных по объему и жанровой природе, свидетельствует: высказывания, которые реализуют коммуникативное намерение оскорбить, как правило, передают информацию о том, что именуемое лицо в своих проявлениях, в частности в поступках, взглядах, внешнем виде, отклонилось от нормы (ватник, жлоб, майдаун, уродка). Цель подобных высказываний — ухудшить эмоциональное состояние собеседника [Плотникова, с. 103]. Негативная оценка может составлять основной смысл употребляемых единиц или формировать их коннотационал; она дается сквозь призму ценностей говорящего, зависит от непосредственной ситуации общения и историко-культурного контекста. Так, нейтрально оценочное, согласно лексикографическим толкованиям, слово сепаратист в обстановке геополитической напряженности частотно выступает в качестве имени врага; насилие, предполагаемое отдельными профессиями, высвечивается как антисоциальный вид деятельности при переносном употреблении соответствующих наименований — живодер, палач [Цена слова, с. 335]. Практика показывает, что даже в рамках межличностного конфликта в ряду оскорбительных обозначений могут фигурировать этнонимы; см., например, обвинение в мошенничестве, сформулированное следующим образом: Чичиков в еврейской оболочке. Акцентуация подобной информации в оскорблении может свидетельствовать об интолерантном отношении говорящего к упоминаемой им группе.
В заключение отметим, что констатация отклонения от нормы с целью оскорбить собеседника нередко сопровождается его маркированным статусным понижением. Желаемый результат достигается за счет отрицания человеческой сущности именуемого лица (недочеловек), его метафорического уподобления существам, в первую очередь паразитам и вредителям (гнида, колорад, скот), неодушевленным предметам (биомусор, чурбан), частям: кусок (кого-, чего-л.). Последний прием условно назовем фрагментацией.
Тем самым, оскорбительные номинации несут в себе информацию о коммуникантах, в частности, могут одновременно индивидуализировать именуемое лицо (собеседника) и характеризовать систему ценностей говорящего.
1. Плотникова А. М. Конфликтная коммуникация в аспекте судебной лингвистики; М-во образования и науки Рос. Федерации, Урал. федер. ун-т. Екатеринбург; М.: ТХТ, 2018.
2. Цена слова: из практики лингвистических экспертиз текстов СМИ в судебных процессах по защите чести, достоинства и деловой репутации / Под ред. М. В. Горбаневского. 3-е изд., испр. и доп. М.: Галерия, 2002.

Коммуникативная неудача, адресат, адресант, лингвокогнитивные факторы, перлокутивный эффект, ментальный лексикон, речевая стратегия.

Стратегии речевого взаимодействия нацелены на успешную коммуникацию и включают в себя выбор языковых знаков и их синтаксическую организацию по законам общего для коммуникантов языка. В каждый момент коммуникации, соответствующий реплике одного из коммуникантов, один из участников выполняет роль говорящего, а другой — слушающего. Смена ролей происходит с началом каждой реплики. Поэтому диалогический дискурс как целое сплетается из множества смыслов, как намеренно, так и ненамеренно приписываемых адресатом и адресантом передаваемому сообщению. Часть этих смыслов поддается дешифровке, а часть остается нераскрытой. Нередко адресант выбирает знаки или способ их объединения, расшифровка которых по какой-либо причине оказывается недоступной адресату, что провоцирует коммуникативную неудачу. Следуя герменевтической традиции исследования текста, в рамках которой адресат и адресант рассматриваются как одинаково значимые участники коммуникации, мы считаем целесообразным развести понятия коммуникативной неудачи адресанта и коммуникативной неудачи адресата. Неадекватные речевые стратегии адресанта можно разделить на следующие категории: речевые ошибки (ошибочное употребление слова или конструкции); намеренное употребление многозначной единицы; употребление единицы, не входящей в ментальный лексикон адресата.
Среди причин коммуникативных сбоев для нашего исследования существенными являются лингвокогнитивные факторы, определяемые различиями в концептуальных и языковых картинах мира коммуникантов, и психокогнитивные факторы, включающие различные коммуникативные установки коммуникантов, особенности функционирования индивидуальных механизмов речепорождения и речевосприятия. Материалом для исследования вторичного смысла высказывания (смысла адресата в сравнении со смыслом адресанта) послужили зафиксированные в мемуарной и художественной литературе примеры ослышек (lapsus auris в терминологии И. А. Бодуэна-де-Куртенэ), например, услышанное героем рассказа В. Набокова «ли бедой» вместо «лебедой», «в Риме» вместо «в Риге» в рассказе Тэффи, «в аспид-станции» вместо «санэпидемстанции» в повести В. Распутина,«мимоскаль» вместо «не Москва ль» в воспоминаниях А. Чудакова. Каждая из ослышек приводит к конструированию возможного мира, в пространстве которого формируется дискурсный топик (в терминологии В. З. Демьянкова) и разворачивается дискурс. Таким образом, неудача интенции адресанта коррелирует с достижением неосознанной интенции адресата, которую можно отследить в ходе анализа лингвосемиотических трансформаций и деформаций, претерпеваемых исходным сообщением.

Основные линии развития морфологии по данным Макартуровских опросников

Ранние этапы речевого онтогенеза, усвоение грамматических категорий существительного и глагола, Макартуровский опросник, case study.

Доклад посвящен начальным этапам становления морфологии и является продолжением ряда исследований, основанных на данных опросника для родителей — «Теста речевого и коммуникативного развития детей раннего возраста» (Макартуровского опросника), а также на данных case study раннего этапа речевого онтогенеза. Анализируется появление первых грамматических категорий существительного (падеж и число), глагола (время и лицо), а также усвоение притяжательных прилагательных.
 Данные русскоязычных детей сравниваются с данными англоязычных. 
Результаты статистической обработки данных русскоязычных детей позволяют также рассмотреть гендерный аспект усвоения грамматики.

В русском языке макроразряд кванторных местоимений включает в себя в том числе разряд так называемых определительных местоимений, который в свою очередь содержит несколько групп местоименных лексем с разными значениями. Одну из таких групп составляют местоимения всеобщности: весь (и однокоренные местоименные наречия), всякий, каждый, любой. Целью данного исследования является описать в первом приближении функционирование местоимений всеобщности в речи русскоязычных детей. В качестве материала были использованы расшифровки записей речи 6 детей в возрасте от 1,5 до 4 лет. Анализ материала позволил выяснить, что до 4 лет дети не используют местоимения каждый и любой, однако активно оперируют корнем весь. Формы все и всё являются первыми по времени появления и наиболее частотными в речи детей. Весь возникает в активном лексиконе ребенка в возрасте примерно 2 лет (от 1,8 до 2,1), у некоторых детей — еще на этапе двусловных высказываний, то есть относится к самым ранним местоимениям наряду с это. Одиночное всё на ранних этапах использования выражает в основном отрицательное значение, «конец», «больше ничего»: Р: Шапку. — В.: Что еще? — Р.: Всё [Филипп, 1,9]. Ядерное значение всеобщности осваивается на несколько месяцев позже — с развитием морфологического аппарата и возникновением адъективного весь: Все конвертики [Лиза, 2,1]. Местоимение-прилагательное всякий начинает использоваться почти на год позже: от 2,8 до 2,11. Основное значение в детской речи можно определить как «разнообразный»: Положи тарелки всякие [Ваня, 2,9]. Значение «произвольный объект множества», сближающее местоимения всякий, каждый и любой, в нашем материале не обнаружено. Местоименное значение всеобщности, таким образом, осваивается детьми на базе корня весь в возрасте 2–3 лет, однако кванторное значение свободного выбора, вероятно, возникает после 4 лет.

Редуцированные словоформы, детская речь, русский язык, фонетика, психолингвистика.

В докладе будет представлен анализ материала, собранного в ходе исследования фонетического облика словоформ в речи русскоязычных детей 3–6 лет. Основной интерес представляют т. н. редуцированные словоформы, т. е. словоформы с выпадением одного или нескольких звуков (по сравнению с полным произнесением в соответствии с нормами кодифицированного литературного языка).
 Поскольку редукция словоформ в наибольшей степени характерна для разговорной речи, необходимо было получить образцы именно такой детской речи. В рабочий корпус вошел следующий материал:
записи тематически близких бытовых диалогов и монологов трех детей, полученные в ходе лонгитюдного исследования (речь детей записывалась их родителями в максимально естественных для ребенка условиях — преимущественно дома);записи, полученные в ходе эксперимента, в рамках которого детям 4–6 лет было предложено принять участие в ролевой игре «Магазин», при этом каждый ребенок последовательно выступил и в роли покупателя, и в роли продавца;фрагменты корпуса «Кондуит» (Эйсмонт 2017), в котором представлены нарративы русскоязычных детей; в корпусе имеется орфографическая расшифровка и тема-рематическая разметка. В настоящее время ведется акустико-фонетическая расшифровка полученного материала в программе Praat (http://www.fon.hum.uva.nl/praat/). В докладе будут обсуждаться примеры полных и редуцированных реализаций высокочастотных словоформ, формул вежливости, а также окончаний существительных и согласованных с ними зависимых слов в детской речи. 
 Исследование выполняется при поддержке Гранта Президента РФ для молодых кандидатов наук № МК-6776.2018.6.

Спонтанная речь, сегментация, межфразовая граница, экспертное аннотирование, объем рабочей памяти, пятифакторный опросник личности.

Проблема сегментации спонтанной речи сегодня является одной из самых актуальных в области обработки естественных языков, так как эффективность многих автоматических алгоритмов обработки текста напрямую связана с наличием сведений о межфразовых границах. Золотым стандартом аннотации спонтанной речи, то есть ее членения на предложения, обычно считается ручная разметка, осуществляемая экспертами. Тем не менее, даже ей свойствена высокая вариативность. Ранее нами было установлено, что на степень межэкспертного согласия при членении спонтанной речи влияют такие факторы, как тип текста, особенности грамматики русского языка, пол и профессия говорящего, а также психологические особенности эксперта, выявляемые с помощью пятифакторного личностного опросника. Поскольку пятифакторная модель личности не является универсальной и всеобъемлющей, можно предполагать существование иных индивидуальных характеристик, которые оказывают влияние на характер экспертной сегментации, например, объема рабочей памяти. Гипотеза проведенного исследования состояла в том, что эксперты, имеющие больший объём рабочей памяти, склонны членить спонтанную речь на более длинные предложения. С целью верификации данного предположения был проведен психолингвистический эксперимент (n>80), направленный на выявление возможной взаимосвязи между характером членения русской спонтанной речи на предложения и индивидуальными особенностями эксперта, осуществляющего это членение. Комплект стимульного материала состоял из текстовой части, подлежащей экспертной сегментации, и тестовой части, включающей пятифакторный опросник личности, тесты на скорость обработки информации и два теста объема рабочей памяти. Сегментация осуществлялась на основе только текстовой информации, без опоры на звучание. Время на выполнение задания не ограничивалось. Вопреки гипотезе исследования, объем рабочей памяти оказался не связан со средней длиной предложения, как и скорость обработки информации. Ранее те же данные были получены нами на материале немецкого языка. Тем не менее, было установлено, что при аннотации русской спонтанной речи значимое влияние на длину предложения оказывает черта «самоконтроль — импульсивность»: эксперты, в большей степени склонные к волевой саморегуляции своего поведения, проявляют тенденцию к членению текста на более длинные предложения. Анализ длины предложения выявил статистически значимые корреляции средней длины предложения в текстах разных типов при разметке одним и тем же экспертом. Это явление наблюдалось как на материале немецкого, так и на материале русского языка. Данный факт свидетельствует о том, что длина предложения является индивидуальной характеристикой эксперта, которая остается стабильной вне зависимости от внешних факторов, таких как язык или тип текста.

Анализ движений глаз при чтении адаптированных текстов старшеклассниками с общим недоразвитием речи

Процесс чтения, лексическая адаптация, грамматическая адаптация, регистрация движений глаз, старшие школьники, общее недоразвитие речи.

Новизна работы заключается в том, что несмотря на растущий интерес к изучению процесса чтения с помощью методики регистрации движений глаз (см. работы Т. В. Ахутиной, М. М. Безруких, А. Н. Корнева) экспериментальных исследований восприятия текста с разным типом адаптации на материале русского языка, насколько нам известно, до сих пор не проводилось. Кроме того, при изучении процесса чтения у детей в зону интереса обычно попадают школьники младших классов. Вне поля зрения оказываются старшеклассники, у которых навык чтения уже должен быть сформирован, но которые тем не менее сталкиваются с проблемами при обработке текста.
Участниками исследования стали 38 учащихся 9–10 классов общеобразовательной коррекционной школы № 3 Санкт-Петербурга, имеющие диагноз «общее недоразвитие речи». Материалом эксперимента послужили предложенные логопедом тексты, используемые при оценке навыков чтения у школьников этого возраста. Тексты были преобразованы нами в два варианта: 1) с преимущественно лексической адаптацией, состоящей в замене одних слов (сложных, редко употребляемых) на другие (более распространенные), и 2) с преимущественно грамматической адаптацией, когда упрощаются сложные синтаксические структуры, уменьшается объем предложения. Все тексты были выравнены по уровню сложности с помощью ресурса readability.io. 
Целью исследования стало сравнение процесса чтения и понимания одной и той же информации, представленной в разных типах адаптации текста.
В ходе эксперимента участники должны были прочитать последовательно предъявляемые на экране компьютера тексты, один из которых был адаптирован лексически, второй — грамматически; после прочтения про себя каждого текста участникам было предложено ответить на 9 вопросов. Восемь вопросов касались содержания текста. В качестве ответа на последний вопрос участникам эксперимента предлагалось оценить сложность текста по шкале от -2 (простой) до +2 (сложный). На протяжении всего эксперимента велась запись движений глаз каждого участника на приборе EyeLink 1000+. Были проанализированы следующие данные: 
общее время прочтения, средняя длительность фиксаций, общее количество фиксаций, средняя длительность первого прохода и количество регрессий для каждого из типов текстов;количество правильных ответов на открытые вопросы по содержанию текста;субъективная сложность текста. Кроме того, был проведен сопоставительный анализ полученных данных с оценкой учителей-логопедов и речевым диагнозом школьников. В результате исследования были выявлены преимущества того или иного типа адаптации при анализе текста на разных уровнях его обработки. Полученные результаты могут быть полезны при составлении текстов для пособий логопедического профиля, а также при ответе на волнующий лингвистов вопрос «Что важнее: лексика или грамматика?».

Лексико-фразеологический аспект билингвизма в психолингвистическом эксперименте

Ассоциативный эксперимент, стимул, реакция, воспроизводимость, билингвы, энтропия.

Актуальность вопросов билингвизма на данном этапе связана с действием ряда факторов. Развитие национальной языковой политики с целью этнической самоидентификации и миграционные процессы, вызванные социально-экономическими изменениями, способствуют сохранению языкового разнообразия.
Для углубленного изучения степени воспроизводимости устойчивых словосочетаний русского языка у билингвов был проведен направленный ассоциативный эксперимент, участниками которого были студенты 1–2 курса Уфимского государственного авиационного технического университета, среди которых 70 — монолингвы и 60 — билингвы. Языковой статус определялся в ходе анкетирования.
В качестве стимулов предъявлялись первые и вторые компоненты 22 словосочетаний с разной степенью идиоматизации. Например, фразеологическое выражение «выйти на орбиту», фразеологическое словосочетание «бабье лето», фразеологическое единство «бросить камень», фразеологическое сращение «собаку съел», а также устойчивые неидиоматизированные выражения, такие как: «чашка чая» и «дождливый день».
Респондентам ставилась задача восстановить искомое словосочетание. Первые и вторые стимулы предъявлялись разным группам испытуемых.
Главным объектом научного рассмотрения при обработке экспериментальных данных (свыше 5000 ответов) был анализ энтропии опыта в группах монолингвов и билингвов. Для решения психолингвистической задачи сравнения показателей неопределенности применялся математико-статистический аппарат, вычислялась энтропия и строились графические репрезентации этих вычислений, использовалась модель коннекционизма для интерпретации показателей неопределенности опыта и объяснения различий в двух группах испытуемых.

Языковая идеология сторонников дона Карлоса во время Первой Карлистской войны (1833–1840)

Карлизм, языковая политика, языковая идеология, Первая Карлистская война, региональные языки Испании.

Основное внимание исследователей, занимающихся историей Первой Карлистской войны (1833–1840) в Испании, обращено на ход военных действий или на международную политику сторонников дона Карлоса (карлистов); ряд ученых также занимаются вопросами идеологического оформления карлистского движения. Важным аспектом идеологии карлизма, лишь незначительно затронутым в научных работах, является проблема отношения представителей движения к языковому вопросу. В 1833–1840 гг. сторонники дона Карлоса контролировали обширные территории на севере Испании (Наварра, Страна Басков, Арагон, Каталония, Валенсия); в данных районах отмечалась ситуация диглоссии, при которой испанский выступал в качестве «высокого» языка, а региональный язык — в качестве «низкого». Изучение особенностей языковой идеологии карлистов, понимаемой как набор убеждений о языке, имеет значение для изучения истории развития региональных языков Испании и для поиска объяснений причин поддержки карлистского движения каталонцами и басками. Источниковой базой исследования служат мемуарные свидетельства и личная корреспонденция участников войны, публикации в карлистских периодических изданиях, законодательные акты правительства дона Карлоса. Нижняя временная граница исследования — октябрь 1833 г. (начало войны), верхняя — июль 1840 г. (эвакуация на территорию Франции последнего отряда каталонских карлистов). Анализ источников показывает, что карлисты в противовес унифицирующим тенденциям правительства в Мадриде подчеркивали культурную значимость региональных языков. В отсутствие ясно сформулированных принципов языковой политики карлисты смогли использовать фактор миноритарных языков в своих политических целях и привлечь в свои ряды значительное число каталонцев, басков и арагонцев.

Экспансия английского языка, денглиш, эффективность языковой коммуникации, дескриптивизм, языковая лояльность, народная языковая рефлексия.

Сфера использования немецкого языка сокращается: он стал «немодным» в международном общении, уступив первое место английскому языку (немецкий используется как lingua franca только для общения между немецкоязычным большинством и национальными меньшинствами, проживающими на территории немецкоязычных стран) и даже теряет позиции во внутренней коммуникации. Этому способствуют: 1) исторические причины — две проигранные Германией мировые войны и отсутствие немецкого языка в списке официальных языков Лиги наций и ООН; 2) послевоенные экономические процессы — превращение экономики США в ведущую экономику мира, обусловившие первую волну англо-американизации немецкого языка, и процессы глобализации, совпавшие с дигитальной революцией в сфере информации, телекоммуникации и в Интернете и вызвавшие вторую волну англоязычных заимствований в немецкий язык; 3) социокультурная и социопсихологическая специфика внутригерманской послевоенной ситуации: а) «лингвокультурное малодушие» значительной части населения; б) готовность немецкой элиты перейти на английский язык как на более престижный; в) отказ части немецких лингвистов от принципа историзма в оценке языковых явлений; 4) юридическая незащищенность немецкого языка перед натиском английского, поскольку в Основном законе ФРГ (Конституции) не зафиксирован статус немецкого языка как официального (государственного) языка Германии. Взаимодействие этих факторов привело к усилению «народной языковой рефлексии», т. е. оценочного представления рядовых носителей немецкого языка о его состоянии и необходимости защиты от воздействия других языков.

Национальная идентичность, языковая личность, ассоциативный эксперимент, лингвокультура.

Процессы глобализации и активного взаимодействия различных национальных культур находят закономерное отражение в языковых процессах, способствуя изучению языкового сознания разных народов. Они приводят, с одной стороны, к созданию единого мирового сообщества, в котором формируются единые нормы, институты и культурные ценности. С другой стороны, за экономической, политической, правовой и политической глобализацией последует потеря национальной идентичности и самоидентификации. Популярные культурные явления будут вытеснять национальные или превращать их в интернациональные, в результате чего произойдет утрата национальных культурных ценностей. С целью определения отношения носителей немецкой и российской лингвокультур к вопросам национальной идентичности нами был проведен ассоциативный эксперимент среди студентов университета Регенсбург (Германия) и студентов Казанского (Приволжского) федерального университета (Россия). Анкетирование показало, что большинство (42%) немецких студентов выступает за национальное и социальное равноправие и не признают межнациональное деление общества. Российские студенты (39%) высказались за сохранение национальной идентичности и самобытности. Кроме того, были получены и проанализированы ассоциаты к понятию «национальная идентичность», обладающие национально-специфическими особенностями. Изучение лингвокультурных основ окружающих нас народов дает возможность современному человеку увидеть колорит каждой из культур и, соответственно, понять ее самобытность и уникальность. А комплексный анализ динамических процессов в языке на различных его уровнях, в свою очередь, будет способствовать выявлению тенденций развития языка и национальной идентичности.

Роль национального языка в формировании социо-культурной идентичности (кейс ЕС)

Социо-культурная идентичность, языковая политика, этноцентризм, Европейский союз, национальный язык, мультикультурализм.

Проблема социо-культурной идентичности во всем комплексе социо-гуманитарного знания является сегодня одной из ключевых. Дискуссии о способах установления этой идентичности проходят в самом широком диапазоне тем. Важность актуализации данного вопроса подчеркивается, к примеру, всеми без исключения представителями внешнеполитического ведомства. Как подчеркнул Сергей Лавров в своей речи на заседании Генасамблеи ООН, в современных международных отношениях, находящихся в зоне «турбулентности», на первый план выходит «стремление народов сберечь суверенитет, выбирать те модели развития, которые отвечают их национальной, культурной, конфессиональной идентичности.» Например, Д. Драгунский выделил пять уровней социо-культурной идентичности: инфраструктурный, к которому относятся пути сообщения, телекоммуникация, финансовая система и розничная торговля; институциональный — право, нормы производственного поведения, образование, церковь и т. д; уровень повседневности как общение мужчин и женщин, детей и взрослых, устройство жилища, устройство семьи; способ переживания, выражения эмоций, восприятия человеком окружающего мира; ментальный уровень. В результате Драгунский сделал вывод о том, что «идентичность есть стабильный, отчетливый и постоянный способ переживания, мышления и социального действия. Легко транслируемый и четкий. Легко транслируемый, потому что он усваивается в процессе аккультурации, передается от поколения к поколению. Четкий, потому что он всегда воспринимается как нечто специфическое, не сводимое к таким вещам, как жизненный навык, привычка, стереотипы поведения. Но, к сожалению, в последнее время под идентичностью понимают два верхних уровня — уровень самосознания и уровень чувствования. То есть ценностный и эмоциональный уровни идентичности. Выявленные уровни формирования социо-культурной идентичности чрезвычайно важны для общей понимания принципов и стереотипов поведения, норм культуры населения. Также это чрезвычайно важно и для понимания причин мобилизации общества вокруг определенных идеологических догматов и политических программ.Проблему социо-культурной идентичности можно рассмотреть шире, в контексте отношений между исторической памятью и исторической культурой и исторической идентичностью. Рассматривая кейс Европейского союза, необходимо отметить, что режим многоязычия является неотъемлемой частью не только европейской культуры, но и европейской цивилизации, ее различных национальных идентичностей. На государственном уровне этими вопросами занимается языковая политика, которой в Европейском обществе отведена особая роль. Данная статья сфокусирована на том, каким образом языковая политика ЕС определяет уровень значимости национального языка как главного компонента, на котором базируется социо-культурная идентичность.

Вариант французского языка в Бельгии: языковая неуверенность франкофонов

Вопрос о самоидентификации в области культуры и языка привел исследователей к изучению такого феномена как языковая уверенность/неуверенность (sécurité/insécurité linguistique). Для определения уровня языковой уверенности/неуверенности применяют социолингвистический метод — анкетирование. В 2015 г. нами было разработано и проведено онлайн-анкетирование. Целью анкетирования было уточнение языковой ситуации в регионе Валлония-Брюссель. Результаты таковы: наибольшей уверенностью в «правомерности» своего владения французским языком обладают мужчины, чья работа связана с применением иностранных языков. Менее уверены те, кто работает в сфере образования. И самыми неуверенными в своей речи являются женщины, работающие в сфере образования. Выяснилось также, что франкобельгийцы эмоционально привязаны к своей речи, поскольку считают ее маркером своей идентичности и признают ее отличие от французского языка Франции. Языковая неуверенность имеет некоторые последствия: 1) излишняя коррекция (гиперкоррекция), контроль и склонность к пуризму, что приводит к ошибкам и злоупотреблению клишированными фразами; 2) осознанное привлечение в речи таких средств, как архаизмы, фландрицизмы, неологизмы и пр. Отметим, что чувство неуверенности зачастую компенсируется использованием иронии и самоиронии со стороны бельгийцев. Факторами языковой уверенности/неуверенности служат: социальное положение, окружение (дом, работа, друзья), уровень образования, регистр языка, частые/редкие поездки по территории франкофонии, возраст и намерения говорящего. Так, чувство языковой уверенности/неуверенности изменчиво, и его действие наиболее полно при общении с носителями французского языка внутри страны или за ее пределами. Динамику развития этого феномена покажет будущее.
1. Загрязкина Т. Ю. Вариантология как направление в изучении языков, культур и регионов // Вестник Московского университета, Сер. 19. Лингвистика и межкультурная коммуникация. 2015а. №3. С. 14–54. 2. Загрязкина Т. Ю. Франция и франкофония: язык, общество, культура. М, 2015б. C. 57–74.
3. Моисеева Д. П. Дискурс о языке в ситуации полилингвизма: о положении франкопровансальского в Вале-д’Аосте (Италия) // Франкофония: междисциплинарные аспекты. Выпуск 7. М., 2016. С. 39–52.
4. Невежина Е. А. Феномен языковой уверенности / неуверенности в пограничном ареале (на примере Валлонии, Бельгия) // Вестник Московского университета. Серия 19: Лингвистика и межкультурная коммуникация. 2015. №2. С. 162–167.

Трансформация лингвокультурного пространства и ее дальнейшие проявления

«Культура, подобно всему живому, складывается в результате соединения исконного с чужеродным» [Фриденберг]. Но, врываясь в новое пространство, чужеродный контекст переводится в соответствии с кодом культуры, дополняется ее контекстом, образуя при этом новый текст. Он уточняет семантику чужеродного текста, упраздняет неактуальные смыслы, способствует приобретению нового значения и только тогда принимается членами общества. Изменение или смена культуры неизбежно ведет к новым формам поведения. В зависимости от истоков культуры определяются специфика коммуникативного поведения, национальный стиль вербального общения. Так законы развития любой национальной культуры, если чужеродный текст вписывается в ее канву. В случае, если чужеродный текст отторгается национальной культурой, он, подобно раковым клеткам, начинает пожирать культурное семиотическое пространство на фоне ожесточенной борьбы до полного его уничтожения. Сегодня мы стали свидетелями всеобъемлющего процесса метизации культур, уничтожения самобытности национальных языков и подмены национальных ценностей. Все эти процессы обусловлены воздействием глобализации, экономических, социально-политических культурных факторов и внутренними языковыми причинами развития языка как открытой динамичной системы. Принимая слово за семиотический знак в рамках определенной культуры, оно дает представление о мире и побуждает действовать согласно определенной модели поведения. Поэтому подмена одних понятий другими приводит к нарушению гармонии в сознании человека, появлению других представлений и, соответственно, корреляции поведения, что не может не отразиться на жизни общества. Поэтому, преследуя цели поступательного успешного развития общества, реализацию новых идей следует осуществлять по законам постепенной динамики. В качестве положительного примера может служить органичное инкорпорирование в процесс русского культурного общения английских заимствований в области науки и информационных технологий. Однако, одновременно происходит замена русских понятий английскими, а вместе с ними и вторжение чужеродной нам культуры и модели поведения во все другие сферы нашего бытия. Вспомним 90-е гг., когда замена понятий «руководитель» или «директор» понятием «менеджер» перестроило поведение и взаимоотношения на предприятиях. В те же годы в силу проведенных реформ и желания изменить сознание людей была произведена замена понятия «медицинская помощь» на понятие «медицинская услуга». Это позволило легко перевести бесплатную медицинскую помощь в сферу платных медицинских услуг. Таким образом, вслед за заменой понятий автоматически меняется модель поведения, согласно имеющим в сознании гражданского общества на тот момент восприятия и интерпретации понятий.

В XIX в. чешские колонисты получают от Австро-Венгрии земельные наделы в Банате и образуют поселения, некоторые из которых сохранились до сегодняшнего дня в общине Бела-Црква в автономном крае Воеводина на территории современной Сербии (Крушчица, Чешко-Село). Настоящий доклад посвящен исследованию особенностей речи потомков переселенцев, которая испытала на себе значительное влияние сербского языка. К данной проблематике с середины XX в. периодически обращаются чешские исследователи, однако, как правило, в рамках комплексных исследований на более обширной территории. Важные наблюдения сделал С. Утешены [Utěšený 1970], посетивший румынский и югославский Банат в 1960-е гг. во время работы над «Чешским языковым атласом». Сербским чехам посвящена отдельная глава в книге о чешских переселенцах в Восточной Европе, вышедшей под редакцией П. Кокаисла [Kokaisl 2009]. Настоящее исследование проводилось на основании видеоматериалов, предоставленных Институтом балканистики Сербской академии наук и искусств и неправительственной организацией «Škola plus» из города Бела-Црква. Был составлен корпус текстов и выделены контактные явления. Влияние сербского языка удалось проследить на фонетическом, лексическом, морфологическом и синтаксическом уровнях. Среди характерных контактных явлений следует отметить: в области произношения и фонетики — нефиксированное ударение, ассибилированное произношение сочетаний dži, či, dže, če на месте ďi, ťi, ďe, ťe; в области лексики — заимствование из сербского сельскохозяйственных и административных терминов, а также частиц и союзов типа makar, baš, barem. Исследование речи чешскоязычного населения Воеводины представляет особый интерес для социолингвистики, так как чешская школа в Бела-Цркве перестала работать в начале 1970-х гг., и только с начала 2000-х сюда вновь стали присылать учителей чешского языка. Таким образом, определенная часть населения в этом регионе никогда не посещала занятия по чешскому языку, усваивая его исключительно от родителей и окружающих. Однако и представители старшего поколения воеводинских чехов, которые учились в чешской школе первые четыре класса, используют чешский язык только в ситуации бытового общения. Представляется, что язык чехов в Воеводине подвергается большему влиянию языка окружения, чем чешский язык в других регионах за пределами Чехии, где на нем активно поддерживается как минимум начальное образование. 
 Литература: 1. Kokaisl, P. a kol. Krajané: Po stopách Čechů ve východní Evropě. Praha, 2009. 2. Utěšený, S. O posrbšťování kruščické češtiny v jugoslávském Banátě. NŘ 53, 1970, 138–145.

Дискурсивные практики в польских и украинских говорах Боснии и Герцеговины

На территории Боснии и Герцеговины существуют поселения поляков и украинцев, основанные в конце XIX в. выходцами из Галиции и Буковины [Дрљача 1985: 29, 90]. До сих пор в селах на севере страны сохраняются говоры исходной зоны миграции. В ходе полевой работы, которую автор проводит ежегодно, начиная с 2016 г., собираются образы речи поляков и украинцев с целью всестороннего изучения языка и выявления контактных явлений. Поскольку доминантным языком окружения является сербский/хорватский, то в речи информантов фиксируются многочисленные заимствования, лексические и морфологические гибридные образования, обусловленные близким генетическим родством славянских языков, находящихся в контакте (напр. использование вспомогательного глагола в перфекте: jak sam buw hlópec (когда я был неженатым)). Нередки случаи, когда поляки говорят по-украински, а украинцы по-польски. При анализе нарративов привлекают внимание форма и структура спонтанного метаязыкового комментирования информантами собственной и чужой речи. Причиной подобных комментариев могут являться факты переключения кода (напр.: pomagačice pjevale pjesme koje se zvale vývoda, prvo su išli, ja sam opet prešla na srpski, prvo su išli roditelji od mladoženje (помощницы пели песни, которые назывались выводы, сначала шли, я опять перешла на сербский, сначала шли родители молодого)), межъязыковые омонимы, повторы, хезитации, отсутствие польского/украинского слова для обозначения современных реалий. Метаязыковые комментарии могут быть достаточно развернутыми и служить основой для самостоятельного рассказа — очень часто шуточного и имеющего отношение к ошибочному толкованию значения слова. Метаязыковому осмыслению подвергается также само использование языков в определенных ситуациях. В докладе будут проанализированы дискурсивные практики, выявленные в речи поляков и украинцев, представлена типология метаязыковых высказываний.
 
Дрљача Д. Колонизациjа и живот Пољака у Jугословенским земљама. Београд, 1985.

Контактная лингвистика: социолингвистические исследования вербальной коммуникации в ситуациях двуязычия и многоязычия

Контактная лингвистика, социолингвистика, пиджины, диглоссия, концептуальная вариативность семантики.

Контактная лингвистика, как раздел социолингвистики, изучает языки различных социальных групп в ситуациях языковых контактов в двуязычной и многоязычной коммуникации. Со времени своего возникновения (50-е гг. ХХ в. в США) социолингвистика стала одной из основных дисциплин прикладной лингвистики, а контактная лингвистика стала обладать своей предметной областью и объектом исследования. К коммуникативным вариантам в их историко-социальной парадигме относятся языковые контакты, обозначаемые как пиджины и диглоссия. Последние рассматриваются как в аспекте ретроспективы, так и современного состояния. История становления контактной лингвистики восходит к деятельности миссионеров и ученых-путешественников, зафиксировавших явления взаимодействия языков. Современное состояние связано с расширением миграционных потоков как по политическим, так и обыденным причинам (трудовая миграция, миграция вследствие природных катастроф). Семантика контактной лингвистики для обозначения субъектов коммуникации представлена в виде синонимических рядов, обладающих концептуальной вариативностью. Теоретические источники: работы Вяч. Иванова, А. Кайзера, У. Мааса, Д. Штольберг, К. Шуберта и др.

«Верхи не могут, низы не хотят»: поправки к закону «Об образовании в Российской Федерации» как инструмент разрешения этноязыкового конфликта

В 2017 г. окончательно определился радикальный разворот языковой политики Российской Федерации: всем стало очевидно, что прежняя этнокультурная парадигма, реализуемая с 1920-х гг., не устраивает ни власти, ни население. В ней языки рассматривались, прежде всего, с точки зрения сохранения языкового разнообразия. Сохранение этого разнообразия, укрепление этнических идентичностей, этнических языков и этнических культур считалось главной задачей ученых, политиков и лидеров языковых сообществ во всем мире и, в частности, в бывших республиках СССР. В России проблема языковых меньшинств в последние годы приобрела особенно острый характер из-за осознания растущей опасности исчезновения многих миноритарных языков и выдвижения многими национальными меньшинствами требований признания своих языковых идентичностей. Протесты правозащитников, экспертов, учащихся и их родителей, обращавших внимание на положение русского языка в национальных республиках, особенно, в сфере образования, начавшиеся в 2015 г., наконец вызвали ответную реакцию у руководства страны. В обращениях к президенту говорилось, что русские и русскоязычные дети, живущие в национальных республиках, лишены существенных прав и свобод, которыми имеют счастье пользоваться такие же русские и русскоязычные дети, не проживающие в национальных республиках России. Озабоченность положением русского языка в этих регионах неоднократно высказывал Президент Российской Федерации В. В. Путин, председатель Совета Федерации В. И. Матвиенко, министр образования и науки О. Ю. Васильева. Все это привело к внесению изменений в Федеральный закон «Об образовании в Российской Федерации» № 273-ФЗ, которые вызвали бурные дискуссии в ряде субъектов Российской Федерации. Такая ситуация однозначно свидетельствует о том, что российское общество и государство в целом уже совершили переход к новой парадигме языковой политики — национально-функциональной, которая на протяжении почти полувека реализуется во многих мультиэтнических и мультиязычных государствах, к которым относятся, например, все страны БРИКС и так называемые «новые азиатские тигры», и которая позволила им добиться значительных успехов в экономическом и социальном развитии.

Будущее французского языка на мировом уровне глазами Э. Макрона.

Французский язык, франкофония, изучение французского языка, французский язык в мире, франкоязычные страны Африки, внешняя языковая политика Франции, внутренняя языковая политика Франции.

Французский язык является на сегодняшний день одним из важнейших мировых языков. Численность его носителей должна возрасти вдвое к 2050 г. При этом Франция существенно уступила свои позиции на языковом уровне после Второй мировой войны в результате растущего политического и экономического влияния англо-саксонского мира, не смирившись, однако, с таким положением. Запланированный выход Великобритании из состава ЕС дает Франции возможность упрочить положение французского языка в институтах Европейского союза. Э. Макрон выступил автором амбициозной идеи укрепления позиций французского языка в мире в целом, инициировал широкое общественное обсуждение данного вопроса, дав всем желающим возможность вносить свои предложения. Результатом столь масштабных обсуждений и тщательного анализа сложившейся ситуации стала новая стратегия французских властей в отношении французского языка, содержание которой, с элементами критического анализа, и будет освещено в докладе.

Языковые идеологии, лингвистические идеологии, языковая культура, язык и социум, языковая политика, лингводидактическая идеология, язык и власть, языковые рынки.

Языковые идеологии — это теоретическая категория, основанная на определении языка как социальной практики, в которой формальное (чисто лингвистическое) измерение языка неразрывно связано с контекстом, в котором оно происходит. При этом язык рассматривается по отношению к социальному контексту не только как производный от него продукт, но и как конституирующая его практика, отвечающая интересам определенных социальных групп и участвующая в организации отношений между обществом и властью. Изучение идеологий языка тесно связано с изучением ментальных установочных паттернов говорящего коллектива (attitudes to language) по отношению к языку, которые представляют собой трехмерную структуру, включающую убеждения (когнитивный компонент), эмоции (аффективный компонент) и языковую практику (поведенческий компонент). В настоящее время изучение социального влияния и экономической ценности языка в зарубежной научной традиции имеет богатую и хорошо известную историю, в которой представлены различные дисциплины и методологические подходы. В отечественной традиции проблематика языковых идеологий еще не получила достаточной научной разработанности: в специализированной литературе представлено несколько работ социологического, социолингвистического и лингвокультурологического характера, в рамках которого получил научную апробацию еще один подход к рассмотрению языковых идеологий в контексте лингводидактической традиции профессионального сообщества и прагматической традиции социума.

Швейцарская колония Шабо и местное окружение: контакты языков, контакты культур.

Основанная в 1822 г. около Аккермана швейцарская колония Шабо просуществовала фактически до 1944 г. и имела репутацию процветающей. Швейцарские колонисты сохраняли свой французский язык и свою культуру, несмотря на иноязычное окружение. Лингвистическая ситуация колонии уже привлекала внимание советских лингвистов. Однако остается малоизученным вопрос взаимодействия франкоязычных колонистов с славянским и татарскиа окружением. По материалам российский архивов известно, что между двумя сторонами неоднократно происходили столкновения. Поэтому возникает целый ряд вопросов о том, как проходило общение колонистов с местными жителями? Каковы были стереотипы восприятия «чужого» с той и с другой стороны? Как проходила взаимная адаптация разных культур? Каково было влияние иного языкового окружения? Материал швейцарских архивов позволяет подойти к анализу этих вопросов.

Причерноморье, советское языкознание, романские диалекты, языки под угрозой исчезновения, жизнеспособность языка, италофоны, франкофоны, переселение, ассимиляция.

На кафедре романской филологии Санкт-Петербургского государственного университета существует длительная традиция изучения итальянской диаспоры Северного Причерноморья, связанная с деятельностью акад. В. Ф. Шишмарева, на протяжении нескольких десятилетий изучавшего итальянские диалекты Крыма в диалектологических экспедициях 1920‒1930-х гг. Результатом его исследований стали монография «Романские поселения на юге России» (Л., 1975, Наука), а также статьи и рукописные материалы. Значительно менее изучены другие крупные западноевропейские диаспоры в Крыму (швейцарская, немецкая) и судьбы их языков.
Сравниваться будут языковые сообщества, сложившиеся в середине XIX в. и распавшиеся к началу войны. Особое внимание будет уделено роли различных языков общения в данных сообществах. Так, в колонии Шабо одновременно использовалась 5 языков.
Затем будет изучена роль языковой политики в отношении данных языков. В частности, колония Шабо подверглась румынизации после присоединения Бессарабии к России.
С точки зрения многих исследователей говора Шабо, говор данной колонии представляет собой типичный случай так называемого «островного говора» — говора, развивавшегося в отрыве от основного ареала распространения французского языка. Именно в этом и заключается исключительное значение его для романистики. Италоязычные колонии Юга России немного отличаются тем, что в них большую роль имел именно диалект, а не литературный итальянский язык. В говорах сохранились некоторые явления, которые полностью исчезли на территории основного ареала, и наоборот, под влиянием соседних языков возникли явления, незасвидетельствованные нигде более. 
Будут сделаны выводы о роли как статуса языка, так и внешних причин, повлиявших на судьбу данных языковых сообществ.

Мы и они: языки и конструирование сообщества в швейцарском поселении Шабо в Бессарабии

Языковая идеология, язык и самоидентификация, языковые меньшинства.

В докладе рассматриваются вопросы конструирования сообщества в швейцарском поселении Шабо. В 1822 г., группа виноделов из швейцарского кантона Во эмигрирует в Российскую империю, на бессарабское побережье Черного моря, и создает там винодельческую колонию Шабо. Так сообщество оказывается в полиэтническом, поликонфессиональном и многоязычном регионе (в середине XIX в., пастор из Шабо перечисляет 13 языков Бессарабии). Внутри колонии, в начальный период существования Шабо, языком общения был франкопровансальский; французский использовался, главным образом, как язык делопроизводства в колонии и язык переписки с имперскими властями. 
Анализируются конкурирующие представления о границах сообщества и о критериях проведения этих границ в контексте меняющейся социополитической ситуации: до 1918 г. Шабо входит в состав Российской империи; с 1918 по 1940/44 гг. в состав Румынии; после в состав СССР и, в настоящее время, Украины. Постепенно дискурс интеллектуальной элиты Шабо удаляется от представления «мы» как виноделы «юга России», ограничивающегося в районе 45–50 градусов северной широты, и сменяется на «мы» как франкоязычное население. В этом контексте, дискурс о «родном языке» не столько отражает существующие социальные отношения, сколько сам формирует новое видение и новое разделение социального пространства. Так, например, в румынский период дискурс о группе как об особой, на основании использования группой французского языка (выбранного как более веский аргумент, по сравнению с франкопровансальским), связан с формированием статуса колонии в местной социальной иерархии и практическими вопросами, такими как право на владение землей; в то же время такой дискурс, по-видимому, в значительной мере способствовал языковому сдвигу и постепенной утрате франкопровансальского идиома. Кроме того, появляется конфликт приписываемой идентичности («французы» в советском паспорте) и ощущаемой внутри сообщества («швейцарцы»).
В основе исследования — критический анализ дискурса представителей сообщества (книги пастора, школьного учителя, винодела, личная переписка), румынских и советских этнографов и лингвистов, проводивших полевые исследования в Шабо, а также официальных властей.

Языковые контакты, идиш, славянский компонент, открытость, фузионность.

Идиш — внегосударственный язык ашкеназских евреев с богатейшей литературной традицией, насчитывавший до Второй мировой войны до 13 миллионов носителей, преимущественно одноязычных; в результате Холокоста это число сократилось до полутора миллионов преимущественно двуязычных носителей языка. Идиш является объектом внимания лингвистов как трехкомпонентный язык (германский, семитский и славянский лексические слои) и как открытый и фузионный язык с кодифицированной письменный нормой. Возникший в IX–XIII вв. на Западе Европы на основе средневерхненемецких диалектов и сохранивший германскую (в фонетическом и грамматическом отношении) основу и смешанный (немецкий и древнееврейский) лексикон, идиш, в силу исторических причин, вместе с евреями-ашкеназами, двигался в Восточную Европу, вступая в контакты с дву- и многоязычными еврейскими общинами. Контакты были двусторонними, однако обратное влияние — идиша на славянские языки — ограничивалось практически только лексическими заимствованиями (особенно в сфере религии, семьи, быта). Сам же идиш не только обогащался славянской лексикой, но и претерпевал принципиальные изменения в своей структуре. К этим изменениям относятся: (а) на уровне грамматики и словообразования — проникновение в германский синтаксис славянских союзов, нарушение ряда принципов строгого немецкого порядка слов, свободное соединение корневых и служебных морфем германского и славянского происхождения с приобретением, например, германскими по форме приставками новых, славянских значений; (б) на фонологическом уровне — установление /CV-/ в качестве единственной слоговой структуры, что, в свою очередь, предполагает утрату такого важнейшего признака германских языков как корреляция «контакта», т. е. прежде всего, сильного примыкания согласного к предшествующему гласному и связанного с этим противопоставления долгих (неусеченных) и кратких (усеченных) гласных. Данная корреляция сохранялась до сравнительно недавнего времени в западном идише, практически полностью исчезнувшем. Таким образом, восточный вариант идиша, несмотря на безусловно германскую основу, может быть охарактеризован как язык, в значительно большей степени «славянский», чем обычно считается.

Конфронтационный дискурс в рамках данной работы понимается как обмен оскорбительными для собеседника высказываниями. Обмен оскорблениями осуществляется через пейоративные номинации, иначе говоря ругательства.Пейоративные номинации имеют различное происхождение — географическое (шпана, жлоб, мазурик) зоонимическое (Гад, шакал), социальное (р. Ублюдок, англ bastard). Метафоры могут быть живыми (москаль, шакал) и мертвыми (шпана, гад) в зависимости от степени утраты связи с исходным словом.Пейоративные номинации в политической сфере часто имеют аллюзивный характер, т. е. содержат отсылку к некоторой прецедентной ситуации. Прецедентными ситуациями для аллюзии могут служить различные одиозные события из прошлого. В современном дискурсе наиболее распространенной прецедентной ситуацией является немецкий фашизм — воплощение зла в современной картине мира) Таким образом, противника ругают не тем, кто он на самом деле есть, а тем на кого он, по мнению говорящего, похож.Прецедентная ситуация может быть не только реальной, но и вымышленной. В английском языке примером вымышленной ПС служит роман Дж.Оруэлла «1984». В русском языке примером вымышленной ПС служит роман М. А. Булгакова «Собачье сердце».Аллюзивные ругательства могут различаться по способу аллюзивной отсылки. Отсылка может быть: просодической; осуществляться при помощи знаковых слов «маркеров»; а также при помощи эксплицитного называния прецедентной ситуации.Аллюзивное употребление оценочных предикатов показывает, что в ходе такого употребления из значения предиката вымывается денотативное, собственно лексическое значение, а остается чисто оценочный компонент. Слово теряет часть своих сем, утрачивая конкретное значение и приобретая значение абстрактное.Описанные явления, как представляется, является частью общего процесса изменения значений предикатов, перехода от конкретного к абстрактному, от дескриптивного признака к оценочной семе.

Теория концептуальной интеграции как механизм концептуализации жизни

Когнитивная лингвистика, концепт, концептуальная интеграция, концептуальный блендинг, М. Тёрнер, Ж. Фоконье, концептуализация, жизнь, life.

В рамках теории концептуальной интеграции Тёрнера-Фоконье автором работы выделяются характеристики концепта LIFE, затем рассматривается процесс концептуальной интеграции на примерах из Corpus of Contemporary American English. Рассматривается образование нового концепта через четыре ментальных пространства. Вместо двухдоменной (сфера-источник и сфера-мишень) М. Тёрнер и Ж. Фоконье предложили альтернативную модель метафоры — модель нескольких пространств (many-space model). М. Тёрнер и Ж. Фоконье вводят в исследование когнитивной метафоры два промежуточных пространства (middle spaces).
Таким образом, в данной работе рассматривается концептуализация жизни через четыре ментальных пространства: два исходных пространства (source-input space, target-input space), родовое пространство (generic space) и смешанное пространство или бленд (blended space or blend).
На примере автор рассматривает концептуальную интеграцию, в частности, понятия цирк с понятием жизнь: Their life's a circus.
Выделяя характеристики двух понятий, автор приходит к выводу о том, что на первый взгляд, если сравнить характеристики понятий «цирк» и «жизнь», некоторые из характеристик антонимичны, и кажется, что у них нет ничего общего. Тем не менее, в теории концептуальной интеграции вопрос противопоставленности антонимов не является проблемой. В теории ментальных пространств объекты, различные в исходном пространстве, оказываются тождественными в бленде. Жизнь и цирк интегрируются в один процесс, при проецировании противоречия пространств объединяются в общие характеристики нового процесса.
Также в рамках теории концептуальной интеграции автор рассматривает способ образования нового концепта «ЖИЗНЬ-ТОПЛИВО».

Проблемы сохранения языка и культуры этнолокальной группы карел-людиков  (на примере Республики Карелия)

Карелы — один из коренных этносов в Республике Карелия, но их численность неуклонно сокращается, в наиболее критическом состоянии находятся карелы-людики. Согласно оценочным данным, карел-людиков осталось не более 4–5 тысяч человек, но только 300–500 из них являются носителями своего языка. Карелы-людики проживают локально в трех районах Республики Карелия, в сельских населенных пунктах. Систематического преподавания людиковского наречия в Республике Карелия нет. Большую роль в сохранении национального языка и культуры в рассматриваемых нами поселениях играют этнокультурные центры и общественные организации. На их базе проводятся семейные языковые воскресные курсы, тематические вечера, бесёды на карельском языке и языковые лагеря. Воссоздаются и проводятся, по рассказам старожил села, народные праздники по старинным обычаям. Работают народные этнические театры и фольклорные коллективы. Большую роль в сохранении материального и нематериального наследия играют музеи, где ведется большая поисковая работа о быте, культуре, традициях и языке карел-людиков. Cельские территории в настоящее время испытывают ряд деструктивных процессов и имеют устойчивую тенденцию миграции населения, особенно молодежи. С оттоком молодежи из села, происходит и потеря социокультурного наследия карельских сел, размытие языковой среды, что в конечном итоге может привести к потере основных брендов территорий, языка и культуры. Рассматриваемые нами территории идеальное место для развития культурно-исторического, этнографического, активного и событийного туризма. Развитие территорий, создание бренда и сохранение культурно-исторического наследия невозможно без заинтересованности и активного участия местного сообщества.

Onomastic fashion in personal naming practices in Russia and Scotland

Socio-onomastics, onomastic fashion, anthroponymy, anthroponymic praxis, trendy names

In different cultures, societies, in different times, the name for a newborn is never randomly selected. As A. V. Superanskaya rightly noted, onomastic fashion is an objective reality [Суперанская] and the choice of a baby’s name reflects a complex interaction of multiple linguistic and sociolinguistic variables, including that of the onomastic trends. This paper will discuss the specificity of fashion in anthroponymy drawing upon the findings of the comparative analysis of the current trends in anthroponomastic praxis in Russia and Scotland.
The research data in this study come from the official statistics. Thus, as regards popular names in the Russian naming pool, we analysed the personal names rating compiled on the basis of the official statistical reports of a few regional registry offices in Russian Federation with the prevalent Russian-speaking population, as well as the reports of the registry offices of the cities of Moscow and Saint-Petersburg for the period from 2010 to 2017. As for the the most popular first names given to babies registered in Scotland, we relied on the official statistics published annually by the National Records of Scotland.
Despite certain limitations, the research findings do not contradict the initial hypotheses allowing us to draw the following conclusions. Firstly, personal names are subject to changes in fashion. While naming conventions in Russia and Scotland differ in many aspects, there are still similarities in present-day anthroponymic praxis, and modern parents in both Russia and Scotland tend to choose for their children first names that they really like. Moreover, this decision is influenced by the onomastic trends prevalent in each particular culture. Secondly, trendy personal names mirror the onomastic fashion of a certain time period; that is to say, popular names may have a life span of only one generation. Thirdly, the trendy names category includes connotative names that have associations with nature, literature, religious convictions, pop culture, etc., as well as traditional names with clear national and/or cultural identity; yet, this study found some important differences in the composition of the trendy names sections of the respective national naming pools. Lastly, the choice of a popular name in personal naming practices often bears record to people’s creativity that establishes onomastic fashion in the national linguistic culture.
Суперанская А. В. Общая теория имени собственного. Москва: ЛКИ, 2007. 368 с.

Особенности поэтического творчества Исмо Аланко и его литературные источники

Исмо Аланко, рок-поэзия Финляндии, реминисценции, калевальский размер, сентиментальность, злободневность.

Исмо Аланко — исполнитель и автор стихотворений к песням для рок-групп. Лирика Исмо Аланко исключительно самобытна практически лишена каких-либо сторонних влияний. Она патриотична, в своем творчестве Аланко пользуется только финским языком, возрождая образы из финской мифологии и литературы. В 1990-х гг. поэт не чуждался гражданской тематики, создав достаточно критичный образ Финляндии в стихотворении «Kun Suomi putos puusta» (Когда Финляндия упала с дерева), лютеранской страны, насыщенной следами маркетинга, но знающей свою литературу: «Suo,kaukka ja Jussi» (Болото, мотыга и Юсси). Это слова из знаменитого романа Вяйне Линны «Здесь под северной звездой», знакомого каждому финну. Характеризуя Финляндию, Аланко в одной строфе соединяет фразу Линны с именем Мартина Лютера и названием полиэтиленового пакета: «Martti Luther ja muovipussi» (Мартин Лютер и полиэтиленовый пакет). Традиционный облик финской современной архитектуры, серые здания в стекле и металле, тяжелое серое северное небо — находят свое отражение в стихотворении «Harmaa on hyvä väri» (Серый — хороший цвет). Аланко, видит в сером цвете безмятежность и красоту, Здесь заметно художническое чутье Аланко и обнаруживается связь с русской культурой, с именем Исаака Левитана, негативно описавшего Финляндию как царство серого цвета: «Серая вода и серые люди, серая жизнь… не нужно ничего!» Аланко, явно знает о словах Левитана, но вступает в полемику с художником, доказывая, что в сером много оттенков и радости. Истина остается на стороне Аланко. Возможно, Левитан согласился бы с поэтом, оставляющим человеку надежду и вселяющим в людей оптимизм. С серым ассоциировал природу и народ Финляндии один из лидеров экспрессионизма Ууно Кайлас. Но у Кайласа серый цвет — явно плохой, безжизненный, Аланко, напротив, различает в сером всевозможные позитивные знаки жизни. Почти каждое стихотворение Аланко хоть частично затрагивает темы Финляндии и природы Севера. Для его стихотворений характерны мифологические образы, описание иррациональных состояний лирического героя, фантастические пейзажи. Поэт переносится в Лапландию, описывая переливы холодных рек Севера, где плавает серебристая Луноглазка: «kuusilmä pohjoisesta». Луноглазка — многозначный образ, не сразу поддающийся толкованию. Здесь прослеживается мотив превращения в рыбу девушки, характерный для финских и карельских эпических песен, знакомый нам по «Калевале» и поэзии Эйно Лейно. Кuusilmä может обозначать и лунный свет, и девушку с сияющими глазами. Серьезные мировоззренческие проблемы Аланко осмысливает с поэтическим изяществом, силой поэтического слова снимая противоречие между религиозным и обыденным, рациональным и иррациональным. Образованность и простота делают его творчество любимым финскими читателями и слушателями.

Из опыта работы над справочником «Список названий населенных пунктов Республики Карелия на русском, карельском и вепсском языках»

Создание региональных справочников названий населенных пунктов всегда играло важную роль в жизни общества. Издания подобного рода по территории Карелии выходили в свет в довоенный период (1928, 1935 гг.). Во всех последующих справочниках административно-территориального устройства Республики Карелия в качестве официальных приводились только русские названия населенных мест. Издание «Республика Карелия. Список населенных пунктов на русском, карельском и вепсском языках (в местах компактного проживания карелов и вепсов)» (Петрозаводск, 2006) представляет собой список названий населенных пунктов РК на русском, а также на трех наречиях карельского и вепсском языках. Он охватывает лишь часть населенных пунктов (283 из 802) из 12 районов РК (вместо 15). Новое издание — исправленное и дополненное — включает в себя названия 802 населенных пунктов из 15 районов РК и 3 городов республиканского значения и соответствует структуре справочника «Республика Карелия. Административно-территориальное устройство» (Петрозаводск, 2015). Основную проблему в работе над Справочником представлял поиск и выбор местных форм названий населенных пунктов (под местным названием понимается форма на карельском, вепсском или финском языке, используемая местным населением). Главными источниками местных названий послужили: 1. Список названий населенных пунктов на русском, карельском и вепсском языках (в местах компактного проживания карелов и вепсов). Петрозаводск, 2006; 2. Научная картотека топонимов Института языка, литературы и истории КарНЦ РАН; 3. Список населенных мест Карельской АССР. (По материалам Переписи 1926 г.) / сост. Стат. управл. АКССР. Петрозаводск: Изд. Стат. управл., 1928; 4. Храмцова О., Троицкая Е. Финские соответствия названий населенных пунктов Республики Карелия: учебное пособие. Петрозаводск: ГРОСС, 2008; 5. Nissilä V. Die Dorfnamen des alten Lüdischen Gebietes. Helsinki: SUS, 1967. Материалы справочника представлены в таблицах, включающих порядковый номер названия отдельной административно-территориальной единицы; общий порядковый номер, который отражается в алфавитном указателе справочника; официальное название населенного пункта на русском языке; местное название населенного пункта. Справочник снабжён картой административно-территориального устройства РК, таблицей с указанием районов РК и их административных центров, списком сокращений, алфавитным указателем названий населенных пунктов РК на русском языке, а также алфавитным указателем местных названий населённых пунктов РК.

Двуязычный языковой фон (финский и шведский) в романах Ч. Вестё.

Романы Челя Вестё представляют собой энциклопедию жизни Хельсинки. Автор создает картину событий, происходящих с вымышленными персонажами, помещая их в реально существовавший или существующий географический, социальный ландшафт. Историческая правдивость романов Вестё
неоднократно отмечалась исследователями, которые изучали особенности сочетания действительности
и художественного вымысла в его произведениях. Характерной чертой романов Вестё является обилие используемых реалий: топонимов, антропонимов, культурных явлений (названий музыкальных 
произведений, газет, литературных произведений) и пр., причем и на шведском, и на финском языках. Тем самым автор воссоздает картину двуязычия, существующего в Финляндии благодаря историческому присутствию на ее территории носителей шведского языка. Также насыщенность реалиями позволяет читателю, знакомому с историей и географией страны, соотнести прочитанное с известными ему фактами, а читателю неискушенному — сориентироваться в сюжете и открыть для себя новые страноведческие и социокультурные истины.

Названия людей со сверхъестественными свойствами в коми-пермяцком языке

Коми-пермяцкий язык, мифологические рассказы, люди со сверхъестественными свойствами.

К категории людей со сверхъестественными свойствами относятся «все разновидности так называемых „знающих“ людей: ведьмы, колдуны и колдуньи, знахари и знахарки, шептуны и шептухи, ворожки-гадалки, чернокнижники, а также специалисты-умельцы, странники и этнически чужие, которым приписывается некоторое сверхзнание» [Виноградова, Левкиевская 2010: 30]. Материал исследования был извлечен как из опубликованных источников по к.-п. языку и фольклору, так и из полевых записей авторов. Для обозначения данной категории людей в к.-п. говорах активно используется не только исконная лексика. Среди русских заимствований можно назвать лексемы ведьма, вежливеч (колдун на свадьбе), ворожейка, ворожея, гадалка, грамотнöй (колдун), дошлöй (колдун), еретник/ерекник, знакарь/знахарь, колдун/ковдун, колдунья, шоптуння и некоторые другие. Непроизводная исконная лексема тун ‘колдун’, восходящая к общепермскому *tun [КЭСК, 1970: 286], в современных записях не обнаруживается. Самой распространенной является лексема тöдiсь (‘знающий’), которая отражает способность «полудемонического существа» обладать какими-либо сакральными знаниями и умениями. Слово тöдiсь обозначает широкий круг магических специалистов, среди которых можно выделить лекарей; колдунов, занимающийся порчей и лечением при помощи магии; различного рода предсказателей; людей, проводящих обряд черöшлан; профессионалов, которым в традиционном социуме приписывается обладание особым сакральным знанием. В к.-п. языке также существуют номинации для обозначения «узких» магических специалистов: ворожитчись (досл. ‘занимающийся ворожбой’), вир öлiсь (‘останавливающий кровь’), ен тöдiсь (досл. ‘знающий богов’), тшыкöтчись/тшыкöтiсь (‘портящий’), шопкись (‘шепчущий’), черöшланница (‘вешающая топор’).

Литература Виноградова Л. Н., Левкиевская Е. Е. Народная демонология Полесья. Т. 1: Люди со сверхъестественными свойствами. М, 2010. 648 с. КЭСК — Лыткин В. И., Гуляев Е. С. Краткий этимологический словарь коми языка. М.: Наука, 1970. 386 с.

Pluralia tantum, эстонский язык, словосложение, кванторы, типология.

Синтаксические и морфологические связи pluralia tantum и pl-ориентированных имен в эстонском языке описаны недостаточно. Количество этих имен в эстонских словарях достигает 813. Сложные слова pluralia tantum не учитываются; их лексикографическое представление вызывает трудности. Анализ словарного материала дает много примеров, когда имя, имеющее полную парадигму, в процессе образования сложного слова переходит в разряд слов, употребляемых преимущественно в форме множественного числа. В русистике хорошо известны случаи, когда формы единственного и множественного числа имени трактуются как имена с разным значением (грязь — грязи). Эстонские сложные слова muusikahelid ʻзвуки музыкиʼ (букв. музыки + звуки), mäetööd ʻгорные работыʼ (букв. горы + работы) и т. п. употребляются преимущественно в форме множественного числа. Первый компонент выполняет «атрибутивную» функцию, а значение целого композита становится (более) конкретным. Семантику таких композитов удобнее представлять в сопоставлении с семантикой второго компонента, если он не входит в состав композита. В отличие от последнего, они означают «наборы» предметов, событий и хорошо вписываются в типичные классы значений имен pluralia tantum. С одной стороны, можно поставить (следуя А. А. Зализняку) вопрос о том, что имена в форме множественного числа развивают значения, не всегда сводимые только к идее количества. Принимая во внимание, что морфемный шов в эстонских композитах остается прозрачным, рассматриваемые композиты, с другой стороны, развивают такие значения только в случае следования за «атрибутивной частью». Если понимать квантор как элемент синтаксической структуры, который определяет форму числа следующего за ним компонента, то первый компонент таких композитов также можно отнести к кванторам.

Слияние жанров фэнтези и научной фантастики на примере произведения Й. Синисало «Enkelten Verta» (Кровь ангелов)

Жанр фэнтези и научной фантастики традиционно находятся в противопоставлении друг к другу. Между тем на современном этапе развития фантастики наметилась тенденция к их слиянию и синтезу. В данном докладе автор предлагает классификацию жанровых признаков фэнтези и научной фантастики и исследует их проявление в финской литературе конца XX — начала XXI в. В работе анализируются произведения Йоханны Синисало «Enkelten Verta» (Кровь Ангелов), сочетающие в себе как черты фэнтези романов, так и научной фантастики. Для обозначения нового явления предлагается термин «suomikumma» или «finnishweird». При этом произведения, соединяющие в себе черты обоих жанров, поднимают пласт вполне характерных для этих жанров проблем, например, таких, как взаимодействие человека и природы в описываемом мире, однако предлагают свое особенное решение этих проблем. 
Как известно, финны до сих пор тесно взаимодействуют с природой. В финской культуре конфликт природы с человеком сглаживается, происходит наложение. В исследуемом произведении, это проявляется, прежде всего, в том, что природе в тексте отводится ведущая роль, а главное действие разворачивается вокруг серьезной экологической катастрофы — исчезновения пчел. 
Синтез жанров научной фантастики и фэнтези происходит в результате стремления автора использовать элементы, характерные для обоих жанров. Так, от фэнтези произведению досталась детальная проработанность описываемого мира: в исследуемом произведении затрагивается ряд экологических проблем, рассказывается о глобальной угрозе, нависшей над человечеством. Мир фэнтезийного произведения является не просто местом действия героической борьбы добра со злом. Сам мир становится действующим лицом и занимает активную позицию по отношению к своим героям. Научная фантастика же подарила произведению характерное для жанра время действия — недалекое будущее, где проблемы экологии приобретают глобальный характер. Кроме того, в самом тексте речь пойдет о параллельных вселенных, хотя Йоханна Синисало и оставляет читателю возможность самостоятельно определить природу данного явления — помимо принятия параллельных вселенных как данности, автор не исключает, что они выступают продуктом воображения главного героя.
Реализм в Финляндии часто считают «правильным» и единственно верным способом описания действительности, в то время как другие жанры являются неким отклонением от нормы. Слишком часто можно услышать, что финский читатель брезгует произведениями, в которых можно найти элементы фантастического, опираясь только на тот факт, что это все «не по-настоящему». Сильная реалистическая традиция заставила позабыть рядового читателя о том, что любая литература есть не что иное, как вымысел, фикция, такая же, как и самое неукротимое из фантастических произведений.

О первом диалектном словаре людиковского наречия карельского языка

Уралистика, карельский язык, людиковское наречие, святозерский диалект.

В начале XX в., в 1908 и 1913 гг. на кириллице были изданы два русско-карельских словаря: «Русско-корельский словарь» (СПб 1908), «Викторъ Королевъ. Русско-корельский словарь» (Выборг 1913). Первый из этих словарей был составлен учителем Святозерского одноклассного училища М. Д. Георгиевским для лиц, не владевших карельским языком. В 2015–2017 гг. в Институте языкознания РАН (г. Москва) был поддержан проект «Первые памятники письменности на уральских и алтайских языках», (рук. Ю. В. Норманская), целью которого являлось описание первых кириллических книг на вышеназванных языках. Обработкой русско-карельского словаря, первой книги на карельском языке, занимался автор доклада. В 2016 г. с использованием опыта «Корпуса вепсского языка» начато создание «Открытого корпуса вепсского и карельского языков» (ВепКар), где будут представлены все наречия карельского языка и их младописьменные формы. Открытый корпус будет включать в себя две части: тексты и электронный словарь. При составлении словаря встает вопрос: что использовать в людиковском подкорпусе в качестве леммы, или исходной формы (номинатива) у именных категорий, или 1. инфинитива у глаголов? И если другие наречия карельского языка (собственно карельское и ливвиковское) пошли по пути вепсского языка и в качестве леммы используют литературную, письменную норму, к которой привязываются все диалекты, то для людиковского наречия этот вопрос оказался труднорешаемым. В людиковском наречии говоры также отличаются друг от друга. Произведения, справочные материалы, созданные на основе михайловского говора, не всегда принимаются носителями, например, севернолюдиковских говоров, и наоборот. После анализа языковых особенностей людиковских диалектов мы были бы склонны взять за основу говор с. Святозеро, который, на наш взгляд, является наиболее своеобразным, хотя, с другой стороны, наиболее активной является общественность с. Михайловское (Куярв): на михайловском диалекте подготовлен русско-карельский разговорник (на людиковском наречии). Но отметим, что михайловский диалект из-за значительного вепсского субстрата наиболее специфичен и отличается от остальных говоров, и часто не воспринимается другими носителями. Поэтому, отталкиваясь именно от характерных языковых особенностей, за основу мы выбрали обладающий наибольшей, если так можно выразиться людиковскостью, святозерский диалект. Варианты лемм будут привязаны к святозерской лемме, таким образом, будет показано все многообразие людиковского наречия карельского языка. Ценность словаря, изданного 111 (!) лет назад (1908–2019 гг.), заключается в том, что в нем представлена лексика, характерная именно для святозерского диалекта, который выбран в качестве опорного при лемматизации людиковского подкорпуса.

Вепсский язык, лингвистическая география, этимология, корпусная лингвистика.

Территория вепсского расселения — Межозерье — оказалась зоной, которая была разделена двумя гигиеническими традициями — банной и печной. Этнологи полагают, что более цивилизованный гигиенический путь — бани — в жизни и культуре вепсов появились довольно поздно, проникнув «от окружающего южнокарельского и севернорусского населения, имеющего развитую банную культуру».История же вепсского термина kül’bet’ ‘баня’, единого для всех вепсских диалектов, с закрепленными традицией бытования фонетическими сдвигами, противоречит представлениям о позднем появлении понятия ‘баня’ в вепсской среде. По свидетельству языкового материала «Лингвистического атласа вепсского языка» (ЛАВЯ), отраженного и в электронном корпусе ВепКар, термин для именования бани у вепсов один. Все изменения слова kül’bet’, свойственные для говоров вепсского языка и отразившиеся в его фонетическом облике, его семантика, ареал функционирования свидетельствуют в пользу вхождения данной лексемы в правепсский лексический фонд. Что касается происхождения вепсской лексемы kül’bet’, то можно предположить, что она является сложным словом, которое могло иметь вид *kül’b(end)/pert’ — также букв. ‘банный дом’, в котором первый элемент восходит к исконной прибалтийско-финской глагольной основе kylpe- (вепс. kyl’pt’ä) ‘мыться в бане, париться’ [SSA 2001: 462]. Вторая часть предполагаемого вепсского сложного -pert’ является древним праприбалтийско-финским заимствованием из древнерусского языка лексемы pert’, perti, главным значением которой было также ‘баня’.Отметим, что и название характерного атрибута банной культуры küuduk~kivduk ‘каменка, печь в бане’, а также лексема vastoidas (< vast ‘веник’) ‘париться, т. е. находиться в бане, обдавая тело теплом, где факт парения связан не с паром, как в русском языке, а с веником, также представлены во всех диалектах вепсского языка, дополняя «банную» тематику.Данный языковой контекст предполагает и исконный, возникший в правепсское время, характер самого явления — мытья в банях с каменками — в вепсской среде. Невозможно представить ситуацию, при которой именование (kül’bet’) могло бы возникнуть впрок, раньше самого понятия.

Особенности употребления форм третьего лица множественного числа обладателя в притяжательных конструкциях в венгерском языке

Венгерский язык, морфология, согласование в числе, показатели множественного числа

В венгерском языке, как и в большинстве уральских языков, употребляются притяжательные показатели во всех лицах и числах (ház-am, ház-ad, ház-a, ház-unk, ház-atok, ház-uk), которые этимологически связаны как с личными местоимениями, так и с глагольными окончаниями. В третьем лице множественного числа употребление притяжательных окончаний проблематично: если обладатель выражается именем существительным в форме множественного числа, требуется притяжательное окончание третьего лица единственного числа, а если обладатель выражается личным местоимением, употребляется притяжательное окончание третьего лица множественного числа, но личное местоимение при этом стоит в форме единственного числа.
 В своем докладе я анализирую варианты разных притяжательных конструкций, формы третьего лица множественного числа, и также собираюсь исследовать употребление форм множественного числа обладаемого и рассмотреть, как можно анализировать эти формы, как они употребляются, какие значения они имеют.

В этом докладе мы приводим примеры лексических единиц ненецкого языка, которые показались нам наиболее интересными с точки зрения гипотезы Сепира-Уорфа (гипотезы лингвистической относительности). Эта гипотеза гласит, что структура языка влияет на мировосприятие и воззрения его носителей, а также на их когнитивные процессы. Также мы подтверждаем предположение о том, что между лексикой определённого языка и менталитетом народа, говорящего на этом языке, наблюдается связь. Ненцы делятся на две группы: тундровые и лесные, их языки отличаются. Кроме того, существует несколько диалектов ненецкого языка (большеземельский, малоземельский и др.), а внутри каждого диалекта выделяют говоры, различные по своей лексике. Чтобы более тщательно проанализировать лексический состав ненецкого языка, нужно учитывать теорию происхождения этого народа. Так, например, слово, которым в ненецком языке обозначается море, «ӈаптяӈа йиʼ» может быть дословно переведено как «пахучая вода», и далее будет объяснено, почему данный пример является интересным с точки зрения нашей работы. На данный момент наибольшее доверие у уралистов вызывает теория Фишера-Кастрена, с внесенными поправками Г. Н. Прокофьева. Историк Фишер предполагал, что северные самоеды (предки современных ненцев) являются потомками самоедских племен Саянского нагорья, продвинувшихся из Южной Сибири в более северные районы. Это предположение в XIX в. было подкреплено лингвистическим материалом и обосновано Кастреном. Г. Н. Прокофьев внёс в эту теорию необходимые коррективы. Согласно его предположению, предками современных ненцев были не только самодийские племена, но также и некие аборигенные племена приполярной зоны, заселившие территорию Обь-Енисейского бассейна с древнейших времен. Возвращаясь к сказанному выше, обладая этой информацией можно понять, почему ненцы назвали море именно «пахучей водой» — ведь изначально они имели дело только с пресными водоёмами, вода в которых не обладает таким характерным запахом, как морская. В своем докладе мы будем строить предположения относительно образования тех или иных слов ненецкого языка и попробуем их подтвердить. Также, мы будем приводить примеры взаимного влияния языков разных народов друг на друга и рассмотрим элементы картины мира в ненецком языке, сопоставив некоторые из них с аналогами из языков соседей (селькупского, хантыйского языков).

В поисках утраченного образа: Лапландская война в творчестве Кауко Рёухкя 30 лет спустя

Роман, война, Лапландия, художник, дети, посторонний, дезертирство.

Свой первый военный роман «Magneetti» («Магнит») финский писатель и музыкант Кауко Рёухкя (р. 1959, Röyhkä) опубликовал в 1987 г. Произведение представляет собой одновременно роман воспитания и роман о художнике. Главными темами являются отечество, искусство, творчество и любовь. Главный герой Мартти, 18-летний офицер, отправляется на фронт Лапландской войны 1944–1945 гг., испытывая отчуждение по отношению к своей отсталой родине и тоску, вызванную осознанием невозможности творчески реализовать себя. В ходе повествования происходит взросление героя, результатом которого становится принятие отечества и обретение себя в искусстве. В романе уже известный в Финляндии Рёухкя подводит итог своего семилетнего творчества и размышляет над вопросами, приведшими его в конце 80-х гг. к опустошенности и кризису: отношение к родине, поиск своего места в национальной культуре, представление о том, как должно развиваться искусство.
В 2018 г. Рёухкя возвращается к теме Лапландской войны в своем четвертом военном романе «Maan korvessa kulkevi» («Бредущий в чаще»). Теперь главными героями романа являются дезертировавший с фронта немецкий альпийский стрелок и двое детей, самостоятельно добирающихся из Южной Финляндии в место убежища на севере страны. Впервые главным героем военного романа Рёухкя становится иностранец, что свидетельствует о стремлении автора вывести свое творчество за рамки национального. Геополитическая ситуация второго десятилетия XXI в. находит отображение также в образах перемещающихся без родителей детей-беженцев. Вторая мировая война в романе представлена не как метафизические декорации ментального пейзажа главного героя, а как аллегория современных роману реальных политических событий. Важнейший для творчества Рёухкя образ художника прослеживается в романе пунктирно.

Венгерские имена собственные и нарицательные в Энциклопедическом словаре Брокгауза и Ефрона

Венгерские имена собственные, нарицательные, энциклопедический словарь.

Заметная роль в событиях на международной арене в середине XIX в. принадлежала Венгрии, входившей в состав Австро-Венгерской империи. Революционные волнения в Пеште в 1848 г. и дальнейшая освободительная борьба 1849 г. получили такое развитие, что австрийский император был вынужден обратиться за военной помощью к Николаю I. Поход российской армии в Венгрию оставил глубокий след в русской истории и культуре. После этих событий начинают публиковаться военные документы, отчеты о военных действиях, описания этого похода, получившего название Венгерская война. В русскоязычный текст хлынули венгерские имена собственные. Появилась литература, основанная на воспоминаниях участников похода в Венгрию.
Не оставили без внимания венгерскую тематику и составители Энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона (далее: ЭСБЕ), публиковавшегося в 1890–1907 гг. (41 том и два дополнительных). Следует отметить, что даже сколько-нибудь знакомому с венгерским языком читателю весьма непросто ориентироваться в ономастическом материале словаря. Дело в том, что авторы словарных статей использовали немецко- и латиноязычные источники и произведения военной литературы на русском языке, появившейся после 1849 г. Не владея венгерским языком, они не могли правильно прочитать венгерские фамилии и топонимы или оценить, насколько адекватно они были переданы в имеющихся на тот момент русских текстах. Поэтому при передаче имен собственных на русский язык они руководствовались своими соображениями, в результате чего многие венгерские ономастические единицы в ЭСБЕ изменились до неузнаваемости.
Венгерские имена собственные в ЭСБЕ составляют довольно значительную группу, и отражение их имеет свои особенности. Например, венгерским личным именам, как правило, подбираются эквиваленты (Mátyás — Матвей, Sándor — Александр и т. д.). Фамилии транслитерируются, причем часто некорректно, а иногда даются в разных вариантах (Arany передается как Арани и Орони; правильно: Арань). Наблюдается стремление к грамматической адаптации имен собственных, например склонение фамилий, что только осложняет их идентификацию.
Актуальность венгерской тематики подтверждается наличием в ЭСБЕ, правда немногочисленных, имен нарицательных, имеющих венгерское происхождение.
Таким образом, процесс массовой фиксации в русскоязычном тексте венгерских имен собственных имеет свою историю: впервые это явление отмечается в русской литературе о Венгерской войне 1849 г. Вторым этапом стало включение ономастической лексики в ЭСБЕ. Создатели словаря, однако, не только унаследовали из литературы сделанные ранее при передаче венгерских имен собственных на русский язык ошибки, но и приумножили их.

Акустическая теория речеообразования, source-filter theory, speech production.

Stevens & Keyser (2010)* hypothesized that the human speech production system is structured in such a way that the sounds that it can generate and the articulatory attributes that produce these sounds define a set of quantal states. This paper explores some aspects of the quantal theory: thresholds in aerodynamic parameters and their consequences on the acoustic output and changes of state due to fluctuations in articulatory parameters also affecting the acoustic output. Stevens & Keyser (2010) state that quantal relations defining the distinctive features appear to arise from two physical principles. The first physical principle involves acoustic coupling between resonating vocal-tract airways. In this case the quantal aspect is a consequence of the movement of zeros in the vocal-tract transfer functions. The second physical principle involves an aerodynamically based articulator parameter that creates airflows and acoustic sources, and these interact with compliant vocal tract surfaces.
 The paper discusses the implication of aerodynamic thresholds of intraoral pressure (Po), oral (Oaf) and nasal airflow (Naf) to account for acoustic realizations that do not necessarily imply changes in articulatory settings but that can be accounted for as quantal changes. This is illustrated by the predictable acoustic variations of voiceless fricatives in Guarani that when nasalized turn into another fricative with a flatter spectrum ([x̃] > [h]) and are identified at another place of articulation. This implies thus no articulatory change in place of articulation but only a change in the noise spectrum. In a similar way the realizations of bilabial trills [ʙ] critically depend of the high value of Po that has to be maintained for a period of time to allow the realization of the Bernoulli effect on the lips. Compliance of the vocal tract walls also plays a crucial role in maintaining a high Po. In Khoisan languages the loss of alveolar clicks [!] turning into voiceless velar stops [k] implying both a change in mode and place of articulation are considered as changes of state and also account for quantal changes. In this case the weakening of the articulatory setting of the alveolar click triggers a change in the intensity of the burst noise that becomes similar to that of a voiceless velar stop [k]. These examples will be discussed in the presentation. 
 
 *Stevens, K.N. and Keyser, J.K. (2010). Quantal theory, enhancement and overlap. Journal of Phonetics, 38. 10–19.

Sentence intonation of English by non-native speakers of English

Intonation, English language, Slovak language, prosodic features, pitch, second language acquisition.

The paper is focused on language interference of suprasegmental features with primary focus on the sentence intonation patterns as realized by Slovak learners of English in the process of second language acquisition. The languages in the centre of my research belong to a group of intonation languages, it means they are not typologically distinct. However, different structure of prosodic features and tones in the languages cause difficulties to non-native speakers´ pronunciation of English. Based on the experimental analysis of acoustic signal I will refer to the findings and interpret the results of the experiment analysis. The negative transfer from L1 (Slovak language) to L2 (English language) in intonation patterns as pronounced in the text read aloud will be considered. The analysis will point out those areas of sentence intonation realization which causes difficulties to Slovak learners of English and according to which a Slovak speaker of English is recognized as a non-native speaker of English.

Speech and facial expression analysis in late Russian-Portuguese bilinguals

Russian accent, Portuguese, bilingualism, L2 acquisition, facial expression.

The 21st century is marked by globalization and great human mobility. This favors the development of the fields related to L2 acquisition and bilingualism. Russophone immigrants, originated from Russia and other former Soviet republics, can be found in all developed and actively developing countries. There are some studies about Russophone immigrants in Europe and North America; however, very little is published concerning Russophones in Latin America. Curiously, Russians are among 15 nationalities the ones who get the greater number of work permits in Brazil even not considering Russophones from other countries. Also, a lot of them come to Brazil due to study interests and family reasons or even for irregular migration. The main aims of our research project are: (1) characterizing the production of Brazilian Portuguese speech by native Russian speakers; (2) describing the facial expression patterns in late Russian-Portuguese bilinguals. The specific aim of our current work is to create a database of native Russian speakers in São Paulo interested in taking part in the research and perform pilot studies.
Methods and Results: Twenty native Russian speakers leaving in São Paulo took part in the full protocol testing: (1) recording speech samples in a sound-isolated cabin during 40 minutes; (2) participating in the video recording for further facial expression analysis by the program «Face Tracker 7.0» for 1,5 hours. All the tasks were performed in Portuguese and afterwards in Russian. Seven Brazilian Portuguese native speakers performed the tasks in their native language as control subjects. In conclusion, we have created a database with speech and video-recorded samples from twenty native Russian speakers living in São Paulo and analyzed pilot data.

Возникновение гласной вставки при реализации согласного /r/ во французском академическом вокале

Вокальная речь, французский консонантизм, эпентеза, протеза, эпитеза.

Цель настоящего исследования заключалась в рассмотрении частоты возникновения гласной вставки в различных контекстах, содержащих увулярный щелевой или дрожащий согласный во французской певческой речи. Для этого были проанализированы реализации французского /r/ в начальной и конечной позиции, а также в группах согласных. Необходимо отметить, что явления эпентезы, протезы и эпитезы широко исследованы на материале различных языков, однако в настоящий момент отсутствует детальное описание их реализации в сочетании с согласным /r/ во французском вокале. При этом произношение данного согласного как в оперном, так и в камерном жанрах представляет определенную сложность для вокалиста и вызывает множество дискуссий как среди исполнителей, так и среди теоретиков вокального искусства. Материалом данного исследования послужили записи французских оперных певцов (Натали Дессей — сопрано, Филипп Жарусски — контртенор), исполняющих романсы Габриэля Форе «Clair de lune», «Après un rêve», «Mandoline», «En Sourdine», «Automne», а также романс Эрнеста Шоссона «Colibri». Акустические характеристики согласного /r/ в различных позициях были проанализированы с помощью программы Praat. Результаты исследования показали, что в рассмотренном материале альвеолярный /r/ отсутствовал. При реализации увулярного согласного в пении данных исполнителей наблюдались явления эпентезы, протезы и эпитезы. При этом эпентетический гласный чаще всего возникал в группах согласных типа VrCV.

В своей работе «О разных стилях произношения и об идеальном фонетическом составе слов» Л. В. Щерба при обучении иностранным языкам предлагает использовать два вида фонетической транскрипции: «одну, обнаруживающую идеальный фонетический состав слов, и другую — транскрипцию связной речи». Первый вид транскрипции описывает полный стиль произношения, а второй свойственен разговорному стилю. Позже эта идея получила развитие в статье «Стили произношения и типы произнесения», в которой уже говорилось о фонемной интерпретации речевого отрезка. В статье предлагалось использовать термин «стиль произношения» за «общей фонетической характеристикой высказывания», а для детальной характеристикой элементов речи, использовать термин «тип произнесения». В качестве критерия же различения полного и неполного типов произнесения предлагается «возможность фонемной интерпретации соответствующего отрезка речи: о полном типе произнесения следует говорить тогда, когда данный отрезок получает вполне определенную фонемную интерпретацию. Если же однозначная фонемная интерпретация невозможна, то перед нами неполный тип». Наши предыдущие исследования, связанные с задачами автоматического синтеза и распознавания речи подтверждают необходимость создания словарей как минимум с двумя видами фонематической транскрипции. Идеальная фонематическая транскрипция, основанная на орфоэпической норме, позволяет генерировать фонетическую транскрипцию для синтеза сигнала, соответствующего полному типу произнесения, а включение в интонационную периферию высказывания фрагментов неполного типа произнесения — моделировать спонтанную речь. Ну, а без словаря, включающего варианты неполного типа произнесения (реальную транскрипцию, основанную на анализе больших объемов речевого материала), невозможно качественное распознавание разговорной речи. Наш опыт фонематической транскрипции топонимов Санкт-Петербурга показывает, что два вида транскрипции были бы полезны и для туристов: идеальная фонемная — предоставляет возможность произнести нужное название или адрес, а реальная — узнать и понять произнесенный адрес или ориентир. В докладе будут приведены и проанализированы примеры, иллюстрирующие предложенные решения, уточнения терминов «идеальная» и «реальная» транскрипции.

Анализ артикуляционных данных по дистантной коартикуляции гласных в русском языке показывает, что в тех случаях, когда в безударной позиции произносится гласный /u/, губы начинают двигаться заранее, что затрагивает произносящиеся перед ним безударные гласные. Возникает коартикуляция безударных гласных. Движение губ начинается приблизительно в начале безударной части слова и заканчивается с произнесением /u/, завершающего безударную часть слова. Например, при произнесении сегмента «олу» в слове «голубика» губы, предварительно занявшие продвинутое и сомкнутое положение, практически не двигаются. Таким образом, аллофон второй степени редукции ([ъ]) гласного /а/ в русском языке может регрессивно ассимилироваться по огубленности со следующим далее гласным /u/ в результате коартикуляционного движения. Это коартикуляционное движение происходит во всех случаях, однако не во всех случаях [ъ] огубляется настолько, чтобы ощущаться огубленным [u]. В результате человек часто произносит слово «голубой», как /guluboj/, а слово «факультет» как /fukul't'et/.
Наши результаты показывают, что первая и вторая степени редукции гласного /a/ различаются артикуляционной сопротивляемостью влиянию окружающих огубленных гласных, а именно тем, что гласный аллофон первой степени редукции, в отличие от аллофона второй степени редукции, не ассимилируется в результате коартикуляционного движения, возникающего при произнесении последующего /u/.
Воздействие огубленности может проявляться в характеристиках гласных и согласных звуков на расстоянии до 500 мсек от огубленного гласного, невзирая на границы слов. 
Данная работа выполняется в рамках проекта по исследованию огубленности и ее потери в разных типах речи (РФФИ 18-012-00767).

Интенсивность гласных как параметр реализации ритмической структуры слова в русской речи носителей турецкого языка

Турецкий язык, ритмическая структура слова, интерференция, интенсивность.

Ритмическая структура русского слова весьма специфична, носители других языков, овладевающие русским языком, сталкиваются с рядом проблем, связанных как с восприятием, так и с продуцированием речи. Работы, посвященные преподаванию русского языка как иностранного, созданы преимущественно на материале интерференции русского и европейских языков. Сопоставительных работ, детально освещающих взаимодействие русского и типологически отличных от него языков сравнительно меньше. Однако потребность в научных данных такого плана крайне высока для решения ряда прикладных задач, в том числе для обучения иностранных студентов русскому языку, совершенствования судебной экспертизы, разработки автоматических систем распознавания и синтеза речи. Турецкий язык относится к языкам агглютинативного типа, и в нем членение речевого потока происходит по иным правилам, нежели в русском языке, поэтому в русско-турецкой интерференции ожидается искажение русской ритмической структуры русского слова под влиянием турецкой. В ходе работы осуществлены экспериментальные записи турецких и русских дикторов, проведен аудитивный анализ записей, определено соотношение таких акустических параметров, как длительность, интенсивность и формантная структура гласных. Тоновая составляющая словесного ударения в турецком языке играет важную роль (что подтверждают исследования последних лет), но зависит при этом от общего фонетического оформления высказывания. Длительность и интенсивность являются дополнительными коррелятами, что указывает на неоднородный характер ударения в турецком языке и его второстепенную роль при формировании фонетического слова по сравнению с сингармонизмом. Значения интенсивности, полученные в результате анализа записей чтения русских и турецких дикторов, в среднем совпадают, хотя и с небольшими колебаниями. В сильной фразовой позиции интенсивность ударного гласного у турецких дикторов очень близка к нормативной (незначительно выше у русских дикторов). У русских дикторов наблюдается увеличение интенсивности гласного 1-го предударного слога по сравнению с ударным. Подобное соотношение интенсивности в слогах просодического ядра в любых фразовых позициях нормативно. Интенсивность гласных 1-го и 2-го предударных слогов существенно выше у русских дикторов (что также является примером нормативного соотношения между более интенсивными предударными слогами и менее интенсивным ударным), а интенсивность заударного, напротив, выше у носителей турецкого языка (что, видимо, является следствием связи турецкого словесного и фразового ударения). Системность характера ошибок турок в реализации русских ритмических структур обусловлена отсутствием в турецком языке просодического ядра, а также различиями в способах формирования фонетического слова в турецком и русском языках.

На кафедре фонетики филологического факультета Санкт-Петербургского государственного университета до недавнего времени хранилось уникальное собрание книг и оттисков, которое по традиции называется Библиотекой Щербы (сейчас передается в университетскую библиотеку им. Горького). История этого собрания восходит к библиотеке «Кабинета общего языкознания», основанной И. А. Бодуэном де Куртенэ в 1902 г. из книг рано умершего приват-доцента Н. С. Усова, и библиотеке «Кабинета экспериментальной фонетики», созданной при Лингвистическом семинарии Петербургского университета в 1899 г. профессором С. К. Буличем. В 1909 г. заведовать этим кабинетом (в дальнейшем — Лабораторией экспериментальной фонетики) стал вернувшийся из заграничной командировки Л. В. Щерба. За короткое время, добившись ассигнований на приобретение приборов и книг, он собрал богатую научную библиотеку по вопросам фонетики, которая затем постоянно пополнялась новейшими изданиями. В начале 2000-х гг. старейший преподаватель кафедры фонетики М. В. Гордина совместно с сотрудниками Научной библиотеки СПбГУ осуществила подробное описание книг с шифрами Щб. Уникальная книга М. В. Гординой «История фонетических исследований» в значительной степени базируется на изучении книг щербовской библиотеки. В настоящее время собрание насчитывает более 500 единиц хранения — монографий, учебных пособий, сборников, оттисков отдельных статей, журналов, содержание которых охватывает практически все разделы фонетики и ряда смежных наук (акустики, психологии, логопедии, теории письма и др.) и дает полное представление об истории фонетики и ее развитии в период до 1941 г. Характерной чертой библиотеки является ее «многопредметность», сочетание теоретического и прикладных аспектов фонетики, а также обилие представленных в ней языков мира. Особую ценность имеют дарственные надписи, свидетельствующие о научных контактах ученых того времени.

Динамика таджикско-русской интерференции в речи дикторов билингвов (супрасегментный уровень)

Интонация, словесное ударение, таджикский язык, интерференция, супрасегментный уровень.

В работе рассмотрена динамика интерференции разных языковых групп на фонетическом уровне в речи билингвов, говорящих на русском и таджикском языках. Предметом данного исследования стали мелодические интонационные контуры и реализация ударения. В результате предварительного анализа научной литературы были выявлены потенциально возможные проявления интерференции, обусловленные различиями в фонетических системах языка: перенос ударения, использование несвойственных русскому языку языковых средств для оформления словесного ударения и другие. Дальнейший анализ спонтанной речи и чтения дикторов разных возрастных категорий (дети в возрасте 9–13 лет, студенты в возрасте 17–20 лет, взрослые в возрасте 25–50 лет), проживающих в Санкт-Петербурге от 1 года до 10 лет, выявил и другие особенности речи, в частности влияние тонального компонента ударения на реализацию мелодического оформления речи, проявляющиеся в синтагмах с интонацией незавершенности и завершенности, разное соотношение характеристик для оформления словесного ударения. Для каждой синтагмы был проанализирован мелодический контур и определен тип интонационной модели по классификациям Е. А. Брызгуновой. Для анализа особенностей ударения был проведен слуховой анализ, инструментально проанализирована длительность гласных в словах, интенсивность и особенности редукции. Было подсчитано процентное соотношение разных типов реализаций ИК-3 в спонтанной речи и чтении, количество использованных интонационных моделей, соотношения количества ошибок в ударении в речи каждого из дикторов. В результате исследования выяснилось, что перенос ударения на последний слог — не самая частотная особенность в речи дикторов. Характерно повышение на ударном слоге основного тона при равной длительности безударного и ударного слога и тенденция к локализации интонационного центра не на ударном слоге, а на последнем заударном слоге. Интонационный центр переносится на сонант, если такой согласный следует за ударным слогом. Большинство дикторов реализует ограниченный инвентарь интонационных конструкций в своей речи (ИК-1, ИК-2, ИК-3 и ровный тон). Индивидуальные особенности дикторов проявляются в разной частотности проявления данных характеристик. Сравнение результатов, полученных от информантов, позволяет выявить те элементы русской произносительной нормы, искажение которых оказывается наиболее устойчивым. Так, некоторые перечисленные особенности практически не встречаются в речи дикторов, проживающих в Санкт-Петербурге более 5 лет. В речи дикторов, говорящих на русском языке с детства в семье, и в речи дикторов, живущих более 5 лет в России, больше нормативных реализаций ИК-3 и больше различных ИК.

Уточнение методики аннотации и сегментации спонтанных диалоговых корпусов

Речевые корпуса, диалог, спонтанная речь, аннотация, сегментация.

Набор речевых и неречевых явлений, которые описываются при аннотации и сегментации речевых корпусов, отличается от корпуса к корпусу. Однако некоторые из них часто остаются за рамками внимания исследователей — хотя играют существенную роль в обеспечении коммуникации. Так, выделение пауз в звуковом материале, на первый взгляд, представляет собой простую задачу. Однако существует ряд сложных случаев. Наибольшую трудность здесь представляет аннотация и сегментация явлений на смене реплик, где возможны как минимум три ситуации: (1) с перерывом фонации (паузой тишины) между репликами, (2) без перерыва фонации, но без наложения речи собеседников, (3) с наложением речи собеседников. Все эти случаи должны быть отражены в аннотации, если в задачи исследования входит изучение естественного ведения диалога. Помимо выделения пауз необходимо также обращать особое внимание на контактоподдерживающие единицы («угу» и др.), изменение темпа речи и удлинение отдельных звуков, смену регистра голоса (обеспечивающую деление блоков информации на более важные и менее важные), изменения тембра голоса. Отдельную группу явлений представляют «оборванные» синтагмы (в том числе без интонационного центра) и «разорванные» (как правило, паузой хезитации). Целесообразно было бы также включать в аннотацию сведения о мимике и жестах, а также проводить оценку комфортности коммуникации (предполагая, что в комфортной ситуации общения собеседники легко находят общие темы для обсуждения). Включение такой информации в аннотацию спонтанных диалоговых корпусов поможет получить новые данные о ведении естественного диалога. Это будет полезно при доработке диалоговых систем, где комфортность коммуникации играет ключевую роль в успешности диалога «человек — машина».

Диалектные номинации колоколов, колокольчиков, бубенцов в фоносемантическом аспекте

Колокольному звону и звучанию колокольчика в традиционной культуре придавалось особое значение, а сами предметы часто наделялись магическими свойствами. В диалектной речи номинации колокола, колокольчика, бубенца представлены разнообразными, часто звукоизобразительными, единицами, что делает их ценным материалом для фоносемантического анализа.
Из 9 диалектных словарей (в том числе «Словаря русских народных говоров», «Словаря пермских говоров», «Словаря говоров Русского Севера» и пр.) было отобрано 90 номинаций колоколов, колокольчиков, бубенцов. 84% из них имеют звукоизобразительную природу, 42% — звукоподражания по происхождению. Номинации отражают ударную и тоновую природу звука, шум и диссонанс, а также значимые для восприятия параметры звука, такие, как громкость. Кроме того, можно отметить следующую тенденцию: в основе звукоподражательных номинаций бубенца часто положены ономатопы, имитирующие диссонанс, колокола — удар, колокольчика — удар (букало), диссонанс (шеркунец), шум (шушунчик). 
Названия колокольчиков, бубенцов в диалектной речи — это синкретичные образования. Их фоносемантический потенциал обуславливает такие семантические переходы, как «звук колокольчика/колокола (далее — К) — говорение человека», «К — одежда», «К — предмет», «К — растение». Регулярность семантических переходов объясняется также древними устойчивыми связями и семиотической насыщенностью образа колокола/колокольчика.

Лабиальные в звукоизображениях малого размера: лицевая мимика и артикуляторный жест

Фоносемантика, звукоизобразительность, лабиальные, экстракинесемизмы.

В звукоизобразительной лексике хорошо известна роль лабиальных согласных и лабиализованных гласных в звукообозначениях большого размера. Тем не менее, в разных языках можно найти специфические группы лексики, в которых лабиальные элементы регулярно появляется для обозначения малого размера. Таковы, напр., слова с диминутивными суффиксами (лат. minusculus), наименования детенышей (англ. cub, бурят. зулзага), просторечные обозначения малого (малюсенький, малипусенький), где губной элемент, очевидно, добавляется для большей выраженности признака. В речи данные слова часто сопровождается жестом, объединяющим мимику и пантомимику: губы вытягиваются и сжимаются, глаза сощуриваются, рука с близко сдвинутыми большим и указательным пальцами приближается к лицу. Таким образом, и речь, и жестикуляция работают совместно для создания образа наименьшего расстояния.
Помимо семантики малого, обращает на себя внимание и выраженный мелиоративный характер слов с лабиальными элементами: обозначаемые ими объекты не только маленькие, но и милые; использование таких слов связано с выражением чувств хорошего отношения, умиления, заботы. Подобные чувства передаются мимикой поцелуя. Именно такое движение губами производится в процессе эмоциональной речи при обсуждении маленьких приятных объектов. Представляется, что в данном случае лабиальный элемент в указанных группах лексики мотивирован артикуляторным жестом и указывает на эмоцию, испытываемую людьми по отношению к маленьким объектам. В терминах фоносемантической теории С. В. Воронина данная группа слов может быть классифицирована как мимеоэкстракинесемизмы.

Воронин С. В. Основы фоносемантики. М.: ЛЕНАНД, 2006. 240 с. (монография).

К фоносемантической типологии идеофонов (на материале финно-угорских и тюркских языков Поволжья)

Фоносемантика; идеофоны, лингвистическая типология, финно-угорские языки, тюркские языки.

Понятие «идеофон» было введено К. Доком для описания языков банту; это подражательное слово, описывающее предикат, определение или обстоятельство с точки зрения способа, звука, интенсивности и т. п. [Doke 1935]. В более современном понимании идеофонами называют маркированные (аномальные, выделяющиеся на фоне других) слова, изображающие чувственные впечатления [Dingemanse 2012]. Идеофоны в строгом смысле не имеют оформления какими-либо аффиксами, вводятся в предложение служебными элементами или занимают позицию модификатора при других словах [Bartens 2000].
Семантическая типология идеофонов изучена пока недостаточно. Идеофоны считаются универсальной категорией и имеются во всех языках — в каких-то больше, в каких-то меньше. При этом «богатство» идеофонической системы языка определяется не только количеством идеофонов (варьирует от нескольких десятков до нескольких тысяч), но и возможностью покрывать разные семантические зоны. Набор этих зон в целом ограничен и в обобщенном виде представляется следующей иерархией: (1) звучания < (2) движения < (3) зрительные образы < (4) образы, связанные с прочими ощущениями < (5) внутренние чувства и ментальные состояния [Dingemanse 2012]. Типологический смысл иерархии: если идеофоны в данном языке могут покрывать одну из семантических зон (допустим, 4), то они покрывают и все зоны, расположенные в иерархии левее (1, 2, 3).
Согласно нашим исследованиям, базирующимся на полевых данных, финно-угорские (ФУ) и тюркские (Т) языки имеют богатые идеофонические системы. Так, чувства или ментальные состояния (5) передают, например, такие удмуртские (удм.) идеофоны, как кепыр (чувство неловкости, эмоционального дискомфорта), ынти-мынти (неловкое положение, вызванное насмешкой). В полном соответствии с иерархией, в данных языках имеются идеофоны всех прочих зон.
В то же время ФУ и Т языки дают нам примеры идеофонов, значения которых относятся к нескольким зонам. Ср. удм. шлач: шлепок (1); падение (2); интенсивность признака «мокрый» (4); интенсивность признака «пьяный» (5). Имеется параллель в марийском (идеофон ньоц со сходным набором значений) и других языках, что не позволяет считать подобное совмещение значений случайным. Изучение возможности семантических переходов в области идеофонов представляется перспективным направлением. В частности, это позволяет придать более глубокий смысл указанной иерархии: семантические зоны выстроены в той же последовательности, в которой развиваются новые значения идеофонов. Обоснованию данного тезиса будет будет посвящен доклад.

Bartens A. Ideophones and Sound Symbolism in Atlantic Creoles. Helsinki, 2000.
Dingemanse M. Advances in the Cross-Linguistic Study of Ideophones // Language and Linguistics Compass. 2012. 6/10. PP. 654–672.
Doke C.M. Bantu Linguistic Terminology. London, 1935.

Универсальность фоносемантических явлений поднимает вопрос о сравнении механизмов восприятия звукоизобразительных слов родного и иностранного языков. Как отечественные, так и зарубежные психолингвистические исследования в этой области проводились в основном на аудиальном материале. Визуальное восприятие звукоизобразительной лексики остается малоизученным.Проведенная серия экспериментов основывалась на использовании методики «Лексическое решение» для регистрации скорости и точности опознания визуально предъявляемых лингвистических стимулов: логотомов, звукоизобразительных и нейтральных слов, отобранных в соответствии с выработанными критериями. Целью исследования являлась проверка, коррелирует ли скорость и точность восприятия лингвистической информации с наличием или отсутствием в ней фоносемантического компонента. Результаты показали, что не зависимо от языка (родной или иностранный) звукоизобразительные слова опознаются информантами медленнее и менее точно, чем нейтральные. Полученный эффект, возможно, обусловлен когнитивной сложностью задания, активирующего систему кросс-модального взаимодействия, что приводит к интерференции систем обработки информации.

Английские звукоизобразительные глаголы движения и их соответствия при переводе на русский язык.

Звукоизобразительность, глаголы движения, перевод, художественный тест.

Настоящий доклад посвящен функционированию ЗИ-глаголов движения в английском прозаическом произведении и степени сохранения их ЗИ-характера при переводе на русский язык. Материалом для исследования послужили оригинальный текст романа английского писателя Б. Джейкса «Воин Рэдволла», («Redwall», 1986) и его перевод на русский язык, выполненный А. Александровым в 1997 г. Корпус глаголов движения различного характера, ЗИ-сатурированность которого уже отмечалась [Лихоманова], получен методом сплошной выборки и составляет 227 лексем, из которых 51% (119 единиц) являются ЗИ. Определение ЗИ-статуса данных глаголов проводилось по «Сводному списку ЗИ-лексики» И. В. Кузьмич [Кузьмич], в состав которого входят английские слова, ЗИ-происхождение которых научно установлено. Несмотря на доказанность универсального характера ЗИ-единиц, передача ЗИ-составляющей представляется одной из сложных переводческих задач, поскольку в художественном тексте такие ЗИ-лексемы несут на себе значительную стилистическую нагрузку, обуславливающую необходимость подбора максимально точного соответствия на ПЯ с сохранением экспрессивной компоненты, выбранной автором оригинала. Сравнительный анализ использования автором романа ЗИ-глаголов движения и их перевод на русский язык позволяет отметить стремление переводчика сохранить их ЗИ-природу, однако добиться высокой степени точности перевода удается далеко не всегда: перевод значительно уступает оригиналу по ЗИ-насыщенности. 

БИБЛИОГРАФИЯ Кузьмич И. В. Звукоизобразительная лексика американского слэнга: фоносемантический анализ. Дисс. … канд. филол. наук. СПб, 1993. — 348 с. Лихоманова Л. Ф. Семантическая филиация английских звукоизобразительных глаголов движения. Дисс. … кандидата филологических наук: 10.02.04. — Ленинград, 1986. — 187 с.

Фоносемантика, звукоизображения, ономатопы, инстанты, фоносемантические универсалии.

Задача систематического изучения звукоподражательной лексики в отдельных языках и создания на их основе звукоподражательных типологий с целью выявления языковых универсалий впервые была поставлена С. В. Ворониным. Разработку типологической фоносемантики продолжили И. Б. Братусь (на материале индонезийского языка), Л. З. Лапкина (башкирский язык), И. А. Мазанаев (лезгинский язык), С. С. Шляхова (русский язык) и другие исследователи.
Авторами данной работы была предпринята попытка провести фоносемантический анализ тагальских звукоизобразительных существительных. Звукоизобразительная лексика была отобрана методом сплошной выборки из словаря тагальского языка Т. Рамос. Было установлено, что чаще всего встречаются ономатопы 1 типа ( инстанты), обозначающие шум или тон, воспринимаемый как акустический удар. К инстантам, в частности, можно отнести:
 kalabog «crushing sound of a fallen body»,
 katok «sharp knock or rap»,
 tuktok «tap, knock»,
 yabag «sound of a footstep».
Проведенное исследование является еще одним подтверждением универсальности классификации звукоподражательной лексики С. В. Воронина.

Звукоподражательность и звукосимволизм в фоносемантическом поле шампанского

Фоносемантика, звукоизобразительность, звукосимволизм, ономатоп, фонологическая система, норвежский язык.

Актуальным объектом в период подачи заявок на конференцию является бутылка шампанского. Для описания этого объекта в типичной для его использования ситуации требуется использовать почти обязательный набор слов и словосочетаний: пробка, с хлопком вылетающая из бутылки; плещущаяся в бокалах жидкость; поднимающиеся на поверхность пузырьки; брызги шампанского; визг женщин; шипучие напитки; пена; звон бокалов и т. п. Контрастивное исследование соответствующей лексики норвежского, русского и ряда других европейских языков (английский, нидерландский, немецкий, французский и исландский) позволяет на конкретном языковом материале подкрепить и уточнить выявленные С. В. Ворониным закономерности в том, какого рода классы ономатопов (звуковых комплексов), соотносимые со звукоизобразительной и звукосимволической подсистемами звукоизобразительных средств конкретных языков, используются при обозначении вышеуказанных объектов. Будет продемонстрирована вариативность фактического состава ономатопов в зависимости от фонотактики актуального языка.

Универсальная классификация ономатопов С. В. Воронина как исследовательский инструмент изучения языковых звукоподражаний

Звукоподражания, универсальная классификация, инстанты, континуанты, фреквентативы.

Разработанная С. В. Ворониным универсальная классификация ономатопов предлагает научную основу для анализа звукоподражаний любого языка в силу того, что она опирается на классификацию объективных свойств денотата, т. е. акустических параметров отображаемого в слове звучания. Основные классы ономатопов регистрируются в широком спектре языков разной степени родства [Воронин, 2004, с. 161] Однако, при принципиальной валидности указанного подхода, его применение оказывается существенно осложнено в определенных условиях. К таковым относятся: 1) сложная акустическая форма денотата и/или сложная фонетическая форма экспоненты, обусловленная звуковым строем языка (напр., литов. burzduliuoti или итал. brontolare, где разные слоги корня представлены разными звукоподражательными моделями), 2) фонотактические ограничения (отсутствие классических моделей инстантов в японском), 3) регулярные фонемные чередования и вставки в языках с развитой морфологической системой (так, схожие по форме в современном русском языке стучать и мычать по значению должны быть отнесены к инстантам и континуантам, соответственно), 4) особенности фоносемантической картины мира носителей данного языка, или предпочтительное использование разных классов ономатопов при номинации сходных типов звучания (напр., обозначение собачьего лая инстантами в германских языках и континуантами в романских). Таким образом, следует признать, что звукоподражательная теория Воронина как инструмент когнитивных лингвистических исследований обладает объяснительными и эвристическими [Воронин,1982, с. 192], но не прогностическими свойствами. 
1. Воронин С. В. Основы фоносемантики. Ленинград: изд-во ЛГУ. 1982. 244 с. 
2. Воронин С. В. Английские ономатопы: Фоносемантическая классификация. СПб: Геликон Плюс, 2004. 190 с.

Фоносемантическая классификация звукоподражательной лексики: диахронический аспект

Фоносемантика, ономатопея, звукоподражания, звукоизобразительность, иконичность.

С момента создания универсальной классификации звукоподражательной лексики С. В. Ворониным [Воронин, 1969] прошло уже более 50-ти лет. С тех пор ряд исследователей опробовали ее на материале ряда родственных и неродственных языков [Вельди, 1988], [Канкия, 1988], [Койбаева, 1987]. Общими выводами проведенных исследований являются: 1) подтверждение универсального характера пяти выделенных гиперклассов ономатопов и 2) обнаружение неполного совпадения выделяемых структурных моделей в исследуемых языках.
 В настоящем докладе мы обосновываем несовпадение звукоподражательной лексики различающимися фонемными инвентарями языков и законами фонотактики. Также мы обнаруживаем [Флаксман, 2015], что 1) на различных синхронных срезах языка количественное соотношение слов пяти разных классов ономатопов не совпадает, и что 2) структурные модели ономатопов меняются со временем. В докладе высказанные положения иллюстрируются рядом примеров из английского языка. Так, историческое изменение фонотактики и регулярные фонетические изменения сделали невозможным построение на современном синхронном срезе структурных моделей с сочетанием «гуттуральный + назальный» (для таких слов, как knock ‘стучать’, gnaw ‘грызть’ и др. подобные модели являются историческими).

Авторские стратегии модализации научного текста (на примере модальности необходимости)

Научная коммуникация, научная журнальная статья, лингвистический дискурс, модальность, модальность необходимости, модальность научного текста, функции текста.

Модальность необходимости представляет собой один из видов модальности текста, который позволяет представить некоторое потенциальное коммуникативно-речевое действие как необходимое (Гребнева 2004). Для выражения данного типа модальности в научной коммуникации используется целый арсенал языковых средств: морфологические, синтаксические, лексические. При этом модализация текстовых высказываний как необходимых осуществляется на фоне доминирующего в научной коммуникации типа модальности — эпистемической модальности (Нефедов 2007; 2016). Это приводит, среди прочего, к семантическим преобразованиям и формированию контекстно-обусловленных типов модальности необходимости в научных текстах. В докладе представлен функционально-коммуникативный анализ изучаемых средств. Языковые маркеры модальности необходимости рассматриваются как часть текстовых высказываний и описываются с точки зрения их структурно-грамматических типов, взаимодействия с научно-познавательным контекстом и прагматических функций в проекции на коммуникативные стратегии автора-исследователя. Материалом анализа служат научные статьи по лингвистике из профильных специализированных изданий «Sprache und Pragmatik» («Язык и прагматика»), «Phililogie im Netz» («Филология в сети») и «Studia Germanistica» за период 2013–2018 гг.

Синтаксические конструкции, экспрессивные речевые акты, расширение структуры высказывания, сокращение структуры высказывания, кинотекст.

Интерес к исследованию речевых актов заставляет обратиться к уже сделанному и посмотреть, в каких направлениях ведутся исследования. Наиболее основательно речевые акты, а также языковые средства их репрезентации рассмотрены на материале английского, немецкого и русского языков. При этом значительное количество работ, опубликованных в последнее время, посвящено изучению экспрессивных речевых актов или экспрессивов. В настоящее время на материале испанского языка экспрессивы и языковые средства их выражения исследованы не в полной мере, что и обуславливает необходимость их изучения на материале разговорной речи из кинодиалогов. При оформлении экспрессивов используются языковые средства разных уровней — лексические, морфологические и синтаксические. На материале испанского языка лучше изучены единицы первых двух уровней, в то время как синтаксические структуры и их потенциал при оформлении различных экспрессивов изучены в значительно меньшей степени. В данной статье рассматриваются модификации простого предложения, обусловленные тенденциями к сокращению или расширению структуры высказывания при выражении различных экспрессивных речевых актов. Материалом исследования послужили современные кинотексты, а также субтитры к кинофильмам.

Глазами женщин: имплицитные смыслы в высказываниях женщин о мужчинах (на материале английского языка)

Настоящее исследование было посвящено рассмотрению имплицитных гендерно-ориентированных высказываний в английской лингвокультуре и выявлению языковой специфики таких высказываний в речи женских персонажей. В качестве источников примеров для анализа была использована современная художественная литература англоязычных писательниц, так как пилотное исследование, проведенное для определения релевантности тех или иных источников для изучаемой темы, показало, что женщины — авторы современных художественных произведений в значительно большей степени отражают гендерные стереотипы, чем авторы-мужчины. Исследование показало, что женщины более чувствительны к гендерным стереотипам, которые они фиксируют либо эксплицитно, либо имплицитно в гендерно-ориентированных высказываниях. Наиболее частотными имплицитными гендерно-ориентированными высказываниями женских персонажей английской лингвокультуры являются высказывания, характеризующие представителей противоположной гендерной идентичности. Очевидно, что тема противоположной гендерной идентичности наиболее волнует женских персонажей английской лингвокультуры. Имплицитные указания на гендерные характеристики в гендерно-ориентированных высказываниях в основном вводятся с помощью сопоставительной конструкции (like…), риторического вопроса с how many, и часто присутствует в придаточных предложениях полипредикативных единиц. Имплицитным высказываниям женских персонажей свойственно наличие различных интенсификаторов, придающих экспрессивность гендерно-ориентированным высказываниям. Подобные интенсификаторы свидетельствуют о сдвиге от дескриптивного к оценочному смыслу. Следовательно, можно заключить, что большинство гендерно-ориентированных высказываний женских персонажей, характеризующих противоположную гендерную идентичность, оценочны, а не дескриптивны. Женские персонажи наиболее ярко проявляют эмоциональность, когда объектом оценки являются представители противоположной гендерной идентичности. Женские персонажи английской лингвокультуры имплицитно характеризуют представителей противоположной гендерной идентичности в основном с позиций негативной оценочности. Имплицитные гендерно-ориентированные высказывания, были сформулированы в виде гендерно-ориентированных суждений, что позволило прийти к выводам относительно гендерно-специфичных стереотипов, существующих в английском обществе. Так, мужчины воспринимаются женскими персонажами английской лингвокультуры как агрессивные, как ведущие себя по-детски, как ленивые, ненадежные, бесчувственные и невнимательные, как склонные к измене. Имплицитно персонажи-женщины говорят о богатых мужчинах, также оценивая их с позиций негативной оценочности. Женские персонажи имплицитно также говорят о сложностях, возникающих при взаимоотношениях с мужчинами.

М. В. Ломоносов, эпоха просвещения в России и Германии, грамматика XVIII в., немецкий словарь М. В. Ломоносова.

Как известно, великий российский ученый, создатель практически первой грамматики русского языка М. В. Ломоносов прекрасно владел немецким языком, и в его наследии, изданном в десяти томах Академией наук, опубликованы в том числе также письма и заметки на немецком языке. Именно эти материалы стали объектом пристального изучения группы германистов Кафедры немецкой филологии и послужили материалом для составления индивидуального словаря немецкого языка М. В. Ломоносова, над которым данный коллектив работает на протяжении несколько последних лет в рамках полученного ряда грантов. Работа над собранным корпусом примеров потребовала самой разносторонней характеристики собранных лексем и обращения к различны лексикографическим и грамматическим источникам, как того времени, эпохи Просвещения, так и современным практикам составления исторических, а также индивидуальных авторских словарей. Исключением в этом смысле не явилась и работа над немецким словарем М. В. Ломоносова. Одним из аспектов характеристики собранных в данном корпусе лексем является грамматический, без которого не обходится ни одна словарная статья. В качестве основы для грамматического описания были выбраны следующие параметры: 1) частеречная принадлежность лексемы, 2) указание на грамматические категории, свойственные данной части речи. Так, например, если речь идет о существительном, то указывается его грамматический род, число, в случая наличия в корпусе примеров формы множественного числа и тип склонения. В случае, если речь идет о глаголе, то указывается морфологический тип глагола, его переходность / непереходность и в случае релевантности для словаря М. В. Ломоносова, управление соответствующего глагола. При проведенной проверке грамматической характеристики индивидуального словаря М. В. Ломоносова выявилась одно его яркая особенность, которая потребовала принятия особого решения. Речь идет о встретившемся в индивидуальном немецком языке Ломоносова огромном количестве причастий в самостоятельном употреблении в виде определений или именных частей сказуемого. При этом часто в текстах отсутствует использование самой финитной формы соответствующего глагола. При принятии решения в качестве образца использовался изданный в Германии индивидуальный словарь великого немецкого поэта И. В. Гете. Составители данного словаря выбрали следующий путь: в случае наличия финитной формы глагола причастие от данного глагола описывалось в ее составе, а в случае отсутствия — в качестве самостоятельной лексемы. При этом было принято также решение руководствоваться наличием / отсутствием причастия в качестве самостоятельно используемой лексемы в немецких толковых словарях словарях того времени — Аделунга и Цедлера.

Научная профессиональная коммуникация, лингвистический дискурс, вербализация познавательного процесса, языковое профилирование дискурса, прагматика воздействия.

В центре внимания доклада — анализ принципов вербализации познавательного процесса. Посредством статистической обработки и аналитического описания лексического наполнения и грамматического оформления ментальных предикатов, при помощи которых автор научной статьи описывает собственные исследовательские шаги, устанавливаются их дискурсивно-прагматические характеристики и механизмы их участия в текстообразовании. Примененный метод языкового профилирования позволяет контекстуально точно установить складывающиеся по ходу исследования когнитивные действия, фиксируемые автором. Последующий дискурсивно-прагматический «срез» дает возможность проследить всю структуру познавательного процесса и, как следствие, принять его результаты в качестве достоверных и убедительных. На прагматическом уровне ментальные предикаты оказываются подключенными к таким важнейшим дискурсивным характеристикам научного текста, как диалогичность научного изложения, реализация персуазивной стратегии, дискретность в подаче информации, модальность уверенности и гипотетичности, проявление особенностей языковой личности автора. Исследование выполнено на материале немецкоязычных лингвистических статей, опубликованных в ведущих научных изданиях за период с 2010 по 2015 гг.

Das wird man ja wohl noch sagen dürfen: языковые особенности современного политического дискурса Германии

Политическая лингвистика, дискурс-анализ, дискурс СМИ, критика языка, политическая корректность, публицистический дискурс, художественный дискурс.

Методика лингводискурсивного и корпусного анализа определила общие подходы к рассмотрению предлагаемого языкового материала. В работе также используются методы лингвистического описания и контекстного анализа. Теоретической базой данного исследования послужили, наряду с публикациями по анализу дискурса (Spitzmüller/Warnke 2011, Wengeler 2013, Römer 2017), работы немецких исследователей в области политической корректности и критики языка (Kienpointner 2005; Kilian/Niehr/Schiewe 2010). В современном обществе все чаще поднимаются дискуссионные вопросы, связанные с политической корректностью, языковой дискриминацией, а также с понятием «уместности» (Angemessenheit), которое является центральным в современной критике языка. Политический дискурс в контексте данного исследования понимается нами как сложное многомерное пространство (Шейгал 2004). В докладе уделяется внимание происхождению и функциям, контекстной и ситуативной обусловленности ряда лексем (Burka, Gutmensch, Vollverschleierung и др.) и отдельных высказываний (Das wird man ja wohl noch sagen dürfen) в рамках актуального политического дискурса в общем и миграционного дискурса Германии в частности. Европейский миграционный кризис 2015 г. является крупнейшим в новейшей истории после Второй мировой войны и с лингвистической точки зрения представляет для исследователей языка политики несомненный интерес, поскольку определил тематику большого количества политических дискуссий. Следует отметить, что данный дискурс является не самостоятельным и не однородным феноменом, а имеет точки соприкосновения с другими актуальными дискурсами в современном политическом пространстве. Данное утверждение можно проиллюстрировать на примере частотного высказывания «Das wird man ja wohl noch sagen dürfen», которое в последнее время чаще всего ассоциируется с основанной в 2013 г. правоконсервативной партией Альтернатива для Германии (Alternative für Deutschland (AfD)). Дискурс данной партии во многом пересекается с миграционным дискурсом, что подтверждает анализ более 100 контекстов употребления данного высказывания в СМИ в период с 2009 г. по настоящее время. В рамках доклада предполагается установить статус данной коммуникативной единицы языка и ее аргументативный потенциал. Интересным для анализа представляются модификации рассматриваемого высказывания, ироничные контексты употребления в СМИ нового поколения, а также отдельные примеры из текстов художественных произведений. В актуальной немецкоязычной лингвистической литературе в рамках дискурсивных, когнитивных, прагмалингвистических и междисциплинарных исследований освещаются отдельные вопросы данной проблематики, но в этой области еще остается круг проблем, требующих детального рассмотрения и новых подходов к изучению.

Способы представления в английском языке знания наблюдателя и говорящего

Холистический подход, адаптация, восприятие, наблюдатель, говорящий, форма Present Simple, форма Present Progressive.

Осмысление видовременных форм английского языка в пределах холистического подхода предполагает следующие ключевые особенности. Первое, язык понимается как форма когнитивного поведения человека, направленная на эффективное приспособление к среде в момент речи. Второе, знание, отраженное в языке, суть непосредственный или опосредованный опыт наблюдателя. Третье, источником знания, представленного в языке, всегда служит наблюдатель, а не говорящий. Четвертое, анализ языковых единиц проводится каждый раз индивидуально. Пятое, существенную роль играет речевой контекст, или контекст ситуации.
В рамках холистического подхода, основанного на самом широком круге междисциплинарных исследований, способы представления знания в языке опираются на присутствие или отсутствие события в поле зрения человека как субъекта познания. При этом само событие представляется либо как процесс, развивающийся во времени, либо как цепочка последовательных действий, либо как результат, существенно влияющий на текущие события. Как следствие, форма Present Simple понимается как отражающая структуральное знание говорящего, построенное им на базе предшествующего опыта как своего, так и чужого. Знание, максимально абстрагированное от первоначального наблюдателя. Форма Present Progressive всегда отражает знание наблюдателя, поскольку передает событие как процесс в его развитии. Развитие же действия можно только видеть. При этом сокращенные формы Present Progressive отдельно не рассматриваются. Кроме того, считается, что форма Present Simple не может выражать непосредственный опыт наблюдателя, поскольку представляет каждое событие как отдельное и завершенное. Завершенность и отделенность характерны для мыслительных конструктов, умозаключений, более не наблюдаемых ситуаций, т. к. указывают на переход события из непосредственного восприятия в память.
Вместе с тем, как показывают наши исследования формы Simple и редуцированные формы Present Progressive передают как понятийное знание говорящего, так и непосредственный опыт наблюдателя. Форма Simple отражает непосредственный опыт наблюдателя как максимально близкая к простому предикату, который из внутренней речи переходит во внешнюю. Сокращенная форма Present Progressive, с одной стороны, описывает собственные действия наблюдателя как процесс. С другой стороны, сокращение глагола be также создает форму простого предиката, состоящего из двух частей- процесса (внешней) и состояния (внутренней).

Причастный оборот как экспликант асимметрии языкового знака в сакральном тексте (на материале германских языков)

Причастный оборот, сакральный дискурс, функционально-семантический подход, вложенная предикация, сравнительно-сопоставительный анализ.

Цель исследования заключается в выявлении функционально-семантического потенциала причастных оборотов, выступающих в качестве средства актуализации вложенной предикации в простых осложненных предложениях, встречающихся в тексте Евангелия от Матфея на готском, английском и немецком языках. Причастные обороты, осложняющие простое предложение, представляют собой вторичное предикативное ядро простого предложения. Их основной функцией является развертывание действия, выраженного финитным глаголом. Средства вложенной предикации позволяют уточнить или дополнить основное действие предложения вне зависимости от того, в какой временной плоскости оно реализуется. Исследование функционально-семантического потенциала причастий выполнено в сопоставительном аспекте с использованием корпуса параллельных текстов на материале языков, принадлежащих к одной языковой (германской) группе. В качестве дополнительного языкового источника привлекается текст Евангелия на латинском языке, поскольку влияние латыни как одного из языков-посредников наряду с древнегреческим и древнееврейским языками при переводе исследуемого сакрального текста на национальные языки представляется неоспоримым. Исследование показывает, что причастия в составе одноименных оборотов реализуют, прежде всего, глагольные свойства. При развертывании действия в простом осложненном предложении существенное значение имеет семантический потенциал глагола, от которого образовано причастие. В составе причастных оборотов в обстоятельственной функции частотными являются причастия, образованные от глаголов говорения, мышления и волеизъявления. Они обнаруживают выраженную семантическую связь со сказуемым. В абсолютных причастных конструкциях превалируют глаголы чувствования или ощущения, движения и бытия.

Стратегии солидаризации и критики в экспертном академическом дискурсе

Экспертный научный дискурс, научная рецензия, коммуникативная стратегия солидаризации, коммуникативная стратегия критического оценивания, экспертно-оценочный текст, оценочность.

Экспертная оценка научных работ играет важную роль в научной профессиональной коммуникации. Для этих целей научное сообщество выработало специальные текстовые формы экспертного оценивания, закрепленные устойчивым употреблением языка в соответствующих научно-исследовательских коммуникативных практиках. К ним относятся такие типы текста, как рецензии на научные монографии и статьи, отзывы на научно-квалификационные работы, заключения о полученных результатах исследования и их теоретической и практической значимости, научные рекомендации и целый ряд других типов экспертно-оценочного текста. Главным текстообразующим признаком такого рода текстов выступает оценочность. Она обнаруживает себя не только в высказываниях с эксплицитными оценочными элементами, но выявляется также в скрытых формах на фоне взаимодействия авторских утверждений с контекстом. Цель доклада — на материале научных рецензий по лингвистике представить наиболее типичные стратегии оценивания: стратегию солидаризации и стратегию критической оценки в их прямых и скрытых формах. Примененный метод лингвистической реконструкции позволил через язык (лексические и грамматические средства) смоделировать конкретные экспертно-оценочные ситуации с их участниками и внешними обстоятельствами, выявить теоретические позиции автора рецензии и рецензируемого автора, объяснить коммуникативно-прагматическую специфику приемов солидаризации и критического оценивания в проекции на общепринятые дискурсивные нормы научного общения.

О случаях интенционального семантического сдвига у прилагательных в английском языке

Интенциональный семантический сдвиг (ИСС), или использование грамматической формы в функции другой грамматической формы с целью создания экспрессивности, нового дополнительного неграмматического смысла, может иметь место на основе грамматических категорий различных частей речи (глаголов, существительных, прилагательных, наречий, местоимений). Наибольшее количество различных видов ИСС отмечается у глаголов, как правило, на основе категорий предметность — событийность. Виды ИСС у прилагательных также достаточно разнообразны. Анализ материала выявил, что наиболее частотным примером ИСС у прилагательных является так называемый смещенный эпитет: перенос признак лица — признак предмета (части тела) (angry legs, unforgiving neck); возможен также перенос признак предмета — признак лица (a freshly laundered nurse). В основе первого вида смещенного эпитета лежит оппозиция категорий предметность — событийность или признаков психического эмоционального состояния и конкретных, физических признаков; второй тип смещенного эпитета основывается на противопоставлении признаков одушевленного лица и неодушевленного предмета. Достаточно частотным видом ИСС прилагательных является перенос на основе категории градуальность, при котором прилагательные, называющие предельные признаки, не предполагающие проявления в большей или меньшей степени (национальность, смерть, семейное положение и т. д.), используются с показателями степени проявления признака very, too (very married, too dead, very British). Использование прилагательных, называющих внешние признаки человека после глагола to feel (to feel fat, to feel pale), является еще одним видом ИСС у прилагательных, основывающемся на противопоставлении конкретных физических признаков и признаков психического состояния. Синестетические сочетания представляют собой еще один вид ИСС у прилагательных (the air smelt yellow, the silence was gray).

То, как чужие мысли влияют на людей в ходе их прямого общения, едва ли нуждается в дальнейшем исследовании. В рамках коммуникативной лингвистики эта тема раскрыта достаточно детально. Мы хотим обратить внимание на те ситуации, когда человек знакомится с чужой мыслью непреднамеренно, по воле случая. При этом решение о том, чтобы позаимствовать ценную для него чужую мысль, слушатель принимает сам. Данная тема принадлежит мало исследованной области — когнитивной лингвистике, и актуальность статьи обусловлена необходимостью развивать это гуманитарное направление. Научная новизна нашей работы заключается в разработке теории косвенного влияния заимствованной мысли на жизнь человека. Наша цель — доказать, что чужая мысль может воздействовать на человека не только в ситуации прямого общения, но и опосредованным образом — в условиях бесконтактного общения. Подобное воздействие оказывается возможным, если заимствованная идея отвечает мотивационным потребностям слушателя. Овладевающая нами чужая мысль принадлежит к числу неизменных истин. В силу своей всеобщности она является легко узнаваемой и не оставляет сомнений. Ценная для слушателя чужая мысль влечёт за собой не диалогическое обсуждение, а внутренний монолог героя. Причиной этой закономерности является понимание того, что разговоры изменить общечеловеческие установки не в силах. Задача слушателя — интроспективно применить отдельные общие законы к личностному бытию. Внутренняя речь выводит человека на самый высокий уровень свободы. Фильтром для отбора нужных идей при восприятии чужих слов становится личная мотивация слушателя. Отобранная индивидом, важная для него, чужая мысль позволяет скорректировать собственный дискурс. Итак, чужая мысль может повлиять на слушателя непредсказуемым для говорящего образом. Мотивирующая сфера сознания человека регулирует выбор нужной для него информации из состава мировоззренческих универсалий, вербализованных другими людьми. В этом смысле, характер влияния чужих мыслей на слушателя является избирательным и зависит от его собственной воли. Косвенному воздействию чужой мысли в языковой реализации свойственно преобладание внутренней речи, содержательная редукция, высокий экспликативный потенциал слов.

Лингвистические маркеры кинематографичности романа Р. Надала «La maledicció dels Palmisano»

Каталанский язык, грамматическая стилистика, стиль художественного произведения, кинематографичность, Рафел Надал.

В докладе речь пойдет о романе каталонского писателя Рафела Надала (Жирона, 1954) «La maledicció dels Palmisano» (2015) (что можно перевести как «Проклятие семьи Пальмизано»). Под термином «кинематографичность» мы понимаем совокупность характеристик, свойственных кино как виду искусства и, в частности, киносценарию, как наиболее близкому к кино литературному жанру. В центре нашего внимания оказываются вопросы выявления грамматических показателей стиля художественной литературы, с одной стороны, и стиля киносценария, с другой, а также вопросы взаимовлияния этих стилей. К стилистическим и грамматическим особенностям текста художественного произведения, которые роднят его с текстом киносценария, мы относим: внешний фокус описания героя; выражение внутренних состояний героя через визуализируемые действия; наличие многочисленных указаний, связанных с движениями героя, направлением его взгляда; наличие указаний на взаимное расположение и смену временных планов; линейное построение повествования, грамматически выраженное преобладанием глагольных форм простого прошедшего времени над формами имперфекта и употреблением специфических союзов, и некоторые другие. Наличие указанных характеристик может объясняться множественно: как простым совпадением или не осознаваемым автором влиянием культуры кино на его творческий процесс, так и осознанным желанием писателя увидеть произведение на экране и облегчить работу по его кинематографической адаптации или намеренной стилизацией текста.

Когнитивная метафора как текстообразующее средство в устных научно-популярных текстах (на примере лекции Эрвина Тома «Die geheime Sprache der Bäume»)

Когнитивная лингвистика, концептуальная метафора, лингвистика текста, научно-популярный стиль.

Научно-популярный стиль — это одна из разновидностей научного стиля. Его основной задачей является ознакомление реципиента-неспециалиста с научными знаниями в понятной и доступной для него форме. Тексты научно-популярного стиля обладают выраженной эмоциональностью, экспрессивностью и метафоричностью, что позволяет установить контакт с реципиентом и обеспечить понимание им излагаемых тем. Для определения научных понятий и объяснения сложных пропозиций автором научно-популярного текста используются различные описательные приемы и сравнительные средства языка, в частности, метафоры. На современном этапе исследований когнитивной лингвистики выделяется новый подвид метафоры — когнитивная метафора, используемая не столько для создания стилистической формы текста, сколько как средство структуризации человеческого опыта и постижения сложных явлений и процессов. Основным типом концептуальных метафор в научно-популярном тексте являются структурные — они позволяют переосмыслять один концепт на базе его сравнения и сопоставления с другим, например: Kommunikation der Bäume ist wie Internet (Der Waldboden ist ultravernetzt mit für uns unsichtbaren dünnen Pilzfäden), Wurzelnetz ist wie Nervensystem (Bäume können den Fäden entlang biochemische Impulse schicken), Mikroorganismen sind Arbeitnehmer (Mikroorganismen holen Spurenelemente aus der Erde, tragen sie zur nächsten Wurzelspitze und werden dafür fürstlich entlohnt) и т. д. Когнитивные метафоры в научно-популярном тексте можно также классифицировать на основе тематической области входного пространства источника (экономика, техника, медицина и т. д.). Когнитивные метафоры могут становиться ведущим текстообразующим средством в научно-популярных текстах и выступать тем самым главным элементом их когерентности, образуя когнитивные взаимосвязи внутри текста. В результате создаются целые изотопические цепочки когнитивных метафор, объединяемые общей темой входного пространства цели (в данном случае — ботаника, а точнее дендрология) и подразделяющиеся на несколько ветвей в соответствии с тематикой входного пространства источника.

Правило северного подлежащего, скотс, переводной текст, Д. Первис, «Макбет»

Работа посвящена проблеме сознательного использования одного из грамматических шотландизмов — «правила северного подлежащего», или ПСП в переводном тексте. Т. к. язык скотс не имеет литературного стандарта, многие его особенности используются авторами индивидуально. «Правило северного подлежащего» гласит, что глагол-сказуемое имеет в наст. вр. окончание -s в зависимости от того, чем выражено подлежащее и находится ли оно в контактном или дистантном положении по отношению к сказуемому. В работе исследованы случаи координации подлежащего и сказуемого в переводе на скотс Дэвида Первиса трагедии «Макбет». Задача исследования — выявить основные типы контекстов с ПСП, сопоставить их с наиболее общими для скотс тенденциями и описанными в рекомендательной грамматике того же автора. В переводе Д. Первиса глагол имеет окончание -s в следующих типах контекстов: 1) Подлежащее выражено им. сущ. во мн. ч. и находится в контактном положении со сказуемым (25 примеров) Yeir wards an wounds brings honor baith upon yeir heid. (I, sc. 2) «Твои слова и раны делают тебе честь» 2) Подлежащее выражено относительным местоимением которое может заменять сущ. во мн. числе или мест. 2 л. мн. ч. (12 примеров) Aw ye that bydes close til ma hert, maun ken That A wul settil the crown on ma auldest son. (I, sc. 4) «Все вы, кто близок моему сердцу, должны знать, что я увенчаю короной своего старшего сына» Еще один тип координации подлежащего и сказуемого — подлежащее выражено сущ. во мн. ч., а сказуемое — глаголом to be в ед. ч. (21 пример) Ma haunds is nou as reid as yours, but A'd think shame ti shaw a hert sae whyte. (II, sc. 2) «Мои руки сейчас так же красны, как твои, но я бы постыдилась иметь столь белое сердце» Если подлежащее выражено местоимением they, глагол не присоединяет окончания как при контактном, так и при дистантном положении, что противоречит общей тенденции, описанной О. А. Строгановой [Строганова 2014: 91–93] They aw dae that. They walk frae here til the Palace yett. (III, sc. 3) «Они все делают это. Они идут отсюда ко дворцу». Данные типы контекстов полностью совпадают с описанными в грамматике Д. Первиса [Purves 2002: 69–70]; что позволяет заключить о сознательном и достаточно последовательном применении автором ПСП. Тем не менее, в 8 контекстах наблюдается отступление от общего правила: глагол-сказуемое при подлежащем — сущ. во мн. ч. имеет нулевое окончание. Для шекспировских пьес также встает проблема возможной зависимости употребления ПСП в переводе от оригинала, т. к. примеры глагольного окончания -s в З л. мн. ч. встречаются в пьесах Первого фолио [Shendl 2000: 266–267]. Сопоставление обоих текстов показало, что Д. Первис употребляет ПСП независимо от Шекспира.

Номинация когнитивной структуры как фактор выбора английского бытийного предложения в дискурсе

Бытийное предложение, подлежащее, когнитивное содержание, номинация, когнитивная структура, концептуальный архетип, дискурс.

В настоящем исследовании ставится цель выявить факторы выбора английских бытийных предложений с вводным подлежащим there при описании ситуаций бытия и наличия в политическом дискурсе. Материалом для анализа послужили вариативно используемые бытийные предложения и конструкции с личным подлежащим, которые присутствуют в текстах инаугурационных обращений американских президентов. В анализируемых текстах наряду с собственно бытийными предложениями с вводным подлежащим there (There are problems) используются также синтаксические структуры с личным подлежащим и сказуемым, выраженным глаголом have или контекстуально соотносимыми с этим глаголом предикатами (We have / experience / face/ confront problems), либо высказывания с перцептивными глаголами (We see / experience difficulties). В качестве теоретической основы для исследования послужили два положения когнитивной лингвистики: (а) о наличии значения у всех языковых единиц независимо от их уровневой системной принадлежности, а также, как показано в работах Е. С. Кубряковой, о дискурсивной обусловленности значения в ходе осуществления актов номинации и предикации при построении высказывания; (б) о возможности — при употреблении языковой единицы в высказывании — осуществления указания на концептуальный архетип как определённую когнитивную структуру знания. В целом, концептуальный архетип в когнитивной грамматике Р. Лэнекера определяется как концептуальная структура, которая укоренена в субъективном опыте и которая включает различные виды опыта восприятия, эмоциональных переживаний и мышления. Проанализированные языковые данные свидетельствуют в пользу того, что выбор высказывания с одним из двух типов подлежащего — вводного подлежащего there либо личного подлежащего — определяется, главным образом, когнитивным содержанием, передаваемым соответствующим подлежащим в конкретном дискурсивном контексте. В исследовании показано, что личное подлежащее в высказываниях наличия и вводное подлежащее в бытийных высказываниях дифференцируются в качестве номинаций концептуальных архетипов «участник» и «экспериенциальная область», соответственно.

Дискурсивный анализ и корпусные методы: новые исследовательские возможности

В современной лингвистике коммуникативно-речевая деятельность изучается в связи с ее социальным контекстом, как дискурсивная практика. Контекст и контекстуализация становятся ключевыми понятиями. Контекст следует рассматривать как ресурс для анализа конкретной социокультурной ситуации. Работа с контекстом предполагает ограничение в анализе внешних факторов, способных влиять на понимание, и выявление релевантных факторов, оказывающих непосредственное влияние на формирование тем, на специфику социальных ролей участников коммуникации. Это по-новому фокусирует вопрос о роли языковых средств, оформляющих когерентное целое. Выбор контекста зависит во многом от методологического подхода и исследовательского инструментария. Обсуждаются методологические преимущества количественного анализа применительно к дискурсивному анализу. В работе с контекстами основополагающее значение имеет репрезентативность отобранных для анализа фрагментов и их типичность для характеристики социокультурной практики в целом. Одним из инструментов, обеспечивающих доказательность в изучении контекста, является метод количественного анализа текста, а именно, составление списка ключевых слов на основе анализа частотного списка. Способность слова быть ключевым выявляется через статистически значимую частотность в однородном корпусе/выборке. Опора на частотные знаменательные слова позволяет статистически достоверно определить основные содержательно-тематические элементы текста или корпуса.

Словообразовательная энантиосемия в современном английском языке

Семантика сложного слова, многозначность, энантиосемия, дивергентое мышление.

Английское слово «lifehack», которое исследуется в данном докладе, получило широкое распространение в английском языке, особенно в интернет текстах. Не меньшую популярность имеет и его русский аналог — слово «лайфхак». Эта лексема появилась в восьмидесятых годах прошлого века как обозначение особого метода, который позволяет упростить жизненную рутину программиста. В 2004 г. британский журналист Дэнни О’Брайен предложил использовать этот термин для решения житейских проблем при помощи компьютера. Теперь это слово употребляется в английском и других языках в значении «методики и стратегии для эффективного управление повседневными задачами и своим временем». Один из примеров — «Life hack: the toilet paper makes for a very, very handy bookmark». Cложное слово «lifehack (life hack)» представляет интерес с точки зрения исследования лингвистического явления энантиосемии — совмещения контрастных, противоположных по оценочной семантике вариантов в структуре одной лексемы. Лексико-семантические варианты слова «hack» имеют нейтральную или, чаще, отрицательную коннотацию, например, «And you are a secondrate hack who’s pretending to live my life because he couldn't make it on his own». В современном английском языке, особенно в интернет текстах слово «hack» тоже чаще всего используется с отрицательной коннотацией — «to get into someone else's computer system without pertmission in order to find out information or do smth illegal». В исследуемом сложном слове «lifehack» «hack» является словообразовательным компонентом. По характеру отношений между компонентами данное слово относится к разряду эндоцентрических, при этом «hack» имеет функцию определяемого, а «life» — определения. Несомненно, что общее значение сложного слова в английском языке и заимствованного слова в русском и других языка имеет положительную коннотацию. Очевидно, что она не может быть определена семантикой компонента «life», так как в здесь он только определяет компонент «hack». Таким образом, этот компонент является показателем словообразовательной энантиосемии, так как положительная коннотация появляется у него только в составе сложного слова. С когнитивной точки зрения, изучающей связи семантических процессов с психическими и ментальными процессами в сознании, энантиосемию можно объяснить дивергентностью человеческого мышления, способностью домысливать и переосмысливать языковые формы в соответствии с теми фрагментами картины мира, которые они обозначают. Интегральная сема лексемы «hack», которая обозначает нарушение целостности, в данном случае осмысливается как нарушение стандартных представлений об объектах окружающей действительности, что может привести к новому полезному взгляду на нее, а вследствие этого к появлению семантического варианта «полезный метод (стратегия)».

Личный пример как прием в предвыборной активационной стратегии: взаимодействие вербальных и визуальных компонентов в Инстаграм постах

Общественно-политический дискурс, глобальные коммуникативные стратегии, консолидация группы, активизация электората, Инстаграм, мультимодальные сообщения, личный пример.

Доклад посвящен одному из аспектов глобальных коммуникативных стратегий как коллективного продукта, порождаемого пользователями, участвующими в общественно-политическом дискурсе: задействование мультимодальных возможностей сообщений в социальных сетях для координации действий «своей» группы. Цель в данном случае — проанализировать прием активации электората через личный пример, реализуемый как в вербальных, так и в иконических элементах постов Инстаграм и через их взаимодействие. Материал исследования — посты сторонников демократической партии США на разных этапах кампании Промежуточных выборов (более 700 шт.) с ответными реакциями других пользователей, скоординированные хэштегом #bluewave2018. Внимание уделяется сопоставлению постов с аккаунтов рядовых избирателей, участвующих в кампании и с аккаунтов политиков. Элементы сообщений, функционально призванные служить сплочению группы и заставить максимальное число избирателей прийти на избирательные участки и проголосовать за демократов, рассматриваются с нескольких позиций. Изучаются варианты общего посыла аудитории и их комбинации: а) «Агитация и участие в выборах — это увлекательно»; б) «Участие — это долг гражданина и защита американских ценностей»; «Участие — это защита от угрозы»; «Участие — это единение со своей группой»; «Я принял участие. А ты? Стыдно не участвовать». Рассматриваются способы реализации посыла в визуальных элементах (использование фото билбордов перед домом, значков на теле, бюллетеней, фото себя с политиком/группой активистов, себя на избирательном участке/в ходе агитации и т. д.) и вербальной части сообщений (типичные конструкции и лексические средства для передачи идей unity, pride, fun, gratefulness), а также образования по типу матрешки (текст в картинке, картинка в картинке).

Глаза как зеркало эмоций. Проявление интереса и родственных эмоций в невербальных действиях

Комплексное эмоционально-интеллектуальное состояние, языковые номинации.

В ходе проведенного исследования было выявлено, что в вербальная передача интеллектуальной эмоции интереса, которую испытывают персонажи художественных произведений, может даваться в сочетаниями с такими родственными интеллектуальными эмоциональными состояниями как внимание/attention, концентрация/concentration, озадаченность/confusion, озабоченность/concern, беспокойство/worry, удивление/surprise. В ходе исследования были выявлены такие возможные комплексные эмоциональные состояния как interest+attention, interest+confusion, interest+worry+concern, interest+concern+attention etc. Сочетание интеллектуальных эмоций может и не включать упоминание об интересе, напр., attention+surprise или указывать на одну преобладающую и в данный момент эмоцию, например, confusion. Исследование языковых номинаций при описании направленного взгляда, выражения глаз и мимики, которые характерны для интереса и родственных ему эмоций, показывает, что они могут быть представлены глаголами в активном залоге (to look, to examine); пассивными глагольными словосочетаниями (my eye is caught); сочетаниями с отглагольными существительными, которые передают мгновенные действия (to catch a glance); причастными конструкциями (my eyes growing wide); глагольными словосочетаниями, которые передают выражение глаз (eyes are worried ) или мимику, связанную с переживаемыми эмоциями (raise both eyebrows ).

Языковые средства отражения этнического стереотипа итальянца в печатном тексте

В языке как средстве выражения сознания отражены стереотипы этнического поведения. При обращении к персонажу произведения «Женщина в белом», профессору Песка, его портретная характеристика дается не только через описание его внешности, изображением его поступков, поведения, отношения к окружающим, а главным образом через его речь. В речи персонажа профессора Песка также содержатся многочисленные контекстуально трансформированные фразеологизмы. Кроме того, речь анализируемого персонажа профессора Песка уже с первых страниц поражает наличием в ней огромного числа синтаксических средств, главным образом, построенных на приеме синтаксического повтора. Встречаются следующие виды синтаксических повторов: анафора, эпифора, подхват, хиазм, полисиндетон. Фонографические средства также можно отнести к речевым особенностям персонажа. Следует отметить неоднократное использование дефисного написания слов типа: My-soul-bless-my-soul, Right-all-right, Deuce-what-the deuce, Yes, yes right-all-right, Right-right-right-all-right. Проанализировав речь профессора Песка, мы выявили три основных типа языковых средств для отображения его этнического стереотипа: лексико-фразеологические, синтаксические и фонографические средства. Каждое из этих средств выполняет немаловажные функции.

О прагматике языковой креативности в англоязычном литературном дискурсе

Языковая креативность, поэтика, прагматика, языковое манипулирование, литературный дискурс.

Наша статья посвящена проблеме выявления специфики функционирования языковой креативности в текстах художественной прозы. К случаям проявления языковой креативности относят переосмысление, трансформацию или преобразование языкового значения или синтаксических конструкций.
Хотя творчество, реализованное через язык, является лишь одной из многих форм творчества, лингвистическое творчество — это неординарное и в то же время повсеместно встречающееся явление в нашей жизни [Atkins, Carter, 2012; Maybin and Swann, 2007]. Языковую креативность обычно ассоциируют с риторическими фигурами, языковой игрой и определенными типами дискурса, такими, как поэзия. Иногда язык используют креативно ради творчества, выдвигая на передний план образные и поэтические аспекты [Якобсон, 1987]. Однако в конечном счете творчество в языке представляет собой языковое манипулирование, манипулирование кодом для того, чтобы яснее выразить идею произведения или создать определенные эффекты [Widdowson, 2008].
Как показал анализ материала, в англоязычном литературном дискурсе, отличающемся высокой степенью интенсивности языковой креативности, наиболее частотными являются случаи проявления креативности на лексическом и грамматическом уровнях.

Якобсон Р. Вопросы поэтики: Постскриптум к одноименной книге // Работы по поэтике: Переводы / Сост. и общ. ред. М. Л. Гаспарова. М.: Прогресс, 1987, с. 80–98. 
Atkins, S., Carter, R. Creativity in speech // The Routledge Handbook of discourse analysis / edited by J. P. Gee and M. Handford. Routledge, 2012, с. 315–325.
Maybin, J., Swann, J. Everyday Creativity in Language: Textuality, Contextuality, and Critique // Applied Linguistics 28/4. Oxford University Press, 2007, с. 497–517.
 Widdowson, H. G. Language Creativity and the Poetic Function. A Response to Swann and Maybin (2007) // Applied Linguistics 29/3. Oxford University Press, 2008, с. 503–508.

Фразеологические обороты с этнокультурным компонентом в сопоставительном аспекте на материале региональных вариантов английского языка

Фразеологический оборот, идиомы, культуроним, этнокультурный компонент, космоним, региональный вариант английского языка.

В современном мире «единообразия» и «глобализации» сохранение национальной картины мира является необходимым условием сохранения самобытности и независимости конкретного народа или нации. В исследуемых языках несомненно еще остается фразеологический пласт, компоненты которого этимологически восходят к национальным суевериям, традициям, поверьям. Именно данные фразеологические обороты способствуют более точному пониманию образа мышления, этно-культурных особенностей языковой картины мира.
Несмотря на относительно небольшое количество собственно национальных фразеологических оборотов в британском, американском и австралийском региональных вариантах английского языка, сравнительно-сопоставительный анализ позволил выделить те компоненты, которые в большей степени способствуют сохранению этнокультурной традиции. К ним относятся компоненты-космонимы и компоненты-культуронимы. Например, фразеологические обороты с компонентами-космонимами sun, moon, sky демонстрируют особенности национальной картины мира исследуемых языков, а идиомы с культуронимами указывают на этнокультурную традицию, существовавшую ранее и отчасти сохранившуюся в современном языке.

Английские заимствования в русском языке, связанные с тематикой материнства и детства

Влияние глобализации на появление в русском языке таких слов, как бебиситтер, слингомама, тоддлер, сиблинг, памперсы, сортер, спиннер, бластер, пазл, мобиль, ниблер, бустер, баунсер, беби-ток, брелфи и других очевидно: появляются новые профессии и виды деятельности, новые игрушки и товары по уходу за ребенком, переводятся и пишутся книги по психологии, воспитанию и развитию. Одни заимствования существуют давно и фиксируются в словарях (слово беби), другие появились недавно и связаны с появлением технических новинок. С появлением приложения Instagram возникло слово инстамама; с появлением у мобильных устройств функции фотоаппарата стало возможным делать автопортрет селфи, а затем и его разновидность — брелфи. Потребителям предлагают приспособление с сеточкой для кормления малышей, отсюда и слово ниблер (от nibble — кусать).
Статья рассматривает английские заимствования в русском языке, связанные с тематикой материнства и детства. Заимствования классифицируются по категориям: игрушки (мобиль, сортер), средства по уходу за ребенком (памперсы), товары для кормления (ниблер), автомобильные товары и переноски (баунсер, бустер), возраст (тоддлер), родственные связи (сиблинги) и др. В статье предпринята попытка определить степень ассимиляции заимствований (наличие склонения и спряжения, т. е. парадигмы, присущей словам данного языка), возможность к словообразованию (например, бебиситтерствовать от бебиситтер). Статья рассматривает наиболее продуктивные словообразовательные модели при вхождении английских слов в русский язык.
Даже из краткого обзора заимствований очевидно колоссальное влияние английского языка на русский. Спор о том, хороши или плохи заимствования-неологизмы, восходит к спору шишковистов и карамзинистов и является неоднозначным. В статье рассматриваются как положительные, так и отрицательные стороны заимствований.

Лингвокультурологические особенности скрытой категоризации эмоционально-чувственных переживаний в вариантах английского языка

В рамках доклада будет рассмотрена попытка применения метода криптоклассного анализа для лингвокультурологического описания эмоционально-чувственного состояния человека, выраженного в языке эмонимами emotion и feeling. Основная работа проводилась в русле исследований лексико-грамматических классов имен, которые в одних языках оформлены грамматически в виде рода (русский, немецкий, испанский) или именного класса (языки Африки), а в других выражены лексически, т. е. относятся к скрытой грамматике и могут быть выявлены только через классификаторы. Такие лексико-грамматические классы называются криптоклассами (скрытыми классами). Проведенное исследование скрытой категоризации эмоций показало, что единое англоязычное пространство на практике, тем не менее, делится на ареалы, которые демонстрируют свои лингвокультурные особенности. Проведенное исследование позволило обнаружить и предложить интерпретацию лингвокультурной специфики скрытой языковой категоризации эмоционального состояния и чувственного переживания, обозначенных именами emotion и feeling, в английском языковом пространстве на примере 20 вариантов английского языка. По результатам исследования, неоднородность языковой категоризации эмоционально-чувственного состояния в разных вариантах английского языка объясняется разными историческими условиями функционирования идиомов и интенсивностью языковых контактов между английским и местными языками ареала, а также уровнем экономического развития регионов, их культурной и религиозной спецификой и особенностями коллективного когнитивного опыта исследуемых языковых сообществ. Такая неоднородность проявляется в различии криптоклассных предпочтений эмонимов, что и будет показано в рамках доклада.

Властный диалог в современном американском политическом дискурсе

Политический диалог, диалогические жанры, редуцированный диалог, политические акторы, журналист, политик, Белый Дом.

1. Согласно академику Ю. В. Рождественскому, властный диалог представляет собой одну из 12 форм диалогов, необходимых для здоровья общества. Диалог в политике представляет собой сложное явление, поскольку между акторами политического диалога, с одной стороны, наблюдается редуцированный диалог, а в целом, полноценный диалог аудитории с самой собой. Акторами диалога являются сами политики, журналисты и аудитория. С развитием медийных форм коммуникации, политический диалог приобретает форму редуцированного, или парадиалога.
С другой стороны, политический диалог имеет конечным адресатом аудиторию, независимо от сочетания коммуникантов (политик — журналист; политик — аудитория; журналист — аудитория), поскольку и политик, и журналист лишь представители аудитории: журналист — в СМИ, а политик — во властных структурах. Подобное замыкание в круг, однако, свидетельствует о том, что имеет место полноценный диалог, в соответствии с принципом «вненаходимости» М. М. Бахтина.
2. Согласно общепризнанному мнению, политический дискурс используется для (1) борьбы за власть, для (2) удержания власти, и для (3) осуществления власти. Все эти три формы деятельности использования разные формы выражения — жанры. Предположительно, осуществление власти более характерно монологическим жанрам, а для борьбы за власть и ее удержание чаще используются диалогические жанры. 
Проанализировав материалы мы пришли к выводу, что основными жанрообразующими признаками политического диалога являются статус коммуникантов, количество участников, место проведения мероприятия, продолжительность коммуникации и статус информации (официальная или неофициальная).

Приемы интертекстуальности в современном англоязычном политическом дискурсе

Интертекстуальные приемы могут быть реализованы в современном политическом дискурсе на английском языке посредством ряда приемов, основанных на трансформации на лексико-грамматическом и смысловом уровне. К подобным приемам относятся грамматические модификации, представленные морфологическими и синтаксическими (перестановки, повторы, членение, разворачивание синтаксической структуры, синтаксический параллелизм, синтаксическое уподобление с полной заменой лексического состава); лексические модификации, включающие лексико-грамматические и лексико-семантические (антонимические замены, лексические замены по фонетическому сходству, генерализация, конкретизация, опущения, добавления), а также комплексные (компрессия, комбинирование, перевод, воспроизведение сюжета, метафорическое развитие). Данные приемы нередко представлены комбинаторно и служат для осуществления основных прагматических задач политической коммуникации — борьбы за власть, осуществления воздействия на аудиторию, манипуляции общественным мнением. Во многих приемах также задействован стилистический потенциал английского языка.

Функционально-прагматическая характеристика оценочной лексики языка информационной войны (на примере английского политического дискурса)

Информационная война — совокупность массовых коммуникативных практик, целью которых является воздействие посредством специфического употребления единиц языка на реципиента. Многие языковые средства, употребляемые в контексте информационной войны, характеризуются наличием широкого спектра смысловых, эмоциональных и идейных коннотаций. Среди них отдельно выделяется оценочная лексика, поскольку она формирует воздействующий компонент текста, создает, а иногда и навязывает определенное отношение к событию или личности, замещает логическую аргументацию, реализует агитационную и пропагандистскую функции. Поскольку основной целью информационной войны является формирование негативного образа противоборствующей стороны, в текстах превалируют лексические единицы с отрицательной оценочной коннотацией. Оценка событий может производится как с рациональной, так и с эмоциональной точки зрения; допускается использование фразеологизмов с оценочным компонентом, стилистически сниженной лексики и ироничного цитирования. Подобный подход позволяет оказать комплексное воздействия на адресата сообщения, затронув его сознание, чувства и ощущения одновременно. Доля лексических единиц с положительной оценочной коннотацией существенно ниже. Главным образом, данные слова используются для формирования положительного образа страны-жертвы государства-агрессора и стран, противостоящих государству-агрессору. Принимаемые данными странами меры и решения зачастую описываются с помощью эвфемизмов, а также так называемых «biased words», которые приобретают коннотацию положительной оценочности благодаря контексту и апеллируют к морально-нравственным и ценностным установкам адресата. Употребление лексических единиц с положительной и отрицательной оценочной коннотациями способствует формированию ярких образов конфликтующих сторон и более контрастному противопоставлению в парадигме «добра» и «зла».

Антипословица, пословица, гендер, гендерные отношения, гендерное неравенство.

Доклад посвящен моделированию репрезентации гендерных отношений в английских антипословицах и сравнительному анализу этой репрезентации с соответствующей пословичной. Антипословицы рассматриваются как органичное продолжение пословичного фонда, один из основных потенциальных источников его пополнения. Гендерные отношения занимают в них, как и в пословицах, одно из центральных мест, однако характеризуются менее детальной репрезентацией в силу меньшего количества антипословиц. Последовательное сравнение концептуализации гендерных отношений в антипословицах и пословицах позволяет выявить варьирование репрезентации этих отношений в диахронии. Гендерные отношения предстают в антипословицах как отношения гендерного неравенства, что не всегда имеет место в пословицах. В антипословичной картине мира вектор гендерного неравенства смещается по сравнению с пословичной в сторону мужчины. Это обусловлено ироничной или отрицательной оценкой поведения мужчины в его взаимоотношениях с женщиной, а также констатацией рядом антипословиц страдательной роли мужчины в данных отношениях. В пословичной картине мира показатель гендерного неравенства зависит от отрицательной оценки женщины и тех неблагоприятных для мужчины ситуаций, в которые он попадает в результате взаимоотношений с ней. В антипословицах отмечается интенсификация отрицательных сторон гендерных отношений, что отражает развитие скептического отношения к браку в силу целого ряда экономических и социальных причин, рост феминистских настроений, усиление роли денег в обществе потребителей и пр. В докладе также рассматривается семантическое строение антипословиц, репрезентирующих гендерное неравенство, и анализируются способы его выражения.

Синестетическая вкусовая метафора, модус перцепции, модальность, интермодальное восприятие.

В основе реализации модели синестетического переноса вкус → запах лежит реальная связь, существующая между вкусовой и обонятельной сферами перцепции. Согласно корпусным данным, наибольшей частотностью употребления в составе обонятельных синестетических метафор характеризуются следующие прилагательные вкусовой модальности: sweet, delicious, savory, spicy, bitter, sour. Как показывают эмпирийные данные, обратный процесс перенесения в английском языке ольфакторных признаков в сферу вкуса не встречается за исключением одного метафорического переноса. Так, прилагательное, обозначающее ольфакторный признак (fragrant / ароматный), переходит к передаче вкусового признака, горечи (bitterness): fragrant bitterness / ароматная горечь. Прилагательные из сферы обонятельного восприятия развивают метафорические значения оценочного характера. Для данной модели метафорического синестетического переноса вкус → запах имеет большое значение референтная отнесенность к объектам, а именно: обозначение запаха. В качестве референта употребляются существительные с одорической номинацией: smell / запах (общее значение), odour / сильный (ярко выраженный) запах, scent / приятный запах, aroma / аромат, perfume / аромат духов, fragrance / благоухание, redolence / благовоние, bouquet / аромат вина, whiff / крайне неприятный слабый запах, stink / зловоние, stench / запах гнили, reek / дурной запах. Синестетическая номинация вкуса (и сопровождающее ее ощущение запаха) может включать в свой состав ощущения, характерные для других модусов перцепции: warm sweet scent of stewing pumpkins. Такое объединение модальностей осязание-вкус-запах способствует созданию целостного положительного или отрицательного по эмоциональной направленности образа. Синестетическая метафора с номинацией вкусового компонента значения характеризуется как феномен гармонического интермодального восприятия, когда в одном когнитивном акте происходит наложение различных по типу ассоциаций. Так, в сочетании, а savoury and sharp smell / пикантный резкий запах происходит одновременное наслоение нескольких типов модальностей: осязательной (sharp / резкий), вкусововой (savoury / пикантный), ольфакторной (smell / запах). Как результат, формируется комплексное гармоничное вкусо-осязательно-ольфакторное восприятие объекта, метафорическое осмысление действительности. Анализ синестетической вкусовой метафоры коррелируется с когнитивным описанием. Таким образом, описывается сам процесс концептуализации действительности в языке.

Лексические средства оценки деятельности Д. Трампа на посту президента США

Положительная оценка, отрицательная оценка, метафорическое употребление, первичная/вторичная номинация.

В данном докладе анализируются высказывания Дональда Трампа, его суждения о событиях, происходящих в США, и высказывания граждан этой страны о нем. При этом суждения обеих сторон могут быть как положительными, так и отрицательными. Материалом исследования служат твитты Д. Трампа, твитты его сограждан и газетные публикации о Д. Трампе. Следует отметить, что отношение к Трампу политической элиты страны и отношение к нему простых граждан США очень отличаются. Но более значительным является конфликт между мнением Трампа о себе и мнениями о нем, высказываемые гражданами США. Оценочный компонент, содержащийся во всех высказываниях служит предметом семантического анализа. Обилие средств как первичной, так и вторичной номинации, использование необычных словосочетаний широко представлены в оценочных суждениях. Выбор лексических средств, используемых Трампом, отличается от средств, используемых его противниками. Высказывания Трампа чаще всего содержат суждения, скорее характеризующие его как бизнесмена. Ему не присущ богатый запас слов, в его твиттах не встречаются красноречивые выражения. Он сухо описывает то, что, по его мнению, необходимо сделать в интересах государства и его граждан. Трамп гордится тем, что сдержал свои предвыборные обещания, значительно снизил безработицу в стране. Он оценивает сказанное о нем, о его деятельности на посту президента как фальшивку, как фейк. С этим не согласны его противники: они (демократы, политическая элита США) намного красноречивее в своих высказываниях, не скупятся на обвинения его во всех просчетах, допущенных им. Ситуация в США сегодня (shutdown) служит подтверждением вышесказанного. Высказывания в твиттах, на страницах газет служат яркой иллюстрацией того, как оценочные суждения становятся средством манипуляции массовым общественным сознанием.

Семиотика, национально-культурная специфика, элементы одежды, образно-перцептивные характеристики, аксиологическая функция.

Многочисленные исследования по психологии, семиотике и лингвокультурологии постулируют идею о смысловой нагрузке и знаковости одежды. Одежда представляет собой одну из многочисленных этнокультурных детерминант, которые позволяют составить цельное представление о ее носителях. В языке, как в сложноструктурируемой системе, выделяется несколько уровней репрезентации номинаций одежды. Первый уровень (понятийный) представлен непосредственно наименованиями культурно-маркированных единиц первичной или вторичной номинации, передающих национальную специфику. Второй уровень представлен образно-перцептивными характеристиками, сопровождающими описание одежды. Именно атрибутивные признаки элементов одежды позволяют сделать вывод о том, что в настоящее время одежда выполняет не только и не столько функцию обеспечения тепла и соблюдения приличий, сколько семиотическую функцию в самом широком понимании. В этом смысле атрибутивные признаки являются маркерами социальных ролей, выполняемых носителями одежды, указывают на групповую принадлежность, выполняют аксиологическую функцию и являются выражением самопрезентации индивида.

Языковая репрезентация стереотипических представлений внешних характеристик людей преклонного возраста

Эйджизм, геронтологические стереотипы, пожилые люди, старый, геронтология, возрастная дискриминация.

Эйджизм — одна из важнейших проблем современного общества. За последние несколько лет исследования эйджизма распространились на лингвистику и на роль языка в создании и передаче геронтологических стереотипов. Эйджизм представляет собой дискриминацию по возрастному принципу, в то время как геронтологические стереотипы могут быть как положительными, так и отрицательными. Тем не менее, в описании физической внешности пожилых персонажей превалируют, как правило, отрицательные геронтологические стереотипы. Примечательно то, что стереотипическое представление о возрасте формируется на самом раннем этапе развития индивида и прочно укореняется в сознании в конкретной культурной общности. Художественная литература, в частности, способствует укоренению убеждений о маловажности пожилых людей, о старении как об отрицательном процессе. Люди преклонного возраста обычно описываются при помощи лексики с отрицательной коннотацией, как непривлекательные, с морщинистой кожей, в потертой поношенной одежде.

Пословица, художественный дискурс, когнитивно-дискурсивная модель актуализации смысла пословицы в дискурсе (модель КДМ), коммуникация, когниция, семантика, прагматика.

Статья будет включать описание развертывания пословичного сценария в пространстве художественного текста/дискурса. Интерпретация смысла актуализованной пословицы осуществляется посредством когнитивной-дискурсивной модели (КДМ), которая имеет четырехчастную структуру и включает коммуникативную, констативную, репрезентативную и регулятивную составляющие. Анализ осуществляется на материале произведения Джеймса Эрвина «Черная вода: озеро секретов» (Black Water: Lake of Secrets). Коммуникативная ситуация имеет место в доме молодого человека, с которым девушка была знакома раньше, но никогда не была у него дома и не знала, что он на самом деле представляет собой как человек. Осматриваясь в его комнате в его отсутствие, она узнает много интересного и неожиданного для себя и вспоминает пословицу, которую ее мать любила повторять: «Still waters run deep» (now commonly used to assert that a placid exterior hides a passionate or subtle nature (The Oxford Dictionary of Proverbs, 2009). Русский аналог — «В тихом омуте черти водятся» (порицат.) 'О скрытном человеке, который не посвящает окружающих в свою тайную активную деятельность (духовную, эмоциональную и т. п.)' (Котова М. Ю. Русско-славянский словарь пословиц с английскими соответствиями). Коммуникативная составляющая выявляет собственно коммуникативное действие (по Ю. Хабермасу), направленное на взаимопонимание и последующую совместную деятельность. Констативная составляющая представляет реализацию смысла пословицы как наложение трех типов фреймов и развертывание пословичного сценария. Она включает референциальный, ситуативный и логический компоненты и показывает, как осуществляются когнитивные процессы при использовании пословицы. Репрезентативная составляющая выражает отношение говорящего к ситуации в целом и к человеку, о котором идет речь, как к компоненту этой ситуации. Здесь представлены три вида модальности и иллокутивная сила. Регулятивная составляющая представляет пословицу как косвенный речевой акт, в котором осуществляется имплицитная рекомендация говорящего слушающему о том, как следует вести себя в соответствующей ситуации с опорой на деонтические нормы, принятые в данной культуре. Проведенный анализ актуализации смысла пословицы в художественном дискурсе в очередной раз показывает, что смысл пословицы входит в семантическую макроструктуру текста и передает главное послание автора художественного текста читателю. Словарные дефиниции английской пословицы и ее русского соответствия не совпадают по оценке: в русском языке пословица имеет скорее отрицательную коннотацию, в то время как английская пословица, судя по контексту, передает скорее положительное отношение говорящего. Актуализация смысла пословицы в дискурсе показывает возможности изменения пословичной оценочности в контексте употребления.

Игра слов, лингвокреативность, детская литературная сказка, Роальд Даль, каламбур.

В лингвистике языковая игра традиционно рассматривается как преднамеренное нарушение языковой нормы, отказ от языковых канонов для создания стилистического эффекта, определенной эмоциональной, эстетической реакции у адресата. Поскольку целевая аудитория сказок — это прежде всего дети, а, по справедливому замечанию К. И. Чуковского, художественная литература для детей должна быть игровой, вполне закономерно, что игровой элемент должен присутствовать не только на уровне сюжета, но и на языковом уровне. Именно этого и достигает великолепный рассказчик, мастер словотворчества, ироничный сказочник Роальд Даль. В своих многочисленных произведениях для детей он активно использует различные приемы языковой игры, такие как каламбур, спунеризм, малапропизм, создание окказиональных фразеологических единиц и др. Анализу средств выражения языковой игры в сказке The BFG («Большой и добрый великан») и посвящен настоящий доклад.

Стереотипы об аристократах и их языковая актуализация в британском публицистическом дискурсе

Социальные стереотипы, языковая репрезентация стереотипов, британская классовая система, публицистический дискурс.

Классовые стереотипы занимают важное место в лингвокультуре Великобритании. Исследование их языковой актуализации, проведенное на материале британской прессы, позволило выявить стереотипы об аристократии и средства их выражения, а также сделать выводы о значимых для британской лингвокультуры оппозициях и ценностях.
Среди стереотипов об аристократии — манера речи, высокомерие, праздность, роскошь, склонность к пьянству и хулиганству, уклонение от налогов, демонстрация своего благородства и заслуг. Авто- и гетеростереотипы отличаются эмоционально-оценочным содержанием: положительные оценки скорее свойственны автостереотипам, а отрицательные — гетеростереотипам.
Способы языковой репрезентации стереотипов разнообразны. Часто используется генерализация с местоимением they и глаголом в Present Simple (they're a bunch of common thieves). Стереотип может быть выражен через определение, содержащее эмоционально маркированные лексемы (champagne-guzzling toffs), риторические вопросы (Will the posh always be with us, degrading our lives and diminishing our opportunities?). Если стереотип выражен имплицитно, он идентифицируется с помощью контекста и фоновых знаний (Bullingdonesque depths of degradation).
В языковой картине мира британца прослеживается семиотическая универсалия «us — them», ингрупповой классовый фаворитизм и негативная оценка представителей аутгруппы. Анализ также выявил стереотипы-ситуации «the British people like their toffs to be toffs» и «aristocracy as a spectacle», что свидетельствует о принятии британцами классовой системы со всеми ее недостатками и об отношении к аристократии как к референтной группе.
В докладе также сделана попытка сравнить образ типичного аристократа в газетах консервативной и либеральной направленности.

Особенности речевых портретов персонажей в произведениях Р. Даля для детей

Идиолект, речевой портрет, окказионализмы, речь литературного персонажа, литература для детей.

На протяжении уже нескольких веков в литературной традиции речь персонажа используется как один из основополагающих аспектов создания его художественного образа. С лингвистической точки зрения интерес представляют языковые средства, позволяющие имитировать живую речь и вместе с тем отражающие индивидуальные особенности, которые складываются в идиолект литературного персонажа. Как автор художественных произведений, предназначенных для преимущественно детской аудитории, Р. Даль стремится к созданию ярких, запоминающихся персонажей и активно привлекает различные средства и способы для создания уникальных речевых портретов своих героев, при этом учитывая специфику восприятия целевой аудитории. Идиолекты персонажей Р. Даль создает посредством комбинирования различных языковых явлений на трех уровнях: лексическом, грамматическом и фонетическом. Сочетания определенных лингвистических особенностей могут реализовать релевантные для понимания персонажа в контексте произведения функции: от указания на уровень владения языком (происхождение, уровень грамотности) до отражения специфики мировосприятия и отношения к происходящему. Спектр используемых автором языковых средств выражения индивидуальных особенностей персонажа в определенной степени зависит и от его личностных характеристик, положительной или отрицательной роли в художественном произведении.

Эвфемизмы в медицине и синонимические средства языка (на материале английского языка).

В современном английском языке эвфемизмы получили широкое распространение. Основными причинами возникновения эвфемизмов в английской медицинской терминологии являются наличие в ней обозначений, имеющих негативную социальную окраску. Отталкивание нежелательных коннотаций приводит к появлению целого ряда синонимов. Вторым важным фактором применения эвфемизмов в медицине стало стремлением скрыть от больного подлинную сущность болезни и не травмировать его. Употребление имени ученого, сделавшего открытие, вместо названия заболевания, а также использование заимствований из иностранных языков позволяют заменить термин на более «непрозрачный». Определенную роль в создании эвфемизмов в английской медицинской терминологии играет народная этимология, которая может приводить к появлению ложных ассоциаций. Потребность к замене таких названий приводит к появлению целого ряда синонимов. В медицинской коммуникации часто используется метафора, которая выступает как своеобразный инструмент общения между врачом и пациентом, что также приводит к созданию целой цепочки синонимов. Таким образом, для обозначения одного и того специального понятия может быть использовано большое количество различных наименований. Наибольшей эвфемизации в английском медицинском дискурсе подверглись ЛСГ «Части тела человека», «Физиологические отправления», «Болезни», «Смерть». Рост научной осведомленности населения приводит к тому, что возникшие эвфемизмы через некоторое время заменяются новыми эвфемизмами, что приводит к значительному обновлению словаря. В целом происходит непрерывное появление все новых эвфемизмов в составе современной английской медицинской лексики. Это явление — реальный факт, который нельзя игнорировать и который необходимо учитывать при упорядочении отраслевой медицинской терминологии.

К вопросу о формах вежливости в индийском варианте английского языка

Речевой этикет, вежливость, вариант языка, индийский английский, Индия.

Исследование региональных вариантов английского языка является актуальным направлением в языкознании, позволяющим раскрыть взаимосвязь языка и культуры. В данном докладе мы попытаемся рассмотреть, какое отражение получили в художественной литературе Индии на английском языке те явления духовной и общественной жизни, которые повсеместно обнаруживаются в практике современных индийцев. Данные явления находят выражение в том числе в использовании форм вежливости. В этой связи, исследование речевого этикета в индийском варианте английского языка (ИндАя), проведенное с опорой на современную точку зрения о вариативности английского языка, представляется актуальным и интересным. Для проведения исследования необходимо решить следующие задачи: 1) сделать выборку наиболее репрезентативных единиц речевого этикета, наглядно отражающих специфику ИндАЯ; 2) проанализировать на основе исторических и социальных данных те факторы, которые повлияли на образование и употребление форм вежливости в ИндАЯ. В результате анализа установлено, что индийский вариант английского языка отличается узусом, частотностью и корпусом единиц речевого этикета; структурно-семантические и функциональные особенности форм вежливости в ИндАЯ обусловлены наличием в данной лексике национально-культурного элемента. Так, система обращений выстраивается в соответствии со строгим соблюдением чистоты кастовых ограничений и предписаний; комплименты и ответные реплики на них неразрывно связаны с национально-культурным пониманием вежливости в Индии, а пожелания и благословения выражают доминирующие в индийской культуре нормы и ценности. Несмотря на то, что урбанизация и переход Индии к независимой экономике размывают традиционный уклад жизни общества, подтачивая кастовую систему и разрушая семейный уклад, это явления продолжают существовать и находят свое отражение в языке.

Целью работы является изучение актуального, многогранного и социально значимого концепта ECOLOGY в динамике. Поскольку концепт является открытой системой, в процессе его развития в дискурсе его содержание подвержено динамической трансформации: происходит приращение смыслов, расширение и дифференциация содержания концепта.
 Имя исследуемого концепта — существительное ecology — входит в число 10 000 самых частотных слов английского языка. Его рекуррентность резко возрастает, что доказывает его когнитивную и лингвосоциальную актуальность в языковом сознании носителей английского языка. 
 В диахроническом аспекте выделяются три этапа в развитии данного концепта. Возникнув в языковой картине мира еще в первые века нашей эры и оформившись во второй половине XIX в., концепт ECOLOGY претерпел значительные изменения, превратившись из узко профессионального биологического термина в глобальный, социально-значимый концепт.
 Со второй половины XX в. экология становится наукой об охране окружающей среды. Семантический признак «protection», возникший в дальней периферии концепта ECOLOGY, переходит в ядерную зону данного концепта, что приводит к значительному расширению объема понятия «экология», появлению целого ряда новых экологических наук: экологии культуры, экологии языка, эколингвистики и др. 
 Элемент ECO- превращается в префикс со значением «связанный с окружающей средой»: eco-friendly, ecoactivism, eco-efficiency, ecotourism и др. Концепт ECOLOGY также приобретает эмоционально-оценочный семантический признак, происходит резкое повышение аксиологической составляющей данного концепта.
 Объем исследуемого концепта продолжает расширяться за счет появления новых экологических субконцептов, номинируемых в современном английском языке неологизмами, многие из которых уже вошли в языковой узус (например, sustainability, deforestation, ecostress, green party, global warming и др.).
 В связи с превращением экологических проблем в глобальные концепт ECOLOGY приобрел целый пласт новых составляющих, превратившись из узко профессионального концепта-понятия в социально значимый макроконцепт.

Прагматические функции инициальных аббревиатур в английском речевом общении

Английское речевое общение, инициальные аббревиатуры, прагматические функции, коммуникативные неудачи, экспрессивность.

Аббревиатуры широко употребляются в разных видах дискурса, и в зависимости от сферы их использования данные лексические единицы имеют определенную специфику. В центре настоящего исследования находятся инициальные аббревиатуры, которые могут быть представлены как буквенными, так и звуковыми сокращениями. Они являются неотъемлемой частью современной письменной коммуникации: используются для краткости в Интернет-пространстве и в СМС-сообщениях. Инициальные аббревиатуры также употребляются в разговорном дискурсе и в профессиональной коммуникации, однако не только с целью речевой экономии. Проведенное исследование показало, что отличительной чертой инициальных аббревиатур является их полифункциональность. Хотя номинативная функция присутствует практически во всех рассмотренных примерах, но ей сопутствуют и другие функции, чаще всего оценочная. В зависимости от коммуникативной ситуации и интенции говорящего на первый план могут выходить людическая, фасцинативная, конспиративная и парольная функции. Большая часть инициальных аббревиатур, используемых в разговорном дискурсе, относится к пласту жаргонной лексики и встречается в речи молодежи и людей среднего возраста. Так как инициальные сокращения многозначны, отражают реалии, относящиеся к разным областям знаний и сферам жизни, то они часто являются источником коммуникативных неудач. Хотя часть инициальных аббревиатур можно считать узко профессиональной, наблюдается некоторая динамика. Являясь изначально характерными для одного социолекта, они со временем расширяют сферу применения. В ходе исследования были выявлены некоторые тенденции использования инициальных аббревиатур в женской и мужской речи. В мужской речи чаще встречаются аббревиатуры, характеризующие социальные и психологические типы людей, с которыми приходится сталкиваться в профессиональной деятельности. В женской речи аббревиатуры чаще используются для оценки внешности, умственных способностей, поведения человека, межличностных отношений. Таким образом, инициальные аббревиатуры являются одним из экспрессивных средств, используемых в современном английском разговорном дискурсе.

Лингвистика текста, философия языка и герменевтика: точки соприкосновения и вектор развития

Доклад освещает некоторые положения лингвистических и философских теорий, которые легли в основу развития современной герменевтики. Освещаются возможные взгляды на интерпретационный потенциал текста, искусство его истолкования. Изучается траектория произошедших изменений в теории знака, которая на данном этапе развития научной парадигмы предполагает актуализацию многозначного потенциала значения слова. Рассматривается проблематика взаимоисключающих смыслов, актуализируемых в тексте, феномен «трансцендентности знака». Освещаются некоторые положения лингвистических и философских теорий, которые легли в основу развития современной герменевтики. Прослеживается взаимосвязь развития лингвистических и литературоведческих исследований, необходимость их сравнительно-сопоставительного изучения. Отдельные положения посвящены философии Гуссерля и Мартина Хайдеггера, их взглядам на языковые феномены, постижение сущности языка, понятие «герменевтического круга». Рассматриваются труды Вильгельма Дильтея и Х-Г. Гадамера и их понимание процесса интерпретации текста и языковой философии. Освещаются положения теории Л. Витгенштейна. Часть исследования посвящена разграничению философско-литературоведческих школ структурализма и постструктурализма. Структурализм складывается в 50–60-е гг. на почве Парижской семиотической школы, в которую входили Р. Барт, Греймас, Женнет, Ц. Тодоров и ставит задачей разграничить язык и речь, трактовать знак как единство между означающим и означаемым. Перенос лингвистических методов на материал художественной литературы знаменует формирование литературоведческого структурализма — направления, которое связывает свою цель с обнаружением глубинной универсальной структуры, лежащей в основе литературных явлений. Постструктурализм, однако, вводит в обращение определенное количество понятий, таких как ризома, различие и повторение, которые позволяют трактовать философские, лингвистические, литературоведческие проблемы кардинально по-новому, разрушая общепринятые нормы или, к примеру, устоявшиеся взгляды на проблему классификаций или бинарных оппозиций. Данное течение получает развитие сначала во Франции, а затем в США и обычно связывают с именами Деррида, Делеза и Гваттари, Бодрийяра, Кристевой, Лиотара, «позднего» Барта, Фуко, а также ряда других исследователей, и пересекается с семиотической теорией, постмодернизмом.

Стратегии аргументации, дискурс пост-правды, стратегия бифуркации.

В докладе проводится анализ стратегий аргументации в политическом дискурсе, а именно в дискурсивном жанре политических дебатов. Современный политический дискурс можно характеризовать как дискурс пост-истины, то есть дискурс, в котором превалирует аргументация, направленная в основном на эмоциональную сферу адресата, наблюдается отказ от рациональных способов убеждения. Дискурс пост-истины является одной из черт современного общества, общества, в котором коренным образом изменились средства коммуникации, общение все больше происходит посредством интернета и социальных сетей. Даже высокопоставленные политики сообщают о своих планах через социальные сети (можно привести пример, когда президент Д. Трамп через социальные сети (Twitter) объявил о своем отказе встречаться в Буэнос-Айресе с президентом В. Путиным). Анализ стратегии аргументации проводится в русле когнитивно-дискурсивной парадигмы лингвистических исследований, которая предоставляет возможность проанализировать, каким образом формируется аргументация, как осуществляется и чем определяется выбор автором тех или иных языковых единиц при построении аргументативного дискурса. В частности, проводится анализ дискурсивной аргументативной стратегии бифуркации. Манипулирование эмоциями и скандальные заявления, которые транслируются через телевидение, интернет и социальные сети, значат сегодня больше, чем объективные факты. Своего рода «глухота» к фактам и отказ от критического осмысления, восприятие мира как калейдоскоп быстро сменяющихся картинок, отказ от критического анализа причинно-следственных связей приводят к изменению основополагающих характеристик аргументативных стратегий.

Разговорная грамматика как отражение динамических процессов в языке

Разговорная грамматика, грамматическая семантика, полифункциональные слова, экспрессивность, категория вежливости, категория неопределенности.

В докладе будут рассмотрены некоторые грамматические особенности разговорной речи на материале корпуса современного английского языка. Цель доклада заключается в том, чтобы, во-первых, представить наиболее важные отличия современной разговорной грамматики от грамматики письменного языка и систематизировать их. Во-вторых, в работе предпринимается попытка раскрыть языковые механизмы и процессы, лежащие в основе особенностей разговорной грамматики, и дать им теоретическое обоснование.
 Языковые единицы, обнаруживающие себя в речевой динамике, будут рассмотрены с позиций когнитивно-дискурсивного и коммуникативно-прагматического подходов. Детально изучаются полифункциональные языковые единицы, перекатегоризация, модальность и некоторые другие языковые средства. В работе особое внимание уделяется понятию экспрессивности, вежливости, принципу языковой экономии, а также грамматической семантике.

Косвенные оценочные высказывания в британском спортивном дискурсе: критерии определения и классификации

Оценочность, непрямая оценка, косвенные оценочные высказывания, спортивный дискурс.

В рамках нашего исследования были выработаны критерии для определения косвенных оценочных высказываний и их классификации. Актуальность данной работы обусловлена тем, что понятие оценки — важный фактор в анализе взаимодействия человека и действительности. Несмотря на большое количество работ, посвященных категории оценочности, существует ряд спорных вопросов, требующих дальнейшего рассмотрения. Так, основание для выделения косвенных оценочных высказываний и критерии выделения типов непрямой оценки — лишь некоторые из них. Поскольку непрямая оценка выражена имплицитно, процесс ее идентификации и анализа довольно сложен. Цель данной работы — выработать критерии выделения и классификации косвенных оценочных высказываний. Материалом для нашего исследования послужили расшифровки видеозаписей соревнований по фигурному катанию с комментариями британских тележурналистов в период с 2008 по 2019 г. Проанализировав основные компоненты оценки, описанные в работах Е. М. Вольф, Н. Д. Арутюновой, Дж. Мартина и П. Уайта, мы пришли к выводу, что основанием для идентификации высказывания как оценочного может послужить наличие всех обязательных элементов структуры оценки. Для вычленения всех компонентов оценочного высказывания необходимо ответить на ряд вопросов: 1. Возможно ли определить субъект и объект оценки? 2. Что именно и на каком основании оценивается в высказывании? 3. Соотносится ли высказывание с категориями «хорошо» и «плохо»? 4. Содержит ли высказывание авторскую эмоциональную реакцию на что-либо? Если на все вопросы дан положительный ответ, высказывание считается оценочным. В свою очередь, более детальные ответы на поставленные вопросы позволяют исследователю делить косвенные оценочные высказывания на типы и подтипы.

Лексико-семантические особенности текста пьес британского театра абсурда

Филологическое исследование драматургического дискурса складывается из нескольких этапов. Важное место занимает стилистический анализ текста, носителя закодированной в пьесе информации, выраженной с помощью разноуровневых языковых единиц, чаще всего лексического уровня. Учет экстралингвистических факторов, к которым относят историко-политический фон, факты биографии автора, культурно-философские тенденции, соответствующие эпохе создания драматургического произведения, влияет на степень полноты филологического анализа. Стилистический анализ текста пьес С. Беккета (S. Beckett), Г. Пинтера (H. Pinter), Т. Стоппарда (T.Stoppard) выявил такие наиболее частотные лексические приемы, как повтор, стилистическое использование полисемии, игра слов, парадокс, оксюморон, бафос, а также особое использование устойчивых выражений. Выбор таких компактных, но семантически нагруженных стилистических приёмов оправдан с точки зрения требований законов драматургии. Создаваемые этими лексическими явлениями иррациональность и открытость для интерпретаций составляют лингвистическую основу приема остранения (В. Шкловский) и соответствующий ему драматургический эффект очуждения (Б. Брехт (B. Brecht)). Лексический повтор, актуализирующий полисемию, является основой игры слов, абсурдных диалогов, но в то же время подчеркивает денотативное значение повторяющегося слова, выдвигая его тем самым в статус темы. Особое место в пьесах театра абсурда занимает автология, лексический минус-прием, заключающийся в преднамеренном выборе слов, употребленных в прямом значении. Использование автологии согласуется с идеей девальвации языка, однако в совокупности с другими приемами становится мощным способом выдвижения подтекста.

Альтерат, интекст, интертекстуальность, мультипликационный сериал, название, перевод.

Исследователи отмечают, что «использование интертекста для выражения некоторого содержания уже имеющейся формы становится престижным указанием на знакомство автора текста с культурно­семиотическим наследием». Интертекстуальность функционирует как инструмент межтекстовых связей и формирует единое поле поликультурной среды. Однако интертекстуальность и интекст недостаточно изучены в переводческом аспекте, отсутствуют алгоритмы перевода интертекстуальных включений, которые могли бы наглядно показать, какие факторы необходимо учитывать переводчику при передаче интекстов, какие элементы следует сохранить в тексте перевода, а какие нужно изменить. Нет и рекомендаций о том, к каким приемам можно прибегнуть для обеспечения репрезентативности перевода в условиях использования ограниченных средств и способов компенсации культурных расхождений. Особенно интересным представляется анализ перевода обладающих высоким интертекстуальным потенциалом названий эпизодов мультипликационных сериалов, содержащих интертекстуальные включения и альтераты, поскольку последние являются стилистически и прагматически нагруженными, не нейтральными единицами. Материалом данного исследования стали названия эпизодов американских комедийных мультипликационных сериалов «Симпсоны», «Гриффины», «Американский папаша» и их переводы на русский язык.

Символ, метафора, коннотация, лингвокультурология, лексическая номинация.

Одной из актуальных проблем лингвистики является национально-культурная специфика лексических номинаций. Одним из примеров такой номинации является символ. В лингвистике традиционно символ рассматривается с двух позиций: 1) как философская категория, как разновидность знака с особым значением; 2) как один из тропов языка, близкий по своим характеристикам к метафоре и аллегории. В нашем исследовании мы рассматриваем символ как явление лингвокультурологического порядка, совмещающее в своем значении как чисто лингвистические факторы: метафоричность или метонимичность значения, так и влияние экстралингвистических факторов, формирующих дополнительные коннотативные значения. Главным экстралингвистическим фактором формирования семантики символа является лингвокультурологический аспект, определяющий сложность и многоуровневость коннотативной структуры. Попадая в макроконтекст произведения, символ помогает автору создать некую языковую реальность, параллельный мир, расшифровать который предстоит читателю. Разные типы символов обладают различной частотностью употребления, что определяется как жанром самого произведения, так и идеостилем автора. При этом символ сохраняет свою главную особенность — единство значения, как на личностном уровне для автора, так и на национальном уровне для носителей языка, объединенных общей культурой и историей. Основную трудность представляет интерпретация значения символа. Успех интерпретации в первую очередь определяется фоновыми знаниями интерпретирующего. Немалую роль при этом играет наличие общих фоновых знаний, примерно в одинаковом объеме, у автора произведения и интерпретирующего. Необходимо отметить, что при создании языковой реальности произведения автор может использовать как символы личностного плана, имеющие значения только для самого автора или узкого сообщества, принадлежность к которому автор подчеркивает использованием таких символов (например: поэзия символистов), так и символы с широким значением национального и даже общечеловеческого уровня, если произведение адресовано широкой аудитории.

Дискурс, коммуникативная обусловленность, интерпретация, мыслительный процесс, мысль в состоянии становления, мысль в своём завершении.

Наша цель — доказать, что мысль в своем завершении является результатом истолкования ее признаков. Она возможна только в условиях свободы от коммуникативной обусловленности. Проанализированные примеры манифестируют подвижный характер дискурсивной деятельности человека. Вместе с тем, каждая мыслительная линия рано или поздно останавливает свой путь и обретает конечный образ. Это происходит тогда, когда мысль в процессе становления преобразуется в мысль в своем завершении. Дискурс бесконечен, но отдельные его составляющие конечны. Преобразование мыслительного процесса в завершенную мысль обусловлено исчерпанностью интерпретативной деятельности человека. Исчерпанность интерпретативной деятельности наступает в условиях отсутствия коммуникативной обусловленности, обретения возможности свободы мысли. Приходим к заключению: когнитивный анализ речи показывает, что мысль в состоянии завершения возникает не как результат взаимодействия человека с действительностью, а как результат независимого истолкования этого взаимодействия. Дискурс включает мысли в состояния становления и мысли в своем завершении. Дискурс в своем завершении манифестирует окончание коммуникативно не обусловленной интерпретации признаков мысли.

Наречие Never: о необходимости корректировки словарных дефиниций

В докладе рассматриваются дефиниции наречия never в словарях Macmillan Dictionary Online и Oxford Dictionary Online. Выявляются серьезные проблемы в структуре дефиниций, искажающие природу значения данного слова. Основным недостатком является стремление лексикографов представить значение never как указание на временные параметры действия: at no time in the past or in the future (Macmillan); at no time in the past or future; not ever (Oxford). Несостоятельность первых дефиниций проявляется при самом поверхностном соотнесении иллюстративных примеров с предлагаемыми дефинициями. Так, первым примером для дефиниции в словаре Macmillan является предложение I've never been in love before. Анализ типичных контекстов, в которых появляется данное предложение в английском языке убедительно демонстрирует, что роль never состоит не в утверждении отсутствия в прошлом данного опыта у говорящего, а в эмоциональном утверждении значимости нового эмоционального опыта для говорящего (I have never been in love before — now I am in love). Выявляется тип контекста, который всегда соответствует данному варианту значения: I have to admit, I had never met such a nice, respectful and put-together man in my life. Описываются маркеры данного типа контекста (перфект и частотное использования наречия before) и его производный характер по отношению к более свободному основному варианту значения never, когда это наречие выражает эмоциональное отторжение возможности определенного опыта для действующего в контексте субъекта: The Conservative Party never has been and never will be the party of devaluation. Доказывается, что собственно временной компонент неактуален для значения never в данных контекстах и оно является, в сущности, модальным словом. Основной недостаток словарных статей обусловливает и ряд более частных проблем в описании значения never: так в Oxford Dictionary в качестве примера к дефиниции not ever приводится предложение I will never ever forget it (I will not ever ever forget it?) при очевидном модальном характере значения слова. А для контекстов типа he never turned up, в которых наречие выражает разочарование по поводу невозможности реализации определенного ожидания, словари предлагают бессодержательные дефиниции: not at all (Oxford); used with the past tense for saying that something did not happen. В качестве альтернативы в докладе представлена модель полисемии наречия never как модального слова, максимально приближенная к характеру использования этой лексемы в реальных контекстах. Причиной серьезных искажений содержания слова в словарных дефинициях следует считать методологию объективизма, до сих пор господствующую в лексикографии и словесной семантике.

Дискурсивные и визуальные механизмы конструирования гендера в электронных публикациях о портретной фотосъемке (на материале английского языка)

Гендер, гендерная лингвистика, языковое конструирование гендера, визуальное конструирование гендера, Интернет-дискурс, фотография.

В современных условиях «визуальной экспансии» (Гурьева М. М., 2009), активного развития социальных сетей и включения фотографии в повседневную электронную коммуникацию (Ушкин 2012), пристальный интерес массовой аудитории интернет-пользователей вызывают рекомендации по портретной и автопортретной фотосъемке. Данный вид инструктивного дискурса, широко представленный в электронной коммуникации, сегодня приобретает все возрастающее значение в том числе и как инструмент закрепления и воспроизводства гендерных установок и моделей поведения.
Несмотря на отдельные тенденции к нейтрализации гендерных различий, наблюдаемые в современном обществе, рекомендации по портретной съемке транслируют гендерные представления, характеризующиеся значительной степенью гендерной асимметрии. Данное явление особенно удобно продемонстрировать на материале анализа таких устойчивых тематических зон исследуемого дискурса, как отношение женщин и мужчин-моделей к процессу и результатам портретной съемки; психологические и технические проблемы, возникающие при работе с моделями разного пола; выбор позы, антуража и реквизита в зависимости от пола модели; прогнозируемая реакция реципиентов фотопортрета, а также возможные области применения портретных фотографий в условиях интернет-коммуникации. В докладе будет представлен обзор основных лексико-грамматических, семантико-прагматических и визуальных средств конструирования фемининной и маскулинной идентичности, которые задействованы в инструктивном дискурсе, ориентированном на фотографов-любителей и профессионалов.
 В исследовании использовались материалы электронных СМИ (электронные журналы и блоги), опубликованные в англоязычном сегменте сети Интернет с 2010 по 2018 г.
 
1. Ушкин Сергей Геннадьевич. Визуальные образы пользователей социальной сети «ВКОНТАКТЕ» // Мониторинг общественного мнения. №5 (111). 2012. 
2. Гурьева М. М. Повседневная фотография как объект научного исследования // Вестник Ленинградского государственного университета им. А. С. Пушкина. 2009. Т. 2. № 3.

Ситуационный анализ англоязычного дискурса (на примере причинной ситуации)

Дискурс, координаты дискурса, матричная схема, юмористический дискурс, грамматика дискурса, морфология дискурса, причинная ситуация.

Жизнь человека строится на бесконечном поиске причин, обоснований, объяснений, что определяет культурологическую значимость причины для обычного человека. Человек постоянно устанавливает ПСО между событиями, своими и чужими действиями, решениями, чувствами, мыслями, мнениями и высказываниями о них. Выделенные координаты — Кто, Говорит, Кому (с- Кем), о-Чем, Что, Где, Когда, Почему, Зачем, Как — являются координатами всех дискурсов вообще: человек так мыслит и оформляет таким образом тематически разные дискурсы. Безусловно, где-то будет больше причинных ситуаций, где-то ситуаций других типов, например, описательных, где речь пойдет о ГДЕ и КОГДА. Можно с большой долей вероятности предположить, что в каком-то случае может быть только ГДЕ или только КОГДА, а могут быть все дискурсивные координаты вместе в одном дискурсе. На примере дискурсивного анализа причинной ситуации можно утверждать, что внутренний способ порождения дискурса представляет собой сложную динамическую композицию. Синтактика дискурса — сочетаемость его смысловых координат может изменяться, как в сторону упрощения, так и в сторону усложнения. Каждая смысловая координата любого дискурса может отдельно входить в состав других типов дискурса и совмещаться с другими смысловыми координатами.

Развернутая метафора, метафора, оценка, оценочный потенциал, метафорические элементы, оценочное суждение.

Являясь одним из основных структурообразующих принципов организации текста, развернутая метафора обладает богатым оценочным потенциалом. Развернутая метафора может выступать на разных уровнях текста и оформлять отдельные фрагменты текста, а также тексты малого объема, метафора может проходить через целое произведение и выступать лейтмотивом художественного произведения, выстраивая определенное оценочное отношение.
Как простые, так и развернутые метафоры чрезвычайно важны в построении аргументации и обосновании некоторой точки зрения. Значительный воздействующий потенциал метафоры обусловлен тем, что метафора не только содержит оценку в своей структуре, но и апеллирует к эмоциональной сфере адресата. Развернутая метафора обладает большим воздействующим потенциалом по сравнению с простой метафорой и является более эффективным средством аргументации благодаря ряду факторов: особенностям структуры развернутой метафоры и характеру взаимодействия составляющих ее элементов, прочности связей между составляющими элементами, особенностям развертывания смысла и созданию единого образа.

Функциональная и когнитивная специфика эмодзи как технологии политической коммуникации в англоязычных сетевых текстах

Беспрецедентное технологическое развитие последних десятилетий привело к изменению формата коммуникации, переходу значительной ее части в электронную форму. Данные изменения повлекли за собой и трансформации форм передачи сообщений: простая текстовая информация часто сопровождается или заменяется поликодовым текстом, то есть текстом семиотически осложненным посредством разнообразных графических приемов, изображений и пр. Одним из таких внезапно появившихся и стремительно набирающих популярность феноменов является эмодзи, которые в последнее время часто называют самым быстро развивающимся языком. Исследование рассматривает когнитивную природу эмодзи и особенности функционирования названного феномена в политическом контексте. Материалом послужили англоязычные сетевые тексты социальных сетей Twitter и Facebook. Проведенный анализ позволил выявить несколько ключевых функций, которые выполняют эмодзи в речевой коммуникации: эмотивную, компенсаторную и замещающую. Эмодзи позволяют создавать невербальные смысловые конструкции и способны выполнять ряд важных задач, в частности, информировать публику о политических пристрастиях. Подобная коммуникативная интернет-технология позволяет ускорять обмен политической информацией и побуждать интернет-пользователей к участию в политических событиях. Паралингвистические семиотические знаки в сетевых текстах выполняют разнообразные функции в формировании смысла и служат средством воздействия на адресата, реципиента, потенциального избирателя, иногда заключая в себе больше прагматической информации, чем используемые в тексте слова.

Медиадискурс обладает разными видами связности, такими как локальная, глобальная, поликодовая, гипертекстуальная. Проявление этих видов связности в современных СМИ стало настолько всеохватывающим, что границы медиадискурса трудно определить. Доклад посвящен исследованию различных видов связности текстов на тему чемпионата мира по футболу 2018 г. в американском издании The New York Times, в немецком издании Frankfurter Allgemeine Zeitung и в испанском издании El Pais. Анализируемые статьи обнаруживают связи, различающиеся следующим образом:
 1) по хронологии (например, освещаются собственно матчи в прошлом, результаты и последствия в настоящем, а также проблемы организации чемпионатов 2020 и 2022 в будущем);
 2) по релевантности (одни статьи относятся непосредственно к рубрике спорт, тогда как другие в большей степени посвящены финансовым, культурным или политическим аспектам проведения чемпионата);
 3) по типу (в текст включаются неязыковые ресурсы, такие как фото, видео, аудио);
 4) по функции (например, присутствуют гиперссылки для обсуждения и дальнейшей передачи информации в статье, а также для ее печати или сохранения на своем устройстве).
 На основании проведенного исследования можно говорить о том, что современный медиадискурс стремится связать все имеющиеся источники информации и функции, существующие в электронной среде. Глобальность медиадискурса постепенно приводит к связности, стремящейся в бесконечность.

Основные коммуникативные характеристики американского предвыборного дискурса

Дискурс, политическая лингвистика, американская политическая коммуникация, американский предвыборный дискурс, речевые тактики, коммуникативные характеристики, американская коммуникативная культура.

Предвыборный дискурс как частная разновидность политического дискурса обладает общими структурными компонентами политического дискурса и собственной спецификой. Неотъемлемой характеристикой предвыборного дискурса является специфическая диалогичность, направленная одновременно на избирателя и на оппонента. Значимую характеристику коммуникативного события дебатов американских предвыборных кампаний представляет интерактивность. Цель данного доклада — рассмотреть характерные черты предвыборных дебатов кандидатов на пост президента США, релевантные для определения характеристик данного жанра в рамках дискурса. Коммуникативное поведение кандидатов на пост президента США, с одной стороны, предопределено условиями проведения кампании и утвердившимися стереотипами американской коммуникативной культуры. Регламентированность предвыборного коммуникативного акта не исключает, тем не менее, и индивидуальных особенностей языковой личности говорящего. Коммуникативная ситуация и убеждающая направленность предвыборных дебатов требует от участников взвешенного отбора аргументов и соответствующих языковых средств. В докладе рассматриваются особенности композиционного построения предвыборных дебатов американских президентских кампаний и функциональная направленность каждой из композиционных частей предвыборного выступления кандидатов на пост президента США. К рассмотрению также представлены языковые средства реализации речевых стратегий субъектов речи американского предвыборного дискурса.

Гендерная специфика употребления дискурсивных маркеров в англоязычной академической коммуникации

Предметом исследования в докладе стал гендерный аспект употребления в речи студентов дискурсивных маркеров you know и I mean, выполняющих в академическом дискурсе вспомогательную коммуникативно-прагматическую функцию. Объектом изучения послужили высказывания, зафиксированные в Мичиганском корпусе академического разговорного английского языка (MICASE). Была предпринята попытка установить, правомерно ли рассматривать языковые единицы you know и I mean как лексические маркеры «женского» стиля речи, эксплицирующие неуверенность или недостаточную компетентность говорящего. Как показал анализ материала, данные единицы в речи учащихся обоих полов преимущественно выступают в качестве маркера логики развертывания дискурса, заполняют паузы-хезитации и стимулируют вовлеченность адресата в процесс коммуникации. При этом частотность рассматриваемых конструкций оказалась выше в речи учащихся мужского пола, вопреки ранее высказанному исследователями мнению о том, что дискурсив you know в большей степени свойственен речи женщин.

Аттрактивность контента университетского сайта на примере Ноттингемского университета

Университетский сайт является социально-востребованным жанром институционального дискурса, поэтому его прагматический характер направлен на создание привлекательного образа университета в глазах целевой аудитории. Привлекательность обеспечивается в том числе путем придания информационному контенту сайта аттрактивности. Аттрактивность здесь понимается как свойство лингвистического объекта обращать на себя повышенное внимание адресата с целью обеспечения успешной интернет-коммуникации.
В качестве объекта исследования был выбран сайт Ноттингемского университета (https://www.nottingham.ac.uk/), который является одним из ведущих вузов Великобритании. 
В ходе исследования была проанализирована группа текстов основных смысловых блоков сайта — Study, Research, Global, Business, About — и определены три ведущие способа обеспечения аттрактивности контента:
 1) Использование качественных прилагательных с положительной коннотацией: leading edge (scientists), significant (contributions), perfect (learning environment), knowledgeable (staff). 
2) Обращение к универсальным гуманистическим ценностям: birth, love, death, ethics, knowledge. 
3) Использование концептов, отражающих актуальные современные тенденции: термин innovation и слова из общего с ним семантического поля, такие как field-leading (responses), cutting-edge (research), breakthrough (thinking), transformative (technologies). 
Таким образом, степень аттрактивности университетского сайта можно повысить путем использования в тексте лексических единиц с положительной коннотацией, а также обозначающих значимые и актуальные для целевой аудитории концепты.

Басня, ценностный концепт, аллегория, оценочно-эмоциональная деятельность, лингвокогнитивная парадигма.

История появления басен имеет давнюю историю. Создателем басен считается древнегреческий поэт Эзоп, живший в VI в. до н. э. Впоследствии тексты подвергались обработке и на их основе писатели, используя античный сюжет, создавали новые басни, в которых описывали происходящее в мире. Одной из особенностей басен считается аллегория, предназначение которой состояло в том, чтобы через условные образы показывать и порицать определенные социальные явления, а также наставлять читателя. Мораль, сформулированная в конце текста басни, заключает основную мысль, обращенную к читателю. В своей работе мы исходим из предположения, что басни относятся к жанру, который в наибольшей степени, наряду в другими фольклорными произведениями (сказками, эпическими текстами) способствует созданию определенной ценностной картины мира в сознании читателя, что особенно важно, если таким читателем выступает ребенок. Так, например, в басне The Ant and the Grasshopper аллегорически приветствуется тема труда, т. е. в тексте формулируются преференциальные характеристики ценностного концепта LABOUR. В рамках проведенного анализа речь идет (1) об имплицитных путях формирования концепта в тексте басни и его экспликации в авторской формулировке ее морали, т. е. читатель самостоятельно приходит к выделению ценностного концепта басни; (2) о роли аллегорических образов басни в создании концепта; (3) о стратегиях и тактиках, которые используются для воздействия на читателя с целью манипулирования его мнением и решением о ценностном концепте на основе его оценочно-эмоционально деятельности в процессе восприятия текста басни. Предлагаемый подход представляется достаточно актуальным в свете развития современной лингвокогнитивной парадигмы и отличающимся новизной, поскольку вопросам формирования ценностных концептов уделяется, на наш взгляд, недостаточное внимание по сравнению с многочисленными исследованиями, в которых изучаются вопросы их типологии и функционирования.

Лингвокультурологический аспект исследования групповой идентичности (на материале английского языка)

Групповая идентичность, эффект принадлежности к группе, лексические средства актуализации.

Потребность в групповой принадлежности, или групповой идентичности признается психологами и социологами одной из базовых потребностей личности. Мотивационно-личностная составляющая включенности в группу актуализируется в английском языке разными лексическими средствами. В частности, это происходит за счет использования глаголов to belong и to fit (in) и существительного belongingness. Материал двух корпусов (British National Corpus и Corpus of Contemporary American English) позволяет исследовать разные аспекты групповой идентичности. Это причины, побуждающие человека стремиться к вхождению в определенную группу, особенно если он нуждается в одобрении и поддержке: I wanted to belong to anything that would reassure me, that would tell me I belonged (COCA); методы и способы, которыми человек пытается осуществить свое желание «принадлежать», быть своим: He liked to read The Tribune; it was part of his effort to fit in with «the Yanks» at his office… (COCA). О настоятельной потребности детей вписаться в группу сверстников свидетельствуют многочисленные примеры: Up until early adolescence, everybody wants to fit in (BNC). Особенно остро проблема стоит в случае с детьми эмигрантов, часто ощущающих свою непохожесть на коренных жителей: Our need to fit in and to assimilate — to simply not to stand out, is so important (COCA). Важность понятия групповой принадлежности подтверждается регулярным употреблением в контексте существительного belongingness лексем, номинирующих различные позитивные аспекты взаимодействия между людьми, напр.: a need for love and belongingness (COCA). Проведенное исследование свидетельствует о безусловной значимости эффекта принадлежности к группе: …belongingness is such a fundamental human motivation that we feel severe consequences of not belonging (BNC).

Автопортрет, произведение живописи, поликодовый текст, вербальный код, интерпретация, художественный смысл.

Исследование текста с точки зрения взаимодействия в нем вербальных и невербальных компонентов представляется актуальным и перспективным в настоящее время, так как открывает перед учеными широкие перспективы в плане изучения многомерного и поликодового характера современной коммуникации. Несмотря на то, что в произведении живописи невербальный код является основным, вербальный код также нередко включается художником в текстовое пространство картины и может играть определенную роль в трансляции художественного смысла, воздействуя на мысли и эмоции реципиента. Принимая во внимание тот факт, что для живописного изображения наличие вербального кода является нетипичным, можно предположить, что он окажется в фокусе внимания реципиента, так как все необычное в искусстве неизменно становится объектом осмысления и интерпретации, особенно в том случае, если в качестве реципиента выступает эксперт-профессионал в данной предметной области. Особый интерес с точки зрения исследования взаимодействия вербального и невербального кода представляет такой жанр живописи как автопортрет. Включая вербальный код в текстовое пространство картины с изображением самого себя, художник стремится наиболее полно представить свою творческую личность на определенном жизненном этапе и донести до реципиента богатую палитру своих мыслей и эмоций. В докладе на примере автопортретов У. Хогарта и А. Дюрера предполагается рассмотреть типы отношений, возникающих между вербальными и невербальными знаками, проанализировать степень их взаимовлияния и роль в трансляции художественного смысла.

К вопросу об авторском стиле в сонетах У. Шекспира, Э. Спенсера и С. Дэниела

Почему сонеты Уильяма Шекспира популярны во все литературные эпохи? Кроется ли их секрет в некоем классическом художественном стиле? Если это так, то каковы его особенности? На эти вопросы трудно дать исчерпывающий ответ — слишком много факторов определяют художественное своеобразие литературного произведения, тем более такого гениального автора, как Шекспир. Важно учесть не только общий историко-культурный контекст, содержание, тропы и фигуры речи, ритм и синтаксис текста, но и его логико-понятийную структуру. Одним из методов анализа художественного текста, позволяющих приблизиться к его пониманию, является лингвопоэтическое изучение текста как единства формы и содержания. В докладе приводится описание лингвопоэтических характеристик некоторых сонетов поэтов елизаветинского периода Э. Спенсера, С. Дэниела и У. Шекспира и выявляется их художественное своеобразие с точки зрения языковой организации с целью определения отличительных особенностей авторского стиля поэтов. Кроме того, предлагается объяснение того, почему сонеты У. Шекспира близки и понятны современному читателю, в то время как сонеты других поэтов елизаветинской эпохи не столь популярны сегодня, в первой четверти ХХI в.

The English language, global language, lingua franca, English vocabulary, English grammar.

In the talk the authors consider the possibility of the English language with its «enormous vocabulary and supple grammar» becoming a universal lingua franca. English as a global language is compared with Latin once spoken in the vast territories of the Roman Empire, which — even after the decline of the latter — was famously a means of communication for educated people in Europe and which, in the long run, gave way to national languages that turned out to be a more natural tool for communication in all spheres of life. Also, the authors look at the changes that might possibly take place in the English language if people begin to use it as a lingua franca. In their talk the authors rely on the works by the outstanding British linguist David Crystal on the present state of English as well as draw on some historical facts that may shed light on the reasons why Latin widely spread in the past did not manage to survive as a universal language and failed to unite Europe.

Дискурс, вторичная номинация, метафора, метонимия, аксиологическая функция.

Вторичная номинация определяется как использование уже имеющихся в языке номинативных средств, как наименование уже ранее обозначенного в данном контексте денотата: лица, предмета, действия, качества. Возникновение вторичных номинативных знаков связано с изменением лексического состава языка, с семантическим переосмыслением общеупотребительной лексики. К единицам вторичной номинации относятся метафоры, метонимии, которые могут состоять из одного или нескольких слов, фразеологические выражения. Статья посвящена рассмотрению функций вторичной номинации в военно-политическом дискурсе. Дискурс рассматривается нами как система организации речи с учетом социальных, включающих политику и идеологию, и культурных отношений, как форма коммуникации, использующая определенные языковые средства в соответствии с контекстом ситуации. Военно-политический дискурс формируется главным образом официальными лицами государства и средствами массовой информации. Акторы военно-политического дискурса используют единицы вторичной номинации для убеждения, консолидации и побуждения к действию определенных социальных групп, создания собственного позитивного имиджа.

К вопросу о понятии эпонима в англоязычной и немецкой медицинской терминологии в области ортопедии и травматологии

Компетентность, эпоним, медицинская эпонимическая терминология, клинический термин, дискурс.

В докладе представлены результаты исследования, которые посвящены такому аспекту терминологической компетентности как эпоним. В работе дается общая характеристика эпонимов в ортопедической терминологии английского и немецкого языков. Знание эпонимов и их изучение актуально для специалистов в области клинических дисциплин. Медицинская терминология является немыслимой без эпонимических терминов. Существуют следующие группы эпонимов в медицинской терминологии: термины, включающие имена больных, либо имена ученых и врачей; мифологизмы; библеизмы; термины, включающие имена литературных персонажей. Самая многочисленная группа эпонимов, это термины, включающие имена врачей или ученых, которыми было открыто или изучено медицинское явление: линия Розера-Нелатона (анг. Roser-Nelaton line, нем. Roser-Nelaton-Linie) предложена хирургами — немецким В. Розером и французским А. Нелатоном — условная линия, соединяющая верхнюю переднюю ость крыла подвздошной кости с наиболее выдающейся частью седалищного бугра; перелом Монтеджи (анг. Monteggia’s fracture, нем. Monteggia — Fraktura) предложен итальянским хирургом Г. Монтеджи — перелом локтевой кости в проксимальной или средней трети, который сопровождается подвывихом или вывихом головки лучевой кости; щель Ларрея (англ. Larrey’s cleft, нем. Larrey — Spalte) предложена французским хирургом Ж. Ларрейем — грудино-реберный треугольник. Эпонимы выполняют мемориальную функцию, увековечивают имена ученых для будущего поколения. Использование врачами-клиницистами терминов-эпонимов обеспечивает быстрое понимание, передает преемственность знаний, отражает основные этапы развития медицины.

Зооморфизмы как средство описания человека в афроамериканской культуре (на материале романов З. Н. Херстон «Их глаза видели Бога» и Э. Уокер «Цветы лиловые полей»)

Афроамериканцы, зооморфизмы, сравнительный оборот, анимализм, зооглагол.

Массовое порабощение населения черного континента привело к появлению африканцев в Новом Свете. Результатом культурной, социальной и бытовой ассимиляции стало появление новой расы афроамериканцев, говорившей на собственном варианте английского языка, насыщенного этноспецифическими зооморфизмами.
Для сравнительного анализа выбраны «Их глаза видели Бога» Зоры Н. Херстон (1937) и «Цветы лиловые полей» Элис Уокер (1982), так как в обоих романах изображаются взаимоотношения внутри афроамериканской общины, где свободные, на первый взгляд, женщины оказываются практически в положении рабынь и продолжают жить под гнетом своих соплеменников. Оба произведения насыщены зооморфными сравнительными оборотами, конструкциями с использованием анимализмов и зооглаголов, которые отражают образное восприятие мира афроамериканцами, их ассоциативное мышление. При этом З. Н. Херстон чаще всего прибегает к оценочной лексике с использованием зооморфных оборотов для описания положительных качеств героев. В то время как Э. Уокер, напротив, выделяет осуждаемые и негативные черты характера персонажей. Наиболее частотными являются конструкции с зоонимом DOG, ассоциативное поле которого зависит от контекста. Общим для обоих произведений является использование сравнительных оборотов с данным зоонимом для олицетворения болезни, а также как индикатора принадлежности кому-либо.

Стереотипы речевого поведения героя Шелдона Купера на материале американского ситкома «Теория большого взрыва»

Стереотип как модель поведения связан с определенным национально — и социально-исторически детерминированным выбором той или иной стратегии поведения в определенной ситуации. Под коммуникативными (речеповеденческими) стереотипами понимаются речевые клише (устойчивые воспроизводимые слова и обороты), закрепленные за типичными коммуникативными ситуациями. Это могут быть слова-привычки, частотные сочетания слов, выражения, разговорные речевые формулы, микротексты и даже определенные последовательности микротекстов, сопровождаемые символическими действиями (ритуалами). Некоторые речеповеденческие стереотипы сопровождаются или заменяются жестами, за которыми закрепляются культурно обусловленные значения. 
Важной характеристикой коммуникативного стереотипа является индивидуальная регулярная повторяемость в однотипных (стереотипных) ситуациях. Герой-нерд Шелдон Купер в ситкоме «Теория большого взрыва» является яркой личностью, с индивидуальными речевыми характеристиками и речеповеденческими стереотипами. Так, не обладая развитым чувством юмора, герой предполагает отсутствие оного также у других людей, поэтому после каждой своей шутки он добавляет не несущее смысловой нагрузки слово «bazinga» (в русском переводе «бугагашенька»). Делает он это намеренно, подчеркивая, что его предыдущую фразу не стоит воспринимать всерьез.
Еще одним индивидуальным речеповеденческим стереотипом для Шелдона является предложение горячего напитка, когда его собеседник расстроен: «When people are upset the cultural convention is to bring them hot beverages». Данный речеповеденческий стереотип реализуется не менее чем в 10 сериях на протяжении всего ситкома. Также, Шелдон в качестве стимулирования или поддержания разговора регулярно употребляет фразу «Interesting fact…», после которой обычно следует небольшая лекция о каком-либо малоизвестном факте или событии, которые даже его друзья чаще всего находят скорее раздражающими, чем интересными. Кроме того, стоит отметить, что данный герой неукоснительно соблюдает этикетные речевые формулы, при приветствии, прощании, выражении благодарности и т. п. Однако, зачастую даже эти речевые стереотипы в его исполнении выглядят неуместно и комично, потому что Шелдон, как герой-социопат, плохо разбирается в уместности и неуместности употребления речевых клише.
Таким образом, можно утверждать, что герой Шелдон Купер в ситкоме «Теория большого взрыва» обладает целым набором речеповеденчиских стереотипов, что делает этого героя интересным для изучении с точки зрения лингвистики, а его языковой портрет ярким и запоминающимся, что, в свою очередь, ведет к дополнительному пониманию концепта нерд в современном кинодискурсе.

Реакция аудитории англоязычных телесериалов на экспрессивно маркированные интертекстуальные включения в названиях эпизодов

В ходе предшествующих теоретических и практических исследований нами было установлено, что в дискурсе англоязычных телесериалов, в особенности тех телесериалов, которые принадлежат к жанрам «комедия», «фантастика» и «криминальная драма», на протяжении многих десятилетий сохраняется тенденция включать в названия эпизодов (которые, как известно, занимают прагматически сильную позицию в эпизоде как кинотексте) интертекстуальные отсылки либо к прецедентным текстам и ситуациям (произведениям ряда известных авторов, культурно закрепленным наименованиям исторических событий и пр.), либо к единицам английского языка с жестко закрепленным компонентным составом, от фразеологических единиц (ФЕ) до коммуникативных клише или сложных слов, построенных путем словослияния по модели N + N (существительное + существительное). Исходные наименования прецедентных феноменов или языковые единицы с фиксированным составом претерпевают при этом структурно-семантические трансформации (характерный пример — замена одного из компонентов на омоним или нестандартная интерпретация внутренней формы ФЕ), которые, с одной стороны, создают экспрессивный эффект языковой игры, а с другой, представляют собой маркер, подающий телезрителю сигнал о наличии интертекстуального включения. Мы предположили, что реакция аудитории на подобные нарушения линейного восприятия кинотекста, направленные на взаимодействие с лингвистическими и экстралингвистическими фоновыми знаниями, скорее всего, будет положительной (конечно же, при условии успешного обнаружения маркера и его правильного истолкования). Чтобы данный вывод не был голословен, к исследованию посредством социальных сетей были привлечены 75 информантов-добровольцев — носителей английского языка, преимущественно в возрасте от 18 до 45 лет, получающих или получивших высшее образование. Информантам было предложено описать свое эмоциональное состояние при обнаружении и интерпретации языковой игры, маркирующей интертекст в названиях эпизодов телесериалов, а также привести в пример случаи подобной языковой игры, которые они лично сочли наиболее интересными и запоминающимися. Результаты опроса, подробно изложенные в докладе, в целом соответствуют выводам, которые были сделаны из предыдущих исследований: в частности, 93,3% информантов подтвердили, что крайне положительно воспринимают маркированные языковой игрой интертекстуальные включения в названиях эпизодов телесериалов, а среди перечисленных ими интересных примеров нередко встречаются те названия эпизодов, на которые мы обращали внимание ранее как на наиболее яркие образцы интертекстуальных включений.

Спекулятивная грамматика, модисты, Томас из Эрфурта, modus significandi, Средние века, латинский язык.

Одним из направлений развития, которое получила традиционная латинская грамматика Доната и Присциана в средние века, стала спекулятивная грамматика. Она представлена группой парижских грамматистов XII в. (Гильом из Конша, Петр Гелийский), авторов глосс и комментариев к позднеантичным грамматическим сочинениям. Необходимость такого толкования была продиктована процессом обучения. Их последователи (Боэций Дакийский, Сигер Брабанский, Мартин Дакийский, Томас из Эрфурта, Мишель из Марбе и др.), известные в истории языкознания как модисты, во второй половине XIII — начале XIV вв. под влиянием логики Аристотеля занимались философией языка, исходя из того, что для всех языков существует единая универсальная грамматическая система, в установлении которой и состоит основная философия языка. Такой подход стал причиной того, что наследие модистов привлекало внимание скорее философов, нежели лингвистов. «Спекулятивная грамматика» Томаса из Эрфурта, до 20-х гг. XIX в. приписываемая Дунсу Скоту, считается одним из самых известных и авторитетных сочинений этой школы. Цель данного доклада — показать, в чем суть грамматической теории автора трактата (modus significandi, то есть способ обозначения) и какое влияние она оказала на современников (трактаты «веселой науки» трубадуров) и последующие поколения филологов.

Проблема языковой нормы в «Элементарном учебнике итальянского языка»  В. В. Рахманова (1938 г.)

В. В. Рахманов, «Элементарный учебник итальянского языка», языковая норма.

Имя Вадима Владимировича Рахманова (1900–1940), доцента кафедры романо–германской филологии ЛГУ в 20–30-х гг. прошлого века, талантливого ученого, переводчика с испанского и французского языков, лишь сравнительно недавно стало известно научной общественности благодаря публикациям К. С. Корконосенко. Цель доклада — представить В. В. Рахманова как ученого-романиста широкого профиля, стоящего также и у истоков отечественной итальянистики. В 1938 г. в издательстве ГОНТИ (Государственное объединенное научно-техническое издательство, М.–Л.) выходит в свет «Элементарный учебник итальянского языка» без указания автора. Имя автора, ставшего жертвой репрессий, арестованного за несколько месяцев до опубликования книги, отсутствует на обложке и титульном листе, не указано оно и в предваряющем основной текст предисловии. Спустя многие десятки лет представляется возможным и важным восстановить авторство первого учебника итальянского языка, подготовленного в стенах ЛГУ, а также дать подробный анализ содержания этого оригинального труда, объединяющего в себе направления специально-технического и обще-филологического характера. В процессе изучения учебника Рахманова, кроме выявления особенностей примененной автором методики изложения грамматического и лексического материала, центральное место отводится решению вопроса о языковой норме, на которую ориентируется автор. Устанавливается степень ее соответствия общепринятому стандарту, существовавшему в Италии на момент создания учебника; определяется отличие от современного литературного итальянского языка. Отмечается также нехарактерное для того времени почти полное отсутствие идеологической составляющей и преимущественная ориентация автора на образцы классической итальянской литературы.

Дифтонгизация как специфическая черта староиспанского вокализма.

Староиспанский язык, фонетический закон, система иберо-романского вокализма, дифтонгизация.

Генетически родственные романские языки, имея общий словарный фонд и грамматические категории, больше всего различий имеют в области фонетики Именно фонетический облик слова зачастую делает его неузнаваемым для носителей других романских языков: исп. «agua» и фр. «eau», исп. «tiempo» и кат. «temps» и др. Как справедливо отмечает В. П. Григорьев, «начальный период фонетических изменений на территориях завоеванных провинций можно характеризовать как изменение латинской системы звуков с одной стороны, из-за особенностей произношения этих звуков местными обитателями, а с другой стороны в связи с выработкой некой общей системы произношения в разнородной среде римских переселенцев» [Григорьев, 2004, c. 29]. Процессы, которые происходят во время превращения народной, латинской речи в новые романские языки, в целом, отличают особенности, свойственные устной речи вообще: увеличение возможностей нейтрализации, изменение качества звука, а именно его ослабление или выпадение в потоке речи. Если обращаться к первым литературным памятникам староиспанский язык отличает вполне стройная, сформировавшаяся система вокализма. Пять фонем [a, e, i, o, u] образуют оппозиции в ударном положении, тогда как в безударной позиции они могут чередоваться — [e/i], [o/u]. Наиболее частым сочетанием гласных являются восходящие дифтонги [ié] [ué], в то время как другие комбинации могли встречаться в книжной лексике или в диалектных формах (cautiverio, pleito, flauta). Кроме того, «нестандартные» дифтонги могли встречаться в некоторых именах нарицательных и в глагольных окончаниях (diós, comió, partió).

Catalonian, Catalonia, History, Spanish in Catalonia, Coexisting Languages, Bilingualism.

The purpose of this text is to make a short review of the development of bilingualism in the territory of Catalonia.
The problem of coexisting languages nowadays affects 41,3% of the Spanish territory or 18,4 million people, therefore the linguistic situation in the country is a question of high importance. 29% of the citizens of Spain live in territories where Catalan language is considered official.
 Since the XII and during the first half of the XV century the only spoken language in Catalonia and the other areas of the Aragonese crown as Mallorca and Valencia was Catalan. Latin was the other language which coexisted with it. In this period Spanish was the language of the Kingdom of Castile. The very first contact between Catalan and Spanish was produced at the end of the Middle Ages with the beginning of the Spanish political unity under the leadership of Castile. During the XVI and the XVII centuries the diglossia between Catalan and Spanish increased. In the next century an absolute diglossia develops between both languages in the common population, with Spanish becoming the only language of culture. We can talk about mild recovery of Catalan as language of culture since the second half of the XIX century. In this period both Spanish and Catalan are found in daily use. There were different situations of diglossia between them throughout the past XX century as well. The Civil War (1936–1939) is considered as one of the darkest ages in the history of Spain. During the next period — the dictatorship of Francisco Franco (1939–1975) — not only Catalan, but all the languages spoken in Spain apart from Spanish, had their use mostly limited to family and rural areas, therefore the situation of diglossia increased. After accepting the new Spanish Constitution in 1978 and several local laws, the positions of the Catalan language have recovered and it was recognized as an official language in Catalonia together with Spanish. From 1978 up to the present day, the XXI century, there are 4 official languages in Spain — Spanish, Catalan, Euskera (Basque) and Galician. Spanish is official for all of the country, Catalan is official in Catalonia, the Balearic islands (where it is called Balearic, also named after each island: mallorquín, menorquín, ibicenco y formenterero) as well as in Valencia (where it is called valenciano). The Occitan language, called Aranese in the territiry of Valle d’Aran, is the proper language of this area and is also official in Catalonia. A democratic principle requires bearing in mind the wishes of the population.
«Bilingualism is the ultimate objective, and in order to achieve it, it is necessary to act with tact and flexibility through short, medium and long-term plans» (Fernando Lázaro, 1983).

Исторический аспект становления современной социолингвистической ситуации в Чили

В докладе будут рассмотрены ключевые исторические факторы складывания современной социолингвистической ситуации в Чили, в частности, источники формирования лексического своеобразия чилийского варианта испанского языка и первый этап развития национальной лексикографии.
Традиционная периодизация выделяет в истории Чили несколько этапов, характерных для большинства стран Латинской Америки, мы более подробно остановимся на особенностях развития испанского языка колониального и постколониального периода, а также на отражении языковой ситуации в первом словаре чилийской национальной лексики З. Родригеса (1875) и других ранних лексикографических трудах, работах Р. Ленца и проч.

Lenz, R. Diccionario etimológico de voces chilenas derivadas de lenguas indígenas americanas, edic. revisada por Mario Ferreccio P. Santiago, Universiad de Chile, 1982.
Rodríguez Z. Diccionario de chilenismos. Santiago: Imprenta de «El Independiente», 1875.

Tuteo, voseo и ustedeo в Уругвае: диахрония и актуальное состояние

В настоящем исследовании предпринимается попытка рассмотреть проблему соотношения явлений tuteo, voseo и ustedeo в уругвайском национальном варианте испанского языка. Малоизученность, слабая разработанность данного вопроса в латиноамериканистике и наличие расхождений в существующих описаниях обусловливают необходимость специального исследования, сфокусированного непосредственно на уругвайском варианте.
Исследование проводится на материале корпуса личных писем и официальных документов XVIII–XIX вв., корпуса текстов периодической прессы XIX–XX вв., устного корпуса испанского языка Монтевидео XXI в. Отслеживается появление феномена voseo и особенности его развития в Монтевидео в сравнении с языком Буэнос-Айреса и другими разновидностями риоплатского испанского.
Автор приходит к выводу о том, что в настоящий момент процесс постепенного вытеснения tuteo вступает в Уругвае в заключительную стадию.

Имя героини древнегерманской эпической поэмы, созданной «лет 30 позднее «Песни о Нибелунгах» в XIII в., но дошедшей до нашего времени в единственной рукописи XVI в., и совпадающее с ее названием — Cautrun, Cutrun. Давно отмечено, что в скандинавской поэзии часто встречается его северная форма — Gundrun. Это «составное и говорящее» имя, означающее «вызывающая на битву заклятиями» (Gund — «битва», run < rûne «тайна, заклятие») (Френкель 1984: 342). «В древних источниках именно данное свойство было присуще Хильде как валькирии. Некоторые… делают заключение, что Гудрун — это северное имя Хильды: ведь gûnd и hild… обозначают битву (там же). Одним из дальних сопоставлений с германским антропонимом является сочетание знаков gu-du-a (cu-tu-a), также gu-du-r (cu-tu-r) в давно читаемой по-баскски надписи на иберской вазе из Лирии (Liria, XII), дополняющей изображение морского боя и обычно интерпретирующейся как «крик (призыв) войны» (букв. «война крик (призыв)», исходя из баск. gudu «война», dei-a «голос» / deitu «позванный» (Beltrán 1953: 62 и др.) Как полагает Л. Мичелена, отвергающий предположение К. К. Уленбека о германском (готтском) заимствовании (по анахроническим соображениям) в иберском: gudu-/ cutu- < * gundu (Uhlenbeck 1910: 70) это «слово» следует трактовать не как «война», а именно как «бой»: «призыв к бою» (Michelena 1988: 45–46), т. е. как апеллатив семантически с антропонимом Cudruna / Gudruna совпадающий. Допуская возможность сосуществования двух основ — с назальным (g/Kund-) и без назального (g/Kud-), можно предположить, что речь идет об общем лексическом реликте периода неолитических и энеолитических контактов доиндоевропейского населения Южной Скандинавии с более развитыми народами Юго-Западной Европы (и, в частности, Пиренейского полуострова и Сардинии), принесшими в северный ареал культуру мегалитических сооружений и многочисленные памятники культуры эпохи бронзы (ИН:82; Клиндт-Йенсен 2003: 89, 117; Raddatz 1956 и др.). Это не исключает возможности более позднего развития -d- > -nd- в северном германском ареале, равно как и более поздней эволюции -nd- > -d-, хорошо (в отличие от баскского) в германских языках документированной (Krahe 1960: 116). О неиндоевропейских элементах в германских языках (Scardigli 1960; Polomé 1986 и др.).

Значение принципа историзма в диахронических исследованиях коплексных знаков (сложных слов и фразеологизмов)

Историческая фразеология и словообразование, диахронические исследования, когнитивно-дискурсивная парадигма, принцип историзма.

Диахронические исследования комплексных языковых знаков (сложных слов и фразеологизмов) в рамках когнитивно-дискурсивной парадигмы знания изучают реальные процессы образования языковых знаков на протяжении исторического развития языка, а также процессы изменения в структуре и семантике языковых знаков в ходе истории. Комплексные языковые знаки являются отражением семантических трансформаций, которые происходят в сознании носителя языка на определенном синхронном срезе на основе переосмысления лингвистического и культурно-исторического материала. Тем более важен учет энциклопедической (экстралингвистической) информации в рамках когнитивного подхода при диахроническом изучении семантики комплексных знаков, а также соблюдение принципа историзма, который трактуется в рамках настоящего доклада как учет специфики мироощущения и мировосприятия человека данной исторической (или культурной) эпохи и, как следствие, присущих ей ценностей и образов. Следовательно, принцип историзма в рамках диахронических исследований избегает приписывания современного значения комплексному знаку с точки зрения современного носителя языка. Все вышеназванные положения иллюстрируются в рамках доклада соответствующими примерами и сопровождаются исчерпывающим лингвистическим и историко-культурологическим комментарием.

Языковые средства передачи нереального и проблематичного действия в готском языке

В докладе рассматриваются языковые средства передачи нереального и проблематичного действия в готском переводе Нового Завета. Ирреальное действие обычно передается следующим образом: 1) при помощи наклонения; 2) при помощи претерито-презентных глаголов; 3) при помощи местоимений и наречий. В готском языке широко используется презенс и претерит оптатива. По мнению ряда исследователей, презенс оптатива 2 лица является доминирующим при передаче функции запрета на предполагаемые возможные нежелательные действия и состояния, претерит оптатива используется для передачи заведомо ирреальных действий и состояний. Также широко употребляется глагол *maƷan и другие претерито-презентные глаголы. Глагол *maƷan является одним из самых высокочастотных претерито-презентных глаголов. В подавляющем большинстве случаев он передает возможность, обусловленную внешними обстоятельствами. В ряде случаев он выражает разрешение либо запрет со стороны каких-либо лиц. В единичных случаях для передачи ирреального действия используются другие претерито-презентные глаголы. В настоящем докладе делается попытка проанализировать и систематизировать различные способы передачи нереального и проблематичного действия в готском.

Семантика, синкретизм, семантическая диффузность, полисемия, семантическая универсалия.

Доклад посвящен роли синкретизма в развитии семантики. Под семантическим синкретизмом чаще всего понимается «объединение в одном значении нескольких, часто трудно совместимых, семантических компонентов» [В. В. Левицкий]. Названное явление присуще многим языкам на архаичной стадии развития как следствие особенностей сознания и когнитивных процессов древнего человека. Так как это явление напрямую связано с историей развития человека, то при рассмотрении этой лингвистической темы неизбежно возникает необходимость привлечения культурологического материала и данных об этногенезе.
Синкретизм в большинстве случаев преодолевается в ходе словообразовательных и деривационных процессов, или благодаря таким семантическим трансформациям, как специализация, сужение значения. В тоже время он зачастую не исчезает бесследно, а сохраняется в идиоматике или прослеживается как связующий компонент между значениями при полисемии. В докладе ставится вопрос о том, может ли семантический синкретизм считаться языковой универсалией.
Данное явление иллюстрируется в докладе на примере обозначения понятия «дух» в немецком, латинском и русском языках.
В современном немецком языке существительное Geist, как дух в русском языке и spiritus в латинском, обладает обширным и неоднородным спектром значений («ум, разум, рассудок, мышление, сознание человека»; «остроумие»; «внутренний настрой, образ мыслей, убеждения»; «святой дух»; «душа»; «дух, нематериальная сущность»; «призрак, привидение» и другие). Данные понятия получили большое развитие в языке, включая сферы идиоматики и словообразования. В докладе предпринимается попытка найти исток полисемии, объяснить наличие и сосуществование данных значений и выявить модель семантических трансформаций через явление синкретизма. 
В докладе проводится сравнительный синхронический анализ семантики лексем со значением «дух» в немецком, латинском, русском и в некоторых других индоевропейских языках, а также диахронический анализ на материале немецкого языка. Анализ строится на материале лексикографических источников (современные толковые, этимологические и исторические словари).

Функциональная семантика глагола willan в англо-саксонском эпосе «Беовульф»

Функциональная семантика, волитивная модальность, контекстная прагматика, глагол willan, «Беовульф».

Данное исследование посвящено изучению функциональной семантики древнеанглийского глагола willan с позиции актуального прагмалингвистического подхода к развитию значений языковых единиц в пределах одного исторического периода. В рамках своего основного лексического значения волеизъявления willan выражал целый ряд оттенков волитивной модальности, а также мог передавать грамматические значения будущего времени и оптатива [1, с. 202-204; 2, p. 1226]. С учетом того, что передаваемое им значение психического состояния субъекта и регулярное употребление с инфинитивом семантически и функционально сближали его с той частью претерито-презентных глаголов, которые принято относить к протомодальным, примеры употребления willan в эпосе «Беовульф» («Beowulf») были рассмотрены с точки зрения выражения им различных логико-семантических типов и коммуникативных оттенков волитивной модальности. В результате проведенного исследования были выявлены контекстно-дискурсивные факторы, влияющие на выражение динамических, деонтических и эпистемических оттенков значения willan, а также способствующие проявлению признаков его ранней грамматизации как маркера будущего.

Сагалова Е. С. Волитивная модальность в древнеанглийских речевых произведениях // Вестник Нижегородского университета им. Н. И. Лобачевского. №1. 2009. С. 202–207.
An Anglo-Saxon Dictionary: Based on the Manuscript Collection of the Late Joseph Bosworth / ed. and enlarged by T. N. Toller. London: Oxford University Press, 1898. 1302 p.

Результатив, перфект, отрицание, глагольная семантика, варьирование, древнеанглийский, среднеанглийский.

Доклад посвящен вопросам семантики древнеанглийской конструкции habban + причастие II, используемой с маркерами отрицания, а также путям дальнейшего развития отрицания с конструкцией в среднеанглийском. Анализ проводится на примере выборки контекстов из синтаксически размеченных корпусов древнеанглийских и среднеанглийских прозаических текстов. Детальный разбор семантики глаголов, используемых в качестве второго причастия, а также морфологических и синтаксических особенностей конструкции, позволяет прийти к выводу, что конструкция habban + причастие II с отрицательным маркером по прежнему носила результативно-статальный характер. Для доказательства также приводятся параллели употребления аналогичных конструкций в современном английском и болгарском. Кроме того, в ходе анализа были выявлены возможные семантические оттенки при употреблении конструкций, где отрицание осуществляется маркером ne, с одной стороны, и морфологически, с помощью отрицательной приставки un-, с другой. В древнеанглийских примерах с двумя отрицательными маркерами ne…na(no) предлагается второй компонент рассматривать как конституентный элемент отрицания, усиливающий общее сентенциальное отрицание. Цикл отрицания в среднеанглийском переходит на вторую стадию, где происходит грамматикализация второго эмфатического элемента nogt. Анализ примеров позволяет выдвинуть предположение, что в ряде контекстов nogt сохраняет свои первоначальные субстантивные и наречные функции, что делает возможным употребления двух элементов отрицания, одно на сентенциальном, второе на конституентном уровнях. Таким образом, возникает варьирование маркеров отрицания, представленных омонимичными формами, принадлежащими разным частям речи. Такой подход также позволяет выделить контексты в среднеанглийском с конструкцией have + причастие II в собственно результативно-статальном значении.

Коллокации, сочетаемость, вариативность, формульность, диахрония, кицдейч.

В докладе предполагается проследить историю сочетаний с синонимичными глаголами tun и machen, установить степень их взаимозаменяемости и устойчивости в создании и функционировании коллокаций в разные периоды истории немецкого языка и в разных типах текстов. Особое внимание уделяется современным коллокациям с этими глаголами и их функционирование в разговорном языке молодежи и мигрантов — кицдейч.

Аргументативные стратегии и тактики немецких сводов правил поведения (на примере Der Curieuse Affecten-Spiegel Иоганна Готфрида Грегори)

Аргументация как одно из проявлений речевого взаимодействия представляет собой социально обусловленную деятельность языковой личности по убеждению оппонента в приемлемости или неприемлемости данной точки зрения путем выдвижения вербальных аргументов. По Ф. Х. ван Еемерену, аргументация представляет собой приведение доводов с намерением убедить адресата в правильности и приемлемости суждений. В. М. Сергеев определяет аргументацию как правила построения конструкций из аргументов, причем аргументы призваны изменить модель мира реципиента. С точки зрения В. Н. Брюшинкина, аргументация есть акт коммуникации, в ходе которого один участник сознательно пытается внести изменения в систему убеждений другого путем обоснования или опровержения. Именно такая роль отводится немецким сводам правил (Benimmbücher), которые должны были выступать как регулятор коммуникативного поведения немцев. В докладе анализируются аргументативные стратегии и тактики, использованные Иоганном Готфридом Грегори в Der Curieuse Affecten-Spiegel, такие как тактика контрастивного анализа (Сопоставление различных моделей поведения воспринимается адресатом как убедительные аргументы), тактика указания на перспективу (автор указывает на возможное развитие событий, положительное или отрицательное, что также воспринимается как убедительный аргумент), тактика обоснованных оценок (положительная или отрицательная оценка определенной модели поведения призвана повлиять на поведение адресата в будущем), тактика иллюстрирования (автором приводятся общеизвестные примеры или примеры из собственного опыта, способные убедить адресата в необходимости следовать конкретным правилам поведения).

Порядок слов в экскламативных предложениях средневерхненемецкого языка

Экскламатив, восклицательное предложение, средневерхненемецкий, исторический синтаксис, рыцарский роман.

В лингвистических исследованиях, посвященных экскламативным предложениям, наблюдаются два основных подхода. Согласно первому, экскламативы следует рассматривать как отдельный тип предложений, ср. А. Нэф (1987, 1996), Г. Альтманн (1987, 1993а), К. Швабе (1992) и др. Исследователи, придерживающиеся второго подхода, напротив, интерпретируют экскламативность как дополнительное свойство, которое накладывается на основные коммуникативные типы предложений, ср. В. Г. Адмони (1973), Ф. д’Авис (2001, 2002) и др. В грамматиках средневерхненемецкого языка теоретический статус экскламативов остается недостаточно изученным. Исследование структурных типов экскламативов необходимо для определения положения данных конструкций в системе языка. В докладе рассматриваются особенности построения экскламативных предложений на материале средневековых рыцарских романов «Ивейн», «Эрек» Гартмана фон Ауэ и «Тристан» Готфрида Страсбургского. В названных текстах выделяются следующие структурные группы экскламативных предложений: предложения с глаголом на втором месте; предложения с начальным «w-элементом» (w-Sätze); предложения с союзом daz; номинативные предложения. В рамках доклада проводится также анализ функциональной направленности восклицательных конструкций и прагматических критериев выбора тех или иных типов экскламативных предложений.

«Чужая речь» в немецких руководствах для путешественников XVIII в.

Цитирование, интертекстуальность, аподемика, теория аргументации.

Конец эпохи Просвещения — время укрепления веры в знания и необходимость их получения из различных источников, в т. ч. за счет путешествий. И хотя время расцвета путешествий наступит лишь в XIX в. с улучшением состояния дорог и мер безопасности во время пути, XVIII в. — это важный подготовительный этап к дальнейшему развитию туризма как направления. В это время все большую популярность набирают всевозможные виды инструкций, стимулирующих рост интереса к новым видам деятельности и регулирующих процесс их освоения. Особое значение приобретают аподемические тексты, представляющие собой руководства для путешественников и охватывающие весь спектр вопросов, связанных с теоретической подготовкой к поездке и ее практической реализацией. Авторы руководств сталкивались с непростой задачей склонить читателя в пользу совершения путешествия, воспринимавшегося публикой как нечто опасное. Для достижения данной цели они прибегали к различным риторическим приемам, среди которых особое место занимают аллюзии и цитаты великих людей того времени. Анализ формы и функции «чужой речи» в текстах руководств для путешественников и является основной целью данного доклада.

Формы интертекстуального взаимодействия и интертекстовые отсылки в критическом обосновании экономики как науки в учебно-научном экономическом тексте конца XVIII в.

Экономический текст, история немецкого научного текста, интертекстуальные отсылки.

Обоснование научного статуса дисциплины реализуется в тексте путем установления межтекстовых связей. В XVIII в. традиционный подход определял, с какими текстами будет устанавливаться связь. Общепризнанным и основополагающим в течение XVIII в. оставалось «учение о разуме» («Vernunftlehre», логика), которое разрабатывалось в ряде ставших хрестоматийными работ (Johann Michael Sailer, Christian Wolff, Georg Friedrich Meier, Hermann Samuel Reimarus и др.). Конец XVIII в. ознаменовался появлением «критической философии» И. Канта, оказавшей значительное влияние на философию науки. В это время развивается учебно-научный экономический текст, печатаются фундаментальные учебные издания по экономике. В одном из них — «Grundriss einer allgemeinen kritisch-philosophischen Wirthschaftslehre» (Гейдельберг, 1796 г.) с помощью интертекстуальных отсылок эксплицируется критический подход. Анализ интертекстуальных отсылок в тексте позволяет выделить основные черты процесса интертекстуального взаимодействия философского и экономического текста на уровне макро- и микроструктур. Интертекстуальные отсылки размещаются в тексте неравномерно, отдельные части текста не обнаруживают интертекстуальных отсылок, а при ретроспективном рассмотрении эксплицируется вербализованная граница. Интертекстуальное взаимодействие происходит как в прямой, так и опосредованной форме. Цитация, т. е. дословное воспроизведение другого текста с указанием на источник заимствования, количественно уступает пересказу чужого текста и свернутым субстантивным и предложным сочетаниям. Выбор формы интертекстуальной отсылки к тексту или имени неоднозначен и носит субъективный характер. Таким образом, форма интертекстуальной отсылки выступает как инструмент разделения научного знания. Более того, исходный текст воспроизводится в заимствующем тексте как логический алгоритм на уровне композициии.

Обстоятельства времени с неподвижной точкой отсчета в «Старшей Ливонской Рифмованной хронике»

«Старшая Ливонская Рифмованная хроника», средневерхенемецкий, временная локализация действия, обстоятельства времени, темпоральные существительные, датировка.

Анонимная «Старшая Ливонская Рифмованная хроника» освещает деятельность Немецкого ордена в Прибалтике в период 1143–1290 гг. Состоящая из 12017 строк «Хроника» создана в конце XIII в. на средненемецком диалекте, предположительно — под сильным влиянием рыцарского эпоса.
Несмотря на заявленный тип текста «хроника», точные даты в ней практически отсутствуют. Наиболее частотными временными показателями, задействованными для локализации действия во времени, являются предложные конструкции с существительными zît ‘час’ и tac ‘день’. Тем не менее, указание на время действия может осуществляться в «Хронике» и с помощью входящих в состав обстоятельств времени существительных с семантикой «года» и его дробных частей — обозначений сезонов, месяцев, а также религиозных праздников (jâr ‘год’, sumer ‘лето’, ôwest ‘август’, vaste ‘пост’ и др.).
Будучи не настолько точным средством указания на время действия, как даты, рассматриваемые лексемы, тем не менее, позволяют указать время действия с достаточной степенью определенности и, т. о., расположить событие на абсолютной временной шкале. Подобные темпоральные показатели, хоть и находятся на периферии средств уточнения времени действия в силу своей сравнительной немногочисленности, представляют особый интерес именно как привязанные не к контекстуальной, а к неподвижной точке отсчета. Также затрагивается вопрос о том, насколько точно подобные обстоятельства времени отражают реальную хронологию.

«Seny i rauxa» как отражение каталанского национального характера

Каталанский язык, концепт, каталанская культура, самоопределение, лексема.

В каталанской культуре «seny» и «rauxa» являются важнейшими концептами, воплощающими традиционные ценности и каталанскую идентичность. Дихотомия «seny» / «rauxa» образует единую область смысла, воспринимаемую каталонцами как отражение национального характера и приобретающую особое звучание в периоды политической нестабильности. Сложность и неоднородность этих концептов на протяжении веков привлекает внимание каталанских писателей и философов. Историограф М. Бальори и Муннэ (M. Batllori i Munné) подчеркивает одновременное противопоставление и единство понятий «seny» и «rauxa» в работах известного каталанского поэта и философа Средневековья Рамона Льюля. Философ Ж. Ферратер Мора (J. Ferrater Mora) в «Las formas de la vida catalana» выделяет концепт «seny» в ряду других ключевых понятий: continuidad, seny, mesura, ironía. Лексема «seny» впервые упоминается в книге «Proverbis» трубадура Сервери Жиронского (1259–1281). В качестве ее аналогов в испанском языке приводятся следующие единицы: juicio, cordura, sensatez, prudencia, buen humor. Тем не менее, зачастую в текстах на испанском языке это слово не переводят, а оставляют каталанский вариант, как бы апеллируя к его глубинным смыслам и коннотациям. Противостояние между «seny i rauxa» рассматривается не только на уровне самоопределения всего народа, но и применительно к внутренней борьбе отдельной личности, где первое — это рациональное, контролирующее, сдерживающее начало, а второе — эмоциональное, страстное, греховное. Символично, что «Seny i Rauxa» стало названием книги, посвященной видным деятелям каталанской культуры, получившим мировую известность. Таким образом, можно предположить, что в сопоставлении этих двух концептов кроется квинтэссенция каталанского духа.

Любой словесно-художественный текст, фиксируя реальность времени и пространства, в условиях которых он возник, является носителем информации о менталитете определенного лингвокультурного сообщества и отражает специфику когнитивного пространства данной лингвокультуры в конкретный исторический момент. Создавая свой художественный мир, писатель использует — сознательно или нет — слова, образы, символы, обозначающие ключевые реалии его жизненного контекста, отображая тем самым характерное для той или иной национальной культуры мироустройство. Исследование художественных произведений современных галисийских авторов позволяет выделить наиболее типичные для национального дискурса темы и мотивы, ярко характеризующие своеобразие менталитета и мироощущения галисийцев, особенность их ассоциативно-образного мышления. Регулярная повторяемость в галисийских художественных текстах определенных лексических единиц, в семантической структуре которых присутствует культурно-маркированная информация, позволяет говорить о наборе типичных фреймов, характерных для коллективного когнитивного пространства галисийцев и ярко маркирующих их языковую картину мира.

Топонимика, топоформант, иберский, баскский, каталанский, этимология.

Несмотря на длительную традицию, восходящую к А. Ойенарту, продолженную в работах В. фон Гумбольдта, А. Люшера, Г.Шухардта, Р. Менендеса Пидаля, В. Мейера-Любке, А. Товара и активно развивающуюся в настоящее время современными исследователями, в изучении этимологии топонимических единиц Пиренейского полуострова до сих пор еще много нерешенных вопросов. Что касается дороманской топонимики Каталонии, содержащей топоформанты, квалифицируемые как «иберизмы», в первую очередь, помимо большого числа микротопонимов, следует упомянуть столицы четырех каталонских провинций — Барселона, Жирона, Льейда и Таррагона, названия которых этимологически восходят к иберским основам и имеют в своем составе иберские аффиксы. Согласно археологическим данным, иберы (выходцы из Северной Африки) появились на Пиренейском п-ве в период неолита. Тогда создается на полуострове особое иберское ядро, которое связано в первую очередь, с Валенсией, как центром иррадиации иберской культуры с юга, и далее распространяется на север по всему восточному побережью, включая Каталонию и часть Южной Франции. В работах известного иберолога Хавьера де Оса, утверждается, что иберский был т. н. исконным языком (lengua vernácula) иберского племени контестанов (территория совр. Аликанте), а севернее иберский был лишь языком делового общения (исп. lengua vehicular). В последнее время в среде специалистов по дороманскому периоду истории Испании (подробнее см. (Ballester, 2014; 2015; 2018 и др.)) активно развивается версия о том, что центром иррадиации иберского языка и культуры был не юго-восток пол-ва (совр. Мурсия-Валенсия-Аликанте), а северо-восток, и колыбелью иберского мира была территория современной Каталонии. Одним из главных аргументов сторонников северо-восточной гипотезы является то, что около 60% топонимов иберской зоны, содержащих какой-либо иберский топоформант, также засвидетельствованный в иберской антропонимике, находится на территории современно Каталонии (Ferrer 2013a, 144). К характерным иберским топоформантам относятся: корень -il/ilt «город, поселение», kar(r)-/gar(r) «камень, скала», mel- /mal- «гора», bai- / bal- / baŕ- «затопленное место, разлив (реки)» и аффиксы: bi-, ci-/gi-, da-, иронично называемые «el bicidá o abecé de la toponimia ibérica» (X. Ballester). Попытка обращения к дороманским элементам в топонимике Каталонии с учетом стратификации на индоевропейский (кельтский) и доиндоевропейский (иберский, часто имеющий рефлексы в баскском) пласты, составляет основной предмет рассмотрения в настоящем докладе. Приведенные данные еще раз подтверждают тезис о том, что Каталония и каталонцы — прямые наследники иберской культуры и всего восточно-пиренейского единства, ядром которого был древнейший иберский мир.

Семантико-прагматические особенности испанских шуточных речевых формул

Согласно классификации А. Н. Баранова и Д. О. Добровольского (2017) к речевым формулам относятся паремии с фиксированной иллокутивной силой, заданной в исходной словарной форме, которой свойственно формульное употребление. Принимая во внимание характеристику, данную речевым формулам В. Г. Гаком (1995), который называет их фразеорефлексами или «вербальными реакциями», нам представляется интересным рассмотреть шуточные речевые формулы на материале испанского языка столь богатого комическими номинациями, свойственными мировидению испанцев. Данные речевые формулы широко представлены в различных косвенных актах испанского языка и отличаются разнообразием прагматических функций. Нам представилось возможным классифицировать шутливые испанские речевые формулы, опираясь на теорию речевых актов и речевых стереотипов и определить, что в большинстве своем они относятся к комментирующим и директивным речевым актам. А также, выявив ряд ситуаций их употребления, мы определили основные способы достижения комического эффекта.

Oíste, ¿y cómo le está yendo?: к проблеме чередования usted и vos (на материале колумбийского национального варианта)

Колумбийский национальный вариант испанского языка, voseo, ustedeo, звучащая речь.

Употребление личных местоимений usted и vos при обращении к собеседнику в неформальном стиле общения — одна из самых примечательных особенностей испаноамериканской речи. Первый феномен получил в лингвистической литературе название ustedeo, второй — voseo, употоребление в этой же функции tú — tuteo. Вопросам географического распространения всех трех феноменов уделяется большое внимание в испаноамериканской деалектологии, однако до сих пор границы распространения этих феноменов в Латинской Америке не могут считаться определенными. Цель предлагаемой работы — исследование специфики функционирования в неформальной коммуникации жителей второго по величине колумбийского города Медельина такого лингвистического феномена как ustedeo и его чередование с voseo. На основе данных корпусов звучащей речи и с опорой на ранее проведенные исследования делается попытка выявить закономерности этого чередования.

Десакрализация религиозной семантики как способ измерения времени в испанском языковом сознании

Десакрализация, семантика, теоним, измерение времени, оценочные коннотации.

«Приземленное» использование испанцами выражений с религиозной семантикой характерно для многих сфер повседневной жизни. В отличие от русского менталитета, для которого имена Христа, Богородицы, святых практически табуированы для расхожего употребления, в испанском языковом сознании на первое место выходит человеческая сущность Господа во плоти, что обусловливает появление теонимов и агиоантропонимов в устойчивых бытовых контекстах. В семантических микрополях со значением измерения времени религиозная лексика используется для обозначения «точек» или «отрезков» на темпоральной оси. Как правило, конструкции с религиозным элементом выражают отношение говорящего к чему-либо или кому-либо или позволяют установить его принадлежность к определенной социальной группе. Так, многие церковные праздники в Испании являются государственными и совпадают (находятся близко по датам) со значимыми светскими событиями, что становится предметом шуток в молодежной среде: действующую конституцию испанцы называют doña Concha, т. к. День конституции отмечают 6 декабря, а 8 декабря — День Непорочного Зачатия (Concepción Inmaculada; Concha — от Concepción). Измерение в Испании малых долей времени в Средние века происходило с помощью известных молитв, что привело к возникновению ряда клише (en un credo / dos padrenuestros — ‘за одно Верую / два Отче Наш’ = ‘быстро’). Данный способ до сих пор использует старшее поколение для бытовых нужд, фактически употребляя указанные выражения в их прямом значении. Результатом десакрализации религиозной лексики в испанском языке становятся каламбуры, обозначающие события или отрезки времени: например, поговорка día de San Ciruelo, 30 de febrero (ciruelo — букв. ‘сливовое дерево’, перен. ‘дурак, болван’) ≈ ‘когда рак на горе свистнет’. Таким образом, возникновение оценочных коннотаций у выражений со значением времени, содержащих десакрализованный элемент, является неотъемлемой частью испанского языкового сознания. Их употребительность свидетельствует о необходимости дальнейших исследований в данном направлении.

Испанский язык, картина мира, фразеологизмы, этимология, цветообозначения.

Основными цветами, участвующими в образовании фразеологической картины мира в испанском языке, являются blanco 'белый', negro 'черный', rojo 'красный', azul 'синий', verde 'зелёный', amarillo 'желтый'. Нельзя не отметить, что во фразеологизмах используются и другие цвета спектра, присутствующие в достаточно ограниченном количестве (некоторые фигурируют только в 2–3 единицах). Помимо наиболее распространенных цветов, колоративы менее значимые в количественном отношении, такие как gris 'серый', rosa / rosado 'розовый', marrón 'коричневый', pardo 'бурый', bermejo 'алый', morado 'сиреневый,фиолетовый', lila 'лиловый', violeta 'фиолетовый' — также составляют существенный фрагмент ЦФКМ испанцев. Многие из этих лексем имеют свой национально-культурно обусловленный компонент значения. Так, специфика испанского языка проявляется в колоративе pardo 'бурый' — это цвет земли и одежды представителей низкого социального класса, что подтверждается выражением gente de capa parda 'деревенские жители', которым свойственны 'житейская мудрость', 'изворотливость', 'умение устраиваться в жизни' — gramática parda. Когда в составе фразеологизма обособленно выделяется периферийное цветообозначение, можно предположить, что это обособление является значимым, и такая лексема в составе ФЕ имеет национально-культурную специфику. На материале испанского языка это подтверждается фразеологическими единицами с колоративными компонентами pardo, lila, violeta, morado, bermejo.

Две нормы галисийского языка: к вопросу о реинтеграционизме в галисийской лингвистике

Галисийский реинтеграционизм, галисийский автономизм, нормативизация галисийского языка, фонетическая орфография, этимологическая орфография.

Изначально реинтеграционизм — это культурно-политическое движение, оформившееся к началу ХХ в. и непосредственно связанное с националистической идеологией. В его основе лежит тезис о едином происхождении галисийского и португальского языков, а следовательно, и о тесном культурном и духовном родстве между двумя народами. При этом общественные деятели эпохи не воспринимали как первоочередную задачу кодифицировать галисийский язык с опорой на португальскую норму. Для них важно было сначала отстоять статус собственного языка, что стало бы еще одним доказательством самостоятельности и уникальности Галисии в составе Испании. Сугубо лингвистический характер реинтеграционизм приобрел в конце 70‒80-е гг. ХХ в., когда остро встал вопрос о нормативизации галисийского языка. Тогда он составил конкуренцию автономизму (или изоляционизму) — подходу, принятому Галисийской академией языка, который в итоге выиграл этот «спор о языке». Одной из причин поражения было отсутствие единства в рядах реинтеграционистов: оно было преодолено только в конце 2016 г. с изданием новой орфографии, приближенной к португальскому языку в мире («Ortografia galega moderna confluente com o português no mundo»). Сравнительный анализ официальной и реинтеграционистской норм галисийского языка может проиллюстрировать самые спорные моменты современной галисийской орфографии и морфологии, а также проследить, насколько успешен диалог между двумя ведущими течениями в галисийской лингвистике.

Спортивный подъязык вообще и язык футбола в частности занимают видное место в лексической системе современного испанского языка. Рассматривая лексику «футбольного» языка Испании, мы можем выделить в нем несколько пластов («этажей»). Во-первых, это футбольная терминология, обозначающая:
инфраструктуру футбола, ее элементы: campo de fútbol; portería; banquillo; vestuario;предметы и экипировку: balón, botas, camiseta, tacos;участников игры и болельщиков: árbitro, delantero, centrocampista, técnico, portero; afición;различные игровые ситуации и различные результаты игры: fuera de juego, saque de esquina, penalty, remontada, tiro libre; empate, derrota, victoria;названия футбольных турниров и состязаний: La Liga, la Copa del Rey, Mundial;технические и тактические приемы, используемые спортсменами в игре: regateo, finta, gambeta, pared; в том числе, различные виды ударов по мячу: cabezazo, chilena, tijereta, rabona, vaselina. Заслуживает отдельного внимания группа названий голов: gol olímpico, gol de oro, de bandera, de honor, gol psicológico.Разговорный язык спортсменов, комментаторов, болельщиков отличается и набором жаргонных выражений, среди которых и клички самих футболистов в зависимости от их позиции на поле и качества игры: gato, cancerbero, guarro, leñero, quebrantahuesos. Футбол получил отражение и во фразеологии, причем стоит отметить, что ряд фразеологических единиц (ФЕ) приобрел и второе, выходящее за пределы спорта значение: estar fuera del juego, cantar el alirón, colgar las botas, casarse de penalty, hacerle la cama a alguien, meterle un gol a alguien. Овладение данным массивом лексики — обязательное условие подготовки переводчиков.

Политкорректность в рекламном дискурсе (на материале испанского языка)

Политкорректность, эвфемия, реклама, дискурс, испанский язык, нейминг, манипуляция, прагматика.

В последние десятилетия как в лингвистике, так и в смежных областях научного знания (психология, политология, социология, антропология, теория коммуникации и т. п.) отмечается повышенный интерес к изучению языка как инструмента коммуникативного взаимо- и воздействия. В связи с этим наиболее актуальными становятся исследования прагматических факторов, интра- и экстралингвистического характера, обеспечивающих «эффективность» коммуникации, т. е. гарантирующих успешное достижение поставленных целей.
Одним из активно развивающихся видов коммуникативной интеракции является рекламный дискурс, в котором особое внимание уделяется фактору адресата, а именно, выбору средств побуждения потенциального потребителя к покупательской активности (таргетированная реклама). Существенную роль при формировании грамотно выстроенной рекламной манипуляции играет фактор политкорректности.
Анализ примеров рекламных эвфемизмов позволяет выявить как их содержательную специфику (темы, наиболее часто требующие использования ПК-терминов: «Здоровье», «Еда», «Красота», «Семья», «Взаимоотношения», «Домашний очаг», а также «Карьера» и «Деньги», в т. ч. нейминг профессий), так и структурно-семантические особенности (однокомпонентные и перифрастические эвфемизмы; эвфемизмы разных морфологических категорий: enfermedad → necesidad; sufrir → manifestar; discapacitado → especial и пр.).
Кроме того, особо следует подчеркнуть важность фактора креолизации рекламной коммуникации. Различные способы визуализации (графические, цветовые, фото и видео) способствуют правильной расстановке акцентов при формировании представления о содержании сообщения, которое, при необходимости, может быть скорректировано вербальными компонентами.

Вымышленная реальность. Символизм аргентинской национальной культуры

Одним из самых ярких проявлений национальной культуры является мифология. Ведь миф — это не просто старинная сказка, а древнейший образ мировоззрения, позволяющий человеку осмыслить себя и окружающий мир. Представления о разнообразии окружающего мира персонифицировались в образах многочисленных божеств. Миф объединяет науку, религию и искусство и безусловно находит свое отражение в языке. С древних времен птицы и животные окружали человека в повседневной жизни, поэтому их образы нашли свое воплощение в мифологии, религии, магии, фольклоре, искусстве и быту, они являются неотъемлемой частью национальной картины мира и сохраняются в современном языке и сознании, в основном, в виде пережитков древних понятий и суеверий, которые послужили основой для возникновения определенных концептов, отражающих национальное мировоззрение. Подобная натуралистическая эстетика, основанная на фольклорном и аллегорическом значении именований животных в качестве оценочно-экспрессивной метафоры и привела к распространению зооморфизмов, используемых для образной и эмоциональной характеристики лица. Яркая образность лексики, маркированной национально-культурной спецификой, придает неповторимый колорит и своеобразие аргентинскому национальному варианту испанского языка, подчеркивая уникальность культуры.

Лексическая репрезентация религиозной концептосферы в романе Хосе Ревуэльтаса «Скорбь человеческая» (El Luto Humano)

Лексическая репрезентация, религиозная концептосфера, мексиканская литература.

Исследование посвящено анализу особенностей лексической репрезентации религиозной концептосферы в романе мексиканского писателя Хосе Ревуэльтаса «Скорбь человеческая» (1943), действие в котором происходит после окончания революции и роспуска армии кристерос, что в свою очередь позволяет определить особенности восприятия народными массами Кристиады и понимания ими христианской веры. Библейский мотивный комплекс репрезентируется в романе как прямыми цитатами, так и аллюзиями, восходящими к Ветхому и Новому Завету. При этом библейские элементы синтезируются с мифологическими. Например, исход (exodo), помимо прямого значения (бегство персонажей от бушующей стихии), может иметь двойственное прочтение: как библейская аллюзия на исход евреев из Египта и мифологическая — переселение ацтеков под предводительством бога Уицилопочтли в поисках знака того, где основать Теночтитлан. «Диалектический реализм» писателя проявляется в амбивалентных, противоречивых образах, синтезе христианства и праисторической мифологии, что находит отражение в репрезентации религиозной концептосферы, основными элементами которой являются мотив крестных страданий и евхаристический мотив. В романе можно отметить и основные черты зародившейся на латиноамериканском континенте теологии освобождения.

Доклад посвящен анализу прилагательных-интенсификаторов испанского языка, выражающих высшую степень проявления признака, заложенного в семантике существительного. Будучи скрытыми предикатами, прилагательные могут выполнять разнообразные функции в рамках пропозиции, в связи с чем мы можем разделить их на три группы: 1) прилагательные, выполняющие семантическую функцию, т. е. ориентированные на денотат определяемого существительного (дескриптивные прилагательные); 2) прилагательные, выполняющие прагматическую функцию, т. е. ориентированные на коннотативные значения существительного и усиливающие или смягчающие степень проявления признака (интенсификаторы); 3) прилагательные, совмещающие обе эти функции и демонстрирующие взаимосвязь объективного и субъективного в сознании человека и в языке. В испанском языке имеется довольно большая группа прилагательных, полностью или частично утративших свое первоначальное значение и служащие главным образом для усиления экспрессивности или оценки, заложенной в существительном. К таковым можно отнести слова espectacular, formidable, bárbaro, bestial, enorme, estupendo и др. Их отличают широкая сочетаемость с существительными самой разной семантики и отсутствие собственного лексического значения, кроме семы ‘высшая степень проявления признака’. Данное значение появилось в результате сложных семантических процессов антономазии и энантиосемии, отвечающих потребностям языка в обновлении прагматических средств.

Лингвокультурологические особенности экспрессивных этнонимов в латиноамериканских национальных вариантах испанского языка

Экспрессивные этнонимы — исторически сложившиеся обозначения групп населения, содержащие информацию эмоционально-оценочного характера о признаках, типичных для представителей одной группы с точки зрения другой; оценочная информация накладывается на основное предметно-логическое содержание этнонима.
Во многих латиноамериканских вариантах испанского языка (например, на Кубе, в Колумбии, Аргентине и др.) экспрессивные этнонимы широко употребительны. С точки зрения значения, в данной лексико-семантической группе всех рассмотренных нами стран можно выделить следующие виды этнонимов: 
1) отражающие принадлежность человека к определенной расе;
2) служащие для наименования жителей своей страны в целом и ее регионов;
3) обозначающие представителей иных национальностей.
Большинство языковых единиц, входящих в первую подгруппу, имеют пейоративный оттенок, что видно из особенностей метафорического переноса в семантике многих лексем. Лексемы из второй подгруппы либо имеют позитивную коннотацию, либо носят ироническую окраску, которая «считывается» через особенности словообразования. Коннотации лексем третьей подгруппы зависят от национальных стереотипов, укоренившихся в сознании представителей разных испаноязычных стран в силу определенных факторов.
Таким образом, экспрессивные этнонимы составляют важный лингвокультурный пласт, который необходимо изучать с учетом исторических, социальных, экономических и других экстралингвистических аспектов.

Билингвизм, диглоссия, субстрат, суперстрат, концепт, лексический фонд, официальный язык, стандартизация.

Ареалы распространения языков меняют свои очертания сравнительно медленно, обычно проходит несколько поколений, прежде чем на определенной территории языковая картина начинает выглядеть иначе: моноязычие уступает место многоязычию (или наоборот), диглоссия переходит в билингвизм, и уж совсем редко один язык практически полностью вытесняет другой. Обычно это происходит под влиянием экстралингвистических факторов: социально-политических катаклизмов, мощного экономического воздействия, а иногда и мягкой силы в виде культурной аттракции. Неодинаковая скорость демографических процессов в разных этнических группах и степень изолированности их проживания также корректируют социлингвистический баланс на территории. На Филиппинах в период с середины XVI в. до наших дней как попеременное, так и одновременное действие этих факторов привело к практически полному исчезновению из обихода испанского языка, бывшего официальным в государстве в течение трех столетий. Неоднократные попытки оживить его, придав ему какой-то статус, предпринимались даже на высшем, президентском уровне (например, в 2008 г.), но терпели неудачу. В настоящее время Институт Сервантеса (Испания) при поддержке представителей филиппинской интеллигенции стремится использовать культурный фактор для возрождения интереса к испанскому языку, живущему повсеместно в ономастике, топонимике, истории страны. Данный доклад содержит обзор основных причин, определивших судьбу испанского языка на Филиппинах, и, не давая прогнозов на будущее, отмечает внесенный им вклад в культуру и мировоззрение филиппинского народа.

Архив толедских мосарабов был расшифрован, переведен с арабского на испанский и опубликован в четырех томах Анхелем Гонсалесом Паленсией в 1926–1930 гг. Архив представляет собой собрание из 1175 документов: правовые документы, регистрирующие имущественные сделки между частными лицами, а также между частными лицами и церковными организациями. 785 документов относятся непосредственно к толедскому кафедральному собору Св. Марии. Почти все документы написаны по-арабски (кроме 25).
 Непосредственный филологический интерес вызывает лексика, используемая мосарабами для обозначения реалий, для которых в арабском языке не находится нужного эквивалента. В этом случае мосарабы прибегают к транслитерации испанских слов в соответствии с арабской орфографией. Среди таких слов встречаются некоторые топонимы, церковные реалии, должности испанской знати и прислуги двора: «emperador», «criason», «camarero» и др. Однако ряд указывается как на арабском, так и на испанском языке. Так, кроме испанских эквивалентов, священник христиан именуется по-арабски «имамом» (إمام); испанский король называется «эмир» (امير‎), «султан» (سلطان‎), «малик» (ملك), супруга короля — «жена султана».

Межвариантная вариативность испанской юридической лексики: семантический объем лексемы «amparo»

Языковое варьирование, испанский язык, юридическая лексика, термины, национальные варианты языка.

Исследование юридической лексики испанского языка сопряжено с рядом сложностей, обусловленных самостоятельным историческим и культурным развитием испаноговорящих стран, развитием национальных вариантов языка с момента обретения независимости латиноамериканскими странами, а также особенностями становления законодательства каждой конкретной страны. Испанский язык плюринационален и негомогенен, его национальные отличия выражаются прежде всего в их лексическом фонде, и явно проявляются в юридической лексике. Отдельные реалии находили и находят разное лексическое выражение, а значение лексических единиц варьируется в зависимости от национального варианта. В данном аспекте представляется репрезентативным изучение концепта «amparo», при трактовке и восприятии которого как носители языка, так и переводчики сталкиваются с частым варьированием значений и путаницей, возникающей по причине смешения специальных, терминологических и повседневных значений. Исследование базируется на анализе и сопоставлении реализаций данного концепта в испаноговорящих странах, значений и определений, представленных в законодательствах испаноговорящих стран, словарях, статьях и текстах. В ходе исследования показано, что концепт «amparo» присутствует во всех национальных вариантах языка, но при этом фиксированное терминологическое и специальное значение различается в зависимости от национального варианта, что требует особо тщательного подхода в работе переводчиков, юристов и других специалистов, работающих с юридической лексикой испанского языка.

Семиотика романа Р. Ампуэро «Последнее танго Сальвадора Альенде»

Испанский язык, варьирование, Чили, художественный дискурс, интерпретация, семиотика.

Доклад посвящен роману современного чилийского писателя Роберто Ампуэро (р. 1953, Вальпараисо) Elúltimotangode Salvador Allende «Последнее танго Сальвадоре Альенде» (2012 г.). Действие разворачивается спустя двадцать лет после военного переворота 1973 г. В романе два рассказчика: бывший сотрудник ЦРУ Дэвид Курц, и Руфино Катальбо, товарищ юности Сальвадора Альенде, с которым они когда-то в Вальпараисо постигали уроки политической борьбы у анархиста Демарчи. Повествование протекает, как правило, от первого лица: Курца или Руфино, т. е. оно идет в формате «я»-дискурс, т. е. тот тип дискурса, с которым мы имеем дело в тексте романа, это конфиденциальный, или исповедальный дискурс, поскольку оба рассказчика предельно откровенны и даже безжалостны по отношению к себе и к описываемым событиям. Роман помещен в эстетически преломленный чилийский, латиноамериканский и мировой контексты, с которыми он связан многочисленными интертекстуальными связями. Каждая глава сопровождается эпиграфом из текстов танго или хорошо известных песен на английском языке, что соответствует основному двухголосию романа. В романе, на наш взгляд, можно выделить несколько эстетических кодов. Достоверный исторический код (упоминание реальных событий чилийской истории накануне государственного переворота 11 сентября 1973 г. и реальных личностей). Топонимический код (реальная чилийская топонимика: названия чилийских городов, рек, вулканов, городская топонимика, оттопонимические имена, напр.: elrío Mapocho, улица Pedrode Valdivia, улица Tomás Moro, город-порт Valparaíso и его оттопонимическое прилагательное, название жителей Вальпараисо: porteño; гора Cerro Alegre в Вальпараисо, оттопонимическое имя, называющее жителей столицы, — santiaguinos, пустыня Atacama, порт Puertode Talcahuano и др.). Код достоверного чилийского предметного мира в его бытовом, повседневном воплощении. Латиноамериканизмы, южноамериканизмы и собственно чилинизмы текста создают его чилийский лингвистический фон и эстетический колорит. Музыкальный код. Текст насыщен фрагментами текстов музыкальных произведений, в первую очередь, танго, музыкальными аллюзиями и ассоциациями. Код оккультных сил, воплощенный, прежде всего, в образе чилийки Касандры, становящейся возлюбленной Курца, и помогающей ему в его нелегкой миссии. Код диалога культур, стремление Курца понять чилийцев, у которых он в результате, просит прощения. Код «жизнь — смерть — бессмертие» организует и упорядочивает повествование в целом. Намеченные нами семиотические коды романа не изолированы, а находятся во взаимодействии, создавая целостное эстетическое и гражданское послание текста.

Лексикографические труды Испанской королевской академии в эпоху глобализации

Процессы глобализации, представляя определенную угрозу для статуса и функциональных возможностей всех языков мира, кроме английского, в испаноязычных странах отразились на деятельности официальных организаций, ответственных за разработку языковой политики, — Испанской королевской академии (RAE), Ассоциации академий испанского языка (ASALE) и Института Сервантеса (IC). При этом их совместные усилия по предотвращению негативных последствий глобализации не ограничиваются декларациями намерений и идеологической пропагандой, а представляют собой вполне конкретные меры, способствующие сохранению и укреплению позиций испанского языка на мировой арене. Именно этим целям служат регулярно проводимые Международные конгрессы испанского языка (CILE). (В период с 1997 по 2016 гг. состоялось 7 конгрессов.) Но еще более значимым вкладом в эффективное противостояние вызовам эпохи глобализации представляется издание трудов академических институтов, прежде всего словарей.
Первые десятилетия XXI в. отметились выходом целого ряда лексикографических трудов, которые являются плодами совместной деятельности RAE и ASALE: Общеиспанский словарь трудностей (Diccionario panhispánico de dudas (DPD), 2005), Учебный словарь (Diccionario del estudiante, 2005), Краткий словарь испанского языка (Diccionario esencial de la lengua española, 2006), Учебно-практический словарь (Diccionario práctico del estudiante, 2007), Словарь американизмов (Diccionario de americanismos, 2010) и новое 23-е издание академического словаря — Словарь испанского языка (Diccionario de la lengua española (DLE), 2014). В сотрудничестве с Генеральным советом судебной власти (Consejo General del Poder Judicial) изданы Юридический словарь испанского языка (Diccionario del español jurídico (DEJ), 2016) и Общеиспанский юридический словарь (Diccionario panhispánico del español jurídico (DPEJ), 2017). Важнейший проект RAE, находящийся в разработке и представленный в сети, — Новый исторический словарь испанского языка (Nuevo diccionario histórico del español (NDHE)).
В электронных версиях на странице RAE, кроме NDHE, представлены еще 5 словарей: DLE, Diccionario esencial, DPD, DEJ, Diccionario de americamismos. Многие из перечисленных трудов выдержали несколько переизданий. Именно благодаря существованию электронных изданий лексикографическая деятельность академий получила новый импульс к развитию. Неоценимую услугу лексикографам оказала и продолжает оказывать работа справочной службы «Испанский в ногу со временем» (Español al día), созданной в 1998 г. (http://www.rae.es/consultas-linguisticas): поступавшие в нее вопросы помогли в создании словаря трудностей.
В итоге вызовы времени и новые технологические возможности сделали более эффективной испанскую академическую лексикографию.

Лексико-семантические особенности современной разговорной речи колумбийцев

Разговорный регистр испанского языка современной Колумбии имеет ряд особенностей, которые отличают его от других национальных вариантов испанского языка. Проанализировав лексико-семантический состав речи персонажей колумбийского телесериала «Yo Soy Betty La Fea», были выделены следующие ее расхождения с пиренейским вариантом: а) межвариантная полисемия (на примере использования глагола volver в пиренейском и колумбийском вариантах); б) межвариантная омонимия (на примере употребления слова tinto в значении «кофе», а не «красное вино»); с) межвариантная синонимия (на примере использования наречия acá). В анализируемом материале было выявлено значительное число регионализмов, которые разделены на две группы: американизмы (el pisco, que hubo) и колумбизмы (hoja de vida, cansón, tesis laureada). Наряду с этим было отмечено использование англицизмов (casting). Также было выявлено некоторое количество фразеологических единиц (sacar el gordo, le hizo daño el sereno, tomarse la del estribo). Таким образом, можно заключить, что современная разговорная речь колумбийцев, даже на уровне рассмотрения лишь лексического состава, обладает выраженной национальной спецификой и имеет значительные перспективы для проведения дальнейших исследований.

Португальский язык, национальные варианты, бразилизмы, лексикография, лексическая семантика.

Лексический состав пиренейского и бразильского вариантов португальского языка весьма близок, но не полностью идентичен. В случаях лексико-семантического расхождения между вариантами португальского языка соотношение между формой и содержанием не линейно: у лексем может совпадать означающее, но не означаемое, и наоборот. Так, например, у ряда лексем, совпадает форма, но не полностью совпадает содержание (bolsa; banheiro; camisola). Вместе с тем, в обоих вариантах существуют лексемы (aeromoça / hospedeira), лексикализованные словосочетания (café da manhã / pequeno almoço) и фразеологизмы (programa de índio / coisa chata; encher o saco / chatear(-se)), противопоставленные по форме, но совпадающие по значению. Наряду с этим встречаются лексические предпочтения, характерные премущественно (но не исключительно) для одного из национальных вариантов (xícara / chávena; camelô / vendedor ambulante). Таким образом, лексические бразилизмы не однородны и представляют собой не столько конечный список, сколько континуум, крайними точками которого являются, с одной стороны, лексемы, находящиеся в отношении дистрибуции (café da manhã / pequeno almoço), а с другой стороны лексемы и фразеологизмы общепортугальского фонда, обладающие большей частотностью в одном из вариантов (botar / colocar; depositar). При этом бразильские и пиренейское словари по-разному интерпретируют бразилизмы или лузитанизмы из той части континуума, где не наблюдается жесткой дистрибуции.

Лексические средства речевой характеристики слуг в итальянских комедиях XVI — начала XVII вв.

История итальянского языка, функциональная стилистика, языковая вариативность, инвективы, суффиксы эмоциональной оценки, диастратия, диафазия.

Предметом данного исследования являются лексические средства речевой характеристики персонажей низших сословий (слуг, параситов и т. п.) в итальянских комедиях XVI — начала XVII вв. В XVI в., на фоне кодификации итальянской языковой нормы, идут процессы функционально-стилистической и социальной стратификации узуса. Наглядные проявления этого можно увидеть в том, какие языковые средства используются комедиографами для речевой характеристики персонажей разного социального происхождения. Подобные свидетельства по понятным причинам не могут рассматриваться как непосредственное, стенографически точное воспроизведение особенностей спонтанной устной речи итальянцев XVI в.: речь идет о достаточно условном изображении устной коммуникации. И тем не менее, представляет интерес то, какие именно стилистически маркированные средства авторы комедий XVI в. ассоциируют с узусом выходцев из социальных низов. Проведенный анализ показывает, что в речи этих персонажей широко представлена инвективная лексика, в т. ч. окказиональная, слова с суффиксами эмоциональной оценки, идиоматические выражения и паремиологические единицы с ярко выраженной эмоциональной окраской. При этом в репликах слуг почти не представлена лексика, маркированная в диастратии, например регионализмы и арготизмы, которые, по всей видимости, не будучи общепонятными, не произвели бы столь выраженного комического эффекта.

Особенности употребления формул вежливости в современном румынском языке (приветствие, поздравление, пожелание, благодарность)

Румынский язык, формулы вежливости, поздравление, пожелание, этикет, ритуал.

Речевые формулы приветствия и прощания, особенности передачи поздравлений с каким-либо праздником и способы выражения пожеланий и благодарности представлены в современном румынском языке богатой палитрой языковых средств. Изучение подобных конвенциональных структур помогает лучше узнать культуру народа и правила этикета, принятые в обществе. Ряд комплиментарных обращений подразумевает ответную реплику со стороны собеседника, которая, как правило, носит ритуальный характер. Некоторые формулы вежливости, являясь неотъемлемой и органичной частью культуры румын, не имеют точных соответствий в русском языке, в связи с чем исследование данных структур актуально в аспекте перевода. Интерес представляют также разговорные варианты выражения приветствия, благодарности и пожеланий в современном румынском языке, широко представленные в сети Интернет, а также формулы вежливости, употребляемые носителями румынского языка при общении посредством электронной почты.

Алфавит романских языков как фрагмент фразеологической картины мира

Буквы алфавита являются важным источником формирования фразеологизмов в романских языках. Будучи семантически опустошенными знаками, в составе фразеологизмов буквы алфавита лексикализуются и приобретают целый ряд значений. Несмотря на некоторые различия в количестве букв в алфавитах романских языков (испанского, французского, итальянского и португальского), графический облик букв и порядок их следования в целом обладают несомненным сходством, что позволяет выявить как общее, так и национально-специфическое в формировании фразеологизмов. Особенности произношения и степень сложности написания букв также находят свое отражение во фразеологизмах романских языков. Одним из способов создания фразеологизмов является использование в качестве его компонента начальной буквы сокращенного слова. Анализ исследованного языкового материала показал, что фразеологизмы романских языков с компонентом- буквой алфавита характеризуют преимущественно человека, его действия, внешность и внутренние качества.

Жаргонная лексика в прозе С. Д. Довлатова: проблемы перевода и культурной адаптации (на примере перевода повести «Заповедник» и романа «Ремесло» на испанский и португальский языки)

С. Д. Довлатов, жаргонная лексика, испанский язык, бразильский вариант португальского языка, стилистика.

С. Д. Довлатов (1941–1990) по праву считается одним из крупнейших русских писателей второй половины ХХ в., его произведения хорошо известны не только российским, но и зарубежным читателям. Произведения Довлатова активно переводятся на романские языки, в том числе на французский, испанский, итальянский, каталанский язык и бразильский вариант португальского языка. В 2016 и 2017 гг. в Испании и Бразилии вышли переводы его повести «Заповедник» (исп., Retiro, порт., Parque cultural) и романа «Ремесло» (исп., Oficio, порт., O ofício). Одной из характерных особенностей авторского языка Довлатова является, с одной стороны, стилистическая безупречность авторской речи, а с другой, разнообразие стилевых регистров в прямой речи персонажей. В речи довлатовских героев смешиваются разные стилевые регистры, присутствуют просторечия и жаргонизмы (например, тюремный жаргон). Для характеристики персонажей и создания комического эффекта автор часто прибегает к стилистическому приему сказа. Сказ всегда имитирует разговорную речь, в том числе содержащую элементы, которые могут признаваться аномальными с точки зрения литературной нормы, посредством которой читателю дается представление о происхождении и социальном положении героя. Цель данного доклада — проанализировать стратегии перевода жаргонной лексики, встречающейся в этих произведениях, на испанский язык и бразильский вариант португальского языка.

Фразеологические обороты, прагматика, метафоричность, культура, коммуникативная ситуация.

Фразеологические единицы формируют определенное видение мира носителями языка. Природа их значения тесно связана с знаниями и с культурно-историческими традициями народа, говорящего на данном языке. Фразеологизмы отражают жизненный опыт людей и являются национально-специфичными. Их образность и метафоричность придают им особую выразительность, благодаря которой их можно считать ключом к познанию этнокультурного менталитета. Таким образом, целью нашего доклада является анализ прагматических свойств бразильских фразеологических единиц в связи с ситуацией общения на основе их контекстуального употребления определяющего их прагматическую направленность. В. Н. Телия (1986, 7–8) указывает на тот факт, что без сведений о прагматической ориентации лексических значений трудно разрабатывать проблематику коннотации и ее роли в создании экспрессивного эффекта высказывания. Проведенный анализ показал, что в прагматическом аспекте фразеологические обороты выражают различные оценочные, эмотивные и экспрессивные значения, которые также зависят от ситуации общения и роли коммуникантов.

Взаимосвязь между языком и обществом изучается с разных позиций. Эколингвистика концентрирует свое внимание на проблеме влияния языка на общество и сферу его обитания.
 Идеология, которой руководствуется в своем развитии общество, формулируются с помощью языка. Законы, по которым живет общество, создаются юристами, разрабатывающими юридическую терминологию. Правильность выбора термина, четкость формулировок являются залогом успешного применения закона. И наоборот, расплывчатость, нечеткость в определениях рождает неразбериху отношений в обществе. Особенно чувствительными к слову в законе оказываются те сферы человеческой деятельности, которые затрагивают большинство граждан. К таким сферам относятся в первую очередь сфера образования и медицины. Примером особо чувствительного влияния на общество неудачно используемого термина служит словосочетание «образовательные услуги». Значение юридического термина «образовательные услуги» вступило в конфликт со значением общеупотребительного слова «услуга».
 Неудачно употребленное слово в законе привело к перекосу во взаимоотношениях учитель-ученик. Оно ударило по авторитету учителя. Дискуссии в обществе на эту тему привели, в конце концов, к осознанию ошибки и ее исправлению в новой редакции Федерального закона «Об образовании в Российской Федерации». Однако, другую крайность взаимоотношений между словом и законом демонстрирует принятое в 2018 г. Законодательным собранием Французской Республики постановление об исключении слова «race» из Конституции. По справедливому замечанию французского философа Пьера–Андре Тагиева законодатели борются с расовыми предрассудками в обществе путем исключения слова «race» из главного закона. По существу, борьба ведется не с «плохой вещью», а с «плохим словом». Эколингвистика как наука об энергетике слова призвана защитить среду обитания человека через язык, уберечь от деформации представления человека о мире, однако простым исключением слова из лексикона мир не изменить.

Культурные стереотипы французского и немецкого речевого поведения в ситуации фрустрации

В настоящее время особенности речевого поведения привлекают внимание специалистов различной направленности от лингвистов и психологов-теоретиков до криминалистов-практиков. Прежде всего, это связано с тем, что различные факторы, характеризующие отдельный индивид, в том числе возраст, социальный пол, профессиональная принадлежность и т. д. находят объективное отражение в соответствующих признаках его вербального поведения, при этом факторы социального и личностного поведения оказываются взаимосвязанными и взаимообусловленными. В данном сообщении предполагается в качестве примера сфокусироваться на сопоставительном анализе речевого поведения, в котором отражаются культурные стереотипы носителей французского и немецкого языков в ситуации несоответствия желаний имеющимся возможностям, т. е. того состояния, которое в психологии называется фрустрацией.

Швейцарский вариант французского языка, вальдостанский вариант французского языка, лексические конвергенции, франкопровансальский язык, диалектизм, архаизм.

Региональные варианты французского языка Швейцарии и Валь д’Аосты (Италия) принято изучать отдельно, что абсолютно оправданно, так как они носят различные регионально окрашенные черты, но их общий франкопровансальский субстрат не мог не наложить своего отпечатка. При всей диалектной дробности франкопровансальского, называемого также patois, dialecte и пр., между вариантами французского языка, развивавшимися на франкопровансальской основе, наблюдается определенная общность. Это положение послужило отправной точной нашего исследования лексики, свойственной как франкоязычным швейцарцам, так и франкоязычным вальдостанцам.
В рассматриваемом корпусе слов заметно выделяются две тенденции, объединяющие эти два варианта французского языка. В первую очередь, нас интересует франкопровансальский по происхождению пласт лексики. В качестве примера приведем сущ. mayen n. m. со значениями «горное пастбище», «дом в горах с хлевом», которое было заимствовано в варианты французского языка Швейцарии и Валь д’Аосты из франкопровансальского (см. фрпр. maye/mayein с теми же значениями [Chenal, Vautherin, 1997]).
 Однако не стоит забывать об архаизмах и диалектизмах французского языка, в разной степени характерных для региональных вариантов. Напр., нам встретилось сущ. galetas n. m.: во французском Франции оно некогда значило «чердак» (совр. аналоги grenier n. m., mansarde n. f.), а теперь используется в этом значении в рассматриваемых нами регионах; также chambre n. f.: во французском Франции означает «спальня», в Швейцарии и Валь д’Аосте употребляется в своем прежнем значении «комната» [Martin, 1984], [Thibault, Knecht, 2012].
Выделенные тенденции и другие особенности общей франкошвейцарской и франковальдостанской лексики будут подробно разобраны и проанализированы в докладе.

Chenal A., Vautherin R. Nouveau dictionnaire de patois valdôtain. Aoste: Musumeci, 1997. 2119 p.
Martin J.-P. Description lexicale du français parlé en Vallée d’Aoste. Aoste: Musumeci Éditeur, 1984. 203 p.
Thibault A., Knecht P. Dictionnaire suisse romand. Particularités lexicales du français contemporain. Genève: Zoé, 2012. 885 p.

Особенности устного перевода морской терминологии с французского на русский язык.

Язык терминологии морского дела несомненно может быть рассмотрен как отдельная техническая область. Прежде всего потому, что формирование лексики морского дела началось в XII в., а с течением времени лексика пополнялась из-за языковых, социальных и технологических изменений в обществе. По мере развития возникла явная необходимость описать особенности языка моряков и создать специализированные словари. Основной сложностью устного перевода морской терминологии является наличие множества англицизмов, которые зачастую произносятся на французский манер оратором. Например, англицизм «overall» — «ревизия» произносится как «l’overall» [overol] с ударением на последний слог по правилам произношения французского языка. Переводчик зачастую не понимает, что работает с англицизмами с французским произношением. Переводчик ориентируется на французский термин, а на самом деле это англицизм с французским произношением.Таким образом, , чтобы не потерять нить перевода, переводчик должен знать термины на английском и их произношение на французском языке при переводе, что создаёт дополнительные трудности. Чаще всего в процессе перевода используются полные эквиваленты терминов, если они существуют на языке перевода. В противоположном случае переводчики используют такие лексические преобразования, как обобщение или конкретизация, а иногда адаптируют термины в соответствии с грамматическими нормами из-за несовпадения грамматических категорий переводимого языка и языка перевода. Наибольший интерес представляют особенности перевода терминов с использованием стилистических средств. Также, специфика морской терминологии переводимого языка определяется историко-культурными особенностями страны его пользования. Чаще всего для перевода морских терминов переводчики прибегают к транслитерации, используемой самостоятельно или в сопровождении переводческого комментария.

Об играх со словами и образами во французских любовных сонетах второй половины XVI в. и возможности их передачи в переводе

Французский любовный сонет XVI в., игра слов, двойная актуализация, буквализация метафоры, возможность перевода.

Во французской любовной лирике второй половины XVI в. становится значительно больше различных игр со словами и образами (силлепсис, двойная актуализация, буквализация метафоры, обоснование метафоры и т. д.). Это неслучайно, т. к. в основном, в соответствии с эстетикой той эпохи, авторы использовали одни и те же образы, поэтому целью поэта-петраркиста было по-новому повернуть привычную тему, украсить сонет игрой слов, дабы привлечь внимание читателя. На первый взгляд кажется, что игра слов должна переводиться с большим трудом, а игры с образами, напротив, относительно легко. Однако сонеты XVI в. имеют свою специфику. Так, при буквализации метафоры речь идет не о языковой метафоре, как это обычно бывает в лирике более поздних эпох (знаменитое «нервы расходились» Маяковского), а о конвенциональных метафорах любовного языка (сгорать от любви, похищенное сердце и т. д.), которые имеют корреляты и в других языках. Что касается двойной актуализации, то в этом случае важно, идет ли речь об именах собственных или именах нарицательных. В первом случае перевод обычно не представляет труда: так, героини сонетов Диана, Кассандра или Елена часто отождествляются с соответствующими мифологическими героинями, которые известны читателям других стран. В то же время, если речь идет о двойной актуализации имени нарицательного (например, soucis — «заботы, тревоги» и «ноготки»), перед переводчиком встает сложнейшая задача: он должен найти в своем языке слово, также имеющее два значения, примерно отражающих содержание оригинала. Задача представляется практически невыполнимой. Пока нам не встречалось успешных переводов такого типа, и переводные сонеты в этом случае неизбежно теряют целые пласты смыслов. Думается, впрочем, что этот вопрос требует дальнейшего изучения на более широком материале.

Особенности функционирования культурно-маркированной лексики в литературно-художественном дискурсе Патрика Шамуазо

Креольская литература в бывших французских колониях во многом обусловлена исторически сложившейся в них языковой ситуацией диглоссии, которая в значительной степени определяет доминирование французского языка в литературно-художественном дискурсе. В сложившейся языковой ситуации возникает проблема понимания франкоязычного креольского художественного дискурса, сочетающего в себе два разных лингвокультурных кода. Во франкоязычной лингвистике данное явление называется креолизацией художественного дискурса на французском языке. Креолизация литературно-художественного дискурса осуществляется посредством различных стратегий. Одной из самых распространенных является употребление культурно-маркированных лексических единиц в качестве элементов контрдискурса, противостоящего доминированию французского языка и вписывающего креольскую культуру и характерную для нее ментальность в художественное произведение на французском языке. Отличительной чертой художественного творчества П. Шамуазо является стремление выразить на французском языке мировидение и миропонимание креолов, их своеобразную судьбу. Для передачи креольского культурного своеобразия писатель вводит в ткань своих произведений лексические единицы, которые воплощают в своем образном содержании все значимые для креолов черты мировидения. Иными словами, в литературно-художественном дискурсе П. Шамуазо культурно-маркированная лексика предстает в виде ментефактов, базовых метафор, эталонов и символов, отражающих креольскую культурную самобытность.
 В творчестве П. Шамуазо встречаются лексические единицы, которые, подвергшись переосмыслению в контексте художественного произведения, предстают в качестве креольских культурных ментефактов. Творчески переосмысленная лексическая единица «marron» (марон), первоначально обозначающая беглого раба-негра, приобретает образное культурно-маркированное значение в словосочетании «pensée marronne», а именно: мысль, восставшая против засилья французского языка и культуры. Ментефакт, выраженный лексической единицей «marron», выполняет эталонную (эталон сопротивления рабству) и символьную (символ свободы) функции, а также служит образным основанием для метафорического осмысления мира и творчества: marronner la langue française. К базовым символам креольской лингвокультуры относится иконический образ ризомы, осмысление и переосмысление которого тесно связано с истоками креольской идентичности. В отличие от фундаментальной для классической европейской культуры метафоры корня, обозначающей замкнутую и статичную линейную структуру с единым семантическим центром, иконический образ ризомы отличается постоянной креативной подвижностью, обусловленной отсутствием единого семантического центра и единого центрирующего кода.

Изменение семантики фразеорефлекса [Gott weiß] как фразеологизма-конструкции в немецком языке

Фразеология, контекстная семантика, грамматика конструкций, фразеологизм-конструкция, фразеорефлекс, дискурсивная секуляризация.

В докладе будет развит тезис Г. В. Колшанского об изменении контекстной семантики, на примере контекстуальной обусловленности значений немецкого фразеорефлекса [Gott weiß]. Религиозная коннотация немецкого фразеорефлекса [Gott weiß] частично стерлась как результат дискурсивной секуляризации, и в современном немецком языке фразеорефлекс представляет собой фразеологизм-конструкцию, отличающуюся языковой неоднозначностью. Результатом семантического переосмысления словосочетания, ставшего основой фразеорефлекса, можно назвать конструктивную формализацию с развитием новых значений. Слабая форма идиоматичности фразеорефлекса отвечает функциональной направленности указанных сверхсловных словосочетаний: ассертивные высказывания, восклицания, просьбы, реакции на ситуацию. Дополнительные элементы — актанты или синтагмы — могут дополнять фразеологизм-конструкцию [Gott weiß], т. о., в зависимости от типа синтаксического дополнения слотов [Gott weiß] и контекста меняется семантическое значение фразеорефлекса. Языковая неоднозначность немецкого фразеорефлекса [Gott weiß] проявляется в сочетании с дистрибутивными элементами: в зависимости от типа придаточного как синтаксического дополнения слота [Gott weiß] меняется его семантика. Фразеорефлекс [Gott weiß] в качестве главного предложения в конструкциях с придаточными с союзом ob «ли» или так называемыми w-придаточными, как парентеза содержит импликатуру неопределенности, неочевидности, неизвестности, сомнительности описываемой ситуации или условий ее осуществления. В сочетании с объектными dass-придаточными фразеорефлекс [Gott weiß] употребляется в антонимичном смысле, как аргумент, удостоверяющий точность высказывания или свидетельствующий об его истинности. Подвижность значения отдельных одно- или многокомпонентных единиц вокабуляра обусловлена воздействием их дистрибутивного окружения в речи. На примере анализа фразеорефлекса [Gott weiß], в частности, с применением методов грамматики конструкций Ч. Филлмора, будет рассмотрен механизм изменения семантики фразеорефлекса под влиянием контекста. Немецкий фразеорефлекс [Gott weiß] впервые анализируется с применением методов грамматики конструкций Ч. Филлмора (CxG). Фразеорефлекс [Gott weiß] — фразеологизм с устойчивым, но вариативным составом: с прототипичным порядком слов Sn + V Gott weiß, с высокой прагматической значимостью и с регулярной синтаксической структурой, позволяющей определить его как формализованную биграмматическую конструкцию, включающую имя и глагол. Прагматические характеристики фразеорефлекса позволяют соотносить его с междометиями и коллоквиализмами. Указанное проявление языковой неоднозначности находится на границе синтаксиса и лексикона, описывается в терминологии грамматики конструкций как принуждение (англ. сoercion).

Взаимодействие лексической и грамматической семантики в адъективном словосочетании (на материале современного французского языка)

Управляющее прилагательное, лексическая семантика, адъективный предикат, грамматическая семантика, семантико-синтаксический статус.

Изучаемая адъективная конструкция N1 + Adj +N2 с прилагательным, выражающим типичность (не­типичность) признака, в качестве ядерного слова, благодаря наличию зависимой предложно-именной группы N2, выполняет функ­цию двойной характеризации. Например: un caractère par­ti­cu­lier à la grammaire latine. Непосредственным носителем признака, вы­ра­женного управляющим прилагательным, является определяемое N1, которое характеризуется как типичное (нетипичное) для N2. Носителем признака на уровне адъективной конст­рук­ции в целом является N2, которое характеризуется с точ­ки зре­ния типичности (нетипичности) для него ус­ловного приз­нака, заключенного в N1. При­ла­га­тель­ное выступает в ка­честве связочного элемента между признаковым существительным N1, и зависимым именем N2. Происходит усиление струк­тур­но-грам­ма­ти­чес­кой, связочной функции прилагательного в ущерб се­ман­ти­чес­кой. Синтаксическая функция зависимого элемента N2 в подобных словосочетаниях устанавливается при помощи его удаления и сравнительного анализа исходного и полученного высказываний с учетом взаимодействия лексической семантики компонентов, опираясь на анализ глубинной семантической ситуации. Проведенный анализ позволяет констатировать, что на семантическом уровне N2 является необходимым участником ситуации, а на уровне поверхностного синтаксиса выполняет функцию дополнения. С точки зрения семантических ролей, N1 и N2 вводят в поверхностную структуру высказывания субъектные актанты-носители предикативного приз­на­ка. Их отличительной чертой является разная степень участия в ус­та­новлении отношения типичности / нетипичности признака: N2 вводит собственно субъект предикативного признака, а N1 — ограничивает сферу его проявления, уточ­ня­ет ту часть (свойство или признак) субъекта, к которой применим пре­ди­кативный признак.

Использование корпусов параллельных текстов во фразеографии (на материале немецкого языка)

Доклад посвящен использованию корпусов немецко-русских и русско-немецких параллельных текстов, входящих в состав НКРЯ (http://www.ruscorpora.ru/search-para-de.html), для исследования и словарного описания фразеологизмов.
Параллельный корпус представляет собой корпус текстов, в котором оригинальные тексты представлены вместе с переводами на один или несколько языков. Результаты поиска в параллельном корпусе выглядят как фрагмент текста, содержащий искомую единицу, и соответствующий ему фрагмент перевода. Корпус снабжен метаразметкой, включающей в себя информацию об авторе, переводчике, времени создания произведения и перевода. Это позволяет использовать его для социолингвистических и литературоведческих исследований — но, в первую очередь, для исследований в области сопоставительной лексикологии, лексикографии и переводоведения. 
Во фразеографии параллельный корпус может находить различное применение:
как источник иллюстративных примеров для словарной статьи;как материал для подбора словарных соответствий;как материал, на основе которого может проводиться поиск лингвоспецифичных фразеологизмов. Под лингвоспецифичными фразеологизмами, по аналогии с лингвоспецифичными лексемами (Шмелев, 2015), понимаются фразеологические единицы, обладающие сложной семантической конфигурацией и поэтому не имеющие точного словарного эквивалента в языке, с которым ведется сопоставление. 
В то же время, объем корпуса накладывает некоторые ограничения на возможности его использования. По мнению Р. Мун, для получения достаточной информации о фразеологизмах используемый корпус должен содержать не менее 50 миллионов слов, а оптимальным является объем в 100 миллионов слов (Moon, 2007). Сейчас корпус русской классики в переводах на немецкий язык включает в себя около 5 миллионов слов, а немецко-русский подкорпус — около 4 миллионов слов, поэтому для некоторых фразеологизмов в нем не находится примеров употребления.
Кроме того, многие переводческие решения зависят от контекста, поэтому не каждое соответствие может быть использовано в качестве эквивалента для словарной статьи.

Шмелев А. Д. Русские лингвоспецифичные лексические единицы в параллельных корпусах: возможности исследования и «подводные камни» Компьютерная лингвистика и интеллектуальные технологии: По материалам ежегодной Международной конференции «Диалог» (Москва, 27–30 мая 2015 г.). Вып. 14 (21): В 2 т. Т. 1: Основная программа конференции. М.: Изд-во РГГУ, 2015.
Moon R. Corpus linguistic approaches with English corpora // Phraseologie/Phraseology. Ein internationales Handbuch der zeitgenössischen Forschung / An International Handbook of Contemporary Research. Berlin, N. Y.: de Gruyter, 2007. P. 1045–1059.

Развитие книгопечатания в XV–XVI вв. оказало значительное влияние на культурную и социально-политическую жизнь позднесредневекового европейского общества. Необходимо отметить, что первые печатные тексты нередко сопровождались иллюстрациями, выполненными в том числе известными художниками, например, А. Дюрером. В этой связи интересным представляется рассмотрение специфики взаимодействия вербального и иконического компонентов первых печатных текстов. Различные по своей природе знаки — вербальные и изобразительные — тесно переплетаются в произведении, дополняют друг друга, образуя семантико-прагматическое единство, оказывающее на реципиента комплексное воздействие. При этом в процессе семиотической гибридизации происходит расширение смысловых границ текстуального пространства, что значительно упрощает задачу формирования в сознании читателя определенного образа того или иного предмета или явления. Особое внимание в докладе уделяется особенностям визуализации фразеологических единиц, являющихся неотъемлемой частью большинства произведений анализируемой эпохи. Обращающие на себя внимание визуальные образы устойчивых словесных комплексов легче воспринимаются реципиентом и способствуют верной интерпретации сатирического замысла писателя.

Каламбур как прием языковой игры в теледискурсе (на материале немецкого комедийного телесериала «Штромберг»)

Языковая игра, телесериал, Штромберг, каламбур, полисемия, омонимия.

Доклад посвящен вопросу использования каламбуров в немецком комедийном телесериале «Штромберг», снятом в жанре игрового кино мокьюментари (to mock — подделывать, передразнивать). Жанр является своеобразной пародией на документальность, соответственно, частотность каламбуров в нем достаточна высока. Каламбур рассматривается в узком смысле как игровые манипуляции на основе полисемии, омонимии и паронимии с целью создания двусмысленного контекста, декодирование которого вызывает улыбку зрителей.
Актуальным представляется проследить, как каламбур используется в языковой игре, особенно в сочетании с невербальными средствами коммуникации, основное назначение которых в сериале «Штромберг» состоит в дополнении или замещении спонтанной речи, отражении эмоционального состояния персонажей сериала, а также создании комического эффекта.
Автором описывается механизм создания каламбуров, в частности, определяются возможности каламбурных смысловых связей между обыгрываемыми словами для создания незаурядной шутки. Приводится детальная классификация каламбуров на основе явлений полисемии, омонимии и паронимии, снабженная примерами с подробными лингвистическими комментариями. Особое внимание уделяется каламбурам, построенным на полисемии с использованием прямого и переносного, свободного и фразеологически связанного значения слова. Например:
Эрни: Das ist was Italienisches (показывает новый костюм). 
Сабина: Ich hatte auch was Italienisches im Urlaub. Alberto hieß er, ich glaube … [Stromberg, Staffel 3/7, 18:20].
В целом можно сделать вывод о том, что каламбур в сериале «Штромберг» основан на намеренном столкновении двух слов, а неожиданность и оригинальность его эффекта зависит от удачного соединения вербального компонента с изображением и звуком.

Совпадение окказиональных вариантов фразеологизмов в русском и немецком языках (на материале текстов СМИ)

Несмотря на творческий характер фразеологической модификации, не исключена возможность создания одинаковых преобразований разными авторами, использующими один и тот же фразеологизм. Анализ структурно и семантически совпадающих фразеологизмов русского и немецкого языка показал, что их преобразования также могут совпадать.
 Цель исследования — выявить и описать случаи совпадения окказиональных вариантов таких фразеологизмов русского и немецкого языков, которые могут рассматриваться как эквиваленты. Источником материала для исследования послужили газетные подкорпусы Национального корпуса русского языка и Электронного словаря немецкого языка (DWDS).
 Анализ собранного материала позволил установить случаи совпадения преобразований, созданных при помощи добавления прилагательного (например, авгиевы конюшни => расчистить российские авгиевы конюшни и den Augiasstall ausmisten => den russischen Augiasstall ausmisten) и замены компонента (например, оборотная сторона медали => оборотная сторона нашего недавнего прогресса и Kehrseite der Medaille => die Kehrseite des Fortschritts). 
Представляется возможным объяснить подобного рода совпадения, с одной стороны, сходством коммуникативных ситуаций и целей, которые ставят перед собой авторы, а с другой, природой фразеологической единицы. Поскольку в каждой фразеологической единице заложены возможности ее преобразования, автору остается выбрать то, которое больше всего соответствует его целям. Если же авторы, находясь в похожих коммуникативных ситуациях, преследуя одинаковые цели, выбирают одну и ту же фразеологическую единицу, то вероятность создания сходного преобразования возрастает.

Семантика и дистрибуция значимых лексических элементов в трактате С. Губерта «Stratagema oeconomicum» в сопоставлении с «Лифляндской экономией» М. В. Ломоносова

Трактат С. Губерта «Stratagema oeconomicum» (1645) представляет собой одно из первых немецкоязычных наставлений по ведению сельского хозяйства на территории Лифляндии. Текст трактата дает богатый материал для изучения терминологии на этапе формирования немецкой терминосистемы домоводства и сельского хозяйства. Специальная лексика «Стратагемы» включает в себя обозначения полевых работ, технологических сооружений, инвентаря, орудий охоты и рыбной ловли, названия животных и растений, пищевых продуктов, болезней домашнего скота и других реалий сельской жизни. В 1747 г. М. В. Ломоносов перевел трактат Губерта на русский язык под заглавием «Лифляндская экономия». Этот перевод представляет собой пример адаптации исходного немецкого текста к географическим и социокультурным реалиям России XVIII в. Для передачи смысла немецкого оригинала в русском тексте Ломоносов использовал как специальную, так и общеязыковую лексику, диалектные слова и выражения, в отдельных случаях конструировал новые слова, соответствующие немецким терминам. Перевод Ломоносова выполнен близко к оригиналу, но сопоставление двух текстов позволяет выявить отдельные различия, наблюдающиеся, в частности, в переводе длинных перечислений узкоспециальных терминов, в изменении порядка следования и элиминации отдельных компонентов перечисления. При сопоставлении семантики немецкой специальной лексики и русских аналогов были зафиксированы случаи однозначного соответствия между двумя словами, передачи значения немецких лексических единиц русскими словами другой семантики и другой частеречной принадлежности, словосочетаниями; кроме того, были выявлены случаи несовпадения синтаксической структуры в немецком и русском текстах. Проведенный анализ установил следующие случаи соотношения специальной лексики в «Лифляндской экономии» с лексикой, зафиксированной в других сочинениях Ломоносова: 1) слово зафиксировано в том же значении, что и в других сочинениях, напр. «мельница» (в немецком первоисточнике — Mühle); 2) слово зафиксировано в новом значении, напр. «место» (Affter-Geburt); 3) слово не фиксируется ни в каких сочинениях, кроме «Лифляндской экономии», напр. «невейница» (Kuckel-Brodt). В целом, текст Ломоносова послужил для русского языка тем же целям, что и — столетием ранее — «Stratagema oeconomicum» Губерта для немецкого языка, а именно, способствовал становлению терминосистемы в сфере сельского хозяйства и смежных областях.
Работа над данной темой проводится при финансовой поддержке гранта РФФИ № 18-012-00636 «Словарь языка М. В. Ломоносова (немецкий язык)» (руководитель К. А. Филиппов).

Контактные стратегии в электронных комментариях (на примере немецкоязычного медиадискурса)

Стратегическая деятельность реципиента, оставляющего в электронной среде комментарий к статье в немецкоязычном издании, обусловлена, с одной стороны, целями стратегической программы отправителя сообщения, а с другой, — условиями интерактивного взаимодействия в рамках исследуемой дискурсивной практики. В парном комплексе (статья + комментарий) маркерами установления контакта между журналистом и читателем, а также читателями друг с другом, и последующей реализации стратегий служат следующие вербальные средства: выбор псевдонима (ника) комментатором, обращение к автору первичного сообщения, другим участникам дискуссии или действующим лицам описываемых событий, контактоустанавливающие вопросы и вопросы-утверждения, краткие замечания по ходу сообщения, образные средства, выражение благодарности, просьбы, приказа и т. п. Кроме того, часть комментариев представляют собой реакцию-действие на прочитанное, что является характерной особенностью выбранного для анализа вида дискурса, отличающегося своей динамичностью и максимальной приближенностью к реальному процессу общения. Не стоит также отрицать значимую роль невербальных средств в реализации контактных стратегий в текстах электронных комментариев, несущих дополнительную нагрузку к языковому плану сообщения, а иногда занимающих и ключевую позицию.

Актуальные пути исследования морфемизации в заимствованных элементах и возможности словообразования гибридных существительных с помощью суффиксации

Важно обратить внимание на то, что в немецком языке наибольшее распространение получила гибридизация в адъективном и субстантивном словосложении. В сложносоставных существительных иноязычный элемент может быть как первым, так и вторым компонентом сложного слова. Результатами гибридного словообразования являются слова-гибриды (гибридные образования). Некоторые лингвисты определяют их как результат интегрирования в систему языка-реципиента иноязычного элемента. В составном существительном иноязычный элемент может стоять на первом или втором месте. Например, компонент «Computer», являясь первым в сложном слове, образует следующие гибридные композиты, зафиксированные в толковом словаре DUDEN: «Сomputeranlage», «Computerausdruck», «Computerbild», «Computerfachmann» и следующие адъективные композиты: «computergerecht», «computergesteuert», «computergestützt», «computerlesbar». Являясь вторым по счету компонентом, Computer имеет место быть в следующих гибридных композитах: «Großcomputer», «Heimcomputer», «Schreibcomputer», «Steuerungscomputer», «Tischcomputer». Гибридизация происходит не только в области сложения слов. В современном немецком языке модель словосложения, использующая иностранную (заимствованную) основу и автохтонный формант, довольно распространена. От иностранной основы формируются слова с немецкими суффиксами, например, «Computerisierung» (отглагольное существительное). Глаголы, заимствованные из английского языка, способны присоединять немецкие частицы, таким образом, формируя превербиальные сочетания: «einloggen», «ausloggen». Немецкий суффикс -in, обозначающий женский род, присоединяется к основам, заимствованным из английского языка, обозначающим лиц мужского рода, например, «Jobber» — «Jobberin». В современном немецком языке существуют три языковые формы сложносоставных слов: иноязычная (оба компонента — иноязычные, заимствованные), гибридная (один компонент — заимствованный, второй автохтонный) и первоначально немецкая (оба компонента автохтонные). Зачастую одновременно используются иноязычная и гибридная номинации, например: «Tennisdress» — «Tenniskleidung», «Homecomputer» — «Heimcomputer», «Internetuser» — «Internetnutzer». Некоторые гибридные образования стали частью современного немецкого языка, хотя многие элементы остаются потенциальными и не отмечаются в словарях. Включение гибридного образования в речь не различается последовательностью. Таким образом, в толковом словаре зафиксирована номинация «Internetanschluss», в отличие от номинации «Internetseite». Языковая гибридизация представляет собой смесь языков, которая является результатом крупного взаимодействия языков в современном мире при одновременной возрастающей роли культурных и экономических связей между странами.

Датский язык, англицизмы, заимствования, молодежный сленг, стилистика, разговорный язык.

В условиях глобализации проблема взаимодействия и взаимообогащения языков остается как никогда насущной. Став лингва-франка XXI в., английский язык используется в интернет-общении и различных областях экономики, науки и культуры многих стран мира. В датском языке количество английских заимствований резко увеличилось после второй мировой войны, а в современном языке составляет примерно 90% от общего количества. Дискуссии о судьбе датского языка не утихают до сих пор. Однако несмотря на кажущийся стремительный рост заимствований из английского, последние исследования сотрудников Комитета по вопросам датского языка (Dansk Sprognævn) показали, что количество заимствованных слов в текстах газет за последние годы не увеличилось (89% в 2000 г. и 84% в 2016 г.). Более высокий процент наблюдается в научно-технических текстах, компьютерной терминологии, в сфере рекламы, а также в молодежном сленге. Популярность американских сериалов и общение в социальных сетях на английском языке приводит к тому, что устная и письменная речь молодых людей пестрит англицизмами, которые оказываются маркерами социального статуса. К ним можно отнести формы приветствия, извинения, бранную лексику, междометия, имеющие соответствия в датском языке и выполняющие стилеообразующую и экспрессивную функции, а также употребление слова «please», заполняющего лексическую лакуну в языке-рецепторе.

Особенности аффиксального словообразования в современном шведском языке

Шведский язык, словообразование, аффиксация, продуктивность, суффикс, префикс.

По данным «Словаря шведских неологизмов» («Nyord i svenskan»), изданного в 2015 г., вторым по значимости после основосложения способом словообразования в шведском языке остается аффиксация. Новые слова образуются с помощью шведских словообразовательных элементов как от шведских, так и от иноязычных основ.
 Для существительных и глаголов в современном шведском языке характерно суффиксальное словообразование.
 Большинство новых глаголов образуются от именных основ посредством суффикса -а, который в последние два десятилетия демонстрирует высокую продуктивность, вытесняя другие глагольные суффиксы, в т. ч. и ранее продуктивный суффикс -era: blogg ʻблогʼ — blogga ʻвести блогʼ. 
 Среди суффиксов существительных наиболее частотен -are, с помощью которого в шведском языке образуются имена деятеля от глагольных основ. Однако в последнее время наметилась новая тенденция — данный суффикс всё чаще присоединяется к именным основам: förort ʻпригородʼ — förortare ʻжитель пригородаʼ.
 Существенно возросла продуктивность суффикса существительных со значением лица -о, пришедшего на смену популярному в ХХ в. суффиксу -is. C его помощью образуются существительные от именных основ: fet ʻжирныйʼ — fetto ʻтолстякʼ, — относящиеся к разговорному стилю речи.
 Большинство новых шведских прилагательных образуются путем префиксации. Наиболее частотен отрицательный префикс о-, демонстрирующий в последнее время всплеск продуктивности, присоединяясь ко многим очень распространенным прилагательным, с которыми он раньше не употреблялся: oglad ʻневеселыйʼ. 
 Среди характерных для шведских прилагательных усилительных префиксов наиболее популярными в последние годы стали ap- и tok-, присоединяющиеся к качественным прилагательным различной семантики: apsnygg ʻочень хорошенькийʼ; tokbillig ʻбезумно дешевыйʼ.

Изучение словообразовательных моделей сложносоставных существительных немецкого языка на базе корпусной системы Sketch Engine

Поиск новых средств анализа лингвистического материала приводит ученых к необходимости внедрения компьютерных технологий в исследовательскую работу с языком, в том числе корпусов текстов. Немецкий язык в силу своих структурных особенностей ставит определенный вызов перед корпусной лингвистикой. Данный доклад представляет результаты исследования, посвященного извлечению лингвистических данных о сложносоставных существительных (композитах) немецкого языка на базе текстового корпуса. Для работы с языковым материалом применяется корпусная система Sketch Engine. Освещаются механизмы работы с корпусом, позволяющие произвести анализ словообразовательных моделей композитов. Демонстрируются функции, позволяющие получить лексические поля, проследить лексико-синтаксическую сочетаемость отдельных слов. Основные данные о сложносоставных существительных немецкого языка извлекаются с использованием нескольких корпусных инструментов: построение частотного списка слов данной части речи с помощью языка запросов CQL, автоматическое построение таблиц сочетаемости (word sketch) для выявления грамматических и лексических коллокаций и комбинаций композитов. Конкорданс (список контекстов для заданного слова) позволяет получить и проанализировать примеры использования отдельных композитов в языке. Также в ходе исследования был сформирован частотный список композитов на базе корпуса и были получены результаты, описывающие функционирование в языке разных типов сложносоставных существительных немецкого языка.
В заключение делается вывод о широких возможностях работы с данным языковом материалом на базе текстового корпуса, а также обсуждаются проблемы формирования запросов на поиск средствами языка CQL в связи с недостатками частеречной разметки для сложносоставных существительных в данной системе.

Об использовании антропоцентрического подхода при изучении сложного слова (на материале датского языка)

Словообразование, сложное слово, датский язык, антропоцентрический подход, речевая коммуникация, окказионализм.

Использование антропоцентрического подхода в современной лингвистике не только согласуется с актуальными представлениями о роли и месте человека в мире, но оказывается и чрезвычайно плодотворным для исследования различных единиц языка, в частности, эгоцентрических элементов, оценочной и образной лексики, экспрессивных средств.
В современном датском языке, где словосложение является ведущим словообразовательным способом, в процессе коммуникации возможно образование бесконечного числа окказиональных сложных слов.
В связи с этим исследование роли человеческого фактора в создании сложного слова с учетом интенций говорящего, его опыта, ориентации в реальности и в коммуникативной ситуации представляется важным для анализа механизмов создания композитов в целом.
В докладе намечены основные направления исследования окказионального сложного слова в процессе речевой коммуникации с учетом целого ряда факторов (категоризация, референции, перспективизация, достраивание).
В качестве материала используются тексты печатных СМИ, а также интервью, дискуссии и выступления по телевидению и радио.

Местоимения ich ‘я’ и du ‘ты’ как основные и определительные компоненты немецких композитов

Словообразование немецкого языка, словосложение, определительные композиты, имя существительное, личное местоимение, многозначность.

Словообразование с включением местоименных компонентов, в том числе словосложение, является мало изученным. Лексические единицы, образованные подобным образом, в особенности от личных местоимений, считаются редкими. Обычно упоминается использование местоимения в качестве определительного компонента. Однако функционирование местоимений в словосложении представляет собой более сложное явление. Во-первых, роль местоимений не ограничивается только возможностью их использования в качестве определения. Во-вторых, местоименным компонентам в составе таких моделей может быть свойственна многозначность, напр.: die Du-Anrede ‘обращение на ты’, das Du-Ideal ‘идеал тебя’, das Schriftsteller-Ich ‘авторское я (личность писателя)’, das Teil-Ich ‘частичное я (т. е. определённый аспект личности)’. На примере использования композитов такого типа будет показано, какие аспекты значения могут быть свойственны местоименным компонентам ich и du в сложных словах, в т. ч. в окказиональных номинациях, а также будет рассмотрен вопрос о том, для текстов какой тематики такая лексика наиболее характерна.

Креативное словообразование в немецком общественно-политическом дискурсе

Лексикология, словообразование, контаминация, словосложение, медиадискурс, интертекстуальность.

Креативное словообразование — явление, характерное для современных немецких СМИ. Это могут быть, например, результаты словосложения (Fluchhafen) или контаминации (Teuro, Denglisch). Такие слова привлекают внимание читателя благодаря своей форме и «игровому» компоненту содержания и соответственно вызывают интерес и к обозначаемому данным словом объекту действительности. 
Такие слова могут оказаться ключевыми для формирования и языковой реализации определенных тем и ситуаций, лежащих в основе фрагментов общественно-политического дискурса (например, лексема Brexit). В тоже время понимание значения и функционирования данных слов возможно в полной мере лишь в том случае, если учитывается не только узкий контекст, но и их значимость в соответствующем дискурсе.
В докладе рассматриваются такие новые для немецкого языка лексемы, как Hutbürger, Pegizei и некоторые другие, возникшие и получившие свое распространение в ходе конфликта между одним из участников антиправительственной демонстрации, представителями прессы и полиции во время визита канцлера Германии Ангелы Меркель в Дрезден в августе 2018 г. Источником материала послужили сообщения Twitter, публикации местных и межрегиональных онлайн-изданий.
В докладе анализируются семантические связи данных лексем с другими элементами дискурса. Например, связь лексемы Hutbürger c другими единицами словообразовательного ряда Gutbürger, Wutbürger. Рассматриваются особенности употребления данных слов различными участниками конфликта: контекст, различные коннотации. Изучается употребление данных слов в ситуациях вне описываемого конфликта, так, например, отмечается расширение значения слова Pegizei.
Особый интерес вызывает свойство креативного словообразования поддерживать и стимулировать дальнейшее словотворчество, что создает вокруг представленной ситуации атмосферу несерьезного отношения и эффект дистанцирования.

Доклад посвящен особенностям употребления предлогов в постпозиции в нидерландском языке, которые в нидерландистике обычно называют послелогами. Будут рассмотрены контексты, в которых фигурируют послелоги, выявлены специфические случаи использования послелогов и ограничения сферы их употребления. Работа по подбору и анализу примеров проведена на базе корпуса современного нидерландского языка и представляет собой data-driven исследование. Такой подход к материалу редко применяется в отношении нидерландского языка и в данной работе подчеркивает ее новизну и актуальность. В докладе также будет сделана попытка сравнения нидерландских послелогов с фразовыми глаголами английского языка.

Особенности гибридизации с компонентом-англицизмом  в немецком языке  (на материале понятийного поля «Образование»)

Гибридизация, термины, детерминологизация, интернационализация, серийность, композитное поле, аналогия.

Подписанная в 1999 г. Болонская декларация открыла путь для широкого проникновения англицизмов в понятийное поле «Образование», которые в составе слов-гибридов служат репрезентации фрагментов внеязыковой действительности. Так, использование англоязычных терминов из сферы образования и сферы компьютерных технологий в гибридизации лексических единиц данного поля продиктовано потребностью в интернациональной терминологии с целью ведения успешной межкультурной коммуникации в европейском образовательном пространстве (Masterabschluss, Online-Bewerbung). Детерминологизация терминов и метафорическое переосмысление их значений ведут к созданию образности, выразительности и экспрессии в речи (Wissens-Update). Наличие полукалек с английского языка говорит о желании носителей немецкого языка привлечь лексические средства родного языка для передачи актуальных понятий и явлений сферы образования (Onlinelernen). На морфологическом уровне гибридизация характеризуется использованием новых словообразовательных элементов из английского языка (Extreme-Faulenzing), тенденцией к серийному словообразованию. Включение англоязычных фраз или синтагм в состав гибрида оправдано стилистическими намерениями говорящего (Do-it-yourself-Verfahren), использование в гибридизации уже имеющихся в немецком языке гибридных композитов (Sprachcoaching-Projekt) свидетельствует о том, что продукты гибридизации не воспринимаются больше немецким языком как нечто новое или чужое явление. На орфографическом уровне отмечаются случаи раздельного написания компонентов гибридных композитов с англицизмом (E-Learning Angebot). Очевидно, что с проникновением англицизмов в понятийное поле «Образование» происходит также интеграция англоязычных способов графического оформления сложных слов.

Англоамериканизмы, англоязычные заимствования, дублеты, изменение лексического значения, широкозначность, экспрессивность.

К внешним, экстралингвистическим причинам заимствования на современном этапе развития немецкого языка следует отнести активизацию связей с США, изменения в менталитете людей, говорящих на немецком языке. После окончания второй мировой войны США заняли руководящие позиции в западноевропейской политике и культуре. В связи с этим увеличилось количество англоязычных заимствований — «американизмов», проникших в немецкий язык. При этом заимствованные лексические единицы наделяются притягательностью, экспрессивностью, кажутся яркими и модными. Зеркалом данной тенденции можно считать изданный 9 августа 2017 г. словарь орфографии немецкого языка («Duden — Die deutsche Rechtschreibung»). Это уже 27-ое, полностью переработанное и расширенное издание, самое актуальное и объемное, содержащие 145 000 лексических единиц, среди которых можно найти огромное количество англоамериканизмов, например: Fake News, Selfie, Livestream, Hoodie, Urban Gardering, Roadtrip, Jumpsuit и др. Данный факт вызвал бурю негодования со стороны членов общества «Немецкий язык», обвинивших редакцию в падении культурных нравов и «языковой фальсификации». Но уже в книге Бастиана Зика «Der Dativ ist dem Genetiv Tod» («Дательный падеж — смерь родительному». Перевод наш — М. Д.), вышедшей в 2004 г. и ставшей бестселлером, мы находим идею того, что язык — это очень демократическое явление, носители языка сами решают, какие слова использовать и какие из них получат широкое распространение [Sick, 2004]. Данное исследование направлено на то, чтобы попытаться дать ответ на вопрос, насколько оправдано употребление англоамериканизмов, и обозначить перспективные направления исследования в рамках данной темы.

 Duden. Die deutsche Rechtschreibung. Band 1. 27. Aufl. Mannheim, Leipzig, Wien, Zürich: Dudenverlag, 2017 — 1216 S. Sick, Bastian. Der Dativ ist dem Genetiv Tod. Köln: Verlag Kiepenheuer, 2004 — 251 S.

О функциональном статусе терминологической лексики с компонентом gender- в современном немецком языке

Термин, гендер, феминистская критика языка, терминологическое поле.

В докладе поднимается проблема функционирования лексики терминологического характера (с компонентом gen­der­-), появившейся и развивающейся в рамках феминистской критики языка в немецкоязычных странах. Анализ теоретической литературы по проблематике вопроса указывает на недостаточную изученность названной проблемы, вследствие этого автором предпринимается попытка кратко осветить историю вопроса, выделить этапы появления такой лексики, а также выявить новые термины с элементом gen­der­-, входящие в состав формирующего понятийно-терминологического аппарата феминистской критики языка и феминисткой языковой политики. В качестве источников практического материала при подготовке доклада использовались как словарные, так и текстовые материалы (руководства по использованию гендерно нейтрального языка, научная литература по гендерной лингвистике, медиаисточники). Лексикографический анализ показал, что небольшая часть лексем с компонентом gender- уже зафиксирована не только в толковых, переводных, но и в специализированных словарях (лингвистических, социологических и др.), см. [Glück 2004]. Корпусный и дискурсивный анализ таких слов позволил выстроить иерархическую структуру и выделить тематико-понятийные группы терминологического поля, формирующие ядерную (центральную), околоядерную и периферийную зоны феминисткой терминологии. В докладе подробно рассматриваются основные классы единиц терминологического поля, их парадигматические отношения, приводится словообразовательная, семантико-прагматическая и социокультурная характеристика.
 
Glück H. (Hg.) Metzler Lexikon Sprache. CD. Berlin: Directmedia Publishing, 2004.

Понятие der Fremde ‘чужой’ в немецких СМИ (культурная идентификация)

Понятие, оценочность, концепт, культурная идентификация, лингвокультура.

Под культурной идентификацией личности понимается распознавание индивидуума как представителя некоторого сообщества, результатом которого может являться определение его места на шкале «свой — чужой». В исследовании рассматриваются лексические номинанты индивидуумов, обладающих признаком fremd. Языковые примеры позволяют выделить основные идентифицирующие характеристики понятия der Fremde: язык, вера, культурные традиции, страна происхождения, образцы поведения, наряду с такими, как цвет кожи, одежда и т. п. Для Menschen mit Migrationshintergrund ‘людей с миграционным прошлым’ играет роль оценочного фактора страна происхождения их предков. На основе этих характеристик происходит определение индивидуума на оценочной шкале «свой — чужой». В связи с этим, реализация лексемы der Fremde, репрезентирующей нейтральное понятие, часто сопровождается элементом оценочности, приобретаемой в контексте употребления.
 В терминах лингвистической репрезентации, выступающей в качестве лингвокультурного маркера с точки зрения концептологии, рассмотренное нами понятие der Fremde обладает всеми признаками стоящего за ним концепта немецкой культуры. Примерами еще раз подтверждается положение об актуальности дискурсивного подхода к лингвокультурным явлениям, включающего рассмотрение собственно лингвистических факторов в совокупности с социокультурными факторами реализации понятийных и концептуальных структур на уровне языковой (речевой) репрезентации.

Доклад посвящен некоторым аспектам дискурсивной реализации терминов нанотехнологий (НТ) в немецком медиапространстве. Современные медиа проявляют огромный интерес к быстро развивающейся междисциплинарной сфере НТ. Как показывают данные корпусов и архивов СМИ, с конца 90-х гг. частотность употреблений терминоэлемента Nano-/nano- увеличилась в несколько раз. Термины НТ, с одной стороны, представляют собой «прочный терминологический каркас» (Löffler 2016) языка НТ, и, с другой стороны, маркируют дискурс НТ или дискурс о НТ. Особенности формальной, семантической и прагматической реализации терминов НТ можно проследить, опираясь на типологию медиа, обращающихся к тематике НТ: 1) в специализированных медиа, предназначенных разным профессиональным сообществам (биологам, фармацевтам, специалистам в сфере компьютерных технологий, организаторам производства и др.); 2) в научно-популярных медиа, выполняющих, прежде всего, информативную и просветительскую функции и предназначенных для широкой массовой аудитории; 3) в развлекательных массовых медиа, использующих метод инфотейнмента для привлечения внимания широкой публики; 4) в неофициальном медиапространстве — блогах и онлайн-дискуссиях (например, посвященных вопросам использования продуктов, произведенных с применением НТ). Как показало наше исследование, в различных медиа термины НТ могут актуализировать разную степень терминологичности. Выходя за пределы сугубо специального (профессионального) дискурса, в научно-популярных статьях, например, термины НТ служат для осуществления ассиметричной «полупрофессиональной» коммуникации. Поэтому здесь чаще, чем в профессиональных медиа, встречаются ещё не нормированные термины, сопровождаемые метафорическими некодифицированными дефинициями и визуальными/невербальными элементами (иллюстрациями). Визуальность свойственна терминам НТ, используемым в медиа, поскольку исследователи в этой области и, вслед за ними, авторы медиатекстов, «оперируя ненаблюдаемыми объектами, стремятся использовать термины, обладающие потенциальной возможностью наглядной представленности» (Алексеева/Василенко 2015). Кроме популяризации и распространения знания о НТ, в пространстве медиа имеют место дискуссии о рисках и страхах, связанных с НТ, о пользе и опасности конкретных нанопродуктов. Такого рода общественно-политический дискурс, реализующийся в блогах и онлайн-дискуссиях, добавляет терминам НТ не свойственный им в специальном дискурсе прагматический компонент.

Национальные особенности русских и немецких лингвистических терминов-метафор

Лингвистическая терминология, термины-метафоры, терминологические метафоры, образность, русский язык, немецкий язык.

Образность является важным свойством естественного языка. Однако, когда мы обращаемся к языку для специальных целей, который стремится к точности номинаций и однозначному соответствию понятия и значения слова, то отмечаем, что образные выражения, также как и образные термины, служат промежуточным этапом в процессе формирования нового знания. Когда понятие становится полностью сформировано, потребность в образном описании отпадает, а терминологические метафоры становятся стершимися. Однако принципиальное значение имеет, метафорами какого языка (родного или иностранного) являются эти термины. Так, еще А. А. Потебня писал, что необходимо пользоваться средствами родного языка, так как иначе мы передадим только информацию, но не активируем произнесенными словами наше мышление. Немецкая лингвистическая терминология наполовину состоит из терминов-дублетов, аналогичная ситуация наблюдается и в русской терминологии: заимствованные термины дублируются терминами родного языка. Эта тенденция не случайна, так как от способности передать понятие средствами родного языка зависят возможности дальнейшего использования этого понятия. Мы обратились к терминологическому составу русскоязычных и немецкоязычных школьных учебников, а также научных статей и монографий с целью, определить какие терминологические метафоры в них преобладают. Закономерным является тот факт, что школьные учебники стремятся, где это возможно, к выбору в пользу национальной терминологии, а не заимствованной. Стершиеся терминологические метафоры родного языка оказывают свое благотворное влияние и облегчают понимание, в то время как заимствованные термины-метафоры его затрудняют.

Развитие слова «гамбургер» представляет большой интерес для лингвиста. Слово это немецкого происхождения, где оно является неизменяемым прилагательным, образованным от названий городов и земель (Berliner, Dresdener, Leipziger, Thüringer, Mecklenburger, Hamburger), со значением «происхождения из такого-то города».
Слово «гамбургер» появилось в Америке в конце XIX в., после того, как в Америку эмигрировали немцы в период «Грюндерства». Чтобы как-то выживать, они стали делать привычные для них бутерброды с котлетой в разрезанной пополам булочке и продавать их. Необычные бутерброды быстро стали популярными, а слово со скрытой внутренней формой приобрело значение «бутерброд».
Немотивированное в английском языке название привело к появлению ложной этимологии. Слово ассоциировалось у носителей языка со словом «Ham» — «ветчина» и остаточным элементом -burger, который образовался из полусуффикса -burg как части названия города (Гамбург, Магдебург, Фрайбург, Дуйсбург) с этимологическим значением «Burg,f» — «укрепленный замок, крепость на горе или скале», и словообразовательного суффикса прилагательных -er. В результате переразложения морфем возникает новый словообразовательный элемент — burger, который аккумулировал в себе целостное значение всего сооружения из булки и котлеты «бутерброд».
В послевоенное время во второй половине XX в. гамбургер был снова заимствован в немецкий язык как «американский бутерброд с котлетой» (в толковом словаре Дуден к слову даже дается английская транскрипция). Таким образом, можно говорить о круговом заимствовании, т. е. слово из немецкого языка попадает в английский, а полвека спустя заимствуется обратно в немецкий язык как иностранное с новым значением.
Постепенно новый элемент — burger развивает словообразовательную активность и уже обозначает бутерброд с любой начинкой, а не только с котлетой: Cheeseburger, Fischburger, Eiburger, При слитном написании сложного слова элемент -bunger следует рассматривать либо как полусуффикс, либо как новую основу, что и происходит. В последнее время элемент «-бургер», по всей видимости, ассоциируется с новым словом-существительным, которое по правилам немецкого языка пишется с большой буквы.
Новый словообразовательный элемент приобрел самостоятельное значение и образует новые слова при раздельном написании составляющих элементов: Burger King, Leberkäs Burger, Kasseler Burger, Chicken Burger,Veggi Burger. Новое слово Hamburger, а вслед за ним и Burger заимствованы во многие языки и превратилось в интернационализм.

Заимствования из русского языка в современных немецких художественных и медиа-текстах

В докладе представлены результаты исследования функционирования более 200 заимствований из русского языка в современных немецких художественных и медиа-текстах. Несмотря на многочисленные публикации, посвященные в основном историческим этапам заимствования «русизмов» немецким языком, вопрос об их употреблении в различных коммуникативных сферах современного немецкого языка требует дальнейшего изучения. Анализ значительного корпуса примеров показал, что часть заимствований начинают новую жизнь в языке-реципиенте и выполняют важные (в т. ч. лингвостилистические и культурные) функции. Место и роль таких заимствований в культуре-доноре и в культуре-реципиенте часто различаются. Освоенные немецким языком заимствования полностью вводятся в систему словоизменения, словообразования и др. и становятся частью словарного состава немецкого языка. Некоторые культурно специфичные слова могут со временем утрачивать компонент смысла, указывающего на связь с иной культурой, и развивают переносные значения. Напр.: Matroschka / Matrjoschka / Matrioschka (ʻматрешкаʼ); Troika (ʻтройкаʼ) и др. Проведенное исследование показывает, что часть заимствований из русского языка отличается значительным дискурсивным потенциалом, который реализуется в современных немецких художественных и медиа-текстах.

Грамматический и поэтический субъект в современной русской поэзии

Русская поэзия, грамматика, категория лица, субъект, время, модальность, локативность.

Категория субъекта, которая является, с одной стороны, фундаментом предикативности, с другой — базовой категорией лирической поэзии, выражается в русской морфологии глагольными и местоименными формами 1, 2 и 3 лица, а в синтаксисе обнаруживает гораздо более богатый план выражения, далеко выходящий за пределы глагольных окончаний лица и парадигмы личных и притяжательных местоимений, и план содержания, включающий вторичные значения личных форм, неопределенность и обобщенно-личность, неопределенно-предметность, инволюнтивность, категорию «свой — чужой» и т. п. Из двух подходов к грамматической категории лица (формально-морфологического и коммуникативно-функционального) только второй релевантен для анализа лирической поэзии и обеспечивает построение «грамматики поэзии» не как грамматики искажений и отклонений от системы общенационального языка, но как функционально обусловленного набора ее реализаций. Смена или сохранение личных форм и субъектных планов в тексте стихотворения, очевидность или амбивалентность «претендента» на то или иное слово в поэтическом высказывании — рефлексируемые авторами инструменты порождения смыслов. В докладе эти положения доказываются на материале современной русской поэзии, субъект которой характеризуется как «скользящий», «распыляющийся», «номадический», «кинематографический», «фиктивный», «самосоздающий», «виртуальный», «плавающий» (термины из докладов конференции «Типы субъекта и способы его репрезентации в новейшей поэзии (1990‒2015)», прошедшей в Институте языкознания РАН в 2016 г. http://www.ruslang.ru/doc/nafata.pdf). Грамматическая категория лица участвует в реализации всех типов авторских стратегий, по О. Г. Ревзиной (когнитивной, коммуникативной, интертекстуальной и структурно-семантической). Противоречия между стабильностью грамматической системы языка и постоянной изменчивостью смыслов, в том числе субъектных, поэтического текста не возникает. В докладе на примере текстов В. Строчкова, Б. Кенжеева, Н. Сафонова и других современных поэтов демонстрируется, что новые смыслы эпохи, ее «внутренний мир», создаются не только за счет селекции и комбинации лексики, для которой грамматика предоставляет всего лишь стабильный каркас. Новая эпоха — это всегда сочетание нового предметного мира и нового взгляда на мир, и грамматические средства играют важную роль в перестройке отношений и варьировании дистанции между «я», «ты» и «он», «свое» и «чужое», «объективное» и «субъективное», «реальное». Грамматическая категория лица совместно с категориями времени, модальности и локативности выступает как инструмент структурирования и организации мира в этой координатной сетке.

Оппозиция бытие/небытие в современной поэзии: коммуникативно-грамматический анализ

Коммуникативная грамматика активно развивает понятие модуса не только потому, что оно объясняет многие синтаксические и семантические «аномалии» через двухкомпонентную структуру высказывания (диктум — модус), но также и потому, что модус в своей широкой трактовке может пониматься как любое проявление субъекта в тексте (причем необязательно только субъекта отправителя сообщения) и включает в себя категорию субъекта и связанные с ней понятия (субъектная перспектива, субъектный план и т. п.). Такой подход, отвечая актуальным тенденциям антропоцентричности, позволяет осуществлять полноценную грамматическую трактовку как прозаического, так и поэтического художественного текста. В докладе это демонстрируется на примере анализа стихотворения Б. Панкина «Нет никакого нео, никакой ложки». Тематика и образная составляющая текста позволяют определить его как экзистенциальный, посвященный осознанию, противопоставлению и объединению бытия и небытия. Наличие широкого набора модусных средств (коммуникативное отрицание, глаголы 2-го лица, расщепление субъекта на «я/другие»), отражающих восприятие говорящего и формирующих восприятие читателя, превращают разговор о бытии/небытии в глубоко личное переживание. Осмысление конечности, смертности сопряжено с ощущением вечности, обновления, бессмертия. Эмоциональная вовлеченность субъекта трансформирует рассмотрение общепринятых позиций и представлений о жизни и смерти в ежемоментное переживание и проживание противоречивости и необъяснимости «вечных вопросов», подтверждение чему мы находим и у других представителей современной русской поэзии.

В докладе рассматриваются особенности заполнения позиции связки в предложении с именным сказуемым: замещение связки полнозначным глаголом, пропуск связки, заполнение позиции связки однородным рядом. Данные модификации приводят к появлению экспрессивных оттенков высказывания. Под экспрессивностью грамматической конструкции понимается способность выступать в качестве средства выражения субъективного отношения говорящего к содержанию высказывания. Анализируются предложения с пропуском (эллипсисом) связки, который позволяет передавать значение интенсивности, напряженности, эмоциональности. Эллипсис в именном сказуемом — явление не продуктивное, не регулярное, пропущенные связки не могут быть представлены лексемами определенных семантических групп, как в глагольном эллипсисе. Эта нерегулярность обусловливает определённую расплывчатость значения, присутствие в высказывании имплицитных (подразумеваемых) смыслов. Для понимания пропущенного глагола-связки требуется помощь позиций главных и второстепенных членов предложений, контекста, а в некоторых случаях — подтекста. В некоторых случаях восстановить пропущенную связку позволяет форма именного компонента. Неоднозначность значения позволяет обнаруживать дополнительные субъективно-оценочные (экспрессивные) смыслы. Особенно ярко это обнаруживается в художественной речи, в которой эллипсис глагола-связки может выступать в текстообразующей функции. Кроме эллипсиса связки, рассматриваются случаи осложнения именного сказуемого частицами и повторами, также приводящие к усилению прагматического потенциала высказывания.

Нулевой знак конца предложения в современном художественном тексте

Текст рассказа, знаки конца предложения, нулевой знак конца предложения, эмотивная пунктуация, интернет-коммуникация.

В докладе рассматривается специфика оформления предложения в тексте современных русских рассказов, опубликованных в толстых литературных журналах «Новый мир», «Знамя» и др. Выявлены случаи нарочитого игнорирования авторами-филологами (А. Ивановым, А. Аркатовой, А. Горбуновой и др.) правил оформления предложения с прописной буквы и знаком конца предложения (точки, многоточия или иного знака конца предложения), например: если б я знал, какую часть тела нужно отрезать, я бы незамедлительно сам (А. Иванов. Телеграммы из Альтоны). Подобные минус-приемы определены как использование нулевого знака конца предложения. При этом авторы системно используют внутрипредложенческие знаки препинания, а конец фразы маркируют вертикальным пробелом.
Индивидуально-авторское использование нулевого знака конца предложения контрастно традиционному оформлению современного художественного текста (В. Маканин, С. Шаргунов, А. Слаповский, Е. Георгиевская и др.), характеризующегося как пишущийся устный рассказ со всеми чертами разговорного синтаксиса. Фрагментация текста с использованием знаков конца предложения (точки, многоточия, восклицательного / вопросительного знака) является, как правило, средством создания эмотивного кода текста.
Для декодирования авторской интенции игнорировать традиционное оформление письменной фразы рассмотрены тип избранного автором перволичного нарратива, отражающего клиповое сознание современника (Фрумкин К. Г. Глобальные изменения в мышлении и судьба текстовой культуры // Ineternum, 2010. № 1. С. 26–36. ), степень деконструкции текста рассказа, характер фрагментации текстового пространства и ее графическое оформление (Тюпа В. И. Кризис идентичности как нарратологическая проблема // Narratorium. 2017. № 1 (10).), влияние компьютерного набора текста и с навыки интернет-коммуникации (влияние блогосферы, общения в чате: Усачева А. В. Психологические особенности интернет-коммуникаций, Вестник Университета (Государственный университет управления), 2014, 1, 277–281).
Нарочитое использование вертикального пробела при нулевом знаке конца предложения характеризуется как компенсационный прием, призванный облегчить чтение современного рассказа. В то же время подобные тексты затрудняют воспроизведение фабулы рассказа, но позволяют охарактеризовать эмотивный код текста.

Субъект повествования и пунктуация в романе С. Носова «Построение квадрата на шестом уроке»

Художественное повествование, современная проза, синтаксис, пунктуация, субъект повествования.

Анализ реализации субъекта повествования на грамматическом уровне является ключевым при рассмотрении произведений современной художественной прозы. В лингвистической науке имеется целый ряд подходов к анализу грамматики повествующего субъекта (Например, в работах Е. В. Падучевой). Особый интерес представляет пунктуационное оформление текстов. Целый ряд конструкций, передающих «чужую речь» и голос автора, могут быть маркированы и оформлены пунктуационными знаками: прямая и косвенная речь, вставные конструкции, конструкции экспрессивного синтаксиса - результат «процесса сегментации» [Акимова, 1990, с. 90]. Однако тексты современной художественной прозы могут содержать и авторские пунктуационные и даже графические знаки. Например, в романе Сергея Носова «Фигурные скобки» уже в самом названии указывается на важность графического, математического знака для текста романа. В связи с этим, интерес представляет не только рассмотрение явлений нарушения синтагматической связности в художественном тексте, но и пунктуационное и графическое оформление повествования. Пунктуация и графическое оформление текстов связано с реализацией интенции автора текста, эффективностью воздействия на читателя, с одной стороны, и пониманием коммуникативных намерений автора, его «обнаружение» в тексте, с другой. [Шубина, 2006, с. 5]. Текст романа Сергея Носова «Построение квадрата на шестом уроке» так же, как и уже упоминаемый роман, в самом названии содержит указание на особую структуру текста. Здесь важным оказывается именно построение повествования. Таким образом, речь идет не о единичном явлении, а о художественном приеме автора. Особую роль здесь играет знак тире, который автор использует как маркер переключения субъектных повествовательных планов. Переключение происходит в рамках одного высказывания (так как тире не является знаком конца предложения). Благодаря такому членению повествования создается конструкт романа, который предлагается читателю. С одной стороны, текст сформирован автором, а, с другой стороны, единство конструкта оказывается в поле читателя. Позиция автора реализуется на концептуальном уровне через презентацию и маркирование частей и фрагментов конструкта. 
 1. Акимова Г. Н. Новое в синтаксисе современного русского языка. М.: «Высшая школа», 1990. 167 с. 2. Шубина Н. Л. Пунктуация современного русского языка : учебник для студ. высш. учеб. заведений / Н. Л. Шубина. — М. : Издательский центр «Академия», 200,7 — 256 с.

Синтаксис Е. А. Баратынского как предмет лексикографического описания

Стихотворный синтаксис в целом остается сравнительно мало исследованной областью, и вопросы о том, что такое «поэтический синтаксис», какова его основная единица, какими особенностями синтаксическая организация стихотворного текста отличается от синтаксиса прозы, а синтаксис лирики — от синтаксиса эпоса или драмы, как взаимодействуют в системе поэтического текста ритм, размер, метр, каталектика, рифмовка, синтаксис, по-прежнему актуальны. Синтаксический поэтический словарь, создаваемый сотрудниками кафедры русского языка Петрозаводского университета с 2015 г., содержит репертуар синтаксических конструкций, используемых русскими поэтами XVIII — середины XIХ в., и является по своему предназначению сводным писательским словарем, демонстрирующим основные тенденции в эволюции синтаксических доминант русской поэтической речи.
 Особую роль в процессе формирования русской «поэзии мысли» сыграли творческие поиски П. А. Вяземского и Е. А. Баратынского, товарищей по поэтическому цеху. Баратынский явился создателем первого в отечественной словесности лирического цикла «Сумерки» (1842 г.). Преобладание сложных многочастных предложений надо всеми остальными структурными разновидностями, а также большая доля гипотаксиса в построении и семантике конструкций вполне предсказуемо: поэтический синтаксис характеризуется сугубой сложностью, поддержанной родовым для лирики требованием выразить максимум личностно окрашенного размышления, переживания в сжатой форме стихотворения. Сложные построения в цикле «Сумерки» сопровождают чаще смешанные стихотворные формы, сочетающие разностопные ямбы или ямб с хореем, а также амфибрахий. Простых конструкций больше в 5-стопном ямбе и 4-стопном хорее, песенном размере, требующем легкости в построении. Более сложное синтаксическое устройство наблюдается в стихотворениях полиметрических и разностопных.
 Синтаксис П. А. Вяземского анализируется на материале подцикла «Разные стихотворения», вошедшего в единственную изданную при жизни поэта книгу стихов «В дороге и дома» (1862 г.). Как показывают сопоставительные данные, Вяземский использует сложные построения чаще, чем Баратынский. Особенно сложно устроенными оказываются стихи, написанные 6- и 5-стопным ямбом. Простые конструкции более характерны для амфибрахия, а также разнометрических и вольных композиций. Большие строфические формы по идущей из одической поэзии традиции сложнее четверостиший и астрофических композиций.
 Основные черты синтаксической организации цикла «Сумерки» позволяют выявить архаизаторскую тенденцию к структурно-семантическому и ритмо-мелодическому усложнению в поэтической грамматике позднего Баратынского. Вяземский выступает продолжателем этих синтаксических тенденций в последующий период развития русской литературы.

Неопубликованная рукопись курса лекций Романа Якобсона о русском глаголе

Русский язык, грамматика, глагол, грамматические категории, залог.

Несколько лет назад Г. А. Левинтон передал П. А. Клубкову копию машинописной рукописи курса лекций (далее КЛ) Романа Якобсона о русском глаголе, относящихся к концу 40-х — началу 50-х гг. прошлого века. Ее оригинал (с авторской правкой) хранится в архиве Массачусетского технологического института (MIT), работу в котором Якобсон совмещал с преподаванием в Гарвардском университете. КЛ состоит из 11 лекций. В первых четырех лекциях рассматриваются базовые лингвистические понятия: слово, предложение, грамматическое значение, части речи и др. В последующих лекциях дается характеристика грамматических категорий глагола. КЛ, по-видимому, представляет собой один из этапов подготовительной работы к знаменитой статье «Шифтеры, глагольные категории и русский глагол» (1957). Поэтому в нашем докладе КЛ рассматривается в сопоставлении с этой и другими опубликованными работами Якобсона. При этом интерес представляют как сходства, так и расхождения. Так, в КЛ залог определяется как категория, выражающая отношение между процессом и его участниками, причем в понятии «участник» различаются два плана: синтаксический (подлежащее и дополнение) и семантический (деятель и мишень). Соответственно, к залогу отнесены и возвратные, и причастные конструкции: Песня поется девушкой; Мышь съедена кошкой; Сын любим матерью. Легко заметить, здесь фактически предвосхищается идея соотношения семантических и синтаксических ролей, широко используемая сейчас при анализе залога и смежных явлений. В статье о шифтерах залог трактуется иначе: как противопоставление возвратного залога не-возвратному, а общей функцией возвратного залога считается ограничение круга участников сообщаемого факта. Это соответствует идее понижения валентности, считающаяся многими современными лингвистами общей функция возвратных глаголов.

Синтагматические видовые значения: некоторые соображения о путях исследования

Парадигматическое видовое значение, классовое видовое значение, синтагматические видовые значения, конвенции употребления имперфективов и перфективов, семантические эффекты, видовые конфигурации, фокус внимания.

Синтагматическое видовое значение — одно из трех взаимосвязанных понятий (два других — парадигматическое видовое значение и классовое видовое значение), с помощью которых принятая нами теория описывает видовое значение. Оно неразрывно связано с контекстом.
 Данная теория позволяет 
 оспорить распространенный тезис, согласно которому «наиболее полно грамматическая сущность вида раскрывается… в употреблении его форм…» [2: 166]); увидеть в новом свете явления, описываемые с помощью традиционного понятия частновидовое значение («…То, что называется „частновидовым значением“, представляет собой результат взаимодействия сразу нескольких факторов. А именно, помимо собственно значения вида, здесь участвуют: лексическое значение глагола; значение некоторых грамматических категорий (прежде всего времени и наклонения); лексический контекст (наличие разного рода детерминантов — временных, обстоятельственных); грамматическая конструкция. <…> Таким образом, „частновидовые значения“ — это просто традиционно выделяемые наиболее характерные типы значений, выражаемые предложениями с глаголом того или иного вида» [1: 23]);выявить роль принципов ясности и экономии в случае, когда говорящий оказывается перед выбором между членами чистовидовой парадигмы;описать и объяснить семантические эффекты различных конвенций употребления, см., работы Е. В. Петрухиной;исследовать различные видовые конфигурации, см., напр., [3].Литература
Зализняк А. А., Микаэлян И. Л., Шмелев А. Д. Русская аспектология: В защиту видовой пары. М., 2015. 
 Маслов Ю. С. Глагольный вид в современном болгарском литературном языке (значение и употребление) // Вопросы грамматики болгарского литературного языка / Под ред. С. Б. Бернштейна. М., 1959.
Падучева Е. В. О семантике русского вида в дискурсивном контексте // ВЯ, 2017. № 1.

Гетерогенные предложные единицы в русском языке: синтаксический и коммуникативный потенциал

Предлог, частица, синтаксема, предикат, линейно-интонационная структура

В ходе изучения русских предложных единиц внимание привлекли сочетания первообразного предлога и частицы, выступающие как функционально единое образование, передающее определенный смысл только при наличии всех компонентов: У Лоры начался тогда ее нудный роман с Феликсом, ей было не до дачи (Ю. Трифонов); До меня ли тебе: у тебя жена молодая. (А. Островский); В тот же день я не без злорадства рассказал об этом позорном случае Рите. (Ю. Трифонов). На существование в языке особой группы немотивированных структурно-сложных гетерогенных предлогов, т. е. включающих в свой состав разнородные единицы, указала М. В. Всеволодова. Структурная облигаторность компонентов рассматриваемых гетерогенных предлогов доказывается операционально. Достаточно в не до кого-чего, до кого-чего ли, не без чего убрать частицу или предлог, как функциональное единство компонентов разрушается, предложение теряет смысл, либо меняет его кардинально. Анализ языкового материала из Национального корпуса русского языка позволил увидеть синтаксический и коммуникативный потенциал синтаксем не до кого-чего, до кого-чего ли, не без чего. Синтаксемы с упомянутыми гетерогенными предлогами формируют предикативные сочетания, структурно организующие данные модели: Сейчас мне не до смеха (Б. Окуджава); Сами-то, чай, тоже не без греха! (А. Островский). Не без чего также выступает в роли обстоятельства вне предикативного ядра: Они не без любопытства осмотрели друг друга с ног до головы (В. Катаев). Анализ коммуникативной роли рассматриваемых синтаксем в линейно-интонационной структуре предложений показал, что для них характерна позиция в фокусе ремы: Родителям было не до Ирины (В. Токарева), Он был не без способностей (А. Рыбаков), том числе и акцентно выделенной в абсолютном начале предложения: Не без некоторой грусти простился он с Андреем (А. Азольский); До музыки ли теперь? (В. Быков). В позиции темы данные синтаксемы не отмечены.

Особенности парцелляции русских публицистических текстов (на фоне китайских)

Парцелляция — одна из письменных экспрессивных синтаксических конструкций, которые развиваются на основе расчлененности и синтагматической цепи. В настоящее время ее экспрессивность и способность воздействия на адресата все более привлекают внимание множества журналистов, в результате чего они начинают применять данный стилистический прием как в газетных заголовках, так и в самих текстах. В то же время возрастает и интерес лингвистов к сопоставительным исследованиям использования парцелляции в публицистике. Актуальность настоящей работы обусловлена обращением к проблеме перевода парцеллированных высказываний с русского языка на китайский, в лингвистической системе которого полностью отсутствует понятие данного стилистического средства, а также попыткой определения стилистического соответствия в текстах двух языков.

К вопросу об этапах развития семантики заимствованных морфем-интенсификаторов

Морфема, интенсификатор, словообразовательная модель, современный русский язык, заимствованные форманты, словообразование.

Доклад посвящен анализу развития семантики словообразовательных единиц-интенсификаторов. В современной компьютерно опосредованной разговорной речи существует высокопродуктивный класс заимствованных морфем, основным значением которых является высокая степень проявления признака. Динамика развития формантов с подобной семантикой в русском языке, как правило, включает следующие этапы: 1) префикс используется в составе заимствованной терминологической или специализированной лексики и, скорее всего, не опознается носителями языка как структурный компонент слова (для единицы супер-, согласно данным НКРЯ: суперфлуа, суперстициальный, супервест, супернатурализм, суперарбитр); 2) активизируется словообразовательная модель «интенсификатор + имя существительное», где префикс имеет значение либо высокой степени проявления качества, свойства или признака, названного мотивирующим именем существительным (супер-модерн, супер-Дон-Кихот), либо высокой степени проявления параметрического показателя (супер-бомба); 3) активизируется словообразовательная модель «интенсификатор + имя прилагательное» (супеэрэлитный, суперсовременный, супервместимый, суперидейный). Кроме того, процесс адаптации ряда заимствованных формантов к русской словообразовательной системе приводит к тому, что у них может развиваться значение субъективной оценки того, что названо производящей основой (суперфильм, суперчемодан). Это позволяет нам поставить вопрос о существовании омонимичных словообразовательных единиц с подобным значением. В докладе будет представлено обоснование такого подхода.

К истории одного открытия: неосуществление второй палатализации в древненовгородском диалекте

Открытие того, что в древненовгородском (новгородско-псковском) диалекте заднеязычные согласные не изменялись в палатальные свистящие перед гласными переднего ряда дифтонгического происхождения, т. е. у части древних славян вторая праславянская палатализация не осуществилась, заслуженно признается важнейшим событием в палеославистике 2-й половины XX в., которое оказало огромное влияние на дальнейшее развитие славянской и русской исторической диалектологии. Приоритет в выдвижении и научном обосновании этой гипотезы как ее сторонниками, так и немногочисленными в настоящее время противниками вполне справедливо отдается выдающемуся псковскому слависту С. М. Глускиной. В последнее время, однако, во многих работах, в частности на просторах русской Википедии, широко распространена версия истории данного открытия, согласно которой первым, кто выдвинул гипотезу о неосуществлении второй палатализации в древненовгородском диалекте, был акад. Б. М. Ляпунов. В докладе на основе анализа работ Б. М. Ляпунова (1911, 1919), Ф.П. Филина (1940, 1972), П. Я. Черных (1952), С. Б. Бернштейна (1961), С. М. Глускиной (1966, 1968) и других палеославистов и историков русского языка прослеживаются истоки данной версии и делается вывод о ее необоснованности.

Традиционная точка зрения на значение старославянского и древнерусского имперфекта предлагает понимать семантику этой формы подобно тому, как наука конца XIX — начала XX в. после публикаций Д. Курциуса и К. Бругмана видела его в древнегреческом языке. В результате развития такого подхода, на аорист и имперфект была распространена та же семантика Aktionsart, что и на греческий глагол: ингрессивность, дуративность, инхоативность, кратность и пр. Существует и другой взгляд на проблему: имперфект был исключительно книжной формой, которая уже исчезла в живом языке. Отдельным вопросом является существование имперфекта от основ совершенного вида, который выражает кратное действие. Количество форм имперфекта от основ совершенного вида очень небольшое, некоторые примеры, приведенные в исследованиях не учитывают текстологии и проблем перевода, не анализируется текст. Ситуация осложняется и способами определения вида для древнерусского языка домонгольского периода. При анализе форм в переводной и оригинальной литературе можно выявить следующие значения: 1) длительного действия «сѣдѧще кождо на своѥмь листѣ пояху же вси кождо по своѥму глас̑ »; 2) повторяющегося действия «имѣлъ есть скопца два с нима же и блѧдѧше»; 3) начала нового действия «потѣкоша зарѣзати его он же съ слезами руцѣ въздѣвъ къ гс̑у въпияше г҃лѧ»; 4) предшествующего действия «ненавидити же нача потомь мужь ѥя и оста сѧ всего ѥлико же дѣяше и ту ѥдину нача любити и печи сѧ нача домомь своимь»; 5) целостного действия, совершенное в прошлом «повѣргъ же чатѣ побѣгнѧше ѿ нихъ они же к тому начнѧху грабити цаты ѥго». При этом нам нужно ответить на ряд принципиальных вопросов: различается ли видовая семантика и собственное значение формы имперфекта; является ли оппозиция аориста и имперфекта устойчивой или эти формы способны заменять друг друга в одинаковых контекстах; насколько использование имперфекта в переводных памятниках обусловлено влиянием исходного языка; как могут быть переданы те же значения (длительности, предшествования и пр.) другими глагольными формами. Зачастую аорист выражает длительное действие: «въ тъ днь обѣдова единъ»; «до кончины проповѣда» и пр., предшествующее действие может быть выражено и формами на -лъ: «реку же о немь слово едино и по томъ грозу како сѧ бѣ грозилъ сотона на него. испишю»; «жена же его своя тако о немъ повѣдаше <…> николи же былъ въ цркви. ни комкания взималъ».

Иму, учьну, стану, буду + инфинитив: перифразы будущего времени в старорусском языке

К XV в. русский язык располагает несколькими перифразами, которые могут осуществлять референцию к будущему: хочу / начьну / почьну /иму / имамь + инфинитив. Однако на роль грамматического будущего в древнерусский период могла претендовать только конструкция с иму. В старорусский период появляются новые «кандидаты» на роль аналитического будущего НСВ: конструкции с вспомогательными глаголами учати и стати. А к концу старорусского периода с ними начинает конкурировать также конструкция буду + инфинитив, заимствованная русским языком из польского, вероятно, при рутенском посредстве. За исключением более поздней буду + инфинитив и «старой» иму + инфинитив, перифразы с учьну и стану распространяются в старорусской письменности примерно в одно время и как будто не имеют заметных семантических различий. Цель и задачи настоящего исследования — понять, как была устроена система конструкций с референцией к будущему в старорусский период, какие различия существовали между разными кандидатами на роль аналитического будущего, как эта система эволюционировала на протяжении интересующего нас периода. Корпусное исследование на материале старорусского корпуса НКРЯ, содержащего более 7 млн. словоупотреблений, позволило выявить различия в функционировании системы конструкций с референцией к будущему в старорусской письменности, которые невозможно обнаружить традиционными филологическими методами. Прежде всего, это различия в количественной частотности и в широте сочетаемости с глаголами. В XV в. численно преобладает конструкция с вспомогательным иму, тогда как в XVI‒XVII вв. резко преобладает конструкция с учьну, а перифраза с иму уходит на периферию. По-видимому, формальная контаминация с имамь приводит к семантическому и стилистическому смешению этих конструкций и дальнейшей утрате иму + инфинитив в системе перифраз с референцией к будущему. Основной конструкцией аналитического будущего в старорусский период следует признать конструкцию учьну + инфинитив, поскольку она имеет самую высокий показатель частотности, вспомогательный глагол в ней вовсе не имеет полнознаменательных употреблений, а употребления в форме прошедшего времени (учал- + инфинитив) составляют всего 13 % от общего числа употреблений этой перифразы (в отличие от конструкций с стати, имеющих равное соотношение). Сочетаемость с глаголами (т. н. типовая частотность) у рассматриваемых конструкций также различается: для конструкций с иму и учьну она существенно ниже, чем для конструкций с стану и — с XVII в. — с буду, что свидетельствует о более «молодом» статусе последних. Обнаруживаются также некоторые свидетельства в пользу того, что источником грамматикализации стати как вспомогательного глагола являются его употребления в значении изменения положения, а не употребления в роли связки.

В стандартном древнерусском языке набор энклитик был следующий: 1) же, 2) ли, 3) бо, 4) ти, 5) бы, 6) местоименные энклитики Д. п., 7) местоименные энклитики В. п. (включая ся), 8) связки перфекта [Зализняк, 2008:47]. Со временем ситуация менялась: энклитики утрачивались, но в то же время появлялись и новые. Новыми энклитиками называют следующие единицы: словоформы былъ, была, были в составе плюсквамперфекта, частица дѣи, формы реку, рече, рьци, частицы ка, ведь, таки [там же, 39–47]; буду, будеши, будуть [Циммерлинг, 2013:344], формы местоимений И. п., Д. п., В. п. [Циммерлинг, 2017].
 В полоцких грамотах XIII–XVI вв. представлен практически весь стандартный набор энклитик, исключая бо (здесь это союз, являющийся проклитикой) и ти. Широко в грамотах распространена новая энклитика деи. Отметим, что данная частица появляется уже в текстах конца XIV в. Во всех обнаруженных случаях энклитика деи занимает строгую «вакернагелевскую» позицию: а тот деи Анципор и вмер, а детеи не имѣвшы № 88. Еще одной новой клитикой, по-видимому, является частица пакъ, о чем свидетельствует ее положение относительно частицы деи: И нине пак деи тот Радивон на том смолнѧнине таки правит(ь) № 164. Частица пакъ была не только энклитикой, но и проклитикой, о чем свидетельствует устойчивый проклитико-энклитический комплекс пак ли, превратившийся в условный союз. Новой энклитикой в полоцких грамотах является энклитика таки, которая в первый раз появляется в грамоте середины XV в. Обычно она занимает вторую позицию в клаузе: при томъ таки есмо его зоставили № 421. Что касается статуса словоформ былъ, была в полоцких грамотах, то мы склонны полагать, что они в грамотах являются энклитиками, причем в цепочке они помещаются левее связок перфекта: дали были есмо имъ до часу № 85. В связи с этим интересным представляется такой порядок слов, где полноударная форма местоимения оказывается перед был: а рок имъ был его м(и)л(о)сть положил № 343. Здесь, возможно, мы имеем дело с еще одной новой энклитической формой, получившейся вследствие превращения полноударной формы в клитику. 
Таким образом, в полоцких грамотах обнаруживаются новые энклитики, причем частицы и местоименные формы встраиваются внутрь уже существующей цепочки. 
Зализняк 2008 — А. А. Зализняк. Древнерусские энклитики. М., 2008.
 Циммерлинг 2013 — А. В. Циммерлинг. Системы порядка слов славянских языков в типологическом аспекте. М., 2013.
Циммерлинг 2017 — А. В. Циммерлинг. Система клитик позднедревнерусского и старорусского периода http://www.academia.edu/35347600/Late_Old_Russian_clitics.pdf.

Фонетические и грамматические особенности Великоустюжского сборника XVII в.

Великоустюжский сборник, рукописные заговоры, история русского языка, русская диалектология, северо-западные говоры.

Великоустюжский сборник (ВУ) представляет собой одно из наиболее ранних и полных собраний рукописных заговоров первой половины XVII в. В начале XX в. рукопись бытовала на юго-востоке Вологодской области, поскольку была приобретена Районным музеем Северодвинской культуры у крестьянина Щепкинской волости Никольского уезда Павла Федоровича Рыкова. Однако учитывая тот факт, что бытование рукописи может быть не тождественно месту ее создания, представляется необходимым изучение диалектных особенностей сборника. В обеих частях отмечаются мена ѣ/и в позиции перед мягким согласным (чародиева / желизець и др.), переход ['а] в [е] между мягкими согласными (грене(т) / ѡпе(т) и др.), мена о/а в первом предударном слоге (ка(л҃)па(к҃), (з)окладу / амѳора, пономареи и др.). Во второй части сборника обнаруживаются такие яркие диалектные черты, как написание и на месте *ě в позиции перед твердым согласным (витвины), фрикативный характер образования звонкой заднеязычной фонемы (грабрыи, греги) и цоканье (ничь). Также следует отметить флексию -ыма (своима ѡгненыма крылома), которая отмечается в говорах на территории Карелии, Архангельской и Псковской областей, и пример конструкции с экзистенциально-модальным есть при формах настоящего времени, что встречается в памятниках преимущественно северо-западного происхождения (есть в чистом полѣ стоит ѡбраз). В целом, комплекс признаков подтверждает севернорусское происхождение рукописи и позволяет сузить ареал ее создания до территории распространения русских говоров Карелии, где зафиксировано цоканье, аканье и фрикативный звук [γ].

Отрывки как часть рукописной традиции Епифаниевской редакции Жития Стефана Пермского

Житию Стефана Пермского, созданному древнерусским книжником Епифанием Премудрым в конце XIV или начале XV в., посвящена огромная литература. Однако текстология этого сочинения до последнего времени вообще не становилась предметом исследования. Житие не дошло до нас в оригинале. Считалось, что сохранилось около 20 списков Епифаниевской редакции Жития, старший из которых датируется 70-ми гг. XV в. Сегодня эти данные существенно скорректированы. Всего выявлено уже около 50 списков Епифаниевской редакции Жития, причем помимо полных и так или иначе сокращенных вариантов текста в рукописях встречаются также отрывки, которые составляют важную часть его рукописной традиции. Так, самый ранний известный на сегодняшний день список Епифаниевской редакции Жития Стефана Пермского представляет собой набор отрывков, который был переписан в Троицком монастыре в 40-е гг. XV в. Наборы фрагментов из Жития, близкие по составу, были выявлены и в нескольких других рукописях, что позволяет говорить об особой рукописной традиции отрывков Жития, связанной с Троицким монастырем. Пока обнаружено 14 рукописей XV–XVII вв. с отрывками из Жития, все они являются четьими сборниками смешанного состава, которые могут содержать произведения самой разной тематики, в связи с чем их было предложено определять как энциклопедические сборники. Из Жития Стефана Пермского в них включался в первую очередь отрывок о создании азбук (присутствует во всех выявленных рукописях в полном или в переработанном виде), который мог быть представлен отдельно, а мог сопровождаться фрагментами о народах и реках Пермской земли, миссионерской деятельности апостолов, месяце марте и др. Таким образом, Житие выступало источником лингвистической, исторической, географической и этнографической информации наряду с Палеей и многими другими авторитетными сочинениями, помещенными в таких рукописях.

Житие митрополита Филиппа: еще раз о взаимоотношении редакций и списков

Начало изучению Жития митрополита Филиппа было положено В. О. Ключевским (1871 г.). Его концепции взаимоотношения списков (первичность Тулуповской редакции) придерживались все исследователи памятника вплоть до работ И. А. Лобаковой конца XX — начала XXI в. Лобакова на основании изучения всех известных и выявленных ею списков Жития, обнаружила другие виды и редакции памятника, что позволило ей определить самый близкий к архетипу текст (Краткую редакцию) и доказать, что Тулуповская редакция, риторически украшенная и значительно распространенная за счет цитирований ряда Житий, не может считаться первоначальной. До сих пор самым ранним известным списком Жития митрополита Филиппа остается рукопись из собр. Румянцева (РГБ, ф. 256, № 361), датированная Г .В. Аксеновой началом XVII в. По мнению Лобаковой, этот список является особым видом Тулуповской редакции и является производным от нее (см. стемму: Житие митрополита Филиппа: Исследование и тексты. СПб., 2006, С. 145). Этот список был выбран исследовательницей для демонстрации разночтений между стабильным текстом списков Тулуповской редакции и единственным списком Румянцевского вида этой же редакции. Однако изучение чтений Румянц. вида позволяет утверждать, что он не может быть производным от Тулуповской редакции, поскольку в нем есть такие фрагменты Краткой редакции, самой близкой к архетипу, которые отсутствуют в Тулуповской, см. например:
Краткая: обязалися куплями житейскими, изжделели славы/мира тленныя. И ина многа изрекъ.
Румянц: обязалися куплями житейсками и вожделели мира тленнаго, нас же Господь Богъ от всѣх сихъ тлѣнныхъ свободи.
Тулуповск.: Они бо обязалися куплями житейскими, нас же Господь Богъ от всѣхъ сихъ свободилъ!Краткая: а советом своим горши египецкие работы явися.
Румянцевск.: а советом своимъ горши египецкия работы явися.
Тулуповск.: а дѣломъ оставъшая древле египетская льсти.
Преднамеренное внесение небольших и несущественных первичных чтений в уже отредактированный и расширенный текст представляется невозможным; логичнее представить движение текста в обратном направлении: от Румянцевского вида к Тулуповскому. Румянцевский вид следует считать отдельной редакцией, послужившей основой для вскоре последовавшей Тулуповской. Это наблюдение дает возможность несколько иначе представить историю текста памятника: список нач. XVII отражает первый этап создания признанного в качестве канонического текста Жития, самого популярного и распространенного. Но самое главное, изучение его чтений, также, как и чтений Краткой редакции, приближает нас к представлению об архетипе памятника, который был создан, по мнению всех исследователей, человеком, хорошо осведомленным о деталях конфликта между митрополитом Филиппом и Иваном Грозным, описанных также свидетелями событий опричниками Таубе и Крузе.

Текстология, агиография, история русского языка, лексикология, гапаксы.

Принято считать, что игумен Алексий написал и житие Геннадия Костромского, и 19 чудес. По спискам хорошо прослеживаются этапы формирования комплекса посмертных чудес. На данный момент известно 35 списков жития. Анализ состава жития и пословная сверка глав позволяют довольно уверенно разделить списки на две редакции, начиная с самых ранних. К ранней, скорее всего первоначальной, редакции жития относятся списки: РНБ Погод. 708 (посл. четв. XVI в., сер. XVII в.); к. XVI–XVII вв. ГИМ Син. № 929; XVII в., Син. 801; РГБ Троиц. II № 5, Троиц. 673; XVIII в. РГБ Писк. 148. Остальные представляют более позднюю редакцию текста или проложную. Как правило после рассказа о жизненном пути преподобного в обеих редакциях сначала помещаются 6 прижизненных чудес, последнее — о беснующемся. На этом общие черты в оформлении заканчиваются. В указанных списках ранней редакции здесь начинается блок посмертных чудес, объединенных общим заголовком «Сказанїе о различныхъ чюдесѣхъ преподобнаго старца Генадїя». Чудес в Сказании десять, но только девять из них общие для этих шести списков. Эти же девять чудес, с некоторыми исправлениями входят и в тексты второй, вероятно, чуть более поздней редакции, которая получила широкое распространение. И если атрибуция игумену Алексию предшествующих 9 посмертных чудес не вызывают сомнения, то авторство следующих чудес оказывается под вопросом. Десятое чудо Сказания в Троиц. 673 (л. 328 об.), Троиц. II. 5 (л. 644 об.) и Писк. 148 (л. 74), Син. 801 — о некоем чернеце Патрикее. На этом Сказание и само житие по этим спискам завершается. В рукописи Син. 929 чудес в Сказании одиннадцать, причем последнее приписано позднее, другим почерком. Десятое чудо частично сохранилось в Погод. 708, а одиннадцатое чудеса по этому списку пока не находит аналогов среди списков жития. Сюжет десятого чуда занятен и содержит элементы приключенческой литературы, повествование увлекает, чем выбивается из ряда лаконичных предшествующих чудес. Акцент смещается на экзотические перипетии, поджидающие героя, а не на его духовное страдание, связанное с нарушением обета. Чудо подробно рассказывает о мирских злоключениях (если не сказать приключениях) некоего Григория. Язык повествования близок с разговорному, при этом рассказчик не чужд риторическим приемам. Привлекает внимание и лексика повествования.

Сказание о втором обретении главы Иоанна Предтечи в истории церковнославянской книжности

Минея четья, рукопись, греческий оригинал, редакция, история текста, текстология.

Сказание о втором обретении главы Иоанна Предтечи, которое является переводным, помещается в минеях четиях по 24 февраля. Самый древний церковнославянский текст русской редакции сказания содержится в сохранившейся Февральской рукописной минее первой четверти XV в. (РГБ ф. 173 № 92) (далее: Мин.чет.февр.). В ходе изучения этого памятника и при сравнении с более поздними списками в составе миней четиих Иосифо-Волоколамского монастыря последней четверти XV в. (РГБ, ф. 113 № 594), Великих миней четиих (ВМЧ) мтрп. Макария XVI в. (ГИМ, Син. 179, 991), Чудовской минеи 1600 г. (Соб.Чуд. №311) и др. обнаруживается, что несмотря на несомненную близость текстов, между ними наблюдается значительное количество разночтений. Существует как минимум три варианта сказания на второе обретение главы Иоанна Предтечи. Самым распространенным из них для XV–XVII вв. является текст сказания, который содержится в ВМЧ. Вероятно, он и лег в основу остальных редакций текста. Именно эта редакция с привлечением дополнительных источников представлена в минеях четиях Дмитрия Ростовского. По всей видимости, в основе перевода этого варианта сказания лежит греческий тест в переработке Метафраста, в то время как церковнославянский текст в Мин. чет. февр. представляет собой древнюю дометафрастовскую редакцию.

Лексические и грамматические особенности Ниловой редакции Жития св. Афанасия Афонского

Житие Св. Афанасия Афонского, Соборник житий греческих Святых, редакция Нила Сорского, нормализация церковнославянского языка, двойственное число, ради, цепочки синонимов.

Доклад посвящен исследованию лексических и грамматических особенностей языка редакции «Жития Св. Афанасия Афонского», входящей в «Соборник житий греческих Святых» Преподобного Нила Сорского. Предварительный текстологический анализ восьми славянских списков «Жития Св. Афанасия Афонского» XIV–XV вв. (НБКМ 307, Погод. 803, Соф. 1376, ТСЛ 746, ТСЛ 749, Вол. 605, ТСЛ 685, ОСРК Q.I.1300) позволил нам установить, что до появления «Соборника» в славянской агиографической традиции бытовала только одна редакция жития, представленная четырьмя текстологическими группами (α, β, γ, δ). В начале XVI в. Нил создал новую редакцию текста, основными источниками которой послужили списки группы γ2 (Соф. 1376 и ТСЛ 746). Релевантные для выявления места Ниловой редакции в кругу книжно-славянских памятников XV–XVI вв. языковые характеристики рассмотрены в сопоставлении с данными переводных афонских житий, пришедших на Русь в XIV–XV вв., и оригинальных русских агиографических текстов. На фоне русских списков святогорских житий Св. Григория Омиритского (Син. 419, Син. 750, МДА 159), Св. Григория Синаита (Син. 923, ТСЛ 116), Св. Евфимия Великого (Чуд. 20, ТСЛ 34), с одной стороны, и оригинальных творений Епифания Премудрого и Пахомия Логофета, с другой, изучены особенности употребления в редакции Нила форм двойственного числа, ради и цепочек синонимов (напр., чернець, чрьноризьць, инокъ, мьнихъ). Обнаружена наибольшая близость языка Ниловой редакции к корпусу переводных афонских текстов и пахомиевым текстам. При постановке ради старец следует синтаксическим нормам Тырновской книжной школы. С творениями Епифания Премудрого текст Нила обнаруживает сходство только в словоупотреблении. В использовании форм двойственного числа старец Нил вырабатывает свои правила.

Сопоставительный анализ русских переводов «Сань цзы цзин» XVIII в.

«Сань цзы цзин» или «Троесловие», «Троесловный канон» — это книга, с которой началось первоначальное образование китайских детей. Книга называется «троесловной», потому что для нее характерна трехсловная структура: каждая строка состоит из трех иероглифов, каждые четыре строки образуют строфу. В книге содержатся базовые знания о китайской культуре, истории, моральных правилах и т. п. Поэтому книга была учебным материалом у приехавших в Китай иностранных миссионеров и переведена на разные иностранные языки. Первые русские переводы «Сань цзы цзин» были сделаны в XVIII в.: один из них анонимный, другой приписан И. К. Россохину (1717–1761), ученику 2-й Российской духовной миссии в Пекине. Рукописи этих двух переводов остались неизданными и хранятся в Отделе рукописей БАН: анонимный перевод «Сань дзы гинъ или нравоучителных речей трисловная книга» (БАН 17.5.22) и перевод с подписью Россохина «Китайская книга Сан дзы гин, то есть трисловное нравоучение, содержащее всебе краткую историю» (БАН. 17.16.19). Результаты нашего исследования показывали, что анонимный перевод в рукописи БАН 17.5.22 был сделан в Петровскую эпоху. Третий русский перевод под названием «Сань дзы гинъ. То есть книга троесловная» был издан в 1799 г. А. Л. Леонтьевым (1716–1786), учеником 4-й Российской духовной миссии в Пекине. Между тремя переводами существует много различий, которые будут описаны в докладе. В переводе Петровской эпохи и переводе Леонтьева представлен текст на русском языке, тогда как в переводе Россохина представлены тексты на трех языках: на китайском, маньчжурском и русском. Перевод Петровской эпохи представляет собой построчный перевод, в котором сохраняется трехсловная структура. Россохин для преподавания языков перевел исходный текст в прозу без сохранения его структуры и снабдил перевод объяснениями и примечаниями. Леонтьев старался сохранить простую структуру и стилистическую красоту исходного текста и попытался сделать стихотворный перевод. В переводе Петровской эпохи много славянизмов на всех уровнях языка, тогда как Россохин в переводе использовал простую бытовую речь. В переводе Леонтьева встречается немало лексических славянизмов и других приемов поэтизации языка. Через сравнение переводов одного текста разных периодов XVIII в. можно проследить изменение традиций перевода в этом столетии и процесс нормализации русского литературного языка в XVIII в.

В настоящее время активно ведутся работы по описанию лексического состава русского языка на разных этапах его существования. Помимо существующих исторических словарей (Миклошича, Востокова, Срезневского), продолжается создание более полных и отвечающих современным научным требованиям Словаря древнерусского языка (XI–XIV вв.) и Словаря русского языка XI–XVII вв. По мере того как корпус доступных для научного изучения текстов постоянно пополняется благодаря новым изданиям памятников, увеличивается и объем новой лексики, ранее не известной и не зафиксированной словарями.
Доклад посвящен новым лексемам, обнаруженным в январской минее XII в. (Син. 163).

К вопросу о пересечении семантики определенности и указательности в литературном и конфессиональном языке

Особое место в истории русского национального языка и в его современности занимает многомерное взаимодействие между такими двумя языковыми состояниями как литературный язык (ЛЯ) и конфессиональный язык (в нашем случае — церковнославянский, ЦСЯ). Это и отношение высокого стиля к среднему, и корреляция старшей и младшей литературной нормы (Д. Г. Демидов), и оппозиция сакрального/профанного, и совпадение/различие грамматического арсенала (например, количества склонений, спряжений, чисел и других грамматических категорий и граммем), и связь с определенными формами общественного сознания и как следствие — с национальным менталитетом. Исследования на стыке ЦСЯ и ЛЯ часто весьма плодотворны.
 Категория определенности/неопределенности имеет и в ЦСЯ и в ЛЯ определенный спектр средств своего выражения. В настоящем докладе в качестве средства выражения определенности рассматриваются несколько указательных местоимений. В ЛЯ это актуальная пара «этот/тот» и архаичная «сей/оный», обе построены на базовой оппозиции «близко/далеко» по отношению к лицу, являющемуся своего рода точкой отсчета — обычно это говорящий. Все четыре местоимения могут выполнять функцию определенного артикля при переводе с артиклевых языков.
 Бинарная и достаточно абстрактная оппозиция ЛЯ соотносится с обычно описываемой как тернарная градуальная оппозицией «сей/той/он(ый)», сложившейся в письменный период (Д. Г. Демидов), где «сей» — самый близкий, а «он(ый)» в — самый отдаленный.
 Вместе с тем (пример Л. П. Якубинского) в диалектах болгарского языка «с» (из «сь») связано с говорящим, «т» (из «тъ») — со слушающим, а «н» (из «онъ») — с предметом вне беседы. Если ввести в систему этих местоимений две оси («я» и «ты», говорящий и слушающий) с отложенными по ним координатами «близко/далеко», то возможны четыре варианта: 1) «ближе ко мне, чем к тебе» — «сь»; 2) «ближе к тебе, чем ко мне» — «тъ»; 3) «одинаково далеко от тебя и от меня» — «онъ»; 4) «одинаково близко ко мне и к тебе». Последняя ячейка характеризуется немаркированностью. Предлагается заполнить ее местоимением, несущим чистую идею определенности и отчасти напоминающим концепт в концептуальном квадрате В. В. Колесова — *jь, *ja, *je.
 Такое включения, во-первых, обосновано возможностью употребления всех (теперь уже четырех) местоимений в роли постпозитивного зачастую склоняемого определенного артикля, во-вторых, имеет некоторую объяснительную силу касательно замены «и, я, е» на «он, она, оно» в именительном падеже, в третьих, позволяет сопоставить роль собеседника в детерминантно-указательной системе ЦСЯ и ЛЯ.

Ментализация, Летописец Еллинский и Римский, концепт, образное понятие, православие.

Концепт «православие» глубоко и разносторонне изучен русской религиозной философией, а позже и др. науками. Эти исследования имеют дело с развитым национальным концептом, нас же интересует а) ранний этап его ментализации и б) специфика этого процесса в нецерковном дискурсе — в «Летописце Еллинском и Римском» (редакция и списки XV в.). Хронограф представляет собой авторитетный компилятивный текст, в котором широко отражена религиозная лексика: грецизмы, старославянизмы, абстрактные существительные среднего рода с суффиксом -(е)ние, устойчивые выражения. Слово православие представлено «неожиданно» скромно в этом тексте: употреблено 5 раз в ряду с существительными правовѣрие и правовѣрьствие. Встречается ближе к концу памятника, попадает в тест из нескольких (неосновных) источников. Все фрагменты связаны с отношением к иконам, во всех, кроме отрывка из русских летописей, упомянут император Феофил, имя которого метонимически сближается с иконоборством. Т. о., если говорить о существенных смысловых компонентах, которые вкладывались в этот символ, можно установить то, что православие почитает святые иконы (и само святое, это единственное определение). Смысл греческого слова передается в славянской книжности с помощью кальки, составленной из общеславянских отвлеченных корней-образов прав- (правый, правильный, праведный, правда) и слав- (слава, славить словом, в слове) с добавлением суффикса -ие. При соединении элементов каждый из корней приобретает духовную направленность, возникает лексема книжно-абстрактного характера, но в «Летописце» мы видим усвоение её в конкретном образном смысле. Интеллектуальные усилия направлены на выявление объема понятия. Содержательные признаки, возможно, накапливаются в рамках опережающего по скорости ментализации концепта вѣра. Сочетание православная вѣра образует образное понятие, замещающее православие. Кроме того, прил. православный способно занимать позицию неразработанного содержания понятия, в качестве объема которого выступают названия людей: православныя люди, православных архиерѣи, всѣмъ православным крестьяном. Объем понятия расширяется: христьянство и крестьянство, крестьяне (78 раз) и христиане (77 раз) заменяют друг друга в близких контекстах и по спискам. Формы православный и православен представлены также как субстантивированные (более 30 употреблений без сущ.). Важнейшие семантические процессы произойдут, видимо, после периода создания памятника, уже без старославянского и греческого влияния, что и определит своеобразие русского православия по сравнению с греч. ορθο-δοξία. В хронографе отражено предшествующее этому соотнесение символа православие с реальным миром живущих и действующих людей — православных: радость велика православным о иконѣ святыя Богородица (с. 511, из русской летописи).

Репрезентация концепта «справедливость» в русском политическом дискурсе

Когнитивная лингвистика, политический дискурс, концепт, программа политической партии, русский язык.

Актуальность изучения особенностей репрезентации концепта «справедливость» обусловлена, во-первых, его важностью в системе универсальных человеческих ценностей, во-вторых, особой значимостью концепта «справедливость» в русской языковой картине мира, в-третьих, национально-культурной спецификой концепта, где «справедливость» тесно связана с «правдой» как категорией этической.
Материалом исследования являются программы российских парламентских политических партий. Исследование концепта «справедливость» осуществляется при помощи когнитивно-дискурсивного подхода с использованием статистических методов обработки текстов. В ходе исследования рассмотрены следующие вопросы: Каково семантическое развитие слова справедливость на протяжении XX и XXI вв. в русском языке? Какова специфика актуализации определенных компонентов значения слова, функционирующего в политических текстах? Какую роль играет концепт «справедливость» в тематической организации программ? Какова когнитивная структура концепта?
Мы пришли к выводу, что в программах политических партий актуализируется неосновное значение слова ‘соответствие человеческих отношений, законов, порядков нормам и требованиям’, при этом справедливость является ценностным ориентиром деятельности партии. Справедливость сближается преимущественно с «равенством», понимаемым партиями левого крыла, прежде всего, как уравнительное распределение материальных благ, однако наряду с этим пониманием в программах других партий в концепте «справедливость» актуализируется значение ‘равенство возможностей’ для граждан страны. В постсоветской России наблюдается борьба между двумя векторами справедливости, между уравнительностью и соревновательностью, а также стремление изменить соотношение между ними, поскольку уравнительность оказывается в противоречии с политикой экономического прорыва.
Наши наблюдения показали, что в русском политическом дискурсе начала XXI в. «справедливость» продолжает сохранять национальную специфику концепта (справедливость — правда — нравственность), а также восприятие, сложившееся в советский период нашей истории (справедливость — равенство материальных благ).

Ангарская лингвокультура, мегаконцепт «свои», русские старожилы Сибири.

Исследование региональной лингвокультуры в современной отечественной лингвистике является одним из приоритетных направлений. Ангарская лингвокультура рассматривается учёными сквозь призму изучения устных текстов и концептосферы.
Целью настоящего исследования является анализ понятийного и ценностного слоя лингвокультурного мегаконцепта «свои», структура которого состоит из концептов «сибиряки», «ангарцы», «односельчане». Под мегаконцептом, вслед за Е. Г. Малышевой, мы понимаем многомерный культурный концепт, в структуре которого содержатся взаимосвязанные и взаимообусловленные частные концепты [2, С. 39]. 
В понятийном слое рассматриваемого мегаконцепта содержится три концептуальных признака: 1) те, кто родились и проживают в Сибири (сибиряки, чалдоны); 2) те, кто родились и проживают в Северном Приангарье (ангарцы; верховские ангарцы, низовские ангарцы; кежмари, богучанцы, мотыгинцы; сёгоды; мокчёны); 3) те, кто родились и проживают в конкретном населенном пункте Северного Приангарья (катойконимы: пинчугские, денисовские и др.; комонимы: Кежма, Усольцево и др.). 
Ценностную составляющую мегаконцепта образуют оценочные предикаты, эксплицированные прилагательными, наречиями, существительными-коннотативами. Опираясь на классификацию Н. Д. Арутюновой [1, С. 75–77], мы установили, что оценочные выражения в текстах о «своих» выражают, в основном, положительное общеоченочное значение (А люди-то каки были! Хорошие), а также этическую (тут по Ангаре, они все такие дружные были; добрее люди были) и нормативную оценки (народ трудолюбивый был; прошше люди были), являющиеся категориями частнооценочных значений.

Арутюнова Н. Д. Типология языковых значений: Оценка. Событие. Факт. М.: Наука, 1988. 341 с.
Малышева Е. Г. Русский спортивный дискурс: лингвокогнитивное исследование: монография. 2-е изд., стер. М.: Флинта, 2011. 370 с.

В средние века (XIV/XV–XVII/XVIII вв.) древнерусская концептуальная форма ментальности — ментализация — сменяется, как отмечает В. В. Колесов, идеацией. В данный период происходит разработка содержания понятия слова вследствие метафорических переносов, переходом к которому явились метафорические сравнения в стиле «плетения словес» ритора конца XIV — начала XV в. Епифания Премудрого. В текстах Епифания Премудрого прежние устойчивые оценочные единицы (синкретемы) расчленяются на словоформы и «рассыпаются» по тексту, например, в «Житии Стефана Пермского».
 В период идеации образуются многочисленные производные слова от этимона (слова-синкреты), за которыми с XVI–XVII вв. закрепляется тот или иной компонент первоначально синкретичного значения (форма расширяется/множится, а содержание сужается/конкретизируется), то есть происходит расчленение древнего семантического синкретизма на эпидигматическом уровне, например: безкрасие, благоглаголание, благокрасныи, благолhпие, благооухати, бhлообразныи, гърдитыи, доблесть, добротьныи, безлhпо(т)ство, добровольствие, добродавьць, доброличьныи, добродhтель, доброумие, доброчьстнh, доброутробие, злозрачныи, краснолицыи, красогласование, краснорhчие, красивъ, красьба, мъногосвhтьлыи, некрасныи, некрасота, нелhпыи, неподобство, оукрашение, освhтляти, освhщати, оцhстити, оухыщренъ, подобьныи, прhсвhтлыи, просвhщати, прhкрасныи, преоукрашение, прhукрашено, прhухорошена, украшати, преоукрашати, красоватися, красуется, свhтозрачныи, свhтло, свhтлорhчивыи, свhтлость, свhтлоукрашение, свhтлошумныи, усвhтити, худорhчивъ и т. д. В XV–XVII вв. древний эквиполентный принцип сменяется градуальным (иерархическим) принципом оценки объектов по степеням признаков. Так, например, прежние двучленные парные именования преобразуются в трехчленные — триады, в которых третий компонент указывает на удвоение смысла одного из компонентов или же на высшую степень проявления свойства/качества: радость и веселье и ликъствование, по образу и подобию и по существу, плачь и рыдание и вопль, дивно и чюдно и несказанно, ни словом, ни делом, ни помыслом, солнце и луна и звhзды, душею и тhлом и духом и др., что приводит к еще одной трансформации первоначального синкретичного значения, включающего оценку.

Парадокс ментального действия: ментальное поле концепта «истина» в актуальном срезе

Доклад посвящен анализу содержательных форм концепта «истина», проведенному на материале опроса студентов 4 курса и магистрантов 1 курса филологического факультета СПбГУ. Экспериментальный материал позволил проанализировать актуальный срез движения смысла содержательных форм концепта, понимаемого как сущность, явленная в своих содержательных формах, а именно в образе, символе и в понятии» [В. В. Колесов]. Получение от каждого информанта полного набора предикатов (которые соответствовали всем лингвистическим содержательным формам концепта и логическим основанию, условию, причине и цели) позволило отследить индивидуальный путь кристаллизации смысла в идентификации концепта. Удалось выявить расхождения между «идеальным» распределением содержательных форм в предикатах (в том случае, когда ответ соответствует вопросу, имеющему логическую валентность) и реальной семантикой предикатов в индивидуальном употреблении. Семантическая раскладка денотатов, выявленных при анализе ответов, говорит о следующей специфике ментального действия: для них характерна подмена условия и причины, что связано с тем, что причина, которую информант может видеть в «реальном существовании явления», оказывается причиной возможности восприятия, а не самого явления. Из-за того, что условие само по себе реально, а причина всегда помысленна, лингвистическое несовпадение смысла ответа и вопроса объяснимо неразличением явления самого по себе и явления в восприятии (наблюдается совпадение в сознании онтологии действительности и гносеологии познания). Исторически, в Средние века и в современном бытовом сознании, известно совпадение причины и условия, поскольку идея причины еще не оформилась. Такая особенность ментального действия указывает на интеллектуальную незрелость сознания.

Модели концептуальной метафоризации в категоризации этического понятия добро на материале русских фразеологизмов

Категоризация, когнитивные модели, концептуальные метафоры, концепт «добро», языковая картина мира, фразеология.

В работе осуществляется анализ когнитивных моделей концептуальной метафоризации в категоризации этического понятия «добро» в русской фразеологии на примере русских фразеологизмов с компонентом ‘добро’. Показано, что в качестве фундаментальной когнитивной стратегии категоризация не может осуществляться без учета других когнитивных стратегий, в том числе, и концептуальной метафоризации, что в русских фразеологических единицах концепт «добро» последовательно представлено в качестве активной, целенаправленно действующей одушевленной сущности, в качестве вещества (субстанции), в качестве конкретного предмета (вещи) со специфическими функциями, характеристиками и атрибутами, в качестве реального правильного направления и пр. Делается вывод, что в категоризации этического понятия «добро» подобные модели метафорического представления добра во многом обусловливают национальную и культурную специфику фрагментов русской языковой картины мира, воплощенных в русской фразеологии.

Оценочные смыслы вербализации скромности как социокультурной ценности

Скромность, ценность, оценка, оценочный компонент значения, амбивалентность оценки.

Язык, являясь инструментом оценивания, содержит средства для обозначения ценностей. Значения слов, отражая ценности, могут содержать субъективный оценочный компонент, связанный с «наивной этикой», который не всегда фиксируется словарями. Скромность, на наш взгляд, представляет собой социокультурную ценность, значимую для диагностики нравственного здоровья общества. С одной стороны, скромность как человеческое качество оценивается в большинстве случаев положительно: Ленивый, зато не нахальный. Скромный. А эти «не ленивые» прут, как носороги, попирая все человеческие ценности (Токарева Виктория. Своя правда // «Новый Мир», 2002). С другой стороны, скромное жилье, скромная зарплата, скромные внешние данные, скромные интеллектуальные возможности, — вряд ли все это современный человек может оценить позитивно. Кроме того, негативные характеристики получает внешнее проявление скромности, не подкрепленное внутренним содержанием, так как в русской культуре всегда высоко ценилось умение быть собой, не притворяться, не выдавать себя за другого, отсюда и отрицательная оценка поведения, представленного глаголом скромничать — ‘быть сознательно, намеренно скромным и нередко для виду’. Скромный может оцениваться и положительно, и отрицательно. Нескромный, как показывает материал, является негативной характеристикой (нескромный поступок, нескромный взгляд, нескромный вопрос и т. п.). Толковые словари отмечают в значении слова скромный такие компоненты, как ‘сдержанный’, ‘умеренный’, ‘простой’, ‘нехвастливый’, ‘невзыскательный’, ‘ограниченный’, причем, оценочная интерпретация, как правило, отсутствует. Представляется важным выявить круг субъективных оценочных смыслов, связанных с представлениями о скромности, отраженными в современном языковом употреблении.

Ключевыми концептами любой культуры, определяющими сферу межличностного взаимодействия и формирующими языковую личность, являются концепты «женственности» и «мужественности». Гендерный подход в лингвистике открывает новые возможности для изучения системы языка и речи, требует применения новых методов исследования, способствует реализации когнитивной функции языка. Целью нашего исследования является изучение функционирования в речи прилагательных «мужской» и «женский» и присущих им коннотаций, возникающих в различных контекстах. В некоторых контекстах данные прилагательные могут не иметь дополнительных смыслов и просто обозначать принадлежность определяемого существительного к сфере одного из двух полов: мужского или женского. Например, мужская обувь, женская одежда, мужской голос, женская консультация, мужской коллектив, женская сборная по волейболу и т. п. Однако в большинстве случаев употребление прилагательных «мужской» и «женский» подразумевает имплицитную характеристику определяемого предмета или понятия, вызывая устойчивые ассоциации: мужская дружба (крепкая, бескорыстная), женское счастье (когда рядом любящий, надежный спутник жизни и, как правило, благополучная семья), мужской разговор (прямолинейный, жесткий), женская логика (иррациональная, непредсказуемая, т. е. отсутствие формальной логики) и др. Во многом подобные ассоциации обусловлены существующими в социуме гендерными стереотипами. Особый интересными, на наш взгляд представляются случаи использования прилагательных «мужской» и «женский» для оценочной характеристики лиц противоположного пола: У нее была тяжелая мужская походка. Анализ примеров позволяет сделать вывод о преимущественном использовании прилагательного «мужской» для характеристики лиц женского пола с преобладанием мелиоративной оценочности.

Развитие социологического подхода в исследовании потребления привело к пониманию маркетинга как идеологии общества потребления и рекламы как инструмента и канала коммуникации этой идеологии. Человек общества потребления живет в особом социокультурном пространстве, создаваемым рекламой. Основной целью современной рекламы является управление потреблением через формирование жизненных ценностей и моделей поведения. Технологии современного маркетинга и рекламы являются по сути своей когнитивными, направленными на манипуляцию общественным сознанием. Рекламный слоган создается с тем, чтобы пополнить ряд прецедентных феноменов, то есть чтобы стать общим местом, некой социально-коммуникативной точкой отсчета. Целью настоящей статьи является описать один из когнитивных манипулятивных механизмов рекламы, а именно замещение рекламируемым товаром содержания базовых ценностных концептов культуры. Материалом исследования выступают рекламные слоганы. Анализ 100 наиболее известных рекламных слоганов, отмеченных на различных фестивалях и конкурсах, показал, что рекламный слоган лингвистически структурирован так, что в нем соотносятся две категории, ценность и товар, например: «Я тот, кто я есть — REEBOK» (ценность/концепт — «я»), «Жизнь хороша — LG» (ценность/концепт — жизнь), «Она настоящая — Coca-Cola» (ценность/концепт — подлинность), «Red Bull окрыляяяяеееет — RED BULL» (ценность/концепт — вдохновение, жизненная сила), «Вольному — Volvo» (ценность/концепт — свобода), «Самое счастливое место на земле — Disneyland» (ценность/концепт — счастье), «Будущее светло, будущее — это Orange» (ценность/концепт — будущее). Реклама, будучи прецедентным текстом, сначала формирует новое общее место, в котором внутренним топосом выступает преимущественно топос «сущность», а внешним топосом является соотнесение категорий товара и ценности. На следующем этапе категории товара и ценности совмещаются и товар становится содержанием ценностного концепта. Таким образом в сознании человека общества потребления содержание концептов национальной культуры замещается продуктами потребления.

О процессах формирования значения словесного образа в художественной речи

Образные единицы неоднородны. Парадигматика художественного текста оперирует разными «содержательными формами слова» (по В. В. Колесову): и словесными образами, формой выражения которых являются назывные конструкции (дорога, каменный дом, старый город), и художественными образами, формой выражения которых можно назвать устойчивые «коммуникативные фрагменты» (термин Б. М. Гаспарова) художественной коммуникации (образ дороги / комнаты / города). Символы и художественные концепты относятся к единицам с иным сигнификатом. Интересно, что художественный тип мышления неравномерно формирует семантику однотипных единиц традиционных для языка художественной литературы ЛСП: зоонимов, фитонимов, космонимов, хрононимов, орнитонимов и т. д. Среди них выделяются образы с идентифицирующими значениями (понятия), например, в поэзии гриб, сазан; образы традиционные, но нераспространенные (ромашка, карась, снегирь); образы-символы (жизнь — охота, свет/тьма, дорога; дом — корабль, ворон — мудрость) и художественные концепты (дом — ′бездомье′, жизнь — ′пространство′). Словесный образ как традиционная единица языка художественной литературы (как инвариант) — всегда определенная речевая форма, воспроизводимость которой обусловлена его устойчивой семантикой, складывающейся в нескольких последовательных процессах. Сформированный словесный образ стремится стать аналогом полисеманта в естественном языке, имеет прямые и мотивированные непрямые значения. На первом этапе формирования понятия происходит отбор и перекомпоновка сем словарного значения для формирования семантической структуры единицы ЯХЛ или идиолекта (к примеру, ромашка как поэтоним не включает сему ′целебные свойства′). На втором этапе перцептивной обработки создается «имя образа»: картинки, включаются семы цвета, запаха, осязания, формы и др. На третьем этапе формирования образного значения поэтонима участвует когнитивная метафора, или образная парадигма, позволяющая создать образ-допущение, образ-гипотезу (Г. Шпет, Р. Барт, А. Бергсон). На этой стадии возникает поэтическая фразеология, «поэтическое сращение» — море сирени, цветочные разливы, а образ становится полисемантом. В определенный исторический период может произойти концептуализация образного значения, формирование дополнительных абстрактных, символических вариантов, и словесный образ становится облигаторным компонентом какого-либо из классов художественных образов: ментального, пейзажа, портрета, интерьера.

Фразеологизм, составное наименование, русский дух, русский характер, семантическое поле, Национальный корпус русского языка.

В НКРЯ фразеологизм «русский дух» встречается в основном корпусе русского языка в 126 документах, в 157 вхождениях. В газетном корпусе составное наименование зафиксировано в 79 документах, в 94 вхождениях. Базовой составляющей смыслового поля фразеологизма являются семантические компоненты «религиозность», «духовность», «особенный Свет/cвет».Номинация в устной и письменной коммуникации многообразна, при этом одним из актуальных способов является составное наименование. Составные наименования как устойчивые лексиколизированные словосочетания нефразеологического типа, как результат вторичного номинирования (духовная интуиция, духовная культура, культурное правосознание, религиозный предмет, русская идея и др.) либо как результат вторичного дефинирования (русское правосознание, русская совесть, русское сердце и др.). В работе исследуется семантическое поле составных наименований «русский дух» и «русский характер» на примере контекстов основного и газетного корпусов НКРЯ. Репрезентация лексического значения фразеологизма «русский дух» в современном русском языке определена расширенным смысловым полем, включающим семантические компоненты амбивалентного характера. Продуктивным и актуальным представляется сопоставление «русский дух» ≈ «русский характер». Базовой составляющей смыслового поля составного наименования «русский характер» является семантический компонент «духовность/религиозность». В «русском характере» «совмещаются совершенно противоположные черты. «Русский характер» лучше всего находит свое отражение в уже известных предентных образах, также репрезентирован персоналистически. В газетном корпусе прототипом-образом, олицетворением «русского характера» является спортсмен.Отсюда следует, что смысловое поле значений, составленное на основе контекстов газетного корпуса, преимущественно строится на характеристиках и качествах, свойственных русскому спортсмену. Репрезентация лексического значения составного наименования «русский характер» в современном русском языке определена смысловым полем, включающим семантические компоненты амбивалентного характера: «Русский дух» и «русский характер» — фразеологизм и составное наименование (устойчивый словесный комплекс). На наш взгляд, не являются синонимами. «Русский дух» ≈ «духовность», ценностная позиция русского человека, проявляющаяся в нравственной, политической, религиозной, этической и эстетической, художественной форме сознания, определяющей русскую национальную картину мира, русское национальное самосознание как духовное, соотнесенное с мифологемой «Дух/дух». «Русский характер» — совокупность качеств русского человека, проявляющихся в поведении, образе мыслей, убеждениях. «Русский характер» является проявлением «русского духа», проекцией «Духа» в «духовное», т. е. Божественного в человеческое.

Языковые особенности персонификации базового концепта «время» в кинофильмах Э. Рязанова

Концепт, время, концептуальная метафора, миниметафора, персонификация, кинотекст, языковая картина мира.

Доклад посвящен рассмотрению механизму персонификации базового концепта «время» в текстах кинофильмов Э. Рязанова. В данной работе структура олицетворения времени в рассмотренных нами кинотекстах реализует сходные образные ассоциации в близких по смыслу миниметафорах, которые объединяются репрезентантами концепта «время», указывающими на абстрактное значение категории времени и периоды времени разной величины «время дня („вечер“, „ночь“)»; «время года („весна“)»; «единица времени („минута“, „день“)»; «конкретный день („Новый год“)»; «период жизни („молодость“, „юность“)».
Не подлежит сомнению, что в каждой культуре концептуальную картину мира всегда составляют ключевые концепты, такие как «время», выступающие главными единицами картины мира и обладающие значимостью и для отдельного языкового индивида и для всего лингвокультурного сообщества. Персонификация в теории когнитивной метафоры рассматривается как явнейший случай онтологической метафоры. Интерпретация абстрактного объекта как человека позволяет осмыслять наш опыт взаимодействия с неживыми реалиями мира в терминах человеческих мотиваций, характеристик и деятельностей. В фильмах Э. Рязанова персонифицируемый концепт «вечер», обладая смысловой соотнесенностью с лексемами — «счастье», «радость», «дружелюбие», приобретает положительную коннотативную окраску и воспринимается в контексте как новая эпоха, полная надежд. Персонификация также находит применение в репрезентации концепта «ночь», которая метафоризуется при помощи предикатов «стоять», «развесить», сочетающихся, как правило, с субъектом действия — лицом. Время в киноязыке частотно концептуализируется в терминах метафоры «время — живой движущийся объект или объект, стимулирующий движение другого», где линия течения времени осознаётся как некая дорога, путь. Динамический образ времени также формируется в примерах из миниметафор с компонентом, указывающим на единицы времени «минута», «день», «год» и время года «весна» при помощи метафоризованных предикатов — глаголов движения «проходить»; «пробежать», «лететь», «проскочить», «ворваться». В кинотексте нередко прослеживается метафоризация абстрактного понятия «время», оно в метафорической проекции «время — это стимулятор движения» осмысляется как новая жизнь после сталинской эпохи. Одним из характерных смысловых элементов персонификации времени в кинофильмах Э. Рязанова советского периода является «человек, обладающий властью или силой для изменения». Старый год в метафорических выражениях обозначает не предыдущий год, а уходящую сталинскую эпоху, когда прежний глава государства утратил власть над судьбой страны. Таким образом можно сказать, что персонификация представляет собой один из основополагающих способов метафоризации в киноязыке для выражения отношения к категории времени.

Концепт Печаль в русском языковом сознании (на фоне сравнения с китайским концептом)

Лингвокультурология сосредоточивает внимание на отображение в языке духовного состояния человека и общества [Алефиренко, 2010, с. 36]. В лингвокультурологии описание человеческих эмоций, как значимых областей жизни, имеет важное место в отражении сознания человека о себе и окружающем мире. Концепт Печаль, будучи в числе отрицательных эмоциональных концептов, выражен одним из ключевых слов русской ментальности, занимает уникальное место в русской культуре и имеет яркую национально-культурную специфику. Исходя из представления о единстве речемыслительного акта, в котором языковое и логическое содержание представлены совместно, исследуем образное понятие и смысловые постоянные концепта Печаль. На основе изучении материалов в Национальном корпусе русского языка выделены все эпитеты, которые употребляются в сочетании со словом печаль, и классифицированы типичные, реальные и образные признаки концепта Печаль [Колесов, 2012, с. 92]. Установлено, что эти признаки проявляются либо сам по себе, либо извне, либо по авторскому произволу. А денотаты, которые проявляются смысловыми постоянными доказывают суть концепта Печаль.
По сравнению концепта Печаль в русском и китайском языковых сознаниях, можно сделать следующие выводы: во-первых, в русском языке у слова печаль возможны причудливые сочетания оксюморонов, которых в китайском языке не встречается; во-вторых, в отличие от русского представления, сущность китайского соответствующего выражения ясно отражена в комбинации иероглифов. В третьих, по поводу перевода слова печаль в художественных произведениях с русского на китайский язык доказано, что слово печаль входит в те лексические единицы, подбор абсолютно точных соответствий которым в китайском языке невозможен.

Русский язык, республика Бурятия, аннотирование, фонетика, устная разговорная речь.

Русский язык функционирует на территории Бурятии и является государственным языком республики. Целью исследования является изучение лексической, грамматической и фонетической картины ежедневной речи обычного жителя города Улан-Удэ. Объектом лингвистического исследования является устная разговорная речь на русском языке представителей различных слоев населения, возраста, национальности. Теоретической базой исследования были труды отечественных ученых, фонетистов таких как Л. В. Щерба, Р. И. Аванесов, Л. Р. Зиндер, Л. В. Бондарко, Н. Д. Светозарова, Л. В. Вербицкая, Л. В. Игнаткина, Н. В. Богданова-Бегларян, В. И. Кузнецов, П. А. Скрелин, С. Б. Степанова и другие. Эмпирической базой исследования явились записи русской речи, произведенные в городе Улан-Удэ. Общая протяженность записи составила более 7 часов. Анализ записей производился на основе принципов и подходов Санкт-Петербургской фонологической школы. В работе используются компьютерная программа Элан для расшифровки записей. Для фонетического анализа используется программа Праат. Особое внимание уделяется речи современной молодежи, использование ею заимствованной иноязычной лексики, аббревиатур, сокращений, произношение ею числительных и междометий, постановка правильного ударения. В ходе исследования городской речи было проведено ряд экспериментов. На первом этапе в течение трех недель проводился.фонетический диктант среди школьников. студентов, преподавателей, водителей и учителей. Полученные результаты свидетельствуют о трудностях постановки ударения, орфографии, говорения, изложения. На втором этапе испытуемые читали отрывки из известных художественных произведений, стихи, которые были записаны на носители и введены в память компьютера. По полученным записям произведен фонетический анализ реализаций звуковых единиц русского языка. На третьем этапе были произведены записи спонтанной речи на русском языке. В эксперименте приняли участие студенты, которые записывали речь сокурсников, взрослых родственников и детей в детском саду в различных условиях. в течении трех дней. Записи были расшифрованы при помощи программы Элан. На основе записей был разработан словарь частотной лексики среднестатистического жителя города. Отдельное внимание уделено фонетическому оформлению частной лексики,географических названий, названий улиц, площадей, парков, остановок, объявлений. В творческой группе принимают участие волонтеры: молодые преподаватели, аспиранты, студенты, учащиеся школ и техникумов города.
 В результате экспериментов была получена звуковая база данных из всех записей для дальнейшего фонетического, лексического, грамматического анализа и описания.

Устный текст, региональная лингвокультура, образ мира, переживание мира, осмысление мира, эмотив.

В докладе рассматривается устный сибирский текст как важнейшая единица региональной лингвокультуры — целостного и одновременно гетерогенного лингвокогнитивного феномена, детерминированного культурными кодами и субкодами (антропоморфным, биоморфным, теологическим, мифологическим), пространственными координатами, ценностными доминантами и социальным опытом локального сообщества. Выявляются и анализируются языковые средства, эксплицирующие эмоционально-чувственные, этические, эстетические переживания сибиряков-ангарцев, а также приемы и средства экспликации мифологического осмысления мира. Исследование проводится на материале устных текстов, преимущественно персонифицированных нарративов, записанных автором статьи в условиях комплексных фольклорно-диалектологических экспедиций в деревни Северного Приангарья, которые были основаны русскими в XVII–XVIII вв. Делается вывод о том, что устный ангарский текст отражает окультуренные представления и знания русских сибиряков о человеке, социуме, природе, инфернальном мире. Система оценок, образов, стереотипов, представленная в устном ангарском тексте, транслируемая в процессе повседневной коммуникации следующим поколениям, обеспечивает устойчивость мировоззренческих представлений и способствует сохранению самобытности старожильческой сибирской культуры.

Что такое плохо: прилагательные с отрицательно-оценочным значением в современной устной русской речи (корпусное исследование)

Корпусная лингвистика, русская устная речь, современная разговорная речь, оценочные прилагательные, социолингвистика, проблемы переводоведения.

Доклад развивает описание оценочных прилагательных, в том числе неологизмов, употребляемых в современной русской речи. Эта тема важна для таких областей знания, как переводоведение и изучение современной устной речи. Финальная цель исследования — составить актуальный словник наиболее частотных слов и выражений подобного характера, который мог бы использоваться, в частности, для более точных переводов современных текстов, содержащих элементы устной речи, а также преподавания живой русской речи, в том числе и в иностранной аудитории.
Основной источник исследования — корпус звучащей русской речи «Один речевой день». Исследование запланировано в несколько этапов. По результатам первого этапа работы (2018 г.) автор представил прилагательные с положительным оценочным значением, используемые носителями языка в различных речевых ситуациях, в связи с частотностью их употребления. В материале выделяются прилагательные различной стилистической окраски: нейтральные, неофициальные, разговорные, сниженные, бранные. В настоящем докладе в таком же фокусе рассматриваются оценочные прилагательные пейоративного характера, что делает еще один шаг к целостному описанию функционирования речевых данных единиц.

Свердловск, Екатеринбург, неофициальные ойконимы, аббревиация, оценочно-игровые дериваты, коллоквиалистика.

Одной из задач современной коллоквиалистики является выявление словообразовательных моделей, свойственных русской неофициальной речи, в частности, в сфере создания имен городов. Активное создание печатных и интернет-словарей неофициальных урбанонимов России [Голикова Т. А.; Синдаловский Н. А.; Клименко Е. Н., Попова Т. В.; Ахметова М. В.] позволяет решить эту задачу. Екатеринбург в течение своей истории имел 2 официальных ойконима и около 40 неофициальных: 4 из них образованы на базе субстантива Свердловск, 35 — на базе Екатеринбурга (см. аббревиатуры и их суффиксальные дериваты Свердл, Свердлик, Бург, Екат, Ебург / Е-бург, а также результаты языковой игры Сверхжлобск, СвердLOVEск, Катькинград / Катькоград, Шлюхенбург и под.). Структурное разнообразие и многочисленность современных неофициальных имен Екатеринбурга, их значительный оценочный и игровой потенциал, нестабильность письменной и звуковой формы свидетельствуют об активной метаязыковой рефлексии современных носителей русского языка, сопровождающей функционирование имен города, о динамичности его концептуально-языкового образа. Достаточно вспомнить роман А. Иванова «Ебург» [М., 2014] о превращении закрытого промышленного гиганта Свердловск в промежуточный между социализмом и капитализмом Ёбург, а в XXI в. — в хайтековский евроазиатский мегаполис Екатеринбург.

Лексический состав устного публичного научного дискурса (на материале естественно-научных устных текстов)

Корпусная лингвистика, анализ дискурса, устный научный дискурс, регистры, лексика сниженного регистра.

Работа посвящена изучению лексического состава устного публичного научного дискурса (далее УПНД). Источником исследования послужили 9 аудиозаписей докладов на конференциях по биотехнологиям и медицине, которые прошли в Казанском (Приволжском) федеральном университете в июне 2016 г. Общий объем специального корпуса на данный момент составляет 34076 словоупотреблений. Функционально-стилистический анализ лексического состава корпуса выявил лексику высокого (8453 словоупотреблений), нейтрального (12534 словоупотреблений) и низкого (профессионализмы, разговорная лексика (378 словоупотреблений) регистров.
Лексика высокого регистра представлена терминами преимущественно однословными и многословными терминами. Наиболее частотными являются следующие: «клетка» (238), «терапия» (238), «препарат» (159), «больной» (137), «ген» (133), «пациент» (113).
Для обеспечения долговременного внимания аудитории выступающие используют широкий спектр коммуникативных стратегий и языковых средств, в составе которых выявлена низкорегистровая лексика (разговорные, эмоционально-оценочные слова, профессионализмы). 
Для всех изученных выступлений характерно использование метафоры (16%) лексических единиц в корпусе УПНД): на них набрасывались ферменты / и в клочья их разрезали // какой-то налипший тетрис // стволовые клетки / это те кирпичики / которые поддерживают наш организм / постоянно его чинят // жировую ткань на самом деле можно рассматривать как небольшую биологическую страховку.
При помощи эмоционально-оценочной лексики, зафиксированной в корпусе УПНД (15%) респонденты характеризуют объекты профессиональной деятельности: замечательных разработок/ такой хороший рынок там / это нечто красивое и искусственное.
Важную роль в УПНД играют фразеологизмы (как узуальные, так и содержащие окказиональные элементы), которым принадлежит 13% в общем составе корпуса. Например, задирать планку эффективности / бить по хвостам / задним числом / ложку дегтя да в эту бочку меда / ноздря в ноздрю / кузница кадров / красной тряпкой / сходить на нет / с каждого пациента пылинки сдувают / золотой дождь на нас не пролился.
9% словарного состава корпусе составляют диминутативы: немножечко / ободочки / мышек, /крысок/ маленький приборчик / вот такие серые квадратики / кирпичики / кусочек тромба / маленькую веточку и др.
В УПНД используется один из наиболее продуктивных типов универбации (4%) —– имена существительные женского рода с суффиксом «к (а)», образованные на базе сочетаний «прилагательное + существительное»: «клинические исследования» → «клиника», «доклинические исследования» → «доклиника».
Интенсификация вербализации характеристик в УПНД достигается при помощи повтора (2, 4%). Например, чуть-чуть больше / чуть-чуть шире / очень и очень разные / длинный-длинный фибриноген / мало-мальски.

Доклад посвящен двум словам ТИПА и ТАКОЙ, которые характеризует высокая частотность и полифункциональность в современной разговорной речи. Слово ТИПА, производное от таксономического термина ТИП, активно входит в речевой обиход начиная со второй половины ХХ в. Процесс эволюции словоформы ТИПА в свободную лексему сегодня можно считать завершенным. Функциональная эволюция русского ТИПА имеет отношение к универсальным процессам динамического развития языка и вписывается в кросс-лингвистическую модель грамматикализации/прагматикализации таксономических терминов, разделяя основные семантические и дискурсивные характеристики со своими аналогами в других языках. Местоимение ТАКОЙ развивает особые функции в разговорной речи, не утрачивая при этом свои грамматические свойства. Анализ функционального потенциала данных слов в разговорной речи показывает, что они пересекаются по целому ряду дискурсивных функций. В докладе демонстрируется, что развитие у данных слов сходных дискурсивных значений происходит на фоне актуализации общей для них ингерентной семы подобия. Исследование выполнено на корпусной основе.

Речевые акты говорящего и слушающего в русской устной повседневной речи (на материале употреблений слова нет)

Русская повседневная устная речь, стимул-реакция, речевой акт говорящего, речевой акт слушающего, звуковой корпус.

Доклад посвящен описанию речевых актов (РА), реализованных в русской речи с помощью слова нет. Актуальность исследования обусловлена необходимостью теоретического и практического описания всех РА, которые реализуются с помощью данного слова в повседневном общении. Анализ корпуса ОРД позволил выявить все варианты речевых актов говорящего (РАГ, акт-стимул: вопрос, утверждение, приказ, просьба, приглашение, предположение, совет или отсутствие внешнего стимула) и речевых актов слушающего (иногда — самого говорящего) (РАС, акт-реакция: репрезентатив/констатив, вопрос, переспрос, согласие, несогласие, отказ, повтор и некот. др., а также отсутствие реакции на РАГ). Конкретным материалом для исследования стал пользовательский подкорпус, включающий 702 контекста из речи 24-х информантов ОРД. В ходе анализа были выявлены и квалифицированы все типы отношений между РАГ и РАС, что является новым в теории РА, ср.:
слушай / я засыпаю // # не засыпай // *П а то храпеть начнешь / клиенты разбегутся / которых нет (отсутствие внешнего стимула — репрезентатив/констатив);
смотри(?) вечером // # м (:) // *П ну что-с ? нету аванса ? (отсутствие внешнего стимула — вопрос);
есть сигарета ? *П # нету (вопрос — репрезентатив/констатив);
тебе не холодно дружок ? # нет конечно (вопрос — согласие);
мы вынесем его на балкон и там сфотографируем ? да? там *Н // # на балконе нет / на балконе там всякие вещи будут мешаться (вопрос — несогласие);
у тебя сигареты не будет ?*П # нет *П нигде (просьба — отказ). 
Видно, что слово нет в устной речи может не только служить способом выражения негативной реакции, но и использоваться для выражения других типов РА. Результаты исследования могут быть полезны для совершенствования общей теории речевых актов и лингвистического анализа реальной речевой коммуникации.

Копеечку стоит небезумную — это дорого или нет? (к методике описания потенциальных идиом русской повседневной речи)

Повседневная речь богата оценочной лексикой, экспрессивными выражениями, новообразованиями и под., что так или иначе отражает субъективное мнение говорящего. Особое место в этом перечне занимают разговорные идиомы, их модификации и новообразования, что и стало объектом внимания в настоящем докладе. Предмет описания — выражение копеечку стоит небезумную, обнаруженное в корпусе русской повседневной речи «Один речевой день».
В работе делается попытка установить место данного выражения в ментальном лексиконе носителей русского языка и описать его как разговорную идиому.
В проведенном опросе приняли участие 60 филологов, которым был предложен ряд вопросов об этом выражении. Оказалось, что 37% респондентов считают его идиомой, половина опрошенных знакома с ним, однако лишь 8% его употребляют. 
Анализ комментариев показал, что носители языка чувствуют связь данной окказиональной формы со «словарными» (имеющими словарную фиксацию) единицами: стоить копеечку; вылететь (встать) в копеечку; безумные деньги; гроша ломанного не стоит. Иными словами, исследуемое выражение, по мнению респондентов, представляет собой контаминацию безумные деньги + копейки стоить. Мнения о значении этого выражения в результате разделились на 3 группы: 
1) ‘недорого, дешево’ (29 ответов; 53,7 % от числа ответивших на этот вопрос);
2) стоит определенных денег (констатация стоимости) (16,7%);
 3) ‘дорого’ (11,1%) или ‘очень дорого’ (18,5%).
 Видно, что потенциальная, знакомая половине испытуемых, хотя и редко ими употребляемая, идиома копеечку стоит небезумную не имеет в их мнении однозначной семантики, но большинство все же склоняется к тому, что это ‘недорого’.
Подобного рода исследования могут быть полезны для описания разговорной идиоматики русского языка в самых разных целях.

Прагматические маркеры предикативного типа в монологической и диалогической устной спонтанной речи

Прагматические маркеры (ПМ) — функциональные единицы устного дискурса, выполняющие в речи различные функции (заполнение паузы хезитации, поиск слова, открытие нового тематического фрагмента, ввод чужой речи, установление контакта с собеседником, оценка и структурирование речевого потока и др.), не имеющие конкретной семантики как таковой, — являются одними из важных конструктивных элементов как монолога, так и диалога. Класс ПМ объединяет широкий круг различающихся по функциям речевых единиц, но, кроме того, и с точки зрения синтаксической структуры прагматические маркеры представляют собой неоднородную группу. Среди прагматических маркеров выделяются те, что могут формировать устойчивые воспроизводимые предикативные единицы, лишь формально совпадающие с омонимичными им языковыми выражениями:
ну это у меня стандарт да / периодически / вот // *В всю жизнь за... // ты знаешь да как-то вот скучно / понимаешь ? вот время вроде бы свободное есть как бы // надо бы отдохнуть да ? но отдыхать то тоже надо активно // а мне господи / банально просто не с кем [ОРД, И27].
Предикативность этих единиц определяется либо наличием в них выраженной глагольной составляющей, либо их относительной самостоятельностью по отношению к другим единицам устного дискурса, ослаблением связей с остальным контекстом высказывания, ср.:
а я всё время сидела / наблюдала / за / (э-э) как это называется // за тем кто объявляет все эти номера и ведет само представление потому что у него были накрашены глаза и приклеены ресницы [САТ, И15, мед.];
понятно / я просто хочу вам сказать / я не ... / верней спросить / сначала для начала / потом уже сказать / *В по поводу этой программы (:) / вот она (...) настолько замедляет работу компьютера / *П что вот (э-э) / ну мне приходят гигантские файлы / я не знаю что там / это самое / но ... [ОРД, И19].
Прагматические маркеры предикативного типа (ПМПТ) встречаются как в монологической, так и в диалогической речи, однако специфика их функций и частота употребления различны. Целью исследования является установление списка частотных в монологе и диалоге ПМПТ. Источником материала для исследования послужили два корпуса русской устной речи: «Сбалансированная аннотированная текстотека» (САТ), включающая монологи разных жанров, записанные от информантов, принадлежащих к разным социальным и психологическим группам, и «Один речевой день» (ОРД), фиксирующий русскую диалогическую речь 128 информантов, записанную в течение 24 часов. Результаты исследования позволят уточнить, в какой функции и как часто используются различные ПМПТ в базовых формах устной речи.

О синтагматической активности прагматических маркеров русской повседневной речи

В докладе рассматривается одна из особенностей прагматических маркеров (ПМ) русской устной речи. Эти единицы отличаются высокой частотой встречаемости в речи всех говорящих, ослаблением (вплоть до утраты) лексико-грамматического значения тех форм, от которых они образовались в процессе прагматикализации, и усилением в связи с этим их прагматического значения — функции в устном дискурсе. ПМ свойственны любой устной речи, поддаются типологизации, но выявляют свою новую сущность исключительно в контексте, что почти исключает возможность автоматической разметки материала. Корпусный подход к анализу русской повседневной (в первую очередь разговорной) речи выявил необыкновенную синтагматическую активность таких маркеров, что дополнительно осложняет процедуру их выделения в тексте и ставит задачу разработки принципов их идентификации. При аннотировании корпусного материала постоянно приходится решать вопрос, что перед нами: цепочка разных маркеров или новый структурный вариант уже известного ПМ, ср.:
 там(:) они это / как его ? ближе(:) к спрессованы / или как-то там (э) было (поисковые хезитативы);
колеса раскрутились / и свой в резину выскочил // *В этот / о / вот мол типа этот / Шумахер(:) / там ну этот / Якоб_Мюллер-то (маркеры-ксенопоказатели + поисковые хезитативы);
как бы неожиданно было но в то же время приятно // вот ну и вот мама значит / поехали мы / туда в Москву (маркеры-навигаторы).Видно, что чаще «притягиваются» друг к другу «синонимичные» (однофункциональные) ПМ, что позволяет говорить о наличии системных отношений в классе ПМ. Если добавить к этому еще и полифункциональность русских ПМ, то вопрос об уточнении типологии ПМ, их масштабном лингвистическом описании и разработке достаточно надежной методики их выявления в тексте становится особенно актуальным.

Тематическое детабуирование как проявление массовой речевой культуры

Массовая речевая культура, культура речи, коммуникативные нормы, табу, дискурсивные практики.

В исследовании рассматриваются методы описания различных проявлений массовой речевой культуры как феномена современной коммуникации. Актуальность изучения массовой речевой культуры определяется тем, что в ней отражаются процессы смены современных языковых, коммуникативных и этических норм, изменения системы социальных установок и ценностей. Учет тематических табу является одним из существенных аспектов в описании норм коммуникативного поведения. В любой лингвокультуре сфера табуированных смыслов отличается значительной динамикой. В современных дискурсивных практиках под влиянием социально-экономических и социокультурных сдвигов трансформируются представления о границах тематической свободы, что обнаруживается в расширении спектра детабуированных тем. Отношение носителей языка к этим процессам может быть выявлено через наблюдение за публичными сферами общения в современных медиа, а также путем социолингвистического эксперимента (опроса, анкетирования). В исследовании будут представлены результаты мониторинга медийных дискурсивных практик в аспекте «рискогенных» тем, где автор балансирует «на грани приличного». Нарушение тематических табу в интервью журналистов свидетельствует о сдвигах в оценке допустимых для общественного обсуждения вопросов и об изменении границ «приличного» в массовой речевой культуре. Дальнейшее изучение динамики тематических ограничений и допущений в русской лингвокультуре способно дать научную оценку современным дискурсивным практикам, в том числе и в аспекте изменения этических норм современной речевой коммуникации.

Частотные характеристики естественной устной и письменной речи в социолекте и идиолекте: корпусное исследование

Современная лингвистика активно исследует естественную (в противоположность профессионально подготовленной) речь — как устную (ЕУР), так и письменную (ЕПР), в том числе ее частотные характеристики, однако вплоть до последнего времени лингвисты не располагали «статистически представительными данными о частоте слов в наиболее важном для человека языковом жанре — живой спонтанной речи» [3, р. 616], в том числе с учетом характеристик говорящих. Высказанное положение о неизученности частотных характеристик «словаря» ЕУР справедливо и для ЕПР. Появление корпуса «Один речевой день» и глубоких социолингвистических исследований на его основе [1, 3] внесло значительный вклад в решение указанных проблем, однако ЕПР до настоящего времени оставалась на периферии подобных исследований. В докладе приводятся результаты сопоставительного исследования наиболее употребительных слов ЕУР (по данным, полученным авторами корпуса «Один речевой день») и ЕПР (по данным, полученным нами на основе созданного корпуса ЕПР RusPersonality, содержащего разнообразную информацию об авторах текстов [2]) с учетом характеристик говорящих/пишущих.
 Вторым важным аспектом исследования ЕУР и ЕПР является анализ характеристик (в том числе частотных) этих типов речи в идиолекте как индивидуальном варианте языка. Появление благодаря развитию интернета большого числа «естественных» текстов не только привело к возможности изучения феномена идиолекта с использованием технологий корпусной лингвистики, но и поставило перед исследованиями ряд теоретических и прикладных задач. Исследования идиолекта (в указанном понимании термина) целесообразно проводить в рамках развиваемого нами направления — корпусной идиолектологии. В докладе излагаются результаты сравнительных исследований частотных характеристик устных и письменных текстов в идиолектах авторов, а также описывается структура создаваемого нами в настоящее время корпуса RusIdiostyle, специально предназначенного для исследования стабильности/вариативности характеристик идиолекта носителя русского языка. 
 
 Богданова-Бегларян Н. В. и др. Корпус «Один речевой день» в исследованиях социолингвистической вариативности русской разговорной речи // Анализ разговорной русской речи (АР3-2017): Труды седьмого междисциплинарного семинара. — СПб.: Политехника-принт. — 2017. — С. 14–20.
 Litvinova T., et al. «Ruspersonality»: A Russian corpus for authorship profiling and deception detection // 2016 International FRUCT Conference on Intelligence, Social Media and Web (ISMW FRUCT), St. Petersburg, 2016, pp. 1–7.
Sherstinova T. Y. The most frequent words in everyday spoken Russian (in the gender dimension and depending on communication settings) // Komp'juternaja Lingvistika i Intellektual'nye Tehnologii. — 2016. — С. 616–631.

Ошибки восприятия устной речи: имя собственное как средство смысловой компенсации при ослышке

Проблема понимания/непонимания в процессе коммуникации тесно связана с явлением так называемых ошибочных речевых действий человека, к которым относятся оговорки, описки, очитки и ослышки. Их изучение, развернувшееся на рубеже XIX–XX вв., и сегодня привлекает внимание специалистов в области различных отраслей знания.Ослышка как ситуация «невосприятия коммуникации из-за артикуляционной нечеткости либо ошибок, связанных с нарушением орфоэпических норм, а также имитации непонимания для реализации определенных рече-поведенческих тактик» (Т. А. Космеда) обычно возникает в процессе диалога. Однако интересный материал для изучения представляют собой и ослышки, допущенные вне сферы диалогического общения, то есть в ситуациях, когда невозможно реализовать тактику переспроса и лакуны восприятия заполняются за счет смысловой компенсации. К числу таких ситуаций можно отнести восприятие на слух текстов песен. Ослышка при восприятии песен имеет особую природу: ослышка утверждается в памяти слушателя в качестве правильного варианта текста и не снимается при повторном прослушивании песни даже при условии, что качество звучания повысится, а помех для восприятия станет меньше. В восприятии слушателя неразборчивый отрезок песенного текста может трансформироваться в имя собственное, которым обозначается имя человека, название местности, сорт растения или марка определенной продукции.

Лексикографическое представление русских коллоквиальных глаголов

Для разговорной речи характерна нестабильность, постоянные изменения, самые очевидные из которых на материале глаголов: сдвиги в значении слова, креативные новообразования, приставочные дериваты и заимствования.
 Данный доклад посвящен вопросам лексикографической фиксации глаголов разговорной речи. Рассматривается разговорная речь в широком смысле, не только литературные разговорные единицы, но и сниженные, жаргонизированные, ненормативные слова.
 Основная форма разговорной речи — устная, однако для современной Интернет-коммуникации характерно активное проникновение единиц и свойств устной спонтанной речи в письменную виртуальную коммуникацию, границы между устной и письменной формой здесь зачастую стираются, поэтому в качестве материала исследования берутся в том числе примеры употребления разговорных единиц в текстах Интернет-коммуникации (в блогах, форумах, сообщениях и комментариях социальных сетей и пр.).
 Многие глаголы-коллоквиализмы и разговорные глагольные значения не описаны в словарях современного русского языка. Кроме того, многие описанные разговорные значения нуждаются в уточнениях, так как примеры их употребления в речи свидетельствуют об изменениях в семантике. 
В стилистическом отношении данные глаголы не однородны: это и новомодные слова из молодежного сленга, которые могут быстро исчезнуть, и глаголы, прочно закрепившиеся в русском литературном языке и др. Представляет особый интерес и стилистическая окраска, и особенности лексической семантики слова, и то, как появилось то или иное разговорное новообразование, и то, какие грамматические особенности есть у данного глагола в разговорной речи.
Такой словарь русских разговорных глаголов может быть полезен лингвистам, специалистам по изучению русской устной речи, преподавателям русского языка как иностранного, а также студентам-иностранцам, изучающим русский язык.

Что значит ЗНАЧИТ: причинно-следственные связи в речи интровертов и экстравертов

В докладе рассматривается специфика современной русской речи в контексте разделения говорящих на два традиционных, функционально различных психологических типа: экстравертивного (ЭТ) и интровертивного (ИТ). Особое внимание уделено тем из условно-речевых единиц, которые названы в докладе прагматическими маркерами (прагматемами): они порождаются говорящим автоматически, составляют значительную часть устного дискурса и могут (в числе прочего) маркировать тот или иной психологический тип. На корпусном материале (корпус повседневной русской речи «Один речевой день», выборка из 29 экстравертов и 12 интровертов) в докладе рассматриваются все употребления прагматемы значит, которая используется в повседневном общении как интровертов, так и экстравертов в качестве дискурсивного (пограничного) маркера (стартового, финального или навигационного): 
(1) вот / а потом значит будем это самое там / (...) уже это (И71; ИТ), 
(2) (э-э) значит / а хлеба с солью / блинчики () с красной икрою (И104; ЭТ). 
Видно, что маркер значит в этих контекстах выполняет свою дискурсивную функцию не самостоятельно, а в составе лексических цепочек разной длительности, включающих и речевые (потом), и условно-речевые (вот, а), и неречевые (э-э) элементы. Всего было проанализировано 184 речевые единицы в контекстах (155 употреблений у экстравертов и 29 употреблений у интровертов). Проанализированные материалы содержали 104300 слов (82300 употреблений у экстравертов и 22000 употреблений у интровертов). Каким образом осуществляется говорящим процедура отбора для конкретных целей тех или иных прагматических единиц, пока не ясно, об этом можно лишь догадываться, опираясь на ряд очевидных и неочевидных языковых фактов, однако частота употребления обоими психотипами этой единицы и ее функция в речи вполне сопоставимы.
Исследование выполнено при финансовой поддержке гранта РНФ (проект № 18-18-00242 «Система прагматических маркеров русской повседневной речи»).

Современные методы идентификации идиоматики и типология авангардной идиоматики с позиции лексикографии

В современной филологии неуклонно растет интерес к сфере авторской лексикографии и созданию словарей различной жанровой ориентации. В настоящем докладе поднимается ряд методологических и теоретических вопросов, связанных с особенностями формирования словника для разрабатываемого словаря идиоматики русского авангарда. Обобщаются результаты анализа современных методов выявления в дискурсе (или в тексте) разного рода образных средств языковой системы (например, коллокаций, имеющих различные тропеические основания, фразеологизмов, идиом, паремий, метафор и др.). Особое внимание уделяется методам корпусной и когнитивной лингвистики, которые возможно использовать в лексикографической практике. На обсуждение выносится предлагаемая в нашем исследовании комплексная методика идентификации идиом в авангардном дискурсе. Применение данной методики к текстам авангардных манифестов русских футуристов позволяет выявить более 500 авангардных идиом, включая экспериментальные модификации «традиционных» фразеологизмов (в широком понимании), а также провести их типологию с учетом структурных, семантических, грамматических и функциональных особенностей. В результате проведенной исследовательско-методологической работы определяются те типы авангардных идиом, которые могут являться предметом описания в словаре идиоматики авангарда, и решается проблема полноты словника в составляемом сводном словаре конкретной типологической и жанровой ориентации.

Межсемиотичность как категория авангардной идиоматики (на материале поликодовых авангардных манифестов)

Поставленные в докладе вопросы развивают теоретико-методологическую проблематику проекта по созданию словаря идиоматики русского авангарда и фокусируются на исследовании такого слота, характеризующего авангардную идиоматику, как «межсемиотичность». В докладе рассматриваются разные подходы к определению этого понятия с учетом междисциплинарного подхода, предлагается анализ поликодовых текстов авангардных манифестов, как особой группы пограничных авангардных текстов, в которых установка на теоретическую рецепцию языковых и эстетических проблем совмещается с ее практической реализацией в форме языкового и межсемиотического эксперимента. Материалом анализа становятся, прежде всего, манифесты В. Хлебникова, А. Крученых, К. Малевича П. Филонова, И. Терентьева, И. Зданевича и М. Ларионова. В основе анализа такого типа текстов с целью выявления авангардных идиом, структурно соответствующих принципу межсемиотической организации анализируемой группы идиоматических образований, лежат семиотические, когнитивные и дискурсивные методы. Фактор важности изучения подобной категории для авангардной идиоматики также определяет значимость ее исследования для лексикографической практики в целом, поскольку ставит новые вопросы лексикографического описания и создает новую перспективу его развития.

Об ассоциативных связях в русском прикладном семантическом словаре РУСЛАН

Прикладной семантический словарь, тезаурусные связи, реляторы, фреймы, редактирование словаря.

Модернизация русского семантического словаря РУСЛАН, предназначенного для автоматической обработки текста, помимо расширения форматов, словника и иллюстративного материала, включает выравнивание уже имеющихся словарных описаний, предполагающее последовательный просмотр по словнику практически всех полей словаря. Сообщение касается поля ассоциаций (АСЦ), входящих, наряду с полями гиперонимов, синонимов и антонимов в тезаурусную зону словаря. Анализ информации, заложенной в поле АСЦ в уже имеющихся описаниях, нацелен прежде всего на решение практической задачи редактирования, но он способствует и теоретическому осмыслению типологии связей, попадающих в это неструктурируемое (по крайней мере, пока), «остаточное» поле тезаурусной зоны. Так, в словаре РУСЛАН регулярными являются такие виды ассоциаций, как коррелят: АСЦ (бежать) = идти), в т. ч. терминологический: АСЦ (байт) = бит; объект науки: АСЦ (онтология) = бытие; предметная область (узкая по сравнению с набором широких ПО, заложенных в шаблоны словаря): АСЦ (блаженный) = христианство; место деятельности: АСЦ (вице-спикер) = парламент; атрибут: АСЦ (балагур) = шутка; оснащение: АСЦ (гимнаст) = кольца, брусья и т. д.; историческая реалия: АСЦ (гладиатор) = Древний Рим; ареал для экзотизма: АСЦ (канцлер) = Германия; прототип: АСЦ (белый) = снег; средства выражения значения параметра: АСЦ (влажность) = сырой, сухой и т. д. В поле ассоциаций может размещаться целый фрейм, напрю, совокупность коррелирующих с единицей «левой части» имен родства, кванторных слов, локальных топиков. При том, что при получении модернизированной версии словаря значимо учитывается корпусный материал (прежде всего, данные НКРЯ), поле АСЦ (как, впрочем, и другие тезаурусные поля), является (по крайней мере, сейчас) независимым от корпуса, фактически когнитивным. И при составлении новых словарных статей представляется целесообразным заполнять тезаурусную зону еще до обращения к корпусу, а затем уже формировать содержание «корпусно-зависимых» полей — моделей управления, фразеологизмов и др.

Конструирование в интерактивном режиме на персональном компьютере информационно-поискового /ИП/ академического словарного корпуса /АСК/ русского языка /РЯ/ для эффективной организации информационно-поисковых процедур предполагает разработку функциональной и математической моделей ИП АСК РЯ, а также программную реализацию ИП АСК РЯ в гипертекстовой форме в виде Интернет-портала (поиск на основе Phyton, PHP, Perl, MySQL, PostgreSQL, DB2, Oracle, MS SQL Server, MS Access, SQLite3, С++, С#, JavaScript, Ruby On Rails, ASP.NET) и в виде базы данных с программами многоаспектного поиска (точного и нечеткого), статистики, загрузки и выгрузки как фрагментов-проекций, так и полнотекстовых версий оцифрованных словарей и словников, справочников и энциклопедий русского языка. На современном этапе развития русского языка необходима фиксация, описание и репрезентация академических словарей и энциклопедий русского языка, так как многие культурные реалии уходят в прошлое и становятся частью истории. В связи с глобальной индустриализацией и урбанизацией лексика уходит в прошлое, и уносит за собой огромный массив истории русского народа. Необходимость создания ИП АСК РЯ для обобщающего исследования русской лексики как части исторической картины нашей страны очевидна. В качестве основы для ИП АСК РЯ предполагаются оцифрованные словари: академические (изданные Императорской АН, АН СССР, РАН): 1806–1822 САР Словарь Академiи Россiйской по азбучному порядку; 1817–1819 Церковный словарь; 1834 Общий церковно-славяно-российский словарь; 1847 Словарь церковно-славянского и русского языка; 1852 ООВС Опыт областного великорусского словаря; 1863–1912 Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка; 1867–1868 Словарь церковно-славянского и русского языка; 1891–1937 СРЯ Словарь русского языка; 1934–1940 Толковый словарь русского языка; 1948–1965 БАС1 Словарь современного русского литературного языка; 1965–2017 СРНГ 50 выпусков; 1975 Словарь русского языка XI-XVII; 1977–2014 Новые слова и значения; 1984–2013 Словарь русского языка XVIII века; 1985–1988 МАС; 1988 Словарь древне-руссского языка XI–XIV; 1991–1994 БАС2; 1998-2007 РСС Русский семантический словарь; 2004-2012 Словарь обиходного русского языка Московской Руси XVI-XVII; 2004–2017 БАС3 и другие. ИП АСК РЯ, фактически являясь информационно-поисковой лексикографической системой, позволит объединить лексикографические материалы, обеспечить их оперативный ввод в научный оборот с целью оптимизации научных исследований в современной лексикографии.

Лексико-грамматический статус и лексикографическое представление сочетаний типа «по барабану» и «без дураков»

Эквиваленты слов, фразеологизированные предложно-падежные формы, толковая лексикография, неологизмы.

В современном русском языке существует достаточно обширный по количеству класс лексических единиц, определение лексико-грамматического статуса которых затруднительно в силу того, что эти единицы с одной стороны, функционируют как единое семантическое и фонетическое целое, а с другой стороны, обладают раздельнооформленностью, но при этом обнаруживают в своем составе только одно полнозначное слово, т. е. не являются словосочетаниями: например, без просыпа, по глупости, по чести, с выражением, в силу, в течение. Исследователи давно обратили внимание на эти единицы, однако на настоящий момент нет ни однозначного понимания их лексико-грамматического статуса, ни общепринятого термина для их номинации: Неопределенность лексико-грамматического статуса имеет прямым следствием сложность лексикографической трактовки этих явлений, и в современной толковой лексикографии подобные единицы описываются и как фразеологизмы в словарной статье на полнозначное слово, и как лексикализованные формы также в словарной статье на стержневое слово с указанием грамматической транспозиции, и как отдельные вокабулы (вплоть до специальных словарей таких единиц). Доклад содержит размышления автора о том, какие именно факторы особенно важны для определения лексико-грамматического статуса подобных единиц и выбора типа их лексикографического описания, также рассматриваются достоинства и недостатки разных типов словарного представления таких единиц. Более подробно в докладе характеризуются предложно-падежные сочетания обстоятельственного характера. Существенно, что это очень обширный и активно пополняющийся класс лексических единиц, многие из которых обладают яркой экспрессией и составляют принадлежность активно развивающегося жаргона (см. по барабану, в лом, в напряг, от балды и др.).

Лексико-семантическая динамика группы слов со значением ‘лицо, следящее за модой’ в исторической перспективе

Семантика, лексико-семантическая группа, диахрония, аксиология, развитие лексического значения, эмоционально-оценочный компонент лексического значения.

Лексико-семантическая группа слов со значением ‘лицо, следующее/ следящее за модой’ в русском языке достаточно обширна. В нее входят такие лексические единицы, как модник — модница, пижон — пижонка, сноб — снобка, щеголь — щеголиха, франт — франтиха, форсун — форсунья, тряпичник — тряпичница, стиляга, фуфыра (м. и ж. р.), денди, хлыщ. Развитие этой лексической группы в исторической перспективе определяется, с одной стороны, связью с конкретным историческим периодом или стилем (щеголь — щеголиха, денди, фашонебль, стиляга) и, с другой стороны, возникновением дополнительных сем (‘принадлежность к определенному социальному кругу’ — фашонабль (фешенебль); ‘имеющий определенные черты характера; характеризующийся определенным поведением’ — фат, форсун). Аксиология слов этой группы оказывается в тесной зависимости от восприятия модного явления, которое нередко подвергается переоценке: … и Костя должен вести себя как человек, а не как стиляга. Видел я у них таких в плащах и шляпах. Вот этот твой высокий, например. (Ю. Домбровский. «Рождение мыши») — Согласно обывательским представлениям, стиляги одевались «стильно», то есть в яркие, чистые, интенсивные окраски: зеленые брюки, желтые рубашки, носили фиолетовые галстуки и огромные «коки», хохлом вперед с зачесом назад. (Анри Волхонский). 
Интерес представляет также асимметрия слов этой группы при обозначении лиц мужского и женского пола, которая не только проявляется на словообразовательном уровне, но и находит выражение в эмоционально-оценочном компоненте лексического значения.

Эвфемистическая репрезентация воровства в русской и арабской фразеологии: лингвокультурологический анализ

Фразеологизм, эвфемизм, лингвокультурологический комментарий, культурные стереотипы, эвфемизация социальных пороков, арабский язык.

Воровство — одно из социальных феноменов стигматичного характера, в которых проявляются порочность и несовершенство человеческой природы, потому и получает эвфемистическую репрезентацию в речевых культурах русских и арабов. Благодаря своей образной семантике и культурной коннотации, фразеологизмы (в широком понимании фразеологии) способны эвфемизировать неблаговидное поведение воровства и его субъектов. Напр.: глядеть в карман; приделать ноги чему-л. (ирон.) в значении ‘украсть’; ночные дельцы; атаман с веслом — ‘разбойники и бандиты’; Дети лейтенанта Шмидта; Остап Бендер — ‘мошенники, аферисты’; Сонька золотая ручка; Лиса Алиса; носитель горящей шапки — ‘воры и карманники’ и др. При помощи устойчивых стереотипных выражений говорящему удается смягчать высказывание и реализовать коммуникативное сближение с адресатом, ссылаясь на определенные культурные образы и прецедентные ситуации, которые провозглашают принятые в социуме моральные ценности и принципы праведного поведения. Лингвокультурологический анализ фразеологизмов позволяет раскрыть их эвфемистическую функцию через культурную интерпретацию их слов-компонентов, выявление их символического потенциала и эталонной значимости в национальной культуре. Эвфемистичность фразеологизмов обусловлена национально-культурным компонентом значения, а реализуется применением в них выразительных средств (метафоры, метонимии, иронии, рифм и т. п.), способных передать серьезный и негативный смысл в некоторой положительно-оценочной упаковке. Видение мира русских и арабов характеризуется большим сходством, однако некоторые образы являются культурно детерминированными и выражают специфику национального характера.

О сущности смежных понятий «неофразема», «потенциальный фразеологизм», «окказиональный фразеологизм»

Фразеологические новообразования/инновации, неофразема, новый фразеологизм, окказиональный фразеологизм, потенциальный фразеологизм.

Одной из важных задач теоретической лингвистики является описание фразеологических новообразований, состав которых неоднороден, в него входят собственно новые фразеологизмы, окказиональные и потенциальные фразеологические единицы (ФЕ). Современные исследователи единогласно признали две последние единицы фактами не языка, а речи. В определении же сущности новообразований различной природы, отграничении смежных понятий друг от друга единодушия нет. Что касается потенциальных фразеологических образований, то в этом направлении делаются только первые шаги. 
Понятие «потенциальный фразеологизм» ввел в научный обиход А. В. Кунин, в понимании которого это некий употребленный впервые индивидуально-авторский оборот (переосмысленное переменное сочетание слов). Автором отмечается, что «без прохождения любой будущей ФЕ стадии потенциальной фразеологичности» невозможно возникновение ФЕ как таковой. Об этом говорит и А. В. Жуков, квалифицируя ПФЕ как устойчивые сочетания, проявляющие признаки подлинных фразеологизмов, не получивших языковую прописку.
 Будучи сторонниками узкого подхода к явлению окказиональности, мы не объединяем ПФЕ в один разряд с окказионализмами: ПФЕ строятся на основе обычных свободных сочетаний по типичным структурным моделям, обычно не имеют автора, в то время как окказиональные образования — индивидуально-авторские «трансформы, модификации языковых ФЕ», намеренно преобразованные носителями языка, чтобы достичь яркого стилистического эффекта. 
 Границы между ПФЕ и новыми фразеологизмами условны: не всегда можно определить рубеж, на котором ПФЕ или становится неофраземой, а потом переходит в нормативную ФЕ, или превращается в архаизм. Основное отличие смежных явлений, на наш взгляд, заключается в том, что неофразеологизм — единица языка, а ПФЕ — единица речи, не имеющая ни узуальной, ни словарной закрепленности.

Аббревиатура, квазиунивербализация, псевдоунивербализация, типология, универбализация.

1. В работе предлагается новая модель классификации аббревиатур, учитывающая их структурные и ономасиологические особенности. В основе образования единиц данного типа лежит явление универбализации, то есть эквивалентного преобразования словосочетания в слово. В силу этого за пределами аббревиации должны рассматриваться сокращения простых и сложных слов (физ-ра, член-корр), поскольку при их образовании не возникает номинативной единицы нового типа. 
2. На первом уровне разграничения выделяются семантические аббревиатуры, возникшие в результате замещения словосочетания одним из его компонентов, который выступает в сокращенном виде (регрессная выплата — регресс), и лексические аббревиатуры, представляющие в своей структуре эквиваленты как минимум двух слов исходного словосочетания, как минимум одно из которых замещается сокращением — абброконструктом (автоколонна — автомобильная колонна). 
 3. На втором уровне разграничиваются диахронные аббревиатуры, возникшие в результате универбализации словосочетания, и синхронные аббревиатуры, выделяемые на основе констатации наличия у них на актуальном срезе языка мотивационных эквивалентов. 
 3.1. Диахронные аббревиатуры противопоставляются квазиаббревиатурам, возникшим в результате присоединения абброконструкта как абброморфемы непосредственно к производящему слову. Разграничиваются собственно квазиаббревиатуры и псевдоунивербализованные квазиаббревиатуры. Для последних в языке обнаруживаются развернутые на их базе вторичные эквивалентные словосочетания. 
 3.2. Синхронные аббревиатуры противопоставляются аффиксоидальным квазиаббревиатурам, не имеющим на актуальном срезе языка синтаксических эквивалентов. 
4. На третьем уровне разграничиваются онимные аббревиатуры, возникшие в результате коррелятивной универбализации, которая предполагает искусственное создание сокращения на базе словосочетания (СПбГУ — Санкт-Петербургский университет), и апеллятивные аббревиатуры, возникшие в результате «стихийной» универбализации, предполагающей стереотипную замену аббревиатурой частотного словосочетания с имеющим абброконструктный эквивалент компонентом (автомобильная дорога — автодорога; абброконструктный эквивалент: авто). 
5. На четвертом уровне в одну группу собираются инициальные аббревиатуры онимного типа и инициальные аббревиатуры апеллятивного типа, которые так же, как и онимы, чаще всего возникают в результате коррелятивной универбализации (Дворец культуры — ДК). В другую группу собираются слоговые онимные (Ленком) и слоговые апеллятивные аббревиатуры (собственно слоговые и частично сокращенные). 
6. Единственной естественной разновидностью универбализационных единиц являются слоговые апеллятивные аббревиатуры, поскольку только они возникают исключительно в результате «стихийной» универбализации.

Сложные слова с однотипным компонентом в выпуске «Новое в русской лексике. Словарные материалы-2016»

Доклад посвящен частной неологической проблеме: поиск оптимальных способов лексикографической репрезентации сложных неолексем с однотипными компонентами в словаре-ежегоднике. Возникновение составных наименований, компоненты которых объединены аналитически, является одной из активных тенденций современного словообразования. Анализ данных неологической базы свидетельствует о том, что значимые компоненты (независимо от степени фонетической, орфографической и грамматической ассимиляции) имеют свободную сочетаемость. Широкий круг синтагматических партнеров получает отражение в неологической выборке, а затем — в словаре. Так, в словник 2016 года входят 22 лексемы с первой частью «oversize», 12 — с первой частью «оверсайз», 72 (!) слова с первой частью «ИИ» (аббревиатура словосочетания «искусственный интеллект»), например: ИИ-активы, ИИ-бум, ИИ-версия, ИИ-женщина, ИИ-концепция, ИИ-наука, ИИ-программирование и т. д. Особенностью микроструктуры неологического ежегодника является единая подача сложных слов анализируемого типа в одной словарной статье. Это позволяет отразить их словообразовательное сходство, а также обозначить возможную тенденцию к переходу некоторых элементов в словообразовательные форманты. Проектируемая словарная статья имеет следующую структуру: толкование общего компонента с краткой словообразовательной справкой. Затем — в алфавитном порядке — составные наименования, образованные путем сложения с толкуемым компонентом. В случае единичной фиксации лексема пишется строчными буквами и подается в треугольных скобках. Каждый пример сопровождается цитатой-иллюстрацией. ВЕЙП. Первая часть сложных слов со значением «относящийся к вейпу, связанный с вейпом». ВЕЙП-БАР. Громкая музыка, клубы дыма и легкий туман перед глазами — я заглянула в один из екатеринбургских вейп-баров, коих сейчас немало пооткрывалось по всей стране [Уральский рабочий 06.07.16]. ВЕЙП-ИНДУСТРИЯ. На данный момент компания VAPE.RU присутствует в 9 городах РФ и на стадии открытия находится еще 5 магазинов в Сургуте, Набережных Челнах, Якутстке, Коломне, Твери. В России набирает обороты вейп-индустрия [Франшизы и франчайзинг (franch.biz) 24.10.2016]. Такой способ репрезентации позволяет отразить современные словообразовательные тенденции, а также показать синтагматический потенциал новых компонентов, которые, как правило, быстро адаптируются к лексико-семантической системе языка.

Специальная лексика в Словаре-справочнике «Новые слова и значения» (по материалам прессы и литературы 60-х гг.)

Неология, лексикография, неография, специальная лексика, терминология.

Одной из основных тенденций развития словарного состава русского языка второй половины ХХ в. было активное пополнение его за счет специальной лексики.
Целью исследования является количественная характеристика состава, а также анализ и описание структурных, семантических, функциональных особенностей специальной лексики, вычлененной нами посредством экспертной выборки из словаря-справочника НСЗ-60.
 Объектом исследования является словарь НСЗ-60, в котором специальная лексика, по нашим подсчетам, составила около 50%.
Новизна исследования заключается в том, что терминологическая лексика, включенная в НСЗ-60, впервые рассматривается как целостный объект исследования. Анализ механизмов терминообразования середины ХХ в. является важным этапом исследования русских терминологических неолексем в системном и текстовом аспектах. Лингвистическое изучение терминологии, имевшей статус новой в ХХ в., является своеобразной «отправной точкой» для анализа современных тенденций в сфере специальной лексики. Такое исследование, в частности, направлено на решение ряда практических вопросов, одним из которых является актуальный в наше время вопрос о целесообразности включения специальных неолексем в «словари-ежегодники» и «словари-десятилетники».
Наибольшее количество неологизмов появилось в сферах медицины (около 25% от общего количества специальной лексики): аллерген, кардиоскоп и др., физики (около 15%): антинейтрино, гамма-излучение и др., космонавтики и астрономии (около 10%): внеземной, лунодром и др. 
Большую часть словника составляют лексемы, значения которых связаны с наименованиями новых отраслей (более 10%): гериатрия, внегалактическая астрономия и др., специалистов (около 10%): криолог, гляциолог и др. 
Широко представлена лексика химической промышленности, точнее, названия различных материалов: дакрон, орлон, а также производных от них: дакроновый, латексный, орлоновый и др. 
Показательным является активное образование слов с использованием отдельных префиксоидов. В НСЗ-60, например, многочисленны группы слов с префиксоидомами ‘био’ (̔относящийся к живым организмам): биогенный, биокибернетика, бионика и др., ̔космо’ (̔относящийся к космосу, к космологии̓): космопорт, космоплавание и др.
 Репрезентативны и новые слова, не закрепившиеся в языке (инопланетец, космопроходец и др.). 
Таким образом, наше исследование показало, что НСЗ-60 демонстрирует общую тенденцию проникновения специальной лексики в русский язык второй половины ХХ в., которая сохраняется и в текущий период.

В современной лингвистической науке активно исследуются универсальные константы, среди которых жизнь является одной из ключевых в языковой картине мира, поскольку компактно и концентрированно выражает национальное мировидение, особенности социально-исторической и культурно-политической жизни этноса, обладает определенной степенью сакральности. Потенциальная многозначность, исторически сложившееся концептуальное содержание номинативно-функционального поля жизнь позволяют системно исследовать указанную языковую единицу с различных позиций. Имеющийся корпус научных работ, посвященных слову жизнь, можно разделить на 3 блока: 1) собственно лингвистический (анализ лексемы в совокупности внутриязыковых связей: словообразовательные и этимологические особенности, лексико-семантические группы и поля на материале литературного и диалектных языков в синхронии и диахронии); 2) междисциплинарный (когнитивные, лингвокультурологические, этнолингвистические, психолингвистические аспекты); 3) окказиональный (лингвистический и литературоведческий анализ функционирования языковой единицы в творчестве писателей). Современная историография лексемы жизнь фиксирует движение научной мысли от лексикографического описания отдельного слова через комплексный анализ лексико-семантических параметров к изучению концепта, что совпадает с переходом от системно-структурной к антропоцентрической парадигме, где исследование слова жизнь представлено в составе сложных лингвистических составляющих на синхроническом и диахроническом уровнях. Лексема жизнь в современных работах рассматривается как значимая культурно-семиотическая, комплексообразующая, ядерная единица, что свидетельствует о важности аксиологического содержания в формировании языковой картины мира.

Лексема сердце в «Словаре традиционных поэтических образов»: XI–XII вв. и начало XX  в.

Собираемый «Словарь традиционных поэтических образов» по своему типу согласно классификации Л. Л. Шестаковой относится к словарям образов. Цель «Словаря традиционных поэтических образов. XVIII–XX вв.» — выявить особенности бытования и динамические процессы в структуре и семантике образов русской поэзии нового времени. Цель «Словаря традиционных поэтических образов: ХI–XVI вв.» — проследить истоки значимых для русского поэтического сознания образов в произведениях древнерусских авторов. Поставленные цели определяют как структуру всего словаря, так и основные различия в организации описания образов в структуре словарной статьи разных частей словаря. Под традиционным поэтическим образом (ТПО) понимается образ, проходящий в русской поэзии через все поэтические эпохи, школы и направления, имеющий архетипичные корни, являющийся одновременно категорией языка и поэтического сознания. Например, путь, огонь, вино, чаша, нить, театр, игра —– ‘жизнь’; огонь, вино, болезнь — ‘любовь’ и др. При описании ТПО обращаемся к понятиям структура и схема словесной реализации образа, которые позволяют проследить динамику развития образной системы в русской поэзии нового времени и древнерусской литературе. В основе структуры образа лежит метафора. Конкретное соотносится с абстрактным. При развертывании образа значимую роль играет лексика СП «Человек». Такие слова, как сердце, душа, грудь, играют особую роль, т. к. благодаря языковому значению способны выступать при реализации образа сразу в значении абстрактного компонента и компонента «человек». Словник основной части словаря включает словарные статьи, организованные по конкретному компоненту образа. Однако вторая часть словника включает сводные таблицы, в которых представлен абстрактный компонент образа. В данном случае это лексема сердце. Сводная словарная статья слова сердце XI–XII вв. и словарная статья нач. XX в. имеют существенные отличия и с точки зрения содержания статей, где указаны те образные параллели, которые были представлены в древнерусской литературе и поэзии Серебряного века; и с точки зрения ее организации, определяемой целью каждой части словаря. Основное различие в содержании словарных статей «сердце» связано как с образными представлениями, так и с языковым значением слова сердце в исследуемые эпохи.

Производные от имен собственных в корпусе неологизмов 1960–1990-х

Неологизм, производное слово, имя собственное, лексико-семантическая группа.

Активизация имен собственных в качестве производящих основ в конце ХХ в. — тенденция весьма заметная. Формирование ее происходит постепенно. Этот процесс фиксируется словарями новых слов — ежегодниками «Новое в русской лексике» и десятилетниками «Новые слова и значения» с 1960 г. В словник выпуска по материалам прессы и литературы 1960-х гг. вошло 93 деривата, мотивированных собственными именами, а в словарь, суммирующий новообразования 1990-х — уже 495 производных. На протяжении второй половины ХХ в. заметно менялся и круг мотивирующих основ, и семантика производных, и их стилистические характеристики. Многие собственные имена стали центрами обширных словообразовательных гнезд, объединивших дериваты разных частей речи — существительные, прилагательные, глаголы и наречия. Так, например, гнездо, образованное на базе собственного имени Гайдар (Егор), насчитывает 23 производных: антигайдаровский, антигайдаровски, гайдаризация, гайдаризм, гайдарики, гайдарки, гайдаровский, гайдаровско-чубайсовский, гайдаровщина, гайдарономика, гайдарята, догайдаровский, обгайдарить, по-гайдаровски и др. Представляется, что можно говорить об особой семантической организации подобных гнезд, возникшей вследствие расширения значения корневых слов.

Научный стиль, понятие, специальная лексика, термин, художественный стиль.

Художественный стиль, выполняя свою основную, эстетически воздействующую функцию, широко использует возможности других функциональных стилей. Художественный стиль уникален за счет наличия языковых единиц всех стилей, но с иной, нежели в том стиле, откуда взяты эти единицы, функцией. Очевидно, что возможности других стилей используются далеко не в полном составе — «заимствуется» отдельные языковые средства, хотя и имеющие окраску этого стиля. 
Терминологическая лексика в художественных произведениях некоторых авторов имеет серьезную смысловую нагрузку, например, медицинская терминология в произведениях М. А. Булгакова, Л. Е. Улицкой, В. П. Аксенова, инженерно-техническая в творчестве Д. Гранина, А. и Б. Стругацких и др.. Объектом анализа данного исследования являются термины генетики и биологии в романе В. Дудинцева «Белые одежды».
 Роман «Белые одежды» определяется как социально-философский, в основе которого лежит реальный конфликте между «народным академиком» Т. Д. Лысенко, основателем псевдонаучного направления в биологии — «мичуринской агробиологии», и учеными — сторонниками «классической» генетики, последователями Вейсмана и Моргана.
В основу анализа терминологической лексики могут быть положены различные принципы, в данном исследовании проводится предметно-тематическая классификации терминов. Самыми частотными (более 20 словоупотреблений) являются следующие термины: объект анализа генетиков — мушка, или мушка дрозофила, прибор, позволяющий осуществлять наблюдения, — микротоп, название научных теорий и их сторонников — вейсманизм-морганизм, вейсманист-морганист, сорта картофеля («Майский цветок», «Эпикур», «Ранняя роза», «Солянум Демиссум» и др.).
Вейсманизм-морганизм — реакционное на момент времени действий в романе, оппозиционное государственному научное направление, а основной его теоретик Т. Морган — монах, поэтому вполне закономерно, что в тексте функционирует много религиозных и философских терминов: Библия, диалектически, еретик, идея, идеалист, идеалистический и др. В пределах данного исследования рассматриваются научные понятия, непосредственно относящиеся к генетике.
 Кроме того, социально-философский жанр романа определяет общий интеллектуальный фон, выражающийся в активном использовании прецедентных имен, образов в литературе и изобразительном искусстве, мифологических, библейских сюжетов, исторических фактов, имен художников — автор часто прибегает к аллюзии.
В художественном произведении термины, кроме своей основной, номинативной, функции могут выполнять также ряд других: функцию создания особого «научного фона», речевой и портретной характеристики и даже образную и оценочную функции.

Предметом исследования явились текстовые функции метаязыкового рефлексива «по-русски говоря / говоря по-русски», извлеченного из текстов русской художественной литературы XIX–XXI вв., имеющего характер устойчивого выражения и создающего метаязыковое пространство, семантически соотнесенное с речевыми и поведенческими фактами русской традиционной культуры. Создается своеобразная текстовая оппозиция (условно): «по-русски говоря» ― «не по-русски (иначе) говоря», которая в художественных и публицистических текстах приобретает различное смысловое наполнение. В этом возрасте ― а мне было 10 лет ― страх часто рождает интерес, по-русски говоря, лихость. [Л. А. Китаев-Смык. «В лесу, откуда обратного пути нет, мы готовили космические полеты» (2015)]; Хрен теперь разберешь, говоря по-русски, кому именно из коммерсантов хотели пустить жир неизвестные нам с тобой личности. [Вадим Громов. Компромат для олигарха (2000)]. Очевидно, что художественные функции рассматриваемого рефлексива зависят от положения в тексте, предложении, от границ метатекста и его стилистических характеристик.

Авторская паремия «Люди думают, так до чего-нибудь додумываются, а мы с нашей Думой из раздумья не выходим» в русском языке 1905–1907 гг.

Авторская паремия, структурно-семантическая трансформация, паремия-прототип.

Статья посвящена анализу авторской паремии Люди думают, так до чего-нибудь додумываются, а мы с нашей Думой из раздумья не выходим. В ходе работы с источниками периода первой русской революции был выявлен единственный случай употребления данной паремии в рубрике «Новейшие пословицы» общественно-политического сатирического журнала «Зарницы». Научная новизна исследования состоит в том, что впервые анализируется авторская паремия Люди думают, так до чего-нибудь додумываются, а мы с нашей Думой из раздумья не выходим, ранее не привлекавшая внимания исследователей. В работе использованы методы компонентного, контекстуального, логико-семиотического анализа, а также анализа словарных дефиниций. В результате проведенного исследования были получены следующие результаты: 1) установлено, что авторская паремия была образована на базе паремии-источника Люди думают, до чего-нибудь додумываются, а мы думаем, из раздумья не выходим, 2) определено, что в основе образования новой языковой единицы лежит структурная трансформация паремии-источника, состоящая в замене слова-компонента думаем на словосочетание с нашей Думой и добавлении усилительной частицы так, 3) узнаваемость в авторской паремии ее системного прототипа доказана путем установления общности структурной модели новой языковой единицы и паремии-источника, а также их вхождения в состав высшей логико-семиотической инвариантной группы II (2) (в терминологии Г. Л. Пермякова) и логико-тематической группы «Умный — глупый», 4) установлено, что экстралингвистическим фактором, обусловившим появление новой языковой единицы, стала ситуация с фактическим бессилием и бесполезностью I Государственной думы; 5) определено, что рассматриваемая авторская паремия является поговоркой и выражает следующее суждение: ‘если в целом люди, размышляя над чем-нибудь, способны делать правильные выводы и принимать правильные решения, то члены I Государственной думы и их политические соратники могут лишь безрезультатно размышлять’. В качестве перспектив дальнейших исследований можно отметить исследование других авторских паремий русского языка периода первой русской революции; выявление, систематизацию и описание трансформационных механизмов образования авторских паремий; составление словаря авторской паремиологии русского языка периода 1905–1907 гг.

Антропонимический код в номинациях медлительных людей в русских народных говорах

Этнолингвистика, диалектная лексика, имя собственное, семантическая деривация, скорость.

Медлительный человек в русских народных говорах может обозначаться с использованием собственных имен, прошедших процесс деонимизации: арх. антрóп ‘полный медлительный человек’, смол. как артю́ха ‘об очень вялом, медлительном человеке’ (< Артемий), свердл. вáньжа ‘медлительный, небойкий, нерасторопный, тихий’ — Ваньжа неуворотна, тихонька (< Иван), ленинг. лýша кúнецкая ‘о нерасторопном, медлительном человеке’ (< Лукерья), костр. мафáня ‘медлительный человек’ (< Нафаня < Нафанаил) и т. д. Медлительность относится к числу наиболее частотных объектов номинации в рамках названной модели, что свидетельствует о вхождении признака скорости в число аксиологических доминант носителя говора. В докладе рассматриваются факторы появления «скоростных» коннотаций у имен собственных (среди которых, например, фонетическая аттракция: ленинг. тúхон ‘о тихом, вялом человеке’, ср. ленинг., волог. тихий и тихой ‘нерасторопный, медлительный’); фразеологизмы, в которых имена собственные дополняются атрибутивом, указывающим на соответствующую черту характера: перм. Ваня задний ‘отстающий, медлительный’, перм. как Лúза околýпанка ‘о медлительном человеке’; признаки, с которыми коррелирует медлительность в семантике лексем: умственная неполноценность, неуклюжесть, неумелость, робость (свердл. мúтя ‘нерасторопный, медлительный, растяпа’, башк. акýлюшка ‘о неловком, нерасторопном, неуклюжем, неумелом человеке’, ‘глупенькая’, ‘о неаккуратном, неопрятном человеке’). Приводятся примеры номинаций, мотивированных реальным прототипом: костр. евлóга ‘о нерасторопном, медлительном человеке’ — «Старичок ходил, котомок много носил, Евлога, нищий, потом он в Малорáменье перебрался, меня потом мать и называла евлога, если я тыркалась еле-еле».

Русские народные говоры, диалектная лексика и ономастика, хрононимы, поморский народный календарь, Поонежье.

Работая в Онежском районе Архангельской области в полевом сезоне 2018 г., Топонимическая экспедиция Уральского университета записала сведения о своеобычной системе узколокальных праздников. Поонежская календарная лексика включает, помимо общенародных церковных и земледельческих праздников, хрононимы, которые прежде не фиксировались экспедицией и, по нашим сведениям, не отмечены в словарной или диалектологической литературе.
Тремя наиболее яркими особенностями поонежского народного календаря стали:
1) выраженная традиция почитания местных святых, ср. такие хрононимы, как Св. Артемий (Артёмкин день и др.) — престольный праздник д. Анциферовский Бор (по всей видимости, установленный в честь святого Артемия Веркольского); день св. Никодима (Никодим, Память, Память Деревенская) — праздник в д. Усть-Кожа (установленный в честь преподобного Никодима Кожеезерского-Хозьюгского);
2) концентрация на этой территории праздников, не имеющих под собой христианской основы и не обладающих явной сельскохозяйственной символикой, ср. такие хрононимы, как Кýйкина Дуга, Смóлкин Пороз (зимний и летний праздники д. Хачела), Боровóй (д. Пянтино), Вертúловка (д. Анциферово);
3) появление узколокальных хрононимов, имеющих под собой христианскую основу или же таких, во внутренней форме которых «прослеживаются» следы названий общенародных церковных праздников, ср. Маланья Коза, Анисьи Утки: «Козули пекли на 13 января, это считалось Маланья Коза, а накануне 12-го считалось Анисьи Утки» (д. Анциферовский Бор), ср.: 13.01 — день преподобной Мелании Римляныни, 12.01 — день мученицы Анисии Солунской; Афóнская (24.06, престольный праздник д. Большой Бор, ср.: 25.06 — день памяти Петра Афонского); Филиппа Митрополита Московского: «У нас в Павловском Бору праздновали Филиппа Митрополита Московского летом и зимой — 16 июля и 22 января. Он у нас, говорят, в гробу лежал» (д. Павловский Бор) и др.
В докладе устанавливаются причины появления и мотивация названий этих праздников.

К изучению архаичной лексики в «Причитаниях Северного края» Е. В. Барсова: социальная лексика

Важной и до сих пор не решенной проблемой современной лингвофольклористики является недостаточная обработанность лексического материала, представленного в «Причитаниях Северного края», собранных Е. В. Барсовым. Многие слова, встречающиеся в этом сборнике, не фиксируются в диалектных словарях, а значит, не попадают в поле зрения диалектологов, этимологов и этнолингвистов. Такие лексемы, способные считаться архаичными уже по причине исчезновения из свободного речевого употребления по крайней мере ко второй половине XIX в., часто позволяют «выйти» на стоящие за ними обрядовые действия, реализуют архаичные семантические модели, отражают древние метафоры, воплощают особенности архаичного мышления и, безусловно, нуждаются в интерпретации. Предлагаемый к вниманию доклад является продолжением работы автора по анализу отдельных лексических фактов, встречающихся в «Причитаниях Северного края» и особенно интересных с точки зрения семантики, мотивации, а также словообразования и лингвогеографии. В нем пойдет речь о социальной лексике (в широком понимании) — некоторых терминах родства (племнятки ʻплемянникиʼ, нешутка ʻсноха; невесткаʼ) и половозрастных номинациях (благоденец ʻмладенецʼ), наименованиях участников и элементов свадебного обряда (россказ ʻстарший (большой) сватʼ, стережатый, бережатый ʻсвадебный колдун, охраняющий свадебную процессию от порчиʼ, перезовнички ʻмужчины — родственники невестыʼ, правоплечничка ʻподруга невесты, сидящая во время свадьбы справа от нееʼ, верстать ʻотдавать замуж; женитьʼ, кайётная неделька ʻпериод после свадьбы, когда молодые разочаровываются друг в друге и «каются»ʼ), характеризующих обозначениях людей, в том числе эпитетах (нечехушка ʻнеряха, неумехаʼ, задумный ʻзадушевный, заветныйʼ). Для ряда рассматриваемых фактов с опорой на их языковой облик, значение, а также на системные параллели кажется возможным предложить новые этимологические и семантико-мотивационные решения (нешутка, нечехушка, верстать, россказ, кайётная неделька). Некоторые слова, включенные в лингвистический оборот, могут использоваться для уточнения ареала языковых моделей, которые они реализуют (перезовнички, стережатый, бережатый, кайётная неделька). Доклад призван вновь обратить внимание на сложность и многогранность причетного материала и значимость его интерпретации.

В докладе на региональных полевых, архивных и лексикографических материалах кафедры общего и сравнительного языкознания ЮФУ рассматриваются донские диалектные фитонимы (далее ДДФ), восходящие к хрононимам. Под хрононимами понимаются обозначения временных промежутков. Фитонимы оказываются связанными с темпоральными категориями и тогда, когда речь идет о сакральном времени (церковных праздниках, постах), и когда речь идет о «бытовом» времени. В рассматриваемой группе лексики прямая номинация более частотна. Донские диалектные фитонимы представлены следующими подгруппами и включают: ДДФ, мотивированные временем сакральных праздников, постов (ильинка ‘сорт яблок и груш, созревающих в июне’: Двацатава па старым числам сазриваить, на Илью, потому и назвали ильинкаю);ДДФФ, мотивированные определенными периодами жизни человека, время жизни, связанное с изменением половозрастного статуса — девичество (девица в зелени ‘Nigella’), определяющих его социальный статус: замужество (нарядная невеста ‘Euphorbia decorativa’);ДДФ, содержащие наименование месяца (майка 1 ‘сорт скороспелой вишни’, 2 ‘съедобный гриб’, сентябрь ‘астра альпийская’); ДДФ, содержащие наименования частей суток (зорька ‘Mirabilis nictaginea’, полдневка ‘Deifinium Ajacis’);ДДФ, называющие время созревания плодов (полузимовка ‘сорт поздней сливы’);ДДФ, назыающие время собирания урожая (зрелка ‘зрелая ягода’);ДДФ, содержащие наименования времен года (~Весняное зерно ‘cорт пшеницы гарновка’ Пышаница азимашная есть). Из времен года вербальное закрепление в диалектных фитонимах получили весна и зима. Такой выбор соответствует основным вехам сельскохозяйственного года: весна как начало земледельческого цикла и зима как его завершение, когда нужно подготовить базу для следующего аграрного цикла.

Методология диалектных полевых исследований: прошлое и настоящее

В течение полутора веков существования диалектной науки исследователи выработали множество стратегий и тактик сбора материала. При этом, хоть обучение диалектологии происходит системно, передача навыков сбора диалектного материала происходит «изустно», от конкретного исследователя к конкретным ученикам. Несмотря на многолетнюю практику ведения диалектологической работы в настоящее время не существует четкого описания методологии сбора и систематизации диалектных данных. Изучается диалектология, но практических методик для работы у студентов не так и много, и они попадают в «поле» и учатся на своих ошибках. Сама методология существует, каждый диалектолог учится собирать материалы, собирает их, и учит этому следующие поколения исследователей. Настоящее исследование задумано как описание стратегий сбора и систематизации данных для передачи их более широкой аудитории. Рассмотрены основные цели сбора материала, формы подачи данных и некоторые стратегии ведения диалога. В настоящем докладе хотелось бы обратить внимание исследователей на важность квалифицированного сбора региональных данных на возможном «закате» диалектной работы. В большинстве случаев собиратель говоров понимает речь информантов, в отличие от полевой работы с иностранными языками. Но понятность диалектной речи иногда может быть обманчива, в особенности за счет того, что кажется простой и понятной. Изучение своего собственного языка осуществляется исследователем не только через призму научных методик, но и через восприятие собственного наивного опыта. Наиболее опасны те ошибки в понимании, которые участниками коммуникации как ошибки не воспринимаются, так как отсутствует возможность их исправить. Методика сбора диалектного материала напрямую зависит от цели исследования, которая, в свою очередь, формирует конечную форму представления языковых данных. Таких форм существует много, но наиболее распространенными в диалектологии являются грамматическое описание, диалектный словарь, корпус и атлас.

Особенности образования падежных форм существительных в русских говорах Ульяновской области

Русские говоры; склонение существительных; падежные формы; диалектные особенности; категория одушевлённости; унификация.

В докладе рассматриваются такие особенности падежных форм в говорах Ульяновской области, которые составляют специфику этих говоров в сравнении с литературным языком. Это те особенности, которые являются систематическими, то есть представлены не отдельными случайными примерами, но массово, в системе. При этом будут прокомментированы и те явления, которые были зафиксированы на незначительном числе примеров. 1. Специфика словоизменения в русских говорах Ульяновской области в наибольшей степени выражена у имен с основами на заднеязычный согласный. Существительные с основой на заднеязычный (чаще всего встречаются основы на -к), независимо от своей родовой принадлежности (веревка, кустарник, яблоко, цыплятки и т. д.), в форме твор. п. мн. ч. имеют «местоименное» окончание -ими (сравни: ими, твоими, другими) вместо закономерного -ами, например: Я вот шас со фсеми прибафкими пять тысяч получаю. В наших записях зафиксировано несколько десятков подобных примеров с разными существительными с основой на -к и -г, они отражены и в речи получивших образование информантов. 2. Из других особенностей склонения существительных можно отметить частотность показателя -ов (-ев) для род. п. мн. ч. существительных ж. р. с основой на -а: Ой травоф-тъ фсяких навалом. Данное окончание абсолютно преобладает в формах род. п. мн. ч. существительных любых основ и типов склонения: бапкаф, медалиф, коленеф, местоф, озераф, ягнятаф, валенкаф, кадушкаф и др. Это окончание, с одной стороны, более выразительно, чем нулевое окончание слов женского и среднего рода (бабок, мест, озер, кадушек и т. д.), с другой стороны, распространение этого окончания на слова женского рода может свидетельствовать о процессах унификации показателя род. п. мн. ч. 3. Категория одушевленности применительно к названиям животных во мн. ч. может не проявляться, то есть форма вин. п. совпадает с формой им. п.: Овечки держали ф колхозе. Однако надо отметить значительное число форм вин. п., совпадающих с формами род. п.: Свиней дёржал, быкоф колол. Таким образом, с уверенностью говорить об отсутствии одушевленности применительно к форме множественного числа названий животных и птиц в изучаемых говорах нельзя. Были зафиксированы и некоторые диалектные особенности склонения существительных в единственном числе, однако все эти особенности отмечены на незначительном количестве примеров.

Диссимилятивное яканье в свете акцентологической теории Поля Гарда

Диссимилятивное яканье, ударение, вокализм, фонология, южновеликорусские говоры.

В акцентологической теории, разработанной П. Гардом, ударение определяется на основе его функции, которая состоит в создании контраста между одним слогом и всеми остальными слогами внутри слова. При этом средствами создания контраста считаются не только такие фонетические характеристики, как интенсивность, высота тона, длительность (положительные акцентные средства), но и нейтрализация оппозиций в безударных позициях (отрицательные акцентные средства). При описании современного русского литературного языка отрицательным акцентным средством считается отсутствие /о/ и /e/ в безударных слогах. Эта теория позволяет рассматривать в качестве разновидностей ударения некоторые явления, которые в рамках других подходов не относились к акцентологическим (например, сингармонизм). В докладе предпринимается попытка применить теорию П. Гарда по отношению к диссимилятивным типам вокализма, а именно к диссимилятивному яканью. Этот тип безударного вокализма после мягких согласных, встречающийся в южновеликорусских говорах, характеризуется зависимостью качества гласных предударного слога от качества гласных ударного слога. Перед ударными гласными верхнего подъема /i/, /ɨ/, /u/ реализуется гласный /a/, перед ударным гласным нижнего подъема /а/ реализуется отличный от него гласный (/i/ или /e/). Расподобление гласных по подъему, осуществившееся в говорах с данным типом вокализма, может рассматриваться как средство создания контраста между ударным и предударным слогами, т. е. как акцентное средство. Такое понимание диссимилятивного яканья в перспективе может способствовать уточнению гипотез о его происхождении.

И. К. Айвазовский в художественной рефлексии сатирической журналистики 1920-х гг.

Сатирические журналы, прецедентное имя, художественная рефлексия, эстетическая программа, Зощенко, Айвазовский.

Сатирические журналы «Бегемот», «Пушка», «Смехач» — уникальные свидетельства социально-политической и культурной жизни прошлого. Авторы этих изданий ищут новый художественный язык и новые формы диалога с читателем, отражают и формируют эстетический вкус современников. Однако этот аспект деятельности сатирических журналов все еще остается в тени предвзятых и поверхностных оценок. В докладе рассматриваются произведения 1926–1927 гг., содержащие имплицитную негативную оценку феномена Айвазовского. Большая часть исследуемого материала — впервые вводимые в научный оборот анонимные и авторские произведения, в т. ч. креолизованные тексты, созданные М. Зощенко в соавторстве с Радловым, Юнгером, Антоновским. Основное внимание в анализе сосредоточено на изобразительно-выразительных средствах, отражающих авторскую модальность. Рассматриваемые тексты («Смех сквозь слезы», «Девятый вал», «Быстры, как волны, все дни нашей жизни» и др.) характеризуются высокой плотностью, семантической насыщенностью (Вы помните эту жуткую картину Айвазовского — «Девятый вал»? Зарвавшаяся стихия бушует… Громадные волны трехэтажно вздымаются к небесам. Шум, хаос, беспорядок среди океана…). Художественная выразительность и глубина заложенных смыслов достигается соединением (наложением) различных тропов и риторических фигур, дополненных визуальными средствами. Маринист Айвазовский в художественной рефлексии «Бегемота», «Пушки» и «Смехача» выступает и как маркер культуры нэпа, обывательского вкуса, и как знак отторгаемой традиции на пути формирования новой эстетики. Представленный материал позволяет дополнить картину творческой эволюции Зощенко и расширить представления об эстетической программе его ближнего литературно-художественного окружения 1920-х гг.

Амплификация, синонимия, антонимия, перераспределение границ слова, коллаж, метапространство.

В современной поэзии филологического типа наблюдается ассоциативный тип связи слов в амплификации. Авторы выстраивают амплификации, подчиняя их логике субъективных номинаций и рефлексии над словом. Рефлексия может проявляться в выборе конструктивно-семантических компонентов перечислительного ряда, способствующего усилению выразительности и организации авторского семантического метапространства. Амплификации в поэтической речи Н. Делаланд являются важным текстообразующим элементом, основанным на переразложении идиом, трансформации логической связи перечислений, антонимии и контекстуальной полисемии. Опыты с включением в перечислительные ряды иностилевых или инограмматических элементов, окказионализмов и контекстуальных метафор свидетельствуют о поиске поэтом новых форм выразительности. В поэтической речи В. Котелевской амплификации представлены элементами чужой речи, которые градуируют тематическую шкалу сообщений, приобретают оценочное значение и переключают стилевые регистры. Другим основанием амплификаций являются инфинитивные конструкции, изображающие картины реальных или символических действий. Третий тип амплификаций можно обозначить как метапространство, градуированное оптическим ракурсом детализации предметного мира с разной степенью уточнения и эмоционального восприятия. Амплификации в поэтической речи Н. Делаланд и В. Котелевской проявляют индивидуальную избирательность в выборе семантических индикаторов выразительности, создающих эффект накопления образности, наглядности и описательности.

Фразеологизмы и пословицы в письмах, записных книжках и сводных тетрадях Марины Цветаевой: преобразования и функционирование

Фразеологизмы и пословицы в письмах, записных книжках и сводных тетрадях М. Цветаевой характеризуют стилистику эпистолярного и дневникового текстов, служат полем для авторской рефлексии и влияют на смыслообразование названных нехудожественных текстов.
Используясь изредка в исходной форме (Ваше письмо опять висело на волоске, получила его только благодаря задержке в Праге // А. Бахраху. 05.09.1923), фразеологизмы и пословицы обычно становятся материалом и образцом для создания авторских модификаций (Это не объяснение в любви, а объяснение в судьбе.) // Б. Пастернаку. 14.02.1925). Не делает Цветаева исключения и для библейских изречений.
Из структурных преобразований наиболее частотными являются 1) замена компонента (О ней [Але Эфрон — С. А.] многие думают: монашка, — безответная, — не от мира сего. Я бы сказала: от мира в с е г о // НЗК8, 240), проявляющая или изменяющая внутреннюю форму фразеологизма (Отправить на тот фронт. // СТ1); 2) добавление в структуру фразеологизма новых компонентов (Не в коня эмиграции мой корм. // Б. Пастернаку. 31.12.1929); 3) перестановка частей (Отдайте Кесарево Кесарю. Какая в этом бесконечная усталость. // ЗК3). 
Переосмысление народной мудрости в дневниковых текстах проявляется в создании авторских вариантов пословиц, новых образов на их основе (Обкормленный баснями / Соловей // СТ2). Анализируя пословицы, Цветаева выделяет из них отдельные образы, которые и подвергает критике (Журавль и синица. / Нет, ложь, ложь и глупость: чтó делать с синицей и вообще — с птицей в руках? / Есть вещи, к<отор>ые нехороши в руках, хороши — в воздухе. / Журавль например // СТ4). 
В письмах известные адресанту фразеологизмы и пословицы подчеркивают доверительность эпистолярного общения, способствуя передаче отношения Цветаевой к ситуации или предмету речи, убеждая в том, что предлагаемое понимание более соответствует истине, чем общепринятое (Напишите о нем [Б. Л. Пастернаке — С. А.] и мне — о т л и ц а Музыки, как никто еще не писал. Угол зрения — угол слуха, со зрительного на слуховое. // П. Струве. 29.03.1926)).
В записных книжках и сводных тетрадях фразеологизмы и пословицы служат отправной точкой для размышлений. Спорные, по ее мнению, высказывания нередко становятся номинативными предложениями, используется как именительный темы, который анализируется и детально комментируется (Я, слушая Моцарта / — Какое-то метание бисера… / (Осознавая) Моцарт всю жизнь метал бисер — перед свиньями — от них же первый есмь аз (не понимаю, не достаточно понимаю) // ЗК14).
Работа Цветаевой с фразеологизмами и пословицами — наглядный пример функционирования механизмов поэтической речи, превращающих застывшие словесные комплексы в питательную среду для ускорения динамики слова и мысли.

Смыслообразующая функция «зеркальной» метафоры в романе «Домой с небес» Б. Поплавского

Зеркальная метафора, домой с небес, Б. Поплавский, литература русского зарубежья, русская литература первой волны эмиграции.

Роман «Домой с небес» Б. Поплавского представляет собой орнаментальный текст с характерным для него тяготением к метафорике. Множество метафор, пронизывающих роман, является следствием как образного мышления Б. Поплавского, так и его поэтического творчества. Отсюда насыщенность и плотность разнообразных метафор, ключевой среди которых становится базовая «зеркальная» метафора, уходящая своими корнями в теории Платона, Декарта, Ницше, Хайдеггера и др. Ее ценность продиктована философскими установками романа. Б. Поплавский, в прошлом студент теософского факультета, постоянно искал ответы на вечные экзистенциальные вопросы. В итоге его размышления вылились в оригинальный орнаментальный текст с насыщенной образностью, разгадка которого возможна только при условии подробного анализа различных изобразительно-выразительных средств, особенно метафор.
 Отметим, что базовая метафора «поддерживается» совокупностью разнообразных фигур. Например: «Добродетель же зеркала есть и твоя добродетель: все отражать, всюду присутствовать, терять себя, теряться в зеркале зрения, непоколебимо, не дрогнув, встречать ослепительные человеческие глаза» (Поплавский, 2000, с. 256). В данном предложении есть следующие фигуры: Добродетель же зеркала есть и твоя добродетель — синтаксический хиазм, поддержанный антанаклазой; все отражать, всюду присутствовать — корневой повтор, тяготеющий по смыслу к полисиндетону; отражать, присутствовать, терять себя, теряться, встречать — однородный ряд сказуемых, включающий гомеологию и асиндетон; в зеркале зрения — парономазия; непоколебимо, не дрогнув — особое воплощение полисиндетона (переход приставки в частицу); терять себя, теряться — антанаклаза; все отражать, всюду присутствовать, терять себя, теряться в зеркале зрения — звукопись.
 Стиль Б. Поплавского настолько изобретателен и замысловат, что в тексте встречается множество гибридных фигур (непоколебимо, не дрогнув; терять себя, теряться и др.), соответствующих номинаций которым нет в классической риторике или стилистике.
 Таким образом, идейная проблематика романа неразрывно связана с формой текста. Орнаментальное произведение требует обязательного двухуровневого прочтения: на первом этапе читатель воспринимает предметный мир и фабульный ряд текста, а на втором — начинает «продираться» сквозь усложненный синтаксис и множество лексических «преград» в попытке постичь философскую концепцию произведения.
«Зеркальная» метафора в данном случае раскрывает жизненную философию одного из героев произведения — Аполлона Безобразова, который является кумиром главного героя — Олега. Аполлон Безобразов «исповедует» стоическое спокойствие, лишенное человеческих страстей. Он следует законам мировой гармонии, которые исключают дионисийское начало.

Стилизация синтаксической и композиционной составляющих жанров религиозного дискурса в творчестве Иосифа Бродского

Анализ жанровой специфики поэтического мира И. Бродского проводился некоторыми исследователями, например, В. Полухиной в статье «Жанровая клавиатура И. Бродского» [Полухина 2009:123–132], Ч. Милошем [Milosz 1980:23]. Необходимо отметить, что исследование наличия религиозных жанров в творчестве И. Бродского обойдено вниманием специалистов.
 При анализе названного феномена в статье употребляется термин Н. Ю. Фатеевой архитекстуальность, под которым понимается «жанровая связь» разных текстов [Фатеева 2007:149]. Архитекстуальность при экспликации концепта «Религия» в творчестве И. Бродского связана с такими жанрами религиозного дискурса как молитва, псалмы, панихида, акафист. 
На явление архитекстуальности, связанное с жанром молитвы, указывают следующие языковые особенности: 1) конструкции немеждометного характера; 2) устаревшая форма звательного падежа; 3) «фатические» императивы в форме 2 лица ед. ч. с семантикой просьбы, требования, желательности; 4) конструкции экспрессивного синтаксиса, представляющие собой прежде всего парцеллированные и сегментированные (повторяющиеся) конструкции; 5) повтор в контексте стихотворения религиозных лексем. Кроме названных грамматических средств, в плане содержания следует отметить присутствие коммуникативной стратегии «общение с Богом», основной для религиозного дискурса.
 Характерной чертой поэтических текстов И. Бродского в целом и, в частности, этого стихотворения является концептуальная интеграция разных религиозных «зон», проявляющаяся на лексическом и семантическом уровне (пантеистические, фольклорные мотивы, мифологические и религиозные прецедентные феномены). Ода, в том числе, становится метатекстом, описывающим механизм собственного возникновения посредством контакта с Богом и принятия Его Духа, когда поэт становится «избранным сосудом Духа», «местностью божьей». 
В многозначном синкретичном тексте оды усиление «христианского компонента» производится внедрением в текст архитекстуального приема: связи с богослужебным текстом чина отпевания умерших через заимствование лексических конструкций из упомянутого богослужебного текста. Само возникновение «Прощальной оды», по мнению некоторых исследователей, было реакцией на разрыв отношений с Мариной Басмановой, уход возлюбленной, т. е. смерть любви. Возможно, в этом обстоятельстве следует видеть причину обращения поэта именно к такому богослужебному тексту как чин отпевания усопших.

Языковая реализация символического мотива «огонь в доме» (на материале поэмы П. Антокольского «Сын»)

В последние десятилетия лингвостилистика ощущает острую потребность исследовать языковую природу символа. Это позволит оперировать им как единой смысловой структурой, обусловленной мифом, и использовать символ в практике декодирования художественного текста.
 Символ «дом» представлен как билатеральный мотивированный знак (Р. Барт), чье означающее выражено лексемой и называет некий чувственный образ, а означаемое есть закрепленная за этим образом в культуре народа система символических значений, подобных означаемому и воспроизводимых в сознании вне контекста. Означающее символа «дом» (лексема дом) состоит из фонемного ряда <дом> и двух понятий об эмпирическом образе: ‘здание’ и ‘жилье’. Означаемое обусловлено одним из устойчивых в славянской мифологии значений 'дом как тело и душа человека', Оно закреплено в фольклоре, диалектной лексике. 
 Как составляющая мифа, символ транслирует особе антропоцентрическое мышление, где дом подобен человеческому телу, отождествляемому с некоим пространством (В. М. Бехтерев, Ж. Дюран). И все, что происходит внутри дома, материализует «пространство» человеческого тела и души. Знаковая структура символа «дом», экстраполируется на семантическую структуру текста и порождает две художественные реальности — дома и человека. Такое многомирие символа обусловливает понимание символического мотива как одноактного действия, совершаемого в реальности дома (в поэме «Сын» — «в доме горит/потух огонь»), и в реальности человека — героя поэмы («сын жив/погиб»). Основные признаки символического мотива — константность в культуре (закрепленность в фольклоре, словарях) и единство двух сосуществующих реальностей, даже если одна из них не вербализована.
 Компонентами символического мотива «огонь в доме» является действие-предикат и зависимые от него аргументы-актанты (Е. М. Мелетинский). Это обобщенная модель двух подобных ситуаций: 1) огонь (агенс или пациенс), горит/не горит (предикат), дом (локатив); 2) человек (агенс или пациенс), жив/ мертв (предикат), тело/душа человека (локатив). В тексте материализуются разными лексемами в конструкциях параллелизма и метафоры. Так, в начале поэмы, детский и юношеский дом сына – вся Москва, залитая солнцем. Мотив выражен двумя текстовыми тематическими группами: 1) ‘свет’: все светлей, оправлена в золото (метафора), слишком много света, золотит, зайчиками прыгает, пурпуром ошпарил; 2) ‘Москва’: от Кремля до Земляного вала, Москва, камни и фонтан у Моссовета, по всем Садовым. Смерть сына выражена безличными предложениями в доме пусто, в окнах нет стекла.
 Итак, символический мотив можно рассматривать как включенный в структуру художественного текста и по-разному варьируемый символ, вносящий мифологическое многомирие, организующее как особую систему образные средства поэмы.

Число работ, посвященных изучению синтаксиса повествовательной прозы и публицистики В. Г. Распутина, незначительно. Из недавних укажем на работы 2000-х гг. О. Б. Шкурской, применившей к речевой структуре текстов теорию коммуникативного синтаксиса.
Для изучения синтаксического устройства прозы Распутина плодотворен диахронический подход. В раннем творчестве — очерки и рассказы сборников «Костровые новых городов» (1966), «Край возле самого неба» (1966), «Человек с этого света» (1967) — отчетливо проявлены синтаксические закономерности, которые сохранятся в идиостиле зрелого Распутина в редуцированном виде и будут маркировать единичные, выражающие особые смыслы контексты. В ранней прозе данные принципы реализуются автором в избытке, свободно и нерегламентированно:
Они сидели в палатке на краю земли — той земли, которая была давно открыта. И они сидели в этой палатке на начале земли — той земли, которую только что открыли и утвердили. Они пели песни. Это было за тысячи километров от больших городов, рядом с их ежедневными маршрутами. Они праздновали открытие новой земли и нового города, который начался с маленькой палатки. («Пять последних шагов»)
 Ритмизация, обеспечиваемая симметрией колонов, равным объемом синтагм, чередованием предложений разного объема; амплификация, построенная на антитезе, на различных повторах, парных сочетаниях; стремление к усложнению за счет стилистической конвергенции, уравновешиваемое тенденцией к упорядочению синтаксической структуры; рефрены, выявляющие синтаксический параллелизм речевого материала всего текста, — характеризуют поэтический синтаксис ранней прозы. 
На стадии формирования идиостиля интерес Распутина к данной синтаксической организации был типологически близок стилевым тенденциям молодежной, лирической прозы эпохи оттепели, однако в зрелом творчестве его обусловила уже исключительно авторская стилеобразующая концепция.

«Приключение Петьки Доценко и гуся Барбоса», или о путях становления детского советского графического рассказа

Графический рассказ, креолизованный текст, Е. Шварц, журнал «Чиж», вербальный и визуальный ряды, сказовый нарратив.

Доклад посвящен стилистическому анализу креолизованных текстов рассказа Е. Шварца «Приключение Петьки Доценко и гуся Барбоса», который можно считать переходным явлением между иллюстрированными и графическими рассказами (рисунки были выполнены А. Успенским). Рассказ впервые был напечатан в 1932–1933 гг. в журнале «Чиж» и сочетал в себе элементы жанра приключения и жанра воспитания.
Анализ показывает, что несмотря на то, что изображение в этом рассказе играет значительную роль, принципы взаимодействия между вербальным и визуальным рядами до конца не выработаны: изображение не отграничено от текста, что делает возможным взаимопроникновение одного в другое. В то же время, отсутствие жесткой связи между картинкой и сопроводительным текстом определяет необходимость прямого указания на изображения: для этих целей используются директивы, обеспечивающие так же взаимодействие между читателем-ребенком и рассказчиком и четко обозначающие их социальные роли: «И вот смотри на картинку, что вдруг случилось» (там же). Помимо директивных предикативных групп в качестве способов указания на картинку используются остенсивное наречие вон, вот / и вот и предложно-падежные сочетания со словами соответствующей семантики, которые могут маркировать и переход от одного изображения к другому, и смену сюжетных узлов: «На этой картине — станция…» (там же). Это делает текст хронотопически неустойчивым и фрагментарным, так как сюжетное развертывание ставится в прямую зависимость от невербальных элементов рассказа. «Стабилизация» текста достигается за счет сказовой манеры повествования, отвечающей выбранному приключенчески-воспитательному жанру и характеризующейся активным использованием конструкций разговорного синтаксиса — эллипсисов, инверсий, парцелляций, параллельных конструкций — и в диалогической, и в монологических частях текста: «Бросились они гуся ловить. Не догнать» (1932, № 9–10). Сюжетная динамика определяется обилием бессоюзных предложений (активным использованием тире), а также чередованием предикативных групп с формами глагола прош. и наст. вр. — настоящее историческое становится еще одним способом указания на изображение, потому что, обеспечивая эффект присутствия, появляется у тех форм глагола, которые указывают на действия / состояния, запечатленные на картинке: «И видит Маслов — лежит на крыше мальчик. Смотри на картинку — лежит мальчик, скучает. Подложил руку под голову и глядит на небо» (1932, №6).
 Таким образом, анализ креолизованных текстов рассказа Е. Шварца позволяет проследить пути становления графических жанров советской детской литературы, которые пытались совместить развлекательные и воспитательные функции.

Источники 
Шварц Е. Приключение Петьки Доценко и гуся Барбоса // Чиж: ежемесячный журнал для детей младшего возраста. Л.: Гос. изд-во,1932–1933.

Отыменный релятив, грамматикализация, прагмастилистика, синтагматика.

Производными (фразеологическими, второобразными, отыменными релятивами) называют предлоги, образованные от знаменательных слов (в большинстве случаев — от имен существительных). Процесс образования производных предлогов в настоящее время отличается значительной активностью, например, к производным причисляют такие предлоги, как под давлением, под эгидой, в сфере, в лице и т. д., которые еще недавно рассматривали в качестве знаменательных слов. Если традиционно производные предлоги считались принадлежностью книжных стилей (в первую очередь, официально-делового и научного, затем публицистического), то сейчас они широко употребляются во всех функциональных разновидностях языка, изменяя стилистическую языковую картину. Цель работы состоит в том, чтобы рассмотреть семантико-синтаксические и прагмастилистические особенности отыменных релятивов. При исследовании значения предлогов анализируется их сочетаемость и контекст (правый, маркированный предлогом, и левый), а также предпринимается попытка экспериментально определить степень грамматикализации отыменных релятивов и выявить их синонимические отношения с непроизводными. Проведенный анализ позволяет сделать вывод о том, что в определенных случаях предпочтение производного предлога обусловливается прагмастилистическими факторами.

Метафора «Бизнес — растительный мир» в русскоязычном газетном дискурсе

Когнитивная лингвистика, русский язык, метафорическая модель, фрейм, СМИ.

В процессе взаимодействия с природой человек приобретает знания и опыт, которые проецируются на область абстрактного. Неудивительно, что природа является источником метафорической экспансии в различные сферы человеческой деятельности, в том числе и бизнес. В данном сообщении исследуется метафора «Бизнес — растительный мир» в российском газетном дискурсе. Материалом исследования послужили примеры, отобранные из газетного подкорпуса национального корпуса русского языка [НКРЯ]. В структуре концептуальной метафоры «Бизнес — растительный мир» выявлены фреймы «Фазы развития растения», «Части растения», «Места произрастания растений», «Уход за растениями», «Свойства растений». Фрейм «Фазы развития растения» представлен 37 примерами. В его рамках прослеживается аналогия состояния бизнеса (растет, расцветает, приносит плоды, умирает) с жизнью растительного организма. Метафоры фрейма «Части растения» (9 примеров) реализуются посредством прилагательных разветвленный (имеющий вид, сходный с расходящимися ветвями дерева), процветающий (имеющий цветы, а, значит, здоровый, нормально развивающийся), существительных корни (бизнес уходит корнями…) и плоды (приносит плоды, пожинать плоды), глагола укореняться. Тем самым до читателя доводится идея о том, что бизнес является источником стабильности и благополучия. Фрейм «Места произрастания растений» (6 примеров) представляет бизнес как почву, на которой произрастают культурные растения (на ниве бизнеса, на почве бизнеса). В рамках фрейма «Уход за растениями» (716 примеров) проводится аналогия бизнеса с культурным растением, нуждающемся в подкормке и поливе (вливания в бизнес, денежная подпитка). В процесс метафоризации в рамках фрейма «Свойства растений» (4 контекста) вовлечены прилагательные зрелый, незрелый, глаголы пахнуть, попахивать. Таким образом, рассуждая о бизнесе, журналисты широко используют аналогии с растительным миром с целью воздействия на сознание читателей.

НКРЯ — Национальный корпус русского языка. URL: http://www.ruscorpora.ru.

Система метафор и сравнений русской литературы. Фрагмент «Тело человека, части тела —  камни, металлы»

Метафора, сравнение, семантическое поле, русская литература, система, эволюция.

В докладе излагаются результаты системного описания компаративных тропов, осуществленного в лексикографическом проекте «Материалы к словарю метафор и сравнений русской литературы XIX–XX вв.», в основу которого положен принцип семантического поля: и обозначения реалий (предметы сравнения), и их образные соответствия (образы сравнения) группируются в поля, образующие систему. Используя теорию семантического поля, составители словаря исходят из конкретных опорных слов компаративных тропов, которые группируются во все более широкие рубрики, согласно идеографической классификации лексики. Языковой материал в словаре упорядочен и по времени, что позволяет показать эволюцию каждого класса тропов. Указанные принципы описания метафор и сравнений иллюстрируются одной из образных параллелей русской литературы — классом компаративных тропов, семантическим инвариантом которых является взаимодействие полей «Тело человека и части тела» и «Камни, металлы». Приводится лексический состав обоих полей, описываются отношения между их элементами (родо-видовые, синонимические, отношения словообразовательной деривации), прослеживается развитие образной параллели на протяжении двух веков (пополнение новыми элементами как класса образов сравнения — слов поля «Камни, металлы», так и образов сравнения — слов поля «Части тела». Приводятся также сравнительные частотные характеристики каждого конкретного образного соответствия, например, ГЛАЗА — камни, минералы, булыжники; драгоценные камни, алмазы, бриллианты, агаты и т. п. Такое описание позволяет представить каждый конкретный троп как элемент целостной системы, наметить языковые способы развития, обновления этой системы.

Статус каламбура как стилистического приема неоднозначен. В научной литературе нет единого мнения по поводу соотношения понятий «каламбур», «игра слов», «языковая игра» и под., специфики этого явления (лингвистической, эстетической, психологической и др.). Особое место в обсуждении каламбура занимают дискуссии по поводу «приемлемости» использования самого приема как такового. В живой речи наблюдаются частые попытки подстраховать риск использования того или иного художественного приема — эта страховка заключается в извинениях говорящего «за каламбур» или «за дурной (плохой) каламбур». В НКРЯ количество документов удвоилось за несколько лет (250 документов, по подсчетам О. Е. Вороничева, в 2014 г. — и 552 документа, ок. 900 вхождений, сейчас). Предметом исследования является прагматика феномена «за что» извиняются говорящие (за сам факт языковой игры, за ее (не)соответствие контексту, за ее качество (в свою очередь, эстетическое или лингвистическое) и т. д. Подробная классификация «извинений за каламбур» будет представлена в докладе, здесь же отметим вариативность самой формулы («извините за», «извиняюсь за», «простите за», «прошу прощения за», «да простят нам», «пардон за», «сорри за» и др.) и разнообразие автоопределений каламбура, за который извиняются (банальный, глупый, дешевый, доморощенный, дурацкий, дурной, идиотский, нелепый, неудачный, нечаянный, «почти каламбур», случайный, странный и мн. др.). Результатом анализа может стать разграничение феноменов и более ясное представление о том, что такое «дурной каламбур».

Об использовании термина «языковая аномалия» в лингвистических исследованиях художественного текста

Языковая аномалия, язык художественного текста, окказионализм, окказиональность, языковая игра.

Для обозначения отступлений от языковой нормы в художественном тексте («необычных», индивидуально-авторских контекстов) используются термины «стилистический (риторический) прием», «окказионализм», «языковая игра», «языковая аномалия». С употреблением термина «аномалия» по отношению к художественному тексту связаны некоторые спорные вопросы: 
 1. Степень аномальности, абсолютность/относительность аномалии. Ю. Д. Апресян определяет языковую аномалию по отношению к нейтральной нормированной речи [Апресян]. Исходя из этого все стилистически отмеченные контексты (тропы, фигуры) следует признать аномальными. Авторские аномалии являются предметом изучения в стилистике и поэтике, в рамках этих дисциплин аномалиями не являясь.
 Языковая аномальность снимается в условиях соотнесенности с некоторым иным, возможным миром. Как эстетическое обобщение, одна из возможных моделей реального мира, художественный мир имеет полное право на аномальность, в т. ч. ― языковых средств.
 2. Намеренность/ненамеренность аномалии. При изучении художественного текста следует говорить не о «явлении», а о «приеме» аномалии (науки о природе ― науки о духе). Использование термина «аномалия» зависит от квалификации «необычных» употреблений как явлений языка (объект изучения лингвистики) в отличие от приемов стиля (объект изучения стилистики, поэтики). Квалификация аномалии как намеренной/ненамеренной зависит также от повествовательной и субъектной организации текста.
 Говорить о языковых аномалиях целесообразно по отношению к языку произведений модерна, постмодерна, для которых характерно отражение дисгармонии мира (нонсенс, абсурд).

 Апресян Ю. Д. Языковые аномалии: типы и функции // Res Philologica: Филологические исследования. Памяти акад. Г. В. Степанова / Д. С. Лихачев (ред.). М.–Л.: Наука, 1990. С. 50–71.

При анализе грамматических особенностей языка современной поэзии специальному рассмотрению будут подвергнуты трансформационные возможности каждой из частей речи. По предварительным наблюдениям, с точки зрения преобразовательного потенциала наиболее подвижными категориями оказываются род у существительных, вид, залог, переходность-непереходность у глаголов, компаративы и краткие формы у прилагательных. Также обращает на себя внимание распространенность в современном поэтическом тексте непредикативных глагольных форм (причастия, деепричастия, инфинитива) как организаторов структуры текста, что свидетельствует о «дезактивации» субъекта (Н. А. Николина). Анализу будет подвергнута и обращающая на себя внимание особенность современных текстов — частое отсутствие заглавных букв в начале строк при отсутствии или индивидуальном использовании знаков препинания, что оказывает влияние на синтаксическую организацию текста, так как языковые единицы освобождаются от явной синтагматической зависимости (Л. В. Зубова). Таким образом, все элементы текста становятся равны с точки зрения смысла, а главными знаками членения и интонирования становятся пробелы и границы строк. С точки зрения изучения собственно синтаксической организации текста, особо важной представляется проблема соотношения стихового и синтаксического членения, а также нарочитого усложнения (как у А. Драгомощенко) или, наоборот, опрощенья синтаксической структуры, создания эллиптических структур (как у Г. Сапгира). В этом смысле специального изучения требует проблема редукции определенных членов простого и сложного предложений. Последнее связано с общей тенденцией современного поэтического текста к компрессии смыслов.

Манипуляция связана с искажением денотативной ситуации, а также с намерением говорящего побудить адресата к определенным действиям и изменить его картину мира [Левин 1998, Иссерс 2015]. В интервью с Леонидом Парфеновым в программе «Школа злословия» можно видеть соединение признаков манипуляции и провокации. Выпуск передачи длительностью 1 час, 18 мин. 33 сек. размещен на сайте Youtube. Композиция передачи такова: вначале ведущие А. Смирнова и Т. Толстая излагают свое представление о госте, далее следует интервью, в финале ведущие подводят итог. Жанр интервью весьма динамичен. Журналист может прибегать к провокации. И в этом случае цель интервьюера — получить наиболее полное описание некоей денотативной ситуации или раскрыть характер гостя. В передаче «Школа злословия» в первой части ведущие представили презумптивную негативную оценку гостя, которая предопределила ход передачи и опиралась на несколько положений: а) «тема … паническая боязнь выглядеть пошлым и вульгарным»; б) «вкус не создает ничего нового». в) «бесстрастность, она ведь всегда прикрывает ... страхи»; г) «все, что он делает, — глубоко антикультурно». В интервью участники диалога исходили из разных стратегий: ведущие были нацелены на конфликт, Парфенов — на коммуникативное сотрудничество. Неконфликтные вопросы начала интервью ведущих можно рассматривать как заманивание: «для Вас главная категория того, что Вы делаете, является вкус. Так это или нет?» «Я Ваш преданный зритель. Многолетний». Вопросы о вкусе и признание в знакомстве с программами «Намедни» были восприняты Парфеновым как заинтересованность. Однако ведущие перешли к дискредитирующим вопросам и оценкам: «Создается ощущение такого вот лоскутного одеяла? <…> [У Вас] Скорее декоративное…». Далее последовали негативные суждения, касающиеся уже не программ Парфенова, а его самого. «ЛП. Я работаю журналистом. <…> ТТ. Врете-врете-врете. В чем Ваша художественная воля? В чем она? В чем?» Главный упрек ведущих носил идеологический характер: «АС. Я глубоко убеждена, что проект реставрации начался с программы «Старых песен о главном». … Это мое глубочайшее убеждение». Попытки Парфенова объяснить свою позицию не были приняты во внимание. Ведущие интерпретировали ответы в соответствии с презумпцией, приближая их к образу, выработанному в 1 части программы. Вопросы были нацелены не на получение информации, а на подтверждение тезиса ведущих, что Парфенов определил так: «Вы расспрашивая, убеждены, что знаете ответ». Интервью, предполагающее заманивание гостя в добровольное признание им оценки ведущих, мы называем ловушкой.

Иссерс О. С. Дискурсивные практики нашего времени. М., 2015. Левин Ю. И. О семиотике искажения истины // Левин Ю. И. Избранные труды. Поэтика. Семиотика. М., 1998. С. 594–605.

Коммуникативно-прагматические функции модальных слов в поэтических текстах А. Т. Драгомощенко

В докладе с опорой на теорию речевых актов анализируется функционально-семантический сдвиг: от функции, которая задает собой отличительные признаки дискурсивных единиц, как правило, реактивных, выражающих в самом общем описании подтверждение (конечно, бесспорно, возможно, вероятно, наверное, кажется и т. д.), к функциям других типов высказываний, обладающих интенциональным зарядом в поле поэтического произведения. Анализ проводится на материале модальных слов в поэзии А. Т. Драгомощенко, которые в свою очередь интерпретируются с учетом широкого спектра категориальных классификаций речевых действий. Проиллюстрируем некоторые положении при помощи модальной единицы «бесспорно». Выявляется, что если через единицы категорической модальности транслируется интуитивное (априорное) знание в актуализированной речи, то в поэтической речи она нередко выступают постфактум, апостериори: (1) ...разбитые, древние бритвы — стрекозы, / но невнятность, бесспорно, / во многом их преисполняла невнятность, / сочилась из резкости пропорций и расстояний /... (2) Бесспорно, утратив из виду / пуговицу, он произнесет (хотя не уверен, что так случится...): «никогда нельзя представить отсутствие пространства». В ситуации поэтического контекста мы сможем проследить инверсивное поведение модальных показателей по отношению к диалогическим конструкциям. Например, бесспорно употребляется в качестве усиления противопоставления, следуя за противительными союзами и отрицательными частицами. В диалогической речи бесспорно, предваряя возражение выступает выражением возражения под видом согласия, здесь же мы видим обратную компоновку этого соседства, что раскрывает имплицитное тяготение к ситуации внутриречевой конфликтности: 1) однако, бесспорно, уже на той стороне, / освещая китайские тени поэтов, / влага откуда поныне течет... 2) Не здесь, бесспорно, / хотя так все и было, непрерывнее ягод и дерна. 3) Допустим, все же латунь, окись, осень, / но, бесспорно, взгляд сам кажется сном. Также выясняется, что та точка зрения, согласно которой ни один верификатор, выраженный эксплицитно, не может отсылать к однозначной соотнесенности пропозиции с реальным миром, в случае рассматриваемого поэтического материала нерелевантна: …и тут, бесспорно, настал вечер. / Иной вечер, другие лица. Кроме того, предпринимается попытка разработать дополнительный инструментарий для описания речевых актов с интенцией предположения/утверждения в поэтических текстах, и рассматриваются такие вопросы, как реализация поэтического субъекта, поэтическая адресация и коммуникация.

Для анализа рецепции творчества Гоголя в сербской печати были выбраны хронологические рамки с 1902 г. (50-летие со дня смерти Гоголя) до 1909 г. (100-летие рождения писателя). Начало ХХ в. отмечено выходом новых переводов произведений Гоголя, например повести «Тарас Бульба» с предисловием известного критика Яши Продановича. В этом тексте Гоголь именуется «русским писателем, давно волновавшим наше славянское сердце».
 К этому времени сербская литературная критика накопила уже достаточный опыт в рецепции гоголевского творчества, поэтому все обнаруженные рецензии мы разделили на три группы: отзывы о духовной прозе Гоголя (в сербской церковной прессе), публицистические выступления в общественно-политической прессе и, наконец, отклики с разбором эстетических позиций произведений Гоголя. Примечательно, но последних было меньшинство, хотя прежде всего Гоголь, конечно, писатель, а не проповедник и публицист. В основном в третью группу попали переводные (с русского и немецкого языков) статьи с разбором произведений Гоголя.
 Напротив, первая и вторая группы публикаций многочисленны. Церковная печать много публиковала материалов о последних годах жизни Гоголя, о его духовной эволюции, об истории создания книги «Выбранные места из переписки с друзьями». Общественно-политические издания непрестанно напоминали, что персонажи «Ревизора» и «Мертвых душ» были характерны не только для николаевской России, но и для Сербии начала ХХ в.
 Отдельная группа материалов была посвящена открытию памятника Гоголя в 1909 г. на Пречистенском бульваре в Москве. Эти материалы написаны в разных жанрах: от коротких заметок, в которых сообщалось, что на открытии монумента присутствовала делегация из Белградского университета, до развернутых аналитических статей, написанных с целью расширить представление сербских читателей о творчестве Гоголя.

О Русском культурном комитете в Белграде и его отдельных «учреждениях» — Русском научном институте, Русской публичной библиотеке, Издательской комиссии, музыкальной, художественной и театральной студиях — существует довольно обширная исследовательская литература. Однако персональному участию представителей русской эмиграции в деятельности Комитета исследователи уделяют очень мало внимания. Цель доклада — рассказать о попытках Русского культурного комитета привлечь к сотрудничеству И. А. Бунина. Писателю предлагалось принять участие в 3 проектах Комитета: выступить с лекциями или чтением своих произведений в Русском научном институте, стать одним из редакторов литературно-художественного журнала, который так и не вышел, предоставить возможность Издательской комиссии выпустить его книгу. В итоге осуществился лишь один из этих замыслов: в 1929 г. Издательская комиссия выпустила бунинский сборник «Грамматика любви». Отношения Бунина с Русским культурным комитетом и его представителями — профессором А. Беличем и В. Д. Брянским — продолжались и в дальнейшем, вплоть до 1941 г., хотя и носили нерегулярный характер.

Черты барочного славизма в романе «Пейзаж, нарисованный чаем» М. Павича

Милорад Павич работал с темами, которые являются актуальными не только для литературоведения, но также для славянских народов, прежде всего, для сербов и русских. Сербский писатель изучал взаимоотношения славянских народов в эпоху барокко в XVII и XVIII вв. и интересовался концепцией «барочного славизма» (Павич: 1970, 329–333).
 До сих пор исследователи не обращали особого внимания на взаимосвязь интертекстов и стиля барокко со славянскими народами, чем обоснована актуальность выбранной темы. Соответственно, цель данной работы состоит в том, чтобы выявить каким образом понятие барочного славизма отразилось на художественном мире в романе «Пейзаж, нарисованный чаем».
 Елена Маричевич отмечает, что в романе «Пейзаж, нарисованный чаем» заметны следующие характеристики стиля барокко:
 элементы сербских эпических песен, в которых соединяются эпос и лирика, например, песня о сыновьях Карамустафы;аллегорическая повесть о саде Атанасия, в котором пейзажи души Атанасия являются метафизическими;баллад о неудачной любви между Атанасием и Витачей;символы, например «три мифических солнца». (Маричевич: 2016, 154–161).Также Павич обращает особое внимание на темы национальности (славянские народы), политических и религиозных столкновений (повесть о трех сестрах), на почве которых создавалось славянское барокко.
 Кроме этого интертекст славизма освещается с помощью национальностей персонажей, культуры и менталитета славянских народов, исторических событий, литературного влияния, а также религиозных тем, актуальных для славянских народов. Например:
 главный персонаж — серб Атанасий Свилар — превращается в русского Афанасия Федоровича Разина;
реминесценции на русскую революцию и эмиграцию;
влияние русской классики XIX в.;
поездка Атанасия на Святую Гору, в которой находятся сербские, русские, греческие и болгарские монастыри;
превращение грека Иоанна в Болгарина;
освобождение Белграда.
Вывод: М. Павич иллюстрировал понятие барочного славизма с помощью элементов стиля эпохи барокко и славянских мотивов, используя приемы интертекстуальности и игры.
 
 ЛитератураПавич, М. Историја српске књижевности барокног доба ( XVII–XVIII в.). — Београд: НОЛИТ, 1970. — 528 с. Павич, М. Пейзаж, нарисованный чаем / Перев. Л. Савельева. — Спб: Азбука, 2006. — 336 с.
 Маричевич, Е. Барок у белетристичком опусу Милорада Павића: дис. д-ра филол. наук Университет в Новом Саду, Новый Сад, 2016.
 Морозов, А. А. «Новые аспекты изучения славянского барокко» // Русская литература / ред. В. В. Тимофеева. — №3. — 1973. — С. 7–23.

Хорватская драма в современном воплощении на фестивале «Дубровницкие летние игры»

Гуманизм, драма, «Дубровницкие летние игры», неореализм, реализм, режиссер, фестиваль.

Первые послевоенные годы в югославских литературах наблюдались изменения в художественных и тематических приоритетах. Хорватский писатель Мирослав Крлежа в докладе «О свободе культуры» (1952) подверг острой критике социалистический реализм. Для европейского интеллектуального театра был характерен дух трагического гуманизма. Этими же настроениями была пронизана европейская литература. В 1950–1960-е гг. в Югославии возникло мощное театральное движение: проводятся фестивали «Стерино Позорье» (г. Нови Сад), «Битеф» (г. Белград) и «Дубровницкие летние игры» (г. Дубровник). В XXI в. литература продолжает искать новые пути освещения актуальных проблем — свободы и невзгод, положения человека в современном государстве, — пытаясь выявить всеобщность человеческого бытия. Эти настроения получили широкое распространение в умах творческой интеллигенции (прежде всего режиссеров и драматургов), в результате чего появились новые, неореалистические подходы и художественные решения в интерпретации хорватской литературы прошлого и настоящего. Это отчетливо проявилось в спектаклях фестиваля «Дубровницкие летние игры» при постановке комедий М. Држича «Дундо Марое» (трактовка К. Долентича) (2014), «Скупой» (2017) (реж. И. Кунчевич), а также в спектакле «Марин Држич: победа над врагами» (2017), созданном на основе текстов пьес драматурга Х. Иванковича (реж. И. Бобан) и в постановке режиссеров А. Флегера, М. Пейнович, Х. Корбара «Противостояние на пиру Држича и Налешковича» (2017). Особое внимание на фестивале уделялось хорватской драме рубежа XIX–XX вв. Так, в пьесе И. Войновича «Дубровницкая трилогия» (2015) воссоздается история Дубровника за 100-летний период, а в «Буре равноденствия. Эквиноццио» автор обращается к психолого-бытовой драме (2013, реж. Й. Иованович). В последние годы на фестивале ставятся пьесы М. Крлежи «Господа Глембаи» (2017, реж. З. Свибен) и «Микеланджело» (2017, реж. С. Хорват). Творчество известного писателя Р. Маринковича представлено спектаклем по мотивам его повести «Под балконами» (2018, реж. Д. Харячек). Все эти спектакли объединены одной темой — преодоления героями бездуховного существования, торжества серости и ничтожества. Помимо хорватских пьес, на фестивале также ставятся произведения У. Шекспира, античных авторов и современной мировой драматургии рубежа XX–XXI в. «Дубровницкие летние игры» стали одним из важнейших событий культурной жизни современной Европы.

Vакедонская литература, постмодернизм, Борхес, фольклорные образы, Марко Крале, мотивы народной сказки.

Постмодернизм как литературное направление играл важную роль в развитии македонской литературы последних десятилетий ХХ в. Он обогатил национальное искусство слова в жанровом и стилистическом отношении. Македонский постмодернизм складывался в непосредственном контакте с сербским постмодернизмом. Первые опыты постмодернистской прозы встречаются в середине 1960-х гг. в новеллистике М. Маджункова и романе В. Урошевича «Вкус персиков» (1965). Однако только в 1980-е гг. постмодернизм оформился в македонской литературе как направление (манифест «На шаг от слова» (1980) Л. Димитровского, М. Линдро и Д. Коцевского). Македонские «борхесианцы» 1980–1990-х гг, имели филологическое образование и творили «под сенью библиотеки» (А. Прокопиев, Я. Владова, Д. Дурацовский, В. Андоновский, С. Мицкович и др.). Их произведения имеют основные свойственные постмодернизму типологические черты, в том числе особую популярность приобретают мотивы потерянной/найденной рукописи, библиотека как лабиринт и др. Интерес к историческому прошлому своего народа — одна из отличительных черт македонского постмодернизма, как и обращение к фольклорной традиции (мотивы народной сказки, образ Марко Крале и др.). Постмодернистский вариант истории Македонии почти всегда отличается от официальной версии, что объясняется отношением этого направления к реальности: реальности, как и прошлого и будущего, единой для всех не существует, следовательно, возможен мультиперспективизм истории (С. Мицкович, В. Андоновский, В. Манчев, Б. Миневский). В 1990-е гг., несмотря на общие успехи постмодернистских текстов, у македонских писателей появляются первые признаки исчерпанности постмодернистского видения мира (М. Манчевский: «искусство — не игра, искусство — это мука»). В 2000-е гг. были опубликованы произведения, где пародируются принципы постмодернистской поэтики (повесть-сказка «Невеста змея» В. Урошевича). Литература начинает искать новые художественные ориентиры.

Начиная с конца XVIII — начала XIX в., с эпохи Национального Возрождения в Чехии, Петербург то и дело появляется на страницах чешской литературы. Интерес к России подкреплялся историческими событиями: русские войска трижды проходили через Чехию во время наполеоновских войн. Позже, увлечение чешских патриотов панславистскими идеями, — все это способствовало появлению образа русской столицы на страницах чешской литературы. Немецкое имя города, его статус столицы империи, — вызывали отрицательные коннотации в чешском сознании. Петербург ассоциировался с имперской Веной, немецкоязычным городом, столицей Австрии, притесняющей все славянское. Мужской род имени собственного, кроме того вызывал аллюзию Берлина, мужского агрессивного начала, противостоящего женскому началу Праги, архетипически соотносящейся с княгиней Либушей, матерью народа. Прага же связывалась с Москвой — средоточием национального духа, славянской столицей. Москва-матушка была тесно связана с олицетворенным образом Праги, матери городов. Описание Праги-женщины уходило своими корнями в древнечешскую литературу (Hádání Prahy s Kutnou Horou 1420) и никогда не прерывалось. XIX в. оставил в чешской литературе образ бездушного чиновничьего Петербурга. Несмотря на то, что имя собственное было калькировано. Petrohrad — так назывался Петербург в Чехии. XX в. привнес с собой новые тенденции в описание Петербурга-Ленинграда. Чешская литература отдает дань героической истории города, революционным дням, 900-дневной блокаде. Красота города также не оставляет равнодушными чешские сердца. Город описывается как бы «глазом», но не сердцем. Сердце чеха скорее принадлежит исконной русской столице-Москве.

Роман «Točité věty» («Спиральные предложения») (2015) является на данный момент последним опубликованным произведением чешской писательницы Д. Годровой. «Točité věty», вероятно, наиболее автобиографичный роман автора. Однако характеристика романа как автобиографии значительно сужает его действительную проблематику. Весь творческий путь Д. Годровой можно рассматривать как единый текст, вектор которого направлен на поиски внутреннего «Я» на фоне современного деформирующего и стандартизирующего личность мира. Своего рода инструментом таких поисков служат воспоминания. Сюжет разветвляется на бесчисленное множество отдельных, эксплицитно не связанных друг с другом сюжетов. Динамика повествования в романе основана на наличии в тексте нескольких «эпических центров», связующих элементов, которые проходят сквозь всю нарративную структуру. В рамках романа данные центры представлены в виде конкретных локусов, реальное (географическое) расположение которых является лишь вершиной целого узла смыслов (концептов), уходящих корнями в философию, литературные, культурные традиции и т. д. Локусы в романе «Točité věty» несут в себе как пласт «субъективной» (реализуемой посредством воспоминаний определённого персонажа, характеризующей его), так и «объективной» (в случае так называемых «культурных кодов», имеющих пространственную привязку; при их характеристике мы будем применять обозначение «мифологема пространства») проблематики. Субъективирующими выступают, например, квартира Даниэлы на площади Иржи из Подебрад, Виноградская и Велеславинская больницы и т. д. Яркими культурными кодами выступают Ольшанское кладбище, район Жижков. Отдельного внимания заслуживают философские и культурные концепты леса и лабиринта, проходящие сквозь все повествование и становящиеся его композиционной частью. Целью нашего доклада является характеристика представленных в романе субъективных локусов и пространственных мифологем, а также, в частности — их взаимосвязи и взаимные трансформации для создания имагинативного пространства памяти.

П. А. Кулиш (1819–1897) много переводил на украинский язык произведения авторов разных национальностей. Выбор авторов и произведений был предопределен теми задачами, которые он считал чрезвычайно актуальными для развития украинской литературы. Так, он считал необходимым развивать украинский язык, прививать украинской литературе художественные формы, которые были освоены в истории русской и европейских литератур. Кроме того, Кулиш ставил идеологические задачи. Так, его переводы сочинений русских писателей (Фета, Пушкина, Никитина, Кольцова, Толстого, Минаева) были шагом к созданию «русского братства». Переводы из европейской литературы (Гейне, Гете, Байрона, Шиллера, Шекспира) воплощали его мечту о расширении горизонтов украинской культуры, европеизацию ее художественных форм (жанровых, стихотворных). Кроме того, Кулиш сделал перевод на украинский язык значительной части Библии (издана в 1903 г.). Своими переводами он поднимал авторитет украинского языка, работал над раскрытием его потенциала и обогащением лексико-семантического состава. В докладе на конкретных примерах предполагается показать специфику переводов Кулиша, его достижения и недостатки.

Творческое наследие З. Н. Гиппиус составляют не только стихи, собранные в поэтические сборники, и художественная проза, но и публицистика, воспоминания и дневники. Блистательная хозяйка литературного салона в Петербурге, жена Дмитрия Мережковского, «декадентская мадонна», замечательная поэтесса оставила яркие страницы биографической и автобиографической прозы — «Живые лица» (1925), «Дмитрий Мережковский» (1951) — в которой нашли отражение наиболее важные события их совместной с Мережковским жизни на фоне разыгравшейся катастрофы, а также литературные портреты ее знаменитых современников. Особое место в автобиографической прозе З. Гиппиус занимают «Петербургские дневники» (1914–1919) и дневниковые записи, сделанные в эмиграции. Меньше года (с февраля по ноябрь 1920 г.) длилось пребывание этой знаменитой четы в Варшаве. Литературная слава Гиппиус-Мережковского намного опередила их приезд в Польшу. Мережковские привлекли внимание польской литературной интеллигенции, оказавшей им теплый прием. «Варшавский дневник» Зинаиды Гиппиус — насыщенный фактами рассказ, способный уже в силу своей достоверности вызвать глубокие переживания. Это субъективно-психологическое повествование, в котором автор стремится осмыслить время и людей, дать этому времени свою оценку. В Варшаве Гиппиус — хроникер, внимательный очевидец происходящих событий. Дневники — это калейдоскоп разных лиц, известных и давно забытых, с которыми встречались супруги: поляки и русские, польская литературная интеллигенция и деятели русской эмиграции. Несмотря на то, что жизнь супругов была достаточно активной (это и сотрудничество с эмигрантской прессой, и выступления с лекциями, и встречи с лидерами русской эмиграции), их не покидало ощущение одиночества, изоляции, «неприкаянности», неверия в успех борьбы с большевизмом. Гиппиус точно, психологически достоверно передает в своих записях эти настроения, пишет о «польском ударе», крушениях надежд, потере близких друзей. В этой жизни, по утверждению З. Гиппиус, мало места остается творчеству, душа поэта мертва, как «убитый ястреб». Пребывание в Польше было недолгой остановкой в их долгом эмигрантском пути.

Доклад посвящен тематическому и содержательному анализу переводов с польского языка, опубликованных в России после 1990 г. и до настоящего времени. Доклад построен на материале анализа более 3000 изданий переводов польской художественной, детской, публицистической, научной и научно-популярной книги, в работе над которыми принимало участие более 650 переводчиков: как представителей нового поколения полонистов, так и тех, чьи переводы пользовались заслуженным уважением в советский период и оказались востребованы на постсоветском российском рынке интеллектуальной и коммерческой книги.
В переводах с польского за указанный период можно заметить две основные тенденции, развивавшиеся параллельно: коммерциализация — с одной стороны, подвижничество переводчиков и издателей, желание познакомить читателя с некоммерческой польской литературой — с другой. Первая тенденция, доминировавшая с 1990-х гг., связана с резкой коммерциализацией книжного рынка. В 90-е гг. появляются переводы коммерчески успешной и востребованной литературы, призванные заполнить лакуны в отечественном книжном рынке. Переводятся многочисленные популярные пособия и справочники на темы, табуированные или неосвоенные советским книгоизданием: информатика, секс, астрология, косметология, религия. В ряде случаев польский не был языком оригинала, а выступал как язык-посредник. В 90-е гг. появляются публикации исторических документов и поднимаются темы, ранее находившиеся под запретом, например, личность Юзефа Пилсудского, катынская трагедия. Для 2000-х гг. характерно появление переводов научной литературы, учебных изданий, в том числе для высшей школы, публикация сборников научных конференций, глубокий анализ польско-советских и польско-российских отношений; продолжается публикация документальных источников. Наибольшей популярностью в сегменте массовой художественной литературы неизменно пользуется польская беллетристика, издания романов Иоанны Хмелевской, Анджея Сапковского и Януша Вишневского занимают около 50% от всех изданий.
Переводы некоммерческой польской литературы, не рассчитанной на массового читателя, издают, прежде всего, издательство «Вахазар», издательство Ивана Лимбаха, «Новое литературное обозрение», Польский институт в Санкт-Петербурге. Небольшими тиражами выходят некоммерческие переводы, изданные за счет переводчиков и полонийных организаций.
Разнообразие и обилие изданий свидетельствует о востребованности переводов с польского языка на современном книжном рынке России.

Посессивность, притяжательные местоимения, модальные частицы, болгарский язык.

В докладе анализируются функции болгарской частицы си в тех случаях, когда она входит в состав местоименных композитов. Эти комплексы, имеющие посессивное (моя си, своя си) или непосессивное значение (някой си, някакъв си), употребляются в неформальной устной речи. Местоименные формы с посессивным значением являются частью, хотя и периферийной, системы притяжательных местоимений болгарского языка, располагающей как полными, так и краткими (клитическими) притяжательными местоимениями. При этом их совместное употребление кодификационной практикой запрещено (*моята ми кола), в отличие, например, от удвоения личных местоимений. Как будет показано в докладе, допустимость сочетаний си с притяжательными местоимениями оказывается возможной потому, что морфологический статус клитики и полного притяжательного местоимения различен: рефлексивная клитика функционирует здесь как усилительная частица, подчеркивающая значение обладания (ср. рус. свой собственный, свой личный): Същите тези политици за своите си цели въвеждат журналистиката в своите си игри. ‘Все те же политики ради своих личных целей втягивают журналистику в свои личные игры’. Композиты с непосессивным значением (някакъв си, някой си) представляют иной тип местоименных комплексов. Сопровождая неопределенные местоимения или наречия, частица си подчеркивает значение неопределенности (обычно с пейоративным оттенком), таким образом, также выступая в усилительной функции: Толкова пари са дадени за някаква си там песничка ‘Столько денег отдано за какую-то там песенку’. В принципе, при обоих употреблениях клитика си выполняет роль семантического и/или прагматического модификатора.

Дубитатив и конклюзив в современном болгарском языке: сферы употребления и тактики перевода

Дубитатив, конклюзив, эвиденциальность, болгарский язык, русский язык.

В современном болгарском языке категория эвиденциальности состоит из четырех граммем: индикатив, ренарратив, конклюзив и дубитатив, каждая из которых выражается специальными глагольными формами. Значение конклюзива — слабое, незасвидетельствованное знание, базирующееся на общем опыте или на умозаключении говорящего [Ницолова, 2006, с. 28], значение дубитатива — сомнение в достоверности передаваемого высказывания. В докладе на материале корпуса болгарско-русских параллельных художественных текстов, болгарских публицистических текстов рассматриваются типичные контексты употребления данных граммем, уточняется их значение и возможные способы передачи этих значений на русский язык.
Конклюзив широко распространен в художественной литературе при передаче умозаключений персонажа, напр.: Вероятно се е случило нещо и повече не можеше да се чака (Й. Радичков), или при передаче информации с чужих слов, где вторгается в сферу ренарратива. При определенных условиях с помощью конклюзива говорящий может передавать собственные действия.
Дубитатив в основном распространен в публицистических текстах: Държавата щяла била да плаща за детските градини, причем, как правило, в формах будущего и настоящего времени. Малая распространенность дубитатива в художественных текстах может объясняться возможностью употребления в дубитативном значении других членов категории эвиденциальности в сочетании с соответствующими лексическими или интонационными маркерами.
Исследование выполнено в рамках международного проекта при финансовой поддержке РФФИ, Россия (№ 18-512-18003) и Фонда «Научни изследвания», Болгария (проект ДНТС/РУСИЯ 02/2).
 Ницолова Р. Взаимодействие эвиденциальности и адмиративности с категориями времени и лица глагола в болгарском языке // Вопросы языкознания. № 4. 2006. С. 27–45.

Лично-мужская форма числительных в болгарском языке: норма и нарушения

Лично-мужская форма числительных, личные существительные, множественное число, счетная форма, болгарский язык.

Лично-мужская форма числительных в болгарском языке служит для обозначения группы лиц, среди которых хотя бы одно — мужского пола. Данные формы образуются от количественных числительных с помощью суффиксов -(и)ма, -(м)ина, -ица, последние два суффикса при этом являются малоупотребительными.
До сих пор остаются дискуссионными вопросы объема числительных, образующих лично-мужскую форму, частотности их употребления, их стилистической окрашенности, а также причины нарушения правил функционирования данной формы. На материале Болгарского национального корпуса и корпуса разговорной речи будет рассмотрено, насколько соблюдается норма, предписывающая употреблять лично-мужскую форму числительного только при существительных личных. Обнаруживаются случаи замены лично-мужской формы обычными количественными числительными, а также использования существительного в счетной форме, что противоречит нормативным правилам построения количественного сочетания. Особое внимание уделено типам лексики, наиболее часто нарушающей условия употребления лично-мужской формы.
Кроме того, ставится задача проанализировать, какие именно числительные чаще всего ставятся в лично-мужскую форму. Наш материал подтверждает наибольшую активность форм, образованных от числительных от 2 до 10. При этом преобладающее большинство составляют лексемы двама и трима.

Линеаризация в предложениях с частицей-союзом да/da: болгарский язык в сопоставлении со словенским

Болгарский и словенский языки демонстрируют два противоположных вектора развития подчинительного союза да/da. В словенском языке развитие союза da шло по пути становления его как функционального (асемантического) союза, в то время как в болгарском произошла грамматикализация да как конъюнктивоподобной частицы. Это различие определяет линейно-синтаксические особенности болгарского подчинительного да и диктует правила линеаризации компонентов придаточного предложения: контактность да с глаголом, возможность выноса синтаксических групп придаточного предложения в позицию перед да, разрыв компонентов составного союза и др. В докладе обсуждаются условия, ограничивающие возможность инверсии синтаксических групп в предложении с конъюнктивоподобным да. В рассматриваемых языках да/da может выступать и как оптативно-императивная частица, хотя ее функции в словенском языке существенно сокращены. Предполагается сопоставить линейно-синтаксические возможности болгарской и словенской частицы в независимых оптативных и побудительных высказываниях, в том числе в аспекте ее характеристик как клитического элемента. Работа поддержана РФФИ, проект № 17-04-00444.

Лингвистический эксперимент как способ выявления этнической обусловленности сознания человека

Лингвистический эксперимент, ассоциации, лингвистическое интервьюирование, культурная универсалия Путь, чувственный образ.

Лингвистический эксперимент подразумевает использование следующих методов: лингвистического наблюдения, лингвистического эксперимента и лингвистического интервьюирования. 
 Вслед за И. А. Стерниным мы придерживаемся разграничения в определениях лингвистического эксперимента и опроса. В лингвистическом эксперименте создаются условия для создания испытуемыми какого-либо речевого высказывания, то есть побуждается создание определенного явления с целью его исследования (вербальная ассоциативная реакция; продуцирование текста, например, описание чувственного образа, вызываемого словом и др.). Если же информант отвечает на вопросы, то это считается опросом. Таким методом является метод лингвистического интервьюирования, который может проводиться в форме устного или письменного опроса. 
 При выявлении национальных особенностей картины мира болгарским студентам предлагалось заполнить анкету с вопросами, помогающими репрезентировать концепт Дороги / Пути. Кроме того, были задания на описание визуального образа дороги /пути, создания ассоциативных реакций и др. Таким образом, использовались различные методики, помогающие выявить особенности их национального сознания.
 Результаты эксперимента описаны в докладе.

Новый учебный план — новая структура учебника (О новом практическом учебнике болгарского языка)

Новый учебник, болгарский язык для историков, изменение структуры учебника.

Как известно, обучение иностранным языкам неразрывно связано с жизнью общества. Изменяются социально-экономические условия жизни людей — изменяются цели и задачи обучения, совершенствуется методика преподавания.
Современный учебник болгарского языка (Авторы: И. В. Платонова, Й. В. Дапчева), рассчитанный на 350–400 учебных часов (уровень В2–С1 Европейской шкалы уровней владения языком), стал создаваться на основе Программы по болгарскому языку для выпускников-«специалистов» исторического факультета МГУ.
Однако до завершения работы над учебником произошел окончательный переход университетского образования на Болонскую систему, что повлекло за собой серьезную перестройку всего учебного процесса. Сетка часов, отведенных на историческом факультете на славянский язык для бакалавров, сократилась более, чем на треть и стала соответствовать программе А2 Европейской шкалы уровней. Тем не менее по-прежнему студенты уже после первого года обучения должны для написания курсовых работ владеть навыком чтения на языке литературы по специальности.
Учитывая специфические особенности грамматики обоих славянских языков, авторы учебника решили внести изменения в структуру учебника. Первая часть, рассчитанная в среднем на 300 учебных часов, должна соответствовать Программе для бакалавров. Из грамматической программы уровня В1 решено добавить в эту часть имперфект от глаголов несовершенного вида и полные формы местоимений. Кроме того, решено представить систему глагольных времен болгарского языка (с объяснениями и примерами) — в качестве справочного материала. Вторая часть будет предназначена для магистрантов, аспирантов и других студентов с большей сеткой часов.

Между Эдемом и Содомом. Заметки о «великотырновском тексте» болгарской литературы

В докладе сделана попытка дефиниции символико-мифологического образа Велико-Тырнова в текстах болгарской литературы. Основным «сюжетом» города является трагическая судьба (осада, нравственное разложение, разрушение) столицы-крепости, находящейся на на перекрестке разных культур и цивилизационных кодов. Динамика «великотырновского текста» прослеживается с времен болгарского Средновековья до повестей Эмилияна Станева, написанных во второй половине XX в. В староболгарской литературе Велико-Тырново семиотизируется, его образ наделяется чертами государственного символа, изоморфного государства. Пространство города изображается как центр православной общности, славянской культуры Средневековья, противопоставленный Константинополю. В произведениях Тырновской книжно-литературной школы он осмысливается как сакральное место: в его храмах хранятся мощи святых, в нем находится патриаршеский собор, он является пространством многих житийных чудес. Кульминацией литературного бытия Тырнова становится текст «Похвално слово за Евтимий» (нач. XV в.) Григория Цамблака, в котором в стиле «плетение словес» представлена трагическая судьба города после осады турецкими поработителями. «Реабилитация» литературной славы Тырнова осуществляется в повестях Эмилияна Станева «Похититель персиков» (1948) и «Тырновская царица» (1974). В этих произведениях образ Тырнова обладает большой смысловой ëмкостью. Конкретно-историческое содержание топоса сочетается с чертами, обусловленными неомифологизмом болгарской прозы второй половины XX в. Образ города разрастается до многозначного символа — это «гиблое место», возникшее на пересечении Западной и Восточной цивилизаций. Современному Тырнову-Содому в повестях Э. Станева противопоставлен мир природы, топос сада, цветущий и плодоносный болгарский Эдем.

Гуннская теория происхождения протоболгар в современной Болгарии

Вопрос этногенеза — сюжет, имеющий важное значение для национальной мифологии. Происхождение — это вопрос исконности, древности, прав на некое историческое или даже протоисторическое наследие. Пересмотр протоистории, отказ от традиционного представления об этногенезе нации, споры об этническом компоненте нации — явление далеко не новое и в славянском мире, да и не только, встречается часто. Особенно остро подобные дискуссии возникают в условиях кардинальных исторических перемен, при смене векторов политического развития. Не кажется удивительным, с учетом непростой новой и новейшей истории Болгарии, что историография происхождения протоболгар (прабългари) насчитывает множество работ, сформировано много весьма любопытных теорий. В условиях глобальной политической трансформации обращение к прошлому становится важнейшим, если не единственным способом доказать собственную уникальность и исконность. И где, как не в прошлом, точнее в его ретрансляции, искать объяснение ошибок современности. Если прошлая политическая парадигма оказалась несостоятельной, то вполне очевидным объяснением кажется «факт», что политическая элита искажала/скрывала некую сакральную истину, необходимую для триумфа/возрождения/успешного развития нации. В такой ситуации приходится сталкиваться с обращением к сюжетам, выходящим за рамки академической науки. Вполне очевидно, что это можно сравнить со спорами норманистов и антинорманистов в России, со спорами о готской теории в Хорватии и другими. Такие метания мы видим на примере гуннской теории в Болгарии.

Светлин Русев — выдающийся мастер болгарской живописи XX — начала XXI в. Его творчество известно далеко за пределами Болгарии, он является почетным членом Российской академии художеств (с 1995 г.), автором большого числа значимых произведений, многие из которых находятся в музеях Болгарии и за ее пределами. В основе творчества Русева всегда находилось особое, по сути религиозное, восприятие природы и человека. Ценители его работ находили в живописи Русева ответы на самые животрепещущие вопросы бытия. Его образы затрагивали самые глубокие чувства зрителей — как профессионалов, так и любителей живописи. Важной особенностью его стиля является то обстоятельство, что художник, будучи национальным, опирался на глубокие пласты всеевропейской культуры, открывал всечеловеческую сакральную общность человеческой цивилизации.О Русеве можно говорить как о мастере универсальном, понятном каждому, кто не равнодушен к проблемам культуры. Среди наиболее выдающихся работ художника выделяются те, в которых просматривается влияние средневековой иконы, народного творчества. Вместе с тем, следует отметить, что и сама драматическая история Болгарии наложила свой отпечаток на главные мотивы его творчества. Драматическое и даже трагическое начало придает творчеству Русева особую значительность, наделяет его произведения глубоким подтекстом и духовной силой. Поэтому можно смело утверждать, что Русев всем своим творчеством неразрывно связан с понятием вечного, с понятием жертвы и искупления, с понятием Бога. Если в целом попытаться понять и оценить его метод, то здесь следует напомнить не только хорошее знание мастером древней иконописи, но и глубинное понимание такого феномена европейской культуры, как «ванитас», в свою очередь восходящее к священному тексту Екклесиаста. Собственно две эти архетипические доминанты (древние болгарские иконы и европейский «ванитас») вкупе с вечной природой Болгарии и являются «тремя главными источниками и составными частями» всего творчества знаменитого мастера. Образ болгарской целительницы Ванги, как думается, привлек его как образ человека, страдающего за мир и сострадающего человеку и миру. Что касается его работ для храма св. Параскевы Пятницы (Петки) в селе Рупите, то люди еще долго будут делиться на тех, кто принимает и тех, кто не соглашается с подобным подходом к сакральному. Новое в церковном мире с большим трудом находит понимание, ибо консерватизм — основа сохранения веры. Одним словом, творчество Светлина Русева еще долго будет привлекать внимание людей, ибо Русев принадлежит к тем мастерам, которым удается прикоснуться к вечному, открыть нечто такое, что напрямую влияет на душу и мировосприятие человека. В докладе подробно рассматриваются структура и поэтика наиболее значимых произведений мастера.

Особенности поэтического языка стихотворения Н. Вапцарова «Пушкин» и переводов этого стихотворения на русский язык

Поэзия, литература, перевод, болгарская поэзия, анализ переводов, русский язык, особенности поэтического языка.

Болгарский поэт Никола Вапцаров — одна из наиболее значимых фигур не только в болгарской, но и в мировой литературе. Поэзия Н. Вапцарова представляет собой высокий образец художественного мастерства, его произведения переведены на многие языки. В докладе представлен подробный анализ двух переводов стихотворения Н. Вапцарова «Пушкин» на русский язык — В. Журавлева (1959) и В. Корчагина (1987). Данное стихотворение, написанное болгарским поэтом к столетию со дня смерти А. С. Пушкина, не вошло в известный сборник «Моторни песни», его публикуют, как правило, в конце сборника — в части «Разные стихотворения». Новизна исследования состоит в том, что подобный анализ переводов стихотворения «Пушкин» проводится впервые, несмотря на то, что для русского читателя данное произведение составляет особую важность. Этим же обусловлена актуальность проведенного исследования. Н. Вапцаров в своем стихотворении не просто отдал дань русскому поэту, но сделал это высокохудожественно, с помощью целого ряда приемов, анализ которых представлен в исследовании: это и ритмика стихотворения, размер, и использование семантически нагруженной лексики. Переводчики В. Корчагин и В. Журавлев сохранили красочность стихотворения Н. Вапцарова, однако сделали это по-разному.Так, перевод первых строк оригинала «На север — тундри, ветрове, на юг — безкрайни диви степи», выполненный В. Журавлевым близок к болгарскому тексту: «На север — тундра да ветра. На юг — степной ковер огромный». Перевод В. Корчагина отличается явными отступлениями: «А страна огромна: от полярных вьюг до жгучих засух — в степь, на юг». Переводчики ориентировались на характерные особенности стиля Н. Вапцарова, делающие его произведения неповторимыми, выделили и достойно передали на русский язык такие индивидуальные черты стихотворений болгарского поэта, как специфика и особенности ритма, рифмы, лексики, интонации.

Славяне в контексте мировой культуры: компаративистика, имагология,  переводоведение

Игровые трансформации и межъязыковые игры в автобиографической прозе Владимира Набокова и способы их переводов на сербский и хорватский языки

Игровая трансформация, межъязыковая игра, иноязычные и мультиязычные вкрапления, окказиональный неологизм, каламбур, аллюзия, фразеологизм, эмоционально-смысловой эквивалент.

Настоящее исследование посвящено игровым трансформациям и межъязыковым играм Владимира Набокова. При этом были использованы уникальные материалы автобиографической прозы В. В. Набокова, представленной автопереводом «Другие берега» c английского языка мемуаров «Conclusive Evidence» (Nabokov, 1951) и переводом Сергея Ильина с английского «Speak, Memory!» (Nabokov, 1999) на русский язык — «Память, говори». Однако в фокусе внимания исследования был не только автоперевод, но и переводы на сербский (осуществленный Петром Вуичем) и хорватский (осуществленный Надой Шолян) языки, выполненные с разных источников: первый — это перевод русской версии мемуаров «Другие берега», второй — английской — «Speak, Memory!». В данном докладе мемуары писателя рассматриваются как беспрецедентный литературно-переводческий феномен, представляющий новый «переводной жанр» и своего рода «межъязыковую игру», которую ведут В. Набоков (дважды меняя язык своего единого гипотетического текста), его переводчик на русский язык Сергей Ильин и еще два переводчика на сербский и хорватский языки. На основании проведенного исследования выделено несколько моделей игровых функциональных трансформаций, которыми пользуется Владимир Набоков в анализируемых произведениях, и способах их перевода на сербский и хорватский языки: иноязычные и мультиязычные вкрапления, употребление иностранных слов в русской транскрипции или, наоборот, игра со встроенными каламбурами; создание окказионализмов, трансформация фразеологизмов и т. д. Анализ оригиналов и переводов позволил утверждать, что словотворчество является неотъемлемой чертой стиля В. В. Набокова. Что касается анализа приемов и способов авторского использования ФЕ в сопоставлении с их анализируемыми переводами приводит к заключению, что, несмотря на значительные трудности, возникающие при переводе ФЕ, переводные тексты набоковской прозы отвечают основным требованиям адекватности перевода: сохранению смысла, стиля и своеобразия оригинала — в большей степени у переводчицы Нады Шолян, чем у Петара Вуйичича.

Отражение социалистической действительности в некоторых произведениях Димитре Динева и Владимира Каминера

Димитре Динев (1968 г. р., уроженец Пловдива) и Владимир Каминер (1967 г. р, уроженец г. Москвы) уже два десятилетия являются одними из самых читаемых и самых переводимых немецкоязычных писателей. Димитре Динев переходит «зеленую границу» в 1990 г. и поселяется в Австрии. Закончив языковую гимназию в Болгарии, он начинает писать свои произведения на немецком языке, которым хорошо владеет, и быстро становится популярным. Он является автором сценариев, пьес, эссе, рассказов и одного большого семейного романа «Ангельские языки» (2003). Владимир Каминер переезжает в 1990 г. в ГДР без знания немецкого языка; он до сих пор живет с семьей в Берлинском квартале Пренцлауер берг. Известность ему принес его первый сборник рассказов «Руское диско» (2000). В последующие годы Каминер публикует множество рассказов, несколько романов, ведет колонки в разных газетах, работает диджеем в превратившимся в туристическое развлечение берлинском «Кафе бургер», много путешествует по Германии для встреч с читателями. Оба автора считаются в Германии представителями так называемой «мигрантской литературой» как бы спорно ни было это понятие. В типичном стиле представителей этого — назовем его — течения в немецкоязычной литературе, они используют много автобиографических мотивов и воспоминаний из своей жизни в условиях социалистического общества, рассматривают темы, связанные с родной страной, ставят своих соотечественников в центр изображения, таким образом с одной стороны знакомят западного читателя с жизнью, историей, переживаниями, мечтами и идеалами общества, в котором выросли, с другой стороны отдают должное своей родине. Обоим авторам присуще типично славянское чувство юмора, которое, сопровождаясь игрой слов немецкого языка, делает незнакомые для немецкоговорящего читателя события более доступными и интересными. Цель доклада — сопоставить темы и идеи в некоторых произведениях обоих авторов, стиль изображения идентичных событий, героев и переживаний, найти место этого типа произведений в библиотеках немецкоговорящих читателей.

Материнские образы у Ивана Цанкара и Зофки Кведер в контексте европейской культуры

Образ матери, созданный классиком словенской литературы И. Цанкаром (1876–1918), стал каноническим для всей национальной культуры ХХ и ХХI вв. Цанкаровские персонажи матери, безусловно, автобиографичные, появляются и повторяются во многих его прозаических и драматических произведениях. Вероятно, ни один европейский писатель не уделял такого пристального внимания разработке образа матери, как Цанкар. На протяжении всего своего творчества Цанкар проводит трансформацию этого образа в направлении его возвеличивания и сакрализации. Если в ранних произведениях Цанкар создает образ простой деревенской женщины, жертвующей собой ради своих детей, то позднее писатель отводит матери роль судьи и совести главного персонажа, ставит ее в один ряд по значимости с родиной и Богом. В автобиографической повести «Грешник Ленарт» (1915) образ матери сливается с образом Богоматери. Главный персонаж Ленарт видит сон, в котором он, желая найти утешение, поднимается на святую гору, преодолевая соблазны и препятствия на своем пути. Оказавшись у закрытой церкви Девы Марии, Ленарт исступленно стучится в дверь, и, наконец, перед ним в сияющем обличии предстает Богоматерь, напоминающая его собственную мать. Образ Богоматери из сна говорит на языке матери автобиографического героя, однако ее поведение абсолютно не свойственно реальной матери. В данном эпизоде затронута проблема идеала, поиска образа идеальной матери, о которой грезил Цанкар. Многоязычная писательница Зофка Кведер, создававшая свои тексты в основном на словенском и хорватском, а также на немецком и чешском, часто обращается к фигуре матери. Затронутые Кведер аспекты материнства (беременность, роды и т. д) и типы персонажей-матерей (любящая мать, жестокая мать, отчаявшаяся мать, эмансипированная мать и пр.) многообразнее, чем у Цанкара. Присутствуют и пересекающиеся с текстами Цанкара мотивы жертвенной материнской любви, а также образы сильных матерей, на чьи плечи легла забота о всей семье, поскольку их мужья оказались неспособными выполнять отведенные патриархальным обществом роли кормильцев семьи. Внимания заслуживает мотив детоубийства, представленный в произведениях Кведер. Так в финале романа «Ее жизнь» (1914) отчаявшаяся мать Тильда убивает уже взрослого сына, совершившего преступление. Самый известной детоубийцей в мировой культуре является Медея, хотя образы злых матерей воплощены и в других персонажах европейской литературы (например, в сказках братьев Гримм). У Кведер, в отличие от Еврипида, мать убивает ребенка не из чувства мести, а из отчаяния, вызванного безвыходным положением женщины в патриархальном обществе.Дальнейшее развитие данного мотива в феминистском ключе наблюдается в романе «Медея. Голоса» (1996) немецкой писательницы второй половины ХХ в. Кристы Вольф.

В выступлении анализируется исторический обзор позиций чешской интеллегенции по отношению идеи славянского единства. В чешской среде доминировал не только панславизм, но и австрославизм, причем оба направления формировали чешское национальное движение и искусство не только XIX в. Чехи, славяне, живущие в многонациональном австрийском государстве, претендовали на особое положение по отношению австрийских властей и германизации, они испытывали симпатии к южнославянским народам, живущим под давлением не только Вены, но и Османской империи. Именно в этих регионах идеи австрославизма и панславизма имели особое влияние. Создавались художественные произведения и научные работы, поддерживающие эти идеи. Писались песни и оды, прославляющие единство славянских народов, развивалась славистика, многие писатели и политики выступали в поддержку единого славянского народа или государства, которое должно было возникнуть под эгидой России. Русофильские настроения в течение длительного времени были типичны не только для чехов и словаков, но и сербов, населяющих южную часть Венгрии. В 1848 г. в Праге работал Всеславянский конгресс, a через 70 лет после распада Австро-Венгрии, после Первой мировой войны, славянские народы получили возможность начать строить свою государственность.

Роман А. С. Пушкина «Евгений Онегин» в итальянской литературной критике XIX в.

Доклад посвящен исследованию раннего этапа литературно-критической рецепции пушкинского романа в стихах в Италии.
 В XIX в. факты обращения к роману «Евгений Онегин» (переводы и литературно-критические работы) носят еще случайный характер, а уровень самих переводов и литературно-критического анализа свидетельствует о недостаточном осмыслении романа в стихах в частности и творчества Пушкина в целом. В докладе рассматриваются литературно-критические работы М. Сарторио (1839), Ч. Бочеллы (1841), Э. Монтацио (первая итальянская биография Пушкина, 1842), К. Тенки (1852); предисловия к двум ранним итальянским переводам «Евгения Онегина»: Л. Делатра (1856) и А. Безобразовой (1858); а также пьеса о Пушкине П. Коссы (1870). Выявляется роль данных работ на начальном этапе процесса формирования представления о пушкинском романе в стихах в Италии, а также их влияние на историю последующей рецепции романа.

Устойчивые выражения с основным компонентом-анимализмом в немецких и славянских говорах

Этнолингвистика, диалектология, славяно-германская компаративистика, фразеологические параллели.

Ключевые понятия (стереотипы) традиционной культуры раскрывают основополагающие черты этнического самосознания. К таким понятиям следует отнести наименования животных. Большой интерес вызывает исследование национально-специфических черт их символического значения. В ряде случаев семантическая мотивация устойчивого выражения, включающего в свой состав анимализм, является общей для различных языков и обладает обширным ареалом распространения. Например, используемый в лексике и фразеологии южнонемецких и различных славянских говоров образ зайца свидетельствует о наличии единых представлений у носителей этих языков/диалектов на связь данного животного со зрением и сном людей: schleftwieaHoos (спит как заяц) ‘иметь чуткий сон’ в средневосточнофранконских говорах, ḿecsṕikjakzajcв том же значении в кашубских, zečjisan‘сон с открытыми глазами, который будет у ребенка, если мать употребляет во время беременности мясо зайца’ в говорах Боснии. Иногда наблюдается междиалектная вариативность образа: русское выражение делать из мухи слона‘преувеличивать’ и его немецкий эквивалент as anner Laus an Elefanten machn (делать из вши слона), a°us ara Muggn an Ölefa°ndn ma°cha (делать из комара слона). Другой пласт устойчивых выражений свидетельствует об этнической специфике культурных символов. Так, в южнонемецких говорах наименования животных служат для следующих характеристик человека: MondKaiwe (лунный теленок) ‘мечтательный человек, человек не от мира сего’, aseldnerHaring (редкая селедка) ‘странный человек’; анимализмы используются также для обозначения социальных реалий: Ormaleit-Kuh (корова бедных людей) ‘коза’. Изучение подобных сходств и различий в устойчивых выражениях крайне важно для прояснения их этимологии и реконструкции системы семантических архетипов.

Образ «другого» и нарративные стратегии в «Травницкой хронике» Иво Андрича и в «Тихом Доне» Михаила Шолохова

Исторический роман, имагология, образ другого, свое–чужое, нарратив.

У исторических романов «Травницкая хроника» и «Тихий Дон» налицо целый ряд общих черт: во-первых, обе нарративные структуры ограничены строгими историческими временными рамками; во-вторых, оба структурированы по одной из самых частотных семантических моделей — «свое–чужое», характерных для современного исторического романа и представляют собою конструктивную доминанту в композиции обоих романов, которая разлита по всей нарративной структуре; в-третьих, много общего и в структуре «образа автора» с двумя основными авторскими масками, с одной стороны, современника описываемых событий, но не участника, и с другой, — образом современного историка, который оценивает прошлые исторические события с высоты всезнающего, вездесущего повествователя. Oба романа закончены в одно и тоже время: Хроника Андрича — в 1942, Тихий Дон Шолохова — в 1940 г.
 Романный мир «Травницкой хроники», ограниченный строгими временными рамками Пролога и Эпилога: двумя беседами бегов за столом в укромном уголке «Лутвиной кофейни» — приобретает еще одну важную особенность: он структурирован по одной из самых частотных семантических моделей — «свое» — «чужое». Романный мир «Тихого Дона» также ограничивается временными рамками: с 1912 по 1922, а охватывает исторические события Первой мировой войны, раскола и трагических столкновений между казаками, привилегированными среди крестьян в дореволюционный период Российской империи, равно как и период столкновения между «красными» и «белыми» казаками в Октябрьскую революцию и гражданскую войну. А структурирован роман Шолохова по такой же семантической модели, как и «Травницкая хроника»: основывается на дихотомии «свое — чужое», характерной для современного исторического романа, представляющей конструктивную доминанту композиции романа, скрепляющую отдельные сегменты в когерентное целое. Этой дихотомией начинается романное время в последнюю пятницу в октябре 1806 г., а заканчивается в последнюю пятницу в мае 1814 г., двумя беседами самого старого и уважаемого всеми Хамид-бея Тескереджича.

The typology of proverbs seen through the contemporary use of proverbs

The Matti Kuusi international typology of proverbs reflects not only the spheres of human life but especially the functions of proverb use in social interaction. The typology is constructed to map the shared topics and structures of proverbs in different culture areas. It is based on folkloristic tradition of science and uses structuralist methods to classify proverbs to types. The Finnish folklorist Kuusi communicated with his Russian colleague G. Permyakov both having a comparable aim to understand international corpora of proverbs. The local nuances of proverb lore was the point of interest of both scholars. Only by comparing proverbs of different cultures it was possible to analyze the general and specific traits of this genre. The general aim of this report is to use Kuusi’s typology and database of international proverbs to perceive the scale of social values recorded to this speech genre. Research of human values is primarily social psychologists’ area of study, but proverb lore gives cultural and historical background to different emphasis on values. The practical aim of this report is to find situations where people explain and justify their opinions using traditional proverbs or modified proverb like expressions. People are inclined to appeal to common sense especially in ambiguous decision situations (Lauhakangas 2004). Reactions to news or claims in different discussion forums in the Internet are nowadays a public way to convince others — and ourselves. Through this contemporary material it is possible to study, how traditional values of proverbs or proverb like expressions are still in action.

Having your cake and eating it in English and other European languages: a comparative study of the metaphorical concepts involved

Proverb equivalents, Multilingual paremiography, Contrastive paremiology, Proverbial metaphors, Proverbs in corpora.

As R. Petrova points out in her chapter on Contrastive Study of Proverbs (in Hrisztova-Gotthardt & Aleksa Varga, 2015), when comparing equivalent proverbs in different languages, sometimes a remarkable variation of images expressing the same concept can be found. It seems that the English proverb You can’t have your cake and eat it and its foreign equivalents illustrates this point well. In our paper we analyze the most effective strategies for choosing proverbial equivalents in other languages while discussing the very notion of paremiological equivalents, both intra-linguistic (paremiological synonyms) and inter-linguistic. To be counted as equivalent, proverbs in different languages need to have something in common, such as structural components apart from the meaning. The titular proverb consists of two parts: (1) A statement of «impossibility» You can’t… plus (2) a situation (have your cake) and a contradiction of that situation (eat it). The corresponding proverb in French On ne peut pas avoir le beurre et l’argent du beurre, (literally: One cannot have the butter and the money for the butter) would yield a similar structure to the English proverb and produce a similar effect. In some languages, proverbs conveying similar dualities can be expressed formally by the numeral two, as is the case in German Man kann nicht auf zwei Hochzeiten gleichzeitig tanzen (lit. You cannot dance at TWO weddings at the same time). In our paper, candidates for equivalents of the cake proverb in a number of languages (Germanic, Romance, Slavonic and others) will be discussed, paying special attention to the variety of metaphorical concepts involved. We will also attempt to give a brief survey of occurrences of these proverbs in some text corpora of some of the languages.

Сомали, паремия, эквивалент, знак, модель, логико-семиотическая классификация.

Давно подмечено, что пословицы и поговорки, при всем различии языков и культур создавших их народов, похожи друг на друга. Это объясняется природой паремий. Как установил российских фольклорист Г. Д. Пермяков, «они являются знаками и моделями определенных ситуаций или определенных отношений между вещами». А поскольку ситуации, с которыми сталкиваются люди, повсюду одинаковы, то и паремии, придуманные ими для описания этих ситуаций, совпадают по смыслу. В полной мере это относится к сомалийским и русским пословицам и поговоркам. Некоторые из них совпадают почти текстуально: Мокрый воды не боится (сомалийская) и Мокрый дождя не боится (русская), В закрытый рот муха не залетит (сомалийская) и В запертый рот и муху не залетит (русская). Другие пословицы, также очень похожие друг на друга, отличаются использованными в них образами: У леопарда и детеныши в пятнах (сомалийская) и У свиньи и поросята полосаты (русская), Все верблюды были двухлетками (сомалийская) и Всякий бык теленком был (русская). Пословично-поговорочные предложения могут быть замкнутыми (класс пословиц) и незамкнутые (класс поговорок). Кроме того, они бывают простыми и сложными (по синтаксическому типу), имеют разные «цели высказывания» (т. е. могут быть утвердительными или отрицательными), имеют модальность (могут быть повествовательными, побудительными и вопросительными). Таким образом, сомалийские и русские паремии, совпадающие по смыслу, могут отличаться не только по использованным в них образам, но и по лингвистической и паремиологической структуре. Сравните, например, следующие пары изречений, признаваемых нами эквивалентными: Где рост, там ума не ищи (сомалийская пословица) — Ростом с тебя, а разумом с теля (русская поговорка); Если в борьбе с засухой мужчине помогает женщина, он победит (сомалийская — сложное предложение) — С доброй женой сполагоря и горе (русская — простое предложение); Храброго Бог не обижает (сомалийская – отрицательное предложение) — К удалому и Бог пристает (русская — утвердительное предложение) и т. д. Из трех основных структурных планов, которыми обладают все пословицы и поговорки — плана лингвистической (и композиционной) структуры, плана логической (и семиотической) структуры и плана реалий (или предметно-образного плана), решающим для определения их эквивалентности является совпадение по логической структуре и по типам противопоставленных в них вещей, иначе говоря — по их смыслу.

Hungarian Proverbial Parallels of the Russian Paremiological Core (part 2:Pairs with different images) and hungarikum items

Hungarian language, Russian language, paremiology, imagology, hungarikum.

My presentation is based on the Handbook4 issued in 2018 in the Saint Petersburg State University by Prof. Marina Kotova and Anna Kolpakova O’Byrne. The handbook contains approx. 450 items. Proverbial pairs with different images (according to the definitions given by Outi Lauhakangas in her book «The Matti Kuusi international type system of proverbs»: «the similar human idea in a different guise» and «proverbs using different images but having the same idea») are the most interesting material, representing a wide variety of solutions to express the same teaching or wisdom by special linguistic and contextual solutions. Hungarikum is a term of Hungarian origin designating a set of tangible and intangible objects. It is a kind of tourist concept that emphasises the typical character of Hungarian culture by adding value to specific products. I used this term to present the proverbs containing exclusive phenomena of the Hungarian history, habits and social reality.

Imagology of proverbs about love in Slavic cultures: Russian, Bulgarian and Polish comparative study with recourse to English parallels

This multilingual Russian-Bulgarian-Polish research, based on the Russian paremiological minimum, is looking into paremiological units in relation to love and the ways people of different (yet similar) cultures express their feelings through proverbs. The source of the current research is the Russian-Slavonic Dictionary of Proverbs published in 2000 by M Kotova (St. Petersburg, Russia). The aim of this paper is to uncover possible lacunarities and culturally-tied expressions in the corpora of European cultural memory, particularly in the Russian, Bulgarian and Polish languages. While targeting proverbs of related Slavic languages, this study is approaching the proverbs from an imagology angle, targeting culture-specific lacunaes and investigating close relationships within the languages of the Slavic group. As a group these proverbs are also compared to their English parallels if such exist. Supporting the research with the original meaning of the proverbs related to the subject, their actuality in the modern language (as a result of a sociolinguistic paremiological experiment), showing possible variants within the cross-cultural analysis, the paper introduces possible suggestions for translation and intertextual interpretation of the paremiological unit.

Contradictory opposition in Bulgarian proverbs and ways to transfer it into English language

Паремиология, имагология, болгарский язык, английский язык, контрадикторность.

Доклад посвящен рассмотрению синтаксических отношений контрадикторности на материале словарей пословиц и Тетрадей паремиографа, включающих болгарские и английские пословицы. Различное понимание контрадикторности в лингвистике ведет к разнообразию трактовок контрадикторности. Целью доклада является с одной стороны демонстрация специфики контрадикторности в болгарских пословицах (с помощью синонимических союзов а, ама, ами, ала, но, обаче и т. д.); и с другой стороны оценка степени адекватности передачи болгарских союзов на английских язык (как в английских пословичных соответствиях, так и при буквальном переводе при отсутствии английски пословичных соответствий).

Proverbs with ethnonyms in the languages of the Central European area

Paremiology, proverbs, stereotypes, areal linguistics, comparativistics.

The result of the relationship of the countries of the Central European area is reflected in proverbs and aphorisms, which contain emotionally coloured images and estimations. In each language of the Central European area there are proverbs in which an estimation of entire ethnic groups is represented, and a stereotypical image of representatives of different nations is given. By emphasizing cultural and confessional differences, ideas about one’s originality are formed, which is inseparably linked with the awareness of differences from «others». Thereupon the Polish texts, as well as proverbs are of great interest, because they reflect the stereotypical image of themselves and their neighbor. The collections of proverbs reflect the stereotypical opinions about oneself and «others», which are a constant element in the language and culture of each nation. A simplified image that is a result of the linguistic and cultural interaction of nations with each other is called an ethnic stereotype. Sources of these stereotypes are observation, knowledge and experience, sometimes prejudices, fears, phobias. And therefore, these clichés are both positive and negative. Some of these stereotypical estimations function without any major changes in the national culture for several centuries, others have undergone significant changes. In all languages proverbs have a corresponding comparison of their own nation and neighbors. These stereotypical proverbs defined most concisely national characteristics. The self-image in the language picture of the world is rather positive, the following qualities are emphasized: nobility, patriotism, religiosity. Representatives of other nations often have negative qualities. They are greedy, cunning and stupid people. There are more proverbs with a positive meaning than with a negative one.

Proverbs and idioms with ethnonyms in Czech and English languages

В паремиологическом и фразеологическом фондах языка наиболее ярко отражаются все национальные стереотипы, в том числе, этнические представления, свойственные одному народу по отношению к другому, что является предметом изучения имагологии. В составе пословиц и фразеологизмов этнонимы приобретают различные экстралингвистические коннотации, связанные с историческими и культурными ассоциациями, стремятся к метафорическому и метонимическому переносу значения, формируют ту часть языковой картины мира, которая отвечает за оценочные суждения о представителях других национальностей. В докладе будет сопоставлен корпус английских и чешских ПЕ и ФЕ с компонентом этнонимом, в том числе, на наличие межязыковых параллелей, проанализирована частотность их употребления в современном чешском и английском языке, а также рассмотрены различные ситуации употребления ПЕ и ФЕ с компонентом этнонимом в художественной литературе, публицистическом дискурсе, рекламе и т. п.

Ethnonyms and proper names as components of the Byelorussian Proverbs presented in the dictionaries of I. Nosovich and E. Karsky and in the Byelorussian Proverbs' collection of the authors of the report mark the brightest objects of imagology in the paremiology. Using paramiographic method and their own method of sociolinguistic paremiological experiment, the authors analyze the role of the ethnonym and the proper name in shaping the non-Slavic peoples in the Byelorussian language picture of the world. The authors map the material of the old Byelorussian dictionaries and the Foundation of modern Byelorussian Proverbs with ethnonyms and proper names, represent contextual illustrations and come to the conclusion about the shrinking of the use of Proverbs with these components in current Byelorussian discourse.

Словакия, театр, режиссура, Словацкий Национальный Театр, межвоенный период, Чехия, немецкий театр, Виктор Шульц, Макс Рейнхардт, Леопольд Йесснер.

Словацкий театр издавна существовал в тесной связи с театральной культурой других народов Габсбургской империи: немецкой, венгерской, чешской. Это касается и раннего периода его развития - периода бытования народной театральной культуры, когда в основе постановок зачастую оказывались общие для всех этих народов темы, сюжеты, персонажи и т. д. Затем с появлением первых любительских театральных трупп в Словакии (первый словацкий любительский театр был основан в 1830 г. в Липтовском Микулаше) в их репертуаре неизменно присутствовали, помимо драматических произведений словацких авторов (Ян Халупка, Ян Паларик, Йонаш Заборский и др.), немалое число венгерских, немецких и чешских пьес (К. Кишфалуди, Я. Коцебу, В. К. Клицпера, Й. К. Тыл, Я. Н. Штепанек и др.). Неизменно активно гастролировавшие здесь, вплоть до начала 1920-х гг., венгерские и немецкие театры также оказывали влияние на формирование театральной культуры Словакии.
После образования Чехословацкой Республики (1918) остро встал вопрос об открытии первого профессионального словацкого театра, поскольку Словакия оказалась последней страной в Центральной Европе, в которой все еще не было своего национального театра. Однако за его основу решено было взять не один из уже действовавших словацких любительских театральных коллективов, а труппу одного из чешских театров — Восточно-чешского театрального общества под руководством Б. Ержабека. Таким образом, первые годы существования Словацкого Национального Театра (СНТ), открывшегося в Братиславе в 1920 г., прошли под знаком чешской театральной культуры: чешские актеры на чешском языке играли драматические спектакли, оперы, оперетты в постановке чешских режиссеров. Словацкие драмы сначала лишь изредка появляются в репертуаре театра, но со временем спектакли на словацком языке становятся все более и более востребованными. В результате сначала театр организовал гастрольную труппу «СНТ II» со словацкими актерами, затем часть из них была зачислена в основную труппу театра, а в 1932 году драматическая труппа СНТ была разделена на две: чешскую и словацкую. Во главе первой из них встал чешский режиссер Виктор Шульц, несколько лет до этого проработавший в Берлине и Праге, ученик знаменитых немецких режиссеров Макса Рейнхардта и Леопольда Йеснера, один из выдающихся представителей чехословацкого театрального авангарда. Его драматические, а с 1934 г. и оперные постановки привлекали зрителей современной сценографией и музыкальной составляющей спектаклей. Стремясь к созданию целостного сценического произведения (нем. Gesamtkunstwerk), он привлекал к работе над спектаклями лучших словацких художников того времени (Ф. Трёстера, Л. Фуллу, М. Галанду), и вместе они формировали вкус братиславской публики постановками со сценографией мирового уровня.

Sovak literature, English translations, less spread language, fiction, drama, poetry.

To je prípad slovenskej literatúry. Podpora v rámci publikácií v zahraničí. Okrem toho je to v oblasti výskumu.

Словацкие реалии в романе П. Криштуфека «Дом глухого» и его переводе на чешский и английский языки

Роман словацкого писателя Петера Криштуфека (1973–2018) «Дом глухого» является своеобразным обзором исторических событий в Европе XX–XXI вв., оформленного в виде семейной саги. Посредством изображения судеб членов одной словацкой семьи автор рассуждает об исторической судьбе своей страны, идентичности ее народа, современном положении в мире. Язык произведения насыщен аллюзиями, игрой слов, словацкими реалиями. Последние можно условно разделить на две группы. В первую — самую очевидную — группу входят предметы и явления традиционного словацкого быта, которые служат своего рода театральными декорациями. Им противопоставлена вторая группа реалий, связанная с явлениями, составляющими, по мнению автора, настоящую словацкую идентичность. Эти особенности позволяют отнести рассматриваемый роман П. Криштуфека к категории труднопереводимых, в то же время он уже переведен на семь языков и является одним из наиболее активно переводимых произведений современной словацкой литературы. Переводы на чешский и на английский языки представляют собой своего рода два полюса: перевод на близкородственный язык для читателей хорошо знакомых со словацкой историей, культурой, реалиями, с одной стороны, и перевод на международный язык для читателей малознакомых со Словакией, с другой стороны. Стратегии переводчиков, используемые для передачи соответствующих групп словацких реалий, таким образом, существенно отличаются. Но в обоих переводах наблюдается тенденция к передаче путем заимствования первой группы реалий и путём описательного перевода — второй.

Символические составляющие концепта башня в чешском, русском и английском языках

Концепт, топос, лингвокультурология, имагология, компаративистика, чешский язык, русский язык, английский язык.

Целью данного доклада является выявление характерных символических составляющих топоса башня в чешской, русской и английской культуре и языке. Для выявления символической составляющей концепта в докладе применяются методы и средства методологической модели анализа концепта З. Д. Поповой, И. А. Стернина. Данная модель включает в себя: лексикографическое описание слова-имени концепта; выявление концептуальных признаков, представляющих понятийную основу концепта; анализ словообразовательного гнезда; анализ образной составляющей концепта; анализ ценностной составляющей концепта. Данная проблема в подобном ракурсе рассматривается впервые.

Актуализация концепта BEING AMERICAN в общественно-политическом дискурсе США и концепта БИТИ СРБИН в сербском общественно-политическом дискурсе

Стереотип, ценности, психолингвистический эксперимент, общественно-политический дискурc, самоидентификация.

С помощью психолингвистического эксперимента были получены данные об объеме и содержании комплексной ценности BEING AMERICAN у представителей американского социума и БИТИ СРБИН у представителей сербского социума. Комплексная ценность понимается как сложная структура, объединяющая ценности более простого порядка. Разнообразные по семантике ответы американских и сербских участников эксперимента можно разделить на тематические группы.
Так, комплексная ценность БЫТЬ АМЕРИКАНЦЕМ у американских респондентов преимущественно ассоциируется со следующим:
1) 31%: Свобода и всевозможные аспекты свободы;
2) 26%: Успех и материальные блага;
3) 17%: Характер, натура американцев;
4) 16%: Страна, в которой я живу.
В состав комплексной ценности БЫТЬ СЕРБОМ входят следующие тематические группы ответов сербских участников эксперимента: 
1) 31%: Характер, натура сербов;
2) 23%: Знаковые фигуры сербской истории и культуры;
3) 20%: Православие, вера;
4) 9%: Традиции.
Понимание сербами национального сербского является очень контрастным по отношению к американцам и их понимаю национального американского. В реакциях сербов отсутствует материалистская составляющая, в то время как в ответах американцах она представлена довольно широко. Сербы в своем понимании ценностного концепта БИТИ СРБИН отталкиваются прежде всего от сербской истории, культуры, веры и традиций. Американцы в ценностный концепт BEING AMERICAN преимущественно вкладывают представления о современной жизни в своем государстве, успешности и свободе.
Выявленные стереотипы могут оказывать значительное влияние на процессы вербальной коммуникации членов общества обеих лингвокультур. Дискурсивный анализ ряда соответствующих по тематике форумов и комментариев к интернет-статьям позволяет убедиться в этом. В ходе анализа, было установлено, что и американцы, и сербы в дискуссиях, в первую очередь, апеллируют к тем составляющим ценностного концепта БЫТЬ АМЕРИКАНЦЕМ/БЫТЬ СЕРБОМ, которые, в ходе психолингвистического эксперимента, наиболее часто выделялись участниками.

Славянская фразеология: заимствования и кальки в славянской фразеологии

Фразеологические кальки как источник обогащения национальных языков

В докладе предлагается лингвистический анализ фразеологических заимствований и калек в славянских языках. Особое внимание уделяется калькированию как мощному средству интернационализации и обогащения фразеологических ресурсов европейских языков. Разграничиваются полные и частичные кальки (полу-кальки). Предлагается методика идентификации языка — источника калек и заимствований. Разграничиваются фразеологические универсалии и национально специфические фразеологизмы. Для каждого славянского языка векторы фразеологического заимствования различны и определяются историко-политическим и культурным взаимодействием с соседними странами и народами. Так, для русского языка особое значение имеют кальки с французского и немецкого языков, для чешского — с немецкого, для словацкого — с венгерского. Для современного состояния славянских языков особое значение имеет проблема фразеологических англицизмов (resp. американизмов), источники проникновения и способы адаптации которых в каждом из языков имеют свою специфику. Раскрытие культурно-исторических связей в зеркале фразеологических заимствований — цель историко-этимологического анализа славянской фразеологии.

Фразеология, кальки, международная фразеология, семантико-структурные свойства фразеологизмов, функционирование в тексте.

Европейские языковые контакты давно привлекают внимание фразеологов. Однако, во многих работах и словарях на эту тему фразеология как молодая лингвистическая дисциплина не играет большой роли и материальная база пока недостаточно развита для глубоких историко-исторических исследований. Большую роль играет факт, что фразеологизмы часто калькируются. В докладе обсуждаются примеры калькирования фразеологизмов из разных европейских языков, как, напр., в России говорят уходить / уйти по-английски (заимствование из французского языка); в Англии french leave, в Испании despedirse a la francesa. Во Франции же напротив говорят filer à l'anglaise (partir à l’anglaise) (дословно: прощаться по-английски), а в немецком языке можно уходить / уйти по-польски. Обсуждаются и пословицы, напр., Если хочешь (Кто хочет) приготовить омлет, то должен разбить яйца (В большом деле не бывает без ошибок, издержек, жертв. Говорится в оправдание неизбежных мелких, с точки зрения говорящего, потерь, которые не затрагивают существа дела, не снижают его положительного значения; нем. Wenn man [ein] Omelette backen (machen) will, muss man Eier zerschlagen (zerbrechen). Языковые факты позволяют предполагать, что и в русском, и в немецком языках пословица является калькой с французского. В пользу такого предположения говорит и само слово омлет, которое заимствовано именно из французского, причем в русском языке довольно поздно (фиксация с 1907 г.). Показательно также, что во французском языке пословица развивает широкую вариантность, что обычно свидетельствует об исконности: Quand on veut faire des omlettes, il faut casser des œufs; On ne fait pas d'omelette sans casser d'œufs! On fait pas d'omelette sans casser des colonnes; Pour faire une omelette, il faut casser quelques œufs; On ne peut pas faire une omelette sans casser des œufs.

О нескольких новейших фразеологических кальках в хорватском языке

хорватский язык, фразеология, калькирование из английского языка, новые фразеологические кальки

Несмотря на факт, что значительное иноязычное влияние на хорватский язык оказали латинский и греческий языки, на него оказывали влияние и другие языки. Весьма важными были языковые контакты с немецким и венгерским языками (в основном в северной части Хорватии), с одной стороны, и с итальянским (в основном в южной части Хорватии), с другой. Хотя языковые контакты хорватского языка с английским начинаются еще в XIX веке, они становятся более интенсивными после Второй мировой войны. В течение этого времени происходит и заимствование, и калькирование как на лексическом, так и на фразеологическом плане. Основная тема данной работы относится к фразеологическому калькированию. Под фразеологической калькой подразумевается устойчивое сочетание слов, возникшее в принимающем языке в результате дословного перевода иноязычного фразеологизма. Исходя из классификации Н. М. Шанского, они делятся на точные (воспроизведение лексико-грамматического состава иноязычного фразеологизма без каких-либо отступлений) и неточные (дословный перевод иноязычного фразеологизма с некоторыми отступлениями в лексико-грамматической передаче компонентов). Многие фразеологические кальки из английского языка уже вошли в хорватский язык, весьма активно употребляются и фиксируются толковыми и фразеологическими словарями. Приводим несколько таких оборотов: zakopati ratnu sjekiru (< bury the hatchet), dati / davati zeleno svjetlo komu, čemu (< give sb, sth the green light), leptirići u trbuhu (želucu) (< butterflies in your stomach), visoko dignuti / dizati (postaviti / postavljati i sl.) letvicu (< set a high bar for sb). 
 В настоящей работе будет представлено несколько новейших фразеологических калек из английского языка, которые еще не зафиксированы в словарях хорватского языка. Они делятся на две группы. 
 Первая группа относится к калькам, по отношению к которым нет соответствующего фразеологизма в хорватском языке. Это точная калька noć je mlada (< the night is young; 'вечер только начался') и неточная – uzeti vrijeme (< take your time; 'не надо торопиться, возьми время подумать'). 
 Вторая группа включает точные кальки, употребляющиеся параллельно с хорватским фразеологизмом, который имеет одинаковое значение: imati aferu s kim (< have an affair with sb) : хорватский фразеологизм biti u vezi s kim (русский эквивалент: быть в любовной связи с кем) и biti u čijim cipelama (< be in sb's shoes) : хорватский фразеологизм biti u čijoj koži (русский эквивалент: быть в чьей коже (шкуре)).

Фразеологиеские кальки, македонскый язык, турецкий, сербский, английский.

Фразеологический фонд каждого языка в значительной степени отражает культурные и национальные особенности, традиции и историю конкретного народа, при этом довольно большая часть фразеологизмов относится к интернациональным. Чаще всего они мотивированы Библией, мифологией, литературными текстами, историческими событиями. Частью фразеологического фонда также являются фразеологические кальки, свидетельствующие о разной степени интенсивности и разной форме контактов некоторых языков в определенные периоды времени. Здесь имеется в виду прямой контакт, хотя географический контакт нельзя рассматривать как единственный значимый критерий. На протяжении всей истории Балканский полуостров был удивительно динамичным пространством с точки зрения заселения разных народов, взаимовлияния, контактов и интерференции. 
Все это также нашло отражение во фразеологии македонского языка.
В данной статье рассматриваются фразеологические кальки турецких, сербских и английских устойчивых сочетаний. Несмотря на мнение, что турецкое влияние вне лексикона незначительно в македонском языке (Сандфельд 1930), исследования Яшар-Настевой (1963) показывают, что фразеологические кальки встречаются даже чаще, чем лексические. Хотя нельзя с уверенностью сказать, какой язык использовался в качестве образца для калькирования, Яшар-Настева выделяет более 70 выражений, приветствий и словосочетаний, которые она считает кальками из турецкого языка. Среди них: му сече умот (aklı kesmek); му фаќа окото (göz tutmak); му пукна афионот (afyonu patlatmak) и др.
 Прямой лингвистический контакт, а также влияние на македонский язык со стороны сербского, который был официальным языком в СФРЮ и обладал высоким престижем, отмечается на разных лингвистических уровнях, в том числе на фразеологическом. Например: подобро нешто отколку ништо (bolje ista nego nista); испечи, па речи (ispeci pa reci); од небо, па во ребра (s nеba pa u rebra); кој сака, нека повели (ko voli nek izvoli), которые вытесняют македонские аналоги, присутствующие в словарях. Что касается современной ситуации, в обязательном порядке следует проанализировать англоязычное калькирование. В качестве иллюстрации мы можем привести следующие примеры: Имајте убав ден (Have a nice day); скрши нога (brake a leg); земи или остави (take it or leave it) и др.

В статье я хочу заниматься латинскими заимствованиями в польской диалектной паремиологии. В частности, речь идет о кальках. Латинские пословицы были переведены на польский язык, а через него — на диалекты. Накопление этих типов пословиц является доказательством влияния латинской культуры.

Фразеологические заимствования в русском языке: вторая волна адаптации

Как известно, при заимствовании языковые единицы, в том числе фразеологизмы, подвергаются адаптации в языке-реципиенте. Так, при беспереводном заимствовании большинство фразеологизмов подвергается графическому переоформлению (шерше ля фам — фр. cherchez la femme). Грамматическая адаптация наблюдается при калькировании фразеологических единиц в случаях несовпадения средств выражения определенных логико-грамматических отношений в двух языках, напр., атрибутивных (рус. медовый месяц — фр. lune de miel). В настоящее время можно говорить о новом этапе адаптации фразеологических заимствований, когда они включаются в трансформационные процессы, протекающие на лексическом и фразеологическом уровнях. Анализ материала интернет-сайтов позволяет заключить, что для целого ряда заимствованных фразеологизмов вектор трансформации — это сдвиг значения за счет варьирования образного стержня: шерше ля фам — ‘причиной произошедшего является женщина’ à шерше ля нефть, шерше ля муж (о проблемах, возникающих между государствами из-за цен на нефть, о разладе в семье по вине мужа) и т. п. В других случаях варьирование ведет к буквализации оборота и реализации идеи поиска в шутливых объявлениях (шерше ля фарш, шерше ля кот) или же в рекламных продуктах: шерше ля Франс (приглашение в тур по Франции). Подбор вариантов определяется не только коммуникативно-прагматическими факторами, но и формальными «требованиями» к результату трансформации. Задача фразеологов и лексикографов — фиксировать и интерпретировать результаты трансформаций заимствованного фразеологического материала с целью выявления тенденций в данной сфере, обнаружения специфики трансформационных механизмов, реализующихся на исконном и заимствованном материале, и прогнозирования языковой динамики на фразеологическом уровне.

Из античных времен известны образцы народной мудрости — фразеологические выражения. Еще древние философы использовали их в своих трактатах. Изучение этой темы является особенно актуальным, поскольку научные изыскания сегодня имеют ярко выраженный антропоцентрический характер. На примере фразеологизмов, которые пришли к нам из древних миров, прослеживаем особенности воспроизведения различных проявлений бытия и деятельности человека. Сегодня такие фразеологизмы активно употребляются в разных контекстах и речевых ситуациях, поскольку с давних времен и доныне человеку были присущи такие черты, как зависть, коварство и др. Можно утверждать, что в таких простых образах заложен глубинный смисл, познание которого приведет нас к пониманию истинности и сложности бытия. Проведенное исследование фразеологизмов, заимствованных в украинский язык с античных источников, дает также основание утверждать, что полная языковая эквивалентность является нераспространенным явлением как в близкородственных, так и в отдаленнородственных языках. Национально-культурная специфика устойчивых выражений проявляется в значении фразеологических единиц, в их структуре, особенностях варьирования. Фразеологизмы, заимствованные с античных источников, иллюстрируют такое варьирование, наличие синонимических выражений, многозначность ключевых слов. В каждом ключевом слове — код культуры, который имеет собственные языковые средства выражения образа фразеологизма украинским этносом. В докладе выделены такие из них, в частности, как умение творить добро и зло, зависть, злоба, жестокость.

Русская фразеология в современном украиноязычном просторечном дискурсе: кальки, заимствования, трансплантанты

Фразеология, русский язык, украинский язык, суржик, языковая интерференция, просторечие.

Процесс влияния русского языка на украинский обусловлен целым рядом факторов: исторические контакты, интерференция, влияние массовой русскоязычной культуры и фактический билингвизм. Это также относится к фразеологическому пласту современного украинского просторечного дискурса. 
Среди наиболее значимых аспектов в этом смысле выявляются следующие:
1) фразеологическая интерференция на грамматическом уровне: згідно плану — вм. згідно з планом, за моєю думкою — вм. на мою думку;
2) языковая интерференция во фразеологии и суржик на лексическом уровне: маю у віду — вм. маю на увазі, приймати участь — вм. брати участь, в кінці кінців — вм. в решті решт;
 3) русские фразеологизмы в украинском фонетическом оформлении, имеющие эквивалент в литературном языке: не ликом шитий — вм. не в тім’я битий, під відкритим небом — вм. просто неба, від нічого не робити — вм. знічев’я, кинутися у вічі — вм. впасти в око, вносити вклад — вм. робити внесок;
4) русские фразеологизмы (в основном, жаргонизмы или сленгизмы), не имеющие эквивалента в украинском: дати добро, жаба душить, бочку катити, до фені, до лампочки;
5) лексические кальки русских фразеологизмов (часто на жаргонном уровне): прапор тобі в руки, втирати окуляри, обійматися з унітазом, плювати в стелю, гримуча суміш; 
6) фразеологические устойчивые выражения из русской культуры как в украинском фонетическом оформлении: а віз і нині там, так и в русском (фразеологические трансплантанты): зараз пайдьот гулять губернія; зачекай, будь ласка, я повернусь за сімнадцать мгновеній весны; шо ти мені тут встав, як союз нерушимый республик свободных? Ні пройти, ні проєхать!; 
7) семантически неуместные употребления русских фразеологизмов, характерные для обиходно-разговорного стиля общения, в основном авторские, окказиональные (часто характерны для живой разговорной речи): я мовчу як та рыба об лед; я нічого в том не понімаю, це для мене просто шишкин лес (по ассоциации с картиной И. И. Шишкина «Утро в сосновом лесу», омонимичному значению лексемы шиш и фразеологической модели темный лес).
По результатам наших полевых исследований на Украине в докладе дается многоаспектный анализ влияния русского фразеологического и лексического фонда (включая прецедентные тексты, жаргонизмы, лексические, семантические кальки и т. п.) на украинскую разговорную речь, а также процесса пополнения фразеологического состава современного украинского просторечия. Исходный вывод заключается в констатации того факта, что под влиянием русскоязычной культуры в самом широком спектре ее проявления (от классической литературы вплоть до поп-культуры и языка официальных русскоязычных СМИ (телевидения, газет, интернет-изданий) формируется пласт современной украинской обиходно-разговорной и просторечной лексики, фразеологии, жаргона, сленга.

Заимствования из польского языка в сборнике И. Франко «Галицько-руські народнi приповідки»

И. Франко, паремия, заимствования, галицко-польские соответствия, компаративистика.

В сборнике «Галицько-руські народнi приповідки» И. Франко собрал более 30 тысяч паремий [1]. Одним из важнейших достижений сборника был принцип компаративного анализа. С целью выявления национальной специфики паремий И. Франко привлек к исследованию не только сборники славянских пословиц и поговорок С. Адальберга, Ф. Бжозовского, А. Затурецкого, Ф. Челаковского, И. Носовича, П. Симони, В. Даля, но и неславянские – К. Вандера, А. Шлейхера, Э. Мука и др. И. Франко ставил перед собой задачу «… показать, какой % есть украинских оригинальных, а сколько взято от велико- и белорусов и поляков…» [2]. Наиболее частотным словарем, материалы которого использовал И. Франко, был словарь С. Адальберга «Ksiega przyslow, przypowiesci i wyrazen przyslowiowych polskich» [3]. Комментарий паремии в сборнике мог включать:
 1) сравнение значения и формы галицкой паремии с польской; 2) пояснение употребительности паремии и стилистические пометы; 3) уточнение происхождения паремии.
Т. о., проблема заимствований представляла для И. Франко большой интерес. Анализ материалов сборника «Галицько-руські народнi приповідки», позволяет установить галицко-польские соответствия, функционирующие в Галиции в ХIХ — начале ХХ вв.

Франко І. Галицько-руські народні приповідки / Зібрав, упоряд. і пояснив др. Ιван Франко: в 3 т., 6 вип. / Етнографічний збірник. Львів. 1901–1910.
Франко І. Листи (1886–1894) // Франко І. Зібр. Творів: У 50-ти т. — Київ: Наукова думка, 1986. — Т. 48. — С. 383–384.
Adalberg S. Ksiega przyslow, przypowiesci i wyrazen przyslowiowych polskich (Liber proverbiorum polonicorum cum adagiis ac tritioribus dictis, Варшава, 1889–1894).

Польские фразеологические кальки в русском языке (исторический аспект)

Польский язык, пословицы, поговорки, кальки, заимствования, перевод.

Проблема польских заимствований в русском языке неоднократно становилась предметом интереса исследователей. В большей степени это касается лексики русского языка, в меньшей — фразеологии (см. работы Ст. Кохмана, В. Витковского, Л. П. Гарбуль, В. М. Тамань, В. М. Шетеля, Е. М. Иссерлин, В. М. Мокиенко и др.). В настоящем докладе предполагается обратить внимание на фразеологические и паремиологические кальки, обнаруженные в переводных произведениях с польского языка XVII–XVIII вв. и в первых двуязычных словарях. Известно, что в XVII в. польский язык был языком посредником между русской и западно-европейской литературой. Вследствие языковой близости славянских языков многие переводчики буквально переводили польские пословицы и поговорки, а иногда и просто транслитерировали отдельные компоненты: Чья гребля, того и став; Ляхи <…> притчу правят: нерядом Польска стоит. И. Новиков в своем произведении «Похождение Ивана гостиного сына, и другие повести и скаски» переводит пословицу Jaki pan, taki kram как каков пан, mаков и храм, ошибочно восприняв слово kram ‘лавка’ как ‘храм’ и разрушив тем самым внутреннюю форму пословицы. Дальнейшая жизнь подобных калек в русском языке различна: большая часть так и осталось на страницах произведений, но некоторые были заимствованы русским языком и зафиксированы в словарях, на чем и предполагается подробнее остановиться в докладе.

Фразеология, польская фразеология, фразеологические заимствования, славянские заимствования, фразеологизмы-заимствования.

Явление заимствования в данный язык элементов из других языков, обусловленных разными языковыми контактами, всеобще. Помимо отчётливо заметных лексических заимствований также фонды фразеологии обнаруживают количественный прирост единиц на пути разных языковых заимствований, прежде всего в последствии культурно-исторических контактов, культурных влияний, ареальной близости и соседства. Относится это также к польскому фразеологическому запасу. Среди имеющихся в польской фразеологии единиц чужого генезиса есть и славянские фразеологические заимствования. Предметом исследования будут исторические и современные заимствования из славянских языков, особенно из русского языка, зафиксированные в старшем и новом фразеологических пластах польского языка. Фразеологизмы-заимствования конкретного происхождения будут подвергнуты разностороннему анализу, как с точки зрения экстралингвистических факторов, в частности исторических, культурных, общественных, так в особенности на предмет языковых свойств, кроме всего прочего способа усвоения единиц, то есть процесса адаптированная к польскому языку, следовательно, презентации видов фразеологических заимствований.

К проблеме фразеологического калькирования из немецкого в русский язык

В отличие от лексики, прямые заимствования (Direktentlehnungen) во фразеологии типа alma mater, встречаются значительно реже, чем калькирование, то есть переход в другой язык структуры фразеологизма и буквальный перевод его компонентов (Direktübersetzungen, Kalkierungen).
Кальки составляют основную массу заимствований. Многое заимствовано из французского языка в XVIII–XIX вв. Долгое время считалось, что заимствований из немецкого языка в русском языке значительно меньше, чем из французского. Однако новые исследования подвергают сомнению масштабы такого доминирования. К уже изученным немецким заимствованиям разбить наголову; делать большие глаза; крылатые слова и др. добавились обороты вот где собака зарыта; отложить в долгий ящик; ещё не вечер; быть под колпаком; бросать камешки в чей огород и др., исследованные по новым методикам. (В. М. Мокиенко). Более того, утверждается мнение, что число фразеологических соответствий в русском и немецком языке даже превышает количество расхождений. Особенно высока доля структурно-семантических эквивалентов у субстантивных ФЕ . Это почти исключительно фразеологические кальки, вошедшие параллельно в оба языка из какого-либо третьего языка: хлеб наш насущный — unser täglich Brot; Фома неверующий -der ungläubige Thomas.
Эквивалентными оказываются ФЕ с элементарной синтаксической структурой, более сложная структура встречается в единичных случаях в параллельно возникших крылатых выражениях, например: Свежо предание, да верится с трудом (А. С. Грибоедов) — Die Botschaft hör ich wohl, allein mir fehlt der Glaube (И. В. Гете).
В русский язык калькируются немецкие крылатые обороты, значительная часть которых стала фразеологизмами: проходить красной нитью (Гете); мавр сделал свое дел, мавр может уходить (Шиллер); Только через мой труп (Шиллер); звездный час (С. Цвейг)…
Калькирование происходит постоянно в результате коммуникаций различного типа, например, в сфере театра: играть роль (XVIII в.); через СМИ: замести под ковер (2016).
При большом числе русско-немецких параллелей проблема калькирования немецких ФЕ изучена недостаточно, к тому же часть формальных эквивалентов являются ложными друзьями переводчика, которые нужно изучать аналогичными методами, тем более, что во многих полных и частичных эквивалентах остаются многочисленные лакуны для исследования.

Игра не стоит мерзляка. Из истории фразеологических калек в русском языке

В истории своего существования русская фразеология неоднократно испытывала влияние родственных (напр. церковнославянского и польского) и неродственных (напр. западноевропейских) языков. В отличие от церковнославянских заимствований, которые перенимались в русский язык преимущественно в своем оригинальном материальном составе, немецкие, французские и английские фразеологизмы, как правило, переводились, калькировались и потому часто даже не осознавались как заимствования. В связи с этим их чрезвычайно трудно отграничить от параллельных образований, возникших непосредственно в русском языке. Выявлению заимствований способствуют прежде всего формальные элементы языка-источника, сохранившиеся во фразеологизме (чужеродные компоненты, необычная сочетаемость и т. п.). Помимо чужеродных элементов о заимствованном характере фразеологизма свидетельствует ареал его распространения: чем чаще фразеологизм встречается в славянских и западноевропейских языках, тем вероятнее его заимствованный характер. Для XVIII в. при этом чрезвычайно важна дата его фиксации: если в первой половине XVIII в. преобладало немецкое влияние, то для второй половины характерно влияние французского языка. Для фразеологизмов, употребляющихся как в немецком, так и во французском языках, не всегда возможно поэтому установить, какой из этих языков сыграл роль посредника, так как в XVII–XVIII вв. немецкий язык также находился под сильным французским влиянием. Нельзя исключить поэтому, что значительная часть французских фразеологизмов попала в русский язык и через посредство немецкого языка. В докладе на значительном количестве примеров рассматривается история проникновения в русский язык фразеологических калек из западноевропейских языков.

Морская терминология сформировалась на основе исконно-русской, греческо-итальянской и англо-голландской терминологии и содержит огромное число заимствований и калек. Среди них немало идиоматических выражений: брать на буксир, держать вахту и др. Эти выражения функционируют и как специальные морские выражения, и как фразеологизмы общелитературного языка. Типичный пример этого — выражение нестись на всех парусах. В древнегреческом и латинском языках плыть с надутыми парусами значило плыть с хорошей скоростью, иметь во всем удачу, везение: чем больше поднято парусов, тем быстрее движется судно. Очевидна и связь между прямым и переносным значениями. Само слово парус пришло в русский язык из древнегреческого в период становления торговых и военных отношений древних русичей с греками. Некоторые фразеологзмы отражают исторические события. Сжигать корабли — решительно порвать с кем-, чем-либо, сделать невозможным возврат прежних отношений. По Плутарху, сожжение кораблей действительно имело место в XII в. до н. э. после падения Трои. Легенда гласит, что, когда троянцы, бежавшие на кораблях, оказались у берегов Тибра, их жены, которые устали от скитаний, сожгли корабли и таким образом привязали супругов к месту и дому. В наши дни выражение сжигать корабли потеряло связь с историческими сюжетами, но не утратило своего высокого звучания. Если этимология одних фразеологизмов прозрачна, то происхождение других спорно. К последним относится выражение дело табак — плохо дело, дело дрянь. Одни лингвисты характеризуют его как волжское и связывают с бурлацким оборотом под табак, другие соотносят его с экспрессивными европейскими выражениями: нем. das ist starker Tabak — это уж чересчур, франц. avoir du tabac — быть в затруднительном положении, испанск. dar (para) tabaco строго наказать, проучить.

Фразеологические кальки, возможные особенности компонентного состава, английский язык, нидерландский язык.

В русском языке есть достаточно большое количество фразеологических единиц, которые являются кальками фразеологизмов других языков. Они появились в период активных контактов определенных языков с русским, путем их прямого перевода. Появление фразеологических калек не всегда связано с заполнением существующих в языке лакун. Важную роль играет образная составляющая иностранных ФЕ, которая дает новые яркие краски характеристике известной ситуации.
Не во всех случаях при переводе сохраняется полностью компонентный состав фразеологизма. Могут вносится изменения, связанные с особенностями национальной языковой картины мира. 
 Во времена Петра I в русский язык из нидерландского вошло не только много морских терминов, но были также заимствованы «морские» фразеологизмы, которые существуют в русском языке до настоящего времени. Количественно в нидерландском языке их намного больше. Современные фразеологические кальки в русском языке во многих случаях являются переводом фразеологизмов английского языка, т. к. именно этот язык оказывает большое влияние на многие другие языки. «Освоение» английских ФЕ (их калек) носителями русского языка связано в первую очередь с пониманием образной составляющей фразеологизма. Можно говорить об очень активном их употреблении в публицистическом дискурсе. Например, «вишенка на торте», «скелеты в шкафу» и другие. Подобные ФЕ отмечены не только в русском языке.

Фразеологическая калька, поэтический дискурс, структура и семантика фразеологизма; варианты модификации кальки.

Мир фразеологии в разных языках богат и многообразен. В сопоставительном аспекте наиболее изучены межъязыковые фразеологические корреляты, компоненты которых «часто содержат информацию о реалиях, обладающих культурной маркированностью, различаясь национально-культурной семантикой» (А. М. Мелерович, В. М. Мокиенко). Однако возможность соотнесения фразеологических средств разных языков (а значит и соотнесение фрагментов их картин мира) может быть осуществлена и через обращение к калькированию, которое не сводится лишь к механическому заимствованию — кальки активно осваиваются, в т. ч. в поэтическом дискурсе. Цель данной работы — изучение фактов, подтверждающих возможность рассмотрения фразеологизмов строить воздушные замки, голубая мечта и т. п. как калек с немецкого языка, установление их свойств, обусловленных спецификой немецкой культуры, рассмотрение структуры и семантики фразеологических единиц в стихах русских поэтов. Гипотеза исследования строится на предположении о том, что в поэтическом дискурсе освоение кальки может происходить по-разному. В одних случаях сохраняется близость к структуре и семантике исходной единицы. Так, фразеологизм голубая мечта возник из образа die blauе Blume из романа немецкого писателя Новалиса «Генрих фон Офтердинген». В русской поэтической версии нередко возвращение к исходному мотиву цветка: Посеял я двенадцать маков // На склоне голубой мечты (А. Блок); <…> каждый цветок голубая мечта <…> (В. Набоков). В других случаях модификация кальки касается структуры, семантики: воздушных замков зодчий (П. Вяземский); иметь воздушный замок и может доходить до текстового ее развертывания: строить воздушные замки — стихотворение Б. Слуцкого «Как проехать к воздушному замку».

Заимствование, кальки, калькирование, фразеология, болгарский язык, русский язык.

Каждый период развития славянских языков, в частности — болгарского и русского, имеет свои особенности. В современных болгарском и русском языках наблюдается активизация англоязычной идиоматики ввиду ряда экстра- и интралингвистичиских причин. Основным источником интернационализации и обогащения болгарской и русской фразеологических систем является язык средств массовой информации, прежде всего — общественно политическая терминология. Так, например, фразеологические кальки с английского языка широко используются в публицистическом стиле: болг. изтичане на мозъци — рус. утечка мозгов (˂ англ. brain drain), болг. сапунена опера — рус. мыльная опера (˂ англ. soap opera), болг. жълта преса — рус. желтая пресса (˂ англ. yellow press).
 Наиболее продуктивным способом интернационализации идеоматики является калькирование, например: болг. свиря първа цигулка — рус. играть первую скрипку (˂ нем. die erste Geige spielen); болг. пета колона — рус. пятая колонна (˂ англ. quinta columna); болг. последният мохикан — рус. последний из могикан (˂ исп. el último mohicano). Вследствие структурно-семантического параллелизма европейской фразеологии иногда трудно определить, с какого языка возникла калька: болг. камък (камъни) в нечия градина — рус. бросать/бросить камешек (камешки) в чей огород ˂ фр. jeter des pierres dans le jardin de qn. или ˂ нем. Steine in den Garten werfen.
 При переводе отдельных частей фразеологических единиц могут наблюдаться отклонения от лексико-грамматической структуры оригинала. Это может проявляться в: а) опущении компонентов (болг. камък (камъни) в нечия градина ˂ фр. jeter les pierres dans le jardin de qn); б) замене компонентов (болг. виждам в черни краски (в черна светлина) — рус. видеть в чёрном свете ˂ фр. voir tout en noir); в) добавлении компонентов (рус. с высоты птичьего полёта ˂ фр. à vol d’oiseau). 
 Заимствования и кальки в болгарской и русской общественно-политической терминологии нередко подвергаются трансформации на семантическом, лексическом и морфологическом уровнях. 
 В болгарском и русском языках можно выявить группы заимствований из конкретных культурологически маркированных регионов. Для болгарского языка характерны турцизмы (болг. хваща око), галлицизмы (болг. хвърлям сянка) и русизмы (болг. турна на карта), а для русского — германизмы (рус. яблоку негде упасть) и галлицизмы (рус. бросать тень). 
 Лингвистический анализ материала подтверждает мнение профессора В. М. Мокиенко, что многие фразеологизмы в славянских языках вознили на общеевропейской культурно-философской основе.

Заимствования во фразеологии воплощаются в виде калек — буквального перевода устойчивого оборота. В случае когда общие смыслы выражаются в различных конкретных образах, обычно нет речи о заимствованиях; можно говорить об инвариантах. Например, пословице «Яблочко от яблони недалеко падает» соответствуют «Сын тигра — полосатый» (исп. в Мексике) или «Если лыжи не скользят — это наследственное» (фин.). Если же в разных языках используются идентичные образные формулы, скорее всего имеет место заимствование в виде кальки; источник его не всегда легко установить. Если же устойчивый оборот имеет форму так называемого «народного афоризма», т. е. формула обобщает смысл, используя прямые значения слов, это может быть как результатом сходного опыта, так и результатом заимствования. Например, «Каков отец, таков и сын». Вряд ли в таком случае имеет смысл говорить о калькировании, поскольку для кальки характерно воспроизведение внутренней образной формы; здесь же образность не присутствует. В последнее время в русской речи, в частности на сайтах, посвященных детям, появляется поговорка «У любимого дитя много имен». Причем ее источник определяют по-разному. Одни пишут о ней как о русской поговорке, другие отмечают: «как говорят шведы…», или же финны, или норвежцы, или эстонцы, или карелы; встречается даже отсылка к еврейской народной мудрости. Языковой источник установить трудно, но скорее всего этот афоризм имеет скандинавское происхождение, и генетическое различие языков здесь роли не играет, распространение ее является следствием языковых контактов. Для русского языка известно влияние финского и родственных ему языков субстрата, как показал Ткаченко. Для настоящего случая речь может идти не о субстратном явлении, а о современном контактном влиянии, заимствовании в виде кальки. Интересно то, что, как и в финском, этот оборот употребляется не только по отношению к именам детей или даже вообще людей, но и к именам рек, городов и др. В докладе предполагается остановиться на использовании этого выражения в современном русском языке.

Русская афористика, понимаемая как совокупность устойчивых авторских изречений, отражает все процессы, происходящие в русском языке. Именно поэтому афоризмы, отражающие индивидуально-авторские особенности стиля включают в себя самую разнообразную лексику и фразеологию. Особенно интересна в этом отношении заимствованная лексика и фразеология. В афористике большая часть заимствованных единиц относится к старославянизмам, что неудивительно, так как большая часть из них лишена оттенка чужеродности. Среди заимствованных фразеологических единиц в русских афоризмах преобладают библеизмы.
Отношение к использованию старославянизмов в русском языке и в афористике менялось с течением времени. В XVIII в. и начале XIX в. эти единицы использовались для создания «высокого штиля» по классификации М. В. Ломоносова. Подобные тенденции отмечаются и в афористике самого М. В. Ломоносова, А. П. Сумарокова, Г. Р. Державина, В. В. Капниста, М. М. Хераскова и пр.
 В XIX в. роль старославянизмов в русском языке окончательно утвердилась. В этом отношении показательным стало творчество А. С. Пушкина. Именно благодаря ему стали ясны несколько функций старославянизмов в русском языке. С одной стороны, это традиционная функция — придание тексту возвышенности и торжественности, с другой стороны, — это придание тексту высокой патетики. Патетика же связана с темами гражданственности, любви к Отечеству и пр. В некоторых случаях старославянизмы используются как средство стилизации, иногда как средство создания иронии путем столкновения в контексте стилистически разноплановых единиц. Сам А. С. Пушкин задумывался над этой проблемой, чему подтверждением служит афористическое высказывание: Давно ли стали мы писать языком общепонятным? Убедились ли мы, что славенский язык не есть язык русский и что мы не можем смешивать их своенравно, что если многие слова, многие обороты счастливо могут быть заимствованы из церковных книг, то из сего ещё не следует, чтобы мы могли писать да лобжет мя лобзанием вместо цалуй меня etc… В русской афористике активно реализуются только две первые функции старославянизмов.
Например: Вольнее птицы младость; 
Кто в силах удержать любовь? 
Чредою всем дается радость; 
Что было, то не будет вновь. (А. С. Пушкин) 
Афористика XVIII–XIX вв. иллюстрирует процессы, происходившие в русском языке с таким пластом заимствований, как старославянизмы. В XX в. в русской афористике старославянизмов становится значительно меньше, но больше — библейской фразеологии.
В XX — начале XXI в. в русской афористике появляется множество англицизмов, варваризмов и экзотизмов, которые зачастую становятся частью фразеологических единиц. В русскую афористику также проникает множество калек с английской фразеологии.

Ассоциативное поле и содержательный диапазон фразеологизма желтая пресса

Полукалька, фразеологизм, происхождение, СМИ, ассоциативное поле, содержательный диапазон.

Единицы фразеологической системы языка традиционно классифицируются, помимо прочего, с точки зрения их происхождения — источника, из которого они попали в русский язык. Немалый разряд составляют обороты, представляющие собой результат калькирования в разное время выражений разных языков (синий чулок, железный занавес, А король-то голый! и др.). Доклад предполагает обращение к пришедшему из французского языка выражению желтая пресса (ср. также черная пресса, белая пресса, красная пресса) в аспекте выявления связываемого с ним круга ассоциаций, вызываемых у носителей языка. С одной стороны, они становятся очевидными из семантических опор текста, представляющих собой характеристики, даваемые подобным изданиям, раскрывающим их суть; ср.: жульническое сознание, дешевая сенсация, клевета, бульварный, продажность, анонимный, заказывать грязную музыку и т. д.). С другой стороны, привлеченные нами к анализу контексты из Национального корпуса русского языка позволяют увидеть и характеристики содержательной стороны изданий, относимых к желтой прессе. Говорящие называют в качестве основной функции «развлечение читателей», охватывающее, в частности, слухи и сплетни, эффектный компромат, публикации лично-интимного характера, травлю отдельных субъектов, сведения о жизни представителей бомонда и пр.

Огромное сходство между системами русского и литовского языков определяет тот факт, что на протяжении веков славянские и балтийские языки сосуществовали в непосредственной близости. Сравнительные исследования позволяют выявить соответствия во фразеологических системах русского и литовского языков, обусловленные историческими, экономическими, территориальными, культурными связями двух народов. Так, в русском и литовском языках обнаруживается целый ряд фразеологизмов, построенных по общей структурной модели и объединенных значением ‘абсолютно не знать чего-либо, не разбираться в чем-л.’: рус. понимать (разбираться) как свинья в апельсинах, разбираться как акула в алгебре, смыслит как Аксинья в апельсинах, лит. nutuokia kaip kiaulė apie debesį /понимает как свинья в облаках/, išmano kaip kiaulė pipirą /понимает как свинья в перцах/. Семантика предмета сравнения в логико-понятийном плане противоречит семантике глагола-основания сравнения, вследствие чего такие единицы имеют шутливо-ироническую окраску. Привлечение диалектного материала позволяет выявить региональную образную специфику этой модели. Так, в псковских говорах зафиксировано сравнение разбираться как баран по Библии, в донских говорах разбираться как сом по Библии, разбираться как сазан в Библии, в кубанских говорах — разбираться как свинья в колбасных обрезках. Единицы, построенные по данной модели, обнаруживаются и в жаргонах: разбираться как лангуст в Библии, вязать как свинья в кибернетике. Логика мотивировки таких оборотов ясна: чем неожиданнее, абсурднее образ сравнения, тем выше экспрессивная нагрузка фразеологизма. Несмотря на то, что в указанных единицах не прослеживается случаев полной образной эквивалентности, варьирование распространяющего компонента не меняет семантику фразеологической единицы.

Принципы построения «Словаря исторических крылатых фраз современного русского языка с немецкими параллелями»

Русистика, сопоставительная фразеология, крылатые слова, кальки с немецкого языка, немецкие параллели.

В докладе освещаются основные принципы построения «Словаря исторических крылатых фраз современного русского языка с немецкими параллелями» — совместного проекта, реализуемого проф. Х. Вальтером и доц. Е. И. Зыковой в рамках международного научно-технического сотрудничества между СПбГУ и Университетом Грайфсвальда (Германия). Главными принципами формирования словника и определения структуры словаря стали наличие для русской крылатой единицы или реже — отсутствие немецкого эквивалента, частотность употребления данных КВ в русском и немецком языках, а также интересные особенности варьирования и лингвокультурологического комментирования, которые зачастую возникали при несовпадении образов русского и немецкого вариантов. Авторами были отобраны 120 исторических крылатых единиц современного русского языка и 120 немецких соответствий. В основу «Словаря исторических крылатых фраз современного русского языка с немецкими параллелями» авторы положили принцип лексикографического описания крылатых слов по стержневому слову. Структура словарной статьи состоит из нескольких разделов. В первом содержатся русские крылатые единицы, дается их толкование и стилистические пометы. Ниже приводится лингвокультурологический комментарий. Далее размещается немецкий «блок» — параллель из немецкого языка с толкованием, стилистической пометой и комментарием. В третьей части содержатся русские и немецкие трансформы, наиболее употребляемые в языках, а также параллели, имеющиеся в других европейских языках. В конце словарной статьи приводятся контексты употребления русских и немецких крылатых единиц.

Выражение «человек для…» в повести М. Горького «Жизнь Клима Самгина»

Человек, дегуманизация, диалектическая теология, стилистическая окраска, устойчивый оборот.

Человек — основная тема творчества М. Горького. Поэтому важно проследить, в какие контексты входит слово человек в его произведениях, какие оценочные смыслы приобретает. Выражение человек для… в повести «Жизнь Клима Самгина» встретилось шесть раз. Его употребляют разные персонажи. Варавка считает, что музыкант Спивак — человек для водевиля, а Дьякон, по мнению Клима, — человек для анекдота. Отметим уничижительность таких характеристик. Дающий их пытается самоутвердиться, возвыситься в глазах собеседника, принижая того, о ком говорит. В этих примерах оборот человек для… — показатель своего рода расчеловечивания человека в художественном пространстве повести, свидетельство дегуманизации этого мира. Конечно, значение оборота нельзя вывести из составляющих его элементов. Так, человек для себя в задушевном разговоре Варвары с Климом о Кумове — это не ‘эгоист’, как можно было бы подумать, а ‘человек, тонко чувствующий свое место в мире’. Недаром в ее реплике есть положительно-оценочное сочетание очень интересный юноша.
 Библейская цитата Суббота для человека, а не человек для субботы, использованная Климом в беседе с Никоновой о свободе воли революционера, употреблена в связи с важной для собеседников темой и сохраняет изначально присущую ей высокую окраску. В этой беседе Клим Иванович для большей наставительности изъясняется высоким стилем.
 Особого внимания заслуживает выражение человек для других ‘человек, желающий бескорыстно участвовать в общем деле; готовый пожертвовать собой ради общего блага’. Клим мысленно применяет этот оборот, во-первых, к Ивану Митрофанову, который оказался ему симпатичен искренней преданностью делу (а ведь это агент тайной полиции!), во-вторых — к Варвариной служанке Анфимьевне, которой он восхищается. Возможно, оборот человек для других восходит к названию книги «Иисус, человек для другого человека» Карла Барта, одного из основателей диалектической теологии — богословского направления, распространившегося в Европе 1920-х гг. В целом выражение человек для… в повести Горького погружено в оценочные контексты. Его анализ помогает выявить персонажную, а через нее — авторскую оценку изображаемого.

Древнейшие засвидетельствованные связи Франкской империи как последовательницы Римской империи, с одной стороны, и славянских племен, с другой стороны, датируются ранним средневековьем, когда в период Великого переселения народов в 6-ом и 7-ом веках славяне покинули свою прародину, отправляясь в разные стороны с тем, чтобы найти новые районы поселения. Проникая на Балканы, они вступили в контакт с регионом, ранее относившимся к Римской империи и заселенным романскими, христианскими племенами. Римские провинции Далмация и Паннония оказались под франкским господством, которое дало Балканам важные и разнообразные импульсы в областях религии, культуры и языка. И дочерние языки латыни, в том числе древнефранцузский язык и его «потомки», в течение последующих столетий оставили свои следы в различных балканских языках, подобно немецкому языку, влияние которого было более непосредственным и интенсивным благодаря географическому соседству Габсбургской империи и балканских земель. Учитывая преобладание французской культуры во всей Европе в течение несколько веков, было бы ошибочно отрицать или недооценивать влияние французского языка на хорватский язык. Начиная с раннего IX в., хорватские священники, политики и литераторы снова и снова искали контакт с романо-французской культурой, но и балканский мир вызывал во Франции в различные времена обоснованный интерес. Однако, эти взаимные французско-хорватские влияния до сих пор практически не рассматривались. Это верно для языков вообще, и в еще большей степени для фразеологии, где специализированные словари свидетельствуют, прежде всего, о синхронии, пренебрегая историческими аспектами. По этой причине настоящий доклад ставит себе целью рассмотреть именно диахронические вопросы французско-хорватских связей в области фразеологии.

К вопросу о переводе фразеологических единиц методом калькирования

Согласно мнению большинства исследователей (В. Н. Комиссарова, Я. И. Рецкера, Л. Ф. Дмитриевой и др.), перевод фразеологических единиц методом калькирования является одним из четырех основных способов перевода данных единиц на иностранный язык. Большинство исследователей посвящают свои работы переводам фразеологизмов со своего родного языка на западноевропейские языки и обратно. Несмотря на то, что появился ряд исследований по славянскому взаимопереводу, некоторые вопросы в области перевода фразеологических единиц в близкородственных языков требуют большего внимания и изучения.
Как известно, калькирование или буквальный перевод фразеологической единицы допустим в тех случаях, когда ее внутренняя форма прозрачна, и новое калькированное сочетание хорошо вписывается в текст перевода, не вызывает ощущения искусственности и легко воспринимается читателями.
Калькирование — это сложный процесс, который вызывает сложный и многогранный мыслительный акт в сознании читателя. Как справедливо отмечают В. В. Сдобников и О. В. Петрова, калькирование образных фразеологических единиц «зачастую приводит лишь к усложнению текста, затрудняет его понимание, и никак не способствует воссозданию художественного образа».
В данной работе внимание будет уделено удачным фразеологическим калькам, которые были отобраны из произведений русской и сербской художественной литературы. Также внимание будет уделено проблемам ложных фразеологических эквивалентов русского и сербского языков (закинуть удочку — бацити удицу), проблемам перевода фразеологизмов на основе отдельных значений его компонентов, а также случаям использования переводчиками наиболее распространенного значения слова вместо контекстуального.
Отдельно рассмотрены случаи дословного перевода русских фразеологических единиц на сербский язык (греть руки — грејати руке), в результате которых был искажен смысл всего высказывания и предложены возможные способы перевода данных единиц на сербский язык.
Рассмотренные способы перевода русских и сербских фразеологических единиц методом калькирования позволяют сделать вывод о том, что наибольшую сложность при переводе составляют фразеологизмы с национальной спецификой (с компонентом — именем собственным или этнонимом). В силу близости языков, истории и религии русского и сербского народов калькирование при переводе может явится удачным переводческим решением. Но такой перевод сопряжен с определенным риском, так как близость фразеологических картин мира двух славянских народов вовсе не означает их тождества.

Соль на/в раны: пространственные метафоры во фразеологических интернационализмах

Идиомы, фразеологические интернационализмы, ориентационные и пространственные метафоры, лексико-грамматические изменения идиом.

В докладе изучаются особенности употребления фразеологических интернационализмов (по А. Д. Райхштейну). Предметом исследования является потенциал лексико-грамматических изменений, например, возможность материализации или видоизменения метафор в основе идиом. Материалом являются русские, сербские и английские идиомы наподобие сыпать (кому-л.) соль на раны, лежащие в их основе метафоры (положение в пространстве, направление движения, его интенсивность).
Русская идиома сыпать (кому-л.) соль на раны основана на метафоре ЭКСПЕРИЕНЦЕР КАК ПОВЕРХНОСТЬ. Интересна образная составляющая английской идиомы to rub salt in sb’s wounds ‘постоянно напоминать кому-л. о его ошибках или прегрешениях’ (букв. «втирать соль в чьи-л. раны»). В отличие от рус. сыпать соль на раны, образ в основе данной идиомы нельзя отнести однозначно к метафоре поверхности или к метафоре контейнера; скорее, ее можно понимать и как то, и как другое. При этом в небольшом числе контекстов корпуса [COCA] происходит как очевидная экстериоризация — явное определение экспериенцера как поверхности (например, The dismal Christmas season was like pouring salt on the wounds of the already beleaguered retail industry ‘этот мрачный сезон рождественских каникул был подобен насыпанию соли на раны розничной торговли, которая и так окружена проблемами’ [1992; SPOK; ABC_Business; COCA]), так и интериоризация — определение экспериенцера как контейнера (pouring salt in one’s wounds). Ср. единственный случай интериоризации в модификации русской идиомы сыпать соль на раны:
― Стыдно, стыдно, господин подполковник! ― вставила Елена Федоровна, подсыпая соли в рану Муси. [М. А. Алданов. Пещера (1932); НКРЯ].
Метафоры движения к поверхности и нахождения на ней представлены в идиомах и коллокациях, обозначающих эмоциональное состояние, ментальное и эмоциональное воздействие. Модель «эмоции как движения чего-л. к экспериенцеру» чаще используются для описания эмоционального состояния, оцениваемого негативно.
Разная интенсивность признака представлена в сербской идиоме метнути/ставити соли на живу рану (букв. «бросить/поместить [некоторое количество] соли на живую рану»).
Делается вывод о том, что словоизменительная парадигма идиом, их лексико-грамматические изменения продиктованы их образной составляющей.
Исследование выполнено при поддержке гранта РФФИ, проект № 18-012-00335А.

НКРЯ — Национальный корпус русского языка // http://www.ruscorpora.ru.
COCA — Corpus of Contemporary American English, http://corpus.byu.edu/coca.

Калькирование как способ передачи фразеологизмов при переводе (на материале словацких переводов повести «Ночь перед Рождеством»)

Калькирование, фразеологизмы, перевод, словацкий язык, Н. В. Гоголь, «Ночь перед Рождеством».

Эквивалентность как цель оптимального перевода фразеологических единиц (и текста в целом) оправдывает любые средства, в том числе калькирование, или дословный перевод. Однако, кальки как один из способов передачи безэквивалентных фразеологизмов на другой язык являются обоюдоострым оружием. С одной стороны, они позволяют переводчику сохранить содержащуюся в фразеологизме образность. С другой — та самая образность может из текста исчезнуть, если калька не способна довести до читателя истинное содержание всего фразеологизма, поэтому такой прием допускается только при условии достаточной мотивированности значения фразеологической единицы значениями ее компонентов. В предлагаемом докладе рассматриваются случаи калькирования фразеологизмов в словацких переводах повести Н. В. Гоголя «Ночь перед Рождеством» (например, не вижу света — sveta nevidím, отпусти душу на покаяние — prepusť dušu na pokánie, напускаешь ему туман — púšťaš na neho hmlu). Дается оценка адекватности и точности этого приема.

Фразеологические параллели с компонентом ‘деньги’ в русском, украинском и польском языках

Фразеология, славянская фразеология, перевод, польский язык, украинский язык, русский язык.

Во фразеологическом фонде близкородственных языков присутствуют полные или относительные эквиваленты фразеологических единиц, а также фразеологические аналоги, которые либо тождественны по своей структуре и семантике, либо их внешняя структура отличается одним-двумя лексическими компонентами. В тематической группе ‘денежные единицы’ русского, украинского и польского языков можно вычленить фразеологизмы с компонентом ‘деньги’, ‘pieniądze’, ‘грошi’, а также наименованием денежной стоимости монет, напр. Рубль, злотый, ‘grosz’, ‘грош’. Часть фразеологизмов будут лексически и синтаксически эквивалентными в рассматриваемых языках и составлять параллельные ряды (не иметь ни гроша за душой — не мати за душею i гроша — nie ma grosza przy duszy), а часть — демонстрировать лексические и морфологические вариации (гроша ломаного не стоит — не вартий копійки — niewart złamanego grosza). Данное явление обусловлено различными причинами: общим происхождением языков и принадлежностью к единому языку-предку, заимствованием, калькированием. Большую роль в становлении подобных рядов играют культурные и исторические факторы. Сопоставление данных фразеологического фонда и анализ с использованием данных этимологических, фразеологических, этимолого-фразеологических и других словарей позволяет установить происхождение таких фразеологизмов в каждом из рассматриваемых языков и их взаимопроникновение из одного языка в другой.

O переводе фразеологизмов иностранного происхождения в афоризмах С. Е. Леца

Устойчивое сочетание, заимствование, калька, С. Е. Лец, афоризм, перевод.

Настоящий доклад имеет целью провести попытку анализа фразеологизмов иностранного происхождения на примере афоризмов С. Е. Леца в переводе на русский язык. Источником материала послужили афоризмы, отобранные из сборника «Myśli nieuczesane wszystkie» (Непричесанные мысли) в переводах, выполненных В. Россельсом, Е. Фридманом (2008) и Е. В. Смирновой (2011). 
 Для лецевских афоризмов характерна игра слов и смыслов, состоящая в обыгрывании языковых штампов, в том числе фразеологических сочетаний. В рамках данного исследования внимание сосредоточивается на фразеологизмах (в широком понимании данного термина), заимствованных из разных европейских языков. В интеллектуальных и философских афоризмах С. Е. Леца устойчивые сочетания и крылатые выражения интернационального характера имеют высокую частотность. В текстах оригинала они выступают в двух разновидностях: 1) сохраняют непольское написание, напр. «Ecce homo!», happy end, salto mortale и т. п.; 2) являются продуктом калькирования, напр. pięta achillesowa, «Król jest nagi!» и т. п. Что интересно, С. Е. Лец помещает рассматриваемые выражения в модифицированном контексте, напр. Pięta achillesowa ukryta jest często w bucie tyrana. (Ахиллесова пята часто скрывается в сапоге тирана. Ахиллесова пята тирана, как правило, скрыта в сапоге.); Сzłowiek — persona non grata. (Человек — персона нон грата.), или же модифицирует структуру устойчивых сочетаний, ср.: O tej osobie powiedzieć by można: «Persona non gratis». (Об этой особе можно было бы сказать: «Persona non gratis». Об этой личности можно сказать: «Persona non gratis».).
 В ходе анализа материала определяются основные стратегии перевода устойчивых сочетаний иностранного происхождения на русский язык с учетом уровня эквивалентности рассматриваемых единиц, а также передачи механизмов языковой игры.

Заимствованные элементы в русских народных пословицах и поговорках, относящихся к уму и глупости

Заимствование, ум, глупость, мотивация, народные пословицы и поговорки.

Классификация материала, извлеченного методом сплошной выборки из сборника пословиц русского народа В. Даля, будет осуществляться на основании лексико-грамматичекой принадлежности заимстованных лексем и их частотности. В поле зрения, в итоге, оказываются личные имена, как наиболее представительные по численности иноязычные элементы, напр., Аксён (Всяк Аксён про себя умён), Аноха (Стало плохо: указчиком Аноха), Еремей (Всяк Еремей про себя разумей), Симеон (Годится под св. Симеона столпника), Соломон (Помяни, господи, царя Соломона и всю премудрость его), Филат (Наш Филат тому и рад. Дурак дураку рад), Фома и Ерёма (Фома не без ума, Ерёма не без промысла; Ждут Фому: чают быть уму), затем имена существительные, напр., алтарь (Дурака и в алтаре бьют), деньга / деньги (Деньга ум родит), палата (Ума палата, да другая не почата), туес (Глуп, как сибирксий туес), цесарка (Обещана цесарка — и то дураку радость), фонарь (Голова без ума, что фонарь без свечи), имена прилагательные, напр., рахманный (Рахманный пополам с дурью), фигурный (Дурень, да фигурен: в потемках хорош).

Проблема изучения пословичной трансформации является одной из самых актуальных в современной лингвистике, которой занимаются как отечественные, так и зарубежные исследователи. 
«Антипословицы» (термин В. Мидера) — это окказиональные и индивидуально-авторские употребления пословиц, выбивающихся за рамки нормативной вариативности. Воспринимая трансформированные паремии, мы противопоставляем их узуальным, вызывая тем самым так называемый «эффект узнавания» (термин В. М. Мокиенко) и выносим из этого противопоставления дополнительную информацию.
Многообразие трансформаций классических паремий можно свести к двум основным типам: изменения в лексическом составе компонентов, выходящих за пределы зоны нормального варьирования, и объединение нескольких паремий.
В докладе нами рассматриваются паремии и их трансформации в контекстуальных употреблениях, актуализированные Н. С. Хрущевым в своих мемуарах «Воспоминания. Время. Люди. Власть». Предпринимается попытка историко-этимологического комментирования анализируемых языковых явлений, приводятся иноязычные соответствия.
Как показывает анализ речевой практики советского деятеля, наиболее продуктивными являются структурные трансформации, когда при сохранении прежнего содержания происходит изменение лексического состава: замена одного компонента словом/выражением, не синонимичным исходному (Не было бы счастья, да несчастье помогло / Не было бы счастья, да глупость Гитлера помогла), расширение компонентного состава за счет введения одного (А Васька слушает, да ест / Американский Васька слушает, да ест) или нескольких компонентов (стричь под одну гребенку / стричь под египетскую социально-политическую гребенку) и объединения двух паремий (Брат братом, сват сватом, а денежки не родня; Дружба дружбой, а табачок врозь / Брат братом, а денежки врозь).

Чешские фразеологические параллели к русским диалектизмам (по материалам «Полного фразеологического словаря русских народных говоров»)

Фразеологизм, диалектная фразеология, славянская фразеология, чешский язык, фразеологические кальки.

Фразеология русского языка, как и фразеология любого европейского, славянского языка, насквозь пронизана интернационализмами. В то же время именно такие яркие, образные единицы часто воспринимаются носителями как обороты, отражающие национальную специфику, аккумулирующие мудрость конкретного народа. Выявление и сопоставительное изучение кочующих фразеологизмов позволяет более объективно оценить их национальную специфику, которая часто заключается в особенностях «обработки» таких единиц тем или иным языком. Изучение национального и интернационального во фразеологии, в том числе в сопоставительном аспекте, оказывается в фокусе множества современных научных работ. Привлечение для подобного исследования диалектного материала из картотеки «Полного фразеологического словаря русских народных говоров» особенно интересно, поскольку диалектные варианты фразеологических оборотов и их структурных моделей существенно обогащают представление о конкретных единицах, включая их в ряд вариантов и значительно более широкий контекст функционирования и понимания.

Sorry jako: англицизмы в современной политической фразеологии в Чехии и России

Политический дискурс, чешский язык, русский язык, фразеологизм, англицизм, прагматическое воздействие.

Английские фразеологизмы и фразеологические единицы с английскими словами-компонентами служат для усиления образности и экспрессивности высказывания, увеличения прагматического воздействия на аудиторию, что является важной задачей политического выступления.
 Семантика английских фразеологизмов и фразеологических единиц с английскими словами-компонентами характеризуется расширением значения.
 Механизмы заимствования в чешском и русском политическом дискурсе проявляют схожие черты. 
Чаще всего в речи политиков встречаются фразеологические единицы из английского языка, обозначающие экономические и социальные явления: «Tak většina žadatelů o azyl pochází z Ukrajiny, a já nemám vůbec nic proti tomu, aby se jim azyl poskytnul, protože si myslím, že jsou pracovití a že by obohatili náš pracovní trh» (М. Земан), «Наши двусторонние связи оказались на низшей со времён «холодной войны» точке» (В. Путин). Политики употребляют широко известные прецедентные высказывания, являющиеся маркером актуального времени: «Tak já bych úvodem rozptýlil několik fake news, jak říká Donald Trump.» (М. Земан), «Если мы все будем конструктивно работать, мы еще можем о чём-то договориться. Don’t worry, be happy!» (В. Путин).
Следует отметить, что компонентное варьирование более характерно для чешского языка: «Není to můj cup of tea, přesně tak» (М. Земан). В некоторых случаях политики сопровождают английские фразеологизмы метаязыковыми комментариями: «Takže jinými slovy, safety first, bezpečnost především» (М. Земан).
Нередко употребление англицизмов в политическом дискурс становится более престижным, притягательным и может подчеркивать высокий уровень информативности говорящего. 
Англицизмы воздействуют на сознание представителей различных социальных групп. Чаще всего английские фразеологические единицы или фразеологические единицы с английскими словами-компонентами привлекают внимание молодежи и активных пользователей интернета, которые в достаточной степени владеют английским языком, чтобы суметь понять и расшифровать смысл сказанного, раскрыть суть языковой игры. Кроме того, некоторые политические фразеологизмы становятся основой для создания мемов (высказывание А. Бабиша «sorry jako»).
Заимствованные фразеологизмы не только отражают события реальной действительности, но и отображаются через призму культурной специфики чешского и русского языков.

Von Pontius zu Pilatus: в поисках национальной специфики русской библейской фразеологии

Немецкий язык, Библия, дискурс, интернациональная фразеология, кальки.

В сообщении рассматриваются интернациональные фразеологизмы с библейскими именами собственными. Несмотря на единый источник образности, в разных языках библейские фразеологизмы могут быть частично эквивалентными или безэквивалентными. Однако даже лексико-семантические и структурно-грамматические кальки редко являются полностью синонимичными: они могут быть по-разному стилистически маркированы (в том числе с точки зрения абсолютного стилистического значения), иметь неодинаковую валентность и различную сочетаемость в дискурсе. Так, компаративный фразеологизм рус. стар как Мафусаил относится к высокому стилистическому регистру, в то время как нем. alt wie Methusalem — к разговорному. В то же время данные НКРЯ подтверждают, что контекстуальное стилистическое значение русского фразеологизма стар как Мафусаил нередко меняется на «разговорное, шутливое» или «разговорное, ироническое», что в свою очередь делает его более гибким для использования в дискурсе. Русский фразеологизм посылать от Понтия к Пилату имеет достаточно узкую сочетаемость и низкую частотность в дискурсе (1 пример в НКРЯ). Напротив, в современном немецком языке данный оборот употребителен, благодаря способности к образованию различных модификаций. В сообщении национальная специфика подобных идиом объясняется различной фокусировкой концептуальных структур, лежащих в основе семантики данных языковых знаков. Например, в русском языке идиома стар как Мафусаил акцентирует внимание интерпретатора исключительно на преклонном возрасте референта идиомы. Поскольку пожилой человек располагает большим профессиональным опытом, в немецком языке возможен перенос значения, в результате которого внимание интерпретатора фокусируется на опытности, профессионализме (не обязательно пожилого) референта высказывания.

Об истории изучения польских заимствований в русском криминальном жаргоне и русских — в польском

Криминальный жаргон, фразеология, польский язык, русский язык, заимствования, история лингвистических исследований.

Настоящей доклад посвящен проблемам этимологизирования жаргонизмов. До настоящего времени польско-русские и русско-польские контакты в области криминального жаргона описаны фрагментарно (см. К. Эстрайхер, Я. Лось, Г. Улашин, Б. Вечоркевич, С. Каня, Б. А. Ларин, М. А. Грачев, В. М. Мокиенко, О. Горбач, В. С. Елистратов, В. В. Шаповал и др.). Основной целью настоящего доклада является представить основные положения уже существующих работ по указанной теме в исторической перспективе, провести сравнительный анализ отдельных лексикографических работ в области криминального жаргона до 30-х гг. XX в., а также попытаться дать оценку версиям происхождения отдельных жаргонизмов в польском и русском криминальном жаргоне, при этом мы воспользуемся не только лингвистическими данными, но и особое внимание обратим на историю польско-русских криминальных связей, обращаясь к газетным статьям, воспоминаниям и произведениям служащих полиции (напр., Л. Курнатовский, Я. Бах и др.), а также к работам о развитии преступности (С. Милевский).

Влияние английского языка на фразеологию русского и польского молодежного жаргона

Фразеологизм, заимствования из английского языка, русский язык, польский язык, молодежный жаргон.

В последние десятилетия заимствования из английского языка привлекают пристальное внимание многих российских и польских лингвистов. Однако в кругу их интересов находятся прежде всего английские лексемы. Фразеологические англицизмы и фразеологизмы с английскими компонентами значительно реже становятся предметом научного рассмотрения. В данном докладе предпринимается попытка проследить влияние английского языка на развитие фразеологии русского и польского молодежного жаргона. Именно в этом варианте национального языка, как русского, так и польского, наблюдается мощная экспансия англицизмов. Источником нашего языкового материала послужили словари русского и польского субстандарта, а также сайты молодежной тематики. Самую объемную группу в собранном нами материале составляют устойчивые словосочетания, компонентами которых являются англицизмы, напр. рус. без кайфа нет лайфа ‘без удовольствия нет настоящей жизни’, польск. mieć powera ‘иметь много энергии’. Отдельную группу образуют фразеологические полукальки английского происхождения, функционирующие в речи современной молодежи. В докладе рассматривается также процесс адаптации заимствованных единиц в обоих близкородственных языках.

В докладе рассматриваются фразеологизмы, в состав которых входит именной компонент номер (этот номер не пройдет, вот это номер, выкидывать номера и др.). Язык-источник этого лексического заимствования в русском языке этимологами окончательно не решен, однако исторические связи немецкой и русской культур во многих областях, а также наличие почти абсолютных фразеологических соответствий в немецком (diese Nummer läuft nicht, du bist vielleicht eine Nummer, eine Nummer abziehen и др.) заставляют предполагать прежде всего немецкое влияние, а в русских фразеологизмах ставят исследователя перед необходимостью дифференциации процессов: фразеологизация выражения с использованием заимствованной лексемы (значение последней в русском в некоторых случаях могло претерпеть изменения) в определенном структурно-сематическом ряду, с одной стороны, и калькирование, с другой. Весьма релевантным для фразеологических наблюдений представляется и исторический лексический анализ, касающийся развития семантики соответствующей лексемы в обоих языках. При этом параллельное исследование парадигматических и синтагматических семантических отношений соответствующей лексемы в русском и в немецком позволяет проследить путь развития ее фразеологического потенциала, а также выявить и дифференцировать степень иноязычного (немецкого) влияния и внутриязыковых (лексических и фразеологических) процессов в системе русского языка.

Researching linguistic and cultural divergency in Serbian — Bulgarian border regions

Border studies, vernacular, Torlak, Bulgaria, Serbia, fieldwork, linguistic landscape.

The article analyzes the transformation of linguistic and cultural traditions and their perception by actors in the framework of the international project «(Dis-) entangling traditions on the Central Balkans: Performance and Perception» (TraCeBa), now in progress by a consortium of researchers from Switzerland, Serbia and Russia (2018–2020). Initial field material was collected during the elaboration of the project «Fieldwork research of Timok vernaculars» (2015–2017), in Serbia, using questionnaire aimed at elicitation of narratives (oral history, biographical stories, traditional culture and folklore). This «Timok» field questionnaire was supplemented and adapted at the beginning of the TraCeBa project (done by the Russian part of the consortium), and during July 2018, it was applied in fieldwork in several Torlak settlements in Bulgaria. The research team was mixed, with researchers from Sankt-Petersburg, Belgrade and Sofia. In addition to ethno-linguistic differences in traditional culture, this article will pay attention to the differences in the linguistic landscape that are the result of a different historical experience of socialism in two countries, still visible today: first, the inscriptions referring to libraries (Bulg. читалище) as cultural institutions that still actively work in Bulgaria with the symbolic presence of the Serbian language in their interior spaces, on diplomas and prospects brought from Serbia which testify to the intensive border cooperation; next, the inscriptions on some rural households as «exemplary» (Bulg. образцов дом), as well as the Bulgarian tradition of personalized obituaries, as opposed to template obituaries in contemporary Serbia.

Areal analysis of the complementizer «da» omission in the Prizren-Timok dialectal area of the Serbian language

Areal linguistics, Balkan Sprachbund, complementizer omission, future tense, Prizren-Timok dialectal area.

Numerous Balkan languages/dialects manifest the tendency to omit the complementizer in the future tense construction. The primary aim of our research is to investigate this phenomenon in Timok and Lužnica vernaculars spoken in the Prizren-Timok dialectal area of the Serbian language, from the areal linguistic perspective. The main focus is the complementizer «da» omission in the affirmative form of the future tense, e. g. Će (da) radimo ‘We will work’. 
The study sample consists of transcripts of sentences containing the future tense construction (164 examples from Timok and 258 from Lužnica), excerpted from the fieldwork interviews in the Digital Archive of the Institute for Balkan Studies SASA, Belgrade. We investigated the correlation between the frequency of sentences in which the complementizer «da» is omitted and the following geographical parameters: Area (Timok; Lužnica), Location (12 from Timok; 4 from Lužnica), and for each location Longitude, Latitude, Altitude, Distance from the Bulgarian border, and Distance from the administrative center. The statistical analysis was performed in SPSS by means of Spearman’s correlation tests.
The results show significant effects of Area (p=.009, rho=-.626), Location (p=.028, rho=-.547), and Latitude (p=.046, rho=-.506), which all indicate a significant difference between Timok and Lužnica areas: speakers in Lužnica (to the south) tend to omit the complementizer «da» more frequently. The influence of other geographical parameters has not been determined. The established differences will be discussed in terms of different historical and sociolinguistic circumstances in which Timok and Lužnica areas developed in the 19th and the first half of the 20th century.

Use of the Evaluative Dative Reflexive «si» in the Timok and Lužnica Vernaculars in Eastern Serbia

Fieldwork, Dialectology, Timok vernacular, Lužnica vernacular, evaluative dative reflexive «si».

Serbian dialectological literature treats the enclitical form of the dative reflexive pronoun (sebe) si (in use in the Prizren-Timok dialects) as a pronoun that has lost its pronominal function and meaning, but has functionally become a particle (Bogdanović 1979, 1987; Remetić 1996; Ćirić 1999). Arsenijević (2015) points out a particular meaning of the dative enclitic si, calling it the evaluative dative reflexive (EDR), and concludes that the evaluative contribution of the EDR is its core characteristic, and along with its reflexivity, this characteristic distinguishes it from all other datives. 
 This contribution is based on fieldwork material, documented between 2015 and 2018 in villages in eastern Serbia, which belong to the Timok and Lužnica vernaculars of the Serbian language. For the purpose of this contribution examples of the EDR have been extracted from 8 interviews (8 participants) from 8 villages, belonging to the Timok and Lužnica vernaculars (balanced samples). The samples consists of 229 examples of EDR use (116 different verbs) (Timok) and 112 examples of EDR use (54 different verbs) (Lužnica). 
 The purpose of this study is to point out several properties of the EDR, which are mainly related to the conditions of use, and are derived from examples from the created sample: EDR is used in clauses which include predicates in different tenses. The predicates in clauses with EDR are more frequently affirmative than negative; there were only 4 examples of negative predicates out of the 351 examples in the Timok-Lužnica samples.The subject in clauses with EDR can be singular or plural.Eventuality in the respective clause is positively or negatively evaluated.Evaluation of the situation expressed in the clause is performed by the speaker, not necessarily the subject of the clause.

This paper describes the creation of a digital corpus of the Torlak dialect, spoken in south-east Serbia, as well as parts of west Bulgaria and north Macedonia. Torlak is a linguistically interesting dialect, as it belongs to the Balkan Sprachbund and shares numerous features with Macedonian and Bulgarian in addition to Serbian: it has postpositive articles, lacks verbal infinitive, and uses a simplified nominal case system, to name a few characteristics. It is also appealing due to spreading across administrative and standard language borders, and it is socially stratified, i. e. mostly used by older and less educated speakers. The central idea in our corpus creation is thus to enable the study of linguistic, areal-linguistic and sociolinguistic phenomena related to Torlak.
The corpus is created from recordings of field interviews conducted in the areas where Torlak is spoken in Serbia and Bulgaria, based on Plotnikova's (2009) questionnaire. The data collection occurred over 100 locations, for a total of over 450 hours of material; 50 hours (350.000 words) have already been transcribed, and further recordings are currently undergoing transcription. We will present the material and the adopted transcription rules, as well as outline the next steps in the corpus building process (already piloted on a smaller sample): lemmatisation, morphosyntactic annotation, metadata coding, and the resulting search possibilities. Particular attention will be dedicated to the fact that dialect corpora are a crossing between spoken and non-standard language corpora, presenting a double set of challenges, especially concerning linguistic annotation.

Плотникова, A. (2009) Материалы для этнолингвистического изучения балканославянского ареала. Москва: Институт славяноведения РАН.

Лингвистический профиль носителя болгарского торлакского говора из села Стакевци

Цель доклада — применить статистический метод, разработанный в [Конёр, Макарова, Соболев 2019], для установления частотности и правил дистрибуции диалектных различительных признаков в спонтанной речи носителя болгарского торлакского говора, установить внутрисистемные импликации между различными диалектными признаками, а также оценить степень внутрисистемной диалектной когерентности и «степень диалектной сохранности» данного варианта болгарской диалектной речи. Объектом изучения является торлакский идиом информантки N. N. (1942 г. р.) из села Стакевци в районе города Белоградчик в Северо-Западной Болгарии. Идиом представлен нарративом примерно в 5000 словоупотреблений, записанным авторами в 2018 г. в ходе международной диалектологической экспедиции. Нарратив транскрибирован Д. В. Конёр и А. Л. Макаровой. Материал для доклада был извлечен методом сплошной выборки из диалектного текста и подвергнут этимологическому, формальному и функционально-семантическому анализу. Процедура сравнения заключалась в непосредственном подсчете количества употреблений «правильных» (то есть соответствующих условному диалектному «канону») вариантов реализации диалектного различия, в результате чего было установлено в процентном соотношении, насколько данный идиом в принципе «диалектен», насколько близок к условному «идеальному диалекту», и насколько отдален от иных диалектов и от литературного языка. Для получения статистически релевантных результатов на достаточном объеме текста были отобраны 12 наиболее весомых признаков, противопоставляющих торлакские говоры Северо-Западной Болгарии восточноболгарским говорам, лежащим в основе литературного языка. Цель исследования достигается созданием графического языкового профиля говорящего и рассмотрением данного профиля в общедиалектологическом и социолингвистическом контексте.

Лексические особенности хорватского перевода буллы Ордену паулинов 1371 г.

Хорватский язык, чакавское наречие, латинский язык, глаголица, техника перевода, XIV в., булла, Орден паулинов.

Основной массив произведений, входящих в репертуар книжности средневековых славян, составляют переводы. Изучение их языковых и текстологических особенностей позволит не только реконструировать деятельность отдельных книжных центров, но и выработать надежные критерии для датировки и локализации рукописей, не содержащих сведений о месте и времени своего возникновения, а также собрать ценный материал по исторической диалектологии и истории культуры. В настоящем докладе (проект РФФИ 18-012-00060а) рассматривается лексика хорватского перевода буллы, изданной в 1371 г. папой Григорием XI в связи с регламентацией прав Ордена паулинов.
Как показывает сопоставление оригинального и переводного текстов, для перевода не характерны фиксированные соответствия лексических или морфемных единиц: ср., с одной стороны, хорв. brižiti ‘беспокоить’ и лат. perturbare ‘приводить в беспорядок’, fatigare ‘тревожить’; с другой стороны, — лат. decernere ‘постановлять’ и хорв. hotêti ‘хотеть’, dopuĉati ‘дозволять’ и т. д. Для передачи отдельных слов могут использоваться синонимические пары или словосочетания: ср. лат. construere ‘строить’ и хорв. zidati ili postaviti ‘построить и соорудить’, лат. canonicus ‘канонический’ и хорв. potv’reni po zak(o)nê ‘утвержденный законом’. О редакторской работе над текстом перевода свидетельствуют примеры типа лат. cum pascuis in bosco & plano ‘с пастбищами в лесу и на равнине’ — хорв. s’ pašami na planinahь na gorahь v’ dragahь ‘с пастбищами на горах, холмах (в горных лесах?) и в долинах’.
В целом язык буллы демонстрирует богатый инвентарь лексических средств перевода. Дальнейшее изучение переводческой техники лежит в области синтаксиса и сопоставления полученных результатов с материалом других памятников, связанных с деятельностью паулинов.

Сербский язык, хорватский язык, лексикология, лексическая типология, оценка.

Семантика красивого в сербском языке выражается общеславянским словом леп (праслав. *lěpъ <*leip- ‘мазать маслом, жиром, клеить’). Это слово является основным обозначением признака «красивый» только в западно-южнославянских языках. В других славянских языках это слово вытеснено на периферию лексической системы / полностью заменено другими лексическими средствами (болг. хубав, макед. убав, русск. красивый, блр. прыгожы, укр. гарний) или закрепилось в значении сравнительной степени продолжений прилагательного *dobrъ (польск. lepszy, чеш., словацк. lepší). Наряду со своим основным значением, слово леп, как и другие лексемы с семантикой красивого в славянских и неславянских языках (болг. хубав, чеш. hezký, нем. schön, тур. güzel и др.) регулярно употребляется в функции общей положительной оценки с абстрактными объектами и артефактами (леп утисак «хорошее впечатление», леп музеј «хороший музей»). Данный переход свойствен и наречию лепо. Такие употребления нередко выполняют в сербском языке коммуникативную функцию, способствуя установлению связи с собеседником: лепа ти је ова салатица «хороший у тебя получился салатик». В докладе будут подробны рассмотрены контексты, в которых возможно употребление слова леп в значении «хороший», а также семантические различия, сохраняющиеся в этом случае между леп и добар. Подобно словам с семантикой общей оценки, леп приобретает значение интесивности и большого размера (ср. русск. добрая половина, хороший кусок): стекао је леп иметак «он приобрел большую собственность», у Србији има леп број фирми… «в Сербии есть большое число фирм». То же явление наблюдается у наречия: лепо сам га изгрдила «я его, как следует, выругала». Кроме того, наречие лепо встречается в противительном значении при противопоставлени двух действий: Седим ја лепо/тако на тераси кад зазвони телефон «Сижу я себе на балконе, как вдруг звонит телефон».

Неожиданность как свойство, событие и состояние в современном сербском языке (в сравнении с русским)

Настоящая работа посвящена семантике и употреблению существительных неочекиваност, изненађење и запрепашћење (запрепаштење) в современном сербском языке и их эквивалентов в современном русском языке. Данные существительные представляют собой эксплицитные средства вербализации граммемы неожиданности, одной из двух граммем функционально-семантической категории ожиданности/неожиданности. В результате анализа словарных статей и обработки эмпирического материала мы пришли к выводу, что данные имена существительные могут быть именем свойства, события и состояния. Так как считаем оправданным мнение, согласно которому лексема (одно из значений многозначного слова) является реальной единицей языка, нами были выделены следующие лексемы: неочекиваност1, неочекиваност2, изненађење1, изненађење2, изненађеност, запрепашћење (запрепашћење), неожиданность1, неожиданность2; удивление, изумление, которые можно было разделить на три группы: 
 Лексемы со значением свойства: неочекиваност1, неожиданность1. Лексемы со значением события: неочекиваност2, неожиданность2, изненађење1. Лексемы со значением состояния: изненађење2, запрепашћење (запрепашћење), удивление, изумление. Проведенный нами анализ подтвердил нашу рабочую гипотезу: для каждой из выделенных групп характерен свой «набор» семантических валентностей.

Двуязычное распоряжение Жуана Моро 1762 г. в контексте хорватской диалектологии

Хорватский язык, хорватские диалекты, историческая диалектология, глаголица, венецианский язык, XVIII в., Задар.

Среди глаголических памятников, хранящихся в Российской национальной библиотеке, находится уникальное двуязычное распоряжение 1762 г. венецианского правителя Задара Жуана Моро о соблюдении жителями города правил гражданской и уголовной юрисдикции (шифр Берчич 9). Памятник написан параллельно на венецианском и хорватском языках соответственно латиницей и глаголицей, вследствие чего представляет значительный интерес для реконструкции славяно-романских языковых связей XVIII в., изучения техники перевода с венецианского на хорватский и решения целого ряда вопросов хорватской исторической диалектологии.
В настоящем докладе, подготовленном в рамках планируемого проекта РНФ 19-18-00244, рассматриваются основные лингвистические характеристики хорватского текста. В частности, орфографическая система памятника демонстрирует следующие особенности: ar — *ьr (daržava ‘государство’), i — *dj (meiu ‘между’), i/j — /j/ (znanije ‘знание’, zaiedno ‘вместе’, primoria gen.sg ‘приморье’, ioš ‘еще’, svoiu f.acc.sg ‘свой’), u — *ъl (ispuniti ‘исполнить’), ni — /n’/ (iskarniega m.gen.sg ‘ближний’, niegovoi f.gen.sg ‘его’), -n — *-m (redovnikon dat.pl ‘монах’), ie/i — *ě (cienu acc.sg ‘цена’, vrime ‘время’, zapovidamo prs.1pl ‘повелевать’). Среди черт морфологии — флексия -e сущ. ж. р. в gen.sg (varste ‘вид’), образование футура с помощью глагола hotêti (biti ĉe 3sg ‘быть’) и др. Для лексики характерно употребление заимствований: kaštigati ‘наказывать’, licencia ‘разрешение’, liganca ‘штраф, повинность’, parok ‘священник’, pedipsati ‘наказывать’, pena ‘штраф’, piaca ‘рынок’, princip ‘правитель’, termen ‘срок’ и т. д. Используется исключительно местоимение što ‘что’.
В целом язык памятника демонстрирует закономерное историческое смешение элементов чакавского и штокавского наречий.

Об особенностях числового поведения абстрактных имен существительных в польском языке

Польский язык, абстрактные существительные, категория числа, множественность, единичность.

Образование абстрактных имен существительных, обозначающих овеществленные свойства, отношения и действия, свидетельствует о творческом подходе человеческого мышления к отражению мира в языке. При этом польский язык «опредмечивает» явления действительности, не относящиеся к предметам, гораздо чаще и регулярнее, чем русский язык.
 Числовое поведение абстрактных имен существительных в польском языке значительно разнообразнее, чем принято считать. Кроме слов singularia tantum и pluralia tantum есть и другие абстрактные имена, обладающие полной числовой парадигмой, и имеющие различное (как стандартное, так и нестандартное) соотношение между формой и значением. Традиционные утверждения о том, что грамматическое число у абстрактных имен устроено принципиально иначе, чем у предметных имен, оказываются неверны. Идея множественности не только способна сочетаться с лексическим значением абстрактных имен, но, накладываясь на него, дает значения форм множественного числа во многом схожие со значением предметных имен.
Однако числовое поведение абстрактных имен существительных имеет и ряд особенностей. Одной из них является синонимия форм единственного и множественного числа. Она наблюдается, например, у имен, обозначающих длительное перемещение (wędrówka «скитание», wędrowanie «странствие», tułaczka «бродяжничество», błąkanie się «блуждание»), а также имен, которые объединяет признак многоактности движения (dreszcz «дрожь», drganie «подергивание», wachanie «колебание», przemieszczenie «перемещение»).

Жанровые и языковые особенности славяноязычныx судебныx документов, составленныx на территории Великого княжества Литовского в XVI–XVII в.

Судебные акты XVI–XVII вв., правовые документы ВКЛ, славянские языки ВКЛ

Изучение судебной документации Великого княжества Литовского (ВКЛ), составленной в XVI–XVII вв. позволяет утверждать, что делопроизводство в местныx судебныx органах наxодилось на высоком уровне развития. Система составления и регистрации документов были четко регламентированы и строились с учетом потребностей общественной жизни. К первой половине XVII в. в ВКЛ сложились определенные жанры местныx судебныx записей, отличающиеся как по форме, так и по содержанию. В структуре однотипныx актов можно выделить ряд основныx элементов, указывающиx на существование довольно четкиx правил иx составления. Обычно уже в первой строке документа обозначен его тип, а в случае реестров, аттестаций, копий привилеев (пол. przywilej) название документа вынесено в заголовок как самостоятельный реквизит. Изученные нами правовые акты представлены 35 разновидностями документов. Подавляющую иx часть составляют protestacje (т. е. жалобы) и kwity relacyjne (донесения приставов). Довольно многочисленны intromisje (введение в права владения). Часто используется обобщающее название list, фактически соответствующее понятию ‘документ’. До начала XVII в. бóльшая часть изучаемыx актов написаны на так. наз. руськой мове, однако уже в первой половине XVI в. в ниx появляются краткие комментарии на польском. С середины XVII в. отмечается значительное преимущество польского языка, вытесняющего руську мову из судебного делопроизводства к концу столетия. Из тщательно исследованныx нами 900 документов второй половины XVII в. 56% составлены только на польском, 25% — на обоиx языкаx с преобладанием польского, 8% — только на руськом, 11% — на двуx языкаx с преобладанием руського. Таким образом, польский язык преобладает в 81% случаев, руський — в 19%.Постоянное пересечение руського и польского приводило к взаимной языковой интерференции, способствуя формированию особыx местныx диалектов.

Логико-семиотический механизм актуализации пространственных образов в тексте Чеслава Милоша «Orfeusz i Eurydyka»

Целью данной работы является анализ механизмов языковой и текстовой актуализации образов пространства. Материалом исследования выступает текст польского поэта Чеслава Милоша «Orfeusz i Eurydyka». Инструментами репрезентации пространственного континуума являются языки и тексты. С лингвосемиотических позиций, пространство может пониматься не только как эмпирическая данность, но и как мыслительный конструкт. С точки зрения гипотезы «лингвистической относительности», можно утверждать, что говорящий субъект не столько отражает пространственные образы, сколько «конструирует» их, создает ментальные конструкты. По существу, семиотика пространства «выясняет не то, что означают те или иные пространственные формы, а то, как они это делают» (Л. Чертов). В докладе анализируется а) логико-семантическая отнесенность языковых знаков, репрезентирующих пространственные координаты в тексте Ч. Милоша (именные/предикатные знаки); б) когнитивно-семиотический потенциал номинаций локусов (в тексте Милоша пространственные образы отображаются по индексально-иконическому типу); в) стилистическая роль пространственных обозначений в тексте Ч. Милоша.

К сопоставлению деривационных средств выражения «инхоативности» в русском и белорусском языках

Важной задачей сопоставительных исследований является построение и использование наиболее информативных и адекватных «объекту» лингвистических моделей.
При сопоставлении поля инхоативности в русском и белорусском языках может быть использован номинативный ряд — модель, которая учитывает соотнесенность синтетического и аналитического выражения семы ‘становление признака’. Например: умнеть, становиться умным, умнее; багацець, станавіцца багатым, багацейшым. Однако идентичность деривационных средств представления данного значения не отменяет наличия целого ряда несоответствий (факты лакунарности, вариативности) в этих близкородственных языках.
В подобных случаях существенен анализ морфонологических условий появления / непоявления синтетических дериватов.
Наряду с морфонологическим аспектом исследования, заслуживает внимания вопрос о границах аналитического выражения данной области значений. Так, расширение схемы анализа до знаково и семантически связанных с полем инхоативности единиц лексико-грамматической корреляции делать каким / сделать каким, приводит к более сложному соотношению синтетического и аналитического выражения. В результате становится очевидным тот факт, что семантика конкретного прилагательного может оказаться решающим фактором в ограничении аналитического способа глагольной номинации.
Сопоставительный анализ семантической структуры русского и белорусского языков предполагает учет не только количества конкретных означающих и соответствующих им значений, но также настоятельно требует сопоставления таких реляционных свойств данных единиц, как парадигматические значимости.

Фрагмент vs канон: значение Гете в генезисе теории карнавала М. М. Бахтина

Фрагмент, канон, история идей, философия карнавала, М. М. Бахтин.

Книга «Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса» была задумана в конце 1920-х, завершена в 1940-м, затем дважды дополнялась и перерабатывалась, меняла заглавие и была впервые издана в 1965 г. Вследствие растянутой истории целые этапы раблезианского сюжета Бахтина остались в рукописях. Более того, картина, открывающаяся при изучении рабочих материалов, в ряде случаев оказывается принципиально иной, чем при анализе опубликованной при жизни автора книги.Генезис книги М. М. Бахтина о Франсуа Рабле свидетельствует о методологической необходимости исследовать историю идей и понятий сквозь призму истории рукописей. Собрание сочинений (1996–2012) представило читателю как известные тексты Бахтина в новых редакциях, так и новые тексты, значительная часть которых имеет фрагментарный характер. Эдиционная практика узаконила право фрагмента на публикацию наравне с завершенным текстом. И вместе с тем обострила проблему понимания и комментария фрагмента как самостоятельного текста и/или интегральной части большого замысла: как свидетельства мыслительной развилки, другого хода мысли, до конца не реализованного и впоследствии оставленного.Фрагмент «<Идея карнавала>» (1938?) — один из первых обнаруженных нами набросков к книге о Рабле, — записан внутри конспекта «Итальянского путешествия» И. В. Гете, как прерванное чтение о римском карнавале. Генетическое исследование рукописи позволяет увидеть, как рождается теория карнавала, как цепляются друг за друга два сюжета Бахтина 1930-х гг. — о Гете и о Рабле, как соотносятся и сталкиваются друг с другом в истории идей фрагмент и канон. (В докладе использованы результаты работы, выполненной по гранту РФФИ № 18-012-00693А).

Постмодернистский дискурс, математический метаязык, иконический знак, поликодовость.

Объектом данного исследования выступает постмодернистский художественный дискурс, в рамках которого научный метаязык математики функционирует в качестве формализованного средства описания, объединяющего вербальные единицы соответствующей терминологической системы с иконическими знаками (цифры, индексы, формулы, графики, схемы). Подобная организация, обеспечивающая оперирование кодами разных семиотических систем, порождает поликодовое сообщение. Предметом исследования является вербальная основа математического метаязыка, включающая общенаучную лексику, передающую тональность научного дискурса в целом, и терминологические единицы, активизирующие фоновые знания читателя в конкретной области науки. Термины как единицы научного метаязыка выполняют, в первую очередь, функции номинации и дескрипции. В качестве практического материала исследования выступают произведения Виктора Пелевина. Обилие математических, физических, химических, экономических и других терминологических единиц в произведениях В. Пелевина придает повествованию наукообразный характер и повышает аргументативную силу воздействия на реципиента. В некоторых случаях описание не ограничивается введением единичных терминов и приобретает характер расширенного научного толкования, детально объясняющего действие сложного технического устройства, строение биологического организма и т. п. В качестве примера может быть приведена радиофизическая демонстрация воздействия гламуродискурса на ум «Б» или изучение химической реакции процесса потребления так называемой «красной жидкости» в романе «Empire V». Наряду с вербализуемыми понятиями научный математический метаязык оперирует абстрактными символами, позволяющими наглядно и лаконично описывать и интерпретировать сложные многоуровневые системы. Особое место в метаязыке математики занимают цифры и числа, которые, по мнению В. Пелевина, «правят миром», что находит подтверждение в романе с символическим названием «Числа». Метаязыковой пласт данного произведения связан с описанием сложных нумерологических построений банкира Степы Михайлова, наглядно выражаемых в именовании глав, обозначаемых разными числами (ср. I, 17, 43, 34, 34, 34, 43, 34, II, 100, 3, 34, 43), знаковыми из которых являются покровительствующее главному герою число «34» и враждебное ему «43». Обращение к математическому метаязыку, оперирующему абстрактными символами и понятиями, позволяет наглядно продемонстрировать сложность и многомерность постмодернистской прозы. В целом, метадискурс, объединяющий лингвистический, математический и прочие языки комментирования, организующие научный дискурс, выступает эффективным средством рефлексии, структурирующей художественный дискурс постмодернизма, насыщенный элементами разных знаковых систем и элементами знаковых систем разных уровней абстрактности.

Фактуальность vs Правдоподобие в «эпоху Пост-Правды»: современные научные дискуссии в свете теоретических положений Романа Якобсона

Life writing, Factuality, Fictionality, Реализм, Правдоподобие, Личные письма, Надгробные надписи, Роман Якобсон, Владимир Набоков.

Обострение интереса, проявляемого нашими западными коллегами к категориям Life writing, Factuality, Fictionality (Жизнеописание, Фактуальность, Фикциональность), сопровождается настойчивыми попытками определить современность как эпоху Пост-правды или Пост-факта (Post Truth, Post Fact). Проводятся представительные конференции, издаются монографии. В 2011 г. в Оксфорде был основан центр изучения жизнеописаний (Oxford Centre for Life-Writing). Дискуссия о том, следует ли описывать категории «Фактуальность», «Фикциональность» и им подобные как свойства текста (и/или жанра), или как рецептивный эффект, вновь оказывается актуальной. Начало этой дискуссии положил еще римский поэт-баснописец Федр, а продолжил Роман Якобсон статьей 1920 г. «О художественном реализме». Якобсон предложил считать рецептивность основой реалистичности и правдоподобия, независимо от того являются они характеристиками художественного течения или отдельного произведения. Обращение к отдельным, но образцовым для жанров Life-Writing, примерам показывает, что теоретические положения Романа Якобсона о реализме и функциях языка ставят под сомнения многие принципы описания и изучения Life-Writing. Письмо Владимира Набокова к Вере (январь 1924) содержит яркое описание: «Хочешь знать, какой у меня вид из окна, благо любишь снег? Так вот: широкая белизна Молдавы, и по белизне этой с одного берега на другой проходят черные силуэтики людей, похожие на нотные знаки: так, например, фигурка какого-нибудь мальчишки тянет за собой значок диеза: санки. За рекой — снежные крыши в далеком легком небе; а направо — тот феодальный мост, о котором я уже тебе писал» (Набоков В. «Письма к Вере»). Очевидное обращение к культурному контексту как сдвиг в репрезентативной функции, усугубляется еще и тем, что это описание оказалось чистой фикцией. Из окна, квартиры матери Набокова, о которой пишет писатель, не видно Влтавы, ее, как показал чешский исследователь Сергей Бородин, посетивший этот пражский адрес семьи Набоковых, можно только вообразить. Любопытна и политическая составляющая репрезентации: чешскому названию реки Набоков предпочел довоенное имперское — Молдава. Не менее любопытны функциональные сдвиги в тексте надгробной надписи на могиле самого Романа Якобсона: Roman Jakobson /:: Roman Jakobson /Moscow 1896/ Cambridge 1982 / Russkij Filolog. Географические имена, сами по себе редко встречающиеся в надгробиях, должны указывать на русско-американский статус ученого, но работают скорее как Contradictio in adjecto рядом с Russkij Filolog, демонстрирующей сдвиг в фатической функции надписи. Замена кириллицы латиницей в русском тексте не может помочь посетителям американского кладбища, и должна, по всей видимости, восприниматься в канонах этого жанра Life-writing (Death-Writing) как шутка.

Повтор, стереотип, топос и их функционирование в прозе А. П. Чехова

Русская литература, А. П. Чехов, топика, повествование, малая пресса.

В докладе освещается проблема функционирования топосов нового времени в прозе А. П. Чехова. Развитие повествовательной системы писателя было связано с переходом из малой прессы в «большую» литературу. Авторы текстов, публиковавшихся в малой прессе, активно использовали стереотипы, речевые клише, сюжетные повторы. «Цитирование» в широком смысле слова лежало в основе этих произведений. Ранние рассказы А. П. Чехова не были исключением. Стереотипные персонажи и ситуации требовали стереотипных описаний и формул, и эту роль во многом берет на себя топика, причиной чему — укорененность топоса в сознании не только автора, но и аудитории. С течением времени происходит изменение чеховской повествовательной системы, и топосы переходят из речи повествователя в слово, сознание или несобственно-прямую речь персонажа. Это связано с тем, что новаторская поэтика Чехова переосмысляет приемы и стратегии массовой литературы.

Описательная топика персонажа в русской прозе XIX в.: статическая внешность, динамическая внешность, бытовое поведение

Предварительные наблюдения показывают в русской прозе XIX в. наличие в основном 2 видов топосов: это топосы-концептуализаторы и топосы-дескрипторы. Топосы-концептуализаторы подобны тем, которые выделял Э. Р. Куциус, они также похожи на на дексриптивные системы в понимании М. Риффатерра и на концептуальные метафоры Дж. Лакоффа и М. Джонсона. В их основе лежит (а) либо концептуальное уподобление или сопоставление (мир — книга, юноша (и) старик), (б) либо концептуальный элемент риторического аргумента, аргумент без иллокуции, которая в каждом конкретном случае избирается своя, не принадлежа, таким образом, топосу как таковому своя (все люди смертны). У них есть концептуальное ядро, частично реализуемое в лексическом, и разнообразие функций. Топосы-дескрипторы похожи на формулы, клише; как их пример Чехов подал «Мороз крепчал». У них есть лексическое и грамматическое ядро (но нет концептуального), а также периферия; разнообразие функций у них ослаблено, но общий объем элементов (больший, чем у формулы) и ситуативно-характеристическая обусловленность переводят их из формул в топосы. Областью их реализации являются основные тематические классы описательности: человек (портрет); природа (пейзаж); быт (вещный мир и обиход); иногда общая перцептивность. Подобно тому, как топосы-коцептуализаторы обслуживают преимущественно область рассуждения, топосы-дескрипторы, что естественно, реализуются преимущественно в области описания (а топикой повествования является мотивика, давно описываемая отдельно, преимущественно в нарратологии).
 Примером описания относительно неизменной внешности персонажа может служить топос (иногда отливающийся в соответствующую формулу) «Полная, белая, румяная» (о молодой красавице). Топосы, связанные с отражением во внешности персонажа его эмоций и намерений — «Глаза горели диким огнем» и родственный ему «Губы (за)дрожали, щеки были бледны». Пример устойчивого топоса бытового поведения — «Хозяйка разливала чай». Все они представлены в русской прозе XIX в. во многих десятках реализаций, имеют устойчивые ядра и области варьирования, композиционную валентность, историческую (диахроническую) траекторию, знают авторов, являющихся лидерами в обращении в этим топосам.

Топика, женский портрет, женские журналы XIX в., модерность, субъектность.

Портретная топика составляет одну из наиболее традиционных и устойчивых частей литературного текста. В докладе будет продемонстрировано, на какие модели ориентируется женский портрет в литературе и публицистике XIX — начала XX вв. и как меняется значение «общих» элементов при сохранении лескического ядра топоса. Особое внимание будет уделено использованию топосов в нефикциональных текстах. В течение XIX ст. женские журналы постепенно превращаются в заметное явление литературной и общественной жизни. Непосредственно связанные с развитием женского движения, эти издания в то же время выражают определенную «срединную» зону общественного сознания и вкуса, аккумулируя в себе тенденции, характерные для повседневной культуры. В настоящем докладе рассматривается, каким образом преломляется в изданиях такого рода традиционная топика женского портрета.

Магомедова Д. М. Переписывание сюжета о «новых людях» в русской прозе конца XIX — начала ХХ вв. (В. В. Вересаев и З. Н. Гиппиус) // Новый филологический вестник. 2018. № 2/45.
Смеюха В. В. Отечественные женские журналы: Историко-типологический аспект. Ростов н/Дону, 2011.

В литературе 2 половины XIX в. древние топосы, описанные Э. Р. Курциусом в знаменитой книге «Европейская литература и латинское Средневековье», сохраняя прежнюю внешнюю форму и предметное содержание, могут выступать в совершенно новых для себя функциях. Автор исходит из того, что классификация и изучение топосов должны быть поставлены в зависимость от цели говорящего, и обращается к литературе 2 половины XIX в., весьма далекой, казалось бы, от традиционно приписываемого риторической эпохи схематизма и использования «готового слова». Однако фронтальное исследования показывает, что старые топосы успешно пережили конец «эпохи рефлективного традиционализма» и сумели приспособиться к новым условиям. При этом, как убеждают варианты употребления топоса «все люди смертны» у русских писателей (М. Е. Салтыкова-Щедрина, Л. Н. Толстого, Д. Н. Мамина-Сибиряка, А. П. Чехова и др.), они все же сохраняют определенную связь с риторикой — хотя бы за счет полемической попытки опровержения прежней «схоластической» мудрости. Такое опровержение, как это ни парадоксально, также можно рассматривать как определенную форму риторического высказывания.

Рецензия на стихи, публикуемая в литературном журнале, есть литературно-критическое произведение. Но, характеризуя стихи, рецензент всегда использует сведения из области литературной теории — он описывает ритмические особенности поэтического произведения, его строфику, композицию, особенности жанра и сюжета, фигуру героя и т. д., и т. п.
 Точка зрения рецензента отличается от точки зрения ученого-литературоведа, поскольку рецензент ставит перед собой иные цели — привлечь читателя к своему тексту и, посредством этого, к поэтическому произведению; показать уникальность и неповторимость этих стихов, максимально обособить их (здесь уместно ввести термин «индивидуальное тождество»). Поэтому в рецензии будут иные теоретические акценты, а литературная теория будет применяться особым образом. 
 В докладе проблематизируется отношение литературной критики к литературной теории. Излагается гипотеза о том, что авторы, рецензирующие современные стихи на русском языке, «заново изобретают» теорию стиха. Приводятся факты за и против этой гипотезы, взятые из текстов рецензий, которые были опубликованы в толстых литературных журналах России в последние годы. Анализируются конкретные примеры применения литературоведческих категорий критиками. Подводится итог — зачем литературному критику нужен теоретический инструментарий и как именно он применяется.

Метаморфозы с помощью слова ВДРУГ (О ритмической организации стихотворения Бродского «Кентавры IV»)

Иосиф Бродский, цикл «Кентавры I–IV», «Из Парменида», «Открытка из Лиссабона», «Epitaphf for Centaur

Античная идея тотальных взаимопревращений (метаморфоз) оказалась для образной системы Бродского исключительно конгруэнтной. Всевозможные образы-кентавры были ему особенно близки как самый эффективный вид сокращенного сравнения — метафоры. Не в последнюю очередь он и себя мог ощущать Кентавром, как в бытность свою в искаженном мире советского тоталитаризма, так и оказавшись за рубежом, где поэт остро чувствовал драматическое раздвоение между своим прошлым и настоящим. Как проницательно отмечает в своих комментариях Л. Лосев, переводя «Кентавров» на английский язык, «Бродский написал по-английски своего рода мифологизированный автопортрет». Антивоенный памфлет Бродского «Кентавры IV» органически взаимодействует с тремя предыдущими «Кентаврами» цикла, а также с генетически и ассоциативно связанными с ними стихотворениями: «Из Парменида», <1987>, «Открытка из Лиссабона», Весна 1988, и продолжением (если не завершением) на английском языке «Epitaph for Centaur», 1988. Предварительно рассмотрев все упомянутые циклизующиеся с «Кентаврами IV» произведения, автор сообщения (статьи) детально анализирует ритмическую композицию последнего: 16 стихов вольного дольника группируются в четыре катрена перекрестной рифмовки, где роль графической сегментации исполняют заключительные укороченные 3-ударные строки, фиксирующие сверх того точками равновеликие по числу строк порции высказывания. Все остальные стихи, отменно длинные и разнокалиберные, насчитывают от 4-х до 6-ти и даже 8-ми иктов. Их вариативная конфигурация соответствует образно-смысловой конкретике каждого четверостишия и стихотворения в целом. Звезда в ржавой воде, заполнившей «черный квадрат окопа», мыслится Бродским, в отличие от Рождественской звезды Мандельштама, которой надлежит отражаться «семью плавниками» в «черной и сладимой воде новгородских колодцев», в ряду всех остальных противоестественных слияний неслиянных явлений, которые-таки случаются «с помощью слова „вдруг“ / реже во время войны, чем во время мира».

К истории отечественного стиховедения: проблемы типологии и терминологии (по материалам переписки В. Е. Холшевникова, М. Л. Гаспарова и К. В. Вишневского)

Стиховедение, русский стих, типология строфических форм, логаэд, ритмика.

Доклад основан на неопубликованных материалах — эпистолярном наследии В. Е. Холшевникова, К. Д. Вишневского и М. Л. Гаспарова (1960–1990-х гг.), посвященном обсуждению теоретических, методологических и историко-литературных проблем описания русского стиха. Основной корпус писем (за исключением поздравительных открыток, не включающих фрагментов, относящихся к профессиональной сфере) составляет более 250 единиц. Участники переписки не раз выступали официальными оппонентами на защитах диссертаций друг друга (так, В. Е. Холшевников составлял отзывы ведущей организации — ЛГУ на докторские диссертации Вишневского и Гаспарова; Вишневский был одним из оппонентов диссертации Гаспарова), рецензентами статей для готовящихся сборников. Несмотря на то, что отзывы и рецензии неизменно включали целый ряд рекомендаций и замечаний, а сами авторы не раз выступали в печатной полемике, основные спорные вопросы обсуждались ими в приватной переписке — одновременно и более резкой по существу, и поразительно доброжелательной по форме. Среди таких центральных вопросов — связь метрико-ритмической структуры русского стиха с языком и культурой, типология строфических форм и квалификация русских логаэдов.

Поэтика версификационного строя стихотворных сказок Р. Кудашевой

Исследование стиховой поэтики творчества Р. А. Кудашевой, предпринятое на материале центральной части ее наследия (12 сказок), нацелено на выявление особенностей поэтики ее творчества и его места в литературном процессе (биографию Кудашевой см.[Глоцер]).
 При единстве жанра, интересно метрическое разнообразие текстов: число размеров, представляющих модификации основных силлабо-тонических метров, составляет 12 (2 сказки полиметричны); наиболее частотен четырехстопный хорей. Семантический анализ обнаруживает мотивированное обращение к использованным размерам в аспекте сформированных к ХХ в. традиций [Гаспаров 1994, 2000]. Наиболее последовательно актуализируются Кудашевой коннотации с поэтикой баллады, но с учетом мотивного («Санки самокатки»), проблемного («Беда Петушка»),модального («Снеговик») и других уровней сюжета. Фонический строй, напротив, характеризуется выдержанным единообразием: обязательностью рифмования, абсолютным господством точных и достаточных рифм, отсутствием экспериментальных форм, т. е. рассчитанным на детское восприятие. Этим же фактором определяется характер перебоев — нечастых, но неизменно локализованных на уровне рифмовки в композиционно сильных местах («Апрелечка», «Снегурка»). Развивая традиции отечественной и зарубежной поэзии, системно ориентированная на детского читателя поэтика стихотворных сказок Кудашевой готовила появление детской поэзии второй половины ХХ в.

 Гаспаров М. Л. Метр и смысл. Об одном из механизмов культурной памяти. М.: РГГУ, 1999. 290 с.
 Гаспаров М. Л. Очерк истории русского стиха: Метрика. Ритмика. Рифма. Строфика. М.: Фортуна Лимитед, 2000. 352 с.
 Глоцер В. Кудашева Раиса Адамовна // Русские писатели 1800–1917. Биографический словарь. Т. 3. М.: Большая российская энциклопедия, 1994. С. 198–199.

Положение об интенсивности развития художественной системы Н. М. Карамзина в современной филологии является общепринятым. Однако, в научных описаниях эволюции творчества Карамзина по-прежнему остаются существенные пробелы, не решенные и даже не поставленные вопросы. В их числе — вопрос о динамике стиховой системы. В докладе представлены результаты первого комплексного корреляционного анализа трех уровней стиха Карамзина — метрического, строфического, клаузульного; выделены шесть основных этапов развития метрико-строфического репертуара. Полученные данные способствуют решению проблемы периодизации поэзии Карамзина и одновременно являются необходимым подспорьем в создании полной научной концепции эволюции творчества писателя.

Стихи с переменной анакрусой в классической и новейшей русской поэзии

«Стихи с переменной анакрусой» (СПА) (по определению М. Гаспарова) появляются на периферии русской версификации достаточно давно (вспомним «Ласточку» Державина) и всегда воспринимались или как экспериментальные формы, или как результат авторской небрежности, неумения выдержать размер (так Капнист «исправил» в свое время «Ласточку»). Почти все опыты классической поры — это трехсложники с переменной анакрусой (ТПА); в качестве примеров обычно приводят стихи Лермонтова (упорядоченный тип) и Тютчева (неупорядоченный). Типология типов ТПА разработана В. Холшевниковым. Особое место занимает СПА, появляющийся в переводах на русский язык дольников и «свободного стиха» Гейне, в большинстве случаев оказывающихся СПА; особенно показателен в этом смысле опыт В. Коломийцова. Перелом наступает в Серебряном веке, когда этот тип стиха все чаще вторгается в активную стиховую практику. Особенно показателен в этом смысле опыт Волошина, использовавшего вольный СПА в своих переводах из Верхарна и затем в исторических поэмах. Эти произведения поэта нередко воспринимались как свободный стих (в полном соответствии с определением, данным Брюсовым). В новейшей поэзии наряду с ТПА все чаще появляются ДПА (двусложники с переменной анакрусой) и смешанные формы. Особенно активно используют их Геннадий Айги и Сергей Стратановский, а также Елена Щварц. Развитие СПА хорошо вписывается в общую картину гетероморфизации современной русской поэзии.

Жанровая классификация фольклора народов Манден (Западная Африка)

Устная традиция народов манден (Западная Африка) является сегодня действующей традиции. Более того еще жив и сам институт кастовых сказителей — гриотов. В силу данного этапа развития фольклора ему свойственен определенный синкретизм. До сих пор песенный и непесенный фольклор манден взаимосвязаны. Для нас же интерес представляет собственное определение жанров устной традиции, того, что для носителей культуры является действительно важным. Какие принципы кладут они сами в основу деления текстов на жанры? Все тексты для манден делятся на те, что относятся к «чистой речи» и «речи со смыслом», использующей символический язык, именно вторая и относится к устной традиции. В первую очередь, тексты и жанры подразделяются по степени «серьезности», т. е. значимости для традиции, что связано с функциональностью и обрядовостью жанра. Так у бамана и манинка, где существует институт гриотов, к наиболее значимым текстам относятся именно те, которые могут исполнять только гриоты (эпос, фаса). Кроме гриота-исполнителя показателем значимости является возрастные ограничения для рассказчика: некоторые тексты относящиеся к происхождению рода, могут быть рассказаны только мужчинами старше 40 лет. Также, судя по терминам, относящимся к сказкам, в традиции манден важен формальный признак, короткие и длинные повествования одного и того же жанра (с нашей точки зрения) у них могут иметь разные названия. Часто из-за диалектных различий один и тот же термин может относится к разным жанрам.

Призывы торговцев как один из видов фольклора на территории Ирака

Призыв странствующего продавца, красноречиво расхваливающего свой товар, можно рассматривать как один из видов народного творчества, распространенного на территории Ирака. Языковые формы, используемые торговцами, реализуются на диалекте арабского языка и нередко имеют заимствования из турецкого. Как правило, эти формы богаты разнообразными метафорами, эпитетами или строками из известных народных песен.
Так, продавец сладкой ваты сравнивает свой товар с густыми женскими волосами, а торговец цветами выкрикивает строки песни: 
О, цветок, кто купит тебя и подарит любимому?!
Продавец фруктов может так описывать свой товар: «персик выкрашенный хной, ароматный персик!», «черный, как ночь, ароматный, как кардамон, ах какой виноград!»
Торговец вареным горохом или нутом часто пользуется рифмованной присказкой: «о горошек-горошек, всего за одну мелкую монету твои карманы будут им полны!»
Интересно, что тот или иной товар часто продавали определенные типажи людей. Например, торговец солью обычно был бедуином, который специально приезжал в город, везя на верблюде или телеге мешки соли. Жареную кукурузу часто продавала пожилая женщина, которая, расхваливая свой товар, не забывала упомянуть, что ее кукуруза привезена из Сирии (сорт сирийской кукурузы считался наиболее качественным).
В настоящее время это явление становится все более редким, но, тем не менее, продолжает существовать, что можно особенно наблюдать в дни религиозных и народных праздников.

Жизнь на пограничье глазами словенского этнического меньшинства в Италии

Словенско-романское пограничье представляет собой регион, исключительно интересный для исследователей, так как оно являет собой наглядный пример контактирования славянского населения с романским миром. Граница в современных ее очертаниях сложилась не сразу, это был длительный процесс, проходивший в разных зонах в различное время и при различных обстоятельствах. В 2017–2018 гг. сотрудниками Института славяноведения РАН проводились экспедиции в данном регионе, целью которых было исследование языка и традиционной культуры словенского меньшинства, проживающего в Италии вдоль современной словенско-итальянской государственной границы. Жизнь на пограничье неизменно предоставляет материал для рефлексии самих жителей на темы как собственно границы (истории ее установления, способов пересечения границы, общения через границу, проноса и провоза контрабанды и пр.), так и других сфер жизни, прежде всего это касается языка, традиции и культуры в условиях межэтнического взаимодействия. Данная рефлексия актуализируется, прежде всего, через оппозицию «свой-чужой». В докладе предполагается проанализировать ключевые моменты, связанные с жизнью на пограничье, которые выделяют сами информанты (словенцы, проживающие в Италии): то есть их представление о том, каким образом местоположение на пограничье влияет на жизнь, коммуникацию (между собой и с соседями), язык (в частности, на имянаречение, употребление географических названий, функционирование так называемых hišnih imen «имен домов»), традиции (например, на использование национальной символики в современной версии обрядов с «майским деревцем», употреблении заимствованных терминов в области традиционной народной культуры и пр.).

Образы священных рощ и почитаемых деревьев  в фольклоре и обрядах современных коми.

Этнорелигиозный ландшафт, почитаемые природные святыни, священные деревья, современные православные коми.

Из фольклорно-этнографических материалов по традиционной культуре коми, собранных в течении ХХ в., известны лишь отрывочные, разрозненные сведения о почитаемых природно-ландшафтных святынях. Как правило, в фольклорных текстах описываются образы священных деревьев и почитаемых рощ, бытовавших в прошлом у коми-зырян (П. А. Сорокин, А. С.Сидоров, Л. С.Грибова, Ю. Г .Рочев). Однако, в конце 90-х гг. ХХ в. во многих селах у различных этнографических групп коми удалось зафиксировать почитаемые деревья и священные рощи, как реальные топографические объекты. Есть основание полагать, что появление «реальных» священных рощ и деревьев в культуре современных православных коми отвечает потребности культуры в осмыслении противоречивого исторического опыта и трансформации его из словесно-текстового состояния в «иконические» символы этнорелигиозного ландшафта. Вероятно, для местных жителей эти святыни, обретающие свое особое место в современном культурном ландшафте, становятся одним из способов построения своей локальной идентичности. Каждый рассказчик занимается присваиванием определенных значений тому или иному объекту ландшафта. В этой своей деятельности он с необходимостью позиционирует себя и как носителя определенной фольклорной традиции. Включение священных рощ и почитаемых деревьев в практику современного этнотуризма и христианского паломничества приводит к определенной унификации как практик почитания, так и нарративов, подтверждающих святость этих почитаемых мест.

Мыонги, Северный Вьетнам, ритуальные нарративы, похоронный обряд.

В контексте анимистических верований мыонгов проведение похоронного обряда является чрезвычайно важным событием в жизни каждой общины. В ходе этого обряда шаман Мо должен сопроводить усопшего из среднего мира, населенного живыми людьми, в нижний мир, где обитают духи умерших. При проведении обряда шаман исполняет цикл ритуальных нарративов, повествуя душе усопшего и всем собравшимся о происхождении жизни, устройстве мироздания, обретении людьми культурных благ, истории мыонгов. Этот цикл нарративов, получивший название «Рождение Земли, Рождение Воды», представляет собой свод мифо-эпических сказаний, которые до настоящего времени остаются малоизученными и практически неизвестными за пределами Вьетнама. В докладе предполагается рассмотреть основные содержательные и художественные особенности цикла мыонгских ритуальных нарративов, исполняемых при проведении похоронного обряда, показать вариативность его локальных изводов, а также проанализировать восприятие и оценки этого цикла в современном Вьетнаме.

В последнее десятилетие в фольклористике (да и не только в научной среде) принято говорить о вымирании некоторых традиционных фольклорных жанров, в частности, сказок. Разумеется, по сравнению с концом XIX — началом ХХ в. запись сказок — скорее редкая удача фольклориста-собирателя, чем закономерная современная практика. Тем ни менее за 25 лет экспедиций на Русский Север (Вологодская и Архангельская области), мы записали 122 сказки от 79 сказочников. Во время подготовки их к печати, мы столкнулись с тем, что сюжеты большинства сказок невозможно атрибутировать по СУС (Сравнительный указатель сюжетов. Восточнославянская сказка. Л., 1979), как это принято в фольклористике. Между тем, сюжеты, представленные в этом указателе, считаются «традиционными». Но тогда что делать с теми сказками, сюжеты которых в нем не представлены? И что делать со сказками, которые наши собеседники читали, смотрели по телевизору, слышали по радио или на пластинках? Такие, услышанные не от бабушек, сказки они воспроизводят, рассказывают своим детям и т. д. И фольклорную природу порождения и воспроизведения этих сказок вряд ли можно отрицать. Для того, чтобы изучать «традиционные» сказочные сюжеты, необязательно слышать их исполнение, достаточно обратиться к публикациям в уже существующих академических сборниках. Но, чтобы посмотреть и хоть немного понять традицию и прагматику исполнения сказок, необходимо наблюдать их исполнение, слышать комментарии сказочников. Таким образом, мы можем сказать, что традиция сказывания остается живой и нуждается в описании и анализе. В рамках нашего доклада мы поговорим о современной деревенской сказочной традиции.

Киев как художественный топоним в Слове о полку Игореве в переводах на китайский язык

«Слово о полку Игореве», Киев, сакральный центр, китайское литературоведение, Вэй Хуану, Ли Сиинь.

Одна из специфических особенностей архаического текста — это, по определению В. Н. Топорова, его «неоднородность»: он состоит из сакрального пространства центра и профанной периферийной территории. Символический центр является универсальной, абсолютной точкой отсчета пространственной организации художественного произведения. В «Слове о полку Игореве» художественную функцию центрального топонимического символа выполняет стольный град Древней Руси — Киев. Относительно Киева-центра структурируется и сюжетно-событийное, и философское пространство произведения. Киев в тексте «Слова о полку Игореве» напрямую назван в десяти эпизодах, четырежды в перифрастическом наименовании как отцовский «златый стол», а также воплощается в аллегорическом образе «девицы», в мифологизированных символах горы, «златоверхого» княжеского терема, храма святой Софии и, наконец, в персонажном образе великого князя Киевского. От Киева к периферийной территории Руси и обратно происходят все реальные и символические перемещения: «Комони ржуть за Сулою — звенить слава въ КыевЪ». Всякое пространственное движение — походы, победы, поражения, как и символическое воплощение этого движения, представленное в описании многочисленных ситуаций распространения славы, хвалы, торжества, радости или скорби, разворачивается относительно стольного города-центра.На китайский язык «Слово о полку Игореве» перевели два известнейших в Китае филолога — Ли Сиинь и Вэй Хуанну. Они сделали также литературоведческие и лингвистические комментарии к своим переводам, каждые из которых оригинальны и зачастую представляют собой разные художественные интерпретации символической образности древнерусского «Слова».

Сценарий современного городского похоронного обряда представляет собой переплетение сценария проведения гражданских похорон, более или менее разработанного во время внедрения и пропаганды социалистической обрядности и до сих пор сохраняющего некоторые черты советского сценария, некоторых элементов традиционного и религиозного обрядов. В городской погребальной культуре можно заметить относительно широкие возможности выбора сценария похорон. Деревенские похороны, в свою очередь, также претерпели влияние советской и городской гражданской обрядности, не минули их и процессы коммерциализации при подготовке тела к погребению.
Но среди всего этого обилия и разнообразия возможностей реализации практики похорон неизменной остается практика воспроизведения различных речевых жанров (соболезнование, некролог, надгробные речи, поминальные тосты и т. п.), пронизывающих погребальную обрядность. Смерть — это опыт, который не минует никого из нас и которому зачастую необходимо найти выражение в языке. Мы получаем доступ к чужому опыту и имеем возможность поделиться своим только через слова. И если похоронный обряд — это комплекс действий, направленных на оформление события смерти в социальном плане, то словесные произведения, которые включаются в этот обряд, оформляют смерть того или иного члена сообщества, переводя данное событие из факта индивидуальной, личной жизни в факт жизни социальной. В своем докладе я попытаюсь проследить, как эти речевые жанры вписаны в ритуал, какое место они в нем занимают, кто является их исполнителем и какую функцию они несут внутри обряда.

К традиционной медицине Всемирная ассоциация здравоохранения относит мануальную терапию (костоправство, остеопатию, массаж, кинезиологию, хиропрактики), лечение травами, воздействие на биологические точки (акупунктура, иглоукалывание), биоэнергетику (коррекция энергетического поля, медитация, лечение внушением) и духовные практики (молитвы, заговоры). По определению Всемирной организации здравоохранения, традиционной медициной являются знания и навыки в области здравоохранения, полученные путем наблюдений и практики. Это ключевой момент, определяющий различие между народной и официальной, доказательной медицины, положения которой подтверждаются путем эксперимента, а не бытового опыта. Несколько упрощая, можно сказать, что различие в доказательной медицине и лечебной практике, опирающейся на наблюдение, основано на том, каков статус субъективного опыта в той или иной культуре. В современной России общее представление о человеческом здоровье и болезни в значительной степени представляет собой идеологическое наследство советской эпохи: «субъективное», т. е. человеческий опыт, в отличие от «объективного» (то, что регистрируют приборы и тесты) менее достоверно. Следствием этой инерции оказывается то, что деревенская целительская практика чаще всего исследуется как феномен культурного прошлого [1] или же как особый дискурс, связанный с социальными играми власти и доминирования [2]. Меж тем лечебная магия — актуальная часть жизненного мира современных россиян. (Во всяком случае, — деревенского населения). Анализ подходов к осмыслению этого феномена составит предмет рассмотрения в докладе. 
 [1] Напр.: Заговорный текст: генезис и структура / Сб. ст. М.: Индрик, 2005. [2] Христофорова О. Б. Колдуны и жертвы: антропология колдовства в современной России. М.: Объединенное гуманитарное издательство, 2010, Адоньева С., Олсон Л. Традиция, трансгрессия, компромисс: Миры русской деревенской женщины. М: НЛО, 2016.

Ночная плачея: причины болезни, симптоматика и ритуалы исцеления

Фольклорно-этнографический материал по карельской народной медицине собран преимущественно во второй половине XIX и в XX вв. и хранится в архивах Карелии и Финляндии. В основе практически любой болезни карелы видели нарушение баланса между профаным миром людей и сакрализованным миром духов. Согласно верованиям, это происходило в результате нарушения человеком многочисленных реальных и виртуальных границ, разделяющих данные локусы: пространственно-временных, вербальных, ритуально-этических. Исцеление виделось лишь в случае восстановления баланса между мирами. Это достигалось путем просьбы о прощении, сопровождаемой самыми разнообразными ритуальными действиями и всегда обязательными заговорами, которым придавалась особая магическая сила. В начале XX в. это развернутые заклинания, позже — только краткие вербальные формулы.Жизнеспособность мифологических воззрении в народной медицине карелов объясняется недоступностью врачебной помощи. В 1887 г. в карельских уездах Олонецкой губернии имелось всего 8 врачей, а в Кемском уезде врачей вообще не было. Согласно карельским верованиям, ночная плачея (русская: ночница, плакса, заряница и т. п.) — это результат проникновения в ребенка (в исключительных случаях и во взрослого) одноименного мифологического существа, приходящего ночью (очень редко днем) из иного мира. Локусами его временного обитания в доме являлись рукомойник, печь, углы и пространство под скамейками. В качестве основных причин, вызывающих болезнь, называется неправильное поведение человека, нарушение им различных табу и границ, что и позволяет ночной плачее проникнуть сначала в дом, а затем и в тело или душу малыша. Это и «своя дума», сглаз, испуг, «от ветра», нарушение запретов (после захода солнца приносить в избу дрова и воду, топить печь, открывать окна и т. п.). Симптоматика: бессонница и неутихающий плач ребенка на протяжении длительного промежутка времени, постепенно осложняемый другими проявлениями и способный привести к летальному исходу. В первую очередь, существовали превентивные меры и ритуалы, предупреждающие возникновение недуга: их проводила повитуха в бане сразу после рождения ребенка и «делала сон». Было множество различных предметов-оберегов, предохраняющих младенца от ночной плачеи: колючие ветки шиповника, острые металлические предметы в дверной притолоке (пороге) или под колыбелью и др. Если ночной плачее уже удалось проникнуть в избу или в ребенка, требовались особые обрядовые действия, а у карелов чаще всего это был целый комплекс мер, последовательный ряд ритуалов, проводимый в различных локусах. Это и стремление «дать работу» плачее (модели орудий труда, кукла, газета), изгнать или уничтожить ее (сжечь, смолоть, сварить, истолочь, утопить), установить правильный сон или обменяться с мифологическим противником и др.

Практика домашнего крещения  в советской деревне (Вологодская и Архангельская области)

Ритуал, практики, повседневность, традиция и фольклор, этнография, дискурс, Русский Север, крещение, ритуальное мытье, гендер, тактики, стратегии, советская деревня.

В фольклорном архиве СПбГУ и в открытом архиве «Российская повседневность» зафиксированы описания практики крещения младенцев на территории Русского Севера в период с 1920-х по 1980-е гг. Задача настоящего доклада — описать практики крещения на разных территориях (Вологодская и Архангельская области), учитывая их динамику в историческом времени. Несмотря на очевидное сходство между двумя региональными обрядами, обнаруживаются важные различия. Крещение в церкви зафиксировано только на территории Вологодской области в рассказах женщин, рожденных в конце XIX — начале XX вв. Они сообщали собирателям о собственном крещении или крещении своих детей. Начиная с 1930 гг. XX в. на территории Вологодской области практически повсеместно детей крестили дома, и старались сделать это тайно от соседей («воровски»). Для крещения приглашали ритуальных специалистов, женщин, которые знали ход обряда. Зафиксирована информация, что эти женщины вели определенный образ жизни (вдовствовали, были знающими, принимали участия в других ритуалах жизненного цикла), носили особую одежду. В Архангельской области ритуальными специалистами также были женщины. В отличии от вологодской традиции, где заметна смена церковного крещения на домашнее, на Мезени эта смена не наблюдается. Все поколения вспоминают исключительно о крещении детей в домашних условиях со знающей и понимающий обряд женщиной. Информанты указывают на то, что крещение могли совершать свекрови или другие старшие женщины, которые помогали во время родов и ухаживали за родильницей и младенцем. Одно из локальных названий крещения — «мытье» («не мытые мы — не крещеные мы»). Но в отличие от ритуального мытья в бане или печи, где ребенка распаривали, обмывали, ополаскивали, в крещении важен жест окунания младенца в воду. Способы принятия младенца на руки после окунания в купель являлись ритуальными жестами. Часто само действие — принятие на руки после рождения, означало, что таким образом женщина становилась крестной матерью (божаткой). Деревенские жители, в особенности женщины, продолжали крестить своих детей, несмотря на запрет со стороны советской власти. Это действие очевидным образом было рискованным для всех его участников, как для ритуальных специалистов, так и для родителей. Выявление крещения могло караться даже в поздний советский период. Так, например, родителей, крестивших своих детей, могли уволить с работы. М. Де Серто в работе «Изобретение повседневности» [Де Серто 2013], рассматривая практики повседневности, предлагает различать понятия «стратегий» (порядок власти) и «тактик» (действие слабого). Рассмотрение домашнего крещения как тактики, продолжающей существовать, несмотря на запреты со стороны государства, является предметом настоящего доклада.

«При встрече на лестнице соседи…», или ритуал межсоседской встречи в интернет-мемах

Жанр, интернет-мем, соседские отношения, ритуал встречи соседей.

Язык мем-коммуникации нацелен на комментирование действительности при помощи определенных, типичных для данного жанра, средств выражения. Предметом анализа стали, во-первых, способы вербализации и визуализации ритуала встречи соседей, с описанием взаимодействия вербального и иконического компонентов текста, а во-вторых, представления о данном аспекте повседневных отношений между соседями. В результате такого подхода можно говорить о попытке восстановления некоторого фрагмента текстовой (жанровой) картины мира, связанного с данной предметной областью. Предлагаемое исследование является частью проекта, посвящённого экспликации моделей конфликтных ситуаций повседневной коммуникации на материале текстов выбранных жанров.

Фольклорная проза, текстология, полевые исследования, персональный опыт, коммуникативные параметры.

При подготовке к публикации корпуса несказочной прозы из полевых материалов фольклорных экспедиций СПбГУ мы столкнулись со знакомой полевым исследователям проблемой «невнятности» нарративов. Проблема усугубляется при работе с данными интервью, записанными при помощи диктофонов, и впоследствии качественно расшифрованными. Несказочная проза, записанная в аналоговую эру, представляла собой или «близкий к тексту» пересказ сюжета услышанного, или фиксацию с опущением реплик, напрямую не относящихся к сюжету. Чем более тщательной становится расшифровка цифровой фиксации мифологического рассказа, тем менее рассказом он становится. В рассказах-перформансах мы слышим хор голосов: свидетелей, толкователей, утешителей — соучастников событий и опыта. В устной речевой культуре экзистенциальный опыт переживается в диалоге участников событий и рассказчиков, обмене репликами в пределах их социальных, эмоциональных, нарративных и метафизических компетенций. Можно предположить, что чем более книжной и письменной становится культура (в том числе культура публикаторов), тем меньше голосов звучит в перформансе, тем более «нарративным» и менее полифонным становится рассказ. Следы речевого соучастия в опыте другого мы слышим в репликах прямой речи тех самых «невнятных» рассказов.
 В докладе обсуждаются новые основания публикации и атрибуции жанров устной достоверной фольклорной прозы на основании коммуникативных параметров высказываний.

«Девушка в хрустальном башмачке» на русской земле: сказка «Золушка» (СУС 510А) в фольклоре и авторском творчестве

Русская волшебная сказка, Золушка, Ш. Перро, Гримм, фольклор и авторское творчество.

Согласно указателю сказочных сюжетов «Восточнославянская сказка» сюжет СУС 510А зафиксирован в русской сказочной традиции в 19 вариантах. Конечно, указатель не учитывает многие публикации в дореволюционной периодике, архивные собрания и публикации в сборниках конца ХХ — начала XXI в., в которых представлены варианты данного сюжетного типа. Сюжет не относится к ядру русских волшебных сказок и обычно соединяется с другими сказками, в которых реализуется конфликт мачехи и падчерицы. На русские фольклорные сказки с середины ХХ в. существенное влияние оказала и европейская литературная сказочная традиция: прежде всего сказки Ш. Перро и братьев Гримм. В русской традиции предпочтение отдается французской версии, что связано с ее первым переводом, который в 1867 г. осуществил И. С. Тургенев. Отметим, что наиболее важную предметную реалию данного сюжетного типа (хрустальный башмачок) русская сказка не использует. Она отдала предпочтение золотому башмачку, который есть и в сказках братьев Гримм. С середины ХХ в. на русскую сказочную традицию стали оказывать влияние не только книги сказок. Так, в 1945 г. состоялась премьера балета С. Прокофьева «Золушка». Затем в 1946 г. Е. Швац написал пьесу, которая легла в основу фильма Н. Кошеверовой и М. Шапиро, где роль Золушки исполняла Я. Жеймо. Именно фильм оказал сильнейшее влияние на устную традицию, и сказочники заимствовали из него многие детали (реплики мачехи и короля, мальчика-пажа, появление феи-крестной и т. д.). Все эти произведения были созданы под влиянием сказки Перро. В 1973 г. на экраны вышел немецкий фильм-сказка «Три орешка для Золушки», в основе которого лежит вариант сказки братьев Гримм. Он оказал существенное влияние на сказочную традицию конца ХХ в. Записи сказок конца ХХ — начала ХХI в. сюжетного типа «Золушка» представляют собой сложное соединение народной традиции и элементов авторского творчества. С одной стороны, в основе большинства известных русских вариантов данного сюжета лежит французский вариант «Золушки», широко распространенный в переводе Тургенева. В нем сочетаются элементы народных сказок о мачехе и падчерице, элементы французской и немецкой сказок. С другой стороны, на фольклорную традицию оказал влияние кинематограф. Сказочники с удовольствием заимствовали предметные и персонажные детали, сюжетные ходы и даже реплики персонажей. На формирование сюжета повлиял также балет Прокофьева, а на образа главной героини оказали влияние ведущие балерины середины ХХ в.

Сравнивая грамматические структуры английского и русского языков, нельзя не отметить, что они обладают значительным сходством. Оба языка имеют почти идентичный набор частей речи, обладающих, на первый взгляд, теми же самыми грамматическими категориями. Однако, при ближайшем рассмотрении оказывается, что в грамматическом строе английского и русского языков полные совпадения не такое частое явление, как хотелось бы переводчику. Напр., в английском языке есть герундий, аналога которому нет в русском языке. С другой стороны, в русском языке есть деепричастие, которой лишь частично соответствует причастию в английском языке. Имя существительное в английском языке имеет категорию определенности/неопределенности, выражаемую при помощи артиклей. Этой категории нет у имени существительного в русском языке. Глагол в английском языке обладает категорией предшествования действию, выражаемой перфектными формами. Этой категории нет в русском глаголе. При этом даже грамматические категории, которые имеются в обоих языках, не совпадают по объему значения и лексики, на которую они распространяются. Различия в строе двух языков проявляются и на уровне синтаксиса: различный порядок слов в предложении, разные типы синтаксических конструкций, используемые в одних и тех же ситуациях, отсутствие в одном из языков конструкций, имеющихся в другом и др. Указанные различия в грамматическом строе двух языков не являются непреодолимым препятствием при переводе. Вместе с тем, они создают определенные трудности и проблемы для переводчика, вызывающие потребность применения особых приемов — грамматических и лексико-грамматических трансформаций. В докладе рассматриваются основные пути решения грамматических проблем англо-русского перевода.

Слово года, антислово года в Германии и России, эвфемизмы, политкоррректность, антислова и перевод.

Понятия «слова» и «антислова» года (Wort und Unwort des Jahres) зародилось в таких странах как США, Япония, Германия. В Германии понятие слова года появилось впервые в 1971 г. (регулярно слово года стало выбираться с 1977 г.). Антислово года впервые было выбрано в Германии в 1991 г. Инициатором данного мероприятия стало «Общество немецкого языка» («Gesellschaft der deutschen Sprache»). Затем это явление охватило остальные немецкоязычные страны — Австрию и Швейцарию. С 2007 г. в Германии стали выбирать молодежное слова года. В 2007 г. слово и антислово стали также выбирать в России. Выбор слова года связан обычно с теми социально-экономическими, нравственно-этическими и политическими проблемами, которые оказались в эпицентре общественных интересов соответствующего социума, оно символизирует в виде квинтэссенции основную проблему данного года. По-иному дело обстоит с так называемыми антисловами, воплощающими подмену и извращение понятий. Антислово приобретает негативный смысл не потому, что обозначает нечто отрицательное, а потому, что с его помощью происходит передергивание и искажение обозначаемых предметов или явлений. Источником появление антислов являются, как правило, средства массовой информации. Для того, чтобы определить семантический статус данных слов представляется необходимым сравнить их со смежными лингвистическими понятиями и отделить их от таких существующих понятий, как эвфемизмы и политкорректность. Как правило, антислова выбираются именно среди данных групп слов. При сопоставлении антислов из разных языков иногда могут быть отмечены совпадения, особенно если эти слова относятся к группе интернационализмов. Определенный интерес представляет также рассмотрение антислов в аспекте перевода, необходимость которого может быть вызвана их широкой распространенностью.

Переводческий комментарий, метатекст, авторский комментарий, функциональная семантика, переводческое маневрирование, адаптивность, требования аудитории.

Проблема места переводческого комментария в разных типах текстов становится одной из ключевых в современном переводоведении. Переводческий комментарий в виде подстрочника или сопроводительного текста, и даже отдельные книги-комментарии, как например, комментарий В.Набокова к английскому переводу «Евгения Онегина» А. Пушкина, становятся предметом отдельных исследований. Развитие современной коммуникативной лингвистики позволяет рассмотреть комментирование как особый вид метатекста, направленный на реализацию диалогических реакций. Данный вид реакций прежде всего связан с поиском функционально-семантических особенностей комментирования, которое можно рассматривать через призму концепции переводческого маневрирования. Требования аудитории — как один из компонентов представляемой концепции определяет функционально-семантический аспект комментирования, который представлен двумя сферами. Во-первых, это социально значимые параметры адресованности переводческого комментария, связанные с адаптивными характеристиками переводческого комментария. К ним относятся национально-культурная, возрастная и гендерная составляющие текста оригинала и перевода.
Вторая сфера функционально-семантических характеристик переводческого комментария определяется экспликацией лингво-текстологических параметров оригинала, например, интекстовых включений, аллюзий. В этом случае переводческий комментарий связан с филологическими экспликациями, направленными на формирование эстетического восприятия текста. В последнем случае переводческий комментарий не просто адаптирует текст оригинала, но расширяет его интерпретацию. Этот факт,однако, может также помешать восприятию текста, отвлекая читателя от повествования, нарушая принцип приоритета требований аудитории.

Заголовки и тексты к иллюстрациям как объект интерпретации переводчика

Художественный перевод, заголовок, интерпретация, прагматика текста, реалия, адресат, модусные смыслы.

Заголовок и текст к иллюстрации — это особый элемент текстового устройства, так как они одновременно связаны с конкретным отрывком текста и адресованы читателю. Автор через заголовок и текст к иллюстрации раскрывает текст в зачатой форме, указывает прецедентные реалии, специфические номинаций. Заголовок и текст к иллюстрации являются элементом текста и объектом изучения. Переводческие интерпретации рассматриваются нами как элемент свободы переводчика, напоминающую ситуацию человека со связанными руками и ногами. Существуют ли жесткие семантические ограничения интерпретации? Насколько возможно интерпретировать реалию (в силу ее переводимости) или же переводчику следует обращаться к перифразу, подбору функционального аналога? Насколько в переводческих решениях заголовков и текстов скрыто модусная семантика, то есть субъективное отношение переводчика к представленной информации? Ответы на эти вопросы и представляет данная статья.

Английское речевое общение, экспликативная конструкция, прагматические функции, переводческие трансформации, прагматическая эквивалентность.

В современной английской разговорной речи, в предложениях с эллипсисом, встречается новая экспликативная конструкция as in. Так как она отсутствует в русском языке, то это создает определенные трудности при переводе. Каждый раз перед переводчиком стоит задача найти прагматически эквивалентный вариант, сохраняя стилистическую окраску высказывания и при этом не нарушая норм русского языка. Исследование показало, что выбор языковых средств при переводе экспликативной конструкция as in зависит от той функции, которую она выполняет в высказывании. Чаще всего as in используется для верификации услышанного. Могут верифицироваться отдельные слова, словосочетания или целые предложения. В зависимости от степени уверенности говорящего в правильности интерпретации высказывания при переводе будут различаться языковые средства: парентеза, неопределенные и указательные местоимения, пояснительные союзы. В ряде случаев используется трансформация добавления. Использование конструкции as in в идентифицирующей функции для пояснения собственных слов тоже распространено, но менее частотно, и, как правило, при переводе используется трансформация добавления, пояснительный перевод. В функции комментирования говорящий стремится усилить коммуникативное намерение, сместить смысловой акцент. Переводчики в этом случае используют частицу «именно» с союзом «а», словосочетание «в смысле». Достаточно частотной является трансформация добавления, позволяющая усилить коммуникативное значение при помощи экспрессивных частиц. Таким образом, учет функции, выполняемой экспликативной конструкций as in в высказывании, представляется важным при выполнении перевода.

К вопросу о способах передачи отглагольных конструкций в синхронном переводе с английского на русский язык

Синхронный перевод, отглагольные конструкции, переводческие трансформации, модель перевода, отглагольные существительные.

В нашей работе мы пытаемся проследить каким образом устные переводчики передают конструкции с отглагольными существительными при переводе с английского на русский язык. Мы рассматриваем перевод с английского языка на русский язык, поскольку данное направление перевода соответствует принятой в переводческой системе ООН практике — перевод осуществляется только на родной язык переводчика. Так же мы попытаемся уточнить и причины расхождений в переводах, являются ли они результатом влияния разных структур внутри систем языков, интенциональными решениями переводчиков, например, или же характеризуют традиции речевой реализации. Необходимо отметить, что для русского языка характерна тенденция к субстантивированию, то есть опредмечиванию, действий и процессов. Исследования показывают, что частотность использования конструкций с отглагольными существительными в русском языке выше на 30–35%, чем частотность аналогичных конструкций в английском языке. Следствием этой закономерности является большое количество конструкций с отглагольными существительными в русском языке. Особо широкое распространение отглагольные конструкции имеют в текстах общественно-публицистического характера.Материалом для анализа послужил синхронный перевод в направлении английский — русский заседаний Генеральной Ассамблеи ООН, выполненный профессиональными переводчиками. В рамках эксперимента соответствующие выступления были синхронно переведены студентами магистратуры 2 года обучения по направлению «Синхронный перевод». Затем мы провели сравнительно-сопоставительный анализ способов передачи отглагольных конструкций у профессиональных переводчиков и студентов переводческой специальности, которые не имеют реального опыта работы в кабине. Новизна исследования заключается в том, что, во-первых, мы рассматриваем конструкции с отглагольными существительными с позиции устного перевода, а во-вторых, обеспечиваем вариативность исследования за счет анализа международно-признанного профессионального и учебного синхронного перевода. Результаты исследования показывают, что различия в грамматике языков оказывают влияние на процесс синхронного перевода с английского на русский язык.Практическая значимость данной работы объясняется возможностью практического использования результатов исследования в работе действующих переводчиков, а также материалы и выводы проведенного исследования могут быть использованы как для спецкурсов по некоторым разделам теории перевода, так и могут являться учебным пособием на занятиях по практическому переводу.

О настоящем и будущем науки о переводе в России в свете библиографических данных

История науки, переводческая мысль, методология переводческих исследований, полидисциплинарность, трансдисциплинарность, когнитивная парадигма.

С момента зарождения науки о переводе прошел почти век. Накопленные за этот период знания позволяют сделать выводы как на тему ее прошлого и настоящего так и прогнозировать перспективы развития в будущем.
 Целью доклада является попытка синтеза достижений российского переводоведения последнего десятилетия, проведенного на материале библиографических данных, включающих авторефераты кандидатских и докторских диссертаций. Корпус состоит из авторефератов кандидатских и докторских диссертаций, представленных к защите в нынешнем десятилетии, т. е. за период 2010–2018 гг.. Последние данные сопоставляются с прежним периодом, хронологические рамки которого охватывают 1937–2009 гг. Материал включает авторефераты, представленные в рамках разных научных дисциплин: филологических (языкознание и литературоведение), педагогических, психологических, философских, исторических, юридических, физико-математических, технических, медицинских; библиграфоведения и культурологии. Исследования объединяет объект — перевод, рассматриваемый как процесс, и как результат, продукт переводческой деятельности, занимающий определенное место в принимающей культуре, пользующийся определенным спросом. Количественные данные свидетельствуют о значительном снижении числа переводческих исследований. За анализируемый период зарегистрировано 470 авторефератов, в то время как в предыдущем десятилетии (2000–2009) их число составляло 827.
Как и в предыдущие периоды, доминируют, что особо не удивляет, лингвистические исследования разных аспектов переводческой деятельности. Тематически большинство исследований дублирует поднимавшиеся ранее вопросы. В основном обсуждаются частные вопросы, работы чисто теоретического характера очень редки.
 В науке о переводе постепенно укрепляется когнитивная парадигма.
Будущая переводческая мысль должна передвигаться к трансдисциплинарному рассмотрению феномена перевода.

Интерсемиотический трансфер при межъязыковом переводе аудиовизуальных медиатекстов

В ставшей классической статье «О лингвистических аспектах перевода» Р. Якобсон постулировал существование трех типов интерпретации значений языковых знаков: внутриязыковой (intralingual translation or rewording), межязыковой или собственно перевода (interlingual or translation proper) и интерсемиотической (transmutation). Вместе с тем, многие практикующие переводчики отмечают, что в своей работе им подчас приходится в той или иной степени сталкиваться со всеми тремя видами перевода одновременно. Особенно очевидной данная трихотомия становится при осуществлении устного перевода, а также, разнообразного по алгоритмам выполнения, перевода аудиовизуальных текстов. Так, с позиций концепции динамической эквивалентности Ю. Найды и интерпретативной теории Д. Селескович и М. Ледерер, каждая из которых моделирует перевод как многоэтапный процесс, на стадии, непосредственно предшествующей межъязыковому трансферу, переводчиком может осуществляться внутренний парафраз сообщения на исходном языке с целью дискретизации элементарных смыслов, извлечения имплицитной информации и упрощения подбора контекстуальных эквивалентов. С другой стороны, многоканальный характер устной коммуникации вообще и СМИ-коммуникации в частности предопределяет необходимость учета поликодовых факторов при принятии тех или иных переводческих решений. Будучи одной из наиболее интенсивно развивающихся отраслей лингвистического рынка, аудиовизуальный перевод (АВП) отличается разнообразием способов выполнения и используемых технологий. Так, типология И. Гамбье различает 12 видов АВП, в зависимости от формы подачи переводного контента зрительской аудитории: субтитрирование, дубляж, сурдоперевод, устный перевод, перевод с последующим закадровым озвучиванием и т. д. В настоящем сообщении мы ограничимся рассмотрением двух последних разновидностей межъязыкового АВП, которые имеют широкое хождение в аудиовизуальных СМИ и могут быть объединены в рамках термина звучащий перевод. Наблюдения за образцами переводного контента многоязычных телеканалов (Euronews, RT) показывают, что среди переводческих стратегий, специфичных для данного вида АВП целесообразно дифференцировать такой прием, как интерсемиотический трансфер, т. е. включение в звучащий текст перевода информации, которая в оригинале представлена видеографическими вербальными компонентами и воспринимается носителями исходного языка посредством зрительного канала: (суб)титры, надписи, топонимические указатели и т.п. Очевидно, что релевантность указанной стратегии обусловлена соображениями коммуникативной адекватности перевода многоканального текста, который, в свою очередь, являет собой продукт синергетического взаимодействия элементов различных семиотических систем, в том числе первичной вербальной (звуковой) и вторичной вербальной (графической).

Опыт представления функциональной эквивалентности при передаче эпистемических смыслов в переводе В. Тихомирова эпоса «Беовульф» (на материале анализа высказываний с древнеанглийским глаголом mōtan)

Функциональная эквивалентность, Беовульф, перевод, историческая прагматика, интенциональные значения, концепт, эпистемическое значение.

Теория функциональной эквивалентности, предложенная Ю. Найдой, в отличие теории динамической эквивалентности, ставит своей целью не столько поиск смысла отдельного высказывания, сколько подразумевает значение текста и высказывания в коммуникативной ситуации. В этом случае в центр внимания переводчика попадают те значения, которые направлены на создание адекватного перевода для целевой аудитории. При переводе древних текстов функциональность приобретает прагма-семантические особенности, поскольку взгляд на реальность позволяет читателю и аналитику домысливать «возможные миры» и истоки отдалённых от нас эпох. Эти истоки касаются определенной схемы знаний, приписываемых эпохе в целом и социокультурной ситуации, связанной с процессом коммуникации. Поиск эквивалентности, как представляется, можно проводить с учетом тех функций, которые оригинальный текст имел для изначальной аудитории с учетом принципов контекстной прагматики. Цель настоящей работы заключается в проведении анализа перевода на русский язык высказываний, которые связаны с интерпретацией древнеанглийского глагола motan в эпосе «Беовульф». Выбор материала обусловлен тем. что выполненный В. Тихомировым (1975 г.) перевод является единственной авторитетной русской версией «Беовульфа», а исследование глагола mōtan обусловлено тем, что семантика глагола связана с одним из основополагающих идеологическими компонентов древнегерманской культуры. Его значение связано с концептами Судьба и Бог, в которых соединялось представление как об универсальном фатуме, так и о властной силе, влияющей на жизнь каждого индивида. Поиск прагма-семантических значений высказываний с исследуемым глаголом позволил установить два направления — выражение разрешения как отпущенной свыше возможности или неизбежной необходимости. Как показал анализ существует разница в интерпретации высказываний в оригинале и переводе: оттенки эпистемических значений оригинала заменяются на деонтические, а в некоторых случаях трансформация опущения позволяет сохранить эпистемический смысл высказывания. В заключении делаются вывод о трех направлениях сохранения функциональной эквивалентности высказываний в переводе — в опущении mōtan, лексической замене или прагматической трансформации всего высказывания.

The present work is aimed at investigating deformation strategy in audiovisual translation. Two French films «Le fabuleux destin d’Amélie Poulain» and «Intouchables» were selected to be studied. The article presents a comparative analysis of their translations into Russian, English and German. Analyzed translations are made for subtitling and dubbing. Thus for each of the target versions a parallel corpus was created, matching the source language utterances with the target language correspondences. For this purpose, the original dialogues and the dialogues of dubbed versions were transcribed, the subtitles were extracted from DVDs in SRT text format. A comparative analysis of the corpora was carried out, focusing on the transformations occurred in target texts with respect to the originals. Whilst the translation process there is always something lost or gained, the main interest of the current work concerns these meaningful changes which in the transformational theory of translation are described as a source text deformation. In this context deformation can be defined as a deliberate distortion by the translator of any parameter of the source text, thus as a translation strategy. Such a deviation is caused by a general translation aim that differs the deformation from a translation error. Considering deformation as a translation strategy, the present study attempted to clarify main tendencies in using the deformation of the source texts carried out in the framework of the two AVT modalities — subtitling and dubbing. First, the samples were analyzed qualitatively focusing on the differences between the two renderings (subtitled and dubbed versions) of the original texts into each of the target languages. This kind of analysis helps to identify several tendencies specific to each AVT modality. Subsequently, the observations were verified with a quantitative analysis of the target texts. A comparison of the translated texts allowed conclusions to be drawn about the extent of their «deformity» with respect to the original text. The results of the study indicated that the significant difference between the two AVT modalities under examination lies in the frequency of deformations comparing not only the subtitled vs. the dubbed versions but also comparing versions in different languages: the largest number of deformations in dubbing was observed in the Russian dubbed version, the smallest in subtitling — in the subtitled English one. It is noteworthy that a relatively high level of deformation is also peculiar to subtitling, usually considered as a foreignization strategy with high «fidelity» to the source text.

Поиск вариативной составляющей в текстах переводов с русского языка как языка-посредника на язык хинди

Параллельные тексты, хинди, вариативность переводческих решений.

Известно, что дескриптивное переводоведение предполагает описание перевода без оригинала. В связи с этим, специфика нашего предмета исследования состоит в том, чтобы исследовать переводы как параллельные тексты, минуя оригинал. Инструментом исследования мы выбираем концепцию дескриптивного переводоведения и историко-функциональный метод изучения переводческих норм в применении к текстам перевода с языков народов СССР на русский язык и с русского языка на хинди и другие языки, существовавшие в период 1920–1950-х гг. В основе работы положена проблематика, сформулированная в виде нескольких вопросов: почему два перевода с таджикского на русский язык были выполнены с разницей в один год? С какого из двух русских переводов П. П. Введенского или З. Хацревина был осуществлен перевод на язык хинди Р. Санкритьяяным? Можно ли назвать вариант перевода на язык хинди эквивалентным или адекватным тексту перевода на русском языке 1929–1930 гг. и были ли переданы все стилевые и национальные особенности в переводе на хинди? В работе нами был проведен сопоставительный анализ двух русских переводов повести «Одина» и перевода с русского на хинди, и рассмотрена вариативность в переводах и передача основных элементов художественной формы русского перевода: его лексико-семантический строй, особенность стиля, композиции, ритмика стихотворной речи.

Место (переводческого) пояснения в переводном тексте и тексте, содержащем переводные вкрапления

Переводческое пояснение, переводческий комментарий, переводные вкрапления.

При передаче одинаковых единиц, включенных в переводной и оригинальный текст, созданные одним и тем же человеком (как переводчиком или автором), могут приниматься разные переводческие решения. Причина состоит в принципиальном отличии переводного текста от текста, содержащего переводные вкрапления: первый призван заменить текст оригинала в принимающей культуре, в то время как второй не имеет текста оригинала, но некоторые фрагменты позволяют заключить, что описываемый автором опыт получен и закреплен в памяти на другом языке (например, во время проживания за границей). Как правило, такие вкрапления присутствуют в текстах авторов, профессиональные деятельность или интересы которых лежат в сфере перевода и межкультурной коммуникации. Пояснение необходимо, если какой-либо элемент может оказаться непонятен читателям. Оно может быть включено в текст или представлено в виде постраничных/затекстовых сносок; при переводе пояснение может выступать как способ перевода или сопровождать транскрипцию/кальку. В переводном тексте пояснение лингвокультурного характера отделено от основного текста и вводит информацию энциклопедического характера, в то время как в текст, содержащем переводные вкрапления, включается скорее информация, связанная с эмоциональным восприятием того или иного явления, может присутствовать субъективная оценка; следовательно пояснения составляют неотъемлемую часть произведения. Интересно, что в таком тексте пояснение может отсутствовать при передаче реалий («тройка»), но комментируется специфика предметов и явлений повседневной жизни («папиросы», «стакан», «конфеты»). В тексте, содержащим переводные вкрапления, пояснения не нацелены на адаптацию текста, а позволяют понять впечатления автора в момент осознания отличий между элементами родной и иноязычной культур.

В настоящее время адекватный перевод в большинстве случаев связывают с прагматической адаптацией текста оригинала, а именно изменением текста с целью добиться необходимой реакции со стороны конкретного рецептора перевода (целевой аудитории), при этом изначальный текст во многих случаях искажается, теряет многослойные символические ассоциации, обусловленные его социальным, историческим и культурным бэкграундом (фоновой исторической или культурологической информацией, национально-культурными предпосылками, социальным, политическим и культурным окружением), архетипами индивидуального и коллективного самосознания, обеспечивающими ключ к пониманию данного текста.
Сохранить сбивчивый, экспрессивный и эмоциональный характер речи человека, богато представленной, прежде всего, в художественной литературе не возможно без перевоплощения, своего рода реинкарнации, гарантирующей, что навязчивые идеи, страхи и подавляемые влечения обретут свой другой голос, получат иное, не менее амбивалентное и полифоническое звучание и в переводе.

Geopolitics of translation: circulation and consumption of socialist literature in Soviet Cuba

Following the translation theories by Itamar Evan-Zohar on the role of the translated literature within a new literary system, we will argue that the socialist translated literature — both the officially sanctioned and the unofficially distributed — was fundamental in configuring a literary aesthetic as well as in putting in contact the Cuban writers with the ‘literature of the dissidence’ from the socialist bloc.
In explaining his theory, Even-Zohar insists on considering the translated literature as a polysystem, and not as isolated books. In the case of Cuba, this position is useful since the socialist literature that was translated into Spanish, and disseminated within the Cuban population, had a specific function: to reinforce the idea of how the new man, in the new society, was supposed to behave, think and believe. In this sense, it worked as a polysystem, which extends beyond the realms of literature.
In this sense, our research aims to deconstruct the politics of translation that supported the flow and consumption of socialist literature in Cuba during the Soviet years in order to develop an understanding of the impact of such geopolitics of translation within the literary production on the island.

Особенности переводческого процесса в условиях проектной деятельности на современном этапе переводоведения

В условиях глобализации перевод является основным инструментом передачи знаний из одной культуры в другую. Этот факт и общая интенсификация обмена информацией приводят к увеличению количества переводных текстов и росту спроса на них. Подобные изменения на рынке перевода неизменно влекут за собой изменение модели работы переводчика. На современном этапе наиболее актуальной моделью работы становится участие в переводческих проектах, в том числе краудсорсинговых. Такой формат работы ставит переводчика в иные условия и обладает своими особенностями. Прежде всего, он неразрывно связан с применением информационных технологий и требует соответствующих навыков работы в «системе человек-машина». Также в условиях коллективного перевода трансформируется антропоцентрическая составляющая текста, так как переводческое пространство формируется не одним переводчиком, а целой группой авторов. При этом каждый отдельный переводчик часто имеет доступ только к части текстуального пространства, что отражается на контекстных связях и ставит под сомнение возможность адекватного перевода.

Я привыкаю к несовпаденью: проблемы терминологической асимметрии в юридическом переводе

Право как особая сфера профессиональной коммуникации, в которой используется перевод. Особость этой сферы заключается и в сложности ее понятийного аппарата, и в ее высокой общественной значимости.
Терминологическая корректность юридического перевода как важнейший критерий оценки его качества. Существуют терминологические константы в виде устойчивых межъязыковых соответствий, однако многие термины являются «переменными величинами». Как следствие — необходимость выстраивания отдельной системы терминологических координат для каждого конкретного текста. Верно заданные координаты — залог качества перевода.
Междисциплинарный характер юридического перевода и кросс-системный подход к его проблематике. Юридический перевод является точкой пересечения права, лингвистики и переводоведения. На этом стыке возникают комплексные проблемы. Кросс-системный юридический перевод — перевод скорее из одной правовой системы в другую, чем просто с одного языка на другой.
Терминологическая асимметрия как следствие понятийной асимметрии и различий в правопорядках в целом. Языковые трудности на поверку оказываются трудностями стыковки правовых систем, что видно при сравнении российской триады права собственности и правового наполнения термина title.
Трудности «стыковки» правовых систем при полной и частичной терминологической асимметрии (на примере терминов cудебные расходы и legal costs).
Умение распознавать терминологическую асимметрию как один из ключевых навыков юридического переводчика (на примере терминов правоустанавливающие и правоудостоверяющие документы, trust и доверительное управление).
Пути решения проблем перевода, связанных с терминологической асимметрией. Важную роль играют терминологический поиск и терминологическое конструирование.

Английские переводческие соответствия русских префиксально-постфиксальных глаголов

Переводческое соответствие, префиксально-постфиксальный глагол, взаимность, локативность, чрезмерность.

В докладе рассматриваются английские переводческие соответствия (ПС) русских префиксально-постфиксальных глаголов (ППГ) с приставкой пере- и постфиксом -ся по данным русско-английских словарей, а также английских переводов русской литературы. Теоретической базой исследования являются труды, посвященные новому направлению, называемому в современной литературе «Лингвистикой конструкций», а также работы А. В. Бондарко, посвященные категоризации грамматической семантики. Доклад состоит из двух частей: во-первых, английские ПС русских глаголов с приставкой пере- без постфикса -ся и, во-вторых, английские ПС русских ППГ с приставкой пере- с постфиксом -ся. В рамках данного подхода возможно рассматривать семантические отношения между исходным глаголом и префиксальным глаголом (например, курить — докурить, покурить, закурить), префиксальным глаголом и префиксально-постфиксальным глаголом (например, докурить (сигарету, папиросу) — докуриться (до приступа, чахотки), постфиксальным глаголом и префиксально-постфиксальным глаголом (ср. перегреть — перегреться). Приставка пере- является одной из самых многозначных в русском языке. Глаголы с этой приставкой могут выражать не менее десяти значений и требовать разнообразных английских ПС, только три из которых также являются префиксальными, например: переписать — rewrite, переоценить — overestimate, переспорить — outargue. В докладе рассматриваются корреляции между лексическими значениями исходных глаголов и семантическими особенностями префиксальных и префиксально-постфиксальных глаголов в сопоставлении с английскими ПС. Основными значениями русских ППГ являются взаимное, детранзитивное, локативное и чрезмерное, например: перебираться, передвигаться, пережениться, перезнакомиться, перекидываться, перекрашиваться, переливаться, перемещаться, переобуваться, переодеваться, переписываться, перепугаться, перепутаться, переругаться, пересаживаться, переселяться, переутомляться.

Вариативность английских синтаксем, соответствующих русским конструкциям, репрезентирующим эмотивные позитивные концепты

Языковая картина мира, эмотивные концепты, вариативность, переводческие трансформации.

В статье рассматриваются основные английские синтаксические переводческие трансформации (ПТ) русских конструкций, актуализирующих эмотивные позитивные концепты (интерес/волнение, радость/веселье, любовь). Лексико-семантический анализ осуществлен на основе нескольких английских переводов пьес А. П. Чехова, выполненных в разное время как известными, так и анонимными переводчиками. В группу рассматриваемых русских эмотивных лексем (ЭЛ) этого типа входят лексемы различной частеречной принадлежности — волнение, волноваться, взволнованно; радость, (об)радоваться, радостно, веселье, повеселеть, веселый; любовь, любить и некоторые другие лексемы. Автором предложены типы лексической вариативности английских ЭЛ в нескольких переводных текстах, соответствующих одному оригинальному источнику. Все английские ПТ могут быть подразделены на три группы: 1) ПТ с сохраненным частеречным (и синтаксическим) статусом (включающие, например, случаи соответствий английских и русских прилагательных/определений, английских и русских глаголов/сказуемых и т. п.), 2) ПТ с измененным частеречным (и синтаксическим) статусом (в эту группу попадают, например, случаи соответствия русских существительных и английских глаголов или, наоборот, случаи соответствия русских глаголов и английских существительных), и 3) английские ПТ, представляющие собой словосочетания, свободные и устойчивые обороты и высказывания с эмотивной семантикой. Анализ эмотивных концептов как важнейших компонентов языковой картины мира английского и русского языков позволит выявить некоторые общие и различающиеся черты английского и русского менталитетов.

Прагматика английских побудительных высказываний в переводных текстах

В докладе рассматриваются разнотипные английские переводческие соответствия русских побудительных высказываний (ПВ) в переводческом аспекте. Материалом послужили семь английских переводов романа Л. Н. Толстого «Анна Каренина». Теоретической базой является концепция А. В. Бондарко, рассматривающая грамматические явления в аспекте коммуникативных интенций говорящего. В собранных ПВ можно выделить следующие типы коммуникативных ситуаций персональности (КСП): 1) субъектные КСП, 2) субъектно-прямообъектные КСП и 3) субъектно-косвеннообъектные КСП. В докладе рассматриваются данные типы КСП с точки зрения наличия / отсутствия прономинальных элементов в английских переводах: а) субъектные КСП в ПВ. КСП этого типа сопряжены главным образом с непереходными глаголами движения, например: Ну, хорошо, ступай (АК-8) — Very well then, you can go now (Car-6; Ed-18; Mag-10); Come, that’ll do, you can go (Gar-6); All right — now go (LAM-5); Well, all right, go now (PV-6); Very well, you may go (Wet-25); б) субъектно-прямообъектные КСП в ПВ. КСП этого типа сопряжены главным образом с переходными глаголами, например: Ах, оставьте, оставьте меня! (АК-15) — Oh, leave me alone, just leave me alone! (Car-14; Ed-26; Mag-19); Ah, let me alone, let me alone! (Gar-16; Wet-35); Oh, do leave me alone! (LAM-13); Ah, let me be, let me be! (PV-13); в) субъектно-косвеннообъектные КСП в ПВ. КСП этого типа сопряжены с косвенно-переходными глаголами передачи конкретных объектов или информации, например: И вот возьми телеграмму, передай [Ø = ей ?//им ?], что они скажут (АК-7) — Here, take the telegram with you and tell me what she /Замена/ says (Car-5); And here, take the telegram to her and see what she says (Ed-17); Here, take the telegram; give it to her, and then do what she tells you (Gar-5; Wet-24); Give her the telegram, and see what she says (LAM-4); And here, take the telegram to her and let me know what she says (Mag-9); And here, take the telegram, let me know what she says (PV-5).

Прагматика лексических единиц английского газетного текста в аспекте перевода

В докладе рассматриваются основные прагмасемантические смыслы английских общеполитических высказываний и входящих в них оценочных лексем, выражающих, в частности, смыслы неодобрения или осуждения политиков и политических событий и включающих коннотативно окрашенные лексемы. В центре анализа находятся прагмапотенциальные лексемы, которые могут представлять собой номинацию персоналий, объектов, событий, ситуаций и абстрактных понятий. Данный аспект значения слова привлек внимание лингвистов сравнительно недавно в связи с общей переориентацией лингвистических исследований — переходом от анализа языка как системы знаков к анализу функционирования этой системы в речевом общении. Оценочные параметры могут быть весьма разнотипными, но основными из них являются «хороший — плохой», «приятно — неприятно». Главным образом обращается внимание на связи оценочных значений лексем и прагматических смыслов, выражаемых пишущими корреспондентами в англоязычной политической прессе в аспекте перевода на русский язык. Рассматривается участие ряда семантических признаков в лексических значениях имен разной лексико-семантической и тематической принадлежности. Учет коннотативных компонентов в лексических значениях рассмотренных слов и их роль в создании прагматических характеристик политических текстов требует особого внимания со стороны как лингвистов-теоретиков, так и лингвистов-практиков, связанных с преподаванием английского языка в ВУЗах. Полученные результаты направлены на выработку у студентов факультета международных отношений навыков адекватного с семантической и прагматической точек зрения перевода конструкций с английскими коннотативными лексемами.

О некоторых трудностях перевода библейских прецедентных единиц в медиадискурсе в английском языке

Одним из факторов успешной переводческой деятельности является наличие глубоких культурологических фоновых знаний, связанных, в частности, с библейскими преданиями. Имена библейских персонажей, ставшие нарицательными, крылатые выражения, имеющие отношение к определенным библейским сюжетам, широко используются в языке средств массовой коммуникации, а также в выступлениях политических и государственных деятелей. Подобные языковые единицы, закрепившиеся в культурном тезаурусе языка, принято называть прецедентными феноменами [1, 2]. Прецедентные тексты являются частью культурного кода современного носителя языка. Однако зачастую непосредственное цитирование производится не на основе оригинального текста, а опосредовано — из «культурного багажа» носителя языка, в который прецедентные единицы могут попадать различными путями; через цитирование другими людьми, через названия книг и фильмов, в качестве закрепившейся в языке крылатой фразы (при этом употребляющий ее необязательно знаком с происхождением таковой), иногда с искажениями, случайными или намеренными для создания, например, каламбура. Прецедентные феномены рассматриваются в концепции интертекстуальности, под которой «понимается включение в текст либо целых других текстов с иным субъектом речи, либо их фрагментов в виде маркированных или немаркированных, преобразованных или неизмененных цитат, аллюзий, реминисценций» [3]. Одним из богатейших источников прецедентных феноменов являются тексты Ветхого и Нового Завета, религиозные псалмы. Рассматриваются сложности перевода библеизмов в медиадискурсе при их употреблении в намеренно измененном виде для достижения определенного стилистического эффекта. Квазицитация библеизмов особенно характерна для газетных и журнальных заголовков с целью привлечения внимания читателя. Под квазицитацией понимается «воспроизведение языковой личностью части текста или всего текста в своем дискурсе в умышленно измененном виде…» [4 с. 39]. Для адекватного восприятия и понимания игры слов автора необходимо «распознать» изначальный прецедентный текст, а переводчику «узнать» и затем подобрать адекватный перевод, исходя из контекста. Например, в заголовке More Jewish than thou [The New York Times, 28 July 2012] следует прежде всего распознать исходный прецедентный текст holier than thou (подсказкой является устаревшая форма личного местоимения) и, отталкиваясь от переносного значения данного библеизма ‘фарисей; святоша; лицемерный; уверенный в своем моральном превосходстве; ханжеский; святее папы римского’ пытаться подобрать переводческий эквивалент. Например, «Правовернее самого ортодоксального иудея». В докладе приводятся примеры основных видов модификации библеизмов и способов перевода подобных квазицитаций.

Непременным условием адекватного перевода является профессиональное умение опытных переводчиков преодолевать понятийные стереотипы и национально-культурные традиции коммуникации на исходном языке для того, чтобы «оказаться» в языковой картине мира носителей переводящего языка. Для русских переводчиков важным является учет проявлений испанского национально-культурного мировидения: семантический диссонанс, яркие стилистические образы в «нейтральной» ситуации, контрастная сочетаемость, смысловая емкость при номинативной сжатости текста, дифференциал лексических норм речи, повышенный словообразовательный потенциал, номинативная идиоматичность, дифференциал текстовых параметров, гендерный паритет, своеобразные формы предпочтительного описания кореферентных ситуаций, адъективизированная тенденция речевой нормы испанского языка и другие проявления национального и культурного мировидения. Существующие в каждом языке на стыке когнитивных, языковых, речевых и социокультурных структур речемыслительной деятельности особенности национального восприятия и номинации формируют национально-психологический, или этноречевой детерминант межъязыковой коммуникации. Этноречевая линия детерминации переводческих решений срабатывает чаще всего при переводе художественных и публицистических текстов и имеет весьма высокую степень актуализации. Различия в проявлениях национально-культурных мировидений членов различных лингвоэтнических общностей формируют национально-культурный дифференциал, который подлежит нейтрализации в процессе перевода. Переводные тексты, в которых не учтены национально-культурные особенности коммуникации на переводящем языке, воспринимаются его получателями не вполне естественными и не могут рассматриваться как полностью адекватные.

Ирония, художественный текст, перевод иронии, переводческие трансформации, адекватность перевода.

Последние десятилетия отмечены значительным ростом интереса к исследованию иронии среди отечественных и зарубежных лингвистов. Это обусловлено, по-видимому, возрастающей ролью иронии в художественной литературе, в том числе русскоязычной. Многие исследователи сходятся во мнении, что сегодня ирония представляет собой способ мышления, тенденцию, характерную для нашего времени, и является неотъемлемой частью нашей жизни: ее можно встретить в журналах и газетах, телевизионных передачах, устной речи и, конечно, в литературе. Исследование перевода иронии в художественных текстах является актуальным направлением в переводоведении, поскольку именно художественные произведения, в первую очередь, представляют культуру страны, и только при помощи перевода иностранные читатели получают возможность познакомиться с ними. 
Данный доклад посвящен средствам создания иронии в рассказах Татьяны Толстой, вошедших в сборник «На золотом крыльце сидели…», и их переводах на английский язык. В рамках проведенного исследования были проанализированы средства репрезентации иронии на различных уровнях (лексическом, синтаксическом, на уровне текста), был произведен анализ их переводов на английский язык, а также дана оценка переводов с точки зрения переводческой адекватности.
 В результате исследования было выявлено, что большинство трудностей при передаче русскоязычной иронии на английский язык возникают на лексическом уровне и на уровне текста. Анализ показал, что именно ирония, реализованная на уровне текста, представляет наибольшую сложность для перевода.

Типы лексических соответствий в английских переводах русской литературы

Переводческое соответствие, безэквивалентная лексика, когнитивный контекст, транскрипция, обратный перевод.

В переводоведении принято выделять особую группу лексических единиц, для которых по разным причинам отсутствуют соответствия в целевом языке. Эта группа отличается разнородностью и неопределенностью, вследствие чего для научного аппарата, используемого для выделения и описания таких языковых единиц, характерна некоторая хаотичность понятийных критериев и множественность терминов: безэквивалентная лексика, реалии, культурно-детерминированная лексика, национально-обусловленная лексика и т. п. Положение осложняется еще и тем, что особенности такой лексики выявляются лишь в условиях перевода, который, в свою очередь, в значительной степени зависит от контекста (языкового, культурно-исторического, ситуативного, когнитивного и т. п.). В английских переводах русской литературы можно отследить самый широкий диапазон этой «странной» лексики, в который укладывается значительное число языковых единиц от признанных реалий, напр., изба, вицмундир, квас, поезжанин, до вполне, на первый взгляд, эквивалентных лексем, у которых имеются словарные соответствия, напр., разруха, погост, смирение и др. Расплывчатость критериев для определения принадлежности того или иного слова к этой категории обусловливает затруднения при переводе, когда переводческое решение в пользу того или иного соответствия принимается наугад, при этом переводчик руководствуется чутьем — за неимением ориентиров. В результате одна и та же лексема переводе с русского на английский может сопровождаться разными соответствиями: от приблизительной транскрипции до пространного комментария, даже выходящего за пределы собственного значения исходного слова.

В художественных текстах нередко представлена лексика, сочетающая иконическую природу и способность к реализации художественного приема остранения. К таким единицам, прежде всего, относятся авторские неологизмы, обладающие рядом особенностей: имеют автора; обеспечивают выразительность текста; обычно не получают широкого распространения за пределами «родного» текста и, соответственно, не становятся регулярными узуальными единицами языка; остаются принадлежностью индивидуального стиля своих авторов-создателей, надолго сохраняя свою новизну и необычность. Авторские неологизмы — это результат целенаправленного языкового творчества их авторов. Авторы, которые активно создают неологизмы в своих текстах, наделены уникальной лингвокреативной способностью, что напрямую связано с репрезентацией представлений о мире конкретной языковой личности и проявляется в выходе за пределы норм литературного языка с эстетической и/или эвристической целью Одним из известных создателей неологизмов является представитель русского авангарда Велимир Хлебников. Авангардная поэзия характеризуется беспредметностью, порождая «заумное» словесное искусство. Несмотря на символическую сложность, тексты Хлебникова выступают в роли регулярных объектов художественного перевода. Создание неологизмов звукоизобразительной природы порождает гиперсемантизацию текста и обеспечивает реальное действия приема остранения. Переводчики произведений Хлебникова осуществляют смысло- и речепорождение вторичных текстов на основе эмоционального содержания и звуковой ткани оригиналов, создавая собственные неологизмы, опосредованные фоносемантической моделью авторских неологизмов.

Автоперевод в творчестве В. Набокова: linguistically chameleonic autobiography (Conclusive Evidence, Другие берега, Speak, Memory!)

Автоперевод, перевод, понимание, «словесные превращения», автобиографическая проза, В. Набоков, русский язык, английский язык.

Как известно, автобиографическая проза В. Набокова включает в себя три текста: два англоязычных текста — «Conclusive Evidence» и «Speak, Memory!», а также русскоязычный текст «Другие берега». Первым исходным текстом считается «Conclusive Evidence», вышедший в 1954 г. в США. Позднее в 1963 г. выходит русскоязычная версия «Другие берега», представляющая собой, с одной стороны, автоперевод, а с другой — самостоятельный новый текст. И наконец, в 1970 г. появляется новая англоязычная версия «Speak, Memory!». Последняя является, с языковой точки зрения, повторением первой версии, только значительно дополненной и переосмысленной, но в то же время она создана под влиянием русскоязычной версии и является новым автопереводом с русского на английский. По словам самого Набокова, этот текст является «re-Englishing of a Russian re-version of what had been an English re-telling of Russian memories in the first place». Интерес для исследования представляет как эволюция названия автобиографии, так и эмотивное развитие самого текста. Сопоставительный анализ трех версий названия дает возможность выявить, что привносит каждое название в текст и как оно влияет на его эмотивность и интонацию. Анализ двух англоязычных и русскоязычного вариантов мемуаров писателя показал, что даже в автопереводе эмотивность представляет собой серьезную переводческую проблему, что объясняется различием арсенала эмотивных средств, которыми располагают языки, в частности, русский и английский.
Особый интерес представляет изучение способов передачи реалий, относящихся к дворянскому быту дореволюционной России, при автопереводе с русского языка на английский. Реалии создают сильный эмоциональный фон и позволяют читателям погрузиться в счастливое детство писателя и мир его любимых вещей.
 Сопоставление трех текстов автобиографической прозы В. Набокова позволяет считать, что наиболее эмотивной является русскоязычная версия, следующей по степени эмотивности можно считать вторую английскую версию («Speak, Memory»), в то время как первый текст («Conclusive Evidence») наименее эмоционален. Автобиографическая проза Набокова — беспрецедентное явление в мировой мемуаристике и в истории автоперевода — представляет собой своеобразный переводной ряд и авторскую межъязыковую «игру».

Сдвиги времен: проблемы перевода исторической научно-популярной литературы

Структура научно-популярного текста по истории включает документы разного времени, в том числе эпистолярный материал, правовые памятники, фрагменты летописей и пр. Выстраивание единой стратегии перевода такого текста представляет собой многослойную задачу. Если к этой многослойности добавляется явное и скрытое цитирование художественного текста, встает проблема выбора готового перевода, а также степень отражения аллюзивности. Особое место занимает передача описаний, на которых в современном мире лежит этическое табу, например, описание подробностей казней в средневековых документах.

К 100-летию со дня рождения гения: как бережно передать нюансы творческого процесса в переводе

Ингмар Бергман, «Рабочие тетради», шведский язык, мемуарная проза, дневниковая проза.

В докладе пойдет речь о переводе на русский язык «Рабочих тетрадей 1957–1974» великого шведского кинорежиссера Ингмара Бергмана (1918–2007), выполненный группой переводчиков со шведского и изданного в конце 2018 г. издательством «Подписные издания» при поддержке журнала «Искусство кино» и Генерального Консульства Швеции в Санкт-Петербурге. Для дисциплины «художественный перевод» интересна такая проблема как особенности сохранения индивидуального стиля и авторских художественных интенций при переводе произведений, находящихся на стыке мемуаристики, дневниковой и художественной прозы. «Рабочие тетради» Ингмара Бергмана представляют собой хронологические записи, имеющие непосредственное отношение к кинематографическим проектам шведского режиссера, которые он вел с 1957 по 2004 гг. Первоначально, по-видимому, автор не предполагал их обнародование, однако, исследователи в том числе и литературного творчества Бергмана на данный момент придерживаются мнения, что рабочие тетради режиссера представляют собой неотъемлемую часть литературного наследия их автора, стиль письма которого со временем принял качества, позволяющие думать, что он все же ожидал, что у рабочих тетрадей будет широкий круг читателей. Таким образом, фонд Ингмара Бергмана к столетнему юбилею со дня рождения режиссера подготовил и издал «Рабочие тетради 1957–2004». После шведского издания последовали переводы на английский и испанский, а также издание на русском языке первого тома тетрадей с записями по 1974 г. включительно. Перевод на русский язык должен был быть осуществлен в крайне сжатые сроки (2,5 месяца), поэтому заказ выполнил коллектив из пяти переводчиков. Специалисты, готовившие шведское издание «Рабочих тетрадей», провели большую работу по расшифровке и нормализации орфографии и пунктуации бергмановских текстов, однако, старались делать это максимально бережно. Впоследствии при переводе на русский язык возникали объективные трудности, состоявшие в необходимости сохранять слово и букву автора, не нарушая при этом грубо правил грамматики и пунктуации русского языка. О результате могут судить читатели русского издания.

Прошлое сквозь призму настоящего: о переводческих трансформациях при переводе романа Дж. Харрис «Джентльмены и игроки» на русский язык

Доклад посвящен рассмотрению особенностей перевода детективного романа британской писательницы Дж. Харрис «Джентльмены и игроки» на русский язык. Из-за необычной интриги этого произведения переводчик Т. Старостина столкнулась с нетривиальной проблемой — необходимостью избегать указаний на пол рассказчика, притом что повествование ведется от первого лица, а для русских глаголов в прошедшем времени выражение значения грамматического рода является обязательным. Следовательно, для того чтобы не «выдать» эту информацию, нужно было отказаться от употребления глагольных форм прошедшего времени там, где они сочетаются с местоимением я, обозначающим рассказчика. Авторы доклада выявляют и систематизируют приемы, при помощи которых переводчик решил эту задачу. В большинстве случаев это предполагает использование разнообразных грамматических и семантических трансформаций. Примечательно, что выбор трансформации в самом широком смысле определяется семантическим типом глагола. Там, где речь идет о физических действиях или движениях рассказчика, в переводе используются соответствующие русские глаголы в настоящем историческом времени. В описательных фрагментах, насыщенных разнообразными глаголами состояния и отношения, можно наблюдать широкий спектр трансформаций, связанных с конверсией, эллипсисом, номинализацией, метонимией и прочими семантическими операциями.

Лингвокультурологический аспект перевода современной африканской прозы

Для рассмотрения проблемы, вынесенной в заголовок, были использованы произведения Нобелевского лауреата по литературе — южноафриканской писательницы Надин Гордимер (1923–2014) и современного мозамбикского писателя Мия Коуту (род. 1955). Две страны, расположенные по соседству, говорящие на разных официальных языках, на территории которых проживают народы языковой семьи банту, связаны общей историей, культурой, традициями, обычаями, без труда понимающие друг друга, несмотря на разнообразие используемых языков и диалектов (до 60). На наш взгляд, определенный интерес представляет рассмотрение возможностей передачи на русский язык встречающихся в двух литературах (на английском языке ЮАР и португальском языке Мозамбика) единиц безэквивалентной лексики, представленной практически полным спектром, составленным из многочисленных классификаций (С. И. Влахов / С. П. Флорин, В. С. Виноградов, А. О. Иванов, В. Н. Комиссаров и др.). Для анализа перевода использовались как ранее переведенные на русский язык рассказы, повести и романы, так и не имеющие официального перевода на данный момент.

П. Целан, С. А. Есенин, О. Э. Мандельштам, диалог культур, интертекстуальность

П. Целан перевел на немецкий произведения 43 авторов с семи языков (в том числе и с русского) и по праву считается одним из центральных посредников между русскоязычной и немецкоязычной культурами. Перевод стихотворений О. Э. Мандельштама П. Целан считал таким же важным занятием, как и написание собственных произведений. При этом его рецепция лирики О. Э. Мандельштама была очень избирательной. Он намеренно акцентировал внимание на общих для обоих поэтов темах (проблема поэтического слова, диалогичность поэзии и устремленность к адресату стихотворения), но в то же время сознательно игнорировал и иначе трактовал другие важные аспекты лирики русского поэта, в частности, музыкальность.
Вторым русским поэтом, наиболее близким П. Целану по мироощущению, является С. Есенин. П. Целан переводил Есенина, будучи уже признанным поэтом со сформировавшейся манерой письма. Он довольно свободно обращался с оригинальными текстами. Своеобразие переводов П. Целана заключается в том, что он выполнял их в том же стиле, в каком писал свои собственные стихи. Об этом свидетельствуют усложненный синтаксис и ритмический рисунок, большое количество неологизмов и тенденция к номинализации. Для творчества П. Целана характерны асимметрия, авторские образы, фрагментарность. Поэзия C. Есенина с ее мелодичностью, напевностью и народными образами принципиально отличается от его собственной, но, несмотря на это, лирика русского поэта и есенинские мотивы нашли отражение и в текстах самого П. Целана.
Рецензенты неоднозначно оценивали переводы П. Целана: одни обвиняли его в плагиате, другие отмечали, что он развивал прежде всего свою собственную поэтику и достаточно вольно обращался с поэтическими текстами, третьи утверждали, что О. Э. Мандельштама и С. А. Есенина П. Целан переводил достаточно точно, передавая при этом не только идею, но и настроение стихотворений.
В докладе акцент делается на том, что, рассматривая переводы П. Целана, всегда нужно помнить, что переводчик сам являлся поэтом, и поэтому при анализе его текстов традиционные положения теории перевода могут уходить на второй план. В таком случае правильными будут прочтение переводов П. Целана в контексте его собственных стихотворений, а анализ его поэтических текстов в свете его переводов и прозаических произведений.

Reality versus eternity? К вопросу о бессознательном в языке на примере произведений английской художественной литературы

В данной работе рассматривается феномен интерпретации литературных произведений в плане аутентичности всестороннего раскрытия авторского замысла. В качестве примеров рассматриваются «Pasture», R. Frost; Sonnet 65, Shakespeare; «Three men in a boat» Jerome K. Jerome; «Alice in Wonderland» L.Carroll. Когнитивная метафора рассматривается как средство интерпретации, позволяющая «вскрыть» всю глубину авторского замысла, его подсознательное движение мысли, всю палитру смыслов поверхностной и глубинной структур текста. В статье обсуждаются возможные трудности понимания всей глубины оригинального текста в связи с феноменом множества интерпретаций, что может быть причиной появления абсолютно разных трактовок одного и того же произведения, причем предложенных профессионалами и мастерами слова. Таким образом, когнитивная метафора в сочетании с герменевтическими принципами анализа может отчасти рассматриваться здесь как некий критерий истинности творческого замысла писателя, часто появляющийся спонтанно, неожиданно, независимо от воли писателя, что может ввести читателя в заблуждение. Для всестороннего понимания сказанного и подразумеваемого автором сознательно, а иногда и бессознательно, целесообразно рассматривать произведение в ракурсе психолингвистики, сочетая это с элементами анализа лингвистических и экстралингвистических средств. Предлагаемое метафорическое переосмысление произведения позволит читателю расширить интуитивное пространство его восприятия и будет способствовать более глубокому истинному пониманию авторского замысла и тех высоких духовных ценностей, о которых часто бессознательно заявляет автор.

Колониальная тема была и до сих пор остается значимой в жизни и литературе англичан. Колониальные мотивы в произведениях английских авторов, а особенно У. С. Моэма, выражены с помощью культурно и темпорально маркированных знаков. Эти знаки и сейчас вызывают у англичан четкий ассоциативный шлейф, который необходимо передать в переводе. Например, культурно маркированные знаки «не-предметного мира», определяющие поведенческие модели англичан, попадавших в колонии английской империи в связи с различными обстоятельствами. Достаточно вспомнить Уорбертона из рассказа «The Outstation» — «На окраине империи», Макинтоша из одноименного рассказа («Mackintosh»), Лоусона из рассказа «The Pool» — «Заводь», Нейлсона из рассказа «Red» — «Рыжий», Гая из «The Force of Circumstance» — «Сила обстоятельств», Олбена Торела из «The Door of Opportunity» — «Открытая возможность» и Миллисент из рассказа «Before the Party» — «За час до файф-о-клока», чтобы понять, что все они, так или иначе, пытались сохранить образ жизни, который вели у себя на родине. В высших классах британского общества существовал жизненный уклад, нарушение которого угрожало потерей репутации в глазах света. Даже люди, которые занимали исключительное место, испытывали презрительное осуждение за игнорирование тех или других условностей. Рядом с туземцами островов Самоа, Борнео, Малайи жизненный уклад, внешний вид и привычки англичан были особенно контрастными. Уникальность английской литературы представляет интересную и сложную задачу для переводчиков. Такие блестящие переводчики как М. Беккер, И. Бернштейн, Н. Галь, Е. Калашникова, М. Лорие перенесли в русское культурное сознание самые существенные культурно маркированные знаки из «экзотических» рассказов У. С. Моэма.

Сопоставительный анализ французских переводов повести «Кроткая» Ф. М. Достоевского

Стратегия первого переводчика И. Д. Гальперина-Каминского заключалась в том, чтобы привлечь французского читателя «экзотикой» обычаев и нравов, подчеркнуть, а в ряде случаев и усилить «этнографические черты». Он передает заглавие транслитерацией «Krotkaja», этому же принципу следует и при передаче топонимов и инокультурных реалий. Проявляется тенденция сгладить шероховатости, перебои ритма, убрать повторы, примирить рассказчика с «салонной культурой». Переводчик существенно изменил композиционное членение текста: убирал деление на 2 части, внес сплошную нумерацию глав, произвольно сместил границы абзацев, снял авторские выделения курсивом и устанавил собственные. В результате переводческих трансформаций герой-рассказчик становится более «романтическим», а конфликт мелодраматическим. В дальнейшем переводчики предпочитали переводить заглавие: La Timide (перевод В. Биншток и Э. Торке, 1904), Une femme douce (Б. Шлёцер и Ж. Шифрин, 1929), La Douce ( Г. Окутюрье, 1972 и А. Маркович, 2000). В каждом из французских вариантов присутствуют культурные коннотации, влияющие на интерпретацию образа героини. Перевод 1904 г. (В. Биншток и Э. Торке) восстанавливает композиционное членение текста, возвращает названия глав, опущенные у Гальперина-Каминского, но текст значительно сокращается, исчезают длинноты, прерывистый синтаксис. В результате получается «среднестатистический» французский текст, обусловленный практикой «коллективного» перевода. Следующий вариант Une femme douce можно назвать классическим. Он был опубликован Б. Шлёцером и Ж. Шифриным в 1929 г. в серии «Плеяда» издательства Галлимар и надолго определил восприятие «Кроткой» во Франции. До сих пор он считается наиболее каноническим. Это и самая издаваемая версия (последняя публикация в 2015 г.). Переводчики обращаются с авторским текстом гораздо бережнее своих предшественников: границы фраз и абзацев, выделение курсивом совпадают с оригиналом. Шлёцер и Шифрин предпринимают попытки передать особенности стиля Достоевского: в ряде случаев сохраняют повторы и эллипсисы, используют уменьшительно-ласкательные суффиксы, редкие во французской литературной традиции. Ещё одно отличие от предшественников заключается в стремлении приглушить экзотические детали. Читатель сосредоточен на нюансах психологических отношений героев: ведущей становится тема «домашнего насилия». Традиции академического издания продолжает перевод филолога-слависта Г. Окутюрье (1972). Последнюю по времени интерпретацию «Кроткой» предпринял Андре Маркович в 2000 г. По словам Марковича, его текст не извиняется перед читателем за «неправильность» Достоевского, но отходит и от принципов комментирующего перевода. Переводчик решительно нарушает грамматические и синтаксические нормы французского языка, но не избегает и собственных вставок.

Рассказ А. П. Чехова «Тоска» в переводе К. Гарнетт («Misery»): особенности интерпретации

Художественно-ориентированная интерпретация, трагическая ирония, концептуальная программа автора, адекватность, деятельностная теория перевода, дискурсивный и лингвостилистический методы исследования, компенсация.

Статья посвящена известному рассказу А. Чехова «Тоска» (1886) в одном из его первых переводов на английский язык. 1886 г. — знаменательный этап в творчестве молодого А. Чехова. Именно в это время Антоша Чехонте превращается в Антона Чехова. Он уже приобретает известность на родине; его начинают переводить и на иностранные языки (славянские языки, а также немецкий, французский и другие). Наконец и в Англии в 1890-е гг. выходят первые, пока анонимные переводы А. Чехова, а в следующее десятилетие издаются два сборника рассказов писателя в переводе Р. Э. К. Лонга. Однако самым значительным событием английского чеховедения того времени (1916–1922) является выход в свет тринадцатитомного издания рассказов авторитетной переводчицы русской литературы К. Гарнетт. Наша цель — показать особенности интерпретации рассказа А. П. Чехова «Тоска» в переводе К. Гарнетт («Misery», 1921). При помощи дискурсивного и контрастивного лингвостилистического метода исследования получены следующие результаты. Интерпретация К. Гарнетт несет черты добросовестного изучения переводчицей исторической ситуации пореформенной России и раскрывает гуманистическую концепцию в трактовке образа Ионы Потапова. По-чеховски, с трагической иронией К. Гарнетт передает финальную сцену рассказа — обращенный монолог Ионы к лошади,и здесь перевод обнаруживает свои достоинства. Работа над лексикой и фразеологией, активное использование звуковых повторов, придающих особую ритмическую организацию тексту перевода, стремление передать внешние и внутренние средства диалогичности авторского повествования — все это делает интерпретацию коммуникативно верной и передающей концептуальную программу автора.

К проблеме художественного перевода на примере русскоязычных переводов поэзии У. Х. Одена

Художественный перевод, У. Х. Оден, предпереводческий анализ текста, поэтика.

Сложность работы с художественной литературой, помимо преодоления очевидных межъязыковых различий, заключается в том, что нужно переводить весь текст как единое целое, учитывая целый комплекс средств художественной выразительности, выстраивающих образную систему произведения, которая, в свою очередь, интегрирована в контекст творчества конкретного автора и во многом обусловлена им. Поэтому важным этапом создания художественного перевода представляется изучение всех уровней поэтики оригинала. Анализ русскоязычных стихотворений У. Х. Одена с их русскими переводами служит прекрасной иллюстрацией важности этой проблемы. Одним из характерных приемов У. Х. Одена, по мнению исследователей, является намеренное затемнение смысла, которое открывает пространство для множества интерпретаций. Также поэт широко использовал претекст — скрытые цитаты и аллюзии — для создания дополнительных семантических пластов и расширения смысловых границ произведений. Конечно, только учитывая эти факторы, можно добиться относительно полноценного и адекватного перевода его поэзии, иначе можно потерять или исказить значимые смысловые или формальные составляющие текста.

Сопоставление несопоставимого: проблемы передачи развернутого сравнения при переводе романов Терри Пратчетта

Развернутое сравнение, метафора, игра слов, ассоциативная реалия, аллюзия, перевод художественного текста, эквивалентность, индивидуальный стиль автора, культурологическая адаптация при переводе комического.

Передача комического при переводе развернутого сравнения в романах Терри Пратчетта представляет собой серьезную переводческую проблему по ряду причин. Во-первых, развернутое сравнение в произведениях этого британского писателя зачастую основано на реалиях (в том числе — ассоциативных реалиях). В результате, переводчик вынужден подвергать текст перевода культорологическим адаптациям для того, чтобы донести до читателя текста перевода функциональный потенциал переводимого развернутого сравнения, который состоит в характеристике какого-то объекта действительности путем нахождения сходства между ним и другим объектом (при условии отсутствия их тождества). Во-вторых, все произведения Терри Пратчетта наполнены комическим. Более того, способ выражения комического в его романах отличается явно выраженным своеобразием, зачастую основанном на создании аллюзии (в том числе — ситуативной). Таким образом, переводчику приходится следить за сохранением в тексте перевода знаков индивидуального стиля автора. Учитывая тот факт, что средством выражения комического в текстах, написанных этим писателем, зачастую является развернутое сравнение, переводчику при переводе подобного стилистического средства необходимо сохранить не только его функциональный, но и прагматический потенциал, состоящий в способности такого сравнения вызывать комический эффект. Передача ассоциативных реалий сама по себе представляет достаточно большую сложность для переводчика. Эта сложность усугубляется и одновременно возникающей необходимостью сохранить функциональный потенциал данной культурологически окрашенной единицы текста. Помимо этого, в особо сложных случаях эти две проблемы могут вступать в противоречие друг с другом, сталкивая переводчика с практически неразрешимой дилеммой.

Мир запахов поэзии С. Есенина и особенности его воссоздания в переводах на польский язык

Мир запахов поэзии С. Есенина и особенности его воссоздания в переводах на польский язык Поэзия Сергея Есенина изобилует тончайшими поэтическими образами, авторскими метафорами, наполненными красками, звуками, запахами. В ней искусно отражены все уникальные черты русского пейзажа, локального колорита и своеобразного мировосприятия поэта, соединяющего природный и человеческий миры. Образы, созданные Есениным, не перестают привлекать переводчиков, ставя перед ними вызов воссоздания особенностей авторского стиля и миропонимания. Коммуникативный потенциал невербальных средств передачи информации/образности, используемых автором, неоспоримо велик. Однако при всем углубленном изучении языка есенинских произведений, значение и функционирование данных средств в его поэзии исследовано не полностью, а работы, посвященные наблюдениям за невербаликой при смене культурного кода, т. е. при переводе, отмечены очень ограниченным количеством. В нашем исследовании мы предпримем попытку проведения анализа стихотворений С. Есенина в оригинале и переводе на польский язык, с выделением трансформаций, примененных в процессе трансляции. Внимание будет сосредоточено на поэтических образах, опорной составляющей которых являются запахи.

Особенности актуализации английских неопределенных местоимений SOMEONE и SOMEBODY и их отражение в художественном переводе

Местоимения представляют немногочисленный и закрытый класс слов, однако, являются сложным для интерпретации лингвистическим объектом в силу предельной обобщенности и отвлеченности их значения, которое может быть дифференцировано только в контексте. Благодаря особенностям местоименного значения, данный класс слов обладает высоким транслатологическим потенциалом, то есть открывает возможности для различных переводческих сдвигов: межразрядовых, межкатегориальных и межуровневых. Объектом исследования, которому посвящен доклад, послужили варианты актуализации английских неопределенных местоимений someone и somebody в англоязычных романах конца XX — начала XXI в. и их перевод на русский язык. Были поставлены и решены следующие задачи: исследование вопроса о тождественности данных местоимений в современном англоязычном художественном дискурсе, выделение и обобщение наблюдаемых переводческих преобразований. Автором предложена интерпретация выявленных переводческих трансформаций в русле когнитивно-дискурсивного подхода, а также проанализированы факторы, обусловливающие их применение.

Перевод с испанского на русский сложных предложений на примере публицистических текстов Артуро Переса-Реверте

Перевод с испанского на русский, перевод сложных предложений, перевод публицистики, испанский публицистический текст, сопоставление синтаксических конструкций.

Публицистические тексты — это особый пласт современной литературы, который пополняется ежечасно, в полной мере и с различных точек зрения отражает происходящее в мире, затрагивает самые злободневные проблемы общества абсолютно во всех сферах его существования. Публицистический стиль обогащается средствами всех других стилей именно благодаря необъятному количеству тем, которые освящаются с его помощью. Тематический объем и особенности стиля влияют в том числе и на синтаксис этих текстов. Объектом данного исследования является перевод сложноподчиненных предложений в публицистических текстах Артуро Переса-Реверте (Pérez-Reverte). В докладе будут рассматриваться особенности синтаксиса сложного предложения в публицистических текстах, различные схемы построения сложного предложения в испанском и русском языках, их объем, сочетаемость придаточных предложений, которая влияет на стратегии перевода с одного языка на другой. При переводе важно избежать неоднозначности синтаксических конструкций, а это, в свою очередь, включает в себя определение зависимости придаточных предложений и адекватное отражение этой зависимости в языке перевода. Данное исследование посвящено стратегиям, которые использует переводчик для того, чтобы сохранить идентичность синтаксических структур, и к какому алгоритму он прибегает в ситуациях, когда это невозможно.

Аллюзии в художественном тексте как проблема перевода (на материале романов А. Брэдли и их переводов на русский язык)

В настоящем докладе аллюзия рассматривается как осознанно использованное автором интертекстуальное включение, которое выполняет стилистическую функцию, активизирует имплицитные смыслы в художественном тексте и содержательно его обогащает путем отсылки к прецедентному имени, прецедентному высказыванию, литературному, мифологическому, историческому персонажу, известному культурному факту и т. д. Перевод аллюзий в художественном тексте включает в себя несколько этапов: обнаружение аллюзии, установление ее источника и значения, распознавание смыслов, заложенных автором посредством использования аллюзии, и передача данных смыслов в переводе. При этом переводчик должен правильно определить, насколько совпадают фоновые знания автора произведения и читателей перевода, и в зависимости от этого использовать такие приемы перевода, которые позволяют донести до читателя заложенные автором имплицитные смыслы. Особую сложность для переводчика представляют случаи, когда аллюзии имеют национально-специфичный характер и не вызывают у читателя перевода схожих ассоциативных связей и оценочных коннотаций. При этом структура и объем значения аллюзивных включений в тексте перевода в значительной степени изменяются. Материалом для исследования послужили 8 детективных романов А. Брэдли, действие которых происходит в 1950-х гг. в английской провинции. Данные произведения содержат многочисленные аллюзии, выполняющие разнообразные функции – оценки и характеристики персонажей, убедительного воссоздания духа эпохи, в которую происходит действие, объединения текста в единое целое и намека читателю на события, происходящие в романе (данную функцию, в частности, выполняют заглавия романов, представляющие собой цитаты из У. Кинга, А. Теннисона, У. Шекспира, У. Рэли, Т. Парнелла, Т. Лоджа и Р. Грина). На основе анализа переводов романов выявлены основные способы перевода аллюзий, к которым относятся переводческий комментарий, описательный перевод, добавления, помогающие восприятию смысла читателем, опущение, передача денотативного значения без сохранения коннотативного смысла.

K prvým anglickým prekladom slovenskej poézie (Towards Early Englich Translations of Slovak Poetry)

Kľúčové slová: preklad poézie, angličtina, slovenské národné obrodenie, rytmus, obraznosť, sonet.

Príspevok sa venuje prvým známym prekladom slovenskej poézie z čias slovenského národného obrodenia. Zameriava sa na časy, keď prienik slovenských autorov do širšieho európskeho povedomia brzdili spoločensko-historické podmienky, najmä neexistencia jednotného spisovného jazyka.Napriek tomu už začiatkom 19.storočia vznikli prvé anglické preklady básní J. Kollára a P. J. Šafárika, predstaviteľov slovenského literárneho klasicizmu. Príspevok sa usiluje zhodnotiť tieto preklady v ich historickom a kultúrnom kontexte.

Рассматривая проблемы перевода художественной литературы, стоит обратиться к творчеству, которое переводится на другие языки не очень часто и попытаться ответить на вопрос «почему?». Примером такого творчества являются именно «Медальоны» — цикл ста сонетов Игоря Северянина. Его «непереводимость» на польский язык является, по нашему мнению, результатом нескольких факторов. Во-первых, это связанно с характерными чертами творчества поэта, в котором найдем и тяготение к традиции, и авангардные явления, в том числе неологизмы, а также игру звуком и формой. Во-вторых, препятствием для перевода является проблема воспроизведения определенной структуры стихотворения, в данном случае формы сонета, который по разному вводился в литературные системы разных культур. В третьих, осложнение состоит и в переводе цикла, что связано с необходимостью воспроизвести не один сонет, а все сто, но также с выявлением общих «переводческих доминант» и с определением общей стратегии. В четвертых, следует учесть проблемы перевода связанные с переводом на близкородственный язык, каким по отношению к русскому является польский. Отметим, что близкородственность не всегда сочетается с близостью культур, особенно если между возникновением подлинника и перевода наблюдается довольно большая отдаленность во времени. Последнее относится к сегодняшней попытке перевести цикл Северянина. Ее перевод осложняют и интертекстуальные навязывания к лицам известным русскому получателю текста, но неизвестным польскому реципиенту. С другой стороны, если прсмотреться сонетам, увидим довольно много общих мест. К ним принадлежат интертекстуальные навязывания, однако, к общеизвестным (часто мировой славы) художникам, композиторам, поэтам и к их творчеству, а также стихи посвящяемые польским творцам (Шопен, Жеромский и др.). Мы попытаемся проанализировать упоминаемые вопросы, одновременно указывая на примерах возможности данные переводчику родством обоих языков и обращая внимание на потенциальность выбора эквивалента, что считается нами лучшим средством преодоления переводческих проблем и достижения акцептабельности целевого текста в культуре перевода.

Стилизация в сказах П. Бажова как проявление лингвокреативности и проблема перевода

Стилизация, сказы Бажова, лингвокреативность,перевод, эмотивы, аффиксация.

Как известно, одним из самых сложных видов художественного перевода является воссоздание на иностранном языке оригинала, тематически близкого к народной жизни и быту, обладающего яркой национальной самобытностью и спецификой. Это справедливо по отношению к сказам П. П. Бажова, язык которых в соответствии с природой жанра приближен к фольклорному, являя собой пример творческого освоения уральским писателем средств и приемов русской народно-поэтической речи. К сожалению, в отечественном переводоведении имеется немного исследований, посвященных вопросам перевода бажовских произведений на иностранные языки. Между тем воссоздание самобытных уральских сказов на других языках является сложной переводческой задачей. 
 Для практики и теории перевода интерес, несомненно, представляет проблема перевода уральских диалектизмов, используемых П. Бажовым, но на наш взгляд, существенную трудность переводчику создают аффиксальные лексические образования, являющиеся важным средством стилизации сказовой разговорности. Названные средства, активно используемые писателем, являются проявлением креативной функция языка и «продуктом» лингвокреативного мышления автора. В частности, такими средствами являются диминутивные и пейоративные формы различных лексических единиц обладающие выраженным эмотивным значением. Различие словообразовательных систем русского и английского языков делает практически невозможным сохранение уровня эмотивности оригинала и его сказовой интонации. В предлагаемом исследовании проводится сопоставительный анализ средств стилизации разговорности, используемых П. Бажовым в его хрестоматийном сказе «Серебряное копытце», и англоязычных вариантов передачи данных средств.

К истории рецепции первого перевода романа Д. Г. Лоренса «Любовник леди Чаттерлей» на русский язык (1932)

Т. И. Лещенко-Сухомлина, английская литература, рецепция перевода, история перевода, М. Горький, В. Варшавский.

В докладе рассматривается рецепция перевода романа Д. Г. Лоренса «Любовник леди Чаттерлей», выполненного Т. И. Лещенко в 1932 г. и опубликованного в Берлине в издательстве «Петрополис», в эмиграции и в советской России. Среди откликов на роман Лоренса известны как рецензии в литературных журналах, например, В. Варшавского в «Числах», так и отзывы о романе в письмах писателей, например, в переписке М. Горького и К. Федина. В докладе делается попытка систематизации ранней рецепции романа в критике.

К вопросу о передаче при переводе картины мира в произведениях жанра фэнтези

Жанр фэнтези представляет в своих произведениях мир, не совпадающий с обыденным представлением о реальной действительности и имеющий свои особыехарактеристики. Именно эти характеристики в совокупности и создают волшебную картину мира (ВКМ) произведения. ВКМ — это целостный и глобальный образ мира какого-либо фантастического произведения. Основными особенностями ВКМ являются: подробное описание человека, как с биологической, так и с социальной точки зрения; поверхностное описание социальной природы животных существ, обладающих антропоморфическими признаками; особая лексика, организованная в бинарные оппозиции. Все эти особенности ставят перед переводчиком задачу грамотного перехода от авторской картины мира к переводческой, сохранив и передав специфику первоначально созданной автором картины мира, вместе с уникальностью авторского стиля или, при необходимости, компенсации данных особенностей, с учетом возможной лингвокультурологической разницы восприятия текста читателями различных культур и национальностей. Цель работы — выявить основные и наиболее адекватные стратегии моделирования ВКМ произведений посредством анализа процесса перехода от авторской картины мира к переводческой картине мира и выявление самых распространенных способов передачи особенностей волшебной картины мира произведений. В качестве материала исследования были выбраны романы жанра фэнтези: серия «Гарри Поттер» Дж. К. Роулинг и серия «Перси Джексон» Р. Риордана. Несмотря на то, что романы о Гарри Поттере уже были исследованы в различных аспектах, представляется возможным использовать полученные ранее результаты с целью разработки наиболее адекватных приемов для моделирования ВКМ произведений жанра фэнтези в переводе на русский язык, с помощью сравнительно-сопоставительного анализа переводов романов о «Гарри Поттере» и «Перси Джексоне». На данном этапе был выполнен сравнительно-сопоставительный анализ двух переводов романов о «Гарри Поттере» издательств РОСМЭН и Махаон и составлена статистика частотности приемов перевода. Было выявлено, что переводе РОСМЭН из 252 случаев перевода, содержащих характерные для фэнтези лексические единицы, калькирование было применено в 134 (62%), транслитерация — в 30 (17%), описательный перевод и конкретизация — в 19 примерах на каждый прием (по 10%). В переводе Махаон переводчик применил калькирование в 113 случаях (45%), транслитерацию — в 51 (20%), описательный перевод — в 37 (15%), лексические замены — в 9 случаях (4%). Также в обоих вариантах перевода наблюдались и другие приемы с меньшей частотностью: генерализация, опущение, целостное преобразование.В дальнейшем ходе исследования предстоит проанализировать стратегии перевода романов о Перси Джексоне также с целью выявления переводческих трансформаций.

«Социально-сопроводительный перевод» (Community interpreting), обозначаемый также рядом синонимичных терминов, происходит в сфере общественного обслуживания и осуществляется в таких общественных учреждениях как в полицейских участках, иммиграционных службах, суде, медицинских учреждениях, банке, страховых компаниях. Этот вид перевода является двусторонним и осуществляется в виде последовательного перевода, при этом переводчик может выполнять свою работу как в ситуациях непосредственного общения, так и по телефону. Роль переводчика, осуществляющего перевод в социальной сфере, так же велика, как и любого другого. Являясь участником в живом общении, он выступает как языковой и социальный посредник одновременно. Этот вид перевода требует высокого уровня нейтралитета. Переводчик при любых обстоятельствах должен быть беспристрастен и не принимать точку зрения одной их сторон. Программа «синхронный перевод: английский язык» включает в себя годовой курс по социальному переводу. Программа предполагает овладение специальной терминологией и ознакомлением студентов с предметными областями знаний, некоторыми административными процедурами. В ходе практики данного вида перевода студенты выступают не только в качестве собственно переводчиков, но также заказчиков и работников различных сфер. Обучение социальному переводу разделить на несколько стадий: 1. Тематически организованные глоссарии, предоставляемый преподавателем. Студенты ищут русские эквиваленты. 2. Идиоматические глоссарии. 3. Самостоятельная работа: составление стандартных гипотетических ситуаций по заданной теме. Информация для них берется из собственного опыта и интернет источников. 4. Презентация — это такой вид работы, при котором происходит активное погружение в тему. Преподавателем предлагается готовая презентация. 5. Квазиролевая игра.

Опыт использования интернет-платформы «iTerp» для обучения переводу

На базе кафедры теории и практики перевода Российского государственного гуманитарного университета создан и проходит апробацию электронный учебник по переводу. Учебник предназначен для студентов старших курсов, обучающихся по программе «Перевод и переводоведение», а также для магистрантов, проходящих обучение по магистерской программе «Иностранные языки (теория и практика перевода)». Учебник нацелен на развитие у учащихся комплексных навыков устного и письменного перевода. Используемые в электронном учебнике интернет- и мультимедиа-технологии позволяют значительно расширить привычные рамки образовательного процесса, перейти от традиционной линейной формы преподавания к организации интерактивной работы учащихся, а также сделать шаг в сторону развития полноценного дистанционного обучения. Комплексный подход, реализуемый в рамках данного учебного пособия, позволяет успешно формировать следующие профессиональные компетенции: навыки устного последовательного перевода с/на иностранный язык;навыки синхронного перевода с/на иностранный язык;навыки письменного перевода с/на иностранный язык;навыки редактирования перевода.Помимо этого реализуемая методика направлена на расширение фоновых знаний, а также совершенствование умений использования переводческих интернет-ресурсов. Учебный материал логично структурирован по следующим лексическим модулям: бизнес; военные конфликты; глобализация; гражданское общество; компьютерные технологии; культура; медицина; наука; политика; религия; спорт; техника; экология; юриспруденция. Все модули имеют единую структуру: подготовительный этап, блок письменного перевода, блок устного перевода, блок контроля. Учебник включает в себя также справочно-информационное приложение, содержащее теоретический материал по различным аспектам перевода. Помимо этого в приложении представлены ссылки на различные интернет-ресурсы, которые могут быть использованы студентами при самостоятельной подготовке и выполнении перевода. Учебник, разработанный специалистами кафедры теории и практики перевода РГГУ, создан на основе интернет- и мультимедиа-технологий и не требует приобретения дополнительного оборудования и установки на жесткий диск компьютера дополнительного программного обеспечения. Все материалы доступны в режиме он-лайн. Аудиторная работа с учебником может производиться в любом компьютерном классе университета. Для самостоятельной работы студента дома требуется лишь наличие стационарного или переносного компьютера с интернет-соединением.

Система оценки сформированности профессиональной компетентности в области устной переводческой деятельности

Методика обучения переводу, устный перевод, концепция обучения устной переводческой деятельности, профессиональная переводческая компетентность, критерии оценки.

В процессе разработки концепции обучения устной переводческой деятельности закономерным является вопрос об определении критериев, обеспечивающих адекватность оценки результатов образовательного процесса. Базируясь на единстве методологических подходов, среди которых инструментальную роль выполняет интегративный подход, а организационно-стратегическую — компетентностный подход, мы рассматриваем в качестве цели обучения формирование профессиональной переводческой компетентности как способности профессиональной переводческой личности качественно осуществлять устную переводческую деятельность. Четыре других подхода (когнитивный, деятельностный, дискурсивный, личностно-деятельностный), имеющих парадигмальный характер, позволяют определить составляющие профессиональной переводческой компетентности, среди которых «когнитивный багаж», эрудиция и интуиция переводчика, дискурсивная компетенция, деонтологическая позиция, профессионально-личностные качества, переводческие навыки и умения, владение переводческими техниками (например, техникой переводческой семантографии). Указанные аспекты могут служить основой критериального оценивания сформированности анализируемой компетентности. Так, по когнитивному критерию предлагается оценивать степень информированности студента-переводчика о будущей профессии, осознание им роли или миссии переводчика, систему общетеоретических, лингвистических и экстралингвистических знаний, включая переводческую эрудицию и интуицию. Деятельностный критерий используется для оценки сформированности навыков и умений конкретного вида устного перевода. Личностный критерий применяется для оценки психологической готовности к профессиональной деятельности, стрессоустойчивости и владение способами профессионального поведения в соответствии с нормами переводческой этики. Наконец, дискурсивный критерий служит для определения уровня адаптивности речевого и невербального поведения к коммуникативным ситуациям и дискурсивным событиям перевода. В ходе опытно-экспериментального исследования для каждого критерия были разработаны тестовые задания и проведены диагностические срезы в группах студентов, обучающихся по направлению «Лингвистика». Например, для определения адаптивности по дискурсивному критерию участникам эксперимента предлагалось выполнить по два перевода подряд с разными комбинациями коммуникативных ситуаций и дискурсивных событий. Показателями адаптивности служили различия в употреблении дискурсивных маркеров и поведенческих проявлений. Принималось, что чем больше разность, тем уровень адаптивности выше. Таким образом, созданный критериальный аппарат позволяет дифференцировать уровни сформированности профессиональной переводческой компетентности и представляет собой результативно-оценочный блок концепции.

Когда и как вводить CAT-tools в учебный процесс: пособие для преподавателей перевода

Обучение переводу, системы автоматизации перевода, CAT-tools, технологии перевода.

Современные исследователи высшего образования отмечают, что одной из наиболее значимых и широко обсуждаемых в современной среде высшего образования проблем является существующий разрыв между отраслью и вузами, которые ведут подготовку студентов по переводческим образовательным программам. Переводчиками-практиками постоянно подчеркивается возрастающая роль технологического аспекта переводческой деятельности, которой, как правило, уделяется недостаточное внимание в академической среде. В настоящее время подготовка переводчика, готового к работе на современном рынке переводческих услуг, подразумевает, наряду с овладением глубокими теоретическими знаниями, формирование широкого набора профессиональных компетенций, в числе находится владение различными техническими средствами осуществления перевода, навыки управления проектами, умения командной работы и т. п. Сегодня от переводчика и переводческого предприятия ждут готовности встраиваться в технологии заказчика, что часто даже важнее собственно переводческих навыков.
Студенты, планирующие строить карьеру в сфере перевода, должны знать, что использование средств автоматизации перевода (Computer-Assisted Translation, CAT) является не только общепринятым способом работы, но и обязательным требованием в сфере локализации. Сегодня многие учебные заведения предлагают модули по технологиям перевода, которые разъясняют общую концепцию средств CAT и их влияние на процесс перевода, включают методику обучения работе с конкретными системами CAT, а также содержат информацию об управлении переводческими проектами, в том числе редактирование и проверку перевода, контроль и анализ качества.
К сожалению, в настоящее время преподаватели испытывают недостаток в учебных пособиях и методических рекомендациях по обучению переводческим технологиям. Предлагаемое учебное пособие содержит общую схему обучения средствам CAT в вузе. Данные рекомендации разработаны в качестве отправной точки, отталкиваясь от которой можно создать собственный учебный курс.

ВКР, дидактика перевода, переводческий проект, САТ-инструменты, глоссарий.

Профессиональная подготовка выпускников переводоведческих отделений часто не отвечает требованиям рынка переводческих услуг. Это свидетельствует о необходимости корректировки учебных планов и рабочих программ, включая программу ГИА, где должна быть определена форма ВКР — практическая или научно-исследовательская работа. ФГОС 45.05.01 «Перевод и переводоведение», указывая на обязательность защиты ВКР, не уточняет ее формат или характер. В отличии от научно-исследовательской работы ВКР в форме переводческого проекта позволяет оценить уровень соответствия профессиональной подготовки переводчика требованиям работодателей. ВКР может иметь следующую структуру: глава 1 — предпереводческий анализ текста с описаниями трудностей перевода, требующих нестандартных переводческих решений, глава 2 — сам перевод. В случае создания коллективного переводческого проекта с участием нескольких или всех дипломников можно предусмотреть также редактирование перевода других участников проекта, работающих с общим глоссарием в CAT-программе, с описанием редакторской правки в главе 3 ВКР. Коллективный проект требует от выпускников навыков работы в команде и дает возможность переводить тексты большого объема с опорой на ранее созданный глоссарий, выполняя при этом определенный социальный заказ. Студенты БГТУ «Военмех» имеют опыт перевода музейных материалов Музея истории подводных сил России им. А. И. Маринеско (этикетаж, документальный фильм, рекламная продукция). Выполнение ВКР в форме участия в коллективном переводческом проекте «Перевод музейных материалов», организованном с привлечением представителей компании STAR СПб, с которой у БГТУ подписан договор о сотрудничестве, позволит выпускникам выполнить работу определенной практической значимости.

Обучение переводу научно-образовательных реалий в парах Ru-En, Ru-Bg

Доклад посвящен рассмотрению особенностей обучения переводу научно-образовательных реалий при переводе с русского языка на английский и болгарский. Как показывает опыт авторов, перевод текстов, содержащих академические реалии, закономерно вызывает определенные трудности не только у студентов, но и у опытных переводчиков. Это обусловлено различием образовательных систем в разных странах и традициями, существующими в академической среде каждой страны. При этом переводы статей, тезисов и аннотаций на указанную тематику являются одними из наиболее востребованных в настоящее время. Обучение переводу научно-образовательных реалий, таким образом, должно быть включено в программы подготовки и переподготовки переводчиков в вузах. Курс обучения переводу академических текстов подразумевает рассмотрение как лингвистических, так и культурологических аспектов. Предлагается включить в него такие аспекты, как история становления систем образования стран как родного языка, так и языка перевода, современное состояние системы образования каждой страны, наименования академических степеней и должностей, наименования учебных заведений и академических подразделений и пр. В докладе приводятся, рассматриваются и анализируются примеры из реальных переводов, выполненных авторами.

Предметно-языковое интегрированное обучение (CLIL) в подготовке переводчиков в сфере профессиональной коммуникации

Предметно-языковое интегрированное обучение, CLIL, переводчики в сфере профессиональной коммуникации, межпредметная компетенция, интегрированный курс.

Спецификой современного образовательного пространства является усиление интегративных тенденций. В современном мире возрастает потребность в межкультурном обмене профессионально значимой информацией, что ставит перед высшим профессиональным образованием задачу подготовки специалистов, обладающих многогранным спектром межпредметных компетенций, готовых к участию в различных сферах профессионального общения на международном уровне. Проблема овладения комплексом межпредметных компетенций является одной из важнейших задач подготовки переводчиков в сфере профессиональной коммуникации. Решению данной задачи может способствовать внедрение в подготовку переводчиков модели предметно-языковой интеграции (CLIL). На настоящий момент в российских вузах данная методическая модель реализуется, как правило, при подготовке специалистов неязыковых специальностей. Однако можно утверждать, что она может быть с успехом использована и в подготовке переводчиков, особенно в обучении переводу в сфере профессиональной коммуникации. Одной из форм методической модели CLIL в подготовку переводчиков могут стать интегрированные курсы, нацеленные на изучение определённой неязыковой дисциплины и одновременно на развитие и совершенствование иноязычной лингвистической компетенции. Например, в программу может быть может быть введён англоязычный курс психологии делового общения, который обеспечит понимание норм поведения, отношения к людям и способам взаимодействия с ними в ситуации делового общения. Обучение на основе модели CLIL будет способствовать подготовке переводчиков, обладающих межпредметными знаниями и умениями и готовых к работе в разных сферах профессиональной коммуникации.

Официальная речь Президента Французской Республики как объект перевода

Французская официальная речь, политический дискурс, перевод, предпереводческий анализ.

Официальная речь первого лица государства отражает, как правило, тенденции развития общества, позиции страны на международной арене, а в ряде случаев и болевые точки в сфере внутренней политики. Перевод такой речи требует особенно внимательного отношения к интенциям автора, прямо выраженным в тексте или имплицитно присутствующим в момент произнесения речи. Важной вехой политической жизни государства является новогоднее обращение главы государства к народу. Если в первой новогодней речи недавно избранный президент Эмманюэль Макрон излагал план действий на ближайший год, и говорил о перспективах развития страны, то вторая его новогодняя речь в определенной степени носит ретроспективный характер. Главная цель оратора состоит в том, чтобы убедить соотечественников в правильности избранного курса. Набор языковых средств, использующихся в тексте выступления, остается прежним, отличия касаются в основном количественных показателей. Сохраняются обязательные составляющие такого рода речи, к которым относятся клишированные формулы поздравления, традиционные пожелания, а также торжественное обращение к нации. Сравнение новогодней речи с другими официальными речами, обращенными ко всей нации, позволяет выявить специфику текстов, принадлежащих к одному жанру. Одно из последних подобных выступлений датируется 10 декабря 2018 г. и служит реакцией на протестное движение, охватившее страну и получившее название движения «желтых жилетов». Несмотря на существенные отличия такого речевого произведения от новогодней речи, в самой стратегии воздействия на аудиторию обнаруживаются общие черты, что наряду с высокой долей вероятности включения некоторых положений этой речи в новогоднее послание, делает ее ценным инструментом предпереводческого анализа.

Отрицательная интерференция в переводных текстах (на материале студенческих переводов)

Межъязыковая, или переводческая интерференция представляет все большую проблему в процессе подготовки будущих переводчиков в вузе. Слабое владение родным языком, несмотря на высокие показатели ЕГЭ абитуриентов, поступающих на переводческое отделение факультета иностранных языков и регионоведения МГУ, а также интенсивная англизация русского языка серьезно отражаются на качестве переводов. Отрицательная переводческая интерференция проявляется практически на всех уровнях текста: от орфографии до синтаксиса. Тенденция переноса чуждой русскому языку сочетаемости лексических единиц приводит к неудобоваримому тексту перевода, который производит впечатление текста, написанного иностранцем, изучающим русский язык. К числу часто встречающихся интерференционных замен можно отнести замену частотной нейтральной лексической единицы англицизмом с выраженной стилистической окрашенностью. Грамматическая интерференция выражается в использовании несвойственных русскому языку грамматических конструкций, нарушениях синтаксиса, семантической структуры предложения в переводном тексте, а также пунктуации. Все это приводит к искажению переводческого дискурса и невозможности достижения переводческой эквивалентности. Отдельный и очень значимый аспект отрицательной переводческой интерференции представляет культурная, или лингвокультурная интерференция, вследствие которой в переводных текстах искажаются общепринятые, установленные традицией названия географических объектов, социальных институтов и учреждений, имен известных представителей разных культур и другие культуронимы. Совокупность проявлений отрицательной переводческой интерференции не позволяет выполнение перевода с необходимым уровнем эквивалентности и соблюдением требований прагматики.

Evaluation of digital translation tools in teaching and for access to multilingual information

Language is a central tool in the search for academic and professional information. This development in the availability of linguistic data has fostered a new discipline in multilingual data science where terminology and translation formalisms are essential in business and for academic scientific research. From our experience teaching in the field of philology, in the digital humanities (data science, Internet), the priority would be to start with a skills upgrade, but also by training in technical translation tools to identify, analyze and use translated texts, via queries on the web. We proposed to the 20 students of the University of Lyon (Bachelor level) to test the three online translation tools sequentially in order to compare the results. These translation tools (Google-Translator, Bing-Translator, and PROMT-Translator (https://www.online-translator.com)) are taught in the classroom for bibliographic research in English, following highlights:
All students tested the three tools for a comparison on a natural language question: «Look for documents on the bird flu disease».52% of them entered the question in natural language to have a correct translation.The ranking given by the students on these three translation engines is: (70% preferred Google, 25% for Bing and 10% for PROMT).In conclusion, in the context of multilingual bibliographic research techniques, it is necessary to take into account the essential role of the specialty terminology that must be included in the modules of specialized training. The study shows that bilingual skills are needed for relevant access to scientific information.

Перевод как «связующее звено» в обучении английскому языку в группах иностранного бакалавриата

Преподавание английского языка в учебных группах иностранного бакалавриата имеет ряд особенностей: высокий уровень владения иностранными языками среди студентов, получивших среднее образование за рубежом, ставит перед преподавателями новые задачи в процессе обучения. Одно из затруднений с точки зрения методики — совмещение в одной учебной группе студентов-россиян и иностранцев, для которых русский язык является иностранным. Подобная ситуация создает сложности при подборе актуального учебного материала. С другой стороны, обучающиеся часто отмечают недостаточность своих знаний в области перевода и соотнесения языков. Одним из выходов из такой ситуации является использование обучающих упражнений по основам перевода: абзацно-фразовый перевод в языковой паре «английский-русский» и «русский-английский»[1], выполнение переводческих упражнений на трансформации при переводе (антонимический перевод, калькирование, развертывание, правильный перевод цепочек существительных [2] и т. д.), также шаблоны для перевода фразеологизмов, пословиц и поговорок, латинизмов и библеизмов, которые часто встречаются в выступлениях специалистов дипломатического корпуса и в общественно-политическом переводе. Затем, основы перевода можно отрабатывать на практике, привлекая неадаптированные видеоматериалы официальных выступлений по изучаемой тематике. В прошедшем семестре подобный эксперимент был проведен в одной из учебных групп 2 курса иностранного бакалавриата МГИМО (У) МИД России. В результате, обучающиеся смогли систематизировать свои знания английского и русского языков и научились соотносить частотные языковые формулы и речевые клише, используемые в лексиконе специалистов-международников. Подобная практика на практических занятиях по английскому языку помогает поддерживать интерес к дисциплине у обучающихся с высоким уровнем владения языком, позволяет им научиться воспринимать языки как целостную систему и более грамотно строить речь и обрабатывать информацию для профессиональных целей. 

Остерова Е. Е. Английский язык: дипломатия и война = Diplomacy and War: учеб. пособие по общественно-политич. переводу / Е. Е. Осетрова, В. А. Шмелева; Моск. Гос. Ин-т междунар. отношений (ун-т) МИД России, каф. Английского языка №1. — М.: МГИМО-Университет, 2015. — 138 с. 
Фалалеев А., Малофеева А. Упражнения для синхрониста. Вертолет береговой охраны. Самоучитель устного перевода с английского языка на русский. — СПб.: Перспектива, Юникс, 2015. — 192 с.

XLIX Международная научная филологическая конференция, посвященная памяти Людмилы Алексеевны Вербицкой (1936-2019).

Людмила Алексеевна Вербицкая, Ленинградская фонологическая школа, фонетика, фонология, произносительные нормы, культура речи.

Людмила Алексеевна Вербицкая всю жизнь с гордостью подчеркивала свою верность ленинградской фонологической школе, где ее учителем был Л. Р. Зиндер, а единомышленницей, соавтором и другом — Л. В. Бондарко. Несмотря на масштабную государственную и общественную деятельность, ставшую ее гражданской судьбой, она до последних дней оставалась Филологом и Педагогом. Ее научное наследие — около 300 трудов концентрируется на проблемах фонетики, фонологии, общего языкознания и, конечно, — русистики. В этой области интересов Л. А. Вербицкой научный и учебно-методический, дидактический подход сплавлялись воедино благодаря нацеленности на самые злободневные проблемы культуры русской речи, произносительных норм литературного языка, его стилистики и семантики. Эти, казалось бы, чисто лингвистические проблемы в 90-е гг. прошлого века приобрели особую социальную заостренность, ибо динамические процессы это времени привели наряду с демократизацией общества и к расшатыванию литературной нормы, ее вульгаризации. Уровень речевой культуры снижался не только в обиходном общении, но и в новейшей русской литературе и средствах массовой информации, в публичных выступлениях представителей самых высших эшелонов власти. И Л. А. Вербицкая стала активным проповедником необходимости «говорить правильно», «как петербуржцы». Ее выступления в печати, на форумах МАПРЯЛ и университетских аудиториях способствовали повышению культуры слова. Серия же справочников «Давайте говорить правильно!», инициированная Л. А. Вербицкой и изданная в нашем университете, во многом стала ориентиром для всех, кто любит и ценит русский литературный язык. В докладе рассматриваются разные аспекты деятельности Л. А. Вербицкой, связанные с проблемами повышения культуры речи.

Произносительная норма, вариативность, региолект, проблемы изучения.

Проблемы нормы, орфоэпии и вариативности произношения были центральными в сфере научных интересов Людмилы Алексеевны Вербицкой. Изучение региональной фонетики началось в Петербургском университете в 70-хх гг. XX в. Первая диссертация на эту тему была подготовлена Т. И. Ерофеевой на кафедре общего языкознания. В дальнейшем этой проблемой занимались лингвисты кафедры фонетики, где в 1987 г. по итогам многолетней работы под редакцией Л. В. Бондарко и Л. А. Вербицкой была выпущена коллективная монография «Интерференция звуковых систем». Тем не менее до сих пор в области регионального варьирования произношения (и языка в целом) остается ряд дискуссионных вопросов. В докладе рассматриваются следующие проблемы изучения региональной фонетики.
Статус региолекта в современной русском языке.Взаимоотношения регионально (локально) окрашенной литературной речи и региолекта. Роль фонетики в формировании данных идиомов.Проблема выделения собственно региолектных особенностей речи.Методы описания локального варьирования русского языка.Социальное варьирование произношения в рамках региолекта.Работа выполнена при поддержке гранта РФФИ, проект № 19-412-590001 «Вариативность региолекта: территориальный, социальный и когнитивный аспекты».

Орфоэпия, история языкознания, история языка, социальное и региональное варьирование, синхронный срез, языковое изменения, динамика языка.

Понятие «правильной речи» возникает уже на самых ранних этапах истории европейского языкознания, ср. ὀρθότης ὀνομάτων у Продика (V–IV вв. до н. э.). Тексты, отражающие состояние лингвистической мысли в каждый данный период, ориентируются либо на «старшую норму», например, гомеровские тексты в трудах Александрийских грамматиков (III–II вв. до н. э.), либо в случае средневековых грамматических трактатов, направленных на стандартизацию поэтической речи (окситанские и исландские) или на разработку и совершенствование алфавитов: (исландский «Первый грамматический трактат»), — на состояние языка на данном синхронном срезе. Это, в свою очередь, имеет отношение к характеру вариативности речи, с которым — прямо или косвенно — связано само понятие «правильности». Интерпретация сведений о языке, содержащихся в таких сочинениях, предполагает установление системного статуса описываемых элементов и процессов с их участием. Так, по традиции, идущей от младограмматиков, колебания в произношении в результате Великого сдвига гласных, рассматривавшиеся английскими орфоэпистами XVI–XVII вв. в связи с проблемой соответствия фонетики и орфографии/графики, соотносятся с различными стадиями языкового изменения. В действительности, речь идет о вариативности, относящейся к сфере динамики языка, по определению синхронной. Сходные проблемы, как правило, возникают в связи с региональным или социальным варьированием, в свою очередь, являющимся одним из источников колебаний произносительной нормы (эпентезы, сдвиги ударения в отдельных словоформах и т. п.). Оценка процессов и явлений, отмечаемых в пределах данного синхронного среза, предполагает четкое разграничение системы и нормы/узуса, двух самостоятельных, хотя и теснейшим образом связанных областей.

Связка, глагол «быть», лично-числовое согласование, клитики, принцип дополнительности.

В докладе обсуждается вопрос о том, являются ли полнозначный глагол «быть» и связка «быть» разными единицами в русском языке. Гипотеза, обоснованная А. М. Пешковским (1928) и Л. В. Щербой (1928), утверждает, что глагол и связка «быть» парадигматически противопоставлены в настоящем времени, причем нулевая форма — часть парадигмы связки, а не полнозначного глагола. Альтернативная точка зрения, выдвинутая Ю. Д. Апресяном (1992), признает в русском языке только одну лексему «быть», имеющую полнозначные и неполнозначные употребления, при этом нулевая форма в настоящем времени может быть соотнесена с обоими типами употреблений, а форма ЕСТЬ может использоваться и как связка. В рамках лексикографического подхода, связанного с каталогизаций всех употреблений глагола «быть», гипотеза Ю. Д. Апресяна заслуживает предпочтения, так как она точнее описывает факты. Но грамматическое описание не требует полной каталогизации употреблений лексемы «быть», достаточно выделить 3–4 диагностических контекста, где полнозначные и неполнозначные употребления «быть» противопоставлены в плане логической семантики, коммуникативной и формальной структуры (Арутюнова 1983). Поэтому обе гипотезы взаимодополнительны. Реликтовая форма СУТЬ возможна в современном языке только в качестве факультативного варианта связки ЕСТЬ, но ЕСТЬ, в отличие от СУТЬ, параллельно используется как полнозначный глагол. Такая дистрибуция ЕСТЬ и СУТЬ сформировалась уже в XV–XVII вв., когда презентные формы глагола «быть» в одном из идиомов старорусского языка перестали употребляться как показатели лично-числового согласования. Нулевая связка — наследие дописьменной эпохи, когда формы 3 л. ЕСТЬ и СУТЬ исчезли в перфекте с л-причастием в части древнерусских диалектов.

От истории до филологии — один шаг, поскольку история всегда — повествование (Поль Рикер). Карамзин и Мишле — этому примеры. Слава Петра Первого без од Ломоносова немыслима. Фильма Эйзенштейна «Бежин луг» без Тургенева и без Павлика Морозова не было бы — да и в конце концов не было, из-за Сталина.
Следуя за «Местами памяти» Пьера Нора, но в другом ключе, я придумал большой труд об «урочищах русской памяти» в двух томах. В ноябре 2019 г. вышел второй том — и третьему не быть.
Как архитектор я собрал 41 автора для 1-го тома, 39 авторов для 2-го. Среди сотрудников обоих сборников есть авторы из России, из Франции, Швейцарии, Америки, Украины, Италии, Германии, Израиля и Чехии.
Назову несколько тем: библиотека берестяных грамот, «дворянские гнезда», художественная память, музыкальная память, история религиозного чувства, рождение истории искусства, фольклористика, «женский вопрос», феномен «толстого журнала», пушкинские юбилеи, мавзолей Ленина, жестокость в кино… «Гипермнезия» и «амнезия» часто переплетаются в этих «Урочищах русской памяти» (по-французски Les Sites de la mémoire russe) — также как слава и страх, идеал реформатора и идеал деспота-просветителя, ненавистные восторженные иноплеменные взгляды. Окно в Европу или в Азию…

«Поучение на освящение церкви» Димитрия Ростовского: Об атрибуции памятника и к вопросу о церковных имениях

Святой Димитрий Ростовский, проповеди, неизвестные сочинения, атрибуция, источниковедение.

Проповеди в творческом наследии святителя Димитрия, митрополита Ростовского и Ярославского (1651–1709), составляют один из самых больших пластов, поэтому вопросы атрибуции для многих его слов и поучений все еще остаются актуальными.Проповеди обнаруживаются в рукописных сборниках его сочинений. Некоторые из них были созданы в ростовском скриптории (среди них есть авторские рукописи из библиотеки митрополита), другие читаются в сборниках проповедей, которые не были созданы при жизни митрополита, но переписаны с использованием его черновых рукописных материалов. Эти рукописи помогают не только атрибутировать неизвестные тексты, но и определить время написания и место произнесения текстов, ранее хорошо известных и атрибутированных, ввести их в исторический контекст.К таким текстам относится «Слово на освящение церкви», которое, как удалось установить, было произнесено 6 июля 1707 г. при освящении Воскресенской церкви в селе Красном Ярославского уезда, построенной на средства сенатора Григория Андреевича Племянникова.
Данная проповедь принадлежит к числу сочинений митрополита, в которых отразилась тема «отъятия церковных имений». Тема стала актуальной для позиции митрополита в связи с возрождением в 1701 г. Монастырского приказа и нашла также свое воплощение в «Келейном летописце» Димитрия Ростовского и ряде его ораторских слов.

Об актуализации внутренней формы антропонима на материале русской барочной поэзии XVII в. писала, в частности, Л. И. Сазонова: «Поэтика двоящегося образа, берущая начало в принципе отражения <…> использовала имя как аллегорию. Имя царя Алексея Михайловича — также имя Алексея Человека Божия. Зеркальное отражение имен святого и царя-тезки образует лестный для царя аллюзивный образ, и святой выступает уже не только как самостоятельный персонаж, но как аллегория» (Сазонова Л. И. Имя в риторике и поэзии ХVII в. у восточных славян // Славяноведение. М., 2002. № 1. С. 11). Цель доклада состоит в том, чтобы проанализировать подобные примеры «двоящихся образов» в русской оде XVIII в. Будут проанализироаны антропонимические уподобления императоров и членов императорской семьи соименным героям. Сопоставления соименных героев в русской оде часто связаны с именем Петр. С Петром Великим, во-первых, сопоставлялся Петр Федорович. Во-вторых, имя Петр могло функционировать как нарицательное обозначение свойств идеального государя. Особенно часто последний прием использовался в одах в честь бракосочетания Павла Петровича и Наталии Алексеевны: авторы обыгрывали соименство матери Петра I, Н. К. Нарышкиной, и супруги Павла, выражая надежду на то, что «новая Наталия» родит «нового Петра». Русские императоры могли уподобляться своим небесным покровителям (Павел I апостолу Павлу; Александр Павлович Александру Невскому) или соименным историческим деятелем прошлого (Александр Павлович Александру Македонскому; Константин Павлович Константину Великому и Константину XI Палеологу). Особое внимание в докладе будет уделено политическому и религиозному контексту таких сопоставлений.

Русская литература XVIII в., Петр I, культурные реформы, реформация, Димитрий Ростовский, Стефан Яворский, проповедь, смеховая культура, гротеск.

Всешутейший и всепьянейший собор принадлежит к еще недостаточно изученным событиям русской культуры петровского времени. Хотя он упоминается в большинстве исследований, посвященных культурной политике начала XVIII в., его смысл и те цели, которые ставил перед собой царь, организовывая этот «собор», остаются далеко не ясными. Как правило, в нем видят или проявление скрытого атеизма Петра и его неприятия христианского вероучения, или способом борьбы с русской православной церковью в целях ее дискредитации. Вместе с тем подобные интерпретации противоречат многим фактам и, главное, религиозному сознанию Петра в целом: он в течении всей жизни оставался (в плане своего мировоззрения) христианином, хорошо знавшим, при этом и церковную службу, и Священное писание. Нельзя отрицать вероятности того, что перед Всешутейший собором по замыслу его организатора стояли и позитивные задачи (оживление религиозного чувства, дискредитация омертвевших формализированных ритуалов и идолопоклонства и т. д.). Рассмотрение Всешутейшего и всепьянейшего собора в широком культурном контексте (Реформация и пиэтизм, контрреформация, украинское ученое монашество и присущая ему смеховая культура), которое и осуществляется в докладе, данные содержательные цели делают более очевидными.

Неразумная София и другие герои повести Павла Львова: имя как ключ к характеру?

Доклад посвящён изучению художественной функции имён героев повести сентименталиста П. Ю. Львова «София» (1794). Поскольку в тексте на разных уровнях явственно прослеживаются «отголоски» таких произведений Н. М. Карамзина как повесть «Бедная Лиза» (1792) и драма «София» (1791), в первую очередь предлагается обратить внимание на использование автором приема, идентичного карамзинскому: поступки и, как следствие, судьба главной героини повести Львова вступают в откровенное противоречие с семантикой ее имени (‘мудрость, разумность’). Представляется важным, что отцу героини Львов неспроста дает «говорящее» имя Здравомысл: это имя характеризует не только данного героя, но и косвенно саму Софию, которая, в добавление к своему имени, оказывается дочерью Здравомысла, т. е. носительницей отчества Здравомысловна (несмотря на то, что ее отчество не фигурирует эксплицитно в тексте). В повествовании присутствует момент, где прямо говорится о борьбе в душе героини: рассудок против слепой страсти, которую внушил неопытной Софии вероломный князь Ветролет. Следует также обратить особое внимание на имя добродетельного жениха неразумной Софии, названного Менандром (в переводе с греч. ‘сильный человек’) и на ту исключительную, нефизическую силу, которая помогает данному герою проявить величие духа в трагической, унизительной для него ситуации. В качестве отдельной проблемы предлагается рассмотреть распределение русскоязычных «говорящих» и иностранных/заимствованных фамилий и имен с довольно прозрачной («прочитываемой») семантикой в произведении Львова и в драме Карамзина «София» (с привлечением материала повести «Бедная Лиза»).

Понятие «восхищение» в языке М. В. Ломоносова и его церковнославянские истоки

Поэтический восторг, восхищение, язык М. В. Ломоносова, церковнославянская агиография, житийная топика.

В языке М. В. Ломоносова слова, входящие в лексико-семантическое поле «восхищение» (восхититься, восхищение, восторг, вознестись, парить), обнаруживают последовательную семантическую связь с их употреблением в церковнославянском языке. В этом отношении весьма ярким и показательным является материал житийной литературы (в своем исследовании мы обратились к произведениям, входящим в состав «Книги житий святых» Димитрия Ростовского). Жизнеописания святых, чаще всего монахов-отшельников (Антония Великого, Макария Египетского, Пахомия Великого, Иеронима Стридонского и др.), содержат описания состояния мистического экстаза, в котором святым нередко открываются пророческие видения. Вместе с тем разнообразие конкретно-исторического содержания таких описаний ограничивается рамками жанрового канона, что обеспечивается единством структуры художественного образа (молитвенный подвиг, озарение, вознесение на небеса, чудесные видения), а на языковом уровне — лексической и стилистической устойчивостью. В данном случае обращает на себя внимание употребительность слова восхищение и той же лексики в рамках лексико-семантического поля «восхищение», которая была отмечена в языке М. В. Ломоносова. Помимо этого, общей для сопоставляемых слов является и семантика. Влияние церковнославянского узуса прослеживается также в употреблении устойчивых сочетаний.
 Между тем заимствованный характер лексики в языке Ломоносова отнюдь не исключает ее глубокого семантико-стилистического усвоения. Слова, входящие в лексико-семантическое поле «восхищение», являются в поэтическом языке М. В. Ломоносова маркированными элементами, отсылающими к категории поэтического восторга. В связи с этим они утрачивают коннотативные семы, связанные с церковно-религиозной практикой, и получают новые смысловые оттенки.

Развитие и нормализация русской лингвистической терминологии в XVIII — начале XIX вв.: местоимение

Развитие русской лингвистической мысли уже достаточно подробно рассматривалась в работах современных филологов. Однако метаязык грамматического описания местоимения, в т. ч. необходимая для этого система терминов в грамматиках русского языка в сопоставлении с описанием местоимений в грамматиках иностранных языков для русских учащихся XVIII в., еще не были предметом исследования.Материалом для доклада послужили грамматики русского языка для русских учащихся XVIII в., а также грамматики латинского, немецкого, французского и др. языков, изданные в России в XVIII в.В описании местоимений в грамматиках русского языка XVIII в. можно выделить 3 этапа взаимодействия основных грамматических традиций — традиции описания местоимений, производной от грамматики М. Смотрицкого, и традиции описания местоимений в грамматиках европейских языков нового времени: 1) доломоносовский этап описания русского языка в грамматиках для иностранцев, характеризующийся отталкиванием от грамматики Смотрицкого в качестве основы описания и движением в сторону новоевропейской грамматической традиции; 2) этап описания местоимений в грамматике Ломоносова и в «Письмовнике» Курганова; 3) постломоносовский этап, этап синтеза традиций, постепенного сближения в описании местоимений русского языка с грамматиками иностранных языков (грамматика Сырейщикова; академическая грамматика 1802 г.).Исследование показало, что на начальном этапе нормализации русской грамматической терминологии одинаково важен терминологический «ресурс» как грамматик славянского и русского языков XVII–XVIII вв., так и опубликованных в России грамматик новых иностранных языков. Наряду с грамматиками русского языка для иностранцев, грамматики иностранных языков на русском языке давали импульс к развитию терминологии русского языка.

Бурное развитие в XVIII в. книгопечатанья создает условия для издания многочисленной разножанровой и разностилевой светской литературы, невиданной в России в прежние лета. Свою нишу в этом книгопотоке занимают т. н. гадательные книги, в том числе — снотолковательные, основная доля которых была переводной и, прежде всего, с польского языка. Однако интересны те неизбежные следы «русификации» рассматриваемых текстов, что обнаруживаются в виде фольклорных, устноречевых вкраплений различного языкового свойства. Мистическая тематика подобных сборников вынуждает их русских переводчиков «подтягивать» инородное (часто) мифологическое содержание снотолкований к русской традиции разгадывания снов, безусловно существовавшей в России с древнейших времен. Поиск русской основы в сказочных и магических сюжетах переводной литературы будет затем характерен для русских писателей, создававших свои произведения в фольклорных жанровых формах: И. И. Дмитриев, М. Д. Чулков, В. А. Жуковский, ранний А. С. Пушкин и др. Ограничиваясь тремя сборниками конца XVIII в., имеющими явную переводную основу, интересно проследить сугубо языковые механизмы и принципы «русификации» стиля и (преимущественно) лексического строя этих собраний. Сравнение с языком народных сонников даст основание почувствовать национальный колорит народной ониромантии, проникающий в светские салоны русской аристократии XVIII в.

«Злодей Емелька» vs «сладкоязычный, милостивый, мяхкосердечный российский царь»: именование Пугачева в документах 1770-х гг.

Принципы именования людей в документной коммуникации XVIII в. были заложены в ходе Петровских реформ. Так, c 1702 г. челобитные и прочие просительные документы подписывались не полуименем, а полным именем и фамилией. Аналогичным образом стали подписываться и иные документы. В тексте документа люди именовались обычно при помощи двусловных номинаций: по имени и фамилии либо сочетанием звания (должности) и фамилии. При повторной номинации обычно указывалась только фамилия. Отклонения от этих правил касались имен руководителей учреждений и некоторых наиболее важных представителей власти. Особым образом в документах именовались императоры и императрицы. Существовавшая система номинаций отражала сложившуюся структуру общества. В связи с этим документы, связанные с Пугачевским восстанием, интересны тем, что обнажают указанные принципы номинации. Употребление имени императора в первых документах, исходивших от Пугачева, отклоняется от привычных официальных номинаций, отражая, с одной стороны, народные представления о власти, с другой — недостаточное владение навыками деловой речи. Однако с конца 1773 г. в документах восставших принципы употребления царского имени ничем не отличались от документов официальной власти. После подавления восстания в розыскных делах имя Пугачева сопровождается различными приложениями. Часто такое приложение используется вместо антропонима. В приговоре Пугачев назван «бунтовщиком», «самозванцем», «государственным злодеем», «мучителем», «извергом» и т. д. Официальные документы именовали его полуименем Емелька. Такое полуимя было выражением отношения официальной власти к человеку, пошатнувшему государственный строй, и сочетало исключение имени Пугачева из официально принятого антропонимикона и презрение (а отчасти и страх) к носителю этого имени.

Переводы идиллий Геснера в русских журналах конца 70-х гг. XVIII в.

Геснер, «Санкт-Петербургский вестник», «Модное ежемесячное издание».

Первые переводы из Геснера появились в начале 70-х гг. XVIII в. Но до 1778 г. речь идет, пожалуй, только о зарождении интереса к творчеству швейцарского автора. Можно предположить, что произведения Геснера были по-настоящему включены в литературный процесс только в конце 70-х гг. В это время переведенные на русский язык произведения Геснера стали доступны широкому читателю. Переводы из Геснера печатаются в журналах «Утренний свет», «Санкт-Петербургский вестник», «Модное ежемесячное издание». Кроме того, появляются многочисленные подражания Геснеру, на русском языке выходят произведения, не принадлежащие швейцарскому автору, но названные издателями переводами из Геснера, так как это обеспечивало этим книгам внимание читателей. Именно в конце 70-х гг. два журнала («Санкт-Петербургский вестник» и «Модное ежемесячное издание») публикуют переводы одних и тех же произведений из первого сборника идиллий Геснера. Проделанный анализ показывает, что перед нами не случайное совпадение. Два журнала предлагают разные взгляды на то, как должен быть воспринят Геснер. Переводчик из «Московского ежемесячного издания» усиливает нравоучительность оригинала. Геснер становится автором, который в первую очередь учит добродетели. Желание создать для швейцарского автора именно такую литературную репутацию, возможно, связано с просветительскими взглядами Новикова, руководившего этим изданием. В «Санкт-Петербургском вестнике» идиллии швейцарского писателя переводятся очень точно. Сохраняется галантное настроение произведений. Таким образом, журналы содержат два разных взгляда как на задачи переводчика, так и на то, как именно Геснер должен восприниматься русскими читателями.

Мифонимы — самая многочисленная группа онимов в державинской анакреонтике (45,7% от общего количества онимов). Группа состоит из античных и славянских мифологических имен. Как и в неанакреонтической державинской поэзии, в анакреонтике мифонимы нередко используются в качестве аллегорических уподоблений для конкретных исторических лиц.
 Из античных мифологических имен преобладают те, которые связаны с темами любви и искусства, т. е. соответствующие анакреонтическому жанру. Особый интерес представляют славянские мифонимы, которые по сути своей являются псевдомифонимами. В данном случае Державин следует за тенденцией, развивающейся в России во второй половине — конце XVIII в. — создание пантеона славянских божеств, в основу которого была бы положена античная мифология. При этом Державин стремится соотнести славянские псевдомифонимы с античным пантеоном и выстроить из них мифологический ряд, параллельный античному: Лель — Эрот, Знич — Аполлон, Лада — Венера и т. д. Использование славянских псевдомифонимов Державиным — одно из тех художественных средств, при помощи которых поэт пытается русифицировать античную анакреонтику, создать русскую анакреонтическую поэзию. Насколько обращение к ним решает данную задачу?

Сумароков А. П., русская литература XVIII в., русская поэзия XVIII в., антропонимы, библейские имена.

В докладе рассматривается использование библейских и древневосточных имен в поэзии А. П. Сумарокова. В 45 произведениях им употреблено 155 раз 41 имя. Функции их в сочинениях духовного и светского содержания различны. В первых такие антропонимы применяются чаще в своей непосредственной номинативной функции, в том числе и в составе перифрастических оборотов. Наряду с этим, перекладывая священные тексты, поэт обращался, как и с источником вообще, с личными именами довольно свободно: часто сокращал их вместе с удаляемыми фрагментами псалма или, напротив, вставлял там, где их нет в Библии. На фоне современной ему поэзии, с точки зрения антропонимики, произведения Сумарокова отличаются исключительно светским характером и их образность весьма далека от религиозной традиции, хотя и не порывает с нею вовсе. Это особенно заметно в торжественных одах. Часть панегирических текстов, содержащих библейские антропонимы, не издавалась при жизни писателя или перепечатывалась с сокращением соответствующих строф. За исключением единожды упомянутого Самсона, поэт не вводит в оды имен персонажей, оцененных в Библии положительно, ограничиваясь лишь именами языческих царей или божеств и мятежников, восставших против Моисея. Впрочем, в текстах Сумарокова это не всегда накладывает на данные имена резко отрицательную коннотацию. Наиболее интересна оппозиция имен «Агарь» — «Семирмида», выстроенная поэтом в одах.

«Сочинения писаны ясно и для всякого понятно»: о композиции последней прижизненной книги Державина

Державин, поэзия, композиция, структура, цикл, авторский сборник, аллюзия.

Пятый том «Сочинений Державина», вышедший в 1816 г., — последняя книга, составленная лично поэтом, традиционно считающаяся малоудачной частью его наследия. Произведения из нее — за редким исключением — не перепечатывались, а сама она не была исследована ранее с точки зрения композиционного устройства. Стихотворное наследие Державина привлекало внимание ещё его современников-ученых, однако их заинтересованность и компетентность не были тождественны. К примеру, «Ключ к сочинениям Державина» Н. Ф. Остолопова содержит такую характеристику поздних текстов: «Не знаю, находится ли у кого-нибудь продолжение подобных объяснений; впрочем, можно сказать, что последующие сочинения Державина не имеют в оных такой надобности, как здесь помещенные, ибо по большей части писаны ясно и для всякого понятно». В XIX в. издания Державина в основном не комментируются, в советское время и вовсе предпочитают забывать поздние стихи поэта, часть из которых является духовными одами, в части же восхваляется царская семья. Между тем при анализе последнего тома видно, насколько оригинальной и продуманной является его композиция. Она делится на блоки текстов: духовные оды; переложения из немецкого поэта Л. Козегартена; «по случаю»; композиционный центр книги — «Целение Саула» и «Гимн» — в окружении нескольких военных стихотворений; связанные с царской фамилией; переложения из Горация; псевдофольклорные; связанные с войной с французами; наконец, финальное стихотворение о поэзии, «Полигимнии». В стихотворениях появляются мотивы и образы, которые в полной мере раскроются дальше. Очевидно, что Державин мыслил свою последнюю книгу как сборник, в котором текстов расположены в определенном порядке, при чтении должны добавляться новые смыслы, невозможные при прочтении стихотворений в ином порядке.

Штрихи к портрету незаконнорожденного. Образ главного героя в романе И. С. Тургенева «Новь»

Образ, роман И. С. Тургенева «Новь», соотнесенность, архетип, незаконнорожденный герой.

Архетип незаконнорожденного героя сложился под влиянием многих факторов, таких как религиозная этика, традиционный уклад жизни, сословность и даже географическое положение и политический строй; и активно функционирует в литературе XIX в. Незаконнорожденный герой прошел в общественном сознании сложный путь от категорической демонизации в «нормальном» космизированном обществе через неприятие и самобичевание к своему постоянному месту в литературной традиции. Об архетипичности образа незаконнорожденного говорит наличие общих устойчивых черт, проявляющихся в творчестве разных независимых авторов. К таким чертам можно отнести двойственное положение в обществе, нестабильную психику, необходимость в самоутверждении в глазах других, отчаянный поиск своего места в жизни, эпатирующую честность. Все эти черты в полной мере присущи тургеневскому герою Алексею Нежданову. Роман «Новь» в статье рассмотрен не с точки зрения общественно-политического пафоса, в фокусе находится происхождение героя. В его образе также просматриваются традиции романтического восприятия незаконного происхождения как черты исключительности. Особое внимание уделено шекспировским аллюзиям в романе, усиливающим трагизм образа героя.

Н. С. Лесков, мельник Илья, Пугало, детство, народная мифология, палачество, святочный рассказ, Кромской уезд, Орловская губерния.

Действие рассказа Н. С. Лескова «Пугало» происходит в селе Кромах Орловской губернии. Сюжет строится на мифологических представлениях детского общества, «школы», полученной детьми от мельника Ильи. Окружающая действительность представляется им наполненной персонажами, которые могут проявлять себя самым устрашающим образом и приносить людям много зла. Сюжетное равновесие нарушается событием, когда в Кромы из Орла приходит палач в отставке с дочерью. Будь этот человек обыкновенным, его бы приняли, и он бы спокойно поселился по соседству с другими. Но это был палач. По существовавшему в России обычаю палачи, уходившие на пенсию, должны были покидать город своей службы и уходить жить в другое место. История палачества в России показывает, что эта профессия не принималась всеми слоями русского населения, поэтому неудивительно, что никто не принял бывшего палача жить у себя по соседству. Замерзший холодной осенью, палач умирает, а местный мещанин Селиван, берет дочь палача, девушку с отмороженными ногами, и тайно от всех поселяется с ней в лесу в запущенной таверне. Все это объясняет сложение легенды вокруг места, где жил Селиван, наградив это место и самого Селивана особыми свойствами. В сознании деревенских жителей, особенно детей, он и превращается в Пугало, в одно из страшных, могущих принести вред существ, оборотня, могущего превращаться то в собаку, то в столб, то еще в кого-то. И только в самом конце рассказа жители узнают, что Селиван был вовсе не пугалом, а честным и самоотверженным человеком, одним из лесковских праведников.

Сопоставительное изучение образа женщин в творчестве А. С. Пушкина и Рабиндраната Тагора

Женский образ, культурная ценность, нравственность, индийская культура, русская культура.

В статье рассматривается понятие женского образа и делается сопоставительное изучение женских персонажей в произведениях А. С. Пушкина и индийского писателя Рабиндраната Тагора. Исследуемая тема является актуальной так, как в поле зрения находятся два великих писателей XIX в. и создающие ими образы, обладающие типичными и яркими характеристиками-личность, индивидуальность, присущи только ими, яркими примерами служат образы Татьяны (Евгений Онегин) и Винодини (Чокар Бали), их признание в любви согласно обществу оказывается не нормативным, однако по моему мнению это лишь самоуважение/самолюбие, которое делает им исключительным характером. По результатам исследования выделены черты женского идеала и определено, какой женский образ А. С. Пушкина и Рабиндраната Тагора более близок в современной культурной среде России и Индии. Понятие женского образа в творчестве обоих писателей напрямую связано с ценностными категориями и культурным состоянием среды, в котором он был создан. Обсуждается предпосылки создания образов, акцентируя внимание на социальный статус женщин в обществе в те времена.
Научная новизна нашего исследования формируется на основе отсутствия работ, направленных на компаративный анализ женского образа в творчестве А. С. Пушкина и Рабиндраната Тагора. Тема женской доли как в русской так и в индийской литературе имеет значительное место и требует особого внимания. В освещении женской темы ярче всего проявилась характеристика героинь не только молча страдающих или погибших по вине внешних обстоятельств, но и смело борющиеся за свое счастье. Для доказательства нашей гипотезы мы опираемся к текстам из творчества Пушкина «Евгений Онегин», «Цыганы», «Дубровский» и из творчества Рабиндраната Тагора «Чокар Бали», «Сампати», «Настанирх».

По справедливому мнению современного английского исследователя А. Шёнле, «Странник» А. Вельтмана (1832) — один из самых «непонятных» русских романов. Необычность этого произведения, прежде всего, в том, что это — прозиметрия (Ю. Орлицкий) — сочетание прозаических и стихотворных фрагментов. В основе сюжета романа — сопоставление двух планов: реального путешествия и воображаемого. Главный герой, он выступает как рассказчик, заставляет читателя рассматривать его приключения, и реальные, и условные, им выдуманные, в широком контексте мировой истории и литературы. Мир романа должен увлечь и удивить читателя не столько точностью и объективностью изображения тех или иных происшествий, сколько изобретательностью и оригинальностью художественных решений. «Странник» чаще всего прочитывался исследователями как пародия. Но к пародийности смысл романа не сводится. Как заметил в свое время Б. Эйхенбаум, русским беллетристам 30-х гг. XIX в. построить «большую повествовательно развивающуюся фабулу еще не по силам». «Странник» — это попытка создать большую эпическую форму с дискретной фабулой. И вместе с тем — это демонстрация того, как создается роман. В частности, это построение сюжета как соединение разножанровых фрагментов (от остроты, «простейшего самостоятельного художественного целого» (Г. Гачев), до драматических сцен. Это — монтажный принцип соединения фрагментов. Это — многоликость рассказчика, разноплановость избираемых им для себя амплуа. Перечисленные приемы прозы А. Вельтмана и в дальнейшем будут использоваться русскими писателями. В частности, И. А. Гончаровым в его романах и в книге «Фрегат „Паллада“».

Творческая история, А. С. Пушкин, О. И. Сенковский, А. В. Тимофеев, псевдоним «А. Белкин».

Постановка проблемы авторства применительно к повести «Джулио» может показаться неожиданной и даже неправомерной. В самом деле, опубликованная в 1836 г. в «Библиотеке для чтения», она вышла сразу за двумя подписями — яркого представителя русского «низового» романтизма, постоянного в ту пору участника «Библиотеки» А. В. Тимофеева, а также О. И. Сенковского, в третий (и последний) раз использовавшего скандальный псевдоним «А. Белкин» (В первых случаях это были пародийная «Потерянная для света повесть» и ориентальная «Турецкая цыганка», обе опубликованы в 1835 г.). Но именно наличие двух соавторов и побуждает задаться вопросом о роли каждого из них в создании произведения. Ответить на него позволяет рассмотрение «Джулио» в контексте творчества и биографии каждого из соавторов (европейское путешествие Тимофеева и его же западноевропейские повести, а также редакторская и литературно-критическая деятельность Сенковского в журнале «Библиотека для чтения», его повесть «Чин-Чун, или Авторская слава» (1834) и позднейшая комедия «Фаньсу. Плутовка горничная» (1838), в которых возникают темы несовместимости литературного успеха и личного счастья художника, фигура плагиатора. Анализ показывает, что в основе «Джулио» лежало несохранившееся сочинение Тимофеева, радикально преобразованное Сенковским.

Улицкая, Пушкин, «Пиковая дама», переосмысление, сюжет, семантический план.

В «Пиковой даме» А. С. Пушкина жизненная нехватка (отсутствие денег) вызывает потребность «переступления» разных (сюжетных, пространственных, моральных и т. п.) границ. К другому исходу сюжета могла бы привести смена слова героя, однако неосуществление необходимого сдвига как в его мышлении, так и в языке, ведет к его полному крушению и символической смерти. Несколько иначе представляется поднятый Пушкиным круг проблем в современной интерпретации классической повести. Л. Улицкая в своей «Пиковой даме» решительно изменяет как сюжет и наррацию, так и метафорический план претекста. В плане диалога с претекстом наблюдается следующая картина. В связи с Пушкиным нами анализируется погода в роковую ночь: сильный ветер, мокрый снег. Холод определяет все образы смерти. Это также развертывается в современном рассказе. Герой-мужчина, генератор главного конфликта сюжета (попытки освободить свою семью от рабства Мур — «Пиковой дамы»), вводит литературную интерпретацию в мир рассказа. Таким образом герой эксплицирует и сдвиг в современной интерпретации повести: не мать, а нелюбимая дочь называется Анной Федоровной. Отсылку к повести Пушкина можно обнаружить и в том, что там Лизавета Ивановна постоянно сидит за рукоделием, а в рассказе Улицкой Анна Федоровна отличается ручным мастерством. Последняя, в отличие от первой, не ждет своего освободителя, не показывает романтические чувства даже в отношении своего бывшего мужа. Пушкинская героиня находится под впечатлением романтических романов, поэтому и заблуждается, однако в конце повести она выходит замуж. У Улицкой падает не Германн или Лизавета, а Анна Федоровна, будто от солнечного/апоплексического удара и умирает. Ее муж и остается без семьи. В докладе сопоставляются как образы, так и метафоры оригинала и его современного прочтения.

Пространственная оппозиция безграничность — ограниченность в «Семейной хронике» С. Т. Аксакова

С самого начала повествования при построении пространственных рядов текста «Семейной хроники» С. Т. Аксаков реализует оппозицию безграничное пространство — ограниченное пространство. Первое представлено простором Уфимского наместничества, второе — теснотой Симбирской губернии не сколько в буквальном, сколько в метафорическом смысле. Движение здесь является не только перемещением в пространстве, но и изменением внутреннего состояния человека от ощущения подчинения чужой воле до осознания возможности действовать согласно своим представлениям о жизни. Пространства Симбирской и Оренбургской губерний противопоставляются друг другу еще и как покинутое и приобретенное, губительное и спасительное соответственно. Традиционно в русском сознании безграничное пространство имеет положительную семантику, ограниченное пространство ассоциируется с отсутствием внутренней свободы. В более широком понимании оппозиция безграничность — ограниченность получает развитие на противопоставлении пространства Природы и пространства Человека, которые в повести С. Т. Аксакова одновременно сопоставляются и противополагаются, но не противоречат друг другу. Пространство Человека, представленное имением Багровых, укладом жизни конкретной семьи, ограничено кратковременностью, быстротечностью земной жизни человека, ее тленностью. Пространство Природы в соответствии с христианским мировоззрением С. Т. Аксакова расширяется до масштабов Творца, Вечности. Особое место в тексте повести занимает Дорога. Жанровое своеобразие «Семейной хроники» позволяет рассматривать данный хронотоп в значении земного пути человека. В докладе анализируется художественная структура повести, которая иллюстрирует взаимодействие пространств, характеризующихся оппозицией безграничность — ограниченность.

В данном докладе мы хотим познакомить российских исследователей с историей булгаковедения в Китае. Впервые интерес к писателю в нашей стране проявился в 1980-х гг. Самой первой была переведена пьеса «Дни Турбиных» в 1982 г. Затем, в 1985, в журнале «Советская литература» вышла часть романа «Мастер и Маргарита», а в 1987 г. весь роман. Перевод произведения был выполнен профессором Пекинского педагогического университета Цянь Ченом и до сих пор считается лучшим. Профессор Цянь также написал первую биографию М. А. Булгакова. В настоящий момент в Китае вышло уже 10 переизданий «Мастера и Маргариты», что говорит о большой популярности романа в нашей стране. При этом существует всего одно издание «Белой гвардии» (вышло в 1997 г.). Также, были переведены повести «Собачье сердце», «Роковые яйца», почти все пьесы (кроме «Последних дней»), некоторые рассказы и фельетоны («Дьяволиада», «Театральный роман», «Записки на манжетах»). Научные исследования Булгакова в Китае также начались с 1980-х гг. Пик интереса к писателю пришелся на 1990-е и 2000-е гг., в настоящий момент ему уделяют меньше внимания. При этом в Китае не существует центра булгаковедения, разные исследователи занимаются им в разных университетах. Особый интерес у китайских ученых вызывают булгаковский магический реализм, творческие стили и идеи, мотивы, сатира, художественные особенности текста. Между тем, в Китае редко обсуждают о личной жизни писателя, религиозных вопросах в его творчестве, его политических взглядах и отношениях с властями.

Русский рассказ, корпусное исследование, литературный жанр, тематический анализ.

Исследование выполнено в рамках продолжающегося проекта «Русский язык на рубеже радикальных исторических перемен: исследование языка и стиля предреволюционной, революционной и постреволюционной художественной прозы методами математической и компьютерной лингвистики (на материале русского рассказа)» (грант РФФИ № 17-29-09173 офи_м). Исследование языка художественной прозы осуществляется на материале рассказа, поскольку он оперативно реагирует на актуальные события в жизни страны, особенно в эпоху масштабных преобразований и кардинальных исторических сдвигов. В рамках проекта был создан Корпус русских рассказов (1900–1930), насчитывающий несколько тысяч единиц. Он включает произведения как знаменитых писателей, так и менее известных современному читателю (или совсем не известных) авторов. Корпус разделен на три временных среза: 1) начало XX в. и предреволюционные годы, включая Первую мировую войну, 2) революционные годы: Февральская и Октябрьская революция и Гражданская война, и 3) постреволюционные годы: с окончания Гражданской войны до 1930 г. На материале корпуса была сделана выборка в 300 рассказов, служащая начальным полигоном для исследования. Хотя основное внимание в проекте уделяется изучению языковых и стилистических изменений, для полноценного исследования русского рассказа как жанра необходим также анализ их тематических и композиционных особенностей. Настоящий доклад посвящен выявлению тем рассказов и анализу их динамики на протяжении первых трех десятилетий XX в. Выделенные темы (числом 89) охватывают широкий спектр направлений — от политических и социальных (отражающих текущие или недавние события в жизни страны) до сугубо личных, от философских до повседневных. Их динамика отражает характерные для того времени тенденции.

Образы китайцев, М. А. Булгаков, трагикомедия, «Зойкина квартира», функции.

В пьесе «Зойкина квартира» роли китайцев обычно воспринимаются как второстепенные, а в нашем исследовании пытаемся доказать о их важности во многих аспектах структуры пьесы и выявить их функции. Прежде всего, образы китайцев выполняют сюжетообразующую функцию. Они уже появились при проявлении первоначального авторского замысла о создании пьесы, и находились в любовной интриге с Манюшкой. Неблагополучное решение этого любовного столкновения привело к трагичному финалу пьесы. В пьесе присутствуют два китайца, которые по характеру имеют и сходства и различия. Особенно интересен демонический образ Херувима, чье прозвище явно парадоксально. С помощью карнавального приема увенчания — развенчания писатель постепенно раскрывает подлинную сущность Херувима. Ведь не способность Зои разобраться в настоящем лице Херувима под многими масками является важной и прямой причиной провала своего дела. Кроме того, как отметили некоторые исследователи, зойкина квартира и китайская прачечная зеркальны. По нашему мнению, эти два пространства создают единый хронотоп пьесы. Делается вывод о том, что китайцы, кажущиеся второстепенными персонажами, в пьесе играют важную роль. Образы китайцев в пьесе выполняют сюжетообразующую функцию, связывают трагическое и карнавальное начала пьесы, также подтверждают жанр пьесы как «трагикомедия».

Творчество А. Платонова, литературный процесс, публицистика, образ, мотив, взаимодействие литературы и музыки,философия музыки.

В творчестве А. Платонова нашли отражение взгляды самых разных философских школ и направлений. Особую роль в процессе формирования Андрея Платонова как писателя-философа сыграло раннее творчество. Отраженные в нем проблемы мироустройства, определенные философские, социально-политические, морально-дидактические идеи, стали идеями-прототипами некоторых «образов-идей» его зрелого творчества. Чрезвычайно значимой частью ранних произведений писателя является наличие музыкальных тем, образов, мотивов, сюжетов. Во многих сочинениях писателя мы находим свидетельства восприятия музыкальной эстетики романтизма, символизма, русского авангарда, пролеткульта. Цель доклада — представить и проанализировать философско-музыкальное восприятие музыки Платоновым, которое присутствует в его ранней публицистике. Самые значимые статьи, где поднимаются философско-музыкальные проблемы, — «К начинающим пролетарским поэтам и писателям», «Вечер комсожура», «Горький и его „На дне“», «Симфония сознания» и др. В статье «К начинающим пролетарским поэтам и писателям» образ музыки космоса рассматривается в контексте античной концепции «музыки сфер». Очевидна и связь платоновской интерпретации данного образа с идеями симфонизма Бетховена, а также с музыкально-эстетическими воззрениями Луначарского. В статье «Пролетарская поэзия» лексема «музыка» наполняется смыслами, отсылающими к романтической эстетике. Платонов, буквализируя метафору «музыка природы», вводит мотив рабочих рук. При описании процесса становления пролетарского искусства этот мотив фиксирует тотальное преобразование человеком окружающей среды и преодоление ее фундаментальных законов. В статье «Симфония сознания» имеет место философско-метафорическое смысловое наполнение лексемы «симфония», сопровождаемое отсылками к бетховенской эстетике.

Неизвестные пьесы С. Н. Шиль в контексте драматургии 1900–1920-х гг.

С. Н. Шиль (1863–1928) при жизни была известна как успешная детская писательница, переводчица и педагог. В ХХI в. первое упоминание о ней как одной из корреспонденток Р.-М. Рильке и Л. Г. Андреас-Саломе появилось в книге К. М. Азадовского «Рильке и Россия» (2004). В 2017 г. вышел небольшой том ее литературного наследия (сост., автор вст. статьи и комментариев И. В. Овчинкина). В 2018 г. — мемуарная проза «Крымские записки», 1916–1921 (Сост., автор вст. статьи и комментариев А. К. Афанасьев). Малоизвестной или вовсе не известной страницей ее литературного творчества остается драматургия. С. Н. Шиль была членом Союза драматических писателей. Ее перу принадлежат четыре оригинальные пьесы: «Сказание об алом цветке» (М., 1909), «Над бездной» ([1915], не опубликована), «Сказание о двух братьях и горлинке-надежде» (1919, не опубликована), «Сказание о безумной душе» (1922, не опубликована) и восемь переводных: Гуго фон Гофмансталя (М., 1906 — пять пьес) и «Три пролога» («Русская Мысль», 1908); переложение с немецкого «Сердце Эльфы, или Зачарованный лес» («Родник», 1912) и перевод малоизвестной ранней пьесы Р.-М. Рильке «В последний час» (опубл. в сборнике 2017 г.). Оригинальные пьесы С. Н. Шиль представляют интерес как опыт неоромантической драмы; опыт модернистской пьесы, синтезирующей неомифологические, фольклорные и символические жанровые составляющие; один из первых опытов неореалистической бытовой пьесы. Переводные пьесы могут быть рассмотрены как «школа» для оригинального творчества и транскультурный подход к освоению модернистской и бытовой пьесы.

Роман «Мы» Е. И. Замятина нередко считается исследователями метароманом. Это роман о творчестве, который по теме, сюжету, приемам и другим аспектам ведет диалог с теоретическими и критическими работами самого писателя. В этом же отношении роман является не только результатом художественного творчества, но и самоопределением писателя в современной ему литературе и культуре.
 Исходя из этой точки зрения, в данном докладе рассматривается неоднозначность финала романа. Обычно в окончании сюжета романа читательское внимание сосредоточено на трагическую встречу двух центральных персонажей: Д-503, снова потерявший свою душу через принудительную операцию, без чувств наблюдает измученную I-330 и твердо верит в победу разума, как в самом начале романа. Предполагаем, однако, что Замятин в этом финале употребляет так называемый «прием намеренного запутывания фабулы», связывая свои мировоззренческие идеи с другой, законченной ранее, но не менее важной сюжетной линии — судьбой О-90.
 Сосредоточимся на образе О-90 потому, что мы видим в ней «интегральный образ» материнства, воплощение синтетической идеи Замятина и намек на жизненность кажущейся проваленной революции. Сочетание этих свойств в одном образе заставляет нас переосмыслить сюжетное развитие романа, поскольку эти понятия достаточно важны в размышлениях Замятина. Выделяя эту линию, мы можем расширить понимание трагизма финала романа.

Русская литература и культура рубежа веков: от декаданса до авангарда

Бунин, тема Палестины, путешествие по Палестине, стихи и проза о Палестине.

Доклад посвящен новому проекту Бунинской группы ИМЛИ РАН. «Литературные путешествия» в творчестве Бунина обычно изучаются в контексте творческого процесса Бунина, а также с точки зрения буддийской или мусульманской философии, повлиявшей на художественный мир поэта и писателя. Нередко рассматривалась литературоведами обобщенная «восточная тема» бунинского творчества. Но никогда еще путевые тексты Бунина, а также близкие им «этнографические» и «географические» сюжеты не изучались с точки зрения философии географического пространства — в контексте многовековой традиции восприятия Палестины в русской литературе. А также с точки зрения жанровой структуры и философской логики литературы путешествий — имеющей в России и Европе особые традиции, отличные от центральных тенденций литературного процесса. Настоящий проект предполагает всестороннее, культурологически ориентированное изучение темы Палестины в творчестве Бунина — в соединении мусульманского, христианского, иудейского дискурсов его творчества (речь идет о попытках художественного воссоздания древнего религиозного мышления, а также соединения традиций разных мировых религий), с одной стороны, а также художественного дискурса и очеркового дискурса путевой литературы (речь идет о ряде стихотворных и прозаических произведений, в которых использованы структуры travel writing). Такой подход сможет дать всесторонюю картину восприятия Палестины русским Серебряным веком (Бунин в данном случае предстает репрезентативным автором для всей эпохи). Комплексное изучение темы Палестины в жизни, художественном сознании и творчестве Бунина может дать неожиданные результаты, актуальные для сфер истории культуры, исторической памяти, художественной антропологии.

Рациональный индивидуализм, Айн Рэнд, объективная ценность жизни.

Создательница философской концепции объективизма, Айн Рэнд атрибутировала основные идеи своей доктрины в литературных произведениях и многочисленных эссе; наибольший интерес в контексте нашей темы представляет ее первый роман из истории революционной российской действительности «Мы живые», герои которого пытаются сопротивляться зарождающемуся общественному строю, отстаивая свои гражданские позиции. Уже в первом крупном художественном произведении Рэнд сформулированы те положения, которые станут основополагающими в двух последующих романах писательницы. Прежде всего, речь идет об универсальности и обязательности для всех таких принципов, как уважение к личности каждого человека, признание его индивидуальности, свободы от навязываемых государством и обществом культурных или псевдокультурных моделей поведения. Однако эти принципы не могли быть сюжетно проиллюстрированы в ее первом романе с той силой убедительности, которая позволила бы превратить мечту героев в реальность, ибо трагическая действительность, наблюдаемая писательницей на родине, не позволяла ей выстраивать фабулу в нужном направлении: важнейшее положение ее учения провозглашает мысль о том, что человек может и имеет право выжить (Пейкофф, 408). Учение Айн Рэнд, прежде всего, противопоставлено коллективизму, социализму и царизму, которые, в ее представлении, тождественны тоталитаризму. Писательница полагала, что основная задача, стоящая перед человеком на его жизненном пути, — суметь прожить эту жизнь наиболее счастливо. В самом феномене жизни заключена объективная ценность, и в своем первом романе Айн Рэнд пытается показать, насколько возможно/невозможно построение счастливого существования в революционной реальности.
Пейкофф Л. Объективизм. Философия Айн Рэнд. — М.: Астрель, 2012. 575 с.

Тема Востока в произведениях Л. Н. Гумилева и Н. С. Гумилева: сравнительный анализ историософских идей

Н. С. Гумилев, Л. Н. Гумилев, тема Востока, историософские идеи, евразийство, пассионарность, персидские поэты.

Доклад посвящен рассмотрению темы Востока в произведениях Л. Н. Гумилева (1912–1992) и Н. С. Гумилева (1886–1921) и сравнительному анализу их историософских идей. Актуальность темы заключается в том, что сравнительный анализ творчества поэтов в данном аспекте не предпринимался. Мы обращаемся к теме на основе понимания общности культурфилософской и историософской проблематики Л. Гумилева и Н. Гумилева. Методом исследования является сравнительный и культурно-исторический. Кроме того, мы используем некоторые важные понятия научной теории Л. Гумилева, такие, как пассионарность, этногенез, биосфера, евразийство и др. Анализируются произведения на темы культуры Востока двух поэтов и переводы с персидского Л. Гумилева. Показывается, что их привлекала история, религия и культура Древнего Востока, идеи ислама и Корана. У Н. Гумилева был интерес к суфизму в восточной религии. Анализируется влияние Хафиза и Фирдоуси на Н. Гумилева и Л. Гумилева. Если поэзия Н. Гумилева основана на традициях лирики Востока, то поэзия Л. Гумилева близка эпическому наследию и прежде всего поэме «Шахнаме» Фирдоуси. Л. Гумилев выступает как ученый, который обогащает историософские идеи своего сына и развивает их на основе научных концепций. Л. Гумилев и Н. Гумилев писали о временной победе хаоса и тьмы над вселенной и светом. Для них Восток — это вечная и жизнеспособная форма культуры. Н. Гумилев обращается к «Востоку» как к инструменту создания земного, материального мира, воплощая основы теории универсализма Серебряного века, для него Восток был ориентальной темой с вектором в сторону академизма. Л. Гумилевым культура понимается с точки зрения его научных экспериментальных теорий как продукт истории природы, этногенеза, пассионарности и евразийства.

«Теория искусства без самого искусства»: к вопросу о месте и статусе футуристических манифестов в культурном поле эпохи

Литературный манифест, футуризм, автометаописание, теория и практика.

Начало ХХ в. — время ускоренных семиотических процессов, нашедших отражение в радикальных художественных практиках. Необходимость их легитимации и осмысления приводит к изменению статуса института рефлексии внутри поля культуры, порождает интенсивный диалог эстетической теории и художественной практики. В субполе авангардного искусства программные декларации не менее, а часто более значимы, чем художественные тексты. «Футурист… тот, у кого теория искусства есть начало, причина и основание искусства» (Г. Шпет). Текст и метатекст располагаются в авангардном дискурсе на одном уровне. Как правило, манифесты выполняют прогностическую, катализирующую, программирующую функции. Опережая реальный литературный процесс, они моделируют возможные художественные миры, никак не ограниченные объективными законами, поэтому декларации зачастую оказываются более радикальными, чем их реализация в поэтическом творчестве. Футуристические манифесты ведут игру на границе текста и кода. Переключение из одной системы коммуникации в другую; совмещение разных дискурсов: научного, художественного, литературно-критического, философского; ослабленность логико-содержательной составляющей; установка на удивление, а не убеждение реципиента; эпатажность; эмоциональность; метафоричность — все это позволяет интерпретировать манифест и как авангардный текст, и как метатекст. Совокупность функций футуристических манифестов, включающая самопрезентацию, достраивание и структурирование эстетической системы, саморекламу, создание мифа поэтической школы и индивидуальных биографических легенд ее участников, управление вниманием читателя, свидетельствует о том, что футуристы преодолевают сложившиеся границы внутри гуманитарного дискурса: между литературой, критикой, филологической наукой.

Символика художественного пространства и способы его организации в пьесе Л. Н. Андреева «К звездам»

Драматургия Леонида Андреева, пьеса «К звездам», символика художественного пространства, сценическое пространство, внесценическое пространство.

Доклад посвящен проблеме исследования художественного пространства пьесы Леонида Андреева «К звездам». Эта проблема в аспекте символических образов и структурной модели пространства еще мало изучена. В пьесе можно наблюдать две событийные линии: одна из них разворачивается в сценическом пространстве, другая же остается во внесценическом. Многие события пьесы «К звездам» разворачиваются во внесценическом пространстве, синхронно событиям сценического пространства. Главный герой — Николай, участвуя в революционном движении, которое у других героев аллегорически ассоциируется с дорогой «к звездам», оказывает влияние на слова, мысли и поведение практически каждого персонажа. Поэтому он, без сомнения, во многом определяет развитие драматических событий. Однако зрители не могут видеть ни революционных сцен, ни конкретных людей, в них участвовавших: эти события передаются через диалог персонажей. В пьесе создается контраст между «там» и «здесь», благодаря которому зрители активно участвуют в драме, не только наблюдая за событиями на сцене, но и реконструируя в своем собственном воображении невидимые события, развивающиеся параллельно им. Андреев сопоставляет «там», где боль и смерть стали обыденностью, с мирным и комфортным «здесь». Для того, чтобы еще больше подчеркнуть изоляцию «здесь», драматург придает большое значение символической функции звука и цвета, например, звукам метели и колокола, темным и размытым цветам. Андреев размещает сценическое пространство и персонажей не на переднем плане сцены, а на невидимом, заднем плане, при этом представляя их синхронно реалиям сценического пространства, что позволяет ему максимально абстрагироваться от повседневности и усилить драматичность событий внесценического пространства.

М. В. Крестовская и «женский вопрос» в русской культуре рубежа XIX–XX вв.

М. В. Крестовская, литература и культура рубежа XIX–XX вв., женский вопрос, писательский архив, литературная позиция, мемуары, жанр.

Мария Всеволодовна Крестовская (1862–1910), дочь некогда известного петербургского писателя Всеволода Владимировича Крестовского, в наше время остается малоисследованной и почти забытой фигурой в истории русской литературы. А между тем, ее писательское наследие представляет собой богатый источник, открывающий нам эпоху рубежа XIX–XX вв.: бытовые реалии, исторические происшествия, эстетические предпочтения, живые портреты и, наконец, актуальные веяния и коренные перемены в обществе.
Так, романы и повести Крестовской, публицистика, обширное дневниковое наследие, а также сохранившаяся корреспонденция позволяют реконструировать её взгляды на разные аспекты остро стоявшего в ту пору «женского вопроса», который невозможно обойти стороной, изучая жизненный и творческий путь Марии Всеволодовны.
Сочинения Крестовской характеризуются пристальным вниманием к социальной проблематике в масштабах семьи, к роли женщины в обществе и существованию на двух полюсах: призвания и личной жизни. Писательница не только осмысливает в художественной форме положение женщины и трудности, с которыми та сталкивается. В своих публицистических и мемуарных сочинениях она откровенно размышляет о жизнеспособности идей феминизма, о профессионализации женского творчества. Эмансипированные взгляды Крестовской при этом лишены феминистической нетерпимости. А в «разговорах на женские темы» отсутствуют «чисто женские интонации» («умна и пишет не по-бабьи», по выражению О. Л. Книппер-Чеховой).
 Отражение разных граней «женского вопроса» в идейно-тематическом содержании произведений Крестовской и шире — литературном поведении — не дань «моде», но одна из черт, органично присущих ее мировоззрению и перу.

Западноевропейская живопись в философии искусства Александра Блока: герменевтика визуального образа

Доклад посвящен проблеме понимания визуального образа, созданного в результате рецепции западноевропейской живописи и представленного в философии искусства Александра Блока. Анализируются статьи поэта, материалы записных книжек и художественные тексты. Используются малоизученные материалы семейных альбомов Блока и книги из его личной библиотеки с пометами поэта. Объектом анализа являются наиболее значимые для Блока произведения живописи эпохи позднего Средневековья и Возрождения (Беато Анджелико, Джиованни Беллини, Леонардо да Винчи), а также искусство европейского символизма и модерна конца XIX — начала XX в. (А. Бёклин и др.), представляющие значимость для формирования неоготического канона в русском символизме. Применяются феноменолого-герменевтический и рецептивный методы, так как Блок создает теорию зрительного образа в поэзии как поэт-символист, отвергая рациональные способы классического экфрасиса и основываясь на субъективном опыте. Блок понимает теургическую функцию искусства как создание визуального образа, рождающегося в процессе рефлексии об искусстве. Показывается, что он стремится моделировать особую точку зрения как умения видеть и кодировать сокровенные представления. Визуальный образ предстает как иконический образ-отсылка, метафоризация отдельных элементов или трансформационная модель. Он становится способом эстетической коммуникации, ментальным или метафизическим понятием, символико-мифологическим кодом, используется в качестве архетипического, играет роль в создании словаря символов, в формировании блоковской мифологии и понятий философии искусства. Иногда поэтом создаются визуальные образы «фиктивного» неоготического экфрасиса — «пейзажа души», являющиеся следствием соединения зрительного восприятия, культурной памяти и воображения.

А.М. Ремизов; поэтика романа «Часы»; неомифологизм; бессознательное; гностические мотивы круга; символическое время; символические образы

Доклад посвящен анализу поэтики романа А.М. Ремизова «Часы» (1904). Цель исследования — показать структурообразующую роль символических мотивов и образов-символов в произведении. Метод работы — мифопоэтический и семиотический анализ. Роман «Часы» имеет неомифологическую структуру, в которой большую роль играют символические мотивы и образы. Писатель усиливает значение бессознательного начала в создании героев и развитии сюжета. Символами бессознательного являются демонологические персонажи как образы зла и разрушения. Поэтому в романе властвует сила Сатаны, которая приносит страдания, душевную боль, неизгоняемую тоску. Неожиданные беды приходят к человеку. Важное значение имеют мотивы сновидения и трансформации действительности. Время носит символический характер. Часы знаковы и многозначны. Они показывают время, раскрывают обман и ложь, подразумевают ограничение человека в жизни. В развитии сюжета большую роль играют гностические мотивы круга. Ремизов с позиции гностики раскрывает разрушительную силу зла в символических образах. Этим он выражает сочувствие человеку и старается найти выход из стихии бессознательного, что воплощается в символической нагрузке образов и событий романа.

О. А. Охапкин, поэма «Fliegend Holländer», лирическая книга «Посох», Хеймс П. Г., Джертс Дж., неподцензурная литература, ленинградский самиздат.

Одной из важных задач современного литературоведения является реконструкция литературного процесса второй половины XX в. Произведения неподцензурной литературы (в частности, ленинградского самиздата) данного временного периода иногда до сих пор неизвестны читателю. В 2019 г. в личном архиве петербургского поэта О. А. Охапкина была обнаружена ранее неизвестная поэма «FLIEGEND HOLLÄNDER» («Летучий голландец» — с нем.). Произведение написано осенью 1972 г., включено автором в структуру лирической книги «Посох» и имеет подзаголовок «Петербургская повесть». В основу лирического сюжета «FLIEGEND HOLLÄNDER» положены факты биографии О. А. Охапкина и событийный ряд известной легенды о корабле-призраке. В тексте поэмы содержится указание на книгу, которая, возможно, послужила одним из источников создания «FLIEGEND HOLLÄNDER»: Пауль Герхардт Хеймс «Собрание суеверий, сказок и преданий моряков» (Paul Gerhardt Heims «Seespuk: Aberglauben, Märchen, Und Schnurren in Seemannskreisen», 1888 г.). Изучение поэмы О. А. Охапкина «FLIEGEND HOLLÄNDER» необходимо для формирования целостного представления о творческом пути поэта, чье наследие ярко отражает основные вехи развития литературного процесса в России 1960–1980-х гг.

На фоне новейшего кризиса традиционной литературной журналистики отчетливо проявлен кризис критики, в особенности — экспертной, профессиональной. Одновременно наблюдается настоящий расцвет критики сетевой, массовой (в особенности — кинокритики). Такого рода публичный способ судить становится одним из инструментов саморепрезентации актора. Анализ подобного материала позволяет составить представление, как о стереотипах массового сознания, так и востребованных культурных стратегиях. Несмотря на переживаемый «Ренессанс советскости», вторую половину ХХ в. (и более отчетливо — последнюю треть ХХ в.) можно отнести к разряду «закрытых», иллюзорно близких. В особенности это касается восприятия условного поколения «миллениалов». Таким образом, предметом нашего рассмотрения выступает фильм Василия Шукшина «Калина красная» (1974) и ее оценки на КиноПоиске, а также в рецензиях студентов-журналистов. С нашей точки зрения, здесь пролегает определённая демаркационная линия, основанная на различии форм репрезентации отклоняющихся (девиантных, неформальных) форм поведения в советской и современной культуре. Современная массовая критика склонна не принимать линию поведения главного героя «Калины красной». Правдоискательство и саморазрушение Егора Прокудина превалируют над демонстративным вызовом и внешним протестом, тогда как сегодня технологии пиара побеждают сложившиеся в культуре амбивалентные поведенческие стратегии хулиганства.

В. Пелевин, китайские мотивы, интертекстуальность, даосизм, постмодернизм.

Ориентализм является важной составляющей в творчестве В. Пелевина, и особенно это касается китайской классической литературы и философии. Исходным пунктом в разработке китайской проблематики следует считать слова писателя из письма к китайским читателям романа «Generation П»: «В китайском языке существует много великолепных произведений, которые сформировали меня как оригинальную личность». Стоит отметить, что поэтика писателя отмечена печатью влияния китайской классической литературы, точнее говоря она во многом обусловлена рецепцией даосизма и дзэн-буддизма. Через призму древней китайской философии Пелевин рассматривает черты новой российской действительности, которая, с одной стороны, обнаруживает связь с общемировыми постиндустриальными реалиями, а с другой стороны, продолжает нести груз наследия тоталитарного прошлого.
На материале романов «Чапаев и Пустота» (1996), «Generation П» (1999), рассказа «СССР Тайшоу Чжуань. Китайская народная сказка (правитель)» (1991) рассматриваются те принципы, которые использует Пелевин для изображения советской и постсоветской (1990-е гг.) действительности, опираясь при этом прежде всего на китайскую эстетику и философию. При исследовании нетрудно заметить, что на смену принятия стереотипов «чужой» страны приходит погружение в стихию поэтических особенностей китайской классической культуры и философии. Под пером В. Пелевина образ России как субъект воспринимается и под углом зрения персонажа-иностранца Чжан, и в контексте таких универсальных элементов «чужой» культуры, как сон Чжуан-цзы, эмблема круга Инь и Ян, образ отшельника Люй Дунбинь, города Чанъань, «Сон о царстве Нанька», легендарный образ обезьяны Сунь У-кун и т. д.

В тетралогии Федора Абрамова «Братья и сёстры» несколько раз повторяется одна и та же сцена. То есть персонажи разнятся, но структура остаётся примерно одинаковой. Герои собираются поговорить о проблемах, жизненно важных, но быстро переходят на рассуждения о внешней политики своего государства. Так, секретарь райкома Подрезов идет в КГБ, чтобы обсудить судьбу арестованного председателя колхоза Лукашина. Но, смутившись собственной смелости, начинает обсуждать атомную бомбу. А спустя почти четверть века Егорша приезжает в Пекашино после двадцатилетнего отсутствия. А мужики, уже почти спившиеся, вместо разговора о судьбе личной, задают вопросы о нефтепроводе, о борьбе с Китаем и пр. Такие эпизоды сразу приводят в память схожие места из текстов двух романов Ильи Ильфа и Евгения Петрова. В «Двенадцати стульях» люди, пускающие первый трамвай, говорят не о вагонах и рельсах, а о внешней политике СССР. В «Золотом теленке» насельцы города Черноморска упорно и занудно пытаются оценить лидеров мировых держав. К пикейным жилетам южного города и северного села примыкают и «придурки», которых вывел на страницы Александр Солженицын. В «Одном дне Ивана Денисовича» Цезарь Маркович, попыхивая трубочкой, рассуждает о достоинствах фильмов Сергея Эйзенштейна. Как бывший студент ВГИКа он, безусловно, разбирается в сущности киноискусства, но разговор он заводит совсем не ко времени. Собеседник его, кавторанг Буйновский, только что провел целый день на морозе, таская по утлым трапам тяжеленные носилки с раствором. Такая страсть к разговорам о «высоком» свойственна персонажам русской литературы и, более того, русской жизни, что показывает Дина Хапаева в своей монографии «Герцоги республики в эпоху переводов».

Ф. Абрамов-литературовед, критика, программная статья 1954 г. «Люди колхозной деревни в послевоенной прозе».

Докладчик считает, что эволюция научных интересов Абрамова-литературоведа предваряла, предвосхищала эволюцию Абрамова-художника, его теоретические размышления определяли русло развития не только его собственного литературного таланта, но и литературного процесса в целом. Без учета этого обстоятельства невозможно говорить о писателе как о творческой индивидуальности. Игнорирование в лице Абрамова редчайшего «счастливого сочетания» ученого и писателя — исследовательское расточительство. Представляется, что основание для масштабных художественных открытий Абрамова — предваряющие художественное творчество научные штудии, повлиявшие на склад ума, определившие рождение в советской литературе особого типа художника-аналитика. Кроме того, как литературный критик и литературовед Абрамов отличался не меньшей смелостью, чем как писатель. Недаром однажды он заметил, что, если писатель должен быть смелым, то критик «трижды смелым». Смелость Абрамова-критика распространялась не только на тематику его публикаций, на свободные, неординарные оценочные суждения относительно получивших официальное признание художественных произведений, но и на характер обобщений. В этом отношении особое место в творческом наследии Абрамова занимает статья «Люди колхозной деревни в послевоенной прозе», опубликованная в 1954 г. Смысловой структуре этой статьи посвящена основная часть доклада. Именно в этой статье предсказано появление такого масштабнейшего для литературного процесса второй половины XX в. явления как «деревенская проза», возвращение русской прозы к классической традиции, дано точнейшее исследование социально-культурной ситуации, сложившейся в переломную эпоху, к моменту вхождения «деревенщиков» и самого Абрамова в «большую литературу».

Мотив блудного сына в интерпретации С. Довлатова и Дж. Сэлинджера

В рамках данной работы важно осмысление опыта русской литературы XX в. как неотъемлемой части мирового литературного процесса в диалектическом сопоставлении с американской литературой в форме межкультурного диалога. Изучение менталитета наций в контексте художественной словесности позволяет установить точки контакта, помогающие пониманию и осознанию русской и западной культур. Одной из таких точек взаимодействия является реализация библейского мотива о блудном сыне в произведениях писателя С. Довлатова и американского классика Дж. Сэлинджера. В. Тюпа отмечает, что сюжет о блудном сыне периодически проявляется в мировой литературе. Опираясь на сюжетные схемы данного мотива у Ю. Шатина и Е. Ромодановской, мы предлагаем следующую модель для анализа произведений: отход героя из дома — его странствования — грехопадение — блуждание — духовное воскрешение. Так, в сборнике С. Довлатова «Компромисс» этап «отхода» автопсихологического героя автора обозначается его спонтанным переездом из Петербурга в Таллин. Основное действие каждой новеллы представляет собой синтез этапов «грехопадения» и «просветления», обозначаемый как модель нравственного «компромисса». Она вытекает из убеждения главного героя в условности разделения людей и литературных персонажей на «положительных» и «отрицательных». В романе Дж. Сэлинджера «Над пропастью во ржи» этап «отхода» у главного героя Холдена Колфилда совпадает с его исключением из школы Пэнси, после чего начинается этап его «странствования» по Нью-Йорку. Этап «просветления» в контексте романа совпадает с мотивом пропасти в ржаном поле, от которой Колфилд хочет оберегать бегающих вокруг нее детей. Использование обозначенной модели позволяет дополнить историю русской литературы XX в. инонациональными культурологическими аспектами на рубеже эпох.

Деревенская проза, прошлое, настоящее, советская действительность, Абрамов.

Общеизвестно, что важнейшим атрибутивным признаком «деревенской прозы» явилась «обращенность художника к прошлому, давнему или сравнительно недавнему, но взятому в качестве этического и эстетического критерия настоящего» (В. Ковский). И действительно, крестьянское прошлое выступает у «деревенщиков» в качестве надежного критерия, помогающего раскрыть и осудить основные пороки современной писателям действительности. Но с каким именно прошлым соотносили позднесоветскую реальность мастера «деревенской прозы». Широко распространена точка зрения, согласно которой речь идет об отдаленных временах, о древних традициях патриархального, доколхозного уклада. Однако анализ текстов вышеупомянутых писателей заставляет внести в эту привычную концепцию существенные коррективы. Так, например, персонажи многих распутинских повестей, крайне неудовлетворенные окружающей действительностью, с тоской вспоминают светлую и праздничную атмосферу послевоенной колхозной деревни. Приблизительно так же дело обстоит и в произведениях Ф. Абрамова. Можно сегодня утверждать, что к идеализации отдаленного патриархального деревенского прошлого был склонен лишь В. Белов — прежде всего это проявилось в книге очерков «Лад». Характерно, что Абрамов, несмотря на давнюю дружбу с Беловым, воспринял беловскую ретроспективную утопию негативно: «Да был ли когда-либо лад на Руси? Не в этом ли трагедия России, что она никогда не смогла дойти до лада?».

Библейские образы и мотивы в романах В. А. Шарова «Будьте как дети» и «Возвращение в Египет»

В. А. Шаров, апостол, мотив Исхода, Библия, образ, избранный народ.

В своих произведениях Шаров часто обращается к текстам Священного писания, переосмысляя его. Писатель предлагает свои варианты прочтения истории России, прописывая альтернативные, несбывшиеся и несбыточные ее варианты, позволяющие точнее понять все то, что воплотилось в реальности.
Название романа «Будьте как дети» является отсылкой к евангельским словам Христа: «Истинно говорю вам, если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное», которые Шаров интерпретирует в буквальном смысле. В романе отряд беспризорников, вдохновленных идеологией большевиков, должен дойти до Иерусалима и, тем самым, спасти весь мир. Тема Исхода избранного народа — детей — тесно сопряжена с образом апостола — идейного вдохновителя, указующего путь к свету. В романе «Будьте как дети» эту функцию выполняют Перегудов и Ленин. Тема революции рассматривается не только в качестве государственного переворота, но и как битва со злом, после победы над которым наступит эра благоденствия. В романе «Возвращение в Египет», в название которого также заложен библейский смысл, мотивы исхода и возвращения предопределяют национальную судьбу и судьбы героев романа. С точки зрения семейства Гоголей, народ вновь оказался в Египте, но должен совершить чудо Исхода в Землю Обетованную, и проводником — завершителем «Мертвых душ» — суждено стать Гоголю Второму. Продолжение поэмы Гоголя мыслится в рамках концепции библейского Исхода, староверы выступают избранным народом, а преображенный Чичиков — Моисеем, ведущим их в Землю Обетованную. При этом Чичиков, в версии Шарова, оказывается наделен чертами апостола Павла: проповедник и миссионер, он становится выразителем двух начал, общественно-социального и духовно-религиозного, без которых немыслимо новое справедливое общество и вход в Небесный Иерусалим.

В докладе устанавливается типологическая связь между мировоззренческими позициями, эстетикой, современной рецепцией творчества Ф. А. Абрамова (1920–1983) и Л. И. Бородина (1938–2011). Психологическую основу данного типа художника составляет «чрезмерно повышенная социальная чувствительность» (Л. Бородин), реализовавшаяся в двух вариантах политической биографии: советский коммунист и «политизированный православец», получивший два лагерных срока. Художественное воображение обоих писателей опирается на мощный биографический опыт, что обусловливает приверженность реалистической эстетике. Прямое авторское слово определяет тенденциозность социального романа. Публицистика занимает большой объем творческого наследия обоих писателей. Активная социальная деятельность, бескомпромиссность поведения, в том числе и речевого, приводят к конфликтным отношениям с историческим читателем и объясняют невостребованность у современного читателя. Исторические эпохи — Гражданская война на Пинеге (Абрамов), Смутное время Московского государства (Бородин) — воссоздаются в широком контексте историософских идей, имеющих типологическое сходство. Отношение к традиции русской словесности проявляется в творчески свободном усвоении разнообразных жанровых моделей (социологический и исторический роман, литературная сказка, легенда, поэтические и песенные жанры). Мифопоэтика художественной прозы обоих писателей формирует Северный и Сибирский тексты русской словесности.

В докладе на примере небольшого фрагмента из романа Дж. Джойса «Улисс» (глава «Лестригоны») будет сделана попытка показать некоторые принципы работы модернистского текста, те приемы «сборки» текста, которые Джойс обнажает. В данном эпизоде Леопольд Блум, центральный персонаж романа, покупает пирожки, разламывает их на куски и бросает в реку, где их подбирают чайки. При этом Блум погружается в довольно пространные размышления. Данный эпизод описан гиперреалистично и имеет, прежде всего, бытовое, повседневное объяснение. Однако существенно, что за бытовым планом в романе открывается план символический. При этом символизм, как всегда у Джойса, носит игровой, автопародийный характер. Блум не просто кормит чаек; на ритуальном уровне он совершает обряд жертвоприношения, выстроенный Джойсом сообразно ритуалом, описанным в книге Дж. Фрэзера, точнее ритуалеме умриающего/воскресающего бога растительности. Блум приводит мир к изначальной точке, добиваясь соединения собственного сознания с потоком жизни. Соответственно мысли Блума, его внутренний монолог окрашиваются этим ритуальным действием, и строятся по принципу симпатической магии.

Цитатность как авторский метод в новейшей аргентинской литературе

Постмодернизм, цитатность, Флорения Аббате, Саманта Швеблин, Гильермо Сааведра, магический реализм.

Цитатность является одним из основных концептов постмодернизма. Вспомним здесь утверждение Р. Барта о том, что спецификой современного мышления является ассоциативность. Мы согласимся с утверждением Р. Барта, что современный человек мыслит цитатами, то есть иными словами, воспроизведением прошлого. В этом проявляется, в частности, интертекстуальность сегодняшнего дня и восприятия текста как системы знаков. Именно в поле пересечения знака со знаковым фоном, знакомым читателю, происходит процесс создания нового смысла. Прежний смысл попадает в новый контекст и представляет собой уже совершенно новую смысловую ткань. Цитатность как ведущий авторский метод ярко проявляет себя как в крупных, так и малых формах современной аргентинской литературы. Поставив целью возрождение метода магического реализма, современные аргентинские прозаики обратились не к наследию Х. Кортасара, Х. Л. Борхеса и Г. Гарсиа Маркеса, как можно было бы предположить. В основу их произведений ложится средневековый жанр «разговор с мертвыми», который переосмысливается ими с позиции современного психоанализа. Гибридный тексты, сочетающие средневековые приемы с одной стороны и цитаты Анны Фрейд с другой, создают многоуровневые конструкции, потенциально многозначные и подразумевающие множественность интерпретации со стороны читателей. Авторепрезентация жанра у всех трех писателей также не совпадает с жанровыми ожиданиями читателей, поскольку первостепенные жанровые дефиниции заменяются случайными, внешними, авторскими. В новейшей аргентинской литературе мы наблюдаем те же процессы, которые детерминируют нашу эпоху в целом: распад денотативных связей. Поэтому сегодня в аргентинской жанрологии идет активная жанровая гибридизация и появляются авторские жанровые образования.

Имманентная критика модернистских методов построения образов в английских философских романах

Английский философский роман, У. Голдинг, А. Мердок, К. Уилсон, образная система, образы-феномены, миметический принцип.

В рамках заданной темы предмет изучения составили охранительные стратегии по отношению к литературному наследию, проявившиеся в философских романах У. Голдинга, А. Мердок и К. Уилсона в период широкой постмодернистской реакции на обновленческие эксперименты. Комплексный подход к произведениям трех авторов позволяет выделить принцип имманентной критики в качестве их консолидированной установки на эстетическую оценку и творческое переосмысление модернистского опыта в перспективе актуальных писательских задач. В очерченной перспективе на передний план выдвигается новейшая концепция литературного героя как субъекта всех образных репрезентаций в собственном художественном мире. Дискурсивная аналитика применения и испытания данной концепции в литературной практике английских философов-романистов раскрывает сети причинно-следственных связей между субъективным восприятием объектов реальности и способом их образных воплощений на основании феноменальных представлений, возникающих в поле-горизонте индивидуального сознания. Системное исследование модернистских парадигм образов-феноменов в британских философских романах влечет за собой вывод о том, что их дальнейшая трансформация и эстетическая реорганизация осуществлялась при помощи традиционных приемов миметического искусства, но при сохранении автономного статуса героя как субъекта художественной деятельности. Итог предпринятого исследования заключается в том, что положительное соотношение классических традиций и обновленческих тенденций в английском философском романе было достигнуто за счет установления прямой зависимости между расширением горизонта сознания героя и увеличением эпической перспективы повествования, необходимой для создания целостной и достоверной картины мира.

Жорж Перек — модернист или постмодернист: на границе определений

Жорж Перек, постмодернизм, модернизм, Новый роман, УЛИПО, автобиография, большой нарратив, автовымысел.

В докладе предпринимается попытка установления статуса творчества французского писателя Жоржа Перека в отношении постмодернистской и модернисткой парадигм. Сочинения автора являются трудными для однозначной классификации, поскольку Перек не написал похожих друг на друга произведений, что подтверждается в работах первых литературоведов, изучающих творчество Перека: ряд исследователей видят в нем последователя Нового романа, тогда как другие рассматривают его как типичного постмодерниста, и лишь некоторые указывают на невозможность отнесения Перека к какому-то писательскому движению, кроме литературно-математической группы УЛИПО, которая во многом следовал модернистской логике письма, в чем-то повторяя путь «великих риториков». В докладе сочинения Перека анализируется в контексте размышлений философов, пытавшихся осмыслить особенности постмодернистской парадигмы, например, Ж. Бодрийара и Ж.-Ф. Лиотара, современников писателя. Главным объектом исследования оказывается авторская поэтика, проявившаяся в автобиографическом романе «W, или Воспоминание детства» (1975), поскольку данное произведение сочетает в себе наиболее характерные черты для всей поэтики автора. Одним из главных тезисов в пользу модернистского статуса творчества Перека является отсутствие у автора какой-либо формы пастиша или аксиологического нивелирования. Однако с точки зрения критики «больших нарративов» произведение «W, или Воспоминание детства» оказывается модификацией интимного письма в жанре автобиографии, которую многие литературоведы называют «автовымыслом»: обращение к памяти и воспоминаниями, соединение документального и художественного, формальные ограничения, игра с читательскими ожиданиями и т. п.

Семантика и функции садового пространства в английском романе рубежа XX–XXI вв.

Английский роман, культурный код, миф, садово-парковая культура, символ, художественное пространство.

Садово-парковое искусство занимает особое место в культуре Британии, что находит яркое отражение в хронотопе английского романа Нового времени. Изучению этого феномена посвящен ряд исследований отечественных и зарубежных ученых-филологов, которые делают вывод о связи садово-парковой культуры с английской ментальностью. В связи с этим показательной является существенная трансформация семантики и функции данного образа в романах английских писателей рубежа XX–XXI вв. В данной работе предметом исследования явились такие романы, как «Ритуалы плавания» («Rites of Passage», 1980) У. Голдинга, «Пятый ребенок» («The Fifth Child», 1988) Д. Лессинг, «Цементный садик» («The Cement Garden», 1978), «Искупление» («Atonement», 2001) И. Макьюэна, «Беременная вдова» («The Pregnant Widow», 2010) М. Эмиса. Пространство сада имеет различные функции в художественной структуре перечисленных текстов: оно выступает как отражение духовного состояния героев (в романе Макьюэна), неотъемлемая часть английской культуры (в романе Голдинга), воплощение природной стихии (в романе Лессинг), в качестве модели идеального мира, рая на земле (в романах Макьюэна, Эмиса). Но во всех случаях образ сада имеет символическое значение, поскольку создается на основе соотнесения с широкой культурной традицией, включающей античную и библейскую мифологию, культуру Возрождения, идеи руссоизма и английский усадебный роман. Сопоставительный анализ этих произведений позволяет сделать вывод о том, что комплекс культурных кодов, связанных с садово-усадебным пространством, подвергается ироническому переосмыслению в современном английском романе, что отражает глубокий кризис английской цивилизации эпохи постмодерна и ставит вопрос о поиске новых ценностных ориентиров.

Трилогия «Механизмы империи» Юн Ха Ли — текст на стыке жанров и культур

Фантастическая литература, корейско-американская литература, космическая опера.

Юн Ха Ли (Yoon Ha Lee) — американец южнокорейского происхождения (род. в 1979 г.), математик, трансгендер. Его дебютный роман, «Гамбит девятихвостого лиса» (Ninefox Gambit, 2016), открывает трилогию «Механизмы империи» (Machineries of Empire). Второй том — «Стратагема Ворона» (Raven Stratagem, 2017), третий — «Призрачное оружие» (Revenant Gun, 2018)» — на русский язык еще не переведен. «Гамбит» получил премию «Локус» как лучший дебютный роман, кроме того, все три романа вошли в шорт-лист таких престижных премий в области фантастики как «Хьюго», «Небьюла» и «Премия Артура Кларка». Хотя, по мнению некоторых читателей, у автора не было бы такого успеха с различными премиями, если бы не его эталонная политкорректная биография.
Трилогия представляет собой оригинальный синтез математики, космической оперы и азиатского культурного наследия. Мы видим здесь некое государство — Гекзархат — предположительно галактическую империю, где существуют довольно экзотические технологии, работающие лишь при использовании единообразного для всех «высокого» календаря, неделя в котором состоит из 10 дней. Что представляет собой этот календарь, по какому принципу он функционирует, автор не объясняет, в книге лишь упоминается некий прорыв в математической области, породивший календарную механику. Читатель вынужден воспринимать данное утверждение как факт и решать самостоятельно научный ли характер у этого факта или магический.
По словам Ли, он хотел объединить магический и научный взгляд на мировое устройство. В частности, он изучает пангсу-джири (корейский вариант фэн-шуй) и геомантию, используя их идеи для подтверждения собственной теории о том, что определенное расположение элементов и частей «оживляет» космический корабль.

Реконструкция субъекта в современной литературе: конец постмодернистских практик упразднения личности (на материале романа Ханьи Янагихары «Маленькая жизнь»)

В ризоматическом пространстве современной культуры, где умер автор, а существование внетекстовой референциальности подвержено сомнению, с приходом 2000-х возникает ряд любопытных феноменов, в рамках которых разрушается традиционное для постмодерна понятие игры знаков, в рамках которой о субъекте не может быть и речи. Игрой знаков является в рамках постмодернисткой логики является любой художественный текст: знаки отсылают друг к другу, но так и не приводят к реальности, а значит, человека и его чувств в такой логике просто нет. Игра должна быть абсолютно свободной. Таковой она является в традиционно признаваемых образцами постмодернистской литературы романах, таких, как «Имя розы», «Если однажды зимней ночью путник». Однако в дискурсе современного романа взгляд оказывается снова обращен к человеку, человеку, прожившему некоторый опыт, имеющему идентичность и субъективность. Таким является центральный персонаж романа Х. Янагихары «Маленькая жизнь» Джуд, чья история начиная с раннего детства и до самой смерти представлена в тексте. Янагихара использует целый ряд приемов: экфрасис, кинематографический модус повествования, специфический монтаж эпизодов — все это позволяет читателям сопереживать герою, ощущать его живым и чувствующим, а также отсылает к их собственному запечатленному опыту, посредством психологических триггеров, доступных во многом благодаря специфически воссозданий реалистичности внутренней жизни героя, интенсивной и сложной. Тем самым, благодаря такому вниманию к субъекту, запечатленному с чувствами и феноменологическим опытом, что было невозможно для постмодернисткого персонажа, формируется новый тип литературы, использующий весь арсенал постмодерниттких приемов с технической точки зрения, но остающийся чувствительным к субъекту, персонажу, человеку.

У. Тимм, современная литература ФРГ, политический реализм, студенческое движение 60-х, стилистические особенности, эволюция художественного метода.

Доклад посвящен ранним произведениям одного из известнейших немецких писателей современности У. Тимма (U. Timm). В 70-е гг. прошлого века Тимм формулирует свою сверхзадачу как создание нового творческого метода — «политического реализма». По определению писателя «политический реализм отличается от буржуазного тем, что его герои не только занимают критическую позицию по отношению к социальной реальности, но и сознательно стремятся изменить это общество». Тимм не скрывает своей политической ангажированности: он был активным участником «студенческого бунта» 60-х и членом коммунистической партии. Тема доклада — анализ ранних романов «Жаркое лето» («Heißer Sommer») и «Бегство Кербеля» («Kerbes Flucht»), своего рода художественной летописи 60-х от восторга первых революционных акций до фрустрации, вызванной крушением надежд. Оба романа написаны в соответствии с принципами «политического реализма». В докладе прослеживаются существенные изменения, которые в пределах нескольких лет претерпевают и художественный метод автора, и образ протагониста. В докладе анализируются содержательные и стилистические особенности произведений Тимма: реализм изображения с яркой субъективной окраской; автобиографичность, принцип коллажа, эстетика устной речи, сочетание комического и трагического. В позднем творчестве Тимм отходит от принципов раннего метода, на смену политической ангажированности приходит «эстетика повседневности» которую автор исследует на историческом, часто автобиографическом материале. Отмечается стилистическая общность в прозе Тимма разных периодов творчества.

Концепция будущего в романе Дэвида Фостера Уоллеса «Бесконечная шутка»

Американская литература, постмодернизм, история, концепции будущего, культурология.

В исследовании проводится анализ романа Дэвида Фостера Уоллеса «Бесконечная шутка» с позиции вопроса об условном завершении литературного постмодернизма и культурного постмодернизма в целом: данный художественный текст демонстрирует переход от постмодернистской парадигмы к новому этапу в культуре. Концепция времени в романе анализируется на основе размышлений британских культурных критиков и исследователей Марка Фишера и Саймона Рейнольдса, утверждающих зацикленность современной культуры на прошлом, а также угасание интереса к инновациям, направленным на будущее. Цель исследования — показать, на каких уровнях текста отражается идея будущего в соответствии с современной культурной ситуацией. Рассматриваются следующие элементы произведения: избранное время действия в повествовании (относительно неопределенное будущее, принципиально не отличающееся от настоящего и недавнего прошлого), детали, описывающие возможную историческую картину будущего (в частности, изменения в сфере геополитики, экологии и т. д.), а также принципы рецепции времени, предлагаемые в романе (введение нового типа календаря).

Мариу де Са-Карнейру, Португалия, Модернизм, интертекст, гипертекст, прочтение, поэтика, Великая тень.

Немногочисленное, но усложненное по эстетике литературное наследие португальского поэта и писателя Мариу де Са-Карнейру (1890–1916), несмотря на кажущееся единообразие стилистических приёмов и экзистенциальный вектор тематической траектории, представляет собой широкое поле для интерпретаций. Его творчество явилось в прямом смысле «вещью в себе»: замкнутое на себя, подпитывающее само себя и само себя переосмысляющее.В 2016 г. увидел свет первый полноценный перевод на русский язык малой прозы Мариу де Са-Карнейру под общим названием «Великая тень».Двойная структурная нагрузка текста сборника — семантическая сюжетообразующая замкнутость и тематическая разомкнутость — обеспечивает обмен информацией с другими текстами посредством различных видов интертекстуальных отношений. Данная амбивалентная структура наблюдается не только внутри сборника «Небо в огне» (1915), но и за его пределами, что позволило включить в русскоязычное издание и более раннее произведение автора.Исследуемые тексты Мариу де Са-Карнейру находятся одновременно в статическом и динамическом состоянии. Это означает, что текст как статическая система является неизменным, но, в то же время, его динамичность свидетельствует о существовании множества смыслов, особенно во взаимодействии с другими подобными ему текстами в рамках поэтики одного автора.Выделение внешнего и внутреннего текстового пространства, установление связей отдельного произведения с другими текстами одного автора внутри единой замкнутой системы, демонстрирует эффективный способ отражения процесса формирования смысла и обеспечивает возможность разноуровнего прочтения, превращая художественный текст в нелинейную смысловую структуру с нарастающей энтропией смысла.

Роман «Доминион» американского писателя К. Бейкера, как и творчество писателя в целом, отличается от традиционного афроамериканского романа и выделяется интересом к историческому опыту афроамериканцев, начиная с колониальной эпохи и кончая сегодняшним днем. Книга повествует о повседневной жизни нескольких поколений семейства чернокожего Джаспера Мериана в эпоху, предшествовавшую Войне за независимость, и первым годам становления США. Война за независимость — не просто историческая данность; это стремление колонистов наладить свой порядок, обустроить жизнь на иных принципах, чем это делали англичане. А результат — высвобождение творческого потенциала вчерашних колонистов, которые обрели свое место на земле. Для писателя в центре внимания — обычный человек, благодаря трудолюбию, мужеству и упорству которого складывается молодая нация. Цвет кожи не является определяющим. хотя в романе и есть несколько сцен, связанных с рабством. Семейная хроника под пером Бейкера связывает историю семьи Мерианов с историей страны. Начало и конец книги соединены мифологическим персонажем — чудовищем Старый Лёве, который испокон веков обитал на месте, доставшемся Джасперу, вынужденному покорить его. По прошествии десятилетий Лёве вновь оказался на свободе, и сыну Джаспера пришлось вновь усмирять его. Лёве затихнет еще на сотню лет, пока не вырастет новое поколение. Включение древнего мифа в канву романа подчеркивает поэтическую метафору того, как создавалась Америка. Благодаря свойствам жанра семейной хроники Бейкеру удалось создать увлекательный и поучительный роман, повествующий о формировании американской нации, и, хотя в целом расовый компонент в книге приглушен, рассказ о первых чернокожих покорителях Нового Света заставляет вновь обратиться к истории африканцев на американской земле.

Лиминальность, поэтика пространства, Джон Бэнвилл, исторический роман, роман об ученом.

Пространственная организация художественного мира выступает одним из важнейших элементов поэтики исторических романов «революционной трилогии» Джона Бэнвилла, посвященной гениальным ученым («Доктор Коперникус», «Кеплер», «Письма Ньютона»). Во всех трех романах сложные диалогические отношения между творческим сознанием ученого и внешним миром вокруг него находят воплощение в постоянной маркировке границы, пространственных знаков лиминальности. Так, пространство в романах Бэнвилла представляется в той или иной форме коррелирующим с внутренним миром самих героев и нередко предлагает своего рода точку отсчета интеллектуального, идеологического, бытового и эмоционального опыта ученого. Важной деталью в конфигурации пространства становятся окна, которые являются неким порогом между двумя мирами или же служат медиатором между миром сознания ученого и миром объективным. Кроме того, положение «за окном» позволяет герою реализовывать собственные научные стремления вне хаотичного обыденного мира, скрываясь в идеальном умозрительном пространстве астрономических построений, личных прозрений и эвристических интуиций. С другой стороны, герои также ищут пути коммуникации и встраивания себя в мир обыденный и исторический, и даже стремятся его гармонизировать. В этом отношении окно может принимать на себя функции зеркала, отражающего во внешнем мире внутренний хаос и неустроенность самого персонажа, что в большей степени характерно для Николая Коперника, или же выступать как средство концентрации внимания на отдельных элементах внешнего мира, а также их объективации, что больше присуще Кеплеру. Двери и арки также являются маркерами сложных взаимодействий между «Я», миром и языком, давая герою возможность помещения себя в некую точку перехода, объективации и самоидентификации.

Каноническое и неканоническое в лирике Томаса Бернхарда: к музыкально-литургическим истокам

Музыкальное барокко, литургические жанры, И. С. Бах, Т. Бернхард, лирика, канон.

Доклад посвящен той части наследия Томаса Бернхарда (1931–1989), которое наименее изучено западными германистами и не становилось предметом специального исследования в отечественной науке. Имя австрийского модерниста прочно связывается с его оригинальной драматургией и прозой: здесь он выступает как новатор, преобразующий, с одной стороны, взаимоотношение сцены, протагониста и речи, с другой — архитектонику и стилистическую ткань прозы. Лирика конца 1950 — начала 1960 гг. («Auf der Erde und in der Hölle», «In hora mortis» и др.), напротив, представляют собой попытку вернуться к каноническим жанрам синтетического характера — музыкально-литургическим формам псалма, а также речитатива, арии и хорала, составлявших структуру кантаты. Внимание Бернхарда к литургической музыке И. С. Баха отразилось не только в его вокальных опытах, но и в планировавшемся переиздания избранных кантат с собственным предисловием. Мотивная структура (жертвоприношение, воскресение мертвых, тщета бытия и др.), образы, связывающие литургию с циклической (народно-языческой в основе) жизнью природы, ритмико-интонационный и синтаксический рисунок — все эти элементы есть в лирике Бернхарда. Но в богоискательстве поэт достигает той степени свободы, которая отличает духовные опыты Рильке, Элиота, Тракля. Используя архитектонику и мотивику канонических жанров, он подрывает их изнутри, наполняет экзистенциально-бунтарским пафосом, превращая традиционалистский инструментарий в орудие деконструкции. Важным следствием диалога с музыкальным барокко стала разработка уникальной манеры, основанной на формализации повтора (лексического, грамматического, синтаксического), в «инструментализации» вокальной полифонии, сближающей зрелого Бернхарда-прозаика с поздним Бахом — автором фуг, воплощенной «абсолютной музыки».

Человек в обществе потребления: социальная проблематика пьес Х. Кампоса Гарсии «Naufragar en Internet», «…y la casa crecía»

Постмодернистский театр, Х. Кампос Гарсия, испанская драматургия, театр ХХ в.

В докладе исследуется социальная проблематика пьес Х. Кампоса Гарсии «Naufragar en Internet» (1999), «…y la casa crecía» (2016). Х. Кампос Гарсиа — один из ведущих современных драматургов Испании, чей талант проявился не только в писательской, но и в режиссерской деятельности, что позволяет ему в полной мере участвовать в процессе постановки собственных пьес. На становление творческой манеры Х. Кампоса значительное влияние оказал театр абсурда, однако нельзя не отметить и влияния испанского костумбризма, а также традиций национального испанского театра Золотого века (entremeses, pasos). В исследуемых пьесах испанский драматург поднимает ряд значимых проблем: существование человека в условиях общества потребления, влияние технологий, в том числе компьютерных, на человеческую жизнь, роль денег в современном обществе. Так, в пьесе «…y la casa crecía» действие строится вокруг идеи тотальной несвободы современного человека, частным воплощением которой в пьесе становится ипотечная зависимость. Мечта о красивой и богатой жизни оборачивается для героев настоящим кошмаром. К тому же дом, в котором сконцентрировано действие, все разрастающийся на протяжении драмы, оказывается метафорой культуры потребления в целом и, с другой стороны, бесконтрольно расширяющегося цифрового информационного пространства, постепенно подчиняющего себе человека. Столь желанное в начале для героев пространство на деле оказывается для них фатальным, здесь они теряют свою индивидуальность, независимость и погибают в финале. В драме «Naufragar en Internet» остро звучит тема одиночества человека в мире, где потребление и накопление становятся самоцелью. Т. о. театр Х. Кампоса, демонстрируя следование принципам постмодернистской эстетики, поднимает целый ряд значимых для современного общества проблем.

Роль цвета и запаха в антиутопическом  романе Р. Брэдбери «451 градус по Фаренгейту»

Антиутопия, цвет, запах, лексико-семантическое поле, ядро, периферия.

В романе Р. Брэдбери «451 градус по Фаренгейту» показано сложное духовное возрождение человека, постепенно осознающего степень манипулирования властями общества, где нельзя читать, самостоятельно думать, а нужно лишь «потреблять развлечения». Начав интересоваться книгами и чтением, Монтэг словно оживает, у него обостряются все чувства, особенно осязание и обоняние, поэтому лексико-семантические поля «цвета» и «запаха» играют в данной антиутопии важную, символическую роль. Данные поля расположены асимметрично. Самое больше — поле цвета (в котором присутствует только красный, черный, белый, желтый и зеленый) занимает первые две трети романа. Поле запаха в начале романа проявляется точечно, наиболее сильно оно репрезентировано в третьей части романа. В отличие от поля цвета, поле запаха более метафорично, встречается «вспоминание» запахов, в его состав входит больше переносных значений. Такое расположение семантических полей помогает выявить взаимосвязь между ними. Семантическое поле цвета почти всегда показывает героя до его морального перевоплощения (черно-белые будни, пламя и пепел в работе пожарного и т. п.) как созерцателя, обладающего конкретным мышлением, а семантическое поле запаха почти всегда связано с его возрождением, с его новой настоящей жизнью, где он начинает реагировать, перестав быть послушным «винтиком» системы, находит своих единомышленников и обретает настоящую цель в жизни. Таким образом, можно утверждать, что философская направленность антиутопического жанра подразумевает более внимательное отношение к символическому значению описываемых особенностей чувственного восприятия его героев (в нашем случае осязания и обоняния), что способствует более глубинному проникновению в художественный замысел автора.

«Мужчина» и «женщина» в эпоху постмодерна: на материале творчества Эльфриды Елинек

Доклад посвящен анализу понятия «новой женственности» в творчестве Э. Елинек. Материалом исследования служат, прежде всего, пьесы Елинек («Что случилось после того, как Нора ушла из дома» (1979), «Болезнь или современные женщины» (1987), «Die Straße. Die Stadt. Der Überfall» (2012), а также отдельные эссе, например, «Körper und Frau» (2001).
В центре внимания автора доклада — изменения, произошедшие в соотношении гендерных сил начиная с прошлого века, и их отражение в творчестве Э. Елинек, традиционно считающейся феминистским автором. В литературе постмодерна гендерное противостояние достигает своей кульминации: мужской дискурс ищет возможность взять реванш, а женский, согласно Елинек, преодолев влияние феминизма, «открывает» для себя «новую женственность» — возвращается назад к исконным женским ценностям. Елинек интерпретирует понятие «новой женственности» как попытку вовлечь женщину в очередную гендерную игру, в которой стандартные женские уловки служат средством восстановления привычных гендерных стереотипов — доминирования «мужского» и объективации «женского». Задачей доклада является анализ понятия «новой женственности» в драматургии Елинек как общечеловеческой (а не сугубо «женской») проблемы. Интерес представляет также «двойное существо» — персонаж, с помощью которого Елинек в своих пьесах пытается найти равновесие между «мужским» и «женским».
Попытка проанализировать творчество Елинек с точки зрения гендерной проблематики поможет выявить новые интерпретационные ходы для дальнейших исследований, что составляет актуальность предложенной для доклада темы.

История, постмодерн, парадокс, ирония, английская драматургия, авангард.

Статья посвящена одной из важнейших тем в творчестве британского драматурга Тома Стоппарда — теме истории.
Том Стоппард — величайший из ныне живущих драматургов и мыслителей. О его актуальности и близости российской сцене говорит тот факт, что новая пьеса 2019 г. «Леопольдштад» уже переводится и готовится к постановке в Российском академическом молодежном театре (РАМТ). Тесная связь между Россий и драматургом объясняется не только его происхождением (драматург родился в Чехословакии), но и тем интересом, который Стоппард испытывает к исторической судьбе России. В 2007 г. постановка РАМТа трилогии «Берега Утопии» стала не только важнейшим культурным событием Санкт-Петербурга, но и вехой в развитии русско-британских культурных связей. 
На протяжении всего творчества Стоппард обращается к историческому и культурному прошлому европейской культуры. Осмысление истории происходит в постмодернистской парадигме: история понимается иронично и становится поводом для словесной и смысловой игры. Однако, постоянное возвращение на протяжении всего творческого пути к историческим личностям, событиям и документам говорит об особом понимании Стоппардом роли истории и месте искусства в жизни общества и отдельного человека. С этим связан его интерес к авангардным течениям, в рамках которых происходила реабилитация искусства как общественной системы после полной его автономизации в русле эстетизма. Стоппард не переходит к полному отрицанию истории, которое провозгласил ранний постмодерн. Он провозглашает парадоксальное понимание исторических событий и закономерностей, которое находит отражение в поэтике пьес. Историческое и культурное наследие — тот материал, на котором драматург исследует вопросы места «искусства» и «истории» в социальной жизни общества.

К проблеме диахронической трансформации традиции: Шекспир в XXI в.

Диахроническая деформация традиции, пародия, фанфики, Шекспир, новейшая литература.

Г. Джакобсон, Ю Несбё, Э. Сент-Обин, А. Тайлер, Дж. Уинтерсон, Т. Шевальер, М. Этвуд, авторы международных бестселлеров, приняли участие в проекте Хогарт «Шекспир в пересказе» (Hogarth Shakespeare) и, начиная с октября 2015 г., опубликовали свои версии шекспировских сюжетов. В 2016 г., действую вне проекта, И. Макьюэн издал свой пересказ «Гамлета», «Nutshell» («В скорлупе»). Исследование этих произведения в контексте многовековой традиции пародирования от древних греков до набирающих все большую популярность сетевых фанфиков позволяет выдвинуть гипотезу о том, что главными объектами диахронической деформации оказываются не столько способы использования претекстов, сколько термины, которыми обозначаются эти способы. Причем изменяться могут как значения терминов, так и их коннотации. Во времена Античности Пародия была просто «песней, исполняемой параллельно другой». Отношение к исходной песне могло быть любым — восторженным, нейтральным или ироничным. Близкую к античной трактовке П. в ХХ в. предлагал Ю. Тынянов, ее же широко использовал в своих произведениях В. Набоков. Аллюзия, лишенная теперь каких-либо оценочных коннотаций, в древнем Риме использовалась для обозначения словесной игры, часто ироничной. Значения этих терминов и их трактовки претерпевали часто радикальные изменения в разные века и в разных странах, демонстрируя часто бо́льшую зависимость от идеологии, которой руководствовались критики и историки литературы, нежели от того, как писатели воспринимали используемые приемы.

Литература энактивизма: экзофикшн (exofiction) в современной французской литературе

Заметной тенденцией в современной французской литературе является расцвет гибридных жанров. Наряду с автофикшном во французской литературе образуются новые гибриды, созданные по модели приращения вымысла (fiction) к заведомо фактографическому жанру. Одним из них становится экзофикшн (фр. «ex» — вовне, снаружи + «fiction» — вымысел), предполагающий вымышленное повествование о жизни реального/исторического персонажа; попытку встроить вымысел в чужую биографию. Неологизм, принадлежащий писателю Ф. Вассе, быстро входит в научный и критический обиход, однако систематизирующей попытки описать это явление предпринято не было. На первый взгляд, принципиальным отличием этого жанра от романа, основанного на биографических фактах, является то, что экзофикшн намеренно декларирует вымысел и не пытается казаться правдоподобным. Вместе с тем, экзофикшн оказывается чем-то большим, чем просто попыткой организовать очередной жанровый гибрид [Gefen 2017]. По определению Вассе, экзофикшном можно считать любой нарратив, «смешивающий с реальностью фантазмы, сопровождающие представления о ней» [Vasset 2011]; иными словами, экзофиктивные практики письма формируют пространство т. н. «литературы энактивизма» в когнитивистком понимании [Варела, Рош, Томпсон 1991]. Экзофикшн обнаруживает себя в поисках связи между внутренним переживанием и отделенным от субъекта опытом — включая опыт травматический — посредством работы над языком. Можно ли считать экзофикшн новым жанром? Чем обусловлено его широкое распространение в современной французской литературе? Каковы конвенциональные признаки экзофикциональных нарративов? В докладе будет предпринята попытка ответить на эти вопросы, и предложен анализ жанровых признаков экзофикшна на материале романов П. Киньяра, Ж. Эшноза, П. Мишона, Ф. Фореста и Л. Бине.

Роль бренда в характеристике персонажей романов Фредрика Бакмана

В статье анализируются романы Фредрика Бакмана «Вторая жизнь Уве», «Бабушка велела кланяться и передать, что просит прощения»,«Здесь была Бритт-Мари». Цель исследования — рассмотреть роль бренд в характеристике персонажей в романах Ф. Бакмана.
Традиционно упоминание брендов в массовой литературе связано с двумя позициями. С одной стороны, обращение к брендам носит утилитарный характер — скрытая реклама (или product placement), с другой — является средством характеристики персонажей, что и представляет интерес для исследования. Так, лояльность персонажей к тому или иному бренду в книгах Ф. Бакмана позволяет не только характеризовать их, но и типологизировать.

Постдраматический театр Эльфриды Елинек: к проблеме жанровой рефлексии

Эльфрида Елинек в своем драматургическом творчестве за три десятилетия осуществляет кардинальную трансформацию жанровых форм драмы. От в определенной степени конвенциональной драмы конца 1970-х — начала 1980-х гг. («Что случилось после того, как Нора ушла от мужа, или Столпы общества», 1977; «Клара Ш.», 1981; «Бургтеатр», 1985) совершается стремительное движение к плному разрушению привычных очертаний драматического текста, к том, что с 1990-х гг. именуется «постдраматическим театром». В докладе представлены и анализируются размышления Э. Елинек об особенностях современной драмы: проблема интертекстуальности, деструкция композиционных конвенций, снятие категории драматургического действия, эссеизация сценической речи и др.

Соотношение «американской мечты» и экзистенциального плана личности в романах Х. Селби

Х. Селби, «американская мечта», экзистенциальный план личности, «Последний поворот на Бруклин», «Реквием по мечте».

Доклад посвящен выявлению особенностей соотношения концепции «американской мечты» и экзистенциального плана личности в романах «Последний поворот на Бруклин» («Last Exit to Brooklyn», 1964) и «Реквием по мечте» («Requiem for a Dream», 1978) американского писателя Хьюберта Селби (H. Selby, 1928–2004). Активное использование постмодернистской техники письма, особенности эстетической перспективы — характерная сфокусированность на натуралистических описаниях — и попытка дать голос «немым» маргиналам приводят исследователей к рассмотрению Селби в качестве литературного революционера. Однако новаторство в области формы соединяется в его романах с модернистской идеей «нравственной литературы», близкой его современнику Дж. Гарднеру. Амбивалентность «американской мечты», рассматриваемой в произведениях Селби, заключается в попытке концептуального сочетания идеалистического стремления к счастью, отмеченного еще в Декларации Независимости наряду с другими неотчуждаемыми правами, и ориентации на материальные ценности и приумножение и неприкосновенность частной собственности (интерпретация в локковском духе). Стремление к счастью становится основой экзистенциальной траектории практически всех персонажей Селби, несмотря на видимые и намеренные различия в выборе объектов изображения. При этом Селби атакует идею «американской мечты», редуцируя ее до материалистических проявлений. Попытка выстроить жизненный план в соответствии с расщепленной «американской мечтой» приводит к фрустрации: персонажи принимают полноту жизни за наполненность и пытаются осуществить личностную трансформацию «внешними» (наркотическими веществами, бесконтрольным потреблением), а не «внутренними» (верой и моральными ценностями) средствами, что приводит к еще большей отчужденности и гибели.

Русский Зебальд: специфика восприятия творчества немецкого писателя в России (на материале произведений М. Степановой, А. Макушинского, Н. В. Кононова)

Винфрид Георг Зебальд, русско-немецкие литературные связи, Мария Степанова, Алексей Макушинский, Николай В. Кононов.

Произведения классика немецкой литературы второй половины XX в. В. Г. Зебальда (1944–2001) в России последнего десятилетия активно переводятся, обсуждаются литературной критикой, становятся объектами театральной интерпретации. Отечественные прозаики работают с темами и мотивами зебальдовского письма, оно оказывает на авторов как идейное, так и поэтологическое воздействие. В докладе предпринята попытка осмыслить причины возросшей популярности немецкого писателя в России. На наш взгляд, эта популярность оказывается неразрывно связана с ростом интереса к исследовательскому полю memory studies. Затрагивающее опыт Второй мировой войны и Холокоста творчество писателя предстает особенно актуальным для прозаиков, работающих с темой исторической памяти и обращающихся к трагическим событиям отечественной истории XX в. В докладе подробно освещается специфика восприятия зебальдовской прозы отечественными писателями. Рассматриваются, в частности, берущие свои истоки в произведениях Зебальда концепции «метафизической демократии» и памяти-каталога в романе М. Степановой «Памяти памяти» (2017), отражение нарративных стратегий Зебальда в произведениях А. Макушинского «Город в долине» (2013), «Пароход в Аргентину» (2014), «Остановленный мир» (2018), а также преломление зебальдовского повествания в жанре documentary fiction в «документальном романе» Николая В. Кононова «Восстание» (2019).

Трансгуманистическая реальность романа Кадзуо Исигуро «Не отпускай меня»

трансгуманизм; клонирование; биоэтика; Кадзуо Исигуро; «Не отпускай меня»; донорство

Трансгуманизм – это разностороннее философско-гуманистическое движение, приверженцы которого претендуют на новое мировоззренческое осмысление биосоциальной судьбы человечества. С ним связаны надежды на удовлетворение самых сокровенных, самых глубинных желаний человека, касающихся совершенствования едва ли не всех его естественных качеств. В современных реалиях эта тема является актуальной. В литературной сфере размышления об отношениях между людьми и технологиями стали главной проблемой трансгуманизма. Описывая несчастную судьбу клонов в романе «Не отпускай меня», Исигуро выражает глубокую обеспокоенность последствиями влияния технологий на современное общество. Цель настоящего доклада – рассмотреть роман «Не отпускай меня» в контексте трансгуманизма и выделить основные темы романа. Интерпретируя роман в контексте трансгуманизма, можно выделить основную тему романа: нарушение принципов биоэтики с целью узурпирования органов у клонов. Роман раскрывает тот факт, что возникновение клонирования связано с последствиями Второй мировой войны, когда люди, преследуемые страхом смерти, стали фокусироваться на развитии науки и техники, чтобы увеличить продолжительность жизни. Это заставляет задуматься о взаимосвязи высоких технологий и этики, о будущем отклонении от антропоцентрического мировоззрения. В романе «Не отпускай меня» клоны никогда не подвергают сомнениям систему, которая использует их физически и эмоционально и в итоге приводит к верной смерти. Клоны отождествляют себя с системой, которая их эксплуатирует, и любой протест встречается критикой и насмешками со стороны самих героев. Поэтому, помимо работы опекунов и помощников, главное, что удерживает систему от сбоев – это моральные ценности, которые разделяют сами герои.

Духово-нравственное воспитание, личность, родина, патриотический, старшеклассники.

Знание истории помогает человеку не только обрести духовные силы, но и увидеть в ней историю борьбы своего народа за самобытный собственный духовный лик. Ярким примером проявления патриотизма могут быть подвиги великих личностей в российской истории: Ярослава Мудрого, Владимира Мономаха, Александра Невского, Дмитрия Донского, Александра Суворова, Михаила Кутузова и других сподвижников и защитников Отечества. Литература — искусство слова — обладает глубоким познавательным и воспитательным воздействием, влияет на развитие мышления и речи подрастающего поколения. Именно литература может и должна стать основой патриотического и духовно-нравственного воспитания в образовательном процессе. Изучая литературное произведение в школе на уроках русской литературы, очень важно обратить внимание обучающихся на личность героя, его переживания и чувства, на его выбор и ценности, представления о добре и зле, а также условия, при которых эти убеждения формировались. В любом литературном произведении главное — это человек, его поступки и внутренний мир переживаний и чувств. Сила и значение русской литературы в том, что, воздействуя одновременно на ум, эмоции, чувства детей, она заставляет думать, переживать и сопереживать. Литература, как искусство слова, имеет огромный потенциал по воздействию на человеческую душу, особенно на душу ребенка. В современной педагогической парадигме делается акцент на возрождение национального самосознания путем реализации накопленных духовно-нравственных, национальных и православных ценностей нашего общества. Художественная русская литература и отечественная история обладают огромным потенциалом на обучающихся и влияют на развитие у учеников таких качеств как: уважение, любовь, духовность, нравственность, патриотизм, воля, честь и достоинство.

Имя Христофора Колумба не нуждается в комментариях. Он — один из самых известных героев мировой истории, чьи открытия знаменовали наступление новой эпохи. Неудивительно поэтому, что испанский мореплаватель неоднократно становился героем художественных произведений литературы США, страны, которая, в сущности, обязана ему своим появлением на мировой арене. Закономерно, что особенно много внимания уделялось Колумбу в первые десятилетия существования государства. Так, перу одного из немногих заметных американских поэтов XVIII в. Джоэла Барло принадлежат поэмы «Видение Колумба» (1787) и «Колумбиада» (1807). В 20-е гг. XIX в. изучением материалов, связанных с историей экспедиций, занимался Вашингтон Ирвинг, результатом чего стали несколько книг, главная из которых носит исчерпывающее название «История жизни и путешествий Христофора Колумба» (1828). А в 1840 г. Джеймс Фенимор Купер выпустил в свет роман «Мерседес из Кастилии, или путешествие в Катай», одним из центральных действующих лиц которого является все тот же Христофор Колумб. Именно эти произведения и предполагается сделать объектом анализа в докладе. Основная цель — исследование идейных и эстетических задач, которые ставили перед собой писатели, обращаясь к одному из самых значительных событий истории, и каковы способы, которыми авторы ре/конструировали характер исторической личности.

«…дабы придать моему повествованию местный колорит»: исторические личности в зеркале готической новеллистики

Британская готическая новелла охотно обращается к историко-легендарному материалу, но трансформирует его согласно своим внутренним законам. Реальные исторические личности присутствуют преимущественно на периферии или же «в отраженном свете», сами превращаются в своего рода миф: жанр готической новеллы предполагает разговор не о закономерностях истории, но о прошлом, вторгающемся в настоящее, причем, как правило, сквозь призму субъективного восприятия. По частоте упоминаний лидирует, вероятно, Кромвель, но полноценным персонажем он не становится, оставаясь знаком эпохи религиозных конфликтов и «зарытых монастырских сокровищ». Также нередки варианты в духе «Графа Магнуса» М. Р. Джеймса или персонажей А. Грея: несколько реальных личностей и фольклорных типажей сливаются воедино, порождая героя, существующего в воображаемом пространстве на стыке истории, современности и страшной легенды. Собственно механизм рождения исторической легенды, мифологизации личности исследуется С. Бэринг-Гулдом в новелле «Жан Бушон». Превращение Жанны Д’Арк из героини в объект туристической индустрии, незатейливой массовой культуры находит ироническую параллель в создании памятника официанту Жану Бушону: вороватый обыватель запечатлен в образе самоотверженного героя. И, наконец, отношения современного человека с историческим прошлым становятся предметом авторской рефлексии в новеллах, где призраки известных, реально существовавших лиц не угрожают никому, но лишь являются в зеркале (королева Мария у А. Конан Дойла, юные брат и сестры Бронте у А. Квиллер-Куча). Рассказчик здесь — сострадающий и ностальгирующий зритель, чувствующий свою сопричастность (иногда весьма болезненную) к происходящему.

Средневековая латинская гимнография, география, ад, рай, чистилище.

Средневековый человек узнавал о географии невидимого мира за богослужением. Наиболее легко запоминающимися текстами, сжато, но ясно передающими информацию, были церковные песнопения. Поскольку их нужно было воспринимать на слух, тексты песнопений были достаточно просты. Описывая просторы невидимого мира, гимнографы выбирали самые характерные детали пейзажа. Слушая церковные песнопения, средневековый христианин, мог в своем воображении пройти от преисподней через чистилище к Небесному Царству. Есть определенное сходство в описании ада и рая. Их положение ада во вселенной средневекового человека двоякое: ад материален и находится ниже поверхности земли, но он же является частью нематериального загробного мира. Рай также материален, размещен на земле, но и на небе. Важной деталью ландшафта невидимого мира являются реки, текущие как в аду, так и в раю. Если ад отличает полное отсутствие света, то рай, напротив, не знает тьмы. Адский огонь не столько освещает ад, сколько мучает грешников. Рай исполнен славы, имеющей вид золотого сияния, которое символизирует вечность. Рай изображается как город и как окружающая его незастроенная территория. Здания Небесного Иерусалима, его стены и врата, являются частью райского ландшафта. Однако в Небесном Царстве есть и другие строения, в первую очередь, это — Небесный Чертог. Ад представляет собой менее организованное пространство, чем рай, однако там есть строения — темницы для грешников и некие обиталища для нечистых духов. Представления о чистилище, занимающем промежуточное положение между раем и адом, встречаются в основном в XIV–XV вв., причем речь в большинстве случаев идет лишь об очистительном огне, через который проходят грешники.

Мемуары, французская литература XVII в., автобиографический образ, кардинал де Рец.

Доклад посвящен своеобразию автобиографического образа в мемуарах кардинала де Реца (1613–1679). Рассматривается соотношение реальной роли кардинала в событиях французской истории с их интерпретацией в его мемуарах, ставших самым знаменитым образцом жанра в литературе XVII в. В центре внимания оказывается проблема авторских интенций, связанных, с одной стороны, со стремлением Реца выстроить автобиографический образ по образцовой для аристократов эпохи модели grands hommes («великих людей»), а с другой, — с желанием продемонстрировать знание законов реальной политики, во многом предопределявшихся идеями итальянского мыслителя Никколо Макиавелли. Эта противоречивая установка накладывает отпечаток на образы протагониста и повествователя. Самопрезентация Реца предполагает достоверный, не исключающий самокритики взгляд на самого себя, но вместе с тем сокрытие наиболее компрометирующих автора моментов. Она основывается не только на реальных биографических фактах, но также на гипотетических вариантах, которые в большей степени соответствовали представлению мемуариста об его автобиографическом «я». Нередко отступая от исторической правды, кардинал де Рец изображает именно себя главным героем важнейших драматических эпизодов Фронды. Такая повествовательная стратегия позволяет ему отчасти компенсировать свой политический неуспех и способствует самоутверждению.

Паскаль трижды обращается к образу египетской царицы Клеопатры, как бы оттачивая свою завершающую и самую известную мысль о ее носе (Лафюма № 83, 90, 388).
 Почему именно Клеопатра и каков философский смысл паскалевской метафоры? Чтобы понять это следует обратиться к трактовке образа египетской царицы у античных авторов и у современников Паскаля.
 Античные авторы (Веллей Патеркул, Лукан, Плутарх), отмечая своеобразную красоту Клеопатры, акцентируют ее ум и умение обворожить своими речами, что и дает ей ту власть над мужчинами, от которой зависит ход истории. Образ Клеопатры встречается в размышлениях друзей и современников Паскаля: Пьера Николя (Nicole Pierre, Lettre sur l’hérésie imaginaire) и шевалье де Мере (Méré, Discours, Des agréments). При этом оба автора прибегают к истории Клеопатры для того, чтобы продемонстрировать, как малые причины ведут к великим последствиям.Клеопатра является главной героиней трагедии П. Корнеля «Смерть Помпея» (1643–1644). Вся трагедия является примером непредсказуемости событий истории, их зависимости от малых и случайных событий. Анализ трех мыслей, в которых встречается образ Клеопатры, показывает, что Паскаль афористически выражает идею своих друзей и современников о «малых причинах» (эта же мысль представлена образами Кромвеля, кончика капюшона, могущества мух), а также отсылает к сформулированной им теорию вероятностей.

Людвиг Витгенштейн в жизни и тексте В. Г. Зебальда: через призму концепции «семейного сходстваІ

Немецкая литература ХХ в., философия языка, Людвиг Витгенштейн, В. Г. Зебальд, Холокост в литературе, концепция «семейного сходства».

В докладе рассматриваются параллели и пересечения в обстоятельствах жизни и взглядах австрийского философа первой половины ХХ в. Л. Витгенштейна (1889–1951, Wittgenstein) и лидера «серьезной литературы» Германии 1990-х гг. В. Г. Зебальда (1944–2001, Sebald) — на роль в мире языкового начала, способы бытия языка, человека, место памяти и истории, — через анализ эпизодов эксплицитного и имплицитного присутствия философа в художественных текстах немецкого писателя, в первую очередь, в главном и последнем его романе «Аустерлиц» («Austerlitz», 2001). «Тотальное присутствие» Витгенштейна во вселенной Зебальда, которое отражается также и во многих моментах его частной жизни: увлечениях, интонациях, способах видеть вещи, думать и говорить о них [Possnock, 2010], тем более примечательно, что большинство немецких исследователей его творчества уверенно называют «святым покровителем» Зебальда в области философии и истории, в первую очередь, Вальтера Беньямина [Schmucker, 2012]. Многочисленные и необъяснимые порой параллели двух биографий, мировоззрений, способов писать рассматриваются в докладе на фоне известной концепции Витгенштейна о «семейном сходстве» как скрытом принципе, формирующем и организующем человеческий язык, а значит, по Витгенштейну, и мир.
Possnock R. «Don’t think, but look!»: W.G. Sebald, Wittgenstein and Cоsmopolitan Poverty // Representations. Oakland (USA): Univ. of California. 112. 2010. PP. 112–139.
Schmucker P. Grenzübertretungen. Intertextualität im Werk von W. G. Sebald. Berlin; Boston: De Gruyter Verlag. 2012. 602 S. (монография)

«Мы сами свидетели и судьи своих деяний»: как и кем пишется история в «Перламутровом ларце» Анатоля Франса

Анатоль Франс, «Перламутровый ларец», исторические события в художественной литературе, цикл.

В цикле Анатоля Франса «Перламутровый ларец» выделяются три исторические темы, организующие его архитектонику: поздняя античность, современность (конец XIX в.) и Французская буржуазная революция. В докладе будут рассмотрены принципы отражения исторических событий и их расположения внутри цикла. Цель доклада — определить причины хронологической «непоследовательности» в организации материала, а также обозначить композиционную и смысловую роль первого и последнего рассказов цикла. В качестве ответа на первый вопрос предлагаются следующие причины: во-первых, нарушение хронологии лишает читательское восприятие линейности, однонаправленности из прошлого в будущее, предполагающей идею исторического развития, прогресса, противопоставления древнего и нового мира. Во-вторых, соседство древности и современности выявляет их сходство, наличие и актуальность одних и тех же вопросов в разные эпохи, и на первый план выходит вопрос о смысле исторического развития. В-третьих, «античная» и «революционная» часть образуют своего рода параллель, что позволяет автору развенчать попытки каждой их эпох начать историю с чистого листа. Первый и последний рассказы, «Прокуратор Иудеи» и «Оловянный солдатик», образуют кольцевую композицию посредством эксплицированного осмысления темы истории и забвения. «Прокуратор Иудеи» заключает основную идею цикла: нельзя ограничиваться современностью при попытке понять суть происходящих событий, необходимо сопоставление с иными веками, обнаружение общей закономерности в цепи событий. В «Оловянном солдатике» рассказчик-солдатик объясняет, как нужно писать историю, что заставляет читателя вернуться к отраженным в цикле историческим событиям и критически осмыслить их изображение.

Исторические персонажи в «Книге эскизов» и в «Истории жизни и путешествий Христофора Колумба» В. Ирвинга: трансатлантическая история и американский миф

Творчество Вашмнгтона Ирвинга подвергается переосмыслению в свете трансатлантических и исторических связей Старого и Нового Света. Ирвинг — первый «трансатлантический» писатель, один из творцов «американского мифа», который строится в том числе на включении исторических личностей в литературные основы национального самосознания. В «Книге эскизов» (1819) возникает сопоставление европейского и американского прошлого и настоящего (например, в образах шотландского короля Якова и Филипа из Поканокета). Если «Книгу эскизов» в целом можно трактовать как возврат к европейским корням США и открытие Америки для европейских читателей, то «Историю жизни и путешествий Христофора Колумба» (1828) — как переход из европейского прошлого к новому времени и пространству. Сопоставив литературно-исторические экскурсы Джеффри Крейона и метаисторическое жизнеописание Колумба, можно выявить некоторые принципы ирвинговского мифотворчества, в котором парадоксальным образом переплетаются история, литература и трансатлантические пространственно-временные связи. Исторический Колумб преодолевает океанские просторы в надежде открыть путь к богатствам Индии и становится первооткрывателем Нового Света. У Ирвинга он приобретает особое значение не только как романтический/исторический герой, но и как центральный образ американского мифа. При этом и вымышленный герой-повествователь «Книги эскизов», и исторический мореплаватель совершают свои открытия благодаря воображению (в романтическом смысле этого слова), а символическим связующим звеном между Старым Светом и Новым предстает океан. Разные повествовательные стратегии и герои (литературные и исторические) вносят новое измерение в литературную историю сотворения американского мифа.

Since the 1990s, comics and graphic novels have slowly become a medium that plays a serious role as «ninth art» far beyond the long dominant entertainment culture. The graphic novel has also reached the current boom of the so-called «biofiction» — a literary or film biography of more or less well-known personalities, told with the use of partly fictional means. Since the 2000s, several graphic autobiographies have won the favor of readers and critics — think of Marjane Satrapi’s Persepolis (2000–2003). The successful four-part series Pablo by Julie Birmant and Clément Oubrerie (2012–2014), which focuses on the life of Pablo Picasso, was of crucial importance for explicit biofictions: For the last five years, a number of graphic biofictions have been published, particularly in France. In my paper, I will consider two examples from 2015 with Sartre by Mathilde Ramadier and Anaïs Depommier and Glenn Gould, une vie à contretemps by Sandrine Revel, which illustrate the graphic and narrative possibilities of the ninth art more (Glenn Gould) or less (Sartre) convincingly.

Since the term «Graphic novel» was coined by the graphic artist Will Eisner in 1978, the notion has helped critics to characterize a more complex adult and literate form of graphic sequential narrative. Does it mean that graphic novel is deeply different in quality from the more common corpus of comics or that graphic novel is the evolution towards graphic literature of a popular form known as «comics»? Or could we declare that, far from being the evolution of the popular form, graphic novel could be found at the very origin of that form of graphic expression since the 19th century?

Образ Анны Болейн в англоязычных женских романах и исторических документах

Образ Анны Болейн является исключительно привлекательным для современных англоязычных авторов любовно-исторических романов, особенно писательниц феминистского толка, видящих в ее судьбе идеальный пример взлета прекрасной, талантливой женщины, ставшей жертвой мужской тирании. В докладе предлагается анализ интерпретации истории Анны в женских романах второй половины ХХ–XXI вв., таких как «Самое королевское убийство» (1949), «Тайное дело короля» (1962) и «Леди в Тауэре» (1986) Дж. Плейди, «Анна Болейн» (1957) Э. Энтони, «Обреченная королева Анна» (2002) К. Мейер, «Вторая Болейн» (2004) Ф. Грегори, «Обещание королевы» (2012) Л. Эндрюс и др. Общей для всех романов об Анне чертой является стремление показать ее блестяще образованной, во всех отношениях превосходящей остальных придворных дам особой, созданной для того, чтобы очаровывать мужчин. История ее брака с Генрихом VIII оценивается либо как вынужденный поступок, либо как проявление неуемных амбиций, что не позволяет никому из авторов идеализировать героиню. Сюжеты романов очень близки, писательницы обращаются к одним и тем же ситуациям, соревнуясь не столько в точности воспроизведения событий, сколько в искусстве рассказа о них. Показательно, что, повествуя о желании короля жениться на Анне как о причине Реформации в Англии, романистки совершенно упускают из виду отношение к происходящему самой Анны. Между тем за пределами художественных произведений остается и то обстоятельство, что в воспоминаниях современников об Анне ее оценка определяется религиозными воззрениями мемуаристов. Историко-биографические труды об Анне Болейн, не сильно отличаются по содержанию от романов. В докладе предпринимается попытка показать ограниченность тех и других и дополнить изображенную в них картину за счет исторических источников.

Романтизм, Французская революция, Пантисократия, асфетеризм, Воображение.

К возникновению плана Пантисократия (название одноименного стихотворения) английский романтик С. Т. Колридж считал себя в религии унитарианцем, в политике демократом («Я был в то время… хотя и тринитарианцем (по нормам Плотина) в философии, но унитарианцем в Религии…»). Идея Пантисократии связана программой общинного братства людей (отсутствие частной собственности, рабства, развитие общественно полезного труда). Колридж пытался преодолеть трагические последствия Французской революции личным опытом построения справедливого общества. В письме к брату (1798) он отмечает роковые последствия кризиса Французской революции не только для исторических судеб европейских народов, но и для духовной жизни мыслящего человека: «Мои мнения крайне заражены французской метафизикой, французской политикой, французской этикой, и французской теологией. … Одно положительное последствие, какое я ожидаю от революций, это то, что личности увидят необходимость индивидуального усилия; они будут действовать как добрые соседи и хорошие христиане в большей мере, чем как граждане и избиратели. …Я хочу быть добрым человеком и христианином, но я не виг, не реформатор, не республиканец…» Сами понятия «Пантисократия», асфетеризм (доктрина, исключающая частную собственность) предложенные Колриджем, неологизмы, вошедшие в словарь английского языка. Провал замысла был связан с предложением Р. Саути о рабах («Желающий рабства — худший из рабов! Его душа — рабская»). Колридж перенес свой план в Незерстоуэй, где появились «Лирические баллады» (1798). Соединение поэзии, семьи, дружбы, дома идеально воплощало гармонию жизни. Заголовок журнала Колриджа «Страж» звучал так:«Все могут узнать Правду; и Правда может сделать нас Свободными» («That All may know the Truth; And that The Truth may make us Free!»).

Трактовка образа главного героя в историческом романе Мэри Шелли «Судьба Перкина Уорбека»

Время правления Генриха VII было отмечено появлением нескольких претендентов на английский престол. Одним из них был Перкин Уорбек (1474–1499, Perkin Warbeck), назвавшийся младшим сыном короля Эдуарда IV, Ричардом Йоркским. Со времени Тюдоров до наших дней большинство историков считают Уорбека самозванцем. Вместе с тем в английской литературе с начала XVII в. существовала противоположная тенденция. Некоторые авторы утверждали, что этот претендент действительно был принцем, а Генриха VII изображали жестоким узурпатором. Большой известностью также пользовалась пьеса Д. Форда (1586–1639, Ford) «Перкин Уорбек» (1634, «Perkin Warbeck»), в которой драматург постарался избежать однозначной оценки и, признавая Уорбека самозванцем, все же изобразил его с сочувствием. История претендента легла в основу второго исторического романа М. Шелли (1797–1851, Mary Shelley) «Судьба Перкина Уорбека» (1830, «The Fortunes of Perkin Warbeck»). Как и в большинстве произведений М. Шелли, в романе прослеживаются элементы притчи. По версии писательницы, Уорбек — настоящий принц Ричард. Он строго следует идеалам рыцарства и готов сражаться за трон, отказываясь признать, что его возвращение означает очередной виток кровавой гражданской войны. В роли врага Ричарда выступает не столько коварный тиран Генрих, сколько само время: на новом этапе истории правление Генриха является залогом мира и порядка. При этом, по мнению М. Шелли, воцарившийся на троне Ричард мало отличался бы от Генриха, поскольку абсолютная власть неизбежно ведет к тирании. Эта идея является отсылкой к первому историческому роману писательницы «Вальперга» (1823, «Valperga»).

Рефлексии над образом Елизаветы Английской (1558–1603) посвящен прежде всего пролог романа «Дева в саду» (1978) современной британской писательницы А. С. Байетт (р. в 1936 г.), где с помощью отсылок к поэме Э. Спенсера «Королева фей», портрету Дарнли делается акцент на присущем ей сочетании двух начал: земного и небесного, мужского и женского. Синтез женских черт и качеств государственного деятеля был необходим для преодоления противоречия между женской подчиненностью и положением правителя. Постановка пьесы «Астрея» об основных этапах жизни Елизаветы I является центральным событием романа. Ее роль в юности исполняет главная героиня романа Фредерика Поттер, которая сопоставляется с королевой-девственницей, наделяется свойственной ей двойственностью, которая составляет сущность ее характера. В докладе анализируются сходные черты внешности (рыжие волосы, символизирующие мужскую стихию огня), характера (уверенность в себе, властность, чувственность), модели поведения (независимость, стремление к первенству), образа жизни (неприятие брака) Елизаветы и Фредерики. Сочетая в себе женские и мужские черты Фредерика выражает суть андрогинности, олицетворяет собой новый тип феминности. Байетт ставит вопрос о роли женщины в истории и культуре. Постановка пьесы приурочена к коронации в 1953 г. Елизаветы II, тем самым, в романе возникает сопоставление двух королев и их царствований. В прологе романа, отнесенном к 1968 г., персонажи вспоминают о своих надеждах на новый золотой век, которые оказываются иллюзорны. Создавая картину семейной и общественной жизни провинциальной Англии 1950-х, отражая социальные перемены, изменения в английской культуре, Байетт испытывает ностальгию по ушедшей елизаветинской эпохе, которая противопоставляется современности.

Два подступа к личности Оссиана в истории и поэзии английского Просвещения

Литературная мистификация, генетическая память, Оссиан, Дж. Макферсон, С. Джонсон.

Оссиановская поэзия, возродившаяся в эпоху Просвещения благодаря Джеймсу Макферсону и его сподвижникам, вывела на литературную арену Великобритании и ряда европейских стран личность Оссиана — средневекового воина-барда, старшего сына кельтского короля-героя Фингала. «Северный Гомер» — так в 1762 г. Оссиана представили читателям; Макферсон же отвел себе скромную роль переводчика с гэльского и на протяжении жизни отстаивал подлинность этих сказаний, сохранившихся к середине XVIII в. в народной памяти как песни «лучшего, равно как и древнейшего из тех, кто прославлен в предании за свой поэтический дар». Возрождение личности Оссиана представляется закономерным и обусловлено социально-историческими условиями. Появление первопечатного текста оссиановской поэзии было вызвано: 1) расширением колониальной политики Англии; 2) обострением межнациональных противоречий на Британских островах; 3) стремлением наследников кельтов (шотландцев, ирландцев) сохранить свой язык, культурное наследие, память о предках. Официальная литературная критика под эгидой С. Джонсона, будучи лояльной к колониальной политике английской короны, обвинила Макферсона в литературной мистификации, категорически отрицая не только аутентичность оссиановской поэзии, но и саму возможность существования кельтских поэтических памятников, как оказалось впоследствии, ошибочно. Благодаря личности Оссиана в генетической памяти потомков кельтов закрепились восходящие к славной эпохе их предков «преданья старины глубокой», что усилило их осознание национально-культурной идентичности. Именно героическая эпоха и могла породить столь масштабную личность воина-барда, а его сказания, в свою очередь, как и сказания его последователей, запечатлеть исторические вехи, традиции и уникальную культуру своего народа.

Пьеса Дени Дидро «Побочный сын», написанная в 1757 г., сопровождается введением — «подлинной историей пьесы», где автор рассказывает о знакомстве с молодым человеком по имени Дорваль, который поведал ему о своей судьбе, а затем написал эту самую пьесу о побочном сыне.
 После текста пьесы следует трехчастный диалог Дидро с Дорвалем, озаглавленный «Беседы о «Побочном сыне», где собеседники разбирают различные особенности этого драматургического произведения, анализируя тенденции современного им театрального процесса. 
Так, приложение к пьесе становится трактатом, в котором Дидро представляет новаторскую театральную эстетику.
 Следует отметить, что «Беседы о «Побочном сыне» и пьеса были задуманы как единое целое, где Дидро выступает одновременно в качестве автора, собеседника, зрителя и читателя.
 Здесь Дидро становится персонажем, который в очередной раз (как, например, в романе-диалоге «Племянник Рамо») ведет диалог с самим собой. 
При этом сам Дидро является носителем нормы, а его собеседник —новатором. Но собеседник автора Дорваль —это тоже Дидро.
 В докладе будет проведен анализ этого типичного для философа раздвоения, которое позволяет высказывать новаторские идеи. Как проходит это раздвоение: что реального от Дидро в Дидро-персонаже и что — в Дорвале?

Интермедиальность как стратегия создания исторической достоверности. На примере исторического романа Й. В. Йенсена «Падение короля» (1901)

«Падение короля» (1901) Й. В. Йенсена является историческим романом, описывающим события и персоналии эпохи Реформации в Дании, драматичное время правления короля Кристиана II (1513–1523), трактуемое автором романа как начало заката датской нации. Й. В. Йенсен конструирует исторический фон опираясь на преобразованные в словесный образ живописные, музыкальные, словесные коды эпохи из произведений XV–XVI в. Проблема синтеза искусств чаще всего рассматривается как один из типов интермедиального взаимодействия, где «медиа определяются как каналы художественных коммуникаций между языками разных видов искусств». В плоскости одного произведения происходит перевод одного художественного кода в другой, а затем происходит взаимодействие на смысловом уровне. Теоретические основы изучения интермедиальности развивают исследования в области интертекстуальности (М. Бахтин, Ю. Кристева) и полиглотизма культуры (Ю. Лотман). Понятие медиума вводится М. Маклюэном в 60-х гг. и связано с расширением области анализа культуры новыми факторами воздействия различных средств коммуникации. Обращение к визуальным, музыкальным и словесным памятникам XV–XVI в. в романе носит систематический подход. Интерес к живописи Северного Возрождения, как к достоверному источнику информации об эпохе, зафиксирован в многочисленных эссе Й. В. Йенсена, где он называет картины «обобщенным результатом чувственного восприятия» и отражением «души эпохи». Авторская стратегия в романе предполагает использование интермедиальности для создания достоверности изображаемого исторического времени, и погружение читателя в чувственное восприятие исторического процесса. Историческая эпоха получает новое прочтение, автор вскрывает причину болезни нации, ничтожество человека обнаруживается перед лицом эволюционных законов.

Проспер Мериме в истории французской литературы и своих произведениях

П. Мериме, ироничный эстет, удовольствие от письма, жанровый синкретизм, обрядовый хор, тождество автора и рассказчика, этическая позиция.

Мериме (1803–1870) вошел в историю литературы как непревзойденный стилист, автор лаконичного повествования, лишенного эмфазы и длительных описаний, присущих многим его современникам, позволив тем самым французской словесности избежать «излишеств» романтизма. Между тем, в количественном отношении его произведения уступают творческому наследию В. Гюго, О.Бальзака, Стендаля и Флобера. Это в значительной степени объясняется тем, что писательство не стало для Мериме ремеслом: большую часть жизни он посвятил охране исторических памятников, изучению истории Франции, Испании и России, переводам из Пушкина, Гоголя,Тургенева. За создание труда по истории гражданских войн Древнего Рима удостоился принятия во Французскую Академию. Получил назначение сенатора.
Мериме писал из удовольствия, доставляемого письмом. Он одним из первых обратился к истокам словесного искусства — обрядовому хору, в котором отсутствовало разделение лиц на действующих и воспринимающих, введя его в драму «Кромвель» (1824) и сборник «Театр Клары Гасуль» (1825). Присущий народному творчеству жанровый синкретизм был передан в исторических жанрах — драме «Жакерия» (1828) и романе «Хроники царствования Карла IX» (1829). Оригинальность стиля, запечатлевшего личность писателя, а вернее, его маску ироничного эстета, получила воплощение в образах персонажей новеллистического жанра. Героям своих светских новелл («Этрусская ваза» 1830, «Двойная ошибка» 1833, «Арсена Гийо» 1844) Мериме передоверил собственные чувства и заблуждения. В фантастических новеллах «Венера Ильская» (1837) и «Кармен» (1845) наблюдается ситуация буквального тождества автора и рассказчика. В первом случае для того, чтобы высмеять провинциальных антикваров и образумить вандалов, а во втором — раскрыть в метафорической форме свою этическую позицию.

Царь Навуходоносор: толкования в святоотеческой традиции и интерпретация образа в древнеанглийской поэме «Даниил»

Царь Навуходоносор, толкования Библии, древнеанглийская поэма «Даниил», христианский эпос англосаксов, экзегетические приемы.

В докладе планируется рассмотреть образ царя Навуходоносора в древнеанглийском переложении Библии поэме «Даниил» в сравнении со святоотеческой традицией. Анализ древнеанглийских поэм на библейские темы осложнен следующими моментами: 1) невозможность их соотнесения с текстом-источником в силу его вариативности (Книга пророка Даниила была известна на Британских островах в древнегреческой, двух латинских (Vetus Latina и Вульгата) и сирийской версиях, которые значительно различались); 2) в средневековом читающем сознании текст Библии существовал в неразрывной связи с «гипертекстом», т.е. разного рода комментариями, переложениями и толкованиями. Для понимания специфики самих переложений необходима реконструкция этого гипертекста, то есть традиции истолкования библейских сюжетов и образов. Образ Навуходоносора является ведущим в древнеанглийской поэме «Даниил». В Книге пророка Даниила он был собирательным и отражал общие представления о жестоком правителе и факты из биографии разных царей. В святоотеческой традиции эта библейская книга привлекала внимание многих авторов. Интерпретаторы Книги пророка Даниила в Средние века сосредотачивались на эсхатологических пророчествах. Создатели англосаксонского переложения, очевидно, следовали более ранней традиции антиохийской школы и использовали последовательно культурно-историческую интерпретацию библейского сюжета. Пророчества Даниила не упомянуты в поэме вовсе, а истолкование снов Навуходоносора ограничено ближайшими временами. В символическом плане может быть рассмотрена сама композиция поэмы, каждая глава которой представляет собой завершенный сюжет, строящийся вокруг образа правителя (Навуходоносора и Вальтасара). Навуходоносор предстает и жестоким правителем, пышущим яростью, и смирившимся от душевного недуга кающимся грешником.

Личность Ричарда I Львиное Сердце (Richard the Lionheart, 1157–1199) часто привлекала историков и писателей. Король-рыцарь, организатор и участник Третьего Крестового похода (1189–1192), он прекрасно владел военным искусством и искусством трувера. Родившийся в Англии, он большую часть жизни провел за границей, являясь английским королем, он не знал английского языка. Несмотря на это, Ричард пользовался большой популярностью и в Англии, и за ее пределами. Уже при жизни о нем складывались легенды и баллады, однако впоследствии он был незаслуженно забыт. Интерес к нему стал возрождаться, начиная с XVIII в., когда была поставлена комическая опера «Ричард Львиное Сердце» (1884) французского композитора А. Гретри (Grétry, 1741–1813). Особое внимание к личности Ричарда I начало проявляться с XIX в. благодаря выходу в свет исторических романов В. Скотта (Scott, 1771–1832) «Айвенго» (Ivanhoe, 1819) и «Талисман» (The Talisman, 1825), где автор изобразил английского короля мудрым правителем и отважным воином. Вслед за Скоттом о Ричарде I написал другой английский писатель, М. Юлет (Hewlett, 1861–1923), чей роман «Ричард Львиное Сердце» (The Life and Death of Richard Yea-and Nay, 1900) появился в России с комментариями историка А. С. Трачевского (1838–1906). Наряду с литераторами историки тоже не оставили вниманием фигуру Ричарда I. В XIX в. его упоминали в своих работах француз Ж. Мишо (Michaud, 1764–1839), англичанин Д. Грин (Green, 1837–1883) и др. Следует отметить, что литература и история зачастую тесно переплетаются друг с другом, о чем справедливо заметила Н. И. Басовская (1941–2019), сказав, что «литературный взгляд на историю, при всех издержках, поправках, преувеличениях, вместе с тем дает то, чего не найдешь ни в каких документах».

Проблема несостоявшихся проектов французского «неистового» романтика Петрюса Бореля до сих пор не привлекала должного внимания исследователей, хотя она чрезвычайно интересна и с точки зрения творческой биографии писателя, и для оценки его роли в истории литературы. Так, например, вопрос о существовании никем не виданного романа Бореля «Табарен» представляет почти детективную загадку. Часть несостоявшихся проектов Бореля приводит его биограф А. Мари в своей книге 1922 г. «Petrus Borel le lycanthrope: sa vie et son oeuvre: suivi d’une bibliographie». К таковым Мари относит и «Табарена», считая его столь же реальным, как и «Мадам Потифар». Другой биограф, Л. Дером, упоминает роман «Табарен» среди основных художественных произведений Бореля, но в то же время сообщает, что публика никогда не видела этого романа, равно как и повести «Жаникетта». Интересна также дискуссия в библиофильском издании «Le Petite revue» (1863) между еще одним биографом Бореля Ж. Кларети и неким библиофилом Z. Речь здесь идет о вышедшем в Бельгии издании, где Борель был заявлен автором романа «Мадам Изабель». Приводится большое письмо библиофила Z., убедительно доказывающего, что эта книга не принадлежит Борелю. Среди заглавий изданных книг Бореля «Мадам Изабель» не встречается, а в предполагаемый год издания романа, а именно 1837 г., Борель завершал свое самое известное творение, роман «Мадам Потифар», в чем можно удостовериться, обратившись к труду современного биографа Бореля Ж.-Л. Стейнметца «Pétrus Borel: un auteur provisoire» (1986). Компаративистский анализ вопроса о несостоявшихся проектах Бореля многое позволил бы понять в творческих исканиях одного из самых загадочных и непонятых гениев французского романтизма и по-новому оценить его роль в истории французской литературы.

Историко-философская проблематика творчества Джона Драйдена в контексте художественной изобразительности

Джон Драйден (John Dryden, 1631–1700) — английский поэт, драматург, переводчик, эссеист и теоретик литературы, критик, баснописец, сделавший основным размером английской поэзии александрийский стих и более других способствовавший утверждению в английской литературе эстетики классицизма. В творчестве Драйдена сложным образом переплетаются классицизм, барокко и маньеризм. Его влияние на современников было настолько значительным, что вторую половину XVII столетия в истории английской литературы принято именовать «веком Драйдена». В докладе рассматривается историко-философская проблематика в творчестве Джона Драйдена, «отца английской критики» (по выражению С. Джонсона). Анализ таковой проблематики раскрывает процесс становления личности в художественных произведениях Драйдена на основе его полемики с национальными драматургами по поводу философско-религиозной концепции индивидуализма как греха, поиска им точного образца человеческой природы на примерах из античной и итало-французской ренессансной литературы, а также — его разработок политических теорий власти и роли государства в общественном устройстве и форм использования риторико-композиционных приемов в корпусе его художественных текстов.

Гений Романтизма: Автор как Герой (особенности романтической рецепции биографии творца на примере Торквато Тассо)

Тассо, рецепция, романтизм, стратегии перевода, русская эпическая поэма.

Образ автора как «героя» рассматривается не в рамках нарратологии, а с точки зрения рецептивной эстетики. Исторический Торквато Тассо, тяжело переживший крушение ренессансной идеологии и наступление Контрреформации, в имперсональных поэтиках классицизма занимает место создателя эпической поэмы «Освобожденный Иерусалим», которая так или иначе вписывается в канон, а во вневременной эстетике романтизма, делающей упор на природный «гений», стремящийся к идеалу и вступающий в конфликт с косной действительностью, реализует топосы несчастной страсти, безумия, гонений, темницы. Трансформация «классического» Тассо в Тассо «романтического» рассматривается на широком историко-литературном фоне (А. В. Шлегель, Дж. Компаньони, Дж. Байрон) и прослеживается рецепция данного поэтико-семантического ряда в русской литературе первой четверти XIX в. Делается вывод о том, что подобная трансформация повлияла как на смену переводческих стратегий от А. Ф. Мерзлякова до П. А. Катенина (александрийский стих, предписанный эпосу поэтиками классицизма, сменяется балладным стихом), так и на развитие русской эпической поэмы от М. М. Хераскова до А. С. Пушкина.

Личность декабриста Сергея Муравьева-Апостола в историографии и художественной литературе

Декабристы, историография, литературный образ, С. И. Муравьев-Апостол.

Более полутора веков не ослабевает интерес исследователей к движению декабристов. В историографии восстания Черниговского пехотного полка Сергей Иванович Муравьев-Апостол играет значительную роль. Историки писали о «тайне обаятельного действия» личности этого человека на современников. Непосредственным поводом к мятежу явилась смерть императора и состояние междуцарствия.14 декабря восстание в Петербурге было подавлено. Восстание на юге вспыхнуло стихийно, катализатором его стали внутренние противоречия между заговорщиками. Первым актом стало нападение младших офицеров на командира полка и освобождение из-под ареста Муравьева-Апостола и он взял на себя руководство мятежом, ведь ради него офицеры пошли на риск. Однако вследствие малочисленности восставших и идеалистичных представлений лидера, восстание было подавлено. Декабристоведение опирается на данные, выявленные с помощью филологических методов: изучения мемуаров декабристов и следственных показаний. Анализ изображения личности Муравьева-Апостола осуществляется на основе исторических трудов, Нечкиной М. В. «Движение декабристов», Медведской Л. А., Киянской О. И. «Южное общество декабристов», «Южный бунт», П. О. Мара «К. Ф. Рылеев. Политическая биография поэта-декабриста». Литературный образ декабриста воплотил Л. Н. Толстой (статья «Стыдно»), историк и писатель Н. Эйдельман («Апостол Сергей», «Доброе дело делать», «Исторические записки»).

Реджиналд Мак-Доннелл. Историческая личность и литературный герой

Камилу Каштелу Бранку, «Война Марии да Фонте», португальская литература, романтизм.

Значительное место в творческом наследии Камилу Каштелу Бранку (1825–1890) занимают произведения, связанные с событиями гражданской войны в Португалии 1846–1847 гг., известной под названием «Войны Марии да Фонте». В «Войне Марии да Фонте» против правительства умеренных конституционалистов выступали одновременно и радикальные сторонники парламентаризма (сентябристы), и сторонники абсолютной монархии (мигелисты). Одним из военных вождей лагеря мигелистов был генерал Реджиналд Мак-Доннелл, фигура которого несла на себе отпечаток определенной загадочности. Присутствовавший в биографии Р. Мак-Доннелла элемент таинственности закономерно привлек внимание такого яркого представителя позднего романтизма, как К. Каштелу Бранку. Шотландский генерал на португальской службе становится одним из эпизодических героев романа К. Каштелу Бранку «Бразильянка из Празинша» (1882) и одним из центральных персонажей его исторического исследования «Мария да Фонте» (1885). К. Каштелу Бранку работал над этими поизведениями одновременно. Сопоставление портрета Р. Мак-Доннелла, созданного на основе документальных свидетельств участников «Войны Марии да Фонте», и его художественной переработки в «Бразильянке из Празинша», позволяет не только лучше исследовать творческую историю поздних произведений К. Каштелу Бранку, но и дать представление о его новаторском подходе к жанру исторического романа.

Тенденций в восприятии Наполеона Бонапарта в Англии после его ссылки и смерти, и их отражение в произведениях Б. Р. Хейдона и У. Вордсворта

Наполеон, наполеоновский миф, английская литература, английское искусство Вордсворт, Хейдон.

Образ Наполеона Бонапарта оставался доминирующим в сознании европейцев и при его жизни, и после его смерти. Попытки разгадать созданный им миф, важные не только для понимания глобального значения его личности и ее роли в истории, но для становления национального самосознания европейцев и для формирования культурной памяти, продолжаются. Они сохраняют актуальность в связи с тем, что неоднозначность деяний исторической личности такого масштаба, связанных с ней событий и их восприятия современниками во многом препятствует этому процессу. В докладе, с учетом достижений новейших исследований, представляется обзор основных тенденций в восприятии Бонапарта в Англии при жизни и особенно после его финальной ссылки и смерти, отразившихся в поэзии, прозе, периодике, живописи и карикатуре. Особенно значимыми являются итоговые размышления о нем, когда уже возникла минимальная перспектива, необходимая для восприятия исторических событий. Все они в целом запечатлели различные эмоции (восхищение, ненависть, иронию, скорбь) и представления о Наполеоне (как о гениальном полководце и реформаторе, завоевателе и тиране, как об изгнаннике и мученике, романтическом герое и злодее), способствовавшие формированию его мифа. Логическое завершение обзора — обращение к двум произведениям оригинальных независимых художников, которые отразили эти тенденции и вместе представили финальные размышления эпохи о восприятии Наполеона. (В таком ракурсе рассматриваются впервые). К наиболее популярной работе в творчестве исторического художника Б. Р. Хейдона — романтическому портрету Наполеона (Napoleon Musing at St. Helena,1830). И написанному в ответ на него стихотворению У. Вордсворта (To B. R. Haydon, on seeing his picture of Napoleon Bonaparte on the Island of St. Helena (1831).

А. В. Луначарский о Викторе Гюго, Александре Дюма и об умении «захватить читателя»

Виктор Гюго, Александр Дюма, Анатолий Васильевич Луначарский, Увлекательность, Социалистический реализм, Революционный романтизм.

В 1920-е гг. и в начале 1930-х гг., когда обсуждалось, какой должна быть советская литература, Анатолий Васильевич Луначарский выступил в защиту некоторых иностранных авторов, в том числе Виктора Гюго и, в гораздо более осторожной форме, Александра Дюма, и призвал советских авторов брать с них пример в плане стиля и умения «захватить читателя» (Луначарский). Способность увлекать и убеждать читателя является ключевым моментом в его выступлениях в защиту Гюго и революционного романтизма, ставшего в 1934 г. одним из допустимых стилей в рамках социалистического реализма. Несмотря на то, что хорошо изучена полемика, в результате которой утвердился социалистический реализм, а также критика иностранной литературы и попытки ее заменить отечественной, по-прежнему требуется изучение или пересмотр причин окончательного «принятия» того или иного иностранного писателя советской культурой. Так, принято обосновывать включение Гюго в советский литературный пантеон иностранных писателей на идеологических основах (идеологической близости), в то время, как возвращение Дюма в советские издания практически не объясняется научными исследованиями. Вместе с тем, высказывания Луначарского и его последователей по-новому освещают рецепцию этих писателей в СССР: можно считать, что, хоть и не без препятствий, была принята во внимание потребность в увлекательных, а не просто идеологически верных рассказах.

Виктор Серж (Виктор Львович Кибальчич, 1890–1947) известен прежде всего как писатель и публицист русского происхождения, писавший на французском языке. Но ему принадлежит также цикл поэм и стихотворений «Сопротивление», а также ряд отдельных поэтических произведений, в том числе стихотворений в прозе, в которых он в полной мере раскрыл свой творческий потенциал. В стихах Сержа, написанных в оренбургской ссылке и за рубежом, нашли отражение современные ему реалии, как образы природы и людей Оренбуржья, Грузии, история России и Франции, актуальные для 30-х гг. политические проблемы. Для поэтики Сержа характерен оригинальный образный ряд, автор экспериментирует с формой и ритмом стиха, звукописью, вплетает в стихотворения фрагменты из песен. В них можно обнаружить аллюзии к другим французским поэтам — Бодлеру, Аполлинеру, прослеживаются параллели с творчеством французских сюрреалистов. В ряде стихотворений использован излюбленный прием автора — коллективный лирический герой. В последнее время в России и во всем мире возрос интерес к творчеству Виктора Сержа, и его произведения, в том числе стихотворные, активно переводятся и издаются в России.

Гийом Аполлинер, Роб-Грийе, новый роман, новое сознание, персонаж, жанр, редкие слова.

Доклад построен на сопоставление дискурсов Гийома Аполлинера-прозаика и новороманистов (в основном Роб-Грийе). В основу сопоставления ложатся трактаты «Новое сознание и поэты» Аполлинера и «За новый роман» Роб-Грийе, чье основные тезисы исключительно созвучны между собой. Синтез искусств и тяготение к кинематографу — основная точка соприкосновения философии «нового романа» и «нового сознания». В связи с этим в текстах Аполлинера (в основном это будут рассказы) и новороманистов будут рассмотрены определенные аспекты: главный — лингвистический (склонность новороманистов к использованию терминологии и склонность Аполлинера к использованию редких слов, которые поэт даже коллекционировал и записывал в отдельную тетрадь); литературоведений аспект в данном контексте неотделим от понятия персонажа, его наличия или отсутствия в тексте, способов его описания (Роб-Грийе и Аполлинер часто представляют читателям героев похожим образом — очень схематично, фактически лишая их внешности и характера, превращая в марионеток, и это, разумеется, не необходимо для выстраивания определенной внутренней логики текста); и наконец, жанровый аспект — устойчивое тяготение новороманистов и Аполлинера к детективу (часто в рассказах Аполлинера соблюдаются все необходимые для детектива элементы — есть тайна, преступление, даже сыщик иногда — но детектива никогда не получается, он уступает место какому-то другому гибридному жанру). Помимо перечисленных аспектов, есть и другие, сближающие Аполлинера и новороманистов. Например, само понятие тайны. Несмотря на нелюбовь Роб-Грийе к этому слову, ощущение тайны, загадки сопутствует многим его романам и сценариям. Для Аполлинера тайна — это даже не просто понятие, а целый метод, необходимый дабы изумить читателя.

Книга «Открытие России» была написана Анри Массисом (1886–1970) в 1944 г. в оккупированной Франции. В то время, когда весь мир с восхищением и надеждой смотрел на советские войска, очищающие Европу от нацизма, ультраправый националист Массис создает произведение, которое по его же словам, является дополнением к «Защите Запада», своего рода манифесту французских националистов, написанному Массисом в 1927 г. Если раньше в русле темы «Россия и Франция: Кросс-культурная коммуникация в 1920–1930-е гг.» мы рассматривали отношение к России левых интеллектуалов, посетивших Советскую Россию и составивших о ней представление, основанное на личном опыте, то в данном докладе осуществлена попытка проанализировать произведение ультраправого автора, опирающегося лишь на источники, среди которых Чаадаев, Тютчев (статьи), Достоевский, Ключевский, Бердяев, Горький, Данилевский. Воспоминаниями путешественников по большевистской России Массис практически не пользуется, упоминая лишь А. Жида и Тьерри Монье, причем сведений о том, что последний побывал в России, нам найти не удалось. Но Массису и не нужны сведения «из первых рук». С самого начала еще в «Защите Запада» он составил свое мнение о России и свое видение русского человека и русской истории, и за истекшие почти 20 лет его неприязнь к России и славянскому миру превратилась в панику, граничащую с паранойей.

Один фильм не делает весны. Размышление о фильме Русского режиссера «Француз»

Новый фильм «Француз» А. Смирнова (2019) — это оригинальное размышление о значении взаимодействия между французскими и русскими студентами. Действие происходит в 1950-е гг., когда МГУ впервые за долгие годы стал принимать французских стажеров.Это студенты русисты, приезжающие в Россию для совершенствования в языке и углубления знаний в литературе и культуре. В те годы многие французские студенты стали членами ФКП. В фильме показано, как они воспринимают советскую действительность: низкий уровень жизни, вмешательство милиции (КГБ), подозрительность к иностранцам, преследование большой части населения, отсидевшего десятилетиями в лагерях. Неизвестно, какие выводы они сделают после своего пребывания в стране Советов. Со своей стороны, в их присутствии советские студенты занимают полярные позиции. Или они верны идеалу социализма и считают, что советский режим идеален, и что он будет непременно распространяться во всем мире; или, наоборот, стремятся уехать из чуждой им страны, где они больше не могут жить. Для девушек открывается одна возможность — выйти замуж за одного из этих французов. Актуальна ли эта тематика? Режиссер отлично владеет французским языком и понимает все тонкости жизни и культуры во Франции. Но, показывая этих персонажей, наверное, недооценивает отказ современного русского зрителя, тем более молодежи, размышлять о тех временах. Как говорил один критик: «Все-таки в то время мы жили нормально. Так ли важно, что мы не могли слушать ВВС или джаз». Режиссеру хотелось бы повторить подвиг шестидесятников, вернувших русскому человеку его достоинство. Но можно ли одним фильмом изменить менталитет большой части населения в какой-нибудь стране?

Русские историки-эмигранты во Франции: труд Н. Ф. Иконникова «Дворянство России»

Изучение трудов историков-эмигрантов позволяет вернуться к прерванной событиями начала ХХ в. традиции развития отечественной исторической науки, восполнить лакуны в историческом знании, сформировать достаточно целостную картину «русского мира» и, наконец, восстановить связь поколений и судеб, обогатив историческую память нации. В этом процессе значимую роль играет генеалогическая культура, являющаяся одной из основ менталитета любого народа. Особое значение сбережению сведений об истории своего рода придавали оказавшиеся в эмиграции представители русского дворянства. Исключительную научную ценность (источниковедение генеалогии) представляет труд жившего во Франции ученого-эмигранта Николая Флегонтовича Иконникова (1885–1970). Основные сведения о нем содержатся в опубликованной на русском языке автобиографии, его послужного списка 1916 г., родословной рода, к которому принадлежал сам генеалог, мемуаров, а также ряда воспоминаний о нем (в частности, Д. М. Шаховского, французского историка Ж. Феррана и др.) и нескольких публикаций исследователей его жизни и деятельности (А. А. Шумков, В. В. Крупский и др.). Н. Ф. Иконников собрал большой массив справочной информации о судьбе русских дворян в эмиграции, составил указатель захоронений эмигрантов («Некрополь»). Но основной его заслугой признана работа над историей дворянских родов, представители которых оказались в эмиграции. Результатом этой работы стал 50-томный труд «La Noblesse Russe» («Русское дворянство»), содержащие поколенные росписи 727 дворянских фамилий. 11 томов были отпечатаны на средства автора, 33 других тома этой серии остались в рукописи. Эти тома выходили в Париже в 1950–1960-е гг. тиражом всего 50 экземпляров. В настоящее время труд Н. Ф. Иконникова считается библиографической редкостью.

Жорж Дюамель, Виктор Серж, «Дело Виктора Сержа», сталинизм, солидарность писателей.

В докладе рассматривается малоизвестный эпизод встречи в 1927 г. приехавшего в СССР французского писателя Ж. Дюамеля и жившего тогда в Ленинграде франкоязычного писателя русского происхождения и оппозиционера Виктора Сержа (Виктор Львович Кибальчич, 1890–1947). Эта встреча сыграла в дальнейшем свою определенную в судьбе В. Сержа, когда западная общественность выступила в защиту арестованного, а затем высланного в Оренбург писателя. На начальном этапе развернутой на Западе кампании «Дело Виктора Сержа» в ней участвовал довольно узкий круг его друзей. Придерживавшиеся неортодоксальных коммунистических взглядов Марсель Мартине и Магдалена Паз сумели заинтересовать в основном журналистов левого толка, пролетарских писателей, пацифистов, членов оппозиции в ФКП, сторонников Троцкого, бывших анархистов. Сознавая недостаточную весомость этих выступлений для привлечения к «Делу» широкого общественного мнения, они на разных этапах неоднократно обращались к Ромен Роллану, Барбюсу, Жиду, но те по разным причинам долго занимали выжидательную позицию. Дюамель был первым из известных французских писателей, кто откликнулся на призыв М. Мартине и М. Паз и проявил солидарность с опальным Сержем. Его знали и во Франции, и в России, но в отличие от французских «тяжеловесов» он никак не был связан какими-либо обязательствами перед СССР, к тому же, он симпатизировал Сержу. На материале статей Дюамеля о Серже, его дневниковых записей и воспоминаний, а также воспоминаний и писем Сержа друзьям представлена встреча в «полночь века» этих совершенно непохожих личностей и писателей. Так, исповедуемый обоими гуманизм связал в борьбе за свободу и достоинство Человека буржуазного критика современной механистической цивилизации Дюамеля и врага и одновременно жертвы сталинизма Виктора Сержа.

По следам романа Алена-Фурнье «Большой Мольн»: «Странный праздник» в романах «Великий Гэтсби» Ф. С. Фицджеральда и «Золотая цепь» А. С. Грина

Символизм, приключенческий роман, Ален-Фурнье, Фицджеральд, Грин, странный праздник, преемственность текстов.

Один из первых знаковых текстов ХХ в. — «Большой Мольн» французского писателя Алена-Фурнье — вобравший в себя противоречивые литературные тенденции предыдущего столетия и представивший их в яркой синтетической форме — должен был, по мнению друга Алена-Фурнье, критика Жака Ривьера, занять свое место в ряду произведений, закладывающих литературные основы новой эпохи. В 1913 г., одновременно с выходом «Большого Мольна», Жак Ривьер выпускает эссе под названием «Приключенческий роман», в котором идет речь о возможных путях развития романа ХХ в. — романа действия и динамики, пронизанного влиянием символизма. Однако война, начавшаяся годом позже, отняла жизнь Алена-Фурнье и изменила ход мировых, в том числе и литературных, процессов. И все же литература ХХ в. была бы совсем иной без влияния текстов, написанных в самом его начале, и без романа Алена-Фурнье, ставшего легендарным во Франции и менее известным за пределами страны — но, парадоксально, именно в зарубежных странах отдельными искорками вспыхивали литературные произведения, наследующие «Большому Мольну». Независимые друг от друга, зачастую синхронные друг другу и без декларации прямого влияния, они вторили роману Алена-Фурнье не только внешними сюжетными поворотами действия, но и внутренней поэтикой, предсказанной Жаком Ривьером (символизм действия). Так, в 1925 г. два романа, не связанные между собой и прямо не апеллирующие к Алену-Фурнье — «Великий Гэтсби» Ф. С. Фицджеральда и «Золотая цепь» А. С. Грина — находят огромное количество пересечений между собой и взаимосвязей с романом французского писателя. Их средоточие — изображение того, что названо в «Большом Мольне» «странным праздником» — торжество в роскошном и безмерном пространстве, кульминацией которого должно стать появление долгожданной женской фигуры.

Россия Кристиана Бобена: территория сновидения и литературная реальность

Бобен, Россия, воображаемое, реальность, Цветаева, Пастернак, Мандельштам.

Современный французский поэт Кристиан Бобен почти не сохранил, как многие из нас, воспоминаний о раннем детстве, о времени, когда он появился на свет. Однако, в поэзии у пишущего человека есть право на многое, и в радиоинтервью «Путешествие без перемещения/Утро отъезда» каналу Франс Интер Бобен заявляет: «Моя родная страна — Россия. Я никогда там не был». Россия для него — это некая черта горизонта, к которой можно лишь вечно стремиться, как гласит название стихотворного сборника другого поэта — Андре Дотеля — «Страна, в которую невозможно попасть». Бобен чувствует себя русским по душе, по языку, по природе, он вслушивается в голоса погибших русских поэтов. Попытаемся осознать данный парадокс, признать его таковым, понять, можно ли решить его посредством литературы: парадокс между реальностью и просторами воображаемого. На чем зиждется образ России в творчестве Бобена? Россия — родина, избранная Бобеном для изнанки его жизни, для жизни-сновидения, исполненной красоты чтения и творчества. Поэт заносит этот ностальгический край своего рождения в записную книжку прошлого, восстановленного путем воображения. В этом прошлом сполна воплощается мечта: в мысли о России, в глубоких снегах молчания, в белой опушке голоса. В своих стихах, адресованных, прямым или косвенным образом, русским поэтам (сборник 2017 г. «Скрип качелей»), он, так или иначе, возвращается мыслями к избранным и любимым представителям русской литературы, особенно ХХ в. Чувствуя душевное родство с Б. Пастернаком, сходство страстей с О. Мандельштамом, испытывая глубочайшее восхищение М. Цветаевой, Кристиан Бобен так же, как все они, нуждается в молчании, в одиночестве, в снежной пелене, — во всем, что дает возможность преодолеть страдание посредством творчества, дабы продолжать жить и гореть в этом мире.

Издатели и читатели французской литературы в СССР на рубеже 1920–1930-х гг.

Французская литература, советско-французские литературные связи, литература и идеология, издательская политика, переводы, архивные материалы.

Стереотипный советский образ французской литературы обычно отражает тот канон, который сложился ко второй половине 1930-х: это селективно подобранная классика, прежде всего, авторы, которых можно было подавать как критиков общества и вольнодумцев (Рабле, Вольтер, Мольер, Дидро, Беранже, Бомарше, Гюго), из современных писателей — левые авторы и коммунисты (Барбюс, Вайян-Кутюрье), а также крупные современные фигуры, которых уважали как реалистов и социальных критиков — Роже Мартен дю Гар, Анатоль Франс; величайшим современным классиком считался великий друг СССР Ромен Роллан, выросший в Советском Союзе в поистине титаническую фигуру. Представляется, что советские читатели ничего (или почти ничего) не читали из «реакционеров» и консерваторов, таких, как «ницшеанец» Анри де Монтерлан, «фашист» Пьер Дрие ла Рошель, «ультрашовинист» Морис Баррес, встречая их имена только в «ругательных» статьях советских критиков. Как и во всяком стереотипе здесь есть немалая доля истины, и классический советский канон французский литературы в целом описан верно; однако реальная картина богаче и сложней ригидной схемы. Существенные коррективы вносит вдумчивое знакомство с издательской политикой, освещением французской литературы в периодике (литературная критика, рецензии), читательским спросом и «обратной связью» (сохранившиеся в архивах отзывы и мнения читателей). Важно проследить, как возникали предпосылки для складывания канона, как постепенно трансформировалась переводческая и издательская практика на протяжении первого десятилетия советской власти, вплоть до свертывания нэпа и централизации книгоиздания в конце 1920-х — начале1930-х гг. Этот рубеж стал поворотным пунктом, радикально изменившим ситуацию с изданием зарубежной, в т. ч. и французской литературы.

Поль Клодель, проблема жанра, поэтика, проза, жанровое своеобразие.

Жанровое своеобразие прозы Поля Клоделя (1868–1955) амбивалентно. Французский автор настаивал на синергетичности своих произведений, чем предвосхитил современные литературоведческие рассуждения о жанре. Он достаточно традиционен, например, в драматургии и в поэзии следует
 за античной, средневековой и барочной традициями, создавая мистерии, моралите, сатирические и лирические драмы, оды, эпические поэмы, кантаты, стихотворения в прозе. Прозаические произведения занимают половину его наследия. В тысячах страниц прозы нельзя найти новелл и романов, ей свойственна бессюжетность. Так, в сборнике Oeuvre en prose выстраивается жанровая система репрезентативных произведений: автобиографический текст «Ma conversion» (1913), произведения о природе, статусе языка и орфографии «Réflexions et propositions sur le vers français» (1925), «Idéogrammes occidentaux» (1926), рассуждения об эстетике и творчестве «L’oiseau noir dans le Soleil Levant» (1927), «L’introduction à un poème sur Dante» (1913), «Notes sur Mallarmé» (1912), собственно художественный текст «Le bestiaire spirituel» (1948), экзегетические «Paul Claudel interroge le Cantique des cantiques» (1947). Эти поэтологические опыты суть подготовительный этап к вершине творчества, к экзегетическим комментариям Клоделя-Поэта к Вульгате. Они синтезируют разные жанровые модификации. Появляется повествовательность другого типа, которая соотносится с романным словом в самом широком понимании, о котором писал М. М. Бахтин. Клодель пишет свой «роман», открывая жанровые перспективы для литературы XXI в.

С. М. Ромов и советско-французские связи в области искусства и литературы в 1920-е гг.

С. М. Ромов, советско-французский культурный обмен, авангард, эмиграция, литературные связи.

Рост интереса отечественных и французских исследователей к деятельности русского и советского художника, исследователя авангардного искусства и литературы С. М. Ромова сопровождается признанием его одной из ключевых фигур советско-французского культурного обмена в 1920-е гг. Ромов — «человек-мост», сумевший передать советской публике много ценных сообщений о новых течениях во французской поэзии, направить в СССР партию работ французских художников, принадлежащих преимущественно к левым течениям. Он был учредителем литературно-художественного журнала «Удар», лояльного к Советской России, одним из основателей общества «Через», ставившего целью установления творческих контактов между эмигрантскими, советскими и французскими деятелями литературно-художественного авангарда, активным секретарем Ассоциации «Новое общество русско-французской дружбы». В докладе раскрываются малоизвестные страницы деятельности Ассоциации, учредившей литературную и художественную комиссию с целью содействия сближения стран, анализируется вклад Ромова, в развитие литературных и художественных связей Франции и Советской России в условиях сосуществования идеологических и пропагандистских императивов, а также гуманитарных потребностей сотрудничества. Внимание уделяется проблематике интеллектуального взаимодействия.

Маяковский был для Эльзы Триоле не только близким человеком и великим поэтом, но и литературной темой. Его прижизненная и посмертная судьба значимо трансформировалась в фабуле ее романов. Первая часть романа «Никто меня не любит» (1946; впоследствии вошел в состав романа «Анна-Мария») рассказывает о дружбе главной героини с актрисой Женни Боргез. В одном из эпизодов говорится о рисунках, на которых Женни изображена точно так, как рисовала Маяковского погибшая из-за любви к нему Антонина Гумилина. Между тем, об этом факте жизни поэта тогда знало считаное число людей. С учетом этого проясняется основная тема всего романа: одиночество в мире, где «никто никого не любит». Роман «Монумент» (1957) основан на действительном событии — самоубийстве автора памятника Сталину в Праге. Однако главный герой романа имеет черты сходства и с Маяковским: в частности, он гибнет в том же возрасте (реальный скульптор был много старше). Кризис идеи служения художника социализму — основная проблема романа, а многочисленные явные и скрытые цитаты из Маяковского играют в нем ключевую роль. В романе «Великое никогда» (1965) прямых отсылок к жизни и творчеству Маяковского нет, но он осмысляет ситуацию, когда жизнь знаменитого человека, ставшего достоянием истории, теряет связь с реальностью. Размышления о посмертной судьбе поэта и, в частности, о положении Лили Брик в СССР, несомненно, лежат в основе и этого романа.

Between Separation and Symbiosis: Southeastern European Languages and Cultures in Contact

Balkan languages, Balkan Sprachbund, language contact, Albanian, Greek, Romanian, Balkan Slavic, separation, symbiotic societies, linguistic exogamy.

The paper deals in detail with previously understudied types of language contact settings in the Balkans (Southeastern Europe), which present a continuum between ethnic and linguistic separation and symbiosis among groups of people. The presentation achieves several aims: it critically assesses the Balkan Sprachbund theory; it analyses general contact theories against the background of new, original, representative field data; it employs and contributes to recent methods of research on linguistic convergence in bilingual societies; it proposes new general assessments of extra- and intralinguistic factors of Balkanization over the centuries; it outlines prospects for future research. The factors relevant for contact scenarios and linguistic change in the Balkans are identified and typologized through models such as those related to a balanced or unbalanced (socio)linguistic situation. The core part of the paper examines in linguistic terms (i. e., it provides syntheses and analyses of new experimentally confirmed and existing knowledge) the dialects (idioms) of multiethnic, multilingual groups of people. The focus is on the idioms of bi- and multilingual speakers in Golo Brdo, Mrkovići, Prespa, Carașova and Himara, grouped in different contact settings with one another. The major levels of language structure (phonetics/phonology, grammar, lexicology and text, including the verbalization of traditional culture) are taken into consideration in order to analyze the cases considered from the point of view of linguistic contactology, and to speculate about the instructiveness of these cases for the Balkan linguistics in general.

Ламия в фольклорных воззрениях современных греков: этнолингвистический аспект

Новогреческий язык, балканский фольклор, этнолингвистика, народная демонология, Ламия, ареальные исследования, картографирование традиционной культуры

Доклад посвящен описанию основных значений лексемы λάμια («ламия») в диалектном континууме новогреческого языка, а также анализу основных характеристик мифологического персонажа с именем Ламия, который в народной демонологии Новой Греции не имеет четкого облика и однозначной характеристики. Основные известные ипостаси этого персонажа: чудовище, пожирающее людей; одна из нереид — прекрасная девушка с длинными распущенными волосами; атмосферный демон, обладающий способностью свободно перемещаться по воздуху и вести за собой грозовые тучи, портить посевы, высыпая на них град, и пр. Иногда черты разных типов контаминируются в одном (ср. песня о св. Георгии из Агорьяни). Исходное — мифологическое — значение может быть утрачено, так что в языке сохраняются только периферийные: ‘туча’ (Дарнашские села), ‘колодец’ (Дилината, о. Кефалония), ‘лужа’ (Валсамата, о. Кефалония), ‘прожорливый, жадный человек’ (Колиндрос, Пиерия и др.).
Множество локальных вариантов значения лексемы λάμια были проанализированы автором и нанесены на этнолингвистические карты, на которых представлены диалектные названия персонажей, семантические зоны, особенности внешнего облика, основные характеристики персонажа. Это позволило выделить несколько семантических ареалов, которые и будут представлены во время доклада. Так, например, ареал в греческой Македонии и Фракии, для которого характерна почти полная утрата представлений о персонифицированном демоне с именем Ламия, характеризуется значениями, преимущественно связанными с семантическими полями ‘непогода’ и ‘прожорливое существо’. Таким образом, этот ареал фактически накладывается на южнославянские семантические зоны дериватов от +ламиjа, описанные А. А. Плотниковой в книге «Этнолингвистическая география Южной Славии».

Византия, эпос, энкомий, панегирик, нарратология, император Ираклий.

Георгий Писида, чей период творчества пришелся на правление императора Ираклия в начале VII в. н. э., был автором ряда поэм. Большая часть из них обычно характеризуется как «эпические панегирики», то есть им приписываются черты как эпического, так и риторического жанров. В рамках доклада предполагается применить исследовательский инструментарий нарратологии для выяснения жанровых особенностей поэм Писиды, а также возможного влияния на них текстов предыдущих эпох.
Первым объектом рассмотрения будут взаимоотношения автора, повествователя, главного героя, адресата и аудитории. Значительная часть поэм Писиды представляет собой рассказ о действиях адресата поэмы. Подобная коммуникативная ситуация интересна тем, что фактическое содержание высказывания не несет информационной ценности для адресата, поскольку он уже осведомлен об описываемых событиях. Это противоречие снимается разнесением фигуры адресата и предполагаемой аудитории поэмы, т. е. широкой публики, присутствовавшей при исполнении поэм. Таким образом, поэмы Писиды обладают социальной функцией панегирика.
Вторым вопросом, поднимаемым в данном докладе, является сюжетная композиция поэм. Анализ показывает, что поэмы Писиды следуют примерно одному шаблону: введение, поношение противников главного героя, подготовка героя к битве, его речь с призывом к другим действующим лицам помочь ему, битва и картина разгрома противника. Такая схема встречается в классических эпических произведениях, а также в произведениях Кориппа, чьи поэмы считаются самыми близкими по духу к произведениям Писиды.
Таким образом, последние являются панегирическими по функции, но эпическими по форме.

Άγιος Ποτέμβριος, Αγία Καθίστρα и другие: к вопросу о вербализации ирреальности в новогреческой фразеологии

Фразеология, время, новогреческий язык, религиозный код культуры, временной код культуры.

Предметом настоящего исследования является анализ фразеологических единиц (ФЕ), обозначающих ирреальность времени в новогреческом языке. Как известно, жизнь и деятельность человека определяется в координатах времени и пространства, поэтому выражения, обозначающие время, представляют собой сложные конструкции, при помощи которых передается реальность или ирреальность временных координат того или иного события. Реальность или ирреальность времени описывается при помощи различных факторов, репрезентирующихся через религиозный и временной коды культуры. Так, в греческом языке для формирования единиц, отвечающих на вопрос «когда?», используются имена различных православных святых, которых чествуют в ту или иную календарную дату (ср., напр., του Αγίου Ιωάννη, του Αγίου Νικολάου и т. п.). При этом для передачи ирреальности при помощи религиозного кода используется оксюморон, и создаются окказиональные имена собственные (ИС), которые становятся частью фразеологического образа времени, ср., напр., του Αγίου Ποτέ ‘в день святого Никогда’, της Αγίας Καθίστρας ‘в день святой Сидельницы’, του Αγίου Ενδιάμεσα ‘в день святого Промежутка’ и пр. Эти ИС-окказионализмы образуют именные словосочетания с прилагательным άγιος в виде του αγίου Х, где Х может выражаться соответствующей именной или наречной частью речи. Временной код содержит такие нереальные временные отрезки, как το μήνα που δεν έχει Σάββατο ‘в месяц, когда нет субботы’, στις τριάντα δύο του μηνός ‘тридцать второго числа’ и пр. Как правило, структура такого типа фразеологизмов будет представлять собой обстоятельственные конструкции со значением времени, содержащие оксюморон.

Дрок испанский (Spartium junceum L.) на Адриатическом и Ионическом побережье запада Балкан

Дрок, албанцы, хорваты, греки, фитонимия, заимствования, этнические контакты, ритуальные практики, плетение и прядение.

Исследование посвящено статусу, способам бытования и именования дрока в разных контактных районах запада Балкан. На Адриатическом побережье Хорватии (Задар) у местных албанцев (арбнешей) — это растение-символ высокого статуса, он играет исключительно маркированную роль ритуального растения в майском празднике Божьей Матери Лоретской, что отличает их от соседей — хорватов, где дрок выполняет чисто прагматическую функцию — служит для плетения изделий. На Ионическом побережье Албании (Ляберия) дрок, как и во многих районах Средиземноморья, используется для плетения и грубого прядения, но идеальные местные условия для его обработки привели к тому, что в районе Радима (Влёра) изготовлялись особо деликатные ткани из дрока. И, наконец, в контактной албано-греческой зоне Химары, находящейся в особо благоприятных климатических условиях, внимание к дроку понижено, он занимает третьестепенное место в хозяйствовании. В докладе рассматриваются также все местные балканские фитонимы для дрока от Адриатического побережья до Греции. Наблюдается безусловное влияние далматинско-романского на формирование львиной доли хорватских фитонимов (< лат. juncus, итал. giunco, венец. zunco). В северных албанских диалектах, в особенности в зонах албано-славянских контактов, большую роль сыграла заимствованная хорватская лексема žukа (а также, некоторую роль, вероятно, и венец. zunco). Южнее — от среднегегских до тоскских территорий — замечаем разновременные албанские заимствования из лат. genista, genesta и итал. ginestra. Еще южнее, в албанской Ляберии, у арбрешей Италии и арванитов Греции явно влияние нгр. σπάρτο.

Ташкентская экспедиция к носителям эгейскомакедонских диалектов и архив В. М. Иллича-Свитыча: актуальное состояние

Македонская диалектология, архив В. М. Иллича-Свитыча, нестрамский диалект, греческая политическая эмиграция.

В феврале 1961 г. Институт славяноведения АН СССР организовал лингвистическую экспедицию к политическим эмигрантам из Северной Греции и Эпира, компактно расселенным в нескольких кварталах г. Ташкента. В экспедиции приняли участие В. М. Иллич-Свитыч, Н. И. Толстой и Г. П. Клепикова. Им удалось записать более 10 часов нарративов на юговосточномакедонских диалектах (прежде всего из района Касторьи и Флорины, а также Эдессы, Птолемаиды, Килкиса и Серреса) и на аромунских диалектах. Записи участников экспедиции в основном поступили в архив Института славяноведения. В 2019 г. сотрудники Института славяноведения вернулись к этому архивному материалу.
Записи позволяют уточнить диалектное членение эгейской Македонии на момент окончания гражданской войны в Греции и содержат большое количество этнографического материала. В докладе мы расскажем об актуальном состоянии Ташкентского архива В. М. Иллича-Свитыча, о проекте его публикации и сделаем опыт сравнения нестрамского диалекта по данным архива и по записям, опубликованным македонскими диалектологами.

Греческий язык Палясы и система диалектов новогреческого языка: предварительные замечания

Новогреческая диалектология, греческие диалекты Албании, Палясы, полевые материалы.

История грекоязычного мира насчитывает более 3500 лет, и так сложилось, что многие диалекты (ново)греческого языка оказались за пределами современной Греции. Сегодня носителей того или иного греческого диалекта можно найти во многих балканских странах, в Турции, в Ливане, в России, на Украине, в других странах СНГ и проч. Некоторые языковые варианты, например, диалект приазовских греков, хорошо описаны, другие же, напротив, до сих пор малоизвестны.
Осенью 2019 г. в рамках проекта «Балканский билингвизм в доминантных и равновесных контактных ситуациях в диатопии, диахронии и диастратии» была проведена диалектологическая экспедиция в село Палясы краины Химара (Албания), где проживает преимущественно грекоязычное население. В ходе экспедиции удалось записать более десяти часов аудио, из которых большая часть на новогреческом языке.
В настоящем докладе будет предпринята попытка сопоставить греческий диалект Палясы с другими новогреческими диалектами, используя свежие полевые данные. Подобное сопоставление станет важным шагом на пути комплексного описания этого до сих пор практически неизученного греческого диалекта Албании.

Румынская диалектология, влахи Восточной Сербии, билингвизм, полилог, коммуникативный анализ, полевые исследования.

Влахи (тимокские румыны) Восточной Сербии являются одним из самых интересных сообществ Балканского полуострова с точки зрения дискурса о языковых правах этнических меньшинств. При этом, несмотря на существование большого корпуса исторических и этнологических работ, посвященных влашской проблематике, язык влахов остается скудно документированным и недостаточно подробно описанным идиомом, особенно в том, что касается билингвизма его носителей. Цель данного доклада — проанализировать двуязычие влахов на материале живой речи. Исследуется влияние процессов смешения двух неродственных языков на механизм изменения (или же консервации) тех или иных языковых черт, явлений, единиц. Материалом для решения этой задачи является специфический текст, а именно, спонтанный полилог (разговор трех жительниц с. Кобишница в р-не г. Неготин), записанный автором доклада во время полевой работы в регионе в 2019 г. Утверждается, что такого рода записи являются максимально приближенной к естественному языку формой речи, которую может зафиксировать во время полевой работы исследователь-аутсайдер, следовательно, они представляют значительный интерес для изучения феномена двуязычия. В заключении доклада делается вывод о настоящем и будущем тимокского румынского. Несмотря на полное (до недавнего времени) отсутствие этого языка в публичных и официальных доменах, а также массовые рабочие миграции, опустошающие влашские села, родной язык влахов в районе г. Неготин можно назвать вполне живым идиомом, который, хоть и испытывает сильное влияние сербского, далёк от состояния креолизации.

Aromanian language, differential object marking, Aromanian dalects, Macedonia.

In this talk, we aim at describing the particular cases of Diﬀerential Object Marking (DOM) in several Aromanian varieties. While DOM seems to have been grammaticalised in the Dacoromanian varieties from the 16th century on (over six centuries after the segregation of Dacoromanian and Aromanian), such patterns have been said to be absent or not systematic in Aromanian (Manzini & Savoia, 2018). In the context of our recent ﬁeldwork with questionnaires as well as semi-directed interviews in ethnically mixed villages in districts of Struga, Resen, and Bitola in the Republic of North Macedonia, we observed patterns that indicate the existence and widespread usage of a DOM in the speech of native speakers of Aromanian from the villages Dolna Belica, Gorna Belica, and Malovishte. Despite many parallelisms, however, the behavior of DOM does not seem to be homogenous in these varieties. Our informants from Gorna Belica categorically used the preposition pi (< Lat. PER ’for, towards’) with pronouns referring to human entities, while systematically using the pronoun to express speciﬁcity with common as well as proper nouns designating beings, but not with nouns designating non-animates. Interestingly, we could not observe such patterns of Diﬀerential Object Marking in the adjacent varieties of Aromanian in Trnovo, Resen, and Nižepole. Thus, in our talk, we provide a thorough description of the patterns of DOM in the studied area. 
Manzini, M. R., & Savoia, L. (2018). The Morphosyntax of Albanian and Aromanian Varieties:Case, Agreement, Complementation (Vol. 133). Walter de Gruyter GmbH & Co KG.

Три логических работы Феодора Продрома:  «Ксенедем», «О великом и малом» и «Комментарий ко второй книге „Второй Аналитики“ Аристотеля»

История логики в Византии, Феодор Продром, Аристотель, Порфирий.

Логические идеи Феодора Продрома (Θεόδωρος Πρόδρομος) отражены в трех его сочинениях: «Комментарий ко второй книге „Второй Аналитики“ Аристотеля», «Ксенедем, или Гласы» и «О великом и малом». В докладе планируется сопоставить содержание каждой из этих работ с общим контекстом истории логики в Византии. «Комментарий ко второй книге „Второй Аналитики“ Аристотеля» (Θεοδώρου τοῦ Προδρόμου παράφρασις εἰς τὸ ὕστερον τῶν ὑστέρων Ἀναλυτικῶν τοῦ Ἀριστοτέλους) до сих пор не издан, однако подробное его содержание и одна из версий греческого текста доступны в диссертации Михаила Какуроса [Michel Cacouros. Le Commentaire de Théodore Prodrome au second livre des Analytiques postérieurs d'Aristote. Thèse, Université de Paris-IV, 1992]. В этом тексте Продром рассуждает об отношении теории определения и теории доказательства.Диалог «Ксенедем, или Гласы» (Ξενέδημος, ἢ Φωναί) является примером распространенных в Византии подражаний жанру платоновского диалога, совмещающих драматические и философские зарисовки. Этот маленький диалог является уникальным с точки зрения истории логики экспериментом, поскольку в нем платоновская диалектика применяется к решению логических вопросов теории определения Порфирия.Трактат «О великом и малом» (Περὶ τοῦ μεγάλου καὶ τοῦ μικροῦ), написанный в жанре письма, содержит рассуждения об отнесении понятий великого и малого к категории отношения. Формально письмо адресовано Михаилу Италику. Однако, как я покажу в докладе, обращаясь с вопросами то к нему, то к Аристотелю, автор на самом деле полемизирует с Порфирием, дословно воспроизводя некоторые фрагменты его «Комментария к „Категориям“».Исследование выполнено в рамках проекта РФФИ № 18-011-00207 «Логическое образование в Византии: Феодор Продром и логические опыты XII в.».

Теория значения Дионисия Ареопагита в свете истории подходов к семантике языка

В докладе выделяются основные понятия теории значения, построенной Дионисием Ареопагитом в его трактате «О божественных именах» (Περὶ Θείων Ὀνομάτων), и интерпретируются в свете трех основных теорий значения:
 Референциальная теория (Платон, Г. Фреге, Ф. де Соссюр, А. А. Потебня и структурализм в лингвистике от пражского лингвистического кружка до американского дискриптивизма и копенгагенской лингвистической школы) имеет косвенное значение для интерпретации теории денотации Ареопагита в той мере, в которой его теория имеет неоплатонические корни и представляет собой один из вариантов учения об идеях.Концептуальная теория (Аристотель, Дж. Локк, Ч. Пирс, Ч. Моррис) может быть применена к реконструкции теории значения Ареопагита, поскольку его апофатическая теория именования может восходить к аристотелевской метафизике лишенности, предполагающей логику α-отрицания: «сколько имеется значений у отрицаний, начинающихся с „не“ (ὁσαχῶς δὲ αἱ ἀπὸ τοῦ α ἀποφάσεις λέγονται), в стольких же значениях говорится и о лишенности (τοσαυταχῶς καὶ αἱ στερήσεις λέγονται)» [Metaph. 1022b32].Функциональная теория (Л. Витгенштейн, Дж. Райл, Н. Н. Амосова) применительно к идеям из Corpus Areopagiticum должна рассматриваться в свете противопоставления менталистской и экстерналистской семантик и современных подходов к их объединению (Д. Дэвидсон, М. Даммит, Х. Патнэм, С. Крипке), что было также отмечено В. М. Лурье в [В. М. Лурье. Философия Дионисия Ареопагита: Теория значения // Einai. T. 3 (1/2), 2014.], где теория значения Дионисия квалифицирована как одна из форм «семантического экстернализма» и как «новый антисубъективизм» Д. Дэвидсона.Исследование выполнено при поддержке РНФ в рамках проекта № 18-78-10051 «Византийский фактор в формировании русской логической традиции».

Георгий Трапезундский и Феодор Газа о различных стратегиях перевода

Георгий Трапезундский, Феодор Газа, Аристотель, риторика, перевод.

С началом эпохи Возрождения практические и теоретические проблемы перевода приобретают особую остроту и становятся предметом оживленной дискуссии. На Западе, в особенности в Италии, куда в первую очередь устремились после падения Константинополя византийские интеллектуалы, эта дискуссия оказалась естественным образом связана с переводом произведений древнегреческих писателей на латынь. Доклад посвящен одному из эпизодов этой полемики, связанному с деятельностью двух знаменитых греческих переводчиков, работавших в Италии в XV в.: Георгия Трапезундского и Феодора Газы. В конце 1440-х — начале 1450-х гг. Георгий по заказу папы Николая V переводил на латынь Problemata Аристотеля, однако в результате своей ссоры с Поджио Браччолини в мае 1452 г. потерял место при папской курии, и Николай V передал заказ другому ученому греку, Феодору Газе (которому, как и Георгию, покровительствовал Виссарион Никейский). Перевод Газы был закончен в 1454 г., вероятно, одновременно с публикацией перевода Георгия: последний отреагировал на это событие сочинением Adversus Theodorum Gazam in perversionem Problematum Aristotelis, в котором подверг критике работу соперника. Если Газа полагал, что переводчик может достаточно свободно обращаться с оригиналом, свободно парафразируя и вводя в текст свои собственные комментарии и интерпретации, то Георгий придерживался более строгих взглядов: по его мнению, метод перевода должен определяться жанровой природой текста, а сложившаяся в Средние века традиция буквального перевода наилучшим образом подходит для работы с такими «научными» текстами, как аристотелевский трактат. Исследование выполняется при поддержке Российского научного фонда в рамках проекта № 18-78-10051 «Византийский фактор в формировании русской логической традиции».

Проблемы идентичности и взаимной интерференции культурного (в том числе языкового) кода свадебного обряда помаков и турок р-на Ксанти в Греции

Территория северной Греции р-на Ксанти населена этническими и религиозными меньшинствами, проживающими длительное время в контакте друг с другом. Одними из крупнейших меньшинств являются помаки (славяноязычные мусульмане) и турки (турецкоязычные мусульмане). Села первых располагаются в горной местности (Родопы, болг.: Балкан), села вторых — в равнинной местности (тур.:Ova). Отличительной особенностью этих сел является монохромность этнического состава, за исключением ряда пограничных сел, где население смешанное. Оба сообщества полилингвальны: для помаков L1 является болгарский диалект, L2 — турецкий язык/диалект, L3 — греческий язык; для турок L1 — турецкий диалект, L2 — греческий язык. Однако в смешанных селах некоторые турки имеют L3 — болгарский диалект.
В данном докладе на примере традиционного свадебного обряда мы определим степень идентичности культурного (в т. ч. языкового) кода двух этносов, а также полноту и корректность представлений информантов о коде соседствующего сообщества. Это стало возможно благодаря хорошо сохранившейся культурной памяти как помаков, так и турок.
Целью доклада является определить: а) степень идентичности культурного кода свадебного обряда помаков и турок (напр., наличие/отсутствие свадебного знамени); б) степень идентичности языкового кода свадебного обряда помаков и турок (напр., дạạве́т — по́врạткы ‘посещение женихом тестя и тещи после свадьбы’); в) степень владения языком соседствующего сообщества на примере языкового кода свадебного обряда. В итоге мы установим степень взаимопроникновения турецкого и болгарского диалектов в язык и речевую деятельность противоположных сообществ. 
Материалом исследования послужили уникальные нарративы, собранные автором в экспедиции в р-н Ксанти (Греция) в 2019 г.

В языке украинцев, проживающих на территории Боснии и Герцеговины (северная часть Республики Сербской), отмечено функционирование местоименных и глагольных клитик (i tudý obóre γo i vdáre mu u sérce nóžykom; kurúzu s’i s’íjalo tak sámo, molólo s’i na žórnax; c’ilú istóriju bym napysála; preobrážuje s’a l’íto u wós’in’, vže zýmna vodá; prodavála-m xodýela-m na pl’ac, jízdyla-m fs’’úda, de Split, Šíbenik; i pobýly s’mo s’a γóbyedvoje). В предложении они располагаются в определенном порядке после первого ударного фразового единства. В поднестровских и южно-волынских говорах юго-западной диалектной группы украинского языка в Галиции, откуда происходило переселение в Боснию и Герцеговину в конце XIX — начале XX вв., клитики распространены неравномерно и сегодня используются редко. Инвентарь и функционирование клитик в исходных украинских говорах Галиции и в сербском языке не совпадают (напр., в украинских говорах: отсутствие в 3 л. ед. и мн. ч. вспомогательного глагола в перфекте, отсутствие глагола-связки в настоящем времени). В результате продолжительного контакта с сербским языком в языке украинцев Боснии и Герцеговины отмечается вытеснение исходных клитик, с одной стороны, и расширение их инвентаря, с другой. В докладе будут проанализированы примеры использования «старых» и «новых» клитик, представлены статистические подсчеты.

Путевые заметки Н. Казандзакиса в контексте новогреческой литературы о путешествиях

Никос Казандзакис, путевые заметки, литература о путешествиях, «Ταξιδεύοντας», Костас Варналис, Психарис, «Το ταξίδι μου».

Описания путешествий — часть творчества Н. Казандзакиса, непосредственно связанная с его биографией и отражающая впечатления, полученные им в течение многочисленных поездок как за пределы Греции, так и внутри страны. Эти впечатления, разрозненные и разноплановые, подвергнувшись в дальнейшем правке и обработке, публикуются автором в виде сборников путевых заметок, носящих общее название «Ταξιδεύοντας».
Произведения цикла «Ταξιδεύοντας» продолжают многовековую европейскую традицию литературы о путешествиях, возводимую к «Одиссее» Гомера. При этом ряд исследователей (например, P. Bien, Э. Хурмузиос, К. Димадис) подчеркивает особую роль Н. Казандзакиса в становлении этого жанра в новогреческой литературе, отмечая, что именно ему удалось превратить путевые заметки в полноценную литературную форму.
В докладе предполагается проследить взаимосвязь путевых заметок Н. Казандзакиса с более ранними европейскими и новогреческими образцами этого жанра («Путешествие по Италии» И. Тэна, путевые заметки Стендаля, «Ταξίδια» К. Ураниса, «Το ταξίδι μου» Психариса), а также их особенности относительно других образцов этого жанра, современных Н. Казандзакису (К. Варналис, Д. Глинос). При этом анализируются содержательные и сюжетные особенности текстов цикла «Ταξιδεύοντας», их взаимосвязь с идеологическими и философскими поисками Н. Казандзакиса. Отдельно рассматривается языковая и стилистическая специфика путевых заметок Н. Казандзакиса и их роль в истории греческого языкового вопроса.

Греческие стихи для запоминания модусов силлогизма: логика и поэтика

История логики в Византии, греческие мнемонические стихи, Михаил Пселл, Александр Афродизийский.

В большинстве латинских средневековых трактатов по логике можно встретить стих для запоминания модусов категорического силлогизма, начинающийся со слов Barbara, Celarent, Darii. В дальнейшем стих с небольшими изменениями вошел практически во все учебники мира, излагающие традиционную логику. В нем в концентрированной форме заключена информация о форме правильных рассуждений и о способах сведения их к аксиоме — к первой фигуре. Стих этот как некая математическая формула не переводится ни на один из других языков. Однако, по всей вероятности, первоначальный вариант был написан в Византии на греческом языке. Авторство мнемонических стихов для модусов категорического силлогизма остается спорным. Греческий стих со ссылкой на Неофита Продромена (вт. пол. XIV в.) до сих пор приписывают византийскому ученому XI в. Михаилу Пселлу. Но, например, Георгий Трапезундский указывает в своей «Диалектике», что впервые записал модусы в стихах Александр Афродизийский (II в.) в комментариях на «Первую Аналитику» Аристотеля и далее перечисляет начало этого списка греческих названий: γϱάμματα ἔγϱαψε γϱαφίδι. Вопрос об авторстве неразрывно связан с филологическим аспектом спора. Греческий стих, написанный, как и латинский, гекзаметром, отличается от латинского варианта тем, что представляет собой не набор слов, а вполне осмысленный текст, отличающийся к тому же поэтическим изяществом и глубоким смыслом. В докладе будут изложены аргументы и контраргументы относительно авторства Михаила Пселла.
 Исследование выполняется при поддержке Российского научного фонда в рамках проекта № 18-78-10051 «Византийский фактор в формировании русской логической традиции».

Этнолингвистическая география греческой масленичной обрядовой игры «хаска»

Масленичная игра, Прощёное воскресенье, яйцо, халва, χάσκα, άγκαρ.

Χάσκα [háska] — это греческая масленичная обрядовая игра с подвешенным на скалку яйцом или халвой, которую глава семьи раскручивает над праздничным столом, в то время, как остальные члены семьи должны поймать ее ртом. Χάσκα, согласно народной этимологии, происходит от глагола χάσκω [hásko] ʻраскрывать ротʼ. Термин χάσκα является наиболее частотным для регионов Западной, Центральной и Восточной Македонии и Фракии. Данная игра характерна для с. Эратира (χάσκα, экспедиция 2000 г. В составе В. Б. и Т. В. Зайковских, Ю. А. Лопашова), общины Ахинос нома Серрес (τόλαμ-λαμ [tolám-lam] <тур. dolam ʻвращение по кругуʼ), Суфли (χάσκαρ). Она также была зафиксирована нами лично в ходе этнолингвистических экспедиций в Дарнашские села (2015–2016 гг.) в виде χάσκα (с. Пендаполи, Эммануил-Папас, Агио-Пневма, Хрисо), однако, в Дарнашском селе Нео-Сули наряду с χάσκα используется и турецкая лексема άγκαρ [ángar] (<тур. angar ʻраскрывать, разверзатьʼ). Подобный обряд существует и в юго-восточном регионе греческого мира. В ходе экспедиции в село Алона (2016, о. Крит) была записана лексема δακκανούρα [δakkanúra] (< греч. δαγκώνω [δangóno] ʻкусатьʼ). В докладе будут представлены этнолингвистические карты, демонстрирующие географическое расположение лексем, использующихся для названия этого обряда. Анализ данных этих карт позволит сделать вывод о том, что обряд масленичной игры с подвешенным предметом характерен для областей, претерпевших наибольшее влияние турецкой культуры. Вероятно, данная игра была заимствована из турецкой традиции. А для ее названия используются турецкие лексемы (άγκαρ [ángar], τόλαμ-λαμ [tolám-lam]) или дословный перевод этого культурного термина άγκαρ — χάσκα.

Риторика в Византии, Послания Максима Грека, богословие, доказательство, аргументация, аналогия.

Известный писатель, богослов, переводчик Максим Грек, в миру Михаил Триволис (ок.1470–1556, канонизирован в 1988), родился в Греции в семье образованных византийцев. Обучался в Италии, в 1506 г. постригся в монастыре Ватопед под именем Максима. В 1518 г приехал в Москву для перевода духовных книг. Затем в 1525 г. был осужден, провел много лет в ссылке. Многочисленные сочинения Максима Грека посвящены различным темам: богословские, исторические, посвященные церковной политике, переводы и пр.
 В данном докладе будут проанализированы некоторые способы аргументации, используемые Максимом в его полемических произведениях, среди которых: «Послание о фортуне», «Послание Федору Карпову», «Против эллинской прелести», «Против магометанской прелести» и пр. В своих произведениях для доказательства собственной точки зрения и опровержения взглядов оппонентов он широко использует логический метод аналогии (предметов и отношений), риторические приемы (различные виды фигур и тропов).
В качестве примера приведем одно из рассуждений Максима из его «Послания о фортуне». Он пишет, что апостолом («Послание к Галатам») сказано, что если кто-то предлагает не то, что проповедуют апостолы, то его следует подвергнуть анафеме. Затем Максим продолжает: «и немцы, и латиняне подлежат той же апостольской анафеме как чуждые учения вкладывающие в мысли благочестивых». (Библиотека Литературы Древней Руси, т. 9, СПб, 2006, с. 311). Структура этой аналогии: Тот, кто предлагает чуждые учения, подлежит анафеме; немцы и латиняне предлагают чуждые учения; следовательно, немцы и латиняне подлежат анафеме. Исследование выполнено при финансовой поддержке Российского научного фонда рамках научного проекта № 18-78-10051 «Византийский фактор в формировании русской логической традиции».

«Сорок типов и стилей писем» Никодима Святогорца: практическое пособие или поучение в эпистолярной форме?

Эпистолярная теория, письмовник, греческая эпистолография, Псевдо-Либаний, Никодим Святогорец.

Никодим Святогорец — греческий богослов и писатель XVIII в. Его письмовник, включающий сорок образцовых посланий (далее сокр. NH), был опубликован уже после смерти автора в составе сборника «Сад благодати» (1819). В отличие от многих других произведений Никодима, письмовник ни разу не становился предметом научного исследования. В настоящем докладе трактат рассматривается с точки зрения его источников, содержания, стиля и функций, анализируется в широком контексте греческой эпистолярной теории Османского периода.
 NH — переложение анонимного византийского трактата «Сорок типов писем» XII/XIII в. Никодим последовательно расширяет и преобразует текст своего источника. Можно выделить три метода его переработки:
Текст почти всех писем дополняется за счет многочисленных цитат, в первую очередь, из Библии и патристики. В некоторые письма добавляется более десяти цитат.Никодим правит источник с позиций христианской морали. Преобразуются те письма, где автор выказывает «греховные» чувства — гнев, высокомерие и т. д. «Подстрекающее» письмо заменяется «укротительным».Некоторые письма усложняются и расширяются за счет пространных формул обращения и этикетных мотивов византийской эпистолографии.Можно назвать две предполагаемые функции NH: трактат был написан, во-первых, как практическое пособие по эпистолярному искусству, а во-вторых — как дидактическое сочинение, проповедь благочестия в эпистолярной форме. Однако, как практическое руководство NH мог быть полезен разве что для монашеской среды: широкому кругу греческих читателей были доступны многие другие письмовники, более удобные в обращении и приближенные к современным реалиям, напр., Ἐπιστολάριον Спиридона Милиаса или сборник Νέον ἐπιστολάριον. 
Исследование выполнено в рамках проекта РФФИ № 18-011-00669.

Риторический комментарий к ямбам Иоанна Цеца: опыт комплексного анализа.

Иоанн Цец, византийская риторика, ямбы, византийская поэзия, Гермоген Тарсийский, риторическая аргументация.

Иоанн Цец, византийский ритор и интеллектуал XII в., оставил обширное литературное и филологическое наследие. Неудивительно, что внимание исследователей, в первую очередь, было приковано к наиболее масштабным его произведениям, в то время как отдельные небольшие стихи изучались гораздо меньше.
В одной из рукописных традиций текст «Хилиад»[1] завершается тремя стихотворениями, которые предваряются небольшим поэтическим же вступлением. В нашем докладе мы сосредоточимся на первом из них, а именно, ямбах о воспитании детей.[2] Этот памятник представляет для нас наибольший интерес, поскольку снабжен подробным авторским комментарием, что дает уникальную возможность рассмотреть и ямбы, и схолии к ним как единое целое. Характер исследуемого комментария значительно отличается от других схолий Иоанна Цеца, где, в основном, приводятся сведения, необходимые для понимания смысла повествования. В отличие от такого формата, ямбы сопровождаются, по большей части, риторическим комментарием, где подробно разбирается построение и характеристика текста с точки зрения античной теории риторической аргументации и стиля, широко распространенной в Византии. Комплексный анализ позволяет нам оценить, как на практике применялась риторическая теория, как византийский автор понимал те или иные термины, а также раскрыть особенности и задачи нашего стихотворения и в качестве учебного текста, и в качестве самостоятельного глубокого произведения, обладающего несколькими уровнями интерпретации.
 [1] Обширный поэтический комментарий, составленный Иоанном Цецем для сборника своих писем. Ioannis Tzetzae historiae / Ed. P. L. M. Leone. Naples, 1968. [2] Ioannis Tzetzae Iambi, ed. Leone P L. M // Rivista di studii bizantini e neoellinici. №6-7. 1969–1970. P. 134–144.

Количественное исследование близости албанских диалектов: архаизмы и инновации

Албанский язык, албанские диалекты, количественный анализ, языковая сложность, близость, архаизм, инновация, фонетика, морфология.

В докладе будут представлены результаты очередного этапа исследования албанского диалектного ландшафта и истории его формирования с использованием количественных методов. На предыдущих этапах (Rusakov, Morozova, Ovsjannikova 2018; 2020) близость албанских диалектов определялась путем количественного анализа реализаций ограниченного количества фонетико-грамматических признаков, отобранных для оценки языковой сложности разных говоров, а также лексики; рассматривались заимствования как индикатор контактной истории албанских диалектов.
В рамках данного этапа будет рассмотрен широкий набор признаков, относящихся к сегментной фонетике и морфологии. Как и на предшествующих стадиях, основным источником материала является «Диалектологический атлас албанского языка» (Gjinari et al. 2007–2008). На основании анализа данных, извлеченных из атласа, с помощью R определяется степень близости албанских говоров, причем учитывается разный вес реализации диалектных признаков в зависимости от того, представляют ли они инновацию или архаизм. Полученные результаты картографируются. Проведенное исследование позволит уточнить некоторые спорные вопросы албанской исторической диалектологии.
Gjinari J. et al. 2007-2008. Atlasi dialektologjik i gjuhës shqipe. Vëllimi 1–2. Tiranë; Napoli.
Rusakov A. Yu., Morozova M. S., Ovsjannikova M. A. 2018. Linguistic complexity and lexicon of Albanian dialects: An attempt of quantitative analysis. A paper presented at the workshop «First step towards an interactive map of Balkan festures». 26–27 November 2018, University of Zurich.
Rusakov A. Yu., Morozova M. S., Ovsjannikova M. A. 2020. Albanian dialects in the light of language contact: A quantitative study of loanwords, in: Acta Linguistica Petropolitana. In print.

Византийские образцы в работе древнерусского книжника: к историко-литературной характеристике экфрасиса в составе Повести об убиении Андрея Боголюбского

Византийская литература, древнерусская литература, русско-византийские связи, Повесть об убиении Андрея Боголюбского, экфрасис.

Повесть об убиении Андрея Боголюбского помещена в Ипатьевской летописи под 1174 г. Повесть обладает сложной композиционной структурой, возникшей в результате переработки первоначального рассказа об убийстве князя в составе последующих летописных сводов. Каждая из композиционных частей Повести ориентирована на определенную жанровую модель. Похвала князю в начале Повести включает описание построенных им храмов: церкви Рождества Пресвятой Богородицы в Боголюбове и Успенского собора во Владимире. Эти описания орентированы на жанровую модель экфрасиса и обнаруживают знакомство их автора с византийскими образцами этого жанра. В диссертации Т. Б. Рудомазиной «Летописные повествования о княжеской смерти» (2007) и статье о. Дионисия Мелентьева «Христианское переосмысление античных традиций экфрасиса в древнерусской письменности» (2013) анализируется смысловой план экфрасиса и отмечается его функция в структуре Повести (прославление князя). В историографии Повести еще не была предпринята попытка его историко-литературной характеристики. В отличие от византийской литературы, жанр экфрасиса не получил развития в литературе Древней Руси. Описание храмов в составе Повести об убиении Андрея Боголюбского является одним из немногочисленных для древнерусской книжности опытов построения экфрасиса. Целью доклада является обзор вероятных литературных образцов текста и характеристика его структуры с точки зрения жанровой модели экфрасиса.

Латеральные аппроксиманты в арумынском говоре г. Селеницы (Албания)

Фонетика, арумынский язык, балканороманская диалектология, языковые контакты, латеральные аппроксиманты.

Настоящий доклад посвящен одной из категорий согласных в фонетике арумынского говора г. Селеницы (южная Албания) — латеральным аппроксимантам. Нашей целью является описание употребления данных звуков в исследуемом говоре. Кроме того, предпринимается попытка выявить результаты влияния на говор фонетики доминантного албанского языка в этой конкретной области. Арумынская фонетика исследована мало. В обзорной статье Б. П. Нарумова приводятся таблицы гласных и согласных арумынского языка (Нарумов 2001: 641), однако отмечается, что эта сводка имеет условный характер и фактически данные по разным диалектам могут сильно различаться между собой. Диалект Селеницы почти не изучен с лингвистической точки зрения. Аудиоматериалы для данного исследования были собраны нами в ходе экспедиций в Селеницу в 2018–2019 гг. В ходе анализа материалов мы установили, что в говоре наших информантов: 1) присутствуют аппроксиманты [l] и [λ], отмеченные как элемент арумынской системы согласных в статье Нарумова. [λ], как правило, употребляется перед гласными звуками или призвуками переднего ряда — т. е. в говоре по-прежнему является живым процессом палатализация, одна из отличительных черт восточнороманских языков; 2) используется звук [ɫ], входящий в систему согласных стандартного албанского. Он встречается не только в албанизмах, но и в исконно романских словах, по-видимому, находясь в отношении свободного варьирования с [l].
Таким образом, на примере латеральных аппроксимантов мы видим, что в арумынском говоре Селеницы наблюдаются результаты влияния албанского, но в то же время говор демонстрирует явное сохранение типично балканороманских черт. Библиография Нарумов, Б. П., 2001. Арумынский язык/диалект // Жданова, Т. Ю. и др. (ред.) Языки мира. Романские языки. М.: Academia. С. 636–656.

Д. Хадзис на протяжении своего творческого пути часто прибегал в своих произведениях к нарушению дистанции между автором и читателем и нарушению границ между повествуемым миром и действительностью. Можно сказать, что большинство его произведений отмечены метарефлексией, которая в «Το διπλό βιβλίο» становится доминирующим принципом организации художественного целого. «Το διπλό βιβλίο» предстает создающимся на глазах читателя, а герой показывает себя как сообщник автора в написании «книги», что позволяет квалифицировать произведение как метароман. Метарефлексия, которая до этого ограничивалась «авторскими вторжениями» или сюжетными намеками, выходит на новый уровень. Это — важная веха творческого пути автора, поскольку переключается фокус писательского интереса Д. Хадзиса: вопросы баланса жизни и творчества, сущности литературного дарования, подспудно существовавшие в более ранних произведениях, впервые выходят на первый план. И, что особенно важно для уточнения жанровой характеристики «Το διπλό βιβλίο» как метаромана, читатель становится свидетелем этого переключения. Непрофессиональный, наивный голос главного героя Костаса обманчиво начинает освещать традиционную для Д. Хадзиса социальную тематику, однако затем слово берет Писатель. Именно в сфере общения Писателя со своими героями Костасом и Анастасией тематика романа усложняется и наполняется философским смыслом. Вопрос соотношения действительности и романа о ней, один из ключевых для произведений в жанре метаромана, решается Д. Хадзисом через идею незавершенности: роман уподобляется и жизни и остается незаконченным. 
Список литературы Χατζής Δ. Το διπλό βιβλίο. Αθήνα: Το Ροδακιό, 2008. Зусева-Озкан В. Б. Историческая поэтика метаромана: монография / В. Б. Зусева-Озкан. — М. : Intrada, 2014.

Библейское имя Бога в интерференции дискурсов психоанализа и ономатодоксии

Имя Бога, тетраграмматон, онтологизм, христианское богословие, ономатодоксия (имяславие), лакановский психоанализ, «Имя Отца».

В докладе рассматривается история формирования историко-литургических и психоаналитических контекстов толкования библейского имени Бога (священного тетраграмматона). Целью исследования является герменевтический анализ имени Бога в интерференции дискурсов психоанализа и ономатодоксии (имяславия). В работе представлена характеристика религиозных и философско-лингвистических объяснений различных переводов тетраграмматона в истории культуры. Автор анализирует уникальное психоаналитическое значение имени Бога, которое было предметом исследовательского внимания французского психоаналитика Жака Лакана. Актуализируется богословская и религиозная проблематика, связанная с историей русского имяславия. Богословская проблематика именования, известная в библейской экзегетике, и религиозно-философская доктрина имяславия, развиваемая русскими мыслителями в рамках специфической философии имени, оказываются созвучны проблематике имени в лакановском психоанализе. Выдвигается гипотеза о том, что Ж. Лакан мыслит психоаналитический конструкт «Имя Отца» как трансцендентную проекцию неведомой сущности — Другого/Абсолюта, и взаимоотношения между ними — проекцией и Абсолютом — выстраиваются по типу тавтологического повторения единого начала сущности. Это соответствует, на наш взгляд, имяславской доктрине имени Бога как энергии Сущности, а также связанными с этой доктриной религиозно-философскими описаниями особенностей тождества имени Бога и Его Сущности.

Древневосточные корни иудейской и христианской традиции: Абу/Ав — вавилонский месяц поминовения усопших (от почитания Гильгамеша до Успения Богородицы)

Согласно христианским богословам, Иерусалимский Храм (как и его походный/портативный прототип/предшественник — Ковчег Завета) символизирует Богородицу, подобно тому, как хранящиеся в Ковчеге, а затем — в Иерусалимском Храме Скрижали Завета со словом божьим символизируют Логос, т. е. Иисуса Христа. В нововавилонскую эпоху (VI–IV вв. до н. э.) иудеи заимствовали вавилонский (так наз. Ниппурский) календарь, в котором 5-м месяцем является Абу (акк.) / Ав (евр.-арам.). В клинописных текстах из Южной Месопотамии XXII–XXI вв. до н. э. содержится древнейшее письменное свидетельство существования особых празднеств/ритуальных действий в месяц Абу, посвященный обрядам поминовения усопших (духов предков). Празднества/ритуалы поминовения в месяц Абу упоминаются и в вавилонских, и в ассирийский источниках II–I вв. до н. э. С празднествами поминовения духов умерших было также связано почитание, Гильгамеша обожествленного правителя г. Урука. В иудейской традиции нововавилонской эпохи традиция скорби 5-го месяца трансформировалась в траур по разрушенному Иерусалимскому Храму (Первому, т. е. Храму Соломона; впоследствии — Второму, т. е. отстроенному Иродом); в свою очередь, в прообразовательном христианском богородичном богословии — в траур по усопшей Деве Марии.

Споры о наследии апостола Павла в апокрифической литературе II в.

Идейное наследие апостола Павла было предметом спора между различными направлениями христианства II–III вв. н. э. Как для гностиков, так и для представителей ортодоксального течения Павел был «своим» апостолом. В докладе представлен один из сюжетов этой «борьбы за Павла»: интерпретация образа известного апостола на страницах апокрифического сочинения «Деяния Павла и Феклы» (Acta Pauli et Theclae). Автор апокрифа активно перерабатывает новозаветный материал (отдельные элементы биографии Павла, специфические богословские суждения). Отмечено, что подобная работа также привела к созданию новозаветных псевдоэпиграфов — т. н. «пастырских посланий» (1,2 Тимофея, Паслание к Титу). Впрочем, в отличии от автора апокрифа, создатель «пастырских посланий» по-своему развивает идеи Павла, встраивая их в формирующийся во II в. глобальный компромисс, приведший к появлению «Великой Церкви». Анализ памятника показывает, насколько искусственным является деление христианской литературы на «ортодоксальную» и «еретическую», когда мы говорим о памятниках II–III вв. н. э. «Апокрифы Павла и Феклы», по всей видимости, создаются писателем, принадлежащем к одной из православных общин Малой Азии. При этом проповедь Павла, представленная в апокрифе, является не совсем обычной того Павла, который известен нам благодаря памятникам Нового Завета. В «Деяниях Павла и Феклы» апостол выступает в качестве проповедника аскетизма, противника брака и сексуальных отношений. Его роль в сюжете нередко обозначается как «похититель невест».

Утреннее богослужение древнерусского студийского Часослова: псалмодия и гимнография

Часослов, октоих, стихирокафизматарий, студийский устав, суточное богослужение.

Важной книгой в истории суточного богослужения является часослов, который в XII в. окончательно отделяется от псалтири. Существующее понимание студийского синтеза, как этапа формирования богослужения по византийскому обряду, гласит, что в VIII–IX вв. в студийском монастыре в Константинополе иерусалимская псалтирь (и часослов) были объединены с константинопольскими лекционарием и евхологием, что привело к формированию студийского богослужения. Тем не менее греческий оригинал студийского часослова не сохранился, а сведения о суточном богослужении в типиконах крайне скудны. О суточном богослужении студийской эпохи, и, соответственно, о раннем этапе студийского синтеза, мы можем судить лишь по славянским памятникам часослова XIII–XIV вв., которые сохранили архаические элементы студийского богослужения (в первую очередь, иерусалимское славословие на утрене). В докладе рассматривается структура утреннего богослужения по древнеславянскому часослову, редакция псалмов в этих памятниках сопоставляется с известными редакциями псалмов в славянской псалтири, а редакция гимнографии — со славянскими и греческими памятниками октоиха и кондакаря, что позволяет автору определить контекст возникновения и бытования древнерусского часослова.

Лексическое представление библейского сюжета в сборнике А. Фета «Вечерние огни»

Библеизмы в поэтическом тексте XIX в. выполняют как стилистическую и экспрессивную, так и тематическую и сюжетообразующую функции. С этой точки зрения весьма показательны стихотворные произведения А. Фета, в которых библейская лексика может употребляться и в качестве единичных вкраплений, и в качестве сюжетно-тематического комплекса, воспроизводящего определенный текст Св. Писания. Особенно интересными для рассмотрения представляются такие стихотворения сборника «Вечерние огни» как «1 Марта 1881 года», «Когда Божественный бежал людских речей…» и «Аваддон». В докладе представлено сопоставление способов интерпретации определенного сюжета в библейском тексте (Евангелие, Откровение Иоанна Богослова) и в русской поэзии второй половины XIX в. на примере художественных особенностей поздней лирики А. Фета. 
Рассматриваются сакральные и профанные смыслы сопоставляемых текстов, воплощаемые с помощью определенного состава лексем и изменения их семантической структуры (смарагд, звезда, животно, Господь и др.).
 Сопоставляются церковнославянские и русские лексические единицы, организующие сюжет Писания и аналогичный лирический сюжет стихотворений А. Фета (дуга — радуга, пруг — саранча, власы — косы, аггел — ангел и др.). 
 Анализируются возможности трансформации семантики библеизмов крест, венец терновый, Голгофа, Иуда, ангел, престол, телец, лев, орел, звезда и др. в несакральном тексте, а также особенности образного представления сюжетов Библии в поэзии А. Фета.

Лекционарий с шифром D 227 из собрания ИВР РАН — византийская рукопись ΧΙΙ в. Это полный евангельский лекционарий, содержащий в отличие от краткого, богослужебные евангельские чтения не только на воскресные и праздничные дни, но и на будние. Как и большинство полных греческих лекционариев рукопись состоит из четырех разделов: синаксарий (чтения начиная с Пасхи и заканчивая Великой субботой), менологий (годичный круг чтений византийского церковного календаря на дни больших церковных праздников и дни памяти святых, начиная с 1 сентября и заканчивая 31 августа), 11 отрывков о воскресении Христа, читаемых на воскресной утрене поочередно в течение года и чтения на различные случаи и общие чтения святым. В D 227 четвертый раздел не сохранился, либо представлен только одним чтением — общее св. пророкам (Лк. 11:47–12:1). Менологий исследуемой рукописи представлен чтениями на большинство церковных праздников и дней памяти византийских святых. Несмотря на то, что наш лекционарий, действительно предполагал ежедневное использование за богослужением, т. е. должен был читаться за монастырским богослужением, в рукописи немало пропусков в разделе месяцеслов, не связанных с утратами листов пергамена. Большие пропуски можно встретить в чтениях месяцев марта и апреля. Так, например, в месяце марте всего 3 дня с чтениями вместо 31, а в апреле 6 дней памяти святых из 30. Мы полагаем, это связано с тем, что на упомянутые месяцы приходится (в большинстве случаев) Великий пост, когда в будние дни служится литургия преждеосвященных даров только по средам и пятницам, за которой евангельские отрывки читаются редко (только на первой неделе и в дни памяти великих святых). Нельзя так же исключать фактор экономии места на дорогостоящем пергамене.

Вопрос авторства и языка древнечешского библейского перевода Мартина Лупача

Древнечешский библейский перевод, Новый Завет, утраквизм, Мартин Лупач, древнечешский язык, германизмы.

Древнечешский библейский перевод подразделяется на четыре редакции, причем автором первого перевода Нового Завета IV редакции считается утраквистский богослов и заместитель епископа Мартин Лупач (ум. 1468 г.). Сведение об участии Лупача в переводе находим в колофоне одной из рукописей, но, помимо этого, не существует других свидетельств его переводческой деятельности. Также отсутствует анализ языка его перевода НЗ. Целью данного доклада является выделить особенности переводческого языка Лупача, особенно в области лексики и стилистики. Лупач старается актуализировать библейскую лексику — названия валют, мер, профессии, напр. лат. «drachma» переводит как «zlatý» вместо прежнего «peniez» или «čtvrtka»; лат. «denarius» переводит как «groš» вместо «peniez»; в лат. «uxor» уточняет значение «manželka» вместо общего понятия «žena». В лексике Лупача находим также набор т. н. германизмов, которые в то время представляли собой признак разговорного стиля. Лат. «tribunus» он переводит как «hautman» вместо «tribun»; лат. «praetorium» — как «rathúz» вместо «dom radní», «radnice»; лат. «fundamentum» переводит как «krumfešt» вместо «založenie» или «základ»; лат. «exercitus» - как «hauf» вместо «vojsko» или «zástup». От подобных лексем, по-видимому, неприемлемых для библейского текста, избавлялись редакторы печатной Пражской Библии (1488), для которых перевод Лупача послужил основным образцом. В тексте Лупача находим также латинизмы; например, «supra omnem principatum, et potestatem, et virtutem,et dominationem» он переводит как «nade všecky principaty a potestaty, virtuty i dominaciony». Мы сравнили нововведения библейского перевода IV редакции с текстом проповедей Лупача на чешском языке и пришли к выводу, что можно говорить о тождественности авторского и переводческого языка.

«Чудо о купце и трех жемчужинах» в сирийском апокрифе «История Девы Марии»

Апокриф, Богородица, житийная литература, чудо, символизм, народное богословие.

«Истории Девы Марии» это компиляция апокрифических текстов, появившаяся в среде сирийцев восточной (несторианской) традиции являющаяся единственным произведением, в котором представлено полное жизнеописание Девы Марии от рождения до смерти. Текст составлен на основе ряда источников и оформлен по правилам канона агиографического жанра, сложившегося в Византии, но представленного во всех христианских литературах. В соответствии со схемой агиографического жанра, автор компиляции завершил повествование описанием посмертных чудес, совершенных Богоматерью и ее явления различным людям, обратившимся к ней с молитвой о помощи в тяжелой ситуации. В пространной редакции таких чудес 9, в некоторых из них присутствует тема спасения на море. Это связано с тем, что Богородицу стали наделять функциями, заимствованными из средиземноморского культа языческой богини Изиды. В докладе будет рассмотрено чудо о купце и трех жемчужинах. Этот рассказ носит литературно-фольклорный характер. В нем можно найти многие элементы волшебной сказки, а также выявить литературные источники, восходящие к христианской традиции (евангельская притча о купце и жемчужине, гимн о жемчужине из апокрифический «Деяний Иуды Фомы»). В этом рассказе представлено не традиционное для христианской традиции толкование символа жемчуг как Царствия небесного, а народное его переосмысление, опирающееся на богословие сирийского отца Церкви IV в. Ефрема Сирина, который раскрыл через символику жемчуга догмат о Воплощении, где жемчуг — и непорочность Девы Марии, и христианская Церковь с Сыном-Христом внутри нее.

Евангелие от Марка, Евангелие от Иоанна, Иерусалимский храм, Галилея, Воскресение.

Подлинный текст Евангелия от Марка завершается в 16.8, последующие стихи 16.9–20 представляют собою заимствование из других мест Нового Завета. В греческих рукописях L, Y и некоторых сирийских и эфиопских источниках после стиха 16.8 находится дополнительное сообщение о Петре. В кодексе пятого века W после стиха 16.14 приведена беседа Иисуса с апостолами. Послепасхальная встреча учеников с Иисусом в Галилее, которую обещает Мк 16.7 (Он предваряет вас в Галилее, где Его увидите), отсутствует. Независимо от Марка о ней упоминает апостол Павел, говоря, что воскресший Иисус явился Кифе, потом двенадцати, потом пятистам братьям (1 Кор 15.5–6). Начиная с А. Гарнака текстологи отмечали отдельные детали новозаветного повествования, которые могут восходить к первоначальной несохранившейся версии Марка. Прежде всего это Ин 21, где апостолы во время рыбалки на Галилейском море встречают воскресшего Иисуса. Эпизод расположен после эпилога Евангелия (20.30–31) и кажется дополнением. Иоанн поменял местами первые два упомянутые Павлом события так, что встреча с апостолами предшествует беседе с Петром, что придает особую значимость вопросу о любимом ученике. Если Марк намерен был представить Воскресение в Галилее, то у других евангелистов оно совершается в Иерусалиме вблизи Храма, тогда как Лука утверждает в своем двухчастном творении, что Иерусалим и является местом постоянного пребывания апостолов. Вероятно, стремление освободить христианство от галилейской провинциальности и связать его напрямую с Храмом (как это в Деян 2.1–13, 3.1, 5.42, 8.1, 9.27, 11.2) привело к тому, что оказалось утеряно окончание Марка, как и вся галилейская послепасхальная традиция.

«Интерпретация» или «предмет интерпретации»? К постановке герменевтической проблемы (на примере сравнения между Мк 7 и Лк 16)

Герменевтика, интерпретация, Евангелие от Марка, Евангелие от Луки.

Библеистика занимается по большей части вопросами интерпретации текстов Ветхого и Нового Заветов. Обнаружение новых, доселе неизвестных науке фактов считается в этой дисциплине делом достаточно редким и даже, в известном смысле, маргинальным. И все же, например, при сравнении разных библейских текстов друг с другом удается порой обнаружить нечто такое, чего до сих пор не замечал никто. Есть ли такое обнаружение субъективная интерпретация одного текста как сходного с другим? Или, может быть, это герменевтически правильнее определить как обнаружение объективных фактов, которые впоследствии можно и должно интерпретировать, но не как самое интерпретацию?
Этот вопрос ставится в докладе на примере сопоставления двух новозаветных текстов: 7-й главы Евангелия от Марка и 16-й главы Евангелия от Луки, которые систематически не сопоставлялись друг с другом, кажется, никогда, но при таком сопоставлении являют как будто бы совершенно определенные сходства, причем, что очень важно, в практически одинаковой последовательности.
Достаточно ли обнаруженных сходств для того, чтобы считать эти два текста объективно сходными друг с другом? Или это только интерпретация, которая может быть верной, но может быть и неверной? И, если речь идет об объективно существующей системе сходств, то можно ли считать объективно установленным также и направление заимствования (Лука перерабатывает текст Марка), или это только одна из возможных интерпретаций, и имеют право на существование и другие (Марк перерабатывает текст Луки; оба автора зависят от общего источника)?

Роль библейских аллюзий в современной художественной литературе для детей (на примере произведений Дж. К. Роулинг)

Библейские аллюзии, прагматика, детская литература, анализ текста, Дж. К. Роулинг.

Аллюзии на Священное Писание играют существенную роль в формировании тематической структуры художественного произведения и обладают рядом уникальных особенностей, из-за чего достаточно часто используются писателями, работающими с текстами разной жанровой специфики. Особенное место среди литературных работ, содержащих те или иные отсылки к Библии, занимают произведения, ориентированные на детскую аудиторию. Чтобы юный читатель мог распознать и уяснить смысл аллюзии на Священное Писание, авторы часто используют достаточно оригинальные и необычные способы внедрения их в текст произведения. В то же время такие элементы не только не теряют своего функционального и тематического разнообразия, но и обретают новые черты и особенности, которые значительно легче реализовать именно в произведениях, ориентированных на детскую аудиторию.
Серия книг о юном чародее Гарри Поттере за авторством Дж. К. Роулинг знаменита тем, что в ней нашли отражение многочисленные мифологические, фольклорные и культурологические элементы, которые в интерпретации автора обрели совершенно новые черты и особенности. Но не менее часто в рамках своих произведений Роулинг обращается и к Священному Писанию. Аллюзии на те или иные библейские сюжеты, мотивы и образы встречаются в каждой книге цикла и обладают важными особенностями, функционируя на уровне микро- и макроконтекста. 
Цель настоящего доклада состоит в том, чтобы познакомить слушателей с наиболее важными библейскими аллюзиями на Священное Писание в произведениях Дж. К. Роулинг, описать их функции и особенности, а также объяснить, каким образом подобные элементы могут быть использованы в качестве инструмента для формирования тематической основы текста и реализации авторских идей.

Книга Премудрости Иисуса сына Сирахова, Сирах, церковнославянский язык, Изборник 1076 г., библейский перевод.

Доклад посвящен проблеме изучения фрагментов Книги Премудрости Иисуса сына Сирахова, которые входят в состав Изборника 1076 г. Славянский перевод Книги Иисуса cына Сирахова сохранился как в составе различных сборников, так и в виде полного текста. Считается, что все эти тексты являются одним и тем же переводом. Сохранившиеся списки перевода этой книги содержат существенные различия не только в лексике и грамматике, но и носят влияния различных греческих переводов (на сегодняшний день известно два греческих перевода Книги Премудрости Иисуса cына Сирахова). Греческий источник перевода, представленный в изданиях Изборника 1076, содержит некоторые неточности, которые мы попытаемся в настоящем докладе исправить.

Письмо Аристея, иудейская эллинистическая литература, Аристей Экзегет, книга Иова.

Доклад представляет собой попытку интерпретации 6-й главы Письма Аристея к Филократу (Ep. Arist. 6), где автор намекает на знакомство с неким сочинением о происхождении иудеев. С точки зрения О. Мюррея (1967), речь идет о сочинении Аристея Экзегета, известном нам по одной цитате из сочинения Александра Полигистора, которую приводит Евсевий Кесарийский (Eus. Praep. Ev. 9. 25). Сопоставление текста 6-й главы Письма и этой цитаты позволило Мюррею предположить, что автор Письма Аристея и Аристей Экзегет одно лицо. С нашей точки зрения, более вероятно, что автор Письма был знаком с сочинением Аристея Экзегета об иудеях и потому называет себя Аристеем.
 Эта гипотеза позволяет уточнить датировку Письма Аристея. Сочинение Аристея Экзегета о роде иудеев, насколько можно судить по единственному сохранившемуся фрагменту, было написано во второй половине II в. до н. э. или в самом начале I в. до н. э., так как оно, с одной стороны, появилось после перевода книги Иова на греческий язык, а с другой — было известно уже Александру Полигистору (100 г. до н. э. — 40 г. до н. э.). Следовательно, автор Письма не мог жить раньше рубежа II–I вв. до н. э.

Служба Утрени Великой Субботы по спискам славянских Триодей XV–XVI вв. и «Сказание о птице неясыти» Максима Грека

Славянская Триодь, Великая Суббота, Утреня, неясыть, Максим Грек.

«Сказание о птице неясыти» Максима Грека до сих пор не изучалось с точки зрения связи со службой Утрени Великой Субботы, являющейся частью Триоди, именно, с припевами (похвалами) на т. н. «непорочны» (пс. 118). Являясь переводным толкованием на пс. 101:7 («уподобихся неясыти пустынной»), «Сказание» Максима Грека в смысловом и текстологическом плане связано со службой Утрени Великой Субботы: перевод статьи о неясыти из Физиолога александрийской редакции дополнен Максимом Греком цитатой из пророка Исайи 53:5 («язвою Его мы все исцелехомъ»), которая способствовала смещению смыслового акцента «Сказания о птице неясыти» в сторону Воскресения, что прямо соотносится с припевом к стиху 115 псалма 118 (2-я статия) на Утрени, в котором неясыть упоминается как прообраз Бога. Изучение славянских списков Триодей XV–XVI вв., содержащих текст Утрени Великой Субботы, помогает установить, в какой мере этот припев (похвала) был известен славянским книжникам и использовался в богослужении. Соответственно, такое изучение помогает установить, в какой мере современники Максима Грека могли воспринять все смысловые аспекты его переводного сочинения в его редакторской правке.

Рукописное наследие Ишодада Мервского: обзор особенностей сирийской рукописи Дорн 622 из собрания РНБ

Манускрипт Дорн 622, сирийский язык, Ишодад Мервский, библейский комментарий, Новый Завет, Библия.

Манускрипт Дорн 622 из рукописного фонда Российской национальной библиотеки Санкт-Петербурга содержит полный новозаветный комментарий Ишодада Мервского, крупного сирийского экзегета IX в. Рукопись датируется 1490 г. и написана несторианским почерком на 317 бумажных листах. Текст рукописи лишь частично был изучен и опубликован М. Д. Гибсон в начале прошлого столетия. Составляя каталог сирийских рукописей Петербурга, Н. В. Пигулевкая написала краткий обзор манускрипта Дорн 622. В этой связи в настоящем докладе предполагается новая опись рукописи, которая призвана дополнить сведения, изложенные в 1960 г. Н. В. Пигулевской.

Hellenistic Judaism, Ancient Jewish ethics, reception of the Torah, Jewish poetry.

The pseudonymous gnomic poem attributed to the Milesian poet Phocylides (6th c. BCE) consists of about 230 hexametric verses. From Byzantine up to earlier modern times the work has been used in Christian schools for moral education or stylistic exercises. Today, there is a consensus among modern scholars about the Jewish origin of PseudPhoc. The poem testifies to a very high level of Greek classical education in ancient Jewish non-rabbinic circles (at least a command of the language of Homer and some philosophical learning from Plato and the Stoics!). By virtue of its (pseudonymous) author and its literary form, the work belongs to ancient Greek gnomic poetry. The opening section (vv. 3–8) functions as an abstract of fundamental ethical admonitions. The last line before the concluding verses of the poem appears like a summary: «Let there be purity of the soul where there are purifications of the body». The focus of admonitions lies on interpersonal behaviour, social relations in the family as well as in the society, trustworthiness in business and in court and, in particular, on sexual ethics. Not mentioned at all are specific Jewish regulations for religious life like circumcision, Sabbath laws, the temple cult or precepts for ritual purity and food regulations.

Образ пророка Моисея, Иисуса Навина, Гедеона в древнерусских летописях

Исследование уподобления героев русского летописания библейским персонажам позволяет не только выявить замысел летописца, его оценку происходящих событий, но и проследить за принципами использования библейской образности в древнерусском летописании, важнейший из которых состоит в избирательности мотивов уподобления. В частности образ пророка Моисея (законодателя, спасителя народа, пророка и чудотворца, согласно Ветхому Завету), оказывается востребован летописцами в «Повести временных лет», прежде всего, как пример человека, сподобившегося увидеть «славу господню» в виде огненного столпа (Исх. 13:21–22). Единственное упоминание о принятии Моисеем закона на горе Синай содержится в «Повести временных лет» под 1074 г. и связано с доказательством необходимости соблюдения поста. В период татаро-монгольского ига наблюдается новый всплеск интереса летописей к образу пророка Моисея, а также к образам Иисуса Навина и Гедеона, воплощающим теперь в себе идеал военных вождей, успешных полководцев, находящихся под божественным покровительством, благодаря смирению перед божественной волей. Именно эти черты позволяют летописцам последовательно уподоблять им Александра Невского и Дмитрия Донского, тем самым подчеркивать важность борьбы с чужеземными захватчиками и защиты христианской веры и одновременно формировать устойчивый мотив избранничества и чудотворения, что в свою очередь вело к переосмыслению природы княжеской власти, созданию вокруг нее особого ореола.

Гераклид Понтийский, поэтика, теория литературы, литературная критика, фрагменты греческих философов.

Среди сочинений Гераклида Понтийского (IV в. до н. э.) Диоген Лаэрций называет две книги «Решений гомеровских вопросов» (Λύσεων Ὁμηρικῶν αʹ βʹ). Как следует из названия, труд был посвящен объяснению разного рода противоречий и темных мест в поэмах Гомера. Ни одно из сочинений Гераклида не сохранилось целиком, но из дошедших до нас фрагментов пять или шесть, как полагают, восходят к Λύσεων Ὁμηρικῶν (см. фрагменты 171–175 по изданию Ф. Верли и 99–104 по изданию Э. Шютрумпфа). Все они сохранились в схолиях к Гомеру, а их источником считается сочинение Порфирия «Гомеровские вопросы» (Ζητήματα Ὁμηρικά), в котором Порфирий, комментируя какой-либо вопрос, излагал мнения своих предшественников, в т. ч. Гераклида Понтийского и Аристотеля. Все фрагменты Гераклида имеют похожую структуру: сначала с опорой на текст формулируется конкретная проблема, затем чаще всего пересказывается решение; однако один из них (fr. 174 Wehrli) заметно отличается от всех прочих, хотя Ф. Верли также относит его к Λύσεων Ὁμηρικῶν. В этом фрагменте Гераклид не формулирует проблему и не предлагает решения, но скорее высказывает оценочное суждение. Как представляется, принадлежность указанного фрагмента к сочинению Λύσεων Ὁμηρικῶν может быть поставлена под сомнение.

В начале оды I, 9 (стт. 6–8) Гораций предлагает противостоять стуже следующим образом: … atque benignius deprome quadrimum Sabina, … , merum diota (и щедрее зачерпни 4-летнего вина из сабинского ‘сосуда о двух ушках’, т. е. амфоры с двумя ручками, лат. diota). При рассмотрении рукописного варианта dioto, представленного в двух рукописях, автора стал занимать вопрос — почему поэт употребил столь редкое слово (это единственный случай в римской литературе, в греческой же оно использовалось как узкоспециальное прилагательное). 
Автору представляется возможным связать это случай с одой I, 20, в которой упоминается Graeca testa (ст. 2), греческая амфора, в которую Гораций лично залил вино в памятный день. Комментаторы предлагают несколько объяснений этого сочетания, из них наиболее убедительное принадлежит Нисбету и Хаббард: они соотносят это место со специфическим способом консервации вина при помощи соли, пропитывающей глиняный сосуд. Весьма вероятно, что сабинское вино могло сохраняться в течение 4 лет в таком же сосуде, для обозначения которого Гораций использовал греческое слово, ведь в оде 1, 9 использование выражения Graeca testa было невозможно из-за еще одного определения (Sabina).

Александр Полигистор и Главк из Регия как источники Псевдо-Плутарха в трактате «О музыке»

Древнегреческая музыка, Александр Полигистор, Главк из Регия, Псевдо-Плутарх, трактат «О музыке».

В докладе предпринимается попытка уточнить, какие именно пассажи в трактате «О музыке», дошедшем в корпусе Плутарха, восходят к труду Александра Полигистора (I в. до н. э.) «Свод данных о Фригии». Прежде всего, обосновывается точка зрения, согласно которой цитата из Александра в главе 5 доходит до конца 1132 F. Анализ содержания этой цитаты показывает, что рассуждение о преемственности среди кифаредов и влиянии на них предшественников, по всей вероятности, заимствовано Александром из труда Главка из Регия (конец V — начало IV в. до н. э.) «О древних поэтах и музыкантах». Далее, к сочинению Полигистора возводится глава 7 Псевдо-Плутарха, в которой, как и в первой цитате со ссылкой на этого автора, речь идет о роли в истории музыки фригийских авлетов Гиагнида, Марсия и Олимпа. Здесь Александр снова использует материал Главка (тот назван по имени). Но, по-видимому, регийскому ученому был известен только один Олимп, тогда как представление об Олимпе старшем и младшем, а также альтернативные версии по поводу атрибуции их достижений были собраны Полигистором из других источников. В целом представляется, что автор трактата «О музыке» почерпнул все свои данные о становлении этого искусства (главы 3–10) из двух книг — Гераклида Понтийского и Александра Полигистора, причем оба ссылались на Главка, которого сам Псевдо-Плутарх не читал. К труду Александра он обратился потому, что Гераклид не интересовался историей чисто инструментальной музыки — авлетики.

Раннее христианство, античная литература, Лукиан, Гален, Плотин.

Многие современные исследователи считают, что в первые века н. э. язычники из-за недоступности, невысоких литературных достоинств и банального отсутствия интереса не читали христианские сочинения; в пользу этого, как можно подумать, свидетельствуют и церковные авторы (Tert. Test. anim., 1,4). Однако, существуют доказательства обратного. Христиане II–III вв. рассказывают о влиянии книг на свое обращение (Tat. Orat., 29; Theoph. Aut., I,14; Dion. Alex. apud Eus. HE, VII,7). О христианских сочинениях говорят и язычники: во II в. о них упоминают Лукиан (Luc. Mort. Per., 11–12) и Гален (apud Abulfeda. Chron., III,3), Цельс и Порфирий в антихристианских трактатах демонстрируют хорошее знание Нового Завета и трудов церковных и еретических писателей, неоплатоник Амелий в III в. уважительно отзывается о прологе Евангелия от Иоанна (Eus. Praep. ev. XI,19–20), в школе Плотина обсуждались гностические «откровения Зороастра, Зостриана, Никофея, Аллогена, Меса и тому подобных» (Porph. Vita Plot., 16). Этих авторов можно условно охарактеризовать как «филобарбаров», интересовавшихся экзотическими этнографическими и религиозными сюжетами. Составители христианских сочинений, хотя и обращались даже в апологиях и протрептиках в первую очередь к единоверцам, в какой-то степени могли рассчитывать на эту аудиторию. Особого интереса среди языческих авторов заслуживает Лукиан. Как мы постараемся показать, он не только знал о существовании христианской литературы, но и пользовался ею: в его сочинениях находят если не цитаты, то близкие параллели к новозаветным и апокрифическим текстам (Luc. Ver. Hist., II,11–16, cf.: Rev. 21,10–22,6; Luc. Ver. Hist., II,30–32, cf.: Apoc. Petri, 23 sqq.), а «О смерти Перегрина» многим обязано «Мученичеству Поликарпа».

В докладе разбирается свидетельство Авла Геллия (NA, I, 20), содержащее несколько геометрических определений (planum, solidum, κύβος, linea). В свидетельстве Авл Геллий дважды ссылается на Варрона. В докладе обсуждается вопрос авторства цитируемых Геллием определений. Также эти определения сравниваются с классическими определениями Евклида. По сравнению с евклидовым, определение куба оказывается упрощенным, поскольку не содержит указания на то, что составляющие куб квадраты должны быть одного размера, а их число — равняться шести. Приписываемое Варрону определение линии наоборот расширяет определение Евклида, добавляя высоту (‘linea est longitudo quaedam sine latitudine et altitudine'), что вряд ли являлось изобретением самого Варрона и скорее всего восходит к эллинистическому источнику. Также в докладе предлагается параллель определению двухмерной фигуры, приведенному Геллием (у Евклида определение двухмерной фигуры отсутствует).

Антифон, трактаты, речи, проблема авторства, эгоистическая калькуляция.

Под именем Антифонта до нас дошли не только фрагменты софистических трактатов, но также речи, как сохранившиеся целиком, так и отрывки. Еще в античности было высказано сомнение в принадлежности речей и трактатов одному автору. Среди современных ученых по этому вопросу нет единства. Одни считают, что произведения этих двух жанров не могли быть созданы одним автором, и соответственно говорят об Антифонте-ораторе и Антифонте-софисте (сепаратисты). Другие отстаивают единое авторство Антифонтова корпуса (унитарии). Стержнем этических рассуждений Антифонта в трактатах «Об истине» и «О согласии» является эгоистическая калькуляция. В соответствии с ней целью жизни должно быть достижение максимума удовольствия (выгоды) и минимума страдания (ущерба). Правильная калькуляция учитывает долговременные последствия поступков и рекомендует не идти на поводу сиюминутных удовольствий. Между тем, как показали Фридрих Зольмзен и Йохан Тиль, калькуляция выгоды и ущерба присутствует также в речах Антифонта. Развивая наблюдения этих ученых, я обращаю внимание на сходство, смысловое и лексическое, между пассажем из первой тетралогии Антифонта (1, 7–8) и рассуждением из трактата «Об истине» (F 44a, col. IV 32 — V 24). Анализ этих отрывков, а также фрагмента трактата «О согласии» (F 58) приводит к до сих пор не звучавшему выводу: эгоистическая калькуляция трактатов Антифонта и калькуляция выгоды в дошедших под этим же именем речах представляют собой один и тот же подход. Это обстоятельство служит доводом в пользу единого авторства Антифонтова корпуса.

Μαρμαρέην или πορφυρέην: александрийские филологи о цвете ткани Елены в Il. 3, 126

Гомер, Илиада, гомеровская экзегеза, Аристофан Византийский, Зенодот, Аристарх, Аполлоний Родосский, Вергилий.

В третьей песни Илиады Гомер представляет Елену, которая, пока троянцы и ахейцы сражаются за нее за стенами Трои, ткет во дворце ткань (ἣ δὲ μέγαν ἱστὸν ὕφαινε / δίπλακα πορφυρέην…), изображая на ней те самые сражения (Il. 3, 125–128). По схолиям к данному месту известно, что эпитет μαρμαρέη вызвал вопросы у александрийских филологов: сообщается, что Зенодот, Аристофан Византийский и Аристарх сошлись во мнении, что μαρμαρέην следует заменить на πορφυρέην; несмотря на это, большинство рукописей придерживается чтения μαρμαρέην. Данный спор не был окончательно решен в античности, и в современных изданиях также нет единодушия. В докладе предпринимается попытка восстановить детали аргументации античных филологов. Вероятно, желание исправить стих Il. 3, 126 было вызвано тем, что μαρμάρεος («сверкающий») обычно используется для описания блестящих металлических предметов и представляет собой достаточно неожиданное определение для ткани; замена же на πορφυρέην была подсказана пассажем из двадцать второй песни, где Андромаха, еще не зная, что Гектор погиб, ткет пурпурную ткань с изображением цветов (ἀλλ’ ἥ γ’ ἱστὸν ὕφαινε μυχῷ δόμου ὑψηλοῖο / δίπλακα πορφυρέην… Il. 22, 440–441). Притом вероятно, что предлагавшие в Il. 3, 126 замену μαρμαρέην на πορφυρέην александрийские филологи объясняли μαρμαρέην как ошибку, вкравшуюся в текст под влиянием описанием тройного обода на щите Ахилла в Il. 18, 480 (περὶ δ’ ἄντυγα βάλλε φαεινὴν / τρίπλακα μαρμαρέην). Реконструкцию дискуссии античных ученых на основании схолиев можно дополнить «откликами» на это разночтение в эллинистической и римской поэзии (Apoll. Rhod. 1, 121–129; Verg. Aen. 1, 647–658; cf. 11, 72–75).

Что такое «падеж»: интерпретация категории падежа в древнегреческой грамматической теории

Античная грамматическая теория, грамматическая терминология, падеж, александрийские грамматики, Аристотель, Древняя Стоя.

Слово «падеж» (πτῶσις) в контексте исследования языка первым употребил Аристотель. Он понимал под этим термином любое изменение формы слова – как имени, так и глагола. Следующий этап развития значения πτῶσις связан с деятельностью философов Древней Стои. Стоики, во-первых, ограничили его сферой склонения имен, во-вторых, различили отдельные падежи — родительный, дательный и винительный, в-третьих, ввели оппозицию «прямой падеж — косвенные падежи». Наконец, в трудах александрийских филологов πτῶσις получает то значение словоизменительной грамматической категории именных частей речи, которое сохранилось за ним до сегодняшнего дня.
Слово πτῶσις происходит от глагола πίπτειν «падать» и буквально означает «падение». Хотя на каждом этапе развития грамматики в Античности метафора падения, по-видимому, охотно принималась, уже у александрийских ученых отсутствовало ясное представление о том, какое именно падение имели в виду Аристотель и Хрисипп. Что падает? И падает ли, или скорее отпадает или выпадает? Между тем, от решения этих вопросов зависели ответы и на другие вопросы грамматической теории, например о статусе именительного падежа.
Вопрос о том, какой смысл был изначально заложен в этой метафоре, т. е. что означал термин «падеж» с точки зрения Аристотеля и стоиков, занимал позднеантичных ученых и средневековых комментаторов. Этот вопрос остается актуальным и сегодня. Задача настоящего доклада — проследить историю обсуждения этой проблемы в античной грамматической теории и современной науке.
Исследование выполнено при поддержке РНФ в рамках проекта № 18-78-10051 «Византийский фактор в формировании русской логической традиции».

Из 42 известных на сегодняшний день греческих рукописей «Поэтики» 31 описана Эдгаром Лобелем в небольшой монографии «Greek manuscripts of Aristotle’s Poetics» 1933 г. Позднее лишь незначительно дополненная, работа Лобела получила в науке статус прагматического исследования и ценность стандарта. Незамеченной осталась тенденция, которой следовал автор. Время создания книги было для текстологии временем оживленных споров. 18-страничная «Textkritik» Пауля Мааса вышла в 1927 г., а в 1934-м появился столь же знаменитый полемический труд Джорджио Паскуали «Storia della tradizione e critica del testo», в основу которого легла опубликованная в 1929 г. подробная рецензия на книгу Мааса. Паскуали вооружает противников закрытой традиции рядом контрпримеров, одним из которых служит «Поэтика». В этой полемике Лобел, чьи ремарки своей лаконичностью напоминают минималистский стиль Мааса, занимает ультра-консервативную позицию, склоняясь к тому, чтобы возвести все наличные греческие рукописи включая позднеготический Riccardianus 46 (XIII в.) к древнейшей сохранившейся (Parisinus 1741, X в.). Принцип codex unicus применительно к греческим рукописям «Поэтики» опроверг Рудольф Кассель в предисловии к критическому изданию 1964 г. Этому принципу сопротивляется, конечно, и материал средневековых переводов. Признавая для «Поэтики» открытую традицию, невозможно, вместе с тем, не заметить, что в ряде случаев ошибку содержат все ее ветви, а также — что часть таких ошибок происходят из глосс. Теория единого архетипа получает, таким образом, определенную поддержку. С опорой на данные фронтальной коллации всех греческих рукописей, латинского и арабского переводов и традиции второй ступени, возможно отнести terminus ad quem этого общего источника к IV–V вв. н. э.

Гален, протрептик, античная медицина, эмпирическая школа, Менодот.

В сочинении «Протрептик» Гален призывает юношей, с одной стороны, заниматься интеллектуальным трудом в рамках одного из почтенных искусств (лучшее из которых медицина), а с другой стороны, упражняться в выбранном искусстве. Поскольку сам Гален относил данный трактат к числу сочинений против эмпирической школы, можно сделать вывод, что в нем Гален высказывал возражения против некоторых положений эмпириков, что в свою очередь проливает свет на полемику медицинских школ II в. н. э. Однако в работе с данным сочинением возникает несколько трудностей. Во-первых, встает проблема заглавия: в самом раннем издании Ald. 1525 г. указано название «Γαλήνου παραφράστου τοῦ Μηνοδότου προτρεπτικὸς λόγος ἐπὶ τὰς τέχνας»; в своем сочинении «О своих книгах» Гален указывает название: [εἰς τὸ Μηνοδότου Σεβήρῳ] προτρεπτικὸς ἐπ’ ἰατρικήν. Ученые спорят, нужно ли исключать фрагмент; если принимать целое название, то следует ли считать, что труд написан в ответ на конкретное сочинение эмпирика Менодота. Первые издатели видели в этом сочинении парафраз протрептика Менодота. Вторая трудность состоит в том, что «Протрептик» дошел не полностью. Вторая часть, где Гален должен был аргументировать, почему медицина является наилучшим из искусств, утеряна. Однако существует свидетельство ученого XIII в., в котором есть указание на то, какие доводы приводились в рукописи: в частности, речь шла о величии конечной цели занятия медициной — здоровье. Известно, что Гален осуждал Менодота за стремление к славе и обеспеченности [De plac. Hip. et Plat. 5.750–751 K]. В первой части «Протрептика» Гален призывает юношей не стремиться к мимолетной славе и не полагаться на богатство. По-видимому, можно считать «Протрептик» одним из косвенных отражений полемики о профессиональной этике и обучении будущего врача.

Роль средней школы в формировании статуса литературы в современном обществе: победа «этики» над эстетикой

Опыт работы в разных школах, участия в проведении ЕГЭ по литературе, Итогового Сочинения, олимпиад, конкурсов сочинений и т. д. дает основание предположить, что в современной школе детей все больше подталкивают к тому, чтобы воспринимать художественную литературу как примитивную публицистику — исключительно как набор готовых моделей поведения и простых дидактических посылов. При этом основным способом «говорения о литературе», прививаемым школьникам, оказывается оперирование готовыми формулами, в которых нужно менять лишь имя писателя, о котором идет речь. Осознание эстетической природы литературы, умение анализировать текст оказывается ненужно. Представляется, что людям, связанным с формированием образовательного процесса, этика и эстетика видятся легко отделимыми друг от друга, причем первое гораздо важнее второго и вполне может существовать без него. С победой морализаторства над критическим мышлением связано и то, что в системе школьного образования «форма» обычно важнее «содержания» — как для ученика, так и для учителя. Так, например, соответствие текста ученика ряду формальных критериев часто оказывается важней серьезных предметных знаний и глубоких рассуждений, а одним из показателей «эффективности» учителя является то, какие оценки он ставит, а не то, что действительно знают его ученики. Представляется, что происходящее в системе образования — симптом того, что Лотман мог бы назвать переходом от культуры, ориентированной на сообщение, к культуре, ориентированной на автокоммуникацию, то есть к культуре, где отношение к тексту-штампу не отрицательное, а положительное, так как произведение — не только текст, но и код, и воспринимается оно «не только эстетически <…>, а религиозно, философски, богословски или каким-либо иным нехудожественным образом».

Топос, поэтическая формула, метафора, интертекст, историческая поэтика.

В последние десятилетия представление о литературной топике как явлении, принадлежащем, главным образом, культуре риторической эпохи все чаще подвергается пересмотру: свидетельством тому служит целый ряд работ, посвященных изучению «готовых форм» за границами эпохи «рефлексивного традиционализма». Эти исследования объединяет общий подход: как правило, они описывают конкретные случаи сложного функционирования традиционных loci communes в произведениях авторов XIX–XXI вв., т. е. движутся в своем рассмотрении от индивидуального художественного образа к метафорическому архетипу. Настоящий доклад представляет собой попытку описать функционирование традиционного топоса в литературной системе неканонической эпохи с точки зрения противоположного подхода: т. е. охарактеризовать основные контексты реализации конкретного топоса и спектр его семантических трансформаций в литературе XIX в. «Бытие как книга» — один из наиболее распространенных топосов риторической эпохи — описан в классических работах Э. Р. Курциуса, Д. И. Чижевского, А. М. Панченко. В культуре новейшего времени метафора «читаемости мира» (Х. Блюменберг) сохраняет актуальность, получая новые оригинальные воплощения. Однако есть и другая форма функционирования традиционного топоса за рамками культуры готового слова. В литературе XIX в. основные его варианты («Книга природы», «Книга судьбы» и т. д.) продолжают существовать в виде устойчивых формул, сохраняющих значения, возникшие на разных этапах жизни метафоры. Такой топос-формула может развивать и новые значения, связанные с определенными контекстами («Книга жизни» у писателей-демократов, «Книга памяти» и «Книга опыта» в элегической традиции). Еще один вариант «судьбы» топоса в литературе XIX в. — утрата традиционной семантики и превращение в стилистическое клише.

Что такое классика и классики, каковы происхождение и история этих понятий? Как происходит становление классики, древней и новой, национальной и мировой? Как классика становится ключевым словом и как соотносится с понятиями ‘литература’ и ‘канон’? Представление о классическом писателе как образце для обучения и подражания, сформированное античностью в одном ряду с представлением о каноне, имело сложную судьбу. Исчезнув на несколько столетий (Средневековье вплоть до XII в. не знало понятия ‘образцовый писатель’, все авторы были равноценны и вневременны), а затем возродившись, классика стала ключевым понятием сначала европейской, а затем мировой литературы и теории. Распространение понятия ‘классика’ и ‘классический писатель’ не только на древнюю, но и на новую словесность переформатировало литературный процесс, создало новые образовательные модели и стратегии литературной истории. Классический автор заслуживает быть интегрированным в культуру целиком, во всей полноте своего творчества — этот принцип, провозглашенный в рамках идеологии классики, задал вектор развития эдиционных и герменевтических практик модерной истории. Появились полные собрания сочинений и, как следствие, изменился статус личного архива писателя, превратившегося из частного, внутрисемейного дела в публичный культурный институт. Как следствие, изменился статус рукописей, ставших неотъемлемой частью не только истории текста, но и истории идей. Классика рассматривается в институциональном и в историческом аспектах: как институт, эмблематизирующий нацию, ее язык, традицию и культуру, и как ряд сменяющих друг друга моделей большой длительности в их генезисе, рецепции и исторической трансформации.

Пространство сада и его функции в прозе А. П. Чехова. К вопросу об устойчивых пространственных образах

В докладе рассматриваются образы сада, возникавшие в прозе А. П. Чехова как в ранний, так и в поздний период творчества автора. Сад — локус, игравший важную роль для дворянской и литературной культуры, достаточно часто появляется в произведениях А. П. Чехова. С одной стороны, в юмористической прозе повествователь зачастую иронизирует над литературной традицией и «книжной» ситуацией любовного свидания в саду, а также использует подобные ситуации для создания мелодраматического эффекта. С другой стороны, в чеховских текстах довольно рано появляется и образ «реального» сада, в котором выращивают фрукты и цветы. С пространством сада связаны устойчивые ситуации, образы, фразы. Несмотря на то, что в поздних рассказах функция садового пространства оказывается менее однозначной и не сводится к ироническому воспроизведению расхожих литературных образов или необходимости обозначить место действия, можно обнаружить сходства в том, как представлено пространство сада в юмористических и серьезных чеховских текстах. При этом в произведениях позднего периода художественное пространство нередко оказывается пропущено сквозь призму восприятия персонажа, который и наделяет сад «литературными» характеристиками (как, например, Коврин в «Черном монахе»), вследствие чего «литературный» образ сада соединяется или соседствует в тексте с образом «реальным».

Невротическое начало в русской лирике (на материале отечественной поэзии XIX–XX вв.)

В филологической науке по сей день существует достаточно мощная инерция, в соответствии с которой все сказанное художником слова воспринимается некритически. Отношение к писательскому слову как к вызывающему безусловное доверие читателя зародилось поначалу в самой культуре, сформировав ряд ее магистральных мифов, а затем было унаследовано литературной критикой и собственно литературоведческой традицией. Однако уже постструктурализм в лице Поля де Мана заявил об «отрицании текстом на уровне структуры всего того, что он утверждает в качестве своего содержания».
 Если взять за основу не риторический, как у деконструктивистов, а предлагаемый нами ментально-психологический подход к тексту, рассматривающий литературное творчество как область психической деятельности человека, то эту формулу вполне можно развернуть и в другую сторону: внутреннее психологическое содержание текста, не осознаваемое и не контролируемое автором (своего рода его бессознательное), может ставить под сомнение все то, что сообщается текстом посредством его художественной структуры. Более того, в отдельных случаях прочтение текста как манифестации бессознательного может и вовсе разрушать конструируемые им эстетические значения. Поскольку лирика есть «литературный род, выражающий мысли, чувства и переживания субъекта», лирический текст зачастую понимается как некая манифестация исповедальной искренности. Но на деле она способна оказаться мнимой — автор может камуфлировать свои истинные мысли и чувства. Нередки ситуации, когда субъект творчества находится во власти сильных негативных эмоций, имеющих невротический характер. Материал русской классической поэзии от Лермонтова и Баратынского до Блока и Цветаевой дает богатую пищу для анализа лирического стихотворения с обозначенных позиций.

Детские воспоминания Алексея Толстого, Талиса де Андраде и Монтейру Лобату

Детская русская литература, детская бразильская литература, cравнительное литературоведение, СССР, Бразилия, Монтейру Лобату, Алексей Толстой.

В данном докладе представляется сравнительный анализ произведений «Детство Никиты» (1922) Алексея Толстого (1882–1945), «Тоска» (Saudade) Талиса де Андраде (1890–1977), и «Курносая девчонка» (Narizinho rebitado) (1920) Монтейру Лобату (1882–1948) — два последние авторы считаются предвестникaми бразильской детской литературы. В анализе поднимаются некоторые вопросы и темы, такие как: город и деревня, реальность и фантазия, мировоззрение детства, образования и семьи, религиозность, возраст и гендер героях, и так далее. С точки зрения повествования, обратим особое внимание к использованию природы, так как она исполняет важную функцию на описании опытов и открытий раннего детского Никиты (8 лет), Марио (8 лет) и Лусии (9 лет), главные персонажи этих книг. Также описываются соответствующие историческиe обстоятельства — Алексей Толстой в иммиграции и формирование СССР, Талис де Андраде и Монтейру Лобату и новые педагогические направления в первой бразильской республике. Предлагаемая автором параллель является частью проекта в рамках постдокторантуры «Детская литература России и Бразилии: сравнительный анализ (1919–1943)» (USP/ FAPESP, Processo 2019/05678-1), в ходе которого планируется опубликовать серию эссе и прочитать серию докладов, посвященных сравнительному литературно-графическому анализу работ российских и бразильских художников и писателях этого периода.

Топос, Новое время, русская литература, классическая проза, пейзаж, внешность, визуальные элементы.

XIX в. принято считать эпохой, когда происходит постепенная смена эстетических систем. В процессе этой глобальной перестройки качественно меняется сама природа словесной организации произведения: сложившаяся в многовековой традиции система топики, благодаря которой осуществлялась смысловая и формальная преемственность текстов в пространстве их исторического бытия, утрачивает свое конституирующее значение и постепенно разрушается. Вместе с тем эстетический язык Нового времени, как и любой язык, вырабатывает свои типологические конструкции и инварианты. И здесь уже имеющийся в культуре опыт аккумулирования смыслов оказывается очень важен. Русская литература XIX в., подобно другим европейским литературам этого времени, не строится на традиционной топике, но и не отказывается от нее полностью. Довольно часто мы можем наблюдать переосмысление традиционных топосов или различные варианты их «индивидуализации». В то же время достаточно активно идет и процесс выработки новых устойчивых конструкций.Доклад посвящен двум типам таких конструкций. К первому относятся традиционные топосы и новые устойчивые выражения, используемые при описании внешности персонажа в момент сильного эмоционального потрясения (напр., «как громом поражен», «молниеносный взгляд» и пр.). Ко второму — конструкции, маркирующие ситуацию, в которой находится герой в момент сильного эмоционального потрясения. В частности, речь идет об устойчивых элементах пейзажа и формулах его описания. На примере текстов из разных «кластеров» литературы прослеживается структурная и функциональная динамика данных конструкций.

В докладе доказывается, что топосы и формулы, как в целостном виде, так и в форме «обломков» и «осколков» сохранялись в литературе XIX в., часто утрачивая прежние функции и иллокутивные цели, замещаясь синонимическими конструкциями, меняясь до неузнаваемости как в плане содержания так и в плане выражения. Тезис иллюстрируется примерами описания внешности персонажа в прозе XIX в.

Социально-бытовые стандарты, литературные общие места и собственно топосы в русской прозе XIX в.

Топика, топосы, общие места, русская литература XIX в., интертекстуальность.

Внимательный читатель русской прозы XIX в. замечает многократные обращения различных авторов к схожим темам, описаниям, незначительно варьируемым спискам и ключевым словам, мотивированным стандартностью соответствующих ситуаций и реалий в быту, служебной деятельности, семейной жизни и т. д. Таковы хорошо известные случаи: топика соотношения чинов титулярного советника и коллежского асессора, когда последний давал потомственное дворянство; стандартизированные списки водочных закусок; краткие списки элементов костюма соответствующей эпохи и т. д. Обсуждается вопрос включения подобных описательных стандартов в понятие топики в широком смысле и в число собственно топосов русской литературы XIX в. Стандартные фрагменты подобного типа могут охватывать не только социально-бытовую реальность, но именно в этой области они особенно показательны: возможно истолкование клишированности в текстах как проекции соответствующих жизненных клише. Поэтому, как и в ранее обсуждавшемся соотношении формулы и топоса, логично исходить из предположения, что для констатации топоса нужны дополнительные признаки, в первую очередь наличие не только ядра, но и периферии, относительно пространный размер текстовых фрагментов, реализующий топос, связь с композиционно-сюжетными и смысловыми аспектами текста. Формула и отражение социально-бытового стандарта могут пониматься как ослабленные, неполные формы топики, или, наоборот, топос может пониматься как концептуализированная и/или расширенная форма существования описанного социально-бытового стандарта или формулы.

К проблеме описания стиха русской эмиграции: метрика Н. А. Щеголева

История русской литературы, стиховедение, метрика русского стиха, поэзия русской эмиграции, лирика Н. А. Щеголева.

Поэзия русских эмигрантов является объектом внимания литературоведов уже несколько десятилетий. В последнее время все больший интерес вызывает лирика не только западной, но и восточной ветви эмиграции. Между тем в истории поэзии эмигрантов-дальневосточников остаются многие нерешенные вопросы; в их числе вопрос о специфике стиха. Перспективность стиховедческого анализа лирики восточной ветви эмиграции в докладе показана на материале творчества Н. А. Щеголева (1910–1975). В критике, воспоминаниях и литературоведческих статьях поэт получил репутацию экспериментатора. Важнейшими особенностями его лирики исследователи считают усложненность стиховых форм и насыщенность отсылками к русской литературе XIX — начала ХХ вв. В докладе отмеченные направления экспериментов впервые рассматриваются во взаимосвязи друг с другом; в центре внимания — анализ метрического уровня и его корреляций с другими уровнями поэтического целого. Описание метрики позволяет утверждать, что Щеголева нельзя назвать ни новатором, ни архаистом: в выборе размеров поэт предстает типичным представителем своей эпохи. Отказ от использования экзотических структур объясняется установкой на выявление не реализованного потенциала форм русского классического стиха. В этих исканиях различаются три пути: освоение нетрадиционных моделей стиха; разработка необычных графических вариантов размеров и строф; опыты с семантикой стихотворных размеров. Телеология поэтических экспериментов Щеголева определяется историко-культурной ситуацией эмиграции, в которой оторванность от родины ощущается как острая личная проблема: эксперименты со стихом становятся способом сделать наследие русской классики элементом органического синтеза поэзии нового времени, сохранить связь между дореволюционной культурой и культурой советской эпохи.

Первая треть ХХ в. — эпоха широкого экспериментирования в области формы литературного произведения. Это явление кажется особенно интересным в сфере т. н. твердых стихотворных форм. Твердые формы, изначально заключающие в себе некий инвариант лирического сюжета и за редким исключением остававшиеся неизменными на протяжении веков, в первой половине ХХ в. претерпевали модификации, которые можно было бы назвать «расшатыванием» формы. Даже такие небольшие игровые формы, как триолет, подвергались довольно значительным трансформациям. Этот процесс во многом был связан со смещением акцента с формального аспекта твердых форм на их содержание, расширял их строфические, смысловые и сюжетные возможности. В докладе прослеживается история триолета в русской литературе. Особое внимание уделяется триолету в ХХ в., в частности в творчестве Ф. Сологуба: выявляются закономерности в модификации строфической организации триолета, предпринимается попытка интерпретации связи этих модификаций с развитием лирического сюжета стихотворной формы.

«Университетская поэма» и эволюция четырехстопного ямба Вл. Набокова

Стиховедение, Вл. Набоков, поэтика, ритмическая структура текста, А. Белый.

Обращаясь к «Университетской поэме», исследователи творчества Набокова, как правило, ограничиваются указанием на то, что она отличается использованием «перевернутой» онегинской строфы с меной мужских и женских окончаний (Б. Бойд, Дж. Смит, О. И. Федотов и др.), но в целом интонационно и стилистически далека от объекта подражания (Б. Бойд). Это представление отчасти было сформировано мистификаторскими «признаниями» самого Набокова, утверждавшего, что после 1919 г. не обращался к статьям сборника А. Белого «Символизм». Между тем, анализ «длинных» (Дж. Смит) текстов, написанных 4-стопным ямбом — «Петербург» (1921), «Университетская поэма» (1927), «Калмбруд» (1931), стихи Ф. Годунова-Чердынцева из романа «Дар» (1938), послание «К кн. С. М. Качурину» — обнаруживает кардинальные трансформации ритмической структуры от текста к тексту, обусловленные не столько постепенным становлением своего «поэтического голоса», сколько общим замыслом, диктующим использование определенного репертуара ритмических форм и «фигур» (по А. Белому). Не случайно ностальгический «Петербург», стилистически наиболее близкий пушкинской манере, переполненный реминисценциями из его текстов, ритмически строится в нехарактерной Пушкину форме. «Университетская поэма», напротив, насыщена теми «ритмическими фигурами», которые А. Белый перечислял в качестве отличительных черт ритмики пушкинского стиха. Тем самым заглавие поэмы обретает второй смысл: это не только воспоминания о студенческих годах, проведенных в Кембридже, но и серьезный опыт сознательной работы с комбинациями ритмических форм, который будет реализован в «Даре», однако уже не с ориентацией на Пушкина.

Обычаи и обряды — основной способ подтверждения тех ценностей и норм, которым следует общество, эти обычаи и обряды практикующее. Свадебный обряд в России за 100 лет изменялся кардинально. Мы будем говорить о том, какие ценности обнаруживает современная свадьба и как она связана со свадьбой традиционной. В ритуале свадьбы предъявляется и согласовывается тот проект семьи, который находится на повестке дня. В согласовании проекта участвуют сами новобрачные: обсуждая сценарий свадьбы, жених и невеста иногда впервые узнают о семейных сценариях друг друга. Согласованием занимаются семьи жениха и невесты — отцы и матери, их братья и сестры (тети и дяди новобрачных), а также дедушки и бабушки — внося свою лепту деньгами, речами, эстетическими решениями собственных нарядов и высказываемой оценкой торжества. В согласовании актуального проекта супружества участвует государство: отделы ЗАГС не только юридически фиксируют событие брака, но и вносят свой вклад в его символическую трактовку. В отличие от юридических документов, которые определены законодательством, регулирующим брачные нормы, свадебная церемония посредством множества символических действий предъявляет чаяния и идеалы.

Обычай «Devetica» на итальянско-словенском пограничье: традиция и современность

Словения, народный календарь, обряды, Рождество, католицизм народный, зимние праздники.

У словенского этнического меньшинства, проживающего на территории Италии вдоль границы со Словенией (в долине реки Натизоне) до сих пор сохраняется католический обычай за девять дней до Рождества носить от дома к дому образ Божьей Матери. Каждую из девяти ночей он «гостит» в том или ином доме по очереди. Данный обычай объясняется следующим образом: в свое время Марию не пустили на ночлег жители Вифлеема, и она была вынуждена ночевать в хлеву, где в яслях и родился Иисус Христос, поэтому теперь набожные католики принимают ее в своих домах, чтобы таким образом загладить вину перед ней и восстановить справедливость. Ранее эта практика была известна в Словении шире, но в настоящее время она сохраняется преимущественно у словенцев в Италии. Девятидневная молитва (novenna) встречается и у итальянцев, обычно она приурочена к большим праздникам — Рождеству и Пасхе, однако именно для словенцев «Деветица» стала своего рода символом их национального самосознания, а молитвы на словенском языке, читаемые во время совершения упомянутых обходов, часто оказываются едва ли не единственным, что остается в памяти итальянизированного словенского населения (иногда они служат своеобразным «ключом», помогающим им вспомнить родной язык и заговорить на нем). В последнее время обычай «Деветица» активно поддерживается, а в некоторых местах даже возрождается, ему посвящаются статьи местных краеведов, публикации в соцсетях на страницах общин словенцев в Италии. В докладе предполагается рассмотреть данный обычай в диахронической перспективе, основываясь на собственном полевом материале (2017–2019 гг.), а также на данных из опубликованной этнографической литературы и современных сведениях из интернета (со страниц соцсетей, посвященных жизни общин словенцев, проживающих в Италии).

Повседневная культура, образ женщины, ритуалы, традиции, воображаемое.

В современной культуре женщина играет множество ролей. Можно сказать, что идентичность женщины стала мозаичной, множественной, текучей — словом, к образу женщины относятся те же самые определения, которые исследователи применяют к концепту идентичности в целом. Становится ли от этого понятнее, что происходит с образом женщины и женской идентичностью? Пожалуй, нет. В докладе я хочу посмотреть на то, что произошло в современности с той сакральной частью женской идентичности, которая в традиционной культуре была выражена в образе ведьмы.
Образ современной ведьмы отличается от ведьмы традиционной, отличаются и ее функции. И если традиционная ведьма путешествовала между миром живых и мертвых, налаживая связь между мирами там, в пространстве сакральном, то современная, скорее, налаживает эту связь здесь, в мире профанном. Так магические ритуалы становятся частью повседневных практик.
Традиционная ведьма имела множество характеристик и функций. В современности ряд из них перестали быть востребованы, но потребность прикоснуться к сакральной части идентичности тем не менее осталась. Сохранились и ритуальные ведьминские практики, некоторые из которых легализованы в новых формах. Такими формами стали, например, городской шаманизм, гадание на картах Таро, бытовая ритуальная магия. «Ведание» как часть женской идентичности приобретает другие функции, но, как представляется, сохраняет связь с опорой на сакральное. Доклад будет посвящен исследованию форм сакральной женской идентичности, которая проявляется через повседневные магические практики.

Образ будущего России и Сибири в современном профетическом YouTube-дискурсе

Тексты повседневности ритуально-фольклорного характера выступают в различных жанрах, в частности, сейчас популярны тексты о будущем, тексты-видения в интернете в сети YouTube. Предсказания о будущем России и Сибири основаны на собственных виде́ниях их авторов. Профетический интернет-дискурс организован по канонам устного творчества (былички, «сны», «предсказания» и т. п.): «что видится», «как видится», «состояние субъекта» рассказа, обстоятельства. Модусные свойства жанра виде́ния на YouTube аналогичны свойствам древнерусских и фольклорных текстов. Жанровые характеристики их относительно постоянны. Более того, подобные эффекты используются и в практике современных воздействующих текстов (PR-тексты), например, в пророчествах о будущем Украины и России — как инструмент информационной войны. Кажимость характеризует виде́ние. Этот модус позволяет по-разному интерпретировать реальность.
В центре виде́ния — образ «ясновидца», объясняющий свой статус аудитории с целью создания доверительного отношения. Далее — описания локусов, где ему видится то, что он описывает, потом следует расшифровка символов. Особенность YouTube-видЕний — сочетание вербального и визуального. Важны названия роликов с их различными прагматическими смыслами: «Предсказания о России, Сибири и небесном свете», «Шок! Китай захватит Сибирь! Предсказания старца», «Предсказания о переносе столицы в Сибирь» и т. п. Предсказания становятся частью повседневного российского коммуникативного пространства. Старый жанр виде́ний выполнял разные задачи в античности, христианстве, не утратил актуальности и ныне. Он помогает преодолеть эмоциональное напряжение в обществе, внушает надежды и предупреждает об опасностях.

Реконструкция ритуала и использование фольклорного пения в современном польском антропологическом театре

Театральная антропология, зритель-соучастник, искусство как проводник, ритуал, тело-жест, телесные техники.

Польский режиссер, создатель концепции бедного театра, Ежи Гротовский с самого первого своего спектакля, созданного в 1959 г. на сцене экспериментального Театра 13 рядов, до последних своих публичных лекций в Коллеж де Франс в 1990-е гг., посвященных театральной антропологии, пытался вернуть театру функции ритуала, не религиозного, а мирского действа, которое сможет дать зрителю-соучастнику осмысленность существования в мире. Современный польский антропологический театр стал прямым наследником идей Гротовского, каждый из коллективов обращается к культурному наследию разных народов и времен, пытается с помощью реконструкции оживить ритуальные корни театра, а с помощью народного пения воссоздать тонкие связи между драматургическими структурами повествования и живым участием в действе зрителя. Песни польской деревни встречаются с музыкой и танцем античного театра в спектаклях Центра театральных практик Гардженицы под руководством В. Станевского. Театр Венгайте занимается реконструкций литургической драмы и создает площадные и церковные действа с участием прихожан. Азбука античного танца становится основой актерских тренингов в театре Хорея, деятельность которого имеет яркую социальную окраску. Три основных метода реконструкции ритуала в современном польском антропологическом театре с целью включения зрителя-соучастника в процесс создания действа будут сформулированы на основе анализа структуры трех спектаклей «Ифигения в А…» (2007, Гардженицы), «Игра о святом Франциске» (2010, Венгайте), «Вакханки» (2012, Хорея).

Ханты, населяющие бассейн реки Малый Юган, в большой степени сохранили традиционный образ жизни и обрядовую сферу культуры. В ходе экспедиции 2019 г. на р. М. Юган нами были записаны новые полевые материалы по обрядовой культуре юганских хантов. В юртах Ачимовых нами были зафиксированы два обряда почитания семейных духов-покровителей; в обоих принимали участие почти все жители юрт и приехавшие к ним в гости родственники.
 Лабаз дочерей Пугос Анки — традиционно «женское» священное место. Считается, что сестер — «старшую» и «младшую» — отправила с р. Вах сама Пугос-Анки, чтобы они оберегали своих новых хозяев. Лабаз посещают 3–4 раза в год, точной привязки к календарю нет. Летом их привозят «в гости», в это время сестры «живут» в лабазе у хозяйки, сменяемой раз в три года. На каждой из сестер — 3 халата и 7 платков. В ходе обряда хозяйка и ее помощница умывают их отваром чаги, меняют старые одеяния на принесенные в подарок новые. После коллективной молитвы, поклонов и угощения духов паром от пищи и вина проводится совместная ритуальная трапеза. Лабаз Эвут-ики — место «мужское». Сам Эвут-ики когда-то был богатырем, а теперь, став духом, покровительствует роду Ачимовых. В стоящем на земле лабазе находятся деревянные антропоморфные изображения самого Эвут-ики, его жены Эвут-ими в двух ипостасях и слуг; княжеский посох и стрелы, которые приносит охотник, достигнув совершеннолетия; луки и пестики, которые вешают на стену в при рождении мальчика и девочки соответственно. При совершении обряда также были сделаны подношения и угощение духов запахом еды и напитков, прочитана молитва и устроена совместная трапеза.
Устойчивость традиции почитания семейных духов-покровителей на р. М. Юган позволяет нам говорить о значительной степени сохранности обрядовой сферы культуры в данном регионе.

Устные истории о раскулачивании, спецпереселениях и репрессиях в севернорусской деревне: опыт аномии в нарративном измерении

Устная фольклорная проза, раскулачивания, аномия, жизненный мир, этос, нарратология.

В Фольклорном архиве СПбГУ хранятся более двух тысяч файлов устной фольклорной прозы из Вологодской и Архангельской областей. В ходе фольклорных экспедиций, проходивших с 1978 г. по наши дни, нами были собраны интервью с жителями области, рожденными в конце XIX в., и с детьми, рожденными уже в XXI в. С одной стороны, мы можем утверждать, что рассказывание было и остается актуальным символическим навыком севернорусской деревне. С другой стороны, наши материалы показывают, что тематика и поэтика рассказов существенно менялись. Изменения касаются установок и основ жизненного мира рассказчиков. Мы исходим из положения, что устное рассказывание остается актуальной символической практикой отнюдь не из-за самоценного хранения и передачи из поколения в поколение «архаических» сведений. Рассказывая истории, исполнители продолжают решать насущные задачи накопления опыта и коммуникации. Рассказчики берут на себя труд ознакомить свою аудиторию с известными ему способами действий в разных обстоятельствах и основаниями выбора тех или иных способов. Слушатели и зрители устного перформанса понимают, разделяют или осуждают предложенные способы действий, т. е. распознают предложенные тактики и обсуждают именно их. Наряду с традиционными мифологическими рассказами в нашем архиве хранятся истории о раскулачивании, спецпереселениях и репрессиях в деревне. Истории, которые по идеологическим причинам не афишировались в советское время, но которые рассказывались в тесном семейном или деревенском кругу и потому сохранились в устах современных рассказчиков. Это рассказы об аномии — разрыве жизненного мира и драматичном неприятии новых этических основ. Рассказы как опыт переживания аномии являются предметом моего внимания в данном докладе.

Ритуалы удмуртских жрецов на рисунках школьников 1940-х гг. (По материалам удмуртской коллекции Государственного музея истории религии)

Удмурты, язычество, наивное искусство, детский рисунок, семейные обряды, родовые культы, священные рощи, жречество.

Интересной частью собрания Музея истории религии (Санкт-Петербург) является удмуртская коллекция, в составе которой выделяется ритуальная посуда и ткани, предметы и части жертвенных приношений из священных рощ, родовые и семейные святыни, одежда жрецов. Коллекция сложилась из нескольких источников поступления, одним из которых были материалы экспедиции 1941 г., когда Центральный Антирелигиозный музей (Москва) направил в Удмуртию небольшой отряд в составе этнографа А. И. Пинт и художника Ф. М. Кригера. Сотрудниками экспедиции была собрана представительная коллекция, созданы интереснейшие живописные зарисовки повседневной и обрядовой жизни удмуртской деревни 1940-х гг. Интересны рисунки учеников Варзи-Ятчинской школы, Г. Ермакова и Никиты Байтерякова. На рисунках Г. Ермакова, сделанных на оборотах контурных карт, разворачивается подробная картина удмуртского моления. Тщательно изображены все значимые элементы святилища: очаг с котлом, развешенные у деревьев полотенца, ритуальные блюда с пищей, столы и скамейки для общей трапезы после моления. По сути дела рисунок представляет собой подробную карту святилища. Обращают на себя внимание фигурки жрецов, занятых распитием кумышки и курением. Обличительный характер усиливается на втором рисунке, изображающем вечер после моления. Рисунок назван «Пьяные вöсяси», а на оборотной стороне пояснительная надпись: «Ночью, когда другие вöсяси спят пьяные, один украл из котла овечью ножку». Никита Байтеряков (младший брат известного удмуртского поэта, с семьей которого дружила А. И. Пинт) изображает подробный план села Варзи-Ятчи, на котором отмечены все семейные святилища — куа(ла). Рисунки детей позволяют сделать заключение о бытовании обрядов в удмуртской сельской общине в 1940-е гг., иллюстрируют предметный ряд в собрании музея.

Негосударственный музей, фолькор, традиция, повседневность, социальные практики, массовая культура, брендинг территорий, фейклор, историческая память.

Приметой последнего десятилетия в области музейных практик можно назвать появление в ряде регионов России музеев русских суеверий и так называемых «русских парков», в экспозиции которых также отводится значительное место фольклорной (скорее, квази-фольклорной) составляющей отечественной истории и культуры. Как представляется, появление таких музеев во всем их разнообразии отражает современный «прагматический» подход к работе с коллективной памятью: репрезентация суеверий и фольклорных персонажей, реальных и мнимых (наподобие кота Баюна) отвечает, с одной стороны, ожиданиям целевой аудитории (потенциальных посетителей), которая предполагает увидеть именно такую картину традиционной культуры; а с другой стороны, формирует эти ожидания, в том числе предлагая посетителям региональные псевдо- и квази-фольклоорные бренды, призванные подчеркнуть не только своеобычность локальных вариантов культурной памяти, но и «укорененность» этих вариантов в традиционное представление о традиционной культуре. Статистика посещаемости указанных музеев и формы работы с посетителями, в них применяемые, убедительно доказывают, что для современной аудитории имеет значение отнюдь не аутентичность экспонируемых объектов, а собственное воображение этой аутентичности и «подлинного» контекста, ее окружающего. Безусловно, большинство этих музеев — даже чисто коммерческие учреждения — выполняют, помимо прочего, некую просветительскую миссию, но все-таки подобное производство и перепроизводство смыслов в рамках массовой культуры побуждает заново оценить комплекс идей, которые вкладываются в обозначение «фольклор» различными группами населения.

Вербальное vs визуальное: локальная фольклорная традиция как «туристический продукт»

Локальная фольклорная традиция, туризм, вербальный текст, визуальный текст.

В сельском обществе традиционного типа ценная этнокультурная информация хранилась в памяти, регулярно воспроизводилась и межпоколенно передавалась преимущественно вербальным способом в аутентичных бытовых, игровых и ритуальных практиках. Постепенная утрата последних, с одной стороны, и осознание необходимости сохранения культурного наследия, с другой, инициировали поиск иных способов ее архивации и трансмиссии (письменных, клубно-досуговых, образовательных, медийных, музейных). В докладе, подготовленном на основе многолетнего комплексного полевого обследования Пинежского р-на Архангельской обл., локальная фольклорная традиция будет рассмотрена в контексте бурно развивающегося в районе эколого-культурного туризма, в сферу которого наряду с профессионалами (клубными работниками, учителями, библиотекарями) втянуты местные деревенские сообщества. Представление ими фольклорной культуры в качестве брендового «туристического продукта» предполагает анализ ситуации с двух позиций — внешней (идентификационной) и внутренней (самоидентификационной), определяющих различные функции современных туристических практик: мемориальную, информационную; презентационную (формирование имиджевых характеристик локального культурного ландшафта); побудительную (стимуляция в людях активности к познавательной, охранной, научной, творческой и иным видам деятельности); идеологическую (формирование у местного сообщества поля идентичности, ценностных ориентиров и определенных сценариев поведения). На примере реализации конкретных туристических проектов будет показано возрастание разнообразных форм визуализации локальной фольклорной культуры и их влияние на морфологию, семантику, прагматику и поэтику последней.

Медицинская антропология, фольклор, народная медицина, Русский Север, заговоры.

Материалом для доклада послужили интервью с современными деревенскими фельдшерами на территории Мезенского и Лешуконского районов Архангельской области. В фокусе моего внимания оказываются деревенские медики и шире — медицина в деревне, ее отношения с народной медициной. Мне было интересно посмотреть, каким образом деревенские фельдшеры осваивались в деревне, как взаимодействовали с народной медициной и как к ним относились сами деревенские жители. Деревенские фельдшеры, наряду с учителями, продавцами или библиотекарями оставались и остаются маргиналами, даже если остались в деревне, вышли замуж и прожили в деревне всю жизнь. В своей работе она находятся в ситуации постоянного компромисса: с одной стороны, все они получили среднее или высшее медицинское образование в городе, с другой стороны, они приняли деревенскую жизнь с ее традициями и практиками, в том числе медицинскими. Травы, заговоры, женщины-повитухи и роды в избе или лекарства, анатомический учебник и фельдшерско-акушерский пункт, до которого еще надо успеть доехать. Об этих компромиссах и пойдет речь в докладе.

День рождения граффити команды «Зачем» как ритуал граффити сообщества

Граффити — это индивидуальная практика райтеров (от англ. writer), но часто коллективная деятельность. Она нелегальна, влечет за собой административную или уголовную ответственность, подразумевает проникновение в труднодоступные места и всегда связана с риском, что подталкивает райтеров к объединению во временные группы, устойчивые команды, а также формирует условия существования глобального и локального закрытого граффити сообщества, члены которого связаны общей идеей, рисками и личными контактами. Сообщество позиционирует себя как максимально демократичное, если не анархистское, но при внимательном исследовании, оказывается, что желающий быть его частью должен соблюдать ряд строгих правил, выполнять определенные универсальные для сообщества практики.Формой общения, характерной для граффити сообщества, является высказывание через медиум пространства города: стены, заборы, поезда. Отдельные граффити-высказывания на стенах складываются в дискурс, диалог между командами, отдельными участниками, где постулируются ценности граффити-сообщества. Уникальным событием, превратившимся в ритуал, манифистирующий ценности, и актуализирующим личные связи сообщества, является ежегодное празднование дня рождения граффити команды «Зачем», которая существует с 2000 г. и признается сообществом, как самая влиятельная в России. Каждый год на закрытое празднование, происходящее по уже сложившемуся сценарию, собираются райтеры из Москвы и других городов. Мы рассмотрим, каким образом происходит это событие, и как оно отражает особенности и ценности граффити сообщества. Материалы для доклада были собраны методом включенного наблюдения во время празднования дня рождения «Зачем» в 2013 и 2014 гг., а также в серии глубинных интервью с представителями граффити сообщества.

Время, пространство, хронотоп, мифологический рассказ, устная несказочная проза, нарратив.

В рамках подготовки к изданию сборника мифологических рассказов, собранных за годы фольклорных экспедиций СПбГУ на Русский Север с 1978 г. по наши дни, при отборе и анализе материала мое внимание привлекли категории времени и пространства в современной устной несказочной фольклорной прозе и, в частности, в мифологических рассказах. Столкновение с иномирным, характерное для данного жанра, всегда происходит при каких-то особых обстоятельствах. Зачастую ситуация такого «контакта» описывается информантами довольно подробно. Мы не только узнаем о жизненных обстоятельствах, на фоне которых случилась встреча с мифологическим персонажем или какими-либо его проявлениями, но и в целом нам описывается сама сцена взаимодействия. При этом рассказ сопровождается сменой временных и пространственных планов и точек видения этой сцены самим участником событий (нередко участник и рассказчик являются одним и тем же человеком). К примеру, применительно к категории времени в мифологическом рассказе мы можем говорить как о личном хронотопе повествователя, так и о проявлениях исторического, мифологического и астрономического времени. Также можно увидеть некоторое пульсирование времени и пространства, его последовательное расширение и сжатие, которое, однако, всегда происходит относительно человеческого персонажа, что позволяет говорить об антропоцентричности хронотопа мифологического рассказа. В своем докладе я подробнее расскажу об указанных особенностях повествовавания на материале текстов, собранных во время работы фольклористов в Мезенском и Лешуконском районах Архангельской области с 2007 по 2018 гг.

Ностальгия по советскому прошлому — частая тема, которая возникает в беседе с информантами в фольклорно-этнографических экспедициях. В прошлом году в деревне Совполье Мезенского района Архангельской области ежегодный съезжий праздник — День Деревни — был назван «Назад в СССР». Инициаторами такого названия были работники клуба, которые так же являются жителями деревни. В 2018 г. в Совпольском клубе была открыта отдельная комната, получившая название «Музей СССР», сбор экспонатов для которой производился по всей деревне при активном участии жителей. Становится очевидно, что данная тема не просто важна для жителей постсоветской деревни — это некое общее, объединяющее место. В докладе мы попытаемся показать как вещи и концепты из повседневного советского быта переходят в статус музейных экспонатов и предметов для показа на сцене и как благодаря этим атрибутам конструируется общее прошлое.
В докладе мы последовательно рассмотрим:
участников события, площадку и концепцию;какие атрибуты выдвигают организаторы праздника в качестве «советских»;как формируются «общие места» советского прошлого;как старые вещи становятся предметом художественной культуры и объектом для показа на сцене.

Насилие, транзитное пространство, художественное пространство, структура.

В докладе исследован концепт «транзитное пространство». Это особая область, в которой пребывает персонаж, перед тем как попасть в желанное для него качественное новое пространство, то есть отличное от того, в котором он находится сейчас, и от того, в котором он пребывал раньше. Транзитное пространство никогда не появляется в сюжете фильма случайно. Его возникновение всегда является подготовкой сильной перипетии, по-новому и в новом ракурсе открывающей персонаж и ценности истории. Наибольший интерес вызывают случаи, когда в транзитном пространстве развертывается кульминационная сцена, например, как в фильме «Пятая печать» (1976) венгерского режиссера Золтана Фабри, где находящиеся под арестом герои фильма оказываются перед сложным выбором — спасти или нет свою жизнь ценой насилия над другим человеком. В докладе исследуется структура транзитного пространства. Особое внимание уделено особому типу насилия, которое осуществляется в этом пространстве. Изучены различные способы репрезентации транзитного пространства в кинематографе.

«Кабинет доктора Калигари» и его ремейк: вербально-коммуникативная определенность как ограничение и контроль зрительской интерпретационной активности

«Кабинет доктора Калигари», коммуникация, ремейк, интерпретация, немое кино, звуковое кино, избыточный диалогизм, авторефлексия кино, определенность.

Доклад посвящен «Кабинету доктора Калигари» Роберта Вине (1920) и одноименному ремейку, созданному в 2015 Дэвидом Ли Фишером. Принципиальное отличие кинофильма Фишера от оригинала состоит в отказе от интертитров и использовании вместо них звука, причем диалоги были повторены и значительно дополнены новыми репликами. Диалоги ремейка сделали эпизоды информационно и сюжетно определенными, однако исключили возможность свободной зрительской интерпретации происходящего.
При сопоставлении оригинала и ремейка удается найти нестандартный подход к т. н. «избыточному диалогизму» немого кино, который связан с семиотикой коммуникации, но парадоксально лежит вне сферы звукового, информационно-словесного. Так чрезмерная, сложная и изменчивая пантомима немого кино открываются с новой стороны — это оказывается и примечательная особенность актерской игры начала XX в., и стимул интерпретационой активности зрителя. Так у Вине эпизод посещения Джейн балаганчика Калигари благодаря лаконичности реплик и экспрессивной избыточности мимики и жестов диалогически избыточен: зритель оказывается весьма свободен в интерпретации коммуникации героев и причин их поведения (Джейн пугается не то Калигари и его подопечного, не то взгляда Чезаре, не то чего-то еще). В ремейке Фишера подобное оказывается невозможным из-за определенности действий и информационной конкретики: Калигари обманом заманивает девушку, чтобы показать ее сомнамбуле и пугает героиню, приказывая лунатику «запомнить ее лицо». Если в оригинале эпизод разоблачения директора психиатрической клиники был без реплик, то в ремейке он полон криков директора, что он Калигари.
Так анализ «избыточного диалогизма» важен и для осмысления того, почему ремейк проигрывает оригиналу, и для выработки новых приемов анализа немого кино.

Предтечи кинематографа: смена визуальных планов и ракурсов в произведениях русских писателей первой половины XIX в.

Заявленная тема трактуется с учетом жанровой специфики рассматриваемых текстов, а равно того влияния, которое оказывали на них визуальные мотивы предшествующей литературной традиции (такие, как волшебный фонарь в описании Г. Р. Державина, батальные сцены и пр.). Переменчивая визуальная динамика в сочинениях Пушкина, Гоголя, Фета и раннего Толстого поставлена в связь и с новыми тогда литературными направлениями соответствующего периода. Сюда относятся, в частности, сентиментальный натурализм, романтические пейзажи (ракурс и геометрические особенности самого объекта), физиологический очерк, психологический роман, роман воспитания. Принимается во внимание, разумеется, и эволюция современной портретной и пейзажной живописи, непосредственно или опосредованно отозвавшаяся в литературе. Все вместе дает основание говорить порой о некоем протокино в произведениях русских классиков. С другой стороны, выдвигается предположение о том, что те или иные, в том числе авангардистские памятники советского кинематографа в немалой степени опираются именно на отработанные литературные приемы визуальной подачи сюжетных ситуаций либо образов.

Контроль над Питером Пэном: комизм и ирония в сериале «Шерлок» BBC и цикле «Приключения Шерлока Холмса и доктора Ватсона»

В докладе рассматривается ранее не изученный аспект двух известнейших экранизаций классической «шерлокианы» Артура Конан Дойля. Как в современном английском сериале «Шерлок» (BBC), так и в советском цикле о Холмсе мотивы контроля, слежки и наблюдения зачастую оказываются поданы в ироническом и даже комически-снижающем ключе, что является воплощением определенных интенций создателей фильма.В советской экранизации «Холмса» ирония и комизм вписывают фильм в советскую традицию экранизации с внесением комических элементов (в ней работал не только режиссер «Холмса» И. Масленников, но и Г. Юнгвальд-Хилькевич с экранизациями А. Дюма, и М. Захаров).В английском сериале ирония и комизм служат выполнению гораздо более сложных задач: они позволяют режиссерам и сценаристам постепенно приоткрыть зрителю «второе дно» в новаторской трактовке образа Шерлока: самодостаточный аутист и супергерой нового времени с тщательно продуманным антуражем романтического героя XIX в. на поверку оказывается носителем «синдрома Питера Пэна», ребенком-вундеркиндом, беззащитным, зависимым от окружающих взрослых и нуждающимся в их постоянном контроле и наблюдении. Этот смысловой пласт вводится в сериал постепенно, за счет сложного сплетения визуальных образов и сценарных ходов, во многом выдержанных в ироническом и комическом ключе.

Кино как многоуровневая «мониторинг-наррация» контроля смыслового развития

Весь кинопроцесс на всех стадиях кинопроизводства, проката и потребления пронизан многоуровневым контролем и самоконтролем и столь же многоуровневой их наррацией. Более того, сам контент конкретного фильма, развертываемый в нем нарратив (не только в широком жанровом диапазоне от семейных и тюремных драм, детективов до киберпанка и антиутопий) — суть мониторинг, отслеживание происходящего на экране развития событий, отношений, поступков, их последствий. В принципе, любое кино суть наррация мониторинга развития его смыслового содержания. Широкие возможности интеграции этой «наррации-мониторинга» предоставляют современные цифровые технологии, позволяющие корректировать изображение, «захватывать движение» актеров, воспроизводя его в анимационных персонажах, менять пропорции и масштаб, совмещать изображения, звуковые ряды. Получает возможность алгоритмической интеграции ранее предложенная модель трех уровней смыслпорождающей наррации: фактологии, объективной каузальности, мотивационной интенциональности. Ярким примером является творчество А. Горнона, сводящим в единый изобразительный и звуковой ряд «Стачку» и «Октябрь» С. Эйзенштейна. Похоже, что масштабной реализацией такого подходя является проект «Дау» И. А. Хржановского, обеспечивший различные мониторинговые траектории погружения в смысловую картину общей наррации проекта. Одновременно резко сократился путь от замысла к его объективации и возможностям трансляции получаемых образов на гаджетах, с помощью специальных очков, а то и чипов, в качестве VR, т. е. непосредственному дополнению и расширению реальности, манипуляции не только сознанием, но и непосредственно поведением, выходя за границы локализованного аттракциона.

Между тоталитаризмом и хаосом — проблема контроля в фильмах «Аванпост» и «Вторжение»

В 2019 г. в российском прокате, почти одновременно появились два блокбастера: «Аванпост» режиссера Егора Баранова и «Вторжение» Федора Бондарчука. Не случайно, что эти фильмы столь схожи: и в плане жанровой принадлежности, и своей визуальной эстетикой, выстроенной на основе компьютерной графики, и хроматической серо-черной доминантой, и апокалипсическим сюжетом — столкновение земной цивилизации с инопланетным разумом. Главной причиной смыслового сходства этих фильмов, является то, что они касаются проблемы контроля, которая становится одной из самых актуальных в условиях информационной цивилизации. Два российских блокбастера представляют проблему контроля в ее крайних проявлениях — либо как жесткий тотальный контроль, либо как полная его потеря, ведущая общество к хаосу. В фильме Егора Баранова на наибольшей части планеты отключаются все источники энергии, перестают работать системы связи, миллиарды погибают от страшного токсина. Выжившие попадают под инопланетный контроль настолько, что превращаются в зомби, способные выполнять только внешнюю волю. В «кругу жизни» остается небольшой участок суши, на котором остаются элементы социального контроля, необходимые для более или менее обычной жизнедеятельности людей. Во «Вторжении» Федора Бондарчука также присутствует апокалипсическая тональность: над планетой в буквальном смысле нависла угроза вторжения, сталкиваются два взгляда на степень контроля. Если на Земле ученые и военные пытаются контролировать непонятную силу главной героини фильма, которая была в контакте с пришельцем, а также манипулировать массами посредством информационных технологий, то инопланетяне готовы применить самую радикальную меру — очистить Землю от ее обитателей — видя в людях массу страстей, плохо поддающихся самоконтролю и тотальной дисциплине.

Функция контроля родилась в контексте становления дисциплинарных институтов и практик и была тесно связана с видением, найдя свое полное воплощение в паноптической метафоре, где мышление и видение, встречаясь, обретают всю полноту власти. Рождение фотографии и кинематографа как будто бы дает новую жизнь практикам контроля в силу обретенной способности к точной фиксации реального. Однако Вальтер Беньямин фиксирует зазор «двойной объективации»: между запечатлением и воспроизведением возникает область интимного, где функция видения трансформируется. Мне представляется, что, опираясь на идею Беньямина, мы можем понять кинематографическое мышление не через идентификационные и рефлексивные процедуры, но, в соответствии с определением, данным Фрейдом сознанию, как «орган чувств для восприятия психических качеств». Мышление, осуществляемое фильмом, в этом смысле, скорее, внимание и восприятие, нежели рефлексия и конструирование, что обеспечивает нас новой теоретической перспективой для понимания многих современных кинообразов и кинопрактик. Эта перспектива находит поддержку и со стороны гуманитарных исследований, где практически переписываются основные философские решения ХХ в. Такие методологические инструменты, как психоанализ, феноменология, диалектика утрачивают привычные очертания, и радикально переосмысливаются, интегрируясь в современную повседневность. Кинематограф же является тем экологическим пространством, где происходят названные процессы и где мысль открывает и формирует саму себя.

Кто контролирует тело? Модели взаимодействия человека и цифровых технологий в фильмах жанра киберпанк

Кинематограф активно исследует всевозрастающую зависимость человека от цифровых технологий, в какой-то степени сам попадая в зависимость от этих же технологий: киберпанк создает свои цифровые киномиры, где актер, его естественная телесность вписывается искусственный визуальный концепт. Наиболее остро в фильмах жанра кибербанк встает проблема сохранения антроидентичности и элементарной биологической свободы, то есть возможность жить и принимать решения не под контролем машины или ее элементов, внедренных в тело человека, а самостоятельно. Конфликт человека и машины за право лидерства, а следовательно тотального контроля над всеми областями жизни, чаще всего рассматривается в фильмах-антиутопиях, таких как «Бегущий по лезвию» и «Бегущий по лезвию 2049», «Джони-мнемоник», «Время», «Апргрейт». В докладе рассматривается развитие и изменение темы: от внешнего конфликта с антропоморфной «умной машиной» и искусственным интеллектом к конфликту, который можно назвать внутренним, когда технологии в виде имплантов, киберпрограмм, чипов и т. п. вторгаются в человеческое тело и пытаются подчинить человека целиком, включая его сознание. Машина пытается вывести человека за пределы антропоидетнтичности и превратить в протеиновый техноморфный объект, сотворить нечто подобное себе.

Текст под контролем: отечественный сценарий в эпоху продюсерского кино

Современные режиссеры и сценаристы не смеют отрицать роль продюсера, который не только дает (в идеале — находит) деньги для фильма, но и, участвуя в его создании, определяет его стратегию на всех стадиях: от досъемочного периода до постпродакшн (написание сценария, привлечение режиссера, кастинг, выбор натуры, дистрибуция фильма и т. д.). Успешным можно назвать творческий тандем А. Роднянского и А. Звягинцева, которым важна победа сценария на престижных конкурсах как до, так и после съемок фильма. Это, в свою очередь, повышает профессиональный статус сценариста, работа которого закономерно оказывается в центре внимания не только режиссера, но и продюсера. Сценарии самого Звягинцева (и его соавтора О. Негина) перестали быть демонстрацией исключительно творческого замысла: они демонстрируют в том числе коммерческий потенциал фильма, зарабатывая аванс на его съемку. Продюсер Роднянский позиционирует себя как рационального профессионального редактора, творческого рецензента киносценариев фильмов А. Звягинцева. В других случаях, по словам Ю. Арабова, продюссеры выступают в роли «высокооплачиваемых цензоров». Новая цензура подчас жестоко ломает судьбу сценария и фильма («Мастер и Маргарита» Ю. Кары и т. д.). Но как бы то ни было, мы являемся свидетелями неизбежного изменения текста отечественного сценария в эпоху продюсерского кино.

Доклад посвящен анализу нескольких современных западных сериалов и проблеме социального контроля, которая присутствует в их сюжетах. Для аналитической части доклада были выбраны сериалы «Молодой Папа» (2016), «Возвращение домой» (2018), «Жизни матрешки» (2019). Основная идея заключается в том, что в отличии от художественного кинематографа, который, на наш взгляд, практически всегда помогает зрителю преодолеть любые формы контроля, сериалы способствуют развитию последних. Прежде всего, это зависимость зрителя от многосерийного зрелища; заинтересованность в том, «что будет дальше» и, как следствие, частичная потеря контроля над собственным времяпрепровождением. На примере упомянутых выше сериалов — их список можно продолжить — явственно заметно, что сценаристы и продюсеры вовлекают своих героев в сюжетные схемы, центром которых является также идея контроля: неполного или, наоборот, тотального. Несмотря на высокий зрительский рейтинг современных сериалов, нетрудно заметить, что столь знакомая каждому обывателю тема общественного контроля (а также иных его форм), нашла полное воплощение именно в сериальном сегменте визуального искусства. Осталось ответить на вопрос: можно ли это изменить?

Нарративная дистанция в советском киносценарии 1920-х гг.: на примере сценариев к фильму В. И. Пудовкина «Потомок Чингис-хана»

Нарративная дистанция, киносценарий, литературный сценарий, режиссерский план, В. И. Пудовкин.

Проблема дистанции является одной из наиболее обсуждаемых в нарратологии со времен классических работ У. Бута и Ж. Женетта. Несмотря на поворот современной нарратологии к интермедиальным исследованиям, роль дистанции в сценарном повествовании до сих пор не была сколько-нибудь изучена. Варьирование дистанции, которая может по-разному проявляться в литературном и режиссерском сценариях, задает динамику воплощения событий киноповествования. Мы рассмотрим изменение дистанции на примере сценариев к фильму «Потомок Чингис-хана» (1928 г.), снятого на основе литературного сценария О. М. Брика по режиссерскому плану В. И. Пудовкина. Изучение дистанции позволит проследить, как менялся масштаб охвата событий, показ которых составлял конечную цель работы над фильмом. Нарратологическая концепция дистанции позволяет провести разграничение между рассказчиком и персонажем, типами повествовательных ситуаций и уровнями диегезиса.Одной из наиболее важных характеристик нарратива, определяемых фактором дистанции, является степень вовлеченности читателя в происходящие события.Нарративная дистанция в сценарном тексте ранее не была исследована. В нашей работе мы проследим, как меняется нарративная дистанция при переходе от литературного сценария к режиссерскому. Эти изменения предопределяют представление событий в киноповествовании.Известную дискуссию о сценариях к фильму «Потомок Чингис-хана» мы рассмотрим с точки зрения проблемы дистанции. При создании режиссерского плана фильма В. И. Пудовкин изменяет дистанцию по отношению к событиям будущего фильма, заданную в литературном сценарии О. М. Брик, что ведет к изменению общей концепции фильма.

Контроль, американский кинематограф, сюжет о побеге, криминальные новости, детективный триллер, криминальная драма.

Контроль может быть предметом изображения на киноэкране и принимать разные формы — от наблюдения и слежки (информационный контроль, общественный контроль, конспирологические теории…) до ограничения или лишения физической свободы (тюрьма и заключенные, узники войны…) или контроля за сознанием (пропаганда, лоботомия…). Кроме того, контроль в кино может проявляться как цензура, наблюдение «сверху», то есть контроль власти за кинопродукцией, и как ответное наблюдение за властью «снизу», когда фильм, к примеру, выступает свидетельством о преступлении. Сопротивление контролю, в частности побег, обнажает формы контроля, а пересечение границы контролируемого пространства очерчивает само это пространство. В центре внимания — криминальный сюжет о побеге/бегстве преступника и/или подозреваемого и новостное сообщение о нем. В ходе анализа рассматриваются вариации сюжета о побеге/бегстве, а также раскрывается мотивационная и знаковая функция в структуре кинотекста новостного сообщения о ‘беглеце’, которое может как следовать за событием, так и разворачиваться одновременно с ним. Фигура беглеца и сообщение о нем предстают в результате как самостоятельное в семиотическом плане единство — некая «связка», вариации и конфигурации которой задают определенные повороты сюжета в американском детективном триллере и криминальной драме как в кино, так и в литературе.

Прием гротеска в драматургии фильма как ответ на кризисные этапы новейшего времени

Гротеск, трансгрессия, драматургия, амбивалентность, персонаж, конфликт, кризис.

Гротеск — прием, который сформировался много лет назад, ставший популярным еще в эпоху Возрождения — являющийся таким и нынче. Прием гротеска в кино, как и в других видах визуального искусства, позволяет искажать, модифицировать предметы, привычные и знакомые нам. 
режиссеры так или иначе обращались к гротеску, чтобы показать кризисные, переходные этапы становления человечества. Гротеск способствует неполному превращению, переходу из одной реальности в другую, так, уместно говорить о пространстве сна как яви и яви в структуре и мире сновидения. Спрос на фильмы, в которых бы обыгрывался баланс мечты и реальности в кризисные (кризис — от древне-греческого «поворотный пункт») этапы мировой истории наиболее велик.
В докладе будет рассмотрен гротеск как формообразующий прием, позволяющий «корпореализовать» (термин, введенный философом Беном Вудардом) внутренний конфликт персонажа и его потаенные страхи. Будет дано определение гротескному субъекту, которому свойственны такие черты, как трансгрессия и амбивалентность с невозможностью перехода семантической границы. Будет проанализировано эмоциональное воздействие гротеска на зрителя: как воспринимается реципиентом «остраненный» объект, предстающий гротескным.

Главными героями культовых фильмов, получивших народное признание, становятся бунтари или мстители, действующие вне рамок закона и вершащие не столько правосудие, сколько самосуд. Контроль в контексте драматургического построения повествования напрямую соотносится с понятием нормативности, которая выражается на трех уровнях воспроизведения характера главного героя: личностная норма поведения и оценка окружающей действительности, норма морально-этическая, связанная с пониманием Божественной сути мироустройства, и норма социальная. Подобная модель соотносится с трехуровневой моделью сознания, описанной психоаналитиком З. Фрейдом, который утверждал существование трех основных элементов психики: бессознательно-иррациональное ИД, запретительная норма Сверх-Я и осознанное Я. Конфликт, возникающий между бессознательно-побудительной силой и социальными ограничениями, выражается в драматургической ситуации бунта и мотивирует героя к аморальным поступкам, противоречащим этическим рамкам общественного порядка. Однако именной такое открытое сопротивление устоявшейся нормативности наиболее притягательно для зрителя, так как оно обнажает его подавленные желания, которые находят симулятивное воплощение при просмотре фильмов путем идентификации себя с главным героем. Подобная притягательность центрального персонажа, желающего восстановить справедливость, становится для зрителя причиной размытия аксиологической системы, что приводит к поощрению ложных побудительных инстинктов, свойственных архаическому общественному сознанию. По причине изобилия кинокартин, воспроизводящих тему мщения, следует предположить, что сюжет мести может претендовать на роль метасюжета с позиции его смысловой основы, закономерной событийности и механизмов взаимодействия персонажей истории.

Взрослым о детях: пространство детства во взрослом и не взрослом кино

Психологическое кино, детство, детско-родительские отношения в кино, ребенок, индивидуальность, Другой.

Тема контроля, заявленная в конференции, имеет множество аспектов. В докладе я хочу затронуть относительно новую для кино тему детства, тему контроля в детско-родительских отношениях. Современное кино демонстрирует ряд трендов, из которых для этого доклада значимы два. Во-первых, это психологизация кино, что заметно и в сериалах, и в «большом» кино. И во-вторых, тема толерантности. В докладе я хочу посмотреть на то, как современное кино проблематизирует толерантность к детству.
Детство как феномен появилось не так уж и давно, предметом изучения стало лишь в середине ХХ в., а в кино и вовсе детство оставалось почти лубочной сказочной картинкой. Фильмы про детей снимались для детей и снимались взрослыми. Это был отдельный жанр, дидактический и, бесспорно, контролирующий. Ребенок в кино был, скорее, приемом, а не темой. Но в последнее время тема детства изменила свое звучание. Ребенок стал важной фигурой современного кино, а детско-родительские отношения — темой, поднимающей глубокие психологические вопросы. Кино начинает исследовать пространство детства, открывая его инаковость. Ребенок предстает как Другой, требующий толерантного отношения, и речь не только о детских осбудсменах.
В докладе я хочу посмотреть, как современное кино видит фигуру ребенка, какие проблемы поднимает, как детско-родительские отношения демонстрируют проблемы контроля и власти.

Уильям Берроуз, экспериментальное кино, техника нарезок, когнитивная нарратология, репрезентация процессов сознания.

Специфика экспериментов Берроуза с техникой нарезок, причём в рамках любого выразительного средства — будь то литература, аудиозаписи или кино, — состояла в том, что ставя под вопрос природу воспринимаемой реальности, нарезки создавали и исследовали иные реальности, тем самым показывая, что безусловные истины являются культурными конструктами и представляют собой одну из форм контроля. Главная цель техники нарезок, «случайно» пере-изобретенной в 1959 г. авангардным художником Брайоном Гайсиным, состояла, по заявлениям ее адептов, в том, что нарезки, воссоздавая постоянную фрагментацию чувственного опыта или показывая действие психосенсорных процессов, снимали тотальность (как властную структуру) любого текста. Нарезки сложно, если вообще возможно, воспринимать как связный текст, ибо в них нет ни сюжета, ни последовательного развития. Тем не менее, в процессе восприятия текста или кинофильма, в результате эмоциональной или буквально физической вовлеченности в переживание ритмических и смысловых повторов, движения, визуальных образов, зрители могут на основе данных фильмом «подсказок» или отправных «координатных точек» формировать собственные истории, прямо или косвенно вытекающие из того, что происходит на экране. В докладе рассматриваются способы репрезентации контроля в фильме «Нарезки» — какие средства киноязыка (звук, построение сцен, монтаж) используют авторы фильма, и обсуждается, как (и если) техника нарезок может быть использована для противостояния властным структурам языка, идеологии, социума. Какие когнитивные процессы представляются на экране и какое воздействие они могут иметь на зрителя.

«Четвертая стена», диегезис, идеология, соучастие, голливудский кинематограф.

Когда в 1997 г. Михаэль Ханеке снял «Забавные игры», то одним из самых знаменитых приемов этого фильма стало весьма нетрадиционное на тот момент использование известного приема «ломки четвертой стены»: зритель не просто включался внутрь фильма на правах открытого свидетеля (не говоря уже о традиционной роли скрытого вуайериста), а становился символическим соучастником — во всех смыслах — происходящего на экране. За прошедшие с тех пор два десятилетия позиция зрителя-как-соучастника превратилась из авторского эксперимента в сравнительно распространенный кинематографический ход популярного (в том числе голливудского) кинематографа. Это достигается как техническими методами (такими, как трясущаяся камера и заляпанные грязью линзы, имитирующие движение самого зрителя по местности), так и содержательными — от прямого разговора персонажа с кинозалом до использования жанра мокьюментари. В докладе предлагается гипотеза, с какими целями происходит такое настойчивое включение зрителя внутрь диегетического мира художественного фильма. При этом среди целей могут быть как вполне традиционные для кинематографа — такие, как еще более непосредственное донесение основного месседжа фильма до аудитории (пример: вскрытие политических взглядов главного героя в сериале «Карточный домик»), — так и цели более сложной природы, связанные с травестированием и разрушением привычных киноприемов и кинокодов (как в дилогии о Дэдпуле). Однако независимо от целей использование позиции зрителя-как-соучастника приводит во всех случаях к схожему эффекту: зритель, включенный как бы внутрь диегезиса, вынужден отказаться от собственной субъектности, независимой от фильма и существующей до и вне его, и принять те внутренние идеологические позиции, которые ему отводит сюжет.

Радикальная бесчувственность: медлительность как форма управления видимым в сериале Н. В. Рефна «Слишком стар, чтобы умерерть молодым»

Медлительность, медленное кино, стриминговое кино, нарративные структуры, чувствительность.

Имя Николаса Виндинга Рефна ассоциируется с холодным и «церебральным» типом кинематографа, выхолощенным и минималистичным стилем, просчитанными до миллиметра мизансценами. В 2019 г., ступив на территорию стримингового кино, режиссер выпустил свой первый мини-сериал «Слишком стар, чтобы умереть молодым», в котором отразились важнейшие тенденции прошедшего десятилетия. Сериал стал примером «промежуточного» текста, балансирующего между кино, современным искусством и телевидением, повествовательным и ненарративным, жанровым и авторским типами кино. 
Обращение к повествовательным и визуальным стратегиям медлительности позволило режиссеру еще больше радикализировать присущий ему стиль. Заимствуя приемы и традиции «медленного кино» с его бесконечно длинными планами, немногословными персонажами, изощренным вниманием к повседневности (здесь — «вскрытой» насилием и патологической жаждой мести), Рефн экспериментирует с телевизионной формой, продолжая линию, начатую Дэвидом Линчем.
 В сериале «Слишком стар, чтобы умереть молодым» замедление и временное растяжение используются, чтобы проявить тенденции к насилию внутри современного общества, завороженного культом смерти. Апеллируя к «классическому» американскому нуару, одержимому теми же мотивами, Рефн радикально переопределяет его жанровые формы и одновременно усиливает онейрический эффект, свойственный реальности нуаровских картин. 
 Работа камеры обнажает машинность зрения, контролирует и строго определяет не только границы видимого, но и чувственно воспринимаемого зрителем. Обращение к стратегиям медлительности позволяет режиссеру эстетически преобразовать реальный мир, актуализировать проблему утраты чувствительности и радикально поставить вопрос, каким образом ее ощущает зритель?

Аллегорический смысл смерти художника в фильме Питера Гринуэя «Контракт рисовальщика»

Повторяющимся элементом изобразительного ряда фильма П. Гринуэя «Контракт рисовальщика» является рамка, сквозь которую смотрит на внешний мир, запечатлевая его, главный герой картины художник Нэвилл, приглашенный в 1694 г. в одно из английских поместий, чтобы сделать рисунки недвижимости. И симуляционная природа фильма, который, как справедливо отмечает Г. С. Кнабе, «весь целиком, и сюжетно, и пластически живет в материале английской живописи XVII и XVIII в.», и нарочитая повторяемость рамки намекают на некий аллегорический смысл и на концептуальный характер этой аллегории. Смысл этот, впрочем, легко опознается как концепция репрессивности новоевропейской традиции визуальной репрезентации с ее, по словам Т. Эльзессера, характерным объективирующим «регулированием дистанции и привилегированной позицией осознанного восприятия… происходящего…» Эта традиция «родилась вместе с центральной перспективой», воплощающей «веру западного гуманизма в мир, где в „центре“ находится индивид, чьи рамки восприятия… приравнены к акту обладания». Такая неосознаваемая культурная установка на объективацию и обладание миром таит смертельную опасность и для художника, и для новоевропейского человека вообще. По словам Л. Мановича, в «Археологии компьютерного экрана» писавшего о значении рамки в «Контракте рисовальщика», «в течение всего фильма мы постоянно видим лицо чертежника через… решетку, которая воспринимается как тюремная. Это выглядит так, как будто субъект, который пытается захватить мир, сделать его неподвижным, зафиксировать его в пределах репрезентационного аппарата (…рисунка в перспективе), оказывается в ловушке самого аппарата. Субъект попадает в тюрьму». Доклад посвящен рамке в фильме Гринуэя как форме контроля.

Тройственная структура художественного сознания в контексте контроля на материале фильма А. Тарковского «Сталкер»

Автором доклада поднимаются три следующих вопроса. Насколько кинодраматург должен контролировать развитие сюжета фильма с экзистенциальной проблематикой? Насколько жестко авторы фильма могут или должны контролировать своего героя? Зависит ли от авторов фильма, снятого в транссубъективном ключе — будут они являться проводниками Божественной воли или нет? «Вечной философией» Лейбниц назвал метафизику, которая признает существование Божественной реальности. В контексте этой философии, понимаемой нами чрезвычайно широко, видящий, ви­димое и процесс ви́дения есть проявления одного и того же Сознания. Видящий — это высший план бытия, сфера Божественного сознания, транссубъективность по Бердяеву. Это состояние ума, которое, как выразился бы Ф. Кафка, не омрачено «личной или религиозной предвзятостью». Процесс ви́дения — это сфера авторского сознания, личностная субъективность, опыт «длительного созерцания своего ви́дения» или «субъективно воплощаемое» по Гершензону. Видимое — сфера сознания героя, область воплощенного, нерегулируемо-субъективное мировоззрение героя, «эстетически продуктивный принцип отношения к герою» по Бахтину. Тройственная структура видящий-ви́дение-видимое будет рассмотрена нами в контексте контроля на примере фильма А. Тарковского «Сталкер».

Художественное пространство, лабиринт, контроль, герой, движение.

Концепция лабиринта часто связана с такими мотивами (или архетипами), как инициация, смерть, подземный мир, реинкарнация. Карл Юнг, разработавший, возможно, самую поэтическую интерпретацию происходящего во внутреннем мире человека, увязал путешествие к самости с процессом прохождения лабиринта. При этом лабиринт напрямую связан с контролем, так как данное пространство (в фильме становящееся художественным) обладает набором явных и непреодолимых правил, определяющих движение сквозь него. Есть мнение, что лабиринт выражает бесконечность и неразрывность времени. Хорхе Луи Борхес размышлял о лабиринте как о модели текста и о тексте как о модели мира. В сакральной геометрии прохождение лабиринта — это путешествие от смерти к рождению. То есть, вошедший считался уже умершим, а вышедший — вновь рожденным. В основе идеи лабиринта — динамика, его преодолевают, и это действие очень значимо для совершающих путешествие. Встреча с Минотавром или другим (и тоже самым главным) врагом в лабиринте чаще всего символизирует самопознание, точнее критический его момент — столкновение с самим собой. Структура лабиринта в сюжете фильма нередко является формой самоконтроля и самоограничения героя. И странное, запутанное, искривленное пространство в таких случаях — вывернутый, исковерканный внутренний мир героя. Через преодоление лабиринта, через эту инициацию, герой пытается преодолеть и изменить что-то в себе. Мир до лабиринта и после для героя — разные. И это в том случае, если лабиринт удается преодолеть. Когда контроль спадает, наступает свобода. Но не абсолютная, а новая, герой получает то, чего у него раньше не было. Проанализированы структуры лабиринтов в сюжетах множества фильмов и сделаны выводы, представленные в тексте доклада.

Контроль vs свобода: авторский диктат, поливалентный нарратив и длинный поводок для зрителя

Нарратив, кинодраматургия, поливалентный нарратив, «Однажды… в Голливуде», «Джокер», «Ирландец», Тарантино, Филлипс, Скорсезе.

Хичкок стремился управлять вниманием аудитории целиком и полностью: на показах «Психо» опоздавших просто не пускали в зал. Тотальный контроль — так можно обозначить кинематограф Хичкока, Эйзенштейна, Лукаса, Спилберга.
 Однако существует другая модель работы со зрителем, предполагающая большую свободу в процессе восприятия фильма. Базен в свое время противопоставил монтажное кино 1920-х и звуковое кино 1930-х. В первом зрителю отводилась исключительно пассивная роль «собаки Павлова», существующей в режиме «стимул — реакция». Во втором аудитория получала относительную свободу — увеличившаяся длительность кадра, глубинная мизансцена и план-эпизод давали зрителю большую активность в переключении фокуса своего внимания. С тех пор две эти модели — система рецептивного контроля и система рецептивного раскрепощения — существовали параллельно, то расходясь, то сближаясь.
 Кинематографисты XXI в. все больше проявляют интерес ко второму принципу, причем это происходит не только в авторском, но и в жанровом кино. Все более востребованными становятся разомкнутые структуры, предполагающие все большую включенность аудитории и множественность интерпретационных моделей. Автор не только не дает однозначных ответов на заданные в фильме вопросы, но последовательно разворачивает цепочки аргументов в пользу сразу нескольких, причем диаметрально противоположных трактовок. Это касается не только финала (открытые финалы существуют и в системе тотального контроля), а всего течения фильма. Поливалентность нарратива оставляет зрителю доселе невиданную свободу: воспринимать фильм как моновалентную закрытую систему; обнаружить интерпретационную вариативность и сделать выбор в пользу того или иного прочтения; отказаться от выбора и синтезировать эти системы координат в целостную фигуру.

История под контролем: Забытый «Незабываемый 1919-й год», или Последний поход кинополководца Сталина

Сталин, Чиаурели, Вишневский, Ленинград, мифология гражданской войны, исторический нарратив, рекурсия, поздний сталинизм.

В докладе речь пойдет об идеологическом контексте появления картины Михаила Чиаурели «Незабываемый 1919-й год».
Основной вопрос, на который я попытаюсь дать ответ в ходе выступления, — зачем в начале 50-х гг. режиссеру, уже сложившему монументальные эпические полотна об октябрьской революции («Великое зарево»), становлении власти Сталина («Клятва») и победе в Великой отечественной войне («Падение Берлина»), понадобилось возвращаться к событиям 30-летней давности? Какие мифологемы позднего сталинизма легли в основу этого забытого, вопреки названию, «культового» фильма периода малокартинья?
Одной из причин моего интереса к этому фильму является обычное пренебрежительное отношение к нему историков кино и даже исследователей сталинской культуры. «Клятва» и «Падение Берлина» всегда служат архетипически-репрезентативными примерами мифологизации истории в эпоху правления Сталина. Знаменитый французский критик Андре Базен на примере «Клятвы» разобрал визуальную морфологию «мифа Сталина в советском кино», Жан-Люк Годар назвал «Падение Берлина» «коронационной мессой» сталинизма, фрагменты этих фильмов использовал в своих памфлетах и разоблачитель коммунистической мифологии режиссер-постмодернист Душан Макавеев, но никто не вспоминал про «Незабываемый 1919-й год»…
Я попытаюсь объяснить и причину такого показательного забвения фильма Чиаурели в постсталинскую эпоху.
«Незабываемый 1919-й год» выглядит инерционным фильмом Чиаурели, вынужденного продолжать обслуживание сталинского культа и после его апофеоза с концом истории в «Падении Берлина». Однако такое устоявшееся отношение к этому фильму тоже можно считать инерционным. Я же попытаюсь эксплицировать имманентную логику и прагматику появления фильма в контексте идеологических кампаний позднего сталинизма.

Контроль в советской науке: от побед к поражению: по материалам двух киноинтерпретаций романа Д. Гранина «Иду на грозу»

Роман Д. А. Гранина «Иду на грозу», написанный в 1962 г., отражал воодушевление от начинающейся оттепели и восхищение разворачивающейся НТР. При этом в романе сохраняется контроль реакционеров сталинского толка над наукой, прогрессивно мыслящие и духовно свободные ученые не всегда могут противостоять бюрократам и бездарностям. Социалистическая система базировалась на государственном учете и контроле. Не только государство и научная бюрократия, но и наиболее прагматичная часть научного сообщества не хотят вкладываться в фундаментальную науку, не дающую быстрых конкретных результатов. Если государственный контроль страдает манией утилитарности, то на более низком уровне на поверхность всплывают иные адепты контроля — авантюристы, откровенные шарлатаны и безликие исполнители, воспринимающие науку как кормушку. Идет отрицательный отбор, изгнание из науки или нивелирование ярких личностей. Крылова и Тулина эта система все время пытается или отторгнуть, или купить. Проблематика романа многослойна, и авторы двух киноверсий, созданных в разные моменты советской истории, сохраняя общий рисунок сюжета, высвечивают разные проблемы. Первая экранизация (1965 г.) создана в разгар оттепели. Общий оптимизм эпохи диктует счастливый финал: хотя первые опыты управления грозой кончаются катастрофой, ученые находят в себе смелость отстоять высокую науку, эксперименты будут продолжены. Вторая экранизация (1987 г.) имеет знаковое название — «Поражение». В этом четырехсерийном фильме действие перенесено в 80-е гг., оптимизм «оттепели» сменяется ощущением безнадежности, тупика, комические моменты в фильме практически сведены на нет, а трагические, наоборот, превалируют.

«Совэкспортфильм» в Финляндии: письма Петрова-Бытова П. П. 1946 г.

Киноэкспорт, кинопрокат, кинофикация, престиж, идеологическая борьба, культурные отношения.

Согласно материалам, изданным в «Истории российской кинематографии (1941–1968)» В. И. Фомина, главным специалистом мирового кинопроката «Совэкспортфильма» был Михаил Калатозов (1903–1973), познакомившийся в США в начале 1940-е гг. с практиками проката американского кино в зарубежных странах. В декабре 1945 г. в Финляндию переезжал писатель, кинорежиссер Павел Петрович Петров-Бытов (1895–1960), первый уполномоченный будущего «Совэкспортфильма». За 12 месяцев он разработал генеральную линию о практике проката советского кино в несоциалистической стране, жители которой привыкли смотреть американские фильмы. Эти идеи Петров-Бытов изложил в своих письмах руководству «Совэкспортфильма» в Москве. Некоторые идеи Калатозова, и Петрова-Бытова были осуществлены сразу, но большинство советов оказалось возможным реализовать только потом, в 1950-е гг. Возможно идеальным последствием новых правил для киноэкспорта — и таким образом самым удачным до сих пор достижением «Совэкспортфильма» — стал фильм Калатозова «Летят журавли» (1957). Фильм остался единственным советским полнометражным фильмом, который получил главный приз Международного Каннского кинофестиваля (1958 г.). Доклад посвящен кинопрокату как контролирующему органу и практике проката советского кино в несоциалистических странах как отражению системы запретов и разрешений, за которыми стоят определенные идеологические цели.

Первые лица под телевизионным контролем: власть и медиа в отечественном кино

Политические лидеры были и остаются объектом кинематографического интереса во всем мире. Стоит вспомнить хотя бы фильм Том Хупера «Король говорит» (2010) или комедию «Слуга народа» (2015) Алексея Кирющенко. Несколько иная перспектива возникает тогда, когда политик становится объектом двойной репрезентации: стоит вспомнить хотя бы выдержанной в мультипликационной эстетике сон Варвары Нечаевой в «Крестьянах» Фридриха Эрмлера или «пещное действо» в «Иване Грозном» Сергея Эйзенштейна. С началом перестройки отечественный кинематограф позволяет себе продемонстрировать первых лиц государства на экране телевизора. В докладе речь пойдет, с одной стороны, о тех новых семантиках и эстетических парадигмах, которые привносит телевизионный образ вымышленного или реально существующего политического лидера в кинематографический нарратив. С другой стороны, объектом внимания станут те рамки и ограничения, которые, как представляется, экран телевизора накладывает на изображение власти, в том числе и в кино. Отдельного интереса заслуживает детальное рассмотрение специфики репрезентации первых лиц на телеэкране (мимика, жест, голос, языковая характеристика и т. д.), а также аспект изменения этих составляющих телеобраза на материале позднесоветских и ранних постсоветских фильмов. О том, удается ли телевидению выступать в роли контрольной инстанции или кино находит способы обойти господство сложившегося теле-канона, — предстоящий доклад.

Эскапизм и актуальная реальность в современном российском кино (на примере главных национальных смотров «Кинотавр» и «Окно в Европу» за 2019 г.)

Национальный фестиваль, кинофестиваль, рефлексия авторского кино, политика и общество.

После закончившегося в 2003 г. пятнадцатилетия свободы в России начался текущий период ее истории. На фоне нарастающей ностальгии по всему советскому главными его приметами стали новые политические репрессии, еще более изощрённая пропаганда и цензура. Культура и, в частности, кино, которое с 2012 г. стало главным для Минкульта искусством, вновь оказались в условиях несвободы — финансовой и прокатной зависимости от идеологизированного ведомства, общественной чувствительности к «оскорблениям» и растущей на этой почве самоцензуры.
Авторский кинематограф, главным инструментом в репрезентации и продвижении которого с 1990-х гг. являются национальные кинофестивали, об этом рефлексировал по-разному. По-разному на эту рефлексию реагировало и профессиональное сообщество, распределяя призы так, как оно их распределяло, и давая тем самым той или иной форме рефлексии больше шансов найти широкого и вообще зрителя.
Материалом для данного исследования послужили конкурсные программы (игровое кино, полный метр) главных российских смотров, сочинского «Кинотавра» и выборгского «Окна в Европу», за 2019 г., которые, наглядно продемонстрировав наличие общих мотивов, смотрелись и оценивались совершенно по-разному. «Кинотавр» выглядел официально признанным бегством от актуальной реальности, «Окно», напротив, стихийным к ней прорывом.

Личность и среда в фильме Р. Эстлунда Добровольно-принудительно: к проблеме контроля в шведском обществе XXI в.

Шведское кино, Р. Эстлунд, личность, коллектив, социальная среда, контроль.

Шведский режиссер Рубен Эстлунд наследует традиции И. Бергмана, К. Поллака, Л. Мудиссона и Р. Андерссона, в работах которых исследовались вопросы личной идентичности, взаимодействия человека и социальной среды, проблемы психологической и этической границы. 
В фильме «Добровольно-принудительно» («De ofrivilliga», досл. «подневольные», «принужденные», 2008) Эстлунд рассматривает несколько моделей поведения человека в коллективе, продолжая изучение важной для германо-скандинавской культуры темы массовой психологии. Внутренний контроль человека над собой и внешний контроль общества над личностью в контексте сложившихся общественных норм и легитимность нарушения общепринятых границ становятся для режиссёра вопросом своеобразного междисциплинарного исследования. Эстлунд принадлежит к современному поколению шведских режиссеров, которые пытаются осмыслить последствия государственной политики нейтралитета во время Второй мировой войны, разрушения идеологии шведского «Дома для народа», усиление гендерного расслоения и проблемы эмпатии в социально благополучном, но строго контролируемом обществе.

Внешний контроль и внутренние барьеры как ограничения личности  героя современного отечественного кино. Возможности преодоления

Контроль личности, трикстер, психологическая травма, трансформация образа персонажа, сюжет фильма.

Герой современного отечественного кино испытывает трудности, связанные с невозможностью по тем или иным причинам проявить необходимую действенную активность. Причины эти носят как объективный характер, опосредованный теми или иными обстоятельствами места и времени действия рассказываемой истории, так и субъективный, связанный с восприятием персонажем конкретной ситуации. Особенности такого восприятия определяются психологическими характеристиками героя. Российский кинематограф предлагает несколько стратегий преодоления подобных ограничений. Одна из них — архетипическая трансформация образа персонажа, нахождение возможности с помощью обращения к трикстериально-плутовским и шутовским чертам преодолеть окружающую контролирующую и опасную действительность. Вторая — внутреннее чрезвычайно трудное исцеление от психологической травмы, нанесенной предыдущими драматическими и трагическими обстоятельствами жизни. Третья — попытка «спрятаться» от происходящих событий, переждать, не предпринимать никаких действий, запретить себе чувствовать, а иногда и думать, мотивируя это текущими обстоятельствами. Отечественный социум, отягощенный советско-сталинским наследием, и генетический страх, страх смерти, присутствующий у большинства персонажей по отношению к «людям в погонах», представителям спецслужб с трудом поддается, если вообще поддается преодолению героем-одиночкой, стремящимся выжить любой ценой. Толчком для преодоления внешних ограничений нередко становятся существенные благоприятные изменения на самом главном первичном уровне, уровне семейных взаимоотношений. Отсутствие родственного круга безопасности довольно часто делает героя изгоем в его социальной жизни, что затрудняет дальнейшие трансформации личности, ее взросление, взятие ответственности за свои поступки.

Цензура как стимул поиска художественного решения фильма (на примере современного иранского кинематографа)

Современное иранское кино, религиозная цензура, табуированность, культурные коды.

Иранское кино за последние два с лишним десятилетия создает прекрасные киноленты, которые все больше и больше привлекают зрителей разных стран. В условиях реалий страны, жесткой цензуры, табуированности некоторых тем, запрета показа сцен насилия и откровенных сцен, кинематограф Ирана демонстрирует своими фильмами уникальную возможность вызывать сильное эмоциональное сопереживание у зрителей. Тактичность и деликатность в фильмах, возникшие под давлением запретов и скрывающие в себе культурные коды страны, метафоры и символы, древние архетипические образы устанавливают диалог со зрителем. Иранское кино на сегодняшний день является тем культурным пространством, в котором цензура становится стимулирующим фактором в поисках художественных решений в создании фильмов. С этой точки зрения буду проанализированы следующие фильмы: «Просто так», 2010 г. режиссера Резы Мир Кареми, «Десять», 2002 г., режиссера Аббаса Киаростами, «Коммивояжер», 2016 г., режиссера Асгара Фархади.
Тезисы доклада:
1) Иранское кино строго цензурированное, так как развивается в реалиях клерикально-авторитарного режима страны.
2) Ислам диктует правила созидания людям творчества, регламентирует и табуирует темы.
3) Культурно-исторические коды иранской нации вкупе с религией задают особые формы, тональность и звучание иранским фильмам.
4) Цензура и контроль определяют стимулы поиска художественного решения фильма.

Гламур и фактурность: контроль достоверности картинки в историческом кино

Гламур, фактурность, исторический фильм, картинка, изображение, достоверность.

Проблема, поставленная в заглавие, для кино как стара, так и актуальна. О ней размышляют русские формалисты в 20-х гг. прошлого века, она волнует Тарковского, посвятившего ей часть программной статьи. К тому же это гигантский пласт для анализа, начиная с самых обобщенных размышлений о взаимодействии кинофильма с историческими фактам, умалчивание об одних и раздувание важности других, вообще отбор этих фактов и имен для исторического повествования, их вольная или невольная подмена мифологемами, вечный спор об интерпретации исторических событий и их мотивировок, кажущееся законным или осуждаемое в тот или иной период времени введение неисторических лиц в художественное повествование, жанровые конвенции исторических фильмов, клише о снимаемой эпохе и клише снимаемой эпохи и так далее и так далее. Нас в размышлении будет интересовать все, что так или иначе тяготеет к созданию изображения в формате приглаженной, улучшенной, идеальной действительности — гламура, или действительности, сознательно приобретающей в киноверсии элементы потертости, жизненной ветхости, кажущейся идентичности с реальностью — фактурности. Гламур и фактурность мы понимает как два полюса изображения в историческом кинодискурсе, отнюдь друг друга не исключающие. Колебания между ними происходят не только во время слома или смены эпох, они заметны в каждом отдельно взятом произведении. Невозможно снять кино абсолютно исторически достоверное, да и само понятие достоверности зрителями и создателями воспринимается по-разному. Кто осуществляет контроль за достоверностью, за приверженностью одному из полюсов: режиссер, художники, оператор, возможные цензоры, предрасположенность эпохи, продюсер и его бюджет, традиции изображения, критики, зрители?

За сто лет взаимоотношения Голливуда и Пентагона прошли непростой путь, на котором важными вехами стали: создание Комитета общественной информации президентом Вудро Вильсоном в 1917 г. во время Первой мировой войны (мобилизация общественного мнения на поддержку войны); активное взаимодействие во время Второй мировой войны (например, серия документальных фильмов «Почему мы сражаемся», 1942–1945); основание специального отдела по взаимодействию с киноиндустрией, входящим в управление по связям с общественностью заместителя министра обороны (1948); антивоенные настроения и «вьетнамский синдром» в киноиндустрии; 11 сентября и запрос поддержки глобальной войны с терроризмом (совещание администрации президента Буша с представителями Голливуда); влияние новых технологий и новых тенденций в обществе на «военно-развлекательную» индустрию.
В докладе будет рассмотрена роль вооруженных сил в производстве военных фильмов, существовавшие и существующие формы контроля. Будет обращено внимание целям давления на киноиндустрию: созданию героического образа вооруженных сил в целом и военных в частности, увеличению количества желающих служить в вооруженных силах, опосредованному влиянию на законодательную и исполнительную власть в США. 
Голливуд, в свою очередь, использует возможность влиять на вооруженные силы и формировать образ вооруженных сил США внутри страны и за ее пределами. Для этого он задействует ресурсы Министерства обороны (вооружение, архивные съемки, места для съемок, военнослужащие, т. п.). Для сохранения творческой независимости создатели фильмов периодически отказываются от помощи Пентагона (например, при производстве таких фильмов, как «Апокалипсис сегодня», «Рожденный 4 июля», «Форрест Гамп», т. д.).

Враг под контролем (кино про шпионов в СССР. Конец 1940-х —1950-е гг.)

СССР, кино про шпионов, конец 1940-х —1950-е гг., топика контроля.

В сфере исследований, посвященных американской и западно-европейской массовой литературе и кинематографу, интерес к «шпионским жанрам» проявился очень давно, почти сразу после их появления. В России такого рода массовая литература — в отличие, например, от научной фантастики и детектива, которые в последнее время изучаются интенсивно, — еще только начинает привлекать к себе внимание. Чаще всего «шпионские» сюжеты, что вполне справедливо, рассматриваются в перспективе конспирологической построений или в рамках дискуссий о соцреалистическом дискурсе в целом, притом что собственная специфика этого достаточно автономного вида эстетической продукции зачастую остается за пределами аналитического рассмотрения. Доклад представляет собой попытку осмыслить особенности советских шпионских кинонарративов, созданных в эпоху холодной войны, во второй половине 1940-х и 1950-е гг. Речь пойдет прежде всего о вражеских агентах и противостоящих им отечественных контрразведчиках. В центре обсуждения, с одной стороны, окажется топика явного (на границе) и тайного (в глубине СССР) контроля над деятельностью иностранных шпионов, с другой — сюжет о том, каким образом скрытый враг подчиняет себе «неустойчивых» советских граждан. В месте с тем — как антиподу собратьям по профессии из капиталистических стран — внимание в докладе будет уделено и фигуре советского разведчика. К рассмотрению будут привлечены такие ленты, как «Поединок» (1944), «Подвиг разведчика» (1947), «Суд чести» (1948), «Секретная миссия» (1950), «Застава в горах» (1953), Опасные тропы (1954), «Голубая стрела» (1958), «Над Тиссой» (1958) и им подобные.

(Не)подконтрольная тревога в структуре кинонарратива (на материале фильмов Бертрана Бонелло)

В кинонарративе репрезентация эмоций способна конструировать наррацию точно так же, как и репрезентация событий. Тревога как один из комплексных эмотивных феноменов представляет в этой связи особенный интерес. Под тревогой в нарративе мы предлагаем понимать любую зону неопределенности, связанную как с полем нарратора или участника мира истории, так и с полем зрителя. Любопытно в этой связи рассмотреть случаи, когда тревога перестает соотноситься с конкретным субъектом и создается на пересечении событийно-рецептивного поля, моделируя нарративную интригу. Тревога в нарративе может соотноситься с конкретным эмоциональным состоянием участника мира истории или отсылать ко всей структуре нарратива и включаться в рецептивное производство, вызывая тревогу у зрителя; тревога может быть эксплицитной или имплицитной — т. е. может выражаться средствами киноязыка или создаваться за счет нарративной стратегии. Тревога может быть описана и как общая метафора опыта просмотра, состояние захваченности, аффективной вовлеченности, возникающей в том числе в ситуации провала привычных стратегий восприятия (понимания, разворачивания, удерживания) нарратива. Фильмы французского режиссера Бертрана Бонелло оказываются объединены именно этим давящим ощущением тревоги. Дестабилизируя нарратив, лишая зрителя привычных ориентиров в ходе развертывания истории, Бонелло в каждом фильме отказывается обеспечивать зрителю привычно безопасное «место», как это происходит в классическом кино. Предоставляя зрителю значительную степень свободы в рецепции наррации, Бонелло стремится поместить зрителя в состояние покинутости и одиночества, спутником которого и оказывается тревога. В ходе доклада мы попробуем описать нарративные стратегии Бонелло, контролирующие эту самую «нарративную тревогу».

Круги социального контроля в фильме Н. Назаровой «Простой карандаш»

Социальный контроль, аномия, девиантная реальность, Бергер, маргинальность.

Современное российское кино все чаще обращается к теме границ дозволенного в конфликтной ситуации, обнаруживающей бессилие формального контроля, но возвышающей силу духа личности, способной взять на себя ответственность. Примером служит фильм Натальи Назаровой «Простой карандаш» (2019). Многослойная драма, помимо художественных достоинств, представляет интерес с точки зрения столкновения и сочетания разнообразных форм контроля, которому подвергаются как герои, так и сами зрители — взаимодействие аудитории и произведения также подконтрольно. Из эстетически привлекательного пространства притчи грубо проглядывает социальная составляющая, поэтому в качестве методологической основы уместно было обратиться к положениям социологии знания П. Бергера и теории аномии Э. Дюркгейма, Героиня, художница Антонина Максимовна, отправляясь вслед за заключенным в «места отдаленные» «по сфабрикованному делу» мужем, проходит сквозь все мыслимые круги социального контроля. Кажущаяся свобода супругов-художников как контр-экспертов оборачивается заточением в предрассудки о собственных возможностях и социальной маргинальностью. Девиантная реальность не ограничивается собственно «зоной». Поселок держит в страхе банда несовершеннолетних АУЕ во главе с рецидивистом, чей младший брат контролирует школу. Конфликт между органами правопорядка и «теневым» контролем криминала можно определить как «аномия». Она же проявляется и в формально-номинальном контроле школы — со стороны администрации, неформальном, но наиболее жестком — со стороны запуганных коллег-учителей, утративших профессиональный и моральный самоконтроль, переставших быть интеллигенцией. В поле зрения повседневный контроль замкнутого пространства (поселка, класса) и авторский самоконтроль режиссера.

Контроль автора над текстом, режиссера над фильмом, актера над ролью представляется само собой разумеющимся. Между тем эта очевидность разрушается при близком рассмотрении. Таким образом поставленная тема контроля развивается в фильмах нидерландского режиссера Алекса Ван Вармердама «Северяне», «Платье», «Официант» и других. Так, фильм «Официант» воспроизводит, казалось бы, достаточно известную в кинематографе тему взаимоотношения автора и персонажа, наиболее известную по фильму «Шоу Трумэна», однако с принципиальным отличием. Здесь не реальный человек попадает внутрь реалити шоу, а выдуманный персонаж способен обратиться к автору и требовать иной участи. На протяжении фильма автор и его герой спорят и ругаются, и более того мы, зрители не испытываем чувство контроля над фильмом, над сценами фильма. Этот лабиринт отражений — кто кем управляет — обращается к нам, показывая абсурдность человеческого существования и жажды власти. Через воображаемый мир фильма вдруг проступает постоянно присутствующая, но редко осознаваемая неподконтрольность человеческого существования самому человеку, вплетенная в сеть материальных и нематериальных агентностей или источников действия — agency.

Один из ключевых вопросов исследований современного кинематографа связан с его комплексной нарративной структурой (включая различные эксперименты с уходом от нарративности в пользу чистой визуальности). Этот вопрос оказывается в центре внимания и при рассмотрения проблематики контроля, пытаемся ли мы вписать кино в поле проблематики надзора (в духе Фуко), или же трактовать его влияние в духе «теории эффекта» (а также теории интерпретации) в исследованиях медиа. Нарративная структура кинематографа включает, с нашей точки зрения, целую систему параметров контроля. С точки зрения художественного опыта, ключевым является контроль за простой перцептивной динамикой зрителя (ритм смены планов, динамика визуальной и акустической активации, объем различных данных по сюжету на единицу времени и др.). Все определяют скорость и насыщенность. Сюда же подключается различные формы контроля эмоционального отклика, но они в целом соединяют художественный опыт с системой жанров как определенным режимом потребления визуальной продукции (драма, комедия, экшн и др. содержат свою систему нарративного контроля за эмоциональным откликом). Однако в целом нарративный контроль вписывается в систему простых функций Проппа, в поле которых существуют свои жанровые конфигурации. Именно в этом пункте нарративные контроль определяет визуальные решения с точки зрения социального идеологического контроля (здесь мы можем аппелировать к критической теории культуриндустрии). В современной теоретической ситуации требуется дискуссия относительно а) зрительской интерпретации как формы контроля за смыслами кино-нарративов и б) возможностями когнитивной нейро-обратной связи в новых форматах интерактивного кинематографа (включая разработки игровой индустрии).

Доминирование, контроль, киновестерн, Тарантино, «Костяной тамагавк», «Преисподняя», «Мир Дикого Запада».

Современный киновестерн кардинально трансформирует традиционные каноны классического жанра. Ленты 2010-х обозначили пределы тех смыслов и ценностей, транслятором которых вестерн был с момента своего появления на экране. В них отражена утрата привычных принципов доминирования мужского начала на всех уровнях — от бытового до сакрального, исчерпанность канонических жанровых возможностей, скептическая трактовка принципа торжества справедливости и т. д. Неконтролируемость новых общественных механизмов подвергается рефлексии одновременно с мутацией законов жанра, размыванием его границ и их преодолением — что может даже непосредственно визуализироваться в самом фильме. Целый ряд концептуальных высказываний последних пяти лет формируют принципиально новую парадигму ценностей ключевого эпического киножанра, переоценивая с позиций ХХI в. даже основы ревизионистского вестерна 1970–1980-х.

Закадровый голос, автор, режиссер, текст, визуальность, кинематограф.

Звучание закадрового текста чаще всего встречается в документальном кино, где играет роль глас истории. В художественном же фильме данный прием имеет сложную структуру, так как с одной стороны он представляет собой довлеющее начало текста над визуально-акустической гармонией репрезентации мира, а с другой — нередко становится самостоятельной фигурой и придает видимому дополнительный смысл. Так, например, в культовом фильме Белы Тарра «Туринская лошадь», в котором произнесенные героями слова можно пересчитать по пальцам (не говоря уже о полноценных диалогах), почти в каждом из шести эпизодов звучит отрешенный закадровый голос, монотонно описывающий происходящее. Это явно не внутренняя речь одного из персонажей. Возможно, это антихрист или Бог, в которого уже никто не верит. Однако именно этот голос придает происходящему ощущение инобытия. В тайные же уголки внутреннего мира героев нас переносит закадровый голос, характерный для фильмов Робера Брессона. Так в «Дневнике сельского священника» голос озвучивает тонкую работу человеческого духа, создавая ощущение, будто каждый эпизод является перевернутой страницей исповеди. Закадровый голос вполне способен олицетворять и самого автора фильма. Еще одним модусом авторского присутствия служат картины, озвученные кинорежиссерами. Таковы, например, «Духовные голоса» Александра Сокурова или его же «Франкофония», где он не только появляется в некоторых эпизодах, но и проговаривает сакраментальные фразы об искусстве и истории. Таким образом, тема закадрового голоса в игровом кинематографе являет собой сложный феномен, способный придать фильму совершенно уникальный стиль, а для некоторых режиссеров (например, Отар Иоселиани и Терренс Малик) данный прием становится авторским методом.

На сегодняшний день взаимодействие рока и отечественного театра весьма многообразно. И получающийся в результате такого взаимодействия синтез рока и театра в рок-театр актуализирует такие смыслы рока и такие смыслы театра, которые при автономном их существовании относительно друг друга скрыты, а возможно, и вовсе не существуют. На современной сцене примеров обращения к року стало довольно много, и все они предлагают в системе довольно-таки широкий спектр различных типов обращения театра к року, различных способов взаимодействия рок-искусства и искусства театра. И если прежде рок вписывался в театр, подчиняясь его законам (рок-опера это всё-таки больше опера, чем рок), то теперь рок делает театр под себя, а театр адаптируется под рок. В результате формируется то уникальное явление, которое и можно смело назвать рок-театром — по аналогии с давно сложившимся и успешно существующим в нашей стране рок-кино. Именно сейчас театр стал так активно включать в спектакли рок, потому что рок вошел в ту фазу, когда его можно и следует признать классикой, а театр — в ту фазу, когда ему для утверждения новых принципов нужна новая классика, классика, как это ни парадоксально звучит, актуальная. В докладе предполагается рассмотреть способы перекодировки рока, по природе своей искусства звучащего, в театральное действо на примере некоторых образцов актуального рок-театра, в которых рок становится и объектом рефлексии, и рефлексирующим субъектом.

Т. Уильямс, американская драматургия, советский театр, 1970-е гг., Московский театр имени В. В. Маяковского, пьеса «Трамвай „Желание“».

Хотя между СССР и США официальные дипломатические отношения долгое время не были установлены (это произойдет лишь в 1934 г.), на советской сцене американская драматургия появляется уже в 1920-е гг. Бесспорно, одним из самых значительных достижений в истории наших культурных связей на раннем этапе был знаменитый о’ниловский цикл, поставленный в Московском Камерном театре — «Косматая обезьяна» (1926), «Любовь под вязами» (1926) и «Всем детям Божьим даны крылья» под заглавием «Негр» (1929). В 1930-е и в первой 1940-х гг. в СССР, как правило, ставились пьесы лево-радикальных драматургов США — Клиффорда Одетса и Лиллиан Хеллман. После окончания Второй Мировой войны «Железный занавес» на долгие годы оборвал культурный диалог двух сверхдержав. Возобновление интереса к американской драматургии на советской сцене стало возможным только после смерти Сталина. В 1960–1970-е гг. театры СССР обратились к произведениям современных заокеанских драматургов — прежде всего, А. Миллеру, Т. Уильямсу и Э. Олби. Однако в силу господствующей идеологической цензуры и мощной театральной традиции психологического реализма американская драматургия была подвергнута на советской сцене значительным купюрам и искажениям. Ярким примером данной тенденции является первая постановка в Советском Союзе пьесы Т. Уильямса «Трамвай „Желание“» в 1971 г. в Московском театре имени В. В. Маяковского (режиссер А. А. Гончаров). Анализ сценического воплощения драмы Уильямса, а также его рецепции советской критикой и зрителем дается на основе ранее неизвестных материалов из архива и музея Московского театра имени Маяковского.

Придворная драма, развлекательность, Карл I, власть, источники, эволюция.

Распространенное представление о придворной драме лишь как о развлечении придворно-аристократического круга, игнорование ее роли в становлении и развитии английской драмы, является крайне упрощенным. Происходя из общих источников: обрядовые торжества, религиозные действа средневековья («миракли», «мистерии», «моралите» и др.), — придворная драма подвергалась воздействию тех же факторов, что и профессиональная драма. Придворная драма откликалась на все процессы, происходившие в английском обществе, и проблемы, которые его волновали. Особенно ярко социально-политическое лицо «придворной» драмы проявилось в годы правления Карла I — годы наивысшего драматизма и обострения всех противоречий в стране, приведших к буржуазной революции и гражданской войне. Придворные пьесы того времени выносили на обсуждение своей аудитории самые злободневные вопросы английского общества, включая, такие как «власть и общество», «монарх и долг» (У. Картрайт «Королевский раб» — 1636; У. Хэбингтон «Арагонская королева» — 1640), опровергая обвинения ее в «упадничестве» и «развлекательности». Используя свои изобразительные средства, художественные приемы, язык, придворная драма выражала серьезную озабоченность о судьбе страны и пути ее развития в контексте непопулярной политики Карла I, обнажая разобщенность во взглядах не только в английском обществе, но и непосредственно при дворе Карла I, помогая лучше понять расклад сил в стране накануне революции. Придворная драма является неотъемлемой составляющей сложного мира английской драмы, без учета которой невозможен полноценный анализ драматического искусства того сложного времени и всего процесса эволюции английской драмы.

Семиотика и семантика жеста в русской драме конца ХХ в. (на примере пьес Е. Исаевой и В. Леванова)

Новейшая драма, Елена Исаева, Вадим Леванов, проблема индивидуальной авторской поэтики, семантика жеста, риторическая драма, стиховая драма.

Новейшая русская драма наследует многие особенности драматургии конца XIX в., когда происходит значительная трансформация текста классической драмы, начатая еще в конце XVIII ст. По сути дела, происходит переход от риторической культуры к культуре индивидуально-авторской. В ней на основании диалога с героем как истинно другим «я» идет формирование авторских смыслов. Отсюда значительное изменение содержания образа героя, а потому и его форм. В риторической культуре жест провождает основное действие — говорение — и формирует представление о старой театральности, с одной стороны, является средством организации диалога автора — читателя/зрителя, с другой. В новой — слово героя — материал формирования действия, которое реализуется не только, а подчас и не столько в слове. А потому мы можем говорить о новой роли и семантике жеста. Отсюда актуальность рассмотренного в работе жеста драмы Елены Исаевой, и работающей в технике вербатим, и создающей пьесу в традициях чеховского психологического театра, и представляющей читателю/зрителю стиховую форму лирической драмы. Жест перестает дублироваться в реплике героя, оформляется словом ремарочного субъекта (то есть субъекта, чей голос звучит в ремарке). Он говорит не столько о намерении героя, сколько о прочтении его образа «другим», в первую очередь, автором, поскольку ремарочный субъект содержательно и формально близок повествователю в эпосе. В итоге работа с жестом в современной драме позволяет говорить об особенностях существования героя в сценическом пространстве и о результатах взаимодействия автора — героя — читателя/зрителя, то есть о новых коммуникативных стратегиях драматургов.

Танец Джима Кроу: сценическое движение и текст в американских минстрел-шоу

Американский театр, американская литература, минстрел-шоу, афроамериканская культура, Джим Кроу, Томас Дартмут «Дэдди» Райс.

Сценки из негритянской жизни на плантации, исполнявшиеся белыми артистами, выступавшими в негритянском гриме, оформляются как жанр американского театра в 1810–1820-х гг. Менестрельный театр стал способом «кооптации» маргинальной и экзотической фигуры черного невольника в американскую культуру. Жанрообразующими признаками минстрел-шоу стала специфическая пластика и сценические танцевальные движения артистов — они порождали и текст, и сюжет представления. Начало эры минстрел-шоу связывают с именем актера Томаса Дартмута «Дэдди» Райса (1808–1860), начавшего выступать в 1828 г. Джим Кроу — имя чернокожего персонажа его шоу «Jump Jim Crow» превратилось в сценический псевдоним «Дэдди» Райса. По воспоминаниям современикосв, Том Райс скопировал походку хромоногого негра-раба и сделал несколько танцевально-песенных номеров, имевших оглушительный успех уже в ходе первых гастролей в Филадельдии, Луизвилле и Цинциннати. В период расцвета популярности (1830–1850-е гг.) минстрел-шоу «эфиопские оперы» представляли собой красочные музыкально-комедийные постановки с пением и танцами, отличавшиеся канонической структурой и определенным набором персонажей-амплуа. Описания характерных па «негритянских танцев» часто составляют собственно содержание песен, исполнявшихся в ходе шоу. Танцор кружится, подпрыгивает, падает на колени, одновременно называя свои движения. Влиянием минстрел-традции отмечен роман Г. Бичер-Стоу «Хижина дяди Тома», оказавший огромное ретроактивное воздействие на театральные минстрел-постановки. В первой трети XX в. традиции минстрел-шоу становятся в США достоянием эры рэгтайма, джаза и кинематографа.

Проповедь «монстризма» на голубом глазу («Слава» Виктора Гусева в постановке Константина Богомолова на сцене БДТ)

В сегодняшнем репертуаре петербургских театров не найти спектакля, который вызвал бы у критики такую растерянность. От Константина Богомолова, столь долго специализировавшегося на ёрнических «деконструкциях» русской и европейской классики, вполне резонно было ожидать еще более залихватского обращения с забытой советской стихотворной пьесой Виктора Гусева «Слава», успешно игравшейся почти на всех сценах страны с 1936 г. до конца сталинской эпохи. Однако ничего подобного не случилось. На сей раз режиссер предложил, по его собственным словам, «чистый продукт», т. е. попробовал подойти к материалу «без всяких концептов», увидел в пьесе «старинный механизм, запыленный, проржавевший» и решил «взять этот механизм, подремонтировать его, очистить — и завести, чтобы он заработал».
Анализируя этот спектакль, надо учитывать, что режиссер ни в коей мере не озабочен осмыслением какой-либо жизненной или эстетической реальности. Он работает не с ней, а с разного рода формами ее восприятия. Это тот совсем не оригинальный, а в наше время уже банальный случай, который пятьдесят лет назад был описан в одной из статей Михаила Лифшица, посвященных специфике модернистского художественного сознания. Случай уже постмодернистской, по своей сути, практики, которая предполагает, что сам по себе художественный продукт «уже не имеет никакого самостоятельного значения. Важно то, что художник подмигивает нам из своего угла. <…> Художник имеет дело не с явлениями реального мира, а с готовыми формами их изображения (или, добавим от себя, стереотипами восприятия. — А. Ю.), оторванными от реальности и подлежащими разным манипуляциям».

Режиссерская партитура как объект литературоведческого исследования

Режиссерская партитура, драматический текст, комментарий, интерпретация, театральный текст, А. П. Чехов, С. В. Женовач, К. С. Станиславский.

Доклад посвящен исследованию трансформации авторского замысла на пути к сценическому воплощению. При этом трансформация понимается нами как сложный процесс построения нового вида текста, который создается режиссером для работы во время постановки спектакля. Этот новый вид текста называется режиссерской партитурой. Режиссерская партитура предлагает увидеть тот важный и недоступный ни читателю, ни зрителю промежуточный этап между жизнью произведения в пространстве литературы и тем, когда он превращается в законченное сценическое синтетическое произведение, иначе говоря, текстом театральным. На современном этапе теоретические проблемы анализа трансформации литературного текста в сценический текст еще недостаточно решены и требуют активного внимания. В докладе будет рассмотрена роль режиссера по отношению к художественному тексту, на базе которого он создает режиссерскую партитуру (а впоследствии — и новый спектакль). Будучи интерпретатором, в какой степени он является комментатором литературного текста, трансформируя его в сценическую версию? Каковы его методы работы с текстом, какими литературоведческими инструментами пользуется режиссер, чтобы перевести на язык другого вида искусства исходное художественное произведение?

«Живые газеты», театр «Великой депрессии», Федеральный театральный проект, монтаж эпизодов, социальная проблематика.

Эпоху «Великой депрессии» невозможно представить без «Живых газет» Федерального театрального проекта (The Federal Theatre Project) — программы, осуществлявшейся в 1935–1939 гг. в рамках «Нового курса» Ф. Рузвельта. Эти спектакли с остросоциальной тематикой рассказывали о масштабах бездомности, призывали экономить электричество и сдавать анализ крови на сифилис, подвергали обсуждению сельское хозяйство и систему среднего образования. Они были очень разными и тематически, и эстетически, но их объединяла интенция к изменению общества. «Живые газеты» появились под влиянием советских театральных опытов, но превзошли их и в разнообразии сценических средств, и в драматургической сложности. «Живым газетам» был присущ парадоксальный монтаж эпизодов, стремительный ритм действия, яркая условность, широкое использование теней и проекций. Во многом американские «Живые газеты» наследовали театральные идеи экспрессионизма, однако ощущение тотального хаоса и механистичности существования сменилось в театре «Красных Тридцатых» краткой верой в возможность движения к более гармоничному устройству мира, к созданию нового человека.

Мировой аттракцион в полном блеске прожекторов и костюмов: полет в спектаклях «Цирк» и «Три толстяка» (2017–2018)

Цирк, советская драма, постсоветский театр, М. Диденко, А. Могучий, М. Шагал, полет, аттракцион, ресайклинг.

В докладе рассматривается тенденция к циркизации в российском театре конца 2010-х гг. (на материале постановок «Цирк» М. Диденко и «Три толстяка» А. Могучего). Акцент сделан на анализе интерференции пространственных и пространственно-временных видов искусств. Показано, что в представленных спектаклях идея полета восходит к различным культурным традициям.
Пьеса «Под куполом цирка» (1935) И. Ильфа и Е. Петрова, которая легла в основу фильма Г. Александрова «Цирк» (1936), начинается и заканчивается с полета воздушных шаров. Образ полета становится центральным в этом произведении, которое затем было модифицировано в фильм. Покорение воздушных пространств — лейтмотив фильма, который является частью авиационного дискурса 1930-х гг. М. Диденко в своей постановке контаминировал эти два начала – водевильно-романтическое (полет как мечта, шарик как метафора чувства) и эпически-героическое (стремление к покорению космоса). Среди прочих визуальных претекстов спектакля — архитектура ар-деко, которая нашла отражение в оригинальной картине Александрова, и полотно М. Шагала «Над городом» (1918).
В спектакле А. Могучего «Три толстяка», кардинально перерабатывающем пьесу Ю. Олеши, также возникают воздушные шары. В «Эпизоде 2. Железное сердце» они выполняют сюжетообразующую роль — с их помощью персонаж Смерти покидает свое обиталище, освобождая героев, чьи лица закрыты масками животных. Также присутствуют отсылки к Шагалу, его полотну «Большой цирк» (1968), которое, в свою очередь, является ресайклингом традиции изображения цирка художниками-авангардистами.

Кризис слова и движение смыслов. Реинтерпретация словесного материала с помощью театральных знаков

Семиотика театра, знаки театра, постдраматический театр, кризис слова, медиатизация.

Слово — это инструмент, доминирующий почти каждый аспект человеческой культуры и существования, способный передать информацию, как в сакральном, так и в мирском пространстве. Язык не только определяет явления, опыты, но и интерпретирует их. Теперь мы живем во время, когда все чаще провозглашается изменение типа культуры. Одним из основных факторов является продолжающийся кризис слова (его применения и понимания). Во время медиатизации реальности слова непрерывно поддаются эксплуатации. Учитывая долгую традицию отождествления себя театром со словом в тексте драмы, кризис слова и кризис театра — явления тесно связаны. Уже Мейерхольд воспринимал кризис театра, прежде всего, как кризис слова. Механизация, экспансия визуальности, недоверье языку заставили артистов сцены находить новые формы. Во второй половине XX в. театр решил уйти от слова в знаки — изображения, цвета, звуки. В настоящее время междисциплинарный подход к театру так же очевиден, как и его многогранность и материальная полифония. Основная цель доклада состоит в том, чтобы изучить разницы между словесным материалом (драматургия) и его транспозицией в театральное пространство. Спектакль может быть охарактеризован многослойностью значимых элементов, а на успешный перевод текста-источника на сцену влияют семиотические знаки театра. Можем ли оценить, как кризис слова влияет на динамику текст-сцена? Каковы отношения между словом в тексте пьесы и словом, обыгранном на подмостках? Семиотические признаки современных спектаклей имеют богатую способность передавать новые эмоции, значения, изображения, обычно не присутствующие во время чтения драмы. Такая «знаковая театральная реинтерпретация», применение невербальных знаков поворачивает смысловые векторы и или меняет основные значения драмы, или придает новые.

Повседневная жизнь, провинциальные актеры, третейский суд, роль, переписка, документы вологодских театров.

Повседневная жизнь советских провинциальных актеров до сих пор не является предметом широкого изучения. Источниками для изучения могут быть документы театра, которые входят в официальную переписку, протоколы собраний и т. п.
В официальной переписке театра очень много личных документов, характеризующих повседневную жизнь провинциальных актеров. Это и заявления об уходе с совершенно неожиданной причиной увольнения, и протоколы третейских судов, где разбираются конфликты актрис с главным режиссером, протоколы общих собраний, где рассматриваются факты отказов от роли (все присутствующие обсуждают является ли роль, от которой отказывается актер, ролью 2-го плана, или же это, все-таки роль 1-го плана), приказы, зафиксировавшие различные моменты их творческой жизни, заявления о тяжелом материальном и жилищном положении. Информация эта достаточно неоднородна, но, в то же время позволяет увидеть то, что волновало этих людей, о чем они мечтали, какая жизненная рутина их окружала. Весь этот комплекс документов характеризует повседневную жизнь провинциальных актеров в 1920–1940-е гг., показывая, что наряду с вечными проблемами в жизни творческой, в их жизни присутствовали тяжелые повседневные бытовые проблемы.

Пространство иммерсивного спектакля: границы вовлечения зрителя и его авторский текст

Современный театр, театр, текст, иммерсивный театр, иммерсивный опыт, vr опыт, современное искусство.

В докладе рассматривается опыт создания спектаклей, использующих иммерсивные практики: проект импресарио Федора Елютина «£¥€$» («Ложь» — шоу о деньгах), где зрители становятся участниками масштабной экономической игры, проходящей в пространстве театра, хореографический междисциплинарный проект «VR_I» хореографа Жиля Жобена и компании Artanim на Новой сцене Александринского театра, где зрители экипированы очками виртуальной реальности, иммерсивный спектакль «Игрушки» компании «SIGNA» в Музее Стрит-арта на заводе слоистых пластиков в рамках фестиваля NET в Санкт-Петербурге. Вовлекающие в действие театральные практики подразумевают множество сценариев для зрителя и актеров. Кто в данном случае автор сценария — зритель или создатель спектакля? В рамках работы анализируется роль зрителя, роль импровизированного текста зрителя, который он произносит, также рассматриваются вопросы драматургии иммерсивного спектакля. Где граница между интерактивностью и иммерсивностью в различных «экспириенсах»? Какова роль танца и движения в проектах виртуальной реальности? Возможна ли четвертая стена в иммерсивных проектах? Отдельно рассматривается вопрос движения времени, вопрос семантизации движения и вопрос зрительского монтажа в вышеуказанных проектах.

Семантика движения и семантика знака: румынский спектакль «#EmojiPlay»

Румыния, театр, движение, знак, «#EmojiPlay» (2016), графические символы (эмотиконы), движение.

В 2016 г. в Бухаресте, в театре Эксчелсиор (Excelsior), состоялась премьера спектакля Джиджи Кэчуляну «#EmojiPlay», который, по словам румынского режиссера, мог бы называться «Ты говоришь на языке эмотиконов?». В этом танцевальном спектакле четыре актера воплощают на сцене послания, появляющиеся на экране и написанные без использования слов — только эмотиконами («смайликами», эмоджи). В основе перформанса — идея об общении с использованием, вместо стандартной знаковой системы — языка, других кодов коммуникации, будь то язык тела, изображения или аббревиатуры. Таким образом в «#EmojiPlay» можно увидеть, как именно режиссер передает двухмерный мир знаков через трехмерный язык танца.
Доклад является попыткой проследить, как вербальное сообщение превращается в пикторамму, а она, в свою очередь — в жест, как семантика графического символа соотносится с семантикой движения, как интерпретация этого символа влияет на интерпретацию движения.

Трагедия А.В. Чаянова «Обманщики»: литературно-философская трансформация реальности

А.В. Чаянов; П.П. Муратов; мистические повести; трагедия «Обманщики» Чаянова; рассказ «Богиня» Муратова

Многие произведения писателя, экономиста, общественного деятеля А.В. Чаянова связаны с его биографией и научной работой, в них в метафорической форме отразилось время – неспокойный, мятущийся XX век. В своих романтических повестях «Венецианское зеркало», «Венедиктов…» и др. Чаянов поднимал вопросы власти рока над судьбой человека, свободы воли, стремился понять, существует ли предопределенность и можно ли ей противиться. В трагедии «Обманщики», также связанной с его биографией, он задумывался над сложностями жизненного выбора, хитросплетениями судеб. Вероятно, сюжет пьесы связан с разрывом Чаянова с его первой женой, Е.В. Григорьевой, которой он посвятил свою поэтическую «Лёлину книжку». На рубеже 1921 и 1922 гг. она ушла от мужа к одному из самых близких его соратников, художнику А.А. Рыбникову. Похожая коллизия описана и в «римской» трагедии Чаянова: Агриппина, жена Децимия, любя и уважая своего супруга, пытается противостоять страсти, внезапно вспыхнувшей к знатному римлянину Юнию. Поскольку Децимий и Юний давние друзья, прошедшие вместе сражения и битвы, дружеские чувства для них важнее личного счастья. И муж готов принести свою любовь в жертву. В «Обманщиках», как и в «Лёлиной книжке» (в меньшей степени), развит лейтмотив силы рока, создается образ мистической преграды между людьми. В литературе 1920-ых гг. с образом Е.В. Чаяновой также связывалось мистическое начало. Так, П.П. Муратов посвятил ей рассказ «Богиня», в котором загадочная женщина исполняет роль жрицы в обрядах поклонения стихиям настолько воодушевленно, что церковные власти выдворяют ее из города. «Обманщики» – это осмысление Чаяновым событий своей жизни, трансформация личной драмы в литературный сюжет, своеобразный метод работы над текстом, который в дальнейшем его творчестве будет развит.

В музыкальных текстах А. Онеггера (1892–1955) латынь является интегрированным в композицию элементом двух крупных концепций: драматической оратории «Жанна д’Арк на костре» (1935–1943) и симфонии №3 «Литургическая» (1946). В состоящей из пролога и 11 сцен драматической оратории, написанной на текст поэмы П. Клоделя, сквозное вокально-симфоническое развитие имеет формула с латинским текстом смертного приговора Жанне д’Арк: «Comburatur igne» («Да сгорит в огне»). В сцене IV хор скандирует фразу «Moriatur Stryga» («Смерть ведьме»). Наряду с латынью католической литургии произведение содержит раздел на макаронической латыни, сходный по смыслу с третьей интермедией из комедии Мольера «Мнимый больной». Следуя традиции Мольера, разоблачившего консилиум некомпетентных докторов медицины, Онеггер обнаружил преступные действия судей, приговоривших Жанну д’Арк к смертной казни. Хор от имени участников суда над главной героиней исполняет шутовской канон-гимн на макаронической латыни, имеющий автономный уровень смысла в пространстве художественного текста произведения. Литургическая и макароническая латынь в произведении представлена в соединении с французским языком.«Литургическая» симфония Онеггера — одно из выдающихся произведений ХХ в., созданных в память о трагедии Второй мировой войны. Заимствованные из католической мессы названия трех частей выражают борьбу в сердце человека между слепым насилием и стремлением к миру. I часть «Dies irae» («День гнева»); II часть «De profundis clamavi ad Te, Domine» («Из бездны взываю…»); III часть «Donanobis pacem» («Даруй нам мир»). Поэтому симфония получила название «Литургической». Использование композитором латыни обнаруживает драматургический принцип временно́й многомерности, позволяющий воспринимать произведения Онеггера как актуальные.

Nye poj krassavitza pri mnye… Русская камерно-вокальная лирика в интерпретации иностранных певцов: от прононса к смыслу

Русский язык как иностранный, русский романс, вокальная дикция, теория музыкальной интонации, Мусоргский, Чайковский, Рахманинов.

Пение на иностранном языке — задача для современного вокалиста привычная и повседневная, но от того не менее трудная. Музыкально-стилевые проблемы, связанные с английской, итальянской, немецкой, французской и т. д. языковыми спецификами, издавна являются «общим местом» в рассуждениях музыковедов, критиков и педагогов; традиционно слабы в этом отечественные певцы, чему имеется ряд причин, о которых также немало сказано и написано. Тема настоящего сообщения посвящена ситуации «зеркальной»: на протяжении последних лет все чаще можно слышать звучание русской музыки с оригинальным текстом, но в исполнении зарубежных (европейских, американских, азиатских) артистов, зачастую не менее уязвимых в отношении владения словом и по-своему преодолевающих языковой барьер. В основном речь идет об опере — творения М. П. Мусоргского, П. И. Чайковского, Д. Д. Шостаковича и С. С. Прокофьева прочно вписаны в мировой репертуар, однако, внимание иностранных певцов привлекает и сфера камерного музицирования, преимущественно романсы П. И. Чайковского и С. В. Рахманинова. Именно в этом жанре, требующем (в отличие от оперы с ее «крупным штрихом») максимальной исполнительской детализации, проступают, на наш взгляд, и достоинства, и недостатки каждого вокалиста, а заодно высвечивается специфика как самого русского языка, так и отечественной музыкальной классики в ее многообразных и многозначных связях с поэтическим словом. При прослушивании новейших записей находится подтверждение целому ряду более ранних исследовательских догадок (см. труды В. А. Васиной-Гроссман, Е. А. Ручьевской, И. В. Степановой и др.), а в крупном плане дополняется и аргументируется теория интонации Б. В. Асафьева, альфа и омега русского музыкознания не только в этой, но и в иных областях музыкального искусства.

Венсан д’Энди, Хуго Риман, теория унтертонов, проблема минора, принцип ладовой симметрии.

Среди французских музыкантов fin de siècle место В. д’Энди определяется во многом его любовью к немецкой традиции, на что указывал К. Сен-Санс. Особенно много идей д’Энди заимствовал у Римана: таковы проблемы агогики, метроритма, тональных функций, унтертонов (фр. ‘tones inférieures’), что нашло отражение в специфической концепции минора. В теоретическом аспекте д’Энди выделяет два вида минора: «обыкновенный» (‘mineur vulgaire’), гамма которого выстраивается вверх от первой ступени (‘degré’), совпадающей с тоникой лада; и минор «инверсионный» (‘mineur inverse’), ступенная, звукорядная и функциональная структура которого определяется принципом полной зеркальной симметрии (‘symétrie complete’) относительно мажорного лада. Выстраивается цепь корреляций: 1) мажорный «совершенный аккорд» (‘accord parfait majeur’), базирующийся на феномене обертонов и «верхнего резонанса» (‘résonnance supérieure’) и обладающий нижним основным тоном (‘son prime’), — «совершенный минорный аккорд» (‘accord parfait mineur’), порожденный феноменом «нижнего резонанса» (‘résonnance inférieure’) и обладающий верхним основным тоном; 2) восходящая мажорная гамма от «до» (‘Ut’) — нисходящая минорная гамма от «ми» (‘Mi’) с идентичной структурой; 3) триада функций T-D-S, имеющих нижний основной тон, — триада с верхним основным тоном, откуда проистекает инверсия функций D и S в ‘mineur inverse’ относительно ‘mineur vulgaire’: D первого эквивалентна S второго, и наоборот. Конституируя легитимность ‘mineur inverse’ в культурном аспекте, д’Энди возводит его историю к эпохе античности и прослеживает до поздних квартетов Бетховена, видя своей задачей актуализацию ‘mineur inverse’ в собственной композиторской практике ради обновления стиля, о чем свидетельствует авторский анализ Скерцо Второй симфонии.

Пушкин и Чайковский: особенности интерпретации текста эпического произведения в оперное либретто на примере повести «Пиковая дама»

Доклад посвящен исследованию особенностей трансформации повести А. С. Пушкина в либретто оперы П. И. Чайковского. Цель данного исследования — рассмотреть трансформацию повести «Пиковая дама» в либретто одноименной оперы на уровне текста и на уровне сюжета, выявить возможные причины произошедших изменений, определить используемые интермедиальные стратегии. Модуляция текста из одного литературного рода в другой неизбежно влечет за собой изменения даже при условии точного следования первоначальной концепции произведения. Наглядным подтверждением тому является повесть А. С. Пушкина, текст которой существенным образом преобразуется в оперном либретто: система персонажей претерпевает колоссальные изменения от самых незначительных (добавление новых действующих лиц) до имеющих концептуальное значение (изменение сюжетной нагрузки второстепенных персонажей и переосмысление характеров главных героев), повествовательные фрагменты сводятся к немногочисленным ремаркам, качественно преобразовывается пространство действия. Отличия на уровне сюжета и текста обусловлены несколькими причинами: прикладной направленностью либретто, ориентированного на пространственную и временную ограниченность спектакля, художественной целью оперы (концентрация внимания зрителя на одном из планов исходного текста) и индивидуальными особенностями творческого склада композитора. Как следствие интермедиального перехода, текст повести начинает существовать в новом медиальном пространстве с новым идейным значением. Таким образом, интерпретация литературного текста в оперное либретто неизбежно приводит к изменению всей концепции, что влечет за собой изменения на текстовом и сюжетном уровнях.

«Шехеразада» Н. А. Римского-Корсакова: литературные истоки программы

Римский-Корсаков Н. А., «Шехеразада», программа, текст, сказка, перевод.

В основу программной симфонической сюиты Н. А. Римского-Корсакова «Шехеразада» (1888) положены сказки «1001 ночи». Композитором первоначально была подготовлена литературная программа каждой их четырех частей, от которых он затем отказался, ограничившись в предисловии к изданию кратким объяснением основной сюжетной ситуации. Это однако не помешало использованию исследователями задуманной программы в дальнейшем при объяснении образного строя сочинения. Б. В. Асафьев раскрывает еще один литературный план «Шехеразады», сохраненный В. В. Стасовым, хотя и не столь подробный, как обозначенный композитором. Популярность в России сказок «1001 ночи» была весьма велика, они были переведены с французского на русский язык и регулярно издавались в России. Персонажи «1001 ночи» часто упоминаются в произведениях Н. В. Гоголя, Н. В. Кукольника и других литераторов; о чтении их с детства пишут многие писателя, в частности, С. Т. Аксаков. Сказки перерабатывались, в частности, Л. Н. Толстой издал адаптированные варианты «Али Бабы и сорока разбойников» (под названием «Дуняша и сорок разбойников») и «Сказки о багдадском купце Али Коджии» (под названием «Неправедный суд»). Любопытным опытом интерпретации произведения было издание в четырех томах его поэтического перевода под названием: «Арабские сказки, рассказанные русскими стихами» (1877), выполненное В. А. Казадаевым, близким родственником М. И. Глинки. Оно не имело широкого хождения, но литературная программа к симфонической сюите позволяет предположить знакомство с ним Римского-Корсакова.

Речь — о 10 строках из Некролога по поводу кончины И. С. Баха (J. S. Bach), написанных его сыном К. Ф. Э. Бахом (С. P. E. Bach) и опубликованных в «Музыкальной библиотеке» Л. Мицлера (L. Mizler). Переводы на русский язык рассматриваются в изданиях «Документы жизни и деятельности Иоганна Себастьяна Баха» (М., 1980) и «Иоганн Себастьян Бах. Жизнь и творчество» (СПб., 2000). Текст немецкого оригинала представляется не вполне вразумительным, и эта его особенность породила целый ряд разночтений в переводах, особенно в указанных выше. Невразумительность вызвана отсутствием в оригинале профессионального контекста, в частности, касающегося теории фуги. Проблема усложняется ещё и тем, что этот контекст не общеизвестен, а находится на периферии учения о фуге (зеркальная фуга). Следствие указанных свойств исходного текста — цепь недоразумений, возникающих при переводе, когда фуги (как жанр и форма) оказываются разновидностями контрапунктов (как техники); или когда признаки, объединяющие две фуги, при переводе относят лишь к одной; более того, термины теории композиции становятся словами из бытовой лексики и т. д. Однако все нелепости перевода обсуждаемого немецкого текста на русский язык исчезают, если рассматривать абзац Эмануэля с учетом контекста теории зеркальной фуги и в условиях его общения (в Бюккебурге) с младшим братом И. К. Ф. Бахом (J. C. F. Bach).

Музыкальное произведение: проблема текста и смыслового инварианта

Музыкальный смысл, нотный текст, звуковой текст, инвариант, исполнительская интерпретация.

Доклад посвящен проблеме соотношения самоидентичности музыкального произведения и его интерпретационных модификаций. В качестве ключевых феноменов в решении данной проблемы рассматриваются смысл музыкального произведения вместе с его носителем — текстом, предстающим в виде письменного (нотного) и звукового. Нотный текст рассматривается как схема звукового текста и непосредственная модель его звукового (исполнительского) инварианта — того, что включено во все интерпретации и что в них подвергается модификациям. Это, во-первых, вся звуковысотно-ритмическая сторона произведения, заданная нотным текстом, во-вторых, зоны совпадения параметров исполнительских интерпретаций: темпа, громкостной динамики, агогики, артикуляции, фразировки. Для решения важнейшего теоретического и практического вопроса: существуют ли диапазоны (пределы изменений) указанных параметров? — следует говорить об инварианте не исполнения («шаблоне»), а смысла произведения, о его смысловой константе, не сводимой к исполнительским клише. Этот инвариант гораздо труднее представить, ибо он есть то общее, что присуще не звучанию как таковому, а тем духовным реальностям, которые этим звучанием «означаются». Принципиальным основанием для него выступает представление о смысловой определенности музыкального произведения, а его материальной основой — диапазоны исполнительских параметров как смысловая система и единство. Выход значений какого-либо параметра за пределы диапазона ведет к разрушению смысла целого. В то же время этот диапазон с течением времени, как правило, расширяется, поскольку сам текст имеет качество смыслового наращивания. Речь идет о смысловом инварианте, определяющем и координирующем всю систему диапазонов исполнительских параметров с их переменными значениями.

Анализ либретто оратории Дэвида Лэнга «Страсти по девочке со спичками»

Либретто, оратория Дэвида Лэнга «Страсти по девочке со спичками», источники, перевода, эволюция текста.

Объектом исследования выступила духовная оратория американского композитора Дэвида Лэнга «Страсти по девочке со спичками» (сочинение 2007 г., лауреат Пулитцеровской премии и премии Грэмми), которая восходит к знаменитому рассказу датского писателя Г. Х. Андерсена (опубликован в 1848 г.). Кроме произведения Андерсена, источником «Страстей по девочке со спичками» является оратория И. С. Баха «Страсти по Матфею». Целью работы является изучение эволюции основных мотивов рассказа Андерсена и выявление особенности их выражения в датском языке и в языке переводов, их актуальность и место в эволюции текста. Первой задачей был сравнительный анализ оригинала сказки Андерсена и включенного Лэнгом в либретто перевода. Были рассмотрены переводческие решения в области синтаксиса и лексики. В ходе исследования были выявлены смещение акцентов с действий на действующих лиц, расширение, универсализация хронотопа, усиление драматизма и символизма. Далее было необходимо провести сопоставление литургических частей переложения Лэнга с хорами, хоралами и ариями из оратории Баха. Выявлен мотив универсальности человеческих страданий, своеобразная параллель образов Иисуса и девочки со спичками. Она также занимает важное место в третьей части работы — анализ интерпретации библейских сюжетов, образов и мотивов в «Страстях по девочке со спичками» Дэвида Лэнга. В последней части исследования был проанализирован перевод либретто Лэнга на русский язык, выполненный Ольгой Витальевной Миловидовой (перевод 2019 г.), отмечены такие его особенности, как динамичность и соответствие мелодике оратории. В заключении делаются выводы об актуальности сюжета и мотивов «Страстей по девочке со спичками» и о переводе как мериле художественной ценности любого текста.

Музыкальная лексикография, музыкальная лексикология, музыкальная терминология.

Изучение становления российской музыкальной лексикографии представляется актуальным для воссоздания исторической картины формирования языка науки о музыке и рождения особой ветви науки — исторической лексикологии музыкознания. Начальный этап становления музыкальной лексикографии приходится на последнюю треть XVIII в. Процесс лексикографирования музыкальной терминологии был запущен через ее внедрение в словари или словарные «прибавления» изданий разных жанров (учебные руководства, альманахи, журнальную периодику): «Словарь разноязычный» – «прибавок» к «Присовокуплению VII» «Российской универсальной грамматики» Н. Курганова (1769), «Прибавление, служащее изъяснением технических музыкальных терминов» в анонимном переводе французского «Методического опыта» (1773), «Музыкальный словарь» из «Карманной книги для любителей музыки», изданной И. Д. Герстенбергом (1795), «Словарь Академии Российской» (1789–1794). Из ряда характерных черт музыкально-лексикографической практики последней трети XVIII в. выделим следующие: отсутствие системного подхода к выбору лексикографируемых единиц и параметрам лексикографирования; преобладание «практической» музыкальной лексики, связанной с исполнительством, над музыкально-теоретической; неустойчивость значений специальных терминов; преобладание заимствованных терминов и сосуществование разных техник их трансляции; наличие дублетных рядов, возникающих за счет орфографической, фонетической, морфологической и этимолого-словообразовательной вариантности и являющихся результатом русификации заимствованных терминов. Анализ музыкально-лексикографической практики XVIII в. позволит определить отправную точку для ее диахронического исследования и воссоздать картину начального этапа формирования музыкально-терминологического аппарата.

Особенности поэзии Клопштока: музыкальность свободного стиха XVIII в.

В докладе приводятся обоснования связи творчества Клопштока с музыкальными нововведениями Мангеймского оркестра. Клопшток сумел расширить круг тем од и гимнов, написанных свободным стихом. Легкость и некоторая мелодическая однообразность поэзии анакреонтиков не могла передать всю гамму эмоций, характерных для героев произведений Клопштока. Ему потребовались новые динамические эффекты, отражающие разнообразные сферы душевной деятельности: мистические, идеалистические чувства, любовное движение души, патриотические настроения. Песни и гимны Клопштока передают возвышенную чувствительность лирического героя, обращенного не столько к возлюбленной или другу, сколько к универсуму в целом. Ясно прослеживается корреляция строения синтаксических оборотов поэзии Клопштока и музыкальных фраз в симфониях Я. Стамица. Клопшток отказался от строгой силлабо-тоники в пользу естественности и музыкальности стихотворной речи. Он писал: «Вероятно, содержанию некоторых песен представляется соразмерной неравная длина строк, так, чтобы стих был связан с нашим дыханием, чтобы образы гармонии находилось в согласии с образами мысли. Иначе говоря, ритм должен строиться в соответствии с мыслями. Язык задает ритм, а сам ритм больше не может использоваться в качестве внешнего мерила для языка».
В эпопее и ранних стихотворениях Клопштока ритмично повторяются музыкальные акценты: от крещендо до диминуэндо, по аналогии со «скользящей динамикой» Мангеймского оркестра. Все особенности поэзии Клопштока ярко проявляются во время декламации, по строению фразы и движению ритма становится очевидно, что это настоящая поэзия. Его лирические произведения создаются по-разному, но им присуща гибкость звучания, то усиливающаяся, то затухающая, эта динамичность и является главной новацией формы в стихосложении.

Всесторонне восприятие и полноценный анализ творческого наследия А. К. Лядова (1855–1914) невозможны без учета пристрастий композитора, осмысления уникального метода ‘прочтения’ литературных сочинений и текстовой составляющей его произведений. В одном из писем Лядов указывал: «‘Клюйте’ из книги то, что Вам нужно, и развивайте это на свободе, и тогда Вы узнаете, что значит думать» [Лядов, 2005]. Чтение и размышления о прочитанном составляли важнейшую часть жизни композитора. Его письма к родным и друзьям пестрят именами авторов разных эпох и стилей, а упоминания литературных произведений сопровождаются вдумчивой, всегда эмоциональной оценкой, тонким разбором различных нюансов. Прочитанная литература, оказывая на композитора сильное психологическое воздействие, служила и постоянным источником вдохновения. Ярким примером этого являются, в частности, произведения, основанные на фольклорном материале, и сочинения, написанные под влиянием текстов М. Метерлинка (1862–1949, M. Maeterlinck). Литературные труды интересовали Лядова не только как основа для сюжета, композитор обращался к принципам драматургии сочинений, использовал сходные структурно-образные элементы. Требовательное отношение к качеству текста подтверждается, например, сохранившимися свидетельствами работы композитора над либретто и сценарным планом незавершенной оперы «Зорюшка». Анализ мемуарных материалов, эпистолярного наследия и рукописных документов композитора позволяет говорить о работе с литературным текстом как об одной из значимых составляющих его творческого процесса.
Лядов А. К. Из писем // Анатолий Константинович Лядов: I. Жизнь. II. Портрет. III. Творчество. IV. Из писем. СПб.: Композитор, 2005. С. 140.

Вагнер, Парсифаль, Вольфрам фон Эшенбах, Эллис (Л. Кобылинский).

Речь пойдет о журналистских толкованиях «Кольца Нибелунгов» в эпоху его первой русской постановки в Мариинском театре, о переводе его литературных источников и особенно «Старшей Эдды», благодаря автору которого посетители оперы получили, наконец, связный пересказ происходящего на сцене Тетралогии. Парсифалю повезло меньше. Он был сразу же оккупирован антропософами, а филологическая составляющая вагнеровской концепции до революции почти не рассматривалась. В центре доклада фигура Эллиса, пожелавшего перевести текст «Парсифаля» и связать его с романом Вольфрама фон Эшенбаха. Заодно, как следует из его архива, он намеревался подучить немецкий язык. Кстати, ту же цель преследовал А. Блок, улучшавший свой немецкий чтением «Песни о Нибелунгах».
В результате получилось так, что «Парсифаль» на столетие исчез из русской культуры и до сих пор остается предметом произвольных толкований, хотя его музыкально-мифологическая структура проста и выстроена очень жестко. Опираясь на современную оперно-вагнероведческую литературу и на современные сценические интерпретации, постараюсь наглядно представить, какое огромное расстояние отделяет наше понимание вагнеровской мистерии от того, как пытались ее трактовать в эпоху Блока, Белого, Эллиса и Эмилия Метнера.

Законы просодии и их имплицирование в старинных французских airs на примере сарабанды Ж. де Шамбоньера и гавота Луи Куперена

Взаимосвязь, французская просодия, внутритактовая агогика, старинные клавирные танцы.

Аспекты влияния квантитативности латинского языка на барочную французскую просодию.Особенности французской барочной просодии: виды акцентов, аспирация, квантитативность.Долгие, короткие и неопределенные (относительно длинные или относительно короткие) слоги французского языка, рассматриваемые в разделе просодии о квантитативности.Преобразование античных метрических стоп во французской версификации по М. Мерсенну и их музыкальные эквиваленты;Влияние французской просодии на внутритактовую агогику старинных французских клавирных танцев при их вокальном исполнении.Средневековая практика удлинения и укорочения длительностей при исполении ровно записанных нот как предпосылки традиции неровной игры (Notes inegales).Два взгляда на традицию «неровных нот» (notes inegales): как на чисто французскую (Панов, А. А., & Розанов, И. В.) и традицию, выходящую за пределы Франции (Fuller D., Hefling S.).Поиск атрибуций сарабанды Ж. де Шамбоньера и гавота Луи Куперена для клавира среди песен из сборников Байяра «Brunetes ou petits airs tendre…» (XVII в.).Анализ и эквиритмический перевод стихотворений (поэтических текстов песен), написанных на сарабанду Ж. де Шамбоньера и гавот Луи Куперена.Особенности взаимодействия стихотворного и музыкального ритма в силу влияния квантитативности просодии языка.

К проблеме трактовки глагола «кудить» в сказании о Скоморохе, хулящем Богородицу, в контексте обрядовой культуры древних славян

В сказании о Скоморохе, хулящем Богородицу, имеются разночтения глагола «кудить» («Ругаяся, кужаш…») О древнем тексте, сохранившем чтение «кужаше», в статье Боброва и Миуры говорится о значении слова «кужаше» — как форме глагола «кудити» = «хулить, порицать» (с. 488). В составе Синайского патерика, сохранившегося в списке конца XI — начала XII в. (ГИМ, Синодальное собрание, № 551) этот глагол встречается в формах «коужаше» (1 раз) и «коужааше» — 2 раза. Такие разночтения списков, отстоящих на столетия, показывают эволюцию самих понятий. Слово «кужаше», от «кудить», — не просто хулить или насмехаться, оно происходит от др.-русск. «кудъ» — злой Дух. По Далю (1881, 212); «кудить» означает хулить злым духом, наводить на людей страх и жуть. Это отмечено и в Словаре И. Срезневского: «Кудити — хулить, охуждать: „кудимо страху члвеку и имя страху имущу“» (1989, т. 1, ч. 2, стб 1358). Эта устрашающая составляющая обрядового поведения сохранилась до нашего времени в русских обрядовых играх с ряженьем, содержащих «проказы нечистой силы» (Ивлева 1994, 53). отмечено Л. М. Ивлевой со ссылкой также и на В. Даля (Ивлева 1994, 53), в терминологии, отмечаемой как современными этнографами — «кудесы, кудесники, кудесить, выводить кудеса, „личины“ (маски), „пугалашка“, „пужала“», так и в языке средневековых письменных памятников: «москолудство», «бесовские личины», «бесовские игры» (Ивлева 1994, 53). «Делали (маски. — Л. Ивлева), возьмут матерью, дырки для глаз сделают, наденут на себя и людей пугают» (Ивлева 1994, 118–120). «На лицо маску из бумаги или сеточку. Страшные были маски» (Ивлева 1994, 179).

Скрытое слово или тайный текст — явление, встречающееся в музыке с давних времен. В Западной церкви существовала традиция исполнения песнопений как хором, так и на органе или еще каком-либо инструменте. Например, дошедшая до нашего времени средневековая мелодия секвенции «Dies irae» превратилась спустя несколько веков у романтических композиторов в символ смерти, конечности земного бытия. Иоганн Себастьян Бах, перед тем, как общинным пением хорала, играл на органе свои знаменитые хоральные прелюдии, вдохновленные конкретным текстом. У того же Баха можно найти примеры цитирования хоралов в кантатах, когда хор и хоральная мелодия, исполняемая на каком-либо инструменте, составляют контрапункт. Церковные мелодии в инструментальных произведениях цитировал и Йозеф Гайдн, а у Бетховена скрытое слово перестает быть религиозным и выражает уже скрытые философские понятия (например, в финале Шестнадцатого квартета). Из современных композиторов разные способы бытования скрытого слова можно встретить у Александра Кнайфеля, прописывающего в партиях инструменталистов текст, предназначенный для внутреннего прочтения. Многообразные способы существования слова в музыке, помимо его прямого декларирования, создают удивительную и интереснейшую картину, в которой слово помимо своего чисто смыслового значения выполняет еще и конструктивную роль, образуя каббалистические ряды по методу «буква — число», а также распадаясь на отдельные слоги и ассонансы.

Хаксли, Бах, Бетховен, «Контрапункт», перевод музыкальных терминов.

В докладе рассматриваются переводы на русский язык романа О. Хаксли (Huxley) «Контрапункт» (1928, «Point Counter Point»): М. Е. Абкиной (1930), И. К. Романовича (1936) и Т. В. Ковалева (2000). Перевод Романовича издан многократно; в версии с музыкальными обозначениями на латинице исполь­зован также в коллекции параллельных переводов на сайте StudyEnglishWords [URL: https://studyenglishwords.com/book/Контрапункт/966 (дата обращения: 11.01.2020)]. Литературные тексты Хаксли буквально пронизаны музыкой. В них по­стоянно фигурируют имена композиторов и исполнителей, названия и описа­ния звучащих или вспоминаемых опусов, всевозможные специальные терми­ны. Более того, сама его лексика выдает в нем незаурядного слушателя и тонкого знатока музыки, воспитанного в русле англоязычной традиции. Поэ­тому для перевода (разумеется, и для обсуждения) сочинений Хаксли требу­ется едва ли не профессиональный уровень музыкальной компетенции. Опорную музыкальную арку в романе образуют описания двух шедев­ров: оркестровой Увертюры BWV 1067 Баха в живом концертном исполне­нии (II глава) и грамзаписи Квартета a-moll ор. 132 Бетховена (последняя, ХXХVII глава). По степени важности для сюжета романа к ним приближают­ся размышления одного из героев — писателя Филипа Куорлза, прообраза автора, — о Квартетах cis-moll op. 131 и B-dur op. 132 (XХII глава, зона «золотого сечения»). Все эти тексты чрезвычайно трудны для музыкально грамотной и смыслово адекватной передачи на русском языке. Обсуждаемые в докладе работы, каждая по-своему, оказались отнюдь не на высоте. Воз­можно, в будущих переводах романа музыкальные недочеты будут устранены.

К вопросу о диахронических изменениях барочной немецкой просодии с начала XVII по начало XIX вв.

Просодия, такт, силлабо-тонический, квантитативный, макаронический.

В докладе изложена гипотеза о диахронических изменениях барочной немецкой просодии за период с начала XVII по начало XIX вв., приведших к повышению ударности немецкой речи.
Просодия немецкого литературного языка в эпоху барокко испытывала на себе многосторонние и многоаспектные влияния квантитативной латыни, что можно видеть на многочисленных примерах макаронических научных, конфессиональных и поэтических текстов. В результате такого влияния просодия барочного немецкого литературного языка в диахроническом аспекте была три века назад в целом ближе к квантитативной латыни, чем просодия современного силлабо-тонического (в некоторых научных интерпретациях, подчеркивающих усиление акцентности, — тонического) немецкого языка. Барочный литературный немецкий язык и современный нам литературный Hochdeutsch фонетически и фонологически различались. В современном Hochdeutsch влияние латинской просодии уменьшается, а ударность возрастает. квантитативная разница между долгим и коротким слогом при декламации стиха, согласно достоверным аутентичным барочным источникам, была совершенно реальной и выявлялась скандированием, то есть чтением стиха соответственно длине и краткости слогов.

Музыкальная терминосистема; музыкально-теоретические труды; XVIII в.; перевод; переводческие приемы

Перевод в научной сфере играет важную роль: он знакомит исследователей с новыми теориями и новым научным «инструментарием» — терминологией, которую переводчик осмысляет первым. Так, например, знаменитый трактат о гармонии Ж. Ф. Рамо был переведен на немецкий язык Ф. Марпургом, а через некоторое время идеи Рамо в терминологии, осмысленной Марпургом, появляются в теории Г. Римана. Музыкальные трактаты переводили на французский язык с итальянского и латыни, на немецкий — с итальянского, латыни и французского и только с конца XVIII в. в эту «гонку» включились русские музыканты, которые переводили музыкально-теоретические труды с итальянского, французского, немецкого. В 1773 г. одной из первых была переведена «Клавикордная школа» Г. С. Лёляйна. Переводчик Федор Габлитц столкнулся с серьезной проблемой — отсутствием специальной музыковедческой терминологии на русском языке, которую необходимо было создавать с нуля. Он предложил несколько переводческих решений — использовать переводческую транскрипцию («тон», «аккорд», «такта»), собственно перевод («крепкой» и «мягкой» тоны, «знак унижения» (бемоль), «соединительный знак» (лига)), а также кальку и полукальку (для передачи итальянских темповых обозначений). С некоторыми вариантами эти переводческие приемы были подхвачены в переводах теоретических трудов более позднего времени («Основательного скипычного училища» Л. Моцарта, 1804, «Правил гармонических и мелодических…» В. Манфредини, 1805 и др.). Именно через перевод стало осуществляться формирование корпуса специальной музыкальной терминологии, которая затем дополнялась и развивалась уже на русском языке самостоятельно.

Художественная литература и поэзия как источник по музыкальному инструментоведению

музыкальный инструмент; струна; колокольчик; фортепиано; писатель; поэт; Бунин; Набоков; Тургенев; Цветаева

Читая собрания сочинений отечественных и зарубежных писателей и поэтов, я составил свод упоминаний о музыкальных инструментах. Собранный материал свидетельствует о том, что, развертывая инструментоведческие сюжеты, авторы отдают предпочтение струнным инструментам – арфе, гитаре, лире, скрипке, фортепиано. Особым расположением пользуются колокол и колокольчик. Духовые и ударные инструменты находятся на периферии предпочтений. 
 Материал по струнным инструментам обращает на себя внимание тем, что самым излюбленным из них является не инструмент, а его часть – «струна»: «Единодержица струн», «Семиструнная расческа моя!» (Цветаева); «Свисток во всю длину ущелья / Растягивается в струну» (Пастернак) … Если дать хотя бы голый перечень подобных ипостасей струны, уже можно поразиться глубине, богатству и новизне содержания созданных образов.
Сведения о фортепиано, содержащиеся в произведениях Тургенева, контрастируют с популярным мнением о том, что игрой на нем владели практически все представители мелкого дворянства и высшей знати. В этом можно убедиться, рассматривая образ «кислые фортопьяны».
Сравнивая звоны поддужных колокольчиков у Бунина («Откинешься в задок саней, прикроешь глаза – и только покачиваешься и слышишь, как заливается колокольчик над тройкой …») со звуками автомобильных рожков у Набокова («Лучше всего не двигаться, стараться не думать ни о чем, слушать дальние рожки автомобилей, глядеть на линяющую синеву неба…»), можно предположить, что Набоков еще и так выражал ностальгию. 
Итожа сказанное, замечу, что подобные сюжеты, рассматриваемые в соответствующих контекстах, чреваты обширнейшей и уникальной по содержанию инструментоведческой информацией. Она позволяет рассматривать феномен музыкального инструмента с образной, практически не изученной, стороны.

Хроника, газета, грамматические конструкции, предложно-падежные формы, русский язык как иностранный.

Грамматика имеет большое значение в обучении любому иностранному языку, в том числе и русскому как иностранному. В обучении иностранных студентов чтению часто используются газетные материалы, являющиеся аутентичными, при этом преодоление грамматических трудностей является крайне сложной задачей. На начальном этапе обучения чтению особую трудность для учащихся представляет соотнесение грамматических конструкций с их значениями. Мы рассмотрели около 250 материалов жанра хроники, отобранных методом сплошной выборки из газеты «Санкт-Петербургские ведомости» за август и сентябрь 2019 г. Контент — анализ показал, что в этот период основными темами хроники стали образование, культура, судебная хроника, благоустройство, транспорт и спорт. Среди них темы транспорта и культуры освещаются в более 50% текстов, а другие составляют значительно меньшую часть. Газетные материалы жанра хроники на эти темы могут быть особенно востребованы в практике обучения чтению. В методических целях важно определить, какие грамматические конструкции наиболее часто встречаются в подобных материалах. Нами было обнаружено, что тема публикации определяет наиболее частотные, востребованные конструкции. Материалы хроники обычно отвечают только на три вопроса: где? когда? что? При ответе на вопросы «где» и «когда» связанные с местом и временем, используются разные предложно-падежные формы. Грамматика выражения времени и места в русском языке сложна для студентов-иностранцев. Мы выделили типичные предложно-падежные формы в материалах газетной хроники, чтобы помочь студентам выявить различия и сходства значений разных падежей с предлогами. Эти грамматические конструкции могут быть использованы при обучении учащихся чтению на материале газетной хроники.
Солганик Г. Я. О языке газеты. — М., 1968.

Принцип наглядности в пособиях по русской грамматике для иностранцев (начальный этап)

При изучении русского языка как иностранного (РКИ) на начальном этапе учащиеся овладевают знаниями о функционировании изучаемого языка как коммуникативной системы. При этом у иностранцев должны быть сформированы правильные, устойчивые навыки использования полученных знаний в речевой практике для решения коммуникативных задач, личностно значимых для учащихся.
Практика показывает, что изучение грамматических понятий, как правило, не вызывает необходимого интереса у иностранцев, обучающихся на Элементарном (А1) и Базовом (А2) уровнях.
Одним из условий, способствующих осознанию системы грамматических понятий и активизации грамматических навыков, является использование наглядности, с помощью которой систематизируются и обобщаются полученные знания, а также повышается мотивация к изучению грамматики.
Нами были проанализированы наглядные материалы в 10 учебных пособиях по русской грамматике, используемых в практике преподавания РКИ. Цель анализа — выявление наиболее частотных форм и видов наглядности.
Было установлено, что наглядность привлекается главным образом при введении нового грамматического материала (таблицы, схемы) и активизации изучаемых явлений (рисунки, фотографии). Почти не используется слуховая и зрительно-слуховая наглядность (фильмы, видеореклама, аудио- и видеоролики). Кроме того, в большинстве пособий предлагаются неаутентичные наглядные материалы.
Однако, при целенаправленном использовании различных видов наглядности на всех стадиях формирования грамматических навыков обеспечивается эффективное усвоение грамматических знаний и овладение общеучебными умениями, а также достигается высокий уровень мотивации учебной деятельности на иностранном языке.

РКИ, грамматический аспект, частицы, частица чуть не, семантические особенности, прагматическая ситуация.

Знакомство с частицами у изучающих русский язык как иностранный начинается уже на начальном этапе обучения, в т. ч. с конструкцией «почти + глагол»: почти сделал; почти закончил; почти перевел и т. п. Усвоив, что эта частица употребляется тогда, когда говорящий сообщает, что действие не осуществлено до конца, но очень близко к осуществлению, учащиеся начинают использовать ее в аналогичных контекстах независимо от семантики глагола: 'почти упал; почти забыл' и т. п., т. е. в контекстах, требующих отрицательной частицы чуть не, активно употребляющейся в разговорной речи, в художественных и публицистических текстах. Несмотря на то что почти и чуть не входят в группу частиц, выражающих неполное проявление признака, каждая из них имеет свои семантические и грамматические особенности. Важно, что прагматическая ситуация чуть не связана с действием неконтролируемым и оцениваемым как нежелательное, которое также связано с идеей неожиданности и/или нежелательности финала. Нежелательность действия объясняется его обычно отрицательным характером. Одной из особенностей высказывания с чуть не является избирательность по отношению к семантике употребляемых с ней глаголов. Сочетаются с этой частицей глаголы, которые могут представлять фазовую структуру ситуации и имеющие негативное семантическое значение. Чуть не — препозитивная частица, с которой, как правило, употребляются глаголы СВ в форме прошедшего времени.

Идиоглосса «подготовка» в мемуарах К. К. Рокоссовского «Солдатский долг»

Военные мемуары, информационная структура текста, идиоглосса, словообразовательное поле, личность автора.

Лексика как минимальная единица участвует в сложной мультисемантической структуре тексте, позволяя раскрыть авторскую картину мира. В каждом произведении обнаруживаются постоянно появляющиеся слова, которые отражают важные для автора понятия. Они характеризуются высокой частотностью употребления, образуют словообразовательные поля, активно используются в конкретизирующих их значение сочетаниях и служат ключевыми словами при воспроизведении текста или представлении его автора. Одним из таких ключевых слов в мемуарах маршала К. К. Рокоссовского «Солдатский долг» обнаруживает себя слово подготовка, о чем свидетельствует частотность его употребления в разных словообразовательных формах, в том числе глагольных — «подготовить», «подготовиться» и причастных — «подготовленный»: подготовка: 97; подготовить: 15; подготовиться: 16; подготовленный: 31. В тексте представлены также производные слова, образующие его словообразовательное поле: артподкотовка, контрподготовка, переподготовка, подготовительный. Эти слова наблюдаются на протяжении всего текста и употребляются в композиционных компонентах, направленных на проявление личности автора и тем самым участвуют в организации его информационной структуры. К ним относятся сообщения об оценке событий и окружающих людей, а также о его психологическом состоянии. Слово «подготовка» может рассматриваться как идиоглосса — лексическое средство, которое является важным для понимания смысла произведения.

Итальянские зарисовки Ю. Трифонова (по рассказам из цикла «Опрокинутый дом»: лингвистический аспект)

Последнее произведение Ю. Трифонова — цикл рассказов «Опрокинутый дом» (1980) — имеет подзаголовок «Семь путешествий». Путешествия как жанр, повествуя о местах посещения, включает в себя самого повествователя, который формирует смысловую структуру текста, распределяя в нем роли этих двух начал. Путешествия Трифонова сосредоточены на самом рассказчике, который возвращается в свою молодость, вспоминая о времени, когда он «бегал, прыгал, играл в теннис, страстно курил, мог работать ночами», когда тяжело переживал сложное «писательское взросление» после первого литературного успеха, когда вновь возвращался к неизбывной памяти отца, революционная молодость которого проходила в Новочеркасске. Все эти воспоминания вызываются встречами, бывшими в Италии. Рим, Дженцано, Сицилия входят в повествование, составляя его фон. Роль, отводимая описаниям мест, где происходят встречи, обусловливает их характер. Сопоставление возраста вызывает наблюдение за изменениями, произошедшими в облике траттории, порожденными временем, встреча с человеком, сыгравшим в его жизни негативную роль, вызывает неожиданное сопоставление его лица с обликом опустевшей маленькой вечерней площади в итальянском городке, встреча с женщиной из города отца, порождает воспоминания о противостоянии людей во время Гражданской войны. Однако все эти сопоставления не носят случайного характера, обращения к чужому материалу: Рим — «ведь это В е ч н ы й г о р о д», как и Дженцано «тоже маленький в е ч н ы й город», а «для вечности, перефразируя автора, нет частных различий». Особая функциональная роль итальянских зарисовок в организации повествования определяет и их языковой характер, выделение одной-двух ведущих, но значимых деталей.

Бизнес-дискурс, маркетизация, межкультурная коммуникация, коммуникативная компетенция.

Глобальная маркетизация сегодня во многом определяет пути развития общества, приводит к коммерциализации общественного сознания, изменению характера коммуникативных взаимодействий и в конечном итоге к маркетизации когнитивной и дискурсивной. Рост значимости «рыночно-коммерческой» модели мышления и поведения формирует новый для русского языка сегмент коммуникативного пространства. В силу этого профессиональная подготовка студентов-филологов, предполагающая формирование коммуникативной компетенции, позволяющей решать задачи широкого спектра, включает в себя и освоение моделей речевого поведения в рамках делового общения. Формирование бизнес-дискурсивной компетенции как составной части профессиональной компетенции филолога обеспечивает успех в межкультурной коммуникации, которую можно рассматривать как общение между представителями не только культур национальных, но и культур корпоративных. Поэтому при обучении иностранных студентов-филологов русскому деловому общению предполагается решение двойной задачи, в которую входит освоение моделей речевого поведения в рамках иной национальной культуры, с одной стороны, и в рамках особой корпоративной культуры, с другой, что в значительной степени усложняет задачу. Конвенциональная специфика бизнес-коммуникации формирует корпоративные рамки моделей речевого поведения, усвоение которых позволяет успешно решать коммуникативные задачи в области делового общения.

Методика формирования интонационной коммуникативно-речевой компетенции

Интонация, интонационные коммуникативно-речевые компетенции, интонационный архетип, интонация как универсальная категория искусства, интонология.

Современное состояние речевой практики общества характеризуется увеличением удельного веса устной речи, что особенно заметно в медийной сфере. При изучении устной речи основные усилия направляются в сферу орфоэпических норм, на выработку дикции. Что касается интонации, то она хорошо описана и изучается преимущественно грамматическом аспекте (ИК русской речи в трактовке «Русской грамматики» 1980 г.). Интонация как универсальная категория искусства (проза и поэзия, музыка, живопись, архитектура и др.) в сфере филологической науки, особенно лингвистики, изучена недостаточно. В преподавании устной речи методика формирования интонационной коммуникативно-речевой компетенции системно не разработана, хотя ее востребованность достаточно велика и все время растет. Высокий уровень интонационной коммуникативно-речевой компетенции необходим прежде всего профессионалам речи (начинающим журналистам, политикам, пиар-специалистам, иностранцам, изучающим русский язык для профессиональной работы с русской речью и др.). Отсутствие хорошо отработанных методик приводит к тому, что способность формировать и воспроизводить интонационно-мелодическую сторону речи в ее соответствии с заданным параметрами остается вопросом индивидуального и спонтанного формирования интонационного слуха. Предлагаемая методика формирования интонационной коммуникативно-речевой компетенции основывается на категории интонационного архетипа. Последний представляет собой узнаваемую и легко воспроизводимую интонационную модель. Являясь транслятором кода культуры, он связывает отдельные явления культуры в одно целое. В предлагаемой методике главное место отводится медийным интонационным архетипам, так как в настоящее время именно на основе медийной речи складывается представление о русском литературном языке в целом.

Когнитивный статус изображения в медийной речи: от информативности к образности

Под изображением в работе понимается наглядное представление о том или ином объекте, фрагменте реального мира, созданное с помощью вербальной или невербальной знаковых систем. Основное изобразительное средство в естественном языке — слова с предметным значением (идентифицирующая лексика). В информационных жанрах изобразительные речевые формы (описание, повествование) широко распространены в репортаже, существенно в меньшей степени — в заметке. Наиболее распространены и развиты изобразительные речевые формы в жанрах художественной публицистики. В информационных жанрах изображение создается с информационной целью. Такие тексты в своем существовании привязаны к определённым координатам социального пространства-времени (обычно это время опубликования материала), являются частью общей практической деятельности человека. Очерк в момент его опубликования имеет два коммуникативных статуса. С одной стороны, он воспринимаются как актуальный информационный материал, привязанный к таким координатам социального пространства-времени, как здесь и сейчас. С другой стороны, перед нами аналитический текст, где развитое изображение объекта анализа получает статус образа. С течением времени очерк теряет свою актуальную информативность, связи с первоначальными здесь и сейчас постепенно сходят на нет. Однако когнитивный потенциал образа при этом не исчезает. Очерк начинает восприниматься как текст имеющий свой виртуальный мир, описываемый уже не в рамках координат социального пространства-времени, а в аспекте категории хронотопа, когда организация пространственно-временного континуума определяется не физическими законами, а принципами построения художественного текста.

Эмотивный текст в практике преподавания РКИ студентам медицинского профиля.

Эмотивность, эмотивный текст, выражение эмоции, описание эмоции.

Эмотивный учебный текст должен одновременно удовлетворять критериям эмотивного текста и учебного текста.
Также данный текст должен выполнять следующие основные функции:
передачу учебной информации с учетом социальных, демографических и психологических характеристик обучающихся;становление и развитие познавательных и творческих способностей, умений и навыков;организацию познавательной деятельности;социокультурное развитие;формирование аналитического опыта;мотивирование учебной деятельности;самоконтроль результатов образовательной деятельности и качества образовательного процесса [Александров, 2015].Не менее важными функциями эмотивного учебного текста (особенно для будущих врачей) являются:
формирование эмоциональной и эмотивной компетенции;развитие эмпатии.В художественных текстах активно используются номинанты эмоций (радость, страх, тревога, зависть и т. п.), показываются типовые эмоциональные ситуации, вербальное и невербальное эмоциональное поведение человека, разнообразные способы и средства номинации, описания, выражения и отражения эмоций. Обучающиеся интерпретируют, анализируют, оценивают, «проживают» эмоциональные ситуации на личном уровне. Впечатления от прочтения и осмысления художественного текста мотивируют учащихся к творчеству. Таким образом, в качестве эмотивного учебного текста наиболее целесообразно использовать разнообразные художественные микротексты, соответствующие специальности студентов.
В докладе будут рассмотрены приемы работы над эмотивным текстом на примере отрывка текста из готовящегося в настоящее время пособия для студентов направления «Стоматология и медицинские технологии».

Функционально-смысловые типы текста как основа обучения русскому языку как иностранному в сфере академического общения

Функционально-смысловые типы текста, описание, повествование, рассуждение, академическое общение, русский язык как иностранный.

Переход от обучения языку специальности к обучению русскому языку как иностранному в сфере академического общения представляется разумным, обоснованным и своевременным шагом. Новое название дисциплины предполагает изменение целей и инструментов обучения, в первую же очередь — обращение основного внимания на речь, а не на язык. Обзор литературы показывает, что в интересующей нас области вводятся новые понятия (например, жанрово-стилистическая идентичность: Горбаренко, 2016) и обновленные алгоритмы действия преподавателя (обучение компонентам научного текста как формирование жанровой компетенции: Колесникова, Ридная, 2018). Соглашаясь с указанными направлениями работы, мы предлагаем обратиться к повествованию, описанию, рассуждению (которое на определенном уровне владения языком полезно разделить на объяснение, аргументацию, инструкцию) как к основным единицам обучения всем видам речевой деятельности в рамках курса по русскому языку как иностранному в сфере академического общения. Опыт работы с группами различного уровня владения языком (В1, В2 и С1) показывает эффективность подобной организации курса.

Модальность сомнения и способы ее интерпретации в практике преподавания РКИ

Модальность сомнения как частная разновидность модальности предположения имеет достаточно широкий круг различных оценочных смыслов и относится к одному из наиболее трудных разделов русской грамматики при обучении русскому языку как иностранному в процессе формировании навыков устной и письменной речи. Если изучение лексических единиц с семантикой сомнения в большинстве случаев возможно с опорой на перевод, то обращение к семантической многозначности модальных конструкций русского языка (от сомнения — утверждения/констатации до сомнения недоверия/отрицания) недостаточно разработано в прикладной грамматике, которая ориентирована на преподавание РКИ. Специфика способов выражения частных модальных значений русского языка зачастую вызывает трудности в их понимании носителями языков другой системы (например, китайском, корейском). В представленном докладе модальные конструкции с семантикой сомнения (инфинитивные предложения с оптативной модальностью, построения с модальной частицей ли, сложные изъяснительные предложения с альтернативой выбора союзов что/чтобы) рассматриваются с позиций говорящего как субъекта речи (чаще всего встречаются в семантике косвенных речевых актов) и субъекта сознания (знания, мнения, оценки). Подобный подход способствует осознанному формированию способов выражения семантики сомнения при продуцировании письменной и устной речи.

Лингвостилистические и структурные особенности публицистических текстов М. Кучерской

Публицистика, жанр, колонка, структура, лингвостилистические особенности, язык писателя.

Колонка — один из наиболее молодых публицистических жанров. Это синкретичное образование, характеризующееся свободным типом повествования. В рамках очень короткого текста автор должен ярко, эмоционально выразить свою точку зрения на актуальное событие, изложить и проанализировать освещаемый материал, обращаясь в первую очередь к категории художественного образа. Колонки М. Кучерской по своему объему обычно не превышают 2850 знаков. Они обладают однотипной структурой: первый из шести абзацев знакомит с проблемой, последний отвечает на проблемный вопрос, второй и третий описывают обсуждаемую ситуацию, пятый убеждает читателя в истинности позиции автора. Четвертый абзац может развивать мысль 3-го или подводить к финальному выводу. Колонки М. Кучерской можно отнести и к злободневным, и к исповедальным. В соответствии с персуазивной стратегией автора формируется набор лингвостилистических средств: ирония, создаваемая за счет расширения сочетаемости лексических единиц; интертекстуальность (аллюзии, намеки, перифразы, реминисценции, цитирование), разговорные выражения как средство актуализации смыслов; полемичность, реализуемая в первую очередь за счет риторических вопросов, обращений; парцелляция, цель которой состоит в повышении убедительности аргументов автора за счет эмоционально насыщенного лаконизма, отрицающего возможность каких-либо возражений. Данный набор лингвостилистических средств показывает, что, несмотря на отражение в текстах колонок многих особенностей языка СМИ начала XXI в., М. Кучерская отбирает из них лишь те, которые способны адекватно передать ее картину мира и органично вписаться в то общее понятие, которое называют языком писателя.

Речевой облик персонажа в контексте рефлексии 90-х (на материале романа «Дождь в Париже» Р. Сенчина)

Роман «Дождь в Париже», вышедший в 2019 г., вошел в шорт-лист литературной премии «Большая книга» и представителен как для творчества Р. Сенчина, так и для современной российской прозы в целом. Обращение к данному произведению позволяет выявить языковые средства, используемые автором для художественного изображения российской действительности постсоветской эпохи, для создания образа героя (А. Топкина), жизнь которого отражает специфику времени 90-х, остающегося сложным и недостаточно раскрытым в литературном осмыслении. Речевая характеристика персонажа предполагает анализ как прямой речи в диалогическом общении, так и внутренней речи, отражающей размышления и осмысление героем прожитых событий и пережитых отношений в непростой период социальных изменений конца ХХ в. В речевом облике персонажа выявляются языковые единицы, отражающие его социальные и личностные черты, индексы/маркеры речевого поведения, характеризующие реалии 90-х и ценностную картину мира героя как человека своего времени. Важную роль в речевой структуре данного произведения также играет речь близкого герою повествователя, включающая изобразительные и оценочные детали. Наблюдения над речевыми средствами, формирующими образ А. Топкина, позволяют вывести анализ текста на основные компоненты смысла произведения — вопросы внешней и внутренней жизни человека в эпоху перемен. Чтение современной литературы и данного произведения, в частности, в аудитории студентов-иностранцев требует от преподавателя поиска оптимальных путей выявления смысла, построения интерпретации с опорой на языковые средства. Такой анализ позволяет углубить понимание и восприятие текста, вызвать сопереживание. Наблюдения над речевым обликом персонажа также позволяют отметить черты идиостиля писателя Романа Сенчина.

Осмысление прошлого как актуальная проблема настоящего: лингвистический анализ записок М. Кураева «Ленфильм был!»

Ленфильм, директор студии, охрана, от прошлого к современности, комическое.

Записки петербургского писателя М. Н. Кураева «„Ленфильм“ был!» (Знамя. 2019. № 12) отличаются от произведений, посвященных советскому времени, подходом к разговору о прошлом как необходимому шагу в направлении к современности. Начало отмечено сентенцией: Нельзя вернуть молодость, да и зрелость нельзя вернуть. Нельзя вернуть советскую власть, чьим детищем был «Ленфильм». В книге выделяются четыре темы: управление Ленфильмом, его охрана, факты из жизни автора-повествователя и талантливые режиссеры. Особый смысловой компонент — начало и конец текста, проясняющие то, что хотел сказать автор. Тональность повествования — ирония с редким переходом к лёгкому юмору. Так, о руководстве Ленфильмом: …на моем веку сменилось восемь директоров студии, и каждый из них достоин полнометражного фильма, гарантирующего увлекательный сюжет. Жаль, что названия для этих фильмов использовал драматург: «На бойком месте», «Не все коту масленица»… Относительно охраны: …у входа на студию стоял вооружённый охранник... Судя по размерам кобуры из черной, лоснящейся и негнущейся кожи, вооружён охранник был трофейным пистолетищем, пригодным как для ближнего, но, судя по размеру, и для дальнего боя. Не жалеет себя и сам автор, когда пишет о своей деятельности в студии: надо признать, что сходство с Башмачкиным напрашивается само собой; Но было — кино! И был «Ленфильм»! Был «Гамлет»; «Солдаты» и «Проверка на дорогах»; Мой «Ленфильм» — это Панфилов и Асанова, Микаэлян и Герман, Венгеров и Ершов, Масленников и Авербах… Доклад посвящен очевидной аргументации выбора тем, средствам создания комического и его функциональной роли в произведении, связи с русской классикой, следованию принципу: смехом исправляют нравы.

Авторский гипертекст Е. Водолазкина: романы «Лавр», «Авиатор», «Брисбен»

Е. Водолазкин является признанным современным российским прозаиком, чьи произведения отмечены высокими литературными наградами. В качестве материала для исследования в данном случае выбраны три его крупных романа «Лавр», «Авиатор» и «Брисбен». «Презумпция интертексуальности» в указанных романах проявляется на всех уровнях языка и речи. Вопреки несколько экстравагантному заявлению писателя «Времени нет», именно оно становится гипертемой (и одновременно — художественным концептом) всех трех романов. Это внешнее противоречие снимается, когда мы узнаем, что автор противопоставляет «время для материальных объектов» и «вечность». События в романах происходят в материальном мире, в точном воспроизведении определенных культурно-исторических эпох нередко с указанием дат: Средневековье («Лавр»), революция 1917 г. и послереволюционные катаклизмы («Авиатор»), период брежневского застоя в переплетении с событиями новейшей истории («Брисбен»). В этот контекст встраиваются регулярные развернутые философские размышления о времени как о вечности. За счет переключения коммуникативных регистров и пересечений темпоральных осей время в романах предстает объемным, пронизывающим, осязаемым и значимым. Смыслы материализуются и в мотивной структуре. В исследуемых романах она весьма сложная и разветвленная, образует богатые лексико-тематические поля. Главным мотивом при этом следует признать мотив памяти, который неразрывно связан с темой времени. Интерекстуальные связи имеют место не только на уровне крупных текстовых категорий, но и на уровне частных, но не менее важных деталей. Перечисленные характеристики текстов Е. Водолазкина позволяют говорить о едином авторском художественном дискурсе и гипертексте как его реализации.

Видеоблог Леонида Перфенова «Парфенон» выходит на канале YouTube с февраля 2018 г. В этом интернет-шоу автор комментирует важные культурные и политические события недели, рекомендует книги, фильмы и постановки, рассказывает о своих текущих проектах, путешествиях, гастрономическом опыте. Проект носит просветительский характер, в 2019 г. он стал лауреатом литературной премии «Просвети́тель» в специальной номинации «За вклад в цифровую культуру». Особенностью формата видеоблога Леонида Перфенова «Парфенон» является сочетание устной формы журнала и письменных комментариев, сопровождающих устный текст в виде врезок. В зависимости от типа устного текста можно выделить несколько видов письменных комментариев. Устный текст-описание расширяется в письменных комментариях по типу идентифицирующих моделей. Этот тип комментария связан с ремой устного высказывания, вычленяя из потока устной речи знаковые актуальные номинации. Идентифицирующий комментарий оформляется как объективная, фактологическая информация, лишенная субъективности, что, вступая в контраст с эмоциональным стилем устного высказывания блогера, усиливает значимость обсуждаемого события, включая его в ряд осмысленных. Устный текст-сообщение расширяется за счет письменных комментариев, называющих событие, на фоне которого воспринимается новое сообщение, в результате чего расширяются временные рамки воспринимаемого события, что позволяет понять место сообщаемого события в ряду произошедших ранее. Таким образом, сочетание устного текста и письменного комментария в видеоблоге «Парфенон» усиливает рефлексивную деятельность зрителей, позволяя им делать собственные аналитические заключения в ходе сопоставления информации устного и письменного текстов.

Знакомство с русской семьей: аудиовизуальные средства обучения на занятиях по РКИ

РКИ, методика преподавания, аудиовизуальные средства обучения, лингвострановедение, русское коммуникативное поведение.

В статье «Знакомство с русской семьей: аудиовизуальные средства обучения на занятиях по РКИ» представлена методика работы с оригинальными видеоматериалами, разработанная по теме «Семейные ценности». Такие тематические ответвления, как «Обязанности супругов», «Воспитание детей», «Семейный бюджет», «Развод» представляют особую сложность для студента-иностранца, так как являются культурно-окрашенными и требуют дополнительного лингвострановедческого комментария. Использование оригинальных видеоматериалов по соответствующей тематике на занятиях по РКИ способствует: 1) повышению мотивации учащихся при изучении языка; 2) формированию у иностранных обучающихся представления об особенностях русского коммуникативного поведения; 3) снятию трудностей лексического характера: вербальная коммуникация сопровождается невербальными средствами общения, а также предметной наглядностью, что способствует успешной семантизации нового материала; 4) развитию навыков аудирования и говорения. В качестве учебного материала авторы предлагают несколько фильмов отечественного производства («О чем говорят мужчины», 2010; «Пятница», 2016). Данные картины интересны с точки зрения анализа лексических единиц на занятиях по русскому языку как иностранному со студентами продвинутого уровня, так как диалоги героев изобилуют разговорными конструкциями, применяемыми в современной повседневной речи, пословицами и фразеологизмами, то есть стилистически окрашенными речевыми формулами. Кроме того, увлекательный сюжет, нестандартные ситуации и яркие персонажи позволяют организовать разные дискуссии по 1) проблематике фильма, 2) русскому национальному характеру, 3) типичным чертам русского коммуникативного поведения, 4) историко-культурным особенностям страны.

Эмотивный компонент в текстах научно-популярного интернет-дискурса

Эмотивность, научно-популярный дискурс, интернет-коммуникация, композиция текста, заголовок.

Для современной интернет-коммуникации характерна широкая конвергенция стилей и жанров речи. Это свойственно и функционирующим в ее рамках научно-популярным текстам, что демонстрируется нами на примере анализа материала из научно-популярного журнала «Кот Шредингера». Авторы данного текста, представляя персонажа как заметного исследователя и неординарную личность, прибегают к объединению в одном тексте черт ряда речевых жанров: сообщения от первого лица, интервью, очерка, драматического произведения. В тексте выделяются речевые партии персонажа и авторов, причём последняя выступает комментирующим обрамлением первой, членя ее на 15 тематических фрагментов. Комментарии между фрагментами сходны с ремарками в драме: фиксируют сопровождающие речь эмоции персонажа через номинации его жестов и мимики, что вместе с включенными в текст 4 фотографиями персонажа способствует реализации в сознании читателя зрительных образов, формируя поликодовую содержательную основу текста. Другим приемом популяризации выступает иллюстрирование персонажем научной информации жизненным опытом, также включающим эмоциональную составляющую. Персонаж результаты своей исследовательской деятельности не только оценивает интеллектуально, но и переживает эмоционально, воспринимая их в перспективе влияния на качество жизни людей, чем вызывает положительные эмоции у читателя. Эмотивный компонент при взаимодействии с научным компонентом текста способствует созданию портрета ученого как человека с выдающимися умственными способностями, но не отчужденного от мира обычных людей. Приоритет человеческого над научным задается порядком следования номинаций уже в заголовке: «Рыбный суп, аккумуляторы и будущее цивилизации». Таким образом, эмотивный компонент привлекает читателя к восприятию научной составляющей текста.

К проблеме оптимизации инпута при обучении русскому языку студентов различных направлений подготовки вне языковой среды

Русский язык как иностранный, специальные дисциплины, язык специальности.

Качественный инпут рассматривается как непременное условие овладения вторым языком в большинстве мировых подходов, включая те, которые ставят оптимизацию инпута в центр методики преподавания (С. Крашен). Отмечены значительные различия в технологиях (лингводидактических и организационных) оптимизации инпута при изучении второго языка в среде его использования и вне языковой среды. В преподавании РКИ в настоящее время начинается новый этап разработки этой проблемы, связанный с открытием совместного университета МГУ — ППИ в Шэньчжэне, который готов принимать около 5000 студентов, подавляющее большинство которых является китайцами. Обучение в бакалавриате естественнонаучных и гуманитарных факультетов этого университета осуществляется на русском языке. Таким образом, сформировался новый, массовый адресат преподавания РКИ вне языковой среды (учитывая также и ограничения на использование Интернет-ресурсов в Китае). Оптимизация инпута для такого адресата необходима не только с целью повышения языковой компетенции, но и с мотивационной целью. В докладе будут рассмотрены проблемы, возникающие у учащихся в связи с ограниченностью инпута на русском языке, в частности явление регресса или стагнации «общего владения» при концентрации на специальных дисциплинах, начиная со 2 курса. Также будут представлены лингводидактические и организационные методы, разработанные для решения этих проблем, такие как «смещение» границы между обучением языку общего владения и языку специальности и аспектизация языка специальности.

Особенности интеральной монологической рефлексии персонажа в «Камера обскура» В. Набокова

В романе В. Набокова «Камера обскура», монологическая речь служит основным приемом изображения внутреннего мира персонажа и тончайших движений его души. Интеральная монологическая речь — это внутренний разговор, отражающий душевные конфликты персонажа. Главный персонаж «Камера обскура» — Бруно Кречмар является сложной личностью, находящейся в конфликте с самым собой, колеблющейся между семейными ценностями и жаждой юной девушки, что порождает внутренняя оценочная раздвоенность: несовпадение эмоциональных действий с его рациональными убеждениями в выборе перед решением. На оценочном расхождении порождает нравственные страдания, превращая Кречмара в трагическую личность. Нравственное состояние и направленность мысли Кречмара зависят от контрадикторной композиции эстетической, этической, рациональной и эмоциональной оценочности интерального монолога. Интеральным монологам Кречмара свойственна познавательная и воздействующая функции. В случаях, когда Кречмар сталкивается с затруднением анализа и решения проблем, в его речи увеличивается число приостановок, отдельные слова и словосочетания повторяются, а также появляется система вопросов и ответов — самоподтверждение правильности поступка и самовоздействие на исполнение желания. Кречмар не соблюдает формальностей и не фильтрует свою речь в интеральных монологах. На это указывают: погрешности речи; краткость речи; обрывы речи. Меняющиеся оценочные ориентации и нелогичные предпочтения в отношении к близким людям, своим поступкам и жизненным переменам в интеральных монологах Бруно Кречмара «Камера обскура» проясняют читателям причины его самоуничтожения и иронической трагедии судьбы, в которой физическую страсть не может погасить ни верная жена, ни умирающая от болезни дочь.

Иноязычные вкрапления как средство создания образа чужого мира в современном женском травелоге

Путешествие, будучи древнейшей формой познания мира и человечества, в настоящее время представляет привычный опыт, пережить который способен каждый. Став повседневным явлением, оно постепенно утрачивает свое познавательное и эстетическое значение. Однако жанр травелога и его основания дают представление об искусстве видеть жизнь и размышлять о ней. Исследователи когнитивной модели жанра отмечают, что именно наличие рассказчика-путешественника, предлагающего единственный фокус изображения, осознанный отказ от детализации и фактов, игра с понятиями, реалиями и с языком описываемой культуры характеризуют травелог и отличают его от романно-новеллистических форм и от публицистического отчета о поездке. Как правило, русская путевая проза представлена текстами писателей-мужчин (А. Никитин, А. Н. Радищев, Н. М. Карамзин, И. А. Гончаров и др.). Однако во второй половине XVIII в. появляются женские мемуары, в которых подробно рассказывается о заграничных поездках представительниц дворянства (тексты Е. Р. Дашковой, Н. П. Голицыной, А. И. Толстой и др.). Италия всегда была любимым местом вдохновения и отдыха для многих поколений путешественников и путешественниц из России. Связь культур двух стран, итальянский миф или код, существующий в русской литературе не одно столетие, но в настоящее время стремительно меняющийся в связи с переменами в самой Италии, стали причиной создания многих современных травелогов, одним из которых является работа И. В. Ильм «Моя Италия» (2018 г.), продолжающая традицию женской литературы о путешествиях. Автор знакомит читателя не только с культурой и историей Италии, но и с ее языком. Обращение именно к женскому восприятию чужой страны, отраженному в описываемом предметном мире, и к языку этой страны представляет для исследователя особый интерес.

закон, жанр, текст Конституции Российской Федерации, сложно-синтаксическое целое, функционально-смысловой тип речи

Конституция Российской Федерации представляет собой определенный жанр официально-делового текста. Цель доклада — рассмотреть текст Конституции с формально-композиционной (структура текста), структурно-смысловой (членение текста на сложные синтаксические целые и соотносимые с ним абзацы) и композиционно-содержательной (структурные способы раскрытия компонентов содержания — функционально-смысловые типы речи) точек зрения. С формально-композиционной точки зрения, текст Конституции Российской Федерации обязательно включает заглавие, объяснительную часть в кавычках, с указанием каких поправок, внесенных в Конституцию, она приводится, преамбулу, основную часть (раздел первый), и дополнительную часть (раздел второй). В структурно-смысловом плане статьи закона по семантике независимы от предыдущих и последующих, однако текст закона представляет собой содержательное целое благодаря общей теме. Следовательно, можно членить текста закона только на сложные синтаксические целые, поскольку там нет соотносимых с ним абзацев. С композиционно-содержательной точки зрения, каждая статья/каждый пункт Конституции Российской Федерации представляет собой отдельное сложное синтаксическое целое. Семантическая независимость статей закона дает возможность определять функционально-смысловой тип речи каждого предложения. Для Конституции Российской Федерации характерны предписание и модификации других типов речи в сочетании с предписанием. В Конституции Российской Федерации доминирует констатация-предписание.

Языковые средства формирования темы «Чехов» в мемуарах Ю. Яковлева «Между прошлым и будущим»

Мемуары Ю. Яковлева построены как повествовательный текст, где излагаемые события сменяют друг друга во временной последовательности, но при этом в них четко выделяются тематические компоненты, что делает текст легко членимым и его смысловые части могут использоваться в практике обучения русскому языку как родному так и иностранному. Выделяются, например, такие разделы, как поступление в театральное училище, учителя, первые роли на сцене театра им. Е. Вахтангова, где прошла вся дальнейшая жизнь, роли в кино, как комедийного, так и драматического жанров.
 Особое место среди них заняло исполнение роли Чехова в пьесе Л. Малюгина «Насмешливое мое счастье». Описание подготовки к нему представляет интерес как своего рода прототипическое представление работы большого артиста над ролью. Вторая встреча с Чеховым произошла по приглашению В. Я. Лакшина к участию автора в 5-ти серийном фильме «Путешествие к Чехову», который позволил рассказать о всех местах, где жил Чехов, с которыми связано его творчество. Здесь проявился особый дар автора в видении мира и способности его описания. Особенности языкового мастерства Ю. Яковлева в представлении указанной темы являются главным содержанием доклада.

Номинализованные конструкции в русской устно-разговорной речи: структура, семантика, функции

Русская разговорная речь, синтаксис разговорной речи, полипредикативные синтаксические конструкции, номинализации, книжно-письменный дискурс.

Один из актуальных процессов, происходящих в современном русском языке, определяется как конвергенция стилей и жанров. В частности, такой процесс характерен и для двух основных стилистических разновидностей русской речи: книжно-письменной и устно-разговорной. Влияние разговорной речи на книжную отмечается многими лингвистами, однако обратный процесс, влияние книжной речи на разговорную, лишь недавно стал объектом лингвистического исследования. 
 Наиболее заметным проявлением книжности в разговорной речи стали лексические книжно-письменные средства, функционирующие в устно-разговорной речи — термины, составные специальные номинации. Влияние книжной письменности затронуло также и синтаксис устно-разговорной речи, выразившись в большей информационной плотности высказываний. На структурном уровне данное явление может быть представлено как увеличение числа пропозиций в составе простого предложения. Изменился и характер связей между предикативными единицами в составе полипредикативного высказывания: под влиянием книжно-письменных синтаксических конструкций наряду со слабооформленными высказываниями в устно-разговорной речи стали использоваться полипредикативные комплексы, аналогичные комплексам в книжно-письменной речи.
На материале текстов устной непубличной речи, размещенных в Национальном корпусе русского языка, нами были исследованы полипредикативные высказывания в устно-разговорной речи, оформленные в виде синтаксических конструкций книжно-письменной речи, в частности, конструкций-номинализаций. В докладе будут представлены результаты анализа семантики и функционирования данных конструкций в устно-разговорной речи. В качестве основных функций номинализованных конструкций в устно-разговорной речи будут рассмотрены ввод темы разговора, «подхват» темы, обобщение темы.

Биаспектив как актуализатор текстовых фрагментов с констатирующей семантикой

Двувидовые глаголы, констатирующая семантика, тип текста, нейтрализация видов глагола, коммуникативный регистровый вариант.

Лексема двувидового глагола не дифференцирована по категории вида. В лексической семантике двувидовых глаголов тесно сопряжены процесс (характерный для НСВ) и его предел (характерный для СВ), ими осуществляется номинация действия // состояния без акцентирования его целостности и предельности vs сегментированности и процессуальности. Двувидовые глаголы традиционно рассматриваются как глаголы, отнесенность которых к совершенному или несовершенному виду определяется средствами контекста. Мы фокусируем анализ на употреблении двувидовых глаголов в контекстах нейтрализации видов глагола, что, как представляется, позволяет выявить специфику биаспективов — их предназначенность для называния действия как такового и для функционирования в констатирующих фрагментах текста, где актуализируется соположенность фактов действий, снимающая акцент с их последовательности и/или длительности. Анализ данных фрагментов текстов с опорой на понятие коммуникативного регистрового варианта позволяет выделить следующие их типы:
для фрагментов текста, включающих предложение со сказуемым — спрягаемой формой двувидового глагола: 1) процессно-финитный регистровый вариант — тип контекста, где нейтрализуется параметр предельности/непредельности действия, названного биаспективом; 2) неопределенно-кратный регистровый вариант — тип контекста, где нейтрализуется параметр однократности/многократности действия, названного биаспективом;для фрагментов текста, включающих предложение, где биаспектив употребляется в инфинитиве в составе модальных модификаций сказуемого: 1) с потенциальным значением — информативно-потенциальный регистровый вариант; 2) с долженствующе-предписывающим значением — информативно-предписывающий регистровый вариант.

Иностранную аудиторию наших курсов в основном составляют носители строго номинативных языков, в которых предложение строится по единой модели субъект — глагол — объект. Этой моделью учащиеся злоупотребляют при построении русских предложений. Нынешняя схема описания русского предложения недостаточно учитывает такие его черты, как безглагольность и бессубъектность.
Решению указанной проблемы может помочь введение на начальном этапе курса РКИ моделей предложений. Изначально вводится принцип множественности моделей предложения в духе Золотовой. На его основе можно предложить следующую типологию:
Глагольные/неглагольные модели. Глагольная модель строится вокруг глагола, от которого зависят аргументы. Такова модель предложения Студент читает журнал: И-читать-В, в которой от глагольного предиката зависят два аргумента, выраженных именительным и винительным падежами: агент и объект. Неглагольные модели можно разделить на следующие:
Модели с предикативным центром/без предикативного центра. Первые модели возглавляются неглагольным предикатом, от которого зависят аргументы. Такова модель предложения Мне нужна тетрадь: Д-нужно-И. Вторые модели не имеют предикативного центра, а состоят из взаимно обусловленных компонентов. Такова модель предложения Ей 20 лет: Д-И.
Исходные/производные модели. Исходными называются наиболее простые модели; они задаются списком. Такова модель предложения Он студент: И-И. Производные модели представляют собой усложнение исходных. Такова модель предложения Он был студентом: И-прош.быть-Т.
Компоненты модели нужно снабдить семантическим толкованием. Напр., в модели предложения Ей 20 лет дательному приписывается значение носителя возраста, а именительному — обозначение возраста.

Обучение пониманию русской фразеологии при помощи анализа внутренней формы

Фразеологизмы особенно интересны для иностранных учащихся, поскольку способны передавать как суждения эмоционального и оценочного характера, так и большой пласт национально-культурной информации. Правильное понимание фразеологизмов и их уместное употребление в живой разговорной речи являются критериями владения иностранным языком на высоком уровне. На данном этапе развития методики преподавания РКИ обучению фразеологии уделяется мало внимания, этому свидетельствует отсутствие общей системы работы с фразеологизмами в иностранной аудитории как средства постижения принципов мышления и восприятия действительности носителями языка. Введение фразеологизмов в словарный запас учащихся традиционно сопровождается толкованием, переводом или контекстуальной догадкой. Однако использование только контекстной языковой догадки может привести к искажению смысла, коммуникативным неудачам. В связи с этим необходимо под руководством преподавателя сформировать механизм поэтапной дедукции значения фразеологизма при помощи анализа его внутренней формы, которая представляет собой образ типичной ситуации из жизни народа, в основе которого лежит метафора. Благодаря метафоре, она способна предвосхищать актуальное значение фразеологизма в основных признаках значения. Большое количество фразеологизмов относятся к образным типа фразеологические единства, и для их интерпретации необходимо в первую очередь буквальное прочтение образа, а уже после раскрытие метафоры и категоризация. В настоящем исследовании предлагается использовать данный тип фразеологизмов и применить анализ их внутренней формы как альтернативный способ их семантизации. Эффективность данного приёма подтверждается проведенным педагогическим экспериментом.

Оценочные материалы для промежуточного контроля: методическое обеспечение и типология заданий

Согласно действующим компетентностно-ориентированным учебным планам, утвержденным в Санкт-Петербургском государственном университете, по окончании изучения каждой дисциплины у обучающихся должны быть сформированы основные компетенции, указанные в данных планах. Перечень компетенций в соответствии с ФГОС направлений подготовки включает как общекультурные компетенции (ОК), так и профессиональные компетенции (ПК) и общепрофессиональные компетенции (ОПК). Изучение каждой дисциплины предполагает, что на заключительном этапе обучающийся сможет продемонстрировать свои знания в конкретной области. В докладе рассматриваются различные способы формирования компетенций в рамках базового курса по «Лингвокультурологии», адресованного магистрантам I года обучения по направлению «Русский язык и русская культура в аспекте русского языка как иностранного». По окончании данного курса, по нашему мнению, обучающиеся должны освоить следующий перечень компетенций: ОК-8, ОК-3, ПК-32, ПК-33 и ОПК-10. Критерием проверки сформированности компетенций по результатам освоения основной образовательной программы по курсу «Лингвокультурология» служат грамотно составленные оценочные материалы, к которым, с одной стороны, может быть отнесен тестовый контроль, а с другой — инновационные технологии, включение которых необходимо в контент образовательного процесса. В докладе предлагается типология заданий, позволяющих в рамках ограниченного количества часов, отведенных на промежуточный контроль, оценить успешность овладения анализируемыми компетенциями.

Об изменениях в программах изучения русского языка как иностранного в учебных заведениях США

Посвящается профессору В. Ф. Ивановой и филологическому факультету СПбГУ
Технологические инновации, глобализация, международные события, социокультурная инфраструктура, связанная с миграцией, обусловили трансформации в изучении РКИ в американских учебных заведениях. В результате модернизации образования изменились: (1) содержание обучения: печатные и электронные учебные материалы предлагают видео- и аудио-программы, блоги как образцы устной и письменной коммуникации. Аудиторное количество часов, устанавливаемое администрацией «сверху», связано с кредитами, необходимыми для степени бакалавра или магистра. (2) Формы урока: использование скайпа и имэйлов, онлайн курсов, платформы Фейсбука для преподавания. Проблемы домашних заданий и коррекции ошибок не решены. (3) Формы контроля: профессиональный языковой экзамен определяет администрация учреждения. В обществе изменилось отношение к знанию: знание — это продукт, товар, и его получение может рассматриваться как сервис. Отношение к РКИ и межкультурной компетенции определяется рейтингами, системой «лайков» и комфортностью (свое отношение к английскому языку как иностранному профессор литературы, поэт И. Бродский называл романом). Интернет и соцсети изменили оценку знаний: главным умением стала спонтанность речи. Конгресс США и рынок языковых услуг определяет сферы для специалистов-русистов: военное сотрудничество, бизнес, ИТ-проекты, дипломатия, и преподавание.

Эффективность взаимодействия коммуникативных единиц на основе речевых стратегий и средств их реализации в языке СМИ

Язык СМИ, речевые стратегии, речевой акт, коммуникативные единицы, прагматические цели.

В сообщении представлено теоретическое обоснование исследования информационных текстов СМИ, в репрезентации которых особую роль играют речевые стратегии, используемые для эффективного взаимодействия выделяемых нами коммуникативных единиц.
Одной из целей нашего исследования является выяснение и уточнение интенциональных целей автора, его усилий, направленных на повышение эффективности информации, распространяемой тем или иным изданием СМИ. Как сообщить новость, чтобы адресат воспринял её как важную? Как эффективно реализовать прагматический потенциал текстов СМИ? Для поиска ответов на эти вопросы используются следующие методы исследования: 1) анализ теории речевых актов и речевых стратегий; 2) целевой отбор текстов СМИ информационных жанров: репортаж, отчет, корреспонденция; 3) разработка выделяемой нами коммуникативной единицы взаимодействия — гиперадресанта; 4) выявление связи между характером прагматических целей и личностной модальностью гиперадресанта.
Проанализированные нами информационные тексты СМИ позволяют выяснить, с помощью каких именно речевых стратегий эффективно реализуется прагматический потенциал высказывания и личностная модальность такой коммуникативной единицы как гиперадресант в текстах, одинаковых по жанрам и тематике, но противоположных по социальной ориентированности изданий, например «Коммерсантъ», «Комсомольская правда» и оппозиционное «Эхо Москвы».
Высокая эффективность речевых стратегий и средств их реализации в языке издания влияет на высказывания гиперадресанта, которые характеризуются множественностью прагматических целей, но общим информационно-оценочным полем, объединяющим автора и читателя.

Особенности композиции научно-популярного очерка (на материале журнала «Наука и жизнь»)

Жанр речи, очерк, композиция, научно-популярный дискурс, стилевые особенности.

В журнале «Наука и жизнь» в последние годы опубликовано более 20 текстов, жанр которых мы определяем как научно-популярный очерк. Будучи посвященными географической тематике, они имеют в качестве центрального научный субтекст, вербализующий понятийную основу представляемого явления природы. Однако автор-специалист учитывает, что его адресатом является неспециалист, поэтому стремится актуализировать в сознании читателя сопряженный с темой текста личный обыденный опыт получателя информации и его знания об интерпретации рассматриваемого в тексте явления в художественной литературе, живописи, музыке. Так формируются ещё два субтекста — повседневно-образный и художественно-образный. Последний складывается из разного рода интекстов — цитат, пересказов, аллюзий, ссылок, которые расширяют смысловое поле научно-популярного очерка за счёт реализации категории интертекстуальности. Все анализируемые тексты являются поликодовыми, т. е. существенная доля информации вносится в них через невербальные визуальные компоненты — репродукции картин и/или фотографии с изображением описываемого природного явления, научные схемы, графики, рисунки, диаграммы. Авторские высказывания носят комментирующий и поясняющий характер и складываются в публицистический субтекст. Все разностилевые и поликодовые компоненты данных текстов объединяются автором так, что создается достоверный и убедительный «портрет» рассматриваемого в тексте явления, представляющий собой эмоционально-интеллектуальное образно-понятийное единство. Все это активизирует позицию читателя, стимулируя его к припоминанию уже известного, к повторному проживанию однажды пережитого и к чувственному восприятию и познанию нового. Так исследуемые научно-популярные очерки неразрывно связывают научное познание и эстетическое воздействие.

Современная проза, сетература, образ автора, образ рассказчика, субъективация повествования.

Художественный текст XXI в. — сложноорганизованная структура, существенно отличающаяся по своим особенностям от существовавшей до него литературной традиции. В современном мире текст существует не только на бумаге: под влиянием «сетературы» изменяется и печатный текст, причем «не только на графическом уровне — изменяется жанр, стиль, язык, образ автора, сюжет, хронотоп» [Абашева, Воробьева 2007], изменяется восприятие самого человека и, в частности, автора конкретного художественного произведения. Образ автора и образ рассказчика приобретают особую роль — выступают как организующее начало текста. Исследователи приходят к выводу о субъективации повествования, достигаемой за счет как словесных, так и композиционных приемов. Литературное произведение воспринимается как знаковая система, имеющая множество интерпретаций, которые создаются в первую очередь за счет игрового, экспериментального характера современной литературы. Сегодня становится популярным «формат» сборников коротких рассказов — «Москва: место встречи», «В Питере жить», «Птичий рынок» и др., каждый из которых представляет собой своеобразный набор личных историй, подкупающих внимание читателя именно своей субъективностью, и могут быть отнесены к понятию эго-литература — тексту, в котором центральной является «эго-конструкция, то есть такой способ изображения своей жизни индивидуумом, при котором представляется возможным с той или иной степенью достоверности достичь понимания его личности: менталитета, восприятия действительности, пережитых эмоций, приобретенного жизненного опыта» [Бондарь 2015]. Современный нарратив становится ориентирован, в первую очередь, на рассказывание человеку о человеке в действительности, которая понятна каждому.

Фразеологизм, фразеологическая единица (ФЕ), учебная фразеология, составное наименование, коммуникативная компетенция, русский язык как иностранный.

Знание фразеологических единиц (ФЕ) русского языка необходимо инофону для полноценного сопровождения процесса коммуникации. Анализ существующих методик обучения лексике и фразеологии позволяет говорить об отсутствии общих подходов к отбору и презентации фразеологического материала в иностранной аудитории. Следствием этого становится неоднородность и бессистемность ФЕ, используемых в упражнениях и включенных в лексико-фразеологические минимумы. При этом лингвистическая интерпретация материала никак не соотносится с интерпретацией методической и, соответственно, не приводит к «осмысленному усвоению» содержания устойчивых единиц. Решению проблем обучения иностранных студентов фразеологии способствует создание самостоятельного лингводидактического блока — учебной фразеологии, под которой мы понимаем раздел науки, содержащий системное описание устойчивых сочетаний (единиц) языка с учетом полилингвальной и поликультурной направленности обучения. Содержание фразеологической работы в иностранной аудитории включает в себя не только выявление и описание актуального материала, но и определение места этой работы в системе обучения РКИ, выявление последовательности введения русских фразеологизмов в образовательный процесс, распределение фразеологического материала по разным уровням и профилям, этапам обучения. Последнее предполагает решение ряда методических задач, таких как: 1) сужение терминологического аппарата, которым должны овладеть иностранные студенты; 2) ограничение предъявляемого материала с учетом уровня предметной и языковой подготовки обучаемых; 3) адаптация фразеологического материала, вводимого в учебный процесс, для обеспечения сознательного усвоения его инофонами.
Подобный подход является важным условием решения проблемы актуализации фразеологического знания.

Интерактивный режим как источник увеличения мотивации общения при развитии устно-речевых умений (уровень В1)

Мотивация, устно-речевые умения, интерактивный режим, интерактивные формы и приемы, система интерактивных упражнений и заданий, стадии взаимодействия.

Главным источником мотивации общения на иностранном языке является учебный процесс. Организованный определенным образом он будет способствовать формированию и развитию речевых умений не в результате целенаправленного обучения общению, а благодаря созданию на занятиях определенных условий, которые обеспечивают практику реального общения, позволяющую научиться входить в контакт и поддерживать его. В результате активизация сформированных языковых навыков и речевых умений происходит уже в искусственной среде общения (на уроке) и тем самым преодолевается психологический барьер, который в условиях языковой среды служит причиной торможения коммуникативной активности. На краткосрочных курсах РКИ этому будет способствовать интерактивный режим, создаваемый за счет широкого спектра интерактивных форм и приемов, представленных в системе интерактивных упражнений и заданий. На каждой стадии учащиеся тренируются в межличностном взаимодействии, организуемом в различных интерактивных формах. В интерактивных заданиях воплощаются интерактивные приемы, направленные на стимулирование речевых действий, необходимых для адекватного речевого поведения в речевой ситуации, которая является одним из этапов достижения общего результата (разрешения поставленной проблемы). Каждая из таких решенных «субпроблем» станет новой ступенью на пути к овладению коммуникативной компетентностью. Подъем по «лестнице» сопровождается развитием имеющихся умений устно-речевого общения, формированием частных интерактивных умений и «добыванием» новых знаний лингвосоциокультурного характера. Эти знания будут составлять мотивационную основу, а их применение в последующей деятельности позволит поддерживать интерес учащихся в коллективной деятельности и придаст им уверенности в своих силах.

Серьезные системные языковые изменения, происходящие вот уже более трех десятилетий в российской медийной публицистике, стали характерной чертой современных электронных и бумажных СМИ, явившись реакцией на изменения социально-политических реалий в обществе, его нравственных и морально-этических представлений и установок. Описанию особенностей современной газетно-публицистической речи в современных условиях посвящена весьма значительная по объему литература, авторы которой обращаются к систематизации и ранжированию лексических средств языка СМИ. Отмечено интенсивное развитие СМИ в печатной и электронной форме и их возрастающее влияние на современный русский язык. В современной научной парадигме говорят о появлении единого «информационного пространства», или «инфосферы». Исследователи отмечают, что характер языковых изменений определяется действием разнонаправленных, подчас взаимоисключающих, тенденций, которые определяются как: 1) «демократизация» и «либерализация» русского литературного языка и языка СМИ (в качестве важнейших составляющих); 2) «интеллектуализация» и «вокнижение»; 3) стилевая «диффузность» — размытость границ между различными стилями современного РЯ; 4) семантическая «диффузность» слова вследствие изменения значения слова; 5) неумеренное использование иностранных слов, нередко определяемое как «варваризация»; 6) усиление «субъективизации» и «экспрессивизации» газетного текста, 7) интертекстуальность и прецедентность. Автор анализирует влияние названных тенденций на способы номинации 330 заголовков публикаций в центральных и региональных газетах РФ с 2012–2019 гг.; предлагает развернутую классификацию заголовков; характеризует основные семантические процессы и сопутствующие им явления в области синтаксиса, морфологии и фонологии.

Способность осуществлять эффективную коммуникацию в межкультурной профессиональной среде на немецком языке на основе применения понятийного аппарата по профилю деятельности — одна из важнейших компетенций, которую мы должны сформировать у учащихся на факультете международных отношений университета. На аудиторных занятиях по немецкому языку как второму иностранному мы предлагаем прослушивание, понимание и хоровое воспроизведение современных и народных немецкоязычных песен с целью приобретения как языковых навыков, так и знаний в области страноведения и политологии. В эпоху глобализации песня на иностранном языке занимает значительное место в жизни молодежи. Как и сам иностранный язык, музыкальное произведение выступает одновременно как предметом, так и средством познания, однако воспринимается людьми в первую очередь эмоционально и, как следствие, оставляет более глубокий отпечаток в сознании, чем словесная информация. Хоровое исполнение в аудитории доставляет учащимся радость. Немецкие дидактики из Института им. Гете активно помогают преподавателям DaF работать в этом направлении, предлагая актуальные материалы. Положительный опыт использования в аудиторной работе немецкой песни на начальном (немецкие народный песни при изучении фонетики), среднем (песня берлинской группы Treptow «Licht der Stadt» в курсе страноведения) и повышенном (песня группы Rammstein «Deutschland» в курсе политологии) уровнях обучения позволяет нам сделать вывод о том, что музыкальное произведение может быть включено в рабочую программу изучения немецкого языка как первого или второго иностранного, что будет способствовать как совершенствованию языковых компетенций, так и общему гуманитарному развитию наших учащихся.и междисциплинарному восприятию ими действительности.

Вербальное мышление, индивидуальные особенности, продуктивная мыслительная деятельность, определение словесной беглости.

Вербальное мышление является убедительным доказательством существования человека как высшей организации разума, функционирующей на базе языкового сознания. Мышление обеспечивает высокий уровень развития психического отражения, которое обуславливается как личностными, так и индивидуальными характеристиками человека. Такие качества, как глубина ума, широта, гибкость, самостоятельность мышления являются показателями общей способности к приобретению знаний как основе обучаемости. Поэтому диагностика умственного развития приобретает особый смысл и значение. Важными мыслительными операциями в процессе усвоения иностранного языка являются кодирование и раскодирование. Данный переход осуществляется средствами языка, в котором всегда функционируют словесно-логические связи. Этот мыслительный сугубо индивидуальный процесс может быть объективно исследован путем наблюдения и диагностики. В практике преподавания иностранных языков используются большей частью лингвистические тесты, которые направлены на определение словесной беглости, на конструирование предложений, на логичность смыслового высказывания, на выявление логико-грамматических особенностей в искусственном языке. Лингвистические тесты целесообразно проводить на первых занятиях в качестве знакомства с обучаемыми для выявления их индивидуальных особенностей, т. к. способы формирования и формулирования мысли у всех людей разные. По результатам лингвистических тестов преподаватель может прогнозировать успешность/не успешность усвоения иностранного языка.

Проект онлайн-курса «Краткая история лингводидактики» (к вопросу о развитии интеллектуального капитала)

Доклад посвящен проектированию онлайн-курса «Краткая история лингводидактики». Рассматриваются вопросы востребованности, структуры и содержания данного курса. Современная инновационная экономика носит наукоемкий характер, а деятельность по созданию стоимости предполагает развитие интеллектуального капитала. К 2020 г. предусмотрено создание 3,5 тысяч онлайн-курсов по программам среднего, высшего и дополнительного образования (проект «Современная цифровая образовательная среда в Российской Федерации»).
 Современная парадигма обучения иностранным языкам включает как современные педагогические технологии, так и разнообразный педагогический опыт. Нами подготовлены материалы курса «Краткая история лингводидактики» для студентов направления подготовки 44.03.01 «Педагогическое образование» («Иностранный язык»). Цель курса — дать студентам наглядное представление о преемственности в лингводидактике. В курсе рассматривается ряд эволюционных направлений в методике преподавания иностранных языков — от Древнего мира до наших дней. Обучение проводится в дистанционном (удаленном) формате. Педагогическое взаимодействие преподавателя и студентов осуществляется интерактивно посредством Интернет-технологий. Курс разделен на 4 раздела (модуля): античная и средневековая лингводидактика, становление методики преподавания современных иностранных языков, генеральные направления лингводидактики в XIX–XX вв., парадигма обучения иностранным языкам в XXI в. Успешное освоение курса способствует формированию у студентов способностей проектировать образовательные программы, траектории своего профессионального роста и личностного развития и готовности использовать систематизированные знания для постановки и решения исследовательских задач в области образования.

Проблема подготовки технических писателей на английском в российских ВУЗах

Последний год работы главным редактором в IT компании в Санкт-Петербурге вскрыл серьезную проблему дефицита кадров. В то время, как существует масса превосходных переводчиков с английского на русский, отличных переводчиков на английский можно перечесть по пальцам одной руки. Писателей же на английском и того меньше. Кто такой технический писатель? Технический писатель — это профессиональный медиатор информации, чья задача — передать информацию (знания) между двумя и более лицами посредством тех носителей и инструментов, которые наилучшим способом позволяют передать сложную информацию в простой, ясной и четкой форме. Необходимость в таком специалисте происходит из того, что инженеры и программисты не обладают необходимыми навыками или способностью донести подобную информацию до пользователя. Техпис руководствуется принципами скопоса (цели) и аудитории, и подает инструкции к использованию программы, прибора или инструмента в понятных и лаконичных выражениях. Технические писатели задействованы практически во всех областях профессиональной деятельности и потому в ближайшие десятилетия спрос на этих специалистов будет только расти. Однако, ни один ВУЗ Санкт-Петербурга не готовит подобных специалистов. В своей презентации я коснусь самых важных аспектов обучения технических писателей и копирайтеров на английском:
особенности обучения всем видам работы с текстом: анализу, резюмированию, перефразированию, интерпретации и отчетам;умению четко и ясно излагать свои мысли, структурировать текст и оформлять его в соответствии с заданным скопосом и желаемым регистром;навыки овладения технически точной коммуникацией доступной для аудитории;знакомство с поиском по открытым источникам информации (OSINT);использование технических инструментов;основы SEO ключей.

Усвоение второго языка, гласные, фонетика, фонология, перенос из родного языка, студенты из КНР.

Знание иностранного языка предполагает владение не только грамматическими структурами и определенным словарным запасом, но и системой произносительных и интонационных средств. Речь должна быть понятна носителям языка и содержать минимальное количество фонетических и фонологических ошибок. Одной из основных произносительных трудностей для студентов из КНР является соблюдение норм произношения английских гласных. Простого сопоставительного анализа фонологических систем гласных двух языков недостаточно для выявления трудностей произношения, с которыми могут столкнуться учащиеся. Данный доклад представляет результаты современных экспериментальных исследований, направленных на изучение усвоения английских гласных носителями китайского языка, и выявляет самые сложные для восприятия и производства гласные звуки. Анализ ненормативного произношения гласных представлен с точки зрения Модели Обучения Речи и Модели Перцептивной Ассимиляции. На основе этого анализа будут предложены рекомендации для введения и отработки английских гласных при работе со студентами из КНР. Основное внимание уделяется порядку введения звуков и отработке напряженной и ненапряженной артикуляции гласных. Приводится пример работы с гласными звуками, которые являются самыми сложными для данной категории учащихся.

Практические аспекты применения теории концепта в лингводидактике

Лингвокультурный концепт, лингводидактика, концептная компетенция.

Лингвокультурный концепт является многомерной глобальной структурой; включает понятийный, ценностный, образный и значимостный компоненты; может иметь статус константы культуры. Теория культурных концептов нашла применение в лингводидактике. Некоторые авторы предлагают ввести отдельную компетенцию — концептную или концептуальную, определяя ее как совокупность знаний, навыков и умений, связанных с изучением концептов иностранного языка, освоением ядерного и периферийного значения концептов. Мы провели эксперимент, суть которого состояла в обучении студентов экономического факультета СПбГУ уровня B2–C1 англоязычным лингвокультурным концептам. Был разработан ряд устных и письменных заданий, нацеленных на освоение некоторых безэквивалентных англоязычных концептов. Концепт «challenge». Заполнение ассоциативной карты данного концепта выявило ограниченность представлений студентов о нем. Обучающимся было предложено задание на сопоставление значений с целью ознакомления с основными значениями слова challenge. Прослушав презентацию об этимологии, истории и культурной специфике концепта «challenge», студенты выполнили ряд упражнений, направленных на его освоение: заполнение таблицы словообразовательного гнезда, заполнение предложений с пропусками прилагательными challenged и challenging, задание на колокации и др. После этого была проведена дискуссия с целью практического использования изученных лексем и словосочетаний. В качестве домашнего задания было предложено написать эссе на тему «What are the biggest challenges in your life?» После выполнения предложенных заданий студенты продемонстрировали более глубокое понимание концепта «challenge», расширив свое представление о данном элементе англоязычной культуры.

Отбор грамматического материала для обучения студентов-иностранцев английскому языку

Грамматические средства, формы и конструкции, наглядность, опора, ключи, мотивация,студенты-иностранцы.

В докладе рассматриваются особенности отбора грамматического материала для обучения студентов из Восточно-Азиатского региона английскому языку. Объектом отбора являются грамматические конструкции. Их отбор ведется с учетом коэффициента стабильности и принципа исключения встречных ассоциаций. Подчеркивается важность применения принципа наглядности, реализующегося в подборе или разработке таблиц и формул, являющихся частью грамматического материала для обучения студентов-иностранцев английскому языку. Акцентируется использование опор для запоминания грамматического материала. Предлагаются языковые и речевые упражнения. Рассматриваются несколько подходов к отбору языкового и грамматического материала. Эмпирический подход характеризуется языковым материалом, рекомендуемым преподавателям. При лингвистическом подходе акцентируются такие критерии как сочетаемость слов, стилистическая нейтральность, словообразовательная ценность. При прагматическом подходе подчеркивается востребованность общения на иностранном языке. Выделяются основные критерии отбора такие как частотность, соответствие теме, употребительность. Для систематизации грамматического материала, повторения и закрепления предлагаются вариативные тексты. В качестве опор рекомендуются таблицы и схемы, кроме того студенты-иностранцы должны иметь ключи, содержащие ответы на предложенные задания.

Обучение диалогической речи студентов-иностранцев с использованием нестандартных ситуаций

Диалогическая речь, микродиалог, учебная ситуация, нестандартная ситуация, компоненты ситуации, студенты-иностранцы.

В докладе рассматривается понятие диалогическая речь, как составляющая речевой деятельности на иностранном языке. Рассматриваются понятия «диалогическое единство», «макродиалог», «микродиалог». В процессе обучения акцентируется как вербальное, так и невербальное общение, являющиеся неотъемлемыми составляющими диалогичекой речи. Предлагается технология «ситуативного анализа» как один из оптимальных путей обучения диалогу студентов-иностранцев. Представлены задания в виде учебных и нестандартных ситуаций, приоритет отдается нестандартным ситуациям, которые лучше порождают живое общение. Рассмотрено отличие учебной ситуации от нестандартной. Представлена вариативность компонентов ситуации. Обучение осуществляется с использованием микродиалогов, максимально приближенных к живому общению. При этом формируются нормы поведения, речевой этикет, регулирующий правила речевого поведения, подчеркивающий систему национально специфичных стереотипных, устойчивых формул общения, принятых и предписанных обществом для установления контакта собеседников и акцентируются социокультурные особенности собеседников учитывая, что студенты-иностранцы обладают другим менталитетом, характеризующимся некоторыми особенностями восприятия действительности, что связано с когнитивными стереотипами, и сформированными умениями вербального и невербального поведения.

Изучение психологии здоровья на занятиях по английской письменной речи в рамках предметно-языковой интеграции

Предметно-языковая интеграция, психология здоровья, студенты-иностранцы, английский язык.

Психология здоровья является достаточно ёмкой и, в то же время, неспецифической темой, включающей в себя ряд таких популярных среди молодых людей и «удобных» для обсуждения вопросов, вращающихся вокруг личности человека, как: 1) позитивное мышление; 2) стресс и дистресс (психосоматика (В. Райх), пути совладания (Селье, Ананьев)); 3) зависимости (вредные привычки, пищевая и игровая зависимости); 4) вопросы питания (нарушения/крайности питания, анорексия, булимия); 5) ЗОЖ (биоэнергетика (А. Лоан), стиль жизни, качество жизни (К. Роджерс, А. Маслоу)); 6) утрата здоровья (проблемы людей с ограниченными возможностями (Личко, Лисицын, Вассерман), в т. ч. социальные (А. И. Лурия)) и некоторые другие. Данный материал, представленный на иностранном языке, может быть успешно интегрирован в курс изучения английского языка студентами-иностранцами в рамках таких аспектов, как устная и письменная речь, а также чтение (CLIL). После сравнения/обсуждения заинтересовавших студентов теорий и идей, а также формулировки и обоснования сложившегося представления/мнения, в рамках аспекта «Английская письменная речь» предусмотрено планирование и написание аргументированного сочинения («за и против», «мнение», «решение проблем», «сравнение и сопоставление» и пр.). Такой интегрированный подход позволяет расширить знания студентов в области психологии (т. е. предметной области), параллельно со знаниями языка. Курс основывается на современных аутентичных текстах научных и научно-популярных изданий. Полученные предметные знания пригодятся учащимся в дальнейшей жизни и в профессиональной деятельности, особенно в той сфере, где требуется работа с людьми. Лексические навыки пригодятся в переводческой деятельности в работе с текстами данной тематики.

Учет интерлингвистических процессов в обучении студентов-международников испанскому языку как второму иностранному

Оптимизация учебного процесса, интерференция, трансференция, обучение испанскому языку как второму иностранному, лексические и грамматические навыки.

Испанский язык как второй иностранный пользуется большой популярностью среди студентов-международников, поскольку он входит в число языков ООН и является языком Евросоюза. Выбирая испанский язык в качестве второго иностранного при первом английском, учащиеся убеждены в его легкости, однако уже на начальном этапе они сталкиваются с трудностями в изучении языка, поэтому преподавателю необходимо искать пути оптимизации учебного процесса. Одним из способов сделать процесс обучения испанскому языку как второму иностранному более эффективным является обучение на основе сопоставительного анализа испанского и английского языков, который дает информацию о таких интерлингвистических процессах как интерференция и положительный перенос (трансференция), возникающих при взаимодействии любых языков.
 Интерференция при изучении второго иностранного языка появляется на всех уровнях: орфографическом, фонетическом, лексико-семантическом и грамматическом. В данной статье подробно рассматриваются лексико-семантическая и грамматическая интерференции.
 Основными причинами лексико-семантической интерференции являются семантические и структурные расхождения между лексическими единицами двух языков, связанные с несоответствием в смысловой структуре и в объеме значения слов. Сопоставительный анализ позволяет выявить различные типы отношений между лексическими единицами языков, которые вызывают интерференцию и создают условия для положительного переноса.
 Причина грамматической интерференции — в замене грамматических признаков второго иностранного языка грамматическими признаками первого, например, неправильное употребление отрицания.
 В статье проводится сопоставительный анализ грамматических структур двух языков, позволяющий выявить соответствия, облегчающие усвоение грамматики испанского языка.

Особенности преподавания лексикологии английского языка китайским студентам в российском вузе

Методика обучения студентов-иностранцев, китайские студенты, лексикология английского языка, сравнительно-сопоставительный метод, лингвокультурология.

Для повышения качества подготовки студентов иностранного бакалавриата возникает необходимость в создании теоретических курсов, не только дающих возможность обучаемым в полном объеме усвоить учебную дисциплину, но и помогающих им глубже понять и полюбить изучаемый язык и обогатить общую культуру мышления. Настоящая статья посвящена описанию особенностей преподавания лексикологии английского языка китайским студентам в российском ВУЗе на основе сравнительно-сопоставительного метода и лингвокультурологического подхода. Опыт авторов статьи показал эффективность применения на занятиях результатов сравнительно-сопоставительного анализа, проводимого с целью выявления общего и отличительного в родном китайском и изучаемых английском и русском языках. Умение находить языковые параллели, свидетельствующие о языковом универсализме, а также специфичные для каждого языка черты способствует немеханическому изучению лексического строя английского языка, дает возможность видеть английский словарь как логично выстроенную систему, узнавать основные лексические закономерности и регулярные явления семантики, более глубоко понимать особенности английской номинации и фразеологии. В статье рассматривается ряд отличий и схожих черт фразеологических систем, синонимов, антонимов, заимствований английского, русского и китайского языков, а также приводятся некоторые задания и упражнения, позволяющие повысить качество занятий по обучению китайских студентов английской лексикологии.

Обучение студентов-иностранцев англоязычному деловому дискурсу с использованием учебных стратегий

Методика обучения студентов-иностранцев, учебные стратегии, деловой дискурс, дискурсивная компетенция, коммуникативная компетенция.

В контексте личностно-деятельностного подхода к обучению студентов из КНР английскому языку необходимо уделять серьезное внимание вопросам формирования у обучающихся стратегий, необходимых для успешного овладения иностранным языком. Важной составляющей иноязычной коммуникативной компетенции бакалавров является дискурсивная компетенция, сформированность которой предполагает знание различных типов и жанров дискурсов, правил их построения, а также умение создавать и понимать их с учетом ситуации общения. Для эффективного решения учебных и профессионально ориентированных коммуникативных задач на английском языке необходимо применять определенные учебные стратегии, представляющие собой совокупность осознанных, целенаправленных действий студентов. При обучении студентов из КНР деловому дискурсу может быть эффективно применена разработанная Ю. В. Слезко типология стратегий овладения туристическим дискурсом. Данная типология включает три типа стратегий: стратегии модификации профессионального дискурса, метакогнитивные и риторические стратегии. На занятиях по деловому английскому активно задействованы все три стратегии обучения дискурсу: когнитивные (стратегии модификации профессионального дискурса), метакогнитивные и риторические. При этом, в связи с целями и задачами курса делового английского одновременно задействованы все виды когнитивно модифицированных текстов: информационно-вербальные, иконические и креолизованные.

Средства выражения авторской позиции в академическом дискурсе и дидактические методы обучения их использованию

Нормы академического письма, а также практические рекомендации по созданию академических текстов с учетом национально-культурной специфики имеют особое значение для стран, чья интеграция в международную науку еще не завершена. Жанр проектного предложения, анализируемый в докладе, наряду с жанром академического эссе, является важнейшим академическим жанром, которым должны овладевать студенты высших образовательных учреждений, и в отличие от жанра научной статьи, этот жанр не был широко изучен в исследованиях английского для академических целей. Для ответа на вопросы, каковы стратегии использования местоимений первого лица и что важнее для студентов — дисциплинарные традиции в работах на русском языке или англо-американские традиции академического письма, были выбраны тексты проектных предложений написанные обучающимися по программам бакалавриата и аспирантуры. В докладе приводятся результаты исследования типических ошибочных стратегий употребления местоимений первого лица. На основании проведенного анализа был составлен список дидактических приемов и методов обучения выражения авторской позиции в разных риторических функциях. Кроме того, исследование выявило существование дисциплинарной дифференциации в студенческом академическом дискурсе. Это свидетельствует о том, что важнейшей задачей обучения англоязычному академическому письму является не только преодоление интерференций, обусловленных национально-культурными традициями, но и традициями, формируемыми в рамках освоения конкретной дисциплины.

Звуковое варьирование на уроке английского языка в техническом вузе

Языковой материал, существующий в двух основных формах — звуковой и графической, обладает различной степенью гибкости при дидактической обработке. Графическая форма весьма легко преобразуется в зависимости от целей, которые ставит перед собой преподаватель. Так, какой-либо текст, предназначенный для изучения на уроке иностранного языка, может претерпеть количественные изменения, например, он может быть сокращен или увеличен, как того требует учебно-методическая ситуация. Текст может быть реструктурирован, не увеличиваясь в объеме, или препарирован на отдельные части, например, если преподаватель раздает отрывки целого текста группе, для того, чтобы обучаемые, полагаясь на логику изложения, смогли собрать их воедино.
Звук более консервативен. Его изменения ограничены, прежде всего, модуляциями преподавательского голоса, которыми он пользуется в лингводидактических целях, например, голосовой эмфазой, выделяя наиболее значимую деталь при объяснении грамматического правила, и т. п. Или же обучаемые прибегают к изменениям громкости, тембра, высоты, если того требует речевая партия на этапе говорения. Варьирование звука может быть использовано при формировании различных навыков. Например, чтобы имитативное упражнение не выглядело монотонным при повторном произнесении, преподаватель предлагает студентам проговорить текст шепотом. Или при тренировке диалогической речи поручить одной партии говорить в ускоренном темпе, а второй — в замедленном, и т. п.
 В современных условиях, компьютерные технологии позволяют модифицировать аудиофайлы для урока иностранного языка, что создает возможность более успешного достижения поставленных лингводидактических целей.

Оптимизация контроля лингвострановедческих знаний студентов при обучении немецкому языку как второму иностранному

Культурология, лингвострановедение, немецкий как второй иностранный язык, онлайн-тест, онлайн-викторина, контроль знаний иностранного языка.

На многих факультетах СПбГУ немецкий язык является элективным курсом и преподается как второй иностранный язык. Опыт работы преподавателем немецкого языка на различных факультетах демонстрирует, что многие студенты неохотно занимаются вторым иностранным языком, т. к., по их утверждению, у них не хватает времени на полноценное выполнение домашних заданий, предлагаемые учебники неинтересны и содержат устаревшие факты.
Интегрировать в существующий курс лингвострановедческую информацию возможно, если речь идет о студентах с уровнем знаний от А2/В1, которые могут самостоятельно работать с немецкоязычными сайтами Deutsche Welle, Wissen.de.
Это затруднение привело к решению интегрировать в курс онлайн-викторины Kahoot!, которые были призваны пробудить интерес студентов к современным немецкоговорящим странам.
Внедрение лингвострановедческой информации происходило в несколько этапов. На первом этапе студенты выполняли задания онлайн по грамматическим и лексическим темам, но так или иначе вопросы были связаны со знаковыми для немецкой культуры феноменами (замок Нойшванштайн, Берлинская стена, Веймарский классицизм, творчество Бетховена). Это развивало кругозор студентов, пробуждая желание больше о них узнать. Некоторые читали тексты на русском языке, другие пробовали обратиться к немецкоязычным источникам. Накопленные знания о Германии позволяли перейти на второй этап, когда в тестах появился блок лингвострановедческих вопросов, многие из которых требовали не определенных знаний, а смекалки и общего кругозора.
С течением времени лингвострановедческие вопросы превратились из нелюбимых в наиболее интересные и обсуждаемые, а обучающиеся, проходившие такие онлайн-викторины, более подготовлены к восприятию неадаптированных источников на уровнях выше А2/В1.

Язык живописного произведения: семь основных элементов искусства. Беседы о живописи на уроках английского языка

Доклад посвящен проблеме языковой подготовки в неязыковом вузе и междисциплинарному подходу в обучении и представляет собой краткое обобщение материала нескольких уроков из личного опыта преподавания в институте им. И. Е. Репина и музыкальном училище им. Н. А. Римского-Корсакова, в которых автор ставит перед собой цель совместить обучение английскому языку с беседами об основных принципах языка изобразительного искусства. Цель представленного опыта — стимулирование интереса к изобразительному искусству, активизация эвристических способностей студентов. При этом в фокусе внимания остаётся работа c лексикой по теме «Искусство», развитие навыков устной и письменной речи. Весь обучающий материал дан в виде компьютерной презентации на примере картины П. Пикассо «Девочка на шаре». Каждый этап начинается с небольшого письменного задания с его последующим обсуждением. Первый этап: описание студентами изображённой сцены и обсуждение основной идеи произведения. Второй этап: знакомство студентов с семью элементами языка искусства: линией, цветом, объемом, очертаниями, формой, пространством, фактурой. Третий этап: студенты самостоятельно формулируют определения и дают характеристики каждого из элементов, которые затем рассматриваются и характеризуются в контексте представленной картины. Далее следует обращение к символическому подтексту произведения — образу Фортуны.
Богатырева М. А. Реализация социокультурных технологий в неязыковом вузе. М.: Флинта: Наука, 2015. 128 с. (Монография)
Попова Н. В. Профессионально-ориентированный учебник по иностранному языку нового поколения: междисциплинарный подход. СПб: Изд-во Политехн. ун-та, 2011. 248 с.
Mittler G., Ragans R., Unsworth J., Scannel F. Introducing Art. NY: Glencoe, 2005. 354 p.

Курсы иностранного языка являются наиболее оптимальным видом обучения взрослых в современных условиях.Анализ последних научных работ позволяет охарактеризовать взрослого учащегося как самостоятельного, внимательного, настойчивого и целеустремленного человека, наличие жизненного и образовательного опыта у которого, а также его вовлеченность в трудовую деятельность создает для него определенные трудности в обучении. Эти данные были проверены путем анкетирования 50 слушателей курса General English сети языковых центров «Infinitive», г. Санкт-Петербург, которое показало, что далеко не всегда трудовая деятельность является основной для слушателй курсов, и предыдущий учебный опыт не препятствует текущей учебной деятельности.
 Обзор основных современных приемов и методов обучения аудированию взрослых показал, что их основной задачей является развитие устных рецептивных навыков в естественных ситуациях общения. К ним относятся слухо-произносительные навыки и рецептивные лексико-грамматические навыки, доведенные до автоматизма. При этом взрослые учащиеся склонны стремиться к стопроцентному пониманию, что требует многократного прослушивания, а слишком большой поток информации и неспособность понимать естественную речь носителей языка приводят к усталости и блокировке аудитивных механизмов. С целью проверки этих теоретических положений и определения реальной технологии преподавания аудирования на языковых курсах, а также возникающих при этом проблем, было проведено анкетирование преподавателей языковых языковых центров «Infinitive», г. Санкт-Петербург. Его результаты выявили ряд новых лакун повышения эффективности обучения данному виду речевой деятельности.

Студенты-иностранцы, студенты из КНР, обучение английскому языку, мультикультурная аудитория, трудности преподавателей.

Вопрос мультикультурной аудитории достаточно широко и разнопланово освещаются как в российских, так и иностранных исследованиях. Трудности студентов-иностранцев, с которыми сталкиваются обучающиеся в условиях российского вуза, при обучении английскому языку, в частности, являются предметом изучения со стороны преподавателей. Выявленные особенности восприятия, культуры студентов-иностранцев заставляют задумываться о поиске и применении эффективных технологий, как следствие качестве получаемых знаний. С другой стороны, изучение трудностей студентов также поднимают вопросы личности самого преподавателя, стиле его поведения, ожиданиях студентов от процесса обучения. Безусловно, решение данных вопросов вносит свой вклад в развитие профессионально-личностной компетенции преподавателей иностранного языка. Однако, как сами преподаватели чувствуют себя, с какими трудностями сталкиваются, оказавшись в аудитории со студентами, представителями разных стран, для которых русский язык не является родным, как они видят трудности студентов? Опрос преподавателей на предмет испытываемых сложностей при работе со студентами-иностранцами позволил взглянуть на изучаемые вопросы под другим углом, внес свой вклад в их дальнейшее решение.

Психодрама, ролевые игры, профессиональная практика, обучение иностранным языкам.

Термин «психодрама» был введен Якобом Морено в 1920 г. и представлял собой терапевтический групповой процесс с элементами драматической импровизации для изучения внутреннего мира человека. Начиная с 30-х гг. прошедшего столетия, данный метод используют зарубежные педагоги и психологи в образовательных целях. Реализация психодрамы в образовании проявляется в использовании ролевых игр в учебном процессе. Психодраматическое действие — это творческий процесс поиска конструктивного решения проблемы, а также средство самопознания и саморазвития. Как педагогическую технологию, психодраму используют для того, чтобы дать учащимся возможность понять и принять нормы, функционирующие в обществе; обеспечить помощь в решении учебных задач; дать знания и сформировать умения, которые бы помогли правильно относиться, в частности, к будущей специальности; дать преподавателю возможность лучше понять учащихся; развить необходимые социальные навыки. Все вышеперечисленное можно отнести к основным целям обучения иностранному языку в рамках коммуникативного подхода. На фоне современного урока иностранного языка метод психодрамы может также успешно применяться в рамках профориентационной работы. При помощи инструментов драматической импровизации учащийся может научиться решать нестандартные задачи в сложных профессиональных ситуациях; адаптироваться к профессиональной деятельности; «примерить» на себя ту или иную позицию, посмотреть на нее изнутри; осознать свои сильные стороны и значение тех или иных личностных качеств. Кроме того, включение психодрамы позволяет значительно повысить мотивацию учащихся к активному участию на занятиях.

Интеграция обучения профессионально-ориентированному и академическому английскому языку в высшем профессиональном образовании

Интеграция в языковом образовании, профессионально-ориентированный английский язык, английский язык для специальных и научных целей.

Проблема языковой подготовки специалистов в вузе на сегодняшний день транслируется в несколько основных направлений обучения английскому языку, а точнее в отсутствии интеграции этих направлений. В контексте английского языка как основного языка межкультурной коммуникации для специалистов в различных отраслях экономики выделяются такие направления обучения иностранным языкам как: 1) профессиональный или профессионально-ориентированный английский язык (ESP); 2) профессиональный английский язык для научных целей (академический английский) (EAP); 3) деловой английский язык (BE) и 4) английский язык (EGP). Такое разнообразие направлений в обучении иностранным языкам студентов нефилологического профиля в вузе (зачастую в совокупности с ограниченным количеством часов отведенных на аудиторные занятия), ставит преподавателя в тупик, заставляя сосредоточиться на одном или двух из вышеуказанных направлений обучения. Несмотря на то, что компетенции выпускника представлены в образовательных стандартах, для определения конкретного содержания обучения требуется детальный анализ их описаний, который позволяет определить приоритетные направления в обучении. Изучение федеральных образовательных стандартов для нескольких различных специальностей позволяет сделать вывод о том, что основными направлениями в обучении иностранным языкам в вузе являются профессионально-ориентированный и академический английский язык, в силу чего оба направления должны быть в равной мере отражены в содержании обучения. В докладе рассматриваются результаты исследования существующих моделей интеграции обучения профессионально-ориентированному английскому языку и английскому языку для научных целей в системе российского высшего образования и предлагаются соответствующие методические рекомендации.

Основной подход ситуативно-контекстного обучения при формировании речевых навыков и умений спонтанного монологического высказывания в условиях диалогического речевого общения

Ситуативно-контекстное обучение, ситуативно-контекстный подход, спонтанное монологическое высказывание, контекст, микротекст.

Ситуативно-контекстное обучение, направленно на формирование речевых навыков и умений спонтанного монологического высказывания. Принимая в качестве важного, ситуативно-контекстный подход, мы прежде всего хотели бы особо выделить контекстную обусловленность обучения спонтанному монологическому высказыванию. Как отмечает А. А. Вербицкий, любая ситуация тесно связана с контекстом, связанного с прошлым речевым опытом, который в сознании сохраняется как схемы, классификации, структуры предметно-логического содержания, лексико-тематической структуры, модели, денотатные графы, представляющие содержание конкретного знания как понятийного аппарата определенной профессионально обусловленной сферы, в области ведущих отраслей избранной специальности и других (Д. Норман, У. Найсер, П. Гресс, Т. С. Серова, Е. Л. Пипченко, Т. В. Мощанская, Т. А. Горева и др.). Особое значение приобретает лингвистическое понимание контекста (А. Ф. Лосев, Г. В. Колшанский, О. И. Москальская, М. М. Бахтин и др.), выступающего в виде завершенного в смысловом отношении фрагмента текста-высказывания, в котором любая языковая единица имеет свое лингвистическое окружение. В связи с этим особую важность приобретает такое методическое решение как формирование лексических, структурно-композиционных, фонетических, фонационных, орфографических, невербальных речевых навыков всегда в контексте, представленном фрагментом, абзацем, микротекстом. Такое методическое решение [Серова Т. С. 1989; Жукова С. А. 1995; Улитина С. Г. 1999; Карпова Ю. А.; Кондрашина Т. В.; Руцкая Е. А.; Аристова Е. А; Чайникова Г. Р. и др.] позволит обучающимся воспринимать, осмысливать и понимать, использовать для выражения смыслового содержания все усваиваемые языковые и экстралингвистические средства в новых и многочисленных контекстах.

Реализация культурных ценностей носителей английского и китайского языков во фразеологической картине мира

Культурные ценности, языковая картина мира, студенты-иностранцы, носители китайского языка, английский язык.

В докладе будут рассмотрены системы ценностей английского и китайского языков, исследованы вопросы о природе ценностей, об их связи с культурными, социальными и личностными факторами. В качестве объекта исследования выбран процесс обучения китайских студентов английской лексике. Цель проведенного исследования заключается в выявлении показателей системы ценностей носителей английского и китайского языков и отражением их в языке как общечеловеческой «картины мира», так и специфической, свойственной носителям исследуемых языков. Особенно важные для носителей языка понятия повторяются языковой системой и выражаются в синонимических рядах разной размерности. По этому показателю можно определить приоритеты, являющиеся ценностями для носителей определенного языка. В докладе рассматриваются вопросы аксиологии о природе ценностей и их реализация во фразеологических картинах мира носителей английского и китайского языков, анализируются английские и китайские идиомы, отражающие национально-культурные ценности. Проведенный анализ позволяет определить приоритеты, значимые для носителей английского и китайского языков и особенности их менталитета, выявить важные, многократно дублирующиеся понятия, выраженные в наиболее многочисленных синонимических рядах. Результаты, полученные объективными методами статистики, позволяют перейти от уровня количественных показателей лексико-семантической системы языка на уровень их качественной интерпретации и осмысления системы ценностных ориентиров носителей того или иного языка.

Устная презентация как вид устной речевой деятельности. Обучение и практика

Устная презентация, вид монологического высказывания, лингвистические и экстралингвистические особенности устной презентации.

В современном меняющемся мире презентация своих умений, знаний, достижений играет важную роль в деловой жизни. Умение логично, четко, ясно изложить в презентации необходимую информацию может оказаться решающим фактором в профессиональной сфере деятельности, особенно, в тех случаях, когда презентация делается на неродном (английском) языке.
 Презентация является особым видом устного монологического высказывания и обладает четкой организацией, свойствами и языковыми формами. Обучая этому виду речевой деятельности необходимо познакомить обучающихся с основными компонентами композиции презентации на английском языке (introduction, main part, conclusion, Q&A). Каждая эта часть отличается особенным языковым наполнением, т. е. речевыми формулами языка представления, будь то приветствие публики, обращение к аудитории, определение проблемы и актуальности выступления, приведение примеров, подведение итогов выступления и т. д. Специальные виды упражнений, включающие не только прослушивание записанных презентаций с последующим разборов их языковых особенностей, но и выполнение отдельно подобранных заданий, направленных на знакомство и отработку специфических речевых формул, свойственных английскому языку, направлены на формирование языковых навыков необходимых для последующей успешной работы на иностранном языке.
 Невербальные средства общения также необходимо отдельно рассматривать в процессе обучения, т. к. они являются неотъемлемой частью языковой культуры (жестикуляция, установление зрительного контакта и т. д.). Отдельным экстралингвистическим элементом презентации является техническое сопровождение презентации, ее мультимедийное представление, использование технических средств и новинок, чему необходимо уделить должное внимание в процессе обучения.

Интерференция родного и иностранного языка-посредника в условиях преподавания латинского языка иностранным студентам медвузов

Интерференция, перцептивный билингвизм, язык-посредник, диалогический билингвизм, профессиональная терминология, оптимизация процесса обучения.

В данной работе рассматривается проблема преподавания латинского языка и медицинской терминологии на английском и французском языках, как языках-посредниках в медицинском ВУЗе. Задачей данной дисциплины является подготовка грамотных врачей, прекрасно владеющих профессиональной терминологией. Описываются специфика преподавания латыни и возникающие в процессе обучения иностранных студентов трудности, предлагаются способы и решения их преодоления. Особый акцент сделан на развитии мотивации и интереса к предмету, а также предлагаются методы оптимизации образовательного процесса.Изучение латинского языка имеет превалирующее значение для общекультурного и профессионального развития студентов, для усвоения ими профессиональной терминологии и успешного овладения медицинской профессии. В процессе изучения латинского и греческого языков студенты традиционно сталкиваются с типичными проблемами, связанными с расхождениями систем и норм двух языков под влиянием английского языка. Основной задачей преподавателя латинского языка на языке-посреднике для иностранных студентов является разработка современных и эффективных приемов, редуцирующих интерференцированное влияние английского и французского языков.

Проблематика преподавания иностранных языков студентам гуманитарных специальностей посредством устного и письменного перевода (на примере чешского и русского языков)

Обучение иностранным языкам, второй язык, перевод, усвоение второго языка, дидактические методики.

В историческом контексте классической методикой преподавания иностранных языков считается грамматико-переводческая методика, важное место в ней уделялось обучению иностранным языкам посредством перевода, изначально она использовалась для обучения латинскому языку, впоследствии (в XVIII и XIX вв.), и для обучения живым языкам того времени. Позднее, для обучения живым иностранным языкам стала использоваться прямая методика обучения, отличительными чертами которой, является интуитивность усвоения иностранного языка и минимализация использования родного языка учащихся. Смешение вышеуказанных двух методик началось в XX в., что привело к возникновению новой смешанной методики, в которой используются характерные черты двух первоначальных методик обучения. Несмотря на это, перевод и в смешанной методике обучения иностранным языкам занимает скорее второстепенную роль. Устный и письменный перевод начинает использоваться уже скорее на высших ступенях обучения иностранному языку у студентов профильных специализаций, например, у филологов, историков, журналистов и т. п.

Культурно-ориентированное направление в обучении иностранным языкам

Культура, язык, культурно-ориентированное направление, лингводидактика, лингвистика, обучение иностранным языкам

Условно этапы становления культурно-ориентированного направления в лингводидактике можно разделить на три этапа:
1 этап – Донаучный (философские заметки о культурообразующей природе языка в сочинениях античных авторов). 
2 этап – Лингвистический: 2.1. Конец XVIII в. — культурно-ориентированное направление начало оформляться в отдельную область исследования (И. Г. Гердер, В. фон Гумбольдт). 2.2. XIX в. — ставится проблема языка и культуры (братья Гримм, Ф. И. Буслаев, А. Н. Афанасьева и отчасти А. А. Потебня). 2.3. Конец XIX — начало XX вв. — школа «Слов и вещей».
 3 этап – Лингводидактический: 3.1. Начало XX в. –– культурно-ориентированное обучение в рамках прямых (Роберт Ладо), смешанных методов (А. И. Томсон, Ф. И. Буслаев). 3.2. В 30–40-х гг. XX в. — гипотеза Сэпира-Уорфа. 3.3. В 70-х гг. XX в. — издается труд «Язык и культура» Е. М. Верещагина и В. Г. Костомарова. Необходимость ориентирования на культуру в рамках коммуникативного метода. 3.4. Конец XX — начало XXI в. — в зарубежной лингводидактике — кросскультурный поход, в отечественном языкознании — разделение понятий «лингвокультурология», «лингвострановедение», «лингвокультуроведение», «страноведение».
4 этап – Современный: XXI в. — межкультурная коммуникация, концепция «Мир изучаемого языка» (С. Г. Тер-Минасова), курс «Сопоставительная лингвокультурология» (Л. П. Тарнаева).

От эксперимента к учебнику: актуальные стратегии создания языкового учебного пособия

Учебное пособие, мультилингвальное образование, срез-эксперимент, ошибки, интерференция, упражнения.

Активное формирование мирового образовательного пространства в настоящее время способствует углублению, расширению и даже пересмотру многих подходов, методов и принципов обучения. Популярное сегодня мультилингвальное образование нуждается в соответствующем методическом обеспечении.
Одно из востребованных направлений — создание национально ориентированных пособий, учебников. Какие факторы наиболее значимы при создании подобных учебных комплексов? Каким образом можно определить максимально эффективные типы и виды упражнений для обучения иностранному языку конкретной этнической аудитории? Почему направленный и контролируемый срез-эксперимент на данный момент можно считать наиболее удобным и действенным инструментом исследования «проблемных зон» изучаемого языка?
В докладе предполагается предложить и рассмотреть теоретические и практические предпосылки алгоритмов работы по созданию национально ориентированных учебных пособий (прежде всего для студентов начального уровня) и разработки системы упражнений для мононациональных групп учащихся с учетом национальной специфики ошибок. Данный подход подразумевает возможность обоснованного внесения дополнительных сведений в методические пособия для преподавателей (и корректировки подобных пособий), дополнения содержательной части процесса обучения, а также усовершенствования системы тестов ТРКИ.

Подготовка преподавателя английского языка к работе со студентами из КНР

Английский, методика, подготовка преподавателя, иностранные студенты.

В последние годы в России стали появляться программы, нацеленные на обучение иностранных студентов русскому и английскому языкам. Так обстоит дело, например, в СПбГУ на филологическом факультете. Не секрет, что преподавателями в рамках таких программ оказываются выпускники филологических факультетов или институтов иностранных языков, специализирующихся на европейских языках и культурах. При том, что их глубокое базовое лингвистическое и педагогическое образование позволяет им в полной мере быть специалистами в обучении всем аспектам английского языка, они, однако, не являясь выпускниками восточного факультета, не знакомы с реалиями азиатских культур и народов, не всегда понимают культурные различия. Среди функций преподавателя английского языка иностранным студентам, в частности, китайским студентам отмечают следующие: 1. Преподавание и консультирование 2. Разработка курса 3. Исследование особенностей изучения иноязычного материала конкретной национальностью 4. Сотрудничество с преподавателями-специалистами в области межкультурной коммуникации 5. Оценивание материалов курса, а также успехов учащихся. В качестве дополнительных функций преподавателя называются: анализ потребностей учащихся, формулирование и формирование навыков не только лингвистического, коммуникативного, но и культурологического характера, отбор и адаптация учебного материала с учетом специфики конкретной группы. Далее нами рассматриваются проблемы, с которыми сталкиваются преподаватели и возможные пути их решения, проблемы можно объединить в несколько категорий: психологические трудности, лингвистические трудности, методические трудности, организационные трудности.

Формирование эмоциональной грамотности поликультурной языковой личности подростка в процессе обучения иностранному языку в средней школе

Эмоциональная грамотность, формирование эмоциональной грамотности, поликультурная языковая личность, обучаемые подросткового возраста.

В данном докладе автор дает определение понятию эмоциональной грамотности на основе проведенного анализа отечественного и зарубежного теоретического материала по данному вопросу, приводит формирующие ее факторы и структурные компоненты, освещает существующие методики ее формировния и способы измерения, а также оценивает целесообразность их применения для работы с детьми подросткового возраста. В докладе также излагается понятие поликультурной языковой личности подростка и обоснование необходимости формирования у нее эмоциональной грамотности. На основании особенностей развития детей подросткового возраста, в частности особенностей когнитивного и психоэмоционального развития, а также психологии обучения иностранным языкам подростков, автором проводится анализ техник и приемов, способствующих формированию эмоциональной грамотности подростков на занятиях по иностранному (английскому) языку в средней школе. В процессе исследования автором планируется провести эксперимент по формированию эмоциональной грамотности подростков в контексте межкультурной коммуникации на занятиях по иностранному (английскому) языку в средней школе, а также разработать методические рекомендации по ее формированию.

Методика применения метафор в обучении студентов медицинских вузов

Метафора, коммуникативная компетенция, социокультурная компетенция.

Изучение метафоры актуально для студентов медицинских вузов, так как метафора используется врачами в качестве одного из инструментов профессионального общения, как между специалистами-медиками, так и в системе «специалист — пациент». Метафора выражает переносное значение, в основе которого лежит некое сходство. В медицинской науке метафорический перенос выступает не просто как лингвистический феномен, а как способ образного выражения медицинских реалий. Меткая метафора позволяет быстро и просто донести до понимания пациентов суть профессиональных понятий. В медицинской практике метафорический перенос применяется с целью оказания вербального действия на эмоциональную сферу пациента. В связи с этим важна методика применения метафор. В языке медицины можно выделить несколько метафорических групп: «животные», когда признаки животных переносятся на человека (грудная жаба, бычье сердце, лягушачий живот, заячья губа, медвежья болезнь); «насекомые» (бабочки в животе, мурашки по телу, мушки в глазах); «цветовая метафора» (golden hour — золотой час, pink eye — розовый глаз, yellow disease — желтая болезнь). Некоторые медицинские термины представляют собой метафоры (blind gut — слепаякишка, heart murmur — сердечные шумы). Следует отметить высокую степень коммуникативности метафор, большую значимость в развитии социокультурной и коммуникативной компетентности студентов.

Работа над активным и пассивным лексическим минимумом на занятиях по домашнему чтению в вузе

Домашнее чтение, индивидуальное чтение, активный словарный запас, пассивный словарный запас.

В течение всего периода обучения английскому языку как первому так и второму иностранному языку студенты читают произведения английских и американских авторов. Это способствует повышению их образовательного уровня, расширению активного и пассивного лексического минимума, развитию языковой догадки. Индивидуальное чтение помогает заполнить определенные пробелы в знаниях. Выбор книги для индивидуального чтения предоставляется студенту и зависит от его интересов и уровня языковой подготовки. Важным фактором, определяющим специфику данного вида работы является возможность выбора собственного темпа работы, позволяющего обучаемому рассчитывать на свои силы, использовать индивидуальную тактику и, следовательно, развивать рамостоятельность. В V семестре студенты читают адаптированные произведения на английском языке по своему выбору в объеме 100 страниц, в VI — несложные неадаптированные произведения того же объема. Студенты четвертого курса читают 150 страниц в семестр на языке оригинала, студенты пятого курса — 200 страниц. Контроль индивидуального чтения осуществляется преподавателем в ходе консультаций со студентами вне расписания. Они выступают с устным сообщением о прочитанном произведении и его авторе, читают и, пользуясь своими записями, литературно переводят отрывок из него, предъявляют выбранные ими вокабулярные единицы для активного усвоения.

Проблемы лингвокультурологической интерференции при написании магистерских ВКР представителями китайской лингвокультурной общности (case study)

Лингвокультурологическая интерференция, китайская лингвокультурная общность, магистратура, выпускная квалификационная работа.

Сегодня Китай стал одной из ведущих держав мира и приобретает все более значимое влияние не только в экономике. В ситуации стремительного экономического развития уровень образования граждан имеет первостепенное значение — экономика требует высококвалифицированных специалистов во всех областях знания. Специалисты в области иностранных языков призваны обеспечить межкультурную коммуникацию представителей китайской этнокультурной общности с миром. Сегодня китайских студентов можно встретить практически во всех ведущих университетах мира, и Санкт Петербургский университет не является исключением. Практически на каждой магистерской программе направления лингвистика обучаются граждане КНР. Некоторые из них получили степень бакалавра в России, другие в университетах Европы или США, но есть и те, кто закончил бакалавриат в КНР, и обучаясь на магистерских программах нашего университета эти студенты впервые сталкиваются с особенностями восприятия и подачи информации, которые характерны для представителей так называемой «западной» цивилизации. Данное исследование основано на практическом опыте преподавания теоретических дисциплин и руководства выпускными квалификационными работами студентов из КНР направления лингвистика. Проведен анализ лингвокультурологических особенностей представителей китайской этнокультурной общности, особенностей, которые вызывают трудности при создании текста выпускной квалификационной работы (ВКР). В результате проведенного анализа выработаны рекомендации по преодолению лингвокультурологической интерференции в процессе создания ВКР студентами из КНР.

Формирование коммуникативной компетенции в контексте магистерских программ «двух дипломов»: проблемы и возможные решения

Магистратура, совместная программа, программа двух дипломов, межкультурная коммуникация.

В настоящее время в образовательном пространстве высшей школы очевидным образом наблюдается тенденция к активизации различных форм обменов и академической мобильности студентов и преподавателей. Опыт интеграции этих форм в учебный процесс, а также потенциал академической мобильности для развития международного культурного, образовательного и научно-исследовательского сотрудничества неоднократно становился предметом анализа, его польза и эффективность для формирования широкого круга универсальных и профессиональных компетенций будущих выпускников бакалавриата и магистратуры очевидны. Наряду с академической мобильностью набирает обороты процесс разработки т. н. программ двойных дипломов, в первую очередь на уровне магистратуры. В действительно речь идет не о двойном дипломе как таковом, а об одновременном обучении в двух университетах, российском и зарубежном, и получении двух дипломов об окончании этих учебных заведений. Опыт нашего участия в работе рабочих групп по разработке учебно-методической документации совместных программ магистратуры с французскими и немецкими университетами свидетельствует о том, что в процессе работы разработчики сталкиваются с целым комплексом трудностей, связанных в первую очередь с необходимостью установления эффективного взаимодействия со свои зарубежным партнером. Вариативность национального законодательства в области образования, различные подходы к оценке компетенций и качества образования, различные представления о формируемых компетенциях, — все это лишь некоторые предпосылки, которые обусловливают трудность продвижения проектов совместных программ. Предполагается рассмотреть широкий спектр вопросов, связанный с формированием коммуникативной компетенции.

Мнемонические приемы в виде предложений и омоакронимов в обучении английскому языку

мнемоника; аббревиатуры; обучение английскому языку; номинация; гендиатрис; омоакрним; акроним

В докладе изучаются современные англоязычные мнемонические приемы, или мнемоники, используемые в преподавании, и структуры таких приёмов в виде предложения, стихотворения, акронима и аббревиатуры. Практический материал исследования составил 54 единицы. Основное внимание в докладе обращено на значительное число мнемоник, созданных на основе осмысленного текста, представленных предложениями, и мнемоник-акронимов, обладающих омонимичным сходством с общей лексикой, то есть омоакронимов. При этом, мнемоники, не обладающие сходством с другими словами, применяются как средство запоминания реже. Для проведения исследования мнемоники были распределены по структурам. Затем были выявлены мнемоники-предложения и мнемоники омонимичные существующим лексическим единицам, омоакронимы. В материале исследования из 54 единиц выявлено 22 предложения (40,7 %), 3 стихотворения (5,5 %), 17 акронимов (31,4 %) и 12 аббревиатур (22,2 %). Анализ структур показал численное превосходство мнемоник со структурами в виде предложений и омоакронимов (акронимов и аббревиатур). Таким образом, в исследовании подтвердилось ранее высказывавшееся предположение о частом использовании мнемоник в форме предложений, превысившие в выполненном анализе доли остальных структур. Значительная доля мнемоник в виде предложений и омоакронимов указывает на них как продуктивный способ создания приемов запоминания в обучении английскому языку. При составлении мнемоник можно рекомендовать приёмы в форме осмысленного текста либо омоакронимов, а стихотворения и аббревиатуры использовать реже. Дальнейшее изучение структур мнемоник будет способствовать исследованию слов-сокращений и применению мнемонических приемов в обучении и методике преподавания.

Оценка в системе дополнительного образования при обучении английскому языку

XXI в. ставит новые вызовы перед обществом и требует поиска новых решений, в том числе в области образования. Для того, чтобы современные дети стали успешными и ответственными, уже недостаточно только знаний о предмете, необходимы Global Skills (универсальные навыки) [Sobart, G., with Mercer, S., Hockly, N., & Lorenzo Gales, N. (2019). Global Skills: Creating Empowered 21st century citizen. Oxford: Oxford University Press.www.oup.com/elt/expert]. Коммуникативное обучение английскому языку позволяет развивать как собственно языковые навыки, так и универсальные. Проект OxBridge® — это систематический подход к организации обучения в области английского языка для детей и подростков от 3 до 18 лет. Фундаментом проекта является инновационная уровневая образовательная программа к. п. н. С.Н. Уласевич, обеспечивающая непрерывность и целостность учебного процесса. Инструментами проекта являются британские учебные пособия издательства Oxford University Press (ELT), многоуровневое независимое тестирование, методическая поддержка и сертификация учителей, проектная деятельность учащихся. Целью проекта является владение английским языком на уровне, позволяющем не только успешно сдать ЕГЭ и ОГЭ, но и свободно использовать его в повседневной жизни и в карьере. Для оценки коммуникативной компетентности используется Тестирование SELT® (Standardized English Language Tests), которое создано для объективного контроля качества компетентностей учащихся на всем протяжении обучения английскому языку. В своем докладе мы более подробно остановимся на оценке Global Skills (универсальных навыков) (экзистенциальной, учебно-познавательной, социальной и социолингвистической, а также оценочной и цифровой компетентностей) с помощью онлайн-олимпиад и проектной деятельности.

Тестирование уровня сформированности профессиональной компетенции на примере морских тестов MARLINS и CES

Рассмотрен ряд морских тестов, в частности MARLINS (тест для плавсостава) и CES (Competence Evaluation System). Исследована функциональная значимость английского языка в качестве составной части профессиограммы, включающей «hard/soft skills». Выявлены особенности формирования иноязычной профессиональной компетенции у представителей морских специальностей. Для эффективной работы специалиста на любой должности — начиная от матроса или моториста и заканчивая старшим механиком и капитаном судна, необходимы не только знания общего английского языка на высоком уровне, но и знание узкоспециализированной лексики и терминологии. Обеспечение эффективности морских перевозок и безопасности судовождения во многом определяется уровнем сформированности профессионально-ориентированной иноязычной коммуникативной компетенции, которая в рамках рассматриваемой профессиограммы мы относим к «hard skills». Для эффективной работы специалиста на любой должности — начиная от матроса или моториста и заканчивая старшим механиком и капитаном судна, необходимы не только знания общего английского языка на высоком уровне, но и знание узкоспециализированной лексики и терминологии. В работе определен вклад знания английского языка в формирование «soft skills» у представителей морских профессий, что приобретает особую важность в связи с увеличением числа судов со смешанным экипажем. Проанализированы навыки и умения по различным видам речевой деятельности в соответствии с профессиограммой. Предложен сопоставительный анализ структурного и содержательного компонента уровневых тестов (IELTS, TOEFL) и профессиональных морских тестов (MARLINS, CES).

Игровой фонетический он-лайн тест: статистический анализ результатов китайских и российских студентов

Он-лайн тестирование, геймификация, интернет-сервис «Кахут», фонетический тест, статистический анализ.

Онлайн тестирование сегодня приобретает все большую популярность как среди студентов, так и среди преподавателей. Многие учебные заведения предпочитают его традиционным формам проверки знаний в связи с его интерактивностью, мотивационным потенциалом и удобством использования. При этом фонетические тесты как таковые достаточно редки, тем более в цифровом формате. С другой стороны, образование охвачено волной геймификации, преподнесении знаний в игровой, легко усвояемой форме. Игровой фонетический тест для старших школьников и студентов начальных курсов в данной связи видится как весьма актуальный инструмент. Целью нашего исследования стало тестирование фонетической компетенции китайских и российских студентов с помощью интернет-сервиса «Kahoot» — мобильного приложения для создания и проведения интерактивных тестов в игровой форме в режиме онлайн. Фокусной группой исследования стали группа российских бакалавров второго курса (9 человек) и группа китайских студентов третьего курса бакалавриата (21 человек) филологического факультета Санкт-Петербургского государственного университета. Обе группы прошли курсы практической и теоретической фонетики. Был разработан тест множественного выбора из 33 вопросов. По результатам тестирования был проведен классический статистический анализ мер центральной тенденции, коэффициента трудности вопроса, дискриминантного коэффициента вопроса, а также надежность тестового продукта в целом по методу Спирмана-Брауна, которая оказалась весьма высокой. Статистический анализ результатов тестирования позволил сделать ряд важных выводов. В целом российские студенты справились с тестом лучше, хотя китайские студенты проявили больше энтузиазма. Причины таких расхождений подробно рассматриваются в докладе.

К вопросу об инструментах оценки медиативной компетенции будущих учителей иностранного языка

С конца прошлого века наряду с национальной моделью языкового образования для оценки языковой компетенции стал использоваться Европейский языковой портфель, представляющий собой в своей последней версии модель многоуровневого поликультурного языкового образования. С течением времени, исходя не только из коммуникативных, но и социокультурных потребностей современных обучающихся, живущих в эпоху глобализации и усиления роли межкультурного общения, в разных редакциях документа происходило переосмысление содержания целого ряда методических понятий. Как известно, понятие «вид речевой деятельности» относится к одним из ведущих в лингводидактике и, традиционно, вопросы обучения разным видам речевой деятельности (аудированию, чтению, говорению и письменной деятельности) до сих пор являются актуальными для исследований в области методики преподавания иностранных языков. Так, в версии Европейского языкового портфеля, вышедшей в 2016 г., вводится понятие «коммуникативных видов деятельности» («modes of communication»), которое включает в себя помимо рецепции, продукции, интеракции также и медиацию. Безусловно, нельзя отождествлять термины «коммуникативный вид деятельности» и «вид речевой деятельности», поскольку в центре внимания последнего находятся преимущественно вербальные средства разных видов речевой деятельности как объекта обучения, а термин «вид коммуникативной деятельности» указывает на необходимость обучения как вербальным, так и невербальным средствам иноязычного общения. Рассмотрим, какое место занимает «медиация» в вузовском образовательном пространстве при подготовке студентов будущих учителей иностранного языка к профессионально-профильной межкультурной коммуникации, и, каковы инструменты ее оценки.

Новый формат экзамена Гете Института уровня В2 (Goethe Zertifikat B2)

Тестирование, модульный формат, валидность, компетенции, рецептивные и продуктивные навыки, целевая группа, преимущества и недостатки, критерии оценки

Немецкий язык (DaF) пользуется спросом у представителей различных возрастных и профессиональных групп. Goethe Institut ввел с августа 2019 г. новый модульный формат экзамена средней ступени, являющийся одним из наиболее актуальных и востребованных в настоящий момент. В докладе в первую очередь будет уделено внимание основной особенности нового формата — его модульной структуре, а также порядку проведения и нюансам сдачи экзамена модульного формата. Новый формат экзамена отражает основные тенденции в развитии системы сертифицирующих экзаменов Гете Института. Несомненно, что одним из преимуществ нового формата является ориентированность экзамена на потребности различных целевых групп: экзамен представлен как для взрослой аудитории, так и для подростков. 4 новых модуля заменяют прежние экзаменационные блоки и ориентированы на комплексную ревизию коммуникативной компетенции кандидата: модульные задания предназначены для проверки рецептивных и продуктивных коммуникативных навыков. В основной части доклада будет сделан акцент на особенностях и отличиях заданий нового формата в модулях «Чтение», «Аудирование», «Письмо» и «Говорение». Будут рассмотрены также критерии оценки в рамках модульного формата. В заключительной части доклада будут проанализированы преимущества модульного формата: возможность выбора и самостоятельного определения кандидатом количества модулей и сроков их сдачи, возможность пересдачи отдельно взятого модуля, широкий спектр заданий. Будет уделено внимание недостаткам модульного формата: существенно увеличившийся объем заданий в рамках одного модуля, введение неопробированных ранее заданий. Парцелляция содержательных элементов теста отражает ориентированность на потребности кандидатов.

Тестирование, кросскультурная коммуникация, трилингвизм, студенты из восточных стран, культурологические проблемы.

В современном мире все большую актуальность продолжает приобретать тема обучения в ситуации кросскультурной коммуникации. Фонетические навыки студентов из восточных стран, обучающихся английскому языку в Санкт-Петербургском государственном университете, представляют наибольшую трудность. Это определяет необходимость совершенствования методических разработок с учетом как языковых, так и культурологических проблем обучения в условиях восточно-русско-английского трилингвизма. При проверке эффективности их использования в обучении английскому произношению иностранных студентов используются различные виды и формы контроля. Но одна их них, а именно, тест, — является наиболее эффективной, поскольку позволяет осуществить контроль объективно, компактно и достаточно быстро. В докладе будут рассмотрены актуальные вопросы обучения и тестирования студентов из восточных стран, конкретные примеры заданий для работы над развитием произносительных навыков, а также система оценивания результатов промежуточного и итогового тестирования в контексте современных тенденций в образовании.

Особенности олимпиадных заданий по письму и критерии их оценивания

Письменная речь, олимпиадные задания, критерии оценивания, шкалы оценивания.

Подготовка школьников к ВСОШ (Всероссийской олимпиады школьников) последнее время становится актуальной задачей, так как Олимпиада является одним из инструментов для выявления одаренных школьников, обладающих не только предметной, но и когнитивной и творческой компетенциями. Таким образом, формат олимпиадных заданий продуман именно таким образом, чтобы выявлять эти компетенции у учащихся.
В данном докладе рассматриваются особенности тестовых заданий по письму в рамках проведения регионального этапа ВСОШ. Особое внимание уделяется критериям их оценивания. Подробно проанализированы шкалы (основная и дополнительная) для оценивания письменных заданий, а также рассмотрены конкретные работы учащихся с точки зрения данных критериев. На основании проведенного анализа и разбора предлагаются соответствующие рекомендации по подготовке к письменной части олимпиады.

Тестирование как инструмент оценки знаний по теоретическим дисциплинам

Тестовая форма контроля, теоретические дисциплины, традиционный опрос.

В докладе рассматриваются проблемы создания и использования тестов для проверки уровня знаний по теоретическим дисциплинам. Преимуществом теста перед традиционным способом контроля и проверки уровня знаний является, то, что он охватывает практически все содержательные части курса и позволяет проверить знания по всем этим частям. Также большим преимуществом является и то, что тестовая форма контроля позволяет в значительной степени снизить нагрузку на экзаменатора, а также дает возможность охватить значительное число студентов в один экзаменационный день. Следует также отметить и тот факт, что тест позволяет сочетать тестовую форму контроля и традиционный ответ на вопрос. Экзаменатор по желанию может попросить студента прокомментировать любой выбранный пункт тестового задания, в частности это относится к вопросам открытого типа, на которые предполагается дать достаточно развернутый ответ.Также самым значительным преимуществом теста перед традиционной формой опроса на наш взгляд является понятность и прозрачность критериев оценивания для студента. При традиционной форме опроса часто возникают ситуации, при которых экзаменатор выставляет оценку, основываясь на своем впечатлении от ответа. И хотя такая оценка часто является верной, тем не менее ее очень трудно объяснить студенту. При тестовой форме контроля объяснение оценки труда не составляет, а, принимая во внимание, что современное поколение студентов еще со школьной скамьи привыкает к тестовым формам и к количественным обоснованиям оценки, следует подчеркнуть все описанные выше преимущества тестовой формы контроля уровня знаний теоретических курсов.

Когнитивные функции устных последовательных переводчиков как объект тестирования и контроля качества перевода (Часть 2)

Контроль качества устного последовательного перевода рассматривается нами как процесс оценки речемыслительной деятельности. Развитие методов научного исследования и современная социальная среда побуждают ученых рассматривать проблемы профессионального и психического состояния устных переводчиков. В докладе на Международной филологической конференции 2019 г. мы рассмотрели восемь разделов психофизиологии, которые имеют непосредственное отношение к устному переводу как нейропсихическому процессу, части целостной психофизиологической реальности, а именно: 1) передачу и переработку сенсорных сигналов, 2) психофизиологию сенсорных процессов, 3) управление движениями, 4) психофизиологию памяти, 5) психофизиологию эмоций, 6) функциональные состояния, 7) психофизиологию внимания, 8) психофизиологию сознания. В каждом из этих разделов были описаны понятия, которые являются безусловно важными и которые войдут в основу создания системы оценки качества процессов устного последовательного перевода. В настоящем докладе представлены результаты исследования когнитивных процессов устного переводчика в таких научных областях, как психофизиология бессознательного; психофизиология научения, стресса; психофизиология профессиональной деятельности и другие. Все теоретические предпосылки являются основой подтверждения, ключевой гипотезой дальнейшего исследования, которая заключается в следующем: синтез словесных стимулов (в правом полушарии) будет осознаваться устным переводчиком, если нервные импульсы из этих зон поступят в моторную область (в левом полушарии), где находятся центры речи. Таким образом, уровень фонологической компетенции определяет уровень осознанности устных речевых сигналов, является фактором осознанности речи и влияет на качество самого перевода.

Использование языковой игры в олимпиадных заданиях для школьников (английский язык)

Языковая игра, каламбур, олимпиада школьников, лингводидактика, тесты, тестовые приемы, когнитивные навыки.

Явление языковой игры обладает ярко выраженным лингводидактическим потенциалом, поскольку использование данного приема на занятиях по английскому языку способствует более эффективному запоминанию лексических единиц, повышению мотивации учащихся и разрядке напряжения во время урока. С другой стороны, в связи с тем, что овладение языковой игрой требует широкого кругозора, немалых умственных усилий и хорошо развитых когнитивных способностей, это лингвистическое явление может успешно применяться при составлении олимпиадных заданий по английскому языку, а также при подготовке к олимпиадам. Нами была разработана типология олимпиадных заданий с применением языковой игры для уровней B1, B2 и C1. Созданные нами задания включают в себя: восстановление исходного варианта предложений с потерянными согласными и текстов с перепутанными буквами (на уровне B1), задания на материале газетных заголовков, шуточных высказываний и на воспроизведение загаданного в стихотворной форме устойчивого выражения (на уровне B2) и криптографические кроссворды (на уровне C1). Разработанные задания необычны по своему содержанию: в каждом из них присутствуют элементы языковой игры, благодаря чему проверяется способность участника узнавать и воспроизводить языковую игру путем решения предложенной ему лингвистической загадки. В ходе работы над исследованием нами было разработано шесть типов заданий в одиннадцати вариациях. Большинство из них можно усложнить или упростить в соответствии с имеющимся у учеников уровнем английского языка. Работая над заданиями, учащиеся смогут научиться воспринимать и продуцировать языковую игру, развить свои когнитивные способности, приобрести ценный языковой опыт и более тонкое чувство языка.

К вопросу о критериях оценки письменных работ на творческих конкурсах по английскому языку

Тестирование, критерии оценивания, письменные работы, олимпиады, творческие конкурсы.

В докладе представлено обобщение критериев оценки письменных работ, которые разрабатываются в России методическими комиссиями творческих конкурсов школьников разного уровня: Всероссийской олимпиады, а также олимпиады «Ломоносов» и «Покори Воробьевы горы» в МГУ.
Выделены основополагающие принципы оценки: попытка её формализации для исключения субъективности экзаменатора, а также разделение на составляющие для усиления творческого начала конкурса. Чаще всего среди составляющих выделяют содержание и оформление высказывания. 
 В то же время языковая практика работы в жюри конкурсов выявляет недостатки разработанных критериев и подсказывает возможности их совершенствования.
 Прежде всего, попытки формализации оценки приводят к выхолащиванию творчества. Не менее важно и то, что часто критерии носят «карательный» характер, когда перед экзаменатором для оценки работы стоит задача найти основания для снижения результирующей отметки. Наконец, встречаются и «пустые» критерии, по которым практически все работы получают максимальный балл.
 Для улучшения принципов оценки предлагается, во-первых, перейти от «карательной» системы оценок к «поощрительной» так, чтобы оценка не снижалась за допущенные ошибки или недочеты, а, напротив, повышалась за особые достижения в той или иной области.
Во-вторых, представляется перспективным дать экзаменатору возможность быть обоснованно субъективным в ограниченных пределах, т. е. предоставить ему право повысить оценку работы, которая выделяется среди других работ, но обязать предоставить обоснование повышения оценки. 
 Наконец, стоит попробовать от дихотомии содержание/форма перейти к трихотомии содержание/форма/речевая узуальность.

К вопросу о разработке рейтерских таблиц для уровней А1-В1 в тестировании по русскому языку как иностранному

ТРКИ, Тест по русскому языку как иностранному, рейтерская таблица, контрольный лист экспертной оценки.

Практика проведения ТРКИ за последние годы показала необходимость пересмотра системы оценки навыков говорения и письма на уровнях от ТЭУ/А1 до ТРКИ-I/В1 и разработки для субтестов «Говорение» и «Письмо» рейтерских таблиц, аналогичных используемым на уровнях от ТРКИ-II/B2 до ТРКИ-IV/C2. В момент разработки структуры ТРКИ в 1990-е гг. оценка навыков устного и письменного общения на уровнях от ТЭУ/А1 до ТРКИ-I/В1 была сфокусирована на языковой компетенции. В то время как в соответствии с принципами CEFR, в первую очередь, оценивается способность кандидата к устной и письменной коммуникации в рамках данного уровня. В настоящее время для оценки продуктивных речевых навыков используются контрольные листы экспертной оценки, в которых отмечается каждая допущенная кандидатом ошибка, каждая допущенная при выполнении задания неточность. При этом не оцениваются содержание высказывания, его композиционное построение, выбор лексико-грамматических средств и соответствие их уровню, на который претендует кандидат. С нашей точки зрения, при таком подходе уровень коммуникативной компетенции кандидата оценивается недостаточно точно. Решение проблемы, по нашему мнению, возможно с помощью разработки рейтерских таблиц, которые успешно используются для оценки продуктивных речевых навыков на уровнях от ТРКИ-II/B2 до ТРКИ-IV/C2. Предполагается, что рейтерские таблицы будут включать такие параметры, как интенция, содержание, композиция, соответствие использованных лексико-грамматических средств данному уровню, корректность использования лексико-грамматических средств. Отметим, что в большинстве распространенных в мире международных экзаменов по иностранным языкам на уровни А1–В1 используются именно рейтерские таблицы, и такая система оценки, мы полагаем, уже стала узнаваемой и понятной.

Discussion of TORFL sessions in Brazil would be of interest for educators dealing with the Russian language abroad, as in this country large TORFL sessions have been arranged only since 2018. Such studies help us to observe how TORFL becomes a part of the Russian language teaching in a new area. The first large TORFL session in Brazil was held in 2018 by The Language Testing Centre of Saint Petersburg State Univeristy (Russia) and three language schools: «Clube Russo Priviet», «Clube Eslavo» (São Paulo) and «Skavushka» (Rio de Janeiro). By now SPBU Language Testing Centre and six Brazilian language schools have conducted three TORFL exam sessions in the three cities in Brazil. We carried out a survey to characterize Brazilian TORFL audience. The questionnaire included yes-no questions concerning the candidates’ motivation to study Russian and to take TORFL exam; their experience in other foreign languages international exams; source of information about TORFL; exam preparation aspects e.g. how difficult the tasks in sample papers were; examination papers and procedures; the emotional condition at the exam etc. The free-answer questions concerned preparation for the exam (textbooks, the most difficult subtests), examination papers and procedure. 58 respondents took part in the survey, which is more than half of all TORFL candidates in Brazil. The survey is supposed to give start to TORFL impact studies in Brazil and other countries. TORFL impact studies would help to promote the Russian language and to support its teaching overseas. The survey results will help TORFL materials developers and will be used to improve TORFL sessions in Brazil and other countries.

Особенности подготовки студентов к сдаче теста по юридическому английскому языку TOLES Advanced

Тест на сдачу экзамена TOLES Advanced является в настоящее время самым сложным экзаменом по юридическому английскому языку в мире. Автором доклада разработана методика подготовки к этому тесту. Подготовка включает в себя три годовых курса: 
1. Legal Writing (курс уровня Upper-Intermediate — Advanced, 78 акад.часов, состоит из трех модулей):
The Standarts of Legal Writing (Punctuation, Grammar, Vocabulary).Legal Correspondence (Emails and Letters).Legal Memoranda.2. Language of Contract Drafting (курс уровня Upper-Intermediate / Advanced, 78 акад.часов, преследует три цели):
знакомство со специализированной лексикой, структурой договоров на аннлийском языке, спецификой типооогии положений договоров);тренировка навыков составления положений договоров на английском языке;тренировка навыков перевода положений договоров с английского на русский и с русского на английский языки.
3. TOLES Advanced Preparation (курс подготовки к сдаче междунородного экзамена по юридическому английскому языку TOLES Advanced; уровень Advanced / Proficiency; 90 акад. часов). Курс включает в себя 8 модулей по общеупотребительной юридической лексике (Legal Profession, Business Law, Company Law, Tort Law, Banking and Finance Law, Employment Law, IP Law, Contract Law).

Формирование и развитие межкультурной и медиационной компетенции при обучении английскому языку школьников средней ступени с помощью игровых тестов

Медиационная компетенция, межкультурная компетенция, медиация, игровые тесты, система оценивания, критерии оценивая, умение точно излагать свои мысли.

Человек не может существовать вне общества, ему приходится поддерживать контакты с людьми. Искусство общения необходимо в жизни в целом. Поэтому реализация личности невозможна без владения коммутативной компетенции. Применительно к изучению иностранного языка развивать коммуникативную компетенцию необходимо с ранних лет. В стандартах ФГОС РФ указана главная цель занятий по иностранному языку — формирование коммуникативной компетенции. Понятие «коммуникативной компетенции» получило разработку в рамках исследований, проводимых Советом Европы. В 1996 г. был представлен документ: «CEFR», где была выделена межкультурная компетенция. Интересен тот факт, что в 2018 к документу CEFR было создано приложение, в котором описан новый вид речевой деятельности — медиация. На уроках английского языка медиативную деятельность можно использовать в рамках межличностной коммуникации. Чтобы сделать обучению языку интересным, нужно включить игровой компонент. Игровые тесты помогут сформировать межкультурную и медиационную компетенцию. Для развития межкультурной компетенции следует использовать культурологический материал. Основой для игровых тестов может послужить художественная литература. Для формирования медиационной компетенции используется перевод, пересказ, перифраз. В игровые тесты могут входить задания, например, на составление диалога из повествования. Тесты предполагают оценивание обучающегося, поэтому важной задачей является разработка системы оценивания и критериев, на основе которых можно говорить о сформированности этих двух компетенций.

Выявление взаимозависимости навыков и умений аудирования и говорения при помощи интегрированного тестирования

Интегрированное тестирование, аудирование, говорение, корреляция.

Интегрированное тестирование является одним из инструментов комплексной проверки уровня сформированности навыков и умений речевой деятельности, находящихся во взаимосвязи. Подобный подход к тестированию только начинает развиваться, но уже нашел свое отражение за рубежом и в нашей стране. Элементы комплексного взаимосвязанного тестирования можно найти в таких экзаменах, как TOEFL (Test of English as a Foreign Language), ISE (Integrated skills in English). Он начинает внедрятся в ТРКИ (Тест по русскому как иностранному) и др.
Целью выявления взаимозависимости формирования навыков и умений аудирования и говорения студентов неязыкового вуза на основе интегрированного теста является определение корреляции и степени влияния развитости навыков и умений аудирования и говорения друг на друга в процессе коммуникации.
Нами разработаны интегрированные диагностические тесты, при помощи которых и выявляется корреляция между навыками и умениями аудирования и говорения. Суть метода тестирования состоит в последовательном определении уровня аудирования и говорения. Результаты фонетического тестирования также участвуют в корреляционном анализе и являются показателем необходимости корректировки процесса обучения. Применение фонетических тестов увеличивает объективность полученных результатов, относящихся к аудированию и говорению.
В докладе освещаются интегрированные тесты, применение интегрированной методики в процессе обучения, а также результаты тестирования.

Учет особенностей личности современного экзаменуемого в тесте по русскому языку как иностранному

Субтест «Письмо» ТРКИ-II, субъект тестирования, учет особенностей личности, молодое поколение, актуальность, мультикультурализм, анализ заданий.

Молодой человек нашего времени — человек открытого мира, имеющий возможность увидеть, понять, оценить жизнь в других странах. Это школьник, студент, быстро находящий контакты, но не умеющий долго их поддерживать; активный пользователь соцсетей, желающий отчитаться о своих достижениях, отреагировать на отчеты других и сразу забыть об этом; это человек, которому свойственен индивидуализм с меньшей долей ответственности и с чувством превосходства над другими. В то же время современные молодые люди толерантны и без страха готовы войти в общество, где действуют другие социальные законы, и в основе развития которого лежит другая культура. Все представители молодого поколения в той или иной степени обладают мультикультурной компетенцией. Именно поэтому пересматриваются программы обучения в вузах и школах, меняются средства обучения, методика преподавания различных дисциплин. Изменение психологических, социальных, культурных особенностей тех, кто сдает тесты, требует и пересмотра самих тестов — как формата, так и содержания заданий. Мы обратились к субтесту «Письмо» ТРКИ-II, ибо большинство сдающих данный субтест — молодые люди нового поколения. Им не свойственно писать длинные личные письма, адресованные знакомым, они пользуются всеми возможными стандартизованными формами и бланками для решения проблем в деловой сфере. Анализ заданий с точки зрения поставленных в них задач, релевантности представления страноведческих реалий, а также учета особенностей субъекта тестирования показал, что актуальность заданий спорна, субтест требует переработки.

Корпус тестовых заданий на понимание устного и письменного текста олимпиад и их анализ (на примере заключительного этапа Герценовской олимпиады школьников по иностранным языкам)

Олимпиада школьников по иностранным языкам, типичные ошибки, снятие трудностей, тестовые задания, аудирование и чтение.

В докладе рассмотрен корпус тестовых заданий олимпиад по английскому языку (разделы Аудирование и Чтение), представлен алгоритм анализа тестовой части олимпиадных заданий и его применение на материале вышеназванных конкурсов заключительного этапа Герценовской олимпиады школьников. Особое внимание уделяется типичным ошибкам, упражнениям для снятия трудностей, примерам упражнений для некоторых видов ошибок, а также рекомендациям для участников и педагогов.
Состав тестовых заданий на понимание текстов для чтения и аудирования Всероссийской олимпиады школьников и олимпиад, входящих в перечень, утвержденный Министерством науки и высшего образования РФ, с одной стороны, варьируется, с другой, имеет целый ряд общих характеристик. Сходства и различия тестовых заданий рассматривается по таким аспектам, как формы заданий, количество прослушиваний (для аспекта аудирование), количество вопросов, объект контроля. Анализ заданий выполнен на основе разработанного алгоритма, который позволяет объективно оценить уровень трудности заданий посредством применения статистических методов, выделить типичные ошибки и разработать рекомендации для учащихся и педагогов. Для типичных ошибок предложены разные типы и виды упражнений, которые помогут сократить количество ошибочных ответов.

Обучение сценариям речевого взаимодействия при подготовке к субтесту «Говорение» на продвинутом уровне

Несмотря на существенно меньшее число сдающих ТРКИ-3 по сравнению с предшествующими уровнями, существует потребность в обеспечении учебного процесса соответствующими учебными материалами и в обсуждении методических принципов их создания. Обратим внимание на тенденцию, следуя которой в подготовке к сдаче ТРКИ-3 предлагаются к использованию новые подходы когнитивной лингвистики (фрейминг и рефрейминг) [Иссерс, Одинцова], различение прямой и непрямой коммуникации [Шляхов], преодоление «коммуникативных лакун» [Толстова]. Наш опыт подготовки бакалавров и магистров к данному испытанию показывает, что в практике обучения эти подходы возможно продуктивно сочетать, добиваясь решения стоящих перед тестируемыми коммуникативных задач. Работы, посвященные использованию коммуникативно-лингвистических новаций в практике подготовки к тестированию на продвинутом уровне [Одинцова, Хорохордина, Толстова] позволяют наметить пути сближения разных теоретических гипотез в практике преподавания. Как подчеркивает Шляхов, «фреймистов» интересует «стереотипное речевое поведение, поддающееся моделированию». Напротив, обучение идентификации и интерпретации метасмыслов реплик собеседников в диалоге позволяет сделать акцент не на фрагменте действительности или ситуации, а на личностной позиции говорящего. Представляется необходимым предложить модели упражнений, достигающих обеих целей, поскольку на продвинутом уровне оценка коммуникативной компетенции связана с «готовностью инофона… эффективно участвовать в общении на русском языке… при соблюдении толерантности к актуальным представлениям и ценностям моделям…» участвующих в диалоге собеседников. [Хорохордина].

Тавтологическое сочинение вопросительных местоимений в русском языке

Сочинение, лексический повтор, русский язык, именная множественность, вопросительность, идиоматичность.

Способность ряда языков к идиоматическому сочинению лексически тождественных элементов известна (для русского см. Копотев, Стексова 2016). Так, сочинение глагольных форм привносит значение длительности (всё ехали и ехали), именное сочинение может означать ‘различные виды’ (есть люди и люди); для слов разных частей речи возможно значение безразличия (ну, девчонка и девчонка).
Доклад посвящён значениям, выражаемым тавтологическими конъюнкциями вопросительно-относительных местоимений в русском языке (в отличие от нетавтологических типа кто и кого победил; о них см. Paperno 2012; Patejuk, Przepiórkowski 2019).
Мы выделяем две группы таких употреблений.
I. Неидиоматические употребления, спровоцированные валентностными свойствами вершины: выбирать между чем и чем / из чего и чего (см. Санников 2008; Тискин 2017; Tiskin 2018), на углу чего и чего, смесь кого и кого и т. д. Иногда такой же семантический эффект — требование назвать несколько предметов, лишь вместе достаточных для того, чтобы описываемая ситуация имела место, — возможен и просто при поддержке контекста: О ком и ком Вы говорите «мы»?; Это вы кого, кого и кого так секретно обозвали? (в ответ на реплику со словом три).
II. Идиоматизированные употребления в составе вопроса или вложенного вопроса с дополнительным значением множественности участника ситуации; были возможны как минимум до рубежа XIX–XX вв.:
(1) …он верно спросит, был ли консилиум, кто, кто и кто его лечит. (А. М. Каратыгина)
(2) Вы знаете, — прибавил он, обращаясь ко мне, — что и что было потом, какой ряд бедствий. (А. И. Герцен)
Количество повторов не соотносится прямо с реальным количеством предметов (так, в (2) бедствий больше двух), что затрудняет совместный анализ (1)–(2) и случаев типа кто и кого победил.

Выполнено при поддержке РНФ, проект № 19-78-10048

Видовые тройки, вид (аспект) в русском языке, первичный имперфектив-симплекс, вторичный имперфектив, приставочный перфектив.

Предмет доклада — биимперфективные видовые тройки типа гореть НСВ1 — сгореть СВ — сгорать НСВ2, активно обсуждаемые в литературе, но под новым углом зрения. Согласно двухкомпонентной теории русского вида (Горбова 2019), имперфектив-симплекс (НСВ1), гореть, является моноаспективом (imp. t.) и принадлежит к акциональному классу состояний либо непредельных процессов. Префигированный перфектив (сгореть) и суффиксально образованный от него префигированный имперфектив, (НСВ2 — сгорать), являются формами одной лексемы, образуя видовую пару в рамках бинарной словоизменительной категории вида. По своей акциональной характеристике такая лексема чаще всего является предельным процессом (сгорать — сгореть). «Избыточным» в видовой тройке неизменно является НСВ1-симплекс, а его семантическая близость к НСВ2 объясняется (квази)синонимией. Эта модель противопоставляет суффиксальную имперфективацию как словоизменительный механизм видообразования и префиксальную перфективацию как словообразовательный механизм, рассматривая акциональность глагола как причину имперфективного поведения симплексов. Тем самым предлагается новое объяснение для сходств и различий между квазисинонимичными НСВ1 и НСВ2 в тройке. Анализ 7 троек глаголов проводится на базе НКРЯ, в котором созданы 4 подкорпуса, различающиеся временем создания текста: XVIII в. (1700–1799), XIX в. (1800–1899), XX в. (1900–1999) и XXI в. (2000–2020). В каждом подкорпусе вводится запрос на НСВ1, НСВ2 и СВ. Выдачи анализируются как со стороны семантики (НСВ1 и НСВ2, НСВ1 и СВ), так и со стороны количеств вхождений НСВ1 и НСВ2 в каждом из диахронически различных подкорпусов. Литература
Горбова Е. В. Двухкомпонентная модель русского вида: положения, предсказания, подтверждения // Славистика. 2019. Т. 23 (1). С. 45–61.

There can hardly be the term of ‘noun’ in the Salish languages. The Salishists call it ‘nominal’ because of the verbal character of roots denoting entities. In fact the majority of nominals are intransitive verb-like roots in Salish languages. Our research of the etymology of nominals while studying the dictionaries of Salish languages confirms the fact. The aim of the research was a synchro-dicachronic analysis of Salish texts as far as the expressions of the nominals are concerned and the etymological analysis of the nominals in the dictionaries of the Salish languages. For a native speaker of an Indo-European language it is hard to realize that the lexeme ‘mother’ or ‘foot, leg’ may be verb-like, but in fact they are: 1) Kalispel s-m-Ɂem nominalizer (prefix)-middle (suffix)-feed (root) ‘woman (wife)’. 2) Squamish s-xənɁ nominalizer (prefix)-read or tell one’s family tree (root) ‘foot, leg’. In fact we observe the process of morphological formation of the former verbal roots into nominlas by means of the prefix s-, which indicates that a situation or state is to be viewed as an entity. Due to the material of the Interior Salish languages we can trace that the nominals are in fact former subordinate clauses attached to verbs. The syncretic nature of the prefix s- as an aspectual marker and as a nominalizer can prove the fact as far as we can observe ‘the intermediate’ structures - nominalized clauses where the prefix s- is a marker of a neutral mode. 3) Coeur'd Alene s-Ɂel-min-t-sut-s nominalizer (prefix)-move.body-relational-transitive-reflexive-3sg ‘he moved (he did not even move) ‘he died’. So the Salish languages provide the evidence for us that the category of the ‘noun’ is of verbal origin that could be characteristic of the ancient language.

Формы пассива от непереходных глаголов в русском языке как результат грамматического калькирования

В соответствии с традиционной точкой зрения, формы страдательного залога (включая причастия) в русском языке могут иметь только переходные глаголы, так как «в пассивной конструкции в позиции подлежащего может быть лишь партиципант (т. е. объект, адресат, инструмент и т. п.), который в соотносительной активной конструкции занимает позицию прямого дополнения» (ЛЭС). При этом пассивные причастия имеются и у некоторых глаголов, управляющих в активе дополнениями в формах, отличных от беспредложного аккузатива, однако объяснение наличия пассивных форм у глаголов с сильным управлением творительным и родительным падежами (управлять, руководить, злоупотреблять, достигать/достигнуть, избегать, накупить), согласно которому формы этих падежей также являются прямыми дополнениями (Fowler 1996), представляется в целом приемлемым, хотя нуждается в некоторых коррективах. Появление же в русском языке на определенных этапах его развития пассивных причастий от некоторых непереходных глаголов (предводительствуемый, предшествуемый, угрожаемый, (не)отвеченный, торгуемый) может быть объяснено грамматическим калькированием иноязычных моделей, что подтверждается анализом, проведенным на материале НКРЯ. Механизм такого калькирования использует имеющиеся возможности системы, однако его применение остается спорадическим и не приводит к глобальным изменениям в грамматике русского языка.

Семантические роли, ролевая семантика, синтаксис, диатезные преобразования, падежная грамматика, синтаксическая семантика.

Хотя период бурного развития падежной, или ролевой, грамматики относится к 1970–1980-м гг., ее подход представляется перспективным для описания и объяснения синтаксиса, в частности, применительно к залогу и другим диатезным преобразованиям, затрагивающим выбор подлежащего, что наглядно прослеживается в том числе в русском и в английском языках, материал которых рассматривается в докладе. Синтаксический статус актанта не только предопределяется его ролевой семантикой, но также в свою очередь задает его прочтение. Учет ролевого статуса актанта позволяет различить формально идентичные конструкции и выявить их семантические различия. Так, конструкции действительного залога с подлежащим, имеющим семантическую роль средства (орудия или под.), в отличие от формально совпадающих с ними конструкций с подлежащим-агенсом, часто используются для выражения неконтролируемости, с ослаблением или утратой агентивного значения соответствующего актанта, при этом подлежащный актант может приобретать оттенок (квази)агентивного значения, т. е. происходит сдвиг ролевой семантики. В безличных же конструкциях по сравнению с личными акцентируется ролевая семантика пациентивного актанта (или экспериенцера), тогда как в соответствующей личной конструкции подлежащее получает каузальное или даже квазиагентивное значение (Его засыпало снегом — Его засыпал снег). Ролевая семантика актанта во многих случаях является актуальной частью содержания предложения и может быть определяющим фактором при выборе синтаксической структуры: именно альтернативным осмыслением ролевых значений актантов во многих случаях обусловлены диатезные преобразования.

Сопоставительный анализ аспектуальных форм в тексте книги Иова на древнегреческом, русском, старославянском, литовском и хинди

Сравнительная аспектология, славянский аспект, аспект в древнегреческом, аспект в литовском, аспект в хинди, аспект в типологическом освещении.

Цель доклада состоит в описании аспектуальных различий между названными в заглавии языками. Для этого предполагается последовательный анализ таких аспектуальных форм, которые относятся к разному виду, хотя и представляют собой почти дословный перевод с одного видового языка на другой (в данном случае с древнегреческого на другие языки) и соответственно описывают ту же самую ситуацию и выражают тот же самый смысл. Более стандартным подходом для сравнительно-аспектологического исследования, возможно, было бы описание, базирующееся на сравнении взятого из корпуса фрагмента живой коммуникации в форме диалога. Однако такой подход оказался бы не вполне применим к таким мертвым языкам, как древнегреческий и старославянский. Кроме того, автор доклада исходит из пресуппозиции, что мертвые языки древности принципиально по своей природе ничем не отличаются от живых языков, что делает возможным их совместный анализ, но требует дополнительной филологической экспертизы при анализе текста. В данном случае, автор доклада стремится отделить такие случаи употребления иного вида в языке перевода по сравнению с языком-источником, которые обусловлены различиями в устройстве грамматической категории аспекта между языками, от случаев асимметричного перевода видовых форм, вызванных личными предпочтениями переводчика или стилистическими факторами, не имеющими отношения к аспекту как грамматической категории. При этом сакральный характер перевода священного текста позволяет ожидать минимальное количество асимметричных переводов субъективного характера, а в некоторых случаях даже заставляет ожидать появления буквального копирования переводчиком грамматической формы оригинала, не свойственной языку перевода. Особое место в докладе занимает анализ различий между старославянским и русским видом.

Глаголы вариативного управления с префиксами на- и по-: некоторые особенности

Способы глагольного действия, делимитативный СД, кумулятивный СД, аттенуативный СД, глагольное управление, родительный падеж, винительный падеж.

Согласно Малому академическому словарю (МАС), переходные глаголы с префиксами на- и по- относительно регулярно характеризуются вариативным управлением (род. п. vs вин. п.), при условии, что прямое дополнение выражено кумулятивной ИГ (вещественным существительным или именем в форме мн. ч.), ср.: 
(1) Натаскал воду (ОКводы), наколол дрова (ОКдров), накормил отрубями кабана Борьку и сварил обед для себя и для Нюры. (В. Войнович)
(2) Мы похлебали щи (ОКщей), выпили, самогон забористый. (Ф. Светов).
Некоторые особенности:
1) глаголы с префиксами по- и на-, способные к вариативному управлению, в подавляющем большинстве случаев относятся к одному из морфемно характеризованных способов действия: кумулятивному (набросать, надарить что/чего), делимитативному (поглодать, похлебать что/чего) и аттенуативному (поубавить что/чего);
2) глаголы, сочетающиеся с род. п., могут быть образованы как от перфективных (накупить, посбавить что/чего), так и от имперфективных основ (наворовать, пощелкать что/чего);
3) для глаголов с обоими префиксами возможна полипрефиксация (пособирать, насобирать), при этом комбинация по- и на- дает единственный случай, когда префикс по- с дистрибутивной семантикой допускает сочетаемость с род. п. (понабросать бумажек, понаделать ошибок);
4) вариативность управления в рамках приставочных групп — системное явление: сочетаемость с род. п. возможна в т. ч. для глаголов, отсутствующих в МАС (попринимать таблеток), и для глаголов, у которых вариативность управления не зафиксирована в словаре (почитать книжек);
5) особенности сочетаемости с количественными группами: 1) много/мало/несколько — возможно для глаголов с обоими префиксами, 2) числительные — только с на- 3) все — невозможно для на-, для по- дает дистрибутивную трактовку (*наколоть/поколоть(дистр.) все дрова).

Контактные изменения в системе прилагательных тагалога: данные корпуса

Тагальский, филипино, заимствование, языковой контакт, контактное влияние.

В ходе контактов с испанским (ИЯ) как языком колонизаторов в XVI–XIX вв. тагалог (далее — ТЯ) ассимилировал большой объем испанской лексики, из нее заимствованы именные аффиксы, ставшие основой развития маргинальной категории рода [напр. Wolff 1973; Alcántara 1999; Stolz 2012; Baklanova 2017]. 
 На материале корпуса новостей и прозы ТЯ за 2005–2015 гг. (135 тыс. слов, 37500 уник.) выявлены следующие изменения в системе прилагательных ТЯ. 
 1. Испанизмы medyo «довольно-таки», sobra и masyado [< demaciado] «слишком», пополнили парадигму степеней качества прилагательных: 
 1.1. Форма модератива с medyo варьирует с дупликацией основы адъективов на ma- и вытесняет конструкции с kauntî «немного» (pagód nang kauntî / medyo pagód «немного устал») для остальных: 15 форм модератива с medyo vs 1 c kauntî в корпусе. 
 1.2. Формы интенсива с sobra (5 употр.) и особенно masyado (18 ) варьируют с дупликацией адъектива на ma- и префиксальной napaka- («очень»), вытесняя lubhâ «слишком» (7 употр.): masyado=ng/ lubha=ng maingay «слишком шумный».
 2. В парадигме степеней сравнения среди сравнительных форм со значением «более» конструкция с mas стала самой частотной: mas — 177 употреблений (mas mura «дешевле») vs lalo=LNK (7 употр.) и higit=LNK (2 употр.). 
 3. Исконно адъективы в ТЯ имеют общий инвентарь с глаголами и существительными; есть и безаффиксальные единицы [Шкарбан 1995: 165–170]. Заимствованные элементы -ado/-a, de-, -o/-a, -al составляют только адъективный инвентарь ТЯ. В корпусе найдено гибридов на -ado — 19, de- 11. Дериваты на -o/-a (13 единиц) и -al (5 ед.) употребляются для ассимиляции англицизмов: dedo «мертвый». 
 Расширение собственно адъективного инвентаря может способствовать образованию формально различимого класса прилагательных в ТЯ.

Имперфективация циркумфиксальных способов действия (на примере групп глаголов с циркумфиксами на-…-ся, за-…-ся, из-…-ся)

Русский язык, способы глагольного действия, циркумфикс, вторичная имперфективация, словообразование, корпусное исследование, рунет.

В докладе рассматриваются данные об уровне имперфективируемости перфективных глаголов (по данным МАС, НКРЯ, Рунета), со словообразовательной моделью вида «префикс + производящая глагольная основа + -ся» (в ряде случаях постфикс может присутствовать уже в исходном глаголе): сативный СД — на-…-ся, чрезмерно-длительный СД — за-…-ся, чрезмерно-кратный — из-…-ся. Глаголы данных способов действия образуются исключительно от имперфективных основ (преимущественно) непереходных глаголов и характеризуются определенным сходством семантики, выражая крайнюю степень продолжительности или интенсивности действия.
1) Сативный СД (наработаться): доля НСВ2 в МАС — 20,54% (38 из 185); то же в МАС + НКРЯ — 29,19% (54 из 185); то же в МАС + Рунет — 70,27% (130 из 185); доля в мах-выборке — 12,65 % (185 из 1462).
Min-выборка для на-глаголов: доля НСВ2 в МАС — 70,02% (549 из 784); то же в МАС + НКРЯ — 76,91% (603 из 784); то же в МАС + Рунет — 88,9% (697 из 784).
2) Чрезмерно-длительный СД (засидеться): доля НСВ2 в МАС — 50% (26 из 52); то же в МАС + НКРЯ — 57,69% (30 из 52); то же в МАС + Рунет — 84,62% (44 из 52); доля в мах-выборке — 2,48% (52 из 2097).
Min-выборка для за-глаголов: доля НСВ2 в МАС — 76,95% (1078 из 1401); то же в МАС + НКРЯ — 84,01% (1177 из 1401); то же в МАС + Рунет — 92,72% (1299 из 1401).
3) Чрезмерно-кратный СД (изболеться) доля НСВ2 в МАС — 28,57% (8 из 28); то же в МАС + НКРЯ — 35,71% (10 из 28); то же в МАС + Рунет — 67,14% (16 из 28); доля в мах-выборке — 4,95% (28 из 566).
Min-выборка: доля НСВ2 в рамках МАС — 66,66% (358 из 537); то же в МАС + НКРЯ — 74,49% (400 из 537); то же в МАС + Рунет — 83,99% (451 из 537).
Можно констатировать, что глаголы циркумфиксальных СД характеризуются сниженным уровнем имперфективируемости на фоне данных по префиксальной группе в целом.

Перфект, континуативный перфект, перфект длящейся ситуации, фокусный интервал, Perfect, Perfect Continuous.

Характерной чертой английской глагольной системы является наличие континуативного перфекта (а также континуативного употребления перфектных форм стативных глаголов), напр. I’ve been waiting for hours. Эта разновидность перфекта часто именуется Перфектом длящейся ситуации (определение Б. Комри). Известно, однако, что подобные предложения могут иметь и другую интерпретацию — что ситуация длилась некоторое время и прекратилась незадолго до момента речи. В докладе показывается, что инклюзивность (включение момента референции) не входит в ассерцию данных форм в АЯ, а является контекстно обусловленным. Проводится анализ видовых значений с использованием понятий фокусного интервала (ФИ) и времени ситуации. 
При перфективе ФИ заключает в себе интервал, занимаемый ситуацией, при имперфективе (в частности, прогрессиве) ФИ является подынтервалом времени ситуации. (см. напр., Татевосов 2015). Следует, однако, описать также лимитатив, который можно представить как комбинацию IPFV и PFV, и определить через два фокусных интервала, включенный и объемлющий. 
 Примем, что перфектное значение получается при совпадении правой границы ФИ с моментом референции (оставим вне рассмотрения дополнительный признак включенности ситуации в «расширенное сейчас», который отличает перфектное значение от экспериенциального). Применение операции передвижения правой границы ФИ к прогрессиву влечет за собой нарушение принципа минимального раунда наблюдения и превращение его в лимитатив. При применении же этой операции к лимитативу правая граница объемлющего (перфектного) ФИ совпадает с моментом референции, а включенный (имперфективный) ФИ не включает момент референции. Это и есть значение континуативного перфекта, и это значение неинклюзивно. Инклюзивная интерпретация является контекстно обусловленной.

Опыт сопоставления подходов к логическим основаниям грамматического описания

Граммема, русский язык, грамматическая категория, грамматическая форма, квазиграммема, флективность, синтетизм, агглютинация, аналитизм.

Сопоставлены альтернативные подходы к классификации грамматических категорий. Положения «неоструктуралистского» подхода (НСтрП) сопоставляются с другими концепциями: (а) с «канонической» русистикой; (б) с «традиционными» теориями; (в) с «формально-грамматической школой» 1920-х гг.; (г) с концепцией А. А. Зализняка. Рассмотрены дихотомии: (1) грамматика устного vs письменного языка; (2) морфология vs синтаксис; (3) cинтетизм vs аналитизм: «узкоформальный» vs «расширенно-формальный» подход; (4) «флективная» vs «агглютинативная» морфология; (5) «словоизменение» vs «формообразование» vs «словообразование». Логическое основание НСтрП к грамматике: (0) Словарный vs корпусный источник формирования «исходного материала»; (1) номинативные vs синтаксические элементы значения; (2) обычная (синтетическая) vs расширенная парадигма; (3) словоизменительные vs словоклассифицирующие грамматические категории. А. В. Бондарко помимо (а) дихотомии (бинарного различения) «коррелятивности» vs «некоррелятивности» (= «микро-коррелятивности» в НСтрП) предложил (более частные) подразделения: (б) «последовательной» vs «непоследовательной» коррелятивности и (в) степеней «лексической обусловленности парадигмы»: (в′) «необусловленная» (= «максимальная коррелятивность»), (в″) «частичная обусловленность»; (в‴) «высокая степень обусловленности». При НСтрП налицо совместимость: (I) «микро-коррелятивности» с наличием минимальных пар, образующих грамматические оппозиции; (II) «максимальной коррелятивности» с лексикализацией граммем. Выполнено по грантам: РФФИ № 18 012 00650 А «Сем. кат. в грамм. строе РЯ» и РФФИ № 17-29-09158 офи_м «Создание корпуса офиц.-дел. текстов РЯ».

Типологические классификации XVIII в.: Г. Жирар, Н. Бозе,  А. Смит

Типология языков, синтетизм, аналитизм, Г. Жирар, Н. Бозе, А. Смит.

В истории языкознания честь разработки типологической классификации языков приписывается братьям Шлегелям. Однако ее истоки надо искать еще в XVIII в., когда французские и британские авторы противопоставили синтетические и аналитические языки. Во Франции в работах Г. Жирара и Н. Бозе эти языки получили название аналогических и транспозитивных, а в Великобритании А. Смит назвал их составными и несоставными языками.
Этими авторами был высказан ряд идей, которые были развиты лингвистами XIX и XX вв. Так, была выявлена роль аналитических средств для образования языковых форм, причем для Г. Жирара и Н. Бозе роль типологической доминанты играл порядок слов, а А. Смит акцентировал роль служебных слов. Авторы признавали, что черты синтетизма и аналитизма присутствуют в языках в разной степени и пытались охватить своей классификацией все языки мира; в ХХ в. эти идеи были развиты Э. Сепиром и Дж. Гринбергом. Они подчеркивали роль языковых контактов в развитии аналитизма и ставили вопрос о том, какой языковой строй является исходным, что впоследствии привело к гипотезе стадиального развития человеческого языка. Однако сравнение идей Г. Жирара, Н. Бозе и А. Смита открывает и различия между ними. Их классификации имели разные основания (синтаксис у Г. Жирара и Н. Бозе, морфология у А. Смита) и были созданы в разном научном контексте. В отличие от Г. Жирара и Н. Бозе, А. Смит рассматривал классификацию языков в связи с проблемой происхождения и развития человеческого языка: аналитизм, по его мнению, формируется по мере усложнения доступных человеку ментальных операций. Это позволяет представить А. Смита, в отличие от высказывавшейся точки зрения, не как последователя французских авторов, но как оригинального исследователя.

В конце XVIII в. происходило новое разделение наук, из истории, географии, филологии выделялись этнография и лингвистика, создавались многоязычные словари. Становилось ясно, что для сравнения языков, для выявления языкового родства недостаточно коллекций слов — важны грамматические описания, отсутствовавшие у бесписьменных экзотических языков, осознавалась проблема достоверной фиксации текста. Самоедский (ненецкий) язык, первые записи которого появились в описании путешествия Н. Витсена (1705), относился именно к таким. Грамматика М. Кастрена опубликована только в 1854 г. Предвзятое отношение к самоедам и самоедскому языку разоблачал А. Шлёцер во «Всемирной истории» (1771), он же отметил трудности с записью текста на неизвестном языке. И. С. Фатер перевел этнографические заметки В. Крестинина (1808), затем неоднократно (1812, 1816, 1820) писал о самоедском языке (с обращением к информантам). Модифицировав вопросник Г. Л. Х. Бакмейстера «Idea et desiderata» (1773), И. С. Фатер попытался прояснить, как в самоедском языке выражаются разнообразные грамматические категории, прежде всего глагольные. Значительная часть вопросов строится на использовании одних и тех же слов, а некоторые из них образуют пары, минимально различающиеся грамматическими значениями. Изучение подобного рода вопросников может быть интересно для изучения истории полевой лингвистики. Известная статья Х. К. Габеленца (1851) была практически комментарием к данной статье И. С. Фатера. Его работы о самоедском языке — пример тщательного методичного собирательства. Фатер использовал материалы А. Шлёцера и его беспристрастный подход.

«Митридат. О различиях языков» (1555) в ряду справочных трудов К. Гесснера

Вышедший в 1555 г. «Mithridates. De differentiis linguarum» цюрихского филолога и натуралиста К. Гесснера собрал краткую информацию о языках, в той или иной мере известных европейским ученым того времени; в него также были включены многочисленные языковые «образцы» (отдельные слова, списки слов и тексты, в том числе переводы молитвы «Отче наш»), что обеспечило «Митридату» заметное место в традиции книг-«полиглотов» XVI–XIX вв. «Митридат» неоднократно привлекал внимание современных исследователей как источник, с одной стороны, по истории лингвистических идей XVI в., а с другой стороны, по истории языков, сведения о которых представлены в книге (см. комментарий к изданию «Митридата» под ред. Б. Коломба и М. Петерса). При этом отношение «Митридата» к многочисленным справочным изданиям по библиографии, зоологии и ботанике, составленным К. Гесснером, до недавнего времени оставалось неизученным. В докладе будет предпринята попытка рассмотреть жанровые особенности «Митридата», примененные в нем принципы отбора источников и упорядочения информации в сопоставлении с «Bibliotheca universalis», «Historia animalium» и «Historia plantarum». Также будет показано влияние принципов и методов гуманитарных и естественнонаучных дисциплин середины XVI в. на зарождавшуюся сравнительно-историческую лингвистику, нашедшее отражение в «Митридате».
Mithridate = Mithridates (1555) / Introd., texte latin, trad. franç., annot. et ind. par B. Colombat et M. Peters. Genève, 2009. Simon F. D. Sortir de Babel. Une République des langues en quête d’une «langue universelle» à la Renaissance et à l’Âge classique? : [Thèse de doctorat]. Univ. Rennes, 2011. Сергеев М. Л. Сопоставление языков в XVI в. (на примере «Митридата» (1555) Конрада Гесснера) : дис. … канд. филол. наук. СПб., 2018.

Лингвистические подходы к изучению коммунистической пропаганды в первой половине ХХ в.: СССР и США

История политической лингвистики, семантические подходы, массовая коммуникация, эффективность.

Коммунистическая пропаганда становилась объектом пристального изучения и в СССР, и США. При всей противоположности подходов можно выделить однозначный общий элемент: и СССР и США интересовала эффективность пропаганды и лингвистические средства, которыми эта эффективность достигается. Я бы хотела обратить внимание на двух исследователей — Гарольда Ласвелла (1902–1978) и Исаака Шпильрейна (1891–1937). Ни один из них не является собственно лингвистом, Ласвелл — американский социолог, политолог, специалист по массовой коммуникации. Шпильрейн — основатель советской психотехники. Тем не менее их труды не просто отражают ведущие лингвистические теории своего времени, что интересно само по себе, но предлагают свои особые междисциплинарные подходы к анализу лингвистического материала. В частности, в исследованиях Ласвелла особый интерес представляет семантический анализ слоганов и политических формул. Именно Ласвелл является автором знаменитой формулы политической коммуникации: КТО — говорит ЧТО — по какому КАНАЛУ — КОМУ — с каким ЭФФЕКТОМ?». Подход Шпильрейна был принципиально иным: для него пропагандистское воздействие — во-первых, точно такой же трудовой процесс, как и любой другой, следовательно, он подлежит измерению и улучшению.

Antoine Meillet, Nikolaj Marr, History of linguistics, Indo-European comparative linguistics, Marrist linguistics.

In this paper that will be held in Russian, I am planning to present and analyze the contacts that existed between the two famous linguists Antoine Meillet (1866–1936) and Nikolaj Jakovlevič Marr (1865–1934). At the beginning of the XX century, Antoine Meillet and Nikolaj Marr were probably the most famous linguists in their respective worlds: Meillet as the chief of the Indo-European comparative linguistics, and Marr as the herald of the so called Marxist Soviet linguistics. These two currents are generally regarded as antagonistic and opposite, but that did not prevent Marr and Meillet from maintaining contacts and from corresponding with each other for many years. This paper aims at presenting, in a form of a dialogue, the contacts that these two linguists had with each other, what they thought of each other and what their opposition and their reproaches were based on.

Наблюдения над фонетико-орфографическими особенностями немецких текстов М. В. Ломоносова

Немецкий язык, фонетика, орфография, фонетическая интерференция, XVIII в., М. В. Ломоносов.

Немецкие тексты Ломоносова представляют собой уникальное по материалу и объекту лингвистического анализа собрание эмпирического материала, не исследованное до настоящего времени с помощью методов и средств современной лексикографии. В этом плане «Словарь немецкого языка М. В. Ломоносова» дает возможность изучить немецкую часть идиолекта ученого с точки зрения взаимодействия разных языковых стихий и разных культур в языковом сознании русского человека. Как известно, в звуковом письме, которое тем или иным способом отражает фонемный состав языковых единиц, принято различать три стороны: алфавит, графику и орфографию. При этом важно помнить, что правила графики подвержены изменениям в ходе исторического развития звуковой стороны языка, а правила орфографии определяют, какие графические возможности должны реализовываться при написании морфем и слов в рамках того или иного алфавита (подробнее см. [Бондарко, Вербицкая, Гордина 2004: 148–149]). В текстах Ломоносова содержатся многочисленные примеры непоследовательности в написании тех или иных слов, например, abzihen/abzigen, Dero/dero, Fecht-Meister/Fechtmeister, Freiheit/Freyheit, Kraft/Krafft. möglich/möglig, Monat/Monath, Schprache/Sprache и мн. др., требующие глубокого осмысления. Выявленные фонетико-орфографические особенности немецких текстов Ломоносова с большой степенью уверенности позволяют судить не только о немецкой орфографии XVIII в., но также о динамике процесса овладения Ломоносовым немецким языком во время нахождения в Германии и о способах овладения немецким языком — посредством устного общения.
Исследование проводится при финансовой поддержке гранта РФФИ № 18-012-00636 «Словарь языка М. В. Ломоносова (немецкий язык)» (руководитель К. А. Филиппов).

Под нормой понимают «совокупность явлений, разрешенных системой языка, отобранных и закрепленных в речи носителей языка и являющихся обязательными для всех владеющих литературным языком в определенный период времени» (Л. А. Вербицкая). Это определение предполагает, что норма статична, чем и обеспечивает литературному языку понятность для всех и во все времена. Исследователи, однако, давно заметили, что норма является константой только с большой долей условности. Кодифицированной норме («норме-эталону») противостоит реальная «норма-узус», хорошо осознаваемая носителями языка, но пока почти нигде не зафиксированная. Исключением стали редуцированные формы (РФ) русских сверхчастотных слов, выделенные на материале корпуса «Один речевой день» (ОРД) и составившие словник специального словаря (СПб., 2019), изданного с благословения Л. А. Вербицкой. Главная позиция его составителей: РФ — это не просто ошибки речи вечно спешащих людей, а результат развития языка. Многие из них можно квалифицировать как норму разговорной речи. Словарь содержит максимально полную информацию о каждой форме: от письменного облика исходной единицы до реальной транскрипции, основанной на слуховом и инструментальном анализе контекстов из корпуса ОРД. Думается, что у этого словаря есть конкретный потенциальный пользователь: преподаватели русского как иностранного и сами иностранные студенты. Они слышат эти формы в нашей речи, видят их в письменных текстах — в речи героев разных произведений — и не знают, как к ним относиться и даже зачастую — как их понять. Словарь предлагает компактный список таких форм (100 единиц), со множеством примеров, с упрощенной транскрипцией, с данными о частотности употребления, что делает его готовым пособием по РКИ. В докладе этот словарь будет представлен более подробно.

Доклад посвящен работам Л. А. Вербицкой в области кодифицированной произносительной нормы русского литературного языка, проявлениях орфоэпической нормы в разных условиях речевой деятельности говорящего.
 В докладе предполагается рассмотреть какие фонемные последовательности наблюдаются в речи как профессиональных дикторов-носителей произносительной нормы, так и в речи молодежи, на участках полного и неполного тира произнесения. В связи с этим, будут предложены возможные интерпретации терминов «полный и неполный тип произнесения», «полный» и «неполный» (разговорный) стили произношения. В докладе будут представлены новые данные о сформулированных Л. А. Вербицкой тех тенденциях изменения в фонологической системе русского языка, которые могут привести к изменению произносительной нормы. Также в докладе будут приведены сведения о том, какие фонемные последовательности зафиксированы на участках неполного типа произнесения в подготовленной речи профессиональных дикторов, их соотношение с нормативными. Будет описан разработанный ранее автоматический транскриптор, преобразующий орфографически правильный текст не только в последовательность фонетических символов, отвечающих требованиям орфоэпической нормы, но и предлагающий зафиксированные на значительном корпусе подготовленной профессиональной речи варианты отклонений от нормы, а также статистические вероятности этих отклонений. Будут рассмотрены и проблемы как не раз описанной Л. А. Вербицкой потери огубленности, так и появления ненорматитивной огубленности.

Изучение интерференции звуковых систем: традиции и новые исследования

Изучение интерференции языковых систем — одна из областей лингвистической науки, в которой вклад Л. А. Вербицкой наиболее существен. Эта тема не теряет своей актуальности и тесно связана с вопросом реализации орфоэпической нормы, и особенно ярко интерференция проявляется на фонетическом уровне, поэтому на кафедре фонетики на протяжении последнего десятилетия был выполнен ряд посвященных ей исследований. Специфика современного этапа исследований фонетической интерференции состоит в том, что 1) повышается интерес к различным видам речи, которые ранее не рассматривались; 2) совершенствуются методы обработки материала и получения данных. Последние исследования выявили, что при изучении взаимодействия русского и других языков (узбекского, китайского) необходимо принимать во внимание систему диалектов и социолектов этих языков, а не только их норму. При наличии влияния на русскую речь дикторов двух или более диалектов родного языка иерархия интерферирующих систем у разных дикторов различается. Плодотворным было изучение речи духоборов (А. Пермякова, 2013), эмигрировавших в Канаду в начале XX в. Их русский язык за последнее столетие испытал влияния украинского, польского и особенно английского языков. Исследование имитации кавказского акцента в советских и российских фильмах и сериалах (А. Заболотняя, 2016) показало, что имитированный актерами кавказский акцент воспринимается носителями русского языка как реальный кавказский акцента, а реальный акцент диктора-армянина, напротив, был отнесён респондентами к имитации кавказского акцента. Работы по исследованию китайско-русской интерференции в разных видах русской речи (А. Игнатьева, 2018; В. Колесникова, 2019) дали прикладной результат в виде подготовки вводного курса русской фонетики для китайских учащихся.

Динамика интеграции иноязычной лексики в систему османского языка в XVIII — начале XX вв.

Фонология, интеграции иноязычной арабо-персидской лексики, система османского языка, влияние арабо-персидской лексики на тюркские элементы.

Исторические, политические и культурные условия формирования и развития османского языка, существовавшего в период с XIII по начало XX в. в условиях мощного влияния ираноязычной и арабоязычной культур, привели к тому, что староанатолийско-тюркский, а позднее, в XV–XIX вв., османский язык являл собой, по мнению венгерского тюрколога Ю. Немета, смешанный язык [1]. В тюркологической литературе существует мнение, что арабо-персидские лексические и грамматические заимствования в старо-анатолийско-тюркском языке составляли чрезвычайно обширный пласт, который в различные периоды исторического развития тюркского языка на территории Малой Азии превышал в сфере лексики 75% [2]. Этот резко обособленный слой лексики и служебных морфем функционировал по особым правилам. Обращение с ним со стороны носителей языка имело общие черты с пользованием иностранным языком. Фонологический правила, действовавшие в пределах тюркских лексем и формантов, не распространялись на арабо-персидские элементы. Целью настоящего доклада является оценка динамики иноязычной арабо-персидской лексики в указанный отрезок времени.
[1] Nemeth J. Zur Kenntnis de Mischsprachen (das doppelte Sprachsystem des Osmanischen) // Acta Linguistica Hung., III, 1–2. Budapest, 1953. S. 153–199.
[2] Дмитриев Н. К. Турецкий язык. — М.: Вост. лит-ра., 1960. С. 12.

Современные тенденции в произношении групп согласных (на примере сочетаний -нкт-, -ргс-)

Орфоэпия, согласные, произносительная норма, русский литературный язык, вариативность; сочетания -нкт- и -ргс-.

В современном русском литературном языке встречается немалое количество сочетаний, состоящих из трех и более согласных звуков. Такие сочетания звуков предполагают несколько вариантов произнесения: 1. Обязательное произнесение всех согласных. 2. Обязательное выпадение одного из них. 3. Возможность вариантного произнесения сочетания, как с упрощением группы согласных, так и с сохранением всех звуков. Сочетания -нкт- и -ргс- относятся к третьему типу, и однозначного мнения по поводу их произношения в научной литературе не представлено. В орфоэпических словарях фиксируется вариативность данных сочетаний. Для прояснения ситуации был проведен эксперимент, который был составлен с учетом как языковых факторов (просодическая позиция, морфемный состав слов, длина слова, частотность и степень освоенности слова и др.), так и социолингвистических. Респондентам — носителям русского литературного языка — предлагались к прочтению специально составленные тексты. Данные, полученные в результате эксперимента, сопоставлялись с произнесением исследуемых сочетаний согласных в живой спонтанной речи и в СМИ. Результаты эксперимента позволили определить, какие факторы являются значимыми при выборе того или иного варианта произнесения сочетаний -нкт- и -ргс-, и позволяют уточнить кодификацию данной нормы.

Вопрос о статусе орфоэпии как самостоятельной лингвистической дисциплины является дискуссионным. В самом общем виде орфоэпия понимается как совокупность норм литературного языка, связанных со звуковым оформлением значимых единиц языка. Такой подход требует ответа на целый ряд вопросов. Почему на звуковом ярусе языка (в отличие от других его уровней) действует две разные дисциплины — фонетика и орфоэпия? В чем различие и в чем общность между этими областями знаний? Принято считать, что фонетика описывает законы позиционных чередований звуков, то есть сравнивает звуки в разных позициях (са[д]ы́ — са[т]). Орфоэпия же рассматривает и оценивает произносительные варианты слов и словоформ, выступающих в одних и тех же позициях (п[а]э́т — п[о]э́т). Но как представляется, в этих формулировках речь идет о разных позициях — фонетических и орфоэпических. Первые однозначно предсказывают реализацию фонемы тем или иным звуком при учете только фонетических критериев. Вторые требуют рассмотрения всех факторов, как языковых, так и социолингвистических, определяющих появление конкретного звука. Лингвисты обычно обсуждают различия между фонетическим и орфоэпическим материалом. А если поставить вопрос по-другому — а что общего между фонетикой и орфоэпией? Общее то, что оба эти участка звуковой системы русского языка устроены позиционно. Но существуют некоторые факты, не поддающиеся позиционному анализу, когда найти позициционную логику распределения звуков не удается ([т’э]кст — [тэ]ст). Результатом системного применения позиционного многофакторного подхода к фактам произношения должно стать описание, при котором реализация любой фонемы позиционно обусловлена и предсказывается вероятностно. При этом непозиционные явления задаются списком, и именно они — область орфоэпии.

«Темные места» в тексте Конституции Российской Федерации в аспекте требований к русскому языку как государственному

Толкование Конституции РФ, критерии оценки языка правовых актов, коммуникативно-риторический анализ текста, требования к государственному языку.

На примерах, полученных в результате лингвистического анализа текста Конституции Российской Федерации, и с учетом требований, которые предъявляются юридической техникой к языку правового документа, раскрываются такие обязательные признаки языка юридического документа, как определенность, точность, понятность, ясность, стилистическая нейтральность, языковая правильность. Применяя вышеперечисленные критерии оценки качества к тексту Конституции России, можно обнаружить смысловые недочеты, приводящие к определенным сложностям понимания отдельных положений Основного Закона страны. К нарушениям определенности и понятности высказывания относятся те положения Конституции, в которых лексические единицы реализуются в разных значениях. В таких случаях искажение смысла возможно на этапе понимания (интерпретации) словесной формы. В статьях Конституции обнаруживается и нарушение понятности, которое сопровождается юридико-лингвистической неопределенностью. В статье приводятся примеры формулировок, не соответствующих правилам и нормам употребления языковых средств в правовых актах, а также предложены способы преодоления отмеченных несоответствий. Утверждается, что разработка и применение специальной лингвистической методики, ориентированной на коммуникативно-риторический анализ юридически значимых текстов, позволит более эффективно осуществлять лингвистическое толкование нормативных правовых актов, включая Конституцию РФ, а также обеспечит единообразие их применения.

Сотрудники отдела фонетики Института русского языка им. В. В. Виноградова РАН в течение последних лет изучают основные закономерности постановки ударения в тех словах и грамматических формах, которые характеризуются акцентуационной вариативностью в разговорном узусе носителей литературного языка. С этой целью проведено уже около 100 орфоэпических экспериментов, целью которых было изучение основных тенденций в постановке ударения в формах существительных, прилагательных, глаголов, причастий. Результаты проведенных экспериментов показали, что рекомендации современных орфоэпических источников сильно устарели и значительно расходятся с разговорной практикой носителей русского литературного языка. Очевидно, что придание нормативного статуса тому или иному из существующих произносительных вариантов должно опираться не только на орфоэпические традиции кодификации, но и отражать основные тенденции развития русского литературного языка, прямо влияющие на разговорный узус. Данный тезис будет проиллюстрирован на примере постановки ударения в формах прошедшего времени глаголов некоторых непродуктивных классов.

Акцентуация непроизводных имен существительных ж. р. с основой на -а (-я): орфоэпические варианты

Фонетика, орфоэпия, акцентуация, орфоэпическая норма, тенденция грамматикализации, Владимир Николаевич Сидоров.

В области именного ударения одно из подвижных звеньев — акцентуация непроизводных имен сущ. ж. р. с основой на -а (-я) (вода́, земля́ и др.). В процессе развития литературного языка место ударения при формообразовании в этих лексемах изменялось. Главное условие, регулирующим варьирование в акцентной парадигме (АП) имен сущ-х при формообразовании — морфологический фактор, а направление изменений связывают с тенденцией, отмеченной В. Н. Сидоровым: сущ. ед. ч. и мн. ч. стремятся к противопоставлению по акцентному признаку. Наиболее активно формирование оппозиции ед. и мн. ч. происходит в старой окситонированной (имевшей во всех формах ударение на окончании) АП, ср. совр.: жена́-жены, река́-ре́ки, сестра́-сестры. Однако наблюдения последнего времени указывают на существование лексем, сохраняющих старое ударение. Есть и словоформы, где ударение меняется вразрез с намеченным направлением; при этом колебания в акцентуации нельзя объяснить с помощью каких-либо универсальных причин. На каждом этапе изменение определяется основными потребностями конкретной системы, а тенденция грамматикализации не всеобъемлюща. К примеру, у заимствований (серьга, страна) тенденция реализуется более избирательно, чем у исконных имен. Для выяснения особенностей современных процессов и уточнения орфоэпических рекомендаций был проведен эксперимент, включающий сущ. ж. р. на -а, (-я), исторически отнесенные к окситонированной АП. В соответствии с результатами эксперимента очевидно: процесс становления оппозиции субпарадигм ед. и мн. ч. протекает не так быстро и безусловно, как это отмечалось на предыдущем этапе (что подтверждается поведением и исконных слов, и новых заимствований). Орфоэпическая норма лексикализованна и должна задаваться списком, но произносительные рекомендации должны быть уточнены.

Изучение понятности языка русских документов в контексте сотрудничества между лингвистами и юристами

Междисциплинарные исследования, юридическая лингвистика, социолингвистический подход, корпусные методы.

В юриспруденции текст всегда играл важную роль, но лишь в недавнее время стала обсуждаться проблема понятности языка права рядовым носителям. Язык правовых документов усложнился настолько, что уже даже юристы стали плохо понимать друг друга. Они вынуждены задумываться о понятности, оценивать правовые последствия непонимания текстов, и это можно считать «лингвистическим поворотом» в юриспруденции.
В русле этого поворота и задумывался проект РНФ №19-18-00525 «Понятность официального русского языка: юридическая и лингвистическая проблематика», руководителем которого стала Л. А. Вербицкая. Проект развивает два направления — социолингвистическое и корпусное. Первое связано с изучением областей функционирования русского языка как государственного, рассмотрением разнообразных коммуникативных ситуаций разного уровня официальности, сопровождающихся соответствующими уровнями формальности межличностных отношений, требующих определенных для данного языка лингвистических единиц и правил речевого поведения.
Кроме того, наша задача — разобраться в процессах чтения и понимания юридических текстов неспециалистами, что подразумевает анализ данных социолингвистического опроса, направленного на изучение восприятия и понимания текстов из трех социальных доменов (медицины, образования, культуры).
Наконец, мы создали корпус русских локальных документов CorRIDA (1,5 млн слов), в который собраны тексты из тех же доменов. В метаданных к текстам корпуса содержится информация о читабельности документов и их языковой сложности. Более того, тексты снабжаются разметкой сложных явлений. Таким образом, мы подходим к проблеме изучения понятности текста юридического документа с двух сторон, во-первых, рассматривая его языковую сложность, во-вторых, анализируя его перцептивную трудность.

Экспериментальные исследования Л. В. Бондарко и Л. А. Вербицкой в контексте дискуссии о фонологической интерпретации явлений безударного вокализма современного русского языка

Экспериментальная фонетика, заударный вокализм, аканье, еканье, иканье, морфологическая аналогия.

В 1973 г. Л. В. Бондарко и Л. А. Вербицкая опубликовали результаты экспериментов, нацеленных на выявление набора гласных, возможного в заударных флексиях после мягких согласных. Авторы исходят из установки, что в этих позициях возможны только /i/ и /u/, так как для СРЛЯ характерно иканье. Тем самым они отрицают, что в некоторых грамматических позициях могут быть представлены также фонемы /а/ и /e/ даже как результат действия морфологической аналогии.
Ученые, принимающие точку зрения о влиянии морфологии, расходятся в трактовке окончания И./В. п. ср. р. (поле). Некоторые из них полагают, что в этой форме произносится гласный [е], другие же указывают на произношение [ъ] ([æ]). Произношение [ъ] имеет основания в исторической фонетике: фонема /а/ возникла здесь в результате перехода /е/>/о/ с последующим наложением аканья (/о/>/а/). При этом Л. В. Бондарко и Л. А. Вербицкая возражают только против возможности реализации [е].
Обращает на себя внимание то, что на возможность произнесения [е] во флексии И./В. п. указывали прежде всего петербуржцы, тогда как московские лингвисты отмечали произношение [ъ]. Можно предположить, что причиной расхождения взглядов на набор гласных повлияли не только теоретические взгляды лингвистов, но и особенности их собственного произношения. Так, Л. В. Щерба обращал внимание на отличия собственного произношения от транскрипций, предложенных Д. Н. Ушаковым ([пол’е] vs [пол’ъ]).
В статье Л. В. Бондарко и Л. А. Вербицкой было также высказано несколько оригинальных идей, которые могут стать основой для дальнейших экспериментальных исследований, в частности мысль о «потенциальной возможности» реализации фонемы под влиянием морфологии, а также предположение о влиянии длительности гласного на его соотнесение с той или иной фонемой.

Кодификация орфоэпической нормы немецкого языка: история и современность

Немецкий язык, произносительная норма, вариант нормы, кодификация, словарь.

Проблема возникновения, развития и кодификации стандартного произношения любого языка в целом и немецкой произносительной нормы в частности продолжает оставаться актуальной областью лингвистических исследований. Л. А. Вербицкая говорит о необходимости различать «норму как внутриязыковую категорию, присущую языку как системе, и норму кодифицированную, рекомендуемую в словарях, справочниках, разного рода пособиях» [Вербицкая 2011: 48]. В докладе кратко освещаются история, принципы и методы регулирования произносительной нормы в немецкоязычных странах. Анализируется динамика особенностей кодификационной нормы в орфоэпических словарях в исторической ретроспективе: от кодификации письменных форм, когда основой произносительной нормы служила речь актеров Германии (ср. словарь Т. Зибса, «Deutsche Bühnenaussprache»), до систематизации форм, функционирование которых обусловлено сближением литературного языка с разговорной речью. Важной представляется проблема кодификации стандартной орфоэпической нормы с позиций плюрицентричности немецкого языка и отражение стандартных произносительных вариантов в лексикографических источниках других немецкоязычных стран (ср. словарь Р. Мура «Österreichisches Aussprachewörterbuch»). Особое внимание уделяется анализу актуального орфоэпического словаря (Duden. Das Aussprachewörterbuch. 2015), специфике произношения автохтонных и иностранных слов, изменениям в системе транскрипции, системе нормативных помет и др. 
Вербицкая Л. А. Роль языковой нормы в практике обучения русскому языку // Rhema. Рема. 2011. № С. 47–53.

Как хорошо известно, регулярные лексические схождения в соотношении планов выражения и содержания — это главное свидетельство родства языков; такие схождения дают возможность организовывать словари «когнатов», по преимуществу корней, для двух и более языков. Основанием (чаще имплицитным) для такого рода использования изоморфности планов выражения и содержания языков выступает, конечно, принцип произвольности языкового знака: если достаточно регулярно соотносятся структуры выражения и содержания, которым «не полагается» так соотноситься, исходя из указанного закона, то объяснением может быть лишь родственность соответствующих идиомов. Между тем, схождения, о которых здесь идет речь, могут быть представлены в словарях когнатов в разной степени; попросту говоря, когнатов может быть больше или меньше. Что следует из большего/меньшего покрытия двух или более словарей единицами-когнатами? Как далеко может (должен) заходить исследователь, проводя анализ типа, примерно обрисованного выше? Частичным ответом могут служить изыскания Бодуна в его знаменитой работе «Опыт теории фонетических альтернаций: Глава из психофонетики». Бодуэн отождествляет все, что отождествляется в принципе, фактически отыскивая изоглоссы в пространстве с неопределенными границами. При этом лексически (этимологически) связанные морфемы разных языков для него «ничем не хуже», чем морфемы, входящие в ближайшие альтернации наподобие к ~ ч. Средством, «ограничивающим свободу» в сопоставлениях Бодуэна, можно считать методику глоттохронологии в трудах М. Сводеша и др. Беря за образец археологию, глоттохронология, исходя из представлений о постоянстве скорости изменения языков, выводит коэффициент сохранения основного словаря (basic vocabulary), а через него — время расхождения языков.

Корпус русского рассказа начала XX в. как инструмент лингвостатистического анализа

Электронный корпус текстов, русский рассказ, литературный жанр, стилеметрия, частотный словарь.

На настоящий момент на материале русского языка создан ряд частотных словарей отдельных писателей (Андреева, Чехова, Куприна, Бунина), дающих представление о ключевых темах их творчества и особенностях авторского стиля. Однако вплоть до последнего времени научное сообщество было лишено возможности делать подобные заключения относительно произведений разных авторов, относящихся к одной эпохе, поскольку отсутствовал репрезентативный, хорошо сбалансированный электронный корпус соответствующих текстов. Эту лакуну восполняет создаваемый в СПбГУ «Корпус русских рассказов 1900–1930-х гг.», насчитывающий несколько тысяч единиц и включающий произведения как известных, так и второстепенных писателей. Настоящее исследование строится на базе выборки из 100 рассказов, датированных 1900–1916 гг. Работа направлена на анализ данной выборки с точки зрения жанровых особенностей. Выявление тематической, композиционной и стилистической специфики материала вскрывает отраженную в рассказе языковую картину мира, позволяя судить об общественно-политической атмосфере предреволюционной поры. Для указанной выборки был построен частотный словарь, который сравнивается с данными частотных словарей отдельных авторов и частотного словаря русского языка. Строгость сопоставления обеспечивается опорой на ранги знаменательных слов, а не на их абсолютную частоту. Анализ верхних рангов частотного списка выявил ряд знаменательных слов, отличающихся повышенной частотностью на фоне данных как авторских словарей, так и словаря общего языка (например, толпа, дети, душа, сердце, чувство, бог, мысль, молчать). Показано, что это связано с тематикой рассказов или, чаще, способом подачи содержательного материала.

Применение нейронных сетей для определения оценочной функции текста

В этом докладе рассказывается о применении небольшой НС с использованием ограниченного набора данных и языковых моделей. Основная задача, поставленная перед НС, в нашем случае сводится к следующему: определить оценку, содержащуюся в предложении, на основе лексического состава и структуры предложения. Исходными данными для задачи является сравнительно небольшой корпус коротких текстов с пометой положительного или отрицательного мнения, выраженного в этом тексте. Помета давалась экспертами на основе их собственного опыта и предпочтений. Кроме того, использовался словарь оценочной лексики, содержащий лексемы с указанием их ориентации (положительной, отрицательной или нейтральной). Нейронная сеть имеет 256 входных нейронов и только 2 выхода, а именно один выход для положительного и второй выход для отрицательного мнения.
 На вход НС подается последовательность из чисел -1 и 1 в порядке следования эмоционально ориентированных слов в предложении, нейтральные слова опускаются. Считаем, что в нормальном предложении не должно содержаться больше 256 оценочных слов. Если в предложении менее этого количества оценочных слов, оставшиеся места заполняются нулями. Как обычно, весь корпус размеченных текстов разбит на три множества, обучение, валидация и тестирование. В результате работы НС получены следующие результаты: 70% правильно определенной ориентации текстов и, соответственно 30% — неправильно. Дальнейшая работа предполагает переход к структурированным входным данным, т. е. к рассмотрению не отдельных лексем, а синтагм, полученных в результате синтаксического анализа.

Цель данного сообщения — продемонстрировать возможности параллельных корпусов при изучении «асимметричных» лексем сопоставляемых языков и применимость такого рода анализа в переводческой деятельности и преподавании ИЯ. Весьма распространено явление, когда лексема одного языка имеет два эквивалента в другом, далеко не всегда являющиеся синонимами, хотя в толковых словарях им дается полностью совпадающее толкование или же толкование «через друг друга». Разграничение значений подобных «парных» эквивалентов одной лексемы другого языка можно провести с помощью параллельных корпусов и анализа типичных для каждого из вариантов контекстов. Материалом послужил англо-русский параллельный корпус в составе НКРЯ, из которого для анализа был отобран 1491 пример английского TRUTH с переводами на русский язык. В первом приближении весь массив примеров можно разделить на случаи перевода анализируемой английской единицы лексемой ПРАВДА (более 50%), лексемой ИСТИНА (15%), в большинстве которых выбор переводчика обусловлен окружающим контекстом и выстраивающимися в исходном предложении семантическими связями, и ряде случаев перевода то одной, то второй русской единицей в идентичном контексте. Анализ типичных контекстов для выбора того или иного переводного эквивалента дает возможность очертить круг ситуаций, когда TRUTH следует переводить первым или вторым способом. Примеры, где контекст предложения не диктует переводчику конкретный вариант перевода, требуют серьезного осмысления и привлечения более широкого контекста. В любом случае работа с параллельными корпусами дает полезный материал для переводчиков и преподавателей, внести изменения в лексикографическую практику, равно как и поправки в словари.

Модификация локативных синтаксем при префиксальной деривации глагольных лексем

Предложно-падежные конструкции, русский язык, синтаксемы, локативные конструкции, префиксальная деривация.

Квантитативная грамматика русских предложных конструкций создается на базе статистики русских предложных конструкций в различных корпусах современных текстов. Соотношение долей частотности реализации предложных конструкций с формальными морфосинтаксическими параметрами и определенными типизированными значениями позволяет выделить группы сходных, т. е. синонимичных и квазисинонимичных, выражений в виде скорректированных синтаксем Г. А. Золотовой. Эти группы образуют плоскую иерархию объединений синтаксем в семантические рубрики, а также их более дробную смысловую детализацию в вид подтипов синтаксем. Как показали наши пилотные исследования, наиболее частотной семантической рубрикой для предложно-падежных синтаксем является локативная, при этом, как правило, в качестве синтаксических компонентов структуры предложения, присоединяющих предложно-падежные локативы, выступают слова, которые выполняют предикативную функцию, в основном это глаголы и их дериваты. Поскольку префиксы глаголов в значительной степени совпадают с предлогами, важно понимать, в какой степени префиксальная деривация модифицирует корпусное распределение локативных синтаксем и их подтипов. В докладе рассматриваются эти соотношения для разных значений префиксов, совместимых с локативной сематической рубрикой.

Моделирование языковой личности автора письменного текста с помощью методов текстомайнинга и модельной лингвистики

Текстомайнинг, языковая личность, модельная лингвистика, стилеметрия, квалификативный анализ языковой личности, атрибуция текста.

Настоящее исследование посвящено проблеме атрибуции автора письменного текста с помощью автоматической обработки речевого материала. Анализ объектов проводится с помощью методов текстомайнинга и стилостатистики. Экспериментальным материалом стали два заведомо авторизованных текста: 1) текст С. Д. Довлатова «Наши» (1983 г.), объем — 21230 слов; 2) текст В. П. Астафьева «Обертон» (1996 г.), объём — 26070 слов. На их примере была проверена работоспособность разработанной методики, представляющей собой интеграцию квалификативных методов исследования языковой личности пишущего и квантитативного преобразования данных лингвистической компонентой модели в математическую. Методика включает несколько этапов: 1) вычленение из текстов обоих авторов релевантных для анализа языковой личности критериев (на основе анализа речевых компетенций по Ю. Н. Караулову и С. М. Вулу) посредством создания формализованных языковых правил (например: выявление наличия/отсутствия в речи междометий: 1) , INTJ, 2) <начало предложения> INTJ, 3) , INTJ! 4) INTJ!) с помощью языка программирования Python; 2) статистическая объективации (присвоение весов) выделенных экспертным путем с помощью программных средств признаков; 3) присовокупление к имеющимся идиосинкратическим характеристикам традиционных для стилеметрии параметров (длин слов и предложений, частотных n-грамм); 4) создание математических моделей языковых личностей двух авторов; 5) сравнение моделей авторов с помощью корреляционных матриц параметров идиостиля.

Лексическое и морфологическое своеобразие цитирования в древнерусских житийных текстах XVI–XVII вв.

Санкт-Петербургский корпус агиографических текстов СКАТ, древнерусская агиография, дискурсивная разметка, библейские цитаты, житийный канон.

В корпусе СКАТ (Санкт-Петербургский Корпус Агиографических текстов) собраны древнерусские жития по рукописям XVI–XVII вв., в подавляющем большинстве это жития преподобных святых, основателей монастырей. Наряду с морфологической разметкой текстов проводится разметка дискурсивных элементов текста: цитат из библейских, литургических и святоотеческих источников и разбиений текста на содержательные фрагменты. При аннотировании цитат принимается во внимание, с одной стороны, близость текста цитаты оригиналу (точное цитирование, парафраз, аллюзия), с другой стороны, способ оформления цитаты (указание на источник или автора, вплетение цитаты в ткань повествования и т. д.). Как правило, текст жития разделен на главы автором, в таком случае мы придерживаемся этого разделения. Но бывают и другие случаи. Например, если для названий глав в рукописи оставлено место, но киноварный текст не вписан, названия глав восстанавливаются по другим дошедшим до нас рукописям этого жития. При отсутствии авторского разбиения на главы мы используем тот факт, что жития основателей монастырей более или менее придерживаются одного канона. Дискурсивное аннотирование позволяет выявлять особенности лексики и морфологии авторского текста в сопоставлении с цитатами, совмещение двух видов разметки делает возможным исследование общих принципов и индивидуальных авторских подходов к отбору цитат для того или иного содержательного фрагмента текста.

О выборе формализма синтаксической разметки для корпуса древнерусского языка

Синтаксически аннотированный корпус может помочь исследованию правил порядка слов в древнерусском языке. Однако корпуса древнерусских, старо- и церковнославянских текстов (TOROT, PROIEL, СКАТ, НКРЯ), либо не размечены синтаксически, либо размечены в таких версиях грамматики зависимостей, которые не показывают связей между иерархией словоформ и их линейным положением. Иногда несвязанность иерархической и линейной структуры называется преимуществом [1]. Это вряд ли так: корпус без правил, связывающих синтаксическое дерево с соответствующей цепочкой, не даст примеров пре- или постпозиции тех или иных зависимых к вершине, не укажет видов непроективных составляющих и т. д. Для изучения древнерусского языка, известного вариативностью порядка слов и частотой непроективных конструкций, такие ограничения — значительная проблема. Выход из положения мы видим в разработке синтаксической аннотации, учитывающей линейный порядок элементов высказывания. Для языка со свободным порядком слов она может основываться либо на грамматике зависимостей с дополнительными правилами связи дерева с цепочкой и дислокации поддеревьев [2], либо на грамматике составляющих с правилами перемещения элементов дерева [3]. Доклад сравнивает подходящие формализмы и описывает ограничения разметки исторического материала.
 1. D. T. T. Haug, M. L. Jøndal, H. M. Eckhoff, E. Welo, M. J. B. Hertzenberg, A. Müth. Computational and Linguistic Issues in Designing a Syntactically Annotated Parallel Corpus of Indo-European Languages // TAL. Vol. 50. 2009. pp. 17–45.
 2. T. Osborne. Dependency Grammar // in: A. Carnie et al. (Eds.). The Routledge Handbook of Syntax. New York, 2014. pp. 604–626.
 3. N. Chomsky. The Minimalist Program. 20th Ed. MIT, 2015.

Об использовании статистических характеристик топонимии для определения современных границ Ингерманландской историко-культурной зоны

На основе анализа частотности определенных топоноснов и топоформантов можно выявлять территорию распространения тех или иных топонимических явлений. Наши исследования топонимии Ингерманландии в статистико-комбинаторном аспекте показали, что материалы топонимической картотеки Кафедры математической лингвистики СПбГУ, топонимической базы данных и словаря микротопонимии позволяют решать вопрос о границах Ингерманландской историко-культурной зоны.
Ингерманландская историко-культурная зона, в настоящее время находящаяся полностью на территории Ленинградской области в России, сложилась в результате многовековых контактов прибалтийско-финских и славянских народов. Уже к середине ХХ в. ее этнический состав значительно изменился, что повлекло за собой изменение соотношения языков и диалектов, топонимического ландшафта. Поэтому при решении вопроса о современных границах Ингерманландской историко-культурной зоны данные топонимии имеют очень большое значение. С одной стороны, географические названия надолго сохраняют информацию об истории этноязыковых процессов, с другой стороны, топонимы очень чувствительны к современным хозяйственно-экономическим изменениям.
В нашем докладе мы рассмотрим статистические характеристики топонимических единиц и явлений, которые можно использовать для анализа топонимии Ингерманландии и сопредельных территорий при решении вопроса о границах. Мы предложим критерии выбора топооснов и топоформантов, которые могут маркировать определенную территорию и ее границы.
 Исходя из особенностей подхода к этой задаче, мы обсудим само понятие границы, которое приобретает статистико-вероятностную трактовку. При этом будет возможно проанализировать, как границы изменялись со временем и сделать предположение о том, какие изменения произойдут в будущем.

«Литературные шкатулки» в дистрибутивно-семантических и вероятностных тематических моделях языка: методика исследования

Дистрибутивная семантика, тематическое моделирование, художественный корпус, моделирование сюжета, метаповествование.

В докладе обсуждается методика исследования сюжетных характеристик художественных текстов, основанная на алгоритмах дистрибутивной семантики и тематического моделирования. В фокусе исследования находятся так называемые «литературные шкатулки» — тексты, созданные с помощью рекурсивной художественной техники метаповествования. Гипотеза исследования состоит в том, что неоднородность сюжетной организации текста должна найти отражение в его квантитативных моделях. Методологической базой исследования является интеграция тематических моделей типа LDA и дистрибутивно-семантических моделей типа Word2Vec. Эксперименты проводятся на материале «шкатулочных» романов: «Мастер и Маргарита» М. А. Булгакова, «Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский» М. де Сервантеса, «Рукопись, найденная в Сарагосе» Я. Потоцкого, «Мельмонт Скиталец» Ч. Метьюрина, «Хромая судьба» А. и Б. Стругацких и ряда других. Тематическое моделирование позволяет идентифицировать отдельные темы или группы тем, связанные с компонентами рамочной структуры исследуемых текстов как в оригинале, так и в переводе (переводах). Извлечение ассоциатов для лексем-тематизаторов с помощью дистрибутивно-семантических моделей дополняет результаты тематического моделирования. В докладе также обсуждаются вопросы введения конструкций в униграммные тематические модели, процедуры выбора обобщающих меток для тем и ряд других.

Коллокации, корпус текстов, статистика, объем, данные, русский язык.

Вопрос необходимого и достаточного объема текстовых данных обсуждается лингвистами довольно давно (см. [Пиотровский и др. 1977; Kilgarriff, Grefenstette 2003] и др.). На протяжении долгого времени объем создаваемых корпусов был объективно ограничен техническими возможностями. Брауновский корпус насчитывал 1 млн слов, объем BNC составил 100 млн слов, в то время как НКРЯ содержит более 600 млн слов. В гигакорпусах представлена информация о нескольких десятках миллиардов слов (например, ruTenTen или Aranea Russicum Maximum). Применительно к описанию лексической сочетаемости также важно понять, насколько полно корпусы текстов разного объема отражают коллокации. В нашем исследовании мы использовали подмножества корпуса Aranea Russicum Maximum разной величины. В ходе экспериментов нами были рассмотрены низкочастотные коллокации и их представленность в корпусах текстов, было произведено автоматическое извлечение словосочетаний при помощи статистических методов. Полученные результаты сравнивались между корпусами. Коэффициенты MI и Dice извлекают больше hapax legomena, слов с ошибками в лемматизации и написании при увеличении объема. Меры t-score и Fisher с увеличением объема корпуса показывают большее количество коллокаций.

Эксперимент по морфологической разметке корпуса древнерусских текстов СКАТ с помощью нейронных сетей

Электронный корпус древнерусской агиографической литературы СКАТ содержит 500 тысяч словоупотреблений, 50 тысяч из которых морфологически размечены вручную. В докладе описывается серия экспериментов по морфологической разметке корпуса с помощью одномерной сверточной нейросети и рекуррентной сети долго-краткосрочной памяти LSTM, c использованием различных конфигураций. Подкорпус из 50 тысяч размеченных словоупотреблений преобразуется в векторное представление и разделяется на три выборки: обучающую, проверочную (для оценки качества обучения) и тестовую (для оценки качества после завершения обучения). Сравниваются попытки обучения в один шаг, когда все теги приписываются во время единого обучения, и в два шага, когда вначале происходит разделение токенов на части речи, а затем для каждой части речи производится отдельное обучение для простановки дополнительных тегов. Сравнивается обучение с ядром свертки в один символ, в два и в три символа. Эксперимент проводится на основе нейросетевой библиотеки Keras для языка программирования Python. Полученные результаты могут быть использованы для автоматической разметки неразмеченной части корпуса СКАТ.

«Вводящий» глагол в изъяснительной конструкции: функционально-семантический аспект

Изъяснительная конструкция, семантика, функционирование, вводящий глагол.

Изъяснительная семантика может передаваться разными синтаксическими конструкциями: сложно-подчиненным предложением, бессоюзным сложным предложением, предложением с вводными словами, простым предложением. Выделяется несколько групп вводящих глаголов (рефлексивов). Репертуар рефлексивов определяется дискурсом. Так, характерные для художественного дискурса эмотивные рефлексивы абсолютно не характерны для научного дискурса. В докладе предполагается рассмотреть функционирование изъяснительных конструкций (в широком понимании) в научном тексте, выявить роль семантики и грамматических свойств «вводящего» глагола при выборе синтаксической конструкции.

Типы аспектуальных ситуаций с двувидовыми деадъективными глаголами

Русский язык, аспектуальность, двувидовые деадъективные глаголы, частные значения вида, категориальная ситуация.

В многочисленных работах, посвященных биаспективам, они рассматриваются как единая группа, однако перспективным представляется выделение отдельных лексических подгрупп, семантика которых предопределяет двувидовость и спектр возможных аспектуальных ситуаций (АС). В центре внимания находятся высказывания с двувидовыми глаголами, образованными от прилагательных (европеизировать, исламизировать, оптимизировать), которые характеризуются с опорой на понятие категориальной ситуации, разработанной А. В. Бондарко. В семантике этих глаголов содержится обобщение ряда актов, направленных на разные объекты и совершаемых в течение некоторого длительного периода времени, выходящего за рамки простого наблюдения. Такое сочетание в семантике представления ряда актов как единого совокупного действия обусловливает возможность представления у глаголов как совершенного, так и несовершенного вида. Специфика рассматриваемой подгруппы заключается в репертуаре АС. Двувидовые деадъективные глаголы представлены в следующих АС, характерных для значений несовершенного вида: континуальной ситуации, общефактической и потенциально-качественной, у них отсутствуют конкретно-процессная, ограниченно- и неограниченно-кратныые ситуации. Для совершенного вида выделены и описаны конкретно-фактическая и перфектная ситуации, зафиксировано отсутствие наглядно-примерной и потенциальной АС. Рассмотрены высказывания, в которых не разграничиваются значения совершенного и несовершенного вида у данных глаголов, определены условия, препятствующие актуализации каждого из видов. Таким образом, спектр АС, свойственных двувидовым деадъективным глаголам, может быть сопоставлен с теми, которые фиксируются у других групп двувидовых глаголов.

Русский язык, именная морфология, диминутив, склонение, прагматические функции диминутивов.

Диминутивы (производные слова с уменьшительно-ласкательными суффиксами, уменьшительные дериваты) обладают рядом интересных семантических и прагматических признаков. Меньше внимания уделялось структурным особенностям, лежащих в основе их частотности и продуктивности в современном русском языке. В статье рассматриваются следующие особенности: упрощение системы склонений, постоянство ударения, морфонологическое уподобление финалей. Именно структурные свойства являются причиной распространения диминутивов в конкретном языке или в конкретный период. Это подтверждается свойствами «немотивированных» диминутивов, которые не отличаются от симплексов по семантике, например, «книжка, печка, свечка, коленка, коробка, тетрадка, сковородка, тапочка, мишка, ступенька». Многие из них в форме симплекса имеют необычные для русского языка финали, ср. «книга, свеча, колено». Диминутивный суффикс помогает выравниванию финалей, а также является дополнительным маркером имен существительных в условиях слабеющей системы склонения при свободном порядке слов. Аналогичные свойства позволяют объяснить высокую частотность диминутивов в голландском языке (по сравнению с немецким), в болгарском (по сравнению с сербским). 
Анализ наиболее часто встречающихся в устной речи (по данным НКРЯ) диминутивов показал, что они характеризуются богатой системой форм: более 10% наиболее частотных лемм встречаются в четырех и более различных формах. Это знак того, что диминутивы остаются флагманом в системе склонения существительных, которая в последние десятилетия склоняется к регрессу. Леммы с меньшим количеством форм (2–3 противопоставленных формы) тяготеют к максимальному фонологическому контрасту (ср. «хомячок — хомячка — хомячки»), перцептивной выпуклости флексий и неподвижности ударения в парадигме.

Инфинитивная конструкция с частицами «бы» и «только» в русском языке

Предложения с воспроизводимыми компонентами бы и только типа «Вам бы только смеяться» в русском языке могут иметь оценочную или оптативную интерпретацию. Так как каждое из значений не всегда выводится из семантики составляющих высказывание частей, можно воспринимать выражения подобного типа как конструкцию в рамках «грамматики конструкций». Мы рассматриваем их на сплошной выборке более трех тысяч примеров, учитывая два варианта конструкции: исходную (с частью [только бы], напр.: только бы нам и одетым не оказаться нагими) и модифицированную (с частью [бы только]) структуру. Ее грамматическая основа состоит из трех частей: субъекта предложения, модальных частиц бы и только и предикативного элемента. В позиции субъекта предложения выступает имя существительное или местоимение в форме дательного падежа, среди них преобладают одушевленное существительное и личное местоимение. Предикат выражен инфинитивом СВ или НСВ без связки. При выражении оценки субъектом оценки всегда является говорящий, или автор текста, чем обусловлен эллипсис данной роли в поверхностной структуре предложения. Объект оценки обычно совпадает с субъектом предложения и чаще указывает на адресата в диалоге или третье лицо вне данной ситуации. В предикате содержится обоснование оценки. При этом наблюдается предпочтение модифицированной формы конструкции в контекстах оценки. Для выражения оптативного значения в качестве субъекта предложения выступает субъект инфинитива. Самым частотным заполнителем субъекта действия оказывается местоимение первого лица. Для обозначения желания более вероятно употребление исходной формы конструкции (только бы).

Синтаксическая сложность как фактор, влияющий на выбор типа придаточного в русском языке

Сентенциальные актанты, соотносительное слово, суждения о приемлемости, экспериментальные методы, корпусные методы, русский язык.

В русском языке утвердительные сентенциальные актанты при большом числе предикатов могут выражаться придаточным с союзом «что», как в (1), или конструкцией с соотносительным словом, как в (2), без явного семантического различия. Как и в других случаях синтаксической конкуренции, представляет интерес вопрос о факторах, влияющих на выбор одного из вариантов. В данной работе исследовался вопрос о влиянии синтаксической сложности главного предложения на оформление придаточного. В исследованиях, посвященных влиянию синтаксической сложности на вариативность, отмечалось, что более сложные конструкции способствуют выбору более эксплицитного варианта [Wasow et al. 2015]. Исходя из этой гипотезы, можно ожидать, что вариант с придаточным со «что», как менее эксплицитный, будет реже выбираться (оцениваться как менее приемлемый) в конструкциях с причастной формой предиката типа (4), чем в конструкциях с финитной формой предиката типа (3), поскольку первые предположительно более сложны для обработки (и, по гипотезе, требуют более эксплицитного варианта). Гипотеза получила первоначальное подтверждение в пилотном корпусном исследовании (на материале НКРЯ) и далее проверялась экспериментально на материале 12 глаголов русского языка, допускающих вариативность. Было проведено два эксперимента: один на вынесение суждений о приемлемости (по 5-балльной шкале) и второй на предпочтение одного из вариантов (по 100-балльной шкале). Результаты этих экспериментов будут представлены в докладе.

(1) Ребенок гордится, что его отец талантливый ученый.
(2) Ребенок гордится тем, что его отец талантливый ученый.
(3) Ребенок, который гордится (тем), что его отец талантливый ученый, тоже хочет стать таким.
(4) Ребенок, гордящийся (тем), что его отец талантливый ученый, тоже хочет стать таким.

Эмоционально-оценочная интенция говорящего при выборе прямой эвиденциальности в современном тибетском языке

Тибетский язык, речевая интенция, категория эвиденциальности, глагольные категории.

В современном тибетском языке (центральнотибетские диалекты) существует парадигма эвиденциальных глагольных форм, с помощью которых говорящий указывает на источник информации или доступ к ней. Формы прямой эвиденциальности ('dug, V-gi.'dug и др.), призванной указать на то, что факт информации был напрямую засвидетельствован говорящим, могут применяться говорящим в различных речевых ситуациях и для реализации разных речевых интенций, в частности эмоционально-оценочной интенции. 
В данном докладе представлены результаты исследования тактик и средств, используемых говорящим для реализации эмоционально-оценочной интенции. Исследование проводилось на материале морфосинтаксически размеченного корпуса объемом 83018 токенов из 20 текстов различных жанров художественного, научного и публицистического стилей на современном тибетском языке, под говорящим понимались адресанты встреченных в тексте отрывков прямой речи и повествований от первого лица (автор, литературный персонаж, лирический субъект). Для отбора и классификации высказываний с эмоционально-оценочной интенцией применялся контекстный анализ, с характеристикой адресанта, адресата и предмета высказывания, речевой обстановки, а также значения глагольной формы в объеме операционного контекста.
Большинство встреченных случаев реализации эмоционально-оценочной интенции приходится на стихотворные художественные тексты, где подобное использование форм прямой эвиденциальности фактически выполняет роль художественного средства. Соответственно, адресантом таких высказываний выступает лирический субъект, а само высказывание часто оформлено в виде риторического восклицания. Эмоциональность высказывания может подчеркиваться дополнительными лексическими и синтаксическими экспрессивными средствами (частица dang 'даже' и др.).

Интонация, смысл текста, внутренний текст, синтагматическое членение, мелодика, акцентное выделение, порождение и восприятие устной речи.

В докладе предлагается анализ интонационного оформления текста в речевой деятельности говорящего и слушающего. Это предполагает, во-первых, обоснование положения о том, что интонация связана не с изолированным предложением-высказыванием, а с текстом; во-вторых, исследование роли интонации в тесной связи с категорией текстового смысла. Основой психолингвистического подхода является теория Н. И. Жинкина, который ввел понятия внутреннего текста и текстового смысла. В речевом общении передается смысл, природа которого состоит в установлении связей отдельного высказывания с текстом. Любой внешний текст является частью внутреннего текста, смысл которого связан с определенной предметной областью, обеспечивающей разворачивание внутреннего текста вперед и назад. Анализ роли интонации в процессе порождения речи должен также базироваться на положении об «актуальном сознавании» (А. Н. Леонтьев, А. А. Леонтьев) интонационного оформления речи говорящим. В процессе порождения речи говорящий выбирает интонационное оформление, адекватное смыслу не только внешнего, но и внутреннего текста. Рассматривается роль синтагматического членения фраз, структуры мелодического и темпорального контура, а также акцентного выделения. Активный характер процесса восприятия речи предполагает такую речемыслительную деятельность слушающего, результатом которой будет адекватное понимание текстового смысла, выраженного говорящим. Деятельность слушающего в значительной степени направляется с помощью просодических характеристик внешней речи говорящего, включающих все компоненты интонации: мелодику, темп, паузы, интенсивность, а также синтагматическое членение. Неадекватное интонационное выражение текстового смысла говорящим может создать существенные помехи в процессе восприятия устной речи слушающим.

Эмпирическое исследование взаимосвязи иноязыковой и личностной тревожности в контексте учебного билингвизма

Иноязыковая тревожность, изучение языка, личностная тревожность, ситуативная тревожность, опрос.

В данной статье была предпринята попытка систематизировать теоретические знания по вопросу возникновения иноязыковой тревожности (second/foreign language anxiety). Была поставлена задача прояснить специфику и причины возникновения данного явления. Для диагностики личностной и иноязыковой тревожности и их возможной связи было проведено исследование с применением вопросника Ч. Д. Спилбергера (в переводе Ю. Л. Ханина), теста FLCAS (Horwitz E.K., Horwitz M.B., Cope J.) и вопросника с макро- и микросоциологическими данными (пол, курс обучения, гражданство, уровень владения языком). Основными методами исследования являлись анкетирование и шкалирование. Шкалирование включалось в анкетирование. Анкетирование проходило в очной форме по индивидуальной карточке-анкете. В эксперименте принял участие 51 студент 1–3 курсов факультета иностранных языков Брянского госуниверситета. Результаты анкетирования подверглись статистическому анализу с использованием описательных статистик как общей выборки, так и различных подвыборок из нее в разрезе соответствующих характеристик респондентов. В результате эксперимента был сделан вывод, что понятия личностной и иноязыковой тревожности не тождественны, так как они по-разному проявляются в разрезе гендерной и возрастной характеристик. Проведённое исследование показало, что понятие иноязыковой тревожности (foreign language anxiety) не ограничивается лишь психологическим или лингвистическим контекстом, оно должно рассматриваться в комплексе психолого-педагогических, лингвистических и психолингвистических факторов.

Чтение vs понимание: есть ли связь между техникой чтения и пониманием прочитанного?

Техника чтения, понимание текста, методика исследования навыка чтения, речевые нарушения, общее недоразвитие речи.

Взаимосвязь технической стороны чтения и понимания прочитанного считается несомненной в отечественной педагогике (Егоров 2006, Величенкова 2016). Однако в недавнем исследовании этот тезис был поставлен под сомнение (Зубов 2019). Для внесения ясности был проведен эксперимент и проанализированы данные о сформированности навыков чтения и понимания у школьников разных возрастных групп и с разной языковой способностью.
Участниками исследования стали школьники младших классов (3–4 классы) и старшеклассники (9–10 классы) с нормальным речевым развитием и общим недоразвитием речи (ОНР). Навык чтения оценивался с помощью Стандартизированной методики исследования навыка чтения А. Н. Корнева (2010) в адаптированном варианте. В ходе эксперимента школьники читали вслух два текста и отвечали на ряд вопросов по содержанию. Техника чтения оценивалась по количеству правильно прочитанных слов за минуту в среднем по двум текстам, уровень понимания — по количеству правильных ответов на вопросы.
По результатам исследования у школьников с нормальным речевым развитием показатель техники чтения не связан с уровнем понимания прочитанного ни в младшей возрастной группе (N=57), ни в старшей (N=28). У младшеклассников с ОНР (N=47) также не была выявлена корреляция между исследуемыми навыками, в то время как у старшеклассников статистический анализ выявил сильную отрицательную корреляцию (N=32, r=-0,49, p=0,02): чем быстрее подростки с ОНР читают, тем хуже понимают прочитанное. Результаты для младшего возраста не дают основания согласиться с мнением отечественных педагогов. Мы рекомендуем отказаться от проверки техники чтения на скорость в младшем возрасте, а для подростков с ОНР предоставлять больше времени для выполнения заданий, требующих чтения.
Поддержано грантом Президента РФ № МК-1373.2020.6.

Детская речь, связный текст, нарратив, эксперимент, методика извлеченных текстов, методика ключевых слов.

В докладе проводится сравнительный анализ методик изучения особенностей формирования цельности и связности устного и письменного текстов в рамках исследования развития речи. Сопоставляемые методики (методика извлеченных текстов, методика личного нарратива, методика ключевых слов, методика описания картинки) анализируются по таким параметрам, как: наличие/отсутствие предварительной подготовки; личная эмоциональная вовлеченность говорящего; наличие/отсутствие предварительно разработанного сюжета повествования; сложность и разнообразие эпизодической структуры нарратива, а также детальность описания отдельных событий. Кроме того, особое внимание уделяется целесообразности использования каждой из рассматриваемых методик для анализа организации цельности или связности текста, а также особенности их применения при проведении экспериментов с детьми разных возрастных групп. Данный анализ показывает, что экспериментальное изучение детского связного текста рекомендуется проводить с детьми не младше трех с половиной лет. В раннем возрасте наиболее плодотворным оказывается применение методики личного нарратива и методики описания картинки. Более сложные методики (методика извлеченных текстов и методика ключевых слов) рекомендуется использовать при проведении экспериментов с детьми старше пяти лет, так как такие задания требуют более глубокого понимания исходного сюжета.

Вопросительные местоимения «кто», «что», «какой» и ряды производных от них местоимений в онтогенезе

Местоимение, детская речь, освоение языка, вопросительные местоимения, отрицательные местоимения, неопределенные местоимения.

Русские местоимения, принадлежащие к вопросительно-относительному, отрицательному и неопределенному разрядам, формируют ряды, в основе каждого из которых лежит первичный и морфемно наиболее простой компонент — вопросительно-относительное местоимение что, кто, какой: ср. что — ничто — что-нибудь — что-то — кое-что и т. д. Гипотеза данного исследования заключалась в том, что онтогенетическое развитие местоименных рядов повторяет ход их исторического формирования, то есть дети начинают осваивать подобные местоимения с базовых вопросительных, постепенно добавляя к ряду производные лексемы. Также предполагалось, что вопросительное значение является для ребенка наиболее выпуклым когнитивно, и именно на его основе развиваются другие местоименные значения: неопределенность как некая интериоризированная вопросительность; отрицательность как ответ на вопрос. Для проверки гипотезы был проведен анализ данных речи 5 детей в возрасте от 1.5 до 2.8 (Ф.), 4.5 (Л., В., Х.) и 6.8 (К.) лет. Полученные результаты не полностью подтверждают гипотезу: отношения между местоимениями в онтогенезе разнообразнее, чем предполагалось изначально. Вопросительные местоимения превалируют над другими только по частотности в речи детей, но не по возрасту, в котором они осваиваются. Разные дети демонстрируют разный порядок появления местоимений: если у Ф., К. и В., действительно, освоение начинается с вопросительных лексем, то Х. начинает с отрицательного ничего и переходит к вопросительным примерно через месяц; а в речи Л. первым появляется неопределенное какой-то и только через несколько месяцев — вопросительные местоимения. Между рядами местоимений также наблюдаются различия: к вопросительности тяготеют что и кто, тогда как из ряда какой чаще используется и раньше возникают неопределенные элементы.

Воспроизведение вербального прайма или коррекция речевой ошибки? (на материале лингвистического эксперимента с детьми 3 лет)

Детская речь, метаязыковая рефлексия, прайминг, языковая девиация.

А. Н. Гвоздев в статье «Как дети дошкольного возраста наблюдают явления языка» (1929) проанализировал образцы сознательного отношения к языку, показав, что к метаязыковой рефлексии способны уже трехлетние дети. Одним из проявлений такой рефлексии может служить непроизвольное исправление ошибок в речи окружающих, которое обнаруживается при переспрашивании или повторении.
Роль прайминга в процессах освоения и порождения речи ребенком еще недостаточно изучена. Однако очевидно, что прайм не всегда оказывает влияние на таргетное высказывание: запоминая сказанное с целью его воспроизведения, ребенок может сознательно или неосознанно корректировать как лексическое, так и грамматическое оформление услышанного.
В 2004 г. группа ученых, проводивших сопоставительные исследования речи детей, которые осваивают разные языки, разработала под руководством С. Штолль русскоязычную версию эксперимента, направленного на изучение влияние прайма на выбор активной или пассивной формы ребенком. В эксперименте участвовали 33 ребенка в возрасте 3-х лет. В тексте заданий, составленных неносителями русского языка, наблюдались отклонения как от речевой нормы, так и от частотных употреблений, принятых в русском регистре общения с маленькими детьми. Ребенок должен был описать картинку, повторив фразу за экспериментатором, а через некоторое время создать ее самостоятельное описание. В ходе эксперимента 30 детей корректировали услышанное, изменяя предложно-падежную форму существительного, видо-временную форму глагола, осуществляя более точный семантический и стилистический выбор лексических единиц.
Косвенные результаты этого эксперимента позволяют сделать предварительные выводы о развитии метаязыковой способности детей и детских стратегиях репродуцирования речи при столкновении с речевыми отклонениями.

Интерпретация экстремальных событий в современных российских СМИ

Экстремальные события, в нашем понимании, — события, выходящие за рамки «обычного», представляющие угрозу индивиду или группе людей, вызывающие в обществе большой резонанс. Такие события не назывались бы событиями, если бы человек не являлся их частью. «Физическое пространство может быть только местом, где разворачиваются события, происходящие в жизни людей, стран, коллективов, всего того, что живет или осмысляется как живущее. … События не только происходят в жизни людей, но в них должны принимать участие люди. События личностны и социальны» (Арутюнова 1988: 171). На наш взгляд, важно обратить внимание на их интерпретацию через призму языка.
В нашем исследовании мы рассмотрели способы интерпретации 4 экстремальных событий в 10 аналит. статях объемом 30 с. (Аиф, МК, Коммерсанъ, Известия). В аналитических публицистических жанрах автор рассуждает о причине, виновниках, последствиях такого события, причем для доказательства своей точки зрения прибегает к аргументации. Аргументация распадается на несколько блоков (например, характеристика виновника, его семьи, характеристика поступков власти и пр.), в которых были выявлены эмотивы, выступающие в роли усилителей аргументации автора. Автор при помощи субъективной оценки выражает свои эмоции, причем формирует эмоциональную реакцию читателей по событию в целом. Эмотивные речевые акты превращаются в речевые акты эмоционального воздействия (см. Сегодня нашей элите практически ничего не угрожает… Жуликам и ворам эффективное образование и здравоохранение не только не нужны, но даже и мешают. Люди для него — либо расходный материал, …, либо просто мусор). В последнее время авторы подобных текстов прибегают к использованию инвектив по отношению к главным персонажам экстремальных событий, чем апеллируют к чувственному миру читателей.

Стратегии формирования национальной идентичности в рекламном тексте

Рекламный текст, национальная идентичность, национальное самосознание, убеждающая мифориторика, эталоны культуры.

Рекламный текст выступает как эффективное орудие формирования и поддержания ценностных установок, взглядов и специфического мировосприятия среди членов национально-культурной общности. Одной из основных задач является определение значимости националистического компонента в разных типах рекламы, мотивов и соответствующих коммуникативных стратегий формирования национальной идентичности. Качественный рекламный текст должен соответствовать ожиданиям и интересам потребителя и его восприятию себя как части национальной общности. В современном мире коммерческая реклама, также как и собственно социальная реклама, является социально ориентированной, то есть использует так называемые приемы убеждающей мифориторики. В результате дискурс-анализа русско- и англоязычных рекламных текстов мы пришли к выводу, что наиболее распространенными приемами являются апелляция к традиционным ценностям, присущим той или иной нации, теме исключительности национального характера, использование исторических нарративов (мифов, былин, культурных клише, подлинно исторических фактов), культурно значимых прецедентных текстов, упоминание имен культурно и исторически значимых личностей, привлечение националистических нарративов и образов, в т. ч. пространственных образов-топосов и т. п. Такая стратегия направлена на активацию культурно значимой когнитивной модели, в определенной степени предсказуемых ассоциативных связей, эмоциональный отклик, основанный на осознании и переживании чувства национально-культурной принадлежности. Таким образом, рекламный текст выступает в качестве культурно обусловленной концептуальной системы, где реализуются эталоны культуры как общепринятые представления, хранящиеся в сознании представителей конкретной национально-культурной общности.

Динамика фонетических межпоколенческих изменений при реализации глухости-звонкости смычных взрывных согласных в устной речи русскоязычных билингвов Германии

Наиболее надежным акустическим коррелятом, различающим пары взрывных согласных по глухости — звонкости, можно считать показатель времени задержки голоса относительно момента взрыва согласного (время начала озвончения, или ВНО) — это время начала колебания голосовых связок относительно момента взрыва. Длительность ВНО измеряется в миллисекундах (м/с). Длительность ВНО в разных языках различная. Исходя из этих данных можно предположить, что ВНО может подвергаться действию межъязыковой фонетической интерференции в ситуации немецко-русского билингвизма. Для измерения длительности ВНО нами был проведен эксперимент в 2014 г. в г. Бохум (Германия; земля Северный Рейн — Вестфалия) в Рурском университете, в русском культурном центре «Исток», а также в еврейском языковом центре «Yahad Haverim Verein». Целью описываемого эксперимента являлось определить длительность ВНО у участников исследования и сравнить его с характерной длительностью ВНО в русском и в немецком языках при чтении вслух фонетически представительного текста. Участниками эксперимента были 11 детей-билингвов и 9 их родителей. Звонкость русских смычных взрывных согласных вызвала наибольшие трудности у всех участников вне зависимости от их возраста, использования ими русского языка; ее диапазон не соответствовал ни русским, ни немецким согласным, что свидетельствует об образовании в речи билингвов промежуточной или своей собственной системы. У взрослых в этом случае можно говорить о процессе фонетической аттриции. По результатам анализа детской речи можно предположить, что звонкость согласных не является врожденным признаком. При реализации ВНО глухих смычных взрывных согласных дети-билингвы и взрослые использовали ВНО русских согласных, что свидетельствует о большей устойчивости признака.

Иммиграционные потоки как фактор влияния на языковую ситуацию в Канаде

Канада, Квебек, языковая политика, иммиграционные потоки, языковая ситуация, франкофонное сообщество.

Современная Канада — одна из лидирующих в мире стран по количеству принимаемых ежегодно иммигрантов. Массовый приток иммигрантов призван решить определенные экономические и демографические задачи. Объем иммиграционных потоков не менялся начиная с 2001 г., претерпев, однако, важные структурные изменения. Выходцы из широкого списка стран и регионов, для которых зачастую ни один из официальных языков Канады не является родным, вносят существенные коррективы в языковую ситуацию. Соотношение относительно небольшого населения страны и количества иммигрантов, приезжающих каждый год, определяет необходимость регулярного мониторинга влияния иммиграционных потоков на численность франкофонного и англофонного сообществ. Изучение влияния иммиграционных потоков на языковую ситуацию в Канаде является тем более важным, что федеральные власти по-прежнему ставят задачу формирования максимально двуязычного общества, тогда как перед франкофонным сообществом стоит более реалистичная и насущная проблема сохранения доли франкофонов от общего числа жителей. Каждые пять лет на федеральном уровне проводят широкомасштабный опрос населения, включающий в том числе и ряд вопросов социолингвистического характера. В докладе в сопоставительном аспекте будет проведен анализ ситуации в периоды между опросами 2006, 2011 и 2016 гг., а также анализ текущей языковой ситуации в целом с учетом изменений, внесенных последней иммиграционной волной.

Русский язык в системе общего образования с точки зрения теории языкового капитала

Изменения в Закон об образовании в Российской Федерации, закрепившие право граждан на свободный выбор языка обучения и языков изучения детей, свидетельствуют о переходе России от прежней этнокультурной парадигмы языковой политики к новой национально-функциональной парадигме, в которой акторы руководствуются теорией языкового капитала, разработанной французским социологом П. Бурдье, в которой предпочтение отдается коммуникативно мощным языкам, позволяющим конвертировать образовательный капитал в другие формы человеческого капитала, прежде всего, в экономический и социальный.
 В современных условиях качественное среднее техническое и высшее образование может быть получено на русском языке, что объясняет выбор многими родителями, у детей которых русский язык не является первым, выбирать его в качестве языка обучения, несмотря на противодействие региональных властей в некоторых субъектах Российской Федерации. Обучение детей на мажоритарном языке сегодня является общей характеристикой стран, достигших значительных успехов в социально-экономическом развитии, например, всех стран БРИКС и так называемых «новых азиатских тигров». Для количественного анализа процесса такого перехода необходимо регулярное проведение мониторингов трансгенерационной (внутрисемейной) передачи миноритарных языков народов Российской Федерации, который никогда не проводился на постсоветском пространстве. Теоретические основы такого мониторинга разрабатываются на основе положительного опыта зарубежных государств, в которых они проводятся с середины XIX в.

Социолингвистика, языковое общество, языковой код, двуязычие, многоязычие, базовые и отраслевые понятия.

Анализ базового понятийного аппарата социолингвистики (см. работы В. И. Беликова, Н. Б. Вахтина, Е. В. Головко, Ю. Д. Дешериева, Л. П. Крысина, О. Б. Ткаченко, А. Д. Швейцера) позволяет предложить классификацию, которая соответствует основной задаче этой науки — исследованию влияния общества на язык/языки. На наш взгляд, отношение «общество — язык» может быть конкретизировано следующим образом: народ — язык; нация — язык; коллектив/корпоратив/группа/семья — язык; индивид — язык. На уровне народ — язык характерным будет наличие двуязычия, многоязычия; на уровне нация — язык — социальная распространенность языка; на уровне коллектив — язык — социально-территориальная дифференциация языка; на уровне индивид — язык — социально обусловленная вариативность языка. Исходя из этого, к кругу основных понятий социолингвистики предлагаем отнести языковое общество, языковой код, двуязычие, многоязычие, социальная распространенность языка, социально-территориальная дифференциация языка, социально обусловленная вариативность языка. Предложенная классификация социолингвистического понятийного аппарата позволяет определить основные векторы научных социолингвистических исследований, актуализировать многоуровневый разноаспектный подход к изучению отраслевой социолингвистической проблематики.

Отношение носителей языка к признакам канцелярита в официальных объявлениях

Доклад посвящен отношению носителей к языковым особенностям официальных объявлений, размещенных в публичном пространстве. Материал исследования получен в ходе интервью и опроса он-лайн. Официальные объявления, размещенные в общественных местах, являются одним из способов коммуникации государственных органов с населением. При этом эти тексты или устные сообщения отличает сфера употребления — публичное пространство (например, городской транспорт или здание районной поликлиники). Нередко такие объявления содержат признаки канцелярита, под которым понимаются канцелярские выражения и другие языковые особенности, характерные для официально-делового стиля, но неуместно употребляемые в других сферах. В ходе исследования поставлены следующие вопросы: как носители русского языка оценивают черты канцелярита в объявлениях в общественных местах; замечают ли они эти признаки и осознают ли свое отношение к ним; будут ли респонденты едины в своих оценках. Материал составили результаты он-лайн опроса (получены ответы 141 респондента) и серии интервью (26 человек, от 20 до 83 лет, с различными уровнями образования). В качестве стимулов предлагались 6 фотографий объявлений. Беседа начиналась с вопроса: «Как вам нравится это объявление?». Задачей исследования стало не только получить оценки конкретных объявлений и языковых явлений, но и спровоцировать респондентов на выражение отношения к использованию данного кода в публичных ситуациях.В докладе будут рассмотрены различные варианты языковых оценок и приведены яркие цитаты. 
Исследование проведено при поддержке гранта РНФ № 19-18-00525 «Понятность официального русского языка: юридическая и лингвистическая проблематика».

При анализе речевых жанров как сложных социолингвистических объектов, обусловленных культурологическими и психолингвистическими факторами, используются, и зачастую непоследовательно, методы генристики, прагмалингвистики, теории текста и других направлений, что свидетельствует о необходимости уточнения методологического и терминологического аппарата собственно самого жанроведения. Для этого необходимо начать с выбора наиболее продуктивных терминологических единиц в дублирующих парах и уточнения значения некоторых терминов, заимствованных из других сфер лингвистических исследований и не адаптированных к описанию речевого жанра. Для упорядочения терминологии выделено несколько групп основных терминологических единиц. 1. Простой и сложный речевые жанры. Анализ работ исследователей позволяет обосновать логичность исключения из терминологического аппарата самого противопоставления, так как все речевые жанры (не речевые акты) — сложные объекты: их характеристиками являются процессуальность и синсемантичность, в основании модели находится неоднофазовое речевое действие. 2. Соотношение понятий первичный и вторичный речевой жанр. Анализируя четыре основные точки зрения, возможно предположить, что идея «вторичности» связана с наличием перспективы коммуникативных ситуаций, заложенных в архитектнике жанра. В свете этого становится более прочной связь между вторичными, риторическими речевыми жанрами и жанрами непрямой коммуникации. 3. Понятия жанровый блок, гипержанр, преджанр, субжанр имеют разный научный потенциал: первые два явления относятся к межжанровой интерференции и свидетельствуют о потенциальных возможностях речевых жанров, не затрагивающих их канона, тогда как последние два — явления внутрижанровой интерференции, которые релевантны для анализа модели речевого жанра.

Полицентричный язык, австрийский национальный вариант немецкого языка, собственно-немецкий язык, австрицизмы, языковая идентичность.

Австрийский национальный вариант немецкого языка подвергается интенсивному воздействию двух лингвокультур — собственно-немецкой (в ФРГ) и англоязычной (в США). В результате полицентричная модель немецкого языка с Австрией как одним из полнозначных языковых центров (Vollzentren, согласно концепции М. Кляйна и У. Аммона) начинает терять для молодого поколения австрийцев свою актуальность: в их языковом сознании немецкий и австрийский полнозначные языковые центры сближаются. Причиной этого является влияние СМИ, трансляция зарубежных фильмов с дублированием на том варианте немецкого языка, который принят в ФРГ, широкое распространение книг (в том числе и переводных), издаваемых в ФРГ: 85% австрийского книжного рынка (в т. ч. и детской литературы!) заполнен продукцией немецких книжных издательств. С 1 апреля по 30 октября 2014 г. был проведен социолингвистический опрос образованной австрийской молодежи (имеющей аттестат зрелости или закончившей университет) в Вене и Граце, а также в нескольких других федеральных землях Австрии. Акцент делается на оценке молодыми австрийцами их родного языка или диалекта и литературного немецкого языка в его австрийском варианте. Задавался вопрос: Можно ли назвать немецкий язык в Австрии не немецким, а австрийским? Ответ: да — 42%, нет — 58. Выяснилось также, что молодые австрийцы склонны заменять австрицизмы общенемецкими лексемами, например: австр. Erdäpfel «картошка» → нем. Kartoffeln. Причиной этого является влияние СМИ, трансляция зарубежных фильмов с дублированием на том варианте немецкого языка, который принят в ФРГ, широкое распространение книг (в том числе и переводных), издаваемых в ФРГ: 85% австрийского книжного рынка (в т. ч. и детской литературы) заполнен продукцией немецких книжных издательств.

Жестовая коммуникация, жестовый язык, звучащий язык, жест, слово.

Жестовая коммуникация, включающая две разновидности — разговорную и калькирующую, имеет своим главным свойством способ передачи и восприятия информации глухими. Существующие национальные жестовые системы глухих отличаются своеобразием лексики и грамматического строя, однако благодаря международному жестовому языку происходит общение глухих из разных стран на мероприятиях (съезды, симпозиумы, конференции, состязания неслышащих спортсменов и пр.), организуемых Всемирной федерацией глухих.
Структура жестовых языков имеет сложную иерархию, в которой жест, или кинетический акт, в котором обязательно участвуют руки говорящего, выступает в качестве основной смысловой единицы, аналогичной по своей функции слову в звуковых языках. Двигательная природа жеста и его визуальное восприятие обусловливают такие особенности жестового языка, как возможность определенным образом расположить жест в пространстве и выполнить одновременно два жеста двумя руками.
Если относительно недавно многие исследователи воспринимали жестовый язык глухих как разновидность примитивного языка в силу отсутствия в нем грамматических категорий, присущих звуковым языкам, то сегодня существенно изменились критерии его оценивания. Постоянное пополнение лексики жестовых языков, в том числе и по принципу ассоциации (так, лексическая единица «Пятигорск» в русском жестовом языке передается жестом, описывающим два направленных навстречу друг другу пистолета), свидетельствует о том, что подобно звучащим языкам жестовые языки находятся в постоянном развитии.
В настоящее время наблюдается повышенный интерес со стороны исследователей к изучению жестовых языков, в частности, русского жестового языка, потому что в обществе произошло осознание необходимости интегрировать членов, использующих жестовую коммуникацию как основную.

Социолингвистика, португальский язык, мультилингвизм, Макао, языковые контакты.

Специальный административный район Китайской Народной Республики Макао представляет собой мультилингвистическую среду. Здесь функционируют три основных языка: китайский, португальский и английский. Статус официальных имеют китайский и португальский. 
Португальский язык в Макао представлен в двух вариантах: европейском и региональном. Европейский вариант — это язык выходцев из Португалии. Региональный вариант представлен как в своем разговорном, так и литературном вариантах и обладает рядом значительных особенностей, отличающих его от европейского португальского.
Китайский в Макао носит название «кантонский китайский» (по старому названию Гуанчьжоу — Кантон — города, который в течение всей истории своего существования был портом) и отличается от общепринятого сейчас в Китае путунхуа — языка, сложившего на основе северных диалектов. Кантонский диалект китайского языка сложился основе южных диалектов Китая. В кантонском китайском сохраняются усложненная фонетическая и иероглифическая системы.
Английский в Макао носит название китайского английского, или английского Гонконга.
Также в Макао существует лузокреольский язык макаишта (macaísta).
Помимо основных языков, лингвистическая ситуация этого региона характеризуется также наличием тайваньского, вьетнамского, японского языков, поскольку в Макао проживает много носителей этих языков.

Социолингвистика, региолект, локально ограниченная разновидность языка, регионализм, семантический регионализм, неофициальный топоним.

В работе рассматривается региолект г. Магадана в социолингвистическом аспекте, в частности, в сопоставлении функционирования локально ограниченной разновидности русского литературного языка в речи представителей старшего и младшего поколений. В процессе исследования использовались методы лонгитюдного наблюдения, анкетирования, анализа полученных данных с применением приема статистической обработки материала. Удалось зафиксировать факт того, что ряд территориально маркированных лексических единиц характеризуется относительным единством использования вне зависимости от возраста информантов. К таким лексемам, в частности, относятся семантические регионализмы типа трасса (в значении: территория, расположенная по ходу Колымской трассы), дорога (оплачиваемый проезд в отпуск как северная льгота), материк (все территории нашей страны, за исключением северных) и др. Отдельные городские локализмы (к примеру, лексема труба в значении места, в котором порывы ветра ощущаются с наибольшей силой) мало распространены в речи молодых участников анкетирования. Наиболее четко просматриваемое разграничение между представителями старшего и младшего поколений магаданцев зафиксировано в использовании неофициальных урбанонимов: значительная часть этих лексических единиц (к примеру, Антенка, Транзитка, Инвалидка и др.) сохранилась только в активном словарном запасе старожилов.

Языковая ситуация, официальный язык, многоязычие, фактический статус языков.

В Люксембурге сосуществуют языки германского и романского происхождения, в статусе официального языка находятся французский, немецкий и люксембургский (Lëtzebuergesch). Учитывая разнообразие языковых функций и статусов, мы отмечаем, что многоязычие в Люксембурге — это, с одной стороны, следствие особого территориального расположения и исторического развития страны, с другой — социополитическая, экономическая и культурная необходимость. Выявлено, что на разных исторических этапах официальные языки Люксембурга меняли свой функциональный статус. В докладе будут продемонстрированы статусные и функциональные характеристики официальных языков, распространенных на территории герцогства. Кратко рассматриваются ключевые функциональные сферы, в которых используются люксембургский, французский и немецкий языки (законодательная база, система школьного и университетского образования и др.). Особое внимание уделяется анализу использования языков в медийном и эпилингвистическом дискурсах. Lingua franca в стране считается именно люксембургский язык. На нем осуществляется неформальная (повседневная устная и письменная) коммуникация между жителями государства. Тем не менее, языковую ситуацию в люксембургском ареале можно считать сбалансированной.

Предметом сообщения служат риторические приемы, используемые в ходе политического скандала. Исследование позволило выделить основные риторические фигуры, употребляемые в ходе таких конфликтов. Для вербального уничтожения противника употребляются такие «политически бранные» слова, как «оккупация», «агрессия», «диктатура». Утверждается, что враг не только внешний агрессор, но и диктатор в собственной стране. Используется прием аллюзии: врага сравнивают с одиозными персонажами в прошлом. Так, в ходе конфликта 2008 г. между Россией и Грузией, обе стороны сравнивали друг друга с немецким фашизмом. Если противник — крупное государство, его представляют как беспощадного хищника, напавшего на беззащитную жертву. Так западные СМИ представляли Грузию во время конфликта 2008 г. Если же противник — малая величина, его уподобляют марионетке в руках «хозяина». Так, проукраинские журналисты называли Донбасс «марионеткой России», а антиукраинские называли Украину марионеткой США. Утверждается, что враг безумен. Используются такие клише, как «нагнетание истерии», «бесноватый фюрер» (по отношению к М. Саакашвили в 2008 г.) Симметричными обвинениями в безумии обменивались лидеры США и Ирана в 2019 г. Враг действует себе во вред и потерпит поражение. Такие заявления звучали во всех разобранных конфликтах. В стане врага нет единства: «плохой» лидер ведет «хороший» народ к бедствиям. Этот прием активно применялся в антиамериканской риторике периода холодной войны. Вышеописанные риторические приемы применялись с большей или меньшей степенью симметричности во всех разобранных автором политических конфликтах.

«язык вражды», враждебность, сексизм, интернет-дискурс, интернет-комментарий.

Доклад посвящен проблеме использования «языка вражды» в отношении женщин как одной из форм проявления сексизма в белорусском дискурсивном сообществе. Выбор указанной тематики в качестве объекта исследования обусловлен результатами пилотажного исследования коммуникативного пространства интернет-дискурса Беларуси, в ходе которого было установлено, что статьи, имеющие в заголовке лексемы «женщина», «феминизм» и «сексизм» вызывают достаточно высокий отклик у среднестатистического белорусского интернет-пользователя (ниже, чем статьи, освещающие проблематику ЛГБТ-сообщества, однако выше, чем статьи на этническую тематику). Исследование выполнено на материале интернет-комментариев пользователей к статьям, опубликованным на самом популярном новостном интернет-портале Беларуси TUT.BY. Предпринята попытка классификации «языка вражды» в отношении женщин: рассматриваются такие его виды, как утверждения о несправедливом преимуществе женщин перед мужчинами и, как следствие, сексизме в отношении мужчин; указание на такие отрицательные черты женщин, как нелогичность мышления, эмоциональность, зависть и пр.; оценка и сравнение внешности и возраста женщин; утверждения о связи «сильных» женщин с ЛГБТ и другими «европейскими ценностями»; утверждения о неспособности женщин выполнять «мужскую» работу; цитирование сексистских высказываний и поддержка сексистских действий; отрицание положительных качеств и преимущества женщин в определенных областях.

Проблема единства каталанского языка глазами представителей партии «Vox»

Языковая политика, каталанский язык, языковые контакты, Vox, каталонский национализм.

Большая часть российских и зарубежных исследователей рассматривают валенсийский и балеарский как диалекты (разновидности) каталанского языка. В 1970-е гг. в Валенсии и на Балеарских островах получают развитие общественно-политические движения, целью которых является культурно-языковая сецессия данных регионов от Каталонии («блаверизмо» и «гонельизмо»). Сторонники данных движений рассматривают валенсийский и балеарский в качестве самостоятельных языков. Цель настоящего исследования — рассмотреть точку зрения на проблему язык/диалект применительно к т. н. «Каталонским Землям» («Països Catalans»), высказываемую представителями крайней правой испанской партии «Vox». Данная формация представляет собой новую силу на политическом горизонте Испании. На парламентских выборах в ноябре 2019 г. «Vox» набрала 15,09 % голосов и заняла третье место в стране. В ходе настоящего исследования были проанализированы интервью и публицистические статьи 52 депутатов от «Vox» в Конгрессе депутатов. Изучались материалы за период с декабря 2018 г. по ноябрь 2019 г. По итогам проведенной работы можно сделать вывод о том, представители «Vox» поддерживают идею о существовании отдельных валенсийского и балеарского языков и подчеркивают культурные и языковые различия между Валенсией, Балеарскими островами и Каталонией. Занимая подобную позицию по данному вопросу, современные испанские крайние правые следуют языковой идеологии правоцентристской партии периода перехода от франкизма к демократии «UCD» («Союз демократического центра»).

Мониторинг официальных сайтов государственных органов и органов местного самоуправления как способ оценки обеспечения права на информацию

Государственный язык, право на информацию, доступность информации, понятность информации.

Одним из способов обеспечения доступа к информации о деятельности государственных органов и органов местного самоуправления является размещение государственными органами и органами местного самоуправления информации о своей деятельности в сети «Интернет».
Федеральными законами, подзаконными нормативными актами установлен перечень информации, обязательной для публикации на официальных сайтах.
В деятельности органов государственной власти, во взаимоотношениях органов государственной власти, организаций и граждан Российской Федерации подлежит обязательному использованию русский язык с соблюдением норм русского литературного языка, правил орфографии и пунктуации.
Информация должна соответствовать требованию формальной определенности, о необходимости соблюдения которого не раз говорил Конституционный Суд в своих постановлениях.
Информация о деятельности государственных органов быть понятна всем и каждому. Понятность текстов, исходящих от государства, влияет на стабильность и предсказуемость правоотношений, уровень доверия между субъектами права, способствует диалогу государства и общества, вовлеченности общества и его отдельных сегментов в управленческие процессы.
Нами была разработана Инструкция по проведению мониторинга официальных сайтов государственных органов и органов местного самоуправления. Инструкция позволит оценить не только формальные требования законодательства РФ об обеспечении доступа к информации о деятельности государственных органов и органов местного самоуправления посредством размещения информации в сети «Интернет» (наличие и полнота информации), но и оценить, обеспечивается ли фактически право граждан на информацию (информация, размещенная на официальном сайте, должна быть понятна гражданам).
Исследование выполняется в рамках проекта РНФ №19-18-00525.

Эвфемизмы в речи приглашенного должностного лица на заседании Государственной Думы/Совета Федерации

Парламентский дискурс, Государственная Дума, Совет Федерации, правительственный час, митигация, эвфемизация.

Русскоязычный парламентский дискурс (ПД) является ритуализованным полисубъектным типом дискурса с иерархической структурой. ПД реализуется в ряде коммуникативных событий (КС) разного ранга. Сложным с точки зрения интенциональной организации является КС «правительственный час» (ПЧ) — время встречи представителей исполнительной власти (приглашенных должностных лиц — ПДЛ) с представителями законодательной. Последние реализуют функцию контроля. Во время ответов на вопросы ПДЛ находится в уязвимой позиции. Его основная задача — сократить уязвимость своего институционального лица, для чего ПДЛ прибегает к коммуникативно-когнитивному феномену митигации, имеющему ряд способов реализации, в т. ч. эвфемизацию. При помощи эвфемизмов ПДЛ чаще всего маскирует: недостаточно эффективную работу властей, недостатки в существующей системе государственного управления (пробуксовка — ‘бюрократические проволочки’);разногласия с представителями других органов власти (дискуссия — ‘длительный агрессивный спор’);недостатки в работе и поведении коллег, а также критику со стороны коллег по отношению к самому ПДЛ (эмоциональное поведение —‘агрессивное, но неубедительное, неуместное’);негативное отношение общества к действиям властей (социальные последствия — ‘протест населения’);социальные, экономические проблемы, проблемы во внешней политике (нынешние условия — ‘тяжелые условия’); сложность реализации поставленных перед властью задач (смелые задачи — ‘трудновыполнимые’).Что касается средств эвфемизации, то в качестве эвфемистических замен ПДЛ наиболее часто использует лексику с рассеянной семантикой. В отдельных случаях говорить о формировании эвфемистических штампов (амбициозные задачи). В большинстве случаев использование лексемы в качестве эвфемизма ситуативно.

Национальный корпус русского языка, концепт, атрибутивные определения, структура семантического поля, ядро семантического поля.

Материалом исследования является Национальный корпус русского языка. Из Корпуса выделено 9742 документа, 28608 вхождений, включающих концепт ЗДОРОВЬЕ. Общее количество атрибутивных признаков концепта ЗДОРОВЬЕ составляет 162 единицы, 9532 употребления. Интерпретация полученных данных заключается в распределении определений по тематическим группам, которые представляют собой различные тематические области семантического поля концепта ЗДОРОВЬЕ в национальном сознании русских людей.
 Сгруппировав определения концепта ЗДОРОВЬЕ, представленные в Основном корпусе русского языка, получаем 4 тематические группы: «Признак принадлежности», «Признак качества», «Признак сферы», «Признак изменения состояния».
На первом месте по количеству определений стоит группа «Признак принадлежности» — 31 лексема — 6 066 употреблений. В этой группе представлены определения, указывающие на лицо, группу людей, страну, обладающих ЗДОРОВЬЕМ. На втором месте находится группа «Признак качества» (81 лексема — 2 257 употреблений). Эту группу представляют определения, указывающие на хорошее или плохое качество ЗДОРОВЬЯ. Группа «Признак сферы» (27 лексем — 984 употребления), содержит определения, которые указывают на раздел медицины или иную сферу ЗДОРОВЬЯ. Далее следует группа «Признак изменения состояния» (23 лексемы — 245 употреблений), где представлены определения, показывающие изменение состояния ЗДОРОВЬЯ в лучшую или худшую сторону.
 Семантическое поле концепта ЗДОРОВЬЕ состоит из ядра, предъядерной зоны, ближней и дальней периферии. Ядро семантического поля концепта ЗДОРОВЬЕ представляет группа «Признак принадлежности», составляющая 63,6% от общего количества определений.
Результатом исследования является создание структуры семантического поля концепта ЗДОРОВЬЕ по данным Национального корпуса.

Год языков коренных народов в освещении иранских СМИ (на примере информационного агентства ИРНА)

Иран, персидский язык, диалекты, сохранение лингвистического многообразия, СМИ.

Вопросы лингвистического многообразия Ирана, проблемы двуязычия в лингводидактическом плане, различные аспекты актуальности документирования и сохранения миноритарных языков и диалектов все чаще привлекают внимание иранских СМИ, поскольку персидский является родным языком приблизительно для 60 % более чем 83-миллионного населения этого полиэтнического государства.
Традиционно ряд материалов по обозначенной тематике публикуется в связи с подготовкой к очередному учебному году и в канун дня родного языка. 2019 г., объявленный международным годом языков коренных народов, дал новый информационный повод привлечь внимание к малым языкам и культурам и их судьбе в контексте доминирования персидского как официального языка документов и системы образования и шире — в условиях глобализации и интернационализации, которые затрагивают многие аспекты жизни современного иранского общества.
В предлагаемом докладе на примере новостных статей ИРНА (главного Информационного агентства Исламской Республики, https://www.irna.ir/) выделяются основные сюжетные линии, сопряженные с проблематикой языкового многообразия, среди них:, начало преподавания родного языка в школах (в том числе гиляки), продвижение этнотуризма (Зенджан, Фарс, Керманшах), презентации научных монографий и проектов (например, исследование о лингвистических особенностях диалекта города Йезд и составление лингвистического атласа остана Керман), репортажи о поэтических вечерах (Хузистан), театральных новинках (постановки «Ревизора» Гоголя на диалекте семнани), концертах этнической музыки на диалектах в тегеранском метро.
Такие инициативы должны способствовать повышению престижа идиомов и воспитанию уважительного отношения общества к диалектам как к предмету национальной гордости и богатому экономическому потенциалу.

Понимание официального документа: Стандартный административный vs Грамотный юридический текст

В докладе сопоставляются два официальных текста, принципиально отличающиеся по уровню трудности языка. Первый документ — из области медицины, популярное ныне «Информированное согласие на проведение эндодонтического лечения»; второй — из сферы образования: «Правила приема в Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего образования «Российский государственный *** университет». С лексической точки зрения первый текст содержит значительное количество медицинских терминов (30), из которых четверть узкоспециальных, столько же нечастотных, а остальные, как правило, известны взрослому человеку. Для респондентов без высшего образования были трудны еще два абзаца с осложненным синтаксисом. Однако более или менее этот текст был доступен читателям с разными уровнями образования. Второй текст, из области высшего образования, не содержал незнакомых слов или терминов, но оказался чрезвычайно трудным и для восприятия, и для понимания: читателям было трудно «пробиться к смыслу». Организация текста, с его чрезвычайно длинными фразами, многочисленными повторениями, усложненным синтаксисом и неочевидными смысловыми вершинами, произвела шокирующее впечатление на читателей, непривычных к такой стилистике. По своей информационной, коммуникативной и синтаксической организации тексты «юридического» типа настолько расходятся с привычными формами обычной коммуникации, что только опытный читатель способен его понять. Этим «грамотный юридический» текст принципиально отличается от «стандартно-административного».
Исследование выполнено при поддержке гранта РНФ №19-18-00525 «Понятность официального русского языка: юридическая и лингвистическая проблематика».

Голосовое сообщение как новая речевая технология для удобной коммуникации

Устно-письменная форма, компьютерно-опосредованная коммуникация, комфортное взаимодействие, веб-жанры, голосовое сообщение.

Сегодня невозможно представить повседневное общение без использования Интернета, который создал уникальное коммуникативное пространство, где человек может выбирать тип общения, соответствующий его целям и мотивациям: чат, смс, видео-звонок, блог, форум, влог и т. д. (Лысенко С. А., 2010). Социолингвистика проявляет все больший интерес к исследованию Интернет-коммуникации, которая быстро развивается и создает новые возможности, жанры и виды общения. Важное место в этой парадигме принадлежит голосовым сообщениям, которые набирают популярность благодаря удобству в использовании. На сегодняшний день эта функция доступна во всех самых распространенных мессенджерах и социальных сетях (Вконтакте, Facebook, Whatsapp, Viber, Telegram). Цель моего сообщения — рассмотрение социальной и психологической мотивации к использованию голосовых сообщений. В ходе анализа материала в размере 100 голосовых сообщений людей разного возраста (18–60 лет), пола, рода деятельности (студенты, рабочие, офисные сотрудники, фрилансеры и др.) было обнаружено разнообразие речевых жанров, таких как диалог и монолог, личный дневник, построенный на отрывках записанной информации, обсуждение конкретных сюжетов (поделиться эмоциональными впечатлениями или серьезная беседа, тщательно оформленная средствами лингвистической вежливости, чтобы установить комфортную обстановку с адресантом). Коммуникативный анализ также был выполнен с помощью опроса об отношении авторов к этому виду коммуникации.

Формирование речевого портрета личности на примере новеллы А. Л. Венгера «В своих мыслях»

Настоящий доклад посвящен проблеме формирования языкового портрета личности на примере новеллы А. Л. Венгера «В своих мыслях», относящейся к шведской иммигрантской литературе. В докладе последовательно описываются языковые особенности так называемого мультиэтнического языка молодежи, нашедшие свое отражение в данном произведении, так как они играют ключевую роль в конструировании писателем идентичности героя.
Мультиэтнический язык молодежи можно определить как современный регистр шведского языка, который используют молодые люди, проживающие в районах крупных городов с преобладающим процентом иммигрантского населения. Он обладает рядом характерных фонетических, грамматических и синтаксических и лексических особенностей, и используется говорящими в качестве стиля или регистра. Среди основных причин его использования можно выделить желание подростков маркировать свою принадлежность к другой культуре; выразить гордость за свое происхождение; продемонстрировать способность к языковому творчеству и нежелание ограничиваться нормой языка; иронизировать над стереотипами в отношении языка иммигрантов; выразить протест против общества и т. д.
Среди наиболее ярких особенностей мультиэтнического языка молодежи можно выделить случаи употребления прямого порядка слов и богатый сленг — именно их использует в своей новелле «В своих мыслях» А. Л. Венгер. Ее герой Фелипе ясно ощущает двойственность своего существования, которая отражается в языке произведения и позволяет автору наиболее полно раскрыть характер героя и те мотивы, по которым он использует в свой речи мультиэтнический язык.

Влияние глобального английского на состояние современной речевой ситуации (на материале заимствований в российских СМИ)

О феномене глобализации говорят и пишут во многих областях современной науки: в социологии, политологии, культурологии, а также в лингвистике. На первый план выходит необходимость использования общего для понимания языка, роль которого играет английский язык. Взаимодействие языков и культур, происходящее в процессе глобализации, выражается в заимствовании знаний и опыта различных областей науки и социальной деятельности, культурных ценностей, а, следовательно, в языковом заимствовании. К сожалению, анализ показывает, что носители языка зачастую либо совсем не понимают значений иноязычных слов, используемых в СМИ, либо неправильно интерпретируют их. Авторами работы проведено исследование, целью которого было выявление англоязычной заимствованной лексики в современных СМИ, а также определение степени понимания наиболее распространенных англицизмов носителями русского языка. Респондентам предлагалось 50 наиболее употребительных заимствований из глобального английского. Участие в исследовании приняло более 100 человек от 15 до 70 лет. Анкетирование показало, что несмотря на частое использование анализируемых заимствований, участники опроса не понимают или интерпретируют их приблизительно. Опрашиваемые в возрасте от 36 до 55 лет лучше ориентируются в политической или экономической лексике (истеблишмент, ритейл и др.), тогда как респонденты от 15 до 25 лет прекрасно владеют англицизмами, связанными с Интернетом или IT-технологиями (интерфейс, хайп и др.). Уровень понимания значения заимствований, звучащих в современных СМИ, варьируется от возраста, профессиональной деятельности, интересов адресата, поэтому было бы целесообразно постараться избегать излишнего употребления англицизмов в сферах, направленных на массовую аудиторию.

Толкование договора, юридическая терминология, судебная практика, язык права, буквальное толкование.

В ст. 431 Гражданского кодекса РФ предусмотрены правила толкования договора, которыми должны руководствоваться суды, определяя его содержание. Кодекс определяет приоритетным способом уяснение смысла договора через «буквальное» значение слов и выражений, употребляемых в его тексте. Категория «буквального значения» выглядит странно с точки зрения лингвистики и сама требует определенного толкования. Исходя из комментариев специалистов и судебной практики толкования и применения ст. 431 ГК в докладе будет представлена интерпретация термина «буквальное» значение с акцентом на различие в обыденном и специальном юридическом значении слов и выражений, употребляемых в договорах. Особое внимание предполагается уделить ситуации, когда хотя бы одной стороной договора выступает гражданин, не владеющий юридической терминологией. Можно ли считать его обыденное восприятие слов из текста договора «буквальным» значением или такое значение предполагает все-таки специальное терминологическое значение этих слов и словосочетаний? Кто выступает экспертом в выявлении «буквального» значения слов и выражений договора? На что опираются суды для выявления такого значения?
 Исследование выполнено при поддержке гранта РНФ №19-18-00525 «Понятность официального русского языка: юридическая и лингвистическая проблематика».

Сферы использования национального языка и миноритарных языков во Франции на современном этапе

Языковая политика Франции, плюрилингвизм, миноритарные языки, Европейский Союз, президент Франции, статус языка, официальный язык.

Одним из способов описания различных статусов языков во Франции является то, что в данном случае есть возможность полагаться на иерархию тех основополагающих документов, которые имеют к ним отношение или которые предусматривают их косвенно. Что касается миноритарных языков и языков меньшинств, то можно предположить, что, чем выше в данной иерархии документ, регулирующий статус того или иного языка, тем выше статус самого языка во Франции. В международных организациях, во время крупных политических или научных событий, или даже в корпоративном мире вопрос о плюрилингвизме часто ассоциируется в умах общественности, особенно среди его покровителей, в защиту официальных языков государств. Это также связано с вопросами образования на иностранных языках, использования того или иного языка в учреждениях высшего образования и др. В докладе данная ситуация будет представлена под несколько другим углом, а именно: будет детально рассмотрено отношение различных слоев населения к языкам меньшинств, на которых говорят французские граждане на территории Республики. До выступления президента Эммануэля Макрона в Институте Франции 20 марта 2018 г. сложившаяся ситуация в данном вопросе была довольно определенной: использование языков этнических меньшинств необходимо было уважать, чтобы они могли считаться «частью национального культурного наследия». Однако в контексте сегодняшней международной повестки дня нельзя не учитывать повсеместное распространение как различных диалектов, так и языков мигрантов, что кардинально меняет положение дел языковой политике Франции в целом.

Хинди; английский язык, билингвизм, лексическая интерференция, смешение кодов, переключение кодов.

Использование английского языка и хинди на территории многоязычной Индии приводит к ситуации устойчивого билингвизма. Билингвизм можно рассматривать как континуум, охватывающий доминирование хинди до равного владения двумя языками и до доминирования английского. Результат взаимодействия двух этих языков реализуется в нескольких формах. Первая форма — индийский вариант английского языка, это усвоенный носителями хинди английский язык, на который влияет языковая система родного языка, что приводит к определенным отклонениям от стандартного английского. Вторая форма — лексическая интерференция (или смешение кодов), которая понимается как перенесение элементов одного языка в речь другого, причем данные элементы сами по себе фонетически не ассимилированы и не адаптированы. Чаще всего, это конструкции на хинди, обнаруживающие элементы английского. При таком взаимодействии языков наблюдается ряд особенностей. Например, употребление английских глаголов в составе составного, что позволяет сохранить передачу грамматических значений времени, рода, числа и лица, которые выражаются вспомогательным глаголом на хинди. Третья форма — смена или переключение кодов. Переключение может происходить в рамках одного сложного предложения, а именно одна часть представляет собой предложение на английском языке, и по лексической наполняемости, и по структуре, а другая часть — на языке хинди. Таким образом, результатом взаимодействия английского и хинди могут быть примеры попеременного использования в речи не только отдельных единиц обоих языков в рамках одной синтаксической структуры на английском или на хинди, но и попеременное использование в речи целых отрезков, относящихся к разным системам и обладающих своей внутренней синтаксической структурой.

Государственная языковая идеология как императив современной эпохи

Государственная языковая идеология, язык и социум, языковая политика, язык и власть, языковой режим, полиэтнический социум, межкультурная коммуникация

В настоящее время в условиях активных миграционных и интеграционных процессов в рамках государств (как европейских, так и России) тема языковой идеологии приобретает однозначную важность по причине непосредственного отношения к сфере языковой политики, которая является одним из значимых регуляторов взаимоотношения власти и общества. Под языковой идеологией понимается наблюдаемое в социальной жизни отношение говорящих к родному или иностранному языку, определяющее повседневную коммуникацию и социальную практику, которая отвечает интересам определенных социальных групп и участвует в организации отношений не только между обществом и властью в рамках одного государства, но и в более широком (межгосударственном) формате. С учетом того, что в новых исторических условиях межкультурная и межъязыковая коммуникация является ежедневной практикой плюрилингвизма и плюрикультурализма, конструируемых в рамках полиэтнических социумов, и понимается как межкультурное взаимодействие между иммигрантским и местным населением, в современном социокультурном контексте однозначно востребовано введение в парадигму государственной языковой и образовательной политики понятия государственной языковой идеологии (в том числе и в России) как фактора стабильности многонациональных формаций, рычага управления языковым режимом в рамках глобальных социумов. Речь идет о целенаправленном (со стороны государства) формировании соответствующей языковой идеологии и межкультурной коммуникативной компетентности не только у иностранцев, но и у представителей принимающей стороны — местных жителей, для которых также необходимо разработать адаптационные механизмы, помогающие адекватно (позитивно) воспринимать культурные/языковые различия и противостоять межкультурным конфликтам.

Шотландский эпизод в саге «Изгнание сыновей Уснеха» как вариант переселенческого предания

Историческая поэтика, ирландские саги, переселенческие предания, легитимация власти, Беда Досточтимый, Гальфрид Монмутский, братья и их сестра.

Ирландское предание о сыновьях Уснеха рассматривается как источник легенды о Тристане и Изольде: любовь Найси сына Уснеха к невесте короля уладов Дейрдре, из бегство, возвращение и гибель героя. Сага (IX в.) относится к уладскому циклу (северо-восток острова) и существует также в поздних фольклорных обработках. Ее сюжет упомянут в Истории Ирландии Китинга (XVII в.) как исторический источник. Если в предании о Диармайде и Грайне (аналогичный сюжет) и легенде о Тристане эпизод «бегство героев» представлен как блуждание по лесам вдвоем, то в «Изгнании» в реализации мотива представлено около 500 дружинников (а также 150 боевых псов), причем, кроме протагониста, от уладов уходят и два его брата. После скитаний по Ирландии они переправляются к берегам Шотландии, поселяются на острове и поступают на службу к местному королю. Тот влюбляется Дейрдре и сватается к ней. В результате герои вынуждены вернуться в Ирландию, где их ждет гибель. Мы рассматриваем эпизод как снабженный вторичной мотивацией схемы предания о переселении — ср. легенда о призвании саксов, приезде братьев и сестры Ронуэн, любви к ней и женитьбе местного правителя Вортегирна, как мотивации передачи саксам земель. Тема Ронуэн встречается лишь у Гальфрида Монмутского и затем развита в романе Васа «Брут» (XII в.). Генезис мотива требует отдельного исследования.Исторической, археологической и генетической (ДНК) базой для трактовки «шотландского эпизода» служат свидетельства многоэтапной колонизации Шотландии с северо-востока Ирландии. Первым вторжением следует считать датируемое III в. н. э. переселение некоего Фергуса и двух его братьев (!).
Исследование выполнено в рамках проекта РФФИ № 18-012-131а.

По определению М. Пэрри формула — это группа слов, регулярно используемая в одних и тех же метрических условиях для выражения данной основной мысли. То есть одной из сущностных характеристик формулы является ее соответствие метрическим условиям, правилам организации стихотворного текста внутри соответствующей традиции. В фарерских балладах в качестве метрического условия может рассматриваться длина фрагмента (одна строка). Но есть еще один организующий момент — рифма. Фарерская баллада состоит из четверостиший, в которых четные строки (вторая и четвертая) связаны между собой конечной рифмой. Рифма фарерских баллад отнюдь не является строгой. Часто для рифмования достаточно совпадения только ударного гласного. Фарерская рифма нередко тривиальна, допускается рифмование одинаковых грамматических форм слов, принадлежащих к одной части речи. Но несмотря на простоту и нестрогость фарерских рифм необходимость для балладного певца, шипари, обеспечить при устном исполнении рифмовку соответствующих строк представляет собой определенную проблему. Одним из способов решения данной проблемы является использование формул в рифмующихся строках. Такое использование оказывается еще одним проявлением такого важнейшего свойства формулы, как ее полезность.

Eсли основной функцией надписей старшими рунами на камнях было в первую очередь обеспечение защиты камня и могилы от грабителей (во многих надписях старшими рунами на камнях вообще нет имени погребенного, а есть имя только мастера рунического письма), то основной функцией надписей младшими рунами (VIII–XII вв.) на камнях было увековечение памяти об умершем с обязательной его персонификацией. Функция прославления предводителя в древнеисландской литературе выполнялась скальдами, которые использовали для этого чаще всего скальдические размеры (прежде всего дротткветт), а в младших рунических надписях основной размер прославления — это эпический размер форнюрдислаг («размер древних песней»). Прославление умершего может быть очень коротким (две кратких строки форнюрдислага в конце надписи), но может достигать и 12 кратких строк. Как правило, рунические стихи в форнюрдислаге соответствуют классическому форнюрдислагу древнеисландской литературы. Причем это касается не только формы, но и лексики. Eсть только одна надпись младшими рунами на камнях (Öl 1), где прославление умершего написано не форнюрдислагом, а классическим дротткветом (8 кратких строк). Сравнение поэтических надписей старшими рунами с поэтическими надписями младшими рунами показывает, что форнюрдислаг, сложился в общегерманскую эпоху, тогда как дротткветт появился в Скандинавии в VII–VIII в. Причем, несмотря на очевидную связь с древнегерманской эпической поэзией, постепенность формирования которой можно реконструировать, дротткветт появился сразу (подобно появлению старшего и младшего рунического алфавита). Не кажется невероятным, что реформатором был первый норвежский скальд Браги Бодасон.

Позднеантичное ораторское искусство, торжественное красноречие, Либаний, риторический канон, жанр, панегирик.

Расцвет древнегреческого ораторского искусства в Римской империи во II–IV вв. н. э. связан с именами таких ораторов, как Герод Аттик, Элий Аристид, Дион Хрисостом, Гимерий, Фемистий, Либаний и др. Наряду с собственно профессиональной деятельностью последних огромную роль играл их высокий социальный статус — статус софистов, который подразумевал активное участие в общественно-политической жизни общества. Это означало, помимо прочего, необходимость постоянно поддерживать престиж родного города в глазах римской администрации и приезжавших иностранцев — за счет укрепления дружеских связей с высокопоставленными римскими чиновниками, и в том числе с самими императорами. Ярким примером такой службы на благо города может служить деятельность антиохийца Либания (IV в.), творчество которого полностью укладывается в стилистические рамки позднеантичной софистики. Его «Антиохийская речь» является, с одной стороны, типичным продуктом софистического творчества оратора, призванным прославить и возвеличить родной город, а с другой — одним из лучших образцов панегирика городу в позднеантичном ораторском искусстве. Однако «Антиохийская речь» Либания интересна прежде всего тем, что в известной степени являет собой итог развития античного ораторского искусства, аккумулируя таким образом многовековую риторическую традицию и лучшие достижения древнегреческих ораторов в этом жанре, восходящем еще к Исократу и первым софистам. Установление ближайших риторических образцов для «Антиохийской речи», а также выявление соотношения между строгим соответствием жанровым канонам и известной творческой свободой оратора позволяет оценить вклад Либания как панегириста в историю античного ораторского искусства.

Свадебная речь, жанровое своеобразие, древнефризская литература, письменная традиция, заимствования.

Древнефризская литература представлена, прежде всего, сводами законов и отдельными сочинениями религиозного содержания. Три свадебные речи, известные как Базельские свадебные речи, служат примером нетипичного для древнефризских текстов жанра. Манускрипт, частью которого являются речи (Basle, Universitätsbibliothek, F. VII. 12), состоит из четырех самостоятельных фрагментов. Предположительно, данные фрагменты были объединены в начале XVI в. и затем пронумерованы. Вероятнее всего, речи были записаны фризским монахом. В манускрипте сохранилась надпись, содержащая имя монаха (Bernhardus Rordahusim), а также некоторые факты из его биографии. Известно, что Бернардус жил какое-то время в Хильдесхайме, где, судя по всему, и были записаны речи. В основном, манускрипт состоит из латинских и нижненемецких текстов. Свадебная речь как жанр одновременно включает в себя как строгие, даже официальные, так и неформальные элементы. Представляется, что выбор родного для монаха древнефризского языка объясняется наличием указанного неформального, интимного элемента свадебной церемонии. Видимо, речи были предназначены для произнесения во время частных церемоний в западной Фрисландии.
Текст речей характеризуется обилием разноплановых заимствований из средненижненемецкого и cредненидерландского языков. Между тем, статус данных заимствований не совсем ясен. Непонятно, свидетельствует ли наличие данных заимствований о том, что устная форма западного диалекта древнефризского языка характеризовалась смешением черт собственно древнефризского, средненижненемецкого и cредненидерландского. Есть основания полагать, что данные элементы представляют собой отличительные черты письменного древнефризского языка середины XV в. и едва ли характеризуют древнефризскую традицию жанра свадебной речи.

Он — яво, а он — яво: типизация батальных сцен в эпической нарративной традиционной поэзии

Среднеанглийские аллитерационные поэмы круга т. н. «Аллитерационного возрождения» демонстрируют значительные схождения в их тематической и формальной организации, что говорит о существовании определенного набора композиционных правил, а также стереотипных структур, существующих в пределах литературной традиции и особенно релевантных при создании текстов большой протяженности. При выборе конкретных средств, формирующих текстообразующую модель, функционально оказываются противопоставлены два типа речи: повествование (основные маркеры — событийность, преобладание глаголов и, как следствие, цепочечное развитие действия) и описание, для которого характерно статичное перечисление объектов в строго регламентированном порядке. Особенность типовых сцен, соответствующих теме «поединок» в поэме «Разрушение Трои» состоит в синтезе этих моделей: каждая из них по сути является каталогом, состоящим из предикаций, где каждая строка строится вокруг глагола, а иктами в большинстве случаев становятся его заполненные валентности. Анализ батальных эпизодов поэмы позволит вскрыть алгоритм их развертывания и определить пределы варьирования его элементов, что, в свою очередь может быть использовано для прояснения места поэмы среди поэм её круга и, шире, среднеанглийской литературы.

Трансформация риторики в древнеанглийском переложении латинского жития св. Эгидия

В докладе проводится сравнение риторических приемов повествования, которыми пользуется анонимный автор прозаического древнеанглийского Жития св. Эгидия (текст конца XI в., рукопись середины XII в.), с риторическими приемами его латинского источника. Св. Эгидий, основатель монастыря в Провансе (конец VII в.), стал известен в Англии благодаря тесным контактам английской церковной иерархии с Францией после нормандского завоевания. На континенте св. Эгидий прославился как аскет, стремившийся следовать евангельским заповедям, и потому оказался созвучен эпохе бенедиктинского возрождения монашества. Латинские версии жития основаны на устной традиции и появились не позднее X в. Данное древнеанглийское житие — это первое переложение предания о святом на народном языке. Древнеанглийский анонимный автор следует какому-то латинскому оригиналу, наиболее близким аналогом которого считается рукопись Британской библиотеки Cotton Tiberius D iv (volume 2, 84v-87r), однако нередко сокращает, изменяет или расширяет его. Хотя язык английской рукописи соответствует письменной норме позднего уэссекского диалекта, в нем обнаруживается ряд отклонений, характерных для раннего среднеанглийского периода, а также присутствие скандинавской леексики как признака разговорной речи. Сокращения касаются античной риторики, исторических деталей или библейских аллюзий; изменения направлены на усиление эмоционального настроя и драматизацию рассказа; расширения подчеркивают близкие, любящие отношения святого с Богом и людьми, что можно приписать назидательной функции текста или повышению роли индивида в религиозной жизни средневекового Запада.

Как говорить на несколько голосов: структура вопросно-ответных единств в «Откровениях» св. Бригитты Шведской

Вопросно-ответные единства, Бригитта Шведская, топосы, духовные видения, средневековая словесность, жанры религиозной литературы.

Доклад посвящен анализу вопросно-ответных единств в V книге «Откровений» («Revelaciones») св. Бригитты Шведской (1303–1373). Собрание видений шведской святой, которые с 1342 г. записывались на латинском языке ее духовниками и секретарями, состоит из восьми книг и включает тексты мистико-созерцательного, дидактического, нормативного, профетического, житийного характера, повествование о чудесах св. Бригитты, молитвы, а также диалогические комплексы — в частности, беседы Бригитты и Иисуса Христа. В содержательном плане в «Откровениях» наиболее широко представлен комплекс топосов, связанных с осмыслением и актуализацией событий земной жизни Христа. Сквозным топосом, скрепляющим все книги «Откровений», является «плач Христа» о пороках, поразивших все слои общества. Текст произносится от лица разных персонажей — прежде всего Христа и Девы Марии, тогда как сама визионерка остается безмолвной. V книга собрания состоит из 13 откровений, в которых некий монах задает вопросы, а Христос на них отвечает. В частности, Христос говорит, что чувства тела должны использоваться только ради души. Далее речь идет о пользе смирения, о рациональном использовании мирского и о пользе невзгод. Христос призывает к умеренному использованию благ мира сего, к отказу от собственной воли ради любви к Богу; предупреждает об опасности, присущей временной красоте; подчеркивает, что людям благородного происхождения нечем гордиться, ведь добро исходит только от Бога. Наконец, он восхваляет свою мать Марию и объясняет причину, по которой принял человеческий облик. В заключительных откровениях V книги Христос описывает, как после смерти мужа Бригитты он призвал ее к духовной жизни, и объясняет некоторые темные места из Евангелия.

«Открытый корпус вепсского и карельского языков», Людиковский диалектный лексикон (электронный ресурс), людиковское наречие, карельский язык.

Людиковский диалектный лексикон (ЛДЛ) будет располагаться на платформе ВепКар («Открытый корпус вепсского и карельского языков»), который ведет свою историю с 2009 г., когда в ИЯЛИ КарНЦ РАН под руководством д. ф. н. Н. Г. Зайцевой началась работа по созданию «Корпуса вепсского языка». В 2016 г. сотрудники ИЯЛИ и ИПМИ КарНЦ РАН приступили к созданию многоязычного корпуса ВепКар на базе Вепсского корпуса. Карельский язык представлен в корпусе тремя наречиями (собственно карельским, ливвиковским и людиковским). В корпусе сейчас 100 людиковских текстов. Для людиковского подкорпуса используются тексты из опубликованных образцов речи, подготовленных А. П. Баранцевым. Кроме текстов ВепКар включает в себя и электронный словарь, в качестве леммы или исходной формы (номинатива у именных категорий или 1. инфинитива у глаголов) в карельском и вепсском языках могут использоваться как литературная (письменная) форма, так и диалектная. У людиковского наречия письменная норма до конца не сформирована: в данном случае выбор диалектной базы для создания единой нормы затруднен в связи с наличием грамматических и лексических различий в говорах. Поэтому пособия, созданные на основе михайловского говора, не всегда принимаются носителями, например, севернолюдиковских говоров, и наоборот. Парадоксально, т. н. нормированный литературный язык стал главным «врагом» диалектов из-за стремления унифицировать, собрать воедино многочисленные языковые особенности. После того, как в ЛДЛ будут представлены не только святозерский (южнолюдиковский) и михайловский диалекты, но и средне- и севернолюдиковские (диалекты д. Галлезеро и д. Койкары), на основе собранного и проанализированного материала появится реальная возможность создать единую общелюдиковскую норму.

В лексической части «Лингвистического атласа вепсского языка» (ЛАВЯ: СПб, 2019), вышедшего при участии автора данного доклада, наряду с лингвистическими картами по ареальному распространению лексем широко представлены вепсские материалы, дополнившие многие уже известные прибалтийско-финские этимологии, или высказаны собственные этимологии инновативных вепсских лексем (напр., kül’bet’ ‘баня’ → *kül’b(end) + pert’, d’olta ‘дуть (о ветре’) → возможно, корни кроются в восточном прибалтийско-финском языковом ареале (ср. фин. диал. juoltaa ‘двигаться друг за другом в одну линейку’, jolakka ‘холодный (о ветре)’; rižada ‘ощущать; чувствовать (в том числе, обонянием (о собаке)’ → ? riista ‘животное, на которое ведется охота’ и т. д.), которые свидетельствуют о путях развития вепсского лексического тезауруса и языковых контактах языка вепсов с карельским языком и русскими народными говорами. Как свидетельствует анализ, именования понятия «сердиться» в вепсских диалектах связаны с горлом (kurktuda: ср. kurk ‘горло’), кровью (verduda, vertta: ср. veri ‘кровь’) или обладают дескриптивным описанием действия (käreita, kärettuda: ср. фин. käristä ’шипеть, потрескивать’). Раритетный вепсский глагол sänduda является, по всей видимости, прямым карельским заимствованием, не указанным ни в одном этимологическом словаре (ср. кар. seändyö ‘сердиться’). Названный глагол свойствен многим родственным прибалтийско-финским языкам и восходит к именной основе sydän ‘сердце’ (ср. фин. sydämistyä ‘сердиться’), свидетельствуя об общей с русским языком мотивации названия понятия ‘сердиться’ (ср. рус. сердце). В результате контактов с русскими народными говорами появился восточновепсский глагол rändüda ‘(рас)сердиться’ (ср. дрянить ‘плохо себя вести, упрямиться’), пополнив данный семантический ряд.

Ойконимическая система Святозерской волости: из опыта работы над «Словарем топонимов Карелии»

В докладе предлагается рассмотреть историю сложения ойконимической системы Святозерской волости, территории, где и в настоящее время проживают карелы-людики. Структура поселений исследуемого ареала является типичной для Карелии и соответствует гнездовому типу, когда поселение возникает при удобном географическом объекте (берегу реки или озера) и состоит из отдельных частей — малодворных деревень, имеющих свое название, но объединяемых одним общим наименованием. Например, расположенное на берегу оз. Святозера поселение именуется Святозером, при этом в разное время в его состав входило более 15 деревень: Бородин Наволок, Пельдожи, На реке Совда, Кикки, Лахта, Лижма, Нирка, Палатозеро, Плоскозеро, Прокки, Сюрьга, Христианы и др. Особенностью ойконимической системы Святозерской волости является ее существование в двух разноязычных форматах — на официальном уровне на русском языке, на неофициальном — на карельском (рус. Святозеро / карел. Pyhädärvi, рус. Плоскозеро / карел. Hedotisto). Анализ наименований людиковских поселений позволил выявить ряд разновременных ойконимных моделей (отантропонимные модели, образованные от имен основателей; вторичные, образованные от названий природных объектов; в основе которых выступает поселенческий термин и др.), что в свою очередь позволило реконструировать этапы заселения данной территории.

Проблемы публикации текстов мифологических рассказов на коми-пермяцком языке

Коми-пермяцкий язык, мифологические рассказы, демонология, мифологический персонаж, Коми-Пермяцкий округ.

Целью доклада является анализ проблем, возникающих при публикации текстов мифологических рассказов на коми-пермяцком языке. Книга «Материалы по коми-пермяцкой демонологии» (Пермь 2020; авторы-составители: А. В. Кротова-Гарина, Ю. А. Шкураток, А. С. Лобанова, С. Ю. Королева, И. И. Русинова) представляет собой сборник текстов, записанных во время экспедиций в Коми-Пермяцкий округ с 2016 по 2019 гг. В отличие от изданий писателя В. В. Климова, где тексты подаются на литературном языке, данный сборник сохраняет диалектные особенности речи рассказчика. Книга включает 115 текстов мифологических рассказов на коми-пермяцком языке с переводом на русский язык, разделенных по персонажному принципу: керкуись чуддэз / духи дома и двора; баняись чуддэз / духи бани; вежöм кагаэз / подмененные дети, мöдiк чуддэз / духи прочих построек, ыб вылiсь чуддэз / духи поля и др. Издание также содержит принципы публикации текстов, краткое описание мифологической традиции коми-пермяков, указатель мотивов к публикуемым текстам, словарь названий мифологических персонажей и др.
 При подготовке текстов к публикации авторы решили несколько проблем. Какой способ подачи диалектного текста выбрать: фонетическую транскрипцию или орфографию? Сохранять ли в полном объеме индивидуальные особенности речи рассказчика? Как переводить диалектный текст с коми-пермяцкого языка на русский: использовать дословный или семантический перевод? Книга была опубликована при поддержке гранта РФФИ № 18-012-00750.

Образ одного и того же одинокого дома на берегу фигурирует в романе финского писателя и музыканта Кауко Рёухкя (Kauko Röyhkä, р. 1959) «Магнит» («Magneetti», 1987) как обстоятельство реального мира романа и будучи введенным в рассказанный главным героем вымышленный нарратив. В реальном измерении романа происходит незаконное ночное проникновение главного героя и его друзей в заброшенный дом на берегу. Предваряющий это действие нарратив-вставка представляет собой идеальное измерение и модель ви́дения 28-летним Рёухкя смысла жизни, понимаемого автором как стремление к «чудесному» через искусство, и судьбы художника. Образ дома на берегу разложим также в оппозиции серьезное—смешное, поскольку сюрреалистические поиски «чудесного» манифестируются в пародийной постмодернистской форме. Ключом к разгадке образа дома в романе и всего мироощущения автора служат музыкальная композиция Рёухкя «Дом на берегу моря» («Talo meren rannalla», 1986), в которой образ символизирует храм великих художников прошлого, в чье общество стремится неуверенный в своем творческом потенциале лирический герой, и деталь в описании дома в романе — сюрреалистическая швейная машинка, указывающая на искреннее стремление Рёухкя «достичь неизведанного и найти новое» [Демпси, 2019, с. 11], в какой бы пародийной форме эта фундаментальная цель ни излагалась. В этом заключается нетипичность Рёухкя как писателя-постмодерниста: ненадежность его наррации призвана не обмануть читателя, выдав ложь за истину в ситуации, когда истинность — понятие относительное, а спрятать традиционную истину «древних мудрецов» [Röyhkä, 2018, p. 310] под маску пародийной постмодернистской эстетики.

Демпси Э. Сюрреализм. М.: Ад Маргинем Пресс; АВСдизайн, 2019. 176 с.
Röyhkä K. Maan korvessa kulkevi. Helsinki: Like, 2018. 327 p.

В докладе рассматриваются фонетические особенности реализации согласных в коми речи русскоязычных школьников, изучающих коми язык как неродной. Вопросы билингвизма и межъязыковой интерференции относятся к тому кругу лингвистической проблематики, который охватывает целый комплекс сложных и зачастую очень разнородных фактов языковой действительности. Необходимость таких исследований в условиях многоязычного российского общества очевидна хотя бы с чисто практической точки зрения — с точки зрения интересов преподавания как родного языка, так и контактирующего неродного. Исследование позволило выявить в неродной речи русских билингвов отклонения от орфоэпической нормы коми языка (они обстоятельно будут изложены в докладе), которые выражаются: 1) в нарушении противопоставления согласных по звонкости-глухости. Зафиксированы реализации оглушенных и глухих звуков на месте звонких, тип озвонченного варианта малохарактерное явление, звонкий вариант на месте глухих в коми речи русских не наблюдается; 2) в нарушении противопоставления согласных по твердости-мягкости, заключающегося в реализации слабосмягченного типа на месте твердых. Среди мягких смычных взрывных выявлен аффрицированный тип звука, характерный для русского типа произнесения мягких переднеязычных дорсальных; 3) в замене звуков, заключающиеся в неразличении сегментных единиц фонемного состава неродного языка и в нарушении противопоставления фонемных единиц по способу образования согласных. Специфический «национальный» вариант разговорной разновидности коми языка в речи русских связан со спецификой родного языка, который отличается от звукового строя неродного (второго) языка и имеет особую звуковую организацию слова в потоке речи.

Городские миры: национальные особенности городского фэнтези Финляндии и России на примере романа Йоханны Синисало «Тролль» и цикла повестей «Лабиринты Ехо» Макса Фрая

Финская литература, русская литература, фэнтези, городское фэнтези, город, Й. Синисало, М. Фрай.

Ученые-филологи всегда проявляли живой интерес к судьбе литературных текстов за пределами их родной страны. Сравнительное литературоведение развивается на почве как финской, так и русской культуры, проводятся исследования по классификации жанра фэнтези в литературе Финляндии и России.
Город является неотъемлемой частью жизни и средой обитания для большинства современных людей. Он накладывает отпечаток на человека также сильно, как и природа, однако все городское пространство подчиняется исключительно потребностям человека. Город выступает местом формирования цивилизации, а под гипнотическое обаяние города попадали многие писатели. Изучается специфика отображения города в контексте финского и русскоязычного городского фэнтези. В докладе подробно рассматриваются особенности финского и русского городского фэнтези на примере романа Йоханны Синисало «Тролль» и повестей из цикла «Лабиринты Ехо» Макса Фрая. 
В настоящее время все больше и больше финских и российских авторов решают посвятить свои литературные усилия жанру фэнтези. Мифологическая традиция оказывается весьма влиятельной для обеих наций. Русские и финские эпосы по-прежнему являются частью современного литературного дискурса. С одной стороны, финская культура располагает рунами и древней скальдической традицией, которые до сих пор являются частью коллективной памяти финнов. С другой стороны, русская мифологическая традиция вдохновила русскоязычное фэнтези, которое имеет свои отличительные особенности. Как финские, так и русские авторы черпают вдохновение из мифологических традиций своей культуры, отражение которых можно увидеть и в литературе.
Исследование выполнено при финансовой поддержке РФФИ в рамках научного проекта № 20-012-00171.

Новые задачи грамматического описания существительных в эстонском языке: singularia и pluralia tantum

Категория числа, singularia tantum, pluralia tantum, эстонский язык.

Категория числа в эстонском языке представляется как оппозиция форм единственного и множественного числа, имена трактуются как облигаторно имеющие форму числа, а singularia и pluralia tantum — имеющие дефектную парадигму. Однако лексикографическая традиция репрезентации для pluralia tantum форм единственного числа и для singularia tantum — форм множественного числа имеет для этого серьезные основания. Употребление абстрактных существительных в формах множественного числа (õlled ʻпиво-PLʼ) не всегда сопровождается сдвигом в значении слова: вещественное ˃ видо-сортовое (ср., raud ʻжелезоʼ — rauad ʻкандалыʼ). Имена singularia tantum в составе сложных слов могут выступать «в форме» множественного числа (mineraalveed ʻминеральные водыʼ), а pluralia tantum — «в форме» единственного числа (leetrivaktsiin ʻпрививка от кориʼ), конкретно-предметные имена могут перейти в класс имен с дефектной парадигмой (jalg ʻногаʼ — kangasjalad ʻткацкий станокʼ). Для эстонского языка характерна высокая способность к образованию сложных слов, и возможность отделения компонента сложного слова (leetri- ja mumpsiviirus ʻвирус эпидемического паротита и вирус кориʼ). Некоторые pluralia tantum могут употребляться в форме единственного числа в падежных формах (rõuged ʻоспаʼ –jäi rõugesse ʻзаболел оспойʼ). Интерпретация таких форм требует решения ряда вопросов. Например, являются ли эти формы устойчивыми сочетаниями с глаголом, которому они подчиняются; входят ли они в семантическую структуру глагола; возможно ли трактовать некоторые такие формы как наречные. Эти и некоторые другие случаи показывают, что упрощенное представление системы числовых форм эстонского языка в действительности оказывается гораздо сложнее.

Унгаризмы в русскоязычной энциклопедической литературе: прошлое и настоящее

Русскоязычная энциклопедическая литература представляет собой уникальную область наблюдения за жизнью венгерской лексики в русском языке, поскольку позволяет проследить судьбу этого лексического пласта с момента первого массового проникновения слов венгерского происхождения в русский язык в Энциклопедических словарях Брокгауза и Ефрона (с 1890 г.) и далее в трех изданиях Большой советской энциклопедии и в Большой российской энциклопедии (до 2004 г.). Именно подобного типа издания аккумулируют спорадически употребляемые в разных текстах лексические элементы иностранного происхождения. Исключительный интерес представляют особенности отражения и состав фиксируемых в энциклопедических изданиях имен нарицательных венгерского происхождения. Группа общеупотребительных унгаризмов в современном русском языке обозрима и составляет менее десятка слов (гуляш, гусар, чардаш и т. д.). В действительности, таких единиц гораздо больше.Каждое анализируемое нами энциклопедическое издание имеет свою специфику отражения, состав и количество слов венгерского происхождения. Исследование этого лексикографического материала дает возможность наблюдать, как на протяжении ста с небольшим лет меняются корпус рассматриваемых единиц и прагматическая составляющая содержания словарных статей: слова выходят из употребления (ако ’мера ёмкости’) и рождаются (пуми ’порода собаки’).Проведенный нами анализ показывает, что количество унгаризмов (с учетом основной лексики из области истории, культуры, современной жизни Венгрии и за исключением узко профессиональной лексики) может составлять около 50 единиц. Следует отметить, что в настоящее время унгаризмы активно употребляются в русскоязычных путеводителях и туристической рекламе по Венгрии, что актуализирует нормативную работу с ними.

Коми-пермяцкая лексика растительного мира в семантико-мотивационном аспекте

Ценные данные о языковом образе того или иного фрагмента действительности могут быть получены путем изучения мотивации языковых единиц. Номинации растений в коми-пермяцком языке чаще всего мотивированны наименованиями животных, птиц и насекомых. В составе номинаций растений содержатся наименования диких (кӧч ‘заяц’, ош ‘медведь’, лягуша ‘лягушка’, ур ‘белка’, шыр ‘мышь’: кöчвонь ‘плаун булавовидный; кӧчбӧж ‘горец змеиный’, оштабак ‘багульник болотный’, кӧчвир ‘чистотел’, ‘дымянка лекарственная’, лягушапаськӧм ‘калужница болотная’, урбӧж ‘полынь горькая’, шырпыж ‘подорожник’) и домашних животных (вӧв/вӧл ‘лошадь’, кань ‘кошка’, пон ‘собака’, курӧг ‘курица’, мӧс ‘корова’, порсь ‘свинья’, чань ‘жеребёнок’: вӧвбӧж ‘полынь’, курӧгкуланцвет ‘калужница болотная’, понпув ‘толокнянка’, мӧскыв ‘ятрышник’, порьскок ‘лопух’, чаньпод ‘копытень европейский’). Названия растений могут быть мотивированы номинациями птиц (катша ‘сорока’, кӧк ‘дятел’, тури ‘журавль’, сьӧла ‘рябчик’, сизь ‘дятел’, юсь ‘лебедь’: кайвартан ‘горец птичий’, катшасин ‘нивяник обыкновенный’, кӧкборд ‘адонис весенний’, сизьюр ‘клевер красный’, туригум ‘дягиль’, сьӧлашӧмкор ‘кислица обыкновенная’). Фитонимы в коми-пермяцком языке могут быть образованы и от названий насекомых (балямош ‘пчела’, вудык ‘клоп’, пытш ‘вошь’: балямоштурун ‘медуница’, пытштурун ‘душица обыкновенная’, вудыктурун ‘багульник болотный’, ‘клоповник’). Зоонимы, которые содержатся в названиях коми-пермяцких растений, могут указывать на форму растения (вӧвбӧж ‘полынь’ — досл. «лошадиный хвост»), практическое применение (вудыктурун ‘клоповник’ — досл. «трава клопа»), несъедобность растения (понкӧктоин ‘несъедобный хвощ’ — досл. «собачий хвощ»), место произрастания (лягушачача ‘купальница европейская’ — досл. «лягушачья игрушка»).

О системе наклонений в венгерском языке с точки зрения преподавания венгерского как иностранного языка

О системе наклонений в венгерском языке. Наклонение — грамматическая категория глагола, выражающая соотнесенность действия с действительностью, с точки зрения говорящего. Оно может передавать оценку реальности отношения между действием и его субъектом, а также волю говорящего к осуществлению или к отрицанию действия. В грамматиках венгерского языка традиционно пишут о трех наклонениях:
изъявительное, констатирующее, утверждающее или отрицающее действие в настоящем, прошедшем или будущем;повелительное, выражающее прямого волеизъявления, приказа, просьбы;условно-желательное, обозначающее предположительное или желательное действие.Повелительное и условно-желательное наклонения противопоставлены изъявительному как ирреальные. Ирреальные наклонения характеризуются специфическими грамматическими показателями и они имеют меньше временных форм: условно-желательное наклонение употребляется в формах настоящего и прошедшего временах, а повелительное только в формах настоящего времени. С точки зрения преподавания венгерского как иностранного языка особо важны функции наклонений, и здесь для студентов, изучающих венгерский язык, много сложностей. С одной стороны, для выражения вежливой просьбы в венгерском употребляются формы условно-желательного наклонения, с другой стороны нужно запомнить ряд конструкций, в которых глаголы всегда в форме повелительного наклонения. А в таких конструкциях появляются новые проблемы: (1) Felszólítottam Pétert, hogy vigye le a szemetet. (2) *Felszólítottam Pétert, hogy levigye a szemetet. (3) Utasítottam Pétert, hogy vigye le a szemetet. (4) Utasítottam Pétert, hogy levigye a szemetet. (5) Bementem a konyhába, hogy elmosogassak.

Эвиденциальность — грамматическая категория, с помощью которой говорящий в процессе рассказа указывает на источник сообщаемой информации. Грамматически эвиденциальное содержание может быть выражено многими способами. В менее грамматикализированной форме такую функцию могут выполнять наречие, модальные слова, словосочетание, или более грамматикализированным способом в данном языке — частицы, модальные глаголы, специальные формы глаголов (аффиксальный элемент, модальный (вспомогательный) глагол или наклонение глагола). Во многих уральских языках имеется грамматикализированная эвиденциальность (эстонский, ливский, марийский, коми, удмуртский, обско-угорские и самодийские языки). Однако термин эвиденциальность (также и в описаниях и грамматиках мансийского языка) применяется к этим явлениям лишь в последнее десятилетие, до этих пор в основном использовался термин категория очевидности/неочевидности. Для уральских языков, обладающих такой категорией, характерно, что формально данную функцию выполняет причастная форма глагола. В мансийском языке используется только одна категория эвиденциальности, то есть, нет отдельных глагольных форм для различения информации разнообразного характера. Действие при этом характеризуется как неочевидное, неожиданное или поразительное. Данные формы характерны для северного диалекта мансийского языка. Частота эвиденциального использования, жанровая и зарегистрированная его привязанность требуют дальнейшего исследования. Дальнейший объект исследования, осуществляемого в первую очередь с языковыми информантами, — обязательность использования эвиденциальных форм (то есть возможны ли ситуации, которые выражаются только путем эвиденциальности, и конструкция с изъявительным наклонением считается неграмматической).

Дистантная ассимиляция гласных второй степени редукции в русской речи

Регрессивная ассимиляция, дистантная ассимиляция, огубленность, степени редукции безударных гласных, русский язык.

Исследование дистантной ассимиляции выявило, что в безударной части слова /a/ может ассимилироваться с находящимся в следующем безударном слоге /u/, как, например, в слове «голубой», произносимом как /guluboj/. В докладе представлен анализ регрессивной ассимиляции начального второго предударного гласного /a/ в зависимости от того, есть ли перед этим словом предлог, состоящего из одного согласного (ср. «аккуратному» и «к аккуратному»). Наличие предлога меняет степень редукции гласного с первой (т. к. он начальный в слове) на вторую (т. к. он второй предударный). Специально для этого исследования был записан материал, состоящий из 80 предложений. Этот список предложений был прочитан четырьмя дикторами. Каждый диктор прочитал список предложений четыре раза. Изменение степени редукции гласного кардинальным образом меняет способность гласного к ассимиляции. В случае первой степени редукции это никогда не происходит. В то время как в случае второй степени редукции гласный часто полностью ассимилируется с гласным /u/, находящимся в первом предударной слоге. Частотность таких явлений зависит от согласной, находящейся перед гласным. Сравнение согласных /s/, /k/ и /v/ показало следующие результаты: после /s/ огубленность происходит в 50% случаев, после /k/ — в 80% , а после /v/ — в 100%. Например, «аккуратно» («Аккуратно одетый мужчина подошел к ним») произносится как /akuratna/, а «к аккуратному» («К аккуратному человеку относятся с уважением.») в 80% произносится как /k ukuratnamu/. Данные результаты показывают, что степень редукции не только влияет на качество гласного, но и на то, насколько успешно может этот гласный сопротивляться ассимилятивному влиянию соседних звуков.

Интонационные особенности модальных вопросительных предложений в фольклорных произведениях алтай-кижи

Интонация, модальные вопросы, алтайский язык, актуальное членение, PRAAT, коммуникативный синтаксис.

Изучение интонации звучащей речи тесно связано с формальным и коммуникативным синтаксисом. Формальный синтаксис рассматривает структуру предложения с точки зрения его формального устройства, в то время как коммуникативный синтаксис — с точки зрения его функционирования в речи. В коммуникативном синтаксисе выделяют два основных типа собственно вопросительных высказываний: модальные и диктальные с последующим их подразделением на полные и частичные [Балли]. В представленных тезисах описываются интонационные паттерны модальных вопросительных предложений алтайского фольклора (диалект алтай-кижи). Актуальность исследования определяется неразработанностью данной проблемы. Работа затрудняется недостаточностью описания синтаксического строя алтайского предложения, а также пробелами в изучении супрасегментного уровня диалектов алтайского языка. В ходе акустического анализа звучащих фольклорных текстов было установлено, что алтайские модальные вопросительные предложения реализуются в структурах трех типов: 1) без вопросительной частицы; 2) с вопросительной частицей ба и ее сингармоническими вариантами; 3) вопросах, оканчивающиеся на уточняющее слово. Первая группа вопросов характеризуется восходящим движением тона, вторая — также инклинацией тона, третья — восходяще-нисходящим мелодическим контуром. Экспериментально-фонетическое исследование показало, что алтайские сказители отличаются низкими напряженными тембральными характеристиками голоса, что в значительной степени усложняет работу по выявлению особенностей интонационных структур, а также, вероятно, является отличительной чертой звучащих реализаций сказочной и несказочной прозы алтайцев. 
Исследование выполнено в рамках Гранта Правительства РФ № 075-15-2019-1884.

Интонация диктальных вопросительных предложений в языке фольклора алтай-кижи

Экспериментальная фонетика, вопросительное предложение, алтайский язык, актуальное членение, ритмомелодическая структура, акустический анализ.

Рассматриваем интонационные особенности оформления модальных вопросительных предложений в фольклорных произведениях алтай-кижи (базового диалекта алтайского литературного языка). Одним из важнейших понятий, рассматриваемых совместно с интонацией высказывания, является актуальное членение, которое понимается как выделение в высказывании двух частей — темы, связанной с уже известными или предполагающимися исходными знаниями, и ремы, содержащей новую или актуальную в данном контексте информацию. В алтайском языке как тема, так и рема имеют связанные с ними интонационные показатели. Для выражения вопросительности употребляются различные вопросительные слова и частицы: кем ‘кто’, не ‘что’, кандый ‘какой’, нениҥ учун ‘почему’, качан ‘когда’, кайда ‘где’, канча ‘сколько’, кайдаҥ ‘откуда’, канайдар ‘что делать’ и т. д. Вопросительное слово выполняет синтаксическую функцию отсутствующих членов предложения. Общеизвестно, что при употреблении предложения с вопросительным словом цель всегда одна: определить неизвестные предметы, явления, состояния, действия, признаки и т. д. Таким образом, можно предположить, что именно вопросительное слово будет нести смысловую нагрузку и выделяться интонационно, являясь ремой данного предложения. Анализ звукового материала фольклорной речи алтайцев показал, что инклинация высказывания происходит именно на вопросительном слове с последующей деклинацией к концу фразы. Выявление интонационных паттернов в рассматриваемых текстах затрудняется качеством голоса и манерой речи дикторов: при незначительных перепадах интонационного контура речь является очень напряженной и малоэмоциональной. Требуется дальнейшая работа для верификации выдвинутой гипотезы. 
 Исследование выполнено в рамках Гранта Правительства РФ № 075-15-2019-1884.

Английские звукоизобразительные глаголы манеры и способа движения

Глаголы движения, звукоизобразительная лексика, фоносемантический анализ, художественный текст.

Настоящий доклад посвящен изучению звукоизобразительной (ЗИ) лексики английского языка. Материалом для исследования послужила выборка английских глаголов движения, характеризующих манеру двигаться и походку человека. Общее количество анализируемых глаголов составило 192 непроизводные с точки зрения современного языка лексемы, включая ряд диалектных глаголов. Выборка была составлена на основании материала Тезауруса Роже с последующей верификацией отобранных глаголов по толковым и синонимическим словарям английского языка. Проведенный этимологический и фоносемантический анализы глаголов данной лексико-семантической группы позволил автору сделать вывод о том, что 77,0% глаголов анализируемой выборки являются по своему происхождению звукоизобразительными. Их доля составляет 39,4% от общего количества всех английских глаголов движения, представленных в данном языке и 64,0% всех ЗИ-глаголов, относящихся к лексико-семантической группе «движение». Анализ функционирования исследуемой группы глаголов в текстах художественных прозаических произведений позволяет выдвинуть гипотезу о том, что данные глаголы используются современными авторами значительно шире, чем они использовались в художественной литературе предшествующих столетий.

This contribution looks at hesitation behaviour from various perspectives. Whenever speakers engage in spontaneous conversation, disfluencies, i. e., disruptions of the speech flow are bound to occur. These disfluencies are generally regarded as indications of verbal planning and/or monitoring of the speech signal. Phonetic manifestations vary — they range from pausing to inserted sounds of various sorts and false starts or repetitions. 
Here, the focus is on hesitation markers, i. e., sounds which speakers produce as a function of the verbal planning process. These encompass filled pauses as well as initial and, predominantly, final lengthening. The principal question beyond fundamental frequency issues is to what extent these hesitation markers are speaker-specific. This question is of particular interest to neurolinguists, because if individual patterns were to be established, this would point to individual planning strategies. Results of a pilot study based on eight speakers will be presented. They demonstrate that there is reason to assume that hesitation patterns are individual. In this context, the topic is also of interest to forensic phoneticians, and the implications of our findings for forensic phonetics will be discussed.

Фоносемантический потенциал лексики вымышленных языков: результаты психолингвистического эксперимента

Вымышленные языки, фоносемантика, примарная номинация, ассоциативный эксперимент.

В настоящем сообщении преставлены результаты ассоциативного психолингвистического эксперимента, который является частью более широго исследования феномена примарной номинации на материале лексики вымышленных языков. Выбор подобного материала продиктован уникальностью его характерстик — априорным характером словообразования и отсутствием истории словоизменений, что позволяет наблюдать живой процесс словосоздания и конструирования звуковой формы слова. В ходе предварительных этапов исследования с применением метода фоносемантического анализа были выявлены тенденции, характерные для звукоизобразительного словообразования в естественных языках. Наличие таких тенденций в вымышленной лексике демонстрирует универсальные закономерности фонетического словообразования.
Для верификации выводов о проявлении универсальных звукоизобразительных закономерностей в процессе конструирования вымышленной лексики был предпринят направленный ассоциативный эксперимент, целью которого стало выявление принципиальной возможности распознания значения вымышленного слова на основании его звукового облика. Участникам эксперимента предлагалось догадаться о значении слов из вымышленных языков, опираясь исключительно на их звуковую форму. В ходе серии экспериментов было установлено, что респонденты реагировали на предложенные слова-стимулы в соответствии с их универсальными иконическими свойствами, причем носители разных языков продемонстрировали сходный характер реакций. Таким образом, подтверждается гипотеза о неслучайном подборе звуковых форм для передачи определенных значений авторами вымышленных языков, а также о том, что выбор фонетических средств авторами обусловлен универсальными звукоизобразительными законами языка.

К вопросу о выборе материала и методики для исследования речевой адаптации

Акустические характеристики голоса говорящих в диалогах могут изменяться из-за ряда ситуативных факторов, таких как успешность общения, социальная дистанция между собеседниками и др. В данном докладе описывается предлагаемый нами подход к исследованию динамики речевой адаптации. В исследовании используется новый русскоязычный корпус SibLing, состоящий 90 диалогов. Вначале были записаны базовые 10 диалогов: 5 между парами родных братьев и 5 между парами родных сестер. Далее каждый из этих 10 дикторов участвовал в диалоге со следующими собеседниками: близким другом/подругой того же пола и возраста, незнакомым человеком того же пола и возраста, незнакомым человеком того же возраста и противоположенного пола, незнакомым человеком того же пола и существенно старшего возраста, занимающим руководящий пост. В процессе записи корпуса собеседники выполняли два типа заданий: «карточная игра», состоящая в поиске общих элементов на карточках с множественными изображениями, и «задание с маршрутами», в котором один из собеседников должен был объяснить маршрут, обозначенный на карте местности. Для оценки речевой адаптации возможно исследовать несколько показателей адаптации: конвергенцию (постепенное «сближение» голосов собеседников в ходе диалога), синхронию (синхронное уподобление голоса диктора голосу собеседника в цепочке реплик диалога), общую разницу между голосами дикторов в диалоге. При этом необходимо учитывать, что метрики, использующие усредненные значения, неприменимы в тех случаях, когда акустические характеристики существенно меняются в ходе диалога. Так, в «заданиях с маршрутами» необходимо учитывать роли дикторов в диалоге, т. к. один и тот же диктор в роли «ведущего» и в «ведомого» говорит по-разному.

Просодическое оформление глагольных словоформ в повествовательных высказываниях алтайского языка

Алтайский язык, интонация, просодия, повествовательное высказывание, тема-рема высказывания.

Изучается просодическое оформление глагольных словоформ в повествовательных высказываниях алтайского языка, являющегося средством общения тюркской этнической группы, проживающей на территории Республики Алтай РФ. В речи дикторов, носителей данного языка, аудиовизуальными методами компьютерной обработки речевого сигнала обнаружены акцентные особенности, не встречающиеся в русской интонационной системе. Помимо аудиовизуального метода и компьютерной обработки звукового сигнала в программе Praat, в работе учитывалось субъективное восприятие носителей языка. Алтайское высказывание, характеризуясь закрепленным порядком слов: S-O-P, заставляет предполагать наличие определенной интонации для выражения темы и отличной от нее интонации для ремы высказывания. Изучаемый материал — простые двусоставные предложения и простые предложения в составе сложных с компонентами «тема» и «рема», где тема — подлежащее, рема — сказуемое или дополнение. Для каждого предложения (в зависимости от контекста) отдельно решается, представляет ли собой сказуемое (простое или составное глагольное) тему или рему высказывания. В алтайском языке в повествовательных высказываниях реализуется восходяще-нисходящий контур основного тона. На сказуемых в простых предложениях интонация понижается. В сложносочиненных предложениях незаконченность высказывания интонационно передается повышением тона на сказуемом. Однако в нескольких изучаемых высказываниях на фоне общего понижения интонации на сказуемом выделяется небольшим повышением тона глагольный аффикс -тыр и вспомогательный глагол сал-, который выражает окончание или совершение действия.

Низкая шкала в русском языке: употребление и сочетаемость с типами ядер

В традиционных описаниях английской интонации (к примеру, в работах О’Коннора и Арнольда) выделяется несколько типов оформления предцентровой части синтагмы (шкалы). В частности, выделяют высокую (нисходящую) шкалу и низкую шкалу. В описаниях русской интонации типы шкал обычно не выделяют, хотя в ряде публикаций можно найти примеры ситуаций, в которых используется именно низкий предцентр — в первую очередь это характерно для комментариев и авторских ремарок, которые произносятся в низком регистре (см. модели группы 09 в системе мелодических типов Н. Б. Вольской). Целью данной работы было исследование синтагм с низкой шкалой на большом корпусном материале: аннотированном русскоязычном корпусе CORPRES (подготовленное чтение). Система аннотации, использующаяся в данном корпусе, позволяет найти все синтагмы, произнесенные в низком регистре (поскольку для них в системе разметки существует отдельный мелодический тип) и вычислить границы значений частоты основного тона, характерные для предцентровой части таких синтагм. Далее в корпусе были найдены все синтагмы с таким диапазоном значений в предцентре. Многие из этих синтагм нельзя отнести к синтагмам, произнесенным в низком регистре, поскольку в их интонационном центре наблюдается полноценное, с точки зрения интервала, мелодическое движение. В найденных синтагмах с низкой шкалой встречаются все основные типы ядер. Это говорит о том, что тип шкалы не задаётся типом ядра. Подробный анализ найденных синтагм позволил выделить две основные группы контекстов, в которых встречается низкая шкала с полноценным ядром: (1) в развернутых (более 1 синтагмы) комментариях и авторских ремарках; (2) в длинных повествовательных предложениях, где высокая шкала может чередоваться с низкой — вероятно, для достижения художественного эффекта.

Gradual changes in native intonation system: the case of Russians living in Brazil

language contact, bilingualism, L2 acquisition, Russian, Brazilian Portuguese, intonation, prosody.

When a speaker uses two languages in everyday communication, it is almost inevitable for either or both of them to undergo some changes. In this respect prosodic features are the weakest — they are the first to get changed. This is particularly what we hear when we listen to an immigrant speaking his native language. The prosodic changes may affect stress patterns, location of nuclear accents and intonation patterns themselves. This paper presents data on changes within the intonation system for Russian native speakers residing in São Paulo (Brazil). The material consists of a list of 17 Russian «situations» (sentences or short dialogues) intended to elicit all the frequent Russian intonation patterns: intonation constructions 1 to 6 in terms of E. A. Bryzgunova. All the situations were recorded from 19 Russian speakers that had moved to Brazil 1–17 years ago (with the mean time spent in Brazil 6.9 years, median 6.0, SD 4.0). Additionally, the speakers recorded the same sentences translated into Brazilian Portuguese. The recorded material was analysed by Russian expert phoneticians. For each speaker, the aim was to determine the non-standard realizations in terms of intonation, including cases of misplaced nucleus, and then describe the changes the native intonation system has undergone. As a result, we managed to trace which intonation patterns are lost or replaced first, and how this correlates with the time spent in Brazil. The subsequent expert analysis of similar phrases in Brazilian Portuguese revealed that some speakers, despite having spent much time in Brazil, still pronounce Portuguese sentences using their native, Russian, intonation patterns. On the other hand, some Russian Brazilians replace native intonation patterns by those used in Brazilian Portuguese.

Звукоизобразительность музыкальных терминов в оригинале и переводе

Настоящий доклад посвящен передаче звукоизобразительных (ЗИ) элементов музыкального текста на английском языке при переводе на русский язык. Материалом для исследования послужил текст предисловия Требора Дж. Тиченора к сборнику музыкальных произведений «Раритеты Регтайма» (Ragtime Rarities, Trebor Jay Tichenor, Dover Publications Inc., 1975) и его перевод на русский язык. Ни один из трудов Дж. Тиченора, одного из самых авторитетных специалистов в области изучения регтаймов, до сих пор не переводился на русский язык, хотя джаз уже достаточно давно стали включать в отечественные учебники по музыкальной литературе. Более того, в данном тексте обнаружены термины и обозначения американских музыкальных реалий, которые ранее или не переводились, а если и переводились, то существуют в нескольких разных вариантах. Помимо этих соображений, выбор текста о музыке и звуке также основывался на предположении его высокой ЗИ-сатурированности. Определение ЗИ-статуса слов проводилось по «Сводному списку ЗИ-лексики» И. В. Кузьмич [Кузьмич], в состав которого входят английские слова, ЗИ-происхождение которых научно установлено. Несмотря на доказанность универсального характера ЗИ-единиц, передача ЗИ-составляющей представляется одной из сложных переводческих задач, поскольку поэтика текста в разных языках может передаваться разными средствами.
1. Кузьмич И. В. Звукоизобразительная лексика американского слэнга: фоносемантический анализ. Дисс. … канд. филол. наук. СПб, 1993. — 348 с.

Russian accent in Brazilian Portuguese: the effect on vowel perception and production

Russian accent, Brazilian Portuguese, bilingualism, L2 acquisition, mid vowels, speech production and perception.

The field of the acquisition of Brazilian Portuguese by foreigners has been poorly explored. Furthermore, very little has been published concerning Russophones in Latin America. However, Russians are among 15 nationalities who get the greater number of work permits in Brazil. Many Russians and Russophones from the former Soviet Republics come to Brazil for other reasons. We have previously found that the Russian accented speech influences the perception of speakers’ characteristics by Brazilians. The aim of the current project is to investigate the perception and production of Brazilian Portuguese open and close mid vowels by native Russian speakers living in São Paulo. First, we developed a perception test to investigate if native Russian speakers living in São Paulo have difficulty in recognizing and producing the minimal pairs containing the phonemes /ɔ/ — /o/ and /ɛ/ — /e/. The stimuli for the perception test were produced by a native speaker of Brazilian Portuguese; 101 Russian speakers performed the test online realizing 30 tasks. The mean percentage of right answers was 68% (SD = 14%). There was no correlation between the number of right answers and residence time in Brazil or the way they have learned Portuguese. Secondly, we have evaluated the production of 12 Brazilian Portuguese words containing the vowel pairs by 13 Brazilians and 15 Russian speakers. The measurements of F1 and F2 formants conformed that all Brazilians correctly differentiated the vowels as expected. However, there were no differences between mid high and mid low vowels in the recordings of the native Russian speakers. To improve Russian speakers’ performance, we propose training strategies emphasizing acoustic cues distinguishing Portuguese open and close vowels.

В поисках Алфавита Адама: из истории исследования акустических и артикуляторных характеристик гласных

История фонетических исследований, акустические и артикуляторные характеристики гласных, эпоха Научной революции, Алфавит Адама.

В настоящем исследовании рассматриваются описания акустических и артикуляторных характеристик гласных на одном из важнейших этапов развития научной мысли — в эпоху Научной революции. Одной из ключевых задач, волнующих виднейшие умы того времени, был поиск так называемого «Алфавита Адама» или «Алфавита Природы». Расшифровка древнееврейского алфавита, который считался священным, имела для ученых не меньшее значение, чем поиск философского камня, так как открывала путь к познанию истинного смысла библейских текстов. Данные религиозные и философские воззрения явились толчком к развитию фонетических исследований. Именно к этому времени относят первое в истории описание акустических характеристик гласных с помощью музыкальной нотации. Бурно развивается и артикуляторная фонетика, так как ученые, занятые исследованием артикуляторных возможностей человека и рассуждением об идеальных комбинациях артикуляций внутри фонетической системы восстанавливаемого ими языка, несмотря на целый ряд заблуждений, приходят к важным выводам. Полученные данные широко используются ими при обучении глухонемых. В настоящем исследовании прослеживается возможная взаимосвязь между философскими, религиозными и эстетическими взглядами XVI–XVII вв. и данными, полученными в ходе научных экспериментов этой и последующих эпох. Рассматривается и то, какое отражение нашли эти концепции в работах экспериментаторов, сыгравших важную роль в создании кафедры фонетики и методики преподавания иностранных языков. Отдельное внимание уделяется тем экспонатам коллекции кафедры, которые прямо или косвенно свидетельствуют об отголосках описанных идей в подходах к изучению гласных в самом конце XIX в.

«Lifehack» является уникальной лексической единицей английского языка по своим семантическим и когнитивным характеристикам. Недавно появившееся в языке программистов, оно широко используется в разговорном английском языке, а также в других языках мира, и активно заменяет такие синонимы, как «advice», «tip», «knowledge», «secret», «recipe».
Вместе с тем его семантика окончательно не уточнена. Об этом свидетельствуют высказывания, в которых носители языка пытаются определить значение этого слова: «Lifehacks: Uncommom solutions to commom problems», «A lifehack is a quick and simple trick that can make your life easier» и многие другие. Слово «lifehack» является редким примером словообразовательной энантиосемии, этим свойством обладает компонент «hack». Когнитивная особенность обозначаемого словом понятия проявляется в его соотнесенности с практически неограниченными фрагментами картины мира. Исследование когнитивных свойств обозначаемого словом концепта целесообразнее всего проводить методом фреймового анализа. Фрейм представляет собой устойчивую когнитивную структуру, ментальный образ структуры знаний, содержащий определенным образом структурированные данные, которые представляют собой стереотипные ситуации. Фрейм состоит из терминальных узлов-слотов, содержащих конкретные сведения и информацию, которая относится к тому концептуальному объекту, который описывает фрейм. Фрейм контекстов «lifehack» содержит определенный набор стереотипных слотов: АДРЕСАНТ, АДРЕСАТ, ПРАКТИЧЕСКАЯ ПОЛЬЗА, которые всегда связаны со слотом, обозначенным номинатором «lifehack», содержание которого не типизировано и может соотноситься с любым фрагментом знания о мире. Стандартные слоты обладают вариативностью, которая представляет интерес для когнитивного исследования.

Особенности авторизации в массмедийной интернет-коммуникации (на примере медиатекста «Bericht»)

Медиатекст, массмедийная интернет-коммуникация, категория автора, авторизация, адресация.

В докладе на примере медиатекста «Bericht» анализируется речетворческая деятельность автора-журналиста, который применяет разнообразные способы и формы самообозначений, моделируя и воспроизводя отношения с целевым адресатом в контексте социальных отношений в сфере массмедийной коммуникации.
В немецком массмедийном пространстве тип медиатекста «Bericht» представляет собой сообщение с определенной структурой, в котором передается объективная информация об актуальном положении дел. Материалом исследования послужили тексты из профессиональных веб-изданий (Süddeutsche Zeitung, Spiegel) с журналистскими материалами новостного характера. В массмедийной коммуникации роли субъектов обусловлены самим медиатекстом, его спецификой и свойствами. Фокусирование внимания на речемыслительных и лингводискурсивных основаниях авторизации помогает вскрыть, как автор воспринимает себя как участника процесса в массмедийной коммуникации, какие роли он выбирает для реализации авторского замысла, как он моделирует и маркирует прагматические установки и коммуникативные операции, а также как предвосхищает оценочные реакции аудитории. Кроме того, авторский замысел неизбежно оказывается связан с образом того адресата, к которому обращен данный текст. Процесс передачи и восприятия информации получается более аргументированным и эффективным в том случае, если автор сохраняет ориентированность на потенциального адресата и желание облегчить ему понимание новой информации. Такая ориентация на читателя позволяет выбрать необходимые языковые средства и соответствующие принципы текстообразования в конкретной коммуникативной ситуации. В докладе акцентируется, что в медиатекстах взаимодействие автора (журналиста) и адресата (аудитории) инсценируется на основе сопричастности к реальным жизненным событиям.

О коммуникативной трансформации вопросительных предложений в научных текстах

Вопросительное предложение, прямой вопрос, косвенный вопрос, адресация научного текста, коммуникативная транспозиция высказывания.

Вопросительные предложения (ВП) являются одним из самых сильных прагматических средств в структуре научной аргументации. Это связано с тем, что их употребление здесь нетипично, они находятся в позиции контраста с доминирующей утвердительной направленностью научного текста. Адаптируясь к контексту научной речи, ВП реализуют не первичные, а вторичные функции. Первичной функцией ВП является запрос информации. Функциональное назначение ВП в научных текстах иное, поскольку цель данных текстов состоит в сообщении нового знания, а не в получении информации от кого бы то ни было. Несмотря на то, что в письменной научной коммуникации преобладает монологическая форма организации текстовых высказываний, диалогичность пронизывает весь научный текст. При написании научной статьи автор находится в условиях не реального контакта с адресатом, их диалог разделен в пространстве и во времени. В этой ситуации автор сталкивается с необходимостью установить и поддерживать взаимодействие с адресатом, управлять его вниманием в тексте, убеждать в правильности собственной аргументации, создавать доверие к новому источнику информации, т. е. он постоянно инсценирует заочный диалог с партнером по общению. Для достижения этих целей автору приходится прибегать к различным средствам скрытой адресации, одним из которых являются вопросительные предложения. В условиях письменной научной коммуникации автор не ждет ответа на вопрос. ВП в таких случаях ориентированы не на получение, а на передачу информации и на привлечение внимания адресата к важным с точки зрения автора смысловым сегментам текста. В докладе представлен количественный анализ ВП в разных структурно-композиционных частях немецких научных статей и обобщены наблюдения над коммуникативной транспозицией ВП в сферу утверждения и побуждения.

Актуальность исследования вопросов билингвизма обусловлена мировыми миграционными процессами, происходящими в эпоху глобализации. В докладе рассматриваются вопросы влияния английского языка на речь билингвов, родным языком которых является испанский. На материале видео-интервью (N = 29, общий объем проанализированного звучащего текста — 173 минуты) с представителями второго и третьего поколений испаноговорящих мигрантов в США (N = 11 человек), выявляются и классифицируются синтаксические кальки, являющиеся результатом влияния доминантного (английского) языка на эритажный (испанский). Выделяются наиболее часто встречающиеся типы синтаксических калек из английского языка, которые являются как характеристикой речи большинства интервьюируемых, так и частью их идиолектов, дается социолингвистическое объяснение их появлению в речи различных групп говорящих. На основании проведенного анализа делаются выводы относительно выявленной трансференции. Установлено, что одним из изменений на уровне глагольной группы является калькирование случаев употребления сослагательного наклонения, которое можно подразделить на три типа. К первому относится полное владение говорящими случаями употребления сослагательного наклонения в испанском языке (el subjuntivo), ко второму — частичное владение данной грамматической категорией, к третьему — перенос случаев употребления лексических средств выражения модальности в английском языке на выражаемую морфологически глагольную категорию сослагательного наклонения в испанском языке. Данные наблюдения соответствуют результатам исследований, показывающих поэтапное освоение сослагательного наклонения испаноязычными детьми, что является причиной вариативности проявлений трансференции данной категории из доминантного языка в эритажный.

Функциональные особенности вставочных конструкций в спонтанной разговорной речи (на материале английского языка)

Как известно, вставочные конструкции (inserted clauses) выражают дополнительную информацию и, как правило, выполняют поясняющую функцию, непосредственно примыкая к тому сегменту речи, к которому относится пояснение. В письменной речи вставочные конструкции, прерывая предложение, не нарушают при этом синтагматическую связь и семантическую целостность в пределах всего предложения. Сохранению целостной семантико-синтаксической организации всего предложения способствуют соответствующие знаки препинания (как правило, тире или скобки), которыми выделяются вставочные конструкции в письменной речи.
В спонтанной разговорной речи вставочные конструкции имеют ряд гетерогенных признаков, которые отличают их от аналогичных конструкций в письменной речи. В спонтанной речи вставочные конструкции могут появиться в любой момент, зачастую вызывая синтаксические «аварии» — прерывания — и нарушая как синтаксическое планирование, так и синтагматические связи в пределах всего высказывания. Это обусловлено также тем фактором, что в спонтанной речи коммуникатор может невольно вспомнить и моментально озвучить дополнительную релевантную информацию. В результате этого прерывается синтаксическая линия основного высказывания, образуются синтаксические фрагменты и меняется лексический состав в продолжении речевого дискурса. В зависимости о степени релевантности и коммуникативной важности дополнительной информации, выраженной вставленными элементами, последние могут принимать различные синтаксические формы — от словосочетания до сверхфразового единства.

Доклад фокусирует оценочный потенциал коннекторов, обеспечивающих смысловую структурированность и одновременно смысловую связанность научного текста. Основной тезис доклада о включенности коннекторов в оценочные процедуры текстопроизводства опирается на широкий функциональный подход к анализу языка в употреблении. При таком подходе во главу угла ставится перспектива от «человека в языке», автора текста, действующего словом в соответствии с глобальными целями коммуникации в соответствующей социальной сфере. В этом теоретическом контексте коннекторные слова и выражения рассматриваются как средства контекстуализации авторской позиции, точнее — отношения автора к тому, как следует представлять (а тем самым и понимать) логико-содержательные связи между текстовыми пропозициями по ходу тематического развертывания научной аргументации. В докладе на материале немецкоязычных лингвистических статей и рецензий продемонстрировано, как в разных контекстах научно-познавательной ситуации коннекторы включены в рационально-оценочную деятельность автора-исследователя. Установлено, что коннекторы как выразители оценочной позиции автора вовлечены в динамику поиска нового знания через экспликацию смысловых отношений между эпистемологически разными сегментами научного знания, в инсценирование рестриктивной аргументации автора на фоне частичного согласия и частичного несогласия с оппонентами, в варьирование коммуникативных стратегий доказательства и ряд других важных процедур научной аргументации. В прикладном плане операционализация связей коннекторов с оценкой позволяет акцентировать для немецкого языка функциональную общность традиционных союзов и их многочисленных разноструктурных аналогов, создающих вместе субъектно-ориентированную аргументативную матрицу научного текста.

политолингвистика; медиадискурс; партийный дискурс; дискурс-анализ; язык новых СМИ; риторика ненависти.

Немецкий термин «Hassrede» и его английский аналог «Hate Speech» широко обсуждаются в немецком публичном дискурсе и стали в последние пять лет своего рода маркером специфического качества общественно-политических дебатов в социальных сетях. «Язык вражды» или «риторика ненависти» — наиболее употребительные термины в российском исследовательском дискурсе. Данный аспект политического дискурса активно изучается в рамках интернет-лингвистики (D’Errico/Poggi/Сorriero 2017, Liebert 2015, Marx 2017, 2018, Scharloth 2017). В теоретической части представлены основные методы и направления исследований описываемого феномена. Рассматривается семантическая неопределенность термина «Hate Speech», его отличие от понятия «интернет-моббинга» (Сybermobbing) и др. В фокусе практической части исследования находится культурный феномен социальной дискредитации субъекта посредством адресованного ему текста. Анализируемый феномен рассматривается на примере «вербальной агрессии», объектом которой становятся действующие немецкие политики, принимающие участие в политических дискуссиях и имеющие аккаунты в социальных сетях (например, инцидент с Ренате Кюнаст, политиком партии Зеленых). Материалом исследования послужили книга Р. Кюнаст «Ненависть — это не мнение» (2017), онлайн-публикации ведущих СМИ Германии, а также материалы сервиса микроблоггинга Twitter и социальной сети Facebook в период c 2105 г. по настоящее время. В исследовании применяется методика лингводискурсивного анализа на основе многоуровневой модели DIMEAN (Warnke/Spitzmüller 2008), анализируются лексико-грамматические и стилистические особенности собранного корпуса примеров, а также демонстрируются примеры реконтекстуализации как способа реакции на акты вербальной агрессии в пространстве политического медиадискурса.

Ситуативная обусловленность значения so в немецкоязычном наследии М. В. Ломоносова

Материалом для данного исследования послужили тексты М. В. Ломоносова, написанные им на немецком языке. Большинство из этих текстов опубликованы в 10-м томе изданных Академией наук трудов великого русского ученого. На предварительном этапе было выявлено 10.628 словоупотреблений, содержащихся в этих текстах, которые послужили основой для создания индивидуального словаря немецкого языка М. В. Ломоносова. Каждая из вошедших в данный словарь лемм снабжена соответствующими комментариями, переводом и проиллюстрирована всеми примерами, в которых встречается то или иное слово, что обеспечивает максимально полную демонстрацию примеров словоупотребления М. В. Ломоносова. Некоторые из представленных в данном словаре слов отличаются высокой частотностью употребления. К таким словам, в частности, относится также «so», ставшее непосредственны объектом изучения. Эту частотность можно объяснить следующими факторами: 1) высокой степенью ситуативности употребления данного слова; 2) возможностями его различного частеречного толкования; 3) обусловленностью значений и функций «so» его рамочным характером, т. е. постоянным взаимодействием, контактным положением и семантической связью с другими контактно расположенными словами, вместе с которыми образуется своего определенная предложенческая рамка. Изучение данного материала способствует также диахроническому анализу становления значений и функций «so» в соответствующий исторический период. Кроме этого, использование данного слова М. В. Ломоносовым в его немецких текстах дает возможность проследить этапы освоения им данного иностранного языка и то, какими именно значениями, в каких функциях и контекстах использовал данное слово Ломоносов.

Men and Women: Communication Gap (the Case of Gender-Oriented Utterances in English language fiction)

At the start of feminist linguistics male dominance was portrayed somewhat simplistically. It was assumed that men intentionally communicate dominance, power and greater esteem for masculine behavior. Later on there was another approach in communication research — the two-cultures approach. This paper focuses on gender-biased utterances in English Language Fiction which may cause conflicts and misunderstandings between men and women. The most frequent areas of conflict include 1) Independence vs Intimacy. 2) Advice vs Understanding. 3) Information vs Feelings. 4) Orders vs Proposals. Under gender-oriented utterances I will understand utterances of men about men and women and utterances of women about men and women. The analysis in this paper indicates that female characters tend to use utterances of a simple structure with explicit ideas when describing both male and female, while male characters use utterances of simple structure only when describing men. When male characters characterize women, they tend to use a complex structure with a complicated implication, which indicates his desire to hide his implicit idea, make it more distant from the hearer. Another conclusion concerns gender stereotypes (the set of perceived behavioral norms associated particularly with men and women) which exist in English language culture.

Интенциональный семантический сдвиг как результат переноса в рамках лингвистических категорий

Интенциональный семантический сдвиг, грамматическая метафора, скрытые категории.

Наш доклад посвящен исследованию интенционального семантического сдвига (ИСС), т. е. явлению преднамеренного использования грамматических форм в несвойственном им контексте с целью создания нового смысла, как, например, в случае использования неградуального прилагательного shut с наречием very — the door looked very shut and unwelcoming, где в результате ИСС передается безнадежность усилий персонажа, настороженность окружающих. Такие конструкции можно назвать грамматической метафорой, поскольку в результате переносного использования грамматических форм возникает обогащение значения. Появление подобных структур обусловлено потребностью сделать речь выразительной, передать оттенки смысла, непередаваемые обычной нормативной речью. 
ИСС может иметь место на основе категорий формально выраженных и скрытых — covert — категорий, т. е. не получивших выражение в грамматических формах, но проявляющихся в устойчивых нормах сочетаемости и содержательной валентности. Рассмотрение ИСС в сфере скрытых категорий ставит вопрос о необходимости разграничения метафоры лексической и метафоры грамматической. О сложностях разграничения грамматического и лексического значения писал С. Д. Кацнельсон, отмечая, что в ряде случаев этот вопрос остается открытым.
На материале русского языка в рамках теории функциональной грамматики анализировалось языковое представление разноуровневыми языковыми средствами таких категорий как временная локализованность, темпоральность, качественность, количественность, бытийность и др. Проведенный анализ случаев ИСС у современных англоязычных авторов показывает, что категория градуальность является основой ИСС, затрагивающего целый ряд частей речи. Перенос предметность-событийность приводит к ИСС у глаголов, существительных, прилагательных и наречий.

Ассертивы научного текста в аспекте текстовой модальности (на материале немецкоязычной лингвистической статьи)

Научная коммуникация, научная журнальная статья, лингвистический дискурс, модальность, модальность необходимости, модальность научного текста.

Модальный план научного текста представляет собой сложную систему взаимодействия модальных смыслов. Одним из таких модальных смыслов является модальность необходимости, которая маркирует некоторое потенциальное коммуникативно-речевое действие как необходимое (Гребнева 2004). Для выражения данного типа модальности в научной коммуникации используется целый арсенал языковых средств, среди которых следует отметить ассертивные высказывания. Первичная функция ассертивных высказываний — эксплицировать «утвердительные интенции автора-исследователя» (Нефёдов 2016). Установлено, однако, что в результате взаимодействия содержания высказывания с контекстом научно-познавательной ситуации некоторые ассертивы могут приобретать дополнительные модальные смыслы необходимости. Сопутствующая таким утверждениям категоричность базируется на соответствии сообщаемых фактов коллективно верифицированному знанию об объекте. В свою очередь, категоричность сигнализирует об уверенности автора-исследователя в фиксируемых, объективно достоверных положениях дел, которые понимаются им и транслируются адресату в коммуникативном модусе необходимости, как обязательные к учету элементы научного знания. 
 В докладе представлен контекстуально-семантический и функционально-коммуникативный анализ ассертивных высказываний в научном тексте. Материалом анализа служат научные статьи по лингвистике из профильных специализированных изданий «Sprache und Pragmatik» («Язык и прагматика»), «Philologie im Netz» («Филология в сети») и «Studia Germanistica» за период 2013–2018 гг.

Холистический подход, наблюдатель, говорящий, адаптация, восприятие, простое причастие настоящего времени, герундий.

В работе рассматриваются неличные формы глагола в английском языке, простое причастие настоящего времени и герундий, в пределах холистического подхода. Язык при этом осмысляется как форма когнитивного поведения, ориентированная на эффективное приспособление к среде. Значение трактуется как непосредственный или опосредованный опыт наблюдателя. Показывается, что эти глагольные формы как -ing формы передают как непосредственный опыт наблюдателя, так и понятийное знание говорящего. Трактовка неличных форм глагола в английском языке в рамках холистического подхода предполагает следующие ключевые особенности. Первое, язык понимается как форма когнитивного поведения человека, направленная на эффективное приспособление к среде в момент речи. Второе, знание, отраженное в языке, суть непосредственный или опосредованный опыт наблюдателя. Третье, источником знания, представленного в языке, всегда служит наблюдатель, а не говорящий. Четвертое, анализ языковых единиц проводится каждый раз индивидуально. Пятое, существенную роль играет речевой контекст, или контекст ситуации.
 В рамках холистического подхода, основанного на самом широком круге междисциплинарных исследований, способы представления знания в языке опираются на присутствие или отсутствие события в поле зрения человека как субъекта познания. При этом само событие представляется либо как процесс, развивающийся во времени, либо как цепочка последовательных действий, либо как результат, существенно влияющий на текущие события. Следовательно, неличные формы глагола в английском языке понимаются как передающие структуральное знание говорящего построенное им на базе предшествующего опыта как своего, так и чужого. Вместе с тем, возникает вопрос о том, что отражают герундий и простое причастие настоящего времени?

Языковая реализация трансцендентности и сетевых концептов (на примере американской поэзии)

Трансцендентализм, сетевые концепты, сверх-душа, постмодернизм, американский романтизм.

Основные положения философии трансцендентализма применимы при лингвистическом анализе сетевых концептов, представленных как современная парадигма культуры и социального развития, необходимый инструмент для изучения литературных и поэтических текстов. Выбранная методология включает в себя структурно-семантическое изучение текстов Эмерсона, анализ взглядов современных философов языка и литературоведов на сетевые концепты как основу современных социальных схем и их языковой репрезентации, принципов интернет-коммуникации, построения художественных и поэтических текстов. Анализ поэтических текстов проводится путем сравнения основных моделей стихосложений, который используются американскими поэтами в зависимости от эпохи и действующей эстетической парадигмы. Результаты исследования дают основание предположить, что философия трансцендентализма, которая ставила задачей дать представление о гармоничном и динамичном космическом принципе, позволяет увидеть аналогичные принципы, обозначенные в работах выдающихся современных философов (таких как Жиль Делез), которые непосредственно применимы к изучению современных литературных текстов. Один из возможных примеров может быть отмечен в развитии поэтической парадигмы: 1) в романтической поэзии заметна концентрация автора на собственных эмоциях и трансцендентном модусе, тогда как 2) в модернистской поэзии языковые средства используются в качестве передачи более глубинного смысла, поэзия становится средством выражения трансцендентного; 3) некоторые авторы при языковой реализации трансцендентного комбинируют политические и трансцендентные мотивы, 4) в пост-колониальной поэзии языковая реализация мотива памяти создает дополнительную коннотацию трансцендентного, перенося его из сферы «вечности» в сферу «обыденного».

В докладе на примере онлайн словарей Oxford Dictionary и Macmillan Dictionary рассматриваются противоречия и недостатки трактовки сочетаний глаголов с предлогами или предложными наречиями как особых идиоматических единиц, называемых фразовыми глаголами (phrasal verbs). На основе сопоставительного анализа словарных статей демонстрируется, что под фразовыми глаголами подразумеваются три различные разновидности синтаксических конструкций английского языка, ни одна из которых не соответствует общепринятому определению фразового глагола (включая и дефиниции сочетания phrasal verb в рассматриваемых словарях). Первая конструкция это предложное управление при непереходном глаголе. Будут проанализированы сочетания look at (определяется как фразовый глагол в словаре Macmillan) и see to (приводится как пример фразового глагола в словарной статье, посвященной phrasal verb в Oxford Dictionary). Вторая конструкция это сочетание глагола с факультативным предложным наречием. Рассматривается сочетание break down, определяемое как фразовый глагол в обоих словарях. Факультативность наречия подтверждается сопоставимыми контекстами, свидетельствующими об отсутствии какой-либо семантической трансформации как у глагола, так и у наречия. Третья конструкция это сочетание глагола с синтаксически связанным предложным наречием. Рассматривается сочетание tell (someone) off, трактуемое как фразовый глагол в обоих словарях. Синтаксически связанную позицию наречия предлагается трактовать как проявление эллипсиса. Свертывание мотивирующей синтаксической модели демонстрируется примерами. В итоге обосновывается тезис об отсутствии во всех трех группах сочетаний какого-либо переосмысления компонентов, что приводит к выводу о несостоятельности современного определения фразового глагола.

Концептуализация, концепт, моделирование, цвет, пословица, пословичная картина мира.

Доклад посвящен моделированию концептуализации цвета в пословицах английского языка. В докладе уточняется содержание понятия концептуализации, высказывается предположение, что не все результаты процесса концептуализации могут быть отнесены к разряду концептов. Устанавливается, что пословичная концептуализация цвета часто связана с восприятием цветовой характеристики как обманчивой и несущественной, не свидетельствующей о внутренних качествах окрашенного в этот цвет денотата. Обманчивость цвета связана в английской пословичной картине мира с черным, белым, серым, зеленым и синим. Вторая распространенная модель концептуализации основана на противопоставлении одной цветовой характеристики другой, или же объекта, имеющего один цвет, другому, не обязательно характеризующемуся цветом. Подобное противопоставление во внутренней форме пословиц отражается в их значениях как противопоставление плохого и хорошего, старого и молодого и пр. При этом преобладает противопоставление черного и белого цветов. В целом концептуализация цвета в пословицах соответствует описанному в литературе восприятию различных цветов. Так, черный цвет видится как отрицательная характеристика предмета, ассоциируется с несовершенством, с несчастьем, белый воспринимается как чистый и безупречный. Серый — как незаметный, зеленый — как цвет растительности или же цвет, связанный с молодостью и свежестью, синий — как красивый, притягательный. Отмечается относительно низкая частотность цветовой характеристики в пословицах, в особенности по сравнению с фразеологическими словосочетаниями, предпринимается попытка найти этому объяснение.

О функционально-семантических характеристиках дискурсивных текстообразующих элементов в современных английском и французском языках

Данный доклад посвящен описанию английских и французских текстообразующих дискурсивных элементов различного генезиса, имеющих неоднозначную трактовку в теории зарубежной и отечественной лингвистики. Неоднозначность их лексико-грамматического статуса, обусловленная полифоничностью функциональных характеристик, спецификой семантического наполнения, приводит к возможности одновременного выполнения ими целого ряда совмещенных функций в пределах структурируемых дискурсно-текстовых высказываний. Так, вводно-наречные и субстантивные дискурсивные маркеры являются конструктивными элементами, обеспечивающими логико-контекстные связи между сегментами синтаксических комплексов, кроме того они способны параллельно привносить различные эмоционально-смысловые оттенки в их общее значение, играя роль лексических акцентуаторов и модальных модификаторов. Вполне понятно, что именно эта способность к логико-эмоциональному акцентированию позволяет текстообразующим дискурсивным элементам фокусировать наиболее релевантную, коммуникативно значимую информацию, т. е. участвовать в тема-рематической организации высказываний. Столь широкий спектр функциональных характеристик позволяет им вступать в отношения признаковой интеграции и дифференциации с узуализованными и окказиональными носителями семантики «конъюнкции», «релятивности», а именно: с так называемыми «чистыми» грамматическими связками, равно как и с различными вводно-модально-союзными элементами той или иной частеречной природы, также активно участвующими в логико-контекстуальном, коммуникативно-прагматическом структурировании разностилевых высказываний. В целом, представляется вполне возможным считать дискурсивные маркеры элементами гетерогенной функциональной группы с открытыми границами.

Медиадискурс, медиатекст, методология исследования, метод координат, английский язык.

В докладе представлен новый подход к анализу медиадискурса — метод координат. Под термином «координата» подразумевается прагматический, семантический или структурный элемент медиатекста. Разнообразие элементов в медийных текстах обуславливается спецификой медиадискурса, а именно такими его свойствами, как поликодовость и интертекстуальность. Эти характеристики современного медиадискурса обеспечивают наличие в медийный текстах ряда параметров, принадлежащих разным уровням дискурса. В рамках данного подхода медийный текст рассматривается как многоуровневая структура, обладающая, в частности, прагматическими координатами «авторская интенция» и «адресат», семантическими координатами «субъект», «объект», «время» и «место», а также структурными координатами «фото», «аудио», «видео», «релевантные гиперссылки», «нерелевантные гиперссылки». Метод координат включает в себя пошаговый анализ и обнаружение этих элементов для выявления композиции и жанровой специфики медиатекста. Анализу также подвергаются прагматические, семантические и структурные связи, конституирующие медиадискурс. В качестве примера взята статья издания The Guardian «Dalia Stasevska joins BBC Symphony Orchestra as principal guest conductor» (25.01.2019, by Imogen Tilden). Новизна подхода обусловлена уникальным алгоритмом исследования и комплексным учетом сразу нескольких параметров при анализе медиадискурса.

Метафорическое моделирование как средство актуализации прецедентных феноменов в постмодернистском художественном дискурсе

Метафорическое моделирование, прецедентные феномены, художественный дискурс.

В рамках современной когнитивной лингвистики особое внимание уделяется процессу метафорического моделирования как способу познания, объяснения и оценки мира. Как известно, метафоры не только помогают человеку познавать мир, но и позволяют качественно выражать свои мысли. Особенно ярко это проявляется в художественном дискурсе, представляющем собой развернутый, предельно насыщенный смыслами полилог автора, читателя и текста, выявляющий взаимодействие авторских интенций, сложного комплекса возможных реакций читателя и текста, который выводит произведение в пространство семиосферы. Метафорическое моделирование, выступающее одним из наиболее продуктивных способов репрезентации концептов англоязычного постмодернистского художественного дискурса (концепты «игра», «маска автора», «миф» и другие), позволяет выявить прецедентные феномены, обеспечивающие взаимодействие автора, читателя и текста художественного произведения. Под прецедентными феноменами понимаются вербальные единицы, известные значительной части представителей лингвокультурного сообщества и актуальные в когнитивном (познавательном и эмоциональном) плане. В постмодернистском художественном дискурсе основная идея автора произведения реализуется в открытой (обнаруживающей связь с культурной традицией) структуре текста, которая вызывает у читателя определенные ассоциации, способные породить отличное от исходного сообщение. Таким образом, метафорическое моделирование, позволяющее обнаружить актуальный для постмодернистского дискурса список прецедентных феноменов, демонстрирует огромный потенциал в отношении установления имплицитных значений эксплицитно представленных в постмодернистском художественном дискурсе метафорических высказываний. Анализ проводится на материале произведений американского писателя Дж. Барта.

Queering the «Queer»: к проблеме расщепления словесного значения

Полисемия, значение, лексическая вариативность, контаминация, контекст, лексико-семантический вариант.

Доклад посвящен проблеме отражения полисемии queer в ряде современных англоязычных толковых словарей. При сопоставлении словарных статей в MacMillan Dictionary Online (macmillandictionary.com) и Merriam-Webster Dictionary Online (merriam-webster.com), бросается в глаза абсолютное несовпадение предлагаемых структур значения (четыре лексико-семантических варианта в MacMillan против девяти — в Merriam-Webster). Тем не менее, анализ актуальных языковых контекстов, представленных в корпусе современного американского варианта английского языка (Corpus of Contemporary American English: https://www.english-corpora.org/coca/) указывает на отсутствие необходимости выделения такого количества ЛСВ при определении структуры словесного значения — все контексты в рамках сплошной выборки можно разложить на две группы: queer 1 (he said it strangely, as if it was a queer thing to be up at this hour) и queer 2 (heterosexism excludes the needs, concerns, and life experiences of lesbian, gay, bisexual and queer people). Повторное обращение к контекстам, представленным в словарях для иллюстрации предлагаемых ЛСВ, и их соотнесение с примерами из языкового корпуса позволяет связать существующее «расщепление» («дробление») полисемии с контаминацией между непосредственно значением и языковой ситуацией, конструируемой в приведенных примерах.

Оценочная ситуация, включающая топонимы, в англоязычном дискурсе

функциональная семантика, акциональный предикат, статальный предикат, топонимы в коммуникации, оценочное высказывание, структура оценки, объект оценки

Как известно, основное значение топонимов — локативное, но в то же время достаточно важная роль принадлежит им и в передаче оценки, особенно в художественной литературе и публицистике. Поэтому представляется актуальным рассмотреть вопрос о взаимосвязи топонимики и оценочности в этих двух сферах с позиций интенсивно развивающихся лингвистических направлений — грамматической семантики и теории речевого общения. Поскольку оценочному значению топонимов уделялось мало внимания, и до сих пор они изучались лингвистами преимущественно в лексическом плане, то изучение оценочной ситуации с топонимами в таком ключе определяет научную новизну данного доклада. Его целью является выявить роль топонимов в создании оценочной ситуации в высказывании с учетом непосредственного или опосредованного участия в оценке. Анализ материала показал, что в высказываниях с топонимами представлены практически все основные виды абсолютной и сравнительной оценки. Все случаи участия топонимов в оценочной ситуации распадаются на две группы: 1) объектом оценки является сам топоним (непосредственное участие) и 2) через топоним оценивается другой объект (опосредованное участие). Первой группе свойственны резкое преобладание прямой оценки над косвенной с использованием статальных предикатов и рефлексированный характер оценки с большой долей субъективности. Оценочный и локативный признаки играют в этой группе одинаково важную роль. Вторая группа, группа опосредованной оценки, в основном отличается косвенностью, присутствием акционального предиката, связанного с топонимом. Приоритетным в ней оказывается локативное значение топонима, а оценочное играет дополнительную роль. При этом как в первой, так и во второй группе было выделено по три дискурсивных варианта.

Лингвокультурологический анализ категоризации и самокатегоризации в системе представлений о «своих» и «чужих»

Одним из основополагающих понятий когнитивной науки является понятие категоризации. Если социальная категоризация предполагает отнесение человеком окружающих людей к тем или иным социальным группам — категориям, то самокатегоризация в современной антропоцентрической науке определяется как когнитивное группирование себя с некоторым классом идентичных объектов, т.е. причисление себя к определенной группе людей, обладающих сходными характеристиками. Наиболее эксплицитное выражение самокатегоризация получает в автореферентных высказываниях, в которых субъектом сообщаемого факта является сам говорящий; при этом категория «чужих» в оппозиции «свой–чужой», признаваемой исходным пунктом социальной стратификации, чаще всего номинируется существительным outsider — someone who does not belong to a particular group or organization. Для удовлетворения одной из базовых потребностей в групповой принадлежности, в своем стремлении ощущать себя «своим среди своих» человек прибегает к разным способам, в том числе к подражанию какому-то конкретному человеку или нормам поведения, выработанным группой. Человек сознательно или неосознанно выбирает путь копирования внешнего вида (одежды, прически), поведения и действий других людей, отождествляя себя с некоторой конкретной, а главное, значимой для него личностью или группой: ‘…He was trying to fit in, that’s what everyone was wearing,’ she told me. He took to mimicking the looks he saw on their faces and echoing the joy or sadness he heard in their voices, so as not to appear different or strange. He gave them what he understood instinctively was what they needed. В последнем случае подражание тесно связано с конформностью и проблемой групповых отношений в целом. Все эти аспекты социальных отношений находят выражение в английском языке.

Современное общество переживает период изменений, связанных преимущественно с воздействием глобализационных факторов. Большую роль в процессе глобализации играют СМИ, которые являются важнейшим средством воздействия на все сферы жизнедеятельности общества в целом, включая политику, экономику, культуру и религию. Одной из основных задач СМИ является формирование общественного мнения и оценка социально значимых событий и явлений. Целью политического дискурса СМИ является идеологическое воздействие на общественное сознание в интересах автора текста. В СМИ зачастую встречаются тексты одновременно как информативного, так и эмоционально-экспрессивного содержания. Обе функции тесно связаны с воздействующей функцией, которая является ведущей, поскольку главной задачей данного вида дискурса является воздействие на массового адресата. Мы полагаем, что одним из основных способов эмоционально-оценочного воздействия на аудиторию в политическом дискурсе Интернет-СМИ является использование риторического приема идентификации. Идентификация может использоваться для того, чтобы направлять и ориентировать массового адресата, чтобы сформировать картину политической реальности в умах общества, что способствует дальнейшей политической поляризации, а также поляризации общественного мнения. Это — один из излюбленных способов манипулирования общественным мнением. Проанализировав примеры, мы пришли к выводу, что эмоции являются инструментом идентификации и поляризации социальных групп, помогая объединять людей по интересам и формировать общественное мнение. Используя эмоциональную идентификацию, политики показывают себя как эмоциональные люди, что, несомненно, вызывает доверие у аудитории, повышает имидж политиков и увеличивает влияние передаваемой ими информации.

Прецедентные феномены в британских кинокомедиях: воспроизводимость и лингвокреативный потенциал

Доклад посвящен изучению специфики функционирования прецедентных феноменов в британских комедийных фильмах. Теоретической базой работы послужили современные исследования прецедентных явлений Ю. Н. Караулова, Д. Б. Гудкова, В. В. Красных и др., а также работ по фразеологии, в частности, В. Н. Телия, А. В. Кунина, И. В. Зыковой и др. На материале британских кинокомедий, вышедших в 1980-х (например, «Time Bandits», «Clockwise», «A Fish Called Wanda»), анализируются особенности воспроизводимости прецедентных феноменов и их роль в реализации категории комического, обусловленная их лингвокреативными возможностями. Отдельное внимание уделяется источникам происхождения прецедентных феноменов, учет которых позволяет провести их типологию. Например, как было установлено в ходе анализа, если источники происхождения одних прецедентных феноменов реконструируется по форме языковой единицы, используемой в рассматриваемых кинокомедиях (ср.: Brazil > O’Breasil/Hy-Brasil), то источники других, — определяются только посредством соотнесения определенной языковой единицы с сюжетной линией комедийного фильма (ср.: Peter’s Friends > Peter Pan syndrome). Согласно полученным данным, модификации прецедентных феноменов можно рассматривать как факт их лингвокреативного употребления, направленного на достижение комического эффекта. В целом, полученные результаты исследования позволяют создать эмпирическую базу для дальнейшего изучения прецедентных феноменов с точки зрения лингвокультурологии.

Образная лексика, фразеология, пищевая метафора, лексикография, лингвокультурологический словарь.

В докладе представлена модель лексикографического описания образных средств английского языка (языковые метафоры, образные сравнения, собственно образные слова, фразеологические единицы и паремии), эксплицирующих метафорическое переосмысление явлений гастрономической сферы, в рамках создания полиязычного словаря пищевых метафор, целью которого является системное словарное описание соотносительных по значению и образно мотивирующей семантике языковых единиц в двух и более языках, которое позволило бы выявить универсальные и культуроспецифические черты реализованных в них метафорических картин мира. Источниками лексических и фразеологических номинаций и их словарных дефиниций являются опубликованные толковые и фразеологические, а также онлайн словари английского языка. Рассматриваются возможности использования текстовой базы и поисковой системы Корпуса глобального английского языка на веб-основе для исследования контекстного функционирования образных лексических и фразеологических единиц, реализующих кулинарную метафору. Анализируется 74 лексико-фразеологических гнезда, составляется 551 словарная статья, включающая 691 пример контекстной реализации исследуемых образных единиц. На примере словарной статьи лексико-фразеологического гнезда с вершиной PIE освещаются параметры семантизации материала, макро и микроструктура словарной статьи для полиязычного словаря пищевых метафор.

Эстетика советского импрессионизма в англоязычном искусствоведческом дискурсе

Советский импрессионизм, англоязычный искусствоведческий дискурс, доминантные ценностные концепты, ценностная картина мира, эстетическая оценка.

Лингвокогнитивный анализ англоязычных искусствоведческих текстов позволяет выявить, какие ценностные концепты художественной картины мира художников, представителей советского импрессионизма, являются доминантными с точки зрения англоязычного интерпретатора, определить их содержательную сущность, предпосылки их формирования с учетом социокультурных и исторических факторов. Лексические единицы, которые объективируют эстетическую оценку произведений русских художников второй половины XX в., а также языковые средства репрезентации эмоционального содержания этих произведений могут служить языковыми маркерами оценки значимости произведений русской живописи в языке интерпретатора, представителя другой культуры. Являясь создателями уникального направления в русском изобразительном искусстве, советские художники этого периода воплотили в своих произведениях образы простого труженика, красоту повседневной жизни, идею народного духа. Анализ англоязычного искусствоведческого дискурса позволяет идентифицировать параметры взаимодействия ценностных картин мира представителей русской и зарубежной культур. Оптимизм, вера в будущее, необыкновенная духовность оказываются ключевыми факторами, определяющими признание творчества русских художников, представителей советского импрессионизма, англоязычными экспертами, которые отмечают, с одной стороны, национальную специфику их произведений, а, с другой — их глубокий потенциал, определяемый способностью транслировать общечеловеческие ценности.
Исследование выполнено при финансовой поддержке РФФИ в рамках научно проекта № 20-012-00276.

Нестандартная  комбинаторика глагола to do в английском разговорном дискурсе

Английский разговорный дискурс, глагол to do, частичная десемантизация, нестандартная комбинаторика, аналитизм.

Для успешной коммуникации необходим высокий уровень языковой компетенции говорящего, среди показателей которой можно назвать хорошее знание лексической сочетаемости языковых единиц. Одной из тенденций развития английского языка в XXI в. является возникновение в речевом общении нестандартной комбинаторики разных частей речи, изменение границ традиционной лексической сочетаемости. Это, как правило, наблюдается в разговорном дискурсе. Как показало исследование, в настоящее время во многих вариантах английского языка происходит расширение сочетаемости глагола to do с различными языковыми единицами. В разных контекстах в зависимости от того, с каким словом этот глагол сочетается, он приобретает новое значение. Таким образом, идет процесс частичной десемантизации глагола to do. Лексическое значение словосочетания определяется вторым словом. Этот факт свидетельствует о дальнейшем развитии английского языка в сторону аналитизма. Нестандартная комбинаторика глагола to do проявляется в его сочетании с существительными, обозначающими одушевленные предметы, разнообразные чувства и эмоции, в употреблении с прилагательными. Примеры можно разделить на два основных тематических блока: деятельность учреждения и деятельность человека. Второй блок включает две группы: текущую деятельность и характеризующую человека. В докладе рассматриваются различные ситуации, в которых проявляется необычная сочетаемость глагола to do, в частности, в диалогах, связанных со сферой обслуживания, планированием досуга, характеристикой вкусов и привычек. Была отмечена частотность использования отрицательных высказываний в тех случаях, когда коммуникант говорит о том, что ему совершенно несвойственно. В ряде случаев в таких словосочетаниях прослеживается влияние лингвокультуры.

Аллюзия как средство оценки произведений изобразительного искусства (на материале англоязычных статей, посвященных творчеству художников советского и постсоветского периодов)

В докладе представлены результаты исследования особенностей использования аллюзий для выражения оценки произведений живописи. Материалом для исследования послужили текстовые фрагменты, отобранные методом сплошной выборки из англоязычных статей, посвященных искусству советской и современной России, в которых содержались аллюзивные сравнения, эпитеты и метафоры, относящиеся к именам русских художников и названиям их картин. Анализ материала показал, что чаще всего произведения русского искусства, неизвестные широкой публике на Западе, оцениваются с помощью отсылок к западноевропейскому искусству. Тем не менее, встречаются отдельные случаи, когда с помощью аллюзий искусствоведы указывают на произведения русской живописи как на источники творческих поисков западных художников. С точки зрения языковой репрезентации аллюзий можно отметить преобладание аллюзивных сравнений над эпитетами и метафорами. Использование аллюзий позволяет англоязычным авторам не напрямую оценивать произведения русского искусства как новаторские, или, напротив, как традиционные, и образно воздействовать на восприятие читателя, потенциального посетителя художественной выставки. Важным аспектом оценки с помощью аллюзий является лексико-семантический контекст, дополняющий и уточняющий характеристику, заключенную в аллюзивном имени. Исследование лингвостилистических аспектов восприятия искусства одной нации представителями другой нации позволяет глубже понять механизмы межкультурного взаимодействия. Исследование выполнено при финансовой поддержке РФФИ в рамках научного проекта № 20-012-00276.

Доминантный принцип дискурсивной организации: анализ спортивного дискурса

В современной лингвистике активно обсуждаются вопросы, связанные как с описанием когнитивной специфики дискурсов разных типов, так и вопросы, связанные с особенностями функционирования концептов в дискурсе. Объектом настоящего исследования выступает спортивный дискурс, а именно спортивное комментирование как его жанр. Актуальность исследования определяется прежде всего вниманием к языку как когнитивному феномену и рассмотрением спортивного дискурса в когнитивной парадигме. В рамках когнитивно-дискурсивного подхода спортивный дискурс предстает как особый тип институционального дискурса, объединенный общностью тематики, дискурсивное пространство которого связано иерархическими отношениями и состоит из иерархически связанных дискурсо-образующих доминант. Таким образом, когнитивная специфика дискурса и проявляется в том, что в структуре дискурса репрезентируется система специфических для данного типа дискурса доминант.На примере субдискурса спортивного комментария проводится анализ дискурсо-образующих когнитивных доминант спортивного дискурса. Дискурс как отражение ситуации реальной действительности предстает как иерархическая структура, связанная определенными отношениями и представляющая собой систему доминант разных уровней. Для анализа доминант разных уровней применяется прототипический подход, с помощью которого выделяются уровни для субдискурса спортивного комментария.

Дискредитация кандидата в президенты в масс-медиа США: прагмалингвистический анализ

Прагмалингвистика, критический дискурс-анализ, коммуникативные стратегии, дискурс масс-медиа, свои/чужие, дискредитация, речевая агрессия.

Цель данного доклада заключается в том, чтобы провести прагмалингвистический и критический дискурс-анализ языковых средств, используемых масс-медиа США для создания предвзятой картины мира у аудитории и дискредитации приглашенного гостя, а именно: члена конгресса, и ветерана боевых действий в Ираке Тулси Габбард.
Материалом для исследования послужили интервью c участием Тулси Габбард в качестве кандидата в президенты в различных политических ток-шоу (Morning Joe, The Political View) на крупных телеканалах США (MSNBC, ABC). Выбор материала обусловлен тем, что Габбард, называемая вслед за Хиллари Клинтон «кремлевской фавориткой», известна своими выступлениями против продолжения агрессивной внешней политики США. Данная неконвенциональная для Вашингтона и американских масс-медиа точка зрения вызывает неприятие у многих журналистов, зачастую оспаривающих не аргументы Габбард, а ее репутацию и личные качества, что дает материал для исследования средств речевой агрессии, особенностей реализации коммуникативных стратегий дискредитации собеседника и поляризации мира на «своих/чужих».
Жанр политического интервью подразумевает, что интервьюер, имея возможность задавать вопросы, прерывать собеседника и комментировать его слова, обладает большим социальным весом в данной коммуникативной ситуации и может влиять на восприятие собеседника широкой аудиторией. Предвзятость СМИ выражается в формировании негативного образа Тулси Габбард с помощью прямых и косвенных обвинений, повторяющихся однотипных вопросов с дискредитирующей пресуппозицией, дискредитации через ассоциацию с одиозными политиками, позиционирования Габбард как «чужого» в рамках демократической партии (например, сравнение с Д. Трампом) или на национальном уровне из-за «непатриотичной» позиции во внешней политике.

Реализация языковой личности героя-нерда Шелдона Купера на лексическом уровне (на материале американского ситкома «Теория большого взрыва»)

Ю. Н. Караулов предлагал рассматривать языковую личность на трех уровнях: вербально-семантическом, когнитивном и прагматическом. Единицами вербально-семантического уровня ученый считал отдельные слова. Реализация данного уровня происходит при описании формальных средств выражения какого-либо языка, то есть сюда входит грамматический и другие строи языка. Изучение языковой личности на лексическом уровне, который является важной частью реализации вербально-семантического уровня трехуровневой модели описания языковой личности, представляет особый интерес в лингвистике, так как именно благодаря лексикону говорящего мы заключаем, что представляет собой его картина мира и мировоззрение в целом. Исходя из анализа лексического состава речи говорящего, можно сделать вывод о его воспитании, происхождении, интеллектуальном уровне развития и т. д. Герой ситкома «Теория большого взрыва» — ученый-физик, доктор наук, работающий в Калифорнийском технологическом институте. Сам герой неоднократно подчеркивает наличие у него впечатляющего образования (I have a Master’s and two PhDs), и как следствие, его речь отличается высокой степенью нормированности и правильности. Словарный запас героя характеризуется наличием большого количества терминов, зачастую связанных с физикой (formula, organizational paradigm). Но употребление профессиональной лексики отнюдь не ограничено обсуждением работы — Шелдон использует профессионализмы в повседневной речи в общении с обычными людьми. Крайне редко в речи Шелдона можно услышать бранные слова. Поскольку герой-нерд зачастую обладает детскими характеристиками, это находит отражение в почти полном отсутствии обсценной лексики. Лексикон данного персонажа является маркером его языковой личности и дает зрителям понять, что перед ними именно нерд.

Биография художника как штрих к портрету эпохи (на материале англоязычных публикаций об Эрнсте Неизвестном)

Искусство, политика, культурное событие, картина мира, искусствоведческий дискурс, советский, постсоветский.

В разные времена вопрос о существовании взаимосвязи искусства и политики, культурного события и государственной формации не утрачивает своей актуальности. Значительный интерес в этой дискуссии представляет XX в., явления которого сегодня подлежат разноплановому осмыслению в нашей стране и за рубежом. В определении представлений о политических и общественных событиях минувшего столетия, их влиянии на ситуацию в мире и государстве немаловажную роль играет искусствоведческий дискурс, так как его исследование позволяет приблизиться к пониманию не только роли искусства и творца в обществе, но также механизмов реализации государственной власти и социально-политического устройства на указанном историко-временном отрезке. Англоязычный искусствоведческий дискурс, к примеру, называет распад Советского Союза, отказ вмешательства государства в рыночную экономику и последовавшую глобализацию в числе причин востребованности мирового современного искусства. Вместе с тем анализ англоязычных публикаций, посвященных советскому изобразительному искусству и творцам той эпохи, позволяет выявить закрепленные в англоязычной картине мира отдельные воззрения на советскую политическую конъюнктуру, жизнь рядовых граждан, их отклик на внутригосударственные события. В описании англоязычными исследователями взаимодействия искусства и власти в советский и постсоветский периоды прослеживается личная оценка положения дел в государстве, способствующая формированию стереотипных взглядов у представителей своего общества, выявление которых имеет значимость как в свете внутригосударственного осмысления советской действительности, так и для выстраивания разностороннего межнационального диалога.
Исследование выполнено при финансовой поддержке РФФИ в рамках научного проекта № 20-012-00276.

Концепт RUSSIAN ARTIST советского и постсоветского периода в искусствоведческом дискурсе

Концепт, языковой код, полиэтничекий, искусствоведческий дискурс.

Данный доклад посвящен выявлению структурно-содержательных параметров концепта «RUSSIAN ARTIST» в искусствоведческом дискурсе на материале англоязычного текста статьи британского искусствоведа Китти Брэндон-Джеймс «Why is it difficult to define Russian art (and how Russian art map might help you)». Определить временные рамки советского и постсоветского периода не представляет труда и допускает формальный подход, что позволяет относить произведения изобразительного искусства, созданные с 1922 г. до 1991 г. к советскому периоду, а с 1991 г. и до нашего времени — к постсоветскому периоду. Тематическое разнообразие работ русских художников отмечено долгой и динамичной историей полиэтнических контактов и мультикультурных обменов, а в каждый из временных периодов создавались разножанровые произведения, отражающие, оценивающие и концептуализирующие прошлое, будущее и современное состояние окружающей художника действительности, как с учетом социо-политических запросов общества, так и художественного видения мира создателем произведения, которые зачастую не совпадали. Анализ языка искусствоведов показал, что конкретизировать национально-культурную принадлежность художника, принимая во внимание склонность представителей этой профессии к смене места жительства, добровольному или вынужденному поиску новых геополитических пространств в рамках идеологии космополитизма, достаточно сложно. Для решения поставленных задач необходимо в процессе анализа языкового материала принимать во внимание особенности становления языкового сознания индивида с учетом понятия эгоцентричности речемыслительной деятельности носителя культурного кода языковой личности.

Языковые изменения в лексической системе английского языка: когнитивный и прагматический аспекты

Эволюция языка, языковые изменения, языковая картина мира, неологизм, когнитивный подход, прагматический контекст.

Лексическая система языка, являясь наиболее гибкой и подвижной, непрерывно изменяется вместе с развитием языкового коллектива, обогащаясь новыми лексическими единицами и отражая актуальные общественные тенденции. Анализ номинативных процессов и лексических изменений, происходящих в настоящий период развития английского языка, позволяет приблизиться к пониманию языковой картины мира современного человека. Материалом исследования послужили лексические единицы, появившиеся в английском языке в последние несколько лет. Краткий обзор теоретических подходов к проблеме языковых изменений и вызывающих их факторов сопровождается сравнением статистических данных лингвистов конца ХХ — начала ХХI в. В работе рассматривается специфика новых слов английского языка и актуализация их в средствах массовой информации и повседневном общении носителей языка. Выявление степени актуализации данных языковых единиц в речи носителей английского языка заключалось в анализе результатов опроса информантов. Предпринимается попытка когнитивного анализа появившихся номинативных единиц. Прагматический подход к исследованию фактического материала позволяет проследить тенденции употребления рассматриваемых лексем, возможные причины их возникновения, а также специфику функционирования новых единиц в реальных коммуникативных контекстах.

Вербальные средства воздействия в современном американском политическом дискурсе (на материале предвыборных дебатов на пост президента США 2016 г.)

Американский политический дискурс, политический диалог, предвыборные дебаты, механизмы воздействия, вербальное поведение.

Специфика предвыборного дискурса заключается в диалогичности, направленной как на избирателя, так и на оппонента, что обуславливает интерактивность предвыборного события и агональное поведение кандидатов. В данном докладе рассматриваются характерные особенности современного американского политического дискурса с точки зрения вербального воздействия на избирателя. Эмпирической базой данного сообщения послужил транскрипт первого тура президентских дебатов 2016 г., из которого были отобраны высказывания Дональда Трампа. Целью данного исследования является выявление и описание механизмов воздействия на электорат в рамках предвыборного события. Проведенный анализ демонстрирует, что рассматриваемый политик выстраивает свою речь вокруг двух основополагающих понятий американского общества и политической системы: народ и страна. Рассматриваемый кандидат на пост президента США апеллирует не только к таким ключевым понятиям, как ‘country’ и ‘people’, ценным для каждого американского гражданина, но и к эмоциональной составляющей сознания избирателя, используя в речи большое количество глаголов чувственного восприятия. В качестве еще одного средства речевого воздействия на электорат в поведении Д. Трампа выявлено частотное использование вопросительных высказываний, что, в свою очередь, позволяет адресанту включить аудиторию в коммуникативное событие.

Модальные наречия со значением неуверенности в академическом дискурсе: гендерный аспект

Одной из актуальных проблем современной лингвистики является исследование языковых средств, репрезентирующих интенцию говорящего, оценочные и эмоциональные реакции. В частности, интерес представляет изучение средств выражения коммуникативной стратегии неуверенности и некатегоричности в различных типах дискурса, в том числе в академическом дискурсе. В данной работе на материале Мичиганского корпуса академического английского языка (MICASE) был рассмотрен с точки зрения гендерного аспекта ряд эксплицитных лексических маркеров предположительности, вероятности и неуверенности - модальные наречия maybe, probably, perhaps и possibly. Анализ функционирования этих единиц позволил установить, что они практически в равной степени частотны в высказываниях говорящих мужского и женского пола и выполняют как модальную, так и аффективную функции. Устойчивые коллокации с данными наречиями в текстах корпуса также обладают в высказываниях мужчин и женщин сходным характером. В частности, сочетание прагматических маркеров probably, possibly, maybe, perhaps с местоимением you фигурирует в таких видах контекста, как смягчение предположений об адресате, смягчение инструкций и смягчение личной позиции говорящего. Кроме того, проведенное исследование показало, что изучение функций языковых единиц в гендерном аспекте требует внимания не только к гендерной идентичности коммуникантов, но и к характеру деятельности, в рамках которой происходит коммуникативный процесс, а также к ролям и статусу говорящих.

Некоторые метафорические модели англоязычного экологического дискурса СМИ (на материале англоязычных электронных статьей, посвящённых стихийным бедствиям)

Лингвокогнитивное моделирование, экологический дискурс, метафорическая модель, дискурс СМИ.

В настоящей работе рассматриваются некоторые метафорические модели (далее М-модели), встречающиеся в рассматриваемых электронных газетных статьях (на материале статей американских и австралийских электронных ресурсов).
Для англоязычного лингвокультурного сообщества информация, связанная с природными катастрофами, является чрезвычайно актуальной. Ее актуальность обуславливается тем, что представители англоязычной лингвокультуры постоянно сталкиваются со стихийными бедствиями и находятся в постоянном поиске адекватных методов борьбы с ними. Данное противостояние между природой и человеком происходит на протяжение всего существования последнего. Оно вербализуется посредством метафорических моделей, встречающихся в рассматриваемых статьях. Метафорические образы, связанные с природными силами, составляют суть метафорического моделирования, объединяя целый ряд единиц вторичной номинации и формируя связь между понятийными сферами (сфера-источник и сфера-цель). Для современного англоязычного экологического дискурса СМИ были выделены следующие М-модели: «Природная катастрофа — живой организм» (фреймы «Животное», «Человек»), «Природная катастрофа — война» (фреймы «Подготовка к войне», «Сражение»). Для фрейма «Животное» были выделены такие слоты, как «Питание» и «Агрессивные действия», а для фрейма «Человек» — «Поведение», «Агрессивные действия» и «Болезнь». Что касается фрейма «Сражение», то он состоит из двух слотов: «Битва» и «Тактика». Для фрейма «Подготовка к войне» на данный момент слотов не выделено.

Прагматический потенциал метафоры в условиях информационной войны (на примере английского политического дискурса)

Информационная война, политический дискурс, метафора, английская аналитическая статья.

Информационная война представляет совокупность массовых коммуникативных практик, целью которых является воздействие на реципиента посредством специфического употребления единиц языка. Языковым средствам, употребляемым в контексте информационной войны, свойственно наличие широкого спектра смысловых, эмоциональных и идейных коннотаций. Среди таких средств особенно выделяется метафора. Анализ метафор из новостных и аналитических статей, опубликованных на сайтах The Washington Post, The Time, CNN, The Economist и др. в 2014–2020 гг., позволяет выявить определенные сферы-источники и сферы-мишени метафорической экспансии. В частности, сферами-источниками, как правило, выступают животные, война, монархия и спорт. Сферами-мишенями являются государство, президент, реализуемая им политика, а также взаимоотношения между странами. Особый интерес представляют развернутые метафоры, сферой-источником которых выступают культурные ценности.
 Результаты исследования позволяют сделать вывод о том, что использование метафор с вышеперечисленными сферами-источниками и сферами-мишенями в контексте информационной войны и английского политического дискурса способствует созданию целостного образа противоборствующей стороны, актуализируя при этом наиболее выгодные смыслы и эмоционально-оценочную составляющую высказывания. Прагматический эффект заключается в формировании у реципиента таких базисных когнитивных структур, как «свои-чужие», «добро-зло».

Метафора, оценка, концептуальная метафора, метафорическое выражение, оценочный знак.

В докладе метафора рассматривается с позиций когнитивной лингвистики. Целью работы является изучение особенностей актуализации оценки в метафорических выражениях, представляющих собой репрезентацию концептуальной метафоры PEOPLE ARE FOOD. Данная метафора является продуктивной в английском языке и представляется потенциально оценочной. Ее метафорические репрезентации активно используются для номинации лица и в качестве форм обращения, содержащих положительную оценку (например, honey, sweetie, sugar).
В последнее время можно наблюдать изменение оценочного знака подобных номинаций. Наиболее ярко эта тенденция проявляется в области метафорических выражений, представляющих метафоры WOMEN ARE DESSERTS и WOMEN ARE SWEET OBJECTS. Метафорические выражения, представляющие концептуальную метафору PEOPLE ARE FOOD, характеризуются значительной степенью асимметрии в гендерном плане.
 В докладе также рассматривается функционирование метафорических выражений в произведениях художественной литературы и демонстрируется роль контекста в актуализации оценки и иррадиации оценочного смысла.

Трансгендерная реформа английского языка в восприятии русскоязычных интернет-пользователей

Гендер, гендерная нейтральность, трансгендерная реформа языка, лингвокультурологические аспекты изучения английского языка как иностранного.

Одним из наиболее заметных направлений в гендерной лингвистике в первые десятилетия XXI в. становятся трансгендерные исследования, развитие которых происходит на фоне усиления социальной и академической видимости трансгендерного сообщества. Возникнув в русле квир-исследований, современная трансгендерная лингвистика оперирует широким арсеналом научных методов, в том числе аналитическими инструментами социофонетики, нарратологии, корпусной лингвистики, дискурсивных исследований (в особенности критического анализа дискурса) и медиалингвистики. Проблематика трансгендерных исследований включает в себя такие вопросы, как языковое конструирование трансгендерной идентичности; репрезентация трансгендерных людей в условиях компьютерно-опосредованной коммуникации (в социальных сетях и видеоблогах), а также функционирование антитрансгендерных стереотипов в медиапространстве. Важным объектом научного осмысления становится и трансгендерная реформа английского языка, в рамках которых происходит формирование и распространение коммуникативных практик с целью обеспечения инклюзивной социальной среды, «дружелюбной» к трансгендерным людям. 
В предлагаемом докладе будут рассмотрены основные направления трансгендерной реформы английского языка и особенности ее восприятия русскоговорящими интернет-пользователями. Результаты проведенного исследования позволяют уточнить место представлений о гендерной нейтральности в ментальном мире носителей английского и русского языков.
Материалом для доклада послужили электронные публикации, появившиеся в русскоязычном сегменте сети Интернет в 2017–2019 гг.

Стилистический прием аллюзии является важным средством создания рекламного образа благодаря ассоциациям и идеям, возникающим в результате взаимодействия текста рекламы с источником аллюзии. Таким образом, для адекватного восприятия рекламного текста со страноведческими аллюзиями необходимо наличие соответствующих фоновых знаний. Эти фоновые знания в большом количестве случаев выражаются в фиксированных вербальных структурах.
В проведенном исследовании рассматриваемые примеры были разделены на следующие тематические группы в зависимости от вида фоновых знаний:
История и культура страны — например, реклама с отсылкой к системе воспитания детей в викторианском обществе или реклама, обыгрывающая остроумие Оскара Уайльда как блестящего собеседника.Традиционные представления, стереотипы поведения — например, реклама, использующая распространенное среди англичан представление об интеллектуальности французов и богатстве французского языка, или реклама, отправляющая к игре в гольф и связанным с нею традиционным идеям.Явления современной общественно-политической жизни — например, отсылки к выходу Великобритании из Европейского союза, к идеям гендерного равенства, к формулировкам социальной рекламы.Как становится видно из анализируемых в докладе примеров, аллюзия используется для создания яркого рекламного образа и страноведческие фоновые знания необходимы для адекватного восприятия рекламного текста.

Дискурсивная аргументативность локус-бренда как элемента туристической коммуникации

Под аргументативностью локус бренда, т. е. маркетинговой метафоры, понимается совокупность отношений функционально-семантической зависимости между элементами дискурса, выступающими как средства воздействия. Материалом исследования послужили данные российских и британских туристических сайтов, в которых локус бренд создает определенный территориальный образ и обеспечивает формирование картины мира как фрагмента социокультурной среды. В результате проведённого анализа устанавливается зависимость двух направлений реализации воздействующего потенциала локус бренда. Во-первых, информационные сайты выступают как мультимодальные бренд-коды, в которых значительное внимание уделяется концептуальным темам, направленным на формирование привлекательного образа. Во-вторых, он-лайн комментарий создает дополнительные аксиологические типы аргументации: градуальность оценки, мотивы сравнения и др. Сравнение типов русскоязычного и англоязычного комментария позволяет говорить об этно-культурных особенностях приоритетных оценок. Особый интерес представляет анализ туристических оценок с точки зрения проекций существующей языковой картины мира. Сами возникающие ситуации сталкиваются с теми представлениями и ожиданиями, которые существуют в сознании человека. Сопоставительный анализ оценочных высказываний англоязычного и русскоязычного комментария позволяет определить и локусные идентификаторы маркетинговых технологий, которые участвуют в создании бренда, в том числе и аргументативные. К последним относятся использование определённого вида временных связей, хеджингов, сопоставительных структур и пр. В заключении делается вывод о роли стереотипного коммуникативного знания как формы формирования локус бренда.

Композиционные особенности немецких сводов правил поведения XVIII в.

Немецкие своды правил поведения (Benimmbücher), игравшие в истории культуры роль одного из важных регуляторов коммуникативного поведения, демонстрируют целый ряд композиционных особенностей. Особую роль в композиционном построении играло тематическое разделение на главы, оформление заголовков, использование рисунков, а также особая форма построения содержания глав, например, вопросно-ответная. При этом каких-то канонов написания правил поведения не существовало, каждый автор избирал для себя ту или иную группу адресатов (как правило, это представители молодежи, однако существовало подразделение, например, по половой или профессиональной принадлежности) или определенные ситуации коммуникации и соответствующую его замыслу композицию. Содержательное наполнение сводов правил определялось, прежде всего, избранным автором адресатом. Однако существовали и общие композиционные черты, как, например, наличие вступления-обращения к адресату с объяснением стоящих перед автором задач.

Имена собственные в немецких руководствах для путешественников XVIII в.

Характерное для XVIII в. развитие научной, духовной и философской мысли напрямую связано с широким кругом лиц, ознаменовавших эпоху Просвещения. Все набирающий популярность способ получения знаний через путешествие послужил причиной высокой популярности аподемик, представляющих собой не только свод общетеоретических правил и практическое руководство для путешественников, но и своеобразную энциклопедию своего времени. Особое место в данной связи отводится различного вида именам собственным (антропонимам, топонимам, этнонимам и др.), выполняющим в подобных текстах различные функции (номинативную, характеризующую и др.). Многочисленные упоминания выдающихся людей и их высказываний в пользу путешествия выполняли для авторов аподемик актуальную для той эпохи аргументирующую функцию. Приведение названий различных топонимов объясняется спецификой типа текста аподемика и несет важную информирующую функцию. Высокая степень интертекстуальных связей, отличающая тексты аподемик на последней стадии их существования, позволяет провести анализ интертекстуального функционирования имен собственных как сложных языковых знаков, способных накапливать, хранить и передавать знания о культуре, истории и традициях.

Язык для специальных целей в ранних двуязычных разговорниках (XV–XVII вв.)

Язык для специальных целей, разговорник, деловая коммуникация, коммуникативная практика, межкультурная коммуникация, формульность, императив.

Язык для специальных целей» в контексте разговорников рассматривается как коммуникативные практики, связанные с воспроизводством коммуникации в деловой (коммерческой) сфере общения, описанной средствами как родного, так и иностранного языков и отражающей определенную языковую картину мира и элементы межкультурной коммуникации отдаленной от нас эпохи. Для анализа используются немецко-итальянский (венецианский) (1424 г.) и нижненемецко-русский (1607 г.) разговорники как письменные памятники деловой межкультурной коммуникации отдаленной эпохи, отражающие межкультурные отношения и особенности разговорной речи. Самые ранние из известных немецко-итальянский (венецианский) (1424 г.) и нижненемецко-русский (1607 г.) рукописных разговорники создавались для установления и поддержания торговых связей между странами и поэтому являются письменными памятниками деловой (коммерческой) межкультурной коммуникации отдаленной эпохи, в которых сосредоточена специальная лексика и образцы типичных для соответствующего времени формульных фраз, отражающих деловые межкультурные практики и особенности деловой разговорной речи.

Иберо-романские формы агентивных имен с суффиксом -dor/-tor как феномен глагольно-именного синкретизма

Морфосинтаксис, суффиксация, глагольно-именной синкретизм, предикативность, атрибутивность.

Одним из важнейших проявлений активной типологии, т. е. типологии древнейшего этапа развития языков, характеризовавшихся феноменом синкретичности, является материальное неразличение имени и глагола, а также постепенная трансформация именного предложения в глагольное, глубоко исследованное В. фон Гумбольдтом, В. фон Вундтом, А. А. Потебней, С. Д. Кацнельсоном и другими выдающимися представителями зарубежного и отечественного языкознания. Экспликация сложной динамики взаимосвязи синтаксических категорий предикативности и атрибутивности как одного из проявлений номинативности составляет одну из определяющих особенностей невербального этапа речемыслительной деятельности. В свою очередь, одним из следствий настоящего взаимодействия являются компрессивные процессы словообразования, приводящие к формированию синкретических «глагольно-именных» лексических единиц — адъективных бахуврихи и субстантивных универбов. Одной из особенностей морфосинтаксиса романских языков, наиболее характерной для иберо-романского ареала, является существование синкретических моделей отглагольных имен-предикатов, состоящих преимущественно из глагольной основы и агентивного суффикса, восходящего к лат. -tor, -sor, в числе которых можно выделить четыре типа образований: 1) культизмы; 2) формы, указывающие на фонетическую модификацию суффикса; 3) этимологические дублеты; 4) формы полностью образованные уже от романских лексем.

Латинский перфект: аргумент в пользу перфекта в древнегерманских языках?

Перфект, имперфект, латинский, древнеанглийский, древневерхненемецкий, ФСП.

В древнегерманских текстах, являющихся переводом с латинского языка, латинский синтетический презентный перфект (e.g., salvavit, dedit, etc) иногда передается конструкцией с посессивным глаголом и вторым причастием, конструкцией, из которой в дальнейшем в германских языках разовьется аналитический перфект. Принято считать, что перевод латинского синтетического перфекта служит одним из доказательств того, что уже на ранних этапах эволюции конструкции ее семантику можно рассматривать как перфектную. Иными словами, между, например, презентным перфектом современного английского языка и древнеанглийской конструкцией habban+причастие II с точки зрения семантики нет никакой разницы. Для анализа данной точки зрения были выбраны переводы 50 латинских псалмов на древнеанглийский и древневерхненемецкий, а также на современные английский и немецкий языки. Методом сплошной выборки получены примеры соответствия передачи латинского перфекта, а также имперфекта в древнеанглийском, древневерхненемецком и современных английском и немецком. Определены способы передачи латинского перфекта и имперфекта. Дальнейший анализ семантики глаголов, используемых в качестве второго причастия в рамках анализируемой конструкции, а также сопоставление с семантикой современного английского (образцовый перфект) и современного немецкого перфекта (претеритальная семантика), позволяет сделать вывод о результативной семантике конструкции. Применяя теорию ФСП, мы выделяем синтаксические и морфологические средства варьирования в рамках одного из полей аспектуальности (выражение завершенности и предельности действия), частью которого, с одной стороны, является анализируемая конструкция, обладающая результативной семантикой, с другой стороны, как пример, глаголы прошедшего времени с перфективирующими приставками.

Кто на кого охотится, или Лексическое оформление ситуации охоты в Песни о нибелунгах

История немецкого языка, средневерхненемецкий, мотив охоты в средневековой литературе, Песнь о нибелунгах, устное творчество.

Авторы средневековых рыцарских романов нередко прибегали к описанию не только ратных подвигов героев, но и их развлечений, среди которых особую роль играли пиры и охота. Охота позволяла лишний раз показать доблесть воинов, подвергнуть их испытаниям, из которых они неизменно выходили победителями, будто покоряя силы природы.
При этом в произведениях нибелунгова цикла (в это понятие включаются и тексты Эдды, и Сага о Тидреке, и норвежские баллады, и Песнь о Нибелунгах) герои не склонны искать развлечений в погоне за дичью по лесам. Следует, однако, отметить, что некоторые произведения о Сигурде/Зигфриде все-таки содержат мотив охоты — к ним, например, относится и Песнь о нибелунгах.
Для чего автору(ам) Песни понадобилось добавлять охоту (причем единожды) в текст произведения? В докладе мы предлагаем ответить на этот вопрос при помощи лексико-семантического анализа ситуации охоты, описанной в авентюре XVI, повествующей об убийстве Зигфрида. Анализу подвергается лексика из нескольких категорий: охотники (их описание и действия), дичь (причем рассматриваются и другие упоминания диких животных в тексте Песни) и обстановка (описание леса). Предварительное изучение интересующий лексики позволяет говорить о том, что охота в Песне возникает без влияния извне (следовательно, и эпизод этот старше рыцарских романов, популяризирующих охотничий досуг), ее описание отражает специфически германские реалии. Кроме того, охота в Песне — это логическое развитие намеков на обстоятельства убийства Сигурда в текстах Эдды. В заключение предполагается изучить возможную формульность, содержащуюся в авентюре XVI, что позволит высказать более или менее обоснованную гипотезу об устном или письменном характере этого эпизода.

Междометие как маркер экспрессивности средневерхненемецкого романа

Междометие, средневерхненемецкий, экскламатив, рыцарский роман, восклицание.

В настоящем исследовании рассматривается проблема выражения экспрессивности средневерхненемецкого текста. Материалом анализа были выбраны средневерхненемецкие рыцарские романы. Одним из ключевых лексических средств передачи повышенной эмоциональности в тексте оказываются междометия, характерные для эксламативных структур и выступающие в качестве сигнального маркера экспрессивности содержания. Как отмечает Зигфрид Гроссе в своем исследовании признаков проникновения разговорного языка в средневехненемецкие тексты [Sprachgescgichte 2000, 1394], междометия представляют собой короткие восклицания, передающие испуг, гнев, радость, страх и т. д. Они характерны для разговорной речи, в художественном тексте междометия служат для выражения эмоциональной вовлеченности автора или для передачи взволнованности героев. В исследуемых романах были выделены следующие междометия: ȏwê, ouwê, owî, ach, â, heiâ hei, hî, ahî, âvoy, wê, hurtâ (следует отметить, что встречаются различные варианты орфографии). Значение междометий в первую очередь определяется контекстом и интенцией говорящего. Интересно, что в рассмотренных романах превалирует выражение негативных эмоций, междометия преимущественно встречаются в возгласах отчаяния, боли, разочарования. В описаниях (в основном это описания внешности героев, их мужества, доблести и т. д.), напротив, междометия используются для того, чтобы подчеркнуть восхищение адресанта. Данный лексический маркер позволяет «приподнять» описания над общим нейтральным тоном повествования.

Лингвистические и прагматические аспекты развития формул этикетного общения в средневековых английских рыцарских романах

Историческая прагматика, рыцарский роман, речевой ритуал, этикетная ситуация, речевая этикетная формула.

Изучение лингвистических и прагматических аспектов развития типов вербальной коммуникации и вскрытие механизмов становления речевых конвенций является одним из актуальных направлений исторической прагматики. Одной из приоритетных сфер современных исследований стал отраженный в литературных памятниках той или иной исторической эпохи ритуал этикетного общения, обусловленный принятыми в языковом сообществе идеологическими и социо-культурными установками, национальной традицией, влиянием иных языков и культур и другими экстралингвистическими факторами. В фокусе данного исследования находятся речевые этикетные формулы (РЭФ) обращения, приветствия и прощания в английских рыцарских романах XIII–XV вв. Описание примеров включает семантический и контекстно-дискурсивный анализ используемых в них единиц англо-саксонской и нормано-французской лексики, определение влияния национальной традиции и куртуазной культуры, а также степени их формализации и приобретения ими характера устойчивых этикетных формул. Лингвистический анализ примеров формально-вежливого общения выявил широкую вариативность языковых форм их речевого воплощения, обусловленную присущим времени употреблением близких по значению английских и нормано-французских лексем. В то же время полифункциональный характер употребления целого ряда РЭФ говорит о тенденции к приобретению ими конвенционального статуса в контекстно-обусловленных этикетных ситуациях. Учет лингвистических и прагматических аспектов при изучении речевого ритуала этикетного общения в среднеанглийский период значительно расширяет наше представление о становлении английского речевого этикета в целом.

Литота как стилистическая особенность языка в сочинениях французской и итальянской средневековой женской мистики XIII–XV вв. (на примере Маргариты Порете, Анджелы из Фолиньо и Екатерины Генуэзской)

Литота, риторика, средневековая женская мистика, Маргарита Порете, Анджела из Фолиньо, Екатерина Генуэзская.

Среди произведений средневековых писателей-мистиков женская литература представляет собой совершенно отдельный пласт работ, отличающихся своим особым языком и стилем. Они представляют важность не только с исторической и культурной точек зрения: интерес вызывает лингвистический и литературоведческий анализ текстов, чьи стилистические особенности явно свидетельствуют о женском характере прозы. Экстатическая восторженность, чрезмерность в проявлении чувств часто выражается в чрезмерном употреблении стилистических фигур, которые, однако, не являются украшением текста, как свойственно античной риторике, но служат более точному отражению мыслей и чувств автора. Одной из стилистических особенностей языка таких авторов, как Маргарита Порете, Анджела из Фолиньо или Екатерина Генуэзская, является обилие риторических фигур отрицания — в частности, литот. Литоты используются авторами для большей выразительности («Vous dictes voir, doulce Amour», говорит Душа у Маргариты Порете, «je ne le puis, ne si ne le vieulx pas nyer»), но вместе с тем и для более выпуклой и яркой передачи абсолютного единения с Богом, предполагающего полное отрицание себя: Маргарита Порете утверждает, что «moy qui suis nient, et il est tout», Анджела из Фолиньо чувствует, что она «fatta non amore», и что «il non vedere Dio» в единении с ним — это больше, чем видеть, а Екатерина Генуэзская, в свою очередь, говорит о том, что такое единение позволяет «vedere senza occhi», «intendere senza intelletto» и «sentire senza intendimenti». В использовании литот проявляется лингвистическое родство писательниц-мистиков: их хоть и разделяют столетия, но объединяет общее стремление как можно более точно передать свои чувства, «выразить невыразимое».

Функционирование авторских комментариев в «Старшей Ливонской Рифмованной хронике»

«Старшая Ливонская Рифмованная хроника», средневерхненемецкий, устойчивые словосочетания, вариативность, авторский комментарий.

В «Старшей Ливонской Рифмованной хронике» — анонимном стихотворном источнике, описывающем деятельность Немецкого ордена в Прибалтике в 1143–1290 гг. — значительным числом примеров представлены различные устойчивые словосочетания (УС). Одними из наиболее частотных являются авторские комментарии, отсылающие реципиента к некоему известному автору хроники источнику информации. По структуре подобные УС можно разделить на следующие типы: 
 В качестве сказуемого выступают глаголы восприятия hôren, vernemen ‘слышать' и lesen ‘читать’ в действительном залоге: als ich ê habe vernomen ‘Как я прежде услышал’.Глагол-сказуемое с семантикой говорения (sagen, verjehen ‘рассказывать’) или информирования (nennen ‘называть’, bekant werden ‘становиться известным’) стоит в страдательном залоге, при этом может присутствовать сравнительный союз als: daz ist ûch geseit/genant 'это вам рассказано’ или als ûch wirt bekant ‘как вам будет известно’.К подобным элементам также относятся авторские комментарии о готовности или нежелании продолжать повествование. Они включают в себя подлежащее, выраженное местоимением 1 л. ед. ч., модальный глагол и глагол говорения в форме инфинитива, напр., waz sal ich da von sagen mê? ‘Что мне еще об этом рассказать?’, nicht mê ich da von sprechen wil ‘Я больше не хочу говорить об этом’ и др. Данные УС рассматриваются с точки зрения их синтаксиса, воспроизводимости и контекстуального окружения. Делается вывод, что подобные вставные авторские реплики, вероятно, попали в текст «Хроники» из рыцарских романов, которые были одними из образцов для подражания для ее автора, они обусловлены ритмом и рифмой и являются одним из характерных стилистических признаков «Хроники».

Хроники, Гуаман Пома де Айяла, индихенизм, перуанский национальный вариант испанского языка, язык кечуа, языковая картина мира.

Перуанская рукопись «Первая Новая Хроника и Доброе Правление», созданная в XVI в. католическим монахом Фелипе Гуаман Пома де Айяла, перуанским индейцем по происхождения, стала сенсационным открытием XX в., поскольку она была совершенно случайно обнаружена в 1908 г. в Королевской библиотеке Копенгагена. Существует несколько изданий рукописи, в том числе, перевод на русский язык (2011). Ее изучение представляет несомненный интерес как с точки зрения ее содержания, так и с точки зрения языка. Анализируя содержание, мы видим, что автор при помощи не только словесных объяснений, но и рисунков-токапу дает отражение языковой картины миры, которая совсем не совпадает с представлениями европейцев. Так, рисунки-токапу представляют древнеперуанское мировидение, где ценностная картина мира основана взаимном пространственном расположении предметов и фигур, мезоамериканский хронотоп всегда пятеричен: горизонтальное пространство разделено на четыре suyu (по четырем частям инкской империи Тауантинсуйу), а пятое вертикально устремлено к Солнцу (Инти, верховному божеству). Историческое же время делится на пять эпох, при этом последняя, пятая, вбирает в себя все важнейшие события, когда бы они ни произошли. Все самое значимое живет в настоящем. Изучая язык, мы видим, что рукопись написана на староиспанском языке, при этом автор широко использовал слова из родного ему языка кечуа, особенно в описании реалий местного быта. Цель данного доклада — показать значение этой перуанской хроники XVI в., которую справедливо можно назвать библией индихенизма.

Диахронические процессы в немецких диалектах Сибири: смешение или обособление?

Немецкие диалекты, исторические изменения, язык меннонитов Plautdietsch, архивные данные.

Начиная с 50-х гг. XX в. в отечественной германистике не ослабевает интерес к германоязычным островкам на всей территории за Уралом, в азиатской части России — в Сибири, Казахстане, которые складывались здесь на протяжении первой четверти прошлого века и затем в послевоенное время. Немецкие диалекты, перенесенные в Сибирь из разных мест юга России, были и остаются чрезвычайно разнородным для исследования объектом. Уже с момента своего появления в России более 200 лет назад немецкие переселенцы не только имели разное вероисповедание, но и говорили на разных, часто взаимно непонятных диалектах. В этих языковых образованиях шли процессы опрощения, смешения, формировались новые наддиалектные формы [Жирмунский 1956, с. 536 и далее]. Позднее, в результате как естественной миграции, так и насильственной депортации в Сибирь, сюда были перенесены языковые образования преимущественно вторичные, отличающиеся от материнских диалектов Германии. На сегодняшний день в Сибири представлены, с одной стороны, диалекты средневерхненемецкого типа и, с другой стороны, язык немцев-меннонитов, имеющий нижненемецкую базу.
Особую роль при описании диахронических процессов, идущих в диалектах, имеют письменные источники, зафиксировавшие состояние того или иного диалекта в прошлом. Так, архив В. М. Жирмунского, который ученый собирал в 20–30-е гг. прошлого века в немецких колониях юга России, содержит диалектологические анкеты, которые были заполнены носителями разных диалектов. Их анализ позволяет провести интересные сопоставления с современным состоянием этих языковых образований, имеющих разную степень сохранности.
Жирмунский В. М. Немецкая диалектология. М.,1956.

Северное Причерноморье, диаспора, лингвистическая ситуация, репрессии, вымирание, возрождение языка.

Итальянская диаспора Северного Причерноморья является довольно малочисленной, но тем не менее исторически достаточно значимой, в значительной мере сформировавшей современную этническую, лингвистическую и культурологическую картину этого специфического ареала. Диаспора имеет древнюю и драматическую историю: это и венецианские и генуэзские средневековые колонии, это и процветающие итальянские кварталы XIX в. Керчи, Феодосии, Судака и многих других населенных пунктов; это и этническая катастрофа, связанная с репрессиями и депортацией итальянского населения во время Второй Мировой войны.
В настоящее время Правительство РФ принимает меры, нацеленные на восстановление исторической справедливости и на всестороннее духовное, политическое и социальное возрождение этого древнейшего этноса: оказывается помощь по сбору исторических документов и публикации материалов. Проводятся и генетические исследования по новейшим технологиям, в результате которых выяснилось, что итальянский этнический элемент на территории Северного Причерноморья является гораздо более многочисленным, чем полагалось ранее. Таким образом решается и одна из важнейших задач — лингвистическая, так как за время политических бурь крымские итальянцы в значительной степени утратили свой язык и в настоящее время крымско-итальянский диалект находится на стадии вымирания. В этих условиях необходимо организовать для итальянской диаспоры преподавание итальянского языка как иностранного. Возрождение итальянского элемента на Крымском полуострове стоит в ряду первоочередных задач развития и сохранения культуры этого древнейшего перекрестка цивилизаций.

Контекстуально-семантические характеристики философской лексики в среднеанглийский период

Среднеанглийский период, философская лексика, контекст, семантика, Джеффри Чосер.

В докладе приводится определение понятия философской лексики, предлагается описание основных характеристик философской лексики и на материале произведений средневековых британских авторов (Джеффри Чосера — «Кентерберийские рассказы», «Утешение Философии» и Уильяма Ленгленда — «Видение о Петре-Пахаре») описаны контекстуально-семантические характеристики философской лексики среднеанглийского периода. В результате анализа материала, удалось установить, что философскую лексику в исследованных произведениях можно разделить на несколько тематических и лексико-семантических групп, а именно: «Рассудок», «Духовные ценности» и «Время». Значения изученных лексем могут как совпадать со словарными, так и отличаться от них, в связи с реализацией в разных контекстах. Ядро перечисленных групп представлено лексическими единицами Word, Thoght, Sight, Sooth, Hope, Tyme. На периферии расположены лексические единицы Opinioun, Speche, Mind, Libertie, Freedom, Temporeel, Yeres, Houre и др. Некоторые лексемы, в частности, находящиеся на периферии лексико-семантической группы «Рассудок» (например, Advertence и Intellect), представлены единичными употреблениями. Словарь среднеанглийского языка предлагает довольно большое количество значений той или иной лексической единицы (до десяти). Однако в проанализированных источниках большинство значений некоторых лексем не зафиксировано. В зависимости от контекста, значения отдельных единиц и словосочетаний реализуются в абсолютно новом, часто противоположном толковании, другие же лексемы приобретают положительно- или отрицательно-оценочную коннотацию.

Испанский язык, Латинская Америка, Уругвай, уругвайский национальный вариант испанского языка, tuteo, voseo, ustedeo.

В настоящем исследовании предпринимается попытка рассмотреть проблему соотношения явлений tuteo, voseo и ustedeo в уругвайском национальном варианте испанского языка. Малоизученность, слабая разработанность данного вопроса в латиноамериканистике и наличие расхождений в существующих описаниях обусловливают необходимость специального исследования, сфокусированного непосредственно на уругвайском варианте.Исследование проводится на материале корпуса личных писем и официальных документов XVIII–XIX вв., корпуса текстов периодической прессы XIX–XX вв., устного корпуса испанского языка Монтевидео XXI в. Отслеживается появление феномена voseo и особенности его развития в Монтевидео в сравнении с языком Буэнос-Айреса и другими разновидностями риоплатского испанского. Автор приходит к выводу о том, что в настоящий момент процесс постепенного вытеснения tuteo вступает в Уругвае в заключительную стадию.

Студенческие образы, как известно, являются одними из ключевых в народной сказке. Находчивый герой сталкивается в бытовой сказке не с волшебными силами, а со всевозможными жизненными невзгодами. Иногда ему на помощь приходит счастливое стечение обстоятельств, но чаще всего бедному студенту приходится рассчитывать только на свою смекалку, ум, находчивость, смелость, изворотливость и даже прибегать к обману и насмешке. Это подтверждают и названия каталанских сказок о студентах: «L’estudiant valent», «Mentides d’estudiant», «L’estudiant de mal cor», «L’estudiant bergant», «L’estudiant belitre» и другие. В каталанской традиции сказки, в которых присутствуют студенческие образы, относятся к жанру бытовой сказки — «rondalles humanes», а именно, к анекдотическому (сатирико-комическому) подвиду бытовой сказки — «rondalla humorística». С точки зрения формы для анекдотических сказок характерны краткость изложения, разговорная лексика, преобладание диалогической речи, комическое словотворчество, пародирование, реалистический гротеск. С содержательной точки зрения главным героем подобных сказок являются комизм и смех, с помощью которых одерживается победа над противником и разрешается конфликт. Развитие сюжета анекдотической сказки построено на веселом фарсе и логике смеха. Образ студента становится воплощением основных признаков героя подобных сказок: он и беден, и зачастую бесправен, и хитер, он ловко прикидывается простаком и может легко обвести вокруг пальца своего оппонента, который вынужденно исполняет роль глупца в сказочном повествовании. В каталанском народном фольклоре образ студента сближается с образом шута, плута, мудрого отгадчика, ловкого работника и фольклорного дурака, а его поведение определяется поэтикой смеха и приемами комизма.

Воспроизводимость устойчивых словосочетаний в немецких текстах М. В. Ломоносова

Немецкий язык М. В. Ломоносова; словарь идиолекта М. В. Ломоносова; воспроизводимость устойчивых словосочетаний; историческая фразеология; идиоматика.

Задача словаря немецкого языка М. В. Ломоносова, разрабатываемого в СПбГУ в сотрудничестве с ИЛИ РАН, состоит в том, чтобы представить в систематизированном виде весь лексико-фразеологический состав немецких текстов Ломоносова как отражающий сложившееся мировоззрение, личность и идиолект ученого. Немецкая составляющая идиолекта М. В. Ломоносова не являлась объектом отдельного лексикографического описания. Языковые особенности немецкого идиолекта Ломоносова проявляются в особенностях воспроизводимости лексических единиц, и, в частности, устойчивых словосочетаний. Воспроизводимые высказывания повторяются как воспроизведение какого-либо состоявшегося индивидуального высказывания, могут быть короткими (коммуникативные формулы в идиолекте), но могут быть и значительными по объему. Воспроизводимость немецких устойчивых словосочетаний в текстах Ломоносова выступает одним из критериев, характеризующих влияние лингвокультуры 40–60-х гг. Германии XVIII в. на идиолект ученого. С другой стороны, диахроническое исследование фразеоупотребления полилингва на примере характерных черт и особенностей его немецкого языка позволяет выявить роль немецкой письменной традиции в сложении системы стилей Ломоносова. Инвариантность воспроизводимых устойчивых словосочетаний позволяет выделить такие структуры, встречающиеся в эпистолярном наследии Ломоносова на немецком языке, как коллокации (auf Anrathen, in Ansehung), фразеологизмы (sich an Tag legen), идиомы (für die Augen legen), парные словосочетания (gantz und gar). Устойчивые словосочетания воспроизводятся в идиолекте ученого с разной частотностью: от единичного до устойчиво прослеживаемого употребления. При поддержке гранта РФФИ № 18-012-00636 «Словарь языка М. В. Ломоносова (немецкий язык)".

Функции концептуальной метафоры в научном и научно-популярном дискурсе Германии

Когнитивная лингвистика, концептуальная метафора, научный дискурс, научно-популярный дискурс, лингвистика текста.

Переход к антропоцентризму и когнитивизму привел к переосмыслению многих основополагающих понятий, в том числе и понятия метафоры. Метафора в когнитивной лингвистике не рассматривается только как средство языковой выразительности и образности; метафоре отводится центральное место в процессе постижения и концептуализации действительности. В связи с этим Дж. Лакофф (1941, Lakoff) и М. Джонсон (1949, Johnson) — авторы теории концептуальной метафоры — утверждают, что метафора укорена в мышлении и вся мыслительная система человека носит метафорический характер. В ходе осуществления ментальных операций при помощи концептуальной метафоры в зависимости от типа дискурса могут задействоваться различные ее функции. Для анализа выбраны реализации метафоры KÖRPER IST MECHANISMUS (‘ОРГАНИЗМ — ЭТО МЕХАНИЗМ’) в научном и научно-популярном медицинском дискурсе. В научном медицинском дискурсе при помощи метафоры на основе осмысления одного концептуального поля в терминах другого создаются новые термины медицины. Инженерно-технические термины переосмысляются и приобретают новое значение: Störung (‘сбой’, ‘помеха’ → ‘нарушение’), Schutzmantel (‘кожух’ → ‘защитная оболочка’), einschleusen (‘шлюзовать’ → ‘вводить лекарство’). В этих случаях метафора выполняет эвристическую функцию — функцию познания и создания нового знания. В научно-популярном медицинском дискурсе метафоры используются для объяснения сложных пропозиций и явлений понятными для реципиента образами: Blutgefäße sind das Organisations- und Transportsystem unseres Körpers (‘Кровеносные сосуды — организационная и транспортная система нашего организма’). Здесь речь идет о дидактической, объяснительной функции метафоры.

Роль контекста в создании антонимии лексических единиц с местоименными компонентами (на материале немецкого языка)

Явление антонимии присуще не всем лексическим единицам языка. Если рассматривать различные виды местоимений, то только для некоторых из них можно отметить наличие антонимических пар — как, например, dieser — jener ‘этот — тот’. Местоимения включаются в качестве словообразовательных элементов в различные лексические единицы, которые, в свою очередь, могут иметь противоположные значения. Это происходит и с местоимениями, которые традиционно считаются антонимичными. Например, в противопоставленных друг-другу прилагательных diesseitig — jenseitig ‘находящийся по эту сторону — находящийся по ту сторону’, и наречиях, которые при субстантивации получают переносный смысл: diesseits — jenseits ‘по эту сторону — по ту сторону’, das Diesseits — das Jenseits ‘земной мир – потусторонний мир’ используются корни указанных ранее антонимичных местоимений. В случае же с другими местоимениями, в том числе личными, среди которых сложно выявить антонимы — например, ich ‘я’ и wir ‘мы’ таковыми не считаются — можно выявить случаи, когда с их использованием образуются лексические единицы, являющиеся антонимичными ichbezogen — wirbezogen ‘эгоцентричный, ориентированный на себя — социоцентричный, ориентированный на коллектив’. Отдельно следует отметить наличие лексических единиц с местоименными компонентами, которые можно считать контекстуальными антонимами, так как они противопоставляются в конкретном контексте: die Ich-Form — die Er-Form ‘форма рассказа от первого лица — форма рассказа в третьем лице’ как два различных способа повествования, duzen — siezen ‘обращаться на ты — обращаться на Вы’ как две противоположные по степени вежливости формы обращения. В докладе будут рассмотрены примеры оппозиций, которые создаются в различных контекстах на основе подобных лексических единиц.

Особенности функционирования старофранцузского прилагательного gent (на материале эпической поэмы XIII в. «Взятие Оранжа»)

Историческая лексикология, полисемия, старофранцузский язык, широкозначность, эпическая поэма.

Доклад посвящен анализу функционирования прилагательного gent («знатного происхождения», «благородный», «отважный», «красивый») на материале текста старофранцузской поэмы конца XII — начала XIII в. «Взятие Оранжа». Особенность семантики этого прилагательного заключается в том, что вне контекста его значение синкретично, а в тексте, в зависимости от окружения, оно со-реализует несколько подзначений, т. е. по своему функционированию приближается к широкозначности. В случае широкозначности изолированное слово содержит максимальную степень обобщения и получает конкретизацию в контексте. Этим слово с широкой семантикой отличается от многозначного, реализующего в контексте лишь один лексико-семантический вариант, при этом все остальные значения исключаются. Если явление широкозначности в современных языках изучено довольно подробно, то на материале древних языков оно еще не получило детального научного рассмотрения. Этим обусловлена актуальность проводимого исследования. Широкозначностью/многозначностью абстрактной лексики в старофранцузском языке занималась Л. И. Мохова. Исследователь пришла к выводу о том, что старофранцузской отвлеченной лексике была присуща исключительно многозначность. Однако наблюдение за функционированием старофранцузского прилагательного gent не позволяет согласиться с этим утверждением. В тексте поэмы прилагательное gent со-реализует несколько подзначений: в зависимости от контекста на первый план выходит либо положительная оценка внешности, либо положительная характеристика душевных качеств персонажа, либо его знатное происхождение, при этом остальные подзначения подразумеваются и не исключаются.

Специфика именного словообразования в швейцарском варианте немецкого языка

Языковая картина мира, швейцарский вариант немецкого языка, имя существительное, словообразование, композит, суффиксация, словосложение, культурология

Основной задачей доклада является в опоре на материал швейцарского варианта немецкого языка в его лексикографической фиксации описать семантическое разнообразие национально маркированных лексем, проанализировать особенности механизмов именного словообразования и зафиксировать специфику словообразовательных моделей имен существительных в заданном исследовательском ракурсе. Фоном сравнения выступают немецкий язык Германии и австрийский вариант немецкого языка. В качестве исходных теоретических концепций приняты: теория национальных вариантов немецкого языка (А. И. Домашнев) и теория плюрицентризма (У. Аммон). Источником языкового материала является Словарь вариативности немецкого языка (2004). Национально окрашенная лексика входит в состав таких тематических блоков как «Государственное устройство», «Экономика», «Образование и наука», «Культура и спорт», «Блюда национальной кухни», «Разговорно-обиходная лексика», то есть пронизывает все важнейшие тематические области немецкоязычного дискурсивного пространства Швейцарии. Модели словообразования имен существительных в целом сохраняют константность по сравнению с другими национальными вариантами немецкого языка, но одновременно обсуждаемый языковой материал позволяет зафиксировать разноплановые отклонения квантитативного характера в компонентном составе двусложных и трехсложных составных слов. Для лексем, образованных префиксально-суффиксальным способом, выявлена особая для швейцарского немецкого варианта постфиксальная сегментная морфема — суффикс -li, которая, имея парадигматическое значение уменьшительно-ласкательного суффикса, демонстрирует в синтагматике гораздо более широкий семантический потенциал и употребляется для выражения значения собирательности, пейоративной оценки, множественности и др.

Отражение проблем миграции в рейтингах Wort des Jahres и Unwort des Jahres

В последние годы одной из самых обсуждаемых тем в Германии является проблема беженцев, расколовшая немецкое общество на два лагеря. И хотя миграционный кризис разразился относительно недавно, в действительности эта проблематика волнует немецких граждан на протяжении многих лет и даже десятилетий. Свидетельство тому — регулярное попадание слов соответствующего лексико-семантического поля в немецкие рейтинги Wort des Jahres и Unwort des Jahres, проводимые Обществом немецкого языка с 1971 г. Представленные в них слова и сочетания отражают наиболее важные моменты и сдвиги в политической, экономической, культурной жизни, являясь своеобразными индикаторами общественного развития, проекцией взглядов и настроений в обществе. Их анализ позволяет представить картину жизни нации в тот или иной временной период, оценить общественные приоритеты на том или ином этапе развития, подвести некий концептуальный итог происходящего. 
Так еще в начале 1990-х гг. на фоне обострения межнациональных конфликтов и усиления националистических настроений в обществе, связанных с объединением Германии и распадом двуполярного мира, в немецких рейтингах появляются слова Ausländerhass, ausländerfrei, Fremdenhass, Rassismus, ethnische Säuberung, Asylkompromiss, Überfremdung. С переходом в новое тысячелетие проблемы межнационального взаимодействия не теряют своей актуальности. В рейтингах начала XXI в. находим Ausreisezentrum, Parallelgesellschaften, freiwillige Ausreise, Flüchtlingsbekämpfung, Integrationsverweigerer, Sarrazin-Gen, Döner-Morde, Armutseinwanderung. Наконец, начавшийся в 2014 г. миграционный кризис и связанные с ним проблемы представлены в рейтинге последних лет лексемами Willkommenskultur, Flüchtlinge, Silvesternacht, Obergrenze, Ankerzentren, die Mutter aller Probleme.

Итальянские переводы идиоматики Велимира Хлебникова сквозь призму лексикографического описания

Идиоматика, авангардные идиомы, итальянский перевод, Хлебников, языковой эксперимент, лексикография, словарная зона «межъязыковой перевод»

В докладе освещаются результаты разработки зоны «межъязыкового перевода», входящей в микроструктуру словаря «Идиоматика русского авангарда (кубофутуризм)». Зарубежный интерес к творчеству представителей такого авангардного направления, как кубофутуризм (В. Хлебников, В. Маяковский, А. Крученых и др.) продолжает неуклонно расти и в наши дни, о чем свидетельствуют периодически публикуемые новые итальянские переводные издания (например, 47 poesie facili e una difficile (traduzione di Paolo Nori, 2013). В докладе анализируется специфика идиоматики Велимира Хлебникова, под которой понимается совокупность авангардных идиом — особых (оригинальных, нестандартных) авторских слов и словосочетаний идиоматического характера, создаваемых в результате языкового эксперимента в его программно-теоретических работах и поэтических произведениях (например, самовитое слово, гробатая явь, будрое дитя). Освещается проблема перевода авангардных идиом на итальянский язык, сложность которого обусловлена их экспериментальной природой (ср., например, скажина города тела — la fessura della città del corpo). Особое внимание уделяется выявленным структурно-семантическим особенностям итальянских аналогов и их репрезентации в проектируемом лексикографическом издании.

Значение предлога и приставки 'aan' в современном нидерландском языке

Нидерландский язык, семантика предлога, предлог, отделяемый компонент, приставка.

В лингвопсихологических исследованиях, например, А. А. Леонтьева, отмечено, что люди, не имеющие представления или не задумывающиеся о грамматике родного языка, никогда не считают синсемантические слова, к которым относят и предлоги, самостоятельными лексическими единицами. Тем не менее, современные лингвисты, как правило, сходятся во мнении, что предлоги обладают обобщенным лексическим и грамматическим значением, что делает их интересными для рассмотрения. Анализ значений предлогов может быть полезен как для продвижения научного знания в целом, так и в преподавании нидерландского языка в частности.
В докладе рассмотрены современные значения нидерландского предлога 'aan', который крайне редко встречается в пространственно-временном значении, в отличие от других предлогов. Представлена классификация значений предлога. Рассматриваются глаголы с отделяемым компонентом 'aan-' и выделяются оттенки их значений, которые можно приписать приставке. Кроме этого, в докладе представлено и развитие семантики предлога 'aan' в нидерландском языке с опорой на словари средненидерландского языка, включающие лексемы и раннего нового периода.

Испанский язык, теория вербального юмора, семантическая теория юмора, категория комического, механизмы шуток.

Проблемам юмора уделяется большое внимание в отечественной и зарубежной лингвистике. Интерес к комическому в настоящее время актуализируется и в испанской лингвистике, в рамках которой исследуются различные аспекты комического. Целью данного доклада является подробный обзор современных теорий вербального юмора, на которые опираются испанские лингвисты в своих исследованиях. Большое внимание в испанской лингвистике уделяется исследованиям В. Раскина и его интерпретации семантической теории юмора, а также трудам профессора Техасского Университета С. Аттардо (S. Attardo), разработавшего с опорой на теорию Раскина «Общую теорию вербального юмора» («General theory of verbal humor»). Аттардо выявил систему параметров, которые важны в процессе продуцирования и восприятия вербального юмора. Кроме того, испанские исследователи опираются на труды Н. Норрика (N. Norrick), профессора Университета Саара, автора и редактора фундаментального сборника статей по юмору «Юмор как взаимодействие» («Humour in Interaction»). Важное место в исследовании комического занимает «Актуальная модель юмора» («Relevance model of humour») профессора Университета Аликанте Ф. Юса (F. Yus), а также работы испанского фразеолога Л. Руис Гурильо (L. RuizGurillo) и других современных испанских лингвистов, которые уделяют большое внимание теории юмора в своих исследованиях.

Национальная идентичность, португальский язык, бразильский вариант португальского языка, бразильский, бразилец, Бразилия.

Название португальской колонии а Америке — Бразилии — сложилось не сразу, претерпев ряд последовательных изменений (Terra de Vera Cruz — Terra de Santa Cruz — Brasil), которые отражали каждый раз новую интерпретацию, как в юридическом, так и в цивилизационном отношениях, этого географического, политического и культурно-языкового феномена. Также не сразу сложился термин «brasileiro», выступающий и как этноним «бразилец», и как относительное прилагательное «бразильский». Причем, сложившись, быстро оброс коннотациями и оценочными компонентами значения, часть из которых не сохранилась в современном португальском языке, а часть имплицитно присутствует в языковом сознании бразильцев до сих пор. В то же время, понятие «brasileiro» не всегда одинаково трактуется самими бразильцами и, например, португальцами. Коннотативная составляющая этого слова не всегда совпадает в пиренейском и бразильском национальных вариантах португальского языка, при том что денотат совпадает. При рассмотрении однокоренного синонимического ряда «brasileiro, brasiliano, brasílico, brasílio, brasilense, brasiliense», как и при рассмотрении лингвистически менее упорядоченного, но более узуального ряда «brasileiro — do brasil — nacional» проявляются значимые отличия (ср., например, несовпадение понятий «língua brasílica» и «língua brasileira»). Наконец, существование таких труднопереводимых понятий как «brasil brasileiro» и «brasilidade» свидетельствуют не только и не столько о терминологическом — этнографическом, географическом или политическом — понимании лексемы «brasileiro», но и о ее роли в формировании национальной и языковой идентичности бразильцев.

Семантика и функционирование шведских композитов, имеющих в своем составе имя собственное

Шведский язык, сложное слово, компонент, имя собственное, семантика, значение лица, унификация по гендерному признаку.

В шведском языке имеется целый ряд существительных-композитов со значением лица, вторым компонентом которых является антропоним: мужское или женское имя. Такие имена в составе сложных слов утрачивают индивидуализирующее значение, присущее именам собственным, и обозначают любое лицо мужского или женского пола соответственно. Первым компонентом таких композитов служит нарицательное существительное или прилагательное. Если первый компонент — существительное с предметной семантикой, то композит обозначает род деятельности лица, к которой предмет, названный первым компонентом, имеет прямое отношение: bollkalle ʻподросток, подающий мяч спортсменуʼ (boll ʻмячʼ). Когда в качестве первого компонента выступает абстрактное существительное или прилагательное, обычно обозначающие свойство человеческой натуры, то композит называет носителя этого свойства: slarvmaja ʻнеряхаʼ (slarv ʻнеаккуратностьʼ); latmåns ʻлентяйʼ (lat ʻленивыйʼ). Не все антропонимы, используемые в составе сложных слов, одинаково употребительны. Существует даже мода на слова с тем или иным именем собственным в составе. Так, в 50–60-е гг. ХХ в. популярны были композиты с компонентом -knutte. В последние же два десятилетия наиболее продуктивна модель со вторым компонентом -nisse. В последнее время многие рассматриваемые композиты, такие как tråkmåns ʻзанудаʼ, viktigpetter ʻважная птицаʼ, lapplisa ʻконтролер дорожного движенияʼ и др., подверглись унификации по гендерному признаку, приобрели обобщенное значение лица и обозначают представителей обоих полов, независимо от того, мужское или женское имя имеется в их составе. Большинство сложных существительных с антропонимом в качестве второго компонента относятся к оценочной, эмоционально окрашенной лексике и употребляются преимущественно в разговорной речи.

Термины, семантический сдвиг, детерминологизация, итальянский язык, русский язык.

В конце ХIХ — начале ХХ сближение с языком науки стало одной из наиболее заметных тенденций в развитии итальянского и русского языка. Термины с языковой периферии перемещаются к ядру лексической системы, чему часто сопутствуют процессы детерминологизации. Однако общее сходство семантических процессов не предполагает их параллельного развития в разных языках. Конкретный исход метафорического осмысления профессиональной лексики может значительно отличаться в разных языках механизмами метафорического переноса, коннотациями нового значения, синтагматической комбинаторикой и т. д. В докладе рассматривается процесс детерминологизации в итальянском и русском языках.
Материалом исследования послужили одноязычные русские и итальянские словари и корпуса (НКРЯ и корпусов неологики и современного письменного итальянского языка). Всего нами было собрано более 500 терминов из разных тематических областей. Собранный материал позволяет нам выделить полное совпадение вторичной номинации в изучаемых языках, ее частичную асимметрию и значимые расхождения между производными значениями терминов.
Избранная библиография:
Зализняк А. А. Семантическая деривация в синхронии и диахронии: проект «Каталога семантических переходов» // Вопросы языкознания, 2, 2001, с. 13–25.
Лаптева О. А. Сочетаемость слова как фактор изменения его значения // Ляпон М. В. (под ред.) Язык как материя смысла. Сборник статей к 90-летию акад. Н. Ю. Шведовой. М., Азбуковник, 2007, с. 239–258.
Meyer I., K. Mackintosh K. When terms move into our everyday lives: An overview of de-terminologization // Terminology, Volume 6, Number 1, 2001, pp. 111–138.
Motta D. La lingua «sfocata». Espressioni tecniche desettorializzate nell’italiano contemporaneo (1950–2000) // Studi di lessicografia italiana, XXI, 2004.

Словотворчество как отражение межъязыковых и межкультурных отношений в литературно-художественном дискурсе антильского писателя Патрика Шамуазо

В своем творчестве Патрик Шамуазо,один из самых известных франкоязычных антильских писателей, уделяет особое внимание осмыслению сложных отношений креольских и французских языков и культур.
 Литературно-художественный дискурс франкоязычного антильского писателя П. Шамуазо представляет собой сложное соединение двух лингвокультурных кодов: креольского и французского. Во французской лингвистике данное явление называется креолизацией художественного дискурса на французском языке. Для П. Шамуазо характерен транскультурный подход, предполагающий выход за границы сложившихся национальных или этнических культур, освобождение от символических зависимостей и предрасположений родной культуры. Транскультурный подход позволяет преодолеть замкнутость культурных традиций, языковых и ценностных идентичностей, способствуя тем самым «надкультурному» творчеству. Для креолизации на понятийном уровне характерно избавление слов и устойчивых словосочетаний от доминирующих в другой культуре значений. В литературно-художественном дискурсе П. Шамуазо порождение новых смыслов влечет за собой разрушение характерных для французской ментальности бинарных оппозиций. На языковом уровне креолизация проявляется в актуализации в едином дискурсивном пространстве архаизмов и неологизмов, в одновременном употреблении устаревших и актуальных способов словообразования, что способствует созданию временного и пространственного континуума, в котором устраняется нормативная и функциональная иерархичность контактирумых французского и креольского языков.

Фразеологизмы с компонентом цветообозначения в немецкоязычном медиадискурсе

Фразеологизмы, фразеологические единицы с компонентом цветообозначения, медиадискурс, медиасреда, окказионализмы.

Интерес к изучению фразеологических единиц (ФЕ) обусловлен тем, что они являются одним из ярчайших средств образного отражения мира, базируясь на историческом опыте народа, вобрав в себя религиозные представления и этические нормы носителей языка различных исторических периодов. ФЕ с компонентами цветообозначения выполняют в медиадискурсе политической и экономической направленности, прежде всего, информативную, уточняющую и манипулятивную функции, которые реализуются благодаря употреблению метафоры и языковой игры. Особый интерес представляют ФЕ-окказионализмы с компонентом цветообозначения. Именно медиасреда осуществляет отбор наиболее удачных ФЕ-окказионализмов и способствует их закреплению в языке, превращая такие единицы в устойчивые часто употребляемы ФЕ. Согласно исследованию лингвоцветовой идиоматической картины мира немецких фразеологизмов, проведенного С. Л. Яковлевой и Д. С. Калашниковой, schwarz (черный) (21%), grün (зеленый) (20%) и blau (синий/голубой) (19%) лидируют по степени представленности в составе ФЕ цветообозначения и формируют ядро цветовой картины мира немецкого языка. Так, цветообозначение blau (синий/голубой)
 в составе ФЕ обладает как положительной, так и отрицательной коннотацией; обладает широким спектром значения — это цвет неопределенности, неясности, недоверия, лжи и разочарования; ФЕ с компонентом цветообозначения blau относятся чаще всего к разговорной лексике и придают текстам непринужденный, часто неофициальный характер, усиливают экспрессивную составляющую, могут являться средством иронии; среди ФЕ с компонентом цветообозначения blau преобладают единицы, служащие для описания человека и характера взаимодействия между людьми.

Метонимический сдвиг и проблемы лексической многозначности (на материале немецкого языка)

Исследование посвящено рассмотрению динамических семантических процессов в лексике немецкого языка, ведущих к развитию семантической структуры слова и связанной с этим многозначности, а также к некоторым особенностям синтагматических и парадигматических отношений в системе языка в целом. Особое внимание уделяется семантическим трансформациям, вызванным метонимией, определяющей тот или иной вектор развития многозначности. Предпринимается попытка систематизации видов метонимии в рамках какой-либо категории (например, пространства или природных явлений). Один из исходных аспектов анализа — явление семантического синкретизма, представляющее собой языковое проявление синкретизма иного порядка, а именно нерасчлененности чувственного созерцания и логической деятельности мышления человека, свойственной архаичному мировосприятию и являющейся ингерентным свойством языка. Синкретичность, как имманентное свойство первичного значения лексемы, отражает многослойный и многофункциональный характер ментального конструкта, разные его свойства взаимодействуют между собой в некоем семантическом пространстве. Это, в свою очередь, ведет к диффузному характеру языкового значения и способствует развитию метонимических отношений, так как многие — если не все — аспекты какого-либо одного объекта действительности, преломленные человеческим сознанием, в той или иной степени взаимосвязаны между собой.

Германские языки, датский язык, словообразование, словосложение, окказиональное сложное слово, интернет-коммуникация.

Окказиональное словообразование является проявлением творческого языкового потенциала. Наиболее полно креативные словообразовательные возможности в настоящее время реализуются в различных формах интернет-коммуникации. Исследование окказиональных датских сложных слов в сфере интернет-коммуникации позволяет выделить наиболее распространенные на настоящее время модели и определить некоторые из особенностей словосложения на современном этапе. В качестве первого компонента сложного слова могут выступать разнообразные конструкции. Наиболее частотными являются следующие:
Собственные имена, имеющие различную структуру.Конструкции в повелительном наклонении.Произвольные фрагменты синтаксической конструкции, в первую очередь, различные типы придаточных предложений.Данные окказиональные слова, несомненно, призваны привлечь внимание читателя, они используется как средство выразительности, но вместе с тем в них нет ничего противоречащего словообразовательным законам в датском языке. Первый компонент является определительным по отношению ко второму, таким образом, независимо от состава компонентов, окказиональное сложное слово представляет собой бинарное образование и «встраивается» в систему языка. 
Доклад подготовлен при поддержке гранта РФФИ 19-012-00146.

Оценочная лексика как средство создания полифонии в «Истории Тридентского собора» П. Сарпи

Итальянский язык, история итальянского языка, стилистика, полифония, оценочная лексика.

Историкам итальянского языка Паоло Сарпи известен, прежде всего, как автор ранних образцов подлинно научной историографии и как один из тех, кто внес вклад в расширение функционально-стилистической палитры итальянского языка в XVII в. В частности, отмечалось влияние П. Сарпи на развитие синтаксиса научной прозы. Однако некоторые особенности стиля «Истории Тридентского собора» до настоящего времени не рассматривались. Исследование стиля П. Сарпи в контексте теории полифонии, разработанной М. М. Бахтиным, показывает, что оценочная лексика играет в тексте важную и не вполне обычную роль: с ее помощью автор передает многообразие точек зрения в религиозной полемике, проблемы взаимного непонимания, нетерпимости, трагические противоречия. Однако его собственный, авторский взгляд при этом не выражается эксплицитно, субъекты оценки — это, в первую очередь, участники событий, описываемых в «Истории». Смена точек зрения в повествовании часто не маркируется авторскими ремарками; в этой ситуации оценочная лексика показывает, чей взгляд на ситуацию излагается в каждый конкретный момент. Порой столкновение позиций намеренно обыгрывается автором, когда в пределах одного сложного предложения субъект оценки меняется неоднократно; подобные отрывки «Истории Тридентского собора» создают впечатление, что автор глубоко иронично и одновременно печально смотрит на роль известных исторических лиц в истории.

Семантический потенциал лексической единицы «идентичность» (на материале языка французских СМИ)

Идентичность, этническая идентичность, политическая концепция идентичности, диагностический маркер, семный анализ, дискурсивный маркер.

Статья посвящена изучению лингвистической интерпретации понятия «идентичность», актуальность которого заключается в том, что лексема «идентичность identité», адаптируясь к новым геополитическим условиям, расширяет свой номинативный потенциал. Целью данной статьи является выявление и структурирование значений лексемы «идентичность/identité» на основе анализа ее контекстного употребления в языке французской прессы. Для достижения данной цели в статье, во-первых, рассматриваются вопросы понимания идентичности в контексте различных социально-гуманитарных наук; во-вторых, на примерах из французской прессы, содержащих лексему «identité»; выявляются актуальные семы; описываются контекстуальные условия актуализации данных сем; приводится классификация лексемы «identité» в зависимости от актуализации компонентов значения. Для выявления значения данной лексической единицы, употребленной в контекстах, используется метод коммуникативно-семантического анализа, позволяющий классифицировать значения лексической единицы «идентичность/identité», основываясь на семе значения, актуализованной в конкретном контексте с учетом анализа диагностических маркеров. В результате было обнаружено несколько групп значений изучаемой лексемы, в рамках данной статьи анализируется семантический потенциал лексемы identité, понимаемой как политическая концепция.

Гендерный аспект словообразовательных процессов в шведском и французском языках

Гендерное направление в лингвистике, получившее широкое развитие в последние десятилетия, открывает новые перспективы для изучения языков, в том числе в сравнительном плане. Материалом для данного сообщения послужили слова-названия профессий, поскольку пути их эволюции определяются не только теми процессами, которые имеют место в самом языке, как системе, но и изменениями менталитета социума, использующего этот язык для общения, а также государственной политикой языкового регламентирования. И в Швеции, и во Франции женщины добились больших успехов в борьбе за равноправие, тем самым создалась благоприятная почва для существенных изменений в использовании профессиональных обозначений лиц, однако между шведским и французским языками в этом плане существуют значительные различия. Если для шведского языка почти во всех случаях нормой стало профессиональное обозначение лиц, независимо от пола, то французский язык пошел по пути феминизации наименований профессий, которая осуществляется разными способами, при этом во всех случаях происходит изменение детерминатива мужского рода на детерминатив женского рода. Отсутствие формы женского рода для слова, обозначающего должность, которую женщина могла занимать наравне с мужчиной, воспринималось женщинами как несовершенство языка, как лакуна, которую необходимо заполнить. По инициативе французского правительства создаются комиссии, целью которых является выработка рекомендаций по употреблению форм женского рода для названий профессий и должностей. Циркуляр французского премьер-министра от 21 ноября 2017 г. призывает использовать в Официальном Вестнике название должности в женском роде, если на эту должность назначается женщина.

Истоки перуанской языковой идентичности, или рукопись, найденная в Копенгагене

Языковая идентичность, перуанский национальный вариант испанского языка, языковая личность, язык кечуа, Гуаман Пома де Айяла.

Цель доклада — показать истоки динамических процессов, развивающихся в настоящее время в перуанском национальном варианте испанского языка, основные причины этой динамики, а также факторы, влияющие на формирование перуанской языковой личности. Теоретической основой исследования явились труды отечественных лингвистов (Ю. Н. Караулова, Г. В. Степанова, Н. М. Фирсовой, Ю. С. Степанова, В. Г. Гака и др.), достижения мировой школы социолингвистики, и особенно современные работы филологов Главного национального университета Сан Маркос (г.Лима, Перу), Федерального университета латиноамериканской интеграции (г. Фос де Игуасу, Бразилия), Мексиканского национального автономного университета (г. Мехико) и Королевской библиотеки г. Копенгаген (Дания). Материалом послужили найденные в Копенгагене тексты и рисунки хроники XVI в., «Первая Новая Хроника и Доброе Правление», автор которых — перуанский индеец и католический монах Фелипе Гуаман Пома де Айяла, посвятивший свой многолетний труд королю Испании Филиппу II c целью показать монарху злоупотребления, творимые его именем в колониях. Несколько изданий рукописи с расшифровкой текста, комментариями и переводом на современный испанский и на русский языки не только представляют панораму всех сфер жизни обширных территорий древнего Тауантинсуйу, впервые вводя в обиход автохтонные термины и понятия, но и излагают с мезоамериканской точки зрения историю Европы и католичества. Как дополнительный материал для иллюстрации современной перуанской языковой личности приводятся современные издания на темы, связанные с народным фольклором.

Национально-культурная специфика репрезентации концепта «добропорядочность» в шведскоязычной и испаноязычной пословичных картинах мира

Концепт, добропорядочность, языковая картина мира, пословичная картина мира, вербализация концепта, пословицы и поговорки.

В настоящем докладе подвергается анализу часть пословичной картины мира носителей шведского и испанского языков, вербализующая концепт «добропорядочность». Пословичная картина мира, являясь частью языковой картины народа, представленной в виде пословиц, содержит в себе народную мудрость и познания носителей конкретного языка и культуры об окружающем мире. Анализ пословичного материала, таким образом, способствует выявлению национально-культурной специфики видения мира носителями языка того или иного концепта. Объектом данного исследования является концепт добропорядочности, вербализованный паремиологическими единицами двух языков, относящихся к романской и германской (северогерманской или скандинавской) языковым группам соответственно. В исследовании рассматриваются употребительные в современном испанском и шведском языках паремиологические единицы, содержащие в себе поучительные наставления-афоризмы, тематически связанные с концептом добропорядочности в обеих культурах, т. е. с правилами поведения добропорядочного гражданина как члена своего общества, а также правилами хорошего тона и этикета; при этом выявляются паремиологические единицы, обладающие эквивалентным или сходным значением. Объект, а также материал исследования представляется нам актуальным и интересным ввиду рассмотрения паремиологического материала двух разных языков и, соответственно, культур — шведской и испанской, удаленных друг от друга в силу географических, исторических и др. факторов. Являясь источником народного опыта, пословицы и поговорки отражают национальные особенности шведскоязычной и испаноязычной картин мира и свидетельствуют о сходстве восприятия концепта «добропорядочности» в обеих культурах, а также позволяют выявить некоторые национально-специфичные различия в их интерпретации.

Влияние культурных ценностей на выбор языковых средств при выражении различных речевых актов на итальянском языке в рамках реализации стратегий негативной вежливости

Культурные ценности, косвенные речевые акты, негативная вежливость, язык — это отражение культуры, ценность свободы и автономии личности.

В настоящий момент культурная окрашенность речевых актов является аксиомой. Доказано, что различие в механизме построения речевых актов обусловлено различиями культурных ценностей, наследуемых вместе с родным языком представителем каждой конкретной культуры. С целью объяснения разнообразных речевых актов учеными было введено понятие вежливости, представляющее собой универсальную коммуникативную категорию, обладающую специфическим и национально окрашенным выражением в каждой конкретной культуре. В контексте изучения категории вежливости было введено понятие «лица», связанное с такими категориями как позитивное лицо (предполагающее желание говорящего быть желанным и негативное лицо, предписывающее желание человека быть независимым, сохранять свое личное пространство, недопустимость вмешательство в свое личное пространство). Понятие лица неразрывно связано с позитивной вежливостью, направленной на сближение собеседников, и негативной вежливостью, представляющей собой ядро вежливого поведения и предполагающее определенное дистанцирование от своего собеседника, уважение его автономии, уменьшение возможного влияния на собеседника. С целью смягчения возможного воздействия на иноязычного собеседника в итальянском языке достаточно хорошо разработаны стратегии негативной вежливости, предполагающие формулирование речевых актов в косвенной форме (atti indiretti). Примером влияния ценностей, характерных для индивидуалистической культуры Италии и влияющих на выбор языковых средств при построении косвенных речевых актов на итальянском языке, является использование Il Condizionale (условное наклонение), способствующего смягчению степени категоричности при выражении речевых актов просьбы.

Словарные соответствия и текстовые эквиваленты в контексте их когнитивно-прагматического потенциала (на материале испанского и русского языков)

Словарные соответствия, текстовые эквиваленты, когнитивно-прагматический потенциал.

Различия между когнитивными моделями и национальным сознанием коммуникантов обуславливают неодинаковый отбор языковых средств и их восприятие. Представители иной лингвокультуры не всегда могут понять все аллюзии и скрытые смыслы, заключенные в тексте. В распоряжении реципиента есть только своя культура, на которую он может опираться для понимания другой цивилизационной парадигмы, и свой язык, который служит средством для материализации его ощущений и представлений об иной культуре. В процессе перевода, возникает необходимость принимать во внимание интенции и ожидания адресатов другой метакультуры, включающей свою систему символов, выражаемых в национальном языке, и задающей свою парадигму мышления и мироощущения определенного народа. Вскрывая суть различий между словарными соответствиями исходного языка и языка перевода, т. е. выявляя то главное, что стоит между национально-культурными представлениями о реальных предметах и явлениях действительности и между самими предметами и явлениями, переводчик постоянно оказывается на «перекрестке» культур. На сознательный выбор лексем при переводе большое влияние оказывает их когнитивно-прагматический потенциал, в котором находит свое отражение сущность различий между словарными и контекстуальными соответствиями исходного языка и языка перевода. Вместо категориальных смыслов, основанных на системно-языковых значениях, или наряду с ними, в тексте могут появляться различные импликатуры. Это собственно текстовые смыслы, в которых смысл высказывания определяется речевой ситуацией и прагматической установкой автора. Системно-языковое значение лексемы оказывает минимальное влияние на импликативные смыслы — важен ее когнитивно-прагматический потенциал, который тесно связан с коннотативной составляющей ее семантической структуры.

Исходя из того, что эвфемизмы и дисфемизмы — единицы речи, смысл которых зависит от контекста, любая языковая единица в той или иной ситуации может выступать в роли дис- / эвфемизма. Сложность выделения этих единиц обусловливается тем, что содержание понятий «негативное» и «нежелательное» в неофициальном общении (материал нашего исследования — интернет-комментарии к статьям о внутренней политике Франции и России) имеет субъективный характер и зависит от личностных характеристик пользователя, его пристрастий и ценностей и от требований цензуры сайта. Отсюда вытекает проблема разграничения эвфемизмов и дисфемизмов (И. Г. Катенева 2013, K. Allan & K. Burridge 2006, P. J. Chamizo Dominguez & F. Sánchez Benedito 2005, B. Duda 2011), как в примерах: «ангелок ей богу»: нейтрализация положительных сем в слове «ангелок» (значение положительное, а смысл отрицательный). Такие скрытые дисфемизмы часто употребляются в одном контексте с междометиями «ей богу» и т. д.«Au moins, au conseil, personne ne viendra lui casser les bonbons…» («По крайней мере, в Совете никто ему не осточертеет (дословно „не разобьет леденцы“)»): просторечное, грубое выражение употреблено в качестве эвфемизма для существующего еще более грубого выражения «casser les couilles», т. е., сделана попытка смягчить смысл негативного высказывания с помощью скрытого эвфемизма. Из полного текста комментария видно, что комментатор поддерживает решение политика покинуть пост мэра города и перейти в Совет Конституции.Мы считаем, что именно широкий контекст высказывания играет решающую роль в разграничении эвфемизмов и дисфемизмов, меняет коннотацию единицы «с плюса на минус» и наоборот. Выделенные нами классы дис- и эвфемизмов наглядно представлены в разработанной нами схеме.

О семантике «желтого» и устойчивости словосочетания «gilets jaunes»

Медиа-дискурс, цветообозначение, синекдоха, десакрализация, gilets jaunes.

Появление на политической арене желтых жилетов повлияло на медиадискурс, в котором появился колороним желтый и заметно изменил палитру политического пейзажа. Важно выявить семантические изменения в цветообозначении jaune и степень освоения языком словосочетания gilets jaunes . В результате синекдохи, по продуктивной модели типа les cols blancs, les talons rouges, le maillot jaune произошло превращение свободного словосочетания gilets jaunes в устойчивое, приобретшее новое значение, в семантической структуре которого цветообозначение играет символическую роль. Употребление во множественном и единственном числах, в обоих родах, в функции детерминатива, наличие аббревиатуры, отсутствие кавычек свидетельствует о процессе освоения французским языком данного словосочетания В диахронии цветообозначение «jaune» амбивалентно. Отрицательная символика отражена в таких фразеологизмах как la maison jaune, la presse jaune, le carton jaune. Анализ употребления прилагательного jaune в прессе (lettre jaune, question jaune, nuit jaune) раскрывает степень его переосмысления, а также обнаруживает случаи его субстантивации (donner la parole à des jaunes) Вытеснение прилагательного rouge из устойчивых символических словосочетаний и замена его на прилагательное jaune в иронических газетных заголовках (France: bleu blanc jaune) есть, быть может, симптом начала десакрализации красного цвета.

Языковые особенности феномена rocanrol во франкистской Испании в контексте западноевропейского молодежного мейнстрима

Rocanrol, рок-поэзия, анализ текста, миноритарные языки Испании, языковая политика.

Феномен рок-культуры и рок-поэзии на языках Пиренейского полуострова никогда не являлся объектом внимания филологов и находился на периферии научного знания даже в аспекте социолингвистических исследований. Во многом это a priori обусловлено представлением о том, что рок-н-ролл как порождение культуры англосаксонского мира едва ли может обнаружить какие бы то ни было идиоэтнические особенности на испанской почве. В докладе осуществлена попытка выявить наличие/отсутствие этнолингвистически маркированных единиц в рок-текстах испанских музыкальных коллективов 60–70 гг. прошлого века, количество которых только по официальным источникам насчитывало более девяти сотен, что свидетельствует о чрезвычайной популярности жанра и достаточно лояльном отношении власти к этому феномену молодежной субкультуры. В фокусе внимания автора доклада оказываются следующие вопросы: динамика социально маркированного содержания испанской рок-поэзии от полностью аполитичных ранних текстов к текстам, которым свойственна злободневность, политическая заостренность, направленность на реальные проблемы повседневной жизни, четко выраженное отношение автора к происходящему в современном ему социуме; сосуществование жанров «рок-баллады» и «авторской песни» как формы протестной лирики; языковая политика при диктатуре Франко и авторское самовыражение рок-групп, исполнявших мировые хиты и собственные песни на миноритарных языках Испании.

Лексикографирование переводов на итальянский язык в словаре идиоматики русского авангарда (на материале фразеологизмов в текстах В. Хлебникова)

Фразеология, лексикография, модификации, идиоматика авангарда, русский язык, итальянский язык, В. Хлебников.

В докладе будут рассмотрены основные принципы и способы репрезентации русских и итальянских традиционных фразеологических единиц и модификаций в словаре нового типа «Идиоматика русского авангарда (кубофутуризм)». Актуальность обусловлена сложностью перевода фразеологических единиц в естественном дискурсе, с одной стороны, и авангардных неологизмов как основного признака языка авангардного художественного дискурса, с другой. Лексикографирование экспериментальных языковых средств, относящихся к области «идиоматики авангарда», является актуальным для фразеологии, лексикографии, теории перевода и исследований в области языка авангардной литературы. Материалом исследования являются тексты В. Хлебникова как одного из ключевых авторов и теоретиков кубофутуризма. Анализируется специфика формирования микроструктуры словаря нового типа, обусловленная множественностью интерпретаций авангардных текстов в целом и авангардных идиом, в частности, что обусловило необходимость поиска новых способов формирования словарной статьи. Будут рассмотрены основные компоненты микроструктуры словаря, среди которых важное место занимает компонент перевода авангардных идиом с русского на иностранные языки, и в том числе, на итальянский язык. Основным предметом исследования стало выделение и лексикографирование традиционных фразеологические единиц и их модификаций, выявленных в текстах Хлебникова и в переводах на итальянский язык.

Семантизация терминов нанотехнологий (на материале немецкого языка)

В докладе речь пойдет о стратегиях семантизации немецких терминов нанотехнологий (НТ) в сферах фиксации и функционирования. Проблема семантизации терминов НТ находится в фокусе современного терминоведения, прежде всего, по причине прогресса в данной специальной научной и технологической области и, как следствие, появления новых терминов НТ, которые нуждаются в семантизации. Другой причиной интереса к вопросам семантизации можно считать всё возрастающий интерес к специальному знанию в сфере НТ со стороны неспециалистов, который провоцирует авторов на создание научно-популярных текстов, сайтов, фильмов и т. п. Под семантизацией понимают «форму метаязыковой деятельности носителя языка, направленную на экспликацию мыслительного содержания, репрезентируемого словом в его (носителя) языковом сознании» (Балобанова 2015). Семантизация термина представляет собой выявление смысла, значения термина; процесс и/или результат экспликации его семантики с помощью вербальных и невербальных средств (Комарова 1991). Настоящее исследование выполнено на материале словарей, специальных и научно-популярных текстов, сайтов, посвящённых НТ. Всего было изучено около 300 случаев семантизации терминов НТ. В ходе фиксации в словаре/справочнике или употребления терминов НТ в тексте одним из ключевых является вопрос выбора стратегии семантизации. Если для терминографии НТ наиболее характерной является дефиниционная стратегия, то в научных статьях она подкрепляется отсылочной, контекстной и мотивационной. Для научно-популярных текстов характерно большое разнообразие стратегий семантизации, среди которых преобладают описательная, ассоциативная и контекстная. Часто семантизация терминов НТ происходит при помощи невербальных средств (графического компонента, рисунка, схемы).

О некоторых фрагментах немецкого первоисточника, отсутствующих в «Лифляндской экономии» М. В. Ломоносова

XVIII в., немецкий язык, русский язык, Губерт, Ломоносов, специальный текст, перевод.

«Лифляндская экономия» М. В. Ломоносова (1747) представляет собой выполненный с немецкого языка перевод руководства по сельскому хозяйству С. Губерта «Stratagema Oeconomicum» (1645). Перевод выполнен близко к оригиналу, однако сопоставление двух текстов обнаруживает ряд расхождений между ними. Как правило, изменения производились в сторону сокращения, и большую их часть можно объяснить соображениями экономии в силу отсутствия практической значимости, а также национально-культурной спецификой этих фрагментов, затрудняющей их прямой перевод. Так, Ломоносовым были выпущены немецкие пословицы и поговорки, местные (лифляндские) наименования сельских реалий, а также отдельные компоненты перечислительных рядов. Особого внимания заслуживает фрагмент с описанием экзотического способа рыбной ловли, при переводе которого Ломоносов оставил пропуск на месте трехкомпонентного латинского словосочетания Grana cuculi elephanti. Отдельные компоненты этого наименования, указывающего на ядовитую ягоду анамирты, зафиксированы в европейской литературе XVIII в., однако значительно чаще в европейских справочниках фигурируют синонимичные названия baccae piscatoriae («рыбная ягода») и cocculus indicus («индийская ягода»). Вероятно, употребление Губертом редкого названия данной ягоды, а также экзотичность описанного им способа рыбной ловли с ее использованием не позволили Ломоносову подобрать русский эквивалент для оригинального латинского словосочетания.

Репрезентация универсальных и этноспецифических признаков концепта der Fremde в немецких паремиях

Концепт der Fremde, паремии, регулятивный концепт, оценочность, универсальные признаки концепта, этноспецифические признаки.

Систематизация 2500 немецких и 3500 русских паремий позволила подсчитать количественные данные немецких паремий, в которых проявляется осмысление отношения к тому, что/кто имеет признак fremd — 'чужой', указывающие на значимость концепта der Fremde с давних пор. Лексические репрезентанты концепта в немецких паремиях немногочисленны: прилагательное fremd, местоимение ander-, субстантивированные прилагательные der Fremde, die Fremde, существительное der Gast. Было выделено несколько групп пословиц, репрезентирующих концепт der Fremde и отличающихся смысловыми характеристиками и регулятивными установками по отношению к чужим. Самая большая группа паремий эксплицирует негативное отношение ко всему чужому. Негативная оценочность достигается противопоставлениями, сравнениями. Наличие полных или частичных соответствий в русском и других языках позволяет допустить универсальность признаков концепта der Fremde, имеющих в большинстве случаев негативную оценку по сравнению со своим. Нейтральная оценка возможна только при определенных условиях. Отсутствие соответствий в русском языке и иная интерпретация отношения или поведения к чужому позволяет говорить о культуроспецифичных характеристиках смыслового наполнения концепта der Fremde. Этноспецифичность проявляется в регламентации четкого поведения по отношению к der Fremde. Важную роль при этом имеет пространственный и временной фактор.

Взаимодействие семантики лексических и грамматических единиц в составе французских континуативных комплексов в ракурсе их перевода на русский язык

Сочинение, подчинение, относительное придаточное, грамматическая семантика, грамматическая синонимия, структурно-лексическая модель.

Французский континуативный комплекс — это пример проявления асимметрии формы и содержания в языковой системе. Сложноподчиненное предложение с придаточным относительным передает сочинительные по сути отношения между действиями, немедленно следующими друг за другом во времени и равноправными в информативном отношении: Le colonel tira de sa poche un paquet qu’il remit à Jenny. Анализ языкового и теоретического материала показал, что русские относительные придаточные не могут иметь континуативное значение. В подавляющем большинстве обследованных переводов указанное значение передается средствами сочинительной или бессоюзной связи, либо серией однотипных простых предложений. Обнаружен ряд переводов с использованием обстоятельственных придаточных предложений. Вероятно, выбор такого способа перевода обусловлен стремлением передать значение причинно-следственной обусловленности последовательных действий, возникающее внутри некоторых структурно-лексических моделей континуативных комплексов при характерном лексическом наполнении. Т. о. в способности в определенном лексико-грамматическом окружении приобретать континуативное значение заключается языковая специфика французского сложноподчиненного предложения с придаточным относительным. Его перевод на русский язык чаще всего сопряжен с изменением синтаксиса для сохранения коммуникативного эффекта оригинала. Для сохранения собственно континуативного значения подчинительная синтаксическая структура заменяется сочинительной. Для сохранения дополнительного значения причинно-следственной обусловленности действий относительное подчинение заменяется обстоятельственным. В некоторых случаях сохранение синтаксической структуры оригинала возможно с опорой на дополнительные лексические единицы, уточняющие континуативное значение предложения.

Лексика немецкого экологического дискурса и формирование нового экологического мышления

В докладе на материале одного из частных экологических дискурсов рассматривается потенциал лексики современного немецкого языка в формировании нового экологического мышления. В фокусе внимания находится дискурсообразующий лексикон. Анализ позволяет выделить опорные (ключевые) для данного дискурса лексические единицы, которые создают изотопические цепочки и сетки, обеспечивая его семантическую связность. Особые способы номинации, которые широко используются как в общенациональном, так и в предметно-специальных языках, способствуют либо реализации, либо преодолению стратегии дистанцирования человека от окружающего живого мира. В номинации и в категоризации природы с позиции ее «пригодности», «полезности» для человека проявляется антропоцентричность большинства языков. Такими способами номинации являются, например: использование определенных словообразовательных элементов для разделения животных с точки зрения их пользы или вреда для человека; эвфемизмы, как средства непрямого, смягчающего обозначения; абстрактные существительные, несущие в себе положительный заряд и воспринимаемые как абсолютные положительные величины и др. Данный аспект исследования роли языка в описании актуальных проблем окружающего мира, сосуществования человека и природы, формирования нового экологического мышления приобретает все большее значение в контексте концепции устойчивого развития.

Вопросительные предложения как средства выражения вежливости в датском языке

В докладе рассматриваются различные вопросительные предложения, относящиеся к маркерам вежливости в речевых актах просьбы: вопросы в форме настоящего времени, вопросы с глаголом gide, а также модальные вопросы с глаголами ville и kunne. Подтверждается гипотеза о том, что перестройка в системе местоимений, связанная с повсеместным переходом на «ты» в конце 1960-х гг., привела к изменениям на многих языковых уровнях и не в последнюю очередь в отношении категории вежливости. Многие вежливые обороты вышли из употребления, а самыми частотными способами выражения вежливости при побуждении стали вопросительные предложения, которые зачастую лишь создают иллюзию прагматической опции. В целом большую роль играет интонация и сам датский стиль коммуникации, где ценится прямота и демократичность.

«Российская тема»: особенности «дедемонизации» имиджа страны в ибероамериканской прессе (на материале ЧМ-2018)

Медиа-политический дискурс, имидж, манипулирование, прагматика, оппозиция «свой-чужой», Россия, Ибероамерика.

Доклад посвящен вопросам экспликации и функционирования основных манипулятивных технологий, способствующих формированию дружелюбной тональности медийных сообщений, целью которых является пропаганда положительного имиджа России во время Чемпионата Мира по футболу 2018. Необходимость подобного исследования продиктована общемировым интересом к проблеме многовекторного конструирования имиджа России в условиях современной глобализованной реальности. Проблема неоднозначной репрезентации образа России отражает ключевую особенность современной медийной коммуникации, которая заключается не столько в информировании, сколько в нормотворчестве и насаждении «псевдоокружения» — стереотипов, норм, ценностей, установок, ярлыков — для построения выгодной картины политического мира. В связи с этим повышенный интерес вызывает вопрос генерирования «противоположных точек зрения» и создания эффекта «постправды» — т. е. переосмысления отталкивающего имиджа как привлекательного и наоборот. В исследовании особо отмечается специфика использования лингвистических средств и их интегрирование в «околоязыковой» контекст, а именно применение в рамках манипулятивных стратегий и тактик с целью популяризации или дискредитации.

Антропонимы в сравнительных конструкциях: как «музыка» помогает категоризировать мир

Категория сравнения, сравнительные конструкции, антропонимы, скрытое сравнение.

Исследование посвящено рассмотрению антропонимов в сравнительных конструкциях и выполнено в русле когнитивной лингвистики. Согласно определению Е. И. Шендельс, антропонимы представляют собой «языковые средства выражения понятийной сферы, связанной с характеристикой и деятельностью человека» [Гулыга, Шендельс 1969, с. 135]. В узком смысле под антропонимами понимают особые номинации человека, т.е. наименования лица или набор имён, который включает все возможные варианты с этим именем. С точки зрения когнитивной лингвистики, антропоним может рассматриваться как особое знание, объединяющее в себе на основе внутренних связей различные контексты, которые служат источниками его содержания. Содержание антропонима включает в себя структуры знания, указывающие на следующие характеристики: внешность, характер, физические и умственные качества, мировоззрение, деятельность, ситуация. Как правило, именно эти параметры служат основой для сравнения при антропонимах, которое может быть выражено в языке как эксплицитно, так и имплицитно. В докладе будут представлены результаты анализа использования уникальных антропонимов из области музыки (Mozart, Bach, Strauss, Beethovenи др.) в сравнительных конструкциях в современных немецких СМИ.

Художественный билингвизм в аспекте межкультурной коммуникации: лексический аспект

Художественный текст, художественный билингвизм, этноспецифическая лексическая единица, испанский язык, русский язык.

Настоящее исследование посвящено особенностям отражения элементов художественного многоязычия в тексте современного писателя-билингва и специфике их передачи при переводе на иностранный язык. Материалом исследования послужил роман Г. Яхиной «Зулейха открывает глаза» и его перевод на испанский язык. Объектом сопоставления выступают как языки и языковые разновидности, взаимодействующие в оригинале (русский, татарский и французский языки; различные стилистические регистры русского языка), так и их отражение в переводе на испанский язык. При этом отдельная роль отводится функциональной нагрузке, которую играет каждый язык и языковая разновидность для создания образа персонажа, воссоздании колорита эпохи и отражения авторской интенции, и исследуется степень ее передачи при переводе на испанский язык. Предметом исследования выступают культурно маркированные лексемы, выявленные в оригинале, способы их введения в авторский текст, сопровождающий их метатекст и их отражение в переводе. В числе культурно маркированной лексики выявлены, в частности, реалии татарской национальной культуры и советизмы. Значительно число интертекстуальных фрагментов, восходящих к фольклорным источникам и советской художественной культуре. Исследуются случаи игры слов и способы их отражения в переводе на испанский язык.

Казусы перевода: ошибка — узус — традиция (на материале лексики испанского языка)

Перевод — один из древнейших видов человеческой интеллектуальной деятельности. Переводчик исполняет весьма важную роль в сферах социального взаимодействия и культуры. В процессе перевода постоянно возникают задачи, требующие немедленного разрешения, бросающие вызов профессионалу, что требует от переводчика особого внимания на всех этапах работы с текстом, в том числе, и при его финальном редактировании, необходимым для выявления возможных ошибок. Тем не менее, ошибки случаются. Авторы рассматривают на материале испаноязычных текстов некоторые примеры некорректного перевода:
Reyes Católicos — католические короли (вместо: католические король и королева);El Estado de autonomías — государство автономий (вместо: государство автономных областей или самоуправляемых регионов);Camino de Santiago — Путь Св. Иакова (вместо: путь (к мощам) Святого Иакова или путь к Святому Иакову;Ibiza — остров Ибица (вместо: остров Ивиса);fuero(s) — фуэросы (вместо: фуэро);Pampa — пампасы (вместо: пампа).Проблема заключается в том, что некорректные варианты некоторых из этих переводов закрепились на практике, на протяжении многих лет они кочуют из одного издания в другое. Причем часто их воспроизводят серьезные научные публикации. Т. е., можно говорить о том, что эти варианты прошли стадию узуса и закрепились как переводческая традиция. В завершении материала высказывается ряд предложений по использованию данных и подобных вариантов в переводческой и педагогической практике.

Структурно-семантические и функциональные особенности личных имен в современной немецкой литературе для детей

Лексикология, ономастика, словообразование, словотворчество, семантическая деривация, детская литература.

В докладе представлены результаты исследования структурно-семантических и функциональных особенностей личных имен, имеющихся в текстах современных немецкоязычных сказок, рассказов, стихотворных произведений для детей. Создание имен собственных в художественной литературе подчинено авторскому замыслу, задачам произведения и обусловлено спецификой адресата. С этим связана структурно-семантическая специфика личных имен, основанная, в том числе и на таких нетипичных способах номинации, как например, ассоциативное словотворчество (Nevio, Busche), словопроизводство, основанное на звукоподражании (Fauchi), рифмованные имена (Erpel Erich), сдвиг (Ohwiebrav), семантическая деривация (der Hase Baldrian, der Rabe Socke), онимизация (Franz von Hahn). В докладе представлена классификация и функционально-семантическая характеристика личных имен в проанализированных текстах детской литературы.
Помимо своей основной функции личные имена в текстах литературных произведений для детей, как правило, выполняют и дополнительные функции, не уступающие по своей важности основной. Рифмованные имена, редупликация, звукоподражание привлекают внимание читателя, что связано с психическим развитием детей, освоением ими речи, легко запоминаются, имеют развлекательную функцию. Личные имена героев могут быть связаны с их ролью в сюжете произведения: имя является характеристикой героя (die Raupe Nimmersatt) или указывает на особенности внешности (Löwe mit der blauen Hose), имя может быть связано с развитием сюжета, имя может намекать на другой известный сюжет (Max und Moriz).
Исследование вносит вклад в изучение собственных имен в специфических условиях употребления и связи выбора способа номинации и жанровой принадлежности текста.

Эпонимические единицы (ЭЕ) представляют собой разнородный и постоянно пополняющийся пласт испанской лексики. Несмотря на востребованность лингвистических работ по данной проблематике, на данный момент имеется ограниченное количество научных трудов, нацеленных на систематизацию и описание характеристик и особенностей функционирования эпонимов в современном испанском языке. В настоящем исследовании предложено рассмотрение обширного корпуса ЭЕ, отобранных методом сплошной выборки из Словаря эпонимов испанского языка (Diccionario de epónimos del español), предпринята попытка описания связи между именем собственным и производным эпонимическим наименованием, определены языки-доноры заимствованных эпонимов, установлены наиболее характерные трансформации ЭЕ в процессе их ассимиляции. Особое внимание уделено эпонимам, присущим только испанскому языку (cordobán, manoletina, galleo, quevedos, guzmán, maritornes, celestina и др.), т. к. в них, как правило, заключен ярко выраженный историко-культурный компонент. В ходе анализа корпуса эпонимических единиц была установлена их принадлежность к различным семантическим полям (астрономия, медицина, физика, химия, гастрономия, оружие, одежда и т. д.), определены хронологические рамки возникновения каждого из рассмотренных эпонимов и подтверждено, что суффиксация являет собой наиболее продуктивную модель образования ЭЕ в испанском языке.

К вопросу о возникновении средневековых романсе на Пиренейском полуострове

Возникновение пиренейских романсе, термины «романсе» и «исторический диалект», «расщепление» пиренейской латыни, условия появления пиренейских романсе

Для того чтобы язык «появился на свет», должны сложиться определенные условия и предпосылки, его становление сопровождают развитие общества носителей данной языковой разновидности, формирование языкового самосознания, фиксация языка через развитие письменности и литературной традиции, его кодификация. В какой же момент пиренейская латынь становится средневековыми романсе? Ответить на данный вопрос нелегко, ведь возникновение новых языков, будучи многоуровневым процессом, не поддается точной датировке. Существует ряд формальных критериев, которые помогают провести своеобразный водораздел между латинским языком в его поздних территориальных разновидностях и средневековыми пиренейскими романсе. К ним относят определенные изменения: на фонетическом уровне: смена признака долготы/краткости гласных на признак открытости/закрытости, парокситонное ударение, появление палатальных звуков и новых консонантных групп, исчезновение зияния и выделение элемента yod и т. д.; на морфологическом уровне: распад системы падежей и склонений имени существительного, переосмысление категории рода, замена синтетических глагольных форм на аналитические, возникновение глагольных перифраз и некоторые др.; на синтаксическом уровне: смена латинской структуры предложения (субъект-объект-предикат) на романскую (субъект-предикат-объект); появление артикля, трансформация системы предлогов и союзов; на лексико-семантическом уровне: появление неологизмов, эволюция семантики слов, появление германских заимствований и др. Вышеперечисленные особенности обусловили преобразование латыни в новые языки, а различия социо-лингвистической ситуации на каждой из отдельных территорий повлияли на то, что латинский язык трансформировался в целую группу языков, которые называют средневековыми романсе.

Чилийская языковая политика во второй половине XIX в.: особенности языковой эмансипации в регионе

Испанский язык, социолинвистика, национальный вариант, языковая политика.

Традиционно, когда речь идет о языковой эмансипации и «споре о языке», особняком в ряду латиноамериканских стран стоит Аргентина. Любопытно отметить, что такое особое положение можно было отметить уже в середине XIX в., когда в знаменитом Предисловии к Грамматике А. Бельо Амадо Алонсо в числе стран, слишком сильно желающих получить независимость языковую вслед за политической, называл, наряду с Бразилией и странами Северной Америки, только Аргентину. В Чили вопрос языковой эмансипации не стоит так остро, в то же время развитие событий оказывается тесно связано с тем, что происходит в Аргентине в этот момент. Центробежные лингвистические настроения быстро сменились соображениями здравого смысла, удобством политики, торговли и пр. Однако еще некоторое время общественные деятели либеральных взглядов поднимали тему языковой эмансипации. Многие ученые склонны связывать такую активность с деятельностью иммигрантов из Аргентины, таких как Д. Ф. Сармьенто и Х. Б. Альберди. В целом, вторая половина XIX в. становится поворотным моментом для языковой ситуации в Чили. Именно в этот период определяется законодательный статус испанского языка на этой территории, происходит становление национального самосознания и закладываются основы национальной академической и лексикографической традиции.

Эвфемизмы и ненормативная лексика как элемент речевой характеристики персонажа (на материале испанских кинотекстов)

Доклад посвящен рассмотрению использования эвфемизмов и ненормативной лексики как языковых средств, являющихся неотъемлемым элементом речевой характеристики персонажа. Появление данных средств в конкретном лингвокультурном сообществе, а также особенности их функционирования обусловлены системой ценностей данного сообщества. В современной науке языковые и речевые единицы рассматриваются как элементы национальной лингвокультуры, связанные с национальными ценностями и особенностями. При этом следует указать на оценочную природу как эвфемизмов, так и вульгаризмов (жаргонизмов, диалектизмов, обсценной лексики). В условиях непосредственной коммуникации говорящий прибегает к разговорным эвфемизмам и обсценной лексике для повышения действенности своего высказывания, сохранения экспрессии. Материалом исследования послужили испанские кинотексты, прежде всего сериал «La casa de papel», поскольку кинотекст является непосредственным отражением современной культуры испанцев, и прежде всего культуры языковой.

Культурообусловленное использование антропонимов в устойчивых выражениях кубинского национального варианта испанского языка

Испанский язык, Куба, антропоним, имя нарицательное, устойчивое выражение.

Одним из языковых средств в процессе фразеологического творчества выступают антропонимы, от которых образуются имена нарицательные или другие имена собственные. В кубинской речи их переход в категорию имен нарицательных происходит путем конверсии или аффиксации. При образовании имен нарицательных обычно используются антропонимы, имеющие ощутимое фоновое сходство с обозначаемым концептом.
Антропонимы, будучи частью полинационального испанского языка, обретают уникальную семантику и коннотации в разных его национальных вариантах в связи с историей народа и его традициями. Зачастую имена религиозных, исторических, фольклорных персонажей в каждом конкретном варианте служат для обозначения разных состояний или ситуаций. С точки зрения семантического своеобразия, систему антропонимов в кубинском национальном варианте испанского языка можно представить следующим способом:

1. Общеиспанские антропонимы, характерные и для Кубы: 
1) идентичные по значению с Испанией;
2) имеющие дополнительную семантику (perico, bárbara, marujona). 
2. Антропонимы, обусловленные кубинской культурой (являются частью фразеологизмов, характерных для кубинского фольклора и разговорной речи):
 1) обусловленные экстралингвистическими факторами: 
религиозные персонажи (¡Agua pa’ Mayeya!); легендарные персонажи (ser más viejo que Ñañá Seré); реальные персоналии (ser un andarín carvajal);2) перешедшие в категорию нарицательных по фонетическому принципу (llamarse federico, me lo regaló Robertico).
Перспективным для изучения кубинских фразеологизмов с именами собственными также представляется исследование прагмасемантики образований на базе имен политиков в газетной публицистике и имен, с которыми у кубинцев ассоциируются жители других стран.

Концепт «характер человека» в испанской, русской и английской языковых картинах мира на материале фразеологии

В последние десятилетия лингвисты акцентируют особое внимание на необходимости знания особенностей национальной специфики, как одной из главнейших сторон успешной межкультурной коммуникации. Фразеологизмы, как известно, являются одной из важнейших разновидностей языковых единиц, фиксирующих национально-специфичные, стереотипные представления этноса о мире. Так как объять все фразеологические единицы (даже в плоскости одного языка) не представляется возможным, мы решили остановиться на английских, испанских, русских ФЕ, описывающих такой общеизвестный концепт, как человеческий характер. Тем более, что знание базовых основ психологии, особенно таких, как природа человеческого характера, будет полезно в процессе коммуникации.Анализируя данные фразеологизмы мы также постараемся установить какие черты характера представлены наибольшим количеством ФЕ. Наш интерес может быть объяснен теорией «номинативной плотности», то есть чем больше вторичных номинаций имеет тот или иной концепт, тем он важнее для носителей языка. Также в нашем исследовании мы хотим проанализировать, в какой степени в английских, испанских, русских ФЕ, характеризующих человека, превалирует негативное оценочное значение.

Когнитивно-прагматический аспект реализации фразеологических единиц в испанском политическом дискурсе

Фразеологическая единица, когнитивно-прагматический потенциал, метафоризация, прагматический эффект.

В статье рассматриваются вопросы реализации фразеологических единиц в испанском политическом дискурсе с позиции современного когнитивно-прагматического подхода. Актуальность данного исследования обусловлена возрастающим интересом представителей различных областей знания к изучению когнитивных структур, лежащих в основе тех или иных языковых форм. В центре внимания авторов — фразеологические единицы как компоненты дискурса, которые особым способом кодируют и передают ценностно-эмоциональное отношение этноса к отдельным фрагментам действительности. С целью усиления прагматического эффекта данные языковые единицы могут подвергаться трансформациям. Подобная реализация фразеологических единиц играет важную роль в политической коммуникации, поскольку для субъекта политического дискурса не характерно преследование целей, связанных исключительно с передачей информации, речевые действия адресантов в большинстве случаев имеют скрытые мотивы.
Результаты проведенного анализа фактологического материала показали, что эффект воздействия фразеологических единиц реализуется за счет апелляции к отдельным фрагментам общей когнитивной базы говорящего и слушающего. Так, прототипом ФЕ в политическом дискурсе регулярно выступают те или иные исторические события, персоналии, область искусств и др.

Язык юридической сферы, являясь одним из языков для специальных целей, обладает целым рядом отличительных особенностей, наиболее явно проявляющихся в семантике его единиц. Характерной особенностью испанского юридического языка являются сохранившиеся в употреблении именно в этой сфере глагольные времена futuro imperfecto de subjuntivo и futuro perfecto de subjuntivo, во всех остальных сферах считающиеся в настоящий момент архаичными и присутствующие в языке повседневного общения, за редким исключением, исключительно в отдельных устоявшихся выражениях. Исследование особенностей семантики, позволяющих данным глагольным временам сохранять актуальность в юридической сфере, представляется значимым, в частности, для таких сфер деятельности, как перевод, подготовка студентов и специалистов юристов со знанием иностранного языка. В данном исследовании анализируется употребление этих глагольных времен в оригинальных юридических документах и законодательных текстах. Наряду с этим делается попытка выделить те особенности их семантики, которые позволяют им сохранять актуальность в юридической сфере и не дают окончательно выйти из употребления. В ходе исследования показывается, что в целом ряде конкретных случаев не представляется возможным отказ от использования будущих времен сослагательного наклонения без неизбежной потери корректности текста.

Румынский язык; Румыния; приветствие; пожелание; благодарность; этикет

Приезжая в Румынию, большинство иностранцев отмечают открытость, доброжелательность, радушие и гостеприимство румынского народа. Эти черты национального характера проявляются в момент встречи, во время трапезы, при поздравлениях c праздником, выражении пожеланий, прощании. При изучении румынского языка как иностранного особенности образования и корректного употребления формул вежливости относятся к темам, обязательным для рассмотрения. С одной стороны, соблюдение норм этикета и традиций предполагает использование определенных клишированных словосочетаний, являющихся отражением ритуала, обычая, с другой стороны, для современной разговорной румынской речи характерен ряд инноваций. Заслуживают отдельного внимания переводческие лакуны и трудности перевода румынских выражений и реалий, не имеющих точных эквивалентов в русском языке. Рассматриваемые в докладе вопросы находятся на стыке лексикологии, прагматики, этнологии и социолингвистики. Материал для исследования правил хорошего тона, принятых в румынской культуре, составляют Интернет-источники, в том числе блоги, социальные сети, теле- и радиопередачи, а также наблюдения, сделанные в результате общения с носителями румынского языка как лично, так и по электронной почте.

Интертекстуальность как фактор языковой агрессии в текстах масс медиа Португалии и Бразилии

медиа дискурс; интертекстуальность; прецедентные феномены; вербальное воздействие; языковая агрессия

Интертекстуальность является одной из характерных черт современного медиа дискурса, в котором вербальные прецедентные феномены (ситуации, имена, выказывания и собственно текст) служат средством экспрессивной характеристики событий, ситуаций, действующих лиц и активизирует их оценочное восприятие адресатом. Одной из проблем современного массмедийного дискурса является речевая агрессивность, создаваемая за счет таких приемов интертекстуальности как прецедентные ситуации, использование прецедентных имен, межтекстовое цитирование, фразеологизмы и т.д. В данной статье на материале медиа текстов Бразилии и Португалии рассматриваются типы прецедентных текстов, связанных с различными сторонами жизни современного общества и предпринимается попытка сравнить их функционирование в прессе двух стран. Также исследуются лингвистические механизмы, с помощью которых бразильские и португальские журналисты используют прием интертекстуальности для вербального воздействия на адресата информации с целью изменения его личностных установок в пользу авторских.

Актуальные вопросы изучения грамматики (русский и другие славянские языки)

В докладе будут представлены результаты исследования, направленного на установление речевых классификаторов психических свойств коммуниканта. С целью выявления конкретных лингвистических маркеров того или иного психотипа были проанализированы анкеты пользователей интернет-форума «Клуб Квадра» (http://socioforum.su/). Анализ анкет был проведен с использованием классической типологии К. Г. Юнга, согласно которому в психике человека действуют 4 основных функции: логика vs этика; интуиция vs сенсорика. Основной результат исследования — установление языковых классификаторов психотипов и характерных речевых черт: для интуитов — динамичность, языковая креативность, диалогичность; для этиков — субъективизм, непоследовательность изложения; для логиков — объективизм, последовательность; для сенсориков: категоричность, статичность повествования. Опираясь на список параметров, разные значения которых соответствуют различным психотипам, мы предприняли попытку разработки компьютерной программы-классификатора для определения по речи респондента его психотипа. Ключевым методом стал частотный анализ — определение относительной частоты каждого языкового классификатора в каждом тексте. Показательно, что анализу подвергался главным образом морфологический уровень. Известно, что на этом уровне проявляется гораздо меньше индивидуальных особенностей речи, в сравнении с лексико-семантическим и синтаксическим уровнями.

Части речи и грамматические категории в научном тексте: корпусный подход

Русский язык, научный текст, корпусный анализ, части речи, грамматические категории.

И качественный, и количественный подходы к грамматике научного текста в современной русистике сосредоточены на выявлении общих черт научного стиля речи (научного текста) как такового. Дисциплинарная специфика при этом уходит на второй план: предполагается, что грамматические доминанты отдельных дисциплин менее значимы, чем такие объединяющие «все» научные тексты характеристики, как существенное преобладание имен над глаголами, форм настоящего времени несовершенного вида над прочими глагольными формами, безличность и т. п. Из этого теоретического подхода вытекает и современная лингводидактика научного текста. Однако он требует корректировки. В докладе такая корректировка будет представлена на материале созданных под руководством автора 12 корпусов собственно научных и научно-учебных текстов, представляющих 10 естественнонаучных областей. В центре рассмотрения будут языки химии и биологии. Результаты ручного и автоматизированного анализа показывают существенную грамматическую специфику отдельных областей естественнонаучного знания как на уровне частей речи, так и на уровне функционирования грамматических категорий. Это касается частотности глагольной лексики (в том числе неполнознаменательных глаголов, традиционно рассматриваемых как примета научного стиля) и глагольных форм (в том числе причастных и деепричастных), предлогов, предметных и признаковых существительных и др. Эта специфика обусловлена тематически более, чем жанрово. Ее обнаружение имеет прямые следствия для изменения подхода к научному тексту как к объекту обучения и в курсах русского языка и культуры речи (академической коммуникации) для русскоязычных студентов, и в при преподавании РКИ.

Абсолютные обособленные обороты в русской поэтической речи от Кантемира до Лермонтова

Русский синтаксис XVIII–XIX в.; абсолютные обороты; независимые обособленные синтагмы; деепричастные обороты; адъективные обороты.

Доклад посвящен анализу конструкций с абсолютными (независимыми) обособленными оборотами, извлеченными из стихотворных текстов русских поэтов эпохи барокко, классицизма, сентиментализма и романтизма. Употребление независимого деепричастного оборота было поддержано давней славянской традицией дательного самостоятельного, уже в старорусскую эпоху часто заменявшегося на оборот с застывшим активным причастным нечленным номинативом (деепричастием), что обусловило бóльшую активность абсолютного функционирования именно деепричастных независимых оборотов. История независимых обособлений в русской поэтической речи от Кантемира до Лермонтова демонстрирует, с одной стороны, размах речевого эксперимента по «внедрению» в русскую речь синтаксических галлицизмов самых разных типов — причастных, адъективных, субстантивных (в виде приложений и сегментов), местоименных; с другой — узкие временные рамки этого вхождения в язык «аграмматических», разрушающих линейную цепочку традиционных подчинительных синтетических связей, элементов, а также активное сопротивление употреблению нерусских оборотов. Независимые обособленные обороты служили целям экономного и соответствующего строгим рамкам стихотворной строки выражения значений обусловленности, конкурируя с придаточными частями: обособление, не требующее введения подчинительного союза, удлиняющего строку и метрическую схему, позволяло выдвигать каузативный смысл на первый план в структуре высказывания, способствовало более краткому выражению поэтической мысли. Эксперименты с абсолютным обособлением — яркое свидетельство усиления тенденций к аналитизму в эволюции русского литературного языка Нового времени и — одновременно — сопротивления этим тенденциям со стороны синтетически организованной грамматической системы.

Грамматическое оформление социокультурного дискурса в произведениях С. Носова

Художественный текст, дискурс, современная художественная проза, синтаксис, пунктуация, институциональный дискурс.

Современный художественный текст представляет интерес для целого ряда наук и междисциплинарных исследований. В результате господства коммуникативного подхода и важности говорящей личности в современной социокультурной реальности особое внимание будет уделено автору во всех его ипостасях, включая автора-реального человека. Для выявления интенции автора применяется понятие дискурс («текст, взятый в событийном аспекте») [Арутюнова, с. 136]. Различные институциональные дискурсы (психологический, социальный и т. д.) открывают текст в поле другой науки. Текст при этом рассматривается как целостное и завершенное произведение, организованное автором. Высказывания, формирующие тот или иной институциональный дискурс, маркируются на грамматическом уровне, что дает возможность для интерпретации. В текстах произведений С. Носова особую роль играет социокультурный дискурс: значимые явления и события в жизни страны XX–XXI вв. включаются в текст как дискурс размышлений и оценки автора: А бабушка хвасталась: у них был гроб — гражданская оборона. <…> Номер своего противогаза бабушка давно забыла. Она убеждена, что все противогазы давно украдены. Рома не верит этому [Носов, с. 21]. Дискурс советской эпохи и отношения к судьбе ее материального наследия открывается в высказываниях, оформленных несобственно-прямой речью. Позиция автора явлена в ироничной модальной окраске (синекдоха противогаз — материальное наследие эпохи) и противопоставлении забытого и ныне волнующего героиню.
1. Арутюнова Н. Д. Дискурс // Лингвистический энциклопедический словарь; под. ред. В. И. Ярцевой. М.: Сов. Энциклопедия, 1990. С. 136.
2. Носов С. Построение квадрата на шестом уроке. М.: АСТ : Редакция Елены Шубиной, 2018. 346 с.

Проблема грамматикализации полнозначных слов: на пути к предлогу

Грамматикализация, полнозначные слова, предложная функция, синтаксис, семантика.

К настоящему времени в русистике представляется весьма затруднительным определить категориальный статус большого количества единиц, находящихся на пути в предлоги. Таковыми являются изучаемые нами единицы синонимического ряда по типу, по образцу, по принципу. По своей морфологической структуре данные единицы представляют собой сочетания первообразного предлога ПО и полнозначных форм существительных, которые в определенных условиях функционируют как предложные единицы.
Проанализировав данные Национального корпуса русского языка (НКРЯ), мы выделили ряд проблем, касающихся единиц с семантикой уподобления по типу, по образцу, по принципу: 1) функциональная омонимия частей речи; 2) недостаточность существующих критериев, определяющих категориальный статус подобных словоформ; 3) сложность выявления семантической и прагматической функций.
Основной вопрос: каковы пути грамматикализации данных единиц?
Грамматикализация есть результат абстрагирования от конкретного лексического значения, которое первоначально имело служебное слово.
Исходя из этого положения, мы пришли к выводу, что наиболее грамматикализованной является единица по типу, а степень грамматикализованности единиц по образцу и по принципу определяется с учетом семантики глагольных предикатов, с которыми они сочетаются. Примеры: Каждая культура мыслится Шпенглером по типу целостного организма ― совершенно по аналогии с биологическим [НКРЯ]; Социальная сеть «ВКонтакте» создана по образцу зарубежной сети Facebook и входит в число крупнейших подобных ресурсов в России [НКРЯ]; Что касается подбора персонала, то он происходит исключительно по принципу McDonald’s [НКРЯ].

Категории посессивности/отчуждаемости в семантике русского партитива

Партитив, категория посессивности, категория отчуждаемости, криптотип, русский язык.

В русском языке категории посессивности и отчуждаемости не имеют словоизменительных показателей, поэтому могут быть отнесены к криптотипам (в терминах Л. Б. Уорфа). Однако как семантические эти категории регулируют правила продукции русских партитивных оборотов? В статье будет рассмотрен широкий круг именных партитивных синтагм с разным позиционированием части по отношению к целому: 1) часть целого, отчуждаемая при определенных обстоятельствах (ср. колесо машины vs колесо от машины), 2) отдельная/самостоятельная часть целого (тарелка от сервиза, ср.*тарелка сервиза), 3) неотчуждаемая часть целого (голова быка, ср. *голова от быка), 4) часть, характеризующая целое (ложка с гравировкой), 5) выделяющаяся часть целого (вершина горы), 6) вместимое по отношению к вместилищу (банка пива, банка из-под пива), 7) мера части целого (кило риса, стакан лимонада) и пр. В этих структурах категория отчуждаемости регулирует беспредложное или предложное употребление Р. п. в синтагмах для обозначения целого, а категория посессивности — использование Т. п. с предлогом с для обозначения части. В статье будут проанализированы конструкции, которые не проясняют степень отчуждаемости части от целого (сущ. + c + сущ. в Т. п.: кофе со сливками vs кофе с пирожным), а также колебание нормы в данной сфере. Синтагматика русского партитива в сопоставлении с партитивом в тех языках, где эта категория является открытой словоизменительной (например, на фоне эстонского и финского партитива).

О некоторых случаях корелляции между семантикой глагольного предиката и тема-рематической организацией предложения

Актуальное членение предложения, тема и рема, порядок слов, лексико-семантический вариант, глаголы цветообозначения.

Анализ семантики и употребления глаголов цветообозначения типа белеть, чернеть, желтеть и т. п. позволил обратить внимание на корреляцию между ЛСВ глагола и характером тема-рематической организации предложений. В толковых словарях у глаголов цветообозначения выделяют: ЛСВ-1 — 'быть видимым каким цветом: На дереве краснеют яблоки. ЛСВ-2 — 'становиться каким, какого цвета': Яблоки на дереве / краснеют. Предложения с данными глаголами полипропозитивны, содержат указание на говорящего — авторизацию, которая чаще всего имплицитна, но может эксплицироваться в сложных предложениях с союзом что при ЛСВ-1 глаголов: Вижу, что на дереве краснеют яблоки; с союзом как при ЛСВ-2: Вижу, как на дереве краснеют яблоки. Нейтральным средством передачи ситуации будут: — для глаголов ЛСВ-1: предложения с обратным порядком слов (сказуемое предшествует подлежащему). В фокусе ремы, несущем на себе фразовое ударение, — имя визуально воспринимаемого объекта (подлежащее): Возможны: 1) нерасчлененные предложения, когда все предложение — рема: Чернела деревня за спиной (З. Прилепин). Имя локатива — после подлежащего в парентезе; 2) расчлененные предложение с именем локатива в теме, подлежащим и сказуемым в реме: За его спиной (Т) / сереет мрачное полотно Волги (Р) (М. Ахмедова). — для глаголов ЛСВ-2: расчлененные предложения с объективным расположением темы и ремы и прямым порядком слов (подлежащее предшествует сказуемому). В теме — имя объекта, изменяющего цвет (подлежащее), в фокусе ремы — сказуемое: Вы смотрите в небо. Небо (Т) / постепенно чернеет (Р) (И. Мартынов). В докладе далее рассматриваются возможные отклонения от нейтральных способов оформления предложений с ЛСВ-1 и ЛСВ-2 глаголов цветообозначения при изменении порядка слов, переносе фокуса ремы и связанные с этим модификации смысла.

Вопросительное предложение в художественном тексте (на материале рассказов последних пяти лет)

Процесс дезинтеграции, фрагментированная проза, вопросительное предложение, типы вопросов, расчлененность.

В докладе представлены результаты анализа функций вопросительных предложений в современной прозе, отражающей процессы дезинтеграции (О. В. Марьина), на материале рассказов, опубликованных в журналах «Знамя», «Октябрь», «Новый мир» в последние 5 лет (около 10%). Отбор текстов базировался на определении автором жанра нарратива, на оформленной дискретности текста (различные типы рубрикации на уровне макросинтаксиса, на уровне микросинтаксиса — расчленение синтагматической цепочки предложения, элиминация показателей связности). Комплексный анализ прагматики (типы вопросов), структурных особенностей (одиночные вопросы, цепочки вопросительных предложений, сочетание с парцелляцией), контекста введения (позиция в структуре текста и соотнесенность с определенным коммуникативно-речевым регистром) и степени насыщенности текста небольшого объема вопросительными предложениями позволяет выявить 1) текстообразующую функцию вопросительных предложений в лирических монологах, особенно цепочек вопросов (автокоммуникация); 2) отражение рефлексии повествователя (риторические вопросы и вопросы без ответов); 3) моделирование с помощью контактоустанавливающих вопросов (Вам это ничего не напоминает? Куда он подевался, я вас спрашиваю?) или переспросов (не так ли?) диалога с адресатом-собеседником; 4) усложнение субъектной перспективы текста снятием традиционного пунктуационного оформления партий говорящих в диалогах. Выявленные особенности вопросов в современной прозе отражают поиск средства компенсации дезинтеграции, нарастающую разговорность художественного текста и изменение восприятия адресантом адресата своего нарратива (стремление к снятию дистанции, моделирование онлайн коммуникации), что предопределено ориентацией на современного читателя, поиском новых форм художественной коммуникации.

Коммуникативная грамматика, генеритивный регистр, высказывание, генеритема, текст.

В рамках функционального направления грамматики русского языка (школа Г. А. Золотовой) суждения обобщающего характера получили статус отдельного коммуникативного регистра (генеритивного). Коммуникативные регистры представляют собой не только типологическую классификацию уже созданных текстов, но и описание механизмов мышления и инструментов создания новых речевых единиц, ориентированное на центральный элемент функционирования языка — фигуру говорящего. Специфика генеритивного регистра описана исследователями достаточно подробно, с привлечением выводов традиционного подхода к грамматике, литературоведения и паремиологии. Ключевыми особенностями таких конструкций стали своеобразная трактовка субъекта, функции и семантика предикатов, особое преломление обобщенноличности, парадоксальность, смысловая емкость, созданная за счет полипредикативной структуры, и субъективность высказываемого мнения. Также характерным, но при этом не строго грамматическим свойством генеритивных конструкций является их потенциальная воспроизводимость, способность клишироваться в сознании носителей и появляться в других контекстах в виде цитат. Именно это свойство, являясь, по сути, лишь конечным результатом целого набора когнитивных и социальных процессов в человеческом мышлении и языке, порождает некоторые проблемы соотношения обобщающих высказываний с разными наборами лингвистических единиц. Для решения открытых вопросов, связанных с семантикой, синтактикой и прагматикой генеритивных конструкций, в докладе предлагается их деление на две категории в зависимости от характера интенций автора. Также обсуждается целесообразность введения понятия «генеритема», отражающего статус этих единиц в системе языка и механизме порождения речи.

Источниковедение, агиография, текстология, Житие Исайи Ростовского, Кирилло-Белозерский монастырь, Пролог.

Рукописная традиция Жития Исайи Ростовского, будучи важным источником для изучения истории почитания святителя, исследуется с XIX в., однако и по сей день остается недостаточно хорошо разработанной. На данный момент в науке известны широко распространенная в русской книжности пространная редакция Жития, старший список которой датируется 80-ми гг. XV в., и две производные от нее краткие редакции, представленные единичными списками XVI–XVII вв. Известны также 2 варианта проложной редакции, исследованной слабо и предположительно составленной не ранее конца XVI в. Старший список Жития 70-х гг. XV в. текстологически не охарактеризован. Обращение к выявленным редакциям и вариантам текста Жития позволило уточнить их взаимосвязи и существенно скорректировать сделанные к настоящему времени выводы. Выяснилось, что текст пространной редакции с датами и летописными вставками не первичен: более близок к исходному тексту Жития его старший список, не имеющий этих дат и вставок. Оказалось, что эту неизвестную ранее редакцию отражают 3 списка, бытовавшие в Кирилло-Белозерском монастыре и составляющие местную рукописную традицию Жития. Исследование известных вариантов проложной редакции Жития показало, что следует говорить о 2 разных проложных редакциях, возникших не позднее середины XVI в. одна из которых вошла в состав стишного Пролога, вторая — в состав Макарьевского варианта Пространной редакции Пролога, откуда перешла в первое издание мартовского тома печатного Пролога 1643 г. Выявлен также список третьей проложной редакции 60-х гг. XVI в. Таким образом, можно говорить об активной работе по составлению новых кратких и проложных редакций Жития Исайи Ростовского во второй половине XVI в., в связи с деятельностью по унификации почитания русских святых при митрополите Макарии.

Древнеславянская Евфалиана: оглавление к посланию евреям (по спискам Апостола XII–XVI вв.)

Древнеславянский Апостол, аппарат Евфалия, оглавления, лексика, грамматика.

В сообщении обсуждается языковая специфика разновременных славяно-русских версий перевода оглавления к посланию евреям — одного из ранее не исследованных сопроводительных текстов к Посланиям апостолов (известных как «аппарат Евфалия»). В качестве источников рассматриваются толковый Христинопольский Апостол XII в. (Львовский ист. музей, ОР, № 37) и четьи Толстовский список XIV в. (РНБ, Q.п.I.5), Чудовский Новый Завет XIV в., Троицкий список XVI в. (РГБ, ф. 304.I, №71). Анализируются языковые единицы лексического и грамматического (включая морфологию и синтаксис) уровня. Своего рода инвариантом текста при этом является греческий первоисточник, точность воспроизведения которого в славяно-русских рукописях оценивается в исследовании. Выявляются нетривиальные греко-славянские лексические корреляции, морфологические и синтаксические трансформации и факторы их возникновения; среди последних — свободное отношение к передаче граммем и лексической семантики исходного текста, а также возможные искажения как славянского, так и греческого текста на предыдущих этапах их бытования в рукописной традиции. В исследуемом оглавлении реализуются в основном те же приемы перевода, что и в основных текстах посланий апостолов, представляющих ту или иную редакцию Апостола.

Конструкции с референцией к будущему в среднерусском языке сквозь призму языковых контактов

Языковые контакты, среднерусский язык, финно-угорские языки, аналитическое будущее, инхоативы, субстрат.

В докладе будут рассмотрены инфинитивные конструкции с вспомогательными глаголами-инхоативами в среднерусском языке: почну + inf, начну + inf, иму + inf, учну + inf, стану + инф. Выдвигается гипотеза о возникновении как минимум одной из этих конструкций в результате калькирования аналогичной модели из контактных финно-угорских языков, распространенных на северо-востоке и в центре Московского государства в рассматриваемый период. При этом отличительной особенностью финно-угорских языков является грамматикализация конструкций с инхоативным значением в качестве форм будущего времени. В докладе будет показано, что один из инхоативов, употребляющихся в среднерусской письменности, отличался от всех других тем, что его дистрибуция и деривационный потенциал были ограничены (в отличие от других инхоативов он не образовывал глагольных имен, причастий, вторичных имперфективов). Свидетельства о возможных путях грамматикализации инфинитивной конструкции с этим инхоативом также отсутствуют в среднерусской письменности. Все это свидетельствует о заимствованном характере этого вспомогательного глагола. Данные из современных диалектов и ранних фиксаций в деловых документах из восточных и северных областей Московской Руси также подтверждают выдвинутую гипотезу.

Место Парижского стихираря в кругу других гимнографических памятников

Древнерусская письменность, церковнославянский язык, гимнография, стихиры.

В середине XX в. в научный обиход благодаря публикациям и докладам ряда болгарских ученых (Ст. Кожухарова, Кр. Станкова и И. Божилова) был введен загадочный и необычный по содержанию и исполнению памятник. На полях греческой рукописи сочинений Платона были выписаны славянские стихиры с 1 по 14 сентября. Предположительно записи относятся к XII–XIII вв. и отражают южнославянскую орфографию. Доклад посвящен анализу стихир на Крестовоздвижение (14 сентября), входящих в состав Парижского стихираря, в сравнении с аналогичными стихирами, представленными в древнерусских стихирарях и южнославянских минеях.
Исходя из различий в качестве перевода стихир, а также количества расхождений и совпадений, можно предположить следующее: перевод стихир, входивших в состав древнейшего древнезападноболгарского стихираря, весьма сильно разнился по качеству, поэтому впоследствии часть стихир (при включении в состав служебных миней?) была незначительно отредактирована, часть отредактирована всерьез, а часть полностью переведена заново, что и отражается в текстах, представленных в болгарском минейном корпусе. Затем при подготовке древнерусских «студийско-алексиевских» служебных миней уже эти, исправленные стихиры были взяты из болгарских миней, снова отредактированы, уже не столь серьезно, и включены в древнерусский Стихирарь.

Житие Василия Нового как источник Повести временных лет и новейшая историография

А. Н. Веселовский (1889) впервые указал, что в статье под 941 г. Повести временных лет (далее — ПВЛ), где читается рассказ о походе князя Игоря на Константинополь, использован текст Жития Василия Нового (далее — ЖВН) и Хроника Георгия Амартола (далее — ХГА). А. А. Шахматов в своей известной работе «ПВЛ и ее источники» детально эти заимствования разобрал. В Начальном своде (отразился в Новгородской первой летописи; далее — НПЛ), который предшествовал тексту ПВЛ, о походе Игоря сказано кратко в статье под 920 г. В ней нет заимствований из ЖВН. Это является важным аргументом для того, чтобы видеть первичность рассказа Начального свода перед текстом ПВЛ. Ведь если бы составитель НПЛ сокращал текст ПВЛ, ему пришлось бы механически убрать все заимствования из ЖВН. Однако в современной историографии все больше места занимает точка зрения противоположенная шахматовской — текст ПВЛ первичен по отношению к НПЛ. Т. Л. Вилкул, разбирая подробно заимствования из ЖВН в ПВЛ, приходит, на наш взгляд, к скоропалительным выводам: «аргумент об отсутствии ЖВН в НПЛ не релевантен», так как по ее мнению текст НПЛ под 920 г. взят из Хронографа по великому изложению и ПВЛ. Однако текстологически хорошо видно, что в основе текста НПЛ данной годовой статьи лежит текст ХГА. Эти же заимствования находим и в статье 941 г. ПВЛ. Нет никаких серьезных текстологических оснований считать, что НПЛ и ПВЛ имеют обратную взаимозависимость. Составитель ПВЛ использовал текст НПЛ, ХГА, но основой повествования о походе Игоря на Царьград являлся текст ЖВН.

Образность народно-разговорной речи рабочих Петровского железоделательного завода в документах конца XVIII в.

Нерчинские горные заводы, документы XVIII в., Е. Е. Барбот де Марни, образность речи, метафора, метонимия, синекдоха, эпитет.

Доклад посвящен изучению образности речи служащих Петровского железоделательного завода в Забайкалье в конце XVIII в, — времени, связанного с деятельностью выдающегося начальника Нерчинских горных заводов Е. Е. Барбота де Марни. В качестве источника привлечены документы Нерчинской горной экспедиции, в частности протоколы заседаний горной экспедиции и судов, деловая и частная переписка, жалобы крестьян и рапорты чиновников, в которых репрезентирована разговорная речь жителей этого времени. Сравнительно-исторический метод с приемами внутренней реконструкции и лингвистической интерпретации фактов письменного текста показывает, что в конце XVIII в. речь населения Даурии, чиновников, солдат, офицеров, горнорабочих, крестьян была весьма эмоциональна и богата различными образными средствами: эпитетами, образными выражениями, метафорами. Так, 19 июля 1789 г. Сибиряков, унтершихтмейстер, следивший за строительством Петровского завода, получил от начальника Нерчинских заводов, Е. Е. Барбота де Марни, одобрение: «Добротою наших железных руд тобою заверенных, я весьма обрадован» [ГАЗК, ф. 70, оп. 2, д. 3, л. 161]. Постоянный эпитет «добрый», использовавшийся в горнозаводской народной и официальной терминологии XVIII в. характеризовал руду с высоким содержанием металлов. Вероятно, он был позаимствован из устного народного творчества и употреблялся повсеместно, о чем свидетельствует фрагмент из деловой переписки Нерчинской воеводской канцелярии: «…и на тех де пашнях хлеб родица добр» [Игнатович, Биктимирова, 2016, с. 57]. В документах эпохи де Марни встречаются и другие образные характеристики руд. Их называли «жестокими», (т. е. тугоплавкими, крепкими), «убогими» (с низким содержанием серебра, железа и др. металлов), «богатыми» (с высоким содержанием серебра).

В докладе представлены 24 рукописи Минеи XVI–XVII вв., входящие в псковско-тартускую коллекцию рукописных книг исторического, литературного и богослужебного содержания, история хранения которых связана с библиотекой Псково-Печерского монастыря (1586–1941 гг.; 1990 г. — по настоящее время) и Научной библиотекой Тартуского университета (1941–1990 гг). О первоначальном месте хранения коллекции свидетельствует опись библиотеки монастыря 1586–1587 гг. и записи на полях рукописей. В 1990 г. коллекция была возвращена Псково-Печерскому монастырю. Списки Минеи из коллекции соотносятся с иерусалимским уставом по составу и структуре текста. Минеи — строгий богослужебный текст. Для писца текст «чужой», так как он не создаётся, а переписывается, а все изменения имеют причины: смена устава, изменение техники перевода, развитие языковой системы. Поля рукописи и конец текста — источник информации о личности писца, о времени и месте создания списка, о традициях скриптория. Приписки воспринимаются писцом как «свой» текст, не совпадающий по содержанию и исполнению с основным текстом памятника. Норма служебных книг диктовала регулярное воспроизведение текста по образцу: в составе памятей, структуре текста и лингвистических чтениях. Реально списки Минеи допускают включение «своих» элементов на всех текстовых уровнях — от содержания до разночтения языковых единиц. В некоторые рукописи включены памяти общерусским и псковским святым, в том числе Евфросину Псковскому (Минея на май Mscr.708). Псковско-тартуские списки Минеи выделяются из общего корпуса текстов присутствием большого количества таких элементов, затрагивающих содержание и отражающих особенности письма на псковской земле.

Языковая разнородность февральской минеи четьи первой четверти XV в. (РГБ ф. 173 № 92): между Болгарией и Русью

Древнеславянская письменность, рукопись, агиография, минея четья, лексика, преславизмы.

Февральская минея четья 1-й четверти XV в. (РГБ ф. 173 № 92; далее — Мин. XV в.) является уникальной, так как это самый ранний сохранившийся список миней-четьих за февраль. Одним из важнейших пластов при изучении текста является лексический. В настоящее время большое внимание уделяется изучению лексики с точки зрения ее территориальной принадлежности. В этом отношении лексический состав Мин. XV в. весьма разнообразен и неоднороден. При изучении данной рукописи было обнаружено большое количество архаичных лексем, которые употребляются как в Мин. XV в., так и в Супрасльской рукописи XI в., входящей в состав «старославянского канона». Сходство лексического состава Мин. XV в. и Супрасльской рукописи XI в. позволяет предположить, что тексты этих двух миней (один из которых сохранился в списке XI в., другой — в списке XV в.) являются частями единого целого. В Мин. XV в. преобладают лексемы, которые считаются преславизмами. Однако изучение лексики данного памятника выявило также и некоторые старославянские соответствия этим преславизмам. Старославянизмы употреблены здесь, вероятно, как признак принадлежности к книжному стилю, поскольку лексика, характерная для кирилло-мефодиевских переводов, получила широкое распространение и в восточноболгарской письменности, а затем в восточнославянской. В Мин. XV в. встретилось несколько лексем, которые ученые считают моравизмами: древле, законъ, комъканиеѥ, неприязнинъ. В памятнике отмечено также несколько лексических русизмов: разноличьныи, пристроити, зобати и др. Языковая разнородность Мин. XV в. отражает сложную историю бытования этого памятника, что дает богатый материал для дальнейших исследований.

Полоцкие грамоты, связки, перфект, личные местоимения, энклитики, полноударные формы.

В полоцких грамотах XIII–XVI вв. связки 1 и 2 л. перфекта являются энклитиками, т. к. нет примеров, где бы они занимали нехарактерную для энклитик позицию. Процесс утраты связок и экспансия местоимений четко наметились в XV–XVI вв, поэтому в этот период хорошо удается описать лишь условие, где энклитики сохраняются: в отсутствие смены субъекта при каждом из однородных сказуемых будет употребляться связка. При этом господствующей моделью по-прежнему остается далъ есмь. Это можно связывать с застывшим синтаксисом деловых грамот, но существуют примеры употребления связок в пассажах с прямой речью, что говорит о существовании энклитик в живом языке. В разговорных отрывках встречается трехчастная модель язъ есмь далъ. Ее нельзя назвать книжной, здесь это совмещение старого и нового порядка в пределах одной клаузы. В норме в грамотах при каждой л-форме стоит связка, хотя встречается ряд исключений-инноваций. Обнаруживаются также случаи, где связка оказывается внутри деепричастной клаузы: и доведавъшися есмо певное старыны… тым то листом нашымъ выняли есмо № 380. Таким образом, в данном случае будет прослеживаться общая тенденция: каждая предикативная единица имеет свой грамматический показатель лица и числа. В полоцких грамотах сохраняются связки 3 л. в именных клаузах. Однозначного объяснения этого явления нет: с одной стороны, ряд примеров можно считать застывшими формулами, с другой стороны, случаи с отсутствием согласования в перфектных клаузах (а и тыи люди есть видели как провадили № 124) указывают на то, что связки медленно превращаются в частицы, приобретая новое значение, и, возможно, в некоторых именных клаузах они выступают в новой роли. Проанализировав их позиции во фразах, мы не можем с точностью сказать, были ли эти словоформы энклитиками или нет.

Прп. Александр Свирский как чудотворец XVII в.: новое чудо в кругу известных чудес

Житие Александра Свирского, Минейная редакция, рукопись XVIII в., посмертные чудеса.

В рукописи Жития Александра Свирского (начало XVIII в.) из частного собрания обнаружено не встречавшееся ранее посмертное чудо преподобного Александра. Как правило, в многочисленных списках ЖАС Минейной редакции блок прижизненных и посмертных чудес остается достаточно стабильным. Дополнительные прижизненные и посмертные чудеса присоединяются практически сразу с момента появления ЖАС в 1545 г. — уже с начала 50-х гг. XVI в., но всегда в очень строгом составе и соответствии. Например, 5 прижизненных и 11 посмертных чудес — самый древний состав чудес; 5 прижизненных и 13 посмертных чудес в рукописях встречается с сер. XVI в.; далее в XVII в. единовременно ЖАС пополняется 4 чудесами, двумя посмертными и двумя прижизненными. 
Даже с появлением в нач. XVIII в. в монастыре преп. Александра Свирского новой стилистической, Украшенной редакции уже существующий блок прижизненных и посмертных чудес не пополняется новыми. Чудеса по обретении мощей записываются отдельным блоком после соответствующей главы.
Рукопись, о которой пойдет речь, относится к Минейной редакции, к тому ее варианту, который содержит 5 прижизненных и 13 посмертных чудес. Однако в конце добавлено новое чудо. Оно, в отличие от всех остальных чудес, не имеет заголовка, отделяется от предшествующего текста киноварной литерой, повествует о событиях и героях, неизвестных из ЖАС. По упоминаемым в чуде датам и именам игуменов и митрополитов можно предположить, что события происходят в начале XVII в. (1602–1604 гг.) и чудо записывается скорее всего в близкое время. В докладе будут обсуждаться вопросы о месте появления чуда, о его источниках и языке.

«Съложихъ гречьскыи номоканонъ»? Об одном непонятом термине в древнерусском церковном Уставе кн. Ярослава (сер. XI в.)

В докладе предлагается объяснение загадочного выражения «съложихомъ гречьскыи номоканонъ» в древнерусском церковном Уставе Ярослава (ст. 1). Смысл этой фразы не получил в исторической науке удовлетворительного объяснения. Он оказался также непонятным для писцов начиная с XVI в., поэтому в рукописях форму съложихомъ нередко заменяли формой разъложихомъ. Издатель и исследователь Устава Ярослава Я. Н. Щапов, основываясь на практически полном отсутствии следов византийского права в данном Уставе, предложил толковать форму сложихомъ как «мы отвергли (греческий номоканон)». В самом деле, в ст. 1 Устава упомянут первый Киевский митрополит из русских Иларион — соответственно, весьма вероятным было бы предположение об «отвержении» князем и митрополитом греческой традиции. Однако это предположение вызывает существенные возражения. Во-первых, когда «греческий номоканон» в русских юридических текстах не используется (а он не используется почти никогда), он никогда и не упоминается. Мотив упоминания «номоканона» в Уставе Ярослава остается, таким образом, непонятным. Во-вторых, значение «отвергнуть» зафиксировано у глагола съложити только с XIII в. и только в сочетаниях сложити с себе (венец, владычество, чин и т. п.). Между тем сам Щапов отмечает, что в контексте Устава Ярослава данный термин является первичным и восходит к архетипу XI в. Это противоречие в работах Щапова объяснения также не получило. Разгадка, как представляется, должна основываться на следующей методике: 1) форма съложихомъ является первичной, ибо представляет собой текстологически важнейшее lectio difficilior; 2) глагол съложити имеет в этом контексте особое (и, между прочим, давно известное по историческим словарям) значение. Какое именно, станет ясно из доклада.

Языковые собенности переводов Посольского приказа 30-х гг. XVII в. (на материале переводов с греческого грамот патриарха Кирилла Лукариса)

В XVII в. делопроизводство Посольского приказа располагает достаточным числом документов, включающих в себя в том числе черновики. Эти черновики дают нам пример первоначального перевода текста и его правки. В 1630 г. патриарх Кирилл Лукарис послал грамоту со своим доверенным лицом архимандритом Амфилохием. Перевод этой грамоты был выполнен после приезда последнего с посольством Семена Яковлева — Петра Евдокимова в мае 1630 г. Перевод, по всей вероятности, был выполнен Мануилом Матвеевым, греком по происхождению. Переводчик достаточно последовательно разделяет слова и части слов, почти не использует выносные буквы, характерные для скорописи этого периода, наблюдается эллинизированное написание отдельных букв. В переводе отмечаются рассогласования, гапаксы и такие синтаксические особенности, как перевод греческого род. п. русским дат. п. Совсем другое качество перевода у русского по происхождению переводчика Посольского приказа Федора Черкасова, рукой которого в марте 1638 г. был сделан черновик перевода секретного письма Кирилла Лукариса. Черновик перевода показывает значительно лучшее владение русским языком, а также точность перевода, которую позволяет проследить сохранившийся греческий оригинал.

Спорные вопросы хронологии вторичного смягчения «полумягких» согласных

Древнерусский язык, историческая фонетика, относительная хронология, вторичное смягчение согласных, падение редуцированных, отвердение согласных.

Являясь главным событием в истории русского консонантизма, «вторичное смягчение полумягких согласных» представляло собой перестройку древнерусской системы с палатальным рядом системой с тембровой корреляцией. Многие проблемы, связанные с интерпретацией этой перестройки, остаются дискуссионными: этапы изменения, его относительная и абсолютная хронология, фонетическое и фонологическое содержание, отражение в памятниках письменности, диалектная специфика и др. Более подробно в докладе рассматриваются хронологические проблемы вторичного смягчения, в частности его соотношение с падением редуцированных, поскольку оба изменения, будучи хронологически близкими и длительными процессами, могли пересекаться. Ввиду того что факультативная (в быстрой речи) утрата слабых редуцированных начиналась, скорее всего, с конечных редуцированных и в живом произношении происходила, возможно, еще до фонологизации мягкости согласных (прежде всего губных) перед гласными переднего ряда, к моменту отпадения конечного слабого /ь/ находящиеся перед ним согласные естественно не сохранили аллофонической «полумягкости», так и оставшись фонологически твердыми. Памятники с XI в. отражают это в написаниях -мъ вм. -мь (ср. своимъ, за Петръмъ, чимо, есьмъ, есемо < своимь, за Петръмь, есмь и нек. др. в берестяных грамотах конца XI — серередины XII в.), традиционно рассматриваемых как свидетельство отвердения конечного «вторично» смягченного /m’/, ч., что в свете нашей гипотезы не точно. В числительных семь и осмь, существительных типа озимь и наречиях типа прямь мягкость конечного /m’/ могла либо сохраняться, либо развиваться по аналогии уже после завершения вторичного смягчения (в берестяных грамотах для семь и осмь нет написаний с -мъ/-мо, имеются только семь/сьмь/семе и осмь/осьмь).

О нетривиальных образованиях компаратива в истории русского языка

Древнерусские памятники, греческие оригиналы, компаратив, нетривиальные формы, суффиксы, субстантив, лингвистическая инерционность.

Сложность истории русского компаратива определяется множеством процессов, который пришлось пережить этой категории в ходе ее становления. Один из важнейших — это взаимодействие 2-х суффиксов сравнительной степени *-jьs и *-ějьs и образование разнообразных форм сравнительной степени с первоначально четко разграничивавшимися финалями. Зафиксированные в письменности ΧΙ–ΧΙV вв. формы компаратива (бессуффиксные и осложненные суфиксом -к-) представлены рядом омонимичных форм: блажии, блажаи, блажѣи; вышии, вышаи, вышѣи, высочаи, высочѣи и под. Образование нетривиальных форм сравнительной степени (от субстантивных, прономинальных основ и не-качественных прилагательных), документированных в древнерусских памятниках, связано с процессом, который мы назовем лингвистической инерционностью. В ряде работ отмечены единичные примеры таких образований, но мы собрали весь доступный материал и сформулировали свое видение этой проблемы. В греческих оригиналах компаративы образованы от относительных прилагательных, а восточнославянские переводчики, ориентируясь на производные основы, возводили «в ранг» компаративов субстантивы, а также не-качественные прилагательные и некоторые местоимения. Условия для использования формантов сравнительной степени в кругу этой категории слов определялись их семантикой: наличием значений качества или состояния.

Соборник житий греческих святых, автограф Нила Сорского, основной антиграф, лексические замены, архаизмы, преславизмы, русизмы.

Доклад посвящен выявлению и систематизации основных принципов правки агиографических текстов на лексическом уровне, которыми руководствовался Нил Сорский при создании «Соборника житий греческих святых». Сопоставление входящих в триптих Нила редакций Житий св. Афанасия Афонского (ГЛМ РОФ 8354 № 14), св. Онуфрия Пустынного (ГЛМ РОФ 8354 № 14), св. Феодора Студита (ТСЛ 684) и св. Николая Студита (Волок. 630) с установленными основными антиграфами (Соф. 1376, Кир.-Бел. 24/1101, Кир.-Бел. 30/1107 и Кир.-Бел. 15/1254 соответственно) позволило обнаружить несколько типов исправлений. Во-первых, Нил последовательно заменял архаизмы, лексические (пьщевати→помыслити, ωзимьствїє→ заточєнїє) и семантические (износити→ изрещи), на эквиваленты, понятные книжнику эпохи XV в. Во-вторых, старец Нил исправлял лексические русизмы на соответствующие по смыслу нейтрально-книжные слова (например, любострадьныи→троудолюбєзныи). Кроме того, некоторые лексические замены книжник осуществлял, ориентируясь на языковые предпочтения, выработанные в XIII–XIV вв. в святогорских книжных центрах. Отчасти это проявилось и в сознательном устранении ряда преславизмов (например, пастоухъ→пастырь). И, наконец, при выборе слова Нил учитывал, как эволюционировала его семантика, какое значение слово имеет в житийных текстах, переводных и оригинальных, второй половины XV — первой трети XVI вв. (например, вонѧ→благоѹханиѥ, добровониѥ→благоѹханиѥ).

Некоторые проблемы палеографического датирования памятников древнерусской эпиграфики

Древнерусский язык, средневековая письменность, палеография, эпиграфика, надписи-граффити, берестяные грамоты.

С начала XIX в., когда в России появляются первые публикации древнерусских надписей на твердом материале основой для их палеографической датировки служила палеография рукописей. Со второй половины XX в. в исследованиях по истории славянской письменности и славянских языков памятники древнеславянской эпиграфики начинают занимать особое место. Это объясняется как широко развернувшимися археологическими, историко-архитектурными и реставрационными исследованиями, благодаря которым фонд древнерусских надписей постоянно пополняется, так и возрастанием роли междисциплинарных подходов, в том числе, палеографического и лингвистического, к памятникам средневековой письменности. В настоящее время эпиграфика сформировалась как особая область историко-филологического знания, обладающая своим предметом и методикой анализа. Одним из актуальных вопросов эпиграфических исследований остается вопрос о характере и особенностях палеографии надписей на твердом материале, выявлении ее датирующих признаков. Открытие с 1951 г. в Новгороде берестяных грамот, наиболее близких в палеографическом отношении прежде всего древнерусским надписям-граффити на стенах храмов по способу и орудиям письма, разработка методов палеографического внестратиграфического их датирования, создало базу для выявления особенностей эпиграфических текстов наряду с рукописными почерками. В докладе на основе надписей XII–XV вв. из древнерусских храмов (София Киевская, София Новгородская, ряд новгородских церквей, ц. Георгия в Старой Ладоге, ц. Спаса Преображения Спасо-Евфросиниевского монастыря в Полоцке и др.) определяется специфика палеографии надписей и представлен опыт создания хронологической шкалы.

Прагматические маркеры предикативного типа: специфика функционирования в устной речи и возможная типология

Прагматический маркер, предикативная единица, прагматикализация, устная спонтанная речь, корпусная лингвистика.

В докладе обсуждаются результаты анализа прагматических маркеров предикативного типа (ПМПТ) в устной спонтанной речи на материале корпусов «Один речевой день» (ОРД) и «Сбалансированная аннотированная текстотека» (САТ).
Десемантизированные предикативные единицы с остаточной изменяемостью, возникшие в результате процесса прагматикализации и внешне сохраняющие структуру предложения, представляют собой ПМПТ, которые выполняют в устном дискурсе различные функции — хезитативную, рефлексивную и мн. др. Предлагаются две типологии таких маркеров в зависимости от характера компонентов в их составе и полноты их реализации.
Согласно первой типологии, ПМПТ делятся на (1) формально полные, содержащие глагольный предикат, — (он) говорит, (я) не знаю, (я) (не) думаю (что), (ты) знаешь/(вы) знаете, скажем (так)/(так) скажем), (2) формально неполные, в которых глагольное сказуемое опущено, — как это (сказать/называется), как его/ее/их ((можно) назвать), что еще (сказать), (3) ПМПТ с вторичной предикативностью, где опущено деепричастие, – собственно (говоря), короче (говоря) и (4) ПМПТ с местоимением — (я/это) всё.
Согласно второй типологии, выделяются глагольные и местоименные по происхождению ПМПТ, а также глагольные и местоименные единицы по частеречной принадлежности основных компонентов (до прагматикализации). Кроме того, глагольные по происхождению ПМПТ имеют тенденцию к формальному сокращению, однако местоименный ПМПТ всё, наоборот, расширяет состав за счет вводных слов, союзов, частиц и других слов:
после всего что / он пережил / испытал / наверное и всё // больше я ничего не смогу сказать я думаю (САТ);ма… материк Австралия это наверно вообще моя мечта *С / вот // ну наверно всё пожалуй (САТ).

Типичные ошибки региолектной обусловленности в письменной речи студентов Донецкого региона

Донецкий региолект, лингворегионоведение, литературная норма, ошибки лексические, ошибки грамматические, дискурсивная компетенция.

Методический аспект лингворегионоведения в условиях региолектного влияния предполагает максимально эффективную работу преподавателя по выработке и закреплению у обучаемых навыков жесткого дифференцирования нормативного и региолектного в языке и речи. Донбасский регион находится в сфере распространения донецкого диффузного региолекта — источника и причины нарушения норм литературной речи в Донбассе. Ошибки, связанные с региолектным влиянием, исследованы недостаточно, что обусловило наше обращение к заявленной теме. В докладе рассматриваются регионально маркированные отступления от литературной нормы, предлагается авторская методика их аргументированного анализа. Классификация ошибок произведена по 3 параметрам: уровневому (лексический & грамматический), стратовому (стилистическому) и количественному (по степени частотности). Причины лексических ошибок региолектного характера: срабатывает стереотип речевой реализации региолексемы в письменном тексте по аналогии с ее употреблением в бытовой речи. Рассматриваются как наиболее типичные: 1) явления интерферентного плана — межъязыковые (русско-украинское синонимическое смешение), межстратовые (литературное и просторечно-жаргонное смешение); 2) неточность словоупотребления с искажением смысла; 3) нарушение лексико-парадигматической нормы. Грамматические ошибки: морфологические (нарушения в образовании форм слов различных частей речи) и синтаксические (нарушения характера связи в словосочетаниях, в употреблении предложно-падежных конструкций, в оформлении отношений между предикативными единицами в СП). Систематизация и анализ ошибок региолектной обусловленности в письменной речи студентов позволяет выявить прямую связь между грамотностью и дискурсивной компетенцией носителей языка.

Отражение региональной картины мира в разговорной речи жителей Приморского края

Разговорная речь, живая речь, региональное варьирование языка, языковая картина мира, региональная картина мира.

Изучение разговорной речи представителей различных регионов не только дает представление о варьировании национального языка, но и позволяет увидеть специфичность региональной картины мира. Данное исследование выполнено на материале электронной базы данных «Живая речь дальневосточников» и посвящено проблеме отражения специфики картины мира в разговорной речи жителей Приморского края. Выявляются и анализируются языковые средства, эксплицирующие представление жителей данного региона о пространстве и связанных с данной базовой категорией картины мира природных объектах, климатических явлениях, способах и скорости передвижения и др. Также в докладе представлены языковые факты, демонстрирующие реализацию оппозицию свой-чужой на примере отношения говорящих к взаимодействию русской, украинской и восточной культур. Анализ материла позволил выявить ряд особенностей региональной языковой картины мира жителей Приморья, обусловленных проживанием на морском побережье, историей заселения и социально-экономическим развитием края, территориальной близостью к странам АТР. Уникальность региональной картины мира определяется не столько фактом наличия или отсутствия тех или иных категорий, фреймов, концептов, сколько их специфичным сочетанием и степенью включенности в повседневное бытовое и языковое существование.

Понятие речевой жанр, введенное М. М. Бахтиным, используется для обозначения устойчивых высказываний, характеризующихся тематической и композиционно-стилевой завершенностью. Вторичные речевые жанры (в частности, жанры литературы), возникшие в условиях письменной коммуникации, вбирают в себя первичные, характерные для бытового общения (бытовая реплика, личное письмо). Однако в литературном произведении существует особый художественный мир — он является параллельным «реальному», а значит, во внутреннем мире произведения используются те речевые жанры, которые будут актуальными для естественного общения. Они включаются в художественный текст как подвижные структуры, трансформируемые по законам художественной реальности. Взаимодействуя между собой, речевые жанры образуют несколько уровней многоголосия. На первом уровне герой вступает в диалог, используя канон речевого жанра или слова-маркеры. Выбор лексико-грамматических средств реализации речевого жанра продиктован законами развития образа. Второй уровень связан непосредственно с языковой личностью героя. Он интерпретируется нами как говорящий субъект, выступающий как носитель трех форматов: лексикон, тезаурус, прагматикон. Примечательно, что на этом уровне языковая личность выступает в том числе как речевая, а количество принадлежащих ей текстов оказывается исчислимым. На третьем уровне проявляет себя коммуникативная личность героя, она реализуется благодаря диалогическому общению. Анализ коммуникативной личности позволяет воссоздать целостную языковую личность героя, описать его речевое поведение. Таким образом, речевой жанр обладает безусловным лингвокреативным потенциалом, необходимым для формирования внутреннего мира художественного произведения, его словесно-языковой структуры.

ДА НЕТ: особенности функционирования в русской устной повседневной речи

Устная повседневная речь, разговорная коллокация, слово-предложение, непартикулярное употребление.

Существует лингвистический анекдот о странностях русского языка в глазах иностранцев: выучив, что ДА — это согласие, НЕТ — несогласие, а НАВЕРНОЕ означает ‘вероятно’, они с недоумением смотрят на вполне частотное разговорное выражение ДА НЕТ, НАВЕРНОЕ, объединяющее, в их глазах, все эти три разных значения. Это, конечно, анекдот, но любопытно, что и академические словари очень скупо описывают разговорную коллокацию ДА НЕТ: так, МАС рассматривает ее исключительно как усилительную частицу, используемую для усиления противопоставления в сложных предложениях, имеющих уступительный характер или значение противопоставления (Кажись, о чем бы горевать? Живи в довольстве, безобидно! Да нет: я вздумал ревновать). Такое скупое лексикографическое описание и породило желание взглянуть на эту коллокацию более пристально. Анализ функционирования слова НЕТ в русской речи с убедительностью показал, что непартикулярных (в роли не-частицы) его употреблений вдвое больше, чем партикулярных (63 vs 37 %). А из непартикулярных наиболее частотным (55 %) оказалось НЕТ в значении отрицательного слова-предложения. При этом достаточно часто формой отказа или несогласия является не одиночное НЕТ, а более мягкое ДА НЕТ или, наоборот, более эмоциональное ДА НЕТ! Во всех случаях коллокация остается полностью в «непартикулярной зоне», ср.: (1) ну где-то напротив *Н (вздыхает) как я понимаю живет // # *Н # да нет // в Москве; (2) а она насчет свадьбы что ли да / спрашивала ? # да нет; (3) надо будет позвать там какого-нибудь / кто будет (э-э-э) обслуживать дальше / да ? # да нет ! ничего звать не надо. Думается, что коллокация ДА НЕТ, равно как и все другие, включающие слово НЕТ (Почему нет?; P aut нет? / P нет? / Нет?), требует отдельного исследования и «лексикографического портретирования».

Речами тих да сердцем лих: к вопросу о прагматических маркерах в речи интровертов

Психолингвистика, прагматический маркер, психотип, разговорная речь, интроверт, экстраверт, речевой корпус.

В Большом психологическом словаре интроверсия описывается как «склонность избегать социальных контактов (некоммуникабельность, необщительность), стремление к уединению, ориентация не на внешний, а на внутренний мир (чувств, мыслей, образов)». Однако склонность к уединению все же не позволяет интроверту избегать речевого взаимодействия, а значит, его психоэмоциональные состояния будут так или иначе отражаться на его речевом поведении.
 С точки зрения психолингвистики, наиболее показательными в речевом поведении говорящего являются условно-речевые единицы звучащего текста. В результате процессов грамматикализации и прагматикализации такие единицы проходят путь от самостоятельных единиц языка (лексем, словосочетаний, предложений) — к прагматическим маркерам (ПМ): это самое, (я) не знаю, (...) скажем (...), (я) (не) думаю (что) и др. — и начинают выполнять в речи огромное количество различных функций, отражая тем самым психологическое состояние говорящего в данный момент времени. В докладе рассматривается функциональное распределение прагматических маркеров в речи интровертов с целью выявления признаков, важных для статистического прогнозирования (определения объективной вероятности) психологического типа «интроверт». Материалом для исследования послужил подкорпус, включающий речь 7 информантов-интровертов (22000 токенов, 290 контекстов). Источником материала стал корпус «Один речевой день». Психологический тип информантов был определен автоматически, на основании сопоставления результатов двух психологических тестов. Для анализа материала подкорпуса был использован язык программирования Python 3.6, среда разработки Jupyter Notebook, а также библиотеки Pandas и Numpy.

ОТ ПЕРЕМЕНЫ МЕСТ СЛАГАЕМЫХ… порой многое меняется (о роли порядка слов в устном дискурсе)

Речевой корпус, устный дискурс, прагматический маркер, порядок слов, функция в дискурсе.

Порядок слов является одним из средств выражения синтаксических отношений — это аксиома. Анализ корпусного материала показал, что порой порядок речевых единиц определяет сам характер этих единиц и является важным критерием для их идентификации. Это важно для описания неоднословных прагматических маркеров (ПМ), их цепочек или единиц, близких к ним. Общим для всех этих единиц является ослабление или полная утрата их лексико-грамматического значения. С учетом порядка слов/компонентов можно выделить несколько разных ситуаций: (1) то-сё пятое-десятое: комбинация из двух однофункциональных ПМ — заместителей ряда перечисления или его части; порядок единиц жесткий, изменение невозможно; (2) так скажем / скажем так: эти варианты базового ПМ (…) скажем (…) равноправны с точки зрения тех функций, которые они выполняют в устном дискурсе (хезитация или рефлексив); порядок слов свободный и ничего не определяет; (3) ну вот / вот ну: порядок следования компонентов этих ПМ во многом определяет их функцию: чаще навигатор в первом случае и чаще хезитатив во втором; (4) такой чисто / чисто такой; в первой комбинации слова выступают в своих собственных значениях/функциях (такой чисто московский монастырь), во второй происходит рождение хезитативного ПМ с функцией снятия категоричности (чисто такая молодецкая забава). Думается, что внимание к порядку слов сделает описание ПМ русского устного дискурса более полным, а в ряде случаев может помочь идентифицировать тип маркера и его функцию в речи.

О поиске лингвистических коррелятов социальных ролей говорящего с помощью конверсационного анализа (корпусное исследование)

Устная повседневная речь, конверсационный анализ, социальная роль, лингвистические корреляты, корпус.

Изучение повседневной речи на представительном материале русского языка стало возможно, в частности, благодаря созданию корпуса «Один речевой день» (около 1 млн. словоупотреблений, 1250 часов звучания, 128 информантов и около 1000 их коммуникантов). В корпусе зафиксированы все данные об информантах, что позволяет определять основные характеристики общения в разных социумах. Так, среди наиболее часто встречающихся социальных ролей говорящего (муж, жена, друг, коллега и др.) оказалось сложно выявить корреляции между социальной ролью и комплексом черт речевого поведения: непроходимых границ внутри ролевого набора говорящего не существует. В настоящей работе рассматривается конверсационный анализ как способ описания системы ролевых отношений, противопоставленных друг другу по принципу симметричности/асимметричности. В результате анализа 21 эпизода из «речевых дней» 6-ти говорящих удалось обнаружить разнообразные способы передачи очереди в диалоге. В случае симметричных отношений между говорящими (друзья, муж — жена): (1) смежные пары (вопрос — ответ); (2) пауза; (3) смех; (4) маркирование окончания мысли. В случае асимметричных отношений (клиент — служба сервиса, учитель — ученик, командир — курсант) диалог выстраивается прежде всего за счет поддержания одной ведущей темы.

Изучение индивидуальных особенностей языковой личности (ЯЛ) представителя сферы медиа является актуальным, поскольку журналист создает коммуникативные связи внутри общества, оказывает воздействие на массовую аудиторию, формирует ее мнение и вкусы. Целью данного исследования является рассмотрение особенностей языковой личности журналиста (ЯЛЖ) через его коммуникативные потребности.
Структура ЯЛ может рассматриваться как совокупность трех уровней (модель Ю. Н. Караулова) [1]. А именно: вербально-семантический уровень — лексикон личности в широком смысле, когнитивный — анализ концептосферы представителя СМИ, прагматический уровень — система мотивов, установок, целей индивида. Г. И. Богин подчеркивает, что языковую личность можно рассматривать только во взаимодействии с социальной средой, которая формирует готовность ЯЛ к саморазвитию и познанию. Технологические факторы, а также широкий диапазон целевой аудитории и необходимость эффективно воздействовать на реципиентов продукции СМИ, также определяют коммуникативные потребности журналиста. Комплексный анализ всех трех уровней ЯЛ может дать полное представление о ЯЛЖ, включая особенности стиля, языковую картину мира и мировоззрение автора.
Таким образом, термин ЯЛЖ включает в себя три типа коммуникативных потребностей автора-журналиста — контактоустанавливающую (когда журналисту необходимо, чтобы его воспринимали), информационную (когда журналист хочет донести до читателя актуальную информацию) и воздействующую (когда журналист пытается повлиять на мнение читателя).

Пейоративные названия женщины в говоре Пирота (лингвокультурологический аспект)

Лингвокультурология, лексема, пейоратив, оскорбительное значение, отрицательная оценка, конотация, экспрессивность, метафора.

Предметом исследования в диссертации являются лексемы с оскорбительным значением, которыми в современном сербском языке может именоваться женщина в говоре Пирота, города в области сербско-болгарского пограничья. Речь идет о единицах номинации с отрицательной экспрессивностью, где в их семантической структуре наряду с компонентами денотации, значительную роль в формировании лексического значения играют и коннотативные семантические компоненты: оценочные, экспрессивные и эмоциональные семы. Отрицательная коннотация в этих лексических единицах может быть пейоративная, презрительная, оскорбительная и ироничная. Материал для исследования взят из следующих словарей: Речник пирот­ског говора автора Н. Живковича (1987) и Речник пиротског говора автора Д. Златко­вича (2014). Имена существительные, а также идиомы и фразеологизмы которые обозначают женщину проанализированы с лингвокультурологического аспекта. Цель исследования: утвердить параметры, на основе которых женщина в одной сербской культурно-языковой среде оцениваются отрицательно, а также коллективные взгляды, предрассудки и генерализации мотивирующие презрительное эмоциональное отношение именующего и его намерение выразить неодобрительность выбором пейоратива для обозначения женщины, таким образом создавающие определенную оценочную систему как общепринятую. Данные единицы номинации эксплицируют этническую и религиозную принадлежность, возраст, сексуальную ориентацию и наклонности, социальные и материальные статусы, физические и интеллектуальные недостатки, нарушения и отставания в развитии и т. п. Употребляя их в своей речи говорящий указывает на отрицательный взгляд и презрительное эмоциональное отношение члена языкового общества к носителями перечисленых характеристик.

Концептология В. В. Колесова как синтезирующее направление когнитивной лингвистики

Когнитивная лингвистика, концептология, русская ментальность, язык и мышление, философия языка.

В последние годы жизни В. В. Колесов, обобщая результаты своей многолетней плодотворной научной деятельности, мировой лингвистической и философской мысли, разрабатывал новое направление когнитивистики — концептологию. Отличительные особенности колесовской концептологии, которая представляет собой «исторический срез когнитивистики», — это опора на принцип философского реализма (выбор авторской позиции обусловлен качеством народной ментальности); укоренение в предшествующей научной традиции, включая зарубежную философию языка (В. фон Гумбольдт, Г. Фреге, Э. Кассирер, Г. Риккерт, Б. Рассел, Л. Витгенштейн, Э. Сепир, Б. Уорф, О. Есперсен, К. Бюлер); продолжение плодотворных традиций отечественной русистики (А. А. Потебня, А. А. Шахматов, И. И. Мещанинов, С. Д. Кацнельсон и др.). Логическое и лингвистическое, как в «речемысли» А. А. Потебни, соединяются в концептологии Колесова взаимной связью, а важнейшей задачей становится понимание того, как «язык овеществляет ментальное». Сравнивая содержательные формы концепта (образ, понятие, символ), ученый подходит к образному понятию. Колесов поднимает также актуальный вопрос о различии терминологии, основанной на том или ином языке. Это серьезная проблема, поскольку многочисленная литература по когнитивной лингвистике написана на английском языке, что порождает трудности перевода многозначных синонимов: notion, concept, idea. Концептология Колесова — своеобразный синтез существующих в современном научном знании основных «векторов» когнитивной лингвистики: антропоцентрического (образ), культурологического (символ) и метанаучного, или философского (понятие). Учение Колесова можно тоже назвать философской концептологией, и тем не менее его подход к фактам языка уникален, а его «завещание» заслуживает пристального внимания и изучения.

Оценка, концептуальные формы ментальности, идентификация, диахрония, синкретизм.

В национальную эпоху развития русского языка (с XVII в.) и период современной концептуальной формы русской ментальности — идентификации, как ее определял профессор Владимир Викторович Колесов, начинается процесс формирования выражения оценки на парадигматическом уровне, который завершается, как показывает наш материал, примерно к концу XVIII в. путем складывания системы слов-инвариантов — гиперонимов/доминант синонимического ряда, вбирающих в свою семантику многочисленные производные донациональной эпохи: хорошо — плохо (общая оценка), красиво — безобразно (эстетическая оценка), добро — зло (этическая оценка), приятно — неприятно (вкусовая оценка), радостно — грустно (эмоциональная оценка), вредно — полезно (рациональная оценка) и т. п. Как известно, гипероним/доминанта включает в свою семантику значения всех согипонимов/членов синонимического ряда одновременно. Например, гипероним красивый содержит в своей семантике значения следующих синонимов: прекрасный, распрекрасный, пригожий, изящный, очаровательный, восхитительный, симпатичный, привлекательный, миловидный; безобразный — невзрачный, непривлекательный, неприглядный, несимпатичный уродливый, страшный. На наш взгляд, в данном случае можно говорить о проявлении синкретизма (‘нерасчлененности’) нового типа на новом «витке» спиралеобразного развития языка, отличающегося от синкретизма донациональной эпохи периода ментализации и идеации (В. В. Колесов).

Историческая лексикология, концептуальный квадрат, символ, лексическое значение, символическое значение.

Концепт слова, в соответствии с теорией концептуального квадрата В. В. Колесова, проходит три последовательные стадии в своем развитии: образ, понятие, символ. Такие содержательные формы должны соответствовать определенным типам лексических значений, наблюдаемых в исторически засвидетельствованных контекстах. Символические значения в соответствии с финальным этапом концептуального квадрата указывают на завершенную полноту выражения слова-концепта. Вместе с тем в истории конкретных слов символические значения наблюдаются в различных условиях. Могут быть выделены этимологические символические значения, связывающие внутреннюю форму слова с первоначальным образом: печаль ‘ощущение жара как знак негативного состояния, чувства’; город (*gordъ) ‘замкнутая граница как знак человеческой деятельности, культуры’. В древнерусскую эпоху в результате рецепции греческих концептов формировались символические значения, выражавшие ценности новой культуры на основе славянских образов: терпение ‘безропотное переживание напастей как знак спасения души’, чудо ‘впечатление красоты как знак совершенства мира Божьего’. В современном языке, использующем сформированные понятия как основу лексической семантики, символические значения связывают понятия с культурными ценностями: ёлка ‘украшенное хвойное дерево как знак праздника (Нового года или Рождества)’; кино ‘фильм как знак выхода за пределы привычной реальности’. Таким образом, символические значения являются основным фактором семантической филиации слова и одновременно выражают высшую форму развития лексического концепта — культурный символ.

Концептум существует вне времени, формы же его проявления историчны, отражают эпоху существования народа и зависят от стадии развития языка. Мыслитель, поэт, публицист, копирайтер — каждый, кто стремится выразить бьющуюся в сознании мысль или дрожащий в подсознании образ, — так или иначе решает, как здесь и сейчас облечь в слово не эксплицируемую суть концептума. При создании «Словаря русской ментальности» авторы вербализовали концепты (с помощью контекстов, на основе системных языковых связей и инструментов), однако для постижения концептума необходимо творческое усилие читателя, ибо «объемность представления и его глубина прежде всего зависят от работы языкового сознания пользователя» («Словарь русской ментальности»). Анализ более 90 научных публикаций (2014–2019 гг.), авторы которых использовали в своих исследованиях «Словарь русской ментальности», показывает, что к «Словарю…» всё чаще обращаются с целью познать грани преломления существующего веками концептума — в новых дискурсах и контекстах. Эта тенденция показывает, что избранный в «Словаре…» метод описания и представления концептов продуктивен, и «Словарь…» «творит новое знание», как и было задумано.

Семантическое развитие концепта «государство» в русском политическом дискурсе

Русская ментальность, концепт, русский язык, политический дискурс, государство, когнитивная лингвистика.

«Государство», «народ», «власть», «Россия» являются частью концептуального ядра русского политического дискурса, имеющего национально-культурные особенности и отражающего специфику политической жизни страны. В докладе будут рассмотрены способы осмысления и особенности развития концепта «государство» в инаугурационных речах российских президентов. Исследование осуществляется при помощи когнитивно-дискурсивного подхода с использованием статистических методов обработки текстов. Лексикографические данные ХХ — начала XXI вв. позволяют выявить прототипическое значение слова:
1) государство — это форма организации общества;
2) государство выполняет охранительную функцию;
3) государство руководит обществом;
4) государство может выполнять функцию подавления.
Наши наблюдения показали, что слово государство входит в состав наиболее частотных, ключевых слов инаугурационной речи. Концепт «государство» представлен при помощи слов Россия, Российская Федерация, РСФСР, Родина, страна, государство, республика, отчизна, держава.
 В ходе изучения особенностей экспликации концепта «государство» в инаугурационных речах российских президентов мы реконструировали его когнитивно-семантическую структуру:
1) граждане образуют государство, которым руководит его глава;
2) президент обязан защищать и беречь государство;
3) Россия — демократическое государство.
Сопоставительный анализ показывает, что президенты вносят изменения в структуру концепта, внедряя в общественное сознание значения, выражающие новые политические реалии и стратегические цели политического курса, тем самым обогащают содержание концепта «государство», дополняя его личностными смыслами. Концепт «государство» разворачивается в формах образа, понятия и символа: метафора персонализации/родственных отношений — страна — держава.

Слово, словарная статья, дефиниция, когнитивная информация, русский язык, образ мира.

Слово — понимается как один из надежных инструментов познания мира человеком. Однако в современных словарях нередко наблюдается рассогласование дефиниции того или иного слова и его реального употребления в речи рядового носителя языка. Главной целью представления слова в словаре, по-видимому, должно стать отражение способа восприятия описываемого предмета обычными людьми, говорящими на данном языке. Анализ словарных статей показал, что в большинстве толковых словарей получили распространение научные дефиниции. Например, традиционное толкование слова ветер ограничивается указанием на то, что это ‘поток воздуха в горизонтальном направлении’. Обогащение словарной статьи такими коннотациями, как ‘быстрота’ (быстрый как ветер), ‘свобода’ (вольный ветер), ‘одиночество, неприкаянность’ (один как ветер в поле) и др., дает алгоритм понимания его различных употреблений в живой речи. Так, коннотация ‘быстрота’, если она указана в словаре, будет стимулом для понимания и даже в ряде случаев для порождения таких сочетаний слов, которые являются для русского языка устойчивыми: быстрый как ветер, прилетел как ветер, с ветерком доехать (очень быстро), как ветром сдуло (быстро исчез). Кроме того, ‘быстрота’ связана ассоциативно с дополнительным смыслом ‘обновление, переменчивость’ (ветер перемен), который, в свою очередь, порождает другую коннотацию — ‘беспринципность’, т. е. способность быстро менять свои взгляды, преследуя личную выгоду (откуда ветер дует, держать нос по ветру), что связано с дополнительными смыслами ‘легкомыслие, безответственность’ (ветер в голове, ветреный, бросать слова на ветер). Таким образом, когнитивная информация для словарной статьи — это не только рассказ о фрагменте мира, но и воссоздание образа мира, «явленного в слове».

Концепты Скука, Тоска, Грусть, Печаль в русском языковом сознании (на фоне сравнения с китайскими)

Концепт, скука, тоска, грусть, печаль, образное понятие, семантические константы.

Доклад посвящен исследованию концептов Скука, Тоска, Грусть, и Печаль на материале литературных текстов в НКРЯ. Теоретической базой работы, предопределившей методику анализа, является учение В. В. Колесова (концептология). В ходе проведенного анализа прилагательные и предикаты были извлечены и классифицированы в соответствии с предложенным В. В. Колесовым алгоритмом, получены образные понятия и смысловые постоянные исследуемых концептов. Сопоставительный анализ доказывает, что негативные эмоциональные концепты Скука, Тоска, Грусть и Печаль в контексте русской и китайской культур неполноэквивалентны. Сходство содержания понятия исследуемых концептов в двух языках заключается в семантической близости, в некоторых признаках (безвыходность, бесконечность, неизлечимость), и в философском представлении. Но в основном более заметны различающиеся признаки. С семантической точки зрения, слова скука, тоска, грусть и печаль составляют синонимический рад в русском языке. Русская скука может по значению сближаться с тоской в зависимости от употребленного значения в контексте. А скука в китайском языке сильно отличается по значению от других трех слов. С точки зрения морфологического разбора, русские скука, тоска, грусть и печаль выступают лишь в функции имени существительного, а соответствующие выражения данных концептов в китайском языке используются как разные части речи. Кроме всего прочего, в русских литературных текстах бывают причудливые сочетания оксюморонов, которые в китайском языке не употребляются.

Пищевая метафора, признаковая метафора, образная лексика, когнитивная модель.

Когнитивное и семасиологическое исследование метафоризации вкусовых признаков. Материал исследования — около 200 образных единиц русского языка, отражающих метафоризацию свойств продуктов питания, которые метафорически мотивированы 15 прилагательными вкусный, горький, кислый, лакомый, пикантный, постный, приторный, пресный, пряный, свежий, сладкий, смачный, соленый, терпкий, тухлый. Семантика прилагательных, называющих вкусовые признаки продуктов питания связана с ощущением основных видов вкуса и комбинаций вкусовых оттенков; приятного или неприятного вкуса; качества продуктов, определяющего степень пригодности в пищу. Прилагательные с семантикой вкусовых свойств продуктов питания служат мотивирующей базой для образных номинаций, называющих широкий круг объектов. Яркая вкусовая насыщенность пикантных блюд и терпких напитков образно ассоциируется с чувственной, сексуально привлекательной внешностью. Неприятное ощущение от горького вкуса ассоциируется с грустью, печалью, обидой. Через метафору кислого вкуса образно характеризуется психологическое состояние человека, связанное с чувством неудовлетворенности, скукой. Резкий соленый вкус, а также пряный, пикантный вкусы образно ассоциируются с грубоватыми, пошлыми шутками, словами, выходящими за рамки приличия. Высокие вкусовые качества сладких и лакомых блюд уподобляются экономической привлекательности ценных и прибыльных объектов торгово-финансовой деятельности. Образные слова и выражения, мотивированные наименованиями вкусовых качеств, метафорически характеризуют объекты и явления различных сфер действительности: 1) внешность, эмоциональное состояние, характер и интеллектуальные способности человека; 2) речевые и художественные произведения; 3) объекты финансовой сферы; 4) отношение человека к явлениям и событиям жизни.

Речь русской диаспоры, Эстония, языковая картина мира, пространство.

Исследователями неоднократно рассматривались особенности русского языка в современной Эстонии, обобщение которых показало, что в речи диаспоры обнаруживается не только специфика формальных признаков языковых единиц, но и проявляются особенности картины мира «эстонских русских». К последним относятся, в частности, разнообразные пространственные маркеры, частично рассмотренные в ряде публикаций, которые продолжает доклад. Анализ материала (СМИ, разговорная речь, художественная, учебная, мемуарная литература, сетевое общение др.) показал, что к пространственным характеристикам, отличающим речь диаспоры, относятся специфика топонимики, языковое оформление окружающего пространства, речевые практики, принятые в том или ином пространстве, характер пресуппозиции, связанной с фоновыми знаниями о пространстве, и то, что можно определить как дискурс о пространстве, или рефлексия, обусловленная местными факторами. Отмеченные особенности связаны с освоением пространства и определением его как «своего»/«чужого», что имеет разнообразные проявления. Это проявляется, например, в выборе варианта топонима, в наших условиях эстонского или русского (Нарва-Йыесуу/Усть-Нарва, Варнья/Воронья, Рийа маантеэ/Рижское шоссе,), в освоенности иноязычного топонима (Нарва/в Нарве, но Рапла/в Рапла), в использовании неофициальных «русифицированных» топонимов и иных локализаторов (Ласнамяэ/Ласна/Ласнагорск) и, напротив, в оценке иноязычных топонимов как «своих», и др. В докладе предполагается рассмотреть основные варианты функционирования пространственных маркеров в речи русской диаспоры Эстонии с точки зрения определения пространства как «своего»/«чужого» и соотнесенности данного явления с иными особенностями языковой картины мира, проявляющимися в речи диаспоры.

В докладе описываются вербальные экспликации механизмов, обуславливающих отношение сибирских жителей к своей актуальной территории проживания. Сбор материалов происходит в центральносибирских поселениях по рр. Енисей, Ангара и их притокам. В докладе представлены материалы из населенных пунктов Северо-Енисейского района Красноярского края (около 700 км на север от г. Красноярска). Анализ ситуаций невынужденного дискурса разговорной речи определяет черты личного и коллективного будущего.
В поле зрения исследователя — маркёры стабильности локального сознания, показатели готовности носителей сознания к перемещениям из своей территории. Описываются результаты выявления вербальных реакций на слова-стимулы в виде значимых для локальной общности имен (топонимов и антропонимов). Через изучение отношения к стимулам-лексемам со значением регионально и/или локально значимых антропонимов, к локальным топонимам, событиям, уточнение личной эмоциональной привязанности выявляется степень вовлеченности респондентов к жизни в конкретном месте, характеризуется механизм формирования локальной исторически устойчивой общности.
При «непрямом опросе» собирателем задаются темы с общим значением ‘прошлая жизнь местности/персоны’, ‘будущее локуса’, ‘микрогеография окрестностей’, ‘достопримечательности’, ‘примечательные люди’, ‘важные события’. Разворачивающийся дискурс, в котором собиратель принимает минимальное участие, после фиксации размечается на блоки тем и подтем, анализируется лексический состав, оценочные конструкции и интонации. Авторы рассчитывают, что получаемые сведения о концептах-доминантах актуального локального самосознания будут верифицируемыми.
Исследование выполняется при финансовой поддержке РФФИ в рамках научного проекта № 20-012-00492 А.

Содержание ассоциативного поля «счастье» в сознании молодежи (на материале психолингвистического эксперимента)

Концепт «счастье», ассоциативное поле, слово-стимул, слово-реакция.

На основе свободного ассоциативного психолингвистического эксперимента сделана попытка изучить особенности осмысления концепта «счастье» представителями донецкой студенческой молодежи, установить наполняемость ассоциативного поля со значением «счастье» и определить модели ассоциативной связи между словом-стимулом «счастье» и словами-реакциями. Свободный ассоциативный эксперимент проводился среди студентов 1 курса филологического факультета Донецкого национального университета в возрасте от 16 до 20 лет. Суть опроса заключалась в том, что в ответ на предъявление слова-стимула «счастье» респонденты должны были привести слова-реакции, вызванные данным стимулом. В ходе эксперимента нами выявлены гендерные и возрастные особенности в восприятии исследуемого концепта, а также его когнитивные признаки. Например, наиболее частотные гендерные реакции на слово-стимул счастье таковы: мужчины (достойная работа — 40%; деньги/достаток — 24%; результат/достижения — 16%; удовольствие — 8%), женщины (любовь — 41,6%, семья — 32%; удача — 15%; везение — 6,4%). Ядро ассоциативного поля «счастье» представлено в реализации причинных связей, которые определяют ситуацию между стимулом и реакцией и представляют тематические группы. Неоднородность состава той или иной группы является отражением динамических процессов внутри ассоциативного поля «счастье», которые представляют картину ценностей и нравственно‑моральных норм студенческой молодежи.

Специфика репрезентации концепта «страх» в русской языковой картине мира

Концепт, антропология, языковая картина мира, языковая рефлексия, полевая структура концепта, лингвокультурология, паремия.

Антропоцентрический подход — одно из важных направлений развития современного языкознания, который связан с выявлением специфики воздействия человека на его язык, его мышление, культуру, его социальное развитие в целом. Это говорит о том, что нахождение человека в языке и языка в человеке находится в прямой зависимости от языковой рефлексии, рефлексива (метаязыкового выражения). Таким образом, речь идет о декодировании процессов оперирования сознания. Значит, в этот парадигматический ряд «антропология — метаязык, или языковая рефлексия» можно «встроить» и лингвокультурологию, т. к. она сопряжена с когнитологией. Но, в отличие от обычной когнитологии, исследуемое мышление окрашено национальным духом. Именно поэтому замкнуть данную парадигму предлагается результатом когниции — концептом «страх», который является облаченным в lingua mentalis, или ‘язык мысли’, по А. Вежбицкой. [Иванников, 2017, с. 341]. Учитывая, что нас интересует русская языковая картина мира, то вычленение семантического метаязыка производится из русских фразеологизмов, паремий, которые служат эквивалентом естественного языка. Таким образом, наметив смежность данных наук, обнаруживаем системность и в отношении концепта «страх». В нем можно выявить эквиполентную оппозицию, члены которой (ментальность и эмотивность) логически равноправны. Именно данному аспекту посвящено наше исследование.
Иванников Е. Б. Языковая рефлексия: от метатекста к рефлексиву // Проблемы истории, филологии, культуры. №1. 2017. С. 341.

Социальные коннотации в семантической структуре лексемы университет в текстах воспоминаний русских филологов второй половины XIX в.

Социальная коннотация, семантическая структура, лексическая сочетаемость, концепт, университет.

Употребление лексемы университет рассматривается в «Автобиографических заметках» Я. К. Грота и «Моих воспоминаниях» Ф. И. Буслаева c целью создания лексического портрета ученого-филолога 2-й половины XIX в. Тексты писем и мемуаров дают широкие возможности для изучения стилистической и социальной коннотации лексемы университет, так как они обладают типичностью словоупотребления и сохраняют важную для анализа авторскую субъективность. Изучение лексических функций является этапом к изысканию концепта университет. Его значение, согласно методике концептуального анализа В. В. Колесова, обнаруживается с помощью авторитетных русских текстов. Результаты этимологического анализа лексемы и ее ближайшего окружения в языке сопоставлены с толкованиями исторических словарей. Для исследуемых текстов характерны сочетания с импликацией социальных коннотаций (университетские лекции; скандинавские университеты) и с экспликацией различных оценок (университетские товарищи; приобрести в университете лоск образованности, служить университету). Слово университет, не склонное к вхождению во фразеологические обороты, в образуемом им ЛСП взаимодействует с устойчивыми выражениями в речи исследуемых авторов (удержать пальму первенства по всем предметам (Я. К. Грот)). Выявлен смысл имени университет со стороны определения перед именем и со стороны предиката. Примеры реального признака: Московский университет, тогдашний университет. Пример образного признака: милый университет. Типичные признаки: Московский университет, Римский университет, Упсальский университет и глубинный признак: милый университет. Понятийный объем был проанализирован через предикацию лексемы. Было определено, что в понятие университет для Ф. И. Буслаева входят в том числе обеспеченность и дисциплина.

Когнитивные метафоры в формировании образных единиц идиостиля в научном тексте

Стилистическое исследование филологической прозы включает анализ: 1) образа субъекта познания, выделяемого по аналогии с «образом автора» в художественном тексте; 2) образ научного предмета, научный концепт (например, грамматика, стилистика, Стиль, Имя); 3) когнитивные базовые метафоры (образные парадигмы). Последнее определяет отбор, частотность и семантическую структуру фоновых и метафорических терминов в поле научного концепта, образующих скрытый, как кажется, «второй план текста», то есть замкнутую общей образной концепцией иерархическую семантико-смысловую структуру.
«Ментальный цикл» слова (В. В. Колесов) позволяет увидеть в научном филологическом дискурсе веков за формирующимся в поле термина объемом понятия образный и концептуальный смыслы, определяющие идиостили выдающихся лингвистов ХIХ–ХХ вв. 
Образная единица идиостиля — элемент устойчивой образно-метафорической парадигмы, результат регулярного стилистического приема, средство создания «образной когезии» (термин И. Р. Гальперина) в научном тексте. К образным единицам когнитивной метафоры (например, (ЯЗЫК — герой; СТИЛЬ, ПРОИЗВЕДЕНИЕ — сцена, картина, ЧАСТЬ РЕЧИ — строй, здание, почва; РЕЧЬ — водное пространство, ткань) относятся: а) фразеологизмы (возводить фундамент грамматического строя); б) троп или фигура (лингвистическая пыль, умерщвленная категория); в) речевое клише, стертая метафора (круг употребления, размыть границы чего-либо). Отражая действительность образными репрезентациями научных концептов, каждый учёный устойчиво, в течение многих лет, передает не только образ научной действительности (сообщение), но и свое чувство от нее (интенции убеждения, воздействия, призыва, оценки). Теория доминанты психической деятельности А. Ухтомского и метод проекции объясняет выбор базовой метафоры творчества.

Доклад посвящен исследованию возможности и эвристического потенциала взаимного моделирования теорий, связанных с понятиями концепта и интертекста.

1. В развитии научного познания сосуществуют две тенденции. Первая состоит во всё более дробной специализации и углублении каждой отдельно взятой дисциплины, а вторая заключается в междисциплинарных транспозициях терминологии и методологии. В настоящем докладе в первом приближении исследуются возможность и эвристический потенциал взаимного моделирования теорий, связанных с понятиями концепта и интертекста. 
 2. В концептуальном квадрате В. В. Колесова концепт как формально не выраженная и не определенная категория противопоставлен образу, понятию и символу. Концепт заключает в себе все потенции варьирования смысла, которые затем находят конкретизированное воплощение в остальных четвертях концептуального квадрата.
 3. Под интертекстом понимается билатеральное семиотическое образование, план выражения которого манифестируется повторами (весьма широкого спектра, но в конечном счете так или иначе — семантическими) в «тексте-доноре» и «тексте-реципиенте», а план выражения определяется той семантикой, которая стоит за установленными на основе повторов связями между «текстом-донором» и «текстом-реципиентом».
 4. При проецировании концептуального квадрата на реалии интертекста не определенный интертекст займет позицию концепта. «Текст-донор» встанет в параллель с образом, «текст-реципиент» встанет в параллель с символом, а в параллель понятию встанет текст-исследование — самый строгий, определенный, научно пригодный. 
 5. Подробный анализ совместимости концептуального и интертекстуального квадратов выходит далеко за рамки отдельно взятого доклада. Интересным представляется рассмотрение квадрата с десигнатом, хронологии появления элементов концептуального и интертекстуального квадрата, обратное моделирование концепта с помощью интертекста, и т. д.

Термин концептум, насколько нам известно, введен в науку В. В. Колесовым. В «Философии русского слова» (2002) он появляется в этимологическом предъявлении, первый раз в латинском написании (с русской системой падежных окончаний): латинские формы conceptum и conceptus сравниваются для доказательства того, что «нет прямой связи между понятием и концептом» (123–124). 
А в последнем докладе на секции В. В. Колесов говорил о концептуме как о первом среди терминов, которые должны быть определены.
Концептум — основание, дающее начало трем другим содержательным формам концепта — образу, понятию и символу, но сам он, будучи чистым смыслом, еще не обрел материальной формы, не имеет ни референта, ни десигната.
В. В. Колесов продемонстрировал образцы выявления концептумов праиндоевропейского происхождения и видел в них не только зерно первосмысла (логическое), но и зерно первоформы, первообраз (языковое) — концептум предстал в докладе как помысленная двухфонемная корневая морфема и консонантный распространитель; при дополнении суффиксами такой концептум вербализуется до заполнения всех четырех ячеек матрицы, включая понятие (от пр- до праведность).
 Как в учении В. В. Колесова произошло выдвижение концептума на первый план? Доклад посвящен тому, чтобы предложенным им методом через определения и предикаты в значимых контекстах (прежде всего из «Введения в концептологию» 2019) выявить последовательность его вглубления в суть ментальной матрицы. 
Завершая ответ на вопросы после выступления, В. В. Колесов сказал членам секции: «история языка есть наука первостепенная». Он изменил концептологию, сделав ее наукой исторической.

Образные средства языка; метафора; фразеология; метафорические модели; устойчивая концептуальная система образов; межъязыковые соответствия.

Межъязыковая образность понимается как лингвокогнитивная категория, характеризующая взаимодействие кодов образной вербализации представлений о мире, закрепленных в разных языковых картинах мира. Это метаязыковая категория, принадлежащая сознанию двуязычной (полиязычной) личности и актуализирующаяся в ситуации декодирования / перекодирования образных систем двух и более языков в процессах межъязыковой коммуникации. Межъязыковая образность актуализируется в метаязыковой рефлексии билингвальной языковой личности объективируется в текстовых и метатекстовых высказываниях, полученных в качестве реакций на образные слова-стимулы в свободных и направленных психолингвистических экспериментах. Во-вторых, данная категория актуализируется в метаязыковой рефлексии лингвиста-исследователя в процессе сопоставительного описания фрагментов образных систем разных языков. В третьих, — в метаязыковой рефлексии переводчика, осуществляющего выбор образного средства родного языка как аналога иноязычной образной единицы, а также в переводном художественном тексте как продукте речевой деятельности переводчика. В качестве иллюстрации тезисов в докладе будут представлены результаты исследования образного ресурса русской языковой системы в аспекте межъязыковой и межкультурной эквивалентности на материале русского перевода турецкого романа Орхана Памука «Черная книга».

Имя как когнитивный центр фрейма стихотворения А.С.Пушкина «Рифма» 1830 г.

фрейм, слот, концептуальное ядро, модель, структура представления знаний, архетип, инвариант

Система фреймов, сформировавшаяся у творческой личности, представляет собой сложную иерархическую конструкцию, созданную в результате накопления знаний. Проекция данной системы на поэзию практически не изучена, поскольку теоретическая база понятия фрейм в её современном состоянии находится на стадии формирования. Отсюда, обращение к А.С.Пушкину как к создателю «универсального текста о мире» закономерна, т.к. на протяжении всей жизни область познания интересует поэта и как проблема творческого акта. Предложенная интерпретационная модель исследования фрейма стихотворения «Рифма», представляет собой экспериментальную конструкцию, вариант методики исследования и описания поэтического произведения как когнитивного акта. Фрейм как когнитивная структура знаний, лежащих в основе семантики языковых единиц данного поэтического произведения, представляет систему взаимодополняемых на всех уровнях когниций. Модель демонстрирует слоты прототипного фрейма, соотносимого с определенным концептом долговременной памяти – «семья», концептуальным ядром которого является образ «имя». Именование рассматривается как главный когнитивный акт, который у Пушкина восходит к фрейму «рифма», где кодирующая аналогии операция помещена в центр процесса познания. Рассматривая фрейм стихотворения «рождение божества», имя которому «рифма», определяем и репрезентативные приемы создания семиотического кода, позволяющие создать «миф о мире». В модели выделены ассоциативный и символический уровни, трансформационные и конструирующие образ приёмы, позволяющие описать также слоты «мать», «отец», «воспитатель», «круг друзей». Определение взаимосвязи между структурами знания и их языковыми аналогами представлены во взаимосвязи двух конструктов: архетипе и инварианте.

Дискурсивное слово, дискурсивное значение, интенсификатор, Magn, идиостиль, корпусное исследование, язык Ф. М. Достоевского.

Доклад посвящен идиостилевым особенностям решительный/-о в языке Ф. М. Достоевского. Семантическая структура решительный/-о включает три блока значений. Первый составляет группа связанных семантическими отношениями значений качества/образа действия, второй — это дискурсивные употребления и значения, третий — употребления в роли интенсификаторов со значением Magn (‘очень, высокая степень’). Данные словарей говорят о том, что все они были свойственны решительный/-о в русском языке XIX в. Однако корпусное исследование художественных текстов Ф. М. Достоевского и текстов писателей-современников показало, что именно для идиостиля Достоевского характерно преимущественное употребление решительный/-о в роли дискурсивного слова и интенсификатора. Анализ семантики решительный/-о в разных контекстах демонстрирует близость интенсификации к дискурсивным употреблениям вплоть до неразличения. В проанализированном корпусе текстов Достоевского 47% — это дискурсивные употребления и интенсификаторы; доля этих употреблений в текстах других авторов значительно меньше (у Л. Н. Толстого — 12%, М. Е. Салтыкова-Щедрина — 22%, И. С. Тургенева — 15%, И. А. Гончарова — 14%). 
У решительный/-о в языке Ф. М. Достоевского выделяется несколько собственно дискурсивных значений: ‘очевидно’, ‘действительно, в самом деле’, ‘можно сказать, буквально’, а также ‘обязательно’, ‘именно, точно’, ‘исключительно, только’. Рассматриваются контекстные условия появления у решительный/-о того или иного значения, некоторые особенности употребления, например одновременное появление в контексте с другим дискурсивным словом (как-то, как бы, как будто).
Доклад подготовлен в рамках работы над проектом, поддержанным грантом РФФИ № 18-012-90025.

К вопросу определения границ синтаксически несвободных речевых словосочетаний: логико-семантический критерий

В докладе рассматриваются принципы и критерии выделения синтаксически несвободных словосочетаний на материале художественных текстов. В качестве основного критерия определении границ речевых несвободных словосочетаний предлагается рассмотрение объектов действительности, отраженных языковыми средствами, с точки зрения логического определения грамматически главного компонента словосочетания существенными признаками. Основное внимание сосредоточено на анализе влияния контекста как основного фактора, определяющего границы несвободного словосочетания в пределах отдельного предложения. Если модели синтаксически несвободных языковых словосочетаний определены и описаны, то варианты речевых несвободных словосочетаний весьма разнообразны, многочисленны, и главное, что появление речевых несвободных словосочетаний определяется контекстом, и этот процесс является постоянным в силу непрерывного порождения текстов разной функциональной направленности, в каждом из которых выделение несвободных словосочетаний определяется денотативным пространством текста в пределах коммуникативно законченных синтаксических единиц, т. е. мы имеем наглядную взаимосвязь двух языковых уровней — лексического и синтаксического. Определения синтаксически несвободных словосочетаний и анализ примеров показывают, что в некоторых случаях трудно провести границу между свободными и несвободными словосочетаниями: степень лексической спаянности, степень несвободы между компонентами словосочетания может быть разной, и поэтому необходимо рассматривать причины возникновения несвободы на уровне синтаксических позиций в каждом отдельном предложении текста определенной функционально-стилистической направленности.

Н. С. Лесков, интертекстовая (цитатная) единица, интертекстовая деривация, текст-источник, А. И. Крылов, А. С. Грибоедов, К. Батюшков.

В докладе сделана попытка уточнить понятия интертекстовая единица, интертекстовый дериват, интертекстовая деривация. На материале текстов Н. С. Лескова прослеживаются основные функции интертекстовых единиц в структуре цитирующего текста, а также механизм включения данных единиц в новый текст.Интертекстовая деривация рассматривается как процесс и результат образования любых интертекстовых единиц в результате включения сверхсловных и однословных единиц претекста (цитат) в новый (цитирующий) текст, в котором данные единицы подвергаются смысловым и формальным трансформациям.У Лескова довольно часто встречается свободное цитирование, когда исходный фрагмент стихотворного текста трансформируется, входя во вторичный текст с изменениями и нарушениями.Структурно-семантические трансформации интертекстовой единицы могут лежать также и в основе словесной игры с образом.Мотивы интертекстовых включений могут быть различны. Чаще всего у Лескова включение интертекстовой единицы актуализировано необходимостью выразить оценочно-ироническое отношение к описываемому персонажу.Реальная или вымышленная ситуация также может стать толчком (мотивирующей базой) для перехода цитаты из претекста в новый текст.Интертекстовое включение может быть актуализировано историческим контекстом, который становится мотивирующей базой для перехода претекста в цитирующий текст, где происходит дальнейшая трансформация цитаты.

Эксплицитные перформативные глаголы с семантикой просьбы и приказа в русских заговорах

В языкознании последних десятилетий сохраняется интерес к категории перформативности. Остается актуальным рассмотрение семантической структуры русских перформативных глаголов и анализ их функционирования в разных типах текстов, среди которых заговор, являющийся «образцом» перформативного текста, представляет особый интерес.
Объектом данного исследования стали эксплицитные (канонические) перформативные глаголы с семантикой просьбы/приказа. Мы выполнили сплошную выборку из сборников «Великорусские заклинания» Л. Н. Майкова и «Русский календарно-обрядовый фольклор Сибири и Дальнего Востока». Данные глаголы (прошу, молю, молюсь, жалуюсь, умоляю, приказываю) составляют наиболее многочисленную группу заговорных эксплицитных перформативов (54 словоупотребления в проанализированном нами материале).
Центральная фигура заговоров, в которых они встречаются, — магический или религиозный персонаж. В семантической структуре таких глаголов обязательно наличествует адресат, которым никогда не является реальное лицо: это либо Богородица, либо святые, вечерняя звезда, заря и т. д. Данные глаголы выполняют важную функцию, определяя тип иллокутивного акта и его эмоциональную окрашенность, предваряя формулировку собственно пожелания. Анализ семного состава и контекстуального окружения данных глаголов в заговорах показал, что перформативы прошу, молю, умоляю, жалуюсь, молюсь/молюся находятся в центре речевого акта просьбы, противопоставленного акту приказа. Разница между ними состоит в отношении адресата к доброму или злому началу: в обращении к Богородице уместна только просьба, в то время как приказ адресуется змеиной царице, болезням и иным вредоносным сущностям.
Все указанные глаголы содержат сему обращения, что противопоставляет их другим заговорным эксплицитным перформативным глаголам.

Русский язык, словари, конкретность, абстрактность, психосемантические эксперименты, корпусы.

В различных исследованиях в лингвистике, психологии, нейрофизиологии, клинической медицине важно различение абстрактных и конкретных слов. Для английского языка путем опроса носителей языка созданы обширные словари (до 40 тыс. слов) с указанием степени абстрактности/конкретности (http://crr.ugent.be/papers/Concreteness_ratings_ Brysbaert_et_al_BRM.xlsx). В нашем проекте мы создаем аналогичные словари для русского языка. Проведен психосемантический эксперимент, в котором носителям языка предлагалось оценить по шкале от 1 до 5 степень абстрактности/конкретности слов. На текущий момент получен словарь из 1000 слов (существительных), планируется его расширение до 2000 слов. Для каждого слова мы получили не менее 40 оценок с последующим усреднением. В опросах принимали участие студенты КФУ и БГПУ (Минск). Однако этот подход очень трудозатратен. Другой подход состоит в автоматическом извлечении оценок абстрактности/конкретности слов из корпуса текстов. Использовался подкорпус русского языка из Google Books Ngram (https://books.google.com/ngrams). Основная идея алгоритма состоит в том, что абстрактные слова употребляются вместе с абстрактными, а конкретные с конкретными. Построен словарь, содержащий 88 тыс. словоформ. Этим методом обнаружены конкретные и абстрактные слова, пропущенные в соответствующих томах Русского семантического словаря под редакцией Н. Ю. Шведовой. Созданные нами словари с экспертной и автоматической оценками размещены на сайте проекта по адресу https://kpfu.ru/tehnologiya-sozdaniya-semanticheskih-elektronnyh.html.

Аббревиатура, дешиффровка, квазиаббревиатура, сложносокращенное слово, толкование значения, толковый словарь, текстовый эквивалент.

Словарные статьи традиционных словарей аббревиатур описывают данные слова через наиболее часто встречающиеся эквиваленты (автомагазин — автомобильный магазин). Работа над Толково-эквивалентностным словарем сложносокращенных слов показала, что такой подход плохо объясняет особенности функционирования аббревиатур и мало что дает для понимания их значения. Необходимость преобразования словаря аббревиатур в словарь толкового типа обусловлена тем, что значение аббревиатуры не может быть описано только путем приведения одного из ее частотных эквивалентов по следующим причинам.
Для одной аббревиатуры часто отмечается несколько тестовых эквивалентов, каждый из которых может по-разному трактовать ее значение. Например, слово автомагазин может быть эквивалентно словосочетаниям магазин автомобилей, где дается указание на объект продаж, и магазин для автомобилистов, где указывается на адресата продаваемых товаров.Значение абревиатуры чаще всего является идиоматизированным, что очевидно требует его толкования. Например, автокресло обозначает не просто кресло для автомобиля, а кресло для перевозки детей.Кроме аббревиатур абброконструкт могут иметь квазиаббревиатуры, например зоотехник (ср. зоосад — зоологический сад), которые также нуждаются в описании, но не могут быть трактованы через текстовые эквиваленты, поскольку не имеют таковых.Таким образом, в толковом словаре аббревиатур должны быть представлены традиционные стилистическое, фонетическое, граматическое и лексическое (толкование значения) описания, а также, там, где это возможно, список эквивалентов как деривационного, так и лексического типа, расположенных по мере убывания частотности употребления. Кроме того, отдельным приложением в словарь должно войти описание всех возможных дешифровок абброконструктов.

К вопросу о демотивированных лексических единицах, развившихся из представления о тепле и холоде

Представления о тепле и холоде, демотивация, внутренняя форма, особенности семантики, языковое мышление, лингвоспецифичные лексические единицы.

В речевой деятельности рядового носителя языка на первый план выступает прагматическая функция слова, а его происхождение обычно говорящим не осознается. Между тем обращение к мотивационным связям слов приоткрывает системные отношения, формирующие языковую картину мира. Проявления системности такого рода можем наблюдать, рассматривая ряд употребительных в современном русском языке демотивированных лексических единиц, исторически развившихся из представления о тепле и холоде. Представления о тепле и холоде сформировали ряд стилистически разнородных лексических единиц, уже не ассоциирующихся с непосредственными физическими ощущениями. Они стилистически разнородны, разнообразны по частеречной принадлежности. Многие из них представляют собой средства морально-этической оценки или относятся к области эмоций. При всей распространенности таких слов их внутренняя форма для современной языковой личности неочевидна, в особенности это касается глаголов. Наблюдается полная или частичная утрата, а также лексикализация внутренней формы. Утратив прежние словообразовательные связи, данные лексические единицы обнаруживают способность к формированию новых словообразовательных гнезд. Чувствительность к холоду у народов, живущих в разных климатических условиях, различна. Для русских, проживающих в условиях сурового климата, холод однозначно негативен. Это определило особенности семантики слов, развившихся из представления о холоде. Рассмотренные нами демотивированные единицы скрывают в себе глубинные физические, телесные ощущения, о которых говорящий даже не догадывается. Эти слова лингвоспецифичны, т. к. обнаруживают существенные закономерности русского языкового мышления.

Слово в фольклорном тексте: наивная лингвистика и магические последствия

Этнолингвистика, текстопорождающая функция слова, магические жанры фольклора.

Не однажды отмечалась особенность слова порождать тексты благодаря наивной метаязыковой рефлексии носителей традиционной культуры. Таковы многие тексты топонимических преданий, сногаданий, примет и др. На материале данных Архива «Духовная культура Русского Севера» кафедры русского языка СПбГУ рассматриваются сугубо языковые механизмы, позволяющие одному магическому тексту «создавать» большое количество вариантов, бытующих на весьма обширной территории. Из наиболее актуальных в этом отношении явлений следует указать: семантическое сближение преимущественно на основе фонетической аттракции неродственных слов (Рассыпать соль — ссора), народная этимология (Лавела — Ла вела <войско>), «ассоциативная синонимия» (Река во сне — речи; Вода — речи; Река — разговоры и др.). На материале более чем 300 текстов бытовых примет, 150 текстов сногаданий и 110 текстов рассказов о снах, а также 12 текстах топонимических легенд ясно просматриваются наиболее типичные для «природного» моделирования магических текстов языковые рефлексии носителя традиционной культуры. Вера в слово как материальный знак, самодостаточный в своем звучании и значении, имеющий возможность замещать предметы вещного мира - такова природная основа возникновения многих ( и не только магических) фольклорных текстов.

Дополнительная информация как обязательный элемент исторического словаря

Для исторической лексикографии традиционными обязательными зонами словарной статьи являются семантическая, иллюстративная и относительно лаконичная грамматическая зоны, в некоторых исторических словарях обязательной является зона частотности; факультативными зонами выступают зона фразеологии, вариантности, этимологическая, стилистическая и отсылочная зоны. Являющаяся насущным требованием времени и занимающая все большее место в различных исторических словарях справочная информация различается с точки зрения ее содержания и с точки зрения места включения в словарную статью. С точки зрения содержания справочная информация в историческом словаре может быть лингвистической (указание на произношение слова, на иноязычное соответствие в переводном источнике, на диалектное соответствие толкуемому слову, текстологический комментарий, сведения об истории и функционировании слова в описываемый период) и энциклопедической (исторический или культурологический комментарий, указание на первую лексикографическую фиксацию слова, иллюстрации-изображения). Разные типы справочной информации рассмотрены в докладе. Представляется, что при общем стремлении лексикографии на современном этапе к максимально подробному, углубленному, разностороннему представлению материала, с течением времени справочная информация будет занимать все большее место в исторических словарях. Для расширения лингвистической информации требуется кропотливая работа текстологов, историков языка, компетентных филологов-специалистов. Для расширения энциклопедической информации потребуется привлечение историков и других специалистов самого разного профиля.

«Лексическая деконструкция»: метаязыковые приемы в детской поэзии Д. Хармса

Д. Хармс, детская поэзия, абсурд, метаязыковые приемы, конвенциональность, лексическое значение, лексическая сочетаемость.

Детские стихотворения Д. Хармса, большая часть из которых была напечатана в ленинградских журналах «Чиж» и «Еж», представляют собой яркий пример поэзии абсурда, эстетические и философские задачи которого решаются в том числе за счет метаязыковых приемов.
 Анализ показывает, что для создания абсурдных и комических ситуаций, Хармс использует не только вполне ожидаемую омонимию и омофонию отдельных языковых единиц, но и более сложные метаязыковые приемы, предполагающие нарушение целостности плана выражения слова, нарушение конвенциональности языкового знака, ведущее к сдвинутой референции и нарушению законов лексической и синтаксической сочетаемости, перераспределению сем в рамках структуры лексического значения отдельных слов: «А вы знаете, что У? / А вы знаете, что ПА? /А вы знаете, что ПЫ? / Что у папы моего / Было сорок сыновей» (Хармс, 1997, с. 33); «Бегал Петька по дороге <…> / и кричал он: „Га-ра-рар! <…> / Я теперь уже не Петька / я теперь автомобиль“» (Там же, с. 22); «Добежали, долетели до скамейки у ворот пароход с автомобилем и советский самолет» (Там же, с. 24).
 Все описанные приемы обнаруживают много общего с ошибками, возникающими в детской речи на стадии освоения ребенком лексической системы, осознания ее структурной организации. Одновременно с этим обнаруженные приемы не расшатывают, на наш взгляд, лексическую систему, а лишь укрепляют ее, потому что любое отступление от нормы может быть понято и оценено читателем-ребенком во всем его эстетическом и комическом потенциале только при условии сопоставления, пусть и интуитивного, этого отступления с существующей нормой.
Источники 
Хармс Д. И. Полное собрание сочинений. Том 3: Произведения для детей. СПб.: Академический проект, 1997. 351 с.

«Словарь русского языка XXI века» как объект исследования полисемии в современной лексической системе

Семантическая структура, полисемия, категоризация, лексическая система, толковый словарь.

Полисемия рассматривается с позиций когнитивной лингвистики и семантико-функционального метода как результат концептуализации и способ категоризации действительности. Стохастическая динамическая модель развития полисемии построена В. В. Поддубным и А. А. Поликарповым на материале трех томов «Словаря русского языка» АН СССР под ред. А. П. Евгеньевой. Авторы исследования предполагали расширение словаря большого типа в сравнении со средним за счет в основном однозначных и малозначных слов. Составляемый в настоящее время «Словарь русского языка XXI века» относится к словарям «большого типа» с подробной семантической разработкой. В то же время он исключает детальную разработку истории слова и полисемию на уровне лексико-грамматических классов, шире отражая омонимию. Однако статистические подсчеты, выполненные по готовым статьям Словаря (92 689), дают соотношение, в сторону полисемии превосходящее выявленное В. В. Поддубным и А. А. Поликарповым. Исследованный основной состав полисемантов с 15 и более составляющими в целом остается традиционным при расширении и изменении их структуры в рамках слова в ряде случаев. Подробный анализ отрезков словаря с лексикой, предполагающей минимальную активность в плане полисемии (с первыми частями био…, вибро… и видео…), обнаружил существенный процент многозначных единиц, в том числе и содержащих четыре и пять значений, различные типы мотивированности и модели регулярной многозначности в этих фрагментах современной лексической системы. Это свидетельствует о том, что все ускоряющееся увеличение объемов информации в мире, требующее закрепления в языковых знаках, вызывает быстрое вовлечение появляющихся слов в процессы как систематизации именуемых категорий, так и дальнейшей категоризации окружающей действительности.

Источники пополнения современной русской фразеологии: жаргон, публицистика, наука, спорт (на основе анализа материалов Словаря русского языка XXI в.)

Лексика, лексикология, лексикография, фразеология, фразеологизм.

Фразеология ярко отражает языковую картину мира и поэтому является важным аспектом лексикографии. В докладе будут рассмотрены разнообразные источники пополнения современной фразеологической лексики на материале «Словаря русского языка XXI века» (далее Словарь), разработка которого осуществляется в Лаборатории компьютерной лексикографии Института прикладной русистики в Российском государственном педагогическом университете им. А. И. Герцена. Отличительной особенностью «Словаря русского языка XXI века» является большой объем представленных в нем лексических единиц, начиная от терминологии, заканчивая разговорной речью, включая сниженную лексику и жаргон. Поэтому и фразеологии отводится особое место в словарной статье. Под фразеологизмами в Словаре понимаются только те сочетания, которые обладают образностью и могут быть заменены одним словом определенной части речи. В словаре находят отражение современные фразеологические обороты, пришедшие из профессиональной сферы (‘на разрыв аорты’), публицистики (‘офисный планктон’, ‘политика большой дубинки’) и литературы (‘мертвые души’), науки (‘питательная среда’, ‘перекрыть кислород’), спорта (‘олимпийская система’, ‘повесить бутсы на гвоздь’) и других сфер. В ходе работы над Словарем стало очевидным, что наиболее активным источником пополнения фразеологии является жаргон (‘понты колотить’, ‘лафу гонять’), разговорная и разговорно-сниженная лексика (‘склеить ласты’, ‘морда кирпича просит’). В связи с большим объемом Словаря описываются только те фразеологические единицы, которые получили широкое употребление в языке. Определение тенденций, наметившихся в современной русской фразеологии, несет в себе большую теоретическую и практическую значимость.

Образная составляющая как источник культурной интерпретации фразеологизмов (на материале русского и арабского языков)

Фразеологизмы, метафора, национально-культурная специфика, стереотипы, символы, арабский язык.

Наряду с семиотическими элементами культуры внутриязыковые средства служат источником культурной интерпретации фразеологизмов. Образ ФЕ транслирует в речи культурно значимые черты мировидения и мировосприятия на основе стереотипных для носителей культуры обиходно-бытовых ситуаций. В русской культуре свои образные основания имеют, например, ФЭ с компонентом сапоги: на сапоги в знач. ‘взятка крупного размера’, придет на сапоги от кого-л. — ‘получишь солидную взятку’, в основу которых слово сапоги ассоциируются с дорогими и ценными товарами, с богатством. Ср.: в сапогах ходит; переобуться из сапог в лапти; войти в сапог и др. В основе метафоры ходить налево лежит универсальная пространственная оппозиция направо/налево, которая воспринимается на основании общекультурного стереотипа о том, что право — это модель правильного поведения, а лево — модель порицаемого, негативного поведения. На формирование многих арабских ФЕ оказала влияние окружающая среда и различные проявления природы. Ср. метафорическое выражение !خضَّر أرضك (букв. озеленеть >себе< землю!) — ‘платить взятку’. Образность ФЕ отражает культурно-бытовую реалию земледелия, где землю надо удобрять, для хорошего урожая (ср. рус. земля любит навоз). В знач. ‘женщина легкого поведения’ употребляется ФЕ خضراء الدِمن (букв. зелень навозная). Зелень в арабской культуре символизирует молодость и благо, но когда растет в сильно удобренной почве становится сочно-зеленой, но, непригодной для пищи из-за грязной и отвратительной среды. Тропеические основы ФЕ позволяют осознавать их значение и оценку на культурном фоне, отображают наивную картину мира, в которой определяется предметная референция ФЕ, стереотипы, символы и эталоны, при помощи которых кодируется ценностная значимость культуры.

Новая лексика сферы искусственного интеллекта: принципы словарного описания

На основе анализа экспертной выборки в докладе делается предположение о семантической неоднородности форманта ИИ-, который может быть представлен в дефиниции в трех значениях: основанный на технологии искусственного интеллекта; относящийся к искусственному интеллекту; связанный с искусственным интеллектом. Количественный и качественный анализ экспертной выборки дает основание для выделения нескольких лексико-семантических вариантов значения цельного наименования «искусственный интеллект». Первое значение цельного наименования (и деривата ИИ-) объединяет реалии, имеющие какое-либо (не обозначаемое конкретно) отношение к искусственному интеллекту и сопровождаются элементом толкования «относящ. к искусственному интеллекту»: ИИ-акти́в, ИИ-вычисление. Второе значение компонента предварительно обозначено как «основанный на технологии искусственного интеллекта». Этот компонент толкования используется для дефиниции слов, обозначающих программные продукты, протоколы, процессы, применение которых основано на алгоритме искусственного интеллекта: ИИ-девушка, ИИ-женщина, ИИ-поверенный, ИИ-помощница, ИИ-проститутка, ИИ-сиделка, ИИ-советник, ИИ-судья, ИИ-топ-менеджер, ИИ-хелпер, ИИ-юрист. Еще одну подгруппу составляют неолексемы, значение компонента ИИ- в составе которых предварительно обозначено как связанный с искусственным интеллектом, т. е. имеющий какое-то касательство к алгоритму искусственного интеллекта, зависящий от него: ИИ-направление, ИИ-наука. Анализ выборки неолексем с первой частью ИИ- подтверждает предположения лексикологов о том, что словообразовательная деривация остается основным источником современного неологизации русского языка; при этом происходит интенсификация некоторых деривационных процессов, один из которых и представлен в докладе.

Потенциальный фразеологизм как один из видов фразеологических новообразований

Потенциальный фразеологизм, фразеологическое новообразование, метод фразеологической аппликации («наложения»).

Частота употребления в речи фразеологических новообразований, неоднородных по своему составу, постоянно растет. Как среда фразеологическая система в силу своей противоречивости благоприятна для возникновения и развития потенциальных фразеологических единиц (ПФЕ) (А. В. Жуков), выявить которые позволяет метод фразеологической аппликации («наложения») (В. П. Жуков). ПФЕ наделены отдельными признаками реальных ФЕ (образность, семантическая целостность значения, экспрессивно-эмоциональная окрашенность), но отличаются от узуальных, традиционных фразеологизмов отсутствием регулярной воспроизводимости в речи носителей языка и привязанностью к контексту. Наличие авторства непринципиально. ПФЕ узуально не закреплены и не имеют словарной регистрации. Среди ПФЕ есть как налагаемые (апплицируемые), основой для их образования служат свободные словосочетания (с дивана не согнать, скрытые шрамы, провести ревизию), так и неналагаемые (неапплицируемые), например, хозяин в чужом кармане, рубит сознание. Источники возникновения ПФЕ в современном русском языке различны. По-прежнему, важнейшими остаются терминологические системы (особенно военная, спортивная и политическая), образные выражения в разговорной (в том числе и жаргонной) речи, однако много ПФЕ «рождаются» в современных песнях и рекламе. Как живые языковые элементы, понятные носителям языка, ПФЕ, различные по форме и смысловому наполнению, нередки в текстах газет и журналов, которые в борьбе за своего читателя становятся все более эмоциональными и диалогичными.

Функциональные омонимы в толковом словаре общего типа (на материале Словаря русского языка XXI в.)

Функциональные омонимы, предикативы, субстантивы, лексикография, системный подход.

Одним из сложных практических вопросов, стоящих перед лексикографами, является выделение и разграничение функциональных омонимов в словаре. Исследователи сталкиваются с проблемой отбора материала, способа его классификации и подачи, например, выделение в отдельные вокабулы субстантивов, слов категории состояния и т. п.
Словарь русского языка XXI в., разрабатываемый под руководством Г. Н. Скляревской, представляет функциональные омонимы очень широко. В частности, наречия и предикативы, в большинстве толковых словарей (даже академических) разрабатываемые в словарной статье прилагательных, в данном словаре представлены как самостоятельные части речи, разрабатываются как отдельные омонимы, получая полноценное толкование и обязательные иллюстрации. Так, например, слово «видно» в Большом академическом словаре русского языка (2005 г.) приводится в статье прилагательного «видный» как наречие с двумя значениями: 1. В значении предикатива; 2. В значении вводного слова. В Большом универсальном словаре русского языка (2018 г.) «видно» дается двумя омонимами: словом категории состояния (с двумя значениями) и вводным словом. В Словаре русского языка XXI в. «видно» представлено так же двумя омонимами, причем у первого омонима (предикатива) выделяется четыре значения. Помимо омонимов-предикативов словник пополнился за счет омонимов-субстантивов (например, «английский2» в значении «английский язык») и других функциональных омонимов.
Столь детальная семантическая разработка слов, помимо практической пользы для читателей, дает богатый материал для теоретического осмысления функциональной омонимии в русском языке: уточнения и расширения объема рассматриваемых слов, исследования системных связей в лексике.

К вопросу о представлении отношений лексической конверсии в толковом словаре

Лексическая конверсия, конверсивы, лексикография, толковый словарь, словарная статья.

В докладе рассматривается такое универсальное языковое явление, как лексическая конверсия, в аспекте его отражения в толковой лексикографии (на материале Словаря русского языка XXI в. под редакцией Г. Н. Скляревской, первый и второй тома которого в данный момент готовятся к выходу в печать). Лексическая конверсия понимается нами как способ выражения лексико-семантических отношений в эквивалентных по смыслу высказываниях при помощи пары или ряда лексем, передающих двусторонние субъектно-объектные отношения, называемых конверсивами (ср. Петр купил у Ивана козу <=> Иван продал Петру козу, В. В. Виноградов — ученик Л. В. Щербы <=> Л. В. Щерба — учитель В. В. Виноградова, стул ниже стола <=> стол выше стула). Отношения конверсии характерны для глаголов (дать — взять, принимать — сдавать, опережать — отставать), устойчивых глагольных сочетаний (приносить пользу — извлекать пользу), существительных с абстрактной и процессуальной семантикой (причина — следствие, победа — поражение, импорт — экспорт), а также некоторых прилагательных, союзов, предлогов, фразеологических единиц. Лексическая конверсия весьма детально изучена отечественными и зарубежными лингвистами, однако, проблемы семантического представления конверсивных отношений в толковом словаре не получили достаточного теоретического освещения (в отличие, например, от вопросов лексикографического представления синонимии, антонимии, многозначности и т. п.). В докладе акцентируется внимание на необходимости учета конверсивной семантики при составлении словарных статей конверсивных пар, в первую очередь, многозначных глаголов, а также некоторых существительных и прилагательных; приводятся типы конверсивов и примеры фрагментов словарных статей.

Метафоры и сравнения, представляющие людей через предметный мир, в Псковском областном словаре с историческими данными

Псковский областной словарь являет собой богатую коллекцию высказываний псковского крестьянства. В 28 выпусках содержится более 350 случаев переноса номинаций с предметов на человека. Все они появляются при каком-либо явном отличии внешности или поведения человека от нормы. Чаще всего номинации данной группы маркируют визуальные отличия: очень высокий человек (веделина, оглобля, дубина, каланча, мачта), очень маленький (гриб, каплюшка, коноплинка, кнопка, колпачок, ложка), очень полный (кадка, квашня, клецка, колода, мякиш), могучий и рослый (древина, дуб, лесина). Столь же системно метафорические номинации или сравнения с предметами используются в случаях визуального уподобления по временному признаку: кто лежит не шевелясь — дровина, колода, деревяха, карчавежка, кочерыга. Иные группы не столь объемны: красивый человек — гоноболина, игрушка, картина, кукла, некрасивый — глыза «ком», опадыш «опавший плод». Переносных номинаций со звуковой мотивировкой немного: бубенец, брякотушка «бубенчик» — о ворчуне, граммофон — о крикуне, грым «гром» — скандалист, колокол — болтун, мелен «жернов» — кто любит говорить. Тактильные ассоциации единичны: как печка — очень горячий. Часто номинации-метафоры и сравнения с предметами появляются для оценки поведенческих или умственных особенностей: глупый человек — волнуха, кисляк, лопух, пешка, пень, пистолет, отопок, неуклюжий — войлок, непропечина, комяга «долбленка». В других случаях, менее частотных, перенос номинации или сравнение человека с предметом может маркировать старческую сгорбленность (горбыль, костыг «кривое шило», кочерга, крюк, коромысло), нечистоплотность (гуня «пеленка», онуча, зола, коптелка), жадность (кокора, корень, мухомор), вспыльчивость (квасок), драчливость (кирпичина), сварливость (пила).

Региональный корпус народной речи как источник разноаспектного изучения говоров полиэтнического региона

Региональный корпус, лексикографический, лингвокультурологический, дискурсивный и др. аспекты изучения.

Известно, что с XIX в. по инициативе А. А. Шахматова началось систематическое собирание материалов по русской диалектологии. Надолго собирание материалов для составления карт и атласов стало основной работой русских диалектологов: записывали коренные русские говоры и говоры территорий позднего заселения (Сибири), что нашло отражение в монографиях, словарях (СРНГ, областные словари). Актуальность и значимость работы диалектологов с каждым годом не ослабевает, а приобретает новые черты. Если раньше основной своей задачей диалектологи считали сбор и классификацию диалектного материала. Теперь же встает задача целостного представления материала в доступном виде. Однако поскольку доступ к текстовому материалу обычно ограничен местом его локализации, работа же с бумажной формой не предполагает полное использование эвристического потенциала этого ценнейшего источника, то, полагаем, наиболее приемлемый формой хранения и репрезентации диалектной информации становится электронный текстовый ресурс. Значимость диалектного корпуса не ограничивается лишь возможностью хранения существующей только в устной форме народной речи. Региональный корпус выступает источником для изучения традиционной речевой культуры в лексикографическом, лингвокультурологическом, концептуальном, сопоставительном, сравнительном, системно-структурном, функционально-стилистическом, дискурсивном аспектах. Корпус полиэтнического региона Среднего Прииртышья оказывается особо ценным, поскольку позволяет извлекать эмпирическую базу из полноохватного электронного ресурса, включающего не только текстовые файлы, но и аудио- и видеоматериалы разных лет, начиная с 70-х гг. XX в.

Репрезентация темы Хлеб-зерно в региональном корпусе Среднего Прииртышья

В статье рассматривается репрезентация представления о хлебе-зерне в языковой картине мира диалектоносителя.
В статье привлекаются как печатные источники, так и тексты создаваемого электронного регионального корпуса Среднего Прииртышья.

Качественная характеристика ударных гласных в говоре с архаическим типом вокализма (на примере говора с. Солдатское Старооскольского р-на Белгородской области)

Диалектология, диалектная фонетика, вокализм, южнорусские говоры, архаические типы вокализма.

Важной частью исследования различных моделей диссимилятивного вокализма в южнорусских говорах является выявление причин и механизма перехода к пятифонемной системе ударных гласных: утрата особенных реализаций /ѣ/ и /ω/ служит толчком к изменению всей вокалической системы.
В докладе представлена качественная характеристика ударных гласных южнорусского говора (с. Солдатское Старооскольского района Белгородской области), в котором сохраняется архаический тип аканья и обоянский тип яканья, но вместе с тем последовательно отмечаются случаи совпадения фонем верхнего и верхне-среднего подъема.
По сравнению с литературным русским языком, вся система гласных звуков говора пропорционально сдвинута вниз. Под ударением у гласных верхнего подъема первая форманта ниже на 100–150 Гц, F1 ударного гласного [а́] может достигать 1000 Гц. 
Анализ аудиоматерала показывает, что в данном говоре сохраняется различение фонем верхне-среднего и среднего подъемов в несколько измененном виде: фонемы /ѣ/ и /е/ противопоставлены как дифтонг и монофтонг (на месте *ѣ в большинстве случаев сохраняются дифтонгичные реализации, на месте е из *e, *ь в большинстве случаев произносится монофтонг: [е], реже [е̞]). Противопоставление фонем /о/ и /ω/ также продолжает существовать в говоре, но по признаку подъема: [о] на месте *о, *ъ в 70% случаев пониженного подъема, тогда как на месте *ω [о̞] наблюдается лишь в 11% от общего количества примеров. В обоих случаях также имеет значение качество предшествующего согласного.

Диалектный корпус, электронный словарь, говоры Среднего Приобья, цифровая диалектология.

Одной из главных тенденций развития диалектологической науки на современном этапе является цифровизация. В качестве особого направления в разработке цифровых диалектологических ресурсов выделяется корпусная диалектология, имеющая целью исследование синхронной вариативности языка и народной культуры. В настоящее время разработано несколько диалектных корпусов русского языка, в том числе Томский диалектный корпус (http://losl.tsu.ru/?q=corpus). Он базируется на экспедиционных материалах 70-летнего изучения среднеобских говоров. Общий объем ресурса на сегодняшний день — более 1 500 000 словоупотреблений. Создаваемый текстоориентированный корпус одновременно можно охарактеризовать как лексикоориентированный, т. к. одним из центральных объектов анализа среднеобских говоров на протяжении всего периода их изучения является лексика. Создание удобного формата представления диалектной лексики, функционирующей в тексте, возможно путем интеграции диалектного словаря и корпуса. Объектом интеграции является «Словарь русских старожильческих говоров средней части бассейна р. Оби» под ред. В. В. Палагиной (1964–1967), 2 дополнения к нему (1975 г.), 2 части «Среднеобского словаря» (1983–1986). Всего более 20 000 словарных статей. Планируется, что после интеграции пользователи получат следующие возможности:

1. Демонстрация информации о диалектной единице (при наведении курсора на слово):
Начальная форма с ударением.Морфологическая характеристика слова.Пометы.Толкование значения.2. Поиск по лексико-семантическим категориям на основе словарных помет («усилительное», «уменьшительно-ласкательное», «снисходительное», «смягчительное», «женское» и др.).

Лексика народного православия в русских говорах Ульяновской области

Русские говоры, диалектная лексика, лексика народного православия, тематические группы, народная этимология.

Доклад посвящен описанию особенностей культурно значимой группы диалектной лексики, отражающей различные формы проявления народной веры. Материалом для изучения лексики народного православия послужили записи диалектной речи, сделанные с 2012 г. по 2018 г. в Ульяновской области. Очевидно, что лексику народного православия необходимо изучать не только как лингвистический, но и как культурный феномен: она отражает то, что сохраняется в народной памяти как аксиологически значимое (старинные народные традиции, сопровождавшие церковные обряды и праздники), а также репрезентирует современные традиции народного православия, которые поддерживаются в селах Поволжья. Укажем, например, на существование «института читалок», которые осуществляют молитвенное сопровождение похорон, поминок, некоторых христианских праздников. На похоронах читают не только канонические молитвы, но и народные духовные стихи. В соответствии с наиболее актуальными для информантов темами повествования выделим следующие группы лексики народного православия. 1. Лексика православного календаря (названия православных праздников, традиций, обрядов): Дви’женье ̔церковный праздник Воздвижение̕; Каза’нска ̔праздник иконы Казанской Божьей Матери 21 июля̕. 2. Лексика похоронно-поминального обряда: чита’лка ̔женщина, читающая молитвы по покойному̕; же’ртвенник ̔стол, на который кладут подношения родственникам для поминовения усопшего̕. 3. Лексика церковного обихода (названия икон, частей церкви и отдельных предметов в церкви): пересто’л ̔престольная церковь̕; нало’й ̔аналой̕. 4. Названия религиозных течений и их членов: кулугу’р ̔старовер̕; келе’йник ̔ член одной из старообрядческих общин̕. Для христианской лексики характерны явления адаптации книжных слов и корреляции с нейтральной лексикой.

Лексико-фонетические фитонимы в донских говорах представлены несколькими группами. Собственно акцентологические фитонимы немногочисленны. К ним относятся донские диалектные фитонимы отличающиеся от литературных наименований растений только местом ударения, например, диалектное название вербы — вербá, осоки — осокá и т. д. Перенос ударения на финаль слова — характерное явление для говоров. В отдельную подгруппу можно выделить фонетические диалектные фитонимы, отличающиеся от слов литературного языка: а) гласными фонемами корня (будяк ‘бодяк’); б) согласными в корне (дойник ‘донник’, тыкла ‘тыква’); в) и гласными, и согласными (кизель ‘кизил’); г) протезой (алимон ‘лимон’); д) диэрезой (илия ‘лилия’). В некоторых случаях можно говорить об обусловленности фонетических изменений народной этимологией. Так, фитоним ‘бодяга’, обозначающий водное растение Spongia fluviatilis, получил в донских говорах название водяга, мотивированное местом произрастания (около водоемов): «Вадяга растеть в балоти» (БТСДК, 82); собирательный фитоним валяжник ‘валежник’ соотносится с глаголом валяться, характеризующим способ бытования обозначаемой реалии, о чем свидетельствует и диалектный текст: «В лясу валяица фсякая гнилье, сухой валяжник, сушняк» (БТСДК, 67) и т. п. Наличие различных вариантов лексико-фонетических диалектных фитонимов в донских говорах обусловлено разнодиалектной базой, на основе которой они сложились. На территории бывшего Войска Донского произошло их перемешивание, включая и разные акцентологические и фонетические модели и их варианты. Литература
БТСДК — Большой толковый словарь донского казачества. М., Астрель, 2003. — 608 с.

Говоры архангельского региона, Архангельский областной словарь, семантика добра.

В докладе на материале электронной и бумажной картотек «Архангельского областного словаря», а также полевых записей автора будет описана группа сложных слов, первой частью которых является корень добр-. Среди них — слова, общие для литературного языка и исследуемых говоров (добросовестный, добровольный), региональные словообразовательные варианты (лит. доброкачественность — арх. доброка́чество) и собственно диалектные слова (доброхо́та, доброжа́ловать). Анализ данной группы композитов выявил семантические параллели в функционировании в говорах архангельского региона слов добро́ и его производных. В первую очередь, это усиление материального компонента в семантике (добро́ в одном из значений — ‘имущество, богатство’). Так, например, прилагательное доброде́тельной не является характеристикой с точки зрения морали, а обозначает человека, хорошо ведущего хозяйство. Расширенная семантика добра́ (в другом значении — ‘все хорошее’) проявляется в ласковых обращениях к положительно оцениваемому человеку или животному (доброхо́тенец, доброхо́тница, доброхо́тка, доброхо́тушко, доброхо́тина и др.). Понятия добра и блага не всегда различаются диалектоносителями (наличие в говорах синонимов доброполу́чно — благополу́чно и др.). В экспрессивных контекстах развиваются значения, противоположные первичным (добро́ ‘что-н. ненужное’, доброде́тель ‘кто-н., сделавший другому плохое’). Слова доброхо́т, доброхо́д и доброхо́дница, как номинации важных для народного мироустройства фантастических существ — домовых, будут также рассмотрены посредством этнолингвистического анализа.

Субкультура детства, семиотические оппозиции, мифологические рассказы.

Целью работы является раскрытие темы детства в региональном аспекте на основе архивной источниковой базы. Данная работа вписывается в общую задачу исследования собрания псковских мифологических рассказов, до сих пор не изученного в аспекте «субкультуры детства». На материале фольклорно-этнографическом архива лаборатории «Социогуманитаная регионика» ПсковГУ выявлено около 1050 мифологических рассказов, территориально связанных с южнопсковской историко-культурной зоной, из них тема детства отражена в 78 текстах. Изученный корпус текстов отражает как общие аспекты темы детства, так и область, обусловленную жанрово-тематическими особенностями источника. Мифологические рассказы, включающие детей, содержат отголоски архаических обрядов, в которых выделяются разные виды взаимодействия детей с мифологическими персонажами. В пространстве мифологических текстов, с одной стороны, «мир детей» противопоставлен «миру взрослых», а с другой — каждый взрослый информант является автором нарратива, вспоминая себя в состоянии детства, как бы заново переживая этот период. Таким образом, в самих текстах пересекается дискурс рассказчика-информанта о детях с дискурсом рассказчика-информанта о себе как о ребенке. Детский возраст вербализуется в мифологических рассказах разными способами: он может называться прямым указанием количества лет, или в текстах используются специальная лексика со значением «детский возраст». Субкультура детства анализируется в семиотическом аспекте через бинарные оппозиции: «мир детей» — «мир взрослых», «мир живых» — «мир мертвых», «мир нечистой силы» — «мир христианский», «дети теперь» — «дети раньше». Выявляются система общерусских и диалектных репрезентаций выявленных оппозиций.

О пересечении семантических пространств ‘БОЛЕЗНЬ’, ‘ТОСКА’ и ‘СКОРБЬ’ в архангельских говорах

Семантическое поле, общерусское слово, семантический признак, взаимодействие, архангельские говоры.

В докладе будут рассмотрены семантические поля ‘БОЛЕЗНЬ’, ‘ТОСКА’ и ‘СКОРБЬ’, которые обнаруживают в говорах архангельского региона области пересечения в части значений. Словозначения большинства единиц рассматриваемых полей связаны отношениями синонимии. Мы остановимся на анализе некоторых бесприставочных глаголов и существительных с корнями -боль-, -тоск- и -скорбь-.
Материал для анализа извлечен из 1–19 выпусков «Архангельского областного словаря» (АОС), картотеки АОС и подтвержден наблюдениями автора, сделанными в диалектологических экспедициях.
Взаимодействие полей ‘БОЛЕЗНЬ’, ‘ТОСКА’ и ‘СКОРБЬ’ проявляется в наличии у их единиц словозначений с общими семантическими признаками (СП): ‘состояние болезни’, ‘чувство боли’ и ‘моральное состояние’. Несмотря на такую общность в семантике, рассматриваемые поля организованы по-разному. Значения с общими СП ‘состояние болезни’ и ‘чувство боли’ составляют центр поля ‘БОЛЕЗНЬ’ и ближнюю периферию полей ‘ТОСКА’ и ‘СКОРБЬ’; значения с общим СП ‘моральное состояние’ — ближнюю периферию поля ‘БОЛЕЗНЬ’ и центр полей ‘ТОСКА’ и ‘СКОРБЬ’.
Например: 
Болезнь, тоска и скорбь — состояние, при котором субъект испытывает ощущение боли в каком-л. органе или части тела.
Глаголы:
болеть: Спро́гоlот-то жывут, а потом-то жэlутки болеют;
тосковать: Ноги тоскуют, так в песке надо погри́ть; 
Существительные:
бо́лесть: Спину хватило-то как, бо́лесьть какая; 
болезнь: Зуп не ба́ливал, так высыпались, а болезней не было; 
тоска: Да, тоски-то не было тогда (чувствовала себя лучше), у ней тихий (нетяжелый) такой паралич;
скорбь: Она клё́щчи взела, зуп вытащчила. Тут и скорпь прошла.
В докладе также будут рассмотрены и другие фрагменты названных семантических полей, которые вступают во взаимодействие друг с другом.

Тема «Погода и атмосферные явления» в Томском диалектном корпусе

Корпусная лингвистика, Томский диалектный корпус, метеорологическая лексика, народно-речевая культура.

Работа посвящена рассмотрению темы «Погода и атмосферные явления» в Томском диалектном корпусе. Современные лингвистические исследования ориентированы на использование различных корпусов текстов. Томский диалектный корпус создается с 2010 г. на материале записей устной речи сельских жителей Среднего Приобья с целью исследования народно-речевой культуры. Основным видом лингвистической разметки на данном этапе существования корпуса является тематическая разметка: выделено 77 тем, их список строится по принципу иерархии. Одной из значимых для крестьянского сообщества является тема «Погода и атмосферные явления». Данной теме посвящены труды таких диалектологов, как Е. А. Нефедова, Т. Е. Баженова, Т. И. Белица, Е. В. Старостина и др. В ТДК тексты, содержащие данную тему, составляют 25% от общего массива текстов. Анализ текстов показал, что тема погоды характеризуется коммуникативной выделенностью в связи с земледельческим трудом; с ней соотносятся различные виды крестьянских работ: время посадки, обработки посевов, сбора урожая. Успешность этих трудов зависит от погоды, поэтому важным является ее прогнозирование. Прогноз погоды тесно связан с народными приметами. Тема погоды является актуальной также в связи с ее влиянием на здоровье информантов. Нередко тема погоды получает аксиологическое осмысление: в текстах прослеживается оппозиция хорошая погода / плохая погода. Хорошей считается ясная погода. Описания плохой погоды встречаются чаще, среди них несколько видов ветра, различные осадки, засуха, мороз. В способах представления погоды проявляются черты мифологического видения явления: погода выступает как живое существо. Отмечается изменение погодных условий, что, по мнению диалектоносителей, является следствием человеческой деятельности.

Характеристика сферы межличностных отношений в диалектном дискурсе (на материале Томского диалектного корпуса)

Коммуникативная диалектология, межличностные отношения, говоры Среднего Приобья, Томский диалектный корпус.

Исследование выполнено в русле коммуникативной диалектологии, идея развития которой предложена В. Е. Гольдиным. Цель работы — исследовать сферу межличностных отношений в диалектном дискурсе. Данную сферу можно считать одной из основных в жизни носителя традиционной культуры, т. к. он не существует обособленно, а находится в постоянном взаимодействии с социумом. Источником материала является Томский диалектный корпус, включающий расшифровки записей, сделанных с 1947 по 2018 гг. в ходе диалектологических экспедиций в Среднее Приобье. Сегодня корпус насчитывает более 20 тыс. тематических фрагментов, разбитых на 77 тем. Для анализа было отобрано 289 текстов из Томского диалектного корпуса, маркированных темой «Межличностные отношения». Анализируемая тема является преимущественно женской: она актуализирована в 27,45% всех женских текстов и в 14,48% мужских. Кроме того, в текстах, записанных от женщин, соответствующие фрагменты, как правило, более развернуты, отличаются повышенной эмоциональностью. Тема межличностных отношений актуализируется информантами на нескольких уровнях, или в нескольких жизненных сферах. Чаще всего речь идет об отношениях между членами семьи (53,68 % текстов), при этом особое внимание уделяется отношениям между мужем и женой (37,66 % текстов), реже упоминается о дружбе (5,63 % текстов), отношениях с односельчанами — соседями, коллегами, одноклассниками (22,51 % текстов). Как правило, анализируемые фрагменты отличаются конкретностью, достаточно редко встречаются рассуждения об отношениях в целом (обычно «раньше/теперь»). Анализ контекстов позволяет выявить нормы и ценности, характерные для традиционной культуры (взаимопомощь, уважение авторитета старших, необходимость поддерживать отношения с родственниками; в семейных отношениях — терпение, верность).

Нарративное интервью в ходе учебной лингвистической экспедиции: вопросы организации и проведения

В ходе организации учебной практики студентов филологического факультета ТГУ автором доклада в течение двух полевых сезонов внедряется и апробируется такой прием записи разговорной речи, как нарративное интервью (НИ). Записано более 100 часов звучащей речи жителей старожильческих сел Шегарского района Томской области от 90 информантов. 
Ценность речевого материала, записанного в ходе НИ, связано с его межжанровой природой, объединяющей признаки интервью и беседы. Полученные тексты отражают особенности речи информантов в большей степени, чем при активном влиянии интервьюеров на ход коммуникации, например, при использовании вопросников. Нарративное интервью как прием сбора речевого материала релевантно для достижения такой цели лингвистических экспедиций ТГУ, как оценка сохранности диалектных особенностей речи жителей сибирских старожильческих сел, исследуемых с 1940-х гг. 
Подготовка студентов к записи НИ проводится в течение года и включает следующие формы деятельности: групповые и индивидуальные консультации, тренинги, самостоятельную теоретическую и методическую подготовку, осмысление опыта старшекурсников в ходе конференции по практике. Студенты осваивают базовые принципы проведения НИ — создание непринуждённой атмосферы общения, удержание коммуникативной инициативы. Регламентируются типичные этикетные ситуации, правила использования технических средств, распределение ролей в микрогруппе собирателей, особенности и функционал каждой роли, пространственно-временные параметры интервью. Изучается психологическая характеристика людей определенного поколения, история, география, топонимика мест проведения экспедиции и др. Студентам необходимо освоить арсенал языковых средств: парафразы разных типов, уместные сигналы обратной связи, контроль объема словника.

Перфектные конструкции в северо-западных русских говорах на восточнославянском фоне

В северных и западных русских, северо-восточных белорусских говорах системы видовременных категорий включают перфект, выраженный действительным или страдательным причастием прош. времени и вспомогательным глаголом быть. На примере говоров Опочецкого и Гдовского р-нов Псковской обл. будут показаны различия между северозападнорусскими системами морфолого-диатезных типов перфектных конструкций и их место среди восточнославянских систем. Как и системам перфектных форм большинства белорусских говоров, опочецкой системе свойственно строгое распределение залоговых форм причастий в зависимости от переходности/непереходности глагола. Вследствие этого в объектно-результативных конструкциях выступают н/т-причастия от переходных глаголов, а в субъектно-результативных — ш-причастия от непереходных глаголов: У меня осталши одна или две небольшие книжки, а так, вси в церквы аставлено. В большинстве русских говоров это распределение нарушено. Так, в гдовских есть безличные перфектные конструкции со страдательными причастиями от непереходных глаголов: У меня за всю жись поработано, да и погуляно. В отличие от белорусских говоров, в рус. говорах, знающих формы перфекта, агенс может быть выражен сочетанием у+«родительный/местный» падеж: В него был дом построен (Р. ед., ‘Он построил дом’), Всё уже в крысах обмолочен (М. мн., ‘Всё уже обмолотили крысы’). В северо-западных русских говорах возможно отсутствие согласования н/т-причастия с подлежащим, что для белорусских говоров нехарактерно. Опочецкая система перфектных конструкций совмещает особенности севернобелорусской и северо-западных русских систем, что соответствует со статусу опочецких говоров как переходных между белорусским и русским языками; гдовской системе присущи дополнительные, по сравнению с опочецкой, «русские» инновации.

Стилистика, лексическая семантика, грамматическая семантика, деэтимологизация, коннотации, лексикализация, языковая динамика.

В разговорной речи, публицистике и художественной литературе наблюдается вытеснение лексических и грамматических значений стилистическими. В лексике это проявляется аномальным употреблением языковых метафор, например, слова настоящий, буквально, выражение в прямом смысле (о смысле переносном), теряя собственное значение, становятся деэтимологизированными интенсификаторами. Примеры из ток-шоу и интернет-коммуникации: Ни один настоящий морж не пьет до моржевания; Я буквально умерла на месте; У моей мамы в прямом смысле слова, сорвало крышу. Она влюбилась в парня намного младше ее. Коннотациями обусловлены сужение значений, эвфемистические замены и вытеснение некоторых слов, например, утрачено слово совокупляться, происходят замены садиться → присаживаться; последний → крайний, разрастаются синонимические ряды (стандарт, шаблон, формат). В словообразовательных гнездах возникают и специфицируются референциальные различия, часто обусловленные аксиологически: прохожий, проходимец, пройдоха, ходок. На грамматическом уровне многие реликты имеют тенденцию к утрате исходного значения, например, псевдоархаизмы в современной поэзии: яко пророк провидех и писах; ямами воздушныя; из облацев тех вода: преподобному отче Корнилию. В результате деграмматизции некоторые формы лексикализуются, затем выстраиваются новые парадигмы: небеси (местный падеж) → небеси (именительный падеж) → с небесей; происходит лексикализация сочетаний: со товарищи (творительный падеж) → сотоварищи (множественное число). Меняется частеречная принадлежность слов: в ту — чем-то-есмью-пустоту; полулюди-полузмеи, то есмь наги. Таким образом, именно стилистическое значение и коннотации языковых единиц во многих случаях становятся причиной реализованных и потенциальных изменений в языке.

Особенности семантической сочетаемости в современной русской поэзии

В современной поэзии на лексико-семантическом уровне из-за установки на формальное преобразование единиц, сокращается значимость тропеических преобразований, а наиболее распространенными оказываются различные инновации, связанные с девиациями в технике сочетаемости и референции. Особого внимания заслуживают преобразования, основанные на необычной сочетаемости слов, при этом собственно метафорический компонент в них может как выдвигаться, так и оставаться в тени. Необычная сочетаемость может основываться на противоречии, которое выступает как поэтический прием и становится тропофигурой. Эффект возникает либо за счет возникновения единства противоположных, противоречивых начал (я маразмом уже здорова у Н. Делаланд), , либо за счет референтного смещения (многокомнатно замолкая у Делаланд). Разрешение противоречивых смыслов может порождать метафору (прохладноглазые дома у Б. Кенжеева). Особый случай представляют случаи возникновения у глагола необычной направленности. Иногда это явление порождается эффектом раздвоенности «Я» (в себя скучать у В. Строчкова, забыть в себя у Н. Азаровой), однако это необязательное требование: проснуться сюда у Делаланд, вздремнуть неведомо куда у А. Цветкова. Глагольное действие также может получать в поэтическом языке адресность, не свойственную ему в обычном языке: кому ты молчишь? у П. Андрукович. Необычную сочетаемость могут порождать метонимия и эллипсис: о чем ты куришь у Е. Фанайловой. Интересны и случаи появления в тексте необычной системы управления. С этой точки зрения будет проанализировано стихотворение Г. Айги «Надпись для одного друга». Последние из указанных явлений изучались Л. В. Зубовой, однако мы хотим заострить на них особое внимание с точки зрения семантической сочетаемости.

Художественный текст, имя собственное, антропоним, фамилия, термины родства, отсутствие личного имени, родство, соседство и встреча как метонимия.

В норме русский антропоним имеет трехчастную структуру — имя, отчество, фамилию — и относится к уникальному внеязыковому объекту. В докладе рассматривается примем использования антропонима в романе А. Сальникова «Петровы в гриппе и вокруг него» как способ объединить родство, знакомство, соседство и случайную встречу. Система главных и второстепенных персонажей представлена как концентрические круги: а) Петров, его родители, его жена, сын, родители жены формируют родственный круг; б) друг Игорь, его знакомый Виктор Михайлович, одноклассник Петрова, его товарищи по работе, коллеги его жены, учителя и одноклассники сына Петрова составляют ближний круг социальных связей; в) случайные попутчики в общественном транспорте, Марина и ее знакомые, играющие роль Снегурочки, Деда Мороза, Бабы-Яги, снеговика и других героев новогоднего утренника, включены в дальний круг. Гомогенность родственного круга задана уже в сильной позиции текста — заглавии, в котором фамилия употреблена в форме множественного числа, поэтому муж, жена и сын, объединенные одной фамилией, представляют разных персонажей текста, но и части одного фантомного целого, лишенные имен. Фамилия Петров выступает как дезындивидуализирующая номинация и как способ показать единство личности в синхронии и диахронии, поскольку в тексте показано взросление главных персонажей. Ближний и дальний социальные круги, напротив, наполнены именами в речи повествователя и в прямой речи персонажей. Можно рассматривать фамилию Петров и конструкцию «имя существительное + фамилия Петров в родительном падеже» как метонимию родства и встречи. Система антропонимов, в которой центр представлен фамилией, а периферия личными именами, контрастирует с конкретной топонимикой текста, описывающей перемещение персонажей по неназванному городу.

Драма «лидантЮ фАрам» Ильи Зданевича: конфликт идеи чтения и письма

Целью работы является исследование особенностей языка драмы Ильи Зданевича «лидантЮ фАрам» (опубликована в 1923 г.). Доказывается визуальный характер драмы, обсуждается роль ремарок и шрифтовых выделений в семантике произведения. Показано, что драма состоит из набора языковых структур, «твердых форм», игра с которыми является основным содержанием произведения. Вводится понятие «типосема» — слово, обогащенное шрифтовой игрой. Обсуждается графическое своеобразие произведения: ввод «дополнительных» букв в русский алфавит (латинские, греческие буквы), значимым становится и отсутствие некоторых букв русского алфавита (например, «щ»). Доказывается наличие в тексте семантической зауми. Чтение драмы преднамеренно затруднено, сопоставимо с разбором текстов на древних языках. Текст произведения можно разглядывать как графическую картину. Благодаря самодостаточности страниц как визуальных работ и того факта, что даже многостраничные хоровые партии можно читать в любом порядке в силу природы зауми — текст произведения распадается на набор независимых страниц, достойных быть показанными на художественной выставке. Зданевич действительно показывал отдельные страницы драмы. Произведение Зданевича обретает смысл (скорее, тень смысла) сложным путем, не от слов к предложению, а исключительно из контекста. Контекстом выступает соседний текст, речь Хозяина и ремарки. Иногда дополнительная информация обретается из структуры и визуальной формы самого текста. Показана эволюция творческих приемов Зданевича в рамках цикла драм «Аслаабличья».

Каламбур, идиостиль И. Бродского, полисемия, оттенок значения, научный термин, фразеологизм, словообразование.

Доклад посвящен описанию одного из видов языковой игры в поэзии Бродского — совмещению в одном означающем разных значений или оттенков значений многозначного слова. Для подобных контекстов представляется возможным использовать понятие каламбура, сущностью которого является «смысловое объединение в одном контексте либо разных значений одного слова, либо разных слов (словосочетаний), тождественных или сходных по звучанию» (В. З. Санников). Хотя понятие каламбура обычно связывается с созданием комического эффекта, ряд исследователей понимают его шире. Так, Е. Эткинд вводит понятие «трагического каламбура», в котором языковая игра, сохраняя юмористическую окраску, приобретает трагический смысл. Об изменении статуса каламбура в современном искусстве пишет и Л. В. Зубова: «нередко лирический настрой души, трагическое мироощущение, аналитические размышления, пафос утверждения и отрицания находят самый подходящий способ выражения именно в тех свойствах языка, которые раньше предоставляли материал только для речевых забав и сатиры». Это справедливо, в частности, для такого поэта, как И. Бродский, творчество которого пронизано иронией, при этом выражая глубинные, сущностные, философские смыслы. В работе рассматриваются такие типы контекстов, как перечислительные конструкции, высказывания со сравнительными конструкциями и др. Исследуются особенности совмещения значений у слов разных частей речи; совмещение в одном словоупотреблении свободного и фразеологически связанного значения; словарного значения слова и результата его семантической трансформации в поэтическом языке. Особое внимание уделяется каламбурному обыгрыванию научной лексики. Рассматриваются и случаи одновременной реализации двух значений морфемы.

Номинации «неженских» профессий: функционально-стилистический аспект

В русском литературном языке, особенно в официально-деловом стиле, для обозначения статуса, должности, профессии женщин используются, как правило, существительные мужского рода: профессор, министр, депутат, редактор. Это приводит к вариативности согласования: министр просвещения выступилА с лекцией или выступил (если речь, например, идет о министре просвещения О. Васильевой), а также столичнЫЙ омбудсмен подписала приказ о назначении или столичнАЯ омбудсмен подписала приказ о назначении. Анализ современного публицистического материала показал, что в языке СМИ в предикативных конструкциях предпочтение отдается согласованию по смыслу (премьер-министр заявилА и т. п.), а в атрибутивных конструкциях приоритетным остается грамматическое согласование (эффективный менеджер, молодой профессор и т. п.). Смысловое согласование в атрибутивных конструкциях встречается сравнительно редко и имеет оценочный, пренебрежительный оттенок (например, липовая волонтер, или в Раду как на подиум). Вместе с тем наблюдается рост количества дериватов женского рода от существительных, обозначающих профессии, а также конкуренция в их употреблении: автор — авторша — авторка; директор — директорша — директорка.

Изъяснительная конструкция в аспекте формирования художественного дискурса  (на материале романа Л. Н. Толстого «Война и мир»)

Конструкция изъяснительного предложения может рассматриваться и как средство формирования художественного дискурса, и как эффективное средство его анализа. Результаты сравнительного (в том числе с использованием количественных показателей) анализа парадигматики и синтагматики лексико-синтаксических моделей сложноподчиненного предложения (ЛС-моделей) на материале речевых партий Пьера Безухова и Николая Ростова в «Войне и мире» Л. Н. Толстого, позволяя продемонстрировать стратегии презентации картины мира персонажа, обладают объяснительной силой. Сплошная выборка позволила установить, что состав лексико-синтаксических моделей, формирующих этот сегмент дискурса, не имеет принципиальных различий у данных персонажей: и в том, и в другом случае доминируют модели, содержащие в качестве опорного слово со значением ментальности; регулярно, хотя менее активно используются модели со значением эмоционального состояния и восприятия; незначительны в количественном отношении модели с опорными словами речи, воли, бытия. Возможность выявить специфические стратегии презентации внутреннего мира персонажа дает как обращение к парадигматике моделей, так и учет сложной знаковой природы изъяснительного предложения, предстающего и как знак-символ, и как знак-индекс (Ч. С. Пирс). Так, самая многочисленная из представляющих Пьера группа ЛС-моделей с опорным словом ЛСГ «понимание» благодаря индексальному характеру контактной рамки формирует ряд характерных ситуаций, в том числе ситуацию заблуждения.

Стилистические особенности бессоюзных сложных предложений с изъяснительными отношениями в литературных путешествиях конца XVIII — начала XIX в. (от Д. И. Фонвизина до А. С. Норова)

Бессоюзные сложные предложения, изъяснительные отношения, литературное путешествие, стилистика.

В докладе рассматриваются стилистические особенности бессоюзных сложных предложений с изъяснительными отношениями в эпоху становления современного русского литературного языка. Материал для анализа — литературные путешествия конца XVIII — начала XIX в.: «Путешествие во Францию» Д. И. Фонвизина, «Письма русского путешественника» Н. М. Карамзина, «Путешествие по Сицилии в 1822 году» А. С. Норова и ряд других. Жанр литературного путешествия является одним из самых свободных жанров, предоставляющий автору возможности для эксперимента. Бессоюзные сложные предложения с изъяснительными отношениями представлены в исследуемых текстах не так широко, как другие типы, но они практически всегда экспрессивны. Одной из особенностей описания в путешествиях является представление читателю нового места, события. Особому эффекту неожиданности в таких случаях нередко способствуют бессоюзные сложные предложения с изъяснительными отношениями с опосредованными отношениями: Я выбежал на палубу: прекрасное зрелище! (Н. М. Карамзин «Письма русского путешественника»). Такие конструкции нередко сопровождаются эмоциональным восклицанием. Интерес для анализа вызывает также выбор автором путешествия глагола в первой части бессоюзного сложного предложения: «воззри», «вопиет» и «вижу» у А. Н. Радищева в «Путешествии из Петербурга в Москву», «посмотри» у К. Н. Батюшкова в «Прогулке по Москве».

Конструктивно-семантическая роль межъязыковых омонимов в современной поэзии

Современное межъязыковое взаимодействие актуализирует использование двуязычных омонимов в поэтической речи в качестве одного из частных приемов лингвопоэтики, направленного, с одной стороны, на полисемантические возможности межъязыковой интерференции, а с другой стороны, на конструктивно-визуальные способы исследования словообразовательного потенциала. Вместе с тем, функциональные свойства межъязыковых омонимов устанавливаются общей художественной системой поэтического текста, который может быть ориентирован как на использование поэтики «асимметрии языкового знака» в ассоциативном уплотнении семантики, так и на языковую игру с синтезом языковых форм в каламбурах. Межъязыковые омонимы, обозначенные латиницей, маркируют выход текста за пределы единой языковой системы, становясь знаком поэтической выразительности, заданном определенной авторской интенцией. Межъязыковая омонимия как результат влияния иностранных языков на создание межъязыковых звукосмысловых соответствий была отмечена в ряде работ, посвященных изучению поэтического билингвизма. Однако специальных работ о межъязыковой омонимии/омофонии в поэтической речи в настоящее время не было выявлено. Доклад представляет собой попытку определить три способа использования межъязыковых омонимов в поэтической речи: 1) в качестве трансноминантного кода, основанного на игре значений двуязычного омофона и его интертекстуальных проекций или контекстуальной антонимии (в поэзии Н. Делаланд); 2) выделение иноязычного элемента в графическом переоформлении слова как способ потенциального словообразования (в поэзии Е. Кацюбы); 3) ироническое восприятие звуковой формы иноязычных слов в качестве языковой игры с квазикогнатами или «ложными друзьями переводчика» (в поэзии В. Строчков).

Македонская художественная проза стала интенсивно развиваться после 1945 г, когда македонцы были признаны как нация и получили возможность развивать свою литературу и культуру. В короткий срок в македонской прозе появились жанры рассказа, повести и романа (С. Яневский. «Село за семью ясенями», 1952). Роман с первых шагов своего развития демонстрирует стремление к разнообразию тематики. Об этом свидетельствует, в частности, зарождение исторического романа. Этот жанр делал во второй половине 1950-х гг. первые шаги, но дебют был успешным: и ряд произведений до сих пор пользуются интересом у читателя. Стале Попов (1902–1965) является одним из родоначальников жанра романа и автором первых опытов исторического повествования в македонской литературе. Он обратился к теме векового сопротивления населения Македонии Османской Турции, противостоянию ислама и христианства, что стало основой сюжетов исторических романов и повестей писателя («Толе Паша», 1956; «Дилбер Стана», 1958; «Смуглянка Ангя», 1958). Героический народный характер, сформированный за долгие годы турецкого ига, был в центре внимания исторического повествования С. Попова. «Смуглянка Ангя» — один из самых известных романов писателя, название которого взято из одноименной народной песни. Действие происходит в середине XVI в., в эпоху Сулеймана Великолепного, когда недалеко от родного города героя народного эпоса Марко Королевича Прилепа вспыхнуло Мариовское восстание В основе сюжета романа лежат распространенные фольклорные мотивы о девушке, стойко отвергающей изощренные попытки заставить ее принять ислам. Другой сюжетной линией является судьба ее брата-близнеца, которого турки отобрали у родителей, чтобы сделать янычаром. Для поэтики романа характерно переплетение романтических и реалистических черт.

Всеволод Рождественский — переводчик белорусской и украинской поэзии. По материалам семейного архива (К 125-летию со дня рождения)

Поэт Всеволод Рождественский внес свой вклад в искусство художественного перевода. В 1920-е гг. в издательстве «Всемирная литература» он переводил в основном западноевропейскую поэзию. Позднее в 1930–1950-е гг. руководством Союза Писателей СССР в рамках государственной политики Дружбы народов он был привлечен, как и другие российские поэты, и как опытный переводчик к созданию стихотворных антологий поэзии «братских республик». Он переводил поэтов Прибалтики, Казахстана, Украины и Белоруссии. За время этой работы завязались не только творческие, но и личные отношения: Рождественский не раз бывал на родине переводимых им поэтов. Он относился к этой, казалось бы, не самой главной работе с большим энтузиазмом. Переводя других, он открывал для российских читателей новый мир, часто созвучный его собственному поэтическому миру. Практическая работа Рождественского, проводившаяся часто «по заказу», по подстрочникам и нередко для заработка в не очень «поэтические» времена, вместе с тем вызывала у него размышления о теории перевода, о его принципах, что отразилось в его некоторых письмах. Литературная критика отмечала у Рождественского строгую взыскательность, чувство чужого слова и стиля. Рождественский не только входил в редколлегии стихотворных антологий, но не раз становился их главным редактором. И переводимые им поэты с благодарностью ценили его труд. В семейном архиве Рождественского сохранились письма к нему белорусских и украинских поэтов, представляющие историко-литературный интерес. В докладе приводятся эти не известные ранее эпистолярные материалы, демонстрирующие еще один аспект творчества поэта Всеволода Рождественского.

Тема Холокоста в сербской литературе 2-й половины ХХ в. (на примере трилогии «Семейный цикл» Данило Киша)

Данило Киш (1935–1989, Kiš) ― выдающийся югославский и сербский прозаик, поэт, драматург, эссеист, лауреат многих литературных премий, на родине и за рубежом, член-корреспондент Сербской академии наук и искусств (1988).
Романы «Сад, пепел» («Bašta, pepeo», 1965) и сборник рассказов «Ранние горести» («Rani jadi»,1970), вместе с романом «Песочные часы» («Peščanik», 1972), позже объединенные самим писателем в «Семейный цикл», или в духе лирической иронии», характерной для Д. Киша, ― «Семейный цирк», ― демонстрируют полностью сформировавшийся индивидуальный стиль, достигший в «Песочных часах» полного выражения. Тематически это история одной семьи, разрушенной трагическими событиями ХХ в. В произведениях присутствуют все повествовательные модели и приемы, делающие стиль Д. Киша индивидуальным и узнаваемым. Ключевые понятия ― фигура отца, документ, сны и явь, смысл и бессмысленность жизни, изгнание и страдания изгнанника, мысли, чувства и послания преследуемых жертв, ― складываются в коллаж и становятся константами повествовательной манеры Д. Киша. Для его произведений характерно отсутствие линейного сюжета, фрагментарность и циклическая структура повествования, поток сознания, постоянная рефлексия автора и персонажей. Использование приемов постмодернизма не является для Д. Киша самоцелью, для него это только способ найти художественные средства для описания крупнейшей трагедии ХХ в., наложившей отпечаток на его личную биографию.
Тему Холокоста в сербской литературе развивали и продолжали А. Тишма (Tišma), Д. Албахари (Albahari), Дж. Лебович (Lebović), Ф. Давид (David).

Сатира, комедия, традиция, жанр, спектакль, южнославянская драматургия, театр, обличение, юмор, быт, действительность, общество.

Статья посвящена зарождению политической сатиры в Далматинско-Дубровницком регионе (Хорватия) и Сербии. Дубровницкий драматург Марин Држич (1508–1567) явился основоположником комедийной традиции у южных славян. В своих комедиях он обращается к проблемам социального и нравственного образа жизни дубровчан. Его первый опыт проявился в комедии «Шутка над Станцем». Эта пьеса — обличительное слово драматурга в адрес знатной дубровницкой молодежи. Он критикует старшее поколение торговцев, обращаясь к типичной и повседневной дубровницкой действительности. В комедиях «Скупой» и «Дундо Марое» М. Држич использует для характеристики персонажей политический контекст.
Сербский прозаик и драматург Бранислав Нушич (1864–1938) в своих комедиях «Народный депутат», «Подозрительная личность», «Госпожа министерша», «Мистер Доллар» подвергает осмеянию борьбу за власть, стяжательство, ложь и приспособленчество. В них переплетаются бытовая сатира с сатирой политической. Успех этих пьес — в жизненности, колоритности комических образов и ситуаций. Автор саркастично раскрывает коррумпированность и бюрократизм чиновников в современном ему обществе.
Современный сербский драматург и киносценарист Душан Ковачевич (1948) обращается к жанру сатирической комедии, в которой освещает душевный кризис человека — жертвы общественной атмосферы. Особенно колоритна в этом отношении пьеса «Балканский шпион». Главный герой, переживший советско-югославский конфликт 1948–1953 гг., пребывая в ситуации тотальной слежки и доносов, начинает подозревать в шпионаже своего квартиранта, приехавшего в Белград из Парижа.
Комедии М. Држича, Б. Нушича и Д. Ковачевича представляют развитие жанра политической сатиры, который осваивают Национальные театры Сербии и Хорватии.

Книга О. Гника «Мой атлас Чехии» как пример междисциплинарности в образовании

Чешская литература, Чехия, Ондржей Гник, литературоведение, детская литература.

Ондржей Гник — чрезвычайно интересная личность, совмещающая в себе разные таланты. Он известен не только как современный чешский поэт, прозаик, оратор, автор популярных книг для детей, но и как серьезный исследователь в области дидактики и литературоведения. Более десяти лет Гник занимал должность доцента и заведовал кафедрой чешской литературы в Карловом университете в Праге, однако недавно принял решение перейти на педагогический факультет университета города Усти над Лабем. Его авторству принадлежит множество научно-исследовательских работ, он регулярно участвует в различных международных мероприятиях, а его честное непредвзятое мнение по вопросам культуры и образования интересно многим. Книга, которую бы хотелось представить вашему вниманию, является любопытным экспериментом, который решил осуществить О. Гник, и результат этого эксперимента получил название «Мой атлас Чехии» (2017). Писатель попросил детей из самых разных уголков страны написать небольшие зарисовки к тому, как они видят свои любимые места Чехии, тот родной край, в котором они живут, а после, как профессионал, придал этим очеркам литературную форму. Надо отметить, что иллюстрировал книгу известный современный художник Йиржи Вотруба, чьи картины были представлены более чем на пятидесяти выставках по всему миру. В итоге этой кропотливой работы получилась книга, которая по сути своей является и развивающей книгой для детей, и справочником по географии и истории Чехии; на ее страницах также можно проследить эволюцию языка, особенности стилистических приемов. «Мой атлас Чехии» можно использовать и как учебное пособие для изучающих чешский язык и культуру этой прекрасной страны.

Создание виртуального Музея славянских Культур как насущная задача современной славистики

Цифровизация, виртуальный Музей Славянских Культур, русское языковое пространство, культура славян в инославянской среде, славистика.

Создание виртуального Музея Славянских Культур (ВМСК) позволит существенно увеличить славянскую культурную составляющую в цифровом информационном пространстве. Его строительство фактически уже началось. С 2018 г. российские ученые из Института славяноведения РАН участвуют в Международном (Бельгия-Россия-Болгария) научном проекте «Разнообразие и взаимодействие письменных культур южных и восточных славян в XI–XX вв.» (проект ERA NET RUS Plus и РФФИ, грант 18-512-76004), написав для ВМСК свыше 60 музейных статей. Особенностью данного проекта является то, что музейные материалы будут не только опубликованы, но и размещены на русском (см. сайт Болгарской Академии наук https://www.sesdiva.eu) и английском языках (см. соответствующий сайт Гентского университета). Последнее будет способствовать возникновению действенного противовеса имеющему место сужению русского языкового пространства в мире и, соответственно, его посреднической роли в распространении знаний о культуре славян в инославянской среде. Если принимать во внимание то обстоятельство, что английским языком в мире пользуются около 1,5 млд человек, то актуальность дальнейшего строительства ВМСК становится очевидной. Размещаемые в нем материалы должны касаться культур не только южных и восточных, но западных славян, и не ограничиваться только культурами письменными. Решающее значение имеет формат самих музейных статей, сопровождаемых 8–10 иллюстрациями. Их не следует уподоблять статьям из различного рода специализированных энциклопедий, «речников» и справочников, чрезмерно перегружать научными фактами, историей изучения вопроса и подробной библиографией. Такой материал более разумно выносить в «теги» с общим объемом не более 2–3 с. Основная же часть статьи (5–6 с.) должна иметь герменевтический характер.

Литературно-художественный текст и преподавание славянских языков в межкультурном контексте

Литературный текст, языки, культура, славянские литературы, интертекстуальная компаративистика.

В докладе рассматривается статус литературно-художественного текста в изучении и преподавании иностранного языка. Констатируется, что изучение иностранного языка, литературы и культуры, хотя имеют одни и те же или подобные теоретические и методические рамки, различаются в той мере, в какой сами дисциплины и явления, которыми они занимаются, различаются между собой. Когда речь идет об изучении славистики, то сербские слависты, в основном, разделяют ту точку зрения, в соответствии с которой различаются три вида изучения славянских языков: как родных, инославянских и иностранных. В этом смысле формируется потребность в развитии особой методики изучения сербского, русского и других славянских языков как инославянских. Но этот раздел методики пока еще не сложился как целостная и самостоятельная дисциплина в методологическом и теоретическом смысле. Тем не менее, можно заключить, что в этой области определенные методики, как, например, методика противопоставительного анализа в преподавании славянских языков в инославянской среде и методика сравнительного изучения литературно-художественного текста в инославянском контексте, заняли значительное место в лингводидактике, в методике преподавания и в лингвокультурологии. По этой причине в докладе произведения русских и сербских писателей проанализированы с точки зрения сопоставления и возможностей такого подхода в изучении славянских литератур. В работе принимается во внимание изучение культуры, течений в гуманитарных науках, актуализирующих вопросы теории методики и практики сопоставительного изучения славянских литератур в мультикультурном контексте.

Эмфазы как места наибольшего напряжения текста (от Л. Толстого до М. Кундеры)

Эмфаза, Шмелев, Кундера, чешская литература, русская литература.

Художественный текст, как правило, высылает сигнал о своей смысловой неоднородности, о семантической насыщенности того или иного своего фрагмента, о том, что он напряжен. Таким формальным сигналом, маркирующим места наибольшего напряжения текста, может быть появление неологизмов или архаической лексики в стилистически нейтрально выдержанном тексте, сбой ритма или нарушение системы рифм в поэтических произведениях. Эмфазы, слова, выделенные курсивом, относятся к местам наибольшего напряжения текста. Они могут быть местоимениями, достаточно произвольно наполняемые художественным смыслом («Вот оно» — подумал князь Андрей на поле Аустерлиц), словами с прозрачной семантикой (Европа выкинула и ее поганый выкидыш был радостно принят в России — пишет Шмелев). Эмфаза может быть символом: «соленый виноград» Шмелева, можно наблюдать определенную систему эмфаз («Обыкновенная история» Гончарова). Эмфазы, как правило, связаны с подтекстами произведения («Смешные любови» Кундеры). Учитывая экстравертность чешской литературы, можно заметить двойную функцию эмфаз в чешских художественных текстах, кроме указания на скрытые смыслы художественного целого, они имеют еще и интертекстуальную направленность.

Богемистика; декаданс; Йиржи Карасек; чешская литература; fin de siecle

Литература чешского декаданса зародилась в общеевропейском контексте и в то же время отразила национальные духовный и политический кризисы конца XIX — начала XX вв. Видимо, неслучайно интерес к творчеству Йиржи Карасека из Львовиц (1871–1951) возвращается теперь, с началом «эпохи неопределенности», отчасти эмоционально резонирующей с ощущениями западных обществ того времени. В Чехии и за ее границами Йиржи Карасек известен как поэт декадентского направления, издатель и коллекционер искусства. Вместе с тем Карасек оставил немало прозаических произведений, интересных для изучения не только в свете феномена прозы поэта, но и как образец чешской декадентской прозы эпохи fin de siecle.
 В прозаическом наследии Й. Карасека можно выделить три этапа: ранний, до 1900 г., включающий прозу небольшого объема сентиментального, дневникового характера, в центре которой мысли и рассуждения декадентского героя. К этому периоду относятся новелла «Stojáte vody» (1893), романы «Mimo život» (1894) и «Gotiská Duše» (1900). Творчество второго, исторического, этапа, с 1900 до 1925 г. становится результатом увлечения Карасека историей и магией. В этот период выходят сборники сказок и легенд, а в журнале Moderni revue публикуются романы «Román Manfreda Macmillena» (1907), «Scarabeus» (1908), «Ganymedes» (1925), объединенные в трилогию «Romány tři mágů» и переизданные отдельной книгой лишь в 2012 г. И третий этап, реалистический, представлен автобиографическими произведениями, в частности романом «Ztracený ráj» (1938).
Фундамент прозы Карасека на каждом этапе образует декадентский пространственно-временной континуум, а «декаданс» в сознании персонажей становится не просто эстетическим мироощущением, но национальной философией.

В докладе предполагается рассмотреть творческую историю создания первого в украинской литературе исторического романа. П. А. Кулиш (1819–1897) работал над «Черной радой» около пятнадцати лет. Существуют русский и украинский варианты текста произведения. В современном украинском литературоведении этой теме посвящены работы А. С. Федорука. Задача данного исследования состоит в анализе соотношения русского и украинского вариантов текста романа с опорой на базовые работы по этой теме. Это позволит описать процесс художественного осмысления автором трагических событий истории Украины XVII в. Художественное решение этой темы в поэтике романа составляет этап в развитии украинского национального самосознания. П. А. Кулиш в поэтике романа «Чорная рада» воплощает не только свое осмысление трагического прошлого Украины, не только свое понимание историософии в целом, но и свою концепцию будущего Украины в ее отношениях с Россией. С точки зрения П. А. Кулиша, будущее Украины заключается в культурном росте нации в составе России.

В украинской культуре рубеж ХIХ–ХХ вв. прошел под знаком противостояния поколений, сущность которого наиболее ярко отразил несправедливо забытый и до сих пор малоисследованный литературный критик М. Евшан (1889–1919). Автор многочисленных статей о новых явлениях в украинской литературе (и поэтому чаще всего причисляемый к адептам модернизма), Евшан лозунг обновления сделал центральным в своей эстетической концепции искусства. Свои идеи критик отразил в серии работ на страницах журнала «Українська хата», давшего название целому направлению писателей, группировавшихся вокруг издания. Для украинской литературы нового времени такое противостояние «старых» и «молодых» было первым и поэтому обладало своими отличительными чертами. Новое искусство, позиционирующее себя в качестве новой художественной системы, которая противостояла предыдущему развитию культуры, не смогло полностью оторваться от своих предшественников. Первые ростки обновления, характерные для модернизма, критик увидел в произведениях старшего поколения писателей. Развивая идеи западноевропейской философии и культуры, Евшан поставил перед собой цель «пробить окно в Европу для украинской литературы». Наиболее последовательно эти идеи М. Евшан воплотил в своих работах «Проблемы творчества», «Борьба генераций и украинская литература», «Леся Украинка».

Македонская литература, фольклор, волшебная сказка, постмодернизм, интертекст.

Новеллистика и крупная эпическая форма В. Урошевича сыграли важную роль в формировании в македонской литературе 1960–2010-х гг. постмодернистского литературного течения. Эпоха постмодерна, развенчивая все предыдущие мифологические представления, не оказывается свободной от мифологической основы. Автор работает с различными традициями, текстами и жанрами: ведет виртуозную игру с фольклорной традицией македонской волшебной сказки, встраивая ее в современный литературный контекст, смешивая фантастическое и реальное. Повесть-сказка «Невеста змея» (2008) стала знаковым произведением македонской литературы, она обладает типичными персонажами для фольклорной волшебной сказки и классической для канонических сюжетов схемой «потеря — поиск — обретение». Но герои-помощники значительно отличаются от своих прообразов из македонских народных сказок, главный герой заручается поддержкой Змея (метаморфоза: он из героя-похитителя превращается в героя-спасителя), происходит трансформация традиции и осложнение сюжета изображением нижнего мира (реального города), где автор обращается к булгаковскому опыту (аллюзии к «Мастеру и Маргарите» М. А. Булгакова) на уровне интертекста. Таким образом, можно сделать вывод, что автор нарушает классическое построение волшебной сказки и создает свою, между мифом и реальностью, обращаясь к проблемам современного общества. В творчестве В. Урошевича идет четкое противопоставление реальности обыденной (материальной) и реальности мифологической (духовной), при этом они находятся рядом, достаточно зайти на мельницу и сказать «тайные условленные фразы», чтобы перейти из одного мира в другой.

«Возродительный процесс» 1970–1980-х гг.: изучение литературы мусульманской общности в Болгарии

Во время «возродительного процесса» — проводившейся в НРБ в 1970–1980-е гг. государственной политики болгаризации, целью которой было формирование «моноэтничного» социума, — представители мусульманской общности подверглись насильственной ассимиляции, так что их культурная идентичность оказалась под угрозой. В Болгарии и России до недавнего времени «возродительный процесс» представлял интерес в основном для историков и политологов. Однако вышедшая в 2015 г. в Болгарии антология произведений мусульманских авторов («Когда у меня отняли имя. „Возродительный процесс“ в литературе мусульманской общности 70–80-х гг. XX в.») свидетельствует о восприятии этого феномена как актуального культурологического и литературного явления. Издание вызвало в Болгарии неоднозначную реакцию: книга была с восторгом встречена многими читателями, но при этом подверглась нападкам со стороны националистов. Столь разные оценки свидетельствуют о немалом межэтническом напряжении в современном болгарском обществе. Одна из основных причин, заставивших составителей антологии обратиться к периоду болгарской истории и культуры 1980-х гг., — политически мотивированное насильственное исключение представителей мусульманской общности из социокультурного и литературного контекста Болгарии. Изучение наследия мусульманских поэтов и прозаиков направлено в первую очередь на определение специфики антитоталитарного течения в болгарской литературе эпохи социализма.

Современная чешская литература; постмодернизм; Д. Годрова; мифопоэтика; пространство

Современная чешская писательница и теоретик литературы Д. Годрова в своем труде «Роман-посвящение» (1993/2014) рассматривает специфику формирования и развития жанра романа-инициации в европейской литературе. Годрова переосмысляет путь формирования художественной условности произведения: представляет его как логический процесс вычленения из синкретического сознания субъективного повествования — вербализацию мифа и его дальнейшую перцепцию. Пространство в «Романе-посвящении» для Годровой становится способом актуализации архетипических представлений человечества.
В своем докладе мы проанализируем несколько ключевых линий при характеристике пространства: анализ пространственных дихотомий, перемещение персонажей (временные дихотомии), символы. В «Романе-посвящении» Годрова характеризует любое знание с двух точек зрения: внешней — экзотерической, и внутренней — эзотерической. Инициация, процесс перехода, таким образом, может представлять собой не только переход между различными эксплицитно выраженными в тексте пространствами, но и процесс перехода между внутренней и внешней сторонами знания.

Постановки комедии Н. В. Гоголя «Ревизор» на Балканах в 1920-е гг.

История постановок комедии Н. В. Гоголя «Ревизор» в Сербии — обширная, сложная и малоисследованная тема. В 1920-е гг. возникают новые постановки комедии Гоголя, которые связаны с приездом в Югославию многих русских актеров и режиссеров-эмигрантов. Главным из них стал Юрий Львович Ракитин (наст. фамилия Ионин) — крупнейший югославский режиссер и педагог первой половины ХХ в. Ученик К. С. Станиславского и В. Э. Мейерхольда, Ракитин предложил свою интерпретацию «Ревизора», дважды поставив его (1921, 1930 гг.). 
Бросается в глаза, что ракитинская трактовка нарушала явно выраженные запреты драматурга. Например, Хлестаков предстает сознательным лгуном. У Гоголя, напротив, в разрыве с амплуа корыстного прохвоста и негодяя состояла новизна образа главного героя.
Для Ракитина Хлестаков, роль которого исполнил А. Златкович, — «принципиальный мистификатор и авантюрист» («Застава», 1921, № 297). Таким образом подчеркнуто гротескное начало гоголевских героев, которое должно было усилить трагическое звучание пьесы.
Вторая постановка только усилила те тенденции, которые были заявлены в первой. Ее особенностью стало то, что главные роли исполнили русские актеры, бывшие мхатовцы П. Карпов (городничий) и В. Греч (Анна Андреевна). Причем русские актеры подавали реплики на русском языке, а сербские — на сербском. 
Постановки Ракитиным «Ревизора» совместили две противоположные тенденции в развитии русского театра начала ХХ в.: психологический (по заветам Станиславского) и гротескно-буффонадный (каким его видел Мейерхольд). Это позволило увидеть зрителям в Белграде «другого» Гоголя, отличающегося от того, к которому они привыкли.

межвоенная Польша; русская литературная эмиграция; русско-польский культурный диалог

Для многих представителей русской культурной эмиграции, волею судеб оказавшихся в Польше, эта страна стала лишь временным прибежищем в их долгом эмигрантском пути. Однако были и те, кто приехал сюда не случайно и оставался здесь до конца жизни. Многие имели польские корни, дружеские связи и тесные контакты с польской интеллигенцией. Своим высоким предназначением они считали сохранение русского культурного наследия в условиях эмигрантской жизни. Такие «русские поляки», как С. Кулаковский, В. Фишер, Д. Бохан, Д. Клингер, Л. Гомолицкий, Ф. Зелинский, М. Хороманьский и другие, сыграли важную роль в развитии русско-польских литературных и культурных связей в 20-е–30-е годы ХХ века. В творчестве многих из них органично сочетались особенности русской и польской культуры. Они сотрудничали с польскими журналами и русской эмигрантской прессой, писали рецензии на многие произведения польских авторов. Зачастую русский язык вытеснялся в их произведениях польским. Они начинали ощущать себя представителями и польской культуры. Многие становились переводчиками произведений польской литературы. Благодаря этим переводам русский читатель смог познакомиться с ее лучшими образцами, а контакты с представителями русской культурной эмиграции пробуждали среди польских литераторов интерес к современной русской литературе как в эмиграции, так и в метрополии. Судьбы этих людей, их творчество в значительной степени определили русско-польский культурный диалог межвоенной Польши.

О способах маркирования и выражения комплементов в болгарском языке

Болгарский язык, комплементы, маркирование, факультативность, типология.

Комплементы — это обязательные участники (аргументы) ситуаций, выражаемых глаголами. Для наблюдений использован Словарь валентностей болгарского языка, версия из 9574 глагольных лем с валентностными рамками, которые отражают семантические ограничения для участников. Рамки извлечены из синтаксического корпуса болгарского языка Бултрибанк (https://universaldependencies.org/). Известно, что болгарский язык — не только нулевосубъектный, но и язык, при котором большая часть комплементов факультативны, т. е. под влиянием дискурса могут остаться невыраженными, но подразумеваться, исходя из более широкого контекста. Вслед за Пустейовски (1995), принимается следующая классификация типов аргументов: истинные (т. е. комплемент не может быть опущен), подразумеваемые (by default, т.е. комплемент может не реализоваться) и теневые (shadow, т. е. комплемент содержится в лексической семантике глагола). В болгарском языке преобладают комплементы подразумеваемые, дефолтные. Особое внимание уделяется дитранзитивным глаголам, при которых наблюдаются разные комбинации реализации/маркирования комплементов: оба комплемента обязательны; оба комплемента факультативны; один комплемент обязателен, а другой факультативен; один комплемент теневой, а другой обязателен; один комплемент теневой, а другой факультативен. Выражаю благодарность Фонду «Научни изследвания» (МОН, Болгария) за финансовую поддержку проекта «Еволюция на граматическия строеж на българския и руския език в съпоставителен план: корпусен анализ и формални граматики» (договор № ДНТС/Русия 02/2, 14.06.2018 г.).

Конклюзив и презумптив в современном болгарском языке — сходства и различия

Эвиденциальность, конклюзив, эпистемическая модальность, презумптив, современный болгарский язык.

Целью данной работы является анализ сходств и различий между конклюзивом и презумптивом в современном болгарском языке. Обосновывается положение о том, что это две независимые глагольные категории болгарского языка, причем конклюзив представляет собой субкатегорию четырехчленной эвиденциальности. Сходство между конклюзивом и презумптивом обусловлено тем фактом, что обе категории принадлежат к эпистемической модальности. Хотя эвиденциальность, к которой причисляют конклюзив, иногда трактуется как независимая от модальности (Aikhenvald 2004), болгарский конклюзив несомненно имеет модальный характер, что позволяет говорить о частичном пересечении эвиденциальности и эпистемической модальности (Ницолова 2007, 2008) или о модализированной эвиденциальной системе (Плунгян 2011). Презумптив также является эпистемической модальной категорией, так как выражает предположение о фактическом состоянии действий или событий. Сходство между рассматриваемыми категориями обнаруживается и в семантическом компоненте субъективного утверждения, базирующемся на умозаключении. Различие между данными категориями состоит в том, что конклюзив выражает собственный вывод, заключение, обобщение и в этом широком смысле — собственно умозаключение, а презумптив является субъективным утверждением, представляющим вероятностное суждение, посредством которого говорящий дает оценку степени достоверности высказывания в сопоставлении с контрадикторным высказыванием. Анализируются также контексты совместного употребления конклюзива и презумптива. Выражаю благодарность Фонду «Научни изследвания» (МОН, Болгария) за финансовую поддержку проекта «Еволюция на граматическия строеж на българския и руския език в съпоставителен план: корпусен анализ и формални граматики» (договор № ДНТС/Русия 02/2, 14.06.2018).

Употребление болгарского конклюзива в научных и исторических текстах

Эвиденциальность, конклюзив, эпистемическая модальность, современный болгарский язык, научные и исторические тексты.

Конклюзив в болгарском языке вызывает дискуссии прежде всего в связи с его категориальным статусом и парадигмой форм. В то же время конклюзив — одна из наименее изученных субкатегорий эвиденциальной категории. Объектом исследования данной работы является употребление конклюзивных форм в научных и исторических текстах, где эти формы часто неверно трактуются как употребления индикативного перфекта. Семантика и формы болгарского конклюзива рассматриваются нами, исходя из концепций Р. Ницоловой (Ницолова 2007, 2008), Г. Герджикова (Герджиков 1984) и К. Алексовой (Алексова 2006). Анализ эмпирического материала показывает, что конклюзивные формы в исторических и научных текстах представляют собой важные употребления этой эвиденциальной субкатегории, доказывающие положение о том, что семантика конклюзива не должна сводиться лишь к умозаключению на основе следов действия (evidence after de fact; непрямой личный доступ, разновидность инференциальности, основанная на наблюдаемых результатах — см. Плунгян 2011). Анализируемые употребления, демонстрирующие несвидетельскую позицию автора, который на основе чужой информации представляет факты как свое убеждение, как собственное субъективное утверждение, убеждают, что значение конклюзива более объемное: субъективный вывод, обобщение, заключение и в широком смысле — субъективное умозаключение. Выражаю благодарность Фонду «Научни изследвания» (МОН, Болгария) за финансовую поддержку проекта «Еволюция на граматическия строеж на българския и руския език в съпоставителен план: корпусен анализ и формални граматики» (договор № ДНТС/Русия 02/2, 14.06.2018 г.).

Проблема передачи юмора в аудиовизуальном переводе с болгарского на русский язык

Юмор является одним из наиболее национально обусловленных языковых и культурных явлений. В настоящее время проблема передачи юмора в кино, телесериалах и телепередачах при переводе их с одного языка на другой стоит очень остро. При переводе аудиовизуальных материалов юмористического содержания с болгарского на русский язык наиболее сложным оказывается передача таких моментов, как языковая игра, национальные реалии, аллюзии, а также элементы разговорной речи, характерные для болгарского, но отсутствующие или редко использующиеся в русском языке (например, эмоциональные междометия или прозвища персонажей). В ряде случаев языковую игру удается передать при помощи схожей языковой игры в русском языке, но часто это невозможно, и переводчику приходится прибегать к различного рода заменам и транскреации, формированию нового высказывания на языке перевода, способного создать нужный юмористический эффект. Следует отметить, что близость языков часто вызывает дополнительные сложности. Как показывает анализ перевода ряда комедийных телесериалов последних лет, переводчики допускают ошибки, вызванные интерференцией близкородственных языков, что, в частности, приводит к нарушению принципа сохранения псевдоустности, характерного для аудиовизуального дискурса. Классический пример — перевод традиционного болгарского застольного пожелания «Наздраве!» как «На здоровье!», тогда как в русскоязычной культуре застолья используются другие традиционные формулы. Нарушение принципа псевдоустности создает у зрителя ощущение искусственности, неестественности речи, что может привести к созданию нежелательного комического или раздражающего эффекта и при этом помешать передаче содержащихся в оригинале смыслов, в том числе и юмористического пласта.

К вопросу о формировании цепочек клитик в истории болгарского языка

История болгарского языка, синтаксис, клитики, цепочка клитик, порядок слов.

В докладе показаны этапы формирования цепочек клитик в болгарском языке (по матрице, предложенной в работе: Циммерлинг А. В. Системы порядка слов славянских языков в типологическом аспекте. М., 2013) на основе данных из текстов разных периодов исторического развития болгарского языка между XI и XVII вв. (эти данные являются частью небольшого специализированного корпуса — коллекции примеров, которые иллюстрируют позиции соответствующих клитических элементов). Анализу будут подвергаться, прежде всего, следующие факторы: позиция цепочки клитик в предложении или во фразе (включая именную группу), позиция клитического комплекса по отношению к клаузальным/фразовым составляющим (препозитивным и постпозитивным), а также отдельных клитик в цепочке по отношению друг к другу. Будут сформулированы ограничения, которым подчиняется расположение этих элементов. Предлагаемые наблюдения исходят из предположения о том, что позиция клитик в цепочке определяется последовательностью (диахронической) появления данного клитического элемента в позиции, в которой располагается вся цепочка клитик. Клитика может быть генерирована в соответствующей позиции, как в случае с дискурсными клитиками (же и бо), так и быть перемещенной в кластер, как в случае с местоименными клитиками) (в матрице дательные местоименные клитики предшествуют винительным). Выражаю благодарность Фонду «Научни изследвания» (МОН, Болгария) за финансовую поддержку проекта «Еволюция на граматическия строеж на българския и руския език в съпоставителен план: корпусен анализ и формални граматики» (договор № ДНТС/Русия 02/2, 14.06.2018 г.).

Болгарский аппроксиматор -ИНА на фоне русских средств выражения приблизительности

Аппроксиматор, аппроксимативная инверсия, количественные группы, болгарский язык, корпусные исследования.

В болгарском языке имеется словообразовательный показатель аппроксимации – суффикс -ИНА [Ницолова 2008: 136-137], носитель значения приблизительности, присоединяемый к именам числительным: Тъй изминаха десетина години (Б. Райнов) ‘Так прошло лет десять’ (пер. А.Собкович).В докладе ставится задача, во-первых, на материале выборки из Болгарского национального корпуса выявить особенности синтаксического поведения количественных именных групп, включающих данный аппроксиматор, и, во-вторых, на материале параллельных русско-болгарских корпусов проследить основные способы его передачи на русский язык.Несмотря на конкуренцию с другими средствами выражения приблизительности (напр., дефисное написание двух числительных («интервальная» аппроксимация) или наречные и предложные средства), числительные с -ИНА активно используются в современном болгарском языке. В докладе представлены результаты обработки сплошной выборки из непереводных текстов Болгарского национального корпуса и показаны основные контексты употребления аппроксимативных числительных, их способность сочетаться с именами разных лексико-грамматических разрядов и семантических типов, некоторые возможности расширения количественных именных групп с аппроксиматором -ИНА, а также выбор формы согласования.Русские параллели болгарским количественным группам, включающим числительное с -ИНА, устанавливаются по материалам параллельных русско-болгарских корпусов. Особое внимание уделяется порядку слов в количественной синтагме и таким синтаксическим контекстам, в которых может быть использован болгарский аппроксиматор -ИНА, но не русская аппроксимативная инверсия.Исследование выполнено при финансовой поддержке РФФИ в рамках международного русско-болгарского научного проекта № 18-512-18003.

Болгарский язык как иностранный в Медицинском университете (София)

Болгарский язык как иностранный, студенты-нефилологи, методика, учебный материал, языковая практика.

В настоящее время в Болгарии получают высшее образование тысячи студентов разных стран и континентов. В вузах, где обучаются студенты из других стран, преподается болгарский язык как иностранный. В Медицинском университете (София) из 8300 студентов — 3100 иностранных. Болгарский язык изучают три года — на медицинском факультете, два года — на стоматологическом, фармацевтическом и общественного здравоохранения. В докладе представлены различные подходы к обучению студентов-иностранцев, специфика целей и задач, методы и приемы (в зависимости от конкретных условий и контингента учащихся), некоторые особенности преподавания болгарского языка как иностранного студентам Медицинского университета, обусловленные содержа­нием обучения. Значительное внимание в обучении студентов-иностранцев уделяется коммуникативной направленности — речевым навыкам и умениям, живой болгарской речи. Студенты стремятся овладеть болгарским языком для речевого общения, у многих студентов сильная мотивация: их пациенты — болгары.

The paper focuses on the automatic morphological analysis of a collection of Bulgarian text fragments excerpted from 17th-century-texts (the so-called damaskins). Since at the moment and to our knowledge no historic tagger is freely available for the task, we employed the Linguistic Processing Pipe with a POS tagger trained on Modern Bulgarian texts. This is the BTB Processing Pipe, with a tokenizer for Bulgarian, and with a POS tagger trained on media texts and literature, using the MATE Tool.
 First, we run the tool over the original texts, with a big number of errors coming as early as the tokenization level and subsequently at the POS level. We started to normalize the texts where in the resulting texts: a) no diacritics were present; b) symbols that are non-existent in the present-day alphabet, were replaced with their ‘successors’ (such as о, ѡ, ѻ, ꙫ = о [о]; etc.); the abbreviations for frequently written words and letter under titlo were also normalized (бь = богь). We ‘deleted’ all small ers (ь) in word endings, while within the word we replaced them with schva (ъ).
We performed a manual error analysis to see whether there is an improvement of the automatic analyses. The tagger uses some constraints with the accuracy being 0,8494 when all analysis are considered. 
Expectedly, errors are mostly found with proper nouns, imperatives, case inflected nouns and adjectives, while there is very good recognition of the syntactic functional elements of closed POS, such as conjunctions, subjunctions, prepositions, invariant relativisers (що, щото, дето), as well as pronouns.

Польское неопределенное местоимение coś и способы его перевода на русский язык

Неопределенные местоимения, семантика неопределенных местоимений, польский язык, местоимение

Цель доклада — рассмотреть семантику польского местоимения coś и способы его перевода на русский язык на материале Польско-русского и русско-польского параллельного корпуса, подготовленного в Варшавском университете (http://pol-ros.polon.uw.edu.pl/).
 Польское местоимение coś является показателем неопределенности с широким спектром значений. В русском языке ему соответствуют неопределенные местоимения разных серий с разным референциальным статусом. В нашей выборке coś менее чем в половине результатов выступает как эквивалент русскому «местоимению неизвестности» (Е. В. Падучева) что-то с конкретно-референтным статусом. 
Русское нереферентное местоимение что-нибудь в качестве эквивалента coś выступает, как показывает выборка, прежде всего в контекстах условия, цели, долженствования. В меньшем объеме в выборке представлена группа местоимений слабой определенности нечто и кое-что, которые используются в условиях недосказанности.
 Отдельное внимание в докладе уделено условиям, в которых появляются такие отсутствующие в словарях эквиваленты coś, как кто-то, как-то, какой-то. Сходство в семантике неопределенных и отрицательных местоимений демонстрирует перевод польского coś русским отрицательным местоимением.
 Выборка показывает, что в ряде контекстов возможны переводческие решения, которые приводят к ослаблению или полному отказу от семантики неопределенности. В этом аспекте рассматриваются такие приемы, как нулевой перевод, антонимический перевод. Добавление или опущение неопределенного местоимения могут привести к искажению смысла оригинала — от неопределенности к полной уверенности.
Анализ способов перевода расширяет наши представления о семантической нагрузке coś и влиянии контекста на решение переводчика.

Язык и стиль интернет-пространства СМИ: неологизмы, языковая игра (на материале болгарского языка)

Болгарский язык, Интернет-язык, медиакоммуникация, эвиденциальность, постправда.

В докладе анализируются изменения, происходящие в интернет-языке, процессы утверждения в языке неологизмов, в том числе через заимствования из английского. Обращается внимание на терминологические или претендующие на статус терминов лексемы и словосочетания в болгарском и русском языках. Структура новостных сайтов с возможностью онлайн-комментирования приводит к одновременному существованию в рамках единой темы нескольких функциональных стилей языка, в связи с чем возникает вопрос о целостности новостного текста: считать текстом только текст новостной заметки или все околотекстовое поле, включая картинки, комментарии, никнеймы и т. д. Как трактовать категорию эвиденциальности — только по вербальным признакам? Важным понятием для языка современной прессы является термин «постправда» (болг. «постистината») и вопрос достоверности информации.

Стихотворение Н. Вапцарова «Вера» («Вяра»): художественные образы «человек и жизнь» и их перевод на русский язык

Болгарский поэт Никола Вапцаров — одна из наиболее значимых фигур не только в болгарской, но и в мировой литературе. Поэзия Н. Вапцарова представляет собой высокий образец художественного мастерства, его произведения переведены на многие языки. Стихотворение «Верa» («Вяра») фактически является заглавным в творчестве Н. Вапцарова. В нем содержатся основные мотивы всего творчества поэта: вера в людей и будущее, поединок с жизнью, противостояние любви и ненависти. Центральными темами произведения являются человек и жизнь; вера и ее роль в жизни человека. Поэт прибегает к одному из наиболее характерных своих приемов — обращению к «абстрактно-монументальному» адресату — жизни. Н. Вапцаров употребляет слово живот («жизнь») с большой буквы. Этим автор одушевляет абстрактное понятие, персонифицирует его: «За него — Живота — направил бих всичко». В докладе представлен анализ двух переводов данного стихотворения на русский язык: самый первый, выполненный Б. Слуцким (1959 г.), и последний, изданный на данный момент (на 2020 г.), выполненный М. Замшевым (2009 г.).

К вопросу о методике анализа пересказывательных форм будущего времени в болгарском языке XIX в. (на примере переписки Н. Герова и его адресатов)

Косвенная эвиденциальность, будущее время, пересказ, пересказывательное формы, болгарский язык.

Доклад посвящен методике анализа пересказывательных форм будущего времени в болгарском языке XIX в. Языковым материалом исследования послужила частная переписка языковеда эпохи болгарского Возрождения Н. Герова и его адресатов. Нами были рассмотрены контексты, содержащие конструкции пересказа, введенного референциальными и перцептивными глаголами. В них пересказывательные формы будущего времени встречаются значительно реже, чем непересказывательные формы индикатива, нейтральные относительно эвиденциальности. Сложность анализа данных форм заключается прежде всего в омонимии, которая присутствует в этом случае, — в одной форме совпадают сразу два времени — будущее и будущее в прошедшем. Для того чтобы проанализировать употребление авторами указанных форм, мы прибегли к глубокому анализу контекстов, в которых они появляются. Благодаря этому методу нам удалось выявить определенную тенденцию в использовании пересказывательных форм. Широкий контекст с указанием дат и праздников в большинстве примеров позволил установить, что пересказывательными формами будущего времени описывается план будущего в прошедшем. Лишь в нескольких примерах точно определить временной план не удалось, однако, несмотря на это, мы предполагаем, что их можно рассматривать как описывающие именно план будущего в прошедшем. В этом времени формы имеют нейтральный относительно эпистемической модальности характер и выступают в оппозиции к непересказывательной форме будущего времени в прошедшем.

В основу доклада легли полевые материалы, собранные в 2017–2019 гг. во влашских (румынских) селах восточной Сербии, входящих в состав общин Заечар и Неготин. Основным пунктом экспедиционных исследований было с. Шипиково общины Заечар, находящееся на расстоянии 0,5 км от границы с Болгарией. Шипиково и несколько близлежащих сел — Градсково, Велики Ясновац, Мали Ясеновац и Халово общины Заечар и Александровац (Злокуче), Брачевац, Коилово и Црномасница общины Неготин — в период с 1878 по 1919 г. входили в состав Болгарии. После подписания Нёйиского мирного договора эти села оказались в составе Королевства сербов, хорватов и словенцев. В 1941–1944 гг. они были оккупированы Болгарией, а затем, согласно Парижскому мирному договору 1947 г., вошли в состав Югославии. Почти все эти села влашские (румынские), и только село Брачевац сербское. Жители Шипикова и др. обследованных нами сел — носители царанского (олтенского) говора румынского языка. Носителями этого говора являются большинство румыноязычных жителей общин Заечар, Неготин и Кладово в Сербии, а также соседних районов Болгарии (область Видин).
Для лексики царанского говора характерно широкое использование архаизмов, славянизмов, слов с неясной внутренней формой (регионализмов), трансформация значений лексических единиц и ассимиляция лексических заимствований из современного сербского языка.Лексических болгаризмов немного, однако они есть, например, topcă (<болг. топка) ‘мяч’, vâlnic (<болг. вълненик) ‘женская несшитая поясная одежда’, pistelca (<болг. престилка) 'фартук', propoadă (broboadă) (<болг. диал. подбрадка), lacră (<болг. ракла) ‘сундук’. Кроме того, влиянием болгарского языка можно объяснить появление в говоре ряда турцизмов: ceadấr ‘зонт’, chilím ‘ковер’, chebă ‘суконная куртка’ и др.

Научная конференция, посвященная памяти академика Н. С. Державина (1877−1953) — «Державинские чтения: современные и исторические проблемы болгаристики и славистики», проводится с 1996 г. В этом году проходят юбилейные ХХV Державинские чтения. Н. С. Державин был профессором кафедры славянской филологии Петербургского (Петроградского/Ленинградского) университета, создал в Ленинграде первый у нас в стране Институт славяноведения (1932–1934) — научное учреждение, где проводились славяноведческие исследования, выпускались научные труды. По своим научным интересам Н. С. Державин был прежде всего болгарист. Однако, исходя из его понимания славяноведения как науки комплексной, которая занимается языками и диалектами, литературой, культурой, историей, этнографией всех славянских народов, для участия в этой конференции приглашаются исследователи, работающие в разных областях славистики, освещающие разные стороны исторической и современной жизни славян. В конференции принимают участие ученые из научных и образовательных заведений Санкт-Петербурга, других городов России, из Болгарии и других стран. К Державинским чтениям всегда организуются книжные выставки, посвященные памятным датам истории Болгарии, болгарским писателям и поэтам, выдающимся славистам. В этом году планируется тематическое заседание «Эволюция грамматического строя русского и болгарского языков в сопоставительном аспекте», на котором будут обсуждаться важнейшие направления грамматического развития этих двух разноструктурных славянских языков, будут заслушаны доклады, посвященные морфосинтаксису болгарского и русского языков в их сопоставлении, грамматикализации форм и конструкций, структуре именной группы, структуре клаузы, порядку слов.

Одной из главных проблем филологии и искусства в ХХ в. стала проблема смысла творчества мастеров кисти и слова. Одни трудились над большими заказами государства, другие предпочитали уйти в «чистое искусство» (как, например, Анри Матисс). Третьи пытались совместить и то и другое, выполняя заказы частных лиц (американское искусство). Искусство Болгарии в этом плане мало чем отличалось от общих мировых тенденций. Конечно, здесь также, как в Германии и Советском Союзе, были художники, не столько задумывающиеся о смысле художественного творчества, сколько работающие в русле социального заказа, в духе времени. Однако при всей внешней ангажированности и кажущемся конформизме ряда мастеров удивительно то, что некоторым из них удавалось даже при обращении к политизированным темам и сюжетам сохранить тот вечный свет истины, который и делает произведение высокохудожественным и «вечным». Особенно это проявляется на примере творчества таких классиков болгарской живописи ХХ в., какими были Димитров-Майстора, Светлин Русев. При глубинном анализе конкретных произведений этих мастеров обнаруживаются архетипические пласты древней болгарской, а зачастую и греческо-византийской культуры, которые создают особое поле притяжения, оказывая сильное впечатление на зрителя. Как и в предыдущих докладах на тему болгарского искусства и культуры, докладчик видит главную ценность современной живописи Болгарии в неразрывности ее связей с самой историей и национальными особенностями древней Болгарии. Особое место в этом ракурсе тут принадлежит старинным болгарским иконам, а также народному творчеству, сохранившему до наших дней неповторимую самобытность и сакральную сущность.

Историко-культурные основания российско-болгарских гуманитарных связей

Традиция российско-болгарских связей имеет непреходящий характер. Можно говорить о целых эпохах взаимных влияний. Созданный на основе болгарского наречия святыми Кириллом и Мефодием древнецерковнославянский язык стал основой для русского литературного языка. Со вторым южнославянским влиянием (с XIV по XVI в.) связано изменение письменной нормы русского литературного языка. В эпоху славянского возрождения и русский литературный язык стал служить языком славянского единения. Общей историей является День освобождения от османского ига, которое стало возможным в результате победы России в русско-турецкой Освободительной войне. Яркую страницу представляет история сотрудничества в эпоху социализма, когда советский и болгарский народы имели широко развитые экономические, научные и культурные связи. Наполнен событиями и современный календарь: регулярно проводятся Дни России в Болгарии и Дни Болгарии в России, концерты ансамблей народной музыки и танца, продолжается российско-болгарский проект «Новый болгарский роман», развивается туристический обмен. Состоялись мероприятия, приуроченные к 140-летию установления дипломатических отношений между Россией и Болгарией — к международные научные конференции в МГИМО и в Болгарской Академии наук. Значительна роль российских и болгарских вузов в осуществлении культурной и научной политики, ежегодно в Санкт-Петербурге проходят Державинские чтения, организуемые славистами СПбГУ. Культурные и образовательные мероприятия проходят с участием студентов, изучающих болгарский язык в Санкт-Петербургском и Самарском университетах. Россию и Болгарию связывают глубокие отношения духовной близости. Ее обусловливают родство языков, единая православная вера, общая книжная традиция, общие исторические переживания.

Болгарские презумптивные формы в текстах детективного жанра и передача данных форм на русский язык

Презумптив, презумптивные формы, переводческие соответствия, болгарский язык.

Семантика презумптива определяется как 'Может быть (наверное, вероятно) А обладает или не обладает признаком В' [Алексова 2018: 8]. Данная семантика выражается в болгарском языке с помощью специальных грамматических форм. Презумптивные формы довольно распространены в детективах при высказывании предположения говорящего о ненаблюдаемом положении дел в настоящем или прошлом. Передача таких форм на русский язык затруднена из-за отсутствия в русском языке специфического грамматического показателя для выражения презумптивного значения. Случаи, когда презумптивная семантика дублируется лексическими средствами, как правило, не требуют специальных переводческих приемов. Значение предположения передается тогда с помощью лексических средств, присутствующих и в оригинале. В случаях, когда презумптивная семантика выражена только грамматическими формами, при переводе используются различные лексические добавления или грамматические трансформации. В докладе рассматриваются наиболее частотные переводческие соответствия болгарским презумптивным формам в русском языке. Материал для исследования собран из болгарских художественных текстов детективного жанра и их переводов на русский язык, выполненных профессиональными переводчиками. 
Исследование осуществлено в рамках международного проекта при финансовой поддержке РФФИ (№ 18-512-18003).
Алексова 2018: Алексова, Красимира. Парадигмата на презумптива в съвременния български език (върху материали от интернет). — Zeszyty Cyrylo-Metodiańskie, Кн. 7, 2018, с. 8–24.

Особенности репрезентации двуязычного болгарско-русского корпуса в Интернете

Двуязычный сопоставительный корпус, болгарский язык, русский язык, XML, база данных, интернет-репрезентация.

В докладе затрагивается вопрос о разных возможностях представления лингвистического параллельного корпуса при помощи расширяемого языка разметки (XML). Избрана eXist-db — базовая база данных XML с открытым исходным кодом (https://exist-db.org). Это решение все-в-одном для создания приложений — в нем интегрированы несколько моделей — для поиска (XQuery), для трансформации данных (XSLT), а также возможность визуализации как интернет страница (HTML). Сама лингвистическая аннотация подготавливается при помощи отдельного корпусного редактора Clark, а затем дополнительно обрабатывается. Аннотированы следующие лингвистические феномены — конклюзивы и дубитативы в болгарском и русском языках, возможности выражения категории презумтивности, формальное выражение подлежащих, конструкции дательного падежа в предикативной функции, значение разного рода клитик в двух языках. Сделана попытка интеграции этой аннотации в XML базы данных с возможностью экстрагирования по разным критериям. Код приложения будет распространяться как программное обеспечение с открытым исходным кодом. Эта работа выполнена в рамках болгарско-русского проекта «Еволюция на граматическия строеж на българския и руския език в съпоставителен план: корпусен анализ и формални граматики» (Фонд «Научни изследвания», МОН, Р България, договор № ДНТС/Русия 02/2 от 14.06.2018 г. ).

Proverbs in the Handbooks of Linguistics by Croatian Linguists in the 18th and 19th Century

Proverbs, history of Croatian language, handbooks on linguistics, Croatian language of the 18th and 19th century.

The paper explores the linguistic role of proverbs in bilingual dictionaries and grammar books written in Croatian, German or Latin during the 18th and 19th century. Croatian handbooks of Linguistics throughout history were monolingual or bilingual, that mean that the one word is interpreted in Croatian, Latin, Italian or German, or bilingual with the Croatian component usually used to teach a foreign language in Croatia. Eg. German, Italian, and especially Latin. That means that they were written in Latin, Italian, German and parallel to Croatian (Illyrian). It is well known that paremiological contents were used during the 18th century in major Croatian dictionaries in order to affirm lexemes and their role was mostly explicatory, they served as determiners of certain entries. But it has been confirmed that such contents continue to appear in the grammar books at the end of the 18th century (e.g. BlažTadijanović, Svašta pomalo, 1761), as well as those from the entire 19th century (Šime Starčević, Nova ričoslovnica ilirička, 1812, Ignac Alojzije Brlić, Grammatik der illirichen Sprache, 1833, A. W. Tkalčević, Skladnja ilirskoga jezika, 1859). Handbooks on linguistics introduce proverbial texts for several reasons, as illustrative examples of theoretical concepts and as the material for linguistic and stylistic analysis. Some authors use proverbs as examples for conversational language acquisition. Later (by the end of the 19th century) proverbs enter all of the most influential Croatian grammar books as objects of grammar analysis and stylistic analysis. Their role in the history of Croatian language is very significant as they indicate the process of standardisation of vernacular language.

Лексика романа словацкого писателя Петера Пиштянека «Rivers of Babylon» и ее передача в переводе на английский язык

Актуальность темы обусловлена несколькими причинами. Во-первых, исследование проблемы сохранения авторского стиля сатирического романа П. Пиштянека при переводе на английский язык до сих пор не предпринималось. Во-вторых, исследование восприятия словацких сатирических романов англоязычными читателями в российской филологии проводится впервые. Научная новизна состоит в том, что в исследовании впервые раскрыта специфика языка маргинальных групп периода конца 80-х — начала 90-х гг. ХХ в. в Словакии. Данный период считается переломным как для самой страны, так и для словацкой литературы. Вследствие многообразия связей в романе, социальных и культурных взаимодействий, комплекса коммуникативных проблем, возникает проблематика межкультурной коммуникации. В докладе будет проведен лингвокультурологический анализ, целью которого является выявление через речевой портрет стандартных репрезентаций носителей лингвокультурной общности: как отдельных представителей данной субкультуры, так и целой группы. Докладчик ставит перед собой задачу охарактеризовать основные лексические особенности сатирического романа П. Пиштянека и определить возможности их сохранения при переводе на английский язык. Через анализ различных социокультурных кодов рассмотрена проблематика и выявлены закономерности социокультурных изменений в Словакии в данный период.

Лингвокультурологическая эквивалентность русско-белорусских пословичных параллелей с компонентом-именем собственным в Электронном словаре активных восточнославянских пословиц

Электронный словарь, восточнославянские пословицы, русско-белорусские пословичные параллели, имя собственное, лингвокультурология, паремиология

Имена собственные являются важным объектом анализа при сравнении пословиц на материале разных языков и культур.
Объектом данного исследования являются современные русско-белорусские пословичные параллели с компонентом-именем собственным.
Вопросу имен собственных в составе белорусских и русских паремий были посвящены некоторые исследования, но в данном докладе этот вопрос рассматривается в новом аспекте.
Целью исследования является сопоставление имен собственных в современных русских и белорусских пословицах; выявление культурных коннотаций имен собственных в паремиях, а также выявление лакун, отраженных в Электронном словаре современных активных восточнославянских пословиц.
Материалом для рассмотрения послужили русские и белорусские пословицы, в составе которых есть имя собственное. Это единицы, зафиксированные в существующих словарях и в личной картотеке автора. Особое внимание уделяется русско-белорусским пословичным параллелям, отраженным в авторской работе Тетради паремиографа. Выпуск 5: Белорусские пословичные параллели русских пословиц паремиологического минимума и результатам социолингвистического опроса, проведенного автором в 2019 г. с использованием интернет-технологий.
В исследовании использован метод сопоставительного паремиологического анализа и метод лингвокультурологического анализа.
Анализ русско-белорусских пословичных параллелей показывает, что белорусские пословицы демонстрируют близость к русскому языку, которая проявляется в использовании одних и тех же имен собственных. Такое явление объясняется калькированием и русско-белорусской интерференцией. Тем не менее, не все активные русские пословицы с именами собственными отражаются в настоящее время в активном паремиологическом запасе белорусов.

Поэзия как пространство когнитивных исследований: Чеслав Милош и Говард Немеров

«Художественная» когнитивистика, вербализация чувственных данных, концептуализация, когнитивная пространственная карта, Чеслав Милош, Говард Немеров.

Понятийный ландшафт этой работы определяется дискурсом когнитивно-семиотических исследований. Материал анализа — художественные опыты мышления о мышлении (scientific thinking into poetry), представленные в поэтических текстах Чеслава Милоша Dom filozofa (1991) и Говарда Немерова The Painter Dreaming in the Scholar’s House (1977). Оба текста близки по названиям (поэт в доме философа, художник в доме ученого) и стилистике (близость к эссе). Их сюжет-нарратив представлен серией вопросов, определяющих поле современных когнитивных исследований: концептуальная категоризация мира (To see how the chaos of experience Answers to catalogue and category), ментальный образ реальности по типу когнитивной карты-обозрения, репрезентация пространства с использованием образно-схематических моделей, мультимодального кодирования информации, необходимость вербализации результатов визуальных и др. эмпирических данных (rzeczy ukazują się za pośrednictwom słów), познание мира через телесные образы (It's a bodily feeling, not an abstraction). 
 В докладе рассматриваются возможности «анализа» этих вопросов в рамках художественного дискурса. Одно из положений касается того, что оба поэта предвосхищают еще не оформившуюся к тому времени концепцию «расширенного» и телесно-воплощенного сознания» (spread mind, embodied mind).
 Как и наука, поэзия — это исследовательский дискурс, где воображение не просто сопровождает интеллект, но помогает рождению, оформлению и визуализации научных концепций.

Hungarian Proverbial Parallels of the Russian Paremiological Minimum: thematic group «Time. Patience»

Central-European linguistic area, Hungarian language, paremiology, Russian language, thematic classification.

My presentation is based on the thematic group «Time. Patience» of the Russian Paremiological minimum, highlighted by M. Yu. Kotova. This group contains 29 Russian proverbs divided into 6 sub-groups. As a result of my research in the big dictionary of the Hungarian proverbs (T. Litovkina, 2010) 55 items were identified as belonging to this thematic group. Following a thorough semantic examination of the selected proverbs, the original table of systematization was extended by a seventh sub-group «Timeliness». Further 11 well-known Russian proverbs were added to the initial compilation and placed in the corresponding sub-group. A special part of this presentation is dedicated to the paremiological aspect of the theory of the common Central-European linguistic area. This theory is supported by significant number of the Hungarian proverbs in the above thematic group having their parallels in German, Czech, Slovak and Slovenian proverbial lore.

Принципы паремиографирования в Электронном словаре активных восточнославянских пословиц

Паремиография, электронный словарь пословиц, тетрадь паремиографа, паремиологический минимум, русские пословицы, белорусские пословицы.

Объектом данного доклада являются двуязычные и многоязычные словари прошлого и настоящего, включающие русские и белорусские пословицы. В докладе анализируются традиционные паремиографические принципы, примененные в этих словарях, на фоне западных многоязычных пословичных словарей и сборников, изданных за весь период развития паремиографии. Авторы доклада впервые заостряют внимание на различии подходов к паремиографированию русско-белорусских пословичных параллелей в книжном (традиционном) и в электронном (инновационном) словаре. И это является основной целью данного исследования.
В качестве материала используются русские и белорусские пословицы, отобранные из словарей, а также белорусские пословицы, отмеченные участниками социолингвистического эксперимента, проведенного в начале ХХ в. в Белоруссии, а затем опубликованные одним из соавторов доклада в «Тетрадях паремиографа. Выпуск 5» (Котова М. Ю., Боева Н. Е. 2019).
В исследовании применены методы дескриптивного и паремиографического анализа. Соавторы приходят к выводам о перспективности разработки электронных пословичных словарей, опираясь на уже имеющиеся электронные словари пословиц, доступные в сети Интернет, и на собственную концепцию паремиографического описания пословиц в Электронном словаре активных восточнославянских пословиц, к работе над которым они приступили в текущем году.

Польское историческое наследие, язык польских студентов в Дерптском университете, разговорники для польских рабочих.

Третья Речь Посполита и Вторая Эстонская Республика, весьма разнящиеся по культурным традициям, религиозным принципам и языковому слою, кажется, не могут иметь между собой ничего общего. Однако историческое соприкосновение двух стран, а также существовавшая в течение нескольких десятилетий общая граница позволяют утверждать обратное.
Польское присутствие в Эстонии датируется несколькими этапами. Несмотря на далекий от филологии характер польского элемента, не обошлось без определенного языкового вмешательства в эстонскую действительность. Базовыми событиями, позволяющими говорить о подобном явлении, можно считать военные походы и административные реформы польского короля Стефана Батория, а также деятельность Дерптского университета, в стенах которого обучалось достаточно большое количество поляков.
Данное сообщение посвящено выявлению языковой памяти о Первой и Второй Речи Посполитой на территории современной Эстонии, а также затрагивает вопрос польской топонимики на карте современной Эстонской Республики.

Пословицы о счастье, семантика, структура, русский язык, английский язык.

Предполагается, что анализ пословичного материала английских и русских пословиц о счастье покажет отражение в пословичной картине мира англичан и русских наиболее характерных свойств языковых систем этих неблизкородственных языков, а также особенностей выражения оценки и норм типичного коммуникативного поведения. Предлагается референциально-оценочная типология пословиц. Вслед за О. Е. Фроловой (Фролова 2007: 58–59), мы выделяем следующие категории пословиц: 1) пословицы с занятыми актантными позициями; 2) пословицы со свободными актантными позициями; 3) пословицы с формально занятыми, но семантически непроясненными или опустошенными позициями предиката. Референциальные типы пословиц соотносятся с разными типами фокуса интереса говорящего. Пословицы с занятыми актантными позициями чаще имеют именной фокус интереса говорящего, оценивают человека с его характеристиками и используют разные культурные коды, отсутствие одного из них может быть значимым при сопоставлении. Пословицы с незанятыми актантными позициями имеют предикатный фокус и оценивают поведение человека, указывая на социальные нормы культуры. Пословицы третьей категории имеют сентенциальный фокус и оценивают ситуацию в целом через аллегорические образы абстрактных сущностей, которым приписываются человеческие свойства.

Первый сербский травелог о США был создан Е. Димитриевич (1862–1945), совершившей путешествие в Америку в 1919 г. В своем произведении «Новый Свет: или год в Америке», опубликованном в 1934 г., писательница представляет США как прогрессивную страну с бурно развивающейся экономикой. Особое внимание она уделяет классовым, расовым и гендерным различиям. Автор изучает жизнь разных социальных слоев, осуждает расизм и антисемитизм, одобрительно высказывается о получении женщинами избирательного права. Димитриевич знакомит читателей и с бытовыми подробностями, детально описывает американские дома и квартиры, ведение хозяйства, еду и напитки (в то время был сухой закон), одежду и т. п.
Категория Другого присутствует в любом травелоге — в путешествии происходит встреча с Другим. Осмысление Другого происходит в диалоге с Я, на фоне собственного опыта. Травелог можно считать скрытой автобиографией — в нем присутствуют не только описания страны, по которой перемещается автор, в тексте содержатся сведения и о самом путешественнике. Так мы узнаём и жизненном опыте Димитриевич (о многочисленных путешествиях по Востоку), о ее личной трагедии (на Первой мировой войне погиб любимый муж), о ее политических взглядах. Восприятие нового происходит путем сопоставления Другого со Своим, неизвестного с хорошо знакомым. Опытная путешественница Димитриевич сравнивает США не только с родной Сербией, но и с Турцией и Египтом. Необычно ее сопоставление женских собраний в Нью Йорке с турецкими гаремами.
В гендерной теории женщина воспринимается как Другой. Эта концепция сформировалась в философии экзистенциализма. Для С. де Бовуар — женщина — это Другой, существо репрессированное в социуме и декларируемое вторичным в обществе. Эта позиция Другого получает отражение и в текстах Димитриевич.

Семантическая модель дворцового храма (Часовня св. Креста в Карлштейне и собор Спаса Нерукотворного образа в Зимнем Дворце)

Часовня Св.Креста находится в замке Карлштейн, резиденции Карла IV Люксембурга, бывшего с 1349 г. императором Священной Римской империи. Замок строился, в частности, с целью защиты программы правления Карла, стремившегося сделать Чехию центром европейской культурной и политической жизни (Дворжак). Часовня располагалась на верхней террасе холма и являла собой самую высокую и мощную постройку замкового комплекса. В ней были сосредоточены доказательства происхождения власти императора. Внутреннее убранство часовни, выполненное выдающимися мастерами XIV в., имело особое мистическое значение. Так, в часовне находятся более 120 фресок работы мастера Теодорика, изображающих символическое «войско Христово», призванное оберегать знаки высшей светской и духовной власти королевства (Дворжак). Самоцветы, украшающие стены, оформление свода как неба с обоими светилами и золотыми звездами, соответствует описанию небесной горницы в Житие Святой Екатерины, литературном памятнике того же периода. Большой собор Зимнего Дворца имеет схожую семантику: это не только место, где молились, но и хранилище национального духа, духовный центр, определяющий жизнь нации.

Мифологемы европейских народов в русскоязычной прозе Т. Г. Шевченко

В докладе рассматривается ранее почти не затрагиваемая ни в украинистике, ни русистике тема русскоязычной прозы Т. Г. Шевченко, в частности его «Дневника», который по сути представляет собой настоящее художественное произведение, содержащее энциклопедические «зарисовки» того времени. Феномен и загадка творчества Шевченко состоит в том, что богатейшая поэтическая часть его произведений создавалась на украинском языке, тогда как не менее богатая по своему значению и языковому воплощению проза была написана им на русском языке.
В 1857–1858 гг. Шевченко, находясь в ссылке в Оренбургской губернии, пишет по-русски свой «Дневник», текст которого изобилует метафорами, символами и образами, что открывает нам личность Шевченко с новой стороны.
Предметом нашего исследования является функционирование и стилистическое употребление автором европейских концептуальных символов, восходящих к античной мифологии и заключающих в себе целый ряд ассоциативных культурологических смыслов для современной западной культуры.
В нашем исследовании мы остановились лишь на одном аспекте, а именно на том, как Шевченко мастерски употребляет и трансформирует образы античной мифологии, вошедшие в культуру европейских народов.
Находясь в ссылке без доступа к литературе, он, бывший крепостник, в своем «Дневнике» по памяти воссоздает и обыгрывает такие персонажи из античной литературы и мифологемы, как, например, Харон, Телемон, Бавкида, Назон, Сатурн, Феба, Амфитрион, Немизида и многих других, что свидетельствует о его эрудиции, знании и понимании европейской культуры. Соединение высокого с описанием действительности, окружавшей его в Оренбургском остроге, и бытовыми проблемами, он добивается своеобразного юмористического эффекта, сопоставимого со стилем Карамзина и Гоголя.

Лингвистические маркеры идентичности в современных словацких произведениях и их переводах

Словацкая литература, идентичность, имагология, художественный перевод, иноязычные вкрапления.

Современная словацкая литература (произведения, написанные после 1989 г.) имеет характер национально ориентированной. Одним из самых частых вопросов в произведениях словацких авторов выступает вопрос поиска национальной идентичности. Данный вопрос рассматривается писателями как прямо (например, в повести П. Виликовского «Всё, что я знаю о центральноевропеизме», рассказе М. Гворецкого «Профессиональный Центральноевропеец», в романе И. Брежной «Неблагодарная чужестранка» и др.), так и имплицитно (например, в романах П. Криштуфека «Суфлер» и «Дом глухого», в повести У. Ковалюк «Вольтижёрка»). В том и другом случае в этих произведениях присутствуют разного рода лингвистические маркеры, выражающие позицию автора. Это могут быть лексемы-реалии, иноязычные вкрапления, нелитературная лексика и др. В докладе будут рассмотрены основные группы вышеуказанных лингвистических маркеров и то, как они переданы в художественном переводе. Все вышеперечисленные произведения переведены на иностранные языки. Произведения П. Виликовского, М. Гворецкого, У. Ковалюк, П. Криштуфека — со словацкого языка на английский, а также другие языки (русский, чешский и т. д.). Немецкоязычные романы И. Брежной, словацко-швейцарской писательницы, переведены на словацкий язык, а также другие языки (английский, русский и т. д.). В докладе будут рассмотрены основные переводческие приемы при передаче языковых маркеров идентичности.

Басня, И. А. Крылов, интертекстема, мемуары, Н. С. Хрущев, перевод, политический дискурс.

Одной из самых актуальных в современной лингвистике является проблема изучения категории интертекстуальности в разных дискурсах, которой занимаются как отечественные, так и зарубежные исследователи. В центре внимания лингвистов оказались виды интертекстуальных взаимодействий текстов, типы интертекстуального включения, а также цели, способы и маркеры введения «интертекстем» (В. М. Мокиенко, К. П. Сидоренко). К интертекстемам принято относить цитаты, аллюзии, реминисценции и устойчивые выражения (паремии и фразеологические единицы), одним из источников которых служат произведения известных баснописцев. Отмечается активное цитирование интертекстовых единиц, восходящих к басням И. А. Крылова, в различных сферах общественной жизни и, в частности, в политическом дискурсе. В докладе нами рассматривается функционирование интертекстем — цитатных единиц крыловского басенного фонда в контекстуальных употреблениях, актуализированные Н. С. Хрущевым в своих публичных выступлениях во время официальных визитов в Америку в конце 1950-х гг. и мемуарах «Воспоминания. Время. Люди. Власть». Предпринимается попытка историко-этимологического комментирования анализируемых языковых явлений, приводятся иноязычные соответствия. Как показывает анализ речевой практики советского деятеля, основу корпуса актуализированных интертекстовых единиц составляют крылатые выражения — известные паремии (А Васька слушает, да ест; Кто в лес, кто по дрова) и фразеологизмы (как белка в колесе, медвежья услуга). Нередко басенный фрагмент вводится с изменениями: имеет место сегментация интертекстем; наблюдаются случаи структурных трансформаций фразеологических единиц.

О синтаксической структуре болгарских пословиц и их английских пословичных соответствий

Болгарские пословицы, английские пословицы, паремиологический минимум, синтаксическая структура пословицы.

При изучении паремий недостаточное внимание отводится освещению грамматических вопросов, в частности анализу и описанию логико-синтаксических моделей построения пословиц во многих языках.
Объектом доклада являются болгарские пословицы, эксцерпированные из опубликованных ранее результатов паремиологического социолингвистического эксперимента, проведенного под руководством профессора Санкт-Петербургского государственного университета М. Ю. Котовой.
Целью исследования является систематизация синтаксических структур болгарских пословичных параллелей в сопоставлении со структурами английских пословичных параллелей. Наиболее активные и жизнеспособные структуры сложного предложения пословиц паремиологического минимума как образного и экспрессивного национального языкового фонда позволяют выявить структурно-синтаксические соответствия/несоответствия между пословицами не только славянских языков. Соответствия отмечены, например, в структурах сложного предложения у пословиц так называемого глобального типа: болг. Кучето лае, керванът си върви; англ. The dogs bark, but the caravan goes.
Синтаксическая структура пословицы наряду с её семантической структурой является одним из маркеров (proverbial markers), которые представлены в каждом языке определенными структурными типами предложений. В ней проявляются универсальность/неуниверсальность «архитектуры пословиц», заимствования из определенного контекста. Благодаря частотности использования пополняется «универсальный инвентарь» структурных типов предложения, который способствует идентификации пословицы от обычного предложения.
В исследовании задействован метод дескриптивно-сопоставительного анализа.

Фразеологизмы с компонентом, входящим в семантические поля «овощи/фрукты» и «продукты/еда/блюда» (на материале болгарского, русского, французского и английского языков)

В докладе обозначены некоторые особенности фразеологических единиц (далее ФЕ) с указанным компонентом на материале словарей, параллельных корпусов, WordNet и пр. Компаративистский подход позволяет выявить ряд специфических черт. Во-первых, есть определенный пласт общих понятий, тогда и по компонентному составу и по семантике ФЕ эквивалентны. Универсальной чертой во многих случаях является и удаление/ослабление семы «еда, продукт, пища» в большинстве исследуемых ФЕ. Во-вторых, непереводимость ФЕ в ряде случаев связана с тем, что компонент, входящий в семантическое поле «еда», оказывается реалией. Так, например, при переводе обречено на провал калькирование болгарских ФЕ «бистър като боза» (букв. «прозрачный как боза», значение — «мутный как боза»), «през джам сирене ближа» (букв. «сквозь стекло облизывает сирене», значение — «очень жадный, скупой»), «циганско мляко» (букв. «цыганское молоко», значение — «мастика» (крепкий алкогольный напиток)). «Боза», «сирене», «мастика» входят в рацион болгарина, но мало известны вне ее. В-третьих, есть ФЕ, структура которых одинакова в указанных языках, но компоненты отличаются. Так, для русского фразеологизма «кнутом и пряником» в английском существует «stick and carrot» (букв. «палка и морковка»), а во французском «politique du bâton et de la carotte» (то же), но также ФЕ морковь отсылает к представлению о бедности: «ne vivre que de carottes» — «жить впроголодь». Сопоставительное исследование на материале родственных и неродственных языков может привести к интересным результатам в области семантики, лингвокультурологии, языковой картины мира. Проблемы несовпадения или частичного покрытия семантических полей и отличия коконнотаций в связи с частичной десемантизацией компонентов ФЕ значимы для понимания структуры языка.

Переводы словацкой литературы на европейские языки в конце ХХ — начале ХХI в.

Перевод, художественная литература, словацкая литература, переводчик, издательство, книжный рынок.

В докладе освещается проблема переводов словацкой художественной литературы на европейские языки, включая русский, за период существования независимой Словацкой Республики (с 1993 г.). Особое внимание уделяется актуальной ситуации с переводной словацкой литературой на книжных рынках Европы и России, работе отдельных переводчиков и издательств. Анализируются предпочтения самих словаков (культурных организаций, оказывающих поддержку иностранных переводчиков и издательств) при выборе языков и произведений для перевода.
 Среди последних переводов на русский язык отмечаются: антология словацкой поэзии «Голоса столетий», двухтомная антология словацкой новеллы ХХ в. «Дунайская мозаика», «Антология современной словацкой драматургии», сборники избранных произведений классиков словацкой литературы ХХ в. М. Фигули и Д. Хробака, а также переводы романов современных писателей П. Криштуфека , П. Ранкова , В. Минача, Й. Банаша, П. Виликовского и др. Все они были осуществлены силами московских словакистов при поддержке словацкой комиссии «СЛОЛИА», работающей при Министерстве культуры Словацкой Республики.

Proverbs, Baltic-Finnish languages, Russian language, comparative research, typology.

The recent history of the paremiology of Finnish and Estonian languages has been quite active, although we do not yet have published together much. The previous great work of academician Matti Kuusi, academician Arvo Krikmann et al. was Proverbia Septentrionalia (Kuusi et al. 1985). It is an analytic collection of 900 most common and primarily mutual proverbs of the Baltic-Finnish peoples or the Finno-Ugric cognate languages spoken around the Baltic sea. The follow-up of that study started ten years later on Krikmann’s initiative. This time the proverbs chosen to the corpus were less common than in the first stage. The big database brought about and the analysis of each proverb has been in use but neither digitally nor as a book published. The challenge of defining mutual proverb types of close cognate languages led us to study in greater detail the criteria for mutuality. I have described this process through our correspondence with Krikmann during these years. (Lauhakangas 2010) The contacts and shared history with other neighbors speaking Indo-European languages has done this study interesting from the point of view of the international proverb lore. I will exemplify the differences and similarities of the Baltic-Finnish and the Indo-European (Swedish, German and Russian) proverbs in my presentation. The best tool for this analysis is the Matti Kuusi international typology and database of proverbs. (Lauhakangas 2001)

Евросоюз в американском и сербском общественно-политическом дискурсе

Стереотип, ролевые ожидания, психолингвистический эксперимент, общественно-политический дискурс.

С помощью психолингвистического эксперимента «Ролевые ожидания» было установлено, что представители американского и сербского социумов имеют стереотипные ролевые ожидания относительно Евросоюза, а также установлен характер данных ожиданий для обеих лингвокультур.
Несмотря на различия стереотипных представлений о Евросоюзе в данных лингвокультурах, и в американском, и в сербском социуме Евросоюз воспринимается как «значимый Другой».
Межкультурный анализ стереотипных представлений позволил установить, что их характер в обоих случаях определен историческим, географическим и современным политическим контекстом.
На втором этапе исследования проведен дискурсивный анализ ряда интернет-дискуссий соответствующей тематики.
Результаты анализа материала на обоих языках показали, что участники дискуссий апеллируют преимущественно к тем стереотипным представлениям, которые были выявлены в ходе экспериментов.
Данные стереотипы, в первую очередь, используются участниками дискуссий в коммуникативных стратегиях аргументации, нападения и защиты, апелляции к ложной идентичности.

Tempting fate phraseology as a superstitious schematic concept: a comparative study

Superstitious beliefs, lexicalised, schematic superstitious concepts, comparative paremiology/phraseology.

Many superstitious beliefs have become lexicalised over time and still enjoy wide circulation within and across linguistic cultures. This paper sets out to explain a culture specific schematic superstitious concept that has lexicalised in many European languages. The concept in question is that of fate but the investigation focuses on verbal manifestations of the tempting fate schema (Dixon 2015). In addition to the orientational left/right schema (get up on the right/wrong side of bed), within the tempting fate schematic concept several sub-groups of paroemias and formulaic expressions can be distinguished. The superstitious language in the study includes taboo exclamations (God damn it!), blessings and curses (give one's blessing to do someone something, To the devil with you!), oaths/vows (Cross my heart and hope to die, Over my dead body!), and warnings. An example of a superstitious proverb that can be classified as tempting fate is the warning: Nie wywołuj wilka z lasu/Nie budź licha kiedy śpi (PL), Не буди лихо, когда спит тихо (RU), Let sleeping dogs lie (GB) and Vekk ikke en sovende hund (NO). The study covers a range of fixed phraseological units and proverbial phrases in two Slavic languages, Polish and Russian, as well as two Germanic languages, English and Norwegian. The research will detail both linguistic and conceptual equivalence regarding this superstitious concept and approaching it from linguistic and cultural perspectives.

В. С. Караджич, переписка, сербская грамматика, сербский фольклор, немецкие просветители.

Деятельность сербского просветителя Вука Стефановича Караджича (1787–1864) тесно связана с представителями немецкой науки и культуры, которые высоко оценивали его работу, принимали участие в переводах трудов В. С. Караджича на немецкий язык и способствовали их популяризации в Германии. Среди них были такие имена, как Иоганн Северин Фатер, Иоганн Вольфганг фон Гете, Вильгельм и Якоб Гримм, Леопольд фон Ранке, с которыми сербский ученый поддерживал профессиональные отношения. В. С. Караджич, проживавший в Вене, впервые со своими рукописями отправился в Германию весной 1822 г. Он побывал в Лейпциге, Галле, Веймаре, Берлине, Касселе и других городах, где возобновил старые и приобрел новые важные знакомства. Сохранившаяся переписка В. С. Караджича с немецкими учеными и писателями свидетельствует о большом интересе европейских научных кругов к сербской культуре, который, как известно, появился после публикации первых работ В. С. Караджича, вышедших в 1814 г. в Вене — «Мала простонародна Славено-Сербска Песнарица» и «Писменица сербскога jезика». Проанализированная корреспонденция также проливает свет на некоторые конкретные моменты в работе ученого над изданием сборников сербского фольклора, составлением словаря сербского языка и исторических трудов. В Германии В. С. Караджич получил очень высокое признание своей деятельности. В сентябре 1823 г. сербский ученый стал почетным доктором философии Йенского университета. Годом позже он был избран членом Тюрингско-саксонского общества изучения древностей, а в 1825 г. — членом Геттингенского ученого общества.

В докладе исследуется синонимия в польских пословицах на фоне английских. Синонимия пословиц является достаточно частой и представлена как изменением порядка слов, так и полным лексическим и структурным перефразированием. Согласно М. Кууси две пословицы являются синонимами, если они выражают одну и ту же идею. Под идеей Кууси подразумевает абстрактное логическое содержание пословицы. Make hay while the sun shines (букв. делай сено, пока светит солнце) означает, что нужно действовать, пока для этого наилучшее время. Пословица Strike while the iron is hot (букв. Куй железо пока горячо) используется в такой же ситуации, так как нужно действовать, пока созданы благоприятные условия. Тематические группы, представленные синонимичными пословицами, отражают специфику национальной картины мира. Анализ осуществляется на материале активных пословиц, выбранных из работ: «Тетради паремиографа. Выпуск 4. Английские пословичные параллели русских пословиц паремиологического минимума (на фоне болгарских, словацких и чешских пословиц)» / под редакцией М. Ю. Котовой: Учебное пособие для студентов. — СПб., 2018/ и «Тетради паремиографа. Выпуск 6. Польские пословичные параллели русских пословиц паремиологического минимума» /под редакцией М. Ю. Котовой: Учебное пособие для студентов. — СПб., 2019/.

М. Хайдигер говорит, что язык — это дом бытия. Основываясь на этом тезисе, мы представляем в нашем докладе когнитивные метафоры, которыми болгары в прошлом выражали свое активное отношение к языку. Применяя классификацию М. Джонсона и Дж. Лейкоффа, представленный в их книге «Метафоры, с которыми мы живем», в своем исследовании мы делаем наблюдения и выводы об особенностях менталитета болгарина и о некоторых стереотипах в его поведении.

Славянская фразеология: фразеологические неологизмы в славянских языках

Идиомы существуют в синхронии, и диахронические особенности их функционирования представляют интерес, прежде всего, для образованного носителя языка или для исследователя. При этом идиоматика опирается на концептуальные метафоры, в том числе основанные на культурных противопоставлениях. В данном докладе рассматриваются случаи изменений, связанные с «осовремениванием» образной составляющей идиом (на всех парах — на всех газах), новые варианты, в том числе эвфемистические (как два байта переслать), а также контаминации идиом (молчать как рыба об лед). Эта последняя контаминация появляется в начале XX в.: первое употребление датируется 1932 г., однако, как видно по контексту (1a), в нем описан более ранний период — Великая октябрьская социалистическая революция).
1. a. Комиссар отмяк, расчувствовался и велел мне передать, что «искусство действительно имеет за собой» и что я могу провезти все, что мне нужно, ― он будет «молчать, как рыба об лед». Больше я комиссара не видала. [Н. А. Тэффи. Воспоминания (1932); Национальный корпус русского языка (НКРЯ)]. b. ― Дней пять мы сидели с ним в камере вдвоём. Молчит, как рыба об лёд. [Василий Гроссман. Жизнь и судьба, часть 3 (1960); НКРЯ]. c. Он что-то знает или подозревает. Но молчит, как рыба об лед! Или у него самого рыло в пуху, или его запугали до полуобморочного состояния, но что-то тут есть! [Марианна Баконина. Школа двойников (2000); НКРЯ]
Большая часть контекстов употребления датируется последним двадцатилетием.
В целом, идиомы, модифицированные подобным образом, несмотря на изменение компонентного состава, сохраняют свое фразеологическое значение и могут считаться новыми вариантами.
Подготовлено при поддержке гранта РФФИ № 18-012-00335А.

Третье тысячелетие в зеркале словарей русских и немецких фразеологических неологизмов

Сопоставление русской и немецкой фразеологической неологики, постоянный учет специфики двух групп, интернационализмы, собственные языковые ресурсы.

В докладе проводится анализ словарей русских и немецких неологизмов и предлагаются способы их лексикографической квалификации. Описание фразеологического материала ориентируется на выбор между двумя принципиально возможными, но весьма различными направлениями глобального сопоставительного анализа современных языковых систем. Направление первое подразумевает их комплексное сопоставление по соответствующим языковым уровням — фонетическому, словообразовательному, морфологическому, лексическому, фразеологическому, синтаксическому. Направление второе сосредоточено на неологике всех языковых уровней, возможностью хронологически, тематически и функционально очертить и оценить это новое на всем пространстве сопоставляемых языков. Фразеологические неологизмы при этом распределяются на 2 группы: 1) семантико-функциональные неологизмы, которые входят в идеографические ряды, объединяющие их с неологизмами лексическими; 2) стилистико-функциональные неологизмы, в идеографическом спектре адекватные экспрессивно-эмоциональной матрице, характерной не только русского, но и для немецкой лексико-фразеологических системы. Первая группа фразеологической неологики, обозначая новые реалии, тяготеет, следовательно, к сфере денотации, вторая — к сфере коннотации. Она формируется преимущественно либо из интернационализмов. Вторая же группа вырастает и разрастается из древних структурно-семантических моделей родного языка. Даже начав с узко очерченного круга актуальных неологизмов, исследователи фразеологической неологики должны обращать внимание на общую картину европейского фразеологического мира, который любое «новое» превращает в никогда не забываемое языком «старое».

Политический дискурс как область возникновения фразеологических неологизмов в русском и чешском языках

Новые фразеологические единицы, фразеологические неологизмы, фразеотворчество, политический дискурс.

Сфера политики в настоящее время является источником активного появления новых фразеологических единиц, которые отражают изменения, происходящие в современном обществе. Фразеологические неологизмы в политическом дискурсе возникают в связи с потребностью индивида в номинации новых предметов, явлений и процессов. Кроме того, фразеотворчество в языке политиков показывает стремление говорящего к усилению эскпрессивности и эмоциональности речи, к экономии языковых средств, а также к прагматическому воздействию на аудиторию. Распространению фразеологических неологизмов и их закреплению в широком употреблении способствуют средства массовой информации и интернет.
Фразеологические неологизмы в политическом дискурсе часто возникают путем калькирования общественно-политических и экономических терминов из иностранных языков, в первую очередь, английского (отмывание денег, daňový ráj). Иногда такие фразеологические единицы приобретают обновленную семантику или форму в языке-реципиенте. 
Одной из причин, способствующих закреплению новых фразеологических единиц в общем употреблении, является реакция общества на неоднозначные и провокационные заявления политиков (денег нет, но вы держитесь; sorry jako). Подобные ФЕ становятся базой для языковой игры в различных сферах коммуникации, в том числе рекламе. 
Некоторые фразеологические неологизмы, появляясь в политическом дискурсе, тесно связаны с конкретными общественно-политическими событиями или явлениями, что требует наличия определенных фоновых знаний у реципиента сообщения (московские призраки, pražská kavárna).
 Новые фразеологические единицы появляются и распространяются в виде мемов (фестиваль шашлыка) или в форме хэштегов (#jsmetu) в интернете.

Век живи, век учись … тому, как следует жить (неувядающая идея о пользе ученья в русской и китайской паремике)

Учиться, постигать, узнавать — эти и многие другие языковые единицы номинируют действия, связанные с получением информации, которые могут иметь позитивный или негативный результат. Жизненно важная для человека деятельность — учеба, обучение — запечатлена в устойчивых единицах любого языка, выражающих различное отношение к ним говорящих, которое может быть рассмотрено в координатах пользы и вреда. Это позволяет выстроить ряд взаимозависимостей. Так, успешные или неутешительные результаты обучения могут определяться возрастом (Молодому учиться рано, старому поздно; Не учили поперек лавочки, а во всю вытянулся — не научишь) обучаемого, уровнем/объемом его предшествующего жизненного опыта (Учёного учить — только портить; За одного битого двух набитых дают; Не учи хромого ковылять!), природной смекалкой/умом (Дурака учить, что мертвого лечить; Наука учит только умного), семейным положением (Женатому учиться — времечко ушло), желанием учиться (Меха не надуть, а раба не научить; Была бы охота, а выучиться можно), способом воздействия при учении (Не побивши, не выучишь; Побои не мед — коня учат) и т. д. Анализ русских пословиц на фоне китайских оборотов позволяет отметить особенности видения фрагмента языковой картины мира носителями разных культур и выявить универсальные идеи (о необходимости приложения немалых усилий для получения результата ученья; о соблюдении во время ученья принципа постепенности; о необходимости ученья в течение всей жизни и др.) и этномаркированные. Ср. кит. пословичную мысль о том, что «тому, кто не учится, уготована неинтересная (грязная) работа», и русскую идею «повторения как залога успешного обучения». При этом обнаруживаются частотные пословицы, нередко обретающие новые варианты, и паремии, таким модификациям не подверженные.

Новое и старое в фразеологизмах современного русского языка с компонентом новый/старый

В фразеологии постоянно появляется что-то новое. Возникают новые фразеологические единицы (ФЕ), старые переосмысливаются и приобретают новые значения и оттенки значений. Рассмотрим эти явления на примере фразеологизмов с компонентом новый/старый. Словари фиксируют следующие ФЕ, включающие слова новый и старый и сравнительно недавно вошедшие в русский язык: Новье погнало старье; Новые русские; Новое дело; Нахвататься стариков; Сходить к старику; Старик Хоттабыч; Старик Батурин; Старуха Изергиль; Добрая старушка; Горбатая старушка; Обмыть старушку; Старослав твою транскрипшн, а также новые значения, возникшие на основе прежних ФЕ, таких как Новая новинка на старую брюшинку, Новые русские и др. В состав данных ФЕ входят не только прилагательные новый и старый, но и производные от них: новье, новинка, старинка, старик, старуха, старушка, старослав, что значительно расширяет круг понятий и тем, охватываемых концептом ‘новый/старый’. Анализ говорит о том, что появляются новые выражения и развиваются новые значения старых чаще всего в молодежном жаргоне, они, как правило, носят шутливый характер, например: сходить к старику — «сдать экзамен профессору». В выражении нахвататься стариков слово старик выполняет эвфемистическую функцию и имеет более зловещее значение — «надышаться наркотического дыма среди наркоманов». Фразеологизмы активно переосмысляются в поэтической речи. И. Бродский: …Забрел я как-то после ресторана Взглянуть глазами старого барана На новые ворота и пруды. Бродский иронически называет старым бараном себя, а новыми — впервые увиденные им главные ворота Люксембургского сада. Выражение смотреть как баран на новые ворота приобретает здесь иной, актуальный, контекстуально обусловленный смысл.

Интернет-мемы, эмодзи, гифки и другие источники фразеологических неологизмов в разговорной речи, просторечии и устно-письменной коммуникации

Фразеологизм, фразеологический неологизм, мем, интернет-мем, устно-письменная коммуникация.

Общеизвестно, что произошедшие в России в последнее десятилетие XX в. социальные и политические потрясения породили бурные процессы образования неологизмов и неологических фразеологизмов. Многие из них, прокатившись на волне популярности, исчезли из современного дискурса, многие ушли в небытие вместе с реалиями тех лет, став неологическими фразеологизмами-историзмами.
 Далее, как отмечают наблюдающие за развитием фразеологической ситуации ученые, происходит процесс формирования особенно плодотворного источника фразеообразования — в языке СМИ, которые не только имеют возможность, но и должны отражать самые актуальные тенденции в языке, в том числе его демократизацию, жаргонизацию, вульгаризацию. Не будет преувеличением сказать, что самым ярким свидетельством этих изменений являются современные фразеологизмы. Их источниками часто становится политический дискурс, а также англо-американский субстрат, из которого калькируются или заимствуются необходимые обороты. 
 В то же время нельзя не заметить, что в последние годы помимо неологизмов, приходящих «сверху» и «извне», разговорная речь, просторечие и особенно устно-письменная коммуникация наполняются отдельными словами и выражениями, которые приходят непосредственно из Интернет-контекста, по своему происхождению восходят к мемам (но это не точно, как тебе такое, Илон Маск и др.), гифкам (Траволта в замешательстве и др.), эмодзи (лол, рукалицо), отрываясь от своей визуальной составляющей, начинают функционировать как поговорки, иногда перешагивая рамки собственно электронного общения в устную речь. Отдельную группу составляют также сокращения (имхо, хз и др.) и трансформации (дратути, узбагойся и др.), которые активно используются именно в устно-письменной Интернет-коммуникации, переписке в чатах, мессенджерах.

Пьян как тыква, или Homo Alcoholicus в венгерско-славянских параллелях

Семантическое поле «пьянство» во фразеологии, и в его рамках вечнозеленая тема Homo Alcoholicus, приобрела новую актуальность не только в связи с юбилеем основателя этого особого направления в нашей науке — АЛКО-фразеологии, но и в связи с настоятельным требованием Валерия Михайловича Мокиенко изучать и венгеро-славянские фразеологические взаимоотношения. Профессор В. М. Мокиенко в своих тезисах, обращенных к участникам настоящей конференции, писал: «Для каждого славянского языка векторы фразеологического заимствования различны и определяются историко-политическим и культурным взаимодействием с соседними странами и народами. Так, для русского языка особое значение имеют кальки с французского и немецкого языков, для чешского — с немецкого, для словацкого — с венгерского». Прекрасным методическим наставлением по сравнительной славянской АЛКО-фразеологии можно считать известную статью В. М. Мокиенко Pije jako holendr – nebo jako Holendr? (Mokienko 1973), напечатанную 47 лет назад в журнале Naše řeč, но при этом сохранившую теоретическую значимость для всех последующих поколений богемистов и славистов. В нашем докладе мы продолжим данную тему, в частности, путем анализа нетривиальной истории венгерской идиомы пьян как тыква.

Фразеологические неологизмы и фразеологические окказионализмы в современной русской афористике

Фразеологические неологизмы, фразеологические окказионализмы, современная русская афористика, афоризмы художественных текстов.

Современная русская афористика отражает все изменения, происходящие в языке и речи. Афоризмы нашего времени условно можно разделить на несколько групп: афоризмы массовой коммуникации, афоризмы литературных текстов, афоризмы как отдельные литературные тексты, афоризмы научных текстов, ернические афоризмы (обиходно-бытовые), а также антиафоризмы. Фразеологические неологизмы в современной речи довольно быстро перестают восприниматься как нечто новое, становятся привычными и повседневными, так как СМИ постоянно их транслируют. Так, фразеологические неологизмы голубые фишки, золотой парашют, голосовать ногами, закручивать гайки, дорожная карта практически утратили новизну и вошли в активный запас языка. Фразеологическая неология такого рода проникает в обиходно-бытовую афористику, афористику массовой коммуникации и афоризмы, созданные как отдельные тексты, в меньшей степени — в афористику художественных текстов. Фразеологические неологизмы и особенно фразеологические окказионализмы необходимы афористике для придания экспрессивно-эмоциональной окраски изречению, для привлечения внимания к парадоксальности и новизне идеи. В афористике окказиональная фразеология более активна, чем просто фразеологическая неология. Так, например, в афористике Юрия Полякова множество фразеологических окказионализмов. Например: Вот тебе, бабушка, и Гайдаров день! Телевизор — это окно в коллективное бессовестное, название фильма «Игра на вылет», снятого по книге Юрия Полякова. Использование фразеологической неологии и фразеологических окказионализмов в афористике начала XXI в. делает изречения яркими, образными, выразительными.

Неофразеологизм «набрасывать на вентилятор»: семантика и функционирование в современной публицистике

Неофразеологизм, значение, функционирование, современная публицистика, редуцирование.

Рассматриваемый фразеологизм был заимствован из английского языка в русский. В языке-источнике эта идиома выглядит следующим образом: when the shit hits the fan. Единица первоначально функционировала в молодежном сленге, затем активно употреблялась в интернет-пространстве блогерами. Первоначальная форма фразеологизма включала грубо-просторечное существительное дерьмо — набрасывать (накидывать) дерьмо на вентилятор. Фразеологизм имеет значение ‘заниматься провокацией, черным пиаром, распускать слухи’. В дальнейшем произошло редуцирование фразеологизма, компонент дерьмо выпал из его состава. На этом языковой процесс не остановился, в активное употребление вошел глагол набрасывать, имеющий то же значение, что и фразеологизм. И фразеологизм, и глагол, а также производное существительное наброс постепенно расширили сферу своего употребления. Эти языковые единицы встречаются в спортивной публицистике, в колонках новостей интернет-изданий. Распространению и популярности фразеологизма способствовало его вхождение в ряд синонимичных фразеологических единиц русского языка с общим значением ‘обманывать’, ‘распускать слухи, сплетни’, а также распространенная грамматическая модель, по которой строится данный фразеологизм: глагол + существительное + предлог + существительное.

Знакообразование и смыслообразование фразем в контексте проблем неологии.

Фразема, дискурс, дискурсивный топик, неофразема, знакообразование, смыслообразование.

Фразема как универсальный дискурсивный топик характеризуется высоким потенциалом смыслообразования, границы которого не определены не только пространством собственно фразеологического знака. Зачастую фразеологическая единица выступает как точка бифуркации, порождающая в пространстве текста и дискурса определенные фракталы. Максимально проявлена эта «провокационная» функция фраземы в том случае, когда она является новообразованием для языка и несет настолько актуальную семантику, что ее значение еще практически слито с внутренней формой, а этимон фраземы является наглядным и очевидным для большинства носителей языка. Современный общественно-политический дискурс характеризуется тенденцией локального знакообразования, когда процесс неофразеологии обусловлен потребностью дискурса в максимально лаконичном и одновременно эмоционально-оценочном выражении актуальных для современного общественно-политического сознания концептов. Концептуализация ключевых политических событий, происходящая посредством неофразеологизации, позволяет реализовывать интертекстуальную суть дискурса, когда один текст плавно «перетекает» в другой с помощью актуальной неофраземы. Актуальность внутренней формы неофраземы позволяет отдельному медиатексту обретать признаки неотъемлемой части общего дискурса, включаясь в некое дискуссионное пространство в качестве не только и не столько единицы, несущей информацию и выражающей общественно-значимое мнение, но и в качестве пространства знакообразования данной неофраземы, поскольку вся содержательная структура текста в определенном смысле является источником семантизации фразеологизма.

Семантика чрезмерности, фразеологизм, критерии отбора, анкетирование, русский язык.

Постановка вопроса о важности семантики чрезмерности в языке и сознании оправдывается несколькими причинами. С одной стороны, говорящие, выражая оценку наблюдаемых предметов и явлений, отталкиваются от понятия некой усредненности — своего рода точки отсчета при отклонениях в ту или другую сторону. Это позволяет констатировать, в частности, соответствие/несоответствие предмета — ситуации, другому предмету, поставленным условиям и т. д. (из ряда вон [выходящий]) С другой стороны, говорящие активны в вербализации семантики избыточности — избыточности в широком смысле, которую можно отметить в различных жизненных сферах; ср. слова слишком, очень, чрезмерно и др. и выражения типа перегнуть палку. Это объясняется внеязыковой реальностью, в которой производится оценка говорящими некоего положения дел относительно желанного, оптимального и его места на шкале «нормальное (‘хорошее’) — чрезмерное (‘плохое’)». Семантика «чрезмерная степень проявления признака, качества» определенно является сферой фразеологии, единицы которой отмечены повышенной экспрессивностью и нацелены на номинацию явлений, выбивающихся из общего ряда. При этом задача отбора материала для анализа осложняется широким спектром жизненных сфер, для которых семантика чрезмерности является актуальной; ср.: физические качества и характер человека, его поступки и поведение, природно-погодные явления, артефакты, размерно-пространственные и временные параметры и т. д. (резать правду в глаза). В докладе будет показан алгоритм формирования критериев отбора фразеоматериала и обобщенных семантических сфер на основе результатов опроса 50 русских респондентов: сфера количественных, временных представлений, параметральные признаки, степень проявления признаков предмета и человека, признаки осуществления действия и др.

Особенности появления крылатых выражений в современном медиапространстве

Цитата, крылатое выражение, индивидуально-авторские обороты, медиасреда, лингвистические факторы, экстралингвистические факторы.

Современная медиасреда является источником большого количества метких, экспрессивных цитат, однако не каждая из них становится крылатой. Превращение яркой фразы в крылатое выражение (КВ) происходит в несколько этапов. Вначале она тесно связана с человеком, давшим ей жизнь. Далее в ней происходят семантические изменения, связанные с обобщением и являющиеся основанием для дальнейшего «отвлечения» от конкретной ситуации, с которой она связывалась в контексте источника. На последнем этапе фраза употребляется без ссылки на автора. Она приобретает новое значение, устойчивый компонентный состав и устойчивую грамматическую структуру. Продуктивная модель КВ может иметь следующие структурно-семантические особенности. Синтаксическая структура соотносится с абстрактной моделью идеального предложения, которая существует в нашем сознании. В потенциальном КВ, в отличие от исходной фразы может меняться порядок слов, сокращаться или увеличиваться их количество, а также при помощи контаминации участвовать в создании нового КВ, когда соединяются семантически нагруженное слово из исходного выражения и фразеологизм или когда объединяются два семантически нагруженных слова из разных цитат. Новые КВ более экспрессивны и образны, чем их источники, поскольку, выражая актуальные для большинства носителей языка понятия, намекают читателю на необходимость проявить творческий подход к пониманию новообразования. Условия перехода авторских оборотов в разряд КВ разнообразны. К лингвистическим факторам относится употребление выражения в образно-переносном значении, появление в нем слова связанного употребления и отражение единого понятия, принадлежащего определённой исторической эпохе; к экстралингвистическим — способность консервировать фрагменты аксиологической системы носителей языка.

Доклад посвящен фразеологии, которая стала популярной и благодаря интернет-ресурсам, в том числе и такому, как YouTube. Как оказалось, этот ресурс сложно определить по двум причинам. Во-первых, поскольку он функционирует с 2005 г., сложно определить, степень закреплённости новых фразеологических единиц, в нём отражённых. Во-вторых, многие обсуждаемые в этом ресурсе примеры известны прежде всего на языке пользователей Интернета и поэтому обычно не являются общенациональной фразеологией. Можно задать вопрос и о степени распространенности этих единиц на польском языке. Несомненно, они известны и используются, но не всеми. Это элемент языка тех поляков, которые активно пользуются Интернетом, в том числе в развлекательных целях, т. е. в основном для молодежью. Такие фразеологизмы еще не зафиксированы словарями разговорного польского языка, но это несомненно изменится. Интернет, в том числе и YT, уже способствует созданию новых языковых единиц. Видео, размещенные на YT, вносят вклад в современный электронный фольклор, фиксируемый уже более десятка лет. Электронный фольклор (или — другими словами — медиалор, ньюслор, техлор, фолькнет, нетлор, сетевой фольклор, фольклор в интернете, е-фольклор, киберфольклор, киберлор, компьютерлор), как и традиционный фольклор, уже стал источником польской фразеологии, что демонстрируется конкретными примерами в докладе. Однако потребуются годы, чтобы разграничить индивидуальное и общеязыковое и выявить то, что в конечном итоге выдержало испытание временем и прочно вошло в языковую систему.

В чем сила, брат? (к вопросу о киноискусстве  как источнике фразеологических неологизмов)

Фразеологизмы, фразеонеологизмы, киноискусство, синкретические жанры, коммуникативное пространство, «Брат».

Не секрет, что синкретические жанры искусства, особое место среди которых занимает кинематограф, в ХХ–XXI вв. постепенно завоевали пальму первенства в обогащении фразеологического фонда русского языка, отразив, по словам С. Г. Шулежковой, «смену литературоцентристского типа культуры зрелищецентристским».
Невербальные виды искусства и раньше были под пристальным вниманием ученых-фразеологов, но по преимуществу как посредники в освоении устойчивых единиц. Несомненно, кино, как и другие жанры синкретического искусства, является связующей нитью в истории фразеологического фонда русского языка. Вспомним, например, фразу «Что русскому хорошо, то немцу — смерть», которая зафиксирована и описана еще у В. И. Даля и М. И. Михельсона. Однако для носителя языка конца ХХ в. она связана с культовым фильмом Алексея Балабанова «Брат» (1997).
Являясь «из всех искусств для нас важнейшим», кино, конечно же, стало самостоятельным источником фразеологических неологизмов. Оно, как лакмусовая бумага, отражает культурные, социальные, экономические, политические взгляды того или иного поколения и репрезентирует этические и эстетические пристрастия носителей языка во фразеологических неологизмах. Доказательством такого процесса являются всевозможные киноцитатники, стихийно созданные в Интернете носителями русского языка. «Киношные» фразеологизмы активно используются во всем коммуникативном пространстве: не только в разговорной речи, но и в публицистике, художественной литературе. 
Таким образом, киноискусство, являясь одним из способов «интерпретации людьми своих собственных эмоций», включенных, по выражению А. Вежбицкой, во фразеологическую сетку координат, стало в последние десятилетия важным источником пополнения фразеологизмов русского языка.

Хватит кошмарить… (новые фразеологизмы, порожденные современными политическими лидерами России)

Неофразеология, современный политический дискурс, крылатые единицы.

Крылатые единицы (КЕ), функционирующие в современном русском публицистическом дискурсе, многообразны по происхождению. КЕ представляют собой систему языковых единиц, все члены которой характеризуются пятью дифференциальными признаками: 1) связь с источником; 2) раздельнооформленность; 3) воспроизводимость; 4) устойчивость компонентного состава и грамматической структуры (не исключающей вариантности); 5) стабильность, постоянство семантики, закрепленной за данным оборотом в языковом узусе. Особого внимания языковедов заслуживают обороты, прозвучавшие в речи политических и общественных деятелей. Политики входят в историю не только благодаря своим поступкам и решениям, но и благодаря эмоциональным высказываниям. Одним из таких стало высказывание Д. А. Медведева в 2008 г.: «Надо, чтобы органы власти, правоохранительные органы „перестали «кошмарить» бизнес“». Выражение «кошмарить бизнес» настолько прижилось в российском обществе, что стало активно употребляться в СМИ, а также породило серию других фразеологизмов с ключевым словом «кошмарить», ср.: Хватит кошмарить учителей!; Хватит кошмарить народ!; Хватит кошмарить автоспорт! и др. Фразеологизмы с компонентом «кошмарить» с различных сторон характеризуют ключевые проблемы современной России. В данном случает доминантное жаргонное слово позволяет передать целую гамму эмоций, связанных с тем или иным явлением. В данном случае постоянство в составе фразеологизма приобретает и слово «хватит». Среди знаменитых российских политиков есть некоторые особенные личности, речь которых можно разобрать на цитаты. Д. А. Медведев — один из них. Такие обороты, как «кошмарить бизнес», «денег нет, но вы держитесь!», несомненно, закрепляются в дискурсе и могут стать объектом исследования лингвистов и войти в новейшие фразеологические словари.

Фразеологические неологизмы с компонентом «денежные единицы» в современном русском языке (с 90-х гг. ХХ в.)

Фразеология, славянская фразеология, русская фразеология, неологизмы.

Изменения в современном российском обществе в связи с переходом к рыночной экономике не могли не отразиться на лексическом и фразеологическом составах языка. Появляются новые лексемы, которые внедряются в состав существующих фразеологизмов, возникают различного рода неологизмы во фразеологическом фонде (отмывать деньги, мимо кассы, длинный доллар, голосовать кошельком). Целью данного доклада является представление фразеологизмов-неологизмов семантического поля «деньги» в русском языке и анализ особенностей их происхождения и функционирования. Для исследования были выбраны единицы из академического словаря «Новые слова и значения» 90-х гг., а также материалы Национального корпуса русского языка и интернет-ресурсов. Словарь неологизмов отражает изменения десятилетия 1990–2000 гг., но в современном мире лексические трансформации осуществляются настолько стремительно, что некоторые слова и выражения из этих справочников этого периода могут уже считаться устаревшим. поэтому для более актуального представления материала взяты также и данные СМИ, интернет-ресурсов за последние два десятилетия. Трансформации во фразеологической системе сферы «товарно-денежные отношения» находят непосредственное отражение в речи и языке. В докладе будет продемонстрировано: 1) появление собственно новых фразеологизмов (голосовать кошельком); 2) трансформация уже существующих фразеологизмов при помощи новых, более актуальных в настоящее время компонентов (длинный доллар).

Фразеология, неология, эзотерический дискурс, фразеологический неологизм, русский язык.

В докладе рассматривается возникновение и функционирование русской неологической фразеологии, порожденной эзотерическим (псевдоэзотерическим) дискурсом, отражающим рост интереса к сверхъестественному в современной России и представляющим собой совокупность представлений (иногда поверхностного характера) о духовной проблематике и интерпретаций духовных и религиозных учений. Осознавая сложность определения того, что называть эзотерическим дискурсом, и не делая эту проблему предметом нашего анализа, в данном докладе мы будем понимать эзотерический дискурс расширительно, поскольку нас будет интересовать не сам дискурс, а скорее те элементы, которые выйдя из породившей их эзотерической сферы, активно используются в регулярной, обычной коммуникации. Массовый характер современных представлений о сверхъестественном находит свое отражение в появлении неофразем, активно функционирующих в различных сферах употребления русского языка и выходящих за пределы первоначально породившего их узкого эзотерического «пространства» (<делать/сделать что> по феншую, <делать/сделать что> не по феншую, выйти (уйти, вылететь) в астрал, быть в полном астрале, портить/испортить карму кому и мн.др.). Безусловную роль в росте популярности и функционального потенциала подобных фразем играют современные медиа и интернет, способствующие как поддержке коммуникации в рамках конкретных субкультур (напр., в рамках интернет-сообществ, форумов, ЖЖ, посвященных эзотерике и популярной психологии), так и мгновенному распространению множества языковых и речевых явлений.

Концептуальное переосмысление тюркизма «майдан» в современной славянской фразеологии

Фразеология, тюркизм, ориентализм, лексикология, славянские языки, «майдан».

Влияние тюркских языков на славянские языки является неоспоримым фактом в процессе адаптации тюркизмов вследствие исторически обусловленных длительных контактов с тюркскими народами. Иллюстративным примером является «судьба» ориентализма майдан у украинцев, русских и сербов.
В силу экстралингвистических факторов в последние десятилетия лексема майдан опять-таки через посредство украинского языка входит в русский язык с новым и ярко стилистически и социально-политически маркированным, в основном негативным оттенком в значении «бардак, хаос, беспорядки, протестные митинги, акции массового неповиновения». В современном разговорном языке, а также языке российских СМИ в последнее десятилетие часто употребляется фразеологизм устраивать майданы в значении «создавать/вносить хаос, бардак, сумятицу во что-либо» с явно отрицательной коннотацией, причем зачастую даже без соотнесения с политическими событиями на Украине (ср., например, заголовок журналистской статьи в Интернете: «Никто не позволит устраивать „майданы“!: власти Калининграда вступили в конфронтацию с администрацией Центрального рынка», или пример из современной разговорной речи: «Он будет нам тут устраивать разные майданы в славистике». 
Таким образом, в настоящем докладе вкратце будет рассмотрена «судьба» ориентализма майдан в современных сербском, украинском, польском, словацком, чешском и русском языках. Пример анализа семантики данной лексемы ярко иллюстрирует такое явление, как процесс заимствования и лексическое преломление заимствованных слов, которые, сохраняя связь с языком-оригиналом, начинают, как родные, «жить своей жизнью» в принимающем языке, обрастают дополнительными значениями, нередко далекими от исконных, а также новым стилистическим и ассоциативным наполнением.

Всеобщая компьютеризация и интернетизация как среда формирования новой фразеологии

Фразеологизация, свободное словосочетание, УСК, метофоризация, профессиональный дискурс.

Профессиональная коммуникация в качестве «поставщика» новых номинаций, в том числе и сверхсловных, изначально претендующих на статус «потенциального», в дальнейшей перспективе — собственно фразеологизма, исследуется достаточно давно.
 Специфика компьютерного/интернет дискурса как профессиональной коммуникативной среды определяется двумя факторами — глобализацией и беспрецедентным расширением числа потенциальных субъектов: профессиональным языком активно пользуются как профи, так и профаны («уверенные пользователи» гаджетов и интернета).
 Каждый из названных факторов позволяет говорить об уникальности компьютерного/интернет дискурса как источника новой фразеологии:
 с одной стороны, мы имеем дело с новой «культурной универсалией», в границах которой формируются новые концепты, которые обретают, благодаря языку-донору, не нуждающуюся в переводе форму вербального воплощения (социальная сеть, поисковая система, поисковый инструмент, публичный домен, черный список, утечка данных, хакерская атака и под.);с другой стороны, «внешними» по отношению к профессии субъектами дискурса запускается процесс «семантического обогащения», сущность которого (по Б. А. Ларину) заключается «в расширении и обобщении значения в сторону образной типичности» (британские/американские ученые, жизнь онлайн, поколение клик, в интерактивном режиме, лайкнуть информацию, файлы не сошлись и под.). Формирующаяся в условиях всеобщей компьютеризации и интернетизации фразеология обнаруживает тенденцию к утрате ретроспективности, устремленности в прошлое, ее когнитивное ядро смещается в сторону «сиюминутного», мобильного и неустойчивого.
 Актуальной исследовательской задачей становится наблюдение за актуальными когнитивными процессами, обеспечивающими фразеологизацию.

О работе над составлением польско-русского «Идиоматикона» (к 70-летию профессора В. Хлебды)

Неологика, межъязыковая лакунарность, эквивалентные соответствия, «Настольный польско-русский идиоматикон».

В январе 2020 г. научное филологическое сообщество в Польше и за рубежом отмечало 70-летие Войцеха Хлебды, профессора Опольского университета. С 2003 г. проф. В. Хлебда принимает самое деятельное участие в работе польских и международных научных комитетов и комиссий, активно участвует в работе фразеологической и этнолингвистической комиссий при Международном комитете славистов. Сфера научных интересов профессора многогранна: этнолингвистика, переводоведение, фразеология и фразеография.
Рассматриваются некоторые аспекты и проблемы работы по составлению «Настольного польско-русского идиоматикона», редактором и автором многих разделов которого является проф. В. Хлебда. Автор определяет его как «переводной тематический фразеологический словарь сверхлексемных устойчивых словесных комплексов, весьма разнородных по форме (структуре), семантике и функциям». Около 75% включенных в «Идиоматикона» воспроизводимых единиц ранее переводными словарями не фиксировались. Это кумулятивный словарь (термин В. М. Мокиенко), построенный по принципу «продолжение следует». В 2006 г. вышел 1-й, в 2017 г. — 9-й выпуск из задуманных двух серий. Каждый из выпусков включает 11–13 разделов, посвященных определенной теме. Единицы, входящие в серию из пяти выпусков, далее образуют сводный том, в котором располагаются в алфавитном порядке. Готовится к печати 10-й выпуск «Идиоматикона», на очереди подготовка второго сводного тома. В сообщении рассматриваются некоторые проблемы поиска эквивалентных соответствий для сверхлексемных устойчивых словесных комплексов при работе над «Настольным польско-русскимо идиоматиконом». Остановимся на аспекте его работы, который имеет прямое отношение к тематике секции конференции «Славянская фразеология: фразеологические неологизмы в славянских языках».

Крылатые выражения-неологизмы песенного и романсного происхождения в русском языке последней трети XX — начала XX в.

Крылатое выражение, неологизм, синтетическое искусство, песня, романс, авторство, языковой статус.

В русском языке активизировалось обновление фонда крылатых выражений (КВ). Оно происходит за счет заимствований и внутренних речевых резервов. Активными поставщиками КВ становятся синтетические жанры искусства, в том числе песня и романс. 60% фонда русских КВ, восходящих к искусству, к началу XXI в. составили песенные и романсные строки.
Песенно-романсный корпус неологизмов насчитывает около 200 КВ. Он сформировался во время «заката» социалистической эпохи и складывания новых социально-экономических отношений. Песня перестала быть массовым жанром из-за социального расслоения общества и потому, что в цифровой цивилизации носители языка воспринимают искусство скорее как слушатели и зрители, а не как соисполнители. Основными источниками песенных и романсных КВ стали протестные, патриотические, военные и лирические произведения. Их авторы учитывают опыт создания народных, рабочих революционных и советских песен. Крылатыми могут стать зачин или финальная строка поэтического текста, в которые закладывается смысловое зерно (Времена не выбирают: в них живут и умирают). Нередко зачин превращается в рефрен и выносится в заглавие (Не валяй дурака, Америка!), а финальные строки каждого куплета повторяются, увеличивая их шансы стать крылатыми (Мы — долгое эхо, Мы вечная нежность, Мы — звездная память друг друга). Позаимствовав у массовой советской песни куплетный строй, современные авторы обычно вкладывают главную мысль в припев или рефрен (Батяня-комбат; Напрасные слова — виньетка ложной сути).
Песенные и романсные КВ могут выполнять номинативную функцию (девочка с Севера), играть роль лозунгов, призывов (За Россию до конца!), риторических вопросов (Что такое осень?) и т. д. Одна из задач современной неографии — их лингвокультурологическое описание.

Афористическая неология: новый афоризм или древняя финикийская пословица?

Афоризмы, или краткие обобщенные по содержанию высказывания, представляют собой с лингвистической точки зрения, с одной стороны, особый речевой жанр, а с другой стороны, языковое клише (пословица, крылатый афоризм). И афористический фонд языка (совокупность пословиц и крылатых афоризмов), и корпус афористических единиц речи (совокупность литературных афоризмов и афористических изречений разговорной речи) постоянно пополняются новыми единицами (неологизмами), которые представляют собой или окказиональные афоризмы, или различные переделки и повторения уже существующих афористических единиц. В этой связи возникает проблема дифференциации нового и старого, окказионального и узуального, новообразований и преобразований, оригинального и тривиального. Иначе говоря, возникает вопрос: насколько действительно новым является каждый афористический неологизм в данном языке на фоне огромного количества языковых и речевых афоризмов в этом языке, в родственных ему языках, в контактирующих с ним языках, в иных языках данного региона, вообще в языках мира? Ведь тот афоризм, что кажется новым, может уже существовать в корпусе фольклорных афоризмов (пословиц) этого же языка, а та обобщенная мысль, которая кажется оригинальной, может быть уже сформулирована и зафиксирована в древней пословице исчезнувшего народа. Можно ли обнаружить надежные критерии выделения афористической неологики? Попытке ответить на этот и другие поставленные здесь вопросы посвящен данный доклад.

Диалектизмы в новой русской фразеологии и фразеологические неологизмы в диалектной речи

Фразеологический неологизм, славянские языки, диалектизм, разговорно-обиходная речь.

Цель настоящего доклада — рассмотреть процессы обновления фразеологического состава в русских диалектах путем заимствований из литературного языка, а также включения диалектизмов в разговорно-обиходную речь в качестве неологизмов. Процесс неологизации диалектизмов в последние годы не является активным: преобладают уже неактуальные неологизмы (работать на колышек; приписать пятилетку), привязанные к определенным историческим периодам, преимущественно к советскому; заметна также динамика, направленная на освоение носителями говоров литературной нормы; ввиду социального ограничения диалектизмов (в основном, это крестьяне старшего поколения) заметный пласт современных неологизмов из литературного языка (экономическая, общественно-политическая, техническая сферы) остается неосвоенным в диалектах.
С другой стороны, в корпус фразеологических неологизмов, наряду с искусственно созданными словами и кальками, включаются и диалектные обороты (отколоть номер; с бзиком; съехать с глузда(у); полный карачун). В отличие от корпуса фразеологических неологизмов, образованных от заимствований, характеризующих прежде всего политический дискурс, экономику, моду, спорт, научно-технические реалии, группа из диалектизмов направлена на характеристику человека и различные сферы его деятельности, преимущественно негативно окрашенные. 
В докладе предпринята попытка рассмотреть две тенденции, связанные с диалектизмами: довольно стабильную ситуацию внутри диалектной лексики и заметное активное расширение состава фразеологических неологизмов в литературном языке за счет создания неологизмов как на основе заимствований, так и исконно русских слов.

Дружба, еда, работа и др.: ошибочное в жизни человека сквозь призму китайских и русских паремий

Пословица, русский и китайский языки, семантика ошибочности, тематические сферы, типология последствий.

Семантика ошибочности ощутимо представлена в речи носителей русского и китайского языков. Пословицы как единицы предписывающего характера, формулируя взаимосвязь поступков человека и вытекающих из них последствий, нередко указывают на то, что именно в деятельности человека является ошибочным и к чему это может привести. Ср.: В долг давать — деньги терять; В камень стрелять — стрелы терять; Воробьи торопились, да маленькими уродились и др. При этом тематические сферы, которых касаются паремии, могут быть двух основных видов: одни применимы к разным жизненным сферам, поскольку в их буквальном плане не затрагивается определенный вид деятельности или сфера жизни человека (Поспешишь — людей насмешишь; Снявши голову, по волосам не плачут; С чужого коня и среди грязи долой и др.). Другие паремии «привязаны» к более конкретным жизненным сферам; ср. пословицы об ошибочном поведении в отношении друзей (Дружба дружбой, а в карман не лезь; Говорить правду — потерять дружбу), в отношении членов семьи (Муж запьет — полдома пропьет, жена запьет — весь дом пропьет; Учи, пока поперек лавки укладывается, а во всю вытянется — не научишь), пословицы о работе (Кто не работает, тот не ест; На чужую работу глядя, сыт не будешь) и т. д. При этом могут быть выявлены сферы, отличающиеся большей номинативно-пословичной плотностью, т. е. количеством паремий, связанных с данной сферой (как, например, со сферой труда и работы, отношения к людям); другие же области жизни паремийной мудростью охвачены мало — здесь можно назвать, к примеру, сферу питания (еды). Рассмотрение русских паремий на фоне китайских позволит также увидеть некоторые особенности в осмыслении семантики ошибочного, выраженной русскими паремиями.

Вероятные источники появления фразеологических неологизмов (на примере нидерландского языка)

Фразеологические неологизмы, нидерландский язык, источники появления, публицистический дискурс, частотность.

Фразеологическими неологизмами (ФН) можно считать ФЕ языка, которые появились в последнее время, часто используются в (письменной) речи, но еще не зафиксированы в (фразеологических) словарях. Данные единицы языка обладают яркой метафорической основой. При анализе фразеологических неологизмов нидерландского языка, используемых в текстах публицистического дискурса, было определено несколько источников их появления.
Одним из основных источников является иностранный язык, который в данный момент играет важную роль в межкультурной коммуникации. Во время подобного общения может происходить калькирование иностранных ФЕ. Условием фразеологического заимствования является понимание носителями языка метафорической основы иностранной ФЕ. В настоящее время таким «влиятельным» языком можно считать английский.
Также возможно появление ФН на основе фразеологического фонда собственного языка. Часть некой паремии начинает существовать независимо, представляя собою самостоятельную ФЕ. Например, нидерландская «een grote vis» (важная персона), связанная с пословицей «Grote vissen eten de kleine» (сильные пожирают слабых).
В ходе изучения была зафиксирована группа ФН, появившаяся на основе политических лозунгов («zwakke schouders» = слабые плечи, люди с невысоким достатком) или удачных окказионализмов («het blije ei» = веселое яйцо, оптимист).
Но в отличие от окказионализмов ФЕ уже имеют свою частотность употребления в различных текстах.

Авторская фразеология и паремиология в повести М. Горького «Жизнь Клима Самгина»

Горький, фразеологизмы, паремии, оценка, эмоции, философия, современность.

В докладе продолжается рассмотрение индивидуально-авторских устойчивых оборотов, встретившихся в повести М. Горького «Жизнь Клима Самгина»: Рассердиться по-летнему и по-зимнему; Вниз головою (пожить, пойти) и др. Эти обороты составляют важную часть стилистической системы произведения. С одной стороны, они выражают эмоциональное состояние конкретного говорящего, с другой — передают его жизненную философию. Особое внимание уделяется паремиям — обобщающим выражениям, характерным для некоторых персонажей. Каждому — свое пространство! — вопль Диомидова о трагедии Ходынки, Всякий бык теленком был; Землю вскачь не пашут — присловья историка Козлова, Авангард не побеждает, а погибает — сентенция Лютова, с которой спорит Макаров. Всего авторских устойчивых единиц в повести встретилось более трех десятков. Их по самым различным поводам употребляют разные действующие лица, как центральные, так и эпизодические. Нередко персонажи цитируют друг друга, иногда всерьез, но чаще с иронией. Толкование рассматриваемых оборотов дается с опорой на контекст творчества М. Горького в целом и эпохи конца XIX – начала XX вв. Для этого используются данные НКРЯ, а также фразеологических словарей. В толковании важно учитывать и внеязыковую реальность. Так, перифраза Афины мира применена к Парижу, вероятно, в связи с проводившимися в нем на рубеже веков Всемирными выставками. В целом можно утверждать, что единицы подобного рода цементируют художественное пространство повести, обеспечивают его единство. Из персонажных оценок можно попытаться вывести авторскую.

Фразеологический неологизм, бизнес-сленг, русский язык, польский язык, англицизм.

Начало XXI в. ознаменовалось стремительным развитием сферы бизнеса. Русский и польский языки стали функционировать в новых экономических условиях, что повлекло за собой активизацию процесса образования новых фразеологических единиц. Цель настоящего доклада состоит в том, чтобы проанализировать устойчивые словосочетания, характерные для русского и польского бизнес-сленгов (этот сленг называют также офисным жаргоном). Выбор бизнес-сленга как объекта исследования был продиктован тем, что именно в нем во всем многообразии отражаются инновационные процессы, связанные, в первую очередь, с глобализацией, в том числе также и языковой. Глобализация проявляется бурным вхождением англоязычной лексики и фразеологии, поэтому как в русском, так и в польском бизнес-сленгах встречается большое количество фразеологизмов, созданных на базе английских слов (ср., напр., рус. поймать лося ‘понести потери’, от англ. loss ‘потеря’, и польск. klepnąć akcept ‘согласиться’, от англ. accept ‘согласие’). На основании собранного материала прослеживаются тенденции фразеологической неологизации в русском и польском языках. Отмечается, что некоторые единицы выходят за переделы бизнес-сленга и начинают активно использоваться в молодежном жаргоне. Они нередко переходят также и в разговорную речь.

Фразеологические инновации в новейшей русской и польской афористике

Изучение текстов современной литературы, а также средств массовой информации позволяет заметить тенденцию к повышению частотности употребления в них так наз. новых фразеологизмов. Несмотря на это, не все новые выражения фиксируются толковыми и фразеологическими словарями. При обсуждении проблемы нового и старого в рамках фразеологии возникает вопрос о разграничении понятий фразеологической инновации и фразеологического неологизма. Фразеологическими инновациями считаются неоднословные выражения, значение которых не вытекает непосредственно из значений составляющих их компонентов и которые являются новыми либо по форме, либо по значению, либо по форме и значению в определенный период развития литературного языка. В свете сказанного в рамках фразеологических инноваций рассматриваются как фразеологизмы, так и их трансформации, а также окказиональные единицы речи, выявление которых необходимо для описания развития фразеологической подсистемы языка. Таким образом, собственно неологизмами признаются новые по форме и содержанию фразеологические инновации (ср. Е. В. Ганапольская, T. Smółkowa). 
 Цель настоящего доклада состоит в попытке охарактеризовать фразеологические инновации на примере современной русской и польской афористики. Материал для лингвистического анализа был отобран из книги Михаила Кузьмина «Летопись молчания», а также сборника «Księga aforystyki polskiej XXI wieku». В ходе исследования описываются главные типы структурных и семантических модификаций фразеологических единиц, вследствие применения которых возможно выражение идеологических парадоксов в афоризмах (замена компонента, введение дополнительного компонента, эллипсис, контаминация и др.).

Киноцитата, крылатое выражение, сфера употребления, контекст, значение, отношение.

Киноцитаты не являются приметой исключительно сегодняшнего дня, хотя бы потому, что так же, как и вошедшие в узус реплики героев иных произведений искусства, относятся к крылатым выражениям. Одни крылатые выражения так и остаются «приложимыми» к узкому кругу ситуаций, другие обретают поистине новую жизнь, проникая во все сферы общения, обрастая новыми коннотациями. Последнее в полной мере соответствует характеристикам киноцитаты «без шума и пыли».
Первичным контекстом этого выражения является известная кинолента Л. Гайдая «Бриллиантовая рука». Звучит оно дважды из уст Лелика: первый раз — при выражении уверенности, что такого «лопуха», как Семен Семенович Горбунков, можно «взять» (в значении ‘схватить для реализации своих намерений’) без труда и не создавая излишнего шума, второй раз — при заверении шефа в том, что действия по новому плану будут тайными и не привлекающими стороннего внимания. Сегодня выражение «без шума и пыли» своеобразно развивает своей семантический потенциал, повторяя ту или иную часть своего первичного смысла. Анализ употреблений показывает, что оборот «без шума и пыли» реализуется в значениях: ‘легко, без труда, без лишнего напряжения’, ‘мирно, без шумихи, пререканий, скандалов’, ‘естественным образом, без нажима и разглагольствований’, ‘скрытно и настойчиво’.
О высокой степени востребованности выражения «без шума и пыли» свидетельствуют многочисленные его фиксации в газетном корпусе Национального корпуса русского языка, в интернет-пространстве. Оно отмечается в текстах на тему политики, права, экономики, финансов, спорта, искусства. Частотно употребление выражения «без шума и пыли» в сильной позиции — в заголовках или в сегментированном компоненте заголовков статей, в названиях книг, компьютерных игр и др.

Терминологические фразеологизмы как отражение тенденции к интернационализации экономической терминологии в болгарском и русском языках

Терминологичeские фразеологизмы, интернационализация, национализация, экономика, кальки, полукальки.

В новейшей болгарской и русской экономической терминологии зафиксирован ряд заимствованных и калькированных терминологических фразеологизмов, бытующих на всех уровнях языкового субстрата в профессиональной речи: в терминологии (рус. валютный риск < англ. currency risk), в устной профессиональной лексике (рус. копченая селедка /сленг/ < англ. red herring) и в профессиональном жаргоне (рус. отмывание денег, рус. волки-овцы). Они являются отражением особенностей развития рыночной экономики в Болгарии и России. В терминологических фразеологических кальках пересекаются тенденции к интернационализации и национализации (т. е. к активизации исконных элементов языка и сохранению национальной специфики) славянских языков: болг. бичи пазар — рус. «бычий» рынок, рынок «быков» < англ. bull market (ср.: словац. býčí trh, чеш. býčí trh, укр. ринок «биків»); болг. мечи пазар, мечешки пазар, пазар на мечката — рус. медвежий рынок, рынок «медведей» < англ. bear market (ср.: словац. medvedí trh, чеш. medvědí trh, укр. ринок «ведмедів»). Терминологические фразеологические полукальки являются ярким отражением тенденции к интернационализации болгарского и русского языков, проявляющейся не только в калькировании по модели языка-донора, но и в наличии компонента интернационального характера в составе термина. Термины данного типа могут быть точными (болг. мечи тренд — рус. медвежий тренд < англ. bearish trend) и неточными полукальками (болг. брокер на пода — рус. брокер торгового зала, брокер биржевого зала < англ. floor broker). Терминологические фразеологизмы в болгарской и русской экономической терминологии демонстрируют проявление тенденции к интернационализации не только определенных фразеологических структур, но также когнитивных моделей и концептов.

Способы образования фразеологических неологизмов в русском языке (синхронный и диахронический аспекты)

В предлагаемом докладе подробно рассматриваются способы образования фразеологических неологизмов в русском языке второй половины XX — начала XXI в. Проведенный анализ показал, что основным способом образования новых фразеологических единиц является переосмысление свободного словосочетания, ср.: игра в одни ворота, держать руку на пульсе и т. п. Фразеологические неологизмы могут создаваться и путем изменения компонентного состава уже существующего фразеологизма, ср.: в [полном] шоколаде (< в [полном] порядке), хит сезона (< гвоздь сезона) и т. п. Значительное число новых ФЕ было заимствовано из различных жаргонов, ср.: брать на понт кого, забить стрелку и т. п. Наконец, чрезвычайно продуктивным процессом фразообразования является калькирование, ср.: скелет в шкафу, разыграть карту, вызвать на ковёр и т. п. Рассмотренные способы образования новых ФЕ сопоставляются с возникновением фразеологических неологизмов в XVIII и XIX вв.

New approaches to the border dialects between Serbia and Bulgaria

Balkan Slavic languages, Serbian dialects, Bulgarian dialects, Torlak, quantitative methods in dialectology, qualitative methods in dialectology.

The paper presents new approaches in South Slavic dialectology as applied to the Torlak dialect in Eastern Serbia and Western Bulgaria which belongs genetically to the West South Slavic linguistic continuum, but from the structural point of view is a part of the Balkan Sprachbund. The contested by Serbs and Bulgarians historically homogenous dialect since 1833 is divided by a state border, which is in our times a linguistic border between Serbia and Bulgaria as well. The Torlak is now an endangered vernacular.
The paper is based empiricaly upon the high quality new raw data from the current field research in the geographic areas of Timok and Lužnica, Belogradčik and Tran. The combination of qualitative and quantitative approaches to the micro- and macrolevel of research, i. e. of conventional linguistic methods (dialectology, areal typology and ethnolinguistics) with language technology (quantitative linguistics, geographic information sciences), allows to achieve some heuristically important new results:
creation of statistically relevant linguistic profiles of dialect speakers in Serbia and Bulgaria;dialectometric clustering and visualization of linguistic borders between Serbia and Bulgaria;estimating and qualifying the linguistic divergence between the Serbian and Bulgarian part of the Torlak speaking community.Videorecordings, transcribed texts, graphs with linguistic profiles, digital dialectologic maps and tables will be presented.

Ćirković, S. (Ur.). Timok. Terenska istraživanja 2015–2017. Knjaževac, 2018.
Konior D. V., Makarova A. L., Sobolev A. N. Statisticheskii metod iazykovogo profilirovaniia // Vestnik TGU. 2019. № 58. P. 17–33.
Sobolev A. N. Sprachatlas Ostserbiens und Westbulgariens. Marburg: Biblion Verlag, 1998.

Опыт разработки цифрового инструментария для лингвистического атласа Восточной Сербии и Западной Болгарии

Южнославянские языки, сербские диалекты, болгарские диалекты, языковые границы, лингвистическая география, диалектометрия.

Цель исследования — применить новейшие компьютерные методы кластеризации и визуализации к достоверным и количественно релевантным данным по смежным диалектам двух близкородственных южнославянских языков, сербского и болгарского [SAOSWB]. Работа носит экспериментальный характер. Задачи исследования состоят в разработке цифрового инструментария обработки и кластеризации первичных данных и в генерировании пробных лингвистических карт. Гипотезой теоретического исследования является предположение о том, что в результате применения методов систематизации, анализа, синтеза и визуализации географической дистрибуции кластеров языковых и экстралингвистических данных станет возможной картографическая экспликация объективных границ между близкородственными языками, в частности — между сербским и болгарским. Практическим результатом исследования станет преодоление относительного неудобства и несовершенства печатных лингвистических атласов, в частности — очевидных ограничений, накладываемых самим их форматом. Это и невозможность масштабирования карт и добавления в них новой информации (от новых пунктов до новых языковых данных), и трудоемкость сопоставления символов на лингвистических картах с данными из прилагающихся таблиц, и неудобства ручного наложения сетки пунктов или фоновой физико-географической карты на карты лингвистические, и невозможность создания большого количества комбинированных и диалектометрических карт и т. д.; в целом, такой формат лишен динамичности, и работа с ним представляется излишне трудоемкой и крайне ограниченной в плане интерактивности. Эти проблемы решены в результате разработки нового цифрового лингвогеографического инструментария.
SAOSWB — Sobolev A. N. Sprachatlas Ostserbiens und Westbulgariens. Bd. II. Karten. Marburg: Biblion, 1998.

Аналитическое маркирование косвенного объекта и посессора в торлакских диалектах: социолингвистическая перспектива

Торлакские диалекты, статистический анализ, аналитизм и синтетизм, социолингвистические параметры грамматических изменений.

Система субстантивного словоизменения в балканских славянских языках постепенно меняла свой характер с синтетического на аналитический. Подобную ситуацию в торлакских диалектах мы наблюдаем в аналитическом маркировании косвенного объекта (IO) и посессора (POSS) с помощью предлога:
(1) a. jA na njEnu ć’Erku ponesEm orAsi ‘Я принесу орехи ее дочери’ (Тимокская краина, Восточная Сербия)
 б. na mEn dEda prAveše brevenEci ‘Мне мой дед шил штаны’ (р-н г. Белоградчик, Западная Болгария)
Цель данного доклада — выяснить, как часто используется аналитическая конструкция ‘на’+общий косвенный падеж по сравнению с синтетическим дательным падежом в маркировании IO и POSS, а также исследовать влияние социолингвистических факторов (возраст и пол) на выбор той или иной конструкции носителями диалекта.
Количественный анализ основан на данных из Тимокской краины, которые представлены в корпусе TraCeBa. Анализ 895 примеров (86 носителей, 59 населенных пунктов) показал, что аналитическое маркирование косвенного падежа и посессора встречается значительно чаще по сравнению с синтетическим маркированием (82.25% vs. 14.75%) (t=12.436, p=0.000). Этот результат подтверждает предыдущие исследования тимокского диалекта (см. [Конëр, Макарова, Соболев 2019] для данных из с. Берчиновац). Исследование социолингвистических параметров обнаружило значительную корреляцию между аналитическим маркированием и возрастом (r=-0.587, p=0.000), а также полом носителей (r=-0.503, p=0.000), что говорит о том, что пожилые женщины чаще используют именно аналитические конструкции.
 Данные из Тимока будут проанализированы на фоне материала, собранного в р-не г. Белоградчик, где мы наблюдаем подобные тенденции, но в данном случае влияние стандартного языка должно быть признано ключевым фактором.

Некоторые особенности суффикса -ский/-ski/-ски в словообразовании имён прилагательных в русском, польском и македонском языках

Деривация, словообразование, имя прилагательное, контрастивное словообразование.

Предметом данного доклада является описание отдельных классов прилагательных, образованных от существительных в трех славянских языках, представляющих три группы: на русском языке (восточнославянская группа), на польском (западнославянская группа) и на македонском (южнославянская группа). В центре выступления находится в первую очередь анализ и конфронтационное описание производных слов c суффиксами -ский в русском, -ski в польском и -ски в македонском языках. В каждом из этих языков избранный суффикс является одним из наиболее продуктивных суффиксов, используемых для словообразования прилагательных. Прилагательные с этим суффиксом в каждом из трех языков формируют многочисленные классы, при этом может быть образовано неограниченно большое число новых дериватов. Кроме того, они семантически неоднородны, поэтому производные слова с этим суффиксом не составляют словообразовательных типов. Конфронтативный анализ материала трех языков должен дать ответ на вопрос, каковы основные различия между изучаемыми языками с точки зрения использования форманта -ский/-ski/-ски. Отдельное место в выступлении занимает анализ контекстуального значения производных прилагательных, то есть анализ отношений между прилагательным и определенным существительным. Будет показано, что деривационная модель, принятая в грамматике современного польского языка Кристины Каллас, является, несмотря на некоторые недостатки, наиболее подходящей для целей конфронтационного анализа.

Семантика БЕЛИЗНЫ в польском, русском и литовском языкаx: сопоставительный анализ

В XX в. было установлено, что цветовосприятие зависит не только от биологическиx факторов, но и от принадлежности человека к определенной культурной традиции, поэтому на рубеже XX/XXI вв. значительную популярность получили сопоставительные исследования семантики цветообозначений. В докладе представлены результаты когнитивно-сопоставительного анализа семантики польск. biały, русск. белый и лит. baltas. Aнализ, основанный на методологии Р. Токарского (Tokarski 1995) и К. Вашаковой (Waszakowa 2000a, 2000b), был направлен на изучение особенностей сочетаемости наименований белого цвета с определенными классами объектов с целью установления типичныx для данныx языков культурныx прототипов белизны. Исследование показало, что семантика белого цвета довольна многопланова: кроме квантитативного и квалитативного аспектов можно выделить также элемент транспарентности, связанный с семантикой прозрачности. Сопоставление особенностей функционирования и сочетаемости польского, русского и литовского обозначений белизны выявило значительное сxодство иx семантической структуры, в том числе — подобие развиваемыx ими коннотаций: ‘белый как снег’ — ‘чистый’ — ‘невинный’ — ‘xороший’; ‘белый как день’ — ‘светлый’ — ‘ясный/прозрачный’ — ‘легальный’ — ‘xороший’. Во всеx треx языкаx неотъемлемым элементом восприятия белого цвета является его противопоставление черному (темному), отмечаемое также на уровне коннотаций, ср.: ‘черный/темный’ — ‘грязный’ — ‘непрозрачный’ — ‘неморальный’ — ‘нелегальный’ — ‘неxороший’. Различия прослеживаются в основном на уровне отдельныx фразеологизмов.

Сербскохорватский диалектный язык, праславянский язык, лексикология, диалектология, изоглосса, ареал.

Настоящее исследование продолжает лингвогеографическую лексикологическую проблематику, разрабатывавшуюся в трудах Н. И. Толстого, С. В. Зайцевой, Г. Невекловского, и посвящено выделению и описанию изоглосс, образуемых в сербскохорватском ареале словами, имеющими праславянское происхождение. В основу исследования положен список дифференциальных лексем, содержащихся в вопроснике неизданного Сербскохорватского (Хорватского, Сербского) диалектного атласа. Из около пятисот синонимических пар и рядов, включенных в вопросник, около пятидесяти образовано континуантами праславянских лексем. Лишь часть этих синонимических пар демонстрирует противопоставленные ареалы. Более всего в обследованном материале обнаружено праславянских изоглосс, противопоставляющих западную и восточную области сербскохорватского ареала ( *gazъ — *brodъ ‘брод’, *оbtоkъ — *obstrovo ‘остров’, *godina — *lěto ‘год’, *kruxъ — *хlěbъ ‘хлеб’ и др.). Кроме такого деления, на праславянском лексическом материале наблюдается противопоставление чакавских и зетско-сеницких говоров основному массиву сербскохорватских, чакавских, кайквских и зетско-сеницких — основному массиву штокавских, кайкавских и северно-чакавских — прочим сербскохорватским.

Лексика сферы православной духовности со словообразовательным элементом нов (греч. нео) в современном сербском языке

Нов, нео-, лексика сферы православной духовности, сложные слова, современный сербский язык.

Известно, что в православном вероучении сохраняется чистота веры и в связи с этим все, что «новое», на первый взгляд не приветствуется в православии как таковом. С другой стороны, понятия как Новый завет, Новый Иерусалим, новый человек — являются очень важными в том же вероучении. Приведенные факты вызвали интерес исследователя, и был собран материал из разных словарей сербского языка, а также и современной литературы из сферы православной духовности на сербском языке, а именно лексические единицы, которые содержат данный компонент (серб. нов) в своем составе, а также и немногочисленые сложные лексемы, в которых имеется греческая приставка нео, с целью проанализировать их структурные, семантические и лексикографические характеристики. Некоторые из них являются самостоятельной частью двух или более компонентных лексических единиц. Однако, в большинстве случаев, этот компонент — приставка в составе сложных слов сербского языка (напр. новојављен, новокрштен, новопострижен, новопрестављен и т. д.). Некоторые из последних (Новолетац, Новосијатељ) функционируют как части агиоантропонимов. Имеется немалое количество вариантов одинакового значения (напр. новокрштеник, новокрштењак, новокршћеник; новотарство, новачење). Часть лексических единиц из анализируемого материала семантически принадлежит сфере православной духовности в своем (одном или больше) вторичном значении, тогда как первичное значение принадлежит устойчивому пласту лексического фонда. Интересно посмотреть, в которых из лексем церковное значение является первичным. Проанализируем также и толкования некоторых из лексических единиц нашего материала в Большом академическом словаре САНУ.

«Шопские говоры» болгар восточной Сербии: социолингвистический взгляд

Пограничье, болгары, шопы, Сербия, полевые исследования, лингвистический пейзаж.

Доклад подготовлен в рамках международного проекта (Dis-) Entangling Traditions on the Central Balkans: Performance and perception (TraCeBa), работа над которым ведется в 2018–2020 гг. научным консорциумом лингвистов Швейцарии, Сербии и России. Объектом исследования в докладе является язык и речевая деятельность болгар Восточной Сербии (нас. пп. Височки Одоровци, Гуленовци, Горни Криводол, Дони Криводол, Сенокос, Трнски Одоровци, Ракита, Искровци и Берин Извор). Материалы получены автором в ходе диалектологической экспедиции в 2019 г. Рассматриваются феномены диграфии и диглоссии, то есть полиграфия (сербская и болгарская кириллица, алфавиты на основе 
латиницы) и полиглоссия (стандартная сербская, болгарская и местная «шопская» речь). Особое внимание уделяется вопросу о степени 
сохранности местной, диалектной «шопской» речи на фоне языковой ситуации в других торлакских регионах, обследованных в рамках проекта TraCeBa, а именно сербских «тимокских» и «лужницких» говоров (которые в настоящее время находятся под сильным влиянием стандартного сербского языка) и западно-болгарских приграничных говоров (на которые 
существенное влияние оказывает стандартный болгарский язык).

Пространственные образы в романе Ольги Токарчук «Bieguni»: когнитивно-семиотический анализ

Пространственный семиозис, актуализация пространственных образов, Ольга Токарчук.

Целью работы является анализ механизмов актуализации пространственных образов в романе Ольги Токарчук «Bieguni». Ольга Токарчук (Olga Tokarczuk, род. 1962) — современная польская писательница, поэтесса, лауреат Нобелевской премии в области литературы (за 2018 г.). Ключевой стилистической чертой романа «Bieguni» является создание и интерпретация пространственных образов. В этом смысле О. Токарчук можно назвать «картографическим» автором. Осмысляя пространственные образы, автор конструирует в тексте систему карт. Картированию в романе подвергаются различные локусы: как дискретные пространства (природные и социальные ландшафты), так и ментальные сре´ды (языковое сознание автора и нарратора, пространство памяти говорящего субъекта). Пространственные образы (как дискретные, так и ментальные), представленные в романе, рассматриваются в настоящей работе в когнитивно-семиотическом аспекте. В докладе анализируются: 1) онтологическая природа отображаемого референта. В тексте романа представлены природные локусы; социальные ландшафты; показана смена пространственных координат нарратором и персонажами; тексты культуры; ментальные пространства; 2) семиотический способ отображения точек пространства. В романе имя локуса, сопровождаемое системой предикатов, функционирует как иконический либо символический знак; 3) вербальные пространственные конструкты в романе сопровождаются визуальными картами. Вербальный и визуальный коды функционируют по принципу взаимодополнительности.

Концепт, гордость, пóнос, русская лингвокультура, сербская лингвокультура, сопоставительный анализ.

В докладе представлены результаты исследования репрезентации концепта гордость и его сербского аналога пóнос в современной русской и сербской лингвокультурах на материале лексикографических источников, устойчивых словесных комплексов, текстов разных типов и устойчивых словесных комплексах. Изучение дефиниций из толковых словарей выявило детальную разработанность семантики имен изучаемых концептов, значительное сходство их семемного и семного состава в русском и сербском языках. О значимости исследуемых концептов для обеих культур на современном этапе свидетельствует использование лексем, относящихся к ядру концепта, в публицистических и рекламных текстах, лозунгах. Сербскую культуру отличает более широкое использование имени концепта и его производных в популярных песенных тестах, а также в текстах православных духовных песен и поминальных объявлений. Анализ устойчивых словесных комплексов, содержащих имена изучаемых концептов, позволил выявить следующие сходства и различия: и гордость, и пóнос могут выступать в качестве как субъекта, так и объекта воздействия; имеется тенденция к образованию словосочетаний имен обоих концептов с лексемами, усиливающими их эмоционально-экспрессивную окраску. Были выявлены примеры русских УСК, используемых в шутливом или ироническом контексте; в сербском языковом материале таких примеров не обнаружено. В отличие от русского концепта, сербский концепт характеризуется обязательными внешними проявлениями. Кроме того, языковой материал указывает на более широкую сочетаемость имени сербского концепта в составе УСК.

О своеобразии грамматической концептуализации русского и болгарского языков

Славянские языки, грамматическая концептуализация, языковые доминанты.

Естественные языки отражают разные способы концептуализации мира, которые преломляются в их системной организации. Высшую степень языковой абстракции представляют грамматические категории. В них запечатлевается обобщенный образ наиболее существенных с точки зрения данного языкового сознания признаков: пространственности, временной характеристики, предметности, множественности, счетности, определенности/неопределенности, очевидности/неочевидности и т. д. Языки могут различаться не только в деталях концептуализации, но и в доминантах картин мира. Например, и русский, и болгарский в своих грамматических системах заключают когнитивную оценку реальности, но доминируют в них разные аспекты оценки. Для русского языка, по нашим наблюдениям, характерна пространственная доминанта, а для болгарского — когнитивно-модальная оценка ситуации. Характерная пространственная доминанта русского языка обнаруживается в распространенности предложений экзистенциального типа с пространственными детерминантами (У нее не было на свете ни одного родного человека; Подписал приказ — и за ворота выгнать... А на дворе — ноябрь. В поле тишина; В ухе зазвенело), в строгой парадигматической организации обстоятельств и закономерном характере объединения падежей и предлогов, в избыточности единиц пространственной семантики в речи. В соответствующих случаях в болгарской речи пространственные единицы часто отсутствуют (Тя нямаше нито един близък човек. Подписа заповед — и да ме няма... Пък беше ноември) или, наряду с обстоятельственными, используются структуры с субъектной или определительной семантикой: Ухото ми писна. Полето е тихо. Когнитивно-модальную доминанту болгарского языка обеспечивают прежде всего категория определенности/неопределенности и глагольные категории наклонения и времени.

Фразеологизмы с компонентом собака/пес в русском и сербском языках

Фразеологические единицы, устойчивые выражения, зоонимы, собака, пес.

В данной статье исследуются фразеологические единицы с компонентом собака/пес в русском и сербском языках. Поскольку в языке каждого общества отражаются социокультурные и исторические факторы, которые повлияли на его развитие, зоонимическая лексика занимает важное место во фразеологическом корпусе всех славянских языков. Особенно значимое место занимают фразеологизмы с компонентом собака/пес, так как собака на протяжении столетий играла важную роль в повседневной жизни человека. Актуальность исследования определяется потребностью выявления формально-грамматических сходств и различий данных фразеологических единиц, а также необходимостью определения степени сходства между языческим и современным восприятием собаки в двух языках. Материалом исследования послужили сербские и русские фразеологические единицы, выбранные из лексикографических источников двух языков. Примеры подвергаются сравнительно-сопоставительному анализу, причем главным критерием группировки являются их формально-грамматические признаки. Анализируется место образа собаки в славянской мифологической картине мира, а также восприятие данного животного в современном мире. С такой позиции рассматриваются семантические характеристики исследуемых фразеологических единиц и на их основе сформированные метафорические образы.

Различия в родовой отнесенности существительных-интернационализмов в русском и словенском языках

Грамматическая категория рода, заимствования, интернациональная лексика, русский язык, словенский язык, грамматическая адаптация.

Большой пласт лексики современных славянских языков, в том числе русского и словенского, составляют заимствования, причем зачастую они носят интернациональный характер, относясь при этом, как правило, к терминам из разных областей науки, искусства, экономики, военного дела и др. Заимствованные существительные-интернационализмы могут различаться по своим морфологическим характеристикам, в частности, в отношении родовой принадлежности, напр.: рус: муж. р.: невроз, гидролиз, диод, электрод; модерн, банк, фрегат; ж. р.: морфема, модель, проблема; планета; ср. р. барокко, эссе и т. д.; слвн: м.р. morfem; model, problem; planet, barok; ж. р.: nevroza, hidroliza, dioda, elektroda; moderna, esej; banka, barkasa, fregata и т. д.
Релевантные для данной системы грамматические категории, к которой в обоих славянских языках относится лексико-грамматическая трехчленная категория рода, заимствования приобретают в процессе адаптации. Для русского и словенского языков сопоставимы основные формальные показатели (окончания, обычно определяемые по именительному падежу, а также характерные суффиксы). В докладе рассматриваются условия, вызвавшие несовпадения в грамматическом роде заимствованной интернациональной лексики, в зависимости от языка-источника,из которого слово пришло в данный язык, что часто зависело от финали, от способа восприятия слова (в его фонетическом или графическом виде) и т. д.

Для перевода иноязычных текстов разработаны многообразные техники. Переводчики постоянно экспериментируют, т. к. сталкиваются с трудностями различного характера. Намечаются новые тенденции, однако бесспорна значимость испаноязычных практиков и теоретиков перевода. Именно поэтому необходимо опираться на опыт предшественников и современников. Недостаточно изучено теоретическое наследие испаноязычных практиков и теоретиков перевода, таких как Х. Л. Борхес, В. Гарсиа Йебра, А. Перес де Вильяр, Х. Бустаманте Гарсиа и др. Обращение к их творческому наследию позволит по-новому взглянуть не некоторые проблемы, которые кажутся уже хорошо исследованными, но, как показал опыт работы по подготовке переводчиков, работающих с испанским языком, многие вопросы еще требуют более глубокого изучения и переосмысления. Аргентинец Х. Л. Борхес (1899–1986) считается одним из лучших переводчиков, однако его переводы основаны на принципе «креативной неверности». Испанец В. Гарсиа Йебра (1917–2010) в своих работах, посвященным различным вопросам лексикологии, рассуждает о судьбе неологизмов и англицизмов, ложных друзьях переводчика, о состоянии современного испанского языка, делится своими сомнениями и предложениями по улучшению качества перевода. Современные переводчики и теоретики испанка А. Перес де Вильяр («Враги переводчика», 2019) и колумбиец Х. Бустаманте Гарсиа (1951) представляют свои взгляды на различные аспекты перевода, на профессию пеерводчика, называя переводчиков «солдатами фортуны». Опыт переводчиков, которым они делятся в своих работах, незаменим, а советы являются базовым и востребованным багажом, необходимым каждому из представителей этой профессии.

Переводческие ряды английских эмотивных лексем, вербализующих концепт ‘anger’

Данная статья посвящена лексико-семантическому анализу английских эмотивных лексем (ЭЛ), являющихся переводческими рядами (ПР) русских ЭЛ, употребляющихся в пяти пьесах А. П. Чехова: «Иванов», «Чайка», «Дядя Ваня», «Три сестры» и «Вишневый сад». «В причудливом мире словесных превращений» проблемы возникают у переводчиков не только при передаче пословиц, идиом, фразеологических оборотов, но и таких базовых эмоций как гнев/злоба, тоска/скука и ряда других. Основным значением, объединяющим синонимический ряд (СР) anger — indignation — fury — rage — wrath — ire, по мнению авторов Англо-русского синонимического словаря, является «отрицательная эмоция, вызываемая мнением, что некое лицо или действие грубо нарушает общепринятые нормы личной или общественной жизни». В качестве основных русских соответствий вышеприведенным английским ЭЛ приводятся слова злоба, гнев, возмущение, бешенство, ярость. В рассмотренных переводах лексем бешенство, гнев, злость и злоба оригинальных текстов ни разу не встретилcя вариант ira. А самыми частотными английскими ПР для передачи русского эмотивного концепта «гнев» являются следующие: anger/be angry/angrily (14,4%), fury/ furiously/be furious/infuriated (0,04%); rage/in rage/with rage (0,03%). Самое большое количество переводческих вариантов зафиксировано для слова досада (24 переводческих варианта — with annoyance, with irritation, resentment, crossly, sadly, bitterly, heartsick и др.). Анализ эмотивных концептов как важнейших компонентов языковой картины мира английского и русского языков позволит выявить некоторые общие и различающиеся черты английского и русского менталитетов.

Переводческие операции в аудиовизуальном медиапереводе: трансформации или интерпретации?

Аудиовизуальные СМИ, аудиовизуальный медиаперевод, «прямой» и «косвенный» перевод, способы перевода, приемы перевода.

Доклад посвящен проблемам перевода материалов аудиовизуальных СМИ, выполненного в технологии «войсовер» (перевод для закадрового озвучивания). Аудиовизуальный перевод понимается как межъязыковой трансфер вербального компонента многоуровневого полимодального текста и отличается целым рядом особенностей, существенно ограничивающих свободу переводчика в выборе стратегий, тактик и приемов перевода. Наиболее значимыми представляются временны́е ограничения, требования синхронизации звучания переводного текста с компонентами видеоряда, а также психофизиологические параметры восприятия перевода на слух. В этой связи, очевидно, что традиционные представления о переводческой эквивалентности, которые формировались на основе анализа образцов письменного, преимущественно литературного, перевода не всегда оказываются релевантными применительно к звучащему медиапереводу, а значит требуют пересмотра в русле коммуникативно-функционального подхода. В то же время, во второй половине ХХ в. в рамках сопоставительной стилистики и лингвистического переводоведения разработана обширная таксономия переводческих операций, обладающая значительным дескриптивным потенциалом. По этой причине в представляемом исследовании был использован типологический арсенал переводческих приемов, описанных в классических работах трансформационного толка (транспозиция, эквиваленция, модуляция и адаптация). Вместе с тем, в качестве предмета исследования выступают приемы перевода, детерминированные не структурно-языковой асимметрией, а расхождениями в культурно-когнитивном репертуаре носителей исходного и переводящего языков, а также специфическими условиями многоканального восприятия аудиовизуальных медиатекстов.

Приставочные глаголы в английском и русском языках в сопоставительно-переводческом аспекте

Контрастивная лингвистика, переводческое соответствие, приставочный глагол, английские и русские приставочные глаголы.

В докладе рассматриваются английские приставочные переводческие соответствия (ПС) русских префиксальных глаголов с приставкой пере- по данным русско-английских словарей. Теоретической базой исследования являются работы А. В. Бондарко, посвященные категоризации грамматической семантики. Доклад состоит из двух частей: во-первых, рассматриваются английские ПС русских глаголов с приставкой пере- без постфикса -ся и, во-вторых, анализируются английские ПС русских приставочных глаголов с постфиксом -ся. Приставка пере- является одной из самых многозначных в русском языке. Глаголы с этой приставкой могут выражать не менее десяти значений и требовать разнообразных английских ПС, пять из которых также являются префиксальными (примеры приводятся в порядке убывания продуктивности английских деривационных моделей), например: переписать — rewrite, переоценить — overestimate, переспорить — outargue, перемешивать(ся) — intermix, пересаживать — transplant. Эти деривационные значения (ПОВТОРНОСТЬ, ЧРЕЗМЕРНОСТЬ, ПРЕИМУЩЕСТВО, ВЗАИМНОСТЬ, ПЕРЕМЕЩЕНИЕ) в сопоставительно-переводческом плане рассматриваются в докладе. Также рассматриваются корреляции между лексическими значениями исходных глаголов и семантическими особенностями префиксальных и префиксально-постфиксальных глаголов в сопоставлении с английскими ПС. Основными значениями русских префиксально-постфиксальных глаголов являются рецессивное, взаимное, возвратное и декаузативное, например: перебираться, передвигаться, пережениться, перезнакомиться, перекидываться, перекрашиваться, переливаться, перемещаться, переобуваться, переодеваться, переписываться, перепугаться, пересаживаться, переселяться, переутомляться. Особое внимание уделено ограничения на рассматриваемые модели деривации в обоих языках.

Перевод фестивального короткометражного кино с русского на английский язык: современные тенденции и перспективы

Аудиовизуальный перевод, киноперевод, субтитрирование, закадровый перевод, короткометражное кино, фестивальное кино.

Доклад посвящен исследованию актуального в настоящее время вида перевода — киноперевода. Материалом для исследования послужили короткометражные фильмы отечественных режиссеров, снятые в 2016–2019 гг., участвовавшие в международных кинофестивалях в России и за рубежом, и их перевод с русского на английский язык. В докладе рассматриваются вопросы, связанные с особенностями киноперевода с использованием субтитров и закадрового перевода в целом, а также отмечаются трудности лингвистического и экстралингвистического характера, связанные непосредственно с процессом перевода отечественного короткометражного кино на английский язык, которые выявлены благодаря проведенным автором исследования интервью с режиссерами и переводчиками фильмов-призеров кинофестивалей («Суперприз», «Бравист», «Голос моря» и т. д.).
В докладе подробно анализируются различные стратегии киноперевода на примере двух короткометражных фильмов: «Реверси» (2018, участник конкурсной программы Международного кинофестиваля «Чистые грезы») и «Прочтение» (2019, участник конкурсной программы Международного кинофестиваля «Катарсис»), перевод которых осуществлялся при непосредственном участии автора исследования. Особое внимание в докладе уделяется важности взаимодействия профессиональных переводчиков с авторами фильмов (режиссерами, сценаристами) для создания качественного перевода, представляющего собой неотъемлемую часть художественного решения кинокартины.

Парадоксы семантики многозначных терминов англоязычного правового дискурса как проблема юридического перевода

Английский язык, термин, юридический перевод, парадокс, полисемия, классификация, семантический,

I. Английский язык — язык парадоксов и словесных противоречий.
 В юридическом английском происходит наслоение языковых сложностей на сложность понятийного аппарата права, в результате чего неизбежно возникают проблемы в переводе.
II. Понятия «парадокс» и «полисемия».
 Многозначный сам по себе, термин «парадокс» в полной мере применим к семантике целого ряда полисемичных юридических терминов в английском языке. При этом первый парадокс возникает при сопоставлении дефиниции полисемии (наличие у одного и того же слова нескольких связанных между собой значений) и терминологической реальности, в которой у юридических терминов есть не только не связанные между собой, но и откровенно противоположные значения.
 III. Полисемия привычная и парадоксальная (на примере терминов agreement и executed contract и юридического глагола to execute).
Семантическая парадоксальность англоязычной правовой терминологии хорошо видна на примере одного из базовых постулатов англосаксонского контрактного права Consideration must be sufficient but need not be adequate, особенно при углубленном анализе семантического спектра многозначного прилагательного adequate.
 IV. Классификация лингвоправовых парадоксов в юридическом английском и ее значение для понимания и решения проблем юридического перевода. Изучение полисемичных терминов англоязычного правового дискурса позволяет выделить и типологизировать парадоксы, связанные с их семантикой и употреблением, как то: парадоксы семантического спектра (парадокс совмещения семантических противоположностей и парадокс семантической градации); комбинаторные парадоксы (напр., парадокс неработающей аналогии); парадокс замкнутого круга перекрестных словарных дефиниций.

Прагматика английских и русских диалогических высказываний в переводческом аспекте

Прагматика, тип речевого акта, императив, интеррогатив, экспрессив, переводческая вариативность.

В докладе рассматриваются разнотипные английские переводческие соответствия русских диалогических (вопросительных, побудительных и экспрессивных) высказываний в переводческом и вариативном аспектах. Материалом послужили семь английских переводов романа Л. Н. Толстого «Анна Каренина». Рассматриваются грамматические и лексические особенности диалогических высказываний в аспекте отношения к говорящему, т. е. коммуникативных интенций последнего. С этой точки зрения можно выделить следующие группы вопросов: а) вопросы, обращенные говорящим к самому себе, б) вопросы, обращенные говорящим к себе по отношению к третьим лицам, в) вопросы, обращенные говорящим к группе лиц первого лица, г) вопросы, обращенные говорящим к слушающему; д) вопросы, обращенные говорящим к слушающему по отношению к первому лицу, е) вопросы, касающиеся третьих лиц в их отношении к говорящему, ж) вопросы, касающиеся третьих лиц в их отношении к третьим лицам; з) вопросы с невыраженным адресатом, включающие инфинитивную форму глагола с модальным значением. Аналогичным образом рассматривается вариативность грамматических и лексических средств в английских императивных и экспрессивных высказываниях, например: Чем я могу, я все готов! Я виноват, нет слов сказать, как я виноват! — I’ll do anything I can! I’m ready for anything! I’m the guilty one, words can’t express my guilt! (Car-12; Ed-24; LAM-11; PV-11; Wet-32); Anything I can do, I am ready to do anything! I am to blame, no words can express how much I am to blame! (Gar-13/14); I am ready to do anything I can. I am to blame. There are no words to express my guilt. (Mag-17).

От регулярных соответствий к нерегулярным соответствиям при переводе: прагматика переводческих соответствий

Переводческие соответствия, регулярность, идиоматичность, прагматика, словарное значение.

Понятие «переводческие соответствия» является одним из центральных понятий теории и практики перевода, под которым понимаются, по мнению В. Н. Комиссарова, «единицы языка перевода (ПЯ), которые регулярно используются для передачи значения определенных единиц исходного языка (ИЯ)», и в котором отражается тот факт, как полагает Н. К. Рябцева, что переводчик использует не только «принятые» «регулярные» соответствия, но и может найти какое-то новое, «нерегулярное» соответствие. Однако при таком традиционном подходе может возникнуть несколько вопросов: что такое регулярное использование? Можно вычислить эту повторяемость/регулярность? Можно предположить, что данные двуязычных словарей и будут гарантом того, что переводческое соответствие является регулярным соответствием. Однако всегда ли такое словарное, регулярное, соответствие будет прагматически равноценным соответствием при переводе? В докладе предпринята попытка рассмотреть случаи, когда переводческие соответствия являются словарными соответствиями, но не являются прагматически равноценными соответствиями, и наоборот переводческие соответствия не являются словарными соответствиями, однако прагматически равноценным в данном тексте перевода.

Арктическая лексика в двуязычном журнале «Культура и искусство Арктики» (Arctic Art and Culture)

В результате редактирования англоязычной версии журнала «Культура и искусство Арктики» (Arctic Art and Culture) (2015, 2016) и его перевода с русского языка на английский язык (2018) сохранились словари, которые формировались для удобства работы. Летом 2019 г. все эти словари за 3 года были просмотрены и редкие слова по арктической тематике — отобраны, расклассифицированы и т. д. Также отбиралась лексика, которая редко встречалась за 30 лет работы с английским языком. Это позволило разделить слова, связанные с арктической тематикой, на семь категорий: 1) флора (ягель, свиль, кап, брусника), 2) фауна (гагара, важенка, молодой олень), 3) почва и ископаемые (многолетнемерзлый грунт, вечномерзлый грунт; слюда, стеатит), 4) географические термины (Арктическая пустыня, циркумполярный, криолитозона), 5) культура народов (автохтонный, нагрудное украшение, вышивание бисером, бахрома, камлание, варган, чум), 6) народы и их представители (Карелы, Эвен, Юкагир, Самоед), 7) окружающая среда (методы охраны окружающей среды, экстремальные условия окружающей среды). Лексический материал брался из опубликованных в журнале «Культура и искусство Арктики» статей С. Исаковой «Мнение жителей Чукотки», И. Романовой «Косторезное искусство Чукотки», И. Чонки «Искусство: Функциональная красота и коммерческий потенциал», А. Арефьевой «Блики света на стеклянных крупинках (История бисера и нагрудных украшений в собрании окружного музейно-выставочного комплекса имени И. С. Шемановского)», Ф. Габышевой «Международный арктический центр культуры и искусства», И. Скатовой «Творчество Б. Н. Молчанова в коллекции Таймырского краеведческого музея», Т. Йокелы «Прикладное изобразительное искусство Севера и Арктики» и др.

Экспликация, имплицитная информация, генерализация, конкретизация, теория релевантности, экпликатура, импликатура.

Феномен экспликации занимает умы зарубежных переводоведов уже не одно десятилетие, причем единого мнения относительно определения этого понятия так и не достигнуто, но экспликация уже прочно заняла свое место среди универсалий перевода. В зарубежном переводоведении под термином «explicitation» могут подразумеваться как операции по преобразованию текста перевода, обусловленные исключительно лингвистическими ограничениями двух языковых систем, так и весь комплекс переводческих преобразований, вытекающих из более широкого контекста — ситуативного, социального, культурного. Также экспликация часто рассматривается наряду с амплификацией и конкретизацией. Некоторые исследователи в понятие экспликации включают любые действия, подразумевающие «добавление» в широком смысле. В отечественном переводоведении мало исследований посвящено экспликации как таковой, она рассматривается в основном сквозь призму переводческих лексико-грамматических трансформаций и зачастую приравнивается к добавлению или описательному переводу. Тем не менее недостаточно исследований посвящено изменению соотношения имплицитной и эксплицитной информации в переводе, а именно всегда ли экспликация связана с переводом имплицитной информации в эксплицитную. Экспликацию можно рассматривать как прототипологическое понятие, которому, как и самому переводу, сложно найти точное и однозначное определение, не вызывающее ни у кого противоречий. Вместо этого можно на настоящем этапе выделить общие характеристики, объединяющие эксплицирующие действия в переводе.

Стратегия, коммуникативный, дидактический, переводоведение, иерархия, вербализация проблемы.

Исследования стратегий, связанных с освоением иностранных языков, привели к выявлению многочисленных случаев совпадения дидактических стратегий со стратегиями коммуникации и перевода. При этом все три стратегии применяются в учебном процессе одновременно без должного осмысления взаимоотношений между ними. По этой причине возникла необходимость произвести более строгую классификацию выявленных стратегий, а затем рассмотреть характер отношений между ними. Коммуникативные стратегии обычно определяют как потенциально сознательные планы, направленные на решение проблем коммуникации в процессе общения. Дидактические стратегии можно определить как методы, которые помогают людям получать новую информацию, а также необходимые умения и навыки. Переводческие стратегии определяются как потенциально сознательные процедуры решения проблем, возникающих перед переводчиком в процессе работы над оригинальным и переводным текстами. Данные стратегии основаны на понятии «теория действия» в эксплицитной или имплицитной форме. В свете данной теории коммуникация, обучение и перевод рассматриваются как специфические действия. Для обеспечения синтеза этих трех типов стратегий необходимо построить иерархию целей и задач, где коммуникация занимает господствующее положение и является глобальной целью, в то время как изучение языка и перевод рассматриваются как средства достижения этой цели. С точки зрения деятельности переводчика можно констатировать большое значение стратегий коммуникации и обучения: переводчики всегда стремятся к обеспечению коммуникации в наиболее эффективной форме. Дидактические стратегии «хорошего ученика» также могут быть использованы «хорошими переводчиками» и, следовательно, могут быть полезными при обучении переводчиков.

Номинации главного героя романа П. Зюскинда «Парфюмер» и способы их перевода

Номинации протагонистов литературных произведений вносят вклад в создание портрета героя, помогая раскрыть замысел писателя. Жан-Батист Гренуй в романе Патрика Зюскинда «Парфюмер» выступает в качестве своеобразного антигероя, что делает цепочки его обозначений особенно разнообразным. В докладе на примере примерно 1500 номинаций предпринимается их разноаспектная классификация по следующим параметрам: 1) способ частеречной выраженности и синтаксической структуры (имена собственные и нарицательные, имена одушевленные и неодушевленные, атрибутивные словосочетания, местоимения); 2) авторство (повествователь, сам герой, другие персонажи); 3) семантический тип с учетом соблюдения/нарушения семантического согласования (антропонимы, зоонимы); 4) наличие/отсутствие стилистической маркированности (оценочность, метафоричность). С учетом частотности использования преобладают местоименные номинации (61%), далее следуют имена собственные (24%), наименьшую, но наиболее интересную для анализа группу составляют имена нарицательные (15%), которые, как правило, становятся основой для создания оценочных и метафорический номинаций. С точки зрения авторской принадлежности наиболее экспрессивными являются номинации второстепенных персонажей. В аспекте перевода среди исследованных номинаций можно выделить те, которые переводятся естественными словарными эквивалентами, часто при сохранении их структуры и те, которые требуют применения трансформаций. Последние обусловлены как различиями языковых систем, так и личными пристрастиями переводчика. Наибольшие переводческие трудности были выявлены при передаче коннотативно окрашенных и метафорических номинаций, в частности, зоонимических номинаций, где следует учитывать национальную специфику лексической единицы в переводном языке.

К вопросу о необходимости NMT для обучения техническому переводу и гармонизации медицинской терминологии в переводе медицинской документации (англ. и рус. яз.)

В докладе затрагиваются два вопроса. Первый — о необходимости и способах использования доступных интернет программ NMT для эффективного обучения письменному переводу и аннотированию технических текстов с английского на русский язык в вузе (на примере курса для магистров МВТУ им. Н. Э. Баумана). Второй — об основных трудностях терминологической и стилистической гармонизации письменного перевода медицинской документации с русского на английский язык и возможных способах решения данной проблемы для осуществления качественного перевода (на примерах перевода текстов по психиатрии и наркологии и других). Все дискуссионные вопросы опираются на практический опыт докладчиков и являются актуальными в области современной теории и практики перевода. Данный доклад может быть интересен для преподавателей перевода, использующих МТ, в вузах, а также для устных и письменных переводчиков медицинских текстов.

Особенности перевода современной китайской политической терминологии

Роль политической коммуникации в современном обществе возросла. Изучением политической терминологии, ее адекватного перевода занимаются представители многих наук и специальностей. Понятие термина определяется различными источниками хотя и близко, но не одинаково. Так, в академическом словаре [1] : «Те́рмин … — слово или словосочетание, являющееся названием некоторого понятия какой-нибудь области науки, техники, искусства и т. п. … … термины в пределах сферы применения однозначны и лишены экспрессии. … В отличие от слов общего языка, термины не связаны с контекстом. … термин в идеале должен быть … стилистически нейтральным.» До сих пор не сформулировано адекватное определение «политического термина», хотя существуют словари таких терминов. На наш взгляд, «политические термины» могут быть и многозначны, и экспрессивны, и могут зависеть от контекста. Тем более сложен перевод китайских политических терминов. Особенности трактовки их смысла определяются не только спецификой политико-экономического и социального строя Китая, но и подвижностью, изменчивостью их значений в зависимости от контекста, от историко-социальной и даже географической обстановки. Ярким примером, подтверждающим эти положения, может служить китайский политический термин «Байцзо» [2]. Таким образом, при переводе китайских политических терминов следует не только опираться на прямое (дословное) сочетание иероглифов традиционной китайской письменности, но и принимать во внимание все аспекты и обстоятельства применения термина. Наиболее адекватным способом перевода будет перевод с комментарием, полно передающим смысл самого термина и особенности его использования в конкретном тексте.
1. https://dic.academic.ru/dic.nsf/ruwiki/16180
2. https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%91%D0%B0%D0%B9%D1%86%

Гендерные особенности перевода, гендерные преференции, переводческие трансформации, языковые уровни.

Цель исследования — проанализировать влияние гендерной принадлежности транслятора на текст перевода и выявить его гендерные преференции. Объектом исследования являются переводы Л. Ефимова и Н. Жарковой франкоязычного художественного произведения Ф. Саган «Des yeux de soie». Лексические трансформации в переводах имеют гендерную окраску. Мужской перевод сфокусирован на сохранении точности перевода и близок к тексту оригинала, женский вариант характеризуется гораздо большей вариативностью транслируемого повествования. Мужчина-переводчик по сравнению с женским вариантом более точно называет части оружия, электрические приборы, лекарственные средства. Женский перевод гораздо образнее и экспрессивнее «играет» с семантикой слова, повышая градус его воздействия на читателя. На синтаксическом уровне переводов также замечены определенная асимметрия и гендерные преференции. Женщины демонстрируют всякого рода «перескоки» с одной мысли на другую, поэтому чаще склонны к инверсии. Там, где мужчина-переводчик сохраняет повествовательную структуру предложения, женщина стремится перевести ее в вопросительную. Сохраняется женская переводческая преференция также при использовании членения и объединения отдельных предложений. Женщина-переводчик чаще усложняет структуру предложений путем добавления новой смысловой части, отсутствующей в оригинале. Неоднократно в женском переводе было замечено искажение смысловой и временной соотнесенности с текстом-оригиналом. 
Как показало наше исследование, принимая во внимание когнитивные, психосоциальные, культурные и другие особенности главного транслятора оригинала художественного произведения в иную лингвокультуру, можно говорить о значимости гендерного фактора и, следовательно, гендерных различиях и преференциях при его переводе.

Роль прототекста в контексте трансмедийных проектов (на материале кинематографической вселенной Marvel)

Трансмедиа, прототекст, комикс, адаптация, ретроактивный, проактивный.

Трансмедиа в самом общем виде представляют собой способ подачи истории с помощью нескольких медийных платформ. Термин был введен американских культурологом Генри Дженкинсом, который также описал общие принципы трансмдийных проектов. Трансмедийные проекты принято разделять на ретроактивные и проактивные. Однако подобная классификация не является исчерпывающей. Основой для трансмедийных проектов нередко являются комиксы, которые включают не только визуальный, но и языковой контент. Поэтому в трансмедийных проектах необходимо показать героев и сюжет в общих чертах, а также воспроизвести идиостилевые речевые характеристики персонажей и воспроизвести кадры комиксов. Кинематографическая вселенная Marvel является самобытной франшизой со своей уникальной историей, поэтому комиксы в ней не воспроизводятся дословно. В основе каждого фильма используется один или несколько конкретных комиксов, из которых заимствованы доля сюжета, кадры и реплики персонажей. Перед переводчиками трансмедийных проектов ставится особая задача — определить влияние прототекста на конечный продукт. Необходимо не только создать качественный перевод, но и учесть существующие переводы прототекста, создать рабочую стратегию адаптации языкового контента в рамках трансмедийного проекта.

Переводческая рецепция творчества иноязычного писателя как проблема межкультурной коммуникации

Райнер Мария Рильке, поэтический перевод, межкультурная коммуникация.

Благодатным материалом для анализа художественных переводов как формы реализации межкультурной коммуникации может служить многогранное творчество Р. М. Рильке, чьи произведения переводятся на многие языки во всем мире. Говоря о рецепции Рильке в США и Великобритании, необходимо подчеркнуть, что на протяжении XX в. трудно найти другого зарубежного писателя или поэта, который вызывал у англоязычных переводчиков столь глубокий и столь длительный интерес и который бы подвигнул их на непрестанное переводческое соперничество. За годы рецепции творчества Рильке в США и Великобритании получил свое яркое подтверждение закон переводной множественности. Так, многие хрестоматийные стихотворения Рильке («Осень», «Пантера», «Осенний день» и другие) и большинство его поэтических циклов: «Часослов», «Новые стихотворения», «Сонеты к Орфею», «Дуинские элегии» переводились англоязычными авторами десятки раз. Такой повышенный интерес американских и британских переводчиков к творчеству этого австрийского поэта еще раз подтверждает тот факт, что Рильке в странах английского языка является поэтом особым, многогранным и неисчерпаемым. На основе сказанного выше можно с полным основанием утверждать, что поэтический перевод как и всякая разновидность перевода является событием межъязыковой и межкультурной коммуникации. При помощи переводных поэтических текстов осуществляется сложный коммуникативный процесс, в ходе которого мысли и настроение автора оригинала должны быть донесены до его читателей, воспитанных в иной культурной среде. И хотя абсолютная тождественность оригинала и перевода недостижима, это не может препятствовать осуществлению межъязыковой коммуникации, при условии сохранения в переводе единства содержания и формы оригинала.

Лудологический анализ переводных версий компьютерных игр (на материале серии The Witcher)

Перевод, компьютерные игры, сопоставительный анализ, кибертекст, виртуальность, лудология, нарратология.

Предстоящий доклад ставит целью осветить лудологический аспект лингводискурсивного контрастивного исследования переводных версий компьютерных игр в серии The Witcher. Данная игровая серия базируется на литературной первооснове польского писателя-фантаста Анджея Сапковского (книги из цикла «Сага о Ведьмаке», 1986–2013). При том, что текст каждой из игр серии полон цитат из печатного первоисточника, организован он как нелинейная структура, далекая от традиционного понимания художественного текста, не теряя, тем не менее, характеристик литературного произведения, т. е. как эргодический кибертекст (А. Энсслин, 2007). Функционирование такого текста «не представляется возможным без построения моста между виртуальным и реальным миром, а также без технического представления» (В. Флюссер, 1997). Такой текст может быть актуализирован только посредством «общих виртуальных окружений» (англ. shared virtual environments), где субъектом актуализации является сам игрок, обладающий ограниченным контролем над такими окружениями. Иными словами, игрок, подчиняясь правилам конкретного построенного виртуального окружения, может и обязан влиять на последовательность воспринимаемых им фрагментов текста, более того, от его действий зависит и исход повествования. В данной ситуации текст обретает двоякую природу, где лудологическая составляющая противопоставляется нарратологической (Б. Байль, 2013), иными словами, текст, помимо своей литературной суггестивной функции, получает служебную, модульную функцию, где фрагменты могут быть взаимозаменяемыми, в зависимости от действий игрока. В свете вышесказанного, задача перевода такого художественного текста становится заметно более сложной, и, как показывает наше сравнительное исследование, не всегда выполнимой в полной мере.

Прецедентные единицы с политическими аллюзиями в современном английском медиадискурсе в разрезе интертекстуальности

Прецедентные единицы, аллюзии, интертекстуальность, перевод, английский медиадискурс.

В эпоху демократизации, цифровизации и интеллектуализации информационного пространства значительно ускорился процесс обмена информацией во всех видах медиадискурса. Все эти процессы сказываются на таких чертах медиадискурса как интерактивность и интерференция. Отличительной чертой современного медиадискурса является также интертекстуальность (Pfister, 1991, p. 209). Вслед за И. Арнольд мы рассматриваем интертекстуальность как лингвистический феномен — включение в текст либо других текстов целиком, либо их фрагментов в виде цитат, аллюзий, реминисценций (Арнольд, 1999, с. 351). В медиадискурсе прецедентные единицы, в том числе прецедентные имена, как интертекстуальные элементы, широко используются не только для информирования, но и для формирования общественного мнения, привлекая внимание экспрессивными интертекстуальными связками. Чаще всего подобные единицы используют в заголовках и подзаголовках для привлечения внимания реципиентов (аттрактивная функция). Скорость распространения информации и большой объем аудитории современного медиадискурса благодаря телевидению, социальным сетям и онлайн новостям, способствуют довольно быстрому распространению и закреплению в языке прецедентных единиц, в том числе неологизмов, образованных от имен политических деятелей и медиа фигур, а также от названий политических событий. Так, например, быстро стал модным глагол to Meghan Markle — после того, как принц Гарри и его супруга Меган Маркл решили отказаться от обязанностей и привилегий членов королевской семьи Великобритании из-за постоянного стресса от жизни под фото и телекамерами. Значение нового глагола — ценя себя и свое психическое здоровье, защищая свое личное пространство и семью, оставить свою среду, окружение, покинуть помещение, где ощущаешь отторжение.

Коммуникативная равноценность/неравноценность переводческих соответствий с точки зрения синтагматической эквивалентности

Коммуникативная равноценность/неравноценность, переводческие соответствия, синтагматическая эквивалентность, семиотика и перевод.

В докладе рассматриваются вопросы коммуникативной равноценности/неравноценности переводческих соответствий на материале текстов научно-популярного стиля. В качестве рабочего алгоритма применен подход А. Д. Швейцера, в основе которого лежит семиотический подход к проблеме переводческой эквивалентности. При построении этой модели за основу были приняты три измерения семиозиса, различаемые в семиотике: синтактика (отношение «знак : знак»), семантика (отношение «знак : референт») и прагматика (отношение «знак : человек»). Соответственно, данная модель предполагает три типа эквивалентности: синтагматический, семантический и прагматический типы. В докладе будут рассмотрены случаи синтагматической эквивалентности между единицами текста оригинала и текста перевода с точки зрения сохранения/несохранения коммуникативной равноценности при переводе. В основе синтагматического анализа лежит выделение моделей сочетания слов. В докладе представлены случаи, когда:Синтагматический инвариант в тексте перевода сохранен, и переводное соответствие является прагматически равноценным соответствием.Синтагматический инвариант в ПТ сохранен, но переводное соответствие не является прагматически равноценным соответствием.

Русский авангард, авторские аномалии, остранение, художественный перевод, иконичность, переводимость, переведенность.

В художественных текстах нередко представлена лексика, сочетающая иконическую природу и способность к реализации художественного приема остранения. К таким единицам, прежде всего, относятся авторские неологизмы, обладающие рядом особенностей: имеют автора; обеспечивают выразительность текста; обычно не получают широкого распространения за пределами «родного» текста и, соответственно, не становятся регулярными узуальными единицами языка; остаются принадлежностью индивидуального стиля своих авторов-создателей, надолго сохраняя свою новизну и необычность. Авторские неологизмы — это результат целенаправленного языкового творчества их авторов. Авторы, которые активно создают неологизмы в своих текстах, наделены уникальной лингвокреативной способностью, что напрямую связано с репрезентацией представлений о мире конкретной языковой личности и проявляется в выходе за пределы норм литературного языка с эстетической и/или эвристической целью Одним из известных создателей неологизмов является представитель русского авангарда Велимир Хлебников. Авангардная поэзия характеризуется беспредметностью, порождая «заумное» словесное искусство. Несмотря на символическую сложность, тексты Хлебникова выступают в роли регулярных объектов художественного перевода. Создание неологизмов звукоизобразительной природы порождает гиперсемантизацию текста и обеспечивает реальное действия приема остранения. Переводчики произведений Хлебникова осуществляют смысло- и речепорождение вторичных текстов на основе эмоционального содержания и звуковой ткани оригиналов, создавая собственные неологизмы, опосредованные фоносемантической моделью авторских.

Художественный перевод, детская литература, эквивалентность, калька, буквализм.

Статья рассматривает литературные переводы детской художественной англоязычной литературы на русский язык. Материалом для статьи послужили рассказы Х. А. Рея о любопытном Джордже в переводе Г. Кружкова, книги Ричарда Скарри на русский язык в переводе Т. Н. Носовой, книги Анны Дьюдни о крошке Ламе в переводе Т. Духановой и др. В статье проводится сравнительно-сопоставительный анализ оригиналов и переводов. Автор пытается проследить, насколько эквиваленты тексты оригинала и перевода, т. е. какие отношения существуют между текстом перевода и текстом оригинала, а именно насколько тексты переводов выполняют сходные коммуникативные функции в переводящем языке и культуре. За определение эквивалентности в статье принято определение Л. Л. Нелюбина — «максимальная идентичность всех уровней содержания текстов оригинала и перевода», а также "равноценность исходного и переводного текстов, которая соблюдается при выполнении трех условий: 1) переводной текст (ПТ) должен обладать по отношению к своим адресатам тем же потенциальным воздействием, что и исходный текст (ИТ); 2) ПТ должен быть в максимально возможной мере текстуальным аналогом ИТ; 3) ПТ не должен содержать отклонений от ИТ, выходящих за рамки трансформаций, допустимых в переводе (в противном случае перевод превращается в другую форму языкового посредничества)». Сравнение перевода и оригинала осуществлялось на основе следующих критериев: передача лексики и синтаксиса, эмоционально-экспрессивных средств, ритмической структуры текста и пр. В процессе анализа выявлены несоответствия между оригиналом и переводом, среди которых многочисленные кальки и буквализмы. В ходе анализа текстов оригинала и перевода выясняется, что подавляющее большинство переводов не являются эквивалентными за исключением переводов Г. Кружкова.

В истории человечества адаптация всегда служила способом обрести свой голос из старых материалов, таким образом сохраняя «жизнь после смерти» многим произведениям искусства и обеспечивая культурную эволюцию. Используя мировые сюжеты и образы, великие античные трагики Эсхил (525–456 до н. э.), Софокл (496–406 до н. э.), Еврипид (480–406 до н. э.) дополняли или изменяли их. Процесс адаптации последовательно проходит и через Новое время. Блистательным примером адаптации явилась трагедия Расина «Федра» (1677), в которой Расин привлек произведения двух великих трагиков — «Ипполита» (428 до н. э.) Еврипида и «Федры» (I в н. э.) Сенеки. Расцвет адаптации имел место в период творчества великого английского драматурга У. Шекспира (1564–1616). Известно, что между 1660 и 1777 годом более 50 адаптаций шекспировских произведений появились в печати и на сцене. В XX в. искусством, которое составило конкуренцию театру, является кино. С развитием исследований кино адаптация становится частью этих исследований. Термин «Adaptation Studies» впервые использовал в своей работе американский исследователь Джордж Блустоун в монографии «Из романа в фильм» («Novels into Film») в 1957 г. XX в. — век не только кино, но и перевода. Особую роль адаптация играет в «переводе-адаптации». Двойственная, противоречивая природа адаптации отражена в определении, данном современным британским исследователем Маргаритой Лера: «Адаптация — вид интерпретативного вторжения, которое включает перенос источника в другой язык, среду, культуру, выбирая «соответствия» для отдельно взятых свойств оригинала и предлагая «несоответствия» для других». (Laera, p. 4). В докладе ставится вопрос непростого определения границ перевода и адаптации на примерах перевода русской драматургии на английский язык.

«Божественная комедия» Данте в переводе Н. Н. Голованова (Ад, 2-е изд. 1899)

«Божественная комедия», ранние переводы, Н. Н. Голованов, архаизмы, славянизмы, пестрота языка, буквальность.

Есть, по крайней мере, две причины обратиться в наше время к изучению текста одного из ранних переводов Данте, автором которого является переводчик, поэт и драматург конца XIX — начала XX в. Н. Н. Голованов (1867–1938). Во-первых, книга эта, ставшая библиографической редкостью, относительно мало освещена в отечественной науке о переводе и в литературоведении. В то же время И. Н. Голенищев-Кутузов в работе «Данте в России» охарактеризовал стихотворный перевод Н. Н. Голованова как серьезную попытку переложить «Божественную комедию» на русский язык. Во-вторых, в последние десятилетия в нашей стране появились новые переводы, в которых продолжаются попытки передать как можно точнее своеобразие языка Данте (А. А. Илюшин (1995) и В. Г. Маранцман (2003)). Книга Н. Н. Голованова может быть как предметом сравнительного изучения, так и служить подспорьем для будущих переводчиков, поскольку ее автор ставит своей целью «одеть мысль Данта в ту же самую одежду слов, в какую одел ее сам Дант». Во введении «От переводчика» Н. Н. Голованов пишет о том, что он использовал архаизмы, славянизмы, былинные и песенные обороты, но и низменные выражения, хотя и сохраняя при этом общий торжественный фон. «Получилась известная пестрота языка; но быть может, она отражает пестроту той vulgaris eloquentiae, первоздателем которой явился сам Дант». В предлагаемом докладе представляются результаты изучения языка терцин Н. Н. Голованова с точки зрения соответствия особенностям языка Данте, которые отмечены в трудах итальянских исследователей (Л. Серианни, И. Бальделли, К. Мараццини). Устанавливается также, что использование принципа буквальности приводит как к удачным, так и к менее удачным переводческим решениям.

Воссоздание дейктического центра нарратива в русских переводах «Приключений Тома Сойера»

Перевод, дейксис, анафора, настоящее историческое, субъективизация, Марк Твен.

В докладе представлены результаты исследования факторов, обусловливающих интерпретацию дейктических элементов в переводном нарративе. Отправной точкой для анализа становится сформулированная в современных зарубежных лингвистических трудах гипотеза о существовании тенденций к приближению или дистанцированию перспективы повествования в переводных нарративных текстах по сравнению с оригинальными (в пределах определенной пары языков, корпуса текстов или отдельного перевода). Фиксируемые исследователями переводов последовательные замены «приближающих» дейктиков (напр., здесь, сейчас) на «дистанцирующие» (там, тогда) или наоборот вызывают вопросы о причинах подобных изменений. Материалом исследования стали тринадцать русских переводов романа Марка Твена «Приключения Тома Сойера», значительная часть которого представляет собой субъективированный нарратив. В русских переводах романа о Томе дейктический центр повествования дополнительно выделяется за счет конденсации «приближающих» дейктиков в фокализованных фрагментах повествования — иллюзия соприсутствия читателя в хронотопе событий усиливается. Можно выделить три фактора, взаимодействие которых формирует набор дейктиков в каждом из вариантов перевода. Это языковой фактор, диктующий переводчикам выбор определенных элементов в силу грамматических особенностей языка; лингвостилистический фактор, под влиянием которого предпочитаются конструкции, распространенные в русской нарративной традиции, а также фактор применения индивидуальной переводческой стратегии. В целом анализ дейктиков свидетельствует о стремлении переводчиков акцентировать особенности оригинального субъективированного нарратива при помощи средств русского языка.

Литературный перевод прецедентных феноменов в прозе М. Ю. Лермонтова

Языковая игра, прецедентные феномены, просторечная лексика, литературный перевод, художественный текст, лексические трансформации.

Вопрос литературного перевода прецедентных феноменов в прозе М. Ю. Лермонтова, содержащих просторечную лексику, недостаточно изучен, что обуславливает актуальность заявленной темы и научную новизну выводов исследования. Цель работы предполагает сопоставительный анализ прецедентов с просторечной лексикой в оригинале романа М. Ю. Лермонтова «Герой нашего времени» (1842) и в переводческих версиях, выполненных Дж. Уиздом и М. Мюрреем (1924) и М. Паркером (1947). Задачи исследования включают в себя описание явления прецедентности, анализ трудностей, возникающих при переводе прецедентов с русского языка на английский язык, учитывая разноструктурность языков и особые национальные стереотипы культур России и Англии, соответственно. Введение в прецедентное высказывание просторечной лексики создает для переводчика ряд проблем, в частности, нарушается структура традиционного высказывания, в него могут вводиться имплицитные смыслы, которые переводчику необходимо понять и, по возможности, сохранить в литературном переводе, может также изменяться его словесно-звуковое оформление и эмотивное содержание. В ходе исследования были сделаны выводы о том, что целый ряд прецедентных текстов, содержащих просторечную лексику, либо опускается переводчиками, либо в переводах теряется доподлинный смысл высказывания, что, безусловно, весьма нежелательно. В статье предлагаются стратегии перевода прецедентов, усложненных просторечной лексикой, связанные с поиском соответствующих эквивалентов, использованием лексических трансформаций и переводческого комментария.

Художественная концептосфера волшебного мира в произведениях фэнтези

Концептосфера, концепт, фэнтези, волшебная картина мира, Дж. Роулинг.

Над определением концепта работали и продолжают работу множество ученых. Изучив их работы можно выявить основные признаки концепта: 1) это основная единица человеческого опыта, вербализующаяся в словах; 2) это основная единица мыслительных процессов; 3) границы концепта подвижны; 4) это основная ячейка культуры. Концептосфера представляет собой совокупность концептов организующая комплексные мыслительные картины, символы, существующие в виде абстрактных значений. Концептосфера состоит из ядра, приядерной зоны и периферии. С. А. Аскольдов-Алексеев выделял познавательные и художественные группы концептов. Все концепты, составляющие волшебную картину мира Дж. Роулинг в серии романов «Гарри Поттер» можно разделить на следующие группы: 1) представления о мире (магия, пространство, время, место, заклинания); 2) представления о нравственности (правда, выбор); 3) представления о людях (маггл, сквиб, волшебник, полукровка, чистокровный, грязнокровка, метаморфаг); 4) представления о любви, дружбе, войне; 5) представления о волшебных предметах (артефакты, крестражи, Дары смерти, палочка, метла).
Концептосфера серии романов о Гарри Поттере сложная и многомерная структура, которая содержит большое количество концептов. Автор по-своему вербализирует концепты, добавляя индивидуальное к общенациональному, тем самым создавая неповторимую волшебную картину мира произведения. Концептосфера романов Дж. Роулинг представляется прекрасным материалом для дальнейших исследований в области когнитивной лингвистики.

Вольный перевод или литературная мистификация? Нидерландская поэзия в переводах В. Л. Топорова

Поэтический перевод, нидерландская литература, фламандская литература, В. Л. Топоров, Бредеро, Люсеберт.

Доклад основан на анализе переводов нидерландскоязычной поэзии, выполненных известным ленинградским/петербургским переводчиком, литературным критиком, поэтом и шахматистом В. Л. Топоровым (1946–2013). В 70–80-е гг. ХХ в. в различных поэтических сборниках было опубликовано более 1000 строк его переводов из нидерландской и фламандской поэзии XVI–XX вв. Все нидерландскоязычные поэты, которых переводил В. Л. Топоров, отличались мятежным нравом и нежеланием «вписываться в систему». О двух из них (Бредеро и Люсеберте) переводчик говорил как о близких ему по духу авторах, которых он переводил «вместо того, чтобы писать собственные стихи». Сопоставление переводов В. Л. Топорова с нидерландскими текстами позволяет обнаружить используемые ленинградским переводчиком приемы, а также выявить, какие мотивы оригиналов он считал возможным опустить и какие собственные образы добавлял в текст. Выясняется, что некоторые переводы В. Л. Топорова имеют лишь по два-три общих слова с оригиналами. Это позволяет поставить подобные сочинения в один ряд с известной литературной мистификацией Владимира Лифшица (1913–1978), в 60-е гг. выдававшего свои стихи за переводы из английского поэта Джемса Клиффорда, благодаря чему они были опубликованы.

Изучая особенности языка разновременных переводов «Дублинцев» на русский язык, необходимо обратиться к культурно-историческому фактору, обусловившему кардинальный сдвиг в языке и культуре России. Сборник рассказов Дж. Джойса «Дублинцы» впервые появился на русском языке в переводе Е. Н. Федотовой в 1927 г.), спустя всего несколько лет после оригинальной публикации (1914 г.). Впоследствии создавались другие переводы, отличавшиеся, иногда значительно, от интерпретации Е. Федотовой. В частности, любопытно проследить различия между переводческими решениями 1927 г. (перевод Е. Федотовой) и теми, которые характерны для переводов 1937 г. (под общей редакцией И. Кашкина, без упоминания имени переводчиков), 1982 г. (те же переводы, но уже с именами переводчиков), 2004 г. («Дублинцы» 1982 г. включены в общий сборник произведений Джойса, с комментариями и примечаниями), а также с текстами 2011 г. (перевод С. Хоружего). Следует отметить, что издание 1927 г., с предисловием и примечаниями переводчика, осталось и по сей день незамеченным критиками и литературоведами, исследующими творчество Джойса, в том числе, историю его восприятия в России, возможно, в связи с малым тиражом (всего 5000 экземпляров) и печальной судьбой издательства (закрыто в 1929 г.), издателя (арестован в 1928 г.) и переводчика (эмигрировала во Францию в 1927 г., впоследствии покончила с собой). В настоящее время даже не во всех крупных библиотеках можно встретить эту книгу (имеется в числе редких изданий в РНБ, г. Санкт-Петербург). Между тем, этот перевод послужил важной вехой в истории восприятия творчества Джойса в России вообще и, в частности, представляет интереснейший материал для лингвокультурологических наблюдений в сопоставлении с последующими переводами «Дублинцев».

Советские реалии в немецких переводах современной русской художественной литературы

Реалия, художественный перевод, советизм, прием перевода, коннотация.

Реалии, или культурно специфические понятия, предметы и явления, отраженные в одном языке и отсутствующие в другом, представляют прагматические трудности художественного перевода. К советским реалиям относятся так называемые «советизмы», т. е. слова, выражающие те понятия, которые появились в результате изменений в общественной жизни в России после Октябрьской революции, и слова нового быта, которые тесно примыкают к советизмам. Это предметы того времени, лексика, цитаты. Многие произведения российских писателей советского периода входят в сокровищницу мировой литературы и с удовольствием читаются во всем мире, который таким образом знакомится с реалиями той жизни. Но даже если кажется, что благодаря глобализации взаимопроникновению языков и культур нет границ, исторический колорит «слов-реалий» во многих случаях остается нераскрытым, в том числе, и для современных молодых россиян. На материале немецких переводов книги архимандрита Тихона (Шевкунова) «Несвятые святые» (2011) под заголовком «Heilige des Alltags» (2017) и романа Г. Яхиной «Зулейха открывает глаза» (2015) под заголовком «Suleika öffnet die Augen» (2017) были проанализированы способы и приемы перевода в них некоторых советских реалий и сделан вывод о важности передачи не только предметно отнесенного значения этих слов и словосочетаний, но и их коннотаций.

Вертикальный контекст литературного произведения как проблема перевода

Настоящий доклад посвящен исследованию филологического вертикального контекста, а также проблеме его передачи в переводе. Филологический вертикальный контекст понимается как объективно заложенная в текст информация историко-филологического характера, которая присутствует в фоновых знаниях носителя языка, актуализируется в литературном произведении и без которой полное понимание текста невозможно. Достаточно часто фоновые знания читателей оригинального текста и читателей текста перевода не совпадают, таким образом, в задачи переводчика входит по возможности более полное сохранение вертикального контекста. Цель настоящего исследования — проследить, какие смыслы с точки зрения идейно-художественного содержания вносит одна и та же интертекстуальная отсылка в разные литературные произведения, в данном случае — на примере цитаты из стихотворения английского поэта-кавалера Ричарда Лавлейса «To Lucasta, Going to the Wars» в романах Р. Л. Стиверсона «Властелин Баллантрэ», С. Моэма «Театр», Р. Олдингтона «Смерть героя», М. Митчелл «Унесенные ветром», М. М. Кей «Далекие шатры», П. О’Брайена «Остров Отчаяния» и их переводах на русский язык. Данная цитата присутствует в текстах романов как в полном, так и в деформированном виде, как в кавычках, так и без них, как с указанием источника цитирования, так и без него. Проводится анализ адекватности переводов данной цитаты с точки зрения сохранения заложенного в ней вертикального контекста, а также анализ допущенных переводческих ошибок.

Текст vs иллюстрации: к вопросу о переводе креолизованного текста (на материале произведений детской литературы)

Перевод, детская литература, языковая игра, стихотворная форма, художественная ономастика, иллюстрации, креолизованный текст.

В настоящее время выходит большое количество переводной литературы для детей: как переиздания (сказки В. Гауфа в пер. Е. Песковской или М. Салье), издания в новых переводах («Ветер в ивах» К. Грэма в пер. Д. Налепиной, 2017 г.), так и современные произведения разных жанров (например, сказки Дж. Дональдсон в пер. М. Бородицкой). Как показывает сопоставительный анализ оригинальных и переводных текстов произведений для детской аудитории, круг «проблем», с которыми сталкивается переводчик, достаточно широк. Это и перевод игры слов, зачастую осложненный стихотворной формой, работа с ономастикой, необходимость введения лингвострановедческого комментария и т. п. Часто переводные произведения выходят в свет с оригинальными иллюстрациями (иногда авторскими). В этом случае переводчик имеет дело со своего рода креолизованным текстом, поскольку при переводе должен учитывать не только собственно вербальную составляющую произведения, тем более, что до определенного возраста дети воспринимают литературные произведения аудиально и визуально, через сопроводительные иллюстрации, которые могут в точности соответствовать тексту или даже дополнять его. В докладе рассматриваются указанные выше сложности, которые зачастую и становятся причиной несоответствий отдельных элементов переводного текста оригинальным изображениям. Кроме того, рассматриваются и удачные случаи парафраза (в терминологии О. Каде), позволившие переводчикам учесть изобразительную составляющую креолизованного текста.

Особенности перевода идиолектов персонажей в произведениях для детей (на материале сказок Р. Даля)

Перевод литературы для детей, идиолект, речевой портрет, речь литературного персонажа, диалогическая речь.

Одним из значимых элементов художественного произведения, требующих особого внимания при переводе, является речь персонажей. Если обратиться к ряду текстов Р. Даля, созданных для преимущественно детской аудитории, можно обнаружить разнообразие языковых средств, которые не только способствуют имитации живой речи, но и передают индивидуальные речевые привычки, которые складываются в идиолекты литературных персонажей. Писатель активно использует лингвокреативный потенциал языка для создания уникальных речевых портретов, делая образы персонажей яркими и запоминающимися, ведь именно с младшего школьного возраста восприятие литературы становится у детей более комплексным, развивается способность выражать отношение к прочитанному, поэтому все большую роль начинает играть эстетический аспект художественного произведения.
 Сочетание в идиолекте различных особенностей на всех уровнях языковой системы (лексическом, грамматическом и фонетическом) способствует характеризации персонажа в контексте произведения. Речевой портрет позволяет передать ключевые для восприятия образа персонажа характеристики: происхождение, уровень грамотности, личностные качества и роль в художественном тексте.
 Представляется интересным проследить, какие стратегии и тактики выбирают переводчики для решения непростой задачи — воссоздать идиолект литературного персонажа, используя доступные средства целевого языка не только для верной передачи отдельных речевых особенностей, но и для максимально точного воспроизведения образа, который формируется у реципиента оригинального текста при восприятии всей совокупности высказываний данного персонажа.

К вопросу о роли переводческого решения в достижении эквивалентности перевода

Художественный текст, роль переводческого решения, трансформация, французский язык., авторская ремарка, эквивалентность перевода, экспрессивность.

Жан-Жене — автор маргинальной прозы. На протяжении литературного пути Жене уделяет значительное вниманию театру. Благодаря скандальному успеху своей первой пьесы «Служанки» (1947 г.) писатель-бандит, над которым Париж насмехался, становится быстро писателем, по-прежнему, скандальным, но, отныне, известным и признанным [Thomas Sinaeve]. Пьеса с огромным успехом идет на сцене главного Французского Театра — Комеди Франсез. Считается, что любой перевод никогда не будет абсолютно идентичен каноническому тексту оригинала. Перевод может лишь сближаться с подлинником, поскольку у художественного перевода есть свой творец, свой языковой материал и своя жизнь в языковой, литературной и социальной среде, отличающейся от среды подлинника [В. С. Виноградов]. Цель исследования заключается в попытке проанализировать насколько в художественном переводе пьесы «Служанки» (перевод Е. В. Наумовой) сохранены содержание, функции, стилевые, стилистические, коммуникативные и художественные ценности оригинала. Главные действующие лица пьесы — сестры-служанки Соланж и Клер, играющие в отсутствие хозяйки в Мадам и Служанку. В каждой такой церемонии сестры репетируют реальное преступление, которое позволило бы им обрести свою идентичность. Сестры испытывают одновременно чувство любви, ненависти и отвращения друг к другу и к окружающим. Жене ставит вопрос: что движет человеком, желающим обрести свое «я». Каждое слово в пьесе важно для создания противоречивого образа конкретного персонажа. В результате переводческих трансформаций значительно снижена эмоциональная тональность оригинала за счет употребления менее экспрессивной и нейтральной лексики, перевода восклицательных и вопросительных предложений повествовательными утверждениями, опущения семантически значимой информации.

Драматургия А. П. Чехова уже давно известна иранскому читателю благодаря переводу его пьес на персидский язык. Среди переведенных его пьес можно назвать его «Чайку». В данном исследовании рассматривая два перевода «Чайки» на персидский язык, мы сопоставляем их. Среди персидских переводов «Чайки» мы выбрали более ранний перевод, выполненный Нахид Кашичий, и более современный перевод, сделанный Парвиз Шахди. Эти два перевода были проанализированы нами с точки зрения соотношения «варианта» и «инварианта» произведения. Основой нашего доклада можно считать рассмотрение опыта переводчиков, стремящихся сделать понятной и доступной иранскому читателю данную пьесу. В нашей работе, сопоставляя работы двух переводчиков, мы попытаемся показать с какими трудностями сталкиваются переводчики, перед которыми стоит задача представить персидской аудитории русский литературный текст. Целью данной работы является выявление и объяснение возможных трудностей и проблем, возникающих в процессе перевода чеховской пьесы. В нашей работе мы касаемся проблем перевода семантического, прагматического и экстралингвистического характера. Мы рассмотрим, как грамматические различия русского и персидского языков, и несовпадение в организации языковой структуры становятся причиной того, что переводчики не могли точно перевести на другой язык без дополнительной информации. Далее речь идет о переводе слов, специфических для культуры России, о поиске способов передачи реалий средствами языка перевода. Выбор одного из возможных вариантов зависел от различных факторов и во всяком случае могло привести к определенным потерям. Еще в нашей работе мы обсудим вопросы о длительности предложений в русском. Мы приходим к такому выводу, что для успешного перевода недостаточно просто знания двух языков.

И. А. Кашкин и его принципы преподавания художественного перевода (по материалам архива переводчика)

И. А. Кашкин, художественный перевод, преподавание, архив переводчика.

Архив И. А. Кашкина (1899–1963) хранит документы, которые раскрывают принципы преподавания художественного перевода, разработанные известным переводчиком и наставником Иваном Александровичем Кашкиным. Из его семинара вышли переводчики, составившие плеяду знаменитых мастеров художественного перевода, легендарные «кашкинцы». А начиналось все в 1920-е гг. с разработки Иваном Александровичем Кашкиным курсов преподавания художественного перевода для студентов-переводчиков, которые были им реализованы на материале классической и современной британской и американской литературы. В своем докладе мы обратимся к архиву И. А. Кашкина, который хранится в РГАЛИ, и на основе разнообразных документов раскроем принципы преподавания художественного перевода, познакомим коллег с библиографией переводческих семинаров И. А. Кашкина, с его видением практики студентов, переводчиков и редакционно-издательских работников в области перевода. По нашему мнению, дальнейшее исследование архива И. А. Кашкина позволит дополнить и расширить представление о роли и вкладе переводчика и наставника И. А. Кашкина в развитие отечественной школы перевода.

Сущностные компоненты динамической модели развития культуры России через перевод в петровское время

Жанры и типы текстов, донормативный русский язык, концепция нормативно-содержательного соответствия, поликультурность, культурный код.

Для прорыва, который произвел перевод в культурной жизни петровской эпохи, XVIII в. подготовил все инструменты: переход от старославянского к письменному русскому; замену иконической теории перевода на грамматическую, увеличение разнообразия исходных европейских языков и др. На этой базе в петровскую эпоху возникла многоаспектная динамическая модель обогащения русской культуры через перевод, включающая переводные тексты как разных тематик: военное дело, кораблестроение, естественные и точные науки, художественная литература, — так и разных жанров и типов: жанры басни и романа; такие типологические разновидности, как трактат, донесение, личное письмо и др. В докладе рассматривается следующий из сопоставительного анализа переводов в немецко-русских парах, французско-русских парах скачкообразный переход от прежней иконической концепции эквивалентности к концепции нормативно-содержательного соответствия. Широкий объем исходных языков и культур в петровскую эпоху создает атмосферу поликультурности в интеллектуальной среде начала XVIII в. и сложное сплетение культурных кодов, приводящее к формированию качественно новой среды культурного развития. Таким образом, изменение места перевода, его сущностной и технической характеристик обретает масштаб целостной динамической модели развития культуры России.

Проблема обучения студентов-лингвистов техническому переводу является одной из наиболее актуальных в настоящее время, поскольку владение навыками технического перевода является ключевым фактором для успешной профессиональной карьеры письменного переводчика. В современных условиях переводчику технических текстов приходится сталкиваться не просто с переводом текста с одного языка на другой, но и с необходимостью учета визуальной информации (чертежей, схем, рисунков, фотографий, диаграмм), с наличием фактических и языковых ошибок в исходных текстах, что требует от переводчика исправления ошибок оригинала, с требованием соблюдения норм ГОСТов и других стандартов и следования стилистическим нормам написания технических текстов на языке перевода. Для обучения студентов-лингвистов техническому переводу предлагается использование интегративного подхода, в результате чего должна быть сформирована интегративная переводческая компетенция, подразумевающая интеграцию знаний, умений и навыков лингвистической и инженерной сфер. Авторами сформулирован ряд дидактических принципов обучения студентов-лингвистов техническому переводу, а именно: принцип обучения от простого к сложному; принцип использования в образовательном процессе реальных, а не идеальных материалов; принцип участия в учебном процессе переводчиков-практиков; принцип использования САТ-инструментов; принцип отказа от механического заучивания терминологии.
Авторами разработана структура курса технического перевода для лингвистов, состоящего из 16 тематических разделов. Особое внимание должно уделяться знакомству студентов с основными законами природы.

Инструменты CAT в работе устного переводчика: методология подготовки к проекту

Устный перевод, синхронный перевод, подготовка к устному переводу, перевод конференций, инструменты CAT, корпус, терминология, извлечение терминологии

Традиционно под подготовкой переводчика к заказу на устный перевод подразумевают ознакомление с тематической областью перевода и составление тематического двуязычного глоссария. Экспериментально доказано, что качество подготовки оказывает непосредственное положительное влияние на такие параметры устного синхронного перевода как точность и скорость. При этом подготовка зачастую осуществляется в сжатые сроки и на большом объеме материала. В таких условиях целесообразно применение CAT-инструментов, которые по сей день несколько несправедливо считаются прерогативой письменного переводчика. Для целей подготовки к заказам на устный перевод инструменты CAT могут использоваться для формирования тематического корпуса и работы с ним, автоматического извлечения и перевода терминологии, разработки глоссария. В докладе представлен разбор конкретного кейса по подготовке к переводу конференции по почвоведению Института наук о Земле СПбГУ «Докучаевские молодежные чтения». Помимо обзора использованных CAT-инструментов будут представлены подходы к обработке материалов, предоставленных заказчиком непосредственно для перевода на конференции (тексты или тезисы докладов, презентации), а также корпуса материалов, сформированного переводчиками в качестве источника фоновых знаний и терминологии по тематике «почвоведение».

Перевод в сфере профессиональной коммуникации: к вопросу о статусе в теории и дидактике перевода

Перевод в сфере профессиональной коммуникации, специальный перевод, профессиональная переподготовка.

Перевод в сфере профессиональной коммуникации понимается как перевод, выполняемый специалистом в тематической области. В настоящее время это понятие тесно связано с обучением по программе профессиональной переподготовки «Переводчик в сфере профессиональной коммуникации», на которую поступают, в основном, студенты технических направлений. Предполагается, что, получив диплом переводчика, они смогут осуществлять письменный перевод текстов по своей специальности, не выходя за ее рамки. Между тем, трудно представить себе, что выпускник с легкостью найдет работу переводчика только текстов по деревообработке, строительству, электротехнике и т. д. Действительно, таких примеров немного. Ряд выпускников становятся переводчиками «в полном смысле слова». Однако большая часть изначально не намерена выходить на рынок переводческих услуг: переводческие компетенции необходимы им в основной сфере деятельности для профессионального развития и карьерного роста. Как показывает опрос выпускников программы, реализуемой в Северном (Арктическом) федеральном университете, полученные навыки перевода позволяют им выполнять перевод материалов из профессиональных и научных изданий для коллег, не владеющих иностранными языками, вести деловую переписку с зарубежными партнерами, проходить стажировки в иностранных вузах, обучаться по программам двойного диплома. Навыки перевода в сфере профессиональной коммуникации оказываются, таким образом, не какой-то отдельной «недопереводческой» сферой, а важной частью профессиональной подготовки по основной специальности. Поскольку применение этих навыков зависит от профессиональной специфики, возникают трудности в организации учебного процесса и преподавании, разрешаемые индивидуальным подходом к каждому слушателю, учетом его специализации и целей обучения.

Рекомендации по организации практики студентов переводческих образовательных программ

Производственная и учебная практики, переводчики, студенты, рекомендации, вузы, переводческие компании, профессиональная подготовка, стандарт.

Данные Рекомендации — коллективный труд. На конференции их представят Нечаева Н. В., АПП (доцент кафедры перевода РГПУ им. А. И. Герцена, куратор производственной практики студентов), Акопян П. П. (генеральный директор переводческой компании «СТАР СПБ»), Маленьких Н. А. (директор Бюро Переводов «НэоТран», г. Красноярск).
Цель практики — применить в реальных условиях теоретические знания и практические навыки, полученные студентами при изучении специальных дисциплин. Учебная и производственная практики, как и испытательный срок, дают возможность понять, насколько сотрудник и работодатель друг другу подходят. Студенты определяются в правильности выбора профессии или понимают, что не будут работать по специальности.
Цель настоящих Рекомендаций — дать практическое руководство вузам и переводческим компаниям по принципу «бери и делай». Это позволит оптимально и эффективно организовать производственную практику с учетом ожиданий и возможностей всех заинтересованных сторон. Представленная пошаговая инструкция дает минимально необходимый набор требований, критериев и образцов документов. Этот «макет» можно адаптировать к имеющимся у конкретного вуза и переводческой компании условиям.
Взаимовыгодное сотрудничество вузов и переводческих компаний, уважительное отношение и учет специфики работы друг друга создают основу для построения прочного социального партнерства между бизнесом и образованием.

Использование русско-английских параллельных текстов при подготовке переводчиков-синхронистов

Синхронный перевод, переводоведение, преподавание перевода, корпусная лингвистика.

Развитие индустрии перевода ставит важные задачи перед преподавателями, которые занимаются подготовкой переводчиков-синхронистов. Корпуса синхронного перевода представляют собой уникальные инструменты не только для исследователей перевода, но и для студентов переводческих специальностей. Как и корпуса письменных переводов, корпуса синхронных текстов, состоят из набора речей на языке оригинала и параллельных речей на одном или нескольких языках перевода. Например, корпус письменного и устного перевода Европейского парламента (EPTIC), который представляет собой интермодальный параллельный корпус, состоящий из выступлений в Европейском парламенте, а также их официальных устных и письменных переводов. Корпуса синхронного перевода отражают уникальные особенности синхронного перевода с точки зрения устной природы их происхождения, синхронности воспроизведения и контекстуальности. В рамках нашего исследования мы создали русско-английский корпус параллельных текстов синхронного перевода на 30 тысяч единиц, который использовали в ходе практических занятий студентов 2 курса магистратуры направления «Синхронный перевод».

Коммунальный юридический перевод: практика и методика преподавания

Социально-сопроводительный перевод, коммунальный перевод, социальная адаптация, двусторонний последовательный перевод.

В типологии видов устного перевода коммунальный перевод занимает особое место. Он не считается в полной мере последовательным, но в зависимости от ситуации может требовать навыков как одностороннего, так и двустороннего последовательного перевода. Коммунальный, социально-сопроводительный ставит во главу угла социальный аспект переводческой деятельности. Признание перевода социально значимым явлением не вызывает сомнений у современных исследователей. Тот факт, что переводчики, равно как заказчики, и получатели перевода являются частью социума, вполне очевиден, однако значение этого факта для теории, практики и дидактики перевода было отмечено сравнительно недавно, а научное признание его относят к периоду с конца 1970-х гг. (становление системного подхода) до середины 1980-х — времени формирования скопос-теории. Немецкая школа традиционно подчеркивает реалистичность социального подхода. Специалист по коммунальному переводу, являясь одновременно языковым и социальным посредником, выступает для реципиента непосредственным проводником в ту или иную сферу повседневной принимающей культуры. За рубежом коммунальный перевод нередко выполняют непрофессионалы. Однако в ряде университетов Европы введено обучение коммунальному переводу, который используется в административных и медицинских учреждениях, на судебных слушаниях и в других ситуациях при сопровождении лиц, не владеющих языком данной страны.

Обучение студентов-международников переводу идиоматичных речевых единиц англоязычного политического дискурса

Согласно ФГОС ВПО (уровень бакалавриата) по направлению «Международные отношения», дипломированный специалист в данной сфере деятельности должен обладать умениями осуществлять письменные и устные переводы текстов профессиональной направленности. В образовательных стандартах ведущих вузов России также указано, что специалисты в сфере международных отношений могут выступать в качестве переводчиков младшего звена, референтов, секретарей-переводчиков. Соответственно, неотъемлемой составляющей квалификационных характеристик выпускников данного направления является владение умениями перевода на русский язык текстов данного вида дискурса. Это приводит к выводу о том, что при подготовке специалистов в сфере международных отношений необходимо уделять достойное внимание обучению переводу профессионального дискурса, функционирующего в сфере международных отношений. Одним из видов англоязычного профессионального дискурса, функционирующего в сфере международных отношений, является англоязычный политический дискурс, для которого характерна достаточно высокая частотность идиоматичных речевых единиц, использование которых способствуют экспрессивности речи участника межкультурного взаимодействия. Между тем, анализ целого ряда учебных пособий по английскому языку для международных специальностей показал, что в них акцент ставится в основном на обучении профессионально-ориентированной, стилистически нейтральной лексики. Учет важной роли идиоматичных речевых единиц в политическом дискурсе приводит к выводу о необходимости формирования у студентов умений вычленять в тексте идиоматичные речевые единицы, интерпретировать их смысл и передавать их значение средствами иного языка, что требует обращения к анализу прагмалингвистических характеристик данного вида дискурса.

50-я Международная научная  филологическая конференция имени Людмилы Алексеевны Вербицкой

филология; Петр Первый; XVII – XVIII столетия; языковая политика; русский язык

1. Cовершенно очевидно, что Петра Первого невозможно назвать филологом в том смысле, какое это понятие приобрело в XIX веке. Вряд ли императора можно назвать и филологом в том расплывчатом значении, которым обладало слово филолог на рубеже XVII – XVIII столетий. И все же словосочетание, вынесенное в название доклада имеет научное право на существование – при расширительном и отчасти метафорическом толковании понятия, если видеть в филологе в частности, человека, задумывающегося над языковыми вопросами, во всяком случае – над проблемами языковой политики, озабоченного судьбами родного языка, предпринимающего усилия для его развития, а с другой стороны – много и выразительно говорящего и, главное, пишущего.
 2. Действительно, в Петре можно видеть филолога в том отношении, что в его трудах вопросы языковой политики занимали весьма важное место, причем он занимался этими вопросами непосредственно и лично. Более того, в его деятельности по трансформации многих сторон русского письменного языка отчетливо проступает определенная программа, связанная с его желанием приблизить русский язык к языкам западноевропейским. Участие царя в создании гражданского шрифта и постоянное внимание к языку переводных книг позволяют – пусть приблизительно и даже и гипотетически – реконструировать языкотворческую программу Петра – хотя бы в общих ее чертах. Программа эта имела двойную направленность – во-первых, непосредственную, конкретно-практическую и, во-вторых, так сказать теоретическую, обусловленную общими замыслами царя. Хотя многие петровские реформы (в том числе – и области культуры) рождались в ходе решения практических задач, встававших перед страной, тем не менее они опирались на весьма определенную концепцию, обуславливавшую, в конечном счете, все начинания императора. 
 3. При анализе филологических идей и предприятий Петра Первого важно учитывать как его деятельность в сфере языковой политики, так и особенности его языковой личности. Петр писал много, можно сказать, что он умел и любил писать, в том числе – собственноручно. Несомненный интерес представляет сопоставление интенций царя, определивших создание гражданского шрифта и направлявших деятельность многих переводчиков петровской эпохи с его непосредственной языковой практикой. О последней можно судить по многочисленным письмам разнообразного характера, адресовавшимся совсем разным по статусу и близости к царю людям (стоит заметить, что письма и бумаги Петра I являются важным фактом истории русского языка рубежа XVII – XVIII веков), а также по сочинениям коллективного характера, в которых Петр, однако же, принимал, в той или иной степени, непосредственное участие.

Ю.М. Лотман, русская культура, XVIII век, Державин, Ломоносов, Карамзин, Радищев, история быта, тартуско-московская школа

Русский XVIII век в работах Ю.М. Лотмана. XVIII век был в кругу интересов Ю.М. Лотмана (1922-1993) на протяжении всей его научной деятельности: его кандидатская диссертация (1951) была посвящена А.Н. Радищеву и Н.М. Карамзину; «Беседы о русской культуре», одна из его последних книг (1994), в большой своей части также обращена к этому периоду. Русской культуре XVIII века полностью была посвящена работа «Лаборатории истории и семиотики», которой Лотман руководил в 1980-е годы. Здесь велась, хотя и не была закончена работа по созданию «Словаря символов и эмблем русской культуры XVIII века». В предлагаемом докладе будет сделана попытка рассмотреть особенности подхода Лотмана к изучению русской культуры XVIII века в контексте теоретических его взглядов.

Г. Р. Державин, лирическая система, апофатическая поэтика, отрицание, контраст

Известно, что в теологии существует два принципиально разных метода богопознания: катафатический и апофатический: «если путь утверждений, т. е. катафатическое богословие, прилагает к Богу все наивысшие совершенства, которые только мыслимы в мире (например, благость, мудрость, жизнь, любовь, бытие), то апофатический путь отрицает все несвойственное Богу» (Свящ. Владимир Шмалий Апофатическое (отрицательное) богословие // https://www.pravenc.ru/text/75768.html). Эти два пути познания используются не только в теологии. Как отмечает свящ. В. Шмалий, «в плоскости дискурсивного мышления логика отрицаний применима во всяком познавательном процессе. Процесс познания носит двоякий характер. Можно пытаться обнаружить у исследуемого объекта черты сходства, моменты общности с уже известными объектами и явлениями, и тогда этот метод познания следовало бы назвать методом аналогий. Либо, стремясь познать «самую суть» явления или объекта, можно указывать на особенные черты познаваемого явления, отличные и несводимые к общему, – этот метод будет методом отрицаний: данный объект не есть то-то и то-то, он не обладает такими-то и такими-то качествами» (Там же). Апофатический метод познания обнаруживается в художественном мире Г. Р. Державина. В частности, апофатические свойства Бога описаны Державиным в его самой знаменитой духовной оде – оде «Бог» (Бог – это дух, «кому нет места и причины, / Кого никто постичь не мог»; ему «числа и меры нет», он «неизъяснимый, непостижный» и т. д.). Подобные пассажи встречаем и в державинской нерелигиозной лирике: обращает на себя внимание частотный в державинской поэзии способ описания различных объектов через отрицание. Например, кротость «не тщеславна, не спесива», ее язык и взгляд «не обидел / Нигде, никак и никого» («Гимн кротости»); через набор отрицаний описывается феномен старости: «Не сильно нежит красота, / Не столько восхищает радость, / Не столько легкомыслен ум, / Не столько я благополучен» («На смерть князя Мещерского»); воспевая Екатерину II, поэт пишет: «Не слишком любишь маскарады, / А в клоб не ступишь и ногой … Не донкишотствуешь собой … Не ходишь с трона на Восток… Не оскорбляешь никого» («Фелица») и т. д. Задачи настоящего доклада состоят в том, чтобы: а) проанализировать приемы апофатической поэтики Державина, которая, как представляется, является важным элементом его лирической системы, б) выявить принципы функционирования отрицаний в его поэзии, в) проанализировать, как соотносятся апофатический и катафатический способы описания объектов (именно за счет их соединения возникает державинская поэтика контраста).

Повесть А. Е. Измайлова "Бедная Маша": особенности повествования

Повесть «Бедная Маша» (1801), равно как и имя её автора – Александра Ефимовича Измайлова – занимают в истории русского сентиментализма отчасти изолированную позицию. Причиной тому служит «пограничное» положение творчества писателя в системе русской литературы рубежа XVIII – XIX вв., обусловленное тем, что в его произведениях наряду с излишней мелодраматизацией сюжета присутствует немало черт сатирико-бытового плана (ср. также комментарий: «А. Измайлов известен как нравоучительный писатель, испытавший воздействие сентиментализма»[1; с. 590]). Текст «Бедной Маши» в полной мере демонстрирует названные особенности манеры повествования автора. При отсутствии в произведении темы социального неравенства главных героев конфликт полностью переносится в морально-нравственную сферу и редуцируется до семейно-бытовой драмы. Рассказ о роковом браке главной героини с двоеженцем ведётся повествователем от 3-его лица, события излагаются строго в хронологическом порядке. Помимо чёткого соблюдения хронологии, стиль нарратора отличает неторопливость рассказа, описания и суждения пронизаны особой рассудительностью, что позволяет назвать манеру повествования «степенной». Другая отличительная черта произведения – пристальное внимание к бытовой стороне жизни персонажей: в повести подробно описывается уклад жизни героев – чинно-стабильный, традиционный до старомодности и в чём-то наивный. Тем ярче в этом незыблемом в своих стабильности и размеренности мире вспыхивает из ряда вон выходящее трагическое событие – двоежёнство Машиного мужа. Показательно, что в рамках повествуемого мира, накрепко привязанного к быту (который, как представляется, служит героям своеобразным «якорем» в любых жизненных ситуациях), даже о вопиющем поступке Милова семейству Маши сообщают именно «в ряду» календарных, бытовых событий и фактов как то: поздравления с началом поста, поездки в другой город и напоследок – анализа качества местных алкогольных напитков. Более того, «простые» герои (недаром повесть начинается с указания фамилии Машиных дяди и тёти – Простаковы!), без остатка погруженные в мир быта, и характеристики людям дают в соответствии с их «гастрономическими» привычками. Так, например, узнав о двоежёнстве своего зятя, дядя Простаков, желая указать на его двуличие, восклицает: «Проклятый! У нас он не всякий день пил и наливки, а теперь со своей женою изволит, чай, кушать по постам кофе со сливками» [1; с. 106]. Местами в «степенный» тон повествования неожиданно врывается ирония, очевидно, присущая нарратору. Ярким примером этому служит рассказ о первой попытке самоубийства Милова, в котором пускающий кровь лекарь именуется «привилегированным губителем человеческого рода» [1; с. 108]. Литература 1. Ландшафт моих воображений: Страницы прозы русского сентиментализма. М., 1990.

Камчатские "скаски" В. В. Атласова как литературный памятник начала XVIII в.

Сочинения первопроходцев; «скаски»; В. В. Атласов; Камчатка; XVIII в.

Географические экспедиции и открытия в России начала XVIII в., с одной стороны, явились продолжением первопроходческой традиции предыдущего столетия, с другой — вышли на качественно новый уровень благодаря европеизации российской науки. Среди достижений русских географических экспедиций — создание первых точных карт Камчатки, Чукотки и Берингова моря, описания Сибири, Дальнего Востока, полярных морей, Средней Азии и др. Для литературоведения особый интерес представляют не только художественные тексты, посвящённые географическим открытиям, но и записи первопроходцев об исследуемых землях. Документальные свидетельства задавали форму восприятия новых, неизведанных территорий, что, в свою очередь, в дальнейшем нашло отражение как в научном, так и в художественном дискурсе.
Следует отметить, что записи путешественников предыдущей эпохи представляют интерес для филологии, поскольку являются памятниками древнерусской литературы. Сюжет путешествий был популярен главным образом в жанре хождения — паломнических записок, выражающих впечатление авторов от посещения святых земель. Классическими образцами древнерусских хождений являются такие памятники книжности, как «Хождение игумена Даниила», «Хождение Игнатия Смольнянина в Царьград», «Хождение священноинока Варсанофия ко святому граду Иерусалиму» и др.
Принципиальные перемены в рамках данного жанра начинают происходить с XV в., когда в ряды авторов встаёт купеческий класс. В это время религиозная направленность жанра хождения начинает уступать место бытовым деталям и описаниям торгово-экономических отношений. Именно в этих текстах появляется образ чужого края как «иного» пространства, не входящего в ареал христианской ойкумены средневекового европейца. Яркими примерами переходного стиля, демонстрирующими самосознание древнерусского человека в чужой стране, являются «Хождение за три моря» Афанасия Никитина, «Хождение купца Федота Котова в Персию» и др.
В рамках настоящего доклада будет рассмотрен литературный памятник начала XVIII в. — две «скаски» В. В. Атласова о походе на Камчатку в 1697 г. В докладе будут проанализированы стилистические особенности произведения, его связь с предшествующей традицией и своеобразие на фоне литературы путешествий XVII в., а также способы создания образа Камчатки.

Русский бурлеск 60-70 гг. XVIII века. Изменение представлений о социальном мироустройстве

Период 60–начало 70-х гг. XVIII века отмечен в русской литературе появлением нового для него, но очень яркого явления – бурлескной поэзии. Следуя за образцами европейской литературы XVII– начала XVIII столетия, она вместе с тем решала весьма специфические задачи, поставленные логикой развития русского литературного процесса эпохи. Актуализацию этого явления в исследовательской литературе объясняют чаще всего логикой внутрилитературной полемики эпохи, а также связывают с процессом глубокой демократизации русской литературы, характерным для данного периода. Последнее определило интерес к персонажу из низких сословий. Однако в русской бурлескной поэзии обнаруживает себя не просто герой из социальных низов, а совершенно новый для национальной литературы тип маргинального героя. Интерес к этому персонажу обусловлен оформлением в русском литературном сознании эпохи представлений о «норме» в социальном мироустройстве, которая приходит на смену «идеала», базирующегося на сакральных смыслах и ценностях. Русские бурлескные произведения 60–70 гг. XVIII века позволяют говорить о воплощенной в них концепции социального двоемирия, допускающей рядом с социальной сферой жизни, построенной на базе сакральных ценностей и смыслов, существование иной сферы, для которой этот нравственный фундамент не имеет принципиального значения. Концепция двоемирия на уровне художественных решений поддерживается стилистическим диссонансом, который и обеспечивала техника бурлескной поэзии. Свою первую ирои-комическую поэму «Игрок ломбера» В.И. Майков построил на соотнесении «идеального общества» сумароковского толка и запретного, порочного мира карточных игроков. В другой своей поэме «Елисей, или Раздраженный Вакх» он воплотил в сюжете историю выхода из привычной (нормальной) социальной жизни с её регламентирующими правилами и порядками своего неуёмного героя. Откровенно запретный мир, асоциальный по своей природе предложили в скабрезной поэзии И.С. Барков и его единомышленники («русская барковиана»), противопоставившие идеалам социального миропорядка ломоносовского мира сферу жизни существующую совершенно независимо от него. Несмотря на разность подходов к изображению художественного мира, во всех упомянутых произведениях наблюдается общая установка на формирование новой модели социального мироустройства, где системообразующим фактором оказывается представление о «социальной норме», которой противопоставлен внесистемный маргинальный герой. Социальный мир, выстроенный на новых принципах, отличается существенно большей подвижностью, вариативностью, допускает альтернативные формы своего существования.

Ключевые слова: Екатерина II, деловой язык, устав, императивность

Материалом для наблюдений послужили два важнейших документа екатерининской эпохи – «Учреждения для управления губерний Всероссийския империи» (1775 г.) и в «Устав благочиния» (1782 г.), существенным образом преобразовавшие существовавшую систему местного управления и судопроизводства. Анализ средств выражения императивности в уставах екатерининского времени позволил выявить ряд изменений по сравнению с уставами петровской эпохи. Прежде всего, можно отметить расширение употребления двусоставной модели императивного предложения за счет сокращения односоставной модели, вместе с тем независимый инфинитив продолжает оставаться одним из основных способов выражения обязывания и в меньшей степени запрета. Широко распространяется настоящее и будущее долженствования, вновь входит в широкое употребление императивная конструкция с частицей да. Лексические средства выражения обязывания, разрешения и запрета в значительной степени сохраняли связь с петровской эпохой. К числу таких средств относятся лексемы должен, долженствует, имеет, надлежит, обязан, повинен в сочетании с инфинитивом при выражении обязывания; может, можно, не запрещается, позволяется – при выражении разрешения; запрещается – при выражении запрета. Среди перечисленных лексем можно отметить сокращение употребления лексем надлежит, повинен, позволяется и, наоборот, расширение употребления должен, долженствует, может, обязан. Из употребления уходит лексема вольно, сочетание дается воля в качестве средств выражения разрешения. Появляются и начинают использоваться новые императивные средства: следует, дозволяется, волен, «да не + инфинитив», сочетания типа имеет право, имеет власть, «старается + инфинитив» и нек. др. Таким образом, можно говорить о разнонаправленных тенденциях в сфере императивной лексики – активизация фонда императивных средств петровской эпохи с одной стороны и активное заимствование новых императивных средств. Из отчетливых тенденций екатерининского времени можно отметить также расширение употребления и фонда средств выражения разрешения, что соответствовало усилению начал диспозитивного права. Соответствовало этой тенденции и смягчение тональности екатерининских уставов, что проявлялось, например, в очень ограниченном употреблении интенсификаторов выражения обязывания и запрета. 
 (Исследование выполнено при финансовой поддержке РФФИ в рамках научного проекта № 20-012-00338 «Система средств выражения императивности в русском деловом языке XVIII века».)

Эволюция грамматических взглядов Ивана Андреевича Гейма (на материале анализа трех изданий учебника «Russische Sprachlehre für Deutsche»)

Цель настоящего исследования – рассмотреть процесс эволюции грамматических взглядов Ивана Андреевича Гейма (1759-1821), отраженных в трех изданиях его учебника русского языка для немцев «Russische Sprachlehre für Deutsche» (1789, 1794, 1804). Материал исследования – разделы «Имя», «Местоимение» и «Глагол» в этих учебниках. Актуальность изучения грамматических взглядов И.А. Гейма обусловлена тем, что без анализа его работ целостная картина развития грамматической мысли в России XVIII в. оказывается неполной. Новизна настоящего исследования состоит в следующем: в ходе анализа этих работ было установлено, что, будучи одним их последних российских грамматистов XVIII в., Гейм в разных изданиях своего учебника отразил основные тенденции развития грамматической мысли в России, которые восходят к грамматикам В.Е. Адодурова, М.В. Ломоносова, Ж.-Б. Ж. Шарпантье и Ф. де Мариньяна. Три издания русской грамматики для немцев И.А. Гейма обладают внутренним единством, но при этом отличаются друг от друга в деталях. При написании учебника 1789 г. Гейм опирался на грамматику Ломоносова, однако стремится упростить и рационализировать материал, устраняя архаичные и малоупотребительные формы и заменяя многие примеры. В ряде случаев в учебнике отмечается и влияние грамматики Я. Родде, составленной под влиянием грамматических взглядов В.Е. Адодурова. Работая над вторым изданием грамматики (1794), он активнее осуществлял минимизацию грамматического материала. В этом издании в большей степени ощущается влияние грамматических взглядов Я. Родде и П.И. Соколова. Текст третьего издания (1804 г.) уже мало напоминает грамматику Ломоносова, но при этом обнаруживает зависимость от академической грамматики 1802 г. При работе над разными изданиями учебника, Гейм постоянно изменял текст, следуя авторитетным источникам, в частности, работам академических грамматистов, упрощая и приспосабливая грамматический материал к потребностям обучения немцев русской грамматике. Неверно думать, что в постломоносовский период (во второй половине XVIII в.) грамматики русского языка, адресованные российским ученикам и иностранцам, строились исключительно на основе грамматики Ломоносова. Среди образованных немцев, преподавателей и авторов учебников русского языка, большим авторитетом пользовались грамматики Адодурова, Шарпантье и Мариньяна, Родде, а в начале XIX в. еще и академическая грамматика 1802 г.

«Словарь немецкого языка М.В. Ломоносова»  - результаты проекта.

Словарь немецкого языка М.В. Ломоносова, немецкий язык, лексикография, XVIII век, словарные статьи

«Словарь немецкого языка М. В. Ломоносова» представляет собой двуязычный словарь, основой которого послужили тексты Ломоносова на немецком языке. Первый том охватывает словарные статьи на буквы A – E (Abendessen — Exzelenz), второй том – статьи на буквы F – N (Fabrique — nützliche), третий том – статьи на буквы O – Z (ob — zwinget). Получение полного корпуса словарных статей позволило уточнить ряд общих и частных вопросов, касающихся лексикографического описания лексических единиц в немецких текстах Ломоносова. Словарные статьи снабжены подробным комментарием, освещающим научную, общественную и личную жизнь Ломоносова, его ценности, идеи, систему оценок, личный вклад в развитие русской государственности, культуры, науки, образования. Главным результатом проекта стал текст трехтомного словаря немецких текстов М. В. Ломоносова общим объемом 50,7 а. л., прошедший научное и техническое редактирование и подготовленный для печати. В настоящее время подготовлен макет первого тома Словаря объемом 18,02 а.л. Круг читателей, на которых рассчитан «Словарь немецкого языка М.В. Ломоносова», включает студентов, аспирантов и преподавателей филологических факультетов вузов, историков немецкого языка, историков науки; специалистов в области эпохи Просвещения; исследователей билингвизма, исследователей социокультурных контактов между Россией и Европой в исторической перспективе, а также всех читателей, интересующихся личностью М. В. Ломоносова, эпохой Просвещения и ее влиянием на процесс становления научной мысли и языка науки в России XVIII в. Материалы словаря содержат большое число редких и устаревших слов немецкого языка XVIII века, поэтому смогут найти применение на занятиях по истории немецкого и русского языков в высших учебных заведениях, по комментированному чтению и анализу научных текстов прошлого и т.п. Благодаря новаторской словарной статье, отличающейся от других исторических словарей организацией заголовочной строки и богатым информационным разделом примеров словоупотреблений, словарь станет надежным помощником тем, кого интересует не столько слово, сколько форма или совокупность грамматических форм, материалы Словаря могут быть весьма востребованы для решения общих и специальных вопросов лексикографии и грамматикографии, теоретической и практической грамматики немецкого языка, исследования истории научного дискурса. «Словарь немецкого языка М. В. Ломоносова» - это полный словарь, включающий помимо апеллятивной лексики разнообразные имена собственные XVIII века. Именно поэтому он ценен информационно, потому что в нем собраны сведения о научной, общественной и личной жизни Ломоносова в контексте России и Германии XVIII в. 2018-2020 гг. грант РФФИ № 18-012-00636 «Словарь языка М. В. Ломоносова (немецкий язык)» (руководитель К.А. Филиппов).

профессор Наталья Сергеевна Демкова (1932-2013) и древнерусская литература. К 90-летию со дня рожденияв

Доклад посвящается 90-летнему юбилею со дня рождения профессора кафедры истории русской литературы СПбГУ доктора филологических наук Наталии Сергеевны Демковой (1932-2018) и будет прочитан на специальном памятном заседании в рамках конференции. Научный интерес к древнерусской и древнеславянской литературам, определивший научную и педагогическую судьбу Н.С. Демковой, возник под влиянием лекций профессора И.П. Еремина, которого она считала своим учителем. Н.С. Демкова с 1958 и до 1964 г. работала в Секторе (ныне Отделе) древнерусской литературы Института русской литературы (Пушкинского Дома) РАН, руководимом Д.С. Лихачевым, научное общение с которым и с В.П. Адриановой-Перетц также оказало влияние на ее научные интересы. Среди них «Слово о полку Игореве», «Повесть о Петре и Февронии Муромских», русская повесть XVII в., старообрядческая литература и др. В «Слове о полку Игореве» Н.С. Демкову интересовал вопрос о его датировке и поэтика повторов. «Повесть о Петре и Февронии Муромских» она рассматривала как богословско-философскую притчу, не отвергая предшествующих интерпретаций этого текста, но вскрыв в нем новый символический ряд. Главной же темой Н.С. Демковой в течение всей ее преподавательской и научной жизни была личность и сочинения протопопа Аввакума. Она проследила рукописную традицию его знаменитого «Жития», определив текстологические соотношения между редакциями памятника, показала работу над ними Аввакума как писателя, близкого к работе писателя Нового времени. Кроме того, Н.С. Демковой совместно с коллегами было впервые издано аннотированное и прокомментированное издание автографов «Жития» Аввакума» и «Жития инока Епифания», сохранившихся в Пустозерском сборнике, подаренном Пушкинскому Дому хранителем и собирателем старообрядческих рукописей И.Н. Заволоко. Помимо «Жития», Н.С. Демковой изучены, изданы и исследованы многие другие сочинения протопопа Аввакума. С 1964 г. Н.С. Демкова читала курс лекций и вела семинары по древнерусской литературе в ЛГУ-СПбГУ, активно вовлекая студентов в изучение средневековой русской книжности. Она организовала Семинар по древнерусской литературе для студентов, выпустивший многих специалистов-древников, ныне активно работающих в разных городах и странах, ставших кандидатами и докторами филологических наук. Она создала свою научно-преподавательскую школу изучения древнерусской литературы. Н.С. Демкова организовывала археографические экспедиции студентов и аспирантов в старообрядческие деревни Русского Севера, погружая их в историко-культурологический среду Древней Руси. Она продолжила традицию изучения средневековой русской литературы в Санкт-Петербургском университете, которая не прерывается и сейчас.

Н. С. Демкова; «Слово о полку Игореве»; время создания; поэтика.

Среди работ Н. С. Демковой по «Слову о полку Игореве» главной является статья «Проблемы изучения “Слова о полку Игореве”», в которой она изложила свои наблюдения над текстом этого древнерусского памятника, сосредоточившись на проблеме датировки «Слова» и проблеме его художественных особенностей, отметив, что именно этот аспект изучения памятника является сейчас наиболее важным, может быть, самым насущным, поскольку весь круг сомнений в подлинности «Слова», вопрос о его значении и месте в истории древнерусской и мировой литературы упирается в проблему художественного своеобразия «Слова», его неповторимости. В частности, Н. С. Демкова коснулась проблем композиционного строения «Слова», обратив внимание на целостность «Слова», на спаянность, слитность кажущихся отдельными фрагментов, на внутреннюю мотивировку их соединения. Большую роль в этом играет выявленная Н. С. Демковой система повторов в «Слове». Интересное наблюдение было сделано исследовательницей по поводу композиционных функций основных героев «Слова», окружающих центральный персонаж – князя Игоря (Всеволода, Святослава Киевского, Ярославны). В «Слове» возникает как бы система зеркал, в которых отражается личность и судьба князя Игоря. Важные наблюдения сделаны Н. С. Демковой также относительно летописных рассказов о походе Игоря. Сопоставление обоих текстов обнаруживает не просто две различные точки зрения на Ольговичей: рассказ Киевской летописи как будто бы последовательно отвечает на все упреки владимиро-суздальского рассказа. Таким образом, можно говорить о несомненной политической конфронтации двух летописных текстов, созданных примерно в одно и то же время. Что касается автора «Слова», то его политические симпатии, по мнению Н. С. Демковой, на стороне черниговских Ольговичей, «Слово» было создано в их защиту. Стремясь идеализировать Игоря, автор, по наблюдению исследовательницы, оправдывает даже его бегство из плена, но здесь идеализация достигается не на историко-героической или эпической основе, а на мифологической, за счет использования образной системы и мотивов волшебной сказки: бегство Игоря из плена уподоблено, по наблюдению Н. С. Демковой, выходу героя сказки из царства смерти. Один из самых сложных вопросов изучения художественной формы «Слова» ‒ это проблема его жанра. Н. С. Демкова склоняется к точке зрения И. П. Еремина, полагая, что автор «Слова» создал свое произведение в традициях высоких похвальных слов, что позволяло ему прославить, воспеть Ольговичей, защищающих Русскую землю. При этом автор с поразительной творческой свободой использовал и различные элементы устной народной поэзии. Убежденность в том, что целью «Слова» является прославление Игоря, помешало Н. С. Демковой признать, что в «Слове» звучит и хула Игорю за необдуманный поход, погубивший его дружину.

Н.С. Демкова всецело преданный науке человек, диапазон ее научных интересов весьма широк, но главными темами на протяжении всей ее жизни были творчество протопопа Аввакума, ранняя старообрядческая литература. Н.С.Демкова ввела в научный оборот ряд текстов, написанных старообрядцами: несколько не издававшихся ранее сочинений протопопа Аввакума, «Исповедание» Игнатия Соловецкого, «Прение верного инока с отступником», «Возвещение» из Москвы в Пустозерск и ответ протопопа Аввакума, «Жалобница» поморских старцев против самосожжений, «Писанейце» керженских старцев в защиту сочинений Аввакума и др. (См.: Сочинения протопопа Аввакума и публицистическая литература раннего старообрядчества: Материалы и исследования. СПб., 1998) и др. Особый вклад Н.С.Демкова внесла в изучение творчества протопопа Аввакума. и, конечно же, главенствующее место в ее исследованиях занимает Житие Аввакума. Именно ей удалось восстановить запутанную историю создания Жития протопопа Аввакума (Демкова Н.С. Житие протопопа Аввакума. (Творческая история произведения). Л., 1974). Итоговой работой ее изучения творчества протопопа Аввакума стало издание Жития протопопа Аввакума во всемирно известной серии «Литературные памятники», вышедшей в конце 2019 г. к 400-летию со дня рождения протопопа Аввакума. Особенностью этого издания и его достоинством является одновременная публикация текста «Жития» в трех авторских редакциях. Знакомство читателей с процессом оформления автобиографического повествования предоставляет им возможность проникнуть в творческую лабораторию автора, понять смысл и характер внесения Аввакумом изменений в исходный текст. Кроме редакций «Жития» в книгу включена «Первая челобитная» Аввакума царю Алексею Михайловичу, написанная после возвращения опального протопопа из сибирской ссылки весной 1664 г. В ней, находим первый опыт автобиографического повествования Аввакума. Об этом свидетельствует и Записка о жестокостях воеводы Пашкова, подклеенная к «Первой челобитной». Важным дополнением к корпусу автобиографических сочинений Аввакума является текст «О трех исповедницах слово плачевное». По мнению издателей, это сочинение было «последним звеном в хронологической цепи основного массива автобиографических сочинений Аввакума». Включение «Слова плачевного» в подборку автобиографических сочинений протопопа Аввакума позволяет читателю глубже проникнуть в душевный мир автора, понять его писательский замысел. Книга хорошо иллюстрирована, текст сопровождают фотокопии отдельных листов автографов Аввакума и Епифания, гравюры и фотографии с видами мест, в которых бывал Аввакум, иконы с его изображением. Особую ценность изданию придают копии карт, позволяющие читателям наглядно представить путь опального Аввакума в места ссылки и обратно.

Сказание о белгородском киселе в контексте западноевропейских легенд об осаде городов и крепостей

Н. С. Демкова, И. П .Еремин, ,формы летописного повествования, летописное сказание, Повесть временных лет, Сказание о белгородском киселе, сюжет, чудо.

Курс лекций по древнерусской литературе Н. С. Демкова неизменно начинала с Повести временных лет и, будучи последовательной ученицей И. П. Еремина, всегда подробно останавливалась на его теории форм летописного повествования. Самым увлекательным, безусловно, был рассказ о летописном сказании, а одним из самых важных примеров – Сказание о белгородском киселе, помещенное в Повести временных лет под 997 г. В докладе будут рассмотрены: 1) специфика летописного сказания как формы летописного повествования; 2) фольклорная основа Сказания о белгородском киселе; 3) трактовка Сказания В. В. Долговым; 4) Сказание о белгородском киселе в контексте западноевропейских легенд об осаде городов и крепостей.

Сказание о царе Симеоне Бекбулатовиче в Житии Ефрема Новоторжского

Житие Ефрема Новоторжского, Новоторжский Борисоглебский монастырь, Торжок, Тверь, Симеон Бекбулатович

"Сказание о царе Симеоне" - название одного из наиболее интересных чудес Ефрема Новоторжского. Оно отсутствует в первоначальной Краткой редакции Жития, вероятнее всего, составленной архимандритом Мисаилом в 1570 - 1580-е гг., и появляется лишь в позднейшей Пространной редакции (завершение которой следует относить в 1640-м гг.). Героями повествования являются тот самый архимандрит Мисаил и Симеон Бекбулатович, который задумал устроить новую деревянную раку для мощей Ефрема. О правлении Симеона на русском престоле в Сказании не упоминается, говорится лишь о том, что верующий прежде "в вѣру проклятаго Бахмета" после взятия Казани Симеон был крещен по своему желанию и повелению Ивана Грозного, после чего "бѣ прислан во град Торжек казанский царь Симеон". Небрежность работы древодельца заставляет Ефрема явиться в тонком сне наставнику обители и назвать мастера "невежей". Услышав об этом чуде, Симеон Бекубалтович поручает изготовление раки другому мастеру и одаривает монастырь. Сведения об этих дарах сохранились в монастырской описи. Сказание записано со слов "священноинока именем Герасима, иконописца", и является, очевидно, первым дополнением к первоначальному "Мисаилову" Житию Ефрема. Автор первоначального Жития, настоятель обители, предстает героем этого чуда, связанным духовным видением с пребывающим в обители чудотворцем. 
Сказание представляет собой ключевой элемент в истории развития текста от Краткой редакции к Пространной. Составитель Пространной редакции размещает его после жизнеописания Ефрема перед всеми чудесами, которые хронологически должны были бы ему предшествовать. Стиль Сказания, вероятно, созданного ранее, чем Пространная редакция, мог служить образцом для Пространной редакции в целом. Отбор биографических данных о "царе Симеоне", попавших в Сказание, представляет большой интерес в контексте других биографических сведений об этом загадочном историческом лице. Сказание представляет собой пример "устной истории" о временах Ивана Грозного, записанной в монастыре уже после Смутного времени.

Ключевые слова: царская невеста, смена имени, перемены имени и/или отчества, XVII век, обычай.

Доклад посвящен проблеме перемены имени и/или отчества избранницы царя в XVII в. Проблема переименования девиц, ставших царскими невестами, впервые была поставлена И.Е. Забелиным (Домашний быт русских цариц в XVI и XVII столетиях. М., 1872), рассмотревшего историю собственного и "царского" имени Марии Хлоповой, невесты первого русского царя из рода Романовых Михаила Федоровича: она получила имя Анастасия (в честь первой жены Ивана Грозного, тетки отца нового царя). Как полагал ученый, именно с нее начался обычай наречения невесты царя новым именем. Однако первой получила другое имя княжна Екатерина Петровна Буйносова-Ростовская, жена царя Василия Ивановича Шуйского, которая стала именоваться Марией Петровной. Причину такого решения объяснить сложнее, чем переименования Марии Хлоповой, которая не была знатной, а избранному царю и его окружению было важно подчеркнуть родство с прежней правящей династией (Михаил приходился двоюродным братом последнему царю Федору Ивановичу). Но жена Василия Шуйского была Рюриковной и знатностью не уступала роду мужа. Возможно, имя Мария воспринималось как "царское": так звали вторую и последнюю жен Ивана Грозного, а также жену первого избранного на Руси царя Бориса Годунова. Судьба этой молодой женщины, которая 2 года спустя после свадьбы была насильственно пострижена в монахини вместе с мужем, отражена в ряде литературных памятников и стала предметом исследования Л.М. Савелова (Страничка из истории Смутного времени: царица Мария Петровна Шуйская // Русский архив. СПб., 1914. Кн. 1, вып. 2.). Отметим, что жены царя Михаила Федоровича (княжна Мария Владимировна Долгорукая и Евдокия Лукьяновна Стрешнева), царя Алексея Михайловича (княжна Мария Ильинична Милославская и Наталья Кирилловна Нарышкина), его сына царя Федора Алексеевича (Агафья Семеновна Грушецкая и Марфа Матвеевна Апраксина) сохранили собственные имена в браке. Лишь в конце XVII столетия Прасковья Александровна Салтыкова, жена царя Ивана Алексеевича, получила отчество Федоровна, а ее отец - новое имя; а жена царя Петра Алексеевича Прасковья Илларионовна Лопухина стала именоваться Евдокией Федоровной. Возможно имя Евдокия было дано новой царице потому, что она была родом из Мещевска - родины Евдокии Лукьяновны Стрешневой, супруги первого Романова на престоле, а отчество должно было подчеркнуть, что царицы, жены братьев-соправителей, особо связаны свойством. 
Так как рассмотренные факты не позволяют рассматривать переименование царских невест как обычай, необходимо для каждого случая индивидуальное объяснение.

О «старообрядческом» сборнике грамматических и риторических сочинений XVII века (БАН, Основн. собр. 33.6.4)

Библиотека Академии наук, рукопись, грамматика, риторика, диалектика (БАН, Основн. собр. 33.6.4), Боголеп Львов.

В собрании Библиотеки Академии наук хранится рукопись с многочисленными сочинениями по грамматике, риторике и диалектике (БАН, Основн. собр. 33.6.4), до недавнего времени считавшаяся старообрядческой рукописью первой половины XVIII в. Впервые о ней сообщил Е.В. Барсов в «Описании рукописей и книг, хранящихся в Выголексинской библиотеке» (1874 г.), исследователь охарактеризовал ее как «Риторика, в 4-ку, четким полууст. XVIII в., на 247 л.». Рукопись Барсов мог видеть как в самом общежительстве, так затем и в Петрозаводском архиерейском доме. А. Е. Викторов датировал эту рукопись, с которой мог ознакомиться еще во время своих археографических поездок на Выг, также XVIII в. (Описи рукописных собраний в книгохранилищах Северной России. СПб, 1890). Вс. И. Срезневский датировал рукопись при поступлении в БАН серединой XVIII в. (1905), без ссылок на описания Барсова и Викторова. Недавно было определено, что рукопись датируется по водяным знакам серединой XVII в., а ее создателем является старец Боголеп Львов, известный книжник, библиофил, автор Жития Никодима Кожеозерского, собеседник знаменитого троицкого келаря Симона Азарьина, сподвигший последнего на создание Жития Дионисия Зобниновского. Рукопись БАН, Основн. собр. 33.6.4 выполнена торжественным полууставом, украшена заставками и рамками в стиле мастеров Оружейной палаты, но считалась примером оформления рукописей на Выгу в XVIII в. Рукопись включает сочинения по грамматике, лишь частично вошедшие в исследование В. Ягича «Рассуждения старины о церковнославянском языке» (1885). Заслугу в создании исключительной полноты и роскошного оформления сборников с сочинениями по грамматике и риторике исследователи приписывают книжникам выголексинского общежительства, в то время как им следует, по-видимому, поставить в заслугу лишь усвоение тенденций, заложенных в культуре XVII в. и прежде всего – на основании сохраненных ими лучших образцов древнерусской книжности. Рукописи Боголепа Львова, известного старообрядцам как авторитетного книжника и активного деятеля раннего периода Раскола, оказали, по-видимому, сильное влияние на развитие выголексинской книжности.

«Гимна о Пресвятой Богородице» протопопа Аввакума: к истории бытования

протопоп Аввакум; "Гимна о Пресвятой Богородице"; "Книга бесед"; "Житие" протопопа Аввакума; древнерусская литература; археография

«Гимна о Пресвятой Богородице» – богословско-полемическое сочинение протопопа Аввакума, по своим жанровым и стилистическим особенностям близкое его «Книге бесед». Сочинение впервые опубликовано П. С. Смирновым.[1] Исследование списков «Гимны» было начато профессором Натальей Сергеевной Демковой (1932–2018) и отражено в одной из последних её работ.[2] К настоящему моменту выявлен ряд ранее не учтённых списков. В докладе будут представлены некоторые новые материалы по истории бытования текста «Гимны». Предварительный обзор списков показывает, что «Гимна» бытовала преимущественно в «конвое» «Книги бесед». Отдельную группу образуют списки «Гимны» в составе Особого вида первой редакции «Жития» Аввакума (редакции Б), где «Гимна» включена в предисловную часть «Жития». В исследовании Н. С. Демковой и Л. В. Титовой убедительно показано, что Особый вид содержит ряд архетипных чтений и восходит непосредственно к первоначальной редакции «Жития».[3] При этом ни одна из последующих редакций «Жития» не содержит текста «Гимны» в своей предисловной части (как в особом виде). Н. С. Демковой было выдвинуто предположение, согласно которому «Гимна» читалась в протографе первоначальной редакции «Жития», но уже на раннем этапе работы над текстом была «вынута» Аввакумом из его предисловной части, и отразилась только в Особом виде первой редакции (редакции Б). [4] Сопоставление списков Особого вида показывает, что они восходят к общему протографу. При этом один из списков (Ярославский музей-заповедник, 121; далее – Яр., 121) находится в сборнике вместе с «Книгой бесед» и её устойчивым «конвоем». В связи с выводом о преимущественном бытовании «Гимны» в «конвое» «Книги бесед» необходимо рассмотреть вопрос: действительно ли включение «Гимны» в предисловную часть «Жития» отражает один из этапов творческой истории текста, или структура Особого вида отражает влияние рукописной традиции «Книги бесед»?
 [1] Русская историческая библиотека. Т. XXXIX. Стб. 685–687. [2] Демкова Н. С., Титова Л. В. Неизданная переделка XVII в. «Жития» протопопа Аввакума (К истории текста первой редакции) // Религиозные и политические идеи в произведениях деятелей русской культуры XVII–XXI вв. Новосибирск. 2015. C. 264–320. [3] Там же. C. 274–275. [4] Там же. C. 281–282.

Димитрий Ростовский, театр, пьесы, декламация, источниковедение, атрибуция

Существование пьесы «Кающийся грешник», как и ее атрибуция Димитрию Ростовскому, долгое время ставились под сомнение. 
В историографии российского театра впервые эта драма Димитрия Ростовского была упомянута среди других спектаклей, поставленных по его пьесам, членом Российской академии наук Якобом Штелиным. Самым убедительным свидетельством ее существования являются два хорошо известных и не раз цитируемых пересказа пьесы: русского драматурга князя А. А. Шаховского и актера Ивана Носова. Еще одним, к тому же самым ранним, доказательством существования пьесы «Кающийся грешник» является ее использование в драме рязанского школьного театра 1720-х годов. Все это доказывало факт ее существования, но еще не доказывало ее атрибуцию Димитрию Ростовскому.
Обнаруженный нами среди сочинений ростовского митрополита в рукописи ГИМ, собр. А. И. Хлудова, № 25 список драмы «Суд кающегося грешника перед Богом» доказывает ее написание и постановку в Ростовской школе святителя Димитрия. Пьеса была создана как отдельная декламация и почти полностью соответствует 1–4-му явлениям 2-го действия «Успенской драмы» Димитрия Ростовского. 
В 1750-е годы, в период царствование Елизаветы Петровны, драма «Кающийся грешник» была, вероятно, дополнена новыми персонажами и новыми сценами при ее постановке в ярославском театре Ф. Волкова, а также на сцене придворного театра императрицы, тем самым став новой сценической редакцией ранее существующей пьесы.

литературные путешествия, Булгарин, Сенковский, Хольберг, теория полой земли, Галлей, Симс.

В докладе рассматривается особая разновидность литературных путешествий – фантастические путешествия в глубь Земли. В русской литературе первой половины XIX в. они были представлены произведениями Ф. В. Булгарина «Невероятные небылицы, или Путешествие к средоточию Земли» (1825) и О. И. Сенковского «Сентиментальное путешествие на гору Этна» (1833). В обоих случаях речь идет о том, что внутри нашей планеты имеются грандиозные пустоты с органической жизнью. Провалившиеся туда повествователи попадают в различные миры, сатирически соотносимые с человеческим обществом. Как устанавливается в докладе, оба произведения были связаны с известным романом датско-норвежского писателя Л. Хольберга «Подземное путешествие Нильса Клима» (1741), написанным на латыни и уже в XVIII в. переведенным на многие европейские языки. Вероятно, они являются также и пародийными откликами на некоторые научные теории, в частности на теорию полой Земли Э. Галлея и аналогичные идеи Д. Симса. Дополнительный интерес «Сентиментальному путешествию» Сенковского придает ироничное изображение Булгарина в образе одного из обитателей «мира вверх ногами».

Жанр драматической фантазии у Нестора В. Кукольника: реальность как выражение мира фантазии и воображения автора.

Драматические фантазии; монологи; непосредственность; субъективность; лиризм; действующее лицо.

Творчество Н. В. Кукольника на сегодняшний день мало исследуемая область литературоведения, это обуславливает актуальность данного доклада. Главный тезис данного доклада, следующий: в драматических фантазиях Н. В. Кукольника нет персонажей в традиционном смысле слова. Большинство критических комментариев к драматическим фантазиям Кукольника обращало внимание на то, что, кроме главного героя-художника, в них нет самостоятельных персонажей как таковых: все остальные действующие лица своими действиями и характерами призваны лишь показать с разных сторон образ главного героя. В данном докладе будет доказано, что, на самом деле, в драматических фантазиях Н. В. Кукольника главный герой тоже не является персонажем в традиционном смысле слова. Персонаж — это создание писателя, который, обладая какими-то чертами (в которые может войти и смутность характера), самостоятельно действует и движется по пространству, определенному художественным произведением. Цель драматических фантазий Кукольника, как он сам часто повторяет, заключается в том, что читатель должен понять «почему я мыслил именно так, а не иначе» (из примечаний к драматической фантазии «Торквато Тассо», 1834). Приводя, к примеру, самую важную и известную драматическую фантазию «Торквато Тассо», мы можем сказать, что в ней Кукольник не описывает историческую и психологическую личность Тассо, а также не представляет какого-то вымышленного Тассо, который действует по своему определенному характеру, выдуманному автором. Напротив, мы в ней обнаруживаем только образ Тассо Кукольника. Главный сюжет драматической фантазии, это не Тассо, а Тассо Кукольника, то есть мысли, плоды воображения самого Кукольника о нем. Главный сюжет драматических фантазий — это «фантазии» автора о главном герое. Это вводит в художественные произведения высокий уровень субъективности, который отражает романтическое понятие истины. Интуитивно значит – непосредственно. Это нам позволяет проанализировать очень важную черту драматических фантазий Кукольника: специфику их монологов. В этих монологах говорит не их главный герой-художник, а сам автор. Тассо, Санназар и другие заглавные герои не высказываются о своих чувствах, не размышляют над своими поступками и не комментируют прошедшее. Напротив, в них Кукольник выражает свой образ чувств и размышлений этих великих художников. Все это происходит непосредственно: в своих драматических фантазиях Кукольник не объясняет, почему он мыслил так или иначе, он не описывает причину плодов своего воображения, он просто их прямо выражает через монологи главного героя-художника. Субъективизм и большое количество монологов подчеркивает другую очень важную черту романтического жанра фантазии: лиризм. В этом случае лиризм не характеризует высказывания действующих лиц, а самого автора.

Александр Адуев предстает как классический романный герой-идеалист, который не может освободиться от непреодолимых диссонансов. О герое такого типа Д.Лукач написал: «Его душа шире, обширнее тех судеб, которые открывает перед ним жизнь». В докладе пойдет речь о 6 главе второй части романа, которая предшествует эпилогу. Если резко сформулировать посылку, то можно сказать, что Александр в этой главе и Александр в эпилоге – это два разных героя. Родные «Грачи», куда вернулся из Петербурга герой, предстают как элегически окрашенный мир, который сменил идиллическую картину усадебной жизни. По мере того, как Александр входит в зону элегических переживаний, в нем угасает внутренняя потребность отвергать и даже проклинать жизненный опыт, приобретенный в Петербурге. Теперь он обращается к воспоминаниям, размышлениям о пережитом. Элегическая картина мира, возникающая в сознании героя, явно выходит за границы элегии как жанра. Элегический топос в «Обыкновенной истории» включает в себя такие сюжетно-тематические ситуации и мотивы, как возвращение на родину, воспоминания о детстве и юности, готовность простить прошлые обиды, элегическая меланхолия, «переживание, в котором грусть соединяется с эстетическим наслаждением» (В.М.Маркович). Рефлексия элегически настроенного человека – это знак живой, открывающей новые жизненные горизонты души. Герой не опредЕлен. Его внутренний потенциал не исчерпан. Во внутреннем мире Александра обнаруживается некое содержание, которое не проявилось в его спорах с дядей, в развитии диалогического конфликта. Пережитое осмыслено героем как горький, но необходимый опыт чувств, опыт души. В этом плане он может быть сопоставлен с героем элегии Баратынского. Воспоминания обретают эстетические черты. И это опыт не вообще человека, а именно того, кто вспоминает. Если бы Александр назвал себя «одиноким странником» в споре с дядей, то это прозвучало бы как еще одна звонкая цитата. Но он назвал себя так в письме к Лизавете Александровне («похвальном слове самому себе»). Теперь он смотрит на себя с заметной долей иронии и признается, что «ролевая» жизнь уже не для него: «не сумасброд, не мечтатель, не разочарованный, не провинциал, а просто человек». В контексте элегических мотивов это самоопределение не воспринимается только как ироническое. В контексте русской литературы XIX века слово «странник» говорит не только о пространственном, но и о движении, так сказать, по вертикали, в духовном плане. Перерождение героя, продемонстрированное в эпилоге, так неожиданно для читателя потому, что в предшествующей главе он узнал, каков душевный и духовный потенциал Александра. А теперь перед нами романный герой, который по известной формуле М.Бахтина «меньше своей человечности».

Повесть «Запечатленный ангел» (1873 г.) считается вершиной творчества Н. Лескова. В литературоведении нет однозначно устоявшегося определения жанра «Запечатленного ангела». Впервые он вышел в печать с подзаголовком «Рождественский рассказ», сам Лесков в дальнейшем определял его как рассказ. Данной характеристики придерживаются и составители 30-томного собрания сочинений писателя. Вместе с тем большинство исследователей (А. Горелов, Б. Дыханова, Т. Ильянская, О. Евдокимова, В. Хализев и др.) трактуют произведение как повесть. Проблема определения жанра «Запечатленного ангела», как и в целом проблема жанра для творчества Лескова, имевшего тенденцию к созданию собственных форм (неслучайно большинство его произведений сопровождается заголовками), представляется актуальной. Обратившись к словарно-энциклопедическому определению повести, отметим её характерные черты: «доминирование циклической сюжетной схемы», в которой присутствует испытание героя, временная дистанция между событиями процесса рассказывания и самим рассказом, которая предполагает наличие некоего вывода, авторитетного резюмирующего заключения, а также опора в плане построения фабулы и сюжета на жанры анекдота, предания, сказки, притчи. Перечисленные приметы несомненно наличествуют в «Запечатленном ангеле» Лескова. Согласно Н. Тамарченко, рассказ от повести, также восходящей к анекдоту, притче, отличает главным образом равноправное положение автора и читателя, возможность в конце произведения выбора между анекдотичным истолкованием событий и притчевым, что крайне важно для «Запечатленного ангела» и для интерпретации его финала. Здесь же стоит отметить, что формирование рассказа связано в первую очередь с передачей устной речи. Как писал В. Тюпа, анекдот и притча имеют «коренную установку на устное бытование». Сказовое повествование, «речевая мозаика» (Б. Эйхенбаум) Лескова направлены на устное, свободное общение с читателем, на активизацию его позиции, о чём также писал В. Беньямин. «Запечатленный ангел» – это рассказ, но рассказ особого типа, поскольку для всего творчества Лескова характерен жанровый синкретизм. Кроме того, произведение имеет черты повести, которые удается обнаружить в том случае, когда мы говорим о таком понятии М. Бахтина как «память жанра». В «Запечатленном ангеле» обнаруживаем особенности повествования, восходящие к жанрам древнерусской литературы (в частности, повестей, преданий, сказаний), а также к жанровой специфике житийной иконы. Новаторство Лескова в жанрообразовании и поэтике и одновременное тяготение к архаике являются отличительными чертами творчества писателя.

Кинолента «Понизовая вольница» как возможный источник цикла Цветаевой «Стенька Разин»

Ключевые слова: Марина Цветаева, русская литература, Стенька Разин, "Понизовая вольница".

В докладе речь пойдет о взаимосвязи цикла Марины Цветаевой «Стенька Разин» (1917 г.) с кинолентой «Понизовая вольница» (1908 г.). Фигура Стеньки Разина неоднократно появлялась на страницах произведений Цветаевой 1917–1918 гг., в тот же период Б. М. Кустодиев создал полотно «Степан Разин», а футурист В. В. Каменский переиздал роман «Стенька Разин», дополнив свои размышления о бунтаре-атамане одноименной пьесой и поэмой «Сердце народное – Стенька Разин». Среди многочисленных полумифических сюжетов о Стеньке Разине, Цветаева выбрала один – любовь «бешеного атамана» к персиянке, которую он погубил собственными руками, принеся в жертву Волге-матушке. Цветаева обратилась к известному сюжету, прозвучавшему в песне «Из-за острова на Стрежень….», а в начале XX века получившему новую трактовку благодаря двум кинолентам – «Понизовая вольница» и «Стенька Разин» (1914 г.). Оба фильма демонстрировались в кинотеатрах Москвы и Петербурга-Петрограда, вызвали общественный резонанс, а фигура Разина стала своеобразным символом эпохи. В большинстве произведений ХХ в. мотивом, побудившим Разина совершить ритуальное жертвоприношение великой русской реке, столкнуть плененную персидскую княжну в волжские воды, становились насмешки ватаги казаков (такую трактовку дает знаменитая песня) или страх неудачи в военных сражениях (эта причина становится главной в немой киноленте 1914 г.). Цветаева предложила иную трактовку сюжета, создала в своем стихотворном цикле картину, не уступающую накалу античной трагедии. Степаном завладела слепая и всепоглощающая страсть; это чувство не считается с мнением толпы, не ищет военных побед или земных выгод. Атаман-бунтарь дошел в своей любви до крайности, низвергнув возлюбленную и принеся ее в жертву Волге. Причина этого поступка для Цветаевой ясна – ревность (персияночка отвергает Разина, вздыхая о Джаль-Эддине) и равнодушие (один из смертных грехов человеческих в пространстве поэтического мира Цветаевой). «Двуострое коварство» нелюбящей – вот определение, которое дала Цветаева персидской княжне в автобиографической прозе «Вольный проезд». В этом произведении, написанном через год после создания стихотворного цикла, Цветаева вновь вернулась к размышлениям над образом Степана Разина: оказавшись среди красноармейцев, Цветаева признала в одном из них своего «бешеного атамана», стихию народного бунта и стихию безграничного чувства. Представляется, что тема ревности Разина как мотив для убийства пленной могла быть почерпнута из нашумевшей киноленты «Понизовая вольница», которая, будучи первым российским игровым фильмом, широко обсуждалась, а афиша этой киноленты появлялась на улицах Москвы.

Петербург как культурное пространство и мифологический персонаж эпохи в "Поэме без героя" А. Ахматовой.

Известно, что феномен Петербурга в культурном восприятии всегда имел мифологическую составляющую, носившую двойственный характер: на одном полюсе – «цивилизованный, европейский, идеальный» город, на другом – безжалостный город-убийца. Подробное исследование этого двойственного мифа «Петербургского текста» (В.Н. Топоров) в литературе XIX века, может быть продолжено в применении и к литературе XX века. Наиболее ярким примером отражения этого мифа служит «Поэма без героя». Несмотря на минимальность нарратива, в поэме отчетливо присутствует хронотоп. Переходность эпохи обусловливает три временных пласта в поэме: Прошлое (тени из тринадцатого года); Настоящее (современный для героини Ленинград); и Будущее (визит Гостя из Будущего), тесно спаянные между собой. Художественное пространство поэмы – это Петербург – Ленинград. Причем оба названия города фигурируют вместе, рядом друг с другом, и это совместное сосуществование двух топонимов-синонимов отражает временнОе соединение двух эпох. Город отмечен деталями-маркерами. Он имеет свой «язык», говорит своими улицами, площадями, зданиями, обладающими многочисленными коннотациями, и имеет свою мифологию, получившую развитие и продолжение в ахматовской поэме. Это позволяет рассматривать Петербург – Ленинград в поэме не только как локус, но и как субъект действия, как персонаж. В поэме развиваются два противостоящих петербургских мифа: космогонический (создание столицы Петром Великим «из тьмы лесов, из топи блат») и эсхатологический (проклятие царицы Авдотьи: «Быть пусту месту сему!»). Это выражается в антиномии «город-грешник» - «город-праведник». «Грешный» город предстает в первой части поэмы. В первой главе появление теней из прошлого на новогоднем маскараде, где все они одеты литературными героями, «подавшими душу дьяволу», обозначено как «петербургская чертовня». В третьей главе, где описывается, жизнь, казалось бы, спокойного, благополучного города последнего года перед Первой мировой войной, в подтексте все время звучит траурный мотив, тема будущей смерти. Поэтому царицыно проклятье в поэме связано с мотивом возмездия за грехи. Всё, что происходило в этом городе и с этим городом впоследствии, воспринимается как возмездие за давний грех. При сопоставлении описания в «Эпилоге» поэмы блокадного Ленинграда с описанием Петербурга тринадцатого года отчетливо видно, что, при всей трагичности, в «Эпилоге» слышится голос надежды, светлые ноты. Город, искупивший неимоверными страданиями свой грех, превращается из «города-грешника» в «город-праведник». Именно этот город. как персонаж, как действующее лицо поэмы, и становится возлюбленным лирической героини.

Ученический Серебряный век на страницах школьной периодики начала ХХ века

Общекультурный и общественно-политический подъём начала ХХ века определил конструктивные изменения в такой достаточно консервативной сфере, как образование. В начале века удалось преодолеть устойчивую тенденцию отчуждения учеников от школы. В лучших, прежде всего, частных школах (в Петербурге это гимназия и реальное училище К.И. Мая, Тенишевское училище) культивировалось неформальное обучение, действовали различные кружки, издавались журналы, альманахи, сборники. В результате средняя школа новаторского типа формировала вовлекающую социально-культурную среду, создавала "людей модерна" (В. Набоков, О. Мандельштам и др.). Особая роль принадлежала школьным кружкам, выполняющим социализирующие функции; именно они инициировали выпуск литературной периодики. На рубеже веков школьная журналистика была официально легализована; более того, средне-учебным заведениям предписывалось поощрять такого рода творческую инициативу. Рассматриваются такие школьные издания, как "Майский сборник", журнал "Юная мысль", альманахи "Маяк", "Искорки" и др. Литературные тексты, созданные школярами, в основном представляют собой творческий отклик на учебную программу, выступают фактором её освоения. В обозначенном ключе написаны ученические произведения, имитирующие фольклор и подражающие классическим образцам русской литературы. Живую модернистскую практику школяры осваивали в большей степени самостоятельно, в том числе и в критическом жанре. Разнообразие модернистской культуры, в контексте которой сложился массовый её вариант, позволяет говорить о культурной вертикали; ученические издания, не претендуя на статус литературных "аристократов", тем не менее отчётливо стремились подражать последним и в этом смысле занимали свою нишу в системе литературной периодики Серебряного века.

Читатель детской книги и «правда жизни»: по материалам дискуссии в русской литературной  критике 1900-х–1917 гг.

Детская литература начала ХХ века, дискуссия о детской литературе, модернизм в детской литературе, читатель-ребенок

Категория читателя-ребенка является одной из определяющих для детской литературы. Представления о том, каков этот ребенок и каким он должен быть в соответствии с социальной нормой, формируют институциональные и структурные особенности бытования детской литературы, ее поэтику, проблематику, границы и рамки. 
В докладе говорится о том, как менялся взгляд на читателя-ребенка в русской критике 1900—1917-х гг. В этот период активизировались дискуссии о предмете и границах детской литературы, где одной из основных тем стали споры о «правде жизни» и «жгучих вопросах действительности», допустимых к изображению в детских книгах. Критики обсуждали, что именно с их точки зрения подразумевается под «правдивостью» и «правдой», до какой степени может быть «правдива» детская книга и кому из писателей удалось воплотить это в своих произведениях. В фокусе дискуссий оказались социальные и политические проблемы, эротика, физиология, нигилизм, семейное неблагополучие и смерть, историко-биографические факты, критика авторитетов, а также отдельные жанры детской литературы (сказка, приключения). Материалы дискуссии показывают, что представления о субъектности, личности и психологии ребенка у оппонентов из охранительного и (условно говоря) прогрессивного лагеря были схожи, но приводили к разным выводам относительно допустимости и необходимости отражения «правды жизни» в детской книге.

«Что ни шаг, то Маршак»: к истории издания детской книги 1920-1930-х годов

При изучении роли С. Маршака в организации советской детской литературы принято интерпретировать его вклад в свете управленческого менеджмента: индивидуальные организаторские способности С. Маршака позволили ему сплотить коллектив талантливых авторов, пишущих для детей. Творчество самого Маршака, несмотря на неоднозначное отношение критики на рубеже 1920-1930-х годов, к концу 1930-х годов также было признано выдающимся. Творческий гений и управленческий дар Маршака в истории советской детской литературы получили самые высокие оценки во второй половине 1940-х годов и до сего дня не подвергаются ревизии. В стороне от этого панегирического восприятия фигуры С. Маршака и его творчества остаются вопросы экономических аспектов его восхождения на пьедестал русской детской литературы. В докладе будут представлены результаты изучения истории издания произведений С. Маршака (наименования, тиражи, стоимость) в контексте общей истории книгоиздания для детей в 1920-1930-е годы. «Захват» книжного рынка С. Маршаком стал одной из основных причин его высокого рейтинга в каноне русской детской литературы ХХ века.

«Вот какой рассеянный» С. Я. Маршака: стиховедческий аспект анализа

С. Я. Маршак, русская литература, советская литература, детская литература, стиховедение, композиция, рифма

Доклад посвящен проблемному вопросу о том, как «сделана» советская детская литература, на примере широко известного стихотворения С. Я. Маршака «Вот какой рассеянный». В качестве основного объекта анализа избрана организация этого произведения на уровнях, традиционно рассматривающихся в рамках стиховедения как раздела поэтики.
Исследование метра и ритмической организации, фоники и строфики стихотворения Маршака позволяет показать, с помощью каких приемов поэт разворачивает повествование о необычном персонаже и как эта уникальность героя, а также рассказ о происходящих с ним событиях соотносятся с организацией текста на разных уровнях. Так, например, становится очевидным, что стихотворение четко распадается на отдельные части не только при рассмотрении его структуры с точки зрения содержания, в рамках традиционной композиционной схемы экспозиция — завязка — развитие действия — кульминация — развязка, но и при анализе характера смены типов рифмовки, повтора рифм и даже рефрена «Вот какой рассеянный / С улицы Бассейной!». Корректнее было бы сказать, что смысловое членение текста на части поддерживается благодаря искусному распределению формальных приемов, которыми пользуется автор, за счет чего выявляется единство непростой формы и комического содержания стихотворения «Вот какой рассеянный».

Русская литература в китайских Ляньхуаньхуа (книжках с картинками)

Ключевые слова: Ляньхуаньхуа, детская литература, распространение чтения русской литературы в Китае, детское чтение в Китае, адаптация текста

Одним из важных средств распространения русской литературы в Китае, особенно в 1950-х годах, является Ляньхуаньхуа.
Китайские Ляньхуаньхуа, широко известные как «книжки для детей», часто используются китайскими детьми в качестве познавательного материала для чтения. Этот жанр зародился в Китае еще во времена династии Хань (206 до н. э. — 220 н. э.), созрел в конце 19 века, приобрел фиксированное название «Ляньхуаньхуа» в начале 20 века и расцвел в 1950-х и 1960-х годах.
В отличие от популярных современных комиксов, Ляньхуаньхуа в основном основаны на традиционной китайской культуре, а сюжеты из иностранных культур часто в определенной степени локализованы как по форме, так и по содержанию. Как правило, используется довольно реалистичный художественный стиль, а изложение ведется в основном в виде рисунков и текста. В большинстве Ляньхуаньхуа текст расположен рядом с картинками, а не совмещен с ними. Каждую из картин можно рассматривать как отдельное произведение искусства. Сюжетами текстов часто взяты из китайских народных сказок, мировой классики и мифов, художники Ляньхуаньхуа работают по уже написанному сценарию.
Большое количество русской и советской литературной классики было адаптировано в Ляньхуаньхуа в Китае и широко читалось. Среди переведенных авторов были классики, такие как Пушкин, Гоголь, Тургенев и Л. Толстой и т. д., были писатели-социалисты-реалисты, такие как Горький, Н. Островский и Фаддеев и т. д., а также были некоторые представители детской литературы. Некоторые произведения были адаптированы не раз. В качестве примера можно привести книги «Как закалялась сталь» и «Потерянное время».
Все произведения российских авторов были в той или иной степени сокращены и переработаны в процессе адаптации. Имена главных героев, их образы и социальные контексты произведений в большей или меньшей степени локализованы. Например, главный герой автобиографической трилогии Горького был переименован из Алеши в самого автора «Горький». Или, главного героя «Потерянного времени» Шварца в разных версиях Ляньхуаньхуа называют ПП, Шаша, Цзяцзя. Также меняются перспектива повествования и последовательность сюжета, например, в Ляньхуаньхуа «Война и мир».
К сожалению, в конце 1980-х годов местные Ляньхуаньхуа были оттеснены новыми медиа и постепенно уходили с книжного рынка, существуя только на рынке коллекционных изданий. Они также перестали выполнять функцию по распространению русской литературы, но их огромный потенциал остался.

детская литература, Вамба, Л. Бертелли, В. В. Медведев, Я. Л. Ларри, итальянская литература, животные в литературе

Вамба (псевдоним Луиджи Бертелли, 1860–1920) – один из создателей классической итальянской детской литературы. Творчество его высоко ценится в Италии, но известно в России меньше, чем наследие его современников К. Коллоди и Э. Де Амичиса, и только в наше время постепенно открывается для русской публики. Его первый роман «Il Ciondolino» («Хвостик», 1895) до сих пор с успехом регулярно издается в Италии. Сюжет строится на превращении трех детей, ленившихся учить уроки, по их желанию в кузнечика, бабочку и муравья. Повествование сосредоточено на приключениях последнего и остановлено в момент его встречи с сестрой в образе гусеницы. Книга дает много сведений из жизни насекомых, почерпнутых, видимо, из трудов А. Э. Брэма и Ж. А. Фабра, научно-популярных статей в итальянских детских журналах. Одним из образцов могло служить «Приключение сверчка» (1877) Э. Ш. О. Кандеза. Возведение к текстам М. Метерлинка ошибочно: «Жизнь пчел» (1901), «Жизнь термитов» (1926), «Жизнь муравьев» (1930) появились позднее. Традиционно муравьев выводили с симпатией или антипатией в роли социальных и нравственных аллегорий многие авторы (библейский царь Соломон, Вергилий, Овидий, Эзоп и др. баснописцы, Ф. Бэкон, Ж.-Ж. Руссо, итальянские и русские детские писатели). Новаторство «Хвостика» в том, что просветительное, поучительное и развлекательное начало присутствуют нераздельно друг от друга и равноценны по важности. Здесь зарождается тот тип детской книги. который позже Вамба и его сподвижники внедрили в итальянской литературе – увлекательное произведение, ненавязчиво учащее, посредством игры формирующее юного читателя как личность и как гражданина После смерти писателя роман переводили, в 1926 г. изданы русский перевод Н. И. Петровской под редакцией А. Н. Толстого и хвалебная рецензия М. А. Гершензона. Внимание в Европе к этой книге связано с актуализацией социальной и нравственной проблематики, в России же, кроме того, с интересом переводчицы и редактора к новейшей итальянской прозе и с развитием новой школы детской литературы (представленной К. И. Чуковским, С. Я. Маршаком и их соратниками), близкой по установкам позиции Вамбы. Хотя нет прямых данных о знакомстве ряда писателей с романом «Хвостик», сопоставление текстов позволяет предположить, что он, наряду с перечисленными выше текстами, принадлежит к числу важнейших возможных источников известных детских книг о насекомых: прежде всего сюжетно перекликающихся – «Необыкновенные приключения Карика и Вали» (1937) Я. Л. Ларри и «Баранкин, будь человеком» (1962) В. В. Медведева, а также отдельных эпизодов произведений, где отсутствует мотив превращения, – «Путешествие муравьишки» (1935) В. В. Бианки и цикл рассказов о муравье Ферде чешского писателя О. Секоры.

Русская литература и культура Серебряного века и русского зарубежья: традиции и инновации

О малоизвестной публикации С. А. Полякова в газете "Русское слово"

С.А. Поляков; Ф. Сологуб; газета "Русское слово"; статья; интервью; новое искусство.

Сергей Александрович Поляков (1874–1943) известен широкой публике прежде всего как меценат, издатель и переводчик. Однако помимо этого он также писал стихи и публиковал в периодических изданиях статьи и заметки. На данный момент выявлено лишь несколько его рецензий, опубликованных в журнале «Весы» под псевдонимом С. Ещбоев. В библиографическом указателе «Российские литераторы начала ХХ века на страницах московских газет» (М., 2019) представлены сведения ещё об одной малоизвестной публикации. В частности, в газете «Русское слово» (1907. 10 окт.(232). С. 3) был напечатан материал «У Фёдора Сологуба», подписанный – «С. Поляков». В жанровом отношении данный текст можно отнести к интервью-портрету, поскольку в нём даётся характеристика известной личности из сферы искусства. Содержание интервью делится на шесть тематических блоков: в первом С.А. Поляков размышляет над тем, почему критики и читатели считают Ф. Сологуба молодым писателем. Во втором блоке даётся характеристика творчества с помощью ярких образов: «<…> Фёдор Сологуб с его влюблённостью в вечность, презиравшую базар дня, пришёлся не ко двору, был дикой уткой среди добродетельных домашних кур». В третьем представлено описание внешности писателя и обсуждение «Мелкого беса» (критика о романе, автор и произведение, образ Передонова). Четвёртый блок посвящён задачам нового искусства, пятый – театру (умер ли старый театр? какою будет новая драма?), шестой – эротической литературе. Анализ данного интервью позволяет сделать некие выводы об особенностях стиля С.А. Полякова-журналиста. В частности, среди художественных приёмов по-прежнему присутствует ирония, характерная для его рецензий в журнале «Весы». В тексте встречаются также сравнения (например, талант Ф. Сологуба соотносится с медленно растущим дубом). Примечательно, что в тексте интервью даны не только ответы писателя на вопросы, но и его реакция на них: «Фёдор Кузьмич несколько смущён вопросом и отвечает с некоторой стыдливостью чуткого человека, которому приходится говорить о самом себе и высказывать без особого внутреннего побуждения свои задушевные мысли». Эти комментарии позволяют С.А. Полякову глубже раскрыть личность Ф. Сологуба, более полно воссоздать его образ. Тема театра продиктована первыми опытами Ф. Сологуба в драматургии и его явным интересом к этой сфере. А новое искусство и эротика в литературе у читателей начала ХХ века прочно ассоциировались с символистами, к которым относили Ф. Сологуба, поэтому обращение к этим двум темам также вполне закономерно. Работа выполнена в Институте мировой литературы имени А.М. Горького РАН за счёт гранта Российского научного фонда (РНФ, проект № 20-18-00003).

Готический хоррор в структуре символистского романа и  медиавизуальность   топосов страха

Символистский роман, основанный на поэтике таинственного и сверхъестественного как неомифологический текст, с точки зрения готической традиции еще мало изучен. Вместе с тем в его структуре можно найти важнейшие элементы поэтики готической прозы и прежде всего приемы создания суггестивных образов готического хоррора (horror), который является символическим обозначением необъяснимой тайны, страха и ужаса от непостижимого в мире и сознании человека. Большой интерес в этом плане представляют романы В.Я. Брюсова («Огненный ангел»), Ф.К. Сологуба («Мелкий бес», «Капли крови»), А.М. Ремизова («Крестовые сестры»), А. Белого («Петербург») и др. Поэтому наша цель – рассмотреть готическую традицию в структуре символистского романа не как «готический канон» (gothic conventions), но как динамическую и трансформационную систему, показать, что мифологический метатекст здесь нередко определяется функциями готического хоррора как медиатора языков страха, вызывающего появление травмирующей медиавизуальной образности. В структуре символистского романа наблюдается трансформация готических схем сюжетов и мотивов, а также образов страха, которые вызывают «слом», разрушение и патологию сознания героев. Например, показателен уродующий сознание героя травмирующий образ Недотыкомки в романе Сологуба «Мелкий бес», демонические призраки-преследователи Ренаты в «Огненном ангеле» Брюсова, мрачный образ скульптуры Медного Всадника, вызывающего ассоциации с Антихристом, в «Петербурге» Белого. Готический хоррор моделирует образы пространства перехода в мир иной реальности, каким является поместье Триродова и подземелье-лабиринт в «Каплях крови» Сологуба, Бурков двор у Ремизова или Петербург в романе Белого. Таинственный злодей также модифицируется: он балансирует на грани призрака-преследователя (Люцифер, демоны, Недотыкомка, зловещий Медный Всадник) и обладателя тайны, а может быть и реальным лицом. Хоррор становится аудиовизуальным языком коммуникации как интермедиальная стратегия и реализуется в символике экфрастических образов, динамике телесности призраков и представителей мира мертвых, шокирующем смеховом репертуаре, звукошумовых приемах, травмирующих цветообразах. Он становится зловещим предзнаменованием и часто используется в сновидениях, грезах и видениях призрачной реальности, может быть пружиной игры со смертью - аналогом готической пляски смерти, например, в действиях Передонова у Сологуба или агонии Ренаты и монахинь в финале «Огненного ангела» Брюсова. При развитии сюжета символистского романа, как в готическом романе, наблюдается последовательное усиление и нагнетание лейтмотивных явлений хоррора, что свидетельствует о функции воплощения архетипа лабиринта в сознании героя.

Рецепция мифотворческого метода Фридриха Ницше в философской прозе Вяч. Иванова

Проза Вяч. Иванова; философия Ницше; проблема рецепции; мифотворчество; Сократ.

Цель исследования - показать, что Вяч. Иванов как писатель-мыслитель в своей философской прозе и прежде всего в книге "Борозды и межи" (1916) создал миф о Достоевском, зеркально повторяющий ницшевский миф о дионисийском художнике Эсхиле, который нашел отражение в таких его философских сочинениях, как "Рождение трагедии из духа музыки" (1872) и "Рихард Вагнер в Байрейте" (1876). Но главным новшеством Иванова-исследователя стал мифотворческий метод, при помощи которого он пытался доказать преемственность религии Диониса и христианства. Наиболее полно его научный подход воплотился в книге "Дионис и прадионисийство" (1923). 
В книге "Рождение трагедии..." Ницше обогатил мифотворческий метод, сделав его важнейшим в классической филологии. Подобное новаторство неоднозначно встретили в академической среде, общие настроения выразил гневный памфлет "Филология будущего!" (1872), написанный Ульрихом фон Виламовицем-Мёллендорфом. 
Иванов отыскал главное сокровище в наследии Ницше - его метод философствования, основанный на мифотворчестве. Составить представление о нем позволяет миф о Сократе, созданный в работе "Рождение трагедии...". В ее основу легли реальные факты, сохраненные исторической памятью. Ницше упомянул комедию Аристофана "Облака", в которой был высмеян Сократ. В книге приводятся также слова дельфийского оракула, объявившего философа мудрейшим из эллинов. Но исторические факты переплетаются в "Рождении трагедии..." с утверждениями автора, которые нельзя проверить, опираясь на античные источники. Сократ оказался лишь тенью, сквозь которую видно, как вращается "огромное маховое колесо логического сократизма". В "Рождении трагедии..." чувствуется блестящая научная выучка Ницше, не позволившая античной мифологии расплыться в причудливую фантасмагорию, как это произошло в романе Джеймса Джойса "Улисс". 
Иванов также сочетал в себе два эти полюса (филолог-классик и поэт), что и позволило ему усвоить ницшевский метод. Теоретик символизма воссоздал в своей философской прозе ницшевский миф о Сократе (убийце трагедии) и Эсхиле (дионисийском художнике). Эту схему Иванов перенес на русскую литературу XIX века. Место Сократа занял у него Толстой, а роль Эсхила была отведена Достоевскому. Иванов руководствуется исключительно логикой мифа. Потому и в его философской прозе обойдены молчанием художественные произведения Толстого, представшего каким-то отвлеченным моралистом. Логика мифа вынудила Иванова уподобить музу дионисийского художника Достоевского "обезумевшей" менаде.
Опираясь на ницшевскую методологию, Иванов создал культурно-исторический миф о преемственности религии Диониса и христианства, который облекся у него в форму научной концепции в книге "Дионис и прадионисийство". Но там, где недоставало исторических фактов, автор пользовался поэтическо фантазией.

Тело, пространство, граница, топология субъекта, объект, метафора, Маяковский

Объектом исследования стала мотивно-образная парадигма телесности в дореволюционной лирике Маяковского. Телесность в поэзии Маяковского оказывается глубинным онтологическим основанием сферы лирической субъективности в ее отношениях с «внешней реальностью». Для анализа области телесного в таком ракурсе необходимо исходить из общей модели, которая бы включала в себя пространственные категории (внешнее/внутреннее пространство, граница) и лирического субъекта. Отсюда и методология работы. Принципиально важной для исследования стала концепция топологии субъекта, разработанная А.Ш. Тхостовым. В рамках этой идеи бинарное субъект-объектное членение реальности заменяется триадой «субъект – граница – объект». Под границей понимается широчайшая область телесного, которая, располагаясь между субъектно-личностным и объектным полюсами, в отдельных случаях может сдвигаться в ту или иную сторону. Сущностной особенностью топологии субъекта в ранней лирике Маяковского является подвижность границы между внешним объектным и внутренним субъектным полями, что приводит к образу динамической и нестабильной телесности, которая ярко представлена в дореволюционной лирике поэта. Смещение телесной границы между субъектом и внешним пространством в дореволюционной поэзии Маяковского приводит к двум моделям телесности: (1) внешнему миру приписываются свойства человеческого тела; (2) человеческому телу атрибутируются свойства вещного внешнего мира. (1) Отелеснивание мира в ранней лирике Маяковского раскрывается в трех аспектах: наделение физического пространства свойствами и атрибутами человеческого тела, интерпретация неконкретных/абстрактных понятий через телесный код; реализация метафоры. (2) Граница между субъектом и объектом может сдвигаться и в противоположную сторону, от внешнего мира к телесности. Если в предыдущем случае мир был похож на тело, то здесь тело становится подобным миру, оно овеществляется и объективируется. По нашим наблюдениям, в ранней лирике Маяковского доминирует первая модель. Это свидетельствует о том, что при нейтрализации границы между субъектом и объектом Маяковский отталкивается от полюса субъекта. Соответственно телесная граница в трихотомии «субъект – тело (граница) – объект» сдвигается вправо, что приводит к радикальному расширению телесных границ субъекта: он становится огромным и стремится поглотить мир, внеположный по отношению к нему. В результате такого поглощения нейтрализуется мучительная разорванность между внешним и внутренними планами: субъектное и объектное сливаются, формируя глобальное мировое тело. Такое схлопывание пространства реанимирует в дореволюционной лирике Маяковского древнейшие мифопоэтические смыслы, связанные с образом космического божественного тела, сопрягающего микро- и макрокосм.

Миф о поэте в творчестве М.И. Цветаевой в психоментальной перспективе

Применение в изучении литературного текста психологически ориентированных методологий (в частности, психоаналитического и психобиографического метода), наверное, сложно считать магистральной линией развития литературоведения, однако это направление имеет свою устоявшуюся традицию. Предлагаемый нами психоментальный подход к художественной литературе, актуализируя важность реконструкции внутреннего психологического содержания текста, его "бессознательного", направлен на выявление психических реакций автора текста, его эмоционального состояния и основных стратегий его мышления. Подобный подход представляется особенно продуктивным прежде всего в изучении лирики, литературного рода "выражающего мысли, чувства и переживания субъекта" (Литературная энциклопедия терминов и понятий. М., 2003. С. 450). 
 Миф о Поэте ("Орфее", "пророке" и т.п.) не только становится центральным, магистральным в творчестве М.И. Цветаевой, но поднимается на невиданную во всей предшествующей и современной поэтической традиции высоту. Ср. в цикле "Поэты" (1923): 
 Он тот, кто смешивает карты, Обманывает вес и счёт,
 Он тот, кто спрашивает с парты,
 Кто Канта наголову бьёт <...>. 
 "Поэт" в цветаевской картине мира не только стремится без остатка, "до краев" "заполнить" личность, но и порой становится шире, масштабнее личности, возводясь как бы на степень "сверх-Я". Ср. известную формулу, комментирующую гибель Маяковского в статье Цветаевой: "Двенадцать лет подряд человек Маяковский убивал в себе Маяковского-поэта, на тринадцатый – поэт встал и человека убил…" (Цветаева М.И. "Искусство при свете совести" (1932)). В цветаевской поэтической мифологии не поэт должен стремиться стать личностью, а, скорее, человеческая личность должна стремиться "дорасти" до идеального поэта, который становится колоссальной фигурой, живущей не только вне социума, но даже вне времени и пространства. При этом, становясь носителем собственной неподсудной этики, поэт оказывается "по ту сторону добра и зла": "Художественное творчество в иных случаях некая атрофия совести, больше скажу: необходимая атрофия совести, тот нравственный изъян, без которого ему, искусству, не быть. Чтобы быть хорошим (не вводить в соблазн малых сих), искусству пришлось бы отказаться от доброй половины всего себя" (Там же). С психологических позиций можно предположить, что настойчивое отождествление себя как личности с культурно-психологической ролью "поэта" являлось для Цветаевой неким способом преодоления внутренних конфликтов и повышения собственной самооценки. Однако на деле подобные жизнетворческие и очевидно максималистские установки неизбежно вели субъекта цветаевской поэзии к ощущению разлада с миром и с собой.

Феномен неприятия русского модернизма в лекциях, статьях и книгах И.А. Ильина

В последние годы наметилась тенденция пересмотра оценки литературных текстов Серебряного века, которые, впрочем, и раньше вряд ли оценивались безоговорочно. И.А. Ильин (1883-1954), вынужденно покинувший Россию 26 сент. 1922 г. на теплоходе «Oberburgermeister Hacken», в России и в изгнании оставался жестким критиком творчества русских модернистов. Высказывания И.А. Ильина о модернистской лирике, философии, музыке и живописи, иногда крайне категоричные, имеют под собой свою методологию и свое морально-философско-политическое обоснование. С одной стороны, И.А. Ильин убедительно называл социокультурные факторы, которые казались ему глубоко чуждыми и инородными явлениями русской жизни начала ХХ века, напр. 1) отрыв от русской культурной традиции, 2) кризис сознания и всех «подпочвенных основ», 3) религиозная смута и отрицательная духовность, 4) формализация культуры, 5) явная и неявная связь с большевизмом и пр. С другой стороны, он указывал на то, что русский модернизм – нехристианская и антихристианская культура, в которой «по-хлыстовски смешиваются блуд и религия» и поддерживается «гнойное ультра-декадентство Шершеневичей». И.А. Ильин не написал отдельного исследования о творчестве поэтов Серебряного века, но в материалах статей, в лекциях, в книгах («О тьме и просветлении», «Основы художества» и др.), в частной переписке и в маргиналиях содержится массив сведений, позволяющих выстроить цельную картину его оригинальных, метких и спорных представлений. Особый предмет критических пристрастий И.А. Ильина составляло творчество А. Блока, А. Белого, З. Гиппиус, С. Есенина, Вяч. Иванова, Д. Мережковского, В. Маяковского и др. Однако при видимой объективности оценки этих авторов И.А. Ильин часто оставался субъективен. Он верно характеризовал «черную мессу», «художественную психостению» внутри происходящего литературного процесса, верно определял «три свойства» современного модернизма, его «духовный» статус и подстерегающие опасности, но он не почувствовал ни трагедии социального дионисийского действа, напр., в творчестве А. Блока, ни личностной трагедии поэтов эпохи начала века, отразивших «шум времени» и катастрофичность состояния человеческой души. Взгляд И.А. Ильина на русский модернизм заведомо дискуссионен и полемичен. Как исследователь он выработал свой понятийный аппарат, свою универсальную методологию и продемонстрировал уникальный рецептивный опыт чтения и реинтерпретации модернистских текстов.

В докладе рассматриваются достижения китайских славистов в исследовании мысли и творчества В.В.Розанова（1856-1919）. Мы анализируем статьи и книги Чжао Гуйлянь, Чжэн Тиу, Чжан Байчунь, Тянь Цюаньцзинь, Гэн Хайин, У Цюн, Цзи Вэй, Го Сяоши и др., важные для интерпретации творчества писателя в Китае. Имя Розанова появилось в китайской переводной монографии “Литература и революция” Л.Д. Троцкого в 1920-е гг., но интересоваться им в Китае начали только в 1990-х гг. В докладе будут рассматриваться исследования творческого и философского наследия В.В.Розанова в трех аспектах: общее представление о Розанове, перевод его работ и работы о нем, причем, в рамках таких сочинений, как “Уединенное” （СПб., 1912; 2-е изд. 1916 г.), “Опавшие листья” (СПб., 1913; Пг., 1915), статьи о критике Достоевского и других типичных для него темах. В центре внимания прежде всего его работы по литературной критике и религиозной философии, которая существеннее всего для мыслителя. Исследователями показано, что конец XIX и начало XX века были периодом великих идеологических и культурных изменений в России, а также временем, когда появилась большая группа талантливых людей в литературе и философии. Не только важным, но и необычным представителем последних был Розанов. Его взгляды пересекаются c учениями различных философских школ и литературных направлений, но он не принадлежит ни к одной из них. Его статьи стихийны по форме и содержанию, но в его сердце всегда горит путеводный свет; он представитель русского “вечно бабьего” в душе и первопроходец того, что назовут позже русским постмодернизмом; он ставит под сомнение церковь, в то же время его вера в Бога чиста... В этом и кроется интерес изучения Розанова - противоречивой и антиномичной личностит в Китае. У Розанова показано столько “русскости”, что будет интересным его прочитать с точки зрения любого иностранца. Китайские слависты в основном уделяют внимание биографии как описанию жизни писателя, творчеству Розанова, посвященному литературе, философии пола, а также жанру и стилю его произведений. Можно сказать, что результаты исследований китайских исследователей основываются на достижениях русских ученых. Перевод представляет собой важные результаты исследования для нашего понимания Розанова. И следует признать, что систематическое изучение литературной, эстетической и философской мысли Розанова содействует систематизации его объемных и сложных работ, пониманию его идей. Раскрытие коннотаций его литературной и эстетической мысли и исследование источников не только способствует углублению “розановедения” в Китае, но и является полезным дополнением к изучению истории мысли, русской культуры и литературы конца ХIХ - начала ХХ вв.

Шмелев, эмигрантская литература, паломничество, физическое пространство, дух

Иван Cергеевич Шмелев（1873-1950）- один из представителей "первой волны" литературы русского зарубежья. Главные произведения Шмелева — «Про одну старуху» (1925), «Богомолье» (1931-1948), «Пути небесные» (1935-1947). Его произведения глубоко укоренены в русской православной культуре, а мотив паломничества играет в его творчестве центральную роль. Что касается концепции паломничества, то исследователь Ди Диас (Dee Dyas, Pilgrimage in Medieval English Literature 700-1500, Cambridge: D.S.Brewer, 2005) высказал мысль «Жизнь - это паломничество», включающую понимание форм внутреннего, а также нравственного паломничества и хождения на богомолье. Рассматривая творчество Шмелева, формы внутреннего и нравственного паломничества можно отнести к духовному странствию, целью которого является достижение окончательного искупления и очищения души, хождение на богомолье истолковано как путь в физическом пространстве. Паломничество в физическом пространстве - это когда человек достигает гармонии в духовном мире благодаря тому, что он видит и понимает в физическом пространстве. Физическое космическое паломничество включает в себя два аспекта: надежду на жизнь и освобождение от смерти. Для одних паломничество в физическом пространстве - это двойная практика тела и духа. Те, кто искуплены на этом пути, обретают надежду на жизнь. Однако для других путь паломничества - это путь к смерти, а смерть для них - не смерть, а новая жизнь. В христианском контексте история человечества - это история поиска утраченного дома как рая, а паломничество - символ духовного странствия в поисках сакрального места и пространства. Духовное паломничество - возвращение в родные места как окончательное искупление. В творчестве Шмелева духовное паломничество сводится к следующим двум ситуациям: во-первых, это путь духовного прибежища. Индивидуум, пересекая границы разума, находит себя в религии; во-вторых, индивидуум строго ограничивает себя и совершенствует себя, придерживаясь своей веры, воссоздает внутренний духовный путь в процессе постоянного совершенствования. Между паломничеством в физическом пространстве и паломничеством духовным есть существенная разница: в первом есть обратный путь, и паломники совершают поездки в целях совершения религиозных обрядов, углубляя осознание своей веры и укрепляя веру в нее. Духовное паломничество - это путешествие в один конец, паломничество – это возвращение в родные места, гармония и единство внутреннего мира паломника представляет собой завершение духовного познания. Творчество Шмелева в период его жизни во Франции - это не только описание души писателя, но и, в некоторой степени, утешение души. Мотив паломничества, художественно раскрытый Шмелевым, имеет важное значение для русской литературы.

Восприятие китайской культуры и литературы в поэзии В.Перелешина как отражение идеи "всечеловечества"

На основе методов современной компаративистики и имагологии анализируется отражение китайской культуры и литературы в поэзии В.Ф. Перелешина (В.Ф. Салатко-Петрище) (1913-1992) – представителя «первой волны» русской дальневосточной эмиграции в контексте идеи «всечеловечества». Рассмотрены не только стихотворения и переводы китайских литературных памятников, созданные поэтом в период эмиграции в Китае, но и научные статьи о буддизме и такие философские произведения, как «Атомная бомба», «Звено», написанные им уже в третьей стране – Бразилии. Отмечается, что обращение Перелешина к восточной культуре как возможность реализации идеи «всечеловечества» шло в русле общего для представителей эмиграции стремления осмыслить и осознать новую реальность и самого себя как личность. В этой перспективе творчество Перелешина представляет на практике способность русской культуры к «всечеловечности» и экзистенциональному опыту «растворения» в «чужой» культуре. Утверждается, что разнообразные отсылки к китайской культурной традиции в его поэзии сопрягаются с важными для поэта-переводчика мотивами создания и открытия мира, соединения миров «своего» и «чужого». Изучение и освоение китайского стихосложения представляется ему обновлением не только собственной поэзии, но и русской литературы в целом. Доказано, что поэт-эмигрант в своих переводах нашёл наиболее удачный эквивалент древнекитайского стиха «ши», написанного пятистопным или шестистопным ямбом как одним из самых популярных размеров в русской поэзии, что ярко отражает процесс культурного трансфера и транснационального диалога. При рассмотрении эволюции творчества эмигранта видим, что ему удалось преодолеть «наивный ориентализм», основанный на восприятии реалий Китая как экзотических . В его поздних произведениях 1970-х годов, повторяясь, звучит мотив всемирности, всемирной отзывчивости и всечеловечности, который явился художественным фундаментом всей русской литературы XIX века и показательной линией творческой преемственности. Обращено внимание на буддийские представления эмигранта, не противоречившие его мыслям о ценностях европейской культуры. Делается вывод, что раскрытие восточной темы в соотнесении с мотивом всечеловечества приводит русского поэта к размышлениям о новой идентичности человека, стремившегося к достижению слияния двух культур. «Китайский текст» Перелешина пронизывает ярко выраженный образ «русского скитальца», важный для отражения поэтики маргинальности как механизма сопротивления ассимиляции и одновременно для выхода за рамки «национального нарратива».

Проблема рецепции творчества В.В. Набокова и его романа «Лолита» в Иране

Актуальность темы данной работы обусловлена тем, что впервые рассматривается процесс рецепции эмигрантского творчества В.В. Набокова в Иране на примере романа «Лолита» и раскрывается отношение читателей к этому роману с точки зрения идеи диалогического понимания и горизонта ожидания Х. Р. Яусса. Объектом рассмотрения стали труды иранских исследователей, статьи и рецензии, посвященные изучению произведений Набокова в Иране. В центре внимания находится рецепция романа Набокова «Лолита», а также проблема адаптации его романа среди иранских читателей. Основная цель работы – исследовать процесс возникновения интереса иранского читателя к творчеству Набокова, раскрыть особенности восприятия романа Набокова «Лолита» в связи с идеологией, религией и обществом и выяснить специфику рецепции этого романа в Иране. Показывается, что Набоков – один из крупнейших писателей-билингвов ХХ века, романы которого неоднократно переводились разными переводчиками Ирана на персидский язык. Количество переведенных текстов Набокова и переиздание его произведений свидетельствует о том, что, несмотря на сложные языковые проблемы, его произведения не только находятся в центре внимания переводчиков, но и в центре внимания иранских читателей. Роман «Лолита» включается в список самых скандальных произведений в Иране. Этот роман переведен двумя переводчиками. Первый раз в 1960-х З. Мансури свободно перевел роман «Лолита», и его перевод не является точным соответствием оригинальному тексту. В 2014 г. А. Педрамния буквально точно перевела роман и издала его без цензуры в Афганистане. Учитывая, что, с точки зрения Х.Р. Яусса, горизонт ожидания читателей в разных условиях и контекстах постоянно изменяется, на протяжении сорока лет иранские читатели под влиянием социальных, политических и религиозных условий по-разному воспринимают это произведение. Азар Нафиси – иранский общественный деятель и писательница полагает, что роман «Лолита» является произведением о тоталитарной системе. Нами установлено, что в первом чтении этот роман в Иране описывается и воспринимается как «эротический». Но постепенно интерпретация читателей меняется, и они относятся к этому роману по-новому, так как некоторые факты, которые нашли отражение в романе «Лолита», похожи на реальность, встречающуюся в обществе исламской культуры. Иранский читатель сталкивается с фактами, которые ему понятны. Такие факты – одна из причин, по которой роман Набокова не только соответствует вкусу иранского читателя, но и полностью согласуется с предыдущим опытом читателя. Для современного читателя этот роман отражает актуальные проблемы общества. Показывается сходство Гумберта с диктаторами тоталитарного режима, а Лолиты с теми людьми, кто не может выбирать и не может принимать решение.

Иные библиотекари в прозе М. Елизарова и С. Лукьяненко: к вопросу о феномене книжности

Современная проза, фэнтези, массовая литература, Елизаров, Лукьяненко, книжность

Произведения С. Лукьяненко и М. Елизарова относятся к литературе разных типов, однако значительное количество сюжетных совпадений, параллелей на идейно-мотивном уровне позволяет провести подробный анализ с целью установить степень и характер влияния жанра фэнтези на гиперреалистичное творчество М. Елизарова (в частности, роман "Библиотекарь"). 
Сходство в области проблематики прослеживается не только в синонимичных сюжетных ситуациях (сумбурная инициация героя в иной образ существования, в мир специфических читателей и библиотек; кража сакральной книги; идейные поединки между читальнями и проч.), но и в системе персонажей. Так, герои Лукьяненко (цикл о "дозорах") в основном одиноки, а большинство дружеских или родственных связей происходят из среды иных, персонажи Елизарова - избранные одиночки, лишенные возможности обзавестись семьей. Это маргинальные личности уже в философском контексте: бездетные, бесплодные, отвергнутые семьей, однако объединенные творчеством писателя Громова - также маргиналом от литературной жизни периода социалистического реализма - в непрекращающейся схватке. В романах наблюдаются и номинативные параллели - Алексей Вязинцев, попав в больницу, представлен ее сотрудникам под именем Антон; Антон Городецкий - главный герой цикла романов Лукьяненко о "дозорах"; Маргарита Тихоновна, мудрая и отважная читательница библиотеки Моховой, состоящей из жестоких женщин, убивающих мужчин, напоминает Анну Тихоновну из романа "Дневной Дозор": именно Анна Тихоновна возглавляет ведьмовской отдел Дневного дозора Москвы. 
Характер главного героя романа "Библиотекарь" восходит к постмодернистской традиции. Именно он, Алексей Вязинцев, трус, лицедей и посредственность, преображается в хранителя России, который "стойко несет свою вахту в подземном бункере, неустанно прядет нить защитного Покрова, простертого над страной" от "врагов видимых и невидимых". Антон Городецкий, послуживший прототипом персонажа Елизарова, в одной из частей "дозорной саги" также оказывается в состоянии заключения (в данном случае произведение Елизарова "Библиотекарь" оказывает влияние на сюжетную парадигму фэнтезийного романа), однако особенности массовой культуры, требующие от автора произведения счастливого финала, позволяют избежать трагической участи, уготованной Антону Городецкому, чье спасение оказывается желанным для читателя, но в то же время нарушающим логику пространственно-временного континуума романа.

Доклад посвящен одному из устойчивых образов поэзии Александра Кушнера — образу куста. Материалом доклада служит корпус стихотворных текстов поэта. 
 Для поэзии Александра Кушнера характерно пристальное внимание к окружающему поэта миру, к его деталям, к повседневному, малому, неприметному, частному. Кушнеровские стихи «фотографически» точны не только при описании ленинградского/петербургского городского пространства, но и при обращении поэта к природным зарисовкам, за каждой из которых угадывается описание конкретного места — вид из окна, берег реки, просека, дорога на дачу. Часто деталью кушнеровского пейзажа оказываются деревья (неоднократно встречаются тополь как примета ленинградского пейзажа и ель как примета пейзажа северного) и кусты (безымянные «кустики», «кустарник», шиповник, сирень, утесник…) На важность для Кушнера этих образов указывают и названия трех его поэтических сборников «Таврический сад» (1984), «Живая изгородь» (1988), «Кустарник» (2002). 
 Образ куста появляется уже в ранней поэзии Кушнера и последовательно развивается на протяжении всего его творчества. 
 В лирике 60-70х годов куст выступает как деталь пейзажа (см., напр., «На даче, где речка да поле / Да куст у плеча моего...»), нередко четко локализованного - ленинградского (см., напр., «Стихи из Стрельны»). 
 Настойчиво повторяющийся у Кушнера образ постепенно приобретает многозначность, одновременно оставаясь приметой конкретного пейзажа и получая символическое значение. В целом ряде стихотворений куст играет охранительную функцию (напр., в стихотворении «Кустарник» он определяется поэтом как «страж»), выступает в качестве своеобразного рубежа между жизнью и смертью, между человеком и небытием (см., напр., стихотворение «Фотография»), при этом мертвый - «упавший замертво» - куст обозначает отсутствие этой границы и погружение в смерть (см. стихотворение «Поездка»). 
 Куст может обозначать и границу между человеческим и божественным, смещение этой границы делает возможным взаимодействие двух миров друг с другом (см. «Эта тень так прекрасна сама по себе под кустом...»). Образ обогащается отсылками к Священному Писанию — Новому Завету (см. «Евангелие от куста жасминового...») и ветхозаветной Неопалимой купине (см. стихотворение «Кустарник»). Через этот образ Кушнером поднимаются темы свободы и творчества, полемически освещается тема поэта-пророка. 
 Сам образ кустарника, как растения, соразмерного человеку, обнаруживает свою связь с важнейшими принципами поэтики Кушнера — воспевание жизни, ее тайны и ценности через близкое, малое, будничное, непафосное.

Роман Михаила Кураева "Зеркало Монтачки" в литературном контексте конца 80-90-х годов ХХ века

Цикл, ранняя проза, психологическое преломление, фантастический реализм, миражность, мистические черты, петербургский текст, постмодернизм

Изучение творчества М.Кураева еще не соответствует его значимости в литературе конца ХХ в. Задача данной работы - определить сущностные черты его прозы на материале романа "Зеркало Монтачки" (1993), завершающего цикл ранних произведений: "Капитан Дикштейн" (1987), "Ночной дозор" (1988) . Принадлежа по возрасту к поколению "детей войны", Кураев вошел в литературу много позже их, в период перестройки, когда появилась возможность свободного идейного и эстетического высказывания. Этим обусловливается место писателя в литературе вне категории поколения. Главенствующая тема в творчестве Кураева - психологическое преломление трагических поворотов в отечественной истории ХХ в. Сюжеты он ищет в ее "черных дырах" (определение автора), что обусловливает сдвиг конкретно-реалистической основы в фантастическое измерение. Подобный "фантастический реализм" усилен тем, что погружение в историю ХХ в. происходит в художественных категориях классики Х1Х в. Это гоголевский мотив миражности человеческого существования, сопутствующий традиционной для русской литературы линии "маленького человека". В сюжете "Зеркала Монтачки" спрятано мистическое происшествие - исчезновение отражения персонажей в зеркалах, что означает уподобление их призракам, привидениях или покойникам. Сдвигу в фантастическое способствует хронотоп: место действия - канал Грибоедова, это включает роман в "петербургский текст", с неотделимыми от него мистическими чертами. Время - ноябрь 1961 г., сопряженное с историческими реалиями, обретающими символическое значение: 31 октября тело Сталина было вынесено из Мавзолея. Эпоха ушла в небытие, и вместе с ней словно вынули из жизни тех, кто в ней существовал. Писатель не разделяет персонажей идеологически, хотя его этические оценки очевидны. Мысль Кураева иная - он пишет о судьбе поколений, жизнь которых равно обессмысливается признанием глобальной исторической ошибки. По аналогии с определением "потерянное" , их можно обозначить как "зачеркнутое" 
 Проза Кураева по свои задачам совпадала с доминирующими в 80-90-х годах тенденциями: она обращена к анализу болевых точек отечественной истории, ощущавшихся в те годы как жгуче злободневные. Однако в осмыслении прошлого писатель далек и от традиционного реализма А.Рыбакова, и от постмодернистского подхода к истории В.Пелевина и В.Ерофеева, и от публицистичности раннего В.Пелевина. В своем варианте "фантастического реализма" Кураеву удалось достичь большей обобщенности, но он не стал далее повторять найденное. Роман "Зеркало Монтачки" завершил первый период его творчества.

Музейный экфрасис, русская литература ХХ века, музей, модернизм, постмодернизм, текст

В докладе освещается проблематика музейного экфрасиса – разновидности экфрасиса, трактуемого в контексте филологии как литературное описание произведений искусства. Экфрасис музея или музейной коллекции как самостоятельный поджанр экфрасиса пока не получил достаточного освещения в литературоведении и смежных дисциплинах. Исследование музейного экфрасиса представляется перспективным направлением междисциплинарных исследований на стыке филологии, музееведения, философии и теории культуры, учитывая значительность презентации образа музея, музейной коллекции и музейной экспозиции в отечественной литературе ХХ века: от модернистского представления «мертвого» классического музея в «Стереоскопе» Александра Иванова и образов воображаемых музеев безумных коллекционеров в романах Константина Вагинова до лишенного связи с традицией штата советского музея в «Хранителе древностей» Юрия Домбровского, лицемерной атмосферы музея-заповедника, воплощающего у Сергея Довлатова дух культурной институции времен «застоя», и деконструкции музея как текста в постмодернистском «Пушкинском Доме» Андрея Битова. Диалектика музея как хранилища традиционной культуры и музея как объекта разрушительных интенций времен модернизма и постмодернизма раскрывается в русской прозе ХХ века в контексте переживания идей времени, смерти и забвения, в представлениях о музее, связанных с проблематикой «подлинного» и «ложного». В текстах постсоветской эпохи, например, у Сергея Носова, музейный дискурс не ограничивается трактовкой реальных и гипотетических музеев, но представляет музей как метафизическую проекцию реальности, или метатекст, символически связанный с культур-философской парадигмой современности. Интертекстуальность экфрасиса музея в русской литературе ХХ века, без сомнения, расширяет границы толкования данного термина. Музейный экфрасис в поэзии и прозе может анализироваться не только как описание музея и музейной коллекции, но как комплекс литературных приемов, предназначенных для конструирования соответствующего гипертекста. Развитие теории экфрасиса в последние годы свидетельствует об интересе научного сообщества к проблематике, связанной с определением функций и категорий взаимодействия текста и визуальных искусств.

Вопрос о роли личности в истории в романе А. Солженицына “Красное колесо”

А. Солженицын в своем десятитомном романе «Красное колесо», посвященном Русской революции и её последствиям, ведет спор с толстовской историософией, развернутой в романе «Война и мир», согласно которой ключевую роль в историческом процессе играют «дифференциалы истории», т.е. «однородные, бесконечно малые элементы, которые руководят массами», воля же отдельно взятых индивидов, включая правителей, не может оказывать решающего влияния на ход глобальных событий. Идеальным военачальником и государственным деятелем предстает у Толстого созерцательный, неизменно воздерживающийся от решительных шагов Кутузов. Солженицын же считал подлинной движущей силой истории отнюдь не стихийно-бессознательные импульсы народных масс, а целенаправленную и решительную деятельность лидеров, пассионарных личностей. Принципиальные расхождения Солженицына с Толстым находят особенно яркое выражение в резко противоположных подходах двух писателей-идеологов к фигуре П. Столыпина. Автор «Войны и мира», как известно, относился к Столыпину однозначно негативно, ибо был убежден, что сугубо административная, рассудочная деятельность российского премьер-министра была основана на полном игнорировании «дифференциалов истории». Между тем Солженицын видел в Столыпине поистине великого деятеля, единственного представителя тогдашней политической элиты, который был способен спасти страну от революционного катаклизма. В десятитомном романе «Красное колесо» Солженицын трактует убийство Столыпина в качестве катастрофического события, развернувшего ход национальной истории. Как подчеркивается в «Красном колесе», причиной победы революционных сил стало то обстоятельство, что на их стороне оказалось множество пассионарных индивидов, подобных Ленину и Троцкому, тогда как защитники российской государственности были поражены атрофией воли. Изображая в «Красном колесе» основные судьбоносные процессы начала ХХ века, Солженицын зачастую предлагает читателю вообразить на месте инертных российских сановников и военачальников твердых и решительных деятелей, подобных Столыпину, и на этой основе представить, в духе так называемой альтернативной истории, иные, более благополучные варианты развития событий.

Гетерономная поэтика Фернанду Пессоа (Португалия) и Виржилиу де Лемуша (Мозамбик). Опыт сопоставления

гетерономная поэтика, Португалия, поэзия, Фернанду Пессоа, Мозамбик, Виржилиу де Лемуш, философский дискурс, модернизм, постколониализм

1. Творчество Фернанду Пессоа (1888 - 1935) - одна из наиболее ярких страниц истории западноевропейской литературы ХХ века. Он вошёл в историю португальской поэзии как её реформатор.
2. Отличительной чертой поэтического творчества Фернанду Пессоа явилась его манера писать стихи не толко от своего собственного имени, но и от имени других, выдуманных им поэтов - гетеронимов - каждый из которых был наделён подробной биографией, характерной внешностью, особой философией и своеобразными, индивидуальными чертами поэтического письма.
3. Изучение художественного творчества стран бывших европейскими колониями начинает развиваться с конца 80-х гг. ХХ века, по преимуществу в отношении англоязычных литератур; в 90-е гг. к ним добавляются франкофоне и испаноязычных реалии. Совсем недавно к этому списку стали прибавлять и португалоязычный мир.
4. Литература Мозамбика, поздно заявившая о себе как об уникальном эстетическом феномене, сконцентрировала гетерогенные литературные традиции.
5. Среди постколониальных авторов, не теряющих культурных связей с литературной бывшей метрополии, выделяется мозамбикский поэт и журналист Виржилиу де Лемуш (1929 - 2013). Особенность его поэтического творчества также заключается в использовании гетеронимов.
6. В докладе делается попытка сравнения гетерономной поэтики двух португалоязычных авторов - Фернанду Пессоа, определившего рубеж XIX-ХХ веков и Виржилиу де Лемуша, сформировавшегося на рубеже ХХ-XXI веков.
7. Показано, что поэтическое вдохновение Виржилиу де Лемуша не является простым плагиатом своего "европейского" предшественника. Поэтическое наследие обоих авторов "многоличностное", однако гетерономная поэтика Виржилиу де Лемуша в высшей степени актуальна, затрагивает период современной автору эпохи перманентной политической нестабильности в Мозамбике, тогда как аналогичная поэтика Фернанду Пессоа представляется более "универсальным" феноменом.

Доклад посвящен поэтике смерти в пьесах австрийской писательницы Эльфриды Елинек (1946 г.р.). В качестве материала исследования выбраны ранние пьесы автора: «Что случилось после того как Нора оставила мужа, или Столпы общества» (1977) «Клара Ш.» (1981), а также «Болезнь, или современные женщины» (1987). Мотив смерти звучит лейтмотивом во многих прозаических и драматических произведениях Елинек. О своем отношении к смерти автор заявила еще в своей Нобелевской лекции 2004 г. «В стороне»: «Дело в том, что существует слишком много мертвых, за которыми я вынуждена присматривать». Действительно, ее персонажами часто становятся мертвецы, вампиры, существа, балансирующие между жизнью и смертью, наполовину живые, обескровленные и питающиеся чужой кровью и т.д. В пьесах Елинек они воплощают собой метафорические образы смерти и транслируют читателю и зрителю идеи, ставшие центральными в творчестве писательницы: разрушение повседневных стереотипов, проблема свободы личности в современном обществе, а также противостояния мужского и женского, человека и природы, общества и личности.В ранних пьесах Елинек одной из ключевых метафор смерти является женственность. Умиранию, потере сил или буквально «обескровливанию», вампиризму и «жизни» за счет смерти другого человека подвержены женские персонажи писательницы. Примечательно также, что граница между жизнью и смертью, миром живых и мертвых представляется героям Елинек достаточно зыбкой. «Обескровливание» от тяжелой работы, утрата женственности и объективизация личности стало рутиной для работниц фабрики в пьесе «Что случилось…. ». Вампиризм позволил героиням Елинек вырваться за пределы стереотипного общественного осознания, обрести свою идентичность и реализовать себя как личность. Смерть разрушила гендерные стереотипы и вернула героиням Елинек голос, предоставив шанс поделиться своими мыслями и быть услышанными. Наконец, только смерть помогла героиням реализовать свои творческие амбиции.Таким образом, метафоры смерти в ранних пьесах Елинек позволяют автору обратиться к проблемам современного общества и вывести проблему женской эмансипации и гендерных стереотипов на уровень характерного для литературы постмодерна противостояния общества и личности.

О мизогинии в творчестве Томаса Бернхарда (1931-1989): перипетии исследовательского сюжета

австрийская литература; Томас Бернхард; гендер; мизогиния; стратегия «маскарада»

В докладе рассматривается эволюция исследовательских точек зрения на гендерную проблематику в произведениях одного из крупнейших австрийских писателей XX в. Томаса Бернхарда (1931-1989). Основными этапами смены взглядов на проблему представляются: 1. констатация «мизогинной» природы творчества писателя с позиций феминистской критики 1970-х гг. (Р. Эндрес); 2. изучение влияния мизогинных дискурсов Отто Вейнингера и Артура Шопенгауэра (М. Миттермайер, М. Хубер, К. Хаас); 3. рассмотрение эволюции женских образов и констатация ослабления мизогинных тенденций в позднем творчестве писателя (начиная со вт. п. 1970-х гг.) (Х. Геле, М. Таба); 4. попытки поколебать представление о мизогинном характере бернхардовского письма с помощью деконструкции «маскулинности» его персонажей или способа письма (С. Ташкенов, В. Ронге); 5. рассмотрение мизогинии как предмета критического изображения в произведениях писателя в русле идей постструктуралистской феминисткой критики 1990-х гг. (М. Таба, В. Ронге, С. Краммер). Делается вывод о том, что представления о «маскараде» гендерных ролей в произведениях Бернхарда, восходящие к работе Дж. Батлер «Лакан, Ривьер и стратегия маскарада» (1990) (т.н. гегемонная маскулинность персонажей рассматривается в такой трактовке всего лишь как маска, иронический конструкт) в целом действительно удачно гармонируют с принципами бернхардовской поэтики, основанной на театральных принципах. Однако учитывая суждения писателя о женщинах, во многом обусловленные общим консервативным контекстом культуры 1950-х гг., необходимо с осторожностью относится к попыткам усмотреть в его произведениях намеренный отказ от эссенциалистских представлений о мужском и женском начале или приписать ему пафос деконструкции представлений о гендере, характерный для феминистской мысли 1990-х гг. На наш взгляд, диалектика утверждения и одновременно осмеяния «фаллологоцентрической» модели проистекает исключительно из самого способа творческого мышления писателя - требования постоянной релятивации любого высказывания.

Истоки проблематики трансгуманизма в романе О. Хаксли «О, дивный новый мир».

Трансгуманизм – это разностороннее философско-гуманистическое движение, изучающее последствия преобразования человека с помощью биологических, кибернетических и медицинских технологий для борьбы со старостью, страданиями и смертью. В романе «О, дивный новый мир» О. Хаксли воплощает проблему вмешательства в природу человека в контексте одного из способов подчинения человеческой природы: классовое общество Хаксли создается искусственным путем с помощью стимуляции или замедления роста эмбрионов для помещения их впоследствии в определенный социальный класс; с раннего детства у героев формируется условный рефлекс отвращения к природе и духовно-нравственным ценностям из-за повторения одних и тех же заученных фраз. Отдельно следует выделить использование сомы для устранения приступов плохого настроения как еще одно средство манипуляции сознанием человека, помимо селекции. Таким образом, сома – это один из сильнейших методов управления массами и сохранения социальной стабильности. Следующим трансгуманистическим аспектом является клонирование: О. Хаксли обращается к этой проблеме в романе «Дивный новый мир», изображенный в романе «метод Бокановского» позволяет создать генетически запрограммированных людей и разделенное на касты общество, что гарантирует государству стабильность. В романе искусственно создается модель человека, и у героев полностью исчезает понятие личности. О. Хаксли выражает тревогу по поводу генной инженерии, изображая футуристическое тоталитарное общество, в котором люди спроектированы генетически и социально обусловлены с самого зачатия. В романе тип селекционного разведения символизируется образами одинаковых клонов и их кастовой системой. Благодаря использованию алкоголя и других ядов социальный класс клонов определяется еще до рождения человека. Можно утверждать, что своим романом Хаксли предвосхитил возникновение идеологии трансгуманизма, в результате которого человечество сможет преодолеть старение, страдание и смерть и основать «дивный новый мир», населенный обезличенными людьми: в новом мире происходит оплодотворение яйцеклеток по вымышленному «методу Бокановского», человеческие особи выращиваются с помощью почкования и селекционируются в «Центральном лондонском инкубатории и воспитательном центре». Важно, что отчетливые признаки индивидуальности наблюдаются только у Дикаря и героев, ставших «жертвой» ошибки селекции. Можно утверждать, что основной проблемой трансгуманизма в романе-антиутопии «О, дивный новый мир» является вмешательство в природу человека с общественными целями. Проанализировав роман, можно прийти к заключению о том, что О. Хаксли решает эту проблему больше в политическом аспекте, уделяя внимание теме отношения личности и государства и манипуляции человеком с целью его подчинения.

Поиск versus этика: экзистенциальный конфликт в романе У. Перси «Кинолюбитель»

Экзистенциальный конфликт; У. Перси; "Кинолюбитель"; поиск; этика

Доклад посвящен анализу особенностей конфликта, представленного в романе «Кинолюбитель» («The Moviegoer», 1961) американского писателя Уокера Перси (1916–1990, Percy). Основной конфликт в «Кинолюбителе» разворачивается между главным героем романа Бинксом и его теткой Эмили, находящимися в разных модусах существования. Бинкс первоначально пребывает в киркегоровском эстетическом модусе, что выражается в сознательной эстетизации героем всех аспектов своей повседневной жизни с целью максимализации неподлинности существования: Бинкс стремится превратить себя в идеальный экземпляр по типу хайдеггеровской категории das Man, и эта имитация доставляет ему эстетическое удовольствие. Центральные источники наслаждения для Бинкса – его романы с секретаршами и просмотр кино, служащего герою более качественным эстетически значимым суррогатом окружающей его неаутентичной реальности, средством ее валидации. Ввиду недостаточности эстетического восприятия как ценностной системы Бинкс осуществляет переход к модусу поиска. В общем смысле идею поиска можно пояснить как духовное напряжение, нацеленность на поддержание своего существования с помощью самостоятельно избранного смысла. В случае Бинкса конкретным наполнением процесса поиска становится решение вопроса о существовании Бога и о возможных отношениях с ним человека. Тетка Бинкса Эмили является проводником этических норм, основу которых составляют элитарный гуманизм, стоицизм и фатализм. Однако ее этичность неаутентична, поскольку ценности Эмили не изобретаемы ею в экзистенциальном напряжении, а, подвергнувшись субстанциализации, имеют внеположный субъекту, априорный характер. Для Эмили характерен самообман (mauvaise foi), выражающийся в изменении окружающей действительности под свое видение, а также отчаяние, вызванное наблюдением распада системы стоицизма. Кроме того, неаутентичность ценностей Эмили косвенно подтверждается наличием в романе сниженных вариантов этического агента, оперирующих на уровне das Man (Нелл Лауэлл, участники радиопрограммы «В это я верю»). В кульминационном для развития конфликта разговоре Эмили предъявляет племяннику обвинение в отказе от квазиобщих этических ценностей. Подобно киркегоровскому Аврааму, Бинкс, будучи виновен с этической точки зрения, благодаря обращению к поиску, аналогичному прыжку веры через абсурд, оказывается вне этических норм, поэтому его ответом на обвинения Эмили становится молчание. Идея поиска и этические категории располагаются в принципиально разных плоскостях, что обусловливает провал коммуникации между их носителями. Молчание Бинкса, порожденное несоответствием между этическим и абсолютным, образует параллель с завершающим поиск героя «умолчанием», которое является центральным элементом выстроенного в романе авторского экзистенциалистского инварианта.

Интеллектуальная проза Джона Фаулза (повесть "Башня из черного дерева"

Джон Фаулз, Башня из черного дерева, интеллектуальная проза, фаустовский мотив

Отечественный ученый Н. Пальцев еще в 1980 году в предисловии к сборнику "Повести Джона Фаулза", изданному на английском языке, заметил, что писатель близок одной из центральных традиций в западной литературе и искусстве XX столетия, - традиции "философического, нравственно-максималистского осмысления действительности в ее настоящем и ее перспективах, - традиции, вызвавшей к жизни прозу Томаса Манна и Германа Гессе, Камю и Сартра" [с.4]. В то время еще не были изданы дневники писателя, но тенденция относить произведения Фаулза к философской жанровой генерализации, на наш взгляд, справедлива. Сам Фаулз 18 ноября 1954 года записал в своем дневнике: "...существуют два рода писателей: те, кто гениально реализует себя в конкретном жанре - Мольер, Расин, Достоеский, Мэнсфилд; и другие, которые обладают универсальным умом и просто считают, что лучше всего могут выразить себя в слове, - А. Жид, Гете, Д.Г. Лоуренс; интеллектуальные писатели и писатели, принадлежащие одному жанру. Я интеллектуальный писатель, меня интересуют все жанры. Ни в одном не чувствую себя мастером, но со всеми в ладу. И почему бы не представлять на читательский суд все работы, если ты интеллектуальный писатель (которых больше волнуют идеи, нежели слова) по мере того, как они создаются - за годы или другие отрезки времени, быть всецело живым художником, не систематизированным в музее. Пусть систематизацией занимаются невропатологи".
Писателя увлекают разные философские системы, в молодости - экзистенциализм. По его словам, в этой новой философии он ощущал "побудительную силу" [с.398]. В своем интервью, данном российской исследовательнице Н. Рейнгольд в 1992 году он поведал, что когда он поступил в Оксфорд в далеком 1940 году, экзистенциализм казался ему убедительным: "Сартр, особенно Камю, сошли на нас подобно яркому свету. Война была чем-то вроде полосы темноты, тени, и где-то было это пространство света. Сейчас я не назвал бы себя экзистенциалистом. ... конечно, экзистенциализм был счастливой находкой, жаждой свободы. Я считаю, что во благо или во вред, идея свободы постепенно распространяется в мире. Очень медленно, но именно она питала меня и мое творчество". Однако, он подчеркивал, что "...экзистенциализм - не философия... Это теория относительности среди теорий абсолютной истины" [c. 170]. Ему импонировало "сопротивление одного человека коллективным формам социума и вере, не допускающей свободы выбора" [с.170]. Его повесть "Башня из черного дерева" о несостоявшемся художнике, утратившем силу воображения. Фаулз показывает эстетическую ущербность абстрактного искусства используя фаустовский мотив "договора с чертом". Также как и Леверкюн у Томаса Манна, Дэвид оказывается в плену недолжной жизни и ложной эстетики.

Готическая традиция в (пост)модернистском романе К. Маккарти «Кровавый меридиан»

«Кровавый меридиан»; К. Маккарти; южная готика; фронтир; национальные мифы США; коллективная травма

В докладе предпринимается попытка определить особенности функционирования элементов готической традиции в романе «Кровавый меридиан» (1985) современного американского писателя К. Маккарти (род. 1933) в контексте постмодернистской парадигмы.
«Аппалачские» романы Маккарти часто рассматривают сквозь оптику авторского использования готической образности в ее южном преломлении, а самого писателя обычно определяют как постмодерниста. Действительно, место действия «Кровавого меридиана» – отчетливо готические пейзажи юго-западной границы США («terra damnata»), на фоне которых разворачивается физический, психологический и символический катабасис банды головорезов. Язык, использованный Маккарти для описания бесчеловечной жестокости, творящейся на фронтире, одновременно поэтичен и бесстрастен, что также поддерживает готический эффект притяжения и отвращения. Вокруг эстетической константы архаичного стиля письма разворачивается прагматическое исследование концепций легитимного насилия, американского Просвещения и благодетельной Природы. Наследуя традиции американской готики, подрывающей оптимистичное видение прекрасного будущего, Маккарти не только осуществляет деконструкцию героического фронтирного нарратива – одной из центральных национальных идей США, – но и выстраивает коллективную память вокруг травмы колонизации.
Готический страх утраты связи между человеком и семьей, государством и Богом преодолевается в результате реконструкции идейных основ национальной идентичности. Это происходит благодаря достаточно определенным и однозначным ответам на вопросы политики памяти, занимающие важное место во всех «южных» романах Маккарти: выйти из цикла «вечного возвращения» травмы утраты и ностальгии по героическому прошлому страны, которого никогда не было, помогает само признание и осознание травматического опыта. Развенчание фронтирного мифа происходит одновременно с поиском телеологических оснований существования как американской нации, так и всего человечества. Один из возможных ответов представлен в главе VII (подглава «Tertium quid»), в которой осуществляется манифестация божественных сил, заключенная в рамки гностической основы романа.
В результате анализа делается вывод о необходимости пересмотра традиционного определения романа как постмодернистского из-за его структурной иерархичности и синтетической природы, отчетливого композиционного центрирования и прагматической составляющей.

Роман Паоло Бачигалупи «Заводная»: постколониальный дискурс и проблема инаковости

научная фантастика, постколониальная фантастика, дистопия, постчеловек

Паоло Бачигалупи (Paolo Bacigalupi) - американский писатель-фантаст итальянского происхождения (род. 1972). Роман Бачигалупи «Заводная» (The Windup Girl, 2009) получил несколько престижных наград в области фантастики: премии «Хьюго» и «Небьюла», премия памяти Джона У. Кэмпбелла и премия «Локус» за лучший первый роман. Опираясь на традиции западной НФ, автор в то же время значительно уходит от этих традиций, изображая футуристический Бангкок, где, несмотря на достижения в области науки, сохраняются расовые противоречия, стереотипы и предрассудки, влияющие на повседневную жизнь людей. 
Таиланд в романе населен различными группами самих тайцев, а также десятками иммигрантов и беженцев из Малайзии, Бирмы, Вьетнама и Китая. Представители иных этнических групп воспринимаются тайцами как Другие – нечто чужеродное, что, ни при каких условиях, не может быть понято, принято и ассимилировано как Свое. Вынесенная в заголовок романа «заводная», она же «пружинщица» - Эмико, генетически модифицированный человек, созданный в Японии, и самый настоящий Другой по отношению ко всему остальному человечеству. 
Традиционная НФ остраняет условную реальность посредством спекулирования научным и техническим дискурсом, использования характерных образов Других: инопланетяне, роботы, андроиды и т.д. Перенесение же действия в т.н. «этно-пейзаж», по мнению некоторых исследователей, переосмысливает и углубляет эту схему, чтобы создать альтернативный образ, который позволяет нам взглянуть с другой стороны на технологические и расовые взаимоотношения с позиции их политических, социальных и культурных аспектов. 
 В романе можно провести упрощенную дихотомию Запад / Восток, однако это противопоставление гораздо сложнее, чем кажется на первый взгляд. Рассказывая истории персонажей, находящихся на слишком разных социальных и культурных уровнях, принадлежащих к различным этническим группам, Бачигалупи ломает традиционное обывательское представление об Азии как однородном регионе. Текст затрагивает ряд проблем, актуальных для современности, а помещение действия в ориенталистский сеттинг позволяет избежать упрощения бинарной оппозиции Запад / Восток. Автор значительно отступает от канонической риторики НФ, создавая мир, наполненный сложными этническими отношениями в Юго-Восточной Азии.

Непонимание как основная тема романа Джонатана Сафрана Фоера «Вот я»: интерпретация в контексте постмодернистской концепции «пустого знака»

Джонатан Сафран Фоер; пустой знак; непонимание; коммуникация; молчание

Постмодернистская концепция «пустого знака» основана на идее отрыва знака от своего референта. «Пустота» или неопределенность знака предполагает нарушение коммуникации между субъектами. Обмен знаками, которые не привязаны к смыслу, ведёт к одному – непониманию. 
 В романе «Вот я» Дж. С. Фоера проблема непонимания раскрывается на разных уровнях: социально-политическом, национальном, поколенческом, межличностном и личностном. Писатель намеренно использует постмодернистские концепции, акцентируя внимание на том, что нахождение героев в разных «языковых системах» разделяет их. Кульминационным моментом нарушенной коммуникации в романе становится диалог Джейкоба и Мэгги Силлиман. Джейкоб невольно врёт на протяжении всего диалога: его слова не значат ничего. Происходит лишь подобие коммуникации. Недаром внутрь этого диалога встраивается воспоминание Джейкоба о разговоре с Бенджи, его сыном, когда тот спрашивает: «А бывают имена без вещей?»
 Бесконечное скольжение по поверхности языковых систем является характеристикой «децентрированного субъекта». Герой Фоера - «раздробленный» и вечно обновляющийся человек. Однажды он начинает представлять «пустой знак» для самого себя. Обретать подлинное понимание (по крайней мере, то, на которое человек смеет надеяться) и не быть одиноким «постмодернистскому человеку» всё сложнее. 
Однако в романе есть и оппозиция ситуации нарушенной коммуникации и одиночества. Важными оказываются два мотива: молчания и «расширения». Настоящее понимание возникает между героями вне языковой сферы. Ведь истинное общение и сближение происходит не путём обмена знаками, а путём обмена смыслами или общим контекстом. Чем глубже и обширней контекст, тем меньше слов требуется героям, чтобы понять друг друга. 
 Мотив молчания дополняется сквозной метафорой «расширения». В моменты близости слово расширяется до общего чувствования или до готовности верить в чувства другого. Об этом неоднократно упоминаемая в романе притча об Аврааме, об этом же рассказанная Деборой история из детства Джейкоба: он притворялся глухонемым, чтобы получить внимание. Джейкоб отказался от слов, чтобы быть понятым в своей боли. Дебора верит сыну. 
По мере приближения главных героев к разводу расширенное пространство сжимается, а слова окончательно теряют своё «контекстуальное расширение» и превращаются в «пустые знаки». Для героев финал кажется определённым. Но для читателя романа, который находится «над текстом», вывод не так однозначен. В финальной сцене звучит афористичный вывод: «Между двумя существами всегда есть непреодолимое расстояние, запретная зона. Иногда оно принимает форму одиночества. Иногда оно принимает форму любви». В метатекстуальной плоскости это читается не как приговор миру, а как вопрос выбора: мы можем выбрать одиночество или любовь.

О воспитании детей в эпоху Возрождения на примере трактатов XV-XVI вв.

человек-творец; развитие природных способностей; умеренность; добродетель; развитие души и тела

В эпоху Возрождения человек предстает главной пружиной истории. Становится важным развить творческий потенциал, заложенный Творцом, появляется понятие «uomo universale» - универсального человека, литератора, философа, ученого, воплощающего собой идеал нравственности, мудрости и духовности. Образованность становится главным требованием времени. 
 Буркхардт пишет о том, что в Средние века личность человека как бы дремала, а понятие личности связывалось с принадлежностью к народу, партии или семье. В Италии проявление индивидуального характера становится распространенным явлением. Немалую роль в становлении индивидуального играла и тирания – сами тираны, и все те, кто находился при дворе, использовали все свои способности, чтобы удержаться у власти, а политическая нестабильность заставляла их брать от жизни как можно больше. В республиканских городах с борьбой партий важным фактором для формирования личности стало изгнание. В случае с Петраркой изгнание из отечества содействовало индивидуальному развитию. Изгнание большого количества граждан способствовало формированию космополитизма. Умножение числа людей с высокоразвитой индивидуальностью, стремление к всесторонней образованности, «мода» на ученость – все это приводит к появлению большого количества трактатов о воспитании и обучении детей. 
В докладе рассматриваются трактаты итальянских гуманистов Энео Сильвио Пикколомини, Джованни Конверсини да Равенна, Леон Баттиста Альберти, воспоминания учеников Витторино да Фельтре, Паоло Верджерио, Леонардо Бруни и Маффео Веджи. Все они указывают на необходимость воспитания детей с самого младенчества, на обучение в соответствии со способностями и природными качествами. Гуманистической мысли противоречит идея физического наказания – отец и хороший учитель действует на ученика словами, а не побоями. Нельзя ограничивать воспитание юношей заботой о душе, необходимо играть в мяч, подвижные детские игры, ходить на охоту и рыбалку. Смелость и ловкость позволят в будущем участвовать в военных делах, послужить на славу родине. Во всех трактатах прослеживается идея умеренности, необходимости соблюдения баланса между трудом и отдыхом.
 Трактат Леонардо Бруни «О научных и литературных занятиях» любопытен тем, что посвящен жене Галеаццо Малатесты – Баттисте Малатесте, и описывает обучение женщин. Благородной синьоре следует позаботиться о том, чтобы читать избранных авторов, грамотно писать, изучать историю. Риторика, которую все гуманисты считают важнейшей наукой, не входит в число женских занятий. Трактаты гуманистов направлены на воспитание гармоничной личности, важнейшие черты которой добродетель и разум.

Пять чувств в познании невидимого мира в представлении Мехтильды Хакеборнской

Мехтильда Хакеборнская, «Книга особой благодати», видение, зрение, слух, осязание, вкус, обоняние

Мистический трактат «Книга особой благодати», написанный или, скорее, надиктованный Мехтильдой Хакеборнской (1241–1298), знакомит читателя с картинами духовного мира, которые, однако, во многом напоминают жизнь современников Мехтильды, принадлежащих к родовитому дворянству Саксонии и Тюрингии. Атмосфера, в которой росла и жила Мехтильда, стала источником образности ее видений. В видениях Мехтильды события, происходящие на границе земного мира и Небесного Царства, напоминают картины придворной жизни, особенностью которой, как уже говорилось выше, являются пышные празднества, поэтому в «Книге особой благодати» обычно задействованы пять чувств, с помощью которых человек познает мир. Понятие о внешнем человеке, теле, и внутреннем человеке, душе, предполагает наличие у души тех же пяти чувств, но они - в отличие от телесных чувств – позволяют душе воспринимать не только материальный мир, но и мир невидимый. При этом Небесное Царство, которое открывается душе в видениях, познается, как и видимый мир, при помощи зрения, слуха, обоняния, вкуса. Наименее востребованным их чувств оказывается осязание, но и оно, пусть и косвенно, задействовано: когда в видениях говорится о тканях, из которых сшиты небесные одеяния, читатель вспоминает ощущения, возникающие при контакте с тем или иным материалом. Видения Мехтильды можно назвать синестетическими: она одновременно видит картины Небесного Царства, слышит речи, к ней обращенные, чувствует запахи и вкус. Согласно богословию Бернарда Клервосского, так проявляется любовь человека к Богу, поскольку внутренний человек, душа, одухотворяет телесные чувства, и они соответствуют разным видам любви. Слух и зрение в иерархии пяти чувств занимают более высокое место: зрение, одухотворяясь, возвышается до богосозерцания, слух помогает человеку отдалиться от земного и, внимая пению ангелов, обратиться к небесному. Обоняние, вкус и осязание, более тесно связанные с телесным, внешним, человеком, направлены скорее на материальный мир: по Бернарду, обоняние становится способом почувствовать любовь к человечеству, вкус – любовь к ближним, осязание – любовь родителей к детям. Однако в видениях Мехтильды задействованы и чувства, считающиеся телесными. Они позволяют ей более полно воспринять и описать для читателя красоту невидимого мира.

Образ героя - визионера в эссе С. Джонсона «Видение Феодора, отшельника с Тенериф, найденное в его келье».

эссе, Просвещение, Самюэль Джонсон, видение, жанр, образ героя - визионера, аллюзии

Доклад посвящен эссе Самюэля Джонсона «Видение Феодора, отшельника с Тенериф, найденное в его келье», опубликованного в 1748 года в трактате Роберта Додсли «Учитель, или Всеобщая система воспитания», а также в «Журнале джентльмена» 1748 (№18). Жанр эссе, получивший распространение в журналах эпохи Просвещения, нередко обретал художественные признаки видения, традиционного и вместе с тем весьма динамичного по структуре и содержанию жанра, развивавшегося в недрах средневековой литературы. Английская литература к началу Нового времени отличалась очень развитой визионерской традицией, что позволило писателям XVIII столетия не только актуализировать жанровую память видения, но и интерпретировать мотивы и образы в соответствии с концепциями своего времени. В творчестве Самюэля Джонсона, виднейшего английского просветителя, немало визионерских «вариаций», одной из которых (самых известных в русских переводах конца XVIII века, сделанных с немецкого) явилось «Видение Феодора, отшельника с Тенериф, найденного в его келье». Предуведомлением к эссе стали обращенные к читателям - ученикам рассуждения Учителя, в которых объясняется «разница между привычками, чувствами и страстями», рационально и взвешенно доказывается необходимость обзаведения хорошими привычками и следования правилам воспитания. Образ главного героя Феодора построен на антитезе: с одной стороны, назван именем, означающем «дар Божий», с другой стороны, прожил большую часть жизни в суете, подобно многим обывателям, пораженным «честолюбием и величием», что герой подчеркивает в приступе к своему рассказу. Однако именно осознание своей низости и привело Феодора к восхождению на вершину скалы на острове Тенерифе, его сердечная чувствительность и негодование против собственных пороков обусловили возможность видения того, что закрыто от взора большинства. Встреча с духом Защитником, покровительствующим «детям праха», символизирует избранность души героя и означает возможность ее перемены. Контуры горы Бытия, так долго манившей воображение Теодора, непредсказуемо изменяются, гора предстает будто перевернутым конусом: внизу – «Пустота и Тьма», окружающие Теодора, а вверху видны возвышающиеся друг над другом уступы, отличающиеся разнообразными ландшафтами. Аллегорией человечества становятся образы восходящих людей, напоминающих в своих взаимоотношениях с Воспитанием и привычками то карликов/лилипутов то великанов, (напоминающих обитателей стран, описанных Лемюэлем Гулливером в романе Дж. Свифта). «Восхождение» становится для Теодора путем «исследования и мудрости»; для читателей Р. Додсли и С. Джонсона судьба героя - это нравственный урок в духе эпохи.

Работа Мэри Шелли над биографиями известных людей для «Кабинетной энциклопедии» Дионисия Ларднера

Поздний период творчества Мэри Шелли мало изучен в российском литературоведении, и единственным значительным ее произведением по-прежнему считается роман «Франкенштейн». Однако англоязычные исследователи с 1990-х годов переосмысливают ее творческое наследие, стараясь получить целостную картину. 
 Бесспорный интерес представляют работы Мэри Шелли, не относящиеся к жанру романа. В 1830-е годы основным заработком писательницы стало написание текстов для периодических изданий. В это время в обществе Англии происходили серьезные перемены. Господствующим общественным классом становилась буржуазия, представители которой старались усвоить нормы поведения аристократии. Начитанность вошла в моду. Распространение грамотности и интерес к наукам привели к бурному росту книжного рынка и вызвали спрос на научно-популярную литературу. Заметным проектом этого времени стала 133-томная «Кабинетная энциклопедия» Дионисия Ларднера, выходившая с 1829 по 1841 гг. Для работы над энциклопедией издатель привлек видных писателей и ученых того времени. Мэри Шелли стала единственным автором-женщиной и принимала участие в работе над биографическими разделами «Жизнеописания литераторов Италии, Испании и Португалии» и «Жизнеописания выдающихся литераторов и ученых Франции». 
 На протяжении долгого времени работа Мэри Шелли над «Кабинетной энциклопедией» рассматривалась только как коммерческая деятельность и противопоставлялась «настоящему» литературному творчеству. На самом деле серьезные исследования и внимательная работа с источниками всегда были для Мэри Шелли неотъемлемой частью писательской работы и ценились ею гораздо выше, чем игра воображения. Роль просветителя и популяризатора науки позволила писательнице продолжить традиции родителей – видных деятелей эпохи Просвещения Уильяма Годвина и Мэри Уоллстонкрафт. Интересно отметить, что биографии писательницы Жермены де Сталь и французской революционерки мадам Ролан оказались созвучны собственному опыту автора, из-за чего подбор сведений и истолкование контекста приобрели отчетливую «личную» окраску. Можно предположить, что работа над жизнеописаниями литераторов оказала влияние на параллельно создававшиеся писательницей биографические комментарии к произведениям П. Б. Шелли.

Роман К. Каштелу Бранку «Анафема»: конструирование повествовательной модели

Камилу Каштелу Бранку, романтизм, португальская литература, повествовательная техника

Роман "Анафема" (Anátema, 1850) стал первым значительным прозаическим произведением Камилу Каштелу Бранку (1825–1890).
 В 1840-е гг. широкое распространение в португальской литературе получает исторический роман. Возможно, эта литературная мода диктует выбор хронологических рамок "Анафемы", действие которой охватывает последнюю четверть XVII в. и первую половину XVIII в., но в своем романе К. Каштелу Бранку отказывается от повествовательной модели, сложившейся под влиянием творчества В. Скотта. В романе "Анафема" обнаруживается прием, характерный и для более поздних романов К. Каштелу Бранку, действие которых отнесено в прошлое: изображение материальной культуры сводится к минимуму, но значительное внимание уделяется реконструкции исторического фона эпохи. В дальнейшем эта тенденция приведет К. Каштелу Бранку к разработке в 1870-е гг. модели историко-психологического романа. 
 Первоначально роман публиковался в периодической печати, однако при том, что большинство глав имеет почти одинаковый объем, величина глав с 18-й по 20-ю превосходит прочие в 4–6 раз. Каждая глава представляет собой замкнутый в содержательном отношении фрагмент повествования, при этом намеченные в начале сюжетные линии развиваются на протяжении романа независимо друг от друга, сходясь воедино лишь в финальных главах. Возможно, что композиция "Анафемы" свидетельствует о косвенном влиянии на К. Каштелу Бранку идей иенского романтизма.
Диалоги в романе выстроены в форме динамического обмена краткими репликами. Этот тип диалога, создающий эффект присутствия читателя при эмоционально насыщенных сценах, впоследствии станет преобладающим в прозе К. Каштелу Бранку.
Определенный интерес представляют взаимоотношения между повествователем и адресатом в "Анафеме". В романе присутствует экзегетический нарратор, т.е. повествователь, выступающий в качестве субъекта повествования, что характерно для первого периода творчества К. Каштелу Бранку (1850-1861 гг.).
Также следует упомянуть об отчетливо выраженной романтической иронии, которая реализуется в "Анафеме" преимущественно на лексическом уровне. Хотя отдельные примеры использования данной эстетической категории ранее встречались в португальской прозе XIX в., фактически ее первооткрывателем стал К. Каштелу Бранку. 
 В целом созданная в "Анафеме" модель повествования опиралась на традиции французской прозы позднего романтизма, но в португальской литературе данное произведение становится первым романтическим романом нового типа.

Между Сефарадом и Испанией: художественное пространство в сборнике Салвадора Эсприу «Шкура быка»

Хотя художественное пространство далеко не всегда соответствует модели естественного пространства, оно обязательно сохраняет, в качестве первого плана метафоры, представление о своей физической природе, отмечал Ю. М. Лотман. В творчестве каталонского поэта и писателя XX века Салвадора Эсприу пространству отводится особое место. В своем первом поэтическом сборнике 1946 года, открывающем цикл из пяти книг, Эсприу знакомит читателя с вымышленной Синерой, прототипом которой стал каталонский городок, где родились отец и мать поэта. Эта книга посвящена малой родине, символом которой стала Синера. 
 Сборник «Шкура быка» (La pell de brau), опубликованный в 1960 году, ознаменовал новый этап в творчестве Эсприу. При анализе данного произведения его связывают с Испанией, с обращением к военному конфликту, разгоревшемуся в этой стране, с размышлениями о государственном устройстве, о принципах справедливости и уважения к разным культурам, на которые следовало бы ориентироваться испанскому и любому другому обществу. Поэт снова говорит об отчизне и о родной земле, но на этот раз не о Каталонии и Синере, а об Испании и Пиренейском полуострове, который в этой книге именуется Сефарадом (название полуострова, использовавшееся с давних времен израильскими переселенцами). 
 Израиль, Испания, Сефарад, Венеция, Лавиния, Синера, вымышленные, реальные или оставшиеся в историческом прошлом поселения, регионы и страны, совмещены в едином художественном пространстве, сосуществуют. Территориальные и временные границы смещаются, и образуется, в терминологии Михаила Бахтина, «надвременной мир». Образы недавнего, обжигающего прошлого плавно переходят в библейские сюжеты, относящиеся не только к минувшему, но и к настоящему времени. 
 Пространство, описываемое поэтом в сборнике, многообразно: оно становится одушевленным, превращаясь в быка, овеществляется, превращаясь в барабан, проникает во внутренний мир лирического героя, оказываясь в его сердце. Оно многолико в географическом и в историческом плане. Используя разные названия Пиренейского полуострова, обращаясь к разным моментам его истории, к другим, связанным с ним вымышленным и реальным территориям, поэт подчеркивает свою мысль о ценности, многообразии и равноправии культур этого региона.

Паиш Лоурейру: поэтика Амазонии в истории бразильской литературы.

В докладе рассматривается творчество современного бразильского поэта, профессора и эссеиста Жуау де Жезуша Паиша Лоурейру (род. 23 июня 1939). Предпринимается попытка анализа его поэтики в общем контексте развития бразильской литературы последних десятилетий, это позволяет говорить о том, что в его произведениях создается особая поэтическую реальность Амазонии, в которую вовлечена как стихия становящегося португальского языка, так и культура повседневности, мифы, верования и предания Амазонии. Про этом его поэтика, хотя и вписывается в общую картину развития бразильской литературы, обладает рядом уникальных параметров.
 В истории бразильской литературы Паиш Лоурейру выделяется тем, что намечает новые пути осмысления природы Амазонии. Он не прибегает к использованию устоявшихся стереотипов, которые давно сложились в литературной традиции и культивируются другими писателями (связаны они в первую очередь с описаниями природы, обычаев и верований жителей этого региона, а также особенностей их языка). Напротив, для Паиша Лоурейру поэзия - это, прежде всего, изменение представления о реальности, благодаря чему он поэтизирует мир Амазонии. Исходя из этого, цель данного исследования - проанализировать поэтику земли Амазонии, в описаниях Паиша Лоурейру в рамках концепций литературной эстетики Амазонки, представленной в его творческом наследии, куда входят, кроме поэтических, также и его публицистические эссе и различные высказывания. Поэзия Паиша Лоурейру связана с контекстом Амазонии, при этом поэзия вступает в диалог с мифами, верованиями и местными преданиями этого региона. Своим стилем автор стремится выразить дифференцированные отношения с португальским языком, используя неологизмы, которые отмечают географическое и культурное положение, стремясь постигнуть язык в процессе его становления, уловить путь обновления Слова, связанного при этом с повседневной жизнью, и использующего многоуровневую структуру смыслов для раскрытия того, что автор называет в целом «мир Амазонии». В исследование также рассматривается концепция «языка реки», которая, как указывает сам автор, раскрывает смысл поэтического произведения через «очарование языка». Также затрагиваются проблемы Амазонии в связи с вопросами модернизации и финансовой эксплуатации северной Бразилии.

Синтез жанров как определяющий показатель нового этапа в поэзии английского Просвещения (на примере сочинений О. Голдсмита)

В поэтическом творчестве синтез жанров представляет собой соединение разнообразных художественных приемов, зачастую считавшихся несовместимыми. В малых поэтических формах и в неоконченной поэме «Каждому по заслугам» (1774) Оливер Голдсмит переосмысливает известный античный принцип «поучать и развлекать», распространённый в просветительской классицистической литературе. Меняя дидактическую тональность стиха на юмористическую, поэт смещает акцент с поучения на развлечение и таким образом превращает назидание в шутку. Сочинения Голдсмита с авторским указанием на жанровую принадлежность к элегии (напр., «Элегия на смерть красы слабого пола госпожи Мэри Блез», 1759) по существу относятся к литературным пародиям на погребальную сентименталистскую элегию. Подобно тому, как пародийным оригиналом у Л. Стерна были произведения, принадлежащие ведущим просветительским классицистам («Заметки о некоторых областях Италии» (1765) Дж. Аддисона, эпистолярное наследие А. Поупа), объектом пародий Голдсмита послужила тематика и художественные особенности сентиментальной элегии с ее меланхолией, обилием «чрезмерных» эпитетов и метафор. Жанровая идентификация рассматриваемых сочинений Голдсмита основана прежде всего на определении жанровой принадлежности «второго плана», т. е. «пародируемого оригинала». Необходимость введения подобного типологического аспекта обоснована недооценкой «второго плана», его природы и жанровых особенностей для всестороннего анализа произведения, совмещающего характеристики жанров, находящихся на разных «полюсах» жанровой системы или за ее пределами. Литературные пародии Голдсмита связаны с пародийным объектом как посредством сходных элементов, к числу которых относятся словарные единицы, рифмы, наконец, авторское указание на жанровую принадлежность, так и посредством несходных элементов – синтаксисом, ритмом, тональностью (изменение последней в элегии влечет за собой нарушение законов жанра). Пародийные элегии Голдсмита представляют собой разновидность «смехового» жанра, который пародирует условно возвышенные темы искусства. Их цель – создание «смехового и критического корректива» (термин М. М. Бахтина) к «возвышенному» элегическому жанру. Замена объективного идеала иронической условностью, серьезности и дидактизма – игрой и шуткой объясняется скептическим мироощущением Голдсмита. Атмосфера пародийности в его сочинениях возникает благодаря иронической проекции на оригинал («второй план»). Поэт восхваляет свойства, которые, по существу, отрицает. Заметим, что подобная ироническая двуплановость является основополагающим принципом рококо. Синтез жанров в английской поэзии третьей четверти XVIII века свидетельствует о кардинальных изменениях в поэтическом процессе и переходе к новому этапу в литературе английского Просвещения.

В докладе представлен сравнительный анализ образа отца и его роли в формировании личностной и культурной идентичности главных героев в двух романах современных шведских писателей: Юнаса Хассена Кемири (р.1978, Jonas Hassen Khemiri) «На красном глазу» (2003, «Ett öga rött») и Марджанэ Бахтиари (р.1980, Marjaneh Bakhtiari) «Можешь ли ты произнести ‘шибболет’?» (2008, «Kan du säga schibbolet?»). Нередко протагонистами произведений постколониальной литературы становятся подростки, находящиеся на сложном этапе поиска и выбора личностной и культурной идентичности. Семья, дающая начало любой идентичности, играет решающую роль в данном процессе. Как пишет Энн МакКлинток (р. 1954, англ. Anne McClintock) в статье «Семейные распри: гендер, национализм и семья» (1993, англ. «Family feuds: Gender, Nationalism and The Family»), отцу традиционно отводится роль главы семьи, а мать и дети подчинены его власти. При этом, как отмечает Луиджи Зойя (р.1943, итал. Luigi Zoja) в своей работе «Отец: Исторический, психологический и культурный анализ» (2001, англ. «The Father: Historical, Psychological, and Cultural Perspectives»), именно сила и власть, проявляемые отцом, являются мерилом его престижа в глазах ребенка. «Сильный» отец обеспечивает успешное вхождение индивида в общество. Однако в настоящее время, когда разрушительные войны связываются с мужской (отцовской) агрессивностью, на первый план все больше выходит фигура «слабого», «кроткого» или «неуверенного» отца, а функции отца и матери сближаются. Вместе с очевидными преимуществами обретения менее авторитарного отца, ребенок теряет надежного проводника в мир взрослых, что негативно сказывается на становлении его личностной, этнической, культурной идентичности. В отсутствии сильного авторитета в лице отца, индивид часто ищет поддержки в ком-то другом, кто может проявить необходимую власть и силу, при этом третьи лица могут оказывать разрушительное влияние на подростка. В выбранных для анализа романах представлены разные по характеру и степени интегрированности в шведское общество отцы-мигранты, однако общим для них является отсутствие проявлений авторитарной власти по отношению к своим детям, что дает последним большую свободу выбора и одновременно лишает фундамента и образца поведения в новом обществе.

Мифологические мотивы в романном творчестве Ричарда Пауэрса (на примере романов «Галатея 2.2» и «Орфей»)

В настоящей работе рассматриваются мифологические мотивы, использованные современным американским писателем Ричардом Пауэрсом (р. 1957, Powers) в романах «Галатея 2.2.» (1995, «Galatea 2.2») и «Орфей» (2014, «Orfeo»). Названия исследуемых романов наталкивают читателя на мифологические ассоциации и отсылают к известным древнегреческим мифам – мифу о Пигмалионе и Галатее и мифу об Орфее и Эвридике. Обнаружение аналогий в сюжетопостроении указанных мифов и одноименных романов Пауэрса позволяет сделать вывод о том, что автор использует мотивы древних мифов в качестве основы, базиса для своих произведений. На этом базисе Пауэрс развивает сюжетные перипетии, создает разнообразные коллизии и ставит эксперименты по синтезированию художественного и научного дискурсов. Так, все передовые идеи и замыслы, о которых говорится в романах, а также пауэрсовские художественные инновации – все это рассматривается сквозь призму древних мотивов: мотивов творения, любви и человечности, мотивов поиска, смерти и бессмертия. Обращаясь, таким образом, к проблеме традиции и новаторства, Пауэрс пересматривает древний миф с позиций современности и пытается взглянуть на современность с позиций древнего мифа. В процессе переработки старых паттернов автор применяет постмодернистские техники: игру с жанрами, пародирование и самопародирование, прием интертекста. Так, в результате пересмотра мифа о Пигмалионе и Галатее на месте гениального ваятеля в пауэрсовском романе оказывается тандем деятелей науки и искусства – нейроученого Филиппа Лентца и филолога, писателя Ричарда Пауэрса. В роли искусного шедевра выступает не статуя, а нейросеть, суперкомпьютер Элен, которой по сюжету суждено обрести человеческое сознание, полюбить своего создателя, а затем деактивировать собственную систему по причине осознания того, что ее идеалистические представления о мире не совпадают с тем, каков он есть на самом деле. Роман «Орфей» изображает современного композитора, Питера Элса, который проводит химические опыты по кодированию музыкальных образцов в ДНК бактерии с целью обессмертить любимую музыку, а также совершить жест концептуального искусства, искусства для вечности, а не для людей. Сопоставляя события и поступки античных и нынешних героев, Пауэрс ставит вопросы о настоящем и будущем современного человека. Он открывает вопрос о природе человеческого сознания и в связи с этим задается вопросом об ответственности, полагая, что неплохо бы сначала понимать, кто мы есть, прежде чем лепить себе подобный интеллект. Вместе с тем, звучит сожаление по поводу выхолощенности, пустоты и безжизненности современного искусства. Если музыка Орфея созидательна, и память о его лире живет вечно, то творения, созданные лишь ради процесса создания, едва ли надолго останутся в народной памяти.

Э.Т.А.Гофман, Андрей Тарковский, "Гофманиана", "Майорат", поэтика, рецепция

Выбрав биографию и творчество Э. Т. А. Гофмана в качестве основы сценария, написанного им в 1974 г. для киностудии «Таллинфильм», однако в итоге так и не реализованного, А. А. Тарковский в известной мере идет на поводу у русского мифа об Э. Т. А. Гофмане как о высшем и наиболее ярком проявлении немецкого романтизма. Тем не менее, налицо была и установка режиссера на оригинальное высказывание о жизни и творчестве романтика, недаром в качестве основы были выбраны не самые известные в отечественном контексте произведения Гофмана: «Кавлер Глюк», «Дон Жуан», «Приключения накануне Нового года» и «Майорат». Предположительно в ходе работы над текстом сценария обнаруживается известная художественная несовместимость двух авторов, заложенная в самих основаниях их несоизмеримых эстетик и поэтик. Гофмановский риторический гротеск эстетически ровно противоположен типичному для Тарковского hic et nunc, установке вернуть «созерцаемым вещам их свободное от знаков и значений бытие» (Н. Ф. Болдырев). Тем интереснее оказываются художественные решения Тарковского, основанные на целом ряде продуктивных перекодировок. В ходе успешного акта «претворения чужого в свое» режиссер создает из гофмановского материала аутентичный собственный текст, «художественный продукт», отмеченный авторской печатью уже не Гофмана, но Тарковского. Переработка гофмановских претекстов идет не только по линии перевода литературного текста в кинотекст, но касается также самих принципов поэтики, в частности, наррации (отказ от риторики «тайн и ужасов», от множественности повествовательных инстанций, показательных для Гофмана). Направление и суть работы Тарковского становятся особенно очевидными при сравнении тех (достаточно обширных) эпизодов его сценария, которые восходят к «готической» новелле Гофмана «Майорат» из сборника «Ночные этюды» (1816). Так, режиссер оказывается довольно равнодушным к эффектам готического хронотопа и «парапсихических» состояний, привлекавших немецкого романтика. И, напротив, интересным для режиссера предстает образ и мотив зеркала, не столь показательный для Гофмана. Именно данный, излюбленный мотив Тарковского и «прошивает» в итоге сценарный текст, вовлекая в пространство его рецепции также одноименный знаменитый фильм режиссера.

ключевые слова: Голдинг, Еврипид, трагедия, робинзонада, теория жанров

Античная трагедия в романе Уильяма Голдинга «Повелитель мух» 
 Роман Уильяма Голдинга (1911 – 1993) «Повелитель мух» (1954) представляет собой довольно любопытную комбинацию двух жанров: традиционной робинзонады и классической трагедии. Автор выстраивает горизонты читательского ожидания в соответствии с логикой робинзонады, создавая как будто бы новую версию романа Р.М.Баллантайна (1825 – 1894) «Коралловый остров» (1857), воспроизводя топику и сюжетную коллизию этого жанра, но в итоге предъявляет читателю образец «антиробинзонады». Роман начинается упоминанием "Кораллового острова" и завершается его упоминанием. Сама робинзонада становится у Голдинга не формой, не способом развертывания художественного материала. Сохраняя внешний контур робинзонады Голдинг помещает в нее совершенно иной механизм развития действия – форму классической трагедии. В данном конкретном случае Голдинг ориентируется на знаменитую трагедию Еврипида (480-е—406 до н. э.) «Вакханки» (407 до н. э.). Он организует пространство действия, персонажную структуру в духе классической трагедии, привлекая в том числе даже хор. Ключевые эпизоды романа обнаруживают свое структурное подобие соответствующим сценам еврипидовой трагедии. Из «Вакханок» Голдинг заимствует также и ряд важных образов (змеи, огонь и др.). Кроме того, Голдинг использует в финале своего романа излюбленный прием Еврипида «Deus ex machina». Выстраивая конфликт, он также ориентируется на трагедийный конфликт «Вакханок». Центральный герой его романа, Ральф – современная версия еврипидова Пенфея. Пенфей, живое воплощение сухого интеллекта, внутренней упорядоченности рассудка, противостоит богу Дионису, воплощению хаоса, не желая принимать его культ. В результате он гибнет, столкнувшись с вакханками, которые принимают его за зверя – таково наказание бога. Однако существенно в еврипидовой версии мифа то обстоятельство, что эта гибель вызвана не столько противостоянием хаосу, сколько внутренним влечением к хаосу, которое Дионис обнаруживает в Пенфее. Именно эту трагедийную ситуацию воспроизводит в «Повелителе мух» Голдинг. Ральф, принимая сторону чистого интеллекта, воплощением которого становится персонаж Хрюша, всеми силами противодействует хаосу, не замечая своего глубинного влечения к хаосу. Процесс упорядочивания мира, колонизации дикого, хаотичного пространства имеет обратный результат. Чем больше усилий употребляет Ральф на то, чтобы упорядочить мир, тем больше мир разупорядочивается. Хаос персонифицируется в фигуре Джека, захватывает все сообщество новоявленных робинзонов и приводит к гибели острова.

Интертекстуальность в кукольном фарсе Х. Бенавенте «Игра интересов»

Творчество Хасинто Бенавенте (1866 – 1954), лауреата Нобелевской премии по литературе, отличается большим жанровым разнообразием. Тем не менее, в статусе важной фигуры мадридской литературной сцены от закрепился благодаря своему фарсу «Игра интересов» (“Los intereses creados”), поставленному 9 декабря 1907 году. «Игра интересов», на первый взгляд, довольно простая комедия, кукольность персонажей которой позволяет укрупнить, выделить и высмеять пороки общества и модную формулу «создавать интересы» ("crear intereses"), показывая, что основным интересом для большинства являются деньги. Все герои «Игры интересов» – знакомые зрителю по итальянской комедии дель арте (о чем открыто говорится в прологе) и испанскому театру XVI–XVII веков – представлены в виде слегка измененных, но узнаваемых образов с устойчивыми характеристиками. Из комедии дель арте в кукольном фарсе появляются Полишинель, Панталоне, Доктор, Арлекин, Капитан; кроме того, в образах главных героев – Леандро и Криспина – драматург возвращает на испанскую сцену традиционные для театра Золотого века фигуры «галана» и «грасьосо», а в образе доньи Серены, аристократки и по совместительству городской свахи, прослеживается связь с произведением Ф. де Рохаса «Трагикомедия о Калисто и Мелибее, или Селестина» (“Tragicomedia de Calisto y Melibea o Celestina”, 1502). В прологе драматург, используя прием остранения, подчеркивает отсутствие у пьесы «благородного родства» с комедиями Лопе де Руэда, Шекспира и Мольера, рассказывает о примитивности спектакля и старости кукол, в нем играющих, тем самым художественный мир комедии постепенно театрализуется. С театрализованностью «Игры интересов» связана и важная роль интертекстуальности в пьесе. Наиболее ярко она проявляется при сопоставлении фарса с трагикомедией Рохаса. Бенавенте не только использует образы заглавных действующих лиц «Селестины», но и имитирует в своей кукольной комедии ее сюжетные ходы, при этом переворачивая их. Например, те, кто в мире трагикомедии населял низы, у Бенавенте становятся верхом, а благородные, но небогатые представители верха оказываются внизу. Кроме того, время действия пьесы и некоторые элементы сюжета отсылают зрителя к богатой театральной традиции Золотого века в целом, и к Лопе де Вега в частности. Таким образом, особенностью образов «Игры интересов» становится их интертекстуальная насыщенность, что позволило Бенавенте не только «возродить славные традиции», но и предвосхитить многие идеи, которые нашли отражение в европейском театре 20 – 30-х годов.

Рецепция евангельской притчи о Марфе и Марии в британской послевоенной женской прозе

Ключевые слова: Притча о Марфе и Марии; Барбара Пим; Фэй Уэлдон; Антония Сьюзен Байетт; аллюзия; гендер

Доклад посвящен неисследованной проблеме репрезентации в британской послевоенной женской прозе притчи о Марфе и Марии из Нового Завета. Выявлены различия между каноническим (мужским) и женским подходом к интерпретации образов Марфы и Марии. Сестры, наделенные разными характерами, стали символом различных установок в жизни христиан. В отличие от канонического восприятия, которое считает моделью, достойной подражания, поведение созерцательной Марии, анализируемые авторы фокусируют свое внимание на разработке образа практичной Марфы, для которой суть христианства состоит в реальном служении людям. У одних писательниц (Пим, Уэлдон) обращение к образу Марфы возникает эпизодически, для Байетт маркированная аллюзия на эту библейскую притчу становится сюжетообразующей. Религиозный сюжет трактуется у всех авторов как бытовая сцена. Сочетание божественного и мирского (мотив, задаваемый притчей) находит свое отражение в проблематике (Пим) и стилистике романов (Пим, Уэлдон). Каждая трактует образ нетрадиционно и оригинально, хотя наблюдается определенное сходство персонажей Пим и Байетт. Обе писательницы испытывают симпатию к этой героине-труженице. Под маской Марфы у Пим скрывается добродетельная старая дева, которая ведет практически-полезную для окружающих жизнь, занимается благотворительной работой в приходе и служит образцом истинной христианки. Язык главного женского персонажа романа «Превосходные женщины» имеет ярко выраженный религиозный характер и включает в себя понятия вины, долга, искупления грехов, покаяния. Бескорыстная помощь окружающим приносит ей радость и придает смысл внешне ничем непримечательной жизни. Бытовая сторона жизни стимулирует творческие способности женских персонажей, предоставляя потенциал для самореализации. Выводя в образе Марфы женщину-творца, Байетт повествует о процессе создания прекрасного из обыденного. У Байетт образ Марфы выстраивается как символ женской независимости и самодостаточности, в противовес пассивному подчинению мужской воле. Марфа и Мария репрезентируются у Уэлдон как символы двух противоположных типов женского начала (мать-хранительница очага и возлюбленная). Вслед за Дж.Батлер она утверждает, что женщины не рождаются Марфами, а становятся ими и развивает тезис о формировании гендера воспитанием, культурой. В ее романе-притче своей эпохи в становлении и развитии женского начала важную роль играют гендерные стереотипы, которые производятся, закрепляются и тиражируются литературой. Уэлдон в духе радикального феминизма в авторской версии Марфы (женщины-матери) критикует самоуничижение, жертвенность, идеалы всепрощения, которые грозят утратой индивидуальности и возможности самовыражения.

сновидения; Кадзуо Исигуро; онейропространство; мотив сна; онейропоэтика.

Сны на протяжении всей истории человечества оказывали всепроникающее влияние на искусство. В мировой культуре сновидения как форма представляют художественный интерес для творцов разных видов медиа, открывая широкое поле для экспериментов. В частности, писатели с помощью определенных техник стремятся воссоздать в литературном тексте удивительный, пугающий, вдохновляющий и странный мир снов. Доклад раскрывает основные результаты исследования, посвященного роману «Безутешные» (The Unconsoled, 1995) британского писателя Кадзуо Исигуро (Ishiguro, 1954). В докладе утверждается наличие в романе сновидческих техник, созвучных положениям психоаналитической теории, в первую очередь, фрейдизма. В соответствии с целями исследования, в докладе предлагается выделение основных техник, которые Исигуро использовал для создания онейропространства в романе «Безутешные». С учетом психоаналитической теории, основное внимание в докладе уделяется положению, что в романе для раскрытия психологических проблем протагониста используются те же механизмы, которые лежат в основе работы бессознательных душевных процессов, в частности, снов. Среди выявленных техник можно обнаружить, например, точное следование логике сна, что также прослеживается из рабочего названия романа - «Piano Dreams». Фабульное описание городского пространства, по которому путешествует пианист Райдер, построено как психологический поиск, который погружает читателя в онейрическую реальность, а также в мир фрагментарных воспоминаний. Подобные и другие художественные решения в романе поддерживаются положениями психоаналитической и онейрической теориями. Проанализированные приемы онейроповествования позволяют Исигуро не только отразить сферу психологического, но и постепенно раскрыть в романном корпусе тему важности для человеческого опыта работы механизма памяти. Так, ряд художественных особенностей романа найдут свое отражение в более поздних работах писателя, например, в «Погребенном великане» (The Buried Giant, 2015). Анализ показал, что сновидческие техники в романе соотносятся с работой механизмов сновидений, выявленных психоанализом. Проведенное исследование зафиксировало художественную интенцию Исигуро написать универсальный, международный текст, который был бы понятен представителям разных культур с помощью языка снов, который является особым средством выражения, чья грамматика строится на работе универсальных метафор, а также таких общечеловеческих механизмов, как память, эмоциональный центр, акты бессознательного и т. д. Таким образом, проведенное исследование не только рассмотрело роман «Безутешные» с точки зрения онейропоэтики, но и позволило встроить текст «Безутешных» в корпус романов Исигуро, в которых отражена проблема памяти.

Англо-американские трансатлантические связи и параллели в прозе Вальтера Скотта и Вашингтона Ирвинга

На протяжении всей колониальной истории Америки и в годы после обретения независимости продолжался культурный и литературный обмен между Британией и США. Литературные формы и жанры, пересекая Атлантику, образовывали единое литературное пространство и вступали в своего рода трансатлантический диалог. Интересным представляется случай взаимовлияния Вашингтона Ирвинга и Вальтера Скотта, писателей-современников, представителей разных культур — зарождающейся американской и уходящей в прошлое шотландской. Романы и поэзия Скотта на материале преданий и истории Шотландии, несомненно, повлияли на стремление Ирвинга найти источники формирующейся американской идентичности в истории США, а также в культурно-исторических связях Америки и Британии. Трансатлантический подход к американской истории (в случае Ирвинга, скорее, можно говорить о мифологии — сотворении «американского мифа») в полной мере реализуется в «Книге эскизов». Пересечение Атлантики, противопоставление американского пространства европейскому историческому времени, включение в общий нарратив британской истории, традиций и литературы, а также собственно американское прошлое — все это основные темы ирвинговского трансатлантизма. При этом сборник выстраивается на сопоставлении метрополии и периферии, национальных героев и характеров. Этот подход Ирвинга отражает взаимодействие британской и американской культур XVIII и начала XIX века, их переплетение и взаимодополнение. «Хроники Кэнонгейта» (1827) — единственный сборник короткой прозы Скотта — по словам самого автора, «можно рассматривать как своего рода подражание Вашингтону Ирвингу». Сравнительный анализ двух сборников позволяет выявить ряд сюжетных и тематических параллелей, а также схожих нарративных стратегий. В «Кэнонгейтских хрониках» Скотт использует структурно-жанровую модель Ирвинга (авторское обрамление повествования от лица вымышленного рассказчика, вставные истории, рассказанные другими персонажами) для того, чтобы исследовать аналогичные оппозиции в исторических взаимосвязях Англии и Шотландии. Наблюдается определенный тематический параллелизм двух сборников: столкновение и взаимосвязи культур, противопоставление «дикости» и «цивилизации», разных моральных кодексов (американских индейцев в очерках Ирвинга и шотландских горцев у Скотта). Сходства и различия авторских подходов свидетельствуют о формировании единого трансатлантического пространства англоязычной литературы.

"Простая американская традиция" в рассказах Э. Хемингуэя и Р. Карвера

Раймонд Карвер – крупнейший новеллист, мастер короткого рассказа второй половины XX века. Расцвет его творчества приходится на 70-80е годы. Карвер называл себя писателем «рабочих бедняков». Он прекрасно знал, как живут простые люди: выходец из семьи работающих бедняков, его отец подрабатывал на железной дороге в Арканзасе, на лесопилке, мать – работала официанткой и продавцом. Карвер говорил, что, с одной стороны, его проза показывала, как живут те, кого угнетает система, с которой приходится бороться беднякам. Сколько бы они не работали, они продолжали оставаться бедняками. И за это его хвалили и любили. С другой стороны его критиковали за то, что люди в его рассказах слишком несчастны, что вредит стране, где все должны улыбаться. Его называют «американским Чеховым», приемником Э. Хемингуэя, собратом У. Берроуза. С Чеховым его роднит психологизм героев, с Берроузом – пристрастие к алкоголю и выбор тем для творчества, с Хемингуэем – простота, которая проявляется в выборе приёмов, тематике, минимализме. Как и Хемингуэй, Карвер писал правдиво, старался рассказать честную историю о человеке. Он рассказывал другим о проблемах тех, кто остался без голоса, самых бедных слоёв населения. Рассказам Карвера присущ минимализм, продолжая традицию писателя-предшественника, за лаконизмом он прячет глубину, стараясь передать внутренний лиризм. Используя принцип «айсберга» Хемингуэя, Карвер вшивает в повествование боль, отчаяние, разочарование, равнодушие. Читатель для Карвера – это соучастник процесса, додумывая, что спрятано под водой, самостоятельно собирая в голове образ целого «айсберга», он начинает сопереживать героям. Если хемингуэевский телеграфный стиль был результатом работы в газете и усвоенных от наставника-репортера уроков, то минимализм Карвера обусловлен стилем жизни. В ранние годы творчества, когда он перебивался с одной плохой работы на другую, а дома его ждали супруга и двое детей, Карвер просто не мог выделить себе много времени на написание рассказов и стихотворений. "Простота" выбранных нами писателей выражается и в ограничении времени внутри новелл. Писатели намерено выделяют в начале рассказа основную ситуацию и показывают то, что происходит «сейчас». Следуя заветам По, они делали рассказ тем, что дарит «единство впечатления». В текстах Карвера и Хемингуэя у читателя нет места, которое давало бы разрыв времени, читатель - помощник оператора, которому нельзя отлучиться от разворачивающегося действия. Именно потому для чтения не возникает помех: «ни перерывов, ни утомленности внимания».

Bildungsroman, роман воспитания, formation novel, Генри Джеймс, Гете

Литературная карьера Генри Джеймса началась с восторженной рецензии 1865 года на американское переиздание романа Гете “Годы учения Вильгельма Мейстера”. Эта рецензия и некоторые другие свидетельства позволяют сделать вывод, что Джеймс был хорошо знаком с творчеством Гете и даже разделял некоторые его философские и эстетические воззрения. В своей рецензии Джеймс не только обозначает гетевские принципы Bildungsroman, но и как будто проговаривает темы и идеи, которые в будущем станут важны и для него самого: роман, в котором важен не сюжет, а фигура героя, главная цель которого -- самосовершенствование (self-culture) и поиск гармонии с собой. В гетевской модели Bildungsroman, к которой Джеймс будет обращаться на протяжении всего творчества, его главным образом интересовало нравственное, духовное и интеллектуальное развитие своих героев. Родерик Хадсон, Изабелла Арчер, Ламберт Стрезер также проходят путь поиска себя и пересмотра собственных ценностей. Инвариантом этой модели стал поздний роман “Послы”, который исследовательница Барбара Харди охарактеризовала как “kind of middle-aged Bildungsroman”. На первый взгляд, “Послы” не вписываются в модель романа воспитания, которая традиционно предполагает наличие юного героя, полного надежд и ожиданий, готового вступить на свой жизненный путь, в то время как герой Джеймса -- разочарованный мужчина средних лет, который с горечью размышляет о нереализованных мечтах молодости и приходит к выводу, что прожил жизнь не так, как хотел. Но по мнению некоторых исследователей, именно в этом произведении Джеймс добился идеального воплощения понятия Bildung в том смысле, в котором понимал его Гете -- как процесс постоянного духовного и эстетического развития личности. Идея Bildungsroman расходится с его более поздней разновидностью -- романом воспитания (formation novel), характерной для англо-американской литературы. Данный тип романа, как правило, описывает жизнь героя с юных лет до момента возмужания. При этом процесс взросления происходит путем преодоления различных ситуаций, обретения житейского опыта, зачастую в авантюрно-приключенческой манере, и не связан со специфической задачей личностного роста. В то время как внешне бессобытийный Bildungsroman исследует историю именно внутренней жизни героя.
В рамках настоящего доклада будут рассмотрены отличия романа воспитания и Bildungsroman, а также установлена связь романа Г. Джеймса “Послы” с традицией последнего.

Ключевые слова: И.В. Гёте; Аби Варбург; Избирательное сродство; символ; образ; полярность; жест; визуальность

Представителей двух разных культурно-исторических эпох – И.В. Гёте (1749-1832) и Аби Варбурга (1866-1929) - поразительным образом связывает визуальное восприятие мировой культуры. Очевидны и другие значимые параллели между ними, например, страсть к коллекционированию, бесконечная любовь к Италии и двойственное отношение к религии. Всплеск интереса, наблюдаемый в последние годы, к переосмыслению методов иконологического анализа выдающегося историка искусства Варбурга, открывает новые перспективы исследования творческого наследия гения немецкой литературы Гёте. Не предпринимавшийся до сих пор сравнительный анализ концепций двух философов относительно теоретического осмысления феномена визуальности в истории искусства, позволяет подробно рассмотреть символическую многогранность визуального образа.
Проблемы визуальной семиотики отражены в ряде научных работ, среди которых следует выделить исследования М. Ямпольского, посвященные генезису мировой визуальной культуры. Методы иконологического анализа произведений искусства комплексно рассмотрены в книге М.Ю Торопыгиной, а также в отдельных статьях И.А. Доронченкова и Л.Ю. Лиманской. Гётевская концепция символа представлена в книге И. Лагутиной «Символическая реальность Гёте. Поэтика художественной прозы», а важность феномена визуальности в произведениях Гёте отмечали многие зарубежные исследователи творчества писателя, например, Томас Леманн (Thomas Lehmann), Бернхард Бушендорф (Bernhard Buschendorf) и Хайке Брандштедтер (Heike Brandtstädter).
Рассматривая историю визуальности в искусстве и в литературе, сопоставляя философско-эстетические идеи и понятия на материале теоретических штудий Варбурга и Гёте, невозможно не упомянуть роман «Избирательное сродство» („Die Wahlverwandtschaften“) (1809), в котором мастерски зашифрованные автором «образы-символы» отражаясь в «Живых картинах» (Tableaux vivants), в позах и жестах главных персонажей, циркулируют в постоянном «диалоге культур». Прафеноменальная сущность Оттилии раскрывается через античную кинесику, в которой формула пафоса (Pathosformel) предстает как визуальный «метаязык» искусства, порождающий множественность смыслов и значений. Применяя терминологический инструментарий иконологии Варбурга, появляется возможность интерпретировать визуально-репрезентативный текст Гёте и его образно-символическое содержание в контексте культурно-исторической памяти.

Джон Вулмен: автобиограф XVIII в. и агиографизация его образа в англоязычной публицистике XIX–XX вв.

Ключевые слова: Джон Вулмен; квакерство; дневник; автобиография; агиография

Джон Вулмен (John Woolman, 1720–1772) – квакерский проповедник XVIII в., вошедший в историю американской литературы благодаря своей духовной автобиографии – «Дневнику» (The Journal, 1774 г.). В XIX–XX вв. автобиографический образ, созданный Вулменом, привлекает значительное внимание со стороны не только единоверцев автора, но и критиков, публицистов, исследователей. В докладе предлагается условное разделение истории восприятия Вулмена на три основных периода: 1) 1774 г. – 1840-е гг.: предыстория активной интерпретации (появление отдельных кратких отзывов о «Дневнике»); 2) 1850-е – 1940-е гг.: «агиографический» период (издание многочисленных публицистических текстов о Вулмене, трактующих историю его жизни с использованием элементов житийного канона); 3) 1950-е гг. – настоящее время: академическая интерпретация биографии и литературного творчества Вулмена (публикация соответствующих научных статей, диссертаций, монографий). 
 Основное внимание в данном докладе уделяется второму, «агиографическому», периоду. В научной литературе существует гипотеза, что важнейшую роль в процессе агиографизации образа Вулмена сыграл американский поэт XIX в. Дж. Г. Уиттьер (1807–1892), и что именно его эссе о Вулмене положили начало «агиографической» традиции. Представляется, что точнее было бы говорить об укреплении знаменитым квакерским поэтом уже зародившейся к тому времени традиции. В посвящённой Вулмену англоязычной публицистике XIX–XX вв. можно выделить следующие черты, ассоциирующиеся с канонами житийных текстов: 1) (полу-)анонимность ряда сочинений; 2) частотное использование по отношению к Вулмену эпитета “saint” (несмотря на фактическое отсутствие в квакерстве культа святых); 3) гиперболизация роли проповедника в истории и сопоставление его с известными святыми; 4) мотивы «рождения в благочестивой семье» и «восхваления родины святого»; 5) создание идущего вразрез с биографическими фактами портрета Вулмена как человека малоимущего и неграмотного; 6) акцентирование внимания на определённых качествах его характера (среди которых «детскость» и «абсолютная правдивость»). Делается вывод о том, что агиографизации фигуры Вулмена способствовали как историческая ситуация в США середины XIX в. – первой половины ХХ в., так и особенности «Дневника» проповедника, определённая доля «пластичности», заложенная в созданном Вулменом автобиографическом образе.

Настоящий доклад посвящён параллелям между рассказом Г. Ф. Лавкрафта «Модель Пикмана» (Pickman’s Model) и британской низшей мифологией. Кроме того, поднятая в рассказе проблематика эстетики ужасного, которую в буквальном смысле иллюстрирует заглавный герой-художник, воплощающий макабрические сюжеты в реалистической манере, оказывается уместнейшим образом совмещена с мифологемой фейри как вдохновителей и покровителей искусства. Говард Филлипс Лавкрафт (1890-1937) известен как один из наиболее значительных и оригинальных мифотворцев двадцатого века. Настоящий доклад посвящён параллелям между рассказом Г. Ф. Лавкрафта «Модель Пикмана» (Pickman’s Model) и британской низшей мифологией, которые прежде не удостоились должного внимания. В нём последовательно рассматривается ряд сходств между выведенными в рассказе «упырями» (ghouls) и сверхъестественным народом фейри (fairy) в фольклоре Британских островов. Контринтуитивность подобного схождения – лишь кажущаяся, поскольку первоначальный фольклорный образ «малого народца» чрезвычайно далёк от рафинированной и приглаженной картины, возобладавшей в детской литературе XIX столетия. В числе рассматриваемых общих черт – склонность похищать и подменять младенцев, зверообразные черты (териантропия), связь с загробным миром и безвременьем, паразитизм по отношению к человеческому социуму и связь с деятельностью ведьм. Последняя рассматривается в свете устаревших антропологических теорий Маргарет Мюррей, приверженцем которых был писатель: фейри эвгемерически трактовались как примитивные низкорослые финно-угорские или монголоидные племена, длительное время скрытно сосуществовавшие с доминирующим населением Европы. Их языческий культ рогатого божества плодородия якобы распространялся среди некоторых слоёв западноевропейского населения, дав толчок представлениям о поклонении дьяволу и шабашах колдунов и ведьм – именно так, согласно теории Мюррей, воспринимала приверженцев культа преследующая их церковь. Кроме того, поднятая в рассказе проблематика эстетики ужасного, которую в буквальном смысле иллюстрирует заглавный герой-художник, воплощающий макабрические сюжеты в реалистической манере, оказывается уместнейшим образом совмещена с мифологемой фейри как вдохновителей и покровителей искусства. При этом романтический типаж «художника не от мира сего» преображается в свете эстетики и философии Лавкрафта: Пикман предстаёт как последовательный научный реалист, достигающий своих поразительных пугающих эффектов через сугубо документальное отображение скрытых от большинства неприглядных событий и созданий. Тем самым выбор фольклорного материала, на первый взгляд случайный, на деле предстаёт как тесно связанный со сверхзадачей произведения.

Ключевые слова: память; повествование; концепция субъекта; травма; меморизация

Формы меморизации травматического опыта отражают определенную конфигурацию субъективности. Формы меморизации, реализуемые В.Г. Зебальдом в своём творчестве, относятся к постадорновской концепции субъекта. Адорновский субъект, хоть и подвергнутый пересмотру, все ещё остаётся в категориях гегелевского субъекта. Постадорновский субъект выходит за пределы диалектических схем. Драматическая оппозиция общего и частного нивелируется. В прозе Зебальда границы субъективного и всеобщего размываются и на их месте формируется новая форма субъективности. Эффект размытия границ между субъективным повествованием индивидуального рассказчика и научными выкладками, историческими описаниями, географическими подробностями в случае текстов Зебальда являются средствами выражения данной концепции субъективности. Форма, в которую обличена история в ее традиционных переложениях, категорически не устраивает автора. Создание новых форм меморизации является для него принципиальной философской задачей. Исторический факт, непосредственно имевший место в реальной действительности, так или иначе трансформируется в воображении не-очевидца в результате восприятия рассказанной истории. Балансирование между историческим и художественным повествованием, истиной и вымыслом становится новой формой меморизации, выводящей за пределы прежних концепций субъективности. Меморизация также связывает определенные события с образами мест. Места памяти становятся бесконечными полями скорбей, меланхолии, утраты. Место и образ места выпадают из исторического нарратива, который Зебальд считает ненадежным. В сборнике эссе «Естественная история разрушения», написанном на основе Цюрихских лекций и посвященном бомбардировкам немецких городов, Зебальд указывает, что нормальное функционирование обычного языка в рассказах большинства очевидцев заставляет усомниться в аутентичности изложенного в них опыта. Реальность травматического опыта бледнеет, так как повседневного языка недостаточно для того, чтобы передать реальность переживания. Принципиальная неантропоцентричность дискурса становится единственным способом говорить о травматическом опыте. Формы меморизации прошлого, таким образом, воздвигают памятник существующим понятиям о субъективности.

Французские чтения. Учителя и ученики. Памяти Татьяны Соломоновны Таймановой.  Lectures françaises : maîtres et disciples  A la mémoire de Tatiana Taïmanova

Cette communication, qui reprendra des principaux aspects de mon dernier livre “Charles Péguy ou les vertiges de l’écriture”, se présentera comme une réponse à nombre d’idées toutes faites et faussent qui circulent sur l’œuvre de ce grand écrivain, qu’il s’agisse de son style ainsi que de ses idées et convictions. Ce sera, ainsi, une réponse à tous ceux qui disent quePéguy est illisible. Il suffit de se plonger dans les milliers de pages de littérature qu'il nous a léguées pour se persuader du contraire. On y trouvera plusieurs registres, plusieurs styles. On y passera du prosaïque au ton le plus solennel, du lyrisme à la polémique, de la mystique à la politique et inversement. Mais au travers de cette incroyable diversité, on partagera, de ligne en ligne, de vers en vers, d'un livre à l'autre, le même mouvement de l'écriture. Car Péguy ne nous présente jamais l'œuvre comme achevée. Il nous restitue le mouvement de l'écriture. Et c'est ce qui donne à celle-ci son étonnante modernité. C'est en effet une œuvre multiple, qui s'écrit, se fait, se constitue sous nos yeux. Une œuvre ouverte, jamais refermée sur elle-même, jamais achevée. Chacun des livres qui la composent s'ouvre sur un autre, bannissant toute frontière, toute interruption, dans ce qui est un flux, un mouvement. Cette communication sera aussi une réponse à ceux qui professent qu'il y aurait chez Péguy une œuvre en vers et une œuvre en prose. Rien n'est plus faux. On le verra : les vers naissent de la prose et y retournent. Elle sera aussi une réponse à ceux qui affirment qu'il y aurait, d'une part, des textes poétiques et, d'autre part, des textes polémiques. Là encore, une fois encore, rien n'est plus faux. Les mêmes textes regorgent de poésie et de polémique. Elles sont indissociables. Cette communication sera encoreune réponse à tous ceux qui ont développé une conception plate, et platement linéaire, des vers de Charles Péguy, et qui n'ont cessé de méconnaître ce qu'il n'a cessé de défendre et de mettre en œuvre, sous le nom de tapisserie. La poésie de Péguy est toujours l'entrecroisement de deux axes - l'horizontal et le vertical -, qui composent ensemble une écriture très remarquable en ce que le sens est constamment le fruit de la conjonction de ces deux axes et que dans l'ordre du vertical, la rime, les cadres syntaxiques, le lexique et les rythmes constituent des ensembles qui se reproduisenttout en se modifiant de vers en vers, et tissent des significations toujours nouvelles avec la lecture linéaire.C'est une véritable conception symphonique de l'écriture qui nous est ainsi offerte.

Учителя и ученики: поэма Шарля Пеги «Ева» и роман Алена-Фурнье «Большой Мольн» - двойная преемственность

Ален-Фурнье, Шарль Пеги, «Ева», «Большой Мольн», преемственность, духовность, система персонажей, метафизика

Знакомство двух авторов – поэта, мыслителя, публициста, издателя Шарля Пеги (1873-1914) и писателя, критика Алена-Фурнье (1886-1914) состоялось в 1910 году, но было предвосхищено сближением их творческих, издательских кругов – мира «Нового Французского Обозрения» и «Двухнедельных Тетрадей». К моменту встречи оба уже знают друг друга по литературным и публицистическим произведениям: Пеги, возможно, читал опубликованные в периодике короткие прозаические тексты Алена-Фурнье, а Фурнье не только с интересом и воодушевлением читает «Мистерию о милосердной любви Жанны д’Арк» и «Нашу молодость», но и отмечает значение социальной мысли Пеги и особенно его поэтическое, визионерское мировоззрение, которое позволяет приблизить к читателю запечатлеваемые им евангельские образы и истины. Невзирая на большие различия между ними (возраст, этапы развития творческой биографии), у литераторов немало общих источников вдохновения и общность понимания творчества. Сохранившаяся переписка между Пеги и Фурнье не очень обширна, но редкие письма отмечают дружеское, внимательное отношение в том числе и к творческой жизни двух авторов. Годы их знакомства совпадают и с драматическими личными переживаниями, формирующими их мысль и поэтику произведений. Именно в эти годы Ален-Фурнье создает окончательную редакцию романа «Большой Мольн», который увидел свет в 1913 году. В те же месяцы (июнь-декабрь 1913 г.), когда Пеги с глубоким чувством читает роман своего друга, он пишет собственное поэтическое произведение – длинную поэму «Ева», в которой сходятся библейская, историческая, профетическая темы. Если влияние встреч с Пеги, бесед с ним, его духовности и жизненной философии на Фурнье и его роман не подвергается сомнениям, то столь же возможно и обратное влияние – романа Алена-Фурнье на эпическую поэму его старшего товарища. Прежние исследования, посвященные параллелям между этими произведениями, делали упор на лексические и тематические заимствования Пеги у Фурнье. В настоящем докладе проводятся сближения между структурными особенностями текстов, системой основных персонажей: метафизическая, философская поэма Пеги складывается из отчасти сказочного, отчасти реалистичного повествования Фурнье о троих юношах и двух девушках, обретающих и теряющих друг друга. Происходит это во многом благодаря числовому коду персонажей обоих текстов. Раздробленное мужское начало в поэме Пеги собирается в едином образе Христа, в то время как единый женский образ Евы разделяется на фигуры двух святых – Женевьевы и Жанны д’Арк. Ощущение разделения и слияния мужского и женского миров заостряет еле уловимую границу между плотским и духовным началами, столь дорогую для обоих авторов, и делает особенно значимыми произведения, которые в судьбе обоих авторов, погибших на войне в 1914 году, оказались финальными.

Готическая архитектура в творчестве Шарля Пеги в сопоставлении с русскими авторами (Волошин, Мандельштам, Парнок)

компаративистика ; архитектура ; литература ; собор ; метафора ; образ

Готическая архитектура часто присутствует в произведениях русских и французских писателей 19 и 20 веков. Эта тема затрагивается такими авторами, как Николай Гоголь, Пётр Чаадаев, Фёдор Достоевский, Шарль Пеги, Поль Клодель, Максимилиан Волошин, Осип Мандельштам, Николай Гумилёв, Александр Блок и другими. 
 Автор предложенной заявки занимается исследованиями о готическом соборе в литературе и посвятила этой теме многочисленные статьи и работы, опубликованные во Франции и в России, в частности, в рамках материалов конференций, организованных Татьяной Саломоновной Таймановой в Государственном Университете Санкт-Петербурга. 
 Взгляд на готическую архитектуру меняется в зависимости от концепции автора и его принадлежности к тому или иному литературному течению. Если писатели 18 и 17 веков рассматривали готику как варварское и постыдное искусство, лишённое вкуса, этот архитектурный стиль вызывает большой интерес у писателей 19 и 20 веков. Произведения таких представителей романтизма, как Виктор Гюго и Рене Шатобриан способствуют реабилитации готики и лучшмему пониманию значимости и эстетической ценности этого архитектурного стиля. Готическое искусство появляется также на страницах произведений многих писателей символистов и акмеистов, которые по-разному интерпретируют эту архитектуру. 
 Это выступление будет посвящено готической архитектуре, стремящейся к небу, в поэзии Шарля Пеги и Максимилиана Волошина, а также противоположному взгляду на эту архитектуру, представленному в произведениях Осипа Мандальштама и Софии Парнок, которые воспринимали готический собор совершенно по-другому. Если на страницах писателей символистов и авторов, придерживающихся христианского мировоззрения, «крылатая» готика стремится к небу, акмеисты противопоставляют «колючую» готику небесному своду. На страницах произведений Мандельштама готический шпиль старается уколоть небо, обвиняя его в пустоте. Противоположный взгляд на изучаемую тему связан с разными эстетическими, религиозными и литературными концепциями этих поэтов. 
 В выступлении будет представлен сравнительный анализ произведений Пеги (La Tapisserie de Notre-Dame), Волошина (поэтический цикл «Руанский собор», стихотворение «Реймская Богоматерь»), Мандельштама (стихотворение «Я ненавижу свет», статья «Утро акмеизма») и Парнок (стихотворение «Я не люблю церквей, где зодчий слышнее Бога говорит»), который позволит лучше понять специфику их восприятия готической архитектуры в зависимости от их менталитета и принадлежности к разным литературным течениям.

Мольер; «Мизантроп»; салон; honnête homme; галантность; прециозность.

Тема доклада инспирирована публикациями М. В. Разумовской, посвященными творчеству Мольера, а также ее интересом к французским салонам XVII века. Комедия «Мизантроп, или Желчный влюбленный» (1666) обнаруживает тесную связь с придворно-салонной культурой эпохи правления Людовика XIV, неотъемлемой частью которой был сам драматург. Она представляет собой глубокую рефлексию Мольера над соотношением норм морали и придворного «искусства нравиться», что просматривается в пьесе на разных уровнях. Местом ее действия становится салон, сюжет разворачивается в ходе сцен-бесед с участием двух или нескольких лиц и включает литературный эпизод с обсуждением сонета, образы героев отсылают к поведенческим моделям, характерным для салонной жизни Великого века, – поэта-остроумца, модника, кокетки, прециозницы, но главным образом, галантного человека и honnête homme. Подход к комедии сквозь призму салонной культуры позволяет уточнить направленность мольеровского смеха, объясняет неоднозначность происходящего в пьесе и сложность интерпретации образа главного героя. Драматург иронически освещает не салонные нравы как таковые, а те опасные их проявления, которые оборачивались сокрытием низких намерений за маской галантной учтивости, приводили к размыванию этических принципов, близких самому Мольеру.

Философ-эрудит, друг Дидро и издатель собрания его сочинений: роль Ж.-А. Нежона в интеллектуальной культуре эпохи Просвещения

Нежон; Дидро; французская литература XVIII века; философия Просвещения; материализм эпохи Французской революции

Друг и последователь Дидро важной задачей своего творчества объявлял дополнение и популяризацию главных положений учения прославленного редактора просветительской «Энциклопедии». Нежон был издателем трудов Монтеня, Руссо, Дидро, он с увлечением рассуждал о творчестве Лафонтена и Расина, акцентируя внимание читателя на моральном содержании произведений классиков французской литературы. Так, Лафонтен, по его мнению, первым во Франции достиг небывалых высот в области философской поэзии. Французский баснописец, подчеркивает Нежон, не нанизывает аргументы, а воздействует на чувства, показывает всю низость и смехотворность порока. Для Нежона Лафонтен – выше Эзопа. Философ-эрудит видел смысл своей деятельности в просвещении современников, в защите истины от нападок со стороны приверженцев фанатизма и суеверия. Атеистический материализм Дидро он считал философской вершиной своей эпохи, рассматривая популярные среди его современников учения Руссо и Кондильяка как заметно уступающие по глубине концепции выходца из Лангра. Отсюда своеобразие его представлений о будущем, которые исключают деистическую идею гражданской религии. Его труды отмечены республиканскими и антиклерикальными мотивами. При этом он выступал против параллелей между учением Дидро и заговором Бабёфа. Усматривая связь между политикой и ростом научного знания, Нежон считал важным условием прогресса систематизаторскую, классификаторскую кабинетную работу. При этом он не дистанцировался от обсуждения конкретных политических вопросов своей эпохи. В частности, в 1790 г. в специальном адресе он призывал Национальное собрание решительно разграничить сферы законодательства и религии. Права человека, на его взгляд, не должны выводиться из религиозных соображений. Свобода мысли, по его мнению, требует отделения морали от вероучения. Нежон выступил редактором отдела древней и новой философии в «Систематической энциклопедии», издававшейся Панкуком. Рассматривая Дидро как своего великого предшественника, Нежон вместе с тем размышлял и о недостатках подхода своего кумира, отмечал его склонность чрезмерно увлекаться в своих оценках, иной раз в ущерб точности, достоверности. Деятельность Нежона в качестве редактора, издателя, комментатора во многом повлияла на формирование представлений его современников о значении и мировоззренческой направленности наследия Дидро.

Ш.-Л. Монтескье – предвестник теории естественного воспитания Ж.-Ж. Руссо

Эпоха Просвещения - знаковый этап в развитии западноевропейской педагогической науки, когда формулируются оригинальные теории воспитания, создаются педагогические трактаты, оформляется как самостоятельный жанр детская литература. Среди теоретиков педагогики особенно выделяется фигура Ж.-Ж. Руссо, с именем которого связывают возникновение теории естественного воспитания, основанной на представлении о губительном влиянии цивилизации и необходимости воспитания ребенка средствами Природы, сообразно с его природными наклонностями и возрастными особенностями. Однако уже на раннем этапе французского Просвещения аналогичные идеи обнаруживаются у Ш.-Л. Монтескье, известного как политический философ, юрист и социолог, но не входящего в число известных теоретиков педагогики и тем более не склонного разделять идею естественного человека. В его политико-философском трактате «О духе законов» отдельная книга посвящена проблеме воспитания, однако и эта проблема рассматривается через призму политики. Между тем, если обратиться к «второстепенным» трудам Монтескье, мы находим у него целый комплекс педагогических идей, многие из которых анонсируют теорию Руссо. Особый интерес представляет сборник «Мысли», где содержится критика современной системы воспитания и обнаруживаются очертания специфической концепции детства и вытекающие отсюда требования к воспитанию детей. Монтескье понимает детство как состояние слабости, не столько физической, сколько умственной. Следуя за Дж. Локком, он утверждает, что разум ребенка не сформирован изначально и, соответственно, проходит путь совершенствования постепенно, что является естественным препятствием для так называемого раннего развития. По его мысли, до шести-семи лет ребенка не стоит обременять науками, позволив ему наслаждаться преимуществами возраста. Эта свобода не исключает участия взрослых, чья задача состоит в том, чтобы контролировать контакты ребенка с внешним миром, который является источником всех необходимых ему знаний: знакомить его с нужным и полезным и не допускать контактов с потенциально вредными вещами. Приобщать же ребенка к наукам можно только тогда, когда его разум для этого достаточно подготовлен – это обеспечит быстрое и эффективное усвоение материала. Как и впоследствии Руссо, Монтескье призывает не забывать и о физическом воспитании, которое представляет не меньшую важность, чем воспитание умственное. Эта идея подкрепляется размышлением о преимуществах системы воспитания в Древнем Риме, уделявшей принципиальное внимание физическим упражнениям. Монтескье выступает за возвращение родителям их воспитательной роли, требует учитывать специфический детский возраст при обучении, особенности умственного, нравственного и физического развития ребенка, предвосхищая самую резонансную педагогическую теорию Просвещения.

О преемственности научных школ:  от А.С. Лаппо-Данилевского к теории истории во Франции ХХ в.

методология и философия истории, А.С. Лаппо-Данилевский, французские философы ХХ в.

В российской методологии и философии истории наследие А.С. Лаппо-Данилевского (1863-1919) стало классическим, и обращение к нему составляет обязательный элемент современных работ по теории истории. Западные же концепции развивались (и продолжают развиваться), базируясь на теориях классиков европейской мысли. В этой связи будет небезинтересным проследить, в какой мере воззрения А.С. Лаппо-Данилевского помещаются в контекст западной (французской, главным образом) теории истории XX в., и выявить элементы преемственности. Концепция Лаппо-Данилевского, изложенная в работе «Методология истории» (1910), оказалась во многом созвучна идеям возникшей позже «Школы Анналов». Ученый, как потом и французы, делал акцент на психологической и социальной природе исторического источника, на необходимости понимания "Другого", включение в процесс исторического познания «знания индивидуального», указывая на необходимость установления «соответствия между чужой и своей ассоциацией», «толкования чувствований». Этот герменевтический принцип начала ХХ в. находит свое развитие в трудах знаменитого французского философа П. Рикёра (1914-2005), в частности в работе «Конфликт интерпретаций» (1969). Знакомые сюжеты из «Методологии истории» Лаппо-Данилевского мы можем обнаружить и в других трудах французского ученого, в частности в первом томе двухтомника «Время и рассказ» (1983-1985). Нельзя не сказать и о некоторых аналогиях, которые просматриваются при анализе суждений Лаппо-Данилевского и прочтении работы «Слова и вещи» (1966) французского философа М. Фуко (1926-1984). В частности, речь идет об одном из главных понятий в его системе интерпретации истории - «эпистеме», предполагающей изучение «возможностей» каждой исторической эпохи, ее «проблемного поля», достигнутого уровня «культурного знания», образованного из дискурсов различных научных дисциплин. Этот подход созвучен тезису Лаппо-Данилевского об оценке факта «путем отнесения его к таким культурным ценностям, как наука, нравственность и искусство, церковь и государство, социальная организация и политический строй и т.п.», а также близок его «систематическому методу интерпретации исторического источника», который состоит в интерпретации источника «с точки зрения его отношения к данному состоянию культуры». Здесь возникает еще один «общий» сюжет - роль историка в процессе познания. Влиятельный французский философ Р. Арон (1905-1983) во «Введении в философию истории» (1938) отмечал сложность и многозначность, плюрализм интерпретаций, что вызвано разнообразием и бесчисленностью духовных миров, о чем ранее писал Лаппо-Данилевский. Таким образом, даже краткий компаративный обзор воззрений А.С. Лаппо-Данилевского и концепций французских теоретиков ХХ в. подтверждает преемственность их позиций по ключевым вопросам теории истори

Жорж Перек, Альфред Жарри, Рэймон Руссель, патафизика, стиль, патафизическое письмо, поэтика, интертекст

В своих произведениях Жорж Перек часто прибегал к языковой игре, создавал несуществующие и порой невозможные предметы, передавал невыразимые состояния на грани серьезного и иронического, устраивал осознанные ограничения для самостоятельного высказывания. Эти элементы, как и некоторые другие, являются частью поэтического инвентаря патафизиков, их «патаписьма», т. е. некоторых общих закономерностей работы с художественным текстом среди подобных литераторов.

 В общих чертах под патафизикой вообще понимается духовно-мировоззренческое наследие Альфреда Жарри, проявившееся, например, в сочинении «Деяния и суждения доктора Фаустролля, патафизика» (1898). Из этого текста можно понять, что патафизика является наукой о воображаемых решениях, она соотносится с метафизикой так, как метафизика с физикой, она претендует на исследование частностей и законов, их управляющими, она связана со вселенной, которая дополняет нашу собственную. 

В творчестве Перека читатель встречается с обширным поэтическим набором, имеющим литературно-патафизическое происхождение. В его текстах возникают антиномии (или «плюс-минус» прием), аномалии (невозможные изобретения), сигизия («контингентная случайность»), клинамен, абсолюты, особый патафизический юмор, время и пространство, а также патафора. Помимо типологических сходств в общих приемах и настроении многие тексты Перека буквально отсылают к творчеству Русселя и Жарри, при этом Перек устраивает не только референции к своим учителям, но и использует и переосмысляет некоторые их повествовательные стратегии, обогащая свой творческий метод. 

 В итоге особенно важным оказывается то, как писатель наследует уже сложившиеся литературные приемы, как они развиваются и модифицируются в его творчестве. Поэтика автора не только обогащается определенностью стилевого отношения, но и приобретает дополнительные черты, которые имеют отношение к проблематике факта и вымысла, поскольку для Перека интересно подобрать новый подход к волнующим его явлениям: с одной стороны, это попытка разобраться в себе, осмыслить свое прошлое и проговорить травматическое пережитое, с другой – попытаться создать художественное произведение, которое могло бы отражать не только лично-авторское восприятие проблем современности. Именно поэтому, когда Перек обращается к форме автовымысла явно, как в «W, или Воспоминании детства», или скрытно, как в «Исчезновении», в его произведениях начинает актуализироваться «поэтика патафизики». Эта совокупность поэтологических черт, которая может служить разным прагматическим решениям, не является ни прямой причиной, ни основным результатом интереса Перека к патафизике, однако тот свежий взгляд на факт и вымысел, что мы встречаем у автора, связан в том числе и с его обращением к литературному опыту писателей-патафизиков.

Музыка и слух играли важную роль в жизни Уайльда и Пруста, что не раз становилось предметом исследований [Leblanc], [Joubert], [Майкапар]. Косвенное опосредованное влияние на Пруста оказало увлечение Уайльда философией искусства, эстетикой Джона Рёскина. Работа аудиального воображения видна в том впечатлении, которое оказывал особенный «голос» учителя: к нему оказались восприимчивы и Уайльд, слушавший его лекции, и Пруст, только читавший его книги. Как получилось, что Пруст в 1899 г. отложил работу над романом «Жан Сантей» и, не зная свободно английского языка, несколько лет посвятил переводам из малоизвестного тогда во Франции Джона Рёскина, а после его смерти, в 1900 г., написал несколько статей об этом «учителе красоты» Оскара Уайльда? Связующим звеном оказался Дуглас Эйнсли. Достаточно было нескольких встреч с этим британским поэтом, переводчиком, литературным критиком и дипломатом, чтобы увлечение Уайльдом разделил и Марсель Пруст: «В 1899 году они встречались […] в кафе Вебер, и главной темой их разговоров было обсуждение достоинств эстетических взглядов Джона Рёскина и Уолтера Пейтера» Дуглас Эйнсли родился в Париже, но уехал учиться в Оксфорд, именно в годы учебы он познакомился и подружился с Оскаром Уайльдом. Так, он стал посредником культурного трансфера идей «учителя красоты». Кроме того, Мэри Нордлингер, английская кузина Рейнальдо Хана, в свою очередь, говорила с Прустом о Рёскине. Эстетическая теория Рёскина, призывая к созерцанию природы и собственной души, подспудно закладывает матрицу искусства модернизма. Рёскину близка идея синтеза искусств: он видит культуру как взаимосвязь живописи, скульптуры, архитектуры, литературы. Главнейший задачей искусства Рёскин считал изображение обыденного, а не грандиозного. По мысли Рёскина, цель художника — сохранить недолговечную красоту мира: «Прекрасная вещь как данность существует лишь одно мгновение, но как свидетельство она существует вечно» [Ruskin, 1893, p. 105–106]. Уайльд и Пруст каждый по-своему подходят к этой этетической программе «остановить мгновенье». Оба писателя модерниста стремятся к сохранению эфемерной красоты, подверженной воздействию времени, воссоздавая сложный комплекс чувственных впечатлений и подключая к аудиальным образам зрительные и ольфакторные. Таким образом, синестетичность описаний как характерная черта стиля свойственна им обоим.
 Но если для Уайльда характерна смена образов разных модальностей, то Пруст не чередует их, но переключение модальности происходит еще быстрее: не только внутри одного описания, но и внутри одного словосочетания. Можно говорить скорее о типологии подходов к синестезии, чем о чем о влиянии старшего собрата по перу на младшего.

Один из последних романов швейцарского писателя Жака Шессе «И обонял Господь приятное благоухание» (2004) привлекает внимание обилием и яркостью обонятельных образов, что наталкивает на мысль, что, возможно, это уроки эстетики знаменитого «Парфюмера» П. Зюскинда. Название романа отсылает к другому источнику духовного и эстетического опыта: Священному Писанию.
Для того чтобы передать читателю всю полноту запаха, Ж. Шессе использует разные приемы: образы синестетичны, запахи персонифицируются, а фантазии и воспоминания пропитаны обонятельными ощущениями. Наиболее часто в романе встречается такой тип синестезии, когда смешение образов происходит в рамках одной модальности – кинестетической (запахи обоняемы и осязаемы кожей, их можно попробовать на вкус), традиционно представленной в литературном дискурсе менее часто и полно, чем преобладающая в «Парфюмере» обонятельно-визуальная.
В тексте Ж. Шессе обилие телесности встречается только в эротических или близких к эротическим контекстах. Однако в эпизодах, где речь идет о святости, превалирует зрительная модальность: запахи прозрачны и чисты.
В эротических же контекстах чаще всего запахи персонифицируются, приобретая человеческие качества: они «нетерпеливы» и «настойчивы», обладают речью и способны подавлять волю героя.
Наполнены запахами мечты и воспоминания о прошлом. Само произведение – рефлексия над прошедшим, оно представляется настолько ярким именно за счет обилия обонятельных образов, поскольку кинестетические ощущения создают более вещественные воспоминания. Многие запахи, предстающие в памяти, описаны противоречиво: одновременно сладкие и едкие, притягивающие и пугающие. Амбивалентность разрешается тем, что воспоминания ценны как часть прошедшего, пережитого опыта.
Христианский контекст в романе довольно силен: само название, являющееся цитатой из 21 стиха Библии, система героев и образов, неоднократное цитирование святого Павла. На протяжении всего повествования Манжен, главный герой, ищет запах настоящей святости и тревожится, что находит его в итоге между женских ног. Цитата из 21 стиха включает мотив оправдания, Манжен прощает себя.
Обоняние становится синонимом чистого познания, что подкрепляется цитатами из Священного Писания. Герой чувствует носом, насколько чист или греховен какой-либо человек, однако сам он, как и Жан Батист Гренуй из «Парфюмера», не имеет запаха. И если герой П. Зюскинда скорее старается спрятаться от своего «я», то Манжен, оставаясь для себя загадкой, стремится познать свою душу через окружающую действительность и конкретные чувственные образы. Мотив поиска себя становится объединяющим для всего остального.
Жак Шессе, лауреат Гонкуровской премии, находясь в постоянном диалоге и полемике со священными книгами, создает провокативный роман на стыке автобиографизма и вымысла.

Объективация, символизация, экзистенциальная философия, познание

Отношениям двух крупнейших «философов экзистенции» XX века, Габриэля
 Марселя и Николая Александровича Бердяева, в отечественной науке
 посвящены немногочисленные тексты, среди которых особенно ценны
 работы исследователя, переводчика и автора важнейших работ о Марселе В.П. Визгина.
 Они позволяют пролить свет на некоторые обстоятельства
 встреч и общения двух мыслителей, их отзывы и впечатления друг о друге. Марсель, будучи младше Бердяева на 15 лет, знакомится с русским философом на собраниях парижских интеллектуалов и впоследствии не раз даст высокую оценку наследию «одного из
 главных свидетелей той свободы духа, которой сегодня угрожают со всех
 сторон». Детали биографического характера позволяют перейти к
 анализу и сравнению их философских взглядов, в том числе к проблематизации и критике понятия «объективации». Несмотря на то, что со стороны Бердяева, Марселю было отказано в статусе подлинного «экзистенциального философа», тезис о губительной силе
 объективирующего взгляда для живой творческой мысли оказывается
 близким обоим авторам. Для каждого из них особенно ценной являлась
 возможность познания, состоящая не просто в «отражении объективных
 реальностей», а в доступе к тайне человеческого существования. Объект,
 как продукт искажающего взгляда на действительность, для них
 является опасной иллюзией: ложной «символизацией» для Бердяева и
 «разрывом с целостным человеческим опытом» для Марселя.
 Для Бердяева объективация есть неутешительный результат
 активности духа, его застывшее «символическое воплощение». Таким
 образом, объективированным, а значит деградировавшим и «падшим» у
 Бердяева оказывается само бытие. Согласно французскому философу, в
 результате объективации как ложного отношения к бытию, последнее,
 скорее, останется безразличным к этой процедуре мышления. Бытие «не деградирует», а мы в качестве активных субъектов теряем к нему доступ и в конце концов оказываемся в мире, лишенном «тайны». Пространством, где возможно необъективирующее размышление, для Марселя становится театр и его собственные пьесы: ведь наука и философский язык (особенно тот, что пропитан духом рационализма) – гораздо более уязвимы и попадают в ловушку «объективации» несравненно чаще языка драматургии.

Ромен Роллан о Панаите Истрати (неизвестные письма Роллана сибирскому писателю Г. Вяткину)

Роллан, Горький, П. Истрати, Г. Вяткин, М. Ганди, сибирские писатели в 1920-1930-е гг.

Письма сибирским писателям, написанные в апреле 1928 г. – малоизвестный, но значимый эпизод в отношениях Р. Роллана с СССР. Они были написаны по просьбе Горького в письме к Роллану от 23 марта 1928 г. Просьба Горького была связана со скандалом, разразившемся в эмигрантской прессе в Париже в это время. Приветствие Роллана должно было привлечь внимание Запада к молодой советской литературе Сибири. В ответ Роллану пришло несколько писем сибирских писателей, группировавшихся вокруг журнала «Сибирские огни». В переписку с Ролланом вступил, в частности, Георгий Вяткин (1885-1938, репрессирован) – сибирский поэт, писатель, драматург, публицист. Активный участник литературных процессов в Сибири, один из основоположников современной сибирской литературы. Вяткин был близко знаком с И.А. Буниным, А.И. Куприным, А.А. Блоком, А.Н. Толстым, Б.К. Зайцевым, А.М. Горьким, В.Ф. Комиссаржевской и другими крупными деятелями Серебряного века России. Сохранившиеся в Отделе рукописей два письма Роллана написаны Вяткину с интервалом в шесть лет. В них Роллан обсуждает две важные темы, находившиеся в то время в центре внимания европейской общественности. В первом письме (от 14 августа 1928 г.) речь идет о поездке в СССР писателя Панаита Истрати: «балканского Горького», по словам Роллана (Rolland R. Un Gorki balkanique // Europe. 1923. № 7. P. 257–259). Роллан предполагает, что Истрати, находившейся в СССР шестнадцать месяцев (с перерывами с октября 1927 по февраль 1929, то есть практически весь 1928 год), посетит и Сибирь и, в частности, Новосибирск, жителем которого был Г. Вяткин. Однако Истрати за шестнадцать месяцев своего пребывания в СССР, до Сибири не доехал, так что встреча Вяткина и Истрати, которую планировал Роллан, так и не состоялась. В письме Вяткину Роллан представляет Истрати как своего друга, творчество которого он ставит выше творчества современных ему писателей Запада. Особенно Роллан подчеркивает такие черты личности Истрати, как независимость и бесстрашие духа. Во втором письме (от 23 мая 1934 г.) Роллан дает уже совершенно другую характеристику писателю, обсуждая результаты его путешествия по стране Советов, закончившегося скандальной публикацией книги «К другому пламени» (1929), отразившей изменившееся отношение Истрати к происходившему в СССР. Максимализму Истрати Роллан противопоставляет концепцию мирного противодействия власти, связанную с деятельностью Махатмы Ганди. Последователь идей Толстого, Махатма Ганди – кумир Роллана: в письме Вяткину он разъясняет, что именно ценно в опыте Ганди и как может им воспользоваться человечество.

Ф.М. Достоевский ; Страсбургский Университет ; Издательство Имка Пресс ; Жак Катто ; Мишель Нике ; Жан-Луи Бакес ; Юлия Кристева

Сто лет назад знаменитый писатель Андре Жид, большой знаток сочинений Достоевского, прочитал о нем в помещении тогдашнего авангардного театра Старой Голубятни шесть лекций, привлекших внимание французской литературной элиты. Отметим, что переводы сочинений Достоевского появились довольно быстро после его смерти. Первый перевод вышел в 1886 г. В знаменитой книге Русский роман (1886) Мельхиор де Вогюэ посвятил Достоевскому целую главу. Празднование двухсотлетия писателя происходило в другом контексте. Дело в том, что за сто лет возросло число тех, кто изучал русский язык и, следовательно, интересуется русской литературой и культурой. Первое значительное мероприятие было проведено в Страсбургском Университете, одном из оплотов русистики во Франции. В октябре 2021 г происходила трехдневная конференция под названием: Les Spectres de Dostoievski (Достоевский и его призраки). В ней приняли участие около двадцати ученых из разных французских университетов и еще несколько русских ученых. Одновременно вышло в свет несколько исследований, о которых теперь пойдет речь. В преддверии этих публикаций прошло несколько встреч с их авторами в помещении издательства Имка Пресс. Публика ознакомилась с пятью самыми существенными работами современных французских специалистов. Это Dictionnaire Dostoievski (Словарь Достоевского) профессора. Мишеля Нике - настоящая энциклопедия с изложением каждого произведения русского автора и подробными сведениями о realia и понятиях его времени. Создатель французской школы специалистов по изучению Достоевского покойный профессор Жак Катто (1935-2013) мог бы гордиться своими учениками. Его исследование о творчестве Достоевского La Création littéraire chez Dostoievski (1978) воодушевило исследователей нового поколения, таких как Мишель Ельчанинов с его книгой Dostoievski et le corps (Представления о теле у Достоевского) или профессор Жан-Луи Бакес, который изучает стилистику русского писателя на стыке философии и риторики: Dostoievski et la logique.( Использование логических оборотов у Достоевского ) Эта тема также воодушевила независимую исследовательницу Юлию Кристеву, писательницу, филолога и психоаналитика. Она не могла не заинтересоваться внутренним миром юбиляра и предлагает читателям книгу под названием: Dostoievski face à la mort ou le sexe hanté du langage (Достоевский перед лицом смерти или чувственная одержимость слова). Нельзя обойти вниманием титаническую работу Андрея Марковича, с его уже почти законченным проектом нового перевода всех произведений Достоевского. Конечно, во Франции прошли еще и более скромные мероприятия, но самый существенный вклад в празднование двухсотлетия гениального писателя внесли университетские круги.

Ключевые слова: Серебряный век, культурный трансфер, Марина Цветаева, цветаеведение, переводимость

Систематическое изучение творчества Марины Цветаевой началось на Западе (и в первую очередь в США) задолго до России, где литература иммиграции была практически исключена из литературного и культурного анализа. Так, двухтомник прозы Цветаевой вышел в Нью-Йорке в 1953 году; в СССР издание "Избранных произведений", подготовленное В. Орловым и дочерью Цветаевой Ариадной, вышло в 1961 году тиражом 2500 экземпляров. Первое крупное исследование А. Саакянц (А. Саакянц. М. Цветаева: Страницы жизни и творчества (1910-1922)) появилось в 1986 году. В США двадцатью годами ранее была опубликована книга С. Карлинского "Марина Цветаева: её жизнь и творчество". Во Франции публиковать переводы Цветаевой и исследовать ее творчество стали в 80-х гг. ХХ века. Исследования продолжаются и сейчас - Александра Свинина в 2009 г. сняла фильм о Марине Цветаевой, несколько лет назад во Франции была создана ассоциация Etoiles Averses, которая регулярно проводит литературные встречи, посвященные поэтессе. Исследования творчества М. Цветаевой можно разделить на четыре основных хронологических этапа: 1940-1970-е годы; 1980-е годы; конец 1980-х годов с поворотным моментом в 1992 году, к столетию М. Цветаевой; современный этап после 1992 года. Каждый этап особенный, первый связан с работой на Западе русских эмигрантов, что приводит к публикации текстов М. Цветаевой. 1980-е годы характеризуются консолидацией исследований творчества М. Цветаевой и публикацией многочисленных переводов большинства ее работ, и именно в этот период закладываются основные направления нынешних исследований. 1992 год был чрезвычайно важным, так как были проведены два международных коллоквиума. Современный этап позволяет исследователям заполнить пробелы в изучении биографии и историко-культурного контекста, которые не были очевидны до этого периода. Во Франции творчеством Марины Цветаевой занимались такие исследователи, как Вероник Лосски, Татьяна Викторофф, Элен Анри и др. В докладе мы уделим особое внимание французской рецепции творчества поэтессы, рассмотрим некоторые переводы на французский язык, расскажем о том, как сама Марина Цветаева определяла язык и поэзию, а также представим последний сборник научных работ "Марина Цветаева и Европа", вышедший в декабре 2021 года в издательстве EAC в Париже под нашей редакцией.

L’engagement d’Anatole France en faveur du peuple russe s’inscrit dans une histoire culturelle d’ordre politico-idéologique concernant l’internationalisme. Elle commença avec la révolution prolétarienne française de 1848 et le mot d’ordre qui conclut le Manifeste du Parti communiste des allemands Marx et Engels : « Prolétaires de tous pays, unissez-vous ! ». Cette histoire se poursuivit par la constitution des trois Internationales successives (1864, 1889 et 1919) puis par le Congrès de Tours, en 1920, aboutissant à la scission entre ouvriers socialistes et les communistes. Le krach boursier mondial de 1929 et les dix ans de la Grande dépression affaiblirent les principes internationalistes et prolétariens du couple franco-russe. Dans ce cadre (1848-1939), la solidarité entre les peuples était un des enjeux majeurs de l’académicien et président-fondateur du PEN-Club français Anatole France. Il défendait les libertés d’expression et le respect de la vie humaine dans un combat concernant les questions sociales en Russie de 1897 à sa mort en 1924. Le premier axe expose la liberté de parole sous l’angle des grèves estudiantines, des revendications des travailleurs et des persécutions des intellectuels. Le second présente la notion de l’altérité par rapport au paupérisme, aux maladies et aux perspectives sociales modernes. En particulier, Anatole France soutint un film de 1921, tourné par le Docteur Nansen, mettant en évidence un cas d’Holodomor méconnu. Les images montrent une population ukrainienne et russe affamée. Le but était de stimuler l’élan solidaire entre les peuples pour aider la population mourant de faim. Toute sa vie durant, Anatole France mena une lutte sociale dont le dossier se trouve dans Trente ans de vie sociale, quatre volumes dans lesquels son engagement en faveur des défavorisés est patente. À partir de la fin du XIXe siècle, il examina les événements en Russie qui témoignaient d’un bouleversement social et intellectuel. Claude Aveline a réuni l’ensemble des écrits sociaux de l’écrivain français juste après la Seconde Guerre mondiale dans quatre volumes qui couvrent les années 1897 à 1924. Une étude statistique met en évidence la présence récurrente presque chaque année de textes en rapport avec la Russie envisagée soit de manière générale soit en rapport avec la question sociale entre 1901 et 1922. Quel but poursuivait l’académicien français dans cette réception et représentation de l’autre ? On se rend compte que plus de la moitié des préoccupations d’Anatole France sur la Russie concerne d’une part les valeurs de la liberté d’expression et d’autres part le respect de la vie.

Русская девушка как символическая фигура в декадентском романе Жозефена Пеладана "Любопытная"

В своем известном эссе «Что такое искусство?» (1897-1898) Лев Толстой упоминает в числе прочих «декадентов» и Жозефена Пеладана (1858-1918), плодовитого писателя и теоретика искусства, а также практикующего оккультиста.
Речь в докладе пойдет о романе Пеладана «Любопытная» («Curieuse !»), изданном в 1886 году в рамках «этопеи» «Латинский декаданс» («La Décadence latine (Éthopée)»). Этот огромный цикл, выходивший с 1884 по 1925 год и включающий 21 роман, создавался параллельно с циклом текстов, посвященных вопросам эстетики и получивших общее заглавие «La décadence esthétique (1882-1898).
Роман «Любопытная» представляет собой довольно сомнительное с художественной точки зрения произведение, нещадно эксплуатирующее топосы, характерные для эпохи fin de siècle. В центре романа художник, философ и оккультист, чья фамилия - Небо (Nebo) – вроде бы восходит к халдейскому языку, но при этом имплицитно отсылает и к русскому слову. Совпадение, которое вряд ли можно назвать случайным, принимая во внимание ту роль, которая отведена в романе русской девушке с аристократическим титулом «принцесса Рязанская» и «типично русским» именем Поль. Впрочем, не стоит упрекать Пеладана в незнании российских реалий: имя Paule позволяет писателю подчеркнуть андрогинную природу девушки, которая проявляет себя, в частности, в многочисленных сценах травестийного переодевания. Для Пеладана притягательность образа Поль заключается прежде всего не в восточной экзотике, которая ее окружает. Пеладан не пишет роман «из русской жизни», он пишет роман о парижском эстете-декаденте Небо, который сталкивается с российской экзотикой «на своей территории». «Любопытная» - это роман воспитания, и Небо выполняет в нем роль Вергилия, который водит свою ученицу Поль по кругам парижского ада. Цель этого путешествия – освободить эротическую энергию, которой наполнена Поль, но затем тут же сублимировать её в энергию духовную. Понятно, что, участвуя в такой инициации, учитель сам подвергается соблазнам, и две последующих романа – «L'initiation sentimentale», явно отсылающий к Флоберу, и «A cœur perdu» – будут тому свидетельством, однако в «Любопытной» роли в паре распределены совершенно однозначно: Небо, наследник классической культуры Запада, принуждает Поль покинуть особняк её русской тетки с его неизбежным самоваром и окунуться в стихию современной жизни, которая скрывает за своей кажущейся хаотичностью структуру нового символического порядка.

Christine de Pizan, réception, Russie, France, féminisme, Moyen Age, littérature médiévale, femme de lettres.

Notre contribution vise à mettre en lumière la réception de l’œuvre de l’écrivaine médiévale Christine de Pizan (1364-1430) en Russie, le problème qui n’a jamais été étudié auparavant. Redécouverte au début du XXe siècle, cette première femme de lettres française à vivre de sa plume suscite l’intérêt croissante, et ce à l’international. Or, cette personnalité reste assez peu connue du public russophone. L’absence de ses manuscrits dans les bibliothèques russes l’a exclue pour longtemps du domaine de recherche scientifique, et les traductions de ses textes en russe ne sont jusqu’à aujourd’hui que très fragmentaires. Néanmoins, nos recherches prouvent que Christine est connue en Russie à partir de l’époque des Lumières ; depuis, elle y est traduite, publiée et critiquée, même si ces publications sont en minorité absout par rapport aux telles figures de son temps comme Guillaume de Machaut ou Eustache Deschamps par exemple. En premier lieu, nous allons nous arrêter sur la diffusion et la disponibilité des textes christiniens en Russie qui en somme restent très insuffisantes. Le pays ne possède aucun manuscrit christinien contemporain à l’auteure, tandis que ses traductions russes vers ce moment restent au nombre de trois : deux échantillons poétiques (1914, 1999) et une seule traduction de sa prose (1991). En deuxième lieu, un aperçu des parutions spécialisées et populaires datant de l’Ancien régime, de la période soviétique, post-soviétique et contemporaine nous permettra de tracer les modalités principales de la réception de l’œuvre et l’image christinienne par le lecteur russophone. Nous allons montrer que « le portrait » russe de Christine subit la même évolution qu’à l’étranger : de la femme-érudit, poétesse lyrique et historiographe la créatrice se transforme en penseur politique et « première féministe ». Nous allons résumer qu’à cette étape, la réception de Christine de Pizan peut être qualifiée comme réactive et consiste essentiellement en critique littéraire. Parmi les ouvrages critiques concernant Christine les plus représentatives sont ceux des médiévistes (I. Malinine, E. Elizarova) et des philologues russes (V. Chichmaref, L. Evdokimova). Les publications russes en histoire féministe et genre, quoiqu’assez enthousiasmés par la personnalité de l’écrivaine, sont malheureusement trop souvent imprécises du point de vue factuel. En somme, le sujet encore si peu exploré en Russie nous semble assez prometteur pour qu’on puisse attendre de nouveaux travaux sur l’écrivaine dans le prochain avenir.

Анри де Кериллис, "Из Парижа в Москву на самолете": необычный травелог и судьба его автора

Доклад продолжает серию выступлений на «Французских чтениях», посвященных рецепции советских реалий 20-30-х гг. французскими авторами, посещавшими в то время СССР. Здесь особое место занимает книга «Из Парижа в Москву на самолете» известного французского журналиста Анри де Кериллиса (1889-1958), изданная в Париже в 1934 году. Не только благодаря «способу передвижения», еще редко используемому в то время, но и по своему подходу к советским реалиям и связанным с ним целям и задачам, которые ставил перед собой автор. Книга представляет собой серию репортажей о пребывании в СССР, дополненных политической аналитикой. Оказавшись в стране Советов, журналист интересовался самыми разными аспектами советской действительности, посещал официальные приемы, церкви, колхозные столовые, брал интервью у видных военачальников (маршала А. Егорова), беседовал с руководителями советской дипломатии (М. Литвиновым, Н. Крестинским). При этом Кериллис не скрывал своих правых политических взглядов и демонстрация советских достижений не сделала его сторонником сталинского «социализма», как произошло с рядом западных интеллектуалов, посетивших СССР. Однако, в отличие от многих французских правых, Кериллис был убежденным антифашистом и считал необходимым союз Франции с СССР для противостояния набирающей силу нацистской Германии. Убедить в необходимости такого объединения французское общественное мнение – именно в этом видел автор книги свою основную задачу. Будучи участником Первой мировой войны, Кериллис стремился не допустить повторения вооруженного конфликта, и этой цели была подчинена вся его общественная и журналистская деятельность в 30-е гг. В 1936 г. он избирается депутатом Национального собрания, активно выступает за невмешательство Франции в гражданскую войну в Испании. В 1937 г. уходит из «Эко де Пари», где был политическим обозревателем, и основывает собственную газету «Эпок», которая быстро обретает влияние. В 1938 г. единственный из правых депутатов парламента голосует против Мюнхенских соглашений, в которых видит пролог к грядущей войне. После разгрома Франции эмигрирует в США, где в 1943 г. издает свою наиболее известную книгу «Французы, вот правда», анализ событий 1936-1940 гг., по своей взвешенности и искренности разительно отличающийся от другой подобной литературы, «born on defeat». После освобождения Франции из-за политических и личных разногласий с Ш. де Голлем Кериллис на родину не вернулся в умер в США. Таким образом, книга А. де Кериллиса «Париж-Москва на самолете» представляет собой не только путевой дневник или репортаж, в ней нашла выражение гражданская позиция ее автора – стремление не допустить войны и преградить путь нацистской угрозе, - которую он неуклонно отстаивал на протяжении ряда лет, критических для судеб Европы и мира.

Образ болезни и больного во французских и русских автобиографических комиксах

Осмысление болезни является популярной темой во французском комиксе, где присутствует элемент автовымысла — один из самых первых и знаменитых французских автобиографических комиксов «Священная болезнь» Давида Б, изданный в конце 90-х (l’Ascension du Haut Mal, David B., 1996-2003), рассказывает об эпилепсии брата автора. 
 
 Данный комикс является одним из основополагающих произведений, благодаря которым всего за пару десятков лет во французском комиксе сложилась богатая традиция автовымысла вообще и «комикса о болезни» в частности. Однако следует отметить, что многие авторы, включая самого Давида Б., в первую очередь интересуются возможностью описать с помощью комикса психологические и социальные последствия болезни, а не физическое страдание. 
 Перевод «Священной болезни» и ряда других комиксов на русский язык в начале 2010-х годов повлек за собой вначале бум комикса c элементами автовымысла среди русскоязычных читателей, а затем и разрастающуюся на данный момент волну российского автобиографического комикса, в том числе и такого, где одной из центральных тем становится болезнь. 
 В рамках настоящего доклада, посвященному сопоставительному анализу французского и русского комикса, которому пока уделено мало внимания в научном сообществе, будут рассмотрены комиксы французского автора Элоди Дюран (La Parenthèse, Élodie Durand, 2010) и российской комиксистки Юлии Никитиной ( «Полуночная земля», 2019 и «Дневник Штормов», 2019), объединённые темой болезни. 
 
 Несмотря на очень разный личный опыт авторов и окружающую их культурную среду, комиксы объединены не только темой, но и похожим подходом к ней. 
 Оба автора изображают болезнь в качестве существа, которое нападает на персонажей и взаимодействует с ними. 
 
 Кроме того, парадоксально, оба автора изображают врачей и лекарства в негативном свете, не как источник исцеления, а как противников, которые ограничивают и отделяют персонажей от других людей и мира. Таким образом, во всех произведениях автор-персонаж оказывается в изоляции и постоянном состоянии войны: с одной стороны нападает болезнь, с другой — врачи. 
 При рассмотрении как вербального, так и визуального аспекта данных комиксов напрашивается вывод о том, что авторы стараются донести до читателя что главный ужас любой болезни заключается в том, что этот опыт изолирует от окружающих.

Символ; символизм; рецепция; драма; Морис Метерлинк; Андрей Белый

Андрей Белый, известный русский символист, был современником Мориса Метерлинка, интересовался творчеством бельгийского драматурга и признавал его вклад в развитие символизма и театра.
Период пристального внимания Андрея Белого к творчеству «бельгийского Шекспира» – 1891–1902 годы. В это время русский автор переводит поэтические тексты Метерлинка, посвящает ему стихотворение, активно знакомится с его драмами. После 1902 года Андрей Белый переходит к критике драм бельгийского драматурга в своих статьях о теории символизма. Он пишет, что его символы оторваны от реальности. По мнению автора, этот разрыв объясняется тенденциозностью текстов Метерлинка. Белый критикует его попытку детерминировать мир через символы, являющиеся лишь аллегориями. Эта идея выражена в статье «Вишнёвый сад» (1904), где автор анализирует мистический и реалистический символизм. Белый называет символизм бельгийского автора мистическим, потому что его символы не отсылают читателя к действительности. Метерлинковский символ – это знак, наполненный мистическим содержанием, он сосредоточен на самом себе, его трудно идентифицировать и соотнести с объектом в реальности. Характеризуя стиль письма бельгийского драматурга, Андрей Белый подчёркивает трудность восприятия и непрозрачность символов, необходимую для обозначения невыразимого содержания.
Мы можем выделить следующие характеристики символа, по мнению Белого: 
1. Тенденциозность символа.
2. Аллегоризм.
3. Непрозрачность символа. 
4. Субъективность символа.
В работах «Смысл искусства» (1907) и «Между двух революций» (1934) Белый определяет символ как «неразложимый комплекс abc», где (a) ­­­­– «формосодержание», «единство, соединяющее мир внешнего и мир внутреннего опыта», (b) – форма («последовательность явлений видимого мира») и (c) – содержание («последовательность переживаемого сознания»). По мнению автора, в символистских драмах Метерлинка понятие художественного единства (а) отсутствует. Существует связь (b) и (c) – это связь между предметом видимости и переживанием от него. Таким образом, чем чётче автор углядывает связь между видимым объектом и переживанием, тем большее соответствие достигается между ними. Белый утверждает, что отличительные черты символистских драм Метерлинка – это аллегоризм и иллюзионизм.
Поскольку мистический символ оторван от жизни и сосредоточен на самом себе, драмы бельгийского автора не реализуемы на сцене. Метерлинковский символизм основан на индивидуальном переживании, которое актёры и режиссёр не должны интерпретировать. Таким образом, Белый признаёт талант бельгийского драматурга в развитии символизма, и одновременно считает, что его творчество трудно для понимания.

«Свободная дисциплина» в романе Жоржа Дюамеля «Наставники» (1937)

Ж. Дюамель, роман «Наставники», интеллектуальная элита, мэтр, «свободная дисциплина»

Интерпретация и решение проблемы преемственности в искусстве и науке имеет исторический и поколенческий характер. Роман Ж. Дюамеля «Наставники» входит в десятитомный цикл «Хроника семьи Паскье» (1933-1945) о становлении французской интеллектуальной элиты в первой трети ХХ в. Написанный в 1937 г. роман отражает присущее поколению писателя представление о роли наставника (мэтра) в формировании интеллектуальной элиты, которую писатель видит как «аристократию духа», представленную выдающимися личностями (вождями и наставниками), подающими примеры для подражания и принципы для своих преемников. Дюамелю близок роллановский призыв «Пусть нас овеет дыханием героев» из предисловия к «Жизни Бетховена» (1903). О важности примера выдающихся личностей в социальной жизни, писал еще социолог Ж.-Г. де Тард, владевший умами поколения молодежи, к которому принадлежал Дюамель. Продолжая и развивая идеи де Тарда, А. Бергсон, философ, всегда привлекавший моралиста Дюамеля, в своем последнем труде «Два источника морали и религии» (1932) подчеркивал роль пророков и мистиков в обновлении общества. В межвоенный период вопрос о роли мэтров был конкретизирован и переведен в плоскость отношений между старшим и младшим поколениями, наставниками и учениками в статье Ф. Мориака «Молодой человек» (1926), где выражена тревога за нравственные судьбы послевоенной молодежи, не нашедшей моральной поддержки и опоры в лице старшего поколения. Мориак полагает, что мэтры превратились в узких специалистов, сосредоточенных на передаче знания своего предмета, но не моральных принципов. Этот упрек был подхвачен Даниэлем-Ропсом в статье «Обвинение мэтрам» (1933). Дюамель ответил им статьей «Мэтры и оракулы» (1933), где утверждал, что мэтр, наставник отнюдь не оракул и не пророк, несущий ответственность за судьбы нового поколения. Из оппозиции понятий «учитель», «наставник» и подразумевающих абсолютизацию их личности понятий «вождь», «гуру», «пророк», «оракул» вытекает дилемма свободы и несвободы, противопоставление свободомыслия ученика, который только сам отвечает за свои деяния, жесткой дисциплине, подчинению, слепой вере в догму. Для Дюамеля истинный мэтр тот, кто, не снимая бремя ответственности со своего последователя, предоставляет ему свободу выбора, мысли и действия. Эту рефлексию Дюамель положил в основу романа «Наставники», герой которого молодой биолог Лоран Паскье, наблюдая за своими учителями, выдающимися учеными Шальгреном и Ронером, приходит к пониманию разницы между интеллектуальным и духовным служением. Его жизненным принципом становится «свободная дисциплина», которую индивидуалист Лоран понимает как право самому выбирать своих наставников, сохраняя независимость суждений и критический взгляд ученика, но не слепого подражателя.

В начале XIX века в европейской культуре наблюдается всплеск интереса к жанру легенды, фольклорной и религиозной, что приводит к формированию легенды как литературного жанра. Во французской культуре восприятие понятия легенды имеет ряд особенностей. Легенде во Франции XIX века не придается того прикладного значения, какое она имела в Германии: биографии святых рассматриваются не столько как религиозный инструмент, сколько как эстетический феномен, как памятники культуры, (А. Сарду, Т.-Э. Вильмарке), нуждающиеся в сохранении и передаче потомкам. В качестве фольклорного текста местные легенды не играют столь существенной роли во французской словесности XIX века, как, например, в британской культуре. Однако исследования корпусов средневековых текстов, собирательно называемых легендой, занимают важное место в филологической науке, в частности, в компаративистике (Э.-Л. Бурнуф, Л. Моланд, Г. Парис). Легенде отводится значимая роль в истории литературы: она воспринимается как переходный этап от церковной литературы к литературе на национальном языке. Наконец, легенда проникает в историографию и является важным дополнением официальной истории или ее альтернативной версией, обращаясь к мотивам поступков исторических деятелей (Ф. Гоннард, Ф. Манде). На рецепцию легенды оказало серьезное влияние творчество Виктора Гюго, для которого легенда и в ранний, и в поздний период была значимым явлением (книга «Рейн», поэтический цикл «Легенда веков»). Кроме того, сыграли свою роль распространение во французской культуре натурализма и позитивизма: легенда становится своеобразным ответом на прозу жизни. В целом во французской культуре легенда занимает важное место в эстетической оппозиции поэзия – проза. Она является тем понятием, которое собирательно обозначает разножанровые произведения фольклора и литературы, не подчиняющиеся законам логики, рассудочности, а наоборот, рассматриваемые как высшее проявление народной фантазии. Это понимание в сочетании с христианской традицией словоупотребления обусловливает особенности формирования легенды как жанра литературы XIX века. Дань легенде отдают многие мастера слова: Ш. Нодье, Ж. Санд, А. Франс, А. Доде, Г. Мопассан, но легенда становится не центральным жанром, а своего рода побочной линией в истории литературы. Используя горизонт читательских ожиданий, вызываемых словом légende, авторы апеллируют к освященной традицией истине и обновляют ее.

Образ детства в мемуарно-автобиографической прозе французского романтизма: Ф.-Р. Де Шатобриан и Жорж Санд

Автобиография, образ ребенка, детство, воображение, самоидентификация.

Рассказ о детстве как элемент автобиографизма появляется в мемуарном повествовании уже в XVII веке, однако неотъемлемой составляющей личной истории он становится благодаря Ж.-Ж. Руссо, который в «Исповеди» (1782) создает модель повествования о детстве. Описание детских лет у него задает тон всему повествованию, так как именно оно формирует образ героя автобиографии, акцентируя главные качества, которые предопределяют его характер и судьбу. У романтиков тема детства получает дальнейшее развитие, прирастая новыми смыслами. В ней воплощается извечный романтический конфликт между идеалом и действительностью, при этом детство предстает как самоценный отрезок жизни, а образ ребенка становится более индивидуализированным. Вслед за Руссо романтики творят культ детства как «золотого века», невинности, максимума потенциальных возможностей, которые будут утрачены по мере взросления. 
 Размышляя о формировании своей личности, о своем писательском предназначении, и Шатобриан в «Замогильных записках» (1848), и Жорж Санд в «Истории моей жизни» (1854-1855) особое внимание уделяют рассказу о детстве. Усваивая руссоистскую модель, они значительно развивают ее и модифицируют в соответствии со своими творческими установками. Оба обращают внимание на ситуации, маркирующие детство как невинную и безмятежную пору, исполненную ощущения тайны и волшебства. Это и чувство единения с природой, и замок как сказочный локус, и завораживающее зрелище открытого огня, и будоражащие детское воображение народные песни и легенды. При этом очевидны и существенные различия как в интерпретации личного опыта, так и в способах его художественного воссоздания. Шатобриан рисует в мемуарах образ одинокого скитальца, отмеченного печатью исключительности. Отсюда подчеркнутая отстраненность как от сверстников, так и от родителей, чья внешне почтительная, но уничтожающе объективная характеристика ужаснула современников писателя. Единство с природой, напротив, абсолютизируется: окружающий мир представляется райским садом, а цветущая яблоня превращается в образ воплощенного счастья. Воссоздаваемый в мемуарах мир детства исполнен поэзии и одновременно проникнут тоской о невозвратимо прошедшем времени. Жорж Санд, напротив, стремится создать универсальный образ детства, сравнивая свои воспоминания с позднейшими наблюдениями за своими детьми и внуками, а также апеллируя к читательскому опыту, скрупулезно воспроизводит разнообразный вещный мир, окружавший ее в раннем детстве, подробно описывает своих кукол, наряды, страсть к переодеванию, говорит об увлечении волшебными сказками.И если Шатобриан из всей биографии вычленяет отдельные периоды, важные для его личностного становления, то Жорж Санд вся жизнь с ее домашними хлопотами, болезнями и треволнениями представляется достойной воспроизведения.

Красная шапочка, Ш.Перро, трансфикциональность, возможный мир, современные версии

«Красная шапочка», написанная Ш.Перро в 1695 г., остается одной из самых известных и востребованных впоследствии сказок. Однако мало кто знает подлинную историю французского автора, смешивая ее с более поздней версией братьев Гримм. У Ш.Перро добрые охотники (или дровосеки) не спасают девочку и бабушку, а сказка завершается поэтическим моралите, предостерегающим молоденьких девушек от знакомства с коварными обольстителями. Сказка XVII века адресована не только детской аудитории, и современные ее прочтения используют этот двойной смысл. Безусловно, большинство новых вариантов адресовано детям (во Франции почти каждый год появляются новые «Красные шапочки»), однако некоторые авторы пишут сказки для взрослых. Породив огромное число продолжений, подражаний, переписываний, персонаж девочки в красной шапочке давно стал трансфикциональным. Термин трансфикциональность был предложен в 1996 г. Ришаром Сен-Желе (R. Saint-Gelais), который подробно развил его в монографии Fictions transfuges. La transfictionnalité et ses enjeux. ( Paris: Éditions du Seuil, 2001). Сен-Желе дает такое определение трансфикционалльности: феномен, согласно которому как минимум два текста имеют отношение к одному и тому же художественному тексту, будь то реприза персонажей, продолжение действия или одинаковый фикциональный мир. При этом простого сходства недостаточно, необходима полная идентичность или заявка на идентичность. М-Л.Райян предлагает 5 критериев, которые позволяют отличать трансфикциональность от сходных литературных явлений (аллюзия, влияние, заимствование, имитация): 1) трансфикциональность основывается на отношении между двумя различными текстами; 2) эти два текста должны изображать различные, но имеющие родственные отношения миры; 3) авторы должны быть разными; 4) предполагается, что читатель знаком с прецедентным текстом; 5) трансфикциональность не стремится деконструировать или демистифицировать мир прецедентного текста, но, напротив, пытается сохранить его иммерсивную силу (M.-L. Ryan « La transfictionnalité dans les médias » // La fiction, suites et variations. Québec : Nota Bene, 2007). Трансфикциональность позволяет выйти за границы изначального текста и создавать новые возможные миры известных героев, что ярко представлено в современных версиях «Красной шапочки». Во всех сказках присутствуют два главных героя – Красная шапочка и Волк, как правило девочка одета в красное (анорак, плащ, вся одежда), но в отличие от первоначальной версии именно она оказывается более хитрой, а часто и более жестокой нежели волк и одерживает победу. Современные Красные шапочки остаются в живых, а зачастую и влюбляются в Волка, реализуя смысл моралите сказки Ш.Перро.

Роман Шань Са «Играющая в го» с точки зрения  концепции экзистенциальной коммуникации

Роман Шань Са построен как как последовательное чередование исповедальных голосов противопоставляемых друг другу главных героев, данная структура имитирует игру в го, в которую два игрока играют камнями разных цветов. Связи, выстраиваемые автором между фрагментами текста, показывают точки схождения противоположностей, демонстрируют возможность коммуникации. Герои выражают через себя противоположные культуры и типы мышления, в их образах прочитывается оппозиция между национализмом и космополитизмом, иерархией и хаосом. Кроме того, роман предполагает возможность прочтения сквозь призму гендерных исследований: в этой оптике пара контрастных персонажей может быть связана с оппозицией женского начала «инь» и мужского начала «ян», «солярный» и «лунарный» коды; сближение персонажей сопровождается сближением Солнца и Луны на уровне мотивной организации текста. Игра в го представляет собой ключевой для романа символический образ, буквализирующий идею о необходимости выхода за пределы бинарности для того, чтобы могла состояться продуктивная коммуникация с другим. Такой диалог в определенной степени созвучен проекту психобиографии Гюстава Флобера «Идиот в семье» Ж.-П. Сартра. Возможность постижимости другого человека философ связывал с воображением и эмпатией, противопоставляемой симпатии, оценочному суждению. Сартр хотел воссоздать Флобера, пользуясь воображением, позволяющим понять «стиль его экзистенциального проекта». Шань Са выстраивает в романе схожую концепцию, в которой ключевое место, однако, занимает не просто воображение, а игра, позволяющая побыть другим, понять тот выбор, который другой делает, находясь в игровом пространстве.

Отказ от репрезентации и новая чувственность: экзофикшн Мари Дарьесек и Камий Лоранс

экзофикшн, нарратив, гибридные жанры, французская литература, Мари Дарьесек, Камий Лоранс

Современная французская литература маркирована расцветом гибридных жанров. Одним из ведущих становится экзофикшн (фр. «ex»—вовне, снаружи + «fiction»—вымысел) — жанр, предполагающий вымышленное повествование о жизни реального/исторического персонажа (неологизм введен писателем Филиппом Вассе). В основе романов, относящихся к экзофикшну, лежит апроприация чужого опыта и вживание в чужую историю. Вместо цепи событий, организующей традиционный биографический роман, в экзофикциональном нарративе на первый план выходит заполнение лакун личным опытом повествователя, вместо репрезентации — «перцептивная автономия нарратора» (Lecomte Dauthuille 2018). Основными мотивами экзофикциональной прозы становятся как исследование чужой биографии и работа с архивом, так и аффективность, обнажающая связь рассказываемой истории с опытом субъекта. В экзофикшне знание уступает место чувственности, а нарратор оказывается активным участником «мира истории» (storyworld). Во французском литературоведении эта тенденция рассматривается в философской оптике (как симптом «феноменологического поворота» в романе), в жанровом отношении (как экзофикшн или «роман-исследование» (récit d’enquête)), а также через поиск особых нарративных средств, конструирующих данную жанровую модель. Основным фокусом предлагаемого доклада становятся два романа современных французских писательниц: «Etre ici est une splendeur» Мари Дарьесек (2016) и «La petite danseuse de quatorze ans» Камий Лоранс (2017). Несмотря на известный конфликт между писательницами (Лоранс обвинила Дарьесек в «психическом плагиате» после выхода романа «Tom est mort» в 2007 г.), в их творчестве обнаруживаются общие тенденции, в частности, почти одновременное обращение к экзофикциональному письму. В центре повествования обоих романов оказывается биография исторической личности — немецкой художницы-экспрессионистски Паулы Модерзон-Беккер в романе Дарьесек и танцовщицы парижской Оперы Мари Женевьев ван Готем, позировавшей для знаменитой скульптуры Дега, в романе Лоранс. Оба текста обнаруживают как схожие тематические зоны — в частности, реконтекстуализацию социальных и гендерных проблем и переосмысление статуса женщины в искусстве, — так и общие нарративные и жанровые конвенции. Это и гибридизация между романом, биографией и эссе, и особый статус нарратора, и авторефлексивные стратегии письма, и смешивание границы между «реальным» и «вымышленным». Однако особую роль играют отказ от репрезентации и поиск новой чувственности, подчеркивающие сингулярное измерение экзофикционального нарратива. В докладе будет предпринят анализ романов К. Лоранс и М. Дарьесек с позиций энактивистского подхода в когнитивной нарратологии и выявлены основные признаки гибридного жанра экзофикшн, работающего с опытом вчувствования в чужую историю.

Поль Клодель, католическое возрождение, французская литература XX века, художественный мир, Радость, Вера

Поль Клодель (1868-1955), французский поэт, прозаик, драматург, дипломат, , чье становление пришлось на период так называемого "католического возрождения" в культуре Франции. Неслучайно как справедливо отмечают Ален и Арлетт Мишель, открывающие католическое возрождение именем Клоделя, “Claudel doit beaucoup à la culture de son temps”. К 1910 году формируется так называемое течение “renouveau catholique littéraire” или “renaissance littéraire catholique”. В русскоязычном переводе термины звучат как «католическое возрождение». Литературное католическое возрождение объединяет подобные процессы, происходившие в Англии, Франции, Испании и иногда Соединенных Штатах Америки с середины XIX до середины XX века. Необходимо говорить о том, что литературное католическое возрождение в каждой из стран имеет свои предпосылки и представителей несмотря на то, что идеи писателей в разных странах можно очертить одним кругом – интересом к христианству, католицизму и Богу в первую очередь. Так, Поль Клодель интересуется авторами английского католического возрождения, читает их произведения, вступает в переписку с ними. В предисловии к антологии литературы католического возрождения Луи Шеня Клодель отмечает: «[…] cent trente-six ans après la publication du «Génie du christianisme» […] voici qu’un livre comme le vôtre est devenu possible. Et l’on peut presque dire qu’il n’y a plus de poésie en France que la poésie chrétienne. C’est un fait considérable». Клодель этим лишь подтверждает расцвет и укорененность католической литературы в тот период. В 1910 году духовный наставник Поля Клоделя, аббат Бодрийяр советует ему не публиковать «Полуденный раздел» и не ставить его на сцене. Экклесиастики упрекают авторов католического возрождения в излишнем чувственности и страстности, замешанной на автобиографизме. С одной стороны Клодель, вдохновленный этим движением, с другой стороны, противоречиво его оценивающий, и в конце концов оставшийся в лагере традиционалистов, создает свои первые поэтические произведения "Un Poëte regarde la croix", прозаические от "Ma conversion", "Réflexions et propositions sur le vers français" до художественного комментария к библейской книге "Paul Claudel interroge le Cantique des Cantiques", драму "Tête d'or", "L'Echange", "L'Annonce faite à Marie", завершив "Le Soulier de satin".

Жорж Нёвё – авангардный инсценировщик творчества Ф.М. Достоевского 1860-х годов

Жорж Нёвё, Ф.М. Достоевский, французская драматургия 1960-х годов, авангардная культура

Доклад «Жорж Нёвё – авангардный инсценировщик творчества Ф.М. Достоевского 1860-х годов» посвящен пьесе французского драматурга Жоржа Нёвё «Рулетка и Подполье», написанной и поставленной в Париже в 1960-х годах. Нёвё писал: «Нигде Достоевский не исповедовался более искренно и более трагически, чем в «Подполье». Эта новелла открывает перед нами двери внутреннего театра. Безымянный персонаж «Подполья», будучи в полном одиночестве, не перестает призывать и оскорблять воображаемого собеседника. Истощенный этой борьбой, он наконец выходит из своего логова и решает пообщаться уже не с призраками, а с живыми людьми. Но подполье преследует его и постепенно снова опутывает своими сетями. И когда он безумно влюбляется в молодую женщину Полину, он идет попытать удачи в казино, чтобы выиграть деньги и уехать с ней, он оказывается заперт в игровом зале, как в ловушке. Так побеждает подполье. И воображаемым собеседником, с которым он теперь будет разговаривать, окажется Рулетка, то есть случайность, судьба. Я создал вторую часть этой пьесы на основании новеллы «Игрок» (написанной вскоре после «Подполья») и писем самого Достоевского. Таким образом я хотел объединить в персонаже Полины героиню повести и женщину, которая была ее прототипом и которую тоже звали Полиной». Несмотря на то, что Нёвё подчеркивает в своей заметке связь пьесы не только с книгами, но и с историей жизни Достоевского, на самом деле эти ассоциации играют роль лишь культурных отсылок. В намерение драматурга не входит интерпретировать «Записки их подполья» или «Игрока»: он создает самостоятельное произведение, где он искусно использует литературные аллюзии для создания особого персонажа – человека своего времени (второй половины ХХ в.), безнадежно ищущего себя и свое место или свой путь среди других людей, и терпящего крах, как в суровом контексте жизни в нищенском углу, так и в игровых залах шикарной Германии. Анализируется случай театрального синтеза нескольких произведений Ф.М. Достоевского и элементов его жизни, в пьесе, созданной по принципам авангардного театра: нарушение «целостности» персонажа, гипертрофированная функция слова в сочетании с отрицанием традиционного для французской традиции театра слова, использование приема «театра в театре» для создания разных эффектов нарушения театральной иллюзии (в том числе и «пиранделлизм»). Инсценировка рассматривается в контексте творчества Ж. Нёвё как своеобразного «классика» французского авангарда 1920-1960-х годов, так и в связи с расцветом во Франции «нового театра», условно названного М. Эсслиным «театром абсурда». Интерпретация Ж. Нёвё существенно отличается от современных французских инсценировок («Игрока» и «Записок из подполья») своей специфической «литературностью».

Ж.-Ж. Руссо; преемственность в искусстве; музыка; литература; мелодия; гармония

В докладе рассматриваются теоретические взгляды Ж.-Ж. Руссо на эстетику музыкального искусства. Французский философ и писатель века Просвещения, будучи и музыкантом, оставившим после себя ряд инструментальных пьес, романсов и опер, среди которых наиболее известна опера «Деревенский колдун» (1752), много размышлял об эмоциональном воздействии музыкального произведения на слушателя, связи музыки и языка, о той роли, какая при сочинении музыки отводится мелодии и гармонии. Руссо в противоположность композитору Ж.- Ф. Рамо развивает собственную теорию о единстве мелодии, которой руководствуется в своих произведениях. Для того, чтобы взволновать слушателей, музыку надо петь, так как без помощи четко артикулируемого языка, она способна превратиться в последовательность лишенных значения красот-арабесков. Этого можно добиться, отдавая пальму первенства мелодии, поскольку именно в ней заложена сущность связного дискурса. В отличие от охватывающей всю совокупность голосов мелодии гармония, приводит нас в замешательство, ибо мы не можем проследить за разными голосами во всей их полноте. В докладе будет прежде всего показано, что сдержанное отношение Руссо к гармоническому письму парадоксальным образом мешает ему полностью порвать с классическим наследием. Конечно, перед лицом построенной на логике и основанной на гармонии интеллектуальной музыки Рамо Руссо выступает в первую очередь как мелодист. В противовес классикам философ становится рупором тех, кто видит в музыке настоящий язык страстей. Более того, он полагает, что существуют более приспособленные для выражения музыки языки, нежели французский. Согласно его теории мелодии французская музыка не является естественной, так как исполнена искусственных красот, имеющих мало общего с природой, ее создают композиторы, которые, по его утверждению. «более всего заботятся о гармонии (ибо) за отсутствием естественной красоты они вводят в нее красоту условную.» Тем не менее, опираясь только на постулат о природном единстве музыки и языка, Руссо не замечает, что невокальные музыкальные формы могут, как подчеркивал Дидро, также оказывать вызывающее смятение чувств эстетическое воздействие. Несмотря на вышесказанное, Руссо, несомненно, оказал влияние на последующее развитие эстетики в плане эмоционального воздействия искусства.

Южнокорейское прочтение романа «Опасные связи» Ш. де Лакло: драма и дорама

Французская литература, экранизация, рецепция, либертинаж, дорама

Доклад посвящен экранизациям романа «Опасные связи» (1782) французского писателя Шодерло де Лакло, осуществленным современными южнокорейскими режиссерами. 

 Фильм «Скрываемый скандал» (2003) Чже-ён Ли переносит действие в Корею XVIII века, конец правления династии Чосон, когда строгое конфуцианство сталкивается с проявлением новых убеждений. Несмотря на колоссальную разницу между европейской и азиатской культурой, эта адаптация очень близка по духу роману Лакло. Ханбок – национальная корейская одежда – не уступает по роскошности и пышности французским платьям, бумажные перегородки заменяют будуарные ширмы, а кареты – паланкины. Психологически образы интриганов в корейском воплощении не уступают по своей глубине классическим романным, но к ним прибавляется восточная ментальность, непостижимая для западного зрителя. Такой важный аспект романа, как его эпистолярная форма, был переиначен корейским режиссером в соответствии с национальными особенностями. Секретные письма представляют собой изысканные произведения каллиграфического искусства. Главный герой добавляет в письменные свидетельства эротические рисунки и портреты героев. 
Дорама «Великий соблазнитель» (2018), созданная режиссерами Кан Ин и Ли Дон-хён, осовременивает сюжет классического первоисточника, воплощая его в декорациях XXI века, в Сеуле 2018 года. Из блестящих французских либертенов герои перевоплощаются в избалованных представителей золотой молодежи. Соблазнитель Вальмон становится главным действующими лицом, в отличие от романа, где правит интригами маркиза де Мертей. Для дорамы характерна центральная любовная линия, чаще предсказуемая, а также мелодраматические эффекты, поэтому философская проблематика и сложные характеры романных героев Вальмона и Мертей сведены к минимуму. Сериал состоит из 16 эпизодов, продолжительностью около часа, значительно выходит за повествовательные рамки первоисточника. В центре истории не пара героев, как в романе, а тройка друзей: президент студсовета Чхве Суджи (маркиза де Мертей), старший наследник могущественной корпорации Квон Си Хён (виконт де Вальмон) и казанова Ли Се Чжу. Третий герой, не имеющий романного прототипа, становится авторской придумкой сценаристов, которые будто раздвоили Вальмона на две противоположные личности. Сеть интриг разворачивается, как и в романе Лакло, вокруг мести главной героини отвергнувшему ее жениху и соблазнении невинной жертвы (Ын Тэ Хи). Героиня Ын Тэ Хи сочетает в себе черты сразу двух романных персонажей – мадам де Турвель и Сесиль де Воланж.

прикладная лингвистика, компьютерная лингвистика, диалектная база данных, взаимопонятность диалектов, новогреческие диалекты, понтийский диалект, диалект приазовских грекоа, греческие диалекты Албании, греческий диалект Химары, греческий диалект Палясы

В современной лингвистике использование цифровых технологий приобретает все большее значение, и новогреческая диалектология здесь не является исключением. С начала 2000 г. широкое распространение получила корпусная лингвистика, однако оказалось, что создание единого диалектного корпуса или даже отдельных корпусов для разных диалектов - едва ли выполнимая задача, как с финансовой точки зрения, так и в плане трудоемкости,
Современная прикладная лингвистика предлагает целый ряд альтернативных подходов, открывающих возможность поэтапного решения задач с привлечением относительно ограниченных объемов материала. В этом докладе я намерен обсудить следующие возможности:
- модель диалектной базы данных, параметры которой релевантны для разных диалектов. Создание подобной базы позволит автоматически сопоставить многие диалектные явления благодаря привлечению готовых программных библиотек
- определение взаимопонятности диалектов на материале сопоставления базовой диалектной лексики.
В докладе будут использованы данные сразу из нескольких диалектов новогреческого языка, в частности, диалекта приазовских греков (Украина), понтийского диалекта (Россия), диалекта греков Химеры и Палясы (Албания) и цаконского диалекта (Греция).

Категория посессивности в современном русском и новогреческом языке: к постановке вопроса

Ключевые слова: посессивность, категория посессивности, атрибутивные посессивные конструкции

Современная лингвистика определяет категорию посессивности как языковое выражение отношений между объектом обладания и обладателем (посессором). Функции категории посессивности в языке – разграничение «своего» и «чужого», установление границ личной сферы и, в широком смысле, определение норм и правил, регулирующих общественные отношения в среде носителей того или иного языка.
Для выражения посессивных отношений любой язык обладает арсеналом специальных средств (лексико-грамматических, словообразовательных, морфологических, синтаксических). Для языков индоевропейской семьи характерно использование притяжательного местоимения и/или притяжательного прилагательного. В докладе рассматриваются атрибутивные конструкции с местоимением «мой/μου» (N + Pronposs) в современном русском и новогреческом языках. Полученный из современных корпусов текстов путем сплошной выборки материал анализируется и распределяется по категориям с точки зрения содержания (т. е. с точки зрения отношений, определяемых языковыми средствами в каждом конкретном случае). Выделяются: 1) отношения неотчуждаемой собственности (отношения между человеком и частями его тела: моя рука, το χέρι μου; человеком и присущими ему абстрактными сущностями (душа, чувства и т. п.): мое внимание, το λαμπερό μου πνεύμα); человеком и объектами физического мира, составляющими его ближайшую периферию (дом, одежда т. п.): мой дом, το σπίτι μου); человеком и его родственниками и другими людьми в окружении: мой, моя (о муже, жене, ребенке и т. п.), ο πατέρας μου); 2) отношения отчуждаемой принадлежности (отношения к конкретному неодушевленному объекту: мой зонтик, το πορτοφόλι μου; к лицу, связанному с посессором по функции: мои сотрудницы, οι παίκτες μου; к абстрактным сущностям: мое предположение, οι φόβοι μου). Относясь к одной и той же языковой семье, русский и новогреческий не демонстрируют значимых различий в фундаментальном различении отчуждаемого и неотчуждаемого. Тем не менее, как показывает анализ, в рассматриваемых языках имеются и существенные расхождения. Во-первых, русский и новогреческий не совпадают в том, какие конкретные языковые средства используются для выражения посессивных значений. Так, помимо собирательного именования родственников или близких людей мои русский язык использует местоимение свои, а греческий – полную (ударную) форму притяжательного местоимения (οι δικοί μου). В ряде случаев атрибутивной притяжательной конструкции с местоимением русский язык предпочтет предложную форму родительного падежа у меня. Во-вторых, различается частота и обязательность употребления посессивов: для новогреческого языка характерно обильное использование посессивов и маркирование ими объектов определенных категорий, например, наименований частей тела и имен лиц при обращении.

Urum language of Georgia (Caucasus), migration, ethnic self-perception, language contact, bilingualism, language attitudes, language competence, language shift.

The aim of the present study is to describe the relationship between linguistic and social factors in examining the language shift of Urum, an Anatolian Variety of Turkish spoken by Greeks from Georgia who currently reside in Greece. The ancestors of the Urum speakers came to Georgia from cities in Northeastern Anatolia (Kars, Erzurum) in the beginning of the 19th century and since then continued using the varieties of Anatolian Turkish in contact with the languages of the new environment, especially Russian, Georgian, and Armenian. When the Soviet Union collapsed in 1991, significant migrations of Greeks from the former Soviet territories took place, with the main destination being Greece. In this paper, evidence will be presented to show how the significant social transformation of the Urum-speaking community after the migration to Greece (external factors) has led to changes in its ethnic self-perception, since the ethnolinguistic identity of Urum speakers is no longer used as an important distinguishing feature. In addition, this study will investigate different levels of individual’s language competence, in an effort to understand additional factors that contribute to language shift. Broadly speaking, we will focus on Urum speakers who did not acquire a certain level of proficiency in the language, and they are unable to use it in socially significant ways, while, in our view, it will be a real challenge to pass that language on to children. Thus, the co-examination of the interaction between language-ethnic identity as well as of the pivotal role of other sociological factors that affect speaker’s linguistic behavior and language competence as such, can shed light on the process of language shift and its structural consequences. Therefore, attention has been focused on certain processes of linguistic change that occur during the contact situations between Urum and Greek observed mainly in phonology, morphology, syntax and lexicon and which may stand as indicators of language decay and language loss. In order to collect the linguistic data we used quantitative as well as qualitative research methods with different speakers of the community, from the fluent to the so-called semi-speakers so as to determine the impact of several external factors on speaker’s behavior that lead to structural consequences and subsequently affect language maintenance itself.

Энкелад, Эфиальт, Дафна и другие: от имен собственных к прецедентным

прецедентность, греческий язык, мифонимы, фразеология, лексикология, античность

В языке любого народа важную роль для когнитивной основы играют идиомы, устойчивые выражения, паремии, а также прецедентные высказывания (ПВ) и прецедентные имена (ПИ), входящие в состав прецедентных феноменов (ПФ). В связи с этим представляется интересным рассмотреть функционирование прецедентных имен, ведущих свое происхождение из античности и активно употребляемых в современном языке в качестве компонентов как свободных словосочетаний, так и фразеологизмов, так как такие ономастические компоненты, по утверждению Е.А. Беспаловой, способны в составе фразеологических единиц (ФЕ) «актуализировать в сознании участника коммуникации некий культурно значимый текст или ситуацию» [Беспалова 2021: 29]. Как мы уже писали ранее [Тресорукова 2019], в новогреческом языке сохранилось большое количество такого рода единиц, которые ведут свое происхождение из эпохи античности и составляют особую категорию, так как не являются продуктом устной традиции. Прецедентное имя представляет собой индивидуальное имя, связанное: 1) с хорошо известным текстом, относящимся, как правило, к числу прецедентных, или 2) с ситуацией, широко известной носителям языка и выступающей как прецедентная, или 3) как имя-символ, указывающее на некоторую эталонную совокупность определенных качеств [Гудков 2003: 185]. В ономастических ФЕ, в состав которых входят ПИ, «находят свое отражение этнопсихологические особенности носителя языка, чем и обусловлен отбор имен собственных в процессе образования ФЕ» [Колодочкина 2004: 168]. Основными источниками для таких ФЕ являются как интернациональный культурный фонд (куда включаются такие источники, как античная история, мифология, библейские сюжеты), так и национальный культурный фон. В нашем случае таким источником служит античная история и мифология, давшие богатый материал для возникновения целого ряда прецедентных имен, таких как εγκέλαδος, εφιάλτης, δάφνη, ηφαίστειο и пр., являющихся мифонимами. В работе будет рассмотрена структура каждого ПИ, найденного в результате сплошной выборки по корпусам греческого языка, и семантическое поле его употребления в новогреческом языке (всего выявлено 30 мифонимов, ставших ПИ в новогреческом языке). 

Беспалова Е.А. Фразеологизмы мифологического происхождения с компонентом-прецедентным именем: особенности строения и употребления (га примере газетных текстов) // Вестник Томского государственного университета. Филология. 2021. № 69. с. 29 – 46. 
Гудков Д. Б. Теория и практика межкультурной коммуникации. М. : Гнозис, 2003. 288 с. 
Колодочкина Е.В. Ономастические фразеологизмы во французском и русском языках / Культурные слои во фразеологизмах и в дискурсивных практиках. М., 2004. С. 168-174 
Тресорукова И.В. Библейские имена собственные в греческой фразеологической картине мира // Rhema. Рема. 2019.

Нарраторская коммуникация может быть чрезвычайно ярким элементом литературного произведения: нарратора может отличать своеобразная речевая манера, пространные отступления, черты характера, проглядывающие сквозь повествовательную канву и пр. В произведениях Д. Хадзиса, однако, таких нарраторов чрезвычайно мало. Зачастую читатель представляет на месте субъекта звучащей речи самого писателя, обращающегося к своей публике как будто напрямую, без посредника в лице нарратора. С точки зрения нарратологии, нарратор, сколь нейтрален бы он ни был, не сливается с абстрактным автором, а является его порождением. [Шмид 2003: 72] 
Абстрактный автор, в свою очередь, — атрибут конкретного текста. Каждому произведению соответствует свой абстрактный автор. Но можно говорить об абстрактном авторе всего творчества. В случае с Д. Хадзисом, этот тезис подтверждается еще и тем, какое место занимают в его творчестве сборники рассказов, которые, с одной стороны, представлены как целостные произведения, а с другой, каждый рассказ может восприниматься по отдельности. 
В произведениях Д. Хадзиса можно выделить нарраторов двух типов. Нарраторы первого типа представляют собой галерею автопортретов абстрактного автора, воплощают основные присущие ему черты, а именно: принадлежность к писательскому труду, определенность идеологической позиции. Таковы нарраторы абсолютного большинства произведений: «Φωτιά», «Το τέλος της μικρής μας πόλης», «Ανυπεράσπιστοι», «Θητεία (αγωνιστικά κείμενα 1940-1950)», «Σπουδές» (кроме рассказа Το φονικό της Ιζαμπέλλας Μόλναρ), один из нарраторов романа «Το διπλό βιβλίο». Нарраторы второго типа появляются в произведениях зрелого творчества автора: «Σπουδές» (рассказ Το φονικό της Ιζαμπέλλας Μόλναρ), «Το διπλό βιβλίο». Они, в свою очередь, являются носителями черт, противоположных чертам предполагаемого абстрактного автора. 
Нарраторы произведений разных лет обнаруживают последовательные изменения, которые соответствуют логике развития творчества Д. Хадзиса, в частности: снижение идеологического пафоса; игра с границами фиктивного мира, попытка их преодоления. Эти две стороны взаимосвязаны: снижение значения идеологии сокращает дистанцию между нарратором и читателем, что наблюдается не только в нарраторской коммуникации, но и в других элементах поэтики произведений. 

Литература: Шмид В. Нарратология. М.: Языки славянской культуры, 2003. Ильин И.П. Нарратор // Современное зарубежное литературоведение (страны За­падной Европы и США): концепции, школы, термины: Энциклопедиче­ский справочник / Ред.-сост. И. П. Ильин, Е. А. Цурганова. М., 1996. С. 79-81.

Влахи, проживающие в долине реки Тимок, являются одним из самых многочисленных этнических и языковых меньшинств Республики Сербия. Их говоры принадлежат к дакорумынскому континууму, и в настоящее время испытывают достаточно сильное влияние сербского языка. Эта интерференция изучена значительно лучше, чем особенности речи влахов на сербском языке, которые ранее не становились объектом лингвистического анализа. Целью данного доклада является составление усредненного портрета представителя влашского национального меньшинства как говорящего на L2. Материалом исследования служат идиолекты четырёх двуязычных жительниц Восточной Сербии (районы г. Неготин и г. Кладово), с которыми автором доклада были проведены интервью в 2019 году. Было установлено, что речь старшего поколения тимокских влахов на сербском можно охарактеризовать как региональный стандарт: в ней преобладают черты стандартного языка, но присутствуют и восточносербские регионализмы. Особенности речи влахов на сербском языке делятся на четыре группы: 1) контактоиндуцированные явления, вызванные интерференцией первого языка (ciupag ‘нагрудный элемент женского костюма’, ср. рум. ciupag < старослав. чипагь; me gledam ‘я смотрю’, ср. рум. возвр. гл. a se uita, a se privi ‘смотреть’; sa to ‘с этим’ — копирование рум. падеж. модели); 2) диалектные восточносербские черты (kocka šećer ‘кубик сахара’; məneka ‘маленькая’; šćup ‘земля’); 3) языковые черты, в основе которых лежит «неполное усвоение языка» (i posle krpu sam brisala ‘и затем я вытирала тряпку’ — синтаксическая ошибка, неправильное место клитика; ne dobijaju svakog isto ‘не каждый получает то же самое’ — ошибка при выборе падежа местоимения svaki, генетив вместо номинатива; imali torbu ‘у них была сумка’ — отсутствие вспомогательного глагола su); 4) неясные случаи, специфика которых может иметь несколько причин (prije škole ‘до школы’; mu staviš u džep ‘кладёшь ему в карман’). Анализ речи влахов Восточной Сербии (районы Неготина и Кладово) на L1 и на L2 показал, что если в первом случае говорящие чаще заимствуют языковую материю доминирующего идиома (отдельные слова и многословные переключения кодов), то во втором значительно бóльшая роль отводится заимствованию паттернов, свойственных родному языку. На данном этапе сложно судить о том, насколько универсальна эта модель, но исследование других «активных» ситуаций контакта может быть перспективной задачей будущей работы. Её важной целью является понимание того, каким образом может меняться южнославянский идиом, войдя в репертуар носителя восточнороманского языка в качестве второго языка.

Смоковница (Ficus carica) в языках и алиментарной культуре народов Западных Балкан

В докладе анализируются номинации смоковницы в языках народов Западных Балкан, а также роль растения и его плодов в различных сферах культуры. До XIX в. для людей оставалось загадкой опыление растения (не смог раскрыть сложную головоломку природы и «отец ботаники», а заодно и создатель современной классификации видов живой природы Карл Линней), что привело к сложению фиксируемых и сегодня многочисленных мифологем. Дерево играет значимую роль в духовной культуре. Так, в народных верованиях балканцев до настоящего времени сохраняются устойчивые представления о духах природы, а также фиксируются факты наделения растений магической силой. Последняя проявляется прежде всего в системе обережной обрядности. Например, сербы верили, что при непогоде, в особенности при грозе нужно зажечь веточку смоковницы, освященной на Белую субботу (первая суббота после Троицы), и крестить ею надвигающуюся тучу. Несколько противоречив образ смоковницы в греческом фольклоре. Наряду с почитанием ее как дерева, обладающего продуцирующей силой, зачастую ее считают и “проклятым деревом”. Полагают, что в этом дереве живет черт, поэтому нельзя спать под его тенью. У албанцев, хорватов, греков и др. народов фиксируется прежде всего использование плодов смоковницы как пищевого продукта, сырья для производства алкогольных напитков и лекарственного средства. У мусульман региона плоды смоковницы прочно ассоциируются с праздничным столом. Так, вяленый инжир является непременной составляющей застолий, устраиваемых по случаю Рамазан- и Курбан-байрама, а также считается “правильной” и желанной пищей во время ифтара – разговений во время религиозного поста в священный месяц Рамазан/Рамадан. В народном исламе смоковница и ее плоды воспринимаются как дар, ниспосланный Аллахом людям – об этом говорят наши материалы, записанные у турок Охрида, Скопье (Северная Македония), бошняков Мостара (Босния и Герцеговина), турок и албанцев Призрена. Под влиянием ориентальной культуры во время османского владычества на Балканах в кухни местных народов, наряду с множеством других блюд, пришел пекмез/пекмес (алб. pekméz, -i, pekmés, -i, болг. петмез, сербохорв. pekmez < тур. pekmez < перс. bekmaz) – сильно уваренный сироп из всевозможных ягод и плодов. Наиболее распространенными видами сладкого продукта являются пекмез из винограда и смоквы. При этом последний в наши дни в Албании готовят чаще, чем виноградный. Маргинальное использование смоквы: из высушенных плодов плохого качества делают напиток наподобие цикория, его пьют в качестве тонизирующего напитка в случаях врачебных запретов на употребление кофе. Плоды в такой ситуации считаются полезными при целом списке заболеваний дыхательных путей, системы пищеварения, сердца, кровеносной системы и др. Смоква используется в производстве ракии.

Βρικόλακας – «ходячий» покойник в народно-демонологических воззрениях Новой Греции (этнолингвистический аспект)

Балканистика, Новая Греция, народная мифология, демонология, "ходячий" покойник, вурдалак

В новогреческой народной культуре традиционный образ «ходячего» покойника – вампира, который не нашел успокоения после смерти и встает из могилы, вредит людям, домашнему скоту, пьет кровь и совершает другие вредоносные (или патронажные) действия, представлен несколькими мифологическими персонажами (βρυκόλακας, στοιχειό, τσακάλι и пр.), основным из которых является βρυκόλακας ‘вурдалак'. Лексема «вурдалак» встречается в разнообразных диалектных вариациях: βρικόλακας, βρικούλακας, βρικόακας, βρεκόλακας, βροκόλακας, βρακόλακας, βιρκόλακας, βορκόλακας, βουρκόλακας, βουλκόλακας, βορβόλακας, βουρβόλακας, βουρβούλακας, βορβάλακας, βαρβούλακας, βόλακας, βουρδούλακας, βουρδόλακας, βορδόλακας, βορδούλακας, πρόλακας, βρικουλακάδις, βρικολάκισσα, βρικουλατσίνα, βουρβουλακίνα, βουλκόλακας, βουρκούλακας, βουλκούλακας, βαρβάλακας, βαρβούλακας, βυρκόλακας, βρουκουλάτς, βρικολάτς, βρικουλάκι, βρικόλακις и пр. Слово известно во всех трех грамматических родах: βρικόλακας, βρικούλακας, βροκόλακας и т. д. – м. р., βρικολάκισσα, βρικολακίνα, βρεκολακίνα, βρικουλατσίνα, βουρβουλακίνα и т. д. – ж. р., βρικουλάκι, βρικολάκι, βρικολακάκι и т. д. - ср. р. Термины мужского и женского рода используются для обозначения персонажей мужского и женского пола соответственно, а среднего рода - для обозначения детей, рожденных от вурдалаков, детей, ставших вурдалаками, или в качестве уменьшительно-ласкательной формы. Для обозначения «ходячего» покойника используются и другие локальные лексемы: λάμπασμα (от λάμπω – 'светить', т.к. вурдалаки имеют особые отношения с огнем), φάντακας (ср. φάντασμα – 'привидение'), σαρκωμένος («с плотью»), κατσικάς (от κατσίκι – 'коза', т.к. считалось, что вурдалаки могут появляться с козлиными ногами, рогами, покрытые шерстью), καταχανάς (*καταχωνάς < καταχώνω – ‘погребать'), и др.Представления о вурдалаках занимают одно из центральных мест в греческой народной демонологии. Эти мифологические персонажи имеют большое функциональное поле, превосходящее рамки представлений о персонаже – вампире, выходящем по ночам из могилы и пьющем кровь у людей и животных. В новогреческой народной культуре функция вурдалака «пить кровь» не является доминирующей. Вурдалак предстает в образе «ходячего» покойника, который может иметь как вредоносные, так и патронажные функции. В докладе будут представлены основные характеристики МП (по схеме Виноградовой-Толстой) в балканской перспективе, а также этнолингвистические карты, демонстрирующие географию распространения лексем, использующихся для номинации персонажа.

Языковая сложность албанских и балканославянских диалектов: к вопросу о построении общего набора признаков

албанский язык, балканославянские языки, диалект, языковая сложность, linguistic complexity, признаки, фонология, морфология, синтаксис

В докладе обсуждается проблема выбора сопоставимых признаков для измерения и последующего сравнения языковой сложности (англ. linguistic complexity) балканских диалектов, относимых в генетическом плане к разным языкам. Объектом рассмотрения являются албанские и балканославянские диалекты, сложность которых ранее изучалась в (Morozova et al. 2021; 2022) с использованием двух разных списков признаков, составленных независимо для албанского и для славянского материала и включающих 27 и 29 признаков соответственно. 
Сложность, о которой пойдет речь, связана с количеством элементов, из которых состоит языковая система. В докладе критически анализируются основные подходы, которые представлены в работах последних десятилетий, посвященных сравнению сложности разных языков (Arkadiev, Gardani 2020). Показано, что многие исследователи применяют «списочный» подход, руководствуясь разными соображениями при составлении выборки параметров для измерения сложности (иногда просто по принципу доступности данных). Ср., напр., некоторые параметры, использованные в (Nichols 2009): в фонологии – количество различий в качестве гласных, тоны; в синтетической морфологии – маркирование множественного числа существительных, количество словоизменительных категорий, выражаемых глагольной формой; в синтаксисе – количество базовых порядков слов и стратегий кодирования актантов и др.
Далее, с учетом рассмотренных типологических подходов и собственного опыта исследования, предпринимается попытка сформулировать общие принципы выбора признаков для сравнительного изучения албанского и балканославянского языкового материала, предлагается набор подобных признаков и обсуждается, насколько удачно полученный список признаков и метод подсчета их значений отражают такое свойство, как сложность конкретных диалектов. Значительные различия между условными реконструированными общеалбанским и общеславянским состояниями, взятыми в качестве точки отсчета для измерения сложности, соответственно, внутри албанского и балканославянского языковых континуумов, делают такую задачу нетривиальной.
Arkadiev P., Gardani F. (eds.). The complexities of morphology. Oxford: Oxford University Press, 2020.
 Morozova M., Escher А., Rusakov A. Linguistic complexity of South Slavic dialects: A new perspective on old data // Linguistics Vanguard. 2022. In press.
Morozova M., Ovsjannikova M., Rusakov A. Studying the history of Albanian dialectal landscape: do quantitative methods help? Paper presented at the Institute for Habsburg and Balkan Studies, Austrian Academy of Sciences, 9 November 2021.
Nichols J. Linguistic complexity: A comprehensive definition and survey // G. Sampson, D. Gil, P. Trudgill (eds.). Language complexity as an evolving variable. Oxford: Oxford University Press, 2009. Р. 110–125.

The paper gives an overview over the most recent results of search for Balkanisms in the area of phonetics of standard languages and local dialects [Friedman, Joseph - in preparation; Sawicka - in preparation]. The phonetic phenomena of interest for the Balkan areal typology are presented: inventories, phonetic context, and frequency are taken under consideration. Areal splits into the Western Balkan, Central Balkan, and Eastern Balkan parts in phonetics are made evident, against the background of morphosyntax and lexicon. The possibility of a holistic typological generalization is questioned. Different phonetic processes in the native and borrowed lexicon are consistently discriminated. Difficulties like explaining phenomena without evident motivation and the donor - recipient problem for contact-induced phonetic phenomena are addressed. Special attention is paid to the research methodology, with very special interest in linguistic geography, dialectology, and anthropological linguistics. 
 A selection of phenomena to be included in a future pan-Balkan questionnaire and database is discussed, for example word stress, accommodative pronunciation with combinatory palatalisations, vowel reduction, the centralised vowel(s), vocalic clusters, restrictions on the intervocalic occurrence of voiced occlusives (lenition), the loss of [x], consonant clusters, phonologization of new palatalized / palatal sounds, mixing of affricates, consonant and vowel alternations and assimilations, gemination, sandhi phenomena, sentence intonation, etc. 
 
 References Friedman, Victor; Joseph, Brian. The Balkan Languages. Cambridge: Cambrigde University Press. - in preparation. Sawicka, Irena. Studies in Balkan Phonetics. Warszawa: Instytut Slawistyki Polskiej Akademii Nauk. - in preparation.

Менандр Протектор, Агафий Миринейский, Келагаст, Дабрагез, велегезиты, анты, праславянский, монофтонгизация дифтонгов, палатализация заднеязычных, новгородский диалект, культура псковских длинных курганов

Задача доклада – уточнить хронологию раннего славянства, в частности, дату формирования новгородско-псковского диалекта, на основании славянских антропонимов и этнонимов, упоминаемых в трудах ранневизантийских авторов. В полевой армии ранней Византии активно использовалась письменная фиксация данных. Имя, упоминаемого Агафием Миринейским антского наёмника (Дабрагез) на византийской службе на пути от его обладателя до Агафия должно было пройти в 30-х гг. VI в. сначала через (1а) приспособление к праславянскому койнэ и (1б), возможно, к восточногерманскому койнэ, а потом через этап (2а) устной романизации и (2б) латинизации в армейской среде, прежде чем (3) подверглось письменной фиксации (уже на греческом ?) оптионом федератов для постановки на довольствие. Скорее всего, через сходные же этапы прошло и имя вождя антов Келагаста, упоминаемого при описании событий 559 г. Менандром Протектором. Греческая форма обоих этих имён вместе с этнонимом велегезитов в Чудесах св. Димитрия (вопреки скепсису Тохтасьева) свидетельствует об уже начавшемся на тот момент в "антско-нижнедунайском" праславянском койнэ (ср. ошибочное понимание "антский" Николаевым) процессе монофтонгизации (*ai>ě), но ещё не завершившейся 2й регрессивной палатализации заднеязычных (*k>c; *g>dz). Только в древнем новгородско-псковском диалекте (по Зализняку; кривичском по Николаеву) не произошло 2й палатализации из-за того, что заднеязычные в такой позиции уже стали меняться в схожем, но особом направлении (Николаев). Это можно объяснить обособлением пра-древне-новгородско-псковского диалекта и датировать его временем не раньше втор. пол. V (завершение 1й палатализации) и вряд ли позже VII в. Эта датировка соответствует предполагаемой (Казанский, Михайлова, Лопатин, Фурасьев и др.) активной инфильтрации в культуру псковских длинных курганов на будущих псковско-новгородских землях отдельных групп с юго-запада во втор.пол.V–VI в., которые, по предлагаемой в докладе гипотезе, были отголоском усиления остготов под влиянием Византии. Эти группы и положили начало славянизации, расселяясь в лингвистически близкой балто(-славян?)ской среде. Отрыв их от основной массы славянства мог быть следствием кризиса аварского каганата после неудачной осады Константинополя в 626 г. Тот же факт, что 3я палатализация, в отличие от 2й, всё-таки затронула новгородско-псковский диалект, можно объяснить тем, что к началу её осуществления возобновляются связи с основным ареалом славянства в конце VII в. по данным археологии (Казанский), что возможно связано активностью возрождавшегося аварского каганата и формированием Болгарии Аспаруха на границах Византии. О процессах же, протекавших в собственно антском диалекте (балтский? балто-славянский?), ничего заключить нельзя.

Максим Исповедник; византийская эпистолография; эпистолярный этикет; дружеское письмо; формулы обращения

Максим Исповедник (580 - 662) – центральная фигура в византийском богословии VII в. Его письма (их сохранилось более 50) многократно изучались с позиций богословия, церковной истории и просопографии, но еще не становились предметом филологического анализа. Задача настоящего доклада – охарактеризовать письма Максима в контексте византийской эпистолографии, определить их соотношение с предшествующей и последующей традицией. Внимание концентрируется на двух аспектах: 1) этикетные мотивы дружеского письма; 2) формулы обращения.
1) В письмах Максима Исповедника выявляются многие мотивы, характерные для позднеантичного и византийского дружеского письма: иллюзия присутствия друга, душевное единство друзей, упрек в молчании как пренебрежении дружеским долгом, похвала полученного письма, символическое истолкование даров, отклонении похвалы и др. Рассматриваются примеры использования этих мотивов в письмах Максима. Демонстрируется, что автор хорошо знал правила эпистолярной «игры», сформировавшиеся в ранневизантийскую эпоху, и следовал жанровым канонам, но в некоторых случаях трактовал этикетные мотивы по-новому или даже вступал в дискуссию с предшествующей традицией. Так, Максим expressis verbis оспаривает общепринятое представление о том, что любовь создает «иллюзию» (φαντασία) присутствия друга, и настаивает на том, что это присутствие подлинное, и мы действительно созерцаем друга «очами ума». 
2) Письма Максима Исповедника содержат разнообразные формулы обращения, в т.ч. пространные и обладающие сложной синтаксической структурой, напр.: τίμιε Πάτερ ‘досточтимый отче’; πανάγιε Πάτερ καὶ ποιμήν ‘всесвятой отче и пастырь’; ὁ θεοφύλακτός μου δεσπότης ‘мой богохранимый владыка’; ἡ ὑμετέρα πατρικὴ ἁγιωσύνη ‘Ваша отеческая святость’ и т.д. Многие из этих формул не характерны ни для предшествующей традиции, ни для средневизантийской эпистолографии (IX – XII вв.), но обнаруживаются – помимо посланий Максима – лишь в письмах Феодора Студита (759 - 826) или в некоторых иных документах VII – VIII вв. Очевидно, что письма Максима, фактически, единственное дошедшее до нас эпистолярное собрание VII в. – важнейший источник для реконструкции этикетных норм обращения той эпохи. В этом качестве их целесообразно сопоставить с деловыми письмами того же периода, сохранившимися в папирусах. 
Анализ писем Максима Исповедника показывает, что эпистолограф, с одной стороны, был знаком с предшествующей традицией и следовал жанровым нормам письма своего времени, а с другой стороны, проявлял индивидуальный подход к этикетным формулам и расставлял акценты по-новому. Дальнейшее филологическое исследование писем Максима позволило бы точнее охарактеризовать его не только как мыслителя, но и как эпистолографа и ритора.

Византия, святой Артемий, византийская агиография, чудеса, святые целители, Константинополь, VII в., кила

Сборник чудес святого Артемия – достаточно известный и неплохо изученный памятник VII в. Однако по большей части он исследовался как уникальный исторический источник для воссоздания повседневной жизни и топографии Константинополя, а также как текст, в котором отразились социально-культурные изменения, произошедшие в драматический период VII в. Что же касается литературных особенностей сборника, то они тоже не оставались незамеченными. Тем не менее, очевидно, что требуются дальнейшие исследования этого памятника в литературоведческом аспекте. Прежде всего, следует определить, какие художественные особенности отличают этот текст от других подобных, а также какие нарративные приемы для построения историй можно выделить. Особый интерес вызывают те литературные черты, которые обеспечивают особый динамизм и эффект неожиданности в каждой истории, несмотря на то что почти все они построены на одной и той же фабуле. Больной приходит в храм св. Иоанна в Константинополе, где покоятся мощи святого Артемия, который и исцеляет страждущего, причем в большинстве случаев речь идет об одной и той же болезни – паховой грыже. Тем не менее, ни одна из историй не повторяет другой полностью. Такой эффект достигается благодаря целому ряду причин, но мы сосредоточимся на психологической мотивировке действий персонажей. Этот художественный прием характерен для такой сложной и развитой литературной формы, как новелла. Персонажи, представленные в сборнике, и сам святой Артемий обладают индивидуальными характерами, а не выступают в качестве неизменных функциональных единиц повествования. Кроме того, эти специфические черты могут играть важную роль в композиции и развитии сюжета. Данный доклад будет посвящен тому, как именно психологическая мотивировка проявляется в Чудесах святого Артемия.

Сколько нужно слов, чтобы описать красоту Елены? (Экфрасис Елены Прекрасной у Константина Манасси и в славянском переводе «Хроники»)

Константин Манасси, византийский писатель XII в., в стихотворной всемирной хронике Σύνοψις Χρονική создаёт экфрасис Елены Прекрасной (строки 1155-1170 по изд. О. Лампсидиса). Кажущаяся избыточность эпитетов, используемых автором для описания Елены, заслуживает внимания. Основными чертами античного образа Елены Прекрасной были красота и неверность (или верность, если принять за истину, что в Трое был лишь призрак Елены). Для описания собственно красоты Елены, кроме основного эпитета «прекрасная», обычно хватало нескольких определений. Например, у Гомера в переводе Гнедича — лилейнораменная и лепокудрая. На фоне такой сдержанности многочисленность эпитетов в Хронике вызывает вопросы. Так, в 1155-1170 Хроники Константин Манасси использует около 20 эпитетов. Сама по себе эта многословность оправдывается хотя бы поэтическим уровнем описания: «красота, окрасившая белизну пламенеющей страстью»; «прелестных сокровищ святилище» и др. Проблема становится более очевидной в среднеболгарском переводе Хроники (ст. 1142): здесь переводчик обходится только восемью эпитетами, но поэтических достоинств в них, как можно предположить, меньше, чем в оригинале. Если бы мы всерьёз признали уместным это обвинение Константина Манасси в многословности, то у поэта нашлось бы множество оправданий. Во-первых, «многословность» может объясняться спецификой творческого задания автора. Во-вторых, она может соответствовать уровню развития читателей и характеру их ожиданий. В-третьих, обилие повторяющихся эпитетов может быть характерной чертой соответствующего этапа в истории литературы. Но главное, на наш взгляд, в другом. Можно предположить, что причиной вынужденной «многословности» Константина Манасси при описании красоты Елены была неразрешимость стоящей перед ним задачи: описать «самородную» красоту в такой культуре, где красота самородной быть не может. Источником любой, в том числе и женской, красоты в христианском мире является Бог. Признание этого обстоятельства делает возможным применение лаконичного «гомеровского» решения задачи по описанию женской красоты. Примеры такого поэтического подхода мы находим у Григория Богослова и Константина Философа, которым было достаточно нескольких эпитетов для описания женских образов. Разумеется, красота этих образов не была самородной – она, напротив, направляла юных богословов к источнику всего прекрасного. Несмотря на то, что к XII веку христианская культура уже вполне ассимилировала языческую античность, не видела в ней никакой для себя опасности, тем не менее, византийская культура не превратилась в древнегреческую, а лишь могла свободно располагать инструментами античной культуры, приёмами поэтики. Однако от использования этих приёмов никак нельзя было ожидать тех же результатов, что в Античности.

Ключевые слова: византийская логическая терминология, Пселл, Филопон, Влеммид.

В докладе будет рассмотрена проблема формирования логической терминологии для понятия в основных логических трактатах византийских авторов. Известно, что у Аристотеля не было законченного учения о понятии. Оно складывалось в Средние века и в эпоху Возрождения в рамках так называемой традиционной логики. Из тех греческих слов, которые употреблял Аристотель и которые можно перевести на русский язык как понятия, основными являются λόγος и ὅρος. В византийской империи, где философия и логика непрерывно развивалась на греческом языке, наряду с аристотелевской логикой использовались трактаты стоической и неоплатонической школ. Словообразование для такой важной логической формы, которая в дальнейшем стала называться понятием, идет из учения стоиков, употреблявших слова, образованные от греческого глагола λαμβάνω 'брать'. От этого глагола образовано существительное κατάληψις 'схватывание' (в логике стоиков 'понимание'). Цицерон переводил это слово как perceptio, conceptio, comprehensio. В результате средневекового спора об универсалиях наиболее употребимым стало слово conceptus с тем же значением – схватывание, семя, зародыш. В основных европейских языках для обозначения понятия используется калька со слова conceptus (например, нем. Begriff от гл. begreifen – охватывать, рус. понятие (понятье, поятие) от старославянского гл. пояти - взять, схватить; ср. пойму, поймаю). Формой понятия в логике называют его объем. Слово 'объем' имеет то же значение охватывания и тот же корень; оно образовано от древнерусского глагола 'яти', то есть 'брать', который трансформировался в слова объять, обнять, взять (греч. περιφέρεια, лат. сircumferentia, нем. Umfang). Не случайно наиболее распространенным способом изображения объема понятия стали круги Эйлера. У понятия также имеется содержание. Слово 'содержание' используется в логике опять же в смысле схватывания сущности, т. е. оно должно соединить, держать в едином целом разнообразные свойства предметов или явлений. Византийские авторы (Филопон, Иоанн Дамаскин, Пселл и др.) излагали логическое учение о категориях в тех же терминах, которые использовали Аристотель и Порфирий. При изложении аристотелевского учения о силлогизмах использовали слово ὅρος для обозначения термина силлогизма на всем протяжении существования византийской логики. В XIII в. в одном из самых распространенных учебников по логике, написанном Никифором Влеммидом наряду со словом ὅρος используется слово ἐπίνοια, соответствующее использованию в латинских трактатах этого периода слов conceptus и notio. Историческое развитие терминологии в учении о понятии указывает на взаимное влияние византийской и латинской логических традиций.
Исследование выполняется при поддержке гранта РНФ №18-78-10051 «Византийский фактор в формировании русской логической традиции»

Иоанн Дамаскин; "Диалектика"; античные философы; Сократ; апостол Петр; апостол Павел

В докладе будут рассмотрены примеры, которые Иоанн Дамаскин приводит в своем логико-философском трактате “Диалектика” (в тезисах цитирование осуществляется по переводу Д.Е. Афиногенова и др.). Основным предметом внимания являются упоминания античных философов и апостолов. 
Выбор персон в иллюстративном материале в большинстве случаев определен контекстом. Среди философов Дамаскин чаще всего называет Сократа (Платон упомянут лишь однажды и в паре с Сократом, прочие — только при ссылках на тексты), который появляется в контекстах, связанных с телесным, эмоциональным и мыслительным. Также Сократ фигурирует, когда речь идет о единичном или обособленном: «Или в отношении числа: например, о Сократе мы говорим, что сам по себе он есть один, отличаясь от прочих людей». Вероятно, при демонстрации слогоделения имя философа было избрано еще и потому, что первые два слога "Σω-κρα" являются открытыми и формально равными (в переводе разделение на слоги ориентировано на русскую традицию: «Например, слово Сократ: между слогом Со- и слогом -крат нет общего, соединяющего их предела»). 
Апостолы — преимущественно Петр и Павел — отмечаются в контекстах богословских или нейтральных (связанных с их человеческой природой, но не подчеркивающих телесность и эмоциональность), причем зачастую речь идет о противопоставлении или сравнении двух понятий: «Второе же, т. е. вид, есть, например, человек, ибо это слово обозначает многих, вернее всех отдельных людей, которые различаются друг от друга числом — ибо один — Петр, а другой — Павел, и они не суть одно, но два — видом же, т. е. по природе, они не различаются». При этом, если назван один из апостолов (к примеру, в развитии заданной темы), то речь практически всегда идет о Петре. Отдельно Павел назван лишь однажды, при отсылке к Деян. 21:40: «Например, Гавриил, беседуя с Пресвятой Богородицей, был одним из ангелов, но непосредственно беседовал с ней только он один, отличаясь от единосущных с ним ангелов присутствием в определенном месте и тем, что он беседовал. И Павел, когда он держал речь на лестнице, был одним из числа людей, но своими свойствами и действиями он выделялся из всех других людей». Как видно, выбор именно этого примера обусловлен сопоставлением двух эпизодов: беседы архангела Гавриила и Богородицы, апостола Павла и толпы. 
Работа выполняется при поддержке гранта РНФ № 18-78-10051 «Византийский фактор в формировании русской логической традиции».

"Диалектика" Иоанна Дамаскина; Аристотель; Порфирий; предикабилии; звуковой знак.

«Диалектика», первая часть основополагающего произведения последнего из «отцов церкви» Иоанна Дамаскина (ок. 675 – ок. 750), уже рассматривалась мною с точки зрения источников и терминологии в предыдущих докладах. В настоящем докладе будут затронуты вопросы перевода этой работы на современный русский язык и проанализированы различные попытки перевода «Диалектики» на русский язык в XX – XXI вв. В последних изданиях «Диалектики» на русском языке (2006 и 2018 гг.) используется отредактированный перевод 1913 г., на который ссылаются редакторы, а источником греческого текста служит текст из «Патрологии» Миня [PG. Vol. XCIV, 1864, р.539 – 546], где имеется также латинский перевод. Надо отметить, что, как это хорошо известно, греческий текст отличается лаконичностью. Например, греческий текст главы 5, исправление перевода которого является предметом обсуждения в настоящем докладе, имеет объем около 7 тысяч знаков, параллельный латинский текст – около 7,8 тысяч. Перевод на русский язык в издании 2006 г. содержит уже более 9 тысяч знаков, что объясняется необходимостью раскрытия смысловых соотношений греческого текста, часто не выраженных в нем явно. Предлагаемый мною новый перевод с учетом корректной передачи логической терминологии, представленный в докладе, начинается с текста пятой главы (традиционное название - «О звуке» - новый вариант – «О звуковом знаке» или «О термине»), в которой Иоанн Дамаскин впервые в тексте «Диалектики» вводит основные логические термины (в последующем называемые «предикабилиями»): «род», «вид», «видовое отличие» («различающий признак»), «собственный признак» и «привходящий признак». Таким образом, я предлагаю использовать в переводе современную логико-философскую терминологию, восходящую к переводам «Категорий» и «Исагоги» А.В.Кубицкого (1939 года) и с учетом устоявшейся традиции передачи логических терминов в русском языке, используемой современным российским логическим сообществом. Приведем небольшой пример нашего перевода:1. В тексте главы пятой [PG. Vol. XCIV, 1864, р.541В] мы читаем (в переводе 2006г) «Существенный звук (οὐσιώδης φωνή) обозначает или что есть вещь, или какова эта вещь. Например, отвечая на вопрос, что такое человек, мы говорим: животное... Существенный звук (οὐσιώδης φωνή), показывающий каков есть предмет, называется разностию (διαφορά)».2. В нашем переводе: «Существенный звуковой знак (οὐσιώδης φωνή) обозначает или что есть вещь, или какова эта вещь. Например, отвечая на вопрос, что такое человек, мы говорим: животное…Существенный звуковой знак (οὐσιώδης φωνή), показывающий каков есть предмет, называется различающим признаком или видовым отличием (διαφορά)».
Исследование выполнено при финансовой поддержке РНФ в рамках проекта № 18-78-10051 «Византийский фактор в формировании русской логической традиции».

Образ змея/дракона в полемике платоников и аристотеликов середины XV века

Доклад посвящён сравнению со змеем/драконом как риторической фигуре, к которой многократно прибегали участники спора между платониками и аристотеликами середины XV века, и различным интерпретациям этого образа, определявшимся контекстом полемики и целями, которые ставил перед собой каждый конкретный автор.

Змей или дракон и противостояние ему героя-змееборца — традиционный мифологический и литературный сюжет, нередко возникающий и в византийской литературе: агиографии (легенды о св. Георгии или Феодоре Тироне, св. Перпетуе, Марине Антиохийской), эпической поэзии (например, битва Дигениса Акрита с драконом), апокалипсисах («Слово на Пришествие Господне» Псевдо-Ефрема Сирина, «Откровение» Псевдо-Мефодия) и проч. Появляется этот мотив и в полемическом контексте, когда противник: раскольник, еретик, политический оппонент, — сравнивается с ядовитым или огнедышащим чудовищем. Среди множества эсхатологических образов, к котором прибегает Георгий Трапезундский, характеризуя Платона и платоников в своём трактате Comparatio philosophorum Aristotelis et Platonis (1458), есть и этот: Георгий сравнивает платоновское учение со змеем, драконом и многоголовой Лернейской гидрой, которая губит своим ядовитым дыханием отдельных людей и целые народы. Выбор такого сравнения неслучаен: во-первых, Георгий проводит вполне очевидные параллели между триумфом платонизма (который он надеялся предотвратить) и триумфом Антихриста, часто представлявшегося в образе дракона или ассоциировавшегося со змеёй, а во-вторых, прозрачна ассоциация и со сладкоречивым змеем-соблазнителем, подтолкнувшим человека к грехопадению. Противники Георгия Трапезундского: Виссарион Никейский, Феодор Газа, Никколо Перроти, Домицио Кальдерини, — последовательно игнорируют наиболее «злободневные» упрёки Георгия в адрес Платона и платоников (обвинение в том, что их учение привело к падению Византии под натиском турок и может привести к гибели весь христианский мир), настаивая на обсуждении сугубо академических вопросов (проблем перевода текстов Платона и интерпретации конкретных философских проблем), а также — попыток Георгия вступить в переговоры с турками. Однако к образу дракона, змея или химеры они тоже прибегают, применяя его уже к самому Георгию — борьба с его «змеиным языком» и «всё оскверняющим заразнейшим дыханием» превращается в их сочинениях и письмах в своего рода коллективное драконоборчество. Доклад посвящён сравнению со змеем/драконом как риторической фигуре, к которой многократно прибегали участники спора между платониками и аристотеликами середины XV века, и различным интерпретациям этого образа, определявшимся контекстом полемики, жанровой природой сочинений и целями, которые ставил перед собой каждый конкретный автор. 
 Исследование выполнено при поддержке Российского научного фонда в рамках проекта № 18-78-10051 «Византийский фактор в формировании русской логической традиции».

Заимствование греческой и латинской терминологии при формировании логического аппарата на русском языке: на примере "Логики" Макария Пе́тровича

Доклад посвящен рецепции античной логики в поствизантийской логической традиции. В докладе представлено подготовленное нами совместно с Л.Г.Тоноян первое критическое издание «Логики» Макария Пéтровича (1734 — 1766), сербского автора XVIII века, снабжённое комментариями и глоссарием. Помимо рассмотрения основного содержания и особенностей изложения курса логики в этом сочинении, — первом пособии по логике на русском языке, — в докладе особенное внимание будет уделено тому, каким образом, перенимая греческую и латинскую логическую терминологию, Макарий Пе́трович варьирует переводы слов, исторически сформировавших терминологический аппарат логики, приспосабливая их к употреблению в русском языке. В докладе будет показано, что Макарий Пéтрович не просто дает кальки греческих и латинских слов из популярных учебников, по которым преподавали логику в Европе того времени, но внимательно подбирает славянские корни, предлагая иногда различные варианты перевода. 
В частности, будет показано, как Макарий Пе́трович
1) вводит новые названия ("речения" для φωναὶ et voces; "логика художная" и "логика привычная" для соответственно logica artificialis κατὰ ἐξοχήν dicitur logica и logica habitualiter; "особа неразделная" для individuus sive singularis; "случайное неразлучное" для accidens inseparabilia; "образителные" в значении модальные, "перевожение" в значении сведение, etc.);
2) использует греческий род для заимствованных слов ("оное перипатетическое аксиома несправедливо", etc.);
3) передает иногда с помощью греческих корней латинские термины и наоборот (например латинское notiones generum как "универсальных идеях");
4) предлагает для одних и тех же греческих и латинских терминов разные вариации на русском (например для латинского experientia и греческого ἐμπερεῖα - то "искус", то "опыт"; то "объем", то "разширение" в значении "объем понятия", "содержание и разширение идеи универсалной");
5) передает интервокальную сигму как звук [с] на греческий манер в терминах греческого происхождения ("аналисис") и как [з] в терминах латинского происхождения ("резолвовать");
6) иногда транскрибирует греческие и латинские слова, записывая их русскими буквами и предлагая использовать далее в качестве терминов наряду с подобранными к ним славянскими синонимами (силлогизм и умствование, схолии и изъяснения/толкования, конклюзии и заключения, кондиция и условие, дефиниция и определение, дефиновать и определять, резолвовать и решать, субъект и подлежащее, etc).
В докладе будут представлены подробные таблицы с примерами и ссылками, сопоставлены части "Логики" Макария Пéтровича с соответствующими им частями книг Пуршо и Баумейстера.
Работа выполняется при поддержке гранта РНФ №18-78-10051 «Византийский фактор в формировании русской логической традиции».

Кто читал византийскую полемическую литературу на Балканах? Особенности переводов сочинений Нила Кавасилы в составе сборника ГИМ Синод. 383

Византия, славянские переводы, Хиландар, Нил Кавасила, антилатинская полемика, сербские сборники, Сербское царство, полемические сочинения

По своей структуре сборник сербского происхождения ГИМ Синод. 383 схож с некоторыми рукописями хиландарского круга переводчиков 50-90 гг. XIV в. (Хил. 474, Хил. 455, Дечани 88). Сборники такого рода, т.н. miscellanea, содержали обычно разнообразные по содержанию тексты агиографического, риторического, полемического, богослужебного, духовного или эпистолярного характера. В целом, составы этих манускриптов, хотя и имели определенную традицию копирования, во многом зависели от интересов и предпочтений их заказчиков. По мнению М. Скарпа и Д. Богдановича, особенностью сербской, а точнее хиландарской, традиции сборников второй половины XIV века является включение в них переводных византийских антилатинских текстов. Обычно, рукописи этого круга включали наравне с антилатинским текстами еще и многочисленные сочинения о подвижнической жизни и чисто византийские богословские трактаты, однако, исследуемый мною сборник Синод. 383 представляет собой уникальную компиляцию из сочинений только двух авторов – Григория Паламы и Нила Кавасилы. Так, сразу после произведения Григория Паламы «Против Иоанна Векка» (fol. 1r-8v) здесь помещено «Опровержение латинских глав о нисхождении Святого Духа от Сына» Нила Кавасилы (fol. 9r-208r), которое построено по схеме, схожей с работой Паламы (сначала приводится некое утверждение латинян, а затем оно опровергается со ссылками на Священной Писание и труды греческих отцов церкви). Также, в состав рукописи входят работы Нила Кавасилы «О примате папы» (214v-233v), «О причине разделения между латинской и греческой Церковью» (234r-243v) и ряд опровержений латинских силлогизмов. Важно отметить, что опровержения силлогизмов в славянском тексте не полностью соответствуют известному греческому тексту – это натолкнуло М. Скарпа на мысль о том, что данный славянский перевод был сделан с автографа самого Нила (или его афонской копии), предшествовавшего обработке текстов племянником автора Николаем Кавасилой. Однако, непосредственный анализ техники перевода и структуры текстов Нила Кавасилы в Синод. 383 никогда не проводился. Поэтому в данной работе я предлагаю рассмотреть характерные техники адаптации греческих терминов к понятиям и реалиям, известным сербским читателям XIV века, а также проанализировать структурные отличия переводов текстов Нила от их греческих оригиналов. По моему предположению, в работе над переводом принимали участие несколько славянских авторов и, по крайней мере, один носитель греческого языка, о котором свидетельствуют маргиналии на листах fol. 1r и fol. 8v. Судя по языку переводов и адаптационным механизмам, основной аудиторией текстов были представители славянской церковной элиты, знавшие в некоторой мере греческий, но испытывавшие сложности в чтении византийских полемических и философских сочинений.

еврей, нисба, Ветхий Завет, Месопотамия, Вавилония, Аврам, еврейский, аккадский, арамейский

В Ветхом Завете употребление ‘ibrī (ок. 30 раз) сосредоточено в трех местах: 1) Пятикнижие; 2) исторические книги (1 Sam); 3) регламентация службы раба-еврея (Ex 21:2–11); тексты, опирающиеся на это законодательство (Dt 15:12; Jer 34:8–20). В Септуагинте (LXX) ‘ibrī передается по-разному, например, в египетских контекстах (Иосиф в Египте; Исход из Египта) — в виде собственно транскрипции Εβραῖος и т.п. Cчитается, что ‘ibrī — это синоним (нечастый) самоназвания bəne Yiśrå’el ‘сыновья Израиля, израильтяне’ [The Hebrew and Aramaic Lexicon of the Old Testament. 1994–1999. V.2. Р.782-783; Anchor Bible Dictionary. V.3. P.95; Encyclopaedia Judaica. 2nd ed. V.8. P.181], который обозначал израильтян либо в устах иноплеменников, либо в диалогах с иноплеменниками [Brown F., Driver S., Briggs Ch. Hebrew and English Lexicon of the Old Testament. 1999. P.720]. Нисба (nisbe < араб. «отношение, связь») образуется от соответствующего топонима (в семитских яз. с помощью суф. ‑ij/‑aj), указывая на происхождение человека (gentilic). Нисба ‘ibrī образована от евр. ‘ebär «противоположный(‑ая) берег реки, сторона», причем это конкретный регион. Авра(а)м назван ‘ibrī (Gn 14:13 / LXX τῷ περάτῃ) не в качестве будто бы «первого» еврея, а по происхождению «из Еверовых (bəne ‘ebär)» (Gn 10:21; 11), т.е. заречных/заевфратских арамеев (Dt 26:5). Его родина: ’ǎram nahǎrajim ‘Арам Двуречья’ (Gn 24:10 / LXX εἰς τὴν Μεσοποταμίαν), или ‘ebär hannåhår / Πέραν τοῦ ποταμοῦ ‘Заречье’ (Jos 24:2-3). Последнее в качестве обозначения Сирии и других областей к западу от р.Евфрат задокументировано клинописными источниками VII-V вв. до н.э. (акк. eber nāri; арам. ‘br nhrh, Ezr 7:21) [Дандамаев М.А. Месопотамия и Иран в VII‑IV вв. до н.э.: cоциальные институты и идеология. СПб., 2009; The Assyrian Dictionary of the Univ. of Chicago, E. P.8; Röllig W. Transeuphratene // Reallexikon der Assyriologie. Bd.14, S.112-113]. В клинописных архивах VI-V вв. до н.э. упоминается вавилонский ‘(город) Дома Авра(а)ма’ (Bīt-Abī-râm) с компактно проживающим иудейским населением [Pearce L., Wunsch C. Documents of Judean Exiles and West Semites in Babylonia in the Collection of D.Sofer. CDL Press, 2014]. Термин ‘ibrī в качестве лингвонима впервые употребил в своих грамматических трудах, написанных по-арабски, глава еврейской общины Египта Саадиа Гаон (882‑942 гг.). Такое обозначение древнееврейского языка вошло в обиход в еврейской среде с появлением грамматических трактатов на средневековом (мишнаитском) еврейском, откуда заимствуется европейцами (Hebräisch и т.д.). В качестве этнонима ‘еврей’ проникает в российский обиход в XVIII в. [Словарь русс. яз. XVIII в. Вып. 7. С.58], замещая слав. ‘жидъ’ и т.п. [Словарь русс. яз. XI-XVII вв. Вып. 5. С.107‑108], восходящее к евр. yəhūdī ‘иудей’ (< yəhūdā Иудея).

Маргиналии в еврейских рукописях кн. Йешуа бен Сиры (Иисуса сына Сирахова)

Библия, кн. Иисуса сына Сирахова, маргиналии в еврейских рукописях

Со времени открытия в 1896 г. первого фрагмента еврейской рукописи кн. Иисуса сына Сирахова и по мере обнаружения новых фрагментов рукописей вплоть до 1980-х гг. было опубликовано множество научных статей и масштабных изданий и исследований текста еврейского оригинала этой знаменитой книги. Но один аспект исследования до сих пор оставался неизученным – это маргиналии, которые имеются в нескольких рукописях (MS A, B, D, Masada). При более подробном рассмотрении этих рукописей выявляется не только само наличие обильных маргиналий, но и их чрезвычайно важное значение как для правильного понимания и трактовки текста, так и для хронологизации фрагментов рукописей и их сопоставительного изучения. Оно предполагает масштабное исследование, включающее вопросы их происхождения, сравнения, грамматического анализа, орфографии и палеографии, еврейской синонимики и способов её передачи в переводе, и др. Доклад же имеет в основном презентативно-информационную цель. Общее количество маргиналий в четырёх содержащих их рукописях – 392, при этом в MS B – 380, в MS A –10 и в MS D и MS Masada – по одной. Примечательно, что текст самой поздней из имеющихся рукописей, MS B (обнаруженной в каирской генизе и датируемой XII в.), который испещрён пометами, зачастую дающими уточняющие или – чаще – альтернативные варианты, почти полностью идентичен наиболее ранней рукописи с Масады (первая пол. I в. до н. э.), текст которой в свою очередь во многом совпадает с греческим переводом. Это совпадение даёт основание предполагать, что и рукопись с Масады, и греческий перевод восходят к одному еврейскому прототипу. Не менее интересен тот факт, что при сравнении маргинальных вариантов в MS B с текстом других рукописей они во многих случаях отличаются от основного текста MS B, но как правило совпадают с текстом этих параллельных рукописей. Текстовый объём помет варьирует от одной буквы до целых одного-двух стихов. В четырёх случаях (MS B, V r., VI r., IX r., XIV v.) маргиналии написаны на еврейско-персидском языке и не относятся к ткани текста, а содержат информацию о нём. Функционально все маргиналии можно подразделить на констатирующие, вариативные, уточняющие, исправляющие, дополняющие, восполняющие, альтернативные, нетекстовые знаки. Такое разнообразие помет, помимо их впечатляющего множества, ясно указывает на то, сколь важен для иудейского сообщества был текст кн. Иисуса сына Сирахова на протяжении тысячи лет со времени её составления во II в. до н. э. до XII в. н. э. В качестве иллюстрации к основным положениям доклада предлагается сопоставительная таблица всех стихов с маргиналиями в рукописях MS A, B, D, Masada и параллельных им стихов в других рукописях, где таковых нет.

Объем текста Книги Премудрости Иисуса сына Сирахова в греческих источниках

Сирах, литература премудрости, Бен Сира, критический текст, текстология

 Проблема установления объема книги Сираха является одно из наиболее сложных текстологических задач, с которыми сталкивается исследователь этой книги. Наиболее остро вопрос объема текста встает при переводе книги на любой современный язык. В настоящем докладе мы попытаемся рассмотреть современное состояние изучения этого вопроса и предложить некоторые собственные наблюдения над пропусками и дополнениями в греческих источниках. Книга Премудрости Иисуса сына Сирахова (далее Сирах) дошла до нас на древнееврейском языке не полностью (68% от объема греческого перевода). Сохранившиеся древнееврейские источники в некоторых чтениях имеют существенные различия, выстроить отношения между рукописями по причине их фрагментарности не представляется возможным, что затрудняет определение объема текста книги. Согласно «Прологу внука» древнегреческий перевод был выполнен в конце II в. до н.э. (после 117 г.) и представлен в маюскульных кодексах A, B, C, S, однако в V и минускульной традиции (ср. кодекс 248) греческий текст имеет добавления, суммарно составляющие примерно 135 стихов. Условно эти стихи относят ко «второму» греческому переводу, однако ни одна рукопись не содержит всех 135 стихов. Некоторые из этих стихов имеют параллели в сохранившихся древнееврейских источниках, но далеко не все. При этом в древнееврейских источниках представлены чтения, которые не засвидетельствованы ни одной греческой рукописью. Такое распределение материала говорит о том, что и древнееврейские, и древнегреческие источники представляют собой различные редакции. Редакции греческого перевода Сираха достаточно надежно выявлены в издании Й. Циглера, в котором предложена эклектическая реконструкция текста, опирающаяся не только на свидетельства древнегреческого материала, но и на древнееврейский перевод, и на материал других древних переводов. Такая эклектическая картина подтолкнула исследователей считать, что дополнения есть результат «второго» перевода, при этом рассматриваются только дополнения целых стихов, а характерные для содержащих эти вставки рукописей пропуски и добавления для других стихов совершенно не учитываются. Это, на наш взгляд, создает несколько искаженную картину истории существования греческого текста Сираха.

Письмо Аристея, Иосиф Флавий, книга Исход, стол хлебов предложения, храм.

Доклад посвящен разделу «Письма Аристея», где автор подробно описывает дары царя Птолемея II Филадельфа, предназначенные для Иерусалимского храма (Ep. Arist. 57-72): cтол хлебов предложения и сосуды. С точки зрения современных ученых (e. g. Wright, 2019, Heath, 2013, Klawans, 2019), автор «Письма Аристея» никогда не был в Иерусалиме и, по всей видимости, не знал, как выглядят предметы культа, а подробное описание стола, изобилующее большим количеством украшений, говорит лишь о том, что он, следуя эллинистической традиции подробных описаний (т. н. экфрасис), подчеркивает щедрость Птолемея и его тягу к искусству. Пассаж, где описывается стол, доставляет много трудностей для исследователей «Письма Аристея» (Ep. Arist. 58-72). Он открывается цитатой из греческого перевода книги «Исход» (LXX, Ex. 25:23-25), где речь идет о предполагаемой конструкции стола хлебов предложения в скинии и, в частности, упоминаются не совсем ясные детали стола (κυμάτια στρεπτά и στεφάνη). Далее приводится подробное описание разнообразных украшений стола. Представить, как выглядел стол в воображении автора на основании только текста «Письма Аристея» кажется неисполнимой задачей: текст изобилует редкими словами неясного значения, синтаксические конструкции зачастую не соответствуют правилам древнегреческого языка, наконец, используются не ясные нам искусствоведческие, архитектурные, технические термины. Наибольшую трудность вызывает интерпретация 58-го параграфа, где буквально говорится, что «витой ободок, опоясывающий столешницу, был треугольной формы». Однако cравнение отрывка из «Письма Аристея», посвященного описанию ободка (Ep. Arist. 58-64) с параллельным текстом «Иудейских древностей» Иосифа Флавия (Jos. Ant. Jud. XII, 64-69), а также исследование словоупотребления существительных κυμάτια и στεφάνη в Септуагинте и соответствующих им древнееврейских лексем в Масоретском тексте позволяет прояснить воображаемую конструкцию стола, которую рисует автор. Кроме того, оказываются полезны описания Ковчега завета и жертвенника всесожжения, а также сохранившиеся архитектурные детали греческих храмов, с одной стороны, и археологические находки Ближнего Востока, с другой.

Алексеев Анатолий Алексеевич Структура Евангелия от Матфея Литературный анализ произведения письменности начинается с описания его структуры. Для Евангелия от Матфея в науке предложено три основных типа описания. Расхождения между ними касаются основного корпуса текста, но не вступления (главы 1-4) и истории Пасхальной недели (главы 26-28). Обзор дан в работе: Luz U. Matthew 1-7. A Commentary. Fortress Press. 2007. P. 2-3. 1) Модель пяти книг, каждая из которых завершается формулой «И когда закончил Иисус слова эти» Мф 7.28; 11.1; 13.52; 19.1; 26.1. Деление на пять книг гармонирует с Пятикнижием Торы и подчеркивает учительный характер Евангелия. 2) Осевая модель, при которой глава 13 рассматривается как центр, а окружающие главы образуют что-то похожее на симметрично организованную периферию. 3) Третья модель выявляет два больших раздела, которые начинаются в 4.17 и 16.21, из них первый описывает деятельность Иисуса в Галилее, второй – его путь в Иерусалим и деятельность там. Все три модели имеют пропедевтический характер, облегчая читателю изучение и усвоение текста Евангелия. Однако анализ структуры литературного произведения имеет совершенно очевидную значимость для постижения замысла автора. С этой точки зрения в докладе обращено внимание на то, что основная часть Евангелия, в которой излагается учение Иисуса из Назарета (главы 5-25), открывается Нагорной проповедью и завершается притчей о овцах и козлищах (тоже произнесенной на горе, см. 24.3). Если Нагорная проповедь отрицает ветхозаветный ритуализм и литургическое благочестие как путь спасения, то притча о овцах и козлищах признает спасительным только свободный от ритуализма нравственный гуманизм. Пространство между двумя этими точками заполнено картиной событий и поучений, заимствованных из Марка, и она выступает в крайне выгодном и убедительном виде от заключения в такую раму. Именно эта организация материала отвечает замыслу новозаветного автора.

Евангелия детства в сирийской апокрифической компиляции История Девы Марии

Е. Н. Мещерская Евангелия детства в сирийской апокрифической компиляции История Девы Марии Ключевые слова: новозаветные апокрифы; сирийская литература; компиляция; источник; трансформация текста; Дева Мария; Иисус Христос. Нами изучается сирийское сочинение Истории благословенной Девы Марии. Это восточносирийский по происхождению памятник, в котором представлено полное жизнеописание Девы Марии и Иисуса Христа. Сочинение базируется на нескольких источниках, объединенных в единое повествование. Тексты оригинальных апокрифических произведений в этой компиляции подверглись целому ряду изменений. Доклад будет посвящен рассмотрению того, как трансформируются апокрифические рассказы о чудесах, совершенных Иисусом Христом-ребенком в этой сирийской компиляции. В христианской апокрифической литературе существует большая группа произведений, которую можно объединить под заглавием Евангелия детства. В нее входят тексты, рассказывающие о рождении и жизни до периода отрочества Девы Марии и Иисуса Христа. Их происхождение датируется II в. Если повествованию о детстве Богородицы посвящено только одно сочинение - Протоевангелие Иакова, то детство Иисуса Христа с разной степенью занимательности и подробности описывается в нескольких произведениях этого жанра, сохранившихся на разных языках христианского мира. Мы сопоставим 2 типа текста Истории Девы Марии – пространный и сокращенный, которые даются в издании Э. В. Бэджа (Budge E. A. W. The History of the Blessed Virgin Mary, and The History of the Likeness of Christ which the Jews of Tiberias made to mock at, Syr. texts ed. with tr. (Luzac's Semitic Text and Translation Series. 4) 1 vol. London 1899. P. 38 – 77) с тем, чтобы выявить, как различается в них раздел, повествующий о жизни Иисуса Христа от младенчества до отрочества. Нами будет проверено предположение о том, что автором компиляции была использована сиро-арабская версия Евангелия детства, а также будут рассмотрены все дополнения и изменения отдельных сюжетов, представленных в этом разделе компиляции. Исследование будет основываться на синопсисах различных версий Евангелий детства: синопсисе из книги Дж. Элиота (Elliot J. K. A Synopsis of the Apocryphal Nativity and Infancy Narratives. Leiden, Boston: Brill, 2006. P.132 -134), синопсисе сиро-арабских текстов Евангелий детства из издания М. Провера (Provera M. E. Il Vangelo arabo dell ʼinfanzia secondo il ms Laurenziano orientale (n.387). Gerusalemme: Franciscan printing Press. 1973. P. 37 -39) и синопсисе сирийских версий Евангелия Фомы, восходящих к греческому оригиналу и представленному в книге Т. Бурке (Burke T. The Syriac Tradition of the Infancy Gospel of Thomas. A Critical Edition and English Translation. Gorgias Press. 2017. P. 245 – 289).

Фисташковый нард или чистый нард возможные варианты интерпретации Ин 12.3

В докладе будет рассмотрено сложное для перевода сочетание слов λίτραν μύρου νάρδου πιστικῆς «литр мира нардового настоящего» из Ин 12. 3. Б. Стритер одним из первых отметил, что прилагательное πιστικός «верный, подлинный» не встречается в античной литературе в сочетании с существительным ἡ ναρδός «нард, масло из усиков и корня нарда». Ввиду уникальности этого словосочетания исследователь сделал вывод о том, что автор евангелия от Иоанна мог быть знаком если и не с письменным источником Марка, то с устной традицией точно. См. Streeter B. H. The Four Gospels. A Study of Origins the Manuscripts Tradition, Sources, Authorship, & Dates. London: MacMillan and Co. Limited, 1951. P. 397. Сочетание слов μύρου νάρδου πιστικῆς вызвало у исследователей Нового Завета пристальный интерес. Дело в том, что употребление прилагательного πιστικός «верный, подлинный» в сочетании с существительным ἡ ναρδός «нард, масло из усиков и корня нарда», действительно, встречается только в Мк. 14:3 и Ин. 12:3 и более нигде в античной литературе, за исключением текстов, цитирующих или комментирующих эти стихи. Было предпринято ряд попыток объяснить это трудное место. Р. Браун утверждал, что для арамейского языка сочетание слов «нард» и qušṭâ «верный, настоящий» является вполне обычным в отличие от древнегреческого, поэтому, возможно, здесь имеет место буквальный перевод с арамейского. См. Brown R. E. The Gospel According to John (I-XII). London: Yale University Press, 2008. P. 448. Р. Браун предложил еще одну возможную интерпретацию: прилагательное πιστικῆς в нашем отрывке – это искаженное τῆς στακτῆς - stacte (лат.) – масло из кустарника стиракс. Ibid. P. 448. Рассматриваемое нами чтение считалось трудным уже в III-IV веках, это подтверждают рукописи P66* и кодекс Безы (D), в которых лексема ναρδοῦ опущена переписчиками. Оригинальное чтение P66: λαβουσα λειτραν μυρου πιστικης πολυτιμου. Позже другой писец или корректор добавил вверху гармонизируя текст ναρδου. Помимо традиционного перевода этого фрагмента "литр чистого нардового мира" на основе раннего сирийского перевода V в., представленного в рукописи Syrs, можно предположить, что автор евангелия имел в виду «фисташковый нард», - благовонную мазь, приготавливаемую из фисташкового ореха, известную в античности, как myrobalanum, тогда πιστικῆς – транслитерация арамейского פיסתקא (pistaqa) «фисташковый орех», греческое написание предположительно выглядело бы так: πιστακῆς. Аналогичный вариант лексемы на сирийском языке как раз и представлен в соответствующем месте Синайско-сирийской рукописи Syrs (V в.)

«Войдет же и бедный в грязной одежде»: проблематика богатства и бедности в Соборных посланиях.

Богатство, бедность, праведность, Новый Завет, Соборные послания, апостолы, Иудея

Основное внимание доклада будет уделено примерам социального неравенства, представленным в Соборных посланиях Нового Завета, а также предпринята попытка восстановить контекст этих примеров, в какой мере речь идет о традиционной для Ветхого Завета праведности в бедности, а в какой отражены социальные реалии I в. Будет обращено внимание на время составления посланий, на культурный и социальный срез их аудитории, региональную специфику, а также соответствующее обращение к теме богатства и бедности. Так, например, ветхозаветные цитаты, обращенные к судьям, доводы «не Бог ли избрал бедных мира быть богатыми в вере и наследниками Царства», позволяют в известной степени реконструировать аудиторию текста, наполненную эсхатологическим ожиданиями, соответственно не пережившую еще потрясения Иудейской войны, ориентирующуюся на традиционный иудейский контекст. Осуждением неправедно нажитого богатства формируется представление о «богоугодной» бедности. Не меньшую, если не большую, важность для первых христиан имели иудейские взгляды и практики; многие из этих представлений напоминают языческие, но были и важные отличия. Источник богатства в Пятикнижии — Бог, Он дарует материальное благополучие праведникам за их послушание: богатство — Божий дар праведникам, а бедность — следствие непослушания. Однако, не стоит превозноситься из-за своего богатства, ибо бедный праведник лучше богатого негодяя. В иудейской традиции формируется представление о бедняках как о смиренных праведниках, которые особенно угодны Господу; социальное и экономическое понятие бедности выводится на религиозный и духовный уровень. «Бедные» становятся «благочестивыми», а их враги — врагами Бога.

Спор Христа и Сатаны: перебранка в структуре древнеанглийского христианского эпоса

Древнеанглийский христианский эпос, Кодекс Юниуса, древнеанглийская поэма «Бытие», древнеанглийская поэма «Христос и Сатана», отпадение Сатаны, искушение Христа в пустыне, перебранка

Древнеанглийский христианский эпос будет рассмотрен в докладе на примере двух поэм Кодекса Юниуса (рукопись конца Х века) – «Бытие» и «Христос и Сатана». Оба эти произведения содержат яркие диалогические эпизоды, посвященные истории отпадения Сатаны («Бытие») и искушения Христа в пустыне («Христос и Сатана»). Изучение речевых эпизодов в древнеанглийском, а также в древневерхненемецком эпосе на библейские темы не раз привлекало внимание ученых [1; 2], при этом целевая направленность данных компонентов эпического текста рассматривалась как неоднозначная. Речи персонажей в древнеанглийском эпосе («Беовульф» и ряд других поэм) рассматривались как церемониальные, замедляющие повествование [2]. Перелагая евангельские и апокрифические источники, древнеанглийский поэт заметно расширяет объем и целевую направленность речей героев. В докладе будут рассмотрены возникающие в данных речевых эпизода мотивы, характерные для ситуации перебранки– неотъемлемой части поведения воина перед боем. Речи Сатаны в поэме «Бытие» по сути представляют собой начало «перебранки»: утверждение собственной значимости и превосходства. Однако они не получают словесного ответа со стороны Бога. Фактическим ответом является лишь его ниспровержение в ад. В заключительной поэме Кодекса Юниуса «Христос и Сатана» – при всем обилии речевых эпизодов (диалоги и монологи падших ангелов и грешников в аду) – композиционно выделенными становятся именно диалоги между Христом и Сатаной во время искушения в пустыне. Завершает поэму и весь Кодекс речь Христа, обращенная к Сатане, которую можно расценивать как словесный ответ, «продолжение перебранки». В отличие от Евангелия от Матфея, в древнеанглийской поэме Христос не только отвергает предложения Сатаны, но и прямо рассказывает о Своей Божественной природе. Нарушение хронологической последовательности в композиции частей поэмы и помещение истории искушения в пустыне после рассказа о сошествии во ад дает возможность предполагать, что именно завершение «перебранки» и словесный ответ Христа. манифестирующий его превосходство, были важными смысловыми акцентами и итогом всей Священной истории в поэтическом изложении англосаксов. Литература [1] Корышев М.В. Речевой эпизод и его прагматическая структура в древнегерманском библейском эпосе в сопоставительном аспекте (на материале древнесаксонской поэмы «Хелианд», древневерхненемецкого извода евангельской гармонии Татиана и Вульгаты). Автореферат дисс. … канд. филол. наук. СПб., 2005. 18 с. [2] Louviot E. Direct Speech in Beowulf and Other Old English Narrative Poems. Anglo-Saxon Studies. Cambridge: Brewer, 2016. 286p.

Разрешенные в пищу виды насекомых (Lv 11:21-22) в свете клинописных источников

В кн. Левит (Lv 11:21-22) перечислены виды насекомых, разрешенных в пищу: ˀarbä, sålˤåm, ḥargol, ḥågåb и «подобное ему» (lə‑mine‑hu/‑o). Список предваряет их описание: это должны быть «летающие насекомые, ходящие на четырех (конечностях), у которых две голени выше их лап, чтобы скакать ими по земле». Зооним ˀarbä употребителен в основном в качестве общего обозначения для саранчи; sålˤåm и ḥargol — hap. leg.; лексема ḥågåb встречается четыре раза (также Num 13:33, Is 40:22, 2Chr 7:13). По всей видимости, речь идет о насекомых, схожих с саранчой по внешнему виду; однако точный круг значений данных зоонимов не ясен. При анализе древнееврейских бионимов могут быть полезными данные клинописных источников. Прежде всего, это так наз. лексические списки, в том числе списки бионимов. Традиция их составления возникла в Месопотамии в III тыс. до н.э. и впоследствии распространилась по всему Ближнему Востоку. Списки слов и знаков были найдены и на территории совр. Израиля: в Хацоре, Ашкелоне и Афеке [Cohen Y. Cuneiform Writing in Bronze Age Canaan // The Social Archaeology of the Levant: From Prehistory to Present. Cambridge, 2019. P. 245–264]. Копирование лексических списков повсеместно входило в программу обучения писцов. Составители стремились систематизировать знания об окружающей действительности через ее отражение в лексике. Помимо этого, богатый корпус клинописных источников позволяет понять значение конкретных животных в культуре и экономике древневосточных обществ. В лексических списках, составлявшихся с нач. II тыс. до н.э., к «видам» саранчи относилась целая группа насекомых (сверчки, кузнечики, цикады, богомолы, подёнки и др.). В более поздних списках добавлялись синонимы. Упоминания саранчи как метафоры многочисленности и разрушения встречаются в ассирийских царских надписях I тыс. до н.э. (ср.: Nah 3:15, Is 33:4). В клинописных документах разных периодов упоминаются нашествия саранчи и последующий голод. В письмах из Мари (19-18 вв. до н.э.; совр. Телль-Харири) обсуждается отлов различных видов саранчи (сверчков, кузнечиков) для потребления в пищу; одни насекомые ценились больше других, и существовала необходимость их различать [Lion B., Michel C. Criquets et autres insectes à Mari // Mari Annales de Recherches Interdisciplinaires. 1997, №8. Р. 707–724; Radner K. Fressen und gefressen werden: Heuschrecken als Katastrophe und Delikatesse im Alten Vorderen Orient // Die Welt des Orients, B. 34. 2004. S. 8–22]. Авторы талмудического трактата Хуллин-Профанное (3:7) внесли дополнительное уточнение: кроме четырех лап, саранча (ḥgbjm) должна иметь две голени и четыре крыла, полностью покрывающие тельце. Вероятным отголоском древней лексикографической традиции выглядит имеющееся при этом повторное уточнение названия этого насекомого (ḥgb).

Некоторые особенности агиографической литературы IV-IX вв. как исторического источника

агиография; житие; жизнь святого; анализ жанра; житийный канон; классификация агиографической литературы

Вводная часть доклада содержит общую информацию об агиографической литературе и понятии житийного канона. Дается определение понятия жития, житийной или агиографической литературы. Кроме того, в работе говорится и о времени возникновения житий, об эволюции житийной литературы и формировании житийного канона как определенного литературного жанра. В данном докладе жития рассматриваются как исторический источник. В связи с этим вторая, основная, часть доклада посвящена описанию ряда особенностей агиографического канона, обусловливающих сложность изучения данного жанра с целью исторической реконструкции. Поскольку главной целью произведений этого жанра является воспитание у христиан добродетели, а не развлечение читателя увлекательным сюжетом, в повествовании, как правило, преобладают образы святых, чьи жития и становятся для мирян образцом для подражания, воспитывая в них идеалы смирения, прощения, а также укрепляя их веру в Бога. Еще одной характерной особенностью житийного жанра является явное преобладание вымысла над действительностью. В отличие от биографии, подразумевающей изображение основных событий жизни человека в их хронологической последовательности, в житии акцент ставится именно на духовном пути, который, согласно канону, зачастую тернист и извилист: на пути к Богу святой сталкивается с различными трудностями, которые ему помогает преодолеть непоколебимая вера. Таким образом, реальные биографические факты «вытесняются» рассказами о чудесах и удивительных деяниях святого, призванных подчеркнуть его богоизбранность. При этом стоит отметить, что индивидуальные черты «стираются», замещаясь набором определенных устойчивых характеристик (богобоязненность, добродетель и т.д.). Кроме того, в докладе будут упомянуты некоторые особенности художественного стиля житий в рамках характеристики жанра. В третьей части доклада будут рассмотрены признаки житийной литературы, отличающие ее от других жанров. В четвертой части доклада будут приведены некоторые классификации, выделяющие отдельные виды агиографических произведений. В заключительной части приводятся выводы касательно уровня достоверности житий, созданных в более ранний период.

Миссионерские переводы богослужебных текстов на языки коренных народов Российской империи до 1917 г.

миссионерская лингвистика; российская православная церковь; переводы богослужения; Всенощное бдение и Божественная литургия; Российская империя; калмыцкий язык

Христианские миссионеры на территории Российской империи в ходе своей деятельности выступали также и как авторы грамматик, словарей или алфавитов языков коренных народов разных языковых семей. Процесс проповеди христианства был связан с необходимостью перевода богослужения на языки новокрещеных народов. Цель доклада - изложить в контексте миссионерской лингвистики подход российской православной церкви к переводу богослужения до 1917 г. Рассматриваются тексты теоретиков православной миссионерской деятельности, как, например, Н. И. Ильминский, а также тексты переводов Всенощного бдения и Божественной литургии Иоанна Златоуста ХIХ в. на якутский, карельский, алтайский, марийский, удмуртский, абхазский, коми и др. языки. Особое внимание уделяется переводам nomina sacra или богословских христианских терминов («Премудрость», «Дух Святой», «Святая Троица», «Богородица», «благославить», «спасти»...), для которых во многих языках соответствующие выражения просто отсутствовали. Некоторые из исследуемых переводов богослужения (напр., на язык коми, 1883 г.) были изданы также вместе со словарем основных понятий. Исследуемые материалы будут соотнесены с доступными введениями в миссионерские грамматики данных языков и помещены в контекст миссионерских лингвистических исследований того времени. Рассматривая деятельность христианских миссионеров, надо обратить внимание также на те случаи, когда на территории Российской империи работали протестантские или католические миссионеры, которые проповедь христианства также совмещали с исследованием языков коренных народов. Это касается, например, чешского иезуита Я. Милана (1662-1737), который, будучи в Таганроге, предпринял попытку описать калмыцкий язык, или попыток немецких миссионеров гернгутской братской общины (Unitas Frantrum) в Сарепте распространять христианство среди поволжских калмыков, изучая при этом их язык. Также стоит упомянуть других протестантских миссионеров на калмыцких территориях, как, например, Я. И. Шмидт (1779-1847) или Г. А. Цвик (1796-1885). Таким образом, лингвистическая деятельность православных миссионеров сопоставляется в докладе с подходом и исторической обстановкой других христианских миссионеров на территории Российской империи.
 Доклад состоит из вводной исторической части, посвященной миссионерской лингвистике в Российской империи, и из второй части, посвященной конкретному исследованию православных миссионерских переводов богослужений.

Доклад посвящен проблеме восприятия образа пророка Моисея в русских летописях и является частью исследования, посвященного изучению влияния различных типов библейской образности на русское летописание. Так как использование библейских образов в древнерусском летописании всегда носило избирательный характер, то анализ каждого библейского образа очень важен для расширения наших знаний о книжной культуре Древней Руси. В русских летописях образ пророка Моисея создается под влиянием распространенного в древнерусской книжности представления о Руси как о преемнице ветхозаветного Израиля, а о русских – как о новом богоизбранном народе. Это уподобление позволило уже в раннем русском летописании сопоставлять прошлое и настоящее Руси с исполнением обетований, данных Моисею Богом. Одна из первых параллелей такого типа встречается уже в летописном рассказе об избавлении полян от хазарской дани, размещенном в «Повести временных лет» под 852 г., которое соотносится с избавлением евреев от египетского рабства. Пример такого же рода можно видеть и в летописной статье 1100 г, в которой явление ангелов, помогающих русским против половцев, истолковывается как выполнение обещания данного Богом Моисею на пути в землю обетованную. Особую важность для поэтики русского летописания образ пророка Моисея обретает в эпоху монголо-татарского нашествия. В этот период летописцы чаще всего обращались к сюжету исхода евреев из египетского рабства, а также победы Моисея над Амаликом, с которой сравнивались военные победы Александра Невского и Дмитрия Донского, Ивана III. Воздетые к небу во время сражения с амаликитянами руки Моисея (оранта Моисея) в средневековой гимнографии воплощали прообраз креста. Таким образом, повторение этого жеста во время сражений в описании русских летописей символизировало их особое духовное значение. С другой стороны, именно действиями пророка Моисея по отношению к отступникам завета древнерусские летописцы обосновывали справедливость похода Ивана III на Новгород в 1471 г. Таким образом, освободительный характер борьбы пророка Моисея, сила его характера, смирение перед божественной волей стали основой для создания образа князя-воина, князя-защитника. В свою очередь заимствование мотивов избранничества, чудотворения и посредничества между Богом и людьми вело к переосмыслению природы княжеской власти, созданию вокруг нее особого сакрального ореола.

Мотивы Апокалипсиса и Страшного Суда в русской поэзии 19-20 вв. становятся актуальны в связи с трагическими событиями истории, с одной стороны, и с увеличением степени экспрессивности поэтического текста – с другой. В стихотворении А.Фета «Аваддон», интерпретирующем содержание Откровения Иоанна Богослова в целом, это содержание связано с проблемами современности поэта. В центре поэтического повествования А.Фета – воплощение лишь одного драматического сюжета «Откровения…»: появление саранчи и связанные с этим появлением страдания всей земной твари. Выбран именно этот эпизод, с одной стороны, как наиболее яркий, драматичный и впечатляющий, а с другой – как позволяющий завершить произведение не гибелью мира, а показом тяжелых испытаний для человечества. Это определяет отбор употребленных в тексте А.Фета лексических единиц-библеизмов, которые вербализуют сюжетную линию и обеспечивают несомненную близость к содержанию выделенного фрагмента «Откровения….»: ангел, звезды, лев, телец, орел, престол, конь, саранча, зубы, жало, бездна, дым и др. В лирике М.Волошина революционного периода лексема Апокалипсис употребляется не в значении «окончание истории человечества», а «самая страшная в истории мира катастрофа, предельная степень бедствия». Библеизм Страшный Суд однозначно соотносит поэтический текст с библейским повествованием. Показательно для рассмотрения сформулированной темы то, что в конце 20 в. в творчестве И.Бродского мотив Страшного Суда становится более значимым, чем мотив Апокалипсиса в целом.

Некоторые прагмалингвистические особенности библейских аллюзий в художественной литературе (на материале романа Ч. Диккенса «Большие надежды»)

Под аллюзией в настоящем докладе понимается текстовый элемент, позволяющий обеспечить связь между двумя или более произведениями. Внедрение аллюзивных отсылок наделяет текст определенными прагмалингвистическими характеристиками, такими, как, например, эмфаза. Аллюзии могут быть как явными, так и скрытыми; они позволяют устанавливать связь между несколькими источниками текста как посредством слов, так и за счет имитации стиля и формы. Читателю необходимо иметь определенное представление о соответствующих событиях, явлениях и персонажах, чтобы определить функцию аллюзий, в частности – библейских. В достаточном количестве они встречаются в романе Ч. Диккенса «Большие надежды»: 

а) “By the light of the torches, we saw the black Hulk lying out a little way from the mud of the shore, like a wicked Noah’s ark.” 

В указанном отрывке, в котором используется сравнение, упоминается Ноев ковчег. Это позволяет автору дать более точное описание размеров судна и ярче передать те впечатления, которые при его виде испытывает главный герой. Использование эпитета “wicked” в аллюзивном сравнении способствует формированию у читателя негативного представления о ситуации. 
 
Аллюзия может выполнять и эмфатическую функцию: 

б) “I felt impatient of him and out of temper with him; in which condition he heaped coals of fire on my head.” 

В данном отрывке используется идиоматическое выражение, встречающееся, в частности, в послании к Римлянам, где речь идет о том, что, относясь к своему врагу с добротой и милосердием, можно заставить его устыдиться своего поведения. В схожей ситуации оказывается и главный герой романа, которого тяготит общество желающего ему лишь добра наставника. Аллюзия используется автором для описания эмоционального состояния протагониста и демонстрирует силу испытываемых им чувств. 

в) “There’s one thing you may be sure of, Pip,” said Joe, after some rumination, “namely, that lies is lies. Howsever they come, they didn’t ought to come, and they come from a father of lies, and work around the same.” 
 
г) “Cousin Raymond,” observed another lady, “we are to love our neighbour.” 

Отрывок в) отсылает нас к Евангелию от Иоанна, где Дьявол описывается как «отец всякой лжи». Фрагменты, в которых говорится о необходимости «любить ближнего своего, как самого себя», встречаются в Библии неоднократно; именно к ним нас отсылает цитата из отрывка г). В обоих случаях аллюзии используются в составе нравоучительных высказываний, но различный контекст употребления напрямую влияет на их значение. Первое высказывание принадлежит положительному персонажу, второе – отрицательному. Связь с Библией позволяет Диккенсу дать более точную характеристику обоих героев и эффективнее продемонстрировать, с какими именно ценностями соотносится образ каждого из них.

«Однако надеюсь, что не найдет во мне Дария»: об одном изречении Петра Великого

Автор «Дневника пребывания царя в Воронеже» (запись от 1.5.1709) передает сведения об очередной попытке Петра заключить мир с шведским королем: из завоеванных территорий царь просил только окрестности Петербурга до р. Сестры. Карл, как и ранее, ответил отказом: «...Шведский король и таковых полезных предложений за благо не принял и сказал посланному, что помирится он с царем Петром в царствующем граде в Москве по принятии у него 30 миллионов ефимков, издержанных им, Карлом, во время сей войны. Великий Петр, слышав такой гордый ответ, изволил сказать: “Хочет Карл со мною поступать так, как поступал Александр с Дарием, однакож надеюсь, что не найдет во мне Дария.”» Авторство «Дневника» иногда связывают с именем П. Н. Крекшина, но слова об Александре и Дарии слишком своеобразны, чтобы приписать их Крекшину. Вместе с тем, они не похожи на обычный стиль Петра. В данном стилистическом оформлении фраза встречается в «Истории Карла XII» Вольтера, напечатанной в 1731 г. (кн. 4): «Mon frère Charles, dit-il, prétend faire toujours l’Alexandre; mais je me flatte qu’il ne trouvera pas en moi un Darius.» Работая над биографией шведского короля, Вольтер не мог пользоваться «Дневником»: архивные документы Академии Наук ему начали присылать из России двумя десятилетиями позднее, в период создания «Истории России при Петре Великом». Оборот «не найдет во мне кого-л.» типичен для французского, но не для русского, и не для немецкого или голландского языков, на которых Петр мог ответить Э.-Ю. Эренрозу, пленному шведскому офицеру («обер-аудитору»), которого, согласно «Дневнику», использовали для ведения переговоров. Вероятнее всего, сообщение «Дневника» позаимствовано у Вольтера; «хочет со мною поступать так, как поступал Александр» – парафраз «prétend faire l’Alexandre». Вольтер воспринимал Карла XII как «наполовину Александра, наполовину Дон Кихота». Должны ли мы после этого думать, что слова Петра – художественный вымысел? Подобные приемы в книге претендующей на историзм не характерны для Вольтера. Сведения для «Истории Карла XII» философу сообщали очевидцы событий, в их числе – приближенные Карла (Гёрц, Фабрис). Автор «Дневника пребывания» в качестве переговорщика упоминает «обер-аудитора», но в «Истории Карла» названа более известная фигура – «Бюзенваль», то есть Жан-Виктор де Безенваль, бывший до 1710 года послом Франции при дворе Карла XII. Участие Безенваля в переговорах более чем вероятно: Людовик IV старался привлечь Карла к войне за испанское наследство, уговаривая его отказаться от нападения на Россию. Безенваль – наиболее вероятный посредник. Переданные им или другими, слова Петра дошли до слуха Вольтера уже во французской огласовке; Вольтеру оставалось сделать эти слова крылатыми.

Древнегреческая музыка, многоглавый ном, Пиндар, Псевдо-Плутарх, Нонн Панополитанский.

Аргосский миф о подвиге Персея, обезглавившего горгону Медузу, засвидетельствован уже начиная с VII в. до н. э., включая участие Афины, которая покровительствует герою. Культурный миф об Афине как первооткрывательнице авла встречается независимо от Пиндара (в частности, у Эпихарма, Ферекида Афинского, Коринны) и, по всей вероятности, существовал до него (хотя неизвестно, знал ли Пиндар версию, согласно которой богиня впоследствии отвергла свое изобретение). Но только у Пиндара и, примерно 900 лет спустя, у Нонна Панополитанского можно найти мифическую историю создания многоглавого нома – инструментального произведения для авла, вероятно, изображавшего музыкальными средствами победу Персея над Медузой. Согласно XII Пифийской оде и «Деяниям Диониса» (Nonn. XL, 227–233; XXIV, 36–38), Афина сложила его в подражание воплям горгон, на ее глазах потерявших сестру. Вероятно, эту этиологическую легенду создал сам Пиндар на основе уже существовавших мифов о Персее и об изобретении авла Афиной, чтобы угодить клиенту – авлету Мидасу, который, скорей всего, одержал победу, играя именно этот ном. Нонн же заимствовал ее у Пиндара. Между двумя авторами есть лишь одно расхождение: у Пиндара Афина использует для инструмента тростник с озера Копаиды, и, таким образом, изобретение происходит в Беотии, тогда как Нонн называет звук авла ливийским. Но отсюда не следует, что оба поэта опирались на общий источник архаической эпохи, от которого Пиндар отклонился из патриотических соображений. Изобретение авла (а не многоглавого нома) могли относить к разным местам, и Нонн, скорее всего, сознательно или неосознанно прибег к нормализации версии Пиндара, так как локализация в Ливии лучше соответствует легендарным местам обитания горгон. 
Псевдо-Плутарх (De mus. 1133 D), данные которого восходят к источнику классической эпохи, сообщает, что многоглавый ном был создан фригийским авлетом Олимпом и посвящен Аполлону. То и другое означает, что в сюжете этого программного музыкального произведения не фигурировала Афина. Ничто в нем не указывало, вопреки распространенному мнению, на посвящение Афине, что и давало возможность теоретикам возводить многоглавый ном к Олимпу, ученику Марсия, который, как им было известно, получил авл из-за отвращения богини к своему изобретению. 
Неоднократно отмечалось сходство многоглавого нома с пифийским: в обоих изображалась победа над чудовищем и звукоподражательно воспроизводилось змеиное шипение. Персей – аргосский герой. Авлет Сакад, который одержал победу на первых Пифийских играх 586 г., исполняя пифийский ном, был из Аргоса. Возможно, сперва именно в Аргосе возник многоглавый ном о подвиге Персея, а затем для вновь учрежденного агона авлетов на Пифийских играх Сакад создал пифийский ном по его образцу.

Проповедь Климента Александрийского 'Кто из богатых спасется' в контексте античной традиции о богатстве и бедности

Раннее христианство, Климент Александрийский, богатство, бедность, античная философия,

Проповедь «Кто из богатых спасется» (Τίς ὁ σῳζόμενος πλούσιος) написана выдающимся раннехристианским апологетом и богословом Климентом Александрийским в конце II века. Она адресована представителям состоятельной и образованной христианской молодежи Александрии, желающим сгладить противоречия между своей верой и экономическим и социальным положением. Одной из проблем для них являлся евангельский рассказ о богаче, которому Иисус сказал: «Пойди, все, что имеешь, продай и раздай нищим, и будешь иметь сокровище на небесах» (Мк. 10:21; Лк. 18:22; Мф. 19:21), — слова, казалось бы, однозначно указывающие на невозможность богатым войти в Царство Божие. Климент в своей проповеди показывает, что все не так безнадежно и не следует понимать это указание буквально: «Спаситель ничему не учит Своих последователей так, как другие люди, но внушает... проникать в сокровенный смысл слов» (Quis divus, 5). Он разрушает стереотип о благочестивых бедняках и нечестивых богачах и указывает на важность личных усилий на пути к добродетели. Богатые и бедные дополняют друг друга, ведь первые раздают милостыню вторым, а те молятся за них, ключ к спасению — благотворительность. Кроме того, чтобы избегать ошибок, состоятельным людям стоит взять себе наставника. Таким образом, Климент прокладывает средний путь между стремлением к роскоши, которое встречалось у некоторых гностиков, и полного отречения от богатства, характерного для энкратитов. При рассмотрении этой проблемы Климент, как и в других случаях, опирался не только на Писание, но и на сочинения античных философов, особенно платоников и стоиков. Вопрос о соотношении богатства, бедности и добродетели решался представителями различных течений диаметрально противоположно, достаточно вспомнить хотя бы Диогена Синопского и Аристотеля. Климент трактует слова Христа в русле стоического учения о благах о том, что все материальные вещи нравственно индифферентны. Богатство не должно иметь бóльшей власти над человеком, чем Бог, и он на самом деле не хозяин своим земле, деньгам и другому имуществу, а лишь его распорядитель. В том же духе Климент учит христианскую молодежь в «Педагоге», а позже эту мысль усвоит Ориген.

Античные комментаторы Вергилия о риторических приемах в речи Синона (Verg. Aen. 2, 69 sqq.)

Вергилий, Синон, Сервий, Servius Danielis, Тиберий Клавдий Донат

Речь Синона, в которой ему удается сперва завоевать доверие троянцев, а затем убедить их ввести оставленного греками коня в Трою (Verg. Aen. 2, 69 sqq.), представляет собой великолепный образчик риторической insinuatio. Впечатление, что Вергилий ориентировался на этот риторический жанр, подкрепляется не только обилием риторических приемов в самой речи, но и тем вниманием, которое поэт уделил описанию реакции слушающих Синона троянцев. У нас есть ряд свидетельств, что античные читатели Вергилия воспринимали речь Синона в первую очередь через призму риторики: помимо примеров использования цитат из речи для иллюстрации риторических приемов (ср. Quint. 9, 2, 9, где Aen. 2, 69–70 приводится в качестве примера использования риторических вопросов для miseratio), риторический аспект подчеркивается в античных комментариях к Вергилию. В докладе дается обзор того, как риторические приемы в речи Синона выделялись и описывались в комментариях Тиберия Клавдия Доната, Сервия и в расширенной версии Servius Danielis (SD). Особое внимание уделяется позиции Сервия, который единственный характеризует речь Синона транслитерированным греческим термином diasyrtica (Serv. ad Aen. 2, 80). В сравнении с расширенной версией SD, Сервий предельно сдержан в оценках и, как правило, ограничивается указанием на фигуру или прием, тогда как SD регулярно использует такие характеристики, как bene или mire (cf. Serv. и SD ad Aen. 2, 100). Показывается, что Сервий, в полной мере понимая действенность приемов, которые Синон использовал, чтобы добиться правдоподобности, последовательно воздерживался от положительных оценок, учитывая педагогические задачи своего комментария, который писался в первую очередь для молодых людей, обучающихся правильному владению латинской речью: перед подобной аудиторией Сервий явно считал неправильным хвалить лжеца Синона.

Формы с аспектуальной семантикой в латыни и древнегреческом на материале переводов Ветхого Завета (книги Иова)

Представлено сопоставительное исследование глагольных форм с аспектуальной семантикой в латыни и древнегреческом на материале переводов книги Иова. Использованы греческая Септуагинта и латинская Вульгата, для сравнения добавлены переводы на русский (Синодальный и современные переводы С. С. Аверинцева и РБО).
1) рассматриваются случаи (ожидаемого) соответствия лат. Перфекта др.-гр. Аористу (и русск. СВ) для выражения перфективного аспектуального «ракурса» и лат. Имперфекта др.-гр. Имперфекту (и русск. НСВ) для выражения имперфективного аспектуального «ракурса».
2) рассматриваются случаи отступления от этого соответствия. Инфинитив Аориста со значением цели παραστῆναι соответствует латинскому придаточному цели с союзом ut, сказуемое которого должно (по consecutio temporum) стоять в форме Имперфекта adsisterent: Sept 1(6) Καὶ ἐγένετο ὡς ἡ ἡμέρα αὕτη, καὶ ἰδοὺ ἦλθον οἱ ἄγγελοι τοῦ Θεοῦ παραστῆναι (Aor. Inf.) ἐνώπιον τοῦ Κυρίου — Vulg 1(6) quadam autem die cum venissent filii Dei ut adsisterent (Imperfectum Coni.) coram Domino. 
В латинских придаточных цели Перфект невозможен, поскольку он бы указывал на уже совершившийся факт. Поэтому глагол выражен в них формой Имперфекта конъюнктива (нейтрализация вида в форме Имперфекта), и ей в греческом соответствует Аорист. Когда же действие не относится к будущему, в латинских придаточных возможно использование формы Перфекта Конъюнктива, соответствующего древнегреческому Аористу, например, с союзом ne timendi: Sept 1(5) ἔλεγε γὰρ ᾿Ιώβ· μή ποτε οἱ υἱοί μου ἐν τῇ διανοίᾳ αὐτῶν κακὰ ἐνενόησαν (Aor.) πρὸς Θεόν — Vulg 1(5) dicebat enim ne forte peccaverint (Perfectum coni.) filii mei et benedixerint Deo in cordibus suis.
Обычным является отступление от стандартного соответствия в случае нефинитных форм, а также в императиве. Это объясняется различиями в устройстве грамматических систем двух языков. Так, перевод древнегреческого Аористного Причастия ἀποκριθεὶς латинским Презентным Причастием respondens можно объяснить как отсутствием в латинском языке активного причастия прошедшего времени, так и попыткой переводчика максимально естественно передать смысл всего предложения (ср. также форму НСВ в русском переводе): Vulg 1(7) cui dixit Dominus unde venis qui respondens (Participium Praes.) ait circuivi terram et perambulavi eam – RusSyn 1(7) И отвечал (НСВ) сатана Господу и сказал. Серьезно отличается друг от друга употребление императивных форм в древнегреческом и латинском. Латинский Императив не выражает видовых противопоставлений, поэтому древнегреческий Императив Аориста, как и Императив Презенса передается в латинском языке формами Презенса — Конъюнктивом Презенса или Императивом Презенса. 
Исследование выполнено при поддержке гранта РНФ № 22-28-00531«Грамматика скрытых категорий в латинском и древнегреческом языках».

Спорные свидетельства арабской традиции о названии трактата Галена “Протрептик”

Гален; Протрептик; Хунаин ибн Исхак; Рисала; Менодот из Никомедии

В науке давно ведутся споры об оригинальном названии сочинения Галена “Протрептик”, поскольку установление точного названия могло бы пролить свет на содержание утраченной части трактата. С одной стороны, Гален мог озаглавить трактат “Побуждение к изучению медицины” (Προτρεπτικὸς ἐπ’ ἰατρικήν). С другой стороны, заглавие могло содержать отсылку к трудам врача-эмпирика Менодота: в этом случае более вероятным будет название “На сочинение Менодота Северу Побуждение к изучению медицины” (εἰς τὸ Μηνοδότου Σεβήρῳ προτρεπτικὸς ἐπ’ἰατρικήν). Второй вариант названия отстаивает издатель Галена В. Будон-Милло (Boudon 2007, 217, n.13). Она аргументирует свой выбор двумя обстоятельствами: во-первых, Менодот в названии “Протрептика” упоминается в библиографическом трактате Галена “О собственных книгах” (De libr. propr. SM II 115, 13) как в арабском переводе, так и в двух греческих рукописях. Во-вторых, Менодот упоминается в рамках сирийско-арабской традиции. Следует заметить, что свидетельства, полученные из сирийско-арабской традиции, заслуживают более детального рассмотрения. В. Будон-Милло отмечает, что Хунаин ибн Исхак (IX век), переводчик “Протрептика” на сирийский (а его племянник Хубаиш переводил на арабский), составил список работ Галена, переведенных на сирийский и арабский, и снабдил перечень краткими описаниями работ; в частности он указал, что “Протрептик” переписан у Менодота (Risala, n. 110). На основании этого свидетельства, а также арабского перевода “О собственных книгах” издатель делает вывод, что арабская традиция знала имя Менодота, следовательно, связь между Менодотом и трактатом Галена очевидна, хотя ее содержание остается неясным. Сохранение имени врача-эмпирика Менодота в названии на сегодняшний день является единственным способом объяснить включение “Протрептика” в группу сочинений против врачей-эмпириков. Однако анализ рукописей “Рисалы” показывает неоднозначную картину. Хунаин ибн Исхак сделал два перевода “Рисалы” на арабский, более ранний перевод не сохранился, а более поздний дошел в двух вариантах: рукопись В (более ранняя) и рукопись А (более поздняя). Фраза “переписано у Менодота” есть только в рукописи В, а в более поздней редакции Хунаин ибн Исхак не упоминает Менодота в этом контексте (Bergsträsser 1932, 22, 32). Поэтому следует с осторожностью пользоваться данным свидетельством, реконструируя оригинальное название трактата Галена.

Recent studies of Ancient Macedonian solidify its status as a variant of Greek related to Doric and the Northwestern dialects. Surprisingly, in a number of Hesychian glosses explicitly labelled as Macedonian one finds /a/ where a Greek etymology would require /o/. A most peculiar example is that of ἀβροῦτες (emendable to ἀβροῦϝες) ‘eyebrows’, cf. Gk. ὀφρῦς ‘id.’ < *h3bhruH-, displaying aC- < *h3C-. Other instances of /a/ instead of /o/ include ἄδδαι ‘chariot poles’ (Gk. ὄζος ‘branch’ < *Hosd-o-), ἄξος ‘wood’ (Gk. ὀξύα ‘beech’ << *Hh3-es-ko-), δαρύλλος ‘oak’ (Gk. δόρυ ‘wood, spear’ < *doru). Tentative additions to the list are the personal name Κάρανος, in view of Gk. κοίρανος ‘ruler’ < *kor-i̯o-, and the gloss ἄλιζα ‘white leprosy of the trees’ if comparable to Gk. ὀλίγος ‘small’ < *h3lig-o- and λοιγός ‘ruin’ < *h3loig-o-. A dialectal innovation, whereby Gk. /o/ > Mac. /a/, would be otherwise unattested in Greek dialects. Besides, it would not account for the cases of Mac. /o/ corresponding to Gk. /o/, such as Mac. γόλα ‘intestines’ to Gk. χολάδες ‘id.’, or Mac. γοτάν ‘swine’ to Gk. βοτόν ‘cattle’ < *gu̯h3-to-. One may therefore suggest that the mentioned examples of Mac. /a/ stem from an Indo-European language different from Greek, and apparently spoken alongside it at some point in Macedon. The glosses in question may be wrongly attributed to Macedonian, or seen as borrowings from another language. The identification of this language, however, is far from certain: *h3C- > aC- in ἀβροῦτες, and perhaps in ἄλιζα, suffices to eliminate Thracian, Illyrian, and Phrygian as potential candidates; the latter is also ruled out by *o > a. On the other hand, the vocalization of the laryngeal in *h3C- suggests a relatively close link with Greek and Phrygian. The scarce material prevents us from reaching a definite conclusion.

В оде 1, 30 Гораций перечисляет спутников Венеры, называя среди них как обычных для этого контекста персонажей – Купидона, Граций, нимф, так и персонификацию Юности и – что уже своем необычно – Меркурия. Со времен античности комментаторы предлагали разные объяснения его появления, а в ряде недавних работ предлагалось соотнести сцену явления богини и ее свиты с произведениями античного изобразительного искусства (вопрос о сходном наборе персонажей «Аллегории весны» Боттичелли в докладе рассматриваться не будет). В этом случае автору представляется лучшим представлять не вытянутую композицию с процессией божеств, а засвидетельствованный для времени написания стихотворения способ расположения изображений фигур в настенной живописи (например, Cubiculum B, Villa Farnesina), при котором по краям от центральной многофигурной группы (Венера, Купидон, Грации, нимфы) располагались два боковых панно меньшего размера, в нашем случае - с одной фигурой Юности/Гебы и Меркурия.

Категории рода, лица и числа у местоимений в латинских грамматических сочинениях

категория рода; категория лица; категория числа; скрытая категория; местоимение; античное языкозание

В докладе рассматриваются категории рода (genus), лица (persona) и числа (numerus), которые выделялись римскими грамматиками в качестве свойств, присущим некоторым частям речи, в том числе местоимениям. Исследование проведено на материале латинских грамматических сочинений, датируемых III-VII вв. н.э., с привлечением электронных баз текстов digilibLT - Digital Library of late antique Latin texts, Corpus Corporum и других.
 Помимо мужского, женского и среднего рода, а также единственного и множественного числа, в античной грамматической системе у местоимений выделялся общий род и общее число (Диомед, Донат, Досифей и другие). Так, ego ‘я’, tu ‘ты’ приводятся обычно в качестве местоимений, совмещающих в себе три рода (commune trium generum), поскольку имя существительное, которое заменяется местоимением, может быть также трех родов, в том числе среднего (Basion, Glycerium). Возвратному местоимению se ‘себя’, по мнению грамматика Присциана, также присущи три рода — не только из-за отсылки к имени существительному, которое может быть любого рода, но и из-за придания сходства с названными выше личными местоимениями.
 Общее же число служит для описания омоформ типа qui, idem, у которых род совпадает, и haec, которое может выступать в качестве формы как женского, так и среднего рода. 
 Категория лица будет рассмотрена в свете множественного числа личных местоимений: оно образуется путем сочетания различных лиц, так что, к примеру, местоимение nos 'мы' определяется как ‘я’ и ‘вы’, ‘я’ и ‘они’ или ‘я’, ‘вы’ и ‘они’, причем ‘они’ подразделяются на присутствующих и отсутствующих при речевом акте лиц.
 Отдельного внимания заслуживает категория числа у притяжательных местоимений, которые считались производными (derivativa) от личных местоимений. Двойное число — duplex numerus, по выражению Присциана, — объединяет в себе как число обладателя (possessoris), так и число обладаемого (possessi), выраженные соответственно внутренней и внешней формой слова (intrinsecus и extrinsecus), и допускает четыре возможных комбинации, в отличие от древнегреческого языка, где за счет двойственного числа (numerus dualis) возникает девять таких комбинаций, как пишет Псевдо-Аспер. Отмечаемое римскими грамматиками число обладателя можно рассматривать в качестве скрытой категории числа.
 Исследование выполнено за счет гранта Российского научного фонда (проект № 22-28-00531).

Numerous authors write of treason to murder Alexander the Great by gifting him a chalice made of a hoof of a horse, a mule, or an ass, containing poison or poisonous water. According to Pausanias’ report, the lethal drink originated from the river Styx, whose streams were believed to have a fatal effect on humans and animals. The odd choice of a hoof-made chalice is not accidental – many agreed that was the only type of vessel able to convey the harmful water of the river Styx. Porphyry of Tyre gives us a reason to believe that the mention of hoof-made vessels was a misinterpretation of horn-made chalices, or put otherwise, drinking horns. In Styg. 374F Porphyry of Tyre quotes Kallimachos, explaining that the only ἀγγεῖα immune to the water of Styx are κεράτινα. It is not hard to spot the cause of the horn-hoof confusion – members of the genus Equus do not grow horns, while they possess four hooves. That fact could have made authors with rationalistic tendencies misinterpret their sources. If we presume the vessel in question was a drinking horn, we are left with an unusual image – Alexander the Great perished after drinking the poisonous water of Styx from a horn of a hornless animal. There is, however, an instance connecting all three elements of this tale. Quoting Philo the Paradoxographer in Styg. 375F, Porphyry tells a story of Scythian horned asses. Their horns could transport the water of Styx, and one of them was given to Alexander the Great. Alexander later decided to dedicate the horn to Apollo in Delphi. It is obvious from Philo’s account that the horn was considered a present befitting a great ruler, and that Alexander himself deemed it a suitable offering for Apollo. Having this in mind, we should remember the tales of Indian horned asses, told by Ctesias and Philostratus. Vessels made of those horns had several miraculous features, such as protecting the imbibers from poisoning, pain, or epilepsy. On account of these features, they were reserved exclusively for rulers. The mention of Scythians in Philo’s account is an argument in favor of interpreting the story of Alexander’s gift through Ctesias’ and Philostratus’ story – unicorns' water-cleansing abilities are a part of Indo-Iranian tradition, as seen in Bdh. 24. 10-21 and AV 3. 7. Therefore, we see that the horn from Philo’s story represented a legendary present of Indian rulers, intended to save Alexander the Great from harm. Various layers of misapprehension transformed the legendary gift into a device contracted to harm its receiver. After the survey of relevant sources, the author of this paper hopes to prove that the story of Alexander’s poisoning represents a transformed and misinterpreted legend of Alexander’s grandest gift.

Рассказывая о царствовании египетского фараона Априя (Ηdt.161-171) Геродот делает небольшую вставку, посвященную социальному устройству Египта (Hdt.2.164-168), в которой перечисляет семь каст (γένεα): ἱρέες, μάχιμοι, βουκόλοι, συβῶται, κάπηλοι, ἑρμηνέες, κυβερνήται. Комментаторы считают этот список достаточно вольным — как его состав (А.Сейс, К.Шрейдер, Ф.Бевилаква, А.Ллойд), так и употребление слова γένος (К.Шрейдер, Е.Легран). Исследователи отмечают, что в список не попали такие очевидные касты как ремесленники, земледельцы, рыбаки, ловцы птиц и др. Своей задачей я ставлю прокомментировать касту ἑρμηνέες. Слово ἑρμηνεύς в греческой литературе V века до н.э имеет широкий спектр значений: толкователь, переводчик, посредник, проводник и др. Лексикон Пауэлла к Геродоту определяет ἑρμηνεύς как interpreter, однако функционал ἑρμηνέες в Истории явно шире. Половина упоминаний ἑρμηνέες у Геродота приходится на служащих при персидском дворе (Hdt.1.86.4, 1.86.6, 3.38.3-4, 3.140.3), обязанности которых были ситуативны (П.Бриан). О ἑρμηνέες у скифов можно только гадать (Hdt.4.24.1). Во второй книге ἑρμηνεύς читает и объясняет Геродоту надпись на пирамиде, по-видимому являясь одним из его проводников (Hdt.2.125.6); в другом отрывке сообщается, что οἱ νῦν ἑρμηνέες ἐν Αἰγύπτῳ происходят от египтян, обученных эллинскому языку по приказу Псамметиха I (Hdt.2.154.2) — если эта мера и имела место, её конечные цели явно не ограничивались воспитанием переводчиков (К.Шрейдер); и, наконец, ἑρμηνέες выделяются как одна из египетских каст (Hdt.2.164.1). Упомянутые места не позволяют вслед за некоторыми исследователями (Дж.Пауэлл, Б.Роше, Е.Легран) понимать ἑρμηνεύς исключительно как “переводчик” и интерпретировать ἑρμηνέες только как “переводчиков”.Тех, кого Геродот мог иметь в виду под ἑρμηνέες, можно условно представить в виде трех групп: египтяне, которым профессия “ἑρμηνεύς” досталась по наследству от живших при Псамметихе I предков (1); египтяне и не-египтяне, упоминаемые как переводчики в египетских надписях (LAe) со времен Древнего царства (2); египтяне и не-египтяне, которые ситуативно могли быть переводчиками, посредниками и проводниками (3). Под кастой Геродот мог иметь в виду первую группу, упоминаемую ранее по тексту, однако едва ли такая каста действительно существовала. Кастой могла бы быть вторая группа, но Геродот, будучи не способным читать надписи самостоятельно и полагаясь на гидов, едва ли мог сформировать о ней внятное представление. Те ἑρμηνέες, с которыми он имел дело в действительности, вероятно принадлежали к третьей группе, важной социальной прослойке в Египте со времен появления первых греческих поселений. В докладе приводятся pro et contra для каждой из этих версий и предлагается собственное решение проблемы.

У нескольких античных авторов имеются сходные сообщения о психотерапевтической клинике Антифонта. Это Псевдо-Плутарх в «Жизнеописаниях десяти ораторов», анонимный автор биографии Антифонта и Фотий. Согласно Псевдо-Плутарху и Фотию, Антифонт придумал искусство жить, не зная горя (τέχνη ἀλυπίας). Он также объявил, что способен посредством слов исцелять страдающих душевной болью и стал заниматься словесной психотерапией (Псевдо-Плутарх, аноним и Фотий). А Флавий Филострат передает заявление Антифонта, что люди не смогут пожаловаться на такое горе, от которого он не освободил бы их душу. Некоторые ученые (Джон Моррисон, Джерард Пендрик) подвергали сомнению психотерапевтическую деятельность Антифонта. Другие (Соломон Лурье, Рудольф Кассель, Педро Лаин Энтральго, Уильям Гатри, Уильям Ферли) не видели оснований сомневаться в реальности клиники. Я показываю, что ранее приведенные доводы в пользу достоверности клиники не утратили силы и привожу новый довод в пользу этой точки зрения. Так, согласно Псевдо-Плутарху, анонимному автору биографии Антифонта и Фотию, Антифонт открыл свою клинику в Коринфе. Я полагаю, что это обстоятельство говорит в пользу историчности традиции о клинике. Дело в том, что это предприятие было, с одной стороны, в духе времени. С другой стороны, оно оказывается уникальным: других примеров такой практики нет для этой эпохи у нас нет. Выступить с таким необычным и смелым предприятием психологически легче было не дома, а на чужбине. Итак, традиция о психотерапевтической клинике является достоверной. Я полагаю, что психотерапевтическая практика Антифонта дала ему материал для трактата «О согласии». Этот трактат можно считать письменной фиксацией τέχνη ἀλυπίας. Между тем, по обоснованному, на мой взгляд, мнению ряда ученых, отклики на трактат «О согласии» имеются в трагедиях Еврипида, в том числе в поставленной в 438 году «Алкестиде». Это обстоятельство позволяет утверждать, что трактат появился не позднее 438 года. Значит, 438 год оказывается terminus ante quem и для клиники. Одно обстоятельство позволяет уточнить датировку клиники. Афинянин Антифонт мог открыть клинику в Коринфе только в период мира между этим городом и Афинами. Следовательно, клиника была открыта в Коринфе либо в период с 451 по 446, либо между 445 и 438 годами.

Проблемы лингвистической реконструкции и датировки сюжетов  в греческой эпической традиции

Текст эпического повествования, греческий эпос, Илиада, лингвистическая реконструкция

Принадлежность текста эпического повествования к многовековой традиции подразумевает, что поэт (сказитель) владеет накопленными за многие века приемами повествования и знанием, как следует излагать сюжет. Сюжеты во многом традиционны и сохраняют преемственность с предшествующими их изложениями. Фольклорный текст иногда сохраняет древние детали, сочетая их с более позд­ними сюжетами или, наоборот – помещая в древний сюжет более поздние детали повествования. На основании лингвистических данных К. Й. Ройх (Ruijgh 1985) и М. Уэст (West 1988) предложили выделять несколько этапов в становлении греческого эпоса. Эта периодизация подвергалась критике (Haug 2002, Bachvarova 2016), однако представляется резонным выделять следующие основные этапы формирования древнегреческого эпоса, отраженные в языко­вых особенно­стях гомеровского текста: 1) Праиндоевропейский слой, который А. Кун выделил в 1852 г. на ос­но­ва­нии срав­нения древнеиндийского и греческого текстов и восста­новил ряд и.-е. поэтических формульных словосочетаний. 2) Протомикенский слой, который Ройх локализо­вал на Пелопоннесе 1600–1450 гг. до н. э. 3) Микенский слой, 1450–1200 гг. до н. э. (Пелопоннес, Беотия, Фесса­лия), когда эпические формы удается напрямую соотносить с данными, пред­став­­ленными в текстах линейного письма В. 4) Эолийский слой был выделен еще античными грамматиками. К. Ройх выделяет эолийский континенталь­ный (Беотия и Фессалия 1200–1000 гг. до н. э.) и эолийский мало­азий­ский (Эолида и Лесбос 1000–800 гг. до н. э.). 5) Ионийский слой (800 гг. – Малая Азия) наиболее отчетливо наблю­да­ется в тексте гомеровских поэм, включая речевую характеристику персонажей. В качестве показательного примера в докладе будет предложена интерпретация двух сцен, описанных в Илиаде. Первая представляет собой сюжет, возникновение которого было бы невозможным после 1450 г. до н. э., когда вышли из употребления соответствующие детали доспеха, а вторая сцена (Il. 19. 258­–265) связана с вполне традиционным произнесением торжественной клятвы, но с неожиданными намеками на возможное клятвопреступление. Включение этих сцен в повествование представляло собой авторское решение и изменение сюжета. Лингвистическая реконструкция касается только отдельных фраг­ментов стиха, но местами удается вос­ста­но­вить первоначаль­ный сюжет, основан­ный на применении специфического боевого приема. При этом особенности вооружения XVI в. до н. э., о которых эпос сохранял представление даже через много веков, на ионийской стадии были перенесены в эпоху Тро­ян­ской войны (примерно в XIII в. до н. э.). Разо­бранные эпизоды, как кажется, удачно показывают, как в описании одной сцены могут проявиться несколько разновременных слоев становления гре­чес­кой эпичес­кой тради­ции.

Хотя классика становится предметом теоретической рефлексии с XVI в., хотя размышления над тем, что такое классик, — проходят через всю историю новоевропейской поэтики, теория классики создается только в XX в. Теоретизации классики и ее роли в сохранении и продолжении западной традиции литературоведение в значительной степени обязано Э.Р. Курциусу и его книге «Европейская литература и латинское Средневековье» / «Europäische Literatur und lateinisches Mittelalter» (1948). Курциус предложил алгоритмы изучения классики, древней и новой, установил непосредственную связь классики и латинского образования и заново проблематизировал понятие ‘классический писатель’ (‘классик’). Как поддерживается традиция европейской литературы, что обеспечивает ее непрерывность на протяжении двадцати шести веков, от Гомера до Гёте, — вот главный вопрос, который ставит Курциус и для решения которого вырабатывает новую технику исследования, центральными понятиями которой становятся ‘литература’, ‘канон’ и ‘классика’. Объясняя механизмы преемственности на фоне радикальной смены тенденций от эпохи к эпохе, Курциус вводит понятие ‘нормальной классики’, т.е. правильного (=канонического) письма, которому можно подражать и которому можно научиться, и обозначает константой европейской литературы динамическое соседство классики и тенденций, противоположных классике.Идея исторической динамики классики, как нормы, и антиклассики, как осознанного отступления от нормы, стала базой для динамических и диахронических поэтик, описывающих литературную историю как эволюцию стилей и поэтических систем, оказавшихся продуктивными для русской теории 1970–1990-х гг.Актуальная теория рассматривает классику преимущественно в институциональном и в историческом аспектах: как институт, эмблематизирующий нацию, язык, традицию и культуру, и как ряд сменяющих друг друга моделей большой длительности в их генезисе, критической оценке, читательской рецепции и трансформации.Классика не только создает новые образовательные модели и стратегии литературной истории, но и выступает триггером новых эдиционных норм и исследовательских практик. Идеологии классики европейская традиция обязана появлением «полных собраний сочинений» и, как следствие, новым статусом личного архива писателя, превратившегося из частного семейного дела в культурный институт. Изучение рукописного наследия стимулировало создание практик генетического исследования текста и адаптации классической герменевтики к комментированию и интерпретации новых литератур.

переходная эпоха, русская культура последней трети XIX в., социальная эпистемология литературы, Достоевский, Гаршин, Чехов

В работах Ю.М. Лотмана, В.Н. Топорова, А.В. Михайлова было продемонстрировано стремление рассмотреть феномен «переходных эпох» в контексте универсальной картины историко-литературного развития. Это значит, что внимание перемещалось с описания черт переходности на анализ изменений, затрагивающих «глубинные основания» литературы, «самый принцип осмысления слова в его отношении к действительности» (Михайлов 1997: 61–62).
«Эпоха безвременья» (80-ые гг. XIXв.) представляет собой один из эталонных переходных периодов. По сложившейся за XX в. традиции, в основе этой характеристики лежит социологическое объяснение переходных процессов данного периода — общий курс на обновление жизни как результат реформ и политической конфронтации находит свое отражение и в литературе. Описанию конкретных черт переходности — модернизации различных сфер культурной жизни и процессов размывания границ между ними, перестройки всей системы литературы, смены писательского типа и модели адресата, расширения и новой конфигурации читательской аудитории — посвящено большое количество исследований. Как правило, масштаб происходящих в социально-экономическом поле перемен механически переносится на поле литературы, находя подтверждение в фиксации разнообразных изменений. Однако вопрос, имеет ли данный процесс характер культурного сдвига, затрагивающего «глубинные основания» литературы, или происходящие трансформации, несмотря на всю их динамику и даже декларируемый разрыв с традицией, укладываются в логику единого длящегося «цикла» (В.Н. Топоров), по существу все еще остается открытым.
Как показано в докладе, анализ поэтического инструментария позднего Ф.М. Достоевского, классических авторов «эпохи безвременья» (В.М. Гаршина и А.П. Чехова) и социорецептивного резонанса творчества этих писателей позволяет выделить формируемые в эту эпоху различные варианты подхода к осмыслению слова в его отношении к действительности, что, в конечном итоге, дает возможность поставить вопрос о характере и масштабе происходящего в конце XIX в. культурного процесса. 
Доклад подготовлен по результатам исследования, проведенного при поддержке РНФ (проект 21-18-00527 «Литература "переходных эпох" как инструмент модернизации социальных связей») в ИРЛИ РАН.

Лотман Ю.М. Культура и взрыв. М.: Гнозис, 1992. 272 с.
Михайлов А.В. Проблемы анализа перехода к реализму в литературе XIX века // Михайлов А.В. Языки культуры. М.: Языки русской культуры, 1997. С. 43–111.
Топоров В.Н. К вопросу о циклах в истории русской литературы //Литературный процесс и развитие русской культуры XVIII–XX вв. Тезисы научн. конф. Таллин, 1985. С. 4–10.

Древнерусская псалтирная экзегеза как индикатор переходных эпох в истории культуры

Псалтирь считалась в Древней Руси не только главной из книг, но и образцом книги как таковой. Библия в виде свода не получила на Руси распространения, поэтому Псалтирь служила экспонентом всего библейского канона. Без нее немыслимо было православное богослужение и домашняя молитва, по ней учились грамоте, ее знали наизусть, она сопровождала человека от рождения до смерти, по ней гадали и носили ее как оберег. В каждом псалтирном стихе и даже слове люди стремились отыскать множество сокрытых значений, которые прояснили бы им тайны мироздания и превратности человеческих судеб. Раскрытию этих значений помогали толкования, которые принимали разные формы, но неизменно извлекали из слов пророка Давида утешение в настоящем и намеки на будущее. Закономерно, что в эпохи, когда ломался привычный уклад и культура делала резкие повороты, когда пропагандировались новые идеи или менялись конфессиональные приоритеты, - во всех этих случаях средневековый человек обращался к Псалтири. Факты таковы. Рубеж XIV и XV вв., эпоха православного возрождения, переориентировавшая русскую культуру на нормы монастырского устава, отмечен созданием знаменитой Киевской Псалтири 1397 г. Миниатюры на полях служат зрительным эквивалентом типологической экзегезы, проецируя текст Псалтири на новозаветную историю. Интенсивные псалтирные штудии ознаменовали конец XV – первую половину XVI в., когда развернулись кампании против еретиков, которых обвиняли в «превращении» псалмов, т. е. в том, что они подвергли сомнению прообразовательные указания ветхозаветной книги (интерлинеарные Псалтири, Дмитрий Герасимов и Власий, Максим Грек, Вениамин, Нил Курлятев). Сами же антиеретические кампания входили в число мероприятий, обосновывавших сакральную миссию Московского царства. За учреждением Московской патриархии в 1589 г., ставшим кульминацией работ над новым образом России, последовал пропагандистский шаг - рассылка роскошных «Годуновских Псалтирей». В них, во вкладных записях, подчеркивалось, что Москва стала Третьим Римом. Наконец, в последние десятилетия XVII в., в преддверии Нового времени, к Псалтири вновь прикованы взоры (Авраамий Фирсов, Симеон Полоцкий, канты, в которых чтения Псалтири соотносились с новозаветными событиями). В перечисленных случаях, во все переходные эпохи, библейская книга, предугадавшая по воле Творца последующий ход истории, помогала людям увидеть глубокий смысл в переменах окружающего общества и его ценностей. Полезно, думается, сравнить средневековое восприятие Псалтири с отношением к ней в секуляризованной культуре XVIII в., на который пришелся расцвет русской псалмодической поэзии, утратившей теперь связь с религией (исследование проведено при поддержке РНФ проект 21-18-00527 «Литература "переходных эпох" как инструмент модернизации социальных связей» в ИРЛИ РАН)

Ключевые слова: история мировой литературы; история русской литературы; середина XIX века; авторефлексия.

Изучение истории термина "реализм" во Франции, Германии и России позволяет выдвинуть тезис об атеоретичности реализма: в отличие от предшествующего и последующего литературных направлений (романтизма и символизма), реализм не пытался отрефлексировать и предсказать свое развитие, художественная практика шла впереди рефлексии, осмысление приходило задним числом, когда высшие достижения реалистического искусства были уже позади, причем средствами самопознания оказывались не трактаты, а критические статьи о современной литературе, где понятие «реализм» служило средством журнальной полемики соперничающих литературных групп, у которых часто отсутствовала внятная программа. Те писатели, которых сегодня принято причислять к великим реалистам, не относили себя к этому направлению. «Реалистами» считались второстепенные антиромантически настроенные авторы-«разночинцы», изображавшие знакомые им подробности «низкой» действительности. Закрепившийся впоследствии основополагающий тезис о социальной детерминации характеров и художественной типизации как признаке реалистического искусства оставался периферийным для авторефлексии реализма на первом этапе его развития. В 1840-е годы суждения о реализме во Франции, как правило, содержали эксплицитные или имплицитные отсылки к полемике вокруг подобной школы в живописи, связанной с именем Гюстава Курбе, который прославился в 1855 году, представив 40 своих картин в качестве альтернативы официозу — художественной части Второй всемирной выставки; каталог персональной выставки содержал написанный самим автором краткий манифест «Реализм».. Активная деятельность Курбе, сопровождавшаяся спорами и скандалами и поддержанная адептами реализма из числа художественных и литературных критиков, немало способствовала популяризации термина. В трудах Шанфлёри (ближайшего друга Курбе) осмысление новой литературы шло вслед за утверждением новаций в живописи: и там, и там буржуа и крестьяне впервые представали «во весь рост». Таким образом, изображение повседневной жизни простых людей закрепляло право художника и писателя на изображение «реального» как «идеального», «низкого» как «высокого», «периферийного» как «центрального», «некрасивого» как «красивого». В докладе доказывается, что подобный подход был впервые применен в России в 1849 году в статье «русского парижанина» П. В. Анненкова, напечатанной в некрасовском «Современнике». 
Доклад подготовлен при финансовой поддержке гранта РНФ «Литература “переходных эпох” как инструмент модернизации социальных связей», проект № 21-18-00527 в ИРЛИ РАН.

Культурная инерция и новые имена: о некоторых особенностях рецепции русской литературы в Великобритании на рубеже XIX-XX вв.

Переходная эпоха, рецепция русской литературы в Великобритании, Англо-русское литературное общество, литературный канон, культуртрегерство

Проблема «узловых», переходных эпох в истории русской литературы, наиболее остро поставленная В.Н. Топоровым, многоаспектна. Одним из продуктивных подходов к ее рассмотрению является подход компаративный. Представляется, что изучение особенностей иностранной рецепции русской литературы на переходном этапе рубежа XIX-XX вв., дополняя временное пространственным, межкультурным измерением, способно углубить наше понимание специфики «переходности». Доклад будет построен на анализе работ 1893-1920 гг. Англо-русского литературного общества (The Anglo-Russian Literary Society), организации, созданной для продвижения русской литературы и культуры и укрепления отношений между Великобританией и Россией. Будет показано, каким образом хронометрические особенности проникновения русской литературы XIX века в английское литературное поле повлияли на представления о ней и ее литературном каноне; каким образом происходила «категоризация» литературы Серебряного века, современной этому стремительно интенсифицировавшемуся этапу усвоения русской литературы; как биографические обстоятельства, конкретные цели и общие представления повлияли на отбор поэтических произведений для перевода членами Англо-русского литературного общества (Дж. Поллен, Ф. Марчант).

Литературное объединение Красной армии и флота как прообраз Союза советских писателей: на границе нового этапа взаимодействия литературы и власти

Литературное объединение Красной армии и флота (ЛОКАФ), Союз советских писателей (ССП), соцреализм, политика и литература, переходная эпоха .

Х. Гюнтер начало фазы применения соцреалистического канона относит к середине 1930-х гг. Знаковым для нового этапа традиционно считается Первый съезд Союза советских писателей (ССП) с утверждением в Уставе единого метода социалистического реализма. Идеологизация советской литературы происходила постепенно, созданию Союза предшествовало испытание механизмов воздействия на творчество. В круг государственных интересов входила литература военной тематики, и эксперименты по управлению литературным процессом развернулись в этой области еще в начале 1930-х гг. Литературное объединение Красной армии и флота (ЛОКАФ) можно считать переходным явлением между РАПП и ССП. Руководящие посты в ЛОКАФ занимали рапповцы, организацию называли боевым отрядом пролетарской литературы, для критиков объединения важна была политическая выдержанность текстов. В то же время от предшественника ЛОКАФ отличало внимание к попутчикам, их стремились включить в сферу влияния организации. В основу объединения писателей лег тематический принцип, а не единая творческая платформа или социальное происхождение. Этот принцип понимался максимально широко, отражая экспансивную политику ЛОКАФ: по мнению теоретиков объединения, оборонной (т. е. военно-пропагандистской) должна была стать вся советская литература. ССП сняло тематическое ограничение, сохранив идеологическую составляющую. ЛОКАФ предвосхитил ССП идейно и организационно, о чем уже говорили исследователи (Е. А. Добренко, З. С. Закружная). Локафовцы заявляли и последовательно воплощали принцип утилитарности искусства, привлекая к оценке текстов политработников армии и флота. Организация использовала целый ряд инструментов влияния на творчество (обучение писателей на курсах, обсуждения текстов с устными и письменными откликами и др.). Однако процесс регламентации литературы не был завершен, критики еще играли определяющую и руководящую роль, что вылилось в разворачивание ряда дискуссий, в ходе которых складывались требования к писателю, нашедшие наиболее полное свое воплощение в соцреализме.

Охотничий рассказ в раннем творчестве А.П.Чехова: особенности повествования, жанра и событийной структуры

Функционирование календарных жанров в ранней прозе Чехова представляет собой интересную теоретическую и историко-литературную проблему. Один из вариантов трансформации календарного жанра у Чехова наблюдается в его охотничьих рассказах. По-своему интерпретируя традиционные для этого жанра темы (единение человека и природы, равенство людей разного социального статуса в ситуации охоты), писатель активно задействует такое свойство охотничьих рассказов, как «камерность», «интимность», создание атмосферы «своего круга». Это помогает ему вовлечь реципиента в художественный мир произведения и вынести событие за границу изображаемого мира, сделав событийным само впечатление читателя от текста. Примером такого произведения является рассказ «Он понял!» (1883). Несмотря на то, что в этом произведении контакт между персонажами достигнут, потерянной оказывается гораздо более важная связь – связь с природой. Или, возможно, ее никогда не существовало нигде, кроме клишированного жанра охотничьего рассказа, ведь именно на него направлена ирония Чехова. В этом смысле и коммуникация на уровне повествователь – читатель оказывается усложненной. Вопреки ожиданиям, между повествователем и реципиентом возникает дистанция. Нарратор здесь – не друг-охотник, пишущий «для своих», а субъект, рефлексирующий над формой и формулой текста. Как следствие, в поле его рефлексии и остранения попадает и образ читателя, что только усиливает их расподобление. Еще один ранний рассказ Чехова той же тематики – «На охоте» (1884) – также затрагивает проблему понимания. Он повествует об отношениях племянника и дяди, причем понимание персонажами друг друга оказывается принципиально невозможным, как и контакт главного героя с природой. Фабула этого текста вполне могла быть реализована в серьезном охотничьем рассказе, однако Чехов создает анекдот. При редактуре он исключает фрагмент текста, показывающий переживания расстроенного дядюшки, полностью подчиняя повествование точке зрения рассказчика. Формула охотничьего рассказа окончательно опустошается – главным героем и носителем точки зрения становится человек, предельно далекий от охоты. В конце XIX века охота могла выполнять в календарном рассказе функцию фона, хотя формальные признаки жанра сохранялись. Примером может послужить ранний чеховский текст «Петров день» (1881). Другими чеховскими произведениями, в которых автор трансформирует традиционные признаки охотничьих рассказов, могут послужить «Драма на охоте», рассказы «На волчьей садке», «Двадцать девятое июня».

Лакуны чеховедения: проблемы составления реального комментария и библиографии

Чехов, чеховедение, реальный комментарий, библиография, электронные научные системы

Полное собрание сочинений и писем Чехова (1974–1983) — одно из образцовых академических изданий советской эпохи. Однако со временем у ПССиП обнаружился существенный недостаток: отсутствие развернутого лингвистического, интертекстуального и реального комментария. Академическое издание, готовившееся в 1970-е годы, было рассчитано на весьма культурного, начитанного и образованного читателя. Господствовало мнение, что современный русский литературный язык в основном остался тем же, каким пользовалась интеллигенция чеховской эпохи, а язык самого писателя настолько прост, что не нуждается в пояснениях. Изучение чеховских подтекстов, глубочайших залежей цитат и реминисценций, в 1970-е годы еще только начиналось (его расцвет пришелся на 1990-е — 2000-е годы; см.: Васильева И. Э., Степанов А. Д. В зеркале «Чеховского вестника»: чеховедение за тридцать лет // Русская литература. 2021; № 2; в печати). В настоящее время многие слова и реалии чеховских текстов оказываются непонятны не только простому читателю, но и студентам русских отделений университетов. Непрофессиональный читатель и даже студент-филолог далеко не всегда видят в тексте требующие комментария слова, реалии и понятия, а самостоятельно найденная в неструктурированном сетевом пространстве информация далеко не всегда бывает точной. В докладе приводятся многочисленные примеры такого рода лакун. Вторая проблема современного чеховедения – это неполнота существующей на сегодняшний день чеховской библиографии. Библиографические справочники и антологии занимают значительное место в чеховиане, однако внимание составителей распределено между различными периодами неодинаково. Наиболее полно в чеховиане представлены прижизненная и дореволюционная библиографии, а также период с 1960 г. до наших дней. Наиболее явные лакуны – это отсутствие справочников по советскому чеховедению 1917–1959 годов, а также по чеховедению русского Зарубежья. Знакомство с забытыми первоисточниками способно подвести исследователей к новым тематическим рубежам: в частности, достойно изучения как отдельный самобытный феномен «газетное» и «журнальное» чеховедение (в том числе европейское и американское); любопытную область представляют стихотворные читательские послания к А.П. Чехову; сообщения и заметки о литературной и культурной жизни русского зарубежья, в которых освещаются события, связанные с Чеховым и ему посвященные — юбилеи, торжества, литературные чтения, вечера, кружки и т.д. Соавторы предлагают комплексную программу создания электронной научной системы, в которой эти пробелы будут устранены. 
Доклад подготовлен по результатам исследования, проведенного при поддержке РНФ (проект № 22-28-00978).

О взаимодействии текста с читателем в классической научной фантастике (на примере прозы Айзека Азимова)

Научная фантастика редко воспринимается как высокая литература. Большая часть существующих исследований фантастики сосредотачивается либо на формальных чертах текстов, на уточнении жанрового канона, либо на изучении гуманистического посыла произведений, на методах изображения социальной реальности, соотносимой с внешней действительностью. Между тем, представляется, что в классической научной фантастике мы наблюдаем органичное единство формы и содержания, характерное для сложно организованной литературы: те или иные конкретные художественные особенности служат созданию особой коммуникации с читателем, при которой гуманистический посыл автора может быть воспринят наиболее полно. В докладе это демонстрируется на примере творчества А. Азимова. 
На первый взгляд, одним из самых частотных вопросов, поднимаемых в прозе автора, является вопрос о том, что есть человек (человек, а не робот/инопланетянин/примат и пр.). Однако внимательный взгляд позволяет обнаружить, что Азимов лишь отвлекает внимания читателя этой темой, а на самом деле сосредотачивается на вопросе о том, что есть человечность как качество, которым может обладать или не обладать как человек, так и любое другое существо в художественном мире. По Азимову, человечность предполагает наличие определенных нравственных установок, и эта позиция получает в рамках художественного произведения эстетическое обоснование благодаря следующим приемам: введение мотива рационального/инстинктивного (как вариант, человеческого/животного) поведения; создание эффекта остранения путем использования точки зрения «чужого» во взгляде на привычную читателю реальность; объяснение существования элементов внешней действительности изнутри логики художественного мира; обращение к сюжетным нормам новеллы (использование пуанта); явное расхождение между позициями повествователя и автора и т. д. Все эти приемы направлены на стимулирование воображения читателя, на побуждение того к размышлениям в заданном направлении. Представляется, что система взаимоотношения с читателем в прозе Азимова схожа с системой, выстраивающейся в детективах – только искания читателя направлены не внутрь художественного текста, не на поиск разгадки внутри произведения (например, поиск ответа на вопрос, кто оказался преступником), но наружу: читателю приходится задавать себе вопросы об устройстве собственной, внетекстовой реальности, и пытаться найти на них ответы.

топос; двойник; точные методы в литературоведении; компаративистика; литература XIX-XX вв.

В данном докладе рассматриваются количественные методы, использованные нами для исследования топоса двойничества в художественной литературе. Элементарный подход теории графов позволил рассмотреть специфику различных атрибутов двойничества с помощью матриц инцидентности и построенных с их помощью симплициальных комплексов. В качестве материала для анализа отобраны семь репрезентативных текстов: «Двойник» Э. Т. А. Гофмана, «Вильям Вильсон» Э.А. По, «Двойник» Ф. М. Достоевского, «Веселый уголок» Г. Джеймса, «Тайный сообщник» Дж. Конрада, «Встреча» Анри де Ренье и «Отчаяние» В. В. Набокова. Описанные Отто Ранком «психологические» атрибуты двойника почти не затрагивают поэтику двойнических произведений. Поэтому ранковский перечень признаков данного архетипа был дополнен рядом свойств (атрибутов), которые опознаются и выявляются в отобранных текстах как характерные для литературного топоса «двойник». Результаты анализа построенных матриц инцидентности различных групп атрибутов топоса, во-первых, позволили оценить особенности поэтики двойничества в целом, а, во-вторых, провести объективистскую компаративистскую оценку сходства и различия данных произведений, дав основания для уточнения и даже пересмотра категории «типического» в литературоведении и указав на новеллу Э. По как еще один претекст романа Набокова, прежде не учтенный литературоведами. 
В предложенном докладе будет продемонстрирован аналитический потенциал использования таких характеристик симплициальных комплексов как “эксцентриситет” и “сложность”. В частности, эксцентриситет показывает уровень уникальности или, напротив, распространенности(характерности) конкретного атрибута, а также на не/типичность взаимосвязи атрибутов. Так, например, несмотря на распространенность атрибута “реальность двойника", оказалось, что атрибут "реальное сходство двойников” не является столь же распространенным. Этот количественный результат обращает наше внимание на то, что двойники редко изображаются как объективно идентичные. Кроме того, данный метод указал на "протагонистический" характер литературного двойничества. Исходя из высоких показателей эксцентриситета атрибута "детство" и низких показателей атрибута "альтернативная жизнь", предполагающего наличие “параллельного” мира неиспользованных альтернативных возможностей, можно заключить, что типичный двойнический текст не столько строится на отсылках к инопространству, сколько проблематизирует уникальность и целостность сознания.

Окказионализмы Владимира Набокова в контексте квантитативных, корпусных и компьютерных методов и технологий

Окказионализм, словообразовательные модели, корпус, дзета-анализ, нейронная сеть, идиостиль, языковая личность.

Окказиональные слова писателя-билингва, для которого характерна не просто готовность к нарушению языковой нормы, а установка на такое нарушение, могут являться реализацией нескольких языковых систем и дают не только материал для описания идиостиля, но и основания для предположений об устройстве языковой личности. Исследования авторских окказионализмов движутся в русле попыток составления словарей, исчисления предпочитаемых словообразовательных моделей, описания семантики и определения художественных функций. Квантитативные, корпусные и компьютерные методы и технологии исследования существенно упрощают реализацию этих задач. Так, НКРЯ позволяет, во-первых, собственно обнаружить и подсчитать «бастардов» по любому писательскому подкорпусу (при условии ручной «чистки» этого словаря); во-вторых, понаблюдать за продуктивностью тех или иных словообразовательных моделей; в-третьих, про­следить динамику количества окказиональных слов на определенном временном отрезке; в-четвертых, что особенно ценно в работе с произведениями Набокова как писателя-билингва, проанализировать способы трансляции окказионализмов в переводах на материале параллельного корпуса, в том числе с помощью функции поиска на двух языках. Мера TF­-IDF, назначение которой – понизить рейтинг слов, частотных в любом тексте, и повысить рейтинг слов, которые редко встречаются в других тек­стах, кроме анализируемого, дает возможность оценить место окказионализмов в ряду иных редких для автора слов. Zeta, мера текстовой разницы, определяющая «маркерные» слова, которые один автор использует последовательно, а другой или другие используют гораздо реже или вообще не используют, может показать рейтинги окказиональных слов в системе характерной лексики автора и возможные их «авторские пары» в противопоставленном корпусе. Наконец, важным исследовательским материалом оказываются окказиональные слова в текстах, сгенерированных нейросетями разных типов, обученными на корпусах текстов отдельных авторов: предположительно эти нейросетевые окказионализмы транслируют излюбленные модели авторских окказиональных (потенциальных) слов; сопоставление «нейроокказионализмов», созданных нейросетями разных архитектур, дает материал для анализа как художественного текста, так и возможностей нейросетей в отношении порождения условно художественных текстов.

Русская проза, идиостили, частые глаголы: специфика тематических групп

Анализируется классическая русская проза от Пушкина до Набокова и его современников; 15-25 (по разным критериям) крупнейших авторов, в центре внимания лексические компоненты прозаических идиостилей, в первую очередь самая частая лексика, как служебная, так и знаменательная, а из последней - слова со слабой тематической приуроченностью, характерные примерно в равной мере для всей классической фикциональной повествовательной прозы (все это важно в том числе при соотнесении с формальными методами, оперирующими частотностью лексики, прежде всего Delta). В докладе продолжается анализ распределения частых глаголов (приблизительно из первой сотни) у прозаиков XIX и XX веков. В частности, обнаруживается, что глаголы разных тематических групп едва ли могут рассматриваться по одному сценарию. Для глаголов речи характерно то, что все они образуют единый и гомогенный конкурентный блок (сказать, спросить, отвечать/ответить, говорить, проговорить, молвить, возразить и мн.др.; даже различия по виду приглушены). Глаголы чувственного восприятия образуют гораздо более дробную систему с не менее чем пятью дифференциальными признаками (зрительное - слуховое восприятие, активное - пассивное восприятие типа слушать - слышать, несовершенный - совершенный вид, формы типа видеть, слышать - видать, слыхать, синонимия смотреть - глядеть и производные); следовательно, формализующая модель для глаголов восприятия требуется более дробная и сложная, чем для глаголов речи. В области глаголов движения и перемещения специфическим является доминирование глагола идти и приставочных производных от него (пойти, уйти, войти, выйти и др.), что опять-таки делает желательной особую модель учета различий. Четвертый заведомо значимый класс составляют глаголы знать, понимать-понять и под. В итоге, модель, тяготеющая к некоторой полноте, должна учитывать 30-50 различных частых глаголов не менее чем по 4 тематическим классам. Она должна обеспечить надежную дифференциацию идиостилей на лексическом уровне в рамках выбранного жанрового поля (повествовательная проза классической эпохи), при том, что различия текстов по предметной тематике, отражающиеся в профилях частотности многих других слов, при обращении к частым глаголам не должны оказывать возмущающего характера. Средством подсчета частоты может быть Национальный корпус русского языка, а в отдельных более сложных и специальных случаях - корпусы, составленные для целей данного исследования.

Переходные метрические формы в контексте метрического репертуара русского стиха XVIII— начала  XXI вв.

Русский стих XVIII - начала XXI вв.; метрика; переходные метрические формы; поэтический идиостиль; композиция стиха.

В современном стиховедении описания индивидуальных поэтических систем осуществляется с опорой на метрический репертуар эпохи. Так, например, творчество поэта, чья деятельность приходится на первую четверть XX в. – период активного освоения неклассических размеров, расцвета метрических экспериментов – характеризуется как сознательная установка на традицию классического русского стиха, если в его метрическом репертуаре неклассические размеры представлены крайне незначительной долей, а соотношение ямбических размеров отражает тенденции XIX в. (преобладание 4-стопного ямба над 5-стопным). И напротив, высокая доля неклассических размеров рассматривается как показатель современных тенденций эпохи. Ни в одном из известных нам случаев интерпретация специфики поэтического идиостиля, описание метрического репертуара определенного этапа в развитии стиха или истории развития метрического репертуара русской поэзии не учитывает роль переходных метрических форм (ПМФ). Меду тем анализ ПМФ позволяет выявить как общие тенденции в эволюции русской метрики, так и более корректно интерпретировать отдельные поэтические системы. Общая тенденция развития русского литературного стиха XVIII – начала XXI вв. в целом характеризуется преобладанием ПМФ от равностопных (равноиктных) или урегулированных разностопных (разноиктных) размеров к вольным. Однако доли ПМФ в разных метрах существенно меняются от эпохи к эпохе. Так, в XVIII в. ПМФ обнаруживаются лишь в рамках ямбических размеров (как правило, от 4-стопного или 6-стопного ямба к вольному). При этом если в стихе Ломоносова ПМФ составляют лишь 1,8% всего метрического репертуара, то в поэзии сентименталистов – в эпоху разрушения строгой жанровой системы классицизма и перестройки метрического репертуара – доли ПМФ резко возрастают (8,3% у Карамзина, 11,3% у Муравьева, 24,6% у Дмитриева). В пушкинскую эпоху ПМФ не превышают 2%, но в их состав впервые входят 3-сложники, доля которых у поэтов второй половины XIX в. – в так называемую «эпоху трехсложников» – повышается, не преобладая, впрочем, над ПМФ в ямбах. Начало XX в. демонстрирует резкий взлет ПМФ от классических размеров не только к вольным, но и к неклассическим; при этом и в рамках неклассических размеров возникают ПМФ от равноиктных или урегулированных разноиктных к вольным, но и к более свободным размерам (например, от 3-иктного дольника к 3-иктному тактовику или от 4-иктного дольника к вольному акцентному стиху). В последней трети XX – начале XXI вв. именно ПМФ начинают наиболее показательно характеризовать поэтический идиостиль, поскольку в этот период фактически отсутствует корреляция между ведущими метрами и ПМФ в общем метрическом репертуаре поэта.

Строфика В. В. Набокова: мнимый консерватизм и скрытое экспериментаторство

Строфические формы В. В. Набокова не раз становились предметом стиховедческих исследований; наиболее полно их специфика описана в работах Дж. Смита и О. И. Федотова, которые ставили перед собой задачу охарактеризовать стих Набокова как систему, выявить черты, определяющие ее уникальность в контексте русского стиха XIX–XX вв. (см.: Смит Дж. Русский стих Набокова // Смит Дж. Взгляд извне: Статьи о русской поэзии и поэтике. М., 2002. С. 95–115; Федотов О. И. Между Моцартом и Сальери (о поэтическом даре Набокова). М., 2015). Показательно, что в общем выводе упомянутые работы совпадают друг с другом: Набоков предстает в интерпретации исследователей консервативным автором, который продолжает традиции классической поэзии XIX в. и отказывается от стиховых экспериментов, начатых на рубеже XIX–XX вв. символистами; на уровне строфики эта поэтическая установка проявляется в культивировании нейтральных 4-стиший рифмовки AbAb — именно они составляют основной фон в строфическом репертуаре Набокова; на общем фоне выделяются немногочисленные экспериментальные формы — прежде всего, сонеты, терцины, элегический дистих, одическая и онегинская строфы и т.д. В докладе вопрос о специфике строфического репертуара Набокова рассмотрен под новым углом зрения. Предпринятое описание является первым полным фронтальным описанием строфического репертуара Набокова и впервые охватывает все доступные на сегодняшний день произведения поэта (658 текстов, содержащих 18470 строк; учтены как самостоятельные стихотворные произведения, так и стихотворные фрагменты, включенные в состав «сводных форм»). Анализ строфики выполнен по максимально возможному числу параметров, ряд из которых ранее не использовался стиховедами для описания набоковской поэзии (учтен стиховой объем произведений; выполнено дифференцированное описание тождественных, нетождественных, одиночных строф; зафиксированы различные графические варианты оформления текстов; рассмотрены сочетания строфических форм со стихотворными размерами; определена частота встречаемости каждой метрико-строфической формы; и т.д.). Столь высокая степень подробности описания материала позволила выявить экспериментальные стиховые структуры, до сих пор не отмеченные и не прокомментированные исследователями творчества Набокова (регулярные нетождественные строфы, дериваты рондо и триолета, моностихи, строфы сквозной рифмовки и др.), высказать и обосновать предположение о редком даже для поэзии ХХ в. разнообразии строфических форм Набокова.

Ключевые слова: русский венок сонетов; твердая форма; коррелятивные связи; комплексное описание; типология

Заимствованная из европейской традиции твердая стихотворная форма венка сонетов в отечественной практике, несмотря на заметный всплеск научного интереса к данной теме во второй половине XX – начале XXI вв., на сегодняшний день по-прежнему крайне недостаточно изучена. Одной из главных стиховедческих проблем этой архитектонической формы является не только малочисленность исследований в данной области в целом, но и полное отсутствие комплексного описания моделей русского венка сонетов и их различных модификаций с учетом наиболее часто изменяющихся параметров: объема; строфического, ритмического и метрического строения; схем рифмовки; особенностей расположения и построения магистрала и т.д. Отсутствие подобного описания влечет за собой постановку еще одной, не менее серьезной проблемы – сложности выявления коррелятивных связей между вышеупомянутыми параметрами. Обнаружение наличия такого рода взаимосвязи или ее отсутствия, в свою очередь, необходимо для дальнейшей попытки систематизации этих параметров, выстраивания типологии моделей рассматриваемой формы и перспективы изучения таковых в исторической динамике (напр., степени распространения той или иной модели, установления репертуара формы в определенный исторический период).
В 2021 году в фонд Научной библиотеки им. М. Горького СПбГУ было передано уникальное собрание А.Ф. Баранова, С.А. Луговцева, Г.В. Мелентьева и В.П. Тюкина, насчитывающее более 2000 текстов русскоязычных венков сонетов. Данные материалы даже при первичном ознакомлении позволяют убедиться в большом разнообразии моделей венка сонетов и регулярно встречающихся «отклонениях» от его канонической формы. Таким образом, выборочно основываясь на произведениях из этого архива, представляется возможным не только наглядно продемонстрировать справедливость непосредственно самого утверждения о многообразии дериватов русского венка сонетов XX-XXI вв., но и доказать тем самым важность обозначенных проблем, а также предложить возможные пути их решения.

Рецепция традиционной китайской культуры в стихотворении Н.С. Гумилева «Китайская девушка»

китайская культура, китайская поэзия эпохи Тан, рецепция, подражание, русская поэзия Серебряного века, Н.С. Гумилев

Китайская тема в поэзии Н.С. Гумилева давно привлекает внимание исследователей поэта. Существенное место в гумилевских «китайских текстах» занимает сборник китайских стихов «Фарфоровый павильон» (1917). Однако, стихотворение «Китайская девушка» (1914), имеющее тесную интертекстуальную связь с «Фарфоровым павильоном», было изучено недостаточно. Цель работы — выявить своеобразие гумилевского образа «китайской девушки» и определить особенности рецепции традиционной китайской культуры в стихотворении Гумилева «Китайская девушка». В работе применяются описательный, аналитический и сопоставительный методы исследования. Образ «китайской девушки» в творчестве Гумилева появился гораздо раньше одноименного стихотворения. Он присутствует в ряде стихотворений поэта и выступает в качестве составляющей построения «китайского рая».В стихотворении «Китайская девушка» эксплицируется многогранная рецепция традиционной китайской культуры, в том числе китайской поэзии эпохи Тан и социально-культурных реалий древнего Китая. В «Китайской девушке» наблюдается отчетливое сходство с китайской гуйюаньши (闺怨诗 «будуарная поэзия»). Более того, можно отметить интертекстуальную связь стихотворения Гумилева с произведениями Вэнь Тинъюня «И Цзяннань» и Ван Чанлина «Сетования девушки». Рецепция Гумилевым китайской поэзии эпохи Тан в стихотворении «Китайская девушка» отражается не только на уровне тем и образов, но и в стихотворной форме. Для своего «китайского» стихотворения Гумилев выбирает четверостишные строфы с перекрестной рифмовкой — едва ли не самый распространённый тип строфического строения как в русской лирике, так и в китайской поэзии эпохи Тан. 2-стопные анапестические стихи Гумилева, возможно, отсылают к ограниченном слоговому объёму китайского семисложника. В результате проведенного исследования сделаны следующие выводы. Во-первых, гумилевский образ «китайской девушки» в целом соответствует традиционному китайскому женскому образу. Во-вторых, стихотворение «Китайская девушка» Гумилева воспринимается как подражание китайской гуйюаньши, прецедентными текстами которого считаются стихотворения Вэнь Тинъюня «И Цзяннань» и Ван Чанлина «Сетования девушки». В-третьих, метрико-строфическое строение стихотворения демонстрирует стремление Гумилева репрезентировать специфическую китайскую поэтическую традицию в русской поэзии.

Культуры материнства, ритуалы, практики, виртуальная община, фольклор.

В контексте исследований культуры материнства мы неизбежно придём к исследованию ритуалов. Важнейшая функция ритуала – упорядочивание, закрепление существующего миропорядка. Беременность и роды для женщин представляют собой процесс непрерывных изменений, как физических, так и психологических. На это накладывается конфликт между транслируемыми социальными установками – осуждением дискриминации или выделения по возрастному или гендерному признаку, и системой половозрастных статусов традиционного общества, которая закреплена в механизмах социального взаимодействия. Сочетание этих факторов приводит к возникновению потребности в том, что Элиаде описывает как «повторение действий, открытых другими». Здесь мы подходим к любопытному моменту – выбору «предпочитаемого другого». Можно говорить о том, что за последние 20 лет произошли некоторые изменения в формах социально одобряемого поведения молодой матери, выраженные, в том числе, посредством выбора ритуалов. Под ритуалом и ритуальными действиями мы понимаем процессы и действия, связанные с матерью и ребенком и имеющие не сколько практическую, сколько символическую ценность, не всегда рефлексируемую. Большинство из этих практик широко известны. Например, ритуалы, связанные с выпиской матери и ребенка из родильного дома во многом являются отголоском архаичных представлений о постепенном включении ребенка в мир живых: представители «рубежа» - сотрудники родильного дома получают откуп за младенца, он одевается в одежду людей, а красиво одетая родильница, на которую смотрят все – отголосок европейских традиций, когда, по свидетельствам Дируфа и Плосса «выставляли родильниц напоказ», что мы можем увидеть, например, на флорентийских фресках XV-XVIв. Как ранее, так и сейчас, выбор «предпочитаемого другого» продиктован общиной. В традиционных культурах это семья, соседская община, религиозная группа. Это сохраняется как на родине, так и за ее пределами - например, есть постоянный спрос на бешики и атрибутику для бешик-тоев среди мигрантов из Центральной Азии в России. Среди социальных групп, где влияние традиционной культуры слабее, взаимодействие во многом виртуализируется. Отметки и комментарии в социальных сетях воспринимаются как достаточное проявления внимания – не обязательно идти в гости с подарками. Эта община не имеет жестких территориальных границ и может включать в себя, помимо семьи, друзей, коллег, также лидеров мнений и людей со схожими интересами, происхождением, имущественным положением, проблемами. Такая община формирует свои представления о социально одобряемом поведении и, в том числе, предпочитаемых ритуалах, в которых особенно важны комфорт для участников, легкость восприятия, возможность трансляции в виртуальное пространство и оперативного выражения реакции на происходящее дистанционно.

Особенности функционирования детско-материнского фольклора в современной России

Детский фольклор; материнский фольклор; фольклористика; функционирование фольклора

Особенности функционирования детско-материнского фольклора в современной России 

В последние десятилетия отмечается высокая популярность русской народной культуры, в том числе и детско-материнского фольклора. Колыбельные песни, потешки, игры и прочие жанры преимущественно используется для решения традиционных задач: воспитание и развитие детей, передача им опыта старших поколений, помощь малышам в осмыслении действительности. 

По данным наших опросов, родители особенно ценят в фольклоре то, насколько просто, гармонично он помогает показать детям важнейшие ценности, которые утрачивает современная культура (ценность семьи, уважения к старшим и пр.): Это — мамы сажень, / Это — папы сажень, / Это — бабушки сажень, / Это - дедушки сажень, / А это — нам пополам [2]. 

Ещё одной важной функцией детско-материнского фольклора в современном мире стало сопровождение психологических практик для взрослых. Такие практики называют «добаюкиванием», «баюканьем», «пеленанием» и пр. Их главной задачей является обращение к памяти человека о материнском тепле, заботе или создание ситуации для получения такого опыта заботы. 
 
Для решения поставленных задач ведущий практики исполняет колыбельные песни, в то время как участника (или участников) процесса пеленают и укачивают (в гамаке, на полу, на диване и пр.). 
 
В некоторых случаях специалист также сопровождают «пробуждение» клиента исполнением припевок и детских потешек: Потягушечки, / Порастушечки, / Вдоль да поперёк / Толстушечки! / Ручки - хватушечки, / Ножки - ходушечки, / B роток говорок, / А в головку разумок [3]! 

Практики пеленания и «баюкания» взрослых известны не только в России. В 2017 году в Японии большую популярность обрела терапия «отонамаки», которая изначально разрабатывалась для улучшения физического состояние женщины после родов [1]. 

По утверждению специалистов, подобные практики в сочетании с фольклорной песней помогают достичь серьёзных результатов в терапии межличностных отношений, а также снимают стресс, понижают уровень тревожности клиента, создают ощущение уверенности, спокойствия. 
 
Таким образом, использование традиционного детско-материнского фольклора в современной России не является формальной данью моде, но по достоинству ценится и родителями, и специалистами помогающих профессий. 

1. Пеленание как терапия для взрослых. - Электронный ресурс. URL: https://ich.unesco.org/en/convention (дата обращения 09.01.2022). 
2. Традиционный фольклор Новгородской области: по записям 1963-2002 гг. / Под ред. М.Н. Власова, В.И. Жекулина. – С.-Пб., 2006. 
3. Этнография детства: Сборник фольклорных и этнографических материалов. / Запись, составления, нотации и фотографии Г.М. Науменко. – М, 1998.

Проблема авторства в современном художественном дискурсе: стрит-арта

Анонимность - или хотя бы мнимая анонимность, прикрытая прозвищами или неким именем, за которым чаще всего стоит не один художник, а некая коллаборация - является одной из характерных черт стрит-арта. Один из самых дорогих и востребованных художников в этом направлении - Бэнкси - в своем представлении аудитории вообще не имеет ни характерных черт, ни даже лица - и его представление максимально обобщено и приближено к некому стандартному образу "обычного молодого человека"/ подростка. Бенкси знаменит - и при этом неизвестен. 
Можно попытаться наметить ту линию, которая в искусстве XX века приводит к подобной самопрезентации художника. Например, перфомансы Ива Кляйна с его «антропометриями» - которые хоть и выполнены под присмотром художника, но к которым он имеет лишь опосредованное отношение. Его «астронометрии» вообще исключают непосредственное участие художника в процессе («Космогония дождя»). Работы Энди Голдсуорси продолжают линию, где художник – лишь медиум («Тень дождя») – или же наблюдатель? Жертва или следователь? («Тень») – но не творец в классическом смысле этого слова. Но можно даже не оставить тени – в чем преуспевает, например, Лю Болин («Исчезающий художник»). Или же оставить вместо себя лишь улики (Эмин Трейси).
В пост-советском пространстве можно вспомнить проект «Выбор народа» Комара & Меламида. Курьезным образом с ним перекликается «Портет де Белами», проданный до пандемии на осенних торгах Кристис почти за полмиллиона долларов. 
Давая интервью, Бэнкси предстает перед зрителем в бумажном пакете из супермаркета, надетом на голову. Один из самых успешных ди-джеев мира до пандемии – Маршмеллоу – выступает в белом ведре с прорезанным изображением смайлика – с обозначением «мертвый человек» (отметим, что музыкальная «визитная карточка» этого ди-джея – мажор). Что, кроме прямолинейной фразы «автор умер» может стоять за этой маской? Маской автора без тела.

Советские песни времен оттепели в спектакле Кинешемского драматического театра по пьесе «Снегурочка»

«Снегурочка»; постановка; Александр Огарев; вторая половина двадцатого века; период хрущевской оттепели

Дохристианская сущность пьесы А.Н. Островского "Снегурочка" нашла параллели с советскими реалиями. И там и там поклонение богам, в пьесе - языческим, в спектакле - членам политбюро. Слишком суров мир и природа, стихии можно только повиноваться, принять ее, но не побороть. Собственно, поэтому гибнет Снегурочка - пришлая в мир берендеев девушка, взявшаяся непонятно откуда. Другая ассоциация мира берендеев и Снегурочки - противопоставление так называемого "простого", необразованного народа, с интеллигенцией, "гумусом" человеческого общежития.

Данные о потайной вышивке, бытовавшей в Тотемском уезде Вологодской губернии

вышивка, этнография, народоведение, декоративно-прикладное искусство, ремёсла, орнаментика, узорочье, орнаменты, вышивание, рукоделие

Доклад предполагает введение в научный оборот сведений о бытовавших в первой половине XIX века способах использования "потаённой" вышивки. Обнаружен редчайший способ использования вышивки не для украшения вещи, но с целью придания вещи защитных свойств. Материал был собран в ходе экспедиции в Тарногский район Вологодской области в 2019-м году.

Духовный стих «О разорении скитов» в  современной  народной старообрядческой картинке на Енисее

Лубок,народная картинка,старообрядцы,духовный стих,скиты Дубчеса, рукописная книга

В экспедициях в старообрядческие общины на Енисее в 2017-2021 гг. были зафиксированы и оцифрованы настенные листы и живописные картины, написанные на сюжет из истории часовенного согласия – разорение енисейских скитов на Дубчесе в 1951 г., об аресте и гибели о.Симеона, духовного учителя и руководителя скитских поселений. Лубочная картинка с текстом духовного стихом "О разорении скитов" выполняет функцию сохранения и трансляции исторической памяти внутри староверческих общин часовенных. Эти настенные листы были создана в 80-е годы XX века и сегодня помещаются в моленных как напоминание о трагических событиях в истории. Органичное соединение на одном листе иллюстрации и текста позволило удовлетворить не только эстетические потребности, но и познавательные, с элементами эмоционально-психологического воздействия. «А пустыня как вдовица стоняще плакала вдовства, или как юная девица о рузлучении отца». «Плачи пустыни» содержатся в покаянных и духовных стихах, сборники которых в изобилии представлены в рукописной традиции старообрядцев-беспоповцев на Енисее. Как и многим произведениям старообрядческой письменности, этим сочинениям присущ жанровый синкретизм. В тексте используется литературный прием, когда автор ведет повествование от лица одного из персонажей. В представленном стихотворении, в нижнем поле картинки, «плач пустыни» подобно древнерусским книжным плачам посвящается конкретному «земному» человеку о.Симеону, предметом скорби становится разоряемая пустынь и участь Церкви в «последние времена». Образ гонимой Церкви, пустыни как последнего ее приюта и как райского топоса нашли воплощения в стихотворной форме через переживания о.Симеона:«Стоял, он долго тихо плакал, медленно спускался плот, и вот любезная пустыня скрылася за поворот. Он тужил, чтоб не остались, которы близкие ему, и на пути не заплутали к Иерусалиму горнему…». В представленном стихе совмещается книжная и фольклорная традиция. Это порождает архетипический потенциал образной системы и обеспечивает «память жанра» и, как следствие, - продуцирование текстов, сохраняющие древнерусские традиции. Такая синкретичная форма соответствует явлению, которое М.Ю.Лотман охарактеризовал как "фольклор письменности и письменность фольклора" и "выполняет роль резервуара, в котором обе эти группы текстов обмениваются ценностями". Текст стихотворения существовал исключительно в письменной форме, и не имеет продолжения в устной и музыкальной традиции. Картинка как книжная иллюстрация выполнена в реалистической манере, визуальные образы соответствуют фотографиям из следственных дел по детализации изображения.Манера наивного художника близка детскому рисунку.Текст наполнен современной, конфессиональной, древнерусской и диалектной лексикой, что делает понятным его содержание для единоверцев.

Chukchi are a minority people from the Chukotka Peninsula, the easternmost tip of the Russian Federation. On the second half of the last century–likely in the early 1970s (Mijaylin 2016)–Chukchi became butts of a highly productive Russian-language joke cycle, whose origins are most likely to be found in widely spread audiovisual cultural products, such as films (Arkhipova 2003), songs (Graham 2003) and even textbooks (Draitser 1998). Chukchi soon were a favourite butt of Soviet ethnic humour, featuring mainly in jokes based on the script of stupidity. However, the popularity of these texts was not limited to the Russian territory. As it has been already observed (Laineste 2008, Krikmann 2009), Russian-language jokes (political as well as ethnic) spread throughout the Soviet Union, thus creating a sort of pan-Soviet joke tradition shared in the different republics. Chukchi jokes attained great popularity, particularly in the Soviet Republic of Estonia. In this country, Chukchi jokes were told primarily in Russian, but they were also frequently translated into the local language. On some occasions, even macaronic versions, combining Russian and Estonian, were created. After the collapse of the USSR, the Chukchi remained a favourite joke target in Estonia. However, the evolution of these characters over time and outside Russia has not been studied. Previous research works show that the image of these targets did not change in Russia in post-soviet times in terms of scripts, language mask nor image (Castañar 2021). This article deals with the evolution of post-socialist ethnic jokes about Chukchi outside the Russian linguistic area, specifically in Estonia. Using a comparative approach applied to the study of humour and jokes (Davies 2002, 2008, 2001), two different sets of jokes, both including texts from different periods, are confronted: on the one hand, Russian- and Estonian-language Chukchi jokes from the archives of the Estonian Literary Museum; on the other hand, Chukchi jokes in Russian from Russian sources. It is detected that these jokes undergo a process of simplification–in terms of plots and contents–outside of Russia, which becomes significantly acute in texts that are translated from Russian into Estonian.

фольклор, сказочная традиция, Русский Север, коммуникативная ситуации, речевой жанр.

Сказки о животных, о которых пойдет в речь в статье, записаны на территории Русского Севера (Вологодская и Архангельская области). И хотя наш полевой опыт записи различных сказок показывает "нечеткость" жанровых границ, тем ни менее мы можем выделить сказки, сюжеты которых описаны в СУС в разделе "Сказки о животных" (Сравнительный указатель сюжетов. Восточнославянская сказка. Л., 1979). Наш подход к изучению современной сказочной традиции основывается на понимание того, что любой фольклорный текст является, прежде всего, специальным типом устной речи. Доклад посвящен рассмотрению коммуникативных ситуаций, в которых высказыванием оказывается сказка о животных. Наша задача заключается в том, чтобы показать сказку (и как пример - сказку о животных ) как речевое произведение, занимающее особое положение в ситуации коммуникации между сказочником и его слушателями, которыми оказываются, в том числе, и сами фольклористы.

Сказка в кинематографе ХХ века: фольклорный канон и авторское творчество

фольклор; фольклоризм; авторское творчество; образная система; персонажная система; психологизм

Проблема экранизации фольклора всегда привлекала исследователей. Прежде всего, ей интересовались киноведы (Н.М. Зоркая, Н.Ю. Спутницкая, В.И. Фомин и др.). Однако интересовались этой темой и фольклористы, достаточно назвать работы Л.А. Астафьевой. В настоящее время эту тему активно разрабатывают сотрудники Марийского государственного университета. В большинстве исследований рассматривается именно строгое следование фольклорному канону, соответствие сказочной экранизации сюжетной схеме, создание характеров сказочных героев и т.д. В то время как в стороне от внимания исследователей остается вопрос о соотношении сказочного канона и авторского начала. Фольклорная сказка не знает ни портрета, ни пейзажа, ее не интересует психология героев, их внутренние переживания. Однако именно эти вещи чрезвычайно важны для кинематографа. Режиссеры, экранизируя сказку сталкиваются с проблемой визуализации пространства сказки, показа героев и создания их характеров и демонстрации чудесного мира. Мир сказки условен и кинематографисты 30-х гг. ХХ века, используя собственно фольклорные сюжеты для создания сказочного мира использовали прием стилизации. Начиная с фильма А. Роу "По щучьему велению" сказочное пространство мир России XVII века. Даже те режиссёры, которые использовали в своих фильмах фольклорные сюжеты, чаще всего соединяли несколько сюжетных типов сказок. Так, тот же А.Роу в фильме "Василиса Прекрасная" соединил в единый сюжет такие сказочные типы как "Царевна-лягушка", "Смерть Кощея в яйце", "Победитель змея". И хотя подобные соединения допустимы и в фольклорных текстах, в кинофильме они существенно более развернуты. В ранних фильмах-сказках легко заметить аллюзии на современные фильму события. Так, в "Кащее Бессмертном" враги ассоциируются с фашистскими войсками. Герои ранних фильмов-сказок в значительной степени соответствуют сказочному канону, они олицетворение неких функций присущих фольклорному персонажу. Однако с течением времени ситуация меняется, у героев появляются характеры, мы наблюдаем их переживания, слышим их размышления о происходящем. В современных фильмах-сказках нету единого канонического сюжета. Сюжет в этом случае представляет собой соединение не только различных сказочных, но и былинных и мифологических сюжетов. Более того современный фильм-сказка это соединение волшебного и реального мира, герой одного мира вынужден действовать по законам другого мира. Этот прием создает целый ряд комических ситуаций, но в значительной степени разрушает чудесный мир сказки, так как и для героев фильма, и для его зрителей чудесным оказывается реальный мир. Современные фильмы-сказки далеки от фольклорного канона, но их авторы используют те же приемы, что и современные сказочники, уделяющие большое внимание психологии героев и контаминации сюжетов.

В докладе речь пойдет о сказках, записанных в ходе фольклорно-этнографических экспедиций СПБГУ и АНО «Пропповский центр» в Архангельскую и Вологодскую области с 1978 по 2021 гг. Эти тексты будут опубликованы АНО "Пропповский центр" в сборнике " Севернорусские сказки" в 2022 г. При работе над изданием, мы включали в сборник устные пересказы художественных сказок С.Г.Писахова, Л.Н.Толстого. Сказки этих писателей стали частью репертуара деревенских сказочников, так как были широко распространены в печати,а их авторы изначально опирались на жанр фольклорной сказки. Это привело к тому, что часто сами информанты не понимают, что пересказывают авторский сюжет. Однако, сама ситуация рассказывания сказки порождает новое произведение - речь сказочника не повторяет авторский текст, а является новым произведением. В докладе мы хотим показать, какие художественные сказки стали популярны и воспроизводимы среди деревенских сказочников, рассмотреть контекст рассказывания этих сказок, проследить, как сказочники включают в авторский сюжет свои жизненные реалии и как произведения С.Г. Писахова влияют на сказки, сочиняемые самими информантами.

В России художественная культура Средневековья входит в поле зрения публики с изданиями сказок, былин и причитаний: сказки А.Н. Афанасьева – середина 1850х годов, былины П. Н. Рыбникова - середина 1860х годов, причитания в записи Е. Барсова – начало 1970х годов. Зимой 1871-1872 гг. по приглашению отделения этнографии Русского географического общества в Петербурге выступал с публичным пением былин олонецкий крестьянин Трофим Рябинин. И. Е. Репин рисует портрет сказителя. Записанные от него напевы былин М. П. Мусоргский использует в опере «Борис Годунов» (1872), Н. А. Римский-Корсаков — при создании речитативов в опере «Садко» (1896). В 1870 году Васнецов делает первый набросок богатыря. спутье» Картина Васнецова «Богатыри», также как и «Ковер-самолет», «Три подземных царевны», также как и камин Н. Врубеля «Вольга и Микула», и «Снегурочка» Римского-Корсакова в частной опере Мамонтова, - программа модерна, одним из выдающихся продуктов которого в России становится создание «русского стиля» art nouvo la russe. Художники слышали настоящие народные былины и имели дело с традиционным искусством: Васнецов в числе прочих художников принимает активное участие в создании музея народных промыслов, возглавляемого в начале ХХ века тем самым Н. Д. Бартрамом, о котором позже будет писать в «Московском дневнике» Вальтер Беньямин. В советский национальный проект рекрутируется из этой эпохи лишь то, что могло, при помощи соответствующей риторики, послужить идеологии. Такова судьба «Богатырей» - для жителей России тиражируемое марками, открытками и гобеленами изображение стало нормативным образом «русского богатырства». 
 Со времени окончания советской эпохи, в которой русское богатырство было одним из идеологических конструктов, в общероссийском знании о былинах ничего не изменилось. Но и теперь, как можно судить по учебникам, не без идеологии. Необходимость соответствовать государственному заказу на национальную гордость привела создателей анимационного эпоса к тем типажам, которые мы можем видеть в мультфильмах, производство которых продолжается. Мы легко в них узнаем характеры, созданные советской фольклористикой сталинских времен.

Берёза, Троица, Месте, Баня, Березовый веник, Праобраз, Тресоставный крест.

Берёза, наряду с вербой и ёлкой (сосной, вереском, пихтой) в русской культуре является деревом, активно используемым в церковном храмовом пространстве, а также в домашнем обиходе в рамках праздников и повседневных ритуалов. Обращает на себя значительная взаимозаменяемость этих трёх видов деревьев в обрядах перехода, особенно, свадебном, а также в фольклорных текстах. Кроме того, в богослужебных текстах Вербного воскресенья и Троицы (Пятидесятницы) имеются взаимные указания. Принимая литургическое и фольклорное указание на вербу как образ креста и представление о кресте как тресоставном древе, можно сделать вывод, что в русской культуре именно берёза, верба и ель стали образами подобия кедра, певга и кипариса тресоставного креста. Таким образом, обряды, в которых центральное место занимает берёза, могут быть прочитаны как обряды с образом креста - древа жизни и смерти, перехода от смерти к жизни, хранителя и защитника. Среди таких можно рассматривать обычаи Троицы, Семика и Зелёных святок, выкуп девичьей воли, кра́соты на свадьбе. Даже заготовка веника для бани и дальнейшее его использование, вплоть до утилизации на Масленицу может рассматриваться в параллели с летописным анекдотом о парении в бане новгородцев, удивившем апостола Андрея, и представлении о целебности бани. Методологическим основанием для такого прочтения является концепция символического языка христиан, наиболее последовательно прослеживающаяся в работах А.С. Уварова, а фактическим материалом для рассмотрения стали собственные полевые записи автора в Новгородской и Томской областях, опубликованные фольклорные тексты по Новгородской, Воронежской областям, Пермскому краю.

традиция, идентичность, модерность, антропология сообщества, цаконская культура

В современном научном поле вопрос традиции рассматривается в нескольких проекциях. Во-первых, это фиксация, описание (нередко — реконструирующее, построенное на изучении сохранившихся источников) тех элементов устойчивых жизненных практик, представлений, ритуалов, которые мы можем наблюдать в том или ином конкретном сообществе. В таком описании попутно присутствует процесс музеефикации традиции, что, при всех своих очевидных плюсах, вырывает ее из контекста живой, становящейся действительности. Своего рода противовесом превращения традиции в объект изолированного наблюдения служит рассмотрение ее в диахронии. Тогда фокус внимания исследователя сосредоточен на различных трансформациях, которые переживает та или иная практика во временной перспективе. Это второе, широко представленное направление изучения традиции. Наконец, третий классический подход к вопросу традиции связан с интерпретаций составляющих ее тело устойчивых поведенческих и речевых моделей, он опирается на хорошо разработанную базу семиотических исследований в области культуры.
В цаконском сообществе (Пелопоннес, Греция) фиксируемые элементы традиции на уровне фольклорных текстов и рудиментарных ритуальных практик демонстрируют общность с хорошо известными общегреческими примерами и не имеют ярко выраженной локальной специфики. Вместе с тем проведенные в течение последних 11 лет полевые исследования в этом регионе демонстрируют активно развивающийся процесс конструирования традиции. И вот как раз новые формы, возникающие в результате такого моделирования, несут на себе яркий отпечаток локальности. Не только они сами по себе заслуживают внимания и анализа, но и то, благодаря каким культурным механизмам и инструментам эти новые формы вписываются в современные жизненные практики членов сообщества. Наконец, самый главный вопрос, выполняют ли эти новые формы важнейшую для классической традиции функцию — функцию конструктивного элемента социального тела, который обеспечивает плотность связи внутри сообщества и, в конечном счете, его целостность, а значит, и выстраивания по отношению к нему собственной идентичности/ возможность идентификации с ним.

Повседневные и ритуальные функции декоративного растения Cordyline fruticosa

Это декоративное растение, происходящее из Южных морей, имеет множество разновидностей. За пределами родины оно используется как комнатное и как садовое. Так, в Англии кордилину считают украшением местных «тропических садов» за красоту и зимостойкость: зеленые разновидности выдерживают кратковременные заморозки до -10-15 C. В качестве комнатного растения чаще используются теплолюбивые разновидности с яркими листьями, сочетающими оттенки красного, алого, рдяного, багрового и зеленого, иногда с белым. В тропиках эти разновидности широко используются в городском озеленении. Некоторые виды кордилины могут вырастать в мощные пальмообразные деревья, даже купы деревьев с множеством стволов, однако в городе чаще всего встречаются одиночные невысокие (меньше человеческого роста) растения с пышной огненно-красной листвой, их высаживают в садах и парках точечно, как яркое цветовое пятно, не давая разрастаться. Такое декоративное использование кордилины – нововведение для стран австронезийского ареала. В Нусантаре, то есть в островной Юго-Восточной Азии (на Филиппинах, в Индонезии и Малайзии), а также в Океании это растение известно издревле и обладало высочайшим семиотическим статусом. Алый цвет листьев делает растение очень заметным на фоне тропической зелени, что помогает использовать его как маркер. Определяющим для культурного кода является связь растения с символикой крови – мощного магического средства, символа жертвоприношения и охоты за головами. Считается, что дикорастущая Cordyline fruticose вырастает там, где пролилась кровь. Кордилина отмечает границы - физические (напр., границу поля, подтверждая права собственности на землю) или ритуальные (напр., связанные побеги кордилины, перекрывающие тропу, запрещали вход в деревню на время изоляции, связанной с обрядами жизненного цикла человека и сельскохозяйственного цикла) и маркирует сакральные места. Регулярная жертвенная пирамида коренных народов Юго-Восточной Азии включает в себя базовый уровень бескровных жертв (компоненты бетельной жвачки, рисовая брага, домотканая одежда и украшения) и более высокий уровень кровных жертв с тремя ярусами: курица, свинья и водяной буйвол. У анимистов, коренных народов Нусантары, охапка веток кордилины отмечает алтарь, место жертвоприношения с пролитием крови. Анализ терминов, используемых для обозначения этого растения в австронезийских языках Юго-Восточной Азии и Океании, позволяет считать самые распространенные названия рефлексами протоавстронезийских форм (PAN) *siRi («кустарник красного цвета») и (PAN) *kilala, «сакральное знание» (знание, не добываемое научением, а получаемое свыше) (Robert Blust and Stephen Trussel Austronesian Comparative Dictionary/Cognate Sets https://www.trussel2.com/acd/acd-s_s1.htm#si; https://www.trussel2.com/acd/acd-s_k.htm#ki).

Тюремная лирика как одна из тематических доминант канте фламенко XIX в. (на материале сборников А. Мачадо Альвареса и М. Бальмаседы)

Копла; песня; фламенко; канте хондо; преступление; фольклор; наказание; тюрьма

Для культурной практики фламенко XIX столетие стало временем системного оформления: популярная в Испании итальянская опера с бельканте и эмоционально насыщенными сюжетами оказала влияние на формирование системы напевов, костюма, и даже содержание песен фламенко. Одновременно формировалась система правоприменительных органов и процедур. Связь этих явлений можно проследить, анализируя тексты куплетов, в которых нередко упоминаются как совершавшиеся преступления, так и соответствующие им наказания. Тюремная тематика песен фламенко вполне естественна, поскольку эта культурная практика вышла из маргинальных слоёв городского населения юга Испании, представители которых нередко принимали непосредственное участие в правонарушениях, за которые впоследствии несли наказание. Объектом исследования являются коплы фламенко, содержащие информацию о преступлениях, условиях содержания заключенных, порядке свиданий с родственниками, смертной казни, принудительных работах, телесных наказаниях и прочих особенностях нахождения человека в пенитенциарных учреждениях того времени и взаимодействия с судебно-правовой системой. Предмет исследования – правоприменительные и пенитенциарные практики в Испании XIX века. Цель исследования состоит в выявлении особенностей подачи информации о преступлениях и наказаниях в коплах фламенко и её соответствия историческим реалиям той эпохи. Материалом послужили сборники песен фламенко А. Мачадо Альвареса и М. Бальмаседы, опубликованные в 1881 году. В результате проведённого исследования удалось установить, что тексты песен фламенко достоверно отражают сложности и недочёты в различных аспектах функционирования судебно-правовой системы и исправительных учреждений в период их оформления в государственную систему.

Cockle bread: ритуалы при выпекании хлеба английскими крестьянками XVII века

английское крестьянство, ритуалы, hot сockles, сockle bread, детские игры, повседневные практики

Про связь секса и "хлеба с куколем" мы узнаём из разных английских источников XVII века. В первую очередь историки опираются на книгу английского писателя и философа Джона Обри Remaines of Gentilisme and Judaisme, (John Aubrey,1686-1687 гг), в которой он собрал разные народные обычаи.
В разделе "cocklebread" Обри пишет следующее:"У молодых девок есть распутная потеха, которую они называют "лепить (формовать) сockle bread". Они садятся на столещницу, подбирают колени и одежки руками как можно выше и качают ягодицами туда-сюда, как будто замешивают тесто своими ягодицами". И произносят:

My dame is sick, and gone to bed.And I'll go mould my cocklebread!
Моя госпожа больна и спит в обед,И я иду лепить мой cocklebread!

Обри утверждает, что слово "cockle" может быть связано с нормандским словом arse - задница. Но с ним согласны не все лингвисты. Например, в этимологическом словаре 1968 года есть указание, что "cockle" может происходить от старого английского слова "сосkal"- бедра. Интересно, что сегодня в словаре актуального сленга Urbandictonary можно найти выражение arse-cockle - альтернативное обозначение геморроя.

Дальше автор добавляет, что некоторые оксфордские горничные, поставив себя в соответствующее положение, приговаривали:

My granny is sick, and now is dead,And we'll go mould some cockle bread.Up with my heels and down with my head,And this is the way to mould cockle-bread
Бабуля больна, умерла в обед И мы идем лепить cocklebreadНоги вверх задрала, зад не одет,И это способ лепить cocklebread

В конце Обри отмечает, что всё это распутство может иметь отношение к более древним традициям "природной магии", когда девушки на самом деле замешивали тесто ягодицами, а потом дарили мужчине, от которого хотели любви.

Самое ранее упоминание "cocklebread" можно найти в пьесе The Old Wives' Tale английского драматурга Джорджа Пиля (George Peele, первая публикация - 1595 год). В романтической сатире в одной из сцен из колодца появляется голова мужчины с сережками из кукурузных початков, и начинает заигрывать с девушкой:

Comb me smooth, and stroke my head,And thou shalt have some cockle-bread.
Расчеши меня гладко и погладь в ответ,И получишь немного cockle bread.

Ритуальные, почти магические прибаутки про "cockle bread", которые увлекали молодых девушек переходят в детские песенки и игры. В книге Джона Брэнда Observations on the Popular Antiquities of Great Britain (John Brand, 1854) про обряды и традиции мы находим описание "старой" детской игры "mounting cockledy bread". Кроме того, в словарях рядом с "cockle bread" всегда можно найти фразу "hot cockles". В XVIII-XIX веке игра стала только популярней, и не только среди детей. Насколько она связана с изначальным значением, стоит исследовать в дальнейшем.

В докладе рассматривается тема искусственного человекообразного существа в западном и советском кино. К анализу привлекается кинопродукция 1910-1920-х годов. Главный тезис доклада заключается в том, что кино, будучи первым в истории культуры техноискусством, предвосхищает теорию и практическое конструирование искусственного интеллекта.

Стакан воды и кодекс Хейса: мечта о высоких отношениях в фильме Э. Любича "Серенада трех сердец" и в "Третьей Мещанской" А. Роома

"Серенада трех сердец", Эрнст Любич, "Третья Мещанская", Абрам Роом, кодекс Хейса, теория стакана воды, гендерные отношения, любовный треугольник, новая мораль, жанр и интонация

Доклад посвящен сравнительному анализу фильмов "Серенада трех сердец" Эрнста Любича и "Третья Мещанская" Абрама Роома. Общая тема этих фильмов: любовный треугольник, состоящих из двух мужчин и одной женщины, используется как основа для сравнения и позволяет выявить различия как в отношениях героев, так и в отношении режиссеров к новым гендерным ролям и новой морали. 
Фильм Абрама Роома "Третья Мещанская" по сценарию Виктора Шкловского вышел в 1927 году и стал классикой отечественного кино. Проблема любовного треугольника рассматривалась в нем в контексте "новой морали", когда новые социальные отношения подразумевали и новое понимание гендерных ролей. Фильм предлагал новый взгляд на женщину и совсем иные, не патриархальные возможности отношений с мужчиной (или мужчинами, как в данном случае) в противовес старому, мещанскому или буржуазному браку. В истории героини Людмилы Семеновой и двух ее мужчин, Николая (Николай Баталов) и Владимира (Владимир Фогель), видели совпадения со знаменитыми любовными треугольниками в произведениях русской литературы, своеобразных утопиях, где мечты о новом общественном устройстве соединялись с грезами о свободной женщине ("Что делать"), и с реальными треугольниками в жизненных обстоятельствах русских писателей и поэтов. Финал фильма был отчетливо феминистским: мужчины были оставлены героиней в подвале на Мещанской (то есть "мещанской") улице, а сама она выбирала самостоятельность и дальнюю дорогу. «Серенада трех сердец» Эрнста Любича вышла в 1933 году, успев появиться на экранах незадолго до вступления в силу знаменитого кодекса Хейса. Сюжет основан на пьесе Ноэла Коуарда «План жизни», значительно переделанной сценаристом фильма. Как и в фильме Абрама Роома, героиня Мириам Хопкинс оказывается между двумя влюбленными в нее мужчинами, которых играют Фредерик Марч и Гэри Купер, и кажется, не в силах сделать выбор. Жанр комедии превращает эту историю в череду забавных событий, но и для американского зрителя того времени отношения героев выходили за рамки привычных понятий о морали и гендерных ролях. В то же время в фильме Любича раскрывается совсем иной смысл любовного треугольника и открываются новые возможности гендерных отношений в эпоху, когда женщина начинает определять план жизни.

Конфликт точек зрения в сценарном повествовании: «Обломок империи» Е.Н. Виноградской и Ф. Эрмлера

Наш доклад посвящён рассмотрению эпизодов возвращения памяти в киносценарии и фильме «Обломок империи» (1929 г.). Подход к анализу видений главного героя основан на нарратологическом изучении точки зрения. Основываясь на концепциях М. Флудерник и М. Яна, исследовавших фокализацию исходя из принципов морфологической поэтики, мы проследим градации точки зрения и её переход от нарратора к персонажу на примере различных версий сценария «Обломок империи», написанных Е.Н. Виноградской и Ф. Эрмлером. Изменение точки зрения соответствует превращению литературного сценария в режиссёрский и задано как конфликт: в сценах возвращения памяти происходит переход персонажа от наивного «фольклорного» видения мира к безумию, позже нашедшему отражение в фильме.
Последовательный анализ эпизодов возвращения памяти в киносценарии и фильме «Обломок империи» свидетельствует о следующем:
1. Точка зрения в сценарном повествовании приобретает основополагающее значение, потому что режиссёр, которому адресован текст, не только должен вообразить будущий фильм, но и осуществить его постановку. Изучая различные версии сценария, можно проследить развитие замысла фильма. 
2. По мере превращения литературного сценария «Обломок империи» в сценарий режиссёрский происходит переход от наррации взгляда камеры (Ф.К. Штанцель), свойственной литературному сценарию, к точке зрения персонажа – последнюю можно охарактеризовать в основном как «охватывающую» (М. Ян). 
3. Сценарий довольно сильно изменяется, и в первую очередь эти изменения затрагивают эпизод возвращения памяти. Первоначально небольшой эпизод разрастается у Эрмлера до масштабов целой части, становясь доминантой всего сценария. 
4. Эрмлер вводит интеллектуальный и ассоциативный монтаж, показывая таким способом травмированное войной сознание персонажа. Происходит «интериоризация» интеллектуального монтажа, мотивировкой для которого становится больная психика героя. При переписывании режиссёром литературного сценария наивное «фольклорное» видение мира, первоначально свойственное персонажу, переходит в безумие, которое посредством множественной точки зрения и переносится на экран.

Сегодня проблема текста в кино стоит не менее остро, чем сто лет назад, во времена немого кино. И дело не в отсутствии киносценариев, а в качестве этих текстов и их кинематографичности. Увлекшись американской системой кинопроизводства, молодые специалисты создают истории, построенные исключительно на диалогах. В свое время попыткой решить аналогичную проблему была теория «эмоционального» сценария. Впервые идея была озвучена С.Эйзенштейном в статье «О форме сценария», где он утверждал, что сценарий должен ставить эмоциональные требования, а визуальное решение даст режиссер. От слова, как штампа, к слову, как кинообразу. Текст должен был стать эмоциональным двигателем киноповествования. Большое внимание отдавалось передаче пластики состояний природы и человека. Для драматурга важна выразительность и образность каждого слова и аутентичное воспроизведение на экране. Удачное словесное оформление должно привести к выразительному зрительному материалу. На надписях лежала особая нагрузка: текст передавал эмоциональное состояние сцены и задавал ритм и динамику киноповествованию. Форма кадров, ракурсы, свет, характер и движение людей- все это без прямых указаний включено в словесное построение. Но идея, так кардинально изменить форму киносценария, в советском кинематографе успеха не имела. Мечта переносить живые яркие эмоции из текста сразу на экран оказалась трудно осуществимой. Необыкновенный стиль повествования сильно усложнял задачу режиссерам. В европейской кинодраматургии проводились аналогичные опыты, в частности, в Германии. Немецкий экспрессионизм особенно близок был к идеи «эмоционального» сценария. Экспрессионисты не воспроизводили реальность, а «перестраивали ее по своему усмотрению». Создавали свою реальность через наиболее яркие эмоциональные образы и состояния. Так, например, драматург Карл Майер использует «отрывистый экспрессионисткий язык с характерным для него изобилием восклицательных знаков и инверсий», который создает напряжение в сцене и позволяет почувствовать темп развития сюжета. При этом в словесное построение включены указания на ракурс и способ постановки света. В настоящее время продолжаются исследования в области кинодраматургии, в частности, продолжаются попытки разработать концепцию построения эффективного сценария: Р.Макки, Дж.Труби, К.Воглер, С.Филд, А.Талал и др. Зачастую современные авторы берут за основу материал книги и на ее основе создают сценарий. Это дает режиссеру и сценаристу тот самый богатый дополнительный материал для кинообразов, который не может дать сценарий, построенный лишь на диалогах.

русское дореволюционное кино; фотогения; экранизация; кино и литература; мелодрама

В докладе будут рассмотрены медиологический и семиотический аспекты обращения Евгения Бауэра (1865-1917) к сюжету о воскрешении возлюбленной (фильмы «Грезы» (1915), «После смерти» (1915)). Попытка проследить, в какой мере и какими средствами грезы персонажей оформляют отмену смерти, будет предпринята в следующих трех преломлениях: 
 1) работа письменных языковых знаков (опорные литературные тексты Евгения Бауэра: «Мертвый Брюгге» (1892) Ж. Роденбаха и «Клара Милич» (1883) И. Тургенева; мотив чтения), литературная vs. кинематографическая образность; 
 2) проблема фотохимического метексиса (мотив субституирования мертвеца фотокарточкой и стереоскопией), фотография как смерть vs. как живая память; 
 3) киногреза как сбой vs. гиперболизация фотографического принципа (ложное узнавание как пародия на воскресение vs. поглощение всего мира фотографией), вопрос о релевантности ‚портретного сходства‘. 
 Для уточнения параметров зрительного сбоя, встраиваемого фильмом в восприятие грезящих персонажей, в докладе будет также затронута последняя картина Бауэра «За счастьем» (1917), где неприемлемое отношение героини к заместителю мертвого отца влечет за собой ее наказание не только метафорическим, но и физическим ослеплением.

Герой-мечтатель в «Белых ночах» Ф. М. Достоевского:  адаптации образа в литературе и кино

В докладе рассматриваются киноадаптации образа героя-мечтателя из «Белых ночей» Ф. М. Достоевского. Герой-мечтатель в художественном тексте – это персонаж, порождающий вымышленные миры, а значит, в той или иной степени воплощающий собой фикциональность как таковую. В раннем творчестве Ф. М. Достоевского герой-мечатель, переносящийся из реальности в виртуальное пространство фантазии, занимает одно из центральных мест. В «Петербургской летописи» писатель указывал на способность мечтателя преодолевать пространство и время: «целый мечтательный мир /.../ вдруг овладевает всем бытием мечтателя. Комната исчезает, пространство тоже, время останавливается или летит так быстро, что час идет за минуту». В этой характеристике «мечтательного мира» Достоевский словно предугадал возможности киномонтажа. Неслучайно повесть «Белые ночи» (1848), главный герой которой – мечтатель, неоднократно подвергалась киноадаптациям. По мотивам текста были сняты такие фильмы, как «Белые ночи» Лукино Висконти (1957), «Белые ночи» И. Пырьева (1959), «Четыре ночи мечтателя» Р. Брессона (1971) и др. В своих фильмах Висконти, Пырьев и Брессон дополняют краткий текст «Белых ночей» деталями, взятыми из других петербургских текстов Достоевского, однако темы мечты, мечтательства, мечтателя остаются в центре этих киноповествований. 
Задача доклада состоит в том, чтобы сравнить киноадаптации героя-мечтателя из «Белых ночей» с интертекстуальной переработкой этого образа, предпринятой Владимиром Набоковым в романе «Дар». В «Даре» фигура писателя-мечтателя воплощает собой свободное движение фантазии, нестесненное рамками места, времени и медиума. В романе Набокова литературный медиум словно питается кинематографом: не только сюжетные линии отсылают к конкретным фильмам, но в самой композиции повествования используются кинематографические техники (монтажное сведение воедино разных пространств и разных времен, техника «наплыва» и т.д.). Набоковское метаповествование рефлектирует не только порождение литературного текста из «мечтательного мира» героя-писателя, но и то, как это порождение функционирует в общекультурном пространстве, включающем как историю литературы, так и историю кинематографа.

Мемуары англичанина Майкла Кейна ("Взорви эти чертовы двери") и американца Мэттью Макконахи ("Зеленый свет") на первый взгляд сильно отличаются друг от друга. Кейн, родившийся в 1933 году, сегодня является живой легендой, актером, давно приобретшим мировую славу, сыгравшим десятки разноплановых ролей в фильмах таких режиссеров, как Отто Преминджер, Джон Хьюстон, Вуди Аллен, Паоло Соррентино. Его книга - это, по сути, сборник советов для молодых актеров: как правильно вести себя на съемках, чтобы получить хороший результат; как концентрироваться и расслабляться, чтобы сохранить форму; как находить общий язык с коллегами по площадке и, главное, с режиссером. Тезисы каждой главы Кейн основывает на собственном опыте, при этом текст не выглядит нравоучительным, поскольку автор рассказывает одинаково ярко как о своих победах, так и о поражениях. Даже в преклонном возрасте он остается темпераментным, интересным человеком, а выигрышный характер его воспоминаниям придает то обстоятельство, что они отнюдь не сконцентрированы на этапе становления актерской карьеры: Майкл Кейн пишет о том, что меняло его как профессионала на протяжении всего творческого пути. Мэттью Макконахи ("Зеленый свет") решил написать мемуары на пороге своего пятидесятилетия. Уроженец штата Техас, сделавший блестящую карьеру в Голливуде, Макконахи никогда не боялся рисковать, то на время оставляя работу в кино, то резко меняя имидж, не теряя при этом популярности. Может показаться, что его книга носит несколько хаотичный характер, хотя воспоминания движутся четко по хронологии. Макконахи, закончивший факультет кинематографии в Техасском университете в Остине, свою карьеру предпочитал строить на практике, пропуская занятия в аудитории, о чем рассказывает абсолютно честно. Эта книга памяти: эмоциональной, физической, духовной. Следовать примеру автора получится у немногих, поскольку опыт Макконахи действительно уникален, тем интереснее, что у него получилось об этом написать. Можно назвать "Зеленый свет" тактикой и стратегией выживания в Голливуде, это ясно обозначено, например, в восьмой части книги "Жизнь как наследие". На наш взгляд, особенно ценно то, что актер не стремится показаться лучше и идеальнее, чем он есть на самом деле: он может быть / казаться неотесанным, неуклюжим, порывистым, но всегда следующим к своей цели, за своей мечтой. Собственно, именно это и объединяет Кейна и Макконахи, англичанина и американца, старшего и младшего: желание очутиться перед объективом кинокамеры и в очередной раз воплотить актерскую мечту - превратиться в другого человека.

Документальная анимация как мечта о свободе: без границ в форме и содержании

Документальная анимация – явление, к которому приковано много внимание как практиков, так и теоретиков/искусствоведов, так как в русле общего увлечения «документальностью» в современном искусстве, в том числе в литературе, театре, кинематографе. 
 Доканимация своим существованием пытается разрушить все границы – во времени, в видах и жанрах кинематографа, в диалоге между автором и зрителем. Например, активное становление её пришлось на 90-е годы прошлого века, хотя получила должное внимание после успеха фильма "Вальс с Баширом", но при этом ведет свою историю от " Гибели Луизитании" 1918 года. При такой размытости временных границ Россия все равно присоединилась к волне анимадока относительно недавно, так первая программа российской доканимации на Большом фестивале мультфильмов в 2018 году. Пока нет институционального подхода к подготовке в этом направлении - короткие документально-анимационные интенсивы в высшем образовании, например, во ВГИКе, лаборатории документальной анимации под руководством Дины Годер, Александра Родионова и Евгении Жирковой на Международном кинофестивале дебютного и документального кино "Рудник" в Свияжске, при этом скептическое отношение многих мастеров-документалистов к этому направлению, за исключением Марины Разбежкиной. Возможно, в этом есть своеобразный плюс, так как кинематографисты свободны в своем движении. 
Документальная анимация или анимационная документалистика? Соединение двух видов кинематографа, общим знаменателем которых является художественное осмысление действительности (как у любого вида искусств) и отсутствие актера. Где проходит граница достоверности? Доканимация стала новым способом репрезентации реальности, который всё ещё может в России взять табуированные или болезненные темы для общества: политические и социальные проблемы, насилие государственное и частное, вопросы гендерной идентичности и психологической нормы. Документальная сторона даёт основу: это может быть непосредственно факт/история, интервью, место, даже просто звуки. Анимация даёт возможность передать мысль и дать прочувствовать эмоции без лишний наслоений смыслов и отвлечений в сторону деталями. Один и тот же фильм может участвовать в фестивале анимации и быть номинированным как документальный фильм (так произошло с фильмом «Мальбек», номинантом премии Сезар 2022 года как лучший короткометражный неигровой фильм). 
У отечественной анимации есть своя борьба, которая берет свое начало в 60-х годах 20 века, - доказать, что она не должна быть ограничена детской аудиторией. Документальная анимация стала еще одной формой творческой свободы, которая дает зазвучать непосредственному голосу автора, выражающему чувства поколения, либо тем, кто хочет быть услышанным, но боится быть увиденным.

Поэтическая видеоимпровизация — новый авторский жанр спонтанного сочинения стихотворения перед видеокамерой смартфона в режиме селфи или автопортрета с последующим размещением видеоролика в интернете (на Ютубе) и расшифровкой сочинённого текста, который может являться самостоятельным литературным произведением. Желание сочинить приходит мгновенно, ручка и блокнот не лучшие помощники в пути. Стихотворение проговариваемое пишется быстрее, оно точнее отражает первоначальное настроение, которое может улетучиться при раздумье. Это пограничный жанр, его корни уходят к античной мелике, а его воплощение — более трёх тысяч авторских видеоимпровизаций. Поэтическая импровизация парадоксальна, она объединяет видеоряд, где сочинитель является другим — персонажем и актёром, захватывая происходящее глазком видеокамеры, с сочиняемым на лету рифмованным стихотворным произведением. Желание отразить окружающий мир и сделать его равноправным участником видеоселфи реализуется при съемке с элементами игрового и документального кино. Психологическое состояние сочиняющего, близкое к вдохновению, сопровождается необходимостью сочинить стихотворение из нескольких строф в ограниченное время, что избавляет пишущего от привычных табу на неточную рифму, анжамбеманы, чрезмерную герметичность либо наоборот упрощённость. Личность или двойник импровизатора — кто он? Как преодолеть то, что называется отвращением к своему бытию? Комплекс Нарцисса, который обычно называется самолюбованием, трансформируется в сложное отношение к своему двойнику, являющимся подлинным либо наоборот мнимым «я», подобным отражению Нарцисса в зеркале стихии. Пространство, попадающее в кадр или служащее отправной точкой, вызывает ряд ассоциаций, например, осенний клён в пламени листвы может стать «есенинским» не только в стихотворении, но играть подобную роль своим обликом. Также характерны ассоциации со всем корпусом русской поэзии, возникающие спонтанно. Происходит медитация, очищения, катарсис. Играющий арлекин – одна из масок сочинителя — так, стихи Владимира Набокова писались от имени персонажей, чтобы представить иную поэтику, нераскрытую автором под именем Сирин или Набоков. Видеоимпровизация может не отражать в словах предметы попавшего в кадр пространства, обращаясь к миру потустороннему, но, тем не менее, видеоряд имеет значение для целостного восприятия стихотворения. Герой — реалист и мечтатель, предвосхищающий золотой век поэзии, когда люди путем сознания будут обмениваться поэтическими произведениями. Некто с рождения нашего творит и записывает безостановочно нашу жизнь. Видеоимпровизация — попытка соавторства и диалога при помощи новейших электронных средств.

Мечта конгениальна онтологической природе кино, вписывается в его концептуальный ряд: кино, сон, иллюзия. Кинотекст повлиял на изображение мечты в литературном тексте. В. Набоков, провозгласивший высшей мечтой автора пре­вращение читателя в зрителя, визуализировал в «Других берегах» мечту о возвращении на Родину. Он использовал опыт кинематографа, который подарил литературе ранее не мысли­мые ракурсы и композиционные приемы изображения (с постепенной наводкой на резкость, с вклю­чением и усилением звука, с очевидным сопряжением модальных планов реальности и ирреальности и др.). 
Экранизация обнаруживает специфику литературного и кинематографического изображения мечты. Если обратиться к гоголевскому дискурсу, то начало трансформации мечты его персонажей положил М. А. Булгаков в сценариях "Ревизора" и "Мертвых душ". Мечта или близкое к ней наваждение изображались в них про- и ретроспективно при помощи наплыва, нарушающего пространственно-временной континуум, создающего модальный сдвиг в плане реальности/ирреальности. В минисериале Г. Константинопольского "Мертвые души" (2020) мечты гоголевских персонажей подверглись радикальной, но не субъективной трансформации. В этом сериале "мечтателями" выступают не только Манилов и его супруга, но все помещики и чиновники города N. Чичиков знает цену их современным мечтаниям, продавая им места на кладбище рядом со знаменитостями, мертвыми и еще не отошедшими в мир иной. 
 Наряду с трансформацией мечты, существует стратегия экспликации ее имплицитного присутствия в литературном тексте-первоисточнике, которую избрали Г. Козинцев и Ю. Норштейн в своих экранизациях "Шинели". Они развивали лейтмотив образа Башмачкина, для которого шинель была большим, чем теплая верхняя одежда. Шинель является воплощением его мечты о подруге жизни, что позволяет увидеть в нем самом нечто большее, чем "маленького человека". Л. Петрушевской удалось визуализировать эту мечту в сценарии незаконченного мультфильма Ю. Норштейна, а ему — в подготовительных материалах кинотекста. Если в первоисточнике мечта присутствует имплицитно, то в ее визуальной экспликации Петрушевская выступает единомышленником режиссера, ощущающего музыку гоголевской фразы.

Помимо того, что кинематограф сам по себе еще в момент его появления удостоился сравнения с «машиной снов» и ранние теории кино непосредственно отталкивались от тезиса о его подобии сновидению (Риччото Канудо, Жан Эпштейн), сны как тема и прием в свою очередь тоже интересовали фильммейкеров с первых шагов нового искусства (Edwin S. Porter’s ‘The Cavalier's Dream’ (1989), ‘The Artist’s dream’, 1899, режиссер не известен; Edwin S. Porter’s ‘Dream of a Rarebit Fiend’, 1906). Онирический кинонарратив давно стал визитной карточной как целых направлений (сюрреализм, онирический нуар, хоррор...), так и маркером работы многих общепочитаемых режиссеров (Федерико Феллини, Ингмар Бергман, Стенли Кубрик, Альфред Хичкок...). Среди мастеров «кинопоэтики сна» в России часто называют таких представителей элитарной культуры, как Андрей Тарковский, Александр Сокуров, Сергей Параджанов... Специфика их «снотворчества» уже давно является предметом пристального интереса специалистов (Botz-Bornstein 2008 и др.). Предлагаемый же доклад посвящен снам в отечественном кинематографе иного рода — в массовом.
Сны и фантазии, как известно, никогда не бывают свободными. Если же говорить об искусстве, они подчиняются целому спектру гласных и негласных законов и табу, обусловленных как этическими и общеидеологическими установками, так и жанровыми. Советское кино в этом отношении не исключение. Более того, как часть открыто контролируемой государством сферы, оно накладывает особенно строгие рамки на героев сновидцев и фантазеров. Как известно, некоторым героям советской культуры сон вообще не свойственен (Сталин), некоторые получают возможность управлять сном, но при этом не видят сновидений (Штирлиц, «Семнадцать мгновений весны» Т. Лиозновой, 1973). Другие персонажи, напротив, переживают очень хара’ктерные сны: героические ( Корчагин, «Как закалялась сталь» Н. Мащенко, 1973), преступные (Козодоев, «Бриллиантовая рука» Л. Гайдая, 1968), приватные (фантазирующая на яву Настя, «Ох уж эта Настя!» Ю. Победоносцева, 1971), сны, "легализующие" фантастическое («Иван Васильевич меняет профессию», 1973) и т.п. 
Кому позволяется видеть сны в советском кино? Что можно наблюдать и испытывать во сне и о чем разрешается фантазировать? Для чего с точки зрения поэтики видят сны персонажи советских фильмов? Как поменялась ситуация в сфере киносновидений в постсоветской России? Таков круг вопросов, которые предполагается рассмотреть в докладе, подчинив обсуждение более общей проблеме: как эволюционировала «политика сна» в советском кинематографе и как менялись «режимы публичности» (И. Бентам), ограничивающие тематику фантазий и снов в СССР?

Botz-Bornstein, Thorsten. Films and Dreams: Tarkovsky, Bergman, Sokurov, Kubrick, and Wong Kar-Wai. Lanham, MD: Lexington Books, 2008.

Островок везения: роль песни в характеристике персонажей в кинокомедиях Леонида Гайдая

Песни Александра Зацепина из кинокомедий Леонида Гайдая в своем большинстве оказались конгениальны фильмам, в которых они прозвучали, и на сегодняшний день имеют статус неувядающих хитов советской киномузыки. Немалая часть песен зажила «собственной жизнью», но в тоже время эти песни неотделимы от образов спевших их героев. На протяжении последних десятилетий зарубежные исследователи активно рассуждают об отличительных функциях поп-песни в киноповествовании. В частности, они отмечают её экстра-контекстуальную роль (принцип «сюжета в сюжете»), возможность выступать маркером времени, места и идентичности, а также подчеркивают «монтажную» способность поп-песни связывать несколько повествовательных линий в единый, согласованный нарратив . Зачастую музыкальные номера в кинокомедиях Гайдая подаются как момент переключения между последовательным нарративом и миром иллюзий, мечтаний, в которые переносятся герои в процессе исполнения песни. Такое переключения между различными состояниями порождает массу дополнительных смысловых нюансов в прочтении характеров героев и обстоятельств, в которых они оказались. В частности, особенно многозначными оказываются эпизоды, в которых формально отрицательные персонажи исполняют откровенно лирические песни. Например, в фильме «Операция “Ы” и другие приключения Шурика» троица хулиган Балбес (Юрий Никулин) поет душещипательный полублатной романс «Не жди меня, мама», характер которого подспудно намекает на то, что герои не по доброй воле собираются на столь тщательно планируемое преступление . В «Бриллиантовой руке» аферист Геша (Евгений Миронов) артистично, в лицах исполняет шутливую песню о неудачливых дикарях, по сути, предсказывая свою собственную участь. Наконец, в картине «Иван Васильевич меняет профессию» Жорж Милославский (Леонид Куравлев) увлекает всю чинную, «древнерусскую» публику в вакхический пляс в припеве песни «Разговор со счастьем», но сама песня, несмотря на залихватский характер, посвящена экзистенциальному поиску своего пути. В рамках доклада будут систематизированы особенности репрезентации песни в жанре кинокомедии (способы включения и соотношения с основным действием); будет кратко прослежена трансформация функций музыкального номера в структуре кинофильма (от музыкальных комедий сталинского периода к фильмам брежневского времени). Особое внимание будет уделено персонажам и песням из кинокомедий Леонида Гайдая. Какие функции играют песни в характеристике героев, как те или иные песни соотносятся с обликом исполняющих их персонажей. К каким музыкальным средствам прибегает композитор и как они «работают» на характеристику не только героя, но и его «судьбы» в рамках сюжета. Наконец, какие незапланированные авторами смыслы проявляются при современном взгляде и «вслушивании» в классику советской кинокомедии.

"Конструкт "нового советского человека": от экранной мечты к реальности"

Продуктивная идентичность, советский человек, кино-авангард, протезирование субъектности

В рамках революционного авангарда на стыке марксистского мировоззрения и религиозной доктрины имеславия возникает утопическая идея нового человека, рожденного пролетарской революцией. Средствами киновыразительности формируется культурно-историческая модель идентичности, носитель которой обладает способностью производить идеальную реальность, мечту, и рассматривать ее как цель, подчиняющую его активность. Главной чертой нового субъекта, носителя продуктивной идентичности, является его "отчужденная воля", замененная утопическим идеалом, созданным в среде воображаемого художниками революционного кино-авангарда. 
Появляется тип героя, у которого отсутствует важнейшая функциональная часть субъективности, он не способен принимать на себя ответственность за свои поступки, самостоятельно действовать, полагаясь на собственный выбор. Происходит вынужденное делегирование активного начала героя авторитетному Другому, проводнику чей-то воли, агенту власти, парторгу, старому большевику, чекисту и др. актантам киноповествования, которые и являются настоящими субъектами действия, хотя чисто формально их позиция совпадает с функциями волшебного помощника, либо дарителя. Хрестоматийным примером такой модели становится фильм Г.Н. Васильева и С.Д. Васильева «Чапаев» (1934). 
Конструирование нового человека с ампутированной частью психической организации можно проследить на материале фильмов одного из самых ангажированных режиссеров советского кино Г.В. Александрова. Создатель кинокомедий интуитивно отразил драматические процессы перехода от революционной к партийной исторической парадигме. Начало этого пути положил фильм «Веселые ребята» (1934), который еще полностью соответствует модели революционной концепции человека как проекта собственных усилий. В комедии «Волга, Волга» (1938) зрителю направляется посыл с двойственным содержанием: с одной стороны, Дуня всего добивается сама, с другой, – успех на музыкальном состязании и воссоединение с возлюбленным (сказочный финал, свадьба) достигается ценой как бы делегирования части себя народу, отказа от авторства, от субъектности. Но пока это еще амбивалентная, неявная, содержащая двойственное прочтение конструкция. Совершенно четкое послание появляется в следующем фильме «Светлый путь» (1940).
Созданная в 1930-е гг. советским киноискусством модель личности с оттторгнутой субъектностью начала активно осваиваться, усваиваться и распространяться не только в кино, но и в социальной действительности, становясь той идеальной формой, по которой строили себя не только киногерои, но и реальные люди. Любопытно проследить, как в дальнейшем развивалась данная модель в отечественном киноискусстве 1950–1980-х гг. Представляется, что рожденный кино 1930-х гг. образ, остается доминирующим в культуре до конца 1980-х гг.

Неживая жизнь, новый человек, плохое кино, новые медиа, романтизм

В главе "Что такое кино?", завершающей книгу "Язык новых медиа", Л. Манович говорит о характерной для цифрового кинематографа "своеобразной пластичности" экранных изображений, дающей возможность создавать разного рода "неживую жизнь", т.е. такие "реалистические" симуляции, которые либо позволяют вообще отказаться от необходимости фиксировать "реальность", либо подразумевают синтез "реальности" зафиксированной и "реальности", сконструированной с помощью компьютерных технологий. "Если традиционный кинематограф оставлял кадры с натуральным движением нетронутыми, – пишет Манович, – то в цифровую эпоху они – "сырец", предполагающий дальнейшую обработку, например, анимацию или морфинг". Автор "Языка новых медиа" противопоставляет откровенный, не таящийся от зрителей дигитальный иллюзионизм этой "уникальной визуальной реалистичности" иллюзионизму пленочного "реалистического" кино, которое "старательно скрывает улики своей искусственности". 
 Одним из ответов на заданный когда-то А. Базеном вопрос "Что такое кино?", в ту эпоху, когда этот вопрос повторяет Л. Манович, становится институцианализация апологетических по отношению к новым медиа теорий "плохого кино". Та возвышаемая Л. Мановичем «неживая жизнь», которая существует как "реальность", созданная средствами компьютерной анимации, в фильмах, рассматриваемых теоретиками "плохого кино" в качестве объектов исследования, приобретает еще и нарративно-семантическое измерение, артикулирующее оксюморонную "нежизненную жизненность" персонажей слэшеров и зомби-хорроров. 
 В то же время,икинематографическая, как и посткинематографическая, тема "неживой жизни", связана с романтической литературной традицией "кукольности". Одним из глубоких немецких романтиков, развивавших эту традицию, как известно, был Э. Т. А. Гофман, в сатирических гротесках которого с наибольшей отчетливостью проявилось отрицание «разнузданного общества» позднепросвещенческой и постпросвещенческой Европы с его «грубыми и беззаконными инстинктами» [А. Карельский], характерными для "нового человека" рождавшегося в начале XIX в. буржуазного мира. Однако зомби и маньяки "плохого кино" репрезентируют совсем иное, чем у Гофмана, не социально-критическое, а, по отношению к рецепиенту эпохи новых медиа, апологетическое видение "нового человека", приветствуя его "антиэстетическую" страсть к компьютерной "неживой жизни" и, в целом, любовь к "компенсаторным" цифровым технологиям, иронично называемую "плохим вкусом". Этот "новый человек" Мановича и адептов "плохого кино" радикально отличается как от "нового человека" Гофмана, так, например, и от Алекса из фильма "Заводной апельсин", т.е. "нового человека" С. Кубрика. Этому различию и будет посвящен планируемый доклад.

Освоение космоса как утверждение “глобальной деревни”: роль телевидения в кинофильме Павла Клушанцева “Дорога к звёздам” (1957)

В докладе анализируется кинофильм "Дорога к звёздам" Павла Клушанцева (1957) и на его примере показывается, какую роль играло телевидение в массовых фантазиях о покорении космоса. На основе сопоставления с более ранним фильмом "Космический рейс" Василия Журавлёва (1935) показывается, каким образом в представлении образов будущего на экране линейное повествование оказалось вытеснено открытой, разомкнутой структурой, характерной скорее для телепрограмм, чем для кино. 
Фильм Павла Клушанцева “Дорога к звёздам” упоминается в исследовательской литературе как пример смелого смешения жанров научно-популярного кино и научной фантастики, а также в связи с высокими техническими достижениями (для своего времени). В кинофильме несколько раз возникает телевизор, функция которого (на поверхностный взгляд) состоит в демонстрации технического прогресса, с одной стороны, и контрасте маленького чёрно-белого экрана с большим цветным. 
В докладе выявляются другие, прежде неисследованные аспекты присутствия телевидения в “Дороге к звёздам”: сама повествовательная структура кинофильма несёт на себе следы влияния телевизионных программ. Это особенно заметно при сравнении с более ранним полнометражным советским научно-фантастическим кинофильмом – “Космическим рейсом” Василия Журавлёва (1935), где господствует линейное повествование. Другое важное отличие в том, что если 1930-е годы кинематографисты помещают космодром в центре столицы, то в фильме Клушанцева все события на Земле разворачиваются на лоне природы или в сельской местности, а визуальные образы наполнены ботанической и сельскохозяйственной метафорикой. 
Согласно тезесу доклада, «Дорога к звёздам» за несколько лет до Маршалла Маклюэна показывает, как совпавшие по времени распространение телевидения и запуск искуственного спутника создают эффект имплозии - взрывного сжатия пространства и времени, резкого ослабления их линейного восприятия. Все показываемые в телевизоре явления начинают казаться одинаково близкими и непосредственно взаимосвязанными. Жители разных континентов начинают рассуждать и поступать таким образом, как если бы они жили бы в единой «глобальной деревне».

До наступления цифровой эпохи научно-популярные фильмы представляли собой совершенно особый вид кино, и прежде всего потому, что их создатели неизбежно сталкивались с необходимостью визуализировать нечто, не имевшее материального эквивалента в эмпирической действительности – например, абстрактные понятия или гипотезы о космосе, а то и вовсе визуально «невозможное» – космическое будущее. Конечно, на помощь приходила анимация, но в случае космического научно-фантастического фильма такая смена модуса репрезентации неизбежно приводила к крену в сторону фантазии. Павел Клушанцев снял около десятка научно-популярных (и не только) фильмов о космосе еще до того, как в киноутопиях и кинодистопиях сформировалась стереотипная визуализация космического будущего. Проект Клушанцева можно расположить на стыке нескольких модусов репрезентации: документального кино, научного фильма и фантастической утопии. Это совмещение разных стратегий позволяет режиссеру не просто включиться в соответствующий эпохе дискурс о прогрессе и построении мира мечты в космосе, но и вскрыть потенциал кинообраза как машины производства научного знания. Сопоставление кино и мышления – далеко не новая идея в кинотеории; достаточно вспомнить Ж. Делеза и идущих по его стопам теоретиков. Случай Клушанцева позволяет детализировать это сопоставление. Конструируемая им утопия преподносится как уже существующая, а кино и спецэффект (основной прием Клушанцева, отказывающегося от анимации в пользу технически сложных спецэффектов) становятся не средством производства иллюзии (как это происходит у Кубрика или в современной кинофантастике), но способом верификации пока что несуществующей, но выводимой из научных достижений (а значит, потенциально возможной) действительности. Мы имеем дело с рационализированной версией мечты, в которой кинематографу отводится функция легитимации и подтверждения. Если привычная фантастика, по словам Ф. Джеймисона, всегда указывает на нашу неспособность вообразить будущее и утопию, и к тому же остраняет наше настоящее, превращая его в «определенное прошлое некоего грядущего», то документальные картины Клушанцева полностью размывают границу между временами, упраздняя идею прогресса и лишая утопию статуса воображаемого. В этих фильмах сам модус производства образа – то, как сделано кино – становится принципиально важным, потому что кино становится инструментом производства знания вместо производства утопии, и тем самым обнаруживает свою медиум-специфичность, раскрывает свои силы и потенции. Вместо «иллюзии реальности» мы имеем дело с «реальностью иллюзии» в до-цифровом киномире, что позволяет пересмотреть тезисы П.Пистерс о силах ложного, виртуального и аффекта (к ним позже добавится сила речевого акта) и детализировать тезис о сопоставлении кино и мышления.

Приемы ретроутопии в телеспектакле Ленинградского телевидения «Верный робот» (1965)

Станислав Лем, робот, ретрофутуризм, телевизионный спектакль, сценография, сатира

«Верный робот» — телевизионная пьеса польского писателя-фантаста и философа Станислава Лема в четырёх картинах, написанная в 1963 году, была впервые экранизирована в СССР на Ленинградском телевидении в 1965 году (на Всесоюзном радио в том же году была осуществлена радиопостановка; позднее пьеса была поставлена на телевидении Чехословакии в 1967 и в 1977 на телевидении ГДР). Ленинградская постановка режиссёра Ивана Рассомахина отличается ярко выраженными чертами ретроутопии: прежде всего, в оформлении сценического пространства, костюме и гриме главного героя, робота Граумера (Сергей Юрский), а также в пластических решениях миметических эпизодов-интермедий с его участием, где отчетливо видна ориентация на эстетику немой кинофантастики 1920-х годов («Аэлита» и др.). С первых же кадров телеспектакля Ленинградского телевидения, в которых конструктивистские формы декораций символизируют пространство (город) будущего, зримо проявляется ретроспективная установка на стилистику советского авангарда 1920-х годов. Это именно режиссерское решение, поскольку в тексте пьесы интермедии никак не прописаны, действие сразу происходит в «комнате примерно 2000 года, но без поражающих воображение вещей». Собственно действие пьесы Станислава Лема обходится в телепостановке Ивана Россомахина без существенных трансформаций, мизансцены и диалоги воспроизводятся в соответствии с авторской версией. Драматургия экранизации «Верного робота» основана на заявленной Лемом фарсовой актуализации конфликта господ и слуг (как архетипа общественных отношений), который проецируется на новую реальность – взаимодействие человека с «мыслящей машиной», искусственным интеллектом. При этом сатирическое изображение недалекого будущего буржуазного мира, в котором классовая борьба распространяется и на взаимоотношения с андроидами, осуществляется автором экранизации с помощью знаков и символов прошлого, придающих футуристическому сюжету ретроспективный акцент.

«Уникум» Виталия Мельникова: «фантастическое искусство» или мечты о неотелевидении?

кино, советское телевидение, неотелевидение, коллективный сон, мечта

Ранняя немецкая киномысль (Гофмансталь) отождествляла фильм со сновидениями, а за Голливудом, как известно, еще в 1920-e годы закрепилось название «фабрика грез». Индентичные слова, используемые в западно-германских языках для обозначения сна и мечты (cр. нем. Traum, aнгл. dream) свидетельствуют о близости этих состояний, что берет на вооружение и кино. Сон в кино нередко реализует некую мечту (сон Варвары о рождении сына в «Крестьянах», 1934 Эрмлера), в то время как мечта может обернуться лишь сном. Так, Шурик в фильме «Иван Васильевич меняет профессию» (1973), занятый изобретением машины времени, попадает в эпоху Ивана Грозного, однако это путешествие во времени оказывается грезой героя, которая была спровоцирована телевизионной кинотрансляцией знаменитого фильма Сергея Эйзенштейна. Фильм Виталия Мельникова «Уникум» позволяет продемонстрировать различные аспекты взаимосвязи между сном, мечтой, кино и телевидением, которые окажутся в центре внимания доклада. Уникальная способность главного героя передавать коллегам по работе и домочадцам собственные сны, а также спосбность генерировать сны на заказ кладется в основу лечебных сеансов для художественной элиты. Однако спрос на искусственные сновидения растет, и сеансы в кулуарах превращаются в массовые эстрадные шоу, во время которых герой продуцирует однотипные коллективные грезы, в которых все ‚зрители‘ оказываются активными участниками происходящего. В докладе будут рассмотрены подробнее следующие аспекты. Во-первых, внимание будет уделено изобразительной и жанрово-стилевой составляющей сновидений, выявлены литературные и художественные претексты (литература авангарда, живопись сюрреализма и т.д.), обнажающие ‚запретные‘ миры советского человека, его неосущественные мечты. Во-вторых, в медиа-политическом контексте коллективные и приносящие удовольствие от просмотра сны выступают альтернативой советскому телевидению, с его пропагандистскими и воспитательно-образовательными задачами. Сугубо развлекательная функция коллективных снов, принцип активной партиципации зрителя, а также автономность телевизионного изображения, утрачивающего связь с внешней реальностью, позволяет увидеть в фильме предтечу так называемого неотелевидения (Эко 1985; Сasetti/Odin 1990), приходящего на смену отживающему свой век палеотелевидению, предполагающему лишь дистрибуцию, но не коммуникацию. В-третьих, фильм обращается к теме конкуренции между кино и телевидением, которая с середины 1960х годов продолжает сохранять свою актуальность. Фильм утверждает свое превосходство над аудио-визуальным конкурентом, приравнивая коллективные сны к многократно повторяющимся показам популярной кинопропродукции.

В данной работе я попытаюсь разобраться почему современные авторы все чаще приходят к форме репрезентации современной реальности России через образы мертвого пространства, пространства смерти. У Звягинцева данный сюжет показан через пространство нелюбви, а главная мысль обозначается в первых минутах фильма «Нелюбовь»: «апокалипсис наступит тогда, когда в сердцах потухнет любовь». Прежде подобный контекст был выстроен в фильме «Левиафан», в котором ставятся под сомнение все современные институции: будь то семья, государство или церковь. В фильме Серебрянникова «Петровы в гриппе» в первой сцене главный герой встречает друга, который перевозит гроб, компания его называется А.И.Д. Героя перевозят в пространство смерти, после чего и начинается центральный сюжет и как подтверждение данного тезиса — в финале перевозимый труп оживает, как бы символизируя, что финальная точка пути(ад) достигнута. Так же в этот ряд можно отнести фильм «Дурак» Быкова, где любые проблески милосердия и взаимопомощи тонут в обозленном и запуганном обществе. Во всех вышеперечисленных историй авторы показывают образование «мертвого пространства» через историю, проходящую через три поколения: поколение уходящее, нынешнее поколение и их детей. Авторы выстраивают ретроспекцию главных героев, которые были лишены любви родителей и соответственно не могут нести эту любовь дальше. В настоящей работе современное российское авторское кино рассматривается как пространство, трансформации мифологических сюжетов, прежде всего христианского апокалиптического: Нелюбовь, Петровы в гриппе, Левиафан, Страна Оз, Казнь, Дурак, Черный-черный человек, Бык, Мысленный волк. 

Центральный вопрос данной темы: почему кинематографисты все чаще приходят к подобному контексту своего кино-пространства? Мераб Мамардашвили так интерпретировал Ад — «это забытое, из которого не извлечён опыт. Неизвлеченный опыт обрекает на повторение. Ничего не изменилось. Значит, событие не произошло, его нельзя считать прошедшим.» Соответственно погружая главных героев своих фильмов в подобные сюжеты, авторы метафорически осмысляют современность, как пространство, где до сих пор не извлечены некие уроки, что приводит к постоянным повторам одних и тех же ситуаций, одних и тех же ошибок, которые передаются из поколения в поколения. Поэтому главные герои находятся в пространстве циклических повторений, будь то семья главных героев в фильме Нелюбовь, семья главного героя в фильме Дурак или семья из Петровых в гриппе.

Мечтательницы: публичные и личные мечты героинь отечественного кино

Киномечты; феминистская повестка; мелодрама; Дюркгейм; утопия; ретротопия

В кино идут за мечтой. Наиболее восприимчивыми являются зрительницы, поэтому киномечты визуализируются прежде всего для женской аудитории. В центре внимания – популярные советские ленты, где мечты наиболее ярко артикулированы устами их героинь, а также отдельные российские фестивальные хиты с актуальной феминистской повесткой. В качестве методологии выбраны социологические теории Э. Дюркгейма, М. Вебера, З. Баумана, П. Бергера и Т. Лукмана. В кинотекстах комедий и мелодрам рассматриваются механизмы встраивания личного в публичное. Героини музыкальных киноутопий 30-х доверяли свои мечты о счастье лирической песне, у которой появилась функция перекодирования любовной линии в социальную. По соцреалистическим канонам исполнение романтической мечты предполагалась как награда за трудовые подвиги. Кинематограф оттепели заговорил о сокровенном. В утопии «Девчата» каждая из них отправляется на таёжную стройку коммунизма и в надежде устроить личную жизнь. О счастье как понимании тайно или явно мечтают герои фильма «Доживём до понедельника», откровенничают ученицы в сочинении и вздыхают их учительницы. Отдельное место занимают ретро-фильмы «Завтра была война» и «Место встречи изменить нельзя», в которых девичьи мечты о будущем переносятся из прошлого, но трагически отрефлексированы как несбывшиеся. Советская массовая культура транслировала варианты «мифа успеха», и «мифа о Золушке» («Москва слезам не верит», «Карнавал»), подразумевающие и своих «принцев». Неизменно любимы «рождественские сказки» Э. Рязанова «Ирония судьбы» и «Служебный роман». «Принцы» в них чудаковатые, но и достоверные. Стихи и песни акцентируют мечты о счастье как обретение самого себя. Квинтэссенция женской мечты – мелодрама «Одиноким предоставляется общежитие». В полемике с Дюркгеймом о социальном счастье каждая работница мечтает о любви, о замужестве. Волшебством окрашена новогодняя музыкальная комедия «Чародеи», репрезентирующая и мечты почти каждой женщины побыть ведьмой. Из современного российского кино внимание остановлено на драмах А. Меликян «Звезда» и «Трое», героини которых гоняются за мечтой об успехе, тоскуя по любви. Любопытна новейшая лента «Первый снег» Н. Кончаловской, удачно соединившая в себе и романтические мечты о таинственном «принце», и современные ориентации на карьеру. Мужчины же в мечтах всё больше оттесняются на дальний план, следуя общемировой тенденции, а достижение мечты трансформируется из ценностно-рационального действия в целерациональное (Вебер). Таким образом, советские героини мечтают о любви как «лекарстве от одиночества», подтверждая гипотезу З. Баумана о «ретротопии», тогда как яркие и броские киномечты современных российских дам размываются, что предстоит ещё осмыслить социальным наукам.

Ключевые слова: кино, социальное воображаемое, искусственный интеллект, научная фантастика, фантастика

В докладе будет рассмотрена одна из самых, пожалуй, распространенных идей, будоражащих умы человечества – идея или мечта об искусственном интеллекте. Эта мечта - одна из самых плодотворных для культуры. Стремление не просто усовершенствовать тело, но создать разум, равный человеческому, одновременно и манит, и пугает. Зачем человеку создавать искусственный разум? Какие мечты вкладывают в это понятие люди? А в каких направлениях идут исследования в реальной науке? Эти вопросы будут поставлены в докладе.
Фильмов, раскрывающих идею искусственного интеллекта, за всю историю кинематографа было поставлено немало. Помимо идеи «матрицы», которая становится больше человека и войны за «человеческое, слишком человеческое», в кино есть множество других прочтений идеи искусственного разума. Тема развивалась со временем и под влиянием реально апробированных наукой открытий и технических решений. Часть фильмов, например, «Матрица» братьев/сестер Вачовски, «Бегущий по лезвию» Ридли Скотта, «Терминатор» Джеймса Кэмерона, стали не просто культовыми, но поворотными для кинематографа. Другие, такие как «Трон» Стивена Лисбергера, «Я, робот» Алекса Пройаса, «Апгрейд» Ли Уоннела, не оказали заметного влияния на кино. В чем суть «поворотного взгляда» на эту тему и только ли в компьютерной графике дело? Чего боится человек, когда им овладевает идея восстания машин? В кого он влюбляется, когда его очаровывает искусственный разум? Искусственный интеллект одновременно притягивает и пугает человека – как устроен этот баланс желания и страха? Кино создает воображаемый мир, в котором практически любая фантазия может быть воплощена. Но фантазии авторов кинотекста – это всегда один из дискурсов социального воображаемого. Поэтому весь корпус кинотекстов о силе, красоте или опасности искусственного интеллекта мы можем выстроить, опираясь на типологию воображаемого. Мы рассмотрим, как структурировано социальное воображаемое искусственной разумности и разумности вообще, исследуем, какое влияние оказывают фильмы на эту тему на публику, и проанализируем, есть ли взаимосвязь между исследованиями в области искусственного интеллекта и теми образами, которые создают кинематографисты. В докладе мы будем основываться на истории кинематографа и постараемся увидеть, как развивались представления об искусственном разуме и какими переживаниями в социокультурной реальности сопровождались.

Драматургия кино; сюжет; лабиринт; ризома; художественное пространство; художественное время

В докладе рассматривается связь внутреннего конфликта героя и структуры художественного пространства фильма. Показано, что движение персонажа в лабиринте позволяет реализовать сюжет, основанный на внутреннем конфликте персонажа. Движение в лабиринте – это всегда история внутреннего поиска. Что именно ищет герой и найдет ли? Зависит от конкретного сюжета. Разным путям движения героя к разрешению внутреннего конфликта соответствуют три известных типа лабиринта: первый - уникурсальный, античный лабиринт, который неизбежно приводит к центру, а оттуда — к выходу; второй - древовидный маньеристический лабиринт, в котором заканчиваются тупиком все ответвления, кроме одного, и есть пространство выбора, где поиск выхода ведется методом проб и ошибок; третий — бесконечная сеть-ризома, не имеющая ни центра, ни периферии, ни выхода. Ризома – корневище, переплетение линий, путей и смыслов, кажущееся на первый взгляд хаотичным, и, тем не менее, подразумевающее внеструктурный и нелинейный способ организации целостности. Ризома является радикальной альтернативой замкнутым и статичным линейным структурам, предполагающим жесткую осевую ориентацию. Получается, что бесконечный лабиринт-ризома не линеен, открыт, ориентирован на непредсказуемость через возможность развития его структуры в любом направлении. В докладе исследует движение героя в ризоморфном лабиринте. Ризоморфная структура становится характерной для современной эпохи, где сетевые модели описания реальности становятся всё более актуальными. Такой лабиринт может не предполагать наличие выхода или центра. Почему герой вынужден блуждать в сети? Почему герой не может найти выход и почему движение не завершается? Ответы на эти вопросы появляются посредством пространственного анализа следующих фильмов: «Малхолланд Драйв» - «Mulholland Dr.» (2001), реж. Девид Линч, «Внутренняя империя» - «Inland Empire» (2006), реж. Девид Линч, «Путешествие по букве Н» «A walk through H: the Reincarnation of an Ornithologist» (1979), реж. Питер Гринуэй, «Сладкая жизнь» - «La dolce vita» (1960), реж. Федерико Феллини, «Амаркорд» - «Amarcord» (1973), реж. Федерико Феллини, «Великая красота» - «La grande belleza» (2013), реж. Паоло Соррентино, «Рука бога» - «È stata la mano di Dio» (2021), реж. Паоло Сорренитно.

мечта, воображение, двойник, фантастическое кино 1960-х, сэмплинг

Доклад посвящен популярным фантастическим фильмам 1960-х годов, комически раскрывающим тему двойничества. Если романтический двойник воплощал бессознательные демонические силы, то двойник популярной фантастики означенного периода олицетворял пределы научного воображения и высшие ценности эпохи научно-технического прогресса. К 2000 году мечты 1960-х годов в попкультуре иронично рассматривались как "мечты - третий сорт". 
«Мечты третий сорт» – это название известного альбома 2000 года петербургской группы «Нож для фрау Мюллер». Музыкальные композиции строятся на семплах из фильмов 1960-1970-х годов, таких как «Формула радуги» (1966), «Его звали Роберт» (1967) к/ф «Бриллиантовая рука» (1968) «Фантомас» (1964), «Фантомас против Скотланд-Ярда» (1966) и т.д. Музыканты отобрали наиболее странные музыкальные семплы и фразы из фильмов, создав тем самым невообразимый музыкальный коктейль, названный ими post easy listening. Музыканты иронично относятся к периоду непоколебимой веры в научно-технический прогресс, а потому обыгрывают сатирические фильмы эпохи, ведомой мечтой о изящной функциональности и элегантной технологичности. 
Авторы сборника «Веселые человечки: Культурные герои советского детства» (НЛО, 2008) создали срез культурного сознания советского и постсоветского общества, когда масштабно проанализировали в качестве единого социокультурного явления персонажей книг, фильмов и телепередач советского детства. Однако, если взглянуть на выборку фантастического масскультового кино в музыкальном альбоме, или точнее через него, то обнаруживается навязчивая тема двойничества. Тема двойника раскрывается иначе, чем в романтической и символистской традиции. Новый романтический доппельгангер обнажает пределы воображения: советские роботы (или перевоплощения Фантомаса) принадлежат комическому, а не мистическому измерению (демонические силы). Новые двойники служат оптимизации оборудования (человекозамещающих технологий), выявляют фундаментальные антропогенные неисправности и демонстрируют пределы технологической сингулярности. Человек в итоге побеждает робота или оказывается несоизмеримо ценнее искусственного человека. 
Интересна в данном случае сама мечта – быть человеком. Каковы же пределы этой мечты, пределы воображения?

Аффективные иллюзии, осязательная эстетика и память в поствизуальном кино

мультисенсорный поворот, аффективные иллюзии, иммерсивность, будущее, мечта

Современный кинообраз, как и любой другой визуальный или аудиовизуальный образ, перестает быть представлением или картиной. В искусстве и теоретической рефлексии наблюдается «мультисенсорный поворот», основанный на эффекте иммерсивности. Иммерсия, как практика телесно-тактильного, кинетического, мультимодального погружения в среду, вытесняет рационализированный субъект-объектный подход к построению образа, понимаемого как картина мира. Мир перестает быть картиной, он превращается сначала в сеть, а затем в ощущение. Мир как ощущение и аффект, сменяющий мир как волю и представление (А. Шопенгауэр) и мир как текст (Ж. Деррида) – наиболее емкая формула сегодняшнего дня. Поскольку визуальный образ был метафорой и наиболее ярким выражением мира как картины, то вместе с деградацией всей парадигмы репрезентации, он также претерпевает радикальные изменения. Если в 90-е годы ХХ века речь шла о «визуальном повороте», то сейчас можно говорить о его «поствизуальной изнанке». Технологии построения визуального образа, основанного на представлении, сменяются практиками настройки реципиента на телесный, аффективный, осязательный инструментарий. Аффективные иллюзии, к построению которых стремится современное искусство и кинематограф, как его часть, формируют эмоции, чувства, а не представления или идеи. Отсюда – слабая вербализируемость современной кинообразности. Такой образ поддается артикуляции лишь косвенно, через указание на смежный чувственно-аффективный опыт. Лора Маркс, теоретик «осязательной эстетики», автор книг «Осязание: чувственная теория и мультисенсорные медиа» (2002) и «Кожа пленки: межкультурное кино, воплощение и чувства» (2000), работает с понятием «тактильной иллюзии», сокращающей расстояние между реципиентом и воспринимаемым образом. Субъект-объектная дистанция сокращается, а затем снимается, формируя иммерсивый опыт аффективного тела зрителя. Среди приемов, обеспечивающих подобный эффект, – работа с разного рода аффективными текстурами и осязательным иллюзиями, сенсорными атмосферами и фактурами. Эффекты низкого разрешения, глитча либо сверхдетализации, крупный план или размытость фокуса приближают визуальный образ к гаптике и тактильности. В этом контексте мечта, как часть предвосхищаемого будущего, оказывается одним из ведущих и важнейших регистров построения общности рецептивных реакций. Мечта – одна из форм аффективной иллюзии. Подобная иллюзия не имеет дистанции, воспринимаемый образ не конструируется, он проявляется в телесно-когнитивном опыте зрителя. На его основе возможны новые единства и сообщества. Репертуар мечтаний, показанный в современном кино, дает возможность приблизиться к будущему, но не через понимание или представление, а через ощущения или эмоции.

экспериментальное кино, Стэн Брэкидж, когнитивные исследования кино, аудиовизуальные переживания, репрезентация процессов сознания

В докладе рассматриваются киноэксперименты Стэна Брэкиджа, в чьих фильмах формируется новая поэтика киноповествования, в которой фрагментарная образность становится основой переосмысления репрезентации субъективного видения режиссера. Утверждается, что в работах Брэкиджа одно из воплощений получила мечта о чистой форме документального кино — в стремлении запечатлеть психологический акт видения, результатом которого должна стать проекция воспринимающего сознания на экран. В своих экспериментах Брэкидж стремился к предельно «авторскому» повествованию в том смысле, что всё, что происходит на экране, является визуализацией ментальных и перцептивных процессов сознания создателя фильма. Он дополнил поиски новых художественных средств кинематографа попытками представить на экране различные внутренние переживания: сновидения, галлюцинации, образы, возникающие за закрытыми веками. В центре внимания доклада — новая форма кинематографического текста, сосредоточенного не на рассказываемой истории, а на способах её рассказа, использующих преимущественно «подвижное визуальное мышление» персонажа или повествователя. Рассматриваются способы репрезентации индивидуального опыта на экране (телесного, эмоционального, культурного) и ставится вопрос о том, какие когнитивные и перцептивные процессы представлены на экране и как формально это сделано. При этом формы анализируется не в качестве фиксированной структуры, но как органический, темпоральный процесс. Опираясь на теоретические подходы когнитивных исследований кино и литературы, анализируются средства киноязыка, используемые Брэкиджем для создания «подвижного визуального мышления», — модификации процесса киносъемки (дрожащая ручная камера, нарушение фокусировки, монтаж, использование различных фильтров, рисование и процарапывание пленки). Особое внимание уделяется звукам и способам их вписывания в кинотекст (анализируются: ритм и временное развертывание формы в их отношениях к физиологическим процессам восприятия: кинестетическая, нейромускульная реакция). Утверждается, что формальные эксперименты Стэна Брэкиджа вносят существенный вклад в критическое переосмысление выразительных средств киноязыка.

кинематограф XXI века; ирреальное действие; Миа Хансен-Лев; Чарли Кауфман; Эдгар Райт; фантареализм

Пандемийные 2020-й и 2021-й побудили многих из нас бежать от реальности в мир иллюзий, фантазий, грёз. Кинематограф, будучи «электрическим сном наяву», как его называл Александр Блок, всегда справлялся с задачей перемещения реципиента в область ирреального едва ли не лучше других медиумов. Особенно это касается массового кино, ставшего в эти годы пространством теплых, утешительных воспоминаний. Новые «Форсаж», «Матрица», «Человек-паук», финальная часть серии фильмов о Джеймсе Бонде, реюнион «Гарри Поттера» и возвращение к большому голливудскому стилю в «Вестсайдской истории» ярко продемонстрировали эскапистский характер кинозрелищ в эпоху пандемии. С одной стороны, это продолжение «ностальгического тренда» последних лет: кинематограф отрабатывает желание аудитории вернуться в мифологизированное прошлое, которое воспринимается как уютное, беззаботное, комфортное. Это происходит вне зависимости от того, какие именно события происходили в прошлом и переживали ли их создатели и зрители. Наиболее характерным примером может служить фильм Квентина Тарантино «Однажды в …Голливуде», во время действия которого (конец 1960-х) режиссер был ребенком, а большинство поклонников эту эпоху и вовсе не застали. С другой стороны, это свидетельствует о нарастании потребности в защите, связанной непосредственно с периодом пандемии и его проблемами: неуверенностью в завтрашнем дне, ощущении «турбулентности», нарастании тревоги и чувства беспомощности. Фильмы помогают зрителю включить защитные механизмы психики, в первую очередь, «примитивную изоляцию» – уход от напряжения в другое психическое состояние. Часто это происходит за счет аутистического фантазирования – «витания в облаках». В годы пандемии киноиндустрия окончательно превратилась в фабрику по производству этих спасительных «облаков». Авторский кинематограф тоже активно предлагает различные способы выхода за пределы реальности. Яркие картины 2020-2021 годов — «Думаю, как всё закончить» Чарли Кауфмана, «Прошлой ночью в Сохо» Эдгара Райта, «Остров Бергмана» Мии Хансен-Лёв — построены по схожему принципу. Во всех трех картинах границы между действительностью и иллюзией разомкнуты, реальное перетекает в ирреальное и наоборот. Однако в отличие от массового кино в этих фильмах ставятся неудобные вопросы: что значит для современного человека уход в мир фантазмов и насколько трудным будет возвращение к реальности?

Кинофестиваль: между мечтой и реальностью. О практике программирования.

кинофестиваль, международный, российский, фильм, фестивальное движение

В докладе будет рассмотрен опыт формирования фестивальных программ разного уровня (международного и российского), в контексте которого будут определены подходы к программированию, рассмотрен опыт взаимодействия с создателями фильмов из разных стран, а также представлена разница между ожиданиями и реальностью. Фестивальное движение — одно из важнейших направлений кинопроцесса. Первые кинофестивали возникли в периоды политических диктатур в 1930-е гг. Старейшие кинофестивали мира — Венецианский международный кинофестиваль, 1932, и Московский международный кинофестиваль, 1935. Но в активную и регулярную фазу развития кинофестивали вошли уже после окончания Второй мировой войны, когда были основаны крупнейшие киносмотры мира: Международный Каннский кинофестиваль, 1946 (хотя и был задуман в 1939 г.), Берлинале, 1951, Международный кинофестиваль Индии (IFFI), 1952 г. и другие. Классификация фестивалей включает в себя фестивали, аккредитованные Международной ассоциацией продюсеров (FIAPF), конкурсные (так называемые фестивали класса «А», 15 кинофестивалей), конкурсные специа-лизированные (например, фестивали дебютных картин или региональной кинопродукции, 26 кинофестивалей), неконкурсные (2 кинофестиваля), фестивали документального и короткометражного кино (6 кинофестивалей). Есть также кинофестивали, которые не имеют аккредитации FIAPF. Их большинство, и среди них, например, престижнейший северо-американский смотр — международный кинофестиваль Сандэнс (Sundance Film Festival). Сегодня фестивальное движение является своеобразной точкой пересечения различных кинематографических школ и традиций, которая позволяет вычленить, с одной стороны, наиболее художественно и эстетически яркие произведения, с другой, — выявить новейшие тенденции в современном кино, которые будут на протяжении следующих нескольких лет определять ключевые тренды его развития. Особая роль в фестивальном движении отводится кураторам программ, так как именно от фигуры куратора зависит успех программы кинофестиваля и дальнейшее «шествие» по планете каждого фильма, включенного в программу и тем более отмеченного наградами. В докладе будет представлен опыт куратора программ кинофестивалей разного уровня, российских и международных, который позволит рассмотреть специфику различных кинофестивалей, особенности их программирования, а также проследить пути сближения/расхождения между мечтой и реальностью в формировании программы отдельно взятого кинофестиваля.

Герой в пространстве смерти: проблема выбора в условиях предопределенности

Ключевые слова, художественное пространство, нелинейное время, динамический хаос, выбор героя, предопределенность, «пространство смерти»

В сущности, человек обречен знать о неизбежном финале всех своих начинаний, трудов и волнений. Наделенный способностью делать выбор, он, тем не менее, не властен над смертью. Заключенный в этом трагизм человеческого существования хорошо исследован искусством Вероятно конфликт между свободой роком является самым древни и глубоким конфликтом в драматургии. Современный кинематограф видит выбор в условиях предопределённости по-новому. Прежде всего, это новизна проявляется в структуре художественного пространства. В докладе рассмотрено столкновение между выбором героя и предопределенностью примере фильмов «Легенда о Зеленом рыцаре» (2021) режиссера Дэвида Лоури, «Думаю, как все закончить» режиссера Чарли Кауфмана (2020), «Память» режиссера (2021) режиссера Апичаипонга Вираситакула. Во всех этих фильмах необходимость сделать выбор является для героя огромным испытанием, требует от него духовного усилия на грани его возможностей. В картине Кауфмана персонаж изначально сознает сиво неспособность сделать выбор как духовный изъян, как гибель души. Герой «Легенды о Зеленом рыцаре» герой по сути приговорен к мытарству в ожидании неизбежного. Его выбор заключается как раз в принятии необходимости собственной гибели. Героиня «Памяти» живет тягостном поле уже случившегося, того, что она не в силах поправить. Понятно, что во всех этих случаях реализуется вполне определенная временная модель. Здесь нет места будущему, а значит, нет места ни мечте, ни надежде. Но эта временная форма сложная. Предопределенность выбора, реализуется через активнее драматические ситуации, то есть через реализацию моделей динамического хаоса, чрез ситуацию нелинейности, а также через повторяемость заданных моментов. Пространство в котором нет места случайности можно назвать «пространством смерти». Смерть здесь осознается как желанная необходимость. Это пространство характеризуется рядом особенностей. Прежде всего, в нем отсутствует линейная причинить физического мира. Напротив, драматургия фильма строится в соответствии с причинностью абсурда. Повторы и зеркальные отражения становятся значимыми в «пространнее смерти». Значимой становится метафора зеркала. В пространстве смерти снимается оппозиции живого и мертвого, временного и вечного. Пространство смотри обладает собой оптикой. Видимое становится обманчивым. Ухо способно уловить то, что недоступно зрению. Невидимое становится осязаемым.
В докладе выделяется структурообразующий принцип построения "пространства смерти", исследуется присущая этому пространству темпоральность.

фантазия, мечта, иллюзия, реальность, ретростиль, ретро-фантазия, Secret Cinema, иммерсивное искусство

Киноэкран нередко воплощает мечты о новом обществе – как создаваемом здесь и сейчас, так и о мире будущего. Можно сказать, что кинематограф стал паноптикумом разного рода экспериментов по созданию на экране нового героя, нового зрителя и новой реальности. Одним подобных экспериментов стала «кинореальность» в проектах Secret Cinema – созданной в 2007 году лондонской компании, специализирующейся на иммерсивных кино- и телевизионных мероприятиях. Интерактивные представления Secret Cinema проводятся в скрываемых до последней минуты локациях Лондона в специально построенных для каждого проекта декорациях. Цель Secret Cinema – смешав кино, театр и хепенинг, создать новый уникальный опыт переживания и проживания знакомой киноистории, где зритель не просто смотрит фильм или спектакль, но исследует миры, общаясь с персонажами фильмов и становясь частью истории: “In a secret location, we open up the doors to an evening of suspense and spectacle beyond any film-lover’s imagination. Dressed as part of the cast, you can choose to blend right in with the crowd or take centre stage as your reality blurs with that of the story”. Современный кинематограф зачастую стремится не только изобразить мир, увиденный глазами героя, но и показать, что происходит в его сознании, прорисовать его ментальный ландшафт, то есть перейти от образа как «иллюзии реальности» к образу как «реальности иллюзии» – мыслительному образу, вторгающемуся в «реальность». Что же происходит в том случае, когда кинофантазия выходит не только за пределы сознания героя, но и за пределы экрана, как в той реальности, которую в каждом новом проекте последовательно создает Secret Cinema? Где в таком случае разворачивается интрига фильма? Какую роль играет воображение зрителя и его готовность быть вовлеченным в игру «понарошку» (“make-believe”)? Secret Cinema – это партисипаторное искусство, но это и иммерсивный проект, в котором чередуются пассивное и активное состояния участника. Мечты и фантазии далеко не всегда обращены к будущему, ретро-мода породила то, что можно определить как «ретро-фантазии». Secret Cinema выбирает хорошо известные и культовые киноленты и в этом смысле изначально апеллирует к зрительской памяти, хотя и не ограничивается ею: “With staggering ambition and a remarkable attention to detail, our evenings are ever-evolving but equally enchanting. We have travelled back to the future with Marty McFly, danced under acid rainstorms in a futuristic dystopian China Town, sung our hearts out along the cobbled streets of belle epoch Paris, joined the heroic Rebel Alliance, and had the time of our lives at Kellerman’s Resort”. В докладе речь пойдет о фантазиях и ретро-фантазиях в проектах Secret Cinema, а также о том, какую роль играет воображение в иммерсивных и интерактивных проектах.

В докладе рассматриваются псевдорелигиозные мотивы в контексте трансформации общечеловеческих ценностей на примере современных фильмов европейского производства. Персонажи исследуемых кинокартин становятся адептами различных частных религиозных организаций, сект, с целью приобщения к тайному знанию и поиска истины, которая оказывается иллюзорной утопией, дающей ложную надежду и одновременно трансформирующей реальность в антиутопию. 
Псевдорелигиозные культы – секты – аксиологический маркер, подчёркивающий разложение традиционных ценностей персонажей современного европейского кино. Следует охарактеризовать дуальную природу исследуемого явления: с одной стороны, новые религиозные культы, скрывающиеся под маской возвышенных и давно забытых идеалов, отображают духовную инфляцию, вызванную дефицитом христианского догматизма в современной западной культуре; с другой – это попытка поиска путей к осознанию «нового» человека, личность которого сформирована в эпоху неолиберализма и массовой глобализации, уничтожающей ментальную принадлежность к конкретному этносу. Для углублённого изучения исследуемых мотивов обратимся к анализу таких фильмов в современном европейском кинематографе как «София – Антиполис» Виржиля Вернье и одноимённой экранизации романа Мишеля Уэльбека «Возможность острова». 
 Принцип формирования псевдорелигиозной общины в фильмах сохраняет свои устоявшиеся особенности объединения участников вокруг фигуры лидера-гуру, образ которого представляет собой скорее идейного вдохновителя, нежели формального руководителя, в то время как основные идеи, транслируемые адептам, утопичны и вторичны по отношению к общеизвестным религиозным постулатам церкви. Одним из наиболее важных аспектов, идущим вразрез с духовной составляющей псевдорелигиозной общины, является её коммерческая направленность, которая монетизирует идеологию, а утопические идеалы обращает в антиутопические. Подобная парадоксальность создаёт ироничный эффект, который намеренно акцентируется авторами и подтверждает общественную тенденцию к потребительскому капиталистическому мышлению. 
 Персонажи фильмов становятся участниками сектант по причине личной сепарации от общества и глубокой мизантропии, которая не позволяет им полноценно выстраивать связи с окружающими людьми. Пустота души стремится заполниться новым догматизмом, иллюзией причастности к тайному знанию, которое по природе своей является лишь манипулятивной коммерческой стратегией основателей подобных организаций. Разобщённость «означающего» и «означаемого» ещё больше усиливает иллюзорность восприятия будущего, порождая внутренний хаос и апокалиптическую интонацию в кинопроизведениях.

Критика детектива в фильме А. Роб-Грийе «Трансъевропейский экспресс» и конспирологическом романе Ю. Кристевой «Смерть в Византии»

Французский детектив; жанровые модификации; конспирологический детектив; деконструкция; постмодернистский коллаж.

Во второй половине ХХ века в рамках французской литературной традиции детектив становится поиском новых способов развития письма и больше не ограничен движением читателя от интриги к развязке, а детективная фабула постепенно порывает с содержанием произведения. Теория структурных моделей К. Леви-Стросса позволяет препарировать детективную прозу на уровне формы, выделяя повторяющиеся жанровые особенности. Реабилитация детективной прозы из развлекательной в интеллектуальную дала возможность сохранить особенности детективных структур даже при их несоответствии содержанию. Происходит разделение на массовую детективную литературу, которая концентрируется на сюжетной составляющей, и на детектив как особый тип письма, разрушающий нарративные техники повествования (представлен А. Роб-Грийе и Ю. Кристевой). Вопросы, на которые реципиент должен ответить в процессе, движут сюжет: понимая, что нестандартное построение детективного текста не приведет к типичной развязке, читающий вынужден расшифровывать приемы авторской игры. Если расшифровка оказывается успешной, то результатом чтения интеллектуализированного конспирологического детектива становится не разоблачение героя, а понимание читателем авторского замысла и методов письма, как в развлекательном детективном романе становятся понятны замысел и действия преступника. Эксперименты с прозой в свою очередь приводят к созданию пародийных, часто находящихся на стыке искусств, метатекстов, для которых характерны интертекстуальность и саморефлексивность. Постмодернистский подход также позволяет конструировать текст, объединяющий разные виды литературы и кино, а также «высокие» и «низкие» жанры. Так, самопародийный фильм А. Роб-Грийе «Трансъевропейский экспресс» фокусируется на проблеме диалога автора с читателем и режиссера со зрителем, показывая процесс конструирования и разрушения интертекстуальных связей вместе с фабулой произведения. Ю. Кристева в псевдодетективном романе «Смерть в Византии» создает постмодернистский метатекст-коллаж, основой сюжета которого становятся варианты интерпретации художественного текста и возможные интертекстуальные связи, возникающие в процессе чтения, а фрагменты романа приобретают особое семиотическое значение только в диалоге с читателем.

Роль иммерсивного звука в создании "реальности иллюзии" фантастического кино

Саунддизайн, киномузыка, звуковая партитура, жанровый кинематограф, иммерсивные технологии, эмбиенс

Звуковое решение фильма в современном кино является отражением сложного взаимодействия новых технических возможностей и актуальных течений философского и эстетического характера, которое реализуется в концепции режиссера и сценарии фильма. В жанровом кинематографе звуковое решение, наряду с изобразительным и драматургическим компонентами фильма, ориентировано прежде всего на непосредственное воздействие на зрителя, его эмоциональную сферу. Замыслу режиссера и сценариста, который обуславливает тематику, жанр и визуальную стилистику кинопроизведения, должно соответствовать звуковое решение, которое усиливает образно-содержательные ресурсы других средств киновыразительности. В современном киноведении очень сложно дифференцировать ту его сторону, которая “работает” на художественный образ фильма от той, которая связана с “прямым” генерированием эмоций во время просмотра кинопроизведения. В авторском кино создатели фильма стремятся сохранить связь звукового решения именно с художественным миром картины. Но в жанровом кинематографе, который рассчитан на массового зрителя, отчетливо видна тенденция к усилению непосредственного воздействия звукового решения на аудиторию. Примерами могут служить такие популярнейшие жанры для массового зрителя как фантастический фильм, триллер и хоррор. По отношению к этим жанрам можно говорить о том, что в наиболее удачных фильмах, их представляющих, возникает определенная концепция звукового сопровождения и она играет важнейшую роль при воздействии на зрительскую аудиторию. Кроме того, фильмы этих жанров предоставляют возможность поставить проблему стирания акустической дифференциации между музыкой и шумами. На примере фильмов «Звездные войны» (Star Wars) Джорджа Лукаса, «Гравитация» (Gravity) Альфонса Куарона, «Бегущий по лезвию 2049» (Blade Runner 2049) и «Дюна» (Dune) Дени Вильнева анализируется роль иммерсивной составляющей звука в создании "реальности иллюзии". При этом технология Dolby Atmos, локация дискретных шумов, движущихся объектов, создание объемного саундскейпа могут по-разному проявлять свои возможности. В некоторых случаях объемность звука используется только как эффект, в других случаях преобладает другая ее функция – выразить аффект.

Безумная мечта: параллельная реальность в экранизациях романов об изгоях

русская и зарубежная литература ХХ века; экранизации; недостоверный рассказчик; unreliable narrator; триллер

Экранизации романов и оригинальных сценариев, в центре которых находится персонаж-изгой с сексуальными и психическими девиациями, в большинстве своем обнаруживают ряд сходных режиссерских приемов. В фильмах создается параллельная реальность, отображающая мечты изгоя, его надежды и события, которые в реальности не происходили. 
Нередко, но не всегда эти приемы передают языком кино точку зрения недостоверного рассказчика или же его мечты и сны. 
В число таких фильмов входят «Лолита» (1997) Э. Лайна, «Красота по-американски» (1999) С. Мендеса, «Парфюм: история одного убийства» (2006) Т. Тыквера. Перечисленные фильмы и киноязык их режиссеров оказывали влияние друг на друга в хронологическом порядке. Представляется, что развитие подобных приемов характерно скорее для более поздних фильмов, поскольку не прослеживается в "Лолите" С. Кубрика (1962) и "Коллекционере" У.
Уайлера (1965). Это лишь отчасти связано с новыми техническими возможностями современного кино.

Доклад рассматривает разнообразие режиссерских подходов при обращении к теме мечты современного человека на примере главных героев неигровых фильмов ХХI века. 
Неигровое кино редко становится предметом осмысления актуального киноведения. Особенно мало исследовательских работ посвящено современному неигровому кино в перспективе развития мирового кинопроцесса. Жизненные стратегии героев документальных кинолент, как правило, репрезентируют историю мечты реального человека на пути к ее достижению. Инвариантами представлены сюжеты о преодолении травматического несоответствия между устремленностью к мечте и невозможностью ее полноценной реализации. Особенность сюжетосложения неигрового кино сейчас такова, что режиссеру приходится учитывать как законы постчеховской "драмы повседневности" (неразрешимый конфликт между данным и желанным), так и воздействие реалистической эстетики телевидения, тяготеющего к горизонтам ожидания массового зрителя (жалостливая история с хэппи-эндом). Многообразие реализации темы мечты, наиболее последовательно отразившееся в неигровых фильмах Вернера Херцога, в современном документальном кино проявляет себя в широком диапазоне уникальных сюжетов, но при этом и дает представление о разнообразии типов драматургического конфликта на пути к достижению мечты. Это выражается в сквозных мотивах: преодоление пространственных границ как способ обретения иной социокультурной идентичности, компенсация физического несовершенства или ущерба (паралимпийская образность), антропоморфность явлений природы, трансформация социальной разобщенности, конфликт традиционного уклада и реалий цифрового общества.

Герой-мечтатель в тетралогии А.Н. Сокурова: «Молох», «Телец», «Солнце» и «Фауст»

Фильмы А.Н. Сокурова «Молох» (1999), «Телец» (2000) и «Солнце» (2005), вышедшие в самом начале XXI века, объединялись историками кино в так называемую «трилогию власти». Сгруппировать их было легко, так как главными героями являются реальные исторические личности: Гитлер, Ленин и Хирохито, соответственно. Властители, которые стали для своих стран и всего мира символами тяжелых, необратимых перемен ХХ века. Однако в 2011 году выходит фильм «Фауст». Сам режиссер объявляет эту картину завершающей частью «тетралогии» размышлений о природе власти и человека. Возникает закономерный вопрос: что может быть общего у трех реальных руководителей государств ХХ века и вымышленного героя с многовековой литературной и театральной традицией? Данное исследование ставит перед собой задачу попытаться ответить на этот вопрос. Понять, каким образом фильм, снятый по мотивам трагедии И.В. Гете, дает новый толчок для прочтения исторических личностей и всего цикла в целом. Какими кинематографическими способами режиссер создает образы главных героев. Проанализировать взаимосвязи исторического контекста и судьбы каждого героя, есть ли сходство между главными героями тетралогии на сюжетном уровне, какая часть их биографий интересует режиссера больше всего. Выявить сходства или различия в создании жизненного пространства, в которое Сокуров помещает своих героев, с их внутренним миром. И самое главное, попытаться найти ту невидимую нить, объединяющую всех героев тетралогии, их идеалы, желания и мечты. Можно высказать смелое предположение, что игровые фильмы «Молох», «Телец», «Солнце» и «Фауст» объединены режиссером в один цикл, так как посвящены страшным мечтателям, воплотившим свои мечты в жизнь. Разрушая существующие кинематографические каноны, А.Сокуров переосмысливает и по-новому воплощает визуальные и семантические образы героев, а также таинственной нечеловеческой силы, стоящей за ними. На экране вместо могучих властителей, воплотивших свои идеи в жизнь и наслаждающихся триумфом, предстают глубоко несчастные, отталкивающие существа. Герои живут в пространствах своих больших домов, но им тесно, им нечем дышать. Они задыхаются в замкнутых пространствах своих иллюзий и грез, перерождающихся в кошмары. История доктора Фауста дает ключ к пониманию того разрушительного мятущегося духа, заключенного в человеке, а судьбы народов, вверенных трем властителям, выносят ему неутешительный вердикт.

Тело как вызов: Образ женского в фильмах учеников А. Н. Сокурова

культурная антропология; интерпретативная антропология; телесные техники; архетип; ритуальные практики; антропологический театр

Проблема новой телесности, пронизывающая все современные визуальные искусства, особенно ярко проявляется в кинематографе. Тело, зафиксированное на пленке, осуществляется в неуловимом пространстве между телесной природой актера и телом, сконструированным режиссерской мыслью: монтажными переходами, крупностями и мизансценическими решениями. С 2014 года участниками и победителями мировых и отечественных кинофестивалей становятся выпускники режиссерской мастерской А. Н. Сокурова Кабардино-Балкарского государственного университета им. Х. М. Бербекова, в 2021 году в программу 31 Международного кинофестиваля «Послание к человеку» вошел специальный показ работ студентов режиссерского курса Сокурова, обучающихся в данный момент в Санкт-Петербургском государственном институте кино и телевидения. Фильмы, представленные школой Сокурова, позволяют выявить и проанализировать изменение культурологических парадигм, которое затрагивает систему представлений о телесной и гендерной культуре, обозначает быструю трансформацию телесных техник жизни. Особый интерес в работах кинорежиссеров представляет образ женского, который вступает в острый конфликт с современными представлениями о репрезентации женской телесности. В фильмах учеников Сокурова женщина и женское оказываются в сфере внимания только в надындивидуальной общности. Сформулировать уникальность формирования нового языка кинематографа помогают базовые термины интерпретативной антропологии и методы антропологического театра. Режиссеры школы Сокурова сознательно прибегают к исторической дистанции, выстраивая образ мира и образ женского («Антигона» (2015) О. Хамоков, «Софичка» (2016) К. Коваленко, «Дылда» (2019) К. Балагова), используют тело фрагментированное, расчлененное рамкой кадра и структурированное крупностью, часто подражая ранним фильмам руководителя мастерских («Одинокий голос человека» (1978), «Дни затмения» (1988). Экранизации дают возможность точнее определить проблему изменения женского образа, благодаря столкновению литературного текста, ставшего основой сценария, и визуальных образов, используемых режиссерами для воплощения женского в кадре. Современные сюжеты в фильмах режиссеров школы Сокурова обретают глубину отстранения и обобщения, благодаря использованию телесных техник взросления в актерских партитурах и через сакрализацию визуальных образов. Сакрализированная женская телесность становится основой мизансценических решений фильмов: «Теснота» (2017) К. Балагова, «Разжимая кулаки» (2021) К. Коваленко, работы студентов СПбГИКиТ мастерской Сокурова.

В теории кино кинематограф размещается в координатах иллюзии и реальности. Концепция «бессознательной фантазии» появилась в психоанализе благодаря Сьюзен Айзекс - одной из последовательниц Мелани Кляйн и, соответственно, сторонницы теории объектных отношений. Новизна этой идеи по сравнению с классическим философским и психоаналитическим пониманием фантазии состоит в представлении о деятельности бессознательной фантазии как неотделимой от психической жизни вообще. Этот процесс, по Айзекс, начинается с момента рождения, тесно связан с переживанием собственного тела, ощущениями и восприятиями, лежит в основе мышления вообще. Бессознательная фантазия попадает в поле внимания исследователей лишь в случае радикальной смены оптики и перехода к своего рода «close reading» реальности, непрерывному феноменологическому наблюдению и вниманию к деталям. Функция бессознательной фантазии состоит в том, чтобы обеспечить переживание всех чувств и всех импульсов, «дать им психическую жизнь, показать их направленность и цель».[1] Такое понимание фантазии разрушает привычное представление, противопоставляющее фантазию и реальность. С этим привычным противопоставлением связано трактовка кинематографа как «театра иллюзий». Парадоксальный статус кинематографической иллюзии отмечали неоднократно (Ж.-Л. Бодри, В. Беньямин, К. Метц), однако в каждой из этих теорий момент «впечатления реальности», безоглядной веры в иллюзию, погружения в сновидение всегда присутствовал, чему всегда сопутствовало и противоположное движение. Весы кино качаются и с момента рождения первенство оспаривается люмьеровской и мельесовской стратегиями.С нашей точки зрения, концепт бессознательной фантазии позволяет преодолеть эту оппозицию. Поскольку БФ «сшивает» внутреннюю реальность и переживание реальности объективной, она создает зону «переходных феноменов», чей онтологический статус следовало бы охарактеризовать в связи со строгим понятием «чуда»: переходные объекты реально появляются там и тогда, где ребенок их сфантазировал. Первоначально за такое совпадение отвечает мать, но впоследствии именно развитая и дифференцированная бессознательная фантазия, часто именуемая ревери, обеспечивает согласованность внутреннего и внешнего. Кинематограф рубежа XX-XXI веков как никогда озабочен проблемой реальности. Технические и человеческие решения, казалось бы, все больше раскалывают кино по линии реального/фантастического, но не будем забывать о том, что оппозиции лишь следствие гораздо более разнообразных процессов, в поле которых и возвращает нас бессознательная фантазия, предлагая совершенно другой язык описания происходящего.
[1] Айзекс С. Природа и функция фантазии // В сб. Развитие в психоанализе. М., 2001, с. 141.

Тайна «белой комнаты» в  фильме «В прошлом году в Мариенбаде» А. Рене

Иллюзия, греза, мечта, реальность, игра, страсть, Безграничная Действительность, художественная философия фильма.

Картина «В прошлом году в Мариенбаде» ставит вопросы, на которые не существует однозначного ответа. Иллюзия, греза, мечта – реальны ли они настолько, чтобы целиком подменить собою действительность? Удалось ли режиссеру Алену Рене воплотить на экране замысел автора сценария Роба Грийе? Что привнес нового режиссер, сняв фильм? Изменив ракурс взгляда на события, повлиял ли режиссер на финал истории? Плодотворность сотрудничества между режиссером и сценаристом состоит в том, чтобы двигаться параллельными курсами или пересекающимися? Не оказался ли изощренный киноязык препятствием на пути к постижению смысла истории? Возможно ли подобную историю, которая выходит за границы психологической драмы, удержать в рамках евклидового разума или формальной логики? Можно ли причислить картину «В прошлом году в Мариенбаде» к такому художественному направлению как барокко? Какое отношение стиль барокко имеет к политическим воззрениям авторов фильма? Является ли картина Алена Рене политическим высказыванием? Можно ли называть эстетику фильма дегуманизирующей или, напротив – она привлекает наше внимание именно к феномену гуманизма, исследуя его новые формы и возможности? 
Относится ли картина Алена Рене к поэтическому кинематографу или она является примером поэтического мышления? Было бы справедливым утверждать, что авторы фильма прибегают к языку новой поэзии, возникшей после Второй мировой войны, как реакции на величайшую гуманитарную катастрофу? Или они принципиально отказываются от какой либо поэтической идеализации реальности? 
Прочитывается ли замысел фильма через психоаналитический год, и если да, то целиком ли он исчерпывается психоанализом? Не определяет ли характер отношений между любовниками исключительно «вторая реальность», которую можно описать как реальность переживаний? Чьи свидетельства достовернее – мужчины или женщины, когда речь идет об отношениях интимного свойства, и возможна ли вообще подобная постановка вопроса? Граница между мужчиной и женщиной уничтожается, потому что их желание слиться в одной существо осуществилось, или, потому что близость между ними так и не состоялась? Не является ли одиночество вдвоем самой непереносимой формой отчуждения, неминуемо провоцирующей насилие? Если мы опишем идею кинокартины как «блеск и нищета наших грез», то обязательно ли в основе художественной философии фильма будет лежать игра? 
Не проецируется ли безысходный гендерный конфликт на глобальные неразрешимые социальные противоречия, от которых художник пытается одновременно и сбежать, и бросить им скандальный вызов? Меркнет ли реальность переживаний интимного свойства, которую можно охарактеризовать как «страсть», на фоне «Безграничной Действительности», которая описана поэтами-мистиками, например, такими как Райнер Мария Рильке и Ибн аль-Араби?

Иллюзия; полиэкран; Питер Гринуэй; эффект полиэкрана; киноматерия; кинопоэтика

Фильмы Питера Гринуэя характеризуются визуальной избыточностью кадров, словно режиссер пытается создавать мета-киноматерию, многослойную, сложносоставную, не стыдящуюся своей «сделанности». Питер Гринуэй конструирует кадры подобно архитектору, на каркас концепций нанизывает визуальные пласты — с помощью полиэкрана или иллюзий его присутствия. В рамках доклада мы сосредоточимся на эффектах полиэкрана в фильме «Отсчет утопленников» (Drowning by Numbers, 1988).
Композиция «традиционного» поликадра формируется различными техническими способами, создает сегментированное изображение (с обозначенными или подразумеваемыми границами). Эти фрагменты потенциально отчуждаемы в последовательные кадры, то есть привлечение полиэкранного «аттракциона» напрямую зависит от волеизъявления режиссера. Эффекты и иллюзии полиэкрана возникают, когда сама внутриэкранная реальность подразумеваемо сегментирована, а «изъятие» какого-либо фрагмента или их композиционное слияние приведет к разрушению архитектоники кадра и утрате заложенной в нем концепции.
В «Отсчете утопленников» полиэкран не появляется в своих узнаваемых формах, но обнаруживается тщательно сконструированная иллюзия его присутствия. Речь идет не о фактических перегородках, зонировании плоскости экрана — напротив, большая часть кадров, характеризующихся эффектами полиэкрана, демонстрируют нехарактерную для кинопоэтики режиссера аскетичность внутриэкранной материи.
Фильм начинается с пролога, визуально соотносимого скорее с театральной эстетикой, нежели кинематографической. Декорацией-задником выступает стена дома с распластанной на ней тенью. На «сцене» — девочка, словно куколка, в платье с розочками, кудряшками, волшебной палочкой прыгает через скакалку, напевает считалочку. На переднем плане покачивается аккуратно подвешенное на струганной палке чучело огромной птицы с раскрытыми крыльями. Гринуэй создает такую своеобразную трехчастную композицию световыми эффектами, работой с точками съемки, монтажными склейками, пространственной глубиной выстраиваемой мизансцены. Создается эффект полиэкрана, но не на плоскости кадра, а вглубь кинореальности. 
Глубинная «полиэкранная» перспектива встречается на протяжении всего фильма, характеризуясь довольно четкими горизонтальными границами между плоскостями сегментов, параллельными архитектурному «фасаду» экрана. Невидимые контрфорсы поддерживают устойчивость архитектуры кадра, а каждый его сегмент плотно интегрирован в мизансцену подобно кирпичной кладке.

Мечты о цифровом теле: конец «аналоговой» истории героя или «Смерти. net»?

В докладе рассматривается проблема формирования образа героя цифровой реальности, в основе которой лежат попытки преодолеть «безОбразность» персонажа, обладающего цифровым телом. Идет поиск ответов на вопросы: можно ли выйти в поисках облика ифрового героя за пределы антропоморфности, какие сложности или, наоборот, неисчерпаемые возможности создает цифровая телесность для кинодраматургии? В настоящее время в кинематографе мечты о цифровом теле героя зашли в тупик или ходят по кругу в привычных границах антропоморфности: конструируя человека будущего, кинодраматургия продолжает работать с «аналоговым» телом, данным человеку природой по праву рождения. Герой может обладать экзотелом, которое представляет собой пустую форму, цифровую имитацию («Матрица: Воскрешение» (The Matrix Resurrections, 2021), или протеиновую «обманку» («Любовь, смерть и роботы» (Love, Death & Robots, 2019). Но очертания человека пока словно бы сдерживают фантазию создателей киномиров. В свою очередь, цифровое тело без явленной формы пока воспринимается как безликая и враждебная материя, где обезличенность (тело не антропоморфной цифровой конфигурации) рождает антагонистическую враждебную среду, как в фильмах «Я, Робот» (I, Robot, 2004) и «ВаллИ» (WALL-E, 2008). Современная литература делает попытки найти некий альтернативный вариант. В романе Т. Замировской «Смерти.net», который отчасти продолжает тему, заявленную в «Матрице», появляется персонаж-чат, проявляющий себя через мессенджер, создается новый социум, существующий в пределах социальной сети, но при этом готовый опрокинуть мир реальности. Однако при гипотетической реализации сюжета Т. Замировской в кинопроекте неизбежно встанет вопрос о зримом эквиваленте персонажей романа, за которыми мы сможем наблюдать на экране. Кинодраматургия в настоящий момент при создании героя будущего идет традиционным путем: сюжетосложение работает с субъективностью героя и его базовой ценностью – жизнью. Нам интересно наблюдать за героем или живым, или хотя бы имитирующим жизнь (вампиры, зомби). Именно уникальность жизни, ее конечность и неизбежность смерти, повышают ставки в любом сюжете: формируют мотивировки героя, повышают градус конфликта, остроту противостояния сил в кульминации. При конструировании цифрового персонажа необходимо отвечать на множество вопросов. Можно ли выйти за пределы оппозиций: «живое или мертвое», «субъект или объект»? Можно ли назвать героя с цифровым телом живым? Какие ценности у этого героя? Где та граница, за которой цифровой герой может утратить статус живого существа и существует ли она вообще? Литература отвечает на эти вопросы быстрее, чем кинематограф. Кинематограф же продолжает искать визуальный эквивалент цифрового тела героя, крайне осторожно выходя за пределы антропоморфного.

Документальное кино и виртуальная реальность: иллюзия присутствия

документальное кино, виртуальная реальность, погружение, иммерсивность

Виртуальная реальность представляет собой инструмент, с помощью которого могут создаваться как игровые, так и неигровые фильмы различной сложности. 
Для того, чтобы отнести тот или иной фильм к игровому или неигровому, исследователи прибегают к комплексу подходов и характеристик, присущих тому или иному жанру, подчеркивая, что, во-первых, ни один подход или список характеристик не является исчерпывающим, во-вторых, отдельно взятая характеристика не может быть единственным основанием для того, чтобы считать кино игровым или неигровым. Когда речь заходит о фильмах в виртуальной реальности, те же критерии успешно применяются при учете их подвижности и допущении того, что неспецифическая характеристика может стать средством выразительности. Так, документальное кино, как правило, отличается наиболее тесной связью с действительностью, наличием реальных людей, событий и мест, оно не требует от зрителя погружения в воображаемый мир, оно рассказывает о существующем мире. 
Примером документального фильма с использованием технологии виртуальной реальности является фильм «Облака над Сидрой» (2015), виртуальная реальность в нем построена на основе документального материала, реального места, главная героиня представляет саму себя, речь идет об актуальной проблеме, но зритель должен принять правила игры и вообразить свое присутствие в лагере беженцев здесь и сейчас. Иллюзия присутствия становится ключом к погружению в документальный материал и его проблематику. 
В контексте виртуального пространства и времени особый интерес вызывает вопрос монтажа, поскольку при создании виртуального пространства используется материал с большого количества источников и главная задача, как в «Облаках над Сидрой», заключается в создании непрерывного пространства, позволяющего зрителю ощутить и наиболее полно вообразить свое присутствие в данном пространстве. А связь между блоками пространства и, соответственно, временная протяженность почти никак визуально не выстраивается, во времени разворачивается только рассказ героини и путешествие зрителя, смена точек происходит с помощью эффекта затемнения экрана, который символизирует движение. В результате этого возникает специфическое виртуальное время, которое тесно связано с временем реальным, но позволяет делать «прыжки» в виртуальном пространстве. 
Монтаж в фильмах, подобных «Облакам над Сидрой», направлен не столько на создание временной протяженности, сколько на создание виртуального пространства, в которое человек может погрузиться и которое он может исследовать по заданному сюжету, подобно компьютерной игре; ключевой характеристикой здесь становится иллюзия присутствия, которая позволяет зрителю ощутить себя в ином, но относящемся к действительности, пространстве и времени.

дистопия; кинотекст; образ будущего; смыслообразующая текстовизация; советское кино; утопия

Доклад посвящен содержанию образа нежелательного будущего, представленного в позднесоветских кинематографических антиутопиях. 
Образы желаемого и не желаемого (пугающего) будущего имеют множество возможностей репрезентации: от пророчеств и манифестов до прогнозов и проектных разработок. Однако художественные тексты обладают особыми возможностями смыслообразования, будучи связаны с не только с рационально выстроенным представлением содержания, но эмоционально выраженными переживаниями акторов повествования, активирующими соответствующие оценочно окрашенные переживания реципиентов. Так, утопии, отталкиваясь от некоторых тенденций настоящего, представляют возможную картину будущего в широкой картине возможного социального и личностного опыта. Все более привлекающей внимание разновидностью утопии является антиутопия (дистопия, какотопия) – как предупреждение о неоднозначных и опасных перспективах развития. Классические антиутопии прошлого века исходили из перспективы реализации научно и технологически обоснованных идеалов социальной справедливости в духе фабианского социализма. Описанные в них перспективы оказались довольно точными: КНР форсированно реализует замятинскую антиутопию, Западный мир антиутопию О. Хаксли, Россия – Д. Оруэлла. Не случайно эти и другие антиутопии вызвали повышенный интерес кинематографистов и были неоднократно экранизированы. Однако особый интерес позднесоветский опыт антиутопий – «Письма мертвого человека» (1986) «Кин-дза-дза!» (1986) – не экранизации, а собственно кинематографических проектов. Оба кинофильма вышли в 1986 году, т.е. эти кинопроекты задуманы на самом излете советского общества и вышли в начале перестройки, уже после «Покаяния» Т. Абуладзе, т.е. в них находит выражение осмысление изводов советского эксперимента с обществом и человеком. Первый демонстрирует трагические последствия неконтролируемого ядерного взрыва накопленного ядерного арсенала, т.е. передает страхи того времени. Второй – в жанре трагифарса заглядывает намного дальше, давая чрезвычайно актуальную развернутую картину общества, в котором доминируют сугубо властные иерархические отношения.

Дива, модерн, постмодерн, женщина-режиссер, star persona, ностальгия, мистическое чувство, death

Доклад рассматривает режиссерское творчество Ренаты Литвиновой как своего рода современное художественное выражение ностальгии по модернистской фигуре Дивы, которая в эпоху начала XXI века трактуется как star persona. 20-летняя работа Литвиновой не только в российском кинематографе, но и в модном бизнесе, равно как и на телевидении, делает ее мультизадачной и медиальной фигурой, которая для эпохи глобального феминистского позиционирования женщин в современном кино является отличительной чертой. Однако, переосмысление Литвиновой эстетических принципов культуры модерна (таких как Красота, Смерть, Богиня, Сон, мистическое чувство) позволяют Литвиновой предлагать в кино свой монадический образ Дивы, в которой есть что-то травестийное, и даже «чаплиновское», что делает этот образ по-своему удивительным, уходящим, последним из существовавших. 
Большое значение в докладе уделяется духовным культурным связям с предшественниками эпохи модерна – такими как представители русского Серебряного века, равно как и с творчеством Жана Кокто, которого можно назвать главным ориентиром для Литвиновой в кинорежиссуре. Так, в «Богине», представляющей собой, в том числе, и постмодернистскую вариацию на тему мифа об Орфее и Эвридике, Рената Литвинова виртуозно апроприировала многие любимые темы и символы фильмов Кокто (смерть, любовь, кино, сны, зеркала и, наконец, «no man’s land» между жизнью и смертью), проявив интеллектуализм в выборе культурного контекста, питающий ее собственный нарождающийся уникальный миф. 
Литвинова – женщина-стиль, star persona. Появления Литвиновой смотрелись органично не только в рекламе разных брендов, включая Carrera y Carrera, L’Oreal Paris, Rado, Volvo, Abrau Durso, Zarina, но и в роли ведущей программ о моде, вроде «Стиль от Ренаты Литвиновой» или «Ночные показы с Ренатой Литвиновой», в экспертных советах музыкальных шоу. Однако, режиссура дала Литвиновой дополнительное эстетическое измерение. В эпоху, охарактеризованную Франсуа Лиотаром как «состоянием постмодерна», построенном на тотальной языковой игре и необходимости изобретения способов легитимации знания (в том числе о том, что такое сегодня Дива), авторская режиссура позволила лигитимировать знание о Диве как ключевой фигуре модерна, одновременно, в ироническом ключе и парадоксально сфальсифицировав это знание в эпоху постмодернисткой иронии и пастиша.
Создание собственных авторских фильмов позволило Литвиновой не только скорректировать свой публичный образ star persona, но предъявить полностью авторскую концепцию своего эстетического проекта, тем самым, выстроив собственную биографию, которую саму по себе можно считать большим нарративом, позволяющим задуматься о том, как происходила его лигитимизация в уходящую постмодернистскую эпоху, сменяемую метамодернизмом.

Теренций, Плавт, Еврипид, Сенека, гуманизм, школьный театр, Реформация, театральная педагогика, игра

Филипп Меланхтон, известный как педагог, богослов и реформатор, был также практиком и теоретиком театра. Известно, что еще мальчиком он участвовал в постановках, устраивающихся его родственником и учителем Иоганном Рейхлиным, одним из главных гуманистов второй половины XV века. После же прибытия в Виттенбергский университет, где он возглавил кафедру классических языков, молодой гуманист способствовал развитию студенческих постановок. Для этих целей Меланхтон подготовил несколько переизданий сочинений Теренция. В 1516 году он написал общее предисловие к изданию сочинений римского комедиографа; в 1528 году подготовил пересказы его произведений (argumenta), а тексты снабдил примечаниями (scholia), адаптируя их для использования в школах. Потом последовал двенадцатилетней перерыв, когда деятельность Меланхтона стояла на службе развернувшейся Реформации. Однако в 1540 году он снова вернулся к Теренцию и дополнил прологи к «Кладу», «Формиону», «Братьям» и «Евнуху». Наконец, для издания сочинений Теренция 1545 года гуманист написал теоретико-методологическое предисловие «О чтении комедий и трагедий». Кроме того, заметим, что Меланхтон знал Софокла, издание которого 1549 года предварил рассуждениями о пользе трагедий; имеются и его комментарии к сочинениям Плавта, Еврипида и Сенеки, не говоря уже об упоминаниях театра и драмы в других сочинениях, прежде всего, размышлениях о пользе истории, трудах по риторике и пр. То есть источников для реконструкции представлений Меланхтона о театре вполне достаточно.
Однако, как кажется, эта задача уже решена в историографии и не представляет большого исследовательского интереса. Мы видим сходство Меланхтона с нравственной парадигмой других гуманистов (в общих чертах развивающее идеи Доната), знаем о глубоком влиянии теории трагедии Аристотеля на него. Более значимой представляется задача проанализировать восприятие античных произведений не вообще, а в частности. В первую очередь для нас ценны схолии, подготовленные к изданию 1528 года, адаптирующие произведения для прочтения в христианских школах. Какие сюжеты, на самом деле, интересуют создателя метода общих мест теологии (loci communes theologicarum)? Какие фрагменты он считает наиболее ценными и полезными? Дает ли он также и художественную или лишь нравственную оценку?
Анализ комментариев Меланхтона позволяет, как представляется, обогатить наши знание о прочтении Теренция и Плавта в конфессиональной культуре эпохи Реформации, а также сделать наблюдения о содержании протестантской педагогической традиции и ее театральной компоненте.

Бен Джонсон и Иниго Джонс: борьба между «содержанием» и «формой» в театральных постановках при дворе Якова I и Карла I Стюартов.

драматург; постановщик; «маска»; содержание; форма; придворная драма; XVII век

Вопрос взаимоотношения «формы» и «содержания» или «зрелища» и «текста» в театральных постановках Англии не был актуален до начала XVII века. Практики приглашать специальных постановщиков пьес не было – театральные труппы справлялись своими силами: в театре XVI века главенствовал драматург и его текст. Единственные постановки, где к тексту предполагалось художественное оформление, были придворные «маски» – утонченные драматические произведения, в которых идеи автора раскрываются с помощью аллегорий и эмблематических образов. Бесспорным авторитетом в этой области был ведущий драматург того времени Бен Джонсон. В Елизаветинскую эпоху Бен Джонсон единолично справлялся как с текстом «маски», так и с формой ее постановки, отдавая предпочтение «содержанию». С началом эпохи правления Стюартов (1603–1642) размах постановок «масок» стал грандиозным и Бену Джонсону потребовался помощник, который появился в лице Иниго Джонса – архитектора и художника, получившего образование в Италии, главного придворного архитектора. Так в английском театре, пока лишь на придворной сцене, образовался первый тандем постановщиков спектаклей: драматурга и художника. Драматург отвечал за точную передачу содержания поэтического текста, художник – за зрелищную часть «маски», ее форму. Единственное, что их роднило –классическое образование обоих и профессионализм в их собственной сфере, но понятия о роли, задачах и идейном посыле, закладываемом в спектакль, кардинально разнились. Результат их работы был впечатляющим, однако это сотрудничество вылилось в жаркий спор о миссии постановок, о гармонии и дисгармонии «текста» и «зрелища» в спектаклях, о балансе и дисбалансе идеи и развлекательности в представлении. Разрыв между этими двумя крупнейшими мастерами был неизбежен, и их принципиальный спор о театральных постановках продолжался до конца жизни Бена Джонсона и даже нашел сценическое отражение. Последнее слово, как считал драматург, осталось за ним, т. е. за «содержанием». В своей заключительной маске «Любовь приветствует в Больмсовере» он ввел сатирический персонаж по имени Иникво Витрииус, мастера «зрелищ».Английская драма и ее постановки в I половине XVII века еще мало исследована в отечественном литературоведении и театроведении. Однако новаторские идеи этих двух мастеров в этой области во многом определили развитие драматического искусства как на уровне «текста», так и «формы».

Театральные условности старинных жанров в зеркале мистерии П. Клоделя «Благая весть Марии»: проект 1929 – 1932 годов

Клодель, мистерия, Благая весть Марии, старинные жанры, литургическая драма, миракль, музыкальный проект, сценическая музыка

Проблему исследования составляет обнаружение возвращенных на сцену великим французским поэтом и драматургом П. Клоделем (1868–1955) театральных условностей старинных жанров – латинской литургической драмы, миракля и мистерии. Предметом рассмотрения является «музыкальный» проект opus magnum Клоделя – мистерии «Благая весть Марии» (1912–1948), в редакции, предназначенной для парижского театра Пигаль в период 1929–1932 годов. В междисциплинарном, герменевтическом и искусствоведческом подходах к рассмотрению названной проблемы мы задаемся вопросами о целях предпринятой драматургом реконструкции границ старинных жанров; также мы стремимся приблизиться к разрешению простейшего, но вместе с тем и величайшего вопроса: в чем состоит смысл сохранения традиций (их «архивирования»)? Для анализа содержания, структуры и стилистических элементов мистерии нами привлечен корпус исследований, среди которых находится академический музыкально-исторический труд Ж. Комбарье (т. 1), а также статьи таких авторов, как Д. В. Токарев, А. Н. Горбунов, В. С. Сергеева, С. Исаев, Charles Mazouer, Pascal Lécroart, Alain Beretta, Annemaria Cascetta, Yehuda Moraly.В музыкально-театральный проект 1929–1932 годов Клодель внес существенные изменения по сравнению с премьерой мистерии 1912 года. По совету режиссера Шарля Дюллена, был изменен текст IV действия произведения и разработана концепция сценической музыки, к созданию которой драматург пригласил известного французского композитора Дариуса Мийо. Основу замысла Клоделя составляла идея постепенного перехода от декламации к пению. Новая организация звукового пространства мистерии предполагала перенесение смысловых акцентов драматического действия на музыку, которая была призвана «создать впечатление о Рае». «Как было бы желательно, чтобы целая драма метрически и просодически могла бы быть исполнена певцами-актерами. Почему нет?», – размышлял Клодель. Возвращение на сцену театральных условностей других эпох – отличительный признак театра Клоделя, в котором проявились особые принципы организации звукового пространства. Находясь на дипломатической службе в Китае и в Японии (1921–1927), Клодель глубоко исследовал традиционные постановки театров Но, Кабуки, Бунраку. В архаическом японском театре французский драматург различал магию воздействия на зрителя. Философские основы дальневосточного театра, функциональный набор композиционных элементов с символическими атрибутами костюмов (маска, рукав, веер) Клодель творчески претворил в сценических постановках собственных пьес. Возврат в сценическое пространство храмовой сакральности, архаического единства жеста и смысла укрепил современников Клоделя в понимании смысла христианской идеи синтеза времени и вечности.

Временные рамки, time brackets; перформанс; театр, игра, ритуал; инструкция; условность; реальность; размыкание границ, процессуальноость.

Граница между театром и перформансом постоянно проблематизируется. Если говорить о драматическом спектакле как о фиктивном космосе, то в нем происходит некое повторение или удвоение, или отражение, копирование. Тогда в перформансе наличествует реальное присутствие, неповторимость, уникальность момента. Нас интересует, как перформативное проникает в драматическое или актуализирует в нем специфические качества, как будто бы свойственные только «перформансу». Перформативное – это то качество, которое может возникнуть и на территории драматического, в том числе там, где располагается важнейшая категория театра как такового – время.
Время в театре специальное, со своим течением и внутренним монтажом, это известный факт. В перформансе есть так называемые «временные рамки», внутри которых действие может осуществляться в свободном, непредсказуемом режиме. То есть перед нами – два принципиально разных отношения ко времени и способа использования его. Из этого вытекает и разница в качестве присутствия или опыта, пережитого зрителем на спектакле или перформансе. И опять – нас интересует, что происходит со временем, когда мы видим, что перформативное сознательно возгоняется или осуществляется на территории драматического. Как именно нас выбрасывает в реальное время присутствия и что мы при этом чувствуем.
Перформанс, если верить Кети Чухров, принадлежит области современного искусства, для которого жест-концепт может быть выражен в сгущенном, хотя и реальном времени. Важно не время, а именно месседж перформанса, считает Чухров. Между тем как театр принадлежит области условных искусств, для которых существенно именно процессуальное время, а не концепт. Иначе говоря, схлопнуть спектакль до «месседжа» неправильно, непродуктивно. Спектакль идет, его смысл складывается и меняется в процессе, часто затрудняя понимание, но оставляя зону тайны или тупика. Когда же перформативное время встречается с временем театральным, мы имеем дело и со встречей «жеста» и драматического процессуального действия. Что мы получаем и какое оно?

Ключевые слова: итальянский футуризм, футуристический театр, футуристические синтезы, теоретические манифесты, Ф. Т. Маринетти.

Итальянские футуристы одними из первых предприняли трансформацию классического театра. В изобретенном ими жанре «синтезов» они использовали приемы театра варьете с целью подставить под вопрос традиционную роль зрителя, реализм как художественное направление и традиционные формы драматургии. Синтезы итальянских футуристов отличаются большим многообразием, однако общим для них является условность изображаемых сцен, подчеркнутый алогизм, акцент на эффекте удивления, неожиданности, а также стремление вовлечь публику в представление. Программная краткость позволяла в рамках одного показа представить зрителям несколько различных синтезов, что создавало эффект коллажа. Теоретическое основание синтезы получили в манифесте «Театр варьете», написанном лидером футуристов Ф. Т. Маринетти в 1913 году. Представления театра варьете виделись им как наиболее адекватное отражение современности, «тигель, в котором кипят элементы подготовляющейся новой чувствительности». В манифесте «Футуристический синтетический театр» 1915 года авторы провозглашали создание футуристического театра, воздействующего не на разум, а на чувства зрителей с помощью сочетания различных театральных средств. Наиболее важным для них является понятие автономности театра, отказ от фотографического воспроизведения реальности, а также ориентация на эмоциональное и чувственное воздействие на публику. Данными теоретическими установками определяется и новая драматургия, предложенная футуристами. Ряд синтезов воспроизводит традиционные темы буржуазной драмы, но в пародийном ключе (например, синтезы У. Боччони «Поднимающееся тело», «Гений и культура»). Авторы отказываются от доминирующей роли актера на сцене, ограничивают сферу актерской игры только демонстрацией его конечностей (синтезы Ф. Т. Маринетти «Основания» и «Руки» в сотрудничестве с Б. Корра); вводят в качестве действующих персонажей неодушевленные предметы («Они приходят» Ф. Т. Маринетти). Поскольку синтезы обозначали максимальное сжатие драматургии, то иногда они состояли только из одной реплики или звука, которые и заключали в себе драматургический конфликт («Негативный акт» Б. Корра и Э. Сеттимелли, «Взрыв» и «Нет собаки» Ф. Канджулло). В ряде синтезов можно наблюдать стремление воздействовать на зрителей, вовлечь их в представление («Из окна» А. Коррадини и Э. Сеттимелли, «Сумасшествие» М. Десси, «Свет!» Ф. Канджулло). В центре данных постановок – изменение эмоционального состояния всех присутствующих. Наконец, ряд пьес построен на работе с языком, в них можно отметить стремление подвергнуть сомнению роль языка как конвенционального средства общения.

Живые картины, экфрасис, театральность, культурная память, повседневность

Жанр «живых картин» традиционно рассматривается историками культуры в рамках исследований театральной культуры. Методические пособия и рекомендации по постановке живых картин во множестве выпускались и в XIX веке, и в первой четверти XX века. В докладе анализируются три издания 1870, 1902 и 1909 года. Цель работы: проанализировать структуру книг-объяснений живых картин и сравнить ее со структурой экфрасиса.
Эти книги существуют в тесной связи с картиной или постановкой. Перед нами книги не для чтения, но для постановки и устной декламации. Они существуют в тесной связи с образом (представленной живой картиной), устной речью (декламацией) и живой коммуникацией участников и зрителей. Цель этой коммуникации не создание нового знания, но повторение знакомых формул, образов, символов. Речь идет о воспроизводстве культурных образцов, которые обеспечивают непрерывность культурной памяти. Воспроизводство культурной памяти, обеспечивающее повторение с вариациями, предполагает использование типовых форм и формул. Одной из таких речевых и поведенческих форм являлась живая картина. Ее воспроизводство обеспечивали практики развлечения, методические рекомендации постановки этих картин, готовые визуальные образы, знакомый алгоритм постановки с помощью подручных средств.
Издания, сопровождающие «живые картины», имеют общие черты с дидактическим пособием, детской книгой и театральной программкой к спектаклю. В обобщенном виде они включают (1)описание живой картины, (2) рассказ о персонажах, (3) программу, в которую она вписывается, (4) способ создания живой картины или ее подготовки, (5) время и место постановки, (6) поводдля постановки, (7) рисунок или фотографию с изображением картины.
Что общего в описаниях живых картин с экфрасисом? Прежде всего словесное описание визуального образа. Экфрасис – это «описательная речь, отчетливо являющая глазам то, что она поясняет» [Н. Брагинская]. Но если экфрасис – «это “перевод” с языка изобразительного на язык словесный», то описания живых картин преследовали прямо противоположную цель: они переводили с языка словесного (стиха, прозы, драмы) на визуальный язык, язык образа. При этом целый ряд выделенных Н. Брагинской структурных черт экфрасиса обнаруживает сходство с некоторыми структурными элементами описаний живых картин. Авторы книг берут на себя функции «экспликатора», поясняющего смысл изображения. Но вместо призыва «Погляди!» в детских изданиях появляется призыв «Сделай!». Описание получает перформативную функцию. Текст описания становится не только дидактическим, но и побудительным. Можно предположить, что дидактические функции экфраcиса нашли «зеркальное» отражение в создании живых картин. Перформативность речи служит «мостиком» к перформативности действия.

Вторичное моделирование; условность; диалогичность; театральные коды; метарепрезентирование.

В докладе предлагается рассматривать драматургическое произведение как результат вторичного моделирования («вторичная моделирующая система» [Лотман 2002]), а театральную постановку как процесс и результат последующего моделирования, которое предполагает взаимодействие разноуровневых систем театральных кодов, направленное на создание у зрителя чувства эстетического сопереживания и непосредственного эмоционального соучастия. Включение театра в ряд моделирующих систем позволяет увидеть в нем характерные для моделей черты (условность, аппроксимация и пр.), а также выявить то, что отличает театр как многосторонний репрезентант опыта. Развивая подход Ю. М. Лотмана, обоснованно говорить о соединении практического опыта с условностью и кодовой системы с многозначностью ее интерпретации. В театре не условно только присутствие зрителя, на которого ложится когнитивная нагрузка, включающая интерпретацию происходящего на сцене и формирование смысла с учетом не только эксплицитно выраженного, но и имплицитно представленного опыта. Условность театра в целом и театральной постановки в частности рассматривается нами в разных плоскостях: от потенциальной семиотической гетерогенности и апеллятивной природы пьесы к театральности и экспрессивности постановки, предполагающей метарепрезентирование. Исходя из этого, взаимоотношение условности и достоверности трактуется нами как проявление диалогичности, которая в театре приобретает свойство «приращения» смыслов, усиливающих коммуникативный эффект театрального перформанса. Диалогичность не ограничивается ситуациями, когда происходит речевое взаимодействие между участниками сценического действа (персонажами, актерами), которое следует в той или степени принципам реального общения. Это еще и выражение отношения к собственному высказыванию; диалог драматурга с читателем; режиссера со зрителем; пьесы со спектаклем; диалогичность между знаками в рамках одной кодовой системы и «диалог» разных систем театральных кодов. Кроме того, диалогические отношения в театре – это диалог текста с контекстом, где последний выступает в функции актуализатора связи между означающим и означаемым знака, что дает возможность зрителю понять коммуникативное намерение режиссера и соотнести свой опыт с опытом режиссера.

Тип сценической условности в спектакле Первой студии МХТ «Сверчок на печи» (1914 г.) и особенности его взаимодействия с литературной первоосновой

театр, Первая студия МХТ, жанр, условность, психологический реализм, «Сверчок на печи».

При том, что спектакль Первой студии МХТ «Сверчок на печи», казалось бы, подробно описан и проанализирован историками театра, обнаружение новых исторических документов открывает неожиданные, прежде сокрытые от театроведов смыслы этой постановки, бросает новый свет на ее значимость как для становления Первой студии, так и для отечественного сценического искусства в целом. 
Ни в одной из работ, посвященных спектаклям этого коллектива, не сказано, почему этот спектакль называли его «Чайкой». Как стало очевидно лишь сейчас, именно «Сверчок на печи» заявил программные для Первой студии мировоззренческие категории, базирующиеся на представлении о неустранимом дуализме мироздания, столкновении Добра и Зла, Иллюзии и Реальности, Художника и Власти, Личности и Общества.
Во многом это определялось духом эпохи – популярностью масонских постулатов и тех духовных практик, которые оказались близкими студии, начавшей свой путь с поиска средств «выражения невыразимого» для решения задач, поставленных перед театром новой драмой рубежа XIX–XX веков и символизмом.
Именно обращение к святочному рассказу Ч. Диккенса позволило оформить метод Первой студии, получивший дальнейшее развитие в исканиях МХАТа Второго, который возник на студийной основе.
Принцип контраста, противопоставления был использован в работе над драматургией спектакля. Мелодраматическая любовная история трансформировалась в притчу о столкновении Добра и Зла, Художника (мастера кукол Калеба) и Власти (Текльтона), Мира реального и Мира иллюзорного (слепая дочь Калеба) и т. д. В дальнейшем такого рода подход к литературной первооснове стал каноническим для Первой студии и МХАТа Второго.
До сих пор распространен миф об абсолютной правде повседневной жизни, явленной на сцене в этом спектакле. Однако на сохранившихся фотографиях грим актеров и декорации поражают подчеркнутой условностью, утрированным выражением сущностных свойств персонажей и среды их обитания. Было бы вернее видеть в этой постановке стремление к фантастическому реализму, эксцентричности и даже гротеску, сочетавшееся с психологизмом и выраставшее из переосмысления рассказа Диккенса.
Сегодня, спустя столетие, режиссеры пытаются идти тем же путем, не всегда достигая убедительности. Представляется полезным обратить их внимание на те открытия, которые были сделаны первопроходцами отечественной режиссуры при сочетании эксцентрической условности с точнейшей психологической правдой, на такие приемы работы с литературным материалом, которые позволяют сохранять верность автору и вместе с тем выражать сущностные проблемы современности.

Дебют Теннесси Уильямса на советской сцене: "Орфей спускается в ад" в Театре имени Моссовета (1961)

Теннесси Уильямс; американская драматургия; советский театр; холодная война; 1960-е гг.; Театр имени Моссовета; пьеса «Орфей спускается в ад»

Перу одного из крупнейших американских драматургов ХХ века Теннесси Уильямса принадлежит несколько десятков пьес, создавать которые он начал еще в 1930-е годы. Однако советской сцены они достигли лишь в «эпоху оттепели» – в начале 1960-х годов.В центре доклада – самая первая постановка уильямсовской драматургии на советских подмостках, которая была осуществлена Театром имени Моссовета в 1961 году, – «Орфей спускается в ад». Дается краткая сценическая история этой пьесы в американском театре (на Бродвее и за его пределами), а также в Европе. Рассматриваются особенности перевода уильямсовской драмы на русский язык, выполненного Юрием Александровичем Осносом и по которому была осуществлена постановка в Москве. Анализируются причины появления «Орфея» на отечественной сцене.Судьба произведения Теннесси Уильямса в театре СССР исследуется в рамках социально-политического и культурного советско-американского макроконтекста холодной войны. На основе редких материалов, находящихся в музее Государственного академического театра имени Моссовета и Российского государственного архива литературы и искусства (РГАЛИ), дается анализ сценического воплощения произведения американского писателя и его рецепции советской критикой и зрителем.К сценическому дебюту Теннесси Уильямса в СССР оказались причастны значительныефигуры театральной столицы – актеры Вера Петровна Марецкая, Серафима Германовна Бирман, Сергей Сергеевич Цейц и режиссеры Юрий Александрович Завадский, Ирина Сергеевна Анисимова-Вульф. Театр, направляемый Реперткомом, прочитал уильямсовского «Орфея» как антиамериканскую по своей направленности пьесу. Постановка грешила крайним упрощением философской проблематики оригинала и сводилась к обличению «буржуазной» Америки, где главные герои выступали мятежниками политического строя США. Моссоветовскому «Орфею» оказались свойственны односторонняя и прямолинейная трактовка образов, чрезмерно социальное, слишком «целомудренное» и оптимистичное режиссерскоерешение. Тем не менее, постановка знаменовала собой начало долгой и довольно успешной истории драматургии Теннесси Уильямса на отечественных подмостках.Данное исследование позволяет расширить представления о театральной судьбе пьес заокеанского автора в Советском Союзе.

Литературные вечера и поэтические чтения Оттепели в театрально-документальных проектах лаборатории по изучению творчества Ю. П. Любимова и режиссерского театра XX -XXI вв. НИУ ВШЭ

Оттепель, поэтические чтения Оттепели, литературные вечера Оттепели, поэтический театр, документально-поэтическая композиция, театрально-документальный проект, Осип Мандельштам.

Возросший интерес разных слоев общества к поэтическому слову — был знаковым явлением Оттепели. Слово стало вновь восприниматься, особенно молодежью, как точка опоры, с помощью которой можно «перевернуть мир», вправить «вывихнутый век». Повторялось то, о чем говорил В. Шкловский, вспоминая 20-е годы ХХ века: «Человеческий голос стал орудием разговора, орудием соединения людей в группы, которые знают, куда они пойдут, для чего они идут». Живой голос поэта или чтеца объединял людей, которые собирались на поэтические вечера и чтения, часто не дожидаясь или вовсе не ожидая их организации, одобрения партийно-государственными органами, курирующими культуру. В 2019—2021 гг. в ряде проектов лаборатории по изучению творчества Ю. П. Любимова и режиссерского театра XX—XXI вв. (НИУ ВШЭ) исследование феномена поэтического бума Оттепели соединило в себе театральные практики и работу с архивными и мемуарными документами. Участники проектов (студенты различных факультетов) погружались в атмосферу тех лет, работая над подготовкой публичной читки пьесы «Маяковка» (авт. М. Щукина, И. Петрова, Г. Кузовкин), посвященной неофициальным поэтическим чтениям, проходившим на площади Маяковского с июля 1958 г. до запрета в апреле 1961 г. и участвуя в постановке документально-поэтической композиции «Маяки» (авт. Т. Левченко, реж. С. Григоруца), охватывающей историю чтений у памятника Маяковскому, начиная со стихийных поэтических чтений 11 сентября 1955 г., а также рассказывающей о ряде литературных вечеров 1960-х. В композицию вошли материалы художественных и документальных источников (в том числе, электронного корпуса дневников «Прожито», РГАЛИ, ЦГА Москвы, архива Ф. Левина), фрагменты пьесы «Маяковка» (ее текст создан на основе свидетельств участников и очевидцев чтений, собранных Л. Поликовской в книге «Мы предчувствие, предтеча»), стихи московских и ленинградских поэтов, публиковавшихся «официально» (В. Рождественский, Б. Ахмадулина, Е. Евтушенко, А. Вознесенский, И. Волгин, Б. Слуцкий и др.) и в самиздатовских сборниках «Феникс», «Сирена», «Бумеранг», «Синтаксис» (Ю.Галансков, Ап. Шухт, А.Орлов, А.Щукин, Г. Недгар, И.Бродский, Д.Бобышев и др.). Особое внимание было уделено поэтическим текстам тех, чьи имена были вычеркнуты из истории литературы, но во время Оттепели стали возвращаться к читателю (О.Мандельштам, М.Цветаева, Н.Гумилев и др.). В ходе работы над документальной историей композиции был собран корпус стихотворений О. Мандельштама, доступный обычному «среднестатистическому» читателю 1953—1965 гг. и найден участник вечера памяти Мандельштама, проходившего на механико-математическом факультете МГУ в мае 1965 г., журналист и актер А. Сиротин-Лахман (тогда студент театрального училища имени Щукина), чьи воспоминания позволили восстановить неизвестные детали вечера.

Социология театра; социальные театральные сети; Театр на Таганке; «Фирма Таганка»; оттепельный и постоттепельный период советской истории.

Говоря о влиянии современного театра на жизнь общества, обычно имеют в виду пространство художественной жизни. Однако в оттепельное и постоттепельное время мы сталкиваемся с ситуацией, когда театр глубоко влияет и на иные сферы общественной жизни. Характерным для этого периода времени является возникновение разветвленных сетей, объединявших поклонников театра. В совокупности разные ветви таких сетей составляли сложно организованную иерархическую структуру, именуемую ее участниками «Системой»; в нее входили сотни людей.
Вокруг каждого театра Москвы и Ленинграда из числа ведущих существовала своя ветвь сети – так называемая «фирма». «Фирма Таганка» была основополагающей – вокруг нее организовывались и другие ветви театральной сети. Представители разных «фирм» сотрудничали, в том числе обменивались билетами. Этот обмен мог быть натуральным, а мог происходить и с использованием специально изготавливаемых бумажных купюр или металлических жетонов – в большинстве фирм были свои «банковские группы», работавшие с общей тайной театральной биржей.
Задача данного проекта – описание особенностей создания и функционирования «Системы». Это позволят сделать интервью, которые у организаторов и участников театральных сетей взяли и продолжают брать сотрудники Проектной лаборатории по изучению творчества Ю. П. Любимова и режиссерского театра XX–XXI вв. НИУ «Высшая школа экономики». Несмотря на то, что «Система» прекратила свое существование к середине 1980-х, участники разных ее ветвей и сейчас периодически собираются; на этих собраниях бывает до 40–50 человек. До сих пор неформальные сети поклонников театра не были объектом изучения, а участники «Системы» отказывались давать интервью. Собранный сотрудниками лаборатории материал (около 20 интервью) уникален – он позволяет описать многие особенности этого общественного феномена: возрастной и социальный состав участников, структуру, различные «роли» людей, находившихся на разных уровнях иерархически устроенного объединения, особенности функционирования объединений, отношения и формы сотрудничества с государственными учреждениями (театром, милицией), принятые здесь этические правила, традиции, терминологию, взаимоотношения с иными неформальными сетями. Кроме того, собранные материалы показывают, какое влияние в эту эпоху театры оказывали на общество.

Особенности коммуникации со зрителем в современной российской драме для подростков

Драма для подростков, авторская коммуникативная стратегия, драматическая граница, коммуникация «зритель – сцена», перформативность драмы.

Благодаря «перформативному повороту в драме» в современной российской пьесе для подростков меняется статус произведения. На смену созерцанию действия приходит коммуникация. В силу особенностей психологии подростка ничто просто так не берется на веру. Поэтому путь к пониманию и принятию истины – путь ее совместно поиска. А для этого необходимы такие коммуникативные решения, которые должны вовлечь зрителя в коммуникацию. Как показывают пьесы из шорт-листа Маленькой ремарки 2020 года со статусом 12+, авторы используют, по меньшей мере, две коммуникативные стратегии. О первой говорит пьеса Ульяны Гицаревой «Жизнь проходит прекрасно». В ней современные виды связи представлены как приметы быта героев, но нет попыток переформатировать эпизоды жизни персонажей в сторис или заменить обмен репликами обменом смсками, представить героя его видеозаписью в Инстаграм и прочее, что рассматривается сейчас как прямой путь вовлечения молодого зрителя эпохи диджитал в обсуждение проблем, заданных авторским текстом и театральным представлением. Но и в этой пьесе с самого начала креатор ориентируется на особенности современного восприятия мира подростком – многозадачность. Она возникает благодаря разбивке текста на сцены, перемежающиеся между собой. Они вводятся через драматический нарратив, передающий точку зрения ремарочного субъекта, способного быть носителем сразу нескольких позиций: временных, пространственных, идеологических. Это своеобразное поле, организующее взаимодействие позиций, показывающее, что итог коммуникации – результат взаимодействия, а не пассивное восприятие переданной информации, диалог, ведущий или к согласию, или к активному неприятию позиции «другого».
Вторая коммуникативная стратегия лежит в основании диалога зрителя со сценой в пьесе Марии Малухиной «Море. Звезды. Олеандр». В ней диалог героя с собой организован так, что монолог превращен в диалог. Перед зрителем возникает образ героя не целостного, расщепленного на противоположные составляющие, сразу объединить которые нельзя. Но эта противоречивость и является условием возникновения ситуации, когда вопрос задан и нужно найти ответ. Собственный опыт переживаний – своеобразный ключ к пониманию «другого». И пониманию себя как «другого», что и для современной драмы для подростков является одной из важных коммуникативных задач, на решение которых и направлен выбор коммуникативной стратегии автором.

текст для театра, постдрама, повествовательный театр, новая драма, визуализация текста

Теоретики театра (Ж.-П. Сарразак, Х.-Т. Леман) писали о кризисе драматического текста в его традиционной форме, как составляющего более глобального кризиса мимезиса. Постдраматический театр стал реакцией на этот слом. При этом его нельзя назвать посттекстуальным, хотя статус текста в нем существенно меняется: «Многие комментаторы резонансной концепции постдраматического театра Х.-Т. Лемана обращают внимание, что постдраматичность не тождественна постлитературности» (Д. Косиньски 2005). Эти изменения колеблются в пределах двух полюсов. С одной стороны, абсолютизации текста, когда слово и взаимоотношения актера с текстом становятся главным объектом театрального события, что зачастую предполагает редукцию визуального ряда и актерской экспрессии. Этот поворот «от драматургии текста к драматургии языка» (П. Руднев) созвучен концепции «новой оральности» или «театра с принципом повествования» Х.-Т. Лемана. Отсюда особая популярность читок как формы речевого театра, целью которых является представление текста как такового, без актерской игры и режиссерских интерпретаций. Перформативная функция языка усиливается за счет отказа от коммуникативности. На другом полюсе располагаются явления, в которых слово сводится к функции одного из элементов гетерогенной материи спектакля наряду с другими cоставляющими, как например: пространство, движение, голос, видеоинсталляция, или даже становится визуальным реквизитом. Структура может размыкаться, выводя текст в область гипертекста, медиатекста, который является артефактом сам по себе. В рамках данного исследования планируется рассмотреть различные модусы существования текста на сцене, выходящие за пределы классической формулы взаимодействия, сцена – текст. В качестве анализируемого материала будут привлечены польские и российские тексты и спектакли последней декады: «Закрытое исследование. New constructive ethics» (2021) И. Вырыпаева, «Фо Хер» (2020) О. Казаковой, «Злая девушка» (2013) П. Пряжко, «Я свободен» Д. Волкострелова / П. Пряжко (2013), «Город-герой» (2016) Е. Бондаренко, М. Гацалова, Т. Рахмановой, «Топливо» (2015) С. Александровского, «1968. Новый мир» (2014) Д. Волкострелова, «Агон» (2021) Д. Кнапик, «Концерт по заявкам» (2014) Яны Росс и другие.

Роман «Обещание на рассвете» Ромена Гари как способ совершенствования в себе эмоционального интеллекта (EQ)

Ромен Гари; «Обещание на рассвете»; проблема эмоционального интеллекта (EQ), Московский драматический театр имени А. С. Пушкина; копинг-стратегии.

В Московском драматическом театре имени А. С. Пушкина уже несколько лет успешно идет спектакль «Обещание на рассвете», поставленный молодым режиссером Алексеем Кузминым-Тарасовым по мотивам автобиографического романа французского писателя российско-польско-еврейского происхождения Ромена Гари – Романа Лейбовича Кацева. Отрадно, что постановка вызвала сочувствие у зрителей, давших восторженные отзывы как о самом о спектакле, так и об игре актеров – Александры Урсуляк и Андрея Заводюка. Исполнители главных ролей сумели точно передать общее настроение произведения – желание автора подчеркнуть безграничность любви матери к сыну. Как ни странно, точному попаданию в образ поспособствовало, помимо всего прочего, и то обстоятельство, что А. Заводюк, играющий роль сына, намного старше А. Урсуляк, исполнительницы роли матери. Находка режиссера придала сюжету внеисторический, вневременной смысл, подчеркнув величие и беспредельность материнского чувства. Коррелируя в этом отношении друг с другом, далее роман и спектакль расходятся, и доказательство тому – зрительские отзывы, трактовка сюжета, данная ими. Основной акцент в театральной постановке был сделан на жертвенности матери, не пожелавшей устраивать собственную судьбу, думавшей исключительно о благе ребенка, его будущей карьере, о его наградах и успехе у женщин, о его подвигах и достижениях. Но ирония, пронизывающая монологи героя, все же не передает всецело идеи писателя: это разговор и об эгоистичности материнской любви, ибо она опутывает, сковывает героя (и самого автора), не позволяет свободно вздохнуть, не думать о ней хотя бы минуту в течение дня. Безусловно, подпитывающая творческие силы Ромена Гари всю его жизнь, эта любовь стала причиной самоубийства писателя, в чем он признался в предсмертной записке. И сама книга, и спектакль, поставленный по роману, могут помочь выработке когнитивных, эмоциональных и поведенческих стратегий, используемых человеком в стрессовой ситуации, то есть обретению копинг-стратегий, объединяющих понятия когнитивных и эмоциональных функций, которые формируются психологами, восстанавливающими эмоциональный интеллект пациента. Люди могут и должны испытывать естественную зависимость от родителей, чувство привязанности к ним, благодарность членам семьи, при этом эмоции не должны иметь искаженно-гипертрофированных форм, только при этом условии можно говорить о здоровом взаимодействии человека с социумом. Когда же родитель демонстрирует постоянные колебания психологического состояния, то он – незаметно для себя – стремится избавиться от стресса за счет другого человека (чаще всего – ребенка), делая его психологически зависимым, о чем и пойдет речь в выступлении.

Достоевский со словами и без слов: о латвийских сценических версиях романа «Преступление и наказание» 2010-х годов.

Ф. М. Достоевский, «Преступление и наказание», постдраматический театр, сторителлинг, демультипликация

Второе десятилетие XXI века в латвийских театрах отмечено несколькими сценическими интерпретациями романа Ф. М. Достоевского «Преступление и наказание». Это «Преступление / наказание» (2012), «драматическая версия по Достоевскому» М. Кимеле, сыгранная в Новом Рижском театре на латышском языке; «Преступление и наказание» (2017) московского режиссера В. Михайловой и двух актеров Рижского русского театра М. Чехова – Ив. Клочко и И. Назаренко; «психодрама» «Преступление или наказание» (2018) режиссера Э. Никласона в Рижском русском театре М. Чехова. Словно отвечая на вопрошание ведущего театрального критика Латвии Сильвии Радзобе («Я не знаю, что должно произойти в современном театре, чтобы я поверила, что старуху действительно убили топором»), современные режиссеры обращаются к эстетическим возможностям постдраматического театра: размывают границу между театральной ситуацией и реальностью, что достигается отсутствием рампы и разделения сцены и зала в камерных спектаклях Михайловой и Никласона; делают размытой границу между театральным и реальным событием (в спектакле Кимеле актеры, отстраняясь от роли, напрямую обращаются к зрителю, призывая обсудить различные культурологические проблемы); используют различные повествовательные стратегии – в спектакле Кимеле актеры совершают постоянные переходы от роли к повествованию о персонаже; Михайлова выбирает стилистику театра повествования: ее Раскольников рассказывает зрителям личную историю, вплетенную в историю своей семьи; словесная избыточность сопрягается с тенденцией преодоления вербального – режиссеры делают акцент на визуальном: сценическая версия Никласона представляет собой театр жестов и пантомимы, прием музыкализации – в спектакле Михайловой идеологическое столкновение Раскольникова и Порфирия Петровича реализовано в том числе и как столкновение двух музыкальных традиций (джазовая импровизация vs классический романс); прием демультипликации в спектаклях Кимеле и Никласона – переодевание персонажей на сцене, игра в другого разрушает устойчивое и очевидное разделение мира на палача и жертву, проблематизирует эти установки в глазах зрителей; прием длящегося убийства, создающий эффект саспенса: жертвы остаются на сцене в течение всего спектакля у Кимеле; в спектаклях Михайловой и Никласона сцена убийства достаточно продолжительна по отношению к общей продолжительности камерных, коротких спектаклей. В театральных прочтениях Достоевского рижские режиссеры отказались от традиций психологического театра, от правды переживаний в пользу максимально активной позиции зрителей.

Рок-поэзия, театр, рок-театр, диалог театра и литературы, Егор Летов, Кирилл Серебренников, Константин Стешик.

В первой части доклада рассматривается включение песен Егора Летова в спектакль на примере «Кому на Руси жить хорошо» столичного Гоголь-центра (премьера состоялась 15 сентября 2015 года, постановка Кирилла Серебренникова). Две песни Егора Летова (это «Родина» и «Пуля виноватого найдёт») в актёрском живом исполнении становятся кодой всей постановки. В спектакле обе песни звучат друг за другом и полностью; таким образом классическая основа вступает в диалог с двумя песнями рок-поэта в условиях театральной интерпретации. И тут важен сам выбор автора и важен сам выбор песен – важен для диалога, диалога классика и современника, а вернее, диалога классиков, живших, правда, в разные времена: Николая Некрасова и Егора Летова. Это диалог на тему, которая вынесена в заглавие поэмы и в название спектакля. В итоге получается, что словами и музыкой Летова театр (а вместе с ним и наше время) отвечает Некрасову. При этом каждая из двух песен касается вполне конкретной грани общей проблематики поэмы, той проблематики, что представлена в спектакле. Таким образом, можно сказать, что обращение Кирилла Серебренникова к наследию Егора Летова в спектакле, созданном на материале классической русской поэзии, позволяет актуализировать те смыслы литературного источника, которые важны для постановщика, а заодно и приблизить современного зрителя к наиболее актуальным для дня сегодняшнего аспектам проблематики некрасовской поэмы. Вместе с тем, через диалог с некрасовским текстом-источником открываются и новые интерпретационные возможности, касающиеся песен Егора Летова: теперь они могут быть осмыслены в исторической проекции, а не только в проекции на современный нам мир.
Во второй части доклада рассматриваются те спектакли, которые построены на сценическом осмыслении летовского наследия. Это спектакль Большого театра кукол (Санкт-Петербург) «Летов. Дурачок» (премьера состоялась 14 апреля 2019 года, режиссёр Павел Григорьев, художественный руководитель Руслан Кудашов); спектакль «Сияние» (режиссёр Филипп Григорьян, премьера 2 октября 2014 года в клубе Chateau de Fantomas, в главной роли Алиса Хазанова); постановка пьесы Константина Стешика «Летели качели» в Москве в театре «Практика» (премьера 4 апреля 2019, режиссёр Марфа Горвиц).
В итоге делается вывод о специфике обращения современного театра к художественному наследию Егора Летова как одной из самых знаковых и требующих особых сценических интерпретаций фигур русской культуры рубежа XX–XXI веков: специфика заключается в возможности для постановщиков глубже раскрыть свой мир, а вместе с этим – и глубже раскрыть те или иные грани летовского художественного мира.

Анна Соколов (Anna Sokolow); Zoom-спектакль; карантинный формат театральной постановки; модерн; «Комнаты».

Хотя карантинная эпоха породила много Zoom-спектаклей, в том числе и танцевальных, но один из них вписался в новый формат как нельзя лучше – это «Комнаты» (Rooms) американского хореографа Анны Соколов (Anna Sokolow), поставленный в 1955 году и возобновленный в 2020-м компанией Sokolow Theater / Dance Ensemble к 65-й годовщине создания. Всеобщая карантинная изоляция и одиночество стали именно тем контекстом, в котором он зазвучал по-новому, оказавшись подходящим и по теме, и по настроению прошедшему году.
И хотя изначально спектакль планировали показать офлайн в марте 2020 года в Нью-Йорке на симпозиуме, посвященном годовщине «Комнат», пандемия внесла свои коррективы, и мероприятие перенеслось в Zoom. Было показано сразу три версии спектакля. Видеосъемка для одного из них делалась каждым из восьми танцовщиков на свой телефон, затем режиссером Наслунд был смонтирован фильм, частично показанный онлайн. Вторую версию спектакля разучивали с несколькими десятками студентов танцевальных отделений американских колледжей, находящихся в самых разных частях страны, через Zoom и показали ее фрагмент сразу на множестве маленьких экранов, соединившихся в своего рода танцевальную мозаику. Третья версия получилась максимально офлайновой – студенты Williams College из штата Массачусетс, имевшие возможность дважды в неделю тестироваться на COVID, работали все вместе в студии в традиционном формате, закрывая лица масками, а режиссер Сара Рара снимала их танец движущейся камерой, как бы показывая танец изнутри.
На онлайн-симпозиуме в честь 65-летия «Комнат» виртуально собрались более 100 человек – танцовщиков, критиков, хореографов и многих других поклонников творчества Анны Соколов. Были среди участников и бывшие танцовщики, работавшие с самой Анной. Они рассказывали о том, какой требовательной она была и как добивалась максимальной концентрации энергии даже при выполнении простых движений.
Литературы на русском языке, посвященной этой представительнице американского танца модерн, практически нет, кроме нескольких кратких упоминаний. Но в США наследие этого хореографа тщательно оберегается, передается молодым поколениям и продолжает ставиться. А о том, что спектакли Анны Соколов не утрачивают своей актуальности, свидетельствовал симпозиум 2020 года – мультижанровое онлайн-событие в Zoom, по степени эмоционального накала не уступающее офлайн-мероприятиям.

Функционирование литературного текста в пространстве современного танца.

Ключевые слова: литературный текст, хореография, современный танец, балет, театр, драматургия.

Творчество и деятельность каждого балетмейстера немыслимы без регулярного поиска новых идей и отбора тем (проблем) для постановки хореографического спектакля. Создание нового хореографического произведения, созвучного нашему времени – это сложный и многоступенчатый творческий процесс, требующий определенных усилий и творческих исканий. Одним из звеньев в этой цепи художественных контактов, необходимых при создании хореографического спектакля, можно назвать контакт балетмейстера с художественным литературным произведением.
Как известно, современная хореография представляет собой синтетическое искусство, объединяющее в себе во взаимосвязи другие виды искусств, и обнаруживает с ними общие свойства. Но в данном случае, рассматривая современный танец и балет, мы говорим о синтезе различных искусств, подчиненном художественному хореографическому образу. Во все времена в хореографическом искусстве активно использовались литературные сюжеты, образы и, что естественно, драматургия художественного литературного произведения. Образы, рожденные прозой, драматургией известных писателей, всегда привлекали внимание деятелей хореографии. Уже первые этапы развития балета как самостоятельного искусства были связаны с его опорой именно на литературу. Также и в настоящее время современный танец (балет) обращается к классическим произведениям литературы. Например, в репертуаре балета «Москва» имеется спектакль «Кафе Идиот». Пересказать многослойный, насыщенный событиями детективный роман с помощью только движений и образов – задача непростая, но балетмейстер справляется с ней и воссоздает на сцене узнаваемый сюжет, особую атмосферу, и, таким образом, роман Ф. М. Достоевского становится богатой фактурой для современного танцевального языка.
Танцевальная драматургия является основой всего хореографического действия. Драматургия хореографического произведения содержит в себе черты, близкие как музыкальной драматургии, так и драматическому театру. Через драматургию современный танец может быть связан не только с драматическим театром, но и с литературой. Его сценарий – явление театрально-хореографическое, но также и литературное (поскольку он представляет собой словесно изложенный сюжет). И очень часто сценарий создается на основе литературных произведений, поэтому рассмотрение взаимосвязи современного танца с литературой в этом случае очевидно.Для современного танца в его взаимоотношениях с литературой также характерны такие понятия как вольная фантазия, интерпретация. Танец может передать образный мир, идею, главный драматический конфликт литературного произведения. Балетмейстер стремится дать собственное его прочтение, выдвинуть свою концепцию. Но стоит отметить, что современному танцу не все литературные произведения доступны.

Что есть опера – музыкально-драматический жанр, разновидность театра или особый вид искусства?

Предлагаемый доклад будет посвящен анализу ряда вопросов, связанных с локализацией оперы в обширном художественном пространстве Нового времени: в какой мере опера связана с театром, относится ли она к области жанровых категорий, каковы границы ее «синтетичности».
В мире искусства есть явления, вроде бы всем хорошо известные, но постоянно вызывающие споры. Причем споры, касающиеся не частностей, но самой их сущности. Среди них – опера. В самом деле – что это такое? Музыкально-драматический жанр? Особая разновидность театра? Некое синтетическое сценическое образование, Gesamtkunstwerk, соединяющий в себе все виды искусства? Эти вопросы непосредственно связаны с проблемами как взаимодействия оперы с другими искусствами, так и в целом ее существования в современном театре.
Обращаясь к многочисленным энциклопедиям, словарям, учебным пособиям, получишь, скорее, не ответ на вопрос, а разноречивые определения, вызывающие, если хорошенько в них вдуматься, новые вопросы и недоумения. Едва ли есть достаточные основания, чтобы отнести оперу к области жанровых категорий. Хотя бы потому, что за всю историю ее существования появилось немало особых оперных жанров (опера-seria, опера-buffa, опера-semiseria, зингшпиль и т. д.). Так может быть, это разновидность театра? Может быть. Но очевидно, что для полноты постижения предмета необходимо, учитывая всю его историю, выделить в нем главное – то, без чего он обойтись не может. И отделить это главное от того, что можно отнести лишь к области дополнений. Бытование оперы не только в сценических формах, но и вне таковых (в концертном исполнении, в аудиозаписи), препятствует строгой локализации оперы в области театра. И всего лишь наличие театральной структуры «актер – персонаж – публика» еще не дает оснований для обязательной привязки явления к сценическому искусству (взять хотя бы игровое кино, в котором наличествует указанная структура, но этого явно недостаточно, чтобы размыть четкую грань между театром и кинематографом).
Так не является ли опера особым видом искусства, в котором главенствует, безусловно, музыка, но музыка, вступающая с драматургией и поэтическим словом в особые, совершенно уникальные отношения? 
Предлагаемое выступление посвящено анализу этих вопросов, не предполагающих простых и бесспорных ответов.

Традиции австрийского театра XVIII столетия и новаторство Эмануэля Шиканедера в опере «Волшебная флейта»

История театра; австрийский театр; венский народный театр; Шиканедер; Просвещение.

Литературоведческое изучение музыкального наследия представляет большой интерес для науки, поскольку позволяет увидеть словесность в ее особенной ипостаси, во взаимодействии с совершенно иным, но близкородственным искусством. Вместе с тем очевидна недостаточность работ, посвященных, например, литературной стороне оперного искусства. Соответственно, оперы традиционно ассоциируются прежде всего с творчеством композиторов и считаются предметом, на который должны быть направлены преимущественно, а подчас и исключительно, усилия музыковедов. Таким образом воспринимаются даже те оперы, в которых, как в «Волшебной флейте» («Die Zauberflöte», 1791), композиторы вступали в сложное и многогранное сотворчество с либреттистами. Их наследие также заслуживает самого пристального внимания и может внести значительный вклад в изучение отдельных эпох.
Доклад посвящен результатам исследовании биографии и творчества Эмануэля Шиканедера (Emanuel Schikaneder, 1751–1812), что необходимо, поскольку творческая деятельность Шиканедера в контексте эпохи Просвещения, его новаторство обойдены целенаправленным исследовательским вниманием.
Шиканедер указан в театральной программе к любимой по всему миру «Волшебной флейте» В. А. Моцарта (Mozart, 1756–1791) в качестве автора либретто. Вместе с тем достижения Шиканедера в этой последней опере великого композитора выходят далеко за рамки традиционной работы либреттиста. Можно с уверенностью утверждать, что Шиканедер, хотя о нем сохранилось мало сведений, был активным деятелем театрального искусства австрийского Просвещения.
Так, например, Шиканедер успешно развивал демократическое направление австрийского театра в XVIII веке. Именно специфически понимаемая «народность» стала тем свойством, которое на рубеже XVIII–XIX веков отличало культурное пространство Австрии от немецкого. Таким образом, Шиканедер не только способствовал сохранению культурного своеобразия Австрии, но и внес значительный вклад в сохранение многовековой народной традиции австрийского искусства. Это позволяет рассматривать деятельность Шиканедера в соотнесенности с трудами других видных представителей эпохи Просвещения.
Кульминацией работы Шиканедера над национальными сказочными операми стала «Волшебная флейта», в которой при всей сказочности сюжета, глубина «Волшебной флейты» была порождена не только работой Шиканедера и Моцарта в русле демократической традиции венского театра, но и увлеченностью масонскими идеями. Шиканедер смог придать традиционным для венской касперлиады фигурам новый статус, и, таким образом, трансформировал комическую феерию в музыкальное сценическое произведение лирико-философского плана, которое обнаруживает теснейшую связь с гуманистическими идеалами эпохи.

«Музыкальный слух» Вл. И. Немировича-Данченко в литературе и на театре

Немирович-Данченко, Московский Художественный театр, драматургия XIX века, театральная критика, русская беллетристика

Вопрос о взаимосвязи литературного творчества Владимира Ивановича Немировича-Данченко, предшествовавшего открытию Московского Художественного театра (МХТ), и его режиссерской деятельности, поднимался на протяжении последнего столетия неоднократно. Публицистика, беллетристика и драматургия составили единство, оказавшее серьезное влияние на педагогическую и постановочную практику мастера. Основные проблемы, связанные с этой темой, неоднократно рассматривались исследователями театра и литературы, но до сих пор не попадали в поле зрения музыковедов. Между тем, методологически современное музыкознание к подобному дискурсу готово, подтверждением тому – многочисленные работы о «звуковых мирах» русских писателей, режиссеров, даже художников и архитекторов. Выявление музыкальных текстовых деталей в прозе, публицистике и драматургии с последующей их интерпретацией в контексте отдельных произведений и шире, на уровне наследия в целом, а также сопоставление с фактологией истории других видов искусства – путь, давно и прочно освоенный. В докладе будет сделана попытка обзора «излюбленного репертуара» Вл. И. Немировича-Данченко – писателя и человека (музыкальных сочинений, упоминаемых в его повестях, романах и пьесах, а также личной переписке и воспоминаниях), обозначены «проекции» подобных симпатий на оформление будущих спектаклей. Наиболее заметной точкой пересечения различных видов искусства выглядит оперный эксперимент над «Кармен», предпринятый режиссером в 1924 году, когда и литературная первооснова, и музыкальное решение, и театральная форма хорошо знакомого произведения подверглись решительному переосмыслению, многими не понятому и не принятому. Однако путь к «Кармен» был начат задолго до основания Музыкальной студии, задолго даже до самого открытия МХТ, и первой, во многом краеугольной вершины это движение достигло уже к 1901 году, когда готовилась премьера драмы «В мечтах» – последней законченной пьесы Вл. И. Немировича-Данченко, единственного его драматургического опуса, представленного в «своем» театре и спектакля, во многом определившего музыкальную политику русской сцены на полтора последующих десятилетия.

Игра в реальность и вымысел: границы условности в спектаклях Филиппа Кена

Театр; современное искусство; режиссёр; Франция; современный театр; границы и условности; Филипп Кен.

Творчество французского режиссера Филиппа Кена известно театральному зрителю по ряду его спектаклей с коллективом Vivarium Studio, а запоминаются чаще всего огромные кроты и другие фантастические звери, существующие на сцене наравне с артистами. Филипп Кен (Philippe Quesne) создает новые миры, формирует стратосферы на сцене, мебелирует в стиле хюгге и прочих порожденные им экосистемы. Его миры легко сделать и легко нивелировать-разорить, как птичье гнездо на болоте (в спектакле «Swamp club» процесс деконструкции мира занимает минут 10, не больше). Составные части его мира в спектаклях чрезвычайно простые: лаконичные материалы, атмосферная музыка, вереница героев (как правило, у него нет главных и второстепенных, все равнозначны), односоставные или назывные предложения в репликах персонажей, иностранная речь (в спектакле могут говорить сразу на нескольких языках). Особо следует отметить царство живой и неживой природы в его мирах – муляжи-чучела животного мира Земли (в «Меланхолии драконов» (2008) отправной точкой стал искусственный снег, в «Swamp club» – искусственная трава, кусты, чучела и муляжи животных средней полосы), при этом всегда есть место живым существам. Либо это живая собака на сцене, либо правдоподобный живой крот под 2 метра ростом. В докладе рассматриваются спектакли Филиппа Кена «Swamp club» ("Болотный клуб", Vivarium Studio, Франция; премьера в России в рамках Восьмого международного фестиваля «Александринский», Новая сцена Александринского театра), «Парк Крушений. Жизнь одного острова» (театр Нантер-Амандье, Франция; премьера в России в рамках Театральной олимпиады 2019, Новая сцена Александринского театра), Farm fatale (Vivarium Studio, Франция, Kammerspiele, Германия; премьера в России в рамках фестиваля NET, театр Et cetera) и других как торжество условностей – сюжета, сценического пространства, актерской игры, – и исследуется феномен реалистичности создаваемых им миров. Режиссер конструирует свои театральные вселенные, создавая на сцене настоящие экосистемы болота, леса, моря и т. д., населяя их животными, добавляя персонажей. Как удается создавать атмосферу достоверности и иллюзию соучастия в царстве болот с муляжами цапель и огромными ростовыми куклами-кротами? Какой механизм идентификации запускает режиссер у зрителя, используя лишь театральные средства выразительности? Отдельно рассматривается вопрос зрительских реакций на основе отзывов в пространстве социальных сетей.

Театр в квартире: застолье как форма актерско-зрительской коммуникации

Партиципаторный театр; театр участия; документальный театр; in situ; Квартеатр.

Спектакли в частных пространствах в последние годы стали частым явлением. Можно вспомнить «В гостях. Европа» группы Rimini Protokoll, Safari Intime компании Opéra Pagaï, «Домашние танцы» Николь Сайлер, проект «Квартира. Разговоры» Бориса Павловича и, наконец, спектакли Квартеатра – группы московских артистов, снявших и отремонтировавших в центре Москвы квартиру и играющих спектакли в ней же. Любопытно, насколько разными могут быть причины и цели, исходя из которых театральные режиссеры выбирают именно камерные домашние пространства: для одних это вопрос социальной ответственности, театр приходит к людям, которые по-другому могли на спектакле и не оказаться; для других это вопрос документальной эстетики, когда пространство вместе с текстом интервью рассказывает о герое спектакля; для третьих это шаг к естественной партиципации – в пространстве квартиры кажется почти невозможным не смешиваться актерам и зрителям, и эффект участия становится практически обязательным.Особенно пристально в докладе хочется рассмотреть проект Квартеатра. Возникший во время карантина, этот театр предлагает камерные спектакли и концерты, рассчитанные всего на пару десятков человек. Несколько постановок по задумке актрисы Ксении Орловой коллектив осуществил по дневниковым записям, собранным на портале «Прожито». Так, в три вечера играемый «Старый новый век» представляет собой коллаж новогодних записей от 1890-х к 1990-м годам (1891 – год постройки дома, в котором находится квартира), в «Женском живом журнале» читаются женские дневники 19–20 века, есть спектакли-чтения о восприятии первых полетов в космос и о войне. Все спектакли из этого цикла играются (и смотрятся!) за столом, к которому зрителей призывают принести и свои гостинцы – в «Старом новом веке» эта мизансцена особенно гармонично рифмуется с застольем. После спектаклей артисты просят зрителей не расходиться, чтобы была возможность обсудить вместе услышанное. Разговор после спектакля становится его своеобразным вторым актом, где от эффекта участия – во время чтения зрители могут просить добавки чая, брать сладости и высказывать какие-то единичные комментарии, но активного участия форма все же не предполагает – пришедшие переходят к непосредственной коммуникации на равных с артистами. Эту форму на данный момент нельзя назвать устоявшейся, периодически она соскальзывает в привычный формат обсуждения спектакля, и все-таки отсутствие фронтального расположения артистов по отношению к зрителям благоволит равностороннему разговору.

Книжно-архивное собрание ЦНБ СТД РФ в качестве сопродюсера новой театральной реальности

В докладе на примере Центральной научной библиотеки Союза театральных деятелей РФ раскрывается интегративная роль комплекса музей – архив –библиотека в сохранении культурной памяти, оседающей в объектах, срок жизни которых превышает «поколенческие» границы. Приводятся примеры актуальных практик превращения пространства библиотеки в площадку для интерактивных мероприятий, драматических, музыкальных и иммерсивных спектаклей, некоторые из которых воссозданы по материалам, хранящимся в фондах ЦНБ.
Основное внимание сосредоточено на спектаклях: «Публичные чтения» драматурга Валерия Печейкина и режиссера Дениса Азарова, байопик Александра Галича «Право на отдых» драматурга и режиссера Сергея Карабаня, сайт-специфик спектакль «Время, которое» драматурга Аси Волошиной и режиссера Семена Александровского. Речь идет о постановках, которые не будут играться на большой сцене, и в которых присутствует еще один персонаж — сама библиотека.
Трансформация пространства библиотеки в сценическую площадку – это ответ вызовам современности, когда книжно-архивные, иконографические собрания выступают не только хранителями документов, но уже в качестве сопродюсера новой театральной реальности оказывают влияние на читателя / зрителя.
Постоянный и разнообразный интерес к истории театра говорит об актуальности сохраненных документов, об их правильной, но иногда недостаточной репрезентации.
Особенную актуальность культурным практикам театральной библиотеки придает пристальное внимание к «документальному» театру, который подразумевает непосредственную вовлеченность в сценическое действие, меняет соотношение между сохраненным театральным документом, создателем сценического действия и зрителем.
Отображение того или иного процесса при помощи театральных средств делает возможной выработку зрителем позиции к определенным событиям, особенно в том случае, когда документы (книжные, архивные, иллюстративные) доступны для изучения и играют важную роль в коммуникативной конструкции социальной и культурной реальности.
Таким образом, читальный зал Центральной научной библиотеки Союза театральных деятелей РФ является пространством, в котором заложена определенная драматургия, провоцирующая на театральный эксперимент. Спектакли, нашедшие сценическое воплощение в пространстве читального зала библиотеки, требуют специальной режиссуры и сценографии. Акцент в них делается на универсальности театра, пластичности декораций или их полного отсутствия.

«Почти серьезно…» Елены Польди и процессы циркизации в современном российском театре

Циркизация театра; цирк; культурный ресайклинг; ресайклинг советского; Елена Польди; Юрий Никулин; «Антикварный цирк».

В конце 2010-х – начале 2020-х годов произошел всплеск интереса к пространству арены, законам представления и фигуре циркового артиста. Одним из следствий актуализации циркового искусства в современном культурном пространстве стала тенденция к циркизации театра (процесс, который ранее уже происходил в искусстве на рубеже 1910–1920-х годов). Отличительными особенностями циркизации театра является включение в представление элементов эксцентрики и клоунады, пантомимы, акробатики, трюков и вставных цирковых номеров, реприз; «перформативный переворот» и движение в сторону постдраматического театра.
Одним из представителей нового цирка на российской сцене является Елена Польди – создатель труппы «Антикварный цирк», художественный руководитель Мастерской экспериментального курса по специализации «Режиссер цирка» в ГИТИСе. В 2021 году в Театральном центре им. Вс. Мейерхольда был поставлен ее театрально-цирковой концерт «Почти серьезно...». Представление-трибьют было приурочено к 100-летию со дня рождения Юрия Никулина. Драматургом выступил Е. Зайцев, композитором и автором новых аранжировок стал А. Поляков. В спектакле принимали участие выпускники ГИТИСа.
Спектакль базируется на мемуарах Ю. Никулина. Выбор текста «Почти серьезно» значим. Фигура Никулина, бывшего в 1982–1997 годах директором Московского цирка на Цветном бульваре, связана с развитием цирка в позднесоветскую и постсоветскую эпохи. В одном из интервью Ю. Квятковский, руководящий уже упоминавшемся курсом в ГИТИСе и возглавлявший до недавнего времени Росгосцирк, признавал, что советский цирк был символом эпохи и российскому цирку непросто соответствовать тому эталону, а также отмечал тот факт, что это «структура, которая живет законами и принципами, которые возникли в советское время».
Спектакль Елены Польди построен как диалог с советским искусством цирка, кино, эстрады, беллетристики. Мемуарный текст Никулина служит поводом для рефлексии, чтобы, оттолкнувшись от него, участники представления могли предложить свои номера и репризы. Из художественного произведения отбираются отрывки, которые затем визуализируются, либо в них упоминается какой-либо предмет, затем использующийся в качестве реквизита в концерте (чайник, кукла и др.). В ткань спектакля гармонично включаются документальные и художественные фрагменты, аранжировки песен о цирке и шлягеров из кинофильмов. В результате, возникает понимание того, что временного и поколенческого разрыва нет. Об этом свидетельствует и финал: на глазах зрителя создается фотоколлаж из различных фрагментов лиц, в итоге складывающихся в лицо Юрия Никулина.

Тезисы подготовлены при поддержке Российского научного фонда, проект № 19-18-00414 («Советское сегодня (Формы культурного ресайклинга в российском искусстве и эстетике повседневного. 1990–2010-е годы»)).

Ионеско и ловушка интерпретаций: драматург, режиссер и зритель как соавторы постановки

Драматургия; Э. Ионеско; Р. Барт; третий смысл; интерпретация; границы; П. Рикер; С. Зонтаг.

Речь в докладе пойдет о том, как авторская, режиссерская, зрительская интерпретации влияют на восприятие театрального текста. На примере постановок пьес Эжена Ионеско, с привлечением литературного и теоретического материала, будет показано, как размываются границы авторства, делая интерпретаторов соавторами произведения.
Прочитав третий акт своей пьесы «Носорог» в 1958 году, Э. Ионеско сказал присутствующим: «Пьеса написана для того, чтобы быть поставленной на сцене, а не для чтения. Будь моя воля, я бы не пришел» (цит. по Эсслин М. «Театр абсурда»). Писатель не любил устраивать чтения своих новых пьес, считая, что драматургический текст – это всего лишь способ общения автора с режиссером, публика же должна была видеть только происходящее на сцене. Тот же подход выбирали практически все исследователи творчества Ионеско, рассматривая либо философскую (и – в советское время – идеологическую) составляющую его драматургии, либо потенциальное и реальное сценическое воплощение. Однако известно, что Ионеско активно комментировал свои произведения и постановки, как полемизируя с театральными критиками, так и для прояснения собственных идей, а также скрупулезно подходил к созданию экспозиций для точной передачи атмосферы – вплоть до того, что не оставлял режиссеру практически никакого пространства для собственного видения. Однако предлагая следовать за его интерпретациями, драматург заводит зрителя в ловушку – тот может начать воспринимать не происходящее на сцене, а некую идеальную постановку в вакууме, щедро сдобренную знанием, «что хотел сказать автор». Сюда наслаивается взгляд режиссера и то, что Ролан Барт назвал третьим смыслом. Данный доклад ставит своей целью проанализировать границы интерпретаций и посмотреть, что же происходит в зрительском опыте подготовленного наблюдателя в той точке, где сходятся три взгляда: писательский, режиссерский и его собственный. Подходящим материалом для исследования стали постановки Сергея Юрского, адаптировавшего «Лысую певицу» (2009) и «Стулья» (1994) для русскоязычной публики. В теоретическую основу легли культурологические работы С. Зонтаг «Против интерпретации» (1966), П. Рикера «Конфликт интерпретаций» (1969) и уже упомянутый «Третий смысл» Р. Барта (1970).

Система языка: лингводидактическое описание в аспекте РКИ. Соизучение языка и культуры

Специфика образной составляющей  новых культурно-гуманитарных праздников России

Денотатно-референтная карта, современные праздники, дистрибутивный анализ

В настоящее время в связи с глобализацией и культурным обменом в России появилось много международных праздников, которые, не являясь выходными днями, отмечаются частью населения. Между тем в учебные пособия по русскому языку для иностранных учащихся новые праздники включаются редко. Чтобы понять, почему так происходит, правильно ли это, о каких из них нужно говорить на уроках по русскому языку и культуре, был проведён эксперимент, состоящий их трех этапов. Целью первых первого этапа было определение числа известных носителю языка праздников из числа отмечаемых в календарях. Оценивались три показателя: «слышал, что есть такой праздник», «отмечаю», «знаю и могу объяснить смысл». Первый показатель был критерием выбора события для дальнейшего исследования. Порог в 5% процентов прошли лишь 20 праздников. На втором этапе в соцсетях Facebook и Vkontakte были размещены сообщения с просьбой написать о том, как отмечаются дни. Порог прошли 12 праздников, для которых оказалось возможным выявить характерные повторяющиеся действия и типичные объекты. Третьим этапом стал дистрибутивный анализ текстов СМИ за последние 3 года (2019-2021, газеты «Петербургский дневник», «Аргументы и факты», «Комсомольская правда», «Метро», «Российская газета»), проведенный с целью формирования денотатно-референтных карт выбранных праздников. Согласно данным проведённого анализа, их можно разделить на три группы. 1.Оторванные от породивших их традиций и при перенесении на русскую почву утратившие ритуальную функцию, но сохранившие символы и предметы события. Код этих праздников содержит в себе оценочно-мотивационные, коммуникативные, творческие аспекты. 2. Праздники, создающие психологический баланс. В этой группе праздников проявляют себя познавательные (информационые), оценочно-мотивационные, коммуникативные аспекты. 3. Коммерциализованные праздники. Основными аспектами этой группы можно назвать коммуникативный, потребительский и оценочно-мотивационный. Таким образом, семиотические аспекты праздника, проявляющиеся в выборе и семантике единиц их описания, позволяют говорить о том, что в них наблюдается преобладание индивидуального аспекта над социальным, отсутствие ритуальной составляющей в связи с отсутствием нарратива в основании события; отсутствие системы статусов; отсутствие иного пространства; праздники не являются средством этнокультурной идентификации. В результате исследования автор доказательно приходит к выводу о том, что данные праздники не прошли полностью процесс институционализации и, как следствие, с прагматической точки зрения, материал о новых праздниках современного календаря целесообразно давать лишь при прохождении тем, связанных с досугом, личными или семейными традициями, молодёжными мероприятиями и фестивалями.

Культурный шок - один из универсальных общекультурных феноменов. Понятие «культурный шок», на первый взгляд, достаточно прозрачно и не требует специального комментария. Оно акцентирует внимание на том, что понимание какого-либо культурного смысла, противопоставленного по линии «свой – чужой», не идентично в разных культурах и связано с потрясением от болезненного вхождения в чужую культуру, от осознания огромного различия между своим и чужим образом жизни, ценностных ориентаций, культуры и т.п. Таким образом понятие «культурный шок» соотносится с национальной картиной мира. В лексическом аспекте это понятие связывают с лингвистическим шоком, когда в иноязычной речи находят языковые элементы, звучащие на родном языке странно, смешно или даже неприлично, что вызывает удивление, смех или смущение. Наблюдение показало, что сегодня, когда мобильность стала обычным явлением в России, происходит изменение семантики понятия «культурный шок». Анализируя контексты его употребления, видим, что в современной русской лингвокультуре семантика этого понятия расширяется и употребляется, помимо изначального, еще в двух значениях: несоответствие восприятия каких-то явлений или фактов уже существующим у человека представлениям о них и гиперболизация, намеренное преувеличение чувства удивления, потрясение от чего-то. Проведенный опрос показал, что менее всего респонденты связывают «культурный шок» с традиционным историческим значением этого понятия, когда столкновение с другой культурой вызывает культурный шок. Чаще это связано с несоответствием каких-то явлений тому представлению, которое существует у человека, последнее значение – гиперболизация ‒ является сегодня преобладающим. Гиперболизация – один из способов создания особой выразительности, эмоциональности, экспрессивности изображаемого; способ художественного обобщения, при котором художественная образность достигается путем намеренного преувеличения какого-либо свойства, качества, особенностей предмета, явления или процесса. В случае культурного шока можно говорить о преувеличенной эмоциональной реакции на то, что сильно удивило, вызвало экспрессивный отклик и даже неприятие. Следует сказать, что в этом значении культурный шок можно испытать не только при столкновении с чужой, незнакомой культурой и жизнью, но и со своей. Анализ этого понятия с лингвокультурологической точки зрения актуален при преподавании РКИ, т.к. дает представление о ценностях носителей русского языка. Наряду с этим оно служит средством создания иронии в художественных (например, Н.Толстая «Культурный шок») и даже публицистических текстах, реализуя художественные задачи автора.

Исконные и заимствованные прилагательные, характеризующие личные качества человека, в русской лингвокультуре

Ключевые слова: прилагательные, синонимы, заимствования, лингвокультура, личные качества человека

Класс прилагательных, обозначающих личные качества человека, представляет собой объемное и неоднородное словарное объединение в русском языке. В него входят лексико-семантические группы (ЛСГ), характеризующие черты характера, поведения, темперамента, умственного склада. Во всех ЛСГ можно выделить положительно оцениваемые и отрицательно оцениваемые единицы. Данные прилагательные в последнее время стали особенно востребованы в деловых документах – резюме, составляемых соискателем для получения рабочей вакансии. Анализ рекомендаций и примеров резюме для разных вакансий в интернет-пространстве позволяет констатировать, что наряду с исконно русскими по происхождению используются заимствованные лексемы, представляющие собой как достаточно давние заимствования, так и вошедшие в язык недавно и активизировавшиеся в последнее десятилетие. Между исконными и заимствованными прилагательными устанавливаются отношения синонимии, например: позитивный – жизнерадостный, стрессоустойчивый – уравновешенный, креативный – творческий, коммуникабельный – общительный, компетентный – знающий. Проведенный семантический и дискурсивно-прагматический анализ показывает, что подобные синонимы различаются: 1) сферой использования – заимствования характерны для официально-деловой сферы, ситуации характеристики человека в его отношениях с коллегами по работе, осуществляемой рабочей деятельности, тогда как собственно русские прилагательные свойственны обиходно-бытовой сфере употребления; 2) в ряде случаев заимствование в отличие от русского слова предполагает приложение усилий для достижения того или иного личного качества (например, позитивный в отличие от жизнерадостного); 3) прилагательные в исследуемых парах могут отличаться объемом значения (компетентный – не только ‘знающий и сведущий’, но еще и ‘авторитетный’). Заимствованное прилагательное может не иметь русского синонима (токсичный человек не то же, что ядовитый – ‘язвительный’). Таким образом, в русской лингвокультуре произошло размежевание исконных и заимствованных единиц, прежде всего, соответственно области их использования. Перемещение заимствований в деловую сферу обусловлено «модными» направлениями психологии, заимствованием некоторых установок западной ментальности для создания образа идеального работника, оптимально взаимодействующего в команде, вносящего максимальный вклад в работу. Некоторые прилагательные «прижились» только в сочетании с названием отдельных профессий – эффективный менеджер, но уже употребляются иронически и с отрицательной коннотацией.

Русские базовые прилагательные цвета в контексте взаимодействия языка и культуры (из практики преподавания РКИ в иностранной аудитории в КалмГУ)

1. Особое место в системе семантических кодов фольклорного текста занимает цветовой код как визуальный способ восприятия и обработки информации. 2. Феномен цвета тесно связан с философским и эстетическим осмыслением мира. Кластер «цвет» в языке представлен как система взаимосвязанных субкластеров, составляющих целостный фрагмент языковой картины мира. 3. Какова же специфика модели цвета, зафиксированная в русском языке? Какое место в лексиконе занимает лексико-семантическая группа цветовых прилагательных? Для языковой экспликации цветовой модели первостепенное значение имеют ключевые лексемы. 4. Принято различать основные (главные, базовые) и неосновные (второстепенные, производные) цветообозначения (далее ЦО). Показателем принадлежности к основному ЦО считается монолексемность (в отличие от билексемности). 4. Представляется перспективным использовать метод сравнения номинационных решеток ЦО, характеризующих тот или иной предмет в русском и родном языках. Обучающимся предлагается не только сравнить номинационные решетки для одних и тех же предметов в этих языках, но и проанализировать, каков статус в рамках русского языка одного и того же ЦО в номинационных решетках для разных предметов. Имеющиеся словари отражают несовпадение семантического объема русских и монгольских колоративов. 5. Интересно провести сопоставление русского языка, различающего семь цветов радуги, и монгольского языка, различающего три цвета радуги – красный, желтый, синий (ввиду синкретичности лексемы хөх, традиционно обозначавшей различные оттенки синего, голубого, зеленого и серого тонов, впоследствии получивших самостоятельные наименования как отдельных цветов). 6. В докладе выявлены тонкости лексической вербализации цвета в русском языке. В русском языке слова, традиционно называемые ЦО, являются полисемантами. Собственно цветовое (первичное) значение в таких словах имеет только первый лексико-семантический вариант (ЛСВ1). Производное (вторичное) номинативное значение слова (ЛСВ2) может быть связано с выражением семантики света, светлости: ср. рус. белый хлеб, белый день и т.д. Метафорические ЛСВ имеют нецветовое значение. Основные ЦО имеют и фразеологически связанные значения. 7. ЦО в силу их антропоцентричности, этноцентричности и аксиологичности можно рассматривать как своеобразный ключ к пониманию фольклорного текста. Анализ колористического кода русской сказки раскрывает новые грани в характере персонажей, описании хронотопа (пространства-времени). Цвет не только вербализуется словом, но и интерпретируется как символ. 8. Практическая значимость проведенного исследования состоит в возможности использования полученных результатов в преподавании РКИ, словарном деле и практике перевода с учетом степени эквивалентности адъективных ЦО в рассматриваемых языках.

Критерии отбора устойчивых сочетаний для словника, адресованного иностранным обучающимся, владеющим русским языком в объеме В1-С1: лингводидактический и культурно-прагматический аспекты

Устойчивые сочетания; словник; критерии отбора; иностранные обучающиеся; учебное пособие.

В докладе рассматриваются вопросы, с которыми сталкиваются авторы современных учебников и учебных пособий по русскому языку как иностранному, а также авторы, создающие учебные пособия по фразеологии русского языка для иностранных обучающихся, при отборе устойчивых единиц. Проведен анализ современных и актуальных учебников и учебных пособий по развитию речи, учебных пособий по фразеологии русского языка для иностранных учащихся, а также лексических минимумов по русскому языку как иностранному с целью выявления устойчивых сочетаний, которые, по мнению авторов данных изданий, необходимо знать иностранным обучающимся для дальнейшего использования в речи. В качестве материала исследования привлекаются современные и актуальные печатные и / или электронные средства обучения, вышедшие в период с 2010 года. Обращение к данной теме обусловлено тем, что в проанализированных учебниках и учебных пособиях включение устойчивых сочетаний, на наш взгляд, не является последовательным и оправданным. Напротив, по нашим наблюдениям, оно носит субъективный характер и, скорее всего, отражает личные предпочтения автора или авторов учебных изданий. Безусловно, включенные устойчивые сочетания являются употребительными, узнаваемыми и достаточно частотными как в разговорной речи носителей русского языка, так и в тексах публицистического и художественного стилей речи. Однако представляется, что личный опыт и интуиция авторов, участвующих в создании учебников и учебных пособий по русскому языку для иностранцев, не должны являться главным критерием отбора фразеологизмов. Изучая данный вопрос, мы пришли к выводу, что, прежде чем приступить к отбору необходимых устойчивых сочетаний, нужно обратиться к «Программе по русскому языку как иностранному. Уровни А1-С2. Основной курс. Фонетика. Лексика, Грамматика. Аудирование. Чтение. Говорение. Письмо» (Глазунова, Колесова, Попова 2017), поскольку в данной «Программе…» представлены тематические разделы для каждого уровня обучения. Таким образом, в основе лежит тематический принцип отбора устойчивых сочетаний. Далее мы предлагаем проанализировать существующие фразеологические словари, адресованные школьникам или иностранным обучающимся, отобрав оттуда устойчивые сочетания по конкретным темам. На заключительном этапе следует провести опрос носителей русского языка с целью выявления понимания отобранных фразеологизмов, а также проанализировать частотность употребления конкретных устойчивых сочетаний на сайте «Национального корпуса русского языка» и в интернет-источниках. Таким образом, те устойчивые сочетания, которые будут частотны в разговорной речи, художественных и публицистических текстах, могут быть включены в предполагаемый словник устойчивых сочетаний для подробного их изучения в иностранной аудитории.

Реализация стратегии “вежливость” студентами из Ирана в условиях дистанционного обучения на русском языке: общие и специфические нарушения.

вежливость, речевой этикет, культура, межкультурная коммуникация, дистанционное обучение.

Вежливость представляет собой категорию универсальную для всех культур, однако на её речевое проявление влияют традиции, социокультурные представления народа, опыт изучения других иностранных языков, уровень общего воспитания личности. Особого внимания заслуживает ситуация межкультурного общения, во время которого собеседникам требуется знание правил речевого поведения, принятого в конкретном этносоциуме. С недавнего времени дистанционное обучение занимает особое место в системе образования, новая цифровая образовательная среда предполагает не только поиск новых методов и подходов при обучении неродному языку, но и установление определенных общепринятых правил общения. Речевой этикет в условиях онлайн обучения требует отдельного изучения. Восточная вежливость обладает уникальной национально-культурной спецификой. Избыточная, по сравнению с русской, арабская вежливость может проявляться в ряде нарушений. Анализ письменной и устной речи студентов из Ирана, обучающихся дистанционно в Первом Московском государственном медицинском университете им. И.М. Сеченова, позволил определить ряд особо часто встречающихся нарушений, которые были представлены двумя основными группами: нарушения, вызванные лингвокультурологической интерференцией и нарушения, возникающие при осуществлении тактик, не отвечающих экстралингвистическим параметрам ситуации общения (например, официальность/неофициальность). Для арабской вежливости характерно не прямое, а косвенное обращение, думается, это является причиной обращения к преподавателю не по имени и отчеству, как принято в русской культуре, а по должности. Кроме этого, часто при обращении к русскому преподавателю иранские студенты применяют кальку с английского языка “профессор”. Повышенная вежливость к людям с более высоким социальным статусом, характерная для восточной культуры, может быть оценена негативно русскими, поскольку соотносится в нашем сознании с понятием лести. Примерами данного нарушения могут служить речевые тактики похвалы: вы очень хорошо обьясняете материал / вы самый лучший преподаватель и подобные. Лексические нарушения также связаны с выбором неверной формы речевого этикета: пока (преподавателю). Отдельно стоит выделить нарушения, возникающие в письменной речи учащихся. Данные нарушения относятся к сфере делового письма и представляют собой результат общения посредством систем мгновенных сообщений и социальных сетей: использование картинок и символов, передающих эмоции говорящего (

Акцентное выделение и его роль в актуальном членении высказывания

Актуальное членение, в первую очередь, зависит от семантического и синтаксического плана высказывания и их соотнесенности; средствами выражения актуального членения традиционно считаются порядок слов и интонация. Однако синтаксический порядок слов не всегда может служить точкой отсчета для анализа актуального членения: в русском языке рема обычно располагается в конце высказывания, но она может находиться и в начале или середине. В ситуациях, когда рема располагается в «нетипичном» месте, гораздо более важным показателем становится просодическая выделенность. Это позволяет говорить о неразрывной связи ремы и ударения.
Как правило, с ремой связывают феномен логического ударения, функция которого заключается в выделении коммуникативного центра высказывания. Кроме того, наряду с логическим ударением в современной лингвистической литературе употребляют термин акцентное выделение (АВ), под которым понимается просодическая выделенность слова во фразе, сопровождающаяся созданием вокруг него особого коммуникативного ореола. Так, при сравнении высказывания с нейтральным произнесением С самого раннего утра небо ясно и высказывания с АВ С самого раннего утра небо ясно (утренняя заря не пылает пожаром) очевидно, что и в том, и в другом случае ремой является слово ясно. Однако во втором высказывании благодаря АВ создается противопоставление (ясно, а не...).
При этом важно разграничить термины логическое ударение и АВ: ведущей функцией логического ударения является выделение логического предиката, ремы; АВ может выделять не только рему, но и тему. Другими словами, если логическое ударение тесно связано с оппозицией тема/рема, то АВ может маркировать оппозицию данное/новое. В случаях, когда в высказывании присутствует АВ, а рема совпадает с новым, совпадает и место логического ударения и АВ. Если же рема представляет собой данное, а тема – новое, логическое ударение выделяет рему или ее компонент, а АВ – тему, т.е. то, что в данном контексте осмысляется как новое. Таким образом, сложное взаимодействие понятий тема/рема и данное/новое влияет на синтаксические и, как следствие, на интонационные особенности оформления высказываний.
Акустические отличия АВ и логического ударения заключаются в том, что для АВ характерны бо́льшие изменения ЧОТ и длительности ударного гласного, что свидетельствует о большей просодической выделенности.

Местоименные слова типа некого трудны для усвоения иностранными учащимися.
По сравнению с местоимениями типа никто, свободно употребляемыми в разных моделях предложения, местоимения типа некого употребляются только в модели (Д.п.)-не-...-инф., где Д.п. - факультативный субъектный детерминант, не-... - местоимение с ударной приставкой-частицей не-, инф. - инфинитив; напр. Нам некого винить.
Для успешного усвоения местоимений типа некого требуется адекватное описание модели предложения, в которой они употребляются, ибо семантически они не отличаются от местоимений типа никто.
Данная модель производна от спрягаемо-глагольной модели И.п.-глагол-х, где И.п. - агентивный субъект, глагол - любой глагол с агентивной валентностью, х - дополнение или обстоятельство; напр. Мы виним себя.
При образовании модели с местоимением типа некого И.п. исходной модели становится Д.п. в производной, спрягаемый глагол исходной модели становится инфинитивом в производной, а дополнение или обстоятельство, зависящее от глагола в исходной модели, становится местоименным словом с не-, занимая центральное место в производной модели.
Если переход обязательного агентивного И.п. в факультативный Д.п., как и переход спрягаемого глагола в инфинитив, наблюдаются при деривации различных синтаксических моделей, как с модальным предикатом, так и без него, ср. Нам надо выходить; Нам выходить, то переход дополнения или обстоятельства в позицию, по функции близкую к модальной части составного сказуемого, специфичен лишь для обсуждаемой модели.
Эту модель обслуживает морфологическая группа местоимений типа некого, семантически соседствующая с местоимениями типа никто, а синтаксически - с модальными предикатами типа нельзя.
Специфична синтаксическая связь между местоимением с не- и инфинитивом. С одной стороны, это предикативная связь, образующая предложение, причем предикативным центром выступает отрицательное местоимение, от которого зависит инфинитив. С другой стороны, это местоимение формально зависит от глагола, выступающего в форме инфинитива, и принимает падежную форму, требуемую глаголом: винить кого? - некого. Отчасти эта связь сходна с координацией подлежащего и сказуемого, которые взаимозависимы, но ни одно из низ них однозначно не признается главным или зависимым.
В отношении данной модели к исходной специфично также стирание синтаксических различий между обязательными, необязательными дополнениями и обстоятельствами. Ср., Что он делает? О чем они беседуют? Где он спит? В производной модели все названные компоненты становятся обязательными, так как образуют предикативный центр модели: Ему нечего делать; Им не о чем беседовать; Ему негде спать.
Данная модель также позволяет синкретически выразить предикат и агентивный субъект, ср. Некому работать.

Концепт «лень» в русской и китайской языковых картинах мира (на материале пословиц и поговорок)

концепт; языковая картина мира; лингвокультурология; пословицы; поговорки.

В данной работе представлен сравнительный анализ русских и китайских пословиц и поговорок о лени. Предметом данного исследования является концепт «лень» в русской и китайской языковых картинах мира. Объект исследования – пословицы и поговорки о лени в русском и китайском языках. Целью работы является исследование концепта «лень» в русской и китайской языковых картинах мира и выявление уникальных составляющих, характеризующих концепт «лень» для каждой из исследуемых языковых картинах мира. Материал исследования извлечён методом сплошной выборки из русских и китайских словарей пословиц и поговорок, а также из работ, посвященных анализу концепта «лень» и его репрезентации. В процессе работы было выявлено 100 языковых фактов: 50 в русском языке и 50 в китайском. Основными методами обработки собранного материала послужили описательный метод, сравнительный метод, а также метод компонентного анализа. Материалы данного исследования могут использовать в практике преподавания русского языка как иностранного, при чтении лекционных курсов по лингвокультурологии и фразеологии. Анализ собранного материала показал, что, несмотря на то что лень свойственна каждому человеку, независимо от его национальной принадлежности, и русские и китайцы смотрят на лень по-разному. ОБЩЕЕ: 1. Россия и Китай являются аграрными странами, поэтому их пословицы и поговорки рождались в деревнях, и в них много слов связанных с землей, работой на земле, жизнью в деревне. Например, глаголы: пахать, ткать; названия животных: свинья, лошадь (кляча); такие существительные, как хлеб, хлебные злаки, рис. 2. И китайские и русские поговорки и пословицы созданы народом, поэтому в них отражается быт, жизненный уклад. 3. И в русских и в китайских пословицах и поговорках слово «лень» всегда связано с бездельем, праздностью, бедностью, болезнями, сонливостью, и обжорством. 4. И русские и китайские поговорки допускают варьирование своего состава и не всегда выражают законченное суждение (Ни шьет, ни порет; 吃饭像条龙，干活像条虫: Ест, как дракон, работает, как червь). РАЗЛИЧИЯ: 1. Значения слова «лень» в русском и китайском языке похожи, но имеют различия. Основные значения слова «лень» в русском и китайском языках совпадают: лень – это нежелание работать, делать что- либо. В китайском языке у слова «лень» есть дополнительное значение - слабость; усталость; нет сил. 2. В отличие от русского языка в китайском языке слова «томный», «усталый» являются синонимами слова «ленивый». 3. В русском и китайском языках ленивого человека часто сравнивают с больной, старой лошадью – клячей, а также с птицей, которая поздно встает. Но в китайском языке также можно встретить сравнение ленивого человека со свиньей (懒人嘴多，懒猪屎多: Ленивый человек много ест, а ленивая свинья много гадит).

Национальная идея, связанная с национальным самосознанием и местом нации в мировой истории, представляет собой одну из наиболее дискуссионных и остро обсуждаемых проблем, степень интереса к которой с каждым днём возрастает. Каждый этнос имеет свою уникальную национальную идею, и Россия не является исключением. Таким образом, в сознании людей и речевом обиходе появилась идеологема – «русская идея». При этом комплексный анализ содержания и структуры данной идеологемы ранее не проводился. В настоящем докладе анализируются различия между двумя типами идеологем – первичными и вторичными, на основе чего рассматриваются структура и содержание первичной идеологемы «русская идея» на материале философских и идеологических текстов, а также данных социологических опросов, проведённых СМИ за последние 10 лет. В результате исследования уточнены различия первичных и вторичных идеологем по трём параметрам: генезис, сфера происхождения, способ репрезентации (первичные идеологемы характеризуются ментальной природой, отнесённости к идеологической картине мира и разнообразием репрезентации; и наоборот, вторичные идеологемы характеризуются языковой природой, отнесённости к наивной картины мира и единственным способом репрезентации) и построена полевая модель первичной идеологемы «русская идея» в русской лингвокультуре. В ядро данной идеологемы входят три когнитивные группы – религиозно-христианская миссия России, политико-исторический смысл существования России и культурная самобытность России; в периферию – единство русского народа, моральные ценности, патриотизм и объединение мира.

Русский глагол лицемерить (на фоне вьетнамского языка): лингвокультурологический аспект

лингвокультурология; лингвокультура; глагол; семантика; лингводидактика

В современной лингвистике одним из ведущих направлений является исследование языковых явлений в связи с культурой данного этноса. В этом плане язык рассматривается как средство познания национальной ментальности, а также хранитель народной культуры. В центре внимания лингвокультурологии находятся культурные концепты, например, БОГ, ДОБРО-ЗЛО, ЛЮБОВЬ, СКРОМНОСТЬ, ЛИЦЕМЕРИЕ и др. Говоря о предмете лингвокультурологии, В.Н. Телия справедливо отмечает, что предметом современной лингвокультурологии является изучение и описание семантики языковых знаков (номинативного инвентаря и текстов) в их живом, синхронно действующем употреблении, которое формируется на основе взаимодействия двух разных предметных областей – языка и культуры, так как каждый субъект одновременно является и субъектом культуры (Телия, 1999: 14, 15). 
В докладе предпринята попытка описать русский глагол «лицемерить» в лингвокультурологическом аспекте на фоне его аналога во вьетнамской лингвокультуре, в результате чего выявляются как общие для двух языков семантические и дискурсивные особенности, так и национально-культурные характеристики русского глагола (использование в одном контексте с глаголами, раскрывающими его семантику: обманывать, лукавить, предавать, пресмыкаться; хитрить, выгадывать; притворяться; ситуации саморефлексии: «быть недостойным себя самого», сочетаемость с наречиями «чуть-чуть», «постоянно», возможность использования по отношении к первому лицу и др.). Материалом для исследования служат данные толковых словарей русского и вьетнамского языков, а также контексты употребления глагола «лицемерить», представленные на сайте «Национальный корпус русского языка» и в интернет-пространстве.
Лингвокультурологический анализ русского глагола «лицемерить» на фоне его переводческого аналога во вьетнамском языке позволяет представить конкретные лингвометодические рекомендации для оптимизации работы с данной лексемой во вьетнамской аудитории. 
ЛитератураОсновные постулаты лингвокультурологии // Филология и культура: материалы II междунар. конф. 12–14 мая 1999 г.: в 3 ч. /Отв. ред. Н.Н. Болдырев. – Тамбов: Изд-во ТГУ, 1999. Ч. III. С. 14–15.

Стереотипное представление об одиноком человеке в русской лингвокультуре на фоне китайской лингвокультуры (на материале национальных языковых корпусов)

стереотипное представление, лингвокультура, одинокий человек, контекст, национальный языковой корпус

В лингвокультуре выделяются фрагменты разной структуры и разного объема, репрезентирующие доминанты языкового сознания носителей языка, наиболее важные стереотипные представления, систему ценностей. Одним из таких фрагментов является вербализованное представление об одиноком человеке. Анализ иллюстративных контекстов «Национального корпуса русского языка» и «Национального корпуса китайского языка» позволил выявить актуализацию основных значений прилагательного одинокий, зафиксированных в толковых словарях; конкретизацию и интерпретацию дефиниций лексико-семантических вариантов прилагательного, представленных в лексикографических источниках, за счет экспликации прагматических компонентов описываемых ситуаций. В ходе анализа были выявлены как различные аспекты переживания своего эмоционального состояния самим субъектом, так и представления о положительном, нейтральном и отрицательном восприятии одинокого человека другими людьми, а также каузация подобного восприятия. Исследование показало гендерные различия при описании одинокого мужчины и одинокой женщины. Стереотипное представление об одиноком человеке, выявленное на базе корпусных исследований, включает эмоциональную характеристику, социологическую, культурную и философскую. Анализ на фоне китайского языка позволил выявить как сходства, так и различия в исследуемом стереотипном представлении. Сходства касаются ядерных семантических доминант исследуемой когнитивной структуры знаний, таких, как «находящийся в изоляции», «не имеющий семьи, друзей, единомышленников». Различия касаются деталей лингвистического «портрета» одинокого человека в двух языках, эмоционально-экспрессивной оценки носителей языка. Так, например, константной характеристикой одинокого человека в китайском языке является «необщительный, замкнутый», что зафиксировано и в лексикографических источниках. Полученные результаты могут быть использованы при составлении лингвокультурологических словарей, чтении лекционных курсов по лингвокультурологии и дискурсивному анализу.

Лингвистический портрет нервного человека в современном русском языке (по материалам корпусного исследования)

нервный человек, корпусное исследование, значение, прилагательное, свойство личности

В соответствии с пятифакторной моделью личности, представленной в исследованиях по психологии, прилагательное нервный относится к номинациям тех свойств личности, которые определяют, насколько человек эмоционально стабилен или нестабилен. 
Толковые словари русского языка определяют значение прилагательного следующим образом: «обладающий повышенной чувствительностью; легко возбудимый, болезненно раздражительный». 
Обширный языковой материал «Национального корпуса русского языка» позволяет конкретизировать «портрет» нервного человека по разным параметрам. 
 Нервным человек может быть от природы, тогда это постоянное свойство личности, но человек может характеризоваться как нервный в какой-то определенный момент или промежуток времени, можно «стать» нервным. Обычно временно присущее человеку свойство или приобретенное в процессе жизни имеет конкретные причины, например, забота о заработке, усталость, беременность и уход за маленьким ребенком для женщины и т.п. Выделяются определенные социальные группы людей, которым в большей степени присуще это свойство личности – пенсионеры, поэты, учителя. Гендерный фактор не играет роли – нервными могут быть, как лица мужского пола, так и женского. Нервными могут являться лица любого возраста, любого рода занятий. Отличительная особенность внешности нервного человека – худоба. Чаще всего в контекстах «Национального корпуса русского языка» прилагательное выступает в одном контексте с такими словами, как истеричный, раздражительный, болезненно реагирующий на все, что характеризует типичное поведение нервных людей. Анализируемое свойство личности может проявляться в разной степени: очень, крайне, не в меру, слишком, немного, слегка нервный. Оценка нервного человека в русской лингвокультуре амбивалентна: она может быть отрицательной и положительной. Отрицательная оценка возникает из-за коммуникативного неудобства при совместной работе, времяпрепровождении, общении с нервным человеком. Положительная объясняется «эмоциональным потенциалом» такого человека, его способностью увлечь, «эмоционально заразить». 
Выявленные параметры характеристики нервного человека по материалам корпусного исследования в сочетании с анализом опроса носителей русского языка могут служить для определения стереотипного представления об этом свойстве личности в русской лингвокультуре.

Лингвокультурный потенциал русских паремий со сравнительными оборотами (на материале пословиц о лукавстве и прямоте)

русские паремии; прямота; лукавство; сравнительные обороты; лингвокультурный потенциал

Среди пословиц концептуального поля «Прямота-Лукавство» выделяется группа единиц, содержащая в своем составе сравнительные обороты, что в целом характерно для паремий русского языка. 
 Данная группа неоднородна с точки зрения своей структуры, можно выделить разные типы таких единиц. Так, 1) выделяются пословицы, включающие один сравнительный оборот: Крутит, как пес хвостом, Человек лукавый — что карман дырявый и др. 2) Пословицы, включающие 2 сравнительных оборота, обычно содержат противопоставление: Прост, как свинья, а лукав, как змея. Противопоставляться могут как основания (простой и лукавый) и объекты сравнения (свинья и змея), так и субъекты сравнения (речи и дела: Речи, что снег (что мед), а дела, что сажа (что полынь). При этом основания сравнения часто опускаются, т.к. они по умолчанию понятны носителю языка. 3) Особый разряд составляют пословицы, левая часть которых содержит сравнение, а правая часть является пояснением сравнения: Кривду что дугу, в воду не спрячешь: концы в воду, а середка – снаружи; Прямой что слепой: ломит зря.
 В свою очередь, объекты сравнения в пословицах могут быть классифицированы на однокомпонентные и многокомпонентные. К однокомпонентным относим единицы с объектом сравнения, выраженным одним словом или атрибутивным сочетанием: говорит, что клеит, всюду вхож – как медный грош. Многокомпонентные объекты сравнения состоят из нескольких слов и представляют собой целые ситуации. В нашем материале это, как правило, действия, производимые животными или над животными: Играет, как кот с мышкой; Вильнет умом, как пес (как лиса, как сорока) хвостом.
 Для адекватной интерпретации русских пословиц со сравнительными оборотами необходимо раскрыть образную систему эталонов сравнения, представить ценности и антиценности, вербализованные в пословицах, предложить лингвострановедческий комментарий таких компонентов пословиц, как медный грош, гривна, бахарь и др. Выводы исследования могут иметь значение для практики перевода и межкультурной коммуникации, а также при составлении лингвокультурологических словарей пословиц.

Добрый человек в русской пословичной картине мира (лингвокультурологический аспект)

пословичная картина мира, добрый человек, пословица, установка культуры, оппозиция

Прилагательное добрый частотно в русских паремиях. В русских пословицах, употребляясь применительно к человеку, оно подвергается субстантивации. Пословицы вербализуют следующие установки культуры: если человек родился добрым, он не может стать злым (Родится добр, не может быть зол, а родился зол – не может быть добр); невозможно быть добрым ко всем без исключения (Всяк добр, да не до всякого), человек, пытающийся быть добрым ко всем, причиняет зло себе (Каждому добрый – себе злой); нужно уважительно относиться к добрым людям и избегать общения со злыми людьми (Доброго чти, а злого не жалей; Доброго держись, а от худого удались; С добрыми дружись, а лукавых берегись), добрый человек положительно влияет на других (С добрым поведешься – добро переймешь, с худым поведешься – худое переймешь). Доброму человеку не всегда хорошо живется: И добрый временами плачет, а худой скачет. Добрый довольствуется малым, радуется жизни: Доброму человеку – что день, то и праздник; Доброму и сухарь на здоровье, а злому и мясное не впрок. Добрый человек умеет сопереживать: Доброму человеку и чужая болезнь к сердцу. Прилагательное вступает в пословицах в следующие оппозиции: добрый – злой, добрый – худой, добрый – лукавый. Интересны пословицы компаративной структуры, в которых добрый человек сравнивается с каменным мостом, с засеком хлеба, с сердитым человеком: Добрый человек лучше (надёжнее) каменного моста, Добрый сосед — как хлеба засек; Добрый человек скорее дело сделает, чем сердитый. Эталоном доброты служит образ матери: Тепло, да не лето, добра, да не как мать.Встречаются ироничные пословицы: Добрый вор без молитвы не украдет; Добр Мартын, коли есть алтын.Обращают на себя внимание сочетания «добрые люди» и «добрый молодец» в составе пословиц, в которых прилагательное сохраняет значения, свойственные ранним периодам существования русского языка. Добрые люди – это хорошие во всех отношениях люди, значение прилагательного здесь отличается семантическим синкретизмом: За (На) кого бог, за (на) того и добрые люди; Богу хвала, а вам (а добрым людям) честь и слава. Добрый молодец – физически здоровый, молодой человек: Добрые молодцы не женятся, красны девицы замуж нейдут.Пословицы о добром человеке составляют большой по объему фрагмент русской паремиологической картины мира, нуждающийся в детальном лингвокультурологическом изучении.

Роль зооморфизмов как компонента РЯКМ в преподавании РКИ в арабской аудитории

Зооморфизм представляет собой явный источник знания национально-специфических и культурных ценностей носителей языков, которые в значительной степени влияют на мышление и восприятие человека [Корнилов, 2003, с. 62]. Соответственно, зооморфизм – значимый компонент русской языковой картины мира (далее РЯКМ) и важный элемент для полноценного освоения того или иного языка. В процессе преподавания русского как иностранного на разных уровнях обучения, как на подготовительном курсе, так и на продвинутом уровне, зооморфизмы играют важную роль. В докладе рассматриваются разные аспекты использования зооморфизмов в преподавании РКИ в арабской аудитории, в том числе обсуждается вопрос представления социально-культурного и лексикографического компонента значения фразеологической единицы. Зооморфизм как компонент РЯКМ служит идеальным средством для формирования социокультурной компетенции арабских учащихся. Зооморфные единицы дают обучающимся русскому языку возможность понимать ментальный смысл лексических единиц изучаемого языка и позволяет им предпринимать сопоставительный анализ, что способствует освоению русского языка (например, различные и похожие представления зооморфных единиц свинья, баран, корова и т.п.), и в перспективе способствует возникновению эффективного диалога между представителями разных культур на международном уровне [Игнатьева, 2009, с. 304]. Особое внимание в докладе уделяется использованию фразеологизмов с компонентами зоонимами в процессе преподавания РКИ, что помогает арабским обучающимся осваивать пословицы и поговорки, в целом относиться к зооморфным единицам легко. Сложным явлением для иностранцев является понимание семантического значения фразеологизмов, в то время как при изучении зооморфных единиц сложность постепенно уменьшается, потому что изучение зооморфных единицы часто сопровождается историко-культурным комментарием, раскрывающим происхождение и значение русского фразеологизма. Изучение зооморфизма в процессе преподавания русского языка приводит к усвоению фразеологизма, зоонима и ассоциативных слов к нему. В данном контексте ассоциативные словари (например, Русский ассоциативный словарь Ю. Н. Караулова) [РАС, 1994] обеспечивают богатый запас лексических единиц, который могут приобрести студенты. Литература 
 Игнатьева О. П. Роль коммуникативной компетенции в переосмыслении теории ошибки // Лингвокультурологические и лингвострановедческие аспекты теории и методики преподавания русского языка: матер. междунар. науч.-практ. конф. Тула, 2009. Корнилов О.А. Языковые картины мира как производные национальных менталитетов. 2-е изд., испр. и доп. - М.: ЧеРо, 2003, 349 с. Русский ассоциативный словарь. Книга 2. Обратный словарь: от реакции к стимулу. – М., 1994.

Проблема типов текста и участие языковых средств в их организации: лингвистический и методический аспекты

Тексты-эссе о личности ученого: содержание комментария в аспекте РКИ

Структурно-семантические и языковые особенности учебных и научных текстов, рассказывающих о деятельности ученых, получили достаточное отражение как в учебной литературе для иностранных учащихся, так и в лингвометодическом описании. Однако тексты в жанре эссе, посвященные личности какого-либо ученого, представляют собой более сложное речевое явление, что определяется их вариативной композицией, дополнительными смыслами, отражающими видение и интерпретацию личности ученого с позиции пишущего. Понимание такого текста учащимися-иностранцами может быть затруднено или искажено и требует включения в учебную работу соответствующего комментария. Комментарий как вторичное текстовое образование «выполняет функции разъяснения, подтверждения, уточнения и критической оценки информации, которая содержится в исходном тексте» (В.И.Карасик. Языковая кристаллизация смысла. М.: Гнозис, 2010. С.237). Традиционно объектом комментария, сопровождающего текст, в обучении РКИ являются лексические и лексико-грамматические явления, потенциально незнакомые учащимся, что позволяет снять трудности в понимании содержания. Также принятый при работе с текстом лингвокультурный комментарий восполняет возможные лакуны в фоновых знаниях и помогает более точному восприятию сообщения. Однако в случае текста-эссе необходим также комментарий, направляющий «смыслообразующее понимание» (В.И.Карасик). В фокусе такого вида комментария должны быть композиционные, ассоциативно-художественные, субъективно-оценочные средства, которые выражают авторское постижение личности какого-либо ученого (героя эссе). Важное место в содержании такого комментария занимают, в частности, интерпретационные глаголы и глагольные выражения, которые, по определению Ю.Д.Апресяна, «сами по себе не обозначают никакого конкретного действия или состояния, а служат лишь для какой-то интерпретации (квалификации) другого, вполне конкретного действия или состояния» (https://rjano.ruslang.ru/sites/default/files/articles/2004/1/2004-1_5-22.pdf). В качестве материала для наблюдений используются эссе из сборника Е.Г.Водолазкина «Дом и остров или Инструмент языка. О людях и словах» (М.: АСТ: Редакция Елены Шубиной, 2015.- 384 с.) и публикации из книги Марии Бурас «Лингвисты, пришедшие с холода» (М.: Редакция Елены Шубиной, 2021.- 416 с. ).

Жанровая рамка как основа интерпретации текста рассказа (на примере антиутопического рассказа)

Антиутопический рассказ; интерпретация текста; жанровая рамка; РКИ.

Интерпретация текста (в том числе художественного) в иностранной аудитории не может не опираться на жанровую рамку. Жанровая рамка, т.е. информация «о самом коммуникативном акте, в результате которого сообщение родилось на свет, в первую очередь о социальной роли, принятой адресантом, и о роли, отводимой им адресату, о статусе адресанта, а также о прочих параметрах ситуативной рамки, не известных или недостаточно известных адресату» (Долинин 2010: 75), помогает интерпретировать смысл текста. Рассмотрим данное условие интерпретации текста на примере антиутопического рассказа Алисы Ганиевой «Министерство благополучия» из коллективного сборника «Время вышло. Современная русская антиутопия» (М.,2022). В предтекстовых комментариях необходимо дать информацию о жанре утопии и антиутопии, которые невозможно рассматривать в отдельности. Цель антиутопического рассказа – спор с утопией, изображение общества, претендующего на совершенство, с ценностно-негативной стороны (Шевель, 2011). О.В. Хорохордина дает следующее определение жанра антиутопии: это «сатирический жанр художественной литературы, где некий признаваемый героями произведения идеальным миропорядок (…) изображается с позиций негативной авторской оценки, в чем воплощается авторский замысел заставить читателя задуматься о том, как следует действовать уже сегодня, чтобы избежать изображенного в антиутопии результата развития современного общества» (Хорохордина 2016: 75). С учетом цели антиутопического рассказа необходимо вычленить из текста содержательно-фактуальную информацию об «идеальном» миропорядке. В рассказе Гиниевой он полностью регулируется Министерством счастья и благополучия (Минблагом) через социальные сети, где полагается ежедневно выходить в обязательные госрегулируемые домашние стримы, выполнять пуш-ап-указания от Минблага – выкладывать в сториз тематические фотографии и посты. Наблюдение над развитием второй темы – состоянием и настроением героя, которые входят вразрез с установкой Минблага презентовать миру хорошее настроение и довольство жизнью – позволяет усомниться в идеальности изображаемого миропорядка и выводит на авторское отношение к такому миру. Доведении до абсурда ситуации самовыражения, принятого сегодня в социальных сетях у пользователей, помогает читателям осознать опасность современных тенденций развития социума. Литература Долинин К.А. Интерпретация текста: Французский язык: Учебное пособие. Изд. 4-е.М.: КомКнига, 2010. 304 с. Хорохордина О. В. Дискурсивные приемы импликации инструктивных компонентов в жанре антиутопии // Филологический класс, 4(46)/2016. С.74- 79. Шевель Е. А. Утопия и антиутопия в литературном процессе XX в.: когнитивный потенциал // Гуманитарные исследования, №4, 2011. С. 267-273.

Ключевые слова: текст, лингвистический комментарий, синтаксическая модель, текстовая модель

Как правило, работа над текстом в иностранной аудитории подразумевает два уровня: 1) текст является инструментом для обучения языку (подробнее Дмитриева, 2019), 2) текст обретает самоценность и становится основой для приобщения инофонов к русской литературе (Миксюк, 2019). 
Цель комментария к тексту, который мы предполагаем использовать на уроке - обеспечить его понимание на вербально-семантическом, когнитивном и прагматическом уровне (Потемкина, 2015:95). Принято выделять библиографический, историко-литературный, реальный и лингвистический комментарий, при этом единицами лингвистического комментария, как указывает Е.В.Потемкина после серьезного обзора научной литературы, являются архаизмы, диалектизмы, авторские окказионализмы, трудные для понимания слова, трудные для перевода слова, словарь местных слов, словарь иностранных слов и список сокращений (Потемкина, 2015:104-105). Представляется, что для реализации поставленных целей необходимо расширить перечень единиц лингвистического комментария. 
Перечисленные выше единицы дают представление о лексико-семантическом уровне языка и текста, кроме этого важны грамматико-синтаксический уровень и собственно текстовый уровень языка и текста. 
 Анализируя современную притчу как текст-аргументацию, мы представим пример возможного лингвистического комментария к учебному тексту. В качестве материала используется фрагмент авторской программы Б.Гребенщикова «Аэростат» на Радио России (https://www.radiorus.ru/brand/57083/episodes). 

 Дмитриева Д. Д. Учебный текст как средство обучения всем видам речевой деятельности на занятиях по русскому языку как иностранному //Карельский научный журнал. 2019. Т. 8. № 1(26). Код доступа: https://cyberleninka.ru/article/n/uchebnyy-tekst-kak-sredstvo-obucheniya-vsem-vidam-rechevoy-deyatelnosti-na-zanyatiyah-po-russkomu-yazyku-kak-inostrannomu (дата обращения 08.01.2022) 
Миксюк Р.В. Художественный текст на уроках русского языка как иностранного //Высшее техническое образование. 2019. Том 3, № 1. Код доступа: https://cyberleninka.ru/article/n/hudozhestvennyy-tekst-na-urokah-russkogo-yazyka-kak-inostrannogo (дата обращения 08.01.2022)
 Потемкина Е.В. Комментированное чтение художественного текста в иностранной аудитории как метод формирования билингвальной личности. Диссертация к.пед.н. М., 2015. Код доступа: https://www.philol.msu.ru/~ref/2015/2015_PotiomkinaEV_diss_13.00.02_79.pdf (дата обращения 08.01.2022)

abstract, аннотация, типология жанра, межкультурное профессиональное общение

Признание мировым учёным сообществом английского языка в качестве lingua franca ведет к интернационализации письменного и устного научного общения, которое приобретает в межкультурной коммуникации особый статус и базируется на общих профессиональных знаниях и представлениях, не связанных с национальным языком и культурой. Тем самым этот вид коммуникации не должен приводить к профессиональному непониманию.
В то же время в мировом научном общении несмотря на тенденцию к интернационализации порождаются тексты (часто неосознанно), типологически построенные по законам жанра, принятого в конкретной национальной речевой культуре. Этот факт свидетельствует как о том, что рано говорить о полной интернационализации научной коммуникации, так и о том, что не следует забывать о положениях контрастивной риторики, касающихся процессов текстопорождения и текстовосприятия с позиций именно национальной традиции и национального обучения и высказанных ещё в 60-80-е годы ХХ века такими исследователями, как R.Kaplan и M.Clyne. 
В отечественной стилистике и культуре речи типология научного текста детально описана и проработана. Ядерными научными жанрами считаются: научная статья, монография, диссертация (Купина, Матвеева 2013: 144). Жанр аннотации, хотя и не является ядерным, неоднократно описан с точки зрения содержания и структуры. В то же время процесс интернационализации научного общения позволяет рассматривать типологические характеристики этого жанра в сопоставлении с lingua francа. На языке lingua franca текст, предваряющий научную статью в научном журнале и композиционно включенный в научную статью, служит инструментом успеха данной публикации и носит название abstract. Как показывает сопоставление, классическое определение аннотации в российской стилистике отличается от жанра abstract, который неотделим от публикации в научном журнале и содержит пять структурных компонентов, связанных с различными речевыми действиями (moves) (по Hyland (2000, 67): Introduction, Purpose, Method, Product und Conclusion. Количество компонентов может быть меньше (об этом подробнее в докладе). 
Таким образом, параллельное существование жанра в рамках своей и международной научной традиции требует особого методологического подхода. Само название жанра аннотации должно быть либо более строго дифференцировано, либо отделено от такого жанра как abstract. Это позволит по-новому подойти к обучению научной коммуникации, к интерпретации жанра в иностранной аудитории с учетом данных этнометодики и типологии текста. 
Hyland, K. (2000). Disciplinary Discourses: Social Interactions in Academic Writing. London: Longman
Купина Н.А. Стилистика современного русского языка: учебник для бакалавров / Н.А. Купина, Т.В. Матвеева. – М.: Издательство Юрайт, 2013.

Типы языковых значений как базовая категория при анализе речевой композиции текста

Функциональные типы речи; типы языковых значений; речевая композиция текста; речевая форма; социальное-пространство-время; хронотоп.

Анализируя речевую композицию каждого конкретного текста, представляющую собой последовательность речевых форм, мы в качестве составляющих её элементов выделяем не просто описание, повествование или рассуждение, а совершенно конкретные их разновидности. Специфика таких речевых форм определяется прежде всего типом языковых значений, которые формируют содержание речевой формы, её смысл. Мир, окружающий автора, предстаёт в тексте в нескольких семантических ипостасях (мы имеем в виду здесь работы по семантике Н.Д. Арутюновой). Прежде всего автору дан чувственно воспринимаемый мир, мир видимый, слышимый, обоняемый, осязаемый. В тексте этот мир представлен на основе значений идентифицирующего типа, носителем которого является идентифицирующая лексика. Мы говорим в этом случае о изображении мира, которое создаётся описательными и повествовательными речевыми формами. Рассуждение при изображении этого мира использовано быть не может, поскольку существование предметов как материальных образований, как вещей, определяется пространственно-временными координатами, но не логическими отношениями. Вторая семантическая ипостась представленного в тексте мира – мир событий, то, что так или иначе мыслится вписанным в нашу жизнь. Семантика событийного типа представлена предложениями с выраженным авторским личностным началом. На основе событийной семантики формируются отдельные разновидности как описания и повествования, так и рассуждения (практическое рассуждение). Чувственно воспринимаемый мир и мир событий публицистического текста привязаны к конкретным координатам социального пространства-времени, в виртуальном мире художественного произведения они определены в аспекте категории хронотопа. Третья семантическая ипостась представленного в тексте мира – мир фактов, мир информации. Семантика факта наиболее явно представлена простыми предложениями, максимально лишёнными средств выражения личностного начала. Мир информации упорядочен на основе различного рода отношений между его компонентами (отношения детализации, уточнения, перечислительные, обусловленности и др.). Хотя мир информации, фактов сообщает нам сведения о мире событий, сами его элементы не упорядочиваются на основе пространственно-временных отношений. Именно поэтому М.П. Брандес вводит в научный оборот такую речевую форму, как информационное сообщение. Об описании и повествовании здесь можно говорить лишь с большой долей условности. Мир абстрактного, отвлечённого знания в научном тексте формируется на основе законов формальной логики и существует вне пространственно-временных отношений. Описание в таком тексте не является описанием в том смысле, в каком оно является описанием в художественной речи.

Категория временной локализованности как модельное свойство функционально-смыслового типа речи «повествование»

категория временной локализованности; функционально-смысловые типы речи; повествование.

Актуальность проблемы типологии текстов связана со сменой научных парадигм: понимание языка «как текста» становится одной из ключевых проблем, «которые определяют дальнейшее развитие лингвистики» [1: 9]. 
Предметом исследования стала специфика категории временной локализованности в условиях функционально-смыслового типа речи повествование. Повествование опирается на мыслительные процессы, отражающие диахронную связь между явлениями объективного мира [2: 23]. Наблюдения над речевым материалом показали, что повествовательные тексты строятся на основе структурно-семантической модели, обладающей определенными регулярно воспроизводимыми свойствами. 
Категория временной локализованности, передающая соотнесенность содержания высказывания с действительностью, трактуется как «единство противопоставленных друг другу значений: 1) конкретности, определенности местоположения действия и ситуации в однонаправленном течении времени…; 2) неконкретности, то есть неограниченной повторяемости, обычности (узуальности) или временной обобщенности (“вневременности”, “всевременности”)» [3: 210]. Таким образом, противопоставляются три значения: конкретности, узуальности, вневременности. 
Результатами исследования стали следующие положения: временная локализованность определяется как модельное свойство повествования, реализующееся в двух его разновидностях. 
 Визуальное повествование сообщает о конкретных диахронных действиях, каждое из которых точно локализовано на временной оси, что предполагает возможность их наблюдения. В художественном тексте визуальное повествование актуализирует расчлененные действия, движущие сюжетную линию произведения, для этого используются глаголы сов. вида с аористическим значением, темпоральные обстоятельства (потом, затем). 
Узуальное повествование сообщает о диахронных действиях, периодически повторяющихся с определенной эпизодичностью в пределах обозначенного автором периода времени. Используются глагольные формы несов.вида; темпоральные обстоятельства, обозначающие продолжительный период жизни, исключающий непосредственное наблюдение (в детстве, в студенческие годы); степень регулярности действий может быть не эксплицирована. 
 Третье значение анализируемой семантической категории – временная обобщенность (“вневременность”) – не типично для повествования; напротив, оно является модельным свойством описания-характеристики. 
1.Плунгян В.А. Лингвистика в XX веке: проблемы, перспективы, точки роста// Слово.ру: балтийский акцент. 2018. Т. 9. №1. 
 2.Нечаева О.А. Функционально-смысловые типы речи. Улан-Удэ, 1974. 
 3.Бондарко А.В. Временная локализованность// Теория функциональной грамматики. Введение. Аспектуальность. Временная локализованность. Таксис. Л., 1987.

Устный публицистический текст: лингвометодическая интерпретация (в аспекте РКИ)

Устные публицистические тексты с полным правом привлекаются в учебных целях при обучении иностранных учащихся русскому языку. В Государственном образовательном стандарте по русскому языку как иностранному для Третьего уровня общего владения предъявляются требования осуществлять речевое общение в устной форме в рамках ряда тем, которые особенно ярко представлены в различных популярных ток-шоу при обсуждении актуальных для жизни России событий. Используя на уроке такие тексты, преподаватель преследует цель не только совершенствования аудитивных умений, но и сообщения важной страноведческой информации. Успешной методической интерпретации таких текстов предшествует их рассмотрение как лингвистических феноменов. Такие тексты, как правило, внешне похожие на монологи, на самом деле представляют собой развернутые реплики диалога, инкорпорированные в большой общий диалог/полилог. Это тот случай, когда «реплики превращаются в логически развернутые рассуждения, полемически заостряются, разрастаются в адресованные собеседнику монологи, а весь диалог становится системой диалогически соотнесенных и сопоставленных монологов» (Еремина Л.И. Диалогизация как способ построения публицистического текста//Стилистика русского языка. Жанрово-коммуникативный аспект стилистики текста. М., 1987). Важную роль при этом играет личность говорящего. В целом ряде случаев высказывания принадлежат уважаемым, известным, патриотически настроенным людям. К ним, без сомнения, относится признанный кинорежиссер Карен Шахназаров. Его выступления особенно интересны тем, что это всегда смелый и нестандартный взгляд Артиста. Несмотря на очевидную спонтанность и эмоциональность высказывания и вытекающие из нее некоторые незначительные речевые сбои (на Третьем уровне они не должны мешать восприятию и пониманию звучащего текста учащимися), автор речи всегда точно ведёт линию своей основной идеи. Продуцируемый текст становится дважды идеологическим: как с точки зрения содержания, так и с точки зрения выбора формы изложения (рассуждение). Из трех важнейших функций рассуждения: информирования, побуждения и аргументирования – именно макро-интенция побуждения оппонентов к принятию определённой точки зрения становится текстообразующей. Значительное количество ярких эмоциональных оценок, с точки зрения автора текста, оказывается недостаточным, что приводит к необходимости использования повествовательных вставок-примеров из личной жизни. Именно они функционируют в тексте как убедительные аргументы, но требуют расшифровки, которая должна стать отдельной задачей для слушателей-инофонов. Подчёркнутая перволичность в построении высказывания Мне очень понравилось; Я должен сказать; Я вспоминаю; Я бы хотел сказать и т.д. становится скрепой всего текста.

Трудности построения монолога-пересказа на неродном языке: лексический аспект

Пересказ; русский язык как иностранный; первичный текст; вторичный текст; эндоединицы; эзоединицы.

В фокусе настоящего исследования находится пересказ как специфический жанр устной спонтанной речи. При пересказе говорящий строит самостоятельное монологическое высказывание, при этом он вынужден отталкиваться от первичного текста, оценивая набор языковых средств и выражаемую ими информацию с точки зрения их значимости для передачи содержания текста. При пересказе текста на неродном языке на естественные трудности построения монолога-репродуктива накладывается ещё один фактор – адекватное понимание первичного текста, знание его лексики и использованных грамматических структур. В настоящем исследовании рассматриваются те лексические трудности, с которыми сталкиваются говорящие при пересказе сюжетных и несюжетных текстов, и то, как они преодолевают эти трудности.
Материалом для анализа стали пересказы текстов на русском языке, записанные от информантов-китайцев, источник материала – звуковой корпус русского языка «Сбалансированная аннотированная текстотека». Всего проанализировано 10 текстов-пересказов сюжетного рассказа М. Зощенко «Рубашка фантази» и 10 – несюжетного отрывка из повести В. Г. Короленко «Слепой музыкант». Информантами были 10 студентов-филологов петербургских вузов, с уровнем владения русским языком B2 и C1, что вполне достаточно для понимания первичных текстов.
Лексические единицы, выявленные в пересказах, были разделены на несколько групп. В первую группу вошли эндоединицы, т. е. слова или словосочетания, перенесённые без изменений из первичного текста. Их можно считать ключевыми словами, например, номинация героев (прачка, слепой), лексемы, относящиеся к теме (рубаха, вечеринка, чистоплотный). В пересказах несюжетного текста это еще и номинация деталей пейзажа (солнце, река, облачка, льдины, лес).
Во вторую группу вошли единицы, появившиеся в пересказах в результате синонимических замен. Так, глагол заскочил (отсутствующий в лексическом минимуме для C1) трансформируется в пошёл, побежал, сходил, заходил, глагол предстояла заменяется на будет, а разговорное напялил – на литературное надел.
Третья группа объединяет единицы, появившиеся в результате ассоциативных замен. Можно предположить, что такие замены возникают из-за незнания инофоном конкретной лексемы. Так, устаревшее слово прачка трансформируется в бабушку или служащего магазина, а клубы фимиама превращаются в мистику.
Отдельную группу составили единицы первичных текстов, вообще не нашедшие отражения в пересказах: устаревшие (давеча, двугривенный), просторечные (морда, голубушка, мать честная) или малоупотребительные (манжетки, фантази).
Анализ лексических единиц пересказов на неродном языке позволяет выявить механизмы трансформации первичного текста во вторичный и проследить особенности работы говорящих с текстами разных типов.

Особенности реализации нарратива и рефлексива в рассказе В. Г. Распутина «Видение»

Текст-объяснение, нарратив, рефлексив, мифологизированная семантика языковых единиц

Рассказ В. Г. Распутина «Видение», выдающийся образец русской лирико-философской прозы конца XX века, уже заголовком указывает одновременно на своё содержательное и жанровое своеобразие. Экспозиционный компонент рассказа сообщает о тревожащем по ночам повествователя-писателя звуке, загадочность которого вызывает мысли о завершении земного существования («Что это? – или меня уже зовут?»), подталкивающие к самооценке в преддверии грядущих изменений («глаза мои всё чаще обращаются вовнутрь, чтобы различить прощальный пейзаж») и к попытке представить своё бытие по окончании земной жизни («что дальше?»). Направляемое этими вопросами, писательское сознание повествователя вместо прямых ответов порождает видения, в которые он сам включён как перемещающийся между мирами персонаж, их созерцатель и интерпретатор. Содержание рассказа определяет его речевую организацию, которая строится по индуктивной модели объяснения (И.М.Вознесенская) в сопряжении двух типов речевых компонентов: нарратива, включающего преимущественно описания являющихся повествователю в видениях пейзажей и интерьеров, и рефлексива, отражающего его попытки их интерпретации, поскольку видения образны и символичны. Так, в видениях интерьер некоей комнаты и пейзаж за её окном полны реалий, обозначающих границы миров и переходы между ними: дверь, окно, дорога, мост, река, - что способствует формированию образа междумирия; а, например, описание увядания осеннего леса становится метафорической интерпретацией старости человека и воплощением представления о его смерти как растворении в природе. Приведённые примеры показывают, что в рассказе в результате сопряжения общеязыковых значений слов и бытующих в русской культуре мифологических представлений об обозначаемых ими реалиях формируется контекстуальная, приспособленная для выражения авторского миропонимания семантика лексических единиц. Не менее важную роль в выражении авторских смыслов играет и грамматическая семантика. Так, преобладание в рассказе глаголов настоящего времени обусловлено изображаемой ситуацией: «Это не комната воспоминаний; да и я словно бы лишён возможности оглядываться назад». При этом разные значения настоящего времени глагола позволяют передать повторяемость изображаемых ситуаций и одновременно включить читателя в их непосредственное наблюдение в репродуктивных высказываниях или приобщить его к выводным умозаключениям повествователя в генеритивных высказываниях («в эту пору, когда сезонное отмирает, рождается что-то вечное, властное, судное»). Значимость типов предложения в формировании художественных смыслов проявляется, например, в том, что вопросительные предложения в тексте направляют мысль автора, а, завершая рассказ, указывают на невозможность найти окончательные ответы на вопросы о бытии за пределами земной жизни.

художественная литература современности, воспоминания и размышления о прошлом.

В произведениях современной литературы, обращённых к настоящему, к повседневной жизни человека, не теряют своего значения события прошлого, их след в его сознании.В романе А. Дмитриева «Другой берег» (2020) эта тема, присутствует как одна из ведущих в формировании художественного повествования. В русском языке обращение в сознании человека к прошлому представлено двумя глагольными конструкциями: вспоминать прошлое – возобновить в памяти прошлое (МАС, Т.1, с.234) и размышлять о прошлом – предаваться мыслям о прошлом (МАС, Т.3, с.618). Будучи близкими по значению, они различаются характером ментального действия, вторая конструкция очевидно указывает на углублённое его протекание. Эти значения чётко выявляется и в романе А. Дмитриева «Другой берег», Роман начинается и кончается воспоминаниями героя-повествователя о событиях, как изменивших его жизнь, так и оставивших в ней глубокий след. В интродуктивном компоненте герой, в прошлом школьный учитель, занятый выполнением малярных работ, случайно встречается с успешным предпринимателем – недавним профессором. Знакомство начинается и продолжается многодневным разговором: На разговор с ним я не напрашивался, но Авель… заговорил со мной сам, о пустом, не помню… Я отвечал ему неважным чем-то, но разговор наш был продолжен и на следующий день, и на другой, и длился все пять дней… В языковом отношении разговор наполнен метавключениями, позволяющими читателю представить характер людей и почувствовать интерес к событиям их жизни. Конец романа снова повествует о прошлом героя, о его любви, которую он пронёс через всю жизнь: Я не люблю, когда со мною говорят о любви. Потому что в ней все дело. Я это понял, когда понял, что вторая моя жизнь заканчивается, а еще я понял: не бывает первой-второй жизни. Жизнь у меня была одна, и я ее проиграл. Если воспоминания в начале романа, как бы тяжелы они ни были, могут быть смягчены дружеским участием, то память о совершённой ошибке такой разрядки не получает. Она теряет временной характер. Стилистически этот компонент текста становится гимном любви с использованием повтора, пронизывающего весь текст: Моя любовь. Это о ней я помнил втайне от себя, когда роптал на Бога, сидя в траве за колокольней <…> Единственная моя любовь. Что приводит к поиску объяснения разрыва: Это был страх огромной, небывалой в моей жизни перемены участи. Итак, роман о жизни человека сегодня оказывается представляющим важные экзистенциальные проблемы, связанные с размышлениями о прошлом., которое пока не покидает человека. Литература Дмитриев А.В. «Другой берег» / Знамя, 2020, № 11. [Электронный ресурс].- Режим доступа: [https://magazines.gorky.media/znamia/2020/11] ( Дата обращения 03.01.2022).

Специфические функции в художественном тексте изъяснительных конструкций разного типа при контактном расположении

Русский язык; художественный текст; синтаксис; изъяснительные конструкции; парадигма.

В докладе рассматриваются особенности использования в художественном тексте изъяснительности, связанной со способами речевого представления информации об интеллектуальной и психической жизни личности: речи, мысли, восприятия, эмоциях, волеизъявлении, оценки, бытия. Изъяснительные конструкции понимаются широко, как смысловые модус-диктумные структуры, реализующаяся в речи синтаксическими образованиями различной природы: сложноподчиненными изъяснительными, бессоюзно-изъяснительными предложениями, предложениями с вводно-модальным компонентом, некоторыми местоименно-соотносительными, прежде всего вмещающими, предложениями, простыми предложениями, содержащими пропозициональные словосочетания; свободными синтаксемами-делиберативами. Выбор средств при неоднократной экспликации изъяснительности в поэтическом тексте существенно зависит от расположения конструкций относительно друг друга в пространстве текста, прежде всего: а) контактного, б) дистантного. При дистантном расположении повтор одной и той же модели подчиняется общим закономерностям текстообразования, чаще всего будет восприниматься нейтрально. В случае контактного расположения на выбор и последовательность представления моделей-синтаксических синонимов оказывает влияние а) текстовая позиция (употребление в сильной позиции текста: заголовок, абсолютное начало и конец текста, текстового фрагмента, ССЦ, в поэтическом тексте – строфы); б) характерность / нехарактерность изъяснительной структуры для данной позиции. Наибольший интерес представляет такое сопряжение нескольких изъяснительных структур, которое связанно с выдвижением синтаксической семантики, свойственной той или другой структуре: коммуникативно обусловленное выделение в структуре текста, наряду с экспрессивной, может быть основой реализации таких текстовых функций, как 1) композиционная, 2) метатекстовая, 3) текстоообразующая.

Лексические средства передачи эмоции страх в пьесе «Ревизор» Н.В. Гоголя и их китайские аналоги

эмоция; страх; лексические средства; китайская лингвокультура; Ревизор

Лингвистика последних десятилетий активно разрабатывает вопросы актуализации эмоционального фактора в языке и речи. Во всех языковых системах существуют средства для передачи эмоций, и за каждым из них стоят существующие в данном социуме представления о характере эмоции, о причинах, ее вызывающих, ее месте в ряду других эмоций и т.д. Поэтому нам представляется интересным проанализировать, с помощью каких лексических средств передается эмоция страх гоголевских героев в переводе «Ревизор» на китайский язык. Это связано с тем, что на основе анализа собраных нами материалов обнаружилось, что в группу страх входит большое количество единиц. Мы посчитали возможным разделить варианты перевода русских лексических средств передачи страха на китайский язык на три подгруппы: случаи эквивалентного перевода, частично-эквивалентного и абсолютное отсутствие совпадения, т.е. неэквивалентный перевод.Стоит отметить, что для передачи эмоции страх в пьесе «Ревизор» Н.В. Гоголь использует и языковые средства непосредственного выражения данной эмоции, что отличается от особенностей языковых средств передачи этой эмоции в его повестях.В ходе анализа языковых единиц передачи эмоции страх в данной пьесе было установлено, что в большинстве случаев при переводе языковых средств передачи страха переводчик использует эквивалентные средства. Среди них выделяются дословные переводы, а изменение порядка слов связано с определенными требованиями синтаксиса китайского языка. Детальное рассмотрение эмоции страх на фоне перевода на китайский язык позволяет говорить о том, что по сравнению с русским текстом в китайском переводе степень проявления и выражения данной эмоции заметно интенсивнее, что отражается в использовании китайских лексем, подчеркивающих неконтролируемость эмоции (например, при переводе «И руки дрожат, и все помутилось» китайский переводчик использует 手不由自主地就抖索起来，一切都乱套了, буквально- И руки невольно начали дрожать, и всё полная неразбериха). Неэвивалентные переводы, на наш взгляд, явно связаны с китайскими постулатами и принципами традиционного поведения китайцев. Например, «Господи Боже! не знаю, где сижу. Точно горячие угли под тобою» - 像热锅上的蚂蚁 (словно муравьи, попавшие на горячую сковороду). Пословица 热锅上的蚂蚁 значит муравьи, попавшие на горячую сковороду, с его помощью переводчик выражает свою иронию и отрицательную оценку поведения героя. В китайском древнем произведении написано: «Надо мириться с чрезвычайными событиями, как с обычным делом» [Юэянь].Литература:1. Чжан Хун Лексико-тематическое представление внешнего облика человека в современном русском языке в сопоставлении с китайским: функционально-семантический аспект ( на фоне китайского языка)- СПб. :Филологический аспект СпбГУ, 2007. -171 с.2. 《越谚·附论·论堕贫》（简体字本），清·范寅，(«Юэянь», Династия Цин)3. 果戈里《死魂灵，钦差大臣》译：江小沫

Проза поэта: лингвистический аспект (на материале И. Бродский "Набережная Неисцелимых")

Проза поэта как особое явление в рамках художественного текста давно привлекает к себе внимание. Р.О. Якобсон посвятил специальное исследование прозы Б. Пастернака. Наблюдение за прозаическими текстами поэта привели автора к выводу об особой роли метонимии, к которой прибегает Пастернак в качестве основного изобразительного средства, что характерно и для его поэтических произведений. Свои подходы искали и другие исследователи, наблюдая за разными средствами языкового представления в поэзии и прозе близкой по смыслу информации.
Сам Бродский посвятил этой теме статью "Поэт и проза", в которой рассматривает прозу М.И. Цветаевой и приходит к выводу, что "едва ли поэзия на самом деле потеряла: если она утратила в форме, то осталась верной себе в смысле энергии и сути, т.е. сохранила своё вещество" (Бродский 1979). 
Мы сделали попытку провести анализ одного из самых известных художественных очерков И Бродского "Набережная Неисцелимых", посвящённого Венеции, занимавшей в его творчестве особое место.
Свой анализ мы начинаем с интродукции, начальной части текста и обнаруживаем тип композиции, характерный, в соответствии с указанием Б.В. Томашевского, для поэтических текстов, основу которого составляет "одновременность или иная сменность внутренней причинной связанности излагаемого" (Томашевский 1999).
Итак, Венеция, январь, запах мёрзлых водорослей, ассоциации с чем-то очень близким и прекрасная женщина. И каждое из составляющих активно включает самого рассказчика: "стоило оглянуться, как можно было увидеть буквы: VENEZIA"; "в ноздри ударил запах мёрзлых водорослей"; "тут я увидел единственное человеческое существо, которое знал в этом городе"... И если поэзия, по словам Пастернака, это выражение своих чувств, мыслей и т.п. в стихах, то поэтический характер проанализируемого отрывка не вызывает сомнений.
Однако рассмотренный отрывок не лишён и композиционного качества, характерного для повествования - черт нарративной структуры, которая обычно служит ключом к пониманию дискурса (Плунгян 2008): приезд рассказчика в Венецию, ожидание встречи с человеком, который отвезёт его в отель и т.д. Есть основания утверждать, что перед нами контаминация двух типов повествования: идёт рассказ/нарратив о приезде в любимый город, на каждом шагу сопровождаемый присутствием рассказчика с его мыслями, чувствами, воспоминаниями.
Если продолжить последующее рассмотрение текста, то станет очевидной реализация общих принципов отмеченной композиции. Она, однако, дополняется введением поэтико-символических осложнений, подчёркивающих созерцательный характер изложения как основу размышлений.
На уровне композиции текста и организации её компонентов осуществляется интеграция обоих принципов построения текста/дискурса, отражая особый тип коммуникации, протекающий в диалоге двух форм словесности.

Итальянские включения как средство создания образа Италии в современном травелоге.

межкультурные и межъязыковые контакты, "итальянский текст" русской литературы, травелог, эго-текст, заимствование, итальянизм, техника иноязычного вкрапления, иконический знак, адаптация, функция,функционально-смысловые типы речи (ФСТР)

Путешествие, древнейшая форма изучения мира и человечества, в настоящий момент становится привычным опытом, пережить который могут многие. В связи со своей повседневностью оно постепенно утрачивает своё познавательное и эстетическое значение. В то же время жанр травелога и его основания дают представление об искусстве видеть жизнь, размышлять о ней. Когнитивная модель жанра, о которой говорят исследователи, предполагает наличие рассказчика-путешественника, который представляет единственный фокус изображения. Кроме того, характеризуют травелог как самостоятельный жанр и отличают его от романно-новеллистических форм и от публицистического отчета о путешествии такие особенности, как осознанный отказ от последовательного изложения фактов, отсутствие детализации, возможность игры с реалиями, понятиями и языком описываемой культуры. Композиция травелога, как правило, имеет рамки, заданные началом и концом поездки. Травелог - это особый тип эго-текста, в котором наблюдается интегративность автора и рассказчика, которые ведут диалог с читателем, являя собой единое целое. Травелогической смысловой доминантой выступает открытие, совершаемое как рассказчиком, так и читателем, который всюду следует за повествователем, наблюдая, чувствуя и осязая то же, что и он. Текстом, отвечающим жанровым характеристикам травелога, становится книга Д.М. Бавильского «Желание быть городом. Итальянский травелог эпохи Твиттера в шести частях и тридцати пяти городах», современного писателя, литературоведа и блогера. Италия в сознании русского читателя традиционно является столицей мирового культурного наследия, обладающей многовековой историей, полной драматических событий, а народ, живущий в итальянском мире, как правило, видится жизнерадостным и гостеприимным. Данному представлению способствовали тексты многих русских писателей и поэтов – К.Н. Батюшкова, Н.В. Гоголя, А.И. Герцена, Д.С. Мережковского, М. Горького и др., составляющие так называемый «итальянский текст» русской литературы, понятие, возникшее по аналогии с «петербургским текстом». Сформировать и представить образ Италии помогает итальянский язык, мелодичность и нежность которого отмечал ещё М.В. Ломоносов. В связи с этим разнообразные итальянские включения, являясь иконическими знаками, привлекаемыми в текст травелога в качестве изобразительных средств, претендуют на возможность их особого восприятия и играют важную роль в создании образа Италии. Включаясь в нарратив, итальянизмы обретают определенную функцию, которая варьируется в зависимости от функционально-смыслового типа речи (ФСТР), в котором используется единица другого языка. Именно функциям итальянских включений в разных ФСТР, представленных в травелоге Д.В. Бавильского, посвящён данный доклад.

Данная работа посвящена анализу коммуникативной структуры лирического произведения, а именно рассмотрению проблемы репрезентации адресанта в лирике М.Ю. Лермонтова. В большинстве лирических произведений адресант чаще всего эксплицирован в тексте формами личных местоимений. Он прямо заявляет о себе, своих желаниях, выражает свои эмоции, оценки, мнения и может быть отождествлен с реальным автором. Именно такого адресанта мы встречаем в стихотворениях «Родина», «Когда волнуется желтеющая нива…» и др. Нередко жанр стихотворения указывает на способы экспликации адресанта. Например, в стихотворениях-молитвах, стихотворениях-посланиях чаще всего «Я» говорящего явно выражено. В лирике М.Ю. Лермонтова можно встретить стихотворения, в которых адресант для выражения своего «Я» использует личное местоимение мы. Иногда мы используется с целью интимизации (такое мы характерно для любовной лирики поэта), иногда под "мы" понимается общество, в котором присутствует автор (такое "мы" есть в стихотворениях «Чаша жизни», «Дума» и др). В таких текстах лирический герой говорит о своем поколении, о некоем состоянии пустоты, пресыщенности жизни.В лирике М.Ю. Лермонтова адресант может быть выражен местоимением мы в обобщенном значении: мы – это не некая группа людей, общество, к которому относит себя лирический герой, а человечество вообще. Например, такое мы встречается в стихотворениях «Одиночество», «Земля и небо» и др. Обобщённость заключается в том, что это мы несёт в себе общезначимость, так как оно включает в себя и «я», и «ты», и «они». Не всегда представляется возможным четко провести грань между «я» собственным (когда адресант говорит мы о некой группе людей, к которой он принадлежит) и «Я» обобщенным. Зачастую непонятно, подразумевается ли под мы «мы с тобою» (а это выражение собственного Я ) или «мы, люди» (т.е. выражение обобщенного Я). В лирике часто встречаются примеры, когда адресант явно не выражен в тексте. В нарративе для таких текстов характерна аукториальная повествовательная ситуация с имплицитным неперсонифицированным повествователем. Подобного имплицитно представленного адресанта можно найти в стихотворении «Парус»,в котором главный художественный образ – парус – сопоставляется с лирическим субъектом. Отметим, что отсутствие эксплицитного «Я» характерно в основном для пейзажной и философской лирики поэта. Имплицитно представленный адресант в таких случаях является наблюдателем, мыслителем.

Изучение драматургической речи на занятиях по русскому языку как иностранному

Драматургический текст; устная речь; сценическая речь; невербальные компоненты коммуникации; двухголосое слово

Одной из главных задач при изучении русского языка как иностранного является нахождение студентами так называемой разговорной свободы, речевой раскрепощенности. Это состояние высокой коммуникативной готовности, которое предполагает спонтанный подбор слов, жестов и мимических проявлений, точную передачу смысла высказывания с помощью невербального выражения, корректное включение образного компонента в речь. Эффективным способом нахождения речевой свободы является театрализация. Это понятие традиционно рассматривается в двух аспектах: придание чему-то черт театрального искусства и представление чего-то в утрированных тонах. Важным представляется первое определение, так как оно выводит нас в область особой коммуникации, активизирующей речевые навыки. Драматургический текст (пьеса) существует исключительно для устного воплощения (спектакль на сцене). Этим обусловлены определенные качества, присущие драматургическому произведению, а именно диалоговый характер, активное включение в диалог персонажей авторских указаний на невербальную составляющую и в целом удобство произнесения текста. Кроме того, следует учитывать и тот факт, что свой вклад в формирование смысла произносимой фразы вносит актёр, её произносящий, и, хотя и косвенно, на смыл фразы оказывает влияние режиссёр. При подборе драматургического материала для освоения РКИ наиболее подходящими представляются произведения А.П. Чехова. Пьесы «Вишневый сад», «Чайка», «Три сестры», «Дядя Ваня» отличаются лексико-грамматической «простотой», монологическим характером диалогов, спонтанной сменой темы высказывания, частыми обрывами фраз, обилием пауз обдумывания. Это создает имитацию бытовой разговорной речи и требует от исполнителя нефорсированного, естественного звучания с обязательным осмысленным подключением невербального компонента. Активные занятия по развитию речевых навыков могут сопровождаться анализом сценической речи исполнителя. Подобно актерам, студенты в процессе освоения русской речи пробуют произносить одни и те же слова в пьесе с разной интонационной окраской, варьируя паузами, по-разному заполняя их междометиями или произносимыми про себя словами, фразами. Это возможно только при глубоком осознании смысла текста, а также при понимании ситуации, в которой герои пьесы произносят эти слова. При заполнении пауз студенты самостоятельно выстраивают «немой» вербальный ряд, обращенный как правило к себе, наподобие аппартных реплик, только произносимых не вслух, а про себя. При мысленном спонтанном говорении студенты могут совершать речевые ошибки, но в данном случае целью является отработка навыков свободного рождения русского слова, а также приучение студентов думать на русском языке.

Лукавство как черта речевого поведения в спортивном медийном дискурсе

Речевое поведение участников спортивного медийного дискурса обладает определенной спецификой. Коммуникативное пространство спорта наполнено смыслами движения, развития, соперничества, борьбы, оппозиции, сопротивления, конфликта, войны. Это, в свою очередь, порождает в медиа соответствующие речевые действия: обвинение, осуждение, критику, похвалу, поощрение, – и способствует реализации конкретных коммуникативных стратегий. Современный спорт тесно связан с политикой, и эта связь обнаруживается на уровне лингвостилистического анализа как отдельных медиатекстов, так и спортивного дискурса в целом. В рамках отношений «политика – спорт» можно рассматривать различные черты речевого поведения в спортивном медийном дискурсе, одной из которых является лукавство. Оно подразумевает определенный умысел со стороны говорящего и способствует достижению конкретных коммуникативных целей. Наибольший эффект проявление лукавства может иметь в речи влиятельных политиков, регулирующих сферу мирового спорта: как правило, они пользуются высокой степенью доверия со стороны массовой аудитории. Трансформация фразеологизма «Быстрее, выше, сильнее» (Citius, altius, fortius), инициатором которой в 2021 году, перед летними Олимпийскими играми, выступил президент Международного олимпийского комитета (МОК) Томас Бах, показывает возможности речевого воздействия на массовое сознание. В основе известного олимпийского девиза лежит семантика развития и соперничества, которая достигается благодаря простой форме сравнительной степени: «Быстрее, выше, сильнее». Данная грамматическая категория показывает различия в степени проявления того или иного качества и тем самым подчеркивает состязательный характер Олимпиады. По решению МОК девиз теперь звучит иначе: «Быстрее, выше, сильнее – вместе» (Citius, altius, fortius – communis). Устойчивое выражение впервые претерпело трансформацию в связи с общественно-политическими событиями в мире. Наречие «вместе» в трансформированном выражении выступает в качестве обобщающего слова и с точки зрения семантики приводит к нарушению формальной логики: первая часть высказывания предусматривает значение борьбы, вторая его нивелирует. Такое изменение фразеологизма придает ему двойственный смысл, что подтверждает проявление лукавства со стороны политиков. Новый девиз противоречит, например, таким событиям, как отстранение России от Олимпийских игр или отказ государств от подписания резолюции о перемирии на время Олимпиады. Девиз в новом звучании позволяет отвлечь внимание массовой аудитории от кризиса в мировом спорте, вызванного геополитическими конфликтами.

Начальный курс русского языка: новое в структурировании материала учебника

графическое представление материала; приложения к учебнику; азы теории; учебник; русский язык

Систематизированная лингвистическая информация должна служить базой для практики преподавания и составления учебников. Отработка практических навыков при овладении языком должна идти вкупе с координацией теоретических знаний. Предлагаемый нами новый подход к структурированию учебного материала в том, что теоретические знания суммированы для учащихся как в комплексе упражнений, так и в приложениях к учебнику. Материал представлен в упражнениях в десяти уроках – с активным тренингом грамматики и лексики и с выходом в коммуникацию и ситуации общения. Графическое разделение каждой страницы на две части помогает выделить приоритеты изучаемых явлений и в то же время показать перспективу, и это характерно для всех аспектов работы. Например, в правой части страницы напечатаны все личные местоимения, однако графически особо выделены лишь три, изучаемые на данном уроке. Определены и графически выделены в правом столбце также правила чтения и грамматические модели — обязательно с речевыми образцами, выделенными курсивом. Место, оставшееся свободным в правой части страницы, дает учащимся возможность делать персональные записи и комментарии. Приложения содержат теоретический и практический материал и снабжены соответствующими пометами. Так, лексический материал для активного овладения, разделенный в учебнике на сегменты по урокам, в приложениях 1 и 2 дан цельными списками, что позволяет студентам выделить активно изученные варианты и в то же время видеть персональную перспективу. В приложениях 3,4,5 и 6 суммированы азы теории для начального курса с выходом в типизированные речевые образцы: русская фонетика, мелодика и правила чтения; лексика в системе (антонимы, синонимы, гиперонимы); словообразование и морфемный анализ; практическая грамматика для начального этапа. Это материал для ознакомления, активного тренинга и выбора – на перспективу. В приложениях 7-10 представлены тексты — для выхода в стилистику и работы по видам речевой деятельности. Диалоги и тексты для аудирования записаны на CD. Предложенная система направлена на интенсификацию обучения и оправдала себя в практике работы.

Начальный курс устного последовательного перевода как часть курса практического русского языка как иностранного (обучение говорению)

Одной проблем при обучении русскому языку китайских учащихся является проблема интенсификации обучения. Частично ее можно решить, организовав программу обучения так, чтобы входящие в нее курсы взаимно дополняли друг друга. В последние годы в ряде вузов КНР для студентов-русистов непереводческих специальностей бакалавриата (3-й год обучения) с этой целью вводится курс устного последовательного перевода. Задача курса – улучшение качества практических навыков владения русским языком. При организации занятий по этой дисциплине возникает ряд проблем и задач, которые во многом схожи с проблемами и задачами основного курса практического русского языка. Особенностью обучения устному переводу китайских бакалавров-русистов 3-го года обучения является то, что оно начинается сразу после формирования навыков и умений речевой деятельности на базовом уровне, что отличает данный курс от аналогичного курса для студентов переводческих специальностей, у которых обучение устному переводу начинается после того, как студенты овладеют русским языком на продвинутом уровне. А это значит, что рассматриваемая дисциплина становится частью общего курса практического русского языка и встает в один ряд с другими дополнительными курсами. Для овладения навыками устного перевода на начальном этапе прежде всего необходимо развитие навыков аудирования и говорения, которые у китайских студентов-русистов после двух лет обучения сформированы хуже всего. Недостаточная их сформированность во многом определяется системой тестирования по русскому языку, принятой в китайских вузах. В конце 2-го года обучения студенты-русисты вузов КНР сдают единый экзамен (тест) по русскому языку четвертого уровня (ТРЯ-4), большая часть которого проводится в письменной форме, поэтому обучение языку во многом ориентировано на подготовку к этому экзамену. «Ввиду этого основные усилия преподавателей концентрируются на изучении лексики и грамматики, при этом не уделяется должного внимания формированию навыков и умений устной речи и организации активной речевой практики» (Гао Фэнлань, 2016, № 12: 44). При обучении говорению китайских студентов-русистов общие задачи курса устного перевода и основного курса практического русского языка - это формирование устойчивого активного словарного запаса, развитие оперативной памяти, перевод сформированных ранее грамматических навыков и умений на уровень собственно речевой коммуникации, развитие умения передавать один и тот же смысл различными языковыми средствами и т.п. В докладе на материале учебника «Начальный практический курс устного последовательного перевода» (Е.В.Ганапольская, Гу Хонфэй, Сюй Ци) показано, какие типы упражнений, применяемые в курсе устного перевода, могут быть использованы для обучения говорению в основном курсе практического русского языка, и

Построение эффективной модели обучения РКИ тюркоязычных студентов

РКИ; методика; обучение; модель обучения; подходы в обучении; методы обучения РКИ

Для создания эффективной модели обучения необходимо, во-первых, учитывать ряд факторов: текущий этап подготовки, индивидуальные особенности личности студента, национальный контингент группы обучающихся, особенности родного языка; во-вторых, выбирать методы и подходы в зависимости от желаемого результата; в-третьих, составить комбинацию методов для достижения цели и получения студентами языковых умений и навыков. В современной методической теории существует большое разнообразие методов и приёмов, составляющих психолого-педагогическую основу организации учебного процесса. Преподаватель в процессе оптимального выбора наиболее подходящих из них руководствуется рядом критериев. Дисциплина «Русский язык как иностранный» в высшей школе включает разные виды деятельности на занятиях, а также большой объём упражнений, выполнение которых направлено на глубокое освоение материала как грамматического, так и текстового. Самое важное, что необходимо отметить, это ключевая роль выбора методов и подходов, ориентированных на конкретную группу обучающихся. Не менее важна и этническая составляющая. В процессе обучения туркменских студентов в нашем вузе мы учитываем особенности родного языка. Туркменский язык относится к тюркской языковой семье, соответственно является агглютинативным, в котором «структура слова прозрачна, так как границы морфем отчётливы; на стыках морфем, как правило, не возникает значительных звуковых изменений, а возникающие связаны с явлением так называемого стяжения и носят единичный характер» [Успенский Б. А., "Структурная типология языков"]. Не менее важна и типичная для тюркских языков фонетическая система со свойственным ей противопоставлением переднеязычных согласных заднеязычным, а также особая типология слогов, обуславливающую относительную простоту дистрибутивных отношений фонем. Это необходимо учитывать на всех этапах занятий: начальном (сразу по завершении вводно-фонетического курса), основном и продвинутом. В процессе восприятия и продуцирования речи грамматика играет важнейшую роль – она организует речь. Принцип поэтапно-концентрической организации занятий. В данной системе занятий выделяются несколько относительно самостоятельных, но тесно между собой связанных этапов усвоения материала от целого (восприятия предложения, текста) к частному (его отдельных компонентов) и опять к целому, т. е. синтез – анализ – синтез. Чтобы перейти от знаний к речевым навыкам и формированию на их основе речевым умениям необходимо использовать коммуникативный метод. Главная задача коммуникативного метода – научить студентов участвовать в речевой деятельности. Таким образом, в современных мультикультурных условиях образовательные программы предъявляют приоритетное требование к знаниям и умениям выпускника университета – умение работать с текстом.

Лингводидактический потенциал интерактивной книги в обучении РКИ

Новые информационные технологии и современные реалии онлайн-образования требуют от преподавателей поиска более эффективных форм организации как учебного материала, так и непосредственно самого учебного процесса. Достаточно новой и еще полностью не освоенной является модель интерактивной книги – инструмента ресурса Н5р.org, позволяющего создавать электронные пособия для обучения иностранным языкам и, в частности, русскому языку как иностранному. Пособия могут включать разнообразный контент (тексты, видеоматериалы, учебные задания, контрольные упражнения, языковые тренажеры и т.п.), напоминая, с одной стороны, традиционный учебник, с другой стороны – используя все преимущества новых интернет-технологий: мультимедийность, интерактивность, информационную насыщенность. Интерактивная книга может быть ориентирована на формирование и развитие компетенций учащихся в определенном виде речевой деятельности или комплексное, взаимосвязанное развитие навыков и умений учащихся в рецептивных и продуктивных видах. В докладе предполагается рассмотреть лингводидактический потенциал интерактивной книги на примере книги «Проблемы будущего», созданной на платформе Н5р.org. Основу учебного материала составляют актуальные научно-популярные тексты и видеоматериалы, размещенные на сайте «Постнаука» ( 1) «Как остановить глобальное потепление»; 2) «Когда искусственный интеллект станет умнее человека?»; 3) «Как изменится потребление в будущем?»). Книга включает три модуля, каждый из которых содержит текст и интерактивное видео, а также систему заданий для работы с языковым материалом и тесты. Цель книги – развитие аудиовизуальных навыков, навыков чтения, расширение словарного запаса, как пассивного, так и активного. Для развития навыков говорения и письма предлагаются задания, которые не входят в интерактивную книгу, но для выполнения необходим лексико-грамматический материал, представленный в книге. Работа над книгой позволяет, на наш взгляд, значительно расширить словарный запас учащегося и усвоить типовые модели, необходимые для выражения собственного мнения по данным проблемам Интерактивная книга может быть использована в качестве пособия для самостоятельной работы студента и для аудиторной работы под руководством преподавателя.

О методике преподавания русского языка взрослым эритажным носителям

эритажники, билингвы, эритажный носитель, унаследованный язык, язык семейного наследия

Вопрос о методике преподавания русского языка взрослым эритажным носителям становится все актуальнее для образовательных учреждений в России. Так, например, в наших языковых школах Exlinguo в Петербурге и Новосибирске мы видим увеличение количества запросов на курсы русского языка от таких студентов. Под взрослыми «эритажными носителями» мы понимаем студентов старше 18 лет, выросших в русскоязычных семьях, но в иноязычной среде.
Основную часть таких студентов в нашей школе составляют дети русских эмигрантов, уехавших из России в 90-е годы. Русский для них – язык общения только внутри семьи, а родители в большинстве случаев специально не занимались поддержанием языка. Такие студенты имеют различный уровень владения русским языком: от практически нулевого до продвинутого и свободного на уровне разговора. Некоторые даже не знакомы с кириллическим алфавитом, не умеют читать и писать, либо пишут «на слух». В результате им становится интересно вернуть связь с корнями, выучить или улучшить русский язык как язык их семейного наследия.
Интерес к сохранению унаследованного языка, бесспорно, является очень важным, однако он несет и новые вызовы для преподавателей. Такие студенты, занимаясь в группе по стандартной методике РКИ, сильно выделяются на фоне студентов, изучающих русский как второй иностранный язык. Можно было бы предположить, что для эритажников подойдет методика школьного обучения русского как родного, однако такие учебные пособия написаны для детей школьного возраста, а следовательно, и сам материал, и уровень его подачи будут облегченными и «детскими». Кроме того, русский все-таки не является для них естественным языком общения во всех ситуациях их жизни.
В поисках материала для работы с эритажниками, мы провели обзор доступных пособий по русскому языку в России, выпущенных для билингвов и студентов с унаследованным языком: основной объем таких пособий предназначен для детей дошкольного и среднего школьного возраста (от 2-3 лет до 12-13 лет). Также нам встретились небольшое количество пособий для старшего школьного возраста – 16-18 лет. Но проблема всех этих пособий в контексте преподавания взрослым с унаследованным языком заключается в том, что подход и материалы учебников слишком простые и, возможно, даже скучные для взрослых, и не учитывают специфику работы со взрослыми людьми.
Конечно, в обучении эритажных студентов можно использовать книги для изучения алфавита, пособия для практики навыков письма, неадаптированную литературу и различные сборники грамматических упражнений. Однако, на наш взгляд, следует констатировать лакуну в отечественной методике РКИ по обучению эритажников, что выражается в том числе и в отсутствии пособий для работы с этой категорией обучающихся.

Языковая личность; национальный менталитет; этнопсихолингвистический портрет; иероглифика;мнемическая способность; культурно-языковое пространство; когнитивный стиль.

В последние годы научно-методическая мысль исследователей нацелена на выявление и определение этнотипа китайского учащегося. Это является методически оправданным, учет национальных особенностей учащихся позволяет повысить эффективность процесса обучения языку. Исследователи относят китайских студентов к людям с сильным доминированием правого полушария головного мозга, что объясняет специфику когнитивного стиля: у них индуктивное мышление; установление связей происходит не от слова к слову, а от образа к слову, главную роль при этом играет наглядность. При обучении китайских студентов русскому языку формируется билингвальная языковая личность, которая способна функционировать, коммуницировать в русском социальном и культурном окружении. Вот почему для педагога русского языка как иностранного особенно важно изучить китайскую языковую личность как носителя национальных ценностей, этики и культуры. Отличительной и важной чертой поведения в китайском обществе является старательность в плане «сохранения лица», т. е. репутации, поэтому китайского учащегося лучше не критиковать в присутствии других учащихся. Язык – самый важный источник понимания специфики мышления и мировоззрения китайских студентов. Иероглифика положила фундаментконкретно-символическому мышлению китайцев. Китайский иероглиф – слово-графема, обозначающая только смысл, это представитель особого мышления, мышления образами и ситуациями, поэтому при обучении слушатель воспринимает не форму, а семантику, образ слова. Китайские студенты не умеют отвечать на элементарные вопросы преподавателя, так как не приучены к анализу поданного материала, к пересказам, они способны только выучить тексты наизусть, но не приучены к рассуждениям, обсуждениям, импровизации, не умеют строить логические цепочки и ассоциации. На этапе «вхождения» в русское культурно-языковое пространство следует использовать китайский когнитивный стиль усвоения учебного материла и учитывать национально-ориентированную систему обучения. Важно отметить, что в процессе обучения китайцев нужно обращать внимание на некоммуникативный тип их поведения. Для китайских слушателей предпочтительнее чтение и письмо всем остальным видам речевой деятельности. Коммуникативная практика становится эффективной только после многочисленных тренировочных упражнений. Прохождение учебной темы должно сопровождаться визуализацией. Китайские студенты предпочитают в учебном процессе спокойное занятие, что позволяет им обдумывать новую информацию. Обязательным условием является регулярная проверка преподавателем домашнего задания. Итак, перед тем, как входить в китайскую аудиторию, нужно знать национальные особенности слушателей.

Особенности учебного поведения китайских учащихся на занятиях  в иностранных вузах

По данным Министерства Науки и Высшего Образования Российской Федерации, к концу 2019 года количество китайских студентов в России выросло до 48 тысяч человек. При этом в отличие от студентов из Европы, США, стран бывшего СССР и других стран, китайские студенты пришли из совершенно другой культурной среды. Вследствие этого китайские студенты имеют свои национально-психологические особенности как в бытовой жизни, так и в учёбе.
 Если рассматривать китайских учащихся как одну общую группу, отличающуюся от студентов из других стран, то выявление их учебно-коммуникативных особенностей и индивидуально-психологического характера способствуют разработке специализированной учебной программы и методики обучения для них. Выше перечисленные послужили актуальностью данной работы. 
 В работе мы использовали такие методы, как метод анкетирования, метод сопоставления, метод наблюдения и методы синтеза и обобщения данных. 
 Целью исследования являются выявление индивидуально-психологических особенностей китайских учащихся и поиск факторов, оказывающих влияние на их учебное поведение, например: у китайских студентов сильная способность к самостоятельному обучению, слушанию преподавателей, выполнению домашних заданий. Китайские студенты пассивно принимают участие в учебных мероприятиях на занятиях по сравнению со студентами из других стран.
 Указанная цель обусловила необходимость постановки и решения следующих задач: 
1) Первой задачей работы стало анкетирование китайских учащихся и интервью с российскими педагогами, работающими с ними.
2) Вторая задача - с точки зрения современной социологии и традиционной культуры проанализировали причины, составляющие последствия поведения китайских учащихся в аудитории.
 По своему происхождению эти факторы, оказывающие влияние на учебное поведение китайских студентов можно разделить на объективные и субъективные. Субъективные факторы являются отражением общества и истории. Они связаны с тысячелетними традициями и ритуалами, присущими как педагогическому процессу, так и культурным особенностям в целом. К ним относятся следующие: 1) слабая мотивация обучения, 2) расслабление после поступления университета, 3) психологическая изоляция, 4) культурно-национальный характер, 5) культурно-индивидуальное подсознание. В объективные факторы входят: 1) дисбаланс учебной системы, 2) устаревшие приёмы обучения, 3) различие в системе обучения в иностранных вузах, 4) ограничение языковой среды обучения, 5) материал обучения. 
 Выявление факторов, оказывающих влияние на учебное поведение китайских учащихся, позволяет найти причины возникновения барьеров в обучении. Результаты данной работы предоставляют возможность для обоснованной корректировки учебных программ и методики обучения для данной категории студентов.

Ключевые слова: ТРКИ, экзамены, подготовка, мотивация, автономность учащихся

ТРКИ — международный экзамен, определяющий уровень владения русским языком. Подготовку необходимо тщательно спланировать заранее, чтобы обеспечить адекватный охват различных экзаменационных заданий и достаточную практику экзаменационных техник, а также время. Это важно как для проверки и закрепления знаний грамматики и словарного запаса, так и для развития умений чтения, письма, аудирования и разговорной речи. Следовательно, этот процесс подразумевает создание строгого плана обучения и хорошие навыки тайм-менеджмента. Успешный преподаватель не только хорошо знает формат и понимает требования, но и поддерживает мотивацию учащихся и поощряет их автономность в обучении[1].

Одна из важнейших составляющих подготовки — это поддержание мотивации. Мотивация высока в начале, но если студенты её потеряют, даже лучший план потерпит неудачу. Поэтому в первую очередь нужно разработать увлекательные тестовые задания. Например, дать учащимся короткие тексты и предложить им самостоятельно придумать возможные тестовые вопросы. Студенты могут создать вопросы с несколькими вариантами ответов друг для друга.

Также важно не отказываться от техник, которые мы используем на уроках практического русского языка, чтобы вызвать и поддержать мотивацию. Так, необходимо использовать тексты, которые основаны на интересных для учащихся темах. Нельзя забывать, что текст по чтению, который мы разрабатываем для проверки умения чтения — это, прежде всего, текст со своим содержанием и идейным смыслом. Поэтому на его основе можно реализовать различные методы и приемы обучения: мозговой штурм, выбор ключевой лексики, дискуссия, личный прогноз и т. п. Здесь важно то, что возможен подход к тексту «сверху вниз» и обучение чтению именно на этой основе, что является действенной стратегией выполнения заданий на экзамене. 

Важную роль при подготовки играет автономия учащихся. Следует отметить, что потребность в самостоятельной работе общепризнана: на «рынке тренировочных тестов» наличествует множество практических тестов для самообучения с ключами. Для достижения максимального результата учащимся нужно:
- посвящать достаточно времени самостоятельной работы и домашним заданиям;
- использовать любую возможность вне уроков для получения дополнительных знаний;
- применять на практике метакогнитивные стратегии, размышления об обучении и успеваемости[2].

Подводя итоги, отметим, что дополнительные знания о том, как поддержать мотивацию и автономность учащихся, помогают преподавателю правильно разрабатывать систему подготовки к сдаче тестов по РКИ, и это является преимуществом, выделяющим такого педагога на рынке образовательных услуг.

1. Burgess, S. & Head, K. How to Teach for Exams / Harlow:Pearson Education. 2005. 160 p. 
2. Smith, R. Learner Autonomy // ELT Journal. № 62(4). 2008. P.395–397

Фонетический аспект работы с текстом на занятиях по русскому языку как иностранному (основной и продвинутый этапы обучения)

фонетизация, фонетическая разметка, фонетические навыки, русский язык как иностранный.

На основном и продвинутом этапах обучения студент должен пройти путь от достаточно чёткого произношения, в котором может ощущаться иностранный акцент (В1-В2) к овладению естественным произношением с незначительным акцентом (С1), научиться использовать весь спектр фонологических функций с высоким уровнем контроля ритмической организации речи (С2) [4]. Достижение описанных результатов требует организации работы по совершенствованию фонетических навыков, сформированность которых связана с пониманием, запоминанием и программированием высказывания на иностранном языке. Фонетическая система русского языка имеет сложную для усвоения иностранцами организацию, обусловленную особенностями артикуляционной базы русского языка на уровне произношения отдельных звуков и их сочетаний, ритмики русского слова и мелодики звучащей речи. Работа с текстом занимает центральное место при обучении иностранному языку, он является «исходной и конечной единицей обучения» [1]. Традиционно работа с текстом на занятиях по иностранному языку включает три этапа: предтекстовый, притекстовый и послетекстовый. С точки зрения заданий по совершенствованию фонетических навыков для основного и продвинутого этапов обучения можно выделить такие виды работы в современном образовательном пространстве, как: прослушивание аудиозаписи отдельных слов, словосочетаний и предложений текста, определение места ударения в прослушанных словах (предтекстовая работа); прочтение текста с опорой на его фонетическую разметку, прослушивание аудиозаписи текста при прочтении (притекстовая работа); выполнение фонетической разметки текста, подготовка выразительного чтения фрагмента текста с опорой на его фонетическую разметку (послетекстовая работа). Задания на прослушивание и определение ударного слога могут сопровождаться QR кодами, отсылающими к аудиозаписям. Представление текста в электронном формате может быть дополнено фонетической разметкой, позволяющей «зафиксировать внимание на фонемах и их модификациях, акцентуации или транскрибировании интонационного контура» [3]. Обращение внимание на корректность фонетической стороны речи в процессе обучения иностранному языку в методике преподавания русского языка получило название «фонетизация» [2]. Организация такой работы на основном и продвинутом этапах может дополнять работу с текстом, определяется особенностями отдельной группы, требует от преподавателя фонетической грамотности. 
1. Акишина A.A., Каган O.E. Учимся учить: Для преподавателя русского языка как иностранного. М.: 2009.
2. Галеева М.М. Фонетический аспект в преподавании русского языка как иностранного на начальном этапе обучения: тексты лекций. М.: 1984.
3. Любимова Н.А. Лингвистические основы обучения артикуляции русских звуков: постановка и коррекция. М.: 2019.
4. www.coe.int/lang-cefr.

фонетическая интерференция; фонетическая ошибка; дифференциальные и интегральные признаки фонемы; система и норма языка

Произносительные ошибки по степени их значимости для понимания речи на родном языке дифференцировал еще Л.В. Щерба, называя одни ошибками выговора, а другие – звукосмысловыми (1963). М.И. Матусевич, разделяя мнение Л.В. Щербы, называла их фонетическими и фонематическими соответственно (1957). Классификация Л.В. Щербы и М.И. Матусевич долгое время применялась и при описании ошибок в речи на неродном языке. Авторы существующих классификаций именуют группы ошибок по-разному, но в сущности имеют ввиду фонетические и фонематические ошибки, свидетельствующие о нарушении произносительной нормы и фонетической системы. С развитием преподавания русского языка как иностранного в 50-е годы ХХ века появились новые интерпретации характера фонетических нарушений, что связано с пониманием разной природы ошибок в речи на родном и на иностранном языке. Так, Е.А. Брызгунова (1977) предложила различать три типа ошибок: фонологические, артикуляционные и смешанные. Последние отражают трудности противоположения фонем и их артикуляции ([ɬ -l']). Под влиянием работ Л.А. Вербицкой (1976), при анализе интерферентных ошибок в речи иноязычных на русском языке стали использовать ее термины орфоэпические (нарушение противоположений фонем) и орфофонические (нарушение аллофонического варьирования) (Интерференция звуковых систем 1987). После работ У. Вайнрайха (1953, 1957) лингвисты и методисты при анализе интерферентных ошибок сегментного уровня стали использовать термины: фонемная недодифференциация, сверхдифференциация, реинтерпретация, субституция звуков речи, а также плюс-сегментация и минус-сегментация. Ошибки в речи инофонов являются результатом взаимодействия в сознании индивида двух или более языковых систем, т.е. интерференции – внутреннего психофизиологического механизма, действие которого определяется спецификой не только первичной, но и вторичной системы. Ошибки возникают и на уровне системы, и на уровне нормы изучаемого языка. При этом следует учитывать, как объективную данность реализации звуковых единиц в речи инофонов, так и восприятие интерфентных ошибок носителем языка, который интерпретирует ошибку с позиций своего языка в результате действия внутриязыковой интерференции. В этом случае можно выделить три группы проявления отрицательной фонетической интерференции, действие которой отражается на «переосмыслении» иноязычным дифференциальных и интегральных признаков фонем изучаемого языка и интерпретацией их реализации носителем языка. Все существующие классификации созданы для описания ошибок в речи носителей фонемных языков при обучении фонемному языку. В случае же обучения представителей слоговых языков фонемным языкам проблема усложняется, поскольку минимальной единицей звукового строя таких языков выступает не звук (фонема), а слог (слогофонема).

К вопросу формирования мотивации иностранных учащихся на занятиях по русской звучащей речи

Ключевые слова: русский как иностранный; русское произношение; иностранный акцент; мотивация учащихся; фонетические игры.

Очевидно, что без развития слухо-произносительных навыков невозможно формирование иноязычной коммуникативной компетенции. При этом на уроках по русской практической фонетике преподаватели нередко сталкиваются со сниженной мотивацией учащихся. Это вызвано рядом причин. С одной стороны, к ним можно отнести определенные ожидания учащихся от занятий, обусловленные как опытом изучения первого иностранного языка, которым часто оказывается английский язык, так и общей образовательной парадигмой, требующей ориентации исключительно на развитие речевых навыков. Работа над произношением при таком подходе нередко рассматривается как вторичная, механическая. С другой стороны, сама специфика постановки иноязычного произношения предполагает большое количество тренировочных упражнений, не способствующих, с точки зрения учащихся, обучению коммуникации. Фонетический материал (особенно в рамках корректировочных курсов) нередко носит обособленный характер, не «увязан» с основным курсом по развитию речи. Ситуация осложняется тем, что ряд особенностей русской фонетической системы, отличающих ее от фонетических систем английского языка и в большинстве случаев – родного языка учащихся, определяет необходимость тщательной осознанной работы над отдельными фонетическими явлениями, так «нелюбимой» иностранными учащимися. Исходя из сказанного преподавателю необходимо найти баланс между ожиданиями учащихся и формами работы, которые необходимы для успешного овладения русским произношением. Возможными решениями данной задачи являются: «вывод в речь» любого отрабатываемого фонетического явления, использование на занятиях игровых форм работы, избегание обилия неактуальной для учащихся лексики, механического заучивания текстов без обращения к их содержанию, широкое применение средств наглядности на занятиях. Все это, по нашему мнению, значительно облегчает процесс постановки русского произношения в иностранной аудитории и способствует повышению мотивации учащихся.

Фразеологизм, внутренняя форма, умения языковой догадки, русский язык как иностранный.

Компенсаторная (стратегическая) субкомпетенция коммуникативной компетенции языковой личности включает рецептивные умения языковой догадки, которые базируются на учебном опыте учащихся, их общекультурных знаниях, языковом чутье и применяются для семантизации изучаемых фразеологизмов с помощью контекста, ряда опор и стратегий. Развитие умений языковой догадки на материале фразеологии как предпосылка для владения русским языком на уровне носителя – актуальная задача в методике преподавания русского языка как иностранного, поскольку, обладая идиоматичностью, эмоциональной и стилистической окраской, контекстной и национально-культурной обусловленностью, фразеологизмы создают множество трудностей для своего усвоения у иностранных учащихся. Для решения данной задачи предлагается учитывать такие условия эффективного развития умений языковой догадки, как тип внутренней формы (прозрачная), наличие контекста, отсутствие необходимости историко-культурного комментария для толкования фразеологизма, определение стиля речи и оценочности, возможность применения наглядности, опору на предыдущий языковой опыт учащихся, их кругозор, а также систематическую работу с фразеологизмами на занятиях по рки, использование обратной связи и эвристических приёмов преподавателем (наводящих вопросов, предъявления правильного ответа в конце семантизации и т.п.). Методические приёмы выявления и интерпретации внутренней формы фразеологизма, анализа контекста, применения языкового и общекультурного опыта учащегося и толкования фразеологизма на основе полученных данных были апробированы в ходе методического эксперимента, их эффективность доказана экспериментальным путём.

Лингвокогнитивный аспект обучения китайских студентов-филологов русским фразеологизмам

Фразеологизм; когнитивная лингвистика; прототип концепта; фоновые знания; китайские студенты; русский язык.

В докладе рассматривается проблема обучения китайских учащихся-филологов русской идиоматике. Обосновывается необходимость применения лингвокогнитивного подхода в практике преподавания русского языка как иностранного, поскольку этот подход позволяет в максимальной степени учитывать познавательную роль языка. Использование теории когнитивной лингвистики в методике обучения иностранному языку способствует осознанию тесной взаимосвязи языка и мышления. Когнитивное направление в современных исследованиях связано с представлением о том, что язык ‒ когнитивный механизм формирования знаний об окружающем мире. Обучение русским фразеологизмам на занятиях с китайскими студентами является одной из сложных проблем, что объясняется особенностью идиоматических единиц и интерференцией. Для успешного преодоления “ментального заграждения” требуется формирование у китайских обучающихся понимания русского языка как системы, связанной с окружающим миром и обусловленной ментальной деятельностью индивида. Кроме семантизации фразеологизмов, эффективным способом представляется организация языковой единицы по тематическим категориям, выделяемых в рамках прототипической концепции. Сущность прототипа заключается в выявлении типичных образцов категорий носителей языка с учетом существенных признаков, актуальных для данной категории [Дзюба, 2018, с.80]. Такой способ помогает создать каркас для упорядочивания соответствующих лексических единиц, получить систематизированные знания, основанные на наглядном объяснении изучаемых феноменов. В процессе обучения русские фразеологизмы должны быть включены в экстралингвистический контекст. На продвинутом этапе обучения иностранных студентов-филологов необходимо, чтобы обучающиеся получали фоновые знания, благодаря которым формируются представления о миропонимании, традициях, истории, культуре, нравственных ценностях русского народа [Кондратьева и др., 2015, с.90]. 
Литература. 1. Дзюба Е. В. Когнитивная лингвистика. Екатеринбург: Урал. гос. пед. ун-т., 2018. 280 с. 2. Кондратьева И.А. Рогачева Т.Д., Антибас И.А. Когнитивный подход к изучению русских фразеологизмов в иностранной аудитории // Сб науч. тр. междунар. научно-практ. конф. «Развитие науки и образования в современном мире». 2015. С. 90‒91.

В этом исследовании изучались ошибки, допущенные иностранцами при освоении прямого дополнения. Помимо существительных и местоимений в винительном падеже, в роли прямого дополнения также могут выступать генитивные и предложные группы, сентенциальные актанты и наречия. 
В ходе эксперимента информантам (уровни от А1 до С1) было предложено 3 вида заданий с переходными глаголами: закончить предложение, заполнить пропуски, исправить ошибку при ее наличии. 
От информантов было получено 1912 ответов, из них 391 ошибочных (20%). Количественное распределение ошибок по уровням было следующим: А1 - 20% ошибок (от всех ответов этого уровня), А2 - 31% ошибок, В1 - 25% ошибок, В2 - 15% ошибок, С1 - 6%. Таким образом, качественный скачок происходит после уровня В1. Чаще всего учащиеся ошибались в согласовании (15% всех ошибок), употреблении падежей (13%), семантике (26%), пропускали обязательные актанты (14%) или не исправляли ошибочное предложение (21%).
Ошибки в согласовании встречались на уровнях А1-В2 и обычно в задании “заполните пропуски”. Например, трое информантов разных уровней сделали одинаковую ошибку в примере (1), вставив предлог “на”:

(1) В детском саду воспитатель смотрит, на дети.

Студенты не распознали, что запятая сигнализирует о придаточном предложении (что является довольно сложным навыком), однако они также не обратили внимания на падеж слова “дети”.
Ошибки в употреблении падежей характерны для студентов А1-В2 во всех видах заданий.

(2) Приходите в гости и приводите свои дети.
(3) Каждый из опрошенных назвал коллеги, которые работали лучше других.

В примерах (2) и (3) ошибки обусловлены тем, что студенты не смогли вспомнить, что винительный падеж одушевленных существительных совпадает с родительным.

Семантические ошибки (4) и пропуски обязательных актантов (5) были характерны для задания “заполните пропуски”. 

(4) Он отличный специалист и знает по своей теме точно.
(5) Он подошёл к нам и сказал каждому человеку.

Кроме того, студенты часто не распознавали ошибочное предложение и оставляли его без исправления: 

(6) Я не продолжал задачу.

Результаты показали, что в случае жестко заданных рамок (задание “заполни пропуски”) студенты допускают больше ошибок, тогда как в более свободном порождении они могут использовать стратегию избегания, чтобы переформулировать предложение так, чтобы быть уверенными в его правильности. 
Ошибки, полученные в эксперименте, похожи на ошибки в спонтанной речи, поэтому такой формат эксперимента оправдан для симуляции спонтанной речи, если необходимо получить сразу много данных об устройстве системы второго языка. Кроме того, систематизация ошибок позволяет выявить слабые места в употреблении учащимися транзитивных глаголов и создать больше упражнений на дополнительную отработку этого материала.

Простое предложение; сложное предложение; осложненное предложение; обучение синтаксису в аспекте РКИ.

Целью обучения синтаксису в практическом курсе РКИ являются усвоение знаний о синтаксической системе и умение употреблять нужные синтаксические структуры в речевой деятельности. В синтаксисе рассматриваются вопросы об активном владении речью, как выражается то или иное значение, смысл. Поэтому часть синтаксической информации должна быть описана с помощью функционального подхода. Что касается путей введения учебного материала, то наряду с заучиванием готовых моделей и стандартов, необходимым считается осознание и понимание структуры и смысла предложения. Изучение простого и сложного предложения в аспекте РКИ достаточно хорошо представлено в методической литературе, что нельзя сказать про осложненное предложение, к которому относится предложение с вводными и вставными конструкциями. В методическом плане вводным конструкциям уделялось внимание, можно вспомнить некоторых авторов, занимавшихся этой темой. Вводные конструкции, подобно вставкам, не являются членами предложения и позволяют говорящему воздействовать на адресата. На их использование влияет авторское видение. Поэтому чтобы разработать методику обучения скобочному синтаксису, целесообразно изучить методику преподавания вводных конструкций, как описанный в методике пример осложненного предложения. В «Книге о грамматике» представлена классификация вводных конструкций по признакам: семантические, морфологические, синтаксические, коммуникативные и стилистические. Семантическая классификация имеет особое значение для обучения русскому языку нерусских, так как она помогает учащимся осознанно использовать их в речи. Поэтому так важно обратить внимание учащихся на коммуникативные роли вводных конструкций в речи. Теоретический материал академической грамматики, опыт коллег, занимавшихся изучением осложненного предложения, учёт общедидактических и частнометодических принципов обучения, например, принцип активности, принцип наглядности, принцип системности, принцип коммуникативности, принцип синтаксической основы, принцип мотивации позволил предложить комплекс упражнений для обучения вставным конструкциям: упражнения на наблюдение, анализ и осмысление вставных конструкций, условно-речевые упражнения и речевые упражнения. В докладе будут представлены примеры, иллюстрирующие вышеуказанные упражнения.

При изучении слов адъективного склонения (полных прилагательных, порядковых числительных, количественных 1, 2, 3, 4, всех местоимений за исключением личных 1-го и 2-го лица) возникают трудности как формального, так и узуального характера. Нам представляется, что в большой степени их можно преодолеть, разделив сложное на составные элементы, т.е. обучая различению типов основ, к которым присоединяются окончания, разделив эти последние на собственно окончания и соединительные гласные, с помощью которых они присоединяют окончания к основам. Деление окончаний на собственно окончания и соединительные гласные логично и дает практические бонусы. Полные прилагательные образовались от кратких присоединением к последним указательного местоимения «и/е/я/. Это местоимение в самостоятельном виде в современном языке не представлено, но продолжает жить в качестве форм косвенных падежей личных местоимений 3-го лица. При этом в ед.ч. ж.р. произошли преобразования, сократившие количество косвенных форм до трех - род.-вин. и все остальные. Именительный падеж личных местоимений 3 лица представлен другим указательным местоимением - он/оно/она/они. Именительный падеж того указательного местоимения, которое представлено формами косвенных падежей, мы находим в окончании им.п. адъективного склонения - й (м.р.), я (ж.р.), е (с.р.), е (мн.ч. всех родов). В формах местоимений 3-го лица мы выделяем основу, соединительный гласный и окончания. Например, в формах м.р. «его» и «ему» основой является й, а окончаниями соответственно -го и -му. Выделив окончания, мы видим, что они начинаются с согласного, а значит, при присоединении к основам адъективов, когда те оканчиваются на согласный, понадобится соединительный гласный. Соединительные гласные - падежные окончания кратких прилагательных. При этом гласный выбирается в зависимости от типа основы. Так, присоединяя -го к основе красн, каковая является твердой, выбираем содинительный гласный о (а не е) и получаем красного. Присоединяя то же окончание к основе чьй, выбираем соеинительный гласный -е: чьего. Выделив соединительные гласные, мы получаем несколько бонусов. В частности, при объяснении ударения полных форм. Говоря, что ударение падает на соединительную гласную, мы не сеем сомнений: соединительная гласная одна: больш-о́-му, как-о́-му и под. Второй бонус: окончания всех адъективов идентичны, отличаются только соединительные гласные. Знакомя норвежскую аудиторию с тем, что окончания полных прилагательных суть указательные местоимения, мы получаем возможность провести параллель между этими окончаниями и определенным артиклем существительных в норвежском языке. Речь не идет об идентичности значения норвежского артикля и русских окончаний, но только о сходности происхождения, что облегчает понимание разницы и общего в употреблении.

поликодовый текст, креолизованный текст, русский язык как иностранный

По мере развития цифровой среды как качественно нового типа информационного взаимодействия особое внимание исследователей все больше привлекают такие типы текстов, как мультимодальные/поликодовые/креолизованные. В современной коммуникации и, в частности, цифровой коммуникации визуальный ряд играет огромную роль: широкое распространение различных визуальных явлений это подчеркивает: эмотиконы, гифки, стикеры, интернет-мемы, демотиваторы и т.д. Современная цифровая среда предполагает, что любой текст должен сопровождаться картинкой «для привлечения внимания» - собственно текст уже не вызывает интереса у рядового читателя, поэтому современный стиль мышления часто проявляется в различных поликодовых комбинациях. С появлением фокуса мультимодальности изменился способ восприятия мира. Доминирующее ранее в качестве основного носителя информации слово заменяется образом, что выражается и в приоритете визуального ряда над вербальным. Даже письменный дискурс «воспринимается визуально и, кроме вербального компонента, включает целый набор графических параметров, таких как шрифт, цвет, формат и т. д. Современное понятие мультимодальности включает всё это многообразие» (Кибрик А.А. Мультимодальная лингвистика // Когнитивные исследования: сборник научных трудов. Вып. 4 / отв. ред. Ю.И. Александров, В.Д. Соловьев. М.: Ин-т психологии РАН, 2010. С. 134-152.) Поликодовый текст является единой содержательно-смысловой, функциональной и формальной структурой, при этом целостность этой структуры не существует сама по себе, а задается коммуникативно-когнитивной установкой адресанта, единой темой, раскрываемой вербальными, иконическими и другими паралингвистическими средствами, причем роль вербальных и иконических средств в реализации замысла автора/авторов может быть различной. Представляется, что поликодовые тексты обладают большим лингводидактическим потенциалом. Так, тексты, в которых текстовая и иконическая часть (по Б. Карвалирису) соотносятся следующим образом: 1) доминирующая иллюстрация, конституирующая текст; 2) равноценная иллюстрация, используемая в текстах, где определенная часть информации передается преимущественно иконическими средствами, - могут послужить основой для различного рода заданий и упражнений, нацеленных на создание собственно текстовой части поликодового текста, где визуальная часть служит «спусковым крючком», запускающим творческие способности студента, что в целом способствует развитию различных речевых умений и навыков на занятиях по РКИ.

Ключевые слова: Эмпатия, межкультурная коммуникация, обучение РКИ

Взаимосвязь между обучением культуре и обучением РКИ. Цель обучения русскому языку как иностранному – помочь студентам развить коммуникативные навыки, как лингвистические знания, так и когнитивные. Культурное познание в коммуникации означает знание конкретных правил коммуникации применение целевого языка. Культура – это сложныйсоциальный феномен, язык и культура неотделимы друг от друга, "культура – это общение, общение – это культура". (Эдвард Холл, 1976) Когда люди изучают язык, они одновременно изучают и культуру. В обучении языку культура играет важную роль, а использование языка обусловлено его культурой. Поэтому при обучении иностранным языкам нужно не только обучать базовым языковым навыкам, но и укреплять подготовку и культивирование межкультурной осведомленности и межкультурной компетентности студентов. Важность межкультурной компетентности в обучении РКИ. Сегодня обучение РКИ и межкультурная коммуникация тесно связаны и взаимозависимы. Межкультурная коммуникация в изучении иностранных языков отличается от других областей современного образования. Разница в том, что необходимые знания и навыки в основном приобретаются посредством прямого культурного контакта. В этом случае иностранный язык необходим как средство общения с людьми в других странах. Поэтому основная задача обучения РКИ -- обучать языку как практическому и зрелому средству общения. Основная цель изучения РКИ -- достижение межкультурного общения. Поэтому одним из главных приоритетов стало активное внедрение языковых и культурных знаний в преподавание русского языка как иностранного и развитие у студентов навыков межкультурной коммуникации. Механизм и функция эмпатии в межкультурной коммуникации в обучении РКИ. Эмпатия – это своего рода межкультурная коммуникация, основанная как на родной культуре, так и за ее пределами, направленная на создание механизма двустороннего регулирования, двусторонней обратной связи и двустороннего конструирования между двумя зарубежными культурами. Одним словом, для того, чтобы реализовать это в своей культуре необходимо "обдумывать вопрос с противоположной точки зрения".В межкультурном комуникации реализация эмпатии должна проходить через следующие шесть этапов: (1) признать, что существование большого количества различий между людьми и культурами является универсальным явлением, мир в глазах разных людей разнообразен; (2) полностью понять себя, осознать свою собственную культуру и местное сознание; (3) приостановить себя, устранить состояние разделения между собой и окружающей средой; (4) представить себя в положении других, проникнуть в сердца других; (5) подготовиться к эмпатии с помощью своего опыта, испыта; (6) восстановить себя, то есть чувствовать страсть и радость из-за опыта других.

Средства реализации коммуникативной установки в русском и китайском языках

Порядок слов, коммуникативная установка, актуальное членение, русский язык, китайский язык.

Русский и китайский языки принадлежат к разным языковым семьям, они типологически различны. В изолирующем китайском языке порядок слов фиксированный. Коммуникативное задание говорящего в китайском языке выражается в основном интонацией и синтаксическими конструкциями. Ср.:(а) 教授来了 <Jiaoshou laile> (букв. перевод: Профессор пришёл). (б) 来的是教授 jiaoshou> (букв. перевод: Пришёл профессор). Коммуникативная установка обоих высказываний состоит в сообщении о том, кто является носителем известного предикативного признака. Они построены в соответствии с латентным вопросом: 谁来了？ ?> (букв. перевод: Кто пришёл?). Однако, как мы видим, позиция подлежащего в высказываниях неодинакова. Для высказывания (а) характерен прямой порядок компонентов предложения (подлежащее – сказуемое) и субъективный порядок компонентов актуального членения (рема – тема), при этом подлежащее-рема профессор выделяется фразовым ударением. В высказывании (б) при наличии конструкции «…的是 deshi…», где 的de является показателем номинализации, т.е. существительным-модификатором, связка 是shi – актуализатор ремы, подлежащее-рема профессор помещается в конец высказывания. Соответственно, для него характерен объективный порядок компонентов актуального членения (тема – рема). Ему в русском соответствует: Тот, кто пришёл, это профессор. В русском языке ответ на вопрос Кто пришёл? строится тремя способами: 1) предложение с объективным порядком слов, с препозицией сказуемого к подлежащему, выполняющему коммуникативную роль ремы: Пришёл профессор. Фокус темы пришёл отмечается небольшим повышением тона, а фокус ремы профессор – главным фразовым ударением; 2) предложение с эмфатической препозицией ремы, в котором подлежащее-рема предшествует сказуемому и отмечено главным фразовым ударением (ИК-2): Профессор пришел; 3) предложение с нулевой темой, отмеченной ИК-1: Профессор. Как видно из приведенных выше примеров, в русском языке в данном случае тема может быть опущена. Повтор глагола в русском языке выглядит скорее избыточным. Однако в китайском языке при ответах на вопросы принято сохранять определенные компоненты предложения, особенно когда фразовое ударение делается на объекте, необходимо оставлять глагол, например: – 你买了什么？?> (букв. перевод: Ты купил что?) – 买了面包 > (букв. перевод: Купил хлеб), нельзя сказать: *面包 > (Хлеб). Это объясняется особенностью китайского языка: большинство слов короткие, состоят из одного или двух слогов. Именно поэтому, на общие вопросы совершенно нормально ответить повтором глагола, особенно при ответах на вопросы об объекте. Кроме того, если в данном диалоге в ответе оставить только словоформу хлеб, может создаться впечатление, что говорящий резок и даже недостаточно вежлив.

Национально-ориенированный подход к обучению русскому языку и русской литературе:  из опыта Гранадского университета.

русский язык как иностранный, модернизации методов преподавания русского языка и русской литературы, иностранные обучающиеся,русско-испанские контакты.

В докладе раскрываются принципы разработки национально-ориентированных образовательных ресурсов по РКИ и русской культуре для испаноязычных студентов, реализованных в Гранадском университете. Разработка национально-ориентированных мультимедийных ресурсов рассматривается как фактор модернизации методов преподавания русского языка и русской литературы как иностранных. Особенностью данных образовательных ресурсов является то, что в них представлен диалог культур на текстовом материале, отражающем разнообразные русско-испанские контакты. Представляем несколько инновационных образовательных ресурсов по РКИ и русской культуре в электронном формате для испаноязычных студентов, разработанных научно-исследовательской группой Кафедры греческой и славянской филологии Гранадского университета HUM827 «Славистика, кавказология, типология языков и литератур» ( руководитель группы д.ф.н. Р.Гусман Тирадо) при финансовой поддержке Фонда «Русский мир» и размещенных на сайте http://elrusoenespana.com/ Особое внимание уделяется двум главным проектам: 1) это интерактивный учебный комплекс по чтению и развитию речи для испаноязычных студентов «Россия и Испания: диалог культур», созданный российско-испанским коллективом (руководитель проекта - д.ф.н. Л.Соколова, участники проекта - д.ф.н. Р.Гусман Тирадо, д.ф.н.С.Кибальник, д.ф.н.И.Моклецова, д.ф.н.Л.Сафронова) при грантовой поддержке фонда «Русский мир». Особенностью данного учебного комплекса является то, что в нем представлены тексты для чтения и развития речи, в которых отражены историко-культурные русско-испанские контакты. Это первый национально-ориентированный учебный комплекс для испаноязычных студентов, ориентированный на поиск и выделение межкультурных соответствий и различий на концептуальном уровне и позволяющий эффективно использовать русский язык как иностранный в реальных условиях межкультурной коммуникации. Разработка и внедрение данной образовательной модели рассматривается нами как фактор модернизации методов преподавания русского языка как иностранного и в целом эффективной популяризации русской культуры в испаноязычной аудитории. "Русская литература в мировом образовательном пространстве. Инновационные методы преподавания русской литературы как иностранной", реализованного также при финансовой поддержке Фонда Российской Федерации "Русский мир" (руководитель проекта - д.ф.н. Л.Соколова, участники проекта - д.ф.н. Р.Гусман Тирадо, д.ф.н. Салустио Альварадо Сокастро). В рамках проекта, был создан цифровой образовательный ресурс по русской литературе, который состоит из 13 модулей (теоретических и практических). Оба ресурса находятся в открытом доступе на сайте www.elrusoenespana.

Имперфективация русских приставочных перфективов в словаре, корпусе и Рунете

аспект; вид; имперфективация; интернет; корпусная лингвистика; префиксальный перфектив; русский язык; словоизменение глагола

В совместном докладе в общем виде будут представлены результаты исследования имперфективируемости (способности к суффиксальной имперфективации) русских приставочных перфективов, перечень которых был составлен по Малому академическому словарю (МАС), см. также [Горбова и др. 2021]. В рамках исследования каждой моносемичной перфективной лексеме выборки (т. е. приставочному перфективу в каждом из его значений) ставился в соответствие приставочный же имперфективный коррелят (НСВ2) по трем источникам: МАС, Национальному корпусу русского языка (НКРЯ), выдачам поисковых систем Яндекс и Google. Соответственно определялись уровни имперфективации в рамках каждой из 21 приставочной группы по трем источникам: только по словарю МАС; суммарно по МАС и НКРЯ; суммарно по МАС и Рунету. Также уровень имперфективируемости оценивался по целому ряду выборок: наиболее полной максимальной, специализированным (выборки отыменных и отперфективных глаголов, глаголов на –и(зи)ровать, глаголов способов действия (СД), глаголов с -(а)ну-) и минимальной (равна максимальной за вычетом специализированных). В ходе исследования было установлено, что средний уровень имперфективируемости русских приставочных глаголов лежит в диапазоне от 77 % (по данным МАС) до 92 % (с учетом неконвенциональных глаголов, обнаруженных в НКРЯ и Рунете) по максимальным выборкам и от 80 % до 94 % — по минимальным. Таким образом, даже в рамках нормативного словаря механизм имперфективации отвечает предъявляемому к словоизменительной категории требованию регулярности (см. [Зализняк 2002: 25-26]), а с учетом корпусных данных и данных Рунета соответствие этому требованию становится очевидным. Помимо оценки общего уровня имперфективируемости обсуждается специфика суффиксальной имперфективации различных по происхождению специализированных подмножеств глаголов приставочных групп. В качестве таких подмножеств рассматриваются отыменные (включая отадвербиальные) и отперфективные глаголы, глаголы на ‑и(зи)ровать и глаголы, относящиеся к морфемно характеризованным СД. Предлагаются объяснения отличий специализированных подмножеств по уровню их имперфективации от соответствующего среднего уровня имперфективируемости приставочных глаголов. 
Горбова Е. В., Чуйкова О. Ю., Шарыгина С. С. Имперфективируемость русских приставочных перфективов: регулярность и специфика. Вопросы языкознания, 2021, №4, 91-130. 
Зализняк А. А. "Русское именное словоизменение" с приложением избранных работ по русскому языку и общему языкознанию, М.: Языки славянской культуры, 2002.

Способы глагольного действия и родительный партитивный в русском языке

В докладе излагаются результаты исследования особенностей употребления родительного падежа с партитивной семантикой в позиции прямого дополнения при глаголах морфемно характеризованных способов действия в русском языке.
По данным Малого академического словаря выявлены более или менее объемные морфологические группы глаголов, для которых зафиксирована сочетаемость с родительным падежом: глаголы с префиксами по- — 51 лексема, на- — 372 лексемы, под- — 48 лексем, при- — 27 лексем, до- — 14 лексем, от- — 19 лексем и суффиксом –(а)ну- — 15 лексем. Большинство глаголов каждой группы относится к одному из перфективных способов действия, выделяемых в классификациях [Зализняк и др. 2015: 110–135] и/или [Шелякин 2008: 141–167]: делимитативному с префиксом по-, аттенуативному с префиксом по-, кумулятивному с префиксом на-, кумулятивно-дистрибутивному с префиксами по- и на-, комплетивно-партитивному/аттенуативному с префиксами под- и при-, отделительно-партитивному с префиксом от- и семельфактивному с суффиксом -(а)ну-. Анализ примеров, извлеченных из Национального корпуса русского языка и русскоязычного сегмента сети Интернет, позволяет дополнить перечень лексем, способных к употреблению с родительным партитивным в рамках каждого способа действия, а также сделать вывод о системном характере данного явления.
При рассмотрении количественного и семантического соотношения родительного и винительного падежей обнаруживаются различия между глаголами, относящимися к способам действия, и не принадлежащими к способам действия перфективными глагольными лексемами. Формы винительного и родительного падежей при глаголах, относящихся к способам действия, не противопоставлены как выражающие полноту и неполноту вовлечения объекта в ситуацию. Синонимия падежных форм может объясняться тем, что глаголы рассматриваемых в статье способов действия не являются предельными перфективными глаголами в строгом смысле и не предполагают выражение полного охвата объекта, при этом родительный падеж эксплицитно указывает на количественное ограничение, а винительный является средством, используемым для оформления прямого дополнения по умолчанию. Также показано, что количественная интерпретация объекта обусловлена значением способа действия, при этом в случае выражения значения большого количества и при переносных значениях глагола более вероятно употребление формы родительного падежа.

Зализняк, А. А., Микаэлян, И. Л., Шмелев, А. Д. Русская аспектология: в защиту видовой пары. М., 2015.
Шелякин, М. А. Категория аспектуальности русского глагола. М., 2008.

сочинение; парный коннектор; косвенный вопрос; условные конструкции; русский язык

Конструкция что X, что Y ‘неважно, X или Y; верно и для X, и для Y’ в современном русском языке (1) встраивается в инвентарь повторяющихся коннекторов, ср. и… и, …ли …ли, то… то…, хоть… хоть. (1) Жёсткие волосы что матери, что сына напоминали непролазный осенний бурьян. Из перечисленных коннекторов некоторые допускают анализ, объединяющий их с этимологически близкими аддитивными или вопросительными частицами (Szabolcsi 2015; Mitrović, Sauerland 2016). В случае что… что мы не имеем дело с частицей и вряд ли имеем дело с вопросительным или неопределённым местоимением что, во всяком случае в синхронии, ср. возможность вставки и/а в случае местоимения что (досталось что мне, а что вам; предсказать, что случится и что не случится), отсутствующую в (1). Сравнение употреблений что X, что Y в различные периоды на материале НКРЯ показывает, что в наиболее ранних текстах конструкция как правило сопровождается словами с обобщающей семантикой типа всё и/или с семой ‘одинаковый’ типа равный, один и т. д. (2). (2) Всё один чёрт, что хрию, что хрю.
 В позднейших текстах доля таких употреблений значительна, но они не преобладают. Это позволяет предположить, что конструкция обретает способность самостоятельно выражать соответствующие значения или же расширяет семантические условия своего употребления. Для решения вопроса о синтаксисе и семантике конструкции и о её становлении в диахронии мы считаем релевантным следующее. В ряде примеров что X, что Y заполняет валентность (ср. Маракасова, Иомдин 2016) предиката, валентного на косвенный вопрос: ср. (3)–(4). (3) Им всё равно что голубое, что красное. (4) Для меня всё равно кому деньги платить. Это позволяет предположить, что в процессе интерпретации конструкции, как и в случае ли… ли, вводится в рассмотрение множество альтернатив (типа {голубое, красное} в случае (3); Yanovich 2005), которое годится в качестве основы для семантики косвенного вопроса, а потенциально и для современных употреблений с чисто сочинительной семантикой типа (1). Для обстоятельственных употреблений типа (5) мы предлагаем считать что X, что Y примером т. н. безусловной (unconditional; Rawlins 2013; Szabolcsi 2019) конструкции типа англ. whether q or r, p ‘если q, то p; и если r, то p’, которая, как и русский аналог, не требует условного союза. (5) Что так назовешь, что так ― а понятие-то одно. Это позволяет использовать в семантической модели таких употреблений ту же идею о множестве альтернатив и объясняет невозможность описать с помощью что… что единственное событие (Санников 2008): безусловная конструкция пресуппонирует выполнение различных альтернативных антецедентов в разных ситуациях.

синтаксис; актантная структура; семантические роли; синтаксическая семантика; семантика глагола

В докладе данный вопрос рассматривается исключительно в синхроническом аспекте. Предопределяет ли актантная структура выбор глагола или конкретный глагол задаёт актантную рамку? Путь к исследованию этой проблемы далеко не очевиден. Задача осложняется тем, что сама актантная структура определяется несколькими факторами, как семантическими, а именно – ролевой семантикой актантов, так и прагматическими, прежде всего актуальным членением, по крайней мере в аккузативных языках. Кроме того, семантические роли кодируются не напрямую однозначным образом, но соотносятся с падежными и предложными формами, которые предписывают (или подсказывают) определённое прочтение. Возможны различные подходы к исследованию заявленной проблемы. Так, в качестве материала для исследования могут использоваться (а) данные экспериментов (проведённых разными исследователями в разное время применительно к конкретным языкам, в основном английскому), в которых испытуемые интерпретируют конструкции с вымышленными глаголами или же конструкции из существующих лексем, но с несоответствующей конкретному глаголу синтаксической моделью; (б) примеры использования в реальных текстах нестандартной, окказиональной синтаксической модели для конкретного глагола; (в) выбор различных актантных структур без замены глагольной лексемы. При употреблении глаголов со стандартным (узуальным) оформлением актантов мы имеем дело с готовой формой, что не позволяет извлечь информацию о направлении обусловленности. Стандартная схема управления, если она является единственной для конкретного глагола, используется в готовом виде, т.е. говорящий не выбирает из вариантов в соответствии с содержанием высказывания и коммуникативными целями; в таких случаях можно наблюдать только частотность тех или иных моделей для определённых классов глаголов. Поэтому для исследования проблемы показательны именно те случаи, где возможны варианты выбора, особенно на примерах выбора менее употребительных (нестандартных, маркированных) вариантов. Итак, можно констатировать, что наблюдаются корреляции между некоторыми типовыми актантными структурами и определёнными типами ситуаций. В тех случаях, когда глагол допускает варьирование актантной схемы, а также в примерах окказионального выбора структуры, прослеживаются общие закономерности, не привязанные ни к конкретной глагольной лексеме, ни к семантической группе глаголов.

Взаимодействие локативных аффиксов с семантикой основы в адыгейском языке

В адыгейском языке есть две серии локативных аффиксов: префиксы и суффиксы. Их сочетаемость с глагольными основами не всегда предсказуема, а кроме того, некоторые из них развивают не-пространственные значения (Берсиров 2001: 160-171). Дистрибуция этих аффиксов в грамматиках совсем не обсуждается, а набор дополнительных значений задается просто списком, без условий реализации каждого из них (см., например, Рогава, Керашева 1966, Smeets 1984).
Мы предлагаем другой взгляд на семантику локативных показателей и исследуем их взаимодействие с лексической семантикой основ, к которым они присоединяются. Мы выбираем однородные лексические группы (семантические поля), изучаем особенности семантики входящих в эти группы слов, а затем, путем сплошного анализа корпусных данных, выясняем, c какими локативными аффиксами они сочетаются, и к каким новым значениям эти сочетания приводят.К настоящему моменту мы рассмотрели несколько семантических полей: глаголы позиции (‘сидеть’, ‘стоять’, ‘лежать’, ‘висеть’), перемещения (‘падать’) и каузированного перемещения (‘бросать’, ‘ронять’), а также несколько лексических классов, в семантику которых входят компоненты локализации и перемещения, но не являются для них основными (‘искать’, ‘прятать’, ‘менять’, ‘мешать’).
На этом материале видно, что есть несколько ступеней взаимодействия между семантикой локативных аффиксов и основ, к которым они присоединяются:
· композициональность (tje-ʒe- LOC-бросать “бросать на поверхность чего-л.”, šxə- “есть” => xe-šxə-č̣ʼə LOC-есть-EL “выгрызть”);
· сдвиг значения у аффикса под воздействием семантики основы (ʁebəλə- “прятать” => xe-ʁebəλə-č̣ʼə- LOC-прятать-EL “припрятать, спрятать часть”: показатель элатива - č̣ʼə - приобретает партитивное значение, ср. русск. уехать из города => взять одно из яблок);
· разные степени лексикализации: за сочетанием аффикса и основы закрепляется лексическое значение (λə-χʷə- LOC-становиться “искать”, ze-ble-χʷə- REC.IO-LOC-становиться “менять”), причем семантика основы на синхронном уровне может быть вообще не интерпретируема в отрыве от аффикса (ʔʷə-č̣ʼe- LOC-? “встречать”). Кроме того, в некоторых случаях аффикс теряет свойства аппликатива и не индексирует никакого участника, см. (1).se-rjə s-jə-senehat s-je-ɡʷəpšəse-ze, s-e-λə-χʷe
я-ADD 1SG.IO-POSS-профессия 1SG.ABS-DAT-думать-CNV 1SG.ABS-DYN-LOC-становиться
‘Я тоже, когда думаю о своей профессии, ищу (выбираю).’ (корпус) В докладе мы рассмотрим подробнее каждый из этих случаев.

Берсиров Б. М. Структура и история глагольных основ в адыгских языках. Майкоп: ГУРИПП Адыгея, 2001.
Рогава Г. В., З. И. Керашева. Грамматика адыгейского языка. Краснодар; Майкоп: Краснодарское книж. изд-во, 1966.
Smeets J. Studies in West Circassian phonology and morphology. Leiden: The Hakuchi Press, 1984.

linguistic areas; Balkan Sprachbund; linguistic atlas; linguistic database; language contact

Evangelia Adamou, senior researcher, LACITO CNRS, Paris, France Andrey N. Sobolev, chief researcher, ILI RAN, St. Petersburg, Russia 
Title: Atlas of the Balkan Linguistic Area 

The paper presents a new French-Russian collaborative research project entitled “Atlas of the Balkan Linguistic Area” (ABLA). The project will build an online database of language contact phenomena as attested in the Balkan languages ​​and contribute to theoretical discussions in areal linguistics. ABLA will consist of more than 100 phonological, morpho-syntactic, semantic, and lexical features, drawing on a questionnaire. Each feature will be matched to a map covering more than 70 localities across all Balkan countries. Each map will be accompanied by a chapter co-authored by the project contributors. The linguistic features in various languages ​​and dialects will be related to the socio-historical information available. The concept of “linguistic area” (Sprachbund) will be critically addressed among other important issues. Is it perhaps more accurate to say that, rather than a homogeneous linguistic area, one could identify a number of small linguistic areas that compose the larger Balkan linguistic area? We claim, that the Balkans are best understood as a socio-political and cultural area where people share a century-long common history and where multilingualism was widespread and constant over time. And we prefer to pay attention to the processes of convergence and relate them as much as possible to specific socio-cultural contact processes. The online database will be hosted by HumaNum via the Pangloss Collection. ABLA will not only be the first online database for the Balkans, an area shaped by multilingualism in forms that are rapidly disappearing, but will further serve as an example for other linguistic areas in the world.

On the semantic and pragmatic features of particles in the Tajik imperative and their English counterparts

Imperative mood; imperative sentences; auxiliary lexemes; particles; semantic and pragmatic features; contrastive analysis; Tajik

The study of imperative utterances has become an increasingly important area from a cross-linguistic perspective. It is important to note that the semantics of the imperative is often objectified by means of different levels of language: morphological, syntactic and (lexical-) semantic. Accordingly, while expressing imperatives, auxiliary lexemes, e.g. imperative particles, are of considerable importance. These particles significantly affect the condition of successful communication among people in society. However, these words have the most obscure and ambiguous meaning and often have no direct counterparts in the target language, which usually engenders difficulties in translation and second language acquisition. 
This research aims to shed some light on the functional and semantic characteristics of Tajik imperatives, incorporating particles. Our research has been conducted based on imperative constructions, which are selected by random sampling from the National Corpus of the Tajik language. Based on the corpus data, we have outlined some patterns and regularities on how the following particles are used in Tajik imperatives: kanī / ku (‘ну-ка’), okhir (‘же | emphatic ‘do’), biyo(ed) (‘давай(-те)’ | ‘let’s’), big(u)zor (‘пусть’ | ‘let’) and postpositive particles –chī (‘-ка’), -dija (‘же’ | emphatic ‘do’). Furthermore, we have laid particular emphasis on the semantic effects of using particles (i.e. semantic augmentation) in the imperative utterances and social relations (e.g. familiarity, politeness, etc.) among the participants of the speech act (i.e. pragmatic features). Another important aspect of this research is to provide a contrastive analysis of Tajik imperative clauses, containing particles by identifying their English analogues.

Приставочные дериваты глаголов движения в русском языке: деривация и вид

русский язык; глаголы движения; глагольный вид; префиксация; словообразование; имперфективация; видовая коррелятивность; Национальный корпус русского языка

В докладе будут представлены результаты корпусного исследования имперфективируемости и видовой коррелятивности русских приставочных глаголов, являющихся дериватами такой специфической группы русской глагольной лексики, как глаголы движения (ГД). Поскольку эта группа является подмножеством приставочных глаголов, она рассматривается на их фоне: уровень имперфективируемости дериватов ГД сопоставляется с общим уровнем способности к имперфективации в приставочных группах глаголов, описанный в [Горбова и др. 2021]. Обсуждаются также различные теоретические модели описания видовой коррелятивности дериватов ГД, а также морфологические модели их образования. В частности, обсуждается способ образования префигированных имперфективов типа уходить как образованных префиксацией от ходить (с допущением модели префиксации НСВ ← НСВ) или как образованных суффиксальной имперфективацией от префигированных перфективов типа уйти (с супплетивизмом основ и постулированием еще одного суффикса имперфективации: ударного ‑и-, как в [Zalizniak 2017]). Приводится аргументация в пользу первого решения. Также впервые предлагаются два пути формирования видовой коррелятивности при префигировании различающихся (не)однонаправленностью симплексов ГД (идти – ходить, катить – катать): специфическая для ГД модель прийтиСВ – приходитьНСВ и общая с другими приставочными глаголами модель суффиксальной имперфективации докататьСВ (и докатитьСВ) – докатыватьНСВ. 
Zalizniak Anna A. Russian prefixed verbs of motion revisited. Zeitschrift für Slawistik, 2017, 62 (1): 1–28.

В современной дискурсологии непреходящий интерес к изучению функционирования хеджей в научно-популярном дискурсе (НПД) свидетельствует об актуальности данной темы. Несмотря на то, что в отечественной и зарубежной лингвистике можно найти немало работ, посвященных изучению хеджированию в различных корпусах научного дискурса на примере тематических полей научных текстов (И.С. Лeбедева 2020, М.Е. Gherdan 2019, Занина Е. Л. 2016, Salager-Meyer 2011) исследование НПД, а именно компенсационной стратегии хеджей в нем, остается недостаточно изученным и требует более детального рассмотрения. Вышесказанное обусловливает научную новизну работы. Целью данного исследования является выявление, сравнение и анализ наиболее распространенных типов лексических хеджей, используемых в НПД: модальных глаголов can, could, may, might, will, would. Для достижения цели предполагается решение следующих задач: описание и анализ функционирования хеджей как прагматического языкового средства, изучение специфики их употребления в научно-популярном дискурсе. Реализация компенсаторной стратегии хеджирования рассматривается на материале статей, представленных в научно-популярном онлайн журнале «National Geographic» за 2021 г. Критериями отбора текстов в исследовательский корпус была их принадлежность к рубрике «Science» и открытый доступ к полнотекстовым статьям. Тематика текстов характеризуется широким диапазоном как отдельных научных сфер (climate science, space, nature, environment, medicine (COVID-19, neuroscience, physiology, physics, archeology), так и междисциплинарных исследований (physical chemistry, biogeochemistry). В текстах статей предполагается достаточно высокая плотность лексических хеджей, обусловливаемая прагматическими функциями НПД: трансляция научных знаний в форме гипотез и вероятностных предположений с целью предотвращения негативной реакции и отзывов целевой аудитории к восприятию новых теорий и идей, репрезентируемых журналистами. Одна из задач исследования - найти ответы на следующие вопросы: какие хеджы-заслонки представлены в текстах научно-популярных статей и чем обусловлена их частотность. Для обработки данных применялись дескриптивный, сравнительный и количественный методы. Выявление лексических средств хеджирования проводилось с опорой на таксономию Хайлэнда К. (Hyland K. Metadiscourse: Exploring interaction in writing, 2005). В перспективе планируется сравнить особенности лексического хеджирования в НПД с научным дискурсом и изучить функционирование хеджей-заслонок и хеджей-аппроксиматоров в русскоязычном научном и научно-популярном медиа-ландшафте с целью выявления рекомендаций для исследователей и журналистов, пишущих на английском языке.

Языковая репрезентация взаимоотношений пионера и пионерской организации в советской детской периодике 1970-1980 годов

Цель исследования – выявить и описать характерные для советской детской периодики 1970-1980 годов языковые способы актуализации отношений между ребенком-пионером и пионерской организацией, а также дискурсивные особенности этих отношений. 
Эмпирической базой исследования стали журналы «Пионер» (5 номеров) и «Костер» (5 номеров), выпущенные в период с 1970 по 1988 годы. Проведенное исследование позволило выяснить, что основными языковыми способами репрезентации отношений между пионерами и пионерской организацией являются лексические средства, а также средства синтаксиса: 
1. средства, репрезентирующие вертикальные отношения «пионерская организация – пионер». Сюда входят: 
- лексические средства, номинирующие центры пионерской жизни; 
 - лексические средства, номинирующие коллективную деятельность пионеров, организованную сверху; 
 - лексические средства, репрезентирующие пионера как звено в вертикальной иерархии. 
Данная группа средств репрезентирует строгие вертикальные отношения внутри пионерской организации, в которой пионер является одним из звеньев. Над пионером всегда есть кто-то, наделенный большими полномочиями, организующий деятельность пионера. 
2. средства, репрезентирующие горизонтальные отношения «пионер-пионер». Сюда входят все лексические средства, номинирующие отношения внутри коллектива пионеров. Установление внутренней иерархии демонстрирует, что школьники уже воспринимаются государством как взрослые личности, способные к самоорганизации и ответственному труду. Ребенок подобным образом примеряет на себя взрослые ролевые модели.
 3. средства, репрезентирующие деятельность пионеров в рамках организации. Сюда входят глагольные предикаты, которые репрезентируют деятельность, конвенционально присущую коллективу взрослых, что позволяет школьникам примерить взрослые роли. Также эта группа средств включает побудительные предложения, адресованные пионерам. Государство в целом и пионерская организация в частности ждет от пионеров преданности и готовности включиться в государственные дела и процессы. 
4. средства, репрезентирующие атрибуты отношений между пионером и пионерской организацией. Реально существующие и номинированные в периодике атрибуты призваны объединить между собой все звенья отношений, а также служат сигнальной системой «свой-чужой», в которой «свой» – обладающий теми же атрибутами пионер. 
В заключении отметим, что выявленные нами средства репрезентируют строго регламентированный порядок отношений между пионером и пионерской организацией. Эти средства призваны продемонстрировать, что пионеры воспринимались государством как, с одной стороны, члены вертикальной государственной иерархии, а с другой стороны – как полноправные члены общества, способные к действиям и решениям, присущим взрослым.

Французские заимствования в английском и русском языках в дискурсе fashion-блогов

В современном мире все быстрее происходит процесс взаимосвязи стран и народов, приводящий к постепенной унификации их культур. При этом глобализация затрагивает все сферы нашей жизни, в том числе и моду. Доказательством данного факта может служить то, что одним из основных способов пополнения лексики определенного языка является заимствование. Так, целью данного исследования является изучение и сравнение французских заимствований в английском и русском языках в сфере моды. На настоящий момент в лингвистике нет единого определения понятия «заимствование». Рассматриваются формулировки данного термина, данные отечественными и зарубежными учеными, такими как Г.В. Степанов, В.С. Виноградов, Н.М. Фирсова, Н.Ф. Михеева, Л.П. Крысин, Е.В. Маринова, Х.Г. Капус, В.Г. Йебра, Х.Г.Морено де Альба. Материалом исследования послужили современные fashion-блоги одних из самых известных русских, британских и американских блогеров, таких как Екатерина Мезенова, Елена Ленц, Карина Нигай, Катя Гершуни, Лина Дембикова, Camille Charriere, Emma Miller, Lizzy Hadfield, Lucy Williams и многих других. Приведенные примеры заимствований распределены на следующие лексико-семантические поля: одежда, обувь, головные уборы, косметика и парфюм, аксессуары. Выявлено, какое лексико-семантическое поле обладает самым богатом набором французских заимствований. Таким образом, важно отметить, что и сегодня мы пользуемся многими словами, родиной которых является прекрасная страна – Франция. В наши дни мода приобрела международный характер, мы повсеместно встречаемся с международными брендами, журналами моды, фэшн-блогерами.

Для большинства явлений языка можно определить, являются ли они единицами лексикона или частью грамматики. Так, слова – элементы лексикона, а регулярные правила, по которым строится высказывание, принадлежат грамматике. Однако между грамматикой и лексиконом есть промежуточная зона, интерес к исследованию которой резко повысился в последние десятилетия в связи с развитием Грамматики конструкций. В эту зону попадает фразеология, в том числе ее центральная часть – идиоматика. Фразеологизмы – это выражения, состоящие из нескольких слов, и по своей структуре они должны были бы входить в область компетенции грамматики, но поскольку эти выражения порождаются уникальными правилами, их (в соответствии с принципом экономии) целесообразно описывать как единицы словаря. Хотя фразеологизмы – и в особенности идиомы – нерегулярны, многие грамматические категории реализуются во фразеологии таким же образом, как и в свободных словосочетаниях. Так, именные идиомы склоняются, а глагольные спрягаются. В терминах Грамматики конструкций это объясняется универсальным свойством языка, когда конкретные – в том числе уникальные – конструкции наследуют определенные свойства более общих, абстрактных конструкций. Дополнительная сложность «грамматики идиом» связана с тем, что одни морфосинтаксические преобразования допускаются вполне регулярно, в то время как другие оказываются существенно ограниченными. Отсутствие единообразия в грамматике идиом уже неоднократно обсуждалось в литературе. Например, разные идиомы по-разному ведут себя в отношении пассивизации (ср.: сломать лед (в отношениях между людьми) → лед (в их отношениях) был сломан, но испустить дух → *дух был испущен), ввода прилагательного в структуру выражения (ср.: сущая капля в огромном море, катить большую бочку на кого-л., но навострить новые лыжи, сыграть в крепко сколоченный ящик) и пр. Эти, казалось бы, непредсказуемые различия в синтаксическом поведении идиом имеют семантические причины. Компоненты некоторых идиом обладают определенной семантической автономностью, в то время как другие идиомы не позволяют вычленить из их состава части, наделенные значением. Например, идиома капля в море допускает синтаксические преобразования типа сущая капля в огромном море потому, что ее значение ‘нечто количественно очень мало по сравнению с чем-то огромным – целым, мельчайшей частью которого оно является’ позволяет интерпретировать компоненты капля и море как семантически относительно самостоятельные элементы: капля ≈ ‘нечто количественно очень малое’, море ≈ ‘нечто огромное’.В специальной литературе этот феномен описывается как «семантическая членимость». В докладе обсуждаются в зависимости между особенностями семантической структуры идиомы и потенциалом ее синтаксического варьирования.

Опыт применения корпусных методов к предметной области историографии лингвистики

корпусные методы; история языкознания; металингвистика; лингвистическая терминология; историография языкознания; историология языкознания.

Корпусные методы применимы не только к изучению русского языка (РЯ) неспециальных (художественных) текстов, но также и к изучению РЯ специальных (конкретнее, научных) текстов. Разновидностью последних являются тексты, принадлежащие предметной области лингвистики. Для изучения этих текстов, взятых во всей их совокупности, целесообразно применить корпусный подход. В рамках этого подхода создаётся т. н. Металингвистический корпус РЯ (МЛКРЯ). В настоящее время МЛКРЯ состоит из трёх основных подкорпусов. (1) общелингвистический; (2) частнолингвистический, (2а) по лингвистической русистике; (2б) по лингвистическому описанию остальных языков мира. В МЛКРЯ-1 входят тексты на РЯ, посвящённые предметной области общей лингвистики; в МЛКРЯ-2а — тексты на РЯ по лингвистической русистике; в МЛКРЯ-2б — тексты на РЯ по описанию разных языков мира и их группировок (семей, групп). Разумеется, границы между этими тремя подкорпусами не всегда легко провести с надлежащей чёткостью; поэтому для ряда спорных промежуточных случаев приходится принимать до известной степени условные решения. С т.зр. метаязыковых истоков текст может быть оригинальным либо переводным; с т.зр. стилевой принадлежности — собственно научным либо научно-популярным. Жанровые типы текстов включают: (I). Учебные тексты; (Iа) собственно учебники и учебные пособия; (Iб) сборники задач и упражнений; (Iв) хрестоматии; (II) Собственно научные тексты – как исследования, так и обзоры; (II.a) Упорядоченные по тематическому принципу (то есть монографии и статьи). (II.б). Упорядоченные по алфавитному принципу (то есть словари и энциклопедии). (III) библиографические справочники. В историографическом и историологическом аспекте существенным является такой параметр классификации текстов, как «первичность» vs. «вторичность». «Вторичный» текст есть продукт информационной «переработки» некоторого «первичного» текста, предполагающий сохранение значительного содержательного (информационно существенного) инварианта до такой степени, что во многих коммуникативных ситуациях, реально складывающихся в научной жизни, вторичный текст может успешно (то есть фактически с большим или меньшим успехом) заменить собою первичный (оригинальный) текст. Ко «вторичным» текстам относятся переводы, рефераты, рецензии и обзоры, а также тексты по истории иязыкознания. Если «первичные» тексты имеют прямую (простую) соотнесённость с тем годом, в котором опубликован данный текст, то «вторичные» тексты имеют более сложную (а именно, «двойную» или даже в ряде случаев «тройную») хронологическую «привязку». Помимо года выхода в свет данного вторичного текста, они, как правило, содержательно соотнесены также и с той эпохой, в которую создавался «первичный» текст, являющийся объектом описания в данном «вторичном» тексте.

Журналист, переводчик, преподаватель Н.И.Греч создал немало работ, посвященных грамматике, орфоэпии, орфографии, лексикографии. Кроме того, он рано начал педагогическую деятельность и на протяжении всей жизни составлял учебники и методические пособия, становившиеся то объектом безудержного восхваления, то поводом для скандальных рецензий. Причины такого разнообразия оценок объясняются не только историей дидактики и историей лингвистических учений в России. Грамматики Греча продержались в системе образования довольно долго [1], а отказ от них был вполне закономерен, если учитывать, что он был связан, во-первых, с развитием сравнительно-исторического языкознания, во-вторых, с изменениями в восприятии возрастной психологии и, наконец, с изменениями литературных вкусов в 1850-60 годы. 
 Современному возрождению интереса к трудам ученого предшествует длительный период схематизации его деятельности, инспирированный демократической прессой XIX в. Общее негативное отношение к деятельности Греча-лингвиста было во многом обусловлено не лингвистическими идеями Греча, а его участием в политической жизни, а также националистическими и идеологическими высказываниями В.Г.Белинского, А.Д.Галахова, Н.А.Добролюбова. Материалы дискуссии между Галаховым и Гречем показывают, что ее причины лежат вне научной сферы. Этот вывод можно сделать на основе анализа критических замечаний Галахова в журнальных публикациях. Традиция описания взаимоотношений Буслаева и Греча в терминах борьбы и вражды может считаться данью революционному дискурсу.
 В XXI веке отношение к грамматическим трудам Н.И.Греча меняется: его называют одним из основателей отечественной ономасиологии [2], представителем функционального и полевого подходов к анализу частей речи [3]. 
 [1] Булич С.К. Очерк истории языкознания в России. СПб., 1904. Т. 1. С.1010-1013; Виноградов В.В. Из истории русского синтаксиса. М., 1958. С. 134-162; Дейкина А.Д., Янченко В.Д. История методики преподавания русского языка в биографических очерках. М., Изд-во МПГУ. 2017. [2] Даниленко В.П. Общее языкознание и история языкознания. М. Флинта:Наука.2009.С.247. 
 [3] Соколова Т.И. Морфологические концепты и терминологическая система их воплощения в грамматических исследованиях Н.И. Греча Автореф. дисс. … канд. филол. наук. Вологда. 2009; Соколова Т.И. Пространная русская грамматика" Н.И. Греча //Русская речь. 2008.С.92-97.

Отто(н) Николаевич фон Бётлингк (нем. Otto von Böhtlingk; 11.06.1815 – 1.04.1904) – выдающийся российско-германский санскритолог, тюрколог, которого Б. Дельбрюк назвал «богоподобным героем науки». Ученый родился в Санкт-Петербурге в немецкой семье, его предки переселились в Российскую столицу при Петре Первом в 1713 году. С 1822 до 1829 учился в знаменитой Петришуле (Главном немецком училище Святого Петра), в 1833 году поступил в Санкт-Петербургский университет, где изучал восточные языки. Его первым преподавателем санскрита стал Ф. Болензен, учитель немецкого языка в Гатчине, впоследствии профессор санскритского языка в Казанском университете. В 1839 году О. Бётлингк отправился в Берлинский университет к основателю сравнительно-исторического языкознания Ф. Боппу, однако вскоре переехал в Бонн к А. В. Шлегелю и его ученику К. Лассену, основателям критической и исторической школы санскритологии в Германии. По возвращении в 1842 г. в Санкт-Петербург стал адъюнктом, впоследствии экстраординарным, а затем и ординарным членом Императорской Академии наук, много лет заведовал типографией Академии. Заслуги российского академика были высоко оценены мировым научным сообществом: в 1852 году он был избран иностранным членом Баварской Академии Наук, в 1861 году – академиком Прусской Академии Наук. В 1868 году переселился в Йену, а в 1885 году – в Лейпциг. На протяжении многих лет О. Бётлингк издавал труды древнеиндийских авторов (в их числе – знаменитое «Восьмикнижие» Панини, грамматика Вопадевы), переводы и комментарии многочисленных текстов на санскрите, делая их доступными международному сообществу санскритологов и индоевропеистов. Его перу принадлежит также классическая грамматика якутского языка, одна из первых научных грамматик этого языка. Главным трудом учёного стал фундаментальный санскрито-немецкий словарь, составленный совместно со знаменитыми немецкими лингвистами Р. Ротом и А. Вебером, опубликованный в Санкт-Петербурге в семи томах. Научное творчество О. Н. фон Бётлингка свидетельствует о непреходящей ценности и плодотворности сотрудничества лингвистов России и Германии в середине XIX в.. Работы ученого в области санскритологии и тюркологии, опубликованные на немецком языке (языке науки того времени), оказали исключительное влияние на развитие этих направлений языкознания во всем мире.

Интерлингвистика в СССР: от тотальной науки (1920 гг.) к вспомогательной (1950 гг.)

История языкознания; интерлингвистика; СССР; 1920-1930-е гг.; 1950-е гг.; роль интерлингвистики для языкознании; тотальная наука

В данном докладе предлагается обзор рассмотрения истории интерлингвистики в СССР, с 1920-х гг. до 1950-х гг. Сразу после октябрьской революции интерес к международному языку рос быстро в Советском Союзе. Это объясняется тем фактом, что интернациональные идеалы советского правительства оказались совместимы с идеей международного языка. По словам вождя советского движения эсперанто Дрезена, в 1920-ых годах в СССР появилось больше книг по интерлингвистике, чем по всему миру с момента рождения языка эсперанто. Все это длилось до конца 1930-х годов, когда политика СССР сместилась к патриотизму, отказавшись от всех прежних идей о всемирном единстве. С того момента стала ухудшаться ситуация в отношении эсперанто и вообще международного языка и интерлингвистики. Дрезен и другие эсперантисты-интерлингвисты были арестованы, многие из них были расстреляны или умерли в тюрьмах или в лагерях. Союз Эсперантистов Советских Республик был распущен правительством. И в конце концов стало запрещено издавать книги на эсперанто. Последняя книга Дрезена была издана на русском языке в 1936-м году, не по теме интерлингвистики, а по терминологии. В течение многих лет об интерлинвистике речь больше не шла. После смерти Сталина и освобождения страны от идеологической и научной догмы, советская наука, и в том числе языкознание, вновь открыла для себя академические споры и результаты исследований западных стран. Все это вело к дискуссиям на разные научные темы. Как я покажу, дискуссии об интерлингвистике так же были. В докладе особое внимание будет уделено содержанию и роли интерлингвистики. В 1920-е годы интерлингвистика будет рассматриваться как тотальная наука, которая в итоге заменит лингвистику. В 1950-е гг. новый интерес к интерлингвистике в СССР характеризовался многими ограничениями, как будто память о преследованиях эсперантистов и интерлингвистов в 1930-ых годах была еще живо. Возвращение интерлингвистики проходило довольно скромно: интерлингвистика рассматривалась прежде всего как вспомогательная наука языкознания.

Реформы орфографии; Яков Грот; критика языка; история языкознания; русский язык

Носители литературного языка в России составляют, пожалуй, одну из самых многочисленных социальных групп. А орфография является одной из немногих сфер языка, где административное воздействие доступно, а принятые решения до некоторой степени обязательны к исполнению. Институализированные реформы орфографии в России (немногочисленные, впрочем) удивительным образом совпадали с политическими кризисами в стране. Заметим сразу, что тут встает первый дискуссионный вопрос: что, собственно, считать реформой, а что нет. Ибо разнятся даже оценки лингвистов на этот счет: кто-то говорит только о петровской реформе алфавита и письма, а далее реформе 1918 года, кто-то выделяет ряд «промежуточных», например, употребление апострофа наряду (или вместо) «ъ» в 1918 году и дальнейшая его отмена в 1938, закрепление обязательного употребления буквы «ё» в 1942 и его отмена в 1956 (очевидно, что это было связано со спецификой военного времени), употребление дефиса в написании сложных букв и т.п. Мне же логичным представляется «узуальный» подход: помимо собственно проектов реформ, опираться на труды (и первым из них может быть назван Яков Грот «Спорные вопросы русского правописания от Петра Великого доныне» (1873)), ставшие авторитетными в этой области для пишущих и, что очень существенно, фиксирующие реальные сдвиги нормативности письменной речи. Разумеется, было бы натяжкой говорить о том, что реформы сознательно проводились в острые для истории моменты, хотя такое искушение и присутствует: для государства это относительно незатратный способ демонстрации власти, а возникающие в процессе обсуждения и после проведения реформы дискуссии служат отводным клапаном для недовольства граждан. Однако механизм этого совпадения представляется гораздо более сложным. Вмешательство правителей в языковые вопросы является в России освященной веками традицией и осуществлялось в разное время как путем непосредственного вмешательства (к примеру, Петр I или И. В. Сталин), так и опосредованно, через научные институции (к примеру, введенная декретом реформа 1918 года, разработка которой велась специальной подкомиссией Императорской Академии наук, или «Правила русской орфографии и пунктуации», утвержденный в 1956 года Академией наук СССР).

«Британская синонимия» Э.Л. Трейл Пьоцци: женский след в британской лексикографии

Британская лексикография; словари синонимов; Эстер Линч Трейл Пьоцци;

Хотя «Британская синонимия» (1794) Э. Л. Трейл Пьоцци стала фактически первым оригинальным словарем синонимов английского языка (предшествующий словарь синонимов Дж. Траслера был слишком близок к словарю французских синонимов Г. Жирара), ее имя нередко отсутствует в работах по истории британской лексикографии. Причина лежит в неакадемическом характере словаря: не будучи лингвистом, автор не придерживалась четкого плана в организации словарных статей, редко приводила этимологические данные, часто заменяла дефиниции слов демонстрацией контекстов их употребления. Придерживаясь весьма широкого понимания синонимии, автор нередко составляла словарные статьи по идеографическому или «фреймовому» принципу, включая в них слова, которые, не будучи синонимами в прямом смысле слова, могут быть использованы для описания стереотипной ситуации или относятся к одной предметной сфере. Таким образом, автор, хотя и несколько непоследовательно, опробовала приемы, которые впоследствии были с успехом использованы в британской лексикографии (ср., составленный по идеографическому принципу «Тезаурус английских слов и фраз» П. М. Роже). Это было реализацией авторского замысла: свою задачу Пьоцци видела в том, чтобы помочь читателям овладеть «элегантным» стилем неформальной светской беседы. Не случайно полное название словаря звучало как «Британская синонимия, или попытка упорядочить выбор слов в обычной беседе»; из пояснений автора следует, что под «обычной» (familiar) беседой понимается неформальное общение в светском салоне. В соответствии с этой риторико-стилистической направленностью словарь содержит пространные тексты, иллюстрирующие употребление слов, или выражающие точку зрения автора на то или иное событие. Акцент на развитии разговорно-литературного стиля был обусловлен принадлежностью Э. Л. Трейл Пьоцци к обществу Синих Чулок, члены которого пытались облагородить маскулинное британское общество и изменить положение женщин, организовывая светские салоны, где дамы могли наравне с мужчинами принимать участие в интеллектуальной беседе. Таким образом, перед нами «очень женский» словарь, отражающий идеалы движения Синих Чулок с его акцентом на образовании, саморазвитии, в том числе за счет неформального обмена интеллектуальной информацией, и поддержкой литературного творчества. Словарь балансирует на грани дескриптивного и прескриптивного подходов: с одной стороны, он содержит четкие рекомендации относительно того, в каких контекстах следует употреблять то или иное слово; с другой стороны, все рекомендации опираю опираются на речевой узус светского салона, что придает словарю особый интерес в глазах историка английского языка.

Specimina linguarum (образцы языков) в лингвистических справочниках XVI в.: источники, формы и функции

история языкознания, XVI век, новолатинские справочники, сопоставление языков, история письменности

XVI век был эпохой расцвета справочной литературы, рассчитанной на различную читательскую аудиторию. В частности, в это время появились печатные научные справочники, аккумулировавшие все доступные сведения по различным дисциплинам, собранные из литературы и полученные от информантов и опытным путем. Такая всеохватность в отношении источников позволяла этим изданиям отражать актуальное состояние знания по различным вопросам, а печатная форма и участие в их подготовке авторитетных ученых и издателей делали эти книги важным инструментом распространения знаний и способов организации информации. Начиная с 1538 г., когда вышел «Алфавит 12 языков» Г. Постеля, появляется целый ряд справочников о языках мира. Каждый из них отражал специфические научные, профессиональные и национальные интересы авторов (педагогика, германские языки, формы письма, классификация языков, история Священного писания и т.д.), но вместе с тем – как это свойственно компилятивным сочинениям – они в значительной степени опирались на труды предшественников, что делает тем более удобным и полезным их сопоставление, необходимое для понимания их жанрового устройства и их роли в истории науки. Важнейшей составляющей этих сочинений были языковые образцы (specimina linguarum), представлявшие собой примеры отдельных слов, выражений или текстов на различных языках, благодаря которым такие книги называли «полиглотами». Образцы в справочниках различались не только объемом информации (который зависел, в значительной степени, от изученности того или иного языка), но также визуально и функционально: тексты могли приводиться в оригинальной графике (Г. Постель, А. Рокка), только или преимущественно в латинской транслитерации (К. Гесснер, И. Мегизер), располагаться разрозненно, в параллельных столбцах (Т. Библиандер) или в виде таблицы (К. Гесснер); слова могли даваться отдельными глоссами или списками, в том числе в сопоставлении с другими языками. В докладе будет представлена формальная классификация «specimina», использованных авторами лингвистических справочников (от Г. Постеля до К. Вазера), будут рассмотрены их источники; особенное внимание будет уделено сведениям, полученным из сочинений классических авторов, их интерпретации и критике, а также их соотнесению с новыми данными о языковой карте мира, взятыми из словарей и грамматик, предоставленными носителями языков и путешественниками. Кроме того, будет проанализирована двоякая функция «образцов» в компилятивных справочниках: с одной стороны, они (подобно цитатам в антологиях) представляли собой иллюстрации заранее данных тезисов; с другой стороны, можно предположить, что в ряде случаев они содержали материал, подвергавшийся эмпирическому рассмотрению и служивший основой для лингвистических гипотез.

Младограмматист В. Томсен полагал, что настоящее языкознание возникает только в XIX в. И. А. Бодуэн де Куртенэ начинал историю нового языкознания намного раньше, с Г. В. Лейбница. Итальянский неолингвист Дж. Бонфанте отодвигает начало науки еще далее, до 1200 г., причем следует отметить, что для всех трёх авторов важным представлялся один и тот же аспект ТИРЕ сравнение языков. Н. Хомский находит своих предшественников в грамматистах Пор-Рояля. Определяя лингвистику как науку о языке, мы исходим из целого комплекса представлений, сформировавшихся в течение последних двух веков. И понятие науки, и понятие языка являются исторически обусловленными и далеко не всегда понимались так, как сегодня. Если обратиться к более отдаленному прошлому, легко заметить, что высказывания, которые в соответствии с нашими сегодняшними представлениями должны быть отнесены к лингвистике, не образуют цельной системы, не осмысливаются как единая наука. Лишь в XVIII в. языки начинают рассматриваться как самостоятельная ценность, как предметы, заслуживающие изучения независимо от ценности текстов, написанных на этих языках. Сведения о языках рассыпаны в философских, богословских, логических, исторических, географических трактатах, в энциклопедических сочинениях Г. Штолле, И. Фабрициуса, Я. Ф. Рейммана. В первом томе «Всемирной истории» (1736) содержится обширное эссе о происхождении языка, А. Л. Шлёцер помещает в «Продолжение Всемирной истории» (1771) сведения о самоедском (ненецком) языке, извлечь сведения о языках можно из «Всемирной географии» (1810-1829) К. Мальте-Брюна. К подобного рода трудам относится историческое сочинение Феофана Колоколова «Картина древности» (1793), в первой части «Картины» описываются языки и нравы народов, т. е. сведения, которые в будущем отошли бы к лингвистике, этнографии, экономической географии, это разделение наук начиналось именно в конце XVIII в. Сочинение Феофана включает описание языков мира по географическому принципу (для европейских языков используется видоизмененная классификация Скалигера), автор останавливается на причинах изменений в языках, обсуждает фонетику, виды письма (звуковое письмо, иероглифика, стенография, криптография, возможность пазиграфии), ссылается на самые разнообразные источники, античные и современные, цитирует трактат «De Dignitate et augmentatis scientiarum» Фр. Бэкона, известный тогда в России лишь в сокращенном переводе В. К. Тредиаковского. «Картина древности» представляет интерес как контрольный срез общеизвестных знаний о языке, как образец популяризации знания.

Проблема освоения лексических заимствований, возникающая в период интенсивных языковых и культурных контактов, а в русском языке существующая, по крайней мере, с петровского времени, особенно остро проявилась в 90-е гг. XX в., в связи с очередным притоком заимствований и их распространением далеко за пределы специальной (терминологической) сферы. Идеальным представляется заимствование с полным совпадением плана содержания новых лексем в заимствующем языке и языке-источнике (компьютер, промокод). Заимствование оправдано и при неполном совпадении, выявляющем дополнительные коннотации в исходной лексеме: щи – не просто ‘cabbage soup’, loft – не ‘чердак’, но жилое помещение. План выражения при этом может оставаться близким к исходному, с изменениями в пределах фонологической и грамматической систем заимствующего языка. К допустимым искажениям относятся нарушения правил построения лексико-грамматических соответствий: ‘имя (= ‘название’) файла’ (file name), возникающие, как правило, вследствие недостаточной языковой компетенции заимствующей стороны. Разновидностью дефектной языковой компетенции является заимствование лексических единиц, отсутствующих в словаре части языкового сообщества. В отличие от заимствований, сопровождающих заполнение денотативных лакун, в данном случае создаются дополнительные синонимические ряды: паунд (при фунт), в эмигрантском словаре или трэнд, наряду с тенденция – в современном русском языке. Семантика слова в языке-источнике и в заимствующем языке может описываться в терминах признаков – дифференциальных (лексическое значение) и интегральных (коннотации). К последним относится «престижность», свойственная ситуации диглоссии, которая в России традиционно имеет экономические обоснования (евроремонт). В последнее время к этому добавились новые профессиональные области – «маркетинг», «паблик рилейшнз» – с собственной терминологией, переводной («продвижение товаров и услуг») или заимствованной напрямую (консалтинг). В обоих этих случаях имеет место своего рода «экономия усилий» у заимствующей стороны. В этой ситуации статус «престижности» (интегральный признак), практически, поднимается до уровня дифференциального признака. Сводить данное явление к «влиянию моды», значит менять местами причину и следствие, ибо сама «мода» – результат действия определенных языковых процессов с их специфическими механизмами. Соответственно, борьба за чистоту языка («борьба с модой») также должна иметь четкие лингвистические обоснования, в том числе, и для разграничения «нормы» и «узуса» в том числе, и для разграничения «нормы» и «узуса», в который автоматически попадают заимствования, впоследствии переходящие в норму или остающиеся в языке в качестве окказионализмов.

Фонографемные особенности немецких текстов второй половины XVII века

Одной из характерных черт раннего немецкого Просвещения, затронувшего вторую половину XVII века, считается появление в печати ряда специальных текстов, в которых представлены конкретные рекомендации по организации тех или иных сфер человеческой деятельности, например, в области ремесленного производства, сельского хозяйства, военного дела и т.п. Эти тексты содержат чисто прикладные сведения и рекомендации в области практической деятельности человека. Для лингвиста эти документальные свидетельства интересны прежде всего тем, что их авторами выступали не известные теоретики в области кодификации произносительной нормы немецкого языка, а либо специалисты-практики, непосредственно занимающиеся какой-либо конкретной деятельностью, либо лица, знакомые с теми или иными областями практической жизни общества. Изучение документальных памятников этого периода позволяет обратить внимание на случаи вариативности графического облика слов и тем самым получить достоверные данные о фонетико-орфографических предпочтениях авторов специальных текстов. 
 В историческом плане исследование орфоэпической нормы языка, по мнению Л.А. Вербицкой, связано со сложностями фиксации произношения по сравнению с другими лингвистическими характеристиками речи: «Морфологические, синтаксические, словообразовательные нормы в большей степени фиксируются письменной формой языка, облегчая тем самым возможность их изучения в плане диахронии и синхронии» [Вербицкая 1996: 37]. При диахроническом анализе фонографемных особенностей речи необходимо учитывать также следующее общелингвистическое положение Л.А. Вербицкой: «Языковая система не может измениться, минуя вариантность, так как любому переходу от архетипа к неотипу обязательно предшествует период сосуществования архетипа с неотипом» [Вербицкая 2001: 41]. 
 Материалом настоящего исследования послужили два немецких специальных текста, посвященные сельскохозяйственной и домостроительной тематике (см. [Gubertus 1688; Thieme 1694]). 
 Цель настоящего исследования состоит в выявлении, описании и классификации случаев вариативности графем и их сочетаний в немецких специальных текстах второй половины XVII века. 
 Вербицкая Л.А. Орфоэпия и культура речи // Прикладное языкознание: учебник / Л. В. Бондарко, Л. А. Вербицкая, Г. Я. Мартыненко и др.; Отв. ред. А. С. Герд. СПб., 1996. С. 34–53. 
 Вербицкая Л.А. Общелингвистические аспекты формирования произносительной нормы // 100 лет экспериментальной фонетики в России. Мат-лы межд. конф. / Отв. ред. Л.В. Бондарко. СПб., 2001. С. 40–43. 
 Gubertus S. Stratagema Oeconomicum, Oder Akker-Student, Denen jungen, ungeübten Akkers-Leuten in Lieffland zum nöthigen Unterrichte. Riga, 1688. 
 Thieme J. Chr. Haus-Feld-Artzey-Koch-Kunst- und Wunder-Buch, in 20 Abtheilungen enthalten. Nürnberg, 1694.

Альфа и Омега: норма произношения фразем из античности в немецком языке

Фразеология; немецкий язык; орфоэпия; греческий язык; вариативность нормы.

Фразеологические единицы немецкого языка имеют несколько источников возникновения, среди которых античность и Библия являются древними, общеевропейскими источниками. Компонентами отдельных фразеологизмов, пришедших во фразеологический вокабуляр из названных источников, являются слова латинского и греческого происхождения, напр.: von Pontius zu Pilatus laufen (бегать по инстанциям, букв. от Понтия к Пилату), zu Olims Zeiten (в прежние времена, от лат. olim «когда-то»), hohles Pathos (пустой пафос), Eulen nach Athen tragen (совершать ненужные действия) , Koloß von Rhodos (Колосс Родосский), nicht ein Jota! (ни на йоту). Орфоэпические словари кодифицируют произношение заимствованных лексем, напр. Iota [i' o:ta] или [jo:ta], Athen [a' the:n], (W. Viёtor, Deutsches Aussprachewörterbuch, 1921). Орфоэпические словари немецкого языка не кодифицируют нормы для произношения фразеологизмов, в составе которых есть заимствованные компоненты. Исключение составляют учебники практической фонетики, где приводятся ряды фразеологизмов, пословиц, поговорок, парных словосочетаний, в которых встречается та или иная фонема (Heinz Fiukowski. Sprecherzieherisches Elementarbuch, 2010). Отметим, что произношение отдельных лексем - заимствованных компонентов в составе фразеологизма - может отличаться от произношения этой лексемы как отдельной. Примером такого дивергентного развития можно назвать фразеологизм библейского происхождения «das A und O» / «A und O» / «das A und das O» (Я - начало и конец), источником которого является Откровение Иоанна: „Ich bin das A und das O, spricht Gott der Herr, der da ist und der da war und der da kommt, der Allmächtige.“ Во фразеологизме содержатся две буквы греческого алфавита – альфа и омега, произношение первого компонент кодифицируется как произношение названия буквы, второго - как звука. Фразеологическая единица вошла в немецкий язык в древневерхненемецком периоде, в таком виде она кодифицируется в фразеологическом словаре средневерхненемецкого языка: alpha: alpha et ô; alpha unde ô: antonyme, polar strukturierende Paarformel: „Alpha und Omega“; ‚der Anfang und das Ende; alles’. Antonomasie; Bezeichnung für Gott. (Jesko F. Phraseologisches Wörterbuch des Mittelhochdeutschen Redensarten, Sprichwörter und andere feste Wortverbindungen in Texten von 1050–1350). В докладе будет рассмотрено развитие нормированного произношения названной фразеологической единицы.

Распределение русских предложно-падежных конструкций по синтаксемам семантических рубрик

предложно-падежные конструкции; семантико-синтаксические значения; семантическая рубрикация; корпусная статистика; русский язык

Выполненное в течение 2017-2021 гг. исследование значений русских предложно-падежных конструкций на материале их корпусной статистики в современных текстах (грант РФФИ № 17-29-09159) позволило скорректировать список синтаксем современного русского языка, предложенный Г.А.Золотовой. Идея элементарного синтаксического оформления зависимой падежной или предложно-падежной формы существительного дает комплексное представление о синтаксических ресурсах выражения грамматических значений в современном русском языке. Включение предложных конструкций в состав грамматических способов оформления актантных или ролевых значений предикатов-проппозиций является довольно традиционным для исследования соотношения значений предлогов и семантико-семантических ролей управляемых имен в индоевропейских языках, в частности на примере английского языка. Однако применительно к структуре синтаксиса современного русского языка многозначность предлогов увеличивается за счет потенциальной комбинаторики с различающимися падежными формами. В итоге набор из нескольких десятков синтаксем, частично пересекающихся по значению, которые описаны в Синтаксическом словаре Г.А.Золотовой, представляется недостаточно структурированным и требует более систематического подхода с учетом корпусной статистики использования предложно-падежных конструкций в современных текстах. Полученная структура включает три уровня обобщения грамматических значений. На самом высоком уровне набор синтаксически элементарных конструкций систематизирован относительно семи базовых семантических рубрик локализации, темпоратива, объектива, квантификатива, квалификатива, партитива и дериватива. В рамках каждой семантической рубрики выделяется от двух до семи синтаксем — предложно-падежных конструкций с первообразными и производными предлогами, упорядоченными по корпусной частоте. Каждая из синтаксем как инвариант реализуется при помощи набора вариантов — субсинтаксем, для которых частично пересекаются области определения семантических классов лексем, заполняющих позиции главных и зависимых компонентов предложно-падежных конструкций.
Золотова Г.А. Синтаксический словарь: Репертуар элементарных единиц русского синтаксиса. 4-е изд. М.: Едиториал УРСС, 2011.
Азарова И.В., Захаров В.П. Корпусное исследование значений русских предложно-падежных конструкций // Структурная и прикладная лингвистика: Межвузовский сборник, вып. 13. СПб.: Издательство Санкт-Петербургского университета, 2019. С. 157–172.

Русское «не» в английском языке – способы передачи отрицания (на материале параллельного корпуса текстов)

Категория отрицания; сопоставление; параллельный корпус; переводной эквивалент; русский язык; английский язык

Категория отрицания – одна из универсальных лингвистических категорий, которая отражает несоответствие языкового высказывания/идеи/представления (о чем-то) тому, что есть в реальности, или, как пишет В.Н.Ярцева, «под отрицанием необходимо понимать элемент значения предложения, который указывает, что связь, устанавливаемая между компонентами предложения, по мнению говорящего, реально не существует» (Ярцева 2000:354). В этом смысле данная категория должна передаваться в языках более или менее единообразно, однако опыт любого человека, владеющего двумя языками, свидетельствует об ином. Цель доклада – продемонстрировать расхождения между русским и английским языками в выражении одной из многочисленных сторон данной категории, а именно проанализировать способы передачи русского глагольного отрицания (частицы «не») в английском языке. Материал для анализа был почерпнут из параллельного подкорпуса Национального Корпуса русского Языка (НКРЯ), причем при отборе примеров мы отталкивались от русских предложений с частицей «не» (такое решение позволило максимально автоматизировать отбор пар предложений по двум языкам). Основное внимание уделяется тем примерам, в которых в английском языке частица «not» не используется, иначе говоря, рассматриваются те ситуации, когда категория отрицания передается иными способами. Случаи полного «параллелизма» (русское «не» - английское «not») не рассматривались как не представляющие интереса с точки зрения интерферирующего влияния одного языка на другой. Анализ материала корпуса дает возможность составить своего рода классификацию английских соответствий русскому «не»: лексические способы и трансформации (наречия с семантикой недостаточности, отрицательные союзы, использование префиксальных и суффиксальных форм с семантикой отсутствия/отрицания качества, антонимический перевод, смещение отрицания к другому члену предложения и другие). Материал, почерпнутый из корпуса, дает возможность статистически обработать полученные данные и выявить превалирующие тенденции при переходе от русского языка к английскому (и наоборот). Результаты проведенного анализа могут представлять интерес как с методической точки зрения, так и с лингвистической.

Квантитативный анализ топонимических систем Северо-Запада России

В 2020 и 2021 годах в связи с ограничениями в проведении летних выездных учебных практик студентов топонимические экспедиции кафедры математической лингвистики СПбГУ проводилась дистанционно в формате сбора и анализа топонимических данных в открытых базах географических названий доступных в сети Интернет. В качестве материалов для практики были выбраны данные с сайта Федеральной службы государственной регистрации, кадастра и картографии (Росреестр, rosreestr.gov.ru). Данные Россреестра охватывают все регионы России, они хорошо структурированы, их просто загружать с сайта, они соответствуют описанию топонимов в картотеке и базе данных кафедры математической лингвистики.
Поскольку на кафедре математической лингвистики СПбГУ в ходе полевых экспедиций за последние 30 лет создается топонимическая картотека и база данных исторической области Ингерманландии и сопредельных районов, а на их основе создается словарь топонимии и микротопонимии, представляют особый интерес две дополнительные задачи: во-первых, выявить особенности топонимии Ленинградской области, особенно ее западной части, на фоне топонимических систем других регионов Северо-Запада России; во-вторых, проверить полноту топонимической картотеки и базы данных по сравнению в данными других независимых источников.
Целью нашего доклада является изложение предварительных результатов анализа данных, полученных в ходе квантитативного исследования географических названий Росреестра, и данных топонимической картотеки кафедры математической лингвистики. Были изучены следующие количественные характеристики: распределение топонимов по типам объектов (деревни, реки, озера, дороги, поля и пр.), что отражает географические особенности регионов; соотношение однокомпонентных и многокомпонентных топонимов, в том числе и по типу объектов, к которым они относятся; самые частотные первые, вторые и главные компоненты топонимов; самые частотные топоосновы и топоформанты.
Можно сделать вывод, что топонимическая система Ленинградской области, как и ожидалось, соответствует в общих чертах топонимическим системам других областей Северо-Запада России, но имеется некоторая региональная специфика, которая проявляется прежде всего в топоформантах. 
Что касается полноты материала в картотеке кафедры математической лингвистки и базе данных, то западные районы области исследованы достаточно полно и представлены большим количеством микротопонимии, не содержащейся в Росреестре. Восточные районы обследованы неполно и требуют дальнейшего изучения в ходе полевых экспедиций.
Кроме того, топонимические материалы Росреестра не отражают вариативность русской топонимии и не содержат прибалтийско-финского топонимического материала, что делает картотеку и базу данных по топонимике кафедры математического лингвистики СПбГУ уникальными.

Отражение межтекстовых связей в севернорусских житиях XVI-XVII вв. в корпусе СКАТ

Общеизвестно, что житийные тексты строились по определенному канону и при их написании авторы ориентировались на существующие образцы: в уже накопленном агиографическом материале подбиралось жизнеописание святого, близкого по характеру своей деятельности и чертам личности к святому, чье подвижничество предстояло описать, и автор нового жития свободно пользовался текстом предшественника, иногда только заменяя имена и топонимы, иногда адаптируя или сокращая текст (Панченко: 494-495). Например, в качестве источников для Жития Александра Свирского И. Яхонтов приводит Жития Феодосия Печерского, Сергия Радонежского, Варлаама Хутынского и Кирилла Белозерского (Яхонтов: 37-87), уже в наше время Н. В. Пак добавила к этому списку два переводных жития (Пак: 150).
Можно по-разному относиться к такому использованию чужих сочинений. Яхонтов очень низко оценил труд Иродиона, автора Жития Александра Свирского, не признав за ним никакой исторической ценности (Яхонтов: 86), в то время как Л. А. Дмитриев посмотрел на него с другой точки зрения: «Полнота наших сведений об обстоятельствах написания И<родионом> Жития Александра Свирского красноречиво свидетельствует о том, в чем прежде всего агиограф XVI в. видел задачу своего труда: рассказать о святом, имея в виду реальные факты его жизненного пути, во всяком случае хорошо зная эти факты, так, как об этом уже рассказывалось о других святых, предшественниках этого нового святого» (Дмитриев: 441).
 Севернорусские жития, входящие в корпус СКАТ (Санкт-Петербургский корпус агиографических текстов, проект кафедры математической лингвистики СПбГУ), позволяют обнаружить многочисленные текстовые фрагменты житий, воспроизводимые разными авторами. Например, фрагмент из вступления Пахомия Логофета к Житию Сергия Радонежского использован также в житиях Дионисия Глушицкого, Александра Куштского и Иоасафа Каменского.
В корпусе СКАТ к имеющимся двум видам содержательной разметки (разметка глав и разметка цитат) мы добавляем третий: разметка повторяющихся фрагментов. Эта разметка позволит постепенно накопить реестр таких фрагментов и сделает возможным их выделение и в других текстах житий.
 
Дмитриев Л. А. Иродион // Словарь книжников и книжности Древней Руси. Вып. 2 (вторая пол. XIV-XVI вв.). Ч. 1. Л., 1988. С. 440-442. 

Пак Н. В. К проблеме источников Жития Александра Свирского // Книжные центры Древней Руси. Севернорусские монастыри. СПб., 2001. С. 145-151. 

Панченко О. В. Поэтика уподоблений (к вопросу о “типологическом” методе в древнерусской агиографии, эпидейктике и гимнографии) // ТОДРЛ. СПб., 2003. Т. 54. С. 491-534. 

Яхонтов И. Жития святых севернорусских подвижников Поморского края как исторический источник. Казань, 1881.

Лингвостатистический анализ глаголов мышления на корпусе публицистических текстов о правах женщин в Афганистане

Корпусная статистика; глаголы мышления; теория семантического поля; textométrie (TXM); лингвостатистический анализ

В настоящий момент в мире выходит большое количество статей, посвященных положению женщин в Афганистане и несоблюдении их прав и свобод. Эта тема широко освещается средствами массовой информации по всему миру, что позволяет обработать значительное количество текстовых данных и провести их анализ. Для исследования были отобраны тексты на английском и русском языках, в результате их обработки был составлен репрезентативный двуязычный корпус. Было принято решение не делать корпус параллельным для полноценного анализа особенностей использования глаголов мышления в каждом из языков, так как перевод не всегда отражает актуальную языковую ситуацию.
Тексты данной тематики были выбраны не только в связи с актуальностью темы, а еще и из-за большого количества глаголов мышления, используемых при выражении мнения автора. Это позволяет оценить разнообразие глаголов мыслительной сферы в публицистических текстах. Отдельно хотелось бы выделить, что глаголы мыслительной деятельности в настоящей работе чаще всего имеют значение предиката мнения, а не знания, что и обуславливает важность эмоциональной окраски в выбранных текстах, так как это напрямую влияет на количество оценочных комментариев автора.
Выбор списка глаголов для анализа не является очевидным. Глаголы были отобраны и классифицированы, в результате чего был составлен список тех, которые можно отнести к мыслительной сфере. Для осуществления этой задачи был проведен анализ семантического своеобразия языков (английского и русского) в рамках публицистических текстов и дальнейшая классификация глаголов согласно теории семантического поля, учитывая самые современные работы на эту тему. 
Для составления доклада был подготовлен двуязычный корпус текстов с использованием средств SketchEngine, дальнейшая работа осуществлялась средствами платформы Textométrie (TXM), имплементирующей основные методы текстометрии. В докладе приводится краткий разбор функционала данных инструментов и обосновывается их выбор в рамках работы с текстами данной тематики.
Во время работы над докладом были проанализированы и обоснованы критерии выбора источников для составления двуязычного корпуса текстов, проведен обзор средств для составления корпуса и проведения морфосинтаксической разметки готового корпуса, обоснован выбора (SketchEngine, Universal Dependencies). Дальнейший анализ данных показал, что получившийся список лексем в английском языке значительно меньше чем в русском.

Дж. Лакоффом и его коллегами по когнитивной семантике показано, что значительная часть лексики естественного языка обозначает не понятия логики (с дефинициями, выделенными существенными признаками, разными классами несущественных признаков, родовидовыми отношениями), а концепты с нечёткими свойствами (задаются толкованиями - иногда очень развёрнутыми, определяются не отдельными признаками, а их типовыми сочетаниями, характеризуются выделением центра и периферии, складывают идеализированные когнитивные модели, с разными типами организации). Концептами являются наиболее общие категории специализированных областей знания (так, "неопределяемое понятие" в аксиоматических системах - точка в геометрии Эвклида - концепт). Концептуальные метафоры (КМ) - значительная часть концептов, используемые для описания реалий не с помощью специфических для них средств, а метафорически. При этом требуется сохранение "когнитивной топологии" - подобие отношений между задаваемыми КМ компонентами сферы-источника и сферы-мишени. При такой трактовке границы обычной и КМ размыты. Среди КМ можно выделить радикально-концептуальные метафоры (РКМ), представляющие сферу-источник с неизвестными или непостижимыми свойствами. Таковы метафоры передающие происходящее со временем - оно идёт, течёт, бежит, тянется, длится, несётся, летит... Философы, физики, астрономы, геологи, психологи, биологи не могут сказать, что происходит со временем. Описания времени иногда подменяются метонимически с ним связанным описанием измеряющих его часов (так, выражение "время течёт" связано с водяными часами). Подобным образом только РКМ описают то, что происходит с дождём или снегом. РКМ необходимы для областей знания, в которых отсутствует самостоятельная (не опосредованная) эмпирическая база. Так, ароматы кварков (странность, очарование, прелесть и истинность) в квантовой физике - РКМ. Такой областью является и богословие. Апофатическое богословие строится на отрицании всех определений божественного, катафатическое исходит из того, что «то, что мы говорим о Боге утвердительно, показывает нам не естество Его, но то, что относится к естеству» (Иоанн Дамаскин. Точное изложение православной веры. Кн. 1 гл. IV), поскольку "Мы видим [Бога] как бы сквозь тусклое стекло, гадательно" (1Кор.13:12). Это дает основания говорить о том, что катафатическое богословие построено на РКМ (ср. в §1 гл. 2 говорится о создания трактата "О небесной иерархии" для того, "чтобы мы не представляли грубо, подобно невеждам, небесных и Богоподобных умных сил, имеющими много ног и лиц, носящими скотский образ волов или звериный вид львов, с изогнутым клювом орлов, или с птичьими перьями"). Учитывать это нужно чтобы не порождать сентенций типа "Гагарин летал на небо и Бога не увидел", обнаруживающих необразованность атеистов.

Данное исследование имеет целью установить, каким образом компьютерные технологии позволяют объективизировать процедуру сопоставительного анализа оригинального текста и текстов переводов. В рамках исследования мы использовали лицензированную версию компьютерной программы T-LAB (https://www.tlab.it/), включающую набор лингвистических, статистических и графических инструментов для различных видов анализа текстов. Основу корпуса настоящего исследования составил фрагмент из «зарубежной» части лекций В.В.Набокова по зарубежной и русской литературе «Lectures on Literature» (1980), посвященный анализу романа «Госпожа Бовари» Гюстава Флобера на русском, английском, французском и немецком языках. На первом этапе для анализируемых текстов были построены частотные словари лексем. В качестве пилотного исследования мы идентифицировали десять слов из верхней зоны полученных частотных распределений, наилучшим образом соответствующих основным темам романа На следующем этапе на основе созданных словарей нами были проанализированы ассоциативные связи выделенных лексем при помощи программа T-Lab. Совместные встречаемости анализируемой лексемы вычисляются внутри ее элементарных контекстов. Был произведен подсчет количества совпадений совместной встречаемости других лемм с анализируемой леммой по парам языков (английский-русский; французский-русский; немецкий-русский). Как следует из представленных результатов, частотность выделенных ключевых слов демонстрирует значительное совпадение, при этом в отдельных случаях имеет место перевод английского слова с помощью двух слов в языке перевода. Однако на уровне контекстуальной ассоциации количество совпадений падает, нигде не достигая 100% совпадения. Максимальное количество совпадений у ассоциаций наблюдается у имен персонажей (от 60%), что представляется вполне естественным с учетом тематической направленности текста. В отношении переводов других ключевых слов, используемых автором для анализа текста, наблюдается тенденция к уменьшению доли совпадений (при переводе авторских слов (контрапункт, стиль, тема, лошадь и др.) к словам, обозначающим общие понятия (любовь, смерть), для которых доля совпадений составляет только 15%. Таким образом, переводчик, творчески интерпретируя смысл исходного текста, создает собственные ассоциативные поля для раскрытия содержания набоковских тем. Поскольку высказанное наблюдение подводит нас к понятию эквивалентности переводного текста в его отношении к исходному тексту, мы предполагаем на следующем этапе обратиться к углубленному анализу «не совпадающих» ассоциативных связей лексем при переводе и способам достижения эквивалентности в зависимости от функциональной природы текста.

К вопросу о построении модели скрытых сообществ с помощью контекстуализированных тематических моделей

Тематическое моделирование; скрытые сообщества; дистрибутивная семантика; корпусная лингвистика; социальные сети; русский язык.

Социальные сети – это зеркало современного общества, так как они позволяют оценить направления развития социума по различным признакам. На основании общности этих тенденций выделяют пользовательские сегменты – скрытые сообщества. Под ними принято понимать группировки пользователей, которые, несмотря на отсутствие социальных связей, обладают общими интересами. Многочисленные способы построения моделей скрытых сообществ сводятся к применению двух базовых алгоритмов. Первая группа алгоритмов относится к кластерному анализу: k-means, DBSCAN и др. Вторая группа представлена графовыми методами, например мера Жаккара. Несмотря на их эффективность, они не учитывают лингвистические параметры, в том числе семантическую близость анализируемых текстовых коллекций. Эту лакуну может восполнить алгоритм, сочетающий методы лингвистического и количественного анализа данных. Целью исследования является выявление скрытых связей между пользовательскими постами социальных сетей, которые основаны на общих семантико-тематических параметрах. В настоящем исследовании на основе корпуса русскоязычных постов LiveJournal, опубликованных не ранее января 2020 года, проводятся эксперименты по выявлению скрытых сообществ методами тематического моделирования. Объём корпуса — более 12500 постов (125 пользователей). Процедура построения модели скрытых сообществ может быть сведена к нескольким этапам. Первый этап заключается в обработке корпусных данных с помощью инструмента Stanza, который обеспечивает единый процесс токенизации и лемматизации текстов и удаление стоп-слов, отобранных вручную. Следующий этап — построение тематических моделей и разметка полученных тематических множеств. В области NLP стандартные процедуры тематического моделирования позволяют извлекать значимые тематические наборы слов как из структурированных, так и из неструктурированных текстов. В настоящее время предварительно обученные языковые модели (например, BERT) используются во многих областях автоматической обработки текстов. Тематическое моделирование не является исключением, поэтому в данном исследовании тематические модели создавались на основе библиотеки BERTopic. Последний этап заключается в построении семантической сети пользователей с помощью Easy Linavis и Gephi. Итоговая модель скрытых сообществ представлена в виде группы вершин, связанных рёбрами. Результаты исследования позволяют получить новую информацию о возможных социальных группировках в русскоязычном сегменте социальных сетей. В полученных сообществах можно отслеживать тенденции пользователей и, как следствие, создавать для них соответствующий контент.

корпусная лингвистика; тематическое моделирование; нарратив; полилог; корпус "Один речевой день"

Современные языковые модели опираются на разнообразные алгоритмы классического и глубинного машинного обучения, адаптируемые к условиям работы с корпусами текстов разных типов и жанрово-стилевой принадлежности. Данные алгоритмы применяются для широкого круга задач обработки данных – извлечение информации, генерация текстов, индексирование и суммаризация, перифразирование и т.д. Заметное место среди таких задач занимает определение тематики текстов в корпусе, которое осуществляется в результате применения алгоритмов классификации и/или кластеризации. Наряду с традиционными методиками используется тематическое моделирование, в частности, алгебраические (LSA, nmf и т.д.) и вероятностные модели (pLSA, LDA и т.д.). Эти модели, хотя и являются самодостаточными, сейчас интегрируются с нейросетевыми дистрибутивно-семантическими моделями: со статическими моделями Word2Vec (LDA2Vec, Top2Vec и т.д.) и контекстуализированными моделями ELMo и BERT (T-BERT, KITTY и т.д.). В задаче тематической классификации текстов такие гибридные модели, безусловно, представляют конкуренцию базовым нейросетевым архитектурам. Одной из частных проблем тематического моделирования является учет структурных параметров текстов, входящих в состав корпуса. В частности, было подтверждено, что тематические модели чувствительны к жанрово-стилевой принадлежности корпусов и позволяют дифференцировать смежные по типу тексты (например, историческую прозу и документалистику) в тех ситуациях, когда различия данного рода не регистрируются на уровне статистики словаря. В докладе обсуждается возможность выявления диагностических признаков, свойственных нарративу и полилогу, на уровне тематических моделей. Нарративу характерна сюжетность, при этом темы явно маркируются знаменательной лексикой, тогда как полилоги, даже если они сосредоточены вокруг целостной ситуации, могут не содержать лексические маркеры обсуждаемых тем, поскольку в них тематические маркеры подавляются дискурсивно-прагматическими. Вместе с тем, дисбаланс словарного состава корпусов нарративов и полилогов не является препятствием для проведения процедур тематического моделирования, которое подтвердило возможность сопоставления тематики текстов двух типов. Эксперименты были проведены на материале корпуса художественной прозы (нарратив) и корпуса «Один речевой день» (полилог). В докладе представлены результаты тематического моделирования как классическими, так и гибридными методами. Исследование выполняется в рамках НИП СПбГУ № 75254082 «Моделирование коммуникативного поведения жителей российского мегаполиса в социально-речевом и прагматическом аспектах с привлечением методов искусственного интеллекта» и гранта РНФ № 21-78-10148 «Моделирование значения слова в индивидуальном языковом сознании на основе дистрибутивной семантики».

Медицинская терминосистема и профессиональный дискурс врачей по-прежнему являются объектом пристального изучения лингвистов и терминологов. Особенно актуальными представляются вопросы диахронии, типологии и упорядочивания отраслевых терминологий. В предлагаем докладе речь пойдет о понятийной структуре терминологии трансплантологии и о проблеме лексикографии этой медицинской области. К концу XIX в. трансплантология оформилась как научно-экспериментальное направление, развивающееся в рамках пластической хирургии, и только затем, значительно позже, утвердилась в качестве самостоятельного раздела клинической медицины. Современная эпоха органных пересадок началась в середине ХХ в., когда были осуществлены первые пересадки почек и сердца, к тому же времени сформировалось и ядро терминологии. Возможность пересадок органов привела и к биоэтическим проблемам. Морально-этические, юридические, социальные, религиозные нормы привели к необходимости создания нормативных документов, регулирующих и обеспечивающих развитие трансплантологии во всем мире. Понятийная структура трансплантологии чрезвычайно сложна. Имея междисциплинарный характер, она объединяет целый ряд научных и клинических дисциплин, таких как иммунология, фармакология, физиология, психология, врачебная этика и медицинская деонтология, нефрология, гепатология, кардиология, гематология, абдоминальная, торакальная, сердечно-сосудистая хирургия, анестезиология и реаниматология, терапия, неврология. Она также связана с развитием инновационных технологий в области молекулярной биологии и биохимии, биомеханики и биоинженерии. Пересадка органов и/или тканей – это сложный процесс, каждому этапу которого, от выявления возможного донора до осуществления операции и дальнейшей иммуносупрессионной или иной терапии, соответствует протокол действий, в котором принимают участие разные специалисты, используется своя терминология. На наш взгляд именно хронология этапов и специфических действий всего процесса пересадки может быть основой для описания лексико-понятийной структуры терминологии трансплантологии. Своевременным и необходимым было бы создание отраслевого многоязычного словаря с орфоэпическими пометами, с указанием этимологии, синонимов, лексических параллелей, который был бы востребованным студентами медицинских вузов, клиническими ординаторами, аспирантами и врачами, изучающими вопросы трансплантологии, специалистами-трансплантологами, а также переводчиками в устной и письменной международной профессиональной коммуникации.

Ошибки в русскоязычном Интернет-корпусе и их влияние на качество результатов

Интернет-корпус; русский язык; ошибки; орфография; веб-тексты; качество текстов

Лавинообразное развитие Интернета привело к тому, что качество веб-текстов неизменно ухудшается. Ошибки в них встречаются всё чаще, что не может не сказываться на результатах поиска, особенно, если эти тексты используются в научных целях: например, для создания корпусов или при обучении языкам. Таким образом, наблюдается необходимость изучить существующие корпусы, основанные на веб-текстах, и наметить способы улучшения их качества, если они содержат ошибки. В нашем исследовании мы обратимся к анализу русскоязычного корпуса Aranea Russicum Maximum [Benko 2014]. Среди найденных ошибок были выделены следующие: ошибки кодировки, некорректное отображение шрифтов, орфографические ошибки, морфологические ошибки, иноязычные вкрапления и неверное распознавание символов. Все они приводят к искажению частот, а также к тому, что результаты запросов пользователей не будут корректно отображаться. Нами проанализированы основные типы ошибок (графематические, ошибки кодировки и распознавания), была дана предварительная оценка их распространенности в корпусе и обозначены способы их устранения. Обратимся ниже к некоторым случаям графематических ошибок. Неверная раскладка, которая используется при наборе текста, приводит к тому, например, что русскоязычные слова написаны при помощи латинских символов. Несмотря на то, что автоматические системы переключают раскладку с кириллической на латинскую и наоборот, такие ошибки встречаются в текстах чатов или комментариев. Так, ghbdtn используется вместо «привет», rfr — вместо «как» или ltkf вместо — «дела» (часть конструкции «Как дела?»). Указанные примеры аннотированы в корпусе при помощи тега Z, который используется для обозначения пунктуации.
 Комбинирование строчных и прописных букв также составляет проблему для последующей лемматизации и морфологической разметки. Верхний регистр может указывать на ударение (например, «бОльший»), особенности произнесения (например, «сердеШный») или аббревиатуры (например, «мАч»). В ряде случае достаточно конвертировать написание к одному регистру (обычно к нижнему), чтобы слова были корректно распознаны и лемматизированы. Тексты, которые содержат проанализированные нами ошибки, характеризируются низким качеством в целом. Согласно предварительным результатам, «грязные» тексты составляют немногим более 1,5% от общего объёма корпуса. Тем не менее, очистка данных заслуживает дальнейшего внимания. Список использованной литературы Benko, V. (2014). Aranea: Yet another family of (comparable) web corpora. In International Conference on Text, Speech, and Dialogue, Springer, 247–256.

Немецкий предложный девербатив как прототипическое средство актуализации таксисных значений

Ключевые слова: предложный девербатив, таксисный актуализатор, примарно-таксисная категориальная ситуация, секундарно-таксисная категориальная ситуация, монотаксисный предлог, политаксисный предлог, таксисный маркер.

Целью исследования является рассмотрение немецких предложных девербативов в качестве прототипического средства актуализации таксисных значений одновременности и разновременности (предшествования, следования).
Под термином "предложный девербатив" следует понимать отглагольное имя существительное различной словообразовательной семантики (на -en, -ung, -t, -e, -ø) в сочетании с предлогом темпоральной и обстоятельственной семантики, например: bei der Abreise, vor dem Eintritt, nach dem Schlafen, bis zur Ankunft, seit der Scheidung, mit Schweigen, durch das Ziehen, wegen der Benutzung, infolge der Entwicklung, ungeachtet des Anschlags, trotz der Abreise и др. Например:
Bis zur Ankunft des Busses sitzt er dann bei Pavlos in Kafeneon (Dwds).
Ein Jahr vor ihrem Tod antwortete Ingeborg Bachmann darauf mit Schweigen (Dwds).
Девербативы немецкого языка при условии их сочетания с монотаксисными и политаксисными предлогами темпоральной и обстоятельственной семантики выступают в качестве актуализаторов различных таксисных категориальных ситуаций одновременности и разновременности (примарно-таксисных и секундарно-таксисных). 
Монотаксисные и политаксисные предлоги немецкого языка выступают в роли маркеров примарно-таксисных или секундарно-таксисных категориальных ситуаций. Монотаксисный предлог маркирует одну разновидность таксисной категориальной ситуации, например, предлог темпоральной семантики während является маркером примарно-таксисной категориальной ситуации одновременности, а предлог обстоятельственной семантики wegen эксплицирует каузально-таксисную категориальную ситуацию одновременности. 
 Политаксисные предлоги могут выступать в качестве маркеров нескольких разновидностей таксисных категориальных ситуаций, например, политаксисный предлог mit является маркером примарно-таксисной категориальной ситуации одновременности, а также различных секундарно-таксисных категориальных ситуаций одновременности (модально-таксисной, инструментально-таксисной, медиально-таксисной). 
Немецкие девербативы при их сочетании с монотаксисными и политаксисными предлогами темпоральной семантики während, vor, seit, nach, bis, bei, in, mit актуализируют примарно-таксисные категориальные ситуации одновременности, предшествования и следования. 
При сочетании немецких девербативов с монотаксисными и политаксисными предлогами обстоятельственной семантики unter, durch, bei, mit, in, vor, wegen, aus, aufgrund, dank, trotz, ungeachtet, infolge, zu, für, zwecks, mittels в обследованных высказываниях актуализируется различные варианты секундарно-таксисных категориальных ситуаций одновременности (модально-таксисные, медиально-таксисные, инструментально-таксисные, кондиционально-таксисные, каузально-таксисные, концессивно-таксисные, консекутивно-таксисные, финально-таксисные).

Грамматическая семантика; аспектуальные значения; временная локализованность/нелокализованность; предельность/ непредельность действия.

Изучение аспектуальных значений и их взаимодействия в различных категориальных ситуациях является одной из наиболее актуальных лингвистических проблем. Рассмотрим кратко некоторые возможные соотношения таких важных семантических параметров внутри функционально-семантического поля аспектуальности, как предельность / непредельность (П / НП) и временная локализованность / нелокализованность действия. Методологической основой нашего исследования является теория функциональной грамматики, разработанная членом-корреспондентом А.В. Бондарко и другими представителями Петербургской аспектологической школы. Исследование проводилось преимущественно на материале предложений с глаголами перемещения в качестве предикатов, частично привлекались контексты с глаголами других лексико-семантических групп. В ходе проведённого исследования было установлено, что актуальные (локализованные на временной оси) ситуации могут быть охарактеризованы как предельные, как непредельные или как ситуации лимитативного нуля. Актуальные предельные ситуации представляют такое локализованное во времени действие или положение дел, в котором произошло, происходит или ожидается какое-либо изменение: Вчера мы пришли домой поздно. Актуальные непредельные ситуации представляют такое локализованное во времени положение дел, в котором не происходит никаких изменений: Вчера мы долго гуляли в парке. Актуальные ситуации лимитативного нуля называют локализованное во времени положение вещей безотносительно к пределу действия: К тебе вчера кто-то приходил? Неактуальные (не локализованные на временной оси) ситуации также могут как характеризоваться, так и не характеризоваться с точки зрения П / НП действия. Например, неактуальные непредельные ситуации связаны с употреблением глаголов несовершенного вида при обозначении постоянного отношения и представлены в предложениях типа: Земля вращается вокруг Солнца. Неактуальные предельные ситуации связаны с употреблением глаголов в общефактическом значении и представлены в таких предложениях, как: Мы ходили в библиотеку. В общевопросительных и отрицательных предложениях, когда важен сам факт осуществления действия (Ты смотрел этот фильм?) либо его отсутствие (Я не смотрел этот фильм), глаголы выражают действия, не локализованные во времени, и участвуют в создании ситуаций лимитативного нуля, характеризующихся невыраженностью признака П / НП. Неактуальные ситуации лимитативного нуля представлены также в предложениях с глаголами в потенциальном значении: Малыш уже ходит. Таким образом, временная локализованность действия не оказывает существенного влияния на возможность / невозможность характеристики представленной в предложении ситуации с точки зрения П / НП. Как актуальные, так и неактуальные ситуации могут быть предельными, непредельными.

Эмотивная интонация; принцип замены; эмотивные высказывания; выражение эмоций; русский язык

Обсуждение "принципа замены", сформулированного А.М.Пешковским, свидетельствует о его неоднозначной оценке. На наш взгляд, причина этого - в недифференцированном отборе языкового материала для фонетических исследований эмотивной интонации. 
Считаем необходимым различать не только интонационное выражение эмоций говорящего и отражение его эмоционального состояния в просодических характеристиках речевого сигнала, но также восклицательных (эмоционально окрашенных) и эмотивных высказываний, в коммуникативной задаче которых доминирует намерение субъекта речи выразить свои эмоции. Кроме того, корректные выводы можно сделать только с учетом результатов экспериментального исследования восприятия интонации соответствующих высказываний вне контекста. Не менее важным является также исключение из анализа двух групп эмотивных высказываний: 1) эмотивных высказываний, омонимичных высказываниям других коммуникативных типов, поскольку в этом случае интонация является единственным средством дифференциации разных коммуникативных целей; 2) высказываний, построенных по семантически неспециализированным фразеологизированным синтаксическим моделям, так как интонация играет важную роль в разграничении разных эмоций. Таким образом, в качестве языкового материала для экспериментально-фонетического исследования были привлечены эмотивные высказывания русского языка двух других классов: высказывания с маркерами эмотивности и высказывания, построенные по семантически специализированным фразеологизированным синтаксическим моделям.
Для получения объективных результатов обработка результатов инструментального и аудиторского анализа проводилась независимо друг от друга.
В эксперименте по восприятию интонации эмотивных высказываний аудиторы должны были ответить на четыре вопроса: 1) является ли интонация естественной (отрицательный ответ исключал ответы на другие вопросы); 2) выражает ли данная интонация эмоции; 3) является ли выражение эмоций главным содержанием высказывания; 4) какие эмоции хотел выразить говорящий. Инструментальный анализ проводился по сложному комплексу параметров, принятых в фонетических исследованиях. 
Общий вывод, который можно сделать на основе проведенного нами исследования, состоит в том, что в области эмотивной интонации действует не "принцип замены", а противоположный - принцип "взаимного усиления" (термин Л.А.Киселевой), суть которого состоит во взаимодействии лексики, грамматики и интонации. Данный вывод стал возможен в том числе благодаря включению в эксперимент по восприятию отрицательного языкового материала, т.е. высказываний, в интонационном оформлении которых были представлены не все существенные просодические характеристики. 
Следовательно, употребление эмотивных высказываний в устной речи требует обязательного их оформления соответствующей интонацией.

О возможностях использовании экспериментальных методов для реконструкции процесса порождения текста (на материале «Ultima Thule» В. Набокова)

Генеративная нарратология; «Ultima Thule»; теории зеркальных нейронов; Theory of Mind; В. Набоков

В докладе будут рассмотрены варианты применения экспериментальных методов для реконструкции процесса порождения текста Владимира Набокова «Ultima Thule» в соответствии с принципами Генеративной нарратологии (Generative Narratology Framework — ГН) и системой приемов, используемых при реконструировании процесса порождения художественного текста, основанного на описании рецептивных процессов. Для того чтобы допустить хотя бы гипотетическую возможность отождествления рецептивных и порождающих моделей, необходимо опираться не только на общие положения теорий зеркальных нейронов, Theory of Mind и др., но и на результаты экспериментов, выходящих за пределы анализа самонаблюдений исследователя. В рамках эксперимента, в котором принимали участие студенты Факультета свободных искусств и наук в возрасте от 17 до 21 года, носители русского языка с достаточно высоким уровнем читательского опыта, были рассмотрены три отрывка из текста В.Набокова, построенные на ассоциативных рядах. Методы ассоциативного эксперимента, примененные для реконструкции этих эпизодов, выявили ряд трудно преодолимых проблем. Рассматриваемые отрывки текста характеризуются демонстративным нарушением ассоциативных норм, что очевидно затрудняет использование стандартных методик оценки ассоциаций, независимо от типа экспериментальной модели (выявление синтагматических, парадигматических ассоциации или восстановление семантического состава стимула). Изменение вида ассоциаций (с контраста на сходство или подчинение) также не позволили получить другие результаты. Определенным результатом проведенного исследования можно считать наблюдение о том, что мыслительные операции, обеспечивавшие построение ассоциативных рядов при создании автором текста «Ultima Thule», относятся к группе эксплицитных, то есть контролируемых, а не автоматических с точки зрения теории двойственных процессов (Dual process theory). Поиск конструктивных факторов/принципов, обеспечивавших управление процессом, например, рекурсивность, возможно, позволит найти иные методики для нового экспериментального исследования. 
Работа выполнена при поддержке гранта РНФ 21-18-00429 «Когнитивные механизмы обработки мультимодальной информации: тип текста и тип реципиента».

Влияние индивидуальных различий в читательском опыте на различные аспекты восприятия письменной речи

читательский опыт; словарный запас; орфографические навыки; зрительное распознавание слов; восприятие текста; движение глаз при чтении

Читательский опыт (англ.exposure to print) связан с тем, какое количество времени человек посвящает чтению. Читательский опыт является характеристикой, важной для целого ряда психолингвистических исследований, связанных с восприятием письменной речи. Экспериментально показано, что он оказывает значимое влияние на скорость распознавания изолированных слов (Andrews, Lo 2013; Burt, Jared 2016) и слов в составе фразы (Lowder, Gordon 2017), на скорость чтения (Mano, Guerin 2018), на качество понимания прочитанного текста (Martin-Chang & Gould, 2008; Mar, Rain 2015). Читательский опыт играет ключевую роль для всех исследований, связанных с описанием глазодвигательной активности при чтении, оказывая значимое влияние на целый ряд параметров: амплитуду саккад (Veldre, Andrews 2015; Choi et al. 2015; Slattery, Yates 2018), количество регрессивных саккад (Choi et al. 2015), вероятность пропуска фиксации на слове (Slattery, Yates 2018). Есть данные о влиянии индивидуальных различий в читательском опыте и на нейрофизиологическое обеспечение речевой деятельности (Goldman, Manis 2013; Johns et al. 2018). В целом ряде исследований отмечена взаимосвязь между такими компетенциями, как читательский опыт, словарный запас и орфографическая грамотность (Ocal, Ehri 2000; Burt, Fury 2000; Andrews, Bond 2009; Andrews et al. 2020). Устойчивость взаимосвязей между фонологической, графической и семантической репрезентациями слов называют лексическим качеством - Lexical Quality (Perfetti 1985; Perfetti 2007), и оно во многом зависит именно от читательского опыта. В свою очередь, качество лексических репрезентаций у носителя языка определяет его скорость чтения и качество понимания прочитанного (Taylor, Perfetti 2016; Andrews, Lo 2013). Валидная методика оценки читательского опыта является важным инструментом в экспериментальной лингвистике – она может быть использована для отбора участников с определенным уровнем сформированности читательских навыков в различных исследованиях, включая исследования глазодвигательной активности при чтении или нейрофизиологических коррелятов языковой обработки. Исследование выполнено за счет гранта Российского научного фонда № 21-78-00064, https://rscf.ru/project/21-78-00064/

Интернет-комментарии; речевая агрессия; полемика; агрессивные речевые акты; средства речевой агрессии

Объектом нашего внимания стал 341 интернет-комментарий к публикации У. Королевой «Минфин надеется на резкое вымирание пенсионеров. Заявление депутата госдумы» (URA.RU), в которой приводится мнение М. Делягина по поводу неприемлемого сокращения финансирования здравоохранения, основанного на прогнозах уменьшения числа пенсионеров в 2022 г. на 400 тысяч, а в 2023 — на 326 тысяч. Публикация вызвала крайне эмоциональную реакцию пенсионеров: отмечается высокий темп реагирования, поверхностный анализ текста и неверное толкование его смысла, отсутствие редактирования, ошибки и опечатки, большое количество восклицательных знаков, в том числе в одном высказывании (например, 35), и вопросительных знаков. В комментариях четко выражено базовое ценностное отношение «свой – чужой» (В.А. Луков); к категории чужих отнесены: Делягин (ошибочно), депутаты, президент, правительство, ПФР, Минфин, Дума, страна/государство. Комментарии носят агрессивный полемический характер; используются разнообразные агрессивные речевые жанры (Ю.В. Щербинина) (авторские орфография и пунктуация сохранены). Это речевые акты оскорбления (прыщ на неудобном месте); враждебного замечания (боже, какая циничность); злопожелания (дай Бог им не дожить до пенсии по 10 колено); угрозы (народ воспрянет ото сна и уничтожит таких, как ты – Делягин); обвинения (Позор!); протеста (не дождетесь!); насмешки (спасибо, господин президент за мою беспокойную старость); требования деструктивного типа (надо всех депутатов, которые проголосовали за такое бюджетное финансирование здравоохранения не финансировать!!!). Конструктивные встречные предложения (а что если взять на вооружение опыт Китая) единичны. Авторы часто используют полемические приемы: возвратный удар (кто желает нам, пенсионерам, смерти, тот сам скоро сдохнет), доведение тезиса оппонента до абсурда (а вы их дустом не пробовали?), переход на личности (Делягин, ты в своем уме?); смену темы (ковид, материнский капитал). Речевая агрессия выражается с помощью разнообразных речевых средств: лексических (разговорная лексика (чтобы мы померли); просторечия (сам скоро сдохнет); жаргонизмы (харэ; красавчик), обсценная лексика (ппц); прецедентные имена (Лаврентий Берия, Ленин); богатой фразеологической палитры (устойчивые выражения (далеко пойдет); крылатые выражения (народ воспрянет ото сна); пословицы (как аукнется, так и откликнется). На синтаксическом уровне отмечается множество восклицательных и вопросительных предложений. Дискурсивный уровень (Н.Е. Петрова) представлен примерами языковой игры (А. Мы пенсионеры отработанный материал; Б. Отработанный, хотя и обработанный тоже); иронии; антитезой и т.д. Предпочтение отдается имплицитным средствам речевой агрессии.

«Мы теперь униженные и оскорбленные?» Концептуальные метафоры и COVID-19 в современном медиапространстве

В современной лингвистике принято различать концептуальные (когнитивные) и лингвистические метафоры [1]. Когнитивные метафоры выражают некий определенный концепт с помощью другого концепта, т.е. состоят из двух концептуальных доменов: целевого и исходного, каждый из которых, в свою очередь, является упорядоченным представлением личного опыта. Лингвистические метафоры же обычно представляют собой некое языковое выражение концептуального домена, т.е. когда человек воспринимает лингвистическую метафору, в его сознании возникает определенный образ, который непосредственно влияет на ее эмоциональное и телесное восприятие. В то же время недавние нейролингвистические исследования установили, что при обработке концептуальных метафор благодаря системе зеркальных нейронов в человеческом организме существует некий физический ответ [2]. Исследование концептуальных метафор актуально, поскольку позволяет составить общую картину дискурса в той или иной исследуемой области, описать восприятие этого дискурса и его переработку сознанием индивидов и общества.
 В данном исследовании анализируются концептуальные метафоры, связанные с восприятием проблем, связанных с эпидемией COVID-19, в декабре 2021 - январе 2022 года, таких как вакцинация, введение ограничений и т.д., в русскоязычном сегменте интернета. Особое внимание уделяется комментариям читателей к новостным ресурсам, обсуждениям частных ситуаций и дискуссиям за/против прививок. К каждому используемому источнику информации дано краткое описание местного медиадискурса Covid-2019, а именно: примерный возрастной ценз читателей/комментаторов, анонимность источника, широта географического охвата, позитивное/нейтральное/негативное отношение к вакцинации. Концептуальные метафоры выделяются в соответствии с принципами MIP (Metaphor Identification Procedure) [1], их влияние анализируется с помощью концептуальной теории Фоконье и Тернера с построением блендов для наиболее частотных метафор [3]. К выводам данного исследования можно отнести: 1) общую негативную направленность концептуальных метафор независимо от позиции комментатора; 2) тесную взаимосвязь при восприятии текущей ситуации с национальными катастрофическими событиями в прошлом; 3) широкое использование отсылок к национальной культуре (как классической, так и медиа) для речевого воздействия на оппонента.

 1. Kovecses, Z. Metaphor : A Practical Introduction. 2nd ed. Oxford : Oxford University Press, 2010. 2. Cuccio V., Steen G. Attention to Metaphor : From Neurons to Representations, Metaphor in Language, Cognition & Communication. Amsterdam : John Benjamins Publishing Company, 2018. 3. Fauconnier, G., Turner M. Conceptual integration networks // Cognitive Science. 1998. № 22(2). С. 133-187.

Манипуляция и когнитивные искажения в выступлениях латиноамериканских лидеров

В эпоху развитых информационных технологий и не прекращающихся информационных войн скрытая и явная манипуляция становится частью дискурсивных стратегий, оказывая влияние на международную политику, общественные процессы и массовое сознание. Изучение и описание случаев манипуляции и когнитивных искажений в политическом дискурсе является начальным этапом достижения глобальной цели по созданию таких дискурсивных стратегий, которые позволили бы распознавать в дискурсе манипуляцию и когнитивные искажения, избегать их и осознанно им противостоять. Дискурсивная сторона проблемы была разработана в работах Т.А. ван Дейка, Ф. де Соссюра, В.В. Красных, В.И. Карасика, а когнитивный аспект – в лингвистических исследованиях Ю.Д. Апресяна, Е.С. Кубряковой, И.А. Стернина, З.Д. Поповой. Исследование основано на теоретических выводах Е.Л. Доценко о манипуляции и теории когнитивных искажений Д. Канемана и А. Тверски. Цель исследования – доказать, что когнитивное искажение возникает в результате использования политиками приёмов речевого воздействия. В ходе исследования было доказано, что выводы, к которым приходит тот или иной политический деятель (а вместе с ним и его слушатели), нельзя считать рациональными, а когнитивные искажения действительно способствуют формированию искажённой картины мира в коллективном сознании реципиентов информации. Была изучена роль когнитивных искажений как следствия манипуляции. Эмпирическая база исследования представлена анализом десяти выступлений латиноамериканских лидеров на предмет выявления речевого воздействия и когнитивных искажений. Используется перечень когнитивных искажений, сформированный в ходе изучения работ Д. Канемана, А. Куклы, Е.А. Антошкиной, Н.И. Логинова и А.С. Александровой. В результате проведённого исследования были выполнены две поставленные задачи: подтверждено наличие связи между когнитивными искажениями и манипуляцией, которая является условием возникновения когнитивных искажений. Представлена лингвистическая характеристика манипуляции, описаны случаи возникновения когнитивных искажений в дискурсе. Было подтверждено, что когнитивные искажения действительно обладают определённым манипулятивным потенциалом. Намечены перспективы исследования.

Ранняя детская грамматика в свете анализа Макартуровских опросников

речевой онтогенез; ранний возраст, диагностика речевого развития; Макартуровский опросник; детский синтаксис; телеграфная речь; двукомпонентные высказывания

Настоящее исследование – продолжение ряда работ, посвященных Макартуровскому опроснику (русской версии MacArthur CDI). Первые двусловные высказывания – предложения «телеграфного стиля», состоящие из грамматически аморфных слов. Следующий этап развития синтаксиса связан с развитием морфологии: возникают грамматически оформленные фразы, внутри которых используются слова различных частей речи с изменением форм. Освоение синтаксиса и морфологии обычно происходит неодновременно, и для большинства детей синтаксис легче, чем морфология. Важным в развитии фразы является ее удлинение – рост количества слов в предложении происходит, как правило, в рамках предложений с нормативной грамматикой, но не обязательно. Вариативность в развитии синтаксиса проявляется в том, что некоторые дети строят многословные предложения телеграфного стиля из неизмененных слов. Именно эти пункты проанализированы в заполненных родителями опросниках. Нормы синтаксического развития детей до трех лет были рассчитаны на основании базы данных, составившей 1037 записей (487 мальчиков и 550 девочек) как на основании средних значений, так и на основании медиан. Были также рассчитаны в каждом возрасте процентили от 5% до 99%, которые служат основанием для принятия решения о соответствии конкретного ребенка его возрастной норме. Зависимости процентилей от возраста были аппроксимированы логистической кривой для получения сглаженных данных. Нормы рассчитывались и для обоих полов вместе, и отдельно для мальчиков/ девочек. При исследовании данных применяли следующие методы анализа данных: расчет доверительных интервалов для средних значений, регрессионный анализ — аппроксимация зависимостей значений процентилей от возраста логистической кривой, t­test и критерий Манна­Уитни для сравнения значений средних и медиан между мальчиками и девочками в каждом разделе и для каждого возраста, ковариационный анализ для проверки влияния пола ребенка на оценки развития речи в каждом разделе при исключении влияния возраста, частотный анализ, в том числе, критерий χ2 для сравнения процентов ответов родителей мальчиков и девочек на вопросы, как часто в речи детей используются двусловные предложения. Основные результаты исследования: 1) двусловные высказывания активно развиваются с 19 мес. у девочек и с 20 у мальчиков до 27 мес. с опережением девочек - после этого все дети конструируют фразы хотя бы из двух слов; 2) «медианные» девочки в 26 мес., а «медианные» мальчики в 28 в половине случаев используют фразу с изменяемыми словами; 3) к трем годам в речи «медианных» девочек самые длинные высказывания – из 7 слов, в речи «медианных» мальчиков – из 6.

Освоение языка; местоимение; определительные местоимения; дейксис; детская речь

Лексемы «сам» и «самый» в русском языке принято относить к разряду определительных местоимений. Некоторые случаи употребления иногда классифицируются как частицы, однако здесь мы рассматриваем все варианты как местоимения. Основным местоименным значением «сам» считают указание на выделенный статус референта, подчеркивание его важности/значимости (выделительное значение); также называют значение субъекта-деятеля, атрибутивное значение «воплощенный» в сочетаниях типа «само изящество» и наречное значение «лично, без посторонней помощи» (значение самостоятельности) [Шувалова 2007]. Для «самый» характерны значения местоименного уточнения («тот самый»), интенсификации («в самом конце»), формообразующее значение превосходной степени прилагательного [Сунь 2021]. Для анализа поведения рассматриваемых местоимений в детской речи были использованы корпусы записей речи 5 русскоязычных детей, средний возрастной охват — от 1,5 до 4 лет. Первичным и самым распространенным (86%) значением «сам» у детей является значение самостоятельности: изолированное «сам» с нулевым «я» либо в сочетании с личным именем ребенка («Витя сам») появляется еще до 2 лет, на этапе двухсловных высказываний: ребенок заявляет взрослому, что способен справиться с каким-либо действием без посторонней помощи. После нескольких месяцев активного употребления местоимения у некоторых детей следует перерыв, после которого «сам» возникает снова, уже в сочетании с местоимениями («я сам», «ты сама»). Значение самостоятельности остается ведущим на протяжении всего анализируемого периода, его подвариантом является значение ненамеренности: «Х само упало». Выделительное значение (14%) появляется обычно не раньше, чем в 3 года, и, вероятно, формируется на основе значения самостоятельности («сам сделаю» — «сам не знаю»). Другие значения в материале не отмечаются. «Самый» в материале отмечается в 6 раз реже, чем «сам», то есть является у детей низкочастотным. У большинства детей «самый» возникает после 3 лет и начинает активно использоваться ближе к 4 годам (у одного ребенка из пяти, однако, это происходит уже в 2,7). Главным значением является суперлативное (57%), которое, однако, оказывается первым только у двух детей; у других первым возникают устойчивые сочетания с уточняющим значением («тот же самый») либо фразеологизированное «на самом деле». Значение интенсификации (18%) характерно для детей старше 4 лет; «самый» в основном сочетается с существительными с семантикой предела: «в самом начале / в самом конце». «Сам» в детской речи является строго местоименным и имеет отношение к местоименному дейксису и полю персональности, тогда как «самый», вероятно, имеет меньшую степень местоименности и используется для образования форм либо в составе полузамороженных сочетаний.

детская речь; тема-рематическая прогрессия; устный монолог; связность; цельность; текст

Владение навыком организации тема-рематической структуры текста, в том числе путем построения тема-рематических прогрессий (ТРП) [Daneš 1974] разных типов, их комбинирования и организации в зависимости от коммуникативных установок говорящего является важным показателем сформированности умения организовать цельность и связность текста. Единство ТРП определяется ее функционированием в рамках одного сверхфразового единства, а особенность ее эксплицитного выражения (посредством местоименных и лексических повторов, эллипсиса и субституции) отражает степень владения разнообразием средств связности для передачи референциальных связей между объектами повествования. Для анализа степени усвоения навыков построения связности текста были выбраны тексты, полученные при проведении серии экспериментов по методике извлеченного рассказа с русскоязычными детьми трех возрастных групп: старшие дошкольники (5-6 лет), учащиеся младших классов (8-9 лет) и средней школы (12-13 лет). Наиболее частотным типом ТРП вне зависимости от возраста детей, формы текста и типа стимула оказались прогрессии со сквозной темой, второй по частотности оказались линейные ТРП, что коррелирует с результатами, полученными при анализе тема-рематической структуры текста по методике Л.В. Сахарного [Эйсмонт 2008]. Для старшего дошкольного возраста статистически значимой оказалась разница в типах ТРП в текстах, полученных на материале вербального и невербального стимула (p<0,05), для двух других возрастных групп влияние формы текста и типа стимула статистически не значимы. Также статистически значимым фактором в выборе типа ТРП при построении устного связного текста оказался возраст детей (и для вербального, и для невербального стимулов p<0.05), однако разница между младшими школьниками и детьми среднего школьного возраста в построении письменных текстов на базе невербального стимула статистически значимой не была. Эти данные также подтверждают выводы, сделанные при анализе особенностей организации цельности устного текста, порожденного на базе вербального стимула: дети младшего школьного возраста при пересказе вербального стимула, в отличие от детей среднего школьного возраста, склонны просто воспроизводить авторские структуры без их осмысления и понимания. 

Исследование поддержано грантом РФФИ № 20-012-00290 «Устный и письменный нарратив как вторичный текст: особенности порождения разными категориями носителей русского языка».

Эйсмонт П.М. Семантика и синтаксис спонтанного нарратива (экспериментальное исследование на материале русского языка): дис. на соискание уч. степени канд. филол. наук. Санкт-Петербург, 2008. 
Daneš F. Functional sentence perspective and the organization of the text // Papers on functional sentence perspective. Prague, 1974. P. 106-128.

Дискурсивная обусловленность жанровых форм (на примере писем конфликтующих соседей)

Предпринимается попытка проанализировать использование эталонных жанровых форм в менее типичной для них дискурсивной практике. Отталкиваясь от теоретических положений, касающихся прикладных жанров как таковых, а также рассматриваемого жанра письма, автор подходит к заключению о том, что можно принять за жанровый эталон и как он преобразуется в ситуации конфликта. Немаловажными видятся факторы, предопределяющие данное преобразование. Объектом анализа было избрано межсоседское взаимодействие в ситуации конфликта (потенциального в том числе), материалом – письма конфликтующих соседей, представляющие собой недостаточно пока что исследованное, однако весьма интересное, с точки зрения разнообразия способов языкового оформления мыслей их авторов, эпистолярное творчество. Материальную базу работы составляет 200 корреспонденций, 100 на польском и 100 на русском языке. Ставится вопрос о признаках жанра письма, а также о том, каким образом эти признаки проявляют себя в разбираемом дискурсе конфликта. Можно ли говорить тогда о дискурсивно обусловленных особенностях рассматриваемой жанровой формы? Если да, то возможно ли разрешить, какие из этих черт являются обязательными и насколько отличается письмо в ситуации конфликта от писем другого типа. Поиск обусловленных дискурсом конфликта показателей жанра предусматривает анализ в том числе внешних жанровых признаков (форма и способ передачи текста), вопроса об эпистолярном диалогизме и взаимоотношениях между отправителем и получателем, а также проблем композиции, конвенциональности и стилистических особенностей письма или функций подобного типа текста, и, наконец, предмета жанровой картины мира и воспроизводимых авторами ценностных ориентиров, касающихся повседневной жизни. Исследуются корреспонденции соседей на русском и польском языке, что даёт возможность выявить в отношении поставленной проблемы дополнительные сведения сопоставительного лингвокультуроведческого характера. Перспективу дальнейших исследований определяет в том числе поиск признаков характерных как для дискурса конфликта, так и для других жанровых форм, на основе аналогичного проведенному здесь анализа различных жанров речи и их возможных реализаций в конкретных конфликтных ситуациях.

поправка; конверсационный анализ; мультимодальный анализ; инклюзивная мастерская, ментальная инвалидность

Термин поправка используется в конверсационном анализе для описания ситуаций, когда собеседник обращает внимание на возможную проблему в коммуникации, например, сомневается, правильно ли расслышал сказанное (на русский язык repair переводится также как «починка» (Корбут 2015) и «исправление» (Подлесская, Кибрик 2007, Корбут 2015)). Это один из видов сбоев во взаимодействии, которые, как показали исследования, системно организованы (Schegloff, Sacks, Jefferson 1977).
В докладе рассматриваются фрагменты записей инклюзивной мастерской, где поправка инициируется другим собеседником. Проводится конверсационный анализ последовательности, а также более подробный фонетический анализ слова, ставшего источником проблемы. При помощи программы Praat сравниваются акустические характеристики звуков в двух случаях: в первый раз, когда слово было понятно неверно, и во второй, когда говорящий совершает поправку. Обсуждаются обстоятельства возникшего сбоя: языковые (особенности произнесения, степень сходства единиц), интеракционные (ход взаимодействия, переключение между разными видами деятельности), а также опыт и интересы участников, их роли. Уделяется внимание дальнейшему ходу разговора и деталям контекста, которые оказываются актуальными для участников.
Неверное понимание слова в диалоге обусловлено как особенностями произнесения, так и другими факторами: в частности, ожиданиями и опытом собеседников, ходом взаимодействия. Кроме того, в контексте инклюзивной мастерской инструктор в меньшей степени ориентируется на реплику сотрудника, имея возможность посчитать свою версию более подходящей и не в полной мере учитывать поправку. Поправка, с одной стороны, является одним из способов достижения взаимопонимания, но с другой стороны, ее осуществление и влияние на ход взаимодействия зависит от вклада всех участников и их установок.
Цитируемая литература:
Schegloff E., Jefferson G., Sacks, H. 1977. The Preference for Self-Correction in the Organization of Repair in Conversation. Language 53:361–382.
Корбут А.М. 2015. Говорите по очереди: нетехническое введение в конверсационный анализ. Социологическое обозрение 14 (1):120–141.
 Подлесская В.И., Кибрик А.А. 2007. Самоисправления говорящего и другие типы речевых сбоев как объект аннотирования в корпусах устной речи статья. Научно-техническая информация. Серия 2: Информационные процессы и системы, 2:2–23.

Особенности жанра «рассказ» и «разговор по душам» (на материале голосовых сообщений)

речевой жанр; коммуникативные тактики; эмотивность; дискурс; опосредованная коммуникация.

Благодаря техническим возможностям и коммуникативным ценностям голосовые сообщения (далее - ГС) завоевали популярность среди молодёжи и стали одной их форм коммуникации, покрывающей нужды общения на самые разнообразные темы и в различных коммуникативных ситуациях между людьми, которые находятся в очень близких отношениях. Это дает возможность изучить речевые жанры нашего повседневного общения – значимого аспекта социальной и культурной сферы сообщества [2]. Цель исследования – выделить лингвокоммуникативные особенности жанров в связи со спецификой межличностных отношений и стиля общения пользователей ГС. 
 В ходе анализа материала объемом 300 ГС людей разного возраста (18-60 лет), пола, рода деятельности было обнаружено, что самыми частотными жанрами ГС стали «рассказ» и «разговор по душам». Тематическая направленность этих жанров чаще всего затрагивает отрицательные события и неожиданные изменения на работе и дома, в отношениях с близкими людьми. Подобный личностно-ориентированный дискурс реализуется набором специфических коммуникативных тактик с высокой долей эмотивных единиц. 
Жанр «рассказ» часто реализуется с помощью коммуникативной тактики «информационный повод» (в примере - (1)), чтобы вовлечь слушателя и побудить к дальнейшему обсуждению через сообщение новой информации и «комментирование» содержания рассказа, чтобы выразить свое мнение и чувства по отношению к информации (реализация тактики выделена курсивом в примере).
«Слушайте кул стори (1)..Мы поели с Ирой в столовке. И что же случилось? (2) Потом я пошла на остановку… Мне все равно же пришлось пересаживаться. И я все равно вся промокла, вот так вот». 
Жанр «разговор по душам» реализуется через тактики выражения поддержки (1), выражения эмоционального состояния (2),признания (3), самокритики (4), призыва к откровенности (5) .
 «Но я тебя в этом плане очень понимаю (1), потому что когда мне грустно (2), я тоже начинаю писать. Мой инструмент для выражения себя - это текст (3)…и это очень сильно помогает, вот. Получается здорово, надеюсь (4). Возможно, тебе это поможет (5)».
Жанры «разговор по душам» или «разговор о главном» [1] и «рассказ» в ГС строятся на тактиках, направленных на создание благоприятного климата разговора и эмоционального присоединения, повышения статуса собеседника, что свидетельствует о высокой контактоустанавливающей ценности ГС и создания высокой степени близких отношений по сравнению с другими формами коммуникации.
 1. Дементьев В. В. Теория речевых жанров. — М.: Знак, 2010. — 600 с. 
2. Седов К. Общая и антропоцентрическая лингвистика. — М.: Языки славянской культуры, 2016. — 440 с.

Лингвистическая составляющая информационно-психологической войны: идеологемы как инструмент семантического манипулирования

Информационно-психологическая война, семантическое манипулирование, смысловая амбивалентность, идеологема, синхронный перевод

Геополитические события, происходящие в мире в течение последних десятилетий, сказались на глобальной политической обстановке и привели к обострению информационного противоборства между главными их участниками. Такого рода противостояние вышло на качественно новый уровень благодаря бурному развитию информационно-коммуникационных технологий, которые в настоящее время не только приобрели глобальный характер и пронизывают все сферы деятельности, начиная с экономической, дипломатической и заканчивая военной, но и могут стать своеобразным детонатором развязывания отнюдь не виртуальных межгосударственных конфликтов. Таким образом, сложившаяся в мире обстановка не могла не заставить исследователей начать изучение природы и сущности информационной войны, которая представляет собой «самый интеллектуальный вариант военного противоборства, поскольку и субъект, и объект воздействия здесь являются человеческим разумом» [Почепцов 2015:8]. В настоящее время принято выделять несколько типов информационной войны, среди которых следует упомянуть информационно-техническую войну, в ходе которой воздействие осуществляется на системы связи и управления, телекоммуникационные и информационно-технические системы, и войну информационно-психологическую, воплощающую в себе «противоборство сторон, которое возникает из-за конфликтов интересов и осуществляется путем намеренного, прежде всего речевого, воздействия на сознание противника (народа, коллектива или отдельной личности) для его когнитивного подавления и/или подчинения, а также посредством использования мер информационно-психологической защиты от такого воздействия» [Сковородников, Копнина 2016:43]. Информационно-психологическая война «по своей сути представляет собой определенную методологию изменения картины мира противоположной стороны в заданном направлении» [Матвиенко 2008:5]. Безусловно, лингвистический аспект теории и технологии информационно-психологической войны не мог не привлечь внимание исследователей. Так, группа ученых из Сибирского федерального университета предложила выделить лингвистику информационно-психологической войны (ЛИПВ), сформировавшуюся на стыке психолингвистики, нейролингвистики, прагмалингвистики, политической лингвистики, медиалингвистики, этнолингвистики, когнитивной лингвистики, лингвокультурологии и лингвоконфликтологии как отдельное направление современного языкознания, «объектом изучения которого является специфика использования языка как средства ведения информационно-психологических войн, а предметом – речевые технологии (речевые стратегии, тактики, приемы и реализующие их языковые средства), мотивированные соответствующими целями» [Сковородников, Копнина 2016:43]. Одной из задач ЛИПВ является изучение и анализ различных стратегий, тактик информационно-психологической войны.

политический дискурс; речевые тактики; языковые средства; остенсивная коммуникация; манипулирование

Политический дискурс привлекает исследователей, работающих не только в области лингвистики, когнитологии, психологии, но и междисциплинарности, поскольку обладает следующими характерологическими особенностями: гибридностью, синтетичностью, диалогичностью, ризомностью мышления, т.е. нелинейностью, ориентированностью на множественность подходов, на свободный переход от одной темы к другой, способностью управлять процессом «смыслопорождения и смыслопотребления». Этому способствуют и процессы формирования современного общества, которое базируется на развитии индустрии информационных и телекоммуникационных услуг, создании информационной среды, ориентированной на массового пользователя. При этом язык как особая знаковая система, с помощью которой осуществляется общение, в том числе процесс мышления, хранения и передачи информации, приобретает особую роль. Отметим, что природа политических выступлений неоднозначна. Они объединяют в себе особенности политического дискурса в качестве коммуникативно-деятельностного феномена, связанного с комплексным воздействием на субъект традиций, социальных и профессиональных норм, правил языка, речи и поведения, а также рекламного дискурса, который характеризуется полиинтенциональной направленностью. Кроме того, текст политического выступления можно отождествить и с реализацией сверхречевого акта, определяемый нами как единство, объединенное иллокутивной целью и запланированной перлокуцией, которые сформированы на основе прагматических установок продуцента и реципиента коммуникативного события. Одной из главных функций политической коммуникации считается передача информации, которая сопровождается имплицитным или эксплицитным выражением оценки, языковыми средствами и речевыми приемами, побуждая аудиторию к определенной реакции на передаваемую информацию. Можно выделить универсальные речевые тактики, например, нагнетание информации, коннотация истины, реконструкция диалога. Однако тактика саморекламы является ведущей в политической коммуникации и частотно актуализируется за счет использования экспрессивных речевых актов с иллокуцией комплимента и порицания. Процесс манипулирования в первую очередь направлен на эмоциональную составляющую, затрагивая чувства неприязни, радости, страха, патриотизма и т. д. Правильный выбор языковых средств позволяет достигнуть определенных целей, таких как вызов гнева или, наоборот, усиление чувства симпатии в сознании слушателей. Испытанные реципиентом эмоции, в свою очередь, влияют на его действия и поведение. Отнесение политического дискурса к остенсивно-инференциальному типу коммуникации задает определенные параметры исследования и позволяет его рассматривать как полиинтенциональную систему.

Имидж испанского языка в современном мире: опыт межгосударственного языкового планирования

В последние десятилетия исследование межгосударственного языкового планирования является одним из активно разрабатываемых направлений социолингвистики. Целенаправленно формируемый имидж испанского языка как нематериальный атрибут социально-коммуникативной деятельности мирового испаноязычного сообщества играет значимую роль в достижении стратегических целей Ибероамериканского содружества, повышении привлекательности образовательных услуг на данном языке, укреплении доверия и благоприятного отношения широкой международной аудитории к странам испанской речи и их многоликим культурам. В настоящее время в условиях активных миграционных и интеграционных процессов тема успешного администрирования языковой сферой (языкового планирования, коммодификации языка) приобретает однозначную важность для многовекторного продвижения испанского языка в мире, в котором испаноязычные страны выступают единым ментальным фронтом, противостоящим глобальным вызовам времени. При этом имидж языка рассматривается как интегрированное понятие, которое на современном этапе складывается из различных составляющих (демографического веса, созданного на данном языке культурно-исторического наследия, выполняемых им общественных функций в современном государстве, учебно-педагогического профиля в мировой проекции, экономической ценности, академического и научного потенциала, представленности в Интернет-коммуникации, объема профессиональной деятельности и занятости, которую обеспечивает язык и др.). Основным инструментом верификации имиджа испанского языка в настоящее время является в первую очередь качество образовательных услуг, о чем свидетельствует не только популярность среди международной студенческой аудитории, но и количество действующих на данный момент филиалов Института Сервантеса – 78. Главной ментальной скрепой современной испаноязычной реальности является постулат о силе и мощи испанского языка, который не имеет географических и политических границ и обладает способностью инкорпорировать огромное многообразие форм в рамках нового динамического единства, открытого постоянным изменениям. Изучение современных подходов к созданию успешного имиджа испанского языка имеет определенную историю в рамках паниспанской языковой политики. Тем не менее, вопрос о политических и экономических инструментах в управлении языковым благополучием испаноязычных социумов еще не получил достаточной системной разработанности. В докладе обосновывается уместность использования применительно к современной парадигме языковой и образовательной политики понятия имидж языка как одного из факторов стабильности многонациональных формаций, а также рычага управления языковым режимом в рамках глобальных сообществ.

Арабский языка как один из механизмов исламизации современной Франции

Исламизация; Франция; радикальный иcламизм; арабский язык; миграционный кризис.

Одной из основных проблем современной Франции является постоянный высокий уровень террористической угрозы, обусловленный распространением и усилением идей радикального исламизма на территории самой Франции. В ходе комплексного анализа данной проблемы в 2018 г. исследователи Колледжа Монтеня пришли к выводу, что при всей актуальности как для Франции, так и для Европы в целом всего того, что связано с исламизацией европейского пространства и мусульманским сообществом Европы, «этот вопрос остается парадоксально малоизученным». Учитывая регулярный характер террористических атак и количество жертв, очевидно, что французским властям не удается эффективно противостоять перманентной террористической угрозе. Во Франции даже нет точных данных о численности мусульманского населения и количестве носителей арабского языка, что порождает мифы, усиливающие исламофобию, царящую во французском обществе. Популярность арабского языка растет, национальная образовательная система на всех этапах предусматривает возможность изучение арабского языка как иностранного. Однако изучение арабского языка вне системы национального образования, исключающее возможность контроля за содержанием образовательного процесса, является одним из ключевых механизмов распространения идей радикального исламизма в современной Франции. На основании данных ряда авторитетных источников в докладе будут сделаны предположения о численности арабоязычного сообщества Франции, рассмотрен его языковой состав, место арабского языка в национальной системе образования и новейшие планы французских властей по популяризации изучения арабского языка как метода борьбы с исламизацией, исторические предпосылки исламофобии во французском обществе. Кроме того, миграционный кризис 2015 г. вызывает логичный вопрос о влиянии потока беженцев на численность арабоязычного населения Франции. Социолингвистические исследования на данную тему ранее не проводились. В докладе на основе анализа данных, приведенных в исследовании 2020 г. французского социо-антрополога К. Гурдо о структуре миграционного потока до и после 2015 г., будут сделаны выводы о влиянии крупнейшего со времен Второй мировой войны миграционного кризиса на численность носителей арабского языка во Франции.

К вопросу о системности в методологии анализа современной рекламной коммуникации

Система; рекламная коммуникация; цифровизация; межсубъектное взаимодействие, элемент; отношение; медиапространство

Тот факт, что общественная система претерпевает серьезные структурные изменения, вызванные глобальным кризисом гуманитарных ценностей, происходящим на фоне ускоряющейся цифровизации, привел к положению, когда границы между системами «размываются» и теряют жестко заданные очертания. В результате подобных процессов рекламная коммуникация как система может быть рассмотрена и как интегральная часть систем более высокого порядка – культура, государство, гражданское общество. И именно взаимодействие, определяемое как межсубъектное отношение, является первопричиной любых изменений в системе, позволяющее развиваться элементам этой системы. Системный подход в исследовании рекламной коммуникации может быть определен несколькими важными, на наш взгляд, гносеологическими положениями. Во-первых, он позволяет установить структурно-функциональные связи между, казалось бы, различными по своей природе явлениями, независимо от того, в какой области знаний эти явления исследуются. А во-вторых, лишь системный подход оказывается основным методологическим инструментом, позволяющим анализировать новые социально-экономические явления, когда старая методология, основанная на теории отражения и философии авторитарно-механистического материализма, постепенно утрачивая свои позиции, теряет значение. Полагая, что рекламная коммуникация – это комплексное целое, состоящее из множества разнородных элементов, связанных различными отношениями, обладающее особыми свойствами, отличающими рекламную коммуникацию от иных коммуникационно-информационных форм, может быть осмыслена лишь как интегральная составляющая более широкого медийного информационно-коммуникационного пространства. Рассмотрение рекламной коммуникации как системы может трактоваться в русле современной гносеологии, однако до настоящего момента существует целый ряд расхождений относительного того, что вкладывать в понятие «система» и каким смысловым содержанием наполнять ключевые характеристики системы такие, как «структура», «свойство», «целостность». Думается, что попытки рассмотрения коммуникации с точки зрения системного подхода были предприняты еще при построении многочисленных моделей коммуникации, исследование которых было начато в рамках теории связи К. Шеннона и У. Уивера. Однако говорить о применении системного подхода к исследованию феномена коммуникации в целом и рекламной коммуникации в частности, пожалуй, вряд ли возможно, поскольку в каждой из моделей, по сути, во главу угла ставился один элемент в качестве определяющего, в результате чего остальные элементы оказывались второстепенными или же их влияние в рамках модели не учитывалось (ср., напр., пассивная роль адресата или же игнорирование роли среды).

Исследование региональных и контактных характеристик идиома с элементами языкового смешения: модели и подходы

переключение кодов (ПК); Канада; шиак; субдиалект; языковой контакт; корпусный анализ.

В докладе отражены результаты корпусного исследования функциональных и структурных характеристик переключения кодов (ПК) и возможных грамматических ограничений переключения кодов в субдиалекте акадийского французского шиаке, ареалом распространения которого является юго-восток Нью-Брансуика в Канаде. Эмпирическую базу исследования составляют корпуса Chiac-Kasparian H99 и Kasparian-Léger H2004, предоставленные профессором С. Каспарьян, руководителем Лаборатории анализа текстовых данных (Laboratoire d'analyse de données textuelles), Университета г. Монктон, Нью-Брансуик. Анализу подверглись транскрибированные диалоги и полилоги студентов Монктонской агломерации. Методология исследования включает контент-анализ, частично морфосинтаксический и функциональный анализ. На первом этапе было осуществлено форматирование и ручное аннотирование текстовых корпусов на базе адаптированной модели морфологической разметки Национального корпуса русского языка. Вместе с тем модель была дополнена обозначениями для отражения типов ПК, структурных и функциональных характеристик ПК, а также диалектных лексических форм и глагольных флексий. На втором этапе был произведен контент-анализ и интерпретация полученных данных. Вопросы статусного определения шиака остаются предметом научной дискуссии. Проведенный анализ сущностных различий в позициях авторов, а также результаты исследования позволяют гипостазировать, что шиак имеет дуалистичную природу. Имеет основание его отнесение к особому языковому коду с элементами смешения, развиваясь, вероятно, по пути динамической типологии от переключения кодов через языковое смешение к языковому слитию (по модели П. Ауэра) при фокусе исследования на характеристиках ПК, а также к субдиалекту акадийского диалекта французского языка с конвенциализированной практикой переключения кодов при фокусе исследования на диалектных характеристиках и вариативности шиака. Разработанная методология позволила обнаружить интрасентенциональные переключения на английский язык (в рамках одного слова, словосочетания, фразы), интерсентенциональные переключения (в рамках отдельных предложений) и тэговые переключения, включающие сегменты с относительно свободной синтаксической позицией. Анализ показал преобладание первого типа ПК, а также соблюдение ограничения свободной морфемы и ограничения клитики. В результате интерес к изучению шиака объясняется, в первую очередь, практикой переключения языковых кодов и взаимным уподоблением (аналогией) или заимствованием некоторых функциональных возможностей элементов английского языка; во-вторых, наличием смешанных конструкций и признаков упрощения грамматической системы шиака.

К вопросу о субстратном и адстратном влиянии на развитие контактного идиома  (на примере эволюции идиома унсердойч)

унсердойч; креольские языки; субстрат; адстрат; ток-писин; литературные варианты немецкого и английского языков

Рассматриваются особенности влияния субстрата и адстрата различной природы на формирование и развитие унсердойча – креольского языка на немецкой основе, который распространен на Новой Гвинее и в ряде мест Австралии. 
Установлено, что данное влияние проявляется комплексно: как на уровне лексической системы, так и грамматической системы унсердойча. 
Так, в вокабуляре унсердойча отмечены следы адстратного контактного взаимодействия с региональными вариантами английского языка. Отмечено также влияние на унсердойч и литературного варианта английского языка: в частности, это проявляется в особенностях образования форм пассивного залога унсердойча с использованием предложного показателя by, маркирующего агенс (такие конструкции в унсердойче структурно и семантически подобны соответствующим конструкциям английского языка). Также, под данным влиянием в унсердойче сформировались континуативные видо-временные формы, семантика которых аналогична семантике таковых в английском языке. 
Влияние на унсердойч оказал и литературный вариант немецкого языка: это проявляется как на уровне словарного состава (что особенно характерно для акролектных форм унсердойча), так и на уровне грамматики. Среди прочего, это проявляется в способе образования форм причастий прошедшего времени, входящих в состав сложных временных форм, при котором форманты немецкого происхождения (префикс ge- или циркумфикс ge-...-en) присоединяются к основам, восходящим, в том числе, и к глагольной лексике английского языка. 
Кроме того, в вокабуляре унсердойча отчетливо проявляется субстратное влияние ток-писина (один из англокреольских языков, который распространен на территории Новой Гвинеи). Так, ряд элементов культурной лексики унсердойча восходит к соответствующим лексическим единицам ток-писина: среди таковых 'друг, приятель'; 'слуга'; некоторые междометия (междометия, выражающие согласие, приветственные междометия); некоторая лексика, обозначающая местные культурные реалии (например, наименование сладкого картофеля). Отмечено влияние ток-писина и на грамматику унсердойча. Так, под влиянием ток-писина в унсердойче развилось противопоставление инклюзивных и эксклюзивных форм местоимений множественного и двойственного числа. Соответствующие местоимения множественного числа в унсердойче восходят к прямой и косвенной формам немецкого местоимения 1 л. мн.ч. – uns/wir. Влияние ток-писина проявляется и на уровне синтаксических структур унсердойча, в частности, в моделях, по которым строятся именные словосочетания и простые предложения унсердойча. 
Таким образом, своеобразие унсердойча объясняется условиями его формирования, а именно, спецификой языкового окружения и спецификой языковой ситуации, в которой возник этот идиом.

Романо-германское пограничье в Швейцарии на материале современных медиатекстов

Многоязычие Швейцарии – богатый материал для геополитических, регионоведческих, (социо)лингвистических изысканий. В частности, научный интерес вызывает феномен границы между ареалами французского и немецкого языков, называемый «рёштиграбен» (нем. Röstigraben), - явление, недостаточно освещенное в отечественной и зарубежной литературе. За понятием «рёштиграбен» стоит языковое взаимодействие и даже конфликт, начало которого относят к III в., т.е. к первым вторжениям германцев, которые оттеснили к югу романизированное население. В течение длительного периода нет никаких свидетельств о конфликте, однако в XIX в. во время присоединения франкоязычной территории к Швейцарии вскрылись некоторые культурные и языковые противоречия. 
Для определения места понятия «рёштиграбен» во франкоязычной прессе Швейцарии были привлечены несколько газет формата онлайн (ведущими франкоязычными ежедневными газетами являются Le Matin, Le Temps, 24 heures, Tribune de Genève), всего - 822 текста. 
Исходя из проведенного исследования языка СМИ, новый виток популярности данного понятия связан с расширением терминологического значения на различные сферы и активным использованием «рёштиграбен» в различных контекстах во франкоязычных СМИ Швейцарии. В процессе семантической деривации, а именно расширения значения, слова «рёштиграбен» происходят следующие изменения: 1) сохраняется архисема «граница»; 2) появляется дополнительная сема «различие, разница» и 3) утрачиваются дополнительные семы «в языке и культуре». Проблема пограничья в Швейцарии не сводится только к языку и культуре, она охватывает социальные, экономические, политические и пр. противоречия, что позволяет применить к этим контекстам понятие «рёштиграбен».

Английские заимствования в русском языке ХХI века: тенденции, перспективы и лексикографические ресурсы

Мы хотим получить наш лингвистический «торт» и наслаждаться им. Мы хотим выразить нашу идентичность с помощью языка, и мы хотим корректно общаться с помощью языка» (Дэвид Кристал). Процесс английских заимствований отражает лексико-семантические изменения в русском языке, происходящие под влиянием комплекса политических (глобализация), экономических (консьюмеризм), технологических (диджитализация) и социальных факторов (имиджмейкинг). Новые принципы взаимоотношений государств и граждан различных национальностей и поколений (саммиты, теле-и видеоконференции, бумеры, зумеры), новые формы экономического развития (компьютеризация банков, рейтинги, ивент-индустрия), рыночные стратегии и формы международного бизнеса (телемаркетинг, аутсорсинг, фастфуд), технологические инновации (блокчейн) и электронные устройства (айфон, айпад, смартфон) стремительно вошли в нашу жизнь, обусловили перемены в письменном и непринужденном устном общении. Для процесса заимствования английских слов характерны такие тенденции, как: (1) расширение сфер употребления (блогерство, безопасность, онлайн платформы для преподавания), (2) графическая (faрш) и фонетико-орфографическая вариантность (сендвич-сэндвич, фудтрак-фуд-трак), (3) грамматическая продуктивность (хакер – хакнуть, пиар – пиарить, пиарщик), (4) новые стилистические функции («лайки», «дизлайки», ирония и юмор) и индивидуализированные группы экзотизмов (индэвэр, имплоймент). В настоящее время заимствования-англицизмы включены в настольный Cловарь иностранных слов (Л.П. Крысин, 2007), в электронные словари (www.gufo.me, www.biblioclub.ru ), в орфографические словари русского языка, которые в соответствии с «Правилами русской орфографии и пунктуации» (1956) устанавливают написание заимствованных слов в словарном порядке. Попытка создать правила написания иностранных слов в 60-е годы 20 века не была реализована, поскольку «любой вопрос орфографии – мучительный и болезненный» (Л.В. Щерба, 1957) и требует рассмотрения конкретных случаев написания и вариантности. В настоящее время три способа введения письменной формы заимствования в русский язык – трансплантация, транслитерация и практическая транскрипция создают условия для русификации заимствований. Подбор корректного обозначения букв и фонем из систем контактирующих английского и русского языков является сложным процессом. Стандартное написание многих англицизмов нельзя изобрести в одночасье без > учета всех фактов письменной практики. Неологический бум в русском языке 21 века отражает новые виртуальные формы человеческих контактов.

Социокультурное многообразие  современного немецкого языка в Германии: актуальное состояние и перспективы сохранения

социокультурное многообразие; диалект; обиходно-разговорный язык; региональная идентичность; социальная идентичность.

Размывание, вытеснение и даже полная утрата некоторых форм существования немецкого языка (прежде всего диалектов) в конце ХХ в. означает сокращение его социокультурного многообразия, что уже привело к изменению общей картины немецкого языка. Вместо диалектов распространение получает обиходно-разговорный язык. Даже там, где на диалектах все еще говорят, заметно их развитие в сторону региональных обиходных языков либо в направлении «стандартного» немецкого языка. В докладе разделяется точка зрения немецких исследователей, что обиходные языки являются региональными, а письменный немецкий язык – национальным литературным языком. Положительные ответы жителей в разных регионах Германии на вопрос, владеют ли они диалектом, свидетельствуют о желании опрошенных сохранить и подчеркнуть свою идентичность. Однако исследователи справедливо отмечают, что формулировка знание диалекта (Dialektkenntnis) не обязательно включает в себя применение диалекта в повседневном общении, не говоря уже о том, что именно опрошенные вкладывают в понятие диалект. Географически и социально распределенные варианты немецкого языка часто тесно связаны между собой и в их трактовке необходимо учитывать оба аспекта. Неслучайно в художественных произведениях как классической, так и современной немецкой литературы, диалекты, социолекты и идеолекты играют важную роль в социальной и региональной характеристике персонажей. По мнению большинства исследователей, немецкие диалекты в традиционном понимании будут и далее утрачивать свою роль как средство общения, что связано с развитием современного общества. В региональных обиходно-разговорных языках сохранятся более или менее заметные оттенки (в первую очередь фонетические и фонологические особенности), что наблюдается и сейчас в стандартном немецком языке разных географических областей Германии. Эти признаки позволят в перспективе сохранить идентичность жителей тех или иных регионов. Возможно, именно в связи с желанием сохранить региональную идентичность и социокультурное многообразие немецкого языка в Германии диалекты пользуются сегодня любовью и широко применяются, но в тех областях коммуникации, которые далеки от естественного употребления в повседневной жизни: в театральных постановках на диалекте, стихах и прозаических произведениях, в проповедях, рекламе и др.

РЕПРЕЗЕНТАЦИЯ СОБСТВЕННОГО ДИАЛЕКТА В СОЗНАНИИ ПРЕДСТАВИТЕЛЕЙ СТАРШЕГО ПОКОЛЕНИЯ ИЛЬМЕНСКОГО ПООЗЕРЬЯ

Категория репрезентации диалекта необходима для оценки его жизнеспособности и прогнозирования его будущего. В ходе исследования важно было выявить, сохраняется ли диалект на территории Ильменского Поозерья и выяснить, каковы субъективные представления местных жителей о собственном диалекте. Материалом стали аудиозаписи, сделанные автором в ходе экспедиций 2020—2021 гг. в деревнях Поозерья.
Характерной чертой лингвистической ситуации в Поозерье является то, что носители диалекта неоднородны с точки зрения языковой компетенции. Сегодня здесь имеются все типы носителей диалекта: консервативные, среднекомпетентные и те, кто не владеет диалектом. Полевая работа 2020-2021 гг. заключалась в первую очередь в интервьюировании наиболее пожилых жителей Поозерья (75-95 лет), которые оказывались чаще всего консервативными носителями. 
Носители консервативного варианта постоянно проживают в Поозерье, и никогда не покидали этой территории на продолжительное время (как правило, женщины). В их речи отмечается явная диалектная фонетика, некоторые лексические диалектизмы, используются диалектные грамматические формы и конструкции. Особенностью среднекомпетентных носителей является высокая частотность свободного варьирования форм и непредсказуемость их употребления. Как правило, это те, кто на протяжении нескольких лет жил в отрыве от родной территории (в основном мужчины).
В начале советской эпохи диaлeкты oбъявлялиcь пepeжиткoм пpoшлoгo, oтклoнeниeм oт литepaтypнoгo языкa. Поскольку в обществе сформировалось устойчивое отрицательное отношение к диалектам, их носители зачастую подвергались языковой дискриминации, и в сознании детей рано сформировалась оценка своего языка как чего-то неправильного и ущербного. Пренебрежительное отношение к местному говору учителей сельских школ (особенно приезжих) во многом способствовало вытеснению потребности в местном говоре. В этот период сложилось нечто вроде билингвизма: жители Поозерья стали вынужденно прибегать к «официальному» русскому языку, хотя в семейной сфере продолжали пользоваться диалектом.
И сегодня местный диалект является важным в повседневном общении представителей старшего поколения, однако, его статус в их глазах невысок. Отвечая на вопрос об отношении к своей речи, носители, как правило, оценивают свой диалект в аксиологических категориях: говорить «неправильно», «некрасиво», «ненормально», «нехорошо», «плохо», то есть собственный говор оценивается по отношению к идеальной норме. Однако в высказываниях поозёров о своём говоре представлено и чувство гордости. Информанты говорили о диалекте как о важном показателе принадлежности к своим корням. Такие различные мнения относительно своего говора на самом деле представляют собой проявление одного порядка, а именно реакции на ситуацию несбалансированного двуязычия.

«Антисуржик» как современный пример лингвистического пуризма в украинско-русском языковом контакте

языковой контакт; языковой пуризм; лингвистическая неуверенность; русский и украинский языки; суржик.

Как известно, языковая ситуация на Украине характеризуется своей сложностью. Украинско-русское двуязычие в стране исторически сформировалось под влиянием многочисленных географических, экономических или политических факторов. Хотя Украина является монолингвистическим государством в строгом правовом смысле, нельзя отрицать тот факт, что русский язык еще широко распространен в ее обществе. Присутствие русского языка способствовало не только формированию билингвизма и диглоссии, но и появлению суржика – украинско-русской смешанной речи, постоянно употребляемой в различных социальных ситуациях. Само существование суржика еще больше осложняет языковое положение на Украине, поскольку он часто воспринимается как угроза для развития украинского литературного языка, будучи ответственным за низкий уровень владения им среди населения. При таких обстоятельствах в интернете наблюдается пуристское движение под названием «Антисуржик». Оно в основном имеет форму веб-сайта, где перечислены неправильные выражения, т. е. русизмы или суржикизмы, вместе с правильными вариантами. Хотя первым примером такого рода учебного материала является книга, редактированная А. А. Сербенской в 1994 году, сегодня под этим названием существуют журналистские статьи, страницы в социальных сетях, видеоролики на онлайновых платформах или мобильные приложения, предназначенные для обучения правильной речи. Доклад посвящен социолингвистическому анализу данного феномена, в центре внимания которого находятся его пуристические аргументы, акторы и роль в ситуации языкового контакта. Лингвистическое изучение предложенных неправильных и правильных выражений, с одной стороны, позволяет нам утверждать общепринятые языковые характеристики смешанной речи. С другой стороны, рассмотрение других материалов, таких как аннотации или комментарии на страницах «Антисуржика», газетные статьи или интернет-ресурсы, относящиеся к этому пуристическому движению, дает возможность определить его участников, их мотивы и отношение к нынешней языковой ситуации. С этой точки зрения, мы попытаемся описать данное явление как современный пример лингвистического пуризма, направленный на предотвращение лингвистической неуверенности среди украинско-русских билингвов с помощью сегодняшних электронных платформ. Мы предполагаем, что «Антисуржик» представляет собой общественное движение, выступающее за четкое разграничение украинского и русского языков и, следовательно, за устранение смешанного варианта.

Понятие «социальный диалект» в советском языкознании 1920-1930-х гг.  в трактовке ленинградской лингвистической школы

Развивая учение Бодуэна де Куртенэ о вертикальном членении языка, Л. В. Щерба, Л. П. Якубинский, Е. Д. Поливанов, Б. А. Ларин, В. М. Жирмунский разрабатывали концепцию социальной дифференциации языка. В этом отношении понятие "социальный диалект" оказалось центральным. 
Во-первых, оно используется при объяснении эволюционных процессов в литературном языке, при описании его состава и формирования (Щерба 1931, 1939; Поливанов 1928, 1931). Выделяются пути изменения снизу, т. е. изменения, которые сначала вырабатываются в социальных диалектах, а потом входят в общелитературный язык. Преимущественную роль в этом плане играют социальные диалекты города (Ларин 1928а, 1928б). Во-вторых, осмысление социальных диалектов связывается с проводимой в те годы языковой политикой: «сосуществование коллективов с разными языковыми системами в высокой мере способствует прояснению этих систем для говорящих и в связи с этим дает основания для их преобразования» (Якубинский 1929/1986 :79). На фоне языкового строительства уточняется значение социальных диалектов для установления стандартного языка и выбора его опорного диалекта (Поливанов 1931, 1933). 
В-третьих, выявление социальных диалектов способствует теоризации национального языка (Жирмунский 1936): социальные диалекты подчиненных общественных групп противостоят единому национальному языку, который выступает как социальная норма, господствующая над всеми другими диалектами.
Актуальность доклада объясняется разнообразием определений данного понятия в современной социолингвистике. Представляется целесообразным описать концепцию ленинградских лингвистов, учитывая, что современная социолингвистика и ее понятийный аппарат в значительной мере отличаются от социальной лингвистики 1920–1930-х гг.

Избранная литература: Жирмунский В. М., Национальный язык и социальные диалекты, Художественная литература, Ленинград 1936.
Ларин Б. А., О лингвистическом изучении города, 1928а/История русского языка и общее языкознание, Просвещение, Москва 1977,175-189.
Ларин Б. А., К лингвистической характеристике города (Несколько предпосылок), 1928б/Указ. соч., 189-199.
Поливанов Е. Д., Узбекская диалектология и узбекский литературный язык, Угосиздат, Ташкент 1933.Поливанов Е. Д., Задачи социальной диалектологии, Родной язык и литература в трудовой школе, 2, 1928, 39-49. 
Поливанов Е. Д., За марксистское языкознание, Федерация, Москва 1931
Щерба Л. В., О трояком аспекте языковых явлений и об эксперименте в языкознании, 1931/Языковая система и речевая деятельность, УРСС, Ленинград 1974, 24-39.
Щерба Л. В., Современный русский литературный язык, 1939/Избранные работы по русскому языку, Учпедгиз, Москва 1957, 113-129. Якубинский Л. П., Ф. де Соссюр о невозможности языковой политики, 1929/Избранные работы. Язык и его функционирование, Наука, Москва 1986, 71-82.

Социолингвистические особенности нонстандартной лексики, называющей обработку камня

Исследование выполнено при финансовой поддержке гранта РНФ, проект № 20-18-00269 «Горная промышленность и раннезаводская культура в языке, народной письменности и фольклоре Урала» (Пермский государственный национальный исследовательский университет). 
 Искусство обработки камня, известное на Урале в XVIII в., занимает важное место в культуре региона. При этом лексика обработки камня, как и другие тематические группы слов, связанных с культурным освоением и осмыслением драгоценных и поделочных камней, относится, по определению Е. Л. Березович, к так называемой «нонстандартной» лексике: она практически не включается в толковые словари и словари иностранных слов, малоизвестна носителям языка, чьи профессиональные интересы не связаны с данной сферой, не нормирована. Однако данные письменных источников (работы М. И. Пыляева, П. И. Ратушного, П. Н. Зверева и др.) и результаты полевого сбора материала (общение с мастерами-ювелирами и горщиками) свидетельствуют о том, что семантическое поле обработки драгоценных и поделочных камней насчитывает несколько десятков лексем, включает обозначения этапов и способов обработки, наименования частей обработанного камня и вариантов готовых форм и др. Лексика, которую наиболее очевидно можно было бы отнести к профессиональной в силу специфики темы, представляется, однако, неоднородной в социолингвистическом аспекте. Так, например, выделяются термины обработки и названия огранок, которые воспринимаются носителями языка как правильные, «научные» и используются в ювелирных словарях и справочниках: кабошон ‘отполированный камень’, рундист ‘середина ограненного камня’, павильон ‘нижняя часть ограненного камня’; импариант, радиант, ашер ‘виды огранок’ и мн. др. Наряду с ними фиксируются варианты наименований огранок, которые можно считать разговорными: например, полученные путем стяжения словосочетания: португальская огранка → португалка, швейцарская огранка → швейцарка; словообразовательные варианты лексемы кабошон: кабошончик, каба́ш и др. В разговорной речи возникает также «упрощенные» наименования видов огранок, актуализирующие признак формы готового камня: капля, груша и др. Ряд лексем нам представляется возможным отнести к просторечным: задница ‘нижняя часть ограненного камня’, зашарокатить ‘огранить в шар’. Итак, лексика обработки камня, выраженно неоднородная по своему составу, не подвергалась социолингвистическому анализу, поскольку полностью находится за пределами литературного языка. В докладе предпринята попытка охарактеризовать специфику функционирования лексики данного семантического поля в социуме. 
 
 Березович Е. Л. К изучению нонстандартной лексики камня в русском языке: постановка вопроса // Известия УрФУ. Серия 2. Гуманитарные науки. 2020. Т. 22. № 4 (202). С. 9–28.

Историческая поэтика; прозаические нарративы; экфрасис; поэтические вкрапления; исторический презенс; ирландские саги; исландские саги

В докладе рассматривается узус употребления в отечественной и европейской (английской и французской) исследовательской традиции, сложившейся уже к конце 19 века, термина «сага», обозначающего квант древнеирландского эпического нарратива.и нем. Die Sage В ирландской традиции аналогичным названием «жанра» является лексема scel(a), этимологически близкое сканд. Saga ( то есть – рассказ, повесть, продукт речепроизводства). В то же время исконный термин, как показано в докладе, обладает гораздо более широким семантическим полем (вплоть до употреблений в современном ирландском). Анализируется также соотношение семантики русского термина сага с 1. английскими и французскими (saga) и немецкими (die Sage) научными текстами, описывающими те же денотаты 2. с исландским понятием saga, имеющим гораздо более широкое семантическое поле в исходной традиции (но не в медиевистике) 3. с семантическим полем оригинального термина scél, имеющим в качестве одного из значений «повесть, рассказ», но также «новость, событие, достойное рассказа»).. В докладе также демонстрируется рекурсивность семантического перехода «повесть, рассказ» → «событие, достойное рассказа, новость», проявляющегося и в семантике русского история. Направление семантического прехода в разных традициях представляются различными. Также в докладе делается попытка выделения формальных признаков, которые позволяют отнести тот или иной древнеирландский прозаический нарратив к «саге» (в отличие от исторических повестей и пр.). В качестве рабочего предположения автор предлагает выделять три аспекта: 1. наличие пространных дескрипций персонажа экфрастического характера; 2. наличие неоправданного введения презенса (так наз. – сценического или шире - исторического); 3. поэтические вкрапления маркируют эмоциональную речь героев, но не квалифицируются как собственно поэзия. 1-й и 2-й аспекты предполагают введение наблюдателя, которым может представать и компилятор, и остающийся за рамками текста «рассказчик», и сам слушатель саги. Каждый аспект сопоставляется с исландским материалом (саги и пряди). В докладе качестве заключения делается вывод об относительности рамок термина «сага» как жанра средневековой словесности и необходимости апелляции к исследовательской интуиции.

Предметно-аллегорическое толкование литургического обряда и композиция "Трактата о мессе" Бертольда Регенсбургского

Доклад посвящен анализу средневековой католической аллегорезы на примере средневерхненемецкого «Трактата о мессе», относящегося к наследию немецкого францисканского проповедника Бертольда Регенсбургского (ок. 1210-1272). Трактат представлен в нескольких редакциях и более 40 списков, содержащих как полный текст, так и переработанные фрагменты. Основные немецкие редакции А и В являются результатом творчества анонимных редакторов, переработавших две латинские проповеди Бертольда – № 21 из сборника «Rusticanus de Dominicis» и №53 из сборника «Rusticanus de Communi». В докладе рассматривается роль аллегорезы в содержательной и лексико-синтаксической структуре текста разных редакций трактата. Анализ когезии и когерентности текста, языковой стереотипии и специфической герменевтической формульности при исследовании методов редакторской обработки текста (таких, как перевод, компиляция, вставки и пропуски текста) позволяет определить влияние аллегорезы на «грамматику текста» на уровне внешней синтаксической связности в ее отношении ко внутренней логической целостности. Лингвистический анализ немецких версий трактата указывает на наличие сильной зависимости редакторов от латинского текста, однако «успешность» (сохранность и распространенность в рукописной традиции) немецкого текста оказалась гарантированной благодаря его новой композиционной структуре и смысловой самодостаточности.
В качестве важнейшего принципа формирования текста разных редакций «Трактата о мессе» выступает дискретность композиции, при которой многие элементы текста могут быть изъяты без нарушения общего смысла и нарушения смысловой законченности. Другой принцип композиционного развертывания текста связан с понятием «предметной аллегорезы» (Dingallegorese): это последовательное описание предметной сферы литургического обряда во всех его конкретных деталях, от элементов богослужения до всех компонентов священнического облачения. Литургическая символика сначала описывается в ее внешнем, материальном проявлении, затем излагается аллегорический смысл, а основное внимание уделяется моральному смыслу – а именно, практическим выводам для повседневного поведения христианина, следующим из заложенного в обрядности мессы символического смысла. Этим обстоятельством объясняется и возможность дополнительных вставок назидательного характера, которые являются факультативными и вносятся в текст по личному желанию средневековых редакторов.

Епископские саги; Сага о епископе Торлаке; исландские святые; родовые саги; агиография; нарратив.

В докладе анализируется влияние местной и иноземной традиций на нарратив Саги о епископе Торлаке, одной из ранних епископских саг (начало 13 в.), посвященных первому национальному исландскому святому. Композиция рассказа о Торлаке в целом соответствует композиции нарратива родовых саг (время действия соотнесено с правлением норвежских королей, представлены родители Торлака, его окружение, попытка женитьбы, путешествия за рубеж, мнение о нем окружающих), а «портретные» характеристики персонажей нередко отвечают светскому идеалу эпохи викингов: подчеркиваются такие качества, как приятная внешность, физическая сила, щедрость, способность участвовать в морских путешествиях, дружба с норвежскими конунгами. Действие разворачивается преимущественно на территории Исландии, упомянуты конкретные местности, элементы ландшафта, детали быта. Вместе с тем, в ряде эпизодов поведение Торлака лишь внешне напоминает героев родовой саги, а по сути оказывается прямо противоположным. Так, за рубеж он отправляется исключительно с целью получить духовное образование, а впоследствии – для посвящения в сан; при избрании в епископы оказывается человеком мало примечательным; к делам на альтинге относится скорее с опаской, и хотя завязывает «подобие» дружбы с норвежскими конунгами, однако мало дорожит ею. Гораздо большую роль играет в рассказе соотнесенность биографии Торлака с правлением духовных лиц за пределами Исландии (пап и архиепископов), а также многочисленные библейские аллюзии и реминисценции, которые предопределяют "портрет" исландского епископа, создавая образ благочестивого и набожного христианина. Каждый этап в жизни Торлака - его детство и юность, взросление и учение, принятие священного сана и монашества, избрание в епископы, наконец, болезнь и кончина - все это сопровождается многочисленными ссылками на Ветхий и Новый Завет. Особенно часто упоминается имя апостола Павла. Создается впечатление, что все поступки и даже мысли Торлака укоренены в образцах Священной истории. Сага включает целый ряд житийных топосов, характерных для континентальной агиографической традиции. Тем не менее, житийные мотивы, иногда основанные на сравнении с континентальными святыми (особенно св. Мартином), а также сны и видения не заглушают реалистического тона в изображении Торлака. Распря как пружина повествования отсутствует, однако одна из редакций саги уделяет большое внимание конфликтам епископа с местной знатью - конфликтам, которые были вызваны бескомпромиссным желанием Торлака заставить хёвдингов следовать евангельским заповедям. Таким образом, одна из первых епископских саг, представляющая жизнеописание шестого епископа Скальхольта, оказывается своеобразным симбиозом местной саговой и иноземной агиографической традиций.

Материалом для доклада послужили баллады, еще недавно бытовавшие в устной традиции на Фарерских островах, и записанные в XIX веке. Баллады являются следующей по отношению к героическому эпосу ступенью развития устной поэзии. Признаками, отличающими баллады от героического эпоса, являются наличие строфической организации и непоследовательность изложения. Баллады, записанные на фарерских островах, проявляют эти признаки в полной мере. В связи с появлением строфики соответственно изменяется и формульная техника. Формула по определению классиков устной теории сказительства М. Пэрри и А. Б. Лорда обладает в числе других сущностных признаков метрической обусловленностью. С появлением строфической организации возможности такой метрической обусловленности существенно усложняются. Метрическая обусловленность приобретает еще одно дополнительное измерение, и такое усложнение влечет за собой как количественные, так и качественные изменения в инвентаре средств формульной техники. Если в героическом эпосе формулы, несмотря на разнообразие величины и типов, все-таки принадлежали к одному уровню единиц поэтического языка; то в балладе формульный характер тех или иных фрагментов текста может проявляться в большей или меньшей степени. Формула, как известно, состоит из постоянной и переменной части. Появление строфы приводит к тому, что соотношения между этими частями могут варьироваться в большей степени. Единицы стиха, причем весьма различные по размеру, могут быть более формульными или менее формульными. Минимальная, но не нулевая, степень формульности имеет место в том случае, когда одно и то же слово в разных строфах занимает одну и ту же позицию. В этом случае постоянная часть оказывается минимальной, а переменная - максимально возможной. Следующая степень формульности представлена формулами в их классическом понимании (как у М. Пэрри). Здесь постоянная и переменная части примерно соответствуют друг другу по размеру. Наконец самая высокая степень формульности обнаруживается в повторах. В этом случае постоянная часть превалирует над переменной. Между этими темя основными степенями ожидаемо находятся переходные случаи. Так что оппозиция степеней формульности является градуальной.

Соотношение авторского и традиционного в описаниях роскошного образа жизни английского нобилитета XIV века

Аллитерационная поэзия; традиционный текст; стереотипные структуры; формульные элементы; проблемы структурного описания; лингвистика текста; среднеанглийская поэзия.

Термин «Аллитерационное возрождение», как правило, применяется для обозначения литературного направления, возникшего в результате попытки возвращения к древнеанглийскому (а ранее общегерманскому) способу версификации в среднеанглийский период. Помимо размера, времени появления и диалекта, указывающего на ярко выраженный региональный характер явления в числе общих черт, характерных для поэм классического корпуса указывают на присутствие в них ряда тематических схождений. В самом общем плане речь идет об акцентировании внимания на проблемах общественной морали с одной стороны и ностальгии об уходящем золотом веке английского рыцарства, связанного с правлением Эдуарда III с другой, что в конечном итоге способствует преобладанию одних, характерных для этого периода жанров и тем над другими. В этом плане содержательная общность поэм в значительной степени определяется принадлежностью к средневековой западноевропейской литературе на той стадии ее развития, когда авторская оригинальность еще не осознавалась как самостоятельная ценность, в отличии от полноты изложения, которая достигалась компиляцией материала из как можно большего количества авторитетных источников. Именно такими стихотворными переложениями английских, французских и латинских источников являются наиболее масштабные поэмы, жанр которых был определен Дж. П. Эукденом как «хроника в эпическом стиле» (до 14 тысяч строк). По другую сторону континуума, напротив, лежит около десятка максимально «авторских» поэм, где влияние других текстов ограничивается лишь несколькими строками. Анализ языка поэм обоих типов позволяет получить представление о механизмах, лежащих в основе порождения текста, а именно о наличии некоторого количества стереотипных моделей, сопоставимых с понятием формулы в концепции Пэрри-Лорда и представляющих собой вторичный вспомогательный инструментарий, потребность в котором возникает при наличии конфликта между ограничениями, накладываемыми метрикой и параметрами проецируемого на неё языкового материала. Выявление особенностей формульного стиля в пределах одного текста и сопоставление стилей разных авторов между собой должно помочь ответить на вопрос, являются ли структурные схождения языка различных поэм результатом воссоздания элементов традиционной поэтики (либо, возможно, адаптации подобных элементов, восходящих к более ранней эпохе) либо же неизбежным следствием использования одного и того же метрического размера, принуждающего к выбору синтаксических единиц определенной размерности и структуры.

Секвенция Victimae Paschalis: опыт сравнения переводов (английский, итальянский, русский)

секвенция; Victimae Paschalis; гимнография; компаративистика; перевод; средневековая поэзия

Доклад посвящен сравнительному анализу переводов средневековой латинской секвенции Victimae Paschalis на английский, итальянский и русский языки. Секвенция принадлежит перу знаменитого германского поэта и историка Випона Бургундского (XI в) и посвящена Празднику Пасхе. Victimae Paschalis сразу стала образцом для многочисленных подражаний. Последующие секвенции использовали ее первую строку как начальную и были положены на ту же мелодию. В оригинале Victimae Paschalis исполнялась вплоть до времен Реформации. Ее неизменная популярность сохранялась на протяжении всего Средневековья и послужила причиной неоднократных переводов на народные языки. Переводы секвенции на обозначенные выше языки прошли разные исторические пути. Наиболее ранним является перевод на английский язык. Это было обусловлено прежде всего политическими обстоятельствами, связанными с реформами Генриха VIII Тюдора (XVI в.) и возникновением англиканской церкви. Отделение от Рима потребовало перевода на народный язык всего корпуса богослужебных текстов. Можно предположить, что именно в этот период и появляется первый английский текст Victimae Paschalis. Иначе складывалась судьба перевода секвенции на итальянский. Только в XIX веке (1887 г.), благодаря переводческим трудам Раффаэле Персоне, увидел свет «Римский бревиарий». С целью духовного просвещения паствы, для которой латинский богослужебный язык был к этому времени уже непонятен, этот сборник латинских гимнов был снабжен переводом на итальянский язык. В России интерес к религиозным текстам западного европейского культурного пространства начинает наблюдаться только в XX веке. Первый перевод Victimae Paschalis принадлежит Сергею Аверинцеву. В настоящее время в открытом доступе можно найти еще несколько переводов как профессиональных, так и любительских. Интересс для исследования представляет сравнение переводов секвенции Victimae Paschalis, принадлежащих разным мировоззренческим системам и имеющих разные цели. Так, богослужебную функцию имеют только итальянский и английские переводы. Русские переводы имеют только эстетическую и научную ценность. Задача русского перевода – познакомить российскую аудиторию с латинской культурой. Для итальянского и английских переводов стоит задача сохранить текст для богослужебной практики. Сопоставление проходит по принципам анализа лексики, синтаксиса, языкового регистра, стилистических средств и переводческих трансформаций.

Открытый корпус вепсского и карельского языков (ВепКар): архитектура и его возможности

Корпус ВепКар обладает следующими характеристиками: – является многоязычным корпусом: включает тексты на вепсском и карельском языках, вепсские и карельские словари имеют толкования на русском и частично английском языках; – включает тексты различной стилистической и жанровой принадлежности; – является полнотекстовым корпусом: разметка текстов выполняется полностью и поиск осуществляется по всему массиву текстов; – предоставляет пользователям доступ к полным текстам документов, то есть корпус ВепКар можно рассматривать как открытую электронную библиотеку. Корпус (совокупность) текстов является центральным блоком ВепКара. На настоящий момент он содержит свыше 3000 текстов (более 1, 1 миллиона словоупотреблений). В перечень источников для пополнения корпуса входят: опубликованные образцы карельской и вепсской диалектной речи, фольклорные, художественные и переводные тексты, материалы газет и альманахов на карельском и вепсском языках и мн. др. Процесс наполнения корпуса текстами является непрерывным. Словарь является не менее важным блоком, обеспечивающим работу с корпусом текстов. Словарь корпуса содержит свыше 60 тысяч словарных статей и около 2,5 миллионов словоформ. Толкования слов в словаре приводятся на русском и отчасти на английском языке, хотя есть возможность давать толкования на вепсском, наречиях карельского и финском языках. Поиск лемм в рамках словаря возможен по языковой и диалектной принадлежности, по частям речи, грамматическим признакам, а также по лексико-семантическим категориям. Представленные в корпусном менеджере специальные модули, связывающие корпус и словарь, призваны обеспечивать необходимым языковым материалом лингвистические исследования. Важнейшей составляющей корпуса ВепКар является наличие полуавтоматической лингвистической разметки (программа определяет варианты значения слова и его грамматических характеристик). Ее появление стало возможным в результате создания в 2019–2021 гг. генераторов словоформ для вепсского, ливвиковского и собственно карельского подкорпусов. Наличие данных генераторов позволило также разработать инструмент сложного лексико-грамматического поиска по текстам, что особенно важно в процессе решения проблемы преодоления морфологической омонимии в целях создания инструмента автоматической морфологической разметки и морфоанализатора. Инструменты, представленные в корпусе ВепКар сегодня, уже открывают уникальные возможности для решения целого ряда лингвистических задач в области исследования лексики и грамматики карельского и вепсского языков. Материалы корпуса используются в процессе разработки новых словарей и грамматик, а также в процессе редактирования правил и норм новописьменных вариантов исследуемых языков, а также в качестве базы в процессе обучения карельскому и вепсскому языкам.

"Калевала"; "Кантелетар"; рок-поэзия Финляндии; этнические компоненты

Современная поэзия Финляндии тесно пересеклась с рок-музыкой. На взгляд составителя Калевалы Э. Леннрота, древняя слитность слова и напева распалась и литературная поэзия превратилась просто в текст. В финской рок-культуре возродилась древняя традиция, когда поэзия и музыка были неразделимы. И. Аланко и А. Юрьяня удачно возродили, казалось бы, забытую калевальскую метрику, но используют ее при написании стихотворений на злобу дня. Музыканты группы «Amorphis» обратились к калевальской мифологии («Туонела», «Сампо», «Кантеле»). Но в переложении рун «Калевалы» не упоминаются имена героев. Истории словно приобретают универсальный характер и происходят в современности. В песне «Утонувшая дева» (Drowned Maid), Э. Холопайнен не упоминая имени Айно, называет ее курочкой ‘a hen’, как это принято у Леннрота и в собственно народных рунах в знакомой ему c детства устной традиции, как бы подтверждая мысль С.Ю. Неклюдова, что «любой носитель культурной традиции гораздо в большей степени, чем он сам это пола­гает, владеет «фольклорным» знанием». В классическом английском переводе «Kалевалы» У.Ф. Кёрби переводчик называет Айно голубкой 'dove' возможно, считая по-джентельменски, что не прилично девушку назвать курицей 'hen'. Этнические компоненты в мировоззрении финских авторов проявляются даже в англоязычных текстах. В. Сорвали, автор песен для Moonsorrow, интерпретируя руны, пытается понять замысел создателей рун и считает, что эти тексты могут относиться любому человеку на свете. Я. Ямсен (Katla), шведоязычный финн, пишет песни для Finntroll на родном шведском языке, воплощая в тексты образы причудливых существ, подчеркивая их необычность вкраплениями народных саамских песнопений «йойк» (саамск. juoigan, норв. Joik). Яркими чертами современной финской рок-поэзии являются мультиязычие, обращение к мифологическим сюжетам народной поэзии как финской, так и скандинавской. Неожиданным оказалось возрождение в рок-поэзии калевальской метрики и образов «Калевалы» и «Кантелетар». Финские поэты, даже пишущие по-английски, обращаясь к калевальским сюжетам, используют образную символику, понятную лишь носителям финского языка в то время, как английские переводчики «Калевалы» подобные образы опускают, что доказывает важность этнических компонентов в современной финской поэзии и в тех случаях, когда поэты используют английский язык. Рок-поэзия Финляндии многогранна. Для рок-групп создано много ярких стихотворений, в которых поставлены вопросы, волнующие каждого человека, но в то же время большое количестве песен характеризуется усредненностью образов, набором случайных слов, междометий, примитивных звуков, над которыми не обязательно думать. И конечно, обращает на себя внимание возрождение в рок-лирике калевальских сюжетов, метрики и мифологем.

Особенности жанра городского фэнтези на примере романа Йоханны Синисало «До заката нельзя» (Ennen päivänlaskua ei voi) и романа Сергея и Марины Дяченко «Vita Nostra»

Городское фэнтези; рецепция; фантастика; финская культура; русская культура; сравнительный анализ

Ученые-литературоведы всегда обращали внимание на различные литературные процессы не только в своей стране, но и за ее пределами. Последние достижения в области сравнительного литературоведения, перевода и рецепции легли в основу многих работ, посвященных данному вопросу. В то время как в сравнительном литературоведении Финляндии и России было проведено много фундаментальных исследований по рецепции, о взаимной рецепции жанра фэнтези между литературами соседних народов известно достаточно мало. В данной работе рассматривается взаимный литературный обмен и рецепция жанра фэнтези в двух культурах - финской и русской. В докладе рассматривается именно городское фэнтези, поскольку данный жанр наиболее наглядно раскрывает связь между финской и русской фантастической литературой. Цель доклада - исследовать и выделить основные типологические особенности финской и русской городской фантастики на примере таких романов, как "До заката нельзя" ("Ennen päivänlaskua ei voi") Йоханны Синисало и "Vita Nostra" Марины и Сергея Дяченко. Отличительной особенностью городского фэнтези является город как место действия, представляющий собой городскую среду, в которой происходят фантастические события. Хронотоп городского фэнтези строится на принципе противопоставления двух миров: в привычной городской среде обнаруживается вход в потусторонний удивительный мир. Оба романа противопоставляют природу как естественный образ жизни и город как неестественную для человека среду обитания. Город, как пространство, созданное искусственно, рассматривается как "убежище" от опасностей дикой природы. Делается вывод, что оба текста объединены одним жанром городского фэнтези. Оба города играют важную роль в развитии сюжета: в романе Синисало, город – это место проживания большинства людей, которое, тем не менее, представляет большую опасность и противопоставляется природе. В романе Дяченко же город служит кусочком нормальности для главной героини, выступая чем-то знакомым и привычным. Можно утверждать, что оба города играют роль персонажа, формируя свое отношение к главному герою. Также исследуется идея эскапизма, бегства из повседневного окружения в новый фэнтезийный мир. И финская, и русская культуры говорят о разных проблемах в своих произведениях, однако используют для этого один и тот же инструмент городского фэнтези. исследование выполнено при финансовой поддержке РФФИ No 20-012-00171А «Взаимопритяжение и взаимоотталкивание в литературе России и Финляндии второй половины 20 – начала 21 веков в условиях приграничья».

К вопросу о транскрибировании долгих гласных финского языка в учебниках финского языка как иностранного

финский язык; фонетика; фонология; долгота; гласные; морфонология; лингводидактика

Орфография финского языка является фонематической, что означает наличие почти у всех фонем финского языка своей графемы. Вследствие этого фонетическая транскрипция при обучении финскому языку не используется, так же как она не используется и в словарях финского языка. 
При обучении финскому алфавиту транскрипция, однако, необходима для графического представления названий букв. Из 31 буквы финского алфавита в названиях 21 буквы имеется долгий гласный звук. В более старых учебниках финского языка как иностранного (2010) и монографиях по фонетике и фонологии финского языка (1992) названия букв представлены в виде фонетической транскрипции фонематически, т.е. долгий звук передается двумя одинаковыми графемами (или обозначениями УФА), что указывает на решение авторов-носителей финского языка представить долгий звук как линейную последовательность двух одинаковых фонем: напр., [aa] и <ö> [öö]. В более новых учебниках (2017) долгие гласные в названиях букв передаются с использованием обозначений фонем и долготы в соответствии с МФА, т.е., напр., <А> [a:] и <ö> [ø:]. Также и в процессе преподавания фонетики и фонологии в университетах Финляндии при использовании примеров из финского языка лектор может обозначать долгий звук тремя разными способами: напр., maa [ma:] ~ [maa] ~ [mā]. Однако эта вариативность, при которой все же не все варианты эквивалентны между собой с морфонологической точки зрения, может как минимум усложнить восприятие обучающимися категории долготы гласных в финском языке, являющейся не только смыслоразличительной категорией, не зависящей от звукового окружения, в котором реализуется фонема, но и морфонологической категорией, т.к. долгий гласный, представленный и в орфографии, и в фонетической транскрипции двумя одинаковыми символами, наглядно демонстрирует сущность долгого гласного звука финского языка как количественно долгого — первый гласный, умноженный по своей долготе на 2. Такое восприятие сущности долгих гласных финского языка объясняет фонематический характер финской орфографии, несвойственный, напр., английскому языку, использующему и в лингводидактике, и в лексикографии фонетические транскрипции, и, как следствие, делает возможным понимание и преподавание морфологии финского языка именно как агглютинативного языка: напр., maa : maa- > maa- + -ssa : maa- + -i- + -ssa > maissa. 
Введение нефонематических транскрипций уже на начальном этапе обучения языку можно рассматривать как попытку облегчения знакомства с фонетикой финского языка обучающихся-носителей или обучающихся-пользователей по меньшей мере романских и германских языков. Однако при таком подходе искажается понятие долготы гласного звука в финском языке вследствие количественной неопределенности долготы, обозначаемой символом [:].

Научно-практический потенциал открытой геоинформационной системы по топонимии Карелии

Карелия; топонимия; геоинформационная система; карельские предания; база данных

В докладе представлены цели, которые ставит перед собой научный коллектив проекта РНФ № 22-28-00362 «Создание открытой геоинформационной системы по топонимии Карелии на примере Арктической зоны республики». Среди основных задач выделяются следующие: разработка топонимической информационно-поисковой системы с открытым доступом для пользователей сети Интернет с возможностью поиска и отображения информации о необходимых географических объектах Карелии на карте; наполнение системы данными, собранными в ходе многолетних экспедиций и хранящимися в Научной картотеке топонимов Карелии и сопредельных областей, а также в Фонограммархиве ИЯЛИ КарНЦ РАН; поиск, систематизация, расшифровка, ввод и анализ корпуса топонимических преданий, представляющих до сих пор не исследованный пласт нематериального культурного наследия региона. 
 Помимо целей проекта, в докладе обозначаются перспективы использования разрабатываемого ресурса научным сообществом, а также широким кругом пользователей. Так, введенные в базу данных топонимы будут классифицироваться по целому ряду признаков (административная привязка, структура, языковые истоки, семантика и др.), а также связываться с электронными картами OpenStreetMap. Это позволит исследователям производить необходимые выборки топонимов по заданным параметрам, выводить на карту значительный корпус не обозначенных на картах географических объектов, соотносить заложенную в названии географического объекта информацию с его реальными физико-географическими характеристиками, обеспечивая верификацию данных, с другой стороны – предоставит широкому кругу пользователей доступ к сведениям, хранящимся в картотеке топонимов и в фонограммархиве ИЯЛИ, об интересующих географических объектах. В свою очередь, расшифровка, перевод с карельского языка на русский и внесение текстов карельских топонимических преданий в геоинформационную систему позволит ввести в научный оборот ранее недоступный пласт материала карельской исторической прозы, на основе которого станет возможным издание научных сборников и проведение исследовательских работ. Изучение карельских преданий позволит заполнить лакуну, образовавшуюся в изучении исторической прозы финно-угорских народов.

Двуязычие; венгерский язык; уральские языки; язык большинства; язык меньшинства; сохранение языка

Одноязычие в мире является сравнительно редким явлением, есть немало сообществ, где параллельно используется несколько языков. Дети в таких сообществах осваивают несколько языков с самого раннего возраста. В России дву- и многоязычное население составляет примерно 15-20%, в эту группу населения входит большинство носителей уральских языков. Языковая ситуация уральских народов в России широко изучаемая тема многих исследований. Для этих народов самая важная проблема в настоящее время – сохранение родного языка, однако отсутствие системы образования на национальном языке, низкий престиж языка и обязательность для местного населения изучения русского языка при переходе к стилю жизни современного общества повсюду изменяют ситуацию языковых обществ, носители национальных языков не хотят или не могут противостоять изменениям.
 Венгерский язык является государственным языком Венгрии, по численности носителей он самый "большой" уральский язык. Однако на территориях соседних государств сушествуют сообщества носителей венгерского языка, которые составляют национальные меньшинства. В таких сообществах используются диалекты или варианты венгерского языка. 
 В докладе рассказывается о положении венгерского языка в разных странах: сообщества носителей венгерского языка находятся в семи соседних странах, однако положения двух дилектов может сильно отличаться в одной стране. Например в Румынии живёт сообщество носителей языка «чанго» (который является самым архаичным диалектом венгерского языка), их языковая ситуация очень похожа на ситуации малочисленных народов в России: они постепенно потеряют родной язык, который в настоящее время употребляется лишь в качестве домашнего языка и передаётся следующим поколениям лишь в отдельных семьях. Но так же в Румынии живёт другая группа венгров («секей»), которая по численности носителей языка намного больше, и, парадоксальным образом сохранению этого диалекта препятствует между прочим именно тот факт, что часть носителей плохо знают государственный (румынский) язык, поэтому они стараются отправить своих детей в Венгрию на учёбу или на работу, где не требуется знание румынского языка. 
 В докладе рассматриваются такие вопросы, как каким диалектам или вариантам венгерского языка грозит опасность исчезновения языка, можно ли сохранить венгерский язык за рубежами Венгрии, и можно ли при этом пользоваться опытами процессов ревитализации, возрождении уральских языков в России.

Презентация аудиоверсии повести Майю Лассила «Манассе Яппинен» на русском языке в переводе Э. Г. Карху.

аудиокнига; ирония; сатира; Финская литература; Майю Лассила; Эйно Карху.

Презентация аудиоверсии повести Майю Лассила «Манассе Яппинен» на русском языке в переводе Э. Г. Карху. М. Лассила – классик финской литературы, драматург, писавший о контрастах социальной жизни в Финляндии начала XX века. Большую известность принесли писателю юмористические повести "За спичками", "Сверхумный", "Воскресший из мертвых" и др. Менее известен его автобиографический роман "Хархама", повествующий в частности о жизни главного героя в Петербурге. Лассила создавал произведения в разных жанрах и под разными псевдонимами. В 1918 г. он один из немногих писателей Финляндии встал на сторону восставшего народа, что привело его к трагической гибели. В повести "Манассе Яппинен" автор пародирует желание родителей любой ценой научить ребенка грамоте. Текст читает Глеб Сумароков. Монологи Анны-Доротеи озвучила актриса Национального театра Республики Карелия Ольга Портретова. Композитор и звукорежиссер Карл Раутио (мл.) (Финляндия). Работа выполнена в рамках научного проекта РФФИ "Взаимопритяжение и взаимоотталкивание в литературе России и Финляндии второй половины ХХ - начала ХXI вв в условиях приграничья" № 20-012-00171. Руководитель проекта Е. Г. Сойни.

Фонетика.  Памяти проф. Л.В. Бондарко в честь 90-летия со дня рождения.

Ретроспективный взгляд на некоторые проблемы просодической фонетики

Как известно, просодические и интонационные акустические параметры звучащей речи – частота основного тона, длительность, амплитуда звукового давления – являются супрасегментными универсалиями фонетического модуля языкового кода. Просодическая сетка, взаимодействующая с сегментными единицами, модифицирующая и дополняющая их, всегда присутствует в речевой деятельности как нативного, так и ненативного носителя языка. С позиций истории фонетической науки можно выделить следующие звенья в становлении и развитии просодической фонетики, совпавшие по большей части с тенденциями исследований в фундаментальной, прикладной и экспериментальной лингвистике (Цеплитис, 1974; Торсуева, 1979; Гордина, 2006; Светозарова, 2018): 1) протопросодический1 (ораторское искусство, начиная с античности) 2) протопросодический2 (лингвистика, конец XIX – начало XX); 3) собственно просодический (начало XX – 40-е гг. XX, континуальность vs дискретность, поиск объекта, единиц, методов анализа и др.); 4) просодия синтаксических типов высказывания (20-е гг.); 5) просодия vs фонология (≈30-е гг.); 6) просодия vs синтаксис (≈40-50-е гг.); 7) формальные и функциональные исследования (≈конец 50-х – начало 60-х гг.); 8) «просодический бум» и «дискурсивный бум» (70-90-е гг.); 9) мультидисциплинарные, функциональные и когнитивные исследования, просодическая семантика, компьютерный анализ речи, речевые технологии, исследования в области ненативной речи и др. (конец XX – настоящее время). Остановимся на наиболее релевантных звеньях в истории российской просодической фонетики. Хорошо известно, что собственно просодией и интонацией стали заниматься в начале XX в., однако некоторые тенденции уже прослеживались с конца XIX века и ранее в теории публичной речи. Отметим, что на экспериментальное (инструментальное, аппаратно-программное) изучение не только супрасегментных фактов языка и речи, но и сегментных повлияли классические работы Л. В. Щербы («Субъективный и объективный метод в фонетике», 1909; «О трояком аспекте языковых явлений и об эксперименте в языкознании», 1931 и др.), а также его некоторые концепции в области синтаксической фонетики. В 70-90-е годы произошел так называемый «просодический бум», что привело к некоторой фрагментации (дезинтеграции) дисциплины. Приблизительно в то же самое время фокус исследователей переместился с фразового просодического уровня на дискурсивный («дискурсивный бум») (Дубовский, 1978; Кривнова, 2015). Настоящий доклад в силу объективных причин не может дать исчерпывающий ответ на вопросы просодической науки, однако позволяет проследить основные этапы просодической историографии. Реконструкция и документирование фактов данной сферы, на наш взгляд, может внести весомый вклад не только в фундаментальную фонетическую науку, но и в прикладную.

Акустические корреляты иронии в речи  (сравнительное исследование на материале мультимедийного корпуса иронических высказываний)

Акустические корреляты, ирония, лабораторная речь, мультимедийный корпус, просодические характеристики, паралингвистические явления, перцептивные эксперименты.

Данное исследование, проведенное в рамках проекта, поддержанного грантом РФФИ № 20-012-00552 "Акустические характеристики иронии при реализации функциональных интонационных моделей", представляет собой сравнительный анализ акустических характеристик иронических и неиронических высказываний. Главной целью работы стало выявление перцептивно релевантных признаков иронии на фонетическом уровне, а также рассмотрение их взаимодействия с сопутствующими паралингвистическими явлениями при полимодальном восприятии. Для этого нами был составлен специальный мультимедийный корпус, состоящий из нескольких частей. В ходе работы над корпусом была создана коллекция высказываний с иронией и без иронии на материале открытых аудио- и видеоисточников, а также составлен собственный мультимедийный корпус лабораторной речи на русском языке, включающий синхронизированные аудио- и видеозаписи. Кроме того, начато составление подобного корпуса и на французском языке, что позволило рассмотреть наличие специфических и универсальных характеристик иронии в этих двух языках. Для проверки полученного материала нами была разработана методика проведения перцептивных экспериментов, которая предполагала предъявление участникам эксперимента целевого фрагмента, лишенного какого-либо дополнительного указания на наличие или отсутствие иронии, кроме фонетических характеристик как таковых (либо паралингвистических характеристик в случае с визуальными перцептивными экспериментами). Во избежание неверного толкования понятия "ирония" участниками эксперимента, аудиторам или зрителям предлагалось прослушать или просмотреть целевой фрагмент и соотнести его с одним из предложенных отрывков текста (с иронией или без), включающих данный целевой фрагмент. Таким образом испытуемый не знал о цели эксперимента и "подставлял" нужный фрагмент в контекст, которому соответствовало звучание либо видеоряд. В ходе акустического анализа, а также в ходе экспериментов с ресинтезированными высказываниями удалось выявить ряд признаков, которые по отдельности или в комплексе могут отвечать за выражение иронии в речи: увеличение длительности ударного гласного, которое оказалось универсалией для русского и французского языков; контраст по интенсивности (по сравнению с неироничными высказываниями); изменение мелодических характеристик, в частности, увеличение (реже - уменьшение) мелодического диапазона во фразе либо в ударном слоге, а также изменение регистра в целом. В речи актеров лишь перепад F0 в ударном слоге оказался перцептивно релевантным признаком при слуховом восприятии; проведенные нами эксперименты свидетельствуют о том, что это связано с более важной ролью видеоряда и паралингвистических явлений в актерской речи. Полученные данные являются новыми и дополняют описание интонационной системы русского языка.

Интенсивность гласных как параметр реализации ритмической структуры слова в речи носителей русского языка, проживающих в Азербайджане

интерференция; азербайджанский язык; русский язык; ритмическая структура слова; интенсивность

Язык русскоязычного сообщества в Азербайджане представлен в особых условиях существования (вне метрополии в разноязычном социуме) и, безусловно, подвержен интерференции по причине влияния азербайджанского языка. Выявление признаков интерференции проводилось при помощи анализа ритмической структуры слова (РСС). Настоящее исследование посвящено анализу соотношения относительной интенсивности гласных ударного и безударных слогов.Основным коррелятом ударности в азербайджанском языке является интенсивность, длительность характеризуется как сопутствующий параметр. В СРЛЯ интенсивность обычно не рассматривается как параметр для выделения ударного гласного.Для проведения исследования были использованы экспериментальные записи чтения контрольных слов 12 дикторами (10 женщин и 2 мужчин, от 18 до 66 лет на момент записи); 11 человек родились в Азербайджане, 1 человек – в азербайджаноязычной семье в России. Дикторы определяют в качестве родного/основного языка русский, постоянно находятся в азербайджаноязычном окружении. Для сопоставительного аудитивного анализа подготовлены аудиозаписи эталонных дикторов русского языка (5 дикторов, 2 мужчин и 3 женщины, возраст – от 25 до 59 лет). Для дикторов-эталонов было проанализировано 560 реализаций контрольных слов, для русскоязычных дикторов в Азербайджане – 1344 реализации. Для проведения эксперимента были подготовлены материалы для чтения, состоящие из фонетических слов в изолированном произнесении, в сильной и слабой фразовой позициях в предложениях и тексте.Сравнительный анализ с использованием t-критерия Стьюдента для независимых выборок выявил статистически достоверные различия показателей относительной интенсивности по всем типам слогов (р≤0,01)в фонетических словах, произнесенных изолированно, данный тип оформления РСС характерен для азербайджанского языка (интенсивность гласного ударного слога, как правило, преобладает над интенсивностью гласных безударных слогов). В сильной позиции в 1-м предударном слоге отмечается меньшее (чем в СРЛЯ) противопоставление гласных просодического ядра по интенсивности.В отличие от сильной позиции, в слабой фразовой позиции русскоязычные дикторы в Азербайджане используют интенсивность (наряду с длительностью) для выделения ударного гласного в фонетическом слове. Гипотеза относительно выделения ударного гласного при помощи интенсивности у русскоязычных дикторов в Азербайджане подтвердилась – определена устойчивая тенденция к нарушению соотношения значений интенсивности в слогах просодического ядра и к выделению ударного гласного при помощи интенсивности (для РСС контрольных слов при изолированном произнесении и в слабой фразовой позиции). Полученные в результате эксперимента данные указывают на признаки деформации РСС русского языка.

Ключевые слова: фонема а, аллофонное варьирование, спектральный анализ.

Излагаются результаты работы, полученные методом спектографирования кратких гласных /a/ телеутского языка. Лингвистический материал был собран в полевых условиях от носителей телеутского языка. Были выделены и описаны фонемы /a/ в следующих моносиллабах: мал ‘лошадь’, найм ‘мой друг’, таш ‘камень’, jай ‘лето’ и бисиллабах с однородной вокальной осью: пала ‘ребенок’, табақ ‘чашка’, таӊда ‘завтра’ jалбақ ‘широкий’, ача ‘брат’. Данные словоформы были записаны в произношении трех дикторов, носителей телеутского языка, проживающих в Кемеровской области РФ. Запись осуществлялась на диктофон в формате mp3, данные конвертировались в формат wav с помощью Freemake Audio Converter. При обработке звуковых файлов использовалась программа Аudacity, при расшифровке и анализе материалов использовалась компьютерная программа Praat. В результате исследования были получены следующие результаты: твердорядные фонема /a/ имеет в общем центральнозаднерядные настройки аллофонов, различающиеся по сдвинутости вперед или назад. Кроме того, твердорядная фонема /a/ может реализовываться в центральнорядных и переднерядных оттенках. Фонема а, реализуясь в твердорядных словоформах в речи разных дикторов, представлена в телеутском языке следующими аллофонами: [ӕ], [а] – после мягких согласных (jай ‘лето’, jалбақ ‘широкий’, ача ‘брат’), [ᴧ ̇̇], [ᴧ ̈], [ɐ], [α], [ɑ], [ɒ] – после твердых согласных (мал ‘лошадь’, найм ‘мой друг’, jалбақ ‘широкий’, пала ‘ребенок’, раақ ‘далеко’, таш ‘камень’, табақ ‘чашка’, таӊда ‘завтра’). Частотной является дополнительная артикуляция – черпалонадгортанализация, встречается также скрипучая фонация и напряженность гласных. Было выявлено, что один лишь спектральный анализ не является достаточно надежным методом для описания телеутской фонемы а. Так, для фонемы а был выявлен в числе прочих аллофонов аллофон [ъ ̈], который по свои формантным и артикуляторным характеристикам относится скорее к фонеме ъ. Таким образом, для определения аллофонов телеутской фонемы а важно не только формантное распределение, но также характер реализации формант на протяжении всего гласного, их соотношение с другими параметрами, например, интенсивностью, напряженностью, и слуховой анализ. Литература: 1. Гаврилин Н.В. Рентгенограммы гласных в бачатско-телеутском языке // Фонетика сибирских языков. – Новосибирск, 1985. – С. 59–68. 2. Наделяев В. М. Проект универсальной унифицированной фонетической транскрипции (УУФТ). М.; Л., 1960. 68 с. 3. Селютина И. Я. Фонемы [а]̇ и [а:]̇ в языке кумандинцев // Звуковые системы сибирских языков. Новосибирск, 1989. С. 17-25. 4. Уртегешев Н.С. Фонико-фонологическая система шорского языка в южносибирском тюркском контексте: дис. … д.филол.наук. – Новосибирск, 2021. – Режим доступа: https://www.philology.nsc.ru/dissove

русский язык; фонетика; долгие согласные; аффрикаты; сочетания согласных

Долгие аффрикаты, как и другие долгие согласные, в исконных русских словах появились в результате утраты сверхкратких гласных в слабой позиции. Из сочетаний зубного смычного согласного с последующим зубным или передненебным фрикативным в результате ассимиляции по способу (в сочетаниях с передненёбным фрикативным согласным) и по месту образования возникли аффрикаты с продленным фрикативным элементом. В современном русском языке этот тип долгих аффрикат выступает на стыке морфем в интервокальной позиции, например: о[z³]ыв (отзыв), по[цc]судимый (подсудимый), по[z´з´]емный (подземный), о[ц´с´]екáть (отсекать), позабó[ц´с´]я (позаботься), о[žж]áть (отжать), по[чш]ивка (подшивка), млá[чш]ий (младший), о[ч´ш´]епить (отщепить), а также внутри морфемы, например: [ч´ш´]áтельно (тщательно), [ч´ш´]éтный (тщетный). В более отчетливой речи вместо аффрикат с продленным фрикативным элементом [zз] и [цс] могут произноситься более сложные звуковые комплексы: аффрикаты с долгим затвором и продленным фрикативным элементом [z:з] и [ц:с] О правомерности выделения аффрикат с долгой фрикацией как целостных согласных звуков может свидетельствовать тот факт, что в тех славянских языках, в которых долгие согласные не сохраняются, сокращению подверглись и аффрикаты с продленным фрикативным элементом. Например, в чешских словах podzemní, předseda, nadživotní, kratší, podšívka в соответствии с орфографическими сочетаниями dz, ds, dž, tš и dš произносятся аффрикаты нормальной длительности. Представление о целостной, единой артикуляции фонетических сегментов, которым на письме соответствуют последовательности букв тс и тш, вполне согласуется с экспериментальными данными о взаимовлиянии согласных в сочетаниях «глухой смычный+фрикативный». Как указывают Л. А. Вербицкая и Л. Р. Зиндер, в данных фонетических сегментах «часто происходит смешение характерных признаков»: шум щелевого возникает одновременно со взрывом смычного. Опыты по восприятию показали, что если предъявлять аудиторам взрыв смычного длительностью в 15–20 мсек (шум фрикативного при этом уже слышен), то вероятность верного опознавания его будет выше, чем при предъявлении всего взрыва. В данном случае глухой смычный опознается в основном по переходу предшествующего гласного. Ухудшение восприятия при прибавлении шума взрыва авторы объясняют тем, что в спектре его имеются признаки шума следующего фрикативного, что и затрудняет восприятие. (Вербицкая Л. А., Зиндер Л. Р. К вопросу о сочетаниях согласных в русской речи. – Филологические науки, 1969, № 3, с. 46).

ВОСПРИЯТИЕ ГЛАСНЫХ СРЕДНЕГО ПОДЪЕМА В БРАЗИЛЬСКОМ ПОРТУГАЛЬСКОМ В ЗАВИСИМОСТИ ОТ ЯЗЫКОВОГО ДОМИНИРОВАНИЯ У ПОЗДНИХ РУССКО-ПОРТУГАЛЬСКИХ БИЛИНГВОВ

бразильский португальский, русскоязычные мигранты, перцептивная фонетика, социолингвистика, гласные среднего подъема.

Одной из основных трудностей в освоении звуков португальского языка для носителей большинства других языков является различение на слух и в произношении открытых и закрытых гласных среднего подъема. В португальском контрасты между гласными среднего подъема по признаку открытости/закрытости в парах /ε, e/ и /ɔ, o/ имеют фундаментальное значение и определяют разницу в смысловом значении слов. В наших предыдущих работах было установлено, что средний процент правильных ответов в онлайн-тесте из 30 заданий на распознавание на слух открытых и закрытых гласных среднего подъема бразильского португальского, проведенном на 103 русскоязычных участниках эксперимента, составил 68 %. Способность различения гласных не зависела ни от способа усвоения португальского языка, ни от времени проживания в Бразилии. При анализе произношения 15 русскоязычных иммигрантов, проживающих в Сан-Паулу, различения внутри пар /ε, e/ и /ɔ, o/ не было обнаружено ни у одного из испытуемых. Целью данной работы является прояснить факторы, которые влияют на способность различения на слух открытых и закрытых гласных среднего подъема бразильского португальского поздними русско-португальскими билингвами, живущими в Бразилии. Для этого 103 участникам, ранее прошедшим тест на восприятие гласных среднего подъема бразильского португальского, было предложено ответить на онлайн-анкету для определения языкового доминирования у билингвов (Bilingual Language Profile), разработанную Birdsong и другими. Эта анкета включает 19 вопросов об опыте использования языков, процентном соотношении использования языков в разных областях повседневной жизни, языковой компетентности и отношении к языкам. Все ответы выражаются численно и используются для вычисления коэффициента языкового доминирования, который варьирует от -218 (доминантный русский язык) до 218 (доминантный португальский язык). Из 103 участников первого эксперимента онлайн-анкету заполнил 31 человек. В среднем участники прожили в Бразилии 7,6 года (cреднеквадратическое отклонение 3,9 года), средний процент их правильных ответов в тесте на распознавание на слух открытых и закрытых гласных среднего подъема бразильского португальского был 70 %. Корреляция со временем проживания в Бразилии отсутствовала (коэффициент корреляции Спирмена 0,16612, p = 0,37178), в то же время была обнаружена положительная корреляция с коэффициентом языкового доминирования (коэффициент корреляции Спирмена 0,51128, p = 0,00329). На следующем этапе планируется проанализировать, какие факторы из используемых для вычисления коэффициента языкового доминирования у билингвов имеют наибольшее влияние на способность распознавания поздними русско-португальскими билингвами, проживающими в Бразилии, открытых и закрытых гласных среднего подъема португальского языка.

Оценка иноязычной речи студентов-лингвистов преподавателями фонетики: аспект восприятия

Современная образовательная среда влияет на изменения учебных планов и программ дисциплин. Набор и содержание программ лингвистических профилей уходит от баланса теоретических и практических языковых дисциплин в сторону предметов, нацеленных на формирование универсальных и профессиональных компетенций. В кругу преподавателей традиционных лингвистических дисциплин появляются молодые кадры, которые воспитывались в духе компетентностного подхода. Все чаще в перечне дисциплин в программе бакалавриата «Лингвистика» находим, что «Практическая фонетика английского языка» сводится к годичному курсу (108 академических часов в семестр), или вовсе отсутствует. Однако если такой предмет есть, то преподаватели оказываются очень разнородными в своем образовании, опыте и восприятии. Данная работа посвящена анализу критериев оценки студенческих аудиозаписей преподавателями-фонетистами и является продолжение уже завершенного проекта (Sukhova, 2021). Гипотеза исследования состоит в том, что речь студентов оценивается преподавателями-фонетистами вне зависимости от критериальных установок (их отсутствия vs строго заданной матрицы оценки по сегментному и супрасегментному уровням), что в результирующем анализе покажет, что речь оценивается также, как произведение живописи. Для проверки гипотезы была выбрана нейроэстетическая модель коллектива авторов (Pelowski, Markey, Forster et al., 2017) VIMAP – The Vienna Integrated Model of top-down and bottom-up processes in Art Perception. Методика проведения данного исследования заключается в том, что преподаватели «Практической фонетики» оценивают одни и те же студенческие записи сначала в свободном режиме, без предписаний, а потом по заданному алгоритму. Полученные результаты должны доказать или опровергнуть гипотезу. Философским основанием исследования являются идеи о том, что уменьшение фонетики как дисциплины лингвистических профилей приводит к непрофессионализму со стороны преподавателей, а с другой, – что фонетическая сторона речи воспринимается индивидуально, почти также, как произведения искусства, что не имеет прямого отношения к глубоким предметным знаниям. 
1) Sukhova N.V. (2021). Phonetics as an Art: Real or Surreal Assessment Criteria?. In: Sukhova N.V., Dubrovskaya T., Lobina Y.A. (eds) Multimodality, Digitalization and Cognitivity in Communication and Pedagogy. Numanities – Arts and Humanities in Progress, vol 20. Springer, Cham. 
2) Pelowski M., Markey P.S, Forster M., Gerger G., Leder H. (2017). Move Me, Astonish Me…Delight My Eyes and Brain: The Vienna Integrated Model of Top-down and Bottom-up Processes in Art Perception (VIMAP) and Corresponding Affective, Evaluative, and Neuropsychological Correlates. Physics of Life Reviews 21: 80–125.

Лингвистический потенциал перцептивной базы иностранного языка: теоретические и методологические аспекты

Перцептивная база иностранного языка; механизмы восприятия; перцептивные эталоны; существенные лингвистические признаки; обучение; методическая система

Восприятие звучащей речи остается в центре исследований многих научных направ­ле­ний. Однако единства взглядов на закономерности перцептивных процес­сов не достиг­нуто; основы общей теории восприятия и прикладные аспекты нужда­ют­ся в дальнейшем изучении. В контексте дискуссии о механизмах восприятия речи, особую зна­чи­мость имеет системное представление о перцептивной базе языка (ПБ) (Джа­па­ридзе 1985) в его расши­ри­тель­ной трактовке (Зиндер, Штерн, 1988; Штерн 1991), когда в набор перцеп­тив­ных эталонов кроме единиц фонетического уровня, вклю­чаются слова и ядерные синтак­си­че­ские кон­струк­ции. С позиции воспринимающего ПБ понимается как вероятностная уровневая струк­ту­ра языковых единиц, пронизанных существенными лингви­сти­че­скими при­зна­ками (СЛП) (Штерн 1991). Характеризуя форму языковых единиц, комплекс СЛП опосредует доступ к перцеп­тив­ному эталону и его осмыслению на семантическом уровне. Частот­ное ядро ПБ пред­ставлено перцептивными прототипами слов и синтаксических конструкций (Чугаева 2009). Петербургская лингви­сти­­ческая школа традиционно признает теоретическое и при­клад­ное значение ПБ; в трудах Л.Р. Зиндера и др. намечена перспектива решения и поста­но­в­ка новых актуальных исследо­ва­тель­ских задач (Зиндер 1986: 42; 1997: 92). Особо важно формирование ПБ при освоении нового языка для распознавания единиц в потоке речи, вычленения словоформ и определения границ высказывания. Следуя щербовскому принципу единства исследования и преподавания, на основе данной теории разработана методика диагностики пер­цеп­тивных умений и методическая система целенаправленного обучения восприятию англо­языч­ной речи (Практикум по ауди­ро­ванию английской речи, Пермь, 2005). Апробация подхода доказала свою эффек­тив­ность в многолетней практике. В типичной ситуации недосформи­ро­ван­ности пер­цеп­тив­ных меха­низ­мов у обучающихся (подтвержденное многочисленными экспериментальными дан­ными, см. Чугаева 1989, 2007, 2009; Байбурова 2002; Порческу 2013), когда требуется их кардинальная перестройка, особенно важным представляется системное формирование ПБ. Предложенная модель ПБ базируется на «установлении связи между действительно системными явлениями языка и скрытой от непосредственного наблюдения системностью речевой деятельности» (Бондарко Л.В. 1998), что позволяет не только объяснить принципы хранения в сознании и применения языка, но и усовершенствовать методологию обучения языкам, поскольку лишь постижение закономерностей процесса его усвоения (Леонтьев 1988, Grosjean 2008) является единственным способом коренного улучшения преподавания.

Сравнительный анализ распознавания по речи состояния и возраста детей человеком и машиной

Для изучения речевого онтогенеза и дизонтогенеза создана база данных «AD_CHILD.RU», содержащая речевой материал 392 детей в возрасте 4-16 лет с диагнозами: с расстройствами аутистического спектра (РАС), синдромом Дауна (СД), смешанными специфическими расстройствами психологического развития (ССР), интеллектуальными нарушениями – умственной отсталостью (УО), детским церебральным параличом, легкими неврологическими нарушениями и типично развивающихся (ТР) детей (контроль). Объем базы составляет 1,5 Тб. Проведены серии перцептивных экспериментов, осуществляемых взрослыми, и машинное распознавание психоневрологического и эмоционального состояния ТР детей, детей с РАС и СД, их возраста. Речевой материал детей отобран из базы «AD_CHILD.RU». В исследовании приняли участие 400 аудиторов - носителей русского языка. Для перцептивного исследования подготовлено 20 тестовых последовательностей. При определении психоневрологического статуса детей аудиторы определяют речевой материал ТР детей как принадлежащий детям с типичным развитием, детей с СД и РАС – как сигналы детей с нарушением развития, при более точном определении состояния детей с СД. Автоматическая классификация показала правильное отнесение речевого материала к РАС (полнота - 0,658; точность – 0,424), к СД – 60 (полнота - 0,5; точность - 0,619) , к ТР (полнота - 0,733; точность – 0,885). Автоматически типичное развитие определяется с большей точностью, чем атипичное. Сравнение распознавания эмоционального состояния «комфорт – нейтральное - дискомфорт» детей 6-12 лет человеком и машиной показало сходную зависимость в отношении распознавания комфортного состояния: у ТР детей определяется хуже, чем детей с РАС и СД. В отношении состояния дискомфорта – в перцептивном эксперименте лучшее распознавание было по речи детей с РАС и СД, в автоматическом – по речи ТР детей. В целом эмоциональное состояние детей с РАС распознается машиной с большей точностью и полнотой, по сравнению с эмоциональным состоянием ТР детей и детей с СД. Возраст детей (7-10 лет) аудиторы определяют плохо, указывая на более низкий, чем реальный, при лучшем определении возраста ТР детей и худшем – детей с СД. При автоматическом распознавании, младший возраст - 7-8 лет определяется лучше (точность – 0,792), чем возраст детей - 9-10 лет (точность – 0,799). В исследовании впервые на материале русского языка проведено автоматическое распознавание психоневрологического состояния детей с атипичным развитием, их эмоционального состояния и возраста по спонтанной речи. В дальнейшем используемый подход может быть положен в основу разработки обучающих систем для детей с атипичным развитием и использоваться в качестве дополнительного метода диагностики.

ЗВУКОИЗОБРАЗИТЕЛЬНЫЕ ОБОЗНАЧЕНИЯ ГРЫЗЕНИЯ И ЧАВКАНЬЯ (НА МАТЕРИАЛЕ РУССКОГО ЯЗЫКА)

Настоящее исследование, является продолжением совместной работы авторов по изучению роли отдельных фонотипов в обозначении понятий «кусать, грызть», «чавкать, чмокать» и «шумно всасывать» в английской диалектной лексике, проведенной с использованием методики построения фоносемантического поля с ядерной лексемой, которая была разработана в диссертационном исследовании Н. Н. Швецовой (Ноланд). Анализ материала позволил авторам установить наиболее вероятные фонотипы и фонестемы, отражающие мотивотип, лежащий в основе номинации звукоизобразительных (ЗИ) лексем-обозначений «кусания, грызения, чавканья, чмоканья» и т.д.Предметом данного исследования послужили обозначения «грызения, чавканья и жевания» русского диалектного языка, полученные методом сплошной выборки из 52 томов Словаря русских народных говоров, которые выпускаются словарным сектором Российской академии наук на протяжении последних 50 лет. Данный эмпирический материал ранее не исследовался в рамках теории звукоизобразительности. Итоговый корпус исследуемой лексико-семантической группы (ЛСГ) составил 60 единиц. Изыскание проводилось с применением принципов фоносемантического анализа, разработанного С. В. Ворониным и предоставляющего исследователю достаточно четкие и объективные критерии установления статуса ЗИ-слова. В ходе установления ЗИ-статуса лексем полученная выборка была верифицирована по этимологическому словарю русского языка крупнейшего этимолога-слависта М. Фасмера, являющегося по сей день одним из самых авторитетных этимологических словарей. В работе, помимо методики построения фоносемантического поля, применялся метод структурно-фонетического анализа, разработанного в диссертационном исследовани Е. И. Слоницкой (Бесединой). Авторы также предприняли попытку установить наличие/отсутствие определенных соответствий между диалектными лексемами русского и английского языков. Анализ фактического материала позволил сделать вывод о том, что диалектная лексика русского языка, как и английские диалектизмы, включает значительное количество единиц ЗИ-происхождения, которые, при схожести семантики или полном ее совпадении, отличаются друг от друга лишь одной или двумя фонемами (ср. ‘чевкать’, ‘чемкать’, ‘чавкать’, ‘чвакать’ и др.). Таким образом, представляется правомерным предположить, что в данном случае речь может идти не о двух (или более) разных лексемах, а о единицах, инвариантом которых может служить ЗИ-гиперлексема.

Порождение звукоизобразительного слова: механизм создания звукоизобразительной лексики вымышленных языков

Фоносемантика, словопорождение, вымышленные языки, звукоизобразительная лексика

Одной из задач фоносемантики является изучение процесса порождения звукоизобразительных слов в языке. Наиболее полно они раскрыты в работах основателя петербургской школы фоносемантики С.В.Воронина и его последователей [Воронин, Флаксман]. Согласно их выводам данный процесс можно представить как ряд ряд этапов, имеющих место на разных уровнях, от возникновения образа объекта до оформления языкового знака звуками конкретного языка. Настоящее сообщение посвящено описанию механизмов звукоизобразительного словоообразования на новом, ранее не исследованном материале вымышленных априорных языков (клингон, на’ви), где все слова по замыслу авторов создаются «с нуля». Несмотря на намерение авторов языков создавать языки, не похожие ни на один из известных, и целенаправленное создание звуковых инвентарей с экзотическим набором звуков, процесс создания слов следует закономерностям, характерным для естественного языка и происходит на нескольких иерархических уровнях. 
 В сжатом виде процесс порождения звукоизобразительного слова можно представить следующим образом. Звукоизобразительный языковой знак возникает как отражение экстралингвистического объекта звуковыми средствами речи. На долингвистическом уровне характерный признак объекта становится мотивом номинации и имитируется в речи артикуляторным жестом – кинемой, которая становится основой словообразования. Первоначальный коммуникативный жест синкретичен и, в силу этого, обеспечивает веер возможных реализаций на уровне фоносемантической системы языка посредством ее основных единиц – фонотипов, каждый из которых представляет собой определенный тип звуков речи. Таким образом, фоносемантическая система языка порождает звукоизобразительный инвариант, который на уровне конкретного языка преобразуется в звукоизобразительное слово звуками, представленными в данном инвентаре. 
 Вымышленные слова из исследуемого материала следуют описанным словопорождающим моделям. Для примера можно привести звукоизображения говорения, где кинемой является движение кончиком языка, которое на фоносемантическом уровне может быть реализовано с помощью нескольких фонотипов переднеязычных согласных с разным местом образования. На уровне экзотических инвентарей языков на’ви и клингона жест был реализован с помощью звуков /t, l, s, ʃ, ʤ/: ftxì [ftʼɪ] ‘tongue’, lì’fya [ˈlɪʔ.fja] ‘language’, plltxe [pl̩ːtʼɛ] ‘speak’, jatlh [ʤɑtʰˡɬ] ‘say’, joS [ʤoʂ] ‘gossip’. Как видно, иерархические уровни естественного словопорождения, прослеживаются и на материале искусственно сконструированной звукоизобразительной лексики. 
Воронин С. В. Основы фоносемантики. М.: Ленанд, 2006. 
Флаксман М.А. Диахроническое развитие звукоизобразительной лексики английского языка: дис. ...канд.филол.наук / СПбГУ. СПб., 2015.

Детские слова (nursery words) с точки зрения звукоизобразительности (на материале финно-угорских языков)

детские слова; фоносемантика; изобразительная система языка; междометия; идеофоны; финно-угорские языки

Т.н. детские слова (nursery words) служат средством общения взрослых с маленькими детьми, ср.: рус. "бибика" — то же, что "машина", "баю-бай" — то же, что "спать", только в особом «детском» языке. «Детский язык» здесь следует понимать не как речь детей, а как особый регистр общения взрослых с детьми.
Научное изучение детских слов началось с работ Н.И. Ашмарина и Э. Сепира. По финно-угорским языкам имеется лишь несколько специальных работ. Цель данной работы — анализ детских слов как особого класса изобразительной лексики. Материалом служат полевые записи автора.
Функции детских слов соотносятся с коммуникативными потребностями детей. На доречевой стадии дети используют движения и звуки для установления контакта или сигнала о своем состоянии (здесь и далее опираемся на работы Н.И. Лепской). Это находит отражение в «детских междометиях»: в речи взрослых они выражают неодобрение, предостережение, побуждение; в речи детей сигнализируют о желании, отношении к чему-либо. Ср. слова — предупреждения об опасности обжечься: мар.г. "пӹж" (от подражания шипению жидкости на горячем), "ӹф", удм. "ып", мокш. "уф" (от подражания дуновению).
При переходе от лепета к речи появляются подражательные звуковые комплексы, обозначающие целую ситуации. Ср. мар.г. "ням-ням" ‘кушать’, "льывы-льывы" ‘мыться’ и т.п. Такие слова часто употребляются с глаголом "ӹштӓш" ‘делать’: "ням-ням ӹштӓш" ‘кушать’. Ср. также удм. "тяп-тяп" ‘париться в бане’, "буль-буль" ‘мыться’, "тпру" ‘гулять’ (с губно-губным вибрантом), "мам-мам" ‘кушать’, "нёнь-нёнь" ‘сосать грудь’, употребительные также с глаголом "карыны" ‘делать’.
По мере развития у детей возникает потребность давать имена предметам, людям, животным. Часто такие имена воспроизводят детские лепетные структуры с повторением слогов и в этом смысле являются подражаниями с артикуляторным компонентом. Детские названия животных часто происходят от подражаний звукам этих животных, ср. мар.г. "ио" ‘лошадка’, "мӱкӓ" ‘коровка’, или от подзывов для животных, ср. "пыйца" ‘овечка’ (< подзыв овец "пыйца-пыйца"); мокш. "тпруганя" ‘теленок’ (подзыв теленка "тпруга", с губно-губным вибрантом).
Детские слова представляют серьезный интерес с точки зрения теории звукоизобразительности — не только как фоносемантические маргиналии, но и как особый класс изобразительной лексики. Они не распределяются по частям речи, и даже на фоне прочих изобразительных слов демонстрируют полифункциональность: один и тот же звуковой комплекс и называет явление, и передает отношение к нему, и выражает призыв или запрет. Таким образом, детские слова сближаются с междометиями и с идеофонами. Одна из задач исследования — выяснение места детских слов в изобразительной системе языка.
Сокращения названий языков: мар.г. — горномарийский; мокш. — мокшанский; удм. — удмуртский.

Звукоизобразительная лексика; этимологический анализ; полисемия; типология; фоносемантические универсалии; семантические переходы

Установление фоносемантических универсалий способствует лучшему пониманию законов, по которым развивается звукоизобразительная лексика. При проведении этимологического анализа чрезвычайно важно понимание тенденций семантического развития дескриптивной лексики, выявление регулярных семантических переходов, привлечение типологических данных [Климова 2014, 2018]. 
 Рассмотрим ряд звукоизображений, относящихся к интракинесемизмам, под которыми вслед за С.В. Ворониным [Воронин 2006, 71] понимаем обозначения внутренних процессов в сфере сознания человека: nip «сжимать; укусить; тяпнуть (о собаке); nib «обгрызать; покусывать; клевать; колоть»; nag «грызть, обгрызать; придираться, изводить, раздражать, ворчать»; snatch «хватать зубами; хватать(ся) руками»; snap « кусать; хватать, ловить»; gurgle «полоскать горло; булькать, журчать (о воде)»; guggle (1) «бульканье; жарг. дыхательное горло»; guggle (2) «булькать; вытекать с бульканьем (о жидкости)»; champ «чавкать, жевать; грызть удила; раздавливать, разминать»; choke «задыхаться, задавить»; buff « говорить заикаясь; лопнуть; смягчать удар»; falter «спотыкаться, заикаться»; stut «заикаться, спотыкаться». Этот ряд можно было бы продолжить. 
 Все вышеперечисленные глаголы являются полисемантическими и обозначают как различные физиологические процессы, так и процессы, внешние по отношению к человеку. С целью установления направленности семантических связей был проведен этимологический анализ данных лексем, в ходе которого было установлено, что внутреннее подражание предшествует подражанию внешнему. 
 Представляется, что в случае полисемии первичность внутреннего подражания можно отнести к фоносемантическим универсалиям. 
1. Воронин С. В. Основы фоносемантики. М.: ЛЕНАНД, 2006. 
2. Климова С. В. Модели семантического развития английских звукоизобразительных глаголов //Англистика XXI века/Материалы VII Всероссийской межвузовской научно-методической конференции 21-23 января 2014г.- СПб: СПбГУ, 2014. - С. 344-345. 
3. Климова С.В. О семантическом развитии звукоизображений //Англистика XXI века / Материалы IX Всероссийской межвузовской научно-методической конференции 24-26 января 2018. СПб: Университетские Образовательные Округа, 2018.– С.415-418.

Звукоизобразительность; синонимический ряд; фоносемантический анализ; экспрессивность; русский язык

Одним из постулатов фоносемантической теории является "аномальность" формы и звуковой оболочки звукоизобразительного слова. Звукоизобразительные слова также характеризуются высокой степенью экспрессивности. В рамках исследования был проведен фоносемантический анализ синонимов экспрессивных слов с "аномальным" статусом - это устаревшие или малоупотребительные слова, находящиеся на периферии русского литературного языка. Первым этапом было выяснение звукоизобразительного статуса исходного слова. Если слово оказывалось звукоизобразительным, проводился фоносемантический анализ его синонимов. Проведённый анализ синонимов звукоизобразительных слов показал наличие значительного количества звукоизобразительных основ, соответствующих общей модели "признак/качество/форма - звуковой образ". Также прослеживается связь слов этой категории с диалектными словами, жаргонизмами и словами из родственных языков, напр. у ключевого звукоизобразительного слова "вахлак" - "шишка, желвак, опухоль" → "неуклюжий, грубый, неотесанный мужчина" есть звукоизобразительные синонимы "тютя", "мямля", "пентюх".

Фонестемы; фоносемантика; звукоизобразительная лексика; иконичность; этимология

Явление фонестемного звукового символизма остается дискуссионным вопросом фоносемантики. Уточнению этого понятия способствует появление всё большего числа исследований на материале разных языков (Sadowsky, 2001; Smith, 2016; Abelin, 2015); тем не менее, даже исследования английских фонестемных групп не дают однозначной картины относительно происхождения фонестемных групп и семантической связи между их членами. В данной работе проводится диахронический анализ слов фонестемной группы BR- английского языка с целью определить их общие черты и уточнить критерии выделения фонестемных групп. Отбор материала производится методом сплошной выборки по словарям (Oxford English Dictionary, 1989; Флаксман, 2016). Материал подвергается фоносемантическому и этимологическому анализу. В результате исследования нам удалось сделать следующие выводы:слова группы содержат в своей семантике значение неприятного ощущения: акустического, психологического или осязательного;разделение группы на семантические подгруппы (громкое / внезапное, резкое / острое, колючее) не обнаруживает фонетического соответствия;часть глаголов, являющихся членами фонестемной группы, содержат L-формант; исследование их семантики подтверждают использование форманта для передачи значения множественности действия (Бартко, 2002); Также этимологический анализ фонестемной группы BR- в английском языке позволяет предположить, что критерии отнесения слова к фонестемной группе должны включать акустические параметры слов в целом. Ряд слов исследованной группы, можно классифицировать как звукоподражания на основании учёта их фоносемантических характеристик. Последнее сближает слова фонестемных групп с ономатопами (Воронин, 2004). Можно сделать предположение, что слова, содержащие фонестему и одновременно являющиеся ономатопами, представляют ядро фоносемантического поля исследованной группы.Таким образом, слова фонестемной группы BR- объединяет значение неприятного ощущения (громкое, резкое, острое). Этимологический и фоносемантический анализ слов показали, что часть из них (исторически) являлись звукоподражаниями.

1. Бартко Н.В. Английские изобразительные RL-глаголы: фоносемантический анализ. СПб., 2002.
2. Воронин В.А. Английские ономатопы: фоносемантическая классификация. — СПб., 2004. 
3. Флаксман М.А. Словарю английской звукоизобразительной лексики в диахроническом освещении. СПб., 2016. 
4. Abelin, Å. Phonaesthemes and sound symbolism in Swedish brand names. 2015.
5. Oxford English Dictionary. Oxford, 1989.
6. Sadowski, P. The sound as an echo to the sense. The iconicity of English gl- words. 2001.
7. Smith, C. A. Tracking semantic change in fl- monomorphemes in the Oxford English Dictionary. 2016.

Восприятие английской ономатопеи носителями русского и китайского языка в процессе экстенсивного чтения

Звукоподражательная лексика (ономатопея) интерпретирует звуковой признак денотата. Несмотря на то, что фонетическая форма ономатопов зависит от языковой картины мира носителей того или иного языка, эта лексика обладает определенным сходством и носит универсальный характер, что свидетельствует о ее лингводидактичеком потенциале. Ономатопы часто относят к так называемой «зоне языкового комфорта», что объясняет их эффективность в процессе овладения родным языком, а также в логопедической и коррекционной практике. Использование же ономатопеи в практике обучения иностранным языкам остается недостаточно изученным. Есть сведения о том, что опора на фоносемантические ассоциации способствует расширению словарного запаса при изучении немецкого, английского, а также русского языков как иностранных. Фокус данного исследования направлен на восприятие английских ономатопов носителями русского (N=9) и китайского (N=10) языков в процессе экстенсивного чтения романов Ч. Диккенса «Оливер Твист» и Н. Эванса «Заклинатель». Во время самостоятельного чтения учащимися больших объемов аутентичных художественных текстов (ок. 60 страниц печатного текста в неделю) происходит мысленное озвучивание читаемого, что выносит на поверхность фоносемантические явления. Благодаря этому учащиеся могут догадываться о значении незнакомых слов не только из контекста, но и благодаря их звучанию. Таким образом, смещение акцента на понимание приводит к непроизвольному усвоению иностранного языка. Отличительной особенностью нашего исследования является учет стадий деиконизации звукоподражательной лексики от наиболее ярких, новых ономатопов, имеющих ряд внесистемных черт, на первой стадии (англ. tat-tat-tat, рус. тр-тр-тр​), до утративших «первичную» семантику слов, на четвертой стадии (англ. ​ bounce, ​рус. ​отскакивать)​. Основной задачей было выяснить, опираются ли учащиеся на ономатопею при семантизации незнакомых слов в процессе экстенсивного чтения на английском языке, и зависит ли этот процесс от степени деиконизации слова. Предварительные результаты показали, что ономатопея помогает учащимся устанавливать связи между формой и значением слова. Лексические списки учащихся на 10% состоят из ономатопов, большинство из которых находятся на второй стадии деиконизации, когда естественная связь между звучанием и значением слова очевидна (англ. fuzz «дребезжащий звук электрогитары», crack, рус. треск). Это частично согласуется с результатами нашего предыдущего исследования визуального восприятия звукоизобразительности.Исследование проводится в рамках проекта «Психофизиологическиеиндикаторы восприятия звукоизобразительных слов родного и иностранного языка» (РФФИ, проект No 20-013-00575 А)

Структурные модели и фреймы: проблемы применения Универсальной классификации ономатопов

Универсальная классификация ономатопов (далее УКО) была разработана С.В. Ворониным в 1969 году и с тех пор неоднократно дополнялась и дорабатывалась автором. Наиболее полно и подробно она изложена в монографии «Английские ономатопы» (Воронин 1998). Подход к классификации ономатопоэтической (звукоподражательной) лексики, использованный автором, являлся революционным. С.В. Воронин отошёл от чисто семантического подхода, согласно которому, звукоподражания классифицировались исключительно как «звуки природы», «звуки животных» и т.п. Взамен он предложил подход фоно-семантический. Новая, фоносемантическая, классификация впервые включала учёт (и классификацию) основных признаков (звукового) денотата звукоподражательных слов. Деление на классы и гипер-классы ономатопов в УКО основывалось на типологии иконических связей между формой слова (его звукового облика) и его значением (звуковым денотатом). Классификация основывалась на идее, что звуки речи, используемые при имитации, обладают акустическими характеристиками, гомоморфными широко определяемым акустическим характеристикам природных звучаний (Воронин 2006). Акустические характеристики звуков речи кодируются в фонемах, и фонемы языка, входящие в состав звукоподражаний, таким образом, помимо основных функций (словообразующей и смыслоразличительной), имеют ещё одну, дополнительную – функцию референции (к акустическим характеристиками природных звучаний). 
Регулярно повторяющиеся референтные паттерны и составляют объективную (т.е. не зависящую от интерпретации) основу УКО. Классификация позволила выделить конечное число структурных «моделей», описывающих весь звукоподражательный лексикон отдельно взятого языка. УКО изначально разрабатывалась на материале английского (языка аналитического типа). Позднее она была успешно опробована на материале других, в том числе, неиндоевропейских языков (Канкия 1988; Вельди 1988). Результаты последующих исследований, в целом, подтвердили состоятельность фоно-семантического подхода к классификации и её универсальность УКО – выделение иконических паттернов при звуковой имитации оказалось возможным на материале языков, структурно отличающихся друг от друга. Несмотря на это, двумя основными проблемами применения УКО до сих пор остаются (1) большое количество и несовпадение структурных моделей для разных языков и (2) изменение структурных моделей в диахронии (Флаксман 2015; 2020). Решением обеих проблем, предлагаемым в настоящем докладе, является замена структурных моделей на более широкие и «подвижные» структурные фреймы, основывающиеся на типах звукоподражательных функций фонем, входящих в состав ономатопов.

Звукоподражательная валентность глаголов движения (на материале английского языка)

Фоносемантика; глаголы движения; звукоподражания; инстанты; континуанты; фреквентативы

С позиций теории мотивированности языкового знака и когнитивной лингвистики, исследующей принципы номинации, иконический характер глаголов движения может представляться двойственным. В самом деле, движения, осуществляемые в воздушной (или водной) среде, обычно сопровождаются звуком, акустические характеристики которого меняются в зависимости от типа движения. Это соображение подтверждается наблюдением английского поэта Р. Саути: Sounds and motions for ever and ever are blending («Движенье и звук воедино сливая», перевод Т. Лешкевич, ср. (Шамина, 2019)). Таким образом, в основу иконической номинации движения могут быть положены как собственно кинетические, так и акустические его признаки, и, следовательно, звуковую форму глаголов движения можно рассматривать в качестве ономатопоэтического отображения звуков внешнего мира (ср. (Воронин, 2004)). Настоящее исследование посвящено проверке данной гипотезы. Глаголы движения в последнее время подвергаются пристальному изучению. Эта группа глаголов в английском языке рассматривалась с разных точек зрения: функционально-семантической (Абрамова, 2008; Ярема, 2008), фоносемантической (Беседина, 2019; Лихоманова, 1986), переводоведческой (Шамина, 2021). В целях данной работы из словарей современного английского языка были отобраны 729 глаголов конкретного физического движения[i]. В соответствии с данными фоносемантического словаря (Флаксман, 2016), 17 % из них имеют подтвержденный звукоподражательный статус. Семантический анализ позволил выявить среди них 334 глагола передвижения субъекта, которые группируются в 7 подклассов в соответствии с типом обозначаемого движения. Изучение их звукоизобразительного потенциала анализ приводит к следующим заключениям: - глаголы быстрого передвижения, в основном, имеют признаки фреквентативов: barge, frisk; - для глаголов резкого передвижения типична фонетическая форма инстантов и инстантов-континуантов: dodge, hop; - глаголы медленного передвижения чаще всего характеризуются как континуанты и инстанты-континуанты: clump, hobble; - звуковая форма большинства глаголов вращательного движения может быть описана как фреквентатив: roll, turn; - глаголы скользящего передвижения содержат шумные щелевые или /l/, т.е. демонстрируют форму континуантов: glide, skid. Звуковая форма глаголов колебательного движения может быть описана всеми основными звукоподражательными моделями, а не поддаются ономатопоэтической классификации менее 3 % рассматриваемого материала. Полученные данные убедительно доказывают принципиально иконический характер фонетической формы современных английских глаголов движения, соответствующий когнитивным основаниям примарной мотивированности языкового знака. [i] Автор выражает искреннюю признательность Н. Хеймонен за помощь в сборе матер

Ключевые слова: Щербовская фонологическая школа (ЩФШ); фонема; аллофон; морфема; словоформа; дополнительная дистрибуция; синтагма.

В классической версии ЩФШ (М.В. Гордина, Л.Р. Зиндер, В.Б. Касевич и др.) синтагматическая и парадигматическая идентификация фонемы определяется ее потенциальной связью с морфемой: 1) членение звукового континуума на фонемы определяется морфемными границами: если внутри звукового отрезка проходит морфемная граница, то там же проходит и фонемная граница (соответственно морфемный шов не может проходить внутри фонемы); 2) два монофонемных звуковых сегмента являются аллофонами одной фонемы, если они могут чередоваться в одной морфеме, находясь в дополнительной дистрибуции. При установлении состава фонем ЩФШ наиболее последовательно (на фоне других) опирается на морфемный критерий, который выступает как подлинно функциональный и обладает большой объяснительной силой. Однако абсолютизация морфемного принципа сталкивается с трудностями теоретического характера, а его последовательное применение иногда приводит к результатам, противоречащим интуиции носителя языка, что плохо согласуется с духом ЩФШ. В докладе рассматривается ряд таких примеров (разногласия в установлении фонематического статуса [š’:], проблема [c] и др.). Эти проблемы преодолимы, если скорректировать критерии идентификации фонемы, исходя из того, что фонема – языковая единица, предназначенная для образования звуковых оболочек словоформ, а не морфем. Принцип опоры на смысл в исследовательских процедурах идентификации сохраняется, но акцент переносится с межморфемных границ на межсловные при синтагматической идентификации (стык слов, в отличие от морфемного шва, не может проходить внутри фонемы), а чередования в морфеме на чередование в словоформе при парадигматической (особую роль приобретают сандхиальные позиции). Избавление от излишнего «морфематизма» не только позволит привести конкретные фонологические решения ЩФШ в соответствие с речевым поведением и интуицией носителя языка, но и приближает концепцию ЩФШ к идеям Щербы в теоретическом отношении. Перенос акцента на морфему как ближайшую к фонеме единицу (в ряду фонема – морфема – слово), с которой фонема прежде всего связана, на определенном этапе развития фонологии носил объективный характер. Фонология возникала прежде всего как фонология слова, поэтому было естественным на первом этапе фонологического исследования (сегментации на фонемы) опираться на границы внутри слова, т. е. морфемные. Однако фонология слова должна руководствоваться не межморфемными, а межсловными границами. Соответственно полем приложения фонологических процедур оказывается не словоформа, а синтагма. Для Щербы живой речевой единицей была именно синтагма, которую он понимал как «фонетическое единство, выражающее единое смысловое представление в процессе речи-мысли», а слово выступало как предел свертывания синтагмы, т. е. "синтагма, включенная в систему языка".

Голосовая нагрузка преподавателей иностранного языка высшей школы при онлайн-преподавании в период пандемии COVID-19: проблемы и стратегии адаптации

Начатое весной 2020 года исследование посвящено изучению влияния онлайн-преподавания на степень голосовой нагрузки и качество голоса преподавателей высшей школы Санкт-Петербурга. В результате нам удалось выявить корреляцию между условиями работы преподавателей и их степенью голосового утомления. Утомляемость голоса, ее клинические симптомы и акустические проявления, уже многие десятилетия изучаются отечественными и зарубежными специалистами. Исследование является уникальным, так как оно совпало с неожиданными беспрецедентными изменениями в специфике и режиме работы преподавателей высшей школы Санкт-Петербурга. Большинство преподавателей иностранного языка не имели опыта дистанционного преподавания в таком объеме. Новая профессиональная реальность, как показывает наше исследование, оказала значительное влияние на степень голосовой нагрузки и качество голоса наших испытуемых. Работа проходила в несколько этапов: на первом этапе 10 участников эксперимента сделали записи фонетически представительного текста на диктофоны мобильных телефонов до и после голосовой нагрузки в день онлайн-преподавания. В эксперименте участвовали лекторы, преподаватели практического курса английского языка и преподаватели практической фонетики. Участники также заполняли анкеты,в которых описывали особенности своего психофизиологического состояния и настроения в день записи, условия работы, а также оставили комментарии о возникших голосовых проблемах. В результате были получены данные о качестве голоса преподавателей ВУЗов, работающих в онлайн-режиме. Были выявлены изменения в темпе речи, длительности безударных и ударных гласных, в частоте основного тона (на основе сравнения с данными по очному преподаванию). Отдельно были проанализированы анкеты участников исследования, в которых они отмечали высокую мускульную нагрузку и дискомфорт во время онлайн-преподавания, снижение качества голоса после голосовой нагрузки, сухость и першение в горле, а также кашель после 3-5 часов работы. Полученные данные, а также сравнение их с данными доковидных исследований позволяют сделать вывод о корреляции между условиями работы (удаленный доступ, необходимость использования компьютерного оборудования, физически комфортными условиями работы) и качеством голоса преподавателей высшей школы. В докладе будут описаны основные стратегии адаптации голосовой нагрузки преподавателей к новым условиям работы. На данном этапе исследование продолжается, звуковой корпус пополняется новыми записями наших испытуемых с целью проследить динамику состояния голосо-речевого аппарата и общего самочувствия участников эксперимента.

Наиболее яркие морфо-синтаксические черты italiano neo-standard  в современном итальянском кино

итальянский язык, italiano neo-standard, кинотекст, языковая вариативность, неостандарт, языковая норма

Доклад посвящен изучению феномена italiano neo-standard на материале сценариев современных итальянских фильмов: «La bellezza del somaro», реж. С. Кастеллитто, 2010; «Smetto quando voglio», реж. С. Сибилиа, 2014; «Metti la nonna in freezer», реж. Дж. Фонтана, Дж. Стази, 2018; «Villetta con ospiti», реж. И. Де Маттео, 2019. Цель работы – проследить и проанализировать реализацию наиболее ярких черт italiano neo-standard в перечисленных кинокартинах. Ввиду труднодоступности сценариев итальянский кинематограф редко становится предметом изучения российских итальянистов, но в Италии интерес к языку сквозь призму кино начиная с середины 50-х годов вылился в формирование научной дисциплины filmologia linguistica («лингвистическая фильмология») в работах А. Менарини, а затем С. Раффаэлли и Ф. Росси. Кинодиалоги заслуживают пристального внимания социолингвистики в свете сложной природы этого типа текста, находящегося на стыке устной и письменной речи и призванного стать «зеркалом» итальянского общества. В числе других новых для XX века средств коммуникации кинематограф ускорил процесс языковой унификации населения Италии, а после эпохи неореализма, которая полномерно вывела на экраны языковую вариативность, в итальянских фильмах начал формироваться новый народный язык, не соответствующий официальной норме. Серьёзные изменения в лингвистической составляющей кино и усиление научного интереса к ним происходили параллельно с появлением исследований о рестандартизации итальянского языка, основным понятием которых является феномен italiano neo-standard ("новый стандарт итальянского языка"). На основе известных списков черт новой нормы (Sabatini 1985, D’Achille 2010, Berruto 2012) в фильмах были выделены самые частотные морфо-синтаксические характеристики неостандарта. Полученные явления были разделены на четыре больших тематических блока: топикализация и сегментация предложений, многофункциональный коннектор che, глагольные формы, местоимения. Наиболее показательные примеры были проанализированы с точки зрения нормативной грамматики. Исследование показало, что вышеперечисленные характеристики в большом количестве обнаруживаются в кинодиалогах популярных современных итальянских фильмов, что, очевидно, свидетельствует об их укоренении в языковом обиходе итальянцев. Кино, распространяя эти явления в доступной форме, соединяющей звуковые впечатления с визуальными, не только влияет на закрепление нового языкового стандарта среди носителей, но также посредством показа этих фильмов в оригинальной озвучке за границей внедряет эту норму в практику людей, изучающих итальянский как иностранный, а также в какой-то мере обновляет языковые знания у итальянцев-экспатов.

Вариативность наклонений в эпистемических конструкциях с пропозициональным дополнением в испанском и итальянском языках

Ппропозициональная установка, эпистемическая оценка, наклонение, индикатив, субхунтив/коньюнктив, романские языки, испанский язык, итальянский язык

С помощью так называемых глаголов внутреннего состояния (знать, полагать) говорящий описывает ментальные состояния субъекта (знание, мнение, сожаление). Глаголы и близкие по значению предикативы, описывающие оценку вероятности ситуации (эпистемическую оценку), могут употребляться в конструкции пропозиционального дополнения, выступая в роли модального оператора (знаю, кажется, что…). Как известно, семантика оценочного предиката во многом задаётся непосредственно контекстом употребления и зависит от множества прагматических факторов, что в целом характерно для предикатов внутреннего состояния как оценочных недескриптивных лексем. Безличные пропозициональные конструкции типа parece que, pare che (‘похоже, что’) весьма частотны в романских языках. Как правило, они описывают эпистемическую гипотезу невысокой степени уверенности. Семантика глагола со значением ‘казаться’ в подобных контекстах значительно отличается от контекстов с личными местоимениями (me/te parece que). При этом оттенок значения глагола также задаётся множеством прагматических факторов. Нам представляется интересным сравнить типовые прагматические контексты употребления конструкции в испанском и итальянском языках. 
Используя корпусные данные, особое внимание при этом хотелось бы уделить особенностям употребления наклонения глагола в зависимой части конструкции. Притом, что нормативная грамматика предписывает испанскому языку употребление индикатива (parece que vienen), а итальянскому – конъюнктива (pare che vengano), в узусе оппозиция индикатив-косвенное наклонение (subjuntivo или congiuntivo) является актуальной. Таким образом, имеет место вариативность (alternancia/alternanza), и употребление того или иного наклонения может корректировать семантику оценочного глагола, выводя на первый план одни оттенки значения и ослабляя другие.
Несмотря на различное соотношения употребления маркированного и немаркированного наклонения, налицо наличие схожих прагматических факторов, обуславливающих возможность употребления индикатива или косвенного наклонения в обоих языках. Так, индикатив в обоих языках чаще употребляется в контекстах, где гипотеза подкрепляется доказательствами, а косвенное наклонение в контекстах, где эксплицируется иллюзорность, несостоятельность точки зрения. Ряд употреблений ненормативного для каждого из двух языков наклонения с трудом поддаётся мотивировке, и, скорее всего, в таких случаях наблюдается нейтрализация оппозиции индикатива и субхунтива/конъюнктива, в принципе характерная для современного состояния романских языков и для оценочных пропозициональных конструкций в частности.

Грамматическое противопоставление английских предлогов by и with в конструкциях со значением эмоционального состояния

Ключевые слова: предлог; конструкция; осмысление референта именной группы; дискурсивная операция; грамматическое противопоставление.

В исследовании ставится цель выявить закономерности дифференцированного употребления английских предлогов by и with в причастных конструкциях со значением эмоционального состояния (be surprised by vs. with the news). Материалом для исследования послужили примеры конструкций из современной британской прозы, которые сходным выражают эмоциональное состояние лица, но при этом включают в свой состав различные предлоги. Основным методом исследования языкового материала послужил контекстуальный анализ на уровне диктемы или тематического единства текста. Проведенный анализ языковых данных свидетельствует в пользу того, что употребление конкретного предлога в составе словосочетаний с причастием прошедшего времени мотивируется, с одной стороны, осмыслением референта именной группы, которую вводит предлог, и с другой стороны, - характером дискурсивной операции, лежащей в основе обозначаемого предлогом отношения. В частности, предлог by регулярно указывает на именную группу, референт которой осмысляется как детерминант субъектно-предикатного отношения, т.е. как сущность, предопределяющая предицируемое лицу эмоциональное состояние. Лицо при этом осмысляется как подверженное изменению под воздействием детерминанта: He was fascinated / attracted / tempted / alarmed / struck by smth. Напротив, предлог with указывает на осмысление референта именной группы как субстанциональной основы состояния, т.е. как сущности, составляющей содержание эмоции: He was pleased / satisfied / delighted / irritated / annoyed with something. Будучи различными по характеру осмысления референта вводимой именной группы, предлоги by и with дифференцируются по природе отношения, которое они обозначают. В основе этого отношения лежит та или иная дискурсивная операция, которую можно определить как мыслительное действие, производимое при установлении отношения между признаком (эмоцией) и его основанием, обозначаемым именной группой. В то время как предлог by выражает операцию детерминации предицируемого лицу эмоционального состояния, предлог with выражает установление взаимосвязи между глагольным признаком и его содержательной основой. Использование различных предлогов с одним и тем же глаголом эмоционального состояния (как в случае be impressed by / with smth.) свидетельствует не о варьировании двух предлогов, а об их грамматическом противопоставлении в конкретном дискурсивном контексте. Более устойчивым фактором противопоставления из двух упомянутых является содержание дискурсивной операции, выражаемой предлогом. Не исключено, что это содержание лежит в основе инварианта грамматического значения предлогов, которое, соответственно, может актуализироваться в их других употреблениях, в частности, локативных, темпоральных, причинно-следственных и т.д.

антропоцентрированные грамматические смыслы; местоименный дейксис; эндоцентрическая и экзоцентрическая пространственная ориентация; субъективное пространство говорящего; пространственная эмпатия; пространственная антипатия.

Характерной особенностью современного датского языка является широкий диапазон грамматических средств, служащих для выражения антропоцентрированных смыслов. За счет использования разнообразных аналитических маркеров датское высказывание оказывается по множеству параметров ориентированным относительно говорящего и других участников коммуникации. В предлагаемом докладе будет показано, каким образом в датском языке происходит грамматическое нюансирование смыслов, связанных с представлением субъективного пространства говорящего и слушающего на примере указательных местоимений. Прежде всего, обращает на себя внимание, что датские указательные местоимения образуют целостную парадигматическую систему, нюансирующую пространственный дейксис по двум параметрам: 1) расстояние до объекта: расположение в пределах досягаемости / расположение вне прямой досягаемости и 2) включенность /невключенность объекта в субъективное пространство говорящего. При этом происходит последовательное усиление пространственной ориентации относительно фигуры говорящего посредством формального утяжеления дейктического показателя: безударное односложное местоимения в артиклевой функции (ₒden) → ударное односложное местоимение в функции дальнего дейксиса ('den) → ударное двусложное местоимение в функции ближнего дейксиса ('denne) → аналитический бином (местоименно-наречное сочетание, нюансирующее радиус присваиваемого ('denne her / 'denne der) или отчуждаемого ('den her / 'den der) говорящим пространства). Указанная парадигма служит средством эндоцентической пространственной ориентации. Ориентация относительно слушающего (экзоцентрическая ориентация) отмечается в случае изменения точки отсчета, когда ситуация представляется говорящим с точки зрения адресата. Возможный в датском языке выбор дейксиса с точки зрения адресата (se engang på denne tegning ‘посмотри-ка на этот рисунок’, в случае объективной близости не к говорящему, а к адресату), служит для выражения «пространственной эмпатии» говорящего. Наоборот, замена ближнего дейксиса на дальний служит средством субъективного отстранения от объекта. Так, использование дистанцирующего дейксиса в эмотивных предложениях типа: lad være med at sidde og vippepå den stol 'прекрати качаться на (том) стуле' служит средством субъективного дистанцирования. Это явление можно назвать «пространственной антипатией», так как выбор дальнего дейксиса объясним именно стремлением говорящего ментально отстраниться от негативно оцениваемого им действия адресата. В русском языке также возможно использование указательного местоимения в эмотивной ситуации, например: да не качайся ты на этом чертовом стуле! – но использование местоимения этот, наоборот, приближает объект к говорящему, который фокусируется на раздражителе и тем самым как бы укрупняет его.

Фокусная функция артикля в нидерландском, немецком, английском и испанском языках

Артикли как закрытый класс функциональных слов вполне можно считать хорошо изученным и описанным. Однако некоторые употребления артиклей вызывают интерес и с точки зрения прагматики, и с точки зрения синтаксиса. В докладе будет представлен обзор подобных периферийных употреблений артиклей в нидерландском, немецком, английском и испанском языках, проведены некоторые параллели их прагматических значений и доказано сближение функции употребления артикля под ударением и удвоение артикля с функцией фокусных частиц.

Доклад посвящен рассмотрению фокусной функции определенных артиклей в германских и романских языках. Автор высказывает гипотезу о том, что просодическое ударение является одним из признаков расширения функции определенного артикля, которая приближает его употребление в прагматическом смысле к фокусным частицам.Het was de week van hét gesprek. – ‘Это была неделя (той самой) беседы’, то есть на этой неделе должен был состояться (тот самый, решающий) разговор. В приведенном примере на нидерландском языке даже на письме отображено просодическое ударение, которое получает безударный в подавляющем большинстве случаев артикль. Такое употребление придает артиклю дополнительное значение, отличное от его привычной грамматической функции. Это дополнительное значение можно назвать прагматическим, так как оно зависит от ситуации, в которой используется высказывание, и «нацелено» воздействовать на адресата сообщения, высвечивая для него определенный отрезок высказывания. 
Нидерландский – не единственный язык, где определенный артикль может использоваться под ударением, акцентируя внимание слушающего на существительном, следующем за ним и придавая этому существительному дополнительный вес, который, в частности, не может не быть отражен при переводе. То же самое можно наблюдать в других германских языках – английском (He looked at the road, winding up the hills towards the City. Yes, thé City.) и немецком (Es würde sicher schwer fallen, dás Boot auf dem Rückweg mit Nahrungsmitteln zu füllen.). В испанском языке, помимо ударного определенного артикля (Los poetas neogongorinos españoles, lá famosa generación de 1927 (Lorca, Alberti, Guillén, Salinas, Aleixandre, Diego) constituyeron un ejemplo de lirismoadrede, profesional, minoritario y barroco…) встречается употребление неопределенного артикля, которое некоторыеисследователи называют качественным показателем (Tienes unos ojos azules!). Интересно отметить, что подобное употребление отмечается и в немецком языке в средневерхненемецком периоде. 
Таким образом, можно говорить о системности употребления определенного артикля под ударением в европейских языках, а само это употребление можно рассматривать как дополнительную функцию артикля, а именно – фокусную функцию. В случае с определенным артиклем акцентируется фокус на существительном, в случае с неопределенным – на качественной характеристике объекта.

Аспект как грамматическая и семантическая категория в испанских герундиальных перифразах

В данной работе рассматривается выражение категории аспекта в испанских герундиальных перифразах с глаголами «estar», «ir», «andar» и «venir» на основе многочисленных примеров из корпуса испанского языка RAE CORPES XXI. Также анализируется способность глаголов, относящихся к разным аспектуальным классам (по классификации З. Вендлера, «states», «activities», «accomplishments» и «achievements»), встраиваться в данные перифразы.

Глагольные перифразы с герундием существуют практически во всех романских языках, но особенно широко они представлены в языках иберо-романской подгруппы. Предметом данного исследования является анализ зависимости механизма грамматикализации герундиальных перифраз в испанском языке от аспектуального класса смыслового глагола. В основе разделения глаголов на аспектуальные классы лежит теория американского исследователя Зено Вендлера. Данная классификация подразумевает английскую терминологию, выделяются так называемые классы «states», «activities», «accomplishments» и «achievements» (в статьях Е. В. Падучевой звучат следующие варианты перевода: «стативы», «деятельности», «совершения» и «достижения»). 
Глаголы, относящиеся к классу «states» (стативы), представляют собой длительные состояния, не предполагающие существования некого временнóго предела и в норме не сочетающиеся с обстоятельствами срока завершения. Глаголы, относящиеся к классу «activities» (деятельности) обозначают динамические события, обладающие определённой длительностью, но не обладающие предельностью, в чём и состоит их основное отличие от глаголов, относящихся к классу «accomplishments» (совершения), характеризующихся предельностью, динамичностью и длительностью. Глаголы, относящиеся к классу «achievements» (достижения), обладают динамичностью и временны́м пределом, но, в отличие от класса «accomplishments», не обладают длительностью. 
Объектом данного исследования стали глагольные перифразы с четырьмя вспомогательными глаголами (estar, ir, andar и venir), встречающиеся в современном испанском языке с различной степенью частотности. Цель настоящей работы ‒ описание возможностей сочетания глаголов четырёх аспектуальных классов с рассматриваемыми герундиальными перифразами. 
Материалом исследования послужили контексты, заимствованные из корпуса современного испанского языка RAE CORPES XXI, где был рассмотрен только пиренейский национальный вариант. Подробно было проанализировано около 4500 контекстов. 
Было обнаружено, что герундиальные перифразы, в целом, чаще всего сочетаются с аспектуальным классом «accomplishments», так как данный класс обладает необходимой для перифраз с герундием дуративностью и динамичностью, а также содержит лексемы, семантически «стремящиеся» к достижению предела, то есть способные придавать глагольной группе градуальность, поэтапность, эффект накопления результата. 
Реже всего в сочетания с герундиальными перифразами вступают глаголы класса «states», так как они не обладают необходимой для данного грамматического сочетания динамичностью. Также в них отсутствует телический компонент, наличие которого, как показало исследование, также важно для герундиальных перифраз.

Адвербиальные функции вариативной формы причастия 1 с конечным -s в шведском языке

шведский язык; литературная норма; языковое нормирование; вариативность; причастие 1

Одной из давно отмеченных особенностей шведского глагола является вариативное употребление формы причастия 1 с конечным -s, зафиксированное уже в текстах XVI-XVII в. В результате языкового нормирования она была устранена из литературной письменной речи, но устойчиво сохраняется в устной [3, с. 65-80]. Шведские языковеды объясняют это аналогическим влиянием конечной морфемы -s у наречий с семантикой места и направления, образованных в результате лексикализации устойчивых именных словосочетаний с формами генитива, например, avsides ‘в стороне, в сторону’, utrikes ‘за границей, за рубежом, за границу, за рубеж’. В письменной речи вариативная форма с конечным -s используется относительно редко; так в современной прессе она встречается по меньшей мере в 20 раз реже, чем принятая в норме [1, с. 68]. Наиболее употребительными, по мнению шведских исследователей, являются формы gåendes (от gå ‘идти’), sjungandes (от sjunga ‘петь’), sittandes (от sitta ‘сидеть’). По данным Корпуса современного шведского языка [www.spraakbanken.gu.se], форма с конечным -s наиболее частотна в устойчивых словосочетаниях – komma ‘прибывать’ с причастием 1 от глаголов движения при обозначении способа прибытия одушевленного субъекта и bli ‘становиться’ с причастием 1 от глаголов положения в пространстве при выражении ограниченной длительности: Hon kom cyklande(s) från Holmsund ‘Она приехала на велосипеде из Хольмсунда’; Har man otur kan man bli sittande(s) en hel timme i väntrummet ‘Если не повезет, можно просидеть в приемной целый час’. Возможны и другие употребления в адвербиальной функции: Domaren gick gråtande(s) från planen ‘Судья плача уходил с поля’. В конце ХХ – начале ХХI века частотность вариативной формы причастия 1 снижается не только в письменной, но и в устной речи более молодых шведов, что объясняется общей тенденцией к сближению устной и письменной речи, особенно заметной к концу ХХ в. [1, с. 70]. Кроме того, по мнению шведских языковедов, современными носителями шведского языка форма с морфемой -s может восприниматься как примета не устной, а книжно-письменной речи. Это объясняется возможной «реинтерпретацией» конечного согласного как показателя пассива на -s, употребление которого более характерно для этого регистра шведской речи. Литература 1. Språkriktighetsboken. Utarbetad av Svenska språknämnden. Stockholm: Norstedts Akademiska Förlag, 2005. 2. Teleman U., Hellberg S., Andersson A. Svenska Akademiens grammatik. Band 2. Ord. Stockholm: Norstedts Akademiska Förlag, 1999. 3. Teleman U. Ära, rikedom & reda. Svensk språkvård och språkpolitik under äldre nyare tid. Köpenhamn: Norstedts Ordbok, 2003.

Английское наречие just как средство передачи трех типов знания, представленного в языке

Холистический подход, адаптация, восприятие, наблюдатель, говорящий, наречие just

Актуальность исследования определяется новым, междисциплинарным подходом к языку как форме когнитивного поведения человека, направленной на эффективное приспособление к среде в момент речи. Научная новизна работы заключается, во-первых, в принятии знания, представленного в языке, как непосредственного или опосредованного опыта наблюдателя, или структурального знания говорящего. Во-вторых, пониманием того, что источником знания, представленного в языке, служит человек познающий. Практическая значимость исследования состоит в возможности применять результаты как в различных областях лингвистики и преподавания английского языка, так и театральной критике. Материалами для изучения служат видеозаписи спортивных репортажей по плаванию, бобслею, кулинарных шоу и шоу по ремонту. В качестве основного метода исследования применяется когнитивный анализ, основанный на понимании того, что выбор человеком языковой формы зависит от особенностей его восприятия. Предметом работы выступает способы отражения в языке различных типов знания, которыми обладает человек в акте коммуникации. Объектом становятся высказывания на английском языке, содержащие наречие just. Гипотеза состоит в том, что наречие just в английском языке передает три типа знания - непосредственный и опосредованный опыт наблюдателя, и структуральное знание говорящего. В высказывании Poleska in there … there in lane 4 just stalking them ….just drifting into the turn наблюдатель видит польскую пловчиху на четвертой дорожке, преследующую ожидаемую победительницу заплыва и чрезвычайно быстро совершающую поворот под водой. На наблюдателя указывают наречие места there и формы Present Progressive stalking и drifting, которые как -ing формы отражают непосредственный чувственный опыт наблюдателя. Определенный артикль the также передает опыт наблюдателя, так как судить о чем-либо с определенностью можно только при условии непосредственного наблюдения. Во фразе Patton's just come quick enough for the bronze for the UK наблюдатель видит британскую пловчиху, ускорившую темп так, чтобы занять третье место в коротком заплыве. Глагольная форма has come как форма Present Perfect отображает опосредованный опыт наблюдателя - результат, который присутствует в момент речи и влияет на него. Наблюдатель, произнося But she's on the ease here …just to gather bronze medal, видит бобслеистку, уверенную в себе и подготовленную на столько, что она способна без труда завоевать третье место в заезде. Однако, поскольку соревнования к моменту речи ещё не завершились, то он может лишь выдвинуть предположение о её победе. Как следствие, он использует инфинитив to gather, передающий понятийное знание говорящего, а не опыт наблюдателя. Наречие just отражает все три типа знания, представленного в языке с определенными особенностями.

Медиадискурс как сложное коммуникативное явление представляет собой совокупность тестов, функционирующих в массовой коммуникации. В качестве единицы медиадискурса рассматривается медиатекст, позволяющий «упорядочить и структурировать движение медиапотоков» [Добросклонская 2015:49]. В основе журналистского медиатекста лежит совокупность фактов, представляющая собой информацию о событии. Помимо событийной информации журналистский текст может содержать интерпретирующую информацию с элементами анализа и разъяснения. Как событийная, так и интерпретирующая информация обрабатывается особым образом для облегчения её восприятия и, как следствие, большего воздействия на адресата. Исследование механизмов речевого воздействия масс-медиа на потенциального адресата предполагает выявление особенностей восприятия адресатом медиатекста. Немаловажную роль при этом играют такие экстралингвистические факторы, как отправитель и получатель сообщения, контекст, культурно-идеологический фон, особенности производства, распространения и восприятия передаваемой информации. Особую роль в средствах массовой информации играет диалогический дискурс. Он имеет свои характерные черты, выражающиеся в четкой «ориентированности на адресата как конкретной социально-детерминированной личности со своим статусом и ролями, с определенной системой ценностных координат» [Дзялошинский 2014:52]. Преобладание диалогических жанров в современной публичной коммуникации обусловлено тем, что диалог как наиболее естественная форма коммуникации способен содействовать взаимопониманию и взаимодействию. В медиадискурсе диалог реализуется в форме журнального интервью, которое подразделяется на два ключевых жанра: аналитическое интервью и интервью-беседа. Целью аналитического интервью является не столько донести определенную информацию, сколько оказать воздействие на потенциального читателя. Оно содержит в себе анализ некоего факта и отвечает на вопросы «почему», «что это значит». Направление анализа задается интервьюером, побуждающим интервьюируемого к рассуждению по предложенной в начале интервью социально-значимой проблеме. Отличительной чертой интервью-беседы является то, что все участники беседы являются равноправными участниками речевого действия, обменивающимися в процессе общения «равнозначными репликами, суждениями, размышлениями» [Пичугина 2005:118]. Участники интервью осуществляют, с одной стороны, «совместную деятельность, имеющую общую цель, которой каждый из них связан», с другой стороны, в процессе общения «каждый стремится реализовать свою личную цель, выразить собственное мнение по определенному вопросу, применяя соответствующие стратегии речевого воздействия» [Цуциева 2019:13].

СПЕЦИФИКА ЯЗЫКОВОЙ ОЦЕНКИ В ЛИНГВИСТИЧЕСКОМ И СОЦИОЛОГИЧЕСКОМ ДИСКУРСАХ

Ключевые слова: аксиологическая лингвистика; язык оценок; эпистемическая оценка; научный лингвистический дискурс; научный социологический дискурс; научно-исследовательская практика; научная статья

В докладе фокусируется проблема лингвистической вариативности языка оценок в зависимости от принадлежности научно-исследовательских текстов к различным гуманитарным дисциплинам. Представленные результаты получены на материале анализа оценочных средств в немецкоязычных корпусах научных статей по лингвистике и социологии. Выбор эмпирического материала продиктован тем, что наряду с научной монографией журнальная статья принадлежит к центральным типам текста научного дискурса и, тем самым, воплощает прототипические характеристики научно-исследовательской коммуникативной практики, в том числе типичные для неё оценочно-квалифицирующие действия речевых субъектов. При рассмотрении оценочных средств задействована комплексная методика, представляющая собой количественно-качественный контент-анализ корпусных данных. На первом этапе исследования проведены структурная сегментация текстов на предикации и количественные подсчеты относительной частотности оценочных предикаций и типов оценочных средств. На втором этапе осуществлен прагма-семантический анализ выявленных оценочных средств в соотнесенности с прагматической целью научно-исследовательской практики и её ведущими параметрами. В докладе верифицирована исходная гипотеза о том, что в сопоставительно-дисциплинарном плане язык оценок и стратегии оценивания обнаруживают как черты сходства, так и отличия. Общие характеристики оценочной деятельности акторов лингвистического и социологического дискурсов обусловлены единой глобальной целью научно-исследовательской практики, нацеленной на получение новых сведений об изучаемом объекте, предъявление этого нового результата в вербализованной форме научному лингвистическому / социологическому сообществу и обоснование его значимости для соответствующей дисциплины. Новый научный результат представляется для дискуссии как персонифицированное мнение конкретного исследователя на фоне и в сопоставлении со взглядами других исследователей. В оценочном плане научно-исследовательский дискурс форматируется в модусе эпистемических (познавательных) оценок с соответствующим набором типичных для него модально-эпистемических и модализирующих содержание высказывания средств. В свою очередь специфические характеристики оценивания и дисциплинарное своеобразие языка оценок в текстах исследуемых гуманитарных дискурсов являются результатом влияния целого ряда дополнительных факторов, таких как различия в денотативном наполнении текстов, обсуждающих, соответственно, объекты и закономерности разных реальностей – социально-общественной и языковой; несовпадение дисциплинарных норм выражения категоричности оценок достоверности; варьирование приемов научной аргументации и др. (Исследование выполнено за счет гранта Российского научного фонда № 22-28-01024, https://rscf.ru/project/22-28-01024/)

Коммуникативно-прагматический потенциал оценки (на материале немецко- и русскоязычных рецензий по социологии)

Ключевые слова: категория оценки; социологический научный дискурс; научная рецензия; функция языковой оценки; социолингвистический анализ.

Научная рецензия как особый тип текста занимает важное место в научных коммуникативных практиках и выступает в роли связующего звена в научном диалоге. Рецензия появляется в качестве реакции на первичный научный труд и, как правило, подразумевает ответную реплику от автора рецензируемой работы или научного сообщества. Цели данного типа текста весьма разнообразны и включают в себя как репрезентацию содержания исходного труда, так и его критический анализ и оценку. Рассмотрим функции научной рецензии подробнее на материале немецко- и русскоязычных рецензий на научные работы по социологии. Информирующая функция основывается на представлении содержания исходного труда в реферативном виде, которое зачастую сопровождается эпистемической оценкой рецензента: «Это свойство, по мысли С. А. Кравченко, было ключевым для третьего поколения, выдвинувшего интегральную метапарадигму, основной целью которой был синтез знаний...»; «Zudem entstünden zwischen Lehrenden und Lernenden enorme Bindekräfte, die … bis zu einem „symbolischen Vatermord“ (oder Muttermord?) eskalieren können (S. 4, 6–8).». Функция оценки в рассматриваемых текстах может проявляться двояко. С одной стороны, это нормоцентричная оценка, направленная на установление объективного соответствия нормам, универсальным критериям научности (новизна, актуальность, значимость и оригинальность произведения). Нормоцентричная оценка обычно выражается эксплицитно: «В этом состоит эпистемологическое значение работы В.И. Добренькова»; «Mit den Themen Soziale Bewegungen u. Kollektive Aktionen (Rucht/​Neidhardt) … beenden drei explizit in jüngster Vergangenheit relevante Themen der Soziologie diese Überblicksdarstellung.». В современных исследованиях выделяется также диалогический способ выражения оценки, подразумевающий развертывание научной полемики и выражение личного мнения рецензента, который может быть согласен или не согласен с автором работы и использовать приемы рекомендации или возражения: «Воздавая должное высокому теоретическому уровню … новой книги В.И. Добренькова, следует признать, что некоторые его суждения и выводы выглядят достаточно спорными»; «Ungeachtet der angeführten kritischen Einwände ist die Lektüre des Buchs kurzweilig und lehrreich.». Наконец, в рецензии может реализовываться и персуазивно-прагматическая функция, служащая цели градуирования информации и обращающая внимание читателя на наиболее важные моменты: «В то же время в книге подчёркивается, что эти изменения осуществляются … в результате бифуркаций»; «Aus dem folgenden Kapitel … sei besonders der Exkurs zu „Kultur und Distinktion“ ab S.138 für Sozial Arbeitende empfohlen». Исследование выполнено за счет гранта Российского научного фонда № 22-28-01024, https://rscf.ru/project/22-28-01024/

Взаимодействие эмоциональных и рациональных оценок в экспертно-научном дискурсе (на материале немецко- и русскоязычных лингвистических рецензий)

рациональная оценка; эмоциональная оценка; маркеры эмоциональности; лингвистическая рецензия; немецкоязычный экспертно-научный дискурс; русскоязычный экспертно-научный дискурс

Эмоциональная оценка, наряду с рациональной оценкой, сопровождает освоение уже приобретённого научного знания и гарантирует приращение нового знания, обеспечивающего непрерывный научный прогресс. Несмотря на общепринятое представление о подчёркнуто объективном характере научных текстов, продиктованном нормами научной коммуникации, для жанра академических рецензий принято констатировать бóльшую открытость проявлениям авторской субъективности в сравнении с ядерными текстотипами научного дискурса. На одном из таких проявлений — эмоциональной оценке и её взаимодействии с рациональной оценкой — фокусируется настоящий доклад. В докладе рассматриваются маркеры эмоциональности в процедурах оценивания, характерных для научных рецензий. При этом под маркерами эмоциональности предлагается понимать языковые единицы, которые указывают на внутреннее состояние рецензента и сопровождают сформулированную рациональную оценку рецензируемого труда в соответствии с коллективно-принятыми критериями научности знания.
Эмпирическую базу исследования составили 50 рецензий из немецкоязычных и русскоязычных научных журналов лингвистической тематики («Zeitschrift für Rezensionen», «Zeitschrift für Angewandte Linguistik», «Zeitschrift für Sprachwissenschaft»; «Вопросы ономастики», «Russian Journal of Linguistics», «Вопросы языкознания», период публикации: 2016–2017 гг.). В результате сопоставительного контекстуально-семантического, коммуникативно-функционального и лингвоаксиологического анализа с привлечением статистических данных по двум корпусам рецензий выделены эмоционально-оценочные высказывания, определена полярность эмоциональных оценок, выявлены и классифицированы частотные маркеры эмоциональности.
Проведённый анализ верифицирует исходную гипотезу о кластерном использовании эмоциональных и рациональных оценок в лингвистических рецензиях на немецком и русском языках. Частичное подтверждение получает предположение о различной плотности положительных и отрицательных эмоциональных оценок в двух корпусах. Гипотеза относительно большей тенденции русскоязычных научных рецензий к маркированию эмоциональности при формулировании рациональных оценок, напротив, опровергается материалом исследования. Кроме того, устанавливается функциональное сближение некоторых маркеров эмоциональных состояний (преимущественно, маркеров заинтересованности рецензента) со сферой дискурсивных маркеров, которые способствуют ориентации читателя в тексте рецензии и используются с целью акцентировать значимые для рецензента аспекты оцениваемого труда.
Исследование выполнено за счёт гранта Российского научного фонда № 22-28-01024, https://rscf.ru/project/22-28-01024/

Мультимодальность в научной коммуникации (на примере немецкоязычных онлайн-лекций)

В докладе речь идет о специфике мультимодальности и ее прагматическом потенциале в рамках научной коммуникации. На смену традиционным лекциям в университетской аудитории все чаще приходят онлайн-лекции. В рамках этого жанра наблюдается сложный механизм взаимодействия различных каналов передачи информации на уровне содержания и прагматики. Поликодовость сегментов лекции обусловливает наличие таких специфических свойств, как интерактивность, нелинейность и мультимодальность. Произведенный анализ позволяет теоретически смоделировать функционирование этого жанра в научной интернет-коммуникации.

Онлайн-технологии привели к выделению новой, но уже в значительной степени устоявшейся в практике формы научной коммуникации - научной онлайн-лекции. В отличие от традиционных лекций презентация и объяснение нового материала с программной поддержкой современных компьютерных технологий характеризуются совместным присутствием различных коммуникативных элементов: устной и письменной речи, жестов и мимики лектора, различных визуализаций, а также включение фрагментов видео- и аудиоматериалов в качестве иллюстративного материала. Благодаря соединению разных модусов и каналов онлайн-лекции можно назвать мультимодальными. Они содержат в себе информацию, которая выражена при помощи вербальной, невербальной и иллюстративной знаковых систем. Лектор при этом выступает в роли «академической языковой личности», задача которой транслировать свои профессиональные знания на большую аудиторию реципиентов. Хорошо подобранный, визуально привлекательный мультимодальный контент помогает оживить процесс обучения в дистанционном формате. Жесты и речь, а также текст и изображение взаимодействуют и вносят свой вклад в общее сообщение в рамках научной коммуникации между студентами и преподавателем. Если предположить, что речь и сопровождающие ее жесты первичны по сравнению с отношениями текст-изображение, то возникает вопрос, в какой степени отношения текст-изображение можно вывести из отношений речь-жесты, и какие сходства и различия можно выявить при конкретном проектировании мультимодальных интеграций.
В рамках данного исследования речь идет о специфике мультимодальности и ее прагматическом потенциале в рамках научной коммуникации. За последние несколько лет из-за ковидных ограничений классическая университетская система образования сильно поменялась. На смену традиционным лекциям в аудитории приходят онлайн-лекции. В рамках этого жанра наблюдается сложный механизм взаимодействия разных каналов передачи информации на уровне содержания и прагматики. Поликодовость сегментов онлайн-лекции обусловливает наличие у них таких специфических свойств, как интерактивность, нелинейность подачи информации, мультимедийность и мультимодальность. В дидактических целях использование этих элементов способствует созданию эффективной виртуально-научной обучающей среды.
В докладе раскрываются преимущества и ключевые свойства, которыми обладают онлайн-лекции. Произведенный анализ позволяет теоретически смоделировать функционирование данного мультимодального текста в научной интернет-коммуникации.

Макростратегия похвалы в текстах протестантских псалмов XVIII века

Прагматика, псалом как тип текста, теория речевых актов, евангелический дискурс, стихосложение

Целью доклада является анализ способов вербального проявления коммуникативной стратегии похвалы в текстовом материале нидерландских евангелических псалмов в стихотворной форме, изданных единым сборником в Амстердаме в 1806 году.
Общую макростратегию текстов можно обозначить как прославление величия Бога во всех аспектах и разнообразных проявлениях по отношению к человеку. Особенности речевого акта хвалы / похвалы рассматривались с точки зрения теории речевых актов, лингвистики текста, прагматики и теории дискурса. В частности, в общей концепции семантической грамматики А. Вежбицкой с учетом культурологической специфики похвала определяется как "эмоционально заряженные оценочные речевые акты, такие как восторженное восхваление" [Вежбицкая 2011: 185]. Более частные лингвистические исследования, например, на материале английского языка, приводят следующее определение: "Разновидность оценочных высказываний, выступают вербальной формой актуализации ценностных отношений между оцениваемым объектом, представлением о нем и субъектом представления" [Мальцева, Попова 2014: 139]. Авторами предлагаются три типа хвалы: похвала, комплимент и лесть. В связи со спецификой обсуждаемого мной материала релевантным оказывается первый из приведенных типов. Типичный пример реализации речевого акта хвалы и прославления Бога можно описать на примере текста Псалма 1. Aan God 'К Богу'. Текст псалма имеет традиционную форму: состоит из четырех блоков, каждый из которых включает шесть строк, последовательно зарифмованных a-a-b-c-c-b. Три первых шестистишия открывает торжественное восклицание "Аллилуия!", внутренняя семантика которого может быть описана как "Хвалите Бога!". Далее в каждом стихотворном блоке последовательно прославляется величие Бога Отца, Сына и Святого Духа. Четвертое шестистишие, заключительное, открывает восклицание (1) U, Vader, Zoom en Geest zij prijs! 'О слава Отцу, Сыну и Святому Духу!', содержащее междометие и повторную номинацию трех ипостасей Бога. Все блоки имеют одинаковую заключительную строку (2) Moet al het schepsel zingen 'Пусть же все поют [хвалу Богу]'. Анализ материала позволяет сделать вывод о разнообразных ритмических, стилистических, лексических, грамматических средствах для передачи коммуникативной интенции похвалы. Литература: Вежбицкая А. Семантические универсалии и базисные концепты. М., Языки славянских культур. 2011. Мальцева Н.Б., Попова И.В. Похвала как вербальный код характера персонажа // Язык как культурный код нации. СПб., СПбГУ, 2014. С. 135-158. Источник иллюстративного материала: Evangelische Gezangen, om neves het Boek der Psalmen bij den openbaren godsdienst in de Nederlandsche Hervormde Gemeenten gebruik te worden. Johannes Allart, Amsterdam. 1806. 2013.

Провокативные высказывания в современном англоязычном коммуникативном пространстве

Провокативное высказывание; арументация; интервью; научный дискурс; дезинформация; подделки; мисинформация; ошибки

Цель настоящего доклада рассмотреть направления создания провокативных высказываний в англоязычном политическом и научном дискурсе. Отобранные для анализа дискурсы демонстрируют некоторое сближение в формировании способов намеренного введения в заблуждение, связанного с коммуникативными установками адресанта. Провокативные высказывания определяются как элементы дискурса, направленного на изменение интенционального состояния собеседника, которое связано либо изменением действий, либо изменением эмоционального отношения. Под провокацией понимается побуждение к совершению какого-либо неблаговидного или выгодного для одного из участников коммуникации действия. Первое направление связано с реализацией неориторических функциий аргументации. Провокативные высказывания определяются ошибочным посылом или ошибочным выводом (fallacy). Политический дискурс основан на конфронтационной диспозиции участников диалога. Это особенно легко устанавливается в рамках интервью. Типы интервью как известных учёных, так и политиков демонстрируют определённые векторы регулятивного и аффективного характера. В американской политической культуре возникли так называемые entertainment interviews, построенные исключительно на провокационных высказываниях, направленных либо на поддержание имиджа политика, либо на его дискредитацию. Смыслы отражаются в динамических преобразованиях в постоянном взаимодействии, т.е. в имплицитных цепочках, отражающих интерактивную деятельность коммуникантов. Смыслы многих построений не являются контекстно-оправданными, если не учитывать интенциональные программы собеседников. К этому направлению примыкают также мисниформация. Второе направление, которое в настоящее время активно используется в научном дискурсе – это интеллектуальные уловки, подделки и подтасовки. В англоязычном дискурсе данного рода понятия объединены словом hoax, которое постепенно в мире дезинформации становится термином. Примером провокации в научном дискурсе служат принятые для публикации в 2017 году в рейтинговых американских журналах статьи с ложной информацией, созданные в провокационных целях. Из 20 статей отклонены только шесть, а остальные приняты к публикации либо без дополнительных доработки, либо с незначительными изменениями. https://www.theatlantic.com/author/yascha-mounk/ 
 В заключении делается вывод о четырёх типах провокативных высказываний: 1)мисинформация, как ненамеренное введение в заблуждение; 2)фейковая информация или дезинформация с целью продвижения идей и товаров в определённых типах социума; 3)высказывания с импульсом введение в заблуждение (fallacies) и 4)обман как уловка (hoax) – замена результатов подлинной деятельности фальсификацией.

Дискурс, глобальный концепт, неологизм, креализованный текст, интертекстуальность

Сегодня мы столкнулись с первым после появления интернета и начала интернет-коммуникации масштабным образованием и вхождением в мировые языки неологизмов, связанных с COVID-19, активным созданием нового этикета межличностного и делового общения, новой реальностью, созданной этим заболеванием, вхождением достаточно специфичной медицинской терминологии в бытовой язык и т.д. Несмотря на устоявшийся в лингвистике тезис Сепира Уорфа о том, что язык определяет сознание, в марте 2020 он был опровергнут, т.к. в один миг мир стал унифицированным глобальным сообществом, в языки которого одновременно вошли универсальные реалии, термины, образы, символы, лексемы, описывающие разразившуюся пандемию коронавируса. Таким образом, был опровергнут тезис Гумбольдта о различии в способе мировосприятия. Многие ученые сошлись во мнении, что с приходом глобальной медицинской проблемы у приверженцев идеи унифицированной картины мира появилось серьезное основание для подтверждения ее существования. Осмысливая новую реальность, социум продуцирует новые лексемы, появляются новые коллокации, концептуальные метафоры, развивается паремия, меняется тональность текстов СМИ и т.д. Проанализировав современные медиа и интернет-пространство мы можем утверждать, что сегодня можно говорить о дискурсе пандемии коронавируса. Мы убеждены, что говорить о понятии COVID-19, целесообразно, как о многогранном лингвопрагматическом феномене, который должен рассматриваться именно как дискурс, а не как жанр или стиль. Это связано с тем, что дискурс - понятие более широкое, связанное не только с лингвистическими характеристиками текстов, рожденных в СМИ, чатах, блогах и т.д., но, скорее, с целым спектром экстралингвистических параметров, которые участвуют в создании особой атмосферы пандемии коронавируса. Проводя описание дискурса пандемии, необходимо учитывать все его составляющие: новый этикет, символы эпохи пандемии, цветовое оформление, интертекстуальность, паремию, и, конечно, лингвистические и стилистические средства, которые рисуют для нас этот уникальный мир. Наши предположения подтверждаются определением дискурса, данного в лингвистическом энциклопедическом словаре «…связный текст в совокупности с экстралингвистическими – прагматическими, социокультурными, психологическими и другими факторами; текст, взятый в событийном аспекте…, речь, рассматриваемая как целенаправленное социальное действие, как компонент, участвующий во взаимодействии людей и механизмах их сознания (когнитивных процессах). Дискурс – это речь, «погруженная в жизнь».

Футуроориентированность советского плаката глазами зарубежных исследователей

плакат; модель будущего; футуроориентированность; утопичность; семантические оппозиции

Советский политический плакат не раз становился объектом изучения англоязычных искусствоведов и культурологов, и этот «взгляд со стороны» позволяет расширить наши представления о проблеме, особенно когда речь идет о таких характерных чертах плакатного дискурса как футуроориентированность и тесно связанная с ней утопичность. Интересно проследить, как в работах В. Боннелл (Iconography of Power: Soviet Political Posters under Lenin and Stalin 1997) и Г. Кэлхун (Saints Into Soviets: Russian Orthodox Symbolism and Soviet Political Posters 2014) последовательно выстраивается целый ряд бинарных и тринарных семантических оппозиций. Так, вопрос о прямой и обратной перспективах у Кэлхун выходит далеко за рамки чисто живописных техник и приемов. Противопоставление частного и общего, детали и целого, в конечном счете индивидуализма и коллективизма/соборности, присущих западноевропейскому и русскому православному обществу соответственно, приобретает принципиальное значение. Расхождение/несоответствие/разрыв между реальностью и идеалом – членами важнейшей в контексте обсуждаемой проблемы бинарной оппозиции (radiant ideal vs sober reality, lived vs idealized Soviet life, lived vs idealized experience) также получает разнообразную языковую репрезентацию (inconsistences, incongruities, contradictions, incompatibility). Сложные отношения существуют между членами тринарной временнóй оппозиции – прошлым – настоящим – будущим, причем главный акцент делается на теснейшей связи между вторым и третьим элементами, вплоть до их полной неразличимости. Авторы использует такие выражения как the future in the guise of the present, an image of the present-future в попытке объяснить то, что они называют the future orientation of many soviet posters. Драматический разрыв между реальным настоящим и идеальным будущим свидетельствует о том, что картина мира, создаваемая плакатами, воспроизводила далеко не реалистичную, а в значительной степени утопическую модель будущего, о чем говорят такие выражения как utopia, illusion, imagined future, wishful thinking, utopian change, utopian visions, miraculous utopian transformation/transfiguration, utopianism and miracles, и мн. др. Исследования Боннелл и Кэлхун подтверждают, что плакат- это фикция, мир-мечта, необходимый для того, чтобы генерировать миф об идеальном обществе и идеальном государстве. Авторы описывают, комментируют, интерпретируют миф о «светлом будущем», предлагая свое вѝдение плакатного пространства, основанное на тщательном многоплановом анализе, одним из главных аспектов которого является футуроориентированность советских плакатов и утопичность воплощенных в них идей, представлений и образов. ( Исследование выполнено при финансовой поддержке РФФИ в рамках научного проекта № 20-012-00276)

Теория знака и ее значение в рамках современной лингвистической парадигмы (на материале англоязычной художественной литературы)

Под теорией знака в данном исследовании подразумевается рассмотрение теории референции (ее предыдущие и последующие модификаций, включая треугольник Фреге) с точки зрения возможных современных взглядов на данную проблематику. Используется структурно-семантический анализ, рассматривается герменевтическая составляющая. Важным принципиальным моментом становится неоспоримая «игровая природа» языкового знака (поздние работы Л. Витгенштейна), которая предполагает способность знака к «повторению» (difference), и отходит от традиционной идеи репрезентации знака (идеи, неоднократно постулируемые в учениях постструктурализма, работах Ж. Деррида и Ж. Делеза). 
Данная идея соотносится и в некоторой степени противопоставлена идеям иконичности знака, то есть его способности к «передаче» понятия не опосредованным путем, и имея с ним определенные сходства. В данном случае интересным результатом становится анализ новейших исследований фоно-семантики, в которых иконичность прослеживается на уровне корня слова или суффикса. Принципы иконической близости или насыщенности (Ч. Пирс) позволяют рассматривать данную проблематику на уровне всего текста. Важным результатом исследования стал выявленный результат способности современного художественного текста реализовывать концепты «сжатия», «осцилляции», «мерцания», которые одновременно демонстрируют иконическую природу знака и показывают его возможность к повторению и заложенной в нем неоднозначной трактовки. 
Интересной сферой исследования стало положение о традиционно нерасщепляемой природе знака (де Соссюр), который, по мнению проф. Архипова, тем не менее, обладает таким свойством. Разделение плана выражения и плана содержания позволяет говорить о том, что собеседнику при общении «передается» лишь «план выражения», а «план содержания» достраивается слушающим самостоятельно. При такой интерпретации знак имеет возможность принимать фактически любое значение, которое ему приписывает слушающий. Данное положение сходно с идеями, которые выдвигает Павел Флоренской в отношении процесса взаимодействия с иконой («иконным» знаком). 
Исследуемые положения согласуются с современными работами по изучению музыкальной речи и других семиотических систем, которые нашли отражение и применены в процессе проведения данного исследования.

Evolution of the journal article in the 17th century England: From “essay of experience” by Robert Boyle to experimental  account by Isaac Newton

The journal article always reflects the contemporary state of science and the style of scientific exposition. The historical context of the conference report is the 17th century England, the time of the scientific revolution, the emerging natural philosophy, setting up of the Royal Society and the first scientific journal in English the Philosophical Transactions of the Royal Society (1665). In the time of vernacularization of science and the rise of the English identity, "we are in a kind of no-man’s land between “literature” and “science””(Montgomery, p. 98). As soon as there were no standards of scientific discourse, Robert Boyle also wrote in various genres – histories and tracts, memoirs and notes, observations and essays. The purpose of the report is to address the “essay of experience” by R.Boyle and the emerging experimental account of I. Newton as two stages of the journal article evolution. In the context of multiple discourses, R. Boyle adapted the Baconian essay to the natural philosopher’s needs. In his work “A Proemial Essay” (1661) Boyle coined the term “essay of experience” with the author’s task to “inform readers, not to delight or persuade them.” Thus, all the rhetorical ornaments are excessive; yet such a “naked way of writing” allows a personal voice of the author be loud enough to be heard. All in all, Boyle contributed 36 papers to the PTRS. Unlike Boyle, I. Newton published the only letter in the journal called “A New Theory of Light and Colours” (1672). The only article caused a big discussion; the controversy that lasted four years made I.Newton reorganize his discipline. First, Newton reconceptualized the original experiment, making it reproducible. Second, he changed the sentence style using the second-person imperative mode, thus involving the reader in the process of experiment and discovery. Third, Newton actively used the language of mathematical and geometrical demonstration. Along with that, he gave a “roadmap” to the readers and guided them through the text with the help of rhetorical moves and citations. Globally, Newton changed the rhetorical pattern of argumentation as well as the experiment itself, which was a milestone in modern science and scientific writing.
 References: Montgomery, Scott L. The Scientific Voice. New York: Guilford Press, 1996.

Аннотация: Данная работа представляет собой трехсторонний сопоставительный анализ связности фейковых и достоверных новостных сообщений как элементов медиадискурса. В фокусе исследования находятся три типа связности ‑ семантическая, прагматическая и синтаксическая, ‑ которые проявляются в цепочках номинаций, цитатах и структуре статей. Материалом послужили публикации из

Анализ фейковых новостей становится все более и более важным для современного, во многих отношениях медийного, общества. Под фейковыми новостями подразумевается специально созданный контент (текстовый, звуковой или визуальный), авторы которого пытаются запугать или обмануть читателей. В СМИ фейк маскируется под новость. И фейки, и факты выполняют схожие функции, когда они нацелены на развлечение, убеждение, рекламу или зарабатывание денег, но, с другой стороны, функции различаются тем, что фейковые новости пытаются ввести читателей в заблуждение, нанести им вред, в то время как реальные новости стремятся в первую очередь информировать. Это расхождение в функциях ведет к языковым и экстралингвистическим различиям, которые проявляются, в частности, в связности фейковых новостей. Целью данного исследования является сравнение фейковых и реальных новостей как части медиадискурса с точки зрения их связности. Связность трактуется в целом как способность медиатекстов обнаруживать лексико-грамматическую локальную связь на уровне предложения, семантическую, тематическую глобальную связь на уровне текста, а также прагматическую связность в виде связи текста с автором и аудиторией и синтаксическую в виде гипертекстовых и мультимодальных ссылок на другие источники в медиадискурсе. Фейки и проверенные новости анализируются в данном исследовании как часть медиадискурса с использованием этого комплексного трехстороннего подхода. В результате делается вывод о том, что настоящие новости и фейки обладают разными характеристиками связности в семантическом, прагматическом и синтаксическом отношении. Материалом работы послужили 100 статей на английском языке. В качестве источников фейков и фактчекинга были рассмотрены ресурсы Neonettle, Gateway Pundit и Snopes. Проверенными источниками стали The Times, The Guardian, The New York Times, USA Today и Reuters. Для демонстрации сравниваются следующие истории: “California oil spill: Pipeline wasn't shut down for more than 3 hours after pressure failure alert, feds say” (USA TODAY), “Biden says he and China's Xi agree to abide by Taiwan agreement” (Reuters) и “Coronavirus: plans to end free rapid tests in England ‘reckless’” (The Guardian), а также “Minneapolis Installs Sharia Hotline to Report Americans Who Criticize Islam” (NewsPunch.com), “The gunman suspected of killing at least seventeen people at a school in Florida in February 2018 was a registered Democrat” (Gateway Pundit) и “45,000 Dead From Covid-19 Vaccines Within 3 Days”, Sparks Lawsuit Against Federal Government” (VAERS). Проведенное исследование способствует решению задач верификации информации и разработки программ автоматического анализа медиадискурса.

Особенности функционирования уникальных терминов, входящих в терминосистемы высшего образования Великобритании

Ключевые слова: термин, терминология высшего образования, термин с культурным компонентом значения, уникальный термин, вариантный термин.

Функционирование института образования является одним из важнейших факторов успешного развития общества на современном этапе. Высшее образование приобретает важнейшее значение в процессе подготовки высококвалифицированных кадров. Современное образование, в том числе и высшее, характеризуется двумя тенденциями: интеграцией и сохранением социокультурного и исторического своеобразия образовательных систем.
Англоязычная терминология области высшего образования представлена «совокупностью лексических единиц, которые не только соотнесены со специальными понятиями, но и в ряде случаев отражают локальное культурное своеобразие образовательной системы» [Цверкун, 2019]. Под терминами с культурным компонентом значения подразумеваются «единицы, в значение языкового субстрата которых входит информация об историко-территориальных ценностях, представлениях, особенностях и реалиях культуры определенного историко-территориального сообщества» [Иконникова, 2014: 11]. 
В используемых в данном исследовании лексикографических источниках (словари современного английского языка, этимологический словарь английского языка, англоязычные словари терминов образования) англоязычные термины высшего образования с культурным компонентом значения, как правило, маркированы в территориальном плане: British, mainly in Scotland, in England and Wales, at Oxford and Cambridge, Oxford, at some British universities и т.д. 
Терминологические единицы высшего образования Великобритании функционируют на четырех уровнях: 1) общеанглийская терминосистема образования; 2) терминосистема образования Великобритании; 3) терминосистема одной административно-территориальной единицы или нескольких административно-территориальных единиц; 4) терминосистема определенного университета. К единицам, использующимся на первом уровне, относятся общеанглийские и унифицированные термины. Такие явления, как территориальная вариантность и уникальность терминов, реализуются на втором, третьем и четвертом уровнях [Цверкун, 2019: 9-10].
В терминосистемах высшего образования Великобритании лексико-семантическая вариантность и уникальность терминов проявляется особенно ярко в силу особенностей становления системы образования в Англии и Шотландии. Сохранение и активное употребление уникальных терминов главным образом характеризуют старейшие британские университеты.
Список источников 
1. Иконникова В. А. Возникновение и развитие культурного компонента в англоязычной юридической терминологии (на материале терминосистем Англии, Шотландии, США) / В. А. Иконникова. — М.: МПГУ, 2014. — 496 с.
2. Цверкун Ю. Б. Особенности англоязычных терминов системы образования (лингвокультурологический аспект): автореферат дис. … канд. филол.н. — М., 2019. — 22 с.

Портрет утопии: Оценочные аспекты англоязычных рецензий о выставках советской фотографии

Доклад посвящен изучению оценки как индивидуально-субъективного способа структурирования эстетической информации в пространстве англоязычного искусствоведческого дискурса, посвященного советской фотографии. Обращаясь к публикациям о западных выставках работ советских фотографов, авторы доклада стремятся продемонстрировать, как оценка произведений искусствоведом позволяет преодолеть идейно-культурный разрыв между произведением искусства и аудиторией, содействуя адекватному декодированию фотографического знака. Интерпретационно-оценочные действия искусствоведов приобретают особую значимость при ознакомлении аудитории с контрафактивными фотографиями, передающими не вполне объективный или намеренно искаженный образ советской действительности. В ходе анализа оценочных смыслов при актуализации трех дискурсообразующих концептов ARTIST, WORK OF ART и STATE авторы доклада выявляют механизмы, задействованные в конструировании смыслов посредством фотоизображения и уточняют состав субъектов фотографического опыта, участвующих в создании фотолетописи нового советского государства.
 Исследование продемонстрировало, что в англоязычном искусствоведческом дискурсе советское государство способно выступать в функции референта фотоизображений, однако чаще фигурирует в ролях цензора, регулятора доступа аудитории к фотоматериалам и заказчика идеологической фотопродукции, а также в роли источника оценки этико-эстетического содержания фоторабот. Взаимоотношения между государством и художником репрезентируются как деструктивно-иерархические, подрывающие принцип эстетической самоценности искусства. Амбивалентный характер оценки деятельности советских фотохудожников связан с противопоставлением формы и содержания фотографических работ: ideologically constrained but conceptually advanced; socialist in content and realist in form. Однако, подчеркивая вынужденность следования жестким установкам государства-заказчика, авторы рецензий оправдывают фотохудожника-исполнителя, смещая аксиологический фокус с рациональной оценки собственно политической составляющей фоторабот в сторону эстетической оценки их художественного содержания: unconventional, radical, innovative, original.Выступая важной формой агитационного искусства и одним из средств создания политического мифа, советская фотография трактуется в терминах пропаганды и в работах арт-критиков. Однако, несмотря на политическую составляющую и возможную контрафактивность, советская фотография как направление изобразительного искусства в целом, а также художественная ценность снимков, используемые фотографами новаторские приемы и выразительные средства в частности становятся объектами мелиоративной оценки в искусствоведческой рецензии. 

Исследование выполнено при финансовой поддержке РФФИ в рамках научного проекта №20-012-00276.

Способы манифестации субъекта в дискурсе сетевых пользовательских отзывов о кино

В настоящей статье предлагается анализ способов манифестации фигуры субъекта в дискурсе сетевых англоязычных отзывов о кино. Основными средствами актуализации субъекта в структуре оценочного дискурса признаются субъективная модальность, используемая в качестве инструмента манифестации фигур субъекта и адресата, а также субъектные номинации адресанта и реципиента (личные местоимения I, we, you). Нами было выявлено 281 контекста с эксплицитно и имплицитно выраженными модальными значениями, из которых ментальный модус (представленный модусами полагания, сомнения и допущения, истинностной оценки, знания, незнания и общей оценки) был реализован в 103 контекстах (37%), эмотивный – в 90 (32%), перцептивный – в 73 (26%), волитивный – в 13 (5%). Было установлено, что во всех категориях, за исключением модуса знания, преобладают контексты с имплицитно выраженными модусными значениями (данную группу составляют контексты с деперсонализированным модусом, эллиптические конструкции и конструкции с элиминированным субъектом, а также высказывания, в которых модусные значения реализованы не в структуре первичного глагольного предиката, а в структуре адъективных и субстантивных лексем или в структуре вторичных инфинитивных и герундиальных конструкций), наблюдается высокий процент ментальных и эмотивных модусных значений (предикатов модуса полагания и модуса истинностной оценки) и высокий процент личных местоимений, номинирующих субъект оценки (личное местоимение I), что позволяет сделать вывод об эгоцентрическом характере рассматриваемого типа отзыва и стремлении пользователей, не обладающих требуемым для осуществления экспертной оценки уровнем компетенции, апеллировать к массовому адресату посредством эмоционального типа аргументации, а также формировать оценочные суждения безапелляционного характера. 
 Тенденция к использованию имплицитных модусных средств выражения субъективной оценки, свидетельствует, с одной стороны, о ориентации на использование разноплановых единиц выражения психоэмоциональной реакции, а также о желании завуалировать значения субъективных компонентов высказывания посредством элиминации личных местоимений, маркирующих фигуру субъекта. 
 Отдельному анализу подлежали конструкции с указанием на адресата – реципиента отзыва, обозначаемого обобщённо-личным местоимением 2-го л. мн. ч. you. Редуцирование роли реципиента до обобщённо-личного, диффузного субъекта позволило авторам избежать конкретизации при обращении к потенциальной публике, предоставив возможность манипулировать зрительной перцепцией читателя, выступающего в роли экспериенцера или пассивного субъекта восприятия, что позволяет проецировать реакцию адресанта на фигуру реципиента вследствие отождествления автора и читателя и полной утраты последним автономности.

Образная репрезентация движения по вертикальной оси (на материале английских фразеологических единиц с глаголами движения)

В настоящем докладе предлагаются наблюдения над семантикой фразеологических единиц (далее ФЕ), в основе которых лежат образы движения вверх и вниз. Способность ФЕ накапливать чувственно-интеллектуальный и многолетний культурно-исторический опыт делает их значимым источником пополнения знаний о человеке, что в свете антропоцентрической парадигмы представляется актуальным.
 Цель исследования заключается в выявлении особенностей языковой концептуализации перемещения по вертикали и определении роли архетипической пространственной оппозиции «вверх—вниз» в формировании наивной картины мира. Материалом для исследования послужили кинестетические ФЕ, компоненты которых актуализируют семантику верха (fly, rise, raise, climb, move/go up и т. д.) и низа (fall, sink, go down и т. д.).
 Анализ фразеологической репрезентации движения по вертикали показывает расширение семантики концептов ДВИЖЕНИЕ ВВЕРХ/MOTION UP и ДВИЖЕНИЕ ВНИЗ/MOTIONDOWN от религиозно-мистических до социальных, нравственных и эмоционально-духовных переживаний. В ходе исследования было выявлено, что рассматриваемые ФЕ обозначают различные аспекты жизни человека, наиболее репрезентативными из которых являются трудовая деятельность, межличностные отношения, эмоциональные состояния, поведенческие паттерны и особенности физиологии. Кроме этого, кинестетические ФЕ способны описывать свойства предметов и явлений, давать характеристику различным жизненным ситуациям.
 В аксиологическом отношении наблюдается разрушение абсолютной ценностной значимости пространства верха и низа, которые в архаичном сознании наделялись исключительно положительной и отрицательной оценкой соответственно. Несмотря на то, что в семантике некоторых ФЕ (come up in the world; climb a social ladder; lift someone’s spirits; raise a smile; sink so low; someone’s heart sinks и др.) за верхом и низом сохраняются архаичные оценочные стереотипы, данные категории также способны изменять аксиологический вектор с положительного на отрицательный и наоборот (см. например, climb/get on one’s high horse; come down/ off one’s high horse; raise someone’s hopes; go down a bomb и т. д.). Это объясняется тем, что ценностная значимость верха и низа определяется оценочной характеристикой тех стереотипных ситуаций, телесных ощущений, элементов ситуации движения и т. д., в конструировании которых рассматриваемые пространственные оппозиции принимают непосредственное участие. 
 На основе вышесказанного можно сделать вывод, что концепты движения по вертикали представляют собой сложные, многомерные образования, структура которых усложняется по мере развития человеческой культуры и приобретения вертикальной осью черт полисмыслового пространства.

Роль онимов в англоязычном искусствоведческом тексте об истории развития соцреализма (на материале нарратива М.Бауна)

Онимы; искусствоведческий дискурс; соцреализм; нарратив; сценарий; свой-чужой

Настоящее исследование посвящено анализу онимов, функционирующих в сценариях, которые репрезентируются в предисловии к каталогу “Socialist Realisms. Soviet Painting 1920-1970”. Данное предисловие, автором которого является британский искусствовед М.Баун, представляет собой нарратив, в котором дана краткая история развития изобразительного искусства соцреализма. Искусствовед предлагает читателю рассматривать влияние идеологической повестки («discourse around art») в контексте двух, принципиально отличающихся друг от друга сценариев, значимыми структурными элементами которых являются субъекты действия - акторы, представленные в тексте именами собственными. Акторами первого сценария выступают художники соцреалисты (примеры онимов: А. М. Герасимов, И. И. Бродский и др.), чьи художественные поиски были направлены на разработку художественного языка, который соответствовал бы требованиям языка политической мысли. Данный сценарий актуализируется в нарративе М. Бауна в рамках оппозиции «свой-иной», что свидетельствует о стремлении британского искусствоведа понять специфику становления и развития соцреализма как самостоятельного художественного направления. Акторами второго сценария выступают идеологи соцреализма, в том числе и некоторые художники, одновременно являвшиеся теоретиками данной идеологии (примеры онимов: А. В. Луначарский, И. Л. Маца, А. А. Богданов, художники ассоциации АХРР). М. Баун обнаруживает неоднородность, противоречивость официального дискурса, тем самым выявляя его несостоятельность. Так, второй сценарий, реализуется при помощи языковой объективации оппозиции «свой-чужой». Языковая реализация обоих сценариев осуществляется при помощи «иного/чужого» языка, цитат, которые встраиваются в определённый контекст, языковой объективации значимых событий и акторов, которые играли в них определяющую роль. В большинстве случаев негативная оценка самих идеологических принципов даётся имплицитно. М. Баун обращается к разным периодам советской эпохи, связывая их согласно собственному пониманию развития советского искусства. Помимо анализа характерных черт соцреализма, искусствовед также выявляет ряд черт, которые объединяют советское и западноевропейское искусство. Представляется, что внимание к подобным чертам в значительной степени меняет устоявшийся ближе к концу XX века гетерообраз советской живописи для англоговорящей аудитории.

О некоторых регулярных процессах в формировании семантики английских идиом

идиома; концептуальная интеграция; фрейм; значение; внутренняя форма

Цель доклада состоит в моделировании регулярных процессов формирования семантики идиом английского языка. Регулярность в целом не свойственна семантике фразеологических единиц, что в особенности касается идиом, занимающих центральное место во фразеологическом фонде и, как правило, не поддающихся формализации на основе инвариантной модели, регламентирующей закономерности соединения инварианта внутренней формы с инвариантом значения. Определенная регулярность формирования семантики может быть обнаружена при исследовании концептуальных метафор, объединяющих ряд идиом, или же при применении теории фреймов к анализу механизма образования идиомы. В последнем случае конструируемые фреймовые модели носят очень обобщенный характер. Проведенное исследование свидетельствует, однако, о том, что концептуально-семантическая регулярность идиом характерна не только для реализации моделей концептуальных метафор или взаимодействия обобщенных фреймовых структур, но может быть обнаружена также и на более конкретном уровне вербального осмысления полученного опыта. Анализ показывает, что концептуальная структура, лежащая в основе идиомы и состоящая из фреймов значения и внутренней формы, может быть воспроизведена в других идиомах, что объясняется механизмом обработки информации, присущим сознанию. Данное наблюдение затрагивает ограниченное количество идиом, но, тем не менее, представляет интерес и может рассматриваться как актуальное направление исследования, поскольку отражает тенденцию, противоположную присущему фразеологии свойству идиоматичности. Идиоматичность, как известно, предполагает невозможность точно прогнозировать значение по внутренней форме фразеологической единицы, тогда как регулярность, напротив, способствует опознаванию значения незнакомого языкового знака. В докладе представлены модели формирования семантики выделенных для анализа групп английских идиом и описаны параметры их варьирования. Установлено, что регулярность характерна в первую очередь для глагольных фразеологических единиц, что дает возможность предположить, что именно ситуативность, присущая в первую очередь именно глагольным фразеологизмам, является определяющим фактором для воспроизводства лежащей в основе фразеологического знака концептуальной структуры. В то же время обнаружено, что ряд идиом, имеющих инвариантную внутреннюю форму, не обладают инвариантом значения. Данное обстоятельство еще раз подтверждает сложность реализации моделирования в области фразеологии.

Существительное Bucket: иносказательный потенциал, не замеченный словарями

Словарные статьи существительного bucket в онлайн словарях Lexico, Merriam-Webster и Cambridge, а также в печатных словарях Shorter Oxford и Concise Oxford предлагают небольшие по объему словарные статьи, отмечая у bucket основное значение "container for holding liquids" и несколько производных, которые также обозначают либо физические объекты, либо содержимое таких контейнеров. Ни в одной из словарных статей не приводится традиционно выделяемая идиома kick the bucket и фраза bucket list как языковые образования, семантически обусловленные значением существительного bucket. При этом наблюдения над использованием bucket в различных конкретных высказываниях демонстрируют у bucket богатый иносказательно-выразительный потенциал, что позволяет этому слову обозначать не только предмет для содержания жидких или сыпучих материалов, но и четко продуманный и подготовленный для дальнейшего использования объем данных в памяти говорящего. При этом подчеркивается ценность систематизированного опыта, обозначаемого словом bucket. Данный вариант значения характерен для текстов, в которых обсуждается значимость принятия обдуманных и взвешенных решений: "An entrepreneur needs to be able to categorise and think in buckets"; "investors intuitevely tend to think in buckets"; "It is good to think of fixed budgets and deadlines as 'buckets"'. Также встречаются контексты, в которых bucket обозначает накопленный положительный жизненный опыт: "Out of my bucket will pour the happy experiences I have spent my lifetime amassing". Анализ структуры значения bucket в подобных контекстах позволяет поставить вопрос о целесообразности выделения иносказательного варианта значения данного существительного. Иносказательная выразительность bucket в данных контекстах обусловлена тем, что во всех случаях употребления bucket используется как средство для сбора и содержания чего-то значимого в рамках данной ситуации: machine milking in the bucket. Механизм иносказательного расширения у основного значения bucket прозрачен в контекстах типа "Remember when things are going well, that's "Milk in the Bucket!". Данные, полученный при сборе контекстов позволяют не только уточнить природу полисемии существительного bucket, но и выявить семантическую мотивированность таких языковых образований как bucket list или kick the bucket неучтенным в толковых словарях вариантом значения этого существительного и обосновать отличие его значения от значения таких существительных как can и pail, с чем толковые словари не справляются: дефиниция существительного pail в словаре Lexico, например, просто отсылает к существительному bucket, что не соответсвует ни характеру использования этих существительных в английском языке, ни приводимым в словарной статье примерам.

Цукерберг, мы все уронили: осмысление роли социальных медиа в мемах как поликодовых текстах

Интернет мемы; поликодовые тексты; новые медиа; технологически-опосредованная коммуникация; ирония; аллюзии

Учитывая то, насколько плотно социальные сети вошли в жизнь, и какое место они заняли в человеческом общении, неудивительно, что как явление они привлекают внимание и специалистов разных областей, и широкой публики. Относительная новизна и недостаточная освоенность технологически-опосредованной коммуникации создают плодородную почву как для надежд, так и для опасений разного рода. В этом отношении с позиций когнитивного подхода интересно изучить то, как осмысляются трансформация медиа пространства и новые средства коммуникации «изнутри», посредством тех инструментов, которые концентрируют в самих себе существенные черты новых медиа. Интернет мемы, получившие огромную популярность в последние годы, по сути, и есть яркое воплощение новых медиа с их принципиальной мультимодальностью, принципами коллаборативности в порождении контента и вирусного распространения информации за счет активации большого числа горизонтальных связей между рядовыми пользователями в Интернет-пространстве. Поэтому ситуация, когда поликодовые тексты такого типа служат осмыслению роли цифровых медиа и тех общественных и культурных трансформаций, которые влечет за собой их появление, – это ситуация метакогнитивная: продукт новых медиа становится инструментом описания и зачастую критики этих медиа. В докладе анализируются англоязычные мемы, возникшие в связи с двумя значимыми событиями, касающимися соцсетей и произошедшими осенью 2021 года: сбоем в работе соцсети Facebook и дочерних приложений и переименованием корпорации Facebook в Meta. Материал рассматривается с точки зрения содержательного взаимодействия отдельных текстов, создаваемых разными авторами. Мемы как поликодовые тексты анализируются как в части вербальной, так и иконической составляющей с позиций коммуникативной координации пользователей, реализуемой посредством таких сообщений. Изучается то, как при помощи аллюзивных отсылок к другим мемам и иным продуктам англоязычной культуры создается единое пространство осмысления роли социальных медиа и IT-компаний в жизни общества и отдельного человека, как возникают координационные паттерны, позволяющие заново иронически осваивать уже сложившиеся стереотипные представления и справляться с негативными эмоциональными реакциями тревожности и фрустрации.

Языковая репрезентация оценки изобразительного искусства России ХХ века  в энциклопедии «Британника»

Рассматриваемая проблематика восходит к изучению аксиопространств разных национальных культур и связана с изучением «преломления» художественных ценностей одной национальной культуры при восприятии, интерпретации и оценке в другой, что в целом обусловливает актуальность исследования. В качестве предмета изучения выступают способы языковой репрезентации категории оценки в англоязычном энциклопедическом дискурсе, посвященном изобразительному искусству России ХХ века. Материалом исследования послужили соответствующие данной тематике статьи в энциклопедии «Британника», являющейся одним из авторитетных изданий, которые предоставляют информацию о наиболее значимых персоналиях и событиях, выражают их оценку и формируют мнение о них как в англоязычных странах, так в более глобальном международном масштабе. 
В результате исследования выявлено, что в качестве субъекта оценки выступает редакционная коллегия издания, которая является обобщенным лицом и может быть представлена без указания искусствоведа-автора энциклопедической статьи либо с его идентификацией. 
Диапазон объектов оценки в энциклопедических статьях охватывает ключевые этапы развития изобразительного искусства России в ХХ веке, соответствующие художественные течения, персоналии, произведения и их свойства. Прослеживается динамика их оценки в зависимости от хронологии освещаемых этапов и степень ее репрезентированности от более развернутой и детализированной в отношении первой половины ХХ века до более лаконичной и обобщенной характеристики искусства второй половины века. 
Основными критериями оценки в энциклопедическом дискурсе являются значимость, уникальность и эстетические характеристики объектов. Анализ «преломления» свойств произведений искусства опирается на понятие художественности [1], которая трактуется с философских позиций как сущность произведения искусства. На основе дискурсивного анализа выявляется представленность в энциклопедическом дискурсе «однополярной» и «биполярной» оценки [2] в зависимости от вида ее субъекта и объекта. 
Доминантным средством ее объективации является лексика, выражающая рациональную и эмоциональную оценку. Кроме того, используются синтаксические средства, актуализирующие семантику оценочной лексики. Также сообщению оценки способствует мультимодальность энциклопедической статьи и ее интертекстуальность.
Список литературы 
1. Роднянская И.Б. Художественность // Литературный энциклопедический словарь. М., 1987. С.489-490. 
2. Хомякова Е.Г. Лингвистический анализ оценки в англоязычном искусствоведческом дискурсе // Общество. Среда. Развитие. 2020, № 4. С. 3–7.

Об одном из морфологических способов выражения результатива в древнеанглийском языке

В германских языках хорошо известна корреляция между непереходными глаголами с предлогом и переходными в универбации. В зависимости от лексико-грамматического разряда предиката (Бондарко 2005; Апресян 1993) допустимы различные направления семантического взаимодействия наречной и глагольной основ.
Рассмотрим наиболее репрезентативные случаи, когда тмесис и универбация отмечены в одном и том же тексте, что позволяет в меньшей степени ожидать диалектных и хронологических различий.
Сочетание с предлогом:
Ælce monað heo yrnð under an ðæra tacna (ÆTemp B1.9.4) «Каждый месяц она проходит по одному из тех знаков».
Универбация: 
Ælc ðæra twelf tacna hylt his monað, & þonne seo sunne hi hæfð ealle underurnen, ðonne bið an gear agan. «Каждый из тех двенадцати знаков имеет свой месяц, и когда солнце их всех обежит, тогда пройден один год». […] On ðam fyrste he underyrnð ealle ða twelf tacna, þeseo sunne undergæð twelf monað (ÆTemp B1.9.4) «В назначенное время он обегает все двенадцать знаков, которые солнце обходит двенадцать месяцев».
В универбации обращает внимание регулярное употребление маркера полного охвата объекта действием, ср. др.-англ. eal, др-сакс. al, др.-в.-н. all < прагерм. *alla- ‘весь’.
Сопоставление приведенных контекстов дает дополнительное парадигматическое обоснование транзитивному употреблению (Сравнительная грамматика германских языков 1966; Гухман 1964; Ходьков 1979). Подтверждение этих выводов на более обширном материале, в том числе других западногерманских языков, позволит расширить знания о лексическо-морфологических способах выражения категории результативного перфекта. Именно «наличие синонимических способов [обеспечивает языку] примечательное отличительное качество – своеобразную двумерность…» (Вербицкая 2015).
1. Корпус древнеанглийского языка Университета Торонто [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://www.doe.utoronto.ca/pages/pub/web-corpus.html (Дата обращения 03.01.2022).
2. Апресян Ю. Д. Синонимия ментальных предикатов: группа считать // Логический анализ языка. Ментальные действия. – М., 1993.
3. Бондарко А. В. Теория морфологических категорий и аспектологические исследования. – М., 2005.
4. Вербицкая Л.А. Русский язык от Ломоносова до наших дней // Русский язык и литература в пространстве мировой культуры: Материалы XIII Конгресса МАПРЯЛ. Т. 1. — СПб., 2015.
5. Гухман М. М. Развитие залоговых противопоставлений в германских языках. – М.: Наука, 1964.
6. Сравнительная грамматика германских языков: Т. 4. Морфология. – М., 1966.
7. Ходьков Э. Л. Валентные свойства глаголов cuman, gan, irnan в языке древнеанглийского периода (VIII – XI вв.): а.к.д. – Л., 1979.

Топонимы традиционно являлись предметом изучения ономасиологии и семасиологии. В настоящее время в связи с антропоцентрическим подходом к изучению языковых явлений возник новый ракурс рассмотрения топонимов. Для многих лингвистов на первый план выходят функционально-когнитивные аспекты их изучения, содержащаяся в них информация не только лингвистического, но и культурологического, социального и психологического характера. Исследователей интересуют особенности функционирования топонимов в разных жанрах. 
 Одним из малоизученных вопросов является использование топонимов в речевом общении, в частности, в англоязычном дискурсе. Как показало исследование, топонимы часто встречаются в высказываниях, выражающих точку зрения говорящего, где они выполняют оценочно-характеризующую функцию. Как правило, они употребляются в речи для характеристики социального статуса, профессионального уровня и образования. Место жительства или страна происхождения могут приобретать в речи говорящего определенную статусную оценку. Топонимы могут выражать положительную или отрицательную оценку неодушевленных предметов и действий. Оценочное значение, передаваемое через топоним, может варьироваться в зависимости не только от национальной принадлежности коммуниканта, но и от уровня образования, социального положения, профессиональной деятельности. Топонимы употребляются для выражения несогласия с собеседником и дают возможность пояснить свою собственную позицию. Большой ассоциативный потенциал топонимов позволяет использовать их в различных коммуникативных целях, в частности, для создания ироничных и шутливых высказываний. Топонимы также используются в слитных речевых актах, содержащих эмоциональный компонент. Они встречаются в жалобах, предупреждениях, упреках, угрозах. Использование топонимов для создания гипербол, сравнений, метафор делает высказывания более экспрессивными. Топонимы употребляются в эмпатических речевых актах, для выражения психологической поддержки собеседника. Для этой цели могут использоваться прецедентные высказывания, трансформированные прецедентные высказывания и речевые стереотипы, содержащие топонимы. 
 Таким образом, топонимы используются как в инициальных, так и в ответных репликах. В англоязычном дискурсе топонимы могут употребляться в простых и слитных речевых актах. Они позволяют выразить оценку, проиллюстрировать свою точку зрения, а в высказываниях, содержащих эмоциональный компонент, делают речь более экспрессивной.

Языковая репрезентация референтной ситуации в персуазивном дискурсе

Доклад посвящен анализу особенностей персуазивного дискурса, в частности когнитивным основам выбора лексических единиц для репрезентации референтной ситуации. В силу континуальной природы действительности и дискретности языковой системы, лексические единицы для характеризации референта в дискурсе носят интерпретирующий характер. Данное свойство предоставляет возможность для вариативного представления референтной ситуации. Рассматриваются правила транспорта референта в дискурсе и их нарушения.

Когнитивный подход к изучению взаимосвязи формы и содержания в языке открывает новый ракурс рассмотрения данной проблемы. Язык представляет собой дискретное множество, в то время как внеязыковая действительность являет собой непрерывный континуум, и при отражении внеязыковой действительности средствами языка неизбежно остаются аспекты отражаемой ситуации, которые либо не получают вербализации, либо вербализуются не в полной мере. В силу указанной дискретной специфики языковой системы, встает проблема вербального выражения некой референтной ситуации в дискурсе, в частности, какие аспекты отражаемой ситуации нужно отразить, или в терминах когнитивной лингвистики, профилировать, а какие можно опустить или отразить схематично. Можно говорить об определенных правилах отражения внеязыковой ситуации в дискурсе, или другими словами, о правилах транспорта референта, которые должны соблюдаться при описании в дискурсе внеязыковой ситуации. В частности, это правило стереоскопии, согласно которому референт представляется объемным, отражаются максимально его свойства и признаки, и правило изоморфизма, согласно которому референт и его вербальный эквивалент должны находиться в соответствии друг к другу. Но, как все правила, они могут нарушаться, и часто нарушаются, что приводит к вариативности отражения той или иной референтной ситуации в дискурсе. Довольно часто нарушение указанных правил можно наблюдать в дискурсе персуазивном, который направлен на убеждение реципиента в некоем положении. Помимо нарушения правил транспорта вариативность отражения референтной ситуации достигается за счет выбора языковых выражений для репрезентации референта. У автора персуазивного дискурса имеется арсенал языковых средств, из которого он выбирает нужное ему средство для языковой репрезентации референта. Причем, выбор языковых средств сразу соотносит референта с определенной категорией и приписывает ему соответствующие этой категории свойства и характеристики. Особенность языковой репрезентации заключается также в ее интерпретирующем характере, в том смысле, что в понимании и декодировании языковых выражений участвуют когнитивные репрезентации, которые представляют в сознании фрагменты прошлого опыта, и на которые мы опираемся при интерпретации действительности в настоящем. Интерпретация носит коллективно-индивидуальный характер, и языковые единицы являются своего рода триггерами, которые актуализируют эти фрагменты прошлого опыта, причем как уже говорилось выше, это может быть как коллективная, так и индивидуальная интерпретация. На этой интерпретирующей особенности языковых репрезентаций автор персуазивного дискурса может основывать свой выбор языковых средств для представления референта в нужном ему свете, иными словами, для вариативного отражения действительности.

Анализ реакции оппонентов на прямую и косвенную речевую агрессию в контексте американских политических дебатов

прагмалингвистика; критический дискурс-анализ; прямая и косвенная речевая агрессия; реакция на агрессию; свои/чужие; дискредитация

Цель данного доклада заключается в том, чтобы проанализировать реакцию оппонентов на прямую или косвенную речевую агрессию в контексте американских политических дебатов. Доклад основан на большом исследовании, фокус внимания которого направлен на прагмалингвистический и дискурс-анализ речевой агрессии в американском общественно-политическом дискурсе, а именно в политических дебатах. Речевая агрессия может быть прямой и косвенной. Зачастую она реализуется с помощью таких имплицитных прагмалингвистических средств, как дискредитирующая пресуппозиция и импликация, которые позволяют агрессору выгодно манипулировать подачей информации для широкой аудитории. В докладе особое внимание уделено реакциям политических оппонентов на прямую или косвенную дискредитацию. Примечательно, что реакция на агрессию может быть как примирительной, так и агрессивной в той же мере, что и инициирующие ее реплики оппонента. 
 Материалом для исследования послужили дебаты кандидатов в президенты США от Демократической партии в 2019/2020 гг. Американские политические дебаты – пример конфликтного общественно-политического дискурса, позволяющего успешно исследовать культурно- и ситуативно-специфическую речевую агрессию. Кандидаты в президенты на уровне партии или на общенациональных выборах ведут борьбу за внимание и доверие аудитории, ведь именно от ее поддержки зависит успех предвыборной кампании. 
 Безусловно, логика и рациональная аргументация своей позиции играют важную роль в американских политических дебатах. Однако политики сражаются не только оружием фактов. Выступления, обвинения и оправдания участников дебатов направлены не столько на оппонентов, сколько на широкую аудиторию, апеллируют к ее идеалам и ценностям. Важен сам образ политика и то, как его воспринимают окружающие. Поэтому положительная саморепрезентация, дискредитация оппонента, поляризации мира на «своих» и «чужих» и самоидентификация со «своими» – это те коммуникативные стратегии, которые доминируют в американских политических дебатах и в общественно-политическом дискурсе в целом. 
 Важно отметить особую роль имплицитной речевой агрессии в американских политических дебатах, подспудно используемой для дискредитации оппонентов как ненадежных и «чужих» для избирателей. Для полноценного исследования прямой и косвенной речевой агрессии необходимо изучать не только начало конфликтного взаимодействия, но и реакцию атакуемой стороны, в том числе и на имплицитную дискредитацию.

Специфика вербализации ситуации оценки произведения живописи в художественном и искусствоведческом тексте.

Все больше исследований в современной лингвистике посвящаются такому понятию как оценка. Оценочная деятельность играет важную роль в процессе познания окружающего мира. Под оценкой в научной литературе понимают «отношение человека к отдельным объектам, их качествам, свойствам, действиям моделируемого в языке мира» [Ретунская, 1996, 14]. В лингвистическом аспекте феномен оценки рассматривался как приём, используемый автором художественного текста для создания чувственного восприятия текста за счёт описания произведения искусства [Петухова, 2007]. Вербализация оценки произведения изобразительного искусства в тексте представляет собой его развёрнутую рефлективную вербальную интерпретацию [Елина, 2003]. При этом имеет место декодирование визуального ряда с помощью естественного языка, который, как известно, служит главным средством интерпретации различных семиотических систем. Восприятие произведения живописи зависит от различных факторов: от опыта, от знаний воспринимающего субъекта и т.п. Результаты и сам процесс оценивания находят отражение в языке. В ситуациях оценки картины рассматривается специфика вербализации трёх важнейших элементов: субъекта, объекта и характера оценки. Материалом данного исследования служат 20000 страниц англоязычного художественного текста, а также 3000 страниц англоязычного искусствоведческого текста, собранных в сети Интернет методом сплошной выборки. Привлекаются категории валентности к анализу оценочного процесса, что помогает по-новому взглянуть на особенности его структуры, реализуя, таким образом, трёхместный предикат. Каждая валентность отражает отдельный элемент оценки. Так, была выявлена специфика вербального отражения субъекта оценки, объекта оценки и характера оценки, как в художественном, так и в искусствоведческом тексте. Установлено, что в обоих дискурсах субъектом оценки может быть одно лицо или группа лиц, что вербализуется примерно одинаково. В процессе работы удалось выявить положительный, негативный, нейтральный и неоднозначный характер оценки. Показано, что способы вербализации объекта оценки, а также характера оценки обладают большим разнообразием в искусствоведческом дискурсе, нежели в художественном. Мы связываем данный факт с научной традицией, наличием стандарта критериев и научным статусом изложения материала искусствоведов в отличие от писателей. 
 Библиография:
 1. Елина Е. А. Этапы восприятия изображения в его вербальной интерпретации// Язык и национальное сознание. Вып. 4. Воронеж: Истоки, 2003. 
 2. Петухова Т. И. Языковая актуализация ситуации восприятия и оценки произведения живописи (на материале английского языка) // СПб: Изд-во СПбГУ, 2007. 
 3. Ретунская М. С. Английская аксиологическая лексика. Н. Новгород, 1996.

Полисемия Black Lives Matter: социальная проблема, движение, организация

Фраза «black lives matter» появилась в виде хэштэга в Facebook как реакция на оправдание белого дружинника, застрелившего афроамериканского подростка Тревора Мартина. Эта фраза дала имя новому общественному движению. Кроме того, авторы хэштэга основали организацию Black Lives Matter Network, также часто обозначаемую как Black Lives Matter. 
В связи с широким общественным резонансом, Black Lives Matter получило отражение в англоязычных онлайн-словарях (MacMillan Dictionary, Merriam-Webster Dictionary, Cambridge Dictionary, Oxford Dictionary). Все указанные словари содержат один лексико-семантический вариант и дают определение Black Lives Matter как движению. Однако, словарные дефиниции по-разному характеризуют деятельность и цели движения, в результате чего его сущность остается неясной. 
Как показал анализ контекстов, в общественном сознании Black Lives Matter неразрывно связано с проблемой расовой несправедливости и неравенства, что совершенно игнорируется словарями. Нами было выделено три лексико-семантических варианта Black Lives Matter как лексической единицы:
 Black Lives Matter (common noun) - the issue of Black people being subjected to police brutality and the lack of equal treatment in the U.S. criminal justice system (Black Lives Matter is a social justice issue; the importance of Black lives, culture, and the need to address BLM organizationally; views on an issue like Black Lives Matter; to treat Black Lives Matter as a political issue; how to teach Black Lives Matter; companies were silent about systemic racism, police brutality, and Black Lives Matter, in general).
Black Lives Matter (proper noun) - a grassroots social movement associated with promoting racial justice and equality, especially in the field of criminal justice (to fight for an equitable and just world; to call for racial justice and an end to police brutality; to assist in forwarding racial equality; brings social justice and race conversations; Black women and men unjustly killed by the police). 
Black Lives Matter or Black Lives Matter Global Network (proper noun) – an activist organization known for its left-wing political agenda that claims its mission is to eradicate white supremacy (Marxist, socialist, leftist agenda, radical, communism).
Намеренное наложение лексико-семантических вариантов друг на друга дает возможность для идеологической манипуляции. Так, анализ статей из англоязычных медиа показал, что консервативные медиа склонны экстраполировать радикализм организации Black Lives Matter на движение в целом с целью представить его как угрозу общественному порядку. В то же время, более либерально настроенные источники используют оценочный потенциал проблематики Black Lives Matter для продвижения собственных идеологических позиций.

Своеобразие репрезентации концепта EVENT в искусствоведческом дискурсе

опосредованная оценка; искусствоведческий дискурс; социум; культура; картина мира; концепт EVENT

Исследование выполнено при финансовой поддержке РФФИ в рамках научного проекта № 20-012-00276 
 Концепт EVENT относится к числу внеязыковых категорий, которые находят отражение в насыщенной событиями картине мира индивида и социума, актуализируясь в языковом пространстве. Традиционно процедура языковой репрезентации концепта осуществляется в ходе речевой деятельности, когда наблюдается тесное взаимодействие процессов номинации и коммуникации, вне зависимости от того идет речь о диалогических или монологических построениях. Описывая воспринимаемое событие на уровне предложения и текста говорящий помещает его в контекст своих эмотивно-оценочных реакций и ценностных характеристик, которые возникают в результате восприятия и оценки увиденного на основе имеющихся у него знаний и опыта, что отражается в научной литературе триадой Перцепция – Рефлексия – Язык. Особая, на наш взгляд, значимость объективации концепта EVENT проявляется в текстах, представляющих собой определенную разновидность дискурса, которую можно было бы обозначить как «критический дискурс». В таком дискурсе реализуется наиболее широкое толкование концепта EVENT, поскольку говорящий в своей оценке события исходит не из того, каким образом он сам непосредственно воспринимает и оценивает окружающий его мир и происходящие в нем события, а основывается на том, как он может оценить то, что уже было создано в результате креативной деятельности его предшественников в области культуры, науки и искусства. Таким образом, в проведенном исследовании речь идет о сложном опосредованном многоуровневом процессе отражения в тексах «критического дискурса» оценки того, как автор произведения передает в своей работе собственное восприятие и понимание действительности. Данный вид «опосредованной критической оценки», который можно было бы охарактеризовать как «оценка оценки» наиболее эксплицитно представлен в искусствоведческих текстах, в которых эксперты оценивают насколько, по их мнению, создатель произведения искусства достоверно и правдиво передает картину окружающего его мира. Именно искусствоведческий дискурс, таким образом, предоставляет лингвисту наибольшие основания для изучения своеобразия репрезентации и функционирования в языке репрезентации концепта EVENT с учетом «опосредованной оценки» и особенностей социо-культурологической принадлежности эксперта, выступающего ее субъектом. Лингвокультурологический анализ языка искусствоведческих текстов в процессе проведенного исследования проводился на материале англоязычных искусствоведческих текстов, посвященных работам советских художников, созданных в период Оттепели.

Контрастивное выявление комбинаторно-семантических характеристик лексико-фразеологических единиц в разных языках

Ключевые слова: контрастивный анализ; комбинаторно-семантические особенности; обусловленность значений.

Актуальность исследования обусловлена тем, что в контрастивных исследованиях «выявляется национальная специфика семантики сопоставляемых лексических единиц двух языков, что прежде всего необходимо при изучении языка, переводе и межкультурной коммуникации» (И.А.Стернин). Цель метода комбинаторно-семантического контрастивного анализа —установление универсального, идиоэтнического или индивидуально-авторского типа обусловленности значений лексико-фразеологических единиц (ЛФЕ) в сопоставляемых языках. Под ЛФЕ понимаются: 1) коллокации – единицы, имеющие «лексико-фразеологическую обусловленную сочетаемость слов в речи как реализацию их полисемии» (О.С. Ахманова): красная линия – red line, зелёных коридор – green corridor, жёлтые жилеты - yellow vests, серая мышь – grey mouse, чёрная дыра – black hole; 2) фразеологизмы – национально специфичные устойчивые сочетания слов, значения которых не соответствует отдельно взятым словам в их составе: red herring (букв. красная селёдка) – обманный маневр, white night (букв. белая ночь) – ночь без сна, to blue money (букв. подсинить деньги) – транжирить деньги и т.д. Все анализируемые ЛФЕ содержат цветовой компонент. Применение метода комбинаторно-семантического контрастивного анализа позволяет выявлять следующие типы обусловленности значений ЛФЕ. Рассмотрим их подробнее. Такие ЛФЕ русского языка, как жёлтая пресса, жёлтые жилеты, красный гигант (о звезде), покраснеть от гнева имеют полностью структурно-семантически соответствующие эквиваленты в английском языке: yellow press, yellow vests, red giant, red with anger, следовательно, эти единицы характеризуются концептуальной, или универсальной обусловленностью значений. Другие ЛФЕ русского языка смотреть на жизнь через розовые очки (гл.+ предл.+сущ.+прил.+сущ.) и побагроветь, покраснеть (глагол) в сопоставлении с аналогичными английскими единицами to see life through rose-coloured glasses (гл.+сущ.+предл.+прил.+сущ.) и to become red in the face (глагол+прил.+предлог+сущ.) имеют идентичный план содержания, но отличаются планом выражения. Из этого можно заключить, что они характеризуются идиоэтнической, в данном случае – лингвистической, а точнее морфосинтаксической обусловленностью значений. Ещё одна группа ЛФЕ отличается окказиональностью и встречается в авторских текстах: изморозные обои (М. Цветаева), жёлтый взгляд (B. Грекова), в давнопрошедших позах (С.И. Кирсанов), Мосk Turtlе (Л. Кэрролл), Dеаthdаy pаrtу (Дж. Роулинг). Эти единицы характеризуются индивидуально-авторской (контекстуальной) обусловленностью значений. Таким образом, комбинаторно-семантический контрастивный анализ позволяет выявить национальную специфику ЛФЕ в разных языках и демаркировать типы обусловленности их значений.

Интермодальные значения; номинация вкуса; метафорический перенос; синестетическая метафора; домен; вкусовые ощущения, осязательные ощущения.

Эмпирийные прилагательные, обозначающие осязательные ощущения, развивают дополнительные интермодальные значения в сочетании с номинацией вкуса. Так, например, в сочетании velvety taste / бархотно-нежный вкус чётко прослеживается сущность метафорического переноса: происходит сдвиг значения velvety – resembling velvety in texture / бархатный – напоминающий по текстуре бархатистость ткани на основе смены каналов восприятия: осязательный признак→вкус. Прилагательное velvety / бархатный, приятный на ощупь, такой, который легко поддаётся, уступает при надавливании, прикосновении и вызывает приятное ощущение (мягкий, нежный), «присваивает» осязательный признак resembling velvety in taste / напоминающий по вкусу бархатистость, развивает дополнительное значение в сочетании с номинацией вкуса: приятный на вкус, нежный, мягкий. Осязательный признак velvety / бархатный характеризует, как правило, ткани, текстуру материала: Velvety fabrics were soft with age / Бархатные ткани становились с возрастом ещё мягче. Процесс синестетического употребления слов заключается в том, что один объект taste / вкус «присваивает» осязательный признак (velvety / бархатный), свойственный другому объекту (fabrics / ткани), в чём, собственно, и состоит основное качество метафоры. Однако помимо данного процесса в этой синестетической конструкции осуществляется ещё один механизм – актуализация семы положительной оценки. Лексическая единица velvety, содержащая в своей семантической структуре интенсиональную сему pleasant / приятный, сохраняет её и при сдвиге модального значения. Благодаря синестетической метафоре сема приятный ещё ярче реализуется в составе словосочетания, и в результате velvety taste получает эксплицитно выраженное коннотативное значение – положительную оценку: бархатный, т.е. мягкий, приятный на ощупь, при прикосновении и под воздействием синестезирующего элемента taste / вкус приобретает значение бархатный вкус, т.е. приятный на вкус, нежный, мягкое, ласково услаждающее нёбо. Явление метафоры в данном случае предлагается рассматривать как уподобление признаков некоего объекта (бархатистость, мягкость на ощупь) в рамках одного домена (тактильного восприятия) признакам другого объекта (нежность) в рамках другого домена (вкусового восприятия). Результаты нашего исследования подтверждают принцип С. Ульманна о «иерархической дистрибуции», по крайней мере, для английского языка. В соответствии с данной концепцией синестетические переносы осуществляются по направлению от «низших» к «высшим» сенсорным модальностям осязание→вкус. Прилагательные, обозначающие признак вкуса, крайне редко преобразуют семантическую структуру своего значения и используются для номинирования осязательных ощущений.

В рамках современной антропоориентированной научной парадигмы категория ценности играет значимую роль для многих гуманитарных дисциплин. Интерес к исследованию данного понятия возник еще в античности, и в дальнейшем ценности становились объектом анализа философов, психологов, социологов. Будучи тесно связанной с понятием культуры, категория ценности также является одной из доминант лингвокультурологии. Так, в частности ценности определяются как культурно значимые отношения человека к окружающему миру, которые выполняют роль ценностных ориентиров. Ряд исследователей рассматривает ценности как дискурсивные образования, которые определяются оценочным отношением участников разговора к предмету речи, другие определяют их как знаковые идеальные образования, представляющие собой важность реальных предметов или явлений для носителей определенной культуры.
Роль расовой проблематики в современной американской системе ценностей не может не находить отражения в языке, поскольку расовая принадлежность рассматривается как особый ценностный концепт в англоязычной картине мира. В последние годы расовый вопрос требует всё большего внимания со стороны американского общества, что подтверждается возникновением в 2013 году и стремительным распространением в 2020 году общественного движения Black Lives Matter. Рассматриваемый в докладе концепт Black Lives Matter (BLM) представляет собой разновидность ценностного концепта, связанного с национальной, расовой характеризацией. Анализ структуры ценностного концепта BLM с точки зрения своеобразия общественно-политического движения BLM, отраженного в его семантике, позволяет сделать вывод, что деятельность участников подразумевает определенные изменения в существующем социальном устройстве, направленные на защиту и продвижение ряда ценностей. Это позволяет, в свою очередь, выделить ряд входящих в состав концепта BLM ценностных субконцептов, языковая актуализация которых рассматривается в данном докладе. К ним относятся такие концепты как life, justice, equality, nonviolence, являющиеся наиболее частотными и формирующими ядро концепта BLM. Кроме того, в докладе рассматриваются антиценности, репрезентирующие в языке социальные проблемы, на борьбу с которыми направлено движение BLM – death, inequality, injustice, violence. Проведенный анализ позволяет сделать вывод о сложной и многоуровневой структуре исследуемого концепта BLM как единицы, отражающей и формирующей ценностную картину мира американской лингвокультуры.

Фреймовое моделирование структуры концепта «Healthy Lifestyle»: корпусный подход.

В статье представлены результаты применения корпусного подхода к анализу фреймовой структуры концепта «healthy lifestyle». Применение концептуального анализа позволило описать вербальные репрезентации концепта путем построения словесной модели концепта. Фреймовый анализ дает возможность выявить конкретные концептуальные характеристики концепта «healthy lifestyle» (следование здоровому образу жизни, его продвижение, составляющие) и показать специфику концептуализации в семантике языковых единиц. 
Целью данного исследования является выделение фреймовой структуры ценностного концепта «healthy lifestyle» в английской лингвокультуре с помощью метода выделения коллокаций и статистического метода.
Материалом для исследования послужили данные, полученные при анализе англоязычного контента сети интернет с помощью корпусной поисковой системы SketchEngine. Корпусный анализ позволяет выявить конкордансы, показывающие анализируемые слова в их ближайшем окружении, определить степень устойчивости и частотности выявленных коллокаций, их окказиональный или узуальный характер. 
Был проведен анализ коллокаций: «healthy lifestyle как модификатор имени существительного», «healthy lifestyle + глагол», «healthy lifestyle + прилагательное». 
Семантика рассматриваемых коллокаций позволяет разделить их на несколько тематических групп, отражающих наличие в структуре фрейма HEALTHY LIFESTYLE соответствующих терминалов и слотов:Деятельность, связанная с принятием и проживанием здорового образа жизни (live, adopt, follow, develop, practice).Продвижение здорового образа жизни (promote, encourage, inspire, kick-start).Важность здорового образа жизни (important, key, crucial).Составляющие здорового образа жизни (diet, fitness, wellbeing).Анализ англоязычного контента сети интернет, выполненный с помощью SketchEngine, показал, что наиболее частотной коллокацией является «healthy lifestyle + important» (260 упоминаний), эксплицирующая важность здорового образа жизни. Далее в порядке убывания частотности употреблений располагаются следующие коллокации «healthy lifestyle + promote» (121 упоминание), «healthy lifestyle + diet» (90 упоминаний), «healthy lifestyle + lead» (77 упоминаний), «healthy lifestyle + exersice» (71 упоминание), «healthy lifestyle + live» (71 упоминание), «healthy lifestyle + easy» (53 упоминания).
Результаты исследования представляют фреймовую структуру концепта «healthy lifestyle» в англоязычной языковой картине мира.

Роль когнитивного контекста в репрезентации концепта MATERNITY в англоязычном искусствоведческом дискурсе о соцреализме

когнитивный контекст; концепт MATERNITY; изобразительное искусство соцреализма; англоязычный искусствоведческий дискурс; прагма-коммуникативный резонанс

Исследование выполнено при финансовой поддержке РФФИ в рамках научного проекта № 20-012-00276
 В рамках современной когнитивной теории языка термин ‘когнитивный контекст' выступает как родовое понятие для обозначения различных типов когнитивных структур (концептов, фреймов, концептуальных областей), лежащих в основе формирования значения слова, а также для обозначения всей системы знаний как основы коммуникации [Болдырев 2019]. Когнитивный контекст играет значимую роль в процессе языковой интерпретации произведения искусства, выступая основой для формирования оценочных смыслов. Особый интерес представляет также выявление закономерностей конструирования искусствоведческого дискурса в процессе межкультурного взаимодействия, когда произведения искусства, созданные представителями одной культуры, оцениваются экспертами, представителями другой культуры, знания которых в большой степени формировались под влиянием иных социо-политических и профессиональных стереотипов. 
 Ценностные концепты, репрезентируемые в произведениях художников посредством живописных знаков, находят вербальную объективацию в искусствоведческом тексте. Одним из значимых концептов, которые актуализируются в англоязычном искусствоведческом дискурсе о изобразительном искусстве соцреализма, является концепт MATERNITY. Важную роль при этом играет когнитивный контекст, который представляет собой совокупность знаний эксперта и служит основой для репрезентации данного концепта на вербальном уровне. Анализ искусствоведческих текстов, авторами которых являются зарубежные исследователи, позволил выявить ряд концептуально-тематических областей, таких как, например, The New Soviet Person, Wartime, Hard Life и др., которые выступают в качестве когнитивных контекстов и играют значимую роль в оценочной интерпретации изображения советской женщины - матери. В ряде случаев когнитивный контекст позволяет эксперту интерпретировать концепт MATERNITY как многоуровневый. Анализ показал также, что исследуемый концепт может актуализироваться одновременно на основе нескольких когнитивных контекстов. Языковая экспликация определенных концептуально-тематических областей как когнитивных концептов формирования оценочного смысла имеет большое значение в искусствоведческом тексте, так как способствует достижению прагма-коммуникативного резонанса в рамках полилога между художником - автором картины, самим произведением как объектом оценки, зарубежным искусствоведом, интерпретирующим изображение в контексте своих знаний, и реципиентом искусствоведческого текста. 
 Литература: Болдырев Н.Н. Язык и система знаний. Когнитивная теория языка - М.: Издательский Дом ЯСК, 2019.

Лингво-прагматические особенности глагольной номинации в заголовках военно-публицистических текстов

Заголовочный комплекс, военно-публицистические тексты, лингвопрагматические особенности, номинация.

Информирование о событиях окружающего мира отражается в средствах массовой информации, в первую очередь, в их заголовках. Заголовок как обязательный элемент текста первым привлекает внимание читателя, выделяя текст из ряда других текстов, передавая содержание в сжатой форме. Номинация заголовка может быть представлена многоуровневыми языковыми единицами – лексическими, синтаксическими, невербальными средствами, поэтому авторы работ, посвященных исследованию этой темы, говорят о заголовочном комплексе, заголовочной системе. Основными функциями заголовка являются номинативная, информативная, коммуникативная, экспрессивно-оценочная. К лингвистическим особенностями заголовка относится употребление выразительных, стилистически окрашенных языковых средств для привлечения внимания аудитории. Одним из основных языковых средств номинации в заголовках военно-публицистических текстов являются глагольные номинации. Роль и место глагольной номинации в военно-публицистическом тексте трудно переоценить, поскольку глагольные единицы формируют акциональное пространство текста, включая в структуру значения субъект и объект действия. Номинативная функция заголовка заключается в том, что заголовок называет какое-то событие, ситуацию реального мира. Выступая как наименование целой ситуации, высказывание как предикативная единица является номинацией особого рода, весьма отличной от лексической номинации. Глагольные номинации в составе предложений – высказываний в заголовке являются семантически насыщенными единицами номинации. Заголовки в форме утвердительных, вопросительных, побудительных предложений, в состав которых входят полнозначные глаголы, наряду с информативной реализуют и экспрессивно-оценочную функцию заголовочного комплекса. Многообразие характеристик процессуально-событийной номинации, наличие отдельных наименований для разновидностей одного и того же действия осложняют категоризацию языковых средств глагольной номинации в военно- публицистических текстах. Важным аспектом исследования послужила модальность заголовочного комплекса. В современных исследованиях модальность определяется как функционально-семантическая и коммуникативно-прагматическая категория. Модальность заголовочного комплекса эксплицитно представлена формами глагольного наклонения, модальными глаголами, частицами, вводными словами. Основным средством выражения модальности в заголовочном комплексе служат модальные глаголы.Наиболее частотным модальным значением, реализуемым в заголовочных комплексах военно-публицистических текстов, выступает модальность возможности.

Лингвокультурологические особенности образа Петербурга в романе М. Брэдбери «To the Hermitage»

биофикция; образ Петербурга; лингвокультурологические характеристики; М. Брэдбери; «To the Hermitage

В докладе рассматриваются лингвокультурологические характеристики образа Петербурга в англоязычном романе-биофикции М. Брэдбери «To the Hermitage». Роман построен по принципу контраста: между историческими периодами – эпохой Просвещения (конец XVIII в.) и эпохой Перестройки (1993) и между пространствами – территорией Европы и России. Биофикция, которая стала одной из популярных литературных форм в период постмодернизма, понимается как гибридная жанровая форма, базирующаяся на биографии реального исторического персонажа и сочетающая в своей семантике реальность и вымысел. Представляется актуальным изучение лингвистических средств, которые применяют авторы биофикций для воссоздания исторической эпохи и места действия при обращении к «внешней» (русской) культуре.
Для художественного пространства Петербурга в данном повествовании очень важно наличие границы, которое имплицируется самим названием, построенном на основе образ-схемы TO-image schema. Граница разделяет «своё» европейское пространство протагонистов и «чужое» русскокультурное пространство Петербурга, которое концептуализируется как тёмное (pure state-of-the-art Nordic gloom) и небезопасное (a state of crisis, bullet-pocked, part-shattered). Маркером перехода в другой мир является холод, который вербализируется в тексте разными лексическими единицами (north, winter, chill, frozen, colder than the very deepest hell).
Нельзя не отметить широкое использование М. Брэдбери «локально»-петербургского словаря, актуализирующего петербургский дискурс такими компонентами Петербургского текста, как снег и ветер (snow, wind), наводнения (flood, floody), болото (a wind-blown marsh), цветовая гамма (shining yellow, pink, blue, gold and glittering), вода (water, in swirling water), камень (fresh stone, half-trimmed stones, granite, marble), миражность (illusions, strange flaring lamp-posts, mirage), простор (proskekts that run miles in straight lines to some distant nowhere), крайнее положение (on the edge of the swamps), характер застройки (grand unfinished squares, wide new proskekts, huge palaces, embankments), город-преисподняя (the very deepest hell), нищенство и бродяжничество (paupers and beggars ), проституция (decorated vermilion-cheeked tarts, a whore’s frozen finger).
Моделируя образ Петербурга начала XVIII-го века, Брэдбери использует разнообразные ксенонимы-русизмы, актуализирующих русский исторический дискурс (tzar, tzarina, roubles, versts, boyars, Don cossacks), а при создании образа современного Петербурга 90-х годов прошлого века текст наполняется лексическими маркерами революционного (the Bolshevik Revolution, Communism, proletarian realism, commissars) и постсоветского дискурсов (nomenklatura, oligarch, valuta, shampanski, «the coloured dolls, the matrioshki»).

Корпусное исследование когнитивной модели персонажа в литературной критике по роману Д.Г. Лоуренса “Сыновья и любовники” в начале XX века

Исходным положением в данной работе является тезис о том, что персонаж можно представить как когнитивную модель, создающуюся в результате сложного взаимодействия входящей текстовой информации с одной стороны и уже имеющихся данных в сознании читателя [Culpeper 2002: 251]. Когнитивная модель персонажа может быть представлена в виде фрейма или его составляющей. Читатель может удерживать в сознании несколько более или менее различных образов одного и того же персонажа, дополнять и развивать их, заполняя определенные слоты в рамках фрейма [Weststeijn 2004: 65]. Целью данного исследования является установление особенностей языкового наполнения фреймовой структуры персонажа миссис Морел в литературной критике начала XX века по роману Д. Г. Лоуренса «Сыновья и любовники». Современные технические возможности и развитие цифровой среды создали условия, в которых представляется возможным объединить последние исследования в области когнитивной психологии, когнитивных исследований в литературе и лингвистические исследования текстов художественных произведений. Одним из направлений, получивших широкое применение в области изучения художественного дискурса, является корпусная стилистика (Corpus stylistics). В данной работе анализ текста произведения выполнен при помощи программы Wmatrix, которая была разработана Полом Рейсоном в Университете Ланкастера в 1998. Она позволяет производить грамматический и семантический анализ текстов, выделять ключевые слова, ключевые семантические области, части речи с наибольшей репрезентативностью и анализировать конкордансы, где исследуемые языковые единицы представлены в контексте [Rayson 2009]. В результате исследования были выделены и проанализированы наиболее релевантные семантические поля, относящиеся к описанию физических и не физических характеристик персонажа, а так же семантические области с меньшей репрезентативностью. Представлен подробный разбор языкового материала, основанный на анализе языковых единиц в контекстном окружении в конкордансах, полученных при помощи программы Wmatrix.
ЛитератураCulpeper J. A cognitive stylistic approach to characterisation // Cognitive Stylistics: Language and Cognition in Text Analysis. Amsterdam: John Benjamins, 2002. P. 251–277.Rayson P. (2009) Wmatrix: a web-based corpus processing environment, Computing Department, Lancaster University. http://ucrel.lancs.ac.uk/wmatrix/ Weststeijn W. Towards a Cognitive Theory of Character // Analysieren als Deuten Wolf Schmid zum 60 Geburtstag. Hamburg: Hamburg University Press, 2004. P. 53–65.

Жесты выражающие отношение противопоставления в англоязычном лекционном дискурсе

Противопоставление как феномен с древних времен является неотъемлемой частью когниции человека, находя отражение в мифологическом сознании (К. Юнг, Дж. Фрэзер, В. Я. Пропп). Далее рассматривается становление противопоставления как философской и логической категории. Воплощаясь в симметричном строении нашего тела, оно сопровождает развитие любого человека в его онтогенезе. Находит оно и свое воплощение в лингвистических теориях (оппозиции фонем, антонимия, антитеза). Жесты также передают отношение противопоставления и бинарность, так как связаны с явлением embodiment - познанием мира через аналогии с нашим физическим телом, в данном случае, наличие и противопоставленность двух рук у человека. 
В когнитивной лингвистике и полимодальных исследованиях жесты, речь и мышление изучаются как три различных, но неразрывно связанных процесса (Д. МакНил, А. Кендон). В связи с этим возникает необходимость изучения феномена противопоставления с помощью методов когнитивной лингвистики. Нами проводится анализ видеофайлов в программе для анализа коммуникативного кинетического поведения человека ELAN. 
Для анализа выбрано три видеофайла, находящихся в свободном доступе в Youtube. Все они представляют собой записи лекций профессоров американских университетов (Yale, Massachussetts Institute of Technology). Отбор видеоматериала производился по принципу хорошей видимости говорящего (полная видимость рук), руки у говорящих были свободны, более того, в ходе лекций они не сидели, а передвигались по аудитории, такой критерий позволяет устранить все помехи для движений и сделать жесты максимально выразительными. В ходе лекций на различные темы (экономика, политология и химия), преподаватели используют в речи противопоставления, сопровождаемые жестами. Противопоставление настолько универсальная категория, что встречается в нарративах на любую тему. Структура и характеристики данных жестов являются предметом анализа. Выражено ли противопоставление двумя парными жестами или воплощено в одном жесте; произведены ли жесты одной рукой или двумя (ручность жеста). В ходе исследования был выявлен 31 случай слово- и жестоупотребления с целью выразить отношение противопоставления. На основании наблюдения за параметрами жестов делается вывод, что парные жесты производятся говорящими чаще, однако парный двуручный жест не является столь же выразительным, как поочередные жесты произведённые разными руками.

Особенности реализации персуазивных техник  в дискурсе рекламных объявлений в Инстаграм

За последние двадцать лет интернет стал для нас привычным средством коммуникации, вытеснив даже живую межличностную коммуникацию, сделав его не просто мессенджером, а активным участником современного рынка товаров и услуг, давшим начало такому явлению как цифровая экономика. Интернет по праву был признан мощнейшим средством манипулятивного и персуазивного воздействия на аудиторию. Необходимо отметить, что наибольший персуазивный эффект достигается путем размещения рекламных объявлений в социальных сетях и блогах так называемых инфлуэнсеров, трендсеттеров – персон (блогеров), которые являются кумирами современности, чье поведение и образ жизни привлекают внимание, а их страницы в социальных сетях и блоги посещают большое количество фоловеров, внимательно следящих за их образом жизни. На примере рекламы на страницах самых популярных интернет-блогеров и популярных среди современной молодёжи брендов, представленных в социальной сети Инстаграм, в статье дается лингвопрагматическое описание персуазивных техник и лингвистических средств, используемых в их постах, что и является целью написания статьи. В процессе работы над статьей автором были использованы следующие методы: анализа и синтеза теоретического и практического материала, классификации примеров, избранных для анализа; описание полученных данных. Как известно, главной персуазивной целью всего рекламного дискурса является побуждение реципиента (аудитории) к принятию решения о покупке рекламируемого продукта. Именно поэтому при рассмотрении различных персуазивных стратегий особое внимание уделяется тем техникам, которые помогают осуществлению данной цели.
Особенностью рекламного текста является такое описание продукта, при котором информирование о его качествах уходит на задний план, уступая место его абсолютно положительной оценке. Поэтому в качестве основной персуазивной стратегии рекламы выделяется стратегия оценочного информирования, или стратегия создания положительного имиджа рекламируемого продукта. Следует подчеркнуть, что в рамках рекламного интернет-дискурса коммуникативные стратегии персуазивности спокойно взаимодействуют и комбинируются между собой, так как они не привязаны к определенным компонентам текста.
В результате проведенного исследования автор приходит к выводу о том, что современные социальные сети имеют ряд преимуществ в распространении рекламных объявлений, а, соответственно, рекламный интернет-дискурс обладает наибольшим потенциалом для рекламно-персуазивного и манипулятивного воздействия на целевую аудиторию. Это происходит не столько благодаря использованию традиционных техник персуазивного воздействия, а в большей степени благодаря умелому использованию гипертекста, поликодового текста, созданного блогером виртуального образа, которому доверяют подписчики.

Деривационная вариативность и когнитивная матрица древнеанглийских префиксов

В древнеанглийском языке существовала развитая система префиксов, которые рассматриваются как деривационные морфемы, появление которых стало результатом функционального изменения наречий и предлогов. Сложность определения морфологического статуса древнеанглийских префиксов обусловлена тем, что только незначительное число препозитивных частиц не имели коррелятов в виде предлогов или наречий, а основная их часть соотносилась либо с предлогами, либо с наречиями, либо с предлогами и наречиями одновременно. На общегерманском фоне древнеанглийские префиксы, их варианты и значения описаны менее подробно по сравнению, например, с готским языком и потому их исследование не утрачивает свой актуальности. Исследовательский интерес к древнеанглийским препозитивным частицам поддерживается поисками объяснения утраты ими высокой продуктивности и обеднения семантики в средний период. Вариативность древнеанглийских префиксов не в последнюю очередь является производной от вариативности общегерманских корней. Так, к индоевропейскому корню *per- < *pr̥- "вперед, впереди, перед" относятся древнегерманские варианты *fer-ro, *fur-(i), *fur-mo, ставшие основой образования наречий, предлогов и префиксов в древнеанглийском языке. С вариантом др.-герм. *fur- соотносятся древнеанглийские наречия и их корреляты for "до, перед", foran и fore "впереди, прежде, вперед", forð "вперед, дальше, прочь". Несмотря на то, что префиксы не являются полнозначными единицами языка, они инкорпорируют в себе знания, формат которых может быть представлен в виде когнитивной матрицы, ядром которой является сама препозитивная частица, а периферию создают определенные когнитивные контексты. Периферийную область префикса ånd /and формируют контексты «положение в пространстве» (åndweard), «знание» (andgit), «противоположность» (åndbearma), «враждебность» (andspeornan). Семантика языковых единиц, образованных с помощью префиксов и репрезентирующих соответствующие когнитивные контексты, нередко складывается в результате метафорического переосмысления. Наиболее наглядными являются проявлениями метафорической концептуализации являются производные со значением времени, в которых присутствует префикс, коррелирующий с когнитивным контекстом «положение в пространстве», например, åndweardnysse «настоящее (время)», (þe) foregange «прошлое» «следовать». Древнеанглийские префиксы, выступая формальными структурными единицами, имеющими словообразовательный характер, представляли особый формат знания, репрезентация которого осуществлялась за счет вариативности семантического наполнения самих препозитивных единиц.

В одном из эпизодов, когда Беовульф предстает перед конунгом Хродгаром, приветствует его и рассказывает о себе, в его речи используется конструкция habban+PP в контексте весьма несвойственном как для древнеанглийского, так и для современного английского, а именно с наречием точного прошедшего времени: hæbbe ic mǽrða fela ongunnen on geogoþe – свершил я много подвигов в юности. Данный отрывок ставит ряд вопросов: Каким образом переводить слово onginnan, которое в древнеанглийском означало начинать? Каким образом рассматривать предложную группу on geogoþe – предлог on как указание на точное время (в, во время) или начало отсчета действия (с, с момента)? И самое главное, какова семантика конструкции habban+PP – результативная, перфектная (антериорная и в каком значении: результативном, экспериенциальном) или претеритальная, как в современном немецком перфекте? На основании анализа примеров использования конструкции habban+PP в корпусах поэтических и прозаических текстов, а также примеров из Англо-саксонского словаря Босуорта-Толлера утверждается, что данную конструкцию едва ли можно назвать результативным или экспериенциальным перфектом. Также неправомерно полагать, что семантика habban+PP в данном отрывке из Беовульфа приближается к претеритальной семантике. На обширном древнеанглийском материале демонстрируются сложности в интерпретации лексических элементов, употребляющиеся с данной конструкцией, если принять, что семантика конструкции антериорная или претеритальная. Чтобы преодолеть данные трудности предлагается рассматривать данный пример как случай употребления посессивного глагола с полноценной лексической семантикой и приложения с нефлектированным причастием, функционирующего в качестве зависимой адъективной клаузы, описывающей характеристики совершенных Беовульфом подвигов, с адвербиальным уточнением (I have many glorious deeds begun in youth). При такой трактовке у нас нет необходимости вносить изменения и приписывать лексемам те значения, которые не подтверждаются на широком материале корпусных данных и словарных вхождений. Также в таком случае нам не надо предполагать, что перед нами современный английский перфект в экспериенциальном значении с отграничением времени начала действия (I have performed glorious deeds since/from youth), и уж тем более едва ли мы имеем право утверждать, что перед нами немецкий перфект с его возможностью сочетаться с темпоральными наречиями точного прошедшего времени, что никак не подтверждается данными корпусов.

Институт церкви в Галисии как участник процесса нормализации галисийского языка: историческая ретроспектива

галисийский язык, латинский язык, Галисия, институт церкви, нормализация, падре Фейхоо, падре Сармьенто

Институт церкви, по сути, создал свою империю на территории Западной Европы и осуществлял управление через церковные приходы и монастыри, которые превратились в центры образования и сохранения знаний, накопленных человечеством на тот момент: в монастырских библиотеках хранились древние рукописи, копировались различного рода труды. Галисия была надежным оплотом католической церкви. После обнаружения мощей святого Иакова происходит не только возвышение Сантьяго де Компостела, но и восстановление епископских владений в других галисийских городах. Рост дальнейшего авторитета Галисии – это заслуга епископа Крескония, который на Синодах в Сантьяго де Компостела (1060 и 1063 годы) предложил программу реформ церкви, а главное, приказал аббатствам открыть школы для обучения монахов. Благодаря деятельности Крескония и его последователей стало возможным создание при Соборе Сантьяго де Компостела в 1140 году schola grammaticorum, престижного образовательного центра, в котором преподавали лучшие учителя Европы. Эта и другие меры способствовали не только развитию письменности на латинском языке, но и росту лингвистического сознания в целом. И хотя языком церкви традиционно была латынь, ряд документов XIII — начала XIV вв. был составлен на галисийском языке, в том числе документы о работе собора в Сантьяго де Компостела в 1290 году. Сохранилось также много свидетельств того, что официальные письма священники составляли на кастильском, а обращения к пастве – на галисийском. В более поздний период (XVII–XVIII века) именно деятели церкви наиболее активно выступают в защиту галисийского языка. Например, Падре Фейхоо в самой известной своей публикации «Teatro crítico universal» утверждает, что галисийский – это не диалект и не испорченный кастильский, а язык равный кастильскому и португальскому . Одной из ключевых фигур среди испанских просветителей, безусловно, является монах бенедиктинского ордена падре Мартин Сармьенто, которого современные галисийские филологи называют называет предтечей галисийского возрождения (Антон Сантамарина) и предвестником восстановления галисийского языка в новое время (Энрике Монтеагудо). Именно поэтому падре Сармьенто настаивает не только на необходимости преподавания галисийского языка в школах Галисии, но и ратует за его использование на службах в церкви. В его филологических работах звучит настойчивый призыв рассматривать галисийский язык как отдельный объект для изучения, наряду с другими романскими языками. Цель доклада – показать, какой вклад институт церкви в Галисии внес в процесс нормализации галисийского языка, начиная с раннего средневековья и заканчивая эпохой Просвещения.

категория рода, вторичная морфологизация, гендер, испанский язык

К вопросу о категории рода в испанском языке. В классической латыни не было однозначного соответствия между окончанием и родом существительных. В латыни позднего периода происходят изменения в категории грамматического рода у существительных, устанавливается оппозиция мужского и женского рода по окончанию -us /-a, что приводит к изменению формы по роду у одушевленных существительных и рода по форме у неодушевленных. Конечное -а сохраняется в культизмах (poeta, eremita). В старых тестах формальный элемент был выражен сильнее, было распространено употребление в женском роде (las patriarcas, la centinela, la guarda de a caballo, David, la profeta). Например, El estado de los cardenales, es el estado de las patriarcas. Et esto que vos digo que es...[1327-1332 Juan Manuel Libro de los estados.Publ.: José Manuel Blecua Gredos (M), 1981] В народной латыни также идет процесс исчезновения среднего рода как самостоятельной морфологической категории. Cуществительные среднего рода перераспределяются по мужскому и женскому роду. Большой интерес с точки зрения рода представляют прилагательные, заканчивающиеся на -на -or. Изначально они были неизменяемы. С XIV века они начинают приобретать окончание -а, которое постепенно становится литературной нормой. Этот процесс не затронул степени сравнения. Последние получали окончание -а только при субстантивации (la superiora). Особого внимания заслуживает употребление la sennor, senhor (от лат. senior) как клишированного обращения к даме в галисийско-португальских cantigas de amor. В староиспанских текстах также распространено употребление без окончания -a (la señor mía) в отличие от современной нормы. Прилагательные, заканчивающиеся на -ón обычно не имели окончания -а в женском роде (gentes españones (Fernán González) vs cовременное ladrona, juguetona). Прилагательные на -ensis обычно не имели флексии -a (provincia cartaginés, leonés). Однако уже в XII веке в «Песне о Сиде» встречается пример burgueses y burguesas. В современном испанском языке окончание -а для этнохоронимов в форме женского рода обязательно. Бывшие латинские participium praesentis activi, заканчивающиеся на -ente могут образовывать вторичную родовую флексию –а (parienta, dolienta). В разговорном языке и в диалектах, например, арагонском, также можно наблюдать явление вторичной морфологизации (cuala, simpla). Явление вторичной морфологизации интересно не только с точки зрения диахронии, но и с точки зрения гендерного аспекта. С одной стороны, идет тенденция восполнения отсутствующих форм женского рода, с другой стороны, наблюдается и параллельная тенденция использовать форму мужского рода для придания веса, значимости в обществе (la concejala, la director general).

О духовной жизни языком придворной культуры: Катерина Вигри и её «Семь духовных орудий»

Катерина Вигри, средневековые тексты, вольгаре, итальянская литература

Сочинение «Семь духовных орудий», написанное на итальянском вольгаре монахиней-клариссой Катериной Вигри в 1438 году как духовное наставление сёстрам, представляет интерес для лингвистических исследований сразу с нескольких точек зрения. Прежде всего, оно записано Катериной собственноручно (автограф текста хранится в монастыре Тела Господня в Болонье) и знаменует, таким образом, революционный поворот в итальянской женской мистической литературе: на протяжении двух предшествующих столетий мистические видения итальянок фиксируются мужской рукой (рукой духовника, секретаря и т.д.), что не может не породить в дальнейшем у исследователей вопросов, касающихся как непосредственно авторства, так и степени влияния «писца» на содержание записываемого текста. На смену характерной для мистических сочинений XIII-го и XIV-го веков связки «женщина-мистик (голос) и мужчина-писец (слово)» приходит женская самостоятельность и независимость в создании авторских текстов. Другой важной характеристикой текста является его язык: это итальянская вульгарная латынь (вольгаре), в отличие от других предшествующих сочинений итальянской женской мистики, которые, даже будучи продиктованными на вольгаре, сразу же переводились писцом и записывались уже на латыни. Использование Катериной Вигри для своего сочинения вульгарной латыни объясняется, прежде всего, следованием общему духу францисканского движения, стремившегося говорить на одном языке с народом, но, вместе с тем, оно отражает высокий культурный уровень Катерины: первый вариант «Семи духовных орудий» написан в 1438 году на феррарском диалекте вольгаре - языке, усвоенном Катериной при дворе феррарского герцога д’Эсте, где она выросла и получила образование. Выбор языка свидетельствует о процессе постепенной «итальянизации» («вульгаризации») религиозной литературы, создаваемой и читаемой монахинями-клариссами в XV-м веке – веке обновления ордена, когда особое внимание уделяется культуре и филологическим исследованиям, а в скрипториях при монастырях кларисс переводятся на вольгаре самые значительные тексты христианской и античной культуры, переписываются для монастырских библиотек произведения Данте и Доменико Кавалька. Вульгарные диалекты авторов и переписчиков в различных областях Италии отличаются как между собой, так и от «образцовой» вульгарной латыни Данте, а растущее взаимодействие между монастырями, включающее и обмен книгами, приводит к пониманию необходимости стандартизации вольгаре. В период между 1450 и 1456 годами Катерина Вигри создаёт новый вариант «Семи духовных орудий», избавляясь от феррарских диалектизмов и приближая язык к литературному тосканскому диалекту.

Функциональные особенности употребления модальных глаголов и сослагательного наклонения в текстах «Монастырских проповедей» Бертольда Регенсбургского.

Ключевые слова: проповеднический дискурс; модальность; лингвопрагматика; прагматическая функция.

Бертольд Регенсбургский (ок. 1210 – 1272) – немецкий народный проповедник из ордена францисканцев, его проповеди считались лучшими образцами средневековой гомилетики. Многие исследователи отмечают, что проповеди Бертольда Регенсбургского отличают свойственные народному языку яркие образы, пословицы, юмор. Анализируемые в рамках доклада «Монастырские проповеди» представляют собой проповеднические тексты, предназначенные не для широких масс, а для священнослужителей.
Основной акцент в проведенном исследовании делается на категории модальности. Согласно многим исследователям, выделяется объективная модальность (модальность реальности и нереальности, показывающие отношение высказывания к действительности как к реальной или нереальной, выдуманной, и выражаемые посредством категории наклонения (противопоставление изъявительного и сослагательного наклонений) и категории времени) и субъективная модальность, заключающаяся в выражении отношения автора высказывания к сообщаемому, реализуемая посредством порядка слов, лексических повторов, модальных слов (в том числе, модальных глаголов) и частиц, междометий, вводных слов и конструкций. Таким образом, в данном исследовании рассматриваются как элементы выражения объективной модальности (сослагательное наклонение), так и субъективной (модальные глаголы).
При анализе были определены модальные глаголы (wëllen, sullen, müegen (включая сослагательную форму möhte), müez(z)en, künnen) и смысловые глаголы в сослагательном наклонении (в частности, глаголы sîn, hân, tûn), выполняющие различные прагматические функции, как, например, функцию эмоционального воздействия или функцию сообщения божественной воли. У некоторых модальных глаголов также были выявлены и проанализированы не свойственные им смысловые значения. Было установлено, что модальные глаголы выполняют в первую очередь функцию сообщения информации и функцию воздействия, а формы сослагательного наклонения служат прежде всего для выражения отношения говорящего к сказанному как к реальному или нереальному, при этом формы Konjunktiv I выражают по большей части отношение к сказанному как к потенциально возможному (т. е. приближенного к реальности), а формы Konjunktiv II как к мнимому, нереальному.
Основным выводом исследования является факт того, что реализуемые посредством модальных глаголов и смысловых глаголов в сослагательном наклонении прагматические функции тесно связаны с основными задачами проповеди – сообщить знание о вере, разъяснить его и тем самым, оказать воздействие на мировоззрение адресата.

Формульность речи в коммуникативном поведении (на основе первых двуязычных разговорников)

Первые двуязычные разговорники создавались для осуществления делового и бытового коммуникативного взаимодействия представителей разных языков и культур и служат письменными образцами межкультурной коммуникации, отражая национально-специфические отношения (личностные, деловые и межгосударственные) отдаленной эпохи. Жанр разговорника предполагает набор коммуникативных ситуаций, которые. многократно повторяясь, закрепляются в некотором наборе речевых, относительно устойчивых формул и/или фраз, реализующие установку на взаимопонимание в типичных ситуациях общения. Языковые единицы, выступающие в качестве формул определенного речевого стандарта в двуязычных разговорниках, можно классифицировать и описывать под различным углом зрения: - по расположению в коммуникативной ситуации (например, установление контакта, поддержание контакта, прерывания контакта); - по интенции говорящего (обращение к адресату речи, номинация адресата, титулы, номинация адресанта, просьба, выражение благодарности, пожелание, приветствие, прощание. уверение и т.п.); - по учету отношений между коммуникантами (социального положения, межличностных отношений); - по сфере функционирования в устной (бытовой и деловой) или письменной речи (в ранних двуязычных разговорниках приводятся примеры письменных текстов (например, письмо, челобитная, официальная грамота); - по структурно-грамматической характеристике (слово, словосочетание, предложение). Степень стандартизации той или иной формулы определяется частотностью в употреблении при сравнении двух языков. Многие формулы могут использоваться не в одной, а в нескольких речевых ситуациях, особенно формулы с лексемой "Бог" (Gott). Для анализа используется (средне)нижненемецко-русский разговорник ганзейского купца Тонни Фенне, созданный в Пскове в 1607 году, — рукописное пособие по осуществлению коммуникативного взаимодействия между русскими и немецкими торговцами и одновременно представляющее материал по изучению русского языка немецкими купцами.

Категория оценки в диахроническом аспекте (на материале разговорников XVIII–XX веков).

Ключевые слова: разговорник; разговорник в диахронии; объект оценки; положительная оценка; отрицательная оценка; языковые средства выражения оценки.

Разговорник как тип текста нацелен, прежде всего, на обеспечение успешной коммуникации с помощью предоставления языкового минимума для заранее очерченных коммуникативных ситуаций. Категория же оценки связана, как правило, с приписыванием какому-либо объекту субъективных ценностей, которые, во-первых, не известны составителям заранее, лишь предполагаются как подходящие к данной ситуации, во-вторых, могут привести к коммуникативным проблемам при несовпадении оценочных суждений партнеров по коммуникации. Если составители разговорника сочли необходимым включить в издание фразы, содержащие оценку, то можно говорить о намеренном расставлении ценностных акцентов (иными словами – о пропаганде) или же о закрепленных в сознании носителей языка культурных кодах. Исследование категории оценки на материале разговорников, таким образом, обладает рядом особенностей, вытекающих из целей и характерных черт разговорника как типа текста. Исследование сконцентрировано на диахроническом анализе объектов оценки как основном компоненте, выражающем ценностные ориентиры языкового коллектива. При этом особый интерес представляет форма выражения оценка – эксплицитная или имплицитная, а также положительный или отрицательный характер оценочного высказывания. В качестве материала исследования послужили русско-немецкие и немецко-русские разговорники XVIII-XX вв. К исследованию привлекались также русско-немецко-французские разговорники XIX в. Анализ разговорников в диахронии показал, что оценочные суждения свойственны коммуникативному поведению представителей как русской, так и немецкой культуры. При этом, в русских разговорниках значительно преобладает отрицательная оценка, в немецких – положительная. Примечательно, что отрицательная оценка в русских разговорниках в большинстве случаев не относится к конкретному предмету, а выражает недовольство говорящего, чего не наблюдается в немецких изданиях. Кроме того, исследование показало, что с течением времени разговорники стремятся к некой лексической нейтральности. Наибольшее количество оценочных суждений было выявлено в изданиях XVIII и XIX века. В разговорниках XX в. отсутствуют реплики, которые в процессе коммуникации с иностранцами могут быть восприняты как грубые и нарушающие этические нормы, как, например, оценка человека, будь то третье лицо или непосредственный партнер по коммуникации. Уменьшается не только общее количество оценочных высказываний, но и количество средств выражения отрицательной оценки. В разговорниках второй половины XX века оценка либо представлена в положительной форме, либо отсутствует вовсе. Исследование разговорников в диахронии, таким образом, иллюстрирует изменение норм и стратегий коммуникативного поведения представителей немецкой и русской культуры.

Ключевые слова: Ratgeber, Benimmbuch, cправочник, руководство, композиция, адресация, аргументация, оценка

Руководство 1731 года «Galante Frauenzimmer-Moral, Oder: Die Kluge Conduite Des Honnetten Frauenzimmers, in einer Entrevue zwischen Drey Demoiselles, uͤber auserlesene und recht schoͤne Frantzoͤsische Maximen» представляет собой образец появившихся в 16 веке и получивших особенно широкое распространение в 18 веке сводов правил поведения в обществе. Особенностью данного издания является то, что его целевой группой была женская аудитория. Адресный характер книги заявлен уже в ее заголовке: «Frauenzimmer-Moral», а также подчеркивается в посвящении: «Allen Honetten und Jugendliebenden Demoisellen». Bместо предисловия автор предлагает Сонет к читательницам («Sonnet an die nach Standes=Gebuͤhr geehrte und geneigte Leserinnen»): „Ihr Schoͤnen, die ihr nach der wahren Jugend strebt…“. Композиционное решение книги своеобразно и отличается от большинства других сводов правил, в которых автор непосредственно обращается к адресату. Эта книга построена как диалог трех дам (Sophronie, Chloris, Rosalie), отправившихся на отдых загород. В их руки попадает книга, содержащая ряд максим, чтение которых дамы сопровождают своими комментариями. И, поскольку в самом начале автор дает достаточно подробную положительную характеристику этих дам, то оценки и суждения, вложенные в их уста, нами воспринимаются как суждения, с которыми согласен автор. Это особая тактика аргументации, которая используется наряду с иными тактиками, имевшими место в других образцах сводов правил поведения 18 в. (тактика контрастивного анализа различных моделей поведения, тактика указания на перспективу положительного или отрицательного развития событий, тактика обоснованных оценок, тактика иллюстрирования). Наиболее распространенная в сводах правил поведения ситуативная модель построения вплетена здесь в рамку заданной ситуации чтения книги – каждая максима посвящена определенной теме или ситуации, например, „die IV. Maxime: Sobald eine Jungfer in Compagnie, da Personen ungleicher Conduite, muß sie entweder sich mit Manier ihr gleich entziehen, oder…“. Каждая из 12 глав посвящена определенной максиме, которая зачитывается, а потом обсуждается дамами. Важная роль отводится их оценкам, эмоциональным и рациональным, положительным и отрицательным. При этом достаточно частотны средства образности – метафоры и сравнения, например: „Wenn die Gottesfurcht gleichsam die Mutter ist aller uͤbrigen Tugenden, so kann wohl an einem Frauenzimmer nichts schoͤneres gefunden werden, als wahre Pietaͤt“. Таким образом, руководство «Galante Frauenzimmer-Moral» имеет ряд сходств с другими сводами правил поведения 18 века, но и отличается своеобразием, прежде всего композиционным.

О роли иллюстраций в книге К. Фишера «Fleißiges Herren-Auge, Oder Wohl- Ab- und Angeführter Haus-Halter» (Нюрнберг, 1690 г.)

история языка; экономический текст XVII века; сельскохозяйственная книга; иллюстрация и текст

Немецкое издание книги иезуита Кристофа Фишера „Fleißiges Herren-Auge, Oder Wohl- Ab- und Angeführter Haus-Halter" вышло в 1690 г. До этого книга была издана на латинском языке с латинско-чешско-немецким глоссарием сельскохозяйственных терминов. По своему содержанию, структуре и оформлению книга К. Фишера относится к руководствам по ведению сельского хозяйства, адресованным землевладельцам и получившим название «Hausväterliteratur». Следуя античной традиции и трактуя экономику как учение о доме, науку о ведении домашнего хозяйства, автор рассматривает всю совокупность отношений и занятий живущих в поместье людей, объединяя наставления по совместному проживанию (этический аспект) и рекомендации по ведению сельского хозяйства (производственный аспект). Особенностью руководств является наличие иллюстраций, выделяющих их среди учебных экономических изданий. Иллюстрации в экономических учебных текстах XVII-XVIII вв. практически отсутствуют. Руководство К. Фишера состоит из трех книг. Немецкое издание второй книги содержит гравированный титульный лист и иллюстрации в тексте (изображения двенадцати месяцев в начале глав, изображение бюро, виньетки в конце глав). Между иллюстрациями и текстом существует тесная взаимосвязь. Значение изображений подробно описывается автором. В рисунках на титульной гравюре представлено содержание книги, а также выгравированы основные этические рекомендации. Иллюстрации играют роль дидактического средства и сопоставимы с многочисленными рифмованными правилами в главах (ср. «Richtet ein recht Gericht nach Billichkeit und Plicht» в тексте с «Waisen Pfleg und Gericht» «Rechte Maß und Gewicht» на титульной иллюстрации). Иллюстрации можно разделить на два вида: первый - изображения сцен повседневной жизни, получившие второе символическое значение, второй - аллегории, конструируемые специально с целью наглядно представить ту или иную мысль. Выгравированные подписи под аллегориями вербализуют визуальное высказывание, в результате появляется эмблема, автономная и понятная без прочтения книги. В то время как в тексте книги рассказывается как о правильном, так и неправильном поведении хозяина дома, иллюстрации демонстрируют образцы этики и правильного хозяйствования и оказываются противопоставлены тексту. 
Значение многокомпонентных иллюстраций разъясняется автором неполностью. Намеренная недосказанность должна была вызвать у читателя любопытство и побудить его к внимательному прочтению книги. На гравюрах с изображением месяцев показаны виды работ, ход которых затем подробно описывается в главе. Мужские и женские фигуры месяцев сочетаются с изображением повседневных сцен, на первый план выходит производственный аспект. Часть иллюстраций книги была перенесена в переиздание руководства в XVIII в.

К вопросу взаимодействия изображения и текста в Раннем новом времени: форма и функции подписей к гравюрам Йоста Аммана

Йост Амман, гравюра, Раннее новое время Ганс Сакс, подпись к иллюстрации

Согласно Р. Барту, прочтение изображения варьируется в зависимости от объема знаний, национальной принадлежности, культурного и эстетического уровня реципиента, а «словесный текст позволяет более или менее полно ответить на вопрос «что это такое?». Анализируемый материал, «Описание всех сословий и ремесел на земле» («Eygentliche Beschreibung Aller Stände auff Erden»), представляет собой сборник гравюр знаменитого швейцарского художника 16 века Йоста Аммана со стихотворными комментариями, выполненными известным немецким поэтом-мейстерзингером Гансом Саксом. Как следует из заглавия книги, основная задача ее авторов – максимально полно представить информацию о социуме того времени, используя возможности набирающего силу книгопечатания. Сочетание вербального и иконического компонентов позволяет отнести данный текст к креолизованным текстам, прагматический потенциал которого обуславливается взаимодействием его гетерогенных частей. С точки зрения степени связи изображения и комментария к нему исследуемые тексты занимают промежуточное положение между текстами с частичной креолизацией и полной, так как, с одной стороны, представляют собой относительно автономные произведения, с другой стороны, целостное восприятие обоих компонентов невозможно по отдельности. При этом стихотворный комментарий не является параллельным изображению, т.е. не столько описывает гравюру, сколько дополняет и поясняет ее содержание, выполняя сразу несколько функций: назывную, дескриптивную, информативную и поэтическую. Заглавие к гравюре «Епископ», «Повар», «Еврей» предварительно ориентирует читателя, а стихотворный комментарий (2 четверостишия) позволяет в привычной форме (к 1568 г. творчество Ганса Сакса широко известно публике) получить информацию о специфике изображаемого объекта за счет описания типичного для него окружения и деталей работы и быта. В результате детального знакомства содержанием книги перед реципиентом восстает картина общества того времени с массой характерных деталей. К языковым чертам комментариев относится обилие назывных конструкций, перечислений с различными частями речи, конструкций с модальным глаголом können, предложений в императиве (призывов воспользоваться результатом труда представителя той или иной профессии).

Диалектизмы в современной медиакоммуникации (на материале южнонемецких диалектов)

На современном этапе развития лингвистики отчетливо прослеживается возрастающий интерес к междисциплинарному изучению вариативности немецкого языка: вслед за функциональным подходом в исследовании немецких диалектов (У. Аммон, П. Визингер, А.И. Домашнев, В.Б. Меркурьева и др.), в последнее время все большее внимание уделяется лингвопрагматическим и социокультурным аспектам изучения вариативности (К. Маттайер, Х. Леффлер, В.А. Чукшис и др.) с целью анализа функций диалекта в различных типах дискурса. Достаточно перспективным направлением для исследования функционирования диалекта является медиакоммуникация – в особенности социальная реклама, роль которой возросла на фоне пандемии COVID-19, оказавшей значительное влияние на социально-экономические и политические процессы. В новых реалиях эффективная коммуникация с целевой аудиторией, помимо целого пласта «коронавирусной» лексики, обеспечивается в том числе с помощью диалекта как средства лингвистической манипуляции. В рамках немецкого языка данная тенденция достаточно ярко прослеживается в южнонемецких регионах – особенно в Старой Баварии (нем. Altbayern), где использование диалекта исторически обусловлено традиционным регионализмом и на современном этапе поддерживается различными общественными инициативами. 
Для того чтобы понять, какое место занимает диалект в социокультурной парадигме во времена пандемии, было проанализировано более 20-ти публицистических и рекламных текстов с диалектными вкраплениями, так или иначе затрагивающих тему коронавируса в сфере здравоохранения, общественных инициатив и т.п. Контексты были отобраны на базе общих и частных особенностей баварских, швабских и алеманнских диалектов методом систематической выборки из материалов региональных СМИ (Bayerischer Rundfunk, Südwest Presse и др.) и интернет-порталов (muenchen.de, stmgp.bayern.de и др.). Выявленные примеры, проанализированные с учетом функционального и социокультурного статуса диалектов южной Германии, демонстрируют их роль в качестве средства моделирования доверительной атмосферы, привлечения внимания, речевого воздействия и т.п. 
 В целом результаты исследования свидетельствуют о том, что, несмотря на глобализацию и утрату своих былых позиций, диалект показывает себя как довольно эффективное средство лингвистической манипуляции и продолжает активно осваиваться СМИ, чему косвенно способствуют такие кризисные ситуации как пандемия COVID-19.

Описание внешности как элемент комплексной аксиологической характеристики средневекового рыцаря в среднеанглийских поэтических текстах

среднеанглийский период; поэтический текст; ценностные характеристики; рыцарство; описание внешности

Предлагаемая работа – часть более обширного исследования, нацеленного на выявление лингвистических средств актуализации ценностной структуры рыцарского общества. Материалом послужили поэтические тексты 14 в. «Сэр Гавейн и Зеленый Рыцарь» и «Рассказ рыцаря» из «Кентерберийских рассказов» Дж. Чосера. В результате разноуровневого сравнительного анализа двух текстов был выявлен аксиологический комплекс, характеризующий обобщенный образ средневекового Рыцаря. В настоящей работе рассматривается внешний вид как элемент этого комплекса. 
 В первом произведении описывается внешность ключевых фигур поэмы – самого Гавейна и «антагониста», Зеленого Рыцаря (ЗР). Описание внешности ЗР дается сразу при появлении этого героя и сопровождается эпитетами (напр. aghlich, thik, grete, longe), и гиперболами (напр. Half etayn in erde I hope that he were/Bot mon most I algate mynn hym to bene), указывая на величину ЗР и передавая читателю ощущение ужаса, который герой произвел на рассказчика и персонажей. Акцент на огромных размерах ЗР служит выражением его физической мощи – качества, необходимого рыцарю-воину. В то же время, с этим контрастирует описание его облачения – он «элегантен» и богато одет, представлены эпитеты bryght, ryche, blythe, clene, athel, gay и др. Рассказчик говорит, что такого наездника и такого коня «не видал белый свет». По аналогичной модели построено описание Гавейна: физические качества (His thik thrawen thyghez) предшествуют подробному и эмотивно насыщенному восхвалению одеяния. Описание богатства и блеска его одеяния направлено на то, чтобы произвести впечатление на героев поэмы, рассказчика, и на читателя, тогда как физическая мощь является составляющей чертой других рыцарских ценностей, проявляемых в битвах. Чосер, другой стороны, следует иной тактике включения внешности в ценностный комплекс, а именно, антонимической характеристике. Акцент прежде всего делается на военных заслугах рыцаря, и их перечислению в структуре текста отдается большое место. Описание же внешности встраивается в текст в краткой, отнюдь не хвалебной форме: His horse was good; but he was not gay/Of fustian he weared a gipoun/All besmotered with his habergeon. Из последующих строк следует, что он возвращается из похода и сразу же отправляется в паломничество, т.е. отрицательное описание одежды служит цели дать положительную характеристику героя на фоне и в рамках других ценностей – например, религиозности и военных заслуг.
 Таким образом инкорпорация внешности в систему ценностей более высокого уровня повышает значимость этой характеристики.

Лингвокультурологические и прагматические составляющие героического дискурса в тексте "Англо-саксонской хроники"

Данное исследование выполнено в русле актуального историко-прагматического подхода к изучению литературных памятников, подразумевающего наряду с описанием их лингвистических составляющих выявление переданных в них менталитета, ценностей, идеологии и культуры языкового сообщества, в среде которого они были созданы. В этой связи, значительное число лексико-синтаксических и стилистических средств, используемых в целом историческом по своему замыслу и назначению тексте «Англо-саксонской хроники», рассматриваются как придающие ему в определенной мере черты героического дискурса, отголоски которого еще в значительной степени сохранялись и поддерживались в англо-саксонском обществе. Под героическим дискурсом понимаются используемые в повествовании о реальных исторических событиях языковые средства, характерные для древнегерманского эпико-героического жанра, а также воплощенные в них социально-культурные и нравственно-этические установки героического мировоззрения, сохранявшего еще достаточно прочные позиции в сознании летописцев и их современников, несмотря на уже укоренившуюся в их умах христианскую идеологию. Материалом исследования послужили погодные записи рукописи А, входящей в общий летописный текст «Англо-саксонской хроники» (всего 9 рукописей), фиксирующей события в истории Британии от римского завоевания до 1070 года, при этом с середины IX века, основным и наиболее актуальным ее содержанием стало отражение в ней войн с викингами, преподносимых в двух основных идеологических аспектах: борьбы англосаксов за свою землю и священной война христиан с язычниками. Прагмалингвистический анализ текста «Англо-саксонской хроники» показал, что к лингвистическим и культурологическим элементам его героизации относятся 1) фонетические приемы (аллитерация, рифма, созвучия); 2) лексико-синтаксические средства, описывающие реальные исторические события и действующих в них лиц, а также дающие им оценку с позиций героической этики; 3) стилистические средства (формулы, зачины, повторы, вариации); 4) поэтические средства (стихотворные погодные записи). В то же время, в отличие от существовавшей традиции использования подобных приемов и средств в эпических произведениях о вымышленном прошлом героический компонент текста «Англо-саксонской хроники» органично вплетен в современную для англосаксов историю о защите ими христианского мира от языческого нашествия, наполняясь при этом новым, актуальным для времени идеологическим содержанием.

Helt, degen, ritter: наименования воина в «Старшей Ливонской Рифмованной хронике»

«Старшая Ливонская Рифмованная хроника»; средневерхненемецкий; устойчивые словосочетания; украшающие эпитеты; вариативность

«Старшая Ливонская Рифмованная хроника» – анонимный стихотворный памятник конца XIII в., описывающий крестоносную деятельность Немецкого ордена в Прибалтике – стилистически оформлена как подражание придворному эпосу. Как следствие, она содержит многочисленные устойчивые словосочетания, среди которых можно выделить в том числе лексемы, обозначающие воина – helt «герой», degen «витязь» и ritter «рыцарь» – регулярно употребляемые вместе с такими украшающими эпитетами, как vrom «благочестивый», balt «храбрый», unverzaget «бесстрашный», uz erlezen / uz erkorn / uz erwelt «избранный», rasch «быстрый» и др. В общей сложности в «Хронике» можно выделить 53 примера подобных сочетаний существительных с постоянными эпитетами, наиболее употребительными из которых являются vrom «благочестивый» и balt «храбрый». В статье анализируется частотность употребления в тексте «Хроники» существительных – обозначений воина helt, degen и ritter. С значительным отрывом лидирует существительное helt «герой» (47 примеров), при котором эпитеты также обладают наибольшей степенью вариативности. Данная особенность интерпретировалась некоторыми исследователями как подтверждение того факта, что анонимный автор «Хроники» подражал рыцарскому эпосу (В. Браунс, А. Мюррей), либо как его опровержение (М. Нееке). С вопросом о самостоятельности стиля «Хроники» тесно связан вопрос о поэтическом таланте её автора, который также по-разному оценивался различными исследователями. Также рассматривается сочетаемость отдельных эпитетов с каждой из перечисленных лексем – наименований воина, их регулярность либо формализованность употребления, а также контекстное окружение обсуждаемых украшающих эпитетов. Особое внимание уделяется употреблению устойчивого сочетания degen balt «отважный витязь», являющегося наследием рыцарского эпоса. Кроме того, анализируется употребление лексем helt, degen и ritter в сочетании с местоимением manich «некоторый, несколько», обозначающим неопределённое множество характеризуемых лиц. Делается вывод о значительной зависимости употребления рассматриваемых устойчивых сочетаний существительных с украшающими эпитетами от рифмы и стихотворного размера, но также и о значительной вариативности внутри данных словосочетаний. В целом, сочетание данных двух тенденций является характерной чертой стиля «Хроники».

Экскламативные конструкции и их роль в формировании образной специфики рыцарского романа

экскламатив, средневерхненемецкий роман, интертекстуальность, восклицание, рыцарский роман, этикет

Данный доклад посвящен проблеме изучения экскламативов в средневерхненемецком языке. Следует отметить, что под экскламативами мы понимаем языковые конструкции, которые отличаются яркой эмоциональной окрашенностью и используются для передачи внутреннего состояния говорящего и его/ее отношения к описываемому положению дел. Экскламативность как риторический прием является важной частью образного мира художественного произведения. Материалом исследования послужили романы "Тристан" Готфрида Страсбургского, "Эрек" и "Ивейн" Гартмана фон Ауэ и "Парцифаль" Вольфрама фон Эшенбаха. Восклицательные конструкции в указанных произведениях используются для оценочного описания героев и происходящих с ними событий. В таких экскламативах преобладает семантика восхищения. Экскламативы в описаниях героев подчеркивают их внешнюю красоту, благородство и мужественность, создавая при этом образ идеального рыцаря. Прекрасный облик одновременно сочетается с внутренними достоинствами героев, подтверждая идею единства тела и духа. Рыцарь обладает красотой, благородством, верностью, решительностью, и эти качества описываются в превосходной степени. Этикет играет важную роль в формировании художественного мира средневековых произведений. Герои являются частью придворной жизни, они должны обладать выдающимися качествами. Употребление экскламативов в описании героев позволяет сформировать образ рыцаря, который выделяется среди окружающих. Не случайно Тристан одерживает победу во всех своих начинаниях, будь то игра в шахматы, искусство охоты, битва и т.д., Ивейн сокрушает могучего рыцаря, Парцифаль спасает от страданий короля Анфортаса, а Эрек множеством подвигов возвращает славное имя рыцаря. Отклонение от этикетных норм становится причиной внутреннего конфликта. В романе «Парцифаль» главный герой проходит сложный путь от наивного юноши до рыцаря Грааля. В романе «Ивейн» рыцарь нарушает клятву, данную своей супруге, только совершив множество подвигов он получает возможность искупить вину. Эрек забывает о своем рыцарском предназначении в объятиях прекрасной Эниты. Подобные примеры можно найти в различных текстах. Герой средневекового романа должен соблюдать этикет и оставаться частью мира куртуазной культуры. Куртуазный церемониал также соответствует требованиям определенной сословной этики, что проявляется в эмоционально насыщенных описаниях событий, которые происходят с главными героями. Экскламативы в этом случае подчеркивают пышность и богатство придворной жизни. Битвы, охота, церемонии описываются с использованием различных риторических средств. Восклицания не только маркируют эмоциональную насыщенность текстовых отрывков, но и помогают создать идеализированный образ куртуазного мира, возвышающегося над привычной повседневностью.

Структурно-синтаксические преобразования при внутриязыковом переводе  (на примере среднеанглийской поэмы «Сэр Орфео» и ее перевода на современный английский язык)

Внутриязыковой перевод - это интерпретация вербальных знаков языка ушедшей эпохи с помощью знаков современного варианта того же языка. При переводе поэмы «Сэр Орфео» на современный английский язык изменяется порядок слов в предложении: 1) положение обстоятельства времени: We redeth oft and findeth y-write... (1) - We often read and written find... (1)
 2) положение дополнения: Ichil the telle al hou it is... (132) - I will tell thee how this woe was wrought... (132) 3) положение сказуемого: And seyd thus the King to:// 'Allas, mi lord, Sir Orfeo!' (119) - … and thus unto the king she spake // 'Alas! my lord, my heart will break.' (119), 
 4) структура «прилагательное + существительное»: Hir riche robe hye al to-rett... (81) - Her raiment rich in pieces rent... (81), и наблюдается перестройка синтаксической структуры, включающая:
 5) замену полинегативной структуры мононегативной (часто, с дополнительным использованием лексических средств отрицания вместо грамматических): Ac noither to other a word no speke… (324) - … but no word spake; no word said he. (323) 6) замену членов предложения, в том числе: 
 а) аналитическое расщепление сказуемого: He kneled adoun and thonked him swithe. (472) - He thanked him well, on knees did bend… (470) б) замену страдательной формы глагола действительной: Now of this aventours that weren y-falle… (21) - Of adventures that did once befall… (21) в) обратные случаи замены действительной формы глагола страдательной: The king hadde a croun on hed… (146) - The king was crowned with crown of light… (146) г) добавление модального глагола: And praid him, yif his wille were… (224) - … and prayed, if so his will might be… (223) 7) изменение типов и способов выражения других членов предложения, в частности: 
 а) замену подлежащего дополнением: Layes that ben in harping… (3) - … that lays that now the harpers sing... (3) и б) замену дополнения подлежащим: The king hadde a quen of priis… (51) - There dwelt his queen in fairest bliss… (51). в) замену беспредложного дополнения предложным: Thatow woldest give me... (454) - … that this thing thou wouldst give to me… (453) Итак, самая частотная структурно-синтаксическаяй трансформация - изменение порядка слов в предложении, а самая редкая – замена полинегативной структуры мононегативной. Преобразования связаны с изменением системы языка в ходе его развития и со стремлением сохранить жанровые и организационные особенности стихотворного текста. 
 
 Источники материала: 1. Sir Orfeo. Translated by J.R.R. Tolkien. Allpoetry//Электронный ресурс. URL: https://allpoetry.com/Sir-Orfeo (дата обращения: 05.01.2022). 2. Laskaya A., Salisbury E., eds., Sir Orfeo//The Middle English Breton Lays. Kalamazoo, Michigan: Medieval Institute Publications, 1995, Р. 15-59.

"Песнь о нибелунгах", топонимика, средневерхненемецкий язык, германский эпос, топонимика средневековья

«Песнь о нибелунгах» является одним из самых известных и, следовательно, одним из наиболее исследованных текстов, написанных на средневерхненемецком языке. Традиция изучения этого произведения насчитывает более двух столетий, наибольший вклад в изучение «Песни» внесли российские, американские и немецкие ученые; к последним мы также относим исследователей из Австрии и Швейцарии, в первую очередь, А. Хойслера, убедительно реконструировавшего историю сложения «Песни». Вместе с тем нельзя не отметить, что именно этот вопрос – сложение «Песни» и ее историческая и мифологическая основы – по-прежнему представляется многим авторам не до конца разрешенным (см. Haymes 1985, Ritter-Schaumburg 2003, Schulze 2008), так же как неясным остается и авторство: было ли произведение сочинено определенным автором, или «автор» только записал слышанные им песни-авентюры? Общим местом в рассуждениях об авторстве является хорошее знание автором географии той области, что расположена на современной границе Германии и Австрии. Это позволило ряду исследователей высказать предположение, что автором текста мог являться уроженец города Пассау, расположенного в месте слияния рек Инн и Ильц с Дунаем [Хойслер 1960, Heinzle 1999]. В то же время текст «Песни» не свидетельствует о наличии у автора глубоких знаний о географии областей вдоль Рейна, в частности, о Вормсе и Ксантене, где разворачивается действие т.н. первой части «Песни». Предположительно, при описании этих земель автор опирался на более ранние тексты, возможно, устного характера. Косвенно об этом свидетельствуют особенности номинации столицы бургундского королевства, при упоминании которой практически всегда указывается ее локация: Wormez bi dem Rine, Wormz vber Rin; Wormez an den Rin («Вормс на Рейне»), причем в единичных случаях используется необычная форма имени: Wornitz bi dem Rine – с иным согласным в середине слова. Даже если изначально текст носил устный характер, при котором согласные /m/ и /n/ можно перепутать на слух, остается вопрос, почему автор, более или менее последовательный, не унифицировал написание. Кроме того, для чего необходимо постоянное упоминание Рейна как реки, на которой расположен Вормс? Это только два вопроса из множества, которые предлагается рассмотреть в рамках доклада, целью которого является уточнение географии «Песни о нибелунгах» на основе анализа топонимов, упоминаемых автором.

Элементы лингвокреативности при создании неологизмов с компонентом Lockdown в современном немецком языке

лингвокреативность; языковая личность; продуктивность; метафоризация; синонимия; стилистическая дифференциация.

Процесс образования неологизмов, в основе которого, несомненно, лежит творческое осмысление фрагментов действительности и применение определенных языковых способов и средств, не мыслится сегодня без рассмотрения реальности, культуры, языковой личности. С одной стороны, в актах номинации наблюдается взаимодействие когнитивного и эмоционального стимулов, с другой стороны, подчеркивается универсальность словообразовательных процессов. В нашем докладе будут представлены некоторые случаи проявления творчества языковой личности при создании неологизмов с англицизмом lockdown. Локдаун за короткое время стал ключевым понятием, отражающим новую реальность, новые правила жизни, связанные с множеством ограничений для человеческой деятельности и даже запретов, а также ключевым элементом социокультурного пространства. Так, лингвокреативность при создании неологизмов с англицизмом lockdown проявляется в метафоризации одного из компонентов сложного слова (Jo-Jo-Lockdown, Lockdownwinterschlaf, Lockdownsünder), что продиктовано лингво-прагматическими потребностями языковой личности, направленными на создание эмоционально-оценочной (новой) лексики. Создание синонимичных рядов композитов с компонентом Lockdown объясняется желанием дифференцировать новые слова в семантическом и стилистическом плане: das Lockdownkilo, der Lockdownspeck Компоненты-синонимы новых лексем часто этимологически восходят к разным языкам-источникам: die Lockdownphase, die Lockdownsaison, die Lockdownzeit. Отношения синонимии достигаются посредством использования разных лексико-грамматических средств: при помощи аффиксации (Lockdownchen, Minilockdown), на основе словосложения (Teillockdown), при помощи создания новых англицизмов в немецком языке (Lockdown light), при использовании синтаксических конструкций (partieller Lockdown) и устойчивых словосочетаний (weicher Lockdown). Креативный подход к процессам номинации основан также на выделении признаков гендерных различий: die Lockdownfrisur, die Lockdownfrise, die Lockdownmatte. Частотное употребление лексемы Lockdown способствовало высвобождению морфемы –down, которая продуктивно используется в образовании новых слов-окказионализмов по аналогии: Rockdown, Hockdown, Lachdown, Jeckdown, Flockdown. Лингвокреативность проявляется в создании таких прилагательных, как: lockdowngeplagt, lockdownbedingt, lockdownähnlich, а также глаголов – lockdownen и downlocken. Результатом креативной деятельности является композитное поле неологизмов, в котором определяются тематические группы слов: виды локдауна в зависимости от введенных ограничительных мер, разное отношение людей к локдауну, последствия локдауна и др.

Лексико-семантические особенности предвыборного партийного дискурса Германии (на примере немецких партий ХДС/ХСС и CвДП)

В исследовании освещаются лингвистические и междисциплинарные подходы к изучению предвыборного политического дискурса Германии. Интерес к данной проблематике обусловлен состоявшимися в сентябре 2021 г. выборами в немецкий парламент. Депутаты бундестага избрали нового федерального канцлера и сформировали коалиционное правительство, в связи с чем прошедший год был назван в Германии годом «супервыборов» (Superwahljahr).
Основу теоретической части составляет обзор основных направлений исследований отечественных и зарубежных лингвистов в области изучения языка политики (Klein 2014, Kuck 2018, Niehr 2021, Езан 2020, Тичер 2017, Чернявская 2021). Предвыборный дискурс рассматривается в работе как важная составляющая современного общественно-политического дискурса Германии. Анализ проводится с учетом актуальных общественных и политических дебатов в современной Германии. Материалом исследования послужили полные и сокращенные тексты партийных программ блока консервативных партий ХДС/ХСС (CDU/CSU), определявших политику Германии на протяжении последних десятилетий и либеральной партии СвДП (FDP), а также данные немецкоязычного ресурса DWDS. Для анализа общего контекста предвыборной кампании особое значения приобретают понятия «театральности» и «медийного инсценирования» (Holly 2017). Предвыборная кампания блока CDU/CSU прошла с максимальным учетом возможностей использования интернета и ресурсов социальных сетей. СвДП сделала ставку на конфронтационную риторику, которая прослеживалась уже в предвыборной кампании 2017 г. Тексты партийных программ представлены как в традиционной форме, так и в новых форматах (напр.: sharepics), направленных на мультимодальную презентацию основных положений программ в интернете. В исследовании особое внимание уделяется лексическому аспекту анализируемого материала. Ключевые слова, лексика, специфическая для политической сферы коммуникации, метафоры – это не только важные маркеры политического дискурса, но и значимые элементы речевых стратегий в период предвыборной кампании: 
Wir haben für diese Aufgabe die richtigen Werte und Prinzipien: Vernunft statt Ideologie, Innovationen statt Verbote, Soziale Marktwirtschaft statt sozialistischer Umverteilung, Chancen statt Ängste, Respekt statt Bevormundung für Familien, christliches Menschenbild und gesellschaftliche Vielfalt statt vorgefertigter Lebensentwürfe für jeden Einzelnen (Regierungsprogramm, CDU/CSU, S. 5). 
В работе используются методы лингвистического описания, контекстного и корпусного анализа ключевых слов политического дискурса, изучается частотность, а также контекстная и ситуативная обусловленность их употребления в текстах предвыборного дискурса. Применяется многоуровневая модель лингводискурсивного анализа DIMEAN.

Прагматический потенциал терминов в немецкоязычном массмедийном дискурсе

Под массмедийным дискурсом мы понимаем совокупность медиатекстов, обращённых к широкой аудитории. Дискурс средств массовой информации представляет собой особое пространство для функционирования терминов и других типов специальной лексики по причине его негомогенности: термины могут использоваться как в специальных посреднических медиатекстах с интенцией популяризации знания, так и в публикациях с ярко выраженной общественно-политической направленностью. Дигитализация и доступность современных СМИ обусловили быстрое распространение специального знания, а также увеличение объёмов терминологической лексики в массовых медиа. К тому же именно в массмедийном дискурсе можно проследить контекстуально обусловленные семантические и прагматические трансформации терминов, которые часто приводят к ослаблению терминологичности и способствуют проникновению терминов в общеязыковой лексикон. Прагматический потенциал терминов (способность производить коммуникативный эффект, осуществлять прагматическое воздействие на адресата) обнаруживается в прагматически насыщенных медиатекстах, посвящённых не просто научным, профессиональным, но и социально значимым темам, особенно если специальное знание транслируется параллельно с размышлениями о рисках и страхах относительно того или иного изобретения, открытия и т.п. Так, в определённый период времени термины Ozonloch, Gentechnologie, Nanotechnologie приобрели прагматические созначения как раз в условиях их дискурсивной реализации в СМИ. При изучении актуального массмедийного дискурса Германии, сфокусированного на проблеме борьбы с коронавирусной инфекцией, становятся очевидными некоторые тенденции в функционировании терминологической лексики. Они тесно связаны с коммуникативно-прагматическими особенностями публикаций, в которых используются, в частности, с их основной интенцией. Актуальные материалы вокруг темы пандемии, информационным центром которых являются термины, безусловно, создаются не для того, чтобы (опираясь на концепцию В.-А. Либерта - Liebert 2002) «расширить кругозор» или «развлечь» адресата, «удовлетворить его любопытство», а, прежде всего, чтобы «принести пользу адресату», помочь ему «распознать опасность и защититься от неё», «придать легитимность действиям» власти, а также с целью осуществления «контроля» и «принятия политических решений». Так, узкоспециальный медицинский (эпидемиологический) термин Inzidenz ‘индекс, коэффициент распространения инфекции’ претерпел специализацию значения, а также значительное приращение прагматического компонента и употребляется в медиатекстах последних двух лет почти исключительно в значении ‘показатель заболеваемости коронавирусом’. Таким образом, в массмедийном дискурсе могут создаваться условия для прагматического переосмысления терминов.

Стратегии интернет-коммуникации (на примере комментариев к постам партии «АдГ» в социальной сети Твиттер)

интернет-дискурс; виртуальная коммуникация; политический твиттинг; коммуникативные стратегии и тактики; интернет-коммуникация

Интернет-текст – это особый тип медиатекста, который отличается от других типов медиатекстов гипертекстуальностью, мультимодальностью, интерактивностью, нелинейностью и неполнотой. Особенности интернет-коммуникации влияют на систему жанров СМИ, трансформируя ее в соответствии со своими правилами или расширяя ее за счет формирования новых жанров: форумы, блоги, комментарии, чаты и т.д.Актуальность выбранной темы обусловлена потребностью проведения исследований интернет-коммуникации в дискурсивном аспекте для понимания особенностей речевого поведения коммуникантов в условиях анонимности на просторах интернет-сети. Отметим вслед за А.В. Николаевой, что для интернет-языка характерна не только и не столько диалогичность, которую можно встретить на многочисленных форумах, в чатах и.т.п., сколько разговорная письменная речь, обладающая большей эмоциональностью, экспрессивностью и агрессивностью, нежели коммуникация, которая осуществляется в реальных условиях без применения веб-технологий 2.0.Комментарии являются интересным материалом для исследования, так как они могут предоставить доступ к личному восприятию, мнению, оценке людей, никоим образом не связанных с политикой. Одним из способов анализа комментариев является определение тактик и стратегий интернет-коммуникации. Комментируя, человек пытается повлиять на образ мышления читателей постов, оперируя знаниями адресата, его ценностными установками, эмоциями и волей. На сегодняшний день отсутствует единообразная классификация тактик и стратегий коммуникантов в интернет-дискурсе, поэтому была предпринята попытка анализа и систематизации существующих постулатов, которым следуют языковеды при проведении исследований. Реализация данных стратегий демонстрируется на основе проанализированных комментариев пользователей социальной сети «Twitter» к постам немецкой партии «Альтернатива для Германии». Тематической доминантой является событие, заслуживающее если не международный резонанс, то определенный отклик со стороны общественности в Германии – выборы в Бундестаг 2021 года. Методика анализа: Применение трехкомпонентной методики анализа комментария по Б.Г. Вульфовичу, многоуровневая модель лингводискурсивного анализа DIMEAN, методы лингвистического описания и контекстного анализа.На основе проанализированного материала были определены наиболее часто встречающиеся стратегии, используемые пользователями платформы «Твиттер». Так, одной из ключевых стратегий является «стратегия на понижение», что свидетельствует о неоднозначном восприятии комментируемыми некоторых положений в программе партии. Помимо этого, было выявлено, что некоторые пользователи прибегают к разнородным тактикам и стратегиям, так что они могут быть положены в основу речевого портретирования.

«Свобода» и «обязанность» в период пандемии: анализ семантики немецких композитов с компонентами –pflicht, -freiheit

Ключевые слова: композиты, неологизмы, немецкий язык, корпусный анализ, семантика

В докладе рассматривается семантика сложных имен существительных с компонентами –pflicht («обязанность»), -freiheit («свобода»), появившихся в немецком языке с началом пандемии коронавируса. 
Материалом послужил выделенный в составе корпуса DeReKo Института немецкого языка в г. Мангейм пользовательский подкорпус объемом 304.257.924 словоформ, в который вошли тиражи немецкоязычных газет с января 2020 г. по декабрь 2020 года. 
Проведенный анализ показал, что композиты с компонентом -pflicht служат для компактного наименования ограничений, вводимых органами власти немецкоязычных стран (Maskenpflicht «обязанность носить маску», Corona-Mitteilungspflicht «обязанность сообщать о заболевании коронавирусом», Corona-Test-Pflicht «обязанность проходить тестирование на коронавирус», Corona-Impflicht «обязанность вакцинироваться от коронавируса», Zwei-Meter-Abstands-Pflicht «обязанность соблюдать дистанцию в два метра», Händedesinfektionspflicht («обязанность обрабатывать руки дезинфицирующим раствором», Covid-App-Pflicht «обязанность устанавливать приложение для отслеживания контактов с заболевшими коронавирусом»). 
Написание некоторых композитов-неологизмов не является устоявшимся (Mund-Nasenschutzpflicht, Mund-Nasen-Schutzpflicht, Mund-Nasen-Schutz-Pflicht). Также наблюдается избыточная полная синонимия (так, например, для обязанности носить маску используются следующие обозначения: Maskenpflicht, Mundschutzpflicht, Maskentragpflicht, Maskenschutzpflicht, Schutzmaskenpflicht, Corona-Maskenpflicht, Gesichtsmaskenpflicht, Atemschutzmaskenpflicht). 
В композитах с компонентом –freiheit этот компонент выступает в нескольких значениях: 
- отсутствие чего-либо в результате избавления от чего-либо (Virenfreiheit «отсутствие вируса», Symptomfreiheit «отсутствие симптомов»), 
- возможность осуществления действия без ограничений (Kontaktfreiheit «возможность свободно общаться», Spazierfreiheit «свобода прогулок»),
 - отсутствие обязательного требования делать что-либо (Impffreiheit «отсутствие обязательства делать прививку»), 
- отсутствие предмета, закрывающего определенную часть тела (Mund-Nasen-Freiheit «неприкрытые рот и нос»). 
Некоторые композиты с компонентом –freiheit обладают оценочностью. Так, Maskenfreiheit (букв. «свобода от масок») используется для обозначения как отсутствия обязательного требования носить маску, так и отказа от ношения маски вопреки требованию и в ущерб окружающим. 
В целом анализ немецких композитов, по своей семантике связанных с пандемией, свидетельствует о наличии двух противоположных тенденций – к языковой продуктивности и к языковой экономии.

Соблюдение гендерной корректности в новой редакции онлайн-словаря "Дуден" с точки зрения критики языка

Ключевые слова: немецкий язык; критика языка; гендерная лингвистика; гендерная корректность; наименования лиц; род существительных

В начале 2021 года редакцией толкового онлайн-словаря "Дуден" было принято решение об изменениях в дефинициях наименований лиц, например, обозначений профессий, национальной и социальной принадлежности. В результате имена лиц женского рода приобрели собственные словарные дефиниции, а определения лиц мужского рода были изменены, так что они стали относиться исключительно к лицам мужского рода, обобщающее значение мужского рода было исключено из словарных статей. Например, слово Mieterin значит "лицо женского пола, снимающее квартиру", а слово Mieter "лицо мужского пола, снимающее квартиру". Эти изменения, отражающие стремление соблюсти в языковых формах гендерную корректность, встретили как негативную, так и позитивную критику среди лингвистов и журналистов.
В докладе представлены результаты исследования высказываний противников и сторонников новой редакции электронного словаря "Дуден", опубликованных в электронных немецких СМИ. Критики обвиняют новую редакцию в несоответствии реальному употреблению, в нарушении лексико-грамматической нормы, несоответствии лексической информации в словаре и приведенными примерами, дискредитации общественной роли словаря и провоцировании к вольному обращению с языком. Сторонники изменений в словаре указывают на учет объективных данных научного анализа обширного корпуса текстов "Дуден", на необходимость учитывать желания пользователей, а также на морально-этический аспект гендерно-корректного употребления.
Исследование выявило отельные аспекты проблемы, в отношении которых сторонники и противники изменений в словаре выражают противоположные взгляды. В частности это представление о сущности языка - способен ли язык только отражать действительность или он может и изменить ее, понимание общественной роли словаря - имеет ли словарь нормативную функцию или его задача заключается в фиксировании наблюдаемых языковых фактов. Спорным моментом оказывается понимание значения грамматической категории рода существительных: если сторонники изменений в словаре опираются на факт преимущественного совпадения грамматического рода и половой принадлежности обозначаемых лиц, то их оппоненты указывают на особенности грамматической системы и учитывают абстрактное значение категории рода. Современный онлайн-словарь "Дуден" не рекомендует употребление наименований лиц мужского рода в обобщающем значении в связи с изменениями в языке, обусловленными гендерно-корректным словоупотреблением, критики этой позиции напротив видят возможность употребления мужского рода в гендерно-нейтральном значении.

Испанский фольклор; фольклористика; костумбризм; позитивизм; Толедская школа переводчиков

История испанской фольклористической традиции насчитывает немало веков, но ее истоки до сих пор не до конца исследованы, что преимущественно связано с особенностями развития устного народного творчества в Испании и с малой автономностью фольклорных текстов в рамках письменной литературной и грамматической традиций. Научный интерес к истории испанской фольклористики зарождается в XIX в., исследования, выполненные ранее этого периода, принято считать ненаучными, а собранные фольклорные тексты – недостаточно достоверными. Большинство из них были подвержены авторской обработке или использованы в функции вставных элементов. Начиная с XIX в. в испанской фольклористике традиционно выделяют 3 основных этапа: костумбристский, позитивистский и филологический, при этом истинно научный подход к исследованию истории фольклора появился в Испании не ранее начала ХХ в. и был связан, в первую очередь, с изданием испанских народных сказок А. М. Эспиносой. В средние века фольклорные тексты как вставные элементы или вкрапления встречались в сборниках наставлений для членов королевских семей и знати, в хрониках, преданиях, биографиях, сборниках басенных текстов, религиозных и литературных произведениях. В этот период Испания сыграла важную роль посредника между западной и восточной фольклорными традициями: благодаря деятельности Толедской школы переводчиков в Европу попали образцы восточных фольклорных жанровых форм. Кроме того, с конца XV в. примеры из фольклорных текстов можно встретить как иллюстрацию правильного языкового узуса в работах испанских грамматистов. Отсутствие на тот момент развитой литературной традиции заставляет авторов грамматических сочинений апеллировать к фольклорному наследию как образцу кастильского языкового узуса Авторы первых испанских грамматических трудов убеждены, что знания одной лишь грамматики недостаточно для овладения языком, необходимо чтение хороших книг, знакомство с фольклорной традицией и правильным узусом. Одним из основополагающим принципов ренессансных авторов становится призыв к избавлению от затрудняющей понимание латинизации. На первый план выходит стремление к ясности выражения, естественности речи и внимание к выбору языковых средств. Подобные теоретические убеждения XV–XVI вв., уверенность в естественной природе языка и традиционного употребления, находят практическую опору в испанском народном творчестве и фольклорных традициях. Так, например, автор первой грамматики кастильского языка (1492 г.) Антонио де Небриха, говоря о достойных для подражания текстах, среди авторитетных литераторов упоминает малые жанры фольклора, а именно коплы, романсы и пословицы; в «Диалоге о языке» Хуана де Вальдеса (1535–1536 гг.). Большинство примеров для иллюстрации теоретических положений автора также приводятся в виде пословиц.

Лингвокультурологическая характеристика киноперсонажа (на материале испаноязычных фильмов)

В современных научных исследованиях все больше внимания уделяется изучению различных аспектов кинотекста, который, в отличие от литературного текста, изначально существует в устной форме, что позволяет передать с его помощью различные нюансы речевой характеристики киногероя. В кинотексте характеристика киноперсонажа дается опосредованно – с помощью визуальных средств и речевых особенностей. Речь идет не только об особенностях произношения, языковых единицах, но и экстралингвистических элементах коммуникации. Некоторые аспекты социокультурной принадлежности персонажа особенно ярко отражаются в его речи. Кинематографисты создают кинообразы, ретранслируя через свое произведение устойчивые стереотипы. В этой связи можно утверждать, что не только литература, по мнению нидерландского ученого Й.Леерссена, являющаяся средством распространения стереотипов, но и кинопроизведение создает иллюзию достоверности, с которой зритель не спешит расставаться. В работах отечественных исследователей, например В.И.Карасика, О.А.Дмитриевой, используется термин «речевой портрет» персонажа, под ним понимают систематическое описание особенностей коммуникативного поведения обобщенного представителя какой-либо лингвокультуры, что, собственно, является основой создания типичного образа киноперсонажа. В фокусе внимания данного исследования – персонаж-мигрант, оказавшийся в новом социуме и столкнувшийся с проблемой изучения языка принимающего этноса, а также адаптации к новой автохтонной культуре и ее ценностям. В этой связи целью настоящего исследования является рассмотрение особенностей речевого поведения персонажа-мигранта, а материалом исследования － испанские кинофильмы, в которых главные герои иммигрируют в Испанию, надеясь преуспеть на новом месте жительства. Через речь персонажей раскрывается их социальное положение, черты характера и ценности, она является своеобразным проводником в национальную систему восприятия мира, что проявляется наиболее ярко в момент его общения с представителями других этносов. Актуальность исследования заключается в том, что данный тип кинофильмов и, соответственно, речевой портрет мигрантов в условиях приспособления к новым реалиям жизни рассматривались исследователями фрагментарно. Персонажи-мигранты используют несколько языков для общения с представителями принимающей страны, а прием многоязычия, по мнению М.Моцаж-Клейндиенст, стал популярным в современном кинематографе. Кинематографисты не могут не реагировать на изменения, обусловленные международной миграцией населения. Они обращаются к новым темам, например, проблеме сохранения родного языка и культуры среди потомков мигрантов, поиску собственной идентичности, что и определяет направление дальнейших исследований.

Отношение к родному языку в Бразилии в XIX в. – феномены и термины

португальский язык, бразильский вариант, особенности бразильского варианта поругальского языка, терминология, национально-культурная специфика

Статус португальского языка в Бразилии не был постоянным на протяжении колониальной и постколониальной истории страны. На ранних этапах (XVI – середина XVIII вв.) преобладал так называемый língua geral, койне на основе индейских языков, позже – собственно португальский язык, который в устах образованных современников не воспринимался как отличавшийся от пиренейского варианта, хотя и обладал рядом особенностей. Начиная с первой половины XIX в. образованная часть бразильского языкового сообщества начинает осознавать факт лингвистических отличий между пиренейским и бразильским вариантами как бразильский феномен, а не как просторечные черты, свойственные недостаточно образованным носителям языка. Это касается, прежде всего, лексики и фонетики («бразильские» лексемы, заимствованные из субстратных или адстратных языков, типа capim, batuque, или «бразильские значения» общепортугальских слов, типа capoeira, chacota). Постепенно бразильская национально-культурная специфика получает преломление в филологической сфере и проявляется в том числе в поиске термина для адекватного наименования «своей» разновидности португальского языка. На протяжении XIX в. параллельно с событиями внешней истории и соответствующими изменениями в идеологической модели (обретение независимости, зарождение национальной идеи, осознание национальной идентичности, падение монархии – романтизм, пуризм; академизм) меняется отношение к родному языку. Общим является новое для Бразилии понимание неидентичности «своего» португальского языка и языка бывшей метрополии, однако статус португальского языка Бразилии (в современных терминах, língua portuguesa do Brasil; português brasileiro) и лежащий в основании этого статуса филологический феномен не сразу получают устойчивое, стабильное наименование. Между собой конкурировали, среди многих других, такие термины как «язык Бразилии», «наш диалект», «бразильский диалект», «новый язык», «американский португальский язык», «бразильский язык», «бразильская речь». Каждый из этих терминов опирался на соответствующее представление о языковом феномене и о его статусе как в масштабе нового постколониального государства, так и в масштабе устоявшейся парадигмы традиционных европейских языков.

ЛИНГВОКУЛЬТУРОЛОГИЧЕСКИЕ ОСОБЕННОСТИ ГАЛИСИЙСКОЙ СКАЗКИ В КОНТЕКСТЕ ПЕРЕВОДА

Фольклорные тексты на любом языке обладают высоким лингвокультурологическим потенциалом, поскольку они в наиболее концентрированном виде отражают специфику культуры и картины мира того или иного народа. Но именно эта особенность данных текстов нередко создает особые сложности для переводчика. Галисийские сказки, будучи неотъемлемой частью европейского повествовательного фольклора, вместе с тем, демонстрируют определенное своеобразие как в поэтике сюжетов и выборе персонажей, так и в регистре лингвокультурных маркеров фольклорного дискурса. Особенности традиционного галисийского менталитета, отраженные в многочисленных волшебных, бытовых и новеллистических сказках, суеверных рассказах, быличках и бывальщинах, в ряде случаев вызывают заметные проблемы при переводе. Сопоставительный анализ текстов галисийских сказок и их переводов на русский язык, опубликованных Центром галисийских исследований СПбГУ, позволил выделить наиболее характерные трудности, с которыми сталкивается переводчик галисийского повествовательного фольклора. Прежде всего это воспроизведение стержневых концептов традиционной галисийской культуры, не имеющих аналогов в русской традиции и требующих либо комментария (что в сказочном тексте будет выглядеть неорганично), либо лексической замены. Ярким примером может служить мифологема Santa Compaña – процессия мертвых, шествующая в полночь по приходу с зажженными погребальными свечами. Понятный любому галисийцу смысл легенды о шествии мертвецов, уходящей корнями в кельтскую мифологию, требует декодирования для русского реципиента. Существенные проблемы представляют собой имена собственные, которые в сказке часто несут особую функциональную нагрузку за счет приращения коннотативных значений, а также фразеологизмы, которыми, как правило, насыщен сказочный дискурс. Определенные расхождения были выявлены и в использовании традиционных сказочных формул, играющих важнейшую роль в организации пространственно-временной и образной специфики сказочного текста. Поскольку в галисийских сказках арсенал этих формул оказался более скупым в сравнении с русским сказочным дискурсом, переводчикам в ряде случаев в целях поддержания привычного для русского читателя стилистического наполнения приходилось использовать прием лексического расширения текста с добавлением, в частности, формул пространства.
.

Тема одиночества на перекрестке латиноамериканского магического реализма и творчества группы «Битлз»

одиночество, сема, концепт, магический реализм, Битлз, семиотический анализ

В докладе осуществлена попытка выявления гипотетических точек соприкосновения и общих мотивов на фоне самобытных черт в отражении темы одиночества при сопоставлении текста одного из ярчайших образцов латиноамериканского магического реализма (романа Г. Маркеса «Сто лет одиночества») и песен зрелого этапа творчества легендарной группы «Битлз» (на примере альбомов «Revolver», «Sgt. Pepper’s Lonely Hearts Club Band» и «The White album»). Исключая вероятность прямого взаимовлияния, а также учитывая практически параллельное время написания сопоставляемых текстов, феноменология проявления общих мотивов, образов, прецедентных имен в пространстве казалось бы непересекающихся миров латиноамериканского магического реализма и британской рок-поэзии представляется заслуживающей внимательного рассмотрения в семиотическом ракурсе. Попытки провести параллели между творчеством латиноамериканских писателей второй половины XX века и музыкальным наследием ливерпульской четверки имели место и ранее (см. Latin American Literary Review, 2020, Vol. 47 / Num. 94, pp. 2 – 8), вплоть до оригинальной антономазии «Los Beatles de la literatura», подразумевающей четырех выдающихся представителей литературного бума 60-70 гг. – Хулио Кортасара, Гарсиа Маркеса, Карлоса Фуэнтеса и Варгаса Льосу (El Domingo, № 26, 2012). Битловские реминисценции пронизывают художественное пространство произведений многих латиноамериканских авторов. Так, тема одиночества, являющаяся лейтмотивом песни «Eleanor Rigby» (1966), проходит красной нитью в романе пуэрториканского писателя Абреу Адорно с красноречивым названием «Элегия для Элеанор Ригби» (исп. «Elegía para Eleanor Rigby» (1979)), также зовут мать главного героя романа мексиканского писателя Парменидеса Гарсиа Сальданьи «Зеленая трава» (исп. «Pasto verde» (1968)), песни Битлз служат музыкальным фоном событий, описываемых в романе Карлоса Фуэнтеса «Смена кожи» (исп. «Cambio de piel» (1967)). Последний никогда не отрицал, что музыка ливерпульской четверки благотворно влияла на его творческий процесс (Perspectivas mexicanas desde París. Un diálogo con Carlos Fuentes (1973), con James R. Fortson). В одном из своих публицистических эссе, написанном спустя неделю после трагического убийства Джона Леннона, Гарсиа Маркес вспоминает Фуэнтеса за работой «в облаке табачного дыма <…> под музыку Битлз на всю катушку» (“Sí: la nostalgia sigue siendo igual que antes”// El País. 16 diciembre de 1980). В этом же эссе великий Габо признается: «Сегодня днем, глядя в хмурое окно на падающий снег, я размышлял о том, что у меня за плечами более пятидесяти лет, а я так толком и не знаю, кто я такой, какого черта я здесь делаю, и мне подумалось, что с момента моего рождения мир не менялся до тех пор, пока не появились Битлз».

Место лексической проблематики в грамматическом описании (сопоставление португальского и русского сочинений XVII-XVIII вв.)

лексикология; лексическая и грамматическая семантика; учебные грамматики; словарь в грамматическом описании; романская филология; лингвистическая традиция

Начало лексикологии кладут лингвистические сочинения разных жанров (трактаты, грамматики), и создание словарей – результат длительного процесса, охватывающего Античность, Средневековье, Ренессанс, вплоть до эпохи Просвещения, когда работа над словарями обретает особую важность, определившую становление лексикологии как самостоятельной дисциплины. На заре Просвещения (чье начало не совпадает во многих странах – романских, германских, в России – в силу разных социокультурных условий), создаются и грамматики нового типа, универсальные. Среди них есть сочинения, авторы которых, уделяют особое внимание слову, связи грамматической и лексической семантики, словообразованию. Эта общая черта характеризует две учебные грамматики, различные по месту и времени создания, по описываемым языкам, но близкие по общему подходу к вопросам языка, по задачам и целевой аудитории. Это сочинения португальского и русского авторов: Amaro de Roboredo, Methodo grammatical para todas as línguas 1619 г.; Курганов Н.Г., Россїйская универсальная грамматика, или Всеобщее писмословiе, предлагающее легчайший способ основательного учения русскому языку 1769 г. (более позднее издание – Писмовникъ, Содержащий въ себѣ науку россїйскаго языка 1793 г.). Португальско-латинский «Грамматический метод для всех языков» Робореду – часть комплекса учебных сочинений, включавшего изданные в разные годы грамматику, словарь и орфографию. Курганов, напротив, создает единое сочинение, охватывающее ту же тематику. Подчеркнем, что сочинение Робореду, на 40 лет опередившее грамматику Пор-Рояля, – первая универсальная грамматика, провозглашенная как таковая, и что труд Курганова, безусловно, создается в том же русле. Оба автора отходят (хотя и по-разному) от канона, осознанно включая в свои грамматики обширный лексический, текстовый материал, весьма различный, отметим, по характеру и предназначенный для разных целей. У Робореду это 1200 сентенций на латыни, связанных с европейской средневековой схоластической традицией, которые он включает в особый раздел внутри самого грамматического описания, Copia de palavras (Богатство слов), чтобы при помощи их перевода учениками на португальский и синтаксического анализа выявить различия в структуре португальского и латинского предложений. Курбанов же дополняет грамматическое описание целым рядом приложений («присовокуплений)», содержащих различные по жанрам назидательные, общеобразовательные и более специальные тексты, в большинстве своем явно не предназначавшиеся для грамматического анализа. Круг текстов существенно расширен в двухтомном издании 1793 г., в это издание включен также толковый словарь (отчасти он и этимологический), с большим количеством латинизмов и романизмов.

Анекдот в прозе С. Довлатова: языковые средства передачи юмора (на примере переводов повести «Заповедник» и романа «Ремесло» на испанский и португальский языки)

С. Д. Довлатов, перевод юмора, стилистика, стратегии перевода, испанский язык, португальский язык

Писатель С. Д. Довлатов (1941–1990) известен в первую очередь как один из ярчайших представителей юмористической прозы второй половины ХХ века. Еще при жизни юмор Довлатова был оценен и зарубежными читателями: его тексты начали переводиться на иностранные языки в 80-е годы прошлого века, когда писатель жил в США, и где он получил небывалую для автора-эмигранта известность (за 12 лет в эмиграции почти все его произведения были переведены и опубликованы на английском языке, а рассказы Довлатова неоднократно публиковались в The New Yorker, одном из самых престижных американских журналов). Процесс перевода его книг не прекращается и в наши дни: так, переводы повести «Заповедник» и романа «Ремесло» почти одновременно вышли в Бразилии (Parque cultural, 2016, O ofício, 2017), Аргентине (La Reserva Nacional Pushkin, 2016, El ofício, 2016) и Испании (Retiro, 2017, Oficio, 2017).Одним из жанрообразующих элементов в произведениях Довлатова становится анекдот, вокруг которого часто строится повествование. Как отмечает И. Н. Сухих, один из крупнейших исследователей творчества писателя в России, «Довлатов-литератор начинается с анекдота». Говоря о структуре довлатовской прозы, Сухих представляет ее в виде медленно вращающегося колеса «большого» центрального сюжета, на котором «беспрерывно и весело позвякивают бубенчики анекдотов». Анекдот как фольклорный жанр присутствует во всех культурах и характеризуется универсальностью тематики, а его композиция обычно строится на резком сюжетном повороте с неожиданной концовкой. Подобный эффект неожиданности, нарушающий инерцию повествования, и создает комический эффект. Несмотря на универсальный характер, перевод анекдота нередко может вызвать определенные трудности. Дело в том, что юмор всегда тесно связан с культурой, в которой он был произведен, отражает ее специфику и содержит имплицитную информацию, доступную носителю данной культуры, которая, однако, необязательно будет понятна иностранцу. В силу имплицитного, коннотативного характера юмора восприятие и понимание смешного зависит не от его лингвистического выражения, а от получателя перевода, который воспринимает шутку в соответствующей культуре. Цель данного доклада – проанализировать переводческие стратегии для передачи юмора в произведениях писателя и рассмотреть, к каким языковым средствам и стилистическим приемам прибегают переводчики для сохранения комического. Для этого будут рассмотрены фрагменты переводов повести «Заповедник» и романа «Ремесло» на испанский (пиренейский и аргентинский национальные варианты) и бразильский вариант португальского языка.

Роль этнокультурной лексики в описании ибероамериканских религиозных практик (на примере бразильского романа «Вихрь»)

Бразильская литература, португальский язык, религиозные практики, художественный дискурс, этнокультурная лексика

Доклад посвящен исследованию этнокультурной лексики, используемой для описания и представления специфики социокультурных, в т.ч. религиозных практик, распространенных в ибероамериканском пространстве. В центре внимания авторов находятся лексические средства, обозначающие практики и предметы различных видов религиозных культов. Начиная с ХХ века в Бразилии получили широкое распространения различные неконвенциональные религиозные практики, включающие как христианские, так и языческие элементы. Наиболее полное описание данные практики получили в бразильской художественной литературе начала ХХ века. По этой причине в качестве эмпирического материала нами привлекается текст романа известного бразильского писателя Энрике Коэлью Нету (1864–1934) «Вихрь». Общий объем корпуса составляет свыше 70000 слов или 400000 знаков с пробелами. В данном художественном произведении затрагиваются социокультурные вопросы, связанные с бурным ростом различных религиозных практик в Рио-де-Жанейро в начале ХХ века.В докладе кратко описывается специфика бразильского художественного дискурса начала ХХ века, некоторые особенности лексикологической системы бразильского варианта португальского языка, приводится литературоведческая характеристика романа «Вихрь», а также подробно рассматривается этнокультурная лексика, номинирующая религиозные практики ибероамериканского пространства.В рамках нашего анализа этнокультурной лексики нами разработана номенклатура лексических средств, используемых Энрике Коэлье Нето в тексте произведения для обозначения различных религиозных практик и связанных с ними предметов. Приводится их подробное описание, статические и качественные характеристики.На основании проведенного анализа этнокультурной лексики делается вывод о том, что религиозные практики, пронизывающие гетерогенное бразильское общество, представлены в художественном дискурсе начала ХХ века разными наборами языковых средств. Специфика употребления этнокультурной лексики позволяет выделить культурные коды, маркирующие этническую принадлежность народов и народностей, проживающих в Бразилии, в соответствии с их социолингвистическими параметрами, а также определить особенности бразильского социума в целом.

Лексические средства создания образа города Сантьяго-де-Компостела в двух галисийских романах

Галисия, Сантьяго-де-Компостела, С. де Торо, А. А. Рей Бальестерос, лексика, реалия, стереотип

Столица Галисии Сантьяго-де-Компостела – это город, сыгравший исключительную роль в истории Испании. После обретения мощей Святого Иакова в IX веке, давшего начало городу, Сантьяго стал одной из ключевых католических святынь. Паломнический Путь Святого Иакова способствовал культурному обмену между европейскими странами в эпоху Средневековья и по сей день привлекает большое число верующих и туристов со всего мира. В рамках лингвокультурологического подхода интересно рассмотреть, как на лексическом уровне создается образ Сантьяго-де-Компостела в художественном тексте. В качестве материала исследования были взяты два романа несхожих жанров, написанные на галисийском языке в разные годы и непосредственно связанные с этим городом. «Об ангелах и мертвецах» А. А. Рея Бальестероса (Anxo A. Rei Ballesteros, Dos anxos e dos mortos, 1977) – социально-психологический роман, описывающий жизнь группы молодых людей в начале 70-х гг. ХХ в., в поворотный момент испанской истории. «Когда часы пробили 13» С. де Торо (Suso de Toro, 13 badaladas, 2002, удостоенный Национальной литературной премии Испании 2003 г.) – мистический триллер, основанный на городской легенде. В качестве дополнительного источника примеров используется одноименный фильм, снятый на испанском языке (13 campanadas, Xavier Villaverde, 2002) и представляющий собой интересный случай не собственно экранизации романа, а кинематографической адаптации его первоначального замысла. Очевидно, что жанр, стилистические предпочтения авторов и конкретные художественные задачи, поставленные в текстах, способствуют созданию в каждом случае в чем-то особенного видения Сантьяго-де-Компостела. Но нельзя не отметить и ряд существенных совпадений в двух образах города. Важными их компонентами становятся изображение материального мира (локации, цвет и свет, погода и осадки); отсылки к региональной и мировой культуре и истории, религиозная составляющая, связанная не только с паломническим путем, но и с народными суевериями. Учитывая, что город вырос вокруг предполагаемого места захоронения Святого Иакова, в обоих романах активно задействовано лексико-семантическое поле «смерть», а также образ камня, наводящий на мысли о связи живого и неживого. Сложная нарративная структура текстов с переключением рассказчиков и точек зрения и использованием элементов несобственно-прямой речи придают обоим образам дополнительную эмоциональность.

Открывая пиренейский мир: путевые записки русских путешественников

Пиренеи, Андорра, каталанский язык, Русское географическое общество, журнал “Русский Вестник”, Николай Поггенполь, Максимилиан Волошин

Цель нашего сообщения - познакомить коллег с первыми личными контактами наших соотечественников с миром Пиренеев, остававшимся вплоть до рубежа XIX и XX веков пространством terra incognita, разделявшим надвое довольно хорошо изученный нами мир Западной Европы. Из свидетельств первых российских путешественников, отважившихся свернуть с проторенных трасс и углубиться в неизведанное высокогорье, мы выбрали записки двух очень разных авторов. Это малоизвестная, более чем столетней давности, реликвия, хранимая в библиотеке Академии Наук в Санкт-Петербурге, - путевые заметки Николая Поггенполя, - дипломата, журналиста и альпиниста, члена Русского географического общества. Журнал “Русский Вестник” опубликовал их в 1895 году под названиями «В Пиренеях» и «Маладета». В них мы находим достаточно подробное описание не только пейзажей, характерных для Аранской долины (Vall d'Aran), но и быта ее жителей. Замечаний о языковых особенностях обитателей этих мест содержится немного, но достаточно для того, чтобы дать читателю понять, что их язык отличается как от французского, так и испанского языков. Второй автор путевых заметок - известный поэт Максимилиан Волошин, дважды побывавший в Пиренеях в 1901–1902 годах, но этот краткий, но важный эпизод его жизни оставался малоизвестным читателям вплоть до 2016 года, когда его творчество начали переводить на каталанский язык. Отметим, что первоначально наше внимание к этим текстам было привлечено “пиренейской“ стороной: в первом случае, библиофилом из Аранской Долины по имени Клаудио Авентин-Бойя (Claudio Aventín-Boya), и во втором, переводчиками на каталанский язык Жозепом Дальересом Кодиной (Josep Dallerès Codina) и Лайей Мартинес Лопес (Laia Martínez i López). Дневниковые записи Поггенполя четко фиксируют дорожные впечатления дипломата и альпиниста на пути от французской части Гаскони до границы с Испанией, в то время как поэт Волошин создает романтические образы горных перевалов, описывает своеобразие жителей этих «трущоб Пиренеев», их независимые характеры, своеобразный жизненный уклад, обращая внимание на их языковые особенности и порой экзотическую внешность. Перипетии этого сложного пешего перехода отражены в письмах, которые вошли в сборник «Андорра и поэт» («Andorra i el poeta»), выпущенный на двух языках в 2016, а поэтические впечатления - в двух стихотворениях поэта «В вагоне» и «Тангейзер». Полагаем, что анализ этих текстов будет интересен отечественным романистам.

Источники лексики в поэме норвежца Эйвинда Римберейда "Солярис откорректированный

Норвежский язык, германские языки, этимология, диалектная лексика, неологизмы. Поэма Э. Римберейда "Солярис откорректированный" (Solaris korrigert) 2004 года, действие которой происходит в 2480 году, написана на норвежском языке будущего, в котором представлены несколько этимологических пластов: архаичная норвежская лексика, лексика диалектов запада Норвегии, заимствования из ряда западногерманских языков, научной и технической терминологии.

В относительно короткой (30 страниц) поэме "Солярис откорректированный" (Solaris korrigert), опубликованной известным норвежским поэтом Эйвиндом Римберейдом (Øyvind Rimbereid) в 2004 г., действие происходит в 2480 году в Северном море, недалеко от одного из крупнейших городов Норвегии Ставангера ‒ города нефтяников и газодобытчиков. Сюжетно поэма отталкивается от фантастического романа Станислава Лема, вышедшего в 1961 г., где описаны взаимотношения между людьми будущего и разумным океаном планеты Солярис. Перевод романа на норвежский язык (через посредство немецкого) вышел в 1974 г. Однако будущее человечества, представленное Римберейдом на примере жителей западного побережья Норвегии, значительно "откорректировано" автором как с учетом экологических реалий современной действительности, так и с учетом ускоряющегося процесса глобализации. Повествование в поэме ведется от безымянного первого лица, руководящего группой роботов, обеспечивающих системы проложенных на морском дне трубопроводов. Наглядность произошедших в стране изменений подчеркнута тем, что вся поэма написана на сочиненном Римберейдом норвежском языке будущего. Этот язык разительно отличается от обеих современных официальных форм норвежского языка (букмола и нюнорска), но при этом остается понятным норвежскому читателю. Лексика норвежского языка будущего состоит из целого ряда пластов: архаичной норвежской лексики; лексики диалектов западной Норвегии; многочисленных заимствований из собственно английского языка и англо-шотландского диалекта скотс; слов и корней немецкого и нидерландского языков, а также производных от латинских и греческих корней и технической терминологии. В целом это те же пласты, что составляют и норвежский язык нашего времени, однако представленные иными лексическими единицами. Этимологическая пестрота авторского текста не мешает, однако, его пониманию, а лишь замедляет чтение, заставляя вдумываться вначале в значение слов, а затем и в глубинный смысл состоящего из этих слов текста. Мастерство Римберейда проявляется в продуманном отборе как самих лексических единиц, так и узнаваемых словообразовательных элементов, а также в том, как умело автор пользуется такими приемами как усечение основ, редукция окончаний и иными фонетическими преобразованиями, характерными для норвежской диалектной речи, пользующейся в Норвегии престижем, раздающейся с трибун, широко используемой в СМИ и потому привычной для норвежского уха. При всей сложности рассматриваемого произведения оно уже было успешно переведено на немецкий и шведский языки, а частично также на английский и французский. Список литературы Берков В.П. Норвежская лексикология. СПб.: Филологический факультет СПбГУ, 2011. Rimbereid Ø. Solaris korrigert. Oslo: Gyldendal

Различные виды имен собственных являются неотъемлемой частью паремиологического и фразеологического фонда любого языка. Пословицы, поговорки и фразеологизмы с компонентом-топонимом, зоонимом, фитонимом, мифонимом, агиоантропонимом и прочими элементами ономастического пространства являются безусловно информативным материалом, вобравшим в себя различные элементы национально-культурного наследия. Анализ ономастической составляющей дает возможность понять особенности мировоззрения и этнического самосознания, поскольку имена собственные зачастую обретают в языке уникальную коннотацию, обусловленную историей народа, его традициями, историческим опытом, культурой. В докладе представлены результаты рассмотрения испанских устойчивых выражений, имеющих в своем составе женское имя собственное. В общей сложности анализу подверглись более 50 устойчивых выражений, отобранных методом сплошной выборки из испанских лексикографических источников. Антропонимический компонент испанских фразеологизмов и паремий разнообразен и включает в себя имена собственные реальных исторических личностей (ser una mesalina), литературных героинь (los polvos de la madre Celestina), библейских персонажей (llorar como una Magdalena) и пр. Отдельную категорию составляют выражения с женскими антропонимами, репрезентирующими определенные архетипы и ставшими, по сути, именами-символами, воплощением добродетелей или пороков (marisabida, marisabidilla, marifranca). Примечательно, что многие женские имена собственные подверглись процессу деантропонимизации и на основе метонимического переноса перешли в разряд нарицательных (anabolena, celestina и пр.) Подобные имена собственные обладают устоявшейся семантикой, позволяющей им существовать вне устойчивого выражения. Следует особо отметить, что реальное существование многих героинь фразеологизмов и паремий подтвердить достоверно не представляется возможным (¿De cuándo acá Marica con guantes?). Предположительно реальные исторические личности перешли в разряд полумифических. Исчезновение некоторых имен из национального антропонимикона и фразеологизация имени собственного привели к восприятию таких персонажей как исключительно «пословичных». Изучение семантических характеристик антропонима и выявление мотивирующего признака значения каждого из выражений позволяют дополнить уже сложившееся представление о ключевых особенностях репрезентации образа женщины в испанской лингвокультуре. Кроме того, корпус отобранных примеров позволяет классифицировать и выявить наиболее частотные виды женских антропонимов, к коим отнесены, среди прочих, фольклорные имена, имена литературных персонажей, мифонимы и пр.

Оппозиция начальных /f/ и /h/ как отражение языковой дивергенции пиренейских романсе

"расщепление" латинского языка, субстратная реакция, баскский субстрат, средневековые пиренейские романсе, кастильский романсе, языковая дивергенция, консонантизм, начальный /f/, начальный /h/

Для того чтобы новый язык «появился на свет», должны сложиться определенные условия и предпосылки, его становление сопровождает развитие общества носителей данной языковой разновидности, формирование языкового самосознания, фиксация языка через развитие письменности и литературной нормы, его кодификация. В испанской лингвистической традиции принято говорить о «расщеплении» латыни на пиренейские романсе – escisión latín-romance. Кроме того, Распад Римской империи и разобщенность ее бывших провинций запустили так называемую субстратную реакцию, т.е. влияние языков коренного населения, которое до определенного момента находилось в латентном состоянии. При этом изменения, которые происходят по ходу эволюции языка, не всегда симметричны и могут носить несистемный характер. Существует ряд формальных критериев, которые помогают провести своеобразный водораздел между латинским языком в его поздних территориальных разновидностя средневековыми романсе. Базовые отличия кастильского романсе от других разновидностей романской речи на полуострове лежат в области фонетики. Считается, что большинство из них обусловлено вышеупомянутой реакцией субстратов. Среди этих особенностей выделяют переход начального латинского /f/ в аспирированный /h/, а затем и полное замолкание звука (fumo > humo, fagea > haya). Рафаэль Лапеса считает, что этот процесс завершается к XII веку на севере Бургоса, в Кантабрии и Риохе. Интересно, что в Гаскони происходит то же самое (filiu > hilh), что подтверждает теорию влияния баскского субстрата в регионах, ближайших к зоне распространения баскского языка. Похоже, что древний баскский также не знал начального звука [f]: например, в латинских заимствованиях его опускали или заменяли на [b] или [p] (filum > iru, ficus > iko). Переход латинского /f/ в аспирированный /h/ и дальнейшее его замолкание или отсутствие данного явления становится одним из наиболее важных маркеров языковой дивергенции на Пиренейском полуострове в Средние века.Так, в конце XV века в ходу была эпиграмма, которая подчеркивала разницу между кастильским языком и арагонским диалектом и обыгрывала различное произношение лексем hinojo и finojo, соотнося этот языковой факт с именами Изабеллы Кастильской и Фернандо Арагонского: «Llámalo Castilla hinojo, que su nombre es de Isabel, llámalo Aragón finojo, que su nombre es de Fernando».

ФАКТОР ГОВОРЯЩЕГО И ФАКТОР АДРЕСАТА В КОМПОЗИТНОЙ НОМИНАЦИИ ДАТСКОГО ЯЗЫКА

ФАКТОР ГОВОРЯЩЕГО И ФАКТОР АДРЕСАТА В КОМПОЗИТНОЙ НОМИНАЦИИ ДАТСКОГО ЯЗЫКА В современной лингвистике представлен широкий спектр исследований в русле антропоцентрической парадигмы. И хотя термин «антропоцентризм» у разных авторов получает различное толкование, очевидно, что краеугольным камнем при таком подходе является представление о ведущей роли человека, обладающего определенной речевой компетенцией и психологическими характеристиками.Исследование сложного слова в антропоцентрическом аспекте, несомненно, предполагает комплексное рассмотрение композита – узуального, потенциального и окказионального.Словосложение, будучи ведущим словообразовательным методом в датском языке, эксплицируют связь предметов, явлений и процессов в окружающем мире, а чрезвычайная сложность и многообразие существующих и возможных типов связей приводит к возникновению семантических структур различного содержания. В каждом языке имеется нечто специфическое, отражающее характерную для данного народа и данной культуры реальность, и это специфическое находит отражение в процессе словосложения, где свойственные языку модели композитов коррелируются с данной языковой системой.Наиболее ярко специфическое в датском языке проявляется при создании окказиональных сложных слов, где на первый план выходит фактор говорящего. Создание нового сложного слова, которое, в сущности, представляет собой высказывание, с одной стороны, происходит по принятым в языке моделям, с другой стороны, демонстрирует высвобождение человека из-под власти языка. Окказиональное сложное слово не может рассматриваться в отрыве от фактора адресата, поскольку при создании сложного слова говорящий ориентируется на свои представления о способности слушающего, на его умение «декодировать» сложное слово. Проведенное исследование датских окказиональных сложных слов на материале корпуса датского языка, СМИ и интернет-источников позволяет выделить наиболее распространенные в настоящее время модели и определить некоторые из особенностей словосложения на современном этапе с учетов фактора говорящего и фактора адресата. Неограниченность в выборе речевых средств в процессе интернет-коммуникации позволяет говорящему создавать образования различной структуры с учетом фактора адресата. Для датского языка рассмотрение окказиональных композитов с учетом фактора говорящего и фактора адресата представляет особый интерес, в частности и потому, что они наглядно демонстрируют механизмы «связывания» компонентов в одно слово.

Прием олицетворения как средство создания комического эффекта в испанских паремиях

При исследовании средств создания комического эффекта, как правило, особая роль отводится анализу таких языковых средств, как эпитеты, метафоры, гиперболы, сравнения. При этом достаточно редко лингвистами упоминается столь важный прием, как олицетворение, играющий важную роль в создании комического эффекта. Данный доклад посвящен исследованию приема олицетворения как средства создания комического эффекта на материале испанской разговорной речи. Предметом исследования являются испанские диалогизмы и веллеризмы, представляющие собой двухчастные или трехчастные структуры, несущие комический эффект и развлекательную функцию. Термин «веллеризм» получил свое название от фамилии одного из героев романа Чарльза Диккенса «Посмертные записки Пиквикского клуба», Самуэля Уэллера, так как он без конца произносил сходные по структуре шутливые сентенции.В данных паремиях очень ясно прослеживается мироощущение испанского народа, где предметы повседневного быта и зоонимические персонажи наделены человеческими свойствами. Мы рассматриваем олицетворение как художественный прием, состоящий в перенесении свойств, присущих человеку, на предметы, животных и явления природы. Прием олицетворения в испанских паремиях является свидетельством карнавального мироощущения испанцев, некоего игрового духа в повседневной жизни.Исследование показало, что в испанских веллеризмах и диалогизмах при описании действий предметов быта и представителей животного мира практически всегда употребляется антропоморфный глагол «decir» - (говорить, сказать), таким образом кастрюли, ковши, расчески, животные вступают в диалог и являются его полноправными действующими лицами: Las uvas están verdes, dijo la zorra, cuando no las pudo alcanzar. - (Виноград зелен еще, сказала лиса, когда не смогла его достать); Dijo el asno al mulo: anda para allá/area acá, orejudo. – (Сказал осел мулу: А ну уходи отсюда, ушастый.)К антропоморфным глаголам относятся глаголы, имеющую полную парадигму спряжения, которые могут сочетаться только с одушевленными субъектами. Данный прием употребления антропоморфного глагола с неодушевленными существительными, а также с существительными, обозначающими представителей животного мира, позволяет создать глагольную образность. Олицетворение, являясь отклонением от нормы и от привычного восприятия неживого и живого мира, играет одну из основных ролей в создании комического эффекта в данной группе испанских паремий.

датский язык, речевой этикет, речевой акт совета, вежливость, директивы

Исследование посвящено анализу языковых моделей, употребляемых для выражения речевого акта совета в датском языке. Совет является директивным речевым актом, иллокутивная цель которого заключается в побуждении к действию адресата в его собственных интересах. Сама коммуникативная ситуация, в которой реализуется данный речевой акт, предполагает статусные различия: говорящий, дающий совет, автоматически приобретает статус вышестоящего, а слушающий – нижестоящего. В целях уменьшения категоричности высказывания и нивелирования статусных различий датскоязычный говорящий, как правило, использует такие языковые средства как различные модальные частицы, нюансирующие разнообразные прагматические смыслы, а также косвенные высказывания, смягчающие побуждение и снижающие обязательность его выполнения. Однако анализ отобранного материала показал, что для выражения совета нередко используются императивные высказывания, включая формы изолированного императива, императивные комплексы с модальными частицами, а также двойной императив. Примечательно, что подобные сочетания, как правило, употребляются без каких-либо маркеров вежливости. Среди императивных высказываний в отдельную группу выделяется модель prøv at gøre noget «попробуй что-то сделать», которая аналогично модальным частицам смягчает побуждение, представляя его как субъективное мнение говорящего. Если выбор языковых средств выражения совета обусловлен конкретной коммуникативной ситуацией и действием целого ряда экстралингвистических факторов, то степень допустимости непрошеного и прошеного совета связана с особенностями датской коммуникативной культуры в целом. По сравнению с английской культурой, в которой обязательным условием успешной коммуникации является активное использование многочисленных знаков внимания в адрес собеседника и подчеркнутое уважение к его личной автономии, в датской культуре прежде всего ценится естественность, прямолинейность и равенство. На языковом уровне это проявляется в неформальности общения, в общении на «ты» не только с хорошо знакомыми людьми, но и с незнакомцами, учителями, начальниками и людьми старшими по возрасту и допустимости использования императива и императивных комплексов в директивах.

Шведские неологизмы 2021 года: тематические группы, происхождение, особенности словообразования

Шведский язык; неологизм; тематическая группа; калькирование; основосложение; сращение; деривация.

На формирование новой лексики существенное влияние оказывают экстралингвистические факторы, поскольку новые слова появляются в языке, главным образом, для обозначения новых явлений и понятий в разных областях жизни человека и общества в целом. Не являются исключением и шведские неологизмы, зафиксированные в 2021 году. Большинство из них входит в тематические группы, имеющие отношение к самым актуальным сферам жизни современного общества. Наибольшее количество новых слов (около 40%) связано с пандемией коронавируса и тем влиянием, которое она оказывает на социальное положение человека, его физическое, моральное и психологическое состояние. По-прежнему довольно многочисленны неологизмы, относящиеся к области интернета и информационных технологий, а также к охране природы и окружающей среды. Отдельную группу составляют слова, использующиеся для обозначения новых явлений и тенденций в социальной жизни шведского общества. 
 Происхождение неологизмов двояко: они могут быть образованы с помощью языковых средств шведского языка или быть заимствованы. Прямые заимствования, практически все из английского языка, не очень многочисленны. Значительно больше распространено калькирование, главным образом, с английского языка. Имеются, однако, кальки и с других языков, например с персидского: snällvägg (букв. «добрая стена», место, куда приносят одежду и другие предметы первой необходимости для нуждающихся). 
 Способы образования новых слов 2021 года с помощью средств шведского языка весьма разнообразны, но самым распространенным остается основосложение. Композиты могут быть нецельнозначными, их значение складывается из значений составляющих компонентов: vaccinpass «паспорт вакцинированного». Однако большинство новых сложных слов являются цельнозначными, их семантика не сводится к сумме значений компонентов, и они часто метафоричны: djuränkling (букв. «животное-вдовец», животное, чей хозяин умер). Часто неологизмы образуются также путем стяжения, когда в сложном слове опускается отрезок внутри основы: jobbonär (от jobb «работа» и pensionär «пенсионер» - человек, продолжающий работать по достижении пенсионного возраста). Довольно редко при образовании новых слов 2021 года использовалась деривация. Чаще всего таким способом образовывались, от шведских или от английских основ, глаголы посредством суффикса -а: svinna – выбрасывать еду, одежду и т.п., которые еще можно использовать; gaslighta – манипулировать человеком, отрицая очевидные факты, с целью заставить его усомниться в своем душевном здоровье. К неологизмам относят также некоторые ранее использовавшиеся исключительно как узко специальные медицинские термины слова, которые в 2021 году в связи с пандемией коронавируса стали употребляться в общелитературном языке: anosmi «аносмия, полная потеря обоняния».

Сравнительное изучение лингвистических особенностей испанского языка стран Латинской Америки и Испании представляет собой одну из актуальных задач испанистики в первую очередь потому, что подобные исследования дают возможность подойти к решению важных общетеоретических и практических задач современной лингвистики, а также раскрыть условия и причины возникновения и закрепления национальных языковых вариантов. В предлагаемом докладе мы намерены проанализировать некоторые черты национально-культурной специфики фразеологии современного испанского языка, обусловленные его территориальным варьированием. Мы исходим из того, что территориальное варьирование современного испанского языка обусловливает его идиоматическую насыщенность, а также культурную референцию испанских фразеологических единиц. Современные исследования показали, что основу фразеологического состава испанского языка составляют фразеологические единицы общеиспанского лексического фонда, происходящие из таких основных источников, как обиходно-разговорная и письменная речь. Наряду с этим, самобытность языковой картины мира носителей национальных вариантов испанского языка, свойственные им лингвистические способы постижения и описания действительности, а также своеобразие их коллективного языкового опыта нашли отражение в уникальных фразеологических единицах, присущих отдельным национальным вариантам испанского языка. Фразеологические единицы различных национальных вариантов испанского языка вступают между собой в разнообразные межвариантные парадигматические и синтагматические отношения. Так, к примеру, дефиниция “льстить” (“тешить самолюбие”), образует следующий межвариантный синонимический ряд: hacer la pelota (вариант — hacer la rosca) в пиренейском варианте, hacer la barba — в мекскиканском и гватемальском национальных вариантах, hacer la pata (вариант hacer la patería) — в чилийском, в панамском — chupar las medias. Предлагаемое исследование проведено на базе данных академического Словаря американизмов (Diccionario de americanismos) и проекта по изучению лексической вариативности испанского языка VARILEX (Variación léxica del español en el Mundo). Цель предлагаемого исследования заключается в том, чтобы проанализировать территориальную дистрибуцию синонимичных единиц, а также выявить среди них универсальные и специфические модели и концепты.

Научно-техническая информация как источник формирования  семантических дериватов, фразеологизмов и паремий  испанского языка

испанский язык, научно-техническая лексика, семантические дериваты, фразеологизмы ,паремии

Доклад посвящен отражению научно-технических знаний в семантических дериватах, фразеологизмах и паремиях испанского языка, а также феномену антропологизации, которая состоит в приобретении дополнительных смыслов в научной и технической лексике, характеризуя человека, его действия и состояния с позиции категории оценки. В ходе исследования были выделены следующие источники формирования метафор и фразеологизмов: 1. Медицина (muermo, tabardillo, ser más malo que la peste (bubónica), ser peor que la peste). 2. Математика (la prueba del nueve, ser un cero a la izquierda).3. Геометрия (dar un giro de ciento ochenta grados).4. Техника (ser de piñón fijo, fundirse a alguien los fusibles).5.Информатика (cambiar el chip, estar formateado). Семантические дериваты и фразеологизмы данных семантических классов научно-технической лексики формируют общую оценку и разные виды частных оценок. Также в докладе рассматриваются способы создания комического в компаративных фразеологизмах испанского языка посредством использования научно-технической лексики (ser más inútil que un teclado sin Enter). Анализируются лексические замены в паремиях, связанные с информатикой и создающие комический эффект (Al programa pirateado no le mires las fuentes;No postees mañana lo que puedas publicar hoy). Также рассматриваются лексические трансформации в паремиях, отражающие нынешнюю ситуацию пандемии коронавирусной инфекции, с ключевыми словами, относящимися как к области медицинской терминологии, так и к средствам защиты от коронавируса и санитарным ограничениям (Dos es compañía, tres es multitud: pandemia; Entre col y col,virus; Más vale ser asintomático que enfermo; Allá donde fueres, multa te lleves; Hasta el 40 de mayo, no visites al yayo). Рассматриваются шуточные компьютерные комплименты, с помощью которых выражается симпатия или восхищение (Eres el enter de mi vida; Ojalá fuera blog para que me visitaras todos los días). Исследование показало, что испанские семантические дериваты, фразеологизмы и паремии семантического поля «Наука и техника», будучи информационными носителями ментальной базы культуры, содержат в своих значениях отражение знаний прошлого и современности, одновременно характеризуя человека, его внутренние качества, состояния и действия.

Лексические и фонетические  особенности мексиканских загадок о животных

Современная лингвистическая наука во многом сконцентрирована на человеке, его быте, окружении, восприятии им мира и всех созданных его руками объектах. Не поддаётся никакому сомнению тот факт, что культура и фольклор каждой отдельно взятой страны уникальны и неповторимы. Они по своей сути являются единственным связующим звеном для человечества в самом широком смысле слова – посредником между нажитым коллективным опытом предков, современностью и будущими трансформациями социума. Возросший интерес к фольклору различных стран нашёл отражение в ряде современных исследовательских работ, которые подчёркивают значимость анализа национального фольклора для понимания общей картины этноса. В частности, внимание этому уделяли А.Т. Хроленко, Ю.А. Эмер, О.С. Чеснокова, М.В. Пименова, Б. Хульве, Т. Ибарра и др. Загадки привлекают особое внимание не только своей сутью, но и формой подачи, а также средствами выразительности, задействованными в них. Объектом изучения работы стали мексиканские загадки о животных – рифмованные, не рифмованные, а также загадки в форме наводящих вопросов. Предметом анализа являются средства языковой выразительности в обозначенных загадках и их формы. Игра слов стала самым распространённым приёмом в рассматриваемой выборке. Достаточно популярны загадки, использующие метафоры, эпитеты и олицетворения в качестве основного способа передачи информации о загаданном предмете. Интересным приёмом, используемым в мексиканских загадках, является применение омонимичных слов в качестве подсказки, направляющей слушателя к правильному ответу, а также созвучия нескольких отдельных слов, вместе составляющих искомое понятие. Частым приёмом также является намеренная подмена признаков двух схожих понятий с целью дезориентации слушателя и проверки его логических способностей и лингвистических навыков. Не менее важным способом коммуникации между сторонами диалога является «закольцовывание» загадки, когда задающий вопрос постоянно возвращает слушателя к самому её началу, давая возможность заново попробовать свои силы. Наконец, несмотря на то что ряд загадок является заимствованным, есть и те, которые опираются исключительно на особенности мексиканской культуры. Структура мексиканских загадок, лексические и фонетические средства выразительности, задействованные в них, позволяют изучить более глубоко культурные и исторические особенности данного этноса.

Ключевые аспекты становления современной социолингвистической ситуации в Боливии.

Аннотация: Настоящий доклад посвящен формированию современной языковой ситуации в Боливии, предполагает анализ ключевых языковых и экстралингвистических факторов, повлиявших на испанский язык в Боливии на разных этапах, а также многоаспектное рассмотрение языковой ситуации в стране в различные исторические периоды.

Боливия представляет собой любопытный и крайне разнообразный объект для исследований; особое значение в филологической науке придается богатейшему индейскому языковому субстрату. 
Исторически на территории Боливии сосуществовали три индейских цивилизации, двум из них на момент открытия Америки было около 2500 тысяч лет. Представлялось, в связи с уникальным лексическим своеобразием боливийского национального варианта, что такая среда исключительно благоприятна для лексикографических, лингвистических и социолингвистических исследований, однако такое предположение оказалось не вполне верным: так, например, первые словари локализмов появляются в Боливии достаточно поздно, а деятельность по их созданию трудно назвать активной, сравнивая лексикографию разных латиноамериканских регионов. При этом, отдельные аспекты формирования боливийского национального варианта испанского языка и языковой ситуации в стране достаточно подробно рассмотрены в работах историков, филологов и социологов, на которые опирается автор доклада. 
Следует отметить, что Боливия никогда не была совершенно отдельной с административной точки зрения территорией, всегда входила в состав большей административной единицы. «Самостоятельность» её была скорее географической, нежели осознанно социальной или политической. Первоначально составлявшая часть Верхнего Перу, позднее территория современной Боливии войдёт в состав вице-королевства Рио-де-ла-Плата (с 1776 года). Этот фактор, наряду с особенностями колонизации разных регионов, безусловно, повлиял на формирование национального самосознания и на острое восприятие региональных языковых и культурных отличий внутри страны. 
Таким образом, рассматривая формирование языковой ситуации, следует остановиться на таких ключевых аспектах, как достаточно сложная национальная и собственно языковая политика, билингвизм и диглоссия, академическая деятельность и система образования, особенности работы средств массовой информации и основные тенденции в создании художественного текста.Также очень значимыми для изучения боливийского национального варианта испанского языка оказываются диалектологические исследования и анализ происходящих на территории страны языковых контактов.

Политические дебаты как конфликтный жанр бразильской политической коммуникации.

Политические телевизионные дебаты традиционно выделяются как самостоятельный жанр политического медиадискурса и представляют собой самый напряженный жанр политического дискурса: опровержение политического соперника и непримиримая борьба с целью завоевания аудитории — вот векторы, по которым движется риторическая модальность теледебатов Являясь жанром живого общения, построенного на высказывании полярных точек зрения, теледебаты обладают соответствующими стилистическими особенностями. К ним относят использование неречевых, наряду с речевыми, форм общения. Одним из обязательных признаков теледебатов, является наличие экспрессивных элементов в речи участников. Это лексические, и фонетические единицы, различные коннотации, эмфатические конструкции. Теледебаты стали крайне распространенным жанром политического дискурса в современной Бразилии. Связано это, прежде всего, с остротой политического момента и наличием сложных и жизненно важных для развития страны проблем, с делением общества на группы, разделяющие противоположные точки зрения на происходящее в стране и на перспективы её развития. В подобной ситуации манипулирование аудиторией в ситуации высокой конфликтности находит выражение в широком арсенале языковых средств, в первую очередь, средств речевой агрессии. Агрессивное языковое поведение предполагает сознательный выбор языковых стратегий и речевых средств и осуществляется как на аксиологическом уровне, так и на когнитивном. Мы рассматриваем две группы языковых средств: лексические средства португальского языка, выражающие негативную оценку, с помощью которых, как правило, выражается активная речевая агрессия, и дискурсивные средства, формирующиеся в тексте-дискурсе и используемые для скрытой речевой агрессии. Особое внимание уделяется использованию риторических приёмов, являющихся прагматически мотивированным синтаксическим средством с высоким воздействующим потенциалом. Анализ языкового материала показывает, что агрессия и отрицательные эмоции стали основным признаком современных дебатов, что свидетельствует о пребывании современного общества в фазе крайней радикализации, в том числе и в политике. Отношение к ключевым вопросам современности, выбор будущего пути развития разделили мир на две непримиримые части, из которых ни одна не готова принять то, что ей кажется абсолютно чуждой.

загадка, фольклор, испанский язык, лингвокультура, Колумбия, лингвокреативность, культурологическое комментирование

Загадка относится к древнейшему жанру словесного творчества. Сюжет о загадке и аллюзии загадки находим, например, в «Царе Эдипе» Софокла. Определение загадки Аристотелем как хорошо составленной метафоры определило изучение этого малого жанра фольклора в различных языках и культурах.
Первые аналоги современных загадок на испанском языке начали появляться в виде вопросов и ответов в XIII в. После популяризации загадкового жанра в Европе и Испании, испанские загадки распространились в Новом Свете.
Особый интерес вызывает изучение загадкового жанра Колумбии как второй, после Мексики, по численности населения, испаноязычной страны, превышающей по населению Испанию. Лингвокультура Колумбии – самобытный синтез европейских, автохтонных индейских и африканских компонентов, а современные колумбийцы – носители уникального колумбийского национального варианта испанского языка, унаследовавшего черты традиционных форм европейской, испанской, в первую очередь, культуры, индейских и негритянских черт.
Для данной работы мы исследовали 90 колумбийских загадочных текстов из изданий по колумбийскому фольклору и интернет-источников о восьми явлениях природы, которые выступают их отгадками: el sol (солнце), la luna (луна), el día (день), la noche (ночь), las estrrellas (звезды), la sombra (тень), el viento (ветер), la lluvia/el aguacero (дождь/ливень).
Колумбийская лингвокультура унаследовала иберийское восприятие солнца, а также привнесла собственные автохтонные черты в его культ. К примеру, знаменитый сосуд-попоро в форме ягуара в Музее золота в Боготе олицетворяет именно культ солнца древнейших индейских обитателей Колумбии. Солнце в колумбийских загадках сравнивается с золотом или золотой монетой, а луна – с серебряной (la plata). В испанском языке Колумбии и Латинской Америки в целом лексема plata может обозначать как серебро, так и монету или деньги. Таким образом, на уровне метафор прослеживается главенствующая роль солнца по отношению к луне.
Звезды в загадках чаще всего сравниваются с фундуком (исп. avellana). Однако встречаются и редкие метафоры для обозначения звезд. Так, нами обнаружено сравнение с традиционным для американского континента блюдом «моте» (исп. mote), которое представляет собой вареную кукурузу, пшеницу или бобы. Практически всегда ингредиенты получаются белого цвета и сохраняют свою форму.Исследованные явления природы в колумбийских загадочных текстах приобретают витальный (биоморфный) код.
В загадках про день и ночь наблюдаем зоометафоры «черная корова» (исп. vaca negra) и «черная/белая курица» (исп. gallina negra/blanca).
Неоценимо изучение загадок как проявления лингвокреативности этноса, что для полинационального испанского языка особенно значимо, и как составляющей лингвокультурологической компетенции студентов при изучении испанского языка.

«Не продавай, а помоги купить»: дайджест наиболее эффективных инструментов манипуляции потребительским сознанием в испаноязычной маркетинговой коммуникации

Реклама, маркетинг, манипуляция, прагматика, поликодовость, испанский язык.

Повышенный интерес к изучению рекламных текстов в современной лингвистике обусловлен рядом факторов. Среди них можно упомянуть и важность исследования языка как инструмента успешной коммуникативной интеракции и эффективного манипулятивного воздействия («таргетированная» коммуникация), и необходимость привлечения междисциплинарного подхода с опорой на данные смежных наук (психология, политология, социология, антропология, теория коммуникации, теория маркетинга, имиджелогия, прагматика и пр.), и специфику интегративного использования лингвистических и (мульти)медийно-коммерческих приемов, в частности, таких как дискурсивная театрализация и креолизация. 

Все эти особенности способствуют комплексному осмыслению различных комбинаций вербальных и невербальных, лингвистических и экстралингвистических, структурно-семантических и когнитивно-прагматических ресурсов, применяемых как с целью фабрикации информационного имиджа товара (фактический или денотативный облик продукта), так и для внедрения в сознание потенциального покупателя релевантных аксиологических коннотаций, подстегивающих потребительский ажиотаж (товарный «фактоид»). Кроме того, тщательный анализ контекстуальных условий отбора и актуализации тех или иных средств позволяет выявить нюансы их воздействующего потенциала не только на уровне рационального (персуазия), но и сублиминального восприятия (суггестия). 

В силу вышеизложенного представляется целесообразным рассмотрение содержательного и жанрового аспектов (рекламные рубрики; коммерческие, культурно-досуговые и социально-политические «месседжи»), стилистической палитры (экспрессивно-сенсационная и нейтрально-информационная реклама, факторы нейминга и политкорректности), разноуровневых элементов (компрессивные и перифрастические структуры; вариативность фонетических, лексических и морфо-синтаксических категорий): nuevo sabor; 100% ibérico; Sí; para todos y todas; Con paz haremos más; Este verano se llevan los portasueños; Elimónate; ¡Únete a nosotros! ¿Qué esperas? etc. 
 
Особо следует выделить тенденцию к поликодированию рекламных сообщений, позволяющую акцентировать внимание на перцептивном сопровождении (каналы передачи): визуальном (графические, цветовые, фото и видео решения), аудитивном (музыкальный фон, тональность, тембр), а также вкусовом, тактильном и обонятельном (дегустационные продукты, пробники, выставочные образцы). Грамотный отбор и сочетание вербальных и невербальных компонентов способствует построению наиболее эффективной маркетинговой коммуникации, стимулируя к покупательской активности.

политкорректный язык; культура "woke"; вокизм; неологизмы "cancel culture", "adelphite"; SJW

Новая идеология и культура, получившая определение "woke" (от англ. to wake), а затем и название "wokisme"(l'éveil à toute forme de discrimination) отражает позицию тех, кто выступает против всех видов дискриминации, а именно против расизма, сексизма, этнических меньшинств, ЛГБТ и других. Это явление, распространившееся во всем мире, нашло отражение и во французском языке. Его можно поставить в один ряд с такими явлениями как прециозный стиль (XVII в.) и политически корректный язык (ХХ в). 
 Прециозный язык возник, когда под влиянием дам, стремившихся облагородить грубые нравы и формы общения, царившие при дворе, были поставлены под запрет все просторечные, фамильярные, архаичные выражения, а грубые, с их точки зрения, слова были заменены замысловатыми метафорами. В результате родился зашифрованный язык знати, "социальный" жаргон аристократии, впоследствии высмеянный Мольером в комедии "Смешные жеманницы".
 В этом же ряду стоит и политкорректный язык, получивший распространение в 70-90-е гг. XX в , выразившийся в речевой толерантности, в эвфемизации и соблюдении принципа вежливости по отношению к дискриминируемым по разным социально значимым признакам (пол, возраст, расовая и национальная принадлежность, сексуальная ориентация) гражданам. Чрезмерное увлечение политкорректным языком привело к созданию множества пародий на этот язык.
 В XXI в. развитие философии, достижения в биологии, психологии и медицине, внедрение цифровых технологий в различные сферы жизни привели к появлению новых концептов. Новые концепты вербализуются с помощью новых слов. В первую очередь речь идет о заимствованиях из английского, например, woke ("пробудившийся", в переносном значении "осознавший"), cancel culture (culture de l'annulation qui viserait à ostraciser de l'espace public toute personnalité dont un propos, ou une action, est considéré comme 'offensant' à l'égard des minorités), whitewashing. Помимо заимствований, появляются новообразование типа местоимения iel, называющего третье лицо без указания на его род, существительные, называющие абстрактные понятия, такие как intersectionnalité (notion qui désigne la situation de personne subissant simultanément plusieurs formes de discrimination - de classe, de sexe et de race) и adelphité (lien de parenté qui unit les enfants nés des mêmes parents). Последнее слово выступает как гипероним к словам fraternité и sororité. Актуальность проблем, связанных с осознанием несправедливости по отношению к разнообразным меньшинствам, определяет активизацию укоренения новых слов. Изменения и сдвиги в словарном запасе французского языка становятся столь очевидными, что в газете «Le Figaro» появилась статья, озаглавленная "Parlez-vous le woke"?Однако и в этом языке появились слова с пейоративной коннотацией.

Лексическая репрезентация итальянской национально-культурной идентичности в трактате Дж. Б. Рамузио «Плавания и путешествия»

Употребление слова italiano и однокоренных ему лексем в текстах XVI века наглядно демонстрирует, как на протяжении относительно небольшого промежутка времени складывается представление о специфике Италии не только в историко-географическом, но и в национально-культурном отношении. В географическом трактате Дж. Б. Рамузио «Плавания и путешествия», включающем многочисленные описания путешествий итальянских купцов, мореплавателей и дипломатов, достаточно широко употребляются слова с корнем «italian(o)», и контексты их употребления можно объединить в несколько групп. Во-первых, italiano часто используется как лингвоним (parlar italiano, alcuni vocabuli italiani; molte parole italiane; la lingua italiana, nella lingua degli Italiani, la nostra natia [lingua] italiana - наряду с la lingua nostra volgare); владение итальянским языком выступает как объединяющий фактор, сближающий выходцев из разных итальянских земель, особенно когда они оказываются вдали от родины. Во-вторых, в описаниях путешествий встречаются единицы измерения и денежные единицы, в названии которых используется уточняющий эпитет “italiano (-a)” (sei miglia italiane; cento libbre italiane; pesano due terzi di piú dei ducati italiani; l'oncia è come la italiana,). В-третьих, в трактате Рамузио уроженцы итальянских земель за пределами Италии чаще всего называются «итальянцами» (i generosi popoli italiani; un Bartolomeo, di nazione italiano; non fu moro ma Italiano; da Italiani furono molti anni signoreggiati; da questo luogo lo compriamo noi Italiani e cristiani da' Mori), и только при более детальном описании упоминается их региональная идентичность, что не вполне характерно для текстов XVI века в целом. Эпитет «итальянский» часто встречается в сочетании с существительными ЛСП «ремесло, род занятий»; формируется представление об особых «итальянских» профессиях, востребованных в том числе за пределами Западной Европы (un medico italiano; mercadanti genovesi, italiani e greci; Alemanni, Francesi e Italiani mercatanti; Batista Ciegola italiano, dottor di legge; gettatori dell'artiglierie, uomini germani e italiani). Использование слов с корнем «italian(o)» в трактате Рамузио также иллюстрирует то, как постепенно складывается представление об общих для Италии обычаях, ремеслах (fabricate all'usanza d'Italia da uomini italiani), облике (uno in abito Italiano e l'altro alla moscovita vestito; quali in abito ungaresco, quali in italiano) и традициях (в т.ч. кулинарных: vino italiano e laodiceno e arabesco; pesce chiamato in Italia lasche). В особую группу можно выделить примеры употребления эпитета italiano в контекстах, связанных с архитектурой и устройством городов (bellissime case all'usanza della Italia, le strade ordinate e diritte come nella Italia; mura nove, a similitudine degli italiani).

Некоторые аспекты языковой картины мира (на примере итальянской, немецкой и русской фразеологии, связанной с частями тела)

Ключевые слова: картина мира, языковая картина мира, l'immagine linguistica del mondo, das sprachliche Weltbild, фразеология, фразеологическая картина мира, идиоматика, когнитивная лингвистика, национальный характер.

Явление, называемое "картиной мира", является столь же древним, как и сам человек.
 Создание первых картин мира у человека во времени совпадает с процессом антропогенеза. Целостный образ мира на разных этапах человеческого развития пытались создать мифология, религия, философия. Сам же термин "картина мира" возник в связи с развитием естественных наук. Впервые его употребил немецкий физик Генрих Рудольф Герц на рубеже XIX-XX веков, описывая многообразие, сложившееся в процессе изучения различными исследователями объектов внешнего мира. Затем термин был заимствован гуманитарными науками, где он получил дальнейшее развитие. 
 Если говорить о "языковой картине мира", истоки этого понятия следует искать в трудах Вильгельма фон Гумбольдта. Под внутренней формой языка немецкий философ и филолог понимал мировоззрение, заключённое в языке. Он отмечал, что «всякий язык в любом из своих состояний образует целое некоего мировидения, содержа в себе выражение всех представлений, которые нация составляет себе о мире, и для всех ощущений, которые мир вызывает в ней». Само же понятие "языковая картина мира" в научную терминологическую систему ввёл Лео Вайсгербер. 
 Каждый из языков отображает окружающий мир, но делает это с определённой позиции, а именно точки зрения народа, создавшего данный язык. Получается, что в любом языке представлен как универсально-объективный аспект, связанный с отражением объективной реальности, так и субъективно-национальный, который передаёт видение мира носителями данного языка. В качестве примера можно привести восприятие руки и ноги носителями разных языков. Мы видим, что русский язык вербализирует как руку, так и ногу целиком, в то время как романо-германские языки делят их на части (возьмём итальянские la mano - il braccio или немецкие die Hand - der Arm для нашей руки, а также итальянские il piede - la gamba или немецкие der Fuß - das Bein, чтобы обозначить ногу. На этом примере можно проследить отличие русского языка как от итальянского (романского), так и от немецкого (германского), которые в данном случае ведут себя похожим образом. 
 Если же анализировать фразеологические обороты трёх языков, то можно обнаружить и вовсе крайне интересные соответствия. В частности, немецкая идиома "Hals über Kopf laufen" может быть переведена на русский язык как "бежать сломя голову", а на итальянский как "scappare a gambe levate". Можно констатировать, что в русском и немецком языках упоминается слово "голова - Kopf", а в итальянском "gambe", что означает "ноги".
 Таким образом, на примере итальянских, немецких и русских идиоматических выражений мы можем заметить как определённые сходства, так и явные различия в языковой картине мира этих трёх народов.

Двойная актуализация, силлепс(ис), зевгма: вопросы терминологии и переводимости

Речь пойдет о ряде стилистических приемов, основанных на использовании одного слова в двух значениях. Терминологию в этой области нельзя назвать устоявшейся. В литературе можно встретить множество терминов, не всегда одинаково понимаемых разными учеными. Положение дел осложняется тем, что между приемами не всегда есть четкая грань. Мы попытаемся внести ясность в эту запутанную картину, а также предположить, какие из этих приемов будут сложнее всего для перевода. Интересно, что лежащие в их основе механизмы в европейских языках идентичны. Cиллепсисом или зевгмой называют стилистический прием, при котором ядерное слово имеет несколько зависимых слов, согласованных с ним в разном смысле. Вслед за рядом исследователей мы считаем важным разделять два вида зевгмы: в первом случае в ядерном слове действительно совмещается несколько значений (Après avoir sauté sa belle-soeur et son repas de midi, le Petit Prince reprit enfin ses esprits et une banane), во втором же ядерное слово может реализовывать лишь одно значение, а стилистический эффект создается за счет несовместимости – как семантической, так и грамматической – зависимых слов (Il fut blessé à Verdun, à la fesse droite et à l’improviste). Очевидно, что второй тип представляет гораздо меньше сложностей для перевода: в первом случае переводчику нужно подобрать слово, также совмещающее в себе два значения, одно из которых часто бывает фразеологически связанным; совпадение значений в разных языках – редкая удача. Во французском языке syllepse обозначает другой стилистический прием, который в отечественной литературе чаще называют двойной актуализацией (но некоторые ученые используют слово «силлепс» в противоположность зевгме). Его суть – в реализации одним словом или целым выражением одновременно двух значений, при этом речь не идет об однородных членах, как в зевгме. Иногда оба значения поддерживаются контекстом, однако часто второй смысл при двойной актуализации не очевиден сразу, а иногда и вовсе оказывается не понят человеком, не знакомым со вторым значением выражения (иностранец, ребенок, человек другого поколения). Подобная языковая игра часто лежит в основе названий телепередач, подкастов, телеграм-каналов и т. д. (Tu parles, Grand bien vous fasse, Одно расстройство, Желтые сливы и т. д.) Подобная двуплановость обычно сложна для перевода: переводчику приходится придумывать свою игру слов, чтобы заменить ею оригинальную. Итак, основное различие между зевгмой и двойной актуализацией – в том, что зевгма привлекает внимание читателя, выпячивает разные значения слова, тогда как двойная актуализация – прием для «посвященных». В то же время в реальности оба приема гораздо многообразнее.

pluralia tantum; контрастивное исследование; русский язык; итальянский язык

В докладе исследуется категория pluralia tantum в русском и итальянском языках. Предлагается обзор современных нормативных грамматик двух языков по этой теме, а также критически рассматриваются традиционные, семантические и когнитивные теории, интерпретирующие это явление. Краткий экскурс в историю двух языков позволяет объяснить некоторые особенности формирования данной категории благодаря утрате в диахронии двойственного числа в русском и вытеснению среднего рода при переходе от латыни к итальянскому языку. В диахронии же следует искать причины отсутствия единственного числа у многих книжных слов, таких как idi (иды), calende (календы), ferie (праздники), inferi (загробный мир), posteri (потомки), penati (пенаты) и др., унаследованных из латыни. 
 Прослеживаются типологические сходства данной категории в русском и итальянском языках, в которых к ней принадлежат имена существительные, обозначающие составные, в том числе парные предметы, вещества, отрезки времени, а также сложные действия и некоторые топонимы. Многие имена существительные из указанных тематических групп в обоих языках симметрично кодифицируются только во множественном числе. Однако на фоне явных типологических сходств соотнесение слов с категорией pluralia tantum в изучаемых языках отличается своеобразием даже в рамках одной и той же тематической группы. Например, полная числовая парадигма в итальянском может противостоять только множественному числу в русском: slitta/slitte - сани, orologio/orologi - часы, portantina/portantine – носилки, barella/barelle – медицинские носилки, pallottoliere/pallottolieri – счеты, rastrello/rastrelli - грабли и др. Отдельный интерес представляют дефектные числовые парадигмы, диаметрально различающиеся в русском и итальянском: только единственное число в одном языке коррелирует с только множественным в другом, например, carta da parati – обои, spinaci – шпинат, stoviglie -посуда и т.д.
 Межъязыковые различия объясняются не только системными расхождениями, но и различными тенденциями развития языков в диахронии. В работе иллюстрируются динамические процессы, затронувшие данную категорию в русском и итальянском языке в последние десятилетия, и выявляются многочисленные случаи межъязыковых несоответствий, ранее не изученные в контрастивных исследованиях. Например, возникшая недавно в разговорном итальянском языке вариативность множественного и единственного числа у слов, входивших прежде в категорию pluralia tantum: pantaloni/pantalone (брюки), occhiali/ occhiale (очки), mutande/mutanda (трусы), forbici/ forbice (ножницы) и т.д. 
Исследование проводится на широком языковом материале, используются традиционные описательные методы и методы корпусного анализа.

Инклюзивное написание, феминизация, гендер, французский язык, языковая политика.

Инклюзивное написание заключается в изменении французской орфографии с целью отображения на письме слов-наименований женщин. Согласно правилам грамматики французского языка для выражения совокупности людей во множественном числе используется форма мужcкого рода, например, les candidats. По рекомендациям инклюзивного написания, в каждой форме должен быть выражен женский род на письме: les candidat·e·s.Инклюзивное написание встречается в статьях, в блогах, в электронных письмах, в сообщениях в социальных сетях, что свидетельствует о его использовании во Франции, несмотря на сопротивление Французской академии и министра национального просвещения Франции Жана-Мишеля Бланке.Инклюзивное написание направлено на устранение гендерного неравенства несколькими способами:измененная орфография существительных (например, professeureuse);выбор терминов, не имеющих морфологических различий по роду (termes épicènes), например, droits humains «права человека» вместо droits de l’Homme;феминизация названий профессий, имеющих форму только мужского рода («женщина-автор» снова становится, как в эпоху Возрождения, «autrice» или трансформируется в «auteure»);новая типографика (для удобства отделения частей слова друг от друга предлагается использовать специальную точку, расположенную на уровне середины буквы (point médian): certain·e·s, скобки: certains(es), тире : certain-e-s или слэш : certains/es).В официальном бюллетене № 18 от 6 мая 2021 г. министерство образования Франции запретило школьникам и учителям использовать в письменной речи гендерно-инклюзивные слова, пытаясь не допустить «доминирование английского языка в мире». Власти считают, что такая лексика «вредит процессу обучения», сбивает детей с толку.Профсоюз учителей Франции SUD не поддержал решение министерства и призвал школьных педагогов игнорировать указание правительства.Инклюзивное письмо сегодня вызывает много споров. К числу противников относятся:министр национального просвещения Жан-Мишель Бланке, подписавший циркуляр от 6 мая 2021 года, который запрещает инклюзивное написание в административных актах, а также в школе;ассоциация SOS образование, запустившая петицию против инклюзивного написания, которую подписали более чем 52000 человек;К числу сторонников относятся:мэрия Парижа во главе с Анной Идальго, принявшая инклюзивное написание (adjoint·e·s à la maire; conseiller·ère·s de Paris) ;издательство Hatier, выпустившее учебник с инклюзивным написанием. В помощь людям, у которых вызывает трудности инклюзивное написание, создан сайт eninclusif.fr, где предлагаются различные варианты инклюзивного написания слов, в том числе и формы для небинарных гендерных идентичностей (например, chef·fe·x, где Х – соответствующее небинарное окончание).

К вопросу о креативности рекламы (на материале французского языка)

В докладе приводятся элементы анализа французского исследователя М. Мерканти-Герен, рассматривавшей понятие креативности в рекламе с учетом ее восприятия потребителями. Актуальность темы обусловлена отсутствием научного консенсуса в определении креативности применительно к рекламе. 
Несмотря на размытые границы, понятие креативности сохраняет ключевые позиции в рекламной практике и является динамичным. Тенденции, определяющие специфику креативности в современной рекламе, обусловлены значимыми социальными изменениями: усугубляющейся фрагментацией западного общества; ростом осведомлённости потребителей в вопросах рекламы и медиа; трудностями в создании инновационного продукта; избытком рекламных сообщений.
Поиск креативных рекламных решений, однако, сопряжен со сложностями теоретического и практического характера, среди которых: сложность моделирования и воспроизводства креативности; значительный риск в части влияния на бренд в целом и на продажи конкретного продукта; сложность измерения влияния креативности на прибыль.
Креативность рассматривается М. Мерканти-Герен как «особая форма новизны, поскольку она добавляет к многообразию общественную пользу и возможность генерировать новые идеи» и участвует в сборе информации, понимании сути проблемы, поиске решений и принятии идеи заинтересованными лицами. Ключевыми элементами креативности выступают новизна, полезность, комплексность и эстетичность.
Понимание новаторского характера как существенной черты креативности зачастую не подвергается критике. Новизну можно трактовать как отступление от некой нормы, нечто единичное. Использование нетипичных рекламных стимулов позволяет отличить продукт от других, придать ему уникальность.
В то же время значение рекламного сообщения должно оставаться ясным потребителю, а потому новизна находится в неразрывной связи с полезностью как способностью привнести в продукт добавленную стоимость способом, имеющим смысл для потребителя.
Комплексность определяется разнообразием содержащихся в рекламе стимулов, количеством элементов в каждом из стимулов или их группе, степенью их различия и соединения. Сложность рекламы может определяться техническим оформлением, используемой лексикой, визуальной составляющей. 
Эстетичность, стилистические характеристики продукта являются первым проявлением креативности в ее восприятии потребителем. В данном случае эстетика не сводится к понятию красоты, а подразумевает специфическое художественное оформление; комбинация новых эстетически оформленных стимулов побуждает покупателя задуматься над смыслом рекламного сообщения.
Таким образом, понимание креативности рекламного сообщения с точки зрения потребителя - в четырех ее аспектах - позволяет сформировать комплексное понимание механизмов и результатов воздействия рекламных продуктов на потребителя.

Верность традиции и жажда эксперимента: "универсальный" язык современной французской прозы

Традиция, эксперимент, УЛИПО, Новый роман, сюрреалисты, Аполлинер, современная французская проза

Современная французская литература, элитарная, а не массовая, очень выделяется на фоне мировой литературы в целом. В последние годы перед российскими издателями регулярно возникают проблемы, связанные с тем, что современную французскую литературу, классифицируемую как интеллектуальную, практически не покупают в России. Думается, это напрямую связано с тем, как сложно устроен язык современной французской прозы. Будучи верными традиции экспериментаторства, имея за плечами Аполлинера, сюрреалистов, Новый роман, УЛИПО, современные авторы продолжают выстраивать свои художественные миры с помощью языка. При этом в одном тексте (возьмем к примеру роман Маилис де Керангаль "Мост" или роман Лиди Сальвер "Мы здесь не для того, чтобы исчезнуть") могут сочетаться чуть ли не все приемы, разработанные французскими авторами прошлого, разом: методы ограничительного письма, поэтизация языка, фокус на специальные термины и редкие слова, смешение языковых регистров. Например, Керангаль использует крайне эклектичную лексику: архаизм, арго,разговорные слова низкого регистра, англицизмы (open space, Excel и название Go Your Own Way), терминологию. И всё это умещается на пространствах относительно небольшого текста. Встречаются в романе Керангаль и слова высокого штиля, и старинные французские выражения, всё сочетается со всем примерно как в «Исчезании» у Перека. Ради поддержания, хоть и прерывистого, но всё-таки дыхания, Керангаль жонглирует всевозможными грамматическими формами: тягучий имперфект, passé simple, активные (projetant) и пассивные (éteints) причастия и даже просто инфинитивы. Во избежание ненужных пауз Кернагаль порой, как и Перек, отказывается (правда уже не вынужденно, а по собственной воле) от артиклей. А иногда отказываться приходится от членов предложения, например, от сказуемого: «hop tout le monde pieds nus dans la bagnole et en route pour la Californie». Континуальность достигается и с помощью обыгрывания однокоренных слов. Маилис де Керангаль, сохраняя женский синтаксический поток сознания, в котором один за другим следуют даже не однородные члены, а целые самостоятельные предложения и обороты, подхватывает срывающееся дыхание, но изобретает максимум отвлекающих маневров. Текст Керангаль пестрит понятиями сплошь невнятными для многих читателей, мало того, в самом контексте текста автор бесконечно играет в загадки. Знаки, расшифрованные лишь впоследствии, преподносятся как известные при первом же упоминании, Такая универсализация языка во многом усложняет чтение для не совсем продвинутой аудитории. Интересно рассмотреть на примере нескольких фрагментов современной французской прозы, как авторы, оставаясь верными традиции эксперимента, с помощью языковой игры завоевывают читательское внимание и почему теряют его.

"Contro tutto e contro tutti":  прагматика протеста в манифестах итальянского футуризма

В докладе будут рассмотрены особенности речевого акта возражения (экзерситива), который выражает протест. Функционирование экзерситивов варьируется в зависимости от типа дискурса. Исторически, протест как жанр восходит к традиции античного ораторского искусства и судебного права, однако в ХХ веке он также становится одной из основных форм выражения новой эстетической программы, которую формирует поэтический (художественный) авангард. Выражение протеста и критическое отношение к доминирующему дискурсу становятся одним из оснований взаимодействия авангардного поэтического и политического дискурсов. 
В настоящем докладе мы обратимся к анализу манифестов итальянских футуристов 1910-20-х годов, для которых протест – языковой, эстетический и политический – являлся одной из доминант эстетической концепции. Выбор материала обусловлен тем, что именно эстетические манифесты становятся концептуальной площадкой, на которой происходит сочетание эстетико-теоретической рефлексии и языкового эксперимента. В дальнейшем идея противостояния языковым и культурным нормам была развита в манифестах других европейских авангардных движений, а также итальянского неоавангарда 1960–70-х гг. («Linguaggio e opposizione» (1961) Н. Балестрини, «Ideologia e linguaggio» (1965) Э. Сангвинети и др.).
Среди маркеров выражения противительной семантики можно выделить следующие грамматические и лексико-грамматические средства: но, да в значении но, однако, впрочем, анти-, против, напротив, вопреки, наперекор; ma, anti-, contro, abbasso, <vade> via и др. Мы рассмотрим грамматические и прагма-семантические особенности употребления единицы contro как одного из наиболее частотных маркеров противительности в манифестах итальянского футуризма. 
 Семантика противительности включает идею оппозиции, субъективного противопоставления «Я» – «не-Я», которая дополняется экспрессивно-оценочными компонентами отрицания, протеста, возмущения или несогласия. Двухкомпонентная структура противительной конструкции строится по принципу контраста, когда противительная единица участвует в выражении противостояния субъекта по отношению к объекту. 
В докладе будут выявлены различные способы отклонения от стандартного употребления, направленные на повышение иллокутивного эффекта и перформативного потенциала сообщения, например, графическое выделение, повтор, асимметрия противительной конструкции, которая создается за счет расширения количества объектов противопоставления или, напротив, форм «бессубъектного» и «безобъектного протеста».

О некоторых особенностях средневекового комизма (на материале французской литературы XII-XV веков)

Феномен комического в средневековой литературе - одно из самых сложных социолингвистических явлений. Смех историчен, то есть зависит от картины мира, господствующей в ту или иную эпоху. Средневековье – эпоха «закрытая», удаленная от современности, характеризующаяся своим особым культурным кодом. Поэтому анализ комического невозможен без использования культурологической информации, описывающей особенности средневековой картины мира. С точки зрения лингвистического механизма создания комического эффекта, возникновение смеха обусловлено нарушением соответствия плана выражения плану содержания различных знаков: от асимметрии лингвистического знака до уровня целого текста. Иначе говоря, комическое обусловлено нарушением сочетаемости на каком-нибудь уровне, при этом под последним понимается совокупность относительно однородных единиц, не создающих иерархию. Данная интерпретация механизма порождения комического вполне применима к анализу текстов старофранцузской литературы XII-XIII веков. Как известно, литература этого периода отличалась каноничностью и, в зависимости от жанра, в большей или меньшей степени, формульностью стиля. Поэтому применительно к художественному языку этого периода под нарушением сочетаемости следует понимать нарушение закономерностей формульного стиля или несоответствие семантики тем, мотивов, формул, терминов, символов контекстам их употребления. Зачастую подобное несоответствие связано с пародийным мотивами. Пародия в средневековой литературе обладает специфическими чертами: 1) она может существовать в виде «инородных включений» в канонический текст, то есть не создавать отдельного произведения; 2) осмеяние оригинала не будет в обязательном порядке сопровождаться его низвержением или уничтожением; 3) во многих случаях пародия создает атмосферу карнавального веселья: «серьезные» персонажи на время преображаются, ведут себя не свойственным им, неэтикетным образом, как будто бы прячась под масками. Структура средневековой пародии, как и любой другой, многослойна: она отсылает к гипотексту (или пародируемому оригиналу), в роли которого выступает не только некое произведение, но и свойственное средневековой литературе понятие «этикетности» (в терминах А.Д. Михайлова). Иными словами, гипотекстом могут выступать жанровые особенности средневековых произведений: устойчивый образ персонажа (положительного героя, врага, прекрасной дамы, влюбленного рыцаря), мотив или формула. Пародийный фрагмент при этом играет роль гипертекста (или пародирующего текста), связь которого с гипотекстом легко обнаруживается.

Особенности лексической семантики и актантной структуры некоторых «мигрирующих» прилагательных в составе адъективного словосочетания (на материале современного французского языка)

адъективное словосочетание; управляющее прилагательное; лексическая семантика; адъективный предикат; актантная структура; семантические роли; скрытые грамматические категории

Французские прилагательные, допускающие переходное употребление внутри адъективной конструкции «N1 + прилагательное + предлог + N2» (где N1 – имя, определяемое прилагательным, N2 – зависимое от него имя в функции дополнения), можно разделить на 10 лексико-семантических групп. Им соответствуют десять обобщенных типов описываемой ситуации отношения. Как правило, управляющее прилагательное входит только в одну лексико-семантическую группу и может устанавливать только один из десяти семантических типов отношения. Но в некоторых случаях взаимодействие с семантикой N1 и N2 приводит к изменению значения прилагательного, вследствие чего оно может организовывать разные типы семантических отношений и попадать в разные лексико-семантические группы. Такие прилагательные мы назвали «мигрирующими» и проанализировали их функционирование в конструкциях рассматриваемого типа, чтобы выявить специфику семантических взаимодействий между компонентами словосочетаний, позволяющую прилагательным мигрировать, и проследить связанные с подобными миграциями изменения в актантных наборах адъективных предикатов. Рассмотрим, например, словосочетания, организованные прилагательным digne (достойный). Управляя событийным именем N2, прилагательное digne приобретает дополнительное значение диспозиционального предиката, предрасположенности N1 к воздействию или отношению, отражённому в N2: Modesta était digne d'admiration. В таком случае вся конструкция передает отношения способности/неспособности N1 быть объектом воздействия, обозначенного N2. Семантические роли актантов: N1 – субъект диспозиционального признака и пациенс воздействия, заключенного в семантике N2, N2 – объект диспозиционального признака. Если N1 и N2 сопоставимые по содержанию имена одной категориальной принадлежности, прилагательное digne приобретает дополнительное значение подобия, а адъективная конструкция передает сравнительные отношения: les femmes sans coeur et les hommes dignes d'elles → les hommes pareils aux femmes. В этом случае оба актанта адъективного предиката являются субъектами-носителями предикативного признака. Анализ мигрирующих прилагательных позволил сделать следующие выводы: 1) мигрировать могут только полисемантичные управляющие прилагательные; 2) категориальная принадлежность определяемого имени N1 и/или управляемого имени N2, а также в ряде случаев способ оформления зависимого предложно-именного компонента (с предлогом à или de) предопределяют реализуемое лексическое значение управляющего прилагательного и его участие в оформлении соответствующего типа семантических отношений; 3) скрытые грамматические категории имен N1 и N2 выполняют функции разграничения лексических значений прилагательного предикатива и семантических ролей его эксплицитно выраженных актантов.

Об эталонных характеристиках антропонима Patriarch в сравнительных конструкциях

Ключевые слова: антропоним, лингвокогнитивная сравнительная модель, метафора, метонимия, метафтонимия

Исследование выполнено в русле когнитивной лингвистики и посвящено рассмотрению потенциала широкозначного антропонима Patriarch в сравнительных конструкциях на материале современных немецкоязычных средств массовой информации. Понимание антропонима как «языкового средства выражения понятийной сферы, связанной с характеристикой и деятельностью человека» [Гулыга, Шендельс 1969, с. 135] позволяет семантически отнести к этой категории все языковые единицы, соотносимые с понятием «человек» [Семина 2016]. С позиций современной когнитивной лингвистики, антропоним служит особым знанием, в котором на основе внутренних связей объединяются различные домены и характеристики, служащие источниками содержания языковой единицы.
Сравнение как базовая категория языка и мышления, а значит «определенная форма осмысления мира в языке» [Болдырев 2006, с. 5], выступает основой многих процессов, в том числе процессов вторичной номинации. Рассмотрение функционирования широкозначного антропонима Patriarch, относящегося первоначально к домену Религия, в сравнении позволит получить ответ, каким образом происходит выделение эталонных характеристик антропонима и, как следствие, каким метафтонимическим процессам может подвергаться этот антропоним в сравнении. 
Результаты анализа эталонных характеристик антропонима Patriarch показывают, что этот антропоним выступает в роли своеобразного мерила некого выделенного качества, на основе которого сравниваются те или иные личности. Необходимо заметить, что при этом наблюдается переход из изначального домена Религия в другие, например, Спорт (Patriarch des FC Bayern) или Искусство (Patriarch der Musik). Таким образом, комплексный характер этой языковой единицы обусловливает саму возможность функционирования лингвокогнитивного механизма сравнения; а непосредственное семантическое развитие свидетельствует о его потенциале к категоризации действительности, что позволяет ему выступать элементом ряда лингвокогнитивных сравнительных моделей, в том числе в «междоменном» сравнении.

Болдырев Н.Н. Языковые категории как формат знания // Вопросы когнитивной лингвистики. 2006. № 2. С. 5-22
Гулыга Е. В., Шендельс Е. О. Грамматико-лексические поля в современном немецком языке. М., «Просвещение», 1969. – 184 с.
Семина И.А. Общая специфика семантики широкозначных антропонимов современного французского языка // Вестник Московского государственного лингвистического университета. Гуманитарные науки. 2016. №6 (745). С. 129-139

Немецкие устойчивые сравнения c антропонимами  в системе эталонизированных представлений.

Ономастика, онимы, фразеология, устойчивые сравнения, этнокультурная специфика, немецкий язык, русский язык

Устойчивые сравнения определяют как особый тип фразеологизмов, встречающийся во многих европейских языках и представляющий прототипическую языковую универсалию. Степень идиоматичности сравнений невысока, они образуются по устойчивым морфосинтаксическим моделям (конструкция [X] Prädikat wie/als [Y]), их образность помогает понять их значение: jmnd. haust wie die Schweden (букв. вести себя как шведы, т.е. вести себя бесцеремонно, грубо). Устойчивые сравнения в немецком языке непосредственно связаны с образами-эталонами, например sich bessern wie der deutsche Michel ʻбыть безнадежным, неисправимымʼ Эталонизированные представления" в устойчивых сравнениях "как бы "задают" образцы поведенческих норм, красоты, глупости, работоспособности и т.д. Инвариантная модель сравнения в немецком языке включает в себя три компонента логической формулы сравнения: то, что сравнивается или объект сравнения, основание сравнения, и то, с чем сравнивается или эталон сравнения. Объект сравнивается с другим посредством когнитивной операции ассоциативного уподобления через основание сравнения, с включением коннекторов wie, als. Из трех компонентов сравнения этнокультурную специфику выявляют как эталон сравнения (Vergleichsspender), так и основание сравнения (tertium comparationis). Эталон сравнения в немецком языке имеет разнообразную идеографическую соотнесенность, в частности, ономастическую, напр., антропонимическую. Антропонимы могут быть квалифицированы как идентификационные маркеры личности или же ее известности. Антропонимы получают в составе фразеологических единиц другое значение, т.к. подвергаются десемантизации и деонимизации. Антропонимы, широко известные представителям языкового или лингвокультурного сообщества благодаря воспроизводимости, способны также транслировать и определенные признаки, характеристики, свойства в качестве семантико-деривационных компонентов устойчивых сравнений. Антропонимы в немецких устойчивых сравнениях – частотный объект экспрессивного сравнения, напр. wie ein Phönix aus der Asche erheben "возродиться как Феникс из пепла". В составе сравнения основание сравнения и объект сравнения воспроизводимы, отмечены идиоматичностью, их семантика лингвокультурологически обусловлена напр.: jemand ist wie ein getreuer Eckart "как верный Экарт" (верный Экарт - персонаж сказаний о Дитрихе Бернском и «Песни о Нибелунгах»). Фразеологическое значение антропонимов формируется под влиянием как общеевропейской культуры, так и исконной германской, что открывает перспективу для контрастивного сравнения немецких фразеологизмов с единицами других германских языков. Материал – данные словарей и электронных лексикографических корпусов.

Традиционное и новое в функционировании компонента ego в словообразовании (на материале немецкого и английского языков)

словообразование; германские языки; местоимение ego; терминология; неологизм

Латинское местоимение ego ‘я’ давно используется в разных языках в субстантивированном виде и словообразовательных конструкциях: das Ego, alter ego, der Egozentrismus и др. 
Традиционно слова с ним носят терминологический характер, и в первую очередь речь идёт о психологической или философской терминологии: die Ego-Identitӓt - ‘эго-идентичность’, ego-state ‘эго-состояние’, das Super-Ego ‘Супер-Эго’, das Ego-Ideal ‘Я-идеал’. Однако некоторые слова, как der Egoist, ранее также относившиеся к лексике научной речи, стали общеупотребительными. 
Наряду с этим можно отметить в современном языке некоторые новые тенденции, связанные с функционированием данного местоименного компонента в словообразовании, что обусловливает актуальность данной темы. 
Во-первых, расширяется список наук, где термины с данным компонентом становятся употребительными. Например, Ego-Dokumente ‘эго-документы’ в исторической науке. 
Во-вторых, появляются жаргонные слова с этим компонентом, как английское слово ego-trip и соответствующее немецкое das Egotrip ‘самолюбование, бахвальство’, заимствованное из английского в конце XX века. 
Другим новым аспектом данной темы является появление неологизмов, связанных с новыми технологиями: например, немецкое слово der Ego-Shooter ‘компьютерная игра-стрелялка’. Интересно, однако, что в английском, из которого заимствован один из компонентов, игра такого типа носит другое название – first person shooter, которое образовано без местоименного компонента. Популярные неологизмы ego surfing, das Ego-Googeln обозначают поиск информации о самом себе в интернете. Данные неологизмы, в свою очередь, участвуют в дальнейшем словосложении: например, композит Ego-Googeln-Erkenntnisse, обозначающий опыт такого поиска во всемирной сети, образован с участием упомянутого немецкого слова.
Существуют различные варианты графического представления такой лексики. Например, если в английском языке возможно раздельное оформление компонентов некоторых сложных слов, то в немецком всегда имеет место написание либо слитно, либо через дефис. 
В докладе будут рассмотрены примеры традиционной терминологии и неологизмов с компонентом ego из немецкого и английского языков, охарактеризованы области их употребления, структура и семантика. Будет также затронут вопрос синонимии между рассматриваемыми лексическими единицами и словами, образованными с другими местоименными компонентами.

О некоторых обиходных наименованиях реалий в немецком утилитарном тексте XVII века

Составленное С. Губертом руководство по земледелию и домоводству «Stratagema Oeconomicum, oder Akker-Student» примечательно использованием большого количества обиходных названий сельских реалий. В их числе балтийские заимствования, приводимые как синонимы к немецким наименованиям и вводимые в текст при помощи конструкции «die Bauern nennen es…». Вопрос об установлении денотатов таких наименований не всегда очевиден. Так, автор немецкого руководства дважды упоминает используемое прибалтийскими крестьянами название Szuring (от латыш. sūrene ‘горе́ц’ [Polanska 2002: 170]), в качестве синонимов, используя немецкие обозначения Flöhe-Kraut Persikaria [Gubertus 1688: 94–95] и Schmertzkern Persikariam [там же: 146]. Данные словосочетания и их варианты фиксируются в ряде немецких словарей и справочников XVIII–XIX вв., однако они могут указывать на целый ряд растений родов Polygonum и Persicaria семейства Гречишные (Polygonaceae). Обращение к широкому контексту позволяет сделать вывод (на основании описания из словаря Цедлера [Grosses vollständiges Universallexiсon 1735: 689–690]), что речь, вероятнее всего, идет о «водяном перце» (Polygonum Hydropiper L., нем. Wasserpfeffer) – растению, применяемому в медицине, а также для борьбы с блохами в помещении. Следует также отметить, что в русском переводе руководства Губерта – «Лифляндской экономии» за подписью М. В. Ломоносова – вышеуказанным номинациям соответствуют эквиваленты «трава ковыль» [Ломоносов 1983: 100] и «ковыль персикария» [там же: 121], не соответствующие им по семантике. В целом, анализ немецких фрагментов, содержащих обиходные наименования, с привлечением данных исторических и современных справочников показывает, что многие из них вызвали затруднения у русского переводчика. Результаты проведенного исследования позволяют внести отдельные коррективы в комментарии к русскому изданию «Лифляндской экономии» в АПСС Ломоносова.
Ломоносов М. В. Полное собрание сочинений: в 11 т. Т. 11. Л.: Наука. Ленингр. отделение, 1983. 424 с.
Grosses vollständiges Universallexiсon aller Wissenschaften und Künste / 68 B. Band 9: F. Halle, Leipzig: Johann Heinrich Zedler, 1735.
Gubertus S. Stratagema Oeconomicum, Oder Akker-Student, Denen jungen, ungeübten Akkers-Leuten in Lieffland, zum nöthigen Unterrichte, vermittelst vieljährigen Observationibus, auch fürnehmer Philosophorum Placitis dargestellet. Riga: Georg Mattias Nöller, 1688. 224 S.
Polanska I. Zum Einfluss des Lettischen auf das Deutsche im Baltikum / Inaugural-Dissertation in der Fakultät Sprach- und Literaturwissenschaften der Otto-Friedrich-Universität Bamberg. Bamberg, 2002. 354 S.

Прагматический потенциал релятивных конструкций со значением сравнительного уподобления

Релятивная конструкция; сравнение; уподобление; семантика; синтаксис; прагматика

Теория речевого поведения коммуникантов (Говорящего и Слушающего) изучается в рамках лингвистической прагматики с конца XX столетия. Под речевым поведением, вслед за Т. Г. Винокур, понимается "совокупность речевых поступков, с внутриязыковой стороны определяемых закономерностями употребления языка в речи, а с внеязыковой - социально-психологическими условиями осуществления языковой деятельности" [Винокур 1993: 12].
 Целью настоящего доклада является анализ семантики, синтаксических особенностей, а также прагматического потенциала релятивных конструкций, в состав которых входят переходные единицы, находящиеся на пути к предлогу. Это единицы синонимического ряда со значением сравнительного уподобления ПО ТИПУ, ПО ОБРАЗЦУ, ПО ПРИНЦИПУ и др. Согласно концепции М. В. Ляпон [1986], такие единицы можно отнести к метатекстовым элементам, а значит определить их коммуникативно-прагматическую природу в структуре пропозиции. Так, например, при употреблении единицы ПО ТИПУ говорящий указывает на конкретный образец, которому уподобляется объект речи. Ср.: поселки по типу городов-садов; кварталы по типу Черемушек; государство по типу земельной вотчины. С помощью релятива ПО ТИПУ говорящий характеризует суть какого-либо действия или процесса, а также предмета, указывая на осознанный выбор образца – ранее известного объекта, предмета материальной или духовной деятельности человека. Говорящий называет конкретный объект, с которым сравнивает другой объект сопоставления или в соответствии с которым происходит какой-либо процесс или действие. Проанализировав сферу действия и частотные контексты с релятивом ПО ОБРАЗЦУ, мы пришли к выводу, что говорящий употребляет данную единицу, указывая на предмет, с которым сравнивает какой-либо объект окружающей действительности. Эти объекты объединяются говорящим на основании сходства признаков. Либо уподобляется действие конкретному действию, процессу, который является образцом для подражания. Например: Российская реформа задумывалась как быстрая и радикальная, по образцу Польши, однако в нашей стране, как и в Болгарии, этот сценарий довести до конца не удалось [Новые книги (2004) // «Неприкосновенный запас», 2004.01.15]; Ведь если бы П. Н. Милюков действовал иначе в 17-м году, как политик, быть может, и сейчас, в качестве историка, не пришлось бы ему становиться на сверх- или предисторическую точку в изображении революции по образцу древнегреческой судьбы мойры! [М. В. Вишняк. Два Пути (Февраль и Октябрь) (1931)].

Важнейшим положением морфологической теории А.В. Бондарко является, на наш взгляд, положение о трёх уровнях «существования и описания грамматических категорий»: 1) уровень абстрактной грамматической системы (рассматриваемой в отвлечении от лексики); 2) уровень репрезентации абстрактной грамматической системы в лексически конкретных единицах; 3) уровень функционирования грамматических единиц в высказывании. Дифференциация этих уровней позволяет более чётко представить внутреннее устройство морфологического строя русского языка и стратификацию его единиц. 
 На уровне абстрактной грамматической системы существует морфологическая форма –главная единица флективной русской морфологии.
Морфологическая форма – это единство: а) морфологического средства (аффикса или служебного слова) и б) обобщенной основы слов данной части речи: (осн. глаг.) + -у; самый + (осн. прилаг.) + -ый. 
 На уровне слова морфологическая форма репрезентируется в словоформе как единице языка. Словоформа – это лексико-морфологическая единица, представляющая собой единство морфологической формы и лексемы: расскаж-у; самый добр-ый. 
На уровне высказывания морфологическая форма репрезентируется в словоформе как единице речи, или в словоформе-синтаксеме. Словоформа-синтаксема – это словоформа как компонент высказывания в том её морфологическом значении (категориальном или некатегориальном), которое проявляется в результате взаимодействия с контекстом и входит в содержательную структуру высказывания. 
На уроне абстрактной морфологической системы, кроме морфологической формы, существуют словоизменительные морфологические категории, их парадигмы, в тех формальных вариантах, которые связаны с наличием равнозначных морфологических средств, и парадигмы частей речи. 
 На уровне слова, кроме словоформы, представлены парадигмы слов, которые могут быть полными и неполными, лексико-грамматические разряды, формальные классы (типы склонения и спряжения), классификационные морфологические категории и части речи. 
 На уровне высказывания есть только одна единица, имеющая отношение к морфологии, – словоформа-синтаксема. 
 Базовой единицей флективного морфологического строя является морфологическая форма: с нею сопряжены практически все другие единицы морфологии. Они либо конституируются морфологической формой (словоизменительные морфологические категории, парадигмы, словоизменительные классы, а также словоформы), либо выделяются по отношению к морфологической форме – это лексико-грамматические разряды; что же касается частей речи, то морфологические формы являются способом существования в языке изменяемых частей речи. Автономную позицию занимают классификационные морфологические категории (вид глагола и род существительных): они не связаны с морфологическими формами.

Ключевые слова: словообразование; сложение; составной композит; номинация человека; феминитив;.

Исследование сложных слов, в том числе составных существительных, обозначающих человека, актуально в силу высокой продуктивности сложения (композиции) как особого способа словообразования и значительного количества новообразований данного структурного типа в современном литературном языке. Цель исследования, использующего словообразовательный, структурно-семантический и корпусный методы, состоит в ретроспективном анализе композитов в Национальном корпусе русского языка и выявлении структурных типов составных номинаций человека. Материал исследования включает данные основного и газетного корпусов 2016-2020 гг. Анализ показал, что при образовании составных композитов, обозначающих человека, используются шесть типов соединения компонентов. Выявлены составные композиты гомограмматической и гетерограмматической структуры, сочетающие компоненты мужского, женского и общего рода. Различаются семь типов деривационных моделей. Тип 1: оба компонента - агентивы мужского рода (студент-программист, заказчик-координатор). Тип 2: оба компонента - агентивы женского рода, феминитивы (учительница-воспитательница, женщина-писательница). Тип 3: оба компонента общего рода (бука-злюка). Тип 4: первый компонент - феминитив, второй - агентив мужского рода (женщина-режиссер, женщина-подросток, мама-генера, девушка-диджейл). Тип 5: первый компонент общего рода, второй - агентив мужского рода (коллега-эксперт, коллега-профессионал). Тип 6: первый компонент - феминитив, второй компонент общего рода (мать-одиночка, девочка-самоубийца). Тип 7: первый компонент агентив мужского рода, второй - общего рода (врач-убийца, историк убийца). Отсутствуют в нашей выборке композиты типа мужчина-модель с первым компонентом – агентивом мужского рода, вторым – женского рода. Наиболее частотны подчинительные гиперо-гипонимические отношения между компонентами (ученый-географ), атрибутивные (исследователь-энтзиаст), более редки сочинительные отношения (лектор-преподаватель). Широкое использование составных композитов, обозначающих человека и обладающих комплексной семантикой, позволяет существенно ускорить передачу информации, заменяя собой объемные предикативные конструкции.

В докладе будут представлены результаты исследования, направленного на установление речевых классификаторов психических свойств коммуниканта. Опираясь на список параметров, разные значения которых соответствуют различным психотипам, мы предприняли попытку разработки компьютерной программы-классификатора для определения по речи респондента его психотипа. Ключевым методом стал частотный анализ – определение относительной частоты каждого языкового классификатора в каждом тексте. Анализу подвергался главным образом морфологический уровень: известно, что на этом уровне проявляется гораздо меньше индивидуальных особенностей речи, в сравнении с лексико-семантическим и синтаксическим уровнями. Использование утилиты mystem позволило максимально задействовать уровень морфологии. Для автоматической обработки актуальны следующие языковые квалификаторы. Морфологические квалификаторы: соотношение самостоятельных и служебных частей речи; соотношение именных и глагольных частей речи; глагольные формы, грамматические разряды (формы сослагательного наклонения, переходность/непереходность, совершенный/несовершенный вид, формы причастий); лексико-грамматические разряды существительных (одушевлённость/неодушевлённость); неопределённые местоимения; прилагательные в форме превосходной и сравнительной степени; служебные части речи (междометия, частицы, сочинительные/подчинительные союзы); функционально-стилистические параметры морфем (суффиксы научного стиля, уменьшительно-ласкательные суффиксы). Морфолого-семантические квалификаторы: рациональные, эмоциональные, императивные предикаты: наречия с семантикой категоричности, эмоционально-экспрессивные наречия; вводные компоненты со значением уверенности/неуверенности. Синтаксические и пунктуационные квалификаторы: длина предложений, соотношение вопросительных и побудительных предложений, восклицательных и невосклицательных предложений, частотность каждого знака препинания. Графические квалификаторы: смайлы, шрифт верхнего регистра, членение речи на подпункты. Статистический (программный) и интерпретационный(качественный) анализ показал, что по частотности употребляемых языковых средств можно также установить такую характеристику психотипа респондента, как интроверт/экстраверт. Так, например, сенсорики-интроверты используют в переносном значении лексические единицы, описывающую физиологические процессы; частотно употребляют качественные наречия; а сенсорики-экстраверты частотно употребляют указательные местоимения без уточнений/пояснений, глаголы с дополнением, возвратные глаголы, глаголы совершенного вида в значении настоящего синтаксического времени, метафоры физического воздействия. Более детально материал и результаты исследования будут представлены в докладе.

эгоцентрики; эпистемическая семантика; неопределенность; неожиданность; идентификация; субъективизация; перспектива

Обращаясь к разнородному репертуару русских эгоцентриков – «слов, грамматических категорий, синтаксических конструкций, семантика которых подразумевает, в качестве одного из участников описываемой ситуации, говорящего» (по Е.В.Падучевой), исследователи традиционно фокусируют внимание на смысловой близости некоторых из них и выделяют подгруппы дейктиков, показателей эвиденциальности, элементов со значением оценки и т.д. Однако перспективным представляется и другой подход, позволяющий усмотреть функциональное родство между эгоцентрическими элементами с различной семантикой, создающими в повествовании сходный эффект и нередко образующими в нем своеобразные «функциональные связки». Обширную группу средств, обладающих общностью такого рода, составляют эгоцентрики, использование которых сопряжено с отсылкой к знанию или не-знанию информации, а также к переходу от незнания к знанию. Указывая на ограничение точки зрения модусного субъекта текста, такие средства усиливают интригу повествования, формируют саспенс. Выделенная группа получает название эпистемических эгоцентриков и включает показатели персуазивности и авторизации, средства выражения неопределенности и неожиданности, конструкции, постулирующие сходство и подобие, а также идентификацию. Общий прагматический эффект использования средств этой группы заключается в приобщении адресата (читателя) к ограниченной точке зрения фокального субъекта. В повествовании эпистемические эгоцентрики могут функционировать как аукториальные или персонажные. Первые открывают для читателя доступ к позиции повествователя – его знанию, сомнениям, гипотезам. Нередко именно таким образом в тексте создается образ нарратора как живого собеседника, которому не чужда ограниченность знания (порой иронически подчеркнутая или использованная в игровых целях). Эгоцентрики второго типа (персонажные) в перволичном повествовании конструируют образ говорящего, а в третьеличном – приобретают иную функцию: они способствуют субъективизации нарратива, то есть приближению позиции повествователя к точке зрения того или иного персонажа, распространению внутренней фокализации В подобных контекстах аккумуляция и взаимодействие эпистемических эгоцентриков несут особую художественную нагрузку. Анализ русскоязычных нарративов позволяет увидеть функциональные связи разных типов эпистемических эгоцентриков, активно участвующих в конструировании перспективы текста.

Функционально-коммуникативная грамматика Г.А. Золотовой как сетевая модель

коммуникативно-функциональная грамматика, коммуникативный регистр, сетевая модель, русский язык, Г.А. Золотова

В последней четверти ХХ века проф. Г.А. Золотова предложила коммуникативно-функциональную концепцию описания языка, которая, если смотреть на нее с позиций актуальных научных идей сегодняшнего дня, предвосхитила популярные сейчас в науках о человеке сетевые подходы. Понятие коммуникативного регистра в грамматике Золотовой фактически моделирует работу нейросети:: в "систему" (говорящий) закладывается определенный набор параметров (свойства референтной ситуации, коммуникативной рамки, коммуникативной ситуации, тип текста, коммуникативная цель), исходя из которых порождается текст - монорегистровый или полирегистровый - и отбираются модели предложения и языковые средства предикативнрго и допредикативного уровня. Взаимодействие - согласованное или конкурентное - этих параметров, определяющих тактику и стратегию построения текста, выбор и сочетание языковых средств, происходит как бы "в черном ящике": нет однозначного соответствия между отдельным фактором Х, влияющим на построение текста, и выбором элемента Y (этот выбор может быть обусловлен действием разных факторов). В докладе принцип работы коммуникативно-функциональной "сетевой" модели будет продемонстрирован на конструкциях с локативным компонентом типа "В соборе под потолком на балках спали голуби", "У нее у сына в школе собирают деньги на выпускной", " Какие у него в саду яблони!" и т.п.; а также на текстах со сложной коммуникативной рамкой и референтной ситуацией (монолог режиссера на репетиции, описание картин или исторических достопримечательностей экскурсоводом). Общей для этих языковых выражений (единств) является их устроенность по "принципу матрешки". Рассмотрение этих примеров позволяет поставить вопрос о когнитивной и коммуникативной роли "принципа матрешки" в синтаксисе по отношению к принципу бинарного членения (субъект - предикат, подлежащее - сказуемое, главные - второстепенные члены, главное - зависимое слово, тема - рема и т.п.).

Выражение модальных значений в конструкциях позиционно-лексического повтора в романе Д. Глуховского "Текст"

синтаксис, модальность, повтор, контекст, средства выразительности

Казаков Владимир Павлович 
доктор филологических наук 
профессор 
Санкт-Петербургский государственный университет 

Выражение модальных значений в конструкциях позиционно-лексического повтора в романе Д. Глуховского «Текст»
 
 Ключевые слова: синтаксис, модальность, повтор, контекст, средства выразительности.
 
Роман Д. Глуховского «Текст» воздействует на читателя не только проблематикой и сюжетом, но и целым комплексом изобразительно-выразительных средств. Рассмотрение этих средств способствует решению актуальной задачи изучения особенностей современной прозы. К числу языковых средств выразительности относится позиционно-лексический повтор, при котором в синтаксической конструкции повторяется слово или сочетание слов в одной и той же синтаксической позиции. В романе Д. Глуховского «Текст» позиционно-лексический повтор выполняет различные функции, в том числе акцентирует модальные значения возможности, необходимости, достоверности, желательности, утверждения / отрицания. 
Для выражения указанных значений в конструкциях позиционно-лексического повтора используются лексические, морфологические и синтаксические средства: глагольные формы повелительного наклонения (необходимость), сослагательного наклонения (желательность, достоверность), модальные глаголы (возможность, желательность), безличные предложения, включающие в свой состав слова категории состояния с модальным значением в сочетании с инфинитивом (возможность, необходимость), модальные слова (достоверность), безличные предложения, грамматическая основа которых представлена словом «нет» (отрицание), и др. Например: «Надо было помочь ей поверить Илье, подыграть ей. Надо было узнать, что с Ниной» (Д. Глуховский). В приведенных безличных предложениях, в грамматическую основу которых входят слова категории состояния со связкой и инфинитивы, выражается необходимость, обусловленная внутренней потребностью субъекта. 
Значение конструкций позиционно-лексического повтора может в значительной степени зависеть от контекста, влияние которого проявляется в следующем. Во-первых, конструкция с маркером модальности может передавать эмоциональное состояние персонажа. Ср.: «Этого было не переделать. Ничего было не переделать» (Д. Глуховский). Инфинитивные предложения выражают модальное значение невозможности и вместе с тем передают ощущение безысходности, которое испытывает персонаж. Во-вторых, в контексте модальное значение конструкции может существенно отличаться от значения маркеров модальности. Так, в следующем примере лексически подчеркнуто утверждение: «Она будет несчастна. Она была несчастна» (Д. Глуховский). Контекст показывает, однако, что оно встраивается в поток взаимоисключающих мыслей, проносящихся в сознании главного героя, и оказывается отражением сомнений, которые завершаются принятием решения.

Современный поликодовый художественный текст: структура и семантика (на материале современного короткого рассказа)

поликодовый текст; креолизованный текст; синтаксическая структура текста; вербальный и визуальный компоненты;семантика текста

Поликодовый (креолизованный) текст, т.е. вербальное синтаксическое образование с визуальным сопровождением, является объектом исследования психолингвистики [Креолизованный текст: Смысловое восприятие 2020] и журналистики [журнал «Медиалингвистика»]. Материал таких исследований - малоформатные рекламные тексты на различных языках, карикатуры, визуализация информации определяется как тенденция развития современного текста. В данном случае рассматривается малоформатный поликодовый художественный текст. Потенциал различных невербальных средств (метаграфемики) в формировании «плоскостной синтагматики текста» характеризуется на материале публицистических текстов, поэзии и художественной прозы [Шубина, Антошинцева 2005]. Прагматика метаграфемных средств (шрифтовое варьирование) – акцентуация определенных смыслов текста. На адекватное восприятие читателем содержания текста ориентированы как пунктуационные знаки (двойные скобки, кавычки, тире), выполняющие информативную функцию, так и участвующие в текстообразовании абзацирование, вертикальный и горизонтальный пробелы, отточие, различные графические приемы размещения компонентов текста на странице. Такое невербальное средство, как рисунок, сопровождающий текст, активизируется в связи с изменившимися каналами коммуникации и стремлением включить активность адресата текста при знакомстве с ним. Создание современного поликодового художественного текста - во многом вопрос будущего, хотя современные книги для маленьких детей в настоящее время демонстрируют сочетание вербального компонента с визуальным и аудиальным. Примером поликодового художественного текста является рассказ П.И. Филимонова «Искусство и жизнь» [Октябрь, 9 2015], вписанный в рисунок ладони художницей К. Кангро, который можно рассматривать как попытку усиления смысла художественного текста художником-соавтором. Минимальная по объему (19 синтаксических построений со знаками конца предложения) вербальная структура представляет собой пунктуационно оформленный диалог бытового характера (отражение жизни) с минимально распространенными и неполными предложениями, с парцелляцией. Прием остранения отражен сменой Я в комментарии ответной реплики на ОН. Автор пишет о муках творчества и эксплицирует их описанием жизненной ситуации, завершая текст фразой: «Так и не писал». Примитивная, на первый взгляд, организация текста интерпретируется художником на уровне глубинного смысла: морщинистая ладонь левой руки завершается пальцем-карандашом. Рисунок, в который вписан текст, отражающий восприятие смысла рассказа художником, задает и жанровое определение публикации – «рассказ с ладонь». Благодаря визуализации читатель воспринимает малоформатный текст как художественный и глубоко философский, поскольку подобный поликодовый текст становится сложным знаком.

Лексико-грамматические маркеры точек зрения в дискурсивном тексте (на материале текстов пьес С. Носова)

художественный текст; дискурс; современная художественная проза; синтаксис; пунктуация; институциональный дискурс

Изучение текстов современной художественной прозы сегодня предполагает комплексный подход с привлечением междисциплинарных исследований и целого ряда наук: филологии, психологии, социологии, истории и т.д. При этом анализ текста не предполагает смены научной парадигмы, установившей в ХХ веке господство коммуникативного подхода и провозгласившей важность говорящей личности и внимание к автору по всех его ипостасях. Междисциплинарный подход реализуется привлечением понятия дискурс, которое определяется как «текст, взятый в событийном аспекте» [Арутюнова, с. 136]. «Событийность» здесь предполагает реализацию в ряде институциональных дискурсов, актуальных для описываемого текста: историческом, политическом, социальном, философском и т.д. Признавая главенствующую роль автора, такой подход открывает возможность рассмотреть и описать текст в поле другой науки. Социокультурный и исторический дискурс играет особую роль в произведениях С. Носова: важные, значимые события и явления в жизни страны и общества конца 20 начала 21 века служат поводом для дискурсивизации текста. Лингвистический анализ маркеров институциональных дискурсов позволяет интерпретировать текст в аспекте замысла автора. Особый интерес здесь представляет диалоговая форма текстов пьес, так как такая структура, позволяет автору организовать 4D повествование, где вектор времени не является неподвижным. Рюрик: Ты помнишь Ручевского? Вел семинар по Чехову …Я тут вспоминал… Забыл имя-отчество! Никак не вспомнить… Володя: Антон Павлович. Рюрик: Ручевского! Володя: Ручевский Виталий Никитич. Рюрик: Как ты думаешь, к чему это? Володя: К смерти. Рюрик: Перестань. Не надо пугать.(с. 120) Нахождение героев в разных дискурсивных «пространствах» реализуется на всех уровнях: графическом и грамматическом (разрыв синтагматической цепочки в репликах); лексическом (неожиданный ответ на характерный для живой разговорной речи вопрос «К чему это?»); модальном (комический эффект недопонимания героев реализуется как трагедия поколений в рамках исторического дискурса). Исторический и социокультурный дискурс в пьесе «Берендей» представлен перспективой от Берендея до Рюрика (имена героев), и далее через события эпохи перестройки к постперестроичному периоду. Позиция автора оказывается явленой в представлении дискурсивного пространства многомерным. 
 
Носов С. Морковку нож не берет: [пьесы]. - М.: ИД «Городец-Флюид», 2020. – 432 с. 
 1. Арутюнова Н. Д. Дискурс / Н.Д. Арутюнова // Лингвистический энциклопедический словарь; под. ред. В. И. Ярцевой. М.: Сов. Энциклопедия, 1990. С. 136

Синтаксис Антиоха Кантемира в типологическом и риторическом аспектах

лингвистические взгляды Кантемира; языковая полемика; поэтическая грамматика; синтаксис стихотворного текста; стиль сатиры; язык и стиль барокко и классицизма; история русского литературного языка.

В докладе анализируются типологические особенности «синтаксического портрета» Антиоха Кантемира, в том числе в аспекте связи грамматики его идиостиля с проблемой тропо- и фигурообразования, особенностями версификации и жанровой дифференциацией стихотворных произведений. Выявление грамматических доминант стиля Кантемира проливает свет на сущность лингвистических идей А.Д. Кантемира, способствует реконструкции языковой программы реформатора русского литературного языка. Силлабика демонстрирует особую сложность построения: в среднем 80 % предложений являются полипредикативными. Большая длина строки силлабического 13-сложника требует наполнения стиха разнообразными распространителями и осложнителями предложения, среди которых особенно активны деепричастные обороты. Слог сатир тяготеет к использованию определенно-, обобщенно- и неопределенно-личных односоставных предложений, императивных и вопросительных высказываний. Кантемир вводит в структуру стиха конструкции, обязанные своим происхождением живой устной речи: именительный и инфинитив темы, вставку, вводно-модальные и присоединительные синтагмы. 
 С ориентацией на античные и французские классицистические образцы, требования риторик Кантемир часто использует такие фигуры речи, как риторический вопрос, период, инверсию, повтор, амплификацию. Броская цветистость и хлесткость эпитетов, стремление к облеченным в образы контрастам, антиномиям, «повышенная» эмоциональность риторических вопросов, обращений и восклицаний, повторы, создающие иногда не столько «ясность», сколько «темноту», неблагозвучность изрекаемого поэтом, нарочитая «затрудненность» фразы в результате необычной расстановки слов – приметы кантемировсксой поэтики, гораздо более характерные для стиля барокко, чем классицистической строгости и великолепия формы, рациональности и (согласно ломоносовскому уже требованию) «чистоты штиля». В произведениях литературы и искусства барокко, как и у Кантемира, причудливо, «странновато» соединялись «высокое» и «низкое», христианские и античные мифологические образы, иногда проявлялся и почерпнутый, вероятно, у итальянцев консептизм, основанный на противоречиях, сложных метафорах и оксюморонах, игре слов и созвучий. 
 
 Синтаксис Кантемира формировался на пересечении многих литературных традиций – церковнославянской, древнегреческой, латинской словесности, западнорусской силлабики, европейского барокко – и является по своим истокам синтетическим и очень сложно организованным в соответствии с главной художественной задачей создателя новой русской лиры – воплотить движение обличающей пороки просветительской мысли в условиях нарождавшейся и остававшейся элитарной секулярной литературы. Логически сложный ход авторского размышления закономерно отражает столь же логически «трудный» синтаксис.

Особенности синтаксической структуры и семантики риторических вопросов в поэзии М. В. Ломоносова

Поэтический синтаксис, риторический вопрос, диахроническая риторика, Ломоносов, фигуры речи

Специфика использования в поэзии риторических приемов разных типов требует специального филологического рассмотрения в контексте поэтического синтаксиса. В рамках доклада планируется установить связь между собственно риторической и синтаксической составляющей поэтических текстов М. В. Ломоносова на примере такого средства речевой выразительности, как риторический вопрос (одной из наиболее частотных фигур речи в творчестве поэта), и корреляции риторических вопросов с другими грамматическими и лингвостилистическими составляющими поэзии М. В. Ломоносова. 
 
 Работа выполнена с опорой на материалы, полученные при подготовке «Синтаксического словаря русской поэзии XVIII века: Том 2: Ломоносов» на кафедре русского языка Петрозаводского государственного университета; в исследовании задействованы 118 произведений из стихотворного наследия М. В. Ломоносова, в которых обнаружено более двухсот репрезентаций риторических вопросов. Также для анализа привлечены дополнительные лексикографические данные (такие, как наличие переносов из строки в строку, полнота/неполнота предложения и т.п.), связанные с системой риторических приемов М. В. Ломоносова, которые были проанализированы в аспекте грамматики. 
 
 В докладе определены связи между частотой использования риторического вопроса и типом предложения (в частности, отмечено, что для построения риторических вопросов поэтом преимущественно используются неосложненные простые двусоставные предложения, в то время как для многокомпонентных сложных предложений такой риторический прием - большая редкость), а также установлена связь между риторическими вопросами в поэзии М. В. Ломоносова и расширителями (однородными рядами) и осложнителями структуры предложения. Помимо этого, в ряде случаев отмечена последовательная взаимосвязь риторических вопросов с другими средствами речевой выразительности, встречающимися в поэзии М. В. Ломоносова (такими, как инверсия, метафора и риторическое обращение). Полученная в ходе исследования информация позволит сформировать дополнительное представление об индивидуально-авторском стиле М. В. Ломоносова и о специфике поэтического синтаксиса его стихотворных произведений.

Кириллица, глаголица, азбуки, эпиграфика, Древняя Русь,культурно-языковая ситуация XI-XII вв.

Славянские азбуки (кириллические и глаголические) или их фрагменты составляют особую группу среди многочисленных надписей на стенах средневековых храмов, начиная с X в. (глаголическая азбука от а до п первой половины X в. на стене крещальни Круглой церкви в болгарском Преславе). В Древней Руси фрагменты глаголических азбук конца XI в. обнаружены в Софии Новгородской, в новгородской церкви Благовещения на Городище в результате археологическо-архитектурного исследования храма в 2014-2020 гг. Наиболее ранняя кириллическая азбука из 27 букв середины XI в. обнаружена в Софии Киевской, серединой XII -XIII вв. датируется азбука из 29 букв. Фрагменты кириллических азбук разного времени (XI – XV вв.) известны также в Софии Новгородской, в новгородских храмах ц. Спаса на Нередице, Феодора Стратилата на Ручью, св. Николы на Липне, ц. Успения на Волотове, в Георгиевском соборе новгородского Юрьева монастыря, многочисленны азбучные граффити XIII –XIV\XV вв. ц. Спаса Преображения в Полоцке. Самостоятельную группу составляют берестяные азбуки XI – XIV вв. Характерной чертой полных азбук-граффити, азбук на бересте, а также азбук, использованных в текстах новгородской церы первой трети XI в. является вариативность их состава, преимущественно в конце алфавита. Наличие азбук, воспроизводимых прихожанами и клиром на стенах церквей, яркое свидетельство того, что возникновение книжной культуры как следствия Крещения послужило импульсом для распространения письма не только в церковной сфере, но также в административно-хозяйственной деятельности, в быту, поскольку, учитывая языковую близость книжного и бытового языка, препятствия для освоения грамоты были минимальны. Новые находки последних лет глаголических азбук-граффити (Гиппиус, Михеев) в совокупности с материалами рукописей ставится вопрос о роли и месте глаголического и кириллического алфавита на Руси в XI – XII вв. и их функциях в древнерусской письменной культуре в ее разных стратах.

Начинательные глаголы и их семантико-сочетаемостные свойства в истории русского языка

Начинательные (фазовые) глаголы, семантика, сочетаемость, среднерусский язык

Доклад посвящен анализу семантических различий между начинательными глаголами начатися, початися, стати, наступити, возникнути в истории русского языка. В фокусе внимания находится среднерусский период как переходный в эволюции системы начинательных глаголов от древнего состояния к современному. Материалом для сопоставления служат данные Национального корпуса русского языка, Словаря русского языка XI‒XVII вв. и его картотеки. Параметром для сопоставления является таксономический класс основного участника ситуации, представленного в употреблениях начинательных глаголов. В современном русском языке типичным субъектом глагола "начаться" является имя существительное, обозначающее процесс (начался дождь, ветер, кашель) или деятельность (чтение, танцы, беседа, строительство), т.е. ситуации, которые имеют протяженность и развитие, делятся на фазы. Глагол "наступить" сочетается с названиями отрезков времени (ср. наступила зима, ночь, тишина), которые не подразумевают развития и расположены в определенной последовательности (ср. наступил понедельник). Напротив, неожиданно и целиком возникающие ситуации, не протекающие во времени (ср. мысль, идея, вопрос), в современном русском языке употребляются с глаголом "возникнуть" [Падучева 2004, 191]. По данным НКРЯ и картотеки, в среднерусский период "начатися" мог употребляться шире, чем в современном: ему было свойственно обозначать совершаемые интенсивно и длительно процессы и деятельности, а также узуальные события, которые предполагают некоторую подготовительную фазу, предпосылки для своего осуществления. Глагол "початися", с одной стороны, употреблялся аналогично "начатися", с другой стороны — сочетался с названиями сущностей, не протяженных во времени (мѣсто, Астрахань, мысль), и даже с одушевленными именами (рострига, уѣздные люди), т.е. вел себя подобно глаголам "появиться" и "возникнуть" в современном русском литературном языке. Глагол "стати" употреблялся в функции современных глаголов "возникнуть" (с названиями сущностей: церковь, заводъ, Москва) и "наступить" (с названиями временных интервалов: весна, зима и т.п.), а также мог также сочетается с именами, называющими процессы (буря, споръ, шумъ), если подразумевается не только возникновение ситуации, но и ее завершение (стал спор и шум ‘возник и прекратился; произошел’). Глагол "возникнути" употребляется в среднерусской письменности редко и только с одушевленными субъектами. Глагол "наступити" развивает начинательное значение очень поздно, только с XVII в. В дальнейшем "стать" был вытеснен глаголами "возникнуть" и "наступить" и остался начинательным только в сочетании с инфинитивом. Глагол "начатися" за счет развития новых начинательных глаголов сузил свою сочетаемость, ограничив ее именами процессов и деятельностей.

Новые дополнения к словарю русского языка XI–XVII вв.: структура и семантика

Словарь русского языка XI–XVII вв.; дополнения; семантика; структура

0. В сообщении обсуждаются структурные и семантические особенности лексических единиц – дополнений к Словарю русского языка XI–XVII вв. (литера В). Обращение к поисковой системе историко-лингвистического интернет-портала “Манускрипт” (http://manuscripts.ru/) позволило автору этих строк обнаружить в общеизвестных источниках лексемы, отсутствующие не только во втором (1975) и третьем (1976) выпусках Словаря, но и в их переработанной расширенной версии, подготовленной в 2000-х гг. коллективом специалистов под руководством М.И. Чернышевой как второе издание обоих выпусков, но до сих пор не опубликованной. 
1. Лексические единицы можно разделить на несколько групп. Слова с параллелями на у-, в свою очередь, делятся на те, что представляют фонетическое диалектное варьирование (например, вкусити ‘укусить’, врина ‘урина’ из лечебника XVII в., переведенного с польского языка и несущего отпечаток сильного юго-западного влияния), и те, в которых налицо словообразовательная конкуренция приставок у- и въ- (въдолити / удолити, въдержати / удержати, въдатель / удатель). Еще одна группа – лексемы с начальным въ-, для которых не выявлены параллели на у-. 
2. С точки зрения структуры привлекают внимание кальки, как строгие (въдатель в списке Паренесиса Ефрема Сирина (РГАДА, Тип. 38, XIII–XIV вв.): рачителя своя, въдателя – греч. ἐραστὰς αὐτῆς ἐκδότους), так и нестрогие (въдробити в Словах Григория Богослова XI в.: въдроби алъчьнъимъ пищу – греч. διαθρύπτει πεινῶσι τροφὴν).
2.1. Существительное въглашение (Толстовский Апостол XIV в.) также представляет собой кальку с греч. κατ-ήχησις, однако его производящее, глагол въгласити, может и не зависеть структурно от греческой параллели (въгласи – φωνῆσαι). Еще одно производное из того же словообразовательного гнезда, въгласитель, – результат ошибочного перевода греч. φθονεροί ‘завистливые’ вследствие неразличения основ φθον- и φθογγ- (ср. φθόγγος ‘голос, звук’): видѣниемь независтиви, образъмь въгласителе – греч. τῷ σχήματι ἄφθονοι καὶ τῷ τρόπῳ φθονεροί (Паренесис, РГАДА, Тип. 38, XIII–XIV вв.). 
3. С точки зрения семантики интересны глаголы въгласити (реализует разные значения в контекстах с различными греческими параллелями: ‘позвать, призвать’, ‘изложить, рассказать’, ‘наставить’) и въдрягнутися ‘утвердиться, водрузиться’ (для интерпретации последнего привлекаются данные этимологии – ср. Этимологический словарь славянских языков, вып. 5, с. 112).

Рукописная традиция Пахомиевской Проложной редакции Жития Стефана Пермского

Вместе со Службой Стефану Пермскому в 70-х гг. XV в. Пахомий Серб написал и первую краткую, проложную, редакцию Жития святителя. Как и другие редакции Жития, она не изучена в текстологическом отношении. Эта редакция имеет наиболее развитую рукописную традицию среди других кратких редакций Жития: нами выявлено 68 списков конца XV – начала XIX в. Ни Служба Стефану Пермскому, ни проложное Житие не дошли до нас в автографе Пахомия Серба. Текстологическое исследование списков показало, что наиболее близкими к оригиналу Пахомиевской Проложной редакции являются два старших списка: РНБ. Вяз. Q.10, 90-х гг. XV в., переписанный в Москве, и РГБ. Троиц. 617, конца XV – начала XVI в., переписанный в Троице-Сергиевом монастыре. Каждый из них содержит ряд вторичных чтений, сопоставление которых позволяет реконструировать первоначальный текст Пахомиевской Проложной редакции Жития. В рукописной традиции текст редакции достаточно стабилен – бóльшая часть списков передает его полностью и без элементов редактирования. Однако встречаются и группы списков с изменениями текста: дополнениями по Епифаниевской редакции Жития и происходящими, видимо, из устной традиции; стилистическим редактированием и утратой или заменой заключительной части. Эта редакция встречается в самых разных типах сборников: вместе со Службой в служебных Минеях и Трефологиях; отдельно – в Прологах, Минеях четиих, в агиографических сборниках, Торжественниках; она могла включаться в другие типы рукописей среди дополнительных статей. В Пролог эта редакция Жития вошла не позднее начала XVI в.: старший список известен в составе Пространной редакции Простого Пролога на мартовскую половину года РНБ. Пог. 602, переписанного в Пскове, где текст помещен в конце, в дополнительном блоке проложных редакций житий русских святых. Кроме того, именно Пахомиевская Проложная редакция Жития была включена в Стишной Пролог, старший такой список выявлен в Стишном Прологе РНБ. Пог. 628 первой четверти XVI в. География распространения Пахомиевской Проложной редакции Жития Стефана Пермского широка, причем редакция стала расходиться по регионам уже в период местного почитания святителя Стефана: в конце XV - начале XVI в. она переписывалась в Москве; в Троице-Сергиевом монастыре (где, видимо, составляют новую редакцию Службы Стефану Пермскому); в вологодских пределах, в том числе в Корнилиево-Комельском монастыре; в Пскове (где ее включают в Пролог); в Кирилло-Белозерском монастыре; известен список первой половины XVI в. из Иосифо-Волоколамского монастыря. После общерусского прославления святителя Стефана на Макарьевском соборе 1549 г. текст активно копируется по всей России вплоть до издания Пролога 1643 г., куда вошла другая редакция Жития, в связи с чем Пахомиевская редакция стала гораздо менее востребованной.

Чинопоследование крещения в острожском и стрятинском Требниках 1606 г.  и в Требнике митрополита Петра Могилы 1646 г.

В данном сообщении рассматривается вопрос об источниках справы Требника, выполненной при митрополите Петре Могиле, на основании изучения более ранних требников, напечатанных в один год в Остроге князем Константином Острожским и в Стрятине львовским епископом Гедеоном Балабаном. Чин крещения в Острожском требнике не несет следов правки по греческому источнику, большинство его составных элементов известны по предшествующей славянской рукописной традиции Требника. Основным отличительным признаком данного издания являются расположение пострижения волос после миропомазания, а не в корпусе чинов восьмого дня – что соответствует московской традиции Требника, и наличие апостольского и евангельского чтений – которых в московских изданиях еще нет, они там появляются в издании 1639 г. под влиянием литовских изданий. При подготовке к изданию Стрятинского требника был использован греческий оригинал, по-видимому, один из венецианских печатных евхологиев, изданный в 1580–1602 гг., так как в 1602 г. было последнее издание, которым могли руководствоваться справщики, а 1580 г. – первое издание с измененным чином проскомидии, который появляется в Стрятинском служебнике 1604 г. О привлечении греческого источника свидетельствует перемещение чина пострижения в корпус молитв восьмого дня, изменения в порядке облачения младенца и наличие молитвы для женщины после выкидыша, которая ранее в славянской традиции была неизвестна. При этом полного исправления текстов молитв в Стрятинском чине не наблюдается: основные молитвы содержат чтения более ранних славянских редакций – Афонской и Киприановской, новые варианты перевода лексики и синтаксических моделей в тексте отсутствуют. Последующее развитие чинов христианского посвящения в Великом княжестве Литовском свидетельствует, с одной стороны, о латинском влиянии: в Требнике, изданном в 1618 г. в Вильне, чины крещения и миропомазания разделены, чтение апостола и евангелия помещено после крещения, миропомазание присоединено к чинам восьмого дня. Такие особенности соответствуют латинской сакраментологии, рассматривавшей крещение и миропомазание как два отдельных таинства. С другой стороны, наблюдается также и повторное обращение к греческим печатным источникам: в Требнике, изданном в 1646 г. киевским митрополитом Петром Могилой, чин приведен в более точное соответствие с греческими печатными изданиями: удалены молитвы для повитух и матери, неизвестные в греческой печатной традиции, молитва после выкидыша помещена перед чином крещения, а не в приложении, как в стрятинском издании. Что касается перевода чина, то в Требнике Петра Могилы видны намерения составителя обновить славянский перевод по греческому оригиналу.

Работа выполнена в рамках проекта, финансируемого РНФ. Проект № 20-18-00171.

Пунктуационное оформление синтаксических конструкций с местоимением ЧТО в деловом тексте 2-й пол. XVIII века (на материале тюменской деловой письменности)

Синтаксис, пунктуация, история русского языка, язык документа, скоропись, лингвистический анализ текста, XVIII век

Проводимое нами исследование пунктуации в тюменских скорописных документах 82 жанров (видов) 2-й пол. XVIII века приводит к выводам, во-первых, о формулярном принципе постановки знаков препинания (ЗП) как ведущем в региональной деловой письменности екатерининской эпохи; во-вторых, о существовании некоторой корреляции использования ЗП от жанра документа; в-третьих, о нарастании количества ЗП в документах в целом, в том числе в структуре реквизита «Текст», начиная с 1770-х гг.; в-четвертых, о смене «главенствующего» ЗП: частотное в начале изучаемой эпохи двоеточие вытесняется запятой; в-пятых, о полифункциональности используемых знаков. 
 Анализ употребления ЗП в реквизите «Текст», представляющем наибольший интерес для лингвиста в связи с возможностью исследования в его структуре собственно синтаксических оснований для пунктуационного оформления связного текста, показал, в частности, достаточно частотное использование ЗП (запятой, точки с запятой или двоеточия) при введении в предложение посредством присловной связи придаточных изъяснительных с союзом что (11,05%) ‒ конструкций, вводящих чужую речь. 
В структуре местоименно-соотносительных конструкций (со скрепами в том что; с тем что; то что; затем что; для того что) союзу что предшествует запятая в трех случаях из 67. Выделяется на этом фоне оформление придаточных образа действия с оттенком следствия (скрепы так (такой), что) ‒ из девяти примеров четыре сопровождаются запятой, а также придаточных причины (скрепа потому что) ‒ из 15 примеров в пяти есть ЗП (запятая или двоеточие). Пунктуационное оформление полипредикативных конструкций с союзным словом что (при введении придаточных присоединительных) коррелирует с формулярным принципом: придаточным, вводимым словоформой о чем (которые находятся в конце прагматического блока реквизита «Текст»), запятая предшествует в 33% примеров, в то время как в казусном блоке того же реквизита, содержащем изложение инцидентных фактов и пересказ первичных документов, придаточным присоединительным, вводимым словоформой на что или за что, запятая предшествует в двух примерах из 25. 
Вероятно, определенную роль в выявленной пунктуационной ситуации может играть тот факт, что местоименно-соотносительные конструкции со скрепой, включающей в себя местоимение что, в казусной части реквизита «Текст» связаны с определенным «возвращением» к речи (комментарию) основного (или предыдущего по тексту) субъекта речи, и для осознания этой границы субъекту письма в XVIII в. достаточно грамматической структуры, без пунктуационного оформления фрагментов информации, принадлежащей разным субъектам.

Семантическая близость реплик собеседников в устном и клавиатурно-опосредованном письменном диалоге: пилотное исследование

Динамика признаков речи собеседников в диалоге является предметом исследований лингвистов, психологов, социологов, в последние годы также специалистов по компьютерной лингвистике в силу высокой практической значимости задачи моделирования диалогической коммуникации и выявления условий успешной коммуникации. Существуют несколько теорий диалогической коммуникации, однако все они исходят из положения о том, что в диалоге происходит подстройка (аккомодация) признаков речи собеседников. Названное явление в целом получило подтверждение в ходе многочисленных экспериментальных исследований (хотя в ряде из них и были получены противоречивые результаты), однако преимущественно изучался лексический, акустический (для устных диалогов), реже - синтаксический уровень. Кроме того, большинство подобных исследований выполнены на материале английского языка. Аккомодация на семантическом уровне диалогической коммуникации мало исследована. Кроме того, насколько нам известно, ранее не ставился вопрос о сравнении особенностей диалогической коммуникации в идиолекте одного носителя языка в разных формах речи – устной и клавиатурно-опосредованной письменной. В докладе приводятся результаты пилотного исследования, направленного на сравнительную оценку семантической близости реплик собеседников в разных формах речи (устной и письменной) с использованием методов дистрибутивной семантики,. Каждая реплика (слова собеседника, ограниченные словами другого собеседника; может состоять из одного предложения или нескольких) представлялась в виде вектора с использованием модели Glove путем суммирования векторов всех слов реплики и нормирования на ее длину. Семантическое расстояние между высказываниями вычислялось как косинусовое расстояние векторов, их репрезентирующих.
Вычислялась как локальная близость реплик собеседника, так и глобальная, при этом полученные данные сопоставлялись с временными характеристиками отдельных реплик и диалога в целом. Приводятся основные результаты пилотного исследования, показавшего необходимость учитывать индивидуальные особенности собеседников при моделировании диалогической коммуникации, и намечаются перспективы дальнейшей работы.
 Исследование проводится при поддержке гранта РНФ № 21-78-10148 "Моделирование значения слова в индивидуальном языковом сознании на основе дистрибутивной семантики" в Воронежском государственном педагогическом университете.

Лингвистические триггеры: к вопросу об успешной онлайн-коммуникации

онлайн-коммуникация; социальные сети; современное словоупотребление; лексические единицы; высказывание; оценка

Интернет-коммуникация – постоянно развиваясь, расширяя способы и области взаимодействия участников коммуникативного акта, существуя в письменной и устной форме, – представляет собой одну из самых перспективных областей изучения для современного лингвиста. Особенно интересным и важным представляется изучение общения в социальных сетях, например, Facebook, Instagram, Вконтакте и др., которые во многом сейчас служат суррогатами реальной, живой коммуникации, особенно для молодого поколения. 
Каждый человек, участвующий в онлайн-коммуникации в социальных сетях, может быть активным или пассивным участником процесса. Под активным участием подразумевается написание постов или комментариев, участие в дискуссиях, просмотр и комментирование устных прямых эфиров, под пассивным – чтение и просмотр постов, комментариев и видео, то есть потребление информации без обратной связи, которую реципиент дает инициатору коммуникации, в данном случае автору блога или комментария. Пользователь социальных сетей подписывается на профили интересующих его людей и сообществ; первые подписки, как правило, это семья, друзья, коллеги, затем идут известные люди и тематические сообщества. Часто пассивный участник коммуникации, имеющий целью лишь потребление контента (часто без конкретной информативной или прикладной цели, так как наиболее распространенная цель интернет-коммуникации – это развлечение), сталкивается с содержанием, которое технические алгоритмы современных социальных сетей выдают ему как «похожее» на интересующий его контент, исходя из тематики и авторов сообщения. И вот здесь может произойти важный коммуникативный сбой. 
В своем отношении к лингвистическому материалу ученый должен быть беспристрастен, в то время как наивный носитель языка чаще всего оценивает высказывание не только на уровне смысла (содержания), но и формы, т.е. на лингвистическом уровне. В основном, это относится к лексическому уровню языка: нелингвисты имеют свои «нелюбимые» слова и выражения, которые вызывают у них отрицательную, часто очень эмоциональную реакцию, что влияет на успешность коммуникации. 
Целью исследования было выявить особенности современного русского словоупотребления, вызывающие негативную реакцию у реципиентов. Для этого был произведен опрос русскоязычных пользователей аккаунтов в социальной сети Instagram (участвовало 673 респондента). По результатам опроса была создана классификация лингвистических триггеров, способных отрицательно повлиять на коммуникацию. Упоминаемые особенности лежат, как правило, на уровне лексики и грамматики. На лексическом уровне классификация включает в себя канцеляризмы, клише, архаизмы, феминитивы, а также несколько неожиданные тематические блоки, например, посвященные приему пищи, именам собственным, обращениям и ментальному здоровью.

Единицы и стратегии порождения устной и клавиатурно-опосредованной письменной речи в идиолекте: к постановке проблемы

идиолект; порождение речи; корпус текстов; единицы текстопорождения; идиолектология

Стремительное развитие технических средств коммуникации привело к тому, что основной формой реализации идиолектов большинства носителей современного русского языка является, наряду с устной диалогической, клавиатурно-опосредованная письменная диалогическая речь. Однако сопоставительных исследований особенностей названных форм речи в идиолекте одного человека до сих пор не проводилось, как и процессов речепорождения. В частности, вопрос о сущности минимальной единицы порождения клавиатурно-опосредованного текста на русском языке ранее не ставился, в то время как имеются в наличии программные средства, которые позволяют исследовать процесс порождения клавиатурного текста в режиме онлайн (Загоровская, Литвинова 2021). Проблема минимальной единицы порождения устного текста на русском языке, хотя и активно исследуется учеными, далека от того, чтобы считаться решенной (Богданова 2007).В докладе впервые ставится проблема сопоставительного изучения указанных форм реализации идиолекта носителя современного русского языка в аспекте выделения единиц и стратегий речепорождения на основе специально созданного корпуса текстов Multifactor_Controlled, входящего в базу данных RusIdiolect (Litvinova 2021). Названный корпус содержит образцы устных и письменных (клавиатурно-опосредованных) диалогических и монологических текстов 22 респондентов (не менее 11 текстов каждого автора), а также видеозаписи процесса порождения текста. Устные тексты были затранскрибированы, и выделены элементарные дискурсивные единицы. Видеозаписи процесса порождения клавиатурно-опосредованных текстов были размечены, и получены данные о длительности тех или иных событий текстопорождения (длительность набора слов, знаков препинания, межсловных и внутрисловных пауз, коррекций и т.д.). Подобная разметка, а также наличие в корпусе образцов разных форм речи одного автора позволят рассмотреть проблему порождения текста в новом – идиолектном – аспекте, выделить, классифицировать и сопоставить единицы и стратегии порождения текста в разных формах – устной и письменной, установить универсальное, формо- и идиолектно-специфичное. Корпус создан при поддержке гранта РНФ № 18-78-10081 в Воронежском государственном педагогическом университете. Литература Богданова Н. В. Метапонятия языка и речи (к вопросу о поиске единиц описания живой речи) // Инновации в исследованиях русского языка, литературы и культуры. Пловдив, 2007. Загоровская О. В., Литвинова Т. А. Клавиатурно-речевое поведение носителя русского языка как объект экспериментальной идиолектной психолингвистики: к становлению нового научного направления // Методология современного языкознания – 3: сб. ст. М., 2021. С. 72–81. Litvinova T. RusIdiolect: A New Resource for Authorship Studies // Lecture Notes in Networks and Systems. 2021. Vol 186. P. 14-23

Английские переводные аналоги русских дискурсивных формул в Прагматиконе.

дискурсивные формулы; конструкции; грамматика конструкций; электронная база данных; прагматикон; переводные аналоги

В докладе речь пойдет о базе русских дискурсивных формул и задаче поиска их переводных аналогов в английском языке. 
Изучению дискурсивных формул посвящен исследовательский проект Школы лингвистики НИУ ВШЭ, работа над которым ведется с 2017 года. Результатом данной работы стала электронная лингвистическая база Прагматикон. 
Идея создания лингвистического ресурса Прагматикон возникла в процессе работы над онлайн базой конструкций русского языка Russian Constructicon (см. Endresen et al. 2020), в которой представлено более 2000 русских конструкций. При описании конструкций, входящих в базу, были выявлены нестандартные единицы, которые впоследствии сформировали класс под названием Дискурсивные формулы. Эти конструкции являются законченным высказыванием, не имеют слотов и употребляются автономно в диалоговой речи. (ср. Может, мне не стоит публиковать книгу? – Еще чего! Все уже решено).
В данный момент в базе Прагматикон представлено более 600 дискурсивных формул. Словарная статья для каждой формулы состоит из семантического описания, правил употребления, иллюстраций из НКРЯ, информации о жестах, которыми сопровождается формула, и английских переводных аналогов.
Определенная трудность состоит в переводе формул на другие языки в силу их идиоматичности. Формулы, согласно нашему определению, являются некомпозициональными, то есть, значение формулы не выводится напрямую из значения составляющих ее единиц (ср. Ты ничего в этом не понимаешь. – Поговори мне еще!). Таким образом, дословный перевод формулы не представляется возможным (ср. формула и не говори и ее аналог в английском I know, right?).
Непрозрачность значения формул, а также сложность классификации контекстов обусловливают особый подход к описанию формул и методологию сбора их аналогов в других языках.
Центральными темами обсуждения в докладе будут являться методология выделения дискурсивных формул в английском, а также поиск ближайших семантических коррелятов между английскими и русскими формулами. Будут подробно рассмотрены этапы процесса выделения аналогов в английском, которые включают работу с корпусами, в том числе параллельными, опрос информантов-носителей и работу с фразеологическими словарями. Также будут представлены случаи нетривиальных соответствий, не зафиксированных в словарях.

Идиома – весьма актуальный объект лингвистических исследований. Одной из их разновидностей являются неоднословные, чаще предложно-падежные, словоформы, выступающие в речи как устойчивые единицы: по барабану, не горит и под. В настоящем исследовании, вслед за П.А. Лекантом, мы называем их формами-идиомами (ФИд).
Основу материала для анализа составили ФИд из корпуса русской повседневной речи «Один речевой день»: более 30 единиц в контекстах. Из возможных аспектов описания – семантический (перенос значения исходной формы), прагматический (роль в формировании речевого акта), грамматический (синтаксическая функция в предложении), дискурсивный (особенности функционирования) – внимание в работе сосредоточено на грамматике ФИд. Пилотный анализ материала выявил следующие варианты синтаксических функций ФИд в устном дискурсе (во всех случаях в скобках указано слово-идентификатор, наличие которого лишь подтверждает идиоматический характер единицы).
1. Сказуемое (39,6%): мне совершенно без разницы (= все равно); технологий этих до дури (= очень много); не в кайф это мне по понятиям (= не нравится); сейчас как бы / не в *Н масть / дачу-то продавать (= не время, неподходящий момент); давайте резекцию сначала сделаем / посмотрим всё @ то есть пока да / значит пока это не горит (= не требует срочного вмешательства).
2. Обстоятельство (22,9%): Янковский$ с Купченко$ сыграли <…> в десятку в общем ! очень хорошо! (= хорошо, точно; так, как надо); пацаны собираются с девчонками / пойти в музей / так что можете за компанию тоже сходить (= вместе с кем-то); такой идёт им(?) посыл сексуальности ! вообще ни от одной женщины вообще / я вот по жизни не испытывал ! (= никогда в жизни).
3. Нечленимое предложение (18,8%): девять человек наших @ ну(:) много / да / давай человек шесть // @ да без проблем (= ладно, хорошо, пожалуйста); можем по е-мейлу / если человеку / (...) удобно / *П не вопрос (= пожалуйста).
4. Вводное слово (14,6%): нам спешно или мы подождём ? # в принципе не спешно (= вообще-то); в прошлой записке там по идее должны быть *Н все вопросы *Н (= вообще-то).
5. Определение (4,2%) / вводное слово: внутри в натуре катарсис чувствуешь (= настоящий, натуральный / действительно); и ры-ры-ры-рынок разнести в щепки @ реально // за чинару # да / в натуре / рынок ? (= настоящий, натуральный / действительно).
Уже по примерам с ФИд-определением видна грамматическая полифункциональность этих форм, широко представленная и в других случаях, ср.: и пачку // # была б моя / я б тебе дал / без базара (обособленное обстоятельство (= непременно, обязательно) / сказуемое (= *это правда) / нечленимое предложение (= пожалуйста).Описание синтаксических функций ФИд в устном дискурсе может внести вклад в создание грамматики речи, что важно и в теоретическом, и в прикладных аспектах.

Дискурсивные формулы как разновидность форм-идиом русской повседневной речи

дискурсивная формула; форма-идиома; повседневная речь; речевой корпус; речевой акт

Формы-идиомы (ФИд) как тип фразеологизмов интересны для исследования с разных сторон. Так, их можно рассматривать как результат процессов грамматикализации, прагматикализации и идиоматизации, когда каждая единица заслуживает отдельного описания, в том числе с применением методики шкалирования (в смысле этого слова – в смысле использования – сетка // в смысле каркас такая; по идее автора – по идее / конечно / это не наша задача – ну там по идее сказали что...). Любопытно также дифференцировать ФИд по способности выступать в качестве дискурсивной формулы (ДФ) – реплики диалога, которая в своем функционировании непосредственно связана с типом предшествующего речевого акта (РА). Пилотный анализ материала корпуса ОРД показал, что бóльшая часть ФИд (90,5%) не может быть причислена к ДФ: они функционируют в дискурсе как вводные слова (13,2%) (по идее / можно набрать семена; нам спешно или мы подождём ? # в принципе не спешно) или обычные компоненты синтаксической структуры предложения (66,0%), чаще сказуемое (ну «На дне»$ / *П это без проблем // *П известные фильмы можно достать; у нас времени до фига; я это обработал немножко С* // уж не без этого) или обстоятельство (я хочу найти возможность / пойти туда(:) () ну как бы на халяву; пожевать взять / да ? # может / *Н // # хотя бы на *Н // # без фанатизма наверное ?). ФИд в роли ДФ (9,4%), грамматически относятся к разряду нечленимых предложений: (1) давай человек шесть @ да без проблем; (2) я сегодня / буду здесь ночевать / *Н @ угу // не проблема; (3) пойдёмте ! *П покурим немного ! *П *Н / да не вопрос; (4) он так близко не видит *П @ *С в смысле ? (5) о / собака лает // ни фига! По примерам видно, что ФИд-ДФ чаще всего являются ответной репликой (знак # в расшифровках ОРД означает мену говорящих, знак @ – наложение их речи) и интерпретируются как РА согласия (1)-(3) или уточнения (4), хотя возможен и вариант реакции говорящего на некое внешнее событие (5) (РА констатив). Возможны, впрочем, и ФИд как нечленимые предложения, не претендующие на статус ДФ (11,3%): (6) была б моя / я б тебе дал / без базара; (7) можем по е-мейлу / если человеку / (...) удобно / *П не вопрос; (8) если(:) / таких наберётся много(:) / будем / закупать специально для них / спортивную обувь // не вопрос. В таких контекстах трудно говорить о единственном варианте грамматической интерпретации ФИд: так, в (6) можно видеть еще и обособленное обстоятельство, в (7)-(8) – сказуемое при эллипсисе подлежащего (*это не вопрос). Это связано как с общей диффузностью устного дискурса, обилием в нем переходных единиц, чей статус полностью зависит от контекста, так и с трудностью установления границ предложения, в рамках которого функционируют эти единицы. Все это делает ФИд весьма заманчивым объектом лингвистического исследования.

Дискурсивы в устных спонтанных монологах: социальное и индивидуальное

КС: устная спонтанная речь, дискурсивы, социальное варьирование, индивидуальное варьирование

Предметом изучения в данном докладе является использование дискурсивных слов и выражений (дискурсивов) в устных спонтанных монологах носителей русского языка. Дискурсивы - это «незнаменательные слова или словосочетания, регулирующие дискурсивный процесс между говорящим и адресатом» [Кибрик: электронный ресурс], их функции «находятся в сфере организации и регулирования дискурсивного потока» [Кибрик: электронный ресурс], поэтому они являются крайне важными элементами устной речи и организации устного текста. Материалом исследования послужили полуструктурированные интервью. Выборка информантов (24 чел.) сбалансирована по следующим социальным параметрам: пол, возраст, образование, специальность. Общий объем рассмотренного материала составил 7 ч. 35,5 мин. звучащей речи (около 46 тыс. словоупотреблений). Анализ речи показал, что общее количество дискурсивов не зависит от социальных параметров: частоты дискурсивной лексики практически равны у информантов с разными социальными параметрами, однако фактор специальность оказывает на эту лексику чуть большее влияние, чем другие рассмотренные факторы (в речи негуманитариев процент дискурсивов несколько выше, чем в речи гуманитариев). Тем не менее, если анализировать отдельные дискурсивы, то можно заметить, что они "привязаны" к речи конкретных социальных групп. Например, дискурсивы ТАМ, КАК БЫ, ТО ЕСТЬ – используют преимущественно мужчины, а сложные составные формы с ВОТ (ВОТ ЭТО ВОТ, ВОТ ТАК ВОТ) используются только женщинами. Интересные закономерности наблюдаются по фактору «специальность»: КАК БЫ и ТО ЕСТЬ чаще используют негуманитарии, а ДА и ЭТО – гуманитарии, СОБСТВЕННО ГОВОРЯ встречается только у гуманитариев. Можно таже выделить ряд дискурсивов, которые в пределах данной выборки являются индивидуальными.

Возможности использования сервиса Google Trends при изучении донецкого региолекта

Использование интернет-ресурсов в лексикографических и региолектных исследованиях дает возможность уточнить данные, полученные традиционными методами, приобрести дополнительную фактическую информацию. Однако возможности применения различных онлайн-сервисов, напрямую не связанных с лингвистическими исследованиями, но располагающих богатым лексическим материалом, еще недостаточно изучены и описаны в научной литературе. В том числе не до конца раскрыт потенциал специального сервиса Google Trends. Описанию применения его инструментария в процессе изучения донецкого региолекта и составления словаря региолексем посвящена статья, что позволяет считать представленное научное исследование актуальным. 
Целью работы является определение возможностей онлайн-сервиса Google Trends в изучении донецкого региолекта. Предпринята попытка проанализировать ряд лексем словника донецкого региолекта, предложена классификация данных языковых единиц в соответствии с региональной востребованностью. Для научного рассмотрения был выбран максимальный временной промежуток (с 2004 г. по 2021 г.), который предлагает Google Trends.
Новизна научной статьи не вызывает сомнения и состоит в доказательстве серьезных возможностей онлайн-сервиса Google Trends в изучении лексики вообще и донецкого региолекта в частности, что ранее не предпринималось исследователями. 
Различные статистические данные, полученные при работе с Google Trends, позволили авторам предположить, какие возможности открываются специалистам-лексикографам и исследователям региолектов, а также определить, какие проблемы данного онлайн-сервиса ограничивают возможности его применения, а также влияют на объективность полученных результатов (невозможность охватить морфологические, семантические, акцентные и фонетические особенности региолекта, омонимическое пересечение регионализмов с именами собственными, что влияет на статистику их региональной востребованности и т. д.). Возможности: упорядочение регионализмов на основе их региональной востребованности, диахронное и синхронное изучение динамики изменения ареала распространения словаря региолекта, рассмотрение специфики региолектных говоров и социолектов городов региона. Каждая из представленных возможностей подтверждается аспектами функционала Google Trends.

Функции смеха в разговорах о телесном (по материалам Томского диалектного корпуса)

В настоящий момент коммуникативный аспект русской речи представляется недостаточно изученным, в частности, мало исследованы невербальные средства коммуникации, включая смех. В зарубежной науке популярна интерпретация смеха с точки зрения теории несовместимости. Отечественная лингвистика не имеет преобладающей трактовки смеха. Далее смех будет пониматься как экстралингвистическое средство, которое используется участниками коммуникации в ситуации обнаружившегося несоответствия для достижения кооперативной или разобщающей цели. 
Актуальность исследования определяется тем, что вводит в научный оборот материалы устной речи сельских жителей. 
Цель исследования – выявление функций смеха в разговорах диалектоносителей (как с односельчанами, так и с собирателями), связанных с телесностью, болезнями. 
Материалом послужили тексты из Томского диалектного корпуса (>2 млн словоупотреблений). В корпусе наряду с автоматической грамматической разметкой реализована ручная разметка по коммуникативным параметрам (тема, тип, жанр текста). В рамках представленного исследования при поиске в теме «Человек физический» были выбраны 57 контекстов, которые содержат примечания «смех», «смеяться». Выбранные записи сделаны в период с начала 2000-х гг. по 2019 г. на территории Томской обл. и хранятся в аудиоформате, что делает выполнимым отслеживание временных и фонетических характеристик смеха. 
Гипотеза исследования: в рамках темы «Человек физический» смех преимущественно будет реализовывать функцию социального несоответствия, которая предполагает устранение смущения говорящего и предотвращение критической оценки со стороны собеседника. При постановке гипотезы мы опираемся на классификацию, включающую 4 типовые функции смеха: сообщение о приятном несоответствии, социальное несоответствие, выражение прагматического несоответствия в речи и выражение одобрения. 
Имеющиеся материалы показали, что смех, как правило, нацелен на кооперацию. Насмешливый смех встречается редко. 
В ситуации общения с сельскими жителями реализуются почти все функции смеха. 44% контекстов включают смех, свидетельствующий о социальном несоответствии. 29% – о приятном несоответствии. 10% – смех как выражение принадлежности (одобрения). Реже всего – в 5% – реализуется функция выражения прагматического несоответствия. 
Таким образом, гипотеза в целом подтвердилась, в найденных контекстах было выявлено преобладание функций социального несоответствия и приятного несоответствия. При этом социальная функция смеха была реализована менее, чем в половине всех ситуаций. Это отчасти связано с тем, что функции смеха оказались более разнообразными, чем предполагалось. 
Данная работа является апробацией темы. Планируется продолжить исследование смеха в устной речи сельских жителей с учетом жанровых и тематических параметров.

Особенности построения монолога-рассказа на неродном языке (на материале русской речи китайцев)

Монолог – одна из основных форм устной речи, по его особенностям можно судить об уровне владения человеком речью. В отличие от диалога, монолог имеет такие важнейшие текстовые категории, как цельность и связность, которые проявляются и на содержательном, и на формальном уровнях организации структуры текста. Монолог имеет более сложную структуру, чем диалог, и способ его построения также отличается от диалога, основанного на обмене репликами. Способ языкового выражения, выбранный для построения монолога, зависит от характеристик языковой личности. Особый интерес представляют в этом отношении монологи на не родном для говорящего языке. Китайский язык, как известно, существенно и во многих отношениях отличается от русского, поэтому выбор монологов китайцев на русском языке в качестве основного объекта анализа, может привести к интересным результатам. Материалом для настоящего исследования послужили монологи-рассказы на тему «Как Вы проводите время на каникулах?» из речевого корпуса САТ, записанных от носителей китайского языка: 20 на русском языке и 9 на китайском (последнее – только для сравнения). Уже пилотный анализ структуры русских текстов показал, например, что, содержание монологов имеет три временны@х плана: 1) о настоящем 2) о будущем 3) о прошлом. Наиболее часто (70%) встречается монолог о настоящем. Зачин в этих монологах можно разделить на три типа: 1) повтор вопроса: как я провожу каникулы; 2) изменение вопроса в соответствии с пониманием сути каникул: как я провожу свободное время; 3) представление себя: меня зовут... Некоторые монологи вообще не имеют зачина, говорящий сразу переходит к основному содержанию: я обычно дома; когда я свободен я-я н обычно..; на каникулах / эм ɭ я обычно-о... Более распространенным оказался первый тип (45%), он чаще встретился в речи мужчин, чем женщин (60 vs 30%). Второй тип зачинов более интересен: с одной стороны, частота его использования в речи женщин почти такая же, как и первого типа (40 vs 30%). С другой стороны, в китайских монологах он почти не встретился, а в монологах на русском языке – в основном в речи информантов с уровнем ТРКИ-II (более низким). Интересно также, что в русских монологах для перехода от темы к теме китайцы часто используют коннектор кроме того, которого (另外 или 此外) совсем нет в их китайских монологах. Почти половина проанализированных монологов (45%) не имеет формальной концовки, но мужчины произносят какие-то заключительные слова (от так; и я ы-н вот так ɭ провожу моё ɭ свободное время / спасибо) в два раза чаще, чем женщины (и мп наверное всё <со смехом>; всё). Полученные наблюдения, подтверждают предположение, что китайцы по-разному строят монологи на родном и неродном языках, а выбор используемых ими способов языкового выражения связан с характеристиками говорящего.

Прагматический маркер это самое в мультимедийном корпусе: квазиспонтанная речь VS спонтанная речь

прагматический маркер; прагматикализация; мультимедийный корпус; спонтанная речь; квазиспонтанная речь.

Слово самый в русском устном дискурсе часто попадает под действие процесса прагматикализации и в результате практически утрачивает свое словарное значение, «превращаясь» в прагматический маркер (ПМ) это самое (ЭС)，функционирующий в речи в различных своих грамматических формах. Цель настоящей работы заключается в сопоставлении употреблений этого маркера в квазиспонтанной и спонтанной речи. 
Источником материала для исследования послужили 213 контекстов из мультимедийного подкорпуса (МУРКО) Национального корпуса русского языка, содержащих 225 употреблений ПМ ЭС. Объем МУРКО сейчас превышает 5,4 млн словоупотреблений. Основные тексты в его составе делятся на 6 типов: речь кино, устная публичная речь, художественное чтение, театральная речь, устная непубличная речь и авторское чтение. Все записи речи кино, театральной и устной публичной речи относятся к так называемой квазиспонтанной речи, которая характеризуется, с одной стороны, определенной долей подготовленности, с другой – и некоторой степенью спонтанности. Минимально спонтанной разновидностью речи является также чтение (художественное и авторское). На долю этих пяти типов (5413454 слова) приходится более 99% словоупотреблений МУРКО. Доля максимально спонтанной речи (47927 слов), относящейся к устной непубличной сфере, составляет в МУРКО только 0,9%. Однако маркер это самое встречается во всех разновидностях устной речи, кроме чтения. 
Анализ показал, что все употребления маркера ЭС в рассматриваемых текстах (как спонтанных, так и квазиспонтанных) оказались четырех типов: (1) хезитатив (и вот это самое/ взяла [нрзб] и пошла на него), (2) разграничитель (чаще стартовый: Это самое/ думаешь ты/ не дай бог/ где-то чуть-чуть рухнешь), (3) ксенопоказатель (Вот он приходит/ и это самое/ «Доченька/ а чё ты поедешь? Мы тебе дадим щас полторы ставки/ сразу полторы/ [смеются] выходи на работу»; Мария прибежала/ «быстренько это самое/ чё/ это самое/ чё/ нормально?») и (4) маркер самокоррекции (Ну/ следующий кто будет защищать своё… это самое… свои…) (данное употребление ЭС полифункционально: самокоррекции здесь явно сопутствует хезитация; для ПМ такая ситуация является вполне типичной). Разновидности ПМ в данном перечне расположены в порядке убывания их частотности в материале исследования; наиболее распространены в устной речи любого типа ЭС-хезитативы. 
Частота употребления единиц в корпусе традиционно считается в ipm (сокр. от instances per million words). Проведенный анализ выявил 166 маркеров исследуемого типа (ipm = 63,2) в квазиспонтанной речи и 59 употреблений (ipm = 2462) – в спонтанной, что в 39 раз больше. Думается, что частоту употребления ПМ можно считать одним из показателей степени естественности и спонтанности устного дискурса.

Всегда ли КСТАТИ действительно КСТАТИ? (наблюдения над функционированием слова в русской повседневной речи)

вводное слово; вводная конструкция; десемантизация; ресемантизация; прагматикализция; шкала динамических изменений

Слово кстати в русском языке – не только наречие (в словарных значениях ‘вовремя, к месту’ и ‘заодно с чем-л., вместе с тем’) (ядро лексико-семантической характеристики), но и вводное слово (ВС) (периферийная зона словарной статьи). В любом употреблении при этом есть семантика связи сказанного с моментом, действием или другим высказыванием. В сочетании с деепричастием говоря данное выражение встраивается в длинный ряд вводных конструкций типа грубо/иначе/строго/честно говоря и под. Особо выделяется группа единиц кстати/короче/собственно/вообще/точнее говоря, которые сохраняют статус ВС и без деепричастия, что открывает им возможность подвергнуться новым модификациям – ре- и десемантизации, а также прагматикализации. Бóльшая часть этих единиц «заканчивает» рождением прагматических маркеров (ПМ) короче, собственно и вообще, но кстати не доходит до этой точки на шкале динамических изменений, что и вынуждает присмотреться к употреблениям этой формы в нашей речи. Пилотный анализ первых ста контекстов со словом кстати в УП НКРЯ, показал, что чаще всего (91%) кстати употребляется в качестве вводного: 80% кстати, 9% кстати говоря, 2% кстати сказать. В ядерных значениях наречия кстати встретилось только 1 раз с семантикой ‘вовремя, к месту’ и ни разу – с семантикой ‘вместе с тем’. Зато уже на этом ограниченном материале обнаружились контексты с «несловарными» значениями – 8% употреблений, 4 разных типа: (1) избыточное употребление (И надо понимать/ что достижения последних десяти лет/ а о них стоит сказать/ это и системное повышение/ кстати/ МРОТ/ мы вот щас его подняли более чем на двадцать процентов); (2) начало мысли, не связанной с предыдущей репликой ([Денис] Нам и здесь неплохо. – [Артём] К чаю/ кстати/ ничего нет. Хотя есть. Есть заварка); (3) объявление микротемы (А вообще слово «Рунет» интересно. Когда я первый раз в Интернет ходил/ я искал/ а где это такой Рунет? Нет такого/ Рунета/ есть русскоязычные сайты. Кстати/ та же Украина. Два немаленьких сайта с анекдотами/ это www. anekdotov. net и www. sporov. net/ делают украинские товарищи/ но это чисто русскоязычные сайты); (4) возвращение к предыдущей теме (С этой позицией я соглашусь. Кстати/ поскольку уже тема была «Перспектива правых в регионах»/ давайте вернёмся в регионы). Наименее «новым» является значение (4), которое можно рассматривать как оттенок словарного: ‘в дополнение к только что сказанному’. Наиболее интересно избыточное употребление, что может привести кстати к созданию такого же ПМ, как вышеупомянутые короче, собственно и вообще. Интересно также столь подавляющее преобладание в нашей речи употреблений кстати как ВС, что позволяет расценивать ядерные значения этого слова как книжные. Расширение материала позволит уточнить полученные наблюдения и, может быть, сделать новые.

Гипотеза В.В. Колесова о смене типа ментальности как «белое пятно» диахронической лингвоперсонологии

I. В учебном пособии «Историческая грамматика русского языка» В.В. Колесов отмечает, что «сегодня в центре внимания ученых сохраняются все прежние достижения исторической науки, но основная задача заключается в том, чтобы … прозреть носителя … языка, его создателя — русского человека с присущими ему духовными и ментальными особенностями» [Колесов 2009: 6]. Фактически, это не противоречит основным интенциям исследователей в области теории языковой личности («лингвоперсонологии») – направления, анализирующего человека «с точки зрения его готовности производить речевые поступки, создавать и принимать произведения речи» [Богин 2009: 5]. К сожалению, до сих пор в этом русле отсутствует рецепция ряда ключевых идей В.В. Колесова. II. Одной из важных гипотез, на наш взгляд, не учтённых лингвоперсонологией, является мысль о смене типа ментальности. Под последней понимается «национальный способ выражения и восприятия мира, общества и человека в формах и категориях родного языка, способность истолковывать явления как их сущности и соответственно этому действовать в определенной обстановке» [Колесов 2007: 13]. Ключевая проблема исторической (или же диахронической) лингвоперсонологии заключается в том, что ученые, моделируя языковую личность отдаленной эпохи, не соотносят свои построения с этнической ментальностью в конкретном столетии. Полученный ими результат реконструкции схематичен и содержательно больше соответствует «концептуализму науки», хотя должен был бы, пускай и на бумаге, но воспроизводить следы другого типа мировоззрения. III. Возможны минимум две причины продолжающегося разрыва между диахронической лингвоперсонологией и идеями В.В. Колесова. Первая из них – специалисты в области теории языковой личности обременены изначально неверной установкой при реконструкции «картины мира» пишущего (иное понимание «концептов» и абсолютизация этого понимания). Вторая причина – (пред/по)-ложенный (оставим пока данное написание) В.В. Колесовым ментальный (или когнитивный) метод не разрабатывался и не был обновлен для лингвоперсонологического исследования. Нивелировать значимость этих причин удастся при пересмотре самих основ моделирования языковой личности, где в качестве ключевых единиц картины мира будет не conceptus, а ноэма, тяготеющая к conceptum’у. В этом случае образуется корреспонденция (на уровне теории) идей В.В. Колесова и Тверской герменевтической школы. В обозначенном «синтезе» концепций (и в обозримом будущем) можно достигнуть методологического сдвига в области диахронической лингвоперсонологии, когда ноэмо-ноэтические структуры носителя языка («языковой личности» в широком смысле) воспринимаются как «подошва» и ключевой элемент в изменении типа ментальности.

Отражение процесса познания в семантико-синтаксических структурах языка

синтаксическая (контенсивная) типология, процесс познания, чувственное восприятие, намеренные действия, субъект-объектные отношения, семантико-синтаксические конструкции

Разные языки - это разные вИдения; путем многообразия языков непосредственно обогащается наше знание о мире и то, что нами познается в этом мире; язык становится посредником между миром и человеком. (Humboldt). Семантико-синтаксические конструкции разноструктурных языков мира концептуализируют исторический опыт непосредственного общения человека с изначально противостоящим ему окружающим миром. Стадиальная концепция языка (Мещанинов, Кацнельсон) и возникшая на ее основе синтаксическая типология языков (Климов, Степанов) раскрывают нам историю БЫТИЯ человека в этом мире. Слитность и неразличимость своего и иного – основная характеристика мифа. Человеческое познание начинается с отчуждения объекта, т.е. возникновения субъект-объектных отношений. Когнитивная деятельность как результат акта взаимодействия с миром протекает, в сущности, как процесс «присвоения». Чтобы присвоить отчужденный (чуждый) мир себе («приять его образ в свое сознание»), животная природа человека использует все пять органов чувств. Смена синтаксической перспективы с обратной (т.е. от объекта к субъекту) на прямую (т.е. от субъекта к объекту) отражается в противопоставлении синтаксически разновекторных глаголов. Таковы пары более древних глаголов чувственного восприятия и более поздних глаголов намеренного действия в разных языках: русск. «видеть» – «смотреть», «слышать» – «слушать» (ср. англ. “see” – “look”, “hear” – “listen”). Более глубокое осмысление действительности кодирует язык христианской религии - это познание не только с помощью примитивных чувственных ощущений, но и с помощью высших эмоций и разума. Таковы синтетические смыслы слов "взираю" (смотрю и вижу), "внимаю" (слушаю и слышу), "вкушаю" (пробую и ощущаю вкус, наслаждаясь им). Мы познаем предметы только через их КАЧЕСТВА. Эта фаза познания («Каково это?») еще не отражает динамику мира, фиксируя только его статичный аспект («Это ЕСТЬ»). Динамический аспект мира представлен СО-БЫТИЕМ. Наблюдая движение внешнее (перемещение в пространстве) и движение внутреннее (изменение во времени), человек доискивается причин («Что происходит?», «Почему это происходит?», «Кто автор происходящего?»). Убедительно показана возможная схема зарождения категорического каузального силлогизма в номинативных структурах (Кацнельсон). Развитие человеческого сознания исторически отражено в космогонических мифах, теистических гипотезах творения. Высшая фаза познания – осмысление уже «присвоенного» окружающего мира и себя, т.е. человека. Когда личность осознается как активная сила, язык создает структурную модель для обозначения созидательных процессов. Ветхозаветному пониманию природы человека (Бог сотворил человека → человек ЕСТЬ) противопоставляется новозаветное понимание природы человека (Бог сотворил человека → человек ДЕЛАЕТ).

Эстония; русский язык; языковая рефлексия; самоидентификация, языковые контакты

Доклад продолжает анализ особенностей речи русской диаспоры Эстонии с точки зрения проявления в них черт языковой картины мира, формирующейся у носителей русского языка вне языковой метрополии в ситуации постоянных языковых и межкультурных контактов. К числу таких особенностей относится и языковая рефлексия, которая, сопровождая любую речевую деятельность, активизируется в условиях диаспоры. Языковая рефлексия диаспоры косвенно затрагивалась во многих работах, посвященных особенностям русской речи в Эстонии, однако предметом специального анализа она стала лишь недавно – в последнее десятилетие. В фокусе внимания исследователей были, например, языковая рефлексия в конкретных функциональных стилях и сферах (разговорная речь, язык медиа, русские говоры Эстонии, художественная литература и др.) или ее отдельные аспекты и функции, например, сопоставительный аспект и прагматическая функция. В проанализированном к настоящему времени материале обнаружены многочисленные и разнообразные метаязыковые единицы, посредством которых комментируются, характеризуются, оцениваются, сопоставляются разные аспекты языка и речи. Среди них частотны единицы, обусловленные функционированием русского языка в диаспоре. Результаты их анализа уже представлены в ряде публикаций как автора доклада, так и других исследователей, где зафиксированы и обобщены наиболее регулярные проявления языковой рефлексии диаспоры, что позволило высказать предположение о формировании типового метаязыкового дискурса диаспоры. В то же время ряд проявлений языковой рефлексии диаспоры не описан и не проанализирован, и она требует дальнейшего изучения. В докладе будут рассмотрены метаязыковые единицы в устной и письменной русской речи в Эстонии, репрезентирующие проблемные аспекты языковой – тем самым и более общей – самоидентификации конкретных говорящих / пишущих, отдельных групп и диаспоры в целом. Эти аспекты имеют как достаточно очевидные проявления (комментирование и оценка знания разных языков, переключения кода, перевода и др.) и относительно однозначную интерпретацию, так и менее явные, порой не выраженные формально, реализующиеся в последствиях имплицитной языковой рефлексии (выбор языка общения, этикетных формул, коммуникативного поведения и др.). В докладе будет представлена общая картина языковой рефлексии в условиях диаспоры с точки зрения самоидентификации говорящих и анализ ее наиболее проблемных составляющих.

Тексты с семантикой мобильности и укорененности в самовосприятии сообщества и внешних импульсах в России в XIX-XX вв.

Достойным объектом изучения филолога могут быть внешние и внутренние факторы, обуславливающие пребывание на месте или мобильность сообществ в России. Лонгитюдные исследования, охватывающие начала и концы, причины и телеологию демографических процессов, могут и должны быть социологическими, историческими, психологическими, экономическими, политическими, конфессиональными и иными. Для филолога показательны автосвидетельства индивидуальных и коллективных участников процессов стабильности / мобильности — тексты воспоминаний, дневников, публикации СМИ, литература-фикшн. Интересны внешние для сообществ побудительные тексты и идеологемы для перемещения людских сообществ. Эти тексты представлены больше документами от властей, текстами СМИ и иной продукцией. Ситуация восприятия относительно стабильными и оседлыми сообществами внешних импульсов разной степени категоричности и обязательности также может быть интересным объектом филологического интереса. Еще более познавательно глубокой и обещающей становится перцепция внешних импульсов к мобильности (значительно реже — воздержанию от перемещения, оставлению на месте пребывания) и трансформация («метаболизация») их в вид приемлемых, действенных внутренних стимулов, а далее — результирующие «добровольные» перемещения. В этом ряду — и «вербовка», и «трудармии», и целинная эпопея, и военные перемещения, и превентивные специальные движения (например, заселение Пруссии после Великой Отечественной войны ненемецким населением, создание Еврейской автономной области на Дальнем Востоке). Отдельное место в истории текстов российской мобильности занимает ГУЛаг, его создание и наполнение человеческими ресурсами. В соотношениях оседлости и мобильности примечательны функциональные замены идеологически нагруженных объектов (Соловки как святая православная группа островов vs символ советской «перековки» антисоветских сообществ). Особенными текстопорождающими явлениями в истории России могут быть и перемещения в связи с большими строительными проектами (в XX веке — БАМ, гидроэлектростанции в Европейской части страны, в Средней Азии и Сибири). Это не только тексты типа поэмы «Братская ГЭС» Е.А.Евтушенко, повести «Прощание с Матерой» В.Г. Распутина. Важно обозначение субъекта побудительного импульса (к пребыванию на месте / мобильности): «веление времени», воля лидера, «народное чаяние» или иное. Пребывание на месте в русской традиции положительно (но «под лежачий камень вода не течет»), ср. народное отношение к слову «эвакуированные» — «выковырянные», т.е. ‘лишившиеся места’. Как при этом «движение» (мобильность) приобретает позитивность, как именно это изменение аргументируется в тексте, — тоже важный объект изучения.

Развитие когнитивно-коммуникативных навыков и их связь с использованием линейных структур языка

В последние десятилетия прослеживается тенденция ухода от использования линейных языковых структур к мультимедийным семантическим конструкциям. Текст выглядит уже не как ряд последовательно сменяющих друг друга элементов: слов, предложений, сложных синтаксических целых. Система языка выполняет скорее метаязыковую функцию: выступает своеобразным мостиком между видеофрагментами, схемами, таблицами, пиктограммами, рисунками. Меняется скорость продуцирования и восприятия информации, способы ее хранения, передачи и воспроизведения. Активно формируются новые когнитивные модели, основной единицей речи иногда признается текст или даже макротекст. Усиленно развиваются методы технически опосредованного общения и обучения. Смысл языкового знака меркнет перед яркостью слайдов презентаций.
Удивительным и странным в эпоху мультимедиа кажется обнаружение такого эффекта, как вторичная, или функциональная, неграмотность. Казалось бы, это необъяснимо, но на самом деле напрямую соотносится с уменьшением использования линейных языковых структур. Иначе говоря, с утратой способности носителя языка продуцировать собственный текст и адекватно воспринимать чужой. В ходе лингвистических экспериментов, анкетирования и опросов удалось установить некоторые особенности восприятия и продуцирования линейных языковых конструкций студентами технического вуза.1. У 3% студентов сохраняется послоговое чтение. 2. 87% студентов не способны точно воспроизвести смысл предложения, если в нем больше 10 слов. 3. 40% испытывают трудности при чтении литературных произведений. 4. 77% имеют трудности с восприятием идиоматических выражений. 5. 76% студентов после восприятия мультимедийной информации чувствуют опустошение, раздражение, безразличие, указывают на отсутствие каких-либо эмоций. 6. 47% студентов с трудом создают собственный текст на заданную тему без подготовки. 7. 21% студентов затрудняется в написании собственного текста даже после дополнительной подготовки. 8. 19% студентов чувствуют интерес к чтению. 9. 22% студентов уверены, что знание русского языка поможет им стать более успешными в жизни. 10. 2% студентов способны понимать сложные тексты, анализировать, переосмысливать информацию. Бедность речи, отсутствие навыков работы с текстом, неумение выполнить комплексный анализ художественного текста, разделить главную и дополнительную информацию, грамотно выразить собственные мысли и правильно понять чужие – вот результат уменьшения работы с линейными структурами языка.

Зоонимические экс­прессив­ы при назывании человека и кон­­цепт человека как животного в речи Пирота

Предметом статьи являются существительные экс­прессив­ной (положительной и отрицательной) то­нальности в частности, которыми в сербском диалекте города Пирота в первую очередь назы­ва­ют реалии из мира животных и, во вто­ру­ю очередь, людей. В анализ также включены производные от единиц, принадлежащих семантическому полю «зоооним», и словосочетания с существительными, в которых прилагательные имеют зоонимическое зна­че­ние. Корпус состоит из двух сло­ва­рей сербского диалекта Пирота: Новица Живкович [Живковић 1987] и Дра­го­люб Златкович [Златковић 2014; 2017]. Языковые единицы проанализированы в лингво­куль­ту­ро­ло­ги­че­ско­м аспек­те, с целью ответить на следующие вопросы: (1) какие человеческие характеристики, поведение и дей­ствия в речи Пирота инициируют наименование человека уничижительным и похвальным зоонимом; (2) как такие наименования раскрывают параметры оценки; (3) какова связь между уничижением и похвалой на ма­­­териале ботанической лексики и терминологии при именовании человека на сербском диалекте города Пи­ро­та; 4) в каком отношении находятся зоонимические экс­прессив­ы человека в диалекте Пирота с такими же назва­­ниями в современном сербском языке. Такая методологическая процедура позволяет (1) реконструировать кон­­цептуализацию человека как животного, очерченного уничижительными и похвальными зоонимами в лингвистической кар­ти­­не мира и в традиционной культуре региона Пирот, а также (2) рассмотреть отношения и определить сход­ство с теми же лексико-семантическими средствами, созданными образом мира в современном сербском языке.

Репрезентация лингвокультурного концепта "охотничья собака" (на материале устных текстов русских старожилов Северного Приангарья)

Ключевые слова: лингвокультурный концепт "охотничья собака", традиционная региональная лингвокультура, устный текст, русские старожилы, Северное Приангарье.

Традиционная лингвокультура Северного Приангарья является одним из актуальных объектов исследований в работах сибирских лингвистов. Её рассматривают в рамках лексикографического, лингвоэмотиологического, нарративного и других подходов. Настоящее исследование выполнено в рамках психолингвокультурологического подхода, основным объектом которого является лингвокультура, в том числе традиционная региональная лингвокультура. Ключевая макроединица традиционной лингвокультуры – культуроносный устный текст. В качестве эмпирического материала работы были выбраны рассказы русских старожилов Северного Приангарья об охотничьих собаках.
 Целью работы является психолингвокультурологическое исследование лингвокультурного концепта «охотничья собака» на материале устных текстов коренных жителей Северного Приангарья. Предмет – структура и содержание исследуемого концепта. Нами был использован алгоритм концептуального анализа, согласно которому последовательно рассматриваются понятийный, образный и ценностный слои концепта.
 Анализ устных текстов об охотничьих собаках показал, что в понятийном слое исследуемого концепта содержится такой основной концептуальный признак, как домашнее животное из семейства псовых, которое используется для охоты («на соболя ходил, там идёшь по следу, собака идёт, как-то так ходили»). Основной концептуальный признак подразделяется на несколько частных, которые связаны с разными типами охоты: домашнее животное из семейства псовых, которое используется для охоты на медведя; домашнее животное из семейства псовых, которое используется для охоты на белку. 
 Образный слой представлен менее ярко: всего 7% текстов. В настоящем исследовании было проанализировано 60 устных текстов (100%). Информанты, описывая внешний вид собаки, используют колоративные («кобель сам весь был чёрный») и тактильные прилагательные («одна-то собака такая шершавая»). 
 Ценностный слой исследуемого концепта эксплицирован различными оценочными предикатами, преимущественно оценочными прилагательными. Во-первых, выделим нарративы, в которых эксплицируется общая положительная оценка («у нас собака была такая хорошая»); во-вторых, отметим примеры с интеллектуальной оценкой («собака была такой умной»); в-третьих, в рассматриваемых рассказах эксплицируются этическая и нормативная оценки. В редких случаях информанты выражают отрицательную оценку («собаки-то у нас, у него не лаят, не на медведей, боится. Вот трусливая собака!).
 Таким образом, были проанализированы структура и содержание лингвокультурного концепта «охотничья собака», который является одним из ключевых в концептосфере региональной лингвокультуры Северного Приангарья.

лексическое значение; психолингвистических эксперимент; номинация; коннотация; концепт

Концепт ополченец в языковом сознании молодежи Донбасса рассмотрен в сопоставлении результатов психолингвистического ассоциативного эксперимента с данными толковых словарей русского языка. Понятийная составляющая современного концепта ополченец формируется его базовыми значениями, зафиксированными словарными дефинициями. На основе анализа современных словарей Д.Н. Ушакова и Т.Ф. Ефремовой мы выделили 2 базовых значения концепта ополченец: 1) человек, вступивший в ополчение; 2) военнослужащий ополчения или военнообязанный, зачисленный в ополчение. Это слово зафиксировано и в «Толковом словаре» В. И. Даля со следующим лексическим значением: Ополченец, ратник, временный воин земского войска, поступающий по миновании в нем надобности, в первобытное состояние свое. Обратим внимание на то, что в словаре В. И. Даля данный концепт имеет народный характер, в то время как в современном значении слова данная характеристика отсутствует. Чтобы выяснить, какой из представленных компонентов значения исследуемого концепта актуализируется в сознании носителей языка в первую очередь и, следовательно, составляет его ядро, мы и провели свободный ассоциативный эксперимент. В эксперименте приняло участие 150 студентов Донецкого национального университета (филологического, исторического, юридического, экономического факультетов) в возрасте от 17 до 25 лет. Несмотря на отсутствие установки на связь с нынешними политическими событиями, подавляющее большинство ответов демонстрируют имеющуюся в сознании испытуемых связь между словом и событиями в ДНР и ЛНР. Анализируя полученные данные, мы сгруппировали ассоциации по когнитивным признакам. Следует отметить, что анализируемый стимул воспринимается значительной частью участников эксперимента с положительной коннотацией, а его психологическое значение активно используется средствами массовой информации для формирования общественного мнения.

Концептуальный анализ; В.В. Колесов; Автор и Писатель; семантическая оппозиция

Изучение семантических оппозиций с помощью концептуального анализа по методу В.В. Колесова (2012, 2019, 2021 и др.) позволяет увидеть в синонимическом ряду дискурсивно обусловленную привативную оппозицию Автор – Писатель / Художник. В русской книжной культуре она входит в ментальную парадигму художник, сочинитель, литератор, творец. Изданная в 2021 г. небольшим тиражом книга В.В. Колесова «Концептуальное поле русского сознания», содержащая типологию концептов (конструктивные, ментальные, содержательные), позволяет нам относить Автор / Художник / Писатель к содержательному типу. Помимо обыденной, существуют разновидности художественно-критической и научной (филологической) рефлексии, как сознательной – в виде сентенций, так и подсознательной – в синтагматике. В поэтике Автор и «образ автора» - научные концепты с образно-метафорическим пространством. Концепт понимается как «схватывание» природы вещи «в ее проявлениях путем связывания высказываний в одну точку (зрения) при определяющей роли разума» [Колесов 2019: 428]. При концептуальном поэтапном анализе создавался «текст» из смыслов высказываний «в их подсознательном выражении» (Колесов); вначале из словарей и русских писательских дневников были выделены соответствующие предикаты для понятий Автор / Писатель / Художник и затем распределены по основаниям (что?), условиям (как?), логическим причинам (почему?) и конечным причинам (зачем?). Затем такие же операции были проделаны на материале научной прозы тех ученых, кто занимался соответствующей темой. Сопоставлялись писательская рефлексия и строгая семиотическая система науки. В структуре ядра концепта обнаружены семы, не зависящие от дискурса. По соотношению с действительностью Художник 'показывает' ее в невольном акте творчества, он смотрит; Писатель сознательно, в силу своего служения 'угадывает ее, сообщает', делает понятными «части бытия», Автор 'оценивает' и 'мыслит' - отдает, будучи «углом сердца», «расширением души». Автор всегда – условие («принцип интеллигентности» Чехова, «безмерности» Цветаевой, «интенсивности» – Тютчева). Писатель – цель. Привативная оппозиция Автор – Писатель реализована в научной картине мира несколько иначе, чем в обыденной: внутренняя индивидуальная языковая сущность Автора и внешняя (социальная) роль Писателя, его «духовная собственность»; свобода мысли Автора, его знание о чем-либо, выраженные в знаках языка, форме – и возможная свобода или зависимость Писателя, качественная ценность несомой им идеи, культуры, содержания. В зависимости от типа сознания выстраиваются противопоставления Автор – Читатель, Автор – Герой, Автор – Язык (Речь, Мысль). Литература: Колесов В.В. Основы концептологии. СПб.: Златоуст, 2019. 776 с.

Трудности перевода обращения "брат" (на материале романа Ф.М. Достоевского "Преступление и наказание")

Доклад посвящен трудностям перевода русского культурно-специфического обращения «брат» на английский и чешский языки на материале переводов романа Ф.М. Достоевского «Преступление и наказание». Рассматриваются способы перевода обращения, оценивается их адекватность и возможная степень прагматического воздействия на читателей. Делается вывод о том, что предложенные варианты перевода не способны передать этноспецифические когнитивные признаки русского концепта "брат".«Брат» – один из древнейших славянских терминов родства. Использование терминов родства в качестве обращения – это особенность русского общения, несвойственная западной коммуникации. Основная сложность адекватного перевода русского обращения «брат» по отношению к людям, не связанным кровными узами, на другие языки связана с тем, что в романе Ф.М. Достоевского использование термина «брат» в качестве обращения к незнакомым людям всегда обусловлено коммуникативной ситуацией, целью общения, отношениями между говорящими, их полом, возрастом и другими факторами. Анализ английского перевода романа Достоевского показывает, что для передачи обращения «брат» переводчик использует прием буквального перевода – brother, отталкиваясь от одного из языковых значений русской лексемы «брат», реже – форму my boy, лишенную «родственных» коннотаций. Такие формы обращения в переводе позволяют внести в английский текст определенный национально-культурный колорит, но не способны передать этноспецифические когнитивные признаки русского концепта «брат». Английский переводчик выбирает языковые соответствия чаще всего без учета коммуникативной ситуации и состава ее участников. Для чешского перевода романа «Преступление и наказание» характерно большее разнообразие форм обращения (člověče, kamaráde и др.), но была отмечена непоследовательность и необоснованность в выборе переводчиком той или иной формы. Английский и чешский варианты перевода русского обращения «брат» к незнакомым людям не способны оказать такого же прагматического воздействия на читателей, как оригинал романа, в силу национально-культурной специфичности русского вокатива.

концепт; русский язык; политический дискурс; президентская риторика; когнитивная лингвистика

Выступление уходящего с должности президента на инаугурации избранного президента России является новым жанром русского политического дискурса. 
Цель исследования – выявление концептуальной структуры выступления на лексическом и композиционно-тематическом уровнях текста. 
Материалом исследования является речь Б.Н. Ельцина, произнесенная на инаугурации В.В. Путина в 2000 г., речь В.В. Путина, произнесенная на инаугурации Д.А. Медведева в 2008 г., и речь Д.А. Медведева, произнесенная на инаугурации В.В. Путина в 2012 г. 
 В результате статистического анализа мы выяснили, что в прощальной речи Б.Н. Ельцина ключевыми словами являются: Россия (8 словоупотреблений), мы (7), я (6), страна (5), новый (5), вы (5), они (5), россияне (4). Наиболее часто повторяющиеся имена существительные образуют концептуальную модель: Россия, страна – россияне – новый – мы, я, они, вы. 
Мы определили наиболее значимые слова выступления В.В. Путина, позволяющие установить систему политических идей и взглядов языковой личности: весь (9 словоупотреблений), мы (7), я (6), свой (6), Россия (5), граждане (4), президент (4), власть (4), страна (4), государство (4), дорогие (3), друзья (3), сила (3), себя (3), вместе (3), человек (3), народ (3), сегодня (3), единство (3), цель (3), поддержка (3), благодарить (3), развитие (3). Частотные местоимения и имена существительные отражают и фрагменты мира, важные с точки зрения политика, и ценностные предпочтения аудитории, образуя концептуальную модель: Россия (Россия, страна, государство) – народ (граждане, друзья, человек, народ) – глава государства (я, президент) – отношения между президентом и народом (власть, поддержка) – перспективы на будущее (сила, цель, развитие) – единство (мы, все, единство, вместе, свой). 
 Д.А. Медведев наиболее часто использует в заключительном обращении следующие слова: мы (11 словоупотреблений), весь (9), я (8), Россия (7), наш (7), человек (6), гражданин (5), президент (5), государство (5), быть (4), работа (4), страна (4). Политик подчеркивает важность единства (чувства общности) как политической ценности, актуализирует в сознании аудитории ключевой концепт политического дискурса «Россия», формирует положительное общественное мнение о себе / о должности президента, работающего в интересах людей. 
 Сопоставляя тематическую макроструктуру речей президентов, отметим, что при всей её вариативности можно выделить устойчивые элементы: 1) успехи страны и перспективы её развития, 2) политические ценности президента, 3) благодарность народу, 4) роль и функции президента. Слова мы –я - Россия–страна, входя в состав ключевых слов всех анализируемых текстов, образуют смысловой каркас заключительного обращения президента. Концептуальная структура речи состоит из трёх элементов: Россия,народ,глава государства.

«...И явись как яркий день!» Лингвокогнитивные особенности суперконцепта ЯВЛЕННОСТЬ в лирике А.С.Пушкина

Когнитивная лингвистика; концепт; концептум; А.С.Пушкин; лирика; типы трансляций суперконцепта.

В.В. Колесов полагает, что концепт — это своеобразный «зародыш» слова; «Концепт — это то, что не подлежит изменениям в языке, это то, что направляет мысль индивида, его выбор» [Колесов 1999]. Важным компонентом концепта является «когнитивная память слова», которая включает в себя все характеристики языкового знака, связанные с его первым значением и системой основных ценностей носителей языка. Кроме ценностей составляющих элементов, в структуру концепта входят образные и понятийные компоненты. Выделение сложных концептов (суперконцептов), к которым относится суперконцепт ЯВЛЕННОСТЬ, обусловлено высокой степенью абстрагирования и множественной транслированностью вариантов проекции на языковую сферу, что затрудняет их описание. Однако обращение к концептосфере авторской поэтики с точки зрения соотношений концепта и концептума, выделяемых в исследованиях В.В. Колесова, дает возможность определения их лингвокогнитивной основы и многоуровневой структуры. В лирике А.С. Пушкина трансляция суперконцепта ЯВЛЕННОСТЬ осуществляется практически во всех произведениях. Особая природа поэтического познания поэта, основанная на духовных и философских компонентах нравственных идеалов поэта, позволила выделить и описать уровни и типы трансляции данного суперконцепта. Понимая ЯВЛЕННОСТЬ как эксплицированность всех следствий первоначала, можем выделить 1-й уровень концептуальной системы как наличие выявленности скрытого - осуществления, а 2-й как вариативности проявленного — существования. Явленность бытия сознанию соотносится как с физической реальностью, так и с духовной. Это и позволяет обозначить конструкцию данной системы концептов как многофункциональную, структурно заданную всеми элементами поэтической концептосферы. В докладе рассмотрены следующие концепты: обращение, явление, преображение, творчество, воплощение, открытие, невыразимое. Концептуальные структуры, описывающие данную систему, характеризуются компонентами концепта, являющимися «когнитивной памятью слова», которые включают в себя все характеристики языкового знака, связанные с его первым значением и системой основных ценностей носителей языка, которые актуализируют образные и понятийные элементы, входящие в структуру данного концепта. Поэт в авторской творческой лаборатории соединяет в себе не только коммуникативно значимую информацию, но и представляет прагматическую информацию языкового знака, связанную с его экспрессивный функцией. Структура явленной А.С.Пушкиным лингвокогнитивной поэтической организации полученного творческого опыта предстает как целостная система, построенная на видении, понимании, отношении и оценке поэта, постигающего ЯВЛЕННОСТЬ как основу изначального единства человека и мироздания.

Концептуализации речевого действия в поэтическом языке Г.Лысенко

Концепт; концептосфера; концептуализация; концептуальный анализ; картина мира.

Описание языка поэзии – одно из ведущих направлений современной антрополингвистики. Поэтический мир, система образов, условия их формирования - область проблем, которая может быть описана в парадигме когнитивного подхода через структурирование полей базовых концептов. Цель исследования: рассмотреть, как речевые действия молчания и звучания концептуализируются в лирике дальневосточного поэта Геннадия Лысенко, чтобы получить представление о ценностных составляющих мира поэта.
Геннадий Лысенко – крупнейший представитель приморской поэзии, творчество которого сравнивают с творчеством Сергея Есенина, Павла Васильева, Николая Рубцова. Таким образом, в научный оборот вводятся поэтические материалы самобытного дальневосточного автора, впервые исследуется его художественный мир. 
Концепт – это ментальная единица, содержанием которой является результат осмысления человеком элемента действительности на основе этнического, социумного и индивидуального опыта. Концепт репрезентируется совокупностью языковых и речевых средств, основными из которых являются лексические, фразеологические и паремиологические единицы. В структуре концепта можно выделить ядро, приядерную зону, ближайшую периферию и дальнейшую периферию. Исследование концептов в художественной литературе заключается в контекстуальном анализе, включающем отбор ключевых слов. Молчание рассматривается как речевое действие, как акт коммуникации, если оно имеет коммуникативное воздействие и за ним следует реакция. Звучание как речевое действие является основным в поэтическом тексте, так как первоначально появляется звуковой мотив, а потом слова. Структура концептосферы молчание в русской языковой картине мира представлена ядром концепта - речевое действие, отсутствие слов; приядерной зоной: родственные слова; синонимы, антонимы; ближайшей периферией (пословицы и фразеологизмы) и дальней периферией - репрезентации концепта молчание в русской художественной литературе.
Структура концептосферы молчание в стихотворениях Г.Лысенко включает ядро концепта - субъект молчания, чаще всего я (лирический герой). Источник (причина) молчания – любовь, смертельная болезнь. Атрибутивная характеристика молчания (примеры/объяснения) - твои недомолвки. Приядерная зона: слова, родственные слову молчание: молчу, молча, умолчание; синонимичные: недомолвки. Ближайшая периферия: Не мог связать в ответ им пары слов. Дальняя периферия демонстрирует концептуализацию речевого действия молчание/звучание через соположение с основными концептами картина мира Г. Лысенко: «жизнь», «любовь», «смерть», «одиночество», «тоска», «времена года». В результате концептуальная картина мира Г. Лысенко представлена следующим образом: молчание - это смерть, любовь, тоска, одиночество, время года (зима); звучание - это жизнь, лето, зима.

Оптатив и императив в выражении представлений о власти в публицистическом тексте начала XVII вв.

Формы оптатива и императива; оценка, публицистика Смутного Времени; представления о власти

Изучение представлений о власти в русском обществе начала XVII века на основе анализа релевантных для этого текстов публицистики — текстов Смутного Времени, актуально, на взгляд автора настоящей статьи, еще и в контексте сегодняшних реалий. Описываются функции оптативов и императивов в текстах, которые отражают искания в области русской доктрины власти. Анализируются контексты из повестей Смутного Времени. Их авторы были современниками событий, их оценки построены на различных точках зрения, некоторые книжники оправдывают своё (то или иное) поведение в эпизодах Смуты. Достаточно часто в императивных и оптативных конструкциях субъектом становятся демократические народные сообщества. Взаимодействие императивов и модальной семантики обусловлено включением описаний каузации, способов контроля ситуаций. Оптатив же отличен по формам каузации, не предполагает контроль со стороны Говорящего. Цель сообщения — рассмотрение оптативной, императивной и оценочной семантики да-конструкций, например: «…на волю их, да поставят на государство Московское Бориса». Уже в начале XVII века такие конструкции воспринимаются как архаизированные формы. Нами выделяется оптативный императив (В.Б. Касевич в нем видит делегированное побуждение). Да-конструкция = оптативный императив используется, к примеру, в описании избрания царем Бориса Годунова. Поскольку тексты появились (и далее редактировались) после 1613 года, это происходит на фоне невыгодного сравнения вышеназванного избрания с венчанием на царство Михаила Романова. В «Ином сказании»: «И таковым лукавством на милость ея обратиша, яко чающе истинное всенародная множества радение к нему …дает им на волю их, да поставят на государство Московское Бориса». Отмечается способ воздействия на настроение толпы — организованные Борисом Годуновым крики: «Народи же излиха вопияху страшным гремением: овии от препростого ума своего, овии же научени быша, другии же страха ради, да вси единогласно вопиютъ, дабы хоругви царства удержал». В текстах об избрании Шуйского: «Государь великий болярин князь Василей Ивановичь, не мы тебя избираем, но Бог тебя изобрал нам за твое к Богу великое страдание и терпение». Императивные и оптативные смыслы переплетаются. В рассмотренных контекстах делегированная каузация позволяет передать тонкие смыслы косвенного побуждения. Интересен фактитивный императив, выражающий благословения или проклятия (Н.Р. Добрушина рассмотрела его на материале кавказских языков с их формами для пожелания добра и зла). Можно сравнить с древнерусскими конструкциями: «Аще кто благоверен и благочестив хощет быти, да с радостию придут слова слушать Божия». Итак, да-конструкции при всем разнообразии материала целенаправленно используются книжниками, когда необходимо скрыть прямую каузацию.

Пространственно-временной аспект семантики оппозиции жизнь/смерть в текстах воспоминаний конца XIX – начала ХХ веков

Лексемы жизнь и смерть семантически связаны с характеристиками оппозиции пространство/время, что зафиксировано в толковых и специализированных словарях. Эта связь подтверждается исследователями фольклора (В. Я. Пропп), философами (Э. Гуссерль), когнитивистами (В. Б. Касевич). Так, установлено, что смерть принимает формы пространственного перемещения, а концепт жизнь раскрывается как время в его линейности. Цель нашего исследования – выявление и описание особенностей репрезентации пространственно-временного аспекта семантики оппозиции жизнь/смерть в текстах воспоминаний конца XIX – начала ХХ веков. Выбраны тексты в жанре воспоминаний, период написания которых близок к важнейшим событиям российской истории (сочинения А. Блока, Я. Д. Минченкова, Ю. В. Готье, Д. С. Мережковского и др.). В проанализированных текстах лексема умирать сочетается со словами, обозначающими время, культурный пласт (умирающее столетие). В слове человек актуализируется сема часть эпохи, культуры, страны. Поэтому «умирание» человека не зависит от его возраста, а связано с переломным временем. Лексемы с семантикой смерти прошлого сочетаются с высказываниями об обновлении, обозначенном лексемой жизнь с определениями новая, высшая. Этот факт отражает восприятие времени как ритма. Лексемы время, жизнь и действительность оказываются близкими по семантике, актуализируется философский вариант значения «культурно-исторический период человечества». В плане проксимального пространства, то есть, по терминологии В. Б. Касевича, «приближенного к человеку», смерть – это замкнутость, запертость, неподвижность. Дистальное (отдаленное, заполненное другими объектами) пространство смерти – нечто непостижимо огромное, соотносимое с космосом, в котором все стремительно движется. При его описании используются лексемы пустыня, море, бездна, пропасть. Эмотивная составляющая данного пространства чаще всего однозначно отрицательная, но может отличаться в зависимости от позиции автора (негативное «стремглав ‒ никуда» у Д. С. Мережковского, позитивное «в бездну звездную» у А. Белого). Позитивная семантика связана у некоторых авторов с мыслью о невозможности изменения без жертв и иллюстрируется мифологическими сюжетами (об Эмпедокле, Геракле). При этом происходит смешение реального времени с мифологическим. Тогда огромное пространство и движение в нем противопоставлены замкнутому пространству по семантическому множителю застревание в старом/движение к новому.

Лингвоаксиология памяти в сообщениях пользователей социальной сети «ВКонтакте» о Победе в Великой Отечественной войне

Лингвоаксиология, концепт «память», социальные медиа, дискурс Победы.

Цель работы – выявить и описать ценностные смыслы и установки, связанные в языковом сознании пользователей социальной сети «ВКонтакте» с концептом «память о Победе». Материалом исследования послужили опубликованные сообщения (посты) пользователей «ВКонтакте» о Победе в Великой Отечественной войне за период с 01.01.2019 по 17.08.2020. При подготовке материала использовались инструменты для автоматического сбора и обработки текстового контента (программная библиотека методов по выгрузке и анализу данных Vkapi8; аналитическая платформа PolyAnalyst). Из выявленных в сети 567 623 сообщений, тематически связанных с Победой, были отфильтрованы все посты, включающие слово «память» независимо от словоформы. Результатом выполнения узла стали 109 637 сообщений. Методы исследования сочетают методы аксиологической и когнитивной лингвистики с методами обработки и аналитики крупных массивов текстовых данных. Основные результаты исследования: 1. В сообщениях, посвящённых памяти о Победе, безусловно доминирующей остается положительная тональность. Среди сообщений с положительной тональностью наблюдается большое количество похожих сообщений («Нормативные ситуации однотипны» (Н.Д. Арутюнова)). Сообщения с отрицательной тональностью 1) обусловлены темой войны и скорби; 2) связаны с осуждением неуважения к памяти. 2. Коллективный характер памяти как факта национального сознания получает ценностный статус. Его экспликация проявляется в эмоциональной тональности текстов, особенностях коммуникативного поведения пользователей, семантической специфике наиболее частотных и значимых слов, лексической сочетаемости, экспрессивном синтаксисе. 3. В лексическом окружении слова «память» оказывается большое количество слов-символов. Сформировано единое знаковое пространство, связанное с событием Победы и памятью о ней. 4. Высокая степень ритуальности речи подтверждается большим количеством клише, стереотипов, устойчивых речевых формул. 5. В рассматриваемой выборке сообщений память сама выступает как объект оценки (сочетаемость с оценочными прилагательными, привлечение признакового дейксиса для выражения оценки). 6. Слово «память» очень часто включается в наименования различных практик отмечания Дня Победы. 7. Слово «память» (нейтральное на лексикографическом уровне) в искомом контексте регулярно осмысляется этически. 8. Для большого процента пользователей память – это память о конкретных людях, Победа – очеловеченный подвиг, а история – история в лицах. Высокая степень персонализации, конкретности проявляется на разных уровнях текста. 9. Обилие топонимов и дат свидетельствует о стремлении к точности, устойчивой потребности в сохранении исторических деталей, стремлении утвердить память о малой родине или о вовлечённости в ценностную ситуацию всех уголков страны.

Структурно-когнитивная объективация тавтологических и плеонастических образований на материале публицистических и художественных дискурсов

Рассматривается когнитивно-прагматический потенциал образований тавтологической и плеонастической природы; изучается синтаксический аспект видов семантической погрешности, которая традиционно трактуется как языковая или речевая аномалия. Цель исследования – изучить структурный (синтаксический) аспект тавтологических и плеонастических образований, построить структурные концепты и тем самым показать их смысловую значимость, а также информативную интерпретацию. Объект анализа – тавтологические и плеонастические выражения, их прагматические функции в публицистическом и художественном дискурсах. Предмет анализа – сравнение транзакции (передачи) интенции автора и «коммуникативной замкнутости» содержательных лексических единиц – тавтологии и плеоназма. Результатом проведённого исследования является построение структурного концепта на базе синтаксического анализа тавтологии и плеоназма.
 Так, опираясь на понятия о ядре («к ядру относятся прототипические слои с наибольшей чувственно−наглядной конкретностью, первичные наиболее яркие образы») и периферии («более абстрактные признаки концепта») [Попова, Стернин 2002: 60], выстраиваем структурный концепт, с точки зрения моделей реализации тавтологии, при этом к ядерной части будут относиться наиболее частотные репрезентации избыточных дублетов, к ближней периферии – менее частотные «опредмечивания», а к дальней периферии – наиболее редкие их воплощения. 
В результате использования компаративного метода исследования нами было обнаружено, что структурная стратификация тавтологических оборотов, по сравнению с плеоназмом, представляет собой хорошо развитое разветвление различных моделей, которые объединены синтаксическими отношениями (объектными, атрибутивными, субъектными, циркумстантивными) и синтаксическими связями (согласованием, управлением, примыканием, координацией). Из этого следует, что рассматриваемые явления прочно вошли в научный и «домашний» обиход и характеризуются высокой степенью употребления, тем самим показывая направление, по которому русский язык уже сегодня развивается ментально, обогащая наше подсознание [Колесов 2006: 13]. 
Также значимым является следующее обстоятельство: по количественному превосходству нормированности употребления тавтологии данная «содержательная избыточность высказывания» характеризуется большей интенциональностью. Плеоназм, в свою очередь, воспринимается как явление речи, т.е. свидетельствует о недостаточной логической и языковой грамотности говорящего. 
Таким образом, приведенные факты свидетельствуют о том, что данные виды семантической избыточности могут рассматриваться как импликатура, явление когнитивной лингвистики – концепт. Именно данным обстоятельством мотивирована актуальность нашего исследования.

Эмоции; концептуализация; эмотивная прагматика; научно-популярный текст; релевантность

Доклад основывается на социопрагматической трактовке эмоции как дискурсивной переменной и коммуникативной практики (Л. Альба-Хуэс, де Соссюр, Т. Уортон, М. Уотерелл). Обсуждается концептуализация эмоционального интереса в письменной научно-популярной коммуникации. Материал исследования получен экспериментально: студентам нефилологических специальностей РГПУ им. А. И. Герцена было предложено самостоятельно выбрать научный текст и создать на его основе научно-популярный текст, который заинтересует неспециалиста. Получены 104 работы, каждая из которых включала первичный научный текст и вторичный научно-популярный текст (всего 208 текстов объемом 166 521 токен). В результате сравнительного анализа выявлены четыре типа стратегий трансформации текстов: 1) стратегии исключения (N = 94); 2) стратегии упрощения (N = 81); 3) стратегии контекстуализации (N = 58); 4) стратегии конкретизации (N = 17). Они направлены на увеличение «оптимальной релевантности» речевого сообщения, которая имеет два коммуникативных аспекта: 1) сообщение «заслуживает» когнитивных усилий адресата по восприятию; 2) сообщение соответствует желаниям (целям) и предпочтениям адресата как индивидуума (теория релевантности Д. Уилсон и Д. Спербера). Студенты повышали оптимальную релевантность текстов следующим образом. Во-первых, стратегии исключения позволяли перечислить самые значимые идеи во вторичных текстах. Данные идеи имеют текстообразующую функцию и, как правило, являются наиболее обобщенными. Их положение в иерархической смысловой структуре текста определяет их релевантность (т. н. «текстовая релевантность» по Т. А. ван Дейку): именно они в первую очередь должны быть поняты читателем и поэтому требуют его усилий по восприятию. Во-вторых, стратегии имеют отношение к когерентности текста, которая, вслед, за Д. Уилсон, может рассматриваться с точки зрения релевантности. Для читателя когерентность текста связана с когнитивными операциями по выявлению и сопоставлению референтов (Т. Гивон). Удаление более конкретных идей из текста (стратегии исключения) и избегание конкретизации (стратегии конкретизации) позволяют уменьшить количество этих операций, а значит, и уменьшить когнитивные усилия адресата. В-третьих, стратегии упрощения делают вторичный текст более доступным, а значит, уменьшают когнитивные усилия читателя научного текста и ориентированы на предпочтения читателя-неспециалиста. В-четвертых, стратегии контекстуализации делают текст более релевантным для читателя как индивидуума, поскольку устанавливают связь между адресатом и содержанием текста. В коммуникации читательский интерес концептуализируются как переменная, которая теснейшим образом связана с релевантностью стимула для субъекта данной эмоции (читателя) и с когнитивными эффектами при восприятии текста.

Символизация слова и, как результат, реконструкция древнеславянского мифологического мышления, а также наложение его на авторский замысел в художественном тексте – одно из приоритетных направлений лингвокультурологии и лингвопоэтики. 
 Цель исследования – реконструкция символического значения слова ветер в тексте романа на основании трех источников: 1) этимологического значения, б) контекстуального, в) прецедентного (русский фольклор, статья А. Блока «Поэзия заговоров и заклинаний»). Слово становится символом, если денотат слова – подчеркнуто перцептивный образ, представление о движущемся воздушном потоке, возможно, со снегом и дождем, материализует некую непознанную человеком реальность – ‘дух, душу, бессмертие’. Это символическое значение есть результат древнего аниматического подобия человека и воздушной стихии природы. Оно обусловлено внутренней формой слова ветер: от и.-е. *u̯ē(i)- ‘дуть, веять’ и обозначало персонифицированный ветер-дух. В свою очередь древнерусское слово духъ обозначало не только ‘дуновение, ветер’, но бесплотное сверхъестественное начало – ‘душа’. Всего в романе слово ветер употреблено 65 раз. 
 I. Ветер → ‘душа живого человека и дух мертвого’: 1. Лара: легкий ветер появляется из открытого окна эвакуационного госпиталя в тот момент, когда входит Лара и знакомится с выздоравливающим Живаго. Кроме того, Лара появляется в виде «водяного знака» во время грозы в Мелюзееве. 3. Приемный Вася Брыкин: его появление в романе предвосхитил ветер, ворвавшийся в избу. 3. Дух Юрия Живаго, обращающийся к возлюбленной в стихотворении «Ветер» (я кончился, а ты жива). 
 II. Ветер → ‘рождение и смерть (болезнь) человека’. 1. Смерть матери Живаго. Б. Пастернак расставляет в градационном порядке имена существительные (ветер – вьюга – буря), глаголы: налетел (ветер) – бушевала, свистела и завывала (буря). 2. Рождение сына Саши сопровождалось порывами осеннего ветра. 3. Болезнь Саши: ветер ворвался в комнату и развеял дым от чадящей печки – удалось спасти ребенка от ложного крупа. 4. Смерть Антипова: ветер качал на ветру сухую полынь в тот момент, когда на глазах у Галиллуина якобы подорвался Антипов. 4. Смерть Ю. Живаго сопровождалась порывами пыльного ветра. 
 III. Ветер → ’весть, слово’ (А. Блок): 1. Весть о рождении дочери Маши и отъезде Тони с детьми в Париж. Ее прощание в письме с мужем навсегда сопровождает кружащийся снег как продолжение письма. 2. С шелестящим ветром автор сравнивает прощальные слова Лары у гроба Юрия Живаго: Итог: древнее этимологическое значение ‘дух–душа’ трансформируется в романе в некую космическую духовную субстанцию, находящуюся над жизнью и смертью, сублимацию бессмертия. А герои романа суть ее материализация в двух ипостасях – 1) как душа живого человека или весть о ней; 2) дух мертвого.

Владимир Викторович Колесов; когнитивная лингвистика; концептология; концепт; концептум; концепция.

С лат. concept- связано название науки концептология и основные её термины: концепция, концепт, концептум. В докладе рассмотрено их понимание в трудах проф. В.В. Колесова. Как производные одного корня, они имеют смысловое сходство, характеризуя уровни проявления ментального концепта в языковом знаке, что обостряет проблему их границ (могут не различаться концепт и понятие; термины концепция и концепт — общенаучные, чем обусловлено множество их дефиниций). Первые сто страниц монографии «Концептуальное поле русского сознания» (СПб., 2021) Колесов посвящает толкованию конструктивных концептов (концепция есть экспликация концептума через концепт. С. 14–15). Все определения формулируются им как семантические константы. Основой служат извлекаемые из метатекста предикатные признаки, редуцируемые до денотатов и распределяемые по группам как основания, условия, причины, цели. Составы каузального ряда соотносятся с содержательными формами концепта (основания соответствуют концептуму, условия — образу, причины связаны с понятием, цели— с символом) и с десигнатными признаками: типичными, интенсивными, глубинными. Так, объединение констант из денотатов 300 определений концепта, предложенных десятью ведущими когнитологами, позволило найти инвариант: Концепт есть сущностный смысл словесного знака, данный как знание (с. 24, 26). Тем же методом мы выявляем понимание Колесовым термина концептум, введенного им в 90-х гг. как имя сущности смысла — цели концептологического исследования: Что есть сущее? Сущее — концепт, сутью которого является концептум. Анализ совокупности текстов В.В. Колесова выявил несколько типов определений помимо семантической константы: логическое (Концептум — неизменная и постоянная единица сознания, лишенная формы, назначение которой состоит в том, что она приводит в движение содержательные формы концепта, которые постоянно от концептума отталкиваются); этимологическое; синонимическое; определение на фоне философии и естественных наук; метафорическое (зерно первосмысла и зерно первообраза, пчелиная «матка», включаемое и в основания констант: Концептум — это простой «зародыш» концепта в синкретизме смыслов как конечная структура формы форм — принципиальное значение, инвариант всех возможных значений. С. 67, 86). Рассмотрены примененные схематические и графические средства, а также каскадные комбинации нескольких типов толкования. Но и через 20 лет напряженного и непрерывного исследования ученый говорит о приближении «к осознанию понятия “концептум”, не достигая, впрочем, его окончательных пределов» (с. 66–67, 86–87): Концептум — это сущность первосмысла — скрытой категории на глубинном уровне сознания, то есть искомый Абсолют, раскрываемый понятийно в целях понимания реальной сущности сознания в подсознательном — основы обыденного сознания.

Метафора, типы метафоры, русский язык, когнитивная лингвистика, .В. Колесов,

Метафора, понимаемая в когнитивной лингвистике как способ познания и описания мира (Дж. Лакофф, М. Джонсон, А.Н. Баранов, Э.В. Будаев, М.В. Пименова, А.П. Чудинов и др.), является важным источником информации о тех или иных фрагментах картины мира, представленной как в языке нации, так и в языке/речи конкретной личности. Обращение к тексту книги В.В. Колесова «Как слово наше отзовется…»(СПб, 2001, 347 с.) с целью выявления и рассмотрения использованных автором концептуальных метафор, воплощенных в метафорических моделях со сферой цели «русский язык», позволяет сделать вывод о значимости для характеристики языка метафор разного вида – антропоморфных, зооморфных, флористических, ориентационных, социоморфных, артефактных и иных. Язык и его составляющие предстают как живые существа, имеющие плоть и кровь, дух, обладающие чувствами, эмоциями (любовь, ярость),активно проявляемой волей, совершающие разнообразные действия: речевые, физические, социальные. Язык и его элементы перемещаются в пространстве и времени, участвуют в борьбе, тратят силы, распределяют роли и т.д. Водные метафоры отражают представление о языке как водном объекте, находящемся в активном движении. Представление о вещественности языка и его элементов передается метафорами нити, оружия, сосуда, металла. Метафорическое пространство языка отличается значительным объемом, включающим землю, небо, воду, природные явления, мир живых существ, растений, предметов. Неоднократно используются индивидуально-авторские метафоры, например: «заношенные речью приставки», «лексика простегнута этим оттенком значения», «безликие и безродные порождения вихляющего мещанского сознания», «цветик-семицветик», в центре которого находится человек (о семи признаках правильного построения речи) и др. В создании метафорического образа русского языка В.В. Колесов проявляет себя как большой мастер слова.

Метафорическое поле терминов ментальность и концепт  в идиостиле В. В. Колесова

Ключевые слова: В.В. Колесов, концептуальное поле, идиостиль, когнитивная метафора

Рассмотрены понятия ментальность и концепт в идиостиле В.В. Колесова. Концептуальным полем терминов являются когнитивные метафоры языка науки, особым образом трансформированные в сознании ученого.
Понятия ментальность и концепт являются ключевыми в работах В.В. Колесова, посвященных русскому самосознанию и мировосприятию. Концептуальное поле ментальности и концепта включает множество когнитивных метафор, разворачивающихся в образные единицы идиостиля. Стертые и реализованные метафоры разных образных парадигм, находясь в одном контексте, создают палитру смысловых оттенков, образуют стилистические этюды научной прозы: «Научное направление родилось в многонациональной среде Петрограда, заканчивая путь классического русского реализма; став философской силой, оно сгустилось из православного миросозерцания, подпитанного идеями…» ("Русская ментальность в языке и тексте", 2007). Развитие концептологии осмысляется им при помощи когнитивных метафор образных парадигм "живое", "путь", "вещество", "растение (почва)". Тема путешествия и метаморфоз научного знания о ментальности и концепте, таким образом, получает метафорический план выражения.
Среди когнитивных метафор, раскрывающих понятие ментальность, частотными являются полисемантические структурные единицы идиостиля «ментальность – корень» («Мы говорим о русской ментальности как о глубинном корне русской жизни» (Там же)), в контекстах реализующие значения «исконный», «скрытый», «базовый». С понятием ментальность и концепт у Колесова связаны геометрические образы (метафоры) круга, кольца, квадрата и др. Данные когнитивные метафоры представляют научное явление как целостное, замкнутое само на себе, не требующее вмешательств извне, не содержащее изъянов: «Всемирный разум, генетически закольцованный в умственной доминанте и представленный в мистической «монаде» концепта…» ("Классификация ментальных исследований языка с позиции философского реализма", 2010) «Менталитет… внутренне замыкается на себе самом» (2007). Ментальность как объект исследования также образует «круг»: «Трудно выйти из круга, в который вовлекает желание понять…» (2007).

Трудно переоценить вклад В. В. Колесова не только в отечественную, но и в мировую лингвистику. 
Начинал Владимир Викторович свои научные исследования как историк-фонолог и акцентолог. Параллельно с фонологией Владимир Викторович обращается к исследованию семантики (смысла) фактически всех уровней языковой системы в динамике их функционирования и развития. Его интересовали историческая грамматика и стилистика, лексикология и лексикография, риторика и культура речи (прагматика), лингвистическая герменевтика, история языкознания и т.д. Глобально подходя к каждой проблеме, В. В. Колесов при изучении и представлении языковых фактов наглядно реализовал научные принципы современной лингвистики (антропоцентризм, экспансионизм, эскпланаторность, неофункционализм, текстоцентризм), причем сделал это на уровне сути, а не терминологии.
В последние десятилетия Владимир Викторович обратился к обобщению и осмыслению всего им собранного и накопленного – к когнитивной лингвистике и философии языка. Одной из основных тем исследования для него стала русская ментальность и ее отражение в языке.
 Предложенное В. В. Колесовым определение ментальности стало классическим: оно цитируется большинством современных лингвистов, обращающихся к рассмотрению данного феномена: ментальность – «…миросозерцание в категориях и формах родного языка, соединяющее в процессе познания интеллектуальные, духовные и волевые качества национального характера в типичных его проявлениях» [Колесов 1999: 268]. 
Основной единицей ментальности в когнитивистике, как известно, признается концепт, однако многочисленные дефиниции данной лингвистической единицы, как правило, отождествляют ее с тем или иным существующим термином (понятием, представлением, значением, смыслом, этимоном, словом, символом, образом), что не позволяет определить место данного феномена в языковой системе. Дает возможность отойти от подобного прямолинейного отождествления синтезирующий подход В.В. Колесова, полагающего, что «концепт есть сущность, явлением которой выступает понятие...» [Колесов 2002: 404]. 
В своей последней монографии "Концептуальное поле русского сознания" В.В. Колесов синтезирует представления и понятия об основных концептах русского сознания, "какие были присущи русским (преимущественно) людям в основном в XX в." [Колесов 2021: 5]. В этом обобщающем труде В.В. Колесов воссоздает ментальные парадигмы (концепции), раскрывающие смысл концептов как носителей первосмысла-концептума.

1. В XXI в. в художественной прозе всё чаще предметом изображения становится сетевой диалог героев, общающихся между собой, подобно современным людям, с помощью различных мессенджеров, соцсетей, по электронной почте и под. 2. Сетевой диалог персонажей может строиться традиционным способом, т.е. так же, как изображается в литературном произведении устное общение. В предложениях с прямой речью при этом писатели используют разнообразные глаголы говорения, которые, однако, системой языка предназначены для передачи устной, звучащей речи (сказать, спросить, прокричать, прошептать и т.п.). 3. На материале романа Дм. Глуховского «Текст» (2017) мы покажем, какие семантические изменения происходят у глаголов говорения, используемых для изображения общения героев с помощью гаджетов. Всего выявлено более 20 глагольных лексем, в семантике которых сема, связанная с собственно говорением, заменяется на сему ‘записать сообщение путём набора букв и др. знаков на электронном носителе’. Среди них: выговорить (в ответ), взмолиться, возмутиться, откликнуться, докладывать, перебивать, передразнить, огрызнуться, кричать, вопить, реветь ‘кричать’, возразить, (безголосо) прошипеть, цыкнуть и др. Напр.: – Пффф, – по-кошачьи фыркнула Нина и пририсовала скобочку: чуть-чуть улыбнулась (фыркнула = набрала на клавиатуре пффф); – А если он воспримет всё всерьез и влюбится? – с полуулыбкой спросил Илья (= поставил в сообщении знак вопроса) и т.п. 4. На основе исследования делаются выводы о регулярной трансформации семантики глаголов определённых тематических групп (глаголы говорения, глаголы слухового восприятия речи и др.) в контексте сетевой (письменной) коммуникации. 5. В целом можно сказать, что в языке на современном этапе его развития всё поставлено на службу обозначения различных аспектов новой деятельности человека – деятельности в Сети (создание текста, поиск информации, восприятие информации, коммуникация и др.) и отображения этой деятельности в художественной литературе.

Параметрические имена "число" и "количество" как главные средства обозначения безразмерной величины

лексическая семантика; русское параметрическое существительное; корпусные данные в семантике; полисемия; количественная лексика.

Начиная с 1970-х гг. параметрическая лексика разных частей речи служит объектом теоретических исследований – семантико-синтаксических, логических, когнитивных. Актуален прикладной аспект: учет свойств такой лексики, ее контекстного окружения важен для задач компьютерной лингвистики, прежде всего для извлечения информации. В классе параметрических существительных выделяется ряд тематических подклассов – величины пространственные (высота, объем), энергетические (температура, мощность) и др. Значение подобных величин обычно выражается при помощи числа и названия единицы измерения. Наличие конкретного физического смысла (и часто «своей» единицы измерения) в существенной мере влияет на понимание величины именно как параметра (т.е. частного признака, аспекта) некоторого объекта, характеризуемого по этому признаку (например, объектом является референт слова мачта в выражении высота мачты 10 метров). Таким пониманием роли, выполняемой величиной, мотивируется сам терминоэлемент «параметрический», ставший традиционным в отечественной лексической семантике. К именам параметров относят также наименования безразмерных, «общеколичественных» величин, среди которых доминантными являются слова число и количество; именно они будут рассматриваться в работе. Цель работы - сопоставительный анализ имен число и количество, с опорой на материалы НКРЯ, отражающие современный дискурс. Принадлежность имен величин (конкретных и общеколичественных) к классу параметров подтверждается синтаксическим критерием, предложенным Е.В.Падучевой – эти имена способны употребляться в позиции прямого дополнения при ряде глаголов получения / передачи информации - определить, вычислить, указать и нек. др.: определить высоту мачты, указать количество студентов и т.п. На семантическом уровне у имен число и количество отмечается периферийное отношение между их референтами и объектом: строго говоря, референты не являются параметрами, т.е. частными признаками своих объектов: количество студентов в группе не является «параметром студента», в отличие от высоты, которая является параметром мачты; объектом для слова количество здесь выступает множество, на которое указывает грамматическое число. В контекстах типа количество зерна количество концептуализируется, скорее, как квантор, а не параметр. Доминирование имен число и количество среди общеколичественных слов подтверждается статистически; их частотность по словарю О.Н.Ляшевской и С.А.Шарова составляет, соответственно, 393.5 и 206.7 ipm (против 58.6 ipm у ближайшего «конкурента» - слова величина). Исконное слово число является более продуктивным (по полисемии, словообразовательным связям, фразеологии), чем заимствованное из старославянского обозначение количества. Для обоих слов можно предложить некоторое перераспределение лексем.

дефиниция, гипертекст, алгоритм, гизаурус, глоссарий, Интернет, компьютер, лексикография, поиск, программа, тезаурус, толкование, словарь, справочник, энциклопедия, определение, интерпретация, цитата, иллюстрация

Проблемное поле исследования метаязыка лингвистики имеет свою специфику применительно к компьютерной лингвистике. С другой стороны, оно тесно связано с вопросами цифровой лексикографии, а также с моделированием особого языка науки в целом в формате гипертекстового тезауруса. [1]. Объектом описания в гизаурусе является терминосистема, включающая собственно термины и номинативные единицы (слова и словосочетания) терминологического характера, составляющие метаязык лингвистики. [2]. В гизаурусе предпринята попытка осуществить аналитический обзор русских словарей лингвистической терминологии, который бы выявил (1) способ организации словарных материалов [3], (2) охват специальной лексики [4], (3) степень информативности словарной статьи [5], а также (4) хронологические сдвиги в осмыслении и обозначениях соответствующих языковых явлений и в составе словаря лингвистической терминологии в целом. Кроме того, учтены терминологические словоупотребления в публикациях, появившихся в одном из ведущих и авторитетных академических изданий (в т.ч. из «Вопросы языкознания» за период с 1952 по 2021 гг.). При этом словари лингвистических терминов рассматриваются как база для формирования гизауруса метаязыка лингвистики. Описанные 2000 источников гизауруса оцифрованы и загружены в локальную лексикографическую базу данных терминосистемы лингвистики. [6]. Гизаурус представляет репрезентативную выборку лингвистических терминов из грамматик, словарей, справочников и энциклопедий с 1755 по 2021гг. [7]. Лексикон метаязыка лингвистики включает лингвистические термины и терминологизмы, представленные в гипертекстовом информационно-поисковом тезаурусе метаязыка лингвистики (гизаурус). Практически все термины, которые использованы в монографии «Метаязык лингвистики. Том 1. Проблемы систематизации терминосистемы», объяснены в соответствующих словарных статьях данного (второго) тома «Лексикон терминосистемы». Гизаурус создан при при финансовой поддержке Российского фонда фундаментальных исследований /РФФИ/ по инициативному исследовательскому проекту (грант) N11-07-00733 (2011-2013) «Гипертекстовый информационно-поисковый тезаурус «Метаязык науки» (структура; математическое, лингвистическое и программное обеспечения; разделы лингвистика, математика, экономика)» (научный руководитель С.В. Лесников) и издательскому проекту РФФИ N20-112-00215 «Метаязык лингвистики» и РФФИ N19-012-00494 «Лексико-семантическая неология в РЯ начала XXI века», а также при финансовой поддержке в рамках проекта Российского научного фонда N18-18-0019 «Образная система русского языка в полидискурсивном пространстве современных коммуникаций» (Лесников С.В. – исполнитель и модератор портала metdict.ru) [ЛСВ.РФ, ГИЗАУРУС.РФ, МФРЯ.РФ].

Н.С. Лесков, интертекстовая деривация, интертекстовое включение, интертекстовая единица, цитата.

Изучение интертекстовых связей в творчестве Н.С. Лескова показывает, насколько значимыми для писателя были произведения русской словесной культуры. Дословный или нет подхват языковых выражений (цитат) создает взаимопересечение текстов Лескова с предшествующими текстами. Подобные интертекстовые связи реализуются посредством интертекстовых единиц, исходных выражений из других текстов, включенных полностью или частично (иногда в трансформированном виде) в содержательную структуру нового текста, где происходит их семантическое, структурное и структурно-семантическое варьирование. 
С точки зрения лингвистики текста, интересен способ включения интертекстовой единицы в смысловую структуру цитирующего текста, механизм активации «памяти» читателя и запаса его знаний, функции интертекстовых единиц в цитирующем тексте, а также роль интертекстовых единиц в формировании идиостиля Лескова. 
У Лескова довольно часто встречается свободное цитирование, когда исходный фрагмент текста трансформируется, входя во вторичный текст с изменениями и нарушениями. Существуют различные мотивы интертекстовых включений. Чаще всего включение интертекстовой единицы актуализировано необходимостью выразить оценочно-ироническое отношение к описываемому персонажу, либо создать комический эффект в тексте. 
 Реальная или вымышленная ситуация также может стать толчком (мотивирующей базой) для перехода цитаты из претекста в новый текст, где она трансформируется в интертекстовую единицу. Под мотивирующей базой понимается любая ситуация, сюжет, мотив, исторический контекст, послужившие толчком для перехода цитаты из претекста в новый текст. Так, цитата из басни А.И. Крылова «Демьянова уха», которая посвящена неумеренности в чем-либо, появляется у Лескова в сюжете о том, как немец объедается блинами и умирает.
 Интертекстовое включение может быть актуализировано историческим контекстом, который становится мотивирующей базой для перехода претекста в цитирующий текст, где возможна дальнейшая трансформация цитаты. Например, цитата из басни И.А. Крылова «Крестьянин и Змея» появляется в рассказе «Дух госпожи Жанлис»: «лучшая Змея, / по мне, ни к черту не годится». Басня Крылова «Крестьянин и Змея» имеет историческую почву: она связана с последствиями Отечественной войны 1812 года. А.И. Крылов выступал против приглашения иностранных преподавателей в дворянские семьи. Эти же взгляды разделяет рассказчик Лескова, когда говорит о воспитании молодой княжны, увлеченной французской литературой. 
 Таким образом, осмысление и анализ «внедрения» «чужих слов» в тексты Н.С. Лескова позволяет выйти за смысловые рамки анализируемого текста, а также глубже осмыслить концептуальное содержание произведений.

Семантическое поле как единица лексической системы и структурные слова

лексикография; толковый словарь; лексическая система; семантическое поле; структурные слова

Семантическое поле — это одна из нескольких тем научного проекта, целью которого является описание современного русского языка в его основных лексических категориях и функциональных разновидностях на материале «Словаря русского языка XXI века», работа над которым ведется в РГПУ им. А. И. Герцена под руководством д.ф.н., проф. Г. Н. Скляревской. Словарь отличается от других лексикографических изданий по целому ряду характеристик и поэтому может использоваться в качестве полноценной эмпирической базы для разностороннего исследования современного русского языка. Задача описания категории семантического поля на материале толкового словаря общего типа уже на начальном этапе работы требует решения ряда проблем: каким образом проводить такое исследование и по какому принципу отбирать из словаря материал, если мы хотим выйти за рамки построения одного произвольно выбранного семантического поля. Очевидно, что рассмотреть весь корпус словаря по объективным причинам невозможно (на данный момент словарь включает более 90 тысяч уже разработанных словарных статей), поэтому, вероятно, придется взять за основу определенный минимальный словник, при этом важно определить состав этого словника, в первую очередь частеречный. Если предположить, что весь массив словаря можно распределить по семантическим полям, возникает вопрос, какое место в этой системе семантических полей занимают так называемые структурные слова (в терминологии В. В. Морковкина) — предлоги, союзы, частицы, междометия, вводные слова, местоимения и числительные. Ответ на этот вопрос совершенно не очевиден, поскольку идея членимости лексической системы языка на множество семантических полей на практике пока не подтверждена, а представленность разных частей речи в семантических полях в большинстве научных работ (за редкими исключениями) ограничивается существительными, прилагательными, глаголами и наречиями; могут ли другие части речи входить в состав семантических полей, при этом не оговаривается. В некоторых работах можно найти примеры включения временных союзов в семантическое поле «Время» или звукоподражательных междометий в семантическое поле «Звук», но эти разрозненные материалы не дают целостного представления о месте всех структурных слов в системе семантических полей. Таким образом, заявленная проблема требует прицельного рассмотрения. Поскольку одним из главных признаков семантического поля является наличие общего семантического компонента у всех единиц поля, решение вопроса о вхождении структурных слов в те или иные семантические поля зависит от того, признаем ли мы наличие семантики у таких лексем. Доклад подготовлен при поддержке гранта РФФИ № 20-012-00122.

Семантика и функционирование модального слова «повинен» в формулах долженствования (на материале военных уставов XVIII в.)

деловой язык; военные уставы XVIII века; калькирование; модальность; императивная формула

Исследование выполнено при финансовой поддержке РФФИ [проект 20-012-00338]
Среди многочисленных средств выражения семантики долженствования в текстах воинских уставов XVIII века отдельное внимание привлекает устойчивая конструкция «повинен + инфинитив», поскольку, во-первых, она относительно редка, во-вторых, — включает в себя краткую форму страдательного причастия «повинный», имеющего во всех славянских языках (прежде всего, благодаря семантике корня –вин‒) глубокий содержательный образ, безусловно повлиявший на историческую судьбу этого сочетания и в русском деловом тексте. К началу XVIII века в процессе последовательного исторического развития деловой письменности предшествующих эпох русский язык обладал достаточным арсеналом языковых средств для выражения (в широком смысле) деонтической модальности. Поэтому ряд заимствованных (или калькированных) формул с той же коммуникативной функцией не выдерживали конкуренции и уступали место исконно русским, а другие — напротив — активно распространились, внося порой существенные уточнения в директивные формулировки, исходно не обладавшие требуемой «дробной» семантикой, но обусловленные конкретным жанром и конкретной деловой ситуацией. Иными словами, происходила естественная в таких случаях «специализация» одних средств относительно других в оформлении той или иной семантической стороны широкого функционально-семантического поля долженствования.
В докладе рассматриваются особенности функционирования конструкции долженствования «повинен + инфинитив» на примерах её употребления в воинских уставах времен Петра I и Павла I. По мнению большинства лингвистов, в функции выражения значения долженствования конструкция «повинен + инфинитив» была заимствована из польского языка в начале XVIII века. Однако существуют мнение об исконно русском происхождении этой формулы, имеющей несомненные причины появления в русском деловом тексте для обозначения особой «обязательности», воспринимаемой субъектом в качестве ‘нравственной ответственности’. Несмотря на редкую употребительность, обусловленную высокой конкуренцией с другими деонтическими конструкциями, она устойчиво используется в текстах директивной семантики, выполняя определённые прагматические задачи. Исключительно редкое использование формулы «повинен + инфинитив» объясняется несколькими причинами, одна из которых – значительное влияние исходной семантики ‘личной ответственности’ слова «повинен», которая не вполне совпадает со строго прагматическим значением ‘обязан, должен’, столь актуальным для XVIII в. В итоге уже к началу XIX в. формула «повинен + инфинитив» вытесняется из употребления другими модальными структурами того же значения.

Особенности употребления глагола стараться в Уставе военного флота 1797

русский язык 18 века; регламентирующие документы, выражение императивности; семантика, прагматика, глагол стараться

 "Устав военного флота», разработанный по приказу Павла I вице-президентом Адмиралтейств-коллегии адмиралом Г. Г. Кушелевым, заменил петровский «Устав морской» 1720 г. Текст устава отражает процесс отбора языковых средств для нового жанра регламентирующих документов. В формулировках приказаний интересны глаголы, служащие модальными операторами в императивных конструкциях, в частности, единица стараться. Этот глагол выделяется оттенками передаваемой семантики обязывания, свидетельствующими о предоставлении адресатам устава определенной свободы действий, хотя и ограниченной некоторыми условиями. Инфинитив стараться передает в тексте императивную семантику, однако интенсивность выражаемого приказания не так сильна, как при использовании прилагательного должен или глагола надлежит. Выраженное таким образом приказание частично ограждает адресата от обвинений в неподчинении: … стараться, буде есть такое на рейде место под ветром, что корабль может стать на мель без большаго повреждения, управлять корабль и поставить его на оное (С.260). Отсутствие жесткого требования результатов прослеживается, когда речь идет о действии с не зависящим от усилий моряков исходом: …во все время стояния Флота у берегов, стараться довольствовать служителей свежею пищей (С.254). Инфинитивы, с которыми сочетается глагол стараться, относятся к разным тематическим группам, многочисленными ожидаемо оказываются группы мореходных и военных терминов, однако объемна и группа слов, связанных с обучением моряков. Глагол стараться встречается в тексте не только в конструкции с инфинитивом, но и входит в сочетания с модальными операторами должен и надлежит, снижая интенсивность выражаемой этими единицами императивности: предводитель десанта должен стараться захватывать языков (С.145); надлежит стараться доставать с берега свежее мясо (С.253). Использование в уставе 1797 г. глагола стараться свидетельствует, с одной стороны, о новом подходе Российского государства к роли морского персонала, с другой стороны, о доверии к уровню профессиональной подготовки флота, ставшего к концу XVIII в. значимым компонентом государственной машины. Кроме того, это косвенно отражает тенденцию к смягчению нравов, выразившуюся в сокращении списка наказаний в новом уставе. Литература: УСТАВ ВОЕННАГО ФЛОТА по высочайшему повелению государя императора ПАВЛА ПЕРВАГО изданный в 1797 году. Печатан при Типографии Морскаго Шляхетнаго Кадетскаго Корпуса, того же года. 361 с.

научная парадигма, лексикография, картина мира, толковый словарь

Понятие «научная парадигма» введено Т. Куном для объяснения того факта, что система научных знаний не только постепенно развивается, прогрессирует, но и подвергается периодически фундаментальным реорганизациям и преобразованиям. Когда речь заходит об общенаучной парадигме, ее обычно связывают с естественными науками (донаучная античная Аристотелевская, классическая Ньютоновско-Картезианская, неоклассическая Эйнштейновская и позднейшая пост-Эйштейновская). В 2002 году М. Роко и У. Бейнбриджем был введен термин «NBIC»-конвергенция (нанотехнологии, биотехнологии, информационные технологии, когнитивистика), позже расширенный до NBICS-конвергенции, что отразило органичное включение социально-гуманитарных технологий в общий конвергентный контекст впервые в истории научного знания. Конвергентная парадигма определяется следующими особенностями: аналитический подход к познанию структуры объекта заменяется синтетическим; доминирует междисциплинарное исследование с интегративными функциями; интеграция наук является трансдисциплинарной; дифференциация наук становится частью доминирующего интеграционного процесса; подчеркивается, что основой прогресса должно быть сближение знаний и технологий на благо общества. 
В число ключевых составляющих научной парадигмы входит научная картина мира. Ее формирование и распространение осуществляется с помощью знаков естественного или искусственного языка — как части языковой картины мира, предполагающей ментальное упорядоченное объединение всех представлений, существующих в человеческом сознании. Создание же модели языковой картины мира признается задачей толковой лексикографии. 
До включения учеными социально-гуманитарных наук в общий процесс конвергенции лексикография не рассматривалась в связи с развитием общенаучных парадигм. В настоящее время очевидно, что современная лексикография вписывается в концепцию NBICS-конвергенции, так как: семантически основана на междисциплинарной теории когнитивной лингвистики; невозможна без использования компьютерных технологий на всех этапах; характеризуется синтетическим подходом к слову, используя междисциплинарные исследования и в рамках лингвистики, и за ее пределами, с привлечением актуальной информации из всех областей знаний; широко представляет терминологию как активный компонент языковой системы; фиксирует и распространяет эти знания в обществе. 
Таким образом, толковый словарь полного типа не следует рассматривать как находящийся вне тенденций парадигмального развития науки на современном этапе. Это повышает ответственность лексикографов, но также привлекает наше внимание к проблеме создания многофункциональных электронных версий и других сетевых технологий доступа к современным словарным данным.

Лингвокреативный потенциал интердискурсивных вставок в кинопроизведениях

лингвокреативность, интердискурсивность, кинодискурс, метод параметрического анализа, А.А. Тарковский

В настоящее время изучение интердискурсивности ведется в самых разных направлениях современной лингвистики. К одному из перспективных и новых ракурсов исследования данной категории относится, с нашей точки зрения, исследование интердискурсивности как «триггера» ("спускового крючка") лингвокреативных процессов. Целью нашей работы является создание понятийно-методологического инструментария, позволяющего изучать интердискурсивность как средство «измерения» лингвокреативности в разных типах дискурса. Мы исходим из утверждения об универсальности и имманентности категории интердискурсивности, свойственной, на наш взгляд, в определенной мере всем типам дискурса. При этом особый интерес для осмысления природы интердискурсивности представляют кинопроизведения, создание которых основано на синтезе разного рода модальностей, кодовых систем и дискурсов. С появлением кинематографа как нового медиа, нового информационного канала разворачивается, как указывает И. П. Смирнов (2009), борьба разных дискурсов за власть над ним. Одним из ярких и множественных примеров служит фильм «Кабирия» (Джованни Пастроне, 1914 г.), в котором исторический дискурс взаимодействует с дискурсом идеологической пропаганды. Материалом нашего исследования являются фильмы известных советских и российских кинорежиссеров (например, Э. Рязанова, Р. Быкова, Э. Климова, А. Тарковского и др.). В докладе будет представлен разрабатываемый метод параметрического анализа интердискурсивности как универсального фактора, влияющего на проявление креативного потенциала языка в кинодискурсе, а также результаты анализа интердискурсивных вставок в кинопроизведениях, относящихся к разным направлениям и жанрам кино. Подробно мы остановимся на обсуждении данных, полученных в ходе анализа (в аспекте заявленного метода) интердискурсивности в фильмах Андрея А. Тарковского. Особое внимание будет уделяться выявленным типам интердискурсивных вставок и полимодальным формам их репрезентации в фильмах, определяющим специфику лингвокреативности рассматриваемых кинопроизведений, оригинальность и новизну (или уникальность) их вербальной системы.

Диалог времен: устаревшая лексика русского языка в современном употреблении

В докладе рассматривается место устаревшей лексики в русском языке XXI века и ее представление в словарях современного русского языка. При изучении роли устаревших лингвистических единиц в современном узусе следует иметь в виду неоднородность этого пласта лексики. Конкретные функции разных разрядов слов минувших эпох зависят от использования в разных стилях и жанровых средах. Историзмы традиционно употребляются для описания соответствующих эпох; при этом в научном и научно-популярном стиле функционируют как термины, в художественной литературе чаще всего передают колорит соответствующего времени, в политическом дискурсе преследуют прагматические и манипулятивные цели, в медиатексте просвещают читателя и отсылают к современной ситуации, и т.п. Ряд историзмов развивает переносную семантику, которая возникает в результате переосмысления стереотипных черт предмета, явления, обозначенного историзмом, и является уже фактом современного языка (см. офисная барщина, аракчеевщина в науке, батраки из ближнего зарубежья). Актуализация историзмов не так активна для современного этапа развития языка, как в 1990-е гг. Архаизмы являются мощным стилистическим ресурсом современного языка, очень востребованным на настоящем этапе развития языком СМИ. Продуманное лексикографическое представление лексики, вышедшей из употребления, – важное условие ее использования в современном узусе. В докладе демонстрируются разные принципы и приемы представления лексики минувших эпох в создаваемых в настоящее время словарях редких и устаревших слов и в толковых словарях современного русского языка. Если словари редких и устаревших слов - это обычно словари лингво-энциклопедического плана, которые не только семантизируют устаревшую лексику, но и являются серьезными культурологическими справочниками, то толковый словарь дает наиболее полную информацию и о семантике слов ушедших эпох, и о функционировании такой лексики в современном языке. Подробная лексикографическая интерпретация устаревшей лексики, т.е. предоставление читателю информации о причинах выхода этих слов и устойчивых выражений из активного состава языка, о степени устаревания лексической единицы, а главное – о ее стилистическом потенциале, возможностях и особенностях использования, является важным условием диалога разных эпох в языке.

К вопросу о грамматическом статусе конструкций с местоименным наречием  как

В современной публицистической речи очень активно функционируют конструкции с местоименным наречием как: как указывалось (указывается), как говорятся (говорят), как известно, как оказалось (оказывается), как считается (считают), как принято и др., которые в большинстве случаев относят к осложнениям простого предложения – вводным предложениям, однако анализ подобных построений на материале неучебных текстов в вузовской практике изучения синтаксиса вызывает определенные трудности. В Грамматике русского языка 1954 года (М., 1954) отмечается двойственное положение подобных конструкций: их относят как к присоединительным, так и к вводным предложениям, однако подробно они анализируются в аспекте осложнения простого предложения. В Грамматике русского языка 1980 года (М., 1980) отдельно не выделяются придаточные присоединительные, а построения со словом как отнесены к вводным предложениям, указывающим источник сообщения или автора речи. В.В. Бабайцева, рассматривая присоединительные придаточные, говорит о наиболее употребительных видах, сближающихся с фразеологическими оборотами: с чем вас и поздравляю, как и следовало ожидать и др., не рассматривая отдельно построения с союзным словом как (В.В. Бабайцева «Синтаксис русского языка», М., 2015). Очевидно, что конструкции с местоименным наречием как сближает с вводными предложениями то, что они могут быть легко изъяты из предложения без нарушения структурных связей, хотя при этом, конечно, изменяется модальная характеристика предложения. Если говорить о семантике, то теряется такая информация - дополнительная, как источник сообщения. С другой стороны, у вводных предложений отсутствуют формальные средства связи с предложением, в которое они включены, тогда как местоименное наречие как, которое выступает в качестве средства связи и в большинстве случаев может быть заменено другим наречием, позволяет рассматривать данные конструкции как придаточные присоединительные. Вероятно, полностью убрать синкретизм в подобных конструкциях не получится: разная степень акцента, падающего на местоименное наречие как, трудность разграничения союза как и союзного слова как, не абсолютная возможность замены союзного слова как другим наречием без структурных изменений, в частности, восстановления неполноты предложения, и др.. Однако если говорить о структурно-семантической классификации сложных предложений, то, при наличии определенных критериев, конструкции, обладающие самостоятельной предикативностью и структурной оформленностью, выражающейся, в первую очередь, в заполненности необходимых синтаксических позиций с учетом степени лексической полнозначности глагола-сказуемого, представляется более логичным относить подобные построения к присоединительным придаточным предложениям.

Игровая функция окказионализмов в современной русской поэзии для детей

В данной работе отражены основные результаты исследования окказиональных лексических единиц, выявленных в современной русской поэзии для детей и выступающих в людической функции. Актуальность выбранной темы обусловлена в первую очередь недостаточной изученностью феномена языковой игры в русской детской поэзии XXI века, отсутствием фундаментальных исследований в данной области, глубинного изучения состава окказиональной лексики в современной детской литературе.Целью данной статьи является выявление, анализ и классификация окказионализмов, реализующих игровую функцию языка, в современной поэзии для детей.Перед авторами данной статьи стояли следующие задачи:- проанализировать существующие классификации окказиональной лексики и выбрать наиболее подходящую для описания поэзии для детей;- выявить примеры окказиональной лексики в стихотворениях для детей, написанных русскими поэтами XXI века;- изучить состав окказиональной лексики в современной поэзии для детей.В качестве материала исследования были отобраны поэтические произведения русских авторов XXI века, среди которых Юлия Симбирская, Дина Бурачевская, Анастасия Орлова, Маша Рупасова, Андрей Слоников, Лев Яковлев. В ходе исследования было выявленыо свыше 100 окказиональных единиц, отобранных при помощи метода сплошной выборки из 200 электронных и печатных текстов.Теоретическую базу при изучении окказионализмов в поэзии составляют работы В. З. Санникова, Т. А. Гридиной, Л. Г. Бабенко, К. Н. Булатбаевой, Г. К. Сарсикеевой, К. Б.Айтжанова, Г. Р. Добровой. В рамках изучения языковой игры и лингвокреативности были рассмотрены работы Л. Витгенштейна, Т. А. Гридиной, Ю. В. Каховской, С. М. Лойтер, Е. Е. Лукьяновой, В. З. Санникова, Д. Кристала, группы авторов Е. А. Земская, М. В. Китайгородская, Н. И. Розанова.За основу была принята классификация окказионализмов, предложенная Л. Г. Бабенко, согласно которой окказиональная лексика подразделяется на фонетические, лексические, грамматические, семантические окказионализмы, окказиональное сочетание слов и окказионализмы, образованные на основе фразеологизмов. Проведенный анализ поэтических произведений русских авторов XXI века показал, что языковая игра на основе окказионализмов имеет широкое распространение в современной поэзии для детей. Данный стилистический приём помогает писателю-взрослому говорить с читателем-ребенком на одном языке.В ходе исследования было выявлено, что наиболее часто встречаются лексические, грамматические и фонетические окказионализмы, реже употребляются семантические. Окказиональные сочетания слов и окказионализмы, образованные на основе фразеологических оборотов, не были обнаружены. Данное явление объясняется тем, что вышеупомянутый вид неузуальной лексики представляется сложным для детского восприятия.

Нарушение ономастических конвенций как метаязыковой прием детской литературы

Ключевые слова: детская литература, ономастикон, зоонимы, хрематонимы, Е. Шварц, А. Введенский

Ономастикон детской реалистической литературы принято рассматривать с позиции ее просветительской функции, отмечая традиционность антропонимов и зоонимов, которые позволяют сделать художественное пространство произведения более привычным для читателя-ребенка, познакомить его с основными правилами речевого этикета и социальной иерархии. Не оспаривая этот в целом правильный тезис, в представленном докладе мы хотим особо рассмотреть случаи осознанного нарушения ономастических конвенций, которые довольно часто встречаются в произведениях авторов 20-30-х гг. ХХ века – Е. Шварца, Д. Хармса, Н. Олейникова, А. Введенского и др. – периода активных сюжетных и стилистических экспериментов. 
Нарушение ономастических конвенций встречается в первую очередь в сфере зоономов (и отчасти хрематонимов), которые в детской литературе характеризуются более высокой частотой встречаемости и более высокой сюжетной значимостью, чем в произведениях литературы «взрослой». Зоонимы и хрематонимы используются как в номинативной, так и в апеллятивной функции, маркируя второстепенных и основных персонажей, что повышает частотность употребление конкретного онима в рамках текста произведения и, как следствие, значимость и осознаваемость приема. Среди приемов встречаются именования референтов одной группы онимами, характерными для представителей другой группы, объединенных в рамках одного гиперонима (например, гусь Барбос в одной из повестей Е. Шварца – именование гуся кличкой, традиционно закрепленной за собакой). 
 Не менее интересны случаи нарушения социальных конвенций, к которым можно отнести примеры из повести А. Введенского, в котором куклу главной героини зовут Елизавета Ивановна: использование официального, «взрослого» имени в качестве хрематонима выступает не только как
 запоминающаяся сюжетная деталь, но и как способ демонстрации зыбкости социальных границ и подвижности, конвенциональности, самого онима. Эти и подобные примеры позволяют относить случаи нарушения ономастических конвенций к разряду метаязыковых приемов, чья цель, помимо очевидной сюжетной задачи привлечения внимания, представляется в имплицитной демонстрации основных языковых конвенций и способов взаимодействия с языком.

Фиксация омонимов в толковых словарях русского языка: вошедшее и невошедшее

Омонимы, полисемия, толковые словари, омонимический ряд, омонимическая пара, вторичное заимствование

Из всех видов парадигматических связей лексики, представленных в словаре, омонимы являются наиболее явно эксплицированными (по сравнению с синонимами, антонимами и паронимами). Вопрос о количестве омонимических рядов в словаре неразрывно связан с решением других важных вопросов и существенно зависит от глубины разработки слова, от объема словника, от социальной стратификации включенной в словник лексики.
 
 Так, слова «качалка», «камера», «монашенка» в толковых словарях омонимов не имеют (в ТСУ, МАС, СОШ). В Словаре русского языка XXI века (разрабатываемого в РГПУ им. А. И. Герцена под редакцией Г. Н. Скляревской) эти слова представлены в виде омонимических пар/рядов.
 
 Какая лексика обычно не попадает в толковые словари и не представлена в виде омонимов:
 1. Неологизмы. Это слова, которые уже включены в словари новых слов, но не соотнесены в плане наличия омонимического статуса с разработками толковых словарей общего типа. В этом случае возможны ситуации, при которых в толковом словаре разработан один омоним, а в словаре новых слов другой, или в толковом словаре нет слова вообще, а в разных словарях новых слов разработаны разные омонимы. С одной стороны, в лексикографическом пространстве представлен весь спектр возможных смыслов слова, с другой – иерархия этих смыслов относительно друг друга не определена, их взаимосвязь или ее отсутствие не установлены.
 
 2. Слова, не являющиеся частью литературного языка, а именно жаргонизмы и узкоспециальная лексика (терминология). Словарь русского языка XXI века благодаря обширному словнику включает много терминов, разговорные и жаргонные слова, и показывает омонимию очень широко.
 
 Дискуссионными остаются вопросы, касающиеся функциональных омонимов и вторичных заимствований: включать ли их в словарь в виде разных слов или сохранить в виде единой структуры, не разрывая историческую связь. Отдельно отметим те случаи, когда словари подходят к делению слова на омонимы осторожно и не представляют его в виде омонимов несмотря на то, что его значения уже достаточно далеки друг от друга семантически. К тому же традиционное деление на омонимы определенных групп лексики не всегда последовательно выдерживается в толковых словарях. В результате складывается довольно пестрая и неоднородная картина омонимов как вошедших, так и не вошедших в толковые словари общего типа.

Тематическая подгруппа терминов «Бионанотехнология» в терминосистеме биомедицинской инженерии: лингвистические особенности в русском языке на фоне китайского и английского

терминология, терминосистема, термин, лексикография, лексико-семантическая группа

Терминологическая лексикография является одним из важных направлений современной лексикографии. Учебные терминологические словари чаще представлены двуязычными (иностранно-родными), они в настоящее время становятся предметом серьезного исследования во всем мире, ибо они помогают развитию науки, международному обмену научно-технической информацией, обучению иностранным языкам и переводу.
Наше исследование посвящено описанию системных отношений в тематической подгруппе терминов «Бионанотехнология» как фрагменте терминосистемы биомедицинской инженерии; выявлению лингвистических особенностей данных терминов; кроме того, нашей целью является составление фрагмента русско-англо-китайского словаря терминов биомедицинской инженерии.
В основу исследования положены 19 терминов, входящих в тематическую подгруппу «Бионанотехнология», они разделены нами на четыре лексико-семантические группы: 1) термины, обозначающие научные направления: нанотехнология, бионанотехнология, биочиповая технология, наномедицина, материаловедение; 2) термины, обозначающие устройства/ приборы/ детали приборов: наносенсор, наноробот, бионаноэлектрод, биочип, зондовый микроскоп (последний термин, в свою очередь, дифференцирован: сканирующий туннельный микроскоп и атомно-силовой микроскоп); 3) термины, обозначающие способы постановки диагноза/ лечения: молекулярная диагностика, генотерапия, нанолекарство; 4) термины, обозначающие виды материала: биоматериал, пьезоэлектрический материал и пьезокерамический материал.
Лингвистической особенностью данной группы является то, что 11 из однословных терминов (57.9%) включают в свой состав части био- или нано-. Однокомпонентные термины являются наиболее частотными в этой тематической группе (63.1%), затем следуют двухкомпонентные наименования (42.1%), отмечен 1 трехкомпонентный термин (5.3%). Обнаруживается вариативность в 5 терминах (26.3%).
 Все элементы данной группы имеют свои аналоги в китайском и в английском языке. При сопоставлении с китайской терминологией все термины структурно не совпадают при полном семантическом совпадении, а при сопоставлении с английской терминологией 18 из 19 (94.7%) терминов полностью совпадают друг с другом и структурно, и семантически, лишь один термин (материаловедение англ.: material science) характеризуется структурным несовпадением при полном совпадении семантическом.
Результатом анализа стала разработка структуры словарной статьи, в которой содержатся такие компоненты, как собственно термин в трех языках, толкование (перевод) его составляющих элементов, его синтагматическая сочетаемость, значение в трех языках, примеры употребления и некоторые другие характеристики при необходимости, такие, как грамматические пометы. Написаны пробные статьи для трехъязычного терминологического словаря.

«Словарь редкой лексики по произведениям школьной программы»: концепция и реализация

Редкая лексика; устаревшая лексика; архаизмы; историзмы; учебная лексикография; учебный словарь; концепция

В ситуации системного кризиса читательской культуры, особенно остро ощущаемого в школьном образовании, актуальной задачей является развитие культуры чтения художественного текста. Большинство произведений школьной программы по литературе создавалось более 100 лет назад, что затрудняет их понимание современными читателями. Даже тексты 2-й половины XX века даются учащимся с трудом. Облегчить задачу понимания художественного текста и повысить эффективность обучения призван «Словарь редкой лексики по произведениям школьной программы» (далее — Словарь), создаваемый нами на основе принципов учебной лексикографии. Базой для Словаря стал корпус текстов, формирующих основной перечень произведений школьной программы по литературе (по ФГОС). На первом этапе работы над Словарем осуществляется составление толкований низкочастотных существительных (> 3100), относящихся к разным лексико-семантическим группам.
Словарь знакомит учащихся с широким пластом редкой лексики, поэтому включает в себя разнообразные низкочастотные лексемы разной частеречной принадлежности. Кроме того, наряду с нарицательными именами существительными описываются и малочастотные онимы (имена мифологических персонажей, топонимы и другие имена собственные); подробно толкуются в Словаре и авторские окказионализмы. Такой подход способствует освоению широкого пласта малоизвестных лексических единиц и развитию культуры чтения художественного текста.
При создании Словаря используется инструментарий корпусной лингвистики, что позволяет и маркировать в статье специальным знаком именно то значение лексемы, которое присуще ей в произведениях русской классики, и охарактеризовать семантику лексемы в целом в системе языка.
Словарная статья сочетает в себе лингвистическую и энциклопедическую информацию. Во-первых, каждое слово семантизируется, приводится его фонетическая, грамматическая, стилистическая характеристики, а также краткая этимология. Во-вторых, целью лексикографической интерпретации является создание образа описываемой реалии в воображении читателя: для этого используются развернутые толкования, различные пояснения, в том числе лингвокультурологического характера. При необходимости статья снабжается кратким историческим или литературоведческим комментарием, позволяющим лучше понять содержание определенного фрагмента текста или авторскую интенцию. В дальнейшем планируется снабдить Словарь изображениями, иллюстрирующими содержание словарных статей.
В статью включаются пословицы и поговорки, фразеологические и терминологические сочетания, содержащие толкуемое слово.
Представляется, что Словарь будет способствовать повышению мотивации к чтению у учащихся, усилению межпредметных связей в школьном образовании, углублению знаний об отечественной и мировой истории и расширению читательского кругозора.

Специфика «Нового российско-французско-немецкого словаря» (1799-1802 гг.) И.А. Гейма в отечественной лексикографии конца ХVIII–начала XIX вв.

диахронная лексикография; переводные словари; Гейм И.А.; орфографическая норма; варианты нормы; русский язык ХVIII века

Грандиозные преобразования в общественно-политической, экономической и культурной жизни России ХVIII века оказали влияние на различные сферы жизни, в том числе и на книгопечатание. Среди книг, которые сыграли важную роль в овладении культурой западноевропейского мира, в распространении образования и просвещения, несомненно, были и разного рода словари (переводные, специальные, толковые, словари иностранных и непонятных слов). К концу ХVIII века количественный состав словарей существенно расширился, изменились требования и запросы потребителей; и одним из ответов на вызовы времени стала словарная деятельность профессора И.А. Гейма. 
Несмотря на общее признание заслуг И.А. Гейма, ученого-эрудита, лингвиста, географа, историка и экономиста на благо Московского университета и Российской империи, роль ученого в области переводной лексикографии нуждается в большем внимании.
 Исследование посвящено одному из переводных словарей конца ХVIII века, высоко оцененному современниками, неоднократно переиздававшемуся, но не получившему достойного внимания в теоретической лексикографии. Рассматриваемый словарь Гейма – один из первых переводных (трехъязычных) словарей, основанных на академической традиции и представляющих ценный опыт включения русского языка в европейское языковое пространство. 
В центре внимания автора доклада основные аспекты макро- и микроструктурной характеристики трехтомного словаря, среди которых состав и композиция основных частей, своеобразие принципов организации и презентации языкового материала, построение словарной статьи и различная информация о лексическом материале словаря. Словарь И.А. Гейма отражает не только живые языковые процессы, но и затрагивает вопросы нормативной фиксации ряда лексем, имеющих вариативное написание и употребление. В Предисловии к словарю, «сочиненному по Словарю Академии Российской», автор, в частности, подчеркивает «отступления» (специфику) в определении значений, стилистической окраски и правописания отдельных слов. 
Настоящие изыскания и наблюдения автора доклада следует рассматривать как повод к системному изучению наследия Гейма в области отечественной переводной лексикографии и процессу становления норм литературного русского языка ХVIII века.

Семантика сложносокращённого слова и особенности её лексикографирования

сложносокращённое слово, аббревиатура, значение, идиоматичность, эквивалентность, дешифровка.

В исследовании рассматриваются особенности семантики сложносокращённых апеллятивов, то есть нарицательных слов, включающих в свой состав неинициальный абброконструкт - как в динамическом, так и в статическом состоянии. Рассматривается также лексикографический аспект проблемы, т.е. принципы описания семантики сложносокращенных апеллятивов в словарях, причем как современных, так и исторических. Главным условием для универбализации словосочетания в слово признаётся идиоматизированность значения этого словосочетания, то есть невыводимость его значения из значений входящих в него лексем, а также наличие в языке абброконструкта, способного заменить компонент /компоненты этого словосочетания при трансформации его в слово. Например, словосочетание "детский дом" обозначает не просто «дом детей» или «дом для детей», а имеет идиоматизированное значение «воспитательное учреждение для детей, лишившихся родителей или оставшихся без их попечения». В языке есть устоявшийся абброконструкт дет-, который регулярно используется для замены слова "детский" при универбализации (детский комбинат – деткомбинат, детская площадка – детплощадка и т.п.). Этот языковой факт в конечном итоге позволяет трансформировать словосочетание "детский дом" в слово "детдом". Идиоматизированность значения словосочетания закрепляется в значении аббревиатуры, что требует при лексикографировании не просто приведения её дискретного эквивалента, но полноценного описания его идиоматизированного значения. Кроме того, в языке обнаруживается явление псевдоунивербализации, то есть параллельного развёртывания слова во вторичные словосочетания, которые осуществляют параллельную эквивалентностную интерпретацию значения аббревиатуры. Например, слово "автотовары" помимо эквивалента "автомобильные товары" имеет вторичные эквиваленты, уточняющие значение аббревиатуры: товары для автомобиля (те, которые используются в автомобиле), товары для автолюбителей (те, которые предназначены для автолюбителей) и т.п. В словарных статьях "Словаря сложносокращённых слов" должны быть приведены все регулярные эквиваленты сложносокращённого слова, отмечаемые на актуальном срезе языка.

Авторский словарь; лингвокультурема; лингвокультурное пространство; линвокультурный смысл; метареализм.

«Словарь лингвокультурем в поэзии метареализма» представляет собой авторское объяснительное лексикографическое издание. Материалом для него послужили стихотворения поэтов-метареалистов: А. Парщикова, И. Жданова, А. Ерёменко, в творчестве которых представлен широкий спектр комплексных межуровневых единиц – лингвокультурем. Структура словаря включает следующие компоненты: преамбула, основной корпус, заключающий текст. В преамбуле характеризуется метареализм как направление в искусстве и литературе, описываются этапы его формирования. В основном корпусе содержатся словарные статьи, размещаемые в алфавитном порядке. Например: Жужелка, Лес, Нефть, Степь, Уголь, Холм и др. Заключающий текст включает библиографию и приложения – часто цитируемые тексты. Словарные статьи строятся по следующей схеме. В начале приводится заголовочная единица, или вокабула. Далее даётся этимологическая справка, после следует расшифровка лингвокультурологического смысла. Статью завершает иллюстративный материал и дополнительные сведения. Например: УГОЛЬ. Общеслав. Старое ǫglь < onglь дало уголь после изменения носового о в у и вокализации гл’ > гол’, в результате падения конечного редуцированного ь. Некоторые ученые считают, что слово родственно огонь. В таком случае уголь – суф. производное (суф. -j-) от основы og- с инфиксальным n (ong-) и значит – «оставшееся после огня». Твёрдое горючее вещество органического происхождения, образовано из остатков растений. Обычно глянцевого чёрного цвета. На территориях, где находятся залежи угля, к данному полезному ископаемому сформировалось особое отношение: уголёк, уголёчек, чёрное золото, золото, чёрный хлеб, хлебушек. Уголь как метафизическое вещество описывается в стихотворениях А. Парщикова. Ср. в «Угольной элегии»: Под этим небом, над этим углем циклон выдувает с сахарным гулом яблоню, тыкву, крыжовник, улей… Программным стихотворением А. Парщикова, посвящённым осмыслению образа угля, является текст «Жужелка». Слово, ставшее названием, не было понятно современникам, и автор снабдил его сноской: жужелка – фрагмент шлака. А. Парщиков, окончивший в Донецке среднюю школу, выбирает стилистически маркированную лексему: жужелка – региолектное слово, характеризующее речь жителей Донбасса и малопонятное за его пределами: И сняли свет с неё, как персты, и убедились: парит жужелка между шести направлений, молитв… Лексема жужелка обнаруживает этимологическое родство слов уголь и огонь, отмеченных выше, так как жужелка – это и есть буквально сгоревший уголь, отдавший тепло для растопки печи. Итак, "Словарь" позволит решить сразу несколько задач: он даст представление об особенностях языка метареализма; выделит базовые единицы поэтического высказывания; обозначит культурологическую значимость направления.

Аббревиатура армкомитет находится в эквивалентных отношениях со словосочетаниями армейский комитет и комитет армии, формирующими гнездо эквивалентности и включающими дешифровальные стимулы армейский и армии. Среди дешифровальных стимулов нами выделяются презентативные, представленные адъективными формами (альпбаза – альпинистская база), интерпретативные релятивы, представленные субстантивными предложно-падежными формами (бардгруппа – группа бардов), и интерпретативные модификативы, включающие дополнительное слово, отсутствующее в структуре аббревиатуры (веломагазин – магазин велодеталей). 

Дешифровальные стимулы, с одной стороны, являются формой представления абброконструкта в словосочетании, а с другой стороны, служат источником толкования аббревиатуры – более непосредственным, чем само словосочетание, поскольку именно дешифровальные стимулы определяют семантическую разницу между всеми единицами гнезда эквивалентности. 

Одним из наиболее регулярных и поэтому легко прогнозируемых дешифровальных стимулов является презентативный. При этом атрибутивное словосочетание часто оказывается неинформативным и не всегда может быть использовано для этимологизации аббревиатуры. Например, аббревиатура велобагажник может означать как багажник, который крепится на велосипед, так и багажник, помещаемый на автомобиль для перевозки велосипеда. В этом случае презентативный дешифровальный стимул велосипедный ничего не сообщает нам о том, куда должен крепиться багажник, в то время релятивные дешифровальные стимулы на велосипед и под велосипед, реально отмечаемые в эквивалентных текстах, реализуют семантическую спецификацию аббревиатуры в тексте. 

Именно дешифровальный стимул признаётся одним из главных средств семантизации аббревиатуры. Несмотря на регулярность и стереотипность дешифровальных стимулов, специфика их использования в качестве имплицитных знаний при трактовке обусловливает их неоднородность, что создаёт необходимость описания всех эмпирически отмечаемых дешифровальных стимулов для каждой аббревиатуры. Такое описание может быть организовано по списочному принципу и осуществляться отдельно от «Толкового словаря сложносокращённых слов русского языка», который специализируется, кроме прочего, на описании лексического значения каждой аббревиатуры. 

Принцип организации словарной статьи может включать четыре уровня: уровень аббревиатурной группы (авто), уровень леммы (словарная форма: автомобиль), уровень токена (эмпирическая форма: автомобилей; автомобиль; автомобиля; в автомобиле; в автомобили; в автомобиль; для автомобилей; для автомобиля; из автомобилей; из автомобиля; к автомобилю; к автомобилям; на автомобиле; на автомобили; на автомобилях; на автомобиль; об автомобилях; про автомобили) и пример словосочетания, в котором токен в данной форме фиксируется.

Словарь индивидуально-авторских устойчивых выражений романа М. Горького "Жизнь Клима Самгина": микро- и макроструктура

М. Горький; авторская лексикография; устойчивые обороты; гнездование; словарная статья.

В общеязыковых устойчивых оборотах фиксируются смыслы, существенные для народа, говорящего на данном языке. А в индивидуально-авторских оборотах находят свое выражение смыслы, важные для конкретного автора. Подобного рода обороты – фразеологизмы, паремии – яркая черта идиостиля М. Горького. Словарь таких единиц – составная часть создающегося ныне Идеологического словаря романа «Жизнь Клима Самгина». В докладе рассматривается структура Словаря индивидуально-авторских оборотов (прежде всего входящие в него части – Алфавитная и Персонажная), доказывается необходимость включения в словарь таких частей. Предлагаются принципы гнездования толкуемых единиц: в Алфавитной части обороты группируются вокруг стержневого слова, в Персонажной – вокруг героя произведения. Особо отмечаются обороты, характерные для определенных персонажей: Варавки, Козлова, Кутузова, Лютова и др. Кроме того, в докладе обосновывается возможность включения в словарь некоторых однократно употребленных выражений. Микроструктура Словаря демонстрируется через описание отдельной словарной статьи и ее частей. Рассматривается место в статье заголовочного сочетания, данных о числе употреблений, толкования, иллюстраций, комментария. Специальное внимание уделяется условным сокращениям, шрифтовым выделениям, графическим знакам. К примеру, заголовочная единица – паремия «Классовое государство ремонтирует старый дом гнилым деревом», сохраняет в Словаре кавычки, оформляющие цитату, потому что эта фраза – вспомнившиеся Климу слова Степана Кутузова. Фактическое употребление оборота двумя разными персонажами уже позволяет считать его устойчивым. Отдельно в докладе характеризуется система ссылок, связывающих разные словарные статьи между собой. Далее речь идет о составляющих Словаря в целом. В Предисловии объясняются цели и задачи словаря, принципы отбора и описания единиц, соотношение Алфавитной и Персонажной частей друг с другом. Отдельно рассматривается использование при подготовке Словаря Национального корпуса русского языка, ведь с помощью НКРЯ выявляются именно горьковские обороты. Помимо этого, рассматривается место Словаря индивидуально-авторских оборотов среди других запланированных выпусков Идеологического словаря романа. К ним, в частности, относятся: Словарь библеизмов, Словарь общественно-политической лексики, Словарь финансовой лексики, Словарь лексики еды и питья, Словарь юридической лексики. Предлагается и взгляд на место создаваемого сочинения в системе словарей языка М. Горького – как отдельных произведений писателя, так и циклов. Таким образом описывается макроструктура лексикографической работы с выходом на мегаструктуру.

Двойственность сложных слов:  словообразовательная и морфемная трактовки

Сложное слово, двойственность трактовки, аббревиатурный конструкт, композитный конструкт, гибридный конструкт

Наличие вариантов мотивирующих словосочетаний для сложных слов сказывается на возможности различной интерпретации их происхождения. Например, значение сложного слова зерносклад может быть выражено несколькими словосочетаниями:1) зерновой склад; 2) склад зерна; 3) складывать зерно. Если мы считаем, что зерносклад произведено от словосочетания зерновой склад, то оно образовано с помощью аббревиации, если произведено от словосочетания склад зерна или складывать зерно, оно должно быть образовано с помощью сложения. Сложные слова, которые могут трактоваться и как аббревиатурный конструкт, и как композитный конструкт, называют гибридными (мутантными) конструктами [Теркулов; Рязанова и др.]. Общая характеристика двойственности трактовки сложных слов состоит в дешифровке сложных слов по разным типовым моделям. Для определения исходного (мотивирующего) словосочетания существует несколько способов. Назовем их: 1. Использование текстовых эквивалентов. Сложные слова в одном тексте могут замещаться словосочетаниями в другом тексте. Например, для конструкта «экосистема» найдено 73 текстовых примера экологическая система[1]. При этом примеры словосочетания система экологии отсутствуют. Следовательно, конструкт экосистема является аббревиатурным конструктом. 2. Использование хронологической методики. В этом случае слово должно соответствовать более чем одному словосочетанию. В таком случае можно подтвердить последовательность появления словосочетания по данным Google Books Ngram Viewer. Например, словосочетание спортивные товары появилось в 1921 году, а товары для спорта было зафиксировано в 1960 году. 3. Использование семантической методики. Этим способом проверяется тождественность словосочетания значениям его компонентов. Например, конструкт зерносклад не предполагает исходного словосочетания *зерно склада （нет примеров). Вместо этого имеется словосочетание зерновой склад (4 документа, 4 вхождения). Словосочетание зерно склада означает ‘содержимое склада’, а словосочетание зерновой склад – ‘продуктовый склад’. 4. Использование частотности употребления. Этим способом определяется частотность словосочетания. Например, для слова биочасы: словосочетание биологические часы найдено 50 документов, 105 вхождений, а часы биологии или часы, используемые в биологии – нет примеров. 
 [1] Поиск и атрибуция материалов исследования осуществляются на базе Национального корпуса русского языка (НКРЯ).

Мир детства в традиционной культуре и народной речи (новый библиографический указатель)

Субкультура детства; традиционная культура; библиографический указатель.

Историография изучаемой проблемы – необходимая часть научного исследования. Данная работа посвящена обобщению, систематизации и анализу этнографических, фольклорных, лингвистических, краеведческих материалов ХІХ–ХХI вв. по теме детства в традиционной восточнославянской культуре. Формой представления данных является библиографический указатель опубликованных монографий, диссертаций, статей, словарей. Поскольку издание осуществляется в рамках совместного российско-белорусского научного проекта по субкультуре детства, то новый библиографический указатель ограничен объемом материалов, опубликованных на русском и белорусском языках. Общий корпус библиографии (с учетом новейших публикаций и Интернет-ресурсов) содержит более 600 наименований. По своей структуре указатель относится к разряду систематических, т.е. весь корпус литературы организован в нем по тематическому принципу. В указателе, кроме раздела «Общие вопросы», представлены рубрики: «Народная педагогика и традиции воспитания», «Дети в обрядовой жизни», «Дети в системе народной медицины», «Быт детей и система жизнеобеспечения; социализация детей», «Детский фольклор; вербальная репрезентация детского фольклора». В отдельную рубрику выделены специальные словари и энциклопедии по детству. В докладе специально освещается вопрос региональной распределенности исследовательского материала. Библиографический указатель выявил территориальную неоднородность изученности локальных традиций детского фольклора. Особый акцент в работе сделан на проблеме сбора, публикации и изучении разных аспектов детского фольклора на псковской территории. Обобщены данные по публикации текстов местного традиционного детского фольклора. Как показывает систематизация материала, наименее разработанным является лингвистический аспект темы, что проявляется как в белорусской, так и в российской части. В связи с этим в докладе предполагается представить итоги исследования вопроса вербализации ключевых понятий, специфичных для различных жанров детского фольклора, записанных на Псковщине. Для выделения ключевых слов используется как количественный, так и семантический метод по причине недостаточности каждого из них в отдельности. Таким образом, тематический диапазон и количественный состав исследований отражают феноменальность и научную актуальность самого понятия детства, а степень заполненности того или иного раздела указывает на различный уровень проработанности аспектов общей темы и, соответственно, на перспективы дальнейшего изучения.

Обряды и суеверия, связанные с детьми, в говорах Среднего Приобья

Русская диалектная лексика; говоры Среднего Приобья; народная примета; суеверия; традиционная культура

Исследование диалектной языковой картины мира, изучение наивного языкового сознания невозможно без обращения к лексике обрядов и суеверий. Суеверные представления сопровождали человека на протяжении всей его жизни, регламентировали разные её стороны – быт, трудовую деятельность, семейные взаимоотношения. Объектом исследования является языковая репрезентация представлений об обрядах и суевериях, связанных с детьми, в говорах Среднего Приобья. Материалом исследования послужили тексты, извлеченные из Томского диалектного корпуса, а также материалы томских диалектных словарей. 
 Значительный массив исследуемой лексики связан с обрядом крещения, который вводит младенца в мир крестьянской общины: воспримать / воспринимать ‘принимать во время обряда крещения, становясь крёстной матерью или крёстным отцом’, хрёстный / хрёстная, купеля, купелья, купельня, купальня, купелька ‘сосуд, в котором крестят ребёнка; купель’, лёля, лёлька ‘крёстная мать, крёстный отец’, хрестьбины, хресьбины ‘обряд крещения’ и др. Диалектный архив содержит значительное количество текстов, подробно описывающих процедуру крещения. Была там купель железная, окурну'т три раза с головкой в воду, а батюшка чита'т да чита'т (Шег. М.-Баб.). С крестильным обрядом связан и ряд суеверных представлений, выходящих за рамки православного канона и воплощающих народную магию: С це'рквы приедут, шубу вверх ше'рсту поло'жат и приговаривают: «Мой хре'стник как был под крестом, так чтоб стал под венцом. И как эта шуба косма'та, так был бы мой хре'стник богатый» (Шег. Карг.). 
 Другая группа лексики называет детские болезни и недуги, вызванные злым духом или сглазом: грыжа, испуг / спуг, крик / крикса ‘детская болезнь, вызванная злым духом и сопровождающаяся раздражительностью и плаксивостью’, младенец / младенский / младенчик / молоденчески, дергач ‘эпилепсия’, родимец / родимчик, урок ‘сглаз, порча’. К этой же группе относятся единицы, называющие процесс наведения порчи: изурочить, сурочить, урочивать, сглаживать.
Суеверные представления о детях реализуются и в жанре народной приметы (например, в предсказаниях пола будущего ребенка): А ещё есь примета. Садятся, на пол садят. Ну, садись на пол. Сел на пол. – Теперь вставай. Встаёшь, если, значит, на, с правой стороны, то будет девочка, если с левой стороны, то мальчик (Пар. Пар.).
"Детские" обряды и суеверия в исследуемом материале репрезентируются различными способами (в жанре народной приметы, заговора, бытового рассказа, в словах разных лексико-семантических групп), являясь важным фрагментом традиционной народной культуры. 

* Исследование выполнено за счёт гранта Российского научного фонда «Разработка электронных ресурсов для исследования народно-речевой культуры Среднего Приобья» (проект № 19-78-10015).

диалектный дискурс; русские говоры Сибири; концепт «документ»; диалектный корпус

В русле когнитивно-дискурсивной парадигмы диалектологии исследуется проблема трансформации диалектного дискурса на примере одного из новых концептов. Основной источник исследования – диалектный корпус одного региона, включающий материалы, собранные с 1947 по 2019 гг. Проанализировано 128 текстовых фрагментов общим объёмом более 20 000 слов, относящихся к теме «Документы». Установлено, что доля текстов корпуса, включающих данный тематический фрагмент, возрастает с каждым десятилетием и связана также с уровнем образования информантов. На основе анализа текстов показана специфика понятия «Документ» в речи представителей народно-речевой культуры. В качестве методологической основы настоящей работы взята теория «слоистой» структуры концепта В.И. Карасика, согласно которой сначала анализируется понятийный слой концепта, затем – образно-ассоциативный и ценностный [Карасик 2002: 107]. В понятийном слое концепта выделяются признаки ‘нечто новое’, ‘нечто непонятное’, ‘атрибут грамотных людей’, ‘средство обмана’, ‘нечто, требующее хлопот’, ‘проявление уважения’, ‘служит подтверждением слов’; такие смыслы, как ‘фиксирует истину’, ‘закрепляет права’ упоминаются реже, хотя в словарном и энциклопедическом представлении концепта именно они занимают центральное положение. Образно-ассоциативный слой концепта «Документ» в диалектной коммуникации практически не актуализируется, что может быть обусловлено его новизной. Проведённый анализ позволяет уточнить выводы, сделанные в работе М.В. Слаутиной [Слаутина]. Подтверждается наблюдение об амбивалентности концепта. При этом в диалектной речи негативная оценка более дифференцирована: она связана с понятиями бюрократии (хлопотать), восприятия документа как чего-то несерьёзного (бумажка), возможностью манипуляции и обмана со стороны более грамотных людей (нахимичить), а также государства (облигация). Положительные коннотации связаны с представлением о документе как проявлении уважения к конкретному человеку со стороны руководства, государства и общества (благодарность, грамота, похвальный лист). 

 Карасик В. И. Языковые ключи. М.: Гнозис, 2009. 406 с. 
Слаутина М. В. Лексическая категория «Документ» в когнитивном аспекте // Вестник Волгоградского государственного университета. Серия 2: Языкознание. 2016. Т. 15. № 1. С. 82–86. 

Исследование выполнено за счет гранта Российского научного фонда (проект № 19-78-10015 «Разработка электронных ресурсов для исследования народно-речевой культуры Среднего Приобья»)

Лексика мордовского происхождения в русских говорах Симбирского Заволжья

русские говоры Среднего Поволжья, диалектная лексика, заимствования, языковые контакты, этнокультурное взаимодействие

Исследование базируется на материалах, собранных в ходе диалектологических экспедиций в левобережные районы Ульяновской области. Вторичный характер русских говоров некоренной для них территории Симбирского Заволжья обусловил ряд особенностей лексической сферы этих говоров. В первую очередь, это наличие неисконных лексических элементов. Симбирское Заволжье является регионом длительных контактов разных по языку, культуре и религии народов: финно-угров, тюрков и славян. Исследователи пишут о многовековых взаимосвязях, которые привели к формированию у этих народов общего регионального слоя культуры, охватившего хозяйство, сферы материальной и духовной жизни. Наибольшей унификации подверглась хозяйственно-бытовая сфера живущих бок о бок этнических групп населения, так как именно эта сфера связана с природно-географическими условиями существования этноса. Выгонный характер содержания животных в тёплое время года обусловил разнообразие соответствующей лексики. Зафиксированы различные наименования отгороженного места, где скот отдыхал во время выгона, где был водопой, где доили коров. Лексема калда (и вариант карда) является весьма употребительной в Поволжье не только в русских говорах, но и в мордовских, а также в тюркских языках. Вопрос о её этимологии поднимался неоднократно и однозначного решения не имеет. Вариативность фонетического оформления и оттенков значения в русских говорах подтверждает её заимствованный характер. Пастбища, а особенно летние загоны, старались устраивать рядом с водоёмом. У мордвы есть особое наименование для такого водоёма – ловсэ́-эрьке ‛небольшой естественный или искусственный водоём, к которому пригоняли коров на дойку’. Многие традиции этих мест, в частности «молочные озёра», давно не являются национальными, стали общими для всех. Заимствования из мордовских языков в русских говорах Симбирского Заволжья встречаются в хозяйственной сфере (лексема ка́лки ‛костра, кострика՚, ср. морд. калга ‛костра – отбросы льна, конопли после трепания и чесания՚), в составе лексики ландшафта (мар ʻхолм, курганʼ, ср. морд. мар ‛холм, отдельная вершина, курганʼ). Лексема курмы́ш зафиксирована в значениях ‛ряд изб, одна сторона улицы, один конец села’, может быть сопоставлена с данными мордовского мокша языка: кура – диал. ʻчасть улицы, улочкаʼ; курмыш ʻотдельно стоящая группа домовʼ. Лексема кулы́снуться ‛упасть’, а также фразеологизм кулы́сь кувырки́, обозначающий внезапную смерть, можно сопоставить с морд. эрзя куломс ‛умереть’, кулозь ‛мёртвый’, кулы ‛мёртвый’. В русских говорах Симбирского Заволжья этнокультурное взаимодействие в наибольшей степени проявляется в лексической сфере, где отмечается значительное число заимствований, преимущественно в тематической группе скотоводства.

Фитонимы, образованные от названий животных, занимают особое место среди донского диалектного гербария. К рассмотрению названий растений, мотивированных зоонимами, в разных языках исследователи обращаются регулярно. На славянском материале наиболее полным является исследование В.Б. Колосовой. Однако на собственно донском материале эта тема разработана недостаточно, этим обусловлена новизна темы. Актуальность рассмотрения отражения образов волка и змеи в названиях растений связана с выявлением культуроспецифических особенностей восприятия этих существ в донской традиции. Так, например, волк в русской культуре воспринимается как хищник, т.е. оценивается негативно, выступает в качестве образа, с помощью которого характеризуются вредоносные, опасные сущности, предметы, явления. В донских говорах фитонимы, отражающие этот образ, актуализируют такое значение, например, в наименованиях опасных или вредных для человека растений: волчок ‘растение-паразит Заразиха Мутеля’ Orobanche brassicae, ~ бирючья ягода ‘волчеягодник’. Волчьи ягоды – собирательное народное название ряда растений, плоды которых окрашены в черный или красный цвет и имеют токсические или раздражающие свойства. Как видно из приведенных примеров, в качестве обозначения хищника используются и литературные лексемы, и собственно диалектные обозначения. Однако семантика образа волка в донских диалектных фитонимах этим не исчерпывается. Часть названий растений, мотивированных лексемой волк, актуализирует сходство некоторых черт внешнего вида, игнорируя сему ‘вредоносный’. Например, диалектное наименование крушины, не являющейся вредоносным растением, наоборот, используемой в лечебных целях, ‘Ligustrum vulgare’ бирючина базируется на сопоставлении цвета коры кустарника и серой шерсти животного. Образ змеи в донских диалектных фитонимах представлен как литературными лексемами, например, ~змеиная трава ‘трясунка средняя’, так и собственно диалектными, например, ~сапйные (сапичьи) цветы ‘степное растение с белыми цветами’ (сапа – донское диалектное название змеи). Змея воспринимается как вредоносное, опасное существо, что отразилось в создании фитонимов, называющих ядовитые грибы: ~змеиный гриб ‘несъедобный, поганка’, ~сапиный (сапин) гриб ‘гриб-поганка’. С другой стороны, фитонимы ~змеиный цветок, ~гадючье молоко ‘одуванчик’, ~сапиный (сапйчий) лук ‘растение гусиный лук полевой, гусятник’ не имеют отрицательных коннотаций, эти растения не приносят столь сильного вреда, как упомянутые выше, мотивация в данном случае основана на обозначении бесполезных в домашнем хозяйстве растений, т.е. обыгрывается принадлежность змеи к диким, не одомашненным животным, а не её вредоносность.

Семантико-когнитивный подход к исследованию понятия быстроты в диалектной речи

понятие быстроты; русские говоры; языковая картина мира; семантика; когнитивная лингвистика

Быстрота как важный ориентир в языковой картине мира образует семантическое пространство, которое объединяет номинации, базирующиеся на принципе антропоцентричности, что обусловлено прежде всего значимостью отражения внеязыковой действительности субъектом познания. Особенностью репрезентации понятия быстроты является его атрибутивный характер. С этой точки зрения в работе на диалектном материале исследуются качественное прилагательное быстрый и оппозитивное ему слово медленный, являющиеся целостным элементом адъективного ряда. Применение семантико-когнитивного подхода позволяет отразить избирательность человека к номинациям языка и, следовательно, к происходящим событиям в окружающем мире, его предметам, действиям, атрибутам. Областями актуализации множества признаков с семантикой ʻбыстрыйʼ и ʻмедленныйʼ в результате анализа языкового материала как отражения воспринимаемой действительности является сам человек с его характеристиками, а также предметный мир человека, мир живой природы. Доминирующий в культуре и языке признак с семантикой ʻбыстрыйʼ, характеризуя человека, отражает быстроту его действий, движений, физическую сноровку, активную мыслительную деятельность и др. Анализ показал, что осуществление какой-либо деятельности с высокой скоростью предусматривает меньшую протяженность во времени, чем обеспечивается своевременность ее выполнения, что важно в аспекте народного календаря – своеобразного ориентира в жизнедеятельности человека. Корреляция быстроты и времени обеспечивает своевременность и последовательную смену видов деятельности, обусловленную не только народным календарем, но и ежедневными бытовыми потребностями, важными для носителя языка. Окружающий мир, характеризуясь различными формами движения, также оценивается человеком с прагматической стороны: благодаря накопленному жизненному опыту человек имеет представление о том, как применять быстроту в своих целях или, наоборот, ограничивать себя от чрезмерной степени ее проявления. Признак с семантикой ʻбыстрыйʼ чаще всего получает положительную оценку в традиционном укладе сельских жителей, если совершение действий с высокой скоростью не имеет негативного результата и не влияет на качество итога целенаправленной деятельности человека.

К вопросу о выделении в структуре значения эмотива компонента ‘уместность проявления эмоции вовне’ (на примере эмотивной лексики говоров Тюменской области)

Ключевые слова: говоры юга тюменской области, лексическая семантика, диалектология, эмотив

Лексика говоров Западной Сибири исследуется на протяжении более чем шестидесяти лет, однако системное описание эмотивной лексики не проводилось. В настоящее время мы предпринимаем попытку реконструировать и представить лексико-семантическое поле «Эмотивный лексикон» носителя говоров юга Тюменской области. В процессе анализа контекстов употребления лексических единиц мы пришли к выводу о необходимости вычленения в структуре эмотива семы ‘уместность проявления эмоции вовне’. 

Человек как существо не только биологическое, но и социальное, стремится контролировать процесс проявления эмоций, руководствуясь нормами, существующими в обществе. Даже позитивные эмоции могут оцениваться негативно с точки зрения уместности и силы их проявления. На примере глагола базанить – громко кричать, петь, тревожа окружающих (Вон сусед базанит, како-то весельлё у их) (Н.-Тавд.) – можно проследить, как компонент значения ‘неуместность проявления эмоции вовне’ становится определяющим в структуре эмотива, нивелируя позитивную оценку, актуализируемую семой ‘положительные эмоции’ и меняя оценочность на отрицательную. 
 
В случае, когда в языке способ проявления эмоций становится характеристикой личности, данный компонент значения также выходит на первый план и становится основным, что ярко проявляется в семантике лексемы «бахало» – невыдержанный человек: «Бахало и езь бахало, я сижу с суседкой разговариваю, а он: «Хватид болтать», мне-ка неудобно за ево стало» (Н.-Тавд.). 

Наконец, неуместность проявления эмоций в народном сознании выражается не только в том, что они демонстрируются неподобающим способом, но и в том, что сами по себе переживания и чувства, если их не контролировать, приводят к нежелательным последствиям и мешают общему делу. Существует специальное обозначение для такого эмоционального человека – брындюха, брындастой от глагола брындить – отказываться от запланированного дела под влиянием эмоций, без причины (Мужыг брындюха оказался, утром рыбачить собиралса, а я ево только што видела – з бутылкой идёт; Не брынди, не бросай игру-ту) (Н.-Тавд.); Бросит упеть карты и не доиграт. Брындастой дак (Скл, Упор.)). 

Таким образом, мы пришли к выводу, что при анализе семантики диалектного эмотива следует выделять сему ‘уместность проявления эмоции вовне’ и классифицировать лексические единицы с учётом данного компонента.

Работа по составлению Псковского областного словаря постоянно доказывает, что общерусское в говорах регулярно обрастает диалектными особенностями. Это проявляется как в семантике отдельных лексем, так и на уровне словообразования. В 27 и 28 выпусках ПОС представлено более тысячи слов с префиксом под-, из которых рассмотрим глаголы. БАС-3 дает 8 его значений, и все они есть в псковских говорах: 1 значение направленности действия вверх – в глаголах подбра́сывать, подвы́сить, 2 направленности действия в сторону нижней части – подвяза́ть, подги́бывать, 3 приближения к чему-л. – подбега́ть, подволо́чь, 4 добавления чего-л. – подба́лтывать, 5 совершения действия не в полную силу – подба́ливать, 6 совершения дополнительного действия – подва́ривать, 7 совершения действия тайком – подбра́сывать, 8 совершения действия как повторения – подла́ивать. Вместе с тем есть глаголы, в которых приставка обладает другими значениями: подбива́ть 7 (ударами делать более плотным), 8 (размешивая, взбивать), 9 (наносить повреждения, стирать кожу на чем-н.); глагол подбежа́ть имеет не только значение приблизиться бегом, но и двинуться бегом, а также понизиться уровнем (о воде); подби́ться 3 (испытать недостаток в чем-н.), 6 (справиться с чем-н.), подплы́ть имеет не только значение плывя, приблизиться, но и оказаться затопленным, а также пропитаться водой; подребя́титься – придать себе вид более молодого человека и т. д. Приставка под- может выражать значение начала действия (подга́нить – начать громко петь, подкури́ть – начать курить) и результата (подглода́ть – обгрызть, подгуля́ть – жениться, подлака́ть – вылакать). Префикс под- может быть синонимичен отдельным общерусским значениям приставок: при- (пододе́ться), на- (подовра́ть), пере- (подзимова́ть), раз- (подвесели́ться), по- (подгу́ливать), у- (подви́деть), пре- (подзира́ть), от- (подка́шлять), из- (подловчи́ться), с- (подню́хаться), про- (подсе́ять). Иногда, вследствие того, что приставка под- может выражать противоположные значения, глаголы с ней обладают энантиосемией: подле́зть 2 спуститься куда-н. и 3 забраться наверх; подобра́ть 6 взять с собой и 12 выжить откуда-н. В некоторых глаголах установить значение префикса под- затруднительно (подблюда́ть – экономно расходовать), в других приставка асемантична (подверну́ться 5 – вернуться, подвы́спаться – выспаться, подвы́стоять – отстоять, подкупи́ть – купить, подобу́ть – обуть). Приставка под- может сочетаться в псковских глаголах с другими префиксами (подвы́бить, поддобра́ться, подзаба́виться, подзлести́ться, поднабра́ть, подобвяза́ть, подотойти́, подпойти́, подпривы́кнуть, подразвали́ться, подскопи́ть, подупа́сть), что характерно в целом для диалектного словообразования.

Семантико-стилистическая роль межъязыковых омонимов в структуре поэтического текста

межъязыковые омонимы, поэтический текст, семантика, стилистика, контекстуальная интеграция, ассоциативные связи.

Межъязыковые омонимы в структуре поэтического текста представляют собой многоплановое семантико-стилистическое явление двуязычия, расширяющего изобразительно-выразительные возможности художественной речи и моделирующего в тексте особое межъязыковое пространство, которое позволяет решать разнообразные творческие задачи от создания юмористического эффекта в языковой игре до формирования синкретичного смыслового знака с концептуально интегрированными ассоциативными связями. Включение межъязыкового омонима в структуру поэтического текста направлено на преодоление формальных границ, возникающих между планом выражения разноязычных лексических единиц при сопоставлении их языкового статуса и семантического объема, в результате чего возникают дополнительные ассоциации, выстраиваются новые смысловые связи и эстетические ракурсы поэтического текста. В структуре поэтического текста межъязыковой омоним может занимать позиции заглавия или внутритекстового компонента, что в соответствии с авторской интенцией указывает на фукциональную роль межъязыкового омонима в художественной системе текста. В семантических связях с текстом межъязыковые омонимы становятся ключевыми элементами в концептуальной интеграции разноплановых значений, при этом сопоставление не сопоставимого в области означаемых и звуковое сходство означающих приводит к языковой игре или актуализирует потенциальные свойства языкового знака. В поэтическом тексте разноплановые значения межъязыкового омонима могут получать новую семантическую мотивацию в контекстуальной антонимии, семантической интерференции и эвфемизации. В межъязыковую омонимию могут вовлекаться вписанные в русское слово и своеобразно оформленные графически иноязычные слова, при этом способом контекстуальной интеграции становятся отношения семантической производности и ассоциативной многозначности. Имплицитным конструктивно-семантическим способом создания межъязыковой омонимии можно считать использование не равных слову речевых фрагментов, когда звуковой состав русского слова или фрагмента речи опознается на стыке иноязычных слов. Поэтический текст, включающий в себя межъязыковые омонимы, репрезентирует, с одной стороны, тенденцию к расширению границ контекстуальной семантики русских слов при помощи межъязыкового взаимодействия, а с другой стороны, дает возможность переключением языковых регистров менять ракурсы референции.

Об одном типе совмещения значений слова в поэтическом тексте:  цветовые прилагательные и глаголы

значение слова, оттенок значения, совмещение значений, поэтический текст, полисемия, метафора, цветовые прилагательные

В докладе рассматриваются цветовые прилагательные и глаголы, в одном из значений / оттенков значений характеризующие цвет кожи человека, обусловленный определенными физическими / эмоциональными процессами. Показано совмещение в тропеических конструкциях поэтического текста прямого значения этих слов, обращенного к предмету сравнения, и образного значения, связанного с олицетворением и обращенного к образу сравнения. Делается вывод о том, что в подобных словах в художественном тексте устанавливается совпадение прямого и переносного планов высказывания. Доклад посвящен исследованию однотипного совмещения значений у слов одного семантического класса – цветовых прилагательных (красный, багровый, розовый, синий) и образованных от них глаголов, в одном из значений / оттенков значений характеризующих цвет кожи человека, обусловленный определенными физическими / эмоциональными процессами. Показано совмещение в тропеических конструкциях поэтического текста прямого значения этих слов, обращенного к предмету сравнения, и образного значения, связанного с олицетворением и обращенного к образу сравнения. Рассматривается аналогичное совмещение значений цветовых прилагательных и глаголов в контекстах, где они характеризуют антропоморфные метафоры-соматизмы, приписывающие различным реалиям части тела человека (лик солнца). Отмечается, что цветовые прилагательные и их производные, употребляемые в компаративных тропах, могут совмещать в своей семантике основное цветовое значение, характеризующее предмет сравнения, не только с указанным оттенком значения, характеризующим цвет кожи человека, но и с разными другими группами смыслов, которые определяются сочетаниями этих прилагательных с соответствующими семантическими классами образов сравнения (эти смыслы остаются в пределах основного словарного значения). Делается вывод о том, что в подобных словах в художественном тексте устанавливается совпадение прямого и переносного планов высказывания.

Образно-компаративное гнездо «дерево» в художественном тексте (на материале Национального корпуса русского языка)

Образное значение, производное слово, устойчивое сравнение, метафора, внутренняя форма.

В лингвистических исследованиях последних трёх десятилетий заметен явно возросший интерес к феномену языкового образа и неразрывно связанных с ним понятий: «образное значение», «образная картина мира», «метафора», «сравнение», «компаративная модель» и др. Существенную роль в системе образной деривации играют наименования растений, в исследовании которых много лакун. К примеру, их участие в словообразовательном процессе, формирование образных значений у производных слов под влиянием метафорической семантики производящего или в самом словообразовательном акте, связь образной деривации с системой устойчивых сравнений. В ряду наименований растений особое место занимает гипероним «дерево»: он обладает некоей «лингвокультурной амбивалентностью», принадлежа одновременно к растительному и вещественному кодам русской лингвокультуры. Анализ словарей устойчивых сравнений и материалов Национального корпуса русского языка показал, что компаративные фразеологизмы выступают прежде всего как характеристики физических качеств частей тела человека, реже – предметов. Рассмотрение семантической структуры дериватов с вершиной «дерево» (прилагательного деревянный, глагола деревенеть и их производных) позволяет утверждать, что значение, безóбразное по своему характеру, как правило, является той семантической базой, на которой формируются другие, образно-метафорические значения. При этом в художественных текстах гораздо более употребительными являются именно образные значения этих слов; в толковых словарях они часто квалифицируются как оттеночные и переносные. Нами составлен реестр ближайших ассоциаций, связанных с состоянием «одеревенелости» (или «одеревенения»): ощущение физической тяжести (о теле, частях тела); отвердение, жёсткость; неподвижность, утрата способности двигаться; неуклюжесть, скованность, несвобода, топорность движений; негибкость, неэластичность; слабость, немощность, расслабленность; сонливость, заторможенность реакций; застылость, замерзание, холод, окоченение; молчаливость или косноязычие; омертвение, безжизненность; смерть, умирание; потеря физической чувствительности, бесчувственность; смущение, стеснительность, эмоциональная скованность; автоматизм, машинальность, «механистичность» поведения; заученность, отсутствие творческого начала, схоластичность; косность, негибкость суждений и др. Все эти ассоциативные связи, выявленные нами посредством контекстуального анализа, представляют собой совокупность тех тонких смысловых нюансов, которые могут проявляться у производных слов рассматриваемого нами образного гнезда в различных речевых ситуациях. Разноуровневые языковые средства с семантикой образного сравнения на равных участвуют в осуществлении языком его образно-экспрессивной функции.

Стих; проза; нелинейность; вертикальный контекст; субъективация повествования

В статье Р. Якобсона «Заметки о прозе поэта Пастернака» (1935) отмечается, что «проза поэта» обнаруживает ряд типологических черт, отражающих особенности поэтического мышления ее автора и «внутреннюю конфигурацию» его языка. Доклад как раз посвящен характерным особенностям языка поэта, которые находят свое отражение в прозаическом тексте романа «Доктор Живаго». Сам Пастернак в эссе «Несколько положений» (1918, 1922) писал о парадоксальности взаимоотношений между прозой и поэзией: в его представлении это «неотделимые друг от друга» полюса и начала, которые «не существуют отдельно». Что такое поэтическое начало в прозе — можно понимать по-разному. Одни исследователи связывают «поэтическое начала» с определенными стиховыми приемами (метризацией, особой звуковой организацией, структурными параллелизмами), которые вносятся в структуру прозаического повествования, или с насыщенностью прозаического текста разными стихотворными вставками (Ю.Б. Орлицкий); другие — ищут основу «поэтичности» в семантической области — т.е. в области смещения референции, когда приостанавливается процесс соотнесения единиц текста с реальной действительностью и происходит адресация к воображаемому — т.е. «к глубоко укорененным возможностям реальности в той мере, в которой они отлучены от подлинных обстоятельств, с которыми мы имеем дело в повседневной жизни» (П. Рикер). Второе понимание «поэтичности» впрямую связано с образной структурой произведения, с целостной системой переносных значений, смещающей «действительность» (В. Шмид). Однако данное смещение возникает не само по себе, оно связано с понятием «лиричности» прозаического текста и особой «субъективизацией» повествования, благодаря которой в романе порождаются параллельные изобразительные планы, становятся возможны сближения различных сущностей (например, любви и смерти), а простые «вещи», предметы окружающей обстановки (гардероб, лестница) и «природные явления» (дождь, гроза, метель) приобретают символическое значение. Особенностью прозы Пастернака является как раз то, что в ней и эти два понимания «поэтического начала» существуют нераздельно, что вводит в прозу нелинейное начало. А именно, денотативная функция внешней речи уходит на второй план как раз за счет того, что сам отбор языковых элементов, сам принцип их соединения в синтаксические конструкции и более крупные текстовые единства, само расположение взаимосвязанных элементов в целостном пространстве текста оказывается во многом продиктованным их звуковыми и ритмическими характеристиками, обусловленными памятью поэтического слова.

Дейксис, поэтический дискурс, прагмасемантика, графические инструменты.

В докладе, применяя описательный, лингвопрагматический и компонентный анализ, мы проследим специфику «поэтического» дейксиса как одного из способов актуализации поэтического высказывания, формирования коммуникативной ситуации, субъекта и адресата. Мы рассмотрим особые формы реализации и функционирования разных видов дейксиса в новейшей поэзии на материале поэтических текстов двух современных авторов Н. Скандиаки и Р. Дю Плесси. В их поэзии дейктические маркеры не только частотно употребляются, но и выделяются специальными графическими средствами, такими как курсив, кавычки, скобки, полужирный шрифт, транслитерация и др. Это позволяет осуществить «двойной жест» указания: автореференциальный (на собственный план выражения) и непосредственно координирующий (в поэтическом пространстве, времени, коммуникативной ситуации и т.д.): 1) what / speaks? “me” – / her memoirs? 2) multiples that cannot (ever) attach the points there are; 3) {na jetom meste}/ luzhi]; 4) тАк всеми \весами/атакован. При этом графические инструменты, обладая отдельными функционально-семантическими свойствами, вступают в особые отношения с прагматическими средствами языка: дублируя их иллокутивную силу, модифицируя их семантическое значение и даже в некоторых случаях нивелируя их дейктическую функцию. Наш основной тезис состоит в том, что активная разработка дейктических средств поэтического высказывания в современной поэзии связана с влиянием Интернета как новой сферы реализации поэтического высказывания в рамках компьютерного интерфейса, транслирующего интенсивный информационный поток, что в свою очередь требует дополнительных средств активизации читательского внимания. В ходе исследования будут проанализированы различные прагмасемантические модификации, как реализуемые за счет особой авторской графики, так и обусловленные спецификой современного поэтического дискурса в целом.

Стилистика, лингвопоэтика, архаизмы, лексика, фонетика, грамматика

Содержательная доминанта поэзии Марии Степановой – преодоление небытия образами перевоплощений и взаимных отражений, собственно языковая доминанта – деформация слов и грамматических форм по отношению к норме современного литературного языка. Такая деформация часто отражает прошлые состояния языковых единиц, в чем проявляется возвращение к бытию утраченных элементов и свойств языка. Например, на лексическом уровне история языка представлена не столько лексическими архаизмами типа ошую, зане, сколько семантическими реконструкциями: во рту огорченном (‘ставшим горьким от лекарства’), тебя увидеть и унизить (‘увидеть с балкона уменьшенным’); актуализацией этимологической общности слов: в шкаф платяной – плотяной; Смотря обратно, словно воротник. Фонетические аномалии воспроизводят нестяженные формы прилагательных: в ветхоем жилище; малыим лицом; войне прощальноей, в ночи китайскоей; воплощают альтернативные возможности бывших редуцированных гласных: птенц, младенц, жарк, смысел, из недер, реставрируют нередуцированные суффиксы инфинитива: починити, прополоти, вспоминати. В грамматике наиболее активны краткие прилагательные в атрибутивной функции: тряпку счастливу, сигаретны автоматы, альтернативны виды, страдательные причастия с суффиксом -м-, не характерные для современного языка: бельё сушимое, лыжня неспешная бегома; Небо светимо в своей же фольге, архаические варианты деепричастий; сомкня, вспучась, прополоща, реша, встречается архаическая неодушевленность существительных: Лишь подветренный лес поднимает свои соловьи; Я истукан как девочку несу. Деепричастия иногда употребляются как бывшие причастия, которые совмещали атрибутивность с предикативностью: Кротко нырнула-вынырнула – впустую, / Мокрая, белозубая и блестя. Встречаются архаические конструкции с творительным падежом: пустая нами ниша; Тоскуя тем, что не был он поплоше, модификация союза иже: Промежуток, в нем же яиты / Можем набивать живой малиной / Мета-физические рты. В большинстве случаев архаические явления представлены не в стилизованных, а в стилистически контрастных контекстах – как проникновение языкового прошлого в современный язык.

Виртуальная реальность интернет-коммуникации vs подлинная реальность художественной литературы

Визуализация коммуникации, виртуальная реальность, геопоэтика, региональный текст русской литературы

Массовая коммуникация, осуществляемая в цифровую эпоху мультимедийными технологиями, способствует все большему развитию визуального восприятия человеком знания о окружающем мире. При этом создаваемая массмедиа в эпоху информационных войн медийная картина мира трансформирует реальность, вплоть до полного ее искажения. Более того, стремительное развитие цифровых технологий предоставило возможность формировать реальность, получившую наименование виртуальной (Н.Е. Покровский). Виртуальная реальность, наделяемая характеристиками, соответствующими запросу пользователя, своими категориями времени и пространства, имеет выраженную тенденцию подменять собой реальность окружающей действительности. Процесс создания виртуальной реальности охватывает все большие сферы интернет-коммуникации, трансформирует сознание носителей языка, формирует новую культуру (Ю.П. Зинченко). В то же время в литературно-художественном дискурсе наблюдаются набирающие силу процессы, направленные на реабилитацию подлинной реальности. Начиная с 1990-х формируется самостоятельное направление – региональная геопоэтика, объектом изучения которой является эстетическое освоение земных географических пространств. Тенденция, направленная на выявление, описание, реконструкцию региональных текстов русской литературы благодаря фундаментальной исследовательской школе (В.Н. Топоров, Н.М. Теребихин, Е.Ш. Галимова, В.В. Абашев, К.В. Анисимов, В.Т. Захарова, Н.Е. Меднис) подверстывает все большее количество текстов: Северный, Сибирский, Пермский, Нижегородский текст русской литературы. Пришедшаяся именно на цифровую эпоху «чувствительность к географии» (И. Кочергин) проявляется в расцвете региональных литератур, которому способствуют авторы, заявившие о себе в нулевые годы (М. Тарковский, В. Авченко, Р. Сенчин и др.). Основой сюжета эпических произведений выступает освоение конкретного географического пространства; маршруты перемещений героев, по авторскому замыслу, читателю рекомендуется отслеживать по карте. Стиль романа Дм. Новикова «Голомяное пламя» (2017) конституируется разработкой локальной топографии; словесная изобразительность выступает как доминирующий прием; поэтизируется чувственное восприятие героями объектов природы, бытовых сторон повседневной жизни (трапезы). Самоценность развернутых предметных описаний, изобразительного повествования, рассчитанных на полнообъемное чувственное восприятие читателем, указывает на опредмеченная реальность как художественную задачу. Названное заставляет предположить тенденцию, направленную на реабилитации подлинной реальности, которая в медийной картине мира не столько искажается, сколько все в большей степени уводит от реальности в виртуальный мир.

ОТ НЕРОНА ДО ДИКТАТОРА ЗЕМЛИ: СТРУКТУРА ДРАМАТИЧЕСКОГО ОПИСАНИЯ ТОТАЛИТАРНОГО УСТРОЙСТВА ГОСУДАРСТВА (трагедия Брюсова «Диктатор» и пьеса Кузмина «Смерть Нерона»)

Пьесы «Диктатор», 1921, Брюсова и «Смерть Нерона», 1928, написанные по горячим следам актуальной политической жизни России, поднимают важные философские и психологические вопросы соотношения личной жизни и общественных действий. Как организовать счастье на земле? Можно ли быть счастливым, когда большинство страдает, умирает от голода? Можно ли насильно облагодетельствовать человечество? Как связана судьба одного человека и жизнь всей страны? Что такое любовь и верность? Время действия трагедии Брюсова – сцены из будущих времен – это антиутопия. Временные ориентиры пьесы Кузмина – настоящее и историческое прошлое (времена правления Нерона). Эти два произведения не были опубликованы при жизни авторов. Анализ структуры текстов позволяет сказать, что художественное освоение действительности имеет сходные сюжетные ходы в настоящем, прошлом и будущем. Диктат – насилие – ведут к смерти человеческой души. Невозможно и спасение по указке. Главный герой драмы Брюсова погибает от руки бывшей возлюбленной. Возлюбленная героя пьесы Кузмина кончает жизнь самоубийством. Нерон, диктатор – это может быть в любом человеке. Герой Кузмина – Павел – излечивается от болезни диктатора и остается в живых. В докладе предполагается сравнить сюжетные и структурные ходы произведений, посвященных тоталитарному сознанию человека. Композиционные находки авторов дополняют друг друга. Можно утверждать, что независимо друг от друга были написаны произведения так прозорливо (Брюсов) и беспощадно (Кузмин) разбирающих механизм создания, функционирования и смерти тоталитарных взглядов. Произведения говорят о нежизнеспособности такого способа организации государства, которое убивает частную жизнь, попирает человеческие отношения, разрушает семейные и дружеские связи. Не случайно считается, что художественный текст может стать пророческим. Это и произошло с текстами двух авторов начала ХХ века. Отдельно мы остановимся на кинематографичности пьес. Пьеса Кузмина во многом определила перебивку временных и сюжетных ходов в Булгаковском романе «Мастер и Маргарита».

Гендерный аспект выражения вежливости (на материале брифингов официальных представителей МИД России)

ключевые слова: гендер; выражение вежливости; брифинг; официально-публицистический стиль; официально-деловой стиль

Чжао Цзэхун
Аспирантка 1 курса СПбГУ
st082090@student.spbu.ru 
Научный руководитель – к. ф. н., доцент СПбГУ
Васильева Ольга Владимировна
Статья посвящена особенностям выражения вежливости в брифингах официальных представителей МИД России и гендерным различиям в выражении вежливости. Ученые считают, что помимо биологического пола у людей есть еще и социокультурный гендер. Гендерный статус и гендерные обусловленные модели поведения конструируются обществом, включая социальные нормы, гендерные стереотипы, ожидания от гендерной роли и т. д. В гендерном аспекте исследования вежливости существует теория, согласно которой женщины лингвистически более вежливы, чем мужчины, что объясняется неравномерным распределением власти в обществе [D. Zimmerman, C. West 1991: 13-38], иначе говоря, подчиненным социальным статусом женщин. Однако индустриализация и изменения в социальных правилах постепенно сокращают разрыв в гендерном статусе, поэтому разница в использовании языковых средств мужчинами и женщинами также начала меняться. Наблюдение за этой динамикой в брифингах составляет цель данного исследования.
Брифинги официальных представителей МИД России впервые используются в качестве материала для исследования вежливости и гендерной проблематики. По мнению Е. И. Шейгал, в силу «прозрачности границ дискурса нередко происходит наложение характеристик разных видов дискурса в одном тексте» [Шейгал 2000: 35], при этом брифинг находится на пересечении политического и дипломатического дискурсов. Поэтому представляется актуальным изучить гендерный аспект выражения вежливости в контексте совмещения в тексте официально-публицистического стиля политического дискурса с официально-деловым стилем дипломатического дискурса.
Материалы исследования взяты с сайта МИД РФ, где представлены 409 текстов, из которых методом систематической выборки отобраны 10 мужских и 10 женских текстов. Они сравниваются между собой по использованию различных средств выражения вежливости, а также по распределению вежливых выражений в разных речевых жанрах (благодарность, приветствие, прощание и др.). 
1. Шейгал Е. И. Семиотика политического дискурса: дисс. ... доктора филол. наук / Е. И. Шейгал. – Волгоград, 2000. – 431 с.
2. West C., Zimmerman D. Doing Gender / C. West, D. Zimmerman // The Social Construction of Gender / Eds. J. Lorber, S. Farrell. London, 1991. – PP. 16-21.

Газетизмы в современных российских СМИ: принципы их классификации

Газетизм; стилистика русского языка; СМИ; семантическая классификация; лексико-тематические группы.

Газета ‒ один из важнейших источников информации, вне зависимости от формы: электронного формата или печатного. Она имеет долгую историю развития, с течением времени усложнялась структура издания, ее цели, задачи и выполняемые функции. Также менялись внешний вид газеты, ее язык. Проблема исследования языка газеты является актуальной задачей, так как в нем отражена вся система национального литературного языка. Он тесно связан со всеми функциональными стилями, в нем ярко отражаются языковые изменения, особенно на лексическом уровне, а также изменения в жизни общества. Также стоит отметить, что в настоящее время количество работ, посвященных языку газеты, и словарей языка публицистики относительно небольшое. 
Язык газеты имеет следующие значимые характеристики: многостильность, социальная оценочность, чередование экспрессии и стандарта, стремление к разговорности, неофициальности, использование клишированных фраз и выражений и др., которые отражены в газетизмах. 
Газетизмы в нашей работе рассматриваются конкретно как слова или выражения, используемые преимущественно в газетно-публицистической речи, обладающие определённой частотностью, имеющие эмоционально-экспрессивную оценку. 
Следует подчеркнуть, что в настоящее время универсальная классификация газетизмов не существует, и это является интересной темой для исследования. 
Газетизмы можно классифицировать по тем же принципам, что и всю лексику русского языка: по принадлежности к тематическим группам (общественно-политические, экономические, спортивные, термины искусства, военного дела и т.д.), по происхождению (исконно русские и заимствованные), по сфере употребления (общеупотребительные и ограниченного употребления), по стилистической характеристике и оценочности (нейтральные, книжные и разговорные; негативно окрашенные и позитивно окрашенные), по степени употребительности (активного и пассивного словарного запаса), по грамматическим признакам. 
 В нашей работе мы сосредоточились на семантических характеристиках газетизмов и распределили их на 16 лексико-тематических групп (Политика, Общество, Люди/Отношения, Характеристика/Оценка, Коммуникация, Экономика, Власть/Управление, Здоровье, Технологии, Идеология, Творчество/Искусство, Время, География, Объекты/Инфраструктура, Вещество, Спорт). Критериями распределения слов в указанные группы послужили категориально-видовые отношения предметов и явлений действительности, которые обозначают газетизмы.

Лингвоэкология как необходимый элемент современной журналистской этики

лингвоэкология; эколингвистика; культура речи; этика журналиста; речевая девиация

Анализ тенденций современной журналистики показывает склонность к общему снижению лексико-семантического уровня текста, к речевой девиации. Во многом это происходит в результате роста популярности блогов, влогов и прочих новых медиа, приравненных к СМИ. Мы можем наблюдать такие явления, как дисфемизация, обсценизация, включение жаргонизмов и просторечий в профессиональные журналистские тексты. На наш взгляд, проблема приобретает настолько угрожающий масштаб, что необходимо задуматься о внедрении лингвоэкологических норм в кодекс современного журналиста. Мы считаем целесообразным рассматривать как интралингвальный, так и транслингвальный аспекты эколингвистики в связи с тем, что речь идет не только о девиации русского языка, но и о засилье часто не оправданных заимствований. Лингвоэкология занимается как изучением факторов, которые негативно влияют на развитие и использование языка, так и путей и способов обогащения языка и совершенствования практики речевого общения. Это направление лингвистической теоретической науки и ее прикладных областей является составной частью экологии культуры. Журналистика же, как полифункциональная система, имеет среди прочих культурно-образовательную и идеологическую (или социально-ориентирующую) функции, которые обязывают представителей СМИ тщательно следить за общим уровнем текста (письменного или устного), предлагаемого потребителю. Однако в последнее время общий уровень журналистских текстов значительно снизился, как и культура журналиста в целом. На наш взгляд, лингвоэкологический аспект должен быть неразрывно связан с деятельностью профессионального журналиста.

Старославянское проложное житие святой Людмилы Чешской: историко-культурная интерпретация

Проложное житие; агиография; святая Людмила; почитание святой; чешско-русские связи.

Среди памятников старославянского наследия средневековой Чехии следует выделить сохранившееся в русских списках Проложное житие святой Людмилы (Пролог). Проложное житие святой Людмилы и его немногочисленные редакции является единственным памятником агиографического жанра на старославянском языке, который знакомит читателя с жизнью и мученической смертью первой славянской святой. Как отмечает В. Халоупецкий и русский ученый-эмигрант Роман Якобсон, раннее житие святой, вероятно, было написано малоизвестным пресвитером Восточной Церкви Павлом Каихом, приехавшим на территорию Великой Моравии вместе с солунскими братьями — святыми Кириллом и Мефодием. Именно этот ранний памятник мог повлиять на латинские и старославянские памятники, связанные с почитанием святой Людмилы и ее внука Вацлава (русск. вариант — Вячеслав). Старославянское житие святой Людмилы является образцом проявления чешско-русских культурных связей, осуществляемых благодаря плодотворной деятельности чешского Сазавского монастыря, где служили на славянском языке и переписывали славянские книги, и Киево-Печерской обители в Древней Руси. 
Проложное житие святой Людмилы знакомит нас с благочестивой жизнью и мученическим подвигом первой славянской святой. Сохранив отдельные историографические доминанты, житие святой детализирует сюжеты, связанные с христианским благочестием, святостью жизни и мученическим подвигом, уделяя особое внимание смирению, милосердию, послушанию воле Божией. Особое внимание следует уделить описанию немногочисленных чудес, связанных с феноменом света и являющихся проявлением «святости» и народного почитания Людмилы в качестве «блаженной» практически сразу после ее смерти. Статус сакрального локуса приобретает город Прага, который как бы вмещает невместимое — мощи святой покровительницы народа чешского, которую набожные чехи назовут впоследствии «праматерью чешского народа». 
Данный памятник находится на стыке агиографии и гимнографии, так как он изначально был предназначен для чтения во время службы (ср. бревиарные чтения на Западе), что предусматривал Студийский богослужебный устав вплоть до XIV века. Необходимо отметить, что данная практика сохранилась у старообрядцев, поэтому житие святой Людмилы получило свое дальнейшее функционирование в рамках богослужений именно у приверженцев старого обряда. 
Раннее проложное житие святой на старославянском языке стало оригинальным письменным памятником для последующих русских анонимных списков-редакций, находящихся в архивах Москвы и Санкт-Петербурга, впоследствии войдя в «Четьи-Минеи» митрополита Макария и Димитрия Ростовского, наконец, в сборник житий святых, принадлежащий авторству митрополита Филарета (Гумилевского).

богемистика; чешская литература; чешский декаданс; поэтика; Арношт Прохазка; Иржи Карасек из Львовиц; Карел Главачек

Чешский декаданс как литературное направление и идеологическое течение развивался в 1890-е гг. Апологеты эстетики упадка входили в круг авторов журнала "Moderni Revue", издававшегося Арноштом Прохазкой и Иржи Карасеком. Последний, наиболее творчески плодовитый из всех декадентов, стал неформальным лидером движения, хотя главным поэтом чешского декаданса признают Карела Главачека. В отечественной богемистике декаданс изучен мало. Интерес к нему возникает в связи с исследованием топосов (напр., “пражский текст”) или отдельных жанров (напр., готический роман). Однако при всем неоднозначном отношении к чешскому декадансу как на родине, так и за рубежом представляется, что направление обогатило национальную литературную традицию. Английский богемист Роберт Пинсент замечает, что в отличие от Франции и Англии, где декаданс произошел от культурного пресыщения, чешский декаданс возник от культурного голода, но все же был тесно связан с национальной, социальной и культурной ситуацией в Чехии рубежа веков. Литературовед Радко Пытлик отмечал, что декаданс развил в национальной литературе чувства символического, поэтической абстракции и художественного обобщения, а также привлек внимание к цветам, оттенкам и деталям известных поэтических образов. 
Даже после угасания интереса к эстетике упадка элементы декадентской поэтики продолжают встречаться в чешской литературе. Ярким примером является творчество Иржи Карасека из Львовиц, в прозе которого проявились символы, образы, мотивы из сборников поэзии декадентов. Характерными чертами декаданса проникнуты сборники Карасека «Zazděná okna» (1894), «Sodoma» (1895), Арношта Прохазки «Protibolo Duše» (1898), Карела Главачека «Mstivá kantiléna» (1898). В главном декадентском романе Иржи Карсека «Gotiská Duše» (1900) вновь возникают образы его стихотворений: заколоченные окна и туберозы (сборник «Zazděná okna»), сумерки, одиночество и безысходность (сборник «Sodoma»).
Благодаря языку декаданса возникает образ декадентской Праги - “города в сгущающихся сумерках”. Карел Главачек в стихах сборника «Mstivá kantiléna» обращается к Манон Леско, героине французского романа Антуана Франсуа Прево, ставшей для декадентов символом подавленной страсти. Образ Манон Леско потом появится в творчестве Витезслава Незвала, а поэзия Прохазки и Карасека, наполненная символами нравственного и морального упадка, станет прологом к чешскому экспрессионизму и поэтике Ладислава Климы.

В докладе делается попытка, во-первых, представить модель исследования (анти)утопии в целом. Эта необходимость возникла в рамках разработки темы утопии и антиутопии в чешской межвоенной литературе. В этот период наблюдается, как и во многих других литературах, "волна утопичности" - было создано более трех десятков утопических и антиутопических произведений, причем эти жанры были широко представлены творчеством как признанных писателей, так и авторов массовой продукции, но если положительная утопия (в «чистом» виде) выглядит относительно предсказуемо, то реализация жанра антиутопии у них очень отличается, поскольку его канон, по сути, только начал формироваться.
В связи с этой проблемой предлагается использовать философскую основу исследования утопии, созданную в работах, прежде всего, Е.Л. Чертковой, разделяющей утопию и утопизм; это членение мы накладываем на теорию исторического развития жанров от мифа к литературе Е.М. Мелетинского и на литературоведческие работы, касающиеся теоретического описания литературных канонов утопии и антиутопии. Подключение философской основы к литературоведческому исследованию позволяет взглянуть на литературную (анти)утопию гораздо шире, сравнить между собой очень разные тексты, которые порой едва ли осознаются как (анти)утопические, неся в себе лишь некоторые выраженные жанровые элементы, и в целом понять природу трансформации утопии в антиутопию. Эта природа заключается в том, что вместо статичного идеала, возможного лишь в мире идей в платоновском духе, возникает проект практической реализации этого идеала, которая, в свою очередь, ведет к появлению антиидеала, поскольку реальность в изначальный идеал вписать невозможно — в антиутопии демонстрируется претворенная в жизнь чья-то утопия, поэтому наиболее «удобным» для нее жанром становится роман, самая динамичная и близкая в реальной жизни литературная форма. Таким образом, оппозиция «статика — динамизм» лежит в основе различения утопии и антиутопии в принципе, предопределяет разницу их жанровых констант и одновременно отделяет роман Нового времени от жанров предшествующих эпох.
Затем жанровые особенности и метаморфозы утопии и антиутопии демонстрируются на примере произведений признанного классика чешской литературы М. Майеровой ("Плотина", "Площадь республики", "День после революции"), сатирика И. Гауссманна ("Фабричное производство добродетели", рассказы и поэзия) и фантаста Я. Вайсса ("Дом в тысячу этажей", "Спящий в Зодиаке").

Чешская литература; мигрирующий сюжет; Ромео и Джульетта; Карел Чапек; Ян Отченашек; проза; Италия; итальянская литература

История о двух влюбленных из Вероны прошла сквозь века и до сих пор остается предметом исследований ученых. Мы сделаем небольшой экскурс в историю возникновения мигрирующего сюжета, проследим, какие преобразования он претерпел и подробнее остановимся на том, какие чешские писатели XX века вдохновились им при создании своих произведений. Можно робко предположить, что легенда берет свое начало не в Италии, а в Древнем Китае, где во времена эпохи Тан возникает необыкновенная история любви двух молодых людей. Эта история получила название «Влюбленные бабочки». В XIII-XIV веках, когда Китай начинают посещать первые европейцы, вполне возможно, известный сюжет мигрировал на итальянскую землю, что объясняет создание первых произведений на эту тематику на итальянском языке Томаззо Мазуччо Гуардати, Луиджи да Порто и Маттео Банделло. 
Принято считать, что М. Банделло и является автором исходного текста о Ромео и Джульетте и более того, является тем автором, у которого У. Шекспир заимствовал многие сюжеты для своих пьес. Новеллу перевел на французский язык Пьер Боаисту, по мотивам которого создал в свою очередь стихотворное произведение «Трагическая история Ромеуса и Джульетты» (1562) Артур Брук, английский поэт, и уже на материале Брука основывался У. Шекспир, создавая свой мировой шедевр (1594-1595).
Именно шекспировская пьеса упрочилась в мировой литературе, став определенным культурным кодом, который сразу рождает цепочку ассоциаций и знакома всем. До начала XX века мы наблюдаем практически калькирование сюжета (одной из самых известных переработок является новелла швейцарского писателя XIX в. Готфрида Келлера «Сельские Ромео и Джульетта» (1856). В XX и тем более XXI веках происходит процесс, который скорее характеризуется эффектом обманутого ожидания. Под ширмой известных героев авторы реализуют самые разные идеи, и во главе угла может стоять совсем не история любви, но политические, острые социальные и психологические проблемы современности. 
В начале XX века вектор меняется, и мы видим использование уже не сюжета как такового, а образов-символов героев для реализации важной концепции реализма, я бы сказала критического реализма. Здесь как раз и хочется остановиться на известных чешских прозаиках: Кареле Чапеке («Книга апокрифов») и Яне Отченашеке («Ромео, Джульетта и тьма»). «Ромео и Джульетта», попав в новый контекст и став его частью, участвует в развитии воспринимающей литературы, наравне с произведениями, созданными внутри нее. Так заведено, что вечные темы известных книг и литературные персонажи в какой-то момент отделяются от первоисточника и начинают жить своей самостоятельной жизнью. Герои становятся символами определенного поведения и миропонимания, сохраняя при этом свою неповторимость.

«Неизвестные» сказочники: русская рецепция текстов Карела и Йозефа Чапеков для детей

рецепция; новые переводы; авторская сказка; трансформация; чешская детская литература

В чешском культурном пространстве братья Чапеки являются ключевыми фигурами в детской литературе; творчество обоих братьев коренным образом повлияло на развитие литературной сказки. В русском же пространстве имя Йозефа Чапека известно лишь узкому кругу читателей. Восприятие фигуры Карела Чапека, в свою очередь, связано с формированием его «канонического» образа для советского читателя (Чапек – автор-антифашист). В связи с этим особого внимания заслуживает изучение современной русской рецепции текстов Чапеков для детей. В рамках доклада предпринята попытка проанализировать и сравнить восприятие некоторых из этих текстов («Рассказы о песике и кошечке» Й. Чапека, «Разбойничьи» сказки обоих братьев) в русской и чешской среде. Неоднозначность рецепции анализируемых текстов тесно связана и с проблемой определения их жанровой принадлежности. Исследователи относят их к так называемым «антисказкам» (М. Генчиова, Д. Н. Медриш), к сказочной прозе (Г. Шмагелова); в некоторых работах ставится вопрос о принадлежности этих текстов не к жанру сказки, а к жанру рассказа (В. Варжейкова). Справедливой и методологически перспективной представляется классификация Я. Провазника, согласно которой и цикл «Девять сказок», и «Рассказы о песике и кошечке» относятся к особому типу «сказок с акцентом на акте повествования, рассказывания». Думается, что этот ракурс способствует наиболее точному пониманию специфики данных произведений и адекватной рецепции их современными читателями. Как можно заметить, пересказ Г. Лукиновой «Приключения Песика и Кошечки» не отражает специфики, описанной Провазником, и сближает текст Й. Чапека с классической сказкой о животных, меняя вектор восприятия этого произведения. Похожая тенденция наблюдается и в переводе «Сказки об учтивом разбойнике» К. Чапека (перевод Д. Горбова). Далее, современная рецепция рассматриваемых текстов в существующих переводах осложняется трансформацией из-за цензурных ограничений советского времени. Эти переводы требуют не только освобождения от какой-либо «идеологичности», но и переоценки с учетом изменений современной ситуации (языковых, культурных и пр.). Комплекс вышеназванных причин приводит к тому, что тексты Чапеков-«сказочников» не получают достаточного читательского внимания, несмотря на то что они с легкостью могут быть вписаны в контекст современной детской литературы в России. Тем не менее, процесс «узнавания» творчества Чапеков для детей не прекращается. В 2015 г. вышел полный перевод «Рассказов про песика и кошечку» (переводчик К. Тименчик). В настоящий момент готовятся к изданию «Первая разбойничья сказка» Й. Чапека и «Вторая разбойничья сказка» К. Чапека (переводчик Н. Рубцова, автор данного доклада).

В современной польской литературе особое место принадлежит Кристине Милобендзкой (р. 1932). Ее первый сборник — «Анаглифы» — появился в 1960 г., последняя книга стихов вышла в 2020 г. До 1990 г. Милобендзкая издала четыре поэтических тома, но они остались в тени более известных современников; подлинное открытие ее творчества произошло только в новом столетии. Без поэтических сборников Милобендзкой, изданных в XXI в., картина авангардного направления в современной польской поэзии будет неполной. Для молодых польских поэтов Милобендзкая стала лидером модернистского лингвизма. 
Милобендзкая дебютировала в то время, когда в польском искусстве заявило о себе поколение, получившее название «Поколение “Современности”» по названию одноименной литературной группы и издаваемого ею журнала. В конце 1950-х и в 60-е гг. «Поколение “Современности”» заявило о себе не только в литературе, но и в театре, кинематографе (Анджей Вайда), изобразительном искусстве и музыке. К этому поколению относятся яркие писатели и поэты: Анджей Бурса, Станислав Гроховяк, Мирон Бялошевский, Ежи Харасымович, Марек Хласко, Халина Посвятовская, Эдвард Стахура. При этом на протяжении своего творческого пути Милобендзкая не входила ни в одно литературное объединение, она всегда шла собственным путем в поэзии. Прослеживая ее творческий путь, можно, однако, заметить, что поэтесса все время последовательно экспериментирует со словом и поэтической формой. Это сближает творчество Милобендзкой с авангардистскими течениями XX в., прежде всего с традициями польской «лингвистической» поэзии. Уже для первых сборников Милобендзской характерно повышенное внимание к поэтическому слову при отказе от традиционных поэтических средств. Ее поэзия лаконична, но в ее основе лежит словесная игра: Милобендзкая экспериментирует со звуками, грамматикой, создает многочисленные неологизмы, играет с многозначностью слов, использует прием десемантизации слова («разлитературивания»). В томе «Всестихи» („Wszystkowiersze”, 2000) использован прием визуализации стиха, приводящий к сращению стиха с графикой, например «Стих роза» графически напоминает розу, а «Стих мост» расположен на развороте страницы и по нему «можно перейти / с этой / на ту сторону» ('przechodzi się / z tej / na tamtą stronę'). Лингвистические эксперименты Милобендзкой призваны усилить языковую впечатлительность читателя, чтобы ухватить мимолетность мгновения, глубже раскрыть мельчайшие детали повседневной жизни и окружающей нас действительности. 
 В 2022 г. Милобендзкой исполняется 90 лет, она по праву считается патриархом польской литературы, ее имя входит в число крупнейших польских поэтов. Она лауреат многих литературных премий, последняя из них — Познанская литературная премия 2020 г. — была присуждена поэтессе за достижения в области поэзии.

Музыка как средство эмоционального обогащения драматического слова в пьесах Марина Држича

музыка; образование; Ренессанс; ремарка; танец; песня; пастораль

Доклад посвящен проблемам связи литературы с музыкальными видами искусства на примере творчества дубровницкого драматурга Марина Држича (1508-1567). За время учебы М. Држич получил музыкальное образование, являвшееся важной составляющей формирования личности в эпоху Возрождения. «Музыка (modulationis usus) имеет большое значение для спокойствия души и обуздания страстей, поэтому познание этой дисциплины достойно свободного ума», — так характеризовал ее в своем трактате «О благородных нравах и свободных началах» Пьер-Паоло Верджерио (1402). Музыка была важной составляющей городской жизни Дубровника. Ренессансный город привлекал музыкантов со всего света: как германских и итальянских, так и французских, и фламандских, а также из Испании, Греции, Албании, из хорватских городов, таких как Сень, Загреб, Меткович, Корчула. И, конечно, на улицах, как и сегодня, в XXI в., можно было встретить танцующих и музицирующих дубровчан. М. Држич свободно играл на лютне, флейте, виоле, контрабасе, кларнете и клавикордах. О том, что драматург владел разными музыкальными инструментами, Мавро Ветранович упоминает и перечисляет их в своем стихотворении – “Na priminutje Marina Držića Dubrovčanina, tužba” («Истек срок Марина Држича, дубровчанина, жалоба»): “Svirao na svim vrstima glazbala” («Играл на всех видах инструментов»). В своих пасторальных драмах и комедиях Марин Држич не мог обойти музыку стороной. Музыка занимала важное место в произведениях драматурга, которые были скомпонованы по музыкальному принципу. В его пасторалях встречаются танцевально-музыкальные элементы, например танец вил под орешником в «Тирене», а в других пьесах мы находим вокально-песенные номера (например, в «Дундо Марое» – итальянские канцоны, а в «Венере и Адонисе» – как вокальные, так и песенные). Первый пролог пасторальной пьесы «Грижула, или Плакир» произносит Небесная Слава – символ природных устремлений ренессансного человека, который олицетворяет триумф интеллекта над глупостью, способного человека-virtu над людьми дурными – людьми «нахвао». Этот монолог напоминает традиционное начало приказаний (славянских мистерий), в которых ангел обращался к прихожанам, сообщая основные события произведения. Далее в тексте пьесы следует ремарка: «За наслаждением звучит музыка» (“Za ovjeziem se muzika kanta”), в которой употреблён итальянский глагол сantare. Будучи органистом, М. Држич, создавая этот монолог Небесной славы, пытался показать торжественность момента, включив в действие пьесы музыкальный номер, звучание которого было подобно органу. Драматург в своём творчестве стремился передать специфику самобытной народной культуры, поэтому включил в него богатырское боевое танцевально-драматическое действо — морешку (пасторальная драма «Тирена»).

П. А. Кулиш; Байрон; "Дон Жуан"; перевод; романтическая эстетика

Переводы произведений Байрона занимают в творчестве П.А. Кулиша (1819–1897) особое место. В рамках данной темы необходимо обозначить и проблему историко-культурного значения романтизма для личности и творчества украинского писателя, и вопрос о рецепции представителем национальной культуры значимых для эпохи эстетических образцов и «вечных тем» литературы. В XIX веке произведения Байрона активно переводили на языки национальных, в частности, славянских литератур. Кулишу, судя по всему, Байрон был лично близок и своей активной гражданской позицией, и пониманием литературной деятельности как общественного и этического служения своему народу. Известные нам переводы Кулиша из Байрона можно разделить на три части: девять стихотворений, вошедших в сборник «Позичена кобза»; «Дон Жуан» (перепев), первая песнь; «Чайльд Гарольдова мандрівка». Насколько нам известно, Кулиш первым предпринял попытку перевода на украинский язык последней, незавершенной поэмы Байрона. Он выбрал не «ученый» тип перевода, а «перепев», который позволял более свободно экспериментировать в области лексики и ритмики. Первое издание было журнальным, второе вышло отдельным оттиском в 1891 г. Второе издание предварялось вступлением Кулиша в духе Байрона, в котором он вспоминал события собственной жизни и объяснял смысл своего обращения к великой поэме. Кулиш видел свою задачу в том, чтобы дать перевод поэмы Байрона «Дон Жуан» в помощь молодому поколению украинцев как своего рода учебник жизни, как средство уберечься от духовных страстей, ворота которым открывает человеческий эгоизм. Кроме того, перевод поэмы был важен для Кулиша в плане разработки лирической повествовательной манеры, которую он применил в последней своей поэме «Куліш у пеклі». В самом тексте перевода первой песни поэмы «Дон Жуан» некоторые строфы Кулиш в переводе пропустил. Есть своя логика в опущенных строфах: Кулиш пропускает общие рассуждения Байрона на разные темы. Он стремится перевести текст, связанный с основным действием – началом биографии и первым любовным эпизодом из жизни Дон Жуана. Перевод в соответствии с оригиналом сделан октавою. Байрон, используя октаву, отказался от строгого языка, плавной интонации и формул поэтического «этикета»; он выработал свою манеру повествования и в поэме прибегает к доверительному тону, обращаясь к непосредственному опыту читателя. Перевод Кулиша на украинский язык столь сложного и богатого с точки зрения словаря, интонации, рифмы произведения стал достаточно непростым экспериментом. Этот перевод важен для исследования творчества Кулиша и процессов формирования украинского литературного языка и украинской поэзии.

Референциальный потенциал именных групп с неопределенным местоимением и именем собственным в болгарском языке

референция; имя собственное; неопределенное местоимение; болгарский язык

В докладе на материале болгарского языка будет показан референциальный потенциал именных групп, представленных сочетанием неопределенных местоимений някой /някакъв (си) и имени собственного-антропонима. Рассматриваемый языковой материал, собранный на корпусной основе, проецируется на классификационную сетку денотативных статусов именных групп, разработанную Е.В. Падучевой (1985). Семантика и функционирование болгарских неопределенных местоимений, в частности в референциальном аспекте, неоднократно обсуждались в научной литературе (Ницолова 2008; Осенова 1999; Станков 1995 и др.). О сочетании неопределенных местоимений с именами собственными имеются отдельные наблюдения, которые могут быть дополнены и переосмыслены в соответствии с конкретными исследовательскими задачами. Нас интересует способность неопределенных местоимений комбинироваться с разными компонентами значения имени, высвечивая их. За исходное принимается положение о том, что одинаково оформленные именные группы в разных вхождениях могут иметь разные денотативные статусы, т.е. по-разному соотносятся с внеязыковой действительностью (Е.В. Падучева 1985): Но пак свята. И тая пепел я изкарват на продан за дълг. Цял свят от сладки образи и спомени се съдържа в това пепелище, което някой си Шамуров ще продаде за безценък на друг някой Шамуров, за да си съгради там кръчма, или пък да си хвърля сметът. – Богохулство! – извика пак Стремски (И. Вазов, БНК). 
 В докладе будет показано, что: 
1. Референциальная многозначность рассматриваемых именных групп обусловлена сложным взаимодействием семантики неопределенных местоимений и имени собственного, в ходе которого по-разному проявляется предметная и признаковая составляющая имени. 
2. Рассматриваемые именные группы покрывают широкий спектр вариативности, обнаруживая предрасположенность как к референтным (Между четниците в Карагьол бил и някой Иван от Искровете (Н. Хайтов, БНК)) и нереферентным (Ами ако би се появил някой Отело? (Е. Манов, БНК)), так и к предикатным употреблениям (Аз съм някакъв своеобразен Робинзон на някакъв несъществуващ остров (Р. Стефанов, БНК)). Именные группы, включающие имена собственные с общеизвестными коннотациями, традиционно описываемые как переносные употребления, также показывают референциальную подвижность. Будут проанализированы способы осмысления и разрешения омонимии разных типов референциальных употреблений.

Оформление подчиненных предложений при болгарских глаголах виждам — видя и их русских эквивалентах

болгарский язык; русский язык; глаголы восприятия; подчиненные предложения; союзы; аспектуальность

В докладе рассматриваются употребления болгарских глаголов виждам — видя и русских глаголов видеть — увидеть, в которых воспринимаемым объектом является ситуация, выраженная подчиненным предложением (сентенциальным дополнением). В болгарском языке такое подчиненное предложение оформляется союзами че, да и как, а в русском языке — союзами что, чтобы и как. Материалом исследования послужили прежде всего тексты параллельного болгарско-русского подкорпуса Национального корпуса русского языка. Цель исследования — установить соответствия между болгарскими и русскими конструкциями, выявить систематические отклонения от этих соответствий и установить их причины.
Было обнаружено, что существенную роль в употреблении союзов при этих глаголах, а также в выборе глаголов в параллельных контекстах оказывают их аспектуальные свойства. Во-первых, в болгарском и русском языках по-разному устроены аспектуальные отношения между глаголами в парах. В частности, для передачи общефактического значения и значения временного состояния в прошлом в русском языке используется глагол НСВ видеть, а СВ увидеть может обозначать только начало восприятия или восприятие моментальной ситуации. В болгарском языке в общефактических контекстах и в значении временного состояния в прошлом используется глагол СВ видя. В силу этого различия болгарскому глаголу видя часто соответствует русский глагол видеть.
Во-вторых, в русском языке при глаголе видеть подчиненное предложение гораздо чаще оформляется союзом как, чем при глаголе увидеть. В болгарском языке такой асимметрии между глаголами не было обнаружено. Это различие проявляется в том, что в контекстах, где в болгарском языке используется глагол видя с союзом как, в русском языке чаще используется глагол видеть, а контекстам с глаголом видя и союзом че чаще соответствует глагол увидеть.
В параллельных контекстах болгарским союзам че и как почти всегда соответствуют русские союзы что и как. Отношение между союзами да и чтобы более сложное. Союз чтобы в русском языке используется преимущественно при отрицательной форме глагола видеть и ирреальном статусе подчиненной предикации. Таким употреблениям всегда соответствуют болгарские конструкции с союзом да. Обратное неверно: союз да используется и в утвердительных контекстах с глаголами виждам и видя при реальном статусе подчиненного предложения. Значительная часть таких употреблений в наших данных приходится на переводы с русского на болгарский, где в русском языке использованы причастные конструкции с глаголами положения и перемещения (видел их сидящими). Нередки и случаи передачи фактивных употреблений союза да с болгарскими глаголами при помощи русских конструкций с союзами что и как. Исследование выполняется при поддержке РФФИ и Национального научного фонда Болгарии № 20-512-18005.

Причастные формы как предикативные определения: проблемы болгарско-русского перевода

депиктив; причастие; предикации состояния; болгарский язык; русский язык; проблемы перевода

Конструкции с депиктивами (предикативными определениями) характеризуются как предложения, содержащие два предиката: один – основной, другой – второстепенный, обозначающий фоновую ситуацию, происходящую внутри временных рамок действия основной ситуации. Типичным для депиктива является значение временного (актуального) состояния субъекта. Причастия, обозначающие временный признак, наиболее удобны в этой функции. Такая морфологическая форма депиктивов широко распространена в болгарском языке в связи с утратой деепричастий совершенного вида и суженной сферой употребления деепричастий несовершенного вида. В их отсутствие именно причастия (в том числе причастные формы, функционирующие как прилагательные) стали основным морфологическим типом предикативного определения. 
В докладе на материале болгарско-русского и русско-болгарского параллельного корпусов (https://ruscorpora.ru/new/search-para-bg.html) предполагается выявить набор средств, используемых русскими переводчиками для передачи специфики этих болгарских конструкций. Показано, что выбор аналогичной русской причастной депиктивной конструкции – редко используемое переводческое решение, см. пример (1). Основными функциональными эквивалентами болгарских причастных депиктивов являются адвербиалы со значением состояния: наречия и предложно-падежные формы, см. примеры (2)-(3), а также деепричастия (4):
1) Когато тя си отиде, той лежа дълго като зашеметен. — Когда она ушла, он долго лежал ошеломленный.
2) Жена му го гледаше прехласната. — Жена растерянно смотрела на него. 
 3) Огнянов ги изгледа смаян. — Огнянов посмотрел на них с удивлением. 
4) Пита за тебе — отговори бабата усмихната. — О тебе спрашивала, — ответила старуха, улыбаясь. 
 Будут проанализированы условия, влияющие на выбор того или иного средства переводчиком. Описываются синтаксические трансформации при переводе, позволяющие сохранить семантику актуального состояния производителя действия. 
Асимметрия, которая выявляется при сопоставлении активности депиктивных причастий в болгарском и русском языках, отражает и разный статус конструкций с предикативными определениями (в том числе с иными морфологическими типами депиктивов) в системе этих языков.
 Исследование выполнено при финансовой поддержке РФФИ и Национального научного фонда Болгарии № 20-512-18005.

язык прессы; язык СМИ; пассивный залог; пассивные конструкции; учебники и учебные пособия; болгарский язык как иностранный

Целью данного исследования является сопоставление употребления пассивных конструкций с парадигмой пассивного залога, представленной в современных учебниках и учебных пособиях по болгарскому языку для иностранцев. Материалом исследования послужили публикации в СМИ. Выбор языка прессы связан с тем, что, во-первых, пассивные конструкции широко используются в публицистике, во-вторых, в публицистическом стиле представлены все стили речи. Материал был собран методом сплошной выборки, поэтому газетные жанры представлены достаточно полно: интервью, аналитические и проблемные статьи, комментарии, репортажи, хроники, новости, небольшие заметки, информационные сообщения. Тематика также разнообразна – пассивные конструкции можно встретить в публикациях, охватывающих все темы, которые освещаются в печати, и не только непосредственно в газетных текстах, но и в заголовках, подзаголовках, подписях к иллюстративному материалу. 
 В результате анализа видо-временных форм страдательных (пассивных) конструкций в текстах газетных публикаций наш материал показал, что в языке болгарских газет наиболее часто употребляются формы имперфекта, аориста, перфекта, плюсквамперфекта и будущего времени. При этом широко распространен и возвратный, и причастный пассив, но последний преобладает. Причастный пассив образуется преимущественно от глаголов совершенного вида, а возвратный – от несовершенного. Эти формы не всегда взаимозаменяемы, чаще находятся в отношениях частичной дистрибуции. Что касается учебников и учебных пособий по болгарскому языку, мы рассмотрим, как в них разработана категория «залог». Естественно, в первую очередь нас будут интересовать те учебники и учебные пособия (как болгарские, так и русские), в которых представлен основной курс грамматики (средне-продвинутый этап обучения, или уровень В2 по европейской системе), и где изучаются вышеупомянутые формы. Также будут рассмотрены учебники и учебные пособия уровня С1-2 на предмет наличия в них редко встречаемых и особых форм пассивных конструкций. После рассмотрения наиболее полных учебников и учебных пособий, содержащих основной курс грамматики, а также и некоторых С1-2, можно констатировать, что данная тема в учебниках и учебных пособиях разработана недостаточно и представлена неполно. Во многих учебниках и учебных пособиях болгарских авторов практически нет парадигмы всех времен болгарского глагола, не говоря уже о редко встречаемых и особых формах, а в некоторых учебниках и учебных пособиях присутствуют даже ошибки.

Взаимодействие лексических и грамматических эвиденциальных маркеров в болгарском языке XIX в. (на примере конструкций с референциальными глаголами в частной переписке)

косвенная эвиденциальность; болгарский язык; ренарратив; пересказ

Болгарский язык входит в так называемый большой эвиденциальный пояс, который объединяет языки с грамматическим выражением эвиденциальности в глаголе. При этом в нем, как и в других славянских языках, указание на источник получения информации может быть выражен и лексическими маркерами. Взаимодействие маркеров двух типов является предметом нашего исследования, материалом для которого послужила частная корреспонденция второй половины XIX в. Н. Герова и его адресатов – всего 18 авторов. Выборка составила 128 случаев, в которых референциальные глаголы вводят конструкции с л-формами со связкой в третьем лице и без нее. Существуют разные точки зрения на присутствие/отсутствие вспомогательного глагола в третьем лице у л-форм: одни ученые, учитывая данный фактор, разделяют парадигмы, другие, напротив, не считают это достаточным основанием, так как существуют случаи колебания в употреблении связки. Хотя мы не исключаем ситуаций подобного колебания, мы исходим из положения, что грамматическая форма глагола отражает когнитивную классификацию передаваемой информации – дистанцированность (при использовании л-формы без глагола-связки) или, напротив, включенность в сферу общих или собственных опосредованных знаний говорящего (при использовании л-формы с глаголом-связкой). В отсутствии лексического показателя основная нагрузка в интерпретации информации ложится на грамматическую форму (контекст порой может отсутствовать или быть недостаточным) и позиция автора высказывания представляется в большей степени очевидной (он дистанцируется от информации или обозначает, что она входит в сферу его опосредованных знаний).Мы же рассмотрели ситуации взаимодействия лексического и грамматического показателей эвиденциальности. Лексические маркеры – референциальные глаголы –выдвигают на первый план семантику пересказа: при их появлении над высказыванием уже довлеет статус «чужой информации», так как эвиденциальный маркер характеризует информацию как «не свою». Какова же частотность использования л-форм со связкой и без? На выборку из 128 случаев пришлось 107 примеров использования л-форм с глаголом-связкой и 21 пример без нее. Таким образом, хорошо видно преобладание форм без вспомогательного глагола. Из этого можно сделать вывод, что такой способ ввода информации в конструкциях [Г сказал (написал) С, что р] является более нейтральным для данной переписки. При этом появление форм л-причастий со связкой в третьем лице, обладающих значением личной опосредованной информации, заметно усложняет семантику предложения и требует при их анализе учета экстралингвистических факторов. Так, 11 из 22 случаев использования л-форм со связкой приходятся на корреспонденцию Н. Герова и могут быть во многих случаях объяснены через более глубокий анализ контекста.

Болгарские и российские интернет-мемы о Covid-19 в сопоставительном аспекте

Юмор во все времена помогал людям пережить тяжелые испытания, преодолеть страх и беспокойство, поддержать друг друга в непростых ситуациях. Пандемия нового коронавируса Covid-19 закономерно привела к возникновению во всех странах нового пласта юмора, посвященного этому заболеванию и сопутствующим ему явлениям – обязательному ношению защитных масок, локдаунам, запретам на передвижение и общение, штрафам, вакцинации и т.п. Сегодня одной из наиболее популярных форм юмористических произведений являются интернет-мемы – сочетания фото, рисунка или видео с коротким текстом, в комплексе обладающие комическим эффектом и отличающиеся быстрой, «вирусной» распространяемостью в интернет-пространстве. Данное исследование посвящено сопоставительному изучению интернет-мемов о Covid-19 на болгарском и русском языках. Материалом исследования послужили интернет-мемы, опубликованные в болгарских и российских тематических группах в социальной сети Facebook в 2020 – 2021 гг. На материале 100 единиц наиболее популярных мемов выявлены сходства и различия болгарских и русских мемов на уровне содержания, механизмов создания юмористического эффекта, а также выбора лексических единиц и грамматических конструкций. В соответствии с этими параметрами построена классификация исследованных мемов. Сделан вывод о том, что сходства в содержании русскоязычных и болгароязычных интернет-мемов обусловлены их функционированием в общем интернет-пространстве, в силу чего многие мемы являются переводом с одного языка на другой и часто имеют общий англоязычный источник. Различия в содержании мемов обусловлены культурными, политическими и экономическими особенностями каждой из стран и спецификой принимаемых в каждом государстве ограничительных мер. Кроме того, болгарские мемы характеризуются большей «откровенностью» в затрагивании физиологических тем, являются несколько «грубоватыми» по сравнению с русскими. Исследована также потенциальная переводимость культурно-специфических болгарских и российских мемов с одного языка на другой. Показано, что мемы, содержащие современные реалии, вызывают сложность при переводе, т.к. буквальный перевод не может обеспечить необходимый комический эффект в культуре принимающего языка. Традиционные приемы передачи реалий, такие, как, в частности, использование приближенного аналога или приема генерализации (напр., «ракия» – «водка», «луканка» – «колбаса»), могут быть успешно применены в ряде случаев. Однако, например, болгарские мемы про генерала Мутафчийского оказываются абсолютно непереводимыми для российской аудитории, не знакомой с этой фигурой.

двуязычная лексикография; активный словарь; русско-болгарские аналоги; сопоставление; близкородственные языки

Сопоставление лексики близкородственных языков связано с определенными трудностями, поскольку лексическое сходство сопряжено с имеющимися существенными различиями. Это определяет специфику контрастивного изучения русской и болгарской лексики. Для близкородственных языков (в частности, для русского и болгарского) характерны сходные слова, не одинаковые с точки зрения их формальных и семантических свойств. В докладе будет представлен подход к лексикографированию сходных слов, реализованный в книге: Н. Делева „Русско-болгарские аналоги (лексикографический аспект)“. София, Парадигма, 2020. 226 с. 
 Конкретный материал для попарного сравнения – русско-болгарские (РБ) аналоги – состоит из русско-болгарских лексических единиц, принадлежащих общеславянскому пласту, или лексике, заимствованной из одного и того же источника, или являющихся результатом заимствования из одного из сопоставляемых языков в другой. Между РБ аналогами, кроме формального, налицо и семантическое соответствие. Слова-аналоги различаются оформлением в соответствии с грамматическими системами русского и болгарского языков. Определяющей для соотношения Р и Б является исходная (словарная) форма. Список исходных русских слов (прилагательных и существительных) содержит более 3000 единиц.
 Лексикографическое представление результатов сопоставления русских и болгарских аналогов реализуется в соответствии с требованиями активной лексикографии, имеющей опору в русской лингвистической традиции и детально разработанной в трудах Ю.Д. Апресяна. Особое внимание уделяется сочетаемости лексических единиц, которая рассматривается как следствие принципа активности. Наиболее приемлемым для активного двуязычного словаря аналогов нам представляется способ, предусматривающий характеристику сочетаемости заголовочной единицы в каждом из ее значений с включением упорядоченного перечня свободных и несвободных словосочетаний, элементом которых является описываемая единица и ее лексико-семантические варианты. Основная информация о семантической структуре русско-болгарских аналогов извлекается из толковых и двуязычных словарей и из корпусов русского и болгарского языков. Результаты анализа русско-болгарских слов-аналогов зафиксированы в виде словарных статей. Их главной особенностью является расширение объема информации, организованной в соответствующие зоны. По сравнению с существующими русско-болгарскими и болгарско-русскими словарями расширяется объем сочетаемостной, культурологической и прагматической информации. Настоящее исследование является первой попыткой создания русско-болгарского словаря с учетом требований активной лексикографии для целей двуязычной лексикографии.

ВИДЫ ЗАИМСТВОВАНИЙ В БОЛГАРСКОЙ И РУССКОЙ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ ТЕРМИНОЛОГИИ

заимствование; термин; экономическая терминология; болгарский язык; русский язык

В исследовании применяется предложенная М. Поповой (2012) классификация заимствованных терминов, построенная на базе отношений между значением, ономасиологической структурой (т.е. внутренней формой) и внешней формой соотносительных заимствованных единиц. Согласно данной классификации выделяются следующие виды заимствований в экономической терминологии: 
 I. Термины и терминоэлементы – материальные заимствования. 
1.1. Термины и терминоэлементы с формой лексических заимствований: болг. дъмпинг – рус. демпинг < англ. dumping и др. 
1.2. Термины и терминоэлементы с формой словообразовательных материальных заимствований: болг. екс- (рус. экс-): болг. експроприатор – рус. экспроприатор; болг. анти- (рус. анти-): болг. антидъмпинг – рус. антидемпинг; болг. ре- (рус. ре-): болг. реструктуризация – рус. реструктуризация; болг. -аж (рус. -аж): болг. куртаж – рус. куртаж; болг. -анс (рус. -анс): болг. баланс – рус. баланс и др. 
1.3. Термины с формой фразеологических материальных заимствований: болг. галопираща инфлация – рус. галопирующая инфляция < англ. galloping inflation; болг. кредитен рейтинг – рус. кредитный рейтинг < англ. credit rating и др. 
II. Переводные заимствования (кальки). 
2. 1. Термины и терминоэлементы с формой структурных переводных заимствований (структурные кальки). 
 2.1.1. Термины и терминоэлементы с формой словообразовательных переводных заимствований (словообразовательные кальки): болг. паричен поток – рус. денежный поток ˂ англ. cash flow и др. 
2.1.2. Термины с формой фразеологических переводных заимствований (фразеологические кальки): болг. горещи пари – рус. горячие деньги < англ. hot money и др. 
2.2. Термины и терминоэлементы, являющиеся смысловыми переводными заимствованиями (смысловые кальки), при которых переводится внутренняя форма: болг. „орли“; болг. „сови“; болг. „пауни“; рус. медведи; рус. быки и др. 
 III.Заимствования смешанного типа. К данному типу относятся заимствования, при которых один из компонентов является материальным заимствованием, а другой компонент – переводным заимствованием: болг. бизнес среща – рус. бизнес встреча < англ. business meeting и др. 
IV. Полузаимствования. К ним относятся языковые единицы, при которых один из компонентов является интернационализмом, а другой – чаще всего домашней лексемой: болг. бизнесбратство; болг. олигарщина – рус. олигарщина. 
Большое количество заимствованных терминологических единиц в болгарской и русской экономической терминосистеме свидетельствует о действии активного процесса терминотворчества и способствует интернационализации терминологии в целом. 

Литература: Попова, М. Теория на терминологията. Велико Търново: ИК „Знак ‘94“, 2012. – 1168 с.

Перевод частицы и союза "ведь" на болгарский язык (на материале художественной литературы)

В докладе рассматриваются переводческие соответствия частице и союзу ведь в болгарском языке в зависимости от семантико-синтаксической функции ведь в предложении и от контекстов его употребления. В качестве материала доклада были использованы художественные произведения российских писателей (Н. Абгарян, С. Минаев, Т. Полякова, Б. Акунин), созданные в XXI в., и их профессиональные переводы на болгарский язык. Переводческим эквивалентом ведь, как правило, считается болгарская частица нали. В словаре [Влахов 2007] предложены следующие варианты перевода ведь: (та) нали; че, ами че, ама; (та) ако. В словаре [Чобанова 2007] представлены варианты (та) нали, а также ами, наистина.
 Наш материал показывает, что частица нали действительно является одним из наиболее частотных соответствий частице ведь в болгарских переводах. Это основной эквивалент частицы ведь при «запросе на подтверждение» [Бонно, Кодзасов 1998]. Однако, например, в ситуациях «прозрения» выбирается другой вариант перевода: Я как-то и не задумывался об этом. Ха! А ведь ты прав (С. Минаев). – Просто не бях се замислял за това. Ха! Ама ти си прав (пер.И. Николовой).
 Несмотря на то, что употребление частицы нали как средства связи в сложных предложениях с придаточным причины отмечается в болгарских грамматиках [Граматика на съвременния български книжовен език 1983: 373; Недев 1992: 284; Брезински 1995: 288], наш материал показывает, что один из наиболее частотных вариантов перевода ведь в функции причинного союза – основной болгарский причинный союз защото: Они щебечут, как старые друзья, и я испытываю что-то вроде ревности к нему – ведь это я познакомил их с Мишкой (С.Минаев). – Двамата си бъбреха като стари приятели и аз изпитах нещо като ревност към него, защото аз бях този, който го запозна с Миша (пер.И. Николовой). Зафиксированы и примеры передачи ведь с помощью союзов причины понеже и тъй като.
 Бонно К., Кодзасов С.В. Семантическое варьирование дискурсивных слов и его влияние на линеаризацию и интонирование (на примере частиц же и ведь) // Дискурсивные слова русского языка: опыт контекстно-семантического описания. М., 1998. 
 Брезински С. Кратък български синтаксис. София, 1995.
 Влахов С. Нов руско-български речник / Под ред. А. Липовска. София, 2007.
 Граматика на съвременния български книжовен език / Гл. ред. С. Стоянов. В 3-х т. Т. 3: Синтаксис. София, 1983.
 Недев И. Синтаксис на съвременния български книжовен език. София, 1992.
 Чобанова Р. Руско-български, българско-руски речник. София, 2007.

Национально ориентированный подход к преподаванию русского языка как иностранного в болгарской среде

Национально ориентированный подход (НОП) представляет собой базисную методическую категорию, которая определяет стратегию обучения языку и метод обучения. В докладе дается характеристика НОП к иноязычному обучению в условиях иноязычной среды, в частности болгарской, на современном этапе развития методики преподавания иностранных языков. НОП интегрирует коммуникативный, социокультурный и сознательно-сопоставительный подход при учете лингводидактических факторов межкультурного образования в условиях иноязычной среды с целью формирования лингвокультуроведческой компетенции. В болгарской среде преподается русский язык как инославянский на базе фонда общей лексики и единого пласта славянских культур. На уроках русского языка применяется модель "язык через культуру и культура через язык", причем в качестве иллюстративного материала используются аутентичные тексты, согласно концепции межславянского взаимопонимания. В докладе рассматриваются особенности преподавания русского языка как международного и глобального в сфере дипломатии и туризма в болгарской среде.

Студенческая конференция как стимул развития научно-исследовательской компетенции учащихся

профессиональная компетентность; научно-исследовательская компетенция; перевод; сопоставительный анализ; личностно-ориентированный подход; научно-практическая конференция.

Профессиональная компетентность выпускника ВУЗа, как известно, не складывается сама по себе из полученных и накопленных в процессе обучения знаний и умений. Современный подход к обучению в высшей школе предполагает целенаправленное формирование компетенций, составляющих профессиональную компетентность. В подготовке специалиста в любой области знаний важное место занимает научно-исследовательская составляющая. Доклад информирует об эксперименте автора по развитию именно этой компетенции у студентов-болгаристов исторического факультета. В рамках спецкурса «Межъязыковая асимметрия и перевод» студентам были предложены темы для самостоятельного сопоставительного исследования по текстам болгарского оригинала и его перевода на русский язык. Специфика задания заключалась в том, что темы не были связаны с их работой над курсовыми, а базой исследования становился не исторический текст их специальности, а художественный. 
Работа над избранными темами побудила исследователей к поиску и изучению необходимых переводоведческих материалов, научила вдумчивому вчитыванию и проникновению в скрытые смыслы текста. Результаты исследований были апробированы на межвузовской студенческой научно-практической конференции «Славия: история, культура, язык» в рамках Дней славянской письменности и культуры в Институте славяноведения РАН и опубликованы. 
Подготовка к выступлению на конференции стимулировала участников к созданию первичного научного текста: текста доклада и презентации к нему. Выступая перед широкой аудиторией своих коллег-славистов из разных вузов Москвы, докладчики обрели бесценный опыт публичного выступления, участия в дискуссиях и отстаивания своих позиций.
 Публикация материалов конференции мотивировала студентов к написанию статей по темам своих докладов, что явилось прекрасным стимулом к обучению «азам» редактирования собственного сочинения. Процесс крайне трудоемкий, но весьма благодарный. 
В целом, подводя итоги эксперимента, можно констатировать: 1. Студенты-историки с интересом относятся к смежным дисциплинам, проявляют готовность к исследовательским опытам на «чужой» территории. 
2. Работа преподавателя по подготовке студентов к участию в конференциях позволяет лучше узнать своих студентов, осуществить личностно-ориентированный подход к их обучению. 
3. Участие студентов в научно-практических конференциях является мощным стимулом для развития их научно-исследовательской компетенции, помогает им раскрыть свои индивидуальные творческие способности, развить общую иноязычную компетенцию и повысить уровень коммуникативных умений.

Метонимическая оптика в рассказе Ивана Станкова  „Отец Бухареста”

В докладе рассматривается метонимизм как особенность поэтики современной болгарской прозы. Наблюдения осуществляются на материале рассказа Ивана Станкова „Отец Бухареста”, являющегося частью беллетристической книги писателя „Имена под снегом” („Имена под снега”, 2019). „Румынский текст” болгарской литературы ведет свое начало со второй половины ХIX века и обычно проявляется в инициационных сюжетах этноцентрического романтизма (Л. Каравелов, Хр. Ботев, И. Вазов, З. Стоянов и др.). В связи со Второй Балканской войной и захватом Северной Добруджи Румынией происходит новая актуализация „румынского текста”, но она имеет довольно спорадический характер (Й. Йовков). Рассказ И. Станкова нарушает эту традицию. В произведении писателя Бухарест сохраняет свои национальные характеристики лишь в топографическом плане через названия разных частей города, которые перечисляются в тексте со скрупулезной точностью. Но одновременно Бухарест Станкова приобретает характеристики любого большого города мира, в котором царит отчуждение, а эмпатия возникает как редкий, неожиданный импульс. Метонимическая оптика анализируется на нескольких уровнях: 
 - как принцип изображения городского пространства: Бухарест представлен как ризоматическое поле, которое реализовано на двух уровнях – наземном (сеть знаковых мест города) и подземном (метро как невидимый лабиринт, существующий по своим, особым законам);
 - как стилистический прием смежения неоднородных образов: структура рассказа основана на двух семантических рядах телесности и текстуальности, которые лишены природной связи между собой, но сопрягаются благодаря актуализации чувственного опыта; 
- как механизм интертекстуальных вкраплений: культурный контекст строится из элементов, не имеющих эстетических сходств, но их соседство создает новые сцепления художественного смысла;
- как парадоксальная ось мышления и экзистенции современного человека, которая создается трансляцией неотобранной информации, динамикой и социальной иллюзорностью глобалистского мира. 
 За метонимической оптикой рассказа И. Станкова выявляется генетическая связь с модернистскими текстами болгарских авторов 1960-х годов, а также особая атмосфера „переходной эпохи” начала ХХI века, отличающаяся в болгарской литературе мемуарным началом и языком кризиса.

Образ правителя Видинского санджака Османа Пазвантоглу в румынских фольклорных текстах из северо-западной Болгарии, восточной Сербии и южной Румынии

Осман Пазвантоглу; Видин; Болгария; Сербия; Румыния; румынский фольклор

Ряд румынских фольклорных текстов, в которых упоминается имя Османа Пазвантоглу (1758–1807), зафиксирован в северо-западной Болгарии (в Видинской области), восточной Сербии (в общинах Неготин и Кладово Борского округа, т.е. в исторических областях Краина и Ключ) и южной Румынии (в округе Телеорман). Одной из самых ранних публикаций такого текста является героическая песня «Стоян Бюлюкбаши», опубликованная в работе французского филолога и дипломата Эмиля Пико «Народные песни румын Сербии» [Picot 1889]. Варианты этой песни Пико приводит со ссылкой на письменное сообщение Джордже Димитриевича – жителя Неготина, выходца из румынской семьи. В этой песне упоминается «Позванджия» (в первом и третьем из приведенных вариантов, причем Пико отмечает, что речь идет именно об Османе Пазвантоглу), или «Осман Паша» (во втором варианте) [Picot 1889: 392–424]. Песня «Пазванджия из Видина» (рум. “Pazvangia de la Dii”, записанная от жителя села Гомотарци общины и области Видин в Болгарии, была опубликована румынским фольклористом Кристей Санду Тимоком, уроженцем влашского села Александровац (Злокуче), ныне входящего в состав общины Неготин Борского округа Сербии, которое на момент его рождения относилось к общине Кула Видинской области Болгарии [Sandu Timoc 1967: 234–242]. Упоминание об «Омере Посманджии» (рум. Omer Posmangia) из Видина содержится в песне «Бег с (острова) Ада-Кале», записанной в с. Вэюга общины Кладово Борского округа Сербии и опубликованной в том же сборнике К. Санду Тимока [Sandu Timoc 1967: 228–234]. Возможно, здесь имеется в виду отец Османа – Омер (Йомер) Пазвантоглу. Песня под названием «Стоян Булибаша», в которой упоминается «Пасманджиу Ага» (рум. Pasmangiu Aga), была записана в коммуне Бэняса округа Телеорман в Румынии и опубликована румынским фольклористом Григоре Точилеску [Tocilescu 1900: 60–62]. Большинство упомянутых фольклорные тексты является героическими песнями, где Пазвантоглу является одним из антагонистов главного героя (Стояна Бюлюкбаши). Интересно, что песня, записанная в Телеормане, повествует не о набегах Пазвантоглу на Валахию, а о событиях в Краине, как и ее аналоги, записанные в восточной Сербии. 
Picot É. Chants populaires des roumains de Serbie // Publications de III série – volume VI. Recueil de textes et de traductionspublié par les professeurs de l’Ecole des langues orientales vivantes à l’occasion du VIIIe congrès international des orientalistes tenu à Stockholm en 1889. Tome second. Paris: Imprimerie National, 1889. P. 365–436. 
Sandu Timoc C. Cântece bătrâneşti şi doine. Bucureşti, 1967. 
Tocilescu Gr. G. Materialuri folcloristice culese şi publicate sub auspicile Ministerului cultelor şi învăţământului public. Vol. I. Poezia poporană. Bucureşti, 1900.

Особенности поэтического языка болгарского поэта Н.Вапцарова и рецепция его творчества в Сербии( на примере переводов стихотворения «Предсмертное» на сербский язык )

болгарская поэзия ХХ в.; Никола Вапцаров; рецепция поэзии Вапцарова в Сербии; переводы на сербский язык

Никола Вапцаров (1909-1942) – один из самых ярких, незаурядных и любимых болгарских поэтов ХХ в., он никогда не исчезал из болгарского сознания, интерес к его творчеству не ослабевает и в наши дни. 23 июля 2022 г. исполняется 80 лет со дня гибели Н. Вапцарова. Стихотворение «Предсмертное» («Предсмъртно»), написанное поэтом за несколько часов до казни, является знаковым для поэзии Н. Вапцарова, передаёт основные темы его творчества: патриотизм, горячие призывы к свободе, справедливости, равенству. 
 Принято считать, что оно было написано 23 июля 1942 г., после прочтения смертного приговора, когда поэт знал, что через несколько часов его не станет [Вапцарова 1982: 354]. Следовательно, стихотворение «Предсмертное» представляет собой последнее послание поэта людям, рассуждение о жизни и прощание с ней. Как отмечает критик Н. Георгиев, «в восьми кратких строках этого произведения суммируется весь идейный, художественный и житейский путь поэта» [Георгиев 1970: 30]. 
Доклад посвящён рецепции произведений Н. Вапцарова в Сербии. Сербский и болгарский народы, помимо географической близости, всегда объединяла историческая и культурная общность. В докладе представлен сопоставительный анализ трех переводов стихотворения Н. Вапцарова «Предсмертное» («Предсмъртно») на сербский язык, выполненные в период с 1962 по 1990 гг. Примечательно, что в Югославии переводы выполнялись с учетом специфики диалектов сербохорватского языка: это произведение болгарской литературы переведено на екавский, икавский и иекавский диалекты [Бугарска поезија XX века / приредио и предговор написао Милан Ђурчинов ; превели Десанка Максимовић и Влада Урошевић. Београд, 1969]. 
 Стихотворение «Предсмертное» демонстрирует смешение различных приёмов, что является характерным для творчества Н. Вапцарова: плеоназм, контраст, нарочитое употребление клишированных выражений. Поэт часто обращается к использованию этих приёмов для создания и подчеркивания разговорности, злободневности и непосредственности. Таким образом поэт соединяет возвышенность книжного языка и непосредственную беседу с читателем. Цель доклада – показать, как болгарский поэт Н. Вапцаров представлен в Сербии, дать сопоставительный анализ стихотворения Н. Вапцарова и его переводов на диалекты сербохорватского языка.

Живопись; тенденция; автопортрет; импрессионистический; символистический; Русев; Димитров-Майстора.

Живопись Болгарии ХХ века в целом развивалась в рамках общеевропейского дискурса с рядом характерных особенностей, которые придавали ей неповторимый национальный колорит, позволяющий говорить о глубокой самобытности болгарской школы. В данном сообщении особое внимание мы сосредоточили на двух главных тенденциях, во многом определивших развитие изобразительного искусства в указанное время. Одна из них- живопись символистического характера, вторая была более связана с импрессионизмом и как следствие - с самой природой Болгарии. По существу именно эти два направления или тенденции стали главными и определяющими не только в ХХ веке, но и сегодня они формируют дальнейшее развитие искусства в этой стране. Наиболее ярким представителем символистической тенденции был, с нашей точки зрения, Светлин Русев (1933-2018 ), классическим представителем второй (импрессионистической) являлся Владимир Димитров-Майстора ( 1882-1960). В предыдущих сообщениях на тему нами уже давались некоторые характеристики творчества того и другого мастера, но сегодня представляется важным сделать ещё несколько важных дополнений и уточнений для создания более ясной картины в понимании творчества названных мастеров, своего рода столпов живописной школы Болгарии ХХ века, какими, например, во Франции были Пикассо и Матисс. Все это, разумеется, не значит, что все другие мастера не вносили чего-то нового по сравнению с названными, но именно на примере этих художников наиболее четко предстает история развития живописи Болгарии указанного периода. В качестве конкретного объекта исследования были взяты автопортреты, в которых, как представляется, наиболее характерно выразились особенности творческого метода того и другого мастера. Каждый из них оставил в своих произведениях некое послание человечеству, их портреты производят сильное впечатление не только на тех, кто лично знал художников, но и на совершенно незнакомых с ними людей разного возраста и социального положения. Если в автопортретах Димитрова-Майсторы явно просматривается влияние народного искусства, национального колорита, то в работах Русева акцент делается на исторический контекст, вся драматическая история этой страны ощущается в том, как он подходит к решению поставленной непростой задачи: изображению не столько внешнего облика, сколько внутреннего мира художника.

Эстония; Ида-Вирумаа; северо-восток; Нарва; поляки; эстонско-польские связи; история; архитектура; мануфактура; католическая церковь; конкурс молодых пианистов им. Ф.Шопена; Роща народов.

Данное сообщение является частью более обширного исследования польского присутствия в Эстонии и в основном концентрируется на истории и современности Нарвы – самого большого города приграничного Ида-Вируского уезда. Польское наследие в этом уголке страны не является таким явным, как на южных рубежах Эстонии, но все же можно говорить о самобытных польских следах, память о которых жива на северо-востоке до сих пор. 
 Первый польский очаг в Ида-Вирумаа связан с промышленным гигантом своего времени: Кренгольской мануфактурой в Нарве. Основы развития легкой промышленности в Нарве были заложены в 1857 г. На хлопкопрядильном производстве трудились представители многих национальностей тогдашней Российской империи, в том числе поляки, которые по численности работников мануфактуры занимали довольно весомое место. Главным образом с мыслью о духовной жизни польских текстильщиков в 1907 г. был построен католический костел, который известен как польская церковь, что расширяет звено "poola" в эстонском списке топонимов. 
 Примечательно также, что авторами ряда пригородных архитектурных объектов являлись поляки, что повлияло на местную терминологию. В этом плане особое место занимает курортная Усть-Нарва. К сожалению, не все архитектурные замыслы польских инженеров сохранились до сегодняшнего дня, но сей факт не умаляет их значения в развитии эстонско-польских отношений, которые на современном этапе венчает ставший международным конкурс молодых исполнителей им. Ф. Шопена и недавно высаженный польский дуб в Роще народов Эстонии. 
Второй польский центр на северо-востоке находился в Кивиыли, где в 1930-ых гг. началась активная разработка сланцевых залежей и обнаружилась острая нехватка квалифицированных горнорабочих. Эстонское правительство официально обратилось к Польше за помощью. Так в Ида-Вирумаа появились польские шахтеры с южных воеводств, за которыми вскоре потянулись сельскохозяйственные работники. Специально для новоприбывших эстонская сторона в срочном порядке переводила документацию на польский язык и составляла польско-эстонские разговорники. В 1937 г. местные поляки учредили филиал общереспубликанского польского культурного общества «Polonia», головной офис которого находился в Таллине. Укоренению польского элемента в Ида-Вирумаа помешало начало Второй мировой войны. Увы, проследить дальнейшую судьбу всех польских рабочих в Эстонии не представляется возможным, большая часть из них смогла вернуться на родину только после 1945 г.

Йосип Ости; современная словенская литература и поэзия; литература Боснии и Герцеговины; иммигрантская литература; транскультурность.

Словенско-боснийский поэт, писатель, эссеист, литературный критик, переводчик и редактор Йосип Ости (1945–2021) родился в Сараево, с 1990 г. жил и работал в Словении. Являясь признанным поэтом у себя на родине, пишущим по-хорватски, одним из крупнейших переводчиков словенской литературы на сербохорватский язык, с 1997 г. он начинает писать по-словенски, тут же удостаиваясь наиболее престижных наград в Словении, в частности, за свою так называемую «вторую дебютную книгу стихов» «Нарцисс с Краса» («Kraški narcis», 1999). Транскультурные аспекты литературных произведений Йосипа Ости, как поэтических сборников, так и романов, представляют собой поистине уникальное явление. В нашем докладе мы обратимся к романам Йосипа Ости, а именно к его трилогии – «Призраки дома Генриха Бёлля» («Duhovi hiše Heinricha Bölla», 2016), «Перед зеркалом» («Pred zrcalom», 2017) и «Жизнь – чудовищная сказка» («Življenje je srhljiva pravljica», 2019). Все три произведения располагают сильной (авто)биографической составляющей и образуют особую романную форму, которую автор называет «калейдоскопно-мозаичным» романом. Последний имеет фрагментарную структуру и состоит из рассказов, историй из жизни, анекдотов, городских легенд, эссеистических заметок, литературно-критических отступлений, лирических отрывков, стихотворений в прозе, дневниковых записей и пр. В романах Ости мы также находим связь с традицией краткой прозы в боснийской литературе, в частности, с произведениями 1990–2000-х гг. таких авторов, как М. Ергович, Д. Карахасан, Н. Величкович, К. Заимович и др., которым в свою очередь присущи дестабилизированная жанровая форма, гибридный, мозаичный нарратив, личные и документальные свидетельства. Такого рода структурная особенность прозаических текстов Ости помогает ему отразить свойственный для его интимного и художественного мира транскультурный взгляд, охватить сложное наложение разнородных элементов. Романы написаны по-словенски, однако самая значительная их часть посвящена пространству родного Сараево, уникальной мультикультурной атмосфере этого города, а также развернувшейся в нем чудовищной трагедии; тем самым писатель дополняет то, что мы можем назвать «сараевским текстом», но уже в поле словенской литературы, художественно осмысляя уникальную взаимосвязанность Боснии и Словении.

«Австрийский Восток»: образ Боснии в травелогах Марии Кмет и Зофки Кведер

словенская литература; травелог; ориентализм; имагология; женское путешествие; Зофка Кведер; Мария Кмет.

В центре исследования – боснийские травелоги словенских писательниц М. Кмет (1891–1974) и З. Кведер (1878–1926). Кведер, побывав в Боснии в 1904г., написала об этой стране два текста: «В Сараево» («V Sarajevem», 1904/1905) и «Женщины-мусульманки в Боснии и Герцеговине» («Žene mohamedanke v Bosni in Hercegovini», 1907). Кмет, посетив Боснию до начала Первой мировой войны, по результатам путешествия опубликовала травелог «Из Боснии» («Iz Bosne», 1914) и позже краткую лирическую зарисовку «Босния» («Bosna», 1920), тему Боснии она затрагивает и автобиографии «Мои пути-дороги» («Moja pota», 1933). Обе писательницы перемещаются в рамках одного государства – Австро-Венгерской империи, в состав которой помимо многих других славянских земель (в том числе и словенских) вошли также Босния и Герцеговина, с 1878 г. оккупированные, а с 1908 – аннексированные Австро-Венгрией. Кведер и Кмет большое внимание в своих текстах уделяют городу Сараево, представляя его мультинациональным и многоконфессиональным пространством, где присутствуют мусульмане, католики, православные и иудеи. В травелогах обеих писательниц очевидно стремление представить Боснию как экзотическую страну. Под «восточную» традицию рассказывания сказок Кведер стилизует и своё собственное повествование. Однако её интересует не только экзотика, большое внимание Кведер уделяет женскому вопросу. Так, описывая быт гаремов, она опровергает стереотип о многоженстве. Кведер разрушает образ «волшебного Востока», обращаясь к экономическим и юридическим аспектам: у всех боснийских женщин мало прав, они полностью находятся во власти своих мужей. Обе писательницы затрагивают проблемы здоровья босниек: замкнутый образ жизни в четырех стенах пагубно сказывается на их физическом состоянии. Сами Кведер и Кмет имеют другой опыт, они более мобильны, поэтому негативно оценивают малоподвижный образ жизни сараевских мусульманок. Общение с соотечественниками, живущими в Боснии, можно назвать мотивом, объединяющим травелоги обеих писательниц. Чувство отчужденности усугубляется отношением к словенцам местных жителей – для них они не славяне, а «швабы», т.е. немцы. Обе писательницы представили в своих боснийских текстах камерную экзотику в пределах одного государства – Австро-Венгерской империи. В XIX в. и в начале XX в. среди словенцев были весьма популярны идеи панславизма, австрославизма и югославизма. Поэтому неслучайно и словенские писательницы с большим интересом относились к другим славянским народам, заселявшим Австро-Венгерскую империю. Однако при личном знакомстве боснийцы – другой славянский народ, который мог бы стать Своим, оказывается Чужим, что, как явствует из травелогов, обусловлено разностью культур и вероисповеданий – в соседней Боснии проходит цивилизационная граница.

Структурно-синтаксические типы болгарских и английских пословичных параллелей паремиологического минимума.

паремиологический минимум; синтаксическая структура; болгарские пословицы; английские пословичные параллели.

В своей лингвистической классификации Г.Л. Пермяков различал пословицы по степени и характеру грамматической сложности. Пословицы могут выступать в виде простых и сложных предложений. В пословицах паремиологического минимума представлены разные синтаксические модели предложений и, в первую очередь, «наиболее ходовые, наиболее употребительные синтаксические конструкции данного языка» (Г.Л. Пермяков,1997). Синтаксически базовым структурным типом пословиц традиционно является простое предложение, которое «декларативно, стилистически не маркировано» (Mac Coinnigh, 2015). Стилистическая немаркированность или не явная маркированность наиболее распространена в русских, венгерских и ирландских пословицах (Tóthné Litovkina,1990), та же тенденция наблюдается, по мнению В. Мидера, и в современных англо-американских пословицах (2012). 
Текущее исследование является продолжением ранее начатого сравнительно-сопоставительного изучения грамматических аспектов паремиологического минимума Г.Л. Пермякова с целью выявления наиболее активных структурно-синтаксических типов болгарских и английских пословичных параллелей. Исследование основано на результатах работы паремиологической группы Санкт-Петербургского государственного университета под руководством профессора М.Ю. Котовой, нашедших свое отражение в серии выпусков «Тетрадей паремиографа» – «Выпуск 1. Болгарские пословичные параллели русских пословиц паремиологического минимума» (2013) и «Выпуск 4. Английские пословичные параллели русских пословиц паремиологического минимума: (на фоне болгарских, словацких и чешских пословиц)» (2018). 
 В докладе рассматриваются болгарские пословицы, представленные простыми предложениями. Выявляются их структурные типы и частотность. Сопоставляются структурно-синтаксические типы болгарских и английских пословичных параллелей. Прослеживается тенденция совпадения структурных типов болгарских и английских пословиц в тех случаях, когда они проявляют универсальность, т.е. являются библеизмами и «глобализмами», например, болг. Гладна мечка хоро не играе и англ. Fair words fill not the belly (ср. рус. Соловья баснями не кормят).

Пословицы в семантической микро- и макроструктуре художественного текста

пословица; семантика; прагматика; художественный текст; коммуникативные стратегии.

В художественном дискурсе пословицы выполняют очень важные функции, они могут использоваться для характеристики персонажей, оценки событий и ситуаций, а самое главное, для передачи послания автора читателю, и входят таким образом в семантическую макроструктуру художественного текста. Наш анализ переводов произведений А.П. Чехова «Моя жизнь» с применением нашей когнитивно-дискурсивной модели (далее – КДМ) показал следующие функции пословиц как косвенных речевых актов смешанного типа. 
В группе пословиц, где при реализации доминирует экспрессивная составляющая, преобладает оценочная функция: Что посеешь, то пожнешь (ср. англ. As you sow, so shall you reap, As you make your bed, so you must lie on it). 
В речевых пословичных актах с ведущей констативной составляющей выделяются: 1) информирование о событиях и положении дел (информативная, моделирующая); 2) квалификация свойств объектов (характеризующая); 3) указание на отношения между объектами (реляционная); 4) подведение итогов (обобщающая): Лжа, что ржа: тлит и ее модификация в тексте Тля ест траву, ржа железо, а ложь - душу (Worm eats grass, rust eats iron, and lying eats the soul). 
Пословицы регулятивного типа выполняют следующие функции: 1) призыв; 2) поддержка, 3) одобрение; 4) побуждение к действию; 5) упрёк; 6) совет, рекомендация; 7) предупреждение; 8) косвенное оскорбление; 9) соглашение; 10) отказ от сотрудничества; 11) угроза и др.: Деньги счет любят (Money loves counting); Копейка рубль бережет (Penny saves shilling, A kopek saves a rouble). Эти функции реализуются в бытовых диалогах, которые имитируются в художественных текстах и входят в его микроструктуру. 
Роль пословиц в семантической макроструктуре художественного текста связана с декодированием главного послания автора читателю, поскольку через пословицы и другие фразеологизмы, содержащиеся в них метафоры и устойчивые образы данной культуры передается созданная автором система художественных образов данного произведения, что способствует передаче главной идеи созданного им текста. 
Предложенная модель КДМ актуализации смысла пословицы в дискурсе позволила выделить следующие типы собственно коммуникативной стратегии говорящего: 1) интерсубъектную стратегию (между двумя участниками с факультативным третьим, участвующим или подслушивающим), 2) интрасубъектную стратегию (разговор персонажа с самим собой), 3) коммуникацию с неодушевленным объектом (прежде всего в поэтическом тексте). 
Собственно коммуникативное действие реализуется в текстах, которые являются истинными произведениями искусства, в противном случае, если автор использует социально-ориентированную стратегию (по Ю.Хабермасу) по отношению к своим читателям, текст представляет собой коммерческий продукт.

Имя собственное в восточнославянских пословицах на фоне английского языка.

электронный словарь; восточнославянские пословицы; имя собственное; лингвокультурология; паремиология; антропоним, оним; стереотип.

Собственные имена являются важным объектом анализа при сравнении пословиц на материале разных языков и культур.Объектом данного исследования являются современные восточнославянские пословицы с компонентом-именем собственным. 
 Имя собственное находится в центре внимания исследователей языка и культуры. В лексикологии, фразеологии и паремиологии имя собственное исследуется, главным образом, в историко-этимологическом, структурно-семантическом и сопоставительном аспектах. Вопросу имен собственных в составе белорусских, украинских, русских и английских паремий и их роли в процессе формирования стереотипов были посвящены некоторые исследования, но данная работа рассматривает этот вопрос в новом аспекте. 
 Целью исследования является сопоставление имен собственных в современных русских, белорусских и украинских пословицах на фоне английского языка с учетом описания современных русских, белорусских и украинских пословиц с именем собственным в Электронном словаре современных активных восточнославянских пословиц. 
 Материалом для рассмотрения послужили русские пословицы, в составе которых есть имя собственное. Например, рус. По Сеньке и шапка; белорус. ср. Па Саўку (Хомку, Юрку) шапка; укр. По Савці свитка; англ. A little bird is content with a little nest. 
 Это единицы, зафиксированные в существующих словарях и в личной картотеке автора. Особое внимание уделяется русско-белорусским пословичным параллелям, отраженным в авторской работе Тетради паремиографа. Выпуск 5: Белорусские пословичные параллели русских пословиц паремиологического минимума. 
 В исследовании использованы следующие методы: метод сопоставительного (межъязыкового) паремиологического анализа; метод лингвокультурологического анализа. 
 Имя собственное в пословице является значимым компонентом, который проясняет смысл пословицы, обобщает и типизирует социальные типы и характеры людей. Имена собственные в паремиях являются носителями культурных смыслов, выраженных вербальным способом. Анализ русских, белорусских и украинских паремий с именем собственным показывает, что белорусские и украинские пословицы демонстрируют близость к русскому языку, которая проявляется в использовании одних и тех же имен собственных. Тем не менее, не все русские пословицы с именами собственными отражаются в активном паремиологическом запасе белорусов и украинцев.
Работа выполнена при финансовой поддержке Российского фонда фундаментальных исследований (проект № 20-012-00105).

Активные русско-сербские пословичные параллели тематической группы "СУДЬБА" (на фоне китайского языка)

Пословицы как часть языка и культуры – это квинтэссенция мудрости и опыта предков, они передавались из поколения в поколение, тесно связаны с жизнью и социальной культурой нации, сохраняют ее богатство. Изучая пословицы, можно глубже узнать социальную культуру и языковые характеристики нации. В данном исследовании собраны пословицы тематической группы «Судьба». Судьба – понятие, существующее с древних времен: раньше люди, верили, что жизнью человека управляет непреодолимая сила и все, что происходит в его жизни, уже предначертано судьбой. В настоящей работе мы, через анализ пословиц названной тематической группы, попытались сравнить отношение к судьбе в различных традициях (русской, сербской и китайской) и таким образом проследить сходства и различия картин мира, воплощенных в языковом сознании трёх наций. Актуальность исследования заключается в том, что паремии существуют в любой национальной традиции, они выражают народную мудрость, которая передается из поколения в поколения посредством языка. При наличии универсальных черт пословицы обладают и национально-культурным своеобразием в каждом языке. Цель настоящей работы – продемонстрировать общие черты пословиц о судьбе в трех языках и выявить их различия. В связи с этим перед нами встает задача проследить историю изучения пословиц в русской, сербской и китайской паремиологии, провести классификацию пословиц о судьбе, а также на основе анализа языкового материала сравнить русскую, сербскую и китайскую картины мира. В задачи работы также входит: выделение пословиц тематической группы «Судьба» из «Русско-славянского словаря пословиц с английскими соответствиями» М. Ю. Котовой и отбор соответствующих китайских паремий из словарей и сборников пословиц китайского языка; сравнение пословиц о судьбе в трёхъязычных параллелях; выявление содержания такого понятия, как «судьба» и соотношение этого содержания в трёх языках; анализ основных черт национальной ментальности через пословицы в лингвокультурологической перспективе. Сравнительный анализ пословиц в трех языках позволяет говорить о различии образной системы, которая стоит за значениями выражений: метафоры, положенные в основу пословиц, совершенно разные. Это говорит о различии национально обусловленных картин мира, однако совпадение значений, толкований анализируемых пословиц подтверждает общность человеческой природы.

Hungarian parallels to the Russian paremiological minimum: thematic category “LIFE. DEATH. ADVICE”

This study is a next step in a project which we can determine as discovering Russian paremiological vision of the world through the thematic groups of proverbs. The base of this research is Russian-Slavic Dictionary of Proverbs with English Correspondences [Kotova, 2000], more precisely The Thematic index of Russian proverbs as its part. Previously we already examined Category III. CHARACTER. PSYCHE. MORAL. EMOTIONS, subcategory Courage and Fear, Category V. PROPERTY. HOST. GUEST. WEALTH, subcategory Food and Hospitality, Category VI. TIME. PATIENCE. of the Thematic index. The present research is devoted to Category XI. LIFE. DEATH. ADVICE of the Thematic index of Russian proverbs. The Category is divided into four subcategories: Life - Death; Clever - Fool; Difference – Similarity; Advice and Means of Precaution. Altogether this category contains 33 Russian proverbs, two of them are represented twice in different subcategories due to their multilevel meaning. Our goal was to identify Hungarian parallels or lacunae to the above Russian proverbs. Consulting the Big Dictionary of the Hungarian proverbs [Litovkina, 2010] we tracked 69 corresponding Hungarian proverbs. We also dared to add to the selection 3 more Russian proverbs (Кому суждено быть повешенным тот не утонет /lit. Who is destined to be hanged will not drown/, О мертвых либо хорошо, либо ничего, [кроме правды] /lit. About the dead are either good or nothing [but the truth]/, Два сапога пара /lit. Two boots - one pair/). These Russian proverbs represent clear parallels to the Hungarian ones, making either full pairs or pair with different imagery. Two of them do not make part of the Paremiological minimum, and one is not included in the Category XI, although it could be included. To ensure clarity the collected material is presented according to the following categorization: 1) full pairs 2) pairs with different images 3) antonym 4) lacunae. Unlike in our previous studies where the pairs with different images were dominating, in this Category the lacunae represent the biggest percentage, i.e., 42% of Hungarian proverbs and 23% of Russian proverbs cannot be linked as a pair. Full pairs make 20%, pairs with different images 14%, and we have a single antonym. The outcome of this research demonstrates particularities of the linguistic palette either in Russian and in Hungarian proverbial lore.

Об украинских и английских пословичных параллелях русских пословиц  тематической  группы «ЗАНЯТИЯ. РАБОТА. – ОТДЫХ. БЕЗДЕЛЬЕ»

Английский язык; лакуна; пословица; пословичная параллель; русский язык; социолингвистический паремиологический эксперимент; украинский язык; электронный словарь.

Настоящее исследование посвящено выявлению лакун среди украинских и английских параллелей русских пословиц, вошедших в «Электронный словарь современных активных восточнославянских пословиц» (далее – ЭСCАВП) и в «Тетради паремиографа. Выпуск 4. Английские пословичные параллели русских пословиц паремиологического минимума (на фоне болгарских, словацких и чешских пословиц)». ЭССАВП и Тетради паремиографа демонстрируют активно употребляющиеся украинские и английские пословичные параллели русского паремиологического минимума. Следуя мнению И.А. Стернина, Г.В. Быковой, Т.И. Жарковой, Г.В. Сорковых, О.М. Смирновой, межъязыковая лакуна – это отсутствие в том или ином языке эквивалента для единицы какого-либо другого языка. В результате проведенного исследования мы пришли к следующим выводам:
 1.Согласно данным социолингвистического эксперимента были выявлены пословичные параллели русских пословиц в украинском и английском языках. 89% украинских пословичных параллелей и 65% английских пословичных параллелей представлено во всех шестнадцати разделах I тематической главы «Занятия. Работа. Дело. Ученье. – Отдых. Безделье. Лень. Невежество». 
 2. Было выявлено 11% лакун в украинском паремиологическом фонде, которые были классифицированы по следующим тематическим разделам: 1) Начало – конец; 2) Условие – следствие; 4) Цель – средства; 6) Большое – малое; 12) Труд – отдых – баловство; 13) Уменье – неуменье; 16) Ученье, знания – невежество, невнимательность. 
 3. Было выявлено 34% лакун в английском паремиологическом фонде, которые были классифицированы по следующим тематическим разделам: 1) Начало – конец; 2) Условие – следствие; 3) Причина – следствие; 6) Большое – малое; 7) Поиск – находка; 8) Успех – неудача; 9) Серьезность – беззаботность; 10) Слова (обещания) – дела; 12) Труд – отдых – баловство; 13) Уменье – неуменье; 14) Трудолюбие – лень; 15) Старательность; 16) Ученье, знания – невежество, невнимательность. 
 4. Сопоставление 16 разделов I тематической главы русских пословиц ЭССАВП обнаруживает лакуны в украинском и английском материале, что демонстрирует особенности национальной паремиологической картины мира. Специфика проявляется как на уровне образности, так и сочетается в таких паремиях с универсальным ценностным смыслом. Паремиологическая лакуна не всегда означает отсутствие соответствующего концепта в концептосфере украинцев или англичан, так как паремии могут не иметь общеязыкового выражения в силу целого ряда причин, например, отсутствие коммуникативной потребности в выражении данного концепта, яркая внутренняя структура паремии (наличие в ней реалий, ритма или рифмы). 
Исследование выполнено при финансовой поддержке РФФИ в рамках научного проекта № 20-012-00105/21.

Тематическая группа «ЧЕЛОВЕК» в русской и украинской пословичной картине мира на фоне английского языка (на материале «Электронного словаря современных активных восточнославянских пословиц»)

В настоящем докладе мы проанализируем одну из тематических групп, представленных в новом «Электронном словаре современных активных восточнославянских пословиц» (далее – ЭСCАВП) – тематическую группу №2 «Человек». Она содержит 59 пословиц, объединенных в 7 подгрупп: «Внешний вид», «Достоинства – пороки», «Пьяный – трезвый», «Ум – глупость», «Ум – возраст», «Хитрец – простак», «Язык, речь – молчание». Цель исследования – сравнить, как эти концепты отражены в пословичной картине мира русского и украинского языков на фоне английского языка, проанализировать типы пословичных параллелей и выявить возможные лакуны. Исследование проводилось методом сопоставительного (межъязыкового) паремиологического анализа тематических групп пословиц и методом компонентного анализа пословичных параллелей русских пословиц в украинском и английском языках. 
Так, для русской пословицы На брюхе шелк, а в брюхе щелк не было выявлено пословичной параллели в украинском языке, в таком случае в словаре приводится ее буквальный перевод на украинский, снабженный соответствующей пометой «букв.» На череві шовк, а в череві клац. В английском языке мы находим аналог данной пословицы, основанный на другой образности, и лишь отчасти совпадающий с исходной русской пословицей в объеме своего значения – Great boast, small roast. 
 Тематический индекс, представленный в ЭССАВП, наглядно демонстрирует такое явление, как паремиологическая полисемия. Среди пословиц тематической группы «Человек», преобладают полисемичные пословицы, их 54% (32 из 59 пословиц). Например, пословица Нет розы без шипов относится сразу к трем тематическим группам – №2 «Человек» (подгруппа «Достоинства – пороки»), №3 «Характер. Психика. Нравственность. Эмоции» (подгруппа «Целеустремленность – осторожность») и №12 «Судьба. Бог» (подгруппа «Двойственность явлений). В ЭСCАВП данная пословица получает два определения, первое из которых отражает ее отношение сразу к двум группам №2 и №12, а второе – только к группе №3: 1) Не существует настолько гармоничного человека, чтобы у него не было недостатков. 2) Красота должна себя защищать. В украинском и английском языках существуют полные эквиваленты данной пословицы Нема троянди без колючок; There is no rose without a thorn, а их активное функционирование в современном языке подтверждается контекстными иллюстрациями из сети интернет.
Представлены выводы о степени совпадения русской, украинской и английской пословичных картин мира, о характере пословичных параллелей данной группы. Наличие же паремиологических лакун подчеркивает уникальные особенности русского паремиологического фонда и способствует выявлению уникальных национальных стереотипов.

Восточнославянско-английские пословичные параллели тематической группы «СОБСТВЕННОСТЬ. ХОЗЯИН. ГОСТЬ. БОГАТСТВО» (на материале «Электронного словаря современных активных восточнославянских пословиц»)

английский язык; белорусский язык; пословичная картина мира; русский язык; тематическая классификация; украинский язык; электронный словарь пословиц.

Цель доклада заключается в выявлении специфики пословичных картин мира восточнославянских языков на фоне английского языка в рамках одной тематической группы «Собственность. Хозяин. Гость. Богатство» (всего 61 русская пословица). Исследование проведено на материале "Электронного словаря современных активных восточнославянских пословиц" (далее – ЭССАВП), который создается на основе опубликованного автором «Русско-славянского словаря пословиц с английскими соответствиями» (далее – РССПАС). Методики социолингвистического паремиологического эксперимента и тематического паремиографирования нацелены на поиск современных употребительных пословичных параллелей, а также на фиксацию лакун.
 В первой части доклада дается характеристика указанной тематической группы пословиц и особенности ее репрезентации в РССПАС: в шести тематических подгруппах («Дом, собственность», «Хозяин - гость», «Пища - угощение», «Хозяйственность - бесхозяйственность», «Бережливость - расточительность», «Богатство - бедность») пословицы, как знаки ситуации, расположены, в основном, по дихотомическому принципу, причем в силу своей полисемантичности некоторые из них фигурируют в нескольких тематических подгруппах. В ЭССАВП эта тематическая группа предстала в обновленном, по сравнению с РССПАС, виде. Редактирование состава тематической группы проводится на основе обработки результатов социолингвистического паремиологического эксперимента, начатого коллективом проекта в 2021 году и направленного на корректировку паремиологического минимума, выявленного Г. Л. Пермяковым в 70-х гг. ХХ в. Так, пополнили тематическую группу русские пословицы, отмеченные подавляющим большинством наших респондентов: Кто рано встаёт, тому Бог даёт (ср. англ. The early bird catches the worm) и др. 
Во второй части доклада представлены два основных типа белорусских и украинских пословичных параллелей, сопровождаемых контекстами употребления: полные параллели (например, Хлеб всему голова - белорус. Хлеб усяму галава, укр. Хліб усьому голова) и параллели с иной внутренней формой (например, И Москва не сразу строилась - белорус. Не за дзень Вільня будавалася, укр. Київ не відразу будувався). Особое внимание уделяется фиксации отсутствия активных пословичных параллелей (то есть лакун в белорусским, украинском или английском языках), например к таким русским пословицам, как В чужой монастырь со своим уставом не ходи!, Милости прошу к нашему шалашу и др. 
Выводы демонстрируют совпадение пословичной картины мира данного сегмента в трех восточнославянских языках (количество лакун единично) и различия в английском языке (к 24 % русских пословиц активные английские пословичные параллели не выявлены).

Понятия как инструмент идентификации:  словарные проекты Ольги Токарчук и Чеслава Милоша

Лингвоконструирование; концептуальный словарь эпохи; когнитивные схемы; сетевое пространство; Ольга Токарчук; Чеслав Милош.

В работе рассматриваются авторские системы понятий как способы представления концептуального пейзажа эпохи и отдельной личности. Исследование выполнено на материале лингвосоциального проекта О. Токарчук Ex-centrum, её книги Czuły narrator (2019) и словаря-автобиографии Ч. Милоша Abecadło (2010). В анализе материала интересно сопоставление лингво-когнитивных стратегий расширения концептуального словаря современности. 
 Научные пресуппозиции работы связаны с исторической семантикой, поэтикой интеллектуального дискурса, семиотикой культуры, лингвопроективными работами М. Эпштейна. 
Методология исследования опирается на когнитивно-семиотический анализ, в рамках которого каждая лексическая единица рассматривается как атом мышления. Выявляются: механизмы словотворчества (ранее не использованные этимологические ресурсы польского языка); стилистические техники визуализации семантического пространства лексем и их функций; заложенные в семантику лексем когнитивные схемы (телесность, пространство и время); авторские методики представления систем понятий в виде семантической сети; предполагаемое суггестивное воздействие единиц нового словаря на читателей. 
О. Токарчук исходит из необходимости создания библиотеки новых слов для ещё не наступившего времени (brakuje nam języka, brakuje punktów widzenia, metafor, mitów). Точка отсчёта её понятийной системы – оgnozja как ультрасинтетический способ познания мира. Это понятие интерпретируется через sezamicznośċ (открытая бесконечность, не имеющая карты), metaksy (постоянное пребывание «между») и др. Сетевой принцип словаря будущего предполагает еxcentryczność (поиск нетипичных решений) и koniekturę как заполнение лакун культуры. В словаре Ч. Милоша иная лингвокультурологическая и когнитивная техника: создавая единицы интеллектуального дискурса, он расширяет / переосмысляет семантическое пространство существующих лексем (ciekawośċ, znikanie, autentycznośċ, biografie и др.). 
 В качестве выводов рассматривается лингвофилософский вопрос о «вмешательстве» человека в язык: насколько мы властны над языком, почему на сломе эпох возникает необходимость расширять и переосмыслять его словарь? Подчёркивается, что лингвокультурологическая работа обоих авторов направлена не столько на «создание» будущего, сколько на необходимость воспитания нового мышления, адекватного наступающей эпохе. У обоих авторов новые понятия функционируют как межъязыковые номады (одна из лексем О. Токарчук) – единицы интеллектуального словаря, в котором исчезают границы между словарями национальных языков. И это также знак мышления, формирующего новую реальность.

сербская народная поэзия; сербский эпос; Вук Стефанович Караджич; Джон Боуринг.

Сборник сербской народной поэзии – Serbian popular poetry (London, 1827), опубликованный известным английским государственным деятелем, писателем и переводчиком Джоном Боурингом (1792-1872), до сих пор не привлекал должного внимания исследователей. Обычно этот труд перечисляется в ряду прочих подобных изданий в обзорных или библиографических работах, посвященных восприятию, изучению и переводам сербской народной поэзии в западноевропейских странах.
Интерес к сербской культуре в XIX веке в Европе возник, как известно, после выпущенных Вуком Стефановичем Караджичем (1787-1864) первых сборников сербской народной поэзии: Мала простонародна славено-сербска пјеснарица (Вена, 1814), Народна сербска песнарица (Вена, 1815), а также последующих изданий, вышедших в Лейпциге в 1823 и 1824 гг. Сборник Дж. Боуринга Serbian popular poetry, подготовленный на материале вышеперечисленных известных песенных сборников В.С. Караджича, привлекается к анализу впервые, чем объясняется актуальность настоящего исследования. 
Анализируемый сборник Дж. Боуринга состоит из двух основных частей – эпических и лирических сербских песен. Среди эпических песен особо выделяются некоторые тематические циклы: цикл песен о Косовском сражении (1389 г.), цикл песен о Королевиче Марко и др. Наряду с художественной, эпические переводы Дж. Боуринга имеют важную историческую ценность – они позволили обратить внимание англичан на славные страницы сербской истории, на борьбу сербов за освобождение от турецкого ига. Среди лирических, или так называемых женских, песен самую значимую часть в сборнике Дж. Боуринга составляют свадебные песни. В работе предполагается показать, в какой степени известные переводчики сербского эпоса, такие как И.В. Гете, Я. Гримм, Т. Тальви и др., оказали влияние на выбор Дж. Боурингом конкретных песен для его сборника. 
 В настоящем исследовании проанализированы некоторые успешные и менее успешные переводческие решения, предложенные Дж. Боурингом при трактовке сербских реалий, пословиц, поговорок и фразеологизмов. Особого внимания заслуживают исторические и лингвокультурологические комментарии, составленные автором при переводе названий исторических событий, сербских топонимов, этнонимов, имен собственных, наименований животных и растений и др., а также интересные отсылки переводчика к сербской и славянской мифологии. Проведенный анализ позволяет оценить значимость переводов Дж. Боуринга для популяризации сербской народной поэзии и творчества В.С. Караджича в английской лингвокультуре.

Литературный феномен Али Рахмановой, русской писательницы, чьи произведения живут лишь в переводах

Творчество писательницы Али Рахмановой (наст. имя – Галина Дюрягина-Хойер, 1898-1991) – уникальный пример русской эмигрантской прозы межвоенного и послевоенного периодов. Феномен Рахмановой интересен, в первую очередь, тем, что все ее произведения, написанные на русском языке, были адресованы непосредственно западным читателям и уже изначально публиковались в немецких переводах ее супруга Арнульфа Хойера, в то время как русские оригинальные тексты так никогда и не были изданы и считаются утраченными. Эмигрировав из Советского Союза в Австрию, Галина и ее муж решили опубликовать ее дневники 1916-1927 гг., в которых подробно описывалась жизнь в России периода революции, гражданской войны и первых лет советской власти. А. Хойер самостоятельно переводит тексты жены на немецкий язык, находит издателя и публикует их под псевдонимом Александра (позже - Аля) Рахманова. Небывалый успех этих произведений на Западе (они были переведены на более чем 20 языков и издавались стотысячными тиражами) можно объяснить огромным интересом тогдашних европейцев к непосредственному изложению трагических событий, происходивших в России в то время, а также желанием понять культурный код, менталитет, национальный характер русских, массово эмигрировавших тогда в Европу. Любопытны и последующие книги Рахмановой: автобиографический роман «Молочница в Оттакринге» (1933), в котором отразился опыт интеграции писательницы в австрийскую среду, ее поиск социокультурной идентичности, и роман «Фабрика новых людей» (1935), получивший первую премию католической церкви как "Лучший антибольшевистский роман". 
 Спустя почти сто лет, в 2010-х гг., к творчеству Али Рахмановой неожиданно вновь обращаются в Словакии, где один за другим выходят переводы ее романов, а в 2019 г. на сцене крупнейшего театра страны – Словацкого национального театра в Братиславе – была осуществлена постановка «Русских дневников» Рахмановой по ее ранней дневниковой прозе. В этой инсценировке особый акцент сделан на атмосфере безумия и жестокости, сопровождавшей революционные события и последующие годы красного террора, которые до основания потрясли все русское общество и в корне изменили его. По утверждению авторов и критиков спектакля, тексты Рахмановой оказываются чрезвычайно актуальны в наше время, когда просто необходимо вновь напоминать людям о той страшной диктатуре, к которой привели идеалистические мечтания социалистов, слепая вера и умелая политическая пропаганда.
К сожалению, в России имя Али Рахмановой, европейской литературной звезды 1930-х годов, чьи произведения до сих пор не были опубликованы по-русски, по-прежнему остается практически неизвестным.

Антон Попович; переводоведение; современная словацкая литература; коммуникативная теория перевода; перевод на английский язык.

Словацкий переводовед А. Попович рассматривал перевод как способ межкультурной коммуникации. В его коммуникативной теории текст – это точка пересечения двух линий: коммуникативной и художественной. В тексте перевода, таким образом, отражаются все элементы коммуникативной цепочки: не только автор, текст оригинала, читатель оригинала, но и автор перевода, так же, как и читатель перевода. В докладе подчёркивается важность личности переводчика как участника межкультурной коммуникации и рассказывается о современных переводчиках словацкой художественной литературы на английский язык. Кроме того, перечисляются и классифицируются цели создания англоязычных версий словацких произведений, так как в большинстве случаев такие переводы не рассчитаны на массового читателя. Переводчики словацкой литературы на английский язык всегда имеют личную заинтересованность в создании переводов словацких произведений, что отражается и в тексте самих переводных книг. В большинстве случаев это эмигранты из Словакии или Чехословакии (например, Петер Петро, Юлия Шервуд, Эвалд Озерс) или потомки эмигрантов (Чарльз Сабатос, Марк Ленчо), многие переводчики, наоборот, - это иностранцы, живущие в Словакии (Хизер Требатицка, Джон Минахейн, Джеймс Сазерланд-Смит, Джанет Ливингстоун), в редких случаях это преподаватели словацкого языка в англоговорящих странах (Дэвид Л. Купер). Есть случаи перевода произведений словацкими авторами, но они единичны, таким образом, можно утверждать, что большинство переводчиков словацкой литературы на английский язык – это билингвы, обладающие двойной идентичностью. Выбор текстов для перевода чаще всего обусловлен субъективными целями переводчиков. Так, сказки П. Добшинского или антологии словацкой литературы выходят в переводе для ознакомления американских словаков с литературой страны их происхождения. Современные словацкие авторы во многих случаях сами являются инициаторами перевода своих произведений на английский язык для того, чтобы иметь своего рода визитную карточку в международной литературной области. Переводчики, живущие в Словакии, стремятся познакомить международную общественность с современной словацкой литературой. Так появляются переводы произведений наиболее выдающихся словацких писателей XXI века: В. Баллы, Я. Боднаровой, П. Виликовского, Д. Капитанёвой, У. Ковалик, М. Компаниковой, П. Криштуфека, П. Ранкова, Я. Юранёвой и др.

Славянская фразеология. Славянская паремиология и паремиография Петровского времени:  взаимодействие „Своего“ и „Чужого“

пословицы; поговорки; фразеологизмы; иностранные источники XVII-XVIII вв.

П.А.Вяземский однажды заметил, что одной из причин, по которой европейцы не могут понять России, является полная темнота для них русских поговорок. Возможно, именно поэтому иностранцы обращали пристальное внимание на употребление русскими пословиц, записывали их и пытались интерпретировать или переводить на свои языки. Русские пословицы встречаются в «Записках о Московии» С.Герберштейна (XVI в.), в «Описании путешествия польского посольства в Москву в 1678 году» Б.Таннера и в других записках иностранцев, посещавших Россию. Большой интерес представляют записи пословиц и фразеологических оборотов на русском языке, сделанные лингвистом, шведским дипломатом И.Г.Спарвенфельдом в Москве в 1680-е гг. Разумеется, использовать подобные записи, особенно в латинской транскрипции или в переводе на иностранные языки, в современной лексикографии нужно с большой осторожностью, но они дают ценный материал для изучения лексического состава пословиц и примерной датировки появления фразеологических единиц. Например, пословица «Собака мохната - ей тепло, а мужик богат - ему добро» впервые зафиксирована в собрании А.И.Богданова в 1741 г., но она встречается в польском печатном сборнике анекдотов «Co nowego, abo Dwór mający w sobie osoby i mozgi rozmaite» 1650 г. в форме «Sobaka kosmaty, jemuż ciepło; mużyk bohaty, jemuż dobro», с указанием на происхождение: «powiedział z ruska». Пословица «Сытый голодного не разумеет» в разных вариантах фиксируется в русских сборниках только с XIX в., а Мария Кантемир в письме 1743 г. на итальянском языке к своему брату А.Д.Кантемиру вставляет пословицу на русском: «сито голодному не понимает». 
Особое значение имеют восточнославянские пословицы, встречающиеся в польских памятниках XVII-XVIII вв., как авторских (популярное учебное пособие «Orator extemporaneus» теоретика красноречия Михала Радау, «Vorago rerum, Torba śmiechu, groch z kapustą» Кароля Жеры), так и анонимных юмористических сборниках. В материалах языкового пограничья не всегда удается выделить собственно русские пословицы из общего массива восточнославянских (русских, белорусских и украинских) фразеологизмов. 
В докладе будут приведены и проанализированы примеры употребления русских пословиц зарубежными авторами XVII-XVIII вв., а также описан круг иностранных источников, в которых могут быть обнаружены русские пословицы. 
Исследование выполнено при финансовой поддержке РФФИ в рамках научного проекта № 20-012-42008 «Пословицы и поговорки Петровского времени как культурный феномен языковых реформ (ретроспектива и перспектива)».

Петровская эпоха; славянские пословицы; «Мудрословие» Челаковского

XVIII–XIX вв. стали периодом небывалого подъема славянского духа и популярности обращения к фольклорному богатству соседей-славян и его освоения. Случаи «славяно-русского перевода» выразительного народного слова отнюдь не редки в этот период, о чем свидетельствуют, в частности, тексты, включенные в собрание П. Симони «Старинные сборники русских пословиц, поговорок, загадок и проч. XVII–XIX столетий» (1899): они приводятся параллельно с данными польских источников – это свидетельство редкого везения автора-составителя, обретшего возможность подобного сопоставления (ср. рус. Никогда не удоволишь гостя бесстыдного, мужика лакомого, мешка дырявого, с. 42, и польск. Nigdy nie násyćicz chłopá łákomego, woru diuráwego, gośćiá bezwstydnego, с. 43). С одной стороны, пробуждение национального самосознания западных и южных славян ярко проявляется в их стремлении доказать самобытность своей культуры, в интересе к народному характеру – таковы тенденции XVIII — XIX в.; с другой стороны, исследователи обращаются к поискам аргументов в пользу славянской близости, восхищаются красотой и выразительностью меткого народного слова славян (здесь нельзя не вспомнить имена Й. Добровского, знакомого с русским языком и считавшего его знание «обязательной составной частью славистического образования», известного ученого и публициста Йозефа Юнгмана – с его идеей всеславянского языка). Весьма интересен в этом смысле опыт Ф. Л. Челаковского – поэта, переводчика, паремиографа. В стремлении почувствовать мироощущение другого народа он обращается к пословицам и поговоркам, способным дать представление о взглядах этноса на окружающий мир, отношения людей, познакомиться с нормами поведения человека и его оценками. Задуманное им «Мудрословие», охватывающее выражения польского, русского, сербского, хорватского, чешского и др. языков – включало представления о морали, философии, ментальности; важным было и теоретическое изложение взглядов Челаковского на содержательную сторону славянских пословиц, обнаруживающих как существенные различия, так и сходство. В «Мудрословие» вошли многие из паремий, которые мы находим в собраниях Петровской эпохи – с переводом на чешский язык, например: Больному и золотая кровать не поможет (Петр. галер., 24) – чеш. Zlaté lůže nemocnému nezpomůže. В докладе будут рассмотрены пословицы из источников XVIII в., отобранные для освоения «знатоком славянского духа» – Ф. Л. Челаковским.

Типология изменений паремий XVII-XVIII веков в сопоставлении с современностью

паремия; словари пословиц и поговорок; современный русский язык; модификация; вариант

Паремиологический фонд является ценным хранилищем национально-культурного наследия каждого этноса. В отношении русской паремиологии можно заметить, что ряд единиц ее прежнего состояния, в частности XVII-XVIII веков, продолжает существовать в ней без изменений и активно использоваться. Другие с течением времени приобретают новую форму, подвергаясь более или менее значительным модификациям. Доклад представляет попытку сопоставления материала разных паремиографических источников, а также текстов современных СМИ с целью проследить динамику и характер семантических и структурных изменений некоторых пословиц и поговорок. В центре исследовательского интереса находятся паремии, зафиксированные в «Старинных сборниках русских пословиц, поговорок, загадок и проч. XVII-XIX столетий» П.К. Симони и в словаре «Русские народные пословицы и притчи» И.М. Снегирева, т.е. на начальном этапе их систематизации. Собрание Симони относится к числу старейших источников паремий и дает ценную информацию о языке и культуре Петровской эпохи. Материалом для подготовки словаря Снегирева также послужили древние тексты – летописи, песни, сказки и рукописные сборники XVII-XVIII веков. С опорой на современные словари (напр. В.П. Жукова, В.М. Мокиенко, Т.Г. Никитиной, Е.К. Николаевой, а также В.И. Зимина) можно заметить различного рода изменения компонентного состава ранее зарегистрированных пословиц и поговорок, его сокращение либо расширение, перестановку, замену того или иного компонента и пр. К примеру, в сборнике Снегирева находим единицу Бочка меду, да ложка дегтю, которая в настоящее время имеет форму Ложка дегтя в бочке меда. Носители современного русского языка не используют пословицу в виде На вкус, на любовь, на цвет спора нет, а На вкус, на цвет товарищей нет. В свою очередь, пословица Как (сколько) волка ни корми, он [вcе] в лес глядит (смотрит) в XVIII веке была зафиксирована в варианте Как волка ни корми, а он все к лесу глядит. И подобных примеров немало. Кроме описания типологии изменений некоторых паремий, в докладе подчеркивается важность изучения этих единиц в диахроническом аспекте. Благодаря сопоставлению разновременных версий той или иной паремии можно получить истинную картину ее существования в языке.

По Сеньке и шапка, по фляжке ярлык: варьирование на примере одной идиомы

идиомы; пословицы; фразеосхемы; варьирование; модификации; синонимия

В докладе, являющемся продолжением работ автора по теме варьирования идиом, пословиц и фразеосхем [Дронов 2021а, 2021б], рассматривается варьирование речевой формулы по Сеньке и шапка. Согласно П.К. Симони [Симони 1899], данная речевая формула употребляется, как минимум, с Петровской эпохи. Исследуется употребление полной формы, зафиксированной П.К. Симони и В.И. Далем [Даль 1879] (по Сеньке и шапка, по Еремке колпак; По Сеньке и шапка, по бабе и шлык), в том числе с возможным варьированием имен собственных — ср. исследования антропонимического кода культуры в [Ковшова 2019]. Отмечается появление различных трансформаций (не по Сеньке шапка) и модификаций (a, b). 
a. — Ну, на свой-то тебе нечего жаловаться: по Сеньке и шапка, по фляжке — ярлык. [В. П. Авенариус. Гоголь-гимназист (1897); НКРЯ]. b. — По Сеньке шапка, по седоку извозчик. Все эти насмешки на меня не подействовали: я сторговался с ванькой за полтинник. [М. Н. Загоскин. Москва и москвичи (1842-1850); НКРЯ]. 
Рассматриваются выражения, построенные по той же структурной модели по XDat <и> YNom (в том числе синонимичные или имеющие некоторое семантическое сходство, ср. по мощам и елей), с той же или близкой просодией и метрикой. На примере по Сеньке и шапка анализируются проблемы тождества и различия, тождества и подобия фразеологизма в рамках нескольких классов фразеологических единиц: идиом, фразеосхем, пословиц. 
Даль В.И. Пословицы русского народа: Сборник пословиц, поговорок, речений, присловий, чистоговорок, прибауток, загадок, поверий и пр. М.: В университетской типографии, 1879. 
Дронов П.С. Варьирование, трансформация, модификация идиом: уточнение понятий // Вестник Нижегородского университета им. Н.И. Лобачевского, № 4, 2021 (а). С. 200—209. DOI: 10.52452/19931778_2021_4_200. 
Дронов П.С. Наше дело маленькое, твое дело телячье: о нескольких близких моделях фразеосхем в русском языке // Славянская фразеология и паремиология. Национальное и интернациональное. Стабильное и изменчивое. К 70-летию со дня рождения профессора В. И. Коваля : сборник научных статей. Гомель : ГГУ им. Ф. Скорины, 2021 (б). С. 124—128.
 Ковшова М.Л. Лингвокультурологический анализ идиом, загадок, пословиц и поговорок. Антропонимический код культуры. М., 2019. 
НКРЯ — Национальный корпус русского языка // https://ruscorpora.ru. 
Симони П.К. Старинные сборники русских пословиц, поговорок, загадок и проч. XVII—XIX ст. Собрал и приготовил к печати Павел Павел Симони. Выпуск первый с приложением XIII-ти таблиц снимков с рукописей. СПб., 1899 (Издание Отделения рус. яз. и словесн. Имп. Акад. наук). 214 с.

Грамматические фразеологизмы в первых резьянских письменных текстах XVIII в. и в современном языке

резьянский язык; грамматические фразеологизмы; составные локативные предлоги

Резьянский славянский микроязык, сохранившийся до наших дней язык населения резьянской общины, основанной в VII в. в Альпах, засвидетельствован в письменных текстах с конца XVIII в. Это «Резьянский катехизис» (Libri od luzi nebesche) и «Христианское учение» (Christjánske Uzhilo). Уже в этих текстах обнаруживаются особенности идиоматического выражения предложных значений на основе двучленных конструкций из местоименно-наречной частицы и локативного предлога, напр.: tu-v, ta-nà (‘туда-в’, ‘там-на’). Бодуэн де Куртенэ, изучавший этот язык с 70-х гг. XIX в., реконструирует здесь формы наречий (j)itän, (j)itú > ta, tu. (БдеК 1895). Примеры из текстов: tuv treh persunah ‘в трех лицах’, tanà christu ‘на кресте’, tuv svotè, ‘в животе’; tuv Paravishu, tanà simgnè anu tuv uvsachin meste ‘в раю, на земле и во всяком месте’. Эти конструкции сохраняются и в современном резьянском языке. В резьянском языке представлен также более широкий класс составных локативных предлогов, чем в русском, где широко употребляются предлоги из-за и из-под (и реже по-над, по-за). Особенностью составных резьянских предлогов может быть особенный порядок компонентов и возможное частичное сокращение при объединении форм: nutär-w > nu-w ‘внутрь, вниз’, ta-nutrё-w > ta-nu-w ‘внутри; внизу’, ghorë́-na ‘наверх, to-ghorë́-na ‘наверху’ (Сlemente 2020). В русских предлогах-сращениях мы видим иной порядок компонентов, с первичным предлогом на первом месте. В трактовке грамматических фразеологизмов мы придерживаемся взглядов А.Н. Баранова и Д.О. Добровольского, которые относят к ним сочетания служебных слов, в том числе предлогов, или полнозначного и служебного для выражения грамматических значений в широком понимании (Баранов, Добровольский 2008: 73-78). Примерами второго типа можно считать ограниченное число сочетаний глагола ‘идти’ с предлогом по в значении цели (ср. рус. идти по воду, по грибы, по ягоды): tet po kroh, po vir, po wödo, po seno (букв. ‘идти по хлеб’, ‘по вир (омут, колодец)’, ‘по воду’, ‘по сено’). В докладе предполагается остановиться более подробно на резьянских примерах составных предлогов и некоторых связанных с ними лексических фразеологизмах.

Баранов А.Н., Добровольский Д.О. Аспекты теории фразеологии. М.: Знак, 2008.
БдеК 1895 – И.А. Бодуэн де Куртенэ. Материалы для южнославянской диалектологии и этнографии. 1. – 1895. Научное наследие (e-heritage.ru)
Clemente Nadia. Introduzione alla lingua resiana. Udine, 2020.

Пословицы XVIII века в современном дискурсе: пословицы русского языка с компонентом-денежной единицей.

пословицы; славянская паремиология; русская паремиология; аксиологическая картина мира; трансформация паремий

Паремии петровского времени, зафиксированные в справочной литературе, несомненно, отражают языковую картину мира исторической эпохи государственных изменений. Тем самым они вызывают интерес новых исследований, которые обращаются к функциональной значимости паремиологической единицы. 
В частности, в центре внимания находятся модификации пословиц. Суть в том, что с точки зрения современности язык петровских источников может выглядеть архаичным. С тех пор в нём произошли значительные изменения, не только внутренние (собственно языковые – грамматические, лексические, орфографические), но и внешние (языковые реформы Петра I). За прошедшие 300 лет, несомненно, последовали преобразования на всех языковых уровнях, и фразеологический и паремиологический фонды не явились исключением. 
 Обращение к языковой организации паремий петровского времени демонстрирует, что частотными выступают конкретные тенденции. Разграничиваются, в частности, редукция (Деньги любят счёт вместо первоначальной Деньги любят счёт, а хлеб – меру), замена (Не было ни гроша, да вдруг алтын вместо Не было ни деньги, да вдруг алтын), добавление, перестановка компонента (компонентов), семантико-грамматическая трансформация. 
 В результате подобных модификаций употребительными могут стать более актуальные и современные варианты пословиц, которые знакомы современным носителям языка. При этом не стоит забывать о том, что большое количество паремий не только уходит на периферию языка, но и утрачивается совсем, оставаясь исключительно в письменных источниках. 
 Цель настоящего доклада – актуализация аксиологической картины мира русского языка (в частности, её материально-денежный аспект) в современном дискурсе. Исследование проводится на материале словарей, фиксирующих пословицы XVIII века («Словарь русского языка XVIII в.», «Немецко-латинский и руский лексикон» В. Эренрейха), и современных источников: произведений художественной литературы, публицистических текстов, письменно-разговорных текстов, например интернет-форумов, блогов. Актуальными в данном случае становятся изменения, произошедшие в аксиологической картине мира русского языка, зафиксированной в пословицах. Вместе с тем предполагается рассмотрение функционирования единиц петровского времени в современных источниках.

Х. Вальтер, В.М. Мокиенко «Свое» и «Чужое» в славянской паремиологии Петровского времени* 

 Петровская эпоха – значимый период в истории русского литературного языка, открывшего лексическое и паремиологическое «окно в Европу». Пословицы и поговорки этого периода, с одной стороны, демонстрируют органическую связь с предыдущим языковым состоянием – языком Московской Руси, а с другой стороны, отражают активные процессы языка и общества этой эпохи. Изучение пословиц и поговорок Петровского времени отражает динамическое взаимодействие «Своего» и «Чужого» в паремиологическом составе русского литературного языка, процесс его обогащения как за счет ресурсов собственной народной речи, так и путем интенсивного заимствования из европейских языков (голландского, немецкого, французского и др.). В отличие от лексики, заимствование паремий шло в основном путем калькирования. При этом прозрачность внутренней формы иноязычных пословиц и поговорок, яркая и понятная образность и особая экспрессия сразу же делала их популярными и «своими». Органической адаптации в русском языке способствовал и народно-просторечный характер большинства паремий, заимствованных из разных европейских языков. Собранный по паремиологическим сборникам Петровского времени (П. Симони, А.И. Богданов, А. Кантемир и др.) языковой материал в докладе будет подвергнут комплексному филологическому анализу, позволяющему разграничить исконно русские (resp. восточнославянские) пословицы и поговорки от иноязычных паремий-калек. Особое внимание будет уделено тематическим доминантам компонентам паремий, квалифицирующим национальную специфику источника. Сопоставление анализируемых пословиц и поговорок с аналогичными паремиями других славянских и неславянских языков обеспечит их диагностику на оси «Универсальное – Национальное» (resp. «Типологическое – Национально специфическое»). Методика структурно-семантического моделирования при этом позволит определить интенсивность варьирования паремий как косвенного показателя их исконности-неисконности в русском языке. Лингвокультурологические комментарии, раскрывающие специфику внутренней формы пословиц и поговорок Петровского времени, станут экстралингвистическими квалификаторами их исконности или заимствованного происхождения. Предлагаемый анализ позволит продемонстрировать как общие закономерности паремиологического заимствования, так и специфику их актуализации в русском языке Петровской эпохи. * Исследование выполнено при финансовой поддержке РФФИ в рамках научного проекта № 20-012-42008 «Пословицы и поговорки Петровского времени как культурный феномен языковых реформ (ретроспектива и перспектива)».

В XVIII в. (особенно в первой половине) основные силы отечественных филологов-лексикографов были сосредоточены на составлении двуязычных и многоязычных словарей, что объяснялось расширяющимися связями России с другими странами, развитием переводческого дела в Петровскую эпоху и началом преподавания иностранных языков в учебных заведениях, среди которых был и польский. 
 Первый печатный церковнославяно-польский словарь «Лексикон сиречь словесник славенский имеющ в себе, словеса первее славенския, азбучныя, посемже полския» вышел в свет 1722 г. в типографии Супрасльского монастыря. Среди 4000 единиц в нем встречается лишь 10 словосочетаний, из которых фразеологизмами можно назвать (с некоторой долей условности) лишь 5. 
Иная картина наблюдается в польско-русском словаре К.А.Кондратовича, изданном в Санкт-Петербурге в 1775 г. Фразеология (в широком понимании этого термина) здесь представлена гораздо шире, что дает возможность выявить некоторые приемы передачи фразеологизмов средствами другого языка, используемые лексикографами XVIII в. 
 Важным источником по истории двуязычной фразеографии XVIII в., где зачастую содержится богатый фразеологический материал, являются учебники (грамматики и буквари) польского языка. В одном из них, в «Букваре для обучения юношества чтению по российску и по польску», изданном в Бердичеве в 1796 г., опубликована любопытная подборка из 23 польских и 23 русских пословиц, которую можно рассматривать как первый печатный польско-русский или русско-польский словарик пословиц. 
Подборка на русском языке названа «Приповести», на польском – «Przypowieści», и обе, хотя и напечатаны на разных страницах, представляют собой параллельные тексты на русском и польском языках. Видимо, перевод осуществлялся с русского на польский, хотя этому противоречит, на первый взгляд, название подборки, где использован уже вышедший к концу XVIII в. из употребления в России термин «приповести», являющийся полонизмом в русском языке. В докладе предполагается не только проследить способы передачи паремий средствами другого языка, но и определить источник русских пословиц этой подборки, каковым является, вероятно, «Немецко-латинский и русский лексикон» Э.Вейсманна 1731 года. Этот словарь оказал значительное влияние на развитие лексикографии XVIII в. и явился непосредственным источником создания целого ряда рукописных словарей. 
* Исследование выполнено при финансовой поддержке РФФИ в рамках научного проекта № 20-012-42008 «Пословицы и поговорки Петровского времени как культурный феномен языковых реформ (ретроспектива и перспектива)».

Взаимодействие своего и чужого в русской морской фразеологии петровского времени

Фразеология; морская терминология; петровская эпоха; заимствованная лексика; калька; ложная этимология

Как известно, русский морской флот был создан Петром Первым. Поскольку своих специалистов в этой области в России не было, из-за границы приглашались искусные в строительстве кораблей англичане и прославленные мореплаватели голландцы. Соответственно, вместе с ними в русский язык хлынул поток заимствований из английского и голландского языков. В русском языке уже существовала речная судостроительная терминология, так как речное судоходство было вполне развито, поэтому некоторые из терминов перекочевали в терминологию морского дела. Это были в основном термины исконно русского происхождения, возникшие большей частью метафорическим путем и обозначавшие отдельные части корабля, например, нос, ребро, палуба, корма и др. Однако, поскольку иностранные мастера называли их по-своему, возникли синонимичные наименования, например, шпангоут (ребро), дек (палуба) и др. Для новых же понятий, предметов и действий, связанных с мореплаванием, использовались преимущественно заимствованные слова и выражения. Так, СВОЕ столкнулось с ЧУЖИМ и вступило с ним в взаимодействие. Оно происходило разными путями. Во-первых, как уже упоминалось, возникали синонимичные наименования. Во-вторых, образовывались составные термины, созданные на основе сочетания русских и заимствованных слов, как правило, представлявшие собой кальки с иностранного языка, например: держать вахту, стоять на вахте, отдать швартовы и др. В-третьих, вследствие так называемой ложной этимологии появились словосочетания, на первый взгляд бессмысленные, но имеющие вполне четкое объяснение, как, например, знаменитое рынду бить – «звонить в судовой колокол, отмечая время на корабле». Историю возникновения этого выражения изложил Л.В. Успенский. Первоначально оно существовало в форме императива – рынду бей – и образовалось из английского ring the bell. Русские моряки свели воедино в своем сознании с непонятным им выражением сопровождающее его действие (звонить в колокол) и созвучные ему русские слова рында (оруженосец, телохранитель московский царей) и бей (глагол бить в императиве). Компоненты словосочетания семантически поменялись местами: словом рында (сочетание англ. ring звонить с артиклем the) стали обозначать малый судовой колокол, а английский колокол (bell) превратился в глагол бей. Так взаимодействие элементов своего и чужого породило богатую и насыщенную терминологическую систему морского дела в русском языке.

Польские пословицы конца XVII – XVIII века о преступниках и преступлениях

паремии; пословицы; преступный мир; польский язык; лексикографические труды XVII-XVIII вв.

Преступники и преступления были во все времена, и XVIII век не является исключением. По документам частично восстановлены описания жизни людей вне закона, быта и нравов преступного элемента, или, как их называли - ludzi gościńca. 
 Основной целью старого польского уголовного права была охрана порядка и системы ценностей того времени. Нарушение этого порядка с нанесением значительного вреда в результате Х-деяния рассматривалось как преступление (хотя таковым не называлось). В городском праве было деление на преступления: публичные, напр., оскорбление высокопоставленного лица, измена родине, фальшивомонетничество, святотатство, публичная брань, растрата государственных денег, и против частных лиц, напр., оскорбление личности, убийство, воровство (кража), поджог, взлом дома шляхтича, разбой (ограбление) на дороге, изнасилование женщины, побег кметов. 
 Преступником можно назвать каждого, кто совершил какую-либо провинность. В Польше того времени часто на судебной скамье оказывались бедные горожане, бродяги (пол. włóczędzy, wałęsi), свободные люди (luźne ludzie), беглые крестьяне, простые люди (пол. ludzie „prostej kondycji) и под., и именно они получали самые суровые наказания.
 Наказание в паремиях рисуется как справедливая необходимость, которая имеет воспитательное значение (Karanie jednego uskromi dziesiątego. Jednako karać, kto jednako broi). Польские пословицы выбирались из словарей по принципу наличия в них компонента, называющего преступника (напр., złodziej), вид преступления (kradzież (grabież, złodziejstwo в пословицах нами не отмечены), преступное действие (напр., kraść), а также паремии, выводящиеся из реалий «свободного мира». 
 В целом картина представляется амбивалентной: с одной стороны, если крадешь, то живешь в достатке, а если крупно воруешь, то и наказания избежать можешь, а с другой – воровство резко осуждается, люди запугиваются еще более тяжкими грехами, которые влечет за собой выбор преступного пути. Подобная картина выстраивается и в русском языке, но набор пословиц иной. Полностью совпадают те, у которых имеется латинский прототип: Kto raz kradnie, tego zawsze za złodzieja mają - русск. Один раз украл, навек вором стал – лат. Qui semel furatur, semper fur habetur. В пословицах не отражается «бурная» деятельность воровского мира, их умений, не находят места описания специализаций воров, их инструментов, быта. Это является дальнейшей целью исследований, т.е. поиск и изучение также жаргонных пословиц.

Образы родства в русских загадках и "наивная" культурно-языковая картина мира

Загадки; наивно-языковая картина мира; образы родства; концептуализация; семантика

Понятие “наивной” культурно-языковой картины мира, которое разрабатывается в аспекте изучения особенностей народного миропонимания, запечатленного в знаках языка, может быть исследовано с помощью такого пласта паремиологии, как загадки. На материале русских традиционных загадок, в составе которых употребляются термины родства ("отец", "мать", "дети", "сын", "дочь", "брат", "сестра", "дед", "бабушка", "внуки", "кум", "кума", "крёстный", "жена", "муж", "зять", "невестка", "тёща", "тесть", "свёкор", "свекровь", "шурин", "золовка" и др.), представляется возможным реконструировать этническую логику, характерную для традиционной культуры и ее основного фрагмента - родственных отношений. Проводимый в комплексе языковой, когнитивный и лингвокультурологический анализ реконструирует культурно окрашенные когнитивные основания образной семантики загадок, в которой отражаются практически все аспекты родственных отношений, сформированных в русской народной культуре. Анализ концептуализации в загадках учитывает два направления. Первое направление: «цель – источник»; типологизация метафорических моделей в этом направлении во многом определяется тем, какие идеи культуры находят свое выражение в тех или иных образах, какие смыслы культуры лежат в основе концептуализации категории родства. Ср., например, загадки: "Две матери, две дочери да бабушка с внучкой, а их всего трое (мать, дочь и внучка)"; "Шуринов племянник как зятю родня?" Второе направление: «источник – цель», и в его рамках выявляется то, как имена концепта «родственные отношения», будучи словами-компонентами в загадках, сами служат источниками метафоризации различных понятийных сфер. Образы родства отвечают антропоморфному символизму загадок; в них акцентируются многие смыслы родственных отношений в русской народной культуре, принятые за образцы для описания окружающего мира. Ср., например, загадки: "Мать толста,/ Дочь красна, / Сын кудреват, / По поднебесью летат (печь, огонь и дым)"; "Батюшка - шатёр, Матушка - ладья, Сынки - хватки, Детушки - подлизушки (овин, ток, цепы, метла)". В то же время на первый план выходят онтологически обусловленные отношения и связи между предметами и явлениями. Есть примеры того, как роль образов родства в описании тех или иных объектов уступает другим приемам кодирования или служит подсказкой, например, в силу фонетического сходства с именем загаданного денотата; ср.: "Стоит сноха, ноги развела: мир кормит, сама не ест (соха)". Данное исследование сосредоточивается на втором направлении: "источник - цель". Предложенный подход позволяет реконструировать ментальную модель мира (фрагмент «родственные отношения») с культурными элементами этой модели, которые внедряются в образную семантику загадок и, тем самым, отражаются в “наивной” культурно-языковой картине мира.

Исследование посвящено анализу устойчивых сравнений псковских говоров, характеризующих ребенка: его внешность, поведение, особенности характера. Оценку образа ребенка в устойчивых выражениях отражают номинации, которые могут показывать разнообразное отношение: одобрительное, ласковое, ироничное, реже – неодобрительное: (здоровый, здоровенький) как гвоздок, (красивый, хороший) как куколка, нарядиться как куклёнок, ходить как куклёночек, (хороший) что куклёнушек, свернуться барашком, как ментусок, как барчук, как поросёнок и др. Очевидно, что нередко в роли эталона сравнения выступают диминутивы: они поддерживают эмоционально-экспрессивную окраску единиц. С другой стороны, в псковских говорах встречаются сравнения, в которых в качестве эталона сравнения используются существительные с общим значением «ребенок»: детёнок (принимать как родного детёнка), дети (прыгать как маленькие дети), дитька (носиться как с дитькой), дитя (заплакать как дитя), ребёнок (глумной как ребёнок, делать что как ребёнок, растить как ребёнка), дочка (как дочка родная), сын (жалеть как своего сына), девочка (худенькая как девочка, одеваться как девочка), девушка (что девушка хорошая). Признаки, на основании которых осуществляется сравнение кого-либо с ребенком, очень разные: наивность, неумелость, бестолковость, чрезмерное внимание, забота, бережное и ласковое обращение. При этом чаще всего данными единицами характеризуются взрослые люди, что отражается либо в толковании, либо в контекстах. Подобное явление, когда, с одной стороны, с помощью сравнений характеризуется сам ребенок (т.е. он является объектом сравнения), а с другой, ребенок является эталоном сравнения для характеристики взрослого человека, отмечается и в компаративных единицах литературного языка, однако система образов там шире. Системный анализ таких устойчивых сравнений дает целостное представление о наиболее типичных характеристиках детей и о тех коннотациях, которые связаны с образом ребенка в сознании человека.

Аксиологическая характеристика ума и его отсутствия на материале восточнославянских пословиц

пословица; восточнославянские пословицы; аксиология пословиц; ум; глупость; славянская паремиология

Ум как одна из несомненных культурных доминант современного человека сохраняет при этом отчетливую аксиологическую неоднозначность: с одной стороны, ум представляется как обязательная «положительная» характеристика человека, противоположность глупости; вместе с тем ум в философском осмыслении часто предстает как выхолощенная рациональность, противоположность эмпатии и самой жизни. Глупость, в свою очередь, также аксиологически неоднозначна в современной культуре, поскольку помимо очевидного отрицательного заряда, заложенного в этом понятии, отчетливо ощущается иная ипостась этого феномена, связанная, например, с фольклорной или христианской характеристикой дурака как человека, отличного от большинства, живущего иначе, чем все. 
Пословичный взгляд на многие аспекты действительности отличается значительным своеобразием, демонстрирует аксиологическую парадигму консервативного общества, жизнь которого коренным образом отличалась от привычной нам. В частности, для пословичной картины мира характерна ценностная установка на практичность, полезность для дела, определенная «приземленность». Так, в собрании пословиц из «Старинных сборников русских пословиц, поговорок, загадок и проч. ХVII–ХIХ столетий», собранных П. К. Симони, из 24 пословиц, посвященных уму и глупости, 3 прямо связывают ум или его отсутствие с умением преумножить и сохранить материальное благосостояние: За скудость разума палат лишаются. Сим., 105; Умом наживают, а безумием и старое теряют. Сим., 146; С дураком не убить бобра (рус). Сим., 107; СОРЯ XVI–XVII вв. 1, 199. < Убить бобра – получить выгоду, приобрести что-л. ценное. СОРЯ XVI–XVII вв. 1, 199. В восточнославянских пословицах параллель ума и «толка», получения выгоды также прослеживается на многих примерах: 3 дурнем каші не звариш: або пшоно не вкипить, або вогонь не горить (укр); З дурнем варыць – або не ўварыцца, або пераварыцца (бел); С дурнем каши (пива) не сваришь (рус); 3 дурнем каші не звариш (укр); С дураком пива не сваришь (рус); 3 дурнем пива не звариш (укр); С дураком пива не сваришь; а и сваришь, так не разопьёшь (рус) и др. 
Вместе с этим пословицы отражают систему конвенциональных, не устаревающих общечеловеческих ценностей, а также максим, характеризующих человеческую природу вообще. Например, На всякого (На каждого) мудреца довольно простоты (рус); Во всяком мудреце довольно простоты (рус); Ва ўсякім мудрацы давольна прастаты (бел); На кожнага маладца даволі прастаты (бел); Кожного мудрого простота хватає, бо він мудрий розум має (укр); Умный не без глупости, а дурак не без разума (рус). Характерно, что подобные максимы, как видно, в частности, из приведенной выше пословицы, не всегда содержат выраженную оценочную характеристику, а лишь служат напоминанием о существующем порядке вещей.

Реминисценции пословицы Петровского времени «Снявъ голову, да над волосами плачотъ» в русском, украинском и польском языках

паремия; мотивация; интеркультурный фразеологизм; интертекстуальность; модификация

Исследование лингвокультурной мотивации интеркультурных фразеологизмов предполагает исследование пословиц, поговорок, фразеологизмов, эптонимов и т. п. на основании источников их происхождения. Проблемам мотивации подобных языковых единиц в славянском языкознании, исследованию глубинных связей между языком и культурой, языком и ментальностью посвящены работы В.М. Мокиенко, О.В. Ломакиной, М.А. Бредиса, В.Н. Телии, М.Л. Ковшовой, Е.А. Селивановой, В.Д. Ужченко, Е. Бартминского, А. Вежбицкой, В. Хлебды и др. Безусловно, сложность решения проблемы этнокультурной маркированности паремий обуславливается двойственностью их когнитивно-семиологической природы: с одной стороны, наличием сходства пословиц и поговорок в славянских языках, а с другой – утверждением, что паремиология отражает национальную специфику того или иного языка. 
По мнению В. М. Мокиенко и др. исследователей фразеологии в широком понимании термина, познание действительности интернационально и в нём нет каких-либо национальных ограничений. В своё время М. Бахтин в аспекте теории интертекстуальности подчёркивал важную роль «чужого слова», а также диалогизм текстов и культур. Рукописный сборник пословиц, поговорок и присказок Петровского времени (конца XVII – начала XVIII столетия) П. Симони фиксирует пословицу «Снявъ голову, да над волосами плачотъ». С. В. Максимов в книге «Крылатые слова» (1899 г.) разъясняет: «Снявши голову, по волосам не плачут в смысле, что если стряслась большая беда и посетило крупное горе, то уже излишне тосковать о мелочных неприятностях. Впервые будто бы применил это народное изречение, в свое утешение, Петр Великий, убедившись, фактом измены Мазепы, в невинности казненного им доносчика на гетмана полтавского полковника Искры...». Паремия кодифицирована во многих фразеологических словарях русского, украинского и польского языков, напр., а) в рус.: снявши голову, по волосам не плачут; б) в укр.: стявши голову, за волоссям не плачуть; в) в польск.: nie czas żałować róż, gdy płoną lasy (J. Słowacki). Кроме того, в анализируемых славянских языках зафиксированы также синонимичные данной пословице выражения и модифицированные, развернутые относительно контекста высказывания, которые в некоторых случаях выполняют роль заголовка текста: после драки кулаками не машут; спустя лето в лес по малину; снявши штаны, по голове не гладят;кожу сняли, так не по шерсти тужить; про ноги не думають, коли голова в петлі; чуб дарма, як голови нема; пропав кінь, і узду кинь; «Втративши голову, за волоссям не плачуть, – опозиціонер про імідж Росії» (2015 г.); «Nie czas żałować róży, kiedy płoną lasy – / Nie czas lasów żałować, kiedy płonie świat, (…) / Jednak żałuję róży i płaczę nad sobą» (cytat z wiersza «Róża, lasy i świat» M. Pawlikowska-Jasnorzewska (1893–1945) ) и т.п.

РУССКИЙ ЯЗЫК В СОПОСТАВЛЕНИИ С ДРУГИМИ СЛАВЯНСКИМИ ЯЗЫКАМИ С ТОЧКИ ЗРЕНИЯ ФОНЕТИКО-ГРАММАТИЧЕСКИХ «ТРУДНОСТЕЙ» ДЛЯ ОСВОЕНИЯ

славянские языки; русский язык; фонетика; морфология; словообразование; сопоставительная грамматика; синхронический аспект; методика преподавания славянских языков

Иностранные студенты, изучающие русский, нередко задаются вопросом: «А правда ли, что русский язык – самый сложный»? Подобный же стереотип сложился и у многих его носителей. Ответ на этот несколько наивный вопрос лежит на поверхности: простых и легких для изучения языков не бывает и данный оценочный критерий не применим к характеристике какого бы то ни было языка. Однако мы попытаемся ответить на него исходя из сравнительно-сопоставительного анализа, провести параллели со всеми славянскими языками и обоснованно, на конкретных примерах, показать, что русский язык по степени своей сложности не будет занимать «лидирующие позиции». Так, к примеру, с точки зрения фонетики, если в русском насчитывается 6 ударных фонем, то, скажем, в словенском языке их 13, различающихся по качеству и количеству, причем ситуацию осложняет словенское разноместное ударение, которое может быть как тоническим, так и динамическим, меняться в зависимости от словоформы и выполнять при этом смыслоразличительную функцию. Если говорить о системе вокализма славянских языков, то русский язык также не будет в этом смысле самым сложным по сравнению, например, с чешским, словацким, сербским или словенским, в которых гласные различаются по долготе и краткости. Особняком в славянском мире стоит словацкий язык по причине наличия в нем дифтонгов, что дополнительно осложняется их чередованием в зависимости от словоформы. С точки зрения морфологии, одной из самых больших сложностей в изучении русского и других славянских языков является их флективность, однако западнославянские по праву считаются самыми флективными среди всех славянских. В данном аспекте, сопоставляя русский язык с другими славянскими, можно выделить следующие моменты: количество типов склонений в чешском языке достигает 14, которые, в свою очередь, делятся на твердые и мягкие варианты, так как чешский сохранил праславянскую систему мягкого и твердого типов. В связи с этим нельзя не упомянуть о наличии двойственного числа у имен и глаголов, сохранившегося в словенском и лужицких языках. Спряжение русских глаголов в ходе исторического развития значительно упростилось, в то время как чешское (5 классов, 14 типов) и польское – не без основания считаются самыми сложными среди славянских языков в виду своей вариативности выражения одного и того же грамматического значения. При этом русская глагольная временно-видовая система окажется не такой сложной, если ее сравнить с южнославянскими языками.

Семантические особенности обозначения времени в родопских говорах болгарского языка

Обозначения времени; семантические модели; славянская диалектология; родопские говоры

Для исследования выбраны родопские наименования единиц счета времени, которые являются манифестируемой языком системой значений и их интерпретаций, содержащих аксиологические, прагматические и иные параметры. Эту лексику можно разделить на несколько групп по следующим критериям: в говорах выделяются интервалы и периоды времени, которые а) характеризуются наличием только одной из границ, или точки отсчета, временной последовательности при отсутствии другой границы, или предела (сюда относятся обозначения таких понятий, как ‘прежде’, ‘некогда’, с одной стороны, и ‘после’, ‘потом’ - с другой, например първанка – ‘раньше’); б) обладают цикличностью, повторяемостью, а также в той или иной степени четкими границами как начала, так и окончания (месяцы года, даты и периоды народного календаря, дни недели и т.д.). В лексике родопских говоров наблюдается характерная для номинации времени многозначность, которая возникает вследствие некоторых семантических сдвигов, повторяющихся в различных славянских говорах. Эта полисемия – важнейший фактор для интерпретации понятия «время», поскольку раскрывает ассоциативное поле и ассоциативные связи носителей языка/диалекта. В рамках многозначности можно наблюдать определенные семантические модели, представляющие собой типы наблюдаемых сдвигов значения. Одной из наиболее распространенных подобных семантических моделей является наименование одной лексемой как времени, так и состояния атмосферы, погоды: в частности, в болгарских говорах време – ‘время’ и ‘погода’, а в словенских терских: ura – ‘астрономический час’ и slaba ura ‘плохая погода, гроза’.
Семантические модели в темпоральной лексике могут реализовываться в виде складывающихся в систему оппозиций, среди которых можно выделить следующие типы восприятия времени: оно может быть мужским/женским, подходящим/неподходящим, рабочим/нерабочим, прошлым/будущим, сакральным/профанным и др.
Особую группу анализируемой лексики составляют заимствования. Их дистрибуция (с точки зрения репрезентируемых ими семем) обладает определенными закономерностями: они используются в основном для обозначения родового понятия времени и астрономического часа (в болгарских родопских говорах ава ‘время’, в болгарских говорах в Румынии ора ‘час’, словен. сajt ‘время’ и ura ‘время’, ‘час’); кроме того, отрезков времени, соответствующих хозяйственным циклам; а также частей суток, особенно периодов утром и после полудня.

Язык глаголической проповеди 1781 г. на второе воскресенье Адвента (РНБ, Берчич 13)

Среди памятников Российской национальной библиотеки, входящих в собрание И. Берчича, особое место занимают проповеди — около сорока небольших глаголических рукописей второй половины XVIII в., представляющих несомненный интерес для изучения истории хорватского письменного языка. Период XVIII в. в глаголической книжности отмечен, с одной стороны, постепенным отходом от чакавской литературной традиции, с другой стороны, активным распространением штокавских диалектных черт. При этом ввиду отсутствия общей языковой нормы памятники существенно различаются по своим орфографическим, фонетическим, грамматическим и лексическим особенностям. Закономерности распределения этих особенностей на сегодняшний день остаются неизвестными и могут быть установлены в результате лингвистического описания отдельных текстов. В настоящем докладе рассматривается язык проповеди на второе воскресенье Адвента (РНБ, Берчич 13, 8 л., 1781 г.). Орфография рукописи не унифицирована. Например, по-разному обозначается [j] (doiti, koê, koja, koû, nepriatela); не различаются на письме звуки [t͡ɕ] и [d͡ʑ] (bosoću, osućen), [l] и [ʎ] (krala, polubili); непоследовательно упрощаются группы согласных (bogastva, uboštva, uzdignu, но sladkoga). В области фонетики обращают на себя внимание региональные далматинские особенности. К ним относятся, например, икавский рефлекс *ě (nevirnoga, pripovidaû), прояснение слабого *ǝ (s manon), адриатический переход [m] в [n] (odlučijo san, sedan, slipin) и специфическое развитие корневого гласного в словах типа greb, resti. Среди характерных грамматических явлений — сохранение архаичных падежных окончаний множественного числа (rukami, učenikom), активное употребление форм аориста и имперфекта (biahu, imahu, rekoh, rekosmo), конструкции с предлогами od (blago od slave, govoriti od uboštva), po (po svetom matiû), za (za učiniti sebe bogata) и т. д. В целом результаты анализа согласуются с основной тенденцией развития хорватского письменного языка XVIII в. в Далмации, указывая на распространение штокавской литературной нормы при сохранении отдельных региональных архаизмов. Исследование позволяет обогатить имеющиеся представления о собрании Берчича и может послужить отправной точкой для более точной датировки рукописей, их локализации и выделения локальных разновидностей книжного языка.

Когнитивно-семиотический механизм создания пространственных образов (на материале текста Ольги Токарчук "Бегуны")

репрезентация; когнитивное картирование; локус; индексально-иконический знак.

Отличительной особенностью идиостиля польской писательницы Ольги Токарчук (род. 1962) является "картографичность", то есть особенный интерес к осмыслению пространственных сред различных типов. 
В докладе представлен анализ индивидуально-авторских лингвосемиотических особенностей создания, вербализации / визуализации пространственных представлений. Ключевым понятием работы является понятие когнитивного картирования. Термин «ментальная карта» введен Эдвардом Толменом в 1948 г. На данный момент параллельно используются понятия: ментальные карты, когнитивные, интеллектуальные. Везде речь идёт о знаковом способе хранения и структурирования информации, имеющей географическую (пространственную) «привязку», о реконструкции и конструировании пространства в сознании говорящего субъекта. 
 В докладе ставится акцент на конструировании пространственных образов. То есть объектом являются вербальные и визуальные карты как пространственные конструкты индивидуального сознания, а одним из практических результатов – карта как инструмент интерпретации текстов. Вот почему мы останавливаемся на понятии когнитивное картирование, которое подразумевает изучение индивидуальных когнитивных особенностей вербализации / визуализации пространственных представлений. По существу, когнитивная карта – не сам пространственный образ, но его формализованная схема. 
 В текстах Ольги Токарчук репрезентируется не только физическое пространство, но и ментальное, духовное пространство, пространство различных языков, культур. Так, в романе «Бегуны» (2007) представлены различные типы локусов: 
1) ландшафты (природные, социальные: статические пространственные образы, перемещения объектов, смена пространственных координат субъектом речи): Tam zaczyna się mała, zaniedbana stara winnica, a w niej widzą dom z kamienia, podobny do kiosku, przykryty zardzewiałą blachą falistą. 
2) тексты культуры (I wiele rzeczy, barów, sklepów, łodzi nazywa się «Posejdon». Albo «Neptun»), 
 3) ментальные пространства (память, воображение нарратора и читателя). 
 Помимо вербальных «карт», в текст романа включены и визуальные. Эти карты позволяют соотносить вербальные номинации локусов (индексы в вербальном тексте) с обозначениями на визуальных картах. При этом число визуальных карт может быть увеличено за счёт создания этих карт в процессе интерпретации текста читателем. 
 С когнитивно-семиотической точки зрения, результатом репрезентации пространственных сред в тексте романа становится система карт как сложных индексально-иконических знаков. Языковой / текстовый механизм репрезентации включает номинацию локуса (индексальный знак) и развернутое описание как иконический компонент.

Характеристика русских и польских глаголов, мотивированных названиями напитков

глагол; название напитка; разговорный стиль; русский язык; польский язык

Объектом анализа в настоящем докладе являются русские и польские глаголы, мотивированные названиями напитков. Сопоставительный анализ проводится на материале, отобранном методом сплошной выборки из толковых словарей, словарей синонимов, а также словарей ненормативной и жаргонной лексики. Примеры употребления рассматриваемых лексем подтверждались также данными национальных корпусов, Интернета и текстами художественной литературы. Глаголы, мотивированные названиями напитков, относятся к семантическому полю глаголов питья, поскольку в их значении имеется общий семантический компонент [пить]. Лексемы, уточняющие сорт принимаемого напитка, в рамках глаголов, обозначающих прием напитков, образуют таким образом своеобразную группу (микрополе). Учитывая словарные дефиниции базовых лексем поля (соответственно: пить / pić), можно предполагать, что в пределах описываемого микрополя выделяются как лексемы, обозначающие прием безалкогольных напитков, так и лексемы, обозначающие распитие спиртных напитков (разного вида). В лингвистической литературе явно преобладают работы, посвященные анализу лексики и фразеологии, связанной с распитием алкоголя. Как показывает предварительное исследование собранного лексического материала, есть основания для проведения сопоставительной русско-польской характеристики данной группы глаголов. Цель анализа состоит в определении главных способов формальной и семантической мотивации глаголов, обозначающих прием разного типа напитков с учетом наиболее существенных межъязыковых сходств и различий. Результаты проведенного исследования могут быть полезны в процессе преподавания русского и польского языков.

О факторах эволюции искусственного языка апостериорного типа:  случай межславянского языка

межславянский язык; искусственные языки апостериорного типа; натуралистические искусственные языки; лингвопроекты на славянской языковой основе; факторы эволюции языка; конвергенция языковых традиций

Рассматривается общая стратегия эволюции межславянского языка как искусственного языка апостериорного типа, созданного на основе славянских языков. На основе диахронно-типологического анализа постулируется, что межславянский язык можно в некоторой степени рассматривать как альтернативную ветвь развития старославянского языка. Показано, что формирование и дальнейшее развитие межславянского как апостериорного натуралистического языка протекало под влиянием конвергенции с реально существующими языковыми традициями. Среди них следует назвать, прежде всего, церковнославянскую лингвокультурную традицию. Ее влияние обусловлено как интралингвистическими, так и экстралингвистическими факторами, в частности, тем, что, по замыслу его создателей, межславянский должен репрезентировать особую языковую «метафизику» и особое мировидение как язык, эволюционно восходящий к литургическому языку. На основании этого ставится вопрос о правомерности рассмотрения межславянского как языка-консерванта, поскольку, несмотря на «искусственность», он сохраняет преемственность с соответствующими живыми лингвокультурными традициями, что проявляется как на уровне семантики соответствующих лексических единиц межславянского языка, так и в принципах формирования его грамматической системы. В связи с последним приводятся параллели из некоторых других славянских языков, сохраняющих больше архаических черт в сравнении с прочими членами данной языковой группы. 
Кроме того, при анализе эволюции современного межславянского языка следует учитывать влияние восточнославянской и западнославянской языковых традиций, что проявляется, в частности, в особенностях формирования словарного состава межславянского языка. В частности, приводятся правила отбора вокабуляра и примеры лексических единиц, восходящих к восточно- и западнославянским языковым традициям. В связи с этим рассматривается развитие словарного состава межславянского языка и проводится количественный анализ его вокабуляра. Показано, что значительная часть словарного состава межславянского языка либо может быть возведена непосредственно к соответствующим старославянским лексическим единицам, либо же ее можно этимологизировать, возведя к соответствующим основам праславянского языка. Во втором случае приводятся лексические параллели из соответствующих «естественных» славянских языков. 
Нельзя недоучитывать также и конвергенцию межславянского с другими апостериорными языками и лингвопроектами, созданными на основе славянских языков. В частности, в связи с данной проблемой обсуждается объединение в 2011 году трех раннее независимых лингвопроектов в единый межславянский языковой проект. Показано, каким образом данный процесс повлиял на развитие межславянского и формирование его литературной нормы.

Ключевые слова: история, теория и практика перевода, научный перевод

Перевод – инструмент человеческого познания. Особенно это заметно в переломные эпохи, как это было в России в XVIII веке, когда новое знание хлынуло в Россию, и на первом месте было безусловно знание научное: в сфере военного дела, инженерных, точных и естественных наук. Это была пора, когда перевод в России сделался делом государственным. На поприще научного перевода ярче других, пожалуй, сияют два имени: Антиох Кантемир и Михаил Ломоносов. На этом фоне возникает вопрос: как выглядит картина познания у самого переводчика. Чем она полнится, как развивается, и как структурирует новое человек, переводящий научные тексты? Диапазон изучения деятельности переводчика включает: герменевтику перевода (понимание текста на разных этапах); эвристику перевода (принятие решения); технологии процесса перевода; стратегии перевода; социальные аспекты. Но мы не знаем, какой путь познания прошел сам переводчик. Вопрос о том, что прибрел он с точки зрения гносеологии и эпистемологии в ходе выполненного перевода, никогда не ставился. А ведь это – не совсем обычный и далеко не тривиальный путь познания. В качестве материала рассмотрим работу над двумя книгами: перевод фундаментального историко-филологического труда «Европа изобретает цыган» (Клаус-Михаэль Богдал) и перевод филолого- философского труда «Самоуничижение Христа» крупного современного филолога и литературоведа Дирка Уффельмана. Основа стратегии перевода такого текста – знакомство с упомянутыми в ней и цитируемыми текстами. Таким образом, текстовое пространство расширяется для переводчика, и оно состоит из разнородного материала (Богдал: общий объем расширения – 137 текстов). В книге – «Самоуничижение Христа», где, как во всяком современном научном гуманитарном труде, исследование ведется на стыке многих наук и использует их терминосистемы: 12 научных направлений; около 1800 цитируемых текстов. Среди них около ¾ (1450 наименований – это богословие и святоотеческая литература). Примерно на 900 страниц основного текста приходится в среднем по две книги на одну страницу. Какова в целом стратегия освоения такой книги, и что это дает переводчику на его личном пути познания? Первый шаг – это информационная обработка подлинника; второй шаг – составление вспомогательных глоссариев; третий шаг – дифференциация синонимов в терминосистеме. Таким образом, в ходе перевода переводчик не просто расширяет пассивные горизонты своего знания мира, т.е. есть осваивает дополнительную литературу, но и ведет прикладную научную работу, составляя тезаурусы, словари синонимов и структурирует познание в этой сфере, перекидывая мостик от автора к читателю. Следовательно, научный перевод – это деятельный и творческий путь познания, путь научного сотрудничества.

теория перевода; информационные технологии в переводе; автоматизированный перевод; письменный перевод; устный перевод; синхронный перевод; дидактика перевода

Современные информационные технологии значительно изменили облик переводческой профессии. Так, например, в арсенале письменного переводчика к настоящему времени прочно утвердились системы переводческой памяти, а использование электронных словарей и вовсе стало обыденностью. Однако бурное развитие технологий в области искусственного интеллекта выводит начавшийся в XX веке спор о том, может ли машина заменить живого переводчика, на новый виток. Возможности нейросетей и глубинного обучения поднимают системы автоматического перевода на принципиально новый уровень качества. При этом активному "обмашиниванию" подвергается не только письменный, но и устный перевод. Переводческая практика, где машина играет все большую роль, заставляет пересмотреть и вопросы профессионального обучения будущих переводчиков. Особое внимание в процессе обучения студентов следует уделять овладению навыками использования новейших информационных технологий при осуществлении не только письменного (где эти технологии уже давно применяются), но и устного перевода (где эти технологии еще не получили широкого использования), Использование информационных технологий может использоваться также в процессе развития навыков постредактирования машинного перевода. Неожиданным "побочным эффектом" COVID-19, а точнее говоря, дистанционного обучения в условиях пандемии стал приход новых технологий и в сам образовательный процесс. Обучение студентов переводческих отделений в удаленном онлайн-формате поставило перед дидактикой перевода целый ряд вопросов. Среди них такие, например, как "Какие образовательные технологии могут использоваться для обучения переводу?" и "Как организовать контроль знаний?" Вхождение искусственного интеллекта в область перевода заставляет под неожиданным углом взглянуть и на переводческую этику. Ведь в тех ситуациях, где переводчик-человек, движимый своими морально-этическими установками, может отказаться от выполнения перевода, переводчик-машина без тени сомнения выполнит порученную работу.

Ключевые слова: дефектные тексты, письменный перевод, выявление ошибок

В последние годы существенной проблемой для всей отрасли письменного перевода стала работа с так называемыми «дефектными текстами» (defective texts), возникающими из-за экономии на подготовке документации, привлечения не носителей языка к написанию текстов, отсутствия должного контроля и некомпетентности авторов. В результате именно переводчик становится последним барьером, который не должен пропустить ошибки исходного текста в перевод. К сожалению, в большинстве случаев в ходе подготовки будущих переводчиков вопросы перевода дефектных текстов не рассматриваются. В настоящем исследовании решается задача повышения качества письменных переводов путем применения алгоритма проверки исходного текста и текста перевода на соответствие предлагаемой иерархии правил. Переводчик ни в коем случае не может быть «прозрачным стеклом» и оставаться «невидимым», буквально переводя то, что написано, даже если написанное очевидно противоречит законам природы, логике, здравому смыслу и пр. Реальный заказчик ставит задачу не просто перевода текста, а получения на выходе документа, при практическом использовании которого не возникнет проблем. Смысл таких текстов и переводов не должен противоречить определенной иерархии правил. Предлагается многоуровневая схема проверки исходного текста и текста перевода на соответствие: 1) законам природы; 2) законам логики; 3) принципам работы описываемого в тексте объекта; 4) требованию внутренней непротиворечивости (text cohesion); 4) установленным фактам. Предлагаемая пятиуровневая иерархическая система правил проверки должна применяться при переводе как минимум дважды: к исходному тексту и к тексту перевода. Проверка по пирамиде выполняется в направлении «снизу-вверх», начиная с самого важного правила (бессмысленно бороться с внутренней противоречивостью текста, смысл которого не соответствует законам природы). Основным критерием выбора той или иной стратегии поведения переводчика при выявлении ошибок в исходном тексте является компетентность представителя заказчика. Представляется целесообразным обучать будущих переводчиков проверке текстов по данному алгоритму, чтобы сформировать у них критическое отношение как к предлагаемому на перевод тексту, так и к своему переводу, что будет способствовать выполнению перевода на более высоком уровне качества.

interpreting training, computer-assisted interpreting, CAI tools, simultaneous interpreting, consecutive interpreting, обучение устному переводу, технологии устного перевода, CAI инструменты, синхронный перевод, последовательный перевод

В течение последних десятилетий развитие технологий оказывает все более большее влияние на работу устных переводчиков. Это находит отражение и в процессе преподавания устного перевода и подготовки конференц-переводчиков. Включение технологий для автоматизации процесса устного перевода (Computer-Assisted Interpreting, CAI) преследует цель обеспечить студентов, обучающихся на программах подготовки конференц-переводчиков, знаниями и навыками для дальнейшего применения CAI технологий в работе. Таким образом, изучение практики использования CAI инструментов в обучении устному переводу представляется продуктивной областью исследований, которые могут способствовать дальнейшему развитию методолгической и теоретической базы в сфере преподавания устного перевода. Мы видим, что последние несколько лет исследования и технологии в области синхронного перевода развиваются экспоненциально. Глобальная пандемия способствовала переходу на мероприятия и устный синхронный перевод в режиме онлайн. Большинству переводчиков пришлось работать на дому и осваивать новые технические навыки, необходимые для работы в удаленных условиях, - компетенции и инструменты, которые их коллеги, письменные переводчики, приобрели уже давно (Mitkov, 2021). Усилия по развитию технологий в сфере устного перевода привели к появлению множества CAI инструментов. В их число входят системы для работы с терминологией: Interpretbank, Interpreters' Help; приложения для преобразования речи в текст (speech-to-text applications) (Interpretbank ), приложения и инструменты для ведения записей: Smartpen, Notion, платформы для удаленного синхронного перевода (RSI) KUDO, Interprefy, ZOOM, Voiceboxer, Interactio и пр. Corpas Pastor и Gaber (2020) также отмечают, что зачастую профессиональные переводчики используют не предусмотренные для удаленного синхронного перевода программы и приложения: Skype, Google Hangouts, Cisco Jabber, Wechat, Byvox, Teams, Jitsi Meet and TeamViewer. Однако существующие в настоящее время концептуальные и методологические пробелы препятствуют продвижению исследований в области преподавания технологий синхронного перевода (CAIT). Настоящее исследование фокусируется на текущем состоянии и истории внедрения технологий в процесс подготовки устных переводчиков и педагогики конференц-перевода, а также призван помочь в повышении осведомленности синхронных переводчиков о современных разработках в предметной области. 
 Источники: 1.Mitkov, R. (2021). Translation Memory. In S. Deane-Cox and A. Spiessens (Eds), The Routledge Handbook of Translation and Memory. Basingstoke: Routledge.
 2. Pastor, G.C., & Gaber, M. (2020). Remote interpreting in public service settings: technology, perceptions and practice.

Х.Ортега и Гассет:каждый перевод-это новое дерево в лесу национальной культуры

Хосе Ортега и Гассет (1883-1955), выдающийся испанский философ и литератор-эссеист. Много внимания уделял теме родной Испании, ее места в мире. Свои языковые теории неизменно привязывает к идее национального самоопределения и самобытности народа. Ведь если переводчик-творец создает самостоятельное произведение, то оно становится достоянием той культуры, к которой он принадлежит, того языка, на котором он мыслит. Если воспользоваться метафорой самого Х. Ортега и Гассета, каждый перевод – это новое дерево в лесу национальной культуры. Наиболее ярко философия перевода отражена им в работе «Нищета и блеск перевода» - “ Miseria y esplendor de la traducción”, в которой он развивает идеи В. фон Гумбольдта о непереводимости. По мнению Х. Ортеги и Гассета, именно трудности придают работе переводчика особое благородство и смысл. Более или менее близко к оригиналу можно передать научные сочинения, так как они написаны на «псевдоязыке» единой терминологии. При художественном же переводе переводчик должен быть писателем в подлинном смысле слова Каждый автор обладает собственным лингвистическим стилем. В.фон Гумбольдт говорил о «внутренней форме»: два слова в разных языках в словаре тождественны по значению, но на деле не соответствуют в точности одним и тем же предметам. Х. Ортега и Гассет отмечает, что лес в немецком и испанском языках означает понятия настолько разные, что эти слова вызывают совершенно разные эмоциональные и духовные отзвуки у немца и испанца. Перевод всегда есть некое «флю» - расплывчатое и размытое изображение, как два фото друг на друге, автор оригинала всегда предстает в неясном виде и кажется несколько глуповатым. Блеск: именно трудности придают работе переводчика особое благородство и смысл. Перевод – не само оригинальное произведение, а только путь к нему, каждый текст допускает несколько переводов, зависит от того, какие особенности его надо подчеркнуть. Надо возродить престиж этого занятия – умственный труд первого порядка. Эпоха, народ – суть дела не меняют. Главное, при переводе выйти за пределы своего языка и приблизиться к другому языку, а не наоборот, как это обычно делается. Перевод может иметь определенную эстетическую ценность. Оригинальная концепция Х. Ортеги и Гассета – важный шаг в понимании сущности перевода, как с теоретической, так и с практической точек зрения.

Перевод метафор-неологизмов как фиксирование невидимых социальных явлений

Ключевые слова: проблемы перевода, метафоры-неологизмы, лакуны, оценивающий социум

В работе обсуждается появление новых слов, новых реалий в английской и русской культурах и часто являющихся примерами парадоксального восприятия какого-то событий или ситуации человеком и, поэтому. представляющих трудности для перевода. Энергетика парадокса мышления при этом будет стремиться трансформироваться в новое качественное состояние, подчеркивая появление новых тенденций социума, новых приоритетов. Подобные слова -метафоры-неологизмы -в обоих языках представлены преимущественно именами существительными, отражающими наиболее полно номинацию новых понятий. Фиксирование таких «невидимых» социальных явлений является очень интересным ракурсом исследования появлений слов, позволяющих выразительней высветить оценку события, качество отношений и т.д. но представляющим трудность для перевода из-за культурной специфичности явлений. Социум всматривается в себя, отчитываясь таким образом, проявляя приоритеты подсознания» Это намеренно-экспрессивная группа слов за счет определенных стилистических эффектов : sandwich generation - люди среднего возраста, те, у кого уже есть дети и родители sheconomy - лидирующее положение женщин в семье и обществе; cappuccino economy -неравномерное развитие экономики, как кофе капучино: отличный результат – мало пены на поверхности, и наоборот, много пены - большое количество неквалифицированных специалистов(негативный фактор); pancake people - в основном о современном поколении активных интернет-юзеров, которые знают вроде очень много, но все по верхам (широко растекаются, как блины, но очень плоско, поверхностно); seagull management - стиль управления, при котором менеджер, внезапно налетев на объект, поднимает много шума, все громит, а затем так же внезапно улетает, оставив после себя полный беспорядок. Такой самоотчет о внешнем поведении или самоинтерпретация - как я выгляжу в глазах других (внутреннее видение мира) не характерен для русского языка. Поэтому перевод лакун подобного рода является в, основном, описательным. Хотя, конечно, это может быть и транскрипция и транслитерация безэквивалентной лексики. как, например,- cancel culture. downshifting и т.д. Неологизмы - это не просто словообразовательная модель, это образ мышления, пульс современной жизни. Поэтому перевод мышления может представлять здесь особенную трудность, когда язык является, по существу, одним из инструментов отчета. Появление таких новых слов – особое видение, отражение человеком гибкой и меняющейся картины мира, окружающей его действительности, а также динамичный способ освоения социального и вербального пространств, проявляющий направление мыслительного вектора, характерное для социума на определенном историческом этапе его развития и. несомненно, влияющий на особенности мышления.

Актуальные проблемы преподавания киноперевода студентам-филологам

Ключевые слова: киноперевод; аудиовизуальный перевод; литературный перевод; преподавание перевода; межкультурная коммуникация; стилистика.

Доклад посвящен актуальным вопросам преподавания аудиовизуального перевода, в частности киноперевода, в рамках освоения программы "Теория и практика межкультурной коммуникации" в СПбГУ и способам применения различных современных методик, позволяющих сделать процесс обучения кинопереводу более продуктивным и увлекательным. В качестве примера успешного воплощения проектной деятельности в преподавании будет рассмотрен опыт сотрудничества с одним из крупнейших фестивалей документального и экспериментального кино в России - Международным кинофестивалем "Послание к человеку": в сентябре 2021 года студенты IV курса бакалавриата филологического факультета, проходившие учебную переводческую практику по основам киноперевода под руководством Мориловой Е.С., получили возможность переводить короткометражные фильмы современных зарубежных режиссеров с английского на русский язык для конкурсной программы экспериментальной секции фестиваля InSilico. Субтитры на русском языке, созданные в результате групповой работы студентов, были использованы XXX Международным кинофестивалем "Послание к человеку" для онлайн-трансляции пяти фильмов конкурсной программы в период с 29 октября по 4 ноября 2021 года. Особое внимание в докладе будет уделено актуальным проблемам преподавания стилистических аспектов перевода в целом и киноперевода в частности; будут рассмотрены различные трудности, с которыми столкнулись студенты при переводе конкурсных экспериментальных фильмов, и проанализированы найденные ими в процессе совместной деятельности способы решения проблем. Основной вывод, который можно сделать в результате проведенной учебной практики, заключается в следующем: использование современного практического материала для перевода, который объективно необходим в сфере искусств, служит мощным мотивирующим фактором для студентов, способствует поиску ими оригинальных переводческих решений и является важным шагом к освоению обучающимися требуемых компетенций.

Ключевые слова: история перевода, юбилейные даты 2022 года в истории перевода, "Высокое искусство. Принципы художественного перевода" К.И. Чуковского

Если посмотреть на календарь памятных дат 2022 года, то обнаружится,
что в нем отмечено 13 юбилеев наших соотечественников, связанных с
историей перевода. Все, представленные в этом списке, имеют отношение
к литературному переводу, среди них хочется выделить отмечаемые 31
марта 140 лет со дня рождения К.И. Чуковского, поскольку он имеет
непосредственное отношение к отечественному переводоведению, являясь
по сути её родоначальником. Поэтому представляется целесообразным
остановится на его наследии и выделить в нем то, что актуально для
сегодняшнего времени, особенно то, что связано с подготовкой молодых
переводчиков. В своей книге «Высокое искусство. Принципы художественного перевода», которая приобрела свой окончательный вид в 1964 году, Чуковский выделяет следующие моменты, которые можно проиллюстрировать, прибегнув к цитатам из неё. Во-первых, размышления Чуковского о роли переводчика: «Я понял, что хороший переводчик заслуживает почета в нашей литературной среде, потому что он не ремесленник, не копиист, но художник. Он не фотографирует подлинник, как обычно считалось тогда, но воссоздает его творчески. Текст подлинника служит ему материалом для сложного и часто вдохновенного творчества». Во-вторых, автор указывает на врожденную предрасположенность к данной
профессии: «Тот, кто не чувствителен к стилю, не имеет права заниматься переводом: это глухой, пытающийся воспроизвести перед вами ту оперу, которую он видел, но не слышал». В-третьих, наличие богатого словарного запаса, связанного с общей культурой того, кто хочет заниматься переводом профессионально: «Плохие переводчики страдают своеобразным малокровием мозга, которое делает их текст худосочным. У таких переводчиков нищенски убогий словарь: каждое иностранное слово имеет для них одно-единственное значение. Лошадь у них всегда только лошадь. Почему не конь, не жеребец, не рысак, не вороной, не скакун? Почему многие переводчики пишут о человеке - худой, а не сухопарый, не худощавый, не щуплый, не тощий? Почему не стужа, а холод? Не лачуга, не хибарка, а хижина?» В-четвертых, умение избегать калькирования и сделать из оригинала то, что будет уместно звучать в культуре принимающего языка: «Внешнее сходство перевода с подлинником вовсе не служит свидетельством, что это перевод доброкачественный. Очень верно говорит о таких якобы точных переводах армянский писатель Левон Мкртчян: "Читая подобного рода переводы из Исаакяна, сравнивая их с подлинником, невольно вспоминаешь то место из "Войны и мира", где Толстой характеризует наружность Элен и её брата Ипполита: "Ипполит, - пишет Толстой, - поражал своим сходством с сестрою красавицею и еще более тем, что, несмотря на сходство, он был поразительно дурен собой"»

Переводная множественность и повторный перевод  «сильного» художественного текста

Ключевые слова: художественный перевод, "сильный" текст культуры, неисчерпаемость оригинала, переводная множественность, центр переводной аттракции

Формирование центра переводной аттракции рассматривается в работе через понятия неисчерпаемости оригинала и переводной множественности. Отношения оригинала и его вторичных версий могут быть также описаны через понятие повторного перевода, представленное преимущественно в зарубежном переводоведении. Концепция французского переводоведа А. Бермана, нашедшая отклик в работах западных исследователей перевода, известна как «гипотеза повторного перевода / retranslation hypothesis». Концепция имеет важное значение для понимания «судьбы» «сильных» художественных текстов, поскольку в ней отстаивается следующая идея: каждый последующий перевод является более удачным и в большей степени соответствует тексту оригинала по сравнению с первыми выполненными переводами. Отдельного внимания заслуживает тезис Бермана о том, что первые переводы никогда не будут великими переводами. Используя понятие «силы» художественного текста (как первичного, так и вторичного), можно предположить, что существуют не только «сильные» оригиналы, но и «сильные» переводы, которые в границах центра переводной аттракции будут локализоваться в непосредственной близости от ядра-оригинала. Необходимо добавить, что при рассмотрении явлений повторного перевода Э. Пим использует понятия «активных» и «пассивных» повторных версий и определяет существующие между ними различия следующим образом: активные повторные переводы обнаруживают общие временные и территориальные характеристики, тогда как у пассивных переводов такие свойства отсутствуют. Сопоставление понятий переводной множественности и повторного перевода позволяет сделать вывод о том, что они обнаруживают между собой причинно-следственную связь: повторный перевод имеет своим следствием появление у «сильного» оригинала переводной множественности. Оба понятия способствуют пониманию процессов, ведущих к формированию центров переводной аттракции, и используются в исследованиях российских и зарубежных переводоведов. Повторный перевод свидетельствует о живом присутствии «сильного» текста в культуре и является результатом его эстетической «силы», а также соревнования переводческих талантов.

Сноски в тексте оригинала и тексте перевода: содержание и роль пояснений

Ключевые слова: переводческое пояснение, сноска, перевод реалий, перевод советизмов, Ф.А. Абрамов

При переводе художественных текстов использование пояснений, помещенных в постраничные или затекстовые сноски, вызывает немало споров. С одной стороны, пояснения позволяют ввести информацию, необходимую иноязычному читателю для понимания произведения. С другой стороны, они могут отвлекать от нити повествования, тем самым нарушая целостность восприятия. Если принимается решение использовать сноски, переводчику приходится каждый раз просчитывать количество вводимой информации, чтобы комментарий не был избыточным, не уводил читателя в сторону. Однако сноски-пояснения могут присутствовать и в тексте, являющимся оригинальным произведением; в таком случае возникает вопрос: что делать с ними при переводе? В докладе представлен анализ произведений северного писателя Ф.А. Абрамова и их переводов на французский язык. Как показывает исследование, ни одна из сносок, присутствующих в оригинале, не воспроизводится при переводе. Все эти сноски введены в авторский текст для пояснения диалектизмов, местных названий либо толкования реалий, связанных с жизнью на Севере. В то же время, при переводе появляются новые сноски, в которых поясняются этнографические реалии, относящиеся к русской культуре в целом, в том числе реалии отражающие особенности культурной жизни деревни и исконного крестьянского быта («сарафан», «пятистенок», «русская печь», «баня», «березовый веник»), а также советизмы (названия учреждений различного уровня, лексика, связанная с устройством колхозов и жизнью колхозника, системой школьного образования, историческими событиями). Для иностранного читателя понимание данных единиц играет важнейшую роль для восприятия всего произведения. В сносках также «расшифровываются» отсылки к событиям, которые могут быть незнакомы иностранцу или не вспомниться ему. Как показывает сопоставительный анализ, поясняемые элементы в тексте оригинала и тексте перевода имеют совершенно разную природу. В тексте оригинала сноски добавляются к диалектным словам или реалиям, связанным с жизнью на русском Севере. В тексте перевода их воспроизведение не имеет смысла. Во-первых, пояснение диалектных слов представляет собой метаязыковую информацию, нерелевантную для тех, кто не владеет рассматриваемым языком, а перевод предназначен изначально именно для такой аудитории. Во-вторых, пояснение местных реалий может быть интересно для общероссийской аудитории, которая понимает их специфичность; иностранный же читатель, не владеющий или слабо владеющий страноведческой информацией, вряд ли сможет понять такие отличия. Для него, вероятно, больший интерес представляет политическое, социальное, эмоциональное наполнение произведений на фоне и так уже экзотичной для него советской действительности.

К вопросу о переводе образных повествований (на примере переводов с русского на хинди и английский языки)

Образные повествования, эквивалентность, хинди, английский, перевод образных повествований с русского языка

Статья посвящена анализу переводов образных повествований на английский и хинди языки рассказа «Снежный бык» русского писателя И.А. Бунина. Известно, что Бунин сам был переводчиком и придерживался принципа близости к подлиннику. В связи с этим, любая интерпретация текста подлинника считалась для него недопустимой. Объектом исследования является рассказ И.А.Бунина «Снежный бык» (1911 г.). Предмет исследования: сравнительный анализ переводов образных повествований с русского языка на хинди и английский языки. Цель статьи заключается в сравнительном анализе вариантов переводов образных повествований с русского языка на хинди и английский языки рассказа Ивана Бунина «Снежный бык». В связи с этим формулируются следующие задачи: а) рассмотреть эквивалентность перевода образных повествований, встречающихся в оригинале текста в текстах перевода; б) выяснить, использовались ли какие-либо переводческие вольности? Теоретическая значимость работы основывается на исследованиях В.Н. Комиссарова, М.Л. Гаспарова, А.В. Федорова, К.И. Чуковского, Е.В. Бреус. Творчество Ивана Бунина хорошо представлено в переводах на английский язык, но переводов на язык хинди сравнительно мало. Рассказ И. А. Бунина «Снежный бык» был написан в 1911 году и входит в цикл его ранних рассказов. В рассказе Бунин поднимает следующие темы: 1) тему внутреннего мира ребенка, как дети воспринимают этот мир, стадии познания мира и детские страхи; 2) тему Человека, оберегающую роль взрослого человека в жизни ребенка. В рассказе используются много образных повествований, ощущается ритмичность прозы. Лейтмотивом рассказа является описание «белого чудища» или «снегура», которого дети слепили во дворе. Вот как описывается он Буниным: «Днем Коля боязливо радуется на него, -- это человекоподобный обрубок с бычьей рогатой головой и короткими растопыренными руками, – ночью, чувствуя сквозь сон его страшное присутствие, вдруг, даже не проснувшись, заливается горькими слезами». Выражение в оригинале текста «белое чудище» на английский язык переводится как «white monster» (досл. «белый монстр»), где «monster» означает – «урод; монстр; изверг; что-л. громадное; выродок; изувер». В переводе на хинди используется описательный перевод, при котором «белое чудище» описывается как “safed ajiib-si chiz jise bachchon ne barf se banaya tha” (досл. «белый странный предмет, которого дети построили из снега»). Здесь переводчик хинди понимает «белое чудище» как снеговик, поскольку хорошо владеет русским языком, но для индийского читателя использует переводческий комментарий. Анализ двух переводов показал, что переводы были выполнены с точностью и с единичными случаями смысловых потерь – окказионализмы, а именно устаревших слов.

Проблема передачи текстуальных и синкретических интертекстуальных единиц в аудиовизуальном переводе (на материале м/с «Маша и Медведь»)

Ключевые слова: синкретическая интертекстуальность, аудиовизуальный перевод, перевод анимационных фильмов, лингвокультурная адаптация, локализация.

Как известно, фильм в общем виде представляет собой сложную семиотическую систему, в которую помимо чисто вербального компонента (диалога или монолога) могут входить и знаковые невербальные элементы (в виде визуального или музыкального сопровождения), содержащие в себе интертекстуальные маркеры, которые по задумке авторов вызывают определенные ассоциации у адресата и нацелены на создание заданного коммуникативного эффекта. Интертекстуальность как лингвистическое и семиотическое явление представляет сложность при переводе, поскольку для адекватной передачи ассоциативного и знакового компонентов смысла необходимо распознать интертекстуальное включение, которое в фильмах нередко выражается в тесной связи текстового и не текстового материала (например, при цитировании известных песен и мелодий). Так, рассматриваемый м/с «Маша и Медведь», который адресован не только детской, но и взрослой аудитории, изобилует различными видами интертекстуальных вкраплений, создавая комический эффект. Распознав интертекстуальную единицу, переводчик сталкивается с нелегкой задачей: адаптировать (или локализовать) интертекстуальный материал, в том числе невербальный, для принимающей культуры, воссоздав заложенный в оригинальный фильм комический эффект, но утратив культурный колорит произведения, или же не локализовать его, сохранив культурное своеобразие подлинника, но не донеся часть информации до адресата перевода. 
Среди вербальных интертекстуальных элементов, использованных в мультсериале, выступают цитаты из известных фильмов, цитаты песен, аллюзии на художественные произведения.
Среди синкретических интерстекстуальных единиц, которые тоже могут выступать в качестве объекта переводческой деятельности в рамках локализации мультимедийного контента мультфильма можно выделить следующие: музыкальные аллюзии и цитаты, цитирование известных песен визуальные аллюзии.
Среди переводческих стратегий, используемых при переводе мультсериала, можно назвать следующие: полная адаптация интертекстуального вкрапления (использование интертекстуального аналога) (песня «В лесу родилась елочка» заменяется на Jingle bells), локализация только текстового материала (цитата песни «Трава у дома» передается фразой Houston, we have a problem), использование интертекстуального эквивалента, отсутствие передачи интертекстуального включения. Синкретические интертекстуальные единицы, как правило, не повергаются локализации. 
Итак, фильмы представляют собой набор различных знаков, которые, взаимодействуя друг с другом, оказывают определенное воздействие на адресата, вызывая у него те или иные ассоциации. Фильмы как сложная семиотическая система подвергается комплексному переводческому анализу и при необходимости локализуются с целью воссоздания адекватного коммуникативного воздействия на адресата ПЯ.

Types of prepositional groups with emotive semantics in Chekhov's plays and English translations

This paper examines the syntactic types of English and Russian prepositional groups (preposition+noun; hereafter, PG) identified in the works of Anton Chekhov and several English translations of his plays. Particular attention is paid to the cases in which such groups are present in the original texts but absent in the texts of translations, and vice versa - when such groups are absent in the original texts but appear in the texts of translations. The first case (PGs are present in the original texts but absent in the texts of translations) is mainly represented by Russian PGs used in the remarks, for example: (с досадой /s dosadoy/ / l.t. with annoyance) - [irritably]; [angrily]; Обе смеются от радости /Obe smeiutsa ot radosti/ l.t. Both laugh with joy - [ they both laugh delightedly]; [both laugh happily]; (в восторге /v vostorge/ l.t. overjoyed) – [enthusiastically]; [ecstatically]; Varia/Варя (v gorkom razdume/в горьком раздумье/ l.t. in bitter reflection) - [(reflecting) bitterly]; [(brooding) unhappily]; The second case (the PG is absent in the original text, but appears in the translation) is also mainly represented by the English PG used in the remarks. The main group of examples of this type are Russian adverbs corresponding to English PGs, e.g: (Иванов Шабельскому/Ivanov to Shabelskiy) razdrazhenno/раздраженно/l.t.angrily) - [with irritation]; Elena Andreevna/Вера Андреевна (нервно/ nervno/ l.t. nervously) - [in great agitation]; /Pishchik/Пищик (Радостно /radostno/ l.t. cheerfully.) – [with an expression of joy]; [with joy]; Нина/Nina (восторженно/ vostorzhenno/ l.t. enthusiastically) - [with enthusiasm]. The identification of such syntactic types of Russian-English translation correspondences and their in-depth analysis in the contrastive-translation aspect will undoubtedly be of both theoretical and practical importance for the work with undergraduate students of the Faculty of Philology.

О вариативности крылатых библейских изречений и их употреблении в современном английском языке языке

В докладе рассматриваются случаи вариативного употребления прецедентных единиц с библейскими аллюзиями в современном английском языке. Прецедентные единицы библейского происхождения являются частью культурного багажа носителей языка и обязательно должны входить в копилку профессионального переводчика. Перевод библеизмов зачастую затрудняется в случае употребления вариативных или модифицированных форм. рассматриваются примеры различного рода трансформаций библейских крылатых выражений.
Одним из факторов успешной межкультурной коммуникации в личном общении, в профессиональной и переводческой деятельности является наличие глубоких культурологических фоновых знаний, связанных, в частности, с библейскими преданиями. Цитаты персонажей Библии, крылатые выражения, имеющие отношение к определенным библейским сюжетам, имена библейских персонажей, ставшие нарицательными (Иуда, Далила, Каин, Самсон), широко используются не только в художественной литературе, в языке средств массовой информации и в выступлениях политических и государственных деятелей, а также в повседневной речи. Подобные языковые единицы, закрепившиеся в культурном тезаурусе языка, принято называть прецедентными единицами и феноменами [1, 2]. Прецедентные тексты являются частью общей культурной и речевой компетенции современного носителя языка. Зачастую непосредственное цитирование производится не на основе оригинального текста, а опосредовано из «культурного багажа» носителя языка, в который прецедентные единицы могут попадать различными путями – через цитирование другими людьми, через названия книг и фильмов, в качестве закрепившейся в языке крылатой фразы (при этом употребляющий ее необязательно знаком с происхождением таковой), иногда с искажениями, случайными или намеренными для создания, например, каламбура. Одним из богатейших источников прецедентных феноменов являются тексты Ветхого и Нового Завета, религиозные псалмы. Часть библейских аллюзий закрепляется в языке повторно, получая второе рождение – через средства массовой информации, кинематограф и телевидение, в частности, в названиях художественных произведений, фильмов, в текстах песен и в компьютерных играх. Библия постоянно используется как источник названий книг, фильмов, а в публицистике - заголовков статей, благодаря образности и эмоциональной выразительности языка. Особый интерес и в некоторых случаях трудность для перевода представляют модифицированные библеизмы, зачастую использующиеся в языке для большей выразительности, в том числе в политическом дискурсе.

К вопросу о передаче этнокультурной идентичности в художественном переводе

Ключевые слова: постколониальный роман, переводческие стратегии, этнокультурная идентичность.

Взаимодействие перевода и культуры становится одним из самых обсуждаемых и дискуссионных вопросов в современном переводоведении. Это проявляется в многообразии терминов, номинирующих культурный компонент в переводе: отечественные и зарубежные исследователи выделяют реалии (Д. Робинсон, С. Влахов и С. Флорин, Л. С. Бархударов, Г. Д. Томахин и др.), culture words (П. Ньюмарк), культуронимы (В. В. Кабакчи), слова с культурным компонентом (Е. М. Верещагин и В. Г. Костомаров), culture-specific references (И. Гамбье, П. Шлезингер, К. Штольц), culture-specific items (Дэвис, Х.Ф. Айксела), cultureme (К. Норд); иные исследователи как единицу перевода рассматривают саму культуру (С. Басснет, А. Лефевр); культура становится фактором, который определяет выбор переводческих стратегий (Л. Шлейермахер, Л. Венути, В.Н. Разумовская и др.). Целью настоящего исследования является определение особенностей перевода культурно-маркированных единиц в романе Абрахама Вергезе «Рассечение Стоуна». Выбор материала обусловлен тем особым значением, которое проблематика этнической, национальной и культурной идентичности приобретает в постколониальной литературе. Автор романа, писатель и врач индийского происхождения, родившийся и проживший часть жизни в Эфиопии, эмигрировавший в Америку и публикующий свои романы на английском языке, принадлежит к тем писателям-иммигрантам, которые одновременно и являются частью западной литературы, и находятся под влиянием культурной и литературной традиции своей родной страны, в то же время по-настоящему не принадлежа ни к одной из них. Проблема культурной и этнической идентичности стоит в них особенно остро. Особый взгляд иммигранта, противоборствующие стремления сохранить свою родную культуру и влиться в культуру страны, в которую они прибыли, конфликт ценностей и культурных кодов, поиск своего места в мире и ощущение чуждости и неприкаянности накладывают особый отпечаток и на роман А. Вергезе: на его тематику, мотивы и символы, композиционные ходы, стилистику и повествовательную манеру. Средства выражения этнической и культурной идентичности в романе чрезвычайно разнообразны: текст насыщен многочисленными литературными, историческими и культурными аллюзиями, цитатами (от католических молитв до рекламных слоганов), реалиями и иноязычной лексикой, называющей предметы материальной и духовной культуры, графонами, отражающими особенности произношения. Соответственно, переводчик вынужден обращать особое внимание на адекватную передачу культурной информации и выстраивать внутренне непротиворечивую переводческую стратегию, определяющую приемы перевода единиц, отражающих этнокультурную идентичность персонажей.

Выбор глаголов, вводящих речь, в русском художественном переводе: проблемы и тенденции

Ключевые слова: перевод; диалог; речевой глагол; эмотивность; стиль; доместикация; форенизация

Интерпретация глаголов, вводящих речь, в русском художественном переводе, сопряжена с рядом семантических и стилистических затруднений. И несмотря на то что причины этих затруднений известны, предлагаемые способы их преодоления продолжают вызывать в кругах критиков и ученых острую полемику. Во многих русских переводах произведений как для взрослых читателей, так и для детей обнаруживается большое разнообразие лексических средств, замещающих английский глагол say, который в оригинальных текстах обычно выступает в качестве базового элемента диалогической рамки. С собственно речевыми глаголами («Как красиво!» – сказала она) в этом случае конкурируют глаголы и словосочетания, обозначающие эмоции («Как красиво!» – обрадовалась она), а также обороты, называющие эмоциональные жесты и мимические движения («Как красиво!» – всплеснула руками она). Если же переводчик стремится сохранить монотонность оригинальной диалогической рамки, он рискует нарушить устоявшиеся повествовательные и стилистические нормы. Варьирование средств введения прямой речи в русских переводных версиях известных произведений нередко вызывает критику зарубежных переводоведов. Контекстом для обсуждения данной проблематики в нашем докладе становятся представления о системе эмотивных средств русского языка и описанного В.Г. Гаком закона «экспрессивно-стилистического согласования», а ориентиром – представления о форенизации и доместикации как о двух «полюсах» прагматической ориентированности переводов. Установление соотношения повествовательной нормы, авторской манеры и специфики языка конкретного произведения требует не только внимательного предпереводческого анализа текстов, но и обращения к корпусным данным. Материал исследования составили варианты русского перевода приключенческих, фантастических и социально-психологических англоязычных нарративов, созданные в XX-XXI вв.

Предложения к разработке алгоритма переводческих процедур при переводе иконической лексики

Ключевые слова: литературный перевод, переводческие трансформации, иконическая лексика, фоносемантика

Сопоставительный анализ образцов перевода англоязычной литературы на русский язык, предпринятый авторами (Ворошнина, 2020), показывает, что во многих случаях допускается утрата иконического характера компонентов текста, в то время как подобное обеднение экспрессивных стилистических средств литературного произведения не отвечает требованиям полноты и адекватности перевода (Федоров, 1983). Современный подход к литературному переводу считает обязательным сохранение коммуникативного эффекта текста, при котором реакция иноязычного получателя во всех существенных чертах соответствует реакции получателя сообщения на исходном языке (Бреус, 2001). Подобные требования с необходимостью должны приводить к повышенному вниманию к передаче на принимающий язык особенностей звуковой ткани оригинального литературного произведения, которая может быть насыщена элементами звукоизобразительности и оттого отличаться особенной экспрессивностью (Беседина, 2019). В связи с этим предлагается дополнить известные переводческие процедуры последовательным выполнением следующих шагов, составляющих единый алгоритм, направленный на сохранение иконической содержательности переводного литературного произведения: (1) выявление иконических составляющих текста, подлежащего переводу, включающих фоносемантические аллитерации и ассонансы, звукоподражание и звуковой символизм (Воронин, 1982); (2) поиск фонетически мотивированных лексических аналогов по словарям экспрессивной лексики (сленг, разговорная речь, диалекты). При этом непременно должна проводиться оценка их стилистической адекватности переводимому тексту, так как у русскоязычной иконической лексики отмечается сниженно-разговорная стилистическая отнесенность; (3) применение традиционных переводческих трансформаций, позволяющих ввести в текст перевода иконическую лексику отличных от оригинала лексико-семантических групп, но с сохранением типа фоносемантики (например, глагольную группу со звукоподражательным существительным вместо единичного звукоподражательного глагола); (4) использование приема «звуковой симиляции» (Шамина, 2021), способствующего воссозданию в переводе звукоизобразительного содержания оригинала не на уровне слова, а на уровне ближайшего контекста, при помощи повышения в нем частотности звуков, употребленных в оригинале в составе иконического слова с тем или иным ассоциативным фонетическим значением. Осуществление предлагаемого алгоритма возможно лишь при условии знакомства переводчиков с общими положениями теории знаков (Peirce, 1994) и теории фоносемантики.

Ключевые слова: поэтический антропоморфизм; художественная экспозиция; литературный перевод; переводческие модификации.

Поэтический антропоморфизм существует в литературном переводе в форме художественных образов. Неодушевленные предметы и явления подвергаются метафорическому олицетворению в художественном пространстве текста. Антропоморфизм является воплощением мировоззренческой концепции народа, отражением мифологического сознания нации. Экспозиция поэтического антропоморфного образа определяет развитие сюжетной линии в художественном произведении и влияет на дальнейшее перевоплощение образа в тексте перевода. Изложение образа поэтического антропоморфизма в произведении, введение образа в литературный текст и его видоизменение в переводе основываются на смыслосодержательной структуре художественного произведения. Переводчик экспозицирует поэтический антропоморфизм в литературном переводе, тем самым передавая образ первоисточника в новой форме, создавая иную художественную канву для литературного произведения. Экспозиция поэтического антропоморфизма (термин наш - Губочкина Л.Ю.) в переводном произведении имеет свою закономерность и логическое завершение. Образы антропоморфизма подлинника подвергаются модификациям со стороны автора перевода. Воссоздание антропоморфных персонажей в ином облике определяет формулу художественной экспозиции образов в переводе. Иллюстративными примерами являются антропоморфные образы Ласточки (в англ.яз.- м.р.) и Тростника (в англ.яз – ж.р.). При переводе с английского на русский язык происходит смена ролей образов: Ласточка приобретает женскую форму и качества, Тростник – мужские черты и свойства. Экспозиция антропоморфизма и описание образов в литературном переводе происходит в соответствии с закономерностями языка перевода и лингвокультуры реципиента. В произведении О. Уайлда «Счастливый Принц» Ласточка, влюбленная в Тростник, меняет свою поведенческую модель и свое художественное предназначение. Происходит смена ролей главных героев: мужская роль становится женской, женская – мужской. Взаимодействие героев художественного произведения выходит за рамки привычного образа действий. Меняется тональность произведения и гендерное звено антропоморфных образов перестраивается в соответствии с представлениями иноязычного читателя. Идентичная экспозиция образов происходит при переводе сказки «Соловей и Роза». Соловей наделен женскими качествами в тексте первоисточника. Соловей любит человека и приносит себя ему в жертву. На алтарь Любви положено сердце Соловья. В художественном переводе на русский язык происходит «растворение» женских качеств образа, и образ превращается в Соловья с мужскими характеристиками. Перевыражение поэтического антропоморфизма, изложение характеристик образов, описание черт и свойств образов происходит в контексте переводоведческой и лингвокультурологической мысли и подчиняется законам языкового пространства.

Способы перевода «волшебной» лексики на русский язык (на материале книг Дж.Роулинг о Гарри Поттере)

В статье рассматриваются способы перевода «волшебной» лексики на русский язык. Волшебная лексика (далее ВЛ) – это совокупность слов и словосочетаний, которые описывают фантастическую реальность (предметы, их свойства, явления, существа, действия), а также слова и словосочетания, называющие и описывающие реально существующие предметы, но наделенные волшебными свойствами, не присущими этому предмету в объективной реальности. При передаче данного лексического пласта существуют лингвистические (словотворчество, игра слов, преобразование автором фразеологических единиц, фонетические приемы) и лингвокультурологические трудности (ВЛ, называющая мифологических существ, которые принадлежат к различным мифологическим традициям, 2) ВЛ, вызывающая различные ассоциации у представителей разных культур, 3) лакунарность, т.е. отсутствие эквивалентов, называющих волшебные существа, действия, предметы, свойства и пр.).
Стратегии перевода состоят в преодолении этих трудностей и нахождении наиболее близких эквивалентов ВЛ исходного текста. Актуальность данной тематики высока, поскольку популярность жанра фэнтэзи, для которого характерна «волшебная» лексика, растет. Кроме того, ВЛ составляет значительный пласт культуры (сказки, мифы, произведения, в основе которых лежит волшебный сюжет), а в современном мире межкультурная коммуникация невозможна без фоновых культурных знаний. 
Цель доклада – определить закономерности передачи волшебной лексики на основе разработанной классификации ВЛ и предложить способы перевода ВЛ на русский язык. Важной частью доклада является анализ переводов, выполненных в издательстве «РОСМЕН», и перевода Марии Спивак, а также выбор конкретных переводческих приемов, которые помогут решить возникшие трудности в процессе перевода (калькирование, транскрипция, транслитерация, нахождение аналога, традиционное соответствие, компенсация, описательный перевод и др). 
В докладе рассматриваются закономерности использования того или иного переводческого приема в зависимости от группы ВЛ. Например, традиционное соответствие чаще всего используется для передачи ВЛ, заимствованной из греческого и латинского языков: chimaeras - химеры, centaurs – кентавры, unicorns – единороги. Транскрипция используется для передачи 1) заклинаний: Expecto Patronum! - Экспекто Патронум; Accio! – Ацио!; Expelliarmus! – Экспеллиармус!; 2) названий волшебных игр и видов спорта, игроков, а также инвентаря для игр: Quidditch - Квиддич, Bludgers – бладжеры, Quaffle - квкофл, Snitch – Снитч, 3) названий волшебных денег: Sickles - сикли, Galleons - галлеоны и пр. Транскрипция применяется для передачи некоторых волшебных растений: Mandragora – мандрагора. Два и более способов перевода одного слова встречаются при сложностях передачи ВЛ. Анализ сложностей представлен в докладе.

РОССИЙСКАЯ ФОНЕТИЧЕСКАЯ ШКОЛА И ТВОРЧЕСКОЕ НАСЛЕДИЕ ЛЮДМИЛЫ АЛЕКСЕЕВНЫ ВЕРБИЦКОЙ

фонетика, фонология, фонетические навыки, фонологическая компетенция, фонетическая вариативность

За последние два-три десятка лет фонетистам неоднократно приходилось сетовать на то, что Золотой век фонетики как царицы всех языковедческих наук прошел, что в западном и, тем более, восточном методическом пространстве никто серьезно не занимается развитием методов обучения фонетическим навыкам. Этому есть свои методические и технологические причины. Стирание границ между языковыми территориями открыло доступ к естественной лингвистической среде, средства массовой информации предоставляют многочисленные образцы аутентичной речи на любых языках в удаленных условиях, поэтому нет необходимости создавать специальные методы и приемы фонетического тренинга, как артикуляторного, так и перцептивного. В коммуникативном подходе все заменяет общение, в котором произношение уходит в аспект устной речи, а перцепция – в аспект аудирования. Ушли в прошлое медиатеки с коллекциями аудиозаписей иноязычной речи и настенные карты с сагиттальным разрезом головы для изучения органов речи. Все можно увидеть в интернете и услышать, если не живьем, то в он-лайн трансляции. Однако, имитация произношения не освобождает от необходимости разъяснения сходств и различий фонетических систем различных языков и сознательного тренинга артикуляции и фонетической перцепции. Российская методическая школа с самого начала прочно опиралась на достижения выдающихся лингвистов-фонетиков – Н. С. Трубецкого, И. А. Бодуена де Куртене, В. А. Богородицкого, А. И. Томсона, Л. В. Щербы, Р.И. Аванесова, М.В. Панова, А.А. Реформатского, Л.Р. Зиндера, Л. В. Бондарко. Особое место в становлении Российской фонетической школы занимает творчество Л.А. Вербицкой, выдающегося фонетиста и методиста. В нем в лучших традициях отразилась связь между экспериментальной фонетикой («Проблемы и методы экспериментально-фонетического анализа речи», 1979) и методикой преподавания произношения русского языка как иностранного («Учебник РЯ для студентов 1 курса». — Дорум, США, 1991). В настоящее время такой подход получил новый импульс в связи с изменением функций языка в цифровом пространстве и со сменой парадигмы в обучении языкам.

К вопросу о подготовке школьников к олимпиадам по английскому языку в рамках дополнительного образования и внеурочной деятельности. Теоретический и терминологический аспекты.

олимпиада школьников, дополнительное образование, внеурочная деятельность, английский язык

Подготовка школьников к олимпиаде по английскому языку может осуществляться в рамках дополнительного образования и внеурочной деятельности. Данные варианты имеют свои преимущества и сложности. Несмотря на подробное описание и особенностей дополнительного образования, и внеурочной деятельности, возникает ряд теоретических и терминологических вопросов, один из которых обусловлен необходимостью обозначить одним термином внеурочную деятельность и дополнительное образование. Актуальность введения данного термина обусловлена как сходством содержательного наполнения рассматриваемых понятий, так и современными тенденциями развития образования, когда интеграция основного и дополнительного образования является ведущим приоритетом.
Подготовка школьников в рамках внеурочной деятельности и дополнительного образования имеет ряд особенностей.
С одной стороны, внеурочная деятельность направлена на повышение уровня сформированности компетенций в области изучаемых предметов, обеспечение вариативности и индивидуализации образовательного маршрута. С другой стороны, цели и задачи внеурочной деятельности совпадают с целями и задачами обучения на уроках, не предполагают специальной подготовки к интеллектуальным состязаниям.
В свою очередь, перед дополнительным образованием стоят цели, принципиально отличные от обучения в рамках общего образования. Однако с точки зрения содержания, подготовка школьников к олимпиадам по английскому языку не может осуществляться вне формирования компетенций, которые входят в сферу ответственности основного образования.
Рассматриваемая проблема также затрагивает вопрос составления программ. Процесс подготовки к олимпиаде с точки зрения содержания незначительно отличается в рамках дополнительного образования и внеурочной деятельности. Однако принципы составления программ внеурочной деятельности и дополнительного образования отличаются, особенно данные отличия заметны в тех областях, которые пересекаются с предметами, входящими в школьную программу. 
В нашем докладе мы рассматриваем области пересечения и отличия дополнительного образования и внеурочной деятельности применительно к подготовке школьников к олимпиаде по английскому языку, представляем сильные и слабые стороны обоих вариантов, описываем условия, при которых процесс подготовки будет наиболее эффективным.

Технология "перевёрнутого урока" как современный вектор развития смешанного урока в эпоху пандемии

смешанный урок; гибридное обучение; перевёрнутый урок; flipped classroom; цифровизация; пандемия;

С момента начала пандемии в марте 2020 года образование как система сделало, и продолжает делать, множество шагов в сторону цифровизации. По причинам нестабильной обстановки в мире за один учебный семестр преподаватель высшего учебного заведения успевает поработать очно, онлайн, а также в гибридном формате, когда часть студентов находится в аудитории, а часть – подключается онлайн. Наблюдение за последними тенденциями в образовании позволяет предполагать, что обучение студентов и дальше будет двигаться в сторону увеличения использования ИКТ, в том числе посредством продвижения смешанных форм обучения.
Одной из таких форм является технология «перевёрнутого обучения» (flipped classroom). Суть технологии состоит в том, что теоретический материал изучается студентами самостоятельно в качестве домашнего задания, а само занятие посвящено практике. Существует множество форматов, с помощью которых преподаватель может обеспечить студентов материалом для изучения: подкаст, водкаст, текстовый файл, презентация, интерактивная презентация, ссылки на сторонние ресурсы, и т.д. 
Данный подход обладает многочисленными плюсами:
- неоднократно доказывалась эффективность метода в сравнении с более традиционными формами обучения, выраженная в процентном соотношении успеваемости двух экспериментальных групп;
- метод позволяет преподавателю создавать авторскую персонифицированную программу под потребности студентов;
- снижается время разговора учителя на уроке и увеличивается время активной работы студентов;
- студенты получают возможность работать в своём ритме, многократно просматривать и изучать теоретическую информацию, возвращаясь к ней на протяжение всего курса, в том числе в случае пропуска занятия;
- повышается внутренняя мотивация учащихся, а также их автономность.

Нельзя не отметить, что у технологии «перевёрнутого урока» есть недостатки, такие как:
- отсутствие единого стандарта, которым могли бы пользоваться все преподаватели;
- длительное время подготовки к каждому уроку на момент начала использования технологии в своей педагогической практике;
- сложности с реализацией заготовленного плана урока из-за того, что часть студентов выполнила домашнюю работу, а часть – нет.

Таким образом, несмотря на то, что техника «перевёрнутого урока» обладает доказанной эффективностью в преподавании грамматики, лексики, а также при обучении продуктивным навыкам, этот подход нуждается в качественной комплексной доработке и систематизации.

Ротационная модель «Перевернутый класс» на уроках английского языка в старшей школе

Перевернутый класс; смешанное обучение; ротационная модель; преподавание английского языка; совершенствование умений говорения.

Ротационная модель смешанного обучения «Перевернутый класс» представляет собой своеобразную "мастерскую", где обучающиеся заранее изучают теоретическую информацию, аудиторное время сосредоточено на получении необходимого опыта интерактивного взаимодействия. Целью данного исследования является описание внедрения модели «Перевернутый класс» на уроках английского языка с целью совершенствования умений говорения.
Образование XXI века – образование, которое основано на конструировании учеником собственного содержания образования в диалоге с культурно-историческим аналогом. Такие вызовы современного мира, как смещение вектора образовательной деятельности в сторону самостоятельной работы, переход от принципа «образование на всю жизнь» к принципу «образование через всю жизнь», свобода в выборе места обучения и мобильность, стремительное развитие технологий, позволяют использовать преимущества системы смешанного обучения при реализации личностно-ориентированного подхода, адаптируя традиционный учебный процесс к индивидуальным особенностям личности. Целью данного исследования является описание внедрения ротационной модели смешанного обучения «Перевернутый класс» на уроках английского языка для совершенствования умений говорения обучающихся в ходе подготовки к обязательному выпускному экзамену по учебному предмету «Английский язык». В исследовании принимали участие 36 учеников 11 класса средней общеобразовательной школы Республики Беларусь. В ходе реализации модели «Перевернутый класс» было выделено пять основных этапов: 1) Организация учебного процесса; 2) Групповая коммуникация; 3) Самостоятельное задание; 4) Общее задание для группы; 5) Самостоятельный научный проект. Каждый из пяти этапов имел свою цель, которая была успешно достигнута обучающимися. Пятый этап являлся завершающим, систематизирующим знания и умения обучающихся, полученные на предыдущих четырех этапах: было предложено выполнение научно-исследовательской работы, и защита данной работы перед аудиторией в рамках конференции. Данное задание позволило совершенствовать умения говорения обучающегося в индивидуальном порядке, с учетом личных интересов, уровня и знаний. Результаты исследования показали, что использование системы смешанного обучения в обучении английскому языку в старшей школе педагогически целесообразно. Ротационная модель смешанного обучения «Перевернутый класс» является эффективной для совершенствования умений говорения за счет организации самостоятельной и групповой деятельности обучающихся, индивидуальной поддержки каждого участника, рационального использования урочного времени и самостоятельной работы, интерактивности обучения, возможности неограниченного доступа к учебной информации в любое время.

Особенности и перспективы применения чат-ботов для изучения иностранных языков

Системы на основе искусственного интеллекта (ИИ-системы), машинное обучение, нейронные сети и анализ больших данных в последние годы стремительно развиваются и находят своё применение в различных областях. Перечисленные технологии всё шире используются и в сфере образования, в частности, в изучении иностранных языков. В этой связи особенно интересно остановиться на чат-ботах, с которыми нам всё чаще приходится сталкиваться в различных жизненных ситуациях (достаточно упомянуть вошедших в широкий обиход голосовых помощников Google, Siri или Алиса). Являясь ИИ-системами, чат-боты представляют собой разговорные интерфейсы, призванные обрабатывать естественный язык, то есть, в нашем случае, — сам объект изучения. Однако вместо ожидаемого разнообразия образовательных платформ с применением чат-ботов, их использование в интересующей нас сфере на сегодняшний день достаточно ограниченно. Людям, не имеющим опыта общения с чат-ботами, причина такого пробела может быть не очевидна. При взаимодействии с одним из вышеперечисленных голосовых помощников их способность помочь в решении простых задач может поначалу удивлять, однако при попытке расширить границы диалога редко удаётся выйти за пределы нескольких обменов репликами. Также серьёзным недостатком чат-ботов, работающих с письменным текстом, является их чувствительность к орфографии. Кроме того, база знаний у чат-ботов весьма ограниченна. Наконец, чат-боты неспособны обрабатывать и давать ответ сразу на несколько предложений, что нормально для человеческого общения. Всё это обусловлено тем, что, достижения в области науки о данных и обработки естественного языка всё ещё недостаточны для появления полноценных чат-ботов для изучения языков. Некоторые исследователи считают, что крупных прорывов в коммуникативных навыках чат-ботов в ближайшее время вообще не предвидится (Р. Дейл). Вместе с тем, эффективность чат-ботов можно существенно повысить даже при имеющемся уровне развития ИИ-систем. Р. Майер и Л. Фрайер предлагают предпринять следующие шаги: (1) максимально "очеловечить" чат-бота: приблизить звучание его голоса к человеческому (что фактически осуществлено в проекте Яндекса Yandex SpeechKit), наделить мимикой и жестикуляцией (компания Hour One уже реализует подобные продукты на коммерческой основе); (2) применять нескольких чат-ботов для поддержки диалога с одним и тем же человеком для преодоления "остановок" чат-бота на каком-то этапе беседы; (3) сузить аудиторию конкретного чат-бота: например, для детей линейная последовательность вопросов и ответов может оказаться более полезной и менее скучной, чем для взрослых. Наиболее успешные платформы обучения иностранным языкам (такие как Duolingo и Mondly) уже применяют эти идеи.

Традиционные и инновационные подходы в преподавании иностранных языков. Электронный учебный курс.

Предметом рассмотрения в представляемом докладе является учебное пособие «Традиционные и инновационные подходы в преподавании иностранных языков» (электронный ресурс), опубликованное нами в марте 2021 года в издательстве Санкт-Петербургского университета технологий управления и экономики. Рассмотрению подлежат вопросы направленности, практического использования, структуры и содержания данного курса. Данное пособие создано для студентов, обучающихся по направлению 44.03.01 «Педагогическое образование». Оно адресовано будущим учителям иностранного языка и содержит учебный материал, необходимый для понимания общественных и социально-исторического предпосылок, обусловливающих те или иные события, связанные с возникновением и развитием теории и методики преподавания иностранных языков и ее последующей эволюцией, а также для получения наглядного представления о преемственности в лингводидактике. Работа включает введение, две главы, заключение и список литературы. Во введении формулируется цель пособия – повышение уровня теоретической подготовки и кругозора студентов по направлению подготовки «Педагогическое образование». Первая главы посвящена рассмотрению западноевропейского опыта обучению иностранным языкам – от Древнего мира до наших дней. Во второй главе рассматриваются отечественные педагогические традиции обучения иностранным языкам. В заключении подводятся итоги рассмотрения учебного материала, иллюстрирующие положения о том, что преемственность и последующая эволюция педагогических отношений регулируются педагогическими традициями, а современная парадигма обучения иностранным языкам включает как все многообразие современных методов преподавания, так и педагогический опыт, накопленный за всю историю существования педагогики и лингводидактики. Пособие направлено на расширение профессионального кругозора студентов и способствует осознанию ими значимости изучения дисциплины «Теория преподавания иностранных языков» в современном образовательном пространстве. Освоение курса способствует формированию у студентов способностей проектировать траектории своего профессионального роста и личностного развития и готовности использовать систематизированные знания для постановки и решения исследовательских задач в области образования.

In this article, we will discuss the role of quality in improving technology in the language learning sector and the economic sector. In fact, there are so many exciting alternatives for utilizing technology to solve linguistic problems and projects that it may be daunting for language instructors today. Because one of language instructors' main responsibilities is to assist students understand how linguistic and cultural norms work, it's critical that they examine how language is utilized in both old and new ways across various mediums and technology[1].Thus, given the rapid evolution of technology and the social interaction and learning opportunities it provides, teachers are becoming more and more required to understand how to handle it effectively and enjoy experimenting with new technology, with a wide range of resources, tools, and Web sites best suited to a given lesson or activity[2]. So, good quality is achieved when the language learning process meets the needs and expectations of the teachers. One of the most important responsibilities of any educational institution is to provide high-quality education, which may be improved by enhancing decision-making procedures in various processes. Data mining from an educational institution is one technique to improve the quality of procedures. This can provide new knowledge in the decision-making process and in identifying more enhanced policies for educational practices[10]. In addition, we can show the role of quality in all aspects of life. For example, in the economic sector, there is an empirical study that tested several theories about the relationship between software quality (measured in defect density) and cost drivers (cost factors). The study looks at three cost drivers: labor, project size (measured in functional points), and the average number of tasks allocated to one team member. The study used the ISBSG data repository[3]. The results show that project size and labor have a significant negative impact on defect density. These results suggest that these quality factors should be considered when allocating project resources to reduce defects and, as a result, product maintenance costs[5][8]. On the other hand, an empirical study was conducted to investigate the relationship between software project size and defects. The results show a weak correlation between size and defects. However, for development projects, the correlation is stronger. Moreover, in mature projects, the correlation becomes very weak [4][9]. The most important methods or techniques for solving optimization problems that contribute to production planning and optimum decision-making, such as maximizing profits, reducing costs, or increasing production capacity, are dynamic programming and a compromise set[6][7] .

Элективный он-лайн курс «Преподавание истории и культуры России на английском языке» как компонент учебного плана магистерской программы «Теория обучения иностранным языкам и межкультурная коммуникация»

Одной из стратегических целей образования в России, обозначенных в Постановлении Правительства Российской Федерации от 4 октября 2000 г. «Национальная доктрина образования в Российской Федерации с 2000 до 2025 года», является обеспечение «исторической преемственности поколений, сохранение, распространение и развитие национальной культуры, воспитание бережного отношения к историческому и культурному наследию народов России…» [1]. В настоящее время Россия вынуждена отстаивать свои национальные интересы на мировой арене в условиях политических и идеологических противоречий в мире, нередко сталкиваясь с искажением исторических фактов, приуменьшением, а порой и полным игнорированием роли России в значимых исторических событиях. В связи с этим важно, чтобы молодые люди, участвуя в межкультурном общении на иностранном языке, умели аргументировано, логично отстаивать свой взгляд на роль родной страны в мировой истории, умели говорить об истории и культуре России с позиций патриотического отношения к своей Родине, с позиций личности, осознающей свои корни, свою национально-культурную принадлежность. Одним из путей решения этих важных задач является внедрение в процесс школьного обучения интегрированного учебного курса «История и культура России на английском языке», нацеленного на развитие интереса учащихся к изучению истории и культуры родной страны, формирование их гражданской позиции, воспитание патриотического отношения к родной стране, к её традициям, к системе её духовно-нравственных ценностей и этических норм. Однако, на сегодняшний день не существует программ ни бакалаврского, ни магистерского уровня, в рамках которых осуществлялась бы подготовка учителя, способного преподавать элективный учебный курс «История и культура России на английском языке» в старших классах средней общеобразовательной школы.
В процессе реализации предлагаемого он-лайн курса «Преподавание истории и культуры России на английском языке» у магистрантов должны быть сформированы профессиональные умения в разработке учебно-методических и контрольно-измерительных материалов элективной дисциплины «История и культура России на английском языке» для школьников старших классов средней общеобразовательной школы с учётом особенностей содержания данного учебного предмета и организации учебной деятельности учащихся. 
Данный он-лайн курс планируется апробировать в ходе опытного обучения на базе ФГБОУ «МДЦ «Артек», где предусмотрено внедрение элективного учебного предмета «История и культура России на английском языке» как компонента образовательного учреждения в Базисный учебный план для среднего (полного) общего образования.

1. Национальная доктрина образования // RG.RU [Электронный ресурс] - URL: https://rg.ru/2000/10/11/doktrina-dok.html (дата обращения: 10.01.2022).

УПОТРЕБЛЕНИЕ ГЛАГОЛЬНОЙ ПРИСТАВКИ MEG- В ВЕНГЕРСКОМ ЯЗЫКЕ КАК ЛИНГВОДИДАКТИЧЕСКАЯ ПРОБЛЕМА

Проблема обучения употреблению глагольной приставки meg- и приставочных глаголов с meg- в венгерском языке, является весьма актуальной. Актуальность данной темы, в первую очередь, обусловлена тем, что в методике обучения венгерскому как иностранному до сих пор нет единогласных методических рекомендаций для обучения употреблению глагольной приставки meg-, которые могли бы удовлетворить потребности как преподавателей венгерского как иностранного, так и иноязычных учащихся. В литературе обсуждаются некоторые функциональные и лексические свойства данной приставки, и выводы, сделанные на их основе, местами отражаются в материалах учебных пособий. Однако подача таких материалов часто произвольна или не последовательна. Единственным ориентиром для учащихся становятся часто упоминаемые функции рассматриваемой приставки, в частности, те, которые показывают, что она может указывать на завершённость действия (megcsinál ’сделать’) или на ожидаемую или привычную перемену обстоятельств в противопоставлении с тем же глаголом с приставкой el- (megsóz ’посолить’, но elsóz ’пересолить’). Также встречаются примеры словообразовательного потенциала приставки. Тем не менее, в теории обучения венгерскому языку эта информация не систематизирована. Отсутствуют упражнения для овладения правильным употреблением данной приставки. При этом упомянутые правила часто приводят к гиперкоррекции учащегося. Основная причина проблемы заключается в том, что изучение глагольных приставок до сих пор вызывает множество вопросов не только при овладении венгерским как иностранным, но и в языкознании вообще. Равным образом, границы категории глагольной приставки в венгерском языке так же довольно размыты. Проблема усложняется тем, что в процессе изменений, происходящих в каждой языковой системе, активную роль играют глагольные приставки, в том числе приставка meg- в венгерском языке. Кроме того, проблемы при изучении языка могут быть специфическими в зависимости от родного языка учащихся, например, в русском довольно развитая грамматическая категория вида глаголов является постоянным источником интерференции при изучении данной темы, и учебные пособия не предлагают путей её преодоления. Проблема требует лингвистического и дидактического подходов, т.е. глубокого сопоставительного анализа и, построенного на основе этого анализа, последовательного обучения функциям глагольных приставок в целом. В докладе проанализированы основные аспекты проблемы, возникающие при изучении данной темы у русскоязычной аудитории, и представлены лингводидактические подходы к решению выявленных проблем. Рассматриваются самые употребляемые функции и лексические значения глагольной приставки meg-, и приводится обобщение сопоставительного изучения приставки meg- с её возможными соответствиями в русском языке.

Эмоциональная грамотность и способы ее формирования при обучении английскому языку учащихся с ограниченными возможностями здоровья

эмоциональная грамотность; английский язык; инклюзивное образование; учащиеся с ограниченными возможностями здоровья; средняя школа.

Основной задачей инклюзивного образования является социализация учащихся с ограниченными возможностями здоровья (ОВЗ). Инклюзивное образование реализуется в отношении всех учебных дисциплин, в том числе в отношении иностранного языка. Иностранный язык, безусловно, является одним из самых сложных предметов для усвоения обучающихся с ОВЗ. С одной стороны изучение иностранного языка предоставляет широкие возможности для решения задач инклюзивного образования, с другой, существуют и значительные ограничения в освоении иностранного языка. Данные трудности связаны, во-первых, со спецификой самого предмета, предполагающего возникновение коммуникативных и психологических барьеров. Во вторых, сложности возникают в виду особенностей обучающихся с ОВЗ, принадлежащих к той или иной нозологической группе. Каждая нозологическая группа обладает своими психолого-педагогическими характеристиками, однако можно выделить специфические черты, являющиеся общими для всех категорий обучающихся с ОВЗ. К таким общим чертам можно отнести расстройство эмоционально-волевой сферы, отсутствие собственной речевой инициативы, нарушение вербальной коммуникации. Рассматривая эмоциональную грамотность в виде сложного психологического конструкта, можно определить ее как способность к пониманию своих и чужих эмоций, а также управлению ими в условиях коммуникации. Развитие эмоциональной грамотности на занятиях иностранным языком в средней школе способствует усвоению всего комплекса универсальных учебных действий, являющегося основой для формирования компетенций необходимых современному человеку. Предложенная методика развития эмоциональной грамотности направлена на нивелирование психологических и коммуникативных барьеров в процессе усвоения иностранного языка обучающимися с ОВЗ. Отбор и организации методических приемов в данной методике происходит с учетом как типологических, так и личностных особенностей обучающихся с ОВЗ. Методика развития эмоциональной грамотности является попыткой реализации главной цели инклюзивного образования – социализации обучающихся с ОВЗ посредством их интеграции в иной лингвокультурный контекст коммуникации. Таким образом, вопрос развития эмоциональной грамотности у учащихся с ОВЗ на занятиях по иностранному языку в средней школе является актуальным и, поэтому представляет значительный интерес для лингводидактики.

Интеграция обучения просодии спонтанной речи в курс английского языка

Просодия; спонтанная речь; просодическая интерференция; учебный дискурс; формирование фонетических навыков; методика преподавания английского языка

Традиционно обучение иноязычной спонтанной речи связывают с развитием лексических и грамматических навыков оформления высказывания, а также с овладением логикой построения мысли. Новым решением в обучении спонтанной речи является интеграция просодии в курс английского языка, что приведёт к минимизации «ненативности» устной речи студентов. Методика формирования навыка устной речи с учетом ее просодических характеристик на сегодняшний день является недостаточно разработанной и определяет новизну исследования. Основная цель работы- скорректировать методику обучения навыкам устной речи на английском языке, разработав методические рекомендации для преподавателя, основываясь на результатах экспериментально-фонетического исследования. В ходе исследования использовался комплексный подход, при котором лингвистические методы, традиционные для экспериментально-фонетического исследования, сочетались с системным и субъектно-деятельностным подходами, которые легли в основу разработанных методических рекомендаций. Материалом экспериментально-фонетического послужили 97 монологов обучающихся общей продолжительностью 190 минут. Исследование показало, что потенциально ошибочными областями просодического оформления псевдо-спонтанной речи являются: сегментация, неверное выделение коммуникативного центра высказывания (акцентуализация), организация речевого потока (ритмика), интонационная разорванность, нарушение мелодического контура высказывания, вкрапления русской речи. Неадекватность, или «ненативность», то есть неестественность просодического оформления устной речи русскоязычными студентами, проявлялась в ошибочном смысловом членении речевого потока, его небрежной сегментации, слишком дробном и немотивированном членении фраз. Предлагаемая методика работы над фонетической стороной речи в учебном монологе включает в себя следующие этапы: восприятие речи на слух, повторение речевой модели, неподготовленное чтение и непосредственно производство речи. На каждом из этапов предлагается использовать определённые виды упражнений, к которым относятся такие упражнения как scooping phrases, целью которого является выстраивание сочинительных и/или подчинительных связей между словами и объединение их тем самым в смысловые блоки; speak target vocabulary, суть которого заключается в составлении монолога по заданной модели, используя, например, опоры в виде списка слов/групп слов и другие.

Творческий проект как одна из образовательных технологий при формировании профессиональной речи будущих юристов

Профессиональная речь, юрист, терминология, лингвистические дисциплины, творческий проект.

В соответствии с требованиями ГОС СПО реализация компетентностного подхода должна предусматривать широкое использование в учебном процессе активных и интерактивных форм проведения учебных занятий. С целью формирования и развития профессиональных навыков студентов мы используем образовательные технологии (технология в сфере образования) как совокупность научно и практически обоснованных методов и инструментов для достижения запланированных результатов в области образования. Применение конкретных образовательных технологий в учебном процессе определяется спецификой учебной деятельности, ее информационно-ресурсной основы и видов учебной работы. 
Образовательные технологии – это совокупность организационных форм, педагогических методов, средств, а также социально психологических, материально-технических ресурсов образовательного процесса, создающих комфортную и адекватную целям воспитания и обучения образовательную среду, содействующую формированию ключевых компетенций у студентов, что необходимо для запланированных результатов образования [2, с.124]Существует несколько видов образовательных технологий: технология сотрудничества, метод проектов, информационно-коммуникативные технологии, здоровьесберегающие технологии, игровые технологии, технологии личностно-ориентированного взаимодействия. Остановимся более подробно на технологии проектного обучения, а конкретно - на технологии творческого проекта. Данная технология предусматривает организацию образовательного процесса в соответствии с алгоритмом поэтапного решения проблемной задачи или выполнения учебного задания. Проект предполагает совместную учебно-познавательную деятельность группы студентов, направленную на выработку концепции, установление целей и задач, формулировку ожидаемых результатов, определение принципов и методик решения поставленных задач, планирование хода работы, поиск доступных и оптимальных ресурсов, поэтапную реализацию плана работы, презентацию результатов работы, их осмысление и рефлексию.
Ставя перед собой задачу формирования профессиональной компетентности будущих юристов, в условиях освоения новых Государственных образовательных стандартов СПО, мы понимаем, что современный подход к преподаванию заключается в построении его на технологической основе. Исходя из видов педагогических технологий, можно отметить, что практически каждая из них используется в педагогической деятельности. Следует подробнее остановиться на использовании личностно-ориентированной технологии в обучении студентов, будущих юристов, проходящих обучение по специальности «Право и организация социального обеспечения».

Коллективность как средство оптимизации преподавания иностранного языка

Немецкий язык, методика, дидактика, категории коллективного и индивидуального, диалектика.

Вызовом в современном процессе преподавания второго иностранного языка в вузе является высокий уровень компетенций, заложенных в государственных стандартах, осваивать которые предполагается в течение ограниченного рамками рабочей программы количества аудиторных часов. В связи с этим остро встает вопрос о методах оптимизации процесса обучения.
 Опыт преподавания немецкого языка как второго иностранного после английского позволяет нам предположить, что одним из методов может быть развитие коллективности в языковой группе.
 Учитывая различие между непосредственной коллективностью, основанной на прямых контактах, и коллективностью опосредованной, основанной на использовании различных средств коммуникации, мы отдаем безусловное предпочтение первой.
 Поскольку группы учащихся являются гетерогенными по многим признакам ( единственное общее - выбор немецкого как второго иностранного языка, интерес к немецкоязычным странам), то коллективность играет кроме образовательной, еще и воспитательную роль, способствуя развитию личности и подготавливая к успешной работе в профессиональном коллективе. 
 Знание речевых образцов и грамматики не является залогом успешного говорения, нужно еще желание говорить. Поскольку учащиеся не находятся в полноценной языковой среде, стимулы для коммуникации на иностранном языке ограничены ролевыми играми. Успешная коммуникация возможна на основе эмоциональной и ментальной общности, на опыте жизни языковой группы.
 Цель, к котором мы стремимся, поиск видов деятельности, когда бы учащийся мог применять усвоенные на любом уровне знания, не дожидаясь накопления "критической массы". Играет роль и фактор времени. Первый иностранный язык (английский) изучался ими 6 - 12 лет, на изучение второго иностранного отводится на нашем факультете 4 года и значительно меньшее количество контактных часов.
 Учебные пособия немецких дидактиков, которые мы используем на занятиях, включают задания на партнерскую работу (около 50% от общего количества) и тоже развивают чувство коллективности.
 Индивидуальное и коллективное - это две взаимосвязанные характеристики социальности, функционирования и развития общества. Учет их диалектического взаимодействия полезен в любой образовательной сфере, и в частности, в преподавании иностранного языка.

ON-DEMAND TRAINING: МОБИЛЬНОЕ ОБУЧЕНИЕ В МЕЖДУНАРОДНЫХ   IT- КОМПАНИЯХ

корпоративное обучение, языковое образование в IT-компаниях, мобильная модель обучения, универсальные компетенции, межотраслевая коммуникация

Если подход «английский язык как средство обучения» (English as a Medium of Instruction) далеко не всегда вписывается в классическую модель образования, то он прекрасно работает в корпоративном обучении сотрудников международных компаний как правило IT компаний. Международные IT- компании охотно набирают гуманитариев, в совершенстве владеющих английским языком, так как знают, что все недостающие «скилы» или профессиональные знания, навыки и умения, они легко смогут приобрести при использовании мобильной модели обучения, осуществляемого именно на английском языке. Таким образом, свободное владение английским языком представляет собой неотъемлемое условие трудоустройства в международную IT- компанию. Иными словами – некую универсальную компетенцию, к которой прилагаются профессионально-значимые знания. Под мобильной моделью обучения понимается модель «обучения по запросу» (on-demand training), которое может быть инициировано как сотрудником самостоятельно, так и на основании решения представителей компании различного уровня Модель подобного мобильного обучения прочно закрепилась в IT компаниях, где любые профессиональные знания сотрудники могут добирать в процессе выполнения профессиональных обязанностей, так как уже будучи принятыми на испытательный срок получают доступ к обучающим материалам и параллельно образовательную среду, в которой вновь приобретенные навыки можно отработать и закрепить. Такая практика особенно актуальная для специалистов в области технической поддержки, которые, владея специальной информацией об IT- продукте, помогают клиентам устранить проблемы, которые у них возникают. При этом клиенты либо устраняют проблему самостоятельно, либо при помощи специалиста попадающего на Рабочий стол клиента при помощи таких программ как GoToMeeting, Any Desk или TeamViewer. В контексте трудоустройства и эффективности сотрудника в будущем владение английским языком приобретает особую роль - роль кода доступа к профессионально-значимой информации. Рассматривая проблему с точки зрения концепции универсальных компетенций, и в рамках изучения английского языка для специальных целей, становится понятным, что обучение английскому языку студента высшего образовательного учреждения включает такие общепринятые навыки и умения как беглость речи, навыки восприятия на слух( при чем желательно понимание различных вариаций произношения английского языка), умение задавать вопросы и формулировать краткие «необходимо-достаточные» ответы. Многие учебные навыки и умения учиться таже оказываются востребованными при обучении, как правило, осуществляемом на основе видеоматериала на английском языке. В обучении языкам для специальных целей новой задачей становится формирование навыков межотраслевой коммуникации.

Методический прием "сторителлинг" как комплексный подход в обучении ИЯ в вузе

Прием "сторителлинг", индивидуализация учебного процесса, коммуникативные компетенции, говорение, групповая дискуссия, монологическое высказывание, языковое оформление.

Как использовать прием "сторителлин на занятиях ИЯ? Мы рассматриваем применение этого методического приема при работе со студентами-бакалаврами 1 курса факультета компьютерных наук. Студенты с уровнем владения языком B1, в соответствии с рабочей программой, изучают тему 'Story’ . Преподаватель предлагает ряд различных упражнений на знакомство обучающихся с приемом "сторителлинг".
 Задания вводят основные композиционные принципы создания истории, знакомят с методами логичного изложения мыслей, способами активации воображения и критического мышления, помогают осваивать структуры языка и имитируют стиль. Это первый этап, на котором происходит постановка коммуникативной задачи, возможна эмоциональная установка, стимулирующая развитие интереса при помощи как вербальных, так и невербальных средств. Обсуждение предлагаемого материала на данном этапе вовлекает всех студентов, поскольку формирование смыслосодержания при чтении является неотъемлемой частью когнитивного познания, и даже менее активный контингент студентов способен выразить мысль на ИЯ при обсуждении понятного контента. 
Говорение может включать диалоги, групповую дискуссию с аргументацией, монологические высказывания в виде описания картинки, обложки, и т.д. 
Далее на последующем занятии в классе студенты обмениваются рассказами и читают рассказы друг друга. Каждый из них пишет краткое изложение прочитанного в 2 – 3 предложениях и определяет жанр прочитанной истории. Изложения сдаются преподавателю и оцениваются. 
Для интеграции навыков презентации материала, навыков построения логической структуры повествования, для отработки методов визуального сопровождения подачи информации с использованием информационных технологий студентам предлагается следующее домашнее задание: 
 · презентация обложки книги для публикации своей истории; 
 · реклама своей книги в 10 – 15 предложениях. 
На аудиторном занятии преподаватель оценивает выполнение домашнего задания по следующим критериям: содержание, логичность, языковое оформление, графическое оформление.
Финальное занятие цикла посвящено закреплению пройденного материала с помощью следующих видов деятельности: 
 · индивидуальной работы преподаватель – студент; 
· обсуждения ошибок; 
· оценивания языкового оформления. 
В целом, описываемый методический прием способствует формированию всех коммуникативных умений, развивает способность реализовать лингвистическую компетенцию в монологическом и диалогическом общении, способствует качественному усвоению информации и мотивирует на творчество.

Проблемы обучения академическому письму студентов факультета иностранных языков

В докладе рассматриваются основные проблемы, с которыми сталкиваются преподаватели при обучении студентов написанию эссе и проблемы, с которыми сталкиваются студенты при написании эссе на английском языке. Написание эссе входит в финальное тестирование по английскому языку на уровень владения языком В2, обязательное для всех студентов университета. В силу указанного обстоятельства преподаватели включают в свои курсы подготовку к сдаче письменной части теста. Новая программа по английскому языку, принятая на факультете иностранных языков, включает обучение академическому письму как отдельный модуль. Умения изложить логично и правильно мысли на английском языке проверяются на каждом этапе обучения. Программа построена таким образом, что для того, чтобы получить семестровый зачет, помимо посещения занятий и выполнения текущих требований преподавателя, студент должен собрать портфолио, в котором обязательным условием является наличие письменных работ на английском языке.Анализ работ студентов позволил выявить основные ошибки и проблемы, с которыми сталкиваются русскоговорящие студенты, пишущие на английском языке. Основа этих ошибок и неточностей в основном связана с различными логическими стилями изложения мыслей на русском и английском языках. В силу этого студенты переносят привычный для них русский стиль изложения на английский язык, что приводит к такому феномену как jumpiness. В докладе на примерах студенческих работ демонстрируются основные проблемы, связанные с различием английского и русского стилей изложения, и предлагаются рекомендации, как учить студентов избегать jumpy стиля.

ESP; англоязычный кинематограф; магистратура; филология; международные отношения

Освоение любой магистерской программы обучающимся предполагает, что он обладает определенным багажом знаний, полученным во время обучения в бакалавриате, который необходимо развивать с учетом новых компетенций, включенных в учебный план подготовки магистранта. Это позволит в дальнейшем обучающимся устанавливать эффективные связи в выбранной профессиональной сфере со своими потенциальными работодателями и партерами. При этом преподавателю приходится учитывать два фактора: с одной стороны, различный уровень владения иностранным языком магистрантами, с другой, различный уровень знаний в профессиональной сфере, в нашем случае речь идет о сфере международных отношений. Именно по этой причине ESP оказывается базовым междисциплинарным предметом магистерской программы, что требует от преподавателя тщательного подбора профессионально-ориентированных учебных материалов. Исходя из сказанного, мы рассмотрим особенности преподавания курса «Английский язык в профессиональной сфере» магистрантам-филологам, поступившим на магистерскую программу «Английский язык в сфере международных отношений», при этом мы принимаем во внимание, что и филология, и международные отношения представляют круг взаимосвязанных и взаимозависимых гуманитарных дисциплин. Это в свою очередь позволяет преподавателю использовать при освоении курса англоязычный кинематограф. Сам по себе кинематограф, как вид искусства, отражающий реальность, часто обращался к историческим и политическим сюжетам, создавая определенные образы в сознании зрителя или предлагая зрителю самому определить своё отношение к тому или иному событию или персонажу. Приобщение к кинематографу рассматривается исследователями как средство обретения социальной идентичности. Обращение к художественным фильмам на иностранном языке дает возможность приобщения к общечеловеческим ценностям культуры и истории и способствует развитию образно-эстетического мышления обучающихся. В рамках курса «Английский язык в профессиональной сфере» мы предлагаем просмотр и обсуждение следующих кинолент: «Чай с Муссолини» (Великобритания-Италия, 1999, режиссер Франко Дзеффирелли) в контексте обсуждения тем National and political identity, Political leadership, Culture gaps, «Эквилибриум» (США, 2002, режиссер Курт Уиммер) в ходе изучения темы Big Brother и «Плутовство, или Хвост виляет собакой» (США, 1997, режиссер Барри Левинсон) в процессе разбора темы Political psychology. Кинематограф, как учебный материал, становится как источником культурологической информации, так и объектом лингвистического исследования. Отбор художественных фильмов зависит от языковой компетенции обучающихся, от их потребностей и интересов. Изучаются как фрагменты кинокартин, обладающие смысловой и композиционной завершенностью, так и целые киноленты.

Совершенствование и контроль навыков аудирования в обучении испанскому языку студентов факультета международных отношений

Известно, что аудирование является самым трудным видом речевой деятельности, поскольку понимание речи на слух представляет собой сложный процесс речемыслительной деятельности, для успешного осуществления которого требуется хорошее развитие таких механизмов восприятия речи, как речевой слух, внимание, память и вероятностное прогнозирование. Кроме того, существует ряд трудностей аудирования лингвистического и экстралингвистического характера. Обучение аудированию как виду речевой деятельности на занятиях по испанскому языку как второму иностранному на факультете международных отношений является актуальным, т.к. владение вторым иностранным языком на высоком уровне необходимо для профессиональной деятельности будущих международников. Учебные пособия по испанскому языку, используемые на занятиях в СЗИУ РАНХиГС, не содержат заданий на развитие навыков аудирования, поэтому аудированию как виду речевой деятельности не уделяется достаточного внимания. Практика обучения иностранному языку показывает, что аудированию нужно учить специально. Для обучения аудированию как виду речевой деятельности необходимо использовать аудиотексты с четко продуманным комплексом упражнений, направленным на совершенствование и контроль аудитивных навыков. Аудиотексты должны быть связаны с темами, изучаемыми в курсе иностранного языка. Таким образом, необходимо разработать учебное пособие для совершенствования навыков аудирования для студентов, изучающих испанский язык уровня А1-В2, поскольку развитие аудитивных навыков целесообразно начинать с первых занятий по испанскому языку и совершенствовать на протяжении всего курса обучения. Разработанное нами учебное пособие направлено на развитие аудитивных навыков с полным пониманием содержания текста, поскольку данный вид восприятия речи на слух является самым сложным. Он требует от студентов большой концентрации внимания, хорошо развитых механизмов аудирования, а также умения запоминать не только главную информацию, но и второстепенные детали. Тексты не должны содержать незнакомых слов. Пособие включает 14 тем, состоящих из смоделированных авторских монологических и диалогических аудиотекстов разного уровня сложности, в соответствии с уровнем владения языком и с программой обучения испанскому языку. Аудиотексты являются информативными, доступными по содержанию и языковому наполнению, а также соответствуют виду аудирования. Все тексты озвучены носителями литературной нормы латиноамериканского варианта испанского языка. Представленные в пособии скрипты аудиотекстов снабжены упражнениями, разработанными с учетом этапа работы с аудиотекстом: до прослушивания, во время прослушивания, после прослушивания.

международное право, язык, лингвистические проблемы, международно-правовые термины, международные договоры

Особенность международного права предопределяет лингвистические трудности при создании международно-правовых норм. В отличие от норм внутреннего права, нормы международного права регулируют отношения между различными государствами и иными субъектами международного общения.
Специфика создания международно-правовой нормы состоит в том, что она является продуктом согласования воль различных государств, использующих свои национальные языки. Процесс создания международно-правовой нормы включает два этапа – согласование самого правила поведения и придания ему юридической силы. 
 Норма международного права должна одинаково пониматься и толковаться всеми акторами международных отношений. Однако государства не могут прийти к однозначному пониманию содержания даже основных принципов международного права. 
В средние века, будучи продуктом европейских государств, международное право строилось на латыни, многие термины и правовые конструкции заимствуя из римского права. В XIX веке языком международного общения стал французский. 
В ХХ веке появились новые субъекты международного права – международные организации, которые отличались большим разнообразием как по сфере деятельности, так и по членству. Международные межправительственные организации имеют свои рабочие языки. В самой большой и значимой международной межправительственной организации – Организации Объединенных Наций (ООН) - шесть официальных языков и столько же рабочих. В то время органы ООН могут иметь меньшее число рабочих языков (рабочими языками Международного суда ООН являются английский и французский). 
Английский язык все больше находит применение как универсальный язык международного общения. 
Формирование региональных систем сотрудничества также сопряжено с определением какого-либо регионального языка. В СССР русский язык формировался как язык межрегионального общения с государствами социалистического лагеря. После распада СССР русский язык продолжает оставаться региональным языком и используется государствами-членами СНГ, ОДКБ и других организаций. 
Имплементация норм международного права во внутреннюю правовую систему государств также имеет свои сложности. Заимствование иностранных терминов и введение их в правовую материю государства не всегда бывает удачным. В качестве примера можно привести термин «арбитраж», который был введен в судебную систему Российской Федерации. 
Применение иностранных терминов, особенно при конструировании правовых определений, нередко приводит к логическим противоречиям и неопределенностям. 
Лингвистические проблемы могут возникнуть и в процессе деятельности международных правоприменительных органов, а также при необходимости признания и исполнения решений международных судов и арбитражей.

Возможности технологии «перевернутый класс» в обучении иностранному языку профессии.

иностранный язык для специальных целей; мотивация; технология обучения; смешанное обучение; перевернутый класс.

В докладе рассматриваются возможности использования технологии смешанного обучения «Flipped Classroom» для преподавания английского языка специальности в современном нелингвистическом вузе. Автор останавливается на описании истории появления и использования технологии «перевернутого класса» в зарубежной и отечественной лингводидактике, анализирует влияние современных условий пандемии, затронувших характер обучения в высшей школе, а также необходимость вынужденного перехода на онлайн обучение, и, как следствие, более активное использование новых технологий в сфере образования. Федеральный государственный образовательный стандарт позволяет определять актуальные формы, содержание, цели, задачи и результаты образования, которые соответствуют текущей стадии развития общества, уточняя компетенции подготовки будущих квалифицированных и востребованных специалистов для различных сфер профессиональной деятельности. Компьютерные и информационно-коммуникационные технологии сегодня не только во многом определяют жизнь современного общества, но и являются популярными средствами общения, образования для людей различных социальных классов, страт, возрастов и полов. Одной из ключевых целей использования данных современных технологий является доступ к Интернет, которая в настоящий момент в сфере образования может выполнять функцию обеспечения доступа к знаниям и информации. При этом наиболее активными и многочисленными пользователями сети Интернет являются молодые люди в возрасте 16-29 лет. Возраст студенчества попадает под непосредственное влияние «всемирной паутины», которая меняет традиционные способы получения знаний, обработки информации и взаимодействия людей между собой. ФГОС в его последней редакции ориентирует вектор направленности обучения иностранным языкам в вузе на достижение студентами-бакалаврами целого ряда компетенций, среди которых коммуникативной компетенции отводится первостепенная роль. Автор обосновывает необходимость использования технологии «перевернутого класса» для более динамичного и эффективного формирования необходимых иноязычных компетенций у обучающихся и повышения их общей мотивации к изучению иностранного языка при овладении профилем специализации «Науки о земле», описывает возможные модели и их модульное сочетание в зависимости от конкретных решаемых задач обучения, описывает этапы обучения английскому языку специальности на основе разработанной технологии.

Наполнение учебника английского языка для магистрантов-дизайнеров на основе анализа ситуаций профессионального общения

Идея преподавания иностранного языка для специальных целей в вузах развивается с 1960-ых годов, и основным здесь стало обращение к дискурсу через изучение грамматики, лексики, стилей и жанров, в настоящее время сюда стали добавлять надпрофессиональные и академические навыки. При этом нет единого понимания, а следовательно и системы преподавания языка для специальных целей будущим специалистам в различных областях. Во многих вузах и среди многих специалистов до сих пор бытует мнение о том, что преподавание ESP можно полностью строить на изучении специальной лексики и чтении текстов по специальности. Более того, уже четверть века назад некоторые исследователи обратили внимание на то, что преподаватель ESP должен выполнять сразу несколько ролей: (1) собственно преподаватель, (2) соавтор, (3) исследователь, (4) дизайнер программ и разработчик учебного материала и (5) специалист по оценке (Dudley-Evans et al, 1998, с. 13). Все эти роли становится особенно сложно совмещать в начале 21 века, когда наука и ее развитие резко изменились и ушли вперед. Поэтому неудивительно, что многие практикующие исследователи считают анализ нужд студентов в целом, а так же анализ и прогноз будущих ситуаций профессионального общения ключевым фактором при разработке учебных программ и их содержательного наполнения. В данном докладе мы проанализируем анкеты студентов-магистрантов, изучающих дизайн, и преподавателей дизайнерских дисциплин, в которых они называют ситуации профессионального общения, где им чаще всего нужен иностранный язык. Названные ситуации с точки зрения преподавателя иностранных языков можно разделить на следующие группы: устное общение с непрофессионалами; устное общение с профессионалами; английский язык для академических целей; навыки работы с литературой по специальности; навыки письменного общения для записей в социальных сетях и продвижения личного бренда. Несмотря на то, что результаты опроса кажутся довольно очевидными, составление программ и учебных пособий на основе конкретных указанных специалистами ситуаций (например: объяснение технических рисунков при производстве за рубежом), поможет не просто создать востребованный учебник по ESP в сфере дизайна, которого на сегодняшний день нет, но и разделить ситуации на две категории: собственно ESP и занятия на основе методов CLIL. Первую группу смогут вести преподаватели иностранного языка, а вторая группа должна разрабатываться и внедряться в учебный процесс в непосредственном сотрудничестве с профессионалами в сфере дизайна. Только такой подход позволит создать современный учебник, отвечающий всем нуждам отрасли и ее участников. 
 
 Dudley-Evans T., Maggie-Jo St J. Developments in English for specific purposes: a multi-disciplinary approach. Cambridge: CUP, 1998. 301 с.

Мультиязычные веб-сайты в системе мультилингвального обучения студентов технических вузов

мультилингвальное обучение, технический вуз, мультиязычные вэб-сайты, медиация

В современной зарубежной и отечественной методике обоснована актуальность мульти-/поли-/плюрилингвального подхода в обучении иностранным языкам. Необходимость формирования многоязычной личности, способной анализировать, сравнивать, обобщать приобретаемый культурный и лингвистический опыт определяется в качестве приоритетной цели средней и высшей школы. Особое внимание в настоящее время уделяется проблемам формирования мультилингвальной коммуникативной компетенции у выпускников российских технических вузов, поскольку к данной категории специалистов предъявляются новые, диктуемые временем требования, включающие высокую профессиональную и лингвистическую подготовку. Студенты технических направлений имеют широкие возможности, связанные с трудоустройством на международные предприятия, в меж-, транс- и многонациональные компании. В этой связи обучение наряду с английским ещё одному или двум иностранным языкам, востребованным в инженерной отрасли и необходимым для будущей профессиональной деятельности, является важной составляющей лингвистического обучения в техническом вузе. Возникает необходимость обучения языковой и культурной медиации как способу коммуникативной деятельности, направленной на создание адекватного понимания, психологического комфорта, предотвращения двусмысленности в ходе профессионального общения с разноязычными представителями иносоциумов. В условиях ограниченного количества часов, выделяемых на дисциплину иностранный язык в техническом вузе, а также учитывая особое увлечение студентов – будущих инженеров всеми видами технологий, связанных с использованием компьютеров и портативных электронных устройств, представляется целесообразным активное применение последних в обучении иностранным языкам. В логике мультилингвального подхода возможно использование мультиязычных профессионально-ориентированных веб-сайтов, которые являются ценными источниками информации как для преподавателей, так и для студентов различных технических профилей обучения. Для успешной интеграции выпускников технических вузов в мировой мультилингвальный континуум, удовлетворить запрос профессионального сообщества на инженеров, владеющих несколькими иностранными языками и новыми разноязычными цифровыми технологиями, необходима модернизация процесса обучения иностранным языкам данной категории обучающихся. Авторы предлагают методику обучения будущих инженеров, основанную на использовании актуальных многоязычных профессионально-ориентированных веб-сайтов и тех возможностей, которыми они обладают. Уточняется содержание понятия «профессионально-ориентированный мультиязычный веб-сайт», описываются специфика и порядок осуществления мультилингвальной деятельности в процессе обучения нескольким иностранным языкам, предлагается алгоритм работы с мультиязычными веб-сайтами.

В преподавании английского языка в техническом вузе латинский язык играет особую роль. Во-первых, огромное количество научных терминов пришло во многие европейские языки из древнегреческого через латинский. Или же они возникли непосредственно в латыни в различные периоды ее истории, претерпев все необходимые адаптивные изменения языка их принимающего. Сходство корней слова значительно облегчает понимание иноязычного текста научной тематики для начинающего изучение профессионального языкового материала на начальном этапе. Действительно, вряд ли могут вызвать затруднения в постижении смысла такие языковые единицы, как mechanical, electrical, magnet, mathematician, astronomer, kinetic, предлагаемые в типовом учебнике по английскому профессиональному языку в упражнениях для перевода с английского на русский без использования словаря. Обычно сама установка вызывает у обучаемых улыбку и даже воспринимается как шутка, поскольку приведенные слова однозначно понятны. Однако понимание не гарантирует стопроцентно корректное употребление языковых единиц в составе образования более высокого уровня – предложения или текста. Это обусловливает необходимость обучения распознаванию компонентов языковой единицы (суффиксов, префиксов), которые четко определяют функцию иноязычного слова на синтаксическом уровне. В этом плане, сопоставлению слов на основе корней и различии аффиксов может способствовать то обстоятельство, что среди немалого числа служебных морфем можно найти параллели в английском и русском языке, например, английские – tion, sion, ion проявляются в русском как –ция, сия; это подсказывает, что в подобном материале целесообразно проводить типологические сравнения для формирования у студентов более четкого представления о синтаксических функциях слова. Иноязычные слова, форманты которых не обнаруживают морфологического сходства с единицами родного языка, требуют особого внимания и специальной тренировки для формирования у учащихся навыков употребления языковых единиц латинской этимологии. В подобной ситуации преподавателю следует продумать систему упражнений, предназначенных для освоения указанной категории слов.

Case Study: Virtual English Specialist Program by RELO:  Legal English Webinar Series for Russian Lawyers, Law Students, and Legal English Teachers, 2022

Virtual English Specialist Program, RELO, Regional English Language Office, Legal English, webinars, teaching Legal English

Legal English has always been a very specific kind of language. Legal professionals try to express the facts and certain concepts as precisely as possible, trying to leave no doubts regarding the interpretation thereof. Such an aim forces legal professional to apply language which is very difficult to comprehend by laypersons: numerous complex and archaic phrases deriving from Latin and Legal French; doublets and triplets; so called 'terms of art' and technical legal terms; colocations and specific phrasal verbs; certain grammatical structures; and rather strict formats and rules used for the design of legal documents. 

Even well-educated native speakers often find it hard to understand the language used in courts and legal documents due to the above mentioned features of Legal English. Morevover, it is much more challenging for non-native speakers to study and appply Legal Engish. And, of course, non-native teachers of the language of the law are faced with a difficult task: on the one hand, they should be equiped with the knowledge of legal terms and specifics of Legal English in full; on the other hand, they should be aware of teaching techniques, methodology, lesson planning, curriculum design. 

Due to the pandemic new formats of teaching foreign languages started to develop. We would like to introduce a program we created for the Legal community in Russia. 

This case study will look at the collaboration between the Legal English Centre and the Regional English Language Office on a webinar series and teacher training project focused on Legal English. From February until April 2022 English Language Specialist Daniel Sloan, an American expert in legal English, worked with a consortium of universities and associations for law in Russia in providing a series of six open webinars on legal English to communities of practicing lawyers and law students in Russia. In addition, the English Language Specialist provided two closed workshops for approximately 20 teachers of legal English in Russia. The presenters will explain in detail the motivation for the project, its implementation, and outcomes. 

The Virtual English Language Fellow and Specialists Program connects Russian institutions, teachers, and learners with English language teaching professionals in the United States. Virtual Specialists participate in keynote presentations, workshops, materials development, curriculum design, or assessment. Virtual Fellows teach short-term or semester-long courses for a specified audience with a hosting institution. Projects are designed to meet institutional goals and teaching needs.

Presenters: Jennifer Uhler, Regional English Language Officer - RussiaSophia Barinova, Legal English Centre, St Petersburg

Английский язык в профессиональной сфере: с чего начинаются инновации

Английский в профессиональной сфере; передаваемые навыки; аффективный фильтр, коммуникативные технологии; критическое мышление; учебник по ESP.

Аббревиатура ESP широко известна в России. В отечественной методике есть ряд терминов, которые используются как аналоги. Английский для специальных целей, английский лая будущей профессии, английский в профессиональной сфере. Серьезная полемика и ряд дискуссионных вопросов, которые возникают в данной сфере часто объясняются сложностью учебного контекста - малым количеством часов, разношёрстностью подготовки, невозможностью организовать стримминг и т.д. Однако, есть еще ряд факторов, которые, на самом деле, даже важнее, а именно фокус обучения, баланс между потребностями учащихся и требованиями преподавателя, и, более всего --человеческий фактор, под которым понимается взаимодействие преподавателя и студента, основа и принципы их коммуникации. Гуманитарный и технический склад ума у одних и у других может приводить к когнитивному диссонансу и разочарованиям, с обеих сторон, которое неминуемо влечет за собой уничтожение аффективного фильтра (affective filter), который помогает в усвоении языка и идея которого принадлежит Стивену Крашену, но истоки которой можно найти еще у педагогов и философов прошлого, например Яна Амоса Коменского. Цифровые технологии и дистантное обучение -- это не просто изменение внешней среды, это кардинально иные способы выполнения заданий. Не смысла делать переводы научной литературы в таком объеме как раньше, потому что во многих случаях Google переводчик сделает это не хуже. К сожалению, за те годы, что он присутствует в нашей жизни он развился и усовершенствовался значительно больше, нежели среднестатистический уровень лингвистических умений студента. Главное теперь не столько традиционная работа с языковыми явлениями, сколько умение более глубоко проникнуть в текст, осознать его плюсы и минусы, возможность его использования и применения в научной работе. Выходом из ситуации представляются педагогические технологии, основанные на критическом мышлении, которые способствуют развитию коммуникативных умений, а именно улучшению навыка изучающего чтения, навыков презентации, письма и т.д. В этой области стоит подробнее изучать технологии рефлексивного и критического мышления вслед за Дж.Дьюи, Эд. Глейзером, Ричардом Полом и другими. Наряду с использованием критического мышления в качестве основного принципа, следует уделять внимание формированию и развитию передаваемых навыков, которые в последнее время получили название «навыки для жизни». Навыки общения в научной среде, презентационные, аналитические умения, умение аргументировать точку зрения, сравнивать другие точки зрения, интегрировать их. Это кропотливый и долгий путь перестройки внутреннего отношения преподавателя к материалу и своей деятельности. Это иная реальность. Постепенно изменимся мы,изменятся пособия и учебники, изменится и эффективность преподавания.

Heritage, both cultural and natural, of a country oriented towards tourism such as Croatia deserves a special place in foreign language teaching of future professionals. Heritage interpretation is a challenging work which comprises not only excellent knowledge of the subject, but also language proficiency on syntactic and lexical level. French is being taught in several faculties as the LSP (tourism) which requires specific approach. This report deals with the methodology of French for specific purposes applied at the Department of Tourism and Communication Studies (University of Zadar, Croatia) where lectures on 3rd year of undergraduate studies (B1 level) are focused on both natural and cultural interpretation, typical language structures and specific vocabulary.

Коммуникативные виды деятельности как компонент содержания профессионально-коммуникативной компетенции языкового педагога

Доклад посвящен новой парадигме рассмотрения профессионально-коммуникативной компетенции учителя и преподавателя иностранного языка в контексте изменяющегося подхода к описанию содержания языкового образования, который нашел свое отражение в современных документах Совета Европы, в частности последних дополнениях к «Общеевропейским компетенциям владения иностранным языком» (CEFR) 2018 и 2020 гг. В данных документах обозначился переход от рассмотрения традиционных для отечественной методики обучения иностранному языку модели видов речевой деятельности (аудирования, чтения, говорения и письменной речи) к коммуникативным видам деятельности (рецепции, продукции, интеракции и медиации). Причины и содержание данных изменений будут описаны во вступительной части доклада. Далее будут обобщены основные современные подходы к изучению профессионально-коммуникативной компетенции языковых педагогов (учителей и преподавателей иностранного языка), а также дано уточненное определение профессионально-коммуникативной компетенции. Затем будут приведены русскоязычные определения всех коммуникативных видов деятельности, рассмотрено их содержание и необходимые в рамках них стратегии. При рассмотрении каждого коммуникативного вида деятельности будут описаны его проявление в контексте профессионально-коммуникативной компетенции педагога в рамках коммуникативных задач, которые приходится решать учителям и преподавателям иностранных языков. В заключение будет приведена функциональная модель коммуникативных видов деятельности в рамках профессионально-коммуникативной компетенции языкового педагога.

Suggestions for analyzing the choice of materials for teaching economists

общепрофессиональные компетенции экономистов, выбор материалов для обучения;

Успешность подготовки будущих экономистов к профессиональной деятельности зависит от учебно-методического обеспечения их общепрофессиональной подготовки, которое определяется как процесс и результат разработки и реализации специальных педагогических условий. Создание данных условий предполагает ориентацию процесса обучения на общепрофессиональные компетенции экономистов.Анализ динамики развития ФГОС и работ зарубежных исследователей позволяет выделить общепрофессиональные компетенции экономистов.Центральной работой в данном аспекте можно считать исследование С.Оллгуда и А.Байер, представляющих 5 основных компетенций, применимых для всех экономистов на различных уровнях обучения в соответствии с проектом Совета по социологическим исследованиям с участием экономистов (SSRC). Компетенции, сформулированные в общем виде, могут быть экстраполированы на различные домены, такие как экономическая теория, менеджмент, финансы и др. на всех уровнях обучения. Мы предлагаем рассмотрение их для профессионально-ориентированного иностранного языка.Изучение и анализ данных компетенций преподавателями и студентами позволит выбрать наиболее актуальные темы для занятий по иностранному языку и работать в этом направлении, с учетом происходящих изменений в экономике и для развития у экономистов быстроты и гибкости реагирования на мировые процессы. С нашей точки зрения в качестве рекомендации по использованию соответствующих материалов рассматриваются:-ознакомление с документами финансовой отчетности предприятий для развия способности анализировать на микро и макроуровне;-изучение специальной научной литературы на иностранном языке. --

Мультилингвальная и цифровая компетенции  - новый образовательный симбиоз

Опираясь на теоретический и практический опыт отечественного и зарубежного мультилингвизма, авторы определяют истоки, сущность и прослеживают эволюцию дидактики многоязычия, а также путь развития языковой личности от моно- и билингвальной к мультилингвальной. Описывается специфика мультилингвального подхода к обучению нескольким иностранным языкам в эпоху цифровизации, в логике которого обучение должно осуществляться не каждому отдельному языку, а должно быть нацелено на формирование мультилингвальной коммуникативной компетенции. Овладение последней позволяет обучающимся не только войти в мировое профессиональное и академическое пространство, но и достойно конкурировать в нём с выпускниками зарубежных вузов одноименной отрасли народного хозяйства. Авторы утверждают, что применение данного подхода необходимо осуществлять с использованием цифровых иноязычных ресурсов, доступных обучающимся. В этой связи они выделяют и дают характеристику новому направлению – «цифровой мультилингводидактике», которую трактуют как совокупность теоретических и практических вопросов преподавания нескольких иностранных языков с использованием современных разноязычных информационно-коммуникационных ресурсов и активным вовлечением многоязычных источников Интернет в образовательный процесс. Определяется проблема цифрового мультилингвального образования, связанная с нехваткой преподавательского состава, способного готовить многоязычный кадровый потенциал для российской цифровой экономики, осуществлять обучение нескольким иностранным языкам в рамках единого мультилингвального занятия, в ходе которого активизируются и взаимодействуют все осваиваемые студентами в вузе языки (иностранные и родной) и культуры («чужие» и «своя»), а также применяется широкий спектр многоязычных цифровых ресурсов. Авторы полагают, что будущие преподаватели-мультилингвы – это качественно новые специалисты, которые должны обладать двумя контрастными, но значимыми для будущей педагогической деятельности компетенциями – мультилингвальной и цифровой, классифицируемыми по трём уровням (основополагающий, средний и уровень мастера) и степеням овладения (низкая, средняя, высокая). Вопрос о подготовке таких кадров требует внимания и должен стать первостепенной задачей и целью образовательной системы третьего тысячелетия. Описывается специфика мультилингвального подхода к обучению нескольким иностранным языкам студентов высшей школы в эпоху цифровизации, в логике которого обучение должно осуществляться не каждому отдельному языку, а должно быть нацелено на формирование мультилингвальной коммуникативной компетенции. Поднимается проблема нехватки преподавательского состава, способного готовить многоязычный кадровый потенциал для российской цифровой экономики.

фонология, фонетика, сочетания согласных в конце слога, английский как иностранный, студенты из КНР

Доклад посвящен комплексному изучению произношения финали английского слога носителями китайского языка. Анализ предыдущего опыта исследований показал, что правильность произношения зависит от нескольких факторов, таких как длина финали (Hansen, 2001), влияние родного языка (Broselow, 1987), языковое окружение (‘linguistic environment’) (Anderson, 1987). Для носителей китайского языка, самой распространенной модификацией произношения финали слога с одним согласным оказалось изменение его дифференциальных признаков, например, оглушение звонкого согласного, изменение места артикуляции (/n/ вместо /ŋ/). Для сочетаний из двух согласных была характерна вставка гласного звука, например, произношение /dɔ.gəz/ вместо /dɔgz/ ‘dogs’. Таким образом, происходит изменение структуры слога с СГС на СГ.СГС (С – согласный, Г – гласный). В финали, состоящей из трех согласных, чаще всего испытуемые опускали один согласный звук (Hansen, 2001). Для объяснения данных результатов исследователи нередко прибегают к понятиям маркированности (Eckman and Everson, 1993) и сонорности (Hansen, 2001) Так, открытый слог СГ считается наименее маркированным и универсально более предпочтительным. Финали, состоящие из нескольких согласных, являются более маркированными и, соответственно, более сложными для усвоения. Понятие сонорности или звучности тесно взаимосвязано с понятием маркированности: наименее сонорные согласные (смычные, фрикативы) считаются более сложными для усвоения, чем звуки высокой степени сонорности (плавные, назальные, т.д.). Так называемое языковое окружение звука также оказывает влияние на произношение финали, например, звук /r/ чаще всего опускался после гласной, в то время как /t/ и /d/ опускались в конечной позиции в консонантных кластерах. Цель данного доклада является двоякой: во-первых, опираясь на данные исследований, изучить, как вышеперечисленные факторы взаимодействуют между собой при усвоении фонологии английского языка как иностранного, в частности, при усвоении произношения согласных в конце английского слога китайскими учащимися; во-вторых, представить методические приемы для обучения произношению таких сочетаний согласных, учитывая причины возникновения произносительных ошибок.

Психофизиологическое и лингвистическое тестирование студентов-носителей китайского языка, изучающих английский язык

Психофизиологическое тестирование, лингвистическое тестирование, свойства внимания, экспирация, интонационный контур.

Светлана Владимировна Вишаренко, кандидат филологических наук, бакалавр искусств
Гордеева Ирина Александровна, кандидат биологических наук
Актуальность предлагаемого исследования определяется возрастающим количеством студентов-носителей китайского языка, желающих изучать английский язык. Современные технические возможности позволяют изучать иностранный язык дистанционно, однако особенности этих технологий налагают особую ответственность на преподавателя, поскольку ряд современных устройств при длительном их использовании может оказывать негативное влияние на системы органов дыхания и слуха, вызывать преходящие, а в дальнейшем и стойкие нарушения. Так, например, отмечалось, что длительное использование различных аудиоустройств может вызывать функциональную тугоухость, обусловленную тем, что не прошедшие поверку устройства, приобретаемые студентами в торговой сети, могут издавать высокочастотный шум, травмирующий слуховой анализатор . Аналогичные недостатки могут быть выявлены у других устройств, используемых студентами. В качестве установочного теста авторами был проведен тест КоС, предложенный В.В. Синявским и Б.А. Федоришиным. Действительно, было выявлено, что культурные установки китайских студентов весьма сильно отличаются от таковых у русскоговорящих студентов. Однако преподавателю необходимо наладить взаимопонимание в коллективе и, более того, подготовить студентов к существованию в англоязычной среде. В тестировании участвовали добровольцы: 20 русскоговорящих и 20 китайскоговорящих студентов СПбГУ и НГПУ в возрасте от 19 до 28 лет. В целом русскоговорящие студенты демонстрируют более высокие результаты по шкале "коммуникативные склонности", китайскоговорящие же студенты демонстрируют более высокие результаты по шкале " организационные склонности". Новые технологии предъявляют большие требования к слуховому анализатору. Разумеется, можно воспользоваться лингафонными кабинетами, однако в жизни студенты неизбежно столкнутся с ситуацией, когда звук поступает по открытому каналу. В связи с этим можно говорить об известном в психоакустике эффекте - " эффекте коктейльной партии". Именно в связи с этим авторы тестировали такие свойства внимания, как переключаемость и распределяемость. Было также отмечено, что китайскоговорящие студенты обладают несколько сокращенной экспирацией по сравнению с русскоговорящими и испытывают трудности в воспроизведении характерного для английского языка интонационного контура.

Звукоизобразительные средства во фразеологических единицах английского и вьетнамского языков

иноязычная лексика, английский и вьетнамский языки, фразеологические единицы, звуковой символизм, звукоизобразительность.

В условиях полилингвального обучения возникает необходимость поиска инновационных методов изучения иностранного языка, одним из которых является использование фоносемантических, звукоизобразительных средств в процессе обучения. Современная лингводидактика, психолингвистика и методика преподавания языков всё больше фокусирует внимание на полилингвальной личности, которая характеризуется многокомпонентным составом иноязычных способностей и готовности к речевой деятельности различной степени сложности. Одним из компонентов речевой способности является вокабуляр, отражающий семантическую память как способ хранения знаний. Изучение языка даёт широкие возможности для анализа языковой деятельности полилингвальной личности в индивидуальной речевой структуре когнитивных, тексто-контекстных лексических форм. Структурно-языковой, вербально-семантический или лингво-когнитивный уровень показывает степень владения словом и отражается в языковой картине мира мультилингвальной личности. Языковую картину мира формируют различные языковые средства, среди которых лексические занимают важное место. В докладе рассматривается фоносемантический компонент во фразеологических единицах английского и вьетнамского языков в качестве одного из средств повышения эффективности обучения восточных студентов иноязычной лексике. Фразеология отражает культурно-исторический опыт носителей определенного языка и особенности исторических законов его развития. Фразеологические единицы несут в себе образность и символичность. Именно в них наглядно проявляются явления звукового символизма и звукоизобразительности, заложенные в системе языкового знака, фоностилистические явления и синестемический перенос значения как средство идиоматизации понятия. При обучении англоязычной лексике эти явления, как по отдельности, так и в совокупности, усиливая, подчёркивая друг друга, рассматриваются как элементы речевой коммуникации. Проведенные исследования подтверждают универсальный характер связи некоторых акустико-артикуляционных и смысловых единиц и доказывают, что звукосимволизм носит интернациональный характер.

Экскурсионный метод в преподавании ESP и практической отработке навыков устного последовательного перевода

Основная образовательная программа магистратуры «Иностранные языки и межкультурная коммуникация в сфере туризма и экскурсионной деятельности», реализуемая в Санкт-Петербургском государственном университете с 2020 года, направлена на подготовку устных переводчиков в сфере культуры и искусств, гидов-переводчиков и специалистов по межкультурной коммуникации в сфере туризма. В целях эффективной реализации рабочих программ основных учебных дисциплин, таких как «Английский язык в сфере туризма», «Объекты культурного наследия Санкт-Петербурга и пригородов», «История искусств», «Устный последовательный перевод в контексте работы гида-переводчика» активно используются различные формы интерактивной работы с обучающимися, среди которых особое место в образовательном процессе занимает экскурсионный метод, включающий элементы педагогической технологии «перевернутый класс» и модели PPP (presentation, practice, production). Обучение организовано в соответствии с тематическим планом, освоение которого состоит из двух этапов: аудиторного и экскурсионного. В рамках аудиторной работы магистранты самостоятельно изучают теоретический материал, предоставленный за 10-12 дней до даты проведения семинара, готовят презентационные материалы, читают дополнительную литературу, смотрят видеозаписи, а в день проведения семинара участвуют в дискуссии и выступают с докладами на более узкие темы. Во время аудиторных занятий происходит актуализация изученной информации под руководством преподавателя, ее лексическая проработка и обсуждение. Процесс обсуждения проходит в формате групповой и парной работы. Экскурсионный этап полностью интегрирован в образовательный процесс и строится по модели PPP c элементами педагогической технологии «перевернутый класс». Каждая тема подразумевает три экскурсии: методическую, учебную и экзаменационную. Преподаватель проводит первую методическую экскурсию, цель которой заключается в демонстрации образца и структуры подачи информации с учетом ключевого экскурсионного принципа «показ/рассказ». В процессе подготовки к учебной экскурсии магистранты выполняют лексические задания на проработку наиболее частотных словосочетаний, а также упражнения на аудирование и устный перевод. Во время учебной экскурсии магистранты получают возможность сразу же применить полученные знания на практике и отработать навыки последовательного перевода в условиях, которые имитируют реальную профессиональную среду (работа в музее или на выставке «под перевод»). После проведения учебных экскурсий магистранты заполняют электронные анкеты, в которых им предложено оценить работу своих коллег и предложить свои идеи по доработке способов подачи материала. Экзаменационная экскурсия предполагает промежуточную аттестацию по теме.

Роли преподавателя в обучении английскому языку современных китайских студентов

Ключевые слова: китайские студенты, роль преподавателя, цифровое поколение, китайский менталитет

Одним из основных составляющих успешного учебного процесса является педагог, преподаватель, который вынужден выполнять сразу несколько ролей. Его задача – не только передать студентам профессионально важные знания, умения и навыки, но и помочь им научиться самостоятельно приобретать и применять необходимые знания, генерировать новые идеи, творчески и критически мыслить, брать ответственность за свои поступки, адаптироваться к быстро меняющемуся миру. Для этого преподавателям необходимо выполнять еще одну роль – исследователя, принимающего во внимание особенности студентов и ищущего более эффективные способы содействия их обучению. В случае работы с китайскими студентами преподаватель должен учитывать не только специфику китайского менталитета, образовательных и поведенческих традиций, но и общие особенности поколения, к которому относятся сегодняшние студенты младших курсов. Так, для представителей «цифрового» поколения, преподаватель не является лидером и авторитетом, большую часть информации они находят в Интернете, что делает их практически независимыми от взрослых в получении интересующих их знаний. С другой стороны, на китайских студентов, как представителей китайской нации, по-прежнему оказывает влияние социально-политическая концепция древнего Китая, исключавшая жизнь индивида «для себя». Китайцы ощущают себя частью единой социальной цепи и имеют социальное «лицо», регламентирующее в том числе и нормы поведения студентов, которые практически не стремятся к самовыражению и ожидают от преподавателя твердого направляющего руководства. Поэтому преподавателю, работающему с данным контингентом учащихся, важно грамотно балансировать между этими противоположными потребностями студентов. Разнообразие ролей позволяет преподавателям найти подход к студентам в целом и к каждому индивидуально, вызвать их интерес к изучению языка и сделать учебно-воспитательный процесс более эффективным. Для выявления значимости той или иной роли преподавателя и определения критериев его успешности в учебно-воспитательном процессе авторами статьи будет использовано анкетирование. Как один из механизмов мониторинга, анкетирование помогает составить не только общую картину функционирования педагогической системы в целом, но и получить детальные данные протекания процесса обучения отдельно взятого учебного предмета. Анкетирование представляет собой действенный способ выявления трудностей и проблем с целью их дальнейшего решения, а значит, способствует оптимизации учебного процесса.

Прогнозирование и анализ ошибок русскоязычных обучающихся в итальянском произношении

Обучение итальянскому языку; обучение произношению; контрастивный анализ; интерференция; прогнозирование ошибок

Проблема обучения произношению становится особенно актуальной в контексте изучения итальянского языка вне вуза, когда работе над произношением часто не уделяется должного внимания. В работе, освещённой в настоящем докладе, анализируются и классифицируются типичные ошибки русскоязычных обучающихся при освоении произношения итальянского языка. Подобный анализ может помочь своевременно определить, на какие особенности стоит обратить внимание в ходе обучения, а также подсказать возможный вектор обучения итальянскому произношению.
На основе контрастивного анализа между фонологическими системами итальянского и русского языков можно предположить, какие произносительные ошибки возникнут при освоении русскоязычными обучающимися итальянского произношения. Таким образом, при прогнозировании возможных произносительных ошибок можно упомянуть, например, качественную и количественную редукцию безударных гласных, дифтонгизацию ударной гласной /о/, палатализацию согласных перед /e/, /i/, отсутствие удвоения согласных и т.д.Анализ ошибок русскоязычных обучающихся был проведён на основе двенадцати видеофайлов, самостоятельно записанных обучающимися с различным опытом изучения итальянского языка и загруженных в общий доступ на платформу “YouTube”. Неточности произношения были проанализированы на основе фонетической транскрипции, записанной на слух (в совместной работе с носителями языка) для каждого видеофайла. На последующем этапе работы все ошибки были посчитаны и классифицированы в таблице согласно их частотности, а также учитывая их «серьёзность»: ошибки были поделены на фонетические и фонологические. Большинство ошибок, выявленных в видеофайлах, оказались теми же, которые были выведены на основе контрастивного анализа. Например, наиболее частотной оказалась особенность произношения, связанная с палатализацией согласных. Заметим, что эта ошибка в произношении является фонетической и не меняет значения слова. На втором месте располагается качественная редукция /о/ в безударном положении. Эта ошибка является более «серьёзной», фонологической, так как способна изменить значение произносимого слова. Таким образом, выведенная таблица может использоваться в качестве методического руководства при обучении итальянскому произношению на курсах дополнительного образования в России. Она позволит преподавателю понять, на какие особенности итальянского произношения стоит обратить внимание взрослых обучающихся, чтобы их речь была понятной носителям и наоборот, а также чтобы избежать фоссилизации произносительных ошибок на дальнейших стадиях изучения итальянского языка.

СОВРЕМЕННЫЕ ТЕХНОЛОГИИ В ОБУЧЕНИИ СТУДЕНТОВ-ИНОСТРАНЦЕВ НА ЗАНЯТИЯХ ПО АНГЛИЙСКОМУ ЯЗЫКУ

современные технологии, дистанционное обучение, студенты иностранцы, иностранный язык, английский язык

За последние двадцать лет наметилась тенденция к объединению знаний из разных дисциплин, стираются границы между отдельными науками, на рынке труда растет спрос на специалистов, способных гибко адаптироваться к меняющимся условиям и обладающих дополнительными знаниями, что в значительной степени приобрело свою актуальность в сложившихся условиях пандемии COVID-19, которая послужила толчком к масштабному развитию интернет – коммуникаций, поставила вопрос организации обучения с использованием дистанционных образовательных технологий, что диктует свои условия, оказывает влияние на процесс обучения и образования в целом. Данные технологии представляют собой совокупность современных информационных методов и форм развития, которые обеспечивают проведение учебного процесса на расстоянии. В этом случае, дистанция больше не препятствует живому общению, интерактиву и получению практического опыта. Дистанционное обучение является «спасительным» инструментом в условиях изоляции, карантина, отсутствия возможности у студентов прибыть в страну обучения, и, главное, создаёт единое образовательное пространство. С другой стороны, тотальный переход на онлайн ресурсы предоставил возможность более детально ознакомиться с их недостатками, одними, из которых являются: невозможность контроля работы студентов на занятиях, имитация присутствия, молчание, принятие студентами «пассивной» позиции слушающих. Безусловно, в зависимости от предмета и формы, дистанционное обучение воспринимается по-разному, но достаточно остро его минусы проявляются на практических занятиях, в особенности с иностранными студентами, где необходимо взаимодействие, ответ, совместная работа преподавателя и студентов. Возникает вопрос мотивации, эффективности обучения, заинтересованности в процессе самого преподавателя и студентов. Данные требования ставят определенные задачи перед преподавателями высшей школы, нацеливают на создание проблемно-ориентированной образовательной среды, поиск и овладение современными методами и технологиями обучения, источником которых могут служить дистанционные образовательные технологии: онлайн платформы, приложения. С образовательной точки зрения электронная форма обучения дает выбор и имеет свои дополнительные возможности: в режиме реального времени участвовать в вебинарах, писать в чат, задавать вопросы лектору или просматривать записанный и подготовленный материал в свободное время, активное использование изображений, текста, звука и видеоряда в учебном материале существенно повышает качество усвоения новой информации. Доклад содержит обзор и пример использования дистанционных технологий на занятиях по английскому языку.

Лингводидактический анализ степени гендерной сбалансированности УМК по английскому языку

Лингводидактика, методика обучения английскому языку, англоязычные УМК, гендерно нейтральный язык, гендерная сбалансированность

Доклад посвящен лингводидактическому исследованию англоязычной учебной литературы на предмет степени ее гендерной сбалансированности. В докладе раскрывается содержание понятия «гендерная сбалансированность» и его компонентный состав, а также приводится обоснование для введения данного термина. В докладе также представлены результаты анализа учебно-методических комплексов по английскому языку, составленных российскими авторами или российскими авторами и их зарубежными коллегами. Актуальность данного исследования обуславливается возросшим интересом к явлению политической корректности и гендерной нейтральности как одной из его составляющих [Маринина, 2012; Афанасьева, Баранова, 2020]. Несмотря на существование рекомендаций международных организаций в области гендерно нейтрального использования английского языка, в ходе пилотного анализа учебной литературы на английском языке было выявлено наличие определенного противоречия между вышеупомянутыми рекомендациями зарубежного научно-методического сообщества и их практической реализацией в используемых в России учебниках по английскому языку. В связи с этим в данном докладе предпринимается попытка проведения более комплексного исследования англоязычных УМК для того, чтобы определить повысился ли уровень осведомленности о гендерной нейтральности в английском языке среди российских авторов-составителей учебной литературы на английском языке. В качестве основных критериев анализа учебно-методических комплексов по английскому языку предлагаются следующие аспекты: использование авторами гендерно нейтральных лексико-грамматических средств, равная репрезентация мужских и женских персонажей, персоналий и прецедентных имен, а также отсутствие негативной гендерной стереотипизации. На основе результатов анализа можно будет сделать вывод о степени гендерной сбалансированности англоязычной учебной литературы, а также предположить, что в ситуации отсутствия отечественных рекомендаций по созданию гендерно сбалансированной англоязычной среды в УМК, представляется возможной и перспективной разработка специальных рекомендаций, которые соответствовали бы принципу культуросообразности в российском образовательном пространстве и позволяли бы проектировать более гендерно сбалансированные учебно-методические комплексы.

Полилингвизм как основной вектор в поликультурной образовательной среде

Ключевые слова: глобализация; межкультурная коммуникация; полингвальность; поликультурная образовательная среда; ассертивное поведение студентов; педагогический диалог; лингводидактические технологии.

С учетом особенностей организации учебного процесса в мультикультурной и мультиязыковой (полилингвальной) образовательной среде принципы гуманизации образования, личностно ориентированные технологии современной педагогики являются стимулом для использования полного спектра психолого-педагогических возможностей субъект-субъектного обучения. Безусловно, отечественные и зарубежные исследователи активно изучают современные тенденции в образовании, разрабатываются новые подходы, предлагаются педагогические методы и средства, способствующие формированию профессиональных компетенций и развитию познавательной творческой активности с учетом специфики культурологических, индивидуальных и психолого-педагогических особенностей обучения. Полилингвальное обучение в современном международном ВУЗе - это целенаправленный процесс приобщения к мировой культуре средствами нескольких языков, когда изучаемые языки выступают в качестве способа постижения специальных знаний, усвоения культурно-исторического и социального опыта различных стран и народов.
Актуальность данного доклада определяется необходимостью изучения особенностей образовательного процесса в полилингвальной образовательной среде, обоснование педагогического обеспечения этого процесса, разработки конкретного содержания и способов его реализации в структуре педагогического обеспечения с учетом поликультурных и полилингвальных реалий современного вуза (на примере Тверского государственного медицинского университета). Педагогическое обеспечение предполагает многоуровневый процесс, выраженный в активизации и развитии совокупности его компонентов. Изучив работы, посвященные понятиям «образовательная среда» и «образовательный процесс» с позиций психолого-педагогических особенностей иностранных студентов и вопросов, связанных с организацией учебного процесса в полилингвальной образовательной среде, мы рассматриваем формирование гибкой и вариативной системы педагогического обеспечения данных процессов, возможностей устранения имеющихся противоречий между востребованностью процесса обучения студентов в полилингвальной образовательной среде и наличии пробелов в разработке соответствующего педагогического обеспечения.. Актуализации процесса обучения студентов в полилингвальной образовательной среде вуза позволяет достичь положительных результатов: преодоление барьера непонимания и отторжения другой культуры, мировосприятия и религии, становление социокультурной идентификации обучающихся, представителей разных культур, готовность студентов к ассертивному поведению и умению вести диалог в мультикультурном профессиональном пространстве глобализованного общества.

Обучение креативному письму на занятиях по иностранному языку в полилингвальной среде

Ключевые слова: креативное письмо, креативность, студенты-иностранцы, полилингвальная среда.

Формирование творческого мышления студентов является приоритетной задачей для многих российских ВУЗов. Работа в полилингвальной среде требует изучения вопроса креативности студентов-иностранцев. 
 Среди основных параметров креативности выделяются оригинальность, образная адаптивная гибкость, семантическая гибкость, семантическая спонтанная гибкость, вариативность, симультанность в отношении подходов к проблеме или к использованию материалов, высокий энергетический уровень продуктивность, интерес к множеству разных вещей, способность усовершенствовать объект, добавляя детали, способность решать проблемы, способность к анализу и синтезу, способность к реструктурированию образов. 
Под креативным письмом мы понимаем творческий процесс, способствующий формулировке и осознанию мыслей на иностранном языке. Через креативное письмо студенты имеют возможность не только показать умение использовать их грамматические, лексические, стилистические умения и навыки, но и проявить свою индивидуальность и осознать межкультурные различия. 
Обучение креативному письму основывается на ряде психологических концепций: (а) гештальтпсихология – погружение в фантастический мир, созданный каким-либо образом, предметом, музыкой, (б) метод кластера, основанный на исследованиях связи между правым и левым полушариями – извлечение ассоциаций к определенному слову, предложению, (в) подсознательная психология – техники свободного письма. Учет вышеназванных психологических концепций необходим для разработки комплекса упражнений с целью формирования умений и навыков креативного письма интернациональных студентов. Приведем некоторые примеры упражнений. 

Упражнение 1. Close your eyes for a moment and think of the room or place around you. Think of the details that you would include in any description and make a mental note of them. Open your eyes and, without looking around, write down what you thought of. 
 
Упражнение 2. Make three clusters based on what interests you most in your clusters. Spend no more than 3 minutes on each cluster. Choose your nucleus words from these lists: 
Family, friendship, love, fame, rivalry, getting older, independence. 
Afraid, angry, sad, hopeful, forgiving, suspicious, jealous, homesick. 
 
Упражнение 3. Choose three or four of the following beginnings and freewrite for 5 minutes about each one. 
 The truth is… I wish I had said… I need proof… I went outside and…

Применение ASR технологии для отработки произносительных навыков при обучении иностранному языку

В настоящее время использование автоматизированных систем распознавания и воспроизведения речи стало реальностью повседневной жизни. Голосовыми помощниками Google, Siri, Алисой и Alexa на персональном гаджете пользуется около 30% населения на ежедневной основе. В основе работы подобных «собеседников» лежат ASR (Automatic speech recognition) и TTS (Text-to-Speech) технологии. ASR – это преобразование речевого аудио-потока в письменный текст и его дальнейший анализ через имеющиеся программные алгоритмы и языковой дата-корпус. Использование ASR технологии при обучении иностранным языкам, в частности для постановки и отработки произносительных навыков, имеет значительный педагогический потенциал. В условиях ограниченного ресурса и нехватки аудиторного времени на работу с фонетикой (особенно в неязыковом ВУЗе), система автоматического распознавания речи может стать незаменимым помощником преподавателя в организации внеаудиторной самостоятельной работы обучающихся над произношением. Результаты многих исследований, посвященных этой теме, говорят о положительном влиянии использования ASR технологии на улучшение фонетических навыков обучающихся [3, 5]. Для отработки произносительных навыков можно использовать как специализированные программы, которые предлагают подробный разбор допущенных ошибок и советы по их устранению («Tell me more», чат-бот «Andy» и др.), так и более доступные, бесплатные системы голосового поиска (Google, Alexa и т.д). При работе с последними, обучающийся проверяет свое произношение, диктуя текст через ASR сервис, и затем, сравнивая предполагаемое сообщение и его распознанный текстовый вариант. Таким образом, система помогает обучающемуся организовать самостоятельную работу над произношением и определить «проблемные» звуки. К преимуществам данного метода по сравнению с традиционной отработкой фонетического материала в аудитории можно отнести: психологический комфорт, индивидуальность, мобильность. Несомненно, грамотное использование данной технологии в образовательной сфере поможет решить ряд сложных педагогических задач. Особенно эффективным и востребованным применение данной технологии видится в обучении иностранным языкам, где она может использоваться как дополнительный инструмент организации самостоятельной внеаудиторной работы студентов для формирования и совершенствования произносительных навыков и коммуникации в целом.

Итало-английская фонетическая интерференция: Использование ладоинтонационных связей в обучении иноязычной речи.

фонетическая интерференция; технология деятельностного подхода; критерии отбора; информационно-коммуникативные технологии; носители итальянского языка

В Италии английский язык стал обязательным в программе начальной школы в 2003, благодаря реформе Летиции Морати (министр образования с 2001 – 2006). Это произошло после реформ 1985 и 1991 гг. , обязавших изучение иностранного языка в начальной школе, но при этом оставивших право педагогическому составу выбрать иностранный язык и определить с какого именно класса начать изучение (с 2го или с 3го). Согласно данным EF Education, опубликованным в 2020 в издании «Индекс владения английским языком» Италия находится на 30 месте, т.е. на предпоследнем в Европе (на последнем находится Испания). Особую проблему представляет собой фонетическая интерференция. Совокупность фонетических ошибок, обусловленных интерференцией, принято называть акцентом. Для носителя итальянского языка акцент проявляется как на уровне фонем, так и на уровне просодии (ритм, ударение, интонация). Различия в количестве и качестве фонем означает необходимость постановки артикуляции как одной из основных задач при обучении языку. При естественном (автоматическом) навыке артикуляции на родном языке носитель языка основное внимание уделяет содержанию текста, а не тому, как он его произносит. Этим объясняется причина интерференции в момент речевого продуцирования на ином языке: когда коммуникант концентрируется на содержании произносимого текста, артикуляционный аппарат перестраивается на привычное звукоизвлечение, присущее родному языку. Согласно теории когнитивной усвоения языка ребенок теряет способность естественного речевого звуко-продуцирования по завершению периода усвоения доминантного языка, т.е. в возрасте с 6 месяцев до 6 лет, когда речевые моторные паттерны уже сложились. Значимой для итальянского носителя является и проблема интонационного оформления высказывания. В итальянском языке каждое слово получает свое ударение и наблюдается падение тона на последнем слове. Практика работы в языковых школах в Италии показывает, что интонация является слабым местом в устной речи обучающихся: нарушение английских интонационных рисунков и ритма.

Полилингвальное образование дошкольников на примере французского детского сада в Барселоне

Дошкольное образование, многоязычье, пассивный полилингвизм, активный полилингвизм, французский язык

Полилингвизм определяется как способность общаться на трех и более языках. Общение включает активные и пассивные формы. К активным относятся способность порождать устные и письменные тексты, а также умение использовать невербальные средства общения. Пассивные формы включают понимание речи и текста, умение распознавать невербальные знаки определенных культур. В данной статье в центре внимания языковая среда Барселоны. Это город, в котором находятся филиалы всех европейских и российских компаний, которые работают с Америкой, а также филиалы американских компаний, которые сотрудничают с европейскими компаниями. Не удивительно, что в городе проживает большое количество представителей самых различных языковых сообществ. Они как правило молоды и имеют маленьких детей. Родной язык коренных жителей Барселоны каталонский, и именно на нем ведется преподавание в государственных дошкольных учреждениях и школах. Многие иностранцы предпочитают частные детские сады и школы, чтобы не нагружать своих детей и так говорящих на двух и более языках еще и каталонским, который нужен только в Каталонии, да и то не очень, так как все говорят по-испански. В статье приводится анализ полилигвизма детей из французского детского сада в Барселоне в возрасте от трех до пяти лет, у которых как минимум один родитель является носителем французского языка.

Индикаторы достижения компетенций, результаты обучения и оценочные средства: в поисках гармонии

Обязательным элементом рабочей программы дисциплины являются индикаторы достижения компетенций, в формировании которых участвует эта дисциплина в соответствии с учебным планом образовательной программы. Индикаторы достижения компетенции переводят компетенцию на уровень конкретных действий (знаний, умений, навыков и т.д.), которые должен показать обучающийся, для того, чтобы подтвердить, что он освоил компетенцию. Формулировки индикаторов должны быть такими, чтобы помочь оценить фактический результат обучения – степень (уровень) сформированности компетенции. Использование таксономии педагогических целей Бенджамина Блума, которой успешно пользуются методисты всего мира с 1956 года, позволяет ранжировать индикаторы по степени их сформированности в соответствии с уровнем от 1 до 6 – от уровня «Знания» до уровня «Оценка». Как эффективно использовать индикаторы для оценки фактического результата обучения при создании проекта РПД, какие оценочные средства выбрать для качественной проверки сформированности навыков обучающихся – те вопросы, на которые мы попытаемся ответить, основываясь на опыте создания проекта рабочей программы дисциплины «Английский язык для международной образовательной среды (на английском языке)» для образовательной программы 5045* «Свободные искусства и науки». При создании проекта РПД учитывается, что дисциплина участвует в формировании компетенций обучающихся по образовательной программе в соответствии с учебным планом образовательной программы. В нашем случае это следующие компетенции - ОПК-4 (Способен принимать участие в образовательном процессе, используя разработанные методические материалы, различные системы и методы преподавания) и ПКП-2 (Способен ориентироваться в профессиональной сфере с опорой на междисциплинарный понятийный аппарат). В докладе будет описан процесс работы над сопоставлением целей и задач обучения в рамках дисциплины с индикаторами компетенций, а также механизм выбора соответствующих оценочных средств для проверки сформированности обещанных на выходе навыков обучающихся.

К вопросу о критериях оценивания письменного задания ЕГЭ по французскому языку

Общеевропейские компетенции владения иностранным языком; ЕГЭ; критерии оценивания; шкала оценивания

Как известно, в 2022 году элементы содержания, проверяемые заданиями экзаменационной работы по иностранному языку, претерпели некоторые изменения. Так, в частности, задание повышенного уровня (В2), направленное на проверку навыков письменной речи, предполагает с этого года, написание высказывания с элементами рассуждения на основе таблицы или диаграммы. В данном задании, согласно кодификатору, проверяется умение составлять письменные материалы, необходимые для презентации проектной деятельности. Следует отметить, что задание также снабжено планом построения письменного высказывания, которым должен руководствоваться экзаменуемый. Структура предложенного высказывания включает пять пунктов, выступающих одновременно и критериями оценивания. Таким образом, при проверке эксперт ориентируется на указанную шкалу дополнительной оценки, что, как нам представляется, с одной стороны, формализует полученный результат, а с другой – создаёт большую вероятность расхождения во мнении об одной и той же работе. Если обратиться к описанию умений, необходимых для письменного высказывания уровня В2, представленных в Общеевропейских компетенциях владения иностранным языком, то они более детализированы и, тем самым, позволяют точнее оценить работу. Так, например, есть критерий, описывающий уровень сложности письменной речи, который предполагает каким образом она должна быть организована. Тогда как в шкале оценивания письменного высказывания ЕГЭ грамматика и лексика выделены в отдельные подразделы, а кодификатор содержит список тем, включённых в программу обучения. Таким образом, нам представляется, что критерии оценивания обновлённого письменного задания повышенной сложности ЕГЭ по французскому языку требуют определённой доработки в целях повышения качества проверки, а также возможного снижения количества апелляций.

Проблемы и перспективы оценивания сформированности стратегий хеджирования

Критерии оценивания; продуктивные виды речевой деятельности; хеджирование; социолингвистическая компетенция

Достижение результативного обучения возможно только при непрерывном обновлении содержания обучения и наличии объективных методов контроля усвоение учебного материала. Обновление контента обучения должно происходить в соответствии с передовыми исследованиями в смежных с методикой обучения иностранному языку областях. С новым доминантам исследований относится изучение коммуникативных стратегий говорящего, в частности стратегии хеджирования. В прагматической парадигме хеджинг определяется как стратегия, позволяющая снизить безаппеляционность, напористость и прямоту высказываний как в устном, так и в письменном дискурсе. Смягчение утверждения или высказывания; снижение его категоричности и авторитарности; приемлемый уровень вежливости, в том числе с позиции сохранения позитивного лица коммуникантов; уход от ответственности за недостоверность пропозиции и выстраивание линии защиты на случай возможной критики в научном дискурсе - это тот набор прагматических функций, или стратегий, которые подпадают под понятие хеджирование в английском языке. Именно это многообразие, при наличии общего взгляда на хеджирование как на коммуникативную стратегию снижения категоричности, привносит высокую описательность в процесс систематизации явления, приводит к определенной фрагментарности описания многочисленных манифестаций элементов хеджинга. Кроме того, социолингвистическая направленность трактовок хеджирования, т.е. выход в смежные области знания, также затрудняет четкую таксономию этого феномена. В этих условиях задача включения хеджинга в круг формируемых компетенций обучаемых становится настоящим вызовом, а способы объективного оценивания и контроля сформированности умений хеджирования сложной тестологической задачей. В докладе представлена попытка систематизации средств хеджирования в зависимости от типа продуктивной речи (устной или письменной) при обучении ESP и предложены методические подходы интеграции хеджирования а программу обучения, в том числе с использования материалов корпусных грамматик английского языка. Предложенные критерии оценивания (необходимость, уместность, правильность/адекватность и разнообразие) устных ответов (монологических высказываний и взаимодействие коммуникантов во время диалога или полилога) и письменных работ ( например, research proposal) позволяют определить уровень сформированности данной компетенции.

Использование ИКТ для создания тестовых заданий в курсе общего английского языка и профессионального английского языка для студентов экономических специальностей

Ключевые слова: ИКТ, неязыковая специальность, дистанционное обучение, процедура оценки.

Информационно-коммуникационные технологии традиционно используются для организации процесса дистанционного обучения. Однако в последнее время педагоги прибегают к использованию ИКТ для преподавания различных предметов во всех возможных формах и форматах. В докладе автор демонстрирует, как ИКТ могут быть использованы для организации системы адаптивного обучения иностранным языкам студентов неязыковых специальностей (на примере студентов специальности "ИКТ" Санкт-Петербургского филиала Финансового университета при Правительстве Российской Федерации). Так как для студентов неязыковых специальностей не существует вступительных требований к уровню владения иностранным языком, то языковые уровни первокурсников сильно различаются, также как и их профессиональные и образовательные потребности. В целях соответствия требованиям Государственных образовательных стандартов, а также учета потребностей и интересов учащихся, эффективной организации учебного процесса применяется система адаптивного обучения. С помощью ИКТ учащимся предоставляются учебные материалы, соответствующие их языковому уровню и их учебным и будущим профессиональным потребностям, своевременно предоставляется конструктивная обратная связь, обеспечивается гарантия качества процесса преподавания и проводятся процедуры оценки. В докладе рассматривается идея о необходимости разработки определенных критериев и комбинированных форм оценивания с помощью ИКТ, чтобы не допустить списывания. В докладе также показано, что с помощью ИКТ такие методы обучения и контроля как проектная работа могут быть применены в процессе дистанционного обучения для повышения его эффективности, а также можно развивать и такие мягкие навыки (soft skills), как навыки сотрудничества и общения, у студентов благодаря использованию ИКТ.

Разработка и результаты опытно-экспериментального обучения письменному переводу с английского языка на русский на начальном уровне владения профессиональными компетенциями

письменный перевод, интегративный подход, интерактивный подход, профессиональная компетенция.

Переход на компетентностный подход, основная цель которого усилить практическую ориентацию образования, предусматривает широкое использование интерактивных методов обучения. Согласно федеральному государственному образовательному стандарту, 20 % аудиторных занятий должны проводиться в интерактивных формах. Чтобы процесс обучения письменному переводу был более эффективен, необходимо, чтобы к обучающимся в процессе обучения применялись интерактивные методики, такие как: дискуссия, работа в малых группах, решение творческих задач, мозговой штурм и тому подобное. Кроме того, необходимо, чтобы преподаватель не рассматривался обучающимися как единственный непререкаемый авторитет, а был для них наставником, консультантом. В задачах у такого педагога создать для обучающихся такую образовательную среду, в которой каждый может высказать свою позицию и аргументированно ее обосновать. В подобной среде повышается мотивация обучающегося к самообразованию и рефлексии. На данный момент в переводоведении не существует общего описания уровней владения профессиональными компетенциями, однако подобное описание необходимо по ряду причин: для составления учебных пособий, к примеру. На данный момент подобное описание какими компетенциями необходимо обладать на каждом уровне подготовки разрабатывается группой исследователей PACTE из Испании. Таким образом, после обнародования результатов, данную исследовательскую работу можно продолжить. На основе исследованных источников и апробировании разработанного тренинга по письменному переводу для обучающихся на начальном этапе владения профессиональными компетенциями, мы пришли к выводу, что уже на начальном этапе формирования профессиональных компетенций, обучающих необходимо погружать в профессиональную среду. Помимо развития профессиональных компетенций, необходимо формировать вторичную языковую личность, не забывая при этом о совершенствовании родного языка. Несмотря на то, что данный тренинг заявлен как тренинг по подготовке письменных переводчиков, мы полагаем, что целесообразно давать упражнения и на развитие навыков устного перевода, так как на данный момент стране необходимы переводчики широкого профиля. Обучение письменному переводу на начальном этапе должно быть теоретико – практическим, на котором обучающиеся выявляют переводческие ошибки, определяют их типы, знакомятся с профессией «переводчик», определяют, как данная профессия развивалась на протяжении веков, с какими сложностями сталкивались переводчики, какие существуют подходы к переводу и как их можно применять на практике.

Система контроля профессионально-ориентированной иноязычной компетенции студентов медицинских специальностей

тестология, профессионально-ориентированный язык, методика преподавания профессионально-ориентированного иностранного языка, промежуточная аттестация, итоговая аттестация

Доклад посвящен проблеме разработки системы промежуточного и итогового тестирования в обучении студентов-медиков английскому языку в медицинском вузе. Актуальность доклада обусловлена повышенным вниманием к иноязычной компетенции медицинских работников в постпандемический период, а также недостаточным вниманием к разработке контрольно-измерительных материалов в обучении студентов медицинских вузов английскому языку. Целью работы является разработка системы контрольно-измерительных материалов для обучения профессионально-ориентированному языку в медицинском вузе, а также в перспективе проведение тестов в аудитории и в цифровом формате, статистический анализ полученных результатов тестирования. Для подготовки тестов был проведён анализ специализированной научной и учебной литературы для преподавания профессионально-ориентированного языка, а также международных валидизированных тестов, оценивающих иноязычную компетенцию кандидатов в сфере медицины. Проведённый анализ методической литературы показал, что при обучении языку для специальных целей фокус должен быть смещен на последние достижения научных достижений в сферах, охватывающих профессиональные интересы обучающихся. Особое внимание должно быть уделено сферам коммуникативной деятельности, темам и ситуациям, учитывающим профессиональную направленность. Отметив особенности учебной литературы по обучению профессионально-ориентированному языку, мы пришли к выводу, что авторы большинства учебников не уделили достаточного внимания разработке системы контроля знаний учащихся. В русскоязычных пособиях подавляющее число упражнений было представлено заданиями на перевод, а в англоязычных – заданиями с множественным/единственным выбором ответа. Ознакомление с заданиями международных валидизированных тестов по медицинскому английскому способствовало окончательному определению с выбором типов заданий и иноязычных компетенций, которые необходимо развить у студентов-медиков при обучении английскому языку. При разработке тестов нами была создана спецификация для каждого теста, были описаны цели, особенности фокусной группы, элементы содержания теста, тестируемые навыки, содержательно-деятельностная матрица, общее время выполнения заданий, вид контроля, рекомендаций по оценке результатов тестирования. Особое внимание было уделено содержательным элементам теста. Удалось, оставаясь в рамках пройденного за единицу времени учебного материала, внедрить некоторые необходимые в настоящий момент термины, затрагивающие пандемию COVID-19. Разработанная система аттестации в перспективе будет представлена для выполнения студентам ПСПбГМУ им.акад. И. П. Павлова по направлению «Стоматология», а также будет проведен дальнейший статистический анализ для определения параметров валидности и надежности разработанных тестов.

Концепция полимодального обучения чтению с помощью аудиокниги: результаты тестирования

Ключевые слова: аудиокнига, полимодальное обучение, обучение чтению

Целью обучения чтению являются извлечение и осмысление содержащейся в тексте информации. Методики обучения чтению направлены на повышение эффективности этих процессов. Мы полагаем, что представление текста в аудитивной и визуальной модальностях одновременно позволит воспринимать информацию параллельно и улучшит уровень ее понимания. 
 Учащиеся современной средней школы в основном пренебрегают экстенсивным чтением художественной литературы на изучаемом языке. В аудиторное время читаются небольшие по объему текстовые фрагменты из учебных пособий. Эти факторы приводят к низкому уровню широких умений чтения. Так, по результатам входного тестирования с помощью диагностического онлайн-теста по английскому языку еSELT 3 было определено, что учащиеся среднего звена, имеют низкий уровень сформированности умений чтения. Однако, использование полимодальных средств в цифровой среде может повысить мотивацию учащихся к чтению, а также сделать его более эффективным. 
Одним из наиболее перспективных цифровых инструментов представляется аудиокнига. Она обладает следующими преимуществами: 
1) позволяет реализовывать взаимосвязанное обучение, так как одновременно развивает умения чтения и аудирования; 
2) в комплекте с произведением в текстовом формате представляет собой полимодальный текст, который активизирует аудиальный и визуальный каналы восприятия учащихся; 
 3) с произведениями художественной литературы представляют собой ценный социокультурный и лингвистический материал и является образцом аутентичной звучащей речи. 
В представляемом педагогическом эксперименте используются аудиокниги из серий Oxford Bookworms и Dominoes британского издательства Oxford University Press. В ходе обучения учащимся предложен выбор из набора книг соответствующего им уровня (Stage 1/Stage 2 в серии Oxford Bookworms и Level 1/Level 2 в серии Dominoes). Во внеаудиторное время учащиеся самостоятельно читают и прослушивают выбранную книгу в мобильном приложении Oxford Books или на сайте (www.oxfordlearnersbookshelf.com). Текущий контроль чтения осуществляется с помощью выполнения заданий, представленных после каждой главы произведения, а также с помощью выполнения письменных заданий по прочитанному тексту. В конце экспериментального обучения ученики представляют презентацию книги, включающую информацию о названии, авторе и жанре выбранной книги; основной проблеме произведения и ее актуальности; героях произведения и рекомендации другим читателям. Кроме того, обучение завершается итоговым тестированием, необходимым для определения эффективности разработанной методики. 
В случае если умения чтения учащихся будут значительно развиты, полимодальный подход докажет свою эффективность.

Развитие фонетических навыков у взрослых обучаемых с использованием цифровых технологий в рамках дистанционного обучения

С развитием цифровых технологий появилось большое количество компьютерных программ и приложений, которые способны помочь реализовать учебный процесс на высшем уровне, предусматривая развитие и формирование всех необходимых языковых компетенций у учащихся. В частности, сделать процесс развития фонетических навыков взрослых обучаемых уровня B2-C1 с использованием цифровых технологий более эффективным. 
 Использование цифровых технологий, в нашем случае программы iSpring Suite, в рамках дистанционного обучения при развитии фонетических навыков у взрослых обучаемых имеет свои преимущества: 
1. доступный и понятный интерфейс; 
2. возможность прослушивания аудиозаписи при выполнении задания;
 3. разнообразие методов при выполнении заданий: множественный выбор (multiple choice), заполнение пропусков в связном тексте (cloze procedure), вопрос-ответ (question-answer) и распознавание (identifying); 
4. возможность просмотра правильных и неправильных ответов; 
5. автоматический подсчет баллов и анализ проделанной работы. 
 Применение методики обучения с использованием разработанного комплекса упражнений на развитие фонетических навыков, интегрированного в платформу для корпоративного обучения iSpring Suite для дистанционного курса по английской фонетике для взрослых уровня В2-С1, способствует развитию как фонетических и аудитивных навыков, так и совершенствованию механизмов речи. 
 Комплекс упражнений, разработанный на основе семи типов заданий, направленных на развитие фонетических навыков у взрослых обучаемых уровня В2-С1, оправдал себя в итоговом экспериментальном тестировании, включая в себя задания на: 
1. четкую реализацию и восприятие фонологических противопоставлений гласных и согласных; 
2. корректное ударение на уровне слова и фразы; 
3. фонетическую когезию; 
4. редукцию гласных в потоке речи; 
5. использование и понимание фонетической транскрипции; 
6. противопоставление напряженных и ненапряженных гласных; 
7. произнесение числительных. 
 Проведенное итоговое экспериментальное тестирование показывает, что овладение фонетическими навыками, которые основаны на функционировании механизмов восприятия речи, способствует успешному пониманию особенностей звукопроизнесения, определению словарного и фразового ударений, слабых и сильных форм гласных, применению фонетической транскрипции, а также распознаванию сложных составных числительных на английском языке. 
 Результаты проведенного экспериментального тестирования свидетельствуют об эффективности составленной и применяемой методики обучения фонетической стороне речи взрослых обучаемых уровня В2-С1с использованием цифровых технологий, поскольку прирост баллов в процентном соотношении за отработанные фонетические навыки вырос в 1,7.

Тестирование педагогических компетенций: принципы, требования и структура

оценка уровня, профессиональные компетенции, TKT, DILS-PG, валидность.

Потребность в объективной оценке профессиональных компетенций преподавателей РКИ ощущается уже давно. Удобным и качественным инструментом для этого может быть специально разработанный тест. За рубежом уже применяются тесты для преподавателей английского языка Teaching Knowledge Test (TKT) и преподавателей итальянского языка Certificazione in Didattica dell’Italiano Lingua Straniera (DILS-PG). Тест педагогических компетенций (ТПК) для преподавателей русского языка как иностранного, который впервые был разработан авторским коллективом РГПУ им. А.И. Герцена в рамках проекта «Класс!», реализуемого на территории Республики Узбекистан и направленного на повышение качества преподавания русского языка как иностранного и общеобразовательных предметов на русском языке в 2020-2021 гг. Данный тест прошел расширенную апробацию на большом количестве учителей русского языка Узбекистана в течение 2020-2021 гг. Тест был создан с учетом общепринятых в современной международной практике принципов проведения языковых экзаменов Cambridge Assessment English и на основе отечественной методической школы обучения русскому как иностранному. Тест педагогических компетенций состоит из пяти модулей. Модуль 1: Система языка, основы методики его изучения и преподавания. Задания направлены на проверку знания терминологии и понятий, применяемых в обучении русскому языку как иностранному. Основное внимание в содержании модуля уделяется особенностям лингводидактического описания языка. Модуль 2: Методика преподавания русского как иностранного. Задания направлены на проверку умений ориентироваться в современных методах и приемах обучения русскому языку как иностранному и особенностям обучения видам речевой деятельности. Модуль 3: Ход и ведение урока. Задания направлены на проверку умений вести урок, определять тип урока в зависимости от потребностей учащихся. Модуль 4: Интегрированное предметно-языковое обучение. Задания направлены на проверку знаний об интегрированном подходе к обучению языку. Проверяются умения планировать урок и использовать ресурсы, необходимые для интегрированного обучения. Модуль 5: Особенности обучения в начальной школе. Задания направлены на проверку знаний об особенностях развития и обучения детей младшего школьного возраста и умений применять стратегии, необходимые для обучения данного контингента учащихся. Особое внимание при создании теста уделялось оценке уровня профессиональной компетенции в зависимости от результатов тестирования, полученных по каждому модулю. Кандидату присваивается уровень в зависимости от степени сформированности его профессиональных компетенций в каждом модуле. Уровень 4 свидетельствует о том, что кандидат демонстрирует всесторонние и точные знания во всех областях учебной программы ТПК по данному модулю.

Тестирование по русскому языку как иностранному и Сертификационный экзамен по чешскому языку для иностранцев: уровень В1

Как известно, языковое тестирование является частью международного образовательного процесса: это и способ образовательного контроля, и возможность определения уровня владения. В последнее время всё более актуальным становится сопоставительный анализ языковых экзаменов. Данный доклад посвящён двум системам тестирования: ТРКИ (Тестирование по русскому языку как иностранному) и ССЕ (Certifikovaná zkouška z češtiny pro cizince [Сертификационный экзамен по чешскому языку для иностранцев]). Выбор данных экзаменов обусловлен популяризацией русского языка в мире и общностью языковой группы русского языка и чешского. В качестве материала исследования выбраны демонстрационные варианты уровня В1 (ТРКИ-I/CCE-B1) СПбГУ и Карлова университета в Чехии. В ходе исследования описаны общие особенности системы ССЕ, а также проанализирована структура теста уровня В1 в ТРКИ и ССЕ. В результате исследования сделаны следующие выводы. В систему ССЕ входит только пять уровней, соответствующих международной шкале СЕFR. Количество субтестов в ССЕ может варьироваться на разных уровнях. На уровне В1 в ССЕ представлены задания всех видов речевой деятельности, но отсутствует лексико-грамматический блок. Задания субтестов «Чтение» и «Аудирование» в ССЕ представляются более разнообразными и включают следующие типы: задания множественного выбора, задания на альтернативный выбор, задания на соотнесение. В системе ТРКИ представлены только задания множественного выбора. В письменной части обеих систем одно из заданий — написание личного письма. Однако в ССЕ-В1 кандидат может выбрать одну из двух представленных ситуаций. В субтесте «Говорение» обеих систем на уровне В1 представлены следующие типы заданий: ответы на вопросы, монолог на заданную тему (в ССЕ кандидат может выбрать одну из двух тем). Также в ССЕ-В1 кандидатам предлагается принять участие в ролевой игре и разыграть диалог между собой. В системе ТРКИ кандидату, помимо вопросов и монолога, предлагается начать диалог в различных бытовых ситуациях. В ССЕ подобное задание есть только на низких уровнях. Существенным отличием системы ТРКИ является задание, где проверяется навык медиации. В тесте ССЕ-В1 подобные задания отсутствуют.

Иносказания в обучении говорению при подготовке к ТРКИ-2 и ТРКИ-3.

Одной из особенностей преподавания РКИ в ковидную/постковидную эпоху стала неоднородность состава обучающихся, с которыми ведутся занятия. Дистанционное общение со студентами – преобладающий в последние два учебных года формат учебной работы - существенно сгладили разницу между обучением русскому как иностранному в языковой среде и вне языковой среды. Среди наших студентов все чаще встречаются те, кто не смог из-за пандемии приехать в Россию, но одновременно все чаще приходится встречаться с теми, кому формат дистанционного общения с русскоговорящими собеседниками не кажется непривычным, кто активно коммуницирует со своими интернет-друзьями из России в различных чатах и имеет богатый опыт общения на русском языке с его носителями. Это существенно меняет положение дел по сравнению с тем, на что ориентируются наши привычные методологические разработки, где разговорные навыки отрабатывались в стандартных ситуациях общения. В новых условиях эти ситуации теряют статус стандартности. Наши новые студенты, с которыми мы общаемся в дистанте, возможно, никогда не бывали в магазинах в России и никогда не сталкивались с практикой поселения в общежитиях или общения с представителями сферы услуг (а именно такого рода типовые ситуации общения в большинстве своем и присутствуют в тестах по говорению ТРКИ-2 и ниже). Но несмотря на это отсутствие живого опыта проживания и социального взаимодействия в России, наши новые обучающиеся легко осваивают присутствующие в тестовых материалах диалоги и заинтересованы выполнять более сложные коммуникативные задания, относимые обычно к уровням ТРКИ-3 – например, осваивать стратегии и тактики так называемой «непрямой коммуникации», среди прочего - иносказания. С этой коллизией связаны, как нам представляется, возможные проблемы методического плана – обучающие материалы, которые позволяют реализовывать эти более сложные задачи, существенно уступают по количеству и качеству нашему привычному арсеналу методических разработок. Как справедливо отмечают наши московские коллеги, «методисты научились создавать учебные ситуации общения, в которых действовала прямая логика развития речевого общения, где на вопрос следовал ответ, где диалогические единства заполняли практически все коммуникативное пространство» [1, С.10]. Решит ли проблему перехода к более сложным коммуникативным заданиям использование учебников, предназначенным для подготовки к ТРКИ-3, нам представляется предметом дискуссии. В представляемом докладе предлагается оценить накопленный в последние годы опыт подготовки студентов к субтесту «Говорение» и предложить возможные сценарии методического обеспечения такого рода подготовки. Литература: 1.Шляхов В.И., Саакян Л.Н., Толстова Н.Н. Иносказания в русском речевом взаимодействии. М., Русский язык. Курсы. 2014.

Опыт дистанционного тестирования по русскому языку  как иностранному на примере тестовых сессий в Бразилии

Тест по русскому языку как иностранному, ТРКИ, дистанционная форма тестирования, тестирование онлайн, Бразилия, РКИ.

В настоящее время в связи с пандемией COVID-19, одной из актуальных проблем является организация дистанционного обучения и оценки знаний учащихся. Наиболее уязвимой в данной ситуации оказалась сфера международного образования, в частности международных сертификационных экзаменов, подтверждающих уровень владения иностранным языком. Тестирующие организации столкнулись с необходимостью поиска технических и методических решений, которые бы сделали процедуру тестирования доступной и удобной. Важным также представляется вопрос восприятия дистанционного формата кандидатами, так как исследования, проведенные в период ограничительных мероприятий, показали, что для многих учащихся формат онлайн стал фактором снижения продуктивности во время учебы и источником стресса. С наступлением ограничений в связи с пандемией, в 2020 году Центром языкового тестирования Санкт-Петербургского государственного университета (ЦЯТ СПбГУ) была запущена платформа для дистанционного проведения Теста по русскому языку как иностранному (ТРКИ). Целью данной работы является описание восприятия данного формата тестирования участниками тестовых сессий на примере кандидатов из Бразилии. В Бразилии ТРКИ проводится Центром языкового тестирования СПбГУ с 2018 года. До начала пандемии COVID-19 были проведены три тестовые сессии, в которых участвовало 103 кандидата, девять из них - дважды. Большая часть кандидатов проживает в городах Сан-Паулу, Бразилиа и Рио-де-Жанейро. По результатам опроса 58 кандидатов, в качестве мотивации к изучению русского языка у большинства указан интерес к русскому языку и литературе либо интерес к изучению языков в целом, а целью сдачи ТРКИ – желание узнать свой уровень владения русским языком, не связанное с работой или обучением в России. Большинство студентов изучает русский язык на курсах или с частным преподавателем. До наступления пандемии дистанционно обучалось 28 % студентов. В 2021 году в Бразилии состоялось две сессии дистанционного тестирования, в которых участвовало 59 кандидатов. На данный момент 32 человека приняло участие

Анализ модифицированных тестовых заданий ЕГЭ по английскому языку

Единый Государственный Экзамен по английскому языку в наступившем году претерпел существенные изменения как в устной, так и в письменной части. В докладе проводится анализ нововведений, рассматриваются положительные и отрицательные стороны тестовых заданий. Анализ тестовых заданий позволяет выявить основные проблемы, с которыми могут столкнуться выпускники школ и помогает разработчикам тестов наметить основные направления, по которым можно проводить модификацию тестов. Тестирование по английскому языку проводится в Санкт-Петербургском университете для всех студентов университета на основе тестовых заданий, разрабатываемых центром языкового тестирования. Причем, следует отметить, что на протяжении довольно длительного периода времени, задания по устной и письменной части не менялись. Это особенно касается устной части теста, которая состоит из двух заданий: монологического и диалогического высказываний. Такая форма теста была разработана на основе самых первых вариантов тестовых заданий единого государственного экзамена по английскому языку, который претерпел уже несколько модификаций в соответствии с вызовами времени. Тестовые же задания, разрабатываемые в университете, сохраняют свою старую первоначальную форму, которая представляется довольно устаревшей и не отвечающей современным требованиям. Представляется, что анализ модификаций позволит разработчикам тестов внести определенные изменения в будущие задания.

Принципы и методы выявления одаренных детей (в области иностранных языков)

Одаренность, одаренные дети, мотивация, выявление, контроль, обучение, тестирование.

Оценка ребенка как одаренного не должна являться самоцелью. Выявление одаренных детей в области иностранных языков необходимо связывать с задачами их обучения и воспитания, а также с оказанием им психологической помощи и поддержки. Таким образом, система диагностики является не только инструментом контроля и оценки, но и мотивации и обучения. В данной статье мы опираемся на одно из положений модели человеческого потенциала, а именно, что одаренный ребенок - это не констатация факта, а характеристика перспективы развития. Одаренность – это динамическая характеристика, потенциал личности ребёнка. Ответственность педагога заключается в том, чтобы выявить и поддержать этот потенциал. Проблема выявления одаренных детей и подростков может быть переформулирована как проблема создания условий для интеллектуального и личностного роста детей в общеобразовательных школах и учреждениях дополнительного образования с тем, чтобы выявить как можно больше детей с признаками одаренности и обеспечить им благоприятные условия для совершенствования присущих им видов одаренности. Система контроля по своей сути может быть реализована в образовательном процессе как инструмент обучения, мотивации и диагностики. Мотивация предполагает, что учебный процесс основан на использовании внутренних резервов обучающихся, что позволяет повысить эффективность обучения. Имея определенный опыт, знания, интересы, учащиеся лучше запоминают, осмысливают, усваивают и применяют свои знания в определенных смоделированных ситуациях. Задача преподавателя заключается в том, чтобы создать благоприятные условия для актуализации познавательных потребностей и интеллектуальных возможностей. Новая концепция образования заключается в том, что программы обучения предусматривают привитие учащимся практических умений и навыков. Эта задача может быть решена при условии интенсификации всего учебного процесса, которая включает усиление коммуникативной направленности урока (на любом уроке) как развитие интеллектуально-творческого навыка, а также комплексную реализацию задач обучения. Мы также рассматриваем «Рабочую концепцию одаренности», которая является официальным документом в системе российского образования и разработана как федеральная целевая программа «Одаренные дети». В этом документе говорится о том, что с одной стороны, анализ одаренности обучаемых осуществляется со стороны педагогов. С другой стороны, само педагогическое мастерство оценивается по шкале одаренности, принимая во внимания критерии выявления, методы обучения и принципы и подходы при составлении программ и тестов.

МЕДИАЦИОННАЯ И МЕЖКУЛЬТУРНАЯ КОМПЕТЕНЦИИ УЧИТЕЛЕЙ И УЧЕНИКОВ СРЕДНЕЙ ШКОЛЫ

Понятие медиации как вида речевой деятельности было введено в методическую литературу по обучению иностранным языкам относительно недавно, поэтому существует необходимость ознакомить с его содержанием преподавателей. Целью исследования является анализ результатов анкетирования учителей на предмет их представлений о необходимости формирования медиационных и связных с ними межкультурных умений, определения уровня их сформированности и оценки, а также анализ анкет школьников на определение уровня сформированности межкультурных и медиационных умений. В исследовании принимали участие ученики шестых – восьмых классов и учителя английского языка средней школы. Результаты исследования свидетельствуют о невысоком уровне сформированности медиационной и межкультурной компетенции у школьников шестого и седьмого класса, и высоком уровне у учащихся восьмого класса. Что касается, результатов анкетирования учителей английского языка, выяснилось, что педагоги на своих занятиях по факту пытаются развивать медиацонные и межкультурные умения у своих учеников, однако при этом в школьной программе эти умения не получают особого внимания. В результате анализа анкет и полученных выводов предложены рекомендации для учителей по повышению уровня медиационной и межкультурной компетенций, которые педагоги могут использовать на практике.

LI Международная научная  филологическая конференция имени Людмилы Алексеевны Вербицкой

«Женская» проповедь в «мужскую» эпоху / A "woman's" sermon in a "man's" era

Аннотация: В докладе рассматриваются торжественные проповеди петровского времени, посвященные Богородичным праздникам и дням памяти тех женщин, которые были канонизированы Русской Православной Церковью в качестве святых. Основное внимание уделяется влиянию культурно-политического контекста на содержание проповедей.

В докладе речь пойдет о проповедях, посвященных «женским» церковным дням, т.е. Богородичным праздникам (в том числе – Богородичным иконам) или дням памяти подвижниц, канонизированных церковью в качестве святых. Материалом послужат в первую очередь проповеди Стефана Яворского, одного из наиболее ярких не просто проповедников, но и вообще литераторов Петровской эпохи, а также проповеди его культурного круга.
Торжественная проповедь публична и по своей природе она обращена к людям. Потому церковная проповедь, тем более проповедь праздничная и, к тому же архиерейская, в обязательном порядке должна была реализовывать запросы того окружения, в котором она существовала; запросы эти полностью зависели от государства, определявшего в петровскую эпоху все стороны официальной жизни на высших ее уровнях, в том числе – и религиозные. В тех сферах русской духовной жизни, что имели явно публичный характер и находились в зоне самого пристального внимания власти и ее высшего носителя – царя/императора – преобладали темы и соответствующие им образы прежде всего викториального типа: требовалось прославление побед преображаемой империи, воспевание ее величия и ее Богохранимости, проступающей в первую очередь в великолепии государственного величия. Этим близкие ко двору церковные сановники и занимались, одним из самых выразительных и требуемых властью проявлений их деятельности была как раз торжественная проповедь. Естественно, что ее проблематика невольно тяготела к темам войны и строительства. Трансформированная сущностными особенностями церковной проповеди, первоочередность этих тем сказалась в преимущественном внимании к Господским праздникам и к тем святым, с днями памяти которых связывались особо чтимые победы. В ряде случаев проповедники шли еще дальше, посвящая некоторые свои ораторские сочинения уже прямо государственным событиям, нередко привязанным к жизни царской семьи; выразительные примеры предоставляет тут творчество Феофана Прокоповича. 
Подобная викториальность культуры того периода корреспондировала с явно доминирующим в петровскую эпоху «мужским» началом. О «мужском» типе петровской культуры, в первую очередь в ее придворном варианте, писала В. Проскурина, связывая ее с сакрализацией императорской власти и приводя в качестве примера характеристику императрицы Екатерины I в «Слове на погребение… Петра Великого» Ф. Прокоповича (1725 г.) [Проскурина 2006: 19-25]. Стоит обратить внимание на то, что высшим достоинством женщины как фигуры истории, считалось тогда как раз преодоление ею женского своего естества: женщина по натуре слаба (краткую характеристику женского гендера можно найти, например, у Феофана Прокоповича в «Слове… на тезоименитство благоверныя государыни Екатерины…»: «Женский пол по естеству безсильный, тонкий» [Прокопович 1961: 71], и желание (или необходимость) играть историческую роль требует от нее над этой слабостью подняться. Пожалуй, с наибольшей отчетливостью подобные представления прозвучали в манифесте от 15 ноября 1723 года о коронации Екатерины короною императрицы, черновой вариант которого был написан непосредственно самим Петром. 
В этой духовно-интеллектуальной обстановке проповеди, связанные с женским гендером в его христианском церковном проявлении, т.е. посвященные Богородичным Праздникам (в том числе – Богородичным иконам) или дням памяти подвижниц, канонизированных церковью в качестве святых, оказывались на периферии; обращение к наследию крупнейших духовных авторов петровской эпохи это безусловно подтверждает. Не у одних лишь проповедников открыто провластной ориентации, таких как Феофан Прокопович или Гавриил Бужинский, но и у их церковных оппонентов, вроде Стефана Яворского, такие сочинения весьма немногочисленны, кроме того, многие из них посвящены Св. великомученице Екатерине, что откровенно связано с обстоятельствами придворной жизни: в честь этой святой получила свое православное имя императрица Екатерина I. 
Эти, условно говоря, «женские» проповеди оказываются особенно интересными для понимания внутренних процессов, определявших развитие словесности рубежа XVII – XVIII вв. Тот культурно-психологический контекст, в котором они существовали, значительно увеличивал смысловое напряжение, которое было вообще характерно для эпидейктической барочной проповеди на восточнославянской почве. Дело в том, что преломленная женским гендером святость отчетливо вступала в противоречие с «мужским» характером петровской эпохи, в котором глорификация все более передвигала центр тяжести с Бога на Богохранимого (и даже – Богопосланного) Кесаря. В проповедях на «женские» дни это проявлялось по-разному. Нередко доминирующие в семантическом поле праздника мотивы трансформировались в сторону светской власти (проповеди Стефана Яворского «Слово похвальное на святую великомученицу Екатерину...», «Слово в неделю мироносиц...»). Одновременно с этим в проповедях сохранился другой аксиологический полюс – Бог. В качестве примера будет рассмотрена проповедь Стефана Яворского «Слово на вшествие в город Архангельский…», с ее темами умаления Христа и Божией Матери. 
 Прокопович Ф. Сочинения. М. - Л.: Изд-во Академии наук СССР, 1961. 
Проскурина В. Мифы империи: литература и власть в эпоху Екатерины II. М., 2006.

Петербург 30-х годов XVIII века глазами европейцев (по материалам дневников, переписки и мемуаров современников).

Доклад представляет собой небольшой фрагмент обширного проекта, задуманного автором более двух лет назад и охватывавшего значительно больший временной отрезок – весь XVIII и XIX вв. Одной из задач проекта было проведение сопоставительного анализа, с одной стороны, источников, относящихся к одному хронологическому периоду, а с другой стороны, свидетельств, относящихся к близким хронологическим периодам. Это позволило бы выявить как разные точки зрения свидетелей (в зависимости от их социального статуса, интересов и позиции), так и разные аспекты петербургской действительности того времени, привлекавшие внимание европейцев. Содержание доклада – обзор и сопоставительный анализ четырех документов, написанных европейцами, жившими в Петербурге в эпоху императрицы Анны Иоанновны. Это были шведский ученый Карл Рейнхольд Бёрк (1706 – 1777), датский путешественник Педер фон Хавен (1715 – 1777), английская гувернантка Элизабет Джастис (1703 – 1752), леди Джейн Рондо (1699 -1783). Все тексты были в свое время переведены на русский язык и опубликованы в России. Три из них можно отнести к жанру травелога, хотя профессиональным писателем никто из них не был, четвертый относится к эпистолярному жанру. Двое из упомянутых авторов были мужчинами, людьми образованными, две другие – дамы, одна обычная гувернантка, другая аристократка, близкая ко двору. Социальное и гендерное различие статуса авторов дает возможность представить Петербург 1730-х гг. с разных ракурсов и таким образом воссоздать облик российской столицы аннинского десятилетия глазами различных европейцев. Авторов интересует прежде всего внешний вид города, его левобережной части, куда к этому времени перемещается центр: Большая першпективная дорога (будущий Невский проспект), его тогдашние постройки, Мойка и ее берега, мосты через Фонтанку и Мойку, полицейские заставы [Бёрк 1997: 169], Интерес представляет для путешественников и правобережная часть города, прежде всего, Васильевский остров, как научный центр столицы. Подробно описывается Академия наук, где в то время активно работали профессора, Санкт-Петербургский университет и школы при нем, типография и книгопечатание [Бёрк 1997: 177–188]. Среди других учебных заведений Васильевского острова подробно описывается Кадетский корпус, его местоположение и обучение в нем [Хавен 1997: 355 - 356], [Бёрк 1997: 228 - 230]. Внимание европейцев привлекают нравы, обычаи, петербуржцев. Достаточно подробно описываются религиозные праздники (Пасха, Рождество, Троица), упоминается русское духовенство, а также народные обычаи [Бёрк 1997: 117 - 125], [Хавен 1997: 365 – 367]. Особое внимание обращают авторы на интернациональный состав жителей Петербурга, на большую пестроту конфессий и религиозную толерантность в столице [Хавен 1997: 335 – 338], [Бёрк 1997: 120]. Большое место в документах занимает описание придворной жизни. Подробно описывается Большой Зимний дворец императрицы, Большой зал, придворный театр, где гастролировала в те годы итальянская труппа. Интересно отметить, насколько по-разному описывают посещение спектакля шведский профессор и английская гувернантка. Первого интересует игра актеров, постановка, и, во вторую очередь, внешний вид придворной публики [Бёрк 1997: 144], в то время как вторая подробно описывает наряды императрицы и принцесс [Джастис 1997: 91]. Большое внимание уделяется образу жизни при дворе. В частности, Бёрк поражается непомерной роскоши и пышности, отсутствовавшей во времена Петра I [Бёрк 1997: 154 – 158]. Как известно, Анна Иоанновна любила шутовство и держала при дворе множество шутов и шутих [Хавен 1997: 319 - 320], [Бёрк 1997: 155], [Письма леди Рондо 1874: 132]. Из путевых записок и писем европейцев, побывавших в Петербурге в 1730-е годы, читатель может составить достаточно четкое впечатление о том, что российская столица в аннинское десятилетие довольно сильно отличалась от города петровской эпохи. Действовали научные учреждения, была обширная академическая библиотека, действовали школы. Традиции, заложенные при Петре, получили развитие. Подводя итоги, можно сказать следующее. Тема «Петербург глазами иностранцев» в научно-критической литературе в основном сводится к отдельным (хотя и многочисленным) высказываниям европейцев по частным вопросам петербургской действительности. Между тем, Петербург в глазах отечественных и зарубежных современников всегда занимал промежуточное место между Европой, с одной стороны, и остальной Россией – с другой. Для первых европейцев, приехавших в петровскую и аннинскую эпохи в новую русскую столицу, этот город представлялся «лицом новой России». Выявление этого общего, неоднозначного облика города из многочисленных свидетельств иностранных путешественников и установления понятия «Петербург XVIII-XIX вв. в сознании европейцев» представляется важной научной проблемой. 
1. Бёрк К.Р. Путевые заметки о России [Пер. с шведского] // Беспятых Ю.Н. Петербург Анны Иоанновны в иностранных описаниях. – СПб. 1997. – С. 111 – 302. 
2. Хавен П. фон. Путешествие в Россию [Пер. с датского] // Беспятых Ю.Н. Петербург Анны Иоанновны в иностранных описаниях. – СПб. 1997. – С. 303 – 384. 
3. Письма леди Рондо, жены английского резидента при русском дворе в царствование императрицы Анны Иоанновны [Пер. с англ.] / Ред. И прим. С.Н. Шубинского. – СПб., 1874. 
4. Джастис Э. Три года в Петербурге [Пер. с англ.] // Беспятых Ю.Н. Петербург Анны Иоанновны в иностранных описаниях. – СПб. 1997. – С. 87 – 110.

Культура освоения чужого пространства в русской путевой прозе XVIII - первой половины XIX века Culture of Exploration of Alien Space in Russian Travel Prose of the 18th - First Half of the 19th Centuries

В конце XVIII–начале XIX вв. в силу разных причин в России возникает устойчивый интерес к Востоку как источнику иномирной культуры и образа жизни. Многочисленные описания Востока сформировали устойчивый комплекс восточных тем и мотивов, что позволило исследователям говорить о русском ориентализме как художественной системе. Особенный интерес в этом отношении представляют документальные свидетельства об общественно-политических и культурных контактах между Россией и Турцией, Россией и Персией. Несмотря на значимые научные результаты в области изучения восточного текста русской литературы, по словам П. В. Алексеева, «русский ориентализм все еще не осмыслен как важнейший национальный нарратив первой половины XIX в., не определена его системность и сверхтекстовое единство, не до конца оценен его идентификационный потенциал» [Алексеев 2015: 3]. 
За пределами подробного анализа остаются пока несобственно-литературные произведения — записки, письма, путевые дневники и журналы путешественников по Востоку. Особенно ценны в этих и подобных записках «живые подробности» авторской рефлексии по поводу встреч и путевых наблюдений. Считаем, что они представляют интерес и как документальные, и как литературные источники, поскольку входят в контекст уже существующего потока подобных произведений (начиная с «Писем русского путешественника» Н. М. Карамзина). В екатерининскую эпоху в России серьезное внимание уделялось изучению географии Азии и быта восточных народов, но подробных и достоверных сведений об этих территориях было крайне мало, поэтому документальные свидетельства участников событий и путешественников оказались востребованы. Многие из этих документов были напечатаны в XVIII и начале XIX века и имели успех у публики: «Странствование Филиппа Ефремова», «Цареградские письма» и «Плен и страдания россиян у турков» П. А. Левашова, «Записки» русского офицера А. О. Дюгамеля, «Воспоминания полномочного министра» А.О. Симонича, «Воспоминания о Персии» Ф.Ф. Корфа, «Путешествие в Персию» А. Д. Салтыкова и др.
В целом, можно отметить, что в документальной путевой прозе 1770–1850-х годов формируется культура освоения чужого пространства: географического — устанавливается канон топонимических номинаций, средства описания восточной природы; социально-культурного — формируется канон описания социальной стратификации восточного общества, правил социального и культурного этикета. 
В путевой прозе создается «собирательный» портрет восточного государства, в котором заметную роль играет природа. Природная тема в произведениях этого периода развивается от включения отдельных штрихов (пейзажные зарисовки, календарные датировки, местные меры определения расстояний) до пейзажных картин, которые имеют композиционное оформление. Так, интересен пример квазиэкфрасиса в «Путешествии в Персию» А. Д. Салтыкова, который делает словесные зарисовки природы как на живописном мольберте: «…кончилась равнина, по которой я ехал от самого Петербурга до Владикавказа <…>. Сцена освещена утренним солнцем; но некоторые места еще затаились в тумане; все зелено; черные буйволы резко отделяются на бирюзовой траве; высокие горы покрыты лесом; за ними другие еще выше в темно-серой тени, а далее снеговые вершины скрываются в небесах» [Салтыков 1849].
Описания природных особенностей каких-либо областей часто содержат комплексную характеристику местности и развернуты в цельные описания, как, например, в «Странствованиях» Ф. Ефремова [Ефремов 1811]. Путешественник каждую страну описывал в определенном порядке: географические границы, общий обзор территории, дороги, расстояния между поселениями, земледельческие наблюдения (почва, животный мир, дикая растительность, культурные растения, ремесла и природные материалы, используемые в быту и строительстве). 
В исследуемых произведениях развивается топонимическая культура именования незнакомых природных объектов. Авторы используют различные виды топонимов, дают варианты названий, часто переводят или объясняют эти названия. 
Социальные описания строятся с точки зрения цивилизационного дискурса — как противопоставление цивилизации и первобытной простоты и дикости. Например: «Одежды и выражение лиц населяющих эти места людей» напоминают путешественнику эпоху «первых времен»: «Покрой их простой одежды из крашеной холстины носит на себе какой-то отпечаток первых времен Азии; мне показалось, что я вижу тех же самых женщин, которые здесь жили за несколько тысяч лет. Выражение лиц их меня удивило. Я никогда еще не видывал подобной дикой простоты, какая изображалась в их чертах» [Салтыков 1849].
Можно считать, что документальная путевая проза формирует первоначальный образ Востока, который объединяет восточный текст русской литературы: миф о былом величии этого края и современном упадке как основа восточного сюжета. Эта роль путевой документальной прозы определяет ее ценность и значимость в создании общенациональной картины мира (ось Россия – Восток).
Литература Алексеев П. В. Восток и восточный текст русской литературы первой половины XIX века: концептосфера русского ориентализма: диссертация … д-ра филол. наук. Томск, 2015. 420 с. [Ефремов Ф.] Странствование Филиппа Ефремова в Киргизской степи, Бухарии, Хисе, Персии, Тибете и Индии и возвращение его оттуда чрез Англию в Россию. Казань, 1811. 160 с. [Салтыков А. Д.] Путешествие в Персию. Письма кн. А.Д. Салтыкова. М.: Университетская типография, 1849. URL: http://www.vostlit.info/Texts/Dokumenty/Persien/XIX/1820-1840/Saltykov_persien/pred.phtml?id=7705

Опубликованный в 1795 г. в журнале «Приятное и полезное препровождение времени» миниатюрный этюд-воспоминание «Переславское озеро» [Сушкова 1795] — полузабытое и незаслуженно малоизученное произведение, созданное по «канонам» малой прозы русского сентиментализма. Редактор журнала Василий Подшивалов в примечании неспроста отозвался об авторе этого прозаического этюда, обозначенном как «К…. С…а» (по предположениям современных исследователей, в подписи зашифровано имя К. Сушковой, см. например [Орлов 1979: 22]), как о молодом даровании: можно с уверенностью утверждать, что текст «Переславского озера» написан в соответствии со всеми основными «требованиями» карамзинского сентиментализма. В весьма небольшом по объёму сочинении, посвящённом прогулке «чувствительной» героини-повествовательницы по берегам Переславского (ныне Плещеева) озера, обнаруживается удивительное разнообразие тем: яркое воспоминание как средство от скуки или печали; сентиментальная прогулка, включающая в себя непременное любование природой; упоминание о природе Швейцарии и отсылка к «Письмам русского путешественника» Н.М. Карамзина; осмотр культурно-исторической достопримечательности; личность Петра I и зарождение интереса царя к флоту; живое общение человека с миром природы; размышления тонко чувствующей и думающей героини о смысле человеческой жизни, радостях и печалях; идиллическое изображение безмятежного существования простых крестьян; суетность жизни людей более высоких сословий; вступление в брак не по любви, а по воле родных; скука в маленьком городе; субъективность восприятия природы человеком; мотив спокойствия души и т. д. Всё это пёстрое тематическое многообразие гармонично существует на страницах «Переславского озера», переходы от одной темы к другой выглядят вполне естественно. Подобно ранним прозаическим этюдам Н.М. Карамзина, жанр произведения Сушковой трудно определить однозначно. Скорее всего, это чувствовал и Подшивалов, назвавший в редакторском примечании текст «пьесой» («Поздо сообщаем мы сию пиэсу»). В самых первых строках героиня подчёркивает незамысловатость истории, которую собирается рассказать: «Я не привыкла углубляться в метафизические идеи, ни вымышлять чрезвычайных происшествий, но, когда зашумят крылья скуки, <…> то привожу себе на память какое-нибудь приятное зрелище» [Сушкова 1795: 385]. Далее после краткого перехода — «в один из оных дней, в которые Природа облекается в траур <…> я вспомнила, что на пути в милое уединение прогуливалась по берегам Переславского озера» [Там же] — автор обращается непосредственно к описанию своего маленького путешествия. Изображение природы открывается образом солнца, отражающегося в озере: «<…> солнце в уклоняющемся великолепии сияло на сафирном небе и, кажется, любовалось ещё своею красотою в зеркале струящихся вод» [Там же]. Следующее за ним упоминание башен и стен местных монастырей представляется вполне явственным подражанием вступлению к повести Карамзина «Бедная Лиза». Значительно больший интерес вызывает оригинальный по содержанию абзац, посвящённый историко-культурной достопримечательности – знаменитому ботику Петра I, находящемуся в селе Веськово. «Какой патриот может без умиления помыслить о делах сего бессмертного Героя? Какой россиянин [может?] позабыть сей ботик, основание нашего флота, начало нашей коммерции и нашего просвещения?» [Сушкова 1795: 386], — восклицает героиня. В тексте недвусмысленно высказывается мысль о том, что ценность прекрасного озера многократно возрастает благодаря его связи с важнейшей для истории России личностью царя-реформатора: «Если бы озеро <…> не имело ничего примечательного по собственной красоте, то одно воспоминание Отца отечества долженствовало бы учинить его навсегда привлекательным и любезным» [Там же]. Среди других важных моментов следует отметить эксплицированную ориентацию автора на творчество Карамзина при изображении Александровской горы: «Высота её и местоположение могут некоторым образом сравниться или, по крайней мере, заставить мечтать о тех прекрасных картинах Швейцарии, которые так живо описаны в Письмах русского путешественника» [Сушкова 1795: 387]. Идея общения «чувствительного» человека с Натурой не принимает у автора «Переславского озера» застывшие, выхолощенные формы. Героиня внимательна к окружающему её пейзажу на протяжении всего повествования, но в одном из фрагментов взаимодействие девушки и природы можно назвать полноценной коммуникацией без слов: «Идучи мимо сих кустов, я каждый из них приветствовала улыбкою и как бы просила, чтоб они дружелюбно приняли свою гостью» [Там же]. Но, пожалуй, наиболее важной составляющей содержание произведения с точки зрения оригинальности является изображение автором «женского мира». Удивительно органично Сушкова включает в свой текст женские образцы всех трёх сословий: её героиня-повествовательница — дворянка, встреченная ею во время прогулки недавно вышедшая замуж не по любви молодая женщина — купеческая дочь и жена купца, завершается рассказ о посещении озера изображением группы крестьянок, возвращающихся домой с работы. Следует обратить особое внимание на то, что, в отличие от представительниц двух привилегированных «состояний» — дворянки и купчихи, — чьи образы единичны и персонифицированы, крестьянки, представительницы низшего сословия, изображаются «массово». При этом героиня-дворянка, носительница развитого рефлексивного сознания, изображается то радостной, то печальной, со всей сложной гаммой чувств и переходами от одной эмоции к другой, молодая купчиха показана откровенно несчастной из-за своего брака не по любви и разлуки с родными, и только «группа крестьянок» выглядит абсолютно счастливой и довольной своей жизнью.
 1. Орлов П.А. Русская сентиментальная повесть // Русская сентиментальная повесть. М., 1979. С. 5–26. 
 2. Сушкова К. Переславское озеро // Приятное и полезное препровождение времени. 1795. Ч. VII. № 79. С. 385–391.

Заметки о русской мифографии XVIII столетия | Notes on the russian mythography of the 18th century

Античные мифы, мифонимы, мифография, словесная культура XVIII века

1. В.М. Живов показал, что в XVIII столетии распространение мифологических знаний, популяризация античной мифологии становится важным элементом государственной политики, направленной на европеизацию страны. Более того, античная мифология служила панегирическим целям. Быстрый рост объема переводов с западноевропейских языков, становление в России национальной системы образования европейского типа, обязательным атрибутом которой было изучение иностранных языков (как классических, так и европейских), стремительное развитие живописи и скульптуры стимулировали внимание общества к мифологическим материям. Тексты разных жанров в этот период насыщаются разнообразными мифонимами. 
2. Задачи мифологического «просвещения» россиян в этот период оказываются настолько важными, что удостаиваются наивысшей заботы: в 1722 г. Петр I отдал повеление Синоду перевести и издать книгу Аполлодора «Мифологическая библиотека». Синод, в свою очередь, возложил перевод книги на знатока классических языков, выпускника Славяно-греко-латинской академии, справщика московской типографии А. К. Барсова (отца известного филолога, профессора Московского университета А. А. Барсова); его перевод на церковно-славянский язык был завершен в июле 1723 и напечатан в начале 1725 года тиражом в 300 экземпляров. Феофан Прокопович, который в данной ситуации, по-видимому, действовал не как опытный царедворец, а совершенно искренне, т.е. следуя собственному культурному опыту (он был одним из т.н. «латинствующих» православных священнослужителей, которые были носителями европейской образованности, учились в Киево-Могилянской академии, в католических коллегиумах и европейских университетах, владели европейскими и классическими языками, глубоко интериоризировали культуру и литературу античности, античные литературные и культурные модели) написал для этого издания специальное предисловие. Замечательная эта книга не только стала своеобразным путеводителем и справочником по античным мифам для русского читателя; она содержит, по-видимому, один из первых индексов мифологических имен собственных (около 150 единиц). 
 3. Однако «Библиотека» в начале XVIII века была не единственным и, возможно, не главным источником, благодаря которому образованный житель России этого времени при желании мог побывать в чудесном мире античных мифов. Среди таких источников, судя по количеству переизданий, значительно бо́льшую, чем «Библиотека» известность в России получает роман Гвидо де Колумна (лат. Guido de Columna) «История разрушения Трои» («Historia destructionis Troiae») – средневековый псевдоисторический авантюрно-героический роман на латинском языке, перевод которого на церковно-славянский язык был известен русским книжникам, как доказывает О. В. Творогов, с начала XVI в. В 1709 году т.н. печатная редакция текста древнерусского перевода издается в Москве под пространным названием, которое включает краткую аннотацию содержания, идеологические акценты, обоснование актуальности издания и другие полезные для читателя факты. Книга оказалась востребованной русским обществом XVIII века; известно по крайней мере 9 её изданий: 1709 г.; 1712 г.; 1717 г.; 1745 г.; 1760 г.; 1765 г.; 1775 г.; 1786 г.: 1791 г., притом с 1745 года этим активно занимается типография Академии наук в Санкт-Петербурге. А.Н. Егунов считал, что книга была известна молодому М.В. Ломоносову и именно с нее началось его знакомство с античными мифами, в т.ч. с походом аргонавтов и «троянским» циклом. 
4. Привлекают внимание издания, имеющие акцентированную дидактическую направленность и адресованные в первую очередь молодым читателям. Среди них, например, перевод книги Иоганна Якоба Ленца «Краткое понятие о мифологии или о древних языческих богах и баснях, сколь оныя необходимы для учащихся, к разумению греческих, а особливо латинских писателей … и сколь оныя нужно знать художникам, чтоб они могли делать такия изображения надлежащим образом» (Москва, 1788), предназначавшаяся кадетам Морского корпуса в Санкт-Петербурге книга «Краткая мифология с Овидиевыми Превращениями, переведена с французского языка С.[еменом] Б.[ашиловым]» (Санкт-Петербург 1786), а также богато иллюстрированное издание «Начертания мифологии («Traité de la mythologie») с присовокуплением ста осмидесяти изображений, изданное в пользу юношества обоего пола» (Москва, 1792) аббата Жана Жака Бувье Лионнуа. Второе, более полное издание этой книги в Санкт-Петербурге (переводчик С. Ушаков) было дополнено особым разделом «О славянских богах», в котором находим отдельные очерки, посвященные не только уже известным русскому читателю по «Древней Российской истории» М.В. Ломоносова и справочникам М.Д. Чулкова Перуну, Дашбогу (орфографию сохраняем), Световиду, Ладо, Коляде и пр., но и таким колоритным персонажам, как баба-яга, Кащей, домовой, Кикимора. Очерки о славянских богах в «Начертании мифологии» сопровождаются курьезными иллюстрациями. 
 5. К большому сожалению, ни одно из перечисленных выше изданий не вошло в число источников «Словаря русского языка XVIII века», что, как представляется, создает досадную лакуну в описании лексико-фразеологического состава языка этого исторического периода.

Меониды в русской поэзии XVIII в. Meonides in Russian poetry of XVIII c.

Искушенному в античной культуре читателю имя Меонид понятно — оно встречается не только в греческой, но и в латинской литературе. В античной классической традиции «Меонид» (Μαιονίδης, Meonides) — Гомер, и для такого отождествления есть две причины: по одной из них отца Гомера звали Меон (Мэон); по другой — одним из родных мест поэта считалась область Меония (Мэония) в Малой Азии. Также согласно античной легенде, связанной с пифагорейской теорией переселения душ, было пятеро Меонидов: душа Гомера перекочевала в лебедя, затем — в Пифагора, из Пифагора — в павлина, из павлина — в поэта Энния.
В русской переводной литературе XVIII в. встречается именно эта форма имени, напр., в переводе строк из Овидия (Ovid. Tr. I, 6, 21) И.Е. Срезневского (1795 г.), где русскому «Меонид» в латинском тексте соответствует существительное с согласованным прилагательным (лат. “Maeonius vates”, букв. «Меонийский поэт»), таким образом, мы видим здесь, что переводчик подобрал лаконичный вариант, и топонимическое прозвище в латинском языке преобразовалось в форму отчества (по аналогии, например, с формой «Атрид»), при этом сохранилась и аллюзия на родину поэта (ср. в современном переводе этого фрагмента у С.В. Шервинского (1978 г.) — «меониец»). Позднее, в XIX в., Меонид в качестве другого имени Гомера встречается уже в собственных произведениях русских авторов, например, у В.К. Кюхельбекера.
Однако примерно со второй половины XVIII в., в русской поэзии это наименование появляется в форме мн.ч., например, в поэтическом творчестве Е. Кострова, в оде, воспевающей восшествие Екатерины II на престол:
Блистающа над кровом храма, / Где лик священных Меонид / Тебя куреньем фимиама / И песнию согласной чтит, / О немерцающа планета, / Ты луч животворяща света / Излей в мою усердну грудь [Костров 1802: 62].
В другом произведении этого же автора три Грации (Аглея, Талия и Евфросина) баюкают в колыбели молодую княжну Александру Павловну, которая в конце эклоги уже засыпает и становится юной Грацией, а сами они как будто превращаются в Меонид:
Но юной Грации Меонид чистых лики / Качают колыбель с приятностью музыки, / Их усыпительный и глас, и лирный тон / На юную Княжну наводят сладкий сон [Костров 1802: 110].
Также в латинских стихах, посвященных ставшему князем Священной Римской империи Г. Потемкину и переведенных в Казани на русский язык Ф. Фастрицким в 1781 г., упоминается священный храм Меонид, то есть гимназия, которой покровительствовал Потемкин [Севастьянов 1983: 234].
Судя по всему, в этих и подобных фрагментах речь идет не о нескольких Гомерах, не о потомках Меона и не о переселении душ. Священные Меониды с чистыми ликами, храмом которых является учебное заведение — кто они, если не Музы? Можно было бы предположить, что этим именем в античности называли вдохновительниц к поэтическому сочинительству, однако авторитетные словари классической древности, а также построенный в традиционной для гуманистов диалогической форме справочник по античным божествам Ф. Помея (первое издание вышло в 1659 г.) содержат подробное описание имен, прозвищ и эпитетов Муз (Musarum communia nomina), образованных по месту их обитания, но Меониды в этих списках отсутствуют. Однако парадоксальным образом Музы, носящие это имя, встречаются во французских словарях второй половины XVIII в., посвященных греческим и римским древностям, напр., в энциклопедии древностей Ф. Саббатье (тома начали выпускаться с 1766 г.), но, по понятным нам теперь причинам, ссылка на античный источник отсутствует [Sabbathier 1780: 265]. Меониды также зафиксированы в словарях иностранных слов русского языка XIX в., напр., у А.Н. Чудинова (s.v.) и у А.Д. Михельсона (s.v.) следующим образом: «Меониды (греч.) — прозвание Муз».
Источником происхождения, или даже рождения, Меонид, вероятно, является латинская поэзия эпохи Возрождения. Более того, Меониды выступают в новом значении: они последователи Гомера, его творчества [Пильщиков 2004: 107]. Таковыми мы обнаруживаем их, напр., в одном из стихотворений Иоанна Секунда (1511–1536) в переводе Шервинского:
На травяных седалищах / Между Меонид и нас посадят на месте почетном, / И из подруг Юпитера / Не возмутится в тот миг ни одна, что честь уступает, / Ни Тиндарида, дочь его.
Необычность возникновения Меонид заключается в том, что в эпоху Возрождения ученые стремились теоретически и практически восстановить забытое средними веками античное культурное наследие, поэты же стремились не только подражать, но и совершенствовать античные образцы, и так появляется новое понятие, описывающее поэтов-подражателей Гомера. Лексикографы же, задача которых всегда кажется невыполнимой, а труд исполинским, по ошибке занесли Меонид в словари античных древностей.
Таким образом, Меониды — вклад поэтов эпохи Возрождения в развитие поэтических образов, — с легкой руки составителей словарей XVIII в. ставшие подделкой под античность, были восприняты впоследствии поколением русских поэтов XVIII в. как одно из имен Муз.

1. Костров Е. Полное собрание всех сочинений и переводов в стихах. Ч. I. СПб.: Имп. Тип., 1802.
2. Пильщиков И.А. Символика Элизия в поэзии Батюшкова // Антропология культуры. Вып. 2. М., 2004. С. 86–123.
3. Севастьянов А.Н. Сословное расслоение русской художественно-публицистической литературы и ее аудитории в последней трети XVIII века. Дис. .. кандидата филологических наук. М., 1983.
4. Sabbathier Fr. Dictionnaire pour l'intelligence des auteurs classiques, grecs et latins, tants sacrés que profanes, contenant la géographie, l'histoire, la fable, et les antiquités... (1766–1790) T. 28. Paris: Chez Delalain l’Aîne, Libraire, Rue Saint Jacques, 1780.

Поэтическая этнография XVIII в.: на примере изображения народов Сибири / Poetic ethnography of the XVIIIth century: the case of Siberian indigenous peoples

Бурный экономический рост и стремительная европеизация России в первой трети XVIII в. обусловили интенцию российских интеллектуальных элит к усвоению не только новейших технических и научных достижений, но и культурно-семиотического языка Западной Европы. Одной из магистральных культурных тенденций западноевропейской цивилизации в начале столетия была своеобразная «мода» на освоение территорий, находившихся за пределами европейской ойкумены, в первую очередь — стран Востока, Африки и Америки. Колониальный тренд XVIII в., являвшийся для Запада прямым продолжением и завершением эпохи Великих географических открытий, нашёл отражение и в русском политическом дискурсе исследуемой эпохи. В свою очередь, аналогом изобретённому европейцами «Новому свету» в российских реалиях стали земли северо-востока Евразийского континента — Сибирь и Дальний Восток.
Несмотря на то что хронология освоения Сибири русскими людьми ведёт отсчёт ещё с периода Московского царства, именно XVIII век стал поворотным в истории открытия этих земель. Одновременно с европейской культурой в зарождающуюся империю приходит и научная мысль. Проникновение науки европейского образца в Россию способствовало организации нового типа поездок в иные края — географических экспедиций (в противовес доминировавшим на Древней Руси паломничествам и купеческим хождениям). Своеобразным «полигоном» для новых открытий стали земли северо-восточной Евразии. Достаточно вспомнить Первую (1725–1729 гг.) и Вторую (1733–1743 гг.) камчатские экспедиции, плавания В.Я. Чичагова (1765–1766 гг.), походы П.С. Палласа (1768–1774 гг.), проект Северного морского пути М.В. Ломоносова, исторические сочинения о Сибири Георга Миллера и др. — чтобы понять исключительную роль осваиваемых территорий для научной мысли России XVIII века.
В сочинениях исследователей и путешественников этой эпохи немаловажное место при создании комплексного образа северо-восточных пределов России отводилось описанию народов, населяющих осваиваемые территории. Без рассказа о внешности, быте, нравах и обычаев тунгусов, самоедов, якутов, сибирских татар, камчадалов и многих других коренных жителей Сибири не обходился ни один труд, даже посвящённый природе или истории региона, не говоря уже о том, что именно сибирским народам была посвящена первая русская научная книга по этнографии — «Краткое описание о народе остяцком», изданная миссионером Г.И. Новицким в 1715 г. В то же время свой образ коренных жителей Сибири, возникший отчасти благодаря их научному представлению, являла и художественная литература XVIII века. Упоминания сибирских аборигенов присутствуют в торжественных одах Ломоносова и Сумарокова, баснях Хемницера и Капниста, драматическом творчестве Екатерины II и даже трактатах по стихосложению. В то же время нельзя сказать, что художественный образ малых народов Севера в точности строится на их научном описании.
Целью настоящего доклада является представление разных способов изображения сибирских народов в русской литературе XVIII в. В качестве материала для исследования были избраны сочинения как художественной, так и нехудожественной природы — с целью показать сходства и различия функционирования образа народов Севера в разных жанрах официального дискурса XVIII в.
В докладе будут рассмотрены четыре способа представления аборигенов Сибири в русском колониальном дискурсе XVIII в. Прежде всего, сибирские народы нередко воспринимались и изображались для русских путешественников пугающими. Так, в «Описании земли Камчатки» С.П. Крашенинникова, «Кратком описании о народе остяцком» Г.И. Новицкого, путевых дневниках Г.И. Шелихова и др. подчёркивалась жестокость и кровожадность обычаев местного населения, жуткость их песен, общее пугающее впечатление от их внешнего вида. Кроме того, авторы текстов нередко стремились вызвать отторжение читателя, изображая царящие в поселениях грязь и зловоние. С другой стороны, северные аборигены часто становились объектом насмешек в сатирических произведениях, каковыми являлись сатиры Кантемира, басни Хемницера, комедии Екатерины II. Высмеиванию подвергались ровно те же характерные черты: нечистоплотность, языческие верования и обряды, незнание основ поведения в цивилизованном обществе. Такое амбивалентное изображение сибирских народов показывает, насколько тонка грань между смешным и страшным в колониальном дискурсе, сосредоточенном на изображении иных, нецивилизованных форм человеческого существования. В то же время во второй половине XVIII в. поэтический вымысел авторов нередко рисовал аборигенов Сибири как людей идеальных, представителей «золотого века» человеческой истории, находящихся в полной гармонии с природой и являющихся носителями высокой нравственности.
Как и во многих западноевропейских культурах Нового времени, в русской культуре XVIII в. изображение народов осваиваемых территорий имело ряд определённых функций. Прежде всего, явный экзотизм в описании внешности, быта, традиций аборигенного населения призван был подчеркнуть их отличие от привычных этических норм европейской культуры. В то же время, изображая нарочитую первобытность аборигенов, западноевропейские авторы представляли свою собственную культуру как противопоставленную первобытной, то есть принадлежащую к цивилизованному миру. Вероятно, не отдавая себе в этом отчёта, русские авторы XVIII в., описывая дикие нравы народов Сибири, стремились продемонстрировать, что сознание высших слоёв населения молодой империи усвоило базис европейской этики и что русские имеют право войти в семью цивилизованных европейских народов.

Учебник русского языка Элиаса Копиевича: преемственность и новации

Опубликованный в 1706 г. учебник русского языка Элиаса Копиевича «Руковедение въ грамматыку во Славянороссийскую или Московскою» [1] - одно из интереснейших произведений учебной литературы XVIII века. Его анализ позволяет проследить его связи с предшествующими учебными трудами: славянской грамматикой Смотрицкого [2], русской грамматикой Лудольфа [3] и написанной самим же Копиевичем латинской грамматикой [4] – и определить лингводидактические новации автора. Необычно языковое содержание учебника Копиевича – его славяно-российский язык. Б. О. Унбегаун считал его русским языком и переиздал учебник Копиевича в 1969 г. вместе с двумя другими доломоносовскими грамматиками русского языка. Б. А. Успенский, напротив, считал его церковнославянским языком и на этом основании не включал учебник Копиевича в состав доломоносовских грамматик. Такое неоднозначное отношение к «Руковедению» стало причиной того, что к нему проявляли интерес Б. О. Унбегаун, Ф. Кокрон, С. Свердруп Лунден, Н.Б. Мечковская и Г. Кайперт. В данной работе постараемся ответить на некоторые вопросы, касающиеся преемственных связей «Руковедения» и лингводидактических новаций автора. «Руковедение» появилось в условиях, когда педагогическую общественность уже не удовлетворяла теоретическая направленность обучения языкам. Требовались новые учебники, обеспечивающие учащимся возможность в краткие сроки овладеть иностранным языком. В XVII в. в Европе появились двуязычные грамматики, позволявшие учителю максимально сократить использование родного языка на уроке. Одной из них и было «Руковедение» Копиевича, предназначенное для обучения русскому языку иностранцев, владеющих латинским языком. Перевод слов, комментариев и диалогов на латинский, а в некоторых случаях и на немецкий язык мог быть полезен и русским ученикам, так как позволял им в какой-то степени изучить эти языки.
Несмотря на то, что «Руковедение» Копиевича имеет сходную структуру с «Grammatica Russica» Г. В. Лудольфа, возможно, оно создавалось как некая противоположность этому учебнику. Лудольф четко разграничивал церковнославянский и русский языки и посвятил свой учебник разговорному русскому языку. Копиевич же в «Руковедении» представил славяно-российский язык, в котором присутствуют элементы и русского, и церковнославянского языков. При этом большая часть слов в учебнике – общеупотребительные русские, принадлежащие к обиходной лексике: рожа, кушакъ, аршинъ, холопъ, степь, волосокъ, домокъ и т. д. Также встречаются в тексте учебника слова и грамматические формы, характерные для речи выходца из русских земель Речи Посполитой. В «Руковедении» мало лингвистических терминов, и все они заимствованы из славянской грамматики Смотрицкого, однако было бы неверным считать эту грамматику основным источником учебника Копиевича. «Руковедение» восходит к написанной Копиевичем же и изданной в 1700 г. латинско-русской грамматике. Это русско-латинский учебник, и представленный в нем грамматический раздел представляет собой краткий вариант русского перевода латинской грамматики. Славяно-российский язык описан по образцу латинской грамматики, что является новацией на фоне всех других учебников русского языка того времени. Например, глаголы в «Руковедении» расположены в порядке не двух русских спряжений, а знакомых образованным иностранцам четырех латинских спряжений, предлоги группируются в соответствии с падежами, которыми они управляют в латинском, а не в русском языке. При этом некоторые грамматические темы в этом учебнике, предназначенном для начального этапа обучения, отсутствуют. Для углубленного изучения славяно-российского языка можно было бы использовать русский перевод латинской грамматики Копиевича. В структурном отношении «Руковедение» отличается от латинской грамматики Копиевича как учебник иностранного языка, построенный на новой, коммуникативной основе. Оно включает не только грамматический, но и другие разделы. «Руковедение» начинается с раздела Quaedam vocabula – списка употребительных слов без тематической или алфавитной отнесенности, источником которого является составленный самим Копиевичем и опубликованный в 1700 г. «Номенклатор» - тематический русско-латинско-немецкий словарь. Затем вводится славянская азбука и даются задания для обучения чтению и письму. За ними следует собственно грамматика без общих определений частей речи и их грамматических акциденций (категорий), и, наконец, даны русско-латинско-немецкие учебные диалоги на бытовые темы. Таким образом, Копиевич при создании грамматики славяно-российского языка учитывал отдельные черты предшествующих грамматик, но при этом создал учебник, не похожий ни на одну из них.

1. Руковедение въ грамматыку во Славянороссийскую или Московскою ко оутреблению оучащихся Языка Московскаго. Manuductio in grammaticam in Sclavonico Rosseanam seu Moscoviticam in Usum discentium linguam Moscoviticam. Per Eliam Kopijewitz. Stolzenbergii, 1706. 2. Грамматики славенския правилное Синтагма / потщанием многогрешного мниха Мелетия Смотрицкого […]. Евье, 1619. 
 3. Henrici Wilhelmi Ludolfi Grammatica Russica […]. Oxonii, 1696.
 4. Latina grammatica in usum scholarum celeberrimae gentis Sclavonico-Rosseanae adornata, studio atque opera Elia Kopijewitz seu de Hasta Hastenii. Amstelodami, 1700.

Жанровые источники пьесы Димитрия Ростовского «Успенская драма» («Комедия на успение Богородицы»)

Текст пьесы Димитрия Ростовского «Успенская драма» («Комедия на успение Богородицы») сохранился в списках XVIII века [Ростовский 2009]. В основу пьесы ее автор положил библейскую легенду о сновидениях Иакова, минейные сказания о смерти Святой Девы, церковные богородичные песнопения. К перечисленным источникам следует добавить произведения Д. Ростовского «Чуда пресвятой и преблагословенной Девы Марии» и «Руно орошенное» [Ростовский 2013]. В начале первого действия драмы «Комедия на успение Богородицы» изображается сцена явления Иакову во сне ангелов, которые сообщают о смерти Богородицы и вознесении ее на небо. Д. Ростовский подвергает стилизации такие жанровые формы средневековой литературы как видение и миракль (франц. miracle – «чудо»). Далее в прения с пустынником вступает фигура Вести. Заканчивается второе явление тропарем «В рождестве девство сохранила еси… ». Третье явление 2-го действия пьесы открывает монолог фигуры Плача церковного. Далее в беседу с фигурой Плача вступают персонификации Утешение и Вравие (церк.-слав. «финиковая ветвь»). Фигура Плача олицетворяет древнейшую жанровую форму, генетически связанную с русской народной обрядовой поэзией — плачем-причитанием. Из песнопений, относящихся к церковному празднику Успения Пресвятой Богоматери, в пьесе Д. Ростовского «Успенская драма» использованы тропарь («В рождестве девство сохранила еси…»), акафист («Благодатная, радуйся, с тобой господь…») и песнопения вечерни («Ангелы, Успение Пречистой видевшие…»). В действии втором пьесы «Успенская драма» разрабатывается тема нравоучения грешника. В явление первом представлен полилог грешника и фигур Совести, Гнева Божьего, Благоутробия Богородицы, Суда (Божьего), Истины, Извета. В финальном явлении 2-го действия образ Богородицы представлен символическими атрибутами, указывающими на ее величие. Эти атрибуты-знамения входят как составные части в похвалу Богородицы. Д. Ростовский использует нарратив экфрасиса, подавая эмблематические изображения священных атрибутов Святой Девы Марии благодаря фигурам Власти, Митры Церкви, Венца рая, Котвы корабля, Крыльев лествицы, Купины сердца и др. Как и в моралите «Царство натуры Людской» [Белецкий 1967: 263 – 286], в драме Д. Ростовского «Комедия на успение Богородицы» описывается пленение грешника в темнице, с тем отличием, что в староукраинской драме в роли изгнанницы из рая и пленницы выступает персонификация Натуры Людской. Эта фигура включена в список действующих лиц пьесы Д. Ростовского «Рождественская драма». Однако драматург намеренно отказывается от использования в своих произведениях образов, олицетворяющих темные силы, определяя тем самым канонический нарратив русской духовной драмы. В то же время, в пасхальное моралите «Царство Натуры Людской» включены такие персонажи. Это властелин ада — Люцифер и его слуги и помощники (Злость, Соблазн, Отчаяние, Гордость, Смерть). Изображение адских сил в староукраинском моралите связано с заимствованием традиций западнославянской драмы. Так, например, в пасхальной старопольской драме неизвестного автора «Диалог о Древе Жизни» ("Dialog o Drzewie Żywota", польс.) [Леванский 1959] за душу странствующего путника борются темные силы – Дьявол и Смерть. С одной стороны, нарратив пьесы Димитрия Ростовского «Успенская драма» характеризуется сюжетными и фабульными заимствованиями из более крупных жанровых форм, таких как «Четьи-Минеи», «Руно орошенное» и др. С другой стороны, драматическое произведение митрополита является вариацией богородичного экфрасиса и реализует религиозные установки для зрителя спектакля, которые заключаются в побуждении к духовному осмыслению библейских преданий и сакрального действия, отраженного в драме. Прибегая к использованию такой риторической фигуры как экфрасис, Д. Ростовский уподобляется иконописцу, воспроизводящему образ Богородицы и сакральный сюжет ее успения. Духовная пьеса Д. Ростовского «Успенская драма» является полижанровой структурой, которая включает гимнографические произведения (богородичен, тропарь, акафист), а также преобразованные вкрапления таких жанровых форм как видение, чудо, исповедальная и покаянная молитвы и др. 
1. Св. Дмитрий Ростовский. Успенская драма. Санкт Петербург: Аксион эстин. 2009. URL: www.axion.org.ru 
2. Святитель Дмитрий Ростовский. Чуда пресвятой и преблагословенной Девы Марии/ Подготовкак текста и коммент. М. А Федотовой. Научный альманах «Чернiгiвськi Афiни». Випуск I. Чернигов: Вера и жизнь. 2013. 96 с. URL: https://dimitryrostovsky.ru/research/knigi-chuda-presvjatoj-i-preblagoslovennoj-devy-marii-i-runo-oroshennoe-sochinenija-svjatitelja-dimitrija-mitropolita-rostovskogo-i-jaroslavskogo 
3. Царство Натури людской. Драматична література XVII – поч. XVIII ст. // Хрестоматія давньої українськой літератури; упор. О.І.Білецький. Вид. 3. Київ: Рад. школа. 1967. С. 263–286. [Электронный ресурс]. URL: http://litopys.org.ua/biletso/bilo16.htm 4. Dialog o Drzewie Żywota // Dramatu staropolsrie. Antologia, w 6 t; оprac. J.Lewańskim. Т. 4.Warszawa. 1959. S. 421–460. 
Literature: 
1. St. Dmitry Of Rostov. Assumption drama. Saint Petersburg: Axion Estin. 2009. URL: www.axion.org.ru 
2. St. Dmitry Of Rostov. Miracles of the most holy and Most Blessed Virgin Mary/ preparation of the text and comment. M. A. Fedotova. Scientific Almanac "Chernihiv Athens". Issue I. Chernihiv: faith and life. 2013. 96 P. URL: https://dimitryrostovsky.ru/research/knigi-chuda-presvjatoj-i-preblagoslovennoj-devy-marii-i-runo-or... 
3. The Kingdom of human nature. Dramatic literature of the XVII-early XVIII centuries / / textbook of ancient Ukrainian literature; emphasis. O. I. Biletsky. View. 3. Kiev: Rad. school. 1967. pp. 263–286. [electronic resource]. URL: http://litopys.org.ua/biletso/bilo16.htm 
4. Dialogue about the Tree of life / / drama staropolsrie. Anthology, in 6 volumes; op. J.Lewanski. Т. 4.Warsaw. 1959. Pp. 421–460.

Ной и Иафет в ораторской прозе Феофана Прокоповича и Стефана Яворского / Noah and Japheth in the oratorical prose of Feofan Prokopovich and Stefan Yavorsky

1. В знаменитом «Слове на погребение Петра Великого», произнесенном в день похорон Петра I 8 марта 1725 г. в Петропавловском соборе Санкт-Петербурга, Феофан Прокопович, с соответствии с длительной традицией использования имен собственных в риторических целях, сопоставляет Петра с такими библейскими персонажами, как Сампсон, Иафет, Моисей, Соломон и Давид. К этому ряду примыкает и одно сопоставление с небиблейским героем – императором Византийской империи Константином Великим. Обратим внимание на второе уподобление ряда: «Се твой первый, о Россие, Иафет, неслыханное в тебе от века дело совершивший, строение и плавание карабельное, новый в свете флот, но и старым не уступающий, как над чаяние, так вышше удивления всея селенныя, и отверзе тебе путь во вся концы земли и простре силу и славу твою до последних окиана, до предел пользы твоея, до предел, правдою полагаемых, власть же твоея державы, прежде и на земли зыблющуюся, ныне и на мори крепкую и постоянную сотворил». Иафет, согласно Библии, — младший сын Ноя, праведного патриарха, построившего ковчег перед Всемирным потопом. Возникает закономерный вопрос: почему Феофан, говоря о Петре как о строителе российского флота, уподобляет его не Ною, а его сыну — Иафету? Для того, чтобы прояснить, какие смыслы мог вкладывать оратор в это сопоставление, проследим за употреблением имен Ной и Иафет в ораторской прозе Феофана Прокоповича и его современника Стефана Яворского. 
2. Насколько можно судить, в других проповедях самого Феофана имя Иафет больше не используется. Однако оно часто встречается в проповеди Стефана Яворского «Торжественная колесница путь сугубый» (1706). В ней Стефан задается вопросом о том, «откуду Московская страна нарицается Москвою». В соответствии с библейской картиной мира, автор проповеди обращается к трем библейским братьям (сыновьям Ноя) и акцентирует произошедшее после потопа «разделение обязанностей» между ними: «Преславный он первый по всемирном потопе патриарх Ное имеяше три сыны, — Сима, Афета и Хама; Сима убо благослови Ное и постави его быти молитвенника и жерца , Афета благослови и постави его быти властелина, Хама же прокляв, предаде его Симу и Афету в вечную работу и подданство». Далее автор утверждает, что один из сыновей Иафета, Мосох, стал прародителем московитов: «Москва убо от Мосоха, а Мосох откуду? Не от Хама, от негоже рабское племя прозябе, но от Афета, от него же чин владычествующих, аки благая отрасль от благаго корене произыде». Иафет воспринимается, с одной стороны, как властитель, властелин, с другой — как «отец россиян», наряду с киевским князем Владимиром. Однако далее в тексте проповеди Иафет описывается Стефаном не только как прародитель россиян (через сына Мосоха), но и как прародитель всех европейцев: «Афет бо благословением отца своего Ноя и жребием восприем Европу». 
3. Имя Ной, разумеется, встречается у Стефана и Феофана в пересказах и интерпретациях библейского сюжета о Всемирном потопе. Но для нас особый интерес представляют случаи, когда имя Ной используется в проповедях в связи с образом Петра I. Эксплицитное уподобление Петра Ною при помощи перифразы Ной Российский встретилось у Стефана Яворского в «Слове в неделю пятьдесятницы». Имплицитное (скрытое) уподобление имеет место в том же слове, когда автор обращается к Святому Духу, сравнивая его с голубицей Ноевой: «Наипаче молим тя, параклите, Душе святый, буди ему <Петру I> и нам голубицею Ноевою». Выражение ‘Голубица Ноева’ означает здесь ‘вестник, приносящий хорошую весть’. Еще раз в таком же значении используется выражение в проповеди «Моисей Российский»: «Во время оной преславной виктории Полтавской был ту у нас ход и особливое набоженство в день Сретенской Богородицы, 23 дня июня; тогда на казании гласил яко грядущая к нам из Владимира Богородица, яко голубица Ноева, несет к нам ветвь масличную победоносную». Петр, таким образом, подспудно сопоставляется с Ноем, хотя основание этого сопоставления в тексте не выражено. Более явное уподобление Петра Ною встречается в «Слове похвальном о флоте российском» Феофана, где знаменитый ботик Петра («дедушка русского флота») соотнесен с Ноевым ковчегом: «Кто же не скажет, что малый ботик против флота есть, аки зерно против древа? А от того зерна возрасли сия великая, дивная, крылатая, оруженосная древеса. О ботик, позлащения достойный! Тщалися нецыи искать на горах Араратских доски ковчега Ноева; мой бы совет был ботик сей блюсти и хранити в сокровищах на незабвенную память последнему роду». 
4. Итак, анализ контекстов употребления библейских имен Ной и Иафет в ораторской прозе Стефана Яворского и Феофана Прокоповича показал, что имплицитное или эксплицитное уподобление Петра I Ною встречается у обоих авторов. Уподобление Петра Иафету в проповедях Стефана отсутствует, однако последний описывается Стефаном как властитель, прародитель московитов и прародитель всех европейцев. Представляется, что Феофан, сопоставляя с Иафетом в «Слове на погребение…» российского императора и европеизатора Петра I, учитывал смысловые обертоны, выраженные в проповеди своего предшественника. Сравнивая основателя российского флота с Иафетом, Феофан, в традициях барочной культуры, к которой он принадлежал, мог соединить два семантических пласта — простейший (Иафет — сын строителя ковчега, сам, вероятно, причастный к его созданию) и ассоциативный (российский император, который «прорубил окно в Европу», уподоблялся властителю и «первому европейцу» Иафету). 
 5. Интересно, что именно последняя коннотация имени Иафет возникает в поэзии конца XVIII века — в оде «На взятие Измаила» (1790) Г. Р. Державина: «… Росс рожден судьбою <…> Афинам возвратить Афину, / Град Константинов Константину / И мир Афету водворить». В поэтическом мире Державина предлагается возвратить град Константина Великого тому, кто им никогда не обладал — Константину Павловичу, «новому Константину». Антропоним Афет здесь используется в качестве антономазии и означает ‘Европа, европейские народы’.

Сатирические журналы Н. И. Новикова. Художественное моделирование социального миропорядка. N. I. Novikov's moral weeklies. Artistic modeling of the social world order.

Представленные в докладе наблюдения и выводы строятся на материале журналов Н. И. Новикова 1769–1772 гг. («Трутень», «Живописец). Это период, когда в русской литературе идет наиболее интенсивный процесс изменения представлений о социальном мире, в который вовлечены и авторы материалов новиковских журналов. Практически ни одно исследование, обращенное к материалам «Трутня», не может обойти молчанием ключевой эпизод истории этого издания — полемику со «Всякой всячиной». В описаниях этой исторической полемики чаще всего рассматривают вопрос о целях сатиры: обезличенная сатира (сатира, направленная на пороки) в концепции екатерининской «Всякой всячины» и «сатира на лица» как важнейшая установка новиковского «Трутня». Хотя уже довольно давно замечено, что сама Екатерина не очень придерживалась в своей литературной практике этих сформулированных установок. Екатерина II следует в своих рассуждениях за уже авторитетными выводами работ Л. Гольберга и Г. В. Ребенера, которые, как ей представляется, не могут вызвать никаких возражений. Правила, необходимые автору, прибегнувшему к сатирическому инструментарию, излагаемые во «Всякой всячине», укладываются в традиционную религиозно-этическую парадигму, с которой и связаны базовые представления о социальном миропорядке. Составитель этих правил очевидно исходит из известных представлений о мире, в котором противоборствуют силы добра и зла, человек не является источником воли, порождающей эти полярные силы, он всего лишь поле для их столкновения. Он может быть поражен пороком (злом), но не является его причиной. Этот мир строится на незыблемых идеалах, восходящих к сакральному источнику, определяющему миропорядок в целом, который не может быть изменен по произволу кого бы то ни было. Возражения, которые выстраивает Н. И. Новиков в «Трутне» сформулированы им так: «…я как в слабости, так и в пороке не вижу ни добра, ни различия. Слабость и порок, по-моему, все одно, а беззаконие дело иное»[Новиков 1951: 58]. И это не просто переход на иную точку зрения, здесь обозначен выход в иную смысловую парадигму: из религиозно-этической – в общественно-правовую. Религиозно-этическое измерение зла (порока) сопряжено с представлениями о нравственном идеале, восходящем к сакральным источникам; социально-правовой формат измерения зла (преступления) базируется на представлениях о «социальной норме» и отклонений от нее. В этом и состоит принципиальное отличие двух подходов. Н. И. Новиков обнаруживает стремление вывести своего читателя из традиционной смысловой парадигмы, базирующейся на религиозно-этических ценностных установках, в плоскость исключительно социально правовой оценки явлений социальной жизни, которая целиком основана на господствующих представлениях о «социальной норме». Отрицательные персонажи «Трутня» и «Живописца» раскрываются в этом своем качестве в ходе отклонения от этих норм. В 13 листе «Трутня», помещена «истинная быль», известный материал, присланный в журнал неким NN, повесть о пропаже у судьи золотых часов, за которые понес наказание невинный подрядчик, в то время как часы были в действительности украдены племянником судьи. Повествование построено таким образом, что позволяет заглянуть за черту общедоступного, видимого, в кухню принятия судейских решений, туда, где действуют «келейные законы» (законы не для всех) и где, по существу, царит «келейная мораль». Это мир замкнутого судебного сообщества за чертой понятной читателю, нормальной жизни. По своим базовым характеристикам — это маргинальный мир. А избранная здесь литературная стратегия — маргинализация власть имущих персонажей. Эта стратегия обнаруживает себя во многих и, пожалуй, самых ярких материалах «Трутня» и «Живописца»: в копиях с отписок крестьянских, в письмах дяди, в «отрывке из Путешествия в И…Т…», в цикле писем к Фалалею. Везде ощущаются признаки совершаемого преступления, т. е. выхода за границу, очерченную социальной нормой. Именно такой герой-маргинал заявляет о себе и в русской бурлескной поэзии 60–70-х гг. XVIII столетия (В. И. Майков, И. С. Барков, М. Д. Чулков) [Безрукова, Николаев: 2022] и в русской прозе этого периода («Пригожая повариха…» М. Д. Чулкова, «Ванька Каин» М. Комарова) [Николаев, Храмцова: 2014]. Появление нового исторического типа героя-маргинала в русской литературе 60–70 гг. XVIII века свидетельствует о становлении качественно иной концепции социального миропорядка, в основе которой лежат представления о социальной норме, в отличие от господствующей ранее в русском литературном сознании модели, базирующейся на идеале. И эти изменения вносят в понимание социального миропорядка качественно новые характеристики, делающие его более подвижным, изменчивым, вариативным. Принципиальное изменение основ социального мироустройства в художественной картине мира русской литературы — это процесс масштабный, эпохальный, который не совершается усилиями одного художника, или группы художников, объединенных несколькими изданиями. Но журналы Н.И.Новикова 1769–1772 гг. очевидно находятся в самом эпицентре этого глобального процесса, что и делает их значительным явлением в истории русской литературы. 
1. Сатирические журналы Н. И. Новикова. Из-во АН СССР. М.-Л., 1951. 616 с. 
2. Безрукова М. В., Николаев Н. И. Русский бурлеск 60–70 гг. XVIII в. Изменение представлений о социальном мироустройстве. // Тезисы докладов 50-й Международной научной филологической конференции имени Людмилы Алексеевны Вербицкой. Тезисы докладов. Санкт-Петербург, 2022. С. 10–11. 
3. Николаев Н. И., Храмцова М.В. Маргинальный мир и герой в русской литературе XVIII века. // Дискуссия. 2014. № 2(43). С. 138–142.

Жанровая специфика дневниковых записок С. А. Порошина. Genre specifics of S. A. Poroshin's diary notes

Доклад посвящен выявлению жанровой специфики дневниковых записок воспитателя Павла I С.А. Порошина. Дневниковая форма «Записок» Порошина — запись по дням, фиксирование конкретных дат — определяет только внешнюю структуру повествования. Известно, что Порошин дорабатывал свои дневниковые записи, дополняя своими рассуждениями относительно системы воспитания и черт характера будущего императора. Таким образом, в «Записках» Порошина сочетаются два способа отражения действительности: собственно дневниковый — синхронный, и мемуарный — ретроспективный. В отличие от дискретного изложения фактов в типичных дневниках (например, А. Ржевского или А.В. Храповицкого), текст «Записок, служащих к истории Его императорского высочества» объединен идеей воспитания монарха, которая является центром порошинской «истории Павла Петровича». Хотя временной промежуток, отделяющий непосредственную фиксацию произошедшего от присовокупления собственных размышлений и выводов, сделанных позже, невелик в сравнении с мемуарами как таковыми, но сделанные автором дополнения, отражающие его точку зрения, обеспечивают запискам Порошина целостность мемуарного повествования. Очевидно ориентируясь на будущего читателя, Порошин предваряет свой дневник этим предисловием. Эта нехарактерная для собственно дневниковых «повседневных записок» установка на «другого», безусловно, обращает на себя внимание и ставит «Записки» Порошина значительно ближе к собственно мемуарам, автор которых вполне отдает себе отчет, что его записи не носят интимного характера, а имеют надличностную (общественную и государственную) ценность. Приступая к своим «Запискам», Порошин, имел вполне четкую концепцию (образ) текста, который должен был у него получится в итоге. Традиция подобных воспитательно-биографических сочинений была обширна: от античных биографий философов и императоров до западноевропейских сборников анекдотов о «просвещенных государях». Как отмечает Е.К. Никанорова, «основным материалом» для таких сборников «служили маловажные, на первый взгляд, слова и поступки известного лица, имевшие отношение не только к публичной, но и к частной, домашней жизни» [Никанорова, 2001: 17]. В «Записках» Порошина образ идеального государя изображается в соответствии с отмеченной традицией, но предстает в процессе становления. Два плана повествования — частный (прогулки, обеды, режим дня, игры) и общественный (поведение на людях, во время официальных церемоний, праздников и т.п.) — становятся в последовательном повествовании Порошина ведущими и, в силу возраста героя, зачастую неразделимыми. Большое внимание уделено беседам, которые ведутся взрослыми в присутствии юного Павла за обедом или чаем. Порошин тщательно фиксирует, кто именно составляет наследнику компанию, подробно пересказывает, о чем разговаривают присутствующие. В определенном смысле такие фрагменты записок похожи на «Застольные беседы» Плутарха. Важно, что в таких застольных беседах постоянно присутствует образ Петра Великого. Анекдоты и предания о первом российском императоре «служат моделью должного поведения в определенной ситуации» [Никанорова, 2009: 39]. Именно образ Петра для XVIII в. является идеалом монарха и «символом обновленной России, и вокруг его личности складывается особая атмосфера возвеличивания, граничащая с обожествлением» [Стенник, 2006: 5]. Идеальный образ Петра становится безусловным ориентиром в выстраивании концепции воспитания просвещенного государя и в «Записках» Порошина. Идея воспитания просвещенного государя сказывается в отборе фактов, интерпретации описываемых ситуаций повседневной жизни во дворце. Наблюдая за Павлом в повседневной жизни и во время «обыкновенного ученья», Порошин подмечает многое: кому симпатизирует Павел Петрович, кто из окружения ему неприятен, какие вопросы/предметы особенно интересуют, почему возникают перепады настроения, каков наследник в общении с другими и т.п. Но, ведя свои записки в форме дневника, Порошин не фиксирует «стенографически» абсолютно все, что происходит с его учеником, но старается показать среду, в которой воспитывается Павел, и очевидно выделяет для этого самые примечательные разговоры, события, слова и поступки будущего императора и его окружения, которые становятся частью общей картины. Двойной фокус «Записок» Порошина, обусловленный совмещением синхронного фиксирования происходящего и последовательного раскрытия идеи правильного воспитания будущего монарха, определяет общую повествовательную манеру. На фоне плавного течения дней с описанием пробуждения наследника, его занятий в течение дня, бесед за столом во время чая или обеда и т.п. часто выделяются достаточно яркие эпизоды, иллюстрирующие ум и нрав будущего императора. Одни из них по своей структуре и содержанию соответствуют историко-биографическому анекдоту, другие представляют собой классическую апофегму. Таким образом, «Записки, служащие к истории Его Императорского Высочества … Павла Петровича», являясь, по сути, дневниковыми записями, по манере повествования тяготеют к мемуарам как таковым: череда записанных эпизодов, в конце концов, выстраивается в единый кумулятивный сюжет, главным героем которого является юный Павел Петрович. Сам же Порошин предстает в своем дневнике не только как свидетель описываемых ситуаций, но как всезнающий и размышляющий о возможных причинах и последствиях увиденного и услышанного автор. 
1. Никанорова Е.К. Исторический анекдот в русской литературе XVIII века: Анекдоты о Петре Великом. Новосибирск: Сибирский хронограф, 2001. 468 с.
2. Никанорова Е.К. Мотив неузнанного императора в его сюжетных и текстовых модификациях (на материале исторических анекдотов XVIII — первой половины XIX веков) // Сибирский филологический журнал. 2009. № 1. С. 36–46.
 3. Стенник Ю.В. Петр I в русской литературе XVIII века // Петр I в русской литературе XVIII века. (Тексты и комментарии). СПб.: Наука, 2006. С. 3–50.

Еще раз о державинском тексте в стихотворении И. Бродского «На смерть Жукова» / Once more about the Derzhavinian text in I. Brodsky’s poem “Na smert’ Zhukova”

Ключевые слова: И. Бродский, Г. Державин, поэтика, анализ текста, стихи на смерть

1. Связь стихотворения И. Бродского «На смерть Жукова» (1974) с одой Г. Державина «Снигирь» (1800) неоднократно попадала в поле зрения исследователей. При сопоставлении двух произведений, помимо прямой отсылки, содержащейся в заключительных строках стихотворения Бродского, к державинскому тексту, исследователи указывают на общий повод для написания произведений (смерть полководца), сходство их темы, сравнивают такие формальные показатели стихотворений, как размер и строфика [Лотман 2002], анализируют композиционные особенности текстов и принципы изображения полководцев [Павлов, Бударагина 2020]. При этом в двух рассматриваемых произведениях отмечаются не только формальные и содержательные параллели, но и их отличия, полемичность Бродского по отношению к державинской оде. 
 В качестве отдельной проблемы можно выделить проблему интерпретации стихотворения Бродского исследователями и читателями, которые демонстрируют прямо противоположные точки зрения — от «антижуковской» до советско-патриотической трактовки текста. Как правило, анализ стихотворения «На смерть Жукова» ограничивается привлечением и фрагментарным рассмотрением одного конкретного текста Державина, либо самыми общими указаниями на контекст русской поэзии XVIII столетия, упоминаниями интереса Бродского к этому периоду. Привлечение более широкого контекста державинского творчества представляет собой скорее исключение [Лазарчук 1995]. 
 В то же время детальный анализ державинского «Снигиря», во-первых, подключение других стихотворений Державина, во-вторых, и, в-третьих, обращение к общим принципам и законам державинской поэтики обладают, на наш взгляд, большим потенциалом для выявления более сложных и многогранных взаимоотношений между двумя рассматриваемыми произведениями и — шире — художественными мирами поэтов. В докладе исследуются несколько уровней текста, на которых обнаруживаются различные связи двух сопоставляемых стихотворений. 
 
 2. На образном уровне можно наблюдать ряд повторов, сделанных Бродским вслед за державинским «Снигирем». Это может быть повторением конкретных лексем или их синонимов, например, «гроб», «меч», «лошадь» как пример употребления Бродским синонима (Державин: «ездить на кляче» – Бродский: «лошади круп»). Но есть и более сложно организованные повторы — так, например, единственный эпитет, который использует Бродский для характеристики Жукова — «пламенный» — соотносится, на наш взгляд, с деепричастием «пылая», описывающим действия Суворова. Слова-образы, которые возникают в обоих в стихотворениях, указывают на комплекс тем, связанных со смертью, войной, славой и их интерпретациями поэтами XVIII и XX вв. 
3. Один из главных принципов державинской поэтики — столкновение великого и малого, высокого и низкого, в том числе на лексическом уровне. В «Снигире» этот принцип используется Державиным при изображении полководца. Во второй строфе стихотворения Державин создает сложный образ Суворова, в котором совмещаются черты идеального полководца и частного человека. Это достигается Державиным благодаря сталкиванию и одновременно объединению стилистически разнородных описаний героя, чередованию высокого, идеального плана со сниженным и бытовым. В изображении Жукова Бродский обращается к данному державинскому приему, используя лексику, относящуюся к разным стилистическим пластам, напр.: «в регалии убранный труп», «Маршал! Поглотит алчная Лета / эти слова и твои прахоря». Один и тот же прием играет разные функции в исследуемых стихотворениях: в державинской оде идеальный Суворов-герой приобретает конкретные, узнаваемые черты Суворова-человека, благодаря чему его образ становится более интимным, приближенным к читателю, в стихотворении Бродского происходит, скорее, «расчеловечивание» полководца Жукова, его обезличивание до трупа и прахорей (жарг. сапоги). 

4. Другой чертой державинских од является общая для словесности XVIII в. особенность, связанная с иерархичностью сознания той эпохи, которую в самом общем виде можно описать как движение от общего/идеального/универсального к частному/личному/конкретному. В лирике Державина она может проявляться в композиционной структуре поэтических текстов, в частности, в иерархии примеров, иллюстрирующих какое-либо понятие (см., напр., «Мой истукан»). В стихотворении Бродского Жуков сравнивается с античными историческими деятелями (подобные параллели с античными образцами являются общей чертой XVIII в.): военное мастерство маршала сопоставляется с мастерством Ганнибала, а его отставка с обстоятельствами конца жизни Велизария и Помпея. Жуков сравнивается также с Суворовым — это сравнение не выражено прямо, но через отсылку к державинскому произведению присутствует имплицитно. Можно говорить о том, что таким образом Бродский реализует описанный выше державинский прием. 

5. Между стихотворением Бродского и державинской лирикой обнаруживается еще одна любопытная параллель. В оде «Водопад», посвященной кончине генерала-фельдмаршала Г. А. Потемкина, Державин использует рифму «потомки — Потемкин». Образованную аналогичным образом рифмопару встречаем у Бродского: «внуков — Жуков». Подобное наблюдение, вкупе с другими композиционными особенностями стихотворения «На смерть Жукова», позволяет поставить вопрос о сходстве принципов с точки зрения временной организации текста, которые встречаются в одическом жанре и ораторской прозе и стихотворении Бродского. 
Лазарчук Р. М. «На смерть Жукова» И. Бродского и «Снигирь» Г. Державина (проблема традиции) // Русская литература. 1995. № 2. С. 241–247. 
Лотман М. Ю. «На смерть Жукова» // Как работает стихотворение Бродского. Из исследований славистов на Западе. М., 2002. С. 64–76. 
Павлов С. Г., Бударагина Е. И. И. Бродский. «На смерть Жукова»: опыт лингвистической герменевтики // Вестник Нижегородского университета им. Н. И. Лобачевского. 2020. № 4. С. 210–216.

Представление критической прозы Пушкина в собраниях сочинений конца XIX - начала ХХ века (П.А.Ефремов vs. П.О.Морозов)

С начала 1880-х годов практической пушкинской текстологией занималось два редактора, каждый из которых выпустил несколько вариантов собрания сочинений Пушкина – Петр Александрович Ефремов и Петр Осипович Морозов. 
 
Ефремов взялся за редактирование Пушкина по просьбе книгопродавца Исакова, который владел правами на издание пушкинских текстов и до этого выпустил два собрания сочинений под редакцией Г. Н. Геннади, который были признаны современниками неудачными. Ефремов постарался учесть промахи Геннади и, будучи знатоком периодики пушкинского времени, в издании 1880–1881 годов значительно расширил корпус пушкинской критики. Однако, он не обращался к рукописям (даже доступным к тому времени), и смешал произведения nonfiction разных жанров, поместив в одном ряду как критику, так и исторически материалы, и дневниковые записи. В последующих переизданиях Ефремов лишь уточнять датировки и незначительно тасовал состав, не решившись на его перестроение. 

Первое издание под редакцией Морозова (1887) во многом шло за изданиями Ефремова и внешне повторяло его состав. Однако, редактор пересмотрел тексты, обратился к рукописям, и в плане текстологии это собрание сочинений явилось шагом вперед. Принципиально новым явился том издания «Просвещения» (1903–1906), где Морозов вычленил критику в два раздела и структурировал ее, показав Пушкина как участника литературного процесса 1820–1830-х годов. Этот опыт был внимательно учтен в пушкинских собраниях сочинений 1930-х годов.

Исследование выполнено за счет гранта Российского научного фонда № 22-28-01616, https://rscf.ru/project/22-28-01616/, ИРЛИ РАН

Новообретенный экземпляр «На взятие Варшавы. Три стихотворения В. Жуковского и А. Пушкина» из библиотеки И. И. Дмитриева  A newfound copy of "On the Capture of Warsaw. Three Poems by V. Zhukovsky and A. Pushkin" from the library of I. Dmitriev

1. На Всесоюзной Пушкинской выставке в Москве к 100-летию гибели поэта экспонировались четыре пушкинских книги с дарительными инскриптами И. И. Дмитриеву из его библиотеки, хранящейся в Московском университете: «Руслан и Людмила» — с надписью от имени Пушкина рукой его отца (экспонировалась в качестве пушкинского инскрипта); «Борис Годунов» и «История Пугачевского бунта» — с собственноручными надписями автора; «На взятие Варшавы. Три стихотворения В. Жуковского и А. Пушкина» — с надписью рукой Жуковского, от имени обоих авторов брошюры. Текст надписи в последнем издании: «Его Высокопревосходительству Ивану Ивановичу Дмитриеву от обоих учеников его», — ввел в научный оборот Л. Б. Модзалевский еще в 1935 году. Он процитировал ее в комментарии к письму Пушкина А. О. Смирновой, связанному с подавлением польского восстания 1831 г. [Модзалевский 1935: 411].
По окончании работы выставки, в соответствии с Постановлением Совнаркома от 4 марта 1938 г. «О создании Государственного музея А. С. Пушкина», книги из библиотеки И. И. Дмитриева поступили в новый музей, а в 1948 г. все его фонды были переданы в Пушкинский Дом в Ленинграде. Первые три издания — как содержащие автографы поэта — сразу были присоединены к Пушкинскому фонду (ф. 244) в Рукописном отделе ИРЛИ. Судьба четвертого до последнего времени оставалась неизвестной. «В библиотеке семьи Дмитриевых не сохранился уникальный экземпляр издания “На взятие Варшавыˮ <…> с автографом В. А. Жуковского», — констатировала И. В. Великодная в каталоге прижизненной Пушкинианы в библиотеке Московского университета, который был подготовлен ею к 200-летнему юбилею поэта [Великодная 1999: 17].
Систематический просмотр учетных документов, отложившихся в Пушкинском Доме и Всероссийском музее А. С. Пушкина (ВМП), и поиск в книжных фондах Библиотеки Академии наук (БАН), ее филиале в Пушкинском Доме и в библиотеке ВМП дал положительный результат: «пропавший» экземпляр «На взятие Варшавы», надписанный И. И. Дмитриеву, был обнаружен в Пушкинском кабинете БАН. К сожалению, он оказался неучтенным в недавно вышедшем каталоге дарительных надписей на книгах в библиотеке Пушкинского Дома [Беляев 2016: 28–30]. Отметим, что это единственный сохранившийся экземпляр брошюры с авторским дарительным инскриптом.
2. Вновь найденный экземпляр брошюры «На взятие Варшавы» с дарительной надписью И. И. Дмитриеву, сделанной В. А. Жуковским «от обоих учеников его», ставит вопрос о возможности (необходимости) включения этого посвящения в свод дарительных инскриптов Пушкина. Л. Б. Модзалевский, опубликовавший текст надписи в комментарии к пушкинскому письму, не включил его в раздел «Дарительные надписи на книгах» в сборнике «Рукою Пушкина: Несобранные и неопубликованные тексты» (М.; Л., 1935) и не упомянул о нем в преамбуле, однако при этом счел возможным открыть раздел аналогичным инскриптом – тому же И. И. Дмитриеву на первом издании «Руслана и Людмилы». Дарительная надпись на этой книге: «Его Высоко-Превосходительству Милостивому Государю Ивану Ивановичу Дмитриеву от Сочинителя» – была сделана тоже не пушкинской рукой (вероятнее всего, рукой отца поэта С. Л. Пушкина). Как представляется, оба этих инскрипта на книгах, подаренных И. И. Дмитриеву (видимо, по поручению поэта), могут быть включены на равных основаниях в корпус дарительных надписей Пушкина.
3. В экземпляре брошюры «На взятие Варшавы» из библиотеки И. И. Дмитриева, по досадной случайности, на долгое время выпавшем из поля зрения исследователей, обращает на себя внимание еще одна важная деталь, которая относится к стихотворению В. А. Жуковского «Старая песня на новый лад». В стихе 25: «Чу! как, пламенея, тромбы», — над зачеркнутым карандашом словом «пламенея» вписано: «пламенныя». Эта поправка, судя по почерку, сделана рукой О. М. Сомова (значит, еще до того, как брошюра была отправлена в Москву). Таким образом Сомов восстановил вариант, зафиксированный в двух предшествующих публикациях стихотворения (они появились на несколько дней раньше, чем вышла брошюра) – в отдельном издании Н. И. Греча (цензурное разрешение 6 сентября) и в газете «Северная пчела» (цензурное разрешение 7 сентября), под заглавием «Русская песнь на взятие Варшавы (На голос: Гром победы, раздавайся!)». Просмотр экземпляров «На взятие Варшавы» в петербургских книжных собраниях показал, что часть тиража брошюры вышла с вариантом «пламенныя», и это необходимо учитывать при установлении основного текста стихотворения Жуковского. Так, например, этот факт остался за пределами внимания составителей выходящего в настоящее время Полного собрания сочинений и писем поэта, где источником основного текста «Старой песни на новый лад» указана брошюра «На взятие Варшавы» — с безальтернативным вариантом «пламенея» в 25-м стихе [Жуковский 2000: 281–283, 665–668].

1. [Беляев 2016] — Издания с дарственными надписями из собрания библиотеки Пушкинского Дома: Каталог / Сост. Н. С. Беляев. СПб., 2016. Вып. 2: Е–К.
2. [Модзалевский 1935] — Пушкин. Письма / Под ред. и примеч. Л. Б. Модзалевского. М.; Л., 1935. Т. 3.
3. [Великодная 1999] — Университетская Пушкиниана. Прижизненные публикации и издания А. С. Пушкина: Каталог / Сост. И. Л. Великодная. М., 1999.
4. [Жуковский 2000] — Жуковский В. А. Полн. собр. соч. и писем: В 20 т. Т. 2: Стихотворения 1815–1852 годов / Ред. О. Б. Лебедева, А. С. Янушкевич. М., 2000

«Мейстер Минд» Н.В. Кукольника: специфика образа несчастного художника

В докладе проанализирована специфика образа художника в драматической фантазии «Мейстер Минд» Н.В. Кукольника. В отличие от других произведений писателя такого рода, судьба главного героя предопределена его физическим уродством, что и обусловливает специфику созданного автором образа.

Драматические фантазии Кукольника, посвященные людям искусства, были популярны в 30-х и 40-х годах XIX в. Большинство из них входят в так называемый итальянский цикл: интермедия-фантазия «Тартини» (1833), «Торквато Тассо» (1833), «Джакобо Санназар» (1834), «Джулио Мости» (1836), «Доменикино» (1838) и пролог из большой фантазии «Пиетро Аретино» (1842). Из драматических сочинений писателя, связанных с темой искусства и художника, вне итальянского цикла остаются только «драматическая фантазия в пяти актах, с эпилогом, в прозе Иоанн Антон Лейзевиц» (1837), драматическая фантазия в прозе «Мейстер Минд» (1839) и монолог из драматической фантазии «Эрнст Миннезингер» (1840). «Мейстер Минд, или Кошачий Рафаэль» (1839) — неоконченная пьеса Кукольника, автограф которой хранится в Пушкинском Доме. Поскольку пьеса считалась неопубликованной, до сих пор никто из исследователей не обращал на нее внимание. Однако в действительности «Мейстер Минд» был напечатан в журнале «Дневник русского актера» за 1886 г. «Мейстер Минд» — это единственный случай в драматических фантазиях Кукольника, когда специфика образа главного героя определена его физическими уродствами, препятствующими нормальной жизни. Именно они влияют и на творчество центрального персонажа. Редакторы первого и единственного издания 1886 г. отметили своеобразие пьесы: «Произведение это, помимо своих литературных достоинств, интересно своей оригинальной идей. До сих пор оно еще нигде не было напечатано. Очень жаль, что оно недоделано и представляет собой только лишь мастерские наброски» [Кукольник Н. В.: Мейстер Минд или Кошачий Рафаэль. Неоконченная драматическая фантазия // Дневник русского актера.1886. №1 (март). Отд. 1. С. 11]. Действительно, Мейстер Минд представляет собой необыкновенную разработку характеризующих образ протагонистов драматических фантазий писателя черт. В примечании к пьесе Кукольник приводит краткую биографию героя, уточняя, что из-за своего физического уродства он ни с кем не общался и не встречался — жил с животными и как животное, то есть отдаленно от человеческого сообщества. В «Мейстере Минде» разрабатываются все характерные для драматических фантазий автора темы: слава художника, его несчастная любовь, конфликт с обществом. В отличие от центральных персонажей других произведений, Мейстер Минд постоянно мечтает не о славе, а просто желает о доступном обычным людям образе жизни: возможности общаться с людьми без страха и стеснений, завести семью и т. д. То, что его терзает — это обусловленные физическим уродствам проблемы. Мейстера Минда называют Кошачьим Рафаэлем, так как он рисовал, прежде всего, животных, в большинстве случаев котов и медведей. Герой и живет с животными, которых он изображает. Животные представлены антропоморфизированным образом: они понимают то, что им говорят, делают покупки, ходят в гости. Минд, понимая реакции животных на свои слова, им отвечает и таким образом они общаются. Реакции животных иногда даже заставляют главного героя задуматься о своем поведении или мыслях. Минда понимают только те животные, которых он рисует: только с ними он полностью откровенен. Торквато Тассо, например, живет во дворце Феррары и ежедневно контактирует с представителями придворного общества — он с ними общается, обсуждает свои произведения. Мейстер Минд лишен и этого базового уровня человеческой жизни, следовательно, обычный для фантазий писателя конфликт с чуждым обществом сменяется в конфликт с человечеством в целом. Дом Минда — единственное надежное укрытие от мира и людей, только здесь ему хорошо. В пьесах Кукольника художник обычно отчужден от мира из-за своего таланта или зависти недоброжелателей. В «Минде» раздражение, вспыльчивость, замкнутость, обидчивость главного героя являются только следствием несчастий, причиненных его уродством. С одной стороны, Минду дано быть великим и с самого начала признанным художником, но, с другой, бедным и полностью одиноким. Физическая немощь или сумасшествие свойственны протагонистам некоторых других пьес автора. Но, например, безумие Тассо является следствием его гениальности и заговоров против него. В «Минде» же физическое уродство присуще герою изначально и несмотря на то, что оно придает судьбе художника трагизм, никакой «грандиозности» этой фигуре оно не добавляет. Тем не менее, это свойство мотивирует особенности его полотен. Минд рисует только животных, отказывается писать портреты людей, так как он ни с кем не хочет встречаться. Значит, в «Минде» жизнь и творчество художника глубоко взаимосвязаны.
Кукольник Н.В.: Мейстер Минд или Кошачий Рафаэль. Неоконченная драматическая фантазия // Дневник русского актера.1886. №1 (март). Отд. 1. С. 11.

Пространственно-временная организация сказки «Аленький цветочек»

«Аленький цветочек (сказка ключницы Пелагеи)» является приложением к «Детским годам Багрова-внука» С.Т. Аксакова.​ Существует несколько вариантов данного сюжета, но наибольшую известность в отечественной культуре получила сказка С.Т. Аксакова, которая стала восприниматься практически народной. В.Я. Пропп называет сказку «Аленький цветочек» ближайшим русским эквивалентом сказки «Амур и Психея» древнеримского писателя и философа Апулея и считает, что в «Аленьком цветочке» народный оригинал в чем-то искажён по причине своей ориентированности на детскую аудиторию [Пропп 2000: 247–252]. Однако «Аленький цветочек» можно считать достаточно типичной волшебной сказкой, опирающейся на традиционные формы вымысла и подчиняющейся фольклорным законам. ​ Пространственно-временная организация данного типа сказки имеет ряд особенностей, которые отличают ее не только от структуры реального пространства-времени, но от организации хронотопа других литературных жанров. ​Сказка «Аленький цветочек» начинается с характерной фиксации места событий «в некиим царстве, в некиим государстве» с оттенком его неопределенности. Далее сюжет развивается также традиционно: герой без всяких колебаний отправляется с определенной целью в долгое путешествие «за море, за тридевять земель, в тридевятое царство, в тридесятое государство», т. е. в места отдалённые и сказочные. По мнению В.Я. Проппа, пространство – важнейший элемент построения сказочного сюжета, а само повествование разворачивается в соответствии с перемещением персонажа [Пропп 2000: 247–252]. Пространственный путь героя представлен в виде формулы: «дом – тридевятое царство – дом» и организован при помощи оппозиций:​ «свой – чужой», «реальный – фантастический».При этом в основе фантастического лежит представление о реальности. Дорога может оказывать благотворное влияние на человека, а может таить в себе опасность для его жизни.​ «Сопротивление среды» [Лихачев 1979: 336]​ в виде нападения разбойников здесь вполне сюжетно обусловлено, а «непроходимый, непроездный, дремучий» лес станет границей между двумя мирами: миром дома и миром волшебного царства и сада. Последний будет открыт только тому, кому суждено здесь побывать. А суждено побывать здесь младшей дочери купца, чье путешествие окажется истинным и будет подчинено той же формуле, что и путешествие её с отца, но с наращением. Истинной целью путешествия и пути является не добыча аленького цветочка, а победа над злыми чарами и обретение счастья, именно поэтому путь младшей дочери является истинным.​ Что касается организации времени волшебной сказки, то специальные формулы времени для обозначения начала повествования обычно отсутствуют. Эту особенность можно проследить и на примере сказки «Аленький цветочек».​ ​Многие исследователи отмечают замкнутость и условность сказочного времени. Начало сказка берёт из неопределённого времени и завершается достижением счастья (свадьба, пир и т. п.). О течении времени мы узнаем с помощью медиальных или неопределённых слов-формул «долго ли, много ли он собирался… скоро сказка сказывается, не скоро дело делается», «долго ли, мало ли времени».По причине условности​ художественного времени в волшебной сказке отсутствуют развивающиеся​ характеры: старшие сёстры остаются завистливыми и неспособными к состраданию до самого конца сказки, а красота души младшей подтверждается каждым её словом и поступком на протяжении всего сказочного сюжета. Еще одной особенностью организации сказочного времени является возможность управления им. Как правило, наличие волшебных предметов помогает героям ускорять время и преодолевать расстояния своеобразными способами. Купец добирался до волшебного дворца в поисках аленького цветочка два года, а с помощью перстня, данного ему лесным зверем, получил возможность преодолеть то же расстояние ​ «в единое око мгновение».Реальное время является измеряемым. С давних времён человек научился измерять его в процессе наблюдения за движением небесных тел или с помощью специальных приборов. Момент с переводом сестрами всех часов в доме становится ключевым в проявлении конфликта и в его последующем разрешении. Темпоральная структура сказки может выражаться и числительными. Например, сказочное время «Аленького цветочка» сводится до конкретных трёх дней и трёх ночей, когда это становится обусловлено сюжетной необходимостью подвести героиню к достижению цели.Время соотносится не только с внешним миром человека, но и с его внутренним, поэтому героиня по-разному «чувствует» время: в ситуации воссоединения со своей семьей «день проходит как единый час, другой день проходит как минуточка», а в момент необходимости возвращения к лесному зверю девушка беспрестанно смотрит на часы в ожидании нужного часа. Современному человеку известно об относительном ускорении и замедлении времени. Исходя из всего вышесказанного, следует отметить, что пространство и время являются основными структурными компонентами сказочного текста. На примере «Аленького цветочка»​ С.Т. Аксакова в докладе рассмотрена пространственно-временная организации волшебной сказки и выявлена тесная связь художественного времени и художественного пространства.Литература: 1. Аксаков С.Т.​ Собрание сочинений: в 3-х т. Т.1. М.: Худож.лит, 1986.
2. Пропп В.Я. Русская сказка. М.: Лабиринт, 2000.
3. Лихачев Д.С. Поэтика древнерусской литературы. М.: Наука, 1979.

Герои «Горячего сердца» А. Н. Островского на фоне гончаровской прозы

По словам И. А. Гончарова, А. Н. Островский «исписал Русь». Сам автор «Обломова», по его признанию, хотел показать в своей романной трилогии переход русской жизни «от сна к пробуждению». То есть сюжеты анализируемых произведений разворачиваются в «большом времени». Островского и Гончарова объединяет еще одно качество: они, как, например, И. А. Крылов, были свободны от «привычки русской интеллигенции идеализировать собственный народ» [Маркович 2019:148]. 
Условность является основой стилевого единства пьесы «Горячее сердце». В рукописи жанр пьесы был обозначен так: «Комедия из народного быта с хорами, плясками, песнями в пяти действиях». Драматург снял такое обозначение жанра, но читателю или зрителю абсолютно ясно: это не бытовая комедия.
Масштаб проблемы, заявленный в «поэтическом сюжете» Островского (пьесу «Горячее сердце» есть основание воспринимать как комический эпос ), обозначен в реплике одного из героев: «Что вы за нация такая?»
Со времен Платона принято различать два основных типа жизни: жизнь «созерцательную» и жизнь «деятельную». Как отмечено в научном комментарии [Брагинский, Леонова 1987: 180], различение этих двух типов жизни восходит к народной мудрости, к народному сознанию. Как известно, осмысление контрастной пары «Обломов — Штольц» — лежит в основе гончаровского сюжета.
Гротескная типология Островского позволила ему создать свои яркие примеры «созерцательной» (Курослепов) и «деятельной» (Хлынов) жизни. Сегодняшний «созерцатель» может рассматриваться как вчерашний «деятель»: погруженный в сонную жизнь Курослепов в прошлом был, судя по всему, энергичным купцом, разбогател. А ошеломительная деятельность Хлынова — это, прежде всего, попытка русского человека спастись от беспощадной «тоски». Свалившееся богатство, с которым не может справиться герой: нет духовных и душевных сил, чтобы не проявить самодурство. Какой-то вирус, против которого у русского человека как будто бы нет иммунитета. Этот мотив позже разовьет Иван Бунин.
Индивидуальное, исторически обусловленное, национальное и общечеловеческое обнаруживается в героях этих двух писателей. В свое время А. В. Дружинин первым сказал об Обломове как о «всемирном» типе [Дружинин 1991: 122]. Поведение Хлынова, героя Островского, можно прокомментировать примерами, которые дает Йохан Хейзинга в своей книге «Homo Ludens» [Хейзинга 1992].
Читательский опыт («Капитанская дочка», «Пир Петра Первого» А. С. Пушкина, «Выбранные места из переписки с друзьями» Н. В. Гоголя, «Отрывки и разные мысли» П. Я. Чаадаева) помогают понять и двусмысленную сцену суда Градобоева в пьеса Островского. Городничий Градобоев обращается к арестантам: «Так вот, друзья любезные, как хотите: судить ли мне вас по законам, или по душе, как мне бог на сердце положит?». Голоса: «Суди по душе, будь отец, Серапиион Мардарьич». Городобоев: «Ну, ладно. Только уж не жаловаться». Эти литературные контексты проясняют рассказ о том, почему Обломов прекратил «государственную деятельность» и вышел в отставку. Особого внимания заслуживает проблема: в какой степени герои русских произведений склонны к подмене права и справедливости милосердием и снисхождением к людским слабостям.
Песенная правда в пьесах Островского ( «Бедность не порок», «Горячее сердце») должна быть учтена при анализе представленных в них жизненных конфликтов. «Моцартианская» свобода в поэтической мечте Обломова (мир без страстей и страха) обнаруживается в опыте героя о «желанном блаженстве». Этот опыт поверяется романным опытом, который с точки зрения писателя, является опытом самой жизни.
Песенное понимание жизни приводит главную героиню пьесы Парашу к жизненной ошибке. Ее избранник, купеческий сын Вася, совсем не герой. Достойным избранником окажется Гаврила, уподобленный сказочному Иванушке-дурочку. Жизнь в Калинове в корне изменится. Младшие (не по возрасту, а в социальном смысле) докажут свое нравственное превосходство над старшими. Гончаровская параллель связана с двумя дворовыми людьми, Яковым и Василисой, героями романа «Обрыв». Они оба дали обеты в связи с болезнью Татьяны Марковны. Яков после выздоровления барыни, как и обещал, поставил большую вызолоченную свечу к местной иконе в приходской церкви. По дороге домой зашел в слободу, выпил и пришел «веселыми ногами». Комическое описание поступка Якова не может скрыть проступающее сопоставление: он уподоблен Татьяне Марковне, которая совершая «подвиг», изнуренная ходьбой, признается Райскому: «Бог посетил: не сама хожу. Его сила носит...». А Василисе, обещавшей в случае выздоровления барыни сходить в Киев, пришлось торговаться с отцом Василием, чтобы заменил обет: она осталась на полгода без любимого кофе. Эти два смешных сюжета тоже о «подвигах» малых мира сего. Но без их усилий. как это понимал Гончаров, нет настоящего прогресса. нравственного прогресса.
1. Маркович В. М. Русская литература золотого века. СПб., 2019.
2. Брагинский Н. В., Леонова Д. Н. Комментарий//Голосовкер Я.Э. Логика мифа. М., 1987.
3. Дружинин А. В. «Обломов». Роман И. А. Гончарова. Два тома. СПб., 1859// Роман И. А.Гончарва "Обломов" в русской критике. Л., 1991.
4. Хейзинга Йохан «Homo Ludens. В тени завтрашнего дня». М., 1992.

«Муравьиная» топика в творчестве Л. Толстого и Ф. Достоевского The «ant» topic in the works of  L. Tolstoy and  F. Dostoevsky

«Муравьиная» топика в творчестве Толстого и Достоевского имеет общие корни: это устойчивый символ утопии и антиутопии в европейской литературе. В «Записках из подполья» муравейник соединяется у Достоевского с наукой и формулами «рациональных истин». Эти мысли Достоевский продолжает развивать в «Дневнике писателя» за сентябрь-ноябрь 1877 г. «Метафора “муравейника”, на протяжении всего творчества Достоевского <…> неизменно ассоциировалась в социалистическим (коммунистическим) устройством общества как тоталитарная модель социума» [Ипатова 2002: 31]. Изначальная «семантическая разноголосица» в функционировании топосов «муравья» и «муравейника» позволяет Л. Н. Толстому наполнять их смыслами, противоположными смыслам Достоевского. Эти топосы включаются писателями в очень близкие контексты, выявляя очевидные несовпадения во взглядах. Одним из таких общих контекстов является тема масонства. Масонская «тайна муравья», которая «мерещилась» Достоевскому, у Толстого осмыслялась как идеал «муравейных братьев», «льнущих любовно друг к другу <…> под всем небесным сводом всех людей мира» [Толстой 1978-1984: 10, 427]. Муравьи фигурируют у Толстого в тех же контекстах, что и пчелы. В этом смысле особенно показательны два описания Москвы в романе «Война и мир»: первое — опустевшей Москвы в эпизоде, когда Наполеон ждет «депутацию» у ворот города, и второе — разоренной Москвы, куда после отступления французов возвращаются люди. Оба описания связаны с толстовской концепцией истории как «бессознательной, общей, роевой жизни человечества». В первом случае писатель использует образ улья, во втором — муравейника. Особенно часто муравьиная топика появляется у Толстого в публицистических и религиозно-философских текстах 1880–1890-х гг. В трактате «О жизни» появляется метафора перевернутого муравейника, построенного потерявшими ориентир насекомыми. Эта метафора поддерживает рассуждения писателя о безумии «нерабочего сословия», которому по происхождению принадлежит он сам. На место «инстинкта животных» «механический» социализм в интерпретации Достоевского подставляет науку, но «общество невозможно сконструировать согласно чьим-то намерениям и пожеланиям, выраженным в виде социальной теории». Научные теории в организации общества отрицает и Толстой. В трактате «Так что же нам делать?» он отвергает позитивистские построения. И здесь видно, как сходятся между собой Толстой и Достоевский, оба отталкиваясь от метафоры «безошибочного муравейника» с основанием в науке, абсолютно невозможным для построения свободного человеческого сообщества. В основе такого сообщества, по Достоевскому, может лежать «славянская идея», способная привести людей к согласию. Ее фундаментом является православная вера. О вере говорит и Толстой. При всех кардинальных разногласиях, касающихся вопросов веры и православия, мыслители сходятся в одном: невозможно построить справедливое общество рациональным путем, в основе его должен лежать свет нравственных истин и «идеал Христа», который, повторюсь, писатели понимают по-разному. И в этом контексте неожиданно образ муравейника у Толстого, равно как у Достоевского, приобретает негативный характер: «Может быть, что все это так нужно и свойственно людям, как свойственно муравьям жить в муравейниках, пчелам в ульях, и тем и другим воевать и работать для исполнения закона своей жизни. <…> Но сердце человеческое не верит этому» («Воззвание») [Толстой 1928-1958: 27, 541]. На этом схождения не заканчиваются. Образ муравейника появляется у Достоевского в «Дневнике писателя за 1877 год» в третьей главе «“Анна Каренина” как факт особого значения». Достоевский утверждает, что роман Толстого — это тот «факт», который может «отвечать за нас Европе». И дело не в том, что с «Анной Карениной» не сможет сравниться не один современный европейский роман, а в том, что он «составляет нашу особенность перед европейским миром». Идея этого мира состоит в «научной разработке» «единительной силы человечества в общежитии». И вот здесь Достоевский обращается к образу муравейника: «…ждут будущего муравейника, а пока зальют мир кровью» [Достоевский 1972-1990: 25, 201]. «…Никакой муравейник, никакое торжество “четвертого сословия”, никакое уничтожение бедности, никакая организация труда не спасут человечество от ненормальности, а следственно, и от виновности и преступности». «Зло, — продолжает Достоевский, — таится в человечестве глубже, чем предполагают лекаря-социалисты <…> нет и не может быть еще ни лекарей, ни даже судей окончательных, а есть Тот, кто говорит: “Мне отмщение и аз воздам”». А любой «судья человеческий» должен прибегнуть только к «Милосердию и Любви», что гениально показывает «сцена смертельной болезни героини романа» [Достоевский 1972-1990: 25, 202]. Как известно, в своем романе Толстой, безусловно, выступает против основ европейской цивилизации, что и привлекает Достоевского. И для него Европа превращается в рационально устроенный «безошибочный муравейник», поэтому все цивилизационные достижения в романе служат метафорикой для обозначения гибельности европейского пути. Толстой обращает Левина к народу, который сохраняет и передает «крестьянскую» — в контексте романа «христианскую» —традицию, которую и должна утвердиться в основе особого русского пути. На этом примиряются оба писателя, по-разному, однако, понимающие этот путь и его перспективы.
1. Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч. : в 30 т. Л., 1972–1990. 
2. Ипатова С. А. «Муравейник» в социальной прогностике Платонова и Достоевского // Творчество Андрея Платонова: Исследования и материалы. Книга 4. СПб, 2008. С. 22–38. 
3. Толстой Л. Н. Полн. собр. соч.: в 90 т.М.-Л., 1028-1958. 4. Толстой Л.Н. Собр. соч.: в 22 т. М., 1978–1984.

Аннотация. Доклад посвящен символике цвета в повести А. П. Чехова «Чёрный монах».

В последнее время возрос интерес литературоведов к изучению цветописи в творчестве писателя. Например, Г. А. Путиловапоказывает, что мотивы любви, света, жизни и смерти в сочетании с цветовой символикой важны для пониманияпрозы писателя [Путилова 2019]. А. Г. Головачева убедительно демонстрирует на примере рассказа Чехова «Невеста», как цветовые особенности и образы запахов выражают основные авторские мысли [Головачева 2011]. По мнению Н. М. Абиевой черный цветиграет важную роль в детали одежды. Черный цвет в разныхпроизведениях Чехова имеет вариантное значение, например, в повести«Степь» черный цвет символизирует красоту и загадочность, а в повести «Три года» он подчеркивает некрасивость героинь. [Абиева 2017]. Проблема цветописи у Чехова будет рассмотрена нами на материале повести «Черный монах». В повести многократно встречаются три основных цвета — красный, белый и черный. Черный символизирует смерть, страдание, скорбь, зло. Черный в основномприсутствует в этой повести в портретах персонажей и в пейзаже – («стлался по земле черный, густой, едкий дым»), — в портретах персонажей (например, таких, как портрет черного монаха — («Тысячулет тому назад какой-то монах, одетый в черное»), или во внешности Тани). Акцент на черном цвете в портрете героини («с тонкими черными бровями») инициируют неоднозначное ее восприятие читателем. Белый цвет традиционно означает чистоту, невинность, безупречность, истинность или честность. Белый цвет в повести используется в описании лиц персонажей и деталей. Бледное лицо показывает слабое физическое состояние персонажей — у Таня («Но какое бледное, страшно бледное, худое лицо!»), а обрывки белой бумаги, разорванные Тани в конце повести, также имеют символическое значение - неудавшаяся жизнь. Красный цвет символизирует такие важнейшие для человека понятия, как жизнь, сила, энергия. В повести красный цвет отражает состояние здоровья Тани — («Он никогда бы уж не мог полюбить здоровую, крепкую, краснощекую женщину») и внутренние эмоциональные колебания(«начал он шутливо, с удивлением глядя на заплаканное, покрытое красными пятнами, скорбное лицо Тани»), красный, представленный кровью, предвещает смерть Коврина («Он видел на полу около своего лица большую лужу крови»). В творчестве использование писателем цветовых контрастов и изображение перехода одного цвета в другой: бледный — красный, что способствует показу, наряду с подвижностью лица Тани, внутреннего её напряжения. – («Он никогда бы уж не мог полюбить здоровую, крепкую, краснощекую женщину, но бледная, слабая, несчастная Таня ему нравилась»). Также в докладе рассматривается сочетание разных цветов. (например, в внешности черного монаха бледный — черный: («бледное лицо и черные брови»). При этом, восприятие контрастного сопоставления цветов сильное эмоциональное воздействие на читателя, раскрывая тяжелое сложное психологическое состояние главного героя. Кроме того, с помощью цветов автор воздействует на глубины подсознания и читающего текст читателя. Вместе с тем, в докладе продемонстрировано, что цвет в повести помогает раскрытию внутренних переживаний и эмоционально-психических состояний персонажей. Например, синий цвет символизирует внутренний мир Коврина, его одиночество, отчаяние, и предвещает его смерть. Коврин умирает в Крыму, на морском побережье, в окружении синих тонов: («Бухта, как живая, глядела на него множеством голубых, синих, бирюзовых и огненных глаз и манила к себе»). В результате, сделаны выводы о функции цвета в повести Чехова, цвет выполняет в повести следующие разные функции таково: выражение внутреннего мира персонажей (красный цвет лица — признак здоровья Тани, тревожное состояние героини); выделение изображения персонажей (в портретном описании персонажей выделяется относительное прилагательное черный — тусклый неживой цвет, а постоянные цветовые определения Тани — бледный и черный: черные глаза на бледном лице); передача чувства («и красные пятна выступили у нее на лице» — нервный от радости и застенчивости Тани). Таким образом, чёрный, красный и белый цвета играют необходимую роль в повести, чёрный цвет изображает характер и окружение чёрного монаха, и в то же время передает психологическое состояние Коврина. Помимо выражения значения жизненной силы и здоровья в традиционном смысле, красный цвет выражает нервные перепады настроения Тани и предвещает смерть Коврина. Белый символизирует чистоту героини, а также бледность и слабое физическое состояние персонажей. Поэтому благодаря неоднозначности цветовой символики автор использует цветовые оттенки для создания психологического портрета персонажа и отражения внутреннего мира.
1. Головачева А. Г. Цвета и запахи в рассказе А.П. Чехова "невеста" // Литература в школе. 2011. № 3. С. 8–10. 
2. Путилова Г. А. Символика цвета в прозе А.П. Чехова // Юность Большой Волги: Сборник статей лауреатов XXI Межрегиональной конференции-фестиваля научного творчества учащейся молодежи, Чебоксары, 2019. С. 156–160. 
3. Абиева Н. М. Костюмные "переклички" в поздней прозе А. П. Чехова // Вестник Северного (Арктического) федерального университета. Серия: Гуманитарные и социальные науки. № 3. С. 84 –92. 
4. Чехов А.П. Полн. собр. соч. и писем. Т.8., М., 1977.

Sentimental canon in the Russian documentary travelogue of the early 19th century: forms of author's self-expression Сентиментальный канон в русском документальном травелоге начала 19 века: формы авторского самовыражения

По общепринятому мнению, своеобразной «точкой отсчета», в развитии жанра путешествия в начале XIX в. стали «Письма…» Н. М. Карамзина, сформировавшие своего рода «канон путешествия». Еще Т. Роболи, исследуя жанр «путешествия» в литературе конца XVIII в., выделяет в русских путешествиях две ориентации («стерновскую» и «типа Дюпати») и относит текст Карамзина к «гибридному типу», в котором «этнографический, исторический и географический материал перемешан со сценками, рассуждениями, лирическими отступлениями и проч.» [Роболи 1926: 50]. В дальнейшем, развивая эту мысль, Ю. М. Лотман и Б. А. Успенский акцентируют внимание на новаторских особенностях произведения Карамзина, существенно изменивших развитие травелога в XIX в. [Лотман, Успенский 1987]. В первую очередь, к таковым будут отнесены следующие характеристики: имитация нелитературности, указание на любительский характер записок, разрушение шаблонов традиционной путевой прозы, разделяющей ее на типы (научное путешествие и литературное), создание особой — «смешанной» — разновидности дискурса травелога, в которой соединяется документальное и художественное, стремление убедить читателя в спонтанной фиксации увиденного, выдвижение авторского Я на первый план, биографический автор имеет своего двойника в повествовании, смещение акцента с события путешествия на субъекта, имитация автобиографизма повествования, игра авторскими масками, использование формы писем, обращение к друзьям, выделение фигуры читателя, стремление побудить его к самопознанию, обозначение основной задачи травелога как исповеди «чувствующего сердца» и т.д. Выделенные особенности произведения Н. М. Карамзина фактически становятся своеобразным «сентиментальным каноном» литературы путешествий в начале XIX в. Следует отметить, что, как правило, при изучении влияния «Писем» Н. М. Карамзина на развитие жанра травелога объектом исследования становятся литературные произведения. Новизной нашего подхода является, в первую очередь, выбор иного материала — документальных травелогов, что позволяет в большей степени актуализировать проблему авторского присутствия в тексте. Указанный аспект является актуальным в современном литературоведении, акцентирует внимание не только на изменении привычной жанровой модели повествования в тексте о путешествии, но и раскрывает новые задачи травелога в историко-литературном процессе начала XIX в. Опираясь на современные исследования документальных травелогов [Шенле 2004; Милюгина, Строганов 2013; Мамуркина 2013], в нашем докладе приходим к выводу о том, что «Письма…» Карамзина в определенной степени порождают неизбежную дистанцию между биографическим автором и субъектом повествования в тексте о путешествии, независимо от его типа, как в документальном, так и в литературном. Это позволяет утверждать, что в XIX в. уже невозможно было встретить травелога собственно документального (в понимании традиции XVIII века). Из этого следует, что так или иначе любой документальный текст, созданный в жанре травелога, в этот период испытывает на себе влияние карамзинской традиции («сентиментального канона»), которая обнаруживается в большей степени на уровне «выраженности» авторской установки на субъективное описание самого события путешествия. Объектом настоящего исследования являются 3 произведения о путешествии, в которых представлены разные варианты воплощения «сентиментального канона» в аспекте проблемы автора. «Письма русского офицера» Ф.Н. Глинки, начатые им за несколько лет до 1812 г. и законченные зарисовками Парижа в 1814 г., позволяют
 проследить процесс преображения «чувствительного путешественника» в документалиста, историка, описать смену авторской формы самовыражения в контексте изменения сознания пишущего субъекта под влиянием исторических событий (на фоне изменения национального самосознания). «Записки морского офицера в продолжение кампании на Средиземном море под начальством Д. Н. Сенявина, от 1805 по 1810 годов» В. Б. Броневского представляют иной тип формы авторского самовыражения: осознанное стремление биографического автора к подлинности, документальности, объективности, намеренно подробное описание событий сочетается в тексте с субъективностью, желанием выразить свои собственные переживания, мысли и чувства, угодить читателям и «описать себя». На уровне организации повествовательной структуры текста постепенно начинает доминировать точка зрения литератора, а не документалиста. Своеобразным вариантом записок В. Б. Броневского становятся «Воспоминания на флоте Павла Свиньина», опубликованные П. П. Свиньиным в журнале «Сын Отечества». Более того, саморефлексия автора документального травелога проявляется наиболее наглядно в неожиданном споре В. Б. Броневского с П. П. Свиньиным. На страницах журнала «Сын отечества» в 1818 г. читатели наблюдают внезапную борьбу за авторство травелога. В процессе этой полемики и раскрываются индивидуальные авторские установки, позволяющие оценить как степень влияния «сентиментального канона» на организацию структуры повествования, так и выявить формы авторского самовыражения.
1. Лотман Ю. М., Успенский Б. А. «Письма русского путешественника» Н. М. Карамзина и их место в русской культуре // Карамзин Н.М. «Письма русского путешественника» Л., 1987. С. 582–606. 2. Милюгина Е. Г., Строганов М. В. Русская культура в зеркале путешествий: монография. Тверь: Твер. гос. ун-т, 2013. 
3. Шенле А. Подлинность и вымысел в авторском самосознании русской литературы путешествий 1790–1840. СПб.: Академический проект, 2004. 4. Мамуркина О. В. Жанровые традиции документальной путевой прозы в литературе конца XVIII- начала XIX века // Пушкинские чтения. Вып. XVIII. 2013. С. 13–17.

Д. И. Хвостов; пушкинская эпоха; литературная репутация; миф; реальность

Личность и творчество знаменитого метромана графа Дмитрия Ивановича Хвостова (1757–1835) в пушкинскую эпоху (середина 1810-х–середина 1830-х годов) приобретает особое значение. Основные вехи хвостововедения представлены в биографической статье о нем (Нешумова, Виницкий 2019). Однако следует учесть и ценные материалы из архива Хвостова, позволяющие внести коррективы в устоявшиеся стереотипы о нем, проясняя его место в литературном процессе, традиционно ограниченное лишь ролью поэта-графомана. Между тем его деятельность чрезвычайно обширна: приняв на себя миссию своеобразного летописца эпохи, он откликается на значимые события в отечественной словесности, собирает сведения для составления «Словаря писателей» и пишет заметки для особых «Записок о словесности», расширяющие наше представление о литературе того времени при взгляде на нее с позиции последователя классицистической школы. С годами претерпевают изменения и воззрения Хвостова на литературные произведения: если ранее они распространялись лишь на характеристики языка и слога, но к концу жизни в своих оценках он все чаще обращает внимание на внутреннее содержание сочинений, изображение поступков и характеров персонажей, на художественные средства и приемы, используемые автором.
Пушкинская эпоха одновременно знаменуется завершением формирования репутации графа и пиком противостояния романтиков и классиков. В литературных спорах фигура старого метромана выступает символом архаических традиций, превращаясь в объект пародий и насмешек. Архивные материалы позволяют утверждать, что граф не претендовал на роль главы классицистов. Сложившееся мнение о некритичном восприятии Хвостовым классического наследия подвергается сомнению: хотя безуспешно, он пытается его переосмыслить. Рассуждая о происходящих в словесности изменениях, критикуя нововведения, Хвостов-классицист лояльно относится к романтическому направлению. Он признает гениальность Пушкина (Курочкин 2017: 185), приветствует стихи и превозносит талант Языкова (Курочкин 2021: 197, 200, 203). На склоне лет Хвостов стремится стать выше мнений недоброжелателей о своих творческих способностях, но не спускает насмешек, переходящих на его личность. Он активно включается в борьбу за свою репутацию, используя скрытую стратегию, вступает в полемику с литературными противниками под чужими, порой вымышленными именами. Ясно сознавая, что современники ассоциируют его с поэтом бессмыслицы, Хвостов относит к себе одну из заметок, составивших анонимно опубликованные Пушкиным в «Северных цветах на 1828 год» «Отрывки из писем, мысли и замечания» (Курочкин 2019: 77). Граф вел обширную переписку, его адресаты охотно общались с ним на литературные темы. Письма к Хвостову содержат интересные отзывы современников о Пушкине и его дяде, которые как проясняют ряд эпизодов их жизни и творчества, так и сообщают совершенно неизвестные ранее сведения. Например, позволяют установить имя учителя русского языка и словесности В. Л. Пушкина и, возможно, С. Л. Пушкина – В. С. Подшивалова; узнать о существовании несохранившегося продолжения знаменитого «Опасного соседа», в котором Буянов живет в своем имении, объясняя, таким образом, его неожиданное появление на балу у Лариных. Встреча в провинции Буянова с Варюшкой, которая становится городничихой, напоминает встречу Евгения и Татьяны в петербургском свете. Все это свидетельствует о связи продолжения «Опасного соседа» дяди с романом в стихах племянника (Курочкин 2020). Пушкин с интересом наблюдал за новинкам, выходившими из-под пера знаменитого графомана. Появление пушкинского наброска о гибели Помпеи, помимо других источников, было навеяно стихами Хвостова о картине К. П. Брюллова, еще до прибытия полотна в Россию (Курочкин 2023). 
Необходимо подчеркнуть, что Хвостов никогда не ставил на карту репутацию здравомыслящего человека из любви к поэзии. Ставшее расхожим его представление безумным старцем связано с подменой понятия страсти к метромании отсутствием здравомыслия. Подобное суждение о Хвостове – свидетельство сильной мифологизации его образа анекдотами и позднейшими вымыслами. Не случайно, указывая на свои преклонные годы, Хвостов в переписке всячески подчеркивает свою состоятельность как творческую, так и физическую. В пушкинскую эпоху зарождается миф о Хвостове, но при этом реальная личность и литературный персонаж имеют четкое разграничение. Так продолжается до момента кончины графа. После смерти Хвостова его феномен трансформируется в сказку в среде тех, кто не знал графа лично, и тогда черты живого человека перестают существовать обособленно от анекдотов и легенд о нем.

1. Курочкин А. В. Заметка графа Д. И. Хвостова о трагедии А. С. Пушкина «Борис Годунов» // Русская литература. 2017. № 3. С. 184–189.
2. Курочкин А. В. А. С. Пушкин в «Записках о словесности» графа Д. И. Хвостова // Русская литература. 2019. № 3. С. 73–92. 3. Курочкин А. В. «…Племянник был молод, а дядя – кроток…» (А. С. Пушкин и его дядя в письмах современников к графу Д. И. Хвостову) // Русская литература. 2020. № 1. С. 79–92. 4. Курочкин А. В. Н. М. Языков и граф Д. И. Хвостов: диалог романтика и классика // Литературный факт. 2021. № 4 (22). С. 173–224. 5.Курочкин А. В. Литературные источники пушкинского наброска «Везувий зев открыл…» // Русская литература. 2023. № 1. С. 134–140. 6. Нешумова Т. Ф., Виницкий И. Ю. Д. И. Хвостов // Русские писатели. 1800–1917. Библиографический словарь: В 7 т. / Гл. редактор Б. Ф. Егоров. М.; СПб., 2019.Т. 6: C–Ч. С. 505–509..

Разрушение или экспансия? (Романтизм и творчество Гоголя середины 1830-х годов) / Destruction or expansion? (Romanticism and creativity of Gogol in the mid-1830s)

Статья «Несколько слов о Пушкине», опубликованная в сборнике «Арабески» (1835), традиционно воспринимается как манифест Гоголя-реалиста. Между тем, ключевая для реалистов идея обращения к сфере будничного сочетается в ней с важнейшим для романтиков стремлением запечатлеть «необыкновенное». С сочувствием говоря об обращении зрелого Пушкина к повседневности, о предпочтении исключительному — «обыкновенного» как о свидетельстве «достоинства» подлинного художника, автор заключает свои рассуждения ключевой для его работы фразой, определяющей идеальный тип творчества и диалектически связывающей центральные понятия статьи: «…чем предмет обыкновеннее, тем выше надо быть поэту, чтобы извлечь из него необыкновенное и чтобы это необыкновенное было между прочим совершенная истина» [Гоголь 2002: 94]. Только что провозглашенная «верность» предмету изображения дополняется требованием активного, целенаправленного действия по отношению к нему, «извлечение» «необыкновенного» провозглашается высшей целью искусства. Сходные положения по разным поводам высказываются и в других статьях «Арабесок» — «О Средних веках», «Шлецер, Миллер и Гердер», «Последний день Помпеи». 
Сформулированные в статьях принципы реализуются в ряде художественных произведений Гоголя 1830-х годов. Так, в «Портрете» житейски достоверная история превращения талантливого художника в ремесленника соотносится с архетипическим сюжетом о продаже души дьяволу и вводится в контекст апокалиптических ожиданий повествователя. В «Старосветских помещиках» рассказ о любви-привычке пожилых провинциальных «существователей» обнаруживает тесную связь с характерным для романтизма сюжетом о любви и смерти, любви за гробом, воспроизводит общую схему и комплекс основных мотивов такого рода произведений. Аналогичным образом в «Клочках из записок сумасшедшего» Гоголь преобразует широко известный сюжет о высоком безумце, вступающем в конфликт с миром. Вновь радикально изменив оболочку сюжета (вместо незаурядной личности героем становится петербургский обыватель), писатель сохраняет его суть, развивая темы неразделенной любви, прозрения, бунта. В «Невском проспекте» романтические темы разлада мечты и «существенности», крушения иллюзий, всесилия жестокой судьбы раскрываются и с трагической (Пискарев), и с комической (Пирогов) стороны, а в концовке произведения иллюстрируются множеством ничтожных и комичных примеров, выглядящих как пародия на романтизм, что не мешает опирающемуся на них повествователю завершить свой монолог глобальным выводом о присутствии в мире метафизического зла. 
Последовательно прозаизируя, по сути, травестируя типовые романтические сюжеты, разрабатывая их на материале повседневности, Гоголь идет по пути не отрицания, но трансформации романтизма – по пути своего рода экспансии. Романтическое мировидение распространяется на новые, прежде третируемые, сферы жизни. Ключевые для романтизма идеи, темы, проблемы обнаруживают свою универсальность, укорененность в действительности, разнообразие вариантов реализации. В творческой практике как самого Гоголя, так и его современников («Катенька Пылаева, моя будущая жена» (1835) П.Н. Кудрявцева, «Путевые впечатления и, между прочим, горшок герани» (1840) А.Ф. Вельтмана и др.) подобная экспансия приводит к сложным и неоднозначным результатам. Литература: Гоголь Н. В. Несколько слов о Пушкине // Гоголь Н.В. Полное собрание сочинений и писем: В 23 т. Т. 3. М.: Наука, 2009. С. 90–96.

Невротическое начало в лирике Лермонтова / Neurotic principle in Lermontov's lyrics

М. Ю. Лермонтов фактически открыл в русской поэзии традицию автопсихологической, предельной индивидуализированной лирики, отличающейся повышенной экспрессией и эмоциональностью. Однако подобная экспрессивность лирического текста часто может свидетельствовать о присутствии в нем эмоций невротического характера. Одним из характерных примеров проявления невротического начала в поэзии Лермонтова можно считать знаменитое стихотворение «Смерть поэта» (1837), в рамках которого лирический субъект искажает логические связи, демонстрирует психологический механизм проекции, пребывает во власти невротического гнева. Лирика Лермонтова демонстрирует и образцы вербализации депрессивного состояния. Стихотворение «И скучно, и грустно» (1840) порой трактуется как проявление строгой рассудочности лирического «я», однако и здесь субъект находится во власти невротических эмоций. На концептуальном уровне текст представляет собой своеобразную вербализацию фигуры противоречия (лежащую, в свою очередь, в основе романтического миропонимания как такового), отсылая к механизму ментально-речевого поведения «да – но», выявленному Э. Берном. При этом необходимо учитывать, что становление поэтической манеры Лермонтова происходило путем освоения традиционных для поэтики романтизма речевых формул, обращения к «готовому» слову. Таким образом, лермонтовский дискурс фиксирует некий разлад между планом выражения, ориентированным на традиционные лексико-стилистические модели, и планом содержания, актуализирующим предельную субъективность авторского высказывания. Попытка автора вместить повышенно эмоциональное начало в рамки готовых формул как раз и может родить ощущение речевого шаблона или ошибки, не раз возникавшее у критиков и исследователей творчества поэта. А значит, многочисленные алогизмы и стилистические диссонансы в лермонтовской речи можно (и нужно) трактовать не только под психологическим (как репрезентацию невротического начала), но и под сугубо эстетическим углом зрения.

Сквозной мотив грехопадения в творчестве Е. П. Ростопчиной / The end-to-end motive of the Fall in the work of E. P. Rostopchina

Сквозной мотив грехопадения в творчестве Е. П. Ростопчиной до настоящего времени не становился предметом анализа. М. П. Гребнева исследовала мотивы цветка, цвета, сада, камня, относящиеся к ядерным мотивам флорентийского мифа в романе Е. П. Ростопчиной «Палаццо Форли» (1854) [См.: Гребнева 2009]. А. М. Ранчин проследил, как Е. П. Ростопчина-поэтесса, начиная с 1839 года, конструировала индивидуальный миф «о себе как о преемнице Пушкина, подкрепляемый другим личным мифом — о себе как о “предмете” пушкинской любви», опираясь на мотивы «душевного и духовного родства Пушкина и лирической героини как поэтов» и «любви Пушкина к автору-героине» [Ранчин 2019: 124-127]. Изучение мотива грехопадения позволяет уточнить представления о формировании индивидуального художественного образа мира писательницы, описать процесс образования авторского мифа. 
Мотив грехопадения, связанный с райским топосом, возникает у Е. П. Ростопчиной в произведениях, завершающих аннинский период творчества (1833-1835), хотя образ рая появляется у поэтессы уже в посвящениях раннего московского периода творчества (1824-1832). В стихотворениях «Италия» (1831) и «Фантазия» (1832) Апеннинский полуостров включён в картину романтического двоемирия и представляет собой «рай земной», «Эдем восторженных умов». 
 Справедливо утверждение О. М. Фрейденберг о том, что невозможен ни мотив, ни сюжет без первоначального образа: «… герой делает только то, что семантически сам означает» [Фрейденберг 1988: 233]. Именно с появлением в творчестве аннинского периода библейских образов Евы, Змея, Адама возникает и мотив грехопадения. Это совпадает со временем, когда поэтесса ведёт активную переписку с путешествующим по Европе А. Н. Карамзиным. Интерпретация известного библейского мотива впервые в сжатом виде дана в стихотворении «Не верю вам!....» (1835) и повести «Поединок» (1835). Обращаясь к мотиву грехопадения и состоящему с ним в сродстве мотиву любопытства, Е. П. Ростопчина подчёркивает двойственную природу запретной любви: с одной стороны, искушающее, греховное начало, а с другой — идиллическое, утраченное прародителями состояние блаженства. 
В петербургский период творчества (1836–1844) Е. П. Ростопчина продолжает обращаться к вышеуказанным мотивам. В поэме «Любовь в Испании. Романсеро» (1839) и цикле «Бальная сцена. Отрывок из романа» (1841–1843) мотив грехопадения влечёт за собой ещё один мотив (искушения) в структуре цикла. Два упомянутых произведения объединяет одинаковое разрешение сюжетной ситуации испытания — путь героинь к искуплению лежит «чрез церковь». Если лирическая героиня цикла «Бальная сцена…» только размышляет об этом, то главная героиня романсеро Эльвира в финале поэмы становится монахиней, что свидетельствует о возникновении нового связанного с грехопадением мотива добровольного заточения. К концу петербургского периода становится заметно, как основной библейский мотив задаёт «пучок мотивов» (Б. Н. Путилов) в произведениях Е. П. Ростопчиной. 
Мотивы заточения и болезни, как следствие грехопадения ростопчинских героинь, будут развиты писательницей в творчестве позднего московского периода (1845–1858). В это время мотив грехопадения получает в произведениях Е. П. Ростопчиной сюжетообразующую роль. В романе «Дневник девушки» (1838–1850), драме «Нелюдимка» (1850), романе «Счастливая женщина» (1851–1852) обращение к библейским образам Евы и Змея совпадает с эпизодом завязки сюжета. Обретение опыта для них, в отличие от Евы, возможно только через испытание любовью. 
 Опираясь на мотивную структуру, в ядре которой находится мотив грехопадения, Е. П. Ростопчина моделирует собственный индивидуально-авторский миф. Окончательное завершение этот миф получит в стихотворении «Первый соблазнитель» (1857), построенном в форме диалога между Женой и Змеем. В ветхозаветную историю писательница включает мотив о незаконной любви женщины, который предваряет описание однообразного семейного быта. Змей искушает Жену, неудовлетворённую собственной жизнью, находящуюся в состоянии внутреннего психологического конфликта. 
Конструирование мифа о грехопадении совпадало с процессом творческой эволюции Е. П. Ростопчиной [См. о творческой эволюции: Попова 2022: 10–11]: возникновение райского топоса в ранний московский период; появление образов Адама, Евы и Змея и мотива грехопадения в аннинский период; формирование мотивной структуры, на которой базируется миф, в петербургский период; оформление индивидуально-авторского мифа в целостный сюжет в поздний московский период. Возникновение мифа — закономерный для Е. П. Ростопчиной феномен, которому способствовали как внутренние, индивидуальные факторы (история отношений с А. Н. Карамзиным), так и внешние, литературные: интерес к тем же библейским аллюзиям писателей-современников — А. А. Бестужева-Марлинского («Испытание», 1830), А. С. Пушкина («Евгений Онегин», 1823-1830), М. Ю. Лермонтова («Сказка для детей», 1839-1841, опубл. 1842), О. де. Бальзака («Дочь Евы», 1838). 
1. Гребнева М. П. Концептосфера флорентийского мифа в русской словесности : дис. … докт. филол. наук : 10.01.01. Томск, 2009. 348 с. 
2. Попова М. Ю. «Безжизненная степь моею жизнию духовной наполнялась…»: аннинское уединение Е. П. Ростопчиной // Уральский филологический вестник. Серия : Русская классика : Динамика художественных систем. Екатеринбург : Уральский государственный педагогический университет, 2022. № 4. С. 9–20. 
3. Ранчин А. М. «Две встречи» Евдокии Ростопчиной: четыре редакции стихотворения и механизм создания литературного мифа // Поэзия филологии. Филология поэзии : сб. по материалам конференции, посвященной А. А. Илюшину. Тверь : Изд-ль А. Н. Кондратьев, 2019. С. 123–128. 
4. Фрейденберг О. М. Система литературного сюжета // Монтаж : Литература. Искусство. Театр. Кино. М. : Наука, 1988. С. 216–237.

К проблеме «вечных образов» в поэтике И.С. Тургенева: «Степной король Лир»

БЕЗ ПУБЛИКАЦИИ - НЕДОСТАТОЧНОЕ КОЛИЧЕСТВО ЗНАКОВ 

«Вечные образы» являются неотъемлемой частью любой национальной литературы. Они вновь и вновь воплощаются в творчестве разных писателей и поэтов. Произведения И.С. Тургенева также не являются исключением. C поэм, написанных в первой половине 1840-х гг. до поздних повестей 1860-1870-х гг., диалог с мировой классикой сопровождал русского писателя на протяжении почти всего его творческого пути (в первой тургеневской поэме «Параша» (1843) уже появляются отсылки к сюжетам Дон-Жуана и реминисценции из «Фауста» Гете, которые намекают на «вечный» сюжет пробуждения любви). Использование «вечных образов» в своих произведениях даёт ему возможности объединить в своих героях универсальное и национальное. В тургеневском случае под «вечными образами» мы будем понимать ключевые образы европейской литературы, которые аккумулируют проблемы становления современного человека (например, Гамлет, Дон Жуан, Дон Кихот, Вертер, король Лир, Фауст, Мефистофель).
Многократное обращение Тургенева к «вечным образам» в значительной степени связано с его собственной историософией. Именно его концепция соотношения повторения и движения истории стала философской основой поиска писателем решения актуальных проблем современности в соотнесении своих персонажей с «вечными образами» мировой литературы. Среди числа произведений Тургенева, в которых реализуется диалог с европейской классикой, особое место занимает повесть «Степной король Лир» (1870), в заглавии которой уже отмечается отсылка к шекспировской трагедии. То, что привлекло писателя к сюжетам и образам «Короля Лира» в конце 1860-х годов, определяется следующем: во-первых, трагический образ несчастного короля воплощался в русской литературе не только в произведении Тургенева, но и в пьесе А. Н. Островского «Свои люди — сочтемся» (1850), а также в книге Н.Н. Златовратского «Деревенский Король Лир» (1880). Общим важным моментом в создании этих произведений, в которых проявляются шекспировские аллюзии, является патриархальный социально-экономический строй, характерный для русского общества XIX в., именно на фоне которого раскрывается сюжет английской драмы. Во-вторых, конфликт между отцами и детьми универсален по сути своей и актуален в любом обществе, особенно, «в переходные между формациями периоды, когда старые ценности вступают в конфликт с новыми» [Банерджи 2016: 302].
Соотношение повести Тургенева с пьесой английского драматурга привлекло к себе внимание современников сразу после её публикации. Основываясь на художественном опыте Шекспира, Тургенев создал своеобразную драму “русского Лира” на собственном национальном материале. Работая над повестью, он писал Анненкову: “...погружаюсь с головою в волны давно мною уже покинутой русской жизни. Ничего: иные грязны, а все-таки я доволен” [Тургенев 1982: 204]. Погружаясь в воспоминания о прошлой, привычной ему русской жизни, писатель обнаруживал тёмное и позитивное начало в самом национальном типе с помощью шекспировской образности, уделяя особое внимание психологии личности и изменениям в её духовном мире, обусловленным переходным состоянием русской общественно-политической и повседневной жизни, и стремился через это глубже постичь современность. Для писателя было важно не сюжетная близость к «Королю Лиру», а то, что в этом «вечном образе» обнаруживаются коренные свойства человеческой природы, которые нашли самобытное, иногда даже искажённое воплощение в русском степном помещике и характеризуют некоторые существенные особенности нации. И всё это позволяет говорить о психологической сложности главного героя, о его властности, чувстве человеческого достоинства, его иррациональности и стихийности, раскрытие которой связано, с одной стороны, с рефлексией над национальным, а с другой, с лировской ситуацией, приобретающей всечеловеческий смысл.
1. Банерджи Р. «Король Лир» У. Шекспира: переосмысление сюжета и вечных образов в русском и индийском литературном пространстве XIX века // Знание. Понимание. Умение. — 2016. — № 3. — С. 293–305.
2. Тургенев И.С. Полное собрание сочинений и писем : в 30 т. Письма : в 18 т. М. : Наука, 1982 (издание продолжается).

Теория «снотворчества» А.Л. Бема и поэтика раннего творчества Ф.М. Достоевского

В нашем исследовании анализируется теория «снотворчество» А.Л. Бема и рассматривается соотношение этой теории и поэтики раннего творчества Достоевского
Объектом исследования является теория «снотворчества» Бема, а предметом — ранние произведения Достоевского ( «Хозяйка» и «Двойник»). Слово «сон» присутствует в названии трех произведений Ф.М. Достоевского («Дядюшкин сон», «Петербургские сновидения в стихах и прозе», «Сон смешного человека»), а в других романах и повестях писателя герои также видят те или иные сны. Поэтика снов всегда была и остается популярной темой исследований многих достоевсковедов, например, И.Д. Ермакова, П.С. Попова (Москва), Н.Е. Осипова (Прага). Кроме того, эта тема вызвала в истории большой интерес у психологов. Так, Фрейд заинтересовался творчеством Достоевского и предложил психоаналитическую оценку снов в «Братьях Карамазовых». Исследователи проводили анализ образов снов и сновидений героев Ф.М. Достоевского с разных точек зрения, например: 1) соотнесенность снов с романной явью; 2) литературные источники снов; 3) организация повествовательных стратегий в текстах о сновидениях; 4) определение смысловой значимости образов снов или сновидений; 5) организация пространственно-временных отношений в снах (М.М. Бахтин, С.В. Белов, А.В. Подчиненова, Ю.Ф. Карякин, Г.К. Щенников, Э.М. Румянцева). Работы А.Л. Бема составляют целый этап в истории интерпретации поэтики образа сна в творчестве Достоевского. На них опираются многие достоевсковеды. Но работы А.Л. Бема в настоящее время требуют современного научного изучения и теоретического осмысления.
Бем пытался вскрыть в «произведениях-снах» Достоевского тайну личности писателя. В статье «Тайна личности Достоевского», опубликованной в 1923 г., ученый пишет, что «в образах романов Достоевского создавалась другая жизнь, более реальная, чем его внешняя “каторжная”. Эту вторую, единственно подлинную его жизнь можно постичь только через его произведения, в которых объективирован второй, глубинный ток его жизни» [Бем 1923: 185]. В той же статье Бем подробно рассмотрел соотношение внутренних желаний писателя и событий его биографии, сознания и подсознания, «Я» сновидца и своего «Я». 
Что такое теория «снотворчества»? Ученый отметил, что в Достоевском рано проявилось психическое «неравновесие» между внешней и внутренней жизнью, что привело к замкнутости писателя на своем внутреннем мире, в результате чего он был не раз на грани сумасшествия. «Но его спасла не “кошачья живучесть”, как он думал, а его необычайная творческая сила» [Бем 1923: 185]. Ученый подчеркивал, что «общие черты между творчеством и сновидением у Достоевского выражены особенно выпукло и ярко» [Бем 1923: 186]. Бем выдвинул тезис: «Не объяснение творчества через познание жизни, а воссоздание жизни через раскрытие творчества — вот путь к познанию тайны личности Достоевского» [Бем 1923: 185]. 
 Позднее, в этюде «Психоанализ в литературе» (написанном в виде предисловия к книге «Достоевский. Психоаналитические этюды»), Бем сформулировал следующую мысль: «Вывод, к которому я пришел на основании анализа ранних произведений Достоевского, можно обобщить в формуле: Достоевский раннего периода — снотворец? Что это значит для меня, как историка литературы? Я полагаю, что Достоевский в своем раннем творчестве использовал – сознательно или бессознательно — механизм снотворчества и галлюцинативного состояния. <…> Ясно, что здесь я должен был столкнуться с учением Фрейда о "снотворчестве", о прорыве во сне из подсознательного наших скрытых, вытесненных "цензурой" желаний. Сделайте еще шаг дальше в обобщении — посмотрите на творчество Достоевского как на постоянное устремление вырваться за пределы реального данного мира в мир идеальный, как на стремление утвердить свое идеальное "я" над "я" индивидуальным, учтите силы, тормозящие это стремление, вытекающий отсюда пафос борьбы, и целый ряд явлений чисто художественно-стилистических станет вам ясным. В частности, нам не уйти от таких чисто психоаналитических проблем, как "двойничество”, как "эдипов комплекс”, так ярко выраженных, напр., в "Хозяйке”, как понятие "ущемленности” и т. п. Раз мы признали неизбежной задачу реконструирования творческой личности художника, то это требует такой степени психологического обобщения, при которой без помощи психоанализа обойтись невозможно» [Бем 2001: 254]. И цель данного исследования заключается именно в том, чтобы в контексте теории «снотворчества» проанализировать поэтику снов в раннем творчестве Достоевского, при помощи анализа художественно-стилистических средств его произведений описать внутренний мир писателя, механизмы его мышления. 
 Литература 1. Бем А.Л. Тайна личности Достоевского // Православие и культура. Берлин: Русская книга, 1923. — С. 181–196 2. Бем А.Л. Исследования. Письма о литературе / Сост. С.Г. Бочарова; предисл. и коммент. С.Г. Бочарова и И.З. Сурат. — М.: Языки славянской культуры, 2001. — 448 с.

Тема игры в «Пиковой даме» А.С. Пушкина и русская литература XIX века

Тема игры, прежде всего, карточной игры получила широкое распространение в русской литературе, причем она приобрела популярность после публикации пушкинской повести «Пиковая дама». В докладе анализируются «Маскарад», «Герой нашего времени» и «Штосс» М.Ю. Лермонтова, «Игроки» Н.В. Гоголя, «Мартингал» В.Ф. Одоевского, «Хаджи-Мурат» Л.Н. Толстого, «Винт» А.П. Чехова, «Большой шлем» Л.Н. Андреева. В данных произведениях выявляются черты и мотивы, характерные для «Пиковой дамы», и определяется степень влияния повести на поэтику, стилистику и мотивы анализируемых произведений. В докладе рассматриваются мотивы искушение, выигрыш и проигрыш, судьба, а также образы двойников, возлюбленных и шулеров. Хотя сюжеты, персонажи, смыслы произведений могут меняться, общие характерные черты прослеживаются у всех "игровых" произведений, и они ведут свое происхождение от «Пиковой дамы». 
Парадигмальность личности и творчества Пушкина для русской культуры делает тему исследования актуальной и в XXI в. Вся русская литература от XIX в. до сегодняшних дней является продолжательницей пушкинской традиции и заключает в себе те или иные черты произведений Пушкина. Результаты данного исследования помогут лучше понять эволюцию русской «игровой» литературы. 
В докладе посредством анализа произведений русской «игровой» литературы XIX в. исследуется роль, которую в формировании поэтики этого типа произведений играла повесть А.С. Пушкина «Пиковая дама». В исследовании в типологической последовательности проводится анализ таких произведений, как «Маскарад», «Герой нашего времени» и «Штосс» М.Ю. Лермонтова, «Игроки» Н.В. Гоголя, «Война и мир» и «Хаджи-Мурат» Л.Н. Толстого, «Мартингал» В.Ф. Одоевского, «Большой шлем» Л.Н. Андреева, «Винт» А.П. Чехова.
В повести «Пиковая дама» присутствует ряд мотивов, которые перешли и в другие произведения русской классики. Следует выделить такие мотивы, как искушение, выигрыш и проигрыш и судьба. Мотив искушения появляется уже в первых главах «Пиковой дамы», Стремление во что бы то ни стало узнать тайну трех карт Пушкин использует как метафору искушения и азарта карточной игры. 
Через мотив искушения карточные игры, достаточно характерные для русского дворянского быта XIX века, превращаются у Пушкина и в целом в русской литературе в экстраординарное событие, связанное с моральным выбором главного героя. 
Вслед за мотивом искушения следует мотив выигрыша и проигрыша. Большинство героев начинает играть ради получения чего бы то ни было в качестве выигрыша, что в целом характерно для азартных игр (важно отметить, что коммерческие игры, описанные у Одоевского, Чехова и Толстого («Хаджи-Мурат», сцена игры в доме Воронцова) не имеют данного характерного признака). 
Чаще всего этот выигрыш воспринимается как нечто судьбоносное, способное изменить жизнь героя: чем больше куш, тем сильнее искушение. Это богатство могло бы изменить его жизнь и социальный статус. 
Говоря о случайности выигрыша и неизбежности смерти, мы подходим к, возможно, самому частому мотиву, характерному для «игровых» произведений — мотиву судьбы, высших сил и потустороннего мира, «катастрофичности для человека мистического опыта». Азартная игра как попытка бросить вызов судьбе, то есть вызвать на поединок потусторонние силы, появляется именно у Пушкина. 
Можно утверждать, что в игровых произведениях русской литературы присутствует сильное влияние поэтики «Пиковой дамы» Пушкина. Писатель задал не только определенные стандарты, но и в целом популяризовал игровую тему в русской литературе.
«Пиковую даму», как и «Евгения Онегина», в некоторой степени можно назвать «энциклопедией русской жизни», современной Пушкину, когда азартные игры были крайне популярным времяпрепровождением. К теме игры, как одной из характерных для русского общества XIX века, обращались многие писатели, и все они в той или иной степени переосмысляли «Пиковую даму». В некоторых случаях мы можем видеть достаточно точное повторение пушкинских сюжетов («Штосс»), в некоторых — пародию («Игроки»,«Мартингал»), в более поздних произведениях — глубокое переосмысление пушкинских мотивов и стилистики («Игрок»,«Большой шлем»). 
Поэтика «Пиковой дамы», например, эпитеты, связанные с мистической характеристикой карт и в целом азартных игр, мотив судьбы, метафора с отказом от любовной страсти ради страсти азарта, система двойников — переходит из произведения в произведение на протяжении всего XIX в. Хотя сюжеты, персонажи, смыслы произведений могут изменяться, общие характерные черты прослеживаются у всех игровых произведений, и ведут свое происхождение они от «Пиковой дамы» Пушкина.

Санкт-Петербургский политехнический институт как источник мировоззрения и сюжетов творчества Е. И. Замятина

Ключевые слова: Е. Замятин, Санкт-Петербургский политехнический институт, биография, судьбы писателей-политехников.

С момента первого приезда Е. И. Замятина в Петербург в 1902 и до его окончательного отъезда из страны в 1931 году Санкт-Петербургский политехнический институт всегда играл важную роль в жизни и творчестве автора «Мы», оказав глубокое влияние на его профессиональный путь (студент, затем преподаватель кораблестроительного факультета, один из создателей первых отечественных ледоколов), на формирование его мировоззрения как питавшая его среда, на проблематику и образный строй литературных произведений. Этот аспект биографии писателя уже рассматривался в ряде исследований: см. работы М. Ю. Любимовой, а также [Савина, Нечипоренко 1989; Брюханова 2008]. Однако тема не может считаться исчерпанной. Подключение контекста, краеведческих источников, ряда архивных материалов позволяет увидеть, насколько органично впечатления студенческих лет включены в самые глубинные уровни творческой системы Замятина.
Важную роль в проекте, по которому был в 1902 создан столичный Политехнический институт, сыграли идеи С. Ю. Витте и князя А. Г. Гагарина о необходимости элитарного высшего учебного заведения, готовящего лиц, полезных для государства и общества, но не стесняемых бюрократической системой и потому озабоченных не борьбой с нею, а профессиональными, научными занятиями. Для достижения этих целей институт разместили в столичном предместье, в дачном поселке, обязав студентов проживать в общежитии, впрочем, довольно комфортабельном. Студенты, таким образом, с одной стороны, оказались несколько изолированы от города, контакты с городским населением и влияние его были ослаблены (добираться до центра было долго, трудно, особенно в плохую погоду и дорого, в том числе для Замятина). С другой стороны, студентам предоставлялись исключительные возможности для профессионального развития, которых не имели другие технические учебные заведения. Высокая (по сравнению с другими институтами) плата за обучение и значительный конкурс для первого набора, в котором оказался и Замятин, приведи к тому, что студентами оказались преимущественно представители либо состоятельного общественного слоя, либо наиболее образованного юношества, увлеченного наукой, и обе группы откликнулись на замыслы администрации. Профессура института, включая ректора князя Гагарина, видела в студентах указанного типа своих коллег и установила с ними довольно демократические отношения, общение между студентами и преподавателями было тесным и, поскольку увлечения и тех, и других не ограничивались техническими науками, духовная жизнь в Политехническом институте была разносторонней, несмотря на ослабленность внешних влияний. В результате, в Политехническом институте (особенно в первые годы до отставки Гагарина) сложилась специфическое замкнутое элитарное сообщество не просто коллег, занимавшихся преимущественно техническими науками, отчасти творчеством и общественной деятельностью, но и единомышленников, вырабатывавших свою систему ценностей, до некоторой степени усвоенных ими, несмотря на все их внешние несходства. Не случайно из Политехнического института в тот период, когда там учился и преподавал Замятин вышло, помимо профессионалов по техническим специальностям, много выдающихся деятелей в различных сферах от политики до искусства. Возникают интересные параллели с первыми выпусками Царскосельского лицея и других знаменитых привилегированных учебных заведений.
Пребывание в этой среде сформировало то странное соединение провинциализма с элитарностью, которое так удивляло в Замятине критиков. Вынужденное рядом причин проживание в предместьях и на окраине столицы привело к тому, что его пристрастия и вкусы, восходящие к детству, сохранились, несмотря на то, что он прожил в Петербурге 27 лет. Сам этот город отображен в его творчестве гораздо меньше, чем провинция, а если и показан, то чаще предстает в виде окраин, которым приписаны характерные признаки так называемого «петербургского текста». Вместе с тем, среда, в которой Замятин вращался на петербургских окраинах, интересовалась гораздо больше новейшими настроениями Запада, чем патриархальными ценностями русской провинции. Так, о взаимовлиянии Замятина и Б. В. Никольского, Я. П. Гребенщикова и др. уже писали, но оно заслуживает более основательного изучения.
Не исключено, что при создании романа «Мы», Замятин учитывал свои впечатления от учебы и работы в Политехническом институте. Главный герой произведения как раз принадлежит к замкнутому и элитарному сообществу ученых, создающих сложнейшее устройство, имеющее стратегическое научное и политическое значение. Хотя они выполняют государственное задание, увлечены чисто научными проблемами и лояльны к официальной идеологии, именно в этом замкнутом сообществе зарождается сомнение, грозяшее взрывом всей государственной системе. Замятин, приобщившийся к революционной деятельности именно в институте, хорошо понимал механизм зарождения в замкнутом аполитичном элитарном сообществе бунтарских настроений и не смог бы их так убедительно отобразить в романе без опыта студенческих лет. Знаменательно, что для героя книги побудительной мотивировкой участия в заговоре стала любовь. Очевидна автобиографичность данного мотива: со своей главной возлюбленной, будущей женой Замятин познакомился в связи с революционными кружками и какой интерес был приоритетным – политический или личный – поныне неясно.
В докладе приведен ряд частных сюжетов, связанных с впечатлениями Замятина студенческих лет и подтверждающих высказанные соображения о влиянии среды Политехнического института на творчество писателя.

Брюханова 2008; Куртис 2020 – Брюханова И. А. «Воспитанник точных наук»: Е. И. Замятин в Санкт-Петербургском–Ленинградском Политехническом Институте // Аврора. 2008. № 1. С. 23–37.
Куртис 2020 – Куртис Дж. Англичанин из Лебедяни: жизнь Евгения Замятина. СПб.: Academic Studies Press/БиблиоРоссика, 2020.
Савина, Нечипоренко 1989 – Савина В., Нечипоренко В. Доцент ЛКИ Евгений Замятин // Вестник высшей школы.1989. № 7. С. 88–92.

В ранний, так называемый «рукописный», период творчества М. М. Зощенко (охватывающий 1914—1920 гг.) формируется основополагающее свойство его поэтики, связанное с единением повседневно-бытовой (традиционно находящейся в поле зрения исследователей) и экзистенциальной проблематики. В качестве лейтмотивной бытийственной темы мы выделяет сквозную для Зощенко на всём протяжении его творческого пути тему судьбы и случая [Балашова 2014]. 
Зощенко начинает творческий путь, обращаясь главным образом к жанровой традиции небольшого рассказа, сценки и философской сказки. Ранние рассказы писателя ориентированы на жанр сценки «классического» типа, где «что-то случается», и на короткий чеховский рассказ, в котором «ничего не происходит»; Зощенко осваивает полярности в разработке сюжета. Центральная категория случая реализуется в качестве сюжетной категории события.
В трансформированном виде, но сохраняя свои основные черты, тип «классической» лейкинской сценки получает широкое распространение в юмористической журналистике начала ХХ в.; к лейкинской сценке во многом восходит беллетристика «Сатирикона», оказавшая влияние на сатирические рассказы писателя. Генетически с этим типом сценки связана большая часть ранней прозы Зощенко. Жанровую специфику сценки исследователи определяют через категорию события: «…лейкинская сценка, – пишет А.П. Чудаков, – тяготеет к “рассказу о каком-либо происшествии”» [Чудаков 1986]. С позиций типологии жанра, правомерно выделять «бесфабульный рассказ-сценку» (название А.П. Чудакова) и фабульную сценку. Сюжетное построение сценки первого типа связано, как правило, с кумулятивным нанизыванием событий (статические мотивы). В фабульной сценке выделяется ключевое событие, сводимое к одному динамическому мотиву. Оно происходит внезапно и обычно носит анекдотический характер (как, например, в сценке Лейкина «В сквере», в которой старичок-ловелас оказывается «вашим превосходительством»). 
 В ранних рассказах Зощенко «Двугривенный», «Разложение», «Конец», «Актриса», «Мещаночка» выделяется ключевое сюжетообразующее событие, представленное как недоразумение (например, старуха в церкви наклоняется за двугривенным, но это оказывается плевок). Как и в фабульной сценке, основное сюжетообразующее событие сдвинуто у Зощенко к финалу, но в отличие от сценок обоих типов заключительные фразы рассказов описывает не внезапность или масштабность случившегося, а реакцию самих героев на то, что с ними произошло: « – Искушение, прости господи!» [Лицо и маска Михаила Зощенко 1994: 42]. Концовка обозначенных ранних рассказов писателя значительно смягчает однозначность завершающего события. В редукции результативности финального события проявляется жанровое «движение» в ранней прозе Зощенко: от лейкинской сценки к чеховскому по преимуществу короткому рассказу. 
Специфику сюжета чеховского рассказа, где «ничего не происходит», исследователи прочно соотносят с особенностями события, оказывающегося «нерезультативным». Такой тип сюжета в существенно модифицированном виде типологически близок сюжетам второй группы рассказов Зощенко («Подлец», «Как она смеет…», «Сосед», «Муж»). 
Литературная сказка начала ХХ века — явление неоднородное: это и сказка, стилизованная под фольклорную, сказка-притча, сказка-новелла, философская сказка. Для литературной философской сказки и новеллы типичным оказывается комплекс бытийственных вопросов о мире и человеке; в отличие от новеллы, в философской сказке они могут быть сформулированы прямо, непосредственно. 
Героями философских сказок Зощенко (не лишённых ницшеанских мотивов) без всякой внешней видимой причины овладевает желание пережить то, что принято называть «Счастьем», «Жизнью», «Новым»: «…что такое ЖИЗНЬ? Где же сущность и где счастье?» [Лицо и маска Михаила Зощенко 1994: 43]. В этом своём стремлении герои сталкиваются с непостигаемой тайной жизни: «В молчании подавленном и таинственном король вдруг стал понимать какую-то огромную тайну, какая-то мысль, будто рождённая в глубине души его, мелькнула, расширилась и снова замерла где-то. Это мысль о какой-то тайне жизни: она чуть коснулась его нежного человеческого мозга и пропала бесследно. Будто мозг не мог принять её. И почувствовал король, что есть какая-то тайна, но о ней НЕЛЬЗЯ даже думать. Её знают только боги» [Лицо и маска Михаила Зощенко 1994: 60-61]. 
 Наряду с «тайной жизни» в ранних текстах писателя встречается и другое прямое поименование – «судьба». Так, в статье 1919 г. о Блоке именно судьба выступает основным критерием для описания пути поэта: «Он даже поэтом стал как-то помимо своей воли. Судьба, Рок, Кисмет распорядились его жизнью…» [Неизданный Зощенко 1976: 78]. 
 Именно в ранний период, впервые и отчётливо, категория судьбы и случая начинают маркировать идиостиль писателя, связывая затем лейтмотивом тексты «первичные» (вплоть до поздних: автобиографической повести «Перед восходом солнца», документальных «Рассказах о партизанах» и др.), «вторичные» (критические статьи, письма, публичные выступления, устные высказывания), а также повседневные бытовые практики.
Балашова Ю.Б. Тема судьбы и случая в творческой эволюции М. Зощенко // Известия Уральского федерального университета. Серия 2. Гуманитарные науки. 2014. 
Лицо и маска Михаила Зощенко. М., 1994.
Неизданный Зощенко. Ann Arbor, 1976. 
Чудаков А.П. Мир Чехова: Возникновение и утверждение. М., 1986.

Сигнальные функции внешности в драматургии М. А. Булгакова 1920-х гг.

Ключевые слова:«Дни Турбиных»; «Зойкина квартира»; «Бег»; русская драматургия 1920-х гг.; оппозиция «свое – чужое»

Внешность имеет важное значение для Булгакова и его героев, поскольку вообще в процессе межличностного взаимодействия люди используют разные способы, чтобы определить, свой перед ними или чужой, а внешность служит важным опознавательным знаком, по которым осуществляется дифференциация. В пьесах Булгакова 1920-х гг. «Дни Турбиных», «Зойкина квартира» и «Бег» она выступает как маркер, сигнализирующий персонажам и зрителю, как относиться к тому или иному лицу. Однако, мы не будем рассматривать все аспекты этой проблемы, а ограничимся некоторыми наблюдениями.
На влечение или неприязнь действующих лиц друг к другу, на их объединение в коллектив, противостоящий остальным, заметно влияют субъективные симпатии, в том числе и к внешности окружающих. Персонажи часто связывают наружный облик с внутренним миром человека и, исходя из этого комплексного представления, сближаются или устанавливают дистанцию с кем-либо. Например, в начале пьесы «Зойкина квартира», где восприятие сочетания физических и психологических качеств (гораздо больше, чем социокультурных и т. п.) влияет на взаимоотношения хозяйки квартиры и управдома.
В военной среде, к которой принадлежат главные герои «Дней Турбиных», традиционно большое внимание уделяется физической форме, прежде всего именно по ней оценивают потенциального союзника и противника. Здесь культивируется и рыцарственное почитание женской красоты. Тождество внешней и внутренней красоты Турбиных и их ближайшего круга подразумевается, хотя прямо и не декларируется (подробно обсуждать достоинства мужской внешности в этой среде не принято). Косвенным подтверждением может служить роман «Белая гвардия» как претекст пьесы, где не раз упоминается, что Мышлаевский красив и привлекателен. В авторской ремарке в первом действии свидетельствует о том, что Шервинский также очень красив. Все члены турбинского дома заявляют себя поклонниками красоты, воплощением которой выступает для них Елена, а некрасивые внешне (а значит и внутренне) люди (Тальберг, Лисович и его жена) отторгаются ими как чужие. Поклоняющееся Елене ее окружение подчеркивает противоположность, несовместимость героини и ее мужа на основании их духовной несоразмерности, которая прежде всего выражается во внешнем их контрасте.
Эстетический критерий при оценке личности присущ и персонажам «Зойкиной квартиры», поэтому столь важную роль приобретает для многих из них Алла Вадимовна, которую драматург охарактеризовал очень красивой. Отрицательные внешние и внутренние качества, вызывающие общее отторжение, прочно связаны и в этой пьесе, что видно на примере авторской характеристики Гуся как толстого, квадратного, лысоватого и наглого. Исходя из эстетических впечатлений, большинство действующих лиц прониклось доверием и к Херувиму, который очаровывает всех с первого взгляда.
Важной особенностью внешности Херувима, позволившей стать «своим» человеком в зойкиной квартире, кроме «невинности», является и экзотичность. Монголоидные черты молодого слуги порождали определенные культурные ассоциации, напоминающие детские куколки и декоративные фигурки китайцев, часто украшавшие до революции интерьеры состоятельных домов. Созерцание Херувима погружало в атмосферу детства и праздника, давало ощущение безопасности и счастья. Создавая в советской Москве уголок псевдоаристократического Парижа, Зоя намеренно нанимает китайца для привлечения публики, падкой на модную экзотику. Впрочем, для Зои при установлении отношений с китайцами, расовый аспект служит не главным критерием идентификации. Её внимание привлекает именно психологические ассоциации, которые вызывает лицо Херувима. Не случайно, другой китаец Газолин у всех вызывает антипатию прежде всего из-за внешней непривлекательности. Аметистова как идеолога и дизайнера зойкиного предприятия черты лица, прическа и наряд Херувима интересуют также именно как этнический маркер.
В «Беге» внешности персонажей, портреты которых сложнее, противоречивее, уделяется меньше внимания, но и здесь по ней судят о человеке. Хлудов отзывается о Голубкове, что последний производит приятное впечатление, основываясь лишь на его наружности. Мимолетная красота Люськи, находящейся в Константинополе, служит воплощением и духовной сущности, героини, и социально-бытового состояния (как порождение неутолимого голода, спутника нищеты). Болезненность присуща облику многих героев «Бега», эта черта вызывает отчуждение, но поскольку она не является неотъемлемой сущностью действующих лиц, то неприязнь к ним может сочетаться с состраданием.
Чаще всего булгаковские персонажи используют по отношению к влекущим их к себе людям эпитет «симпатичный», положительно, но в умеренной степени характеризующий одновременно и наружный, и психологический портрет и причисляющий его обладателя к числу «своих». Особенно часто данная характеристика звучит в речи Мышлаевского.В «Беге» в той же функции, что слово «симпатичный» (также часто в ироническом смысле) используется оборот «искренний человек», уже лишенный связи с внешностью, но в данном контексте указывающий на принадлежность к душевно близкому сообществу. 
Таким образом, мы видим, что внешность служит идентификатором принадлежности человека к своим или чужим, диктуя героям в условиях острых конфликтных ситуаций определенное отношение друг к другу. Хотя это далеко не единственный маркер такого рода, но его очень важно учитывать при анализе текстов.

Поэтика сломанного: деформация телесности и сломанные вещи в творчестве В. Набокова / The Poetics of the Broken: The Deformation of Corporeality and Broken Things in Nabokov's Work

Деструкция телесности и сломанные вещи представлены у Набокова в поэтических текстах («Кубы», «Ночные бабочки», «Я думаю о ней, о девочке, о дальней…»), пьесах («Полюс»), в рассказах («Удар крыла», «Катастрофа» и др.) и романах («Защита Лужина», «Подвиг», «Отчаяние», «Просвечивающие предметы» и др.). В раннем творчестве писателя интересует «точка встречи» инобытия и земного мира (при совпадении с двоемирием символистов, природа этого двоемирия иная [Александров 2017]). Эта «встреча» оказывается драматичной. Так, в стихотворении «Кубы» она происходит в деформированном пространстве города (Ночь. Друг на друга дома углами // валятся. Перешиблены тени. // Фонарь — сломанное пламя), но искажено и пространство дома («В комнате деревянный ветер косит // мебель. Зеркалу удержать трудно // стол, апельсины на подносе»). Привычные законы мира перестают работать. Деструкции подвергнуты и герои стихотворения («И лицо мое изумрудно», «Ты — в черном платье, полет, поэма // черных углов в этом мире пестром. // Упираешься, траурная теорема, // в потолок коленом острым»). Картина искаженного мира («В этом мире страшном, не нашем, Боже») возникает из «опечаток» — слово творца искажено «наборщиками» («буквы жизни и целые строки // наборщики переставили»). Платоновская идея эйдектического мира и его искажения в «дурных» копиях, характерная в целом для творчества модернистов (прежде всего, символистов), очевидно, находит отражение и в этом стихотворении Набокова, но специфически преломляясь сквозь тютчевскую максиму — «мысль изреченная есть ложь». Призыв героя «сложим крылья, мой ангел высокий» демонстрирует невозможность полета, неискаженного высказывания для обоих. В рассказе «Удар крыла», где вновь появляется мотив зеркала как границы миров, единство героя с ангелом уже отменено: герой не может справиться с присутствием инобытия в своей жизни и прячет ангела в шкаф, ломая ему крыло («Керн, спеша, поволок его к шкафу, откинул зеркальную дверь, стал вталкивать, втискивать крылья в скрипучую глубину. Он хватался за ребра их, старался согнуть их, вдавить. <…> Наконец, он крепко двинул дверью. В тот же миг изнутри вырвался раздирающий и нестерпимый вопль — вопль зверя, раздавленного колесом. Ах, он ему прищемил крыло»). Эта деформация влечет за собой катастрофу — гибель Изабель, которая уподоблена в рассказе Икару — мифологическому герою, дерзнувшему преодолеть земное притяжение и уподобиться богам (характерна номинация «летучая Изабель»): «С легким свистом она скользнула по трамплину, взлетела, повисла в воздухе — распятая. А затем... <…> на полном лету судорожно скорчилась и камнем упала…». Показательно, что и здесь катастрофа (« – Не понимаю... Грудная клетка проломана...») передана через читаемые героем строки: «Ясно, как будто крупным почерком написанное, встало перед ним: месть, удар крыла». Довольно явные лермонтовские реминисценции (демон и Тамара), безусловно, у Набокова приобретают дополнительные обертоны. Месть ангела герою связана не с соперничеством в любви, а с неготовностью героя принять «контакт» с ангелом, страх, который делает невозможным творческую реализацию: текст письма (рассказа) не складывается: «“Мой милый друг. Вот мое последнее письмо. <…> Он, вероятно, живет на вершине, где ловит горных орлов и питается их мясом...ˮ. Спохватился, резко вычеркнул, взял другой лист. <…> “Мой милый друг, – быстро писал Керн, – она искала незабываемых прикосновений, и вот теперь у нее родится крылатый зверек...ˮ А... Черт! Скомкал лист». Полет как преодоление земного притяжения у Набокова часто связан с творческим даром [Николаева 2019]. Поэтому при изображении летающих существ акцентируется внимание на сохранении или, напротив, деструкции крыльев («сломались крылышки» («Ночные бабочки»), с трудом летящая бабочка с бумажными крыльями («Просвечивающие предметы»)) . Телесная деформация нередко возникает в результате катастрофы, будь то прыжок с трамплина («Удар крыла») или автомобильная авария («Марк лежал забинтованный, исковерканный, лампа не качалась больше. Знакомый усатый толстяк, доктор в белом балахоне, растерянно урча, заглядывал ему в зрачки» («Катастрофа»). Ломка, деформация тела словно бы говорит о переходе тела в момент смерти в разряд вещей, отсюда — страх быть овеществленным («Ай, сломаешь!» («Подвиг»)). Но герои, наделенные даром (героическим, творческим и др.) «выпадают» в иное пространство, где «поломка», смерть отменяются («Защита Лужина», «Приглашение на казнь», «Подвиг») [Стрельникова 2015]. Герои, лишенные духовности, герои-марионетки отмечены признаками деформированной телесности («гротескного вида вдова», «задастая Грета» («Облако, озеро, башня»), зооморфности (зоологические образы в «Отчаянии»), прямых указаний на автоматизм, марионеточность («Король, дама, валет», «Приглашение на казнь», «Защита Лужина»). Сломанные, деформированные вещи часто связаны с мотивом памяти (сломанная трубка, подарок Марты, который хранит Драер («Король, дама, валет»), сломанное весло в комнате студента-спортсмена («Подвиг»). Но сломанные предметы могут вызывать страх (Герман убеждает себя, что не боится их: «как не боюсь сломанных вещей, чего их бояться!» («Отчаяние»)). И этот страх может быть связан с тем, что любое творение рано или поздно распадается на атомы, из которых будет состоять новое существо или вещь.
1. Александров В. Е. Набоков и потусторонность: метафизика, этика, эстетика. М.: Алетейя, 2017. 314 с. 
2. Николаева Е. Г. Герой-сомнамбула в романе В. В. Набокова «Просвечивающие пред- меты» // Научный диалог. – 2019. — № 3. — С. 176–191. DOI: 10.24224/2227-1295-2019-3-176-191. 
3. Стрельникова Л. Ю. Роман В. В. Набокова «Защита Лужина» как игровая модель шахматной гиперреальности // Вестник СПбГУ. Язык и литература. 2015. №1. URL: https://cyberleninka.ru/article/n/roman-v-v-nabokova-zaschita-luzhina-kak-igrovaya-model-shahmatnoy-... (дата обращения: 10.01.2023).

Издательская деятельность Е.А. Ляцкого после Октябрьского переворота Publishing Activities of Ye.A. Liatsky after the October Coup d’état

1. Доклад является продолжением исследований автора по истории русской эмигрантской литературы и печати в Скандинавии (Финляндии): [О неизвестных русских брошюрах, изданных в Финляндии // Русская литература. 2008. № 4. С. 207–213; Неучтенная брошюра «Устав общества Русская колония в Финляндии» (1918) в архиве Е.А. Ляцкого // Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 2007–2008 годы. СПб., 2010. С. 486–495; Тимофеев 2010: 1–1008 и др.]. 2. Архив историка русской и белорусской литератур, этнографа, критика, издателя Евгения Александровича Ляцкого (1868–1942), хранящийся в Рукописном отделе Института русской литературы (Пушкинский Дом) РАН, почти не использовался исследователями русской эмиграции, в том числе теми, кто изучал русскую периодическую и книжную печать в независимой Финляндии. Обстоятельное, хотя не лишенное существенных недочетов обследование архива представлено в статье: [Шомракова 2002: 179–186]. Деятельное участие Е.А. Ляцкого в издании русской газеты «Северная жизнь» в этой работе лишь отмечено. Следующий печатный орган, к организации и выпуску которого был причастен Е.А. Ляцкий, газета «Русская жизнь», в статье не упоминается. 3. Между тем материалы по издательской деятельности Е.А. Ляцкого в Гельсингфорсе (Хельсинки), Стокгольме, а впоследствии и в Праге, сохранившиеся в его архиве, вполне достойны систематизации, комментирования и публикации в книге, подобно сохранившейся части редакционной переписки «Журнала Содружества» (1933–1938), см.: [Тимофеев 2010: 1–1008]. 4. На сегодняшний день письма Е.А. Ляцкого по организации печатного и книжного дела в странах русского рассеяния практически не привлекали внимания ученых в рамках специально обозначенной темы, в то время как внушительные подборки хранящихся в Чехии писем к нему выдающихся корреспондентов уже увидели свет. Достаточно в этой связи указать на имена писателей Зинаиды Гиппиус, Дмитрия Мережковского, Марка Алданова, Владислава Ходасевича, Александра Куприна, Ивана Шмелева, Бориса Зайцева, Ильи Эренбурга, ученых, философов и политических деятелей А.А. Кизеветтера, Н.О. Лосского. В.А. Мякотина, А.В. Соловьева, Е.Ф. Шмурло, Р.Ю. Виппера, К.Д. Набокова, В.Ф. Булгакова, А.В. Флоровского, чьи корреспонденции к Е.А. Ляцкому были напечатаны С.Н. Михальченко (см.: [Михальченко–1 2000: 93–124; Михальченко–2 2000: 286–301). Публикации писем вышеперечисленных авторов стали ценным дополнением к публикациям писем к Е.А. Ляцкому — В. Я. Брюсова (1932), К.Д. Бальмонта (1975), Андрея Белого (1980; продолжение темы: 2002), И.А. Бунина (1993), переписки Е.А. Ляцкого с Максимом Горьким (1988) и др. 5. Материалы архива Е.А. Ляцкого в РО ИРЛИ, относящиеся к его издательской деятельности вне большевистской метрополии, проливают свет на немалые сложности организации русского печатного и книжного дела в неславянских странах — Финляндии, Швеции, Германии, Англии. Это проблемы книжных рынков, типографий, подготовки рукописей к печати и, наконец, визовые неурядицы их неутомимого соискателя… Если же перейти от общих соображений к выразительным деталям, то на важность для историков эмиграции пушкинодомского архива Е.А. Ляцкого может указать тот факт, что из него можно, к примеру, почерпнуть текст письма Е.А. Ляцкого к К.Д. Набокову, ответ на которое от 24 декабря 1920 г. из Лондона уже опубликован С. И. Михальченко двадцать три года тому назад… 6. Материалы архива Е.А. Ляцкого в РО ИРЛИ, относящиеся к издательской деятельности, можно условно разделить по странам его пребывания — Финляндия (газеты из п. 2), Швеция (издательство «Северные огни»), Чехословакия (издательство «Пламя»). 7. Начало издательской деятельности Е.А. Ляцкого в Скандинавии относится к его пребыванию в Гельсингфорсе (Хельсинки) в 1918–1920 гг. К этому периоду относятся не вводившиеся в научный оборот материалы, проливающие свет на создание газеты (и товарищества) «Северная жизнь» (1918–1919), и составленная ученым программа его следующего издания — ежедневной газеты «Русская жизнь». Осуществление этого проекта в задуманной Е.А. Ляцким форме стало невозможным вследствие конфликта в процессе редакционной работы: едва начавшееся на страницах «Русской жизни» сотрудничество с бывшим издателем газеты «Русский листок» профессором К.И. Арабажиным на страницах «Русской жизни» распалось очень быстро. 8. Проблемы ранних эмигрантских изданий в обретшей независимость Финляндии рассмотрены на основе ранее неизвестных архивных и ранее труднодоступных газетных материалов. 9. Обозрение и анализ корпуса переписки и иных документов периода издательской деятельности Е.А. Ляцкого в Финляндии позволит существенно дополнить существующие представления об истории газет «Северная жизнь» и «Русская жизнь».
1. Шомракова И.А. «Северные огни» — издательство русского зарубежья и его создатель Е. А. Ляцкий. (По архивным материалам)» // Книга. Культура. Общество: сб. науч. тр. по материалам 12-х Смирдинских чтений. Т. 154. СПб.: [СПбГУКИ], 2002. С. 179–186.
2. «Злая фея нас разделяет»: письма рус. писателей Е. А. Ляцкому, 1924–1930 гг. / публ. подгот. С. И. Михальченко // Исторический архив. 2000. № 5. С. 93–124 (Михальченко–1).
3. Михальченко С. И. Фонд Е. А. Ляцкого в Литературном архиве Музея национальной литературы Чехии // Археографический ежегодник за 1999 год. М., 2000. С. 286–301 (Михальченко–2).
 4. Редакционная переписка «Журнала Содружества» за 1932–1936 годы с приложением Полной росписи содержания журнала: из истории рус. эмиграции в независимой Финляндии / изд. подгот. А. Г. Тимофеев. СПб.: Изд. дом «Мiръ», 2010.

Образ советской женщины-матери в литературе 1920-х годов (по материалам рассказа Анны Весниной «Крест»)

Женская проблематика занимает важное место в литературно-историческом процессе начала ХХ в., являясь важным аспектом гендерных исследований в российских гуманитарных науках. Расширение гендерных дискуссий тесно связано с бумом литературных журналов, наблюдавшимся в эпоху НЭПа. Необходимо упомянуть один из самых обсуждаемых журналов «Красная Новь», сыгравший важную роль в литературных дебатах того периода.
В журнале были изданы некоторые художественные произведения женщин-писательниц, такие как рассказы «Чемодан» (1921) и «Африканский брат» (1922) О. Форш, «Крест» (1922) А. Весниной, «В будний день» (1923) Л. Сейфуллиной и др. Рассмотрение творчества писательниц, сотрудничающих с названным журналом, помогает внести женскую перспективу в литературный процесс, обогащая представленные в литературе типы репрезентации образа женщины и их трансформацию в новую эпоху.
Предлагаемый доклад посвящен недостаточно изученному творчеству Анны Весниной, одной из новых писателей-пролетариев эпохи НЭПа. Изложенные в нем наблюдения и выводы входят в более общее исследование женской проблематики журнала «Красная Новь». Анна Павловна Иванова-Веснина является второй женой писателя Всеволода Вячеславовича Иванова с 1922 по 1927 гг. В Петрограде начинается сотрудничество Весниной с «Ежемесячным журналом» («Журнал для всех»), журналом «Пламя». Продолжается активное сотрудничество со следующими изданиями: «Грядущее» (1921), «Красная новь» (1922), «Литературная неделя» (1922) [Челомбитко 2021]. В Петрограде в издательстве Пролеткульта выпушены ее две книги рассказов «Завидное житье» (1920), «Малые Маяки» (1921). В Харькове опубликована другая книга рассказов «Рассказы. Не слуга. Отец» (1922) [Рабоче-крестьянские писатели 1926: 17–18].
Особое внимание в докладе уделяется рассказу Весиной «Крест» и, в частности, изучению образа его главной героини — матери — и ее социального статуса, христианской веры, а также ее взаимодействия с другими, второстепенными, женскими персонажами.
В основе рассказа находятся две главные темы — голод и холод. В нем изображена тяжелая жизнь семьи, живущей в подвале в начале 20-х гг. XX в. Героиня — Катерина Семеновна — переживает нехватку продовольствия и дров, терпит болезнь мужа и тяготы воспитания троих малолетних детей. Образ женщины-матери, переживающей голод, складывается в поведении героини, требующем стоять в длинной очереди за хлебом. Связанный с темой голода и холода мотив бедности отражается в изображении внешности героини и детей, а также интерьера их комнаты. Несчастливые семейные отношения и неизбежные семейные конфликты определяют трагический характер судьбы героини.
Героиня относится к низшему социальному классу. Она была прислугой у какого-то барина в дореволюционный период. Бывший социальный статус героини определяет ее лояльное отношение к господам и ее покорное отношения к собственной судьбе. Героиня часто изображается сочувствующей, особенно по отношению к людям с прежде высоким статусом или богатым людям.
Кроме этой героини, в рассказе представлены и другие женские персонажи. Среди них — принадлежащая к более высокому классу бывшая домовладельца Домна Антипьевна Скакунова. Образ этой представительницы купеческого сословия передается за счет ее снисходительного отношения к главной героине, неудовольствия к советским властям, а также ее чувства тоски по прошлому. Изображаемое в рассказе разрушение старого дома ее приятеля символизирует падение старого порядка. С этим возникает страх и неприятие персонажа возможной потери своего имущества.
В рассказе появляется еще один образ женщины — взрослая дочь героини Дуня. Дуня репрезентирует новую концепцию свободной любви и свободного брака. Дочь героини представлена как работница, женщина нового типа. Автор выстраивает отчетливо разные образы старой и новой женщин, передавая их конфликтные отношения как противопоставление старой матери и молодой дочери в обычной семье.
Образ героини как верующей формируется с помощью ее преданности кресту и постоянных молитв к Богу. Пренебрежение к себе в ее молитве контрастирует с почтением к Домне Антипьевне. Героиня воспринимает образ Домны Антипьевны не просто как благородную даму, но и как образец верующей христианки. «Крест» как важный символ, являясь в названии рассказа, встречается в тексте постоянно. «Крест» символизирует перенесенные героиней страдания, ее трагическую судьбу.
Христианская вера героини-матери и неразрывно связанное с ней покровительственное отношение к представителям старого порядка заставляют ее с отвращением относиться к большевику как «безбожнику». Противопоставление христианской веры и коммунистической идеологии отражено в конфликтах героини с дочерью и ее женихом, коммунистом. В конце рассказа этот большевик играет роль помощника как приносящий дрова в дом героини и вносящий надежду в ее судьбу.
Итак, в рассказе наблюдаются различные типы женских персонажей, принадлежащих к высшему классу (Домна Антипьевна Скакунова), низшему классу (героиня — Катерина Семеновна), а также образ «новой советской женщины» (Дуня). Катерина и Домна выступают как верующая женщина и представительница защитника старого порядка. Конфликт между ними и дочерью героини осложняется в связи с противоположными ценностями старого и нового.

1. Веснина А.П. Крест // Красная новь. 1922. № 2. С. 87–99.
2. Рабоче-крестьянские писатели: библиографический указатель // сост. В. В. Львов-Рогачевский и Р.С. Мандельштам. М.; Л.: Изд. Общество, 1926. С. 17–18.
3. Челомбитко А.Н. Иванова-Веснина — жена Иванова. 2021. URL: https://proza.ru/2021/11/11/1081?ysclid=lb6u4hu1rk423758344

Ключевые слова: детская литература, С. Я. Маршак, творческая история, текстология, советская литература.

В прошедшем 2022 г. исполнилось 100 лет пионерской организации, между тем разработка пионерской темы советскими писателями, даже наиболее видными, исследована еще недостаточно. В творчестве С. Я. Маршака (в отличие от многих современных ему авторов — В. В. Маяковского, Н. Н. Асеева, А. Л. Барто, С. В. Михалкова и др.) эта тема представлена довольно скудно, преимущественно в стихотворениях на случай позднего (московского) периода (1940–60-х гг.) Едва ли не самым значительным остается первый опыт изображения пионеров – стихотворение «Отряд» Отрывок из него Маршак поместил в № 22 журнала «Дружные ребята» за 1927 г. (воспроизведен в книжке «Веселый час» (Л., 1930) с иллюстрациями В. В. Лебедева). В феврале 1928 г. произведение напечатано в самом первом номере «Ежа» с рисунками Н. А. Тырсы. До 1938 г. оно вышло еще не менее 8 раз, а затем при жизни автора не переиздавалось и, несмотря на несколько посмертных публикаций, настолько забыто, что минимально искаженный отрывок из него в Интернете некий Владимир Марин безнаказанно опубликовал под своим именем [https://stihi.ru/2012/11/29/5275. Дата обращения: 01. 11. 2022]. Необычная издательская судьба текста нуждается в изучении. Частые публикации в первые годы демонстрируют высокую востребованность произведения либо публикой, либо официальными кругами, видевшими в книжке полезное средство идеологического воспитания, либо обеими указанными группами. Полное исчезновение книги из читательского обихода может свидетельствовать либо о временных (снятых не позднее 1968 г.) цензурных запретах, связанных с изменением идеологических установок, либо неудовлетворенностью самого писателя плодами своего труда. «Отряд» напечатан в период борьбы с чуковщиной и маршаковщиной и, видимо, заметно ослабил критические атаки против поэта, демонстрируя его готовность откликнуться на актуальные, с официальной точки зрения, темы. Это благосклонно отметили критики [Чупырина 1930. С. 15;Трифонова 1931. С. 39]. Сторонники формального метода указали также на экспериментальность приемов, использованных писателем [Бухштаб 1975. С. 80]. Однако в большинстве статей, в том числе в наиболее подробной рецензии на книжку [Болотин 1933], при всех похвалах говорится о ее идеологической ущербности, в наше время не очевидной. Следуя своей обычной установке, Маршак при переиздании перерабатывал «Отряд», как и все другие произведения, отчасти прислушиваясь к суждениям критики, отчасти добиваясь полного осуществления собственных творческих замыслов. Имеется 5 авторских вариантов: журнальный (О–журн.); первое отдельное издание (О-1928), воспроизведен в 1930 и 1931 гг.; редакция с новым общирным финальным эпизодом (О–1930); последнее отдельное издание (О–1933); включенный в первый большой сборник поэта «Стихи, сказки, загадки» (О–1935). Общая структура всех вариантов аналогична. Остраненное описание заглавного героя (пионерского отряда, изображенного как единое существо) состоит из следующих частей: 1) имя; 2) внешность; 3) место обитания; 4) занятия. Наибольшим изменениям подверглась последняя часть, эпизоды которой, описывающие труд и досуг отряда, менялись местами в разных вариантах, начиная с О–1930 финальной стала сцена вечернего сбора у костра. Правка отдельных строк первых трех частей стихотворения отражает те же тенденции, но больше не на тематическом, а на стилистическом и идейном уровне. В пионерском движении поэта привлекает единение детей в коллективном труде и отдыхе, которое приобретает внешне игровые, праздничные и, в результате, органично народные, архетипические формы, содержащие внутри мощный потенциал творческого и полезного преображения природы и общества. Традиционный топос «великое в малом» (позднее шутливо обыгранный и в других текстах о пионерах – «Старше моря, выше леса» и т. п.), гуманистический утопизм педагогической системы Маршака эффектно и увлекательно маркированы формальными приемами на всех уровнях текста. Вместе с тем собственно большевистская, коммунистическая идеология никак не отражена в тексте, если не считать двусмысленно иронического краткого пересказа тематики выступления пионервожатого в О–1930, О–1933 и О–1935. Не упоминается даже повседневная символика (галстуки, лозунги, салют и т. д.), вследствие чего стихотворение приобретает во многом вневременный смысл и может быть отнесено к любому детскому коллективному игровому движению, не исключая скаутского или того, которое можно наблюдать в спортивных и туристических организациях наших дней. В докладе анализируются авторские попытки одновременно удовлетворить, насколько возможно, требования идеологической критики и сохранить творческий замысел и собственную художественную манеру и позицию по отношению к пионерской организации, которая была тогда еще новым, формирующимся общественным явлением, массовой, но не общеобязательной формой жизни подростков. Исчезновение «Отряда» из печати после 1938 г. показывает, что совместить эти тенденции в полной мере оказалось невозможным. Кратко охарактеризованная выше специфика текста показывает, что несмотря на долгую недоступность публике и малую известность, сам по себе он сохраняет эстетическую суггестивность и идейную актуальность. 
Болотин 1933 –.Болотин С. Лирический силуэт пионерии // Детская и юношеская литература. 1933. № 9. С. 14–15. 
Бухштаб 1975 – Бухштаб Б. Я, Поэзия Маршака 20-х годов // Жизнь и творчество Маршака. М.: Детская литература, 1975. С. 70–80. 
Трифонова 1931 – Трифонова Т. Революционная детская книга // Детская литература: критический сборник / под ред. А. В. Луначарского. М.: Государственное издательство художественной литературы, 1931. С. 22–42. 
Чупырина 1930 – Чупырина Л. А. Производство детской книги за 1929 г. // Книга – детям. 1930. № 23. С. 7–16.

Становление принципа философствования в различных типах прозы Вячеслава Иванова в конце XIX-начале XX вв.

философская проза; Вячеслав Иванов; метафизический дискурс, образы-понятия, символы-идеи; контаминация жанров, синтез философского и художественного

Проблема становления принципов философствования в творчестве поэта и теоретика русского символизма Вяч. Иванова недостаточно исследована на материале его ранней прозы досимволистского периода. Анализ дискурса философствования поэта в 1880-е гг. и сравнение его со стратегиями прозаических текстов конца 1890-х–начала 1900-х гг., например, с малоизвестными публикациями в журнале «Весы», даст возможность понять особую полигенетическую природу его разнородной научно-исследовательской, литературно-критической, публицистической, и художественной философской прозы. Подобная проза отличается от публицистики Вяч. Иванова этого периода, обозначенной в публикациях Ю.В. Зобнина как «Берлинские письма», где главное — фактография и информационно-аналитическая насыщенность. О стремлении поэта воплотить философские размышления как способ познания бытия и сущего в новые литературные формы и жанры говорят ранние наброски его интеллектуальной прозы конца 1880-х гг., напр., <Интеллектуальный дневник> (публ. Н.В. Котрелева), «Русский Фауст» (публ. М. Вахтеля). В РГБ в Москве, в личном фонде Вяч. Иванова, содержится «Тетрадь стихотворений и прозаических этюдов 1887 г.», которая включает наброски двух десятков различных текстов: рассказов, этюдов, статей, эссе, переводов, стихотворений. Значительную часть тетради составляют опубликованные прозаические тексты: «Призраки» (публ. А.Л. Топоркова), «Осенние мысли», «Прозаические этюды» (публ. С.Д. Титаренко) и др. Некоторые наброски рассказов, напр., «Sonata pathetique», «Даниил» или литературно-критические этюды, еще не издавались. Проза Вяч. Иванова, рассматриваемая нами как начало <Интеллектуального дневника>, представляет собой тип диалогического дискурса поэта о Боге и человеке, смысле истории и прогрессе, бытии и существовании, двойственности истины, кризисе современного духа. На основе ее рассмотрения можно проследить усиление многозначной природы слова и выделить тезаурус философствования о бытии и сущем: истина, величина, крайности, причины, христианство, личность, человечество, личное я, индивидуализм («Les extrèmitès se touchent…»), усталость, безучастие, одиночество, покой, созерцание («Усталость»), благочестие, вера, отцы Церкви («О благочестии»), форма, сущность вещей, зерно истины («О форме»), тайна, живая жизнь, внешнее изображение, дух автора («О Толстом»). Уже в ранней прозе поэта намечается поворот от поиска форм мышления к обретению нового символического, метафизического и мифопоэтического языка, основой которого становятся понятийные образы-символы и символы-идеи. Прозаические произведения Вяч. Иванова, как правило, возникают на основе личных размышлений и репрезентируют соединение различных типов текстуальности, свидетельствуя о переходности манеры автора к субъективно-мифологической парадигме художественности, присущей поэтике модернизма. Стремление осуществить синтез научного и публицистического, философского и художественного, отход от наукообразности изложения, символизация имен-понятий (Иуда, Христос, Иоанн, Фауст, Ормузд, Ариман), а также имагинация — мышление визуальными образами показательны уже для раннего периода становления манеры писателя. Подобный тип прозы предшествует таким текстам 1889 гг., как «О типическом» (публ. М. Гидини). В нем Вяч. Иванов объясняет процесс «дивинации» как отыскания мысли или образа, которые углубляют или проясняют символический смысл или придают «двойной скрытый смысл». Он также указывает на важность «пророческих выражений». Стержнем сюжетно-мотивных комплексов становится библейско-евангельская, антиковедческая (историко-религиозная), религиозно-философская и литературная традиция. Круг источников очень широк, среди них можно назвать прежде всего такие, как философия Аристотеля, Б. Паскаля, Ф. Ницше, А. Хомякова, Вл. Соловьева, творчество Гесиода, Гомера, И. Гете, немецких романтиков, А. Пушкина, Ф. Достоевского, Л. Толстого и др. Наброски начала 1900-х гг. «О многобожии» (публ. Г. Карпи), лекции «Эллинская религия страдающего бога» (1903–1904) или написанные в форме фрагментов и афоризмов «Спорады» (1908) демонстрируют дальнейшее развитие принципа философизации прозы. Анализ свидетельствует о стремлении поэта воплотить философские размышления в новые исследовательские и литературные формы, такие, как заметки, мысли, наброски, фрагменты, афоризмы, метафизические размышления, этюды-исследования и др. Интересны публикации прозы Иванова в журнале «Весы» за 1904–1909 гг., где представлены жанровые формы литературных писем, предисловий, рецензий, программных статей, речей, заметок, эссе, набросков, мыслей. Усложняется поэтика текста за счет языка образов-символов, символов-идей, образов-понятий, наблюдается широкое использование имен-символов, сравнений, метафор, а также интертекстов и интермедиальных вставок. В качестве метафор и символов используются поэтические образы и цитаты. Вяч. Иванов использует их как научные, философские, религиозные, литературоведческие понятия, которые составляют основу его тезауруса. Понятия из истории различных древних религий, и прежде всего дионисийских культов, гностицизма и христианства, «взаимопросвечивают». На этой основе возникает «ауторефлексивный теоретический дискурс» (термин А. Ханзен-Леве), присущий писателям-символистам, чтобы обозначить процесс «перевода» поэтических образов и философских понятий на язык символов. В 1910-е гг. публицистика Вяч. Иванова сближается с философской и исследовательской прозой на основе метафизического дискурса, яркий пример этого — книга «Родное и вселенское. Статьи (1914-1916)» (1917). 
Грант РНФ № 23-28-00514 «Научно-педагогическое наследие Вячеслава Иванова (малоизвестные статьи и неопубликованные материалы)».

Вяч. Иванов; мифопоэтика; «Семеро против Фив»; Эсхил; дионисизм; Дж. Фрэзер

Цикл «Evia» из поэтического сборника Вяч. Иванова «Кормчие звезды» (1903) включает семь стихотворений, связанных дионисийской тематикой. «Эвий» — одно из имен Диониса, восходящее к призывному кличу его служителей. Четвертое стихотворение цикла «Цари» («Вас ждут венцы…») представляет собой яркий пример трансформации греческого мифа в творчестве Иванова. В жанровом отношении оно близко к дифирамбу или к оде и имеет трехчастную структуру, однако за симметричными и стилизованными под греческий лирический метр строфой и антистрофой следует не эпод, но описание некого символического действа, написанное строфически и ритмически организованной прозой. Семь участников похода против Фив (Тидей, Капаней, Этеокл, Гиппомедон, Парфенопей, Амфиарай, Адраст) пируют, но в чашах их не вино, а алая кровь, уксус («оцт»), желчь, черная кровь, полынь, вода, черная желчь соответственно. Восьмая чаша предназначена для гостя, которым оказывается жрец Диониса Меламп: испив из кубка, он претворяет все жидкости в вино, а сам превращается в Диониса и приводит семерых гостей (Меланиппа, Полифонта, Мегарея, Гипербия, Актора, Периклимена и Менекея), убивающих царей и надевающих их личины, причем и Тидея, и Адраста убивает Меланипп. Обращение Вяч. Иванова к мифу о «Семерых против Фив», по-видимому, определяется его особым отношением к одноименной трагедии Эсхила, которую он позже частично перевел на русский язык. В «Эллинской религии страдающего бога» Иванов пишет, что она «полна Диониса», интерпретируя так реплику Эсхила, персонажа аристофановской комедии «Лягушки»: «Я создал драму, полную Ареса» (Ran. 1021) — в концепции Иванова бог войны Арес является прадионисийским хтоническим божеством. Кроме того, Фивы — родной город Диониса, и, что еще важнее, дионисийский жрец и провидец Меламп, по Иванову, ипостась Диониса-Аида, — предок Амфиарая и Адраста. Имена семерых вождей, их фиванских противников и порядок перечисления Иванов заимствует у Эсхила, но вносит некоторые изменения: так, противник Амфиарая не Ласфен, а Периклимен (как у Пиндара: Nem. 9. 25), Полиник заменен Адрастом, царем Аргоса, которого Еврипид (Phoenic. 1136) и Псевдо-Аполлодор (Bibl. 3. 6. 6) включают в число атаковавших семь ворот города. По легенде, Капаней был убит молнией Зевса, Амфиарай был низвергнут в Аид живым, а Адраст единственный не пал под Фивами, но умер много позже, притом ненасильственной смертью. Все это свидетельствует о том, что цари в действе Иванова либо пируют в неком потустороннем, мистическом пространстве («сразимся, цари гробниц!»), либо их роль исполняют мисты, надевшие соответствующие маски. Меланипп был убит под Фивами либо Тидеем, либо Амфиараем. Почему же у Иванова Меланипп оказывается убийцей Адраста? Геродот сообщает (Hist. 5. 67), что сикионский тиран Клисфен во время войны с Аргосом вытеснил культ Адраста культом Меланиппа («тот был заклятым врагом Адраста из-за убийства брата Адраста Мекистея и тестя Тидея»), устроив святилище последнего и передав постановки трагических хоров Дионису, а жертвоприношения и празднества — Меланиппу. Неизвестно, впрочем, в чем заключались «страсти» Адраста, прославляемые хорами, но Иванов полагал, что спасение Адраста от смерти в бою его черным конем символически означало убийство этого героя Меланиппом, буквальный перевод имени которого «черный конь». И Меланиппа, и Адраста Иванов называет ипостасями Диониса-Аида, героями страстей и антагонистами. Сам Иванов в примечаниях указывает, что его вдохновила книга Дж. Фрэзера «Золотая ветвь» и культ Дианы Nemorensis. Жрец озера Неми, олицетворявший, по Фрэзеру, Юпитера, должен быть убит своим наследником, сорвавшим ветвь священного дерева. Цари в действе Иванова пируют в дубраве («темью меж древних стволов глянули очи дубрав глубоких») и срывают «ветвие дуба золотое»: Фрэзер считал, что жрец охранял дубовую рощу. Но для Иванова герои — маски страдающего Диониса, одновременно и бога, и жертвы. Маска, личина — один из важнейших символов в творчестве Иванова и в его дионисийской концепции. Символичны и тяжелые золотые венцы царей, которые ассоциируются с терновым венцом Христа («тернием духа венчанные»). Жидкости в их кубках можно интерпретировать по-разному: так, ключевая вода в кубке Амфиарая может символизировать его дар предвидения, кровь же указывает на оргиастический характер действа. Помимо связи с греческим мифом, очевидны аллюзии и на христианскую традицию: уксус и желчь связаны со страстями Христа (Мф. 27:34), но здесь явно намекают на страстной характер участи героев. Акт превращения разных жидкостей, в том числе крови, в вино прямо противоположен новозаветной мистерии. Вино как кровь Диониса воодушевляет семерых царей, вселяя в них ярость против семерых пришлецов, для которых нет места за столом, и поэтому те должны его отвоевать. Восьмое же место неизменно уготовано богу Дионису, который, как можно предположить, явится снова, и действо повторится: число восемь символизирует начало нового цикла. 

Исследование проведено в ИРЛИ (Пушкинский Дом) РАН в рамках работы по гранту РНФ № 23-28-00514 «Научно-педагогическое наследие Вячеслава Иванова (малоизвестные статьи и неопубликованные материалы)».

Балладность в творчестве прерафаэлитов и Н. С. Гумилева / Balladry in the Poetic Works of the Pre-Raphaelites and N. S. Gumilev

В докладе рассматривается вопрос пересечения творчества поэтов-прерафаэлитов и Н. С. Гумилева на примере балладных традиций. Анализируется общность источников и влияний. Особое внимание уделено соотношению ключевых особенностей использования поэтами балладных форм и приёмов. Результатом стали выводы о сходствах на стилистическом и лексическом уровнях, об общих тенденциях в модификации жанра баллады.

Тема пересечения балладных традиций представителя русской поэзии Н. С. Гумилева и викторианских поэтов-прерафаэлитов (Д. Г. Россетти, А. Ч. Суинберна, У. Морриса) нова для отечественного литературоведения, однако представляет огромный интерес в контексте исследования культурного и литературного процессов на стыке XIX и XX веков. Прямая связь и взаимоудаление от символизма становятся самым значительным основанием для сравнения художественных путей Гумилёва и прерафаэлитов, что, вкупе с общими источниками и прямым и косвенным влиянием последних на первого, даёт плодородную почву для исследований. В данной работе анализируется общность источников и влияний; затрагиваются проблемы соотношения ключевых особенностей использования балладных форм и приёмов и выявляются сходства и различия в поэтическом языке балладных произведений этих поэтов. И прерафаэлиты, и Гумилев проявляли интерес к балладным формам, в первую очередь — англо-шотландской народной балладе, но также произведениям Ф. Вийона и образцам английского романтизма. В балладе их привлекало стилистическое многообразие, которое одновременно сближало её с другими жанрами фольклора и делало достаточно гибкой для изменения с течением времени и приобретения новых свойства. Это может проиллюстрировать поэтическая работа с балладными формами Гумилева. Непосредственно баллад, по обозначению самого поэта, у Гумилева не так много. Однако балладный элемент присутствует в целом ряде его произведений на тематическом, стилистическом и структурном уровнях. Трансформации жанра происходит через перемещение и перераспределение жанровых признаков, при этом на второй план уходят наиболее типичные из них. В данном ключе первостепенное значение имеет не столько их частотность и количество, сколько единичность и качество. Подобная модификация исходного жанра позволяет рассуждать о явлении балладности и балладного стихотворения, чьим основным отличием становится сюжетность. В массе «балладных» стилистических приёмов можно выделить устойчивые поэтические формулы, эпитеты, сравнения и образы; параллелизм; формульные повторения, включающие рефрен, «то потерявший свое первоначальное значение и сохранивший лишь музыкальный, чисто звуковой характер, то подчеркивающий и лирически осмысляющий действие и варьирующийся в зависимости от содержания отдельных строф» [Алексеев 1984: 294]. «Лирические баллады» Гумилева отличаются яркостью метафор, библейскими и мифологическими реминисценциями [Кихней 2005: 72-73]. Подобные произведения, характеризуемые «нераздельностью» лирического субъекта и мира, на русской почве Гумилев создает одним из первых, хотя такой жанровый вариант напоминает произведения С. Т. Кольриджа, Р. Саути, А. Теннисона или А. Ч. Суинберна. С прерафаэлитами Гумилева роднит и тщательная работа над формой стихов: подбор оптимальных по ритмике размеров; совершенствование лексической и фонетической сторон произведения. Своеобразие балладных форм Гумилева раскрывается в их тесном пересечении с англо-шотландской традицией, которая используется поэтом для изображения сюжетов из отечественной истории. Общность жанровых «корней» — это не единственное, что сближает балладные традиции поэтов. Объединяли их и общие тенденции в модификации жанра, такие как смена характера балладной динамики в сторону психологического раскрытия образов и большей эмоциональной насыщенности. Балладные формы прерафаэлитов закономерно оказываются ближе к англо-шотландской балладе композиционно и стилистически. Тщательное изучение источников из прошедших эпох, примерное ученичество, которое они разделяют с Гумилевым, породило стремление к мифотворчеству на фольклорной и исторической основе, раскрытию того, что могло бы произойти в подобной реальности. Одним из наиболее значительных отличий поэтического языка прерафаэлитов и Гумилева становится декоративность, которая ярче всего проявилась на лексическом уровне. Их стихи отличаются построением визуального восприятия нарратива; вещностью и плотностью деталей. Конкретность, детальность и декоративность проявляются в подробных зарисовках внешности, декора, пейзажа, даже в случаях, когда жанр произведения не предполагает статики и описательности. Общее стремление к эстетизации, декоративность и детальность повествования становятся частью сюжетных произведений, что выделяет этих поэтов на фоне большинства современников. В поэзии Гумилева, как и у прерафаэлитов, частое использование цветовых эпитетов, слов, обозначающих текстуры, материалы, звуки и сенсорные впечатления. Визуально-ориентированный способ изображения проявляется на нескольких языковых уровнях: грамматическом, лексическом и синтаксическом. В стихотворном творчестве прерафаэлитов происходит «неуловимое слияние орнамента со значением» [Peters 1962: 300], что в определённой степени становится верно и в отношении Гумилева. Декоративно-орнаментальная модель передачи зрительного восприятия выходит за рамки сугубо описательных возможностей и приобретает организующую функцию, а также играет значительную роль в формировании сюжета и образов персонажей. Таким образом, можно говорить о существовании ряда сходств между балладными произведениями прерафаэлитов и Н. С. Гумилева, которые проявляются не только во влияниях, общности некоторых источников и связи с символизмом, но и на уровне языка.
 
Алексеев М. П. Литература средневековой Англии и Шотландии // М.: Высш. школа, 1984. 351 с. Кихней Л.Г. Акмеизм: Миропонимание и поэтика. Издание 2-е, стереотипное. М.: Планета, 2005. 184 с. Peters R. L. Algernon Charles Swinburne and the Use of Integral Detail. Victorian Studies, Vol. 5, No. 4 (Jun., 1962). Pp. 289–302.

«Модная» песенка старого плясуна и её незамеченная трансформация в романе Д. С. Мережковского «Смерть богов. Юлиан Отступник» / The “fashionable” song of the old dancer and its unnoticed transformation in the novel “The Death of the Gods. Julian the Apost

Впервые заимствование Д. C. Мережковским для своего романа «Смерть богов. Юлиан Отступник» фигуры старого плясуна и его песенки из романа «Сатирикон» Петрония Арбирта отметил А. В. Амфитеатров в своей статье «Русский литератор и римский император» (1904). Так как действие первой части трилогии «Христос и Антихрист» разворачивается в середине IV в. н. э., использование в ней данного поэтического отрывка вызывает едкое замечание критика: «Вот исключительный образец моды, продлившейся, если верить г. Мережковскому, чуть не триста лет!» [Амфитеатров 1914: 22]. Однако критик не обращает внимания на трансформацию заимствованного латинского текста. Не отмечают изменений и исследователи рецепции трудов Петрония: Ст. Гасели (1910), У. К. Файербо (1922) и А. Колиньон (1924). В комментариях к роману «Смерть богов. Юлиан Отступник», составленных З. Г. Минц в 1989 и А. Л. Соболевым в 1993, данная проблема также не рассматривается. Всё это обуславливает необходимость описать трансформацию источника, исследовать её причины и возможные цели.Сопоставление двух текстов — текста-донора и текста-реципиента — показывает, что поэтический отрывок претерпел значительные изменения. От данного в XXIII главе «Сатирикона» четверостишия остаётся примерно половина: Мережковский заимствует первый стих полностью и 2/3 второго стиха. Он перестраивает их структуру: первый стих оригинального текста становится первым и вторым стихами («Huc, huc convenite nunc / Spatolocinaedi!»), а указанная часть второго стиха – третьим и четвёртым стихами («Pedem tendite, / Cursum addite.») [Мережковский 1914: 39]. Рифма, которой можно было бы оправдать данную трансформацию, считывается очень слабо: можно допустить внутреннюю неточную рифму huc – nunc в первом стихе; и рифму на -ite (с нарочито выпадающим -di второго стиха) первого, третьего и четвёртого стихов. В тексте Мережковского обнаруживаются два орфографических изменения: spatolocinaedi вместо spatalocinaedi, pedem вместо pede. Первое может быть однозначно определено как орфографическая ошибка в редком слове. Второе — изменение грамматической формы слова (замена окончания аблатива на окончание аккузатива) — могло произойти в связи с более характерным употреблением после глагола tendo существительного в падеже прямого дополнения, а также под влиянием формы винительного падежа, стоящего рядом существительного cursum. Употреблённая падежная форма не приводит к нарушению грамматики, но лишает словосочетание фразеологических отношений и значения ‘прибавить шагу’, отмеченных И. Х. Дворецким [Дворецкий 1976: 1003]. Также данное изменение, ввиду разницы количества гласного звука в окончании аккузатива и окончании аблатива, приводит к нарушению ритмической схемы поэтического стиха, разрушая требуемую сотадеем (размером которого написано стихотворение в «Сатириконе») последовательность чередования долгих и кратких гласных. Обе замены не приводят к появлению дополнительных художественных или функциональных смыслов, в связи с чем могут быть признаны ошибками автора (вероятно, как lapsus memoriae). Изменение структуры текста может быть объяснено желанием автора сделать поэтическую вставку более лёгкой, соответствующей сцене и такой адаптаций предупредить обнаружение интертекстуальной связи с романом Петрония.

Литература: 1. Амфитеатров А. В. Русский литератор и римский император // Собрание сочинений А. В. Амфитеатрова. Т. 25. Отражения. СПб.: Просвещение, 1914. C. 3–47. 2. Дворецкий И. Х. Латинско-русский словарь. М.: Русский язык, 1976.
3. Мережковский Д. С. Смерть богов. (Юлиан отступник). // Полное собрание сочинений Дмитрия Сергеевича Мережковского. Т. 1. М.: Типография Т-ва И.Д. Сытина, 1914.

Бакинские лекции Вячеслава Иванова по поэтике как полемический текст

К. Ю. Лаппо-Данилевский Бакинские лекции Вячеслава Иванова по поэтике как полемический текст 
Научно-педагогическое наследие выдающегося мыслителя и филолога, поэта и теоретика русского религиозного символизма Вячеслава Ивановича Иванова (1866–1949) еще не рассматривалась систематически, а сами материалы, документирующие его преподавание (подготовительные выписки и наброски к лекциям и семинарам, их конспекты, информация о них как в печати, так и в частных письмах и проч.), до конца не выявлены и должным образом не осмыслены в контексте его научно-исследовательской, литературно-критической, публицистической деятельности и религиозно-философской направленности его творчества. Научно-педагогическое наследие поэта составляют две обширных группы материалов — первая связана с преподаванием в высшей школе; вторая документирует его просветительские занятия с молодыми поэтами. К этим систематическим занятиям и курсам примыкают просветительские выступления 1918–1920 годов, во время службы Вячеслава Иванова в Наркомпросе РСФСР. 
 Первый опыт систематического чтения лекций Вячеслав Иванов приобрел в Русской высшей школе общественных наук в Париже, основанной в 1901 году М. М. Ковалевским. С 27 апреля по 13 июня 1903 г. Вячеслав Иванов прочел здесь курс лекций по истории дионисийских культов. Их религиоведческая проблематика находилась на периферии интересов организаторов Русской высшей школе общественных наук, в то время как для самого поэта она стала важным опытом систематизации и популяризации знаний, накопленных им в области изучения дионисийских культов. 
 С ноября 1910-го по май 1912-го Вячеслав Иванов читал курс античных литератур на Высших женских курсах Н. П. Раева в Санкт-Петербурге, заняв здесь место И. Ф. Анненского, скончавшегося 30 ноября 1909 г. Это частное учебное заведение университетского типа оставляло поэту немало свободы в преподавании, тем более что одной из главных задач, ставившихся перед ним, было увлечь слушательниц, побудить их самим прочесть произведения античной литературы, проникнуться их духом. 
 К преподаванию в высшей школе Вяч. Иванов вернулся лишь после восьмилетнего перерыва, уже в послереволюционные годы, волею судеб оказавшись в Закавказье. 19 ноября 1920 г. Вяч. Иванов был единогласно избран ординарным профессором по кафедре классической филологии Азербайджанского государственного университета. В последующие годы (вплоть до окончания преподавания здесь в мае 1924 года) в его обязанности входило преподавание самых различных дисциплин: пропедевтических курсов поэтики, истории древних, средневековых и новоевропейских литератур и др. С педагогической деятельностью этих лет оказывается тесно связана диссертация Вяч. Иванова «Дионис и прадионисийство», опубликованная в 1923 году в Баку. 
 В связи с преподаванием молодым поэтам основ версификационного искусства следует упомянуть лекции Вяч. Иванова в так называемой Поэтической академии (1909) и заседания московского Кружка поэзии (1920), известные благодаря записям Ф. И. Каган. 
 Уникальность бакинских лекций Вячеслава Иванова по поэтике, дошедших до нас в записи О. Г. Тер-Григоряна (в общей сложности это конспекты 22 лекций; впервые они были прочитаны весною 1922 г.; курс был дважды повторен позднее), заключается в том, что университетский курс, хотя и поспешно составленный, но претендующий на систематизм, отразил систему и академических, и литературных предпочтений поэта, а потому ему присущ определенный полемический заряд. 
Необходимость систематически преподавать стала стимулом к более четкому критическому осмыслению не только «новейших теоретических исканий в области художественного слова», но и наследия русской академической науки (А. Н. Веселовский, А. А. Потебня и его ученики), западных трудов по эстетике (М. Гюйо), психологии (К. Гроос) и лингвистике (В. Вундт) и т. п. Невысокий уровень подготовленности студентов побуждал поэта-профессора к доступности изложения, тем более необходимой, ибо Вяч. Иванов стремился донести до них материи достаточно сложные и нередко выходившие за грани пропедевтикума. Весьма показательно поэтому, что все, что связано со стихом — предмет особой любви Вяч. Иванова —, оказывается оттеснено в лекциях на периферию, давая место вопросам более общим. 
Плохая обеспеченность библиотеки новоорганизованного университета книгами привела к тому, что поэт располагал сравнительно небольшим числом книг, бывших у него под рукой во время составления лекций, — это произведения Платона и Аристотеля, монография Якоба Бернайса об утраченных трудах Аристотеля, обличительная книга психиатра Н. Н. Баженова «Символисты и декаденты» (1899), начальные тома «Собрания сочинений» А. Н. Веселовского, отдельные выпуски «Вопросов теории и психологии творчества» (1907–1923), издававшихся Б. А. Лезиным, «Композиция лирических стихотворений» (1921) В. М. Жирмунского и т. д. Не только эксплицитные оценочные суждения, но и тактика умолчаний и выпусков, а в противовес им — практика обширных цитат, заимствований, неотступного использования отдельных изданий позволяют рельефно представить приоритеты Вяч. Иванова. 
 Поднявшись на университетскую кафедру, Вяч. Иванов не перестал быть поэтом. Его лекции поэтому, помимо чисто академических пассажей, содержат тайные и явные отклики на темы литературного сегодня. Вяч. Иванов остается верен своему символистскому кредо, о чем свидетельствует, помимо прочего, востребованность в лекциях собственных статей — они неоднократно цитируются, когда речь заходит об основополагающих вопросах эстетики. Как и в печатных выступлениях этого времени, в лекциях чувствуется настороженное и недоброжелательное отношение как к художественной практике футуризма, так и его теоретической надстройке — русскому формализму. 

Научное и литературное творчество Ю. Н. Верховского в свете идей А. Н. Веселовского и Вяч. И. Иванова (уральский период)

Ю. Н. Верховский в 1941–1943 гг. жил в эвакуации в Свердловске. Короткий период пребывания на Урале был плодотворным: он выступал на радио, публиковался в местных газетах и сборниках, выпустил книгу стихов «Будет так» (Свердловск: Свердлгиз, 1943). Ученик А. Н. Веселовского, друг и собеседник Вяч. Иванова, он продолжал развивать историко-литературные и теоретические идеи, сложившиеся в его научном творчестве еще в 1910-е гг. Одним из значимых стало для него представление об истории мировой литературы как целостном процессе, в котором отстоящие друг от друга литературные эпохи становятся связаны (жанрово, сюжетно, мотивно). А. Н. Веселовский объяснял такие связи через метафору народной памяти. Метод выделения мотивных связей в творчестве одного или нескольких поэтов позволил Верховскому, например, практически доказать символизм Е. Баратынского. Так, в 1925 г. на заседании ГАХН доклад Верховского строился на мотивном анализе произведений поэта. Методы исторической поэтики обеспечивали Верховскому не только эмпирическую почву в зависимом от субъективных интерпретаций материале, но и в аксиологическом смысле – были доказательством связи, неразрывности времен. Это ощущение неразрывности времен роднит Верховского с его литературным учителем – Вяч. Ивановым. Память, по Иванову, дает развитие культуре («Переписка из двух углов»). Недаром в пореволюционные годы Верховский высоко оценил поэму Иванова «Младенчество» (1918) как свидетельство о сохранении связей духовной, культурной памяти. Потому, вероятно, для Верховского, исследователя классической литературы и Серебряного века, в 1940-е гг. важно зафиксировать рождение советской классики и включить современные произведения уральских авторов в контекст русской и мировой литературы (в основе – теория эволюции жанров Веселовского). Доклад «Современная уральская поэзия» он представил 17 июня 1943 г. на конференции в Молотове (Межобластная научная конференция «Настоящее и прошлое Урала в художественной литературе» 13–21 июля 1943 г.). На материале произведений К. Мурзиди, Н. Куштума, Б. Михайлова и др. он показал, как героическая ода, сатира, памфлет, баллада и элегия возвращались в современность, задавались пути формирования новой, но все же классики советской литературы, восстанавливалась связь времен. В этой связи ключевой для Верховского в уральской литературе становится фигура П. П. Бажова. В сонете «Клинок уральский – восхищенье глаз…» (1943), посвященном Бажову, он подчеркивает стремление писателя соединять эпохи и особую «суггестивность» (Веселовский), как бы «обворожение» читателя (ср. у Иванова: «Символистов, нет, – если нет слушателей-символистов»). Сам Верховский в 1940-е гг. публикует сонеты, элегии и дистихи, окказионально соединенные с темой войны. Его творчество и сам факт его пребывания на Урале сыграли роль связующего звена между советской литературой 1940-х гг. и литературой мировой. Так, в 1940-е гг. Верховский развивает идеи, сформировавшиеся еще в годы ученичества у А. Н. Веселовского и Вяч. Иванова, делая их актуальными для советского литературоведения и для современной ему литературы. С другой стороны, уральская литература в его лице приобретает необходимую интеграцию в поле «большой литературы». 
Благодарности: РНФ № 23-28-00514 «Научно-педагогическое наследие Вячеслава Иванова (малоизвестные статьи и неопубликованные материалы)»

Древнекитайская поэма "Лисао" в переводе Валерия Перелешина: проблемы культурной идентичности поэта

Доклад посвящен особенностям перевода «Лисао» дальневосточным эмигрантом В.Ф.Перелешиным и проблеме культурной идентичности переводчика. Новизна исследования заключается в том, что перевод Перелешиным еще мало изучен с позиции культурной идентичности. Цель исследования состоит в сравнительном анализе «Лисао» в переводе Перелешина и других русских поэтов, и выявлении переводческих стратегий эмигранта-переводчика с учётом культурной позиции и самоидентификации эмигранта на грани двух культур.

«Лисао» считается самым ярким произведением первого китайского поэта Цюй Юаня (340–278 до н. э.) и одной из древнейших поэм в восточной литературе. На русский язык «Лисао» перевели четыре поэта – А.А. Ахматова (1889–1966) и А.И. Гитович (1909–1966) с подстрочника китаеведа Н.Т. Фёдоренко (1912–2000), А.И. Балин(1925–1988) и В. Перелешин (В.Ф. Салатко-Петрище) (1913–1992). В отличие от остальных, перевод Перелешина, представителя «первой волны» русской дальневосточной эмиграции, выполнен с оригинала, что обусловлено его уникальным опытом сорокалетнего проживания в Китае. В докладе на основе методов описательно-аналитического, сравнительно-сопоставительного, культурно-исторического и компаративного рассмотрения предполагается анализировать особенности перевода «Лисао» В.Ф. Перелешиным в соотношении с его культурной идентичностью.
Обращено внимание на проблему воздействия идентичности переводчика на создание переводных произведений. Рассматривается культурно-исторический контекст переводческой деятельности русских эмигрантов и субъективные побудительные мотивы переводчиков китайской классической литературы, основанные на теории гибридности и транснациональности.
Доказано, что Перелешин, которому принадлежит антология переводов китайской классической поэзии «Стихи на веере» (1970) и перевод философского текста «Дао дэ цзин» (1994), пытался найти наиболее удачный эквивалент китайского стиха благодаря глубокому знанию восточной поэзии и владению в совершенстве техникой русского стихосложения. Показано, что в собственных произведениях Перелешина, в которых отражено размышление об идентичности человека, стремившегося к достижению слияния двух культур, нередко находим переклички с китайским поэтом Цюй Юанем. В переводе сложной поэмы «Лисао», выполненном поэтом-эмигрантом в 1968 г., использована стратегия форенизации для того, чтобы акцентировать внимание на культуре исходящего языка и приближать читателя к оригиналу. В докладе выявляются основные способы перевода Перелешиным мифологических реалий и важных образов, такие как «красавица» (кит.美人), «Линь цзюнь» (кит. 灵均) и принципы использования размера и рифмы по сравнению с переводами других русских поэтов.
Доказано, что рифмы «abcb» у Перелешина в вышей степени подобна форме древнего китайского стиха. Способы транскрипции и калькирования позволяют эмигранту-переводчику при воссоздании черт китайского поэта создать «адекватность впечатления» у русских читателей. Утверждается, что перевоплощение восточного настроения в русские поэтические стили отражает результат творческого диалога двух культур и самоопределения «младших» эмигрантов на оппозиции «свой-чужой».
Анализ не только важен для выявления роли идентичности переводчика и его познания исходной культуры в переводческом процессе, но и для переосмысления ценностей переводов китайской классической литературы Перелешиным в межкультурном диалоге России и Китая.

Рецепция традиционной китайской культуры в творчестве Г. Иванова

Творчество Георгия Иванова (1894–1958) принято делить на два периода — акмеистический петербургский и эмигрантский [См.: Семина, 2016, с. 24], несомненно, второй период принес поэту настоящую литературную репутацию. Однако, в поэтическом наследии Г. Иванова-акмеиста существует небольшое количество «китайских текстов», заслуживающих больше внимания исследователей. В докладе в основном рассматриваются три стихотворения Г. Иванова, посвященные китайской теме: «Когда скучна развернутая книга» (входит в сборник «Сады»), «Ты томишься в стенах голубого Китая» и «Китай». Цель работы заключается в выявлении своеобразия образа Китая в восприятии Г. Иванова и определении особенностей и способов рецепции традиционной китайской культуры в «китайских текстах» поэта. В работе применяются интертекстуальный, имагологический, компаративный, сравнительно-исторический и сравнительно-сопоставительный методы.
В эпоху Серебряного века Китай стал одним из источников художественных исканий для русских поэтов. Если для К. Бальмонта Китай — это страна Дao, страна мифов, для Н. Гумилева Китай — это страна поэзии, «духовная ориентация» и «священный рай», то в творчестве Г. Иванова Китай выступает как «затейливый», «причудливый», «волшебный» и «пестрый» сад. В «китайских текстах» Г. Иванова присутствует ряд характерных символических образов этой культуры: дракон, журавль, ласточка, бамбук, ива, лотос, лютня, веер, фарфор, шелк и др. В стихотворении Г. Иванова «Ты томишься в стенах голубого Китая» эксплицируется рецепция традиционной китайской поэзии, скорее танской поэзии. Стихотворение можно воспринимать как подражание китайской гуйюанши (闺怨诗 «будуарная поэзия», или лирика разлуки). В стихотворении фигурирует “простая” китайская девушка, живущая в «разукрашенной хижине», тоскующая по своему родному городу, она играет на лютне. Этот образ отсылает нас к героиням множества древнекитайских стихотворений разлуки. Кроме того, в стихотворении наблюдается отчетливая интертекстуальная связь с поэмой танского поэта Бай Цзюйи — «Песня лютни» (перевод В.Ф. Перелешина). В стихотворениях «Когда скучна развернутая книга» и «Китай» реализуется характерная для поэтики акмеизма художественная детализация вещественного мира. В этих двух стихотворениях изображаются красочные китайские образы, составляющие идеальный и романтический «сад». Отметим, что такой «сад» существует только в мечтах или фантазиях поэта. Важно отметить, что в «китайских текстах» Г. Иванова присутствует «тень» Н. Гумилева. Действительно, сознательную ориентацию на “чужие тексты” воспринимают как отличительную особенность поэтики Г. Иванова на протяжении всего творческого пути [См.: Данилович, 2001, с. 204]. Очевидно, данная черта также отражается в «китайских текстах» поэта. Отметим, что в «китайских текстах» Г. Иванова наблюдается очевидное заимствование у Гумилева в плане образов, мотивов и манеры стиха. Приведем некоторые образные переклички в «китайских текстах» названных двух поэтов:
У Н. Гумилева: «голубая беседка», «темница», «журавлиные стаи», «А тихая девушка в платье из красных шелков /... / С поджатыми ножками смотрит без мыслей и снов»...
У Г. Иванова: «голубой Китай», «разукрашенная хижина», «журавлиная стая», «Вот китаяночка, раскрыв свой пестрый зонт, / Сидит, забавно ножки поджимая»...
Как видим, в создании «китайских стихов» Г. Иванов не может полностью избавиться от «упреков» в имитации стихотворений Гумилева, но «китайские стихи» Г. Иванова характеризуются оригинальностью, чрезвычайной утонченностью и изяществом. В частности, в стихотворении «Ты томишься в стенах голубого Китая» Г. Иванов в значительной степени воссоздал «дух» китайской поэзии и «атмосферу» традиционной китайской культуры, которые нашли отражение в творчестве русских поэтов Серебряного века.
1. Семина А.А. Поэтические сборники Георгия Иванова 1910-х годов: пути творческого самоопределения // Вестник Российского университета дружбы народов. Серия: Литературоведение. Журналистика. 2016. № 3. С. 24–32. 
2. Данилович Т.В. Поэзия русского зарубежья: Творчество Г. Иванова в аспекте интертекстуального анализа / Т. В. Данилович // Наука о литературе в ХХ веке: История, методология, литературный процесс / Центр гуманитарных научно-информационных исследований. М., 2001. С. 201–217.

Набоков и science fiction: мерцающий сюжет/ Nabokov and Science Fiction: A Flickering Plot

Ключевые слова: набоковедение; научная фантастика; фантастическое; биографический миф

Одним из общих мест набоковедения стало указание на фантастическое начало в набоковских текстах («Приглашение на казнь», «Solus Rex» и др.) и поиски их генетических связей с фантастическими произведениями Гофмана, Гоголя, Стивенсона, Кафки — авторов, которых Набоков высоко оценивал в своих литературоведческих лекциях.
 Обращаясь к перекличкам творчества Владимира Набокова с текстами современных ему писателей-фантастов, невозможно умолчать о Г. Уэллсе, которого писатель лично знал и читал с юности и у которого унаследовал тягу к многомирию, хотя и по-своему реализовал эту идею. В корпусе пост-набоковской фантастики набоковеду заметны произведения Филиппа К. Дика: он вполне по-набоковски реализует концепт метаромана и по-набоковски же бессюжетен. Любопытно, что привлекшая большое общественное внимание «пасхалка» в нашумевшем фильме режиссера Дени Вильнёва «Бегущий по лезвию 2049» (2017) — продолжении экранизации (реж. Ридли Скотт; 1982) рассказа Дика «Мечтают ли андроиды об электроовцах?» (1968) — цитата из «Бледного огня». Очевидна амбивалентная встроенность творчества Набокова и в отечественную научно-фантастическую традицию: так, «Гиперболоид инженера Гарина» А. Н. Толстого рассматривают как претекст «Изобретения Вальса» [Полищук 2021], а «Лолиту» — как шифр к «Хищным вещам века» А. и Б. Стругацких [Орехов 2021].
 Между тем sci-fi в качестве современного ему (да еще и переживавшего бум на его глазах) жанра Набоков отвергал, демонстрируя гнев, как в интервью BBC (1968): «I loathe science fiction with its gals and goons, suspense and suspensories», — или сарказм, как в «Даре», где фигурирует «его <Чернышевского> блудный брат, который печатал свои "Рассказы-фантазии"» (Александр Чернышевский в 1895–1896 годах действительно выпустил четыре книжечки фантастических рассказов) , — или ядовитую иронию, как в стихотворении «The Man of To-morrow’s Lament» (1942). Столь старательная «отстройка от конкурентов», как и в коллизии «Набоков-Достоевский», заставляет подозревать скрываемое литературное родство — прежде всего, идейно-тематическое: так, рассматривать «Аду» как фантастический роман позволяет не столько развитие сюжета на планете Антитерре (а в этом смысле и «Бледный огонь», с его вымышленной страной Земблой, — фантастика) и вставной фантастический роман Вана Вина, сколько нереалистическое изображение времени: параллельные реальности, идея будущего воспоминания. В этом смысле еще более очевидно фантастическими оказываются романы «Смотри на арлекинов!» (1974) и «Лаура и ее оригинал» (1977), где персонажи претерпевают пространственно-временные трансформации. С одной стороны, эти собственно фантастические образы, вероятно, подготовлены хронотопом романов русского периода: «Подвиг» (жизнь Мартына в Молиньяке, финал), «Дар» (сон об отце, диалог с Кончеевым, финал). С другой — это очередной набоковский «ложный ход»: хотя Ван Вин интерпретирует, в духе популярных в ХХ в. научно-фантастических романов, различные концепции времени,«научность» его трактатов — наводимая автором видимость: выстраивая от лица героя концепцию времени, претендующую на «научное» объяснение «реального мира», Набоков сообщает об условности художественного времени в созданной им художественной реальности. 
 В единственном набоковском произведении в жанре «твердой» научной фантастики — рассказе «Ланс» (1951) — нарратор дублирует скептическую позицию биографического автора по отношению к жанру: «Finally, I utterly spurn and reject so-called science fiction». При ближайшем рассмотрении рассказ обнаруживает сходство с психиатрическим детективом, подобным роману Джина Брюэра «Планета Ка-Пэкс» (1995), в финале которого — не разоблачение, но мерцание фантастического сюжета сквозь бытовой, оставляющее право на существование разным версиям событий (именно так оценивается и финал «Приглашения на казнь»). Связь художественного мира Набокова со сферой научной фантастики создает почву для стилизаций и мистификаций (см., например, «Роман Владимира Набокова "Марсианка Ло-Лита"» (автор — Антон Первушин; в фиктивной биографии автора упоминается перевод романов Уэллса на русский язык)), — а также вторгается в биографический миф (например, в виде блуждающей по социальным сетям истории (которую авторы разоблачают в момент её изложения) о том, что Говард Лавкрафт и Владимир Набоков американского периода — одно лицо). С домыслами переплетаются вполне реальные факты: так, в 1964 г. Альфред Хичкок отверг предложенный Набоковым сюжет, который через 35 лет лег в основу фильма «Жена астронавта» (режиссер Рэнд Рэвич, 1999); вокруг данного факта выстроена конспирологическая теория о Набокове как английском шпионе. 
Таким образом, фантастика становится одним из способов остранения, столь необходимого Набокову с его пристальным интересом к потустороннему, неизъяснимому [Shvabrin 2019: 43]. Фантастика как сверхжанр у Набокова — и в произведениях, и в биографическом мифе — терпит крах, подобно тому, как рушится соблазнительная идея Германа обрести двойника («Отчаяние»). Отношения художественного мира Набокова и научной фантастики образуют, как это часто случается в связи с Набоковым, недискретный замысловатый сюжет, простирающийся далеко за пределы жизни писателя и, думается, отнюдь не завершенный. 

1. Полищук В. Гиперболоид инженера Вальса: Набоков и советская фантастика 1910-х–1920-х гг. // Slavica Revalensia. Vol. VIII (2021). С. 94–114.
2. Орехов Б.В. Сюжетная цитата из Набокова в «Хищных вещах века» // Назировский архив. 2020. № 3 (29). С. 396–403. 
3. Shvabrin S. Between Rhyme and Reason: Vladimir Nabokov, Translation, and Dialogue. Toronto: University of Toronto Press, 2019. 436 p.

«Отчет для академии» Франца Кафки как источник мотива инаковости в Ultima Thule Владимира Набокова   Franz Kafka’s Ein Bericht für eine Akademie as a source of the Otherness motif of Vladimir Nabokov’s Ultima Thule.

интертекстуальность; мотивы; инаковость; Ultima Thule; Отчет для академии;

Рассказ, или глава из ненаписанного романа, «Ultima Thule» создавался в Европе зимой 1939–1940 годов, оказавшейся по словам В. Набокова «последней для моей русской прозы» [5. С.103], когда Сирина уже теснил Vladimir Nabokov, писавший в это же время свой первый английский роман «Истинная жизнь Себастьяна Найта». «Ultima Thule», несомненно, самый стилистически изощренное из написанных Набоковым произведений на русском языке, полное интертекстуальных перекличек как с произведениями русской литературы, так и текстами зарубежными. О прямых и скрытых Пушкинских подтекстах в «Ultima Thule» написано уже немало [4; 7], были работы, посвященные отсылкам к Гоголю, Эдгару По, Льюису Кэрроллу [6]. Доклад предлагает первое исследование возможного следа «Отчета для академии» Франца Кафки в «Ultima Thule». Рассказ был опубликован в 1917 г. в журнале Der Jude, который издавал Мартин Бубер, а в 1919 г. вошел в сборник малой прозы Кафки «Ein Landarzt». Владимир Набоков мог познакомиться с текстом по любому из этих изданий. Тема инаковости, отчужденности, неполной принадлежности, которой посвящен рассказ Кафки, не могла не найти отклик в русской и русско-еврейской эмигрантской среде, которой принадлежала и семья молодого Набокова. «Очеловеченная» обезьяна, чужая и для людей, и для приматов, Франца Кафки может быть источником устойчивого обезьяньего мотива в «Ultima Thule». В докладе детально анализируются все случаи проявления этого мотива, в контексте с другими устойчивыми приемами (фракталами, гибридами и дуэтами) [6]. Одной из общих характеристик этих приемов у Набокова является неоднозначность, что в свою очередь роднит набоковские приемы с не менее устойчивой обратимостью тем и мотивов у Кафки. Обезьяний мотив в «Ultima Thule» вливается в лейтмотив поиска связи с потусторонним миром [1; 2; 3] и как «обезьянка истины» снабжает рассказ изрядной долей романтической иронии.
СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ 
(1) Александров В.Е. Набоков и потусторонность: Метафизика, этика, эстетика / Пер. с англ. Н.А. Анастасьева. СПб.: Алетейя, 1999. 320 с. 
(2) Битов А.Г. Ясность бессмертия // Набоков В. Круг: Поэтические произведения. Рассказы. Л.: Художественная литература, 1990. С. 3–20. 
(3) Джонсон Д.Б. Миры и антимиры Владимира Набокова / Пер. с англ. Т. Стрелковой. СПб.: Симпозиум, 2011. 352 с. 
(4) Мейер П. Найдите, что спрятал матрос: «Бледный огонь» Владимира Набокова / Пер. с англ. М. Э. Маликовой. М.: Новое литературное обозрение, 2007. 311 с. 
(5) В.В. Набоков: Pro et contra. Личность и творчество Владимира Набокова в оценке русских и зарубежных мыслителей / Антология. СПб. РХГИ, 1997. 947 с. 
(6) Тимофеев В. Фракталы, паргелии, гибриды, дуэты и хиазмы в Ultima Thule//Набоков и современники.Историко-литературный альманах. Вып. 1. СПб: Симпозиум, 2022С. 147–166. 
(7)Ariev, A. Отражение в аспидной доске: О рассказах «Solus rех» и «Ultima Thule» Вл. Набокова // Revue des études slaves. 2000. T. 72, fasc. 3–4. P. 353–370.

Об изменении горизонта ожидания читателей в Иране: от рассказа С. Хедаята «Лале» до романа В. В. Набокова «Лолита»

аннотация: Доклад посвящен изучению процесса трансформации горизонта ожиданий иранских читателей от рассказа С. Хедаята «Лале» до романа В. В. Набокова «Лолита». Впервые рассматривается характер его изменения в связи с социально-политическими и культурными событиями в Иране, так как несмотря на то, что между этими произведениями много общего, интерпретируют и воспринимают эти произведениями по-разному.

Роман «Лолита», опубликованный в 1955 г., стал самым известным произведением В. Набокова. Хотя Набоков в послесловии к американскому изданию 1958-го года утверждает, что источником вдохновения для этого романа стала газетная статья об «обезьяне в клетке», но до издания романа «Лолита» были опубликованы еще два рассказа, которые были основаны на аналогичном сюжете: рассказ «Лолита» впервые был написан немецким писателем х. фон Лихбергом в 1916 г. и рассказ «Лале» С. Хедаята, иранского писателя, вышел в свет в 1932 г. в сборнике рассказов «Три капли крови» на персидском языке. В 2019 г. была опубликована статья «Компаративистика как метод преподавания (тематическое исследование романа Набокова "Лолита" и рассказ С. Хедаята "Лале")», в которой автор рассматривает проблемы сходства между этими двумя произведениями. Несмотря на то, что между этими произведениями много общего, в Иране интерпретируют и воспринимают эти произведения по-разному. Это свидетельствует об изменении горизонта ожиданий иранских читателей под влиянием эстетической дистанции и эстетического опыта читателей. Актуальность данной темы определяется тем, что впервые обсуждается процесс трансформации горизонта ожиданий иранских читателей и влияние эстетической дистанции и эстетического опыта читателей. Объектом исследования являются научные труды, статьи и отзывы иранских исследователей, занимающихся изучением творчества В. Набокова и С. Хедаята. Наша основная задача – определить причину и характер трансформации горизонта ожидания иранских читателей в связи с изменением социально-политических и культурных условий в Иране. Хотя эти произведения имеют сходные сюжеты, но в них существуют существенные различия. В большинстве произведений С. Хедаята воплощены реалистические социальные аспекты жизни и образ иранской культуры того времени, в то время как в произведениях Набокова и особенно в романе «Лолита», по утверждению исследователей, отражаются аспекты жизни американского общества и совершенно иной западной культуры. После исламской революции 1979 года и утверждения господства религии в общественном развитии, культура и искусство также испытали влияние исламской идеологии. А в связи с введением цензуры в искусстве и литературе в значительной мере усиливается религиозная традиция, она доминирует как основа политики, этики и культуры. В рассказе «Лале» не существует эротического описания чувств мужчины к девочке, и С. Хедаят рассказывает о любви 65-летнего мужчины к 12-летней Лале. Некоторые исследователи считают, что «Лале» является реалистическом рассказом, который, как и другие рассказы Хедаята, показывает социальные и культурные условия того времени. Яхья Арианпур, иранский критик и исследователь, в книге «От Сабы до Нимы» (1987-1998) утверждает, что любовь в рассказе «Лале» достаточно глубока, и Хедаят воплощает глубокие чувства и психологические истины. Он описывает чувство героя в этом рассказе как страстную и полную красоты любовь. После исламской революции публикация романа «Лолита» была запрещена в Иране из-за эротических описаний. В то время как Азар Нафиси в своей книге «Читая Лолиту в Тегеране», изданной в 2003 г., высказывает, что Набоков изображает структуру жизни в тоталитарном обществе в этом романе, поэтому некоторые исследователи утверждают, что причиной популярности романа «Лолита» является влияние неоколониальной литературы на интерес читателей к этому роману, распространение незаконных и отвратительных сексуальных наклонностей, что является пропагандой этого в обществе. Поэтому горизонт ожиданий иранских читателей определяется не только процессом рецепции, но и изменением, внесенным в политическую и социальную структуру, и влиянием исламской идеологии на культуру и восприятие художественной литературы.

Доклад построен вокруг обсуждения следующих ключевых вопросов. Имеет ли русская диаспоральная литература, уже более столетия развивающаяся в разных уголках мира, какой-либо общий знаменатель? Может ли она быть противопоставлена литературе метрополии как некий автономный, внеположный ей культурный феномен? Какие особые антропологические практики отражают созданные в диаспоре произведения? И как они маркированы? Эти и подобные им вопросы представляются релевантными по ряду причин. Во-первых, столетний рубеж с начала массовой постреволюционной эмиграции сам по себе взывает к более четкой концептуализации обширного экстерриториального корпуса. Во-вторых, начавшийся в последнее время новый виток эмиграции творческой интеллигенции актуализировал ряд дискурсов, моделей саморепрезентации и диаспоральных практик, сформировавшихся на предыдущем этапе за пределами России. В связи с этим встает вопрос о том, какую роль играет диаспора в новых исторических условиях, а также о наиболее адекватных подходах к изучению диаспорального литературного творчества. На протяжении последнего столетия диаспоризация была характерна далеко не только для русской культуры. Изучением различных диаспор, их социальных, культурных и лингвистических особенностей занимается ряд дисциплин, влючая диаспоральные исследования, теорию перевода, Мировую литературу, постколониальную теории и др. Определенная часть сформулированных в рамках этих дисциплин положений вполне плодотворно может использоваться для анализа русского материала. С другой стороны, русская литературная эмиграция проблематизирует некоторые парадигмы, принятые диаспоральной теорией и смежными дисциплинами как универсальные. Создание общего понятийного языка и специального инструментария для исследования русской зарубежной литературы происходит сегодня в диалоге с вышеназванными теоретическими контекстами, что не исключает и их критическую оценку. Современная научная рефлексия о русской литературной диаспоре невозможна без учета ряда исходных позиций, включая следующие: множественность русской литературы 20-21 вв. (некоторые западные ученые предпочитают говорить о «русских литературах»); наличие параллельных русских литературных канонов; формирование за пределами метрополии новых когнитивных моделей интерпретации мира и человеческой природы; взаимодействие литературы русского зарубежья с транснациональными культурными дискурсами; реинтерпретация авторами зарубежья русских культурных универсалий, исторических метанарративов и культурной памяти; фрагментарная и множественная идентичность диаспорального субъекта.

Психологическая травма в автобиографических повестях В. В. Корсака-Завадского «Плен» и «Забытые»

Несмотря на возрастающий исследовательский интерес к литературе русского зарубежья, оказалось почти не исследованным творчество некоторых писателей, представляющих собой заметное явление в жизни русской диаспоры. Одним из забытых писателей является Вениамин Валерианович Корсак-Завадский (1884-1944), русский офицер, участник Первой мировой войны, попавший в немецкий плен и ставший одним из представителей старшего поколения в литературе русского зарубежья. Его автобиографическая проза являет собой «живой голос истории» и служит предметом исследовательского интереса для осмысления таких проблем, связанных с литературой русского зарубежья, как вопрос идентичности, метафизика войны и травма сознания. 
Творчество В. В. Корсака-Завадского представляет собой «бытовую эпопею», как писал М. Осоргин [Осоргин 1933: 461]. Это, скорее, задуманный проект репрезентации индивидуальной травмы как параллель к коллективной травме сознания. Об этом свидетельствуют слова писателя в письме к журналистке и археологу Татьяне Варшер от 25 октября 1935 г.: «Я сам растерял всех близких и родных, все ушли в другую жизнь, и я был на грани безумья и боли, и потому хорошо понимаю боль человеческую. И вот от этой боли как-то шевельнулось у меня — дорогое минувшее нам возвратится. И в этом свете явилась мысль о «Мечте Человеческой». Мысль о воскресении и воскрешении всего жившего, о возвращении его к жизни в новом преобразованном виде, о какой-то неясной, но блаженной жизни. И с мыслью о тех, кто ушел, и надеждой на воскресение и преображение жизни я взялся за Мечту Человеческую, чтобы облегчить себя, облегчить горе других, найти вечное и утешающее» [цитата по: Кадаманьяни 2017: 231]. «Мечта Человеческая» превратила такие травматические события в жизни писателя, как война, плен и изгнание, в «ядро» творчества и само творчество — в терапевтический акт, дающий возможность переживания, переосмысления и обработки травмы. Нас в данном контексте интересуют исследования травмы, в первую очередь учение З. Фрейда о войне, смерти, страхе, скорби и посттравматических неврозах.
Автобиографические повести «Плен» и «Забытые» составляют дилогию. В них рассказывается о жизни писателя с 1914 до 1918 г. Повествование ведется от первого лица и начинается с июня 1914 г., даты призыва на войну, которая казалась молодому офицеру чем-то вроде «увеселительной прогулки с ночевками в поле» [Корсак 2011: 5]. Война выступает как «пограничная ситуация», которая по-разному действовала на психику всех героев. В дальнейшем повествование разворачивается на фоне воспоминаний писателя и историй других военнопленных в период немецкого плена с ноября 1914 по июль 1918 г. 
Отзываясь на произведения В.В. Корсака-Завадского, критики русского зарубежья, например М. Осоргин и М. Алданов, указали на характерную для писателя способность «отодвигать свою личность на незаметный план» [Осоргин 1933. С 461] и идентифицировать себя с «сообществом утраты». Это служит примером для «нарративного фетишизма», когда «серьезный анализ причин травмы и ее последствий подменяется повествованием об утратах и страданиях. Ответа на прошлое в данном случае не происходит; скорее, происходит определенная попытка "реконструировать" прошлое таким образом, чтобы в нем нашлось место для голосов пострадавших» [Ушакин 2009: 33]. Все персонажи размышляют о личной трагедии, о судьбе Родины, но никак не могут осмыслить происшедшее или преодолеть разрыв между «прошлым» и «настоящим». Этот разрыв в истории каждого персонажа раскрывается дихотомией «до войны / после войны», «в России / в плену».
Травматический опыт в повестях «Плен» и «Забытые» репрезентируется на физическом и психическом уровнях. У военнопленных развивались неврозы из-за пережитой войны, неспособности справиться с чувством утраты, неполноценности и в связи со «стигматизацией», что воплощено писателем в воспоминаниях об оскорбительном отношении к военнопленным со стороны гражданского населения и комендатуры лагерей, и отчуждением русских от других пленных. В каждой истории психологическая травма и физическое заболевание тесно связаны, поэтому значительную часть повествования составляют рассказы больных военнопленных, особенно во время пребывания главного героя в больнице. На самом деле, физическое заболевание большей части пленных было соматизацией «невроза колючей проволоки» [Корсак 2011: 180]. Господствующими стали симптомы посттравматического стрессового расстройства, в частности, потеря речи и сознания, и танатологические мотивы. Война изменила отношение героев к смерти; осознав свою обреченность, особенно с приходом новой власти в России, пленные предпочитали вольную смерть, самоубийство и восприняли выживание как отложенную смерть. 
Таким образом, травматический опыт войны героев репрезентируется как психическое состояние невроза и осмысливается писателем и на уровне реального плана повествования о событиях войны и плена, и на метафизическом уровне сознания как проблема историософии и существования человека в условиях тотального зла. При всей безысходности темы войны и плена, в повестях находит яркое выражение гуманистическая идея. 
1. Кадаманьяни Ч. Отражение революционных событий и гражданской войны в произведениях и письмах В.В. Завадского-Корсака // 1917 год в истории и судьбе российского зарубежья. М.: «Вифсаида», 2017. С. 229-240.
2. Корсак В. В. Плен // Забытая война: сб. ист. лит. произв. / Сост. Р. Г. Гагкуев. М.: Содружество «Посев», 2011. С. 5-226.
3. Осоргин М. В. Корсак: Под новыми звездами // Современные записки. Париж, 1933. № 52. С. 461-462.
4. Ушакин С. «Нам этой болью дышать»? О травме, памяти и сообществах // Травма: Пункты: сб. ст. / сост. С. Ушакин, Е. Трубина. М., 2009. С. 5-41.

Принципы циклизации в книге поэм Владимира Луговского «Середина века»

Советская поэзия середины XX в. (Владимир Луговской, Павел Антокольский, Николай Тихонов и др.) оказала заметное влияние на творчество поэтов последующих поколений. Евгений Евтушенко, Евгений Рейн, Иосиф Бродский признавались, что учились у своих предшественников различным сторонам поэтического мастерства. «Середина века» Владимира Луговского стала одной из наиболее известных поэтических книг эпохи оттепели и подсказала последователям немало художественных находок, в том числе и в аспекте циклизации.
Книга состоит из двадцати пяти кратких поэм. Указаны даты написания каждой поэмы. Годы создания шестнадцати поэм обозначены как 1943–1956. Для большинства текстов, составивших книгу, через тире отмечены год начала и год окончания работы. Год начала — как правило, 1942 или 1943; год завершения — в большинстве случаев 1956 или 1957. Луговской начал работать над этими поэмами во время Великой Отечественной войны, находясь в ташкентской эвакуации, что и отражено в обозначении дат. Поэту важно неоднократно упомянуть таким образом годы войны. Следуя принципу воссоздания событий собственной жизни через узловые моменты истории, её драматические и трагические точки, автор многократно
акцентирует внимание читателей на военных годах. Тире, присутствующее почти в каждом обозначении даты, как будто символизирует выход из тяжелого военного времени в более радостные, обнадеживающие, многообещающие годы оттепели. Уже в заголовочно-финальном комплексе автор задает определенные временные ориентиры, которые находят поддержку и в самом тексте. Таким образом, почти в каждой поэме присутствует двойное указание на историческое время: время действия и время написания произведений. Это может быть прямое («Шестнадцатый кончался страшный год») или косвенное указание, через упоминание известных фактов (например, присуждение Киплингу Нобелевской премии в 1907 г.). К восьмой–девятой по счёту поэмам время действия постепенно приближается к кануну Второй мировой войны, а затем — к ее началу и продолжению. Две временные линии соприкасаются, затем пересекаются. Луговской намечает свое видение связи между предметами, явлениями, событиями; связи, схваченной интуицией художника; в конечном итоге — свое понимание времени, отразившееся в принципах циклизации книги. Большая книга, которая состоит из более чем двух десятков отдельных произведений малого объема, неизбежно формирует определенные принципы их объединения. «Это не попытка соединить какие-то исторические события, — это как бы душа некоторых событий; это попытка в двадцати пяти поэмах обобщить то, что было важно и серьезно в XX веке» — писал автор о своей книге. Художественная реальность Луговского во многом соотносится с философией Анри Бергсона. Размышления Луговского о «душе событий», напоминаю о соображениях, высказанных Бергсоном в работе «Творческая эволюция»: «Наш глаз замечает черты живого существа, но как рядоположенные, а не соорганизованные между собой. Замысел жизни, простое движение, пробегающее по линиям, связывающее их друг с другом и придающее им смысл, ускользает от нас. Этот — тот замысел и стремится постичь художник, проникая путем известного рода симпатии внутрь предмета, понижая, усилием интуиции, тот барьер, который пространство воздвигает между ним и моделью». Луговской предлагает свое видение связи между предметами, явлениями, событиями; связи, схваченной интуицией художника; в конечном итоге — свое понимание времени. Вероятно, время, отраженное в заголовочно-финальном комплексе поэм Луговского (1943–1957), обратившись к терминологии Бергсона, можно соотнести с понятием «время-количество», а преломление времени в тексте произведения — с понятием «время-качество», то есть длительности, которая состоит (по Бергсону) из отдельных нот, но воспринимается человеком как единое целое, поскольку человек интуитивно отождествяляет себя с ней и проживает ее изнутри. У Бергсона и Луговского созвучны также интерпретации феномена сновидений. Французский философ был убежден, что человек ничего не забывает и все прошлые переживания, ощущения, мысли и эмоции накапливаются в памяти, начиная с раннего детства. Таким образом, нить сновидения формируется из воспоминаний, хотя часто человек не признает этого, так как эти воспоминания очень стары или забываются в дневное время; в них заключена память о предметах, которые воспринимались рассеянно в течение дня, или же они являются фрагментами разорванных воспоминаний, которые память собирает вместе. Возможно, соединяя в одной книге различные события, временные периоды, топосы, Луговской старается сделать общую картину похожей на сны-воспоминания. В заглавиях и в структуре некоторых поэм цикла это выражено прямо (одна из поэм называется «Сказка о сне», другая — «Город снов»). Композиция произведений также во многом соотносится с изображением сновидений. Возможно, Луговской имеет в виду, что сон — это и есть способ интуитивного, творческого постижения действительности и такой способ является более эффективным вариантом познания мира, чем интеллектуальные усилия. Вероятно, такой формат освоения мира и помогает поэту увидеть различные явления не как рядоположенные, а как сорганизованные между собой. Своеобразным метрико-ритмического воплощением «души событий» становится у Луговского белый пятистопный ямб. В выборе стихотворного метра проявляется стремление средствами поэтического языка соединить разнородные явления; создать иллюзию общего ритма совершенно различных казалось бы феноменов.

В докладе рассматривается интертекстуальность поэтических текстов донецкого автора Д. Трибушного как составляющая комплексного описания дискурсивной личности поэта. Обширное использование аллюзий, переработка известных сцен и сюжетов, прямое и скрытое цитирование библейских и литературных текстов говорят о частом осознанном обращении автора к мировому культурному наследию, позволяют делать выводы о круге его литературных ориентиров и «собеседников», помогают сформировать образ читателя, к которому обращены тексты, и таким образом проясняют и уточняют характеристику поэта как участника поэтического дискурса.

Исследование дискурсивной личности поэта предполагает по возможности полное описание исторической, культурной, социальной и собственно поэтической природы его текстов, обнаружение действительной обусловленности этих текстов спецификой личности автора, его взглядами, эстетическими установками, его жизнью в конечном счете. Поэтическое произведение — это место встречи конкретного человека — автора, его мировоззрения, убеждений с окружающей его действительностью. Поэт (и шире автор вообще) — не просто носитель языка, но — что еще важнее — носитель «определенной концептуальной системы, на основе которой он понимает язык, познает мир и осуществляет коммуникацию с другими носителями языка» [Павилёнис 1983: 48]. Одним из путей обнаружения и описания этой индивидуальной «концептуальной системы» может служить изучение интертекстуальной природы поэтических произведений. Сам факт обращения к чужому слову, отбор языкового материала для цитирования и переработки, способы его вживления в собственный текст — всё это добавляет значимые штрихи к портрету поэта как языковой личности и как участника поэтической коммуникации, где его собеседниками выступают не только читатели, но и цитируемые авторы. 
Творчество донецкого поэта Дмитрия Трибушного предоставляет исследователю большое пространство для изучения интертекстуальности в современной поэзии. Даже поверхностное знакомство с его текстами показывает, что этот автор охотно, часто и совершенно осознанно обращается к мировой культуре, чтобы на базе известного образа, строки строить свой образ, свою метафору. Одним из наиболее востребованных источников цитирования для Д. Трибушного служит мировая художественная литература. Так, строка из трагедии Шекспира «Ромео и Джульетта» обыгрывается с помощью противопоставления: «Есть повести печальнее на свете. / Когда бы в ДНР воскрес Шекспир, / Он рассказал бы Твиттеру о гетто, / В которое попал шахтерский мир». Знаменитый гамлетовский монолог дает почву для строки: «что бы ни ответил Гамлет, все же / решают «грады», «быть» или «не быть». Пушкинский текст встречается в прямом цитировании: «Дар случайный, дар напрасный, / Непонятный дар», есть примеры более обширной аллюзии на базе целой строфы: «Товарищ, верь — у дна нет дна, / И предпоследние герои / Напишут наши имена / На бледных стенах новостроек». Двуязычность автора, жителя Донбасса, прослеживается в широко известной цитате из «Заповiта» («Завещания») Т. Шевченко: «Як умру, то поховайте. / Большего не надо». 
Расширяя географию цитируемых авторов, Трибушный дважды включает в свои тексты отсылки к китайскому философу Чжуан-цзы и его притче о бабочке: «Где бабочку искать, / Которой это снится? / В провинции Донецк? / На краешке земли?», «О бабочке, которая не спит, / Сама не спит и Чжуан-цзы не снится». В рамках одной строфы или одного стихотворения автор может использовать отсылки к разным произведениям, свободно конструируя собственный текст из известных текстов, но при этом придавая им новое звучание и новые смыслы. Так, в строфе «Легко вернуться на Итаку, /Пройти сквозь ад. / Не все написанные знаки / В огне сгорят» соседствуют Гомер и Булгаков. А в строфе «Моя печаль светла, / Светла и безначальна. / Для светлости такой / Достаточно белил. / И море, и Гомер — всё движется печалью. / По крайне мере, так / Конфуций говорил» – Пушкин и Мандельштам. 
Помимо художественной литературы автор обращается к песням, которые хорошо известны русскому слушателю. «И мы в одном огне горим, /Друг другом дышим. / Вверху, над небом голубым / И даже выше» — прямое цитирование стихотворения А. Волохонского «Рай», неточно исполненного группой «Аквариум». «У солдата выходной, / Пуговицы в ряд. / Это значит, что родной / Город не бомбят» — также прямое цитирование известной песни М. Танича и В. Шаинского «Идет солдат по городу». 
Еще одним значимым источником цитирования служит для Д. Трибушного Библия и Священное Предание. Будучи священнослужителем Русской православной церкви, автор глубоко погружен в библейский текст и использует его смысловую многомерность как инструмент создания поэтической метафоры. Примеры: «В глухой столице Ирод веселится, / Задумывая новый холокост», «У всякой твари есть своя нора, / сын человечий может жить в воронке» и др. 
Создавая интертекстуальное поле своих произведений, автор намеренно обращается к мировой культуре разных эпох и стран, очерчивая таким образом круг своих ценностных, эстетических, художественных приоритетов и интересов, вводя свои произведения в «более широкий культурно-литературный контекст» [Фатеева 2007: 124] и вступая в диалог с читателем, способным считывать его аллюзийную игру.
1. Кузьмина Н. А., Интертекст и его роль в процессах эволюции поэтического языка. Омск: Изд-во Омск. гос. ун-та, 1999. 268 с. 
 2. Павилёнис Р. И. Проблема смысла: современный логико-философский анализ языка / Р. И. Павиленис. — М. : Мысль, 1983. — 286 с. 
3. Фатеева Н.А. Интертекст в мире текстов: Контрапункт интертекстуальности. М.: КомКнига, 2007. С. 122–159.

В обширном и многообразном наследии Юрия Нагибина есть корпус текстов, который можно определить как «московский» по аналогии с уже традиционным понятием «петербургский текст». Как своего рода связующее звено между двумя этими линиями в литературе ХХ века может рассматриваться роман Андрея Белого «Москва» (1926–1932), корреспондирующий с его более ранним романом «Петербург» (1912–1913). Рождение «московского текста» в ХХ в. обусловлено утверждением новой исторической роли Москвы. Его формирование активно происходило в 20-е гг. в разных жанрах: это и циклы очерков Сигизмунда Кржижановского («Штемпель: Москва», «Московские вывески» — 1925), и с тяготеющая к эстетике физиологического очерка публицистика Михаила Булгакова 20-х годов и его фантастическими повести. Ностальгическое изображение старой Москвы дают повести Александра Чаянова, прежде всего «Венедиктов, или Достопамятные события жизни моей» (1923). Москва новой эпохи предстала в романе Юрия Олеши «Зависть». В 20-е- 30-е годы были созданы тексты, ставшие частью литературной жизни много позднее: роман «Мастер и Маргарита» (1965-1966) и повесть «Собачье сердце»(1987) Михаила Булгакова. Возвращение к этой линии произошло уже в послевоенные годы, знаковым произведением можно счесть повесть Юрия Трифонова «Студенты» (1950). У Нагибина московская тема зазвучала в годы оттепели. Возникшая в ней лиричность, подсказанная эстетикой «исповедальной прозы», обозначила иной, сравнительно с сороковыми и пятидесятыми годами, уровень его творчества. Произведения Нагибина создавались в разных жанрах: повесть в рассказах «Чистые пруды», цикл «Книга детства» («Лето», «Старые переулки», «Школа»), «Мой первый друг, мой друг бесценный», «Всполошный звон. Книга о Москве», «Московское зазеркалье» и примыкающие к ним очерки по истории города. В этих текстах Москва — и место действия, и источник историко-литературных ассоциаций, и двигатель сюжета, и — главное для Нагибина — синоним детства, соединяющего пространство и время. Пространство сужено до времени детства — это район Чистых прудов, описанный как микрокосм, школа видится аналогом пушкинского Лицея. «Московский миф» у Нагибина изначально получил своеобразную окраску – это мифология детства («трудного, бедного и прекрасного»), и она просвечивает в тематически разных произведениях. Мотив детства углубляясь, срастается с темой военного поколения, к которому принадлежал Нагибин. Школьная юность его персонажей ретроспективно увидена как предвоенная. Облик героя военной повести «Павлик» (1960) в его юные годы, в сущности, воссоздан в написанных позже «Чистых прудах» (1962). Это связывает «московский текст» с произведениями писателя о Великой Отечественной войне и послевоенных судьбах ее участников, порой — в их драматическом преломлении, как это происходит в рассказе «Терпение». В повести «Чистые пруды», воссоздающей реалии 30-х годов — в точном соответствии с хронологией биографии писателя — мир детства показан замкнутым в самом себе, в него не проникают события взрослой жизни. Единственным знаком истории становится гражданская война в Испании, трагически предсказавшая будущее чистопрудных мальчиков. Стержнем сюжета стала история первой любви. Не отторжимая от той эпохи тема репрессий, вошедшая в жизнь юного Нагибина через судьбу его отчима, осталась за пределами этого окрашенного лиризмом художественного пространства, став основой повести «Встань и иди» (1954-1989). Другая проекция московской темы — это образ старой Москвы его воспоминаний, ставший истоком тяготения писателя к исторической проблематике и в прозе, и в киносценариях. Погруженность Нагибина в образы своего московского детства во многом обусловила принципиальные черты его эстетики. По признанию писателя, при построении произведения он всегда предпочитал идти от невымышленных событий, от реальных людей. Этим обусловлен и образ повествователя, минимально дистанцированный от автора. Только в последний период творчества Нагибин обрел большую свободу вымысла. «Московский текст» Нагибина существует в контексте сходных по тематике произведений его предшественников и современников. Здесь, как и в творчестве самого писателя, можно выделить разные жанровые линии. Воссоздание облика ушедшей Москвы связано с именем Владимира Гиляровского, москвоведческие труды Петра Сытина он нередко цитирует. Мистические черты в жизни города перекликаются с мотивами булгаковской прозы. Бесспорно, самым близким Нагибину писателем является Юрий Трифонов. Их объединила общность «времени и места» судьбы, при принципиальных различиях проблематики и эстетики. Традиции «московского текста» не прерываются: в этом ряду повесть «Хохловский переулок» Леонида Зорина, «Московская сага» Василия Аксенова, роман «Камергерский переулок» Владимира Орлова. Значение созданного Юрием Нагибиным в этой области несомненно. Особенности его «московского текста» при несомненной и открытой лиричности не заслонены фигурой автора (чему яркий пример Булгаков). Это позволяет точнее выявить типологию, и в сравнении в «петербургским текстом» интерпретировать своеобразие «московского».

О. А. Охапкин; Н. А. Козырев; ленинградский самиздат; лирическая книга; «Ночное дыхание»

О. А. Охапкин принадлежит к числу авторов ленинградского самиздата. Его литературное наследие только начинает открываться широкому читателю. Исследование личного архива Охапкина позволяет открыть значительное количество неизвестных текстов. Так среди рукописей поэта была обнаружена папка с отрывками книги «Ночное дыхание», которая считается его первой лирической книгой. Стихотворения, объединенные в ней, датируются с 1966 по 1968 гг. и относятся к раннему периоду творчества автора. Фрагменты лирической книги хранятся у вдовы поэта Т. И. Ковальковой. Состояние рукописи позволяет судить о том, что расположение текстов в ней не соответствует заданному автором порядку, более того, неустановленное количество, вероятно, вовсе утрачено. Таким образом, исследуемая книга «Ночное дыхание» является реконструкцией замысла Охапкина. Она состоит из 70 стихотворений, которые объединены в четыре части. В свою очередь каждая часть делится на разделы: I часть: «Стихи во сне», «Ночное дыхание» II часть: «Предслышанное время», «Осень», «Повечерье» III часть: «Перед закрытой дверью» IV часть: «Ночное плавание», «Летучий голландец», «Пора вечерняя», «Послесловие», «Зимний лёд». Первая лирическая книга вовсе не являлась для Охапкина «пробой пера». При рассмотрении контекста всего литературного наследия поэта становится очевидным, что удивительным образом в «Ночном дыхании» сконцентрировались смыслы, образы и сюжеты, которые в процессе творческого становления будут развиваться, расширяться, усложняться, прорабатываться с большей глубиной. Таким образом, уже в первой лирической книге прослеживается тяготение поэта к определенным темам и сюжетам, стремление к цельности и созданию монументального художественного контекста. Знаменательно, что книга «Ночное дыхание» посвящена Н. А. Козыреву, известному отечественному астрофизику, доктору физико-математических наук, автору научной теории об энергии времени. Поэта и ученого связывала многолетняя дружба, что нашло отражение в творческом наследии Охапкина. Козыреву поэт посвятил несколько стихотворений, первые из которых вошли в состав первой лирической книги: «Трубила в рог пурга...» и «Я Вас узнал в минуту счастья…» Можно предположить, что знакомство поэта и ученого состоялось в преддверии создания книги «Ночное дыхание», и козыревская тема, связанная с философским осмыслением категории времени, зарождается уже в первой лирической книге Охапкина и далее пройдет сквозной нитью через многие творческие годы, во многом определит особенности художественного мышления поэта. В значительной степени научная теория Козырева об энергии времени повлияла на осмысление Охапкиным времени как художественной категории: «Звезды не охлаждаются до равновесия с окружающим пространством, потому что этому препятствует текущее время. Значит, огромные массы вещества звезд перерабатывают время и превращают его в излучение»; «Время оказывает влияние на ход событий. Время является источником энергии звезд и поддерживает в них жизнь, термоядерная энергия исчерпаема, энергия времени неисчерпаема. Охлаждению звезд препятствует время». В контексте пронизывающих ткань лирического повествования многочисленных библейских аллюзий и реминисценций название книги представляется контаминацией двух словосочетаний: «ночное бдение» и «всякое дыхание». «Ночное бдение» является «древней духовной практикой», позволяющей развить «духовное видение или созерцание». По словам Исаака Сирина, «всякая ночная молитва полезнее тебе всех дневных подвигов <...> Поэтому избери себе делание усладительное ­ непрестанное делание по ночам, во время которого все отцы совлекались ветхого человека и сподоблялись обновления ума». «Всякое дыхание» — словосочетание ­из 150 псалма Псалтири. Текст данного псалма является одним из песнопений Всенощного бдения, службы, которая «при строгом соблюдении устава должна продолжаться от захода солнца до рассвета»: «Хвалите Бога во святых его, хвалите его во утверждении силы Его <…> Всякое дыхание да хвалит Господа». Именно ночь как время суток является основным временем протекания лирических событий в книге «Ночное дыхание». Ночью слышен «ход времени» и различимо «дыханье деревьев», то есть происходит открытие сокровенного, того, что важно знать «истинному поэту» о закономерностях процессов, протекающих в мироздании. Такое зрение открывается только ночью. Книга «Ночное дыхание» — об открытии поэтического видения, о принятии судьбы «истинного поэта». В «Ночном дыхании» появляется первое ассоциативное сравнение своего творческого пути с плаванием на обреченном на вечное скитание корабле-призраке «Летучий Голландец». Уже во второй половине 1960-х гг. Охапкин будет осознавать, что его поэзия для современного ему широкого читателя может остаться «непонятой и непризнанной»: Давно так не звездило по ночам. Все бегство, бегство: комната и книги... В пространстве туч имперские квадриги, В эпохе даты ­­— все по палачам. Лишь палуба Летучего Голландца Вне времени, законов, перемен. Но и на ней опасно без баланса, — Свободен дух, но и скитанье — плен. Удивительна точность поэта при обозначении пространства происходящих лирических событий. Ленинград — город жизни Охапкина. Характерно, что во многих текстах поэт детально очерчивает своего рода карту произведения. Впервые такая детальная прорисовка пространства встречается в книге «Ночное дыхание»: Адмиралтейство, Исаакиевский собор, Вознесенский проспект, Гороховая улица, Фурштадтская улица, Аничков мост. В большей степени топография города связана с любовной линией, где прототипом лирической героини является девушка по имени Александра. К сожалению, более полных данных выявить не удалось. Особое внимание автор уделяет разрушенным храмам в советский период. В первую очередь это касается храмов родной для Охапкина Коломны. Также в текстах стихотворений упоминаются три разрушенные церкви, на месте которых были поостроены станции метро «Площадь Восстания», «Чернышевская», «Сенная».

Биографический дискурс в структуре романа Е.Г. Водолазкина "Чагин"

Ключевые слова: жизнеописание; дискурс; нарратор; субъектный синкретизм; контрфактуальное повествование.

Доклад планируется посвятить осмыслению повествовательной структуры вышедшего недавно романа Е. Г. Водолазкина «Чагин», в частности, анализу дискурсивной природы и функций фрагментов, организованных как жизнеописания персонажей. Основополагающей для нас является мысль О. Мандельштама о биографии как «позвоночнике романа» [Мандельштам 1990: 204], а также тезис о жизнеописании как одном из главных жанровых истоков романа [Теория литературных жанров 2011: 61]. Поскольку актуальная литература транслирует кризис традиционной для европейской культуры гуманистической парадигмы, неизбежно меняются законы, по которым строится современное жизнеописание. Нам представляется продуктивным оценить эти изменения в контексте постоянных трансформирующихся параметров «внутренней меры» [Теория литературных жанров 2011: 48] романного высказывания. 1. Жизнеописание протагониста становится основой сюжета последнего романа Е.Г. Водолазкина, структурно соотнесенного как с агиографическим повествованием (как в «Соловьеве и Ларионове», «Лавре», «Авиаторе», «Оправдании острова», в рассматриваемом романе перед читателем разворачивается путь современного праведника, оканчивающийся «вознесением» [Водолазкин 2022: 368]), так и с традицией романа становления: к «вознесению» герой движется через преступление, покаяние, аскезу, переживает существенные внутренние трансформации. 2. Внешнесобытийный ряд, образующий «каркас» жизнеописания, всецело определяется речевой и ментальной событийностью. Событие оказывается неотделимым от слова о нем. Герой движется к осознанию происходящего с ним через поиск слова, определяющего его изменившийся статус. Так, герой окончательно осознает себя как предателя лишь вследствие определения своей деятельность через глагол «доносить» [Водолазкин 2022: 89]. 3. Событийность пути героя определяется не его взаимодействием с миром, внешними обстоятельствами, эпохой, а его ментальным статусом. Изображение внутренних изменений оказывается связанным с концептуальной для писателя дихотомией «память — забвение». Рассказ о себе с опорой на запомненное оказывается нетворческим и механистичным. Герой фиксирует в дневнике лишь описания и перечни, оказывается неспособным отбирать детали и события, а значит, осмысливать себя и происходящее. Для того чтобы «включить» режим рефлексии, герою приходится бороться с памятью. Приобретенная способность к забыванию становится трамплином к творческому состоянию, позволяющему «пересочинить» себя, свою биографию. 4. Дискурсивные характеристики жизнеописания героя определены такими особенностями нарративной организации биографических фрагментов, как опосредованность и фрагментарность. Жизнеописание героя вводится в текст не в традиционной форме «я-повествования», а при помощи многократно опробованной постмодерном модели восстановления утраченной рукописи, когда читателю предлагается не сам источник, а его версии, созданные сознаниями реципиентов, входящих в текст романа как вторичные, третичные и т.д. нарраторы. «Исходный» текст не только недоступен (дневник Чагина сжигает одна из героинь), но и неполон. Каждый нарратор обладает своей долей информации о протагонисте. Читателю, следовательно, предлагается самостоятельно собрать целостную картину, свою версию уникального личностного смысла, развернутого в романном пути протагониста. Данная повествовательная модель связана не с идеей недостижимости истины, уверждением недостоверности любого высказывания, а с иными, скорее неомодернистскими концепциями, реализованными в романном корпусе современного автора, в частности, с идеей целостности и связности «Божьего мира», в рамках которого осуществляется непрерывное диалогическое взаимодействие всех со всеми. 5. Благодаря упомянутой повествовательной модели образная система романа оказывается организованной как основанная на двойнических парах. Жизнеописание Чагина «зарифмовывается» с жизнеописаниями Вельского, Мещерского, Шлимана, Дефо и многих других героев, что связано с еще одним важным для концептосферы романа процессом – утратой субъектности, актуализацией субъектного сикретизма [Бройтман 2004: 262]. Изложение биографий персонажей организовано так, что постепенно речевые партии говорящих унифицируются, исчезает разница горизонтов восприятия, граница между биографическими сюжетами разных героев. Возникает эффект читательского соприкосновения с речами и жизнью некоего «архетипического» человека, чье предназначение — непрерывно двигаться от погруженности в жизненную прагматику, где облик «я» диктуется ситуативным — обстоятельствами, случайностями, временем — к духовному восхождению к настоящему «я», определяемому лишь замыслом Творца. 6. Идея этого движения реализуется посредством соотнесения фактуальной и контрфактуальной биографии героев. Если во внешнесобытийный сюжет развернута первая, то вторая реализуется в ментальном мире ряда героев, создающих «скорректированные» версии собственного жизненного пути, на реальное воплощение которых уже не хватит времени. Не только слово, но и поступок перестают быть константным «атрибутом» субъектности. Человек определяется, по Водолазкину, способностью дорасти до понимания замысла о себе; постигнув его, он может творчески пересоздать уже состоявшийся жизненный путь, исправив несоответствие «эйдосу». Средством такого творческого пересоздания становится сотворение художественного текста, поэтому в финале романа уничтожение дневника Чагина компенсируется открытием его «автобиографической» поэмы «Одиссей», в которую центральное событие фактически достоверного жизнеописания героя — его предательство — уже не входит. Литература: 1.Бройтман С.Н. Историческая поэтика // Теория литературы: в 2 т. Т. 2.М.: Академия, 2004. 2. Водолазкин Е.Г. Чагин: роман. М.: АСТ, 2022. 3. Мандельштам О.Э. Конец романа // Мандельштам О.Э. Собрание сочинений в 2 т. Т.2. М.: Художественная литература, 1990. 4. Теория литературных жанров. М.: Академия, 2011.

Жизненный цикл — это изначально биологическое понятие, обозначающее процесс рождения, развития, старения и смерти различных видов животных и растений в пределах биосферы Земли, определяемый естественными параметрами экологической среды. Жизненный цикл можно интерпретировать как непрерывную систему адаптации, которая обеспечивает непрерывность существования видов в пространстве и времени. По мере развития времени и науки жизненный цикл используется во всех областях знаний, в том числе в науке и академическом кругах, социально-экономической сфере, программном обеспечении, и в других видах искусств. В философском плане Гераклит писал о «циклах» еще в 6 в. до нашей эры. По его словам, «Мир есть вечно-живой огонь, но всегда он был, есть и будет вечно живым огнем, мерно воспламеняющимся и мерно угасающим». Этот афоризм хорошо иллюстрирует весь процесс жизни. Согласно Гераклиту, мир вечен и неизменен, но ход развития природы цикличен; в природе все меняется каждое мгновение, либо наследуя сущность того, что было до него, и продолжая его свойства, либо наследуя его отбросы или становясь его противоположностью, однако жизнь в целом - это вечный процесс. В литературе писатели склонны ассоциировать жизненный цикл с понятиями жизни и смерти. По мнению Д. Мережковского, русская литературная традиция на самом деле берет свое начало с Пушкина, после которого русские писатели сознательно объединили свои размышления о жизни и смерти в своих произведениях. Жизненный цикл в творчестве Битова в основном проявляется как продолжение ценности жизни. В его ранних работах героями в основном являются дети или несовершеннолетние, которые, несмотря на свою хрупкость и неполноту мировосприятия, также являются представителями самой настоящей и непорочной жизни. Эти герои часто сопровождаются персонажами, которые повзрослели или подходят к концу своей жизни. Автор намеренно изображает образы взрослых людей и детей вместе, намереваясь подчеркнуть феномен эстафеты жизненного цикла. В рассказе «Большой шар» маленькая девочка забрела в незнакомое место в поисках волшебного шара. Во дворе Недлинного переулка Тоня встретила старуху, которая тоже стояла в очереди за шарами, и выслушала её рассказ о прошлом. Надежда старого человека превратилась в мыльный пузырь, символ новой жизни наконец дается Тоне, она наконец-то получила шар и заснула в компании своего отца. И это волшебное место знает только Тоня — именно такую надежду Битов оставляет читателю. В рассказе «Юбилей» старик Борис Карлович, который чувствовал удушье от жесткости своей жизни, укрывался на скамейке в маленьком парке, чтобы избежать наступления юбилея. Глядя на детей, полных жизненной силы, Борис подумал про себя, что надо их вырастить и надеяться, что они будут иначе. Что они смогут жить, как люди чуть дольше, чем только в детст­ве. Дети — символ яркой жизни и свободной воли, в отличие от стариков, которые представляют взрослых, запертых в жестких церемониальных ритуалах. Старик надеется, что дети послужат искрой для продолжения человеческой жизни. Они являются новой силой, полной надежды, движущей силой для продолжения цивилизации и обновления духовного ядра, что является волей к пожизненному наследованию. Сережа в «Дачной местности», как взрослый человек, потерявший смысл жизни, постепенно погружается в оцепенение и пустоту от повседневных хлопот. Он постоянно ищет смысл жизни, но так и не находит его, пока не обретает вкус и чувствительность к жизни в близости с сыном, где он поражается невинной простоте своего сына и находит истину, приближаясь к истине примитива и к вере. В лице сына Сергей узнает истинный смысл жизни и простое счастье. Здесь автор исчезает, и остаются только читатель и главный герой, резонирующие друг с другом. Поток жизни начинает тихо течь между отцом и сыном, и передача жизни завершается в этот момент, наследуется, развивается, и ценность жизни продолжается. Зрелость, старение и смерть — это процессы, в результате которых жизнь подходит к концу, но в культурном смысле смерть — это не конец жизни, а начало чего-то другого. Рассказы Битов не заканчиваются трагедией, а вселяют надежду. Дети — это знак преемственности и начала нового жизненного цикла. Окончание одного цикла жизни символизирует начало нового витка жизни. Что такое жизнь после смерти? Это возрождение, которое наследует изначальную волю и наследие. В статье «Мой дедушка Чехов и прадедушка Пушкин» Битов убежден, что через 60 лет после смерти Пушкина родился Чехов, а по возрасту Чехов мог быть его дедушкой, что является не совпадением, а знаком жизненного цикла. Согласно восточному календарю, 60 лет — это цикл перевоплощений. Следовательно, «по возрасту Пушкин мог бы быть дедушкой Чехова, как Чехов — моим». Смерть Пушкина не означала гибели русской культуры, она была передана такими литературными гигантами, как Чехов, и точно так же смерть Чехова не прервала русскую культурную традицию, она передавалась из поколения в поколение такими писателями, как Битов. В этом и заключается истинный смысл жизненного цикла. 
1. Битов А. Мой дедушка Чехов и прадедушка Пушкин. Автобиография // Литература. — 2004. №36 (612). URL: https://lit.1sept.ru/article.php?ID=200403603 
2. Битов А.Г. Большой шар / А. Г. Битов. — М.: Советский писатель. Ленин­градское отделение, 1963. 
3. Битов А.Г. Дачная местность (Дубль) / А.Г. Битов. — СПб.: Фонд русской поэзии, 1999. 
4. Цуркан В.В. Концепт «детство» в раннем творчестве Андрея Битова (к антологии художественных концептов) // Проблемы истории, филологии, культуры. 2011. № 3. С. 731–734.

«Диссидент в диссидентстве»: стратегии полемического успеха (на материале журнала «Обводный канал»)

Исследование стратегий литературного успеха в советском самиздате представляет собой одно из актуальных направлений в изучении литературного процесса в России второй половины XX в. (см. работы Е. Панкратовой, Т. Хайрулина и др.). В докладе рассматриваются стратегии достижения успеха участниками литературно-критической и социально-идеологической полемики на страницах ленинградского литературно-критического журнала «Обводный канал» (1981–1993). В отличие от авторов художественных произведений, выстраивающих свою стратегию литературного успеха с целью приобретения определенного социального капитала, не имея практического адресата, литературно-критические полемисты на тот же капитал претендуют более «целеустремленно» — посредством обнаружения и раскрытия сути заблуждений представителей гуманитарных наук относительно литературных явлений в конкретных работах, сопровождая свои характеристики оценочными комментариями. Яркий пример реализации полемической стратегии — статья «Нечто о русской критике и публицистике начала 80-х годов», которая была опубликована под псевдонимом Б. Л. в новом разделе «Полемика» (1982, №3). Автор опровергает ряд лжепроблем, поставленных в неподцензурных литературоведческих и культурологических текстах, и разоблачает необоснованность выводов, вытекающих из анализа этих проблем. С литературно-социологической точки зрения полемист, придавая ранговые значения различным сферам литературоведения и устанавливая свои критерии научности, выступает с позиции «диссидента против диссидентства» и выстраивает стратегию полемического успеха на основе отрицания исторической полномасштабности и социальной значимости диссидентства как «культурного движения». Примечательно, что комментарии от редакции журнала к напечатанной статье первоначально выглядят довольно мягкими, даже с некоторой солидарностью с полемистом, и сопровождаются лишь беглым комментированием расхождений с ним в виде принципиальных оговорок. Это обусловлено объективно-нейтральной позицией периодики как наблюдателя и оператора, предоставившего авторам площадку и возможность для свободного обмена рассуждениями. Тонкое изменение позиции журнала произошло в связи с более отчетливым осознанием существа полемической статьи, что отразилось в заявлении от редакции в новой рубрике «Почта “Обводного канала”» (1983–1984, №5), после которого были опубликованы еще две статьи: отклик М. Смирнова с разгромными выпадами против «пасквиля» Б. Л. под названием «К нам приехал ревизор (письмо к критикам)» и развернутый саркастический ответ Б. Л. «Заявление для неофициальной прессы». Последнее из них выразило сильнейшие сомнения в адекватности примененных неофициальными литераторами методов в интерпретации и оценивании явлений литературного процесса, то есть отстаивала прежнюю позицию и в очередной раз выстраивала ту же стратегию полемического успеха — притворным раскаянием разрушительно дискредитировано культурное подполье Ленинграда. Можно сказать, что точно так же, как и создание новых разделов в журнале (и, между прочим, самого «Обводного канала») было основано на вере инициаторов в активизирующую и даже исцеляющую роль литературной полемики, все стратегии литературного успеха со стороны редакции (будь то уступки или упреки) направлены на повышение инклюзивности идеологических интенций печатаемых текстов и вовлечение их в общее русло независимого культурного процесса. Это объясняется тем, что только приобретение высокой компетентности и авторитетности в качестве символического капитала в пределах литературного круга позволяет претендовать на более широкое социальное влияние. 
Список научной литературы: 1. Берг М. Литературократия. Проблема присвоения и перераспределения власти в литературе. М.: Новое литературное обозрение, 2000. 2. Долинин В., Иванов Б., Останин Б., Северюхин Д. (сост.) Самиздат Ленинграда. 1950-е – 1980-е. Литературная энциклопедия. М.: Новое литературное обозрение, 2003. 3. Обводный канал. №1–5, 7–10 (1981–1986). URL: https://samizdatcollections.library.utoronto.ca/islandora/object/samizdat%3Aobvodnyikanal 4. Хайрулин Т. Литературная стратегия В. Кривулина 1970-х – нач. 1980-х гг. Диссертационная работа к. фил. наук СПбГУ. СПб., 2021.

Творчество Людмилы Петрушевской в контексте современной женской прозы

Русская женская проза как массовое явление появляется в конце 80-х–начале 90-х годов XX в. В то время выходят разнообразные коллективные сборники женской прозы. Женщины-писательницы активно заявляют о необходимости приобретения женского голоса в литературной сцене, пытаются доказать, что «пишущая женщина в наше время — не исключение из правил, а потребность времени», что они пишут ничуть не хуже, а может быть, даже в чем-то и лучше, чем пишущие мужчины. В современную русскую литературу вошли многочисленные женские имена: С. Василенко, Л. Петрушевская, Т. Толстая, Л. Улицкая, М. Палей, В. Нарбикова и другие. Среди них необходимо выделить Л. Петрушевскую. Петрушевская Людмила Стефановна (р. 1938) драматург, прозаик. Рассказ «Такая девочка» был отдан в редакцию «Нового мира» в 1968 году, но редактор А.Т. Твардовский отказался напечатать рассказ. С начала 70-х Петрушевская выступает и как драматург. На рубеже 80–90-х годов Петрушевская обращается в основном к прозе. Первые рассказы появились на страницах журнала «Аврор» в 1972 г. С конца 80-х по конец века у Петрушевской выходит ряд сборников рассказов и повестей. Повесть «Время ночь» была удостоена премии Букера за 1992 г. Петрушевская занимает весьма важное место в русской прозе. Ее произведения переводятся на многие языки мира. Сегодня Петрушевская является одной из самых исследуемых писательниц не только в России, но и за рубежом.Стоит отметить, что творчество Петрушевской вызывает острые споры среди читателей и критиков, как только ее первое произведение увидело свет. С одной стороны, есть критики, которые видят в прозе Петрушевской пустоту, равнодушие, грубость, отсутствие духовной силы и художественного вкуса. Е. Ованесян упрекнул Петрушевскую в наличии антиидеалов, «воспевании тлена и разложения». А с другой стороны, многие критики считают писательницу настоящим мастером реализма, честным свидетелем общественной жизни. В своей критической статье «Такая любовь» Г.В. Вирен отмечает, что «Она (Петрушевская. — Прим. авт.) сострадает им (женщинам. — Прим. авт.), переживает их драмы, проживает их жизни. Без творчества Петрушевской не полна была б наша литература» [Вирен 1989: 203].Писательница Светлана Василенко считает Петрушевскую родоначальницей женской современной прозы, хотя писательница сама себя никогда не мыслила таковой [Косовская 2020]. Но безусловно, с первых рассказов темы Петрушевской неизменны: болезнь, смерть и ее физиология, эротическое вожделение женщин привлекает особое внимание писательницы, женские вопросы всегда стоят в центре внимания Петрушевской.На наш взгляд, одной из самых характерных черт женской прозы 80–90-х годов является преодоление традиционной дихотомии мужское/женское. По мнению литературоведа Т.А. Мелешко, мужское и женское в современной женской прозе вступают в более сложные отношения, образуют новые модели взаимодействия полов. Мелешко полагает, что устранение женственности характерно для художественной манеры Л. Петрушевской: женщина оказывается в трагической ситуации вынужденной маскулинизации, что ведет к гибели и мужского начала и собственно женского [Мелешко 2001]. Очень показательны образы разрушительцы-женщины в рассказах и повестях Петрушевской: современная Медея (рассказ «Медея»), советская дама с собачкой (рассказ «Дама с собаками»), мама-тиран Грозная (повесть «Маленькая Грозная»), тёзка Анны Ахматовой (повесть «Время ночь»), свидетельствующие о необратимом процессе маскулинизации женщины, погибающей и несущей гибель. И поэтому, несмотря на то что героиня у Петрушевской внешне представлена как искалеченное бытом трепаное существо, она совсем не предстает маленькой, забитой и униженной. Она — целый мир, к которому мужчина относится как часть к целому. В сопоставлении с женщиной, мужчина в произведениях Петрушевской предстает как существо недовершенное и «толстенький ребенок», ничего не понимающий и безответственный [Касаткина 1996].Здесь типичный пример исчезновения женского и мужского начал в повести «Маленькая Грозная»: «Мужчина был очень худой, в шинели даже...». А героиня Грозная единолично управляла всеми и всем: «сильно и решительно. <...> И как многие хозяйки, она стояла как скала — никого не пускать жить». Однако, после смерти она лежала в гробу «в виде жалкой старушки», и «когда ее хоронили, народу было мало... и даже зять и внучка не явились из-за границы».Примечательно, что в этой повести хотя бы присутствует мужчина, во многих других произведениях Петрушевской семья существует в виде чисто «женского», там только женские члены: бабушка, мама, дочь (повесть «Время ночь», рассказ «Выбор Зины», рассказ «Еврейка Верочка»). В своем творчестве Петрушевская разворачивает перед читателями реалии жизни советской женщины — будучи жертвой миф псевдо-феминизма, ей приходится нести на себя двойное бремя — общественное и домашнее. В героинях явно видится тупик женщины как матери и одновременно добытчика. Именно в этом основной фактор «исчезновение» женщины и женственности в творчестве Петрушевской. Несмотря на сенсационное разоблачение и беспощадную жестокость, Петрушевская не предлагает никаких рецептов изменения жизни. Воздействие ее произведений сравнивают с шоковой терапией. В 1991 г. в Гарвардской лекции «Язык толпы и язык литературы» Петрушевская говорила о необходимости ужасного в искусстве. Это репетиция смерти, ввергающая читателя в катарсис, после чего и происходит возрождение к жизни. Очевидно, именно в этом пафос аннигиляционной стратегии преодоления традиционной оппозиции мужское/женское в творчестве Петрушевской [Мелешко 2001].

Авторитарное слово в современном культурно-идеологическом пространстве

Ключевые слова: авторитарное слово; проповедь; ключевой постулат; обличение; исповедь.

Авторитарное слово предназначено для трансляции неких положений, которые вещающий индивид считает безусловными истинами, не подлежащими сомнению и не требующими доказательств. «Авторитарное слово требует от нас безусловного признания, а вовсе не свободного овладения и ассимиляции со своим собственным словом» (Бахтин). Носитель авторитарного слова обращается к реципиентам как взрослый к детям, как посвященный к неофитам. Соответственно, аргументация в подобных случаях либо отсутствует вообще, либо предельно редуцирована.Основная цель нашего исследования связана с вопросом о том, как авторитарное слово, которое М. Бахтин справедливо характеризовал как инертное, догматичное, ригидное, сосуществует с культурно-идеологическими реалиями нового времени. Отвечая на данный вопрос, необходимо прежде всего учесть то обстоятельство, что в литературе современной эпохи авторитарно-проповедническое слово практически не встречается в беспримесном виде: чаще всего переключение повествования на «вещающий» регистр носит ситуативно-фрагментарный характер. Проповедническая риторика в большинстве случаев оказывается транспонирована в структуру некоего текста, где доминируют иные, рационально-информативные начала, в результате же она существенно утрачивает присущую ей монологическую ригидность.Смысловым ядром авторитарного слова является, как правило, некий морально-идеологический концепт, как будто бы наделённый статусом безусловной истины высшего порядка. Однако при более тщательном рассмотрении ключевой постулат, составляющий основу авторитарного слова, обнаруживает либо заведомо утопический, либо крайне сложный в плане реализации характер. И в этом отношении особого внимания заслуживает бахтинский посыл о внутренней неубедительности авторитарного слова. В самом деле, переключение повествования с обиходно-информативного регистра на авторитарно-проповеднический обусловлено, кроме всего прочего, сомнениями автора дискурса в истинности ключевого постулата. Авторитарно-проповедническое аффективное возбуждение в какой-то степени следует признать признаком подспудного скепсиса – отчасти именно персональные колебания автор-идеолог и пытается заглушить «вещающим» словом.Зачастую авторитарно-проповеднический дискурс обнаруживает исповедально-автобиографическую природу. В ходе анализа нередко раскрывается связь воспеваемых духовно-нравственных ценностей и обличаемых пороков с персональными психотравмами и дисфункциями писателя-идеолога. В этом плане любая авторитарная проповедь в какой-то мере являет собою, хотя бы отчасти, и исповедь.Ярким примером вышесказанного является рассказ А. Солженицына «Матренин двор». Ключевой постулат, составляющий в этом произведении основу авторитарно-проповеднической риторики, связан с апологией праведнического бескорыстия и обличением меркантильности в любых ее проявлениях. Однако программа преодоления власти плоти и материальных благ над духом человека, развернутая в рамках идеологической риторики, опровергается логикой событийно-драматургического ряда произведения, в первую же очередь – поведением самого рассказчика-проповедника Игнатьича: этот автопсихологический герой, вопреки собственным посылам, без всякой борьбы отказывается от райского уголка Высокое поле по причине отсутствия там продуктового магазина.Отчасти аналогичным образом обстоит дело и в очерке Т. Толстой «Квадрат», где ключевой постулат, основанный на сакрально-романтической концепции творчества, связан с апологией молитвенного служения художника Богу и обличением тех, кто, подобно К. Малевичу, отвернулся от божественного света и был поглощен сатанинской тьмой. Важную роль в произведении играют инвективы, направленные против Л. Толстого, который в сорокаоднолетнем возрасте якобы встал на путь творческой и духовно-нравственной самодеструкции: «…он отрекся от жизни, какую вел до того, от семьи, от любви, от понимания близких, от основ мира, окружавшего его, от искусства. Некая открывшаяся ему «истина» увела его в пустоту, в ноль, в саморазрушение»; «писатель изгнал из себя животворящую силу искусства, перешел на примитивные притчи, дешевые поучения и угас прежде своей физической смерти…».Проблема в том, что посыл о творческом угасании и переходе на примитивное публицистическое морализаторство плохо согласуется с фактами творческой биографии Толстого (писатель, якобы изгнавший из себя в конце 1860-х годов «животворящую силу искусства», как известно, создал затем целый ряд гениальных художественных шедевров – от «Анны Карениной» и «Отца Сергия» до «Хаджи Мурата» и «После бала»), зато обнаруживает очевидную связь с логикой жизненного пути самой Т. Толстой: фактически творческая деятельность писательницы завершилась еще до достижения ею сорокалетия, в конце 1980-х, а в дальнейшем она проявляла активность в основном на публицистическом поприще.Таким образом авторитарное обличение чужих пороков, равно как и воспевание соответствующих ключевому постулату идеалов, в рамках проповеднического дискурса зачастую связано с персональными невротическими комплексами вещающего проповедника.

Функции рассказчика-ребенка в современной англоязычной прозе/The functions of a child narrator in modern English-language prose

Увеличение в современной англоязычной литературе числа произведений, рассчитанных на взрослую аудиторию, где рассказчиком является маленький ребенок, неизбежно ведет к возникновению вопроса: почему авторы прибегают к использованию рассказчиков-детей, раскрывая порой через их точку зрения совсем не детские темы? В первую очередь, все более частое появление произведений, рассказанных от лица ребенка или подростка, может свидетельствовать об определенном повороте в литературе. Отмечается, что во второй половине XX в. происходит «значительный отход от представления о ребенке как символе, мечте или продукте принятия желаемого за действительное и эротических желаний взрослых, в сторону репрезентативных попыток запечатлеть внутренние качества ребенка, его точку зрения, его голос, его язык, его ритмы» [Morgado 1998: 207]. Обращение к рассказчику-ребенку при этом может быть неким нарративным экспериментом. Начиная со второй половины XX в. увеличивается число необычных рассказчиков, которые могут принимать как человеческие, так и нечеловеческие формы. Изучением подобных рассказчиков занимается неестественная нарратология, или нарратология неестественных повествований. Исследователи в рамках данного направления выделяют такого рассказчика, как маленький ребенок, а также более частный случай: «невероятно красноречивый ребенок» [Richardson 2006]. Повествование от лица такого ребенка считается ненадежным, а сам рассказчик — фиктивным [Richardson 2006: 103]. Автор, используя такого рассказчика, отходит от традиционного подхода, согласно которому рассказчик должен говорит так, «как можно было бы ожидать от такой фигуры в реальном мире» [там же]. Однако создание таких романов как «Загадочное ночное убийство собаки» Марка Хэддона (2003), «Комната» Эммы Донохью (2010), «Флоренс и Джайлс» Джона Хардинга (2010) объясняется не только интересом к миру детства и внутреннему миру ребенка или экспериментами со способом повествования. В заявленном романе М. Хэддона повествование ведется от лица пятнадцатилетнего подростка Кристофера, который отличается от сверстников особенностями развития. Безусловно, автор пытается смоделировать и показать читателю отличающееся от его собственного мировосприятие Кристофера (которое не всегда так уж и сильно отличается). Но, помимо этого, с помощью такого рассказчика достигается эффект остранения: когнитивный разрыв между аудиторией и главными героями «приглашает читателей увидеть свой собственный мир в новом свете» [Caracciolo 2002: 193]. Наблюдения Кристофера могут быть «непреднамеренно смешными» [там же: 195], в том смысле, что он не намеревается шутить, его наблюдения забавны для читателя, но не для самого героя. Юмор в данном случае выступает как прием остранения, «передавая повседневный опыт таким образом, что он не соответствует нашим ожиданиям» [там же: 196]. Подобный эффект остранения достигается и в романе Э. Донохью, где рассказчик — пятилетний мальчик Джек. Его детский взгляд на мир, усиленный отсутствием у него опыта жизни в привычном читателю мире, позволяет нам его переосмыслить. Однако остраняюший эффект в данном романе является, скорее, второстепенным. На первый взгляд «Комната» — типичная в рамках жанра триллера история молодой женщины и ее ребенка, несколько лет находившихся в заточении маньяка. Однако автор сосредотачивает свое внимание на мальчике, пытаясь предположить, как жизнь в заточении, а также тот факт, что ребенок является свидетелем совершаемого насилия, могут влиять на детское мировосприятие. Кроме того, использование рассказчика-ребенка в «Комнате» является новым подходом и позволяет автору, во-первых, рассказать историю о насилии, отойдя от клише произведений, посвященных подобной проблематике; во-вторых, смягчить ее. Двенадцатилетняя Флоренс является рассказчицей в романе Дж. Хардинга. Некоторые исследователи считают роман одним из неовикторианских, где викторианство и его образы, в том числе образ ребенка, деконструируются. «Неовикторианский роман играет с представлениями читателя, касающимися как гендерных представлений, так и поэтики викторианского романа, согласно которой титульный герой, особенно ребенок и женщина, являлся объектом авторской симпатии» [Илунина 2021: 98]. Так и происходит в романе Хардинга: рассказчица, который мы сочувствуем и верим, в итоге оказывается не жертвой, а самым настоящим злодеем. Роман тем самым разрушает идею детской невинности и пересматривает образ ребенка как пассивного инструмента в руках взрослых: Флоренс добивается своего, устраняя на своем пути всех, кто может ей помешать. Таким образом, использование рассказчика-ребенка в современных англоязычных романах может свидетельствовать о возрастающем интересе к реальному миру детства или же о нарративных экспериментах писателей. Кроме этого, рассказчик-ребенок может быть использован для достижения комического эффекта и эффекта остранения. Такой рассказчик также позволяет по-новому рассказать популярную в своем жанре историю и смягчить ее, а также деконструировать образ ребенка (также в рамках определенного жанра). Литература 
 1. Илунина А.А. Трансформация образов ребенка и женщины в неовикторианском романе (на материале романов Джона Хардинга «Флоренс и Джайлс» и Питера Акройда «Процесс Элизабет Кри») // Litera. 2021. №3. С. 93–101. 2. Caracciolo M. Two Child Narrators: Defamiliarization, Empathy, and Reader-Response in Mark Haddon’s The Curious Incident and Emma Donoghue’s Room // Semiotica. 2014. Vol. 202. P. 183–205. 3. Morgado M. The Season of Play: Constructions of the Child in the English Novel / Children in Culture: Approaches to Childhood / Ed. by K. Lesnik-Oberstein. Houndmills, Basingstoke: Macmillan, 1998. P. 204–230. 4. Richardson B. Unnatural voices: Extreme Narration in Modern and Contemporary Fiction. Columbus: Ohio State Univ. Press, 2006. 166 p.

Женский миф о заточении в романе Ш. Джексон «Призрак дома на холме»: готическое измерение /  The feminine myth of imprisonment in Sh. Jackson’s ‘The Haunting of Hill House’: the gothic dimension

Ключевые слова: Шерли Джексон; готический роман; феминистская мысль; женское письмо; мотив заточения

Роман Ш. Джексон «Призрак дома на холме» (The Haunting of Hill House, 1959) считается признанным шедевром американской литературы ужасов XX в. При этом он отчасти разрушает распространенное представление о хорроре как о легкой литературе, не претендующей на особую художественную выразительность, экспериментальный подход к слову или содержательную глубину. С момента публикации своей провокационной новеллы «Лотерея» (The Lottery, 1948) Джексон пользовалась репутацией автора, не боящегося ставить читателя перед неразрешимыми дилеммами, взрывающими традиционные этические концепции. Роман «Призрак дома на холме» — пятый в библиографии писательницы — это работа уже опытного мастера, уверенно играющего с различными традициями и техниками для достижения своих художественных и идеологических целей.
В основе романа «Призрак дома на холме» — нарративная структура готического романа и постготического «рассказа с привидением», отдельные элементы которой Джексон воспроизводит с трогательной верностью английским образцам XVIII–XIX вв.: слабая «готическая» героиня Элинор Венс покидает родной дом и отправляется в путешествие, однако, вопреки всем надеждам на счастливое будущее, попадает в заточение к безжалостному патриархальному тирану, в роли которого в романе Джексон выступает сам инфернальный Хилл-Хаус, лишается рассудка и погибает. Мотив заточения таким образом прочитывается как традиционный готический троп, в различных версиях нарратива воплощающийся в образах подземелий, тюрем, психиатрических лечебниц и даже в мотиве погребения заживо (см. [Snodgrass 2005: 59]).
Однако, как и в большинстве готических и квазиготических текстов, в романе «Призрак дома на холме» фабула и «спецэффекты» — колоритные описания ужасов дома на холме — лишь внешний слой, маскирующий глубинное содержание.

В своем романе, используя поэтологические черты готического романа, Джексон обращается к проблеме двусмысленного статуса женщины в американском обществе 1950-х гг. Послевоенные годы — время конфликта различных идеологий и противоречащих друг другу ролевых моделей (женщина-личность vs женщина-жена и мать), создающих гнетущую атмосферу тотального непонимания женщиной собственного положения, предписанной ей роли и допустимых векторов развития.
Джексон обыгрывает эту идеологическую неопределенность эпохи — какофонию противоречащих друг другу концепций идеальной женщины — на языковом уровне, смешивая стройное повествование от третьего лица и фрагменты потока сознания самой Элинор, спаивая воедино зловещие описания дома на холме, даваемые «всезнающим нарратором», предполагаемую «клиническую картину» состояния Хилл-хауса, озвучиваемую одним из героев доктором Монтегю, безотчетно панические замечания Элинор и ее же самодовольный, хотя и лишенный структуры внутренний монолог, превозносящий достоинства и комфорт дома, где ей наконец удалось почувствовать себя полноценной личностью.
История Элинор Венс — история молодой женщины, почти болезненно стремящейся к самоопределению и обретению собственного голоса. Ее попытки вырваться из-под контроля патриархальных структур, олицетворением которых на начальном этапе повествования являются ее сестра и зять, приводят ее в Хилл-хаус, где она оказывается уже в добровольной изоляции от внешнего мира, которую сама считает не заточением, а освобождением. Исследователи романа, в частности, Р. Бьенсток-Анолик, считают поведение героини следствием пугающей подмены понятий: Элинор кажется, что она счастлива впервые в жизни, хотя в действительности она сходит с ума; она заявляет, что Хилл-хаус — ее настоящий дом, хотя на самом деле, это не она захватила особняк, а он ее [Bienstock Anolik 2019: 163]. Расплатой за слабость и ошибку становится смерть героини, убивающей себя в знак протеста против выдворения из дома на холме.
Однако особенность письма Джексон, программно избегающей однозначных формулировок, предполагает различные толкования ее сюжета. Так, в самоубийстве Элинор можно увидеть и единственно доступное ей средство обретения себя в обществе, отказывающем ей в праве на собственное мнение, собственные решения и свой путь. Добровольное заточение в доме на холме парадоксальным образом оказывается в судьбе героини освобождением из тюрьмы патриархата (сам же Хилл-хаус играет роль монструозной «своей комнаты», описанной В. Вулф в программном эссе): поездка, начинавшаяся как безобидное приключение, становится трансформирующим мистическим опытом, пережив которой, Элинор уже не может вернуться к прежнему существованию.
Так, обыгрывая структурные элементы готического романа, Джексон выворачивает наизнанку один из его наиболее узнаваемых мотивов, вскрывая его внутреннюю противоречивость и сообщая ему противоположное звучание.

Исследование выполнено за счет гранта Российского научного фонда (проект № 23-28-00989).

Bientock Anolik R. American Gothic Literature. A Thematic Study from Mary Rowlandson to Colson Whitehead. Jefferson, NC: McFarland & Co, Inc., 2019. 314 p.Snodgrass M. E. Encyclopaedia of Gothic Literature. New York: Facts on File, 2005. 480 p.

Трансгуманистическая проблематика романа «Клара и Солнце» К. Исигуро

Трансгуманизм — это философская концепция, которая изучает последствия преобразования человека с помощью биологических, кибернетических и медицинских технологий для борьбы со старостью, страданиями и смертью, например, ЭКО, генетическое изменение психических качеств, улучшение тела за счет имплантов и др. Разработка искусственного интеллекта становится одной из самых актуальных проблем как технических, так и в гуманитарных науках. Достижения в сфере ИИ, генной инженерии и биологии привели к тому, что тема роботов и искусственного интеллекта стала так актуальна, что перешла из научной фантастики в «высокую» литературу — так, многие крупные английские писатели одновременно обратились к этой теме: И. Макьюэн, Дж. Уинтерсон, К. Исигуро и др. 
В 2021 г. К. Исигуро пишет фантастический роман в жанре антиутопии «Клара и Солнце». В этом романе писатель выражает опасения по поводу дальнейшего развития технологий, не сдерживаемых критическим мышлением. Исигуро затрагивает тему вмешательства в природу человека: действие романа «Клара и Солнце» происходит в будущем, в котором некоторые дети подверглись генному редактированию (были «форсированы») для улучшения их умственных способностей и появления особенного таланта. Так как дети практически не общаются со сверстниками и не могут завести друзей, многие родители покупают им роботов-андроидов: «Искусственного Друга» (ИД) или «Искусственную Подругу» (ИП). Писатель артикулирует тревогу людей по поводу внедрения ИИ: в романе автоматизация и роботизация общества породили глобальную безработицу, миллионы людей оказались на улице без средств к существованию. Единственной возможностью человечества в конкуренции с машинами является шанс «форсировать» собственных детей, генетически модифицируя их таким образом, чтобы человеческий интеллект мог превзойти искусственный. Однако это процедура является инвазивной — многие дети погибают или остаются инвалидами. Этот выбор возлагает на родителей новую невыносимую ответственность – поставить здоровье своего ребенка под угрозу или лишить его надежд на благосостояние и карьеру. Исигуро поднимает важные этические вопросы – как именно будет осуществляться генное редактирование и, как и кто будет решать, кто будет редактирован, а кто нет. Писатель показывает — чтобы у человека была возможность конкурировать с людьми, прошедшими редактирование генома, необходимо обладать исключительным талантом.
Исигуро также поднимает вопрос о том, каково это иметь в своем доме такое существо как Искусственная Подруга Клара, и что значит быть человеком, а не машиной. В неоднозначности онтологического статуса ИП автор поднимает вопрос – что такое душа? Однако Исигуро не очеловечивает свою героиню, а изображает существо совершенно другой природы. Несмотря на то, что Клара любознательна и эмпатична, она ограничена своим функционалом, заложенным в настройках. У героини нет личных стремлений и желаний — весь ее мир вращается вокруг девочки Джози. Для того, чтобы подчеркнуть эту принципиальную инаковость, Исигуро наделяет Клару специфичной оптикой — героиня видит мир пиксельным сочетанием плоскостей разного цвета. Писатель уделяет особое внимание тому, что Клара все время пытается представить себе человеческие чувства и прожить их. Клара — эмпатична, несмотря на то, что она не обладает эмоциями, героиня умеет их безошибочно считывать. Хладнокровная отстраненность Клары — не ее недостаток, а ее особенность. Героиня наблюдает и констатирует факты, не называя, однако, место и время действия романа — мы можем только догадываться, что это США. Автор изображает вымышленный мир, который является версией нашего собственного. У Клары много качеств, которые делают ее уникальной ИП, усложняя таким образом позицию, которую она могла бы занять в континууме между человеком и объектом.
Автор изображает неоднозначное отношение к человекоподобным роботам. Фоном идут отголоски того, что люди протестуют против появления человекоподобных роботов, возводят баррикады и вооружаются. Люди теряют работу и не могут поступить в колледж, потому что их места занимают роботы. Исигуро озвучивает растущее беспокойство и появляющиеся предрассудки по поводу появления человекоподобных роботов — людей пугает их ум, и они не могут понять как ИД и ИП мыслят и принимают решения. «Клара и Солнце» искусно иллюстрирует экзистенциальное бедствие постиндустриального мира, недуг существования человечества, опосредованного технологиями, а также аспекты человеческого бытия, которые могут остаться нетронутыми в такой обстановке.
Таким образом, мы видим, как трансгуманистическая проблематика побуждает авторов литературных произведений пытаться проникать в сознание андроидов, анализировать их «психологию», ставить в центр повествования этот новый для человека тип Другого — ни национального, ни гендерного, ни монструозного, а «машинного» Другого.
Нужно отметить, что благодаря использованию образов человекоподобных роботов, представленных в романе «Клара и Солнце» К. Исигуро, автор затрагивает проблему совершенства и несовершенства человеческой природы, расширяя тем самым проблематику трансгуманизма. Таким образом, можно говорить о том, что, как и во многих других случаях, художественная литература предваряет науку.

«Раскачивание» между искренностью и иронией: «Infinite Jest» Дэвида Фостера Уоллеса как метамодернистский роман / “Oscillating” between sincerity and irony: David Foster Wallace’s Infinite Jest as a metamodern novel

Как пишет Ноа Баннелл в статье «Oscillating from a Distance: A Study of Metamodernism In Theory and Practice», временные и смысловые границы «модернизма» и «постмодернизма» размыты, и определить, где заканчивается одно культурное мироощущение и начинается другое, сложно, хотя мы можем сделать это приблизительно [Bunnell 2015: 1]. Например, идею о том, что постмодернизм «мертв», западные теоретики и историки искусства обсуждают с начала 1990-х [Bunnell 2015: 1]; в новом веке Т. Вермюлен и Р. ван ден Аккер говорят об окончании постмодернизма ввиду развития цифровой эпохи, политической и экономической нестабильности, и объявляют о появлении новой «структуры ощущений» или же «восприятия, которое конструирует» — метамодернизма [Vermeulen & Akker 2010: 2]. Фраза «структура ощущений» была выбрана, потому что исследователи стремятся избегать таких ограничивающих понятий, как «концепт», «философия» или «программа»; также отмечается, что термин «метамодернизм», который они популяризировали, каждый может использовать как пожелает. Таким образом, голландские исследователи показывают его неопределенность и гибкость, но при этом сохраняют идею о том, что нечто новое пришло на смену постмодернизму или же, возможно, дополняет его. Также, несмотря на размытость понятия «метамодернизм», авторы все же стараются отметить его основные черты; и, если здесь говорить о современной литературе, то это преимущественно стремление к искренности, неравнодушию и отказу от иронии; обращение к человеку, к его «я»; психологизм; возрождение таких ценностей, как любовь, справедливость, милосердие — то есть, отражение подлинных человеческих чувств.Часто в контекст метамодернизма вписывают творчество американского писателя Дэвида Фостера Уоллеса (1962–2008), создавшего свой magnum opus «Infinite Jest» («Бесконечная шутка»), который горячо обсуждается критиками и исследователями даже спустя 27 лет после публикации. До выпуска этого романа, в эссе 1993 года «E Unibus Pluram: Television and U. S. Fiction», Уоллес рассуждал об «отчаянии и застое» в американской литературе [Wallace 1993: 171]. Причины он нашел в особенностях постмодернизма, а именно в иронии (что значит говорить то, что противоположно истинному значению) и цинизме, искажающими восприятие американских писателей. Уоллес приводит телевидение в качестве доказательства существования иронии в культуре, и как её метафору: телевидение не дает объективной и правдивой реальности, хотя создает эту иллюзию за счет того, что люди в экране ведут себя «естественно»; зрителю же кажется, что он становится свидетелем реальной жизни, хотя это не так. Телевидение представляет собой противоречие между тем, что показано и тем, что сказано, и тем, что существует в реальности, как и ирония.Уоллес призывает авторов отказаться от иронии и цинизма и стать «анти-бунтарями», с уважением «поддержать однозначные ценности» и «немодные» человеческие проблемы — то есть, быть «too sincere», «слишком искренними» и сентиментальными [Wallace 1993: 192–193]. Иногда Уоллеса также называют основоположником направления «New Sincerity», провозглашающего важность опыта и характера индивидуума, однако сам автор не использует данной формулировки в эссе и также не говорит о «метамодернизме», однако подмечает появление «пост-постмодернизма» как нечто пришедшее на смену постмодернизму. Часто «пост-постмодернизм» и «метамодернизм» используют как взаимозаменяемые термины. В работе высказывается предположение, что вписывание Уоллеса в контекст метамодернизма все же не случайно: например, в романе «Infinite Jest» воплощается идея Вермюлена и ван ден Аккера об «осцилляции» — раскачивании между модернизмом и постмодернизмом, а именно между приверженностью и энтузиазмом первого понятия и отчужденностью и иронией второго (отсюда приставка «мета» — от греч. μεταξύ «между») [Vermeulen & Akker 2010: 5–6]. В «Infinite Jest» Уоллес использует постмодернистскую нелинейность, фрагментарность повествования, чрезмерную детальность описаний и многоголосье. В то же время, Уоллес обыгрывает свое эссе, а именно идею о непринятии иронии и стремление к искренности, пользуясь этой же иронией в романе «Infinite Jest». Например, смерть Гийома Дюплесси —квебекского сепаратиста и члена террористической ячейки — происходит во время ограбления его дома одним из главных персонажей, наркоманом Доном Гейтли. Причем это роковая и комичная случайность: у Дюплесси был заложен нос, и рот забит кляпом Гейтли — он умер попросту от того, что не мог дышать [Wallace 2009: 131]. Здесь есть драматическая ирония: читатели знают, от чего умер Дюплесси, в то время как террористы не могут в это поверить и считают его смерть правительственным заказом. В главах, посвященных собраниям реабилитационной клиники, где зависимые рассказывают о своих проблемах, мы можем увидеть, как они относятся к иронии. Автор описывает вербальную иронию как «causal attribution» (каузальную атрибуцию) — т. е., в исповедях наркоманов она есть жалость к себе и объяснение причин зависимости [Wallace 2009: 755]. Пациенты клиники хотят искренности, правдивости и признания ошибок другими зависимыми; ирония же — попытка найти оправдание этим ошибкам, и это считается неприемлемым.Дальнейшее исследование может быть связано с расширением перечня особенностей метамодернизма в литературе и попыткой найти их в других произведениях Д.Ф. Уоллеса, чтобы поместить его творчество в более широкий культурный контекст. 
1. Bunnell, N. (2015). Oscillating from a Distance: A Study of Metamodernism in Theory and Practice. Undergraduate Journal of Humanistic Studies. 2015. Vol. I. P. 1–8.
2. Vermeulen, T. & Akker, R. van den. Notes on metamodernism // Journal of Aesthetics & Culture. 2010. 2(1). P. 1–14. DOI: 10.3402/jac.v2i0.5677
3. Wallace, D. F. E Unibus Pluram: Television and U. S. Fiction // Review of Contemporary Fiction. 1993. 13(2). P. 151–194.
4. Wallace, D. F. Infinite Jest. Little, Brown and Company, 2009. Text : electronic. — 2253 p.

Афро-карибский бэкграунд в романе Нало Хопкинсон «Полуночный грабитель» /  Afro-Caribbean Background in Nalo Hopkinson's Midnight Robber

постколониальная научная фантастика; афро-карибский фольклор; афрофутуризм; постчеловек; Нало Хопкинсон

БЕЗ ПУБЛИКАЦИИ

Нало Хопкинсон — современный автор карибского происхождения (род. 1960), в настоящее время живет и работает в Канаде, пишет на английском с примесью карибского креольского языка. Роман «Полуночный грабитель» (Midnight Robber, 2000) представляет собой оригинальную смесь научной фантастики, мифа и афро-карибского фольклора. 
Отличительной чертой постколониальной научной фантастики становится сочетание и смешение в тексте мифологических, магических и научных элементов, с помощью которых авторы пытаются не только изобразить максимально полную картину мира во всей полноте его аспектов, но также объяснить причины и следствия происходящих событий. Магия, миф, духовность и религия не противоречат технологии, но представляют собой всего лишь разные способы достижения одних и тех же мечтаний и целей. Миф как форма повествования стремится к репрезентации архетипического или универсального значения излагаемой истории, поэтому мифологические структуры нередко используются авторами в попытке создать интертекстуальный диалог между мифологической и научной картинами мира.
С одной стороны, Хопкинсон в своем произведении рассказывает нам историю взросления девочки Тан-Тан, которой не посчастливилось быть дочерью, возможно, самых незрелых и эгоистичных людей на планете Туссент, населенной потомками переселенцев с Карибских островов. Этот внешний «житейский» уровень романа состоит из череды переломных событий: ссора родителей Тан-Тан и убийство матери отцом, переселение на планету-тюрьму, насилие отца над дочерью, убийство дочерью отца, ее побег и рождение ребенка от инцестуальной связи. Другое, мифологическое, измерение выводит повествование на уровень универсальных онтологических структур, придавая каждому событию романа архетипическое значение. Любовь Тан-Тан к карнавалу и маске Королевы разбойников, которую она носит в детстве на Туссенте, приводит к тому, что девочка сначала примеряет на себя ее личину, а потом и вовсе воплощается в этот фольклорный персонаж, становясь героиней волшебных историй. Сами истории, как выясняется в финале романа, сыну Тан-Тан рассказывает Granny Nanny — всемогущий ИИ планеты Туссент, придавая, таким образом, повествованию характеристики мифа о первопредках и сотворении мира.

Современный англоязычный рождественский рассказ: от традиций к трансформациям

Устные фольклорные истории и сказки стали благодатной почвой для становления рождественского рассказа, оформившегося как литературный жанр в мировой литературе только в конце XIX в. Отечественные литературоведы (Е.В. Душечкина, Н.В. Капустин, А.А. Кретова, М.А. Кучерская, Н.В. Самсонова и др.) даже выделяют такие его разновидности, как святочный, крещенский, новогодний в зависимости от того, какие нарративные и фабульные традиции в нем превалируют: народные (языческие), христианские или светские. Основные жанрообразующие признаки классического рождественского рассказа: его календарная приуроченность; трехчастная структура повествования (хаос→чудо→гармония); элементы фантастики и рождественского чуда; стилистическая направленность на устную речь; рождественская и новогодняя символика, а его основные мотивы: христианские (темы семьи «воссоединение», «семейный уют»); мотивы дарения (в том числе божественного дара любви к близкому); мотив «ребенок-спаситель» (связан с образом Младенца Иисуса); мотив чуда (вдохновленный рождением Иисуса Христа); карнавальные мотивы — переодевание, розыгрыши; языческие мотивы — встреча с нечистой силой; тема судьбы. На развитие жанра рождественского рассказа большое влияние оказали произведения большой эпической формы (например, повесть Н.В. Гоголя «Ночь перед Рождеством» у нас, «Рождественские повести» Ч. Диккенса в англоязычной литературе), а также лучше образцы рассказов, вышедшие из-под пера известных писателей: Н.С. Лесков «Жемчужное ожерелье», А.П. Чехов «Кривое зеркало», «В рождественскую ночь», Ф.М. Достоевский «Мальчик у Христа на елке», О. Генри «Дары волхвов», Н. Готорн «Рождественский банкет», Ф. Гарт «Как Санта Клаус пришел в Симпсон-Бар», Т.Н. Пейдж «Как капитан сделал Рождество», Г. ван Дайк «Первая рождественская елка», Д.Л. Аллен «Невеста Омелы», А. Кристи «Теплоходик», Дж.Р.Р. Толкин «Письма Рождественского Деда», П. Остер «Рождественская история Огго Рена», Д. Томас «Детское Рождество в Уэльсе». В ХХ в. в жанре англоязычного рождественского рассказа укрепились следующие модернистские и постмодернистские тенденции: 1) размывание границ жанра, трансформация канонов (усиление мотивов грусти, одиночества, несбывшихся надежд); 2) усиление социального детерминизма (например, военно-патриотическая тематика в течение мировых войн); 3) пародирование рождественских рассказов (достигнув определенной стадии развития, жанр оброс стилевыми штампами, а у некоторых авторов трафаретностью и формальностью); 4) появление открытого финала; отказ от идеи Божественной помощи и установка на достоверность происходящего с сохранением только внешних признаков рождественского рассказа; появление «антирождественских» рассказов (термин Е.В. Душечкиной), в которых присутствует мотив смерти, которой и завершает рассказ. Конец XX в. и начало XXI в. ознаменовались коммерциализацией темы Рождества в массовой литературе и расцветом рождественской прозы большой эпической формы (рождественские детективные / любовные / приключенческие романы). Тем не менее, появление немногочисленных рождественских рассказов у известных писателей свидетельствует о том, что казалось бы исчерпавшая себя малая жанровая форма еще не завершила свое существование подобно некоторым литературным жанрам, выполнившим свое историческое назначение. Мы рассмотрели жанрообразующие характеристики и стилистические особенности трех современных рождественских рассказов известных англоязычных писателей: «Одно Рождество» (1982) американца Трумана Капоте, «Всему свое время. Кейп-Бретонская рождественская сказка» (2004) канадца Алистера Маклеода, «Снежный Сад» (2016) британки Рейчел Джойс и пришли к следующим выводам: 1. В события, происходившие во время Рождества, умело вплетаются библейские аллюзии, и христианские мотивы (мотив чуда, мотив дарения, мотив ребенка − спасителя). Однако главная роль чуда отводится «семейному» чуду (воссоединение семьи, восстановление тесных связей между членами семьи, разрядке напряженности их коммуникации, отчетливо заметной в начале повествования). И это чудо высвечивается символикой выпавшего долгожданного рождественского снега. 2. Тема важности семьи, домашнего очага раскрывается более многогранно благодаря включению персонажей с противоположными точками зрения (старый и новый мир, который, в свою очередь, не всегда означает положительные изменения), и далее на протяжении всего рассказа мы видим столкновение этих мнений; особое место отведено теме веры-неверия в Санта Клауса (неизбежность взросления). 3. Сложный нарратив, переход от «всезнающего автора» к перепорученному повествованию (наличие героя как «взрослого» и «детского» рассказчика, разных рассказчиков); нелинейность повествования и образ времени, проведенного с близкими, его ценности, ретардация во многих местах рассказов свидетельствуют о трансформации жанра рождественского рассказа, появления в нем примет нового реализма. Наряду с метафоричностью заглавий среди наиболее частотных стилистических приемов в данных рассказах следует отметить: 1. Сравнения, с помощью которых легче всего передать трудно осознаваемые изменения, которые происходят во внутренней и внешней жизни героев; 2. Звукоподражание, эпитеты. Ребенок — центральная фигура всех тех рождественских рассказов. Детской картине мира свойственно большее количеств слов, имитирующих звуки природы и техники, а также ярко окрашенных определений, которые более точно описывают предметы и явления. 3. Современные рождественские рассказы все также направлены на устную речь, именно поэтому авторы чаще прибегают к таким приемам, как парцелляция, эллиптические и параллельные конструкции, а также графоны, передающие «живую» речь персонажей. Современный англоязычный рождественский рассказ, сохраняя традиционные черты и особенности жанра, стилистически трансформировался, мистическое и фантастическое заменилось в нем ожиданием простого чуда — обретения гармоничных отношений между близкими людьми, что дает основания считать его жизнеспособным жанром.

Х. Селби-мл.; библейские мотивы; «американская мечта»; зависимости; экзистенциальный кризис

В докладе проводится обзорный анализ функционирования ключевых библейских мотивов в четырех ранних романах американского писателя Х. Селби-мл. (Selby, 1928–2004). В «Последнем повороте на Бруклин» (“Last Exit to Brooklyn”, 1964), «Камере» (“The Room”, 1971), «Бесе» (“The Demon”, 1976) и «Реквиеме по мечте» (“Requiem for a Dream”, 1978) Селби последовательно обращается к христианской этике и эстетике, реализуемых констелляцией символов, аллюзий и метатекстовых элементов в процессе осмысления природы болезненных зависимостей, преступления, экзистенциального одиночества и «американской мечты».
Скандально известные произведения Селби об американских маргиналах — наркоманах, убийцах, ворах, проститутках — привлекали пристальное внимание литературных обозревателей и активно обсуждались в прессе в том числе из-за цензурного запрета за «аморальность». Традиционная оптика, к которой прибегали не только критики, но и многочисленные защитники творчества автора (например, Э. Берджесс, А. Гинзберг, Г. Соррентино), имеет социологизаторскую окраску и предполагает полную предетерминированность морального краха и физической гибели личности в условиях калечащего воздействия капиталистического общества. Однако сам автор выступал против такой трактовки, отмечая, что его персонажи не были жертвами ни общественного заговора, ни неблагоприятного стечения обстоятельств [O’Brien 1981].
Важно отметить, что романы Селби нечасто становились объектом литературоведческих исследований. Наиболее масштабная работа, посвященная творчеству автора, — монография Д.Р. Джайлса «Знакомство с Хьюбертом Селби-мл.» (“Understanding Hubert Selby, Jr.”, 1998), в которой проанализирован и подробно прокомментирован сюжет пяти романов и представлен актуальный на тот момент список существующих преимущественно описательных трудов. Примечательно, что результаты литературоведческого рассмотрения романов во многом схожи с выводами критических обзоров, анонсировавших публикацию очередного произведения.
В авторском предисловии к переизданию «Реквиема по мечте» в 2000 г. [Селби 2019: 5] получает определение конфликт, типологически единый для всех произведений Селби: это противостояние человека самому себе перед Богом. Погоня за материалистичной «американской мечтой», потакание низменным пристрастиям, наконец, преступления совершаются в поле безответственности и связаны с отступлением от божественных кодов и пренебрежением «внутренним видением», сопоставимым с основой доктрины «доверия к себе» Р.У. Эмерсона (“self-reliance”). Истории экзистенциального кризиса, сюжетно разворачивающиеся в романах, функционируют в зоне апофатической морали: авторская нарративная стратегия не предполагает развернутого описания позитивной программы действий, сосредотачиваясь на неудачах, провале экзистенциальных планов, упадке.
Моральное падение и последующая физическая деградация и смерть соотносятся в романах Селби с травмой богооставленности, поэтому более полно раскрыть авторский замысел помогает анализ функционирования библейских мотивов. Во всех рассматриваемых произведениях фрагменты текста Священного Писания использованы в качестве эпиграфов либо ко всему роману, либо к отдельным главам и представляют собой смысловую призму для последующего текста, который, однако, не содержит прямых формальных связей с метатекстом. Эпиграфы содержат этически коннотированное категориальное описание жизненных ситуаций и вступают в резонанс с кинематографическим, этически нейтральным стилем, в рамках которого нарратор последовательно не принимает ничью из сторон. Метатекст оказывается когезивной матрицей для фрагментарного, подчеркнуто объективного повествования.
Библейские образы и символы часто реализуются в романах Селби имплицитно. Так, финальный эпизод главы «Последнего поворота на Бруклин», посвященной профсоюзному деятелю и латентному гомосексуалу, воспроизводит сцену распятия разбойника, однако автор избегает эксплицитного лексико-семантического выражения этой аллюзии. Безымянный заключенный в «Камере» упивается фантазиями и фантазмами, сам вводит себя в искушение и совершает преступления (грешит) в границах собственного сознания. Одержимость Гарри Уайта в романе «Демон» эксплицитно проинтерпретирована в психоаналитическом ключе: персонаж посещает специалиста, который, тем не менее, не в силах помочь пациенту, поскольку лечение «болезни» Гарри — вне компетенции медицинских работников. Сюжетное развитие образов Гарри, Сары, Тайрона и Мэрион в «Реквиеме по мечте» сопоставляется с библейской историей Иисуса Христа: к определенном смысле центральный персонаж — Гарри — предстает в роли сына Божьего, покинутого Отцом небесным, оставленного отцом земным и забывшего о своем предназначении.
Таким образом, анализ функционирования библейской образности в романах Селби позволяет выработать новую исследовательскую оптику, соответствующую декларируемой самим автором модели конфликта.
1. Селби-мл. Х. Реквием по мечте. М.: Издательство АСТ, 2019. 288 с.
2. Giles J.R. Understanding Hubert Selby, Jr. Columbia: University of South Carolina Press, 1998. 163 p.
3. O’Brien J. A Conversation with Hubert Selby. URL: http://www.dalkeyarchive.com/a-conversation-with-hubert-selby-by-john-obrien

Иконичность вымышленных топонимов в цикле романов Сью Таунсенд об Адриане Моуле / Iconicity of Invented Toponyms in Sue Townsend's Adrian Mole Diary Series

Ключевые слова: литературный топоним; Сью Таунсенд; икона; Адриан Моул

Адриан Моул — главный герой, повествователь и фикциональный автор дневников, создававшихся британской писательницей Сью Таунсенд с 1982 по 2009 гг. Данные дневники сочетают в себе черты регионального романа, метаповествования, социальной и политической сатиры, пародии на роман воспитания и семейную сагу, что проявляется на уровне авторского ономастикона, в частности, в вымышленных топонимах (ойконимах, урбанонимах, эргоурбанонимах), которые являются объектом данного исследования. 
 Материалом исследования послужили следующие романы серии дневников об Адриане Моуле: The Secret Diary of Adrian Mole, Aged 13 3/4 (1982); The Growing Pains of Adrian Mole (1984); True Confessions Of Adrian Mole (1989); Adrian Mole: The Wilderness Years (1993); Adrian Mole: The Cappuccino Years (1999); The Lost Diaries of Adrian Mole, 1999-2001 (2008); Adrian Mole and the Weapons of Mass Destruction (2004); Adrian Mole: The Prostrate Years (2009).
 Цель исследования заключается в анализе иконической функции вымышленных литературных топонимов. Актуальность исследования связана с интересом литературоведов и ономатологов к вопросу о значении и функциях поэтонимов и методологии их интерпретации, в том числе на материале литературы постмодернизма. В данной работе анализ осуществляется на основе семиотического подхода, предполагающего описание индексальной, иконической и символической функций литературного ономастикона. 
Исходя из понимания иконы как знака, репрезентирующего что-либо на основе сходства, подобно фотографии или карте (“a sign that represents something else on the basis of similarity, as a photo or map” [Smith 2018: 10]), иконичность вымышленных топонимов выявляется на основе сходства между: 
 1) двумя знаками, когда вымышленная номинация имитирует топонимическую модель для создания эффекта аутентичности. В анализируемых произведениях имитация принимает форму юмористического пародирования исторических и современных номинативных моделей, характеризующих британский топонимический ландшафт. При этом автор фиксирует ономастические влияния прошлого (a-в) или высмеивает попытки владельцев дать своему бизнесу креативные, выразительные имена (г-е). В большинстве случаев автор иронизирует над различными особенностями британской топонимики и псевдо-оригинальностью авторов этих номинаций: 
a) имена деревень образованные из компонентов с неясной этимологией согласно модели: “название населенного пункта + предлог + гидроним”: Ridley-Upon-The-Dour, Filey-on-Sense, Short under Curtly; 
б) имена деревень, включающих прилагательное little: Little Snittingham, Little Snetton; 
в) имена поместий, гордо носящих аристократическую фамилию своего владельца: Fairfax Hall, Twyselton Manor; 
г) эргонимы, начинающиеся с ye olde для создания впечатления о заведении как аутентичном историческом месте: Ye Olde Carvery; 
д) эргонимы на основе имен их владельцев: Eddie’s Tea Bar, Brenda's Patisserie, (Wayne) Wong’s, the Lendore Spa Hotel, etc. В последнем случае автор высмеивает частую практику образования эргонимов через стяжение имен двух владельцев с претензией на оригинальность: “The Lendore is owned by a couple called Len and Doreen Legg”; 
е) имена резиденций или эргонимы с иностранными элементами для придания названиям экзотичности: Rio Grande Boarding House, Chez Flowers, Bon Ami; 
2) знаком и его непосредственным референтом, когда номинация характеризует место, идентифицируя его социальную / моральную географию (“identifying a social/moral geography” [Ameel, Ainiala 2018: 199]). Такие случаи относятся к «говорящим» топонимам, сочетающим прозрачную мотивацию с иронической или саркастической коннотацией: Scrag Close (Тупик доходяг), Rat Wharf (Крысиная верфь), The Piggeries (Свинарники), the Lawns (Лужайки); 
3) знаком и местом как его непосредственным референтом с одной стороны и персонажем, ассоциирующимся с этим местом, с другой стороны, показывая, как первые два формируют идентичность последнего [Bleeker, Bleeker 2008]. [Backhaus 2020], то есть как говорящий топоним характеризует не только место, но и обитателя / владельца: Wisteria Walk (Глициниевый переулок), the Lawns (Лужайки), Hoi Polloi (Чернь), H2O bar; 
4) знаком и персонажем как его непосредственным референтом с одной стороны и местом, ассоциирующимся с этим референтом, с другой стороны, при этом говорящий антропоним, характеризуя персонажа, отражает его влияние на место: Savages (Дикари); Chez Flowers (У Цветов). 
Таким образом, используясь в качестве икон, вымышленные топонимы выполняют игровую функцию, создавая эффект аутентичности, высмеивая тенденции в коммерческом нейминге, раскрывая характеристики мест и оценивая их обитателей.
Ameel L., Ainiala T. Toponyms as Prompts for Presencing Place — Making Oneself at Home in Kjell Westö’s Helsinki // Scandinavian Studies. 2018. Vol. 90. №2. P. 195–210.
 Backhaus P. “Harry, You Must Stop Living in the Past:” Names as Acts of Recall in John Updike’s Rabbit Angstrom // Names. 2020. Vol. 68, №4. P. 210–221.
 Bleeker G. W. and Bleeker B. S. Literary Landscapes: Using Young Adult Literature to Foster a Sense of Place and Self // The Alan Review. 2008. P. 84–90.
 Smith G. W. The symbolic meanings of names // Onomastica Uralica. 2018. №11. P. 5–15.

Можно ли считать Антония Слонимского основоположником «альтернативной истории» в мировой литературе?

Фантастический роман Антония Слонимского «Торпеда времени» впервые увидел свет в 1924 г. Он сразу был охарактеризован как, «написанный под влиянием Уэллса», и эта характеристика не вызывает возражений. Это влияние проявляется и в выборе героев, и в стилистике, но особенно — в тематике (путешествие во времени). Однако в разработке данной тематики, основоположником которой обычно считают Уэллса, Слонимский, безусловно, оригинален. В отличие от героя «Машины времени», герои Слонимского отправляются не в будущее, а в прошлое. Перемещение героя в прошлое литературе тоже было уже знакомо — за несколько лет до «Машины времени» Уэллса вышел роман Марка Твена «Янки из Коннектикута при дворе короля Артура». Но и от этого произведения роман Слонимского отличается по многим существенным признакам. Различие способа перемещения в прошлое не так важно само по себе (наукообразное описание у Слонимского по сути не сильно отличается от удара в лоб, полученного героем Твена), сколько как знак подхода к прошлому: несерьезность способа у Твена вполне соответствует сатирическому подходу к настоящему и прошлому, а наукообразность у Слонимского настраивает на серьезный научный анализ прошлого и размышления о том, могла ли история сложиться иначе. Именно в этих размышлениях о возможности иного пути истории и состоит новаторство Слонимского — до него о прошлом так никто не писал. По сравнению со множеством опытов «альтернативной истории» роман Слонимского имеет еще одну сравнительно редкую особенность: альтернативность выступает не как результат иного более или менее случайного решения исторической личности или иной конфигурации каких-то внешних обстоятельств, а как результат сознательной деятельности героя-хронопутешественника. Такой подход к истории позже можно найти у Станислава Лема, но уже представленным в сатирической тональности («Звёздные дневники», Путешествие двадцатое, 1971 г.). Роман Слонимского, таким образом, оказывается первым опытом введения в художественную литературу не только темы возможности иного варианта исторических событий, но и совмещения этой темы с темой путешествия во времени как способа «исправления» истории. Увы, сопровождающая это утверждение вопросительная модальность в формулировке темы тоже вполне обоснованна. Ответ «да» можно считать оправданным, если ограничиться констатацией чисто хронологического факта. Но признать кого-либо основоположником какого-то литературного явления можно только в том случае, если его творчество нашло своих последователей, оппонентов, подражателей, пародистов и т. п., т. е. оказало влияние на последующий литературный процесс. В случае романа «Торпеда времени» о влиянии на литературный процесс говорить не приходится, и на фоне несомненного новаторства романа это обстоятельство достойно того, чтобы над ним задуматься. Прежде всего, следует отметить, что роман не стал явлением в польской литературе. При этом Слонимский был заметной фигурой в литературной жизни Польши на протяжении нескольких десятилетий (с 20-х по 70-е гг. ХХ в.). В 1918 г. он стал одним из основателей литературного клуба в варшавском кафе «Под пикадором», которое годом позже оформилось в поэтическую группу «Скамандр». Эта группа и возглавляемые ее членами периодические издания во многом определили «литературный пейзаж» межвоенной Польши. В годы Второй мировой войны Слонимский оказался в эмиграции, и при этом был достаточно близок (в том числе и географически) к основному польскому эмигрантскому центру (Лондон). В эмиграции он оставался до 1951 г., в послевоенные эмигрантские годы в течение нескольких лет возглавлял лондонский Институт польской культуры. До 1948 г. возглавлял секцию литературы в ЮНЕСКО. Вернувшись в Польшу из эмиграции еще до «оттепели», на волне «оттепели» в 1956–1959 гг. возглавлял Союз польских писателей. В 60–70-е гг. был в сложных отношениях с властями Народной Польши, участвовал во многих акциях оппозиционно настроенной интеллигенции, за что поплатился ограничениями на доступ к публикации свои произведений, но до конца жизни из Польши не эмигрировал и не прекращал литературной работы. Возможно, недооценка его фантастических произведений связана именно с тем, что фантастика воспринималась как литература несерьезная, развлекательная и, соответственно, не гармонировала с его имиджем «серьезного литенратора». При этом его часто не замечали и в работах, посвященных истории польской фантастики — вспоминали о «лунной трилогии» Ежи Жулавского (написана в 1901–1911 гг.) и от нее сразу переходили к Лему. Не удивительно, что и в мировой литературе (или в мировой фантастике) новаторский, хотя и написанный под влиянием Уэллса, роман Слонимского не был замечен. В представлении подавляющего большинства исследователей тему последствий воздействия на прошлое в научно-фантастическую литературу ввел Рэй Бредбери (рассказ «И грянул гром», 1952 г.). В данном случае, видимо, приходится констатировать вопиющее неравенство авторов, пишущих на разных языках, усугубленной подходом к фантастике как литературе априори несерьезной, развлекательной, адресованной невзыскательному читателю. Если исторические или социально-бытовые романы польских писателей переводились на европейские языки и даже могли принести их авторам Нобелевскую премию (Генрик Сенкевич — 1905 г., Владислав Реймонт — 1924 г.), то проза, относимая к категории «несерьезная, для массового невзыскательного читателя» может так и не дождаться перевода на основные европейские языки, а значимость фигуры автора в национальной литературе может в этом случае не стимулировать интерес, а наоборот, удерживать от перевода произведения, которое могло бы исказить представление об авторе, перемещая его в круг писателей «низкой» литературы.

Художественный дискурс является уникальным по своей природе, поскольку объединяет в себе отличительные признаки всех иных дискурсных образований: научного, религиозного, масс-медиального, политического и других. В рамках изучения художественного дискурса автор может позволить себе ряд действий, которые немыслимы в других, в частности, он может исказить информацию, создать определенный контекст, внутри которого он будет моделировать новую художественную реальность, в которой критике подвергается диктат любой установки, поскольку в конечном варианте он оборачивается тоталитарностью и утверждением абсолютной истинности какой-либо одной идеи. Поставив под сомнение все авторитеты, постмодернистские тексты (и произведения испанских авторов не будут являться исключением) начинают их разрушение и уничтожение посредством иронии, новых интерпретаций описанных событий, ярко выраженного сомнения в оценке правильности выбранной линии поведения и т. д. Механизмами создания такой имплицитной художественной реальности выступают художественные приемы, которые формируют в сознании человека новый вектор восприятия реальности. Задача читателя — декодировать предложенный текст и интерпретировать его в соответствии с концептами, сформировавшимися в рамках данной этнической картины мира. Писатель не должен давать ясного и четкого ответа на поставленный в начале вопрос. Загадочность, неопределенность, множественность вариантов ответа теперь, по мнению Ж. Лакана, становятся визитной карточкой нового мировоззрения. Соответственно традиционные психоаналитические практики в литературе должны реализовываться по принципу метафоры и метонимии, то есть по принципу переноса значений. В случае метафоры, один знак вытесняет другой, одно означающее заменяется другим. Причем последний знак — означающее продолжает сохранять знак со своей родной знаковой системой. Такая комбинаторика способствует порождению двойного, тройного смысла и значительно повышает роль читателя как интерпретатора произведения. Метафора в полной мере использует категорию бессознательного и тем самым еще более подчеркивает существующие пробелы в структуре текста. Любовь к метафоре в испанских постмодернистских текстах обусловлена историческим национально-культурным мышлением и картиной мира. Национальные словари Королевской Академии подтверждают, что испанский язык опередил другие романские языки по частотности использования метафор. Метафора становится визитной карточкой испанской картины мира. Непременный атрибут карнавалов и фольклорных праздников, метафора становится визитной карточкой живописи и литературы. Испанские художники и писатели не мыслят свои произведения без широкого использования этой фигуры речи и риторического приема. XX в. и особенно XXI столетие не мыслят литературу и искусство без постмодернистских теорий, где метафора получает новое рождение. Ж. Делез , анализируя постмодернистскую концепцию, исходит из лакановской теории психоанализа, но значительно развивает ее и идет дальше, предлагая рассматривать бессознательное как саму реальность, как автоматическую реализацию желаний, которые становятся квинтэссенцией жизни индивида. Лакановский принцип метафоры и метонимии получил развитие в следующем виде : отныне метафора рассматривается через маниакально-депрессивные ассоциации, в то время как метонимия — через шизоидные. Развитая им теория шизоанализа представляет собой структуру, на одном конце которой работают машины-органы, ответственные за зарождение и реализацию желаний. Основным мотиватором действия здесь выступает животный инстинкт жизни, названный Делезом шизофреническим. На другом конце доминирует инстинкт смерти, который приводит к остановке машинного бесперебойного движения и порождает тело без органов, то есть без желаний. Здесь возникает еще одна реперная точка доктрины Делеза — теория симулякров. Французский исследователь пересматривает классический взгляд на симулякр, считая данное образование уже не копией чего бы то ни было, а новым образованием, которое ценно само по себе без дополнительных обоснований. В отличие от копий, симулякры не опосредованы исходной моделью, потому каждый раз они утверждаются заново, в новой ипостаси. Противопоставляя симулякр истине, Делез предлагает рассматривать симулякр как искаженную копию со множеством дефектов, либо как полное несовпадение вещи и представлений о ней. Симулякр пропитан эонами — рядами событий, которые основаны на отношениях, возникающими между сингулярностями. Делез уделяет много времени рассмотрению и анализу функционирования событий в эоне и приходит к выводу, что реальный мир будет представать как хаос, поскольку все в этом мире различно, здесь нет места повторению (что упорядочивает хаос) и нет общих точек соприкосновения. Тем не менее, (и здесь Делез опирается на концепцию Ницше о вечном возвращении), французский исследователь заявляет о неизбежности эффекта повторения в сознании каждого живого существа. Только через эффект повторений создаются модели привычек, формируется память и т. д. Согласно Делезу, сегодня можно наблюдать несколько видов привычек: физические привычки как унылый ежедневный ритуал, психические привычки, коренящиеся в глубинах памяти; метафизические повторения на глобальном уровне мироздания. В последнем случае хаос, соединяясь с обрядом повторений, образует хаосмос как особое состояние мира, требующее особого внимания к единичным проявлениям, вмещающим в себя весь универсум вселенной. Теории Лакана и Делеза получили подтверждение в литературе Испании, в новеллах Х.Х. Мильяса, Антонио Помета, Пепы Мерло, Сары Месы, Хавьера Месо, Берты Марсо и других, которые активно использовали зоонимы в своих произведениях, создавая двойной подтекст рассказанной истории, уточняя с их помощью характеры и ситуации, с которыми сталкиваются главные герои их произведений. 
1. Делез Ж. Логика смысла. — Екатеринбург : Деловая книга, 1998. — 480 с.

Читательская рецепция «Дневника» Джона Вулмена (на материале современных отзывов)

Ключевые слова: отзывы читателей; рецепция; Джон Вулмен; автобиография; дневник

Джон Вулмен (1720–1772) — проповедник из «Общества Друзей» (квакеров), чьё имя вошло в историю литературы благодаря «Дневнику» (1774). «Дневник» признан классикой общенациональной американской литературы и является одним из ярких антирабовладельческих текстов XVIII в. Однако сам Вулмен не рассчитывал на широкую аудиторию, а предполагал, что в случае публикации «Дневника» его читателями станут исключительно единоверцы – т.е. квакеры. Этим во многом обусловлено своеобразие «Дневника», обилие в нём специфической квакерской лексики, реалий жизни «Общества Друзей». «Дневник» — произведение, глубоко укоренённое в квакерской религиозной и литературной традиции, как правило, малознакомой для широкой аудитории; и тем не менее, духовный и общественный пафос текста Вулмена уже более двух веков привлекает к нему в том числе и читателей, не являющихся квакерами. 
 Изучению читательской рецепции «Дневника» способствует то обстоятельство, что об этом тексте опубликовано множество отзывов на сайтах книжных клубов и магазинов (GoodReads.com, Amazon.com, Renovaré.org). Всего в поле нашего зрения попало 129 отзывов; все они написаны англоязычными читателями и отражают особенности внутрикультурной рецепции творчества Вулмена. 
 Характеризуя практику написания читателями интернет-отзывов, А. Герасимова предлагает термин «наивный рецензент» (по аналогии с «наивным читателем»). Подразумевается читатель, «который так или иначе в публичном пространстве высказывается о прочитанном им тексте, если это высказывание не инспирировано чем-то извне, т. е. производится по собственной воле» [Герасимова 2017: 242]. Обратим внимание также на выделяемые учёными принципы, которые влияют на оценку произведений искусства массовым реципиентом. Среди этих принципов, согласно одной из классификаций, 1) доступность, «понятность»; 2) развлекательность; 3) стабильность (консерватизм) формы; 4) «красивость»; 5) «современность» произведения [Салеев 1977: 77]. 
Данные принципы оказываются значимыми и для «наивных рецензентов» Вулмена. При этом опубликованные ими отзывы очень разнообразны и нередко полярны: авторы некоторых отзывов признаются, что не смогли дочитать «Дневник», другие же регулярно перечитывают его. 13 отзывов скорее негативны; 83 отзыва отчётливо позитивны; 33 отзыва тяготеют к нейтральности. Рассмотрим их в соответствии с выделенными принципами. 
 1) Оценивая доступность, «понятность» «Дневника», многие читатели останавливаются на особенностях языка произведения. Слог Вулмена зачастую характеризуется как весьма «архаичный», грамматически тяжеловесный, трудный для восприятия. Кроме того, нарекания вызывает обилие в тексте фактологических деталей, нерелевантных для дальнейшего повествования (например, перечисления населённых пунктов, через которые проехал Вулмен в ходе какого-либо путешествия). Ряд читателей призывает издательства к сокращению «Дневника» и публикации его в виде избранных цитат.
2) Принцип развлекательности в случае «Дневника» оказывается почти неактуальным: в тексте слабо выражена сюжетность; события личной и общественной жизни находятся у Вулмена на втором плане, основное же внимание уделяется религиозной рефлексии. Это также становится причиной нареканий со стороны читателей, обнаруживающих в «Дневнике» лишь «проповедь». Между тем, авторы многих рецензий указывают на познавательную (общеисторическую, краеведческую, генеалогическую) ценность «Дневника».
3) Принцип стабильности (консерватизма) формы связан с жанровыми ожиданиями читателей. Оценивая этот параметр, читатели сравнивают «Дневник» с известными памятниками исповедальной прозы, и прежде всего, с «Автобиографией» Франклина. Такое сопоставление даёт богатый материал, который, однако, приводит читателей к полярным оценкам (зачастую превозносящим одно произведение в противовес другому). Ряд читателей в отзывах также размышляют о специфике жанра дневника и собственном опыте ведения дневников. 
4) Принцип «красивости». Особенности стиля Вулмена, как уже указывалось выше, многими оцениваются отрицательно; стиль «Дневника» легко поддаётся пародированию, что и проявляется в некоторых отзывах. Однако, несмотря на распространённость подобных нареканий, велико и число читателей, ценящих стиль Вулмена – прежде всего, как «искренний», а также «старомодный», но тем более интересный и приятный для чтения. 
5) Оценивая «Дневник» с точки зрения принципа «современности», большинство читателей сходится в высочайшей оценке текста. В этом отношении Вулмену отдают должное даже авторы негативных отзывов. Распространённая в отзывах характеристика Вулмена — «человек, опередивший своё время». Актуальность идей «Дневника» оказывается для многих современных читателей его главным достоинством, перевешивающим все «изъяны». 
Отдельного внимания в рамках данной темы заслуживает случай читательского преобразования текста «Дневника», вновь отсылающий к проблеме жанровых ожиданий. Автор одной из рецензий преобразовал идеи Вулмена в форму 83 императивов — «правил жизни», напоминающих знаменитые «Тринадцать добродетелей» Б. Франклина и «Семьдесят решений» Дж. Эдвардса. Таким образом, современный читатель «дописал» за Вулмена «недостающую» часть текста, ожидаемую им по аналогии с текстами той эпохи. 
 Анализ содержания рассмотренных отзывов, а также сам факт их многочисленности, позволяют утверждать, что один из американских рекордсменов по количеству переизданий, «Дневник» Джона Вулмена и по сей день остаётся текстом, вызывающим интерес и разноречивые отклики читателей. 
Герасимова А. «Гоголю советов не давал»: к методологии изучения наивного рецензента // Русская филология. Сборник научных работ молодых филологов. 28. Тарту, 2017. С. 242–257.
Салеев В.А. Искусство и его оценка. — Минск, 1977. С. 77. Цит. по: Добренко Е.А. Формовка советского читателя: Социальные и эстетические предпосылки рецепции советской литературы. — «Академический проект», 1994. С. 100.

Артур Мейчен (правильно «Мэкен»; 1863–1947), англо-валлийский писатель и мистик, более всего известен как один из ярких представителей «жёлтых девяностых» и корифей ранней литературы ужасов, оказавший влияние на более поздних мастеров, в том числе Г.Ф. Лавкрафта. Тем не менее, в собственных глазах Мейчен был реалистом — любопытно разобраться в том, что он под этим понимал, если о произведениях, например, Мопассана писатель отзывался как о «действительно изящных» опытах «в области энтомологии, а не человековедения» [Сорочан, с. 292, 325]. Во-первых, внимательный глаз замечает в творчестве писателя отголоски того, что М.М. Бахтин позднее обозначит как «гротескный реализм». Большой ценитель Рабле, в произведениях своего «великого десятилетия» (90-е гг. XIX в., конец викторианской эпохи) Мейчен последовательно настаивает на реальности и важности плоти, том, что Бахтин именует «телесной драмой», и в таких произведениях, как «Великий бог Пан», «Повесть о чёрной печати» и «Повесть о белом порошке» она проявляется именно в образах гротескного тела, текучего, становящегося, размывающего родовидовые границы — между мужским и женским, человеческим и нечеловеческим, формой и первобытным хаосом. Тем не менее, несмотря на космический характер этих метаморфоз, в глазах Бахтина мейченовский гротеск в этих произведениях оказался бы ближе к романтическому и модернистскому, поскольку апеллирует к аффектам ужаса и отвращения, а не к всенародному смеху [Бахтин, с. 31, 38–39, 56–57, 67, 411]. Смех в произведениях Мейчена – это смех частного индивида над отдельными нелепицами социума вокруг, не универсалистский хохот карнавала. Говорить о Мейчене как о «магическом реалисте» также было бы несколько анахронично, поскольку сам этот термин возник позже основного периода его творчества и в строгом смысле относится только к латиноамериканской литературе — но нельзя отрицать, что художественный мир Мейчена, где мистические экстазы, языческие обряды и «таинства зла» вплетаются в жизнь современных горожан, отчётливо резонирует с поэтикой магического реализма. Кроме того, нельзя не отметить, что творчеством Мейчена восторгался Х.Л. Борхес, один из крупнейших представителей движения. Наконец, интересно взглянуть на творчество писателя в свете влиятельного течения философской мысли наших дней — спекулятивного реализма. Представители ряда движений, объединённых под данным названием, ищут выхода за пределы «корреляционизма», кантовских субъект-объектных отношений и «лингвистического поворота» в науке, рассчитывая обнаружить стратегии выхода на сам объект, «вещь в себе», внешний нечеловеческий мир. Поиск коммуникативных стратегий в этом нелёгком предприятии часто заставляет их апеллировать к художественной литературе о немыслимом, то есть к хоррору. Так, любопытно было бы взглянуть на ранние произведения писателя в свете концепций «тёмного витализма», изложенных в «Динамике слизи» Бена Вударда — тот, обращаясь к широкому материалу от У.Х. Ходжсона до настольной игры Warhammer 40 000, поразительным образом обходит Мейчена стороной, невзирая на столь резонирующие со своими построениями художественные образы. Но куда продуктивнее, на наш взгляд, обращение к некоторым инструментам, выработанным в рамках объектно-ориентированной онтологии Грэма Хармана. Харман постулирует существование weird-реализма, который, в противовес «репрезентативистскому» реализму, не пытается «отразить» реальность, а выявляет «зазоры» между человеческим познанием и объектом, фиксирует неспособность языка справиться с реальностью как таковой. В качестве классического писателя зазоров и weird-реалиста Харман рассматривает Лавкрафта, певца неописуемых ужасов, и анализирует его стилистические приёмы. Но он же отмечает, что эти фигуры не обязаны совпадать: точно так же может существовать писатель зазоров, описывающий экстазы и наслаждения по ту сторону слов [Харман, 14–15, 25]. Именно таким писателем был Артур Мейчен. Экстаз — ключевое понятие его поэтики, которому уделено немало место в трактате «Иероглифика»: там оно трактуется очень широко как отступление от повседневного и обыденного, проблеск той более подлинной реальности, что обычно остаётся скрытой от глаз. В знаменитом прологе к повести «Белых людей» писатель разграничивает два типа экстаза – святость и колдовство, или «истинный грех», и в его произведениях мы отыщем и то, и другое. Наиболее известны именно ужасные и отвратительные экстазы «истинного греха», тесно связанные с гротескным телом и первичной слизью, но в таких произведениях, как «Фрагмент жизни», «Великое возвращение», «Тайная слава», «Зелёный круг», «N» писатель обращается к другому полюсу экстатического — к религиозному опыту. В попытках описать явленное откровение, проблеск райского блаженства, нарратор сталкивается с неспособностью языка адекватно отразить трансцендентное и вынужден прибегать к стратегии, которую Харман называет аллюзией — косвенному описанию и намёку. Обыденные и общераспространённые предметы превращаются у Мейчена в символы, которыми он стремится очертить контуры иного, более реального мира, и всё же в пределе язык отказывает, здравый смысл капитулирует ещё раньше, и во многих произведениях писатель отказывается подводить черту, оставляя читателя самому складывать итоговую картину из фрагментов. Произведения Мейчена размыкают однородные структуры повседневности, с помощью экстаза, символа и умолчания стремясь высветлить видение Святого Грааля — или «великого внешнего» (Great Outdoors) спекулятивных реалистов. 
 
 Бахтин М.М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса. — М.: Эксмо, 2015. — 640 с. Вудард Б. Динамика слизи. Зарождение, мутация и ползучесть жизни. — Пермь: Гиле-Пресс, 2016. — 124 с. Сорочан А. Ю. Странная классика: weird fiction и проблемы исторической поэтики. – Тверь: Тверской государственный университет, 2020. — 384 с. Харман Г. Weird-реализм: Лавкрафт и философия. — Пермь: Гиле-пресс, 2020. — 258 с.

Агиографическая литература как исторический источник: пример жизнеописания святой Клары, выполненного Фомой Челанским/Hagiographic Literature as a Historical Source: An Example of St. Clare's Life written by Thomas of Celano

Ключевые слова: агиография; исторический источник; Клара Ассизская; Фома Челанский

Агиографии составляют отдельный литературный жанр; но если раньше интерес к нему проявляли в основном филологи и богословы, сегодня он заслуживает пристального внимания специалистов целого ряда гуманитарных дисциплин — социологии, культурной антропологии и истории. Для современного историка житие святого может стать ценным источником: одним из примеров служит «Легенда святой девицы Клары» — жизнеописание Клары Ассизской, выполненное во второй половине XIII в. первым агиографом францисканского ордена, автором целого ряда жизнеописаний святого Франциска — Фомой Челанским. 
 Фома Челанский приступает к труду над Легендой (разумеется, на латыни) в 1253 г., уже на следующий год после смерти Клары. Его подход к своей задаче очень близок к подходу историка: несмотря на рамки, накладываемые агиографическим жанром (это, прежде всего, назидательность повествования, но также и определенная структура текста, содержащая типичное разделение на части vita, conversio, conversatio e miracula), он стремится максимально точно передать факты жизни Клары, начиная свою работу со свидетельств участников процесса канонизации. Хотя агиограф приводит не все события из числа упоминавшихся на процессе свидетелями, но (и в этом тоже можно увидеть подход историка) он «не опускает ни одного факта из жизни Клары, о котором в актах процесса канонизации рассказывало бы двое и более свидетелей». Все же агиограф видит много пробелов в материалах процесса и не желает ими ограничиваться: заявляя о своем намерении представить читателю подлинный и полный портрет святой, заполнить лакуны в рассказах свидетелей процесса канонизации, Фома Челанский обращается к сестрам из монастыря Клары и к первым товарищам Франциска, наблюдавшим, а иногда и принимавшим деятельное участие в религиозной жизни Клары. 
 Жизнеописание святой Клары представляет собой исторический источник с разных точек зрения: от более явных деталей, позволяющих контестуализировать события жизни Клары хронологически и географически, до не столь очевидных моментов, отражающих, однако, состояние культуры и общества в ту эпоху. 
К деталям, явным образом помогающим нам восстановить историческую картину, относятся элементы исторической географии — топонимы, названия церквей; другим важным элементом, необходимым для исторической контекстуализации, является датировка как самой Легенды (этому помогают известные нам даты ряда связанных с ней событий), так и рассказанных в ней фактов из жизни Клары – их мы можем датировать благодаря знаниям общей истории, или сопоставляя их с фактами из жизни Франциска. 
 Однако помимо отсылок к хронологии и географии, Легенда святой Клары может служить историку источником более широких данных, предлагая сведения социологического и культурологического характера. События, описанные в Легенде, следует воспринимать, опираясь на знание культуры Средневековья вообще и XIII в. в частности, не забывая при этом о назидательных целях агиографа и особенностях жанра агиографии: жизнеописание Клары содержит традиционные элементы агиографии (среди них можно назвать типичную, подчиненную жанру, структуру повествования; отсылки к библейским текстам; многочисленные топосы агиографического жанра, которыми пересыпан текст Легенды — образ света, озаряющего мир, который клонится к закату, благородное происхождение Клары, пророческий голос, который слышит беременная Кларой мать, благочестивое поведение с раннего детства и т. д.), но также и элементы, говорящие о резком противоречии с традицией жизни святой и с традиционной ролью женщины в Средневековье (этих элементов тоже предостаточно: отчаянная борьба Клары за право на обет бедности; написание собственного Устава — это первый в истории монастырский устав, написанный женщиной; протест против запрещения Папой Григорием визитов в Сан Дамиано братьев, «доставлявших хлеб духовный» и т. д.). В описании жизни Клары до ее обращения также присутствуют характерные детали жизни женщин той эпохи, демонстрирующие определенную свободу женщин в противовес ряду стереотипов об их подчиненном положении в Средневековье: например, мать Клары совершает дальние путешествия, бывает даже за морем, куда отправляется с паломничеством, а сама Клара вольна отказаться от замужества или самостоятельно распоряжаться своим приданым, решая, продавать ли его и кому его продавать, и т. д. 
Вместе с тем интерес представляет ряд эпизодов из жизни Клары, сохранившихся в актах процесса канонизации, но отринутых Фомой Челанским в Легенде, и эти опущения могут представлять собой интерес с точки зрения истории, как отражение средневековой культуры: в качестве примера можно привести желание Клары отправиться в Марокко (на строгий взгляд показывающее Клару, уже аббатису, в дурном свете); или «чудо с кошкой», опущенное по причине возможной аллюзии на дьявола; другие эпизоды — исцеление сестры Бальвины, видение обрушивающихся на Клару монастырских ворот и видение Клары, сосущей молоко из груди святого Франциска, которое могло шокировать читательниц. Эти опущения могут свидетельствовать о том, что для Фомы Челанского создание культа памяти Клары играет более важную роль, чем воссоздание фактов. 
 Если одни исследователи (например, Марко Гуида) отмечают в Фоме Челанском близкое историку «ясное и осознанное намерение сохранять верность процессуальным актам как документам, которые могут максимально авторитетно свидетельствовать о подлинности исторических и биографических фактов», то другие (например, Марко Бартоли) считают его агиографом-пропагандистом, выполняющим поставленную Папой задачу привлечения в орден новых девушек и женщин. Можно соглашаться с одними или другими, однако бесспорно то, что Легенда о святой Кларе — агиографический текст, ценный в том числе и с точки зрения истории. Портрет Клары воссоздан Фомой Челанским по крупицам истинных свидетельств современников, знавших и любивших Клару, и хотя бы поэтому ее жизнеописание является не только замечательным образцом жанра агиографии, но и важным источником информации для сегодняшних историков.

Пограничные состояния сознания, их роль и эстетическая репрезентация в произведениях Г. Майринка и Г. Ф. Лавкрафта

1. Одну из ключевых ролей в произведениях Г. Майринка (1868–1932) и Г. Ф. Лавкрафта (1890–1937) играет фантастическое, выраженное помимо прочего описанием пограничных состояний сознания и принадлежащими к ним сновидениями героев. 
2. Роль и эстетическая репрезентация сновидений, онейросферы и пограничных состояний в литературе исследовалась в контексте классической литературы и мифопоэтики (Ю.М. Лотман, В.Н. Топоров, М. Дынник, Н.И. Толстой и др.), в контексте модернизма и постмодернизма (Н.А. Нагорная, О.В. Федунина, М.Н. Панкратова, Н.Г. Шарапенкова и др.).
3. Фантастика у Г. Майринка, выраженная при помощи пограничных состояний сознания — сна, галлюцинаций, сумасшествия, а также сюжетной тайны, по словам исследователя Кагарлицкого, дает «возможность двойного толкования, двойной мотивировки фантастических происшествий — эмпирически или психологически правдоподобного и необъяснимо-ирреального» [Кагарилицкий, 1974: 54]. В свою очередь, принадлежность Г. Майринка к Пражской литературной школе, австрийскому экспрессионизму, увлечение мистико-оккультными учениями, Каббалой, а также развитие психоанализа (К. Г. Юнг, З. Фрейд), ярко отразившееся в творчестве австрийских экспрессионистов, не оставляет вопросов о ключевом месте эстетики пограничных состояний и сна в произведениях австрийского писателя.
4. Примерами произведений Г. Майринка с ключевой ролью сюжета о сновидении героев выступают романы «Голем» (1915) и «Ангел западного окна» (1927). Многочисленные эпизоды этих (и других) романов Г. Майринка, где герои оказываются между мирами яви и сна, а также на пороге безумия, что позволяет им познать новые грани подсознания и высшего «Я», подтверждают ключевое сюжетообразующее значение данных состояний в творчестве австрийского писателя. 
5. Г.Ф. Лавкрафт, творчество которого в современном литературоведении относят к «черной фантастике» — литературе ужасов, обращается к пограничным состояниям психики и сновидениям для достижения эффекта фантастического и ужасного. Через погружение в сон герои произведений американского фантаста перемещаются между посюсторонним и потусторонним мирами, вступают в контакт с потусторонними и космическими сущностями (например, в рассказах «Цикла снов» — «Полярная звезда» (1918), «По ту сторону сна» (1919), в рассказе «Зов Ктулху» (1928) и др.). В рассказах «Цикла снов» Г. Ф. Лавкрафт через речь рассказчика озвучивает ключевую мысль о значении сна — противопоставляемого «суетному существованию на земле — явлению вторичному и даже мнимому» [Лавкрафт, 2021: 61–62]. 
6. В философии Г. Ф. Лавкрафта невозможность познания человеческим разумом потусторонних сущностей и космических процессов, открывающихся героям при встрече с непознанным (в том числе во время погружения в сновидение и галлюцинации), приводит героев к душевным расстройствам и потере разума. Тем самым подтверждается гипотеза о ключевой роли пограничных состояний и сновидений в творчестве писателя. 
7. Оба писателя обращаются к мотивам сна и пограничных состояний с целью выражения личных трансцендентных воззрений и пережитых ими откровений. Г. Майринк, практиковавший мистико-оккультные учения, осознавал ключевое значение приемов описания сновидений и пограничных состояний для духовного поиска высшего «Я», отражая последнее в своем творчестве. Г.Ф. Лавкрафт, долгое время страдавший от кошмаров, использовал литературу для описания личного опыта переживания пограничных состояний. Вероятная принадлежность обоих авторов к неоромантизму и, по мнению некоторых исследователей, к «черному романтизму» и «магическому реализму» [см. Дугин, 1989: 309–329], предполагает смещение акцента с внешних событий на внутренние — на исследование «непознанной глубины души», погружение «в оккультный мир галлюцинативно-реальных сюжетов» [Дугин, 1989: 309–310]. Все вышесказанное отражается в творчестве писателей, в том числе, через сновидения и пограничные состояния.
8. Таким образом, использование приемов изображения сновидений и пограничных состояний Г. Майринком и Г.Ф. Лавкрафтом обусловлено трансцендентными и философскими воззрениями авторов, вероятным неоромантическим направлением их творчества, а также общим контекстом эпохи. Последнее сподвигло многих писателей, в том числе исследуемых, погрузиться в исследование глубин человеческой души и поиска истинного «высшего» Я при помощи фантастики, гротеска и связанных с ними мотивов сна и пограничных состояний.

 1. Дугин А.Г. «Магический реализм» Густава Майринка // Г. Майринк. Голем/ перевод с немецкого Д.Л. Выготского / Вальпургиева ночь/ перевод с немецкого В.Ю. Крюкова/ Послесловие А.Г. Дугина. Комментарии А.Г. Дугина и В.Ю. Крюкова. М. : «Прометей» МГПИ им. Ленина. Философское общество СССР, историко-философский центр «ЭОН», 1989. С. 309–329.
2. Кагарлицкий Ю. Что такое фантастика? М. : 1974. 352 с. 
3. Лавкрафт Г. Ф. «По ту сторону сна» // Г. Ф. Лавкрафт. Сны Ктулху: [сборник : перевод с английского]. М. : Изд-во АСТ, 2021. 608 с.

Keywords: trickster; picaresque novel; dualism; satire. Summary: This work is devoted to the study of the image of the trickster in M. Spark’s novel "The Ballad of Peckham Rye". The image of the protagonist reveals the archetype of a swindler/trickster, which indicates the typological connection of the novel with the picaresque genre. Dougal Douglas is smart and inventive, ambitious and conceited; in his desire to achieve his goal, he is ready to embark on the most risky adventure. The system of his life principles is as mobile and dynamic as the way of life he leads. But thanks to his charm, he attracts people whom he manipulates, but on the other hand, secondary characters create a kind of stage for the fraudster on which he performs.

В нескольких романах английской писательницы Мюриэл Спарк — «Баллада о предместье» (The Ballad of Peckham Rye (1960), «Мисс Джин Броди в расцвете лет» ( The Prime of Miss Jean Brodie (1961), «Аббатиса Крусская» (The Abbess of Crewe (1974), «Передел» (The Takeover (1976), «Территориальные права» (Territorial Rights (1979) — очевидны определенные сюжетно-мотивные признаки, характерные для жанра плутовского романа: сходство принципов создания образов главных героев, предопределяющее композицию произведений, сходство приемов их построения. В этом отношении, роман «Баллада о предместье» представляет собой благодатный материал для исследования образа героя трикстерного плана. Трикстер - демонически-комический дублёр культурного героя, наделённый чертами плута, озорника, является одним из самых распространенных архетипов в литературе нашего времени. Постмодернизм часто апеллирует к мифопоэтике трикстера с его амбивалентностью, аксиологической размытостью и сюжетными парадоксами [Комиссарова 2018: 4] . Эксцентричный и загадочный Дугал Дуглас, горбатый, с искривленными плечами молодой человек, имеющий две шишки на голове (по его словам, остатки рогов, удаленных хирургическим путем), прибывает в южный пригород Лондона Пекхэм Рай. Дугал (кстати, шотландец, как и сама писательница) убеждает доверчивых горожан, что ампутированные рожки свидетельствуют о его дьявольском происхождении. На протяжении всего романа он любит ассоциировать себя с нечистой силой. Например: “Humphrey: “You supposed to be the Devil, then? Dougal: “No, oh, no, I’m only supposed to be one of the wicked spirits who wander through the world for the ruin of souls” [Spark 1960]. Со спокойной совестью Дугал Дуглас устраивается на работу в две конкурирующие фирмы одновременно, уговаривая персонал прогуливать работу. Жизнерадостный Дугал имеет незаурядное актерское дарование. Как «эксперт по настроениям персонала», герой имеет возможность общаться с большинством жителей Пекхэма. “I shall have to do research,” Dougal mused, “into their inner lives. Research into the real Peckham. It will be necessary to discover the spiritual well-spring, the glorious history of the place, before I am able to offer some impetus” [Spark 1960]. И он устраивает в мещанском болоте настоящий мальчишеский карнавал, в вихре которого взлетают маски c почтенных пекхемцев, обнажая их неприглядную сущность. Но для этого Дугалу приходится одевать разные маски. Поэтому он изображает из себя то ли профессора, то ли телерепортера, то ли духовника, то ли «кривоногого деятеля с мировоззрением» - в формате озорной бурлескной игры. Хамфри Плейс, инженер на фирме «Meadows, Мид & Grindley», быстро принимает Дугала как товарища, в то время как невеста Хамфри, Дикси Морзе, работающая принтером в той же компании, не доверяет «черноротому» Дугалу. Дугал легко внушает Хамфри всякие сомнительные убеждения (ранее у последнего были определенные подозрения по поводу шотландца), но Дугал пресекает любые потенциальные обсуждения со стороны Хамфри с чистым удовольствием, в результате чего Хамфри перерождается. Дуглас получает большое влияние в городе, его удивительные проделки привели к тому, что он заработал друзей и врагов в равных количествах. Дугал дружит с теми, кем он может легко манипулировать и тщательно выбирает своих врагов, а затем направляет их друг на друга. И все это так легко ему сходит с рук. В конце концов, после его вмешательства в жизнь нескольких людей происходят убийства, инсульт, различные драки (в том числе фарсовый бой в пабе с участием скорой помощи). Дугал Дуглас, образ которого создан по канонам жанра пикарески, проводит свою единоличную линию опустошения города. В тексте романа встречаем интересную фразу, описывающую Дугала: «He posed like an angel-devil, with his hump shoulder and gleaming smile, and his fingers of each hand widespread against the sky» [Spark 1960. Эта странная, на первый взгляд, характеристика — ангел-дьявол — указывает на дуалистическую сущность Дугала, его натура соткана как из проявлений добра, так и зла. Дугал обличает ложные нравственные принципы и лицемерие жителей Пекхэма, но при этом он также видит и положительные черты некоторых его представителей. Сочувствуя мисс Фриерн, он говорит ей: «You are too innocent for this wicked world»[ Spark 1960]. Дугал покидает Пекхэм также не традиционным способом — он идет через подземный туннель, оставшийся от женского монастыря. Найдя несколько костей, он жонглирует ими. У читателя создается впечатление, что Дугал насмехается и над принципами религии тоже. Это впечатление усиливается в самом конце романа: после Пекхэма умный, образованный авантюрист Дугал Дуглас идет в францисканский монастырь, где возводит наивных монахов с ума. Пока Дугал остается самим собой, Спарк изображает его в юмористических тонах, используя элементы буффонады, но стоит ему натянуть какую-нибудь маску, юмор превращается в чувствительную и придирчивую сатиру. М. Спарк рассматривает традицию плутовского романа не как свод застывших философских и художественных принципов, писательница творчески переосмысливает ее согласно реалиям современности. 
1. Комиссарова У.А. Образ трикстера в модернистской и постмодернистской романной традиции (М.А. Булгаков, Борис Акунин): автореф. дис. …канд. филолог. наук: Москва: 2018. 22 с. 
2. Шлянникова М.В. Жанровая эволюция романов Мюриэл Спарк: автореф. дис. …канд. филолог. наук: Казань: 2005. 24 с. 
3. Spark M. The Ballad of Peckham Rye. URL: https://onlinereadfreenovel.com/muriel-spark/40831- the_ballad_of_peckham_rye_read.html

Методы работы с прошлым в творчестве Джулиана Барнса (на примере романа «Шум времени»)

Джулиан Барнс; нарративистская историография; философия истории; прошлое

Проблема исторического мифотворчества в творчестве Джулиана Барнса традиционно рассматривается в контексте нарративистских концепций историографии (Х. Уайт, Ф.Р. Анкерсмит, Д. ЛаКапра). Нарративистская философия истории подразумевает, что путь к историческому знанию лежит через репрезентацию (нарратив с добавочными смыслами). Историческая реальность текстуальна: автор выстраивает исторический нарратив на основе других текстов, интерпретируя их и дополняя вымыслом. В романе «История мира в 10, 5 главах» сам Барнс называет это «фабуляцией» и формулирует собственный метод: «Берете несколько подлинных фактов и строите на них новый сюжет». 
 В романе «Шум времени» (2016 г.) мы действительно имеем дело уже с вторичной интерпретацией исторической реальности. В послесловии Барнс открыто раскрывает свои источники («Свидетельство. Воспоминания Дмитрия Шостаковича» Соломона Волкова, монография «Жизнь Шостаковича, рассказанная современниками» Элизабет Уилсон сборник интервью с детьми композитора «Вспоминая Шостаковича»). При всем их разнообразии, Барнс не собирался создать еще одну биографию Шостаковича (свое послесловие он так и заканчивает: «…авторство этой книги принадлежит мне; если вам не нравится, читайте Элизабет Уилсон»). Его задачей было написать роман, дополняя исторические факты собственной фантазией, а также в очередной раз создать свою собственную модель восприятия прошлого. 
 Общим выводом нарративистского подхода является неизбежный релятивизм исторического знания, из которого вытекают две проблемы: так называемый «онтологический пессимизм» и признание принципиальной вариативности истории, а значит и капитуляция перед её неоднозначностью и затемнённостью, отказ от поиска истины. Однако возникает сложность, которую можно условно назвать «загадкой Интермедии» - половины главы из романа «История мира в 10,5 главах», в которой в качестве мировоззренческих основ Барнс называет «любовь и правду». Призыв «верить, что объективная истина достижима» звучит как программная установка, но в то же время вступает в противоречие с остальным материалом, в котором история у Барнса всегда рассказывается, а значит интерпретируется, видоизменяется, варьируется, заблуждается и вводит в заблуждение. 
 Данное противоречие является фундаментальной частью мировоззрения Барнса, касающейся сферы работы с прошлым. Он намеренно использует нарративистские концепции, пародирует их, однако конечной целью для Барнса является не признание эпистемологической беспомощности, а напротив — попытка найти в истории хотя бы элементы подлинного, отнестись к ней внимательнее, более критично и честно (что иногда подразумевает и наличие в истории «слепых зон», которые мы можем заполнить только вымыслом). 
В романе «Шум времени» Барнс делает это с помощью оппозиции «внешней» и «внутренней» истории. Историей «внутренней» является жизнь композитора Д.Д. Шостаковича, которая протекает на фоне «внешней» истории советского государства. На несоответствии внешнего и внутреннего строится авторская ирония, всё более трагично звучащая от главы к главе. Во второй части романа «В самолёте» отчетливо видна пропасть между внешними событиями (торжественный приём делегации советских композиторов в США) и тех эмоций, которые испытывает Шостакович внутри (стыд и страх). Своего пика чувство стыда достигает в тот момент, когда Шостакович публично, хотя и не по своей воле, выступает против Стравинского и его музыки. Внутренний монолог (высшая степень интимности) становится единственной возможностью говорить правдиво. 
 «Внешняя» история представлена у Барнса как «мир наоборот» («Мир вновь перевернулся с ног на голову», — замечает Шостакович). Это выражается, например, в формуле «настанут лучшие времена», под которой подразумевается ровно противоположное (иронически этот мотив обыгрывается в тосте Шостаковича, который он произносит каждый Новый год: «Выпьем за то, чтобы только не лучше!»). В оппозиции «лучшим временам» находятся звучащие рефреном первые строки каждой главы романа: «Он твердо знал одно: сейчас настали худшие времена». Причем с каждой главой времена, в восприятии героя, становятся всё хуже и хуже. Официальный фасад жизни как будто улучшается, а человек (запертый в этом фасаде, как в тюрьме) чувствует себя всё хуже. 
 Шостакович оценивает свою собственную жизнь как проигрыш: не только официальной, «внешней» истории, но и в широком смысле — времени. В последней главе композитор вспоминает события первой главы, начала своей жизни. Выводы неутешительны: его собственный мир перевернулся с ног на голову и стал «миром наоборот». Он проиграл «шуму времени». 
 Метафора «шум времени» в романе нагружена и экзистенциальным смыслом: время, в котором живёт человек, преподносит ему испытания. История представлена как череда трагедий, но так как они повторяются из раза в раз, а человечество так и не делает выводов, то и трагедии превращаются в фарс. Композитор рассуждает об этом со свойственной ему горькой иронией, за которой слышен голос самого Барнса: «Он знает одно: когда… если… нынешние времена пройдут, людям захочется упрощенной версии того, что уже было. Что ж, имеют право». 
 В финале Шостакович выносит сам себе приговор как человеку, но всё-таки сохраняет себя как художник. Искусство стремится за пределы конкретного исторического времени — в вечность. Только музыка позволяет говорить честно и становится единственной возможностью противостоять тирании истории и «шуму времени».

Грёзы и жизнь сироты в романе Кадзуо Исигуро «Когда мы были сиротами»

Роман «Когда мы были сиротами» (2000) британского писателя Кадзуо Исигуро, номинированный на Букеровскую премию, высшую литературную премию в Великобритании, представляет собой детективную историю о детективе, который мечтает раскрыть загадочное дело прошлого: о давно похищенных родителях. Этот травмирующий опыт детства главного героя Кристофера Бэнкса получил выражение в художественном тексте, например, через прием «ненадежного рассказчика» с аномалиями сюжетного времени, а также через приемы саморефлексии главного героя. По мере продвижения расследования, границы между реальностью, надуманным, грезами и детскими воспоминаниями, раскрывающими предысторию и душевные переживания Кристофера Бэнкса, стираются. Онейрическое, вплетенное в сюжет романа, зыбкие границы между реальным и воображаемым, кафкианский стиль повествования, внутренний конфликт и самообман главного героя служат концепции «жизнь есть сон», а также погружению в бессознательное с целью психологического раскрытия Кристофера Бэнкса как ребенка своего времени. В докладе основные художественные решения, служащие для раскрытия зыбкости границ между реальностью, истинными и ложными воспоминаниями, приводятся в рамках психоаналитической и онейрической теорий. С учетом психоаналитической теории, в докладе выдвигается гипотеза о том, что исчезновение родителей стало причиной посттравматического стрессового расстройства у главного героя романа с проявлением соответствующей симптоматики. Исигуро использует исторический фон японо-китайской войны для отражения разрушенного психологического мира героя. Английский мальчик, родившийся на рубеже веков в привилегированном международном поселении Шанхая, Кристофер Бэнкс вспоминает детство с искаженной точки зрения, с позиции внешне повзрослевшего человека 1930-х годов, англичанина, который верит в идиллический образ, созданный им в детстве в процессе детских игр с другом Акирой. Тем не менее, как профессиональный детектив он не замечает, что игнорирует, отрицает или искажает болезненные воспоминания прошлого. Эти и другие противоречия усилены в романе художественным приемом «ненадежного рассказчика». Когда Кристофер Бэнкс возвращается в Шанхай во взрослом возрасте, читатель не может быть до конца уверен в том, что описываемое пространство — настоящий Шанхай, т. к. повествование представляет собой смесь воспоминаний о международном поселении из детства и разрозненных домыслов о событиях. Несмотря на то, что родители исчезли много лет назад, Кристофер Бэнкс продолжает по-детски наивно надеяться, что он найдет родителей и вернется к семейной идиллии. Проведенный анализ показал, что нарративные стратегии, кафкианское напряжение в повествовательной организации романа погружает читателя в мир, в котором иррационально непрерывные связи событий напоминают сновидения, рассказанные от первого лица. Роман с его бесчисленными механизмами смещения, сгущения, смешением аспектов прошлого и настоящего формирует поток из загадочных совпадений, некую альтернативную реальность, которая развивается по алогичным законам снов. Так, например, грань между двумя реальностями исчезает, когда японский солдат предстает для Кристофера Бэнкса в роли Акиры. Мир детства и дружбы Бэнкса с Акирой, который заново переживается Кристофером Бэнксом в форме грез наяву, с точки зрения фрейдизма можно считать ретроспективной проекцией идеалистических ценностей, реализации которых помешала стадия взросления. Кристофер Бэнкс не смог слиться с английским обществом, когда был отправлен на учебу в Лондон, что усилило его детскую травму. Несмотря на то, что он стал сиротой в юном возрасте, Кристофер Бэнкс смог добиться успехов на профессиональном поприще и стать знаменитым детективом, однако он не смог смириться с трудным прошлым, с детской психологической травмой. Ментально он навсегда застрял в детстве. Кроме того, воспоминания о ярких событиях детства и об идеалистической жизни семьи Бэнксов составляют большую часть книги, тем не менее, образ родителей, как главных людей в жизни каждого ребенка, выведен в романе едва намеченными, размытыми тенями, как это часто бывает во сне. Кристофер Бэнкс выведен в романе как сирота запутавшийся в своих эмоциях, образах настоящего и прошлого, продолжающий искать родителей, убегая от признания детских страхов и потери возможности иметь гармоничную личность. Кристофер Бэнкс заблудился в лабиринте из собственных воспоминаний, желаний, реакцией на напряжения внешнего мира и желаний найти давно пропавших родителей для восстановления внутренней и внешней гармонии. Оставленный без родительской опоры, он неизменно заблуждается в своих воззрениях на мир и в убеждении в собственную миссионерскую роль искоренителя зла. В докладе делаются выводы о том, что художественно представленный травмирующий опыт детства, эскапизм главного героя романа «Когда мы были сиротами» представляет собой богатый материал для анализа в рамках психоаналитического подхода в литературоведении. Тема тревоги и личной драмы в условиях мировых катаклизмов проходит красной линией в романном творчестве Исигуро. Образ сироты, живущего с чувством потаенного страха, одиночества и неуверенности, запутавшегося в собственных воспоминаниях и мечтающего о восстановлении личной и мировой гармонии в условиях резко трансформирующегося мира, отражает тревогу и характерный эскапизм XX в., символически представленных в центре постмодернистского романа «Когда мы были сиротами».

Субъектная организация английской мистической прозы Средневековья: от героя к автору

Средневековая мистическая проза рассматривается на примере «Откровений Божественной Любви» (Revelations of Divine Love) Юлианы Нориджской, которые датируются концом XIV в. «Откровения» стали плодом двадцати лет размышлений над теми видениями Юлианы в мистическом опыте. Текст «Откровений» вписывается в традицию мистической прозы Европы, и эта принадлежность указывает на некоторые особенности авторства таких текстов: автор либо неизвестен, либо максимально обезличен. Это касается жанра откровений, который по определению представляет собой запись Божественного слова, поэтому такой текст должен быть как бы безликим, не иметь автора-человека, будучи даром Господа, и тем более не иметь героя. В этом контексте «Откровения» Юлианы Нориджской представляют особый интерес, так как в них прослеживается авторское начало. Эксплицитным выражением авторства является употребление местоимения «я»: Юлиана пишет от первого лица, передавая свой личный опыт Богообщения. Юлиана становится одновременно и автором, и героем своего повествования. Однако есть и другие аспекты субъектной организации текста, которые указывают на авторское начало. Во-первых, Юлиана выражает внутренние переживания при помощи конкретных лексем, входящих в семантическое поле «мысль, мыслительная деятельность, сознание». Ключевыми словами здесь являются не только слова «сознание, мысль», но и лексемы, относящиеся к чувственному восприятию — «зрение, слух», реже — «осязание». Одной из наиболее частотных лексем в «Откровениях» является лексема «сознание», которая употребляется в тех случаях, когда Юлиана говорит о способе, которым ей приходит откровение: «В этот момент Он ввел в мое сознание (he browght to my understondyng) нашу благословенную Богородицу» (глава 4); «… Он показал моему сознанию (he browte to mend) Свою честную кровь и драгоценную воду…» (глава 24); «После этого Господь привнес в мое сознание стремление (browte to my mynd the longyng), которое я прежде имела к Нему. И я увидела (and I saw), что ничто не препятствует мне, кроме греха, и это я видела вообще во всех нас» (глава 27);. В некоторых главах сознание и чувство контаминируются, так что Юлиана «слышит», «видит» умом: «Вдруг я услышала в своем сознании (had I a profir in my reason) предложение, как будто мне дружески было сказано: “Посмотри на Небеса, на Его Отца”; и в тот момент я хорошо поняла (saw I wele), через веру (with the feyth), которую я чувствовала (felte), что не было ничего между Крестом и Небом, что могло бы повредить мне» (глава 19). Оригинальное слово, которое переводится как «сознание», — это слово mend, mynd, minde — вариации современного английского mind, обозначающего ум, мыслительную способность человека. В некоторых фрагментах используется лексема understondyng, обозначающая не только «сознание, разум», но и «понимание». Третьим словом, используемым в значении «сознание», является лексема reason, которая также переводится как «разум», «способность рационально мыслить». Все это придает тексту личностный характер: видения передаются от первого лица, и при этом описываются как ментальные процессы, происходящие не в душе (сердце), а в сознании (уме). Вторая особенность, значимая для рассмотрения образа автора и авторского начала, — это так называемая поэтика быта. Юлиана использует бытовые детали и образы для описания духовных понятий. В главе седьмой Юлиана описывает видение страдающего Христа: «…я продолжала видеть телесное видение Его головы, обильно кровоточащей. Крупные капли сыпались из-под тернового венца словно бусины (pellots), выглядя как если бы они только что вытекли из жил… Обилие ее [крови] подобно каплям воды (dropys of water), которые падают с карнизов после сильных потоков дождя… Что же до округлости капель, то они были словно икринки сельди (the scale of heryng), когда растекались по лбу». Сакральное событие описывается при помощи бытовых образов, тех деталей, которые, скорее всего, окружали Юлиану в повседневной жизни: бусины, капли дождя, икринки сельди. Если сравнивать язык «Откровений» с языком других подобных произведений того же жанра, например, с анонимным английским трактатом XIV в. «Облако неведения», то очевидно, что такая «поэтика быта» является своеобразным авторским знаком, отличающим «Откровения» от других текстов. В описании дьявола Юлиана использует все те же приземленные, бытовые образы, что придает этому описанию натуралистичность: «И сначала во сне мне показалось, что враг обосновался на моем горле, приблизив личину, похожую на лицо молодого человека, совсем близко к моему лицу…. Цвет был красный, как черепица, когда ее только что обожгли, с черными пятнами на нем, подобным черным веснушкам, грязнее, чем сама поверхность черепицы. Его волосы были красными, как ржавчина, обрезанные спереди, с боковыми прядями, свисающими у висков». Зло имеет конкретное воплощение, причем это воплощение намеренно описывается Юлианой неприглядно, чтобы вызвать отвращение не только к самому дьяволу, но и ко всем проявлениям зла. В тексте «Откровений» герой и автор максимально приближены друг к другу, что обусловлено жанром и особенностями мистической прозы. При этом «Откровения» Юлианы отличаются наличием авторского начала: - описывается опыт общения с божественным миром через слова и выражения, относящиеся к семантическим полям «сознание, мыслительная деятельность» и «чувства, чувственное восприятие». Здесь мыслительная способность автора служит лишь реципиентом и транслятором истин и видений. Юлиана часто идет от чувственного восприятия к созерцанию (мысли): сначала она «видит» и ощущает, а затем «возносится умом», — используются бытовые детали при описании сакрального, а также нравственных понятий (дьявол, грех). Дальнейшие исследования авторского самовыражения в мистической средневековой прозе находятся в плоскости сравнения этого текста с другими текстами «женской прозы» того же периода, в частности, с «Книгой» Марджери Кемп.

Топос девиантной феминности в романах Ч. Диккенса и Ф.М. Достоевского

Диккенс, наряду с Бальзаком и Шиллером — идол молодого Достоевского и один из главных ориентиров русского классика в построении собственных романных образов. Поиски диккенсовских следов и отзвуков у Достоевского, начатые еще в 1920-е гг. Б. Г. Реизовым, продолжаются до сих пор, приводя к интересным и подчас неожиданным находкам. В то же время, уже в 1970-м г. Т.И. Сильман [Сильман 1970] отмечала запрограмированную узость подобного, «генетического» в чистом виде подхода, обратив внимание на как на возможные претектсты также и диккенсовских образов (и тогда Нелли, героиня «Униженных и оскорбленных» Ф.М. Достоевского, оказывается ориентированной не только на Нелл «Холодного дома» Ч. Диккенса, но и на ее более ранний образчик — гётевскую Миньон), так и, в целом, на более широкий литературный и культурный контекст, «питавший» воображение обоих близко родственных авторов. Предпринимая сопоставительное исследование ряда женских персонажей британского и русского классиков, мы будем исходить из общего для них обоих социодискурсивного и литературного контекста — европейской патриархатной культуры позднего XVIII–XIX вв. и типичного для нее пассивного и жертвенного образа женственности, который в концентрированном виде выразился в трактате Ж-Ж. Руссо «Эмиль, или О воспитании» (1762). Описанный у Ж.-Ж. Руссо на примере Софи — «идеальной» спутницы жизни героя-мужчины — паттерн женского поведения предполагает сведенность женщины к социальной роли в семейном контексте (дочь, супруга, мать), ее арбитрарность в поле общественного проявления и регламентированность кода ее телесной репрезентации (одежда, жестикуляция, речевое поведение) в социальном поле. У Диккенса представлен богатый ряд героинь, продолжающих линию Софи: Эми Доррит («Крошка Доррит»), Эстер Саммерсон («Холодный дом»), Флоранс Домби («Домби и сын»), Агнес Копперфильд («Дэвид Копперфильд»), — эти образы принято интерпретировать в свете викторианского клише женщина как «ангел в доме». Близки к данному типу (пусть и не идентичны ему, в силу своей большей сложности) у Достоевского Дуня Раскольникова, мать протагониста в «Подростке», отчасти Соня Мармеладова. В центре нашего исследования стоят иные, альтернативные литературные женские типы Диккенса и Достоевского, а именно — образы, отклоняющиеся от руссоистской модели (в построении личной биографии, социальном поведении и телесной репрезентации). В исследованиях творчества Диккенса такие женские типы получили название «монстров», в достоеведении говорят об «инфернальницах», мы же будем называть их образами «девиантной женственности». Сам топос девиантной (деструктивной, субверсивной) феминности у Диккенса и Достоевского, его дискурсивные, эстетические и литературные основания выступает предметом научного анализа. Его объектом являются образы (фигуры) девиантной женственности, как они явлены, соответственно, в трех зрелых романах Ч. Диккенса («Домби и сын», 1848; «Холодный дом», 1852; «Большие надежды», 1860) и Ф.М. Достоевского («Преступление и наказание», 1866; «Идиот», 1869; «Братья Карамазовы», 1880), которые выступают материалом исследования. Художественная репрезентация женских образов в романах Диккенса достаточно хорошо и подробно изучена (см., например, работы К. Бриггса [Briggs 2009] и Н. Макнайта [McKnight 2008]). Немало работ, особенно в последние два десятилетия, посвящено и гендерной проблематике у Достоевского (отметим здесь особенно обобщающий докторский труд Н.А. Макаричевой [Макаричева 2019]). Однако сопоставительного анализа девиантных женских персонажей обоих авторов до сих пор проведено не было. Между тем «девиантные» женщины Диккенса и Достоевского близки и могут быть сопоставлены как минимум в трех аспектах: 1) социальная или профессиональная реализация, как правило, вне опоры на авторитетную мужественность; 2) альтернативный код общественного поведения, опробование границ «нормальности» (инсценирование публичных скандалов); 3) девиантная репрезентация телесности — публичные истерики. На рассмотрении в указанных трех аспектах соотносимых в рамках нашей проблематики героинь обозначенных выше романов Ч. Диккенса и Ф.М. Достоевского мы и предполагаем сосредоточиться в своем докладе, ориентируясь в качестве методологии как на традиционный литературоведческий сопоставительный анализ, так и на гендерную теорию и дискурсивный анализ.
1. Макаричева Н.А. Художественная гендерология в творческих исканиях Ф.М. Достоевского: автореф. дисс. … докт. филол.наук / Санкт-Петербургский государственный экономический университет. СПб., 2019. 
2. Сильман Т.И. Диккенс: очерки творчества. Л.: Худож. литература, 1970. 
3. Briggs K.J. How Dostoevsky Portrays Women in His Novels: A Feminist Analysis. Lewiston, N.Y.: Edwin Mellen Press, 2009. 
4. McKnight N. Dickens and Gender. A Companion to Charles Dickens / ed. by D. Paroissien. Oxford: Blackwell Publishing, 2008. P. 186–198.

Художественный перевод как литературный и культурный трансфер (на материале русских и армянских переводов Ч. Диккенса)

перевод художественной литературы; культурный трансфер; Ч. Диккенс; русский и армянский перевод

На протяжении веков культурные взаимосвязи играли ключевую роль в развитии и процветании человечества, и переводческую деятельность в аспекте преодоления культурных барьеров трудно переоценить. Подход культурного трансфера уделяет значительное внимание переводческой деятельности как таковой, понимаемой в динамике, как способ обогащения и самоидентификации в первую очередь целевого языка и целевой культуры. [Buden 2009]. Один из самых влиятельных языковедов и реформаторов образования в западной теории К.В. фон Гумбольдт утверждал, что все гениальные произведения по сути непереводимы, и ни одно слово в одном языке не имеет аналогов в другом. Перевод в той или иной степени должен выражать коннотативный оттенок исходного языка для достижения той или иной степени аналогичного отклика читателя. Основная концепция Гумбольдта состоит в том, что как каждый язык совершенно уникален и обладает своей особой внутренней формой и энергией, подобно этому и каждое слово уникально и не имеет эквивалента ни в каком другом языке. Тем не менее, ученый утверждает, что перевод, в частности перевод художественной литературы является важным инструментом обогащения национальной литературы и расширения кругозора людей и культур [Humboldt 1816]. В нашем исследовании мы делаем акцент именно на этой важной части переводоведческого посыла Гумбольдта. Цель исследования связана с выявлением интерпретационных моментов, возникающих как эффект лингво-культурнной трансформации повести Ч. Диккенса «Рождественская песнь в прозе» на уровне русских и армянских переводов. Данная цель определяет конкретные задачи, а именно: 1) сопоставить текст оригинала и перевода опираясь на теорию «культурного трансфера»; 2) анализировать и раскрыть объективные и субъективные «культурные сбои» принимая во внимание текстовые и экстратекстовые факторы; 3) исследовать «культурные импорты» в тексте перевода, а также влияние русских переводов, как посредников», на армянские. Сопоставительное изучение русских и армянских переводов Диккенса стояло на повестке многих исследователей, однако до сих пор метод «культурного трансфера» не привлекался к их трактовке. Обращение к данному методу и определяет новизну нашего исследования [Эспань 2018]. Рецепция и интерпретация диккенсовского текста двумя нередко интерферирующими переводческими средами, русской и армянской, позволяет сделать выводы о специфике восприятия творчества Диккенса русским и армянским литературным полем, что акцентирует именно (сравнительно-)литературоведческую по преимуществу (а не лингвистическую) ориентацию предлагаемого научного поиска. Многие армянские критики неоднократно отмечали, что армянская литература 19-ых и 20-ых веков формировалась и развивалась под благотворным влиянием русской классической литературы и русских перевода европейских классиков. Многие армянские критики, писатели и переводчики изучали русскую филологию в гимназиях Российской Империи (Москва, Санкт-Петербург, Астрахань), и глубокое знание русской художественной словесности давало возможность приступить к кропотливой работе по переводу не только великих русских классиков, но и европейских авторов — при посредничестве русской культуры. Особым спросом в армянском культурном контексте пользуются труды У. Шекспира, Д. Г. Байрона, Ч. Диккенса, Д. Свифта, Д. Мильтона, и.т. д. Русские переводы становятся при этом медиумом («посредником», в терминологии М.Эспаня) межкультурного общения для большинства армянских переводчиков-классиков XIX в. Исторически армянский народ обращался к опосредованным переводам для развития национальной культуры и культурных взаимосвязей, и большинство романов Диккенса были переведены с русского языка. Первые армянские переводы «Рождественской песни» были напечатаны в армянской Шуши, 1891 г., в Тифлисе, 1897 г., в Константинополе, 1928г. «Рождественская песнь» стала классикой в том числе и армянской рождественской литературы, пробуждая в сердцах читателей теплоту и надежду на светлое будущее. В современной критике отмечается сочетание у раннего Диккенса романтического пафоса и искусства «воспроизводить» истины объективной реальности. Собственно, «Рождественская песнь» и иллюстрирует глубинную драму человека викторианской эпохи, развернутого как к социальным, так и к духовным проблемам. Структура «Рождественской песни» своеобразна, и каждый ее «куплет» (их всего четыре) охватывает пространственно-временной диапазон прошлого-настоящего-будущего, которое помогает в итоге переосмыслить жизненную философию главного героя — скряги Скруджа. Диккенс выводит специфический мир викторианской Англии, с изобилием «экстралингвистических» компонентов. Тем более интересным предстает сопоставительный анализ оригинала и переводов, выявляющий переводческие стратегии трансфера британской литературной классики в армянское поне культуры. В ходе трансфера в контекст оригинала «проникают» как элементы исходной культуры (культурные микроэлементы — слова, фразы, реалии), так и культурные объекты внеязыковой реальности (культурный макроэлемент — содержание текста), воплощающего интенцию автора. При сопоставлении оригинала и переводов особое внимание уделяется изучению отрывков из СвященногоПисания, которые Диккенс тонко вправил в свой текст. Диккенс был верующим человеком, и чтение Библии формировало его мировозрение, помогая подать увлекательные сюжеты в непременном обрамлении моральныхи социальных взглядов и суждений. Повествование Диккенса, его персонажи, в значительной степени преисполнены «духа» христианства [Cunningham 2008].

Мифологические реминисценции в романе Ричарда Пауэрса «Верхний ярус» / Mythological reminiscences in Richard Powers’s novel "The Overstory"

В своем творчестве современный американский писатель Ричард Пауэрс (р. 1957, Powers) последовательно применяет метод художественного синтеза, соединяя в рамках одного романа различные дискурсы: научный, художественный, музыкальный и мифологический. Обращение к мифологическому дискурсу происходит, как правило, за счет инкорпорирования в ткань произведения мифологических мотивов и образов. Так, использование мифологических ассоциаций в романах «Галатея 2.2» (1995, «Galatea 2.2») и «Орфей» (2014, «Orfeo») помогает писателю организовать повествование на сюжетно-композиционном уровне, а на идейно-тематическом уровне – попытаться осмыслить процессы, происходящие в современном обществе, с позиций древнего мифа, а также поставить вопросы о настоящем и будущем современного человека. 
 В романе «Верхний ярус» (2018, «The Overstory») вновь взаимодействуют научный, художественный и мифологический дискурсы. Связь с мифологическим контекстом реализуется через включение образов, ключевых имен, преобразованных цитат из античных, библейских, скандинавских, индуистских и китайских мифов о деревьях. Так, древняя секвойя преподносится читателю в образе дерева Иггдрасиль (Древо жизни в германо-скандинавской мифологии, олицетворяющее Вселенную и взаимосвязь всего на Земле). Введение данного образа привносит в роман мотивы творения и познания мира. Эти мотивы актуализируются также через образы деревьев, фигурирующих в индуистской (фиговое дерево) и китайской (тутовое дерево) мифологиях, где они олицетворяют собой всё то же Древо жизни, а, кроме этого, «участвуют» в солярных и космогонических мифах. Упоминание мифа индейцев племени чинук о Кемуше (миф о создании мира) и мифа о сосне и монстре-бобре (миф об обретении огня) вновь актуализирует мотивы творения и познания. Наконец, данные мотивы транслируются через пересказ библейского мифа о сотворении мира, при этом подчеркивается, что деревья и растения прибыли в этот мир раньше человека. Использование знаковых мифологических имен (Мимант, Геракл) применительно к деревьям помогает читателю зрительно представить их размеры и мощь, а мотивы творения и познания мира, заключенные в приведенных выше мифах, дают читателю возможность почувствовать их возраст, силу и величие. 
 Помимо этого, в романе присутствует мотив превращения, который вводится через пересказ античного мифа о Бавкиде и Филемоне (миф о супружеской паре, которых боги наградили вечной жизнью, превратив в долговечные деревья — дуб и липу) и через включение идей Овидия о взаимопревращении всего живого на Земле. Мотив превращения обыгрывается на уровне персонажей, что происходит за счет проведения параллелей между персонажами и деревьями: повествование об индуистском мальчике разворачивается на фоне образа фигового дерева, а повествование о дочери китайского эмигранта — на фоне тутового дерева. Тем самым автор закрепляет за каждым персонажем свое дерево, что подтверждают и иллюстрации деревьев, данные в начале каждой отдельной главы, посвященной конкретному персонажу. Так, для истории о супружеской паре автор выбрал картинки дуба и липы, проведя аналогию с упомянутыми выше Бавкидой и Филемоном. Наконец, по мере развития сюжета отдельные персонажи присваивают себе имена деревьев. За счет игры с именами, иллюстрациями и аналогиями меняется фокус повествования: деревья сами становятся персонажами романа. На это указывают и использованные писателем нарративные техники: смена внутренней фокализации (когда читатель видит события глазами одного из персонажей) на внешнюю (читатель способен обозревать картину сверху, с высоты древесных крон), а также ведение повествования в настоящем времени, даже тогда, когда рассказывается о событиях давнего прошлого. Таким образом, текстуально и художественно реализованный в романе мотив превращения говорит о том, что главными героями романа являются не люди, а деревья. Использование настоящего времени подчеркивает разницу между временными измерениями, данными дереву и отмеренными человеку. В названии романа заключена игра слов: overstory – верхний ярус (термин в дендрологии; нижний ярус занимают травы и лишайники, а самый верхний — деревья) и overstory — сверхистория, надистория, предыстория. Тогда как история отдельного человека измеряется годами, история дерева может длиться века, а то и целое тысячелетие, представляя собой сверхисторию. В то же время в том, что персонажи с их историями представлены в самой первой части, именуемой «Корни», прослеживается мысль писателя о том, что человек проигрывает дереву не только во временном плане, но и в пространственном, занимая лишь самый нижний ярус леса. Данная идея служит напоминанием человеку, живущему в век индустриализма и занятому повсеместной эксплуатацией окружающей среды, о том, что в этом мире он — лишь маленькая частичка, и он пришел сюда самым последним из всех живых существ. Критика деятельности современного человека раскрывается и за счет сопоставления отношения древних к деревьям (почитание и уважение) с отношением к ним современного человека (вырубка леса и уничтожение ценных эндемиков). 
Таким образом, мифологические реминисценции, выявленные в данном тексте, служат организации следующих структурообразующих мотивов: мотивов творения и познания, мотивов взаимосвязи и взаимопревращения. Данные мотивы существенно влияют на моделирование сюжета и формируют идейный каркас произведения, основными составляющими которого являются: определение места современного человека в мире и характеристика его деятельности. Идея взаимопревращения и взаимосвязи всего живого подразумевает то, что нанесение вреда природе человечеством в конечном счете отразится на самом человечестве. В связи с этим, роман можно читать как предупреждение и напутствие индустриальному будущему человечества.
2. Powers, R. Orfeo. — NY: W. W. Norton, 2014. 400 p. 
3. Powers, R. The Overstory. — NY: W. W. Norton, 2018.

Мотив кораблекрушения как средство изображения кризиса идентичности в рассказе М. Этвуд «Путевые заметки» (“A Travel Piece”)/ Shipwreck motif as a mean of identity crisis’ depiction in M. Atwood’s “A travel piece”

Рассказ М. Этвуд «Путевые заметки» (“A Travel Piece”) был опубликован в составе сборника «Танцовщицы» (Dancing girls, 1977). В докладе мотив кораблекрушения рассматривается как средство изображения кризиса идентичности. Главная героиня рассказа - трэвел-журналистка Анетт, чья работа заключается в написании путевых заметок, создающих идеализированный образ различных туристических направлений. Несмотря на то, что окружающим Анетт кажется успешной журналисткой, любимой женой и счастливым человеком, главная героиня переживает экзистенциальный кризис, выражающийся в неудовлетворенности всеми сферами собственной жизни и в ощущении изолированности от реальности. Ей кажется, что «настоящие события происходят с другими людьми, но не с ней. <…> Повсюду вокруг нее, но ее к ним не допускают» [Atwood 1977: p. 139]. Анализ нарративных стратегий, используемых в трансляции точки зрения героини, демонстрирует наложение профессиональных ограничений (ее путевые заметки не должны были включать описание любого рода «опасностей и неприятностей; ее читатель хотел верить в то, что где-то в мире осталось место, где все было хорошо, где не происходило неприятных вещей, нетронутый Эдем» [Atwood 1977: р. 137]) на механизмы формирования собственной идентичности. Анетт задается вопросом: кто она – наблюдатель или участник; профессиональный турист, фиксирующий события, или тот, кто их проживает? Триггером начала переосмысления собственной идентичности становится крушение самолета, на борту которого находится главная героиня. Как отмечают ирландские исследовательницы Б. Ле Джуез и О. Спрингер, редакторы монографии, посвященной анализу мотивов кораблекрушения и острова в литературе и искусстве, «протагонист, переживший кораблекрушение, всегда оказывается в пространстве, обитаемом или необитаемом, где он вынужден переосмыслить самого себя и свои отношения с окружающей его действительностью и с другими» [Le Juez, Springer 2015: р.2].
 В рассматриваемом нами тексте авиакатастрофа становится лишь отправной точкой для переосмысления главной героиней ее места в мире, первым шагом на пути к обретению субъектности. Самолет Анетт терпит крушение посреди океана. Шлюпку, на которой главной героине в числе прочих спасшихся удалось покинуть затонувший борт, уносит течением, вследствие чего ее группа оказывается вне зоны видимости спасателей. По мере развития сюжета журналистка, профессиональная деятельность которой заключалась в написании красивых историй для глянцевых журналов, отказывается от идеализирующей модели артикуляции происходящих с ней событий, приобретающих все большую трагичность, сталкивающих ее лицом к лицу с реальностью, от которой она прежде ощущала себя отрезанной. Как отмечает литературовед П. Макгрэт, автор исследования, посвященного анализу анекдота[1] как побега от реальности в малой прозе М. Этвуд, «с течением времени запас анекдотических паттернов Анетт, не наблюдающей в небе вертолета спасателей, иссякает, и она начинает беспокоиться о том, что ей придется придумывать другую историю для газеты» [McGrath 2010: р. 13]. Отметим, что изображение кризиса идентичности в малой прозе М. Этвуд всегда связано с поиском подходящей нарративной модели для артикуляции опыта героини. М. Секстон, канадская исследовательница прозы М. Этвуд, так комментирует эту особенность устройства фикционального мира писательницы: «Для того, чтобы обрести субъектность, героиням приходится отказываться от уже существующих структур и изобретать свой собственный язык» [Sexton 1993: р.5].
 Кульминацией процесса перестройки самоидентификации становится финальная сцена рассказа, предполагающая помещение героини в ситуацию морального выбора. Остальные спасшиеся собираются убить молодого человека, отравившегося морской водой. Анетт предстоит решить, помешает ли она убийству или станет безмолвным свидетелем кровопролития. Финальной фразой рассказа становится вопрос главной героини, адресованный самой себе: «Я одна из них или нет?».
 Анализ функционирования мотива кораблекрушения в рассказе М. Этвуд «Путевые заметки» дает возможность детального рассмотрения изображения кризиса идентичности и проблемы самоидентификации в современной прозе.
 
 Atwood, Margaret. Dancing girls. New York: Anchor Books, 1977.
 Le Juez B., Springer O. Introduction: Shipwrecks and islands as multilayered, timeless, metaphors of human existence // Shipwrecks and island motifs in literature and the arts, ed. by Le Juez B., Springer O., Leiden, Boston: Brill Rodopi, pp.1 – 17, 2016.
 McGrath P.D. Anecdote as escape from reality in short fiction of M.Atwood // Journal of Nagoya Gakuin University; LANGUAGE and CULTURE 22 (1), pp.11-16, 2010.
 Sexton, Melanie. The Woman’s Voice: the Post-Realist Fiction of Margaret Atwood, Mavis Gallant and Alice Munro, University of Ottawa, 1993. 
 
 [1] Под «анекдотом» П. Макгрэт понимает «тип повествования, характеризующийся изображением «приглушенного» опыта персонажа, его переносом в знакомую и безопасную обстановку» [McGrath 2010: р. 11].

Одной из основных черт творчества классика современной немецкой литературы В.Г. Зебальда (1944–2001) принято считать интертекстуальность. Круг имен и текстов, цитируемых в произведениях Зебальда, достаточно широк. Заметное место в этом кругу принадлежит А.П. Чехову — в контексте актуальной для автора «Аустерлица» (2001) парадигмы курортного нарратива. «Интертекстуальные связи выступают свидетельством […] интереса Зебальда к авторам, которые выбирали курорт в качестве места действия литературных произведений» (Е. Ингебиргстен). Кроме уже отмеченной в соответствующих работах интертекстуальной соотнесенности курортных текстов Зебальда с «Мариенбадской элегией» Гете и ее биографическим контекстом, с повестью Жан Поля «Путешествие д-ра Катценбергера на курорт» (1809), с главкой «Мариенбад» «Путевых новелл» (1834) Г. Лаубе, фильмом А. Роб-Грийе и А. Рене «В прошлом году в Мариенбаде» (1961) и курортным эпизодом романа Клода Симона «Акация» (1989), необходимо упомянуть о до сих пор не замеченных и не идентифицированных референциях к «Даме с собачкой» А.П. Чехова и его письмам, написанным в июне 1904 г. из Баденвайлера, которые выступают в качестве претекстов поэтического диптихона «9 июня 1904» и «Девяносто лет спустя» (1996). Аллюзия на «Даму с собачкой» возникает во втором стихотворном тексте, в котором речь идет о путешествии лирического Я из Фрайбурга в Баденвайдер «Девяносто лет спустя». Ноябрь, в курортном городе пустынно. «И только в дендрарии // под гигантскими секвойями // мне встречается одинокая // благоухающая пачулями // дама, которая держит на руках // белого шпица» – „Einzig im Arboretum // unter den Riesensequoien // begegne ich einer einsamen // nach Patschuli duftenden // Dame, die ein weißes Pommeranerhündchen // auf ihren Armen trägt“. Имплицитные отсылки к чеховской «Даме с собачкой» присутствуют и в одном из ключевых эпизодов романа «Аустерлиц» (пребывание героев в Мариенбаде), в рамках «цитируемой» здесь Зебальдом ценностно-тематической парадигмы европейской курортной нарративики. Впервые художественно репрезентированный на европейской почве в романе Т. Смоллета «Путешествие Хамфри Клинкера» (1771), курортный топос становится объектом культурологической рефлексии в авторском предисловии к роману В. Скотта «Сент-Ронанские воды» (1823). Обозначая здесь преимущества выбора местом романного действия курорта, Скотт определяет таковой как пространство, которое предоставляет реальную возможность а- или антинормативного (с точки зрения обыденного сознания) поведения — в силу полной перемены уклада обыденной жизни, «легитимной» праздности, «снисходительности» моральных установок, а также — показательного смешения сословных и — национальных кодов поведения. На русской почве одной из наиболее очевидных репрезентаций сюжетно-смысловых возможностей курортного топоса является «Дама с собачкой» (1898). Фиксируя сложившийся узус курорта как «записного» места (узаконенного) адюльтера и сводничества, чеховский текст эксплицирует чрезвычайно актуальную для нового времени (modernity) коннотативную ауру курорта («местности с природными лечебными, укрепляющими здоровье средствами и учреждениями для лечения, отдыха» — С. И. Ожегов) как пространства легитимно-девиантного поведения, благоприятного для «обновляющих» личных самопроекций. В чеховском тексте «типовая» любовная афера, разворачивающаяся на морском курорте, перерастает для обоих связанных в семейном плане протагонистов в конечном плане в серьезное чувство, знаменующее некий альтернативный жизненный проект. Тем самым курорт осознается как пространство, в котором возможно нечто, что невозможно в другом месте («это сладкое забытье, это безумие») — в утопической форме представления о «другой жизни» («меня томило любопытство, мне хотелось чего-нибудь получше; ведь есть же, — говорила я себе, — другая жизнь. ...меня нельзя было удержать, я сказала мужу, что больна, и поехала сюда...»), которая здесь осознается как «возможная». «Другая жизнь», как известно, предлагается курортным топосом и протагонисту зебальдовского «Аустерлица» («мариенбадский» эпизод романа) — в полном соответствии с репрезентируемым в «Даме с собачкой» эротически-матримониальным вариантом проявления конвенциональной девиантности курортного бытия, практически всегда соотносимого с «властью женщины». Засыпая в самый вечер приезда в просторном номере знаменитого мариенбадского Палас-отеля рядом со своей возлюбленой, герой, Жак Аустерлиц, спонтанно ощущает возможность некоего поворота в своей судьбе («я почувствовал, засыпая, как ослабли тиски, сжимавшие мой лоб, и забрезжила вера в то — или, быть может, надежда на то, что пришло наконец мое избавление») — с тем, чтобы буквально наутро убедиться в своей абсолютной неспособности обрести «иную судьбу» («В действительности же все вышло совсем иначе. На рассвете я вдруг проснулся от жуткого чувства, будто меня всего выворачивает наизнанку, так что я, стараясь не смотреть на Мари, словно несчастный пассажир парохода, который страдает морской болезнью и потому боится глядеть на воду, вскочил и сел на край кровати»). Своего рода «абсолютный иммунитет» протагониста зебальдовского романа к подобному (условно говоря, чеховский) варианту конвенционально-девиантной курортной самореализации («другой жизни»), с особой отчетливостью маркирует отсутствие в жизни героя той «нормальной» личной биографической субстанции, которая только и может стать основой для курортной девиации. 
 Исследование выполнено за счет гранта Российского научного фонда № 22-28-01186, https://rscf.ru/project/22-28-01186/

Амброз Бирс и Владимир Набоков (о рассказах «Случай на мосту через Совиный ручей» и «Катастрофа»)

Ключевые слова: Бирс; Набоков; романтизм; детерминизм; интертекстуальность

Американский писатель Амброз Бирс (1842–1914?) и русско-американский писатель Владимир Набоков (1899–1977) принадлежали к разным поколениям и обладали разным жизненным опытом. Бирс был воином и журналистом, активно вовлеченным в политические и экономические турбуленции США, Набоков — профессиональным писателем, преподавателем литературы и энтомологом. Тем не менее, в их темпераментах, столь различных на первый взгляд, обнаруживаются и сходства. Прежде всего — поразительная наблюдательность. Бирс во время Гражданской войны служил топографом, и военная служба стимулировала его писательское визуальное воображение. Среди персонажей Бирса часто появляются профессиональные разведчики, зорко наблюдающие за окружающим миром и чувствительные к самым незначительным деталям. В свою очередь визуальная поэтика Набокова выросла из его интереса к живописи, который у будущего писателя стал проявляться уже в детстве, когда он брал уроки живописи у Мстислава Добужинского. Персонажи Набокова, особенно те, которым он явно симпатизирует, так же, как и персонажи Бирса, обладают чрезвычайно зорким зрением и природной наблюдательностью. Переходя к сопоставлению их рассказов, нам необходимо подчеркнуть некоторое различие в мировидении обоих авторов. Бирс, сформировавшийся под влиянием напряженных жизненных обстоятельств (война, коррупция, эпоха неограниченной конкуренции), кальвинистского наследия, идей социал-дарвинизма, полагал человека сущностно порочным, детерминированным наследственностью и обстоятельствами, заложником неумолимого рока. Набоков, отрицал детерминизм, отстаивал идею случая и видел своего персонажа свободно проживающим судьбу и творчески непредсказуемым. Писатели различаются и в их отношениях к трансцендентному. У Бирса трансцендентное равнодушно или враждебно субъекту, и судьба непременно жестока. У Набокова трансцендентное проникнуто любовью к человеку, ни в коем случае не враждебно ему, хотя порой насмешливо и иронично по отношению к нему. Критики, как правило, отмечают связь знаменитого рассказа Бирса «Случай на мосту через Совиный ручей» (1890) и раннего рассказа Набокова «Катастрофа» (1924), подчеркивая, что рассказы объединяет прием ложного сюжетного хода. Однако сходства между этими рассказами этим единственным приемом не исчерпываются. Набоков заимствует у Бирса ряд ключевых образов и их трансформирует в своем рассказе. Оба автора используют структуру травелога, характерную для ранних романтических текстов. Их персонажи совершают путешествие в реальном мире. У Бирса персонаж движется через лес (романтический топос), у Набокова — по берлинским улицам. И оба на определенном этапе, как это происходит в романтических текстах, переживают мистическое откровение. Важно и то, что оба персонажа держат в голове образы своих возлюбленных, которые явно коррелируют с мистическими женскими образами, возникающими в романтических текстах. Оба автора похожи тем, что они стремятся предъявлять концепты, мотивы в виде конкретных, пластичных, зрительных образов. Наиболее важный для Бирса концепт судьбы реализуется в виде виселицы, петли на шее Пейтона Факуэра (главный герой рассказа «Случай…») и веревки, стягивающей его руки за спиной. Судьба неодолима, и персонаж своего воображения, обязательно умрет на виселице. В рассказе Набокова «Катастрофа» эти образы откликаются бинтами, стягивающими тело Марка Штандфусса, лежащего на операционном столе и лампы, качающейся на шнурке над его головой («Марк лежал забинтованный, исковерканный, лампа не качалась больше»). Кроме того, в качестве своеобразного отклика петли в рассказе «Катастрофа» выступает галстук, который Марк завязывает на свой руке, а также висячий ремень в трамвае, за который хватается персонаж Набокова Концепт судьбы у Бирса реализуется и как аудиовизуальный комплекс, сочетающий зрительные и слуховые образы. В «Случае…» Пейтон Факуэр слышит звук, подобный удару молота и похоронному звону по своей жизни, который мешает ему сосредоточиться на мысли о жене и детях. Это удары судьбы, отсчитывающие его последние минуты. Затем Пейтон Факуэр падает с моста и раскачивается под ним «как гигантский маятник», символически совпав со своей судьбой. Набоков в «Катастрофе» использует тот же аудиовизуальный комплекс, несколько перерабатывая его. Обреченный судьбой Марк Штандфусс, поднимаясь по лестнице, роняет тросточку, и она прыгает вниз по ступенькам с ритмичным деревянным стуком.
Своеобразным проводником, освещающим путь, визуальным знаком перехода в иной мир часто выступает звезда. У Бирса звезды показываются на небе, когда его персонаж идет через мрачный лес. Звезды (судьба) явно враждебны герою, он чувствует в их странном расположении зловещий смысл. Рассказ Набокова открывается образом звезды, бенгальской искры, которая бежит по проводам. Здесь образ содержит намек на Рождественскую звезду, которая не враждебна, а дарит надежду на возрождение. Другим образом, визуализирующим переход персонажа в иной мир, выступает в рассказах Бирса и и Набокова мост. У Бирса мост примитивная машина казни и одновременно образ, стягивающий все стихии: землю, воду, воздух и огонь. В рассказе Набокова также появляется мост, и он также является визуальной фигурой, стягивающей все стихии. 
Наконец, в обоих рассказах возникает мистическое озарение персонажей. У Бирса в эпизоде, где герой выбирается на берег, а у Набокова — после того как герой попадает под автобус. В случае Бирса мы имеем дело с пародийным эпизодом, сочетающим романтические штампы. Мистическое озарение, райское видение, иронически подсказывает персонажу, что он умер и находится в Раю. У Набокова похожий эпизод также содержит цитаты из романтической поэзии (Тютчев, Кольридж) и определенную иронию, но он свидетельствует о пробуждении в персонаже визуального воображения, о его возрождении.
Итапк, можно заключить, что рассказ Бирса стал для Набокова важнейшим текстом, подсказавшим ему ряд образов.

В последние десятилетия в литературе США все более важную роль играют представители национальных меньшинств, что становится очевидным, если, например, изучить списки победителей различных литературных премий. Достаточно вспомнить присуждение Пулитцеровской, а позднее Нобелевской премий афро-американской писательнице Тони Моррисон. Лауреатами Пулитцеровской премии также становились Луиза Эрдрич (2021), писательница с индейскими корнями; афро-американские авторы Эдвард Джонс (2004), Колсон Уайтхед (2017 и 2020); писатели бенгальского (Джумпа Лахири, 2000), доминиканского (Джуно Диас, 2008) и вьетнамского (Вьет Нгуен Тан, 2016) происхождения и др. По мнению исследователя американской литературы А.В. Ващенко, подобные тексты заслуживают пристального внимания ученых, так как т.н. «этнические» литературы во многом выходят за пределы искусства и выводят нас в область менталитетов за счет своей «междисциплинарной масштабности» [Ващенко 2010: 247]. Кроме того, для них характерны активное экспериментирование с художественными формами и словом, а также опора на фольклор и традиционную мифологию, что тоже объясняет вызываемый этими текстами интерес. Материалом нашего рассмотрения становится роман «Круглый дом» Луизы Эрдрич, получившей за него Национальную книжную премию в 2012 г. Героями книг этой американской писательницы выступают коренные американцы. Сама она зарегистрирована в качестве члена племени индейцев Чиппева. Отец писательницы — американец немецкого происхождения, а в роду у матери были индейцы племени оджибве и французы. Дед Эрдрич по материнской линии долгое время был председателем признанного на федеральном уровне племени индейцев Чиппева. Роман «Круглый дом» повествует о семье 13-летнего Джо Куттса, мать которого подверглась жестокому насилию. Поскольку невозможно было точно определить, к чьей юрисдикции (штата или резервации) относится земля, на которой было совершено преступление, насильник сумел избежать наказания. Помимо основной сюжетной линии, связанной с описанным преступлением, Луиза Эрдрич дает экскурсы в культуру и историю племени оджибве. Многие аспекты их жизни определялись белыми, как в прошлые века, так и на момент повествования. Из мифов и рассказов старейшин, которые передаются юным членам племени, становится очевидным, что история коренного населения в Канаде и США — это череда травм, испытаний и потерь: индейцев преследовали и истребляли, лишали прав на землю и самоуправление, считали ущербными существами. И даже в описываемый период (1988 г.) в поведении отдельных белых чувствуется пренебрежительное отношение к ним как к людям второго сорта. Главный злодей романа заявляет: «Я, наверно, из тех, кто терпеть не может индейцев в общем и целом, а особенно за то, что они с давних пор враждовали с моими предками…» [Эрдрич 2019: 206], а потом, как вспоминала мать Джо, он «говорил, что мы — никто по закону, и это правильно…» [Эрдрич 2019: 207]. Но хотя писательница не может обойти стороной этот аспект жизни индейцев, т. к. он во многом обусловливает и их жизненный выбор, в большей степени она сосредотачивается на идентичности самих индейцев. Для анализа того, как Луиза Эрдрич выстраивает ее в своем тексте, мы будем опираться на теорию «матрица народа», предложенную Б. Страттоном и Ф. Уошберн для анализа произведений коренных американцев. Данные исследователи выдвинули предположение, что теорию, которая восходит к работам ряда культурологов и базируется на 4 взаимозависимых и взаимопроникающих компонентах, характерных для любой народности индейцев — язык, священная история, территория / место, церемониальный цикл, — можно применить при интерпретации их текстов. Первый из названных компонентов достаточно неоднозначен, т. к. немногие члены племени знают родной язык, большинство использует говор, в основе которого все же лежит английский язык. Что касается священной истории, то Луиза Эрдрич устами своих персонажей рассказывает, например, о временах страшного голода, когда их предки были на грани полного вымирания, и молодой юноша, сын Женщины-Земли, отправился на поиски бизонов. Старая Бизониха, которую он нашел и убил, не только спасла племя (ведь индейцы долго питались ее мясом), но и поведала юноше все, что он должен был знать. Отдельного упоминания заслуживает предание о Виндигу, злобном духе-людоеде, который мог проникать в человека и превращать его в зверя, способного на убийство себе подобных. Это предание будет играть важнейшую роль в разрешении центрального конфликта романа. Если говорить о территории / месте, то, в первую очередь, нужно упомянуть вынесенный в заглавие круглый дом, который задумывался как место единения их племени и принятия справедливых решений. Но он был осквернен преступлением белого. Наконец, последний компонент включает описание нескольких традиционных церемоний, например, летнего сбора, известного как пау-вау, а также ритуалов и тотемов, отличающихся, как понимают читатели, от племени к племени. Все эти элементы романа помогают читателям получить представление об особенностях жизни и быта индейцев, а также приоткрыть завесу тайны над их восприятием мира и процессом их идентификации. Кроме того, подобные произведения заставляют нас вспомнить о важности корней, человеческих привязанностей и предупреждают, что истинные ценности очень легко утратить, что может привести к потере себя.

1. Ващенко А.В. Этнокультурный фактор в литературе и искусстве второй половины XX века // Личность. Культура. Общество. 2010. Т. 12. № 4 (59–60). С. 245–252. 
2. Эрдрич Л. Круглый дом. М.: Эксмо, 2019. 416 с.
 3. Stratton B.J., Washburn F. The Peoplehood Matrix: A New Theory for American Indian Literature // Wicazo Sa Review. Spring, 2008. Vol. 23. No. 1. P. 51–72.

Женские образы в произведениях Джакомо Леопарди / Female Images in the Works of Giacomo Leopardi

Женские образы в поэзии и прозе Джакомо Леопарди предстают в разных ипостасях: незнакомка, сестра, воплощение первой любви, Сафо, женские образы природы и луны. Они являются проводниками неудачных и катастрофических любовных переживаний лирического героя, часто связаны с понятием возвышенной красоты, но одновременно и с образами тления, смерти и исчезновения.

Женские образы занимают особое место в поэзии и прозе Джакомо Леопарди. Они предстают в разных ипостасях: незнакомка, увиденная вдалеке; сестра, которая выходит замуж; воплощение первой любви; умершая незнакомка, чье надгробие видит поэт; сложность образа Сафо, женские образы природы и луны. 
 В элегии «Первая любовь» (1817) Леопарди описывает опыт первой влюбленности в женщину. Опыт переживания женской красоты и совершенства рождает противоречивые чувства в душе лирического героя, который не смеет поднять взгляд, заговорить. Элегия сосредоточена на самой кульминации любовного чувства, переживании душевного потрясения. Герой ведет диалог с самим собой, сознавая, что подобный разговор не возможен с возлюбленной. Любовь переживается как чувство амбивалентное — счастливое и несчастное, беспокойное и живое. Образ женщины здесь становится катализатором интроспекции, рождающей философское осмысление жизни героем. Пережитая любовь приводит лирического героя (и самого Леопарди) к выводам, которые будут неизменными в его философских размышлениях. Любовь не спасает от пустоты мира, потому что объект любви укоренен в реальном мире, наполненном страданиями и несчастьем. 
 В стихотворении «К Луне» (1820) языковыми средствами выделяется женская природа Луны, которая является единственным доверенным лицом лирического героя. Он приходит к ней второй раз, через год, чтобы «увидеть ее». Герой обращается к ней со словами «возлюбленная Луна» (o mia diletta Luna). Луна символизирует неизменность естественного порядка вещей и служит средством для возвращение в прошлое героя. Луна снова появляется в стихотворении «Ночная песнь пастуха, кочующего в Азии» (между 1829 и 1830), она — «невиннейшая» (vergine luna), безмолвный наблюдатель жизни людей, из года в год царящая в небе. Невинность луны противостоит страданиям человека, которому многое знание приносит лишь страдание. 
 В канцоне «На свадьбу сестры Паолины» (1821) Леопарди в образе своей сестры отражает всех женщин Италии, которые должны были возбуждать патриотические чувства и вдохновлять итальянских мужчин на великие деяния. Женщина-мать должна воспитывать своих сыновей в патриотическом духе, сильными, добродетельными, способными в будущем изменить положение дел в Италии. Образ женщины в этой канцоне — идеализированный, патриотический, вдохновленный во многом древнеримской историей. 
 Канцона «Последняя песнь Сафо» (1822) воссоздает внутренний конфликт женщины с благородной душой, испытывающей безответную любовь. Канцона была написана в 1822 г. и включена в сборник «Песни» (1831). В образе Сафо отражается образ самого поэта. Внешность Сафо безобразна, вызвать интерес к себе она не может. Сам Леопарди, страдавший от болезней, горбун, испытывал похожие страдания. Внешности противостоит внутренняя красота, возвышенность духа. Невозможность переживания любовного опыта равнозначно невозможности наслаждаться дарами природы, естественного хода вещей. В канцоне в лирической форме конституируется постулат о жестокости природы, заставляющей страдать всех людей, единственная формой борьбы с ней — смерть. 
 В стихотворениях «К портрету красавицы, изваянному на ее надгробии» (1831) и «К древнему надгробию, на котором усопшая девушка изображена уходящей в окружении близких» (между 1831 и 1833), объединенных темой кладбища, смерти и ушедшей женской красоты, Леопарди исследует темы женственности, любви и эволюции чувств. Надгробие изображает прекрасный женский образ, при жизни пленявший мужчин. Даже теперь, после смерти, она очаровывает лирического героя. Он вынужден примирить неувядающую красоту, созданную скульптором, с реальной женщиной, какой она была и какой стала теперь. Герой знает, что под могильной плитой лежат ее останки. В стихотворениях противопоставляются жизнь и смерть. Смерть уравнивает всех, и Леопарди знает, что никакого продолжения жизни после смерти нет. 
 Женщина «непомерного роста» — воплощение природы, с которой встречается герой в прозаическом «Разговоре Природы с Исландцем» (1824), входящем в «Нравственные очерки» (1824–1832). Природа объясняет Исландцу экзистенциальный характер несчастий человечества. Природа осуществляет круговорот жизни и смерти, не имея определенной цели, без учета счастья существ, которых она создает. 
 Женские образы являются проводниками неудачных и катастрофических любовных переживаний лирического героя. Но несмотря на это, образы женщин у Леопарди — идеалистические, являющиеся воплощением мечты поэта. Они часто связаны с понятием возвышенной красоты, но одновременно и с образами тления, смерти и исчезновения. Поэт задается вопросом о причинах столь скорого увядания красоты. В женском образе в поэзии и прозе Леопарди предстает природа, которая должна продолжать неумолимый круговорот рождения и смерти. Хотя этот круговорот вечен, человеческие души не возрождаются к жизни после телесной смерти. Леопарди взывает к другому женскому образу — к своей музе, в которой он видит средство примирить возвышенность духовных стремлений человека с хрупкостью и бренностью его телесного бытия.

Лусиу Кардозу; Федор Достоевский; компаративизм; бразильская литература.

Творчество Ф.М. Достоевского (1821–1881) является переломным моментом в истории мировой литературы, в литературоведении описывается типология особой романной прозы, которая образовалась после выхода петербургских повестей Достоевского. Помимо вопросов, связанных с так называемым полифоническим романом, как это постулировал Михаил Бахтин, и даже с характеристиками так называемого интроспективного романа, или психологического зондирования, Достоевский также известен тем, что создал произведения, в которых обсуждаются весьма актуальные темы, касающиеся философских, политических и религиозных вопросов. Не случайно во Франции, например, без Достоевского, вероятно, не было бы католического романа межвоенного периода, оставившего нам в наследство Жоржа Бернаноса, Андре Жида, Жюльена Грина и Франсуа Мориака, обнажив проблемы, уже обсуждавшиеся в «Преступлении и наказании» и «Братьях Карамазовых». Явление русского писателя в Бразилии продемонстрировало высокую оценку его произведений и мыслей, которая сохраняется до сих пор, поскольку уже в начале ХХ в., печать переводов с французских изданий Достоевского, оказала влияние на писателей второго поколения бразильского модернизма, также называемого поколением 30-х или поколением регионализма. Среди этих писателей значится имя Лусиу Кардозу (1912–1968), автора, чье творчество достигает своего эстетического апогея в романе «Хроника дома убийц» (1959), который он создал под влиянием как французских писателей, так и русского автора, а также цикл произведений под названием «Трилогия о мире без Бога», составленный из романов «Инасио», «Заколдованный» и «Бальтазар». Там уже можно найти основные моменты диалога Лусиу Кардозу и Ф. Достоевского, такие как архетип «человека из подполья», которого Кардозу описывает как «весь наш мир, который умирает; но именно в этой «смерти» смерти нет; в ней бунтарство жизни»; сопоставляя, с «Записками из подполья» (1864 г.); проблема неограниченной свободы бытия как девиза нигилистического взгляда на жизнь, что, по мнению Кардозу, соотносится с пророчествами Достоевского; парадоксальное соотношение греха и благодати, имея в виду, что на протяжении всего произведения двух изучаемых здесь авторов это столкновение определяет многое: и сюжет их произведений, разворачивающийся в преступном поведении их персонажей; и даже мистическое и искупительное видение существования, как элемент нарушения требований рациональности и научности современного мира. Первый роман Л.Кардозу «Малярия», рассказывая об инженере, оказавшемся в бразильском штате Минас-Жерайс, — не сильно отклоняется от ведущих тем, связанных с регионализмом, от которых, однако, автор отказывается в пользу углубленного психологического самоанализа после 1936 г., с выходом романа «Лус ну Субсолу». Регионализм — предполагает особое внимание писателей к описанию определённой местности (часто — сельской, как правило, родины автора), а также обычаев, нравов и уклада жизни населяющих её людей; нередко характеризуется использованием диалектной лексики. Сформировался на волне подъёма национального самосознания в эпоху романтизма. После окончания школы в Белу-Оризонти, Л. Кардозу переехал в Рио-де-Жанейро, где он привлек внимание группы местных писателей и поэтов (Отавиу де Фариа, Корнелиу Пенна и др.). Если в литературе регионализма на первый план выдвигались социальные темы с политическим подтекстом, то этих авторов меньше интересовали политические проблемы, их внимание было сфокусировано более на внутреннем опыте души, теме человеческого искупления и личной трагедии. Это первостепенное значение, придаваемое субъективному характеру письма, стало характерной чертой Л.Кардозу, которую он разделял также со своей младшей современницей Кларис Лиспектор, которая стала его близким другом вплоть до смерти. Кардозу был чрезвычайно плодовит в нескольких жанрах, в том числе в драматургическом, так, например, он вместе афробразильским активистом Абдиасом ду Насименту основал экспериментальный «Театр ду Негро». Один из самых известных романов Л. Кардозу «Хроника дома убийц» (1959) — фактически является аналогом фолкнеровской саги о распадающейся патриархальной семье в Минас-Жерайсе. Тимотеу, один из главных героев романа, выступает за разрушение старого порядка особняка и его традиций. Ко времени написания этого романа здоровье Кардозу уже сильно ухудшилось (как отмечают, из-за алкоголизма и зависимости от транквилизаторов). 7 декабря 1962 г., на пике своего творчества, он перенес изнурительный инсульт, который оставил его частично парализованным. Он безуспешно пытался восстановить свою способность говорить и писать. Целью данного исследования является обсуждение точек взаимосвязи и диалога между поэтикой Лусиу Кардозу и Федора Достоевского, перечисление в сравнительной перспективе вероятного наследия русского автора как влияния на бразильского писателя, чтобы продемонстрировать не отношения зависимости, а родства перед лицом моральных дилемм, экзистенциальных проблем и конфликтов, смоделированных картезианским видением жизни, которое может быть разбавлено только тайной божественной благодати.

Ситуация мультикультурности в романе Теджу Коула «Открытый город» / The Situation of Multiculturalism in Teju Cole’s Novel "Open City"

Феномен мультикультурализма является неотъемлемой и всеобъемлющей характеристикой современного мирового литературного процесса. Применительно к литературе США этот феномен является основополагающим. Как пишет М.В. Тлостанова, «мультикультурализм в США уникален по ряду причин, в частности, из-за особого отношения американской культуры к проблеме региональной, этнической, расовой идентификации, из-за более острого, чем в других культурах противоречия между мощной прагматической, рациональной в основе национальной идеологией и социо-культурной реальностью страны-эксперимента» (Тлостанова, 2000). Сегодня этот феномен продолжает активно развиваться, трансформироваться и приобретать все новые черты. Особенность развития мультикультурной литературы в XXI в. во многом связана с тем фактом, что значительное число писателей невозможно отнести к какой-либо конкретной национальной литературе, поскольку в своей биографии они имеют опыт проживания в различных странах, являются носителями нескольких культур, а также опыта формирования собственной идентичности в результате взаимодействия или противостояния различных культурных парадигм. По мнению Ю.В. Стулова, подобных «авторов со схожей историей можно назвать носителями транскультурности — явления, которое показательно для современного этапа мирового развития, направленного на открытость общества и взаимодействие на основе признания прав личности, человеческих сообществ независимо от расовой, гендерной, классовой или иной принадлежности. Соответственно, как никогда ранее, на передний план выдвигается проблема идентичности и самоидентификации» (Стулов, 2020). Одним из таких авторов в современном литературном пространстве США является американский писатель нигерийского происхождения Теджу Коул (1975), чье творчество олицетворяет собой сочетание культурных традиций Африки, США и Европы. Характеризуя творчество Коула, Т.М. Гавристова называет его не только «полноправным представителем американской мультикультрной прозы, но и признанной звездой нигерийской литературы» (Гавристова, 2018). Писатель родился в США, но большую часть детства провел в Лагосе (Нигерия), куда вернулся с матерью сразу после рождения. В возрасте 17 лет Коул переехал в США, что позволило ему познакомиться с особенностями американской действительности. Еще одним значимым этапом в биографии Коула является учеба в школе Востоковедения и африканистики Лондонского университета, что углубило его знание о европейской культурной традиции. На сегодняшний день Коул является автором двух романов, трех фотоальбомов, нескольких рассказов, а также многочисленных эссе. Кроме писательской деятельности, Коул занимается фотографией и искусством. 
 Ярким примером симбиоза различных национальных литератур служит роман «Открытый город», который был переведен на русский язык в 2022 г. и позволявший Коулу заявить о себе как о самодостаточном авторе, которому есть что предложить читателю. За это роман писатель удостоился множества наград, включая германскую международную литературную премию. 
 Главным героем романа является молодой врач Джулиус, который проживает в Нью Йорке. Написанный от первого лица, роман представляет собой своеобразный монолог главного героя, в котором он рассказывает историю своего детства в Нигерии, которая развивается на фоне гражданской войны в стране. После многочисленных испытаний и потери дома на Родине молодой человек пытается обрести себя в Америке, где, как ему кажется, можно жить в безопасности и достаточном комфорте. Читатель видит Америку глазами героя, прибывшего в США в надежде осуществить свою «американскую мечту». Одним из способов обретения новой культурной составляющей становятся прогулки героя по улицам американского мегаполиса. Еще одним важным моментом в вопросе формирования новой идентичности является тот факт, что главный герой не просто выходец из Африки, но и в какой-то степени носитель европейского сознания, поскольку его мать — немка, с которой он не поддерживает отношений, а бабушка живет в Брюсселе. В поисках своих еще не осознанных корней это заставляет героя отправиться в Европу. Главный герой — нетипичный африканец, приехавший в Америку, чтобы убежать от ужасов своей Родины и выжить в другой стране, а настоящий интеллектуал, сложная многосторонняя личность, которая постоянно рефлексирует, что, несомненно, углубляет процесс самопознания, столь необходимый при переезде в другую страну с другой культурой. В результате авторы приходят к выводу, что, опираясь на собственный опыт, Т. Коулу удается поведать историю человека, который, отталкиваясь от собственных древних корней, попадает в новую культурную реальность и пытается обрести многоуровневую идентичность. 
 1. Гавристова Т.М., Хохолькова Н.Е. Африканские травелоги: вопреки стереотипам. // Ярославский педагогический вестник, 2018. № 6 (105). 
 2. Коул Т. Открытый город. Ад Маргинем, 2022. 256 с. 
 3. Тлостанова М. В. Проблема мультикультурализма и литература США конца XX века. М., ИМЛИ РАН: Наследие, 2000. 400 с. 
 4. Стулов Ю.В. Новые тенденции в американской литературе, новые имена. // Вестник Башкирского государственного педагогического университета им. М. Акмуллы, 2020. № 4 (57).

Эссе «Апофеоз Мильтона» занимает особое место в творчестве Сэмюэла Джонсона, великого английского мыслителя и писателя XVIII столетия. В заглавии этого произведения есть указание на «видение»: "The Apotheosis of Milton, a vision". Как известно, в эпоху Просвещения пластичный и удобный для экспериментов жанр эссе становится полем преломления визионерской традиции, побуждая читателей к размышлению о духовном совершенстве, заключенном в красоте, нравственности и стремлении к истине [Соловьева 2008: 27]. В числе многих современников С. Джонсон обращается к визионерской поэтике с целью решения просветительских задач. Кроме указания на жанровую традицию, название эссе вызывает интерес и благодаря имени Джона Мильтона. Заложив основы изучения лирики и поэм своего предшественника, создав биографический образ поэта в «Жизнеописании Мильтона», Джонсон сделал его героем своего аллегорического сюжета, в котором представлена целая галерея английских писателей, упокоенных в Вестминстерском аббатстве. Это знаковое для английской культуры памятное место иногда называется британской Вальгаллой в честь обители мертвых в скандинавской мифологии, самого светлого из миров. По контрасту с вечностью Вальгаллы, расположенной на небесах в Асгарде, Вестминстерское аббатство, находящееся в историческом центре Лондона, становится местом раздумий Джонсона над вопросами, актуальными для его эпохи: о природе души человека, о роли художника, об общественном назначении искусства.
Оригинально обыгрывая визионерский мотив посещения загробного мира и описывая блуждания героя — рассказчика по коридорам и залам аббатства, Джонсон вводит образ Гения места, выполняющего роль проводника. Появление этого традиционного для просветительских "видений» образа поводыря подчеркивает избранность души героя — рассказчика, который, испытывая «страх и восхищение», удостоен чести стать свидетелем высокого собрания английских бардов, посвященного «принятию великого Мильтона в это общество». Герой — рассказчик оказывается в кругу Дж. Чосера, Д. Драйдена, Б. Джонсона, Э. Спенсера, Ф. Бомонта, Т. Отуэя, М. Прайора, А. Каули, С. Батлера, судьбы которых представляют полярные примеры жизненного поведения: эгоистического, бесчестного или, напротив, добродетельного и даже героического. Пристально всматриваясь в появляющиеся в зале фигуры поэтов, герой — рассказчик запечатлевает детали костюмов, мимику, выражения лиц, отмечая, как нравы оставляют отпечаток во внешности. Так во взоре «бессмертного Драйдена» рассказчиком увидены «благородное негодование, смешанное с глубоким беспокойством» [Johnson 1787: 169]. В горьких раздумьях проводника раскрывается нравственный облик Т. Отуэя, удивляющего фамильярностью в манерах и небрежностью в костюме: его дарование могло бы вызвать больше уважения и любви современников, если бы поэт шел путем благочестия и не был склонен ко злу и к пагубе порока. В ходе заседания поэтов появляются многочисленные тома произведений Джона Мильтона, свидетельствующие о величии этого творца; в торжественной речи председателя утверждается, что Мильтон своими сочинениями разъяснял гражданские или религиозные права людей и тем самым оказывал благотворное влияние на человечество. Однако в толпе бардов начинает звучать голос Авраама Каули, оппонента Д. Мильтона и в интерпретации греческой поэтической традиции, и в общественно-политических взглядах. Разговор двух поэтов о трагических перипетиях в Англии времен правления Кромвеля историк Т.Б. Маколей изложит в 1824 г. в виде рассказа, а в своем эссе в форме «видения» С. Джонсон представил мнение Каули, которое противоположно оценке, данной председателем и поддержанной публикой. С точки зрения Каули, исследование творчества Мильтона позволяет убедиться в том, что он «приукрашивал и защищал самые бесчеловечные» поступки, «которые когда-либо позорили британские анналы» [Johnson 1787: 187–188]. Эффект неожиданности в завершении речи несогласного с общим восторгом Каули создан благодаря приему контраста, позволяющего передать обескураживающее впечатление, которое оказывает на публику гневная речь поэта и сложное представление Сэмюэла Джонсона о человеческом духе, о феномене славы, о поступках и деяниях художника, оцениваемых во временной перспективе неоднозначно. Повествование о «видении» торжественного собрания бардов обрывается многоточием и латинским изречением "caetera desunt", будто апофеоз Мильтона оказывается мнимым, иллюзорным, буквально видением, которое исчезает, но оставляет читателя в раздумьях о преподанном нравственном уроке. 
Таким образом, художественный потенциал средневекового жанра видения удобен С. Джонсону для выражения просветительской программы, призванной воспитать в читателях нравственное чувство, способствующее верной оценке противоречивой человеческой природы и определения добродетельного поступка, совершенного ради пользы других. 
Соловьева Н.А. Англия XVIII века: разум и чувство в художественном сознании эпохи. — М.: Формула права, 2008. — С. 4–26.
Эпштейн М. Эссеизм в культуре Нового времени // Эпштейн, М. Парадоксы новизны. — М. : Прогресс, 1987. — С.334–379.
Ярхо Б. И. Из книги «Средневековые латинские видения» // Восток-Запад: Исследования, переводы, публикации. — М., 1989. — Вып. 4. — С.21–43. 
Johnson S. The Apotheosis of Milton, a vision // The Works of Samuel Johnson, LL. D.: in eleven volumes. Vol. LI.Tales and Visions / ed.by J. Hawkins. – London: print. for J. Buckland, J. Rivington and Sons, 1787. — pp. 163–188.

Жан-Франсуа Мармонтель: становление писателя и энциклопедиста XVIII века

Жан–Франсуа Мармонтель (1723–1799) — французский писатель, новеллист, драматург, автор литературных статей для «Энциклопедии» Д. Дидро и Ж.-Л. Д’Аламбера. Личность писателя тесно связана с развитием литературы во Франции XVIII в. Литературовед Ш. Сент-Бёв написал в 1851 г., что подобные Ж.-Ф. Мармонтелю авторы ушли в тень исторической поэтики XIX и XX вв., поэтому важно переосмыслить их творческий вклад, определить значимость обращения к наиболее важным периодам их литературного творчества [Saint-Beuve 1851: 394]. Наш научно-исследовательский интерес связан с выявлением особенностей становления Ж.-Ф. Мармонтеля как крупного литератора и энциклопедиста, внесшего вклад в литературное просвещение французского общества. Предпринимается попытка проследить динамику взглядов французского просветителя на литературные жанры XVIII в. и определить степень его литературоведческого вклада, в том числе в становление французской «Энциклопедии». Важна роль нарративного подхода в историографической перспективе, когда конкретный языковой материал позволяет судить о взглядах писателя в динамике. Для историко-литературной науки важна также научная биография писателя, тесно переплетающаяся с теорией и историей литературы [Демченко 2014: 59]. Обращение исследователей к литературной биографии Ж.-Ф. Мармонтеля указывает на длительные перерывы в изучении его творчества. Личность писателя вызывала интерес в конце XIX–начале ХХ вв. (Rocafort, 1890; Ducros, 1900; Lenel, 1902), когда акцентировалось внимание на вкладе писателя в литературную составляющую «Энциклопедии» [Дюкро 2021]. Затем, до конца XX в. о писателе и энциклопедисте забыли, считая его литературные достижения незначительными для изучения. Начиная с конца ХХ в., исследователи творчества Ж.-Ф. Мармонтеля позиционируют его как «уникального интеллектуала эпохи Просвещения», обращая внимание на созданные им литературные жанры, влияние творчества писателя на европейскую и русскую литературу [Будыка-Житкова 2013]. Материалом для доклада послужили произведения Ж.-Ф. Мармонтеля, отражающие главные этапы его становления как писателя. Настоящим пристрастием для Ж.-Ф. Мармонтеля стала поэзия. В 1743 г. он сочинил первую оду «Изобретение пороха», представив ее на конкурс старейшего литературного общества Европы «Академия Цветочных игр». В каноническом для литературы классицизма жанре двадцатилетний автор потерпел неудачу и написал Вольтеру, пожаловавшись на несправедливость судей. Первые неудачи на поэтическом поприще побудили Ж.-Ф. Мармонтеля обратиться к другому каноническому для эпохи Просвещения жанру — трагедии. Начиная с 1748 г. писателем было создано пять трагедий, поначалу имевшие успех, но в силу своей крайней напыщенности не отличавшиеся явными литературными достоинствами. Понимание того, что он может быть неплохим прозаиком, побудило Ж.-Ф. Мармонтеля обратить внимание на энциклопедистов. В возрасте 28 лет Ж.-Ф. Мармонтель был приглашен Д. Дидро в качестве автора энциклопедических статей, посвященных литературе и театру. Статьи для «Энциклопедии» были критическими. Шарль Сент-Бёв отмечал, что это самые лучшие произведения, написанные Ж.-Ф. Мармонтелем. По статьям критика мы можем судить о жанровой системе литературы французского Просвещения. Однако после издания VII тома «Энциклопедии» он вышел из авторского коллектива, поскольку боялся преследований со стороны противников энциклопедистов. В 1761 г. Ж.-Ф. Мармонтель издает двадцать три Нравоучительные повести (Contes moraux) в двух томах, что позволило ему заявить о себе как о создателе нового жанра conte moral в отличие от философских повестей Вольтера. Морализующе-сентиментальный тон и социальные мотивы этих contes оказались созвучны своему времени. Произведение было переведено на семь европейских языков, в России с 1764 г. «Нравоучительные повести» стали излюбленным чтением. В феврале 1767 г. в Париже был опубликован философско-просветительский роман Ж.-Ф. Мармонтеля «Велизарий» («Bélisaire»), герои которого беседуют о государственных делах, важных вопросах морали и политики, которые отстаивал и сам автор. Роман пользовался большой популярностью во французском обществе, тираж составил более 40000 экземпляров, хотя автор подвергся нападкам со стороны Сорбонны. Духовенство требовало изъять из текста главу XV, где ключевой была фраза с призывом к веротерпимости: «la vérité luit de sa propre lumière et qu’on n’éclaire pas les esprits avec la flamme des bûchers» (Истина источает собственный свет. Нельзя просвещать разум пламенем костров», — писал Мармонтель. Через десять лет (в 1777 г.) за авторством Ж.-Ф. Мармонтеля издается роман-эпопея «Инки, или Разрушение Перуанской империи». За последующий XIX в. произведение было издано в разных странах более 180 раз, чему способствовали тонкий психологизм и высокая патетика произведения, изящество слога и страстная гражданственность писателя-гуманиста Ж.Ф. Мармонтеля. Роман побуждал общество размышлять над моральными темами. Основываясь на идеологии Просвещения, автор обращается в романе к проблеме толерантности по отношению к иному социальному устройству общества.

Полемика А.С. Байетт с Д.Г. Лоуренсом в романах «Дева в саду», «Натюрморт» и «Вавилонская башня»

А.С.Байетт; Д.Г.Лоуренс; «Радуга», «Влюбленные женщины», «Любовник леди Чаттерлей»; женская идентичность, телесность

Доклад посвящен вопросу влияния художественного наследия Д.Г. Лоуренса (1885–1930) на творчество А.С. Байетт (р. в 1936), которая широко использует отсылки к его романам в трех частях тетралогии о семействе Поттер. Межтекстовые параллели между романами Лоуренса «Радуга» (1915), «Влюбленные женщины» (1920), «Любовник леди Чаттерлей» (1928) и тетралогией Байетт реализуются на уровне действующих лиц, сюжетных ходов и проблематики. «Любовник», запрещенный и изданный в полной версии только в 1960 г., завершил эпоху викторианского морализаторства. Лоуренс выступал против сознательного подхода к жизни, при котором область эмоционального, телесного нивелирована. Писатель призывал современников открыть в себе эмоциональность и сексуальность, наделив своих героинь невероятной чувственной свободой. Так, Констанция Чаттерлей постепенно приходит к осознанию того, что «жизнь тела более ценна и реальна, чем жизнь интеллекта». Лоуренс, который изображал женщин только как объекты сексуального желания, становится оппонентом Байетт. Писательница не приемлет традиционного представления о пассивности женщины и преобладающего в ней телесного начала.
> В первой части квартета «Дева в саду» (1978) по указке отца, который становится цензором круга чтения детей, юные сестры Стефани и Фредерика читают вышеназванные романы Лоуренса, которые привлекают педагога-новатора честностью в рассуждениях о классовых различиях, языке, природе брака и критикой консервативной общественной морали. Билл Поттер искренне верит в гуманистическую ценность литературы и выступает против книг, насаждающих ложные ценности и не показывающих правду жизни. По иронии Байетт, идеи Лоуренса, который выступал за возрождение богатейшего мира чувств и против любого подавления натуры, абсолютно чужды авторитарному Биллу. По мнению Фредерики, давая дочерям Лоуренса, отец разрушает их жизнь. Так, на примере жизни Урсулы Брангвен из романов «Радуга» и «Влюбленные женщины» Фредерика «была самым серьезным образом предрасположена к тому, чтоб быть отвергнутой, униженной, страдающей». Роль художественной литературы в качестве способа формирования гендерных стереотипов героинь Байетт оказывается велика. Фредерику увлекли представления Лоуренса о слиянии мужского и женского начал, обретающих желанную целостность, «полноту и законченность» в совершенном единстве противоположностей. Однако, в отличие от собственной старшей сестры Стефани, которая в «Натюрморте» (1985) жертвует научной карьерой ради мужа и детей, юная Фредерика не готова жить исключительно чувственной жизнью. Совершив побег с Уилки от Александра, Фредерика инстинктивно «восстала против любви всеобъемлющей, завладевающей всем существом», о которой пишет Лоуренс. Выбор будущего мужа Фредерикой обоснован отчасти идеями Лоуренса и оказывается критическим для героини. Подобно леди Чаттерлей, в браке с чувственным, столь отличным от собственной интеллектуальной семьи, Найджелом Ривером, о котором идет речь в «Вавилонской башне» (1996), Фредерика отказывается от жизни разума, ради утех плоти. Однако, телесная близость сопровождается отчужденностью душ партнеров (эта тема звучит в «Радуге» Лоуренса). Подобно истории Констанции, внутреннее пространство мужнего дома, который представляет собой загородный особняк, обнесенный рвом, грозит Фредерике удушением. Брак для героини означает утрату идентичности, отказ от амбиций, невозможность самореализации.
> Описание женского бытия является лишь одной гранью многоаспектной высоко-интеллектуальной, перегруженной литературными аллюзиями, прозы Байетт. Писательницу волнуют вопросы социального развития общества, науки, философия свободы и любви. Стефани, глядя на одежду англичан во время всенощной службы, находит ее «неизящной, неказистой», которая «славит лишь добротность и прочность ткани», и вспоминает призыв егеря Оливера Меллорса мужчинам носить яркие обтягивающие брюки в 13 главе «Любовника», где Лоуренс обличает современную бездушную и неестественную цивилизацию, лишающую людей жизненной силы и радости.
> В «Деве» и «Натюрморте» Байетт, вслед за Лоуренсом, размышляет об иррациональном желании, которое вступает в конфликт с рациональной культурой, о неспособности науки выразить зов плоти, который имеет то же право на существование, что и голос разума. Диалектика двух начал, духа и материи, составляет философский стержень творчества писательницы. Байетт, вдохновленная, как и многие реабилитацией «Любовника» на свободное выражение желаний, поднимает табуированные темы, откровенно называет вещи своими именами, пародирует взгляды Лоуренса о девах в саду и его представления о приземленной любви.
> Психологизм Байетт сравним с углублением модерниста Лоуренса в подсознание и бессознательные движения эмоций и мыслей. В ее прозе находит отражение постоянный спор со знаменитым предшественником о языке.
> Прямые отсылки к биографии Лоуренса можно усмотреть в том факте, что в «Вавилонской башне» роман-антиутопия Джуда Мэйсона «Башня пустословия. Повесть для детей нашего времени», рекомендованный Фредерикой к публикации, в 1966 г. становится основанием судебного процесса по обвинению в развращении читателей. Подобно Лоуренсу с его «Любовником» он признан судом в соответствии с английским актом о непристойных публикациях 1959 г. непотребным автором. Согласно вердикту суда, описания Джуда возбуждают у читателя низменные инстинкты и ранят чувства читателей, хотя книга говорит правду о том, что лицемерно замалчивается обществом. Бросая вызов консервативным морально-нравственным устоям британского общества, Фредерика и Джуд первоначально проигрывают свои процессы, но в финале дело об опеке над сыном решается в пользу героини, а с Джуда снимаются все обвинения, что свидетельствует об оптимизме Байетт относительно перспектив развития английского общества.

«Мемуары американской леди» и эссеистика Энн Грант в контексте трансатлантического романтизма

трансатлантический романтизм; коллективная память; мемуары; историческое повествование

Современные исследования литературы определенных эпох все больше ориентированы на включение национальных художественных движений в более широкий международный контекст, в котором рассматриваются не только взаимные влияния и параллели, но и некие общие тенденции в развитии мировоззренческих установок и стилей. В рамках такого подхода объектом пристального внимания становятся фигуры второго ряда, к числу которых можно отнести шотландскую писательницу Энн МакВикар Грант (1755–1838), чьи мемуары, письма и эссеистика были высоко оценены современниками (включая Вальтера Скотта). Британский исследователь Кеннет Макнил рассматривает ее творчество в рамках шотландского романтизма, который он включает в более широкую концепцию «атлантического мира» [McNeil 2020]. В своем литературном творчестве Энн Грант запечатлела региональные культурные особенности колониальной Америки и горной Шотландии через описание местных нравов, жизненного уклада и взаимоотношений разных общин. При этом ее сочинения пронизаны ощущением перемен, происходящих на периферии Британской империи. Литературное творчество Энн Грант во много предопределено ее биографией. В раннем детстве она с матерью отправляется в Америку вслед за отцом, британским офицером, и десять лет они живут в новоголландской провинции Олбани в смешанном сообществе голландцев, шотландцев, англичан и индейцев. В 1779 г. Энн выходит замуж за Джеймса Гранта, священника из Лаггана в горной Шотландии, где она занимается изучением гэльского языка, легенд, обычаев и традиций горных шотландцев. После смерти мужа она переезжает в Эдинбург, где ее принимают в высших литературных кругах. В 1803 г. она публикует «Письма с гор» («Letters from the Mountains»), а в 1811 выходят «Очерки о суевериях шотландских горцев» («Essays on the Superstitions of the Highlands»). Ее письма, которые скорее можно отнести к жанру путевых очерков, и эссе о горной Шотландии в значительной степени способствовали сохранению памяти об относительно недавнем прошлом и формированию шотландской идентичности на фоне происходящих радикальных изменений в этом периферийном регионе Британской империи. Известность Энн Грант принесли «Мемуары американской леди» (1808), написанные на основе ее детских воспоминаний о жизни в колониальной Америке. Вышедшие спустя сорок лет после возвращения Грант в Шотландию эти мемуары представляют собой литературную реконструкцию впечатлений ее детства и «исторический» нарратив о жизни голландской общины Олбани, основанный на рассказах и воспоминаниях мадам Шуйлер, которая покровительствовала Энн Грант. Эта книга стала своего рода воплощением «коллективной памяти», (этот концепт использует К. Макнил, характеризуя свойственный романтикам подход к истории), понимаемой как важнейший фактор формирования национальной идентичности. Примечательно, что опубликованная в 1809 г. «История Нью-Йорка» Вашингтона Ирвинга, которая отчасти пересекается с «Мемуарами» Энн Грант, создается на совершенно иных принципах – использовании вымышленного историка-повествователя и всеобъемлющей иронии, доходящей до бурлеска (по определению Пола Джайлза [Giles 2001]), но при этом демонстрирует аналогичную связь прошлого с настоящим, выражающуюся в смещении временных и пространственных границ, которое предопределяет изменения национальной идентичности. Этот исторический сдвиг наиболее очевиден в рассказе «Рип Ван Винкль» из «Книги эскизов» Ирвинга. У нас нет свидетельств знакомства Ирвинга с литературными трудами Энн Грант, но можно предположить, что он по крайней мере слышал о ней от Вальтера Скотта, который упомянул ее в послесловии к роману «Уэверли или шестьдесят лет назад» (1814), подчеркнув при этом свое отличие от нее: «… описание преданий, данное многоуважаемой и остроумной миссис Грант из Лаггана, по характеру своему коренным образом отличается от вымышленного повествования, которое я пытался создать» [Скотт 1990: 483]. Вместе с тем в «Уэверли», как и в других своих исторических сочинениях, например в «Хрониках Кэнонгейта» (1827) для «оживления» истории Скотт использует тот же принцип «коллективной памяти», рассказывая о событиях, известных повествователю по воспоминаниям людей, которые были их свидетелями. Этому принципу следует и Вашингтон Ирвинг в «Книге эскизов» (особенно в рассказе «Рип Ван Винкль»), исследуя тему живой памяти о недавнем прошлом в контексте исторических событий, стремительно меняющих привычный уклад жизни и самосознание людей. Ключевой темой (помимо связи прошлого и настоящего), объединяющей творчество столь разных авторов, как Энн Грант, Вашингтон Ирвинг и Вальтер Скотт, является подвижность пространственно-временных границ. Если у Ирвинга эта тема разрабатывается, с одной стороны, как включение британской культуры, европейского и колониального прошлого в процесс формирования американского самосознания, а с другой – как расширение собственно американского пространства, то у Грант и Скотта на первый план выходит стремление сохранить исторические и культурные корни шотландской идентичности и переосмыслить ее в условиях трансформации Британской империи и смещения границ между центром и периферией. Определенные точки соприкосновения и параллели в произведениях столь разных авторов свидетельствуют о возникновении трансатлантического измерения в англоязычной литературе.
1. McNeil K. Scottish Romanticism and Collective Memory in the British Atlantic. Edinburgh: Edinburgh University Press, 2020.
2. Giles P. Transatlantic Insurrections: British Culture and the Formation of American Literature, 1730-1860. University of Pennsylvania Press, 2001.
3. Скотт В. Собрание сочинений в восьми томах. Том 1. М.: Издательство «Правда», 1990.

Роман М. Шелли «Фолкнер» и его место в творческом наследии писательницы

Последний роман М. Шелли «Фолкнер» (1837) почти не попадал в поле зрения российских исследователей. В зарубежном литературоведении долгое время считалось, что к концу 1830-х гг. М. Шелли полностью отошла от радикальных идей юности и написала роман сугубо с целью заработка, постаравшись угодить вкусам буржуазной публики. Только в последние десятилетия критики начали воспринимать эту книгу как подведение итогов и прослеживать ее связь с другими романами писательницы. 
 1830-е гг. были для истории Англии переходным периодом. Парламентская реформа 1832 г. допустила к власти представителей промышленной буржуазии. Вкусы третьего сословия повлияли на книжный рынок. Большим успехом стали пользоваться «салонные» романы: читатели стремились присвоить внешний аристократический лоск, одновременно порицая пороки высшего общества [O’Cinneide, 2007:1228-1229]. На первый взгляд кажется, что в двух последних романах «Лодор» (1835) и «Фолкнер» писательница намеренно ограничилась безопасными темами семьи, любви, брака. Однако в своем творчестве она нередко использовала элементы массовой литературы, маскируя таким образом гораздо более глубокое содержание. В своих книгах М. Шелли часто переосмысляла и развивала идеи эпохи Просвещения. Особенно значимым был для нее трактат ее матери, представительницы английского Просвещения М. Уоллстонкрафт «Защита прав женщины» (1792). Парламентская реформа 1832 года лишила женщин права голосовать, вытесняя их в «домашнюю» сферу. М. Шелли не могла с этим смириться и в последних своих романах последовательно проводила идею о том, что женщины должны получать достойное образование — именно оно является залогом подлинного равенства между полами. Важной особенностью позднего творчества М. Шелли является своего рода «зеркальное переворачивание» многих мотивов, проявившихся в более ранних текстах. В романе «Фолкнер» переосмысляются события романа «Матильда» (1819–1820). Матильда становится объектом страсти собственного отца. Тот совершает самоубийство, возлагая на дочь вину за него и оставляя ее умирать от тоски. Фолкнер косвенно виновен в гибели возлюбленной Алитеи и долгие годы мучается угрызениями совести, но его удерживает от самоубийства приемная дочь Элизабет Рэби. Образ Элизабет Рэби занимает особое место в ряду героинь М. Шелли. В тексте «Матильды» не раз подчеркивается, что и героиня, и ее отец мало образованы. Главный герой романа «Лодор» стремится дать своей дочери Этель такое воспитание, которое превратит ее в безвольную спутницу мужчины. Подруга Этель Фанни, получившая от своего отца классическое образование, умна и решительна, но при этом показана как женщина, которая обречена на одиночество. Только в самом последнем своем романе М. Шелли создает героиню, которой удается совместить плюсы «мужского» образования и традиционно «женские» навыки вроде ухода за больными и вышивания. Благодаря этому Элизабет оказывается готова не только определять собственную судьбу, но и помогать окружающим ее мужчинам. 
 В романе «Фолкнер» завершаются многие линии, намеченные в более ранних произведениях М. Шелли. Интересно отметить мотив «приручения» байронического героя: человека, исключенного из социальных связей, способного на преступление и испытывающего тягу к разрушению как в межличностных отношениях, так и в общественной жизни [Cantor, 1993: 93–94]. Такое сверхмаскулинное стремление к борьбе любой ценой показано М. Шелли как опасное заблуждение. В «Судьбе Перкина Уорбека» (1830) принц Ричард, чтобы доказать свои права на трон, развязывает войну. Ложно понятое чувство чести приводит лорда Лодора к бессмысленной дуэли и гибели. В «Фолкнере» тоже возможна дуэль между главным героем и Невиллом — сыном Алитеи и возлюбленным Элизабет, но девушке удается примирить их и не потерять ни приемного отца, ни возлюбленного. Залог гармоничных отношений между мужчинами и женщинами, по М. Шелли — способность персонажей заимствовать черты противоположного пола. Элизабет Рэби путешествует наравне с названым отцом, оказывает ему помощь и готова отправиться в Америку в поисках свидетеля его невиновности. В описании Невилла используются слова, соответствующие ранневикторианскому «женскому» дискурсу [Sites, 2005: 159]. В финале романа Фолкнер тоже смягчается и меняется в лучшую сторону. Роман «Фолкнер» был тепло принят современниками, но быстро забыт, возможно, потому, что в массовой литературе закрепился образ женщины как «ангела в доме», далекий от принципов равноправия. Вместе с тем идеи о необходимости женского образования и мотив «укрощения» байронического героя прослеживаются, например, в творчестве Ш. Бронте. 
 1. Cantor P.A. Mary Shelley and the Taming of the Byronic Hero: “Transformation” and The Deformed Transformed. // The Other Mary Shelley. Beyond Frankenstein. New York, Oxford, Oxford University Press, 1993. pp. 89–106 2. O’Cinneide M. The Silver-Fork Novel across Romantic and Victorian Views: Class, Gender and Commodity Culture, 1820–1841 // Literature Compass 4/4, 2007, pp.1227–1240 3. Sites M. Utopian Domesticity as Social Reform in Mary Shelley's Falkner // Keats-Shelley Journal, Vol.54 (2005), pp.148–172

Юнас Хассен Кемири (р. 1978, шв. Jonas Hassen Khemiri) является одним из самых популярных авторов современной Швеции. Особого внимания в творчестве писателя заслуживают образы родителей, в особенности становление образа отца. Как отмечает итальянский психоаналитик Луиджи Зойя (р. 1943, итал. Luigi Zoja) в своей работе «Отец: Исторический, психологический и культурный анализ» (2001), именно отец формирует концепцию и стратегию поведения индивида в обществе. Слабый или отсутствующий отец лишает ребенка жизненных ориентиров, вследствие чего во взрослом возрасте тот не способен определиться с собственными целями и моделью поведения. За 20 лет литературной деятельности Кемири отец в его произведениях превратился из слабого и кроткого в отсутствующего, что не могло не повлиять на самоидентичность его протагонистов. 
В дебютном романе Кемири «На красном глазу» (2003, шв. Ett öga rött) [Khemiri 2003] мать главного героя Халима умерла, а отец не поддерживает поиски сыном культурной принадлежности. По мнению отца, главное для Халима — это хорошие оценки в школе и высокооплачиваемая работа в будущем, так как он по своему опыту знает, что мигранту, тем более без образования, можно рассчитывать только на работу продавца. Отец в романе довольно мягкий и кроткий, не способный, по мнению Халима, дать ему образец поведения «истинного» араба, который в воображения Халима неизменно представляется сильным и первым во всем. Не имея перед собой успешного в обществе отца, теряя уважение к нему из-за его унизительного положения, неспособности и нежелания дать отпор, не находя поддержки в поиске культурных корней, Халим утрачивает ориентир того, как ему следует выстраивать свою собственную линию поведения, оказывается среди аутсайдеров школы и начинает совершать социально неприемлемые действия. 
 Вторым крупным произведением Кемири стал роман «Монтекор: уникальный тигр» (2006, шв. Montecore: en unik tiger) [Khemiri 2006]. История начинается с того, что Юнас, вероятно, сам автор, только что окончивший свой первый роман, получает письмо от Кадира, который утверждает, что является другом детства пропавшего отца Юнаса — Аббаса, и предлагает вместе написать книгу о нем. Они начинают обмениваться письмами, в которых Кадир рассказывает о детстве Аббаса в Тунисе, его переезде в Швецию и пути к успеху. Юнас делится своими воспоминаниями об отце и своей юности, о пережитом опыте расизма в традиционной шведской культуре. Порой версии рассказчиков противоречат друг другу. Отец и сын считают друг друга предателями, во многом потому, что их точки зрения на значимость культурной принадлежность расходятся. 
В романе «Всё, чего я не помню» (2015, шв. Allt jag inte minns) [Khemiri 2015] нарратор, так же обладающий чертами самого автора, хочет написать книгу о Самуэле, молодом человеке, который, как считается, покончил с собой. Разговаривая с его друзьями и любимой девушкой, нарратор надеется воссоздать последний день жизни Самуэля и понять, действительно ли он покончил с собой или это был несчастный случай. Самуэль представляется человеком, страстно жаждущим новых впечатлений, ищущим и сомневающимся. Отцу Самуэля посвящено буквально несколько строк в романе, из которых мы узнаем, что он был родом из Туниса, женился на шведской девушке — матери Самуэля, однако когда мальчику было 12 лет, родители развелись, отец исчез из жизни своих детей, впав в депрессию, и Самуэль перестал называть его отцом. Как и дебютный роман, «Всё, чего я не помню» являет читателю образ слабого отца, не способного дать образец поведения в обществе, вследствие чего Самуэль не знает, как строить свою жизнь, не может разобраться в своих интересах и мечется от одного увлечения к другому. Однако если в романе «На красном глазу» протагонист и отец приходят к взаимопониманию, то в романе «Всё, чего я не помню» отец вовсе отсутствует в жизни сына, что приводит к тому, что тот не умеет противостоять жизненным обстоятельствам и не знает своего собственного «я».
Судьбы протагонистов романа «Отцовский договор» (2018, шв. Pappaklausulen) [Khemiri 2018], которым даже не даны имена, оказываются удивительно схожи с судьбой Самуэля и его отца из романа «Всё, чего я не помню». Отец присутствовал в жизни мальчика до определенного времени и даже был хорошим отцом, но после развода он исчез и появлялся раз в несколько лет. Сын вырос неуверенным в себе, тщетно пытающимся найти свое место в жизни, увлекающимся чем-то новым, но никогда не доводящим ничего до конца. При этом всё, что он делает, совершается с целью заслужить одобрение отца, абсолютно равнодушного к сыну.
Итак, мы проследили эволюцию образа отца в творчестве Ю.Х. Кемири — от слабого, кроткого отца к отцу отсутствующему. На конкретных примерах было показано, как отсутствие сильной отцовской фигуры влияет на протагонистов: они тщетно пытаются получить как можно больше опыта, в надежде найти свое место, однако в отсутствии ориентиров сделать это оказывается очень сложно, что порой приводит к самым трагичным последствиям. При этом в более поздних произведениях, в отличие от ранних, герои, несмотря на иностранное происхождение, не испытывают кризиса культурной идентичности и выбирают шведскую культуру в качестве «ведущей», что объясняется тем, что они были в одиночку воспитаны шведскими матерями, однако все протагонисты сомневаются в выборе стратегии поведения в обществе и не могут добиться успеха в профессиональной деятельности. 
1) Зойя Л. Отец: Исторический, психологический и культурный анализ. М.: Книжный дом «Либроком», 2013. 280с. 
2) Khemiri J. H. Ett öga rött. Stockholm: Nordstedts Förlag, 2003. 251s.
3) Khemiri J. H. Montecore: en unik tiger. Stockholm: Nordstedts Förlag, 2006. 358s.
4) Khemiri J. H.Allt jag inte minns. Stockholm: Albert Bonniers Förlag, 2015. 331s.
5) Khemiri J. H. Pappaklausulen. Stockholm: Albert Bonniers Förlag, 2018. 367s.

Lectures françaises: fait et fiction / Творчество Ш. Сореля в контексте дебатов о правдоподобии во французской эстетике XVII в.

Ключевые слова: правдоподобие; Ш. Сорель; Ж. Шаплен; комическая история; французская литература XVII века

Публикация не предусмотрена. 

1. Первая редакция романа «Правдивое комическое жизнеописание Франсиона» Ш. Сореля была опубликована в 1623 г. В том же году выходит один из первых манифестов французского классицизма — предисловие Ж. Шаплена к поэме «Адонис» Дж. Марино. Шаплен переносит идеалы «Поэтики» Аристотеля во французскую эстетику и концентрирует свое внимание на второстепенной для античной традиции категории правдоподобия. В 1630 г. Шаплен продолжает свою мысль в «Письме о правиле двадцати четырех часов», и в 1637 г., когда пишет «Мнение Французской академии о трагикомедии “Сид”», окончательно утверждает правдоподобие основанием эстетики классицизма. 
 2. Как отмечает А. Е. Махов в статье «Категория правдоподобия в литературной теории французского классицизма», правдоподобие совмещает в себе два аспекта: надлежащее отношение произведения к реальности (миметический аспект) и воздействие на читателя (риторический аспект), неразрывно связанное с морализаторской установкой произведения. Сорель независимо от Шаплена обращается к вопросу «правдоподобия» (хотя и не использует этот термин до 1626 г., когда выходит вторая редакция «Франсиона»), которое трактует в миметическом ключе — как описание современности: время и место действия романов Сореля — современная Европа; Сорель описывает быт и нравы обычных людей, типичных представителей современности; речь персонажа соответствует его характеру, воспитанию и профессии; используются просторечные слова и народная лексика при необходимости. 
 3. Таким образом, «Франсион» соответствует требованию правдоподобия в плане миметическом, но при этом не соответствует в плане дидактическом и риторическом как утверждения морализаторской идеи о необходимости наказания пороков и вознаграждения добродетели на страницах романов. В 1633 г. выходит третья редакция «Франсиона», в которой добавляются авторские обращения к читателю, носящие оправдательный характер — Сорель легитимизирует наличие сомнительных с точки зрения общепринятой морали поступков и высказываний своих персонажей желанием продемонстрировать порок таким, какой он есть, с целью исправить своего читателя. При этом, предвосхищая закономерную критику этого положения, Сорель «сокрушается» о том, что его сатира на порочных людей недостаточно очевидна, поэтому произведение будет скорее не исправлять, а лишь развлекать публику, несмотря на его благие намерения. Тем не менее в рамках сюжета озвученная в обращениях автора идея «исправления читателя» вступает в конфликт с образом героя-либертена, одна из основных характеристик которого заключается в критическом отношении к традициям и общественным нормам — Франсион открыто выступает против института брака, пропагандирует физическое удовольствие и свободную любовь, в тексте романа высмеиваются как античные, так и современные автору верования и убеждения. Также нельзя не отметить еще один важный аспект: внезапные авторские обращения, деконструирующие и анализирующие роман, вырывают читателя из сюжета и лишают их веры в реальность происходящего, которую Шаплен также включал в категорию «правдоподобия» в «Письме о правиле двадцати четырех часов».
 4. В 1627 г. выходит роман Сореля «Сумасбродный пастух», который является пародией на пасторальный роман и продолжает борьбу автора против неправдоподобных авантюрных сюжетов и героев, чьи манера поведения, речь и идеология не соответствуют их положению (миметический аспект правдоподобия). 
 5. В 1637 г. выходит памфлет «Суждение о “Сиде”, сочинение некоего Парижанина, Приходского Старосты», который обычно приписывается Сорелю. Автор памфлета вступает в спор с Шапленом, который ограничивает публику, способную давать оценку правдоподобия произведения, знатными людьми, и дает оценку пьесе Корнеля по тому, как ее воспринимает народ: «Я нахожу, что [“Сид”] очень хорош, по той единственной причине, что он был прекрасно принят». В целом памфлет носит характер защиты, Сорель перечисляет проблемные с точки зрения критиков элементы пьесы и оправдывает их простой формулировкой: «все это было нужно автору». Можно предположить, что Сорель ориентируется на корнелевскую логику возможности отхода от правдоподобия в тексте, если этого требует эстетическая задача. В предисловии к роману «Полиандр, комическая история» (1648) цели и задачи Сореля как автора не отличаются от высказанных в «Франсионе».
6. Шаплен в предисловии к «Адонису», сравнивая «историю» и «поэзию», отмечает, что в историю читателю сложнее поверить, тогда как поэзия вызывает веру сама по себе, кроме того, история руководствуется случайностью, а поэзия должна следовать закономерности: порок ведет к наказанию, добродетель — к вознаграждению. В отличие от Шаплена Сорель во «Французской библиотеке» (1664), сравнивая «историю» и «роман», отдает предпочтение первой и продолжает настаивать на необходимости отражать реальность в произведении «такой, какая она есть», а не «такой, как она должна быть». Единственный роман, который может, по мнению Сореля, конкурировать с историей в категории «правды», становится «комический роман», лучшим представителем которого он называет собственное «Правдивое комическое жизнеописание Франсиона». В работе «О знании хороших книг» (1667) Сорель продолжает критику современного ему романа. Основными позициями его критики остаются: неправдоподобие, неправомерное смешение исторического и современного, искажение нравов и обычаев вследствие плохой осведомленности автора. Кроме того, Сорель отвергает принцип in medias res и возможность совмещения реального и чудесного начала в романе. 
 7. Таким образом, в рамках доклада мы анализируем сходства и различия интерпретаций категории «правдоподобия» поэта и теоретика Ж. Шаплена и романиста Ш. Сореля. Позиция Сореля характеризуется отсутствием неразрывной с точки зрения Шаплена связи между правдоподобием и необходимостью нравственного воздействия на читателя. Данная концепция найдет свое продолжение в романах либертинажа XVIII в., а затем и в «реализме» XIX в.

Lectures françaises: fait et fiction / Документальное, историческое и художественное в романе Андре Моруа «Разговорчивый доктор О’Грэди»

1.Знаменитый французский писатель Андре Моруа (1885-1967) был англоманом. В годы Первой мировой войны он служил военным переводчиком в английском вооруженном подразделении. Впечатления от этой работы легли в основу его романов «Молчаливый полковник Брембль»,1917 и «Разговорчивый доктор О’Грэди»,1922.В данном случае нас интересует второй его текст о войне «Les Discours du docteur O’Grady”. 2. Целью Великобритании в Первой мировой войне было устранение своего основного противника в Европе - Германской империи, участие в переделе её заокеанских колоний. Великобритания объявила войну Германии 4 августа 1914 года, использовав в качестве предлога обращение королевства Бельгии к английскому королевству с просьбой о помощи. Даже при поверхностном касании английской позиции в Первой мировой войне, она не кажется прочной и убедительной. 3.Как сталo известно из мемуаров Андре Моруа, его герои -полковник Брембль и доктор О’Грэди - имели реальных прототипов. В частности, прототипом О’Грэди был военный врач Джеймс, поддерживавший дружбу с Андре Моруа и на фронте, и после войны. В мирные годы он стал известным психиатром. По мнению мировой литературной критики Андре Моруа в его «английских романах» удалось создать убедительные образы английских офицеров: они храбрые, неглупые, симпатичные. 4.Любой художественный текст имеет множество прочтений. Литературное произведение всегда плод словесного искусства его автора и одновременно источник национально-культурной информации или культурного кода, присущего отдельной нации. Британцы славятся своей эксцентричностью. Вся их история соткана из парадоксов. Английскому национальному характеру посвящено много книг, написанных как самими англичанами, так и иностранцами. В лингвокультурологии выявлен лингвокультурный типаж (некоторые его рассматривают даже как «концепт»), содержанием которого является узнаваемое и широко распространенное явление , социально-исторический тип личности, символизирующий соответствующую культуру. 5. Создание английского лингвокультурного типажа иностранным (в данном случае, французским) автором поистине интересно, поскольку он использует как обывательские представления французов об англичанах, союзниках по борьбе с немцами, так и собственные реальные наблюдения за известными ему англичанами. Важно, в данном случае, то, что автору удалось продемонстрировать тупость английской военщины и бесчеловечность армейской машины. Если полковник Брембль получился у Андре Моруа тяжеловесным, туповатым и страшным, то ирландец доктор О’Грэди, «английский чудак» - безусловный носитель гуманистического начала. 6. На примерах, взятых из романа «Разговорчивый доктор O’Греди» есть возможность показать «связь между реальным и документальным», «историческим и художественно оформленным», объяснив их «границы» 1) с помощью анализа содержания глав: (Колонизация; Вавилонская башня; Психополитика и т. д); 2) комментариев разноязычных эпиграфов к отдельным главам; 3) комментирования строк цитируемых стихов и песен и т. п.

Lectures françaises: fait et fiction / Меланхолия как химера: Жерар де Нерваль и «El Desdichado»

La mélancolie chez le poète Gérard de Nerval (1808-1855) n’a pas une seule signification, mais elle devient un concept multidimensionnel, une image récurrente dans l’œuvre du poète mais aussi presque un symptôme dans sa vie. Pour en parler, il ne suffit pas d’appréhender sa poésie en ne considérant que le contexte littéraire de la mélancolie parisienne du dix-neuvième. La longue tradition mélancolique se trouve ici au milieu d’une poétique particulière qui permet sa reconstruction en utilisant des différentes caractéristiques soudées dans une combinaison qui semble propre à la figure tourmentée de Nerval. La mélancolie française du XIXème se présente assez complexe, principalement sous la conception du « spleen ». Néanmoins, il est nécessaire de faire la distinction de ce spleen, qui sera développé par d’autres poètes, parmi lesquels Charles Baudelaire porte peut-être le rôle le plus important. Ce spleen est lié à un sentiment éphémère, où il y a de la tristesse douce et de l’ennui. Il n’est pas la même « maladie » hippocratique des siècles antérieures, et il n’est pas guérissable à travers des pratiques déjà connus. Le spleen est plutôt une condition qui est vécue par quelques poètes, et il est utilisé pour la création poétique. Les poètes prennent des images traditionnelles de la mélancolie pour la représenter, mais en les appliquant dans une nouvelle perspective à la réalité quotidienne. L’image du poète mélancolique n’est pas nouvelle mais elle s’adopte et revêt un aspect approfondi pendant cette période. Pourtant, la mélancolie désignée par Nerval emprunte ces images traditionnelles et elle se concentre sur elles-mêmes. En outre, la mélancolie nervalienne ne semble si éphémère que le sentiment spleenétique. Dans ce cas-ci, la nature contradictoire et ambigüe de la mélancolie est dans le centre. Ici, il vaut la peine de mentionner le poème « El Desdichado ». Ce poème sert comme preuve pour démontrer la coexistence possible de ces éléments que habituellement appartiendraient à des identités opposés ou qui pourraient vivre sans besoin des autres. La mélancolie, ici, est un résultat créé, on peut dire fictif, à partir d’une combinaison de caractéristiques réels. Il n’est pas aléatoire que ce poème soit le premier dans une série intitulée « Les Chimères ». Dans la poésie de Nerval, la mélancolie est une autre chimère. Il fait partie, consciemment ou inconsciemment, des éléments autour de lui-même pour reconstruire une identité presque multi-corporel. « Je suis le ténébreux, le veuf, l’inconsolée », annonce dans le premier vers du poème la voix lyrique dans un essai d’établir cette identité. Chaque caractéristique possède la même importance pour la définition de la figure qui porte le nom de « Desdichado », même s’il n’est pas nécessaire de les connecter. C’est-à-dire, au même moment que tous ces mots gravitent autour de l’idée de l’absence, chacun comprend l’absence sous un jour différent: lumière, compagnie ou paix. Toutes ces absences vivent dans la même structure, bien que chaque partie soit distinguable. Mais c’est précisément la coexistence de ces caractéristiques spécifiques qui forme cette figure désormais identifiée. On se rend compte ici que ce n’est pas une mélancolie générale, mais celle qui est seulement applicable dans ce contexte spécifique. Il est absolument nécessaire de comprendre que la conciliation de toutes ces éléments se révèle, au moins dans le cas de Nerval, seulement atteignable dans la structure poétique. La mélancolie, ou peut-être plus précisement, la dépression et les crises éprouvées par le poète ne pouvaient pas résider dans un seul corps sans le déchirer. L’interruption de la vie du poète sera la preuve de cette affirmation. Ici, il ne faut pas prendre légèrement le concept de dépression non plus. Il sera plus développé dans le siècle suivant, mais pour l’instant on peut considérer que ce concept peut être utile pour faire la distinction entre les types de mélancolies. Alors, si dans la vie réelle le poète ne peut pas trouver un moyen pour la comprendre clairement, il va se servir donc aussi de la littérature pour exprimer ces sentiments compliqués. Le langage poétique permet une flexibilité unique. La mélancolie réelle ne peut pas être comprise qu’à travers ces représentations fictives, seulement á travers de la non-lumière de ce soleil noir qui habite le ciel de Nerval. Aujourd’hui, bien évidement, il n’est pas possible de faire un diagnostic précis pour définir l’état psychologique du poète. Mais à travers ses textes on peut essayer de comprendre quels éléments réels il a utilisé pour représenter ces crises, cette dépression et cette mélancolie. On peut se servir des images fictives créés par Nerval pour comprendre sa réalité. On parle ici d’un processus similaire à celui de l’interprétation ou déchiffrement du synecdoque. Dans chaque partie de la chimère mélancolique on trouve une partie de la totalité. Les deux mélancolies acquièrent une puissance similaire et ce n’est qu’à travers de l’une qu’on peut arriver à l’autre. Les procédes poétiques de la création de la mélancolie « fictive» dans la poésie de Nerval permettent de comprendre sa mélancolie « réelle».

Нерваль, Г. Les filles du feu//Les Chimères. Gallimard. Париж. 2005.
Миранда, М. Леонор Бустаманте. Los diagnósticos de Gerard de Nerval: La influencia de la locura en la genialidad literaria. Rev Med Chile. 2010. № 138. С. 117-123.
Старобинский, Ж. L’encre de la mélancolie. Points. Париж. 2015.Юханнисон, К. История меланхолии. Новое литературное обозрение. 2021.

Lectures françaises: fait et fiction / Игра с дневниковой формой в «Записках сельского врача» Анатоля Франса

Анатоль Франс; дневник; рассказчик; недостоверный повествователь

«Записки сельского врача» (Le Manuscrit d’un médecin de village) Анатоля Франса (1886) написаны в форме дневника (un journal), подвергнутого своего рода цензуре. В настоящем докладе будут проанализированы особенности представления дневниковой формы в рассказе, которые влекут за собой многочисленные повествовательные и логические противоречия в тексте. 
 В небольшом предисловии вымышленный нарратор (издатель) признается в том, что публикует «последние страницы» дневника (les dernières pages de son journal) недавно умершего доктора, не предназначенные для печати, и попутно делает несколько замечаний метатекстуального характера относительно оправданности такой публикации. Сам отрывок имеет подзаголовок «Extrait du Journal de feu M. H***, médecin à Servigny (Aisne)». Таким образом, текст фактически имеет два жанровых определения: manuscrit и journal и два заглавия. 
Сама организация текста, тем не менее, не имеет ничего общего с дневниковой формой. Текст не разделен по дням, представляет собой единую запись, датировка отсутствует, структура текста не соответствует дневниковой. Доктор начинает не с описания события, а с общих рассуждений о своей жизненной и профессиональной философии. Далее он рассказывает годичной давности историю болезни и смерти крестьянского мальчика Элуа Блена. Врач описывает внешность и характер своих героев (Элуа и его родителей), рассказывает о своем отношении к мальчику, то есть делает адресатом не самого себя (как можно ожидать от дневника), а стороннего читателя. Элуа Блен тревожит воображение доктора, так как его личность не укладывается в научные и рационалистические представления: в то время как родители Элуа — самые заурядные крестьяне, их маленький сын очень умен и обладает задатками выдающегося инженера, даже внешне выделяясь из своего окружения. Доктор не может объяснить себе этого явления, достигающего апогея во время болезненного бреда мальчика, которому представляется, что он управляет воздушным шаром. Странным кажется доктору и собственное восприятие этой истории: обычно не испытывающий жалости к своим пациентам, он остро переживает смерть Элуа и свою неспособность спасти его. Далее повествование резко переносится на год вперед, и мы узнаем, что доктор случайно увидел детский портрет Андре-Мари Ампера, необычайно похожий на покойного Элуа. Становится очевидным, что вся запись сделана под влиянием обнаруженного сходства, заставившего врача сказать себе: «En ce moment-là, j’eus la, j’eus la notion exacte et la mesure certaine de ce que la mort avait détruit un auparavant dans la ferme des Alies». На этом дневниковая запись обрывается, и доктор не объясняет, что же он понял: читатель вынужден сам интерпретировать эту фразу.
Таким образом, заявленная издателем форма дневника оказывается мистификацией: рассказ представляет собой не хронологический отчет о событиях, а ретроспективное изложение с открытым финалом. Запись обрывается неожиданно и по непонятной причине; читатель знает, что врач умер, но не знает, через какое время после описываемых событий. Более ранние записи врача не приводятся, поэтому читатель не может судить ни о личности автора дневника, ни о стиле его ведения, который в предисловии издатель называет «rusticité monotone». Текст представляет собой очерковую, а не дневниковую форму.
Однако и этот тип повествовательной организации не остается без изменений. Продуманное, аргументированное введение входит в контраст с резкой, неожиданной концовкой. Во введении доктор излагает два основных тезиса, ставших итогом его профессиональной деятельности и жизненных наблюдений: врач не должен руководствоваться жалостью при лечении больного, крестьяне все похожи один на другого. Эпизод болезни и смерти Элуа противоречит этим аргументированным предпосылкам: Элуа не похож на своих сверстников, а доктор испытывает сильные страдания, не имея возможности помочь ему. Отношения тезиса и аргумента, таким образом, входят в противоречие.
Более того, исходя из текста, решительно невозможно понять, подтверждает или опровергает идею о причудливости наследственности, высказываемую доктором, случай с Элуа. В контексте прежних рассуждений о наследственности физическое сходство между Ампером и Элуа Бленом, а также явный инженерный талант последнего может свидетельствовать о наличии родственных связей между ними и таким образом подтверждает изначальное научное знание доктора. В то же время заключение доктора может иметь объяснение в духе метампсихоза и мистики.
Подобная двойственность трактовки описываемых событий, а также игра с повествовательной формой характерны для цикла «Перламутровый ларец» (1892), куда Франс помещает рассказ. Автор остается верен себе в представлении о многомерности истины и невозможности постичь ее, находясь на одной точке зрения. Читатель остается в неведении, сменил ли сельский доктор в конце жизненного пути свое видение мира или, наоборот, утвердился в нем. В любом случае, повествование обрывается, так как истина принципиально невыразима в слове. 
Высказанная в предисловии идея о том, что «pour dire des choses intéressantes, il ne suffit pas, quoi qu’on dise, de n’être pas un écrivain», очевидно, не соответствует сложной организации текста. Это противоречие создает образ не слишком умелого мистификатора, уже встречавшийся в цикле «Перламутровый ларец», и подчеркивает фикциональную природу текста. Как и во всем цикле, в «Записках сельского врача» Франс вовлекает читателя в игру с формой и со смыслами в попытке осознать неуловимую истину.

Lectures françaises: fait et fiction / Прозаические интертекстуальные узлы романа Жоржа Перека «Исчезновение»

Жорж Перек (1936–1982) является известным французским писателем. Его произведения переведены на многие языки мира, а творчество пользуется особенной полярностью до сих пор. Современная актуальность Перека связана с интересом сегодняшних писателей к форме автовымысла, которая получила уникальное развитие в текстах автора. Однако помимо обращения к сочетанию фактуального и фикционального, романы Перека обладают и другими значимыми достоинствами, например, особым использованием интертекста. В настоящей работе мы задались вопросом о том, каким образом устроены межтекстовые связи романа «Исчезновение» (1969) с другими прозаическими произведениям художественной литературы. Мы осознанно подчеркиваем именно прозаическую сторону интертекста, поскольку в исследовании не затрагиваются вопросы связей поэтических текстов, которые тоже наличествуют в романе. Само же «Исчезновение» представляет собой детективный роман про сложные отношения внутри одного древнеалбанского рода. Это сложный текст, построенный на формальном ограничении в виде запрета на использование одной из самых частых букв французского алфавита — буквы «е». Мы используем понятие интертекста без дополнительных уточнений, поскольку подразумеваем под ним любые формы взаимосвязи два и более текстов, каждый из которых является гипо- или гипертекстом по отношению к другому (Ж. Женетт). Интертекстуальные связи являются фундаментальными для многих произведений на протяжении всей истории литературы, однако в некоторых случаях такие связи оказываются особенно весомыми. Для анализа произведения в его взаимодействии с сочинениями других авторов нами были выделены наиболее яркие представители из весьма большого перечня отсылок: «Узор на ковре» (1896) Г. Джеймса, «Моби Дик» (1851) Г. Меллвила, «Заир» (1949) Х. Л. Борхеса, «Приключения Артура Гордона Пима» (1838) Э. А. По. Указанные авторы не исчерпывают интертекстуальные связи романа Перека, но оказывают серьезное влияние на его содержание. Центральный образ рассказа Джеймса представляет собой «узор ковра», метафора, к которой обращается повествователь для обозначения великого писателя Верекера, поскольку его творчество строится на идее единого замысла. В романе Перека этот интертекстуальный узел возникает в первой главе неслучайно, он определенным образом фундирует замысел французского писателя. Этот замысел состоит в том, чтобы показать единство исчезновения в его разных формах. Именно поэтому ковер оказывается первой деталью или вещью, сводящей с ума основного героя романа Антона Вуаля: ему мерещится узор, напоминающий букву «е». Впервые интертекстуальная связь с Мелвиллом возникает в тот момент, когда Антон Вуаль сходит с ума, слишком долго смотря на ковер. Несколько далее в этом отрывке появляется высказывание бредящего Вуаля. В этом монологе Ахав встречается рядом с ветхозаветным Каином и Ионой неслучайно, они все являются ветхозаветными грешниками в той или иной степени, однако интересно то, что если мы прочитываем Ахава как мелвилловского героя, тогда неслучайность связи можно было бы обосновать тем, что Ахав связан с Каином жаждой мести, а с Ионой в том смысле, что в обеих историях речь идет «колоссальном кашалоте» или «белом ките». Таким образом, перед нами разворачивается двойственный интертекст, который находится и в без того неоднозначном повествовании. Более того, дальнейшее развитие истории приводит почти к кратком пересказу содержания романа Мелвилла. По сюжету романа Заир впервые упоминается в момент смерти героя Аугустуса. Продолжение истории представляет собой длинный монолог служанки Скво (12 глава), которая пересказывает основной смысл произведения Борхеса, но не саму историю. Таким образом, Перек скорее вдохновляется мистической стороной проклятого артефакта и использует его в собственном нарративе, нежели работает с текстом оригинала. Что касается «Приключениям Артура Гордона Пима», впервые связь романа Перека и По возникает в контексте расследования еще живого Вуаля, который занимается переводом Катуна, написанного на языке индейцев майя. Когда перевод закончен, Вуаль произносит фразу, которая почти дословно повторяет концовку романа По. Эта связка служит мотивировкой для дальнейших действий Вуаля по изучению внезапных исчезновений людей. Интересно, что данная фраза у Перека не способна раскрыть то, на что на самом деле ссылается французский писатель, а именно на открытый финала гипотекста, в котором некоторая световая пелена поглощает героев на лодке. В итоге в «Исчезновении» формы и функции интертекста весьма многообразны. С точки зрения форм в романе Перека встречаются: аллюзия, прямая референция или упоминание, пересказ, переделка или переписывание оригинала, заимствование слов, образов, отталкивание от чужого образа / мотива или даже сочетание нескольких интертекстуальных связей. С точки зрения функционала эти связи служат ряду целей: сопротивление формальному ограничению, сюжетообразование через отсылки к существующим текстам, объяснение таинственных процессов романа и усиление эффекта приема за счет апелляции к классическим текстам западной литературы, в которых якобы тоже наличествует проблематика исчезновений. На семантическом уровне интертекст используется, чтобы заполнить срезанные языковые смыслы и формулировки, недоступные Переку поэтому ему приходится прибегать к образной системе. Семантика переживания исчезновений трансформируется в связи с авторской работой над читательскими ожиданиями. Так, для того чтобы показать читателю, что произведение посвящено разнообразным видам и формам исчезновения, автор использует рассказ «Узор ковра», или же когда он хочет создать у читателя ощущение столкновения героев с чем-то абсолютно великим, он приводит пассажи из «Моби Дика», если ему нужно сместить точку зрения на мистический характер исчезновений, возникает «Заир» Борхеса. То есть Перек сочетает изначально разные гипотексты в едином значении, а отношения между различными вымыслами начинают обретать новые значения внутри романа Перека.

Lectures françaises: fait et fiction / Вымысел, память и аффект в автобиографической поэтике Анни Эрно

В интервью с М. Корнье Анни Эрно признается: «Каждый писатель, даже когда он придумывает историю, полагается на свою память. И это воспоминание, даже для меня, всегда запятнано воображаемым, выработано воображаемым, но таким образом, что потом это трудно объяснить.» [Ernaux 2012: 57]. Это заявление на первый взгляд выглядит парадоксальным, учитывая тот аспект автобиографической поэтики Эрно, который связан с производством вымысла. Анни Эрно, французская писательница, лауреатка премии Ренодо, премии Маргерит Дюрас, премии Франсуа Мориака и Нобелевской премии, подчеркивает достоверность излагаемых в ее текстах событий, а также настойчиво отвергает любые попытки причислить ее произведения к жанру автофикшна. По отношению к своему творчеству автор допускает лишь использование термина «авто-социо-биография», постулирующего отказ от вкрапления любого рода вымысла в письмо и сосредоточивающего внимание на работе памяти, вбирающей в себя не только индивидуальный, но и коллективный опыт.

В интервью с М. Корнье Анни Эрно признается: «Каждый писатель, даже когда он придумывает историю, полагается на свою память. И это воспоминание, даже для меня, всегда запятнано воображаемым, выработано воображаемым, но таким образом, что потом это трудно объяснить.» [Ernaux 2012: 57]. Это заявление на первый взгляд выглядит парадоксальным, учитывая тот аспект автобиографической поэтики Эрно, который связан с производством вымысла. Анни Эрно, французская писательница, лауреатка премии Ренодо, премии Маргерит Дюрас, премии Франсуа Мориака и Нобелевской премии, подчеркивает достоверность излагаемых в ее текстах событий, а также настойчиво отвергает любые попытки причислить ее произведения к жанру автофикшна. По отношению к своему творчеству автор допускает лишь использование термина «авто-социо-биография», постулирующего отказ от вкрапления любого рода вымысла в письмо и сосредоточивающего внимание на работе памяти, вбирающей в себя не только индивидуальный, но и коллективный опыт. Казалось бы, в поэтике Анни Эрно места для вымышленного нет. Начиная с романа «La Place» (1983), Анни Эрно изобретает свой собственный стиль письма, основанный на «нейтральной стилистике» (l’écriture plate), работе памяти и внимании к социальным аспектам автобиографии личности. Социальная автобиография Анни Эрно ставит своей целью поместить в центр художественного письма не столько личный опыт, сколько способность этого опыта отражать социальные и культурные изменения в жизни целого поколения. При этом если фундаментальная роль и отводится памяти, в не меньшей степени она оказывается сопряжена с работой писательского воображения, о чем Эрно и признается в цитируемом выше интервью. Снять этот парадокс позволяет иной аспект рассмотрения автобиографической поэтики Эрно, связанный с производством аффекта. Память, по мнению Анни Эрно, напрямую связана с переживанием событий. Аффективная их составляющая становится своего рода фильтром, который способствует сохранению воспоминаний и впоследствии функционирует в качестве важнейшего инструмента писательской интроспекции, работы над восприятием собственного прошлого. Каким образом личная память, работа с архивом и с документальными источниками (прежде всего, личной и семейной фотографией) оказывается связана с производством вымысла? В чем разница между ‘воображаемым’ (l’imaginaire) и ‘вымышленным’ (le fictionnel) в автобиографическом дискурсе? Какую роль играет аффект в автобиографической поэтике Анни Эрно? Наконец, какова роль языка и выработанного «нейтрального стиля» в репрезентации личного опыта? В докладе будет предпринята попытка обосновать связь между работой памяти, вымысла и аффекта в автобиографических романах Анни Эрно.
Литература: Ernaux, A. « Entretien avec Marguerite Cornier », dans Retour a Yvetot. Paris: Editions de Mauconduit, 2012. p. 56-67.

Lectures françaises: fait et fiction / Болезнь как друг во французском комиксе

Осмысление болезни является популярной темой во французском комиксе, где присутствует элемент автовымысла. На данный момент такие комиксы активно изучаются за рубежом, где к ним применяется термин «автопатология» (autopathalogie) [Herbreteau, 2020: 15]. Несмотря на очень разный личный опыт авторов, комиксы, относящиеся к этому течению, объединены не только темой, но и похожим подходом к ней: в первую очередь с помощью комикса стараются описать не физическое страдание, а психологические и социальные последствия болезни, ее влияние на самоидентификацию и личность больного, а также отношения с окружающим миром. При этом болезнь в комиксе зачастую представлена в образе некоего существа, с которым персонаж взаимодействует: сражается, пытается сосуществовать или даже дружит. Тот факт, что авторы используют подобные художественные эффекты является явным признаком того, что комиксы-автопатологии относится именно к категории автовымысла [Алташина, 2014, 14]. В рамках настоящего доклада будут рассмотрены произведения французских комиксисток Алис Баге (Baguet, Alice L’Année du Crabe : Globules et raviolis, и Baguet, Alice, Après l'année du crabe: En attendant la récidive) а также дуэта Нави и Одри Лэйне (Navie, Lainè Audrey, Moi en Double), объединённые темой сложных взаимоотношений рассказчиц с персонифицированной болезнью. В первом случае речь идет о раке, во втором — о морбидном ожирении. Описывая дружбу с персонификацией болезни, авторы поднимают неприятную, часто замалчиваемую тему: вторичную выгоду от болезни. Но есть у этой дружбы и еще один смысл. Парадоксальным образом болезнь оказывается единственным стабильным фактором в жизни больного, которая постоянно и резко меняется. Важной темой автопатологий становятся социальная изоляция, которой подвергается больной, и его беспомощность перед внешними обстоятельствами и властью врачей, разрушение прежней идентичности. В таких условиях именно болезнь зачастую остается единственной опорой для построения новой самоидентификации в изменившихся обстоятельствах, а отношения с ней — единственными, которые стабильно присутствуют в жизни пациента. С одной стороны изображение дружбы с болезнью может означать принятие себя-больного и адаптацию к новым обстоятельствам, особенно если болезнь хроническая. С другой - с помощью своих работ авторы стараются привлечь внимание к проблемам в системе здравоохранения и в обществе, когда человек в буквально остается с болезнью один на один. 
Baguet, Alice L’Année du Crabe : Globules et raviolis, Vraoum, 2015 Navie, Lainè Audrey, Moi en Double, Éditions Delcourt, 2018.
Алташина В. Д. Autofiction в современной французской литературе: лего из эго.Известия Южного федерального университета. Филологические науки, (3), 12-22, 2014.
Herbreteau Naïs, Des BD pour mieux soigner : étude du partage de l'expérience vécue dans les autopathographies dessinées : Faculté de Médecine Um, 2020.

Lectures françaises: fait et fiction / Особенности франко-русских культурных и деловых отношений на примере строительства Троицкого моста в Петербурге (официальные документы, пресса, мемуары, сувениры и памятники).

В 1891 г. Санкт-Петербургская городская Дума принимает решение о строительстве третьего постоянного моста через Неву, а в 1892 году объявляется международный конкурс на лучший проект Троицкого моста. Из шестнадцати представленных Думе проектов, шесть было создано французскими инженерами. 

Лучшим признан проект французской строительной фирмы “Батиньоль”, которая ведет свою деятельность в России с 1857 года. Городская Дума дает согласие на строительство моста, но уже 3 недели спустя, это согласие аннулируется, несмотря на то, что проект признан не только самым инновационным, но и наиболее дешевым. 

Отказ связан с тем, что большинство депутатов городской Думы выступили против строительства моста иностранной компанией. Фирма “Батиньоль” вступает в противостояние с городской Думой.
 
Особенности взаимодействия фирмы Батиньоль с депутатами Думы широко отражены в прессе, в переписке французских инженеров с администрацией города, а также в Известиях Санкт-Петербургской городской Думы.
 
В 1895 и 1896 годах Городская Дума объявляет новые конкурсы на строительство Троицкого моста, но ни один проект не отвечает всем требованиям.

Поиск строителя Троицкого моста проходит на фоне формирования Франко-русского союза. В октябре 1896 года, в ходе официального визита Николая II во Францию, состоялась торжественная церемония закладки моста Александра III в Париже. Все праздничные мероприятия подробно описаны во французской прессе и сохранились в многочисленных альбомах, фотографиях, гравюрах и сувенирах.
 
По воспоминаниям современников, Николай II выразил пожелание, чтобы при закладке нового моста в Петербурге была организована аналогичная торжественная церемония.
 
Таким образом, сближение России и Франции предопределяет выбор фирмы для строительства Троицкого моста. Николай II одобряет проект фирмы “Батиньоль” 5 июня 1897 года, за 2 месяца до визита Феликса Фора в Петербург. Торжественная закладка Троицкого моста происходит в присутствии Николая II и Феликса Фора.
 
Праздничные мероприятия, организованные по случаю закладки моста, детально описывает Русская и французская пресса. Отдельного внимания заслуживают памятники и украшения созданные в Петербурге по случаю визитов Феликса Фора в 1897 и Эмиля Лубе в 1902 году.
 
На примере строительства Троицкого моста большой интерес представляет изучение принципов работы французской строительной фирмы в России: взаимодействие с администрацией, посредниками, подрядчиками, рабочими. Для строительства Троицкого моста привлекаются французские инженеры, многие из которых остаются в России и после завершения строительства. 

Строительство Троицкого моста имело огромное значение как для развития столицы Российской империи, так и для репутации строительной фирмы. Реализация такого важного сооружения открывало огромные перспективы для фирмы “Батиньоль”. Однако, деятельность фирмы в России постепенно сворачивается и сходит на нет после 1911 года.
 
На основе множественных архивных источников - официальных документов, газет, воспоминаний, корреспонденции - можно проследить всю деятельность фирмы “Батиньоль” в России и ее роль в культурном и технологическом трансфере между Россией и Францией. 

“Известия Санкт-Петербургской городской Думы”, 1896 - 1903. Daragon, Henri, Le président Félix Faure en Russie, Paris, H. Jouve imprimeur-éditeur, 1897, 141 p. Park-Barjot, Rang-Ri, La société de construction des Batignolles. Des origines à la Première Guerre mondiale (1846 - 1914), Paris, PUPS, 2005, 542 p. Rybatchenok, Irina, La Russie et la France : l’union des intérêts et l’union des cœurs. 1891 – 1897, Moscou, Rosspen, 2004, 279 p.

Lectures françaises: fait et fiction / Факт под маской в драме П. Клоделя "Атласная туфелька" Fact under the mask in P. Claudel's drama "The satin Slipper"

Lectures françaises: fait et fiction / Философские основания «космизма» П. Клоделя

Аннотация: Поль Клодель как знаковая фигура французской культуры последних столетий для российского читателя остается автором скорее малоизвестным. В России его наследие освещается в основном филологами и историками литературы, а его теоретические работы нередко удостоены лишь краткого рассмотрения. Обращение к философским воззрениям автора существенно для понимания многих особенностей его литературного творчества. В рамках доклада предполагается показать, как истоки художественного метода Клоделя, его знаменитого «космизма» получают свое обоснование в работе «Поэтическое искусство

В течение своей жизни Поль Клодель успел испытать влияние различных философских идей и теорий. Например, известен его глубокий интерес к текстам Фомы Аквинского, символизму и философии даосизма после преодоления «материалистической каторги», то есть увлечения работами И. Тэна и Э. Ренана. В своих эссе и мемуарах Клодель нередко демонстрирует искреннюю взволнованность и стремление переосмыслить те или иные положения относительно устройства мира, человеческого долга, природы искусства и т.д. Вопросы, традиционно относящиеся к ведомству философии, занимали Клоделя и его собственные ответы на них стоит искать как в его художественных, так и теоретических текстах. В этом смысле особенно интересна работа «Поэтическое искусство» (1907), в которой он обсуждает целый ряд фундаментальных проблем: модель Вселенной, материя и дух, способы познания и т.д. После беглого знакомства с ее содержанием название может смутить читателя. В отличии от одноименных текстов французской традиции, — Н. Буало и П. Верлена — на первый взгляд, у Клоделя речь идет вовсе не о поэзии, а об отвлеченных вопросах мироздания. Ситуация проясняется, когда мы понимаем, что автор исследует мир как художественное творение, в котором поэт — одна из составляющих его частей. На страницах этой книги мы встречаем разъяснение и обоснование важнейшей теоретической интуиции, пронизывающей все творчество Клоделя: мир представляет собой единое стройное произведение, в котором видимое и невидимое связано посредством аналогии. При этом мир не гомогенен, Клодель не отрицает его разнообразие, но отвергает абсолютную автономность его частей. Представление о Вселенной как о едином творении, чей смысл человеку предстоит разгадать, мы встречаем и в поэзии, и в драматургии Клоделя: сборник «Познание Востока» полон поэтических аналогий и сравнений, в одной из важнейших пьес «Извещение Марии» мы встречаем идею о скрытой гармонии мира и т.д. Способом существования в таком мире становится то, что Клодель в «Поэтическом искусстве» назвал специфическим термином co-naissance, одновременно переводимым как «познание» и «совместное рождение», «сосуществование». Это понятие объединяет в себе бытие и познание, где последнее становится активной творческой силой.

Lectures françaises: fait et fiction / Взаимодействие факта и вымысла в исторических произведениях П. Мериме 1820-х годов.

П.Мериме; исторический роман; историческая драма; историческое эссе; художественный вымысел

Как известно, самый плодотворный период творчества Проспера Мериме приходится на эпоху Реставрации (1815–1830), когда большой популярностью пользовался исторический жанр. Мериме отдал ему дань написанием пьесы «Испанцы в Дании» и дилогии об Инес Мендо из сборника «Театр Клары Гасуль» (1825), исторической драмы «Жакерия» (1828) и исторического романа «Хроника царствования Карла IX» (1829). Примечательно, что именно эти произведения позволили сторонникам романтизма увидеть в Мериме своего единомышленника. Стоит отметить также, что к историческому жанру писатель обратится вновь лишь в 1850–1860-х гг., сохранив одни из своих мировоззренческих положений и переосмыслив другие. Взаимодействие исторического факта и творческого воображения интерпретатора в этих произведениях становится конструктивным фактором, которому подчинены основные элементы текста: создание местного колорита, жанровая детерминация, рамковое оформление. В художественном методе писателя находит преломление субъективное восприятие действительности, присущее романтизму; принцип историзма, направленный на изображение нравов и характеров людей былых времени эстетический синтез, сочетающий положения нового искусства с поэтикой Аристотеля. Позиционируя себя рассказчиком, а не историком, Мериме выдвигает гипотезу развития событий, основанную на сопоставлении фактов и свидетельств современников, почерпнутых в мемуарах, т. е. в недостоверных источниках, которым он все-таки отдает предпочтение. Истинное представление о событиях давно минувших дней по его глубокому убеждению могут передать лишь вымышленные персонажи, построенные не только на исторических прототипах, но и на многочисленных литературных, фольклорных и библейских прообразах. Аналогию между историческими событиями и современностью он выстраивает не только в перспективе (сопоставлении прошлого с настоящим), но и в ретроспективе (сопоставлении фактов исторического прошлого с событиями еще более далекого прошлого, запечатленного в народных преданиях и библии). Таким образом описанные им герои и связанные с ними события обретают символическое значение, что выявляет общность эстетической и мировоззренческой позиции Мериме с нарративным подходом романтической историографии, в котором факты воспринимаются как оболочка общих истин, а их символическое значение передается творческим воображением интерпретатора. Сторонники нарративной историографии Ф. Гизои П. де Барант приобщили Мериме к эстетике Гегеля, основанной на синтезе положений романтического искусства с правилами «Поэтики» Аристотеля. В его произведениях сохранено классическое соответствие сюжета литературному роду:исторические сюжеты в его восприятии всегда эпичны, и соответственно, не предназначены для сцены. Так,объемный текст«Жакерии», написанный на сюжет крестьянских восстаний, вспыхнувших во Франции XIV в., позволял отнести это произведение только к эпическому жанру драмы для чтения. При этом Мериме включает и элементы драматургии (динамичное развитие действия, лаконичный диалог, деление на сцены не только в исторической драме, но и в историческом романе «Хроники времен Карла IX»), соблюдая тем самым принцип эстетического синтеза. Тесное переплетение исторического и вымышленного сюжетов напротив способствовало концентрации действия всоответствии с особенностями драматургии как литературного рода, что происходитв трехактных пьесах «Испанцы в Дании» и «Инес Мендо, или Торжество предрассудка». В соответствии с принципом историзма четкое обозначение пространственногои временного факторов становится здесь атрибутами жанровой детерминации. Так, в случае «Испанцев в Дании», где действие разворачивается на датском острове Фюне в 1808 г., композиционный рисунок представлен сочетанием элементов исторической трагедии и мелодрамы — самых популярных жанров европейской драматургии начала XIX столетия. Пьеса «Инес Мендо, или Торжество предрассудка» с местом действия в Испании 1640 года построена согласно правилам испанских комедий XVI–XVII вв. Взаимодействие факта и вымысла находит отражение и в функциональной нагрузке паратекста — рамкового оформления произведений исторического жанра у Мериме. Предисловия, примечания, ремарки, отдельные главы выполняют традиционную металептическую функцию разъяснения авторской позиции в отношении художественного метода и исторических особенностей событий и нравов. Другая функция паратекста заострена на акцентирование игровой сущности искусства посредством включения автора и читателя/зрителя в ткань своих произведений в качестве вымышленных персонажей. свободную игру фантазии и факта включением читателя в ткань произведений в качестве имплицитного собеседника и / или действующего лица, акцентируя тем самым концепцию идеального незаинтересованного искусства

Lectures françaises: fait et fiction / Изображение актуальных проблем современности в театре Дени Дидро и Мориса Метерлинка / The portrayal of contemporary issues in the theatre of Denis Diderot and Maurice Maeterlinck

НЕ ДЛЯ ПУБЛИКАЦИИ
Французский просветитель Дени Дидро (1713-1784) в своих текстах «Беседы о „Побочном сыне“» (1757), «О драматической поэзии» (1758), «Парадокс об актёре» (1773-1777, опубл. 1830) разработал драматургическую теорию, которую он сам воспринимал как путь к созданию нового вида современного театра. Его идеи, будучи невостребованными современниками, «были оценены режиссёрами-новаторами следующих поколений, в том числе, К.С. Станиславским и В.Э. Мейерхольдом [Алташина 2013: 164]. Однако и сегодня пьесы Дидро редко можно увидеть в театрах, в отличие от его философских текстов, которые регулярно ставятся.
Несмотря на это, драматургия и новаторская театральная теория французского реформатора представляют особый интерес для изучения. Методы построения пьес и спектаклей, принципы актёрской игры, сформулированные Дидро, получили развитие позднее – начиная с творчества авторов новой драмы. Например, о влиянии Дидро на Ибсена писал исследователь Мартин Уолберг, утверждая, что норвежскому драматургу во многом удалось осуществить то, что безуспешно пытался сделать Дидро [Wåhlberg 2020: 66]. Однако развитие идей французского просветителя можно наблюдать не только в работах Ибсена, но и в текстах других авторов. В своём докладе я рассмотрю типологическое сходство театральных концепций Дени Дидро и бельгийского драматурга Мориса Метерлинка (1862-1949). Я буду опираться на следующие источники при анализе:
1. Теоретические тексты Дени Дидро («Беседы о „Побочном сыне“», «О драматической поэзии», «Парадокс об актёре») и эстетико-философские эссе Мориса Метерлинка («Сокровище смиренных», «Двойной сад»).
2. Художественные тексты Дени Дидро («Побочный сын, или испытания добродетели», «Отец семейства», «Хорош он или дурен?») и Мориса Метерлинка (драмы 1889-1901 годов).
В концепциях Дидро и Метерлинка обнаруживаются типологические сходства театральных реформ, которые мотивированы общим неудовлетворением современным для каждого из драматургов театром. В рамках доклада я рассмотрю тезис, выработанный обоими авторами, о том, что в театре необходимо отображать современную жизнь с её актуальными вызовами.
Сходство в изображении актуальных проблем современности и фактического положения человека в жизни проявляется в следующих факторах:
1. Семья (описание жизни одной конкретной семьи, наличие родственных отношений).
2. Пространство (единство места).
3. Приём умолчания (значимое отсутствие речи, отклика; внедрение подтекста; ремарки).
4. Композиция (мизансцены, картины у Дидро, статичность и неподвижность у Метерлинка).
5. Статуарность (позы, жесты).
Тайны драматургического новаторства Мориса Метерлинка, озарившего XX век и предопределившего дальнейшее развитие драмы уходят корнями в век Просвещения – век великого мыслителя Дени Дидро.

Lectures françaises: fait et fiction / Номинативные автоотсылки в комедиях Мольера

Ключевые слова: Мольер; комедия; автоотсылка; автореференциальность; метатеатральность.

Lectures françaises: fait et fiction / «Дон Жуан» Мольера: автохтонные источники французской пьесы на испанский сюжет

Lectures françaises: fait et fiction / Мольер как герой биовымысла в современной французской драматургии

Lectures françaises: fait et fiction / Революционный «Тартюф»: постановка 1929 г. в Госдраме.

Публикацию не планирую.
 
 «Театр, более чем какое-либо другое искусство, существует во времени. Поэтому нет, не было и не будет «единого и вечного» Шекспира и Мольера, а есть только текст драматических произведений этих писателей, всегда различно звучащий со сценической площадки в различные эпохи; причём идеология театра всегда определяет и целевую установку спектакля», - писали представители творческого содружества Н. П. Акимов (1901-1968), Н. В. Петров (1890-1964) и В. Н. Соловьев (1887-1941) в программной декларации режиссуры о «технологии спектакля» от 1 декабря 1929 г., предварявшей премьеру1 и в буклете, предназначенном для зрителей2. «Тартюф» в Государственном академическом театре (ныне «Национальный драматический театр России (Александринский)») был первым опытом новой сценической интерпретации классического репертуара - «спектакли – ревизии классики». Как отмечала критика, выбор был правилен: «злой мольеровской сатире, беспощадно разящей ханжество и лицемерие – честь и место в нашем советском театре»3. Однако постановка вызвала противоречивые отклики и полемику (более 15 статей в популярных газетах и журналах). Авторское содружество поставило перед собой целью раздвинуть рамки смыслов и связей мольеровской комедии, усилить смысловую и идейную нагрузку отдельных элементов, расширить и актуализировать понятие тартюфства, придав ему современное звучание, поскольку тенденция к обобщению и типизации была чрезвычайно важна для революционного театра. Почему именно «Тартюф» дал возможность построить второй ряд актуальных смысловых связей и каким образом это оказалось возможным при полном сохранении мольеровского текста, новый перевод которого специально для спектакля был заказан М.Лозинскому? На эти вопросы мы постараемся ответить в докладе, обратившись к анализу интермедий с участием политических деятелей эпохи, костюмов и декораций, а также к программным заявлениям авторов спектакля. 1. К постановке «Тартюфа». // Жизнь искусства. Ленинград. 1929. № 48. С. 12—13. 
 2. Тартюф. Комедия в 5 актах. Ленинград: Издание Гос. академ. театра драмы, 1929, с. 7 
 3. «Тартюф» в декларации и на практике// Жизнь в искусстве, 15 декабря 1929, № 50. С. 6.

Lectures françaises: fait et fiction / "Утопия в истории": соотношение фактов и вымысла в неокритицизме Шарля Ренувье

Среди мыслителей, с особенной остротой обсуждавших вопрос о соотношении фактов и вымысла применительно к интерпретации истории, видное место принадлежит теоретику неокритицизма Шарлю Ренувье (1815–1903). Предложенное им решение напрямую определяется основными принципами его системы. В «Опытах общей критики» (т.1–4, 1854–1864) Ренувье стремился выстроить беспредпосылочную модель теоретического знания. Ссылаясь на Декарта, он утверждал, что родоначальник рационализма в философской культуре Нового времени не сумел последовательно провести принцип сомнения при построении своей системы. Декарт некритически воспринял представления предшествующей философской традиции о причинности, субстанции и т.п. Между тем подобного рода «предельные абстракции» отнюдь не придают ясности изучаемым философами феноменам. Выдающимся новатором в области философии Ренувье считал Канта. Его заслуга — глубокий анализ субъекта, позволивший отказаться от бесплодных систем прошлого. Но Кант, по мнению французского мыслителя, допустил ошибку, приняв без предварительной проверки распространенные в его время логику и психологию. Не сумев преодолеть онтологические привычки предшественников, Кант так и не сформулировал важнейшего вывода критицизма: надлежит признать, что для сознания существованием обладают одни только феномены, причем их-то и следует считать подлинной реальностью. Данный вывод Ренувье рассматривал как основу истинного философского метода, по его представлениям, легко согласующегося с моралью и религией. При этом французский философ настойчиво утверждал необходимость констатации границ всякого познания. С его точки зрения, попытки универсального синтеза всегда заключали в себе противоречия и не могли носить научного характера. «Наука выходит за свои пределы, я хочу сказать, отказывается от свойственного ей метода и утрачивает свой авторитет, когда она желает перейти от установления положительных фактов и законов феноменов к спекуляции об их сущностях, причинах и первоистоках» [Renouvier 1885: 9]. Воззрения подобного рода он связывал с убеждением в ошибочности тезиса о необходимости, изначальной заданности событий, развертывающихся в социальной сфере. В «Ухронии» (1857) Ренувье применил принципы своей философии к истолкованию истории. Ухрония — это утопия в прошлом, описание событий, не состоявшихся, но возможных при условии, что некоторые поступки и деяния людей оказались бы направлены по иной линии развития. Используя распространенный литературный прием, Ренувье говорит о древней рукописи, в которой обнаруживаются заинтересовавшие его положения. Моральная свобода человека, по его мысли, требует отнестись к ним с полнейшей серьезностью. В альтернативной версии истории античного мира христианство не сумело утвердиться на Западе. Его основным местопребыванием становится Восток, в Европе же его влияние становится весомым, когда оно уже освобождается от чрезмерных стремлений к политическому доминированию. Таким образом, формирование народов Запада проходит под определяющим влиянием философских и моральных ценностей, исключающих религиозную нетерпимость. В «апокрифической рукописи» ключевой момент, приводящий к контрастному расхождению с известным ходом истории, связывается с эпохой Марка Аврелия. Мудрый император осознает необходимость реформ, призванных возвратить народам свободу. Инициированные им реформы продолжены его преемниками. Власти отказываются от использования профессиональных солдат, военная служба становится обязательной для всех граждан и ограничивается трехлетним сроком. Государство руководствуется оборонительной стратегией, не практикуя никаких захватов. Гражданские права распространяются на женщин и рабов. Восстанавливается республика. Воспитание выстраивается в соответствии с принципами философской морали, предусматривающими любовь ко всему человечеству и естественное равенство. В результате последующий ход событий разительно отличается от привычного изложения в учебниках истории: после эпохи крестовых походов (направленных с Востока на Запад) возникает европейская федерация. Прекращаются торговые войны, религия очищается от фанатизма, понятие государства трактуется сквозь призму морали. Труд рассматривается не как досадная обязанность, а как главное средство самовыражения человека. Заметим, что Г.В. Флоровский очень точно характеризовал учение Ренувье: «История для него не есть развитие, но область творчества, свободного и непредопределенного, в котором созидается прежде не бывшее, а не только развертываются зародышевые возможности и задатки» [Флоровский 1928: 113]. В свою очередь, И.И. Блауберг вполне оправданно отмечает другую сторону теоретика неокритицизма: «Поскольку с очевидностью человек познает лишь простые феномены, все более сложное, формирующее систему убеждений, базируется на рациональной вере, непременным условием которой является свобода выбора» [Блауберг 2016: 367]. Соединяя факты и вымысел в своей интерпретации всемирной истории, Ренувье стремился обосновать, наглядно продемонстрировать реальность и действенность свободной воли человека. 
1. Блауберг И.И. Ренувье // Философы Франции. Словарь. М.-СПб.: Центр гуманитарных инициатив. 2016. с. 366 – 368. 
2. Флоровский Г.В. Шарль Ренувье // Путь. 1928. № 14. с. 111 – 116. 
3. Renouvier C. Esquisse d`une classification systématique des doctrines philosophiques. T. 1. P.: Bureau de la critique philosophique. 1885.
 4. Renouvier C. Uchronie. P.: Fayard. 1988.

Lectures françaises: fait et fiction / Художественный текст в исторической репрезентации

Ключевые слова: художественная литература; история; новый историзм; объяснительные стратегии

Принятая в настоящее время в исторических исследованиях междисциплинарность предполагает, в том числе обращение к художественной литературе как историческому источнику. Востребованность художественного текста обусловлено рядом факторов: «недоверием» к глобальным историческим построениям (метанарративам); поиском новых «объяснительных стратегий» и объектов исследования; «открытием» (для постсоветского времени) ранее неизвестных произведений русских и зарубежных авторов; появлением такого направления в методологии истории, как «новый историзм» [1, 4]. Возникшее в США в 80-х годах ХХ века и сформулированное С. Гринблаттом, это направление предлагает литературоведам и историкам не разделять «историчность текстов» и «текстуальность истории». По сути, речь идет о проверке/уточнении знания, полученного в результате исторического исследования, посредством насыщения его знанием, полученным из литературных источников. Примером такого синтеза может служить вышедшая в 2021 г. «Новая литературная история Америки» [2]. Вместе с тем реконструкция истории на основе художественного нарратива порождает ряд вопросов, среди которых наиболее сложный был поставлен Ф. Анкерсмитом в статье «Правда в литературе и истории» [3]. Исходя из тезиса о том, что «роман выражает истины о человеке», Анкерсмит показывает, что в различных культурах и литературных традициях эти истины могут сильно различаться. Так, сопоставляя англосаксонский роман (объективистский, экстерналистский) и французский роман (субъективный и интерналистский), он заключает, что существуют разные типы истины, что находит отражение также и в историческом сочинении. Более того, поиск единственной истины в научной историографии, по его мнению, ведет к фрагментации знания о прошлом, «измельчению исторического образа в результате все возрастающей специализации» [3, с.8]. Последнее, по мнению Анкерсмита, есть результат расхождения истории и литературы, которое он рассматривает как трагическое развитие обоих жанров. «В пустоте — а роман и история разошлись, — возникла традиция, которая в некотором смысле заполнила ее. Я имею в виду психоанализ. «…» Можно утверждать, что психоанализ устраняет дисбалансы между романами и историографией» [3, c.10]. Концепция Ф. Анкерсмита, хотя и вызывающая ряд возражений, тем не менее, находит свое подтверждение как в исторических исследованиях последних лет (обращение к несобытийной истории, например, к истории эмоций), так и в художественной литературе (например, роман Д. Томаса «Белый отель» или «Кларкенвельские рассказы» П. Акройда). Проблема истины в истории и литературе не исчерпывает круг вопросов, связанных с их взаимодействием в научном поле. Говоря о методологии истории, следует отметить неизбежность обращения к художественным текстам как к составной части объяснительной стратегии историка. Блестящим примером здесь может стать философский анализ русской революции, предпринятый Н.А. Бердяевым в работе «Духи русской революции», источниками для объяснения причин которой послужили произведения Н.В. Гоголя, Ф.М. Достоевского и Л.Н. Толстого. Другим знаковым явлением в историографии следует назвать труд М. Оссовской «Рыцарь и буржуа», где на текстах европейских хроник и иных нарративов исследуется процесс формирования западной морали и этических принципов от Средневековья к Новому времени. Эта работа в значительной степени может объяснить тот ментальный разрыв, который свойственен бинарной оппозиции «Россия-Запад», в частности становится очевидным результат отсутствия в русской истории эпохи рыцарства, пришедшейся по времени на период татаро-монгольского ига. В данном случае рыцарский эпос, куртуазные романы стали для польской исследовательницы основными источниками сугубо академического повествования. Не менее органично художественные тексты вписываются в сочинение М.К. Любарт «Семья во французском обществе. XVIII–XX вв.». Перечень работ в области истории, культурной антропологии, интеллектуальной истории, где предпринят анализ и синтез текстов из сопредельных областей, может быть достаточно объемный и разнообразный. Исторической репрезентация, в которой присутствует художественный текст или которая полностью основана на художественном тексте, предполагает следование целому ряду методологических установок, что есть уже предмет методологии истории. При этом не утрачивает своего значения простой и ясный тезис В.Г. Белинского о том, что история показывает, что было, а литература — как было.
1. Анисимова А.Э. «Новый историзм»: Науковедческий анализ. М., 2010.
2. Новая литературная история Америки / под ред. Грейла Маркуса и Вернера Соллорса / пер. с англ. М., 2021. 
3. Ankersmit F. Truth in Literature and History // Narrative. 2010. Vol. 18. No. 1. 
4. Greenblatt S., Gallagher C. Practicing the New Historicism. L., Chicago: Univ. of Chicago Press, 2000.

Lectures françaises: fait et fiction / Блокада Ленинграда в романе Виктора Сержа«Когда нет прощения» (1946): документальное и художественное

Последний роман франкоязычного писателя русского происхождения В. Сержа (1890—1947) «Когда нет прощения» (закончен в 1946 г., опубликован посмертно на французском языке в 1971 г.) создавался в последние годы жизни писателя. Апатрид, Серж родился в Бельгии. Рано увлекшись левыми политическими идеями (от анархизма до большевизма), он жил во Франции. Испании, советской России (1919-1936), Германии. Австрии (как агент III Интернационала), после бегства из СССР — снова во Франции, которую покинул в 1940 г., и закончил свой жизненный путь в Мексике, где почти полностью посвятил себя осмыслению своего опыта жизни в советской России (помимо написанных в Мексике романов об этом свидетельствуют и мексиканские записные книжки писателя).
Из мексиканского далека он, читавший на шести языках, напряженно и с тревогой следил за трагическими событиями второй мировой войны в Европе, черпая информацию из газет и книг, свидетельств своих многочисленных корреспондентов, живущих в разных уголках мира. Его последний роман — взгляд лишившегося иллюзий в политической борьбе общественного деятеля, мыслителя-еретика и литератора, с горечью оценивающего провальную попытку левых сил (в их коммунистическом изводе) переделать мир, который вопреки всему не утратил романтической веры в коммунистические идеалы, преданные вождями революции.
Действие романа развивается разных странах: в Париже кануна второй мировой войны (часть 1. «Тайный агент»), в блокадном Ленинграде (часть 2. «Пламя под снегом», в атмосфере «сумерек богов» разрушенного Берлина (часть 3. «Бригитта. молния и сирень» и , наконец, в Мексике, где герои находят свое последнее прибежище (часть 4. «Конец пути»). Странствия героев по миру повторяют скитания самого автора.
Предмет нашего внимания - вторая часть романа («Пламя под снегом»), в которой одна из протагонистов оказывается в блокадном Ленинграде. Этот фрагмент романа служит примером того, как автор художественно воспроизводит события, непосредственным участником которых он не был, но не отказывается от своей писательской роли свидетеля. Изображение осажденного города в романе отнюдь не является плодом чистой умозрительности: писатель экстраполирует свой опыт переживания первой блокады города во время гражданской войны на аналогичную ситуацию 900-дневной блокады Ленинграда.
Приехав во время гражданской войны в советскую Россию и попав в революционный Петроград, Серж оказался не только свидетелем, но и участником революционных событий: как сотрудник аппарата председателя Петросовета и Комитета революционной обороны Петрограда Г.Е. Зиновьева он занимался организацией жизни осажденного города. Наблюдениями за этим периодом в истории России он поделился в новаторском романе «Завоеванный город» (1932) и в своих мемуарах («Воспоминания революционера», 1942-1943). Эти наблюдения, однажды уже обретшие художественную и документальную форму, послужили материалом для воссоздания атмосферы блокады Ленинграда в последнем романе Сержа. В докладе проводятся сравнения между изображением жизни в революционном Петрограде во время гражданской войны в текстах В. Сержа начала 1930-х годов и кристаллизацией описания аналогичных событий, непосредственным свидетелем которых автор не был, в романе, написанном на излете второй мировой войны.
Романы Сержа, глубокого знатока советской литературы, много сделавшего для ее популяризации на Западе в 1920-е гг. в качестве литературного критика и переводчика, по выражению Нил Корнвелл, «представляют собой, хотя и будучи написанными по-французски, лучшее из имеющихся в нашем распоряжении приближений к тому. чем бы могла стать советская литература в 30-е годы». 
Помимо текстов Сержа в докладе используются «человеческие документы» таких неординарных свидетелей первой и второй блокад Петрограда/Ленинграда, как В. Шкловский («Петербург в блокаде», из книги «Ход коня», сборника статей и фельетонов, напечатанных в России в 1919- 1921 гг. « в крохотной театральной газете "Жизнь искусства"») и написанные «в стол» «Записки блокадного человека» Л. Гинзбург (первая публикация: ч.1 -1984, ч.2 -1987, ч. 3 - 1989), а также исследования творчества В. Сержа российскими, европейскими и американскими учеными.

Lectures françaises: fait et fiction / Междуцарствие 1825 года в депешах французского посланника графа де Ла Ферроне

Lectures françaises: fait et fiction / Роман Виктора Сержа "Les derniers temps": к реконструкции историко-документальной основы

Роман Виктора Сержа (Виктор Львович Кибальчич; 1890-1947) «Les derniers temps» не получил такой известности, как другие художественные произведения этого автора, хотя он был не так давно переиздан во Франции и в этом году в США, готовится к изданию русский перевод. В книге, написанной по горячим следам событий, в 1943—1945 гг., действие разворачивается в 1940—1941 гг., на фоне поражения Франции в начальный период Второй мировой войны и становления движения Сопротивления в стране. Во время работы над этой книгой Серж не рассчитывал, что она может быть издана во Франции, оккупированной нацистами, и, в надежде на публикацию в Новом Свете, использовал ряд приемов, характерных как для современной ему американской литературы (остросюжетная фабула, прямолинейная схема построения сюжета, ряд героев откровенно положительные или отрицательные; концовка романа явно отсылает к «Унесенным ветром» М. Митчелл), так и для своих более ранних произведений, например, романа «Завоеванный город» (главы книги представляют собой практически завершенные новеллы, объединенные общими героями и выстраивающиеся в единую сюжетную линию). При этом в романе очевидны и отсылки к известной читателям литературной классике, не только французской («Отец Горио» О. де Бальзака), но и русской («Преступление и наказание» Ф. М. Достоевского). Реальные исторические события показаны глазами различных героев книги, что позволяет составить более или менее целостное представление о них, при этом Серж не скрывает как своей антифашистской позиции, так и неприятия войны. Многие персонажи книги имеют реальные прототипы (например, писатели Ж. Дюамель и В. Беньямин), другие представляют собой типические, собирательные образы. Эта проблема уже привлекала внимание исследователей, в частности, американского литературоведа Р. Гримана [Greeman 2022: 7-14], однако ему удалось установить лишь некоторых из них. Большинство персонажей книги показано в развитии, которое приводит их в различные общественные лагеря. Их судьбы позволяют автору переосмыслить недавние события, вместе с рядом своих героев он проходит путь от пацифизма, отрицания войны до осознания необходимости противодействия, в том числе вооруженного, нацистским оккупантам, поддержки антифашистского Сопротивления. При этом роман «Les derniers temps» нельзя назвать документальным, ибо в нем присутствует значительная доля художественного вымысла, хотя – на заднем плане – действуют и реальные исторические лица, часть из которых прямо названа по именам (руководители III Республики, командующие французской армии, маршал Ф. Петен), а другая легко идентифицируется (П. Лаваль, М. Деа). Важной и новой для Сержа художественной особенностью является введение в повествовательную ткань романа элементов городского фольклора, анекдотов, пародии [Serge 1951: 257-258, 260-262], что позволяет ярче и убедительнее раскрыть перед читателем эпоху. Отдельные эпизоды романа также имеют под собой документальную основу [Серж 2001: 437, 439, 445]. Подобный синтез художественного и документального, характерный для всего литературного творчества Сержа, способствует воссозданию во всей полноте страшной и трагической эпохи, пережитой автором непосредственно. Основной проблемой романа представляется проблема выбора, которая в критических обстоятельствах встает перед каждым героем книги. В условиях войны и оккупации этот выбор приходится делать всем, даже тем персонажам, которые предпочли бы не менять своего образа жизни и абстрагироваться от происходящего, замкнувшись в своем узком мирке. Для большинства героев выбор представляется непростым, им приходится проделать сложную эволюцию, пересмотреть многие свои прежние воззрения, порой раскрыть в себе те качества характера, о которых они прежде не подозревали. Роман, как и сама эпоха в истории Франции, глубоко дихотомичен (это обусловливает и разделение героев на положительных и отрицательных при всей сложности и многоплановости их образов), и большинство персонажей книги разными путями, не только руководствуясь собственными принципами, но и подталкиваемые непреодолимыми обстоятельствами, приходят к поддержке Сопротивления. В этом с ними солидарен и автор, которого неприятие фашизма и диктатуры во всех их проявлениях побуждает решительно выступить против них, в том числе и в своем художественном творчестве. Таким образом, роман «Les derniers temps» продолжает и по-новому, на широкой историко-документальной основе, раскрывает главную тему творчества Виктора Сержа — борьбу против тоталитаризма, диктатуры и угнетения, какие бы формы они ни принимали. 
 Серж В. От революции к тоталитаризму: Воспоминания революционера. М.-Оренбург, 2001. 
 Greeman R. Introduction // Serge V. The Last Times. N.-Y.., 2022. P. 5-24. 
 Serge V. Les derniers temps. P., 1951.

Lectures françaises: fait et fiction / Реконструкция образа отсутствующего отца  в «Истории моей жизни» Жорж Санд

Рассмотрены принципы формирования образа отца в автобиографическом повествовании. Первые книги воспоминаний, состоящие в основном из писем М.Дюпена, призваны создать у читателей объективное представление о его личности и служить гарантией достоверности. Вместе с тем письма, которые, по словам самой Санд, «принадлежат истории», подвергаются редактированию и даже переписываются, когда речь заходит о значимых моментах жизни адресанта, а сама его биография приобретает романные черты, идеализируется. Тенденция к идеализации образа отца объясняется и тем, что писательница знала его не столько по личным воспоминаниям, сколько опосредованно, со слов своих матери и бабушки, для которых память о рано ушедшем из жизни любимом человеке стала предметом культа и ревностного спора. Из сочетания биографических фактов и личных документов с образами субъективной памяти в воспоминаниях возникает художественный образ, который затем будет использован Санд в качестве модели для создания романных персонажей.

Lectures françaises: fait et fiction / Литературный перевод в зеркале литературы

До определенного времени главной и единственной функцией перевода являлась функция просветительская. Читателям были необходимы информация и знания, они хотели учиться, познавать мир, формировать собственные суждения. Со временем приходит осознание, что «долг истинного переводчика состоит не только в том, чтобы верно передать содержание его автора, но и в некоторой степени представить его, повторив, подобно тени, форму стиля и манеру речи» (Ж.Амио). Все большее значение приобретает другая функция перевода — эстетическая. Переводчики начинают заботиться не только о смысле, но и о форме, лингвистической характеристике оригинала. С этого осознания и начинается то, что мы сейчас называем художественным переводом. Тот факт, что литературный перевод сам становится темой художественной литературы, свидетельствует об изменении его статуса. Гуманист, поэт, переводчик французского Возрождения Жак Пеллетье дю Ман (XVI век) в сонете «К переводчику» писал о необходимости «вдохнуть в слепок жизнь оригинала» и о недооцененности роли того, «кто влил в уста Петрарки речь француза». В XVIII веке приходит конец цивилизаторской миссии перевода. Для рационалистов важнее создавать новое, прогрессировать, а не переводить. В доказательство этой точки зрения можно привести отрывок из «Персидских писем» одного из виднейших просветителей, Монтескье, в котором геометр говорит переводчику: «Вы уже двадцать лет не думаете, сударь? Вы говорите за других, а они за вас думают?" И далее: «Переводы — все равно, что медные монеты, которые могут представлять собою ту же ценность, что и червонец, и даже имеют большее хождение в народе, но они всегда неполновесны и низкопробны». И хотя вряд ли это мнение самого Монтескье — следует принять во внимание сатирический характер произведения, а также тот факт, что в авторском предисловии имеется указание на то, что читатель имеет дело с переводом, «Письма» якобы написаны на персидском языке — это высказывание, тем не менее, отражает бытовавшее в Европе долгие годы представление о переводе как о нетворческом акте. Когда в Belle Epoque вышло новое издание «Тысяча и одной ночи» в переводе Жозефа-Шарля Мардруса, названное самым полным и верным, в обществе разгорелись споры. Критики отмечали, насколько выгодно отличается этот «единственно достоверный перевод» от галлановского, вышедшего в XVIII в., «слишком французского и слишком отмеченного стилем эпохи». Оба самых известных перевода арабских сказок несут на себе печать своего времени. Если версия Галлана отвечает требованиям классической эстетики, когда литература (в том числе и переводная) ценилась не оригинальностью, а подражанием древним, то перевод Мардруса является, по сути дела, воссозданием, в соответствии с декадентским и светским духом Бель Эпок, волнующих и чувственных изысков экзотического востока. Эти разговоры нашли отражение и в эпопее Пруста. Сравнивая две версии сказок «Тысячи и одной ночи», мать Повествователя в разговоре с сыном предпочитает сглаженный перевод Антуана Галлана более точному и грубому современному переводу Жозефа-Шарля Мардруса. Сам Пруст «вырос» на переводе Галлана, которого прочел еще в детстве, и в своей эпопее подробно описывает удивление бабушки, увидевший измененные имена персонажей. Повествователь избегает прямых оценочных суждений по этому вопросу (возможно, не желая вступать в полемику с мамой и бабушкой), но видно, что он испытывает к проблеме профессиональный интерес. Вообще, тема перевода — один из редких примеров в романе, когда герой полностью сливается с автором. В «Обретенном времени» он замечает, что «Долг и задача писателя сродни долгу и задаче переводчика (…) Я осознавал, что эту главную, единственную настоящую книгу крупному писателю не приходится сочинять в прямом смысле этого слова, потому что она существует уже в каждом из нас, он должен просто перевести ее». В Belle Epoque cпоры о национальном и интернациональном в искусстве вели не только критики и журналисты. Подобного рода дискуссии можно было встретить на страницах художественной литературы того времени. Стержнем этих дискуссий являлся литературный «импорт», а точнее — вопрос о том, можно ли в принципе понять иностранного автора. Разговоры персонажей романа Поля Морана «Сумасброды» четко отражают два полюса мнений, бытовавших в ту эпоху, относительно роли и воздействия иностранной литературы. Одни убеждены, что «искусство должно быть национальным, а если Бодлер ценится иностранцами, это означает, что он второстепенный писатель, поскольку только те великие французские поэты могут считаться таковыми, которые остаются неизвестными за нашими границами». Другие же считают, что «в наши дни всякая мысль, всякая форма красоты, если они по-настоящему новы и интересны, обязаны облачиться в универсальные одежды, только посредственные идеи остаются достоянием одной нации». Таким образом, мы видим, что проблемы перевода и рецепции иностранной литературы находят отражение не только в научных работах, но и в беллетристике.

Lectures françaises: fait et fiction / Hommes de lettres, gens de lettres: что означают эти выражения во второй половине XVIII века и как переводить их на русский?

В современных переводах французских текстов середины и второй половины 18 века для передачи выражений hommes de lettres и gens de lettres принято использовать слово «литераторы». Хотя с точки зрения правил современного языка такой перевод кажется логичным, он не схватывает специфику формирующейся к середине 18 в. новой культурно-антропологической фигуры, к которой отсылают эти именования, и в определенных контекстах может приводить к искажениям смысла. Во французском языке 18 в. смысл понятий hommes de lettres и gens de lettres связан с глубокой трансформацией обществ Ancien Régime и c появлением новой для них исторической реальности. Речь идет, прежде всего, о формировании того, что в социальных науках 20 века получит название публичной сферы (sphère publique), и производного от нее исторического феномена – opinion publique. Хорошей иллюстрацией этой ситуации во Франции рассматриваемого периода может служить цитата из речи Кретьена де Мальзерба (1775), произнесенной по случаю его избрания во Французскую академию (курсив мой – В.К.): «Публика [le public] с жадным любопытством обращается к предметам, которые в прежние времена были ей в высшей степени безразличны. Возник суд, не зависящий ни от каких властей и всеми властями уважаемый, суд, ценящий все таланты, выносящий оценки всем видам заслуг. И в просвещенный век, в век, когда каждый гражданин через печать может говорить со всей нацией [nation], те, кто наделен талантом учить людей и даром трогать сердца, одним словом, люди письмен [gens de lettres], стали для рассеянной на больших расстояниях публики тем, чем были ораторы Рима и Афин посреди народного собрания. Эта истина, о которой я сейчас говорю в собрании людей письмен, уже была представлена магистратам, и ни один из них не отказался признать этот суд публики в качестве высшего судьи из всех судей земли» [Malesherbes 1775]. Во-первых, в эпоху Просвещения, когда возникает феномен opinion publique в политическом смысле слова, оно становится во всех вопросах публичной значимости своего рода высшим судом, с которым приходится считаться всем сильным мира сего. Во-вторых, в эту эпоху, когда «каждый гражданин через печать может говорить со всей нацией», les gens de lettres оказываются для современной нации тем же, чем были политические ораторы в греческом классическом полисе или римские трибуны в республике; они объединяют разрозненную совокупность частных лиц в единое самоуправляющееся сообщество. Формируя общественное мнение и становясь его лидерами, они выступают в качестве определенного рода «публичных политиков». В чем состоит возможное искажение смысла, когда мы передаем hommes de lettres и gens de lettres словом «литераторы»? В современном языке «литератор» отсылает к образу автора, принадлежащего, прежде всего, миру словесности и, главным образом, художественной литературы. Между тем, homme de lettres — фигура синтетическая. Говоря современным языком, это, скорее, интеллектуал в широком смысле слова; он может быть литератором, писателем, но также и философом, историком, ученым (в том числе, и ученым-естественником), журналистом, публицистом, моралистом и т.д. — и обычно совмещает в себе несколько из этих амплуа. Главным же отличительным признаком его является искусство пользоваться письменным (печатным) словом в публичном пространстве, влиять на умы и сердца и тем самым действовать словом «на сцене мира» (согласно выражению Канта), влиять на исторические судьбы гражданского сообщества, к которому принадлежит. Характеристику этой фигуры мы находим, в частности, у Вольтера в статье «Gens de lettres» (1757), напечатанной в седьмом томе Энциклопедии. Как отмечает Роже Шартье, эта характеристика соответствует тому, как понимают свой род деятельности и свою гражданскую миссию сами энциклопедисты [Chartier 1996: 159]. Статья начинается с определения: «Gens de lettres, …это слово отвечает в точности слову грамматисты; у греков и римлян под грамматистом понимали не просто человека, посвятившего себя Грамматике в собственном смысле слова, каковая лежит в основе всяческих знаний, но человека, который не является чужаком в Геометрии, в Философии, в общей и частной Истории; который в особенности изучает Поэзию и Красноречие: это то, чем являются наши gens de lettres сегодня. Это имя никак не может быть дано человеку, который, обладая малыми познаниями, возделывает только какую-нибудь одну область». Вольтер подчеркивает: gens de lettres – не литераторы и не филологи (в узком смысле слова), но интеллектуалы, являющиеся специалистами в большей или в меньшей степени, но во многих областях знания. Кроме того, их отличает наличие esprit philosophique, благодаря чему их деятельность имеет первостепенное гражданское и политическое значение. Они — те, кто, разрушая нелепые и вредные предрассудки и суеверия, одновременно формируют и облагораживают нацию: «Одним из величайших преимуществ нашего века является значительное число образованных людей, способных переходить от шипов Математики к цветам Поэзии и одинаково хорошо судить о книге из области Метафизики и о театральной пьесе <…>. Тот глубокий и тонкий ум, который многие распространили своими писаниями и беседами, много поспособствовал обучению и облагораживанию нации [nation]; их критика не исчерпывалась более на греческих и латинских словах; но подкрепленная здравой философией, она разрушила все предрассудки, которыми было заражено общество; <…> Этим их деятельность действительно послужила на благо Государству». 
1. Discours de réception de M. de Malesherbes à l’Académie française Le 16 février 1775. https://www.academie-francaise.fr/discours-de-reception-de-m-de-malesherbes. 
2. Voltaire. Gens de lettres // Encyclopédie, ou Dictionnaire raisonné des sciences, des arts et des métiers, par une societe de gens de lettres. Paris, 1757-1772 (Volume VII, p. 599-600). 
3. Chartier R. L’homme de lettres // Michel Vovelle (dir.), L’Homme des Lumières, Paris, Seuil, 1996, p. 159-209.

Lectures françaises: fait et fiction / Блез Паскаль как «сокровенный человек» советской интеллектуальной культуры 20–30 гг. XX века

Влияние Паскаля на русскую культуру было глубоко, его открытия и идеи беспокоили русских ученых, мыслителей, поэтов и писателей [Блез Паскаль 2013]. Дискуссия о Паскале досталась новой советской культуре по наследству от «старого мира». Сложившийся образ французского гения подвергся определенному пересмотру на новом витке исторического развития России. Октябрьский переворот 1917 г. не означал полного разрыва с культурным наследием прошлого. Мысль Ленина о том, нужно взять всю накопленную предыдущими эпохами культуру — науку, технику, все знания, искусство — и положить ее в основу строящегося социалистического общества, стала руководящим принципом. Естественно, наследие прошлого требовало критической оценки и надлежащей интерпретации. Паскаль просто не мог быть «выброшен за борт современности». На первый план вышел Паскаль-ученый. Его научные труды имели важное прикладное значение для страны, вставшей на путь ускоренной индустриализации; его открытия в математике и физике находили применения во многих отраслях – от строительства гидроэлектростанций до авиации. Так, в 1932 г. в серии «Классики естествознания» была опубликована книга «Начала гидростатики», в которую вошли труды основоположников гидростатики, в том числе и трактат Паскаля «О равновесии жидкостей». В 1933 г. книга вышла вторым изданием. Перевод трактата был выполнен инженером В. Н. Степановым и обработан составителем сборника А. Н. Долговым – профессором, помощником главного инженера Главгидроэнергостроя и ведущим специалистом по турбинному оборудованию. 20–30-е годы характеризуются активным изданием энциклопедий, что были призваны дать не только свод современных знаний, но и выразить определенную идеологическую позицию. Статьи о Паскале представлены в 6 томе (1931) первого издания и в 8 томе (1939) второго издания МСЭ. В первую очередь в них равно высоко подчеркиваются его научные достижения в математике и физике, а вот в оценке философских заслуг наблюдаются различия. Если в первой статье акцент сделан на борьбе Паскаля «с всесильными, поддерживаемыми двором иезуитами, сторонниками “покладистой” морали, защитниками принципа: “цель оправдывает средства”» [К. 1931: 341–342], то во второй на расхождениях Паскаля с Декартом во взглядах на двойственную природу человека; в отличии от Декарта Паскаль «придавал решающее значение не разуму, а чувству, ограничивая роль дедукции» [Паскаль 1939: 14]. В философско-идеологическом контексте оппозиция Декарт — Паскаль становится алгоритмом рассуждения о построении справедливого социалистического общества. Поскольку фигура Паскаля выходила за рамки науки, а религиозные искания Паскаля в строящемся атеистическом обществе давали повод для ненужных сомнений, интересна попытка провести Паскаля по разделу литературы. Такой взгляд на Паскаля представляет статья в 8 томе (1934) Литературной энциклопедии, написанная С. С. Мокульским. Намеченный им подход к Паскалю был продолжен его аспирантом — С. Д. Коцюбинским, в конце 30-х работавшим над диссертацией о прозе французских моралистов XVII в. Полноценной главой этого исследования может считаться статья Коцюбинского «Литературное наследие Паскаля», опубликованная в Ученых записках Ленинградского госуниверситета в 1941 г. Такой интерес к литературе века абсолютизма может быть объяснен материей созданного советского общества, открыто исповедовавшего метод соцреализма, который, подобно поэтике классицизма, был пронизан высокими гражданскими помыслами и сложной этической проблематикой, и хотел видеть мир и человека такими, какими они должны быть. Излишне говорить, чем обернется эта идеализация для страны. Имя Паскаля – неотъемлемая часть школьных и вузовских учебников по физике и математике. В 1935 г. в серии «В помощь учителю» вышла краткая биография Паскаля В. В. Кокосова, а в 1937 г. в журнале «Знание сила» статья о Блезе Паскале проф. А. А. Зонненштраля. Правильно поданная биография ученого имела воспитательную и образовательную функции. Паскаль становился образцом для подражания. Так, одна из публикаций в «Литературной газете» за 1939 г., посвященная 121 статье сталинской Конституции, гарантирующей право на образование, парадоксальным образом начинается с истории из детства «великого французского физика и математика», жажда к точным знаниям у которого была настолько велика, что он в 9-летнем возрасте самостоятельно «наново создал Эвклидову геометрию» [Семенов 1939: 3]. Так великий христианин и ученый европейской культуры становится для молодой советской культуры пламенным служителем науки и мучеником несвободы «старого мира». Паскаль предстал своего рода «сокровенным человеком», о котором в одноименной повести 1927 г. писал А. П. Платонов. Показательно, что первоначальное название, как нам кажется, ключевого произведения Платонова — «Страна философов». Порубежность состояния главного героя между христианством и революцией можно соотнести с тем, как создается новая культура в целом и как лепится образ «советского» Паскаля, в частности. 
1. Блез Паскаль: pro et contra. Личность и творческое наследие Паскаля в восприятии и оценке русских философов и писателей / вступ. ст., сост., подг. текста и коммент. В. Д. Алташиной. СПб.: РХГА, 2013. 1094 с. 
2. К. Паскаль // Малая советская энциклопедия: в 10 т. Т. 6 / гл. ред. Н. Л. Мещеряков. М.: Сов. энц., 1931. Стб. 341—342. 
3. Паскаль // Малая советская энциклопедия: в 10 т. Т. 8 / глав. ред. Н. Л. Мещеряков; 2-е изд. М.: Сов. энц., 1939. Стб. 14. 
4. Семенов Я. Статья сто двадцать первая // Литературная газета. 5 декабря 1939. № 67. С. 3.

Lectures françaises: fait et fiction / Достоевский в творчестве Шарля Мориса

французский символизм, Шарль Морис, рецепция творчества Достоевского во Франции

Lectures françaises: fait et fiction / Трансфикциональность современных французских сказок на сюжет о «Спящей красавице»

К анализу произведений на сюжет о «Спящей красавице» неоднократно обращались как отечественные, так и зарубежные исследователи разных эпох. Первые литературоведческие работы, частично или полностью посвященные рассматриваемому сюжету, появляются уже в XIX в. и принадлежат преимущественно французским авторам (к примеру, Ж. Коллен де Планси, Ш. Делен, Ф. Диллей). Научный интерес к сюжету сохраняется и в XX-XXI вв., однако наиболее часто исследователи обращаются к анализу фольклорных записей сказов или же ставших классическими литературных интерпретаций сюжета Ш. Перро, А. С. Пушкина, В. А. Жуковского и других авторов, тогда как современные актуализации не теряющего популярность классического нарратива в настоящее время остаются малоизученными. 
В представленном докладе приводятся результаты структурно-семантического анализа современных французских сказок на сюжет о «Спящей красавице», входящих в состав сборников «Перевернутые сказки» (Contes à l’envers, 1977) Филиппа Дюма и Бориса Муассара [Dumas, Moissard, 2019: 67-81] и «Сказки в обратном направлении» (Contes à Rebours, 2016) Тифэн Дэ [Typhaine D, 2018: 63-71]. Исследуется проблема трансфикционального перехода фольклорно-литературного нарратива о «Спящей красавице» в жанр современной сказки, анализируются причины и способы трансформаций классического сюжета в контексте дискурсивных моделей современной эпохи. 
Выбор исследуемых текстов продиктован, с одной стороны, наличием в основе указанных сказок общего ядра, связанного с трансфикциональным переосмыслением ключевых элементов традиционного сюжета о «Спящей красавице», а с другой стороны — значительными художественными различиями исследуемых произведений, позволяющими выяснить, какие устойчивые черты позволяют сюжету не только перейти из фольклора в литературу, но и оставаться востребованным в разных культурах в течение многих веков. Сохраняя семантическое ядро, всякий раз архаичный сюжет-палимпсест наделяется новыми структурными и семантическими чертами, актуализирующими его значимость в той или иной культурно-исторической парадигме. 
 Принцип «инверсии», «перевернутости» ложится в основу современных литературных сказок, однако его репрезентация и смысловая наполненность значительно отличаются в двух исследованных текстах.
 Сюжет о «Спящей красавице» в сказке Ф. Дюма и Б. Муассара изобилует интертекстуальными отсылками к предшествующим нарративам, наиболее эксплицитные цитаты отсылают читателя к сказке Перро, но при этом действие сказки развивается в современной авторам Франции. Поступки персонажей, с одной стороны, воспроизводят традиционную сюжетную схему, с другой стороны — являются своеобразным элементом автореференции, отражая осознаваемую героями функциональную «предопределенность» их собственного существования. Общий юмористический тон сказки и присутствие в тексте иронических отсылок к реалиям современной эпохи позволяют авторам не только расширить возрастной круг читательской аудитории, но и затронуть ряд социально-философских вопросов, не выходя за рамки сказочного, волшебного. «Перевернутые сказки» не дают ответов на имплицитно заданные вопросы, точка зрения нарратора меняется с развитием сюжета, что вовлекает читателя в своего рода игру перевернутых смыслов. 
 В «Сказках в обратном направлении» принцип «инверсии» функционирует иначе. Автор в буквальном смысле «переписывает» классический сюжет, оспаривая легитимность и значимость последнего, исходя из собственных феминистических постулатов. Героини Тифэн Дэ, в том числе и Спящая красавица, в классическом смысле трансфикциональны, поскольку являются не новыми воплощениями известных персонажей, а непосредственно персонажами классических сюжетов, помещенными в иной нарратив и наделенными правом «перерассказать» традиционную сказку о них самих. Классический сюжет о Спящей красавице предстает в истории Тифэн Дэ как ложный, рассказанный принцем из корыстных побуждений, тогда как смена фокализации и наделение самой героини правом голоса позволяют создать иную историю, где «поцелуй любви» из спасительного средства превращается в травмирующий опыт, а традиционный конец истории становится началом новой, по мнению автора более справедливой сказки. Концепты травмы и женского героизма являются семантическим ядром всех историй, вошедших в сборник Тифэн Дэ, а сами вновь созданные сказки становятся для автора своего рода историями происхождения и развития тех или иных элементов социокультурной реальности, что подтверждается многочисленными вкраплениями исторических и биографических фактов в ткань художественного вымысла. 
1. Dumas Ph., Moissard B., «La Belle Histoire de Blanche-Neige», «La Belle au doigt bruyant», Contes à l’envers, Paris, École Des Loisirs, 2019, p. 9–23 ; p. 67–81.
2. Typhaine D, «Blanche Neige», «La Belle au Bois Éveillée», Contes à Rebours, Wrocław, Les Solanées, 2018, p. 25–31 ; p. 63–71.

Lectures françaises: fait et fiction / Рецензия на книгу Тодорова как неучтенный сюжет в «деле Лема» / A Review of Tz. Todorov's Book as a Neglected Aspect of "Lem's Affair"

Весной 1973 года Станислав Лем был принят в Ассоциацию научных фантастов Америки (Science Fiction Writers of America, SFWA) в качестве почетного члена. Обстоятельства, обусловившие его последующее исключение из SFWA в 1976 году, казалось бы, изучены детально. И все же публикации, затрагивающие данную страницу истории литературы и критики, упрощают этот непростой сюжет.
 Истоки скандала, связанного с якобы пренебрежительным отношением Лема к творчеству американских фантастов и его «коммунистическими убеждениями», исследователи единодушно усматривают в появлении перепечатки его критической заметки в октябре 1975 года в «SFWA Forum», издании, закрытом для широкой публики. Ответственность за пренебрежительную, разухабистую манеру англоязычного варианта под новым, не санкционированным Лемом заглавием «Глядя сверху вниз на научную фантастику: выбор худших в мире романов» [Lem 1977] целиком лежит на совести переводчика, допустившего грубые искажения оригинала. Но главное: никаких личных выпадов против американских научных фантастов (именно в этом обвиняли Лема некоторые члены SFWA) данный текст не содержит. Упомянутый в нем тезис Роберта Хайнлайна, подхваченный впоследствии Полом Андерсоном, о «борьбе за деньги читателей» нельзя считать выпадом против творчества этих авторов. И тем не менее, эта публикация открыла ящик Пандоры.
 В 1977—1978 годах журнал «Science Fiction Studies», главный печатный орган SFWA, публикующий самые авторитетные материалы о НФ с 1973 года, уделил «делу Лема» несколько разделов [“On the Ouster of Stanislaw Lem” 1977], содержащих тщательно расписанную хронологию скандала, цитаты из переписки членов правления и действительных членов ассоциации.
 Надо отметить, что Лем изначально пользовался уважением редакции «SFS», о чем свидетельствует тот факт, что уже в первом номере была опубликована его теоретическая статья о структурном анализе научной фантастики. В этой работе Лем, во-первых, предлагает остроумную классификацию типов фантастического (final/passing fantasy) и, во-вторых, разъясняет критерии качественной НФ-прозы, отмежевывающие ее от «мусорной» массовой фантастики. Отдадим должное честности авторов журнала, внесших вклад в публикацию материалов, относящихся к «делу Лема». Так, в частности, Брайен Олдис напомнил читателям, что гонения на Лема были приправлены антикоммунизмом.
 Лишение Лема почетного членства в союзе американских фантастов, думается, было в какой-то степени подготовлено и жаркой полемикой, которая развернулась вокруг отрицательной рецензии Лема на знаменитую книгу Цв. Тодорова «Введение в фантастическую литературу» (1970). Немаловажно, что Лем был одним из первых рецензентов этой монографии: ознакомившись с французским оригиналом, он изложил свое принципиальное несогласие с теорией Тодорова в польском литературно-критическом журнале «Teksty» в 1973 году. Вскоре «SFS» напечатал английский перевод его рецензии [Lem, Abernathy 1974]. Перечислим основные претензии Лема: 1) Тодоров игнорирует множество жанров фантастики; 2) включает «псевдонаучное» в «сверхъестественное»; 3) безосновательно противопоставляет аллегорическое и неаллегорическое прочтения; 4) не учитывает возможность одновременного сочетания разных интерпретаций текста; 5) основывает теорию фантастического исключительно на принципе бинарных оппозиций; 6) игнорирует или искажает факты истории литературы; 7) подбирает в качестве доказательств незначительное количество «репрезентативных» текстов.
Отметим, что рецензия Лема, напечатанная в «SFS», не просто последовала за публикацией английского перевода книги Тодорова, но и стала первым отзывом на это издание. Полагаю, что данное обстоятельство определило градус полемики. В самом деле, отрицательная рецензия на прорывный труд французского структуралиста, призванный радикально изменить теорию фантастики, — это «пощечина общественному вкусу».
 На Лема набросились сразу два критика — Роберт Шоулз и Ричард Асл. У Шоулза были в том числе и личные причины. Во-первых, он написал предисловие к английскому изданию Тодорова. Во-вторых, будучи ответственным редактором журнала «Novеl», Шоулз хотел обратить внимание читателей «SFS» на вышедшую в «его» журнале положительную рецензию на Тодорова [St. Armand 1975].
 Как видим, первые выпады против Лема были вызваны отнюдь не «пренебрежением» фантаста-иностранца к американским коллегам по писательскому цеху, а его более ранней литературно-критической работой о Тодорове. Изгнание Лема из Ассоциации американских фантастов стало, таким образом, совокупным результатом трех факторов — раздражением американских критиков, вызванным рецензией на книгу Тодорова, недовольства американских фантастов критикой Лема; и, наконец, приписанных Лему коммунистических симпатий. Решение правления SFWA об исключении Лема было впоследствии оценено членами ассоциации как постыдное недоразумение.
 1. Lem St. Looking Down on Science Fiction [from Atlas] // Science Fiction Studies. 1977. V. 4 (2). №. 12 (July). P. 126—127. URL: https://www.jstor.org/stable/4239100
 2. Lem St., Abernathy R. Todorov's Fantastic Theory of Literature // Science Fiction Studies. 1974. Vol. 1. №. 4 (Autumn). P. 227–237. URL: https://www.jstor.org/stable/4238877
 3. On the Ouster of Stanislaw Lem from the SFWA // Science Fiction Studies. 1977. V. 4 (2). №. 12 (July). P. 129—134. URL: https://www.jstor.org/stable/4239101
 4. St. Armand B.L. A Superior Abstraction: Todorov on the Fantastic // NOVEL: A Forum on Fiction. 1975. V. 8. № 3 (Spring). P. 260—267. URL https://www.jstor.org/stable/1345108

Источник финансирования: грант «Anti-Todorov» Кone Foundation Research Fellowship at HCAS (University of Helsinki) (Fall 2022). № 0313471-7 (присужден 01.11.2021)

Конструкции с прилагательным как стилистический маркер гомилий Леонтия пресвитера Константинопольского/Constructions with an adjective as a stylistic marker for the homilies of Leontius the Presbyter of Constantinople

византийская гомилетика; псевдоэпиграфика; стилистика; Леонтий пресвитер Константинопольский

1. Вторая половина ХХ века существенно продвинула вперед научное знание о Леонтии пресвитере Константинопольском, но не разрешила ключевых вопросов: состава и датировки корпуса (вопрос историчности этого безвестного историкам автора напрямую связан с двумя ключевыми вопросами). Комплексный анализ гомилетического наследия Леонтия пресвитера Константинопольского, осуществленный автором доклада в 2019-2020 гг., позволил более аргументированно отстаивать гипотезу о расширенном составе корпуса. Показательными стали и подготовка editio princeps трех неизданных гомилий Леонтия (две опубликованы в 2020 и 2021 гг., последняя ожидает печати) и учет их критического текста в анализе. 
2. В решении вопроса состава корпуса на первом месте по значимости остается филологический анализ. Ранее в науке рассматривались стилемы Леонтия (М.Сашо, С.Войку), неологизмы и редкие слова (М.Обино). На недостаточность этих критериев указывала противоборствующая научная гипотеза (К.Датема, П.Аллен) о кратком составе корпуса. 
3. В рамках вышеупомянутого комплексного анализа нами впервые было проведено наблюдение за конструкциями с прилагательным, которым Леонтий нередко отдает предпочтение перед классическими конструкциями с существительным. Помимо простых случаев выражения принадлежности (напр., ἡ θεϊκὴ παρουσία вм. ἡ τοῦ θεοῦ παρουσία; τῇ δεσποτικῇ χάριτι вм. τῇ τοῦ δεσπότου χάριτι; τὴν ψυχικὴν ἀπώλειαν вм. τὴν τῶν ψυχῶν ἀπώλειαν и т.д.), обнаружены и случаи более сложных отношений (напр., места: ἐν τῷ βαπτίσματι τῷ Ἰορδανιαίῳ вм. ἐν τῷ Ἰορδάνῃ; образа действия: τὰ οἰκονομικὰ δάκρυα вм. κατ᾽οἰκονομίαν; содержания: τῇ ἀνύδρῳ ἀποφάσει вм. περὶ τῆς ἀνυδρίας; объекта: διὰ τὸν Φαρισαϊκὸν φόβον вм. πρὸς τοὺς Φαρισαίους и т.д.). 
4. В этой же языковой парадигме, хотя и в значительно меньшем объеме, Леонтий использует причастие вместо стандартной конструкции с существительным (напр., ἰουδαϊκῶς βρωμοῦσιν вм. ὡς Ἰουδαῖοι; οἱ ψυχικῶς τυφλώττοντες πρὸς τὸν σωματικῶς ἀναβλέψαντα вм. ταῖς ψυχαῖς, τῷ σώματι; υἱὸς οἰκονομικῶς προσεύχεται вм. κατ’οἰκονομίαν; ἐν τῇ Ἱερουσαλὴμ ἐπερωτηματικῶς βοώντων вм. μετὰ ἐπερωτήματος).
5. В своем предпочтении Леонтий не останавливается на широкоупотребительных прилагательных и наречиях, но и обращается к редким или даже изобретает новые: *ἁμαρτωλοποιός, *βαπτισμαῖος, *γλωττιαῖος/*γλώττιος, δρακοντιαῖος, ἐπερωτηματικῶς, *Ἰορδανιαῖος, *καθηγητικός, <**λογχικός>, μετανοητικός, **μετανοητικῶς, πραγματευτικός, (1)Σολομωνιακός, (1)σταυριαῖος, **ταφιαῖος, Φαραώνιος (* - hapax legomena, известные словарям, ** - hapax legomena, не зафиксированные словарями, (1) - первое употребление). Как видно, нашему словотворцу был больше по душе художественно зияющий формант -(ι)αῖος.
6. Частотность употребления напрямую зависит от тематики гомилий Леонтия. Наиболее частотные прилагательные – δεσποτικός и βασιλικός – связаны с излюбленным наименованием Христа ὁ δεσπότης Χριστός и с темой царской власти, как в богословском и историческом ключе, так и в рамках метафоры. Следующими по частотности являются σταυριαῖος/σταυρικός и παρθενικός, отражающие место Креста и Богоматери в мысли Леонтия. (Частотное прилагательное θεϊκός/θεῖος мы считаем не вполне релевантным для интересующих нас случаев, у Леонтия оно постепенно становится клишированным эпитетом, например: θεία γραφή, θεῖα μυστήρια и т.п.). Далее идут σωματικός / σωματικῶς и ψυχικός / ψυχικῶς в силу нравственной подоплеки и термины родства πατρικός / πατρῷος и μητρικός / μητρῷος. Замыкают ряд прилагательные от имен собственных, от терминов античной науки и собственные неологизмы, приведенные выше.
7. Почти все эти прилагательные достаточно просты в своем значении. Сложности для интерпретации возникли только с прил. τροπικός и οἰκονομικός и их наречиями. Для разъяснения их значения необходим сопоставительный анализ с христологической терминологией эпохи, в первую очередь, со свт. Кириллом Александрийским.
8. Хотя конструкций с существительным у Леонтия более чем достаточно, очевидна авторская тенденция к их замене конструкциями с прилагательным или наречием для облегчения фактуры (упразднение артиклей и предлогов) и придания большей округлости речи. Из 38 гомилий таких конструкций нет только в №20 и №38 (текстологический анализ этих двух гомилий по рукописям еще не проводился). Однако анализ рукописной традиции, выполненный нами при подготовке к публикации editio princeps гомилии №34, показал, что редакторы периодически пытались "вернуть" в авторский текст конструкции с существительным, чтобы нивелировать авторскую стилистику, лишить ее индивидуальности. 9. Таким образом, можно утверждать, что употребление конструкций с прилагательным и наречием на месте привычных конструкций с существительным являются одним из значимых стилистических маркеров гомилий Леонтия, свидетельствующим в пользу подлинности расширенного состава. Тщательный текстологический анализ всего корпуса, а также обратные реконструкции средневековых переводов Леонтия, возможно, дадут еще больше материала для этого критерия.

Как начать письмо? Формулы приветствия в поздневизантийской эпистолографии / / How to start a letter? Salutation formulae in Late Byzantine epistolography

Многие греческие письма поздневизантийской эпохи (XIII–XV вв.) открываются приветственной формулой. Как правило, такая формула включает имя автора, имя адресата и обращенное к нему доброе пожелание. В простейшем виде приветствие выглядит так: ὁ δεῖνα τῷ δεῖνι χαίρειν ‘Такой-то такому-то желает здравствовать’. Однако помимо этой лаконичной формулы, известной еще со времен античности, употребляются и более сложные и пространные приветствия, занимающие до десяти строк современного издания. 
 Задача настоящего доклада — выявить основные типы приветственной формулы, предусмотренные эпистолярным этикетом Палеологовского периода, и определить меру их зависимости от предшествующей традиции. Такая задача представляется весьма актуальной: если формальные элементы позднеантичного и ранневизантийского письма (до V–VI вв.) — внешняя надпись, формулы приветствия и завершения письма — становились предметом детальных исследований, эпистолография средне- и поздневизантийского периода в этом аспекте почти не изучалась. Тогда как письма средневизантийского периода дошли до нас, в основном, без формальных элементов (при копировании письма в сборник они обычно опускались), из писем Палеологовского времени, особенно XV в., многие сохранились полностью. Кроме того, от этой эпохи до нас дошли сборники эпистолярных образцов и письмовники т. н. «канцелярского» типа, трактовавшие о формальных аспектах письма, в первую очередь о формулах приветствия, напр. собрание образцов писем и документов, сохранившееся в рукописи Vat. Palat. gr. 367 («Кипрское собрание») и «Новое изложение» — учебник по ведению официальной корреспонденции. 
Исследование писем, эпистолярных образцов и эпистолярной теории Палеологовского периода позволяет выявить несколько наиболее распространенных типов формул приветствия.
1. ὁ δεῖνα τῷ δεῖνι χαίρειν. В простейшем варианте формула включает имя автора в nom., имя адресата в dat. и инфинитив χαίρειν ‘радоваться’ или εὖ πράττειν ‘благоденствовать’. Напр., в письме Феодора Газы:
Θεόδωρος Δημητρίῳ εὖ πράττειν. 
‘Феодор Димитрию [желает] благоденствовать’. 
Формула, восходящая к античности, широко употребляется авторами Палеологовской эпохи, такими как Константин Акрополит, Исидор Киевский, Мануил Хрисолора, Виссарион Никейский, Феодор Газа и др. В докладе рассматриваются различные варианты этой формулы. Анализируется, чем мог быть обусловлен выбор глагола — χαίρειν, εὖ πράττειν или более редких вариантов, напр., φιλοσοφεῖν. 
 2. τῷ δεῖνι ὁ δεῖνα χαίρειν. Формула содержит те же элементы, но в другом порядке — сначала имя адресата в dat., а затем имя автора в nom. Такая инверсия имела глубокий смысл: отказ автора ставить свое имя на первое место понимался как знак христианского смирения. Формула редко употреблялась в простейшем варианте — как, правило, она содержала почтительные эпитеты адресата и уничижительные определения автора, напр.: 
 Τῷ πανιερωτάτῳ μητροπολίτῃ Ἀπαμείας Μιχαὴλ ἁμαρτωλὸς ἱερομόναχος χαίρειν 
‘Всесвятейшему митрополиту Апамеи Михаилу грешный иеромонах Михаил [желает] здравствовать’. 
Если в ранневизантийскую эпоху эта формула преобладала над предыдущей как ее христианский аналог, то в XIII–XV вв. она встречается реже. Она зафиксирована, напр., в письмах Мануила Гавалы, Иоанна Хортасмена, Феодора Газы и Геннадия Схолария.
3. Formula valetudinis initialis. Как правило, формула включает обращение к адресату в voc., молитву к Богу о здравии адресата и сообщение о собственном здравии. Напр.: 
Ἐνδοξότατε… καὶ ἐμοὶ ποθεινότατε ἀδελφὲ καὶ κατὰ πνεῦμα υἱὲ κῦρ Γεώργιε, εὔχομαι τῷ Θεῷ ὑγιαίνειν σε ψυχῇ τε καὶ σώματι καὶ ἐπὶ πᾶσιν ἔχειν καλῶς· οὗ τῷ ἐλέει καὶ αὐτὸς ὑγιαίνω μετρίως τῷ σώματι. 
 ‘Почтеннейший… и мною возлюбленный брат и по духу сын господин Георгий! Молюсь Богу, чтобы ты душою и телом здравствовал и во всем преуспевал. Милостию Бога и сам я достаточно здоров’. 
 Широко распространенная в античной греческой эпистолографии, formula valetudinis почти не встречается в известных нам письмах ранне- и средневизантийской эпохи, а затем неожиданно «возвращается» начиная с XII / XIII вв. В палеологовскую эпоху она фиксируется в письмах Исидора Главы, Геннадия Схолария, Марка Евгеника, Франческо Филельфо, а также в образцах писем из «Кипрского собрания» и «Нового изложения». В докладе анализируется механизм преемственности между античной formula valetudinis и ее поздневизантийским аналогом. Рассматриваются разнообразные варианты формулы в письмах Палеологовской эпохи, анализируются этикетные нормы их употребления.
4. Formula valetudinis + χαίρειν. Автор обращается к адресату в voc., желает ему «здравствовать» (ὑγιαίνειν) и «радоваться» (χαίρειν) и сообщает о собственном здоровье. Напр.:
Πανσέβαστε σεβαστέ…, ἐμοὶ δὲ αὐθέντα καὶ ἀδελφέ· ἐλπίζω εἰς τὸν Θεὸν ὑγιαίνειν καὶ χαίρειν τὴν εὐγένειάν σου... καὶ τοὺς ἐχθρούς σου τροποῦσθαι ὑπὸ Θεοῦ δυναμούμενος. καὶ ἡμεῖς τῷ ἐλέει τοῦ Θεοῦ καὶ τῇ σῇ καθαρωτάτῃ ἀγάπῃ ὑγιῶς ἔχομεν. 
‘Всепочтенный севаст… для меня же владыко и брат! Уповаю на Бога, что твое благородие здравствует, радуется и, укрепляемое Богом, обращает в бегство врагов. По милости Божией и твоей чистейшей любви здравы и мы’. 
Подобное соединение двух приветственных формул обнаруживается лишь в античных письмах, сохранившихся на папирусах, и в образцах писем XIII–XIV вв., дошедших до нас в «Кипрском собрании» и в «Новом изложении». В докладе ставится вопрос о зависимости поздневизантийской нормы от античной традиции. 
 Анализ приветственных формул в письмах Палеологовской эпохи приводит к двум общим выводам: 
1. Эпистолографы располагали обширным арсеналом формул приветствия. Выбор подходящей формулы мог быть обусловлен как социальным положением корреспондентов, так и эстетическими предпочтениями автора. 
 2. Приветственные формулы Палеологовской эпохи свидетельствуют о консервативности византийского эпистолярного этикета. Все формулы, зафиксированные в письмах XIII–XV вв., в той или иной мере восходят античной традиции, существовавшей еще в эпоху эллинизма.

Славянский экскурс Прокопия Кесарийского: структура текста bell. VII 14,22–30 / The Slavic excursus of Prokopios from Caesarea: on the structure of the text Prok. Caes. bell. VII.14.22-30

Знаменитое описание Прокопием славян и антов давно привлекает внимание (напр. [Иванов 1983]; см. обзор в [Свод 1994: 219–228]), однако анализ структуры его текста до сих пор не проведён с должным вниманием. Предварительные результаты такого анализа позволяют не только реконструировать древнеславянский нарратив, лёгший в основу ядра этого экскурса [Шувалов 2022], но и вычленить несколько слоёв в тексте всего экскурса. Экскурс (Prok. Caes. bell. VII 14,22–30) вставлен Прокопием в разрываемое этой вставкой повествование о Хильбудии, на что указывает и смысл текста, и слова Прокопия «как сказано выше» (здесь и далее текст цитируется по наиболее известном переводу — переводу С.П. Кондратьева [Прокопий 1950]): «...(21) Когда же этот слух, распространяясь в народе, стал достоянием всех, то по этому поводу собрались почти все анты, считая это дело общим и полагая, что для них всех будет большим благом то, что они — хозяева римского полководца Хильбудия. {22–30: экскурс о славянах} (31) Собравшись, как сказано выше, анты заставили этого человека признать, как они хотели, что он Хильбудий — римский военачальник. ...». При этом в конце экскурса имеется однозначная заключающая фраза: «Считаю достаточным сказанное об этом народе» (в конце § 30). Начинается же экскурс поясняющей (γάρ !) фразой, которую при внимательном рассмотрении скорее следовало бы отнести к повествованию о Хильбудии, а не к последующему экскурсу. Действительно, она объясняет поведение антов (ср. возможно более позднее: «славяне и анты») по отношению к Хильбудию и по смыслу никак не связана с последующим текстом экскурса: «(22) Эти племена, славяне и анты, не управляются одним человеком, но издревле живут в народоправстве (демократии) ... делом общим». И, если оставить текст только этих пассажей (§ 21. 22 до слов ἐς κοινὸν ἄγηται . 31), то текст оказывается вполне цельным и читается гладко и легко. Соответственно, можно высказать гипотезу, что Прокопий сначала создал текст про Хильбудия, включавший в себя поясняющую фразу (22 «Эти племена {без слов «анты и славяне»?} ... делом общим»), и лишь потом решил дополнить этот текст отступлением в виде экскурса о славянах и антах, добавив указание на оба эти народа в начало. Это отступление о славянах и антах (23–30: θεῶν μὲν ... αὐτοὶ νέμονται) он завершил указанной выше фразой «Считаю достаточным ... народе» (в конце § 30), а в начале отступления ему понадобилось сделать мостик (конец 22) между повествованием о Хильбудии и, видимо, уже написанным к тому моменту текстом о религии славян. При этом, поскольку повествования о Хильбудии и о религии славян тематически практически не пересекаются, мостик этот вышел несколько неуклюжим и логический переход выглядит натянутым: «И во всем остальном у обоих этих варварских племён вся жизнь и законы одинаковы» — до этого речь шла не об одинаковости антов и славян, а о «демократии» у антов (ср. выше о словах «славяне и анты»). На то, что этот мостик создавался с опорой на уже существовавший к тому моменту текст последующего экскурса, возможно указывает повтор одного и того же слова в этой фразе-мостике и в начале последующего текста: νενόμισται ... νομίζουσιν, а также второе γὰρ (θεῶν μὲν γὰρ...) — ср. выше в начале §22 (τὰ γὰρ ἔθνη...). Кроме того, очевидна перекличка слов в этой фразе-мостике (22 ὁμοίως δὲ καὶ ... ἑκατέροις ἐστὶ ...) и слов ниже (26 ἐστὶ δὲ καὶ μία ἑκατέροις ...). Оставшийся текст (§ 23–30 θεῶν μὲν γὰρ ... νέμονται), в свою очередь, распадается на две больших части: внутренне цельное повествование о религии (§ 23–24 θεῶν μὲν γὰρ ... θυσίαις ποιοῦνται) и никак не связанное с ним внутренне рыхлое перечисление различных нравов (οἰκοῦσι δὲ ... νέμονται). При этом, первая часть (конец 24–26) этого перечисления имеет вид перечисления отдельных черт (системы расселения, военной культуры, языка), разделяющихся разграничительными δὲ ... δὲ ... δὲ. Последняя же часть (27–30) стилистически более изящна и организована двумя конструкциями μὴν...γὰρ: § 27–28 описание расового типа и их гуннского нрава в духе «теории среды» и «примитивизации варваров» (οὐ μὴν οὐδὲ ... τὲ γὰρ καὶ ... δὲ ...) и § 29–30 рассуждение Прокопия (οἶμαι «думаю») об их имени (καὶ μὴν καὶ ... γὰρ ... γὰρ ...). Перед этой последней частью Прокопий снова, как бы вдруг вспомнив, возвращается к теме единства антов и славян и продолжает её уже до конца (26 μία ἑκατέροις φωνὴ ... 27 ἐς ἀλλήλους τι διαλλάσσουσιν ... 29 Σκλαβηνοῖς τε καὶ Ἄνταις ἓν ... ἀμφοτέρους ... 30 τὸν λεὼν τοῦτον ...). Это возвращение к теме единства антов и славян следует после большого пассажа (о религии, расселении и военном деле), в котором нет никакого указания на тему единства, нет упоминания ни имени антов, ни имени славян, а в начале этого большого пассажа имеется разобранный нами выше мостик, где как раз развивается та же самая тема единства и имеется скрытая отсылка к этому тексту после «большого пассажа» (см. выше о перекличке 22 ὁμοίως δὲ καὶ ... ἑκατέροις ἐστὶ ... и 26 ἐστὶ δὲ καὶ μία ἑκατέροις ...). Исходя из этого, можно предположить, что автор «мостика» и текста с конца §26 по §30, озабоченный темой единства антов и славян, был отличен от автора «большого пассажа» о религии–расселении–военном деле, которого тема единства совершенно не интересовала. Возможно, «большой пассаж» («23 Они считают, что один только бог ... 26 в сражение с врагами») был создан самим Прокопием или кем-то другим сильно раньше, а текст «мостика» («22 И во всем остальном ... одинаковы») и §26–30 («У тех и других ... по ту сторону реки») был написан самим Прокопием непосредственно при включении «большого пассажа» в повествование о Хильбудии. 
Иванов, С.А. Славяне и Византия в VI в. по данным Прокопия Кесарийского. Автореф. дисс. … канд. истор. н. М., 1983. 
Прокопий из Кесарии. Война с готами / пер. С.П. Кондратьев. М.: изд-во АН СССР, 1950. 
Свод древнейших письменных известий о славянах, т. 1. М.: Восточная литература, 1994. 
Шувалов, П.В. Задунайская жертва // Stratum plus. 4. 2022. С. 43–58.

Формирование древнерусской логической терминологии / Formation of Old Russian logical terminology

Предварительной предпосылкой для возникновения древнерусской логической терминологии было, несомненно, создание свв. Кириллом и Мефодием славянской письменности с целью перевода Священного Писания на языки славян. Перевод, по преданию, был начат с Евангелия от Иоанна, в котором Иоанн Богослов наименовал третье Лицо Троицы Логосом, а св. Кирилл перевел Логос как Слово. В дальнейшей истории древнерусской литературы мы выделим следующие сочинения, в которых можно проследить возникновение славянской логической терминологии: 1. Славянские переводы «Диалектики» св. Иоанна Дамаскина, 2. «Изборник» кн. Святослава, 3. «Логика жидовствующих», 4. Переводы кн. Андрея Курбского. 
1. «Диалектика»(«Философские главы» из «Источника знаний») Иоанна Дамаскина ввела в мировоззрение древней Руси универсальные основы логики. Переводы «Диалектики» с греческого на славянский язык были распространены на территории Руси начиная с XI в., а сам сборник считался одной из основных и наиболее авторитетных книг вплоть до XVIII ст. Древнейший перевод с греческого на славянский язык сделан в X в., по-видимому, экзархом Болгарским Иоанном. Кроме переводов на славянский, имеются переводы на современный русский язык и значительное количество критической литературы об этом сочинении. 2. «Изборник» Святослава (1073, 1076) — один из первых сборников, в котором мы встречаем логические термины, переведенные с греческого на славянский язык. «Изборник Святослава» составлен дьяком Иоанном для Черниговского князя Святослава Ярославича на основе книг, входивших в библиотеку, собранную, по-видимому, еще при отце Святослава великом князе Ярославе Мудром. В «Изборнике» содержится более 380 статей, принадлежащих 25 авторитетнейшим византийским авторам. Есть в «Изборнике» и «философские статьи», в частности, посвященные категориям сущего («суштие»), природы («естьства»), лица («собьства»), ипостаси и др. Также излагается учение Аристотеля о 10 категориях («оглаголаниихъ»). 3. В конце XV столетия на Руси, в Киеве, в Новгороде и в Москве появились переводы на славянский с еврейского языка. Эти сочинения объединены названием «Логика жидовствующих». В них представлена арабо-еврейская версия логики Аристотеля. Авторство этих сочинений долгое время оспаривалось. В настоящее время считается, что «Логика Авиасафа» (рукопись датируется 1483г.) является переводом части сочинения «Стремления философов» арабского мыслителя Аль-Газали (1059–1111), а в основе второго текста под названием «Книга, глаголемая логика» лежит «Логика» Моисея Маймонида (1135–1204), созданная под влиянием «Логики Авиасафа». Оба философа написали эти трактаты на арабском языке, позже они переведены на еврейский, поэтому в переводах на славянский язык присутствуют гебраизмы. Перевод сделан, скорее всего, самими новгородско-московскими еретиками — «жидовствующими», членами кружка «книжников», основанного прибывшим из Киева «жидовином Схаріем». В обоих текстах большое внимание уделено разъяснению терминов и их классификации, проведенной Порфирием. В совокупности в этих двух сочинениях встречается примерно 150 логико-семантических терминов. Большой интерес представляет латинско-древнерусско-русский словарь логических терминов (50 единиц) [Симонов, Стяжкин 1977: 143], который составлен главным образом на основе трактата «Книга, глаголемая логика» и соответствующей работы Маймонида в латинском переводе (Vocabularium logicae) [Воробьев 2019: 225]. В сравнении с многочисленными списками (200 рукописей) «Диалектики» Дамаскина «Логика жидовствующих» не имела широкого распространения («Книга…» осталась в нескольких рукописях, «Логика Авиасафа — в одной), в первую очередь, из-за того, что считалась сектантской литературой, а во вторую, вследствие того, что, будучи двойным переводом (с арабского на еврейский язык, а потом с еврейского языка на славянский), эта литература не имела переводческой традиции и была для читателей неудобопонятна (например, такие слова как «егдачество»,«душевенство» и др. не встречаются у древнерусских книжников). К счастью, имеется русский перевод «Логики Авиасафа», сделанный выдающимся ученым В.П. Зубовым (1900–1963) с корректировкой по еврейским и латинским параллелям, облегчающий знакомство с этим памятником. Недавно он опубликован дочерью ученого М. В. Зубовой [Зубов 2019]. Несмотря на отличия, терминологическая система «Логики Авиасафа» типологически сопоставима с «Диалектикой» Дамаскина, поскольку имеет основным источником логику Аристотеля. 4. В XVI в. князь Андрей Курбский (1528–1583) выполнил с помощниками новый перевод «Диалектики» Иоанна Дамаскина, правда, не с греческого, а с латинского языка. Перевод этот ближе к русскому языку, но тоже не следует прежней переводческой традиции. Андрей Курбский называл себя учеником Максима Грека, но в Литве начал изучать латинский, с которого и стал переводить «Диалектику» Дамаскина. Трудности перевода подвигли Андрея Курбского перевести и издать первую на русском языке печатную книгу по логике, вышедшую в 1586 г.: «От другие диалектики Иона Спанинбергера о силогизме вытолковано». Князь сопроводил ее краткими послесловиями «Сказ Андрея чего ради сии написаны» и здесь же «Андрея Курпского сказ о логике», и даже отдельное «Сказание о древе Порфирия» с рисунком дерева и его разбором. На примере Древа Порфирия, которое присутствует во всех указанных сочинениях, можно сравнить перечисленные переводы и выявить их особенности и взаимовлияние. Литература 
1. Воробьев В.В. Логические трактаты в «Ереси жидовствующих» // Логико-философские штудии. Т. 17. Вып. 3. СПб, 2019. С. 222–226. 
2. Зубов В.П. Логика Авиасафа // Труды по истории религиозно-философской мысли и науки Древней Руси. М., 2019. С. 40–198. 
 3. Симонов Р.А., Стяжкин Н. И. Историко-логический обзор древнерусских текстов «Книга, глаголемая логика» и «Логика Авиасафа» // «Научные доклады высшей школы. Философские науки», № 5, 1977, с. 132–143.

Иоанн Дамаскин. Диалектика: обновленный перевод, главы 6, 7, 8, 9 / John Damascene. Dialectica: a new translation. Chapters 6,7,8,9.

В докладе представлен обновленный перевод на современный русский язык глав 6, 7, 8, 9 «Диалектики» Иоанна Дамаскина. Эта тема уже рассматривалась в наших исследованиях, что отражено в публикациях. Например, в [Воробьев, 2022] где подробно изложена соответствующая проблематика (обновленный перевод главы пятой), поскольку именно в главе пятой Иоанн впервые в «Диалектике» вводит логические термины из сочинений Аристотеля, Порфирия и Аммония Гермия (прямо на них не ссылаясь). Эти термины и используются им в дальнейшем изложении.
В докладе мы будем применять эти новые варианты переводов терминов, предложенные нами ранее в обновленном переводе главе пятой (а также и в других местах). При этом термины в новом переводе будут выделены (курсивом при дальнейшей публикации), проведены некоторые редакционные сокращения, достаточно большие фрагменты текста, в которых новые термины не встречаются, будем пропускать, греческие оригиналы терминов будут опускаться.
Глава 6 имеет название «О разделении», но в современной логике этот термин переводится: несколько иначе: «деление». В этой главе Иоанн рассматривает «деление» не только как логическую операцию с объемом понятия, но и мысленное деление целого предмета на части, то есть операцию, не относящуюся к логике.
Глава 7 имеет название «О предшествующем по природе». Здесь кратко рассматриваются родовидовые отношения и отношения вида к индивидам. Но в целом, в 6 и 7 главах термины, требующие нового перевода, почти не встречаются.
Глава 8 «Об определении». В этой главе мы отмечаем достаточно широкое применение логических терминов, которые необходимо переводить иначе, чем это сделано в существующих на настоящий момент печатных изданиях. Правильно, на наш взгляд, переведены термины «род», и «вид». А что касается переводов трех других терминов (впоследствии всю эту пятерку часто называли предикабилиями, в русской традиции — «гласами») из текста Иоанна: διαφορά, ἴδιον καὶ συμβεβηκός, которые соответственно в современных изданиях переведены как: «разность», («различие»); «свойство» и «акциденция», то издатели здесь просто некритически воспроизводят текст перевода 1913 г.. Мы предлагаем (см. [Воробьев, 2022]) использовать современные переводы логических текстов древних авторов, термины и определения из текстов которых заимствованы Иоанном Дамаскиным при составлении «Диалектики». Соответственно получатся такие варианты: διαφορά — «различающий признак»; ἴδιον — «собственный признак»; συμβεβηκός — «привходящий признак». Эти варианты, которые мы можем использовать (в переводе А.В. Кубицким «Введения Порфирия к Категориям Аристотеля»), по нашему мнению, более точны, так как они систематичны (все три термина называются «признаками», что соответствует их содержанию и функциям). И именно эти варианты переводов «предикабилий» следовало принять (чего они не сделали) переводчикам в современных изданиях «Диалектики» Иоанна Дамаскина. Тогда не будет в современном переводе таких непонятных текстов (повторяемых в восьмой главе неоднократно), что «определение составляется из рода и образующих разностей» [Иоанн Дамаскин, 2006, с.21–23]. Приводимые на этих страницах конкретные примеры очевидно показывают, что «образующая разность» (то есть διαφορά) есть просто признак (точнее «существенный признак») предмета. Именно так в современной логике называют соответствующие термины. Несущественные признаки ἴδιον καὶ συμβεβηκός («собственный признак и привходящий признак») при их использовании составляют «описание», которое отличается от «определения» тем, что с его помощью нет возможности четко выявить нужное понятие и применить его для целей науки.
Глава 9 «О роде». Здесь Иоанн приводит два (по крайней мере) различных понимания термина «род», отмечая, что «род» — омоним и поэтому в первом смысле «употребляется для обозначения происхождения…например, происходящий из Иерусалима, называется иерусалимлянином…Ахиллес, бывший сыном Пелея, называется Пелидом… Рассмотренные значения слова «род» философии не касаются. Далее, родом называется то, чему подчиняется вид. Например, «животному» подчиняются «человек», «лошадь» и другие виды. Поэтому «животное» есть род. Об этом-то роде и говорят философы». [Иоанн Дамаскин, 2006. с. 23]. Затем Иоанн указывает, что род есть более общее, чем вид, который есть более общее, чем индивиды, которые будучи объединены, и составляют вид. 
На этом мы пока остановимся, но я полагаю, что работу над обновлением переводов «Диалектики» необходимо продолжить.

Воробьев, 2022 — Воробьев В.В. Иоанн Дамаскин. Диалектика: Диалектика глава 5, обновленный перевод // Логические исследования. 2022, т.28, № 1, с. 50–59. 
Иоанн Дамаскин, 2006 — Св. Иоанн Дамаскин. Источник знания. СПб.: Наука, 2006. 358 c. 
Иоанн Дамаскин, 1913 — Иоанн Дамаскин. Полное собрание творений св. Иоанна Дамаскина. Т. 1. Пер. с греч.; изд. Имп. С.-Петерб. Духовной Акад. СПб.:Тип. М. Меркушева, 1913. 
Migne, 1864 — Migne J.-P. Patrologiae Graecae, t. XCIV, Paris, 1864.

Исследование выполнено при финансовой поддержке РНФ в рамках проекта № 18-78-10051 «Византийский фактор в формировании русской логической традиции.»

Анализ влияния итальянской традиции на поэтов эпохи Критского Возрождения / The analysis of the influence of the Italian tradition on the poets of the Cretan Renaissance

Критское возрождение; Автобиографическая поэма; Итальянский язык; Венецианское влияние; Ранненовогреческий язык.

В данном докладе будет рассмотрен как историко-литературный, так и лингвистический аспект влияния итальянской традиции на ранненовогреческую поэзию: что поспособствовало симбиозу двух культур, каковы были исторические причины его возникновения.
 В 1571 г. когда под натиском турок пал Кипр, единственными частями Греции, которые оставались под владычеством венецианцев, были Ионические острова и Крит. Литературные традиции, сформировавшиеся в этих регионах Греции в период времени с 1571 по 1669, сыграли важную роль в литературе, так как именно тогда достиг своей кульминации литературный расцвет, начавшийся с конца XVI в. Конец XVI и начало XVII вв. — это «золотой век» новогреческой литературы. И ранненовогреческая проза, и поэзия находятся под влиянием итальянских прототипов, происходит удивительный синтез литературных стилей, в новогреческом языке появляются лексемы итальянского происхождения. Причинами столь значительного влияния итальянской культуры на греческую послужили такие исторические события, как венецианское владычество на Крите, земли которого были распределены между венецианскими колонистами (аристократами и обычными гражданами) и начавшаяся в Италии эпоха Возрождения. 
 Ранненовогреческие авторы часто заимствовали стили и сюжеты итальянских прототипов. Данное явление можно проанализировать на примере одного из образцов пасторальной поэзии — «Панории» поэта Г. Хортациса. Тема ее следует типичной схеме неисчислимых итальянских пасторальных трагикомедий с характерной ситуацией, которая возникает между молодыми людьми: двое друзей-пастухов любят двух подруг-пастушек. Со свободолюбивым нравом девушек сложно совладать, поэтому в конце комедии отец Панории взмолился богине Афродите и её сыну Эроту, который поразил бы своенравных пастушек своими стрелами и это привело бы к благоприятной развязке истории. 
 У «Панории» Хортациса есть очевидный прототип — это «La Calisto» - пастушья басня Луиджи Грото — «Слепца из Адрии», где двое пастухов взывают к Афродите для того, чтобы завоевать сердца двух нимф: Каллисто и Сельваджии, хранящих свою честь и желающих жить свободной жизнью. Основная тема одинакова в обоих произведениях, особенно похожи мотивы: главными героями являются молодые люди, пастухи, а также в обоих произведениях присутствует мотив воззвания к Афродите. 
 Влияние итальянской традиции на ранненовогреческую прослеживалось не только в историко-литературном, но и в лингвистическом аспекте. «Странный рассказ» Стефана Сахликиса является ярким подтверждением данного явления, так как в этой автобиографической поэме (а также в стихотворениях Сахликиса) мы находим большое количество итальянских заимствований, из чего можно сделать вывод, что сам критский поэт в той или иной мере знал итальянский язык.
 Далее мы рассмотрим и проанализируем некоторые лингвистические формы итальянского происхождения, встречающиеся у Сахликиса. Следует отметить, что все нижеприведённые языковые формы взяты из произведений, содержащихся в неаполитанской рукописи (поэма «Άφήγησις παράξενος» и другие стихотворения Стефана Сахликиса сохранились в трех рукописях: парижской (cod. Paris. gr. 2909), неаполитанской (cod. Neapol. III. AA. 09, далее: N) и в кодексе Монпелье (cod. Montpellier 405)). 
 В первой части «Άφήγησις παράξενος», где автор описывает то, как обычно одеваются жители деревни (в данной цитате речь пойдет, очевидно, о женщинах): «παπούτζια και γουνέλλες των, φορούν καμαρωμένοι» (N, 189.). Примечательно слово γουνέλλες. В единственном числе оно будет звучать как γουνέλλα (N, 732) и, как говорится в словаре Э. Криараса, данная лексема является калькой итальянского gonella — это «женское платье». Также у Сахликиса встречается слово αβουγαδούροι (N, 348), των αβουγαδούρων (N, 414), в единственном числе - αβογαδόρος. Данная лексема произошла от венецианского avogador — «судья» или «прокурор». Также των αβουκάτων (N, 388), (N, 414) — αβουκάτο(ς )(N, 269, 390) или αβουκάτος, от итальянского avvocato - «адвокат», «ходатай», «заступник». Η πόρτα (N, 440, 464), την πόρτα(ν) (N, 445, 452, 570) — «дверь», «вход», «проход», «дверной проём» — тоже слово не греческого происхождения, скорее всего произошедшее от итальянского porta, имеющего аналогичное значение. Исконно греческие слова для обозначения дверного проема, прохода — θύρα, είσοδος. Να βαλόπο (N, 680) — выражение, которое С.Д . Пападимитриу считает видоизменением итальянского galoppare — скакать. Μάστορας (N, 63) — «мастер». Слово происходит от венецианского maistro. Η μαστόρισσα (N, 716) — скорее всего, существительное женского рода от μάστορας. Γρόσο (N, 725) — очевидно, калька с итальянского grosso — «большой». Μπέλλα (N, 731) — калька с итальянского bella. Помимо прилагательного женского рода «красивая", это слово может означать еще и некий вид игры. Видимо, и у Сахликиса имеется в виду та самая игра: «ας παίξουμε την μπέλλα». Καπετάνιος (N, 759) — от венецианского capetanio (итал. capitano) — «капитан», «предводитель».
 Рассматривая влияние итальянской традиции на поэтов-представителей Критского Возрождения довольно сложно остановиться лишь на одном из аспектов взаимодействия двух культур, поскольку происходило повсеместное влияние итальянских прототипов, заимствовались сюжеты, стиль, в ранненовогреческий язык переходили итальянские языковые формы и слова, что поспособствовало формированию уникального и ни на что не похожего литературного стиля Критского Возрождения, родившегося в ситуации двуязычия и культурного синтеза. 

1) Любарский Я.Н. Критский поэт Стефан Сахликис // Византийский временник, 16. 1959. 65–71.
2) Федченко В.В. Стихотворения Стефана Сахликиса. Дипломная работа. СПб, 2004.
3) Κριαρας Ε. Λεξικο της Μεσαιονικης Ελληνικης Δημωδους Γραμματειας. Τ. «Α». Θεσσαλονικη 1969.
4) Πολίτης Λ. Ιστορία της Νεοελληνικής Λογοτεχνίας. Δ´ έκδοση. Μορφωτικό Ίδρυμα Εθνικής Τραπέζης. Αθήνα, 1985.

Народная мифология понтийских греков России (по данным полевых исследований 2022–2023 гг.) / Folk mythology of the Pontic Greeks of Russia (based on field research data 2022–2023)

Доклад основан преимущественно на полевых данных, собранных в ходе экспедиций 2022–2023 гг. в Краснодарский край (г. Сочи и окрестности) и Ставропольский (г. Ессентуки, г. Минеральные воды, г. Пятигорск и окрестности), а также на данных письменных источников по традиционной культуре понтийских греков и диалектных словарей. Помимо собственно мифологических нарративов и лексики во время полевой работы были собраны материалы по традиционной культуре понтийских греков, календарной и семейной обрядности (рождение, свадьба, похороны) по этнолингвистическому вопроснику А.А. Плотниковой. Греческое понтийское население появляется в южных регионах России во второй половине XIX века. Подробные описания процесса переселения малоазийских греков с южного побережья Черного моря на новые территории отражены не только в исторических источниках, но и передаются через фольклорные нарративы и по сей день. По данным переписи населения 2010 г. в России проживает больше 85.000 греков. По сравнению с данными на начало ХХ в. численность греков на территории России значительно сократилась, однако язык (понтийский диалект греческого языка) и элементы традиционной культуры в местах компактного проживания греков сохраняются вплоть до наших дней. Лучше всего языком владеют люди старшего поколения, которые признаются, что понтийский греческий был для них первым языком, и они начинали говорить по-русски только в школе, люди среднего возраста могут хорошо понимать язык, но сами говорят уже мало, молодые люди и дети часто используют только расхожие бытовые выражения, однако в некоторых селах степень владения понтийским среди детей и молодежи высока и до сих пор. Многие владеют современным литературным новогреческим языком, поскольку часто путешествуют в Грецию, живут там, учатся, навещают родственников. В местных культурных объединениях для взрослых и детей часто организуются уроки новогреческого литературного языка, в то время как понтийский преподается крайне редко.
Система народно-мифологических воззрений понтийских греков является частью общегреческой, однако обладает рядом специфических черт на лексическом и фольклорном уровне. Для многих общегреческих мифологических персонажей используются специфические лексические (диалектные) варианты названия. Так, святочные демоны, известные в Греции повсеместно под именем Καλικάντζαροι, в понтийском варианте имеют имена Πιζηλά, Πίζουλα, Πίζελα, Πιζήαλα, восходящие к понтийскому прилагательному πιζηλός ‘плохой, опасный, подверженный сглазу’, которое, в свою очередь, возводится к среднегреческому прилагательному επίζηλος ‘завидный’. Еще один мифологический персонаж, происходящий от мертвеца, который, по народным воззрениями, по ночам встает из могилы и бродит в мире людей, называемый в Греции βρυκόλακας ‘вурдалак’, у понтийцев называется χοτλάχ, χορτλάχ или κοτλάχ. Эти имена восходят к турецкому hortlak ‘вурдалак, вампир, привидение’. Считалось, что «хортлахи» обитают на кладбище, обладают способностью к оборотничеству, могут превращаться в собаку или в курицу с цыплятами, которые наутро оказываются мертвецами. Излюбленным местом сбор «хортлахов» являются ореховые деревья, поэтому, чтобы обезопасить себя от их вредоносного действия, старались соблюдать запрет спать в тени грецкого ореха. Нарративы о «хортлахах» распространены во всех обследованных регионах, а сама лексема закреплена в том числе во фразеологизмах типа «бродить, как хортлах», «гулять по ночам, как хортлах», в качестве ругательства слово хортлах применяется в любой ситуации, когда человек долго не ложится спать ночью, например, засиживается допоздна за компьютером. В мифологическом словаре понтийской традиционной культуры фиксируется множество других турецких заимствований, как на уровне языка, так и на уровне культуры. Так, для обозначения ведьмы или колдуньи наряду с общегреческой лексемой μάγισσα (в понтийском диалектном варианте —μάϊσσα) использовался также вариант τσαζού (мн. ч. τσαζούδες) ‘ведьма’. Широко распространены также мифологические нарративы о порче и сглазе (οματίαγμα), которые можно исцелить, «снять» традиционными фольклорными способами, напр., с использованием воды и соли, которую в ней растворяют. Развернутые тексты с описаниями мифологических персонажей или полные тексты классических быличек на обследованных территориях в настоящее время записываются очень редко, а мифологическая лексика постепенно уходит в забвение, что объясняется разными историческими факторами: российские греки вынуждены были проделать сложный пусть со своей исторической малоазийской родины — через Грузию — на российские территории, они долгое время жили в советских культурных условиях, неблагоприятных для сохранения веры в сверхъестественное, язык и культура постепенно подвергались языковой и культурной интерференции с последующей ассимиляцией со стороны соседних этносов, прежде всего русских, а также грузин и армян. В современном урбанизированном мире традиционные народно-мифологические представления понтийских греков постепенно утрачиваются, уступая место новым глобализированным культурным ценностям, поэтому сейчас так важно собрать и зафиксировать мифологическую лексику и нарративы в нынешнем состоянии, обработать и изучить полученные полевые материалы.

Ανθρώπισσα, τύπισσα, διπλωμάτισσα: процесс формирования феминитивов-неологизмов в новогреческом языке / Ανθρώπισσα, τύπισσα, διπλωμάτισσα: the process of formation of feminitives-neologisms in Modern Greek

Ключевые слова: феминитив; неологизм; новогреческий язык; словообразование; лексикография

В научных исследованиях последних лет неоднократно рассматривается вопрос образования феминитивов в разных языках мира. На материале греческого языка существует целый ряд работ, посвященных данной теме, при этом в русскоязычной науке эта тема практически не затрагивается. Данная работа призвана заполнить эту лакуну и посвящена образованию феминитивов от лексем мужского рода посредством словообразующего суффикса –ισσα. В рамках нашего исследования мы рассмотрим три лексемы с данным суффиксом: ανθρώπισσα, τύπισσα и διπλωμάτισσα. 
 В новогреческом языке, несмотря на тенденцию к искоренению языкового сексизма и внедрению феминитивов во все области их употребления, сохраняются элементы, указывающие на господствующее в прошлом мнение о женщине как о второстепенном члене общества. Подобное отношение отражается в употреблении слов, производных от γυναίκα (‘женщина’) в уничижительном, отрицательном значении. Например, лексема γυναικάκι, образованная посредством уменьшительно-ласкательного суффикса –άκι, хотя и может употребляться как ласковое обращение к супруге, чаще всего имеет значение «глуповатая, наивная, незначительная женщина обычно молодого возраста» [ΛΚΝ]. При этом производные лексемы от άντρας (‘мужчина’) (αντράκι, αντρούλης) не используются в негативном значении. 
 Феминитив ανθρώπισσα, рассматриваемый в нашей работе, примечателен тем, что является производным от лексемы άνθρωπος (‘человек’), относящейся к представителям обоих полов. Лексема ανθρώπισσα пока не отмечена ни в одном словаре новогреческого языка, в то время как в корпусах текстов она выявляется достаточно часто (в рамках нашего исследования мы обнаружили 25 контекстов с данным словом). Единственное толкование мы находим на сайте slang.gr, где дается определение «человек женского пола», отмечается сексистская окраска данной лексемы и приводится пример употребления, из которого видно, что данное слово используется в уничижительном, оскорбительном значении. При этом при анализе контекстов с данной лексемой выясняется, что в подавляющем большинстве случаев лексема ανθρώπισσα имеет нейтральное значение и выступает в качестве синонима слова γυναίκα, например: 
Αν ήσουν εσύ κουνελλάκι πως θα έθελες να σε έχει μια καλή ανθρώπισσα για να προτιμάς να είσαι μαζίν της παρά ελεύθερη; Όταν έβαλα αυτήν την ερώτησην της κόρης μου την έπιασεν φρίκη τζιαι είπεν ότι δεν θέλει κουνελάκι δυστυχισμένο – Если бы ты была кроликом, ты бы захотела, чтобы ты была у какой-нибудь хорошей женщины и жила вместе с ней вместо того, чтобы быть свободной? Когда я задала этот вопрос своей дочери, она ужаснулась и сказала, что не хочет несчастного кролика. 
Лексема τύπισσα отмечается в словарях как производная от τυπάς [Χαραλαμπάκης 2014: 1639], [ΛΚΝ]; в свою очередь лексема τυπάς / τύπισσα описывает человека с необыкновенным стилем [Χαραλαμπάκης 2014: 1639]. Г. Бабиньотис выносит лексему τύπισσα в отдельную словарную статью и даёт следующее определение: молодая женщина с особым, индивидуальным стилем [Μπαμπινιώτης 2002: 1816]. М. Триандафиллидис помимо отмеченных выше определений приводит также следующее толкование: незнакомый или почти незнакомый человек, не внушающий доверия, тип [ΛΚΝ]. При анализе контекстов с данной лексемой выясняется, что современные носители новогреческого языка употребляют слово τύπισσα в ином значении, не связанном со стилем, внешностью человека: в большинстве случаев лексема τύπισσα употребляется в том же значении, что и ανθρώπισσα — человек женского рода, женщина, например: 
Τύπισσα πότιζε επί 2 χρόνια πλαστικό φυτό νομίζοντας ότι είναι αληθινό — женщина два года поливала пластиковый цветок, думая, что он настоящий. 
Лексема διπλωμάτισσα отмечается в словарях как производная от διπλωμάτης и приводится с указанием на её использование исключительно в метафорическом значении: человек, способный проявить хладнокровие, гибкость, ловкость и вежливость в деликатных и сложных ситуациях [ΛΚΝ], [Χαραλαμπάκης 2014: 460]. Таким образом, лексема διπλωμάτισσα не используется для характеристики профессиональной деятельности, а определяет черты характера, качества женщины, способной проявить тактичность в сложной ситуации. При анализе контекстов выявлено достаточно большое количество примеров употребления данной лексемы в значении «женщина-дипломат», т. е. в качестве профессионального феминитива. Стоит отметить, что в данном случае употребления слова διπλωμάτισσα не отмечается какого-либо негативного, уничижительного оттенка в значении: 
ΟΑΣΕ: Η Χέλγκα Σμιτ, πολύπειρη γερμανίδα διπλωμάτισσα, οδεύει να αναλάβει ΓΓ του οργανισμού — ОБСЕ: Хельга Смит, опытный немецкий дипломат, собирается занять пост Генерального секретаря организации. 
На основании вышеприведенного анализа мы приходим к следующим выводам: 
1) определения, данные в словарях и других источниках, часто не соответствуют реальному употреблению исследуемых лексем современными носителями новогреческого языка, в связи с чем требуется исправление и дополнение существующих словарных статей.
2) данные лексемы в большинстве случаев их употребления не имеют отрицательной коннотации, что, по всей видимости, мотивировано стремлением к избавлению от андроцентричности и гендерной асимметрии языка. 
 Список литературы: 
 1. ΛΚΝ — Λεξικό της κοινής νεοελληνικής. URL: https://www.greek-language.gr/greekLang/modern_greek/tools/lexica/triantafyllides/ — дата последнего обращения 05.01.2023 
2. Μπαμπινιώτης Γ. Λεξικό της νέας ελληνικής γλώσσας. Κέντρο Λεξικολογίας. 2002. 
 3. Χρηστικό Λεξικό της Νεοελληνικής Γλώσσας. Ακαδημία Αθηνών. Σύνταξη-Επιμέλεια Χριστόφορος Χαραλαμπάκης. 2014.

Философские, логические, жанровые и стилистические особенности логических работ Феодора Продрома / Philosophical, Logical, Genre and Stylistic Features of Theodoros Prodromos' Logical Texts

Данное выступление посвящено систематическому рассмотрению логических идей византийского автора XII в. Феодора Продрома (Θεόδωρος Πρόδρομος, 1100–1156/58). Цель доклада — представить философские, логические, жанровые и стилистические особенности тех его текстов, которые так или иначе касаются логической проблематики. 
В первой части доклада я рассмотрю жанровые, стилистические, языковые и содержательные особенности диалога «Ксенедем, или Гласы» (Ξενέδημος ἢ Φωναί) в историко-литературоведческом и историко-логическом аспектах: в контексте византийской истории жанра платоновского диалога, в контексте комментариев к «Введению» Порфирия, а также в контексте влияния неоплатонической философии. Вторая часть доклада будет посвящена исследованию жанровых особенностей, языка, стиля и логического содержания трактата «О великом и малом» (Περὶ τοῦ μεγάλου καὶ τοῦ μικροῦ): будет представлена полемическая аргументация Продрома против Аристотеля и Порфирия против их решения вопроса отнесения понятий «великого» и «малого» к категории отношения. В третьей части доклада будут приведены некоторые фрагменты «Комментария ко второй книге “Второй Аналитики” Аристотеля» (Θεοδώρου τοῦ Προδρόμου παράφρασις εἰς τὸ ὕστερον τῶν ὑστέρων Ἀναλυτικῶν τοῦ Ἀριστοτέλους) и на их основе построен стилистический, жанровый и содержательный анализ текста. 
В ходе доклада я попробую обосновать следующие тезисы: 
1. Феодор Продром в логических работах преимущественно использует такие риторические и логические приемы как ирония, сведение к абсурду или противоречию, поиск определений через индукцию, постановку каверзных риторических вопросов, не требующих ответа. Излюбленной им стратегией ведения спора является метод апорий, парадоксов и сведения к абсурду.
2. Среди оригинальных логических приемов Феодора Продрома, с помощью которых он приходит к своим собственным логическим идеям и выводам (по крайней мере мне не удалось найти более ранние их прототипы), можно выделить прежде всего игру на автореференции отдельных понятий при попытке дать определение определению (что само по себе является автореферентной задачей). 
3. На основе примеров из работ Феодора Продрома я предлагаю обосновать гипотезу, что в XII в. происходит сдвиг в осознании разных возможностей отнесения понятий к категориям: от аристотелевского и порфириева нестрогого отнесения — до продромовского строгого (взаимоисключающего), что уже в большей степени напоминает современную трактовку правил логического деления понятий в формальной логике и расходится с решениями Аристотеля, Порфирия и позднеантичных комментаторов.
4. Феодор Продром делает аристотелевскую логику предметом платоновского рассмотрения, отвечая Аристотелю с позиций философии Платона: «разыгрывая» свой комментарий к «Введению» Порфирия и «Категориям» Аристотеля в жанре платоновского диалога, он приходит к выводу о том, что все определения всех пяти предикабилий оставляют желать лучшего в связи с апориями, которые они порождают. Логическое содержание, упакованное в платоновскую форму изложения, дает интересное ощущение «литературности» предмета и диалектичности логики как интеллектуального проекта: логика не является универсальным знанием, ее природа принципиально диалогична, возможны ее вариации в некоторых частных вопросах.
5. Продром на основе контрпримеров, которые он разбирает в «Ксенедеме» и в трактате «О великом и малом», подводит читателя к необходимости отличия двух уровней анализа: уровня языка-объекта и уровня метаязыка (смешивает род как вторую сущность и род как предикат категорий; на основании того, что видовые отличия есть частный случай отличия вообще, пытается предложить идею совпадения двух гласов: рода и видового отличия; тогда как Порфирий описывает существо процедуры определения, то Продром применяет процедуру определения к определению самой себя). 
 6. Традиция комментариев ко второй книге «Второй Аналитики» Аристотеля развивается как в позднеантичный, ранневизантийский, так и в средневизантийский периоды от комментариев Александра Афродисийского, Иоанна Филопона и Фемистия вплоть до комментариев Евстратия Никейского и Феодора Продрома в XII в. На примере продромовского комментария и его предыстории, я покажу, что греческая средневековая традиция комментирования второй книги «Второй Аналитики» не была чисто компилятивной и вторичной по отношению к текстам Аристотеля или текстам позднеантичных комментаторов.

 Исследование выполнено при поддержке РНФ, проект № 18-78-10051 «Византийский фактор в формировании русской логической традиции».

Грамматикализация греческих глаголов на примере глагола θέλω / Grammaticalization of Greek verbs as shown by the verb θέλω

Грамматикализация представляет собой лингвистическое явление, при котором лексические формы переходят в категорию грамматических, утрачивая свое значение. Как пишут Дж. Байби и Р. Перкинс [Bybee et al. 4], «этот процесс обладает рядом характеристик, регулярно проявляющихся в самых разных и независимых случаях». Как правило, грамматикализация проходит на разных уровнях (фонетическом, морфологическом, синтаксическом, функциональном и пр.), при этом все ее проявления тесно связаны между собой. Важно подчеркнуть, что, как указывают Дж. Байби и Р. Перкинс, «источником грамматического значения является не просто лексическое значение основы, а вся конструкция в целом» [Bybee et al. 11]. Безусловно, процесс грамматикализации является диахроническим, так как все связанные с этим процессом изменения происходят постепенно, что особенно ярко проявляется в материале греческого языка, существующего непрерывно на протяжении многих веков. В данном исследовании ставится задача проанализировать процесс грамматикализации греческого глагола θέλω и выявить его трансформации и современное состояние. Наиболее ярким примером грамматикализации этого глагола является его преобразование в частицу для формирования будущего времени. В греческом языке глагол θέλω ‘хотеть’ существует с древнейших времен (ἐθέλω), и уже в древнегреческом языке этот глагол становится объектом грамматикализации: ср., напр., употребление в контекстах εἰ θελήσει <...> ἀναβῆναι ἡ τυραννίς (Herodot., Historia, 1, 109, 12), Λέαγρος οὑμὸς ἑταῖρος ἐπισχεῖν θελήσει τῆς ὁρμῆς (Themistocl., Epistulae, 8, 111), где форма θελήσει сочетается с инфинитивом и может трактоваться в переводе не только как ‘захочет’, но и как ‘будет, собирается’. Такая сочетаемость и семантика глагола ἐθέλω в более поздних контекстах (эллинистического и ранневизантийского периода) отмечается весьма широко [Holton et al. 1781]: ср., напр., εἰ μὲν θελήσει συμφυγεῖν, οὕτω πράττειν, εἰ δὲ μή, μένειν αὐτοῦ, παραδόντας ἑαυτοὺς τῇ τύχῃ (Achill. Tat. Scr. Erot., Leucippe et Clitophon, 2, 27, 3, 4), οὐ σωφρονεῖν, οὐκ ἀνδρίζεσθαι, κατὰ τῶν παθῶν, οὐ καλῶς ἐπιθυμεῖν θελήσει (Meletius Med., De natura hominis, 29, 27), εἴ τις ἄλλως πως εἰπεῖν θελήσει, ἕξει καὶ αὐτὸς ἐξ αὐτῶν ὡς βούλεται περὶ ὧν βούλεται τὰς ἀποδείξεις παρασχεῖν (Clemens Romanus et Clementina Theol., Homiliae, 4, 21, 2, 5). При этом глагол θέλω сочетается как с формой аористного, так и с формой презенсного инфинитива, которые в греческом языке византийского периода постепенно утрачивают конечный ν, ср, напр., в «Морейской хронике» πολύ θέλουν κουστίσει (Chron. Mor., Η 601) или θέλομεν φανῆ εἴμεθεν στρατιῶτες (ibid. 3845). По замечанию Д. Холтона [Holton et al. 1784], самое ранее употребление θέλω с формой Conj. встречается в «Стратегиконе» Кекавмена. Д. Холтон также ссылается на Б.Д. Джозефа и П. Паппаса, которые утверждают, что именно в это время глагол начинает превращаться во вспомогательную форму для образования будущего времени глагола: ср., напр., θέλουν αρματώσουν το κουμούσιν (Machairas, Chron., V 350.31), при этом преобладающей формой является 3 л. ед. ч. В более поздних текстах глагол подвергается стяжению, и начинают встречаться такие формы как θες, θένε: μάθεις το θες κυρά μου (Kornaros, Erotokritos). А. Ралли [Ράλλη 26] отмечает, что самые ранние проявления грамматикализации глагола θέλω отмечаются именно в Критской литературе XVII в. Представляется интересным, что в современном языке (XX–XXI вв.) наряду с уже регулярной частицей θα (которая, согласно словарю Триандафиллидиса [ΛΚΝ], возникает в результате превращения знаменательного глагола θέλει во вспомогательный и возникновения стяженной формы θέλ’ινα (т.е. сочетания глагола θέλω и союза ἵνα) > θένα > θενα (без ударения) > θα) в текстах юридического характера встречаются конструкции типа όπως ήθελεν αποφασίσει το σεβαστόν Δικαστήριο или όπως θέλει γίνει στο εγγύς μέλλον что позволяет говорить о сохранении в языковом сознании греков воспоминания о знаменательном происхождении этой частицы. Другой пример грамматикализации глагола θέλω представляют собой случаи использования стяженной формы θες в качестве двойного разделительного союза: Θες αυτά που του είπα, θες ο καιρός, συνήρθε κάπως, άλλαξε. Такое употребление волюнтативного глагола характерно и для других индоевропейских языков, ср., напр., латинский союз vel, происходящий от глагола velle ‘хотеть’, старофранцузское vueil и современное итальянское vuoi. Также весьма интересен фразеологизм θέλεις δε θέλεις, выражающий значение отсутствия выбора, безальтернативности в какой-либо ситуации, и не содержащий в своей структуре союзов, что позволяет утверждать о смене функциональности глагола θέλω в составе данной конструкции. Таким образом, на примере греческого глагола θέλω виден процесс грамматикализации, проходящий на разных уровнях языка (фонетическом — стяжение, морфологическом — преимущественное употребление формы 2 л. ед. ч. или 3 л. ед. ч., синтаксическом — преобразование в частицу и в союз, функциональном — использование редуплицированной формы в качестве фразеологизма). 
1. Bybee J., Perkins R., Pagliuca W. The evolution of grammar: Tense, aspect and modality in the languages of the world. Chicago: University of Chicago Press, 1994. 
2. Holton D. et al. Cambridge Grammar of Medieval and Early Modern Greek. Cambridge: Cambridge University Press, 2019. 
3. Ράλλη Α. Μορφολογία. Αθήνα: εκδόσεις ΠΑΤΑΚΗ, 2014. 
4. ΛΚΝ — Λεξικό της Κοινής Νεοελληνικής. Режим доступа: http://georgakas.lit.auth.gr/dictionaries/index.php/anazitisi/geniki?chronoform=lexica_all&event=sub.... Дата последнего обращения — 09.01.2023.

Грамматика и семантика древнегреческого глагола βαίνω и его производных в новогреческом языке / Grammar and semantics of the Ancient Greek verb βαίνω and its derivates in Modern Greek.

Ключевые слова: глагол; грамматика; новогреческий язык; семантика; лексикология

В современном греческом языкознании незаслуженно малое внимание уделяется анализу приставочных глаголов, особенно с точки зрения их изменения в диахронии. Между тем, изучение отдельных аспектов, таких как семантические и грамматические характеристики, позволяет не только пролить свет на многие процессы развития языка, которые до сих пор остаются в тени, но и ответить на некоторые сложные вопросы, касающиеся современного состояния грамматики. В данной работе предлагается рассмотреть глагол βαίνω и его производные, так как именно глаголы движения практически в неизменном виде сохраняют свою семантику (что, в известном смысле, самоочевидно, учитывая прямую сферу использования и востребованность), но в то же время начинают использоваться в новых контекстах по большей части в метафорическом значении.
Анализ вышеуказанных характеристик глагола βαίνω и его производных приставочных глаголов с точки зрения диахронии и синхронии представляется интересным прежде всего потому, что уже в классический период древнегреческого языка этот глагол порождает производные одноприставочные глаголы: αμφιβαίνω, ἀναβαίνω, αντιβαίνω, ἀποβαίνω, διαβαίνω, ἐκβαινω, ἐμβαίνω, ἐπιβαίνω, καταβαίνω, μεταβαίνω, παραβαίνω, περιβαίνω, προβαίνω, προσβαίνω, συμβαίνω и ὑπερβαίνω, которые сохраняются в греческом языке на протяжении практически всей истории его существования. В данном исследовании не будут проанализированы многокомпонентные и полипрефиксальные варианты дальнейшего развития вышеуказанных глаголов, такие как σιγοδιαβαίνω, ελαφρανεβαίνω и пр. в силу иного процесса их образования, не затрагиваемого в данной работе. 
Идея об относительной неизменности отдельных элементов греческого языка в диахронии не нова (см. напр., [Ράλλη, 1984], [Πετρούνιας 2002]), но, тем не менее, семантические и грамматические особенности употребления глагола βαίνω и его производных до сих пор не становились материалом исследования с точки зрения диахронии. В результате проведенного нами корпусного анализа текстов выяснилось, что в новогреческом языке присутствует большая часть указанных глаголов (12 из 16), при этом отдельные глаголы в большой степени полностью сохраняют свое древнее значение: ср., напр., μεταβαίνω помимо своего основного значения ‘перемещаться с места на место, переходить’ (ο Υπουργός μεταβαίνει στο νησί αύριο ‘Министр завтра поедет (букв. переместится) на остров’) употребляется и в значении ’менять тему, переходить от одной темы к другой‘ (ο Παύλος μεταβαίνει στην εξέταση του θέματος περί δωροδοκιών των υπαλλήλων ‘Павел приступает к рассмотрению вопроса о взятках чиновников’.). При анализе контекстов выяснено, что некоторые глаголы полностью отсутствуют в современном языке (ср., напр., περιβαίνω и αμφιβαίνω), а другие сохранились лишь как реконструируемые формы при анализе образования производных существительных: ср., напр., έκβαση и έμβασμα от εκβαίνω и εμβαίνω соответственно.
Отмечаются весьма интересные словообразовательные процессы, произошедшие с древними приставочными глаголами, производными от βαίνω. Так, глагол μπαίνω происходит от классического ἐμβαίνω, а βγαίνω образуется от ἐκβαινω путем метатезы и отпадения начального безударного гласного, что является весьма частым явлением в новогреческом койнэ. Производные глаголы ἀναβαίνω и καταβαίνω в новогреческом языке претерпели структурные изменения и являются примерами процесса словообразования с сохранением аугмента «ε» (ανεβαίνω, κατεβαίνω соответственно).
В плане морфологических изменений следует отметить, что у ряда глаголов исчезли формы отдельных времен (ср. напр. προβαίνω в форме Αόριστος употребляется только в 3 лице ед. ч. и мн. ч., у глагола συμβαίνω сохранились только формы 3 лица ед. ч. и мн. ч. для всех времен, а προσβαίνω не встречается в форме прошедшего времени при корпусном анализе.
С точки зрения семантики также отмечаются весьма интересные процессы. Так, сам глагол βαίνω сохранился только фрагментарно как рудимент кафаревусы и употребляется чаще в устойчивых выражениях, нежели в свободных словосочетаниях (ср., напр., όλα βαίνουν καλώς ‘все идет хорошо’, βαίνω κατά κρημνόν ‘двигаться к пропасти’ и пр.). Отдельные приставочные производные глаголы при сохранении основного пространственного значения используются и метафорически: ср., напр, διαβαίνω ‘широко расставлять ноги‘ или ’делать широкий шаг’ в современном языке употребляется в контексте τα χρόνια διαβαίνουν γρήγορα ‘годы проходят быстро’, ‘οι πόνοι διαβαίνουν’ 'боли проходят‘. Таким образом, отмечается переход от буквального пространственного значения не просто к временному, но к фазовому. Семантика глаголов ἀναβαίνω (соврем. ανεβαίνω) и καταβαίνω (совр. κατεβαίνω) почти не претерпела изменений и даже расширилась: помимо значения 'садиться на транспорт' ‘выходить из транспортного средства' у них появились иные значения, так, например, ανεβαίνω в новогреческом языке употребляется в контексте ανεβαίνει μια καινούρια κωμωδία ‘<на сцене> ставится комедия’. Одним из самых ярких отличий этой пары глаголов от своих древних вариантов является развитие и закрепление значения «двигаться на север\юг» для ανεβαίνω и κατεβαίνω соответственно. Схожая с ними по употреблению пара глаголов ἐπιβαίνω и ἀποβαίνω сохранились только в книжном языке.
Таким образом, отмеченные грамматические и семантические изменения в функционировании глагола βαίνω и его производных приставочных глаголов предоставляют новый материал и открывают новые перспективы для более глубокого изучения грамматических и семантических изменений греческого глагола в целом.
1. Ράλλη Α. Μορφολογία του ελληνικού Ρήματος και Θεωρία του Λεξικού: Μερικές Προκαταρκτικές Παρατηρήσεις // Μελέτες για την Ελληνική Γλώσσα 1983, 61-80 
2. Πετρούνιας Ε Νεοελληνική Γραμματική και Συγκριτική («Αντιπαραθετική») Ανάλυση. Θεσσαλονίκη, 2002.

Говоры исторической албанской диаспоры: опыт количественного исследования / Dialectal varieties of the old Albanian diaspora: A quantitative study

Особый интерес с точки зрения албанской диалектологии и лингвистической контактологии представляют говоры албанской исторической диаспоры. В этих идиомах, которые возникли в результате миграций, происходивших преимущественно в XIV–XVI вв., архаичные черты, иногда полностью утраченные говорами основного албаноязычного ареала, соседствуют с многочисленными инновациями, развившимися в результате интенсивных языковых контактов или вследствие специфического внутреннего развития в отрыве от основного ареала. К числу говоров диаспоры принято относить тоскские говоры албаноязычных поселений Италии, Греции, Болгарии и Украины, а также гегский говор квартала (прежде — села) Арбанаси в хорватском городе Задаре. 
Исследование, результаты которого излагаются и обсуждаются в докладе, продолжает серию работ авторов, посвященных изучению диалектов албанского языка с применением количественных методов. Эта исследовательская работа имеет целью уточнение существующих представлений об албанском языковом ареале и реконструкцию его контактной истории. Объектом рассмотрения в настоящем исследовании являются говоры исторической диаспоры, представленные в Диалектологическом атласе албанского языка (ДААЯ) [Gjinari et al. 2007–2008] и в диалектных описаниях [Sokolova 1983; Voronina et al. 1996]. Материалом служат данные по 16 пунктам, извлеченные из указанных источников. 
 В первой части исследования измеряется языковая сложность (англ. linguistic complexity) всех рассматриваемых идиомов на базе 27 бинарных фонетических и грамматических признаков, извлеченных из ДААЯ. Наше понимание параметра языковой сложности опирается на подход типолога Дж. Николс, которая определяет «грамматическую сложность» языка (англ. grammatical complexity) как «сложность строго лингвистических уровней, так как фонология, морфосинтаксис, лексика и т. д., а также их компонентов» [Nichols 2009: 111]. При этом языковая сложность рассматривается нами не только как статичный параметр современных диалектов, но и как результат упрощающих и усложняющих изменений, имевших место в разные исторические периоды, либо сохранения «унаследованной» сложности, присущей условному «общеалбанскому» и условному «общеславянскому» состояниям. В данном исследовании предпринимается попытка изучить диахронические процессы, которые приводят к увеличению и уменьшению сложности говоров исторической диаспоры и выявить взаимосвязь уровня сложности с социальными факторами: контактными ситуациями различных типов, изоляцией и степенью связанности языковых сообществ диаспоры, миграциями представителей этих сообществ и пр. 
Во второй части исследования мы применяем диалектометрический метод для определения степени лингвистической близости изучаемых идиомов на базе 27 признаков, выбранных для описания языковой сложности. Далее проводится диалектометрическое исследование близости на базе расширенного списка из 150 признаков ДААЯ, относящихся к фонетике (56 признаков) и морфологии (94 признака). Эти признаки не обязательно бинарны; кроме того, учитываются случаи реализации нескольких значений признака в каждом отдельно взятом говоре (когда явление по-разному реализуется в разных словах и/или фонетических условиях). Значения всех признаков охарактеризованы как архаизмы или инновации. На основании этих данных устанавливается уровень инновативности / консервативности изучаемых говоров и с помощью R определяется степень их лингвистической близости по двум типам расстояний — на базе всех значений и только тех значений, которые представляют собой инновации. 
 В ходе диалектометрического исследования определяется близость говоров диаспоры (прежде всего итальянской и греческой) как друг с другом, так и с говорами основного албаноязычного ареала, с особым вниманием к субареалам, которые являются исходными для разных диаспор. Как представляется, первое исследование может пролить свет на историю развития говоров диаспоры в период после отрыва от основного ареала, тогда как второе, вероятно, позволит уточнить их исходную локализацию, а также оценить роль языковых изменений, протекавших независимо в основном ареале и диаспоре, в формировании современного диалектного ландшафта. 
Полученные данные по говорам албанской исторической диаспоры сопоставляются с результатами аналогичных исследований, ранее проведенных нами на материале говоров основного албаноязычного ареала. Формулируется предположение о том, что предложенная методика, включающая количественный анализ больших массивов диалектных данных и их интерпретацию с особым вниманием к инновациям контактного и внутреннего происхождения, может быть применена и к другим частям балканского ареала.

Gjinari J., Beci B., Shkurtaj Gj., Gosturani Xh. Atlasi dialektologjik i gjuhës shqipe. Vëllimi 1–2. Tiranë; Napoli: Akademia e Shkencave e Shqipërisë, Instituti i Gjuhësisë dhe i Letërsisë; Università degli studi di Napoli L’Orientale, 2007–2008. 
Nichols J. Linguistic complexity: A comprehensive definition and survey // G. Sampson, D. Gil, P. Trudgill (eds.). Language complexity as an evolving variable. Oxford: Oxford University Press, 2009. Р. 110–125. 
Sokolova B. Die albanische Mundart von Mandrica. Wiesbaden: Harrassowitz, 1983. (Balkanologische Veröffentlichungen. Band 6.)
Voronina I., Domosileckaja M., Sharapova L. E folmja e shqiptarëve të Ukrainës. Shkup: Shkupi, 1996.

Исследование выполнено за счет гранта Российского научного фонда №19-18-00244, https://rscf.ru/project/19-18-00244/.

Грамматикализация продолженного и прогрессивного вида в македонских и арумынских диалектах Албании The grammaticalization of continuous and progressive aspect in Macedonian and Aromanian dialects of Albania

македонские диалекты; арумынские диалекты; прогрессивный вид; продолженный вид; балканская лингвистика

В докладе будут рассмотрены грамматикализованные конструкции для выражения продолженного и прогрессивного вида в македонских и арумынских диалектах Албании, возникшие под влиянием албанского языка. Некоторые из них были рассмотрены в (Makartsev 2020; Макарцев 2021). Корпус славянских диалектов Албании (Макарцев, Архангельский 2023) и сделанные за последние два года транскрипты интервью с носителями арумынских диалектов позволяют расширить инвентарь и уточнить функционирование таких конструкций.
Известно, что продолженный глагольный вид в албанском языке в главных предложениях может выражаться при помощи двух аналитических конструкций: po + личная форма глагола; ‘быть‘ + duke + причастие. Po-конструкции используются для выражения как действий, так и состояний, в том числе внутри движущейся референционной рамки (foreground, например, при комментировании видео или последовательно сменяющихся картинок) и могут интерпретироваться как выражение собственно продолженного вида (continuous aspect — Comrie 1998: 25). Duke-конструкции сохраняют связь с герундием и могут использоваться только для описания фона (background), выражая таким образом прогрессивный вид (progressive aspect, см. там же; ср. также анализ в Makartsev 2020). В то время как po в современном албанском языке имеет значительную полисемию/омонимию (Joseph 2011; особо следует отметить адверсативное и условное значение po), duke используется только для выражения герундия (и развившегося на его основе прогрессивного вида), а его этимология для носителя албанского языка не очевидна. Обработанные на настоящий момент материалы показывают следующий инвентарь македонских и арумынских конструкций, структурно и семантически соответствующих албанским конструкциям с po и duke:
1. Конструкции с адверсативным союзом или условной частицей
Такие конструкции в диалекте Бобоштицы (юго-восточное македонское наречие) были рассмотрены в (Makartsev 2020; Макарцев 2021). Адверсативный союз toko был отождествлен с албанским po на основе общего адверсативного значения и начал использоваться в качестве показателя продолженного вида (на это отождествление повлияло также случайное созвучие toko с албанским duke):
(1) Detje-to toko spi-e so kučeniščé-to. 
 boy-def cont sleep-prs.3sg with dog-def
‘Мальчик спит (рядом) с собачкой.’
В аромунских диалектах Албании в этой функции используется ma, сочетающее значения адверсативного союза и условной частицы:
(2) Ma u scol ciliman-u. 
 cont acc.sg wake_up.prs.1sg child-def 
 ‘Я бужу ребенка’.
2. Конструкции с деепричастием
В западномакедонском диалекте Голоборды источником структурного заимствования (PAT-borrowing) становится албанская duke-конструкция. Деепричастие на -eštin, соответствующее албанскому герундию с duke, получает показатель предикативности (su ‘быть’) и начинает использоваться в прогрессивном значении:
(3) Be'v vižda-e'štin “Përputh-en” 
 be.imperf.1sg watch-advptcp match-refl.prs.3sg
‘Я смотрела [ТВ-шоу] “Они подходят друг другу”'.
Эта конструкция в диалекте Голоборды развивает также модальное значение, не характерное для исходной албанской конструкции:
(4)Vo Dra'č ne' su ode'-eštin. 
 in Durrës neg be.prs.1sg go-advptcp 
 ‘Я не еду в Дуррэс’ или ‘Я не хочу ехать в Дуррэс’.
Похожая конструкция также была записана один раз в Бобоштице, но, по всей видимости, является пословным переводом албанского предложения-стимула. 
3. Конструкции с заимствованным албанским показателем 
Некоторые носители аромунских диалектов (фаршеротский — с. Бадилонья, грабовский — с. Шипска) используют также конструкцию с заимствованным албанским показателем (ducã), к которому присоединяется отглагольное существительное (созвучное частотному окончанию албанских причастий -Vr):
(5) Con-li e ducã imn-are.
 dog-def be.prs.3sg prog run
‘Собака бежит’.
Структурно похожие конструкции отмечаются также в некоторых рома диалектах в Северной Македонии и Косово, находящихся в контакте с албанским языком (Boretzky 1993: 83, Friedman & Joseph 2023: 753).
4. Прочие
В диалекте Бобоштицы используется также грамматикализованный показатель продолженного вида ǵe, восходящий к местоименному наречию и союзному слову с локативным значением:
(6) Tija ǵe pj-ă sega
 they cont sing-Prs.3Pl now
 ‘Сейчас они поют’.
Использование локативного показателя в прогрессивном значении является типологической фреквенталией. В диалекте Бобоштицы такие конструкции, по всей видимости, были грамматикализованы под влиянием прогрессивного значения албанского tek (союз ‘в то время как’ < предлог ‘у; к; по направлению к; около’). 
В докладе будут рассмотрены функции и употребление перечисленных конструкций.

Макарцев, М. 2021. Найденное в переводе: (полу)структурированные опросники и грамматикализация продолженного вида в неалбанских диалектах Албании // Балканские чтения. 16. С. 54–61.
Макарцев, М.Т. Архангельский. 2023. Корпус славянских диалектов Албании. 700 000 словоформ. (Готовится к запуску.)
Boretzky, N. 1993. Bugurdži: Deskriptiver und historischer Abriss eines Romani-Dialekts. Wiesbaden: Harrassowitz.
Friedman, V. & B. Joseph. 2023. The Balkan Languages. Cambridge: Cambridge UP.
Joseph, B. 2011. “The puzzle of Albanian po,” in: Eirik Welo (ed.). Indo-European syntax and pragmatics: contrastive approaches. P. 27–40. Oslo: University of Oslo. (Oslo Studies in Language 3(3)).
Comrie, Bernard. 1998. Aspect. An Introduction to the Study of Verbal Aspect Related Problems. Cambridge: Cambridge.
Makartsev, M. 2020. “Grammaticalization of progressive aspect in a Slavic dialect in Albania,” Journal of Language Contact 13:2, 428–458.

Баклажан на Балканах: история номинаций / Eggplant in the Balkans: history of nominations

Баклажан, или Паслён темноплодный (Solanum melongena L.), в диком виде произрастающий в субтропиках Индии, Шри-Ланки, Бирмы, впервые был окультурен там же, около 1500 лет назад. Согласно статье «Brinjal» в Оксфордском словаре английского языка Oxford English Dictionary некое дравидийское слово для названия баклажана было заимствовано пришедшими на полуостров индоарийскими языками, давая древние формы, такие как vātiṅ-gaṇa в санскрите и пали (ср. также санскрит. vātigama) и vāiṃaṇa в пракрите, что означало «класс (устраняющий) ветровое расстройство (ветровое настроение)». Баклажаны считались средством для избавления от метеоризма. Современные слова в хинди baingan и began ‘баклажан’ происходят непосредственно от санскритского имени. 
 Из Юго-Восточной Азии культура распространилась и на другие части континента. Первое письменное упоминание об этом растении в Китае содержится в трактате по сельскому хозяйству 544 года н. э. Длительный путь растения до Европы отразился на своеобразной и разветвленной трансформации изначального фитонима. Древнеиндийское именование его было адаптировано в персидском как bādingān, что было затем заимствовано арабами в виде bidindžān, al-bāḏinjān. Именно арабы вместе со своими завоеваниями и завезли растение в VIII–IX вв. н. э. в Северную Африку и Испанию. В XI в. где-то в Средиземноморье араб. bāḏinjān было заимствовано византийским греческим языком (ματιζάνιον, μελιντζάνα, μελιντζάνιον); ср. современное нгр. μελι(ν)τζάνα ‘баклажан’. Переход начального b > m объяснялся двумя простыми причинами: 1) отсутствием начального b- в среднегреческом, 2) народно-этимологической ассоциацией с μέλας ‘черный’ (по цвету плодов). Уже из греческого слово перешло в итальянский (melanzаna, melongiana) и средневековую латынь (melongena). Последнее и было использовано К. Линнеем в 1753 г. для научного классификационного термина Solanum melongena [Genaust 1996: 380]. Овощ, уже сильно трансформировавший свое название, дошел около XIII в. через Византию до Апеннин. Там фитоним melanzana стал ошибочно интерпретироваться в итальянском народном сознании как mela insane букв. «яблоко сумасшедшее», что сыграло большую роль в создании мифов и предрассудков вокруг этого растения. Определенная почва под ними все-таки существовала. Внешнее сходство между пасленовыми было давно замечено в народе, а часть из них известны своей ядовитостью и соответствующим воздействием на человека: белена, дурман, паслен черный и др. Все они содержат соланин, который также присутствует и в листьях и цветках баклажана. Кроме того при неумелом приготовлении плодов баклажана на первых порах могли получать неудобоваримое горькое блюдо из-за мелких семян, содержащих никотиноидные алкалоиды. 
 Итак, важное доказательство «пришлого» характера баклажана на Балканы и Апеннины — полное отсутствие исконных греческих и латинских названий этого овоща. 1. Среди именований Solanum melongena на Балканах прежде всего важно указать на явный балканизм. Тур. patlıcan ‘баклажан’ < иран. bādingān или араб. al-bāḏinjān. Османское влияние на большинство идиомов региона оказалось очень сильным: алб. patlixhán + диал. patërxhan, patrixhan, patëllxhan, patërxhan; рум. pătlăgeá ‘помидор (Solanum lycopersicum)’, ‘баклажан (Solanum melongena)’ + устар. pătlăgeană, pătlăgică > pătlăginiu ‘тёмно-фиолетовый’, pătlăgeá roşie ‘помидор’ букв. «баклажан красный», pătlăgeá vânătă ‘баклажан’ букв. «баклажан фиолетовый», сюда же, вероятно, диал. parmajele vinete pl. букв. «баклажаны фиолетовые»; арум. pitligeánă; мегл. pitligeani; нгр. πατλι(ν)τζάνα ‘баклажан’ + диал. πιτλιτζ΄άνα, πατλιτζ΄άνι, πατλιτζιάνα [Σπυρώνης 1996: 86]; болг. патладжàн ‘помидор’ + диал. патладжани, патлъджàн, патлиджàн, мор патладжàн, моръв патлажан, мор-патладжан ‘баклажан’ букв. «лиловый помидор» < тур. mor patlıcan ‘лиловый баклажан’ < греч. μόρον ‘черная тутовая ягода’, диал. син пратладжан, син патладжан букв. «синий баклажан» [Канисков 2015: 114, 128], собственная болг. усеченная форма турцизма — диал. патъче [Канисков 2015: 266]; макед. модар патлиџан букв. «синий баклажан», где патлиџан ‘баклажан’ и диал. (Битола, Прилеп) ‘помидор’, црн (черни) патлиџан букв. «черный баклажан» как калька тур. kara patlıcan ‘то же’; серб./хорв. патлѝџан, плави патлѝџан, модри патлѝџан, modri patlidžan ‘баклажан’, букв. «синий баклажан», црвени патлѝџан ‘помидор’ букв. «красный баклажан». 2. Кулинарные метафоры. Редкое румынское наименование баклажана — dúlmă [Drăgulescu 2018] возникло благодаря переносу с рум. dulma, dolma ‘кабачки (фаршированные мясом)’ < тур. dolma ‘голубцы; начинка; фарш; фаршированный’ < dolmak ‘наполняться’. 3. Ксенономинации обычно служат еще одним доказательством «пришлости» либо всего растения на данной территории, либо каких-то завозных его разновидностей и сортов. См. рум. сорт баклажан turcaléţ, turculéţ, turculeán букв. «турчонок»; см. один из самых распространенных в Греции сортов баклажана Σύρου — ранний, с самыми крупными (круглыми или грушевидными) плодами, достигающими 300 граммов < Σύρоς ‘сириец, сирийка’. Литература
 Канисков В. Съкровищница на българската народна медицина. III. Ботанически речник — основи. София: Издателство «Изток-Запад», 2015. 
Drăgulescu C. Dicţionar de fitonime româneşti. Ed. a 5-a completată. Sibiu: Editura Universităţii “Lucian Blaga”, 2018.
 Genaust H. Etymologisches Wörterbuch der botanischen Pflanzennamen. Dritte, vollständig überarbeitete und erweiterte Auflage. Basel; Boston; Berlin: Birkhäuser, 1996.
 Σπυρώνης Σ. Ι. Τι δεν είναι ελληνικό στην ελληνική γλώσσα. Τα τουρκικά στη γλώσσα που μιλάμε, λεξικογραφημένα, με 7.000 περίπου ελληνικά επώνυμα τουρκικής καταγωγής. Αθηνα: Μιχαλάς, 1996.

 Информация о финансовой поддержке: Российский научный фонд, https://doi.org/10.13039/501100006769 [проект № 19-18-00244]

Говоры сербов Метохии в контакте с албанским языком The idioms of Serbs in Metohia in contact with Albanian language

балканский языковой союз; сербский язык; албанский язык; языковые контакты; сербские диалекты Косово и Метохии

В докладе из перспективы сравнительно-исторического славянского и ареально-типологического балканского языкознания рассматриваются инновации в территориальных говорах (диалектах) православного сербского населения Метохии (алб. Дукадьжинская равнина) в Автономном крае Косово и Метохия в составе Республики Сербия (на территории которого de facto существует частично признанное государство Республика Косово), вероятно индуцированные длительным контактом с албанским языком (в виде его местных территориальных диалектов), на всех уровнях структуры — фонетико-фонологическом, морфонологическом, морфологическом и морфосинтаксическом, синтаксическом, лексическом и фразеологическом. 
Поднимается важный теоретический вопрос о возможности собственно лингвистическими методами отличить результаты контактного взаимодействия языков от развития под воздействием внутренних факторов, в частности при инновационном изменении инвентаря и правил дистрибуции фонем, грамматических единиц (маркеров) и категорий, лексического и фразеологического состава языка. Рассматривается также возможная роль контакта в сохранении архаизмов языковой структуры. В качестве прямых и косвенных доказательств именно контактной, а не внутренней обусловленности языковых инноваций предлагается в первую очередь рассматривать следующие обстоятельства: отсутствие явления, наблюдаемого в предполагаемом языке-реципиенте, в его протосостоянии, предшествующем языковому контакту (например, в праславянском, протосербском); отсутствие явления в близкородственных языках и диалектах, не находившихся в прошлом и не находящихся в настоящем в аналогичных ситуациях контакта (например, в северных и западных славянских языках, в диалектах сербского языка вне зон взаимодействия с ядерными языками Балканского языкового союза); заимствование языковой материи из предполагаемого языка-донора (в данном случае — албанского); наличие регулярных, системных соответствий в функциях языковых единиц и категорий предполагаемых языка-реципиента и языка-донора. Обсуждается методология сбора таких доказательств, ограничения в части их доказательной силы, их доказательная иерархия. 
На фоне реконструируемого общесербского состояния и положения дел в иных территориальных говорах (диалектах) сербского языка детально рассматриваются такие инновации, как, например, лабиализованный гласный переднего ряда верхнего подъема /y/ (dygment͡se, gyrbet, dyʃsek), противопоставление узких и широких гласных среднего ряда, дрожащий /rr/, нейтрализация противопоставления по палатальности сонантов (kral’, l’epo) и аффрикат (rod͡ʒak), заимствованные словообразовательные элементы, порядок слов в атрибутивном словосочетании, местоименные удвоения косвенного и прямого объекта (briga mu je n’emu), порядок клитик (ne mu treba nemu), вопросительные частицы (алб. a), лексические и фразеологические заимствования и кальки, и проч.
 Основное внимание уделено таким местным идиомам косовско-ресавского диалекта, как говоры Северной Метохии [Букумирић 2003]), и таким местным идиомам призренско-южноморавского диалекта, как говоры Подримы (г. Ораховац, с. Велика Хоча), г. Дьжяковица [Стевановић 1950], г. Призрен [Реметић 1996]. Для сопоставления привлекаются данные по говорам косовско-метохийских краин Северной Шар-Планины и собственно Косово. В настоящее время все эти говоры не представляют собой единого лингвистического континиума. 
На фоне историко-лингвистических сведений о сербском языке в крае (данные сравнительно-исторического славянского языкознания, сербской диалектологии, топономастики, исторической антропономастики, средневековых памятников славянской письменности и проч.) и новейшей социолингвистической информации, систематизируются языковые ситуации контакта, в которых находились исследуемые идиомы в прошлом и находятся в настоящее время (ср. [Sobolev (Ed.) 2021]), характеризуются локальные особенности исторически сложившихся контактных ситуаций в сельских и городских поселениях Северной и Южной Метохии, делаются выводы о причинно-следственной связи между условиями языкового контакта и его наблюдаемыми результатами с учетом этнических и конфессиональных различий между контактирующими этническими группами. Материал сербских метохийских (призренско-южноморавских и косовско-ресавских) говоров, находящихся на крайнем западе сербского языкового пространства, представляет собой бесценный источник сведений об индуцированных контактом языковых процессах, характерных для идиомов, оказавшихся в условиях длительной этнической и культурной сепарации. 

 1. Букумирић, Милета. Говори Северне Метохије. In: Српски дијалектолошки зборник. Београд: САНУ, 2003.
 2. Реметић, Слободан. Српски призренски говор. In: Српски дијалектолошки зборник. Београд: САНУ, 1996.
 3. Стевановић, Михајло. Ђаковачки говор. In: Српски дијалектолошки зборник. Књ. XI. Београд: САНУ, 1950. С. 1-152.
 4. Sobolev, Andrey N. Between Separation and Symbiosis: South Eastern European Languages and Cultures in Contact. Berlin; Boston: De Gruyter Mouton, 2021.

Аффрикация палатальных смычных и смешение аффрикат: о возможной новой общебалканской тенденции / Affrication of palatal plosives and merging of affricates: on a possible new pan-Balkan tendency

1) Аффрикация палатальных смычных [c] и [ɟ] и в меньшей степени смягчение палатоальвеолярных аффрикат [tʃ] и [dʒ] — явления, наблюдаемые нами в арумынском и албанском говорах города Селеницы в Южной Албании, а также в других арумынских и тоскских албанских идиомах.
2) Оба процесса приводят к возникновению альвеопалатальных ([tɕ], [dʑ]) и палатальных аффрикат [cç], [ɟʝ] и их дальнейшему смешению с палатоальвеолярными аффрикатами.
3) В наших аудиоматериалах из Селеницы имеются среди прочих следующие примеры:
а. аффрикация палатальных смычных в албанском говоре (58 словоформ) — /'ɟuha/ ['dʑua] ‘язык-DEF’
b. смягчение палатоальвеолярных аффрикат в албанском говоре (3 словоформы) — /tʃo'bantʃe/ [cço'batɕe] ‘по-чобански’ (глоттоним арумынского языка)
c. переход альвеопалатальных и палатальных аффрикат в палатоальвеолярные в албанском говоре (3 словоформы) — /cə/ [tʃe] ‘что, который’
d. аффрикация палатальных смычных в арумынском говоре (5 словоформ) — /ʃo'cati/ [ʃo'cçatə] ‘общество, содружество-PL’ (албанское заимствование, полностью вошедшее в арумынский лексикон информанта и грамматически адаптированное в арумынской морфологии)
e. смягчение палатоальвеолярных аффрикат в арумынском говоре (7 словоформ) — /fi'tʃor/ [f’i'tɕor] ‘сын’
4) Перехода альвеопалатальных и палатальных аффрикат в палатоальвеолярные в арумынском говоре Селеницы на данный момент не зафиксировано; на наш взгляд, это связано с высокой частотностью палатализации в арумынском языке и с отсутствием в нём, по имеющимся в нашем распоряжении данным, обратного процесса (депалатализации).
5) Наша первоначальная гипотеза заключалась в том, что присутствие обоих явлений в албанском говоре Селеницы — результат его контакта с арумынским говором, так как в арумынском языке имеет место живая палатализация и процессы, связанные со смягчением согласных, в нём ожидаемы. Однако изучение литературы вопроса показало, что, согласно данным, полученным другими исследователями, аффрикация палатальных смычных наблюдается в тоскских албанских идиомах вне зависимости от их известного науке контакта с арумынским [Cimochowski 1951: 20; Kolgjini 2002: 183], а смешение палатальных, альвеопалатальных и палатоальвеолярных аффрикат представляет собой «наиболее характерный процесс, происходящий в нескольких языках [Балканского полуострова]» [Sawicka 1997: 43].
6) Аффрикация палатальных смычных массово засвидетельствована также в гегских албанских, македонских, горанских, болгарских, румынских говорах. Смягчение палатоальвеолярных аффрикат – в гегских албанских, рупских болгарских, южных сербских, румынских говорах. Если /tʃ/ и /dʒ/ выделяются в системе фонем всех «ядерных» языков Балканского полуострова, то /cç/ и /ɟʝ/ отдельными фонемами считаются только в сербохорватском ареале, а альвеопалатальные аффрикаты, насколько нам известно, не выделяются как отдельные фонемы исследователями балканских языков.
7) Среди исследователей существуют разные мнения о том, стоит ли рассматривать аффрикацию палатальных смычных и смягчение палатоальвеолярных аффрикат как единую фонетическую тенденцию (вслед за, например, И. Савицкой) или отдельные процессы (как мы видим у П. Ивича).
8) Также авторы известных нам работ указывают на различные, иногда прямо противоположные причины данных фонетических процессов (например, И. Савицка как одну из возможных причин обоих процессов приводит славянское влияние [Sawicka 1997: 45], тогда как П. Ивич утверждал, что в славянских языках смягчение палатоальвеолярных возникло под влиянием иноязычных идиомов [Ивић 1998: 232]).
9) В связи с повсеместной распространённостью аффрикации палатальных смычных и смягчения палатоальвеолярных аффрикат в «ядре» Балканского языкового союза и тем, что даже в наиболее подробных обзорах балканской фонетики авторы не считают возможным назвать конкретный язык или языки, где бы эта тенденция проявилась раньше всего, мы можем предположить, что имеем дело с не выделенным прежде фонетическим балканизмом: переходом палатальных смычных в аффрикаты (палатальные и альвеопалатальные) и дальнейшим смешением последних с палатоальвеолярными аффрикатами. Это может свидетельствовать об общем усилении палатальной артикуляции смычных и аффрикат, отмеченном в качестве особенности южного албанского в работе Дж. Колгини [Kolgjini 2002: 183].

1. Ивић П.О фонолошким блискостима између језика и дијалеката на северним обалама Медитерана // П. Ивић. Целокупна дела, X/1. Расправе, студије, чланци. 1. О фонологији. – Сремски Карловци; Нови Сад: Издавачка књижарница Зорана Стојановића, 1998. — С. 224–233.
2. Cimochowski W. Le dialecte de Dushmani: description de l’un des parlers de l’Albanie du nord. — Poznań: Poznańskie towarzystwo przyjacioł nauk, 1951.
3. Kolgjini J. Palatalization in Albanian: An Acoustic Investigation of Stops and Affricates. Presented to the Faculty of the Graduate School of the University of Texas at Arlington in Partial Fulfillment of the Requirements for the Degree of Doctor of Philosophy. – Arlington: University of Texas, 2002.
4. Sawicka I. The Balkan Sprachbund in the light of phonetic features. – Warszawa: Wydawnictwo Energeia, 1997.

Языковой ландшафт Родоп Болгарии и Греции / The language landscape of the Rhodopes of Bulgaria and Greece

Этнолингвистический ландшафт Родоп на территории Болгарии и Греции представляет особенный интерес в силу тесных культурных (в т. ч. языковых) контактов проживающего там населения. В районе гор Родопы на территории Болгарии и Греции в контакте, в т. ч. в смешанных населенных пунктах проживают помаки (болгароязычные мусульмане), турки и болгары-христиане. Если болгарское христианское население является носителем только болгарского языка, в т.ч. родного диалекта, то этноконфессиональные меньшинства пограничного региона владеют несколькими языками. Так, помаки используют славянский диалект в качестве L1, а турецкий язык в качестве L2. Для турок нишу L1 занимает турецкий язык, а L2 является государственным греческим языком; славянский язык в смешанных селах может занимать у турок позицию L3. Во время наших полевых исследований, проведенных в 2017–2020 гг. был собран материал на болгарском и турецком языках в болгарских православных, помакских и турецких населенных пунктах Болгарии и Греции. Предметом исследования послужил языковой код свадебного обряда как наиболее архаичный и репрезентативный. В нашем исследовании определяется высокая степень интерференции турецкого языка в славянскую речь на всех языковых уровнях (напр., фонетическом, kʌxv’œ (acc.) ‘кофе’, лексическом ʌkrʌb`ɯne̞ ‘родственники’). Объем заимствований прямо пропорционален самоидентификации помаков: в случае турецкой самоидентификации интеграция в турецкую культуру оказывается больше. Однако в речи помаков присутствует также пласт более старых заимствований, что наглядно демонстрируется на территории Болгарии (‘дар невесте’ niʃ`an). Заимствования могут как вытеснять полностью более архаичную лексему, так и использоваться одновременно, причем предпочтение тому или иному слову информант отдает в зависимости от усталости и состояния контролировать речь (напр. ‘невеста’ niv`estʌ — ge̞l`in). Турецкие заимствования иногда не совпадают по обе стороны границы, и в речи помаков Греции сема может быть заполнена славянизмом, а то время как в Болгарии культурная память хранит турецкое заимствование (напр. v`ɔzvrʌtki — ge̞z`e ‘хождение в дом родителей невесты после свадьбы’). При этом информанты обоих государств почти не допускают ошибок в самостоятельном определении этимологии той или иной лексемы. Столь же сильное влияние славянского языка наблюдается и в турецкой речи помаков Греции. Обусловлено это недостаточным знанием турецкого языка, особенно старшим поколением (‘женщины, идущие сватать невесту’ mom`arki). Если в славянскую речь в качестве заимствованных турцизмов попадали наиболее распространенные слова, то в турецкой речи помаков славянизмы обозначают наименее частотные семы, в первую очередь, обрядовой маркированности второго и третьего планов. В то же время помаки Болгарии турецким языком не владеют, и встречающиеся в их речи турецкие заимствования относятся самое позднее к середине ХХ в. Память об этих заимствованиях сохраняет только старшее поколение. Влияние болгарского литературного языка в Болгарии в равной степени затронуло диалекты как мусульманского, так и христианского населения Родоп, что усилило их отличительные особенности от диалектов Греции (напр. ‘помолвка’ glʌv`ilkʌ (диалектная лексема) — go̞d`eʃ (общеболгарская нормированная лексика)). Однако присутствует значительных пласт общей лексики с возможными фонетическими вариантами, что вызвано мелкой диалектной сегментированностью изучаемого горного региона (напр. ‘жених’ z’`et’ — z’`ɔt — z’`ɔt’ — z’`ɔk’). Такая фонетическая вариативность касается и заимствований из турецкого языка, часто претерпевших адаптацию под славянскую фонетику. Не менее важным фактором при формировании языкового кода является религиозная принадлежность исследуемой группы, которая, с одной стороны определяет денотативный код (p`op ‘священник’ (болгары-христиане) ­— ходжа im`am, xu`ɔdʒʌ (помаки)), а с другой стороны, уменьшает объем контактов между исследуемыми группами. При сопоставлении турецкой речи помаков и турок отмечается совпадение большей части языкового кода. Различия же могут быт обусловлены разными языковыми идиомами. Например, наблюдаются случаи выражения одной и той же семы разными турецкими лексемами в двух идиомах, напр. kʌ`inpe̞d`eɾ (помаки), kʌ`inp’e̞d’`eɾ (помаки) — k`ajnʌtǝ (турки) ‘свекор/тесть’. В турецком языковом коде свадебного обряда турок болгарские заимствования полностью отсутствуют. Что касается их славянского языкового кода, то турецкие информанты не владеют славянским языком за редким исключением (языком коммуникации между турками и помаками в основном является турецкий). В случае владения болгарским языком, он используется на минимальном коммуникативном уровне, необходимом для ежедневного бытового общения с помаками. Причем речь грамматически абсолютно правильно построена, но в то же время языковой инвентарь отличается лексемами наиболее общего значения и наиболее частотными в повседневном общении. Таким образом исследуемый регион демонстрирует богатое диалектные деление, высокую языковую интерференцию между контактными группами и разную степень приоритетности заимствований в зависимости от экстралингвистических факторов.

Обозначения пестрого в балканских языках. Color terms for motley in the Balkan languages

цветообозначения; славянские языки; балканские языки; албанский; румынский

Сопоставительное исследование на материале балканославянских языков свидетельствует, что наиболее частотными для обозначения пестрого в болгарском, македонском, сербском языках являются дериваты от корня шара ‘узор’. Прилагательное шарен, общее для всех балканославянских языков, толкуется как признак яркой расцветки и / или наличия пятен, полос, узора. Именно эти два значения можно считать центральными, поскольку на их базе развиваются другие. Значение ‘непристойный, развратный’, которое фиксируется в словарях, связано с признаком наличия разнородных элементов. А признак окрашенности в разные цвета способствует развитию значения ‘украшенный’ (ср. мак. шаралник ‘просфорная печать’).
В диалектных словарях прослеживаются те же значения производных лексем. В словарях приводятся многочисленные однословные наименования животных соответствующего пестрого окраса: ю.-серб. шара, шарица (Црна-Трава), ю.-серб. шароша ‘овца пестрого окраса’, ю.-серб. шароньа (Станце) ‘баран’, ю.-серб. шароња, шаруља (Райинце), шарлота: Чувам си две козице: белошу и шарлоту [Есть у меня две козочки: белая и пестрая], ю.-серб. шароша (Спанчевац), ю.-серб. шаруша (Горнье-Требешинье) ‘коза пестрого окраса’: Чували смo две козе: шарошу и риђoшу [Было у нас две козы: пестрая и рыжая]; ю.-серб. шарка (Луково), шаруљица ‘корова пестрого окраса’, ю.-серб. шаре (Остра-Глава) ‘теленок пестрого окраса’, ю.-серб. шари (Вранье) ‘кот пестрого окраса’, ю.-серб. шаренко (Кочура) ‘вепрь пестрого окраса’, шаренац (Маминце) ‘щегол’, птица яркого оперения: Донели децa јајцa од шаренцa [Дети принесли яйца щегла]; шаруља (Донье-Жапско), шаруљка (Жуйинце), шаруљче ‘гадюка’: Пладне је, дa ве не оплаши неки смок или шаруљa [Полдень, чтоб вас не испугал какой уж или гадюка]; диал. мак. ш’êрин ‘пестрый’. Данный корень используется также в именах собственных животных соответствующего цвета: Шаре, Шарко, Шарина. 
Такое использование корня характерно и для диалектов неславянских балканских языков – албанского и румынского: алб. sharkë (Круя), shargë (Полис), диал. алб. shār ‘скот с темными пятнами на шерсти’ (Вальбона, Тропоя), shārk (Дибра, Косово), sharan, i sharmë ‘пестрый’, i sharë ‘с белыми пятнами на морде’, диал. алб. sharov ‘большой пес’; рум. șarg (Радауть), мегл. șarǫtă, șărătă, șarc ‘черно-белый’, șarot, șarōt ‘пестрая овца’; арум. șarcu ‘пегая собака’, șaren ‘пегий конь’.
На болгарской языковой территории распространены дериваты от славянского корня пъстър ‘пестрый’. Именно корень пъстър заимствовался как обозначение пестрого в румынском языке — pestriț, pistrui ‘пестрый’ — он же чаще других вариантов встречается в образовании однословных наименований животных по признаку пестрого цвета: диал. рум. păstrau (Буковина), păstrun (Балешт), pistrușor (ю.-вост. Олтения), pestrițiu, pestric, perceat (Мунтения, Олтения), păstrab (Марам) ‘пестрый’ и др. 
Широкому спектру значений шарен в албанском отвечают дериваты от larë ‘пятно, узор’. Данный корень представлен в цветообозначениях как пестрого (i larmë ‘пестрый’, laraçak (Томорица), larashan (Косово), lariskaq (Полис) ‘скот пестрого окраса’), так и окрашенного, разукрашенного: larëz, larushk ‘щегол’, птица яркого оперенья, laracohem ‘спеть (о плодах)’. Албанское цветообозначение встречается среди заимствований в диалектах румынского: рум. lĭar, l’ear, l’aru, l’iaru ‘скот черно-белой шерсти’, арум. çesu-laĭŭ ‘рыже-черный’.
Глубина и яркость понятия «пестрого» стала источником полисемии его цветонаименований. ‘Узор’ обеспечил, с одной стороны, развитие семантики ‘пятнистый’, ‘в полоску’ и способствовал появлению богатого словаря пастушеской лексики, в частности окраса животных, которые не отличаются красочными цветами. С другой стороны, он же лег в основу признака яркости, многоцветности, праздничности, максимально выраженной в красном цвете. Поэтому могут одновременно сосуществовать выражения мак. шарена безобличност ‘серая (букв. «пестрая») неприметливость’, мак. шарена безизлезност, серб. сив као шарена гомила ‘серый как пестрая толпа’ и мак. се шаренее как како огнен змеj, серб. црвен као шарено jаjе ‘красный как пасхальное (букв. «пестрое») яицо’. Глаголы, образованные от соответствующих корней, могут обозначать как ‘украсить, нарисовать, разукрасить’, так и ‘вымазать, испачкать’.

Источники
Вачева-Хотева М., Керемидчиева С. Говорът на село Зарово Солунско. София: Мултипринт ЕООД, 2000.
Динић Ј. Речник тимочког говора // Српски дијалектолошки зборник. Београд: САНУ, 1988. Књ. 34.
Домосилецкая М. В. Албанско-восточнороманский сопоставительный понятийный словарь: Скотоводческая лексика. СПб.: «Наука», 2002.
Златановић М. Речник говора jуга Србиjе (провинциjализми, диjалектизми, варваризми и др.). Врање: Учитељски факултет у Врању, 2014.
Жугић Р. Речник говора Јабланичког краја // Српски дијалектолошки зборник. Расправе и грађа. Београд: САНУ и Институт за српски jезик, 2005. Књ. 52.

Лексические особенности арумынского идиома Северной Македонии (на материале терминологии похоронно-поминальной обрядности) / Lexical features of the Aromanian idiom of North Macedonia ( the terminology of funeral rituals)

Ключевые слова: похоронно-поминальная обрядность; арумынский идиом; арумынские говоры; диалектология румынского языка; Северная Македония

В настоящем исследовании рассматриваются лексические особенности арумынского языка / диалекта, распространенного на территории Республики Северная Македония, на материале терминологии похоронно-поминальной обрядности. Основой исследования служат лексемы, собранные в результате этнолингвистического обследования сел округа города Битолы (Москополе, Тырново), а также города Крушево.Интерес к языку / диалекту македонских арумын вызван, с одной стороны, высокой степенью сохранности романской речи в исследуемом ареале в условиях интенсивных контактов со славянским македонским населением и, с другой, особенностями, возникшими в результате этих контактов. Вопрос о лингвистическом статусе арумынского до сих пор не получил однозначного решения. Для отечественной лингвистики традиционным является описание арумынского как (малого) языка или разновидности балкано-романской речи [Алисова 2007: 49]. Румынская лингвистика рассматривает арумынский как один из диалектов общерумынского или проторумынского языка (рум. româna comună, protoromâna). Согласно подобным классификациям, румынский язык следует рассматривать как дакорумынский диалект [Guia 2014: 161]. Поскольку в цели нашего исследования не входит решение изложенной выше проблемы, мы будем использовать термин арумынский идиом. Несмотря на статус арумынского идиома как малого балкано-романского языка или диалекта и относительно небольшое количество его носителей (всего около 500000 тыс.), он весьма разнообразен с точки зрения территориальных вариаций в связи с широким распространением на Балканском полуострове. Так, компактные группы арумынского населения встречаются в Греции, Болгарии, Албании, Северной Македонии и Румынии. Различия между арумынским идиомом и румынским языком на фонетическом и морфологическом уровнях в основном не значительны, а многие особенности, характерные для арумынского идиома, встречаются также по диалектам румынского языка. Например, широкое распространение палатализации согласных сближает арумынский идиом с молдавским диалектом. Морфологическое своеобразие арумынского в основном связано с интерференциями с контактными языками. В случае исследуемого нами ареала морфологические интерференции арумынского и македонского немногочисленны, среди них отметим редундантное выражение значений конъюнктива с помощью союзов ta (< мак. да) и sã (s-), а также образование суперлатива с префиксом nai- (< мак. наj-). Наибольшая степень отличия арумынского идиома от румынского языка прослеживается на лексическом уровне. При том, что источники заимствований для обоих идиомов совпадают, численность заимствованных лексем из соответствующих источников существенно различается. Так, если в румынском языке наибольшее число заимствований имеет славянское происхождение, то в арумынском — греческое. Из 9326 лексических единиц в словаре Т. Папахаджи 2534 заимствованы из греческого языка. (Djuvara 2012: 53). Примечателен характер латинского фонда в арумынском идиоме. С точки зрения численности, арумынский идиом сохранил меньшее количество латинских лексем, чем румынский. При этом отмечаются около 100 лексем, сохранившихся в арумынском, но утраченных в дакорумынском ареале. Среди них: lãlãtuari ‘рабочий день’ (< лат. laboratoria), hicu ‘инжир’ (< лат. ficus) arugã ‘тропа, по которой овец гонят в загон’ ( < лат. ruga) и др. Для лексического фонда арумынского идиома, распространенного в Северной Македонии, характерно большое количество заимствований из контактного македонского языка. Среди лексем, зафиксированных во время полевого обследования, встречаются как адаптированные заимствования (арум. sãnduchi < мак. сандук ‘гроб’), так и фонетически не ассимилированные (арум. pecol < мак. пекол ‘ад’). Своеобразие лексического состава арумынского в Македонии обусловлено не только широкой представленностью славянского элемента, но и тем, что говоры, распространенные на столь близко расположенных территориях, имеют различное происхождение. Так, в селах округа Битолы распространены грамостянские говоры, в Крушево — фаршеротские. Этот фактор обуславливает наличие неславянских заимствований в лексике похоронно-поминальной обрядности (в случае фаршеротских говоров — из албанского языка). В Москополе, как и в соседнем селе Гопеш, согласно одному из крупнейших исследователей арумынского идиома Т. Капидану, функционирует отдельный говор. В связи с его фонетической близостью к мегленорумынскому идиому, Капидан задумывается о близости арумын Маловиште и Гопеша к мегленорумынам. Для сбора лексем использовался этнолингвистический опросник для изучения балканославянского ареала [Плотникова 2009], адаптированный для работы с арумынскими информантами. Основная часть исследуемых лексем имеет общерумынское происхождение, что подтверждает тезис о высокой степени сохранности балкано-романской речи на данной территории. Наиболее распространенные заимствования в области похоронно-поминальной терминологии имеют славянское происхождение и заимствованы из македонского языка. Итак, терминология похоронно-поминальной обрядности арумынского идиома во многом сохраняет исконный романский элемент, однако включает в себя большое количество заимствований славянского и иноязычного происхождения, в зависимости от говора. В дальнейших исследованиях, после обследования мегленорумынского анклава Северной Македонии, мы сравним состав лексем говора сел Маловиште и Гопеш с полученными данными для проверки на данном материале тезиса Т. Капидана о близости говора сел Маловиште и Гопеш к мегленорумынскому идиому.
 Список литературы 1. Алисова Т.Б. Введение в романскую филологию: Учеб. / Т.Б. Алисова, Т.А. Репина, М.А. Таривердиева. М.: Высш. шк., 2007. 453 с. 2. Плотникова А.А. Материалы для этнолингвистического изучения балканославянского ареала. М.: Институт славяноведения РАН, 2009. 160 с. 3. Djuvara D. Aromânii: istorie, limbă, destin. București: Humanitas, 2012. 247 p. 4. Guia S. Elemente de dialectologie română. Iași: Vasiliana’98, 2014. 292 с.

Этнолингвистические группы Юго-Восточной Европы: способы презентации / Ethnolinguistic groups of Southeastern Europe: Ways of presentation

В докладе рассматриваются некоторые способы цифровизации и пропорциональной визуализации сведений об этнолингвистических группах Юго-Восточной Европы (Балканского и Карпатско-Дунайского ареалов), имеющихся в настоящее время в аналоговых форматах и необходимых для количественно обоснованного составления репрезентативных лингвистических выборок по региону. Выборки, лежащие в основе сеток пунктов лингвистических атласов рассматриваемого региона, таких как известные Atlas Linguarum Europae, Atlante linguistico mediterraneo, Общекарпатский диалектологический атлас, Малый диалектологический атлас балканских языков и малоизвестный новейший Mouton Atlas of Languages and Cultures [Carling 2019] никоим образом не отражают местного лингвистического и этнолингвистического разнообразия в его полноте и очень непропорционально представляют языковые варианты региона с точки зрения количества говорящих. Несмотря на то, что идеальные выборки были недостижимы в прошлом и вряд ли будут достижимы в близком будущем при текущем положении дел в балканском языкознании в принципе, тем не менее, стремление к достаточному, максимально полному, достоверному и пропорциональному отражению разнообразия лингвистических фактов с учетом различной глубины диалектной дифференциации on the ground побуждает поставить вопрос о методах их составления, цифровизации и способах визуализации результатов в новом международном проекте Atlas of the Balkan Linguistic Area [https://abla.cnrs.fr]. Можно ли найти способы соотнести имеющуюся нестабильную политико-географическую, часто оценочную количественную этнографическую и очень фрагментарную социолингвистическую информацию (вроде «на территории государств X, Y проживает количество N представителей этнической группы Z») с качественной лингвистической (вроде «на территории Ω бытуют языковые формы α, β, γ…»), визуализировать ее на лингвистических и этнолингвистических картах и использовать для создания представительных лингвистических выборок?
С методологической точки зрения выделяются несколько шагов, важных для решения поставленной задачи. Во-первых, создаваемая выборка должна быть полной с точки зрения исчисления в ней известных науке этнолингвистических групп Юго-Восточной Европы. Особую проблему здесь представляет отражение групп, даже приблизительная численность которых трудно определима, напр., арумын или цыган. Составление — пусть даже репрезентативной — выборки групп, представляющих в данное время интерес для определенного круга ученых (подход, нередко используемый в лингвистических атласах и базах данных, ср. выборку World Atlas of Language Structures, которая включает в общей сложности 2662 языка и диалекта, но при этом представляет скорее набор языковых типов, отражающих поведение отдельных «интересных» параметров межъязыкового варьирования), может привести к тому, что наблюдаемые на материале такой выборки распределения окажутся далеко не полно соответствующими действительности. Во-вторых, должна быть разработана шкала количественных оценок численности этнолингвистических групп, адекватно учитывающая как сравнительно точные сведения, так и оценочные суждения (напр. в Призрене проживают 60 тыс. турок; численность италоговорящего населения Юго-Восточной Европы составляет «несколько десятков тысяч» человек [Kahl 2014]). В-третьих, необходимо обеспечить удобное визуальное отображение данных о расселении изучаемых этнолингвистических групп, напр. при точечном представлении территории распространения — выбор размера значков для разработанной шкалы с учетом разницы между минимальным и максимальным значением численности группы (100 чел. vs. 19 млн. чел.).
Полученные данные о численности этнолингвистических групп могут быть использованы в лингвистических исследованиях, в которых число говорящих на языке — в сочетании с другими социолингвистическими параметрами (престиж, тип связей внутри языкового сообщества, число носителей языка как L2) — выступает в качестве одной из переменных. Для подобных исследований необходима не только типологически репрезентативная выборка языков/групп, но и адекватное представление о количественном соотношении между ними.
С технической точки зрения, широкий спектр возможностей статистической обработки и визуализации данных предоставляет язык программирования R, позволяющий с помощью функционала подгружаемых пакетов (таких как ggplot2, plotly, gt, flextable, reactable и др.) выводить нужную информацию и ее анализ в виде таблиц, линейных графиков, гистограмм, диаграмм корреляций, столбчатых диаграмм — как статических, так и интерактивных. Также инструментарий R и его пакетов (в частности, пакета leaflet) позволяет отображать необходимые данные на интерактивных картах, обеспечивая возможность генерации комплексных многослойных систем условных значков, геометрических фигур, легенд и интерфейса взаимодействия с ними поверх т. н. картографических «подложек», а также возможность импорта сторонних данных, находящихся в открытом доступе и потенциально важных для решения поставленных задач по визуализации — например, информации о региональных и политико-административных границах из соответствующих баз данных (таких как geoBoundaries [Runfola et al. 2020]). Наконец, все визуализированные различными способами данные могут быть «собраны» в единое веб-приложение (с помощью пакета R shiny) для обеспечения удобства доступа к результатам исследовательской работы и взаимодействия с ними.
Carling G. (ed.). Mouton Atlas of Languages and Cultures. Berlin; New York: de Gruyter Mouton, 2019.
Kahl Th. Ethnische, sprachliche und konfessionelle Struktur der Balkanhalbinsel // P. Himstedt-Vaid, U. Hinrichs, Th. Kahl (eds.). Handbuch Balkan. Wiesbaden: Harrassowitz, 2014. P. 87–134.
Runfola D. et al. geoBoundaries: A global database of political administrative boundaries // PLoS ONE. 2020. Vol. 15(4): e0231866.
Исследование выполнено за счет гранта Российского научного фонда №22-48-09003, https://rscf.ru/project/22-48-09003/.

Подбор лексических эквивалентов в арамейском таргуме книги Исайи. Бог, поражающий грешников / The use of lexical equivalents in the Aramaic Targum of Isaiah. The God who strikes sinners

Перевод книги пророка Исайи на западноарамейский язык — таргум Исайи — является частью Таргума Ионафана, который использовался иудейской общиной Вавилонии в I тысячелетии н. э. в качестве «официального таргума» книг раздела «Пророки» иудейского канона Библии. Создание перевода датируется концом I в. н. э. — первой половиной II в. н. э. (Палестина), последующая редактура — IV–V вв. (Вавилония) [Flesher, Chilton. 2011. P. 169–228]. Существует также точка зрения, что таргум Ионафана был переведен в Вавилонии на литературный западно-арамейский язык [Müller-Kessler. 2001. P. 181–198]. Первое современное издание арамейского таргума книги пророка Исайи, выполненное Джоном Стеннингом, вышло в 1949 г., а в 1962 г. Александр Шпербер выпустил критическое издание текста таргума. В исследованиях таргума Исаий внимание уделялось прежде всего датировке памятника и его богословским особенностям, в то время как техника перевода, которую использовал таргумист, переводческие приемы, которые позволяли таргумисту трансформировать смысл стиха и, таким образом, помогали таргумисту решать стоявшие перед ним экзегетические задачи, интересовали исследователей в меньшей степени. К особенности таргумов как особого вида библейского перевода относится включение более или менее обширных вставок, дополняющих или проясняющих текст, причем «когда таргум включает в перевод новый материал, это делается так, чтобы не изменить окружающего вставку текста» [Flesher, Chilton. 2011. P. 40]. 
 Еврейский глагол nky «ударять, поражать» (употребляется в породах C (Hiphil) в значениях 1. to strike, to smite 2. to strike dead и D (Hophal) 1. to be beaten 2. to be struck dead [Koehler, Baumgartner, Stamm 1994]) использован в тексте книги пророка Исайи 20 раз. На примере этого глагола можно показать, что переводчик-таргумист, во-первых, в тех случаях, когда он следует смыслу текста оригинала, выбирает лексический эквивалент с более близким к смыслу текста значением, а во-вторых, в тех случаях, когда смысл стиха изменяется, это изменение происходит с сохранением значения глагола, даже если субъект или объект действия могут меняться. 
 Так, этот еврейский глагол 11 раз (5:25, 9:13, 10:24, 11:4, 11:15, 14:6, 27:7, 30:31, 50:6, 57:17, 58:4) переводится арамейским глаголом mḥy с тем же значением «ударять, поражать» (1 to strike 2 to make any movement involving a sudden and/or strong impact. 5 to wipe, wipe away [CAL]). В ст. 11:15 мы видим почти полное соответствие оригинала и перевода: «и разобъет (wəhikkāhu) ее [реку] на семь ручьев» — арам. «и разобъет (wəyimḥēnēh) его [Евфрат] на семь потоков». В ст. 14:6 также незначительно изменено косвенное дополнение: евр. «поражавший (makke) народы в ярости ударами неотвратимыми» — арам. «ударявший (dahwā māḥē) народы силой ударов, которые не прекращались». В ст. 10:24 глагол в переводе следует значению оригинала, однако изменено косвенное дополнение: евр. «он поразит тебя (yakkekkā) жезлом» переведено «властью своей ударит тебя (yimḥēnāk̲)». В стихе 9:13 (ст. 9:12 таргума) активное причастие hammakkēhu «Бьющему его» переведено оборотом dəʾayt̲î ʿəlēhon maḥā «[Тому], кто принес на них удар». В ст. 11:4 глагол также следует значению оригинала, но вместо евр. «поразит (wəhikkāh) землю» стоит арам. «поразит (wəyimḥē) грешников земли». В замене «земли» на «грешников (нечестивых) земли» проявляется часто используемый таргумистом прием: там, где, согласно еврейскому тексту, объектом гнева Божия или наказания служат неодушевленные предметы, в таргуме появляются различные категории людей. Ср. отрывок 2:12-19, в котором произведены следующие замены: евр. «все гордое и высокомерное» переведено на арам. «все гордые и надменные сердцем», «высокие башни» — «обитающие в высокой башне», «крепкие стены» — «стоящие лагерем за стеной укрепленной», «корабли Фарсисские» — «обитающие на островах моря», «вожделенные украшения» — «стоящие лагерем в дворцах прекрасных», «сокрушить землю» — «разбить злых земли». Четыре раза nky переводится арамейским глаголом lqy «ударять, бить» (1 раз — в породе G to receive lashes or blows (1:5), 3 раза — в породе С to strike, smite (49:10, 53:4, 60:10) [CAL]). В Ис. 1:5 в еврейском тексте следует прямая речь Бога: «Во что вас бить (t̲ukku) еще», в арамейском соответствующие слова говорит народ: «Не понимают они [народ], говоря: “Почему мы поражены (ləqēnā)”». Три раза nky переводится арамейским глаголом qṭl «убивать» (37:36, 37:38, 66:3). В ст. 66:3 мы видим полное соответствие оригинала и перевода: евр. «заколающий вола — [то же, что] поражающий (makkē, =убивающий) человека»; арам.: «заколающий вола как убивающий (k̲əqāṭēl) мужчину». Дважды для перевода использован глагол plḥ в породе C (to make to labor [CAL], 10:20, 14:29). Стих 10:20 в целом переведен слово в слово, однако глагол nky заменен придаточным предложением: «[Не будут более полагаться] на того, кто поразил их (ʿal makkēhu)» переведено «[Не будут более полагаться] на языческие народы, которые заставляли работать (map̄lḥin) на них». 
 Таким образом, на примере подбора различных лексических эквивалентов глагола nky «ударять, поражать» мы можем подробно рассмотреть такие особенности переводческой техники таргумиста, как: следование оригиналу слово в слово; избегание олицетворений и метафор; выбор глагола, являющего лексическим эквивалентом одного из значений слова, употребленного в оригинале; использование вставок, не затрагивающих основную структуру стиха.
Литература: 1. Comprehensive Aramaic Lexicon. URL: http://cal.huc.edu/ 
 2. Flesher P.V.M., Chilton B. The Targums: a critical introduction. Leiden;Boston, 2011. (Studies in the Aramaic Interpretation of Scripture. Vol. 12). 
 3. Koehler L., Baumgartner W., Stamm J. Hebrew and Aramaic Lexicon of the Old Testament (HALOT). 4 vols. Leiden: Brill, 1994. 
 4. Müller-Kessler C. The earliest evidence for Targum Onqelos from Babylonia and the question of of its dialect and origin // Journal for the Aramaic Bible. 2001. Vol. 3. P. 181–198.

The Blessings in Some Genre Forms of Old Testament Minor Prophets Books

Keywords: blessing; Old Testament; Minor Prophets; genre; literary studies.

The article presents the results of research on the Old Testament text of the books of the Minor Prophets. Attention is focused on the genre features of the texts in which the root brk is found in its meaning of "blessing /to bless". The aim is to establish the possible contribution of historical-philological interpretation to a deeper understanding of the sacred text. A brief overview of the history of studies on genres in the Old Testament text is made, and definitions of some basic concepts related to the subject of the study are briefly presented. The main reference sources are texts by Nikolay Shivarov, Meir Weiss, Martin Leuenberger, as well as the series The Forms of the Old Testament Literature. The results of the research are presented in summary according to the main genre forms, the specific features of the relevant text units are commented on. A conclusion and topics for future developments are presented.
From a methodological point of view, the historical-critical method is adopted as the basis of the conducted research, and the aspiration is, wherever possible, for the definitions of the various genres to be consistent with developments that reflect the Orthodox interpretation tradition (proto-prezv. Nikolay Shivarov, Slavcho Valchanov and Ivaylo Naydenov). The study traces the cases of the use of the root brk in its meaning of "blessing /to bless" mentioned in the Minor Prophets and for each particular instance a judgment is made as to whether it is a stand-alone, relatively short expression or part of a larger textual unit, in which its possible genre is assessed.The research assumes, first of all, the clarification and definition of some basic concepts and terms that will be used. Genre criticism is one method by which the student of the biblical text as literature seeks to gain insight into the oral tradition that lies behind most of the individual passages in the Old Testament, thus relating the text we have to the life and institutions of ancient Israel. If the connection and use for this purpose of the literary genres we know is somewhat conditional given that they themselves are the fruit of the development of European ancient and medieval literature, then the basis for talking about genres in the Old Testament is given to us by evidence in the Holy Scriptures themselves, in which we read about "tefilla" — a request (prayer), "tehilla" — a song of praise, "mashal" — a parable, "hida" — a riddle, etc. Not so clear in content are "mishpatim", "hukkot", "torot", and only a thorough study of the relevant place in the biblical text can tell us what the author meant. It should be noted that various genres are found in the Old Testament — both those that are "religious" in a narrower sense of the word, and those that stand relatively far from the religious domain. [Shivarov, N. (1976).32] The founder of the modern study of genres in the Old Testament text is Hermann Gunkel (†1932), who is credited with proving the special need for exegetics to study literary genres, while at the same time succeeding in liberating exegetical work on genres from the ancient-medieval period literary studies. The genres in the Old Testament text in which we find formulas of benediction are not a purposefully, systematically and comprehensively researched topic in 20th century theology. Separate paragraphs on the topic can be found in the courses on Introduction to the Old Testament, on Hermeneutics of the Old Testament, in studies on criticism of forms/genres in the Bible and in the Old Testament in particular. In the main monographs on the Old Testament blessing of the 20th century, the topic of genres is also not developed, insofar as the monographs treat more thoroughly the lexical-semiotic features of the root brk in the Old Testament text.In Western Christian theology of the 21st century, Martin Leuenberger's monograph should be noted, in which the author partially mentions the Old Testament genres in which the blessing occurs most often. The ongoing multi-volume edition "The Forms of the Old Testament Literature" could be used as a main and rich reference source on the subject, in which, however, the volumes for all the books of the Old Testament canon have not yet been developed and published. Slavcho Valchanov, Protopresbyter Nikolay Shivarov and Ivaylo Naydenov have developed and published in Bulgarian language on the subject of genres in the Old Testament, but regarding the genres in which we find blessing expressions and formulations in the Old Testament, studies in Bulgarian have not been published.
Shivarov, N. (1976). Literary genres in the Old Testament. In view of the exegetical study. Yearbook of the Theological Academy "St. Kliment Ohridski", ХХІІІ/ХЛIX/, 1973/1974/. Sofia: Synodal publishing house. 
Floyd, M. (2000). Minor Prophets. The Forms of the Old Testament Literature. Grand Rapids, MI: William B. Eerdmans Publishing Company. 
Leuenberger, M. (2008). Segen und Segenstheologien im Alten Israel: Untersuchungen zu ihren Religions- und Theologiegeschichtlichen Konstellationen und Transformationen. Abhandlungen zur Theologie des Alten und Neuen Testaments, 90 (2008). 
Weiss, M. (1984). The Bible from within: The method of total interpretation. Jerusalem: Magnes Press, Hebrew University.

Книга Премудрости Иисуса сына Сирахова: перевод на русский язык с историко-филологическими и богословскими комментариями. Результаты исследования.

Результаты исследования. (Исследование выполнено при финансовой поддержке РФФИ в рамках научного проекта № 21-011-44142). 

В 2019 г. профессор А.А. Алексеев предложил провести на кафедре исследования, связанные с неканоническими книгами Священного Писания. Книга Сираха представляла, на наш взгляд, наибольший интерес. Церковнославянские переводы этой книги остаются малоизвестными, как, впрочем, и большинство переводов на русский язык. Более того, единственный перевод, выполненный с учетом древнееврейских источников был выполнен в 1911 г. После предварительной работы, проведенной А.В. Сизиковым по изучению истории книги Сираха в России, в 2021 г. группа исследователей (А.В. Сизиков, Ю.П. Вартанов, А.В. Немировская, с 2022 г. Е.Н. Мещерская) приступили к созданию нового перевода на русский язык с комментариями. Группа сразу отказалась от общепринятой концепции компромиссного перевода на основании общей реконструкции на материале греческих и древнееврейских источников. Древнегреческий текст существует в нескольких редакциях, установить общей архетип которых не представляется возможным несмотря на большое количество списков. Древнееврейские источники не только малочисленны и фрагментарны, но и отстоят друг от друга на 1000 лет. В большинстве случаев невозможно установить отношение между списками. Существует вероятность, что древнееврейский текст мог претерпевать изменения параллельно с греческим переводом. Помимо текстологического фактора, необходимо учесть еще и культурно-исторический: европейский читатель был знаком с книгой в древнегреческом переводе или в дочерних к нему переводах. Поэтому перевод с древнееврейского и древнегреческого языков осуществлялся независимо. Перевод с древнегреческого был выполнен по критическому изданию Й. Циглера [3] в полном объеме, осуществлен перевод избранных альтернативных чтений из аппарата. Полностью впервые на русский язык переведены все дополнительные чтения из так называемой «расширенной редакции». Переведены чтения, присутствующие в латинских источниках, но отсутствующие в греческом, по критическому изданию Вульгаты [2] и Vetus Latina [4], в аппарат были добавлены и разночтения по Сиро-Гекзапле [1]. Древнееврейский перевод выполнен синоптически с дипломатического издания П. Бентьеса [5] и с фотокопий рукописных источников, представленных на ресурсе bensira.org. Переведены и все маргиналии, присутствующие в древнееврейских рукописях. Все переводы снабжены аппаратом с текстологическими и переводческими комментариями. Поскольку церковнославянский и Синодальный переводы не только популярны в России, но и пользуются большим доверием у читателя, мы сочли необходимым объяснить в аппарате некоторые текстологические различия. Текст перевода разделен на части, сначала следует перевод с древнегреческого, а затем с древнееврейского. Текстологические и переводческие примечания приводятся под текстом. После части следуют историко-филологические и теологические комментарии или указания на исследовательскую часть. В комментариях предложена оригинальная интерпретация некоторых культурных реалий, упоминаемых в книге. В исследовательской части помимо общих сведений об истории и текстологии книги Сираха и обзора источников представлены разделы о языке, поэтике и стилистке книги, историческом контексте, богословии Сираха. Отдельный раздел посвящен литературным связям Сираха с другими книгами Священного Писания и апокрифами. Выполнено исследование и предложена классификация маргиналий древнееврейских источников книги Сираха. Выполнен обзор всех существующих переводов книги Сираха на русский язык. Обнаружены малоизвестные поэтические переводы книги. В научный оборот введены сведения о переводе А.А. Сергиевского, что позволило установить второй источник русского перевода книги Сираха в Синодальном издании 1876 г. Исследован церковнославянский перевод книги Сираха. Сопоставлено 11 полных списков, два бревиария и три списка с выборками. Установлены и охарактеризованы южнославянская и восточнославянские редакции перевода, атрибутировано несколько интерполяций в книге Сираха в Изборнике 1076 г. 
1. Ceriani A. M. Codex Syro-Hexaplaris Ambrosianus photolithographice / A.M. Ceriani, Mediolani:, 1874. 
2. Biblia sacra: iuxta latinam Vulgatam versionem ad codicum fidem. Sapientia Salomonis. Liber Hiesu filii Sirach. XII Vatican: Typis polyglottis vaticanis, 1964. 
3. Septuaginta: Vetus Testamentum Graecum. Auctoritate Academiae Scientiarum Gottingensis editum. Vol. XII,2: Sapientia Iesu Filii Sirach под ред. J. Ziegler, 2., durchges. Aufl-е изд., Göttingen: Vandenhoeck & Ruprecht, 1980. 368 c. 
4. Vetus Latina. Die Reste der Altlateinischen Bibel. Sirach (Ecclesiasticus) под ред. A. Forte, W. Thiele, Freiburg: Verlag Herder, 1987. 
5. The Book of Ben Sira in Hebrew: a text edition of all extant Hebrew manuscripts and a synopsis of all parallel Hebrew Ben Sira texts под ред. P. C. Beentjes, Leiden ; New York: Brill, 1997. 183 c.

Ключевые слова: перевод; Пешитта; Сиро-гекзапла; сиро-палестинские фрагменты

(Исследование выполнено при финансовой поддержке РФФИ в рамках научного проекта № 21-011-44142)

Книга Премудрость Бен Сиры или Бар Сиры была хорошо известна сирийцам и имела у них широкое распространение. Об этой книге знали сирийские книжники уже в IV в. Об этом свидетельствуют цитаты из нее у авторов этого времени — Ефрема Сирина и Афраата. Наиболее известным переводом сирийской традиции стала версия этого произведения, представленная в Пешитте. На сегодняшний день существует научное издание книги Бар Сиры в версии Пешитты, выполненное П. де Лагардом. [Lagarde de 1861: 1–51]. Издание текста книги по этой версии готовится в Лейденском институте Пешитты. Автор этой работы В. ван Пёрсен дает перечень из 65 рукописей Бар Сиры, датируемых с VI–VII по XIX вв. [Peursen van 2011:143–144]. В настоящее время наши представления о сирийских переводах Сираха базируются на работах этого ученого. Перевод книги Бен Сиры в версии Пешитты очень плохого качества. Он основывается на пространной древнееврейской версии книги, которую сейчас принято обозначать Heb II. Однако сирийский перевод, которым мы располагаем сейчас, нельзя возвести ни к одному из известных ныне древнееврейских текстов. Перевод плохого качества, что можно объяснить несколькими причинами: неудовлетворительным состоянием древнееврейского текста, по которому делался перевод, неправильным прочтением его переводчиком, а также искажением текста при переписке. Сопоставление с другими переводами позволяет охарактеризовать сирийского Бен Сиру как перевод свободный, неточный и небрежный. Исследователи отмечают в этом переводе ряд особенностей, присущих арамейским Таргумам. В сирийском Бен Сире можно найти примеры того, как стихи древнееврейского текста заменяются отрывками, имеющими параллели в раввинистической литературе или отражающими знакомство переводчика с галахой. Но вместе с тем есть и параллели с отрывками из Нового завета. Это говорит об экзегетическом характере перевода и о том, что переводчику были знакомы законодательные установления иудаизма, распространявшиеся устно в первые века н. э. Однако о личности переводчика или переводчиков книги Сираха, как и об их религиозной принадлежности ничего определенного все же сказать нельзя. Скорее всего, сирийский перевод Сираха, представленный в Пешитте, мог появиться в среде иудео-христианских общин в период II–III вв. Восточносирийские христиане (несториане) всегда использовали библейский текст в переводе Пешитты. Западносирийские христиане (монофизиты) не были удовлетворены этим переводом, поскольку он не помогал в богословской полемике, базирующейся на греческой богословской лексике. Поэтому у них возникла потребность в новом переводе Библии с греческого оригинала. Таким оригиналом стала для Библии Ветхого завета Гексапла Оригена (III в.). Переводчиком выступил монофизит Павел, епископ Телла- де- Маузелата или Константины. Павел Теллский в период с 615 по 617 гг. перевел 5-ю колонку Гексаплы Оригена, в которой содержался отредактированный текст греческого перевода Септуагинты, однако оставил маргинальные заметки на полях, включающие сведения из других колонок. Перевод очень точно отражал греческий оригинал. Этот перевод принято называть Сиро-гексаплой, хотя сами сирийские книжники ссылались на него, как перевод Семидесяти. Текст Премудрости Сираха в этом переводе дефектен, в рукописи не хватает последнего листа, поэтому в нем отсутствует глава 51(Сир 51). Система нумерации глав сиро-гексапларной версии отличается от той, которая известна по Пешитте. Текст издан фототипически по рукописи Амброзианской библиотеки [Ceriani 1874]. Существует традиция библейских текстов, написанных сиро-палестинским письмом. Несколько фрагментов сиро-палестинского происхождения датируются IV–V вв. и представляют перевод книги Премудрости Бен Сиры, который был сделан с греческого оригинала, вероятно, восходящего к лукиановской редакции LXX [Schulthess 1905]. На перевод также оказала влияние версия Пешитты.

Ceriani A.M. Codex Syro-Hexaplaris Ambrosianus photolithografice editus. Milan: Pogliani, 1874. (Monumenta sacra et profana 7). 
Lagarde de P.A. Libri Veteteris Testamenti apocryphi syriace. Lipsiae: F.A. Brockhaus. Londinii: Williams& Norgate. 1861. P. 1–51; IV–X (разночтения). 
Peursen van W. Language and Interpretation in the Syriac Text of Ben Sira. A Comparative Linguistic and Literary Study. Leiden — Boston: Brill. 2007. (Monographs of the Peshitta Institute Leiden. Vol. 16). 474 pp. 
Schulthess Fr., ed. Christlich-Palästinische Fragmente aus der Omajjaden-Moschee zu Damaskus. B., 1905. S. 39–40.

Задача исторической, идейной и литературной контекстуализации библейского апокрифа «Иосиф и Асенет» (далее ИиА), может решаться, в частности, сопоставлением с другими книгами Септуагинты. Хотя ИиА небольшое сочинение, в нем содержатся отсылки к 28 из 39 книг Еврейской Библии, так что плотность «цитаций» и разнообразие использованных книг Септуагинты в ИиА исключительны. Но если по набору библейских книг, которые в ИиА чаще всего используются, этот апокриф подобен другим псевдоэпиграфам, то интерес к греческой Книге Есфири (далее Есф) в ИиА явно особый. Мы произвели обобщающие подсчеты по указателю цитат к изданию Псевдоэпиграфов Чарльсворта [Delamarter 2002] и обнаружили, что из 24 отсылок к Есф во всем корпусе псевдоэпиграфов 16 приходится на небольшую ИиА. Доклад представляет собой попытку рассмотреть параллели между и ИиА (а из них большинство приходится на пространное дополнение в 4:17, молитвы Мордехая и Есфири) как подтверждения тому, что Есф повлияла на ИиА в литературном и идейном отношении. Мы выделили три класса параллелей: лексико-стилистические, наиболее частотные, это библейские фразеологизмы и формулы. Отнесение к ним строится на частотности/стандартности. Если автор ИиА повторяет их в своем произведении, он только обозначает явным образом свой лексико-стилистический ориентир. Наряду с этим классом мы выделили топосы — связанные с библейскими реалиями клише, допускающие варьирование лексики. Самое сложное и интересное — аллюзии, где важна как раз уникальность, так как аллюзии — это отсылки к другому тексту с целью обогатить авторский текст смыслами языка источника. Иногда аллюзии включают в себя прямые цитаты и сопоставительные противопоставления. Мы обнаружили более двух десятков параллелей между Есф и ИиА. Значительная часть их группируется вокруг главных персонажей: вокруг Есфири и Мардохея и Асенет и Иосифа, соответственно. Из выделенных нами параллелей двадцать приходятся на существующие только по-гречески молитвы (Есф гл. 4.17), а в молитвах ИиА сосредоточено наибольшее число молитвенных топосов, характерных для литературы Второго Храма. Несколько параллелей весьма выразительны. Например, уникальное выражение «архонт сатрапов», маркирующее начало как Есф, так и ИиА, и уникальное выражение «с ясным лицом», которое помещено в начале второй части ИиА; или описания одеяний и главных мужских и женских персонажей и покоев главных героинь. Эти параллели мы считаем сознательными литературными аллюзиями. Многие топосы используются с каким-то уникальным поворотом, либо даже как бы с обратным знаком, как противопоставление. На основании сопоставительного анализа параллелей в ИиА и Есф, а также рассмотрения литературной стратегии автора «Иосиф и Асенет» в целом, мы приходим к выводу, что автор ИА не просто писал языком, которым «вообще писали» в его (какое?) время. Он сочинял текст, достойный дополнить и продолжить Библию, как и созданные в Палестине на иврите или арамейском книга Премудрости Иисуса сына Сирахова, 1 Макк., Иудифь, Даниил и др. Поэтому мы полагаем, что автор повести пользовался не языком Библии, но самой Библией как литературным источником, отсылая к тем книгам и контекстам Библии, которые важны для автора повести в литературном и идейном отношении. Автор ИиА — глубокий знаток Св.Писания. Он оттачивает язык Септуагинты как литературный язык, гибкий и выразительный, лишенный грамматических варваризмов, но синтаксически бесспорно указывающий на свой образец — Библию. Предполагается, что потенциальный читатель знает Книгу Бытия наизусть и понимает аллюзии, отсылающие к ней и то, как автор играет с топикой, преображая ее в своих целях. Здесь зарождается переосмысление традиционного священного текста, мидрашистские принципы, но они находятся в рамках создания поэтического и символического повествования, в, собственно, мидрашах более позднего периода этого уже почти нет. По-видимому, помимо языковых и стилистических заимствований из Септуагинты, иудео-эллинистическая литература опиралась на Греческую Библию как источник образов, соотнесение с которым, намек на который, использование каких-то его фрагментов идет создаваемой книге на благо. Подобная опора на сверхреферентный источник, авторитетный не только и может быть не столько в литературном отношении, но влияющий на всю ткань новосозданной книги, может иметь разные степени от почти центона до отдельных меток-отсылок. Автор ИиА обыгрывает и даже цитирует греческий вариант Есф, однако его сочинение целиком противопоставлено Есф, но не полемически, как Книге Иудифи [Михайлова 2009: 221–233], а как другая возможность: обе книги ориентируются литературно и богословски на новеллу об Иосифе из Бытия и решают ту же задачу: учат «образу жизни в диаспоре», по выражению Д.Смит-Кристофера [Smith-Christopher 1994:243–265]. Однако здесь кроется и коренное отличие между ними, разница мироощущений. Автор ИиА предлагает еврею на чужбине не приспособиться к жизни местных людей и возвыситься среди них, дабы спасти свой народ, но открыть местным красоту и правду библейской веры и тем самым обратить и спасти всех людей, евреев и неевреев. В качестве дополнительного предположения мы позволяем себе высказать догадку, что автор Иосиф и Асенет получил греческую Есфирь из рук Досифея, который привез перевод Лисимаха в Александрию. Этого Досифея можно отождествить с одним из еврейских полководцев Клеопатры II. который происходил из Гелиопольского поселения Онии IV [Брагинская Н. В., Виноградов А.Ю., Шмаина-Великанова А.И 2010: 167–168].

Происхождение и значение нисбы ‘ibrī «еврей» на основании клинописных и библейских источников 7-5 вв. до н.э.

Под термином «нисба» (nisbe < араб. «отношение, связь») подразумевают обозначение человека по происхождению (gentilic), прежде всего, из какой-либо местности. Нисба ‘ibrī образована от сущ. ‘ebär «противоположный берег реки, Заречье», судя по письменным источникам I тыс. до н.э., представлявшего собой в древности наименование географической области. Греческая транскрипция Εβραῖος отражает арамейскую форму той же нисбы с арамейским суффиксом ‑aj. В клинописных источниках первое письменно засвидетельствованное упоминание данного топонима находим в тексте закладной призмы царя Ассирии Асархаддона, который датируется 673 г. до н. э. и посвящен новому зданию арсенала в Ниневии. Текст содержит отчет о военно-политических успехах Ассирии на Западе (eber nāri = māt Ḫatti — Сиро-Палестинский регион) в 677–676 гг. [Leichty E. The Royal Inscriptions of Esarhaddon, King of Assyria (680–669 BC). Winona Lake, 2011; p.23–24]. Крупнейшая административная область древнеперсидской империи Ахеменидов (сатрапия) называлась ebir nāri “(Вавилон-и-)Заречье/Заевфратье”. Во многих клинописных документах 6-нач. 5 вв. до н.э. времени правления Кира II (559-530 гг.), Камбиза (529–522 гг.) и Дария I (521–486 гг.) упоминается перс Гобрий, являвшийся сатрапом сатрапии "Вавилония‑и‑Заречье”. Эта же сатрапия ˁbr nhrh / ˁbr nhrˀ (арам.) многократно упоминается в библейских источниках ахеменидского времени: кн.Ездры (Ezr 4:10, 11, 16, 17, 20; 5:3, 6; 6:6, 8, 13; 7:21, 25) [Дандамаев М.А. Месопотамия и Иран в VII–IV вв. до н. э.: социальные институты и идеология. СПб., 2009; The Assyrian Dictionary of the Univ. of Chicago, E. P.8; Röllig W. Transeuphratene // RlA. Bd.14, S.112–113]. Поселение Bīt‑Abī‑râm «Дом Аврама», а также река/канал nāru ša Abī‑râm «Канал Аврама» (южнее г. Ниппура в Южной Месопотамии) упоминаются в хозяйственном документе (расписка о возврате долга по ячменю), составленном в поселении Bīt‑Abī‑râm в 5-й день 1-го месяца, 1-го года Кира, царя (всех) стран (538 г.) [CUSAS 28]. Кроме того хозяйственных документы с упоминанием поселения «Дом Аврама» и «Канала Аврама» датированы 6-м и 22-м годом (515 и 499 гг.) Дария, царя Вавилона-и-стран [Joannes, Lemaire, RA 90 (1996), no 1, 5, 6]. Помимо этого, судя по клинописным документам 6 в. до н.э., в округе южномесопотамского города Ниппура существовало поселение "Город иудеев" (акк. ālu ša yahūdāya), или "Иудея-град" (акк. ālu (ša) Yahūdū) [Pearce L., Wunsch C. Documents of Judean Exiles and West Semites in Babylonia in the Collection of D.Sofer. CDL Press, 2014; Magdalene F.R., Wunsch C., Wells B. Fault, Responsibility, and Administrative Law in late Babylonian Legal Texts. Pennsylvania, 2019]. Что касается библейских контекстов, смысл обозначения протагониста кн.Бытие Авра(а)м-ˁibrī — не в том, что он будто бы «первый еврей» (распространено в библейских комментариях), а в том, что он ‘Аврам-заречный’ (Быт 14:13 / LXX τῷ περάτῃ) и назван так по происхождению «из Еверовых (bəne ‘ebär)» (Быт. 10:21; 11), т. е. заречных/заевфратских арамеев (Втор. 26:5). Его родина: ’ǎram nahǎrajim ‘Арам Двуречья’ (Быт 24:10 / LXX εἰς τὴν Μεσοποταμίαν), или ‘ebär hannåhår / Πέραν τοῦ ποταμοῦ ‘Заречье’ (Ис.Нав. 24:2-3). Авраам о женитьбе Исаака (Быт. 24:2-10): «Заклинаю тебя (богом) Йаху, богом неба и богом земли, что не возьмешь жену сыну моему из дочерей ханаанея, среди которого я проживаю. И отправился в Арам Двуречья (греч. εἰς τὴν Μεσοποταμίαν «в Месопотамию») в город Нахора». Наставления Моисея израильтянам (Втор. 26:5): «Будешь отвечать перед Йаху, богом твоим: отец (предок) мой — исчезающий (т.е.кочующий) арамей» (греч. «сириец»). Речь Иисуса Навина перед израильтянами от лица Бога (Ис.Нав. 24:2-3): «В Заречье обитали предки ваши издревле: отец ваш Фара, отец ваш Авраам и отец ваш Нахор, и служили другим богам. И взял я отца (предка) вашего Авраама из Заречья и позволил ему ходить по всей земле Ханаана и сделал многочисленным семя/потомков его». Кн. Ионы 1:9: «Чем ты занимаешься (каково твое занятие/профессия), откуда ты идешь, какая твоя страна и из какого ты народа?». Он (Иона) сказал им: «я ‘ibrī-еврей, я почитаю Йаху, бога неба, который сделал море и сушу». Здесь примечательно упоминание божества «Господин/Баал неба», характерное для финикийских, а в особенности, арамейских источников (в том числе кн.Даниила); ср. также упоминание «Ваала/господина неба» в вассальном договоре между Асархаддоном и Ба’лу, царем Тира (676 г. до н.э.) [Parpola S., Watanabe K. Neo-Assyrian Treaties and Loyalty Oaths. Helsinki Univ. Press, 1988]. Ввиду того, что в Пятикнижии отсутствуют прямые указания на реальные датировки (в отличие от ряда книг Писаний и Пророков, содержащих относительную датировку), особое значение имеют клинописные и библейские источники 7–5 вв. до н. э., которые позволяют сделать следующие выводы. Нисба ‘ibrī (Εβραῖος) — исторически одно из общих обозначений населения Восточного Средиземноморья к западу от Евфрата (< eber nāri / ˁbr nhrh / ˁebär hannåhår «Заречье (Заевфратье)», впервые засвидетельствовано в текстах времени ассирийского царя Асархаддона (676 г. — договор с Тиром, 673 г. — присяга 12 царей Восточного Средиземноморья). Топонимика и антропонимика (677 г. — год Аб(и)-рама (Аврама), великого визиря при Асархаддоне [PNA 1/I A]), представленная в источниках I тыс. до н.э. (клинописные, библейские), датируется так наз. «длинным 6-м веком» (“the long 6th century BCE”, 626-484 гг. до н.э.), т.е. эпохой Нововавилонской державы арамеев-халдеев (цари Набуполассар, Навуходоносор, Набонид) и сменившей ее древнеперсидской державы Ахеменидов (Кир-Корэш, Камбиз, Дарий-Дарьявэш, Ксеркс-Ахашверош). 
 Датированные клинописные документы 7–5 вв. до н.э., упоминающие географическую область eber nāri Заречье, а также поселение ‘Дом Авра(а)ма’ (Bīt-Abī-râm) обеспечивают хронологическую привязку для датирования библейского цикла о патриархах, прежде всего, о (полулегендарном) родоначальнике этого клана — Авра(а)ме, ср. библейскую отсылку к Заречью (Ис.Нав. 24:2‑3).

Опыт наблюдения в древности за стадиями развития саранчи (по библейским и клинописным источникам)

древнееврейский язык; аккадский язык; лексические списки; наименования животных; саранча

В письменных памятниках древнего Ближнего Востока на шумерском, аккадском и древнееврейском языках упоминаются десятки различных наименований насекомых, контексты употребления которых нередко позволяют судить как о возможной семантике данных терминов, так и о хозяйственном и культурном значении тех или иных насекомых в древности. В библейских и клинописных источниках имеются описания разрушительных нашествий различных видов насекомых, в особенности саранчи, или же подчеркивается опасность, которую представляют те или иные паразитирующие или ядовитые насекомые. С другой стороны, отдельные виды насекомых могли употребляться в пищу. Как в клинописных, так и в библейских источниках сохранились упоминания саранчи или схожих насекомых как продукта питания, достойного царского стола. Особую ценность имеют т. н. лексические списки, памятники клинописной лексикографической традиции, к которым относятся, среди прочего, списки животных. В шумеро-аккадских списках 1-го тыс. до н. э. насекомым и другим беспозвоночным посвящен пространный раздел из 132 строк [Heimpel 1976-1980: 105-106]. Клинописная лексикографическая традиция, по всей видимости, нашла отражение в Пятикнижии в списках разрешенных или запрещенных в пищу животных; к таким спискам относится, в частности, список разновидностей саранчи (Lv 11:22). Исследование наименований стадий развития насекомых представляет собой особую проблему, поскольку большинство насекомых на протяжении своей жизни претерпевают значительные метаморфозы. В связи с этим личинки или куколки могли восприниматься в качестве самостоятельных видов, а их наименования могли не связываться с обозначениями тех же насекомых на взрослой стадии (т. н. имаго). Тем не менее, в некоторых библейских и клинописных источниках находит отражение опыт наблюдения за жизненным циклом насекомых, в частности, разновидностей саранчи, и засвидетельствованы термины, которые могли обозначать различные стадии их развития. В книге пророка Наума приводятся несколько сравнений, в которых фигурируют три наименования саранчи (ˀarbä, yäläq, gob gobåy, Na 3:15–17). Примечательно сравнение торговцев (rokel) с саранчой yäläq, которая «сбрасывает кожу и улетает» (påšaṭ wayyåˤop, Na 3:16). Здесь имеет место описание последнего этапа жизненного цикла саранчи, которая после очередной линьки переходит во взрослую, крылатую стадию. По всей видимости, лексема yäläq обозначала в данном контексте предпоследнюю, бескрылую стадию развития насекомого, и саранча-yäläq отличалась от способных летать ˀarbä и gob gobåy в Na 3:15 и 17. Четыре наименования, которые, вероятно, также обозначали стадии развития саранчи, перечислены в двух пассажах в книге пророка Иоиля: «Что осталось после gåzåm, пожрал ˀarbä, что осталось после ˀarbä, пожрал yäläq, что осталось после yäläq, пожрал ḥåsil» (Jo 1:4); «… годы, которые пожрали ˀarbä, yäläq, ḥåsil и gåzåm» (Jo 2:25). Лексема ˀarbä должна была указывать на взрослую, летающую саранчу; термин yäläq обозначал бескрылую, возможно, предпоследнюю стадию развития этого насекомого. Наименование ḥåsil, вероятно, также указывало на одну из бескрылых стадий [Thompson 1955: 54]. Определить семантику обозначения gåzåm сложнее. С одной стороны, в двух списках gåzåm упоминается в разных местах: в Jo 1:4 на первом месте, а в Jo 2:25 — на последнем, что затрудняет интерпретацию последовательности терминов как стадий развития насекомого. С другой стороны, имеется еще один контекст, где упоминается gåzåm, который губит сады и виноградники, фиговые и оливковые деревья (Am 4:9); здесь gåzåm, скорее всего, должен был указывать на взрослую особь. Борьба с нашествиями саранчи описана в нескольких клинописных письмах на аккадском языке из города Мари (совр. Телль-Харири, XVIII в. до н. э.). Стадия развития особей во время нашествия оказывается существенной: от нее зависели дальнейший путь и скорость передвижения популяции, а также способ борьбы с вредителем. В некоторых случаях вместо собирательного наименования eribu используется лексема ṣarṣar, которая судя по контекстам в письмах из Мари (в частности, ARM 27 28), означала здесь именно бескрылую саранчу, передвигающуюся «пешком». Централизованная борьба с саранчой велась также и в новоассирийский период, что известно благодаря четырем письмам, датируемым около 710 г. до н. э. Организованно уничтожались как полчища взрослых особей, так и кладки яиц насекомых (акк. luppu), которые выкуривались дымом можжевельника (SAA 1 103) [Heimpel 1996: 103, 110–111]. Кроме того, в шумеро-аккадских списках животных 1-го тыс. среди разновидностей саранчи упоминаются лексемы zīru (zēru) и zirzirru (zerzerru), которые отождествляются с шумерскими терминами buru5 tur «маленькая саранча» и buru5 tur-tur «крошечная саранча», соответственно [DCCLT: LTBA 45 r ii 7-8, Ura 14 234]. По всей видимости, эти аккадские термины также могли использоваться в качестве обозначений саранчи или схожих насекомых на ранних стадиях развития. 
1. DCCLT: Digital Corpus of Cuneiform Lexical Texts. URL: http://oracc.museum.upenn.edu/dcclt/ 
2. Heimpel W. Insekten // Reallexikon der Assyriologie und Vorderasiatischen Archäologie. 1976–1980. 5. Band. S. 105–109. 
3. Heimpel W. Moroccan Locusts at Qaṭṭunan // Revue d’Assyriologie et d’archéologie orientale. 1996. No. 90/2. P. 101–120. 
4. Thompson J.A. Joel’s Locusts in the Light of Near Eastern Parallels // Journal of Near Eastern Studies. 1955. No. 14/1. P. 52–55.

Религиозная лексика в миссионерских языковых пособиях для коренных народов России до 1917 г.

миссионерская лингвистика; православные миссионери; яызки народов России; Алтайская духовная миссия

Христианские миссионеры на территории Российской империи в ходе своей деятельности выступали также как авторы грамматик, словарей или алфавитов языков коренных народов разных языковых семей. Возникает вопрос, каким образом миссионеры справлялись с переводом христианской религиозной лексики в своих языковых пособиях, учитывая то, что многие народы исповедовали до их прибытия свои первоначальные религии. Иногда для перевода христианских понятий использовалась лексика языков местных народов, отражающая их религиозный опыт и картину мира, в другой раз использовались заимствования из русского, точнее, церковно-славянского языка. 
Во время целенаправленного издания миссионерских грамматик и словарей в последней четверти XVIII в. (грамматика удмуртского, марийского, чувашского языков 1769–1775 гг. казанского митрополита В. Пуцека-Григоровича) и впоследствии в течении XIX в. уже существовали многочисленные грамматики или очерки о языках народов Российской империи. Часто они служили образцом и при создании грамматик или словарей русскими православными миссионерами. 
Цель доклада — раскрыть, до какой степени отражалась в языковых пособиях миссионеров их религиозная принадлежность, а также в какой степени их можно считать научными работами для изучения иностранных языков. 
 Рассматривается также наличие религиозной лексики в избранных грамматиках языков коренных народов; перевод христианских терминов или примеры из религиозных текстов в словарных статьях миссионерских словарей; наличие религиозных текстов в букварях или разговорниках, созданных миссионерами.
В качестве миссионерских грамматик были рассмотрены, в частности, следующие: Сочинения, принадлежащие к грамматике чувашского, вотского и черемисского языков 1769–1775 гг., Краткая татарская грамматика в пользу учащегося юношества 1824 г., Мордовская грамматика 1838 г., Опыт грамматики алеутско-лисьевского языка 1846 г., Грамматика калмыцкого языка 1847 г., Краткая грамматика якутского языка 1858 г., Грамматика алтайскаго языка 1869 г., Грамматика разговорного бурят-монгольского языка 1878 г., Краткая грамматика калмыцкого языка 1904 г., Грамматика киргизского языка 1906 г., а также ряд других языковых пособий. 
Были рассмотрены миссионерские словари и буквари алтайского (Алтайско-русскій букварь 1868 г., Алтайскій букварь 1882 г., Словарь алтайского и аладагского наречий тюркского языка 1884 г.), алеутского (Алеутско-Кадьякскій букварь 1848 г.), бурятского (Русско-монгольско-бурятский словарь 1909 г.), калмыцкого (Краткий русско-калмыцкий словарь, составленный священником Парменом Смирновым 1857 г.), мансийского (Азбука для вогул приуральских 1903 г.), нанайского (Для обучения гольдских и гилякских детей 1885 г.), селькупского (Букварь для самоедов, живущих в Архангельской губернии 1895 г.), хантыйского (Книга остяцким детям... 1897 г.) и др. языков. 
В итоге мы установили и показываем в докладе, что миссионерские издания языковых пособий в качестве примеров сопровождались христианскими текстами, а также, естественно, текстами письменной или устной народной культуры и даже фрагментами из текстов русской литературы (И.А. Крылов, А.С. Пушкин). 
В качестве примера сошлемся на Русско-монгольско-бурятский словарь 1909 г., созданный священником, миссионером и преподавателем Иркутской духовной семинарии И.А. Подгорбунским. Лексема Бог в нем переводится местным названием божества ‛бурхан’. В словарной статье указан в качестве примера фрагмент из сказки Пушкина «О рыбаке а рыбке»: «Отвечает золотая рыбка: не печалься, ступай себе с Богом — Алтан загагхан харӯ: гхана бу зобо, гӭртэ бурхатаjа харi» (в орфографии оригинала). Также употребляется лексика, содержащая заимствования с русского языка, напр.: крестить переводится, учитывая варианты в разных диалектах, как-то: ‛угхар угаха’ или ‛крэ̄сэ зӱ̅лгӱху’; ‛крэсэ зӱ̅лгэхэ’. Глаголы воскресать, воскреснуть переводятся выражениями коренной лексики: ‛амiдiраху, амiдураху’ или ‛амi орхо’, ‛гол орхо’. Это наблюдается также и в переводе лексемы воскресение. В значении ‛воскресения из мертвых‛ употребляется лексика местных языков: ‛амi оролго’ или ‛гол оролго’, в случае воскресения — дня недели — употребляется заимствование из русского: ‛боскрэсэн’. 
Подобным образом заимствования из русского языка употребляются в религиозной лексике Словаря алтайского и аладагского наречий тюркского языка 1884 г., составленного протойерейем В.И. Вербицким. Креститься переводится как ‛креске тӱш’. В словарных статьях встречаются также фрагменты из Св. Писания, напр., глагол пӱт ‛совершиться, исполниться, сделаться (в значении создаваться), вырасти...’ объясняется примером из повседневной жизни «Эки jанына пӱткени кузук агаш – по обоим берегам (речки) растет кедровник», а также «Кудайй айткан: jер пӱтсин теген! — Бог сказал: да будет земля!».
Религиозная лексика встречается также в произведениях первого священника из среды коренных народов Алтая М.В. Чевалкова (1872–1901), считающегося основоположником алтайской литературы. Он пользуется как местными выражениями: Бог — Кудай; спаситель — аргалаачы, грех — килинчек, так заимствованиями из русского языка: крест — крест, воск — воско и т. п.
Примеры употребления христианской лексики встречаются также, напр., в Краткой грамматике Калмыцкого языка 1904 г. иеромонаха М. Львовского, студента Казанской Духовной Академии. Для объяснения приставки «мöн» приводится пример: «Бог веченъ (Бог вечный есть) = Бурхан мöнкö акчи мöн. Это значит, что Бог был, есть и будет; иначе Он не мыслим — не Бог». 
 Аналогичные примеры находим и в ряде других миссионерских изданий.
Презентация к докладу содержит большое количество иллюстративного изобразительного материала.

Устный доклад.

Алексеев А.А. Наблюдения по истории библейского канона 1) В Кумране нет свитков, которые содержали бы более одной книги (De Troyer 2008). Самый ранний кодекс (около 250 г.), содержащий книги Чисел и Второзакония, — не еврейский (Kenyon 1935). Процесс канонизации идет преимущественно за пределами еврейского оригинала в сфере греческих и затем латинских переводов. Это обусловлено характером литературно-письменной традиции. 2) Иосиф как библейский автор. Древности иудейские (Ἰουδαϊκὴ ἀρχαιολογία) представляет собою пересказ большей части ветхозаветного списка книг, который, по сути, не отличим от других ветхозаветных текстов. В согласии с этим в эпизоде с избранием Веспасиана императором в 69 г. Иосиф действует как пророк («Иуд. война» 4). 3) Собирательная деятельность Оригена стремится охватить все, что возможно, хотя он и руководствуется составом греческих переводов Акилы, Симмаха, Феодотиона и LXX. Появившиеся новые термины и понятия Ветхий Завет и Новый Завет не имеют в виду противопоставить эти заветы, но указывают на их связь и преемственность. Побеждает не религия евреев, но монотеистическая концепция. 4) Список библейских книг Афанасия Александрийского (367) направлен не на канонизацию, но на выявление источников, как у Оригена. Труд Оригена не был ему известен. 5) Развитие греческой рукописной традиции (Rahlfs 1914). Отсутствие полных рукописей в Византии объясняется тем, что все внимание после Максима Исповедника († 662) обращено на литургическое применение текстов. Преимущественное использование Нового Завета. При этом в одном томе ВЗ и НЗ не совмещаются. Греч. ἡ παλαιὰ / νεὰ [διαθήκη]. Слав. палѣя. 6) Исключительность латинской традиции. Фигура Кассиодора Сенатора (490–585), его знакомство с трудом Оригена. Кодекс Амиатинус (716). Алкуин (732–804) и император. Парижский университет (Stephen Langton,1150–1228). 7) Развитие библейской филологии и книгопечатание. Лат.biblia впервые около 1520 у Фомы Кемпийского (Si scires totam Bibliam, et omnium philosophorum dicta quid totum prodesset, sine charitate et gratia?). 8) Канон – не столько свидетельство достоверности библейского текста, сколько инструмент консервации его в том или другом виде, результатом чего становится исключение Библии из литературной традиции. 
De Troyer K. When did the Pentateuch come into Existence? // Die Septuagint — Texte, Kontexte, Lebenswelten. Internationale Fachtagung veranstaltet von Septuaginta Deutsch (LXX.D), Wuppertal 20-23. Juli 2006. 
Hrsg. von M. Karren und W. Kraus unter Mitarbeit von M. Meiser. Mohr Siebeck, Tübingen, 2008. S. 269-286. 
Kenyon F. G. The Chester Beatty biblical papyri descriptions and texts of twelve manuscripts on papyrus of the Greek Bible. Fasciculus 5. Numbers and Deuteronomy. London, 1935. 
Rahlfs A. Verzeichnis der griechischen Handschriften des Alten Testaments, für das Septuaginta-Unternehmen. Göttingen, 1914

К вопросу о соответствиях Евангелию от Марка в текстах Евангелия от Матфея (About the correspondences to the Gospel of Mark in the Gospel of Matthew)

В попытках решить т. н. «синоптическую проблему» богословы обычно основываются на упрощенном понимании того, что такое «соответствие» между Евангелиями. За таковые принимаются, как правило, тексты, повествующие об «одном и том же» событии или содержащие «одно и то же» высказывание Господа Иисуса Христа. Более строгий филологический подход требует рассматривать всерьез как соответствующие друг другу и такие тексты, которые имеют целый ряд сходств, порой даже независимо от их конкретного содержания. Такой подход может помочь, в частности, решению вопроса о происхождении тех частей Евангелия от Матфея, которые не имеют, на первый взгляд, соответствий в Евангелии от Марка. Основоположником данного подхода можно считать английского новозаветника Майкла Гоулдера (Michael Goulder, 1927–2010), посвятившего обстоятельному разбору Евангелия от Матфея значительную часть своей книги «Мидраш и лекционарий у Матфея» [Goulder 1974]. К сожалению, эта важная работа остается в настоящее время в тени куда более известного комментария того же автора к Евангелию от Луки (1989). В частности, англо-американский исследователь Марк Гудейкр, разделяющий взгляды Гоулдера, именно об этой его книге пишет мало и преимущественно только в своей первой монографии [Goodacre 1996]. 
 По сей день наиболее распространенной на Западе теорией происхождения трех первых канонических (т. н. «синоптических») Евангелий является «теория двух источников (документов)», предполагающая, что в основе Евангелия от Матфея лежат, в основном, повествование написанного ранее Евангелия от Марка и изречения Господа Иисуса, содержавшиеся в предполагаемом (и считающемся «утраченным») «источнике Q». Если приоритет Марка перед Матфеем в настоящее время почти никем не оспаривается, то вопрос об «утраченном источнике» в последние десятилетия все более интенсивно дебатируется, причем именно теория Гоулдера (именуемая также «теорией Фаррера-Гоулдера») выступает в качестве наиболее популярной альтернативы. Автор доклада, поддерживая «теорию Фаррера-Гоулдера» в том отношении, что в Евангелии от Луки использовался не «источник Q», а версия Евангелия от Матфея, максимально близкая к канонической, в то же время хотел бы обратить внимание на некоторую неясность в подходе нынешних представителей этой теории к происхождению тех частей Евангелия от Матфея, которые не имеют как будто бы соответствий в Евангелии от Марка. То, о чем достаточно подробно (хотя и не всегда исчерпывающе) писал Гоулдер в упомянутой книге 1974 г., почти не обсуждается. М. Гудейкр и большинство его союзников предпочитают соглашаться со своими оппонентами в том, что признание существование «источника Q» зависит всецело от признания невозможности использования Евангелия от Матфея евангелистом Лукой. 
 На самом же деле вполне допустимо думать, что автор Евангелия от Матфея все же пользовался наряду с Евангелием от Марка каким-то утраченным источником изречений Господних, даже если этот источник остался неизвестен впоследствии евангелисту Луке, хотя объем этого источника был бы в таком случае не равен реконструируемому объему «источника Q» и его лучше было бы назвать не «Q», а как-либо иначе, например, «Прото-Матфеем» [Siegert, Wittkowsky 2014]. 
 Сопоставления множества текстов евангелиста Луки (в том числе написанной тем же автором Книги Деяний апостолов) друг с другом, а также с текстами Евангелий от Марка и Матфея (отчасти и Иоанна), произведенные в докторской диссертации автора доклада [Витковский 2022], наводят на мысль о необходимости проведения подобной работы и с текстами Евангелия от Матфея, происхождение которых остается спорным. 
 Наиболее известный пример использования текста Марка в «несоответствующем» тексте Матфея — замена притчи о невидимо растущем семени (Мк 4:26-29) на притчу о пшенице и плевелах (Мф 13:24–30) с использованием ряда элементов притчи Марка в том же самом порядке [Goulder 1974: 4]. В докладе будут рассмотрены другие примеры той же практики Матфея. Нас будут интересовать прежде всего главы 3–4 и 8–9, представляющие собой обрамление Нагорной проповеди (Мф 5–7). Некоторые внутренние соответствия между текстами, предшествующими Нагорной проповеди, и текстами, следующими за ней (т. е. между Мф 3–4 и Мф 8–9), наводят на мысль, что перед нами хиастическая (концентрическая) композиция, в которой тексты Матфея, взятые якобы из «источника Q», на деле представляют собой соответствия текстам, определенно имеющимся у Марка. Если это так, то перикопы, которые как будто бы не могли быть заимствованы из более раннего Евангелия, оказываются все же именно переработанными текстами Марка. Особый интерес представляет анализ перикоп Мф 4:1–11 (искушения Христа) и Мф 8:18–22 (диалоги Христа с Его последователями). 
 Goodacre M. Goulder and the Gospels: An Examination of a New Paradigm. Sheffield: Sheffield Academic Press, 1996. 
 Goulder M.D. Midrash and Lection in Matthew. London: SPCK, 1974. 
 Siegert F., Wittkowsky V. Von der Zwei- zur Vier-Quellen-Hypothese: Vorschlag für ein vollständiges Stemma der Evangelienüberlieferungen. Berlin–Münster: LIT Verlag, 2015. 
 Витковский В.Е. Дилогия Луки: Композиция и синоптические источники. Москва: Издательство ББИ, 2022.

Настоящий доклад посвящен теме исследования образа читателя в Евангелии от Луки и книги Деяний апостольских, его социального положения, происхождения и принадлежности к одной из сторон конфликта в вопросе обращения язычников в христианство.

Тексты евангелиста и дееписателя Луки представляют собой уникальный материал, позволяющий проследить историю развития ранней христианской письменности. В сравнении с другими синоптическими евангелиями Марка и Матфея Лука вносит концептуально новые богословские идеи, связанные с универсализмом учения Иисуса Христа. Концептуальные изменения, на наш взгляд, связанны не только с желанием заполнить лакуны в истории служения Мессии, но и с необходимостью представить конкретному читателю более целостную картину мессианского движения в контексте существующих богословских споров и конфликтов конца I-го века. Кем и чем является читатель для апостола Луки? Каким образом его происхождение и религиозная принадлежность влияют на повествование о жизни Иисуса из Назарета и миссии первых апостолов? Гипотеза нашего исследования состоит в том, что Лука адресует свои тексты новому поколению христиан, высокообразованной аудитории, хорошо знакомой с текстами LXX. Читатель Луки проживает в Восточной части Средиземного моря, вовлечен в конфликт между иудео- и языко-христианами.[1] И изменения, которые вносит апостол Лука в историю служения Мессии, опираясь на источник Марка, связаны в первую очередь с конкретными вопросами его читателей. В этом — концептуальное отличие Луки от Марка и Матфея, его авторский взгляд на историю Христа. Первое указание на читателя мы встречаем в евангельском прологе (Лк.1.1–4). Лука формулирует цель своего исследования в главном предложении (3–4 стихи): представить историю Иисуса Христа в более развернутом или целостном виде с опорой на достоверные источники. Судя по всему, читатель испытывал некоторые колебания относительно принятия того или иного вероучения о Мессии, или нуждался в более весомых аргументах в споре с иудео-христианами, поэтому последовательная история Луки должна была убедить Феофила в непоколебимости раннее принятого учения. Большинство исследователей наблюдают в прологе связь с историческими сочинениями греческих историков (Фукидид, Дионисий Галикарнасский, Диодор Сицилийский и др.).[2] Однако тексты Луки не выдерживают исторической критики, так как сам автор допускает множество исторических ошибок.[3] Пролог Луки — не столько подражание историческим сочинениям, сколько желание укрепить читателя в истинной вере. История уступает место богословию. В придаточном предложении пролога (1–2 стихи) Лука отмечает свою принадлежность ко второму поколению христиан (с 50-го г.), которому относится и первый читатель. В новом поколении все больше появлялось христиан из языческой среды, что, в свою очередь порождало множество конфликтов между иудео-христианами (последователями Петра) и языко-христианами (последователями Павла). Феофил и его социальное положение. Для Луки характерно указывать, что последователями Иисуса и апостолов становятся влиятельные и состоятельные люди (Лк. 8.3; 23.50–51; Деян. 13.12; 17.4, 28.7), в то же самое время он не сторониться от осуждения знати в роскошной свободолюбивой жизни (Лк. 3.11; 12.13–21, 33; 14.33), что может восприниматься как вызов к новой жизни со Христом. Главный герой евангельской истории представлен не только, как человек, соблюдающий иудейский закон, но и как тот, кто образован и умеет читать (Лк. 4.16), в отличие от других евангелистов, в сочинениях которых Иисус представлен исключительно как проповедник. В книге Деяний Лука цитирует греческих поэтов (Деян. 17.28), а главный герой, апостол Павел, свободно говорит на еврейском и греческом языках. Ранг и статус были крайне важны для средиземноморского общества. Социальная мобильность была практически исключена, а такие понятия, как богатство и образование, были связаны друг с другом.[4] Вхождение представителей состоятельных сословий в христианскую общину порождало колоссальное количество проблем, о которых подробно пишет апостол Павел в своих посланиях к христианам (1 Кор.). Наиболее остро стоял вопрос о форме принятия язычников в христианскую общину (Гал). Сам апостол Лука указывает на высокое социальное положение в обществе своего читателя, обращаясь к нему «κράτιστε Θεόφιλε». Феофил — образованный и влиятельный человек в общине, который нуждается в убедительных аргументах в пользу истинности принятого им раннее вероучения и мог повлиять на развитие христианства. Лука предоставляет ему такие аргументы и подробно раскрывает историю взаимоотношений Иисуса и Его учеников с представителями иудейского общества. Углубляясь в исследование образа читателя на основании текстов Луки, мы понимаем, что читатель не только наставлен в христианском вероучении, но также хорошо владеет текстом LXX. [5] Феофил вероятнее всего принадлежал числу прозелитов (σεβόμενων προσήλυτων), как и члены его общины, среди которых были и эллинизированные евреи диаспоры. [6] Все дальнейшее повествование будет выстроено по принципу целостного восприятия истории мессианского движения. Например, если Марк полагает начало миссии Иисуса в служении Иоанна, то Лука познакомит читателя с родственниками Крестителя, а с помощью литературных параллелей с текстом LXX, сообщит читателю, что миссия Христа вышла далеко за приделы иудео-христианской общины еще до ее зарождения. При этом читатель становится не только сторонним наблюдателем, но и активным участником описываемых Лукой событий. 
 [1] Keener C.S. Acts. An Exegetical Commentary. Introduction and 1.1-2.27. Grand Rapids, 2012. P. 424. 
[2] Браун Р. Введение в Новый Завет. М.: ББИ, 2007. С. 267. 
[3] Ролофф Ю. Введение в Новый Завет. М.: ББИ, 2011. С. 147. 
[4] Бирд М. История Древнего Рима. М. АИФ, 2017 С. 533.
[5] Esler P.F. Community and Gospel in Luke-Acts. The Social and Political Motivations of Lucan Theology. Cambrige, 2017. P. 32.
 [6] Tyson, Images of Judaism. Pp. 35-36. Kennedy G.A. New Testament Interpretation Through Rhetorical Criticism. University of North Carolina Press, 1984. Pp. 8—9.

Эпиграфические данные об «общинах иудеев и боящихся Бога» в Северном Причерноморье и Деяния апостолов / Epigraphic Records of the "Jewish and God-fearing Communities" in the Northern Black Sea Region and the Acts of the Apostles

Joyce Maire Reynolds (1918–2022) in memoriam
1. 1980-е гг. в историографии раннего иудаизма ознаменованы важной дискуссией о таких исследовательских презумпциях как (1) существование квазипрозелитов («боящихся Бога») [Kraabel 1981], (2) восходящие к XIX в. взгляды на средиземноморскую («западную») диаспору [Kraabel 1982] и (3) реформационные, по преимуществу лютеранские, антииудейские предубеждения, воспроизводимые при реконструкции иудаизма Второго Храма [Kraabel 1986]. Ныне многие выдвинутые Кробелем доводы представляется справедливыми, однако в своем поколении его программа не привела к адекватному пересмотру ни научной парадигмы в целом, ни ее сегмента, относящегося к исследованию Деяний. 
2. Виной тому, как я думаю, была стратегическая ошибка Кробеля. Он избыточно акцентировал отсутствие свидетельств о существовании «боящихся Бога» (квазипрозелитах). Публикации Афродисиадской надписи [Reynolds / Tannenbaum 1987] привела к тому, что инвектива Кробеля начала восприниматься как полностью опровергнутая и напротив, доказанной стала казаться теория, согласно которой Деяния являются бесспорно ранним (60–80-е гг. н. э.), точным в деталях и исторически достоверным источником.
3. Но здесь мы сталкиваемся с двумя проблемами. (А) Рейнольдс и Танненбаум видели на камне одну надпись и обосновывали в качестве terminus ante quem для нее 212 г. н. э., позднейшие исследователи разделили ее на два независимых текста и сдвинули датировку вплоть до конца IV в. и позднее, радикально обесценив ее значение для предполагаемого периода создания Деяний. (Б) По буквальной интерпретации афродисиадского текста, двое theosebeis упомянуты среди членов иудейской общины, что создавало интересную коллизию: либо в тексте надписи (-сей) слово theosebes полисемантично (=не является terminus technicus), либо в Афродисиаде язычники, почитающие Бога Израилева, входили в состав иудейской общины. Обе альтернативы крайне неудобны для консервативной интерпретации Деяний, поскольку (а) в Деяниях sebomenoi / phoboumenoi ton theon употребляется в терминологическом значении, и (б) автор Деяний подчеркивает эссенциальную границу между иудеями и квазипрозелитами в рассказе о центурионе Корнелии (Деян 10) и о событиях в Антиохии Писидийской (Деян 13) — именно отмена этой границы образует кульминацию двух параллельных сюжетных линий в Деяниях. Дж. Рейнольдс и Р. Танненбаум ссылались на манумиссию КБН/CIRB 71 как на параллельное свидетельство того, что в Пантикапее квазипрозелиты тоже входили в состав еврейской общины (…tes synagoges ton ioudaion kai theosebon). Манумиссия датируется I в. н. э., и тем самым почти идеально совпадает со временем написания Деяний или даже предшествует ему, ставя тем самым под сомнение консервативный подход к Деяниям как раз в том вопросе, где она только что оказалась столь блистательно подтверждена. Однако, чтение …theosebon в надписи КБН 71 является эмендацией Г. Беллена — Б. Лившица: theosebon. Необходимость в этой эмендации И.А. Левинская и пытается довольно правдоподобно опровергнуть [2000:124–129], уверенно заявляя: «у нас нет ни одного случая, чтобы иудейская община официально включала в свой состав язычников» [2000:129]. 4. В 2007 г. была обнаружена пантикапейская манумиссия середины I в. н. э. (см. подробнее [Левинская 2019]), в которой, несмотря на плохое состояние текста, уверенно восстанавливается [syn]agoges ton iou[daion kai th]eosebon. В 2016 г. была обнаружена манумиссия 95/96 г. н. э., по-видимому, происходящая из Гермонассы, в которой, несмотря на еще более плачевную сохранность, издатели убедительно обосновывают восстановление той же формулы (см. [Бехтер / Чхаидзе 2021]). Иными словами, для I в. н. э. есть ТРИ независимых свидетельства о том, что как минимум в двух крупных центрах Причерноморья theosebeis официально входили в состав еврейской общины. 5. Эти данные заставляют нас сделать именно то, о чем когда-то предупреждала И. А. Левинская [2000:124] — пересмотреть многие привычные представления и по-новому прочесть многие источники. В частности, это уверенно подтверждает догадку Кробеля о чрезвычайном многообразии (diversity) Западной диаспоры. Это создает ситуацию «или-или»: либо членство квазипрозелитов в общине составляет местную изолированную причерноморскую специфику (и следовательно, мы теряем методологическую возможность для проекции на иные регионы наших знаний о причерноморских феноменах, в том числе, таких, как культ Бога Высочайшего) — либо же мы, опираясь на причерноморские манумиссии как на раннюю параллель практике, зафиксированной в Афродисиадской надписи, признаем такую общность более или менее распространенной в средиземноморской диаспоре, но это будет иметь катастрофические последствия для традиционной интерпретации Деяний.

 Бехтер / Чхаидзе 2021 — Бехтер, А.П., Чхаидзе, В.Н. Новые данные о «боящихся Бога» на Азиатском Боспоре // Вестник древней истории. 81/4. С. 922–937
 Левинская 2000 — Левинская И.А. Деяния Апостолов на фоне еврейской диаспоры. СПб: Логос.
Левинская 2019 — Левинская И. А. Община иудеев и боящихся Бога // Петербургский исторический журнал. 2019. № 1. С. 314–321.
Kraabel 1981 — Kraabel, A. Thomas. The Disappearance of the ‘God-fearers’// Numen. Vol. 28. P. 113–126. 
 Kraabel 1982 — Kraabel, A. Thomas. The Roman Diaspora: Six Questionable Assumptions // Journal of Jewish Studies. Vol. 33. P. 445–464. 
Kraabel 1986 — Kraabel, A. Thomas. Greeks, Jews, and Lutherans in the Middle Half of Acts // Harvard Theological Review. Vol. 79. P. 147–157. 
Reynolds / Tannenbaum 1987 — Reynolds, Joyce M., Tannenbaum, Robert. Jews and God-Fearers at Aphrodisias. Greek Inscriptions with Commentary. Texts from the Excavations at Aphrodisias Conducted by Kenan T. Erim. Cambridge: The Cambridge Philological Society. Supplementary Volume No. 12.

Чтение св. Трифиллию Кипрскому в менологии лекционария D 227 из собрания ИВР РАН

В менологии лекционарной рукописи 12 в. из собрания ИВР РАН на л.293 verso находится литургическое чтение св. Трифиллию Кипрскому, упоминание этого святого редко встречается в рукописях изучаемого исторического периода. Приведем здесь текст последования литургических чтений менология исследуемой рукописи на 13 июня: Μ(Η) Τω ΑΥ(Τ) ·ΙΓ ΤΗC AΓ. ΜΕΓΛ. ΜΡς ΑΚΥΛΙΝ(ΗΣ) Того же месяца в 13-й день, святой великомученицы Акилины. Ζητει ΤΗι Β Τς ΙΕ ΕΒΔ. ΤΟΥ ΜΑΤΘ. Ищи понедельник 15-й недели Матфея. (Ссылка на чтение Μк 5:24–34 Чтение мц. Варваре (общее мученицам) Евангелист Марк читается по будням в конце цикла Матфея). ΤΗ ΑΥ(Τ) ΗΜΕΡ(Α) · ΤΟΥ ΕΝ ΑΓ. ΠΡC ΗΜ. ΚΑΙ ΘΑΥΜΑΤΟΥΡ(ΓΟΥ) ΤΡΙΦΥΛΛ(ΙΟΣ) В тот же день, иже во святых отца нашего и чудотворца Трифиллия епископа Кипрског. Ζητει CΕΠΤ Γ: Ищи 3-го сентября. (Ссылка на чтение Ин 10:9–16 Общее святителям «Аз есмь дверь») Один из современных исследователей Дж. Лоуден полагает, что подобные, редко встречающиеся памяти святых, могут помочь в возможной локализации рукописей или дать информацию о донаторе или заказчике, возможно, крупном монастыре или кафедральной церкви. В своей монографии автор приводит пример рукописи gr. 204 из библиотеки Синайского монастыря, где на л. 5 находится изображение прп. Петра Моноватского, далее в менологии 7-го февраля встречается память прп. Петра Моноватского, в этот день святому предлагается читать евангелие на утрене, что совершенно нетипично для «малых святых» и означает особое выделение этого праздника. Это удивительно, поскольку прп. Петр, о котором идет речь, был всего лишь исповедником, а не мучеником, и уж тем более не апостолом. Из этих наблюдений Дж. Лоуден делает вывод о связи заказчиков рукописи, либо непосредственно с монастырем Моноваты (Μονόβατον) местонахождение которого на сегодняшний день неизвестно, либо с неким храмом или монастырем, освященном в честь преподобного (Lowden 2013: 23). См. Lowden J. The Jaharis Gospel Lectionary: The Story of a Byzantine Book. New York: Metropolitan Museum of Art, 2009. В ключе этих рассуждений можно рассмотреть память вышеупомянутого свт. Трифиллия в лекционарии D 227 из собрания ИВР РАН. Предварительно можно сказать, что память свт. Трифиллия Кипрского является значимой в лекционарии D 227, поскольку, встречается очень редко и в основном более поздних рукописях. Появление этого святого в рассматриваемом лекционарии D 227 из собрания ИВР РАН предположительно говорит о связи с Кипрской церковью или, что более вероятно, с общиной киприотов в Палестине. Свт. Трифиллий Кипрский или Левкусийский — святой 4-го века. Он упоминается в трудах авторов античного христианства. У историка Созомена: «Рассказывают, что, спустя несколько времени, епископы Кипра, по какой-то нужде, сошлись в одно место. С ними был и этот Спиридон, и ледрийский епископ Трифилий, человек вообще знаменитый и живший долго в Берите для изучения законов. По окончании Собора, Трифилия упросили сказать поучение к народу, — и когда ему надлежало привести слова: «возьми одр твой и ходи», он, вместо слова σκίμποδα «одр», употребил слово κράβαττον «ложе». Спиридон, вознегодовав на это, сказал: «ужели ты лучше Того, Кто произнес: одр, что стыдишься употребить Его выражение?» И, сказав это, сошел с священнического седалища, в виду народа, внушая сим скромность тому, кто тщеславился своею речью. А Спиридон способен был пристыдить, как человек уважаемый и весьма славившийся своими делами; да и по возрасту, и по священному сану был он старше Трифилия» (Historia Ecclesiastica 1, 11. 8), Иероним Стридонский в своем произведении «О знаменитых мужах», сообщает следующее: «Трифилий, епископ Ледры, или Левкотеона, на Кипре, был одним из самых красноречивых людей своего времени и выдвинулся во время правления Констанция. Я прочитал его комментарий на Песнь Песней. Говорят, что он написал много других книг, но ни одна из них не дошла до нас» (О знаменитых мужах. Главы 80–89). Свт. Трифиллий Левкусийский упоминается также у св. Афанасия Александрийского во «Второй апологии» II, 8, p. 131, в перечне участников Сардийского собора. Есть сообщение о нём и в католической энциклопедии 17-го века Acta Sanctorum. Vol. 23. June part 3 (Jun 12–15) p. 174 и в некоторых других источниках. Несмотря на эти упоминания, св. Трифиллия нельзя назвать известным святым, поскольку в литургических лекционариях чтение ему встречается редко (за исключением нашего лекционария D 227 других источников 10-12 в. его упоминание мы пока не обнаружили). Это предположительно означает, что в местности или скриптории, где была написана наша рукопись, этот святой был особо почитаем. Интересно, что на Кипре, есть несколько церквей, где есть фрески 12-го века с изображением св. Трифиллия, например, в храме Панагии Аракиотиссы в деревне Лагудера, датируемые 1192 г., что является аргументом в пользу того, что именно в 12 в. свт. Трифиллий стал одним из почитаемых святых. Однако, против этого свидетельствует палеографический анализ рукописи, который говорит в пользу локализации её одним из Константинопольских скрипториев, поскольку Б.Л. Фонкич, а вслед за ним Н.Ф. Каврус-Хоффман отнесли рукопись к Чикаго-Карахиссарской группе по характерному минускульному письму. Гипотеза о связи рукописи D 227 из собрания ИВР РАН с Кипрской церковью нуждается в уточнении, необходимо продолжить исследование.

Рукопись РНБ. Соф. 1129 как источник для реконструкции византийского ночного богослужения

1, Источник РНБ. Соф. 1129, в каталогах рукописей Библиотеки новгородского Софийского собора, ныне хранящихся в Российской национальной библиотеке, обозначенный как Служебник [Гранстрем 1953: 55], следует считать Часословом необычного состава, включающим только ночные чинопоследования, на что впервые обратил внимание А.В. Щепеткин [Щепеткин 2019]. В публикации А.В. Щепеткина не было проведено сравнение с византийскими памятниками этого жанра, результаты которого теперь представляются. Как было показано,Часослов такого состава мог употребляться для келейной ночной молитвы, о чем свидетельствуют византийские памятники Псалтири с часословом, также содержащие только ночные келейные чинопоследования.
 2. На основании палеографических и лингвистических данных, время и место написания рукописи Соф. 1129 можно уточнить как конец XIV в. в Новгороде. 3. Содержащийся в рукописи чин повечерия (мефимона) имеет обычный состав для часословов этого периода и, скорее всего, был переписан с древнерусского Часовника, содержащего обычные последования суточного богослужения (вечерню, часы, утреню, повечерие). Повечерие, названное здесь, как и в других памятниках, мефимоном, имеет простую структуру, в целом совпадающую с первой частью Великого повечерия более поздних памятников, к которой присоединен обычный для Часовника состав изосиллабических гимнов (гимнов ката стихон, о которых см. [Andreev and Hieromonk Dalmat 2022]) в конце повечерия.
 4. Чины первосопницы и полунощницы отражают архаическую традицию частной ночной молитвы в Константинополе предположительно в IX в., что видно из их литургических характеристик, в частности, наличия изосиллабических гимнов (гимнов ката стихон), и в сравнении с греческими памятниками схожего состава, в частности Орологиями Синай, гр. 864 и Синай, NE M 46 и Псалтирью BNF. Grec 22. Несмотря на значительные утраты листов в рукописи, реконструкция обоих чинов показала, что они состояли из шестопсалмия, респонсория, канона, изосиллабических гимнов и стихир. Удалось отыскать греческие аналоги канону и стихирам полунощницы, но не первосопницы. 5. Сам термин первосопница является переводом греческого термина προθύπνια, который, хотя и не используется в византийских Орологиях, встречается в монашеской и агиографической литературе для описания первой части ночной молитвы. Таким образом можно предположить, что этим термином назван архаический чин повечерия монашеского происхождения, добавленный к обычному повечерию древнерусского Часовника, имеющему соборно-приходское происхождение.
 6. На основании сравнения текста одного из гимнов — алфавитного гимна Богородице — в Соф. 1129 и ряде более поздних рукописей, а также сравнения текста глаголического азбучного гимна в Соф. 1129 и Ярославском часослове ЯМЗ. 15481, была проведена реконструкция предполагаемого первоначального текста этих гимнов в старославянской орфографии (она представлена в публикации [Андреев и Афанасьева в печати]). Эта реконструкция показала, что переводчик гимна Богородице стремился сохранить метрику греческого оригинала, а составитель азбучного гимна — подражать греческим гимнам ката стихон. Таким образом техника перевода изосиллабических гимнов, а также наличие оригинального славянского изосиллабического гимна с глаголическим алфавитным акростихом, указывают на возможный перевод данных чинов в Охриде в конце IX в. При этом наличие рефрена в конце азбучного гимна и позиция этого гимна внутри корпуса изосиллабических гимнов, аналогичная позиции греческого алфавитного гимна внутри корпуса гимнов ката стихон в Орологии Sinai, Greek NE M 46, наводят на мысль, что славянский алфавитный гимн с азбучным акростихом был составлен специально для этого богослужебного чинопоследования. 6. В итоге можно заключить, что рукопись Соф. 1129 имеет важное значение для реконструкции древнеболгарского Часослова, сохранившегося только в древнерусских памятниках, а через него — и константинопольского богослужения IX в. Наряду с Синайской псалтирью и глаголическим листком, также найденном на Синае, она свидетельствует о славянском суточном богослужении на самом раннем этапе его бытования, а также о выполненном в Охриде переводе византийского Орология. 
 1. Гранстрем Е.Э. Описание русских и славянских пергаменных рукописей. Рукописи русские, болгарские, мoлдoвлахийские, сербские. Ленинград,1953. 2. Щепеткин А.В., диак. Часослов XIV в. (РНБ. Соф. 1129) и соответствующая ему богослужебная традиция // Вестник Екатеринбургской духовной семинарии. 2019. Т. 27. №. 3. С. 125–53.
 3. Андреев А. А., Афанасьева Т. И. К истории древнеболгарского Часослова // Scripta & e-Scripta. В печати.
 4. Andreev, A., Hieromonk Dalmat (Yudin). Kata Stichon Hymnography in the East Slavic Tradition // Religions 2022. Vol. 13, no. 1, article 40. DOI: https://doi.org/10.3390/rel13010040.
 
 Финансирование: Исследование проводится при финансовой поддержке РФФИ, проект № 21-011-44032, Монашеское келейное правило на Руси в домонгольский период: литургические источники, их богословская и филологическая интерпретация.

Особенности употребления восходящего к Св. Писанию словосочетания «арфа серафима» в творчестве поэтов 19-21 вв.

Доклад посвящен рассмотрению особенностей употребления восходящего к тексту Библии словосочетания «арфа серафима» в творчестве русских поэтов — А.С. Пушкина, Г. Иванова, И. Меламеда и Е. Иванниковой. Формально не являясь библеизмом, поскольку в Св. Писании словосочетание не употребляется, оно состоит их двух существительных-библеизмов, связанных с содержанием Библии и употребляющихся в ней. Следует напомнить, что под поэтическим библеизмом автором понимается лексема, сверхсловная номинация или микоротект, восходящие к Библии и используемые в поэтическом тексте для тематического соотнесения с Писанием, для указания на аналогичную ситуацию, а также в стилистических целях [Сергеева 2015, Сергеева 2016]. Чрезвычайно интересно здесь то, что количественные и качественные изменения, происходившие с поэтическими библеизмами уже с конца 19 в. (библеизм постепенно перестает быть частью языковой картины мира и становится экспрессивно-стилистическим и эстетическим средством), почти не коснулись этого словосочетания, скорее всего, в связи с тем, что его интерпретация изначально связана с художественным текстом, причем находящимся у истоков русской классической литературы. Предстающий перед читателем в общеизвестном стихотворении А.С. Пушкина «Пророк» «шестикрылый серафим», действия которого частично повторяют рассказанное пророком Исайей, в тексте поэта «В часы забав иль праздной скуки…» представлен играющим на арфе, что в библейском тексте не упоминается. Однако пресуппозиция позволяет присовокупить к информации о том, что серафим — первый чин ангельской иерархии, знание того, что ангелы славят Господа своим пением, т. е. игра серафима на арфе в принципе возможна. В названном стихотворении, ставшим ответом А.С. Пушкина на стихотворное послание митрополита Филарета, посвященное его произведению «Дар напрасный…» литературоведы иногда видят образ самого митрополита, однако, помня о том, что поэт не был склонен преклоняться перед священнослужителями, скорее, следует говорить об огне божественном (вложенном, как у Исайи, так и в тексте Пушкина, серафимом в уста поэта) и о небесных звуках, которые становятся основой обожествленного творчества: «Твоим огнем душа палима Отвергла мрак земных сует, И внемлет арфе Серафима В священном ужасе поэт». Около столетия спустя приведенное словосочетание, воспринимаемое не столько как библеизм, сколько как метафорический поэтический образ и цитата классика, становится в устах другого поэта, Г. Иванова, едкой иронией, переосмыслением провозглашенного величия поэтического творчества и его связи со сферой божественной, наглядно демонстрируя трансформацию восприятия и употребления библейской лексики, которая соотносится уже не только с высоким, значимым и поэтичным, но и с печальным и даже трагическим в стихотворении и «Голубизна чужого моря»: «Голубизна чужого моря, Блаженный вздох весны чужой Для нас скорей эмблема горя, Чем символ прелести земной.…Фитиль, любитель керосина, Затрепетал, вздохнул, потух — И внемлет арфе Серафима В священном ужасе петух». Ирония, относящаяся к восприятию музыки божественных сфер, свидетельствует об изменении отношения к ценностям религиозным и поэтическим. 
 На протяжении 20 в. русские поэты достаточно часто употребляли библейскую лексику, в том числе в качестве маркера определенного известного сюжета. Однако текстов, ориентированных на собственно религиозное содержание, было немного, поэтому образ арфы серафима, который в равной мере является и библейским, и пушкинским, актуализировался (в религиозной поэзии) только в конце 20 в. 
 Чрезвычайно интересно, что один из сборников интереснейшего автора к. 20-нач. 21 вв. И. Меламеда так и называется — «Арфа серафима». Словосочетание арфа серафима отчасти меняет значение «Тело милое!...чтоб не так невыносимо в смертный миг, в бессмертный час пела арфа серафима, разлучающая нас». В поэме («опыте поэтической биографии») «Арфа серафима» еще одного русского поэта к. 20-нач. 21 вв., Е.В. Иванниковой, рассматриваемое словосочетание также становится названием, употребляясь и в самом тексте: «С рожденья арфа серафима Его без устали звала И небом выбранного сына В глухую келью привела». 
 Таким образом, можно утверждать, что библеизмы в русской поэзии могут употребляться не только как единицы, прямо соотносимые с текстом Писания, но и как образы, переосмысленные, трансформированные в тексте поэтическом и начинающие функционировать как семантически многослойные феномены смешанной структуры.
 Список литературы Сергеева Е.В. Библеизмы и интерпретация библейского сюжета в русской поэзии ХХ в. (на материале произведений А. Ахматовой и И. Бродского) В сборнике: Studia Petropolitana Biblica. Санкт-Петербургский государственный университет. Санкт-Петербург, 2015. С. 395–407. Сергеева Е.В. Особенности употребления библеизмов в поэзии М.Кузмина. В книге: XLV Международная филологическая научная конференция. Тезисы докладов. 2016. С. 572–573.

Астрономические и календарные вычисления Ефрема Сирина (IV в.) в христианском и иудейском контексте

Ключевые слова: поздняя Античность; астрономия в поздней Античности; сирийская христианская литература; Ефрем Сирин; литература Премудрости

Ефрем Сирин (ум. 373) — великий сирийский поэт-богослов, написавший сотни дидактических гимнов-мадрашей, в которых он раскрывает суть христианского учения в поэтической форме. В шестом гимне из цикла гимнов «О Распятии» Ефрем Сирин обращается к проблеме трех дней в хронологии Воскресения Иисуса. Суть проблемы сводится к тому, что в ряде новозаветных пассажей сообщается, что Иисус Христос воскрес «на третий день», «через три дня», а согласно Мф 12. 40 «Сын Человеческий будет в сердце земли три дня и три ночи». Между тем, в соответствии с евангельскими повествованиями, Иисуса Христа распяли в пятницу, а воскрес Он рано утром в воскресенье. Между пятницей и воскресеньем две ночи, то есть, для счета «трех дней и трех ночей» не достаёт третьей ночи. Подобное «несоответствие» давно занимало умы христианских богословов, которые по-разному пытались ее разрешить. Иустин Философ и Ориген, например, ограничивались тем, что видели здесь божественную тайну и пример чтения Ветхого Завета в свете Нового. Но другие богословы искали более конкретные решения. Так, в сирийской версии «Дидаскалии апостолов» (IV в.?), у сирийского писателя из Персидской империи Афраата (ум. после 345), и у греческого богослова Григория Нисского (ум. 394), встречается интересная интерпретация: три часа тьмы с 6-го по 9-й час, случившиеся в пятницу, когда был распят Иисус, и последовавшие за ними три часа света предлагается рассматривать за целый дополнительный день, состоящий из ночи и дня. В своей недавней статье Блейк Хартунг привлек внимание к тому, что Ефрем Сирин, также отталкиваясь от сходного представления, дополняет его своей оригинальной интерпретацией проблемы трех дней, построенной на определенных астрономических и календарных познаниях [Hartung 2021]. Так, сирийский богослов уподобляет три часа тьмы в пятницу, когда был распят Иисус, трем «избыточным» часам солнечного года, из-за которых солнечный календарь раз в четыре года нуждается в интеркаляции. В нашем исследовании мы рассмотрели возможные источники некоторых представлений Ефрема Сирина, отразившихся в шестом гимне «О Распятии», в контексте иудейской литературы периода Второго Храма [Фомичева 2022]. В частности, мы продемонстрировали, как сирийский поэт-богослов конструирует свой авторитет в данном произведении, опираясь на арамейскую и еврейскую литературу Премудрости. В данном докладе мы продолжаем наше исследование и более подробно рассматриваем астрономические воззрения Ефрема Сирина — сведения о продолжительности лунного и солнечного годов, продолжительности лунного месяца, необходимость интеркаляции в календарях — в контексте знаний, сложившихся к его эпохе. Наша цель заключается в том, чтобы выявить специфику приводимых им вычислений и функцию, которую они несут в гимне. Мы приходим к выводу, что, с одной стороны, используемые сирийским богословом астрономические данные являются характерной приметой многих христианских и иудейских сочинений III–IV вв., что обусловлено бурным развитием календарных вычислений как в христианской, так и в иудейской среде в данный период. В христианской среде необходимость в астрономических и календарных расчетах была связана с определением даты Пасхи. А гимны «О Распятии» Ефрема Сирина являются частью гимнов «О Пасхе», поэтому, вероятно, пасхальные вычисления были одним из «источников вдохновения» сирийского богослова. Стержнем гимнов «О Пасхе» прп. Ефрема является противопоставление двух великих праздников, еврейского Песаха и христианской Пасхи. В то время, когда некоторые христиане продолжают праздновать Пасху вместе с иудеями 14 нисана, Ефрему Сирину важно создать свой собственный, «правильный» миф о праздновании истинной Пасхи, отделив ее от иудейской. Использование символики из мира астрономии и календаря — важнейшая часть этого «мифа», ведь и иудейский Песах и христианская Пасха неотъемлемо связаны с движением небесных светил. Распятие Иисуса, произошедшее 14-го нисана, в Песах, который праздновался в день полнолуния после весеннего равноденствия, вызывает неизбежные астрономические ассоциации. Луна и Солнце становятся в гимне Ефрема Сирина инструментами антииудейской полемики, которые свидетельствуют об Иисусе: солнце — как символ его Божественности, луна — как символ его человеческой телесности. Дополнительный день, который прп. Ефрем вычисляет в пятницу, меньше остальных дней, точно также, как иудейский народ меньше и презреннее всех остальных народов. С другой стороны, вычисления Ефрема Сирина отражают специфику региона, в котором он жил и создавал свои произведения — северной Месопотамии. Напр., в докладе демонстрируется, что сирийский богослов мог использовать в своих расчетах древний вавилонский «двойной час». А сама функция астрономических вычислений в его произведении заключается в том, что с их помощью он выражает себя как боговдохновенного писца и мудреца, владеющего «тайнами» космоса — образ, глубоко укорененный как в древней вавилонской литературе, так и в еврейских арамейских текстах. В докладе также показывается, что вычисления Ефрема Сирина с использованием «двойного часа» весьма сходны с представленными в «Панарионе» Епифания Кипрского. Это объясняется возможным знакомством последнего с произведениями Ефрема Сирина и/или использованием общей астрономической традиции, восходящей к вавилонской.

Hartung B. The Significance of Astronomical and Calendrical Theories for Ephrem’s Interpretation of the Three Days of Jesus’ Death // Syriac Christian Culture: Beginnings to Renaissance / A. M. Butts, R. D. Young, eds. ‎ Waschington, DC, 2021. P. 37–49.
 
Фомичева С.В. Иудейская литература периода Второго Храма как возможный источник для концепции Ефрема Сирина о боговдохновенном учителе-писце (на примере шестого гимна «О Распятии») // Вестник ПСТГУ. Сер.III: Филология. Вып. 73. 2022. С.103–118.

Тьма египетская — библейский образ в свете сегодняшней реальности / The “Egyptian Darkness” as a biblical image in the light of today's reality

Выражение «тьма египетская» восходит к библейскому образу одной из десяти «казней египетских», когда полная тьма воцарилась на три дня в земле Египетской (Исход 10:22-23). Этот образ приобрел устойчивую языковую формулу в русском языке, отмеченную в словарях (Ушаков, Ашукины, Седов) и в НКРЯ. В разговорном употреблении формула обычно представляет образную интенсификацию признака темноты (ср. тьма кромешная, тьма непроглядная). Но круг значений выражения подразумевает исходные смыслы — бедствия, кары, а также переносное значение – невежества и тупости, посланных в наказание. Семантический перенос от физической сферы к психической является закономерным (ср. темнота). Можно было бы ожидать, что идиома известна и в других восточнославянских языках. Однако в фразеологических словарях в белорусском есть только «егіпецкая кара” в значении ‘беда’, а в украинском ϵгіпетська тьма дано лишь в физическом значении ‘полная темнота, абсолютное отсутствие света’. При этом, как показывает пилотный опрос среди носителей украинского языка, выражение тьма египетская воспринимается как русское заимствование, периферийный образ. Как реакция на него возникают противоположные ассоциации о “свете душ/сердец, которые согревают в темные времена”.
The expression "Egyptian darkness" goes back to the biblical image of one of the ten "plagues of Egypt", when total darkness reigned for three days in the land of Egypt (Exodus 10:22-23). This image has acquired a stable linguistic formula in the Russian language, noted in dictionaries (Ushakov, Ashukin, Sedov) and in the NRC. In colloquial usage, the formula usually represents a figurative intensification of darkness. But the expression implies the original meanings — disasters, punishments, as well as the figurative meaning — ignorance and stupidity sent as punishment. Semantic transfer from the physical to the mental sphere is natural (cf. darkness). One would expect that the idiom is also known in other East Slavic languages. However, in phraseological dictionaries in Belarusian there is only "egipetskaya kara" in the meaning of 'trouble', and in Ukrainian “egipetska darkness” is given only in the physical meaning of 'complete darkness, absolute absence of light'. At the same time, as the pilot survey among the Ukrainian native speakers shows, the expression Egyptian darkness is perceived as a Russian borrowing, a peripheral image. As a reaction to it, opposite associations arise about “the light of souls/hearts that warm in dark times".

Ном Афины фигурирует в наших источниках исключительно как инструментальный, причем в большинстве случаев авлетический [Plat. Cratyl. 417e; Ps.-Plut. De mus. 33, 1143B–C; Poll. IV, 77; Dio 1, 1; 3; Himer. Or. 74, 2, p. 247 Colonna], только в словаре Полидевка засвидетельствовано существование соответствующего нома для кифары соло [Poll. IV, 66]. В докладе рассматривается, что можно и чего нельзя утверждать об этой пьесе на основании упоминаний о ней у античных авторов. 
Свидетельство Псевдо-Плутарха доказывает, что ном Афины был в числе произведений, приписывавшихся легендарному фригийскому авлету Олимпу. Но это не исключает существования других его создателей, если «ном Афины» — название разновидности, а не одного конкретного произведения. Схолии к Еврипиду называют автором этого нома некоего беотийца Гарматея, и их сообщение может заслуживать большего внимания, чем обычно считается. 
Древние номы, автором которых в представлении слушателей был лично Олимп, едва ли могли звучать на агонах, где архаизму не было места, — скорее их можно было слышать во время религиозных церемоний. С другой стороны, Гимерий утверждает, что знаменитый авлет Антигенид репетировал ном Афины для состязаний на Пифийских играх. Но нет возможности доказать, что оратор опирался на какие-либо источники времен бытования номов. Регулярное его исполнение, причем с использованием особой разновидности авла, приписывается также виртуозу Никофелу. 
Пассаж Платона не дает оснований утверждать, что музыка нома Афины являла собой нечто экзотически-причудливое. Зато он показывает, что это произведение было популярно (во всяком случае, в Афинах) и начиналось со вступления. 
Текст Псевдо-Плутарха, который дошел до нас в сильно испорченном виде, сообщает необыкновенно много технических деталей об Олимповом номе Афины. Но, во-первых, извлечь из него информацию невозможно, не прибегая к критике текста. Во-вторых, данные о ладе, тональности, системе, ритме в двух частях этой пьесы почти ничего не позволяют понять о ее характере, сюжете или назначении. Пассаж De mus. 1137A не может считаться упоминанием о номе Афины и, таким образом, не содержит противоречия сведениям из 1143B–C. 
Гипотезы, отождествляющие ном Афины с колесничным, многоглавым, ортийским, признаются недоказуемыми и в большинстве случаев неправдоподобными.

О слове μελάνωψ в греческой поэме Максима Грека [«In fraudem Hellenicam»]

Рукопись с поэмой Максима Грека на древнегреческом языке (без названия) была обнаружена профессором Йельского университета П. Бушковичем в 1984 в Австрийской национальной библиотеке (Wien, Österreichische Nationalbibliothek, ms. Phil, gr. 202, l. 8–15). За публикациями П. Бушковича (1984, 1993) последовало издание известного американского византиниста И. Шевченко (1997) с критическим аппаратом, переводом на английский и комментарием. Назовем поэму условно «In fraudem Hellenicam», поскольку Бушкович доказал, что она является оригиналом или переводом хорошо известного прозаического славянского текста Максима Грека «Слово обличительно на еллинскую прелесть». Поэма из 380 стихов написана элегическим дистихом на аттическом и ионийском диалекте с характерным смешением лексики из античных, византийских и новозаветных текстов. И. Шевченко отмечает большое количество редких слов в поэме. Автор доклада анализирует и в результате распределяет по группам слова, которые И. Шевченко отмечает как гапаксы, особое внимание уделяя слову μελάνωψ. 
I. Гапаксы Αὐτοκύων ст. 16 Речь идет о лицемере, почитающем бога лишь внешне, судя по контексту, о монахе, который предается душевным волнениям. И. Шевченко переводит как «quintessensial dog», Буланин (1993) «совсем он, как пес». Ясно, что это слово означает «собака собакой» — в самом мизокиническом смысле. Ἑλλάδιος колофон 4 стр. — эллинский, эллин.
 II. Ошибки переписчика? Αἰσχρέργοισι 307 — αἰσχρουργοῖσι, αἰσχρὰν ἀγγελιῶν 313 — αἰσχραγγελιῶν (Шевченко), ἄργυται 353 — ἀργῶδαι, ἄχθιστα 57 — ἔχθιστα (Шевченко). 
III. О слове μελάνωψ 138 137 μήτε μάθοι ἂν καρκῖνος ποτὲ ὀρθὰ βαδίζειν, 138 μήτ' ἂν λευκανθείη σμηχόμενος μελάνωψ· 139 τὼς ἂν μηδὲ φρὴν εἰδωλομανοῦς καὶ ἀθέσμοις 140 πρήξεσι καὶ βδελυροῖς τερπομένου ἱμέροις, 141 ῥᾷστά ποτ’ εὐσεβέσι ξυνθήσεται ἠδ’ ὁσίοισι 142 δόγμασι καὶ θεσμοῖς ἐνθέου εὐσεβίης. Ни рак никогда не сможет научиться ходить прямо, ни меланопс, как его ни мой, никогда не станет белым. Так и ум помешанного на идолах и наслаждающегося беззаконными делами и мерзкими страстями, совершенно никогда не будет сочетаться с благочестивыми и священными учениями и законами божественного благочестия. Шевченко предполагает, что слово μελάνωψ — гапакс, и переводит его как «blackamoor». Действительно, оно не встречается в античности, а в византийском греческом засвидетельствовано только один раз в Anekdota zur griechischen Orthographie I–XIV, 187, 15 в значении schwarzäugig «с черными глазами» (Trapp). При этом есть примеры употребления близких по значению прилагательных μελανόψιος и μελανῶπις. У Максима Грека слово μελάνωψ появляется на месте Αἰθίοψ известной греческой пословицы: Αἰθίοψ οὐ λευκαίνεται и Αἰθίοπα λευκαίνεις (cf. Leutsh-Sneidewin, Corpus paroemiographorum Graecorum II, 4 et al.) — «эфиопа не отбелить»; «ты делаешь эфиопа белым», т. е. «исправляешь неисправимого, делаешь что-то бессмысленное». Собственно, Максим Грек в стихе μήτ' ἂν λευκανθείη σμηχόμενος μελάνωψ соединил вместе два варианта этой пословицы: приведенный выше и Αἰθίοπα σμήχεις/ σμήχων «отмываешь эфиопа». По мнению паремиографа, «отмывать эфиопа» — это всё равно, что «ощипывать яйцо» (ср. у В. Даля для ситуации «неисправимого не исправишь» приводится пословица «черного кобеля не вымоешь добела»). В комментарии к ст. 138 И. Шевченко высказывает предположение, что слово μελάνωψ создано по образцу Αἰθίοψ и значит «a black man» в смысле «devil». Это предположение нам кажется справедливым. Приведем наши аргументы: 
1. В поэме Евдокии Августы «De martyrio sancti Cypriani» 1.140 недвусмысленно говорится о демоне: αὐτὰρ ὁ Κυπριανὸς κάλεσε κρατερώτερον ἄλλον, ὃς πάντων ἤνασσε καὶ ἦν γενέτης μελανώπων. Тогда Киприан позвал другого демона, посильнее <прежнего>, который был господином над всеми и родоначальником меланопов. В словаре Лэмпа цитата из Евдокии Августы ошибочно приводится как единственный пример употребления прилагательного μελανωπός (если только Лэмп не предполагал чтения μελανωπῶν). Греческие композиты, которые заканчиваются на -ωπός, имеют ударение на первом от конца слоге: например, πυρωπός, χρυσωπός (Buck), следовательно, у этого прилагательного не может быть другого ударения в начальной форме. Таким образом, форма μελανώπων может быть генетивом от μελάνωψ. 
2. У композитов на -ωψ и -ωπός корень -ωπ- либо сохраняет значение корня «глаз, вид», либо десемантизируется и выступает в качестве суффикса (Buck). 3. В славянском варианте «Слова…» сказано: «ниже мурин убелится». Слово «мурин» значит «мавр», однако у него засвидетельствовано и другое значение — «черт, нечистая сила» (Cвятитель Игнатий Брянчанинов, «Отечник»). Очевидно, что слово μελάνωψ появляется у Максима Грека в известной пословице, поскольку Αἰθίοψ не подходит метрически, с другой стороны, противопоставление «черного» μελάνωψ и «белого» λευκαίνω становится почти графическим. Значение же «дьявол» в христианской поэме придает старинной пословице новый смысл.
Bushkovitch, P. Two Unknown Greek Texts of Maxim the Greek, in: Jahrbücher für Geschichte Osteuropas 32/4, 1984, 559–561.
 Ševčenko, I. “On the Greek Poetic Output of Maksim Grek”, in: Palaeoslavica 5, 1997b, 181–276. 
Бушкович П. Максим Грек-гипербореец. Труды Отдела древнерусской литературы / РАН. Ин-т рус. лит. (Пушкин. Дом); отв. ред. Д.С. Лихачев. СПб., 1993, Т. XLVII, 215–228. 
Максим Грек. «Слово о покаянии» и «Слово обличительно на еллинскую прелесть» / Пер. Д.М. Буланина. Труды Отдела древнерусской литературы / РАН. Ин-т рус. лит. (Пушкин. Дом); отв. ред. Д.С. Лихачев. СПб., 1993, Т. XLVII. 229–240.

Philitas of Cos, Cynicism, botany and ancient medicine in the Yale epigrammatic codex (P. Ct. YBR inv. 4000)

The P. Ct. YBR inv. 4000 came to the Beinecke Library at Yale University (New Haven, Ct.) in 1996, not as a codex, but as a group of unsorted fragments in a box of scraps including also documentary texts. The editio princeps of the ca. 60 Greek epigrams contained therein was produced by the Canadian scholar of Late Antiquity, Papyrology and Ancient History K. W. Wilkinson in the year 2012 (ASP nr. 52). As known, Wilkinson has tried in a series of contribution from the year 2009 onwards to plead for a backdating of the Alexandrian late-antique Greek poet Palladas, from the turn 4th–5th cent. — ages of Valens, Theodosius and Arcadius (and perhaps also Theodosius IInd) — to the turn 3rd-4th cent. — to the period of the Roman Emperors from Galerius to Diocletian and Constantine. In this today contribution, I will not discuss again the problem of the dating of Palladas: I think I have been able to confute Wilkinson’s ideas. I refer to my contributions in Mnemosyne (2016) and ZPE (2015, 2018) and to my forthcoming article in Cuadernos de Filologia clasica (2023). Focus of my today presentation is the reconstruction of the content of the P. Ct. YBR inv. 4000-epigrams. Wilkinson (2012a) focused his editio princeps of this codex mainly on historical issues. You will find therein almost nothing in relation to the literary and philosophical context of the new epigrams. Purpose of my today’s presentation is not only to show how it is possible to reconstruct the text of many epigrams from the Yale codex, but also to offer a new literary context for many of the Yale epigrams: not the turn 3rd-4th cent. — as indirectly highlighted and inexplicitly proposed in the editio princeps — but the Cynic and medicine milieus of the second century Second Sophistic. Moreover, most of the Yale epigrams are not anathematic (book 9 of the Greek Anthology) or scoptic (book 11 of the Greek Anthology), as stated by Wilkinson, but sepulchral epigrams (book 7 of the Greek Anthology). This is my thesis. The Yale epigrams are written in a language very similar — both syntactically and lexically – to that used by Lucian in his dialogues from the second half of the second century CE and in the works by the coeval medicine Galen. And it is with Lucian and Galen that the Yale epigrams have very much in common: not only on the lexical or linguistic point of view, but also as for the content itself it concerns. Cynic themes occur both on p. 6 of our papyrus codex (epigr. 14–17 = P. Ct. YBR inv. 4000, p. 6 in my new forthcoming edition), but also in other epigrams: cf. e. g. epigr. 4 (P. Ct. YBR inv. 4000, p. 3.9–17) — this epigram is comparable and to be compared with a sepulchral epigram (AP 7.67 [Leonidas of Tarentum]) from the Greek Anthology on Diogenes the Cynic in front of the boat of Charon in the Underworld, — epigr. 7–8 in P. Ct. YBR inv. 4000 p. 4 — these two epigrams seem to be, both of them, examples of Cynic “begging song” (also Phoenix Colophon fr. 2 Diehl3 [1949–1953] was interpreted already by Gerhard [1909, 180–181] as a “cynic begging song”: the cynic beggar was a traditional figure; and Crates Thebanus [ca. 365 — ca. 285 BCE] himself, who used to go begging from house to house, was even nicknamed θυρεπανοίκτης, “door opener”) —, epigr. 11 (= P. Ct. YBR inv. 4000, p. 5, ll. 10-14), which shows a theme in common — that of the lawful marriage (γάμος ἔννομος, iustum coniugium) — with an epigram of Agathias (AP 5.302) on Diogenes the Cynic and his act of masturbation, etc. A Cynic philosopher mentioned only by Lucian in one of his dialogues (Toxaris 27–34), a certain Demetrius of Sunium, not to be confused with the more famous first century CE Demetrius the Cynic mentioned by Seneca (Epist. 20.9, 62.3, 67.14, 91.19; de beneficiis 7.1–2, 8–11; etc.), Tacitus (Ann. 16.34) and dated by Philostratus (Vita Ap. 4.25) and by Lucian himself (De saltatione 63) to the age of Nero (54–68 CE), is clearly referred to in the very fragmentary epigr. nr.15 (= p. 6, ll. 5–9) from my new forthcoming edition. The Oenomaus in the same epigram is surely the famous Cynic philosopher of the second century CE Oenomaus of Gadara. The epigr. nr. 26 (= P. Ct. YBR inv. 4000, p. 9, ll. 25–29), by Wilkinson referred to the demise/destruction of the Alexandrian Museum, is instead, in my view, a new sepulchral epigram on the allegedly “Cyrenaic” poet Philitas of Cos: this epigram confirms an old, eighteenth-century view on Philitas’ poems, namely that one of his most renowned poem (the Telephus) was somehow connected with Philitas’ own father (and maybe not only as for the mere title). Another aspect not sufficiently highlighted in the edition princeps published by Wilkinson in the year 2012 is the connection of the Yale epigrams with ancient medicine and pharmacological botany. This is another point which connects the Yale epigrams with the literary, scientific and philosophical milieu in the second century; and, thus, again with Cynicism. I will, in fact, show how it is possible to reconstruct the text of another epigram (nr. 16) from the same Yale codex (p. 6, ll. 1–20): this epigram, which is to be connected with the representation proposed by Plato himself of Diogenes the Cynic as a mad philosopher as transmitted by Aelian (VH 14.33) and by the codices recentiores of Diogenes Laertius (6.54), demonstrates for the first time that a series of therapeutic properties attributed to the jasminum officinale L. (the flower named φιλάδελφον in the epigram at line 6) by the Indian and Chinese medicine was already known in the Graeco-Roman imperial age. To sum up: many of the Yale epigrams are surely not by Palladas and instead to be dated, in their original facies, to the second century CE: they refer to the same philosophical and medicine environment of Lucian and Galen. 
References:
Wilkinson (2012) = K. W. Wilkinson, New Epigrams of Palladas. A fragmentary Papyrus Codex (P. CtYBR inv. 4000), ASP Nr. 52 (Durham, NC 2012).

Рукопись Горация из собрания П. Оттобони / The Manuscript of Horace from P. Ottoboni’s Collection

Из нескольких собраний кардинала Пьетро Оттобони (1667–1740), дипломата, коллекционера и мецената, до наших дней дошло лишь одно — манускрипты, сохраненные в Ватиканской библиотеке в разделе Codices Ottoboniani. Хотя эти рукописи прежде всего Священного Писания и христианских авторов находились в общепризнанном центре европейской науки, некоторые ценнейшие списки были идентифицированы довольно поздно: так знаменитейший Ottobonianus Latinus 1829 (= R) с текстом Катулла был в прямом смысле обнаружен только в конце XIX столетия [Hale 1896: 314], а его полное научное описание по ряду причин растянулось на большую часть века двадцатого. 
Нас будет занимать рукопись, содержащая произведения Горация — Ottobonianus Latinus 1660. Будучи известной и в XIX в., она продолжает и сейчас использоваться как источник по знанию метрики в Средние века [Questa 1984]. Тем не менее текст произведений Горация привлек внимание составителей критических изданий довольно поздно: О. Келлер и А. Холдер вообще не упоминают Ott. Lat. 1660. Фр. Клингнер [Klingner 1959: xiii; xv–xvii] приносит благодарности за указание на него Стефану Вейнштоку и, сначала заметив ценную вставку в текст Сатир, время от времени приводит чтения этого кодекса, считая его восходящим к той же части традиции, что и более поздний Parisinus 8213 (в частности, эти две рукописи дают заглавия сатир как egloga: e. g. egloga septima). Однако напомним, что в издании Клингнера еще предпринималась попытка указывать чтения по трем основным группам, а не по отдельным рукописям, и, таким образом, единственным критическим изданием, которое систематически приводит чтения и варианты кодекса Ott. Lat. 1660, стало издание Иштвана Боржака [Borzsák 1984], на которое мы и опираемся в нашем исследовании. 
 Отметим также, что эта рукопись из Ватиканской библиотеки, в отличие от многих других, на данный момент не размещена в открытом доступе (что, возможно, вызвано плохой сохранностью — уже Клингнер смог ознакомиться только с фотографическим изображением: “contuli imagines lucis ope confectas” [Klingner 1959: xiii]). 
Хотя ни Клингнер, ни Боржак конечно же не считают Ott. Lat. 1660 источником, который мог бы приблизить нас к античному или тем более авторскому тексту, он, тем не менее, может служить важным свидетелем бытования древнего текста в средневековой традиции. Прежде всего интерес вызывает первоначальный «пласт» чтений — он датируется концом IX в., что ставит его в один ряд с наиболее ценными рукописями Горация, часть которых, например, Бернский (=В) и Страсбургский (=D) к тому же содержали не все произведения Горация. Манера исправления этого текста вторым редактором тоже может быть прослежена по данным, приведенным в издании Боржака, и поможет ответить на вопрос, какими соображениями руководствовались ученые последующего времени, заменяя чтения прежде всего на основании сличения текста по другому источнику. 
В докладе будут рассмотрены выявленные особенности рукописных вариантов Ott. Lat. 1660, в частности: 
a. Независимые чтения: 
Хотя они почти никогда не представляют собой ценного материала, они показывают сам процесс постепенного изменения текста. Примером может служить имя собственное Turbius (Serm. 2, 6, 77), очевидно восходящее к Curvius из двух рукописей (Parisinus 7974 и Parisinus 1971), тогда как общепризнанным первоначальным чтением является Cervius, которое засвидетельствовано в остальной рукописной традиции. Другой интересный случай, напротив, возможно является редакторским исправлением: в 15м эподе стих 17 начинается с союза at, что создает более сильное противопоставление при обращении к счастливому сопернику, тогда как остальные рукописи дают et (отметим, что в части рукописей, родственных нашей, это место было испорчено и весьма вероятно, что переписчику пришлось восстанавливать текст по собственному представлению о манере Горация — ср. союз at в Epod. 3, 19).
 b. Чтения, нетипичные для общей картины смешения чтений во всей рукописной традиции: 
В этом разделе приняты за близкие к Ott. Lat. 1660 рукописи, собранные Келлером–Холдером и Клингнером в класс II и Ψ соответственно, в частности уже упоминавшиеся Парижские кодексы, Лейденский, Оксфордский, Harleianus 2725 и некоторые другие. Таким образом интерес для нас представляют чтения, общие с ценнейшими рукописями т.н. класса I (или Ξ), и эти случаи были прослежены уже Клингнером. В качестве примеров приведем совпадение с Бернским и Страсбургским кодексами (Carm. 1, 32, 8) и с Бернским и Мюнхенским (Carm. 2, 6, 1). 
c. Особенности орфографии, в том числе при передаче редких слов и имен собственных: 
Кроме некоторых распространенных вариантов (например, в случае передачи древнегреческих окончаний или ассимиляции nm/mm), можно заметить тенденцию к удвоению буквы l: например, в Carm. 1, 18, 2 (Catili, где вторая l присутствовала в тексте, но была впоследствии стерта) и Epod. 12, 11 (coсodrilli вместо crocodili). Отметим, что если во втором случае речь идет об искажении, близком уже к романским языкам (ср. итал. coccodrillo), то в первом случае вариант может иметь еще античное происхождение: греческое имя основателя Тибура скандировалось и, возможно, писалось по-разному (cf. Aen. 7, 672).
1. Borzsák = Q. Horati Flacci Opera. Rec. S. Borzsák. Lipsiae, 1984. 
2. Hale W. G. “A New MS. of Catullus” // The Classical Review. 1896. Vol. 10. No. 6. P. 314. 
3. Klingner = Q. Horati Flacci Opera. Tert. rec. Fr. Klingner. Lipsiae, 1959. 
4. Questa C. “Il Metro e il Libro. Per una semiologia della pagina scritta di Plauto, Terenzio, Prudenzio, Orazio” // Il libro e il testo (Atti del Convegno internazionale Urbino 20–23 sett. 1982). Urbino, 1984. P. 337–396.

Фукидид 1, 86, 4 и Антифонт F 58 Thucydides 1.86.4 and Antiphon F 58

Главная мысль речи, которую Фукидид вкладывает в уста эфору Сфенелаиду (1, 86), сводится к тому, что спартанцы должны, не тратя времени на совещания, немедленно оказать военную помощь своим союзникам, заявлявшим об обидах и притеснениях со стороны афинян. Мое внимание привлекло следующее суждение Сфенелаида (1, 86, 4): «и пусть никто не указывает, что мы, в то время как нам наносят обиды (ἀδικουμένους), должны размышлять (βουλεύεσθαι). Напротив, размышлять длительное время (πολὺν χρόνον βουλεύεσθαι) скорее следует тем, кто собирается нанести обиду (τοὺς μέλλοντας ἀδικεῖν)». Итак, во втором предложении Сфенелаид утверждает, что агрессору, перед тем, как он совершит нападение, следует основательно подумать. Я обращаю внимание на не отмечавшееся до сих пор сходство между этой мыслью и рассуждением Антифонта в F 58 трактата «Согласие». Предметом анализа в этом фрагменте является человек, собирающийся причинить зло другому. Антифонт считает разумным того человека, который не поддастся сразу же возникшему у него злому импульсу и обдумает возможные последствия своего поступка. Ведь результат может оказаться совсем не таким, на который он надеется. Такому человеку Антифонт противопоставляет того, кто тут же удовлетворяет свое желание причинить зло другим, не думая о последствиях: «Напротив, не проявляет благоразумия тот, кто думает, что будет причинять зло другим людям, а сам его не испытает» (ὅστις δὲ δράσειν μὲν οἴεται τοὺς πέλας κακῶς, πείσεσθαι δ᾽οὔ, οὐ σωφρονεῖ). Антифонт замечает, что немало людей сами испытали то зло, которое рассчитывали причинить другим. Нетрудно увидеть, что во фрагменте трактата более пространно выражена та же мысль, что и в речи спартанского эфора. Джерард Пендрик считает F 58 амальгамой общих мест. Одним из таких топосов он считает высказанную уже в «Трудах и днях» Гесиода (265–266) мысль, что самому себе роет яму тот, кто роет ее другому [Pendrick 2002: 401–402]. Помимо топоса вырытой другому ямы Пендрик отмечает здесь еще три других общих места: опасности надежд, невозможности сделать бывшее небывшим и неразумности потакать сиюминутным желаниям. Если согласиться с Пендриком, что во фрагменте Антифонта перед нами топосы, то главным из них для всего рассуждения является первый. Однако Пендрик не учитывает, что у Фукидида и Антифонта сформулирована несколько иная мысль, чем у Гесиода, именно что агрессору, будь то целое государство или отдельный человек, следует тщательно обдумать свои планы. Антифонт прямо говорит, что иначе последствия агрессии могут оказаться нежелательными для напавшего. В речи Сфенелаида это подразумевается. Далее, Гесиод явно осуждает само желание причинить зло другому. Сходным образом пытался оценить процитированное выше предложение из трактата Антифонта Альбрехт Диле. Он полагал, что оно очень близко приближается к негативной формулировке Золотого правила этики [Dihle 1962: 101; ср. Dihle 1981: 932]. Однако точка зрения Диле явно ошибочна. Напротив, Пендрик справедливо полагает, что рассуждение Антифонта в этом фрагменте представляет собой калькуляцию выгоды потенциального агрессора без какого-бы то ни было учета интересов потенциальной жертвы [Pendrick 2002: 402–403]. Антифонт, в сущности, говорит следующее: если у кого-то возникло желание вырыть яму другому, то разумно будет тщательно обдумать последствия его исполнения. Он, в отличие от Гесиода, не отговаривает принципиально от исполнения этого желания и не объявляет само это желание недостойным. Таким образом, Антифонт в F 58 не просто воспроизводит общее место, но изменяет его, превращая в оригинальное рассуждение. В таком случае естественно предположить, что Фукидид заимствовал это рассуждение у Антифонта. Как известно, существует традиция, что Фукидид был учеником Антифонта [Finley 1967: 92]. Даже если она недостоверна, значительное влияние, оказанное Антифонтом на Фукидида, несомненно. Это повышает вероятность выдвинутого предположения. Еще одно обстоятельство. Рассуждения об опасности надежд не раз встречаются у Фукидида, и особенно ярким является то, которое Фукидид вложил в уста афинянам в их диалоге с мелосцами (5, 103). Далее, в F 58 Антифонт использует словосочетание ἀνήκεστος συμφορά, «непоправимое бедствие», буквально «неисцелимое бедствие». И это же словосочетание используют афиняне в том же диалоге с жителями Мелоса (5, 111, 3). Очевидно, любопытное рассуждение Антифонта заинтересовало Фукидида, и он использовал отдельные его части в разных местах своего труда. Разумеется, в некоторых случаях речи, произносимые персонажами «Истории» Фукидида, воспроизводят, с той или иной степенью точности, действительно произнесенные речи. Такой является, например, знаменитая надгробная речь Перикла, которую Фукидид мог слышать и, скорее всего, действительно слушал. Однако вряд ли у него была возможность оказаться слушателем речи Сфенелаида. Таким образом, я полагаю, что Фукидид использовал в нескольких местах своего труда отдельные части F 58 и, в частности, заимствовал у Антифонта мысль о необходимости для будущего агрессора длительного обдумывания своих планов.
Dihle A. Die Goldene Regel. Göttingen, 1962. 
Dihle A. Goldene Regel, Reallexikon für Antike und Christentum, Bd. 11, 1981, 930–940.
Finley J. H. The Origins of Thucydides’ Style // Idem. Three Essays on Thucydides. Cambridge, Mass., 1967. 
Pendrick G. J. (ed., comm., transl.). Antiphon the Sophist: The Fragments (Cambridge classical texts and commentaries 39). Cambridge, 2002.

Так называемое «Письмо Аристея» представляет собой написанный по-гречески псевдоэпиграф, в котором излагается знаменитая легенда о 72 толковниках, которые были приглашены в Александрию Птолемеем II Филадельфом для перевода Пятикнижия на древнегреческий язык. По всей видимости, это сочинение возникло во II в. до н.э. в Александрии, а его автором был образованный александрийский иудей. Большое количество противоречий и хронологических ошибок, а также аллюзии на текст Септуагинты свидетельствуют о том, что «Письмо» было написано в ту эпоху, когда греческий перевод уже существовал, а его автор не мог быть свидетелем описываемых событий, хотя он стремился создать у читателей именно такое впечатление.
 В древности и в Средние века легенда о происхождении Септуагинты, рассказанная в «Письме», не вызывала недоверия, однако в конце XVII в., после выхода в свет монографии Хамфри Ходи, подвергнувшего этот памятник суровой критике, ученые стали относиться к «Письму» с некоторой долей пренебрежения, в результате чего текст изучали мало.
Первое издание греческого текста, подготовленное Симоном Шардом еще в 1561 г. и опирающееся всего на две рукописи, оставалось единственным вплоть до 1869 г., когда Мориц Шмидт подготовил новую версию текста, обогатив ее еще тремя рукописями и предложив несколько собственных исправлений. После него к работе над подготовкой критического издания приступил Людвиг Мендельсон, однако он успел обработать только первые 50 параграфов, которые были изданы уже после его смерти в 1897 г. Наконец, опираясь на материалы, собранные Мендельсоном, в 1900 г. Пауль Вендланд предпринял новое критическое издание, вышедшее в серии «Тойбнер» [Wendland 1900]. 
 Наконец, во второй половине XX в. весомый вклад в изучение текста «Письма» внес французский филолог Андрэ Пелтье, который произвел коллацию рукописей и установил стемму. Итогом его кропотливого труда стало новое критическое издание, вышедшее в Париже в cерии «Sources Chretiennes» [Pelletier, 1962]. Помимо установления стеммы рукописей и детального сравнения текста с выдержками из сочинения Евсевия «Praeparatio Evangelica», где приведены обширные цитаты из «Письма», Пелтье рассмотрел те эмендации, которые были предложены в XX в. уже после выхода в свет издания Вендланда, и некоторые из них принял в текст. Среди них особое место занимают предложения филолога-классика и библеиста Гюнтера Цунца, которые были опубликованы в 1958 г. в короткой заметке в журнале «Philologus» [Zuntz 1958: 240–246]. 
Рассмотрим наиболее важные из эмендаций Цунца, принятые в издании Пелтье. 
Обосновывая необходимость написания своего сочинения в прологе, автор говорит следующее: διὰ τὸ σὲ περὶ πολλοῦ πεποιῆσθαι παρ’ ἕκαστα †ὑπομιμνήσκων† συνακοῦσαι. (Ep. Arist. 1). Традиционно издатели и комментаторы «Письма», ввиду синтаксической невозможности употребления причастия ὑπομιμνήσκων в номинативе, признают порчу текста, но считают, что глагол ὑπομιμνήσκω относится к Филократу, который неоднократно «напоминал» Аристею о необходимости написания «Письма», а весь отрывок обычно переводят так: «Из-за того, что ты считаешь важным об этом услышать, постоянно напоминая». Цунц предложил исправить номинатив ὑπομιμνήσκων на генетив ὑπομιμνήσκοντος и относить это причастие не к Филократу, а к Аристею, который часто «вспоминает» события, свидетелем которых он был. При такой интерпретации смысл всего пассажа становится иным: речь идет не о том, что Филократ постоянно напоминает Аристею, что он должен рассказать об обстоятельствах перевода, а о том, что он всегда готов слушать Аристея, когда тот вспоминает о том, что он сам видел. Любознательность Филократа автор подчеркивает на протяжении всего «Письма», а в 5-м параграфе пролога слова ἁσμένως ἀκούσεσθαι прямо подтверждают это свойство адресата. Таким образом, эмендация Цунца, принятая Пелтье, представляется весьма значимой для понимания не только отдельно взятого отрывка, но и для понимания образа Филократа в целом. 
 Рассмотрим еще одно исправление Цунца. В самой обширной части Письма, которая посвящена описанию пира (Ep. Arist. 187–300), во время которого Птолемей II задавал каждому из прибывших толковников по вопросу и получал на них ответы, на вопрос о том, как царю сохранить царство нерушимым, один из мудрецов говорит, что для этого царю необходимо подражать неизменному милосердию Бога, проявлять великодушие и карать виновных мягче, чем они заслужили. В рукописях «Письма» последняя часть предложения выглядит так: βλημάζων τοὺς ἀξίους ἐπιεικέστερον καθώς εἰσιν ἄξιοι. Βλημάζων, представляющее собой причастие от незасвидетельствованного глагола βλημάζω, было исправлено на βλιμάζων еще Шардом (1561). Это исправление принято Вендландом (Wendland 1900: 52), Хейдасом (Hadas 1951: 175) и другими исследователями, которые трактуют глагол βλιμάζω как «наказывать» исходя из контекста. Кроме того, проблему для интерпретации представляет и прилагательное ἀξίους, замененное в одной из рукописей на ἀνθρώπους. Цунц предложил исправить βλιμάζων на κολάζων, ἀξίους на αἰτίους. Как видим, текст подвергся серьезной правке, однако общепринятый вариант действительно содержит значительные трудности, и конъектуры Цунца можно считать диагностическими. 
 Вклад Цунца в изучение текста «Письма» не ограничивается приведенными исправлениями, у него имеется еще несколько поправок к тексту, а также весьма ценные соображения относительно интерпретации и других спорных пассажей. Однако эмендации Цунца представляются весьма показательными, свидетельствуя о том, данные отрывки требуют пристального внимания исследователей «Письма».

Исследование выполнено при финансовой поддержке РФФИ в рамках научного проекта № 21-011-44092 (Теология).

Хадас, М. Письмо Аристея. Нью-Йорк, 1951 год.
 Пеллетье А. (ред.): Письмо Аристе к Филократу. Париж, 1962 год. 
Зунц, Г. К тексту Аристея // Филолог. 1958. Д. 102. С. 240–246.
 Wendland, P. (ed.) Aristeae ad Philocratem epistula cum ceteris de origine versionis LXX interpretum testimoniis. Лейпциг, 1900.

Милосердие царя и Золотое правило этики в «Письме Аристея» Mercy of the king and Golden Rule in the "Letter of Aristeas"

«Письмо Аристея»; мягкие наказания; Золотое правило; Исократ; сочинения «О царской власти»

Самую большую часть «Письма Аристея» составляет описание семи пиров, во время которых Птолемей II задавал каждому из прибывших для перевода Пятикнижия семидесяти двух еврейских мудрецов по вопросу и получал на них ответы. Царь, согласно автору Письма, высоко оценил мудрость этих ответов: после завершения симпосиев он признался толковникам (294), что они преподали ему урок, как нужно царствовать (διδαχὴν πρὸς τὸ βασιλεύειν). Многие ученые, в том числе Гюнтер Цунц, ставили вопрос о еврейской и греческой составляющих в этих вопросах и ответах [Zuntz 1959: 22]. Напротив, Бенджамин Райт считает едва ли возможным выделение греческих и еврейских элементов в Письме, а попытки такого рода признает бесполезными [Wright 2015: 359–360, 425]. Его позиция была бы в какой-то мере убедительной, если бы культурные традиции этих двух народов были трудноотличимыми одна от другой. Однако дело обстоит противоположным образом. 
Наше внимание привлекли несколько ответов, содержащих совет царю проявлять милосердие (188, 207–208). В самом первом вопросе царь пожелал выяснить, как ему до конца сохранить свое царство нерушимым (187), и получил следующий ответ: «Надежнее всего ты сохранишь непоколебимым свое царство, если будешь подражать неизменному милосердию Бога (μιμούμενος τὸ τοῦ θεοῦ διὰ παντὸς ἐπιεικές). Именно, проявляя великодушие (μακροθυμίᾳ χρώμενος) и карая виновных мягче, чем они заслужили (κολάζων τοὺς αἰτίους ἐπιεικέστερον ἢ καθώς εἰσιν ἄξιοι), ты, удаляя их от порочности, сможешь привести к раскаянию» (188). Ветхозаветные параллели к этому ответу говорят о милосердии Бога, а не земного правителя. В греческих, напротив, речь идет о милосердии царя. Причем только в греческих параллелях говорится о наложении царем более мягких наказаний, чем того заслуживают проступки (Isoc. 2, 23; Diod. 1, 70, 6). Существенно и то, что греки осознали наказание как проблему и размышляли о цели, смысле и должной мере наказания. У Феофраста было специальное сочинение «О наказании».
Далее, на вопрос, чему учит мудрость, царь получил от очередного толковника следующий ответ: «Раз ты себе самому не желаешь бед, но желаешь быть причастным ко всем благам, то мудрость ты проявишь, если таким же образом будешь обходиться со своими подданными и с теми, кто провинился (εἰ πράσσοις τοῦτο πρὸς τοὺς ὑποτεταγμένους καὶ τοὺς ἁμαρτάνοντας), и если людей достойных будешь наставлять милостиво. Ведь и Бог руководит милостиво всеми без исключения людьми» (207). В этом ответе еврейский мудрец формулирует Золотое правило этики. Некоторые ученые приводили в качестве параллели к этому месту «Письма» заповедь «возлюби ближнего твоего, как самого себя» (Левит 19:18), считая ее формулировкой Золотого правила. Альбрехт Диле, признавая, что заповедь любви к ближнему близка к Золотому правилу, указывал в то же время на существенное отличие: правило, в отличие от заповеди, относится к поступкам, которые рассматривает глазами того, на кого поступок направлен [Dihle 1981: 932]. В итоге Диле делал обоснованный, на наш взгляд, вывод, что у евреев Золотое правило было заимствованием из греческой традиции [Dihle 1962: 84], а одним из самых ранних примеров этого правила в еврейской традиции он считал как раз приведенное место «Письма Аристея» [Dihle 1962, 82–83; Dihle 1981, 936].
Мы обращаем внимание на то обстоятельство, что в следующем за только что приведенным параграфе «Письма» в ответ на вопрос царя, каким образом ему проявлять человеколюбие (πῶς ἂν φιλάνθρωπος εἴη), очередной толковник говорит, в частности, что царю «не следует с легкостью налагать на людей наказания и не следует подвергать их пыткам» (208). Итак, в «Письме Аристея» с советом царю следовать Золотому правилу в своих отношениях с подданными (207) соседствует призыв не подвергать их поспешным и тяжким наказаниям (208). Как на возможный источник 207–208 «Письма» мы указываем на 23–24 речи Исократа «К Никоклу». В этом ярком пассаже Исократ дважды формулирует Золотое правило, причем в первом случае, как и еврейский мудрец в «Письме», Исократ советует царю руководствоваться этим правилом в своих отношениях с поддаными. Также дважды в этом месте Исократ призывает Никокла к милосердию. Сначала он советует, как мы уже отметили выше, налагать наказания более мягкие, чем того заслуживают проступки (2, 23). Ниже Исократ призывает царя проявлять свою власть не суровостью и жестокостью наказаний (2, 24). Итак, советы царю следовать Золотому правилу и быть милосердным находятся рядом и в речи Исократа. Популярность речи К Никоклу в эллинистическом Египте хорошо засвидетельствована. Лексической близости между 188 и 207–208 Письма и 23–24 второй речи Исократа нет. Однако мы не стали бы исключать прямое использование речи Исократа автором Письма. Если это было так, то Псевдо-Аристей, надо думать, понимал, что простое переписывание текста Исократа выдало бы источник тех суждений, которые он вкладывал в уста еврейским мудрецам. 
Есть и другая возможность. Непосредственным источником интересующих нас ответов могло послужить одно или несколько из многочисленных в эллинистическую эпоху сочинений О царской власти (Περὶ βασιλείας). Об этом жанре мы знаем немного, так как ни одно из этих произведений до нас не дошло. Однако «Кипрские речи», и прежде всего речь «К Никоклу», наверняка оказали немалое влияние на этот жанр, так что Исократ и в этом случае может быть, в конечном счете, источником для автора «Письма». Как бы то ни было, мы полагаем, что источником ответов в 188 и 207–208, за исключением ссылок на Бога как образец для подражания, былa греческая традиция.

Исследование выполнено при финансовой поддержке РФФИ в рамках научного проекта № 21–011–44092 «Письмо Аристея: Перевод текста, историко-филологический комментарий и теологический анализ» (Теология).

Dihle A. Goldene Regel // Reallexikon für Antike und Christentum. 1981. Bd.11. Sp. 930–940.
Wright III B. G. The Letter of Aristeas. Berlin/Boston, 2015. 
Zuntz G. Aristeas Studies I: “The Seven Banquets” //

Текст Города: Письмо Аристея и городское пространство Иерусалима в эллинистический период / An Urban Text: The Letter of Aristeas and the Invention of Jerusalem’s Topography in the Hellenistic Period

Composed in Greek by Jewish author(s), the so-called Letter of Aristeas to Philocrates originates, most likely, in Ptolemaic Egypt sometime in the second century B.C.E. Among other things, the Letter contains a detailed description of the city of Jerusalem, the Jerusalem temple, and ritual practices conducted in the latter. The description offers a wealth of often unparalleled factual data on the conduct of the temple cult. It also represents one of the early attempts to articulate the life and circumstance of the Jerusalem temple-state by using Greek literary categories and cliches.
Recent research has emphasized a high degree of continuity between the Jewish institutions of the Achaemenid and early Hellenistic periods. Rather than a revolutionary transformation in the wake of Alexander the Great’s conquest, we seem to be dealing with a slow process of translation, during which the established norms of an earlier era become paraphrased with the help of new symbolic forms, linguistic conventions, and epistemic standards. The Letter’s section on Jerusalem and the temple offers an example of such a translation.
“The size of the city is well proportioned, about forty stades in circumference, as far as one can estimate. The setting of its towers looks like a theater, and that of thoroughfares, too, which stand out, some set lower down, some higher up, all in the accustomed manner; the same applies to the roads which cross them. Since the city is built on a hill, the layout of the terrain is sloping. There are steps leading to the thoroughfares” (Letter of Aristeas 105–106; trans. Shutt, 20). To the best of my knowledge, the Letter is the earliest known text that uses theater as a structuring metaphor to make sense of Jerusalem’s urban layout. The choice of this metaphor was not the only possible one. Some Greek historians, including Strabo, would compare the Temple Mount to the Acropolis, thus invoking a different symbolic map and a different set of associations to structure and, therefore, make sense of Jerusalem’s urban space. The comparison of Jerusalem to a theater would, however, persist and is later used by Josephus, according to whom, “the city lay opposite the temple, being in the form of a theater and being bordered by a deep ravine along its whole southern side” (Jewish Antiquities 15. 411; trans. Marcus, vol. 6, 455).
The use of theater as a structuring metaphor becomes more understandable if we consider the topographic role of theaters in late Achaemenid and early Hellenistic urban projects, such as the Halicarnassus of Mausolus and the Pergamon of the early Attalid dynasty. Carved into hill slopes, these theaters served to organize the spaces of their respective cities overlooked and dominated by the slopes. The use of the theater as a structuring matrix in the case of Jerusalem, allows the Letter’s and Josephus’s audiences to imagine and, therefore, customize the city in accordance with a particular set of contemporaneous aesthetic conventions. This set did not have to be an exclusive one, as the comparison of the Temple Mount to the Acropolis by some Greek authors makes clear, but it likely played a prominent role in the urban history of Greco-Roman Jerusalem. The metaphor became sufficiently internalized to contribute to the evolution of Jerusalem’s cityscape at the turn of the Common Era.
Leaving aside the complex issue of an actual theater and/or amphitheater in Jerusalem, the remains or even a potential location of which have never been securely identified, other elements of the city’s planning at the turn of the eras could very well develop in conversation with the theater metaphor. The terrace-like distribution of elite villas in the present-day Jewish quarter of the Old City overlooking the Temple Mount (the so-called “Herodian quarter”) was one of them. The villas, which most likely belonged to priestly families of the Herodian and post-Herodian eras, offer a dominant view over the temple complex and the lower city. The sloping Mount of Olives, organized as a sequence of terraces on the other side of the temple complex, stands as a mirror-reflection of the Herodian quarter. Unlike the latter, however, it houses the dead rather than the living. The priestly tombs in the Kidron valley offer another set of prestigious theater seats across the valley, opposite to, but visually related to the houses of the living on the hill slopes west of the Temple Mount. 
Indeed, the Letter of Aristeas is quite conscious of purity concerns that underlie Jerusalem’s layout. The theater-like plan of the city reflects these concerns of city inhabitants, “their principal aim being to keep away from the main road for the sake of those who are involved in purification rites, so as not to touch any forbidden object” (Letter of Aristeas 106; trans. Shutt, 20). Jerusalem is the temple-centered theater. Its arrangement is determined by the relationship between thoroughfares and roads down below, the areas of potential impurity, and terraced locations up the hill, where people can maintain purity as well as their place in the purity-anchored social hierarchy of Second Temple Jerusalem. What we observe here is a translation of Jewish purity norms of the Achaemenid era into a new conceptual language by means of a new set of metaphors. This process, my presentation argues, should be seen as emblematic of a broader and often vaguely defined phenomenon we call Hellenism. 
Select Bibliography:
Josephus, Jewish Antiquities: Books XIV–XV, trans. R. Marcus (LCL 489; Cambridge, MS: Harvard University Press, 1963)
Shutt, R.J.H., “Letter of Aristeas (Third Century B.C. — First Century A.D.): A new Translation and Introduction, in J.H. Charlesworth, ed., The Old Testament Pseudepigrapha (vol. 2; Garden City: Doubleday, 1985), 7–42.

Аллегорическое толкование норм иудейского закона в «Письме Аристея»

Обычно считается, что аллегорическая интерпретация иудейского Закона в «Письме Аристея» представляет собой типичный пример влияния эллинизма [4, с. 20]. М. Дуглас, предложившая свое собственное объяснение диетарных запретов Книги Левит, оценивала подобные толкования как «забавные» [3, с. 143]. Но при более внимательном рассмотрении в аргументации первосвященника Елеазара из «Письма» обнаруживается структура, выявляющая в ней не только стандартный эллинистический ход, — сведение всех добродетелей к справедливости, – но и включающую его в себя иудейскую рамку. Если же принять во внимание, что за δικαιοσύνη прячется צדקה, универсальная добродетель еврея в отношении к Богу, иудейский контекст этой части «Письма» становится еще более сгущенным. Елеазар начинает с утверждения, что Моисей определил прежде всего то, что относится к благочестию и справедливости (131, 144, 169). Эти две «платоновские» добродетели становятся рамочными для всего текста, но справедливость упоминается больше. Второй тезис Елеазара состоит в том, что заповеди — не просто запрещения, они содержат в себе разъяснение смысла Закона (131). Таким образом, заповеди отражают в себе специфику, согласно которой Закон евреев противопоставляется всем другим. Поэтому речь далее переходит к идолопоклонству (133–138). Это значит, что интуиция, по которой диетарные ограничения Закона некоторым образом «описывают» образ Бога [1, с. 93], была не чужда уже автору «Письма Аристея». Противопоставляя иудаизм идолопоклонству, Елеазар говорит, что язычники впали в зависимость от пищи, питья и одежды, тогда как иудеи всю жизнь занимаются исследованием Божественного правления (140–141). Близкая параллель с Мф 6:31–33 говорит, скорее всего, о том, что существовала какая-то устная традиция разведения еврейского и языческого как божественного и мирского. Неудивительно, поэтому, что данный тезис в «Письме Аристея» хиастически обрамляет рассуждение об «ограде Закона» (139–142), которое в контексте «Письма» ставит Закон на то же место, на котором в Евангелии стоит Нагорная проповедь. Ограда Закона (סיג לתורה, Пиркей Авот I. 1) традиционно понимается в талмудическом иудаизме как свод дополнительных норм, не позволяющих еврею даже близко подойти к нарушению заповеди (например, запрет одновременно ставить на стол мясные и молочные блюда ради соблюдения заповеди о «козленке в молоке»). Но в «Письме Аристея» сам Закон понимается как ограда, отделяющая иудеев от языческого мира. Таким образом, это понятие об ограде здесь близко по смыслу к тому «средостению» между иудеем и язычником, на которое указывает апостол Павел (Еф 2:14). Все предписания Моисеева Закона, согласно первосвященнику, согласны с естественным разумом (φυσικός λόγος). Это наиболее «эллинистическое» выражение во всей речи Елеазара, который тут же, впрочем, оговаривается, в чем это согласие состоит: указанные предписания управляются «одной силой» (143). Данное выражение может указывать как на Бога, так и — скорее (на что указывает употребление глагола οἰκονομέω) — на то, что все они содержат под собой один и тот же смысл. Он раскрывается в хорошо известном толковании классификации животных как различных образов добродетели и порока, а признаков наличия раздвоенного копыта и отрыгания жвачки как образов «различения» добра и зла на каждом шагу — «все действия направлять к справедливости с разделением» (151), и постоянной памяти о Божественном Законе — сюда же относятся тфилин и мезузот (153–161). В конечном счете, речь идет не о различных заповедях, а об одной: заповеди богоуподобления, которой Закон обучает посредством своих запретов. Вкратце сославшись также на заповеди, касающиеся половой жизни (152), Елеазар снова подходит очень близко к теории М. Дуглас, которая в ранний период своего изучения Книги Левит полагала, следуя за открытиями К. Леви-Стросса, что речь идет о запрете смешения как переплетения логически непересекающихся линий [1, с. 92]. Вслед за этим, подробно раскрыв тему памяти, первосвященник возвращается к идее справедливости, антитезу которой представляют, как символы, вредоносные и нелепые животные (163–168). Можно заметить, что все рассуждение о Моисеевом Законе, представленное в «Письме Аристея», построено как хиазм и укладывается в следующую схему: справедливость — нехищничество — разделение и память — невредоносность — справедливость. Но как связана основная, этическая проблематика данной аллегории с критикой язычества? Этот вопрос представляется ключевым для понимания как раз того, чем она выходит за рамки обычной философской этики античности. Смысл рассуждения о язычниках, которым Елеазар прерывает свою речь, состоит в скрытом, но достаточно легко извлекаемом из его слов тезисе, совершенно классическом для иудейской полемики с идолопоклонством (ср. Ис 44:13–20): человек не должен поклоняться тому, что хуже его. Но для того, чтобы этого избежать, мало не делать идолов. Следует прекратить «поклоняться» самой жизнью тому, что составляет предмет человеческих вожделений: еде, питью и одежде. Поклонение им, очевидно, состоит в делании несправедливости ради прибытка. Справедливость была главной добродетелью полиса [2, с. 143], в эпоху эллинизма она представляла собой атрибут идеального царя. Именно такой царь является предметом диалога Птолемея II с еврейскими мудрецами в другой части «Письма». Речь же Елеазара, фактически, указывает на то, что в наибольшей мере справедливость присуща иудеям, соблюдающим закон, а в совершенной мере — самому законодателю, Моисею. Можно усмотреть здесь и косвенное указание на будущего Мессию, которого, как известно, источники эллино-римской диаспоры, обращенные к языческому читателю, никогда не называют прямо. 
 1. Дуглас М. Чистота и опасность. М.: Канон, 1998. 
2. Йегер В. Пайдейя. Т. 1. М.: ГЛК, 2001.
 3. Douglas M. Leviticus as Literature. Oxford: University Press, 2000. 
4. Honigman S. The Septuagint and Homeric Scholarship in Alexandria. A Study in the Narrative of the 'Letter of Aristeas'. London: Routledge, 2003.

Доклад посвящен социально-экономической проблематике в «Письме Аристея», в частности рассматривается вопрос о положении богатых иудеев в эллинистической Александрии. Птолемей в беседе с иудейскими мудрецами задает несколько вопросов об отношении к богатству в целом, о его наследовании, то есть об отношении к иудейской «золотой молодежи», а также о патриотизме богатых и бедных. Ответы, данные царю, призваны, как представляется, согласовать социальное неравенство, в реалиях которого живут александрийские иудеи, с традиционными нормами иудаизма.

Проблематика богатства и бедности в «Письме Аристея» нечасто становится предметом специального исследования. Отчасти по причине того, что этот сюжет занимает далеко не центральное место в памятнике, отчасти потому, что отношение к данной проблеме в целом согласуется с ветхозаветной традицией. Тем не менее, на наш взгляд, «Письмо Аристея» содержит массу интереснейших подробностей о социально-экономических реалиях жизни иудеев Александрии III в. до н. э. Необходимо отметить, что обращения к проблемам богатства и бедности представлены неравномерно, если положение богатых разбирается подробно, насколько это возможно, то тема бедности звучит лишь фоном. Вводной здесь является ветхозаветная традиция, которая была призвана сгладить социальное неравенство в традиционном иудейском обществе, а также возвысить положение бедняков как угодных Богу. Очевидно, реалии одного из богатейших эллинистических городов, а также активная вовлеченность иудеев в экономическую жизнь, разрушали этот традиционный идеал, вызывая негодование со стороны беднейших единоверцев, отсюда и замалчивание темы святой бедности. Проблематика богатства возникает в «Письме Аристея» несколько раз. Птолемей интересуется у иудейских мудрецов каким образом ему оставаться богатым и получает ответ, что нужно воздерживаться от всего недостойного и следовать умеренности (Arist. 205). По мнению Э. Груена, подобный вопрос выставляет царя в невыгодном свете, а ответ содержит явную насмешку [Gruen 2016: 425]. Отчасти можно усмотреть иронию в том, чтобы требовать от царя воздерживаться от распутства, однако другие детали ответа заставляют оценивать его иначе. Во-первых, вновь провозглашается, что Бог является источником всякого блага, что в данном контексте можно понимать как факт того, что благословение Божие распространяется не только на иудеев, но и на Птолемея и всю Александрию, жить и быть гражданином которой не зазорно верующему иудею. Во-вторых, в декларации умеренности, очевидно, можно обнаружить влияние стоической или перипатетической философии. Хотя специальное рассмотрение этого вопроса выходит за рамки нашего исследования, очевидно, что создание Септуагинты по времени совпадает с развитием комплекса Александрийской библиотеки и Мусейона. Вновь тема богатства и бедности возникает в контексте вопроса о патриотизме, когда Птолемей интересуется, в чем проявляется любовь к отечеству, и получает ответ, что жить и умереть на чужбине это позор для богатых и презренно для бедных (Arist. 249). Тот факт, что этот вопрос носил явно не случайный характер, подтверждают другие фрагменты письма. Так, сам факт создания Септуагинты провозглашается как благо для иудее всего мира (Arist. 38), что, по мнению исследователей, указывало на установление связи между Александрией и Иерусалимом и призвано было обеспечить лояльность иудеев египетской столицы [Gruen 2016: 72]. Здесь как и выше речь вновь идет о двойственности положения иудеев, которые, с одной стороны, должны стремиться к возвращению в Землю Обетованную особенно в контексте того, какую роль играл Египет в Ветхом Завете, с другой, следовать традиции полисного патриотизма. Как отмечал В. Чериковер, одной из важных социальных проблем, затронутых в «Письме Аристея» было двойственное положение богатых иудеев Александрии, которые были вынуждены жить между двумя мирами [Tcherikover 1958: 82]. Аристей, по сути, превращает царя в иудейского прозелита, заставив его и его придворных склонить головы перед Законом Моисея. Такое описание позволяло читателям преодолеть чувство неполноценности, которое терзало сердца богатых иудеев Александрии при виде блестящей придворной жизни эллинистической столицы. На наш взгляд, социальная проблематика «Письма Аристея» может быть выражена в адаптации религиозных норм иудаизма к реалиям эллинистического мира. Понятия социальной и божественной справедливости были настолько переплетены, что по замечанию ряда исследователей, Израиль до периода установления царства вовсе не знал глубокого социального расслоения за счет выравнивания положения богатых и бедных внутри иудейских кланов [Augustin 1977: 7]. Во всяком случае такова была норма, поскольку именно этого требовал религиозный закон [Maynard-Reid 1987: 26]. Таким образом положение лидеров иудейской общины Александрии становилось шатким. Смягчить социальные противоречия и были призваны приведенные фрагменты из «Письма Аристея».

Исследование выполнено за счет гранта Российского научного фонда № 22-28-01357
Augustin G. Poverty in the Old Testament // Gospel Poverty: Essays in Biblical Theology / Ed. by M. D. Guinan. Chicago: Franciscan Herald Press, 1977. P. 3–21.
Gruen E. S. Constructs of Identity in Hellenistic Judaism. — Berlin; Boston: De Gruyter, 2016. — 574 p. Maynard-Reid P. U. Poverty and Wealth in James. — New York: Orbis, 1987. — 144 p.
Tcherikover V. The Ideology of the Letter of Aristeas // The Harvard Theological Review. Vol. 51. N 2. 1958. P. 59–85.

Письмо Аристея; Юстин; Ириней; Тертуллиан; Климент Александрийский; Евсевий Кесарийский

Возможно, с «Письмом Аристея» были знакомы уже первые христиане: исследователи отмечают его вероятное влияние на Евангелие Луки и Послания Павла. В нашем докладе мы изучим свидетельства знакомства раннехристианских авторов с легендой о переводе Септуагинты, проанализируем, кто и с какими целями обращался к «Письму», и попытаемся определить, пользовались ли они его оригинальным вариантом.
Первым из христианских писателей к «Письму» обратился Юстин Мученик. Он кратко рассказывает историю перевода Библии, говоря об исполнении ветхозаветных пророчеств о Христе, в «I Апологии» (сер. 150‑х гг.). Царь Птолемей основал библиотеку, где собирал сочинения всех народов. Узнав об иудейских книгах, он попросил иудейского царя переслать их, а затем, так как никто не мог их прочесть, прислать переводчиков. Это было исполнено, и таким образом эти сочинения стали доступны египтянам, а кроме того, распространились среди всех иудеев (Just. Apol. I, 31, 1–5). Рукописная традиция называет иудейского царя Иродом, но и имя, и сам царский титул для того времени были анахронизмом, вряд ли допущенным самим Юстином. В. Шмид предположил, что изначально вместо «Ирод» было «Ород», имя посла Птолемея, искаженное переписчиками. Д. Минс и П. Парвис выдвинули другую версию: «Ирод» для Юстина было титулом иудейского правителя, чем-то вроде римских «Цезарь» или «Август». Только здесь встречается рассказ о втором посольстве в Иерусалим: возможно, это стало результатом интерпретации пассажа из «Письма» о невозможности перевести имеющийся у Птолемея текст (Epist., 30; cf. Jos. Flav. AJ, XII, 36–39). Скорее всего, эти детали появились в результате или знакомства Юстина с самаритянским вариантом легенды о переводе, или деятельности последующих переписчиков и комментаторов [White, Keddie, 239]; вряд ли во время работы над «Апологией» перед ним находился текст «Письма». Кроме «I Апологии», указания на перевод встречаются в «Диалоге с Трифоном», но они ограничиваются упоминаниями Птолемея и критикой альтернативных версий (Just. Dial., 68; 71; 84; 120; 124; 131; 137).
Ириней Лионский пересказал историю появления Септуагинты в «Против ересей» (кон. II в.); оригинальный греческий текст сохранил Евсевий (Iren. AH, III, 21, 2; Eus. HE, V, 8, 11–15). Здесь заказчиком перевода назван «Птолемей, сын Лага», т.е. Птолемей I, переводчики охарактеризованы как ἐμπειρότατοι, что находит параллель, с одной стороны, в «Письме» (39), а с другой, у Климента Александрийского (Strom., I, 22, 149, 1). Ириней говорит о 70, а не о 72 толковниках (так же делают Иосиф Флавий и Климент), он особо подчеркивает, что в состав Писания входили книги пророков, и вообще рассказ Иринея очень близок повествованию Климента. Целью включения этой истории в «Против ересей» была полемика с Феодотионом из Эфеса, придерживающегося энкратитских взглядов, и Акилой из Синопы (AH, III, 21, 1; cf. Epiph. De mens., 13–16). Оба они сделали свои переводы Ветхого Завета, позже Ориген включил их в «Гексаплу»; Ириней отвергает их версии в пользу Септуагинты в частности из-за того, что в обоих переводах отвергалось непорочное зачатие.
Тертуллиан в «Апологетике» (кон. 190‑х гг.) рассказывает историю перевода для доказательства боговдохновенности и древности Писания. Птолемей II по совету Деметрия Фалерского приказал доставить в библиотеку иудейские пророческие книги, «ибо пророки были только из иудеев и всегда говорили только к ним», были назначены 72 переводчика, к которым с уважением относился «философ и защитник провидения» Менедем. Эти переведенные книги хранились в библиотеке при храме Сераписа вместе с еврейскими оригиналами (Apol., 18, 5–8). Тертуллиан ссылается на Аристея ( Apol., 18, 7); как и Ириней, он особо указывает на перевод книг пророков, что в сочетании с другими факторами позволяет предположить, что Тертуллиан использовал сочинения Иринея и Филона.
Наконец, Климент Александрийский в «Строматах» (кон. II в.) и Евсевий Кесарийский в «Евангельском предуготовлении» (310‑е гг.) сохранили фрагменты аллегорического комментария к Септуагинте, написанного Аристобулом, близким к перипатетикам иудейским философом из Александрии, жившем при Птолемее VI (180–145 гг. до н. э.). Это сочинение было написано в виде диалога Аристобула с Птолемеем, где он отвечал на вопросы царя о Писании; помимо прочего, там содержался и рассказ о переводах Библии (fr. 3a–b Holladay). Климент иногда пересказывает Аристобула своими словами, Евсевий держится ближе к тексту. Климент затрудняется сказать, при каком именно Птолемее был предпринят перевод, но упоминает Деметрия Фалерского, говорит о 70 переводчиках, отдельно выделяет книги пророков; все это и другие совпадения указывают на знакомство Климента с текстом Иринея. Дальше, уже с прямой ссылкой на Аристобула, он говорит о существовании еще до Деметрия и Александра Македонского перевода Писания на греческий: именно он послужил источником для философии Пифагора и Платона (Clem. Alex. Strom., I, 22, 148, 1–150, 3).
Евсевий иногда отождествлял Аристобула-философа и Аристобула-переводчика Писания (Eus. HE, VII, 32, 6), хотя между ними было целое столетие (в «Евангельском предуготовлении», где он привел рассмотренный выше фрагмент из Климента, этого смешения нет). В VIII книге «Предуготовления» он приводит прямые цитаты из «Письма Аристея», следуя тексту, хотя он опускает большую часть истории, в частности пиры и эпистолярное обрамление; его интерес сосредоточен на роли Птолемея II и Деметрия и том, как был осуществлен по божественному вдохновению перевод.
Таким образом, христианам была знакома легенда о переводе Библии. Они обращались к ней как для того, чтобы доказать боговдохновенность иудейских Писаний, так и для того, чтобы сохранить авторитет Септуагинты, содержавшей ветхозаветные пророчества о Христе, исчезнувшие в альтернативных переводах. 
White L.M., Keddie G.A. Jewish Fictional Letters from Hellenistic Egypt. The Epistle of Aristeas and Related Literature. Atlanta, 2018.

Аристей о подземельях Храма и судьба символа в византийскую эпоху.

Письмо Аристея; Гихон; водоснабжение; паломник из Пьяченцы; храм Гроба Господня

БЕЗ ПУБЛИКАЦИИ 

В описании Иерусалимского Храма Аристей (Аристей 84–91) останавливается на четырех особо важных с его точки зрения составляющих священного пространства: стены, дверь, завеса, жертвенник. Однако, помимо этого, неожиданно большое место уделяется устройству пола, и провожатые Аристея даже специально выводят его за город, чтобы продемонстрировать особенности местоположения Храма, который якобы стоит на гигантских водоемах. В докладе я рассмотрю генезис образа, и его бытование в византийских паломнических текстах, где он появляется в двух ипостасях: в виде вод под Храмом Гроба Господня и вод под руинами Иерусалимского Храма.

(Не)отверженная Библия. Перевод LXX в раннем иудаизме |  (Un)Rejected Bible. The LXX in early Judaism

Легенда о переводе еврейского Закона на греческий язык, изложенная в «Письме Аристея», получила развитие в поздней традиции. Христиане и иудеи сохраняли память об этом легендарном событии, данный факт также становился предметом различных интерпретаций. Утверждается, что если в христианской традиции перевод Торы на древнегреческий оценивался исключительно в позитивном ключе, то среди иудеев в первых веках восторжествовало представление о недопустимости подобных переводов. Таким образом, легенда, сообщённая Аристеем, оценивалась негативно, а сама Септуагинта была отвергнута иудейским сообществом. Действительно, Талмуд сообщает о том, что перевод еврейской Библии на греческий язык являлся трагическим событием с роковыми последствиями. В память об этом ошибочном действии даже был установлен специальный день для поста и сетований, а сам перевод сравнивается с созданием золотого тельца (TB Sof.,1,7). На упомянутом отрывке из Вавилонского Талмуда, а также на основании нескольких других свидетельств раввинов среди учёных возникло представление о свершившемся на рубеже I и II вв. н. э. отказе иудеев от использования Септуагинты. Чаще всего этот факт рассматривается как реакция на принятие LXX в качестве Писания в христианском движении. Новейшие исследования свидетельствуют о полной неадекватности этой концепции по отношению к исторической реальности. Изложенная выше парадигма маргинализирует позднеантичных наследников эллинистического иудаизма и сводит LXX и прочие еврейские греческие версии Библии исключительно к praeparatio evangelica. Некритическое повторение тезиса об «отказе» приводит к тому, что вместо исторической реальности мы имеем дело с повторением (увековечиванием) ортодоксальных дискурсов с христианской или еврейско-раввинистической стороны. Основная причина этого ошибочного утверждения лежит в неверном представлении об античном и ранневизантийском иудаизме как об идеологически монолитном движении, руководителями которого являлись раввины. В действительности же мы можем говорить о полном торжестве раввинистической версии иудаизма лишь к концу первого тысячелетия н. э. Свидетельства раввинистической традиции чрезвычайно сложно интерпретировать, причиной чего является отсутствие ясности относительно исторического контекста, времени появления, а также редакционной истории исследуемого отрывка. TB Sof.,1,7, напр., можно интерпретировать не как свидетельство о раннем (I–II века н. э.) отказе иудеев от LXX, но как мнение группы раввинов, живших в Персии в V–VI вв. н. э.. Таким образом, TB Sof.,1,7 может говорить лишь о том, что среди персидских раввинов было распространено ожидаемо негативное отношение к греческому переводу Библии. Нельзя упускать из виду, что даже в самой литературе раввинов можно найти и позитивные оценки LXX. Новейшие исследования показывают, что иудеи, жившие в пределах Римской, а затем Византийской империи активно использовали греческий перевод. Септуагинта была «Священной Библией» иудаизма диаспоры в течение многих веков. Об этом свидетельствуют, например, данные еврейских артефактов: большинство библейских цитат в оставленных иудеями эпитафиях или на амулетах даны в варианте, наиболее близком к переводу LXX. Из эпиграфических и других источников ясно, что в поздней античности языком еврейского богослужения в Египте, Малой Азии и Европе был греческий. Творцы Мишны и Талмуда, несомненно, были знакомы с легендой о переводе Торы для «царя Талмая (Птолемея)». Создатели Мишны были прекрасно осведомлены о существовании греческих переводов Библии. Недооценивается тот факт, что в мишнаитских текстах нет негативной оценки этих начинаний. Впервые острая критика в адрес LXX появляется в поздних раввинистических текстах «Сефер Тора» и «Соферим». Согласно некоторым оценкам, эти трактаты следует датировать даже послеталмудическим временем. Талмудическая версия легенды об Аристее восходит к самому псевдоэпиграфу. Впрочем, на содержание этой легенды оказали влияние христианские авторы (Епифаний Саламинский). Авторы раввинистических текстов собирали данные из множества отдельных источников. Детали этой легенды в её раввинистической интерпретации не дают нам новой информации о времени и обстоятельствах самого перевода. Тем не менее, они рассказывают о том мире, в котором жили раввины и те многочисленные иудеи, которые несмотря на неодобрение раввинов продолжали пользоваться LXX и другими вариантами «греческой Библии». 
 1. Boyd-Taylor, Cameron. "Echoes of the Septuagint in Byzantine Judaism." Die Septuaginta — Texte, Theologien, Einflüsse, 2010, pp. 272–288.
 2. Hengel, Martin, et al. The Septuagint as Christian Scripture: Its Prehistory and the Problem of Its Canon. North American paperback ed. Baker Academic, 2004. 
3. Kreuzer, Siegfried. "The Bible in Greek: Translation, Transmission, and Theology of the Septuagint." Septuagint and Cognate Studies, vol. 63, 2015. 
4. Law, Timothy Michael. When God Spoke Greek: The Septuagint and the Making of the Christian Bible. Oxford University Press, 2013. 
5. Leipziger, Jonas. Lesepraktiken im antiken Judentum: Rezeptionsakte, Materialität und Schriftgebrauch. Berlin, Boston: De Gruyter, 2021. 
6. Meiser, Martin. "The Septuagint and Its Reception: Collected Essays." Wissenschaftliche Untersuchungen Zum Neuen Testament, vol. 482, 2022, https://doi.org/10.1628/978-3-16-161758-4.
 7. Segal, Eliezer. “Aristeas or Aggadah: Talmudic Legend and the Greek Bible in Palestinian Judaism.” W. O. McCready and A. Reinhartz, Eds., Common Judaism: Explorations in Second-Temple Judaism (Minneapolis: Fortress Press), 2008, 159–72, 286–92.
 8. Simon-Shoshan, Moshe. “The Tasks of the Translators: The Rabbis, the Septuagint, and the Cultural Politics of Translation.” Prooftexts: A Journal of Jewish Literary History 27, no. 1 (2007): 1–39. doi:10.2979/PFT.2007.27.1.1.

История идей сквозь призму истории рукописей: проблема понимания, комментирования и издания незавершенных текстов

Ключевые слова: поэтика; герменевтика; комментарий; незавершенный текст

1. Проблема литературных архивов и их значения для истории философии, по­ставленная Вильгельмом Дильтеем в самом конце 1880-х гг., сфор­мировала практику публикации полного научного и философского архива — не только законченных сочинений, лекций, писем, дневников, но и черновиков, фрагментов, набросков, которые мы для удоб­ства будем называть рабочими записями. 2. Понимание наброска к неосуществленному, необнаруженному или утраченному тексту, выходит за границы герменевтической аксиоматики, лежащей в основе теории и практики литературного комментария. Герменевтическое правило — разъяснять целое на основании частностей, а частности на основании целого, — унаследованное наукой о литературе из риторической традиции и обновленное в свете учения о понимании, перестает полноценно работать в отношении текста, для которого не найдено целое, с которым его можно соотнести и которым можно верифицировать его смысл. Критик, намеревающийся извлечь смысл из наброска к неосуществленному тексту, сталкивается с неопределенностью и двусмысленностью, непроясняемой из ретро- и перспективы других сочинений автора, сколь угодно близких по тематике и постановке вопросов. Набросок оказывается «списком мыслей», разрывающим герменевтический круг. 3. Казус рабочих записей разрушает устоявшееся за последние полтора века «разделение труда» комментатора и критика, демонстрируя невозможность «реального» изучения текста без предварительных герменевтических процедур и невозможность его понимания без «рутинной» текстологической и комментаторской работы. 4. Теория Бахтина известна по четвертой главе «Проблем поэтики Достоевского» [Бахтин 1963]. Большая часть мениппейного проекта сохранилась в черновиках и набросках к неосуществленному замыслу начала 1940-х гг., вследствие чего изучение генезиса, семантики и источников основных понятий требует генетического исследования рукописей. Мениппея (от лат. menippea) в теории Бахтина: 1) неканонический сатирический жанр античности, смешивающий стихи и прозу, серьезное и смешное; 2) историко-культурная универсалия, позволяющая ретроспективно выстроить историю, теорию и жанровую логику прозаики карнавального типа от античности до XX в.; 3) серьезно-смеховой диалогический жанр, первофеномен карнавальной линии романа, к которой примыкает жанровый тип романа Ф. М. Достоевского. Термин «так же условен и случаен, как и термин “роман” для романа». Происходит от названия, которое Варрон (Varron, 116–27 до н.э.) дал своим сочинениям (Aul Hell. 2.18.7; 13.1.1), перемешивающим, по примеру эллинистического автора Мениппа из Гадар (Μένιππος, 2-я пол. III в. до н.э.) прозаические и стихотворные пассажи серьезного и несерьезного свойства. В качестве жанрового обозначения используется с XVI в. История и теория жанра формируется в XVII в. ретроспективно. Исаак Казобон включил мениппею в историю сатиры; сформулировал жанровые признаки, отобрал тексты и выстроил линии преемственности в греческой и римской литературе [Casaubonus 1605]. Пьер-Даниэль Юэ интегрировал мениппову сатиру в теорию романа: определил жанровые признаки: «la Prose avec les Vers, & le serieux avec enjoué» [Нuet 1670: 62], и указал на значение мениппеи для римского романа, особенно для «Сатирикона» Петрония.Данными о том, по каким источникам Бахтин был знаком с трактатом, мы не располагаем. Многократно упоминая, Бахтин приводит его название по разным изданиям, а в рукописи «<К роману воспитания>» дает небольшой фрагмент в собственном переводе [Бахтин: 3, 218].Признавая значение «Traité» как старейшей и «авторитетнейшей» европейской теориейромана, Бахтин полагал, что Юэ, ориентируясь на барочную прозаику своего времени, рассмотрел только одну, риторическую, линию, идущую от «греческого романа». Бахтин выделил три линии романа: эпопейную, риторическую и карнавальную, и, по образцу Юэ, выстроил теорию и историю карнавальной линии, восходящей к диалогическим серьезно-смеховым (σπουδογέλοιον) жанрам — мениппее и сократическому диалогу. Бахтин занимался мениппеей в первой половине 1940-х гг.; под 1941 г. в «Списке научных работ» указана «Мениппова сатира и ее значение в истории романа» (4 п.л.). Рукопись не сохранилась, однако в архиве обнаружены черновики (I пол. 1940-х гг.), проясняющие замысел ненаписанного или утраченного текста [Бахтин: 4(1), 733–749]. Сначала проект концентрировался вокруг исследования карнавальных истоков романа Рабле. Позже Бахтин распространяет влияние мениппеи. на роман Гоголя и Достоевского. Переход от раблезианского типа образности к образности Достоевского он проблематизирует как «психологизацию материально-телесного» [Бахтин: 5, 42].Проекция мениппеи на русскую литературу, где этот термин «вообще был не в ходу» [Бахтин: 6, 361], требовала исследования логистики трансфера. Бахтин выстраивает цепочки книжных и фольклорных путей передачи мениппейных свойств и интерпретирует их с точки зрения теории памяти жанра и нарочитого забвения. Для случаев, в которых контактные пути не прослеживаются, выдвигается идея «культурно-исторической телепатии», т.е. «передача и воспроизведение через пространства и времена сложных мыслительных и художественных комплексов <…> без всякого уследимого реального контакта» [Бахтин: 6, 323].Круг источников, на которые опирался Бахтин, устанавливается на основании анализа рукописей, немногочисленных библиографических ссылок и/или прямых/имплицитных цитат, среди которых преобладают немецкоязычные источники.
1. Бахтин М. М. Проблемы поэтики Достоевского. М., 1963.
2. Бахтин М. М. Собр. соч.: В 7 т. М.: Языки славянский культур, Русские словари, 1996–2012.
3. Casaubonus Isaacus. De satyrica Graecorum poesi et Romanorum satyra. Paris: Drouart, 1605. Lib. II: 2.
4. Huet P. D. Traité de l’origine des Romans // Zayde Histoire Espagnole, par Monsieur de Segrais. Avec un traitté de lʼOrigine des Romans, par Monsieur Huet. Paris : Claud Barbin, 1670, pp. 3–99.

Аннотация: Доклад посвящен проблеме создания мультимедийного комментария к произведениям А.П. Чехова. Комментарий, представленный в изданном в 1974–1983 гг. полном собрании сочинений и писем (ПССиП), в силу понятных объективных причин нуждается в уточнении и дополнении. В докладе предлагаются принципы, на которых может строиться модернизация существующего комментария и приводится ряд примеров, которые позволяют уяснить содержание таких произведений А. П. Чехова, как «Архиерей», «Случай из практики», «Дядя Ваня», и демонстрируются возможности наглядного мультимедийного реального комментария.

Одной из нерешенных проблем современного чеховедения является отсутствие в настоящее время полноценного комментария к произведениям А. П. Чехова. Вершиной историко-литературной работы в советское время считалась подготовка и издание академического Полного собрания сочинений и писем (ПССиП) писателя-классика. За все время советской власти было подготовлено всего 14 таких изданий, и именно те авторы, которые удостоились этой чести, и составили «канон» русской литературы, обязательный для школьного и вузовского преподавания, создания музеев, юбилейных чествований и т.п. В этом ряду (Ломоносов — Радищев — Пушкин — Лермонтов — Гоголь — Белинский — Герцен — Чернышевский — Тургенев — Некрасов — Гл. Успенский — Достоевский — Толстой) оказался и Чехов. ПССиП в 30 томах (18 томов серии Сочинений и 12 томов серии Писем) издавалось в 1974–1983 годах Чеховской группой ИМЛИ, в которую входили такие выдающиеся исследователи, как М.П. Громов, А.С. Мелкова, А.П. Чудаков, З.С. Паперный, Л.М. Долотова, Е.М. Сахарова, Э.А. Полоцкая, В.Б. Катаев и другие. В ряду академических собраний чеховские тома отличались чрезвычайно основательной текстологической проработкой вариантов и редакций, тщательным восстановлением творческой истории произведений, достаточно полным учетом мнений прижизненной критики, а в случае драматургии — истории прижизненных постановок. Особо трудоемкой оказалась работа над серией писем, где нужно было учесть тысячи лиц и событий, сотни скрытых за строчками чеховских писем неявных смыслов. Можно сказать, что чеховское ПССиП стало одним из лучших в своем роде, его можно назвать одной из вершин работы советской текстологической и историко— литературной школы. Любое популярное издание в наше время обязательно использует ПССиП в качестве эталона для перепечатки чеховских текстов; оно выложено в свободный доступ в Фундаментальной электронной библиотеке. «Русская литература и фольклор» (http://feb-web.ru/feb/chekhov/default.asp). Однако с годами у ПССиП обнаружился существенный недостаток: отсутствие развернутого лингвистического, интертекстуального и реального комментария. Академическое издание, готовившееся в 1970-е годы, было рассчитано на весьма культурного, начитанного и образованного читателя. Господствовало мнение, что современный русский литературный язык в основном остался тем же, каким пользовалась интеллигенция чеховской эпохи, а язык самого писателя настолько прост, что не нуждается в пояснениях. Изучение чеховских подтекстов, глубочайших залежей цитат и реминисценций, в 1970-е годы еще только начиналось (его расцвет пришелся на 1990-е — 2000-е годы; см.: Васильева И. Э., Степанов А. Д. В зеркале «Чеховского вестника»: чеховедение за тридцать лет // Русская литература. 2022, №2: 248–254). Наконец, по умолчанию предполагалось, что будущий читатель без пояснений поймет, что значит «тайный советник», «столоначальник», «Станислав», орден в форме звезды или «флер д’оранж» (приводим примеры только из одного крошечного рассказа «Толстый и тонкий», 1883). Будущее показало, что эти предположения были неверны. Резкое снижение уровня общего образования в 1990-е годы, переход на систему ЕГЭ, падение престижа изучения истории, русского языка и литературы, вытесняющая книгу компьютеризация, «клиповое сознание» и многие другие аспекты падения «литературоцентричной» цивилизации привели к тому, что даже современные студенты русского отделения филологического факультета могут ответить на экзамене, что тайный советник — это полицейский чин (пример из реальной преподавательской практики). В этих условиях старое ПССиП не выполняет одну из важнейших функций: не разъясняет современному читателю тех слов и реалий последней трети XIX века, без которых понимание чеховского текста оказывается либо неполным, либо вовсе невозможным. В том же «Толстом и тонком» понимание кульминации рассказа («Тонкий вдруг побледнел, окаменел, но скоро лицо его искривилось во все стороны широчайшей улыбкой; казалось, что от лица и глаз его посыпались искры») возможно только если читатель понимает, что один из одноклассников (тайный советник, гражданский чин 3 класса, соответствующий генерал-лейтенанту в армии) обошел другого (коллежского асессора, чин 8 класса, равный армейскому капитану) на целых пять ступеней социальной лестницы. Если взять примеры из позднего Чехова, то современные читатели упускают очень многое в таких хрестоматийных произведениях, как «Палата № 6» без указаний на современные Чехову тенденции в психиатрии («но-рестрент») и состояние российских сумасшедших домов, в «Человеке в футляре» — без базовых сведений о системе классических гимназий, в «Душечке» — без знаний об оперетте или лесоторговле, в «Архиерее» — без знания церковного календаря, иерархии и службы, без понимания евангельских подтекстов. Романсы, которые постоянно напевают чеховские герои, средства передвижения, которыми они пользуются, вина, которые они пьют, вся структура общества: земская и городская управы, пореформенный суд, организация медицинской помощи, налоги и торговля, образование и карьера, поездки за границу, воинская повинность, развлечения, деньги и цены, брак и развод, — все это требует тщательного изучения и публикации в форме развернутого комментария.
В докладе приводится ряд примеров, которые позволяют уяснить содержание таких произведений А. П. Чехова, как «Архиерей», «Случай из практики», «Дядя Ваня», и демонстрируются возможности наглядного мультимедийного реального комментария.

Ю. М. Лотман называет сон «семиотическим окном» и отмечает, что «cновидение отличается полилингвиальностью: оно погружает нас не в зрительные, словесные, музыкальные и прочие пространства, а в их слитность, аналогичную реальной. Это “нереальная реальность”» [Лотман 200: 126]. В этом смысле включение сновидения персонажа в произведение в качестве вставной истории дает автору возможность расширить диапазон инструментов, с помощью которых он воздействует на читателя. Сновидения (как литературные, так и, пожалуй, реальные) сюжетно ограничены только определенными моментами жизненного и культурного опыта субъекта, а также его фантазией. В случае, когда речь идет об изображении сна в художественном тексте, под субъектом целесообразно подразумевать не только автора, нарратора и персонажа, но и читателя, задачей которого является конкретизация, достраивание художественного мира произведения. Сновидения героев могут использоваться автором с разными целями. В настоящем докладе предлагается рассмотреть некоторые функции сновидений в прозе А. П. Чехова и проследить, каким образом эти элементы поэтики влияют на сюжет и восприятие текста, а также, возможно, на наше представление о структуре чеховского повествования. Сновидение в литературе — это, безусловно, прием в формалистском смысле слова. Это всегда искажение, абсурд, метафора, реализованный троп, ребус, загадка. И в этом смысле оно может выполнять остраняющую функцию. Например, в одном из самых популярных чеховских рассказов, изображающих состояние полусна, переплетение сна и реальности, — рассказе «Спать хочется», видения главной героини Варьки, неустанно баюкающей плачущего ребенка, подчеркивают, какие невыносимые условия приходится терпеть крестьянской девочке. Довольно обыденная ситуация (нянька качает ребенка), поданная с точки зрения Варьки, представляется фантасмагорией, погружением в какой-то страшный и странный мир. В рассказе существует и второй уровень остранения — то, как безразлично Варька воспринимает действительность, не может не показаться безумным читателю, потрясенному ужасным состоянием героини. Столкновение бесстрастного отношения Варьки к происходящему и страшных событий реальности (в конце рассказа девочка душит без умолку плачущего ребенка), открывает читателю абсурд и ужас, таящиеся в жизни и готовые открыться человеку в любой момент. Несмотря на то, что этот рассказ был уже многократно проанализирован, хотелось бы обратить внимание на то, как в нем действуют абсурдно-остраняющие приемы. Б. В. Шкловский в статье «Искусство как прием» в качестве примеров остранения приводит фрагменты из текстов Л. Н. Толстого. Очевидно, что у этого автора остранение работает не только как сугубо эстетический элемент, необходимый для воздействия на читателя, но и как прием критики социальных отношений, лживого искусства, насилия и т.д. Чехов и Толстой часто противопоставляются: Толстой активно транслирует свою идеологическую позицию в своих произведениях, тогда как Чехов предлагает читателям самостоятельно ответить на поставленные им вопросы. Однако в случае со «Спать хочется» Чехов работает с остранением почти по-толстовски. Изображение сновидения играет важную роль и в календарных рассказах, в том числе в святочных и новогодних. И Чехов пользуется этим приемом, например, в рассказах «Зеркало» и «Сон», в каждом из которых происходит смешение двух реальностей: жизни и сна. В данном случае сновидение полностью лишено искажения, абсурда, фантастики, оно реалистично (а в рассказе «Сон» и вовсе оборачивается реальностью), благодаря чему меняются жанровые и формульные черты этих произведений. В «Зеркале» героиня, подобно Светлане Жуковского, гадает на суженого, и в отражении к ней действительно является жених. Не замечая, как реальность перетекает в сон, героиня проживает целую жизнь со своим суженым, проходя все стадии, от всепоглощающей любви до погружения в «прозу жизни» – и этот сон сам по себе мог бы стать чеховским рассказом. Однако в конце героиня просыпается и со вздохом облегчения отбрасывает мрачные мысли, как бы возвращаясь в формульную рамку. В святочном рассказе «Сон» разрабатывается сюжет о бескорыстной помощи беднякам в канун Рождества, который заканчивается для героя, служащего оценщиком в ссудной кассе, не наградой за добросердечие, а тюремным заключением. В чеховских юмористических рассказах также встречаются литературные сновидения. «Сон репортера» навевает воспоминания о гоголевской повести «Иван Федорович Шпонька и его тетушка», рисуя искажения действительности, навеянные дневными впечатлениями. Во «Сне репортера» сновидение выполняет функцию комического приема, раскрывающего перед читателем внутренний мир персонажа, контрастирующий с его пафосными речами. Таким образом, Чехов использует прием введения в повествование литературного произведения с разными целями, и делает это и в серьезных, и в юмористических текстах. Зачастую этот элемент поэтики оказывается напрямую связан со структурой повествования, а столкновение точек зрения повествователя и персонажа приобретает остраняющий характер.
 
 Лотман Ю. М. Семиосфера. СПб., 2000.

Афонские легенды в московской идеологии переходного периода
Главной из функций византийского императора, определявших его достоинство, признавалась защита православия. Среди подлежащих его протекции объектов особого внимания требовала знаменитая интернациональная колония иноков на горе Афон, включавшая около двадцати монастырей. Афонские калугеры, минуя каноническую иерархию, подчинялись напрямую императору и крепко держались за эту привилегию. Столь знаменит был Афон своими аскетами и своими святынями, что сам факт высочайшего ему покровительства рассматривался как конституирующий признак подлинного императора. Не случайно, имитируя знаковые действия императоров Византии, могущественные цари Болгарии и Сербии осыпали милостями монастыри Афона, населенные их соотечественниками (Зограф и Хиландар соответственно). Более обширным был контингент святогорских монастырей, на которые изливались благодеяния Дунайских княжеств (Валахия и Молдавия), самых последовательных претендентов на символическое наследие империи. После падения под ударами турок одного за другим православных государств на Балканах эти княжества остались последними, на чью регулярную помощь могли рассчитывать афонские иноки. Между тем на востоке в те же годы восходила звезда Московского царства. Неудивительно, что с конца XV в. эмиссары афонских обителей все чаще появляются на Руси, уповая на щедрость великих князей и царей. С пустыми руками они никогда не возвращались. Завязавшиеся тогда тесные отношения с Афоном были небесполезны и для Москвы, осмыслявшей свою новую роль в судьбах человечества. Москва видела себя «священным царством», наследником Византии в провиденциальной истории. Афонские же обители, хранившие память о Византии, учили московских идеологов тонкостям имперского церемониала. Так, Хиландарскому монастырю был выдан в Москве хрисовул, составленный по образцу актов, которые иноки получали когда-то от сербских правителей. Образец специально доставили с Афона. Действенным средством пропаганды, разносившим славу Святой горы по христианскому миру, стали местные легенды, начавшие проникать в греческую и славянскую письменность не ранее XV в. Частично со слов святогорцев, частично из книжных источников, большинство этих легенд, некоторые из них в разных вариантах, было усвоено на Руси до конца XVI в. Легенды несли в себе идеологическую нагрузку, успешно использованную московской письменностью для придания значимости конструируемому на Руси образу «священного царства». Правда, в цельном виде цикл афонских легенд (“Patria Athonensia”) не получил в Москве распространения, сохранившись в единственном восточнославянском списке. Но составляющие цикл предания охотно переписывались порознь или объединялись в новые комбинации. Открывающая цикл легенда о посещении Афона Богоматерью, объявившей Святую гору своим «жребием», вошла в число дополнительных статей Русского Хронографа. В ряду охваченных Хронографом символических событий прошлого, легенда запечатлела таинственные пути Промысла, отдавшего прежде Святую гору, а ныне и саму русскую столицу под Вышний покров Пречистой. Легенда о спасенном отроке из Дохиарского монастыря сочеталась с иными текстами, отражавшими актуальное для XVI в. почитание архангела Михаила. Но самым выразительным проявлением идеологической абсорбции афонских легенд в Москве стала композиция, озаглавленная «Повести древних лет, яже съдеяшася в Великом Новегороде» и входящая в один из сборников Нифонта Кормилицына (рукопись Иосифо-Волоколамского мон., № 659). Цикл включает двенадцать сюжетов о чудесных фактах из истории церковных древностей Новгорода и Афона (в афонскую часть входят сказания об Иверском и Ватопедском монастырях, о чуде с учеником неизвестного старца, о Павле Ксиропотамском, о посещении Афона Богоматерью). Не нужно объяснять, насколько соседство с легендами о прославленных афонских святынях поднимало престиж находившихся рядом с ними эпизодов, касающихся прошлого Новгорода, города, который имел репутацию заповедника русского благочестия – отечественного Иерусалима. Хотя цикл из сборника Кормилицына не получил широкого распространения, подобная интерференция местного материала с фондом афонских легенд вела к сакрализации территории Московского государства. Сакрализация пространства составляла часть идеологической кампании, трансформировавшей Москву в «священное царство». Наложение собственных конфессиональных ценностей на афонские прообразы служило и дальше эффективным средством духовной мобилизации Московского царства. Уже в XVI в. зарождается тенденция уподоблять Афону Соловецкий монастырь. В следующем столетии эта параллель получит разработку в целом наборе литературных текстов, включая экфрасис чудовского иеромонаха Дамаскина, посвященный параллельному описанию, с учетом легендарных мотивов, двух священных локусов на Эгейском и на Белом море. Руководствуясь типологической экзегезой, по образу и подобию святых мест православного Востока планировал и возводил свои избранные монастыри патриарх Никон (Крестный, Иверский, Новоиерусалимский). Из трех монастырей особенное значение афонские легенды и афонские реминисценции имели при устройстве Валдайского Иверского монастыря. В действовавшей при монастыре типографии напечатан был сборник «Рай мысленный» (1658-1659), центральную часть которого занимала модернизированная редакция “Patria Athonensia”. По заказу Никона на Афоне были изготовлены копии чудотворной иконы Иверской Богоматери, в том числе икона со «сказанием», иллюстрирующим содержание легенды. Другая копия Иверской Богоматери стала со временем одной из главных московских святынь. Подлинно народным стало почитание на Руси еще одного афонского образа – прославившейся в Хиландарском монастыре Богородицы Троеручицы. Так, по мере распространения славы об афонских древностях, они выполняли дополнительную функцию, содействуя внутренней консолидации Московского царства.
Исследование выполнено за счет гранта Российского научного фонда №21-18-00527, https://rscf.ru/project/21-18-00527/, ИРЛИ РАН.

О природе адресации в посланиях Золотого века / On the nature of addressing in Epistles of the Golden era

Тема предполагает рассмотрение разных типов адресации, которая зависит от жанровой разновидности русских стихотворных посланий 1810—1830-х гг. (официальное, дружеское, «домашнее», сатирическое, к наставнику и т. п.). Выбор того или иного типа адресации имеет широкий диапазон возможностей и определяет характер авторского самопредъявления в тексте, степень дистанцированности художественного высказывания от текущей реальности и связанный с этим его собственный онтологический статус. То, что в литературоведческой традиции долгое время принято было характеризовать как условность, правильнее понимать как формирование имеющей безусловное автономное бытие области поэтической речи, в рамках которой действуют особые законы коммуникации, принятые определенным поэтическим сообществом. По мере исчезновения принципов дистанцированности и автономии стихотворного текста меняется самый тип литературной эпохи.

К вопросу о характере адресации в русской лирике конца XIX в. / On the problem of addressing in Russian lyrics of the 19th century

Специфику русской лирики последней трети XIX в. принято связывать с явным доминированием близких мотивных комплексов, объединенных пессимистической тональностью и общими темами (тоска, одиночество, разочарование, неверие и т.п.). Совокупно с метрико-ритмическими характеристиками мотивика выступает основанием для выделения лирики этого времени в особый период, обладающий рядом специфических черт по сравнению с хронологически пограничными ему эпохами. Устойчивые мотивные комплексы рассматриваются прежде всего как узнаваемые элементы сознания поэтического субъекта, представляющие его как «героя времени» переходной эпохи рубежа XIX–XX вв. Вместе с тем в аспекте задачи выявления специфических черт переходности не менее важным представляется описание характера адресации, свойственной лирике этого времени, и сопоставление ее с теми типологическими вариантами, которые представлены в периодах, пограничных данному. Подходом к решению этой проблемы и является данный доклад.

О разрыве между культурной реальностью и ее репрезентацией  в официальном дискурсе на рубеже XX-XXI вв. (анализ школьной риторики)

Ключевые слова: школьное образование, официозный дискурс, переходная эпоха, риторика школьной литературы

В переходную эпоху конца XX века наблюдаются серьезные культурные сдвиги. В частности, происходит перестройка системы взаимоотношений между автором и читателем. С уходом социалистического реализма перестает быть востребованной система, в которой автор выступает носителем истины, поучающим читателя (эта система была востребована и в диссидентской литературе, определяющей себя через противопоставление культуре официоза). Общество разочаровывается в воспитательной роли литературы, в целом снижается интерес и доверие к высокому литературному слову. Падают тиражи толстых журналов, зато расцветает массовая литература, выполняющая эскапистскую функцию (при этом в 1990-е годы значительно увеличивается разнообразие доступной для читателя литературы).
Литературоцентризм, искусственно поддерживавшийся в культуре Советского Союза, расшатывается. Казалось бы, столь важный сдвиг в отечественной культуре должен был серьезно отразиться на всех сферах культурной жизни. Однако представляется, что изменение отношения к серьезной художественной литературе (и изменение роли этой литературы в жизни общества) было полностью проигнорировано официозным дискурсом, и это особенно хорошо видно, если посмотреть на риторику школьной литературы.
Школьное образование в целом консервативно. Изменения в культурной и политической ситуации приводят к тому, что меняется литературный канон, сменяют друг друга разные интерпретации, однако неизменным остается общий подход, в соответствии с которым школьная литература не столько учит критически мыслить, сколько приобщает школьника к набору определенных идеологических и дидактических формул. Анализ учебников 1960-1980 гг., 1990-х гг., а также современных учебников показывает, что с распадом Советского Союза из школьной риторики пропадают некоторые формулы, связанные с коммунистической идеологией, однако сама формульность сохраняется, многие устойчивые клише остаются на своих местах.
Так, даже если мы обратимся, например, к современному учебнику литературы за 10 класс, написанному В. И. Сахаровым и С. А. Зининым – председателем Федеральной предметной комиссии по литературе в системе ЕГЭ – мы обнаружим, что в каждом разделе учебника вне зависимости от того, какому автору этот раздел посвящен, обязательно будет сказано о «народности» творчества этого автора и о «высоких идеалах». Подобные формулы были востребованы и во все предшествующие эпохи. Так, М. Г. Павловец приводит высказывание педагога С. А. Гуревича 1940 года: «Прежде всего одна большая неприятность у нас в преподавании лите­ратуры — это то, что преподавание стало трафаретом... Трафарет невероятный. Если выкинуть фамилию и начать рассказывать о Пушкине, о Гоголе, о Гончарове, Некрасове и т. д., то все они народные, все они хорошие и гуманные <…> Если несколь­ко лет назад ребята выходили из школы с мнением, что Некрасов — это кающийся дворянин, Толстой — это философствую­щий либерал и т. д., то сейчас все писатели — такие изумительные люди, с кри­стальными характерами, с замечательными произведениями...» (цит. по Клименко, М. И. Трансформация отношения к политической идеологии в отечественном образовании. Педагогическое регионоведение. 2018. № 3 – С. 59-60).
Анализ риторики школьных учебников (в том числе формул, востребованных в тот или иной период) показывает, что консервативный школьный дискурс игнорирует реальное снижение статуса высокой литературы в обществе и продолжает поддерживать иллюзию литературоцентризма современной русской культуры. Многие формулы учебников, не изменившиеся за последние полвека, сосредоточены вокруг представления о том, что высокая художественная литература – учебник жизни, а также о том, что русская классика – важное достояние отечественной культуры, а приобщенность к ней – повод для гордости. Показательна востребованная в 1990-е и 2000-е годы линейка учебников Ю. В. Лебедева, призванных, по мысли автора, научить школьников любить классическую литературу (путем постоянной духовной работы по самосовершенствованию). На практике это неизбежно приводит к тому, что школьники, не желающие иметь проблем в учебе, воспроизводят положенные риторические шаблоны, свидетельствующие о преклонении перед классикой – даже если сами в это не верят.
Мысль о литературоцентризме современной русской культуры востребована и в официальной риторике, посвященной итоговому сочинению по литературе (не случайно в отчетах ФИПИ о проведенных мероприятиях делается особый акцент на успешном приобщении школьников к традиционным нравственным ценностям), а также в целом в официозном дискурсе (имеются в виду речи представителей власти: президента, патриарха, чиновников, как связанных со сферой культуры и образования, так и не связанных).
Уже в XXI веке наблюдается ужесточение идеологического контроля над школьной литературой (и культурой в целом), что ведет ко все более резкому отрицанию официальным дискурсом значимых культурных изменений последних десятилетий – и к дополнительному усилению «формульности» разговоров о литературе.
Представляется, что отмеченные явления в высшей степени характерны для переходной эпохи. Резкие культурные и политические изменения приводят к тому, что в культурном поле особенно заметно конфликтное напряжение между новыми тенденциями и сознательным стремлением части игроков культурного поля как бы законсервировать хотя бы некоторые элементы предшествующей культуры. Официозный дискурс на рубеже XX-XXI веков выступает носителем и хранителем риторических формул ушедшей эпохи, в результате становится особенно заметно, что официальный взгляд на культуру не соответствует реальности, а всем гражданам, так или иначе приобщенным к школьному образованию, предлагается как бы совместно поддерживать иллюзию существования уже ушедшего литературоцентризма.
Исследование выполнено за счет гранта Российского научного фонда № 00-00-0000, https://rscf.ru/project/21-18-00527/, ИРЛИ РАН .

Лексика рифмы в контексте лексического состава стихотворных текстов

Стиховедение; русская поэзия; история русского стиха; русская рифма

В автометаописательных текстах русских поэтов, критической и научной литературе о русском стихе рифме традиционно уделяется большое внимание: слова, поставленные на «сильные», маркированные финальные позиции строк, характеризуются как «опорные», «главные» слова, играющие исключительно важную роль в формировании поэтического целого. Общеизвестно, что русские рифмы изучались стиховедами в различных аспектах: описывалась их фоника, лексико-грамматические признаки, слоговое строение, взаимное расположение и т.д. Однако до сих пор исследователи, как правило, работали с ограниченным материалом (выборками), не ставя перед собой задачу выполнить комплексный анализ рифменного репертуара одного или нескольких авторов с опорой на полный корпус их текстов. Наиболее серьезными препятствиями для подготовки такого обобщающего описания является отсутствие научных словарей рифм абсолютного большинства русских поэтов, а также неразработанность методики описания рифм, т.е. корректных общепринятых принципов исследования, позволяющих выявить специфические характеристики рифмы русских поэтов разных эпох. 
В рамках настоящего доклада рассматриваются проблемы изучения лексики русской рифмы, которые в настоящее время далеки от разрешения. Так, с одной стороны, существующие словари рифм русских поэтов не включают обобщающую статистику (суммарные данные): словарь дает алфавитный перечень грамматических форм, снабженный в ряде изданий грамматическими характеристиками, на его основе исследователи должны самостоятельно сделать трудоемкие подсчеты, позволяющие получить сводные данные, пригодные для анализа (например: [Shaw 1974]). С другой стороны, обобщающие работы по лексическому составу русской поэзии не содержат дифференцированных данных по словам, стоящим на рифменной позиции. В частности, общий словарный состав русской поэзии XIX–XX вв. становился предметом исследования В.С. Баевского: он проанализировал 33 частотных словаря, подготовленных по русскоязычным стихотворным текстам XIX–XX вв., рассмотрел в каждом из них 30 самых частотных существительных, поскольку именно слова этой части речи представляют «субъект» и «убедительно характеризуют поэтический мир текста» [Баевский 2001: 193], и выявил «“общепоэтический” слой лексики», в котором «сконцентрированы основные темы поэзии» [Баевский 2001: 216]. Вопрос о том, какую позицию в стихе занимают выделенные 30 слов (насколько часто они оказываются на рифме или завершают безрифменные строки), равно как и вопрос об использовании лексем в различных метрических, строфических, клаузульных контекстах, в поле зрения исследователя не попал. Тезис о специфических лексических характеристиках рифмослов, маркирующих их в контексте лексического состава русской поэзии, таким образом, до настоящего времени фактически остается умозрительным. 
Для корректного статистического анализа лексики рифмы необходим сравнительный анализ данных, зафиксированных в научных словарях рифм, частотных словарях поэзии русских авторов и конкордансах к полным корпусам их стихотворных произведений. Долгое время единственными доступными изданиями такого типа были справочники, подготовленные еще в 1970-е гг. Дж.Т. Шоу, – словари рифм и конкордансы по А. С. Пушкину, К. Н. Батюшкову и Е. А. Баратынскому. В 2011 г. был опубликован современный научный словарь рифм М. В. Ломоносова [Словарь языка М.В. Ломоносова 2011a, 2001b]. Зафиксированные в нем данные в наши дни позволяют поставить и решить проблемы, связанные с описанием лексики русской рифмы, принципиально по-новому. Словарь убедительно демонстрирует важность различения лемм и грамматических форм для корректного исследования рифмы (в 281 произведении Ломоносова, насчитывающем 13925 строк, выявлено 3658 лемм и 7566 словоформ), а также перспективность последовательного учета в описании лексического состава рифм таких параметров, как использование лемм и форм в оригинальных и переводных произведениях, рифмованном и белом стихе, употребление в различных метрических, строфических, клаузульных и жанровых контекстах. Анализ лексики по указанным параметрам открывает новые перспективы для научного описания индивидуальных стиховых систем (специфики рифмы русских поэтов разного времени), эволюции русской рифмы и, в целом, истории русского стиха. 
1. Баевский В.С. Темы и вариации русской поэзии XIX–XX вв. // Баевский В.С. Лингвистические, математические, семиотические и компьютерные модели в истории и теории литературы. М., 2001. С. 192–217. 
2. Словарь языка М.В. Ломоносова / гл. ред. акад. Н.Н. Казанский. Материалы к словарю. Вып. 3. Словарь рифм М.В. Ломоносова: Лексикон стиховых окончаний / сост. Е.А. Захарова, О.С. Лалетина, Е.М. Матвеев / отв. ред. С.С. Волков, Е.В. Хворостьянова. СПб., 2011. 
3. Словарь языка М.В. Ломоносова / гл. ред. акад. Н.Н. Казанский. Материалы к словарю. Вып. 4. Словарь рифм М.В. Ломоносова: Обратный словарь рифменных сегментов и безрифменных окончаний. Указатели / сост. Е.А. Захарова, О.С. Лалетина, Е.М. Матвеев / отв. ред. С.С. Волков, Е.В. Хворостьянова. СПб., 2011. 
4. Shaw J.Th. Pushkin’s rhymes: a dictionary. Madison, 1974.

«Первый кризис» и «первая стабилизация» русской рифмы: К проблеме периодизации

Описывая общие тенденции развития рифмы русского стиха, М.Л. Гаспаров отмечал как одну из наиболее существенных «деграмматизацию», т. е. постепенное движение «от однородных к неоднородным рифмам, <...> от подчеркнутого параллелизма к затушеванному» [Гаспаров 2010: 293]. Опираясь на материалы данных полного корпуса рифм трех поэтов начала XIX в. (К.Н. Батюшкова, А.С. Пушкина, Е.А. Баратынского) Т. Шоу подтвердил, что расширение рифменного репертуара от классицизма к романтизму происходит в первую очередь в силу усиления грамматического контраста в рифмопарах, объединяющих одинаковые части речи, но все чаще не совпадающих в роде, числе, падеже, виде и т. п.; однако также он указал на целый ряд иных динамических изменений в сфере грамматики русской рифмы: 1) постепенное снижение доли глаголов, причем всех его форм [см.: Шоу 2004: 348–349]; 2) ощутимое увеличение доли местоимений, что, по мнению Шоу, мотивировано характерным для романтизма выдвижением индивидуального начала: резкий подъем доли местоимений на рифме в начале XIX в. — «это отражение перемен в поэтической чувствительности: все более заметны становятся поэтическое “я” и межличностное “я — ты”» [Шоу 2004: 382]. 3) нарастание от Батюшкова к Баратынскому доли причастий. По мнению Т. Шоу, «в языке они — признак “литературности”, особенно в полной своей форме, как активной, так и пассивной» [Шоу 2004: 361]. Сводные данные Т. Шоу мы сравнили с данными Словаря рифм М.В. Ломоносова — поэта, чье творчество приходится на период «первой стабилизации» [Гаспаров 2010: 298] русской рифмы [см.: Словарь рифм М.В. Ломоносова]. Проведенный аналииз показывает, что доля глаголов на рифме от Ломоносова к Баратынскому, действительно, существенно снижается (от 32,4 % до 17,6 %). Однако, если разница в употребительности личных глаголов между старшим и младшим современниками — Батюшковым и Баратынским — составляет 5 %, то между Ломоносовым и Батюшковым — всего 3,8 %. Характерно, что соотношение «личные глаголы > инфинитивы > повелительное наклонение» у романтиков, несмотря на существенную трансформацию жанровой системы, остается фактически неизменным. Доля императивов, которая у Батюшкова по сравнению с Ломоносовым снизилась более чем в 2 раза, также не претерпевает существенных изменений и на протяжении первой трети XIX в. Т. Шоу отмечал также рост местоимений на рифме у романтиков более чем в 2 раза от Батюшкова к Баратынскому. Он, безусловно, показателен, и все же употребительность этой части речи у Ломоносова, Батюшкова и Пушкина-лицеиста почти не ощутима и может рассматриваться в пределах статистической погрешности. А потому увеличение доли местоимений в послелицейском творчестве Пушкина и, особенно, в поэзии Баратынского – судя по всему — не следует связывать исключительно с выдвижением индивидуального начала. Этот факт может объясняться как увеличением доли разнородных рифм (местоимение + глагол, местоимение + существительное, местоимение + наречие и т. д.), так и жанрово-тематическим составом описанного материала. Показательно, что причастие — «признак “литературности”» [Шоу 2004: 361] — в стихе Ломоносова оказываются на рифменной позиции не реже, но, напротив, много чаще: в 2,5 раза(!) по сравнению с послелицейским творчеством Пушкина и почти в 1,5 раза по сравнению с творчеством Баратынского. Возможно, доля причастий отчасти отрицательно коррелирует с долей прилагательных в русской рифме. Так, если прилагательные — с небольшими флуктуациями — постепенно (хотя и незначительно) возрастают, то доля причастий, напротив, снижается. Тем самым в контексте стиха у романтиков все чаще отдается предпочтение определению через субстанциональные характеристики, нежели определению через характеристики функциональные. Значительно более показателен для корректного выявления эволюции русской рифмы грамматический анализ рифмопар. Из теоретически возможных 120 видов сочетаний частей речи на рифме Ломоносов использует 57. Опираясь лишь на предпринятое Д. Вортом описание рифменной грамматики «Евгения Онегина», отметим для сравнения, что в пушкинском романе, который, по мнению большинства исследователей, отличается редким рифменным разнообразием и обилием так называемых «непредсказуемых» рифм, используется около 40 типов. Опираясь лишь на предпринятое Д. Вортом описание рифменной грамматики «Евгения Онегина», отметим для сравнения, что в пушкинском романе, который, по мнению большинства исследователей, отличается редким рифменным разнообразием и обилием так называемых «непредсказуемых» рифм, используется около 40 типов [Worth 1978: 774–818]. По нашим наблюдением эволюция рифмы на двух указанных этапах связана в первую очередь с изменением жанрового состава русского стиха. 
1. Гаспаров М.Л. Эволюция русской рифмы // Словарь языка М. В. Ломоносова / Гл. ред. акад. Н.Н. Казанский. Материалы к словарю. Вып. 1. Исследования и материалы по стихосложению М.В. Ломоносова / Составление, предисловие и примечания д.ф.н. Е.В. Хворостьяновой. СПб., 2010. С. 298-299. 
2. Словарь языка М. В. Ломоносова / Гл. ред. акад. Н. Н. Казанский. Материалы к словарю. Вып. 3. Словарь рифм М. В. Ломоносова: Лексикон стиховых окончаний / Сост. Е.А. Захарова, О.С. Лалетина, Е.М. Матвеев / Отв. ред. С.С. Волков, Е.В. Хворостьянова. СПб., 2011; Словарь языка М.В. Ломоносова / Гл. ред. акад. Н.Н. Казанский. Материалы к словарю. Вып. 4. Словарь рифм М.В. Ломоносова: Обратный словарь рифменных сегментов и безрифменных окончаний. Указатели / Сост. Е.А. Захарова, О.С. Лалетина, Е.М. Матвеев / Отв. ред. С.С. Волков, Е.В. Хворостьянова. СПб., 2011. 
3. Шоу Дж. Т. Части речи в рифмах Пушкина // Славянский стих. VII: Лингвистика и структура стиха. М., 2004. С. 339–384. 4. Worth D. О грамматическом компоненте славянской рифмы (на материале «Евгения Онегина» А. Пушкина) // Linguistics and Poetics: American Contributions to the VIII-th Internationa

Особенности метрико-строфического репертуара Державина на фоне поэзии его современников

Судьба творческого наследия Г. Р. Державина не совсем обычна: оно давно привлекает внимание исследователей (среди первых работ можно назвать ещё «Ключ к сочинениям Державина» Н. Ф. Остолопова, вышедший в 1822 г.), однако творчество одного из самых известных и почитаемых русских поэтов в чём-то до сих пор остаётся недооценённым и недостаточно изученным. В некоторых же аспектах оно рассматривалась лишь фрагментарно и нечасто, реже, чем творчество некоторых других, менее прославленных стихотворцев. К таковым относится и изучение версификационных особенностей его стихотворений, в том числе — на фоне современников. Мы рассматриваем и анализируем метрико-строфический репертуар всех державинских стихотворений. Это 681 произведение, 325 из которых были опубликованы при жизни поэта в «Сочинения Державина», остальные — в академическом собрании под редакцией Я. К. Грота, а также в изданиях серий «Библиотека поэта» (1933, 1957) и «Литературные памятники» (1986). Варианты, наброски, незавершённые стихотворения нами не учитывались. Полученные данные рассматриваются тремя способами. Во-первых, нас интересовал хронологический анализ. Метрика и строфика анализируются по десятилетиям (если известна точная дата написания произведения), что позволяет увидеть, какие особенности стихотворений Державин вводит уже в ранней лирике, как быстро он позволяет появиться каким-либо новшествам, какие особенности, напротив, появляются только в позднем творчестве. Некоторые из полученных данных позволяют существенно уточнить представление о поэтике державинского творчества и об особенностях его стиля работы со стихом. Так, к примеру, первая точно датируемая попытка Державина как-то разнообразить свой метрический репертуар относится только к 1775 г. — через 8 лет после его первых точно датированных стихотворений. Некоторые произведения, по выражению Грота, относятся к «стихотворениям неизвестных годов». Очевидно, что в таком случае невозможно говорить о каком-либо изменении тенденций, но такие произведения характеризуются вместе для того, чтобы представление о державинской лирике было более точным. Например, появление «Песен» датируется только приблизительно, однако важно понимать, что Державин пробовал имитировать народную лирику ещё в XVIII в., в том числе с точки зрения версификации: именно в этих недатированных песнях он использует столь редкие у него в целом (и вообще в это время) дактилические клаузулы. Во-вторых, нас интересовало сравнение версификационных особенностей тех 325 стихотворений, которые Державин счёл нужным опубликовать в прижизненных «Сочинениях», с версификационными особенностями всех опубликованных стихотворений. Многие тенденции оказываются общими — так, к примеру, Державин в любом случае тяготеет к написанию произведений ямбом, он очень любит использовать 6- и 8-стишия, — однако некоторые из них неодинаковы. Так, поэт не включил в «Сочинения» большое количество мелких стихотворений, которые составляют значительную часть его творческого наследия. Многие из них написаны разностопным ямбом или ямбом с укороченным последним стихом, — эти размеры он использует в «Сочинениях» совсем не столь часто, как в общем корпусе. Кроме того, такое рассмотрение позволяет уточнить и некоторые представления о жанровых предпочтениях поэта. Творчество Державина прочно ассоциируется с одическим жанром, между тем произведений, написанных одической децимой, у него далеко не абсолютное большинство, кроме того, некоторые из од он не перепечатывал. Представление о Державине-одописце, давно сложившееся в научной литературе, корректируется с помощью корпусного исследования. В-третьих, мы сравнивали полученные данные с общими данными по метрике и строфике второй половины XVIII–первых двух десятилетий XIX в., которые приводят в своих трудах К. Д. Вишневский, Дж. Смит и другие исследователи. Такое сравнение позволяет увидеть, насколько Державин (не) похож на своих современников, в чём заключается суть сходств и различий, а также проследить за тем, как именно менялось его творчество. Так, если метрические предпочтения поэта в XVIII в. совпадают с общими тенденциями, то в XIX в. они существенно меняются, поэт в целом непохож на своих современников: к примеру, он гораздо реже, чем они, выбирает ямб, зато его гораздо больше интересуют трёхсложные размеры. С точки зрения строфических предпочтений поэт неожиданно оказывается весьма далёким от своих современников и в XVIII, и в XIX в. Таким образом, корпусный анализ метрики и строфики Державина уточняет представление не только о частных особенностях его поэтики, но и о его роли в истории поэзии XVIII–XIX вв., а также об истории некоторых утверждений о его творчестве, которые стали расхожими в научной литературе, посвящённой этому периоду.
Исследование выполнено в Институте мировой культуры МГУ имени М. В. Ломоносова за счет гранта Российского научного фонда (РНФ, проект № 19-78-10132)

Нам кажется, что стихи на бумаге сочинялись всегда, однако были времена, когда лирический экстаз побуждал человека выражать свои чувства без возможности зафиксировать их. Сегодня мы обращаемся к фольклорной архаике сочинительства, запечатлев авангардистский процесс рождения стихотворения на видеокамеру, когда происходит «сверхчувственное прозрение мира при нашем внутреннем участии [Набоков 2000: 484]». 
Можно ли такие стихотворения перенести на бумагу и предъявить им требования, как к привычному тексту? Кто является соавтором стихов, написанных в особом пространстве Петербурга? Возможно, это некий творец, вместе с Петром Великим создававший образ города, гений места, чьё духовное сотворчество отображено в граните, бронзе, на полотнах художниках, в произведениях музыки и литературы. Импровизация персонажа А. Пушкина из «Египетских ночей» продолжается как видеотекст, где присутствует окружающий мир, как запечатлеваемый, так незримо оказывающий влияние на снимающего. Рождается особое состояние, попытка слиться с миром и создание барьера от полного растворения и потери осмысленной речи. Это внезапно воскрешаемая тяжба между Дионисом и Аполлоном, мифологическими героями Петрополя. Однако сама гармонизация звуков в стихи не лишена драматизма, «подобно тому как «аполлоновскому» противостоит «дионисийское», так и в самом «аполлоновском» немало внутренних соблазнов, которые в более глубоком смысле можно было бы понимать как некоторую из своих собственных корней произрастающую двойственность, хорошо известную определенному типу поэтов и их поэзии и позволяющую, кажется, понимать ее как своего рода индукцию «дионисийского» начала в «аполлоновском» пространстве [Топоров 2004: 89]». 
Окружающее пространство является карнавальным, ибо оно участвует в создании мерцающей лишней речи, меняя свои свойства. Всё вокруг — это умирающий миг времени, материя в стадии распадка, Нарцисс, не узнающий себя в отражении. Это карнавал вечной осени даже весной. «Лишь поскольку гений в акте художественного порождения сливается с тем Первохудожником мира, он и знает кое-что о вечной сущности искусства, ибо в этом последнем состоянии он чудесным образом уподобляется жуткому образу сказки, умеющему оборачивать глаза и смотреть на самого себя; теперь он в одно и то же время субъект и объект, в одно и то же время поэт, актёр и зритель [Ницше 2013: 39]». Зрительные образы сливаются с символическими, так, кроны подлинных деревьев словно нашептывают слова и напоминают о древе мира, проходящем через Санкт-Петербург. 
На первый взгляд, видеоипровизация обладает всеми чертами обычного стихотворения. В ней могут быть перекрёстные и парная рифмовка, мужские, женские и дактиллические рифмы. Однако задача создать сразу, без паузы законченное стихотворение мобилизует сочинителя, стихотворение может показаться слишком абстрактным или наоборот чересчур простым для привычного восприятия. Эпитеты требуют раздумий, поэтому определения в мимолетном стихотворении могут быть гротескными или стёртыми. Анжамбеманы являются выходом в том случае, если не получается закончить строфу. При переносе стиха на бумагу теряется ощущение пристального взгляда извне глазка видеокамеры. Голос, звучащий со стороны или в сознании диктует интонацию и позволяет сгладить неточную рифму. Происходит эффект второго сочинения, расшифровки, часто приходится вслушиваться и вспоминать мимолётный замысел, где условно рифмуется «я» сегодняшнее с «я» прежним. При изменении знаков препинания существенно меняется смысл, решается задача расслышать первоначальную речь. 
 Сочиняемые мгновенно стихи имеют свою систему ограничений и относительную свободу от привычных табу. «В реальном же движении текстов максимальное «расшатывание» запретов на одном уровне сопровождается максимальным соблюдением их на другом [Лотман 1972: 95]». Так вырабатывается новый язык «быстрого» мышления с неологизмами. Рождается кронописьмо видеоимпровизации — от слов Кронос, ограничивающего начала, крона небесного древа и письмо (также кроновязь, кронопоэтика). Новые слова говорят об ином языке, отражении событий другим «я», полностью неразгаданным, за маской которого скрывается авторское и внеперсональное начало одновременно. Поэт идёт по стопам Евгения из «Медного всадника» и преследуем Первостроителем, вопрошая о том же, о чём задавались вопросы в течение трёх веков. Сегодня это осуществляется с помощью видеозаписи, где языку вопрошающего негласно ответствует Медный кумир. Это драматический диалог при многих свидетелях, не воспринимающих сути происходящего, отчасти проявленный в лирическом отрывке, побуждающий перелагать на человеческий голос речь города, которая не умолкает ни на мгновение. Видеоимпровизация — пограничный жанр маргинального пространства, чей автор — персонаж творческих грёз в той же мере, в какой он является человеком своего времени.

 1. Лотман М.Ю. Анализ поэтического текста. Структура стиха. — Л.: Просвещение. 1972. – 272 с. 
2. Набоков В.В. Владимир. Дар // Собр. соч. русского периода: В 5 т. СПб.: «Симпозиум», 2000. Т. 4. — 784 с. 
3. Ницше Фридрих. Рождение трагедии из духа музыки // Малое собр. соч. СПб.: Азбука, азбука-Аттикус. 2013. — 1056 с. 
4. Топоров В.Н. Из истории петербургского аполлинизма: его золотые дни и его крушение. — М.: ОГИ, 2004. — 264 с.

Устойчивое и вариативное в текстах сказок из репертуара одного исполнителя (по материалам полевых исследований на итальянско-словенском пограничье)

В ходе экспедиций 2019 и 2022 гг. к словенскому этническому меньшинству, проживающему на территории Италии (Венецианская Словения), проводившихся сотрудниками Института славяноведения РАН, удалось записать несколько сказок от одной исполнительницы (работа в 2022 г. проводилась при финансовой поддержке РНФ № 20-78-10030 «Языковые и культурные контакты в условиях социальных трансформаций у национальных меньшинств альпийско-паннонского региона»). Причем несколько текстов, записанных в 2019 г., повторно прозвучали в экспедиции 2022 г. Тексты, записанные от той же информантки, также вошли в сборник местной исследовательницы Ады Томазетич, на протяжении многих лет собиравшей сказки и мифологические рассказы в долинах рек Натизоне и Торре (Tomasetig A. Od Idrije do Nediže (Dal Judrio al Natisone). Benečija — Slavia Friulana. Udine, 2010). Таким образом, в нашем распоряжении оказалось несколько вариантов текстов на одни и те же сюжеты. В докладе предполагается провести текстологический анализ нескольких вариантов трех сказок: ATU 365 («Мертвый жених уносит свою невесту»), «Смерть-крестная» и «Тонин Тонайца» (сравнить варианты, записанные в 2019 и в 2022 г., а также тексты, опубликованные ранее и, очевидно, подвергшиеся редактуре составителя). Будут выявлены устойчивые и вариативные элементы текста, проанализированы характерные особенности речи исполнительницы, обусловленные как ситуацией воспроизведения сказки (количество и состав участников записи, владение участников различными языковыми идиомами разной степени удаленности от идиома самой информантки), так и диалектными особенностями терского наречия, являющегося исчезающим диалектом приморской группы словенских говоров. Данный диалект испытывает значительное влияние романских языков окружения — итальянского и фриульского. Исполнительница использует заимствования, переключение кода, старается перевести для слушателей непонятные, с ее точки зрения, слова и выражения, она апеллирует к слушателям, уточняя, как то или иное слово звучит в их идиоме. Будучи прекрасной рассказчицей, она вводит в текст различные метатекстовые комментарии, которые, к сожалению, не всегда сохраняются в опубликованном и отредактированном составителем тексте. Сопоставление нескольких вариантов текста (более полного и более краткого) позволяет определить, что составляет неизменный стержень текста, а что при определенных обстоятельствах (например, нехватке времени) может быть опущено или сокращено.

Все в жизни связано. Практика вязания как инструмент идентичности, актуального высказывания и коммуникации Knitting practice as a tool of Identity, actual statement and communication

Публикация не предусмотрена 
 Все в жизни связано Практика вязания как инструмент идентичности, актуального высказывания и коммуникации

Об авторе
Я искусствовед, редактор, мастер ручного вязания, дизайнер, член Творческого союза художников, автор собственной методики вязания и обучающего курса на базе этой методики.

Как давно существует практика вязания
История вязания до сих пор не написана, и в рамках настоящего доклада нет возможности останавливаться на ней детально. Ограничимся констатацией, что точно таким же способом, как сегодня, люди вяжут как минимум тысячу лет — тому есть материальные свидетельства, т.е., дошедшие до нас образцы вязаного полотна, атрибутированные и датированные. Как, например, фрагмент вязаного носка из Египта, датируемого 1100-1300 гг из коллекции Музея Виктории и Альберта.

Кто и почему вяжет в XXI веке
Полноценная статистика по вязанию отсутствует. По разрозненным данным, которые удается собрать, систематически практикуют вязание десятки миллионов людей. В России, ориентировочно, их не менее 10 млн. Есть веские основания предполагать, что за время пандемии количество людей, вернувшихся к практике вязания после долгого перерыва, или освоивших ее заново, существенно возросло.Вопреки распространенному мнению, вовсе не большинство практикующих вязание, это женщины 50+. Так, по данным французкой статистики, когда-либо вязали 54% французских мужчин. Среди женщин этот показатель 76%. А по данным американской The Association For Creative Industries (AFCI) за 2016 г. группы вяжущих в возрастах 18-35, 35-55 и 55+ практически равны. В разных странах культуры вязания отличаются, а изменения в них происходят с разной скоростью, но в целом можно констатировать, что этот опыт выходит за рамки возраста, гендера и социального положения. При всей разнице экономических ситуаций в различных странах, материальная ситуация и структура потребления практически везде такова, что самый нерациональный и дорогой способ обеспечить себя носками или свитером — это связать их самостоятельно. Однако десятки миллионов людей продолжают систематически практиковать вязание, а сейчас практика вязания переживает очередной взлет, и это количество постоянно увеличивается.
Целью моего доклада является показать некоторые из множества причин, почему это происходит, какие из насущных потребностей современного человека именно практикой вязания удовлетворяются оптимальным образом.

Вязание как фактор национальной или локальной идентичности
Некоторые примеры выполнения вязанием этой функции я лишь обозначу, перечислив локальную идентичность Мезенских деревень, Ирландии, Норвегии, Дании, острова Гернси, Фарерских и Шетландских островов, Оренбуржья.А подробно рассмотрю кейс Исландии, в национальной идентичности которой элемент вязания играет важнейшую роль.

Вязание как фактор персональной идентичности
В глобализованном, унифицированном, постиндустриальном мире остро переживается проблема персональной идентичности. Принадлежность к практике вязания становится одной из доступных и безопасных возможностей ответа на эту проблему. В качестве примеров рассматриваю традицию проведения вязальных лагерей в Латвии и несколько других кейсов, связанных с персональностью. 

Вязание как высказывание
Посредством вязания формируется понятие; сложное, но в то же время очень внятное, легко считываемое высказывание. Для того, чтобы сформулировать такое понятие вербально, потребовалось бы немало слов, которые, к тому же, не так уж легко подобрать именно в силу внутренней противоречивости обозначаемого образа. В то время, как некий вязаный объект формулирует мгновенно считываемый месседж ярко и концентрированно. Пошагово прослеживаю формирование такого высказывания на примере «героического свитера». 

Актуальность
Вопреки существующему клише, вязание не является архаичной практикой, существующей в неком застывшем времени или, скорее, вне времени вообще. Зачастую вязание оказывается чуть ли не самым оперативным инструментом реагирования на актуальные социально-общественные вызовы. Социальная актуальность практики вязания прослеживается на кейсах движения розовых шапок (pussyhat) и вязания под патронажем Красного креста во время I мировой войны. 

Коммуникативность и коллективность
Обманчиво и поверхностное представление о том, что это практика одинокая, замкнутая в себе, интроверсивная. Напротив, вязание имеет выраженную интенцию к коммуникативности и коллективности; о чем свидетельствуют такие явления, как ярнбомбинг и учреждение Всемирного дня вязания на публике. 

Свойства и качества практики вязания, благодаря которым она отвечает насущным потребностям современного человека
Чтобы проанализировать и даже перечислить их все, необходимо не только исследование более фундаментальное, чем мой обзорный доклад. Но и психологические, социологические, антропологические квалификации, которыми я не обладаю. Я назову лишь те, которые могу проанализировать как искусствовед и, одновременно, представитель практики вязания.

Нарратив как форма трансмиссии традиционной культурной информации

мифологический нарратив; речевой жанр; композиционно-речевая форма

Доклад посвящен рассмотрению речевого механизма трансляции традиционной культурной информации в мифологическом рассказе, а именно будет рассмотрен информационно-коммуникативный потенциал композиционно-речевой формы нарратива. Исследователи устной мифологической прозы обратили внимание на противопоставленность прежде всего двух типов текста — сюжетных рассказов о каких-либо сверхъестественных явлениях и бессюжетных сообщений о верованиях, обычаях, ритуальных практиках и т. п. Под первыми обычно понимаются былички, под вторыми — поверья. Разграничиваются они по целому ряду критериев: по характеру композиционной структуры и сюжетно-мотивной организации, по коммуникативной ситуации бытования текста, по характеру субъектной организации (обобщение коллективного опыта в поверьях и рассказ о субъективном опыте взаимодействия с миром сверхъестественного в быличке). Экспликация текстов второго типа в естественных условиях существования традиции достаточно редкое явление – для этого требуется особая коммуникативная ситуация обучения, передачи опыта. Обилие поверий в сборниках мифологической прозы обусловлено, как правило, искусственным «возмущением» традиционной среды вторжением собирателя-чужака, своими вопросами провоцирующего возникновение текстов (рас)суждений. Текст, наиболее соответствующий традиционным условиям трансмиссии фольклорного знания, — сюжетный нарратив о каком-либо мифологическом явлении. Е.Е. Левкиевская, выделяя четыре разновидности речевых жанров (быличка, поверье, дидактическое высказывание, обращение к мифологическому персонажу), в которых реализуется мифологический текст-инвариант, определяет быличку (текст повествовательной формы) как основной жанр, а остальные три — как вторичные [Левкиевская 2006: 155]. С.Ю. Неклюдов солидарен с ней в определении сюжетного мифологического нарратива как первичной формы воплощения мифологического знания в традиции [Неклюдов 2013]. Как кажется, это не случайно. Информативный потенциал текста-повествования значительно выше, чем текста рассуждения или сообщения. Рассказать, как бывает и как следует поступать в той или иной ситуации, на примере конкретного случая — более убедительно и эффективно, чем просто сообщить инструкцию. Первичность и предпочтительность кодирования мифологической информации в форме сюжетного нарратива, наряду с другими факторами, может быть связано также и с тем, что тексты, передающие конкретную историю, изображающие действия в динамике, отражают более ранний этап развития речевого мышления, стоят ближе к реликтовым формам передачи информации по сравнению с текстами, сообщающими информацию в обобщенной логизированной форме. В докладе будут приведены примеры исследования проблемы речевого онтогенеза и филогенеза в психологии (Ж. Пиаже, И.А. Зимняя, И.Н. Горелов и К.Ф. Седов), а также результаты обобщения педагогического опыта по развитию речи дошкольников и детей младшего школьного возраста (Л.Н. Толстого, В.А. Сухомлинского, С. Френе, М. Монтессори, Дж. Родари, В.Я. Ляудис и И.П. Негурэ), которые свидетельствуют о том, что повествование — речевая форма, соответствующая начальному этапу формирования связной речи и наиболее легкая форма речи для восприятия. О том, что сюжетные тексты, передающие динамику события, первичны по отношению к дескриптивным, косвенно свидетельствуют исследования в области исторической поэтики фольклора (С.Ю. Неклюдов, Е.М. Мелетинский). Сама форма нарратива обладает свойством иконичности — как форма, наиболее соответствующая событию по своей структуре (такие элементы текста, как завязка, развитие действия, кульминация, развязка, отражают основные этапы события как такового), что также соотносится с такой характерной особенностью архаического мышления, как слитность, нерасчлененность слова и события, вещи и знака. Таким образом, передавая традиционное знание преимущественно в форме мифологического нарратива, традиция избирает наиболее простой и эффективный способы трансмиссии информации для самовоспроизведения во времени.
Левкиевская 2006 — Левкиевская Е.Е. Прагматика мифологического текста // Славянский и балканский фольклор. Семантика и прагматика текста. М., 2006. С. 150–213. 
Неклюдов 2013 — Неклюдов С.Ю. Мифологическая проза: план содержания и план выражения // Материалы круглого стола «Народная мифологическая проза: новые методологические подходы» (ЦТСФ РГГУ, 20 марта 2013 г.) URL: http://www.ruthenia.ru/folklore/mythological_prose_abstracts.pdf (дата обращения: 15.01.2023).

Ментальная событийность романа Е. Некрасовой «Калечина-Малечина»

Доклад будет посвящен исследованию специфики нарративной репрезентации ментальной событийности в романе Е. Некрасовой «Калечина-Малечина» (2019), являющейся, по мнению Вольфа Шмида, «важнейшим компонентом наррации» в текстах неклассической литературы [Shmid 2017: 22]. Категория события является одной из центральных в нарратологии. В.И. Тюпа отмечает, что событийность является «особым (нарративным) способом отношения человеческого сознания к бытию (альтернативному процессуальности и ритуальности), а событие — это нарративный статус некоторого отрезка жизни в нашем опыте» [Тюпа 2016: 17]. Основными характеристиками события является сингулярность (однократность), фрактальность (отграниченность), интенциональность (неотделимость от сознания). Статус события могут приобретать и ментальные изменения: значимым становится то, что происходит не во внешней сфере, а во внутренней — в сознании героя, переживающего душевный переворот. 
Во-первых, анализируются особенности проявления подобного типа событийности, в основе которой лежит рассогласованность личности (я для себя) с ее характером (я для других) главной героини Кати. Равнодушие матери, жестокость отца, отсутствие понимания со стороны учителей и одноклассников, невозможность выстроить диалог с окружающими, опыт травмирующих событий прошлого становятся предпосылкой возникновения кризиса идентичности. Психологическую категорию идентичности разработал американский психолог Э. Эриксон («Идентичность: юность и кризис», 1996; «Трагедия личности», 2008), французский философ П. Рикер обосновал категорию нарративной идентичности («Я-сам как другой», 2008), российский литературовед В. И. Тюпа исследовал кризис личностной идентичности на материале русской литературы («Лекции по неклассической нарратологии», 2018, «Горизонты исторической нарратологии», 2020). Пытаясь справиться с травмирующими событиями, диффузное сознание героини, с одной стороны, трансформирует реальность, искажая ее (к примеру, классный руководитель и одноклассники становятся монстрами, чудовищами, слова превращаются в «буквенный фарш»), с другой, компенсирует их за счет творческого потенциала Кати (она сочиняет стихи, занимается мысленным рисованием). 
 Во-вторых, выясняется, что данная событийность лежит в основе лиминального сюжета, состоящего из четырехфазной последовательности событийной цепи (обособление героя – искушение – испытание смертью – преображение) и восходящего к обряду инициации, который был подробно изучен А. ван Геннепом и В. Тэрнером. Исследователь Л. Д. Бугаева, отмечает, что «обряды перехода указывают на радикальное изменение экзистенциальных ситуаций: пересечение границы между жизнью и смертью, старым и новым, привычным и непривычным» [Бугаева 2012: 4]. Именно такое изменение происходит с главной героиней: ее сознание трансформируется, обретая самотождественность. 
 В-третьих, объясняется специфика реализации данного «обряд перехода». Он показан не столько на уровне внешнем, сколько на уровне языковом и воплощается посредством интриги слова, в которой «рецептивное напряжение чтения создается … вербализацией наррации, речевым строем повествования» [Тюпа 2016: 70]. Аукториальный нарратор, от лица которого ведется повествование, воспринимает мир, как и героиня, метафорически. Этот процесс носит тотальный характер: внешность персонажей, их действия и эмоции, реалии внешнего мира в речи нарратора идентифицируются через метафорические образы. Также в романе используются приемы фольклорного текста (например, зооморфизация с помощью творительного превращения, появление кикиморы в качестве героини). Таким образом, посредством наблюдения над речевым строем и стилистикой произведения можно сделать вывод, что именно с помощью слова и нарратор, и Катя переосмысляют и «перекодируют» действительность в попытке защититься от безумия и жестокости окружающего мира, а значит, подобное метафорическое переосмысление обладает текстопорождающим потенциалом. 
 В-четвертых, опираясь на теорию О. М. Фрейденберг о возникновении метафоры, изложенную в труде «Миф и литература древности», можно предположить, что подобное восприятие мира, отраженное в нарративе романа, свидетельствует о возвращении к образному мифологическому сознанию, а также о том, что в современных нарративах о травме трансформируется сам способ рассказа о событиях.
 1. Schmid W. Mental events. Hamburg University Press Hamburg Germany 2017.
 2. Бугаева Л. Д. Художественный нарратив и структуры опыта: сюжет перехода в русской литературе новейшего времени : автореф. дис. …д-ра филол. наук : 10.0.01, 10.01.08 / Л. Д. Бугаева ; С.-Петербург. гос. ун-т. — СПб., 2012. 
 3. Муравьева Л. Е. Авторефлексивные стратегии репрезентации травмы в художественном нарративе (на материале современной французской литературы) // Поэтика и прагматика нарративных практик: коллективная монография / отв. ред. В.И. Тюпа; редкол. Е. Ю. Козьмина, О. В. Федунина. Екатеринбург: ИНТМЕДИА, 2019. С. 104–125. 
4. Тюпа В.И. Введение в сравнительную нарратологию. М.: Intrada, 2016.

Ритуал как пространство символической коммуникации: «подавать хлеб» и «провожать душу»

Ключевые слова: русско-коми-пермяцкое пограничье; похоронно-поминальная обрядность; семантика ритуала.

Выделение покойнику его «доли» и отправка его в иной мир составляют главную тему похоронно-поминальной обрядности [Седакова 2004: 89, 104–105, 136–138, 147 и др.]. Архаичная метафора дороги, по которой умерший уходит из мира живых, лежит в основе многих ритуалов. Раздача еды, одежды и других предметов в память об покойном может осмысляться носителями традиции как способ отправки этих вещей с умершим в его загробный путь и/или как милостыня, направленная на облегчение участи его души. В ряд ритуалов, базирующихся на мифологических метафорах дороги и «доли», входит т. н. «первая встреча» — подача милостыни (еды и/или предметов) первому встречному, попавшему на пути похоронной процессии. Эти же глубинные метафоры проявляются в обряде «проводов души», обычно проводимом на 40-й день после смерти человека и иногда включающем ритуальное угощение первого встречного (и милостыню для него) (о значении ритуальной встречи см. [Плотникова 1995: 455–456]). Но не только общее семантическое сходство позволяет рассматривать эти ритуалы как взаимосвязанные. В некоторых традициях они буквально осмысляются как парные, где «проводы души» выступают завершением процесса отделения умершего от живых и переселения его в иной мир, начатого обрядом погребения. На похоронах ритуальная процессия провожает умершего на кладбище, и милостыня подается тому, кто встретился на пути покойника. В день проводов души невидимую душу провожают близкие родственники, проходя часть того же самого пути до кладбища, разделяя трапезу с первым встречным (и произнося финальную формулу провожания — иногда ту же самую, что говорится в день похорон при уходе от свежей могилы). На эту архаичную семантику могут наслаиваться дополнительные смыслы. Сложно судить, возникают ли они как естественное развитие того семантического потенциала, который заложен в обряде, или оказываются результатом существенной модернизации традиционных значений. В любом случае, интересно выявить эти дополнительные семантические напластования там, где они проявляются. К числу традиций, где хорошо сохраняется традиционная похоронно-поминальная ритуалистика, относятся традиции кудымкарско-иньвенских коми-пермяков и русских, проживающих в смешанных поселениях на северо-западе Пермского края. Значительная часть обрядов и обрядовой терминологии является в коми-пермяцкой культуре заимствованной, однако на новой почве они получают оригинальное развитие. Применительно к территории, обследованной автором доклада в ходе полевой работы в 2022 г., можно говорить о тесном взаимодействии и взаимовлиянии двух контактирующих неродственных культур. В русской речи местных жителей обряд первой встречи называется «дать хлеб», «подать хлеб». Милостыня представляет собой каравай, который раньше пекли дома, а теперь могут купить в магазине. В середину каравая втыкают медную монету и перематывают его ниткой, обычно крест-накрест. Каравай могут завязать в большой носовой платок. Подача хлеба осмысляется как «выкуп дороги» для умершего («выкупают дорогу в пресветлый рай», «задариваешь, кто встретится, чтобы чистая дорога была, чтобы пожелали светлого пути покойнику»). Особое значение придается нитке, которая иногда тоже понимается как символическая дорога («Это переход в другой мир. По ней, по этой нитке шагает [душа]»). Когда этот же ритуал обряд описывается с точки зрения первого встречного, используются выражения «навстречу попасть», «попасть покойнику», «встретиться покойнику». Такая встреча считается небезопасной, особенно если первым встречным оказался родственник умершего. У ритуала имеется прогностическая функция: если встреча произошла прямо у дома, там снова будет покойник; если довольно близко от жилища — следующий умерший будет в родне / будет в скором времени, если далеко от дома — умрет кто-то чужой / умрет спустя долгое время. Местные жители опасаются брать хлеб, стараются уйти от похоронной процессии; считается нормой не есть полученный хлеб, а скормить его домашней скотине или собакам. Обряд проводов души называется «провожать», «провожать душу», «провожать покойника». Он исполняется на 42-ой день до восхода солнца. Большое значение придается тому, чтоб никто не открыл раньше времени входную дверь, поскольку душа тут же покинет дом. Если в обряде принимают участие соседи или близкие друзья, они ночуют в доме умершего. Душу провожают с едой (выпечкой, напитками) и свечкой, иногда готовят пакет с едой и вещами для подачи первому встречному (брать его считается безопасным). По тому, как проходит ритуал, участники судят о последней воле покойника: он решает, кому именно хочет встретиться на пути; если первый встречный долго отсутствует — умерший не желает покидать родных, и т.д. Душа, раньше времени вылетевшая из дома, подает знак родственникам, прилетает к друзьям, проявляет себя стуком и другими звуками. Многие опрошенные собеседники, участвовавшие в этом ритуале, подробно и охотно рассказывают о своем опыте, интерпретируя некоторые детали в мифологическом ключе. Последнюю трапезу с первым встречным и невидимой душой завершают формулы провожания, обращенные к умершему: «Помянись и иди с Богом», «Пускай светлая память будет да пусть светлая дорога будет в рай», «Иди, (имярек), пусть земля тебе будет пухом, пусть дорога тебе будет гладкой!». Некоторые из них носят апотропеический характер: «Пойдем, (имярек), мы тебя провожаем в последний путь. Ты к нам не приходи, мы к тебе придем тебя попроведать».

 Исследование выполнено за счет гранта Российского научного фонда, проект № 22-18-00484 «Славяно-неславянские пограничья: похоронно-поминальный обряд в этнолингвистическом освещении» (https://rscf.ru/project/22-18-00484/). 
1. Плотникова А.А. Встреча // Славянские древности: Этнолингв. словарь. Т. 1. М.: Междунар. отношения, 1995. С. 452–455. 
2. Седакова О. А. Поэтика обряда. Погребальная обрядность восточных и южных славян. М.: Индрик, 2004.

Анализируя систему сказочных персонажей, автор обращает внимание на то, что журавль — наиболее ярко представлен в наивной картине мира. Образ журавля демонстрирует символическую многомерность, этот сказочный персонаж часто олицетворяет благодарность (наиболее почитаемую в древнем Китае добродетель), исключительные способности, стремление к совершенству, уединение, обособленность, благородство, долголетие и многое другое. Представленные автором контексты ярко и убедительно подтверждают выводы о значимости образа журавля в мифической и религиозной картинах мира, в политике и культуре. 
Цель нашего исследования — исследовать образ журавля в сказочных сюжетах Китая, наметить типологию.
Научная новизна исследования состоит в том, что, при рассмотрении представлений о журавле, в нем используются китайские народные сказки в качестве основного материала и другие документы в качестве вспомогательного материала. 
Автор приходит к выводу, что семантика образа журавля в китайских народных сказках классифицируется по четырем категориям. Несмотря на то, что у образа журавля разные символические значения, его семантика не выходит за пределы контекста китайской традиционной культуры и национальной психологии. Проведенный анализ позволил выделить основные векторы метафоризации образа журавля в фольклорной картине мира, символизирующего 1) человека с большими амбициями, и человека, который умеет быть благодарным; 2) традиционную китайскую религию даосизма; 3) любовь супругов; 4) просвещенность императора, способного обеспечить политическую стабильность и сплоченность населения. Представленный в статье концептуальный анализ заслуживает внимания и представляет культурологический интерес.
[1] 马国良，学术交流，丹顶鹤的文化现象，2004，4期1-11页. (Ма Г. Л. Культурный феномен журавля // Академический обмен. 2004. № 4. С. 1–11).
[2] Репнякова Н. Н. Семантика образа дракона в китайских народных сказках и идиомах // Филологические науки. Вопросы теории и практики. Тамбов: Грамота, 2017. № 8(74): в 2-х ч. Ч. 1. C. 120–123. 
[3] 中国民间故事集成. 广东卷 // 中国民间故事集成全国编辑委员会，中国民间故事集成广东卷编辑委员会. 2006, 947页. (Cерия сборников китайских народных сказок. Том Гуандун / Сост. Всекитайская ред. Комиссия «Серии сборников китайских народных сказок». Том Гуандун». Пекин: кит. центр ISBN, 2006. 947 с.)
[4] 中国民间故事集成. 浙江卷 // 中国民间故事集成全国编辑委员会，中国民间故事集成浙江卷编辑委员会. 1997, 908页. (Cерии сборников китайских народных сказок. Том Чжэцзян / Сост. Всекитайская ред. Комиссия «Серии сборников китайских народных сказок». Том Чжэцзян». Пекин: кит. центр ISBN, 1997. 908 c.)
[5] 孙浩宇. 中国文化中鹤意象的形成及其特点——从《昭明文选》和《全唐诗》出发 // 长春师范学院学报（人文社会科学版）30卷6期64-70页 (Сунь Х. Ю. Формирование образа журавля в китайской культуре и его особенности - на примере «Чжаомин вэньсюань» и «Цюань Танши» // Вестник Чанчуньского педагогического института: гуманитарные и социальные науки. Том 30. № 6. С. 64–70).
[6] 袁珂. 中国神话传说辞典 // 上海：上海辞书出版社，1985, 540页. (Юань К. Словарь китайских мифов и легенд // Шанхай: изд-во Шанхай Цзышу, 1985. 540 с.)

Таскание свекрови в баню: тактики и стратегии свадебного ряжения

Рассказы о том, что свекровь «таскали в баню» на второй день свадьбы были записаны в Лешуконском и Мезенском районах Архангельской области. Во время свадебного застолья, которое происходило в доме невесты, гости хватали свекровь, валили ее на сани и тащили в баню, где мазали сажей. Молодая невестка должна была отмыть свою свекровь. Такова общая схема свадебного ряжения. 
Сложно судить о глубине этого обряда. С одной стороны, рассказы о таскании свекрови в основном записаны от женщин 1930-х годов рождения и позже, речь идет об их свадьбах, которые были в 1950-е годы и позже. Наша собеседница из с. Койнас, 1927 г. р. в деталях помнит свадьбу своей старшей сводной сестры, которую она наблюдала, когда ей было шесть лет, то есть речь идет о свадьбе, которая была в начале 1930-х годов. По ее воспоминаниям, таскания свекрови не было. Однако свекровь стали таскать в 1980-е, когда она вновь вернулась в с. Койнас после долгого отсутствия. Также она наблюдала эту свадебную игру, будучи в Крыму. 
С другой стороны, на близкой к нашим территориям Карелии был зафиксирован обряд бани для свекрови. Л. И. Иванова в книге «Карельская баня» приводит отрывок из публикации, записанный в конце XIX века в Олонецкой губернии [Иванова 2016: 75]. Судя по приведенному свидетельству, невестка должна вымыть свекровь, предложить ей в качестве подарка новую одежду, в которую свекровь одевается после бани. Отметим, что речь идет о тесном телесном взаимодействии, происходящем между женщинами, которые практически не знакомы и только вступают в новые отношения, которые пока еще не определены. Записи обряда, свидетельствующие о том, что это был посвятительный ритуал для свекрови и невестки зафиксированы и в изданиях «Русская свадьба Заонежья: конец XIX — начало XX в.» [Кузнецова, Логинов 2001: 251] и «Крестьянское искусство СССР. Искусство Севера» [Крестьянское искусство СССР 1928: 143]. 
И. Гофман, применяя театральный подход в рассмотрении социальных взаимодействий, выделяет несколько групп, действующих в процессе коммуникации. Это индивид, конкретный участник, публика, аудитория, наблюдатели и соучастники [Гофман 2000: 47]. В нашем случае можно выделить свекровь и невестку, как основных участников; гостей, которые тащат свекровь в баню, пачкают ее сажей, а также наблюдателей, которыми в данном случае оказывается все жители деревни, а не только гости, приглашенные на свадьбу. Как пишет И. Гофман, «Независимо от конкретной цели, присутствующей в сознании индивида, и от мотивов постановки этой цели, в его (индивида) интересы входит контролирование поведения других, особенно их ответной реакции на его действия» [Гофман 2000: 35]. Наши материалы показывают, что существуют различные стратегии и тактики в ситуации публичного ритуального унижения, которому подвергается свекровь. И. Гофман отмечает, что для формирования и интерпретации ситуации всеми ее участниками особенно важным оказывается первое впечатление, которое производит индивид. В зависимости от того, какую роль принимает на себя свекровь, она может оказаться как в ситуации замешательства и непонимания, или же заранее согласившись со своей ролью, занять позицию того, кто вводит в замешательство других.
Женщина из д. Засулье (Лешуконский район Архангельской области) на вопрос собирателей о свадебном ряжении, рассказала о том, как она наблюдала его впервые на своей свадьбе и о том, как она сама была в роли свекрови на свадьбе сына. Зная, что таскания в баню не избежать, она занимает позицию, когда она первой начинает игровое взаимодействие. Во-первых, она готовится заранее, готовит себе одежду, в которой ее потащат в баню. В своей речи, описывая свадебную игру, она использует глаголы активного залога. Она сама мажется сажей, и далее купается в озере под всеобщий смех. В данном случае позиция активного участника и инициатора игры, позволяет ей вводить в замешательство других, и самой получать удовольствие от игры. Такую же стратегию — ввести других в замешательство использует и другая жительница д. Засулье. Как рассказала ее невестка, приехавшая из другой деревни, и незнакомая с обрядом, она испытала удивление и шок, видя, как свекровь неожиданно начала тереться об углы, когда все гости сидели за свадебным столом.
Отметим, что не далеко не всегда участники знают, что именно будет происходить: речь идет и свекровях, для которых это может быть неожиданностью, и о невестках, которые также оказываются незнакомы с этим обрядом.

Иванова Л. И. Карельская баня: обряды, верования, народная медицина и духи-хозяева. М., 2016.
Крестьянское искусство СССР. Искусство Севера. Т. 2. Л., 1928.
Кузнецова В. П., Логинов К. К. Русская свадьба Заонежья: конец XIX–начало XX в. Петрозаводск, 2001.
Гофман И. Представление себя другим в повседневной жизни. М., 2000.

Сватовство в сказках и биографических нарративах Маргариты Ивановны Доможировой.

Публикация не редусмотрена

Летом 2022 года в рамках фольклорно-этнографической экспедиции СПБГУ и АНО «Пропповский центр» в Мезенский район Архангельской области мы навестили в городе Мезень Маргариту Ивановну Доможирову, нашу постоянную информантку 2017–2019 годов. Во время трёхчасового интервью Маргарита Ивановна рассказала три сказки, две из которых содержали исходную задачу «надо сына женить», за сказками последовали биографические нарративы о том, как сватались к самой Маргарите Ивановне и истории о сватовстве в соседних деревнях. Нам показалось любопытным то, как информантка, будучи прекрасной рассказчицей, переносит устойчивые формулы сказок в свои жизненные истории. Так, традиционная присказка при сватовстве «У нас товар, у вас купец» звучит сначала в сказке, а потом «купцы уговаривают торговцев» в рассказе о своем жизненном опыте. Богатую семью называют «маслеями» (теми, кто ест сливочное масло каждый день) и в сказке, и в рассказе о том, что поразило Маргариту Ивановну в доме будущего мужа. Биографические нарративы информантки становятся композиционно похожими на рассказанные сказки, где есть трудная задача, трикстер и «финальная фраза», к которой рассказчица приводит каждую историю.

Практики досуга, содержание домашних питомцев, сторге, забота, Практики досуга (laisure), не предполагающие отношений обмена и капитализации, составляют значительную область повседневной жизни людей. В объектив гуманитарного знания они попадают либо как социальные артефакты, проявляющие диспозиции власти/подчинения, легитимности или стигмы и пр., либо как явления повседневной культуры. В практики содержания домашних питомцев, меж тем, вовлечен на определенных этапах своей жизни почти каждый горожанин. Сопоставляя разные подходы и рассматривая разные артефакты, мы постараемся сконструировать свой предмет: индивидуальную практику агрегации опыта, связанного с поисками любви.

На материале Петербурга мы рассмотрим содержание собак в городе как особую практику досуга. Практики досуга (laisure), не предполагающие отношений обмена и капитализации, составляют значительную область повседневной жизни людей. В объектив гуманитарного знания они попадают либо как социальные артефакты, проявляющие диспозиции власти/подчинения, легитимности или стигмы и пр., либо как явления повседневной культуры. ◦Меж тем в практики содержания домашних питомцев вовлечен на определенных этапах своей жизни почти каждый горожанин. Рассматривая разные артефакты, мы постараемся сконструировать свой предмет: индивидуальную практику агрегации опыта, связанного с поисками любви. «— Похоже, что так всю жизнь и проживешь без собаки, — с горечью сказал Малыш, когда всё обернулось против него. — Вот у тебя, мама, есть папа; и Боссе с Бетан тоже всегда вместе. А у меня — у меня никого нет!.. — Дорогой Малыш, ведь у тебя все мы! — сказала мама. — Не знаю... — с ещё большей горечью произнёс Малыш, потому что ему вдруг показалось, что у него действительно никого и ничего нет на свете». Разговор Малыша с родителями по поводу собаки памятен всем, кто читал книгу Астрид Лингрен о Карлсоне. Теперь о фактах. В Петербурге более 3 млн квартир, в них живут около 5 млн человек.По статистике ветеринарных служб петербуржцы содержат 300 тысяч собак и 1 млн кошек, (не считая иных питомцев - хомяков, черепах, ежей, ужей, попугаев, канареек и пр. — здесь статистика отсутствует). Учет питомцев ведется по обращением в службы. Фактическая численность больше. Таким образом, можно утверждать, что каждая десятая семья (независимо от состава) держит собаку, каждая третья — кошку. Содержание домашних питомцев не связано с доходами, возрастом или составом семьи. Полагаю, что потребность в питомцах связана с особым типом любви — любви-заботы.Древние греки различали четыре вида любви:«эрос» (ἔρως) — стихийная, восторженная влюблённость, в виде почитания, направленного на объект любви «снизу вверх» и не оставляющая места для жалости или снисхождения; «филия» (φιλία) — любовь-дружба или любовь-приязнь, обусловленная социальными связями и личным выбором; «сторге» (στοργή) — любовь-нежность, особенно семейная;«агапэ» (ἀγάπη) — жертвенная любовь, безусловная любовь, в христианстве такова любовь Бога к человеку. Любовь-сторге позволяет человеку быть таким, каков он есть наедине с самим собой, создает сферу приватного человеческого существования. По определению К.С. Льюиса любовь-привязанность, будучи «самой скромной» из возможных форм любви, являет свое величие в том, что раскрывает горизонт людской приемлемости: «У привязанности - простое, неприметное лицо; и те, кто ее вызывает, часто просты и неприметны. Наша любовь к ним не свидетельствует о нашем вкусе или уме»,«привязанность соединяет не созданных друг для друга, до умиления, до смеха непохожих... Привязанность учит нас сначала замечать, потом терпеть, потом - привечать и, наконец, ценить тех, кто оказался рядом. Созданы они для нас? Слава Богу, нет! Но это они и есть, чудовищные, нелепые, куда более ценные, чем казались нам поначалу». Для сторге нет необходимости нравиться или заслуживать любовь, ибо ты принят изначально и навсегда, именно такой, каков ты есть, со всеми своими недостатками, которые давно известны и прощены.Питомца хотят тогда, когда случается первый экзистенциальный кризис — в 6–7 лет. Субъективность в этом возрасте впервые становится повесткой. Питомца покупают детям, призывая их к «ответственности», то есть предоставляя им новое место в социальной вертикали подчинения и патронажа. Впервые в своей жизни в отношениях с питомцем ребенок пробует себя в заботе. Таким образом, вернакулярная практика содержания домашних питомцев — площадка взаимодействия self с опытом экзистенции, и, в то же время, место становления индивида как члена сообщества, обретающего навык заботы. Согласно экзистенциальному подходу М. Босса предназначение человека есть забота о вещах, растениях, животных и людях таким образом, чтобы они могли наилучшим путем развертываться и развиваться. Существовать в такой заботе — есть основная задача человеческой жизни. Бытие зовет человека голосом его совести. Чувство вины идущее от совести, не стихнет до тех пор, пока он не примет ответственно все возможности, которые конституируют его человеческое бытие, и пока он не реализует их в заботе о вещах и людях в его мире. Только так он может завершить в полноте свой Dasein и «закончить свою темпоральность хорошей смертью».

Вплоть до середины XIX века практически каждая семья, вне зависимости от сословия, имела опыт младенческой смерти. В севернорусской деревне повсеместная медицинская помощь возникла в 60-е гг. прошлого столетия. Трудные, неудачные роды и детские болезни, нередко смертельно опасные, оказывались частым явлением даже в послевоенное время. Опыт утраты нужно было уметь пережить всем членам семьи, и в первую очередь — матери. Утрата — один из терминов в психологии, который используется при описании человеческого опыта в случае смерти близкого человека [Волкан, Зинтл 2014; Заманаева 2007; Ялом, Ялом 2021]. Возможность утраты в случае тяжелой болезни ребенка или его смерти определяет беспомощность и растерянность матери, ее отрицание происходящего. Важно вынести этот опыт на уровень сознания (например, назвать) и прожить его с помощью символических действий [Леви-Стросс 1985: С. 175–176]. Ф. Е. Василюк, исследовавший переживания как особую работу сознания, пишет: «Внешние действия осуществляют работу переживания ‹...› через изменения сознания субъекта и вообще его психологического мира. Это поведение иногда носит ритуально-символический характер, действуя в этом случае за счет подключения индивидуального сознания к организующим его движение особым символическим структурам, отработанным в культуре и сконцентрировавшим в себе опыт человеческого переживания типических событий и обстоятельств жизни» [Василюк 1984: С. 28–29]. Другими словами, ситуации кризиса должны быть названы и обязательно пережиты как опыт. Жизненные разрывы (такие как смертельная болезнь или собственно смерть) нуждается в деятельности по созиданию смыслов. Изменения внутреннего мира возможны через ритуал. Умерших в младенчестве провожают иначе, чем взрослых. Об этом хорошо свидетельствуют похоронные фотографии, которые хранятся в нашем архиве. Так, например, мы заметили, что в отличие от гробов взрослых, украшенных венками, искусственными цветами, с наличием в них личных вещей покойников (очки, кепки, трубки и пр.), в младенческих гробиках есть только «постелька». Их провожают не так, как детей более старшего возраста. В случае смерти матери и младенца их хоронили вместе, не разлучая.Также на территориях, где мы проводили наши полевые исследования, не были зафиксированы причитания над младенцами. Исследователь Д. Рассел указывал на то, что женщины учили матерей, потерявших детей не плакать по ним, убеждая их, что судьба умерших младенцев теперь находится в руках Божьих. Такое убеждение было направлено на заботу о душевном состоянии женщин, понесших утрату [Ransel 2000: p. 190]. Как было замечено, мать обычно не оказывалась наедине со своим горем, всегда была старшая («бабка», «тетка», «соседка»), которая помогала подвести ее к принятию возможной утраты младенца.Мы неоднократно фиксировали строгое правило, согласно которому матери не навещают могилы детей, умерших во младенчестве. В Лешуконском районе Архангельской области мы записали историю женщины, которая даже не знала, где могила ее ребенка, умершего при родах, так как хоронили его в тайне от нее. Это тоже важное отличие от помин взрослого человека. На Русском Севере неоднократно были записаны истории о том, что взрослому человеку сильно тосковать по покойным плохо и опасно, но посещать могилу не запрещается. В случае смерти младенца наоборот: по нему можно плакать (‹А плакать по нем можно?› «Как нельзя? Какая натура?»), но не стоит навещать могилу на кладбище. Таким образом, похороны младенца представляют собой переход особого рода: его не провожают в мир предков (родителей), который открывается в похоронных причетах. Это другое пространство, границы с которым проницаемы, о чем свидетельствуют сюжеты мифологических рассказов или вещие сны, в которых покойные дети являются матерям или другим ближайшим родственникам. Нарративы о таких явлениях рассказываются друг другу и сохраняются в семейной памяти. Тот мир, куда «провожают» младенца, находится где-то поблизости, и его душа всегда готова вернуться. Так, согласно севернорусской традиции в семье сохраняются имена умерших младенцев (или тех, кто дожил свой срок). В одной семье дети знают имена своих умерших братьев и сестер. Новорожденного могли назвать именем прежнего умершего младенца, полагая что это одна и та же душа, которая стремится прийти в эту семью, вновь и вновь совершая попытки перехода. Так имя создавало и удерживало место в системе семейных отношений и рода.Материалом для доклада послужили записи фольклорного архива СПбГУ и ЭА «Российская повседневность», сделанный в период с 1980-х XX в. по 2022 г. на территориях Архангельской и Вологодской областей. 

Василюк Ф. Е. Психология переживания. Анализ преодоления критических ситуаций. М.: Изд-во Моск. ун-та, 1984;
Волкан В. Д., Зинтл Э. Жизнь после утраты. Психология горевания. М.: Когито-Центр, 2014;
Заманаева Ю. В. Утрата близкого человека — испытание жизнью. СПб.: Изд-во С.-Петерб. ун-та, 2007;
Леви-Стросс К. Структурная антропология. М.: Наука, 1985;
Ялом И., Ялом М. Вопрос смерти и жизни. М.: Бомбора, 2021. Ransel Village Mothers: Three Generations of Change in Russia and Tataria. Bloomington; Indianapolis: Indiana University press, 2000.

К вопросу о возможных параллелях в ритуальной практике: «стена как плоская мембрана» Дэвида Льюис-Уильямса и игра в «секретики»./On Possible Parallels of Ritual Practice. David Lewis-Williams on the ‘wall as 2d membrane’ and game of secrets.

Когнитивистика; ритуалистика; Льюис-Уильямс; париетальная живопись; секретики

 1. В последние десятилетия ХХ века оформилась новая исследовательская парадигма, получившая название когнитивной и породившая целый ряд междисциплинарных подходов на стыке «старых» академических гуманитарных дисциплин с одной стороны, и эволюционизма, антропологии и нейронауки – с другой. В число этих подходов, постепенно выделившихся в самостоятельные научные направления, входит и когнитивное религиоведение (наиболее подробный обзор на русском языке см.: [Шахнович 2013]). Возникнув поколением раньше когнитивного религиоведения, ритуалистика (Ritual Studies) стала одной из важных областей когнитивного религиоведения и предельно пластичным исследовательским подходом, позволяющим изучать как живые феномены , доступные непосредственному этнографическому полевому наблюдению, так и отдаленные от нас во времени, в частности, относящиеся к архаике и древности (например, применительно к раннему христианству см. [Uro 2016]), а также проводить диахронные исследования на более широком этнографическом и культурологическом материале (см., в частности, [Grimes 2014]). Одним из важных выводов, прямо вытекающих из такого подхода, следует счесть представление о том, что существуют определенного рода ритуалистические универсалии, объясняющиеся общими когнитивными причинами, порождаемые общими схемами мышления и проявляющиеся в схожих ситуациях. Эти универсалии могут по-разному проявляться в различных культурах, и за тем, что иному наблюдателю может показаться случайным сходством двух изолированных практик или феноменов, в действительности следует предполагать наличие той или иной действующей универсальной модели. Это заставляет нас со всем возможным вниманием относиться к таким параллелям, особенно в тех случаях, когда прямое заимствование представляется невозможным и маловероятным. 2. На рубеже ХХI века отечественная фольклористика обратила внимание на детскую игру в «секреты»/«секретики» [Адоньева 2001]. Современные интерпретации этой игры включают в себя довольно сложные объяснения психологического и даже психоаналитического уровня [Адоньева 2022:83-107]. Секретик оказывается бриколажем, обретающим ценность и целостность посредством (1) экрана – плоского куска стекла, отгораживающего заглубленную ямку, заполненную теми или иными предметами, (2) сокрытия этого экрана в земле, (3) мануальными манипуляциями, сопровождающими создание секретика и его демонстрацию и (4) использование секретика для создание индивидуальных и коллективных психологических состояний – чувства комфорта, удовольствия, дружбы и т.п. С. Б. Адоньева справедливо сопоставляет общую практику данной детской игры с другими, типологически близкими ей – игрой в клады и игровые похороны. Параллель же с похоронами выводит интерпретацию этой игры на широкое поле общеритуалистического и общекогнитивного исследования. 3. Подобные интерпретации современного и, казалось бы, вполне изолированной фольклорного феномена заставляют вспомнить о предложенной Дэвидом Льюис-Уильямсом и Жаном Клоттом интерпретации палеолитических париетальных изображений, прежде всего, Пиренейского региона. Льюис-Уильямс, начав с исследования живой практики исследования койсанских наскальных рисунков (см. [Lewis-Williams 2002a]), показал, что нанесенные на поверхность камня фигуры не оказываются полностью двумерными: они зачастую появляются из трещин и скрываются в них, а также обыгрывают неровности стены. Сходные черты были обнаружены им и в палеолитической живописи – ее создание, согласно его интерпретации, было связано с восприятием вертикальной твердой поверхности как двумерной мембраны, на поверхность которой проецируются трехмерные образы, скрывающиеся внутри стены, и наблюдаемые самими создателями живописных изображений энтоптические феномены, сопровождающие коллективные и инициационные ритуалы, подразумевающие индуцированные измененные состояния сознания, в ходе которых нанесение негативных отпечатков ладоней отражало соприкосновение с мембраной и через это – слияние с наблюдаемыми образами ([Clottes; Lewis-Williams 1998] ([Lewis-Williams, 2002b] [Lewis-Williams, 2005]). В этом описании трудно не заметить перечисленные выше характерные типологические черты игры в секретики (плоский экран-мембрана, преобразующий сокрытое в толще грунта трехмерное пространство, создающее образы; мануальный контакт с образами; психологическая составляющая игры; социальные связи, образующиеся в ее ходе и т.п.), и это, как мне представляется, позволяет – mutatis mutandis – увидеть стоящие за игрой в секретики возможные ритуалистические универсалии общеантропологического порядка. 
Адоньева 2001 – Адоньева, С. Б. Категории ненастоящего времени. СПб: Петербургское востоковедение. Адоньева 2022 – 
Адоньева, С. Б. Дух народа и другие духи. М./СПб.: «Т8 издательские технологии» / «Пальмира». 
 Шахнович 2013 – Шахнович, М. М. Когнитивная наука и исследование религии // Государство. Религия. Церковь. 2013. № 3 (31). С. 32-62. 
Clottes; Lewis-Williams 1998 – Clottes, Jean; Lewis-Williams, David. The Shamans of prehistory: trance and magic in the painted caves. New York: Harry N. Adams Inc., Grimes 2014 – Grimes, Ronald L. The Craft of Ritual Studies. Oxford: OUP. 
 Lewis-Williams 2002a – Lewis-Williams, David. A cosmos in stone: interpreting religion and society through rock art. Walnut Creek, CA: Altamira Press. 
 Lewis-Williams 2002b – Lewis-Williams, David. The Mind in the Cave. Consciousness and the Origins of Art. London: Thames and Hudson. 
 Lewis-Williams 2005 – Lewis-Williams, David. Inside the Neolithic Mind. Consciousness, Cosmos and the Realm of Gods. London: Thames and Hudson. Uro 2016 – Uro, Risto. Ritual and Christian Beginnings. A Socio-Cognitive Analysis. Oxford: OUP.

Достижение эффекта реальности (effet de réel) в искусстве фильма заключается не только в правдоподобии передаваемой на экране обстановки действия и не только в отказе режиссеров от приемов, подчеркивающих условность изображения (например, от монтажа, не мотивированного мизансценой), но и в создании особого смыслового строя кинопроизведения. Существенным для семантики кинореализма представляется его направленность на разрушение архетипических схем, лежащих в основе художественного творчества. Так, в фильме Дэвида Финчера «Социальная сеть» (2010) деструкции подвергается миф о близнецах, закладывающих некую социокультурную традицию. Facebook здесь – детище не братьев Кэмерона и Тейлора Уинклвоссов, а их соперника, которого они обвиняют в краже их идеи. Кинореализм не просто игнорирует архетипы, а обращается к ним с тем, чтобы лишить их релевантности. В докладе предполагается проследить за тем, как киноискусство, рассчитанное не на остранение, а на узнавание изображаемого в нем мира, использует зачеркнутые архетипы, начиная с того момента, когда оно становится звуковым.

Существует область произведений искусства, которую можно определить как «искусство социального сознания» и «кино социального сознания». Подобные произведения используют материал, взятый в основном либо из природной среды, либо из социальной жизни; их цель — вызвать эмоции и дать возможность пережить опыт, связанный с актуальными проблемами. Одна из этих проблем — деградация и исчезновение привычного мира, который мы знаем и частью которого являемся. Осознание подобной трансформации мира вызывает «соласталгию» (Гленн А. Альбрехт). Хотя на первый взгляд соласталгия обладает чертами сходства с ностальгией, это нечто другое. Ностальгия — это желание вернуться домой, находясь вдали от него, и это «оглядывание назад», желание вернуться в прошлое. Когда мы сталкиваемся с феноменом соласталгии, точнее было бы ассоциировать его не просто с отсутствием или недостатком, как в случае с ностальгией, а с «патологией места», хотя испытываемые чувства схожи. Как отмечает Альбрехт, «негативная трансформация любимого места вызывает негативные эмоции у субъекта, который все еще не перемещен», он все еще «дома», но теперь он «теряет то утешение или тот комфорт, которые получал раньше от связи с домом, так как дом опустел и произошло это под воздействием сил, не зависящих от субъекта» [1]. Соласталгия, в отличие от ностальгии, имеет отношение нее столько к отсутствующему объекту или человеку, сколько к пространству, которое одновременно как бы здесь и не здесь, и к эмоциям, которые мы испытываем, находясь в подобном пространстве. Ухудшение привычной среды и исчезновение того, что составляет пространство, которое до патологических изменений было любимым «домом», запускает процесс социально значимой интерпретации, а ее важность и смысл зависят от политического или социального контекста. Кинематограф социального сознания направлен на формирование осознания текущих климатических, экологических и социальных процессов через эмоциональную вовлеченность зрителя. Неудивительно, что многие проекты, призванные привлечь внимание общества, включают в себя не только кинематограф, но и AR, MR или VR, которые, в свою очередь, требуют активного восприятия и/или взаимодействия не только с элементами произведения искусства, но и с создаваемой ими реальностью. Так, примерами соласталгического искусства выступают и проект смешанной реальности Solastalgia, представленный на выставке New Frontier Exhibitions на кинофестивале Sundance в 2020 г. и демонстрирующий антиутопическое будущее глазами космонавтов — нашу планету как кладбище, оживляемое периодическими флешбэками в последние дни человечества, и фильм Дмитрия Давыдова «Молодость», представленный на Московском кинофестивале в 2022 г. и рассказывающий историю 40-летнего Василия, который спустя более 20 лет возвращается домой в Якутию. Пространство в фильме «Молодость», отличающееся особой соласталгической атмосферой, отвечает введенному Мишелем Фуко понятию гетеротопии. В «Других пространствах» Фуко называет гетеротопиями местоположения, «у которых есть любопытное свойство: они соотносятся со всеми остальными местоположениями, но таким образом, что приостанавливают, нейтрализуют или переворачивают всю совокупность отношений, которые тем самым ими обозначаются, отражаются или рефлектируются», т. е. являются «пространствами, находящимися в связи со всеми остальными и, однако же, противоречащими всем остальным» [2]. Фуко предполагает, что изменение привычного порядка и системы вещей ведет к гетеротопии — появляются «места, находящиеся за пределами всех остальных мест», и при этом фактически локализуемые. При этом гетеротопия есть одновременно место открытое и закрытое, проницаемое и замкнутое, и, добавим, локализуемое топографически как в действительном, так и в художественном мире. Интерпретируемая подобным образом гетеротопия позволяет соединять «в одном реальном месте несколько пространств, несколько местоположений, которые сами по себе несовместимы» [3], а также создавать иллюзорное пространство, по отношению к которому пространство реальности может представать еще более иллюзорным. Выделенный Фуко принцип гетеротопии в художественном произведении может воплощаться в поэтике произведения, в формах хронотопа, в художественной модальности и вариантах ее подвижности. Воплощением гетеротопии в кинематографе становятся в первую очередь пространства, в которых меняется привычный порядок и сочетаемость составляющих его элементов, т. е. соединяются миры, казалось бы, несовместимые в силу своей разведенности во времени, пространстве, модальности и т. п. При этом речь идет именно о пространственном аспекте кинопалимпсеста. Кинематографическая гетеротопия не нарушает заданную в фикциональном мире произведения логику. Но она создает особое пространственное видение, допускающее не просто соединение, но соединение-стык субъективного и объективного, прошлого и настоящего, живого и мертвого, театрального и кинематографического в художественном мире, в т. ч. кинематографическом, и не претендует при этом на фантастичность. В фильме Д. Давыдова «Молодость» гетеротипическое пространство создается ресайклингом позднесоветского в безуспешных попытках героя вернуться на 20 лет назад, хотя есть и другие примеры гетеротопии, не обязательно связанные с соласталгическим переживанием (в частности, гетеротопическое пространство в научно-фантастическом сериале “Severance”, 2022, где гетеротопией оказывается пространство сознания). 
 [1] Albrecht, Glenn A. (2019). Earth Emotions: New Words for a New World. Ithaca and London: Cornell University Press. P. 47. [2] Фуко, М. (2006). Другие пространства. В: Интеллектуалы и власть: избранные политические статьи, выступления и интервью. М.: Праксис. Ч. 3. С. 195. [3] Там же. С. 196, 202, 200. 
 Исследование выполнено при поддержке Российского научного фонда, проект № 19–18–00414-П «Советское сегодня (Формы культурного ресайклинга в российском искусстве и эстетике повседневного. 1990–2010-е годы»).

Реальность перепостановки: кинематографическая (не)правда Эррола Морриса

Ключевые слова: неигровое кино; реэнактмент; проблема реальности в документальном кино; Эррол Моррис

Наличием перепостановки (reenactment) в современном документальном кино уже никого не удивишь. Собственно, и в не современном тоже: рассказы про искусственно выстроенное иглу и отрепетированную охоту преследуют неигровое кино с первого в его истории фильма — «Нанук с Севера». Перепостановка, или реэнактмент, как будто противоречит базовым принципам документалистики — тем самым принципам, что позволяют нам мыслить неигровое кино не просто как еще один киножанр, но именно как отдельный феномен со своими парадигматическими законами. Можно, конечно, пойти по уже установившемуся в осмыслении неигрового кино пути и говорить о том, что современная терпимость к перепостановке — симптом размытия границы между игровым и неигровым, маркер кризиса документа, пример работы пост-правды. Собственно, именно так обычно и рассматривают фильмы американского режиссера Эррола Морриса, знаменитого как раз любовью к перепостановке. «Тонкая голубая линия» (1988), действительно, в значительной степени представляет собой критику классического режима достоверности, уже не единожды провалившегося к 1980м. Однако постановочные эпизоды там не только указывают на несостоятельность визуальной документации как стратегии, верифицирующей реальность, но и демонстрируют потенциал установления особых отношений с действительностью, не характерных для базовой конвенции документального кино. Едва ли удастся разместить перепостановку на территории исключительной фикциональности, ведь она стремится к документальной фиксации; но в таком случае возникает вопрос о том, что является объектом документации. Перепостановка представляет собой прием, расположенный между правдой и вымыслом на оси достоверности; появляясь рядом с документальными фрагментами, постановочные эпизоды, воссоздающие реальную сцену, трансформируют пространственно-временные отношения между кино и действительностью. Топос реальности смещается, и стоило бы задаться вопросом о том, что с этой самой реальностью происходит, кому она принадлежит, кем или чем верифицируется, где располагается и в какие отношения с кино вступает. В кинематографии Эррола Морриса реэнактмент — это не столько прием (как в его же «Тонкой голубой линии»), сколько, скорее, принцип работы с материалом. Отказываясь от конвенционального понимания неигрового кино, американский режиссер изобретает собственные техники интервью, меняет статус речи – и тем самым переформулирует идею свидетельства, которая всегда была одним из краеугольных камней документалистики как парадигмы. Говорящие люди в фильмах Морриса едва ли удостоверяют реальность; напротив, их говорение, которое всегда обставлено в логике перепостановки (то есть так, что зрителю очевидно: человек не производит правду, он производит высказывание о том, что считает, или хочет выдать за правду) вскрывает сложные отношения между реальностью, ее восприятием и последующей репрезентацией. Так, опираясь на другие фильмы Эррола Морриса помимо «Тонкой голубой линии», можно увидеть, что логика реэнактмента становится способом работы с исторической и культурной памятью («Мистер Смерть», 1999), способом разговора о том, что прикрыто принципиальной непроговариваемостью травмы. Именно эта логика позволяет вынести на поверхность репрезентации силовые линии политического дискурса («Туман войны», 2003). Наконец, логика перепостановки может стать «лакмусовой бумажкой» нейрообраза, логики базы данных, характерных для описанного Стивеном Шавиро и Патрисией Пистерс посткинематографа («Моя психоделическая история любви», 2020). Таким образом, логика реэнактмента позволяет поставить вопрос о том, каков статус реальности в современном документальном кино, где прямые отношения между кинообразом как регистрацией действительсноти и реальностью очевидно нарушены.

Ключевые слова: документальное кино; нарратив; кинодраматургия; рекурсия; текст в тексте

Документальное кино показывает что угодно, но только не реальность. Этот парадоксальный тезис стал лейтмотивом двух важных индустриальных событий 2022 года в мире кино — неигровой лаборатории LetsDOC и международного документального фестиваля «Флаэртиана». Конкурсанты, гости, эксперты стали участниками дискуссий о том, способно ли неигровое кино в принципе фиксировать жизнь как таковую, нужна ли действительность современной киноиндустрии и готовы ли зрители к внутренней работе по разграничению реальности и ее экранной имитации. Одни из самых острых обсуждений велись по поводу усиления позиций формата I-movie или first person documentary — типа фильмов, в которых авторы разворачивают камеру на самих себя [Дерикот 2019]. Можно интерпретировать это как одну из форм зацикленности на себе человека XXI в., можно увидеть в этом подтверждение тезиса об исповедальном характере современной культуры, а можно разглядеть поиск максимально правдивой, честной, прозрачной документалистики. Именно формат I-movie позволяет режиссерам наиболее точно и ясно показывать реальность. На первый взгляд, видимая, ощутимая, откровенно предъявляемая зрителю режиссерская оптика является дополнительным барьером между фактом реальности и реципиентом. Однако всё с точностью до наоборот — first person documentary эти барьеры последовательно снимает. Увидеть эту непростую и неочевидную работу формата I-movie с реальностью позволяет категория рекурсивного нарратива. Под рекурсивным нарративом в этом исследовании понимается вложенность одной части повествования в другую, а также совокупность приемов, с этой системой вложений связанная. Такой тип нарратива обычно описывается разными терминами с размытыми границами: mise en abyme, текст в тексте, рамочная композиция, геральдическая конструкция, метаповествование. Важный вклад в разграничение этих категорий был внесен Л.Е. Муравьевой [Муравьева 2013], которая предложила внятный принцип их дифференциации: «[Редупликация] не обязательно сводится к построениям с „удвоением кода“, таким как картина в картине или рассказ в рассказе. Аналогичность предполагается не формальная (между одинаковыми медиальными формами), а субстанциональная (вторичное воспроизведение события, ситуации или иного элемента истории наряду с удвоением всего текстового кода или функции). В этом заключается главное отличие редупликации от текста-в-тексте, который опирается на сочетание кодов, не связанных между собой отношением подобия» [Муравьева 2016: 46]. Следует оговориться, что в рамках данной работы мы ограничимся вторым значением — системой перемещений по нарративным уровням и переключений нарративных инстанций. Преимущество термина «рекурсивный нарратив» по отношению к кинематографии нам видится в том, что он позволяет использовать универсальную научную категорию «рекурсия», применяемую в различных дисциплинах от математики до лингвистики, для обозначения всего многообразия форм и приемов, связанных с системой вложений на разных уровнях фильма — как повествования, так и действия, изображения, звука и т. д. В современной документалистике можно увидеть три типа рекурсивных сдвигов: 1. От диегезиса (истории) к экзегезису (повествованию): фильм разворачивается в режиме обнаружения наррации. Как правило, в классической кинодраматургии сам факт повествования и существование автора тщательно скрывают за иллюзией «экрана как замочной скважины». Теперь же экранное действие периодически возвращается к нарративной рамке: «Я автор, и я рассказываю эту историю». 2. От экстрадиегетического (первой ступени наррации, собственно повествования) к интрадиегитическому (второй ступени наррации, рассказу в рассказе) [Женетт 1998]: «Я автор, и я рассказываю о том, как я рассказываю эту историю». 3. От гетеродиегетического (автор находится вне поля повествования) к гомодиегетическому (автор находится внутри поля повествования): «Я автор, и я рассказываю о том, как я рассказываю историю про себя». Таким образом, автор оказывается внутри фильма, меняя свою привычную функцию: А. Автор становится героем фильма («Экспорт Рэймонда», 2010, Ф. Розенталь; «Фукунаси», 2022, Ж. Сандо) B. Автор становится фокальным персонажем (термин Ж. Женетта), точкой, из которой исходит нарративная перспектива («Citizenfour: правда Сноудена», 2014, Л. Пойтрас; «Как спасти мертвого друга», 2022, М. Сыроечковская) C. Автор становится осевым персонажем (термин Л. Эгри), инициатором и организатором экранного события («Акт убийства», 2012, Дж. Оппенхаймер; «Куда бы еще вторгнуться», 2015, М. Мур) D. Автор становится метаповествователем, погружающим зрителя в механику создания фильма («Истории, которые мы рассказываем», 2012, С. Полли; «Монета страны Малави», 2022, А. Федорченко) E. Автор становится антагонистом, оппонентом героя («Семейное дело», 2015, Т. Фассарт; «Кто тебя победил никто», 2022, Л. Аркус) Часто документалисты прибегают к металепсису: переключают нарративные уровни, совмещают последующую и одновременную наррацию (по Ж. Женетту), сводят и разводят фигуры повествующего и повествуемого Я (по В. Шмиду), играют с модальностями неигрового кино (по Б. Николсу). И всё это для того чтобы провозгласить: кино не в силах показать объективную реальность, потому что каждый автор неумолимо накладывает на нее фильтр своего восприятия. Единственный способ быть честным со зрителем — продемонстрировать ему эти фильтры, а для этого нужно включить в фильм самого себя. 
 Литература: Дерикот, Н. Что такое I-movie и зачем люди снимают кино про самих себя / Н. Дерикот. — Текст : электронный // Нож : [сайт]. 2019. — URL: https://knife.media/i-movie/?ysclid=lckvb71wnf972857152 (дата обращения: 06.01.2023). Жерар, Ж. Фигуры. В 2-х томах. М.: Изд-во им. Сабашниковых, 1998. Муравьева, Л. Mise en abyme: нарративная дистанция // Вестник ННГУ. 2013. № 4–2. URL: https://cyberleninka.ru/article/n/mise-en-abyme-narrativnaya-distantsiya (дата обращения: 06.01.2023). Муравьева, Л. Редупликация (mise en abyme) и текст-в-тексте // Новый филологический вестник. 2016. № 2 (37). С. 42–51.

Реальность жанра vs. иллюзия воспоминаний: семейная история как история кино в фильме Стивена Спилберга «Фабельманы»

Спилберг; Фабельманы; жанр; мейнстрим и авторское кино; формула пафоса

 The new film of Steven Spielberg is based on a true story: it shows many details of the Spielberg’s family past, including the relation of parents and the future director growing up in a controversial family. Despite autobiographic authenticity, some motives and events in The Fabelmans definetely remind of classic cinema situations and genre formula: the train (crash) at the beginning follows with the Western scenes of a first school film, the discovery of family secret reminds of Antonioni’s Blow Up, and the last film in college anticipates the popularity of coming-of-age genre. The Fabelmans is thus an interesting case of a personal story seen through the lens of cinema history. The final episode is of great importance as usual. Here the aspiring director gets an advice of the living classic, both master of the genre and the cult figure for the young French critic-directors, who actually invented the term ‘la politique des auteurs’. The new film of Steven Spielberg is based on a true story: it shows many details of the Spielberg’s family past, including the relation of parents and the future director growing up in a controversial family. This means not only the divorce of the parents, but also the opposite interest of father and mother: he a computer genius, she as a talented piano player, who abandoned the carrier for her family. This opposition of rational and creative in the end defines the composition of these qualities for the future director and producer The film shows how the young Steven Speilberg develops his interest for the film, from the first film seen on screen to the amateur films he shot during the vacation with family and with his enemy friends at school. Most of the scenes in this fiction recreate the subjects and films Spielberg actually shot back then, thus confirming the authenticity of reconstructed events. On the other hand, some motives and events in The Fabelmans definetely remind of classic cinema genre formula and situaltions, including Spielberg’s own movies: it starts the the train (crash) follows with the Western scenes of a first school film, the discovery of family secret reminds of Antonioni’s Blow Up, and the last film in college “anticipates” the popularity of coming of age genre. Spielberg himself openly admits that his films refer to his own problems and events in his life, even in sci-fi ET – the Extra-Terrestrial where the family relations prevail or in Duel, where the bulling problem from school time transforms into an action thriller. Now “The Fabelmans” looks back at the “real events”, but the old pathos formula from classic cinema come to live within private memories. Spielberg has long been celebrated or or dismissed as a ‚mainstream’ director, on the other hand, his personal distinct style can not be denied, which usually defines the director as ‚auteur’. The Fabelmans is thus an interesting case of a personal story seen through the lens of cinema history. The final episode is of great importance as usual. Here the aspiring director gets an advice of the living classic, both master of the genre and the cult figure for the French critic-directors, who actually invented the term ‘la politique des auteurs’

Доклад посвящен драматургии тревоги, тем особым приемам, помощью которых она создается в кинематографе. Речь идет о тревоге, понимаемой как эстетическое свойство кинопроизведения, доминирующее качество его эмоционального строя. Основным источником тревоги для персонажа является сомнение в самом себе и окружающей реальности. Каким свойствами должен мир, чтобы вызвать замешательство в персонаже а, как следствие, и в зрителе? Этот вопрос тем более актуален, что сегодня тревогой окрашены не только фильмы ужасов, триллеры и детективы, где тревожный фон является своего рода жанровой конвенцией, но и черные комедии, экзистенциальные драмы. В основе всех окрашенных тревогой фильмов лежит принцип удвоения реальности. Драматург формирует не только устойчивый мир привычной реальности, но и ее зеркальный двойник, особый мир, связанный с привычными сложными отношениями. В эту новую область пространства можно попасть во сне, как попадает Алиса в кроличью нору, задремав в жаркий день, или, как Ганс Касторп на Волшебную гору, просто сев в поезд. «Ненадежная реальность» формируется на уровне замысла вместе с формированием структуры художественного пространства кинопроизведения и не может быть создана чисто внешними эффектами. Однако само по себе удвоение художественного пространства не вызывает чувства тревоги. Пока один мир надежно отделен от другого, в обоих областях пространства персонаж может чувствовать себя вполне уверенно. Вырвавшись за границу привычного мира, он способен испытать радостное возбуждение от предстоящих приключений, как происходит, например в вестерне. Или веселое изумление, провалившись в кроличью нору, как в сказке «Алиса в Стране Чудес». Тревога порождается сомнением в надежности границ между этими мирами. Как только границы между областями пространства размывается, персонаж оказывается в замешательстве. В области, образованной размытой границей появляются гротескные персонажи, несущие черты неполноты трансгрессивного перехода: «призраки живут меду домами». Примером размывания границы межу мирами можно считать встречу Гамлета с призраком отца. Само существование призрака принадлежащего как миру живых, так и миру мертвых уничтожает границу между ними. Вызывает сомнение. Тревогу рождает и Чеширский кот будучи одновременно реальным и ирреальным. Про него нельзя с уверенностью сказать, что он существует, как нельзя утверждать обратное. Ганс Касторп теряет уверенность в граните между здоровьем и болезнью, жизнью и смертью, настоящим и будущим. В кинематографе приемы размывания границ наиболее отчетливо выступают в триллере. Сомнение, неуверенность, тревога — именно это отличительные черты жанра. Источником тревоги в фильмах Альфреда Хичкока, разрабатывавшего приемы создания саспенса, является нарушение границы меду реальностью и ее подобием, копией и оригиналом. Так дело обстоит, например, в «Головокружении» (англ. Vertigo, 1952). Характерным для фильмов Хичкока, становится размывание границы между «Я» и «Другим», когда одного персонажа принимают за другого, например в фильме «Завороженный» (англ. Spellbound, 1945), «Не тот человек» англ. The Wrong Man, 1956). Чувство тревоги у персонажа вызывает сомнение в самом себе, страх утраты собственных границ, ужас перед росным полным исчезновением. Сюжеты фильмов, пронизанных тревогой, определяются выбором тех областей, который будут разделены ненадежной границей. Эти области и открывают главный конфликт фильма, проблему, которую исследует автор. Художественный конфликт фильмов, основанных на драматургии тревоги, строится на невозможности внести ясное разграничение значимых для современного человека понятий. Сегодня, например, невозможно провести четкую границу между сакральным и профанным, живым и мертвым, нормальный и извращенным, прекрасным и безобразным; фильмы с экзистенциальным конфликтом строятся на невозможности различения Я и Другого. Искусство кино, моделирует смешение важнейших для культуры оппозиций, аккумулируя существующую в обществе тревогу, заставляя задуматься о значимых для человека ценностях. Качественная характеристика разделяемых областей может быть неожиданной, предельно сложной, как и результат их смешения на границе. Результатом смешения реальности истории и реальности мифа в фильме режиссер Бернардо Бертолуччи «Стратегия паука» (итал. Strategia del Ragno, 1970) становится безвременье. Из этого смешения рождается мир, из которого невозможно вырваться, стоит только согласиться признать его правила. В докладе рассматривается случай проницаемой границы между миром живых и миром мертвых в фильме «Санаторий под клепсидрой (польск. Sanatorium pod klepsydrą 1973), режиссер Войцех Хасс; между настоящим и прошлым «Память» (англ. Memoria, 2021) режиссер Апичатпонг Вирасетакул. Представляется, что образность этих фильмов определяется структурой художественного пространства. Удвоение пространства порождает образы-двойники, неполнота трансгрессивного перехода — гротескный образы. На границе двух миров обитают призраки и духи. Структура пространства задает особый характер причинности — снятие логики и тяготение к абсурду. Особого внимания при этом требует связь тревоги и комизма. Пограничная зона обладает собственной темпоральностью — здесь формируется область безвременья, когда отношения раньше — позже теряют смысл. Это особое больное «дырявое время» способно смешивать в себе самые разные временные формы: время историческое, внутренние время персонажа и циклическое время мифа. Временная форма фильма Вираситакула «Память» не может быть описана как настоящие прошлого или прошлое в настоящем, поскольку граница между настоящим и прошлым отсутствует, как, впрочем, и граница между Я и другой. Решение подобных задач требует создания совершенно особой аудиовизуальной среды. Таким образом, драматургия тревоги предполагает усилия драматурга по формированию структуры художественного пространства и времени; особые приемы создания оппозиции ценностей и их смешения, создание характерной аудиовизуальной образности.

В драматургии кинофильма элемент абсурда выступает как преломление заявленной логики и зачастую является маркером движения сюжета. Это может быть буквальное изменение пространства, как путешествие в Зеркальную Комнату в «Алисе в Зазеркалье» Льюиса Кэрролла. В фильме Бернардо Бертолуччи «Стратегия паука» (1970) — перемещение героя в мир таинственного убийства отца через исторические и поэтические образы маленького городка. Причем в кино с элементом абсурда такие изменения отличаются от реалистического повествования своей особенной контрастирующей динамикой. Это всегда вопрос столкновение ярко выраженных пространств. Мы приходим к выводу о том, что форма времени абсурда в кино может рассматриваться как мера движения сквозь эти пространства. Поэтому время в сюжетах абсурда является узлом соединения нескольких пространственных логик.
 А.П. Огурцов пишет об абсурде: «АБСУРД (от лат. absurdus — нелепый) — граница, изнанка, оборотная сторона смысла, его превращенная форма… «…» …Рассудок в своем дискурсивном движении наталкивается на контрсмыслы, которые поначалу воспринимаются как абсурд, как нечто немыслимое, а затем, включаясь в логику рассуждения, расширяют границы знания и становятся “здравым смыслом”»[1]. Абсурд без взаимодействия лишён динамики и развития и, соответственно, не «происходит» сам по себе. В кинодраматургии абсурд всегда обретает черты логики, которой противостоит и диалектически модифицируется в форму синтеза двух сюжетных логик. Эти логики зачастую условно выдвигаются как реалистическая и ирреальная, начинается процесс их преображения. Принято считать, что элемент абсурда в кино привносит вневременной оттенок, мы наблюдаем это на примере жанра притчи, время которой соотносится со «всегда». Однако абсурд существует только в процессе, в движении взаимодействия, это подразумевает его индивидуальную структуру времени.
 Учитывая экспрессивность и интонационную наполненность, внутреннюю динамику смыслов и внешнюю стагнацию, мы видим, что партитура сюжетов абсурда нуждается в ясной временной характеристике. Форма времени и процесс становления сюжета абсурда является объектом анализа доклада. Особенный интерес вызывают случаи, когда репрезентация времени абсурда происходит в завязочной части фильма. Это, зачастую, становится первым столкновением с ирреальным пространством. Привычное и неизведанное в данном случае могут представлять два временных модуса. Как, например, историческое и обыденное время в фильме «Санаторий под Клепсидрой» (1973) польского режиссера Войцеха Хаса, где герой обнаруживает загадочное условие: в соответствии с относительностью времени, в котором существуют пациенты санатория, его отец и жив, и мёртв одновременно. Такая структура говорит о приобретении элемента устойчивого пребывания внутри формы времени абсурда. К тому же это пребывание, которое «происходит», то есть движется в определённый момент временного полотна фильма, что приводит нас к мысли о глубинном парадоксе времени абсурда и его трансцендентной природе. Так же стоит подчеркнуть коммуникативную функцию темпоральности в сюжете абсурда.
В фильме Апичатпонга Вирасетакула «Память» (2021) героиню преследует странный аритмичный звук. В процессе того, как героиня пытается выяснить его источник, сюжет планомерно начинает преображаться, отходя от представлений о том, что принято считать реальностью. Ритм и время тесно связанные категории, у Апичатпонга это и сюжетные элементы. На примере фильма «Память» можно говорить о времени как об организующем начале сюжетной композиции. И в случае с сюжетами абсурда такая организация позволяет автору построить общение со зрителями на уникальном и парадоксальном языке. Причём такой сюжетный парадокс является органичным включением зрителя в диалог — он одновременно содержит в себе элементы «привычного» и «иного». 
 Парадокс темы заключается в том, что, как часть сюжетной схемы, время абсурда имеет динамическую характеристику. Это явный пространственный «ход». Однако, это «ход», в котором время останавливается из-за столкнувшихся логически несовместимых модусов, приводит, как сформулировал это Фома Аквинский, к «отдалению от пребывания в бытии» героя. Имея черты и динамики и статики абсурд в кино приобретает форму призрачного времени, движения-замирания. 
 Вопрос же «вечности», как формы противопоставленной времени, связан с переживанием ограниченности человеческого бытия. Это зачастую находит отражение в экзистенциальной драме. Она и её элементы — неизменный спутник сюжетов абсурда. И, как мы полагаем, этот мотив является предтечей перипетии в завязке. Причём оттенок этой перипетии может определять выбранная темпоральность и композиционный ритм сюжета. К тому же, вопрос динамического разрешения времени абсурда не просто актуален в фильмах множества современных молодых авторов, таких как Квентин Дюпье, Рубен Эстлунд, Кирилл Серебренников, он никогда не переставал быть актуальным, так как представляет из себя живую микромодель как художественных связей, так и связей между автором и зрителем. 
 Какие у драматурга могут быть инструменты для формирования такого вида художественного времени и как происходит репрезентация времени в пространстве абсурда — вопросы, которые будут задаваться в данной работе. 
 [1] «Новая философская энциклопедия». 2 изд., испр. и допол. — М.: Мысль, 2010 г.

Структура лабиринта как модель реальности в художественном пространстве кинопроизведения. Опыт типологизации /The structure of the labyrinth as a model of reality in the artistic space of a film.The experience of typology.

физическая реальность; художественное пространство; лабиринт; репрезентация; конфликт

Реальность — это слово, объединяющее в себе множество представлений о том, как устроен доступный для человеческого познания фрагмент универсума. Иными словами, понимание данного слова или, если угодно, философского термина, весьма расплывчато. При абсолютном приближении, каждый отдельно взятый индивид имеет собственные представления о реальности, которые могут коррелировать с условной нормой, сформированной культурой, социальной стратой, любой группой, к которой принадлежит индивид, а могут, напротив, не коррелировать вовсе. При отдалении или генерализации можно с уверенностью говорить об общих для всех людей представлениях. Физическая реальность или реальность зрителя имеет некоторые объективные законы и параметры, которые будут действовать на всех людей. Например, сила гравитации работает вне зависимости от представлений о ней, хотя представления при этом могут самыми разными. Реальность фильма адекватна только потребностям художественного пространства, выражающего его основной конфликт. Структура лабиринта в сюжете фильма является визуальной репрезентацией внутреннего конфликта персонажа. Выделяется три типа лабиринта: первый — «уникурсальный» античный лабиринт, который неизбежно приводит к центру, а оттуда — к выходу; второй — древовидный
«маньеристический» лабиринт, в котором заканчиваются тупиком все ответвления,
кроме одного, и есть пространство выбора, где поиск выхода ведется методом проб
и ошибок; третий — бесконечная сеть-ризома, не имеющая ни центра, ни периферии. 
Разделение на три типа подразумевает культурную континуальность, где уникурсальный лабиринт соответствует архаике и древнейшим типам мышления, а ризоморфный современности. Выдвигается предположение, что, в частности, три типа лабиринта соответствуют трём моделям представления о реальности в художественном пространстве кинопроизведения. Так, уникурсальный лабиринт предполагает единую для всех, объективную реальность, древовидный указывает на то, что реальность есть выбор модели её описания, ризоморфный лабиринт предполагает, что реальность относительна и перманентно находится в стадии производства или, если сказать иначе, становления.
 Движение от первого типа лабиринта к третьему зачастую подразумевает всё больший и больший отход от реальности зрителя. Так, например, в фильме Харольда Рэмиса «День сурка» (1993), где из вроде бы обыденной реальности заимствуется множество элементов художественного пространства, если не все вообще, герой пытается выбраться из зацикленного дня. Это явное указание на присутствие древовидной структуры лабиринта в сюжете. Такого способа взаимодействия со временем в зрительской реальности не существует, тем не менее в «Дне сурка» он является органичной частью кинореальности, так как соответствует визуальной репрезентации главного конфликта фильма.
 В фильме Френсиса Форда Копполы «Апокалипсис сегодня» (1979) трансформация художественного пространства кажется невозможной. Герой движется по уникурсальному лабиринту сначала из зоны боевых действий, затем по реке, где сталкивается с неопределённостью и, наконец, попадает в архаически устроенное место, где нечеловеческое насилие перемешано с непобедимой витальностью. При всей своей кажущейся невероятности само путешествие Уилларда соответствует законам реальности зрителя и могло бы осуществиться, если бы в реальность каким-то образом переместились остальные элементы этого художественного вымысла. Производство реальности в фильмах с ризоморфной структурой лабиринта неразрывно связано с производством сюжета, осуществляемым зрителем. Таким образом работают фильмы Девида Линча «Малхолланд драйв» (2001) и «Внутренняя империя» (2006). Различные зрители после просмотра этих фильмов, вероятно, сформируют различные концепции по поводу того, каким образом связаны элементы их драматургии, а значит и каким образом функционирует их кинореальность. Способы организации кинореальности, допустимые ризоморфной структурой лабиринта, с одной стороны, относят её весьма далеко от зрительской реальности. С другой, сложным образом коррелируют с современными представлениями об относительности многих, казалось бы, объективных явлений окружающего мира. Таких, как например, квантовая природа света. Нельзя не добавить, что иногда, при этом, каждая из структур поддерживает иные пропорции сопоставления с параметрами зрительской реальности. Так в фильме Алехандро Ходоровски «Крот» (1970) герой осуществляет преодоление уникурсального лабиринта с магической целью, то есть, с целью воздействия на природу. При этом законы, заданные внутри кинореальности, не нарушаются. В фильме Мартина Скорсезе «Таксист» (1976) герой, блуждающий в древовидном лабиринте и заходящий по ложным тропам достаточно далеко, тем не менее, не производит грубого нарушения законов зрительской реальности. Реальность же героя значительно меняется от способа его отношения к ней. Иными словами, герой сам выбирает свою реальность, что соответствует параметрам данного типа лабиринта. Фильм Ричарда Линклейтера «Под кайфом и в смятении» (1993) содержит ризоморфную структуру лабиринта, построенную по принципу мультипликативности. И хотя на первый взгляд в художественном пространстве фильма не содержится ничего, кроме элементов обыденности, само отношение зрителя к ней, производство сюжета, меняет её тональность.

Кино как творец реальности в сценариях и фильмах К. Тарантино (Cinema as the Creator of Reality in the Scripts and Films of Quentin Tarantino)

Ключевые слова: интерпретация; ирреальность; кино; модальный сдвиг; реальность.

Произведение искусства априорно творит иную реальность, но в случае кинематографа этот феномен усугубляется его визуальной денотативной основой. Сценарист и режиссер выступают как интерпретаторы действительности, вследствие чего невозможно отрицать присутствие в кинотексте субъективной авторской модальности даже при установке на объективацию изображения. 
Если кинематограф имеет дело с исторической реальностью, то стимулы творения ее новой версии могут быть различными. Доминируют отсутствие или неполнота достоверных сведений о событиях или исторической личности ("Андрей Рублев" А. Тарковского, "Чапаев" Г. и С. Васильевых ). К этому добавляется идеологическое задание, благодаря или вопреки которому творится киношедевр ("Иван Грозный" и "Александр Невский" С. Эйзенштейна, "Петр Первый" В. Петрова и любые современные интерпретации личности первого русского императора). 
 Наиболее радикально обошелся с реальностью К. Тарантино, концептуализировавший текстообразующий потенциал кинематографа и продемонстрировавший на историческом и частном материале его жизнеутверждающую креативность. В "Бесславных ублюдках" не столько группа американских солдат-евреев, сколько искусство кино побеждает нацизм. В другом фильме, "Однажды в Голливуде", сила киноискусства изменяет трагическую траекторию судьбы Шэрон Тейт, растиражированную в массовой культуре. Казус Тарантино интересен постмодернистской установкой на модальный сдвиг в плане реальности/ирреальности. Последняя предстает как новая реальность, имеющая столь же убедительную конкретную денотативную основу, что и доступная массовому зрителю "историческая" реальность. При этом Тарантино не отменяет ее и не выступает в роли демиурга, переписывающего историю. Его сценарий и кинотекст иронично балансируют на грани модального сдвига, предлагая современному читателю-зрителю свободу интерпретации. Это не альтернативная история, вследствие чего сам поиск "исторических вольностей" здесь неуместен. Тарантино не пытается повернуть историю вспять или играть с сослагательным наклонением ("если бы..."), творимая им реальность нуждается в историческом отражении.

Странности сознания и игры разума: психические заболевания на киноэкране

Фильмов о различных психических отклонениях и странностях огромное множество, настолько увлекательна тема безумия. Для современного мира, в котором мы живем в пространстве информационной культуры, весьма характерно особенное внимание к тому, как устроен человек и его сознание. Поэтому и тема нарушений работы сознания очень актуальна. В философии и психологии существует два принципиальных подхода к понимаю сознания. Первый, условно говоря, статичный — это попытка зафиксировать сознание как некую структуру, как правило, трехчастную, примером и прообразом которой является классическое фрейдовское «Оно-Я-СверхЯ». Второй подход к пониманию сознания я бы назвала условно «активистким», заимствовав термин из сферы художественной культуры, или феноменологическим. Основная идея в том, что структура хотя и есть, она не бывает статична, сознание не находится в покое, оно всегда активно, и эта активность мешает уловить его само. Такой подход артикулировала феноменология, прежде всего Э. Гуссерля. И хотя феноменология также дает основания для построения структуры сознания, поскольку философия не существует без структурирования понятий и смыслов, она настаивает на принципиальных вещах, позволивших сознание помыслить иначе — во-первых на интенциональности сознания, и, во-вторых на бытийственности сознания самого по себе. Сознание состоит из... но в каждом из своих состояний оно действует. Одновременно. И непрерывно. В этом – второй подход к сознанию как активному и активно-непрерывному.Когда кинематографисты задумываются о работе сознания, больше интереса вызывают феномены «сбоя», изменения, нарушения в работе сознания. Больная психика и измененное сознание могут сильно менять реальность. Но помимо нарушений сознания, существуют еще и нарушения материи, которая влияет на работу сознания. Это не только собственно мозговые нарушения, но и различные телесные нарушения в целом, и когда мы встречаемся с различными видами нарушений, мы встречаемся и с нарушениями тела, и с нарушениями сознания одновременно. Современный кинематограф очень психологичен. Сценаристов учат психологии, если мы посмотрим на историю кино, мы увидим, как постепенно персонажи становятся все более живыми, человечными, как кино постепенно приходит к необходимости проследить развитие личности, увидеть динамику не только сюжета, но и внутренних мотивов персонажа, его переживаний, эмоционального фона и т. д. Тренд на сериальность — один из симптомов этого интереса кино к внутреннему миру и сознанию как динамичному. Доклад будет посвящен феноменам нарушения работы сознания и психики, вызванным двумя комплексами причин: как биологическими, нарушениями работы мозга, и так называемыми дизоногениями, нарушениями в процессе онтогенеза, так и социальными, проблемами, связанными с воспитанием. Мы рассмотрим несколько способов, которыми личность создает себе другую, обратную сторону реальности — чтобы не жить в реальности, которая есть вокруг.В кино мы встречаем множество фильмов об этой обратной стороне реальности. Наиболее яркими может служить реальности сложного по своей структуре диссоциативного расстройства идентичности, где одна личность проживает разные жизни в разных «мирах», мы рассмотрим кинематографическую реальность психопатов, шизофреников, больных делегированным синдромом Мюнгхаузена и их жертв. В докладе мы поставим вопрос о том, насколько достоверно кинматограф воспроизводит картину заболевания, насколько вообще возможно передать кинематографическими средствами то, как больное сознание воспринимает и как оно конструирует мир, затронем причины формирования таких искажений и те социальные проблемы, которые кинематограф ставит перед обществом, создавая зрелищные запоминающиеся образы и, порой стигматизируя болезнь.

Репрезентация смерти в современных анимационных фильмах о блокаде Ленинграда: Теория восприятия сцены и понимания событий (SPECT) при анализе детской целевой аудитории Representation of Death in Contemporary Animated Movies about the Siege of Leningrad: T

Ключевые слова: визуальное повествование; психология развития; когнитивные исследования; анимационный фильм; блокада Ленинграда

В ноябре 2022 г. в Петербурге прошли экспериментальные показы анимационных фильмов альманаха «Блокадные судьбы» (кинокомпания-производитель Гамма-фильм, автор сцен. В. Михайлов, с 2019 г. по настоящее время) в восьми детских учебных заведениях разного формата для аудитории от шести до четырнадцати лет. Перед каждым сеансом проводились короткие интервью со зрителями: дети отвечали на вопросы о том, что они знают о блокаде Ленинграда. После просмотров также проводились беседы с аудиторией, во время которых дети отвечали на вопросы и задавали свои вопросы создателям фильмов. Эти интервью и беседы, а также запись зрителей на камеру (во время сеансов велась постоянная съёмка аудитории, в том числе крупных планов маленьких зрителей), позволили провести анализ специфики восприятия детьми фильмической реальности, в которой воссоздана картина блокадного Ленинграда с визуальными образами людей, существующих в постоянной близости к смерти. Для анализа были использованы методы, разработанные современной когнитивной психологией. Приемы когнитивных исследований помогли актуализировать проблему создания анимированного визуального образа в контексте его принадлежности разным ментальным моделям. Теория восприятия и понимания событий (SPECT), разработанная группой английских ученых [Loschky L.C., Larson A.M., Smith Tim J., Magliano J.P. 2020], стала базой для анализа реакций детской аудитории на репрезентацию смерти в анимационных фильмах. В рамках проекта были представлены четыре фильма для аудитории 6+ (общий хронометраж показа — 28 минут) и пять фильмов для аудитории 12+ (общий хронометраж показа — 49 минут). Фильмы альманаха на разных уровнях подключают как устойчивые образы блокады Ленинграда, так и манипулируют современными визуальными контекстами хорошо знакомыми молодежной аудитории, чтобы достичь необходимого эффекта погружения в трагичность повествования. Например, фильм «Чужой хлеб» (реж. А. Бахурин) основан на взаимодействии устойчивых образов блокады и техники прорисовки персонажей в аниме эстетике, что дает возможность зрителям погрузиться в проблематику смерти и голода через визуальный ряд узнаваемого современного контента. И. Евтеева в фильме «Щелкунчик, пианино и венок из одуванчиков» соединяет авторскую технику анимирования и работу актеров, так возникают подспудные отсылки к телесным техникам детей в фильмах о блокаде Ленинграда (например, «Жила-была девочка», 1944, реж. В. Эйсымонт), перцепция в этом случае провоцирует эмоцию через моторное действие. В фильме «Кума» (реж. В. Васильев) главным героем становится антропоморфная смерть, которая в кульминации фильма спасает жизнь главной героине, маленькой девочке, пластика образа смерти связана с аскезой иконографии, а внешний вид её отсылает к документальным кадрам последней блокадной зимы. В начальных кадрах каждого фильма авторы используют устоявшиеся, давно сложившиеся образы блокадного Ленинграда: кресты из полос белой бумаги на окнах, санки с мёртвым телом, которые тянет за собой изнурённый горожанин, весы с нормой хлеба, занесённые снегом пустые улицы города. Эти образы выступают в аудиальном пространстве, наполненном характерными звуковыми элементами, такими как вой сирены или сигналы тревоги перед обстрелом. Всё это общие места памяти о блокаде. Таким образом, включается «широкий круг извлечения информации» [Loschky, Larson, Smith, Magliano 2020: 320], дети быстро считывают легкоузнаваемые образы, растиражированные в учебной литературе. На следующем этапе подключается узкий круг извлечения информации пространство кадра детализируется, автор даёт зрителю возможность рассмотреть мир главного героя вблизи. Быт героя обладает набором конкретных маркеров и признаков: цветом, формами, размерами. Современный маленький зритель сталкивается с фильмической реальностью, в которой не все предметы поддаются мгновенному узнаванию. Идентифицирование юным зрителем некоторых деталей быта середины ХХ в. (а вместе с тем и соотнесение себя с героем) наталкивается здесь на препятствие, в результате чего сохраняется определённая дистанция между зрителем и героями фильма. Процесс восприятия фильма зрителем может быть волевым актом или произвольным, независящим от намерения зрителя переживанием [Olenina 2020]. Если в первом случае зритель выбирает объект восприятия сознательно и контролирует свои реакции, возникающие в момент понимания смыслов визуального ряда, то во втором случае, при произвольном восприятии, в процессе участвует бессознательное зрителя, и подключается некое предварительное («забытое» или вытесненное) знание, которое помогает реципиенту обрабатывать образы, выполненные с использованием шокирующих цветовых и звуковых решений [Эльзессер, Хагенер 2016: 318]. Анализ поведения детей, их мимики и эмоциональных реакций, которые они демонстрируют во время просмотра, выполненный с учетом возрастных и социальных категорий (последнее стало возможным благодаря отдельным показам в учебных заведениях разного формата, предполагающих в том числе социальное разделение детей), позволяет дифференцировать результаты исследования. 
1. Эльзессер Т., Хагенер М. Теория кино. Глаз, эмоция, тело. СПб.: Сеанс, 2016. 
2. Loschky L.C., Larson A.M., Smith Tim J., Magliano J.P. The Scene Perception & Event Comprehension Theory (SPECT) applied to visual narratives // Topics in Cognitive Science. 2020. № 12 (1). P. 311–351. 
3. Olenina A.H. The Junctures of Child Psychology and Soviet Avant-Garde Film: Representation, Influences, Applications // A Companion to Soviet Children's Literature and Film. V. 2. Boston: Brill, 2020. P. 72–98.

Нарративная идентичность рассказчика в советском киносценарии 1920-х годов

В работе исследуется кризисное состояние фигуры нарратора в сценарном повествовании на материале советских киносценариев 1920-х годов. Мы обращаемся к обсуждению таких фигур как «фокализатор», «рефлектор» и «монстартор», возникновение которых, с нашей точки зрения, обусловлено проблемой кризиса нарративной идентичности.

Встреча кино и наррации является не только одной из наиболее острых проблем развития кинематографа, но и позволяет переосмыслить фигуру нарратора. По мнению киноведа У. Брауна, «нарратив всегда возникает после изображения, и потому изображения существуют как преднарратив» [Brown 2011: 43]. Преднарративная монструозность киноизображения деформирует качества словесного текста и ведёт к порождению кризисной идентичности субъектов рассказа. В киносценарии нарратор, проявляя себя в словесной форме, ориентирован на переход к фильму, при котором, согласно разным концепциям, он либо вовсе исчезает (Д. Бордвелл), либо начинает сосуществовать с иной формой субъективности, называемой «монстратором» (А. Годро), либо замещается безличной и комплексной «аудиовизуальной нарративной инстанцией» (М. Кюн). Тем не менее, нарратологи, изучающие словесное повествование, тоже обосновывали необходимость введения иного субъекта, который, будучи частью нарратива, всё же не тождественен ни нарратору, ни персонажу: таковы рефлектор (К.Ф. Штанцель) и фокализатор (М. Бал). Предметом нашего рассмотрения станет кризисная идентичность нарратора в киносценарии – тексте, который по своей природе ориентирован на постановку. На примере советских сценариев 20-х годов мы разберём особенности кризисной идентичности, обусловленной необходимостью визуального рассказа о травматических событиях революции и гражданской войны.

Иванушка-дурачок и Супергерой, или две версии обратной стороны реальности / Ivanushka the Fool and Superhero or two versions of the reverse side of reality

Иванушка-дурачок и Супергерой – два противоположных образа, благодаря которым мы можем прочитать обратную сторону реальности, именуемую искусством, картиной мира или мифом.Супергерой часто мыслит рационально-прагматически и всегда линейно-героически. Тем самым он невольно огрубляет жизнь до некой вымороченной модели. Ну, а затем обкарнывает Бесконечную Действительность по заранее приготовленному шаблону наших ожиданий. Мы ждем от Супергероя свершений и подвигов. Скорее, он призван поражать наше воображение, чем преображать нашу душу. Иное дело Иванушка-дурачок. Будучи предтечей юродивых, он, сделавшись в христианскую эпоху одним из них, прошел через их школу и отскочил от фигуры юродивого, как искра от костра. Само его существование становится призывом к преображению. Вот почему есть все основания противопоставить один устоявшийся тип героя другому типу. В чистом виде такие бродячие образы как Иванушка-дурачок и Супергерой встречаются редко, они часто объединяются в одном персонаже, однако, все-таки, имеют разный генезис. Иванушка-дурачок в метафизической перспективе восходит к богочеловеку. Супергерой – к человекобогу. Если Супергерой полагается только на самого себя, руководствуясь высшими мотивами или всецело отдавшись захватившей его страсти, то Иванушка-дурачок является проводником Божьей воли, которая, безусловно действует его руками.

Отечественный кинохоррор 2020-х годов; фикциональная реальность; риторика

Предлагаемый доклад посвящен тому, как два упомянутых в его названии взаимосвязанных аспекта — взгляд на фильм как на особую реальность и рассмотрение его в качестве риторического послания, — выявляемые в любом фикциональном нарративе, обнаруживают себя в отечественном кинохорроре самого последнего времени.
Жанр ужасов относительно нов для отечественного кинематографа и для отечественного искусства в целом. В СССР он находился среди табуированных эстетических форм, попадая к потребителю лишь «контрабандой»: либо через «форточки» с видом на Запад, которые позволяла себе временами оставлять не до конца закрытыми советская культура, либо благодаря особому отношению к художественному наследию предшествующих эпох, позволявшему легализовать не допустимые с точки зрения современности виды произведений старых мастеров, относящиеся к корпусу мировой и отечественной классики.
Если говорить о литературе, среди такого рода российской классики в первую очередь вспоминаются повести Н.В. Гоголя из цикла «Вечера на хуторе близ Диканьки» (1831–1832) и повесть «Вий» (1935); рассказ А.К. Толстого «Семья вурдалака» (1839) и его же повесть «Упырь» (1841), тиражировавшиеся меньше, но все же доступные для особо пытливых советских читателей. Западная классика тоже временами прорывалась на советский культурный рынок. Почитатели серии «Литературные памятники», например, в 1967 г. смогли получить представление о готическом романе благодаря усилиям В.М. Жирмунского и Н.А. Сигала, подготовившим для нее произведения Г. Уолпола, Ж. Казота, У. Бекфорта. Кинематографических попыток познакомить аудиторию с эстетикой ужасного было значительно меньше: экранизация «Вия» К.В. Ершовым и Г.Б. Кропачевым в 1967 г., «Дикая охота короля Стаха» В.Д. Рубинчика, скорее обманывающая ожидания зрителя, чем вовлекающая в реальность жанра и с натяжкой некоторые другие. О локальных интервенциях «хоррора» на территорию советской культуры можно вспоминать довольно долго, но это вряд ли принципиально нарушит общую картину: в СССР отсутствовал жанр литературы и кинематографа ужасов, если под жанром понимать не единичные произведения, а, выражаясь метафорически, полноценную «фабрику» эстетической продукции. Советские теоретики искусства успешно боролись с «хоррором» как с одним из проявлений деградирующей буржуазной культуры.
Соответственно, специфика нового для российского контекста жанра с точки зрения исследований остается если не terra incognita, то по крайней мере темой, заслуживающей самого пристального внимания. Одним из важнейших в этом отношении является вопрос о соотношении российской специфики с конвенциями, по которым жанр живет в культурных традициях, которым он знаком издавна и постоянно ими эксплуатируется. 
S. Sayad в недавно вышедшей книге о реальности в фильмах ужасов справедливо замечает, что «the horror genre is usually the domain of fantasy, especially when it involves the supernatural. When reality is addressed, it is presumed to be disguised, requiring unveiling, decoding, translating. Indeed, horror narratives invite allegorical readings» [Sayad 2021: 1]. Разумеется, аллегорического чтения заслуживают и все прочие нарративы, но Sayad, конечно же, имеет в виду некую специфику именно хоррор-нарратива как в перспективе иносказания, так и в перспективе феноменологии конструируемого им мира. Совершенно ясно, что важнейшим отличием хоррора во всех его измерениях является сама навязываемая зрителю эмоция страха. Sayad далее задается вопросом: «But how do we account for supernatural events presented to us as fact, when the purpose is to thrill and scare?» [Sayad 2021: 1]. Собственно, в рамках этой антиномии между хоррором как вызывающим страх событием, с одной стороны, и хоррором как передающейся с помощью «фигуры страха» аллегории, с другой, и будут рассматриваться в предлагаемом докладе недавние российские фильмы ужасов. Упомянутые «фигуры страха», связывающие реальность хоррор-нарратива с его аллегорически представленной «обратной стороной», то есть еще одной, «естественной», реальностью (миметической, идейной, дискурсивной, интертектуальной), составляют основу риторики фильма ужасов, изучение которой в настоящее время привлекает заметное внимание исследователей [Kendall 2021; Hakola 2015; Ingebretsen 2003].
В рамках очерченного подхода в центре обсуждения окажутся фильмы, вышедшие в России в 2020-е годы, сюжет, которых основывается на присутствии фантастического монстра или сверхъестественное явления, то есть такие, в которых присутствие иной реальности ощущается в полной мере. Среди них — «Атакан. Кровавая легенда» (2020) А. Гришина, «Вдова» (2020) И. Минина, «Спутник» (2020) Е. Абраменко, Дракулов (2021) И. Куликова, «После Чернобыля» (2021) И. Кинько и М. Литвинова, «Синдром» В. Руденко (2022), «Чёрная гора» (2022).
Говоря кратко, на первый план в докладе будет выведена проблема страха и проблема ценностей. Я попытаюсь ответить на два вопроса: чем сегодня пытаются напугать зрителя отечественные кинорежиссеры, создавая «ужасную реальность», и какого рода ценности, отсылающие к контрастной «естественной реальности», они с помощью избранной «хоррор-формы» пытаются навязать зрителю? 

1. Hakola Outi. Rhetoric of Modern Death in American Living Dead Films. Intellect 2015.
2. Ingebretsen Ed. At Stake : Monsters and the Rhetoric of Fear in Public Culture. University of Chicago Press 2003.
3. Phillips Kendall R. A Place of Darkness : The Rhetoric of Horror in Early American Cinema. University of Texas Press 2021. 
4. Cecilia Sayad. The Ghost in the Image: Technology and Reality in the Horror Genre. Oxford U.P 2021.

Новый русский исторический кинокомикс. Несколько слов о тенденции

Российское кино в поисках себя и зрителя традиционно находится на неясном перепутье между авторским и жанровым. С переменным успехом интеллектуалы берут то одну, то другую сторону. Авторское русское кино, очевидно, хорошо продаваемый иностранцам бренд, на котором любят паразитировать те, кто изучает или составляет историю кино. Эйзенштейн, Тарковский и Сокуров по-прежнему продаются и изучаются. С жанровым русским кино сложнее. В ученой иерархии Рязанов, Данелия или Гайдай все еще вызывают легкую оторопь, при всей зрительской любви к их наследию, в отечественной киноведческой традиции все еще чувствуется снобистский холодок недопонимания, зачем и для чего их нужно изучать. Между тем повестка дня требует, чтобы кино не просто пропагандировало какие-то ценности, служило источником неиссякаемого вдохновения для культурных элит, но в самом первом значении приносило прибыль, которая озвончает в денежном эквиваленте зрительскую радость от просмотра. Соцзаказ, продюсерский здравый смысл и потребность в социальной отдушине требуют развития жанрового кино. Комедии, мелодрамы, боевики, исторические костюмные мыльные оперы, фильмы про войну и римейки — неотъемлемая часть нашей российской киноповседневности. В ней особое место, на наш взгляд, занимает пока малоизученный феномен нового русского исторического кинокомикса. Нельзя недооценить личный вклад отлично чувствующего новостную конъюнктуру продюсера Александра Роднянского, идущего разными путями, но раз за разом, несмотря на явные провалы жанра, вкладывающего во все новые попытки создать новый русский кинокомикс на исторический сюжет. Борис Акунин с его популярнейшими в народе сериями о сыщике Фандорине и сыщице Пелагии породил множество экранизаций своих произведений, на предвзятый вкус, совершенно почти неинтересных. Впрочем, они не закончены — в этом сезоне нас ждет новейший сериал. В «Фандорине» обещают альтернативную реальность начала нашего века, Петроград, роботы, миллионеры-нефтепромышленники. Должно быть, идея альтернативного Петербурга будет схожа со спорным, но отлично сделанным кинокомиксом «Майор Гром». Итак, первая идея — новый русский исторический кинокомикс хочет именно Петербурга, с его столичными тайнами, духом преступлений и литературными аллюзиями. Вторая идея заключается в том, что даже самые миловидные проекты порой не окупаются. Так отечественный женский детектив, очевидно, сделанный под воздействием образа агатакристиевской старушки мисс Марпл, где главных героинь играют великие русские возрастные актрисы Инна Чурикова («Винтовая лестница», 2005) и Алиса Фрейндлих («Женская логика», 2002) не стал поистине культовым. А кинокомикс стремится именно к культовости, к тому, чтобы стать основой фанатских сайтов, «холмсомест», ритуалов поклонения и, разумеется, сопутствующих продаж всего, что связано хоть сколько-нибудь с предлагаемой альтернативой блокбастера. Третья идея – вольное обращение с историей, и в то же время обращение к истории как таковой. Идея, будто иллюстрирующая обучение исторической науке поколения ЕГЭ — веселые тесты, где новая интерпретация сопровождается занимательным сюжетом, фэнтезийными костюмами и языком. Показательным примером является один из наиболее запомнившихся ранних воплощений жанра — фильм продюсеров Роднянского и Мелькумова «1814» (2007), представляющий собой увлекательный хоррор-детектив из жизни лицеистов времен юного Пушкина. Молодой зритель внимательно следит за убийствами в Екатерининском парке, заодно знакомясь, пусть и очень специфично, с жизнью Лицея. Познавательно и миссионерски. К сожалению, в прокате не окупилось. Как и остальные по большей части. Неужели этот жанр — новый русский исторический кинокомикс, такой азартный, ритмичный, дорогостоящий, и, разумеется, перенесенный сюда из иностранных первоисточников, кажется, британских, — не приживется? Продюсеры не унывают, осуществляя и в этом жанре и в параллельных, таких как более коммерчески успешные спортивные драмы, идею производственного киноустройства. В жанрах такого рода возрастает роль команды, собранной именно для этого проекта, роль выработки узнаваемого стиля именно для этого проекта, или для этого жанра, но не для этого режиссера, который превращается по голливудской схеме в наемного рабочего, ничуть не отличающегося от всех прочих. Четвертая идея говорит о схожести форм, единообразии визуальных, музыкальных, сюжетных элементов. Подробно разобрав фильмы «Дуэлянт» (2016), «Серебряные коньки» (2020), «Девятая» (2019), «Шерлок в России» (2020), мы делаем выводы об очевидном влиянии на формирование жанра определенных культовых произведений, таких, как фильмы Гая Ричи о Шерлоке Холмсе или сериал «Табу» (2017). Изучение всех элементов влияния не входит в задачу исследования. Гораздо важнее отметить стойкий интерес зрителя к затее и единообразие реализуемых решений, от приглашения к сотрудничеству известных актеров и малоизвестных режиссеров, за нечастым исключением, от интереса к вещной стороне кино, фактурности изображения, выстраивания осязаемого глазами мира исторического фэнтези до основных идей предлагаемых фильмов, одна из которых — извечная попытка «нашего ответа Чемберлену», попытка сыграть по предлагаемым условиям, уже сформированным где-то еще. Выльются ли эти единообразные попытки в укрепившийся в массовой отечественной культуре киножанр — покажет время.

Экранизация романа В. Аксенова «Таинственная страсть» — ресайклинг советского или двойная трансформация реальности

Эпоха оттепели является объектом неугасающего интереса не только тех, кто был ее современником, но и современных исследователей (историков, филологов, искусствоведов). Тем интереснее оказываются мемуары писателей-шестидесятников, которые пытаются через временную дистанцию осмыслить события, свидетелями и участниками которых они были. В то же время, свидетельство очевидца часто бывает предвзятым, необъективным. Осознавая эту проблему неизбежной неточности, Аксенов, тем не менее, отстаивает свое право на художественное видение эпохи, утверждая, что искусство призвано дополнять или даже отчасти заменять реальность. В современном литературоведении уже появилось несколько работ, анализирующих роман Аксенова в контексте мемуарного жанра [Есипов, 2012, Махинина, 2012, Полупанова, 2017], а также статьи кинокритиков, задающихся вопросом, что правда, а что вымысел в экранизации [Смирнова, 2016]. Глубокий научный анализ экранизации «Таинственной страсти» в ряду других современных байопиков проделан Л.Д. Бугаевой [Бугаева, 2022], однако проблема ресайклинга советского в экранизации по сравнению с романом еще недостаточно разработана. Отметим, что экранизация неизбежно становится некоторым искажением любого литературного первоисточника, хотя бы вследствие перевода литературного языка на язык кинематографии. В данном случае экранизация довольно сильно исказила первоисточник, можно сказать, что все события до 1963 года придуманы авторами фильма. Первые 5 серий не имеют ничего общего с книгой. По словам одного из зрителей, «Аксенов может и врет, но врёт как очевидец. Авторы же фильма врут безбожно». На первый план в фильме выходит та составляющая богемной жизни героев (выпивка, любовные приключения, хулиганство и драки), которая Аксеновым давалась не как основная составляющая жизни его поколения, а лишь фоновая, как ищущее выхода чувство молодой свежей силы и нереализованного потенциала. Возможно, сценаристы не преследовали цель «снизить» образы героев эпохи, а лишь подстраивались под запросы и интеллектуальный уровень массового зрителя, который просто не выдержал бы ничем не разбавленного обилия одухотворенных споров об искусстве и интеллектуально-ироничных рассуждений. Неправдоподобная смелость героев экранизации по отношению к властям также вызвала недоумение у зрителей. В фильме происходит явная мифологизация послесталинской эпохи, внедряется представление о власти как маразматической и беззубой, которой можно не бояться, в то время как в романе Аксенов подчеркивает силу сталинистского крыла власти и возможность реакционного поворота и новой волны террора в любой момент. Главный герой, Ваксон, представлен этаким крутым парнем, который открыто не желает сотрудничать с властью, отказывается пожать руку Хрущеву, способен ударить по лицу сотрудника КГБ, и все-таки тот опекает Ваксона как нянька, выступая в роли волшебного помощника, разрешающего все проблемы. В фильме явственно видна попытка представить КГБ как структуру с человеческим лицом, неустанно пекущуюся о благе граждан. Майор, приставленный к Ваксону настолько самоотверженно горит на работе, что в итоге умирает от туберкулеза, здесь явная отсылка к мифологизированному образу Железного Феликса. Образы других героев также подвергаются трансформации, например, Белла изображена возвышенной, не от мира сего, ранимой и романтичной, то есть больше соответствует образу лирической героини своих стихов, чем в книге Аксенова, где подчеркиваются ее взбалмошность и бесшабашность. Особого внимания требует построение сюжета в романе Аксенова, не строго хронологическое, но и не случайное сцепление эпизодов. Прекрасному дружескому союзу творческой элиты 60-х в Крыму противостоят сцены гонения и намечающейся разобщенности в холодной зимней Москве. Своего рода рай и ад советской жизни. В фильме же сцены из 60-х выстроены в единый, связный, хронологически четкий сюжет и перемежаются сценами «интервью» с пожилым автором воспоминаний (Леонид Кулагин в роли Аксенова), то есть подчеркивается именно контраст между эпохой 60-х и той эпохой, в которую писались воспоминания о ней, а не контрасты самой эпохи оттепели. Таким образом, ресайклинг эпохи оттепели в романе и в его экранизации идет несколько разными путями. В первом случае можно говорить именно о ресайклинге советского, в то время как в фильме это ресайклинг отдельных мифологизированных фигур эпохи. 
1. Бугаева Л.Д. Советское прошлое на постсоветском телеэкране // Вестник Санкт-Петербургского университета. Искусствоведение. 2022. Т. 12. Вып. 2.
 2. Есипов В.М. Василий Аксенов и его поколение в романе «Таинственная страсть» // Вопросы литературы. 2012. № 4.
 3. Махинина Н.Г. Образ поколения в художественно-документальном романе В. Аксенова «Таинственная страсть (Роман о шестидесятниках)» // Филология и культура. 2012. № 4 (30). 
4. Полупанова А.В. Феномен «шестидесятничества» в романе В.П. Аксенова «Таинственная страсть» // Вестник Башкирского университета. 2017. Т. 22. № 3. 
5. Смирнова М. Все развлечения шестидесятников: правда и вымысел в «Таинственной страсти» // Афиша.2 ноября 2016.
 При поддержке гранта РНФ № 19-18-00414 «Советское сегодня (Формы культурного ресайклинга в российском искусстве и эстетике повседневного. 1990 – 2010-е годы)»

Новогодняя реальность в отечественном кино: праздничные и повседневные практики/New Year’s reality in Russion cinema: holiday and everyday practices

Традиции встречи Нового года в нашей стране уникальны. Этот праздник создаёт особую реальность, иллюзорную и волшебную, в конструирование которой достойную лепту вносило отечественное кино. В фокусе внимания окажутся популярные новогодние, прежде всего советские, кинохиты, отражающие практики отмечания праздника, одновременно их задающие и нарочито вторгающиеся в повседневную рутину. Российское кино, опираясь на советские мифы, также активно ищет способы репрезентации новогодних ритуалов. Методом осмысления послужила возводящая повседневность в высшую реальность социология знания П. Бергера и Т. Лукмана, И. Гофмана, Г. Гарфинкеля. В отечественной модели массовой культуры Новый год оказался на перепутье между официальным, государственным и частным, личным, сопряжённым нередко с грустью, «сиротством как блаженством». Плану и директивам противостояла стихия, суета. В светское проникает сакральное, уходящее корнями в Рождество и одновременно в язычество. В обещании чуда детерминантой магического выступила категория кайроса — счастливого случая, который надо успеть «поймать», момента между прошлым и будущим (М. Ямпольский), и который удачно объясняет сакральное значение Нового года в отечественных кинолентах. Э. Рязанов в «Карнавальной ночи» заложил каноны новогоднего кино и критерии популярности жанра. В комедии сошлись общественная значимость, обусловленная несомненной творческой удачей, особенным интересом у аудитории, и уникальный «интегральный успех» (К. Разлогов). На фоне часов встреча Нового года организуется как публичный корпоративный карнавал в районном Доме культуры, способствуя и счастью личному — объяснению в любви молодых героев. Практика коллективного праздника прочно вошла в повседневность. С «Карнавальной ночью» историки связывают становление в советском обществе новой субкультуры, противостоящей официальной. Являясь массовыми, новогодние картины во многом выражали надежды и вкусы российской интеллигенции, и в этом смысле нужно говорить об интеллигентской субкультуре. С экрана, обеспечив «обратные связи», в народ влились узнаваемые мелодии. Киномузыка, способствуя формированию идентичности, стала самым убедительным показателем популярности. По одной строчке из песни узнают «своего», а когда это ещё и высокая поэзия, то можно говорить об уникальном ритуале пения в компании за новогодним столом романсов из фильмов — лирический механизм конструирования повседневности. К сожалению, прошла незамеченной. «Карнавальная ночь-2, или 50 лет спустя». Спрятанная внутри музыкального ревю злободневная практика рейдерского захвата воспринималась как обыденная и не праздничная. В недооценённом «Зигзаге удачи» — кайрос уже по названию — снятом на основе реальной истории, Новый год вплетён в рутину великолепно воспроизведённой повседневности. Грустная комедия, настроение которой создаёт старомодный вальс, придавая и новогоднюю праздничность, и щемящую ноту безрадостной обыденности, предлагает оригинальную практику совместной с коллегами погони за случайным выигрышем под бой курантов. Поместив в центр истории героев сложных, неустроенных, Рязанов наметил глубокий антропологический смысл новогоднего кино, что явилось предтечей «Иронии судьбы, или С лёгким паром». Главная «рождественская сказка для взрослых», также основанная на реальном случае розыгрыша, по социологическим опросам — самый любимый новогодний фильм. Под него наряжают ёлку, нарезают «оливье». Отправляются с друзьями в баню. Мечтают. Лирическая комедия с изумительной музыкой М. Таривердиева — квинтэссенция и кайроса, и социологических конструктивистских теорий, в центре которых – живая картина иронии судьбы над человеческими действиями. Ирония, парадокс, игра присущи самой социальной реальности (Бергер), интерпретируемые в духе этнометодологических экспериментов Г. Гарфинкеля «от обратного», суть которых — нарушение нормы. С точки зрения конструирования повседневной реальности фильм блестяще иллюстрирует парадоксы непредсказуемого счастья, заостряет вопрос о социальных устоях и традициях и их нарушении по воле случая. Не может быть готового, «запрограммированного» счастья. Кайрос творится конкретными людьми — друзьями и является коллективным. Для зрителя важен миф о роли случая, однако «happy end» здесь неоднозначный. При выходе на киноэкраны «сорвала кассу» «Ирония судьбы. Продолжение». Сразу же вызвала споры, поскольку часть зрителей не простили деконструкции мифа. Современные же коммуникационные технологии сделали иронию невозможной. Вторыми по зрительской любви признаются «Чародеи», под которых загадывают желание, как в «Песне про Снежинку», а по ту сторону экрана хозяйки разделывают селёдку. Окрашенная магией и волшебством, музыкальная сказка содержит элементы научной фантастики и советского производственного фильма. Новый год встречают в коллективе, не отходя от планового производства. Счастливый миг по-сказочному бьёт с громом и молнией. Кайрос в том, что надо успеть до 12-ти «расколдовать царевну», любимую. Поцелуем — ведьму-Алёнушка, очередным предложением в облике ряженого Деда Мороза — вопрошающую зеркало ведьму Шамаханскую. Песни на музыку Е. Крылатова ещё более популярны, чем сам фильм. Современное российское кино, не став столь же популярным, предлагает между тем более широкий выбор новогодних культурных практик, тесно встраиваемых в повседневность. Учитывая возрастные и гендерные различия, оно активно размывает границы между праздничным и обыденным. «Приходи на меня посмотреть» воспевает новогодние мечты в «элегантном» возрасте, что ничто не поздно. Сказочный «Мой парень — ангел», один из самых популярных новогодних фильмов, отражает забавные молодёжные студенческие практики. «Женскую» реальность под Новый год воспроизводят «Снежный ангел» и «Новогодний ремонт», «мужскую» — «Со мною вот что происходит» и «Верблюжья дуга». «Страна Оз», ставшая культовой (в интеллигентских кругах) — модель «опрокинутой» реальности, топоса, в которой иронизируется надо всем, что на Новый год раздражает.

Большое количество исследований на тему праздников показывает, что значение праздника как явления человеческой культуры трудно переоценить. Помимо научных работ, праздничной теме посвящены произведения художественной литературы. «Рождественская песнь» Чарльза Диккенса экранизировалась множество раз. Тем не менее, в области кино исследований на тему праздничного пространства не обнаружено.
Праздник — это не просто часть культуры, это одно из её оснований. На празднике возможно то, что невозможно в бытовой реальности, это совершенно иной модус бытия; временный выход за пределы пространства обыденности. «Во время карнавала можно жить только по его законам» [1]
«Пух по небу полетел — это есть зимы предел» –– декламирует герой картины «Амаркорд». Небесный пух застаёт жителей маленького итальянского городка за их обычными делами: одни развешивают бельё во дворе своего дома, другие сплетничают в парикмахерской; туристы, как всегда, купаются в море. Пух вездесущ и появляется каждый год. Он знаменует смену одного этапа годового цикла другим –– вместо зимы приходит весна.
К вечеру городская площадь наполняется людьми: все местные жители собираются на праздник по поводу прихода весны. «Праздник –– это ритуал поклонения жизни...» [2], а значит, он для всех. Здесь и школьники, и проститутка, и приличные дамы с семьями, и бездомный: все они объединяются в едином праздничном пространстве как единая община. И это объединение не является бытовым.
Кинематографическое пространство отличается от реальности, оно моделируется, но оно отражает значимые связи явлений [3]. Традиционное пространство праздника сакрально, и всё происходящее на празднике происходит «не просто так». Кажется, что пух летит по воздуху сам собой и всё же это происходит ежегодно, а, значит, у этого есть особые причины. Что-то приводит пух в движение именно тогда, когда нужно. Это природное чудо отсылает нас к дохристианским временам, к языческим традициям. На главной площади ведутся приготовления к жертвоприношению: куклу сожгут на огромном костре. Действо, сродни русской Масленице, не кажется чем-то рискованным, и никто особенно не заботится о мерах предосторожности. Однако мы видим, что заигрывание с сакральным не безопасно: в костре едва не погибает живой человек, а не только кукла. Пространство праздника ритуализировано, а значит оно не безопасно, в отличие от пространства обыденности, где всё подчиняется надёжной рутинной неизменности.
В пространстве обыденности зритель застаёт главного героя картины «Ещё по одной» –– Мартина, школьного учителя.
Мартин представляется инертным, безвольным персонажем, который, кажется, скучен даже сам себе. Ему настолько неинтересна собственная судьба, что он фактически не отстаивает себя, когда ученики и их родители обвиняют его в некомпетентности. Автор предоставляет герою возможность «раскрыться» и делает это, используя возможности праздничного пространства. Праздничное пространство располагает к неожиданным действиям, и Мартин, в окружении своих ближайших друзей, «общины», поддаётся общему разгулу. Зритель узнаёт Мартина с другой стороны: оказывается, он не всегда был таким скучным и танцует рок-балет. Очарованные праздничным настроением, друзья решают участвовать в исследовании возможностей положительного воздействия алкоголя на личность.
Попытка переноса «праздничного» в обыденное имеет последствия: ссоры в семье, осуждение соседей, проблемы на работе. Рутина разрушается, но вместо неё ничего не приходит. За несанкционированное веселье приходится платить. Реальность жёстко «отрезвляет». Друг Мартина –– Томми не выдерживает такого положения дел и поэтому погибает. Самоубийство Томми, скорее, похоже на жертвоприношение.
Праздничное пространство традиционно. В праздник Дня рождения отмечается преодоление очередной временной границы. Инес –– героиня картины «Тони Эрдманн» считает, что она может перенести эту «границу» на другой, обычный, день. В свой же истинный день рождения, со своей семьёй, она не может быть самой собой и всячески избегает общения.Инес –– карьеристка и гораздо увереннее чувствует себя в окружении таких же коллег и уважаемых людей. Инес сама изгнала себя из своей настоящей семьи, «общины». Некому даже помочь застегнуть ей молнию на платье. В итоге изысканный, тщательно спланированный праздник превращается в фарс: Инес срывает с себя платье и предлагает всем прибывающим гостям также обнажиться.День своего рождения нельзя выбрать как нельзя сделать профанное сакральным по одному только собственному желанию. Истинное нельзя имитировать. Сакральность празднику возвращает отец героини — Тони Эрдманн, когда появляется на пороге в меховом костюме «кукери» и снимает с дочери «злые чары». Костюм — часть болгарского обряда Кукеры, и его задача заключается в изгнании злых духов, чтобы обеспечить здоровье, плодородие и процветание [4]. Инес бросает нагих гостей, чтобы снова стать часть своей «общины».
Праздничное пространство задаёт перипетию профанного и сакрального.
Пространство праздника –– это социальное пространство, где развивает конфликт индивидуального и коллективного.
Пространство праздника ритуализировано, в нём творится иная реальность по определённым правилам, и нарушение границ этой реальности небезопасно.
Пространство праздника — это иная реальность для героя кинофильма, где проявляются подлинные чувства.

1. Бахтин М.М. Бахтин М. М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса. М.: Художественная литература, 1990. 545 с.
2. Ванченко Т.П. Смысловая основа массового праздника // Аналитика культурологии. — 2008. — No10. — С. 10–30
3. Мариевская Н. Е. Время в кино. М.: Прогресс-Традиция, 2015. — 336 с.
4. Laura Blum. Costume Designer Gitti Fuchs Tricks Out «Toni Erdmann». URL: https://www.thalo.com/articles/view/1302/costume_designer_gitti_fuchs_tricks_out_toni (2020)

Фильмография
1. «Амаркорд» (1973, реж. Федерико Феллини, сц. Федерико Феллини, Тонино Гуэрра)
2. «Ещё по одной» (2020, реж. и сц. Томас Винтерберг)
3. «Тони Эрдманн» (2016, реж. и сц. Марен Аде).

Кадровая природа киноплаката как источник «чистого события» / Film shots in movie posters as a source of the pure event

Признать за киноплакатом произведение искусства порой довольно сложно в силу нескольких факторов. Во-первых, киноплакат является пограничным феноменом визуальной культуры, поскольку по своей природе он располагается на стыке рекламы и дизайна — то есть сочетает в себе коммерческое и творческое начала. Во-вторых, киноплакат можно назвать частью культуры повседневности (мы часто видим рекламные постеры в кинотеатрах и в социальных сетях), тогда как в обыденном сознании произведение искусства скорее будет ассоциироваться с уникальной, исключительной вещью, которая как бы вырывается из повседневности, возвышается над ней. В-третьих, киноплакат является в определенной степени вторичным произведением, поскольку он выполняет утилитарную функцию рекламного материала, основывается на фильме, призван проиллюстрировать его, сжав до одного яркого, запоминающегося образа, который сможет привлечь внимание зрителя и заставит его купить билет в кино, физический носитель с фильмом или его цифровую копию. Действительно, хороший киноплакат — это квинтэссенция фильма в одном (художественно обработанном) кадре, фотоколлаже или иллюстрации в гармоничном сочетании с обязательной текстовой составляющей и ее графическими, дизайнерскими, смысловыми характеристиками. Однако двойственная, переходная природа киноплаката делает его полем напряжения разнонаправленных сил и источником эвристического потенциала. Киноплакаты XIX и XX вв. выставляются в государственных музеях (например, выставки «Киноплакат из собрания Русского музея», проходившая осенью 2014 г. в Мраморном Дворце и «Время летать: советский киноплакат 1970–80-х гг.», проходившая зимой 2022–2023 г. в музее Эрарта), продаются на мировых аукционах искусства уровня Christie's и Sothbye's, а также есть примеры киноплаактов, созданных всемирно известными художниками (В. Маяковский, В. и Г. Стрейнберги, Д. Струзан, Дж. Элвин, Дж. Джин и др.). А утилитарный характер киноплаката при определенных условиях может превратить его в поле для художественно-эстетических экспериментов (как это произошло, к примеру, в Польше и Чехословакии в 1960-е–1970-ее гг.). Подобно тому, как одни из первых исследователей и теоретиков кино С. Эйзенштейн и Л. Кулешов говорят о кадре как отдельной ячейке монтажа, а Ю. Лотман понимает его как базовую структурную единицу фильма, так исследователи киноплаката (Н. Бабурина, А. Шклярук) утверждают, что его отправной точкой является кадр. Причина того, что отдельные киноплакаты становятся заметными элементами популярной культуры, как нам кажется, лежит не только в известности того или иного фильма, редкости киноплаката или именитом художнике, приложившем руку к созданию рекламного листа, но заключена в самой природе киноплаката. Челябинский киновед О.В. Конфедерат в книге «Прозрачный кадр: концептуальный фильм как опыт нерефлективной антропологии» пишет, что фотографическая природа фильма становится источником «чистого события», которое действует на зрителя как «укол», разрыв в реальности, внезапная пустота в онтическом существовании человека [Конфедерат 2009: 84]. Событие О.В. Конфедерат предлагает понимать как особое отношение между знаками текста, характеризующееся лиминальным, переходным состоянием, двойственностью и противоречивостью, которое не позволяет прямо «назвать» себя — на него можно только указать («вот»). Поскольку событие запрещает говорить сказать о себе на «человеческом» языке, философии и искусству приходится искать обходные тропы, чтобы представить событие без акта и без случившегося, без того, что может стать референтом высказывания [Конфедерат 2009: 70–72]. Далее, обращаясь к феноменологической концепции события в теории текста, автор говорит, что оно разворачивается как анализ ситуации и последствий преодоления границы смыслов — семиотических полей. Соответственно, в событии-акте как элементе сюжета важна смена смыслов при переходе знака-персонажа из одной семиотической сферы в другую [Конфедерат 2009: 72]. Подобные «нарративные» события-акты мы можем увидеть и на киноплакатах. Событие, таким образом — это нарушение или отрицание границы, нормы и привычного кода и хода вещей. Однако оно не всегда отменяет эту границу, норму или код, скорее — при нём создается пространство вибрации энергий и смыслов. Событие — это сдвиг, отбрасывание предыдущего состояния состоянием следующим. Также важно отметить, что любое Событие, задевающее человека, является кризисом его самоидентификации. Концепт События имеет параллели с Punctum'ом и «третьим смыслом» Р. Барта, Сказом и «просветом" Хайдеггера, «дырой в знаний» А. Бадью, Диалогом Бахтина (в котором обязательно незримо присутствует Третий субъект — Бог, Истина, Любовь, Благо) [Конфедерат 2009: 72–84]. Развивая мысль о том, что фотографическая природа фильма является источником чистого события, можно прийти к заключению, что поскольку «классический" киноплакат основывается именно на кинокадре, являющемся частным случаем фотографии, то и он (точнее его кадровая природа) подобным образом может становиться источником «чистого события», которое как бы мерцает и вибрирует на границе смысловых полей изображенного на плакате. А в случае когда автору киноплаката (художнику, дизайнеру, иллюстратору) удается создать такой надрыв в реальности, его работа может стать не только эффектной и эффективной рекламой фильма, но и остаться в коллективной памяти на более продолжительное время. 
 Литература: Конфедерат О.В. Прозрачный кадр: концептуальный фильм как опыт нерефлективной антропологии. — Челябинск, «Энциклопедия», 2009 г. — 301 с.

Эволюция немецкого кино 1920–начала 1930-х гг. как объективирование природы «великого немого»

Немецкое кино 1920-х гг. во многом явилось рассказом немого кино о самом себе. С одной стороны, его сюжеты и стиль обнажили природу этого кино как «потусторонней» реальности беззвучного и бесцветного сна. А с другой — они объективировали сам процесс погружения «я» в свое подсознание. С приходом звука экспрессионистский язык этого кино стал «эпически-повествовательным»

Немецкий киноэкспрессионизм периода Веймарской республики (1919–1932) выглядит уникальным полем своего рода рассказа немого кино о самом себе. С одной стороны, он проявляет природу этого кино как «потусторонней» реальности беззвучного и бесцветного сна — ставя в центр фигуру героя коллективного подсознания. А с другой — объективирует сам процесс погружения «я» в свое подсознание (превращаясь в «кино о кино»). И, наконец, в ходе собственной эстетической эволюции (в частности, с приходом звука на рубеже 1920–30-х гг.) становится «эпически-повествовательным» — изображая уже не разрушенное сознание, а рождающую и разрушающую его социальную реальность. Немецкое кино 1920-х было не для избранных, а для всех и поэтому отражало в равной мере сознание аудитории и режиссера, обращающегося и принадлежащего к ней (Неслучайно для своих сюжетов оно использовало в основном развлекательную литературу). Сознание это было задано поражением в Первой мировой войне, о котором немцы узнали из газет, поскольку, страна не была оккупирована, а, наоборот, германские войска стояли во Франции, Бельгии, Польше, Белоруссии и Литве. Поэтому шок от поражения, усугубленный последующей разрухой и нищетой, направил коллективное сознание к поиску источника катастрофы не во внешнем враге, а в собственном мире и естестве. В фильмах Ф. Мурнау, Р. Вине, К. Пабста, Ф. Ланга, И. Штернберга и др. этот источник мифологизируется в фигуре экстремальной (психиатр — гипнотизер, эзотерик, маньяк), полуфантастической (сомнамбула, вампир и т. п.) и в подтексте — инфернальной. Эта фигура предстает «отцом-хозяином» рациональной современности, порабощающего (физически и морально) ее «нормативных» представителей. Однако уже в логически исходном «Носферату» Ф. Мурнау (1922) итоговое сюжетное поражение и гибель сказочного упыря не только снимает его властные амбиции в отношении формально наследующей ему идиллической современности, но потенциально обнуляет его реальность, превращая в фантом коллективного сознания этой современности. В то же время «Кабинете доктора Калигари» Р. Вине (1920) режиссёр и зритель подспудно соотносят себя с безумцем — рассказчиком, ставшим жертвой заглавного героя, психиатра — гипнотизера. Однако подчеркнуто театральная экспрессионистская декорация происходящего иновыражает условность самого сюжета подчинения героя «злому гению» доктора, а отсюда и самого этого «гения», оказывающегося не источником болезни героя, а ее содержанием. Этой логике подчинена и музыка картины, задающая пластику и ритм актерской игры как столь же условной драматической пантомимы. «Доктор Мабузе игрок» Ф. Ланга (1922) неявно продолжает эту логику, замыкая процесс духовного порабощения на самой роковой фигуре поработителя (гипнотизер Мабузе, претендующий на господство над миром, сам попадает в дом умалишенных). Тем самым роковая / «потусторонняя» фигура утрачивает статус полного антропологического неподобия порабощаемой им бюргерской среде и обнаруживает свою принадлежность ей. Прорывным продолжением этого дискурса стал фильм Ф. Мурнау «Фауст» (1926) — вольное переложение первой части трагедии Гёте, где Мефистофель, враг и антипод человеческого (по факту «бюргерского») мира, предстает средоточием его негативных (пошлых) черт. Именно подобие горожанам позволяет ему управлять их сознанием, направляя ко злу. Сведя Фауста с Гретхен, он заставляет его отречься от любви, а город делает ее коллективным гонителем и губителем. Т. о., именно бюргерский мир и его саморазрушительные потенциалы становятся предметом объективированного изображения и анализа. «М — убийца» того же Ф. Ланга (1931) во многом не только завершает, но и обнажает этот дискурс – как идейно, так и эстетически. Пришедший на рубеже 1920-х и 1930-х годов звук использовался мэтрами немого кино как признак все того же изображаемого ими материального мира и в том числе человеческого / телесного естества (важным зачастую, не только и даже не столько то, что говорит герой, сколько как он в говорении это естество проявляет). А главное — киномир и его герои перестают быть по определению «потусторонним» предметом чьего-то сознания, становясь объективной реальностью Заглавный герой фильма, маниакальный убийца детей, не просто утверждает принадлежность «роковой» фигуры бюргерскому миру, но изначально выступает главной жертвой собственного рока как властвующего над ним и осознаваемого им безумия. Причина же зарождения агрессивного безумия в обычном человеке проявляется почти узаконенным двоевластием в бюргерском мире — полиции и преступников. Разумность этого порядка, воплощаемого полицейским комиссаром — мудрецом Ломаном, объясняется неизбежным присутствием в жизни и сознании бюргерского общества теневой стороны. Она рождается не в результате потрясений и проигранный войн, а в ходе сложной и неисследимой до конца внутренней жизни общества как живого организма. Пространство погони за маньяком — торговый центр, состоящий из коридоров, тупиков, чердаков и лестничных пролетов, предстает пластической метафорой этого «катастрофически становящегося» социального мира, чьи непредсказуемые повороты рождают катастрофические «искривления» человеческой души. Ее в финале выражает подвал — место «народно-разбойничьего» суда над М. В изображении этого центра и погони киноэкспрессионизм 1920-х гг. переходит в новое, эпически объективное качество. Тем самым сам исходно субъективный дискурс «великого немого» задает итоговое исчерпание субъективности и «немоты».

Пленка vs цифра. Проблема киноаутентизма в экранных высказываниях ХХI в.

В докладе анализируется функционирование технологии пленочного создания кинофильма как тема и проблема актуального кинопроцесса. Стремительное развитие экранных технологий, совершенствование цифровой техники в процессе съемок, монтажа и демонстрации произведений кинематографа породило в последнее десятилетие новое направление в искусстве экрана. Его можно назвать киноаутентизмом по аналогии с аутентизмом в музыкальном исполнительстве, ставящим своей задачей максимально точное (аутентичное) воссоздание звучания произведений прошлого, и с использованием аналоговых систем звукозаписи при воспроизведении музыки – виниловые пластинки, ламповые музыкальные системы, винтажная транзисторная техника. В киноэстетику проникает новая тема, освоенная до этого музыкальной исполнительской и звукозаписывающей индустрией. В современном кино эта тема проявляется в целом ряде направлений – к ней обращался К. Тарантино, центральным мотивом своего фильма «Однажды в кино» (Chhello Show) ее сделал Пан Налин. Рассматривается вариативность обращения к этой проблеме деятелей кино в ситуации сложного общеэстетического контекста ХХI в.

От «киноправды» к перформансу:  между авангардным документальным кино, «беспленочными фильмами» и дигитальной видеодокументацией художественных «действий» /  From 'kinopravda' to performance art:  Between avant-garde documentary cinema, 'film-less films'

Тезисы. (без публикации)
 Известно, что многие режиссеры 1950-60-х годов ориентировались на советский авангардный кинематограф 1920-х годов, стремившийся объединить фильм с документальной концептуализацией и реформированием реальности. Так, французские любители «киноправды» создали течение cinéma vérité, почитатели «киноглаза» - группу Дзиги Вертова, а поклонники «кинопоезда» - группу имени Медведкина. 
 Однако, опираясь на опыт советских документалистов-авангардистов, французские кинематографисты относились к реальности дистанцированно. В фильме «Общество спектакля» Ги Дебор экранизировал собственный философский манифест, а в более ранней ленте «О проходе нескольких человек через довольно краткий момент времени» (1959) режиссер-теоретик попытался запечатлеть участников леттристского движения, занимавших по отношению к реальности (философскую) метапозицию. Жан Люк Годар в фильме «Китаянка» (1967) изобразил развитие революционной деятельности в университете Париж-Нантерр, в которой участвовала его жена, студентка и актриса Анна Вяземски, как преступное действие, планируемое у него на глазах. В фильме вымышленная героиня по имени Вероника (исп. Анна Вяземски) зачитывает реальную листовку, которая была написана Вяземски совместно с Даниэлем Кон-Бендитом и Жан-Пьером Дютийё, а в финале героиня отправляется убивать якобы приехавшего с визитом из Советского Союза Михаила Шолохова. Неслучайны многочисленные отсылки ленты к роману Ф.М. Достоевского «Бесы», однако в конечном итоге действие этого художественного фильма апеллирует не столько к литературе прошлого, сколько к реальности будущего, как бы программируя революционные события 1968 года, разыгравшиеся отнюдь не на экране. 
 Переход реальности фильма в революционную современность 1960-х годов был, в свою очередь, переосмыслен в 1990-е годы. Группа московских акционистов «Э.Т.И.» предложила термин «беспленочный фильм», устроив в 1990-м году кинофестиваль с показом фильмов «Новой волны» и сопроводив показ этих фильмов театрализованным шутливым перформансом, комментирующим происходящее на экране или предваряющим очередной сеанс. Перформанс, нарушавший вторжением реального когерентность авангардных лент Жана Люка Годара и Луи Малля, был назван беспленочным кино [Ковалев 2007, 38]. 
 «Взрыв» цельности киноартефакта позднего авангарда, предпринятый группой «Э.Т.И.», коррелировал в акционизме с созданием собственного видео, которое не имело целью совершить революцию в киноязыке или в современности, но документировало нонконформистский и/или экзистенциальный эксперимент художника. Любопытно, что через 10-15 лет «беспленочное кино» приобрело совершенно иной характер: в какой-то момент театрализированный перформанс начал документироваться не на пленку, а на цифровую камеру. 
 Библиография: Ковалев А. (ред.) Российский акционизм. 1990-2000 // World Art Музей 2007, № 27-28.

«Другая» реальность телеэкрана в советском кино/The "other" reality of TV screen in Soviet film

Если ранняя телевизионная теория, в том числе и отечественная, отождествляла телеэкран с окном в мир, зеркалом или увеличительным стеклом, в той или иной мере указывая на глубокую укорененность телеизображения в повседневности, на его связь с окружающим миром, то начиная с 1970-х годов медиальная рецепция телевизионной трансляции меняется. Так, по мнению Умберто Эко, телевизионные образы соотносятся друг с другом, а не с внешней реальностью, развивая свой автономный порядок, не связанный с категорями за пределами телеэкрана (Eco 1985, Engell 2012:45). Таким образом, телевидение меняет наше представление о действительности, которая оказывается сделанной, сфабрикованной, отчасти и посредством медийныйх операций разного рода. Понятия гиперреальности (Эко), псевдо-события (Бурстин) и симуляции, симулякра (Бодрийяр, Вирильо) определили специфику не только телевизионной, но и культурной теории 1970х-1990х гг. Онтология гиперреального, рожденная телекультурой, похоже что, присуща не только телевизионным, но и другим художественным артефактам, в том числе литературе или кино. В центре доклада вопрос о том, как соотносятся изменения в медиафилософском осмыслении телевидения и способы его репрезентации в советском кино 1950х-1990х гг. Можно ли сказать, что кино следует за философской мыслью или скорее предугадывает ее в своих экспериментальных сюжетах с телетехникой? Какие дополнительные смыслы в наших представлениях о реальности мы получаем посредством телеэкрана в кино и как, в свою очередь, телеэкран влияет не только на представления о мире, но и трансформирует саму фильмовую реальность. Следующие варианты взаимосвязи телереальности фильма и внетелевизионной реальности в аспекте их соотнесенности с телевизионными теориями будут выявлены и проанализированы в докладе: 1) Перенос свойств телевизионной реальности в мир киноповествования 2) Дополнение свойств киномира свойствами/элементами телереальности 3) Удвоение/отождествление киномира и телевизионной реальности 4) Искажение киномира средствами телеповествования (ложь, обман, дезинформация) 5) Закодированная реальность телесообщения Литература: Baudrillard, Jean (1978), Agonie des Realen. Berlin : Merve. Eco, Umberto (1985), TV- la transparence perdue, in: Umberto Eco: La guerre du faux, Paris: Grasset et Frasquelle. Engell, Lorenz (2012), Fernsehtheorie zur Einführung. Hamburg: Junius.

Рецепция музыки и музыкальных практик в фильмах Дзиги Вертова / Reception of music and musical practices in the poetics of Dziga Vertov

Процессы рецепции в современном гуманитарном знании привлекают внимание специалистов разных областей: и в сфере искусствоведения, и эстетики, и культурологии. Представляется актуальным обратиться к проблеме репрезентации искусства музыки и музыкальных практик в киноискусстве немого периода. Как известно, не только музыкальное оформление визуального ряда создает особую полифонию кинотекста, но и ритмы, отраженные непосредственно в кадре, явно ощутимая тишина или, напротив, «живое» звучание объектов внутрикадровой материи. Музыкальное искусство, виртуозные практики игры на музыкальных инструментах, равно как и их пребывание в покое нередко обуславливают особую поэтику режиссерского языка. В область внимания автора попали работы Дзиги Вертова немого периода — «Кино-глаз» (1924), «Шестая часть мира» (1926), «Человек с киноаппаратом» (1929). Как известно, сам Дзига Вертов активно выступал против синтеза искусств. Так, в манифесте «Мы: Вариант манифеста», тесно связанного с экспериментальной работой над фильмом «Человек с киноаппаратом», режиссер писал: «МЫ объявляем старые кинокартины, романсистские, театрализованные и пр. — прокаженными... Мы протестуем против смешения искусств, которое многие называют синтезом. Смешение плохих красок, даже идеально подобранных под цвета спектра, даст не белый цвет, а грязь» [Дзига Вертов. Из наследия. Статьи и выступления 2008: 15]. Виртуозные съемочные и монтажные приемы, четкая выверенность каждого кадра и их последовательность, вне артикулируемой воли автора, воплощались в полифонические произведения, уникальные ритмическими рисунками, особым звучанием кинотекста, а отражение во внутрикадровой материи музыки, музыкальных практик становились неотъемлемой частью визуального ряда и поэтическими доминантами фильмов. Одним из ярких примеров может служить «глава» фильма «Человек с киноаппаратом», которую условно можно охарактеризовать как «Досуг». Любопытно, что приемом наложения игры на различных музыкальных инструментах в пространстве динамика, Дзига Вертов создает свою трактовку рецепции различной музыки. В клубе В.И. Ленина начинается захватывающая шахматная партия. Руки подкручивают регулятор громкости, и фокус кино-глаза возвращается к установленному на стене динамику. В этой сцене внимание камеры будет обращено к шахматистам, словно сопоставляемых с игрой на музыкальных инструментах и тому настроению, которое создают разные исполнительские техники. Снятые на среднем плане соперники с серьезными лицами семантически противопоставляется лихой игре на баяне, которая на детальном плане появляется в пространстве динамика. Кажется, что звуки баяна никак не воздействуют на игроков: камера внимательно вглядывается в лицо шахматиста — он полностью поглощен партией! И тогда часть поликадра с баянистом сменяется на детальный план уха, которое будто само собой внимательно вслушивается в звуки музыки, вбирая в себя каждый виртуозный пассаж. Хоть и очевидно, что в процессе активной рецепции участвует мужское ухо (на что, в частности, указывает короткая стрижка и строение костей скул), задорные звуки баяна оказываются созвучны активной партии в шашки, которую ведут две женщины за соседним столиком. Плавно в том же сегменте динамика начинает проявляться клавиатура пианино с динамично двигающимся по клавишам руками, вытесняя изображение уха. Крупно снятые руки женщин на долю секунды замирают над доской с шашками, будто сами пальцы на мгновенье прислушиваются к смене музыки и инструмента. И вновь девушки возвращаются к игре, словно догоняя ритм своей партии. В динамике появляется нижняя часть лица певицы, артикулирующей слова песни. Ярко ощущается смена тембров и музыкального настроения: после бравурной фортепианной музыки неслышимая песня кажется тягучей, томной. Стоит подчеркнуть, что ритмический рисунок монтажа создает довольно хорошо уловимую смену музыкальных произведений. А искусство музыки начинает захватывать людей в клубе: в следующем кадре на плоской поверхности расположены бутылки, ложки, стиральная доска, крышки. Не видимый из-за ракурса и крупности съемки мужчина чайными ложками начинает играть свою музыку, вызывая смех и радость сначала женщины в платке, потом и других людей — девушек, стариков, рабочих. Музыка вырывается из «плена» лишь части экрана — границ динамика — и вырывается из пространства клуба на городские улицы, словно сливаясь с его шумами и ритмами в стройную полифонию музыки самой городской жизни. Кадры игры на немузыкальных инструментах и лица людей все быстрее начинают сменять друг друга, мелькая, накладываясь друг на друга, сквозь неслышимое, но зримое звучание, начинает проявляться диониссийское начало, все кружащее в вихре жизненных сил. И этот мифологический, экстатический ритм обрывается, словно натолкнувшись на непреодолимую границу следующего кадра с заполненным зрительскими рядами кинозалом. Эта непродолжительная сцена хорошо иллюстрирует идею, что в поэтике Дзиги Вертова музыка, практики музицирования занимают не менее важную роль, чем образ кино-глаза, оператора и даже «правды жизни». Виртуозно вплетая игру на инструментах, рецепцию музыки в кинотекст, режиссер создает целостную картину мира, полную различных ритмов и звучаний, живой тишины и городских шумов. 
Литература: 1. Дзига Вертов. Из наследия. Статьи и выступления / Ред.-сост. Д. В. Кружкова. М. Эйзенштейн-центр, 2008. Т.2. 648 с.
 Источник финансирования: Исследование выполнено при поддержке гранта РНФ для малых научных групп № 23-28-01577 «Рецепция музыкальных практик и ее репрезентация в визуальной культуре второй половины XIX — первой половины ХХ века».

Почти 130 лет назад, молодой кинематограф словно младенец не мог говорить, являя собой «великого немого». В художественном арсенале раннего кино были жесты и позы, показывающие эмоции и действия. Однако с первых дней существования экранную реальность с действительностью связывала музыка. Экранная музыка в то время была представлена фигурой тапёра. Основной задачей музыки того периода было создание психоэмоционального единства зрителей и действующих лиц фильма. В 30-х годах, когда в кинематографе появился звук музыка «вошла» в кинореальность и стала выполнять в основном эстетическую функцию. В последующие три десятилетия стали выходить фильмы с музыкальными номерами (начиная с «Голубого ангела» до «Моего последнего танго»), причём музыка могла быть как классической («Болеро»), так и специально созданной для конкретного фильма («Цирк»). С 60-х годов функции музыки стали усложняться. Особенно это было видно в авторском кино. Так «холодный, расчетливый зануда» М. Антониони в своей «Il deserto rosso») специально убирает музыкальное сопровождение на большей части кинотекста, вместо музыки, кинореальность заполняют звуки машинного производства. Жизнь, лишённая музыки, производит впечатление тягостное и болезненное. Таким образом, у Антониони музыка становится манифестантом человеческого начала. В эру сериалов (70-е годы XX столетия 20-е годы XXI века) от США до Индии – главные герои имеют своё мелодическое сопровождение, которое зачастую воспринимается как невербальная характеристика действующего лица. А в эпоху сиквелов и триквелов музыка начинает выполнять функцию «атмосферы», то есть того, что апофатично, но то, что создаёт уникальную атмосферу фильма. Часто создатели кинематографических вселенных обращаются к известным коллективам для создания заглавных саунд-треков. Здесь можно привести успешное сотрудничество Майкла Бэйя с Линкин Парк, которые создали композиции «What I’ve Done», «New Divide» и «Iridescent» для соответственно «Трансформеров», Трансформеры: Месть падших» и «Трансформеры 3»:Тёмная сторона Луны. Наконец, одна из главных функций музыки в кинематографе состоит в том, что она, сочетаясь с визуальным рядом, может создавать «третье значение», то есть порождать смыслы, которых не было ни в визуальной, ни в музыкальной составляющих художественного образа. У истоков этого понятия стоял великий советский режиссёр Сергей Эйзенштейн и его теория монтажа. Базовым алгоритмом «производства значения» по Эйзенштейну является такое сопоставление двух элементов, при котором на основании их формальных свойств возникает «третий элемент», качественно превосходящий оба исходных. Последние 10 лет новации Эйзенштейна стали довольно широко применяться в новом жанре музыкального клипинга, когда из кадров всемирно известного фильма составляется видеоряд, который идёт под известную музыкальную композицию. Возникающий «третий элемент» не только «поднимает» визуальную составляющую на уровень мифа, но и создавая ментальный портрет своего времени. В качестве примеров можно привести такие произведения как - Avengers Infinity War x Linkin Park - Lying From You, Joker x Green Day - Boulevard Of Broken Dreams. Зачастую такие произведения смотрят десятки миллионов и это обстоятельство выводит такие кино-жанры уже в сферу социальной практики, делая такие образы частью социальных паттернов.

Фильм как оболочка: ресайклинг советской и постсоветской эстрады в «Самоиронии судьбы» / Film as a Cover: Recycling Soviet and Post-Soviet Pop in The Self-Irony of Fate

Ключевые слова: «Ирония судьбы, или С легким паром!»; «Самоирония судьбы»; музыкальные телешоу; советская эстрада; ресайклинг

Сюжетная канва, персонажи и песни из знаменитых советских кинокомедий постоянно используются при создании современных российских новогодних телешоу. Моду на «новогоднее кино» по мотивам хорошо известных советских фильмов задали «Старые песни о главном» (Первый канал, 1995–2001), которые с каждым годом наращивали количество «перерабатываемых» сюжетов и героев. «Кубанские казаки» и «Карнавальная ночь», «Бриллиантовая рука» и «Иван Васильевич меняет профессию», «Мимино» и «Белое солнце пустыни», «31 июня» и «Д’Артаньян и три мушкетера» — вот лишь малая часть фильмов, послуживших основой для новогодней развлекательной феерии на протяжении нескольких лет.
В канун 2023 года к наследию советского кинематографа решил обратиться канал ТНТ, традиционно далекий от провластного дискурса и нацеленный на развлечение молодежной аудитории. Фильм «Самоирония судьбы» (реж. М. Семичев, Р. Ким), как очевидно из названия, обращается к сюжетной канве знаменитой лирической комедии Эльдара Рязанова, которая стабильно демонстрируется большинством телеканалов в новогодние праздники. «Самоирония судьбы» наследует и одновременно нарушает традиции «Старых песен о главном». Стандартны следующие слагаемые: обращение к сюжету хорошо известного советского фильма, перенос времени действия в современность, исполнение ролей узнаваемыми эстрадными артистами и перепевание шлягеров советской эстрады. Однако в отработанную схему вносятся также существенные дополнения. Во-первых, в сценарий телешоу постоянно прорывается ироничная рефлексия о драматургических «нестыковках» оригинального фильма и о незавидной участи эстрадных артистов, вынужденных сниматься в бездарных новогодних шоу. Тем самым создатели шоу обращаются к одному из излюбленных приемов авторского кино, старательно «оголяя» драматургический каркас как рязановского шедевра, так и собственного произведения. Во-вторых, наряду со шлягерами советской эстрады в «Самоиронии судьбы» звучат хиты отечественной поп-музыки 1990-х и 2020-х годов. Такая «чересполосица» музыкального материала нарушает принятые временные градации и «перемешивает» разные эпохи посредством активного «взаимообмена». На мелодии песен советской эстрады пишутся новые слова, отвечающие нуждам сюжета, а современные хиты обставляются в стилистике советской эпохи. Например, песня из «Карнавальной ночи» «Пять минут»[1] превращается в живой «таймер». Перепевающая эту композицию Клава Кока (Клавдия Высокова) максимально копирует внешний вид и пластику Людмилы Гурченко, но поёт скороговоркой то «Тридцать семь минут», то «Шесть с половиной минут», отмеряя внутриэкранное время фильма. Новогодний шлягер обнаруживает незапланированную изоморфность и одновременно утверждается в незыблемости, вездесущности своего присутствия. В противоположном варианте «взаимообмена» эпох современный хит «Ягода малинка» (2020) Хабиба (Хабиб-Рахман Шарипов) «путешествует» в прошлое и обставляется в стилистике телепрограммы «Песня года». Номер якобы транслируется по черно-белому телевизору. Современный исполнитель предстает по моде 1970-х гг. — в белоснежном костюме, в парике и с микрофоном на длинном проводе. Певец, кордебалет и публика в зале пародируют статичность эстрадных концертов советского времени и стараются быть сдержанно чинными. Но по законам развлекательного жанра они против воли поддаются откровенно танцевальному характеру песни и пускаются в оголтелый пляс. «Прописка» современного шлягера в прошлом, отнюдь, не добавляет ему статусности, а, наоборот, обнажает примитивизм его музыкально-выразительных средств. Таким образом, в «Самоиронии судьбы» существенный сдвиг от канонов новогодних шоу по мотивам советских фильмов заключается в том, что главным объектом ресайклинга и, соответственно, ироничного переосмысления становится не советская, а постсоветская эстрада. Например, драматичный хит «Единственная моя»[2] в исполнении Филиппа Киркорова инсценируется как пародия на вещевую алчность самого артиста. А клип на лиричную балладу «Зимний сон»[3] в исполнении Алсу вместо аллюзий на «Лолиту» Набокова наполняется гэгами из американской рождественской комедии «Один дома» (1990, реж. К. Коламбус). В итоге сюжет советского фильма превращается в оболочку, в которую утрамбовываются мотивы из современных популярных фильмов и сериалов, музыкальных видеоклипов и рейтинговых телешоу. Современная эпоха по-прежнему стремится максимально точно воссоздать декорации прошлой эпохи, но «заселяет» это пространство заведомо современными героями, активно иронизируя над их статусом. Организуя премьеру фильма-шоу в канун нового года, его продюсеры вольно или нет проецируют две взаимо-пересекающиеся теле-реальности: в одной из них по многочисленным каналам показывается оригинальная «Ирония судьбы…», а в другой — транслируется её современная копия. Классика отечественного кинематографа монтируется с её неуклюжей деконструкцией, порождая мульти-реальность современного развлекательного контента. 
 [1] Композитор — А. Лепин, автор слов — В. Лифшиц. [2] Автор слов и музыки — О. Газманов. [3] Автор слов и музыки — А. Шевченко.

Аудиовизуализация культуры кабаре в кинематографе 1920–1930-х гг.

В этом выступлении основной целью является анализ специфики и влияния рецепции культуры кабаре в кино 1920–1930-х гг. Выступление будет строится на анализе трех дискурсов рецепции культуры кабаре в кино: 1) воплощение слов в жестах и танцах; 2) аудиовизулизация с помощью танцев кабаре; 3) отображение медицинских практик в танцах кабаре. Впервые на проблему рецепции культуры кабаре в кино обратил внимание Рэй Бет Гордон в 2003 г. в статье «Почему французы любят Джерри Льюиса: от кабаре до раннего кинематографа». Р.Б. Гордон позиционирует кинематограф как истерическую форму искусства, как логическое продолжение нового вида зрелищных развлечений, появившегося во время французской революции. Он считает, что этот период отмечен энтузиазмом к бешеному стилю исполнения, который отвергал логическое мышление, связный язык и традиционное повествование, чтобы охватить тело и насладиться экстремальными ощущениями. Такого рода представления казались по-настоящему патологическими: они были тесно связаны с современными научными взглядами на истерию и психические заболевания, которые вызывали сильное восхищение в обществе. По мнению Гордона, тот факт, что зрители сегодня продолжают инстинктивно подражать тикам и жестам экранных персонажей, подтверждает, что все по-прежнему подчиняются императивам телесного бессознательного. Однако в этом выступлении автор вступает в заочную полемику с мнением Гордона: установлено, что копирование бесконтрольных тиков душевнобольных в кабаре было связано с важнейшими изменениями в социокультурной среде Франции второй половины XIX в. и не являлось инстинктивным. Так, во второй половине XIX в. в популярной культуре кабаре и кафе-шантанов сложилась особая жестовая система, выражавшаяся преимущественно в танце, эта система стала своего рода «языком» для общения среди людей. Она сформировалась в результате правительственных табу 1848 г. во Франции: около десяти процентов песен было запрещено. Новые ограничения привели к появлению особых танцев и жестов (кан-кан, эпилептика), в которых артисты использовали сильно закодированную систему общения со зрителем. Учитывая, что раннее кино было немым, аудиовизуализации и жесты играли значительную роль для расшифровки сюжетных линий. Так, Жорж Мельес в ленте «Месмеровский эксперимент» 1904 г. с помощью визуализации кан-кана расшифровывает смысл отснятой им киноленты. Можно вспомнить еще одну раннюю киноленту — немой короткометражный фильм «Танцующая свинья» 1907 г., выпущенная французской студией «Братья Пате». Этот фильм был экранизацией одноактной водевильной постановки «Танцующая свинья», во время которой певица пела, а танцор, переодетый в костюм свиньи танцевал под эти песни, визуализируя пропетое. Для таких фильмов, как «Путешествие втроем» Жана Бенуа-Леви 1928 г., «Поцелуй, который убивает» 1928 г. Жана Шу, «Враг в крови» 1931 г. Вальтера Руттмана рецепция культуры кабаре играет значительную роль: кабаре и как-кан становятся отражением лиминального состояния главных героев, их потаенных желаний, обнажая амбивалентность и сокрытую порочность главного героя и событий, происходивших до кабаре. В целом в кинематографе 1920-х гг. интерес к городской среде в сочетании с авангардной кинематографической практикой породил ненарративные подходы и структуры повседневной жизни, т.е. отражение города или событий через жесты и повторяющиеся действия, которые становились неслышимым выражением звука (он создавался двумя способами: 1) «визуальный шум» — высокие скорости редактирования и размытие изображений и 2) обработка движения как звука). С помощью движения людей режиссеры организовывали визуальные элементы городского опыта, соотнося движение с музыкальными контрапунктами. Помимо этого, через изображение культуры кабаре режиссеры раскрывают границы города, его опасность. Так, в фильме «Четыре эпизода из жизни врача» 1926 г. врачей-сценаристов Курта Томаллы и Николаса Кауфмана повествование разворачивается вокруг двух молодых людей, отправляющихся на ярмарку, чтобы посмотреть номер кабаре. Однако незнакомец приглашает посмотреть их на профилактическую выставку и лекцию о сифилисе. Двум молодым людям предлагается заглянуть в микроскоп, чтобы мельком увидеть микробы, ответственные за это заболевание: они видят болезнь по мере ее прогрессирования. Эта мизансцена сравнима с «Кабинетом доктора Калигари», где люди также ищут развлечений на ярмарке. Довольно часто в кино санитарное просвещение и медицинские действия проникают в места просвещения (и это неслучайно, ведь кан-кан тоже копировал движения психически больных), имитируя городские развлечения. Таким образом, проанализировав фильмы 1920–1930-х гг. можно не только раскрыть значение рецепции культуры кабаре в кино, но и понять специфику аудиовизуализации в немом кино, ее влияние на интерпретацию мизансцен и сюжетных линий, а также культивирования определенных жестов и их значений в современной визуальной культуре. Исследование выполнено за счет гранта Российского научного фонда (проект № 23-28-01577).

Траектории памяти в контексте культурно-политических трендов. На примере игровых фильмов (2010-2020) / Trajectories of Historical Memory within the Context of Cultural Policy Trends. Based on the Examples of Feature Films (2010-2020)

Настоящий доклад представляет собой попытку систематизировать и обобщить предварительные наблюдения, касающиеся теоретико-методологических подходов к исследованию антропологии памяти в игровом кино после 2010 г. Это касается фильмов, которые экранизируют исторические события, то есть некую историческую реальность. Однако, круг фильмов, которые отображают изменения в интерпретации тех или иных событий много шире, поэтому в этот круг мы также включали и неочевидные картины. Эти наблюдения будут выстраиваться в нескольких направлениях. Первое, о чем следует говорить, это предмет исследования, то есть та источниковая база, которая будет служить нам основанием и опорой нашего исследования, а именно игровые картины, в которых «схвачены» или имплицитно присутствуют те или иные тенденции, связанные с общим изменением культурной политики. Естественным вытекающим итогом этого направления станет предварительная типология аудиовизуальных произведений, которые будут рассматриваться в докладе в качестве эмпирического материала. Второе, на что, следует обратить внимание, — это объект исследования, а именно изменчивость траекторий исторической памяти в определенном культурно-политическом контексте, в котором задумывались и снимались фильмы. Третье — это теоретико-методологические подходы к исследованию антропологии памяти в игровом кино. Четвертое — это оценка причудливых траекторий, а иногда и кульбитов исторической памяти, которые возникают в контексте изменений направлений и приоритетов культурной политики. Часть 1. Кино как источник памяти. Опираясь на довольно внушительный круг игровых фильмов, которые были созданы после 2010 года, при их отборе и составлении их предварительной типологии мы руководствовались несколькими критериями: 1) наличие сюжета, связанного с историей и ее интерпретацией; 2) наличие в известном историческом сюжете новых интерпретаций, обусловленных влиянием новых тенденций культурной политики; 3) наличие сюжета, связанного с интерпретацией «трудных» мест памяти; 4) наличие признаков влияния новых культурно-политических тенденций в фильмах, где исторический сюжет не является основным, но действие развивается в «исторических декорациях». Особо следует оговорить, что мы не рассматриваем произведения, которые фиксируют изменения и повороты культурной политики, но не имеющие хоть сколько-нибудь заметного исторического сюжета или канвы. В качестве примера приведу sci-fi драму индийского режиссера из Кералы Кришненду Калеша «Угощение Ястреба» (2022), которая хотя и работает с социальными паттернами, такие как угнетение мигрантов, претензия и эксплуатация тела женщины, нарастающий феминизм и др., впрямую не обращается к историческим сюжетам или исторической канве, хотя она и присутствует не очень явно как в заданных обстоятельствах — пилот сбрасывает ядерную бомбу и прячется в джунглях, где выстраивает свою иерархию взаимоотношений с окружающими людьми, так и в явных коннотациях, заимствованных из фильмов Жоржа Мельеса, Гильермо дель Торо, Хайяо Миядзаки и Андрея Тарковского. Но это требует иных подходов и, пожалуй, более тонких подходов к исследованию. Таким образом, можно выделить следующие направления в типологии фильмов: 1) картины, связанные с нациестроительством или иными историческими событиями, которые повлияли на ход истории определенного государства (Курманжан Датка, 2014, Кыргызстан, реж. Садык Шер Нияз; Трон / Sado, Южная Корея, 2015, реж. Ли Джун Ик; Сардар Удам / Sardar Udham, Индия, реж. Шуджит Сиркар, 2021); 2) картины, в которых отчетливо высвечивается роль тех социальных групп, значение которым ранее не придавалось в такой степени (Скрытые фигуры / Hidden Figures, США, реж. Теодор Мелфи, 2016, возникшая на волне движения «Black lives matter»); 3) здесь необходимо выделить несколько подгрупп: a. Холокост (Ида / Ida, реж. Павел Павликовский, Польша-Дания-Франция-Великобритания, 2013, Рай, реж. Андрон Кончаловский, Россия-Германия, 2016 и многие др.); b. политические репрессии в широком страновом контексте (Боковой ветер / Risttuules / In the Crosswind, реж. Мартин Хелде, Эстония, 2014, Экскаватор / Pokeurein / Fork Lane, реж. Ли Джу-Хуон, Южная Корея, 2017, Иван Денисович, реж. Глеб Панфилов, Россия, 2021 и др.); c. память конфликтных, постконфликтных и разделенных сообществ (Богоматерь Нильская / Our Lady of Nile / Notre-Dame du Nil, реж. Атик Рахими, Франция-Бельгия-Руанда-Монако, 2019, Генерал О / Soldier's Mementos / Ojang gunui baltob, реж. Ким Дже-хан, Южная Корея, 2018, Дорогие товарищи, реж. Андрон Кончаловский, Россия, 2020 и др.); 4) наиболее интересным кейсом здесь видятся экранизации детективов Агаты Кристи британо-ирландского реж. Кеннета Чарльза Брана «Убийство в восточном экспрессе» (2017) и «Смерть на Ниле» (2020). Часть 2. Культурно-политический контекст и его влияние на создание. Рассматриваются закономерности, связанные с влиянием тенденций культурной политики, которые выражены в принятии новых норм для создания фильма, его участия на кинофестивалях (напр., квотирование, гендерная репрезентативность, представленность меньшинств и др.). Часть 3. Теория и метод. Как исследовать память в игровом кино. Эта часть будет сосредоточена на методологии исследования памяти, отраженной в работах М. Хальбвакс [Хальбвакс 2006], Е. Зерубавеля [Zerubavel 2003], Л. Репина[Репина 2014] и др.) и ее применимости к аудиовизуальным произведениям игрового характера, а также ликвидности памяти в контексте культурной политики. Часть 4. Сплетенные параллели: кино, память и культурная политика. В этой части будут представлены основные выводы касающиеся взаимодействия этих аспектов социальной жизни человека. Литература: Репина Л.П. Социальные кризисы и катаклизмы в исторической памяти: теория и практика исследований // Труды Отделения историко-филологических наук РАН. 2008–2013 год. М.: Наука, 2014. — С. 206–231. Хальбвакс, Морис. Социальные рамки памяти. — М.: Новое издательство, 2007. Zerubavel E. Time Maps. Collective Memory and the Social Shape of the Past. — Chicago, 2003.

Документальная анимация — явление относительно новое для отечественного кинематографа, но сразу находившееся под пристальным вниманием как практиков, так и теоретиков. Стоит отметить, что творческий и аналитический процесс происходит в контексте постоянного сравнения с зарубежным опытом. Что касается памяти, то она для анимадока выступает и в качестве объекта, и в качестве субъекта. Память в качестве объекта — процесс запечатления, то есть фиксации, времени/реальности. Конечно, этот вопрос является важным для искусства как такового, но для кинематографа имеет особое значение. На эту тему размышляли Андре Базен, Луи Деллюк, Жан Эпштейн, Андрей Тарковский, многие другие. Особенность доканимации в передаче реальности состоит в том, что она производит не простое фотографическое фиксирование жизни, а приближается в этом к портрету в живописи или даже к академической ботанической иллюстрации: то есть дает более полное изображение происходящего, чем сиюминутный взгляд, позволяя убрать лишние детали, искажающие наше восприятие. Анимадок также дает возможность авторам сделать напрямую свою жизнь, свои эмоции, свою историю увиденными, соответственно осмысленными и запомнившимися, не прибегая при этом к лирическому герою. Разброс историй велик: от голосов и выдуманного мира своих детей, как у американских режиссеров Джона и Фейс Хабли в их оскароносной работе «Лунная птица» 1959 г., до осмысления своего логоневроза в «Труднопроизносимом» Надежды Щербаковой, фильме 2022 г.. Проговаривание важных вопросов, вынесение их на поверхность общественного обсуждения необходимо как форма лечения. «Кино — это тоже терапия», звучит фраза в фильме «Вальс с Баширом». Если не сам автор в центре внимания, то у его героя есть возможность высказаться на самые болезненные темы в обществе (политические и социальные проблемы, насилие государственное и частное, вопросы гендерной идентичности и психологической нормы, так далее), но при этом не подвергая себя опасности, например, вопросы гендера в фильме «У каждого мужчины должны быть туфли» Анастасии Лисовец, любовь к серийному убийце в «Просто парень» Секо Хары, бегство из Афганистана в полнометражном фильме «Побег» Йонаса Поэра Расмуссена. Документальная анимация балансирует между правдой говорящего и тем, что не является фактическим подтверждением участия во всем, происходящем на экране. Один из героев, с которым беседует режиссер в «Вальсе с Баширом» о прошлом, в ответ на вопрос, можно ли его нарисовать с сыном, играющим в снегу, сказал: «Если рисуешь, а не фотографируешь, то все в порядке». Особую роль в Россию в раскрытии сокровенного играет школа документальной анимации под руководством Дины Годер, Александра Родионова и Евгении Жирковой на Международном кинофестивале дебютного и документального кино «Рудник» в Свияжске. С 2017 года они дают возможность участвовать не только профессиональным аниматорам, но всем, у кого есть своя история и желание ее рассказать: от нежных историй про маму («Мама, обними меня») до признаний в совершенном насилии («Машенька, медуза»). Дина Годер, программный директор Большого фестиваля мультфильмов, стала тем человеком, кто прилагает все усилия, чтобы вывести российскую анимацию из категории милого и красивого, в категорию важного и откровеного.Если рассматривать память в качестве субъекта доканимации, то это воссоздание воспоминаний на экране. Доканимация в реконструкции памяти отличается от игрового и неигрового кинематографа. Во-первых, оба вида не дают нам почувствовать то, что переживают герои, зритель либо видит лишь отражение их чувств и мыслей на лице, либо слышит их проговаривание. Вдобавок, в игровом кино актеры всегда добавляют себя в изображаемый мир, хотят они этого или нет — шлейф их ролей, их личности, их видение героя. Неигровой кинематограф в форме реконструкции не передает реальности, которая была, а хроникальные кадры не могут поместить нас в воспоминания конкретного человека. Даже само воссоздание памяти — великая иллюзия. «Память — вещь динамическая, живая. И даже когда недостает деталей, и посредине черные дыры, память выстраивает себя сама, так что возникают воспоминания о том, чего вовсе не было» — еще одна цитата из программного для доканимации фильма «Вальс с Баширом». Как оценить правдивость документального фильма, если он снят по воспоминаниям: в их основе то, что не является стабильным, а снимают фактуру, которая не может соответствовать времени рассказа. Анимация позволяет нашей памяти быть самой собой — передать именно то, что помним, и так, как мы это помним. Иногда этот поход за воспоминаниями успешный, как в случае с фильмом «Вальс с Баширом», где режиссер пытается вспомнить детали своей службы в израильской армии во время Ливанской войны, а иногда картинка прошлого так и продолжает рассыпаться на детали и оставаться чужой, как в короткометражной работе «Маальбек» о теракте 2016 года на станции метро в Брюсселе. Есть еще путь, итогом которого становится отказ от поисков воспоминаний, когда правда может быть настолько травматична, что автор «Воспоминаний воспоминаний» не готов идти до конца и узнать, что происходило во время Алжирской войны с дедушкой, воевавшем в составе французской армии. Быть в памяти и оперировать памятью два явления в доканимации, которые не противопоставлены друг другу, но переплетаются и дают возможность переосмысления себя авторам и зрителям.

Французская «новая волна»: от бессмысленности пустой к «бессмысленности» жизнеутверждающей

новая волна; пустота; бессмысленность; скучающее поколение; ценность

Выражение «новая волна» было впервые применено к кино в феврале 1958-го г. критиком Пьером Бийаром в статье, которая характеризовала и молодых французских кинорежиссеров, и французскую молодежь в целом как «скучающее и скучное поколение», находящееся в тупиковом состоянии [де Бек, 2016, с. 55]. Данное словосочетание было позаимствовано у журнала «Экспресс», на обложке номера которого от 3 октября 1957-го г. появился заголовок «Грядет новая волна!», сообщавший о приходе во французское общество совершенно непохожей на старших современников генерации молодых людей. Однако Бийар, в отличие от основательницы «Экспресса», будущего министра культуры Франции писательницы Франсуазы Жиру, как раз и придумавшей этот заголовок, не вкладывал в свою характеристику никакого оптимистического жизнеутверждающего смысла. Напротив, с его точки зрения, картины начинающих режиссеров выражали глубокое одиночество и дезориентированность молодых французов, их радикальный, часто агрессивный индивидуализм, сочетавшийся с растерянностью и потерянностью. Бийар писал о том, что «молодое кино» возникает «чаще всего… из пустоты», из чуждого какому бы то ни было развитию желания жить лишь очень ограниченными, локальными, интересами. По его словам, это кино «видело, как пали отжившие свое боги, как лопнули старые иллюзии, как были преданы давние обещания: подчиняясь сиюминутной моде, оно развлекается тем, что развенчивает "последние заблуждения"» [де Бек, 2016, с. 55]. Такое изначальное понятие кинематографической «новой волны» перекликалось с большим количеством безрадостных коллективных портретов молодежи, которые появлялись в публиковавшихся во французских журналах второй половины 50-х гг. прошлого века статьях, и в интервью с известными людьми, комментировавшими итоги различных социальных опросов. Им вторили литературные образы, например, те, что были созданы в ранних романах Франсуазы Саган. Однако уже на рубеже 1950-х и 1960-х гг. во Франции в отношении к молодежи и к молодежной кинематографической «новой волне» все отчетливее начала просматриваться совершенно противоположная тенденция. В частности, восторг критики и публики, вызванный картиной Ф. Трюффо «Четыреста ударов», которая завоевала Приз за лучшую режиссуру Каннского кинофестиваля 1959-го г., как и высокая оценка, полученная представленным на том же фестивале фильмом А. Рене «Хиросима, любовь моя», в полной мере проявили то, о чем стали говорить, как о «духе молодости» и самодостаточной «молодежной культуре». А после того, как в следующем, 1960-м, г. настоящий фуррор произвела годаровская картина «На последнем дыхании», которую сегодня можно интерпретировать как прото-постмодернистский пастиш, этот кинематографический «дух молодости» был окончательно опознан как совпадающее с основными интенциями эпохи стремление к элиминации смысла, понимаемой как отрицание тех или иных «конечных истин», как презрение к каким бы то ни было претендующим на власть смысловым доминантам и иерархиям. Не обремененные «высокими стратегиями» приоритеты локализованных жизненных пространств, ценностно ориентировавшие как отдельных юных индивидуалистов, так и возникшие в ту пору многочисленные молодежные группы, к членству в той или иной из которых парадоксальным образом стремился почти каждый из этих «радикальных» индивидуалистов, перестали ассоциироваться с «тупиковостью», агрессивной «неразвитостью», растерянностью и потерянностью. Порожденная, говоря словами Ю. Хабермаса, «проектом модерна» ценность монологичной идеологической ясности, к которой должен стремиться каждый индивид, желающий стать «личностью», была «переконструирована» социологией, философией и искусством и превратилась в гораздо более плюралистичную установку на множественную идентичность и «проективность», свойственные «ценностно-горизонтальному миру». Этой «элиминации смысла» оказалось теперь созвучно и понятие кинематографической «новой волны», избавившееся от своей негативно-пессимистической семантики, а приписываемая ей Бийаром «пустота» приобрела жизнеутверждающий смысл продуктивной «бессмысленности». Философский контекст такой «бессмысленности» достаточно полно выражается предопределившим постструктуралистские теории лакановским структурным психоанализом и, в частности, идеей не совпадения субъекта мышления и субъекта существования, которые «не находятся на одном уровне, найти для обоих единую точку отсчета невозможно» [Автономова, 2017, с. 238]. В кинематографе французской «новой волны» эта идея наиболее отчетливо была выражена в ранних фильмах Ж.-Л. Годара, прежде всего, в картинах «На последнем дыхании» и «Безумный Пьеро». Именно «другая» реальность, представленная в нарративных и визуальных формах этих фильмов, убегая от «реальности реалистической», хотя временами и маскируясь под документалистский стиль, как будто бы утверждала в качестве художественной стратегии, наиболее соответствующей духу времени, установку на создание эстетики отсутствия смысловой структуры, формы «бессмысленности».

Кинотекст как изнанка, подоплека и интерфейс смыслообразования  Film text as the wrong side, background and interface of meaning formation

Ключевые слова: кинопроцесс, кинотекст, интерфейс смыслообразования, осмысление, прагмасемантика, социально-культурные практики, ценностно-регулятивные системы.

Как история суть равнодействующая воль живущих поколений, так и кинотекст – воплощение, результат пересечения множества интересов, идей, замыслов, стремлений. В этой связи, рассматривая соотношение кинотекста и реальности можно (с определенной степенью условности) выделить два лана. Во-первых, – «твердый» (hard) процесс и результат объективно-физического порождения кинотекста как артефакта. И во-вторых — «мягкий» (soft) процесс и результат смыслообразования, трансляции и воспроизводства определенного message — осмысления, если не смысловой картины мира. В первом случае связь кинотекста с реальностью прослеживается наиболее очевидно. В линейках обеспечения кинопроцесса (от препродакшна и всех последующих этапов кинопроизводства до кинопроката, включая рекламу и другие технологии продвижения), когда идеи и действия всех участников этой «кухни» подготовки артефакта неизбежно сказываются на особенностях его материала, компоновки и подачи, кинотекст предстает как результат взаимосвязанных социально-культурных практик (технологических, экономических, правовых и т. д.) и сам становится частью этой реальности. Менее очевиден второй план. Если в первом случае речь идет о комплексе неких институционально определенных достаточно инварантных функционалах, то во втором случае — о взаимодействии смысловых комплексов, состоящих как из социальных значений (задаваемых ценностно-нормативными системами культур), так и субъективных личностных смыслов (оценочных эмоций, переживаний) авторов, зрителей, экспертов, медийщиков. В случае определенного совпадения осмыслений (интерпретаций, трактовок) возникает усиливающий (синергетический) резонансный эффект, превращающий кинотекст из предмета осмысления в средство осмысления и понимания данной культуры, а то и эпохи. Хорошо известными примерами таких ситуаций являются «Броненосец Потемкин», «Триумф воли», «Александр Невский», «Чапаев», «Летят журавли», «Застава Ильича», «Покаяние». Более распространенной является ситуация несовпадения авторского понимания кинотекста, трактовки его профессиональным сообществом и массовой зрительской аудиторией. Примерами такой ситуации являются «Амели» Ж.-П.Жёне, «Звездный десант» П.Верховена, большая часть фильмов А.Балабанова. На материале этих фильмов в докладе используется прагмасемантичесий подход, позволяющий конкретизировать контекстуальные факторы смыслообразования с помощью концепции ценностно-регулятивных систем, задаваемых целями, критериями оценки, социальным составом акторов, способами организации и осуществления деятельности. Различение ценностно-регулятивных систем, возможности их пересечения и дополнения, интегративная роль субъектности позволяют систематизировать основные факторы осмысления и смыслообразования с учетом дифференциации социально-культурных практик. Тем самым возникает возможность конструктивного сведения обоих отмеченных в начале «твердого» и «мягкого» планов, когда кинотекст предстает прагмасемантическим интерфейсом взаимодействия различных факторов осмысления и смыслообразования.

"Блондинка" Джойс Кэрол Оутс: киноверсия творческой биографии. "Blonde" by Joyce Carol Oates: a film version of the creative biography.

В данном докладе предполагается рассмотреть как реальные факты биографии голливудской актрисы Мэрилин Монро были проинтерпретированы в романе Джойс Кэрол Оутс (выход из печати — 2000), а затем — в экранизации данного романа (дата завершения съемок — 2022). Джойс Кэрол Оутс, на наш взгляд, создала весьма впечатляющую версию жизни Монро, при этом автор не претендовал на документальность описания. Роман Оутс находится на грани импрессионистской трактовки реальности, речь идет в основном об эмоциях и чувственных ощущениях, формирующих для читателя хрупкий и уязвимый мир актрисы. В киноверсии 2022 г. режиссер Эндрю Доминик сохранил атмосферу книги. Главную роль исполнила Ана де Армас. Фильм получился визуально эффектным, особенно впечатляют логически выстроенные контрасты между черно-белыми и цветными кадрами. Создатели фильма по первоначальному замыслу пытались показать существенное расхождение между реальной жизнью Монро и ее экранным имиджем. Слоган картины: "Все смотрели, никто не видел". Следует отметить, что еще в 2011 г. подобная попытка сравнения реальности жизненной с реальностью экранной уже была предпринята режиссером Саймоном Кертисом, снявшим фильм "Семь дней и ночей с Мэрилин", главную роль в котором сыграла Мишель Уильямс. Молодой ассистент режиссера Лоренса Оливье, Колин Кларк познакомился с актрисой во время съемок в Лондоне фильма "Принц и танцовщица". Мэрилин Монро тогда была не в лучшей физической форме, Кларк оказывал ей различные мелкие услуги. Знакомство неопытного юноши со звездой экрана в конечном итоге превратилось в книгу воспоминаний. Разумеется, для Кларка это был впечатляющий опыт, но для Монро, скорее всего, проходной факт биографии. Слоган фильма: "Невероятная история из жизни легенды XX века". 
 Попытки приблизить экранный имидж Монро к реальности и в 2011, и в 2022 гг. не оказались удачными. Существенной ошибкой кинематографистов являлось желание показать, что звезда экрана на самом деле обычная женщина, наделенная грузом комплексов и переживаний. Прежде всего, это и так ясно: не существует в мире человека, который был бы комплексов и переживаний лишен; это, к сожалению, часть обычной, повседневной жизни. Суть личности Мэрилин Монро в обратном: своей биографией она сумела доказать, что обычная девочка с трагической судьбой может добиться очень многого и стать настоящей легендой XX века. Примечателен тот факт, что у Монро не было так называемых покровителей. Не существует режиссера или продюсера, которые могли бы назваться ее "крестными отцами" в кино. Всю жизнь она упорно работала, чтобы стать настоящей актрисой, когда было нужно отстоять свои права — шла на конфликт с руководством студии, не боясь возможных тяжелых последствий. К сожалению, перфекционизм Монро, ее сила воли, индивидуальность характера по прежнему игнорируются кинематографистами, которым удобнее видеть в ней лишь "жертву обстоятельств", а отнюдь не настоящую "self made woman". Таким образом, следует констатировать очевидный факт: зрителям по прежнему показывают вымышленную трагическую историю Мэрилин Монро, слабо соотносящуюся с реальностью. Переделывая слоган "Блондинки", можно сказать: "Каждый видит то, что хочет. Правда по прежнему не видна".

Героини американской анимации: путь от объектности к субъектности / Heroines of American animation: the path from objectivity to subjectivity

Женщины, согласно статистическим данным, составляют примерно 51% населения земного шара [1]. Однако свой голос большая часть населения планеты начала обретать лишь в 20 в., и только в последнее время представление о женщине стало выходить за рамки устойчивых архетипов, наделявших ее свойствами лишь объекта или функции. В основе этих архетипических представлений находится женская физиология: способность воспроизводить население в массовом сознании переросла в обязанность, единственное предназначение и смысл существования [2]. Архетипы эти прочно связаны с образом мужчины — женщина сама по себе не рассматривается, ее образ эксцентричен, а точкой отсчета считается мужчина. Она может быть объектом вожделения, невестой, матерью, хранительницей очага, безутешной вдовой, или вредной старухой, мстительной старой девой, коварной соблазнительницей — так или иначе, в первую очередь оценивается ее семейное положение или пригодность к созданию семьи и рождению детей. Образы девы-матери-старухи связаны с фертильностью: ее началом, ее реализацией и прекращением этой функции организма. Стоящий немного поодаль от этой триады образ ведьмы лишь подчеркивает физиологическую сущность архетипа: женщины имеют отношение к сакральной тайне рождения и смерти, имеют потустороннюю (от мужчины) природу. Эти архетипы нашли свое яркое отражение в американской анимации. В основу первых полнометражных произведений Уолта Диснея с женскими образами во главе легли классические детские книги. В 1937 г. вышла «Белоснежка и семь гномов» по сказке братьев Гримм, затем — «Золушка» (1950) и «Спящая красавица» (1959). Таких безусловно положительных в массовом сознании героинь объединяет набор качеств, которые на протяжении веков вдалбливались поколениям девочек: они хозяйственны, опрятны, милы, наивны, жертвенны, послушны до отрешения от себя и, конечно, конвенционально красивы. Эти произведения транслируют установку, что если девочка будет соответствовать узким общественным представлениям о женственности и морали, будет терпеть и подстраиваться под окружающих, то в конце ее ждет награда — принц на белом коне заберет ее в замок для безбедной и беззаботной жизни. С наступлением сексуальной революции образ главной героини претерпевает некоторые изменения: Ариэль («Русалочка», 1989), Белль («Красавица и Чудовище», 1991), Жасмин («Аладдин», 1992), Покахонтас («Покахонтас», 1995), Мегара («Геркулес», 1997) уже намного менее шаблонны, более самостоятельны и активны, однако вся цель их активности сводится к свадьбе. В 1985 г. в комиксе «Dykes to Watch Out For» карикатуристка Элисон Бекдел пошутила и озвучила принцип гендерной предвзятости в кино, который затем стал одним из стандартов оценки произведений [3]. «Я пойду на фильм, только если он соответствует трем критериям: во-первых, в нем должно быть хотя бы две женщины, которые, во-вторых, разговаривают между собой, о чем-то кроме мужчин — в-третьих» [4]. Очевидно, что вышеперечисленные анимационные картины этим критериям не соответствуют. Кроме того, в 1991 г. Ката Поллитт, американская поэтесса и критик, в своей статье в Нью-Йорк Таймс сформулировала «Принцип Смурфетты»: «Современные шоу или имеют полностью мужской состав, как «Гарфилд», или построены на том, что я называю принцип Смурфетты: группа мужчин-приятелей будет подчёркнута одной женщиной, стереотипно охарактеризованной... Посыл ясен. Парни — это норма, девушки — вариация; парни — центральные, девушки — второстепенные; парни — индивидуальные, девушки — типичные. Парни определяют группу, её историю и её кодекс ценностей. Девушки существуют только относительно парней» [5]. Нарастающий феминистический дискурс привел к появлению совершенно иных сценариев, в которых мультипликационные «принцессы» добиваются успехов в карьере («Принцесса лягушка», 2009) и уходят от гиперопекающих родителей («Рапунцель», 2010), но в этих фильмах еще ощущается наследие архетипов: истории, как и все до них, заканчиваются для героинь грядущей свадьбой. Уже следующая героиня Мерида («Храбрая сердцем», 2012) в сказке от анимационной студии Pixar устраивает опасные для жизни и здоровья приключения для всей своей семьи именно от нежелания выходить замуж — и к концу фильма семья соглашается с ее решением. В мультфильме «Холодное сердце» (2013) две главные героини, а мужские персонажи представляют собой антагониста и второстепенного персонажа. Героиня «Зверополиса» (2016) разрушает гендерные и расовые предрассудки и устраивается на желанную работу, Моана (2016) возрождает мореходство на родном острове, Райя («Райя и последний дракон», 2021) спасает окаменевших людей. Отдельным блоком следует выделить анимационные картины, снятые в начале 2020-х гг. Это «Энканто» (2021) и «Я краснею» (2022), посвященные важным проблемам принятия себя и своего места в мире. Рамки строгой гендерной роли жены, матери и хозяйки, отведенной женщинам, раздвигаются — в сюжетах современной американской анимации женщины представляют различные профессии, выполняют сложные и ответственные работы, спасают мир. Таким образом сказочный мир выводит более объемный и правдоподобный образ большей половины человечества и создает прекрасные шаблоны для воспитания новых поколений. 
 1. Российский статистический ежегодник — 2009 // Федеральная служба государственной статистики URL: https://www.gks.ru/bgd/regl/b09_13/IssWWW.exe/Stg/html6/26-02.htm (дата обращения - 15.01.2023) 2. Ляшенко Т.М. Классификация женских архетипических образов в художественном тексте // Филология. Научные исследования. — 2022 — №2. — c. 54-65 URL: https://cyberleninka.ru/article/n/klassifikatsiya-zhenskih-arhetipicheskih-obrazov-v-hudozhestvennom... (дата обращения - 15.01.2023) 3. Steiger, Kay. No Clean Slate: Unshakeable race and gender politics in The Walking Dead // Triumph of The Walking Dead / Lowder, James. — BenBella Books, 2011. — P. 104. 4. Bechdel, Allison. Dykes to Watch Out For — Firebrand Books — 1 October 1986. 5. Pollitt, Katha. The Smurfette Principle // The New York Times — 7 April 1991.

Безвременье как характеристика стиля. Timelessness as a characteristic of style.

В докладе выявляется взаимосвязь категорий художественного времени и стиля в кинематографе. Рассматривая феномен стиля как проявление образной системы, определяется методология выявления его темпоральных характеристик. Художественное время исследуется на примере кинопроизведений стиля нуар, его предтечей и преобразований, таких как немецкий экспрессионизм, европейский (французский) поэтический реализм, протонуар, нуар, нео-нуар, постнуар, soleil (солей, залитый солнечным светом).
 На заре зарождения стиля, в частности в картинах немецкого импрессионизма присутствовала «странная особенность, размытого текучего мира представлений» [Айснер, 2010]:
- стилизация, искажение и абстракция; 
- острая реакция на действительность, атмосфера беспомощности; 
- мистическая тайна, влечение к саморазрушению. 
Для стиля нуар характерны такие черты как: 
 - инверсия ценностей гуманизма; 
- экзистенциальный кризис: угнетающее одиночество и отчаяние, тотальное недоверие и отчуждение, пессимизм; 
- урбанистический декаданс, декаданс пространства существования; 
 - эстетика ночи. Стиль нуар имеет и противоположный формообразующий цвет - белый, где действия переносятся в дневное время. Фильмы soleil при этом не теряют основных характерных черт своего первообраза; 
- ритмически ускоряющаяся темпоральность к завершению высказывания. К финалу художественное время сжимается в наивысшей точке разрешения конфликта. - «свобода» в стиле нуар достигается любой ценой; 
- порочное беззаконие, «простое искусство убивать» [Чандлер, 1950]; 
- двойственная сущность героев, нет однозначной оценки персонажей; 
 - мужские доминанты логики, системного порядка, сознания и духовности искушаются женским началом материального хаоса. Она — искусительница и как богиня Кали — ночь смерти, одной рукой прогоняет страх, другой — благословляет к исполнению желаний. 
В кинокартине О. Уэллса «Печать зла» (1958) художественное время представлено на границе миров: реальности и ее инверсии, как безвременья. На контрасте «цивилизованной» Америки и «беззаконной» Мексики проявляется тотальный порок всего общества, укоренившийся во всех социальных слоях. Уже в прологе, в витиеватой езде машины американского бизнесмена со случайной попутчицей и пешего прохода мексиканской пары, в лице инспектора Варгаса и его жены, направляющихся к единой цели, показано переплетение их путей между собой, где точки пересечения обострены намечающейся катастрофой. Секунды тянутся долгим ожиданием неминуемого. Жизнь в реалиях современного общества обесценена. Нет доверия никому: в финале слишком многим выгодна смерть ступившего на преступную стезю «карающего гиганта» — капитана Куинлена. Художественное время в кинокартине проявляется наслоением временных форм разной темпоральности, как различного отношения к одному и тому же событию героев, иногда имеющих общую память, но находящихся по разные стороны света и тьмы.
Рассматривая характеристику безвременья как отсутствия времени и выделяя понятие Пустоты, не обойтись без сравнения таких парных понятий как: 
- Пустота и Ничто; 
- Пустота и тишина. Тишина дает возможность прислушаться к душе. Нарушением равновесия ночи является отсутствие тишины. Нет ночи — нет жизни. 
- Тишина и молчание. Молчание — это своеобразная интерпретация тишины. 
 - Молчание и безмолвие; 
- Молчание и мудрость. Молчание как согласие или несогласие, как скрытый смысл бытия. 
 Пустота «не подвержена распаду, тлену и смерти» [Коковкина, 2011: 54], она сама эквивалентна им. Пустоту невозможно мыслить. Созерцательная пассивность, глубокое молчание, «порождающая отсутствие», олицетворяет пустоту как сокровенный тихий мрак. 
 С одной стороны, Безвременье можно рассматривать как горизонтальное время, как Пустоту в контексте экзистенциального кризиса личности и общества в условиях беззакония, как остановившуюся временную форму существования, не только в моменты субъективного выбора, но и в условиях постоянного ожидания. «Беззаконная пустота» является абсолютным злом. 
С другой стороны, Безвременье имеет высшую форму вертикального времени – Вечность. И выход в нее, как в абсолютную Пустоту, является точкой наивысшего свершения человеческого существования. 
 Бесспорным остается то, что Безвременье представляет собой инверсию реальности. 
 Утверждается, что художественное время стиля нуар представлено большей частью временной аксиомой: утраченное прошлое или его тень; призрачное настоящее, иллюзорное, в состоянии ожидания или остановки; «размытое» будущее или его нет. Безвременьем нуара является художественное время призрачного настоящего, где существование всего живого происходит на границе времен: реальности и ирреального, здравого смысла и абсурда. 
 В фильмах стиля нуар герои, имеющие совесть, обладают правом не затеряться между времен, не остаться в забвении и могут «уйти» в Вечность. Проявление совести структурирует хаос в душе. Утерянные категории совести и памяти ведут к бездушию общества. В большинстве своем в стилистике нуар общество имеет все признаки бездушия, в котором скрыта жертвенность здравого смысла. Бездушие «звучит» как «ода безнаказанности», где душа «слепо бродит» в поисках Истины.

1. Лоттэ Айснер. Рождение киноэкспрессионизма. — Электронный ресурс. URL: https://seance.ru/articles/caligari/ (дата обращения 04.01.23) 
2. Р. Чандлер. Простое искусство убивать. — Электронный ресурс. URL: https://www.litmir.me/br/?b=5707&p=1 (дата обращения 14.01.23) 
3. Коковкина А.А. Аксиология пустоты в европейской и восточной традициях // Вестник ДВГСГА. Гуманитарные науки. № 1/1(7) 2011. С. 53–62.

Эпическое в драме; А.Н. Островский; автор; герой; пространство драмы.

Изучение особенностей театра А.Н. Островского позволяет доказать особенности русской драмы, связанные с ее происхождением. Складывающаяся в середине XVIII столетия традиция литературного театра в России опирается на уже существующий в Европе театр, который еще в XVII в. казался на Руси «царской забавой». При этом стать «зеркалом русской» жизни театр, воссоздающий западные сюжеты, не может. В основе европейских пьес лежит иная, не совпадающая с российской, концепция жизни и судьбы, о чем говорят, например, особенности русской трагедии (см. работы Ю.В. Стенника, В.И. Мильдона, О.Б. Лебедевой и др.) и отсутствие изображения «внутреннего человека» в русской средневековой словесности (см. работы Д.С. Лихачева). Герой драмы, в которой на уровне сюжета была бы выражена соответствующая российской ментальности концепция человека, — носитель идеи общей судьбы. Даже возникающее в литературе, правда, не XVIII, а XIX в. стремление авторов изобразить индивидуальность персонажа, что приводит к появлению личности-характера, реализуется благодаря не сосредоточению автора на линии судьбы героя, отвечающим своим поступком за общее состояние мира, а изображению неразрывной связи судьбы героя и мира, частью которого он является. Отсюда нарушение русской драмой всех тех правил, которые возникают благодаря западной традиции и оформляются в работах Аристотеля, Лессинга, Гегеля. И содержание образа героя, и содержание драматического сюжета (тут уместно говорить именно о нем, а не о действии) говорят о видении драматургом человека как части общей картины исторической или социальной жизни. Неслучайно уже с начала XIX в. литература предлагает театру произведения необычного для европейской традиции жанра. Это жанры «картина» и «сцена». Самые известные в начале века — сцены А. С. Пушкина («Маленькие трагедии», «Борис Годунов») и Н.В. Гоголя (так называемые «Маленькие комедии» — «Утро делового человека», «Тяжба», «Лакейская», «Отрывок»). Эти новые жанры возникают благодаря тому, что русская драма выходит на путь развития традиции не так называемой аристотелевской драмы, а драмы, которую Аристотель свое время посчитал неудачной линией развития театрального искусства, о чем говорит его «Поэтика». Вероятно, так и есть для европейского театра с его идеей автономии человека и мира, с идеей выбора судьбы и борьбы за свой выбор. Альтернативной аристотелевской драме является, по мнению В.Е. Головчинер и ее коллег, эпическая драма. В ней рассматривается судьба мира, а образ героя обладает особенным содержанием. Благодаря развитию в русской драме XIX в. именной эпической традиции пьесы М. Горького и С. Третьякова становятся образцом для знаменитого немецкого эпического театра ХХ в. При этом стоит различать два явления — эпическая драма и эпизация драмы. В первом случае речь идет об особой традиции, восходящей к античному театру. Во втором — о процессе деканонизации жанров различных родовых форм в момент становления и развития индивидуальной авторской поэтики. Этот процесс М.М. Бахтин предложил назвать «романизацией». При этом стоит заметить, что речь идет не о влиянии романа на другие нероманные жанры, а об освоении разными родами литературы языка иных родов, в том числе за счет его пародического использования, как это делает, по утверждению М.М. Бахтина, и роман. В случае театра Островского, несмотря на то, что в его наследии достаточное количество есть и «сцен», и «картин» (например, «Утро молодого человека», «Не сошлись характерами», «Воспитанница», «Свои собаки грызутся, чужая не приставай» и др.), речь должна идти об эпизации драмы, проистекающей из желания автора показать национального героя и создать национальный театр, который, как и у Пушкина, заключается не изображении сарафана, хотя и он привлекает внимание драматурга. Поэтому театр Островского осваивает язык не только традиционной драмы, но и эпоса. В его мире есть тот, кто стоит рядом с героем и обладает позицией преимущественно наблюдающего за действием и оценивающего его персонажа. В свое время было замечено, что Островский использует в пьесах героев, чье присутствие на сцене разрушает единство традиционного драматического действия. Но у Островского единство его пьесы строится не на последовательном развитии цепочки событий в судьбе героя, а на единстве авторской идеи о судьбе мира и человека. Поэтому ему важно нарисовать целостную картину жизни не только героя, но и национального мира, а также обозначить в пространстве драматической сцены его ценностные позиции, на основании которых этот мир развивается или пребывает в стагнации. Это и позволяет сделать окружение героя, очевидно «восходящее» в своем функционале к хоровому герою античной драмы. Еще одним наблюдателем, способным войти в драматическую картину, а также обозначить свое присутствие вне ее, является тот, чей голос звучит в ремарке. Он видит картину как целую (препозитивная и внутренняя ремарка), но может оказаться настолько близко к персонажу (внутренняя ремарка), что его зрение будет ограничено точкой зрения героя. Этот ремарочный субъект — аналог эпического повествователя. Драма Островского — результат работы автора, обладающего своим личностным видением и пониманием происходящего с миром и героем как его частью. И поскольку это видение особое — личностное и, что важно, частное, то для его выражения нужен герой, благодаря диалогу с которым это личностное и частное мнение может быть оформлено. Это обуславливает особое содержание образа героя в мире Островского — как главного персонажа, так и его окружения. В конечном итоге, и особенности драматического действия, и важность сценического, а еще больше — внесценического временного пространства, содержание и функции образов героя и ремарочного субъекта говорят об освоении театром Островского языка эпоса как о развитии тех особенностей русской драмы, которые обозначились еще в XVIII в. и были связаны со стремлением авторов выразить национальную идею жизни и судьбы.

Визуальные образы телеспектакля «Понедельник начинается в субботу» (1965 г.) и их влияние на смысловую систему повести братьев Стругацких. Visual images of the TV play

Телетеатр; А. Белинский; В. Попов (Катарсин); Стругацкие; визуальный образ

Телетеатр Оттепели — замечательное явление периода относительной идеологической свободы в СССР. Именно в это время в стране появляется жанр телевизионного спектакля — спектакля, поставленного в павильонах телестудии.
Репертуар оттепельного телетеатра был поразительно разнообразен. Он очень изменился по сравнению с репертуаром телетеатра первой и даже второй половины 50-х, предлагавшего телезрителям фильмы-спектакли — снятые на кинопленку спектакли драматических театров. Почти на 90% это была «не противоречащая идеологии русская классика» и драматургия соцреализма (А. Грибоедов, А. Островский, Л. Толстой, М. Салтыков-Щедрин, А. Сухово-Кобылин, М. Горький, К. Тренев, А. Корнейчук, Б. Лавренев и др.), оставшиеся 10% — пьесы К. Гольдони, Лопе де Вега, Р. Шеридана. Постановок по произведениям современных зарубежных авторов не было [Сидорова 2019: 216].
В 60-е картина разительно меняется. Круг авторов «русской классики» расширяется (А. Герцен, Н. Лесков, Г. Успенский, Н. Гоголь, А. Чехов и др.). Число спектаклей по произведениям современников резко увеличивается, среди авторов — Ю. Тынянов, Е. Шварц, А. Платонов, А. Арбузов, В. Шкваркин, В. Катаев, Д. Кедрин, В. Аксенов и др. Доля спектаклей по зарубежной классике тоже увеличивается, в репертуар входят авторы ХХ в.: Б. Брехт, Р. Роллан, Б. Шоу, Я. Гашек, А. Моравиа, П. Леви, К. Дзюндзи, К. Чапек и др. Ставятся поэтические спектакли-композиции (А. Пушкин, В. Маяковский, Л. Хьюз). Важной особенностью телетеатра этого периода стало появление спектаклей сказочного и фантастического жанров.
Ведущим творческим коллективом, работавшим над созданием телеспектаклей, с начала 60-х был Ленинградский телевизионный театр. В нем творила и одновременно вырабатывала художественные и технические принципы создания телеспектакля плеяда телережиссеров: Д. Карасик, И. Рассомахин, И. Масленников, А. Белинский, Л. Цуцульковский и др. Там же «работали лучшие театральные режиссеры: Владимиров, Товстоногов, Горбачёв, Агамирзян и т. д. Они относились к телевидению очень ответственно, активно и постоянно участвовали в телепередачах, ставили телевизионные спектакли. И эти спектакли передавались по кабелю» [Очерки 2013: 268]. Почти до начала 70-х телеспектакли шли не в записи, а в прямом эфире, без использования возможностей монтажа.
В 1965 г. на ЛенТВ вышло сразу два спектакля, сделанных по фантастическим произведениям современных авторов. И. Рассомахин поставил одноактную пьесу «Верный робот» польского философа С. Лема, а А. Белинский — спектакль «Понедельник начинается в субботу» по одноименной повести А. и Б. Стругацких. Долгое время считалось, что от спектакля Белинского сохранились несколько фрагментов, а основной информацией до сих пор считается абзац из книги «Братья Стругацкие» А. Скаландиса (2008): «Идея перенести на экран задорную фантастическую сказку, существовавшую тогда еще только в виде первой части — “Суета вокруг дивана” — пришла в голову режиссеру ленинградского телевидения Александру Аркадьевичу Белинскому. <...> В далеком 1964-м Белинский был молод, неопытен, собственно, это был едва ли не первый его телеспектакль, да и фантастики он не понимал и не чувствовал, скорее всего, просто отдал дань моде, и получилось нечто, резко не понравившееся как самим авторам, так и их поклонникам. Телефильм “Суета вокруг дивана” не только не появлялся больше в эфире, но и не упоминался практически нигде».
К сожалению, автор не приводит никаких документальных свидетельств негативного отношения авторов и поклонников к постановке. Утверждение о неопытности в 1965 г. А. Белинского, пришедшего на телевидение в 1961 г. будучи режиссером театра имени Ленинского комсомола и создателем знаменитого «Театра капустника» при Ленинградском Доме актера, поставившего в 1963 г. блистательный телеспектакль «Кюхля», в котором уже видны те принципы работы телережиссера, которые Белинский будет использовать далее, не соответствуют действительности. Не верно приведено и название телеспектакля. Телеспектакль, поставленный Белинским, называется так же, как называется книга Стругацких «Понедельник начинается в субботу», но является инсценировкой текста, опубликованного в сборнике «Фантастика, 1964 год», вышедшего в издательстве «Молодая гвардия» под названием «Суета вокруг дивана: Сказка для научных работников младшего возраста» (подписана к печати 31.Х.1964.). Однако название будущей книги было известно, так как в примечании редактора было указано, что перед читателем первая часть повести «Понедельник начинается в субботу», которую заканчивают авторы.
Повесть написана от первого лица, что соответствует критерию выбора Белинским текстов для постановки: «Я выбирал пьесы преимущественно от первого лица – это позволяло донести прозу с наименьшими потерями в плане текста, а к нему я отношусь очень бережно. В целом же, я считаю эти произведения наиболее выгодными для телеэкрана, так как в первооснове своей они предполагают собеседника. Актер прямо обращается к телезрителю, происходит близкий контакт» [Очерки 2013: 94]. В «Понедельнике» такой контакт особенно важен, ведь главный герой повести — современник зрителя, находящийся одновременно в советской и «сказочной» действительности.
Для создания духа времени и окружающего персонажей двойственного мира, Белинский так же, как и в «Кюхле», использует минимум реквизита, но большую роль отводит рисованным заставкам, графике. Художником он приглашает Валентина Леонидовича Попова (Катарсина), человека разностороннего дарования, поэта и прозаика. Его рисунки художественного пространства повести, ставшие основой декораций, и костюмы персонажей создают видеоряд, не во всем совпадающий с их описаниями в повести Стругацких, и порождающий дополнительные смыслы.
1. Сидорова Г. Русский театр для массового зрителя в советской культуре: фильм-спектакль и телеспектакль // Ярославский педагогический вестник. 2019. № 6 (111). С. 213–220.
2. Эфир на фоне эпохи: очерки истории Ленинградского-Петербургского радио и телевидения. СПб., 2013. 320 с.

Доклад будет посвящен замыслу спектакля «Хроники», возникшему еще в 1967-м, не разрешенного к постановке в 1968-м и поставленного Ю.П. Любимовым в 2000 г. (премьера — 6 февраля 2000 г.). Концепцию авторов — А.А. Аникста и Ю.П. Любимова

Август Стриндберг. Пьесы для «Интимного театра» (1907–1911) как особый тип интеллектуальной драмы

А. Стриндберг; развитие театра в Швеции; Интимный театр; вариативность архитектоники пьес; интертекстуальность.

В пьесах 1907 г., написанных специально для репертуара «Интимного театра», среди них «Соната призраков», «Ненастье», «Выжженная земля» и «Пеликан», происходят качественные изменения архитектоники пьес. Реальность на наших глазах заменяется символическими и фантастическими образами, похожими на образы современных фильмов ужасов. На первый план выдвинуты мистические мотивы, разрушающие гармонию реальности, они и формируют образный строй пьес Стриндберга. Главным принципом развития действия становится «дьявольская игра».
Пьесы, написанные для «Интимного театра», автор назвал «Камерными пьесами», под этим названием они изданы в собрании сочинений Стриндберга. Структура этих пьес отличается от структуры исторических драм. Прежде всего, камерные пьесы очень лаконичны. Хотя каждая из них состоит из 3–4 картин, действие опирается на одну коллизию и выражает одну идею. Строго соблюден принцип единства времени и места, количество действующих лиц не превышает 10 человек.
Своеобразной особенностью стиля является звучание обыденной, разговорной речи, которая разительно отличалась от литературного языка. Поэтому появляется впечатление, что театр впустил на сцену людей из узнаваемой повседневной реальности и повествует об их жизни, но это впечатление обманчиво. Перед зрителями на сцене появляются не реальные, живые персонажи, а воспоминания о них. Поэтому действующие на сцене фигуры более всего напоминают героев современных комиксов, нарисованных и оживших по воле автора. Они созданы для иллюстрации авторской мысли, как правило обращенной в прошлое, к воспоминаниям о детстве, к размышлениям о родителях и других членах семьи, о друзьях детства и юности, о несбывшихся мечтах, о конфликтах и нежелании людей услышать и понять друг друга.
Стриндберг создает атмосферу грусти и разочарования, тревоги и ожидания катастрофы, используя звуки штормового ветра в «Ненастье», изображение на сцене сгоревшего дома в «Пепелище», чередование тишины и музыки в «Сонате призраков», чередование тишины и крика в пьесе «Пеликан». Атмосфера, создаваемая цветовыми и звуковыми эффектами, в каждой пьесе особая, она сама является действующим лицом и направляет зрительское (читательское) восприятие, как бы втягивая воспринимающего в действие пьесы.
Таким образом, в камерных пьесах складываются особые принципы внутренней драматургической структуры, управляющие внешними средствами воздействия и создающие возможности диалога-переосмысления их философского содержания: Совмещение в художественном времени и пространстве абсолютно конкретного и абсолютно обобщенного принципов, что позволяет понимать драму как конкретное проявление вечного; Воплощение принципиально неразрешимых конфликтов; Соединение в одном характере (душе) главного персонажа максимально возможного количества противоречий, чтобы показать реальную сложность жизни души; Окружение главного персонажа более простыми (вспомогательными) фигурами, специальное создание ситуаций, раскрывающих сложность героя; Использование речи персонажей для создания эффекта единства действия и способа переживания этого действия. Утверждение в драме принципа музыкального, мелодического развития действия. Как уже было отмечено, возможности диалога с читателем или зрителем были заложены в самих текстах пьес. Предполагаемый диалог основан на особой интертекстуальности: на связи символических образов с предыдущими произведениями Стриндберга и с нравственными проблемами, поставленными им, уже известными читающей публике и театральным деятелям. Следовательно, драматург ожидал дискуссии и переосмысления, он стремился взорвать общественное мнение, предлагая новую форму пьес и особую форму «интимного» театра, на сцене которого они прозвучали.
Итак, Стриндберг создал жанр интеллектуальной полифункциональной драмы – жанр миниатюры, позволяющей переходить от реалистического изображения к гротеску, а также способной трансформироваться при постановке в другие эстетические системы (например, в символическую драму, драму абсурда). Однако в то время, когда камерные пьесы были написаны и впервые представлены на сцене «Интимного театра» в Стокгольме, ни театральная общественность, ни публика не были готовы к их интерпретации. Камерные пьесы оказались «посланием в будущее».
Драматургию, написанную Стриндбергом для камерной сцены, в наши дни играют актеры, верные духу творчества великого драматурга. Руководитель театра Туре Рангстрём, принял вызов и продолжил эксперимент великого драматурга. «По-прежнему существует магия Интимного театра. Я иногда задумываюсь о том, что это значит. Есть потребность исследовать его пьесы в свете дня сегодняшнего. Стриндберг говорил: «Стол и два стула — вот идеал». Вероятно, он имел в виду, что простота и понятность могут быть основой драмы. На самом деле, Интимный театр есть невозможность. Маленький театр не способен выжить экономически. Но наши лучшие минуты мы проживаем тогда, когда играем Стриндберга», — читаем мы в его брошюре о работе «Интимного театра Стриндберга».
Тексты камерных пьес, благодаря своей лаконичности и выразительности, активно используемые радио и телевидением, идеально подходят для экспериментальных форм современного иммерсивного театра, для онлайн-трансляций и дигитальных постановок.

Синтез художественных элементов и «способ бытия света» в опере О. Мессиана «Святой Франциск Ассизский»

Оперу «Святой Франциск Ассизский. Францисканские сцены» (1983) в трех действиях и восьми картинах на собственное либретто Мессиан называл «музыкальным спектаклем» [1, c. 67]. Настаивая на данной жанровой дефиниции и отмечая важность драматургической функции хора в этом произведении, композитор раскрыл значение хора как комментатора действия, происходящего на земле и на небесах. Декламирующий и поющий хор символизирует голос Бога как реальность духовного мира главного героя, воспевшего поэтическую хвалу «Творениям»: «Тот, кто сотворил это, благ бесконечно!» [2, с. 107].
Произведение Мессиана объединяет элементы постановок древнегреческого театра, мистерии XIV–XVI вв., а также символические приемы представлений традиционного японского театра Но. Синтез «неумирающих элементов архаики» (выражение М.М. Бахтина) и авторской ладовой техники и ритмических элементов композиции Мессиана в рассматриваемом сочинении является средством воплощения художественного / духовного авторского замысла, в центре которого находится «обнаружение и возрастание благодати в душе святого» [1, c. 67].
В опере-мистерии представлены события, относящиеся к последним двум годам жизни Франциска Ассизского (1181–1226), когда он — христианский проповедник, основатель нищенствующего монашеского Ордена братьев-миноритов (1210) — принял и исполнил утвержденный папой Римским устав Евангельской жизни, буквально подражая Христу.
В предпоследней картине оперы Мессиана показано, как, услышав призыв Христа, святой Франциск принес в жертву Господу свою жизнь. Он получил знаки высшей святости — стигматы (подобные раны кровоточили на ногах, руках и правом боку распятого на кресте Христа).
Мессиан составил комментарии к свето-цветовому оформлению сценического пространства, а также проявил внимание к историческим особенностям сценических костюмов ведущих персонажей оперы. В авторских ремарках, оформленных в виде текстовых предисловий к нотной партитуре каждой сцены, упоминаются изображения смиренного христианского проповедника — святого Франциска — художником Ченни ди Пеппи, по прозвищу Чимабуэ, в церкви Ангелов Святой Марии в Ассизи. Не менее композитора вдохновлял цикл фресок Джотто ди Бондоне, предназначенных для Верхней и Нижней церквей монастыря Сан-Франческо в Ассизи. Мессиан желал, чтобы исполнители оперы стремились представить на сцене не только внешний облик и характеры действующих лиц, запечатленных на фресках названных мастеров, но и передать выразительные особенности мимики, жестов и поз персонажей. В тексте комментария к картине 3 («Поцелуй прокаженного») композитор упомянул о шедевре М. Грюневальда, изобразившего страдающих проказой на одной из частей триптиха Изенгеймского алтаря («Искушения святого Антония», 1515). В выборе цветов сценического костюма исцелившегося прокаженного отмечено сходство с деталями одежды зажиточного горожанина из Ассизи, нарядно одетого в честь праздника Майских календ. В словесном описании великолепного одеяния и крыльев ангела, появляющегося в картинах 4 и 8 оперы, композитор подчеркнул сходство с разноцветным изображением крыльев ангела на картине Фра Анжелико «Благовещение» (1426). Синтез художественных элементов на сцене ХХ в. представляет христианские образы и символы искусства прошедших эпох, обнаруживая основу подхода Мессиана к выбору декораций, особых деталей мужских костюмов и светового оформления сценического пространства.
Красота как проявление славы Творца является одной из основных идей оперы-мистерии. «Красота имеет способ бытия света», — отмечал Х.-Г. Гадамер [3, с. 557]. В сочинении Мессиана действуют стратегии музыкально-драматургического и сценического воплощения идеи света — символа Истины. Названный символ обнаруживает эволюцию духовного смысла оперы. Исходящие от изображения Креста световые лучи отмечают появление стигматов на теле Франциска Ассизского; в картине 8 внезапно возникший во мраке мистический свет сосредоточен вокруг святого, распростертого на полу пещеры.
В финале оперы нарастающее (crescendo) сияние свето-звукового потока постепенно заполняет пространство погруженной в темноту сцены; сияние становится нестерпимо ярким. Изменение интенсивности света на сцене характеризует мистериальную суть происходящего с главным героем перехода от земной жизни к смерти, а затем — к Новой жизни в вечности. Торжество света символизирует в опере-мистерии вдохновение мироздания и вечную жизнь Истины; метафизический «способ бытия света» есть вечное торжество бытия Бога.
1. Lesure A., Samuel C. Olivier Messiaen. Le livre du centenaire. Collection Perpetuum Mobile, 2008. — 294 p.
2. Седакова О. А. Четыре тома. Том II. Переводы. М. : Русский Фонд Содействия Образованию и Науке, 2010. — 576 с.
3. Гадамер Х.-Г. Истина и метод. М.: Книга по Требованию, 2012. — 704 с.

«Путешествие» в пространстве и времени: спектакль как интерпретация культур, стилей, эпох и языков

динамический семиозис; интерпретация; театр абсурда; Беккет; Ионеско

В докладе речь пойдет о театре в контексте актуальной сегодня проблемы коммуникации как создания смыслов в условиях разного рода взаимодействий: межкультурных, межпоколенческих, межсемиотических и пр. С такой позиции разные спектакли по одной пьесе, театральные перфомансы с использованием мультимедийных технологий, постановки переводных пьес, часто отсроченные от времени создания оригинала, — все это формы взаимодействия разнонаправленных символических систем, эксплицитно и имплицитно функционирующих в исходном драматургическом произведении, его сценических дериватах в той же или иной культуре и формы взаимодействия между ними. Основной исследовательский вопрос связан с уточнением принципов отбора и упорядочения семиотических систем при интерпретации пьесы, написанной зарубежным автором, на отечественной сцене. В качестве материала для анализа мы обратились к пьесам Э. Ионеско «Стулья» (“Les Chaises”, 1951) и С. Беккета «Последняя лента Крэппа» (“Krapp’s Last Tape”, 1957). Обе пьесы относятся к жанру театра абсурда, который характеризуется тем, что вербальный компонент сводится до минимума, построение сюжетного действия кажется алогичным и фрагментарным, при этом возрастает объем и семантическая нагруженность невербальных компонентов, в том числе пауз. Рассматриваются сценические постановки пьесы Э. Ионеско в интерпретации С. Юрского (Московский театр «Школа современной пьесы», 2010), Р. Крюкова (Общедоступный театр Мухадина Нагоева, 2011), В. Ваганова (Краснодарский молодежный театр, 2010) и спектакль «Последняя запись Крэппа» по пьесе С. Беккета (театр “Et cetera”, 2002). Планируется показать, что драматургическое произведение, будучи результатом вторичного означивания (вторичная моделирующая система [Лотман 2002], вторичный уровень семиозиса [Барт 1989]), предполагает последующее означивание, в ходе которого ментальное и художественное пространство, смоделированное драматургом, переосмысляется, проецируя на зрителя (также театрального критика, театроведа, блогера) модифицированные версии исходных концептов. Например, в пьесе Э. Ионеско персонажи, не выдерживая давления гостей-стульев, наполняющих их комнату, выбрасываются из окон. В постановке С. Юрского — поднимаются по лестнице, подчеркивая свою непричастность тому, что происходит. В спектакле Р. Крюкова — уходят в тот же шкаф, из которого беспрерывно появлялись бесчисленные гости-стулья. Происходит трансформация означаемого, поскольку герои присоединяются к невидимым гостям, символизирующим толпы незнакомцев, которые вторгаются в жизнь человека. Приведенные примеры иллюстрируют, что режиссеры спектаклей (как и переводчики пьес) позволяют себе некоторые отступления от исходного произведения. Возможно перефокусирование информации, появление определенных лингвоспецифичных и социокультурных деталей. Так, Крэпп в исполнении А. Калягина помещен в заброшенный ангар возле железной дороги, и зритель несколько раз слышит грохот колес железнодорожного состава. Это символический поезд, напоминающий о безвозвратно упущенных возможностях (срав. с выражением «твой поезд ушел»). Комната героя захламлена ненужными поломанными вещами. В переносном значении подобные вещи можно назвать дерьмом, что подтверждает анализ семантики существительного crap, являющегося омонимом имени героя — Krapp (something of bad quality, excrement [Oxford Advanced Learner’s Dictionary 2005: 358]). Обосновывается вывод, что при трансформации переводной пьесы в спектакль когнитивно-семиотическая перестройка происходит не столько в силу задействования определенных кодовых систем и каналов передачи информации, сколько вследствие внимания к специфике иных культурных традиций, следования опыту (лингвистическому и экстралингвистическому) и задачам интерпретатора. Результатом коллаборативного динамического семиозиса, включающегося интерпретации драматурга, режиссера, актеров, декораторов, костюмеров и других участников постановки, становится особый смысл спектакля — круги на водной глади, которые распространяясь от центра (от замысла драматурга), превращаются в концентрические окружности, обрастая дополнительными (контекстуально, социально, личностно, культуро обусловленными) смыслами. Воспользовавшись выражением В. Маяковского [Маяковский 1955: 353], можем охарактеризовать постановки переводных пьес как своеобразное увеличительное стекло, позволяющее более выпукло увидеть грани интерпретации в ином пространстве и времени: от тонких смысловых обертонов до переосмысления замысла автора оригинального текста. Отдельного внимания заслуживает вопрос изменения названия переводной пьесы согласно режиссерской трактовке, например, спектакль «Как важно быть serioznym» по пьесе О. Уайльда (режиссер А. Неровная), а также вопрос изменения перспективы зрительского восприятия и осмысления в том случае, когда сценическая постановка оказывается лишь по мотивам пьесы, например, спектакль «Гамлет Story», соединяющий текст У. Шекспира с музыкой, кино и стихами русских поэтов 20 в.: И. Бродского, А. Тарковского, Д. Самойлова и др. (режиссер Н. Семенова). Рассмотрение этих вопросов позволит «повернуть» исследование театра в целом и поэтики театральной постановки в частности к таким аспектам, как степень свободы режиссера при воссоздании существенных компонентов смысла оригинала и программируемость зрительского отклика, что может стать направлением дальнейшего изучения специфики театральной коммуникации.

1. Барт Р. Избранные работы. Семиотика. Поэтика. Пер. с фр. М.: Прогресс, 1989. 
 2. Лотман Ю.М. Тезисы к проблеме «Искусство в ряду моделирующих систем» // Лотман Ю.М. Статьи по семиотике культуры и искусства. СПб.: Академический проект, 2002. С. 274–293. 
 3. Маяковский В.В. Полное собрание сочинений в 13 т. Т. 2. М.: Художественная литература, 1955. 
 4. Oxford Advanced Learner’s Dictionary. 7th ed. Oxford University Press, 2005.

После Гамлета: художественное воплощение современного состояния гуманистических принципов в европейской драматургии

Гамлет; гуманизм; европейская драматургия; Т. Стоппард, Н. Йорданов, Т. Ахтман, А. Николаи, Я. Гловацкий

«Гамлет, принц Датский» — один из самых «сильных» (термин Н.А. Кузьминой) текстов мировой культуры, на протяжении веков аккумулирующий всеобщее внимание. Появившаяся на закате ренессансной эпохи трагедия У. Шекспира отобразила трагическое мировосприятие своего времени [1], обусловленное кризисом гуманистической веры в возможность гармоничного мироустройства, а соответственно, и в универсального Человека, призванного преобразить мироздание [Пуришев 1996]. Отсюда и восприятие образа Гамлета как художественного воплощения проблематичности ренессансной концепции человеческой личности.
Интерес к обозначенной трагедии в XX в. европейской культуры обусловлен сопоставимостью двух гуманистических кризисов, первый из которых на рубеже XVI–XVII вв. определил появление образа Гамлета. Второй, достигший кульминации в конце 60-ых гг. прошлого столетия [2] — альтернативного персонажа. Если кризис гуманизма ренессансной эпохи основывался на невоплотимости гуманистических идеалов в современном мире [Смирнов 1946] и заставил гуманистов искать иную опору для обоснования веры в Человека как творца мироздания, то XX в. показал несостоятельность гуманистической концепции человеческой личности [3]. Отсюда переосмысление образа Гамлета в антигуманистическом ключе, о чем свидетельствуют немецкая и польская традиции его дегероизации, представленные, с одной стороны, творчеством Г. Гауптмана, Б. Брехта, Э. Вайса, А. Деблина, М. Вальзера, Х. Мюллера, с другой, Я. Мальчевского, С. Выспяньского, К. Галчиньского, З. Херберта.
В европейской литературе последней трети XX в. появляются произведения, в центре которых — второстепенные персонажи «Гамлета», что позволяет реинтерпретировать претекст. Мы остановимся на пьесах «Розенкранц и Гильденстерн мертвы» (1967) Т. Стоппарда, «Фортинбрас спился» (1983) Я. Гловацкого, «Гамлет в остром соусе» (1987) А. Николаи, «Убийство Гонзаго» (1987) Н. Йорданова, «Офелия» (2000) Т. Ахтман. В них происходит смещение господствующей в оригинале повествовательной доминанты, запускающее механизмы деконструкции, направленные на децентрацию и девальвацию господствующих дискурсов с целью поиска нового героя современности. Так, в пьесе Т. Стоппарда на смену Гамлету приходят Розенкранц с Гильденстерном. В силу духовной инертности, безволия они неспособны занять деятельную жизненную позицию. поэтому им не удается выйти из «шекспировской» роли и изменить свою судьбу. Персонажи-актеры в пьесе Н. Йорданова вслед за Гамлетом борются с несправедливостью мира, диктующего «маленьким людям» правила игры. Сыгранный спектакль репрезентирует жертвенный, безнадежный протест, наделяющий смыслом их жизнь, придающий их существованию цель, а вместе с нею общность, цельность, легитимность. В пьесе Т. Ахтман образ Гамлета представлен в антигуманистическом ключе: принц безучастен к судьбам любящих его Офелии и Гертруды. Героини, осознав подневольность, отчужденность собственного существования, обусловленную покорностью перед «женской» судьбой, налагающей на них различные запреты, решаются на самоубийство. Центральные герои пьесы А. Николаи — кухонная прислуга, которой удается взять в свои руки будущее Дании. Для них «расшатавшийся» мир приемлем, поэтому в пьесе снимается необходимость противостояния ему. В образе Фортинбраса изображена Я. Гловацким трагическая судьба человека, не сумевшего противостоять государственному механизму. Отсюда иллюзорность гуманистической «программы» Фортинбраса, взошедшего на датский престол, но оставшегося марионеткой.
Итак, драматурги в творческом диалоге с У. Шекспиром демонстрируют нежизнеспособность, девальвацию, подмену в современном мире гуманистических принципов и идеалов, персонификацией которых выступает образ Гамлета, смещенный у Т. Стоппарда на периферию, вытесненный со сцены у Н. Йорданова, дегероизированный у Т. Ахтман, деконструированный, сатирически переосмысленный у А. Николаи, превращенный в симулякр у Я. Гловацкого. Центральные персонажи их пьес оказываются перед гамлетовским выбором. При этом Т. Стоппард и Т. Ахтман обнаруживают неподъемность для своих персонажей гамлетовской миссии по преобразованию мироустройства. Я. Гловацкий — фиктивность гуманистических принципов и идеалов прошлого. А. Николаи показывает альтернативный гамлетовскому путь примирения с абсурдной реальностью, требующей приспособления к новым условиям существования. Напротив, герои пьесы Н. Йорданова в борьбе с коварством и ложью обретают смысл жизни. Однако финал пьесы, где торжество справедливости кажется неправдоподобным, не дает оснований для надежды на возможность преобразования мира на основе гуманистических принципов и идеалов.

Исследование выполнено в рамках проекта РНФ № 23-28-00989 («Английская классическая литература в мировой культуре: рецепции, трансформации, интерпретации»).

1. Пуришев, Б.И. Литература эпохи Возрождения / Б.И. Пуришев // Идея универсального человека: курс лекций. — М.: Высшая школа, 1996. — 366 с. 2. Смирнов, А.А. Шекспир, Ренессанс и барокко / А.А. Смирнов // Вестник ЛГУ. 1946. Вып. 1. С. 96–112. 
[1] Названное А.А. Смирновым трагическим гуманизмом. [2] Потеря идентичности, самоутрата вследствие децентрированности человека привели к постановке проблемы «субъекта»: «смерть автора» (Р. Барт), смерть субъекта (Ж. Делез), смерть человека (М. Фуко), смерть характера (К. Брук-Роуз). [3] Об антропологическом характере кризиса гуманизма (в том числе в контексте кризиса западной цивилизации) писали, например, О. Шпенглер, Н.А. Бердяев, Х. Ортега-и-Гассет, Э. Фромм, B.А. Лекторский, П.С. Гуревич.

Кабановы и Скотинины-Простаковы (семантика имени и судьба героев)

Интерпретируя фамилию центральных персонажей драмы «Гроза» (семьи Кабановых), исследователи традиционно увязывают ее с агрессивной семантикой фамилии другого ключевого персонажа пьесы — купца Дикого — и названием самой пьесы [Костелянец 2007: 389, Ревякин 1974: 174; Eisold 1960: 53]. Между тем анималистические антропонимы можно встретить в большинстве пьес А.Н. Островского, а в ряде текстов подобными именами наделены «заглавные» (открывающие список действующих лиц) или определяющие развитие сюжета персонажи (Хорьковы в «Бедной невесте» (1851); Коршунов в «Бедность не порок» (1853); Кукушкина в «Доходном месте» (1857); Карп, Зайчиха, Курицын в «Грех да беда на кого не живет» (1862); Кочетов в «Комике семнадцатого столетия» (1872); Мизгирь в «Снегурочке» (1873), Беркутов в «Волках и овцах» (1875) и др.).
В нескольких пьесах Островского появляются не только «свиные» / «кабаньи» имена (Кабановы в «Грозе» (1859), Хрюков в «Шутниках» (1864), Кнуров в «Бесприданнице» (1878)), но и «свиная» фразеология: «Я бы свинья был, когда б не сделал, потому что я, можно сказать, облагодетельствован вами и с ребятишками»; «Только какая-нибудь свинья необразованная может не чувствовать этого»; «Гусь свинье не товарищ: как хотите, так и делайте» («Свои люди – сочтемся», 1849); «Ты, говорят, окромя свинячьего, на семь языков знаешь» («В чужом пиру похмелье», 1855); «Один любит арбуз, а другой – свиной хрящик» («Бесприданница», 1878); «Да ведь это свинство...» («Без вины виноватые», 1883). И чаще всего речь в них идет о «свинском» образе жизни или «свинских» нравах, «свинских» привычках персонажей. Показательно, что большинство примеров содержится в одной из ранних пьес Островского — комедии «Свои люди — сочтемся». Однако это, на первый взгляд, казалось бы, никак не позволяет объяснить выбор Островским фамилии для героев своей самой знаменитой драмы. Ведь «свиные» имена можно встретить и в произведениях других русских писателей (Гоголь, Гончаров, Тургенев, Чехов).
Едва ли не во всех пьесах Островского основная коллизия и характеры действующих лиц окончательно проясняются только в финале. И хотя о самоубийстве Катерины Кабановой (а девичья фамилия героини так и не будет открыта) читатель узнает лишь в конце пьесы, ее смерть была во многом запрограммирована с самого начала и тщательно «подготавливалась» Островским на протяжении всего действия. Героиню как будто влечет, притягивает смерть, а она не может сойти с дороги, на которую ступила еще в детстве. Поэтому и поступки Катерины, как и ее соперницы Кабанихи, носят во многом провокационный, демонстративный характер: от самого невинного, казалось бы, непочтительного обращения к своей властной, не терпящей возражений свекрови, до появления на «греховном» свидании в «белом платке» и публичного признания в совершенной измене. Ведь гибель Катерины — своего рода катализатор для других, более значимых событий — разрушения и гибели семьи Кабановых, но главное — «бунта» сына против материнской власти — ситуация в пьесах Островского (как и вообще в русской классической литературе) чрезвычайно редкая, уникальная, поскольку «бунтуют» в его пьесах против родительской, в первую очередь материнской, власти преимущественно только дочери. Сыновья в пьесах Островского, особенно в тех, где отсутствует или в значительной степени нивелировано «отцовское», мужское начало, почти всегда пасуют перед авторитетом матери, смиряются перед ее властью («Бедная невеста», «Воспитанница» (1858), «Не было ни гроша, да вдруг алтын» (1871) «Богатые невесты» (1875), «Правда — хорошо, а счастье лучше» (1876), и др.). И наиболее похожа на «Грозу» в этом смысле пьеса «Не сошлись характерами!» (1857), которая, кстати, близка ей и хронологически. В отличие от других, страдающих от чрезмерной материнской «опеки», а часто и просто унижений, персонажей-сыновей Островского, герой этой пьесы Поль Прежнев в финале почти не сдерживает своих чувств и «благодарит» мать за то, что она «промотала» его состояние и воспитала его так, что он никуда «не годится» и умеет только «проживать» [Островский 2020: 162]. Подобная развязка отсылает к другой знаменитой, классической, пьесе русской литературы — комедии Фонвизина «Недоросль», финальный поступок Митрофана в которой спровоцирован в первую очередь крайне недальновидной политикой его матери Простаковой, приведшей, в конечном счёте, к утрате имения и вынудившей героя отправиться на службу, отказавшись от «барских» привилегий. В этом контексте «свиная» фамилия, которую выбирает Островский для своих персонажей в «Грозе», сигнализирует не только об отсутствии образования или низкой культуре, но в первую очередь о том разрушительном потенциале, носителем которого выступают его герои.
 Костелянец Б.О. Драма и действие: Лекции по теории драмы. Москва : Совпадение, 2007. 502 с.
 Островский А.Н. Полное собрание сочинений и писем в восемнадцати томах. Т. 2: Сочинения, 1855–1863. Кострома : Костромаиздат, 2020. 831 с. Ревякин А.И. Искусство драматургии А.Н. Островского. Москва : Просвещение, 1974. 334 с. 
Eisold, Wolfgang. Die Namen im Werk des Dramatikers A.N. Ostrovskij. Berlin, Freie Univ., 1960. 109 S.

Заявка на мистерию: «Преступление и наказание» в инсценировке Аттилы Виднянского на сцене Александринского театра

«Преступление и наказание»; Ф.М. Достоевский; Аттила Виднянский; Александринский театр

Аттила Виднянский, с 2013 г. возглавляющий Венгерский Национальный театр в Будапеште, — один из наиболее значительных режиссеров современной Восточной Европы. «Преступление и наказание» — первый спектакль, поставленный им в России (премьера состоялась 10 сентября 2016 г. на основной сцене Александринского театра) и ставший заметным событием в культурной жизни Петербурга. Если сравнить его со многими другими прочтениями романов Достоевского, предложенными петербургской сценой за последнее десятилетие, то трудно не заметить, что позицию режиссера выгодно отличает отказ от игры на понижение — будь то давно «обкатанное» театром редуцирование прозы великого русского классика до содержания детективно-мелодраматического триллера либо «эпатажные» фантазии «по мотивам», за коими не скрывается, как правило, ничего, кроме банального подросткового нигилизма или столь же инфантильного бегства за вчерашней интеллектуальной модой. Виднянский, для которого важен императив сохранения европейской культурной идентичности, определяемой, как он считает, в первую очередь христианством, не рвет связи между нашей современностью и художественным миром Достоевского, а заново устанавливает их.
Считая проблему утраты веры главной для сегодняшнего европейского общества (о чем он прямо сказал в предпремьерном интервью), режиссер пытается перебросить мост от современного «профанного» театра к религиозному театру Средневековья (как и в спектаклях «Убийство в соборе» по драме Элиота и «Йоханне на костре» Онеггера — Клоделя, поставленных в Венгрии). Замах впечатляющий, требующий убедительного совмещения языков разных веков. Результат оказался интересным, хотя художественно противоречивым и слишком трудным для восприятия зрителем, неподготовленным для такого рода экспериментов.
Режиссер строит свой спектакль по принципу «вызов/ответ». Вызов — предлагаемые современностью обстоятельства, блокирующие все возможности трагического (и тем более — мистериального) катарсиса. Холодность, в которой не без оснований упрекнула критика спектакль, обусловлена заметным пренебрежением режиссера живой и полнокровной актерской эмоцией. В значительной мере эта особенность спектакля, крайне затрудняющая его непосредственное восприятие, обусловлена не только опасением его создателя скатиться в мелодраму, но и важной составляющей режиссерской концепции. — У Виднянского страдающие жертвы не так уж неповинны в своих страданиях. Потому что почти все они являются и палачами (исключение одно — Соня Мармеладова). Доведенные до крайней униженности, они самоутверждаются за счет других. Логика, надо признать, не противоречащая Достоевскому, а вполне согласующаяся с его беспощадным психологическим анализом. Но у Достоевского к ней всё не сводится, человек у него слишком «широк», чтобы поместиться в эту логику без остатка, и сострадание к несовершенному человеку — один из столпов, на которых держится художественный мир русского писателя. Виднянский куда менее щедр на сострадание, слишком, пожалуй, отстранен и сдержан. Соня в исполнении Анны Блиновой — единственный персонаж спектакля, излучающий (правда, лишь с конца первого действия) мощное душевное тепло. Чтение ею истории о воскрешении Лазаря — эта сцена подводит итог первому акту — неожиданный эмоциональный взрыв, особенно сильно поражающий после долго царившего на сцене холода. Одетая во все черное, даже не взяв в руки книгу и глядя в темное пространство зала, молодая актриса произносит евангельский текст слегка дрожащим грудным голосом, очень просто, без пафоса, без слезливо сентиментальных интонаций и с такой предельно сосредоточенной, искренней, непоколебимо твердой уверенностью в чуде, что сопротивляться духовной силе ее героини, кажется, невозможно.
При всем рационализме и холоде, несмотря на мощное сопротивление всех «предлагаемых обстоятельств», спектакль смыкается в конечном счете с христианско-гуманистической традицией русской литературы. Режиссер, пользуясь огромным резервуаром средств не одного лишь сегодняшнего театра, указывает, вслед за русским классиком, на дилемму, от разрешения которой зависит не только судьба отдельного, как сказал бы Киркегор, «единичного», но и судьба всего современного европейского — в том числе и нашего — «постхристианского» общества: или самоуничтожение, или дающее шанс на жизнь восстановление христианской идентичности. Третьего, по мысли режиссера, не дано. Виднянский, однако, не учел одного обстоятельства: важнейшие для него смыслы без труда считываются лишь религиозно ориентированным сознанием, обладающим, кроме всего прочего, достаточным историческим (в том числе историко-театральным) кругозором. Между тем современная публика — как массовая, так и «элитарная» — слишком разнородна, чтобы «современная мистерия», в которой, пускай, и учтены трудности, связанные с возможностью достучаться до сегодняшнего иррелигиозного сознания, смогла стать мистерией без кавычек. Мистерия все же предполагает изначальное религиозно-мировоззренческое единство сцены и публики. А в наше время таковое невозможно. В России же, не имеющей в силу множества исторических причин многовековых традиций европейского религиозного театра, восприятие подобного рода действ тем более затруднено. Не стоит в связи с этим удивляться тому, что жанровая пестрота и «рыхлость» формы этого непомерно длинного спектакля (как будто «отзеркаливающие» длину, рыхлость драматургической формы и, условно говоря, «полижанровость» средневековой мистерии, создававшейся отнюдь не по аристотелевским законам) дают материал для иных, диаметрально противоположных истолкований, не согласующихся с концептуальными намерениями режиссера.
Но все равно попытка навести мосты между разными эпохами, пользуясь языками разных веков, интересна и отнюдь не бесперспективна, для сегодняшней российской сцены уникальна. Она открывает перед нашим театром новые и неожиданные возможности, позволяющие искать выход из постмодернистского тупика.

Хронотоп спектакля «Маскарад. Воспоминания будущего»: экспедиция в прошлое с футурологом

современный театр; рецепция истории; М. Лермонтов; Вс. Мейерхольд; В. Фокин

В докладе анализируется спектакль В. Фокина «Маскарад. Воспоминания будущего» в Александринском театре (премьера 2014 г.). У этого спектакля два первоисточника — драма М. Лермонтова «Маскарад» и одноимённый спектакль 1917 г. в Александринском театре: в спектакле В. Фокина мизансценически воссозданы несколько сцен легендарного «Маскарада» Вс. Мейерхольда и А. Головина, последнего спектакля императорской эпохи, а также используются эскизы сценических костюмов (изготовлены по технологии начала века), музыкальная и речевая партитура. Однако спектакль В. Фокина отнюдь не реконструкция, не игра в музей, не попытка воссоздания театрального раритета. Спектакль Валерия Фокина «Маскарад. Воспоминания будущего» в Александринском театре еще на выпуске был обозначен им как экспедиция в прошлое для творческой команды и для зрителей. Как режиссёрски выстраивается путешествие с современными артистами и зрителями, в котором сочетаются мизансцены и костюмы из спектакля 1917 г., современные аранжировки музыки Глазунова, история из фейсбука и студийный голос в записи первого исполнителя роли Арбенина в 1917 г. Юрия Юрьева?
Сочетание несочетаемого, заложенное Фокиным в названии, возникает в самом начале спектакля. Начало и задаёт вектор восприятия. Под гул поезда (времён) начинается путешествие-экспедиция — на сцену моложаво вбегает прямо из зрительного зала корифей театра Николай Мартон в костюме. Из-за пазухи доставая мятый пакет из продуктового магазина, вынимает оттуда роскошную головинскую венецианскую бауту — маску Неизвестного. Это пакет сразу возбуждает в голове когнитивный диссонанс - но словно отсылает сознание в строкам «Когда б вы знали из какого сора...» И эта строка применима к декорациям и бутафории «Маскарада» 1917 г. почти буквально - после пожара во время войны в декорационных мастерских детали спектакля находили совершенно случайно: кресло из кабинета Арбенина, на котором долгое время сидел смотритель, то «тряпочку» с чердака, которая оказалась подолом шикарного платья Нины и т. д. Путешествие в воспоминания будущего продолжается интермедией-прологом. Из-под земли возникает фигура Неизвестного, появляется хор и музыканты в одежде позапрошлого столетия. Машина времени несёт назад... в будущее? Снова из-под земли сначала робко, потом всё смелее поднимаются стеклянные витрины (копия музейных витрин на пятом этаже театра), в которых застыли в изломанных позах герои мейерхольдовского маскарада в костюмах А. Головина.
 Вообще спектакль «Маскарад» для Александринского театра — спектакль-символ, как «Чайка» для МХТ, как «Принцесса Турандот» для Вахтанговского театра. Этапный спектакль для российской сцены, он же — спектакль-легенда, который даже после того, как исчез из репертуара, будоражил умы творцов, которые обращались к идее так или иначе возобновить мейерхольдовский «Маскарад». Но написанное на папке спектакля художественным руководителем театра Л.С. Вивьеном «С репертуара снять, хранить вечно» сбылось и так и сопровождает историю Александринского театра. Поэтому обращение В. Фокина к театральному наследию Вс. Мейерхольда обусловлено исторически и концептуально. Случилось это накануне двух юбилеев — 200-летия М. Лермонтова и 140-летия Вс. Мейерхольда. Диалог с шедевром прошлого получился у создателей спектакля не таким, каким он задумывался. Открылись фундаментальные связи времён, о которых не догадывались, начиная работу. Поэтому первое название спектакля, которое возникло, было «Воспоминания будущего», такими названием спектакль вышел на премьеру. Работа над партитурой Мейерхольда и идея реконструировать четыре сцены из легендарного спектакля диктовали свой подход к существованию современных артистов на сцене. Оказалось невозможным существовать в дискурсе начала века, используя современный сценический язык. Как же заговорить на языке прошлого так, чтобы это было понятно нынешнему поколению?
Глобальная работа над партитурой современного спектакля включала поиск новой интонации. Обращение к музыкально-интонационной партитуре стало тем ключом, которое помогло найти нужное сценическое решение. В этой же манере встраивается и вербатим-монолог Арбенина XXI в. Он вступает в некий диалог с Арбениным лермонтовского «Маскарада», встраиваясь в художественную структуру театрального действа.
У зрителей, погружённых в специфический хронотоп спектакля, буквально происходит путешествие в машине времени. Они, с одной стороны, оказываются среди занавесов и кринолинов Головина, в историческом здании, которому более 200 лет, на сцене которого артисты декламируют ритмически выстроенный текст, но, с другой, смотрят историю о нашем времени, которая обращается к неизменной человеческой натуре. Современное звучание, рецепция прошлого поддерживается и технологическими средствами оснащённой по последнему слову техники сцены 21 в.: это и плексигласовый щит-трансформер, и системы люков, которая задействует сценическую вертикаль верх-низ / небеса-преисподняя, и экран, на котором двоится зрительный зал, создавая особый эффект, или крупно даются планы Арбенина.
Восприятие зрителей и их реакции — тоже очень интересная тема для исследования. Отдельно рассматривается вопрос о зрительском восприятии спектакля в Санкт-Петербурге, а также путешествие «Маскарада» по России и миру (на примере гастролей в Большом театре и в МХТ в Москве, в Польше и т. д.).

Публикация тезисов не предусмотрена.
В докладе предполагается рассмотреть смыслообразующую функцию предметной детали в спектаклях "Коляда-театра" по русской и зарубежной классике. Будут проанализированы те спектакли, которые поставлены по классической драматургии и по классическим эпическим произведениям: "Анна Каренина", "Борис Годунов", "Маскарад", "Трамвай "Желание"" и другие.

БДТ как «арт-пространство»:  драматический мир в музейно-театральном проекте «Хранить вечно»

«Театр в чужом пространстве и чужое пространство в театре» — так можно обозначить проблему, которая определяет феномен театра как арт-пространства.
Андрей Могучий не статичен, он не замкнут на территории сцены. Он сходит с подмостков БДТ — в вовсе иные, порой театром не исследованные пространства. Его театр — он заведомо масштабней и объемней, чем территория сцены. Театр с большой историей вдруг начинает буквально выходить за собственные пределы. То ли за пределы здания, то ли за пределы театра. Мысль о том, что театральный спектакль – это не всегда здание, а пространство его игры – оно неконвенциональное, в общем-то неоткровенна. Могучий же с БДТ совершает чего-то большее и гораздо более весомое. За пределы театрального здания он выводит не просто театр, он выводит Большой драматический театр. Буквально — на территорию города.
Подмостками, идеальной сценой, кажется, режиссеру очень давно видится именно город — Петербург. Мечтаемая для Могучего территория — особенный город Петербург как театральная декорация. Вспоминается такое словосочетание, как «гений места». В этом смысле деятельность Могучего заявлена полем такого «гения места». Режиссер словно запускает энергетические токи, способные открыть второе дыхание артефакту.
Место готово заговорить, когда туда придет режиссерский взгляд Могучего. Здесь и Михайловский дворец, на территории которого игрался спектакль «Петербург» по одноименному роману А. Белого (2005), и коммунальная квартира на Петроградке, ставшая площадкой игры и жизни фестиваля «Театральное пространство Андрея Могучего» (2010), и Петербургские музеи — бывшие дворцы-резиденции, история которых ожила в музейно-театральном проекте «Хранить вечно» в Манеже (2018). Именно эта работа Могучего в контексте нового феномена БДТ — БДТ как арт-пространства — требует особого пристального исследовательского внимания.
И здесь необходима дополнительная акцентировка — точнее, переакцентировка. Обычно исследователями принято рассматривать проект «Хранить вечно» как самостоятельное и целостное высказывание Андрея Могучего на территории центрально-выставочного зала «Манеж». Хочется предложить другую исследовательскую точку зрения — посмотреть на проект «Хранить вечно» как на один из выходов БДТ со своей большой сцены. Как на часть арт-пространства Андрея Могучего. Тем более, что все авторские имена создателей проекта — вышли с Фонтанки, 65. И именно театральный механизм здесь налицо.
И нельзя не отметить другое. Проект «Хранить вечно» в Манеже резко и кардинально отличается от тех событий, что предлагают сегодня очень многие современные музеи и выставочные центры. Надлежащий контекст для проекта Могучего, который прямо здесь просится — вовсе не выставки в «Гараже», а Ян Фабр, художник и режиссер, с его Петербургскими работами. В драматической сцепке — экспозиция «Ян Фабр: Рыцарь отчаяния — воин красоты» в Государственном Эрмитаже (2016) и его работы на территории БДТ — фестиваль перформативных проектов, и что важно — выпуск спектакля «Ночной писатель», который вошел в репертуар театра. Несомненно, эта история Фабра имеет поля сопряжения с деятельностью БДТ. Только в одном случае, скорее всего, следует говорить о системе формирования деятельности театрального практика, Яна Фабра, а в другом — о системе формирования театрального процесса — БДТ.
Выставка «Хранить вечно» в Манеже, «превращена в спектакль, а выставочный зал — в театр», — этими словами приветственной речи Могучий приглашал первых зрителей в театральный мир своего авторского художественного высказывания.
Перед глазами зрителей — кажется, самый настоящий театр. Событие начинается в пространстве из специально установленных рядов зрительских кресел и бархатного занавеса. Это игра Могучего и ироническое обозначение — «театр в театре». Однако, стоит усомниться: кажется, кроме занавеса пока театр здесь ничто не конституирует и не определяет. Пока это лишь событие встречи — и встречаются вовсе не зритель и актер, что обязательно для театра, а посетитель и украшенное пространство.
Это событие, как позже становится очевидно, собрано из разных рядов. Визуального — здесь мастерская бутафория Веры Мартынов и подлинные экспонаты. Музыкального — музыка Олега Каравайчука и Владимира Раннева. Видеоряд — видеоинсталляция Бориса Казакова. Литературный ряд — с одной стороны, это история девочки Оли Д., которая пережила Блокаду и работала в одном из пригородных музеев, — история, придуманная Светланой Щагиной. С другой, литературный ряд собран из документальных фактов о царских дворцах-музеях (Павловск, Гатчина, Петергоф и Царское село) и исторических событиях — события революции, первой и второй мировых войн. И, наконец, не актерский ряд, но и не звуковой — здесь балансирует голос в наушниках — голос актрисы Алисы Фрейндлих.
Каждый из этих рядов вполне интересен и отдельно. Только театральным способом все ряды не работают. Каждый предмет или каждая реплика может что-то обозначать — время, место, событие. Но пока это лишь разбросанные время, место и событие. Они не работают — не работают театрально — до тех пор, пока особо не структурируются, не соединяются — голосом Алисы Фрейндлих.
Здесь включается драматический механизм структуры. Вполне самостоятельные и самоценные визуальные и литературные ряды начинают театрально работать, то есть играть роль, когда пропускаются через голос Алисы Фрейндлих, этим голосом театрально «зажигаются».
С уверенностью можно сказать одно: станет «Хранить вечно» театром только в том случае, когда сложный объем Алисы Фрейндлих, данный ее голосом, заработает по-актерски. И вот здесь — зрительская — театральная — работа. Если посетитель, станет зрителем, то есть снимет жизненный опыт и перестроится в театральное мировоззрение — начнет буквально действовать, то есть, как минимум, заработают ассоциативные ряды, следовательно, работа Могучего выполнена.

Визуализация как художественный прием в творчестве Дмитрия Данилова

визуальная метафора; «Человек из Подольска» (2016); «Серёжа очень тупой» (2017); «Описание города» (2012); «Саша, привет!» (2021)

В предисловии к книге Дмитрия Данилова «Дом десять» литературный критик Данила Давыдов писал: «Подозреваю, что такую инертную с виду, сугубо эмпирическую прозу, воздействующую на читателя чем-то неуловимым, мечтали писать очень многие», в ней обнаруживается «абсолютная интимность, значимость, осмысленность каждой мелочи» [Давыдов 2006 URL: http://www.litkarta.ru/dossier/davydov-o-danilove/]. Чем же обусловлено «неуловимое» воздействие прозы Данилова на читателя? И за счет каких художественных приемов автор вводит читателя в мир своего творчества, «захватывая» его внимание?
Творчество Дмитрия Данилова рассматривалось в критических и научных статьях, главным образом посвященных анализу художественной функции слова в текстах писателя, изучению языкового сознания героев, анализу абсурда и т. д. Между тем, проза Данилова как драматурга отличается наличием в ней «изобразительного ряда» и может быть исследована с точки зрения роли и функции в ней такого художественного приема как визуализация, который в драматических текстах (пьесах), предназначенных для театральных постановок, является одним из ключевых элементов.
Феномен визуального восприятия в драме (пьеса как «визуальное путешествие») хорошо изучен в работах О.В. Семеницкой, А.В, Синицкой [Семеницкая, Синицкая 2016], Н.П. Малютиной [Малютина 2021] и др. В творчестве Дмитрия Данилова художественный прием визуализации обнаруживается как в драматических, так и в прозаических текстах, анализ которых позволяет сделать выводы о существовании авторской стратегии при выборе визуальных приемов и форм, участвующих в формировании смыслов. Поэтому целью настоящей работы является анализ и систематизация визуальных приемов, используемых Даниловым, через установление их роли и функции в структуре художественных нарративов.
В качестве материала исследования выбраны две пьесы Данилова — «Человек из Подольска» (2016) и «Серёжа очень тупой» (2017), а также романы — «Описание города» (2012) и «Саша, привет!» (2021).
В результате исследования обнаруживается, что в творчестве Данилова визуализация работает на разных уровнях восприятия текста: уровень непосредственного восприятия (сюжет, герои, эмоциональная компонента и т. п.), уровень «переживания» (эмоциональное состояние, возникающее у читателя / зрителя в процессе восприятия) и уровень рефлексии над текстом (осмысление, соотнесение с собственным опытом). Поэтому визуализация как художественный прием в творчества Данилова может рассматривается с позиции анализа отдельных компонентов текста: визуализация сознания / метасознания героев (психологические состояния, эмоции, чувства, мысли, языковые особенности речи и т. п.), визуализация пространства и времени (действительный / иллюзорный мир; мир, моделируемый сознанием героя / автора / читателя (феномен «сотворения»)), визуализация композиции и структуры художественного текста (сценарий пьесы / фильма, монтаж), визуализация через изображение (рисунок в тексте, фотоизображение).
Благодаря приему визуализации Данилову удается представить полимерное пространство, в котором существует человек XXI в. Несмотря на разнородный характер художественного приема, определяемый в соответствии с уровнями перцепции текста, в произведениях Данилова не происходит утраты целостного восприятия, текст не распадается на множество элементов, а предстает как единое целое. Такой эффект во многом определяется тем, что ключевой визуальной метафорой творчества Данилова оказывается акт чтения через кинематографическую линзу, объединяющую воспринимаемые элементы, гештальты в единую картину мира, в которой читатель становится полноправным соавтором/сорежиссером рождающегося в творческом акте взаимодействия текста («человек с киноаппаратом»).

1. Малютина Н.П. Прием визуального восприятия в пьесах Александра Строганова // Сибирский филологический журнал. — 2021. — № 3. — С. 113–124.
2. Семеницкая О.В., Синицкая А.В. Ревизия «слепого пятна»: проблема визуальности в новейшей драме // Новейшая драма рубежа XX–XXI веков: предварительные итоги. — Самара: Изд-во Самар. гос. ун-та, 2016. — С. 126–142.
3. Ханзен-Лёве О. Интермедиальность в русской культуре. От символизма к авангарду. — М.: РГГУ, 2016. — 450 с.
4. Давыдов 2006. — URL: http://www.litkarta.ru/dossier/davydov-o-danilove/
Список источников:
1. Данилов Д. А. Описание города. — М.: Изд-во АСТ, 2012. — 256 с.
2. Данилов Д. А. Саша, привет! — М.: Изд-во АСТ, 2023. — 248 с.
3. Данилов Д. А. Серёжа очень тупой // Новый мир. — 2018. — № 1. — URL: http://www.nm1925.ru/Archive/Journal6_2018_1/Content/Publication6_6812/Default.aspx.
4. Данилов Д. А. Человек из Подольска // Новый мир. — 2017. — № 2. — URL: http://www.nm1925.ru/Archive/Journal6_2017_2/Content/Publication6_6548/Default.aspx.

Литературный жанр «апокриф» как способ трансляции актуальных социальных проблем (на примере балетного театра)

Несмотря на то, что апокриф — это «религиозное произведение литературы, составленное в подражание Священному Писанию и не признанное церковью каноническим», в современном литературоведении апокриф стал обозначать произведение на основе популярного сюжета известного писателя. Герои становятся символами определенного поведения и миропонимания, сохраняя при этом свою неповторимость. Мы рассмотрим трансформацию понятия «апокриф», его реализацию в литературном и театральном контекстах на примере шекспировского сюжета о Ромео и Джульетте, и сфокусируемся на эволюции балетных постановок главных европейских и русских хореографов.
История Ромео и Джульетты, попав в контекст XX и XXI вв., не расширяет границы произведения, а наоборот сужает их до какой-то одной проблемы, часто многонационального, острого социального или политического конфликта. Нередко известный сюжет используется как бренд, дабы привлечь внимание зрителей. Интересным представляется метаморфоза балетных постановок от Л. Марескальки и Л. Лавровского до М. Бежара, М. Бигонцетти и М. Эка, от Ф. Аштона и Р. Нуреева до Р. Поклитару и С. Вальц. Хореографы, как прозаики и поэты рубежа веков, не хотят больше передавать литературную версию, они хотят останавливаться на моментах, посвященных сильным эмоциям. Им важна фокусация на «здесь и сейчас», на тех проблемах, которые волнуют современное общество, им важно говорить со своим зрителем/читателем на одном языке.
Следует начать с 1785 г., когда балетмейстер Э. Луцци в Венеции на музыку Л. Марескальки поставил 5-актный балет «Джульетта и Ромео». Позже, в 1811 г. в Копенгагене В. Галеотти на музыку К. Шалла ставит балет «Ромео и Джульетта», правда в этом балете был опущен мотив родовой вражды Монтекки и Капулетти. В 1833 г. появляется версия А. Бурнонвиля в той же Дании.
Следующие постановки на данный сюжет появляются уже в XX в.: из классических интерпретаций следует выделить, конечно же, балет Л. Лавровского, созданный на музыку С.С. Прокофьева (1940). Концовка музыкального произведения отличалась от шекспировской: в финале балета герои не просто оставались живы, но и сохраняли свои романтические отношения. Такое покушение на классический сюжет вызвало недоумение у цензоров. Авторы переписали сценарий, но постановка все-таки оказалась под запретом и премьера прошла лишь спустя три года после написания — в декабре 1938-го в чехословацком городе Брно. Балет поставил хореограф И. Псота, он же танцевал и партию Ромео. Премьера «Ромео и Джульетты» в СССР прошла в Ленинграде, на сцене Театра им. Кирова. Главные партии исполнил балетный дуэт — Г. Уланова и К. Сергеев. Эта версия Лавровского по сей день считается канонической и максимально приближенной к оригинальному литературному первоисточнику.
В 1972 г. появляется фильм-балет М. Бежара (Франция-Швейцария) на музыку Г. Берлиоза, который снимали в Садах Боболи (Флоренция, Италия). Тут мы впервые видим смелое обращение с сюжетом. Автор здесь – могучий властелин своей сцены-вселенной, который, однако, бессилен изменить судьбы героев, вызванных им к жизни.
Начиная с 90-х гг. XX в. хореографы все дальше отдаляются от сюжета и ставят перед собой уже иные задачи. На авансцену выходят социальные конфликты. В 1990 г. А. Прельжокаж (Франция) создает свой спектакль, который пронизан лейтмотивами оруэлловского романа «1984». Но в отличие от Оруэлла, описавшего тоталитарное общество, хореограф сумел передать атмосферу настоящей тюрьмы в кастовом обществе. Джульетта — дочь начальника тюрьмы из элитного клана Капулетти, а Ромео — выскочка из пролетарских низов, где поножовщина — это норма жизни. У Прельжокажа (и это связано с его биографией) тема классовости общества является доминантной и он не может уйти от борьбы всех против всех.
Интересная версия хореографа Ж.-К. Майо (Франция) появляется в 1996 г. на музыку Прокофьева. Здесь мы видим историю двух любовников-тинэйджеров, которые обречены не потому, что их семьи враждуют, а потому, что их сама любовь приводит к самоуничтожению. Балет насквозь пропитан эротизмом, граничащим с пошлостью, ибо и в этом аспекте человеческой жизни не осталось норм морали.
В XXI в. мы уже окончательно отдаляемся от того, что знали под классической шекспировской фабулой. В 2006 г. М. Бигонцетти (Италия) ставит свой балет и тут мы видим, как новаторский дизайн, классическая музыка Прокофьева и эклектичная хореография, фокусирующаяся не на трагичной истории любви, а на ее энергетике, сливаются с шоу, где прослеживается симбиоз медиа-искусства и искусства балета. Страсть, конфликт, судьба, любовь, смерть — пять элементов, из которых складывается хореография этого очень спорного балета. Бигонцетти меняет все, непозволительно вольно относится и к сюжету, и к музыке. У него нет вражды кланов, нет многих героев, а роли любовников достаются по очереди всем восемнадцати артистам. Балет строится как череда схваток женщин с мужчинами, высветляя главную проблему XXI в. — гендерное равенство.
В формате отображения социальных проблем работают и другие хореографы: Р. Поклитару (Молдавия), Ж. Бувье (Франция), М. Эк (Швеция). У последнего мы видим сегодняшний мегаполис, город проспектов и тупиков, гаражных задворок и роскошных лофтов. Это город одиночек, сбивающихся в стаи для того, чтобы выжить. Пожалуй, стоит отметить, что впервые трагедия веронских влюбленных перестала быть историей двоих. Тут любовь предстает во всем своем многообразии века XXI: гомосексуальная запретная связь, неравные союзы, полиамория, феминизм и т. д.
В 2010-х гг. нашего столетия следует отметить появление на сцене версий Г. Монтеро (Испания), Т. Маландена (Франция) и С. Вальц (Германия). Хореографы, как прозаики и поэты рубежа веков, не хотят больше передавать классическую литературную версию «Ромео и Джульетты», но неистовое желание говорить со зрителем на одном языке несколько упрощает искусство, оно перестает быть эстетским, интеллектуальным, а становится все больше похоже на фаст фуд, где ощущение насыщения наступает, но очень ненадолго и очень временное.

«Красная ржавчина» vs «Желтая ржавчина»: Метаморфозы одной советской пьесы на Бродвее

Советская драматургия; В. М. Киршон; пьеса «Константин Терёхин (Ржавчина)»; Бродвей; театр «Гилд».

В центре исследования находится вопрос адаптации политически ангажированного драматургического произведения из большевистской России – пьесы «Константин Терёхин (Ржавчина)» В.М. Киршона и А.В. Успенского — к специфическим требованиям коммерческого театра США — Бродвея, и связанные с ней текстуальные изменения советского оригинала. Определяются основные принципы творческо-организационной модели бродвейского театра, кардинальным образом отличающейся от репертуарного театра постреволюционной России — примат коммерции над художественностью, отсутствие государственной поддержки и цензуры, респектабельная и не принимающая радикальные политические идеи аудитория. Дается характеристика бродвейского театра «Гилд», рискнувшего в 1929 г. обратиться к пропагандистскому сочинению Киршона и Успенского. На американской сцене (режиссер Герберт Биберман) советская пьеса шла под несколько измененным названием — «Красная ржавчина» (Red Rust). Появление определения «красная» не несет выраженной идеологической оценки, поскольку режиссер Биберман на протяжении всей своей жизни не скрывал своих симпатий к Советскому Союзу и в 1930 г. вступил в Коммунистическую партию США. Измененное название оригинала за океаном указывало на его советское происхождение. Это было первым случаем использования лейбла «Made in the USSR» в истории американской культуры. Основные текстуальные изменения и постановочные решения советского оригинала за океаном рассматриваются в контексте социально-экономической жизни США «красных тридцатых». Обосновывается несоответствие отечественного драматургического материала специфике американского коммерческого театра. В вольном обращении театра США с текстом из большевистской России отмечается существенная роль отсутствия между этими странами нормативных актов об авторском праве, регулирующих неприкосновенность произведения. Характеризуются три источника, осуществивших текстуальную трансформацию советского оригинала – авторы франкоязычной адаптации с русского (Фернан Нозьер и Владимир Львович Биншток), американские переводчики с французского языка на английский (Вирджиния и Франк Верноны) и бродвейский режиссер-постановщик, ранее бывавший в Москве и стремившийся внести в текст то, что – по его мнению – не разрешала советская цензура (Г. Биберман). Основные текстуальные искажение, демонстрирующиеся в настоящей статье, свидетельствуют о стремлении авторов бродвейской постановки минимизировать идеологический пафос отечественного произведения. Однако и в таком сильно искаженном варианте постановка советской пьесы вызвала в театральных кругах США бурную политическую и художественную дискуссию, войдя в «десятку лучших» по мнению общества театральных критиков Нью-Йорка (New York drama critics).Радикальный прокоммунистический журнал «Нью мэссиз», назвав «Красную ржавчину» «по-настоящему великой пьесой Советской России» [Advertisement 1930], увидел в ней метафору трагической судьбы нашей страны: «Нина — это Россия; Терёхин — “гнилая” бюрократия, развращенная властью; Федор — новая сила, порожденная Советским государством и ведущая страну к социализму» [Hickerson 1930: 15]. Именно этот левый журнал впервые обратил внимание на существенное искажение идеи пьесы: «Было бы небезынтересно заметить, что название “Красная ржавчина” (случайно или нет) является ошибочным. В письме, адресованном Успенским во французский журнал “Монд”, значится: “Какое счастье, что в Париже эта пьеса называется правильно – La Rouille (‘Ржавчина’). Потому что в Германии она шла под заголовком Roter Rost (‘Красная ржавчина’). Абсолютно противоположный смысл! И в Лондоне постановка тоже называлась «Красная ржавчина». Мы протестовали, но все зря”» [Hickerson 1930: 14]. Хваля постановку театра «Гилд», американские сторонники Советской России, однако, сетовали, что идеологическая значимость оригинала оказалась снижена изображением не столь уж важной для них проблемы взаимоотношения полов. Другая же часть критики трактовала пьесу Киршона и Успенского как интересное антисоветское произведение. Разгорелся настоящий скандал, который грозил привести театр к банкротству, поскольку респектабельная бродвейская публика не была готова платить за билеты на этот спектакль немалую сумму. Два противоборствующих лагеря критиков смогло успокоить лишь мнение такого авторитета в области драматургии и театра СССР, как профессор Г. Дейна. Он заявил о неправомерности вторжения театра в текст советской пьесы, повлекшей перелицовку его смысла: «Из русского оригинала ясно, что в появлении “ржавчины” виновата не сама революция и не “красные”, а буржуазные элементы, нэпманы, т. е. “желтые”. Таким образом, постановку следовало бы назвать не “Красная”, а “Желтая ржавчина”» [Dana 1930]. В пользу своего утверждения профессор приводил придуманный театром пролог постановки — с декорациями Кремля и Мавзолея, музыкальным лейтмотивом из «Интернационала» и сирены. Данное исследование выполнено на основе материалов, находящихся в фондах Библиотеки редких книг и рукописей Бейнеке при Йельском университете, Библиотеки Хоутона при Гарвардском университете, Нью-Йоркской публичной библиотеки исполнительских искусств, Российского государственного архива литературы и искусства, и позволяет расширить представления о сценической судьбе отечественной драматургии в Америке.
1. Dana H.W.L. Yellow Rust: The History of a Crime // New Masses. 1930. April. Vol. 5, № 11. P. 6. 
2. [Advertisement] // New Masses. 1930. February. Vol. 5, № 9. P. 15. 
3. Hickerson H. Theatre // New Masses. 1930. February. Vol. 5, № 9. P. 14–15.

«Эдип-царь»; Софокл; Б.А. Фердинандов; Е.П. Павлов; Опытно-Героический театр

«Эдип-царь» по трагедии Софокла, поставленный Б.А. Фердинандовым в московском Опытно-Героическом театре (ОГТ) осенью 1921 г., — возможно, первый в русском театре пример спектакля, являвшегося последовательным воплощением теоретического манифеста о режиссерском методе, а не наоборот. Речь, собственно, должна идти о нескольких манифестах с изложением «театральной доктрины», выпущенных параллельно самим Фердинандовым, а также его на тот момент соратником — поэтом и переводчиком В.Г. Шершеневичем [Шершеневич, 1921]. Согласно опубликованным текстам, всякое театральное действо должно было опираться на три составляющие — слово, движение и волнение [см. Фердинандов, 1922]. Идея, объединявшая отчасти противоречивые высказывания соавторов, сводилась к подчинению всех компонентов постановки (пространственных и временных) принципам регулярности, именуемой «темпо-ритмом». Слово являлось для нее источником, движение и прочие пространственные компоненты, включая декорационное оформление, — естественными производными. Полученная жесткая «сетка» диктовала эмоциональный рисунок ролей. Масштабный обзор печатных и архивных материалов, относящихся к экспериментам ОГТ, результативно продолжавшимся на протяжении единственного сезона 1921/1922 гг., представлен в статье В.В. Иванова, не без остроумия отметившего, что «парадоксальным образом довольно угрюмая концепция темпоритмического театра складывалась при ближайшем сотрудничестве веселой компании имажинистов» [Иванов, 1996, с. 218]. Действительно, фигура самого Фердинандова — без сомнения, выдающегося актера, художника-сценографа, режиссера, но и человека, зачастую подвластного порывам темперамента более, нежели велениям здравого смысла, — мало соответствовала идеалу тотальной упорядоченности. Объяснение парадокса приходит со стороны театральной педагогики: строгость подхода, продемонстрированная в первых работах театра, была призвана сыграть воспитательную роль. Если постановки в жанре пантомимы имели исключительно пластическую направленность, то в «Эдипе», со специальной целью формирования профессионализма труппы, из числа актерских задач полностью исключались моменты, связанные не только с перемещением в пространстве, но и выражением эмоций. Статика поз сочеталась с величественной «античной» отрешенностью. Звуковые формы — собственно работа со словом и сочетание слова с музыкой — приобретали на этом фоне первостепенное значение. Сохранился клавир к спектаклю, оформленному пианистом Е.П. Павловым (1894–1925), выходцем, как и Фердинандов, из сотрудников Камерного театра. В отличие от литературных источников, нотные материалы в поле зрения исследователей прежде не попадали, что, на наш взгляд, является значительным упущением. Оставим за пределами рассмотрения собственно-музыкальные стороны, хотя как композитор Павлов продемонстрировал здесь, как и в других своих изданных произведениях, полную состоятельность и даже прогрессивность на уровне начала 1920-х гг. Сосредоточимся на том, что служило средостением между действием и партитурой, — тексто-музыкальных связях. Охарактеризованная своими создателями как «образец упрощения», с музыкальных позиций постановка таковой отнюдь не была. По комплексу примененных композитором средств она представляла собой предвестие оперных экспериментов режиссера, замышлявшего поставить силами ОГТ «Орфея» К.В. Глюка, «Женитьбу» М.П. Мусоргского и «Каменного гостя» А.С. Даргомыжского (осуществить это не удалось, но разработки в архиве остались). Точнее, оказывалась близка типу экспрессионистской композиции для музыкального театра, по-разному воплотившемуся в опусах Э. Хумпердинка, А. Шенберга, А. Берга, Д. Мийо, А. Онеггера 1890–1920-х гг. Объединяющей приметой подобных сочинений служило именно разнообразие вариантов использования человеческого голоса и приемов работы со словом. В «Эдипе» Е.П. Павлова применялись: мелодическое пение на один и несколько голосов с сопровождением и без; различные формы ритмизованной и неритмизованной речитации на фоне оркестра; произнесение текста «в разрезах» инструментального звучания, регламентированное по протяженности «речевыми тактами» или свободное, ограничиваемое только объемом самих реплик. Можно с уверенностью заявить, что подобного богатства музыкальной проработки ни один русский драматический спектакль не демонстрировал, несмотря на то, что большинство выдающихся отечественных режиссеров аналогичными вопросами задавалось. Помимо очевидной, в большинстве случаев однозначно фиксированной темпо-ритмической (метро-ритмической) стороны, нотные записи Павлова свидетельствуют также о наличии косвенных, скрытых указаний, касающихся громкости и звуковысотности даже в тех местах, где они не обозначены прямо. Динамический параметр определялся требованиями звукового баланса: чем более насыщена фактура оркестра, тем ярче декламация; точность интонации артиста также диктовалась сочетанием с инструментами: ни в одновременности, ни в последовании не должно было возникать диссонансов. Партитурой не подразумевались, но должны были возникать естественно проекции музыкальных разделов постановки на немузыкальные по тому же принципу гладкости переходов и стыков: единство театральной формы зиждилось на твердом основании, выстроенном волею уникального взаимодействия композитора и режиссера. Содружеству, увы, не суждена была долгая жизнь, его прервало вначале закрытие театра, а затем кончина музыканта, но еще до конца того же сезона они успели выпустить три спектакля, по-разному распорядившись открытиями из «Эдипа». 
Иванов В.В. Бунт маргинала. Аналитический театр Бориса Фердинандова // Мнемозина: Документы и факты из истории русского театра XX века. [Вып. 1] / Сост. и общ. ред. В.В. Иванова. М.: ГИТИС, 1996. С. 211–241.
 Фердинандов Б.А. Театр сегодня // О театре. Тверь: [б. и.], 1922. С. 33–48. 
Шершеневич В.Г. Эксперимент нового театрального действия (К постановке «Царя-Эдипа» в Сафоновском театре) // Вестник театра. 1921 № 93–94, 15 августа. С. 5–6.

«Петя, волк и Володя-музыкант»: спектакль – трибьют – реконструкция

«Петя и волк»; «Володя-музыкант»; Н.И. Сац; Л.А. Половинкин; С.С. Прокофьев

В 2021 г. отмечалось столетие Российского академического Молодежного театра (изначально — Московский театр для детей, затем Центральный детский театр). Юбилейная программа включала в себя мультимедийную фотовыставку-инсталляцию, передвижную экспозицию, «Детский weekend» фестиваля «Золотая маска», круглый стол, праздничные и образовательные мероприятия. Были изданы книги — «ЦДТ–РАМТ. 1921–2021. 100 лет — 100 событий» и «Москва, Театральная площадь, 2: история здания и его героев». Частью чествований стали постановки, которые погружали зрителя в прошлое: аудиоспектакль «100» и «Петя, волк и Володя-музыкант». В обеих в качестве персонажа выступила основатель театра Н.И. Сац. Однако если в иммерсивном спектакле «100» предпринималось «путешествие сквозь пространства и эпохи особняка на Театральной площади» [https://ramt.ru/plays/play-7299/], то «Петя, волк и Володя-музыкант» представлял собой музыкальную реконструкцию-эксперимент.
«Петя, волк и Володя-музыкант» (реж. Е. Перегудов, П. Айду) — двухчастное представление, состоящее из детской симфонии «Володя-музыкант» Л.А. Половинкина (около 1926 г.) и симфонической сказки «Петя и волк» С.С. Прокофьева (1936). Произведения отчасти схожи. Как отмечает С.А. Пасынкова, литературный текст «Володи-музыканта» «был создан Половинкиным и помещен на специальную строку в партитуре, снабженную ритмом», что вызывает ассоциации с «Петей и волком» Прокофьева [Пасынкова 2019]. Исследователь подчеркивает возможность того, что обе композиции были инспирированы Сац, а кроме того, под руководством Половинкина состоялась премьера симфонической сказки Прокофьева [Там же].
В спектакле объединение двух симфонических композиций — всемирно успешной и неизвестной — мотивируется восстановлением исторической справедливости. Произведение Половинкина было исполнено несколько раз и затем оказалось забыто. К юбилею РАМТа партитура «Володи-музыканта» была извлечена из архива и разучена для нового представления. Обращение к наследию не было единичной акцией. В 2019 г. вышел четвертый сезон проекта компании «Юнипро» и радио «Орфей» «Возрождаем наследие русских композиторов», героем которого был Половинкин.
Отметим также способ исполнения произведений Прокофьева и Половинкина: спектакль был сыгран оркестром «Персимфанс», который в свою очередь является реконструкцией проекта 1920-х гг. «Персимфанс» (1922) – первый симфонический оркестр без дирижера, прекративший свою деятельность в начале 1930-х гг. и воссозданный в 2008 г. в Москве. Возникает эффект двойной аутентичности — музыкальные сочинения второй половины 1920-х–середины 1930-х гг. воспроизводятся экспериментальным способом, выработанным в то же время. Дарья Семенова, актриса, игравшая роль Сац, сделала также акцент на важности акустики: из зала убрали ковры, чтобы звук был лучше, а команда спектакля отказалась от микрофонов, чтобы зрители могли услышать музыку «так, как она звучала в 36-ом году».
Музыканты современного «Персимфанса» во фраках и надетых на лоб масках животных свободно передвигаются по сцене, включаясь в пространство игры и изображая «стадо». С ними взаимодействует хор, расположенный в оркестровой яме, который не только рассказывает историю юного пастуха Володи, получившего в подарок от отца скрипку, но и имитирует звуки птиц и насекомых. В финале первой части оркестр и хор соединяются на сцене в эпизоде триумфа Володи, преодолевшего испытание грозой.
Вторая часть спектакля («Петя и волк») еще более динамична и оправдывает жанровое определение, заявленное в афише, — симфонический цирк. В XX–XXI вв. сказка Прокофьева подвергалась неоднократному ресайклингу: становилась мультипликационным фильмом, балетом, исполнялась в джазовой аранжировке. В наиболее радикальных случаях музыка Прокофьева заменялась на иную, трансформировался сюжет. Манера чтеца также служила объектом интерпретации артистов — от Наталии Сац и Николая Литвинова до Роми Шнайдер, Бориса Карлоффа и Дэвида Боуи. Отдельного упоминания заслуживает серия спектаклей «Мариинского театра», приуроченных к 125-летию Прокофьева, где в роли чтецов выступали Евгений Миронов, Константин Хабенский, Сергей Безруков, Михаил Пореченков и др. В версии «Петя, волк и Володя-музыкант» возникает фигура Сац – «матери» сочинения Прокофьева. Сац подобно воздушной гимнастке парит на тросах над оркестром, полы ее платья превращаются в занавес, откуда появляются артисты, ведущие главные партии. Серьезность, с которой настоящая Наталия Ильинична читала текст либретто Прокофьева, вытесняется карнавально-балаганным началом.
Из реквизита на сцене присутствует наполненная водой ванна, в которую в ходе симфонической сказки погружается Утка. Петя делает колесо и кульбит. Персонажи Птички и Кошки исполняют свои партии, находясь в воздухе. Собирательный образ волка составляют три волторниста, выезжающих к зрителю на мотоцикле, который затем поднимается на тросах под потолок. В конце представления, в момент торжественного прославления Пети — победителя волка — сцена начинает вращаться, и зритель видит своеобразный парад-алле.
Таким образом, спектакль «Петя, волк и Володя-музыкант» одновременно стремится к аутентичности и демонстрирует бережное отношение к музыкальному и театральному наследию. В то же время для представления РАМТ характерна игра с традицией, которая ослабляет дидактизм симфонических сочинений Половинкина и Прокофьева, облегчая их восприятие юной аудиторией.

Тезисы подготовлены при поддержке гранта РНФ № 19-18-00414 (Советское сегодня (Формы культурного ресайклинга в российском искусстве и эстетике повседневного. 1990 – 2010-е годы)).

1. Пасынкова С.А. Леонид Половинкин: штрихи к портрету композитора // Музыкальная академия. 2019. № 4 (768). С. 80–105, эл. ресурс: https://mus.academy/articles/leonid-polovinkin-shtrikhi-k-portretu-kompozitora.

«Путешествие» Орфея: национальные и трансмедиальные метаморфозы античного сюжета

Античный сюжет об Орфее на протяжении длительного времени остается востребованным в различных видах искусства. В театральной практике он фактически становится основой для рождения оперного жанра, когда в самом начале XVII в. композитор Я. Пери создает свою «Эвридику», а затем К. Монтеверди — «Орфея». Это неудивительно, поскольку в самой природе античного театра был заложен синтез вербального, музыкального и визуального начал. Следует отметить, что вопрос соотношения мифа и музыки — один из актуальных в эстетке и теоретических философских и филологических исследованиях: можно вспомнить ставшие уже классическими работы Ф. Шеллинга, Р. Вагнера, Ф. Ницше, К. Леви-Стросса, А.Ф. Лосева и многих других.
Следующей ключевой точкой в «путешествии» Орфея можно считать появление оперы К. Глюка «Орфей и Эвридика», две редакции которой были поставлены в 1762 и 1774 гг., соответственно итальянская и французская «версия». Эта опера стала воплощением музыкально-эстетической реформы Глюка, которая не предполагала доминат музыки над драматургическим действием. Все арии, балетные элементы, хоровые партии органично раскрывали свой смысл в развитии драматического сюжета.
Опера Глюка является самой ранней оперой на сюжет об Орфее, которая востребована современными театрами: так 23 июня 2022 г. Нижегородский государственный академический театр оперы и балета им. А.С. Пушкина в новом культурном пространстве «Пакгаузы на Стрелке» представил свое видение знаменитой оперы немецкого композитора. Режиссерами-постановщиками выступили лауреаты премии «Золотая маска» Вячеслав Игнатов и Мария Литвинова. Постановку отличает, с одной стороны, стремление к аутентичности звучания, например, в использовании исторических музыкальных инструментов, с другой, интермедиальное оформление спектакля, которое должно было лишить сцену всего бытового, потому что, как отмечала в интервью Мария Литвитова, — «сам образ Орфея — это олицетворение чистого искусства». Однако не смотря на сохранение счастливого финала, исполнительница партии Орфея Дарья Телятникова подчеркивает, что в образ Орфея «постаралась вложить максимальную долю трагизма».
Особым периодом интереса к образу Орфея становится начало XX в. Сюжет об Орфее занимает размышления многих поэтов: Р.М. Рильке, М. Цветаевой, Вяч. Иванова, В. Брюсова и других, реконструируется и обрабатывается опера К. Монтеверди сначала Дж. Малипьеро, а затем К. Орфом, появляются оперы Э. Кшенека (вариант — Кренека) на основе пьесы О. Кокошки «Орфей и Эвридика (1923) и Д. Мийо «Несчастья Орфея» (1926), драма Ж. Кокто «Орфей» и т. д.
Опера Кшенека \ Кокошки — экспрессионистская версия Орфея, в эстетику которой, так же, как и в подавляющем числе произведений первой половины XX в., счастливый финал уже невозможен. Внимание переносится с внешнего действия на психологические переживания героев, на внутреннюю, часто бессознательную составляющую. В этом отношении весьма показательно стихотворение Р.М. Рильке «Орфей. Эвридика. Гермес», где чувства Орфея разобщены («Und seine Sinne waren wie entzweit»), Эвридика полностью погружена в переживание собственной смерти, как нового бытия («Sie war in sich. Und ihr Gestorbensein \ erfüllte sie wie Fülle...» — «...сама была бездонной смертью \ своей, до полноты небытия \ своею новизною наливаясь…», перевод — А. Пурина). Эвридике оказывается неважно и не нужно возвращение на землю, а в итоге она даже не узнает Орфея. Амура и Психею, чьи образы были связаны с чувством любви в ранних версиях интерпретации мифа, здесь заменяет Гермес Психопомп, скорбный и печальный свидетель.
В свою очередь в опере Э. Кшенека сохраняются образы Амура и Психеи, но Амур лишен голоса в отличие от фурий, а также в состав действующих лиц введены Дурачок, Матрос и Солдат. Фабула мифа об Орфее оказывается здесь не единственной, отдельная сюжетная линия связана с мифом об Амуре и Психее, упоминание корабля под черными парусами отсылает к мифу о Тесее и др. Еще одним важным изменением становится замена запрета оборачиваться на Эвридику, запретом задавать вопросы о времени, проведенном в подземном царстве, кстати, именно с вопросов и загадки начинается действие оперы. Интерпретация Э. Кшенека оказывается даже еще более трагичной, чем античный миф: Орфей и Эвридика вынуждены постоянно убивать друг друга. И даже, казалось бы, счастливая в финале Психея, исцелившая Амура, восходит в итоге на черный корабль.
В искусстве XX в. нельзя не отметить интерпретацию античного мифа в зонг-опере А. Журбина и Ю. Димитрина «Орфей и Эвридика» (1975). Акцент в этом произведении смещается в сторону темы искусства, где слава способна изменить саму сущность человека, не случайно, Эвридика не узнает Орфея, вернувшегося с состязания певцов. Отчасти можно считать, что зонг-опера перекликается с ранними музыкальными версиями античного сюжета: любовь может преодолеть все, не только смерть, но и «медные трубы». В системе персонажей новыми оказываются Фортуна и Харон, и если первый образ вполне традиционен, то перевозчиком душ, в общем-то, оказывается такой же «Орфей» в прошлом, потерявший свою Эвридику, а вместе с ней и божественный дар.
Наконец, начало XXI в. вновь акцентирует миф об Орфее, но уже не только обращаясь к античным первоисточникам, но и сквозь призму последующей культуры и интерпретаций: «Хипхопера: Орфей & Эвридика» (на обложке название стилизовано «Хипхопера: θΡΦΣί & ЭΒΡιΔιΚΑ», 2018) рэп-исполнителя Noize MС, основой которой служит зонг-опера А. Журбина; драма Ирины Васьковской «Девушки в любви», (постановка 2017 называется «Девушки в любви, или Иди ты на ***, Орфей», режиссер Р. Ташимов), следующая образцу Т. Уильямса; рок-опера Ольги Вайнер «Орфей» (2022), соединяющая миф об Орфее с мифом о Персефоне и близкая к интерпретациям начала XX в. обращением к личному внутреннему началу человека, его отношением к проблеме судьбы и выбора.

Англоязычные книги о танце-2022: тенденции современных Dance Studies

Интермедиальные эксперименты в драматургических опытах Франца Фюмана 80-х гг.

Творчество Ф. Фюмана 1980-х гг. отражает состояние духовного кризиса, вылившегося в освоение новых для писателя драматургических форм и поиски новых эстетических принципов, способных синтезировать весь философский, литературный, интеллектуальный опыт, накопленный цивилизацией к исходу ХХ в. Насущная проблема осмысления перспектив развития человечества обратила многих деятелей культуры Восточной Германии 70–80-х гг. ХХ в., в том числе и Ф. Фюмана, к актуализации архетипических констант классических гуманистических традиций: заново были открыты смысловые возможности мифа, сказки, фантастики.
Писатель задумывается о бесперспективном противостоянии двух немецких государств, изобразив его в сборнике рассказов в жанре антиутопии «Сайенс Фикчен». Оба режима бесперспективны, поскольку нивелируют человеческие ценности и, прежде всего, свободу индивидуального выбора. Идеи эти нашли отражение в написанном Фюманом киносценарии «Simplicius Simplicissimus», а также в опубликованных после ухода из жизни писателя драматических опытах: радиопьесе «Тени» («Die Schatten», 1984) и либретто «балета» «Кирка и Одиссей» («Kirke und Odysseus». Ein Ballet, 1984), пьесе об Алкесте. Эти драматургические опыты в совокупности представляют собой стремление Ф. Фюмана психологизировать содержа­ние мифа, его мотивы и образы, представляющие, с его точки зрения, психические метафоры, вскрывающие индивидуальные и социальные глубинные структуры и побудительные причины основ бытия.
Писатель подчеркивает качественно иное распределение в мифе, где все находится в процессе вечного изменения и становления, «света» и «тени», добра и зла, чем в сказке, где мораль однозначна, а сюжет всегда завершен. Мифы, по убеждению писателя, непрерывно происходят в действительности, обогащаясь новым смыслом, а жизнь, постоянно рождает новые мифологические ситуации или наполняет современным содержанием уже традиционные. Задача писателя — «развернуть новую мифологическую ситуацию в художественное целое», о чем свидетельствуют его драматургические опыты.
Проблема «включенности» художественного сознания в новые средства массовой коммуни­кации (специфические особенности радиоэфира, визуальная изобразительность кинематографа и телевидения, современная сценография) заставляет с новой точки зрения подойти к рецепции мифа. Фюмана можно назвать одним из наиболее ярких экспериментаторов в этой области. В поздний период его творчества преобладает психологическое переосмысление традиционных мифологических ситуаций, создание новых их версий, смысловое заполнение логических «зияний» в известных сюжетах, а также использование возможностей иных видов искусства и средств коммуникации — радио, кино, пространственно не ограниченных рамками сцены, воплощая идею спектакля как путешествия по различным эпохам, которое позволяет увидеть в причудливом содержании мифа вневременное зерно.
Показательны драматургические формы, в русле которых творил Фюман. Литературным источником для сюжета радиопьесы «Тени» (1984) послужили события IХ–ХII песней «Одиссеи» Гомера. Фюман прежде всего реализует метафору Гомера («железные люди»). Фюман не ломает стереотип в восприятии образа Одиссея, оставляя за слушателем право самому делать соответствующие выводы. Работа над языком и работа над мифом здесь тесным образом переплетаются. Обезличенность героев и сама ситуация — подведение итогов жизни и познание смысла собственного существования — вносит определенные экзистенциальные мотивы в содержание и проблематику радиопьесы. Диалог имеет циклическое построение, разговор постоянно возвращается к центральной проблеме, ради которой написана пьеса — о смысле и назначении человеческой жизни, о человеческом призвании на земле. Финал радиопьесы Фюмана представляется открытым.
«Балет» Фюмана «Кирка и Одиссей» — еще один инвариант воплощения мифологемы странствий Одиссея. Балет принадлежит к зрелищным синтетическим пространственно-временным видам художественного творчества. Однако драматургия, музыка, изобразительное искусство объединены хореографией. Стержнем, основой балетного спектакля является сценарий (либретто), которое, следуя законам жанра, включает сценографические указания, касающиеся декораций, игры света, музыкального оформления, но в то же время содержит философско-эстетический комментарий. В основе сценического пространства «балета» лежит принцип террас. Так посередине сцены располагается гора, которую в виде спирали опоясывают три террасы, средняя из которых располагается наискосок, связывая вершину — обиталище Кирки — и основание — загон лемуров, олицетворяющих тупость, леность ума и низменную чувственность. Как существо, воплощающее божественное начало, Кирка противостоит Одиссею и грекам, воплощающим одновременно и низменность страстей, и возвышенность духа человека. Не случайно греки действуют чаще всего на средней террасе – между обиталищем Кирки и загоном лемуров. В отличие от возможностей радиопьесы помощью «драматургии чувств» в танце передаются узловые моменты взаимоотношений героев, хореография имеет обобщенный характер и развивается в формах, аналогичных принципам симфонической музыки. Хореографический рисунок танца спутников Одиссея решен в ритме неумолимого, «брутального» военного марша, одновременно символизирующего и несгибаемость духа греков, и грубость, и низменность человеческих страстей.
Пьеса «Алкеста. Пьеса с музыкой в первом акте, втором акте, двух третьих действиях и прелюдии…» (« Alkestis. Stück mit Musik in einem ersten Akt, einem zweiten Akt, zwei dritten Akten und einem Vorspiel…», 1989) была опубликована в редакции И. Пригниц после смерти Фюмана. В отличие от двух первых опытов, папка с «Алкестой» не перерабатывалась и не открывалась Ф. Фюманом с 1982 г., как считают исследователи из-за глубинных личных мотивов и ассоциаций. Жанр произведения обозначен автором как пьеса с музыкой (Stück mit Musik), хотя задумывалось произведение в качестве либретто.

От Балкан до Западной Европы: пьесы Матея Вишнека как путешествие

ПУБЛИКАЦИЯ ТЕЗИСОВ НЕ ПРЕДУСМОТРЕНА. Драматург Матей Вишнек родился в Румынии в 1956 г., а в 1987 переехал во Францию. С тех пор он пишет на двух языках, румынском и французском, поднимая в своих произведениях широкий спектр тем, от войн на Балканах и коммунизма до жизни богемы в Западной Европе. Его пьесы становятся своего рода путеводителем по странам и эпохам, отображающим субъктивный взгляд автора на происходящее. Ценности этому взгляду добавляет то, что на оба мира он смотрит словно извне, как в свое время драматурги-абсурдисты. Цель доклада - обозначить круг тематик и произведений, отсылающих к разным странам и временам, а также выявить особенности поэтики, присущие разным текстам.

Социально-этическая проблематика произведений российских авторов в спектаклях современных режиссеров на сценах национальных театров (Мирнинского театра р. Саха и Бурятского академического театра драмы им. Хоца Намсараева «Полет. Бильчирская история»)

Национальный вопрос; Озор; Бильчирская история; Бондарь; Жомбалова

В докладе речь пойдет о двух спектаклях - взятых как примеры радикально разнящихся подходов к осмыслению важнейшей, остро актуальной темы национального единства и возможности сосуществования русского народа и народов разных национальностей, проживающих в России.
Весьма радикальна позиция режиссера Елизаветы Бондарь, заявившей в своем спектакле «Озор» по мотивам рассказа «Озорник» Мамина-Сибиряка в интерпретации Е. Августеняка Мирнинского театра р. Саха о социальных проблемах национальных меньшинств и этических травмах генотипа россиян. Здесь в утрированно-стилизованной, почти лубочной форме показана картина присвоения за водку чужих земель, исконно национальных земель, русским, скаредным, блудливым, похотливым, людом. С тем, чтобы во второй части сценического действа зрители в себе посредством художественного приема осознали в себе наследство прошлого: вожделение, похоть и тягу к насилию как исконное свойство россиян.
Спектакль «Озор», создан в театре г. Мирный республики САХА. Он возник из двух источников — инсценировки рассказа Мамина-Сибиряка и лабораторной работы по тексту с жителями Мирного. «Озорник» Мамина-Сибиряка (1896) — история неудалого сибирского мужичка, шалого бобыля Спирьки, который полюбил замужнюю соседку, не зная самого слова «любовь», и стал причиной конфликтов в чужой семье, а затем и сам погиб от побоев. Постановка Елизаветы Бондарь по текстовой версии Екатерины Августеняк говорит о принципиальном конфликте между свободой и законом.
Во второй части «сбросив маски, артисты ошеломительно меняются. Встав в шахматном порядке, они, чуть покачиваясь (как переселенцы на повозке), постепенно выходят из мира Мамина-Сибиряка к современности — через проклятые, безответные вопросы: "Где мой воздух? Где моя воля? Где мои права?.. Кто таков теперь? Где моя душа? Кто я?"» Затем артисты произносят слова мирнинцев, собранные драматургом в лабораторном процессе: противоречивые, разные, живые. Текст Мамина-Сибиряка преломлен через современность городка. Из калейдоскопа реплик становится понятно, что главные конфликты рассказа — сила против свободы, мужчины против женщин, любовь против порядка, местные против приезжих — в спектакле Е. Бондарь обретают публицистическое звучание . Становится очевидным замысел режиссера: обнаружить в рассказе в колонизаторскую подоплеку: действие происходит на землях башкир, которые даже не появляются на страницах и ощущаются как дикие аборигены. На обсуждении премьерного спектакля зрительница сказала, что увидела в этой истории общее с захватом русскими якутских земель.
В морозном Мирном, выстроенном в советские времена у алмазного карьера, в котором, по ощущениям режиссера, якобы чувствуется ностальгия по сильной руке, стабильному и понятному миру (памятник Сталину здесь, от ветеранов и благодарных потомков, воздвигли в 2005 г.) Елизавета Бондарь создала спектакль, якобы отстаивающий право якутского народа на свою самобытность, его противостояние имперским колонизаторским устремлениям, а по сути сеющем национальную вражду и отчуждение русского народа он национальных меньшинств, в частности, от якут.
Совсем иначе осмысляет эту проблему Сойжин Жамбалова в своем спектакле «Полет. Бильчирская история», созданном в Бурятском академическом театре драмы им. Хоца Намсараева по произведению Валентина Распутина «Прощание с Матерой». Обратившись к написанной в 1976 г. повести, режиссер Сойжин Жамбалова вместе с художественным руководителем театра Саяном Жамбаловым, ставшим автором идеи и сценария, вступили в диалог с литературным первоисточником. Их спектакль полон неожиданных аллюзий — социальных, исторических, даже мифологических. Пусть имена героев, названия селений иные, чем у Распутина, трагедия все та же: затопление, заставившее множество людей, покинув земли предков, на веки вечные расстаться с Малой Родиной — «тоонто нютаг». Хотя не все селения полностью затопили, некоторые лишь немного попали под воду, список пострадавших мест впечатляет: Старый Бильчир, Нижний Наймут, Верхний Найсут, Гэртуй, Дума, Хубиру, Авит, Матоган и Тоболхон. Сооружение громады Братской ГЭС манило сибиряков, казалось, очевидными благами цивилизации. Какова же цена последующих обретений? Вопрос, поставленный спектаклем, философский. Навевает размышления о подоплеке социальных преобразований, предпринимаемых во имя счастья новой жизни. Сегодня он сродни проблеме глобализма, мультикультурности да и всё разрастающейся, обретшей планетарные масштабы теме трансгуманизма тоже.
История переселения ушедшего под воду Старого Бильчира стала канвой, собравшей в целое картины жизни бурятского народа: сменившая прежние названия поселков коллективизация (Нацмен стал Новостроем, чуть позже — Маленковым), репрессии 1930-х, Великая война и голод. И все же было не только горе, но и радость от подаренной бурятской девочке возможности учиться мастерству балета в северной столице, от благодарности, что источает завещание старой женщины с подробным описанием нажитого — стола, этажерки, зеркала и прочего. Текст завещания звучит наказом. Чтобы мы, как люди Старого Бильчира, не бросили в беде соседей, чтобы, как они, были готовы прийти на помощь, выхаживать больного человека, прожившего жизнь, полную лишений и невзгод. Тогда ведь люди «закалялись, как железо. Нынешняя молодежь не вынесла бы /…/ голод и холод».
Полотно спектакля прошито суровой нитью воспоминаний. Звучит рассказ о том, как многодетная бурятская семья попала под каток репрессий лишь потому, что ночью заколола теленка, стремясь накормить двенадцать ребятишек. А их соседи, сами голодая, отдали для фронта, для Победы пятикилограммового шотландского петуха. Потом всем миром поднимали целину. Жизненную силу, по мысли режиссера Сойжин Жамбаловой, народ черпает из собственной истории, неповторимой, самобытной и все же неотрывной от России — страны, с которой буряты разделили многотрудную судьбу и пережили одни мытарства.

Структура и содержание словарной статьи русских синонимичных прилагательных в учебном словаре для инофонов. (Зиновьева Е.И., Вэй И)

Ключевые слова: учебный словарь, словарная статья, структура, зона, синонимы

Лексикография всегда входила в круг основных научных интересов М. А.Шахматовой. Словари разных типов, с одной стороны, предоставляют лингвистам материал для теоретического осмысления, с другой стороны, в лексикографических произведениях находят практическое применение новые концепции. Данное взаимодействие анализируется в работе О. И. Блиновой (Блинова 2012: 6—26). Наиболее ярким примером подобного взаимовлияния может служить такое активно развивающееся направление лексикографии, как учебное лексикографирование. Рассматривая тенденции в развитии современной русской лексикографии, В. А. Козырев и В. Д. Черняк справедливо отмечают, что «с одной стороны, это тенденция к системному представлению языковых единиц разных уровней» посредством интегративного подхода к описанию языка в словарях, «с другой — это антропоцентрические ориентации современной лингвистики» с возрастающей значимостью фактора адресата при составлении словарей (Козырев, Черняк 2014: 5).
В центре внимания данного исследования находятся синонимичные прилагательные русского языка, характеризующие свойства личности, рассматриваемые как объект описания в учебном словаре для иностранцев.
Целесообразно использование сложной иерархической структуры словарной статьи учебного словаря синонимов, ориентированного на иностранных учащихся с уровнем владения русским языком В 2 — С 1. 
Заголовочной единицей словарной статьи является сам синонимический ряд. Важным является графическое представление ряда, которое уже визуально должно дать представление о семантической структуре синонимического объединения: схематично могут быть представлены отдельные звенья ряда, наиболее близкие по своему значению (например, ряд с доминантой общительный включает такие звенья, как общительный — коммуникабельный — контактный и компанейский — свойский), или эквиполентные отношения между доминантой ряда и остальными членами (например, самоотверженный находится в эквиполентной оппозиции с прилагательными того же ряда жертвенный и беззаветный, что можно обозначить разнонаправленными стрелками к членам ряда, расположенным на одинаковом расстоянии от доминанты). Синонимический ряд набирается полужирным шрифтом, прописными буквами, над каждым синонимом проставляется ударение, в скобках после каждой единицы ряда курсивом даются функционально-стилистические пометы.
Во второй зоне словарной статьи формулируется общее значение синонимического ряда. Например, для синонимов с доминантой общительный — ‘легко вступающий в общение с другими, склонный к общению, не замкнутый’. В следующих зонах статьи приводится характеристика отдельных членов ряда, последовательность которых определяется степенью семантической близости синонимов. Каждое слово характеризуется по следующим параметрам: в скобках после прилагательного курсивом приводится его краткая форма (при наличии), затем формулируется значение, включающее дифференциальные семы, отличающие данный синоним от доминанты ряда. Посредством словосочетаний с существительными и наречиями степени показывается типичная сочетаемость (раздел обозначается буквой «С»), затем указываются однокоренные слова (предваряется буквой «Д»). При необходимости вводятся ограничительные пометы («редко о детях», «чаще о мужчинах»), или запретительные («только о взрослых»). Далее описывается стереотипное представление, стоящее за прилагательным. Это достигается приведением типичных черт характера и / или поведения, иллюстрируемых контекстами из «Национального корпуса русского языка». Обязательным является указание на положительную или отрицательную оценку прилагательного, или его амбивалентность. В последнем случае приводится объяснение, в каких ситуациях прилагательное приобретает ту или иную оценку.
Например: КОММУНИКА́БЕЛЬНЫЙ (коммуникабелен) — легко вступающий в неформальное и деловое общение; такой, с которым легко общаться, иметь дело, устанавливать контакты
С: коммуникабельный человек, мужчина; (-ая) женщина, девушка; продавец, менеджер, представитель. *Редко: о детях. Сочетаемость с наречиями: очень, довольно, весьма, вполне, исключительно.
Д: коммуникабельность.
Черты поведения:
1) Демократичность, раскованность в общении. «Он был очень живым в общении, коммуникабельным, доступным, со всеми держался запросто, со многими был на «ты»» [Татьяна Шмыга. Счастье мне улыбалось… (2000)];
2) Лёгкость в общении с членами коллектива. «Остановиться ли на том, кто явно найдёт общий язык с командой, или взять менее коммуникабельного, но высококвалифицированного?» [Ричард Темплар. Алгоритмы эффективной работы. (2004)].
Черты характера: дисциплинированный, пунктуальный, исполнительный, решительный.
Оценка: положительная.
После описания наиболее близких по семантике синонимов (членов одного звена) в рамочке приводится обобщенное описание различий между ними. Например: «В отличие от слова общительный, для человека, характеризуемого прилагательным коммуникабельный, важнее деловое общение в сфере профессиональной деятельности. Контактный чаще характеризует человека, который легко сходится с незнакомыми людьми и легко идет на контакт».
Таким образом, словарная статья разрабатываемого учебного словаря имеет макро- и микроструктуру. Она состоит из заголовочного ряда, представленного в виде схемы, толкования обобщённого значения ряда, нескольких мини-словарных статей, описывающих каждый синоним, и зон, в которых представлены отличия прилагательных друг от друга.
Представляется, что предложенная модель словарной статьи учебного словаря синонимов является практико-ориентированной и будет способствовать более успешному обучению русскому языку как иностранному. 
1. Блинова О.И. Теория → словарь → теория → словарь… // Вопросы лексикографии. 2012. № 1. С. 6–26.
2. Козырев В.А., Черняк В.Д. Синонимические словари: пространство выбора // Северо-Западный лингвистический журнал. 2021. №1. С. 8–21.

На сегодняшний день СМИ настолько прочно вошли в жизнь человечества, что без них невозможно существование современного общества. С появлением «новых медиа», современного образа потребления информации в течение всего дня увеличивается количество поступающей информации, популярные СМИ не только передают сообщение, а формируют образ жизни, освещая различные события, происходящие в городе, стране и в мире в целом. Средства массовой информации сегодня являются неотъемлемой частью городского образа жизни и, следовательно, городского пространства. Городские СМИ стремятся к сообщению актуальной информации для проживающего здесь населения и для туристов, приезжающих посмотреть город. Обзор данной информации, ее анализ за определенный промежуток времени может стать проводником к формированию современного портрета города, в частности, Санкт-Петербурга, об образе которого идет речь в данном докладе. В наше время под влиянием СМИ создаются модели поведения и формы восприятия различных городов, создаются устойчивые сочетания, характеризующие тот или иной населенный пункт. Туристы могут судить о прогрессивности, современности, комфортности города, основываясь на текстах СМИ. Таким образом, актуальность информации, экспрессивность речи, образность, стилистическое оформление текста — всё это влияет на восприятие публицистического текста, оценку события, а значит на формирование облика города и создание его имиджа. При написании текстов журналисты опираются на целевую аудиторию, берут во внимание потребности и интересы разных поколений. Именно поэтому, с нашей точки зрения, важно рассмотреть городские СМИ, ориентированные на разные возрастные категории, с целью проследить взаимосвязь текстов СМИ и имиджа города, который можно анализировать по текстам средств массовой информации. Кроме того, нам представляется интересным рассмотреть не только образ Санкт-Петербурга, запечатленный в городских СМИ, но и провести опрос среди жителей города Санкт-Петербурга, приехавших в данный город по работе / учёбе или для отдыха, а также среди иностранных обучающихся. Изучение облика Санкт-Петербурга на страницах городских СМИ и в сознании городских жителей, с одной стороны, поможет сформировать современный образ Санкт-Петербурга, а с другой — позволит сравнить представление о городе, имидж которого формируется в городских СМИ, и актуализирован в сознании носителей русского языка и инофонов. Из вышесказанного следует, что город — это не только географическая точка на карте мира, а социальный феномен, образ, складывающийся в коллективном и индивидуальном сознании и существенным образом влияющий на восприятие города. Как пишет Петр Вайль: «Ведает ею (связью человека с местом обитания) известный древним genius loci, гений места, связывающий интеллектуальные, духовные, эмоциональные явления с их материальной средой. Для человека нового времени главные точки приложения и проявления культурных сил - города» [Вайль 1999:3]. Для мониторинга средств массовой информации нами используются современные русскоязычные городские СМИ, вышедшие в период с января 2020 года по январь 2023 года: Аргументы и факты СПб, Metro СПб, Санкт-Петербургские ведомости, Вечерний Петербург, Деловой Петербург, Дневник; журнал Собака.ру, интернет-портал TimeOut Петербург. Основу выборки мониторинга и анализа публикаций с упоминанием города Санкт-Петербурга составили следующие конструкции: 1) какой? Санкт-Петербург (Петербург) — морской Петербург; 2) Санкт-Петербург (Петербург) — город чего?кого? — Санкт-Петербург (Петербург) — город мостов; Санкт-Петербург — это город творческой и креативной молодежи; 3) Санкт-Петербург (Петербург) — это что? — Санкт-Петербург — это культурная мекка; Санкт-Петербург — это морская столица. Для выявления наиболее ярких и сильных доминант, связанных с образом Санкт-Петербурга, мы провели опрос среди петербуржцев и жителей города, приехавших с целью заработка или учебы, а также среди иностранных обучающихся (преимущественно китайских студентов). Исследование проводилось c использованием Google Формы и опросов в социальной сети Vkontakte. К опросам было привлечено более 100 русскоязычных человек и более 100 иностранцев (мужчины и женщины) в возрасте от 18 лет и старше. Респондентам задавался вопрос о наиболее ярких образах, связанных с Санкт-Петербургом. Респондентам предлагалось назвать пять наиболее сильных образов, определяющих город. Среди лидирующей пятерки образов были белые ночи (город белых ночей), мосты (город мостов), дождь (дождливый), холод (холодный), Эрмитаж. Кроме указанных образов, часто фигурировали образы культурного города, креативного города. При этом иностранные респонденты часто упоминали образ Достоевского, Пушкина. Образ белых ночей Санкт-Петербурга 100% встречается у всех категорий респондентов. По мнению американского ученого Кевина Линча, «образ города — это продукт нашего сознания, реагирующего на видимую действительность, и поэтому он всегда в большей или в меньшей степени — «образ памяти». Поэтому всякое прямое восприятие представляет собой процесс не всегда нам заметного сопоставления того, что находится перед глазами и вокруг, с тем, что было выстроено где-то внутри нашего сознания» [Цит. по: Иванова 2005: 8]. В заключение отметим, что формирование современного образа Санкт-Петербурга сегодня является важной задачей продвижения позитивного имиджа России в целом. По результатам нашего анализа, одним из самых популярных имиджевых клише для Петербурга на сегодняшний день — «Петербург — культурная столица», «Петербург — морская столица». Этот образ города активно эксплуатируется средствами массовой информации. Однако, помимо этого имиджа, за городом закрепилось множество иных клише, о которых идет речь в данном докладе. 
1. Вайль П. Гений места. М.: ООО «Издательство Астрель», 1999. — С. 3. 
2. Иванова Л. В. Теоретические предпосылки участия прессы в формировании городской среды: автореф. дис….канд.филол. наук. — Воронеж, 2005. — С.8.

Семантика и функционирование прилагательного «неконфликтный» в современном русском языке

Современная научная парадигма антропоцентрична. Как отмечает Е.С. Кубрякова, «антропоцентризм характеризуется как особый принцип исследования, который заключается в том, что научные объекты изучаются прежде всего по их роли для человека, по их назначению в его жизнедеятельности, по их функциям для развития человеческой личности и её усовершенствования» [Кубрякова 2008: 30–45] Один из значимых фрагментов современной антропоцентрической парадигмы составляют прилагательные, обозначающие свойства личности человека.Объектом исследования является прилагательное неконфликтный, которое часто позиционируется в современном русском языке как деловое качества человека. Целью работы является выявление семантики, особенностей употребления прилагательного неконфликтный, а также стереотипного представления о неконфликтном человеке. Материалом для анализа являются данные интернет-источников(тексты резюме, характеристик, рекомендаций, объявлений о вакансиях); данные толковых словарей и словарей синонимов русского языка; результаты анкетирования носителей русского языка по специально разработанным заданиям; а также контексты сайта НКРЯ [ruscorpora.ru]. Прилагательное неконфликтный восходит к латинскому языку, в современных толковых словарях русского языка в значении ‘спокойный, уравновешенный' применительно к человеку оно зафиксировано только в словаре С.А. Кузнецова в 1998 г. [Кузнецов 1998: 357]. Л.Г. Бабенко включает данное прилагательное в следующий синонимический ряд: покладистый — лёгкий — мягкий — неконфликтный — податливый — сговорчивый — уступчивый. В результате анализа деловых документов можно отметить, что прилагательное неконфликтный чаще употребляется в текстах резюме. Обозначаемое прилагательным качество человека является одним из самых частотных в деловых документах наряду с такими свойствами личности, как ответственный, коммуникабельный, грамотный, целеустремлённый, обучаемый, которые также позиционируют как деловые качества человека. Работодатели придерживаются того же мнения, в объявлениях о вакансиях быть неконфликтным человеком — одно из основных требований к соискателям.Обратимся к анализу особенностей функционирования прилагательного в материалах НКРЯ. Как показывают материалы из основного корпуса русского языка, данное прилагательное часто употребляется в публицистике — 60.87% и в художественной литературе — 17.39%, а в бытовой сфере — всего лишь 13.04%.Большинство контекстов употребления прилагательного в анализируемом значении свидетельствуют о том, что неконфликтным считают человека, который не любит конфликтовать, старается избегать конфликтных ситуаций, несмотря на то, что умеет спокойно и легко общаться с людьми. Такой человек всегда старается мирно и дипломатично поступать в сложных ситуациях, но когда понадобится, человек, наделённый данным свойством, проявляет свой характер.Прилагательное неконфликтный имеет в НКРЯ широкую лексическую сочетаемость: Н. юноша, парень, Н. девочка, девушка; Н. ребёнок, Н. мама; Н. акционер, тренер, персонал, политик и др. Неконфликтным можно быть в разной степени — абсолютно, совсем, совершенно, очень, весьма.Стоит отметить интересный факт, что в некоторых контекстах, когда речь идёт о неконфликтной женщине, её предпочитают характеризовать с помощью существительных мужского рода, например, человек, что влечёт за собой форму мужского рода прилагательного. Это позволяет сделать вывод о том, что прилагательное неконфликтный чаще характеризует мужчину. Неконфликтный в материалах НКРЯ обычно встречается в ряду других положительно оцениваемых носителями русского языка свойств личности, например, добрый, сдержанный, целеустремлённый, мудрый, интеллигентный, толерантный и т.п. Для верификации результатов, полученных в результате анализа материалов деловых документов пользователей интернета, нами с помощью свободного программного обеспечения Google forms был проведён опрос носителей русского языка. По мнению большинства информантов, прилагательное неконфликтный может характеризовать человека любого пола и любого возраста, однако чаще характеризует мужчину.Самыми частотными существительными, с которыми, по мнению информантов, сочетается прилагательное в форме мужского рода, оказались следующие (в порядке убывания): человек, сотрудник, работник, начальник, мужчина, сосед. Другие существительные, например, работник, ученик, друг, парень, ребёнок, преподаватель, политик, супруг, водитель были отмечены 2–3 раза представителями разных возрастных групп.В целом, 82.5% информантов употребляют прилагательное неконфликтный в разговорной бытовой речи, информанты возрастных групп 36–45 чаще используют неконфликтный при составлении рекомендации, характеристики другого человека для приёма на работу, а информанты возрастных групп 18–25 чаще употребляют прилагательное неконфликтный при составлении собственного резюме.Таким образом, стереотипное представление о неконфликтном человеке в русской картине мира выглядит следующим образом: этот человек умеет контролировать свои эмоции, лишен агрессивности, спокойный, умный. Неконфликтным может быть любой взрослый независимо от рода деятельности, половой принадлежности, также и ребёнок. Люди среднего возраста чаще употребляют прилагательное неконфликтный в собственном резюме, а также при составлении рекомендации, характеристики человека для приёма на работу. Полученные в ходе исследования результаты важны, на наш взгляд, для презентации прилагательного неконфликтный в иностранной аудитории, при составлении учебного словаря свойств личности, будут способствовать более успешной межкультурной коммуникации.
1.Кубрякова Е.С. О методике когнитивно-дискурсивного анализа применительно к исследованию драматургических произведений (пьесы как особые форматы знания) // Принципы и методы когнитивных исследований языка: сб. науч. тр. Тамбов, 2008. С. 30–45. 
2. Кузнецов С.А. Большой толковый словарь русского языка: А-Я / РАН. Ин-т лингв. исслед. СПб: Норинт, 1998.
3. Национальный корпус русского языка. URL: http://www.ruscorpora.ru

Семантика «соответствие / несоответствие» в русских и китайских пословицах о родственных отношениях

Семья как необходимый человеку специфический социальный институт и различные типы родственных отношений в ней не могут не отражаться в языковых единицах народного происхождения. Несмотря на происходящие в семье в ответ на историческое развитие изменения, в пословицах сохраняются выраженные в компактной и выразительной форме взгляды на отношения между членами семьи и их оценки. Фразеология, в которой «наиболее ярко проявляются национальных опыт, традиции и мировоззрение каждого народа» [Зиновьева, Юрков 2006: 86], имеет особое значение для исследователей, заинтересованных в выявлении в результате сопоставительного изучения определенных языковых различий, обусловленных действием совокупности факторов, специфических для каждого из этносов. Весьма актуальный сейчас лингвокультурологический подход к анализу языковых единиц основан на положении о том, что «в языковых знаках хранится и транслируется культурная информация» [Ковшова 2019: 14], во многом объясняющая прошлое и настоящее языка и его носителей. Как свидетельствуют паремиологические единицы (ПЕ) (Каково семя, таково и племя; Отец был Фрол, а детки Миронычы и др.), носители языка усваивают и передают от поколения к поколению, помимо прочих, наблюдения относительно того, насколько гармоничными бывают отношения в семье, каковы общие черты в семьях разных людей, в чем состоят приоритеты в области родственных отношений. Соответствие как особая разновидность отношения категоризируется человеческим сознанием в логико-философском и лингвистическом планах. В наивной языковой картине мира соответствие — это «стройное, слаженное, гармоническое сочетание объектов одного и того же или "разных миров"». Оно, возникает на базе осмысления объективно существующего или приписываемого объектам сходства по одному или ряду признаков [Захарова 1997: 3]. При этом значимым для говорящих может быть как соответствие, так и его отсутствие. Обращение к изучению ПЕ, объединенных семантикой «соответствие/ несоответствие», в сопоставительном ключе обусловлено отсутствием работ на эту тему в российском и китайском языкознании — несомненно, важных для изучения национального культурного наследия русского и китайского народов. Как показывает анализ пословиц, извлеченных из словарей В.И. Даля, В.П. Аникина и др., в паремике получили отражение различные наблюдения, возведенные в ранг обобщений, народной мудрости. Так, соответствие в традиционном смысле часто ассоциируется с наследственностью: дети наследуют гены своих родителей, поэтому нетрудно найти девочек, похожих на своих отцов, и мальчиков, похожих на своих матерей: Какова мать, таков и сын; Какова мать, такова и дочь; Каковы батьки-матки, таковы и дитятки и т.д. При этом паремиями может характеризоваться сходство не только внешнее, но и по характеру поступков, образу жизни и проч. И здесь немало ПЕ, образно представляющих идею соответствия: Каков корень, таково и семя; Какова берёзка такова и отростка; Каков в дом, таков и самому; Каков пень, таков и отростень; Каков род, таков и приплод (род — ‘племя’, приплод — ‘потомство у людей и животных’). Интересно, что в подобных ПЕ отмечается преимущественно соответствие, оцениваемое носителями языка отрицательно: Яблоко от яблони недалеко падает — пословица ‘о том, кто унаследовал плохое, неблаговидное поведение от отца, матери’. Соответствие может быть выражено более конкретно: Родители трудолюбивы — и дети не ленивы; Отец — рыбак, и дети в воду смотрят (‘дети с отцами очень похожи, они наследуют бытовые привычки и трудовые навыки и умения родителей’). Характеризуя супругов, русские ПЕ также часто отмечают необходимость соответствия одного другому: Каков муж, такова и жена; Какова жена, таков и муж. Не случайно сходство между ними, хотя и негативного свойства, выражено в ПЕ Муж и жена — одна сатана (ср. также: Два сапога пара). Жена и муж играют важную роль в жизни друг друга и прочно связаны между собой: Муж жене отец, жена мужу венец; Птица крыльями сильна, жена мужем красна; Куда иголка, туда и нитка. Пословица предписывает выбирать в качестве супруга равного, что образно выражено так: Руби дерево себе. Для создания семьи мужчина должен выбирать соответствующую себе жену, иначе не исключаются и такие коллизии, как в ПЕ Злая жена сведет мужа с ума. И наоборот — уважительное, любящее отношение мужа способствует и успешному исполнению женой своих обязанностей: У милостивого мужа и жена досужа. Семантика соответствия/ несоответствия вербализована, безусловно, и в китайских ПЕ; ср.: 娘勤女不懒，爹懒儿好闲（У прилежной матери дочь прилежна; если отец ленив, сын будет ленивым）; 有其母必有其女 (букв. Какова мать, таков и дочь);慈母多败儿(букв. Любящая мать всегда имеет неудачный сын). Неверные методы воспитания приводят к соответствующим, ожидаемым, последствиям: 娇子如杀子(Чрезмерно баловать детей – причинять им вред), а строгость в воспитании дает хорошие результаты: 严父出孝子(букв. Жесткие отцы делают детей послушными) и т.д. Итак, говорящими отмечаются в ПЕ на тему родственных отношений как соответствия, так и несоответствия; превалирует указание на важность соответствия супругов – при выборе спутника жизни и выстраивании отношений в семье, о соответствии детей своим родителям, применявшимся ими методам воспитания и отношению. Паремика располагает достаточно широким спектром средств образного перевыражения одной и той же лингвокультурной установки, что говорит о важности выражаемых прескрипций и наблюдений. 
1. Захарова И.А. Категория соответствия в современном русском языке : автореф. дис. ... канд. филол. наук. — Уфа, 1997. 
2. Зиновьева Е.И., Юрков Е.Е. Лингвокультурология (учебник). СПБ.: Изд-во «Осипов», 2006. 260 с. 
3. Ковшова М.Л. Лингвокультурологический анализ идиом, загадок, пословиц и поговорок. Антропонимический код культуры. Монография. — М.: Ленанд, 2019.

Компоненты-вербализаторы концепта «Речь» в русских пословицах (лексико-семантический аспект)

Пословичная картина мира — существенный фрагмент языковой картины мира. Идиомы и паремиологические единицы (ПЕ), как показывает собрание пословиц В.И. Даля [Даль 1862], отражают «народные» представления о языке и речи, обобщают знания о речевом общении: указывают на типичные особенности коммуникации, дают им оценку, фиксируют допускаемые говорящими ошибки в общении, предлагают рекомендации в отношении речевого поведения членов социума. ПЕ отмечены большим эвристическим потенциалом и служат материалом для лингвокультурологии, лингвистической аксиологии и др. Это подтверждается вниманием к ним в научных трудах Е.И. Зиновьевой, М.Л. Ковшовой, Л.Б. Савенковой, Е.И. Селиверстовой и др.
Речь — это психолингвистический процесс, форма повседневного существования человеческого языка, важнейший вид человеческой деятельности. Не случайно столь значителен по количеству языковых единиц фрагмент пословичной картины мира, включающий характеристики весьма сложного явления — речи. Понятийная составляющая концепта «Речь» образуется дефиниционным ядром, включающим признаки, фиксирующие границы предметной области, к которой он отправляет: речь — «исторически сложившаяся форма общения людей», это явление двустороннее: процесс речи предполагает формирование и формулирование мыслей языковыми (речевыми) средствами и, с другой стороны, — восприятие и понимание языковых конструкций [Татиева 2015: 325].
В семантике лексемы речь выделяются две группы значений. Значения первой группы — 'способность говорить, выражать словами мысль', 'система словесного выражения мыслей, служащая средством общения между людьми', 'тот или иной стиль языка, слог' и 'язык, свойственный кому-либо, манера говорить' — отражают тесную взаимосвязь речи и языка; здесь также отчётливо видна связь менталитета и речи. Значения второй группы — 'разговор, то, что говорят', 'публичное словесное выступление' — представляют речь как деятельность [Гутовская 2007: 64]. Опираясь на семантизацию лексемы речь, можно отметить аспекты ее рассмотрения говорящими: речь предполагает действие 'говорить' с конкретизацией следующих характеристик: содержание, стиль (манера, темп и проч.), говорящий, собеседник, цель, условия осуществления, целесообразность и т. д.
Идиомы и пословицы, фиксируя стереотипные представления, оформившиеся в ментальности определённого этноса, активно участвуют в раскрытии этого многоуровневого концепта. На выбор именно концепта «Речь» в качестве объекта данного исследования повлиял и широчайший спектр лексических средств русского языка, участвующих в его репрезентации, и частотность, с которой слова-вербализаторы (речь, болтать, молоть, язык, говорить и др.) встречаются в устойчивых словосочетаниях языка: Язык царствами ворочает; Речь красна слушанием; Говорит прямо, а делает криво; Давши слово — держись, а не давши — крепись.
Отметим, что в репрезентации концепта участвуют как слова-компоненты, используемые в оборотах в их прямых значениях (Говорит бело, а думает черно; Красна речь поговоркою; Болтуна видать по слову, а рыбака по улову), так и в переносных значениях: Язык до Киева доведёт; Шила, мыла, гладила, катала – и всё языком! и др.
В вербализации стереотипных представлений о речи (ее субъекте, процессе, признаках, цели и др.) участвуют в составе устойчивых выражений слова разных частей речи.
Наибольшую группу составляют глагольные компоненты, среди которых имеются различия:
1. Одни глаголы содержат в своей семантике значение 'говорить' в качестве одного из основных: Не с ветра говорится, что болтать зря не годится; Говори с одними поменьше, а с другими побольше; Язык мой — враг мой: прежде ума (наперёд ума) глаголет; Полно тебе докучную сказку сказывать.
2. Для ряда слов-глагольных компонентов ПЕ значение 'говорить' отмечено в качестве переносного: Почесать язык(ом) ('врать, говорить вздор'); Лясы точит да людей морочит; Брехать (врат ь) – не цепом мотать: не тяжело; Понес аллилуию с маслом (от гл. алалыкать 'картавить, говорить невнятно; болтать вздор, молоть вздор');
3. Третий разряд используемых в ПЕ глаголов, согласно словарным данным, семантически с речью не связан — это значение появляется только в составе паремии: На зло молящего Бог не слушает (т. е. кто молит о мести); Язык наперёд ума рыщет.
Вторую значительную группу составляют существительные. Часть из них входит в ЛСГ имен, называющих акт речи: Вощина – не соты, голдо́вня (болтовня) — не толк; Блюди хлеб на обед, а слово на ответ! Язык языку ответ даёт, а голова смекает; Красно поле пшеном, а беседа умом; По разговорам всюды, а по делам никуды.
Другая часть номинативных компонентов ПЕ входит в лексико-семантическую группу «наименование лица говорящего», т. е. субъекта речи, выступающего как объект наблюдения и оцениваемого со стороны. При этом внимание уделяется проявляющимся в речевой деятельности особенностям: Сам молчун, да руки громкие; Болтун не ждёт спроса, а сам все скажет; Большой говорун — плохой работун.
Участвуют в репрезентации признаков концепта прилагательные и причастия, характеризующие говорящего (говорливый, речистый, молчаливый и др.) или саму речь (не сказанный, выговоренный и др.), и наречия (задорно, заборно, быстро, смело и др.).
Таким образом, в пословицах обнаруживается широкий спектр лексических средств, которые, выступая в роли компонентов, участвуют в паремиологической вербализации концепта «Речь» и в показе разнообразных представлений, связанных у носителей русского языка с говорением.
1. Гутовская М.С. Концепт «Речь» в русской языковой картине мира и его место среди других понятий «народной лингвистики» // Веснік БДУ. Сер. 4. 2007. № 2. С.63–70.
2. Даль В. И Пословицы и поговорки русского народа. М., 1862.
3. Татиева А.Б., Суюнова Г.С. Концепт «РЕЧЬ» в русской паремиологии // Актуальные проблемы лингвистики. Сб. тр. конф. Павлодар: Павлодарский гос. пед. ин-т, 2015. С. 323–328

Концепт ПРОСТОТА в русском провербиальном пространстве: лингвокогнитивный аспект

Доклад посвящен рассмотрению пословичного концепта ПРОСТОТА в русле методики семантико-когнитивного исследования пословичных концептов, разработанной нами на основе теории З.Д. Поповой и И.А. Стернина: 1) построение пословичного поля концепта, то есть перечисление как можно большего числа пословиц, содержащих ключевое слово-репрезентант концепта, его синонимы или характеризующих концепт описательно; 2) анализ и описание семантики пословиц; 3) когнитивная интерпретация результатов описания семантики пословиц с целью выявления когнитивных признаков (далее — КП) концепта; 4) описание полевой структуры исследуемого концепта (Попова, Стернин 2007).
Используя прием сплошной выборки материала, мы отобрали 40 единиц, вербализующих концепт ПРОСТОТА из раздела «Прямота — Лукавство» сборника В.И. Даля «Пословицы русского народа» (Даль 2000) и «Большого словаря русских пословиц» (Мокиенко и др. 2010).
Когнитивная интерпретация пословиц путем ранжирования КП концепта ПРОСТОТА по частотности выглядит следующим образом:
1. Простота признается духовной ценностью (12 единиц): Простота — половина спасенья; Простота да чистота — половина спасенья и др.
2. Простота, с прагматической точки зрения, не приводит к хорошим результатам (5 единиц): С простоты люди пропадают и др.
3. Простой человек добрый, не делает другим зла (2 единицы): Простота — безо зла и др.
4. Человек иногда не является таким простым, как об этом думают (2 единицы): Он и Ивашка, да не промашка и др.
5. Простота иногда хуже воровства (2 единицы): Бывает и простота хуже воровства и др.
6. Простота важнее красоты (1 единица): Простота дороже красоты.
7. Простота может быть лучше замысловатости (1 единица): Замысловато, да туповато; просто, да востро.
8. Непростого человека трудно раскусить (1 единица): Тугонек я тебе орешек дался.
9. В трудных условиях все люди простые, им не до хитрости (1 единица): Середи поста и матушка проста.
Следует отметить, что в провербиальном пространстве концепт ПРОСТОТА нередко пересекается с ХИТРОСТЬЮ, в связи с чем отдельно выделяем группу пословиц, одновременно вербализующих концепты ХИТРОСТЬ и ПРОСТОТА:
1. Хитрец только выглядит просто (4 единицы): Сам, кажись, и прост — да увяз хвост и др.
2. Хитрость и простота противоположны (2 единицы): Тут пито, едено по простоте, без хитрости и др.
3. Простота доведет до добра, хитрость доведет до зла (2 единицы): Где просто, там ангелов со сто; где хитро, там ни одного и др.
4. Хитрец любит иметь дело с простым человеком (1 единица): На простака хитрецы падки.
5. Иногда простота оказывается более действенной, более эффективной, чем хитрость (1 единица): На иную хитрость станет и простоты!
6. Хитрость и простота взаимосвязаны (1 единица): Что хитро, то и просто: девятью десять девяносто.
7. На простоту отвечают простотой, на хитрость отвечают хитростью (1 единица): Коли ты спроста, и я спроста; коли ты с хитрости, и я с хитрости.
8. Простой (примитивной) хитростью ничего не добьешься (ирония) (1 единица): Кабы на твою хитрость, да не моя простота!
Итак, полевая структура концепта ПРОСТОТА может быть представлена в следующем виде:
Ядро (1 КП): Простота признается духовной ценностью (30.0%).
Ближняя периферия (2 КП): Простота, с прагматической точки зрения, не приводит к хорошим результатам (12.5%), Хитрец только выглядит просто (10.0%).
Дальняя периферия (5 КП): Простой человек добрый, не делает другим зла (5.0%), Человек иногда не такой простой, как об этом думают (5.0%), Простота иногда хуже воровства (5.0%), Простота доведет до добра, хитрость доведет до зла (5.0%), Хитрость и простота противоположны (5.0%).
Крайняя периферия (9 КП): Простота важнее красоты (2.5%), Простота может быть лучше замысловатости (2.5%), Непростого человека трудно раскусить (2.5%), В трудных условиях все люди простые, им не до хитрости (2.5%), Хитрец любит иметь дело с простым человеком (2.5%), Иногда простота оказывается более действенной, более эффективной, чем хитрость (2.5%), Хитрость и простота взаимосвязаны (2.5%), На простоту отвечают простотой, на хитрость отвечают хитростью (2.5%), Простой (примитивной) хитростью ничего не добьешься (ирония) (2.5%).
Положительная оценка в структуре концепта ПРОСТОТА характерна для 47.5% КП, ироническая оценка — для 5%, отрицательная оценка — для 15%. Неоценочные / описательные КП составляют всего 32.5% от общего числа КП. ПРОСТОТА в провербиальном пространстве также оценивается по моральному и прагматическому критериям. По моральному критерию, простота в подавляющем большинстве случаев оценивается положительно, простота святая и простой человек не делает другим зла. А с прагматической точки зрения, ПРОСТОТА оценивается амбивалентно. Также амбивалентно описывают взаимоотношение между ПРОСТОТОЙ и ХИРОСТЬЮ.
В ходе верификации результатов мы проверили соответствие оценки концепта ПРОСТОТА в пословичном фонде оценке современных носителей языка с помощью вопроса «Как вы оцениваете слово "простота" при описании качества человека?». 70% респондентов полагают, что простота в основном оценивается положительно, но иногда нейтрально или отрицательно. Следовательно, оценка концепта ПРОСТОТА в провербиальном пространстве в целом соответствует оценке современных носителей русского языка.
Была также проведена проверка соответствия ядерных КП пословичного концепта представлению, существующему в современном русском языковом сознании. На вопрос «Согласны ли вы с выраженным в пословицах В простых сердцах бог почивает и Живи просто, выживешь лет со сто смыслом: ‘простота признается духовной ценностью’»? 82% респондентов дали положительный ответ.
1. Даль В.И. Пословицы русского народа. М.: Эксмо Пресс, 2000. 616 с. 
2. Мокиенко В.М., Никитина Т.Г., Николаева Е.К. Большой словарь русских пословиц. М.: Издательство «Олма Медиа Групп», 2010. 1024 с.
3. Попова 3.Д., Стернин И.А. Когнитивная лингвистика. М.: ACT: Восток-Запад, 2007. 226 с.

Глагол «поддержать» в русском языке (когнитивно-дискурсивный подход)

Оказание поддержки — базовое понятие как в лингвистическом, так и в экстралингвистическом пространстве в различных языках, однако, будучи универсальным явлением, данное понятие может отражать различные когнитивные структуры в каждом языке. Целью исследования явилось определение основных семантико-когнитивных, дискурсивных и ситуативных характеристик глагола поддержать в русском языке для выявления когнитивной модели единицы, ее денотативного пространства. Выбор данной части речи при анализе феномена поддержки объясняется, прежде всего, акциональной природой исследуемой категории. 
 В качестве ведущего метода анализа был выбран когнитивно-дискурсивный подход. Он подразумевает многоаспектное описание языковых феноменов как фактов познания и коммуникации с учетом ситуативной обусловленности речевой деятельности человека [Финикова 2018: 24]. Интегративный характер названного подхода обусловлен учетом не только собственно лингвистических, но и экстралингвистических факторов [Авдеева 2020: 18-19]. 
 Анализ глагола поддержать включал следующие этапы: 1) лексикографическая характеристика лексемы; 2) рассмотрение контекстов употребления единицы, представленных в «Национальном корпусе русского языка» и источниках интернета, а также ситуаций использования; 3) определение базовых признаков лексической единицы посредством когнитивно-дискурсивного анализа; 3) конструирование когнитивной модели глагола. 
 Лексема поддержать, согласно данным толковых словарей, имеет два лексико-семантических варианта: 1) ‘придержать кого-либо или что-либо, не дав упасть’; 2) ‘помочь’, при этом отмечается моральный характер данной помощи, ее связь с ободрением и вселением уверенности в человека [МАС, III: 184]. По принципу дополнительности, представленные значения связаны тем, что человек оказывает содействие другому в сложных ситуациях, но в первом случае помощь носит буквальный физический характер, наблюдается мгновенный характер действия, что обусловлено резким падением человека, а во втором значении наблюдается нивелирование прочной связи с соматическим кодом, что и привело к разграничению данных категорий. 
 Глагол поддержать как репрезентант когнитивной модели «оказать человеку помощь в сложной ситуации» может вербализовать ситуацию помощи в критической ситуации, имеющей общечеловеческую значимость (война, стихийные бедствия). В этом случае поддержка осуществляется за счет доброго отношения и конкретных действий субъекта. Как правило, субъект или объект одновременно оказываются в указанных ситуациях или же у субъекта ранее отмечался опыт пребывания в экстремальной ситуации. 
 Выделяются индивидуальные критические ситуации (личное горе человека). Способы помощи варьируются: это могут быть слова поддержки, сказанные в контактной или дистантной форме, действия, направленные на решение проблемы человека. Обнаруживается идея о взаимной поддержке: подразумевается, что если индивид поддержал человека, то последний тоже должен помочь в трудных обстоятельствах. 
 Частотно использование глагола поддержать в религиозном дискурсе, подчеркивается, что поддержка — это возможность, позволяющая людям сблизиться. Поддержка может оказываться не только на эмоциональном, но и на материальном уровне. Бинарный характер поддержки фиксируется в узле фрейма «способы помощи». 
 Выделяются ситуации, сопряженные с личностным развитием людей, при этом объектом поддержки является начинающий специалист (исполнитель, поэт, бизнесмен, учитель), субъект же представляет собой опытного или влиятельного человека, который оказывает помощь преимущественно невербальными способами, а именно посредством действий или материальных вложений. 
 Субъектом и объектом поддержки является взрослый человек или определенное количество людей. Часто при глаголе выступают наречия образа действия, меры и степени (весомо, очень; дополнительно, всячески, духовно, морально, психологически, материально), что закрепляется в терминале фрейма «характер поддержки». В этот узел также входит информация о вербальном или невербальном способе помощи. 
 Публицистический дискурс демонстрирует контексты, в которых субъектно-объектные отношения глагола поддержать детерминируются исключительно финансовой поддержкой, при этом субъектом выступает как одушевленное, так и неодушевленное существительное. Обнаруживается ситуативная вариативность: помощь оказывается не только в личных и социальных критических ситуациях, но и в спокойных жизненных обстоятельствах с целью финансового обеспечения. 
 Таким образом, представление о поддержке, вербализованное глаголом поддержать, в русском языковом сознании основывается на осуществлении в сложных для индивида или общества ситуациях речевых и неречевых действий, имеющих духовные или материальные основания. В разных типах дискурса фиксируется идея о поддержке при наставничестве, взаимной поддержке, важности помощи для духовного сближения людей. В публицистических текстах чаще отмечается финансовая обусловленность поддержки. Прототипический сценарий глагола моделируется следующим образом: наличие у человека проблемы — финансовая, моральная или невербальная помощь от другого человека — разрешение проблемы / улучшение психо-эмоционального состояния. В ситуации финансирования скрипт претерпевает изменения: отсутствие нужного количества денег при реализации проектов — решение о материальном обеспечении – финансовая помощь – реализация проектов. Литература: 
 1. Авдеева М.Д. Когнитивно-дискурсивный аспект семантики глаголов лексико-семантической группы «СВЕЧЕНИЕ»: Дис. … канд. филол. наук. Мытищи, 2020. 189 с. 
 2. Словарь русского языка. Т. I-IV. М: «Русский язык», 1985—1988. 3. Финикова И. В. Методология когнитивно-дискурсивного анализа в современной лингвистике // Актуальные вопросы современной науки: Сборник статей по материалам XIII международной научно-практической конференции. В 3-х частях, Томск, 19 июня 2018 года. Томск: ООО Дендра, 2018. С. 19—27.

Прилагательное «незаурядный» в современном русском языке (лингвокогнитивный анализ)

Анализируемое прилагательное входит в ядро семантического поля «Уникальность / исключительность». Сама человеческая личность неразрывно связана с понятием уникальности: каждый человек мыслит себя особенным, ведь он «имеет только ему присущий набор унаследованных и врожденных задатков, неповторимый опыт, индивидуальные формы восприятия, мышления, эмоции, воли» [Вербицкий, 2013]. Характеризуя мир вокруг себя, человек отмечает и в окружающем материальном мире различные отклонения от его представления о норме: особенность, непохожесть на других, превосходство в каких-либо качествах или обладание редкими качествами и характеристиками.
В связи с этим прилагательное незаурядный входит в лексико-семантическое макрополе «Человек» и в макрополе «Окружающий мир», в котором можно выделить микрополе «Артефакты». При этом данные поля пересекаются.
Объектом исследования выступает прилагательное незаурядный, являющееся ядерным членом семантического поля «Уникальность/исключительность».
Цель исследования: выявить когнитивную структуру, вербализуемую прилагательным.
Материалом для исследования послужили данные словарей русского языка, контексты «Национального корпуса русского языка» (НКРЯ) и других интернет-источников, рефлексивные высказывания носителей языка.
Прилагательное незаурядный образовано префиксальным способом путем присоединения приставки со значением отрицания не- к прилагательному заурядный. Заурядный, в свою очередь, образовано суффиксальным способом от зауряд «исполняющий обязанности» [Шанский, 2000]. С этимологической точки зрения, заурядный — замещающий урядного, а, следовательно, суррогатный, посредственный. На основе данных толковых словарей русского языка, сводное определение прилагательного можно представить следующим образом: ‘выделяющийся среди других, выдающийся’.
С лингвокогнитивной точки зрения, прилагательное выступает как номинация одного из основных слотов фрейма, представляющего собой или характеристику человека другим индивидом; или характеристику неодушевленного объекта. Соответственно, при анализе контекстов НКРЯ и интернет-источников выделяются 2 денотативные области: человек и окружающий человека мир.
Применительно к человеку можно отметить следующие черты: незаурядный человек талантлив, имеет широкий кругозор, харизматичен. Он часто известен благодаря своей выдающейся деятельности. Незаурядность может проявляться вопреки трудностям и часто на фоне заурядности. Незаурядным может называться и неодушевленный предмет. Обычно это продукт творческой деятельности (рассказ, дизайнерская мебель и т. д.), то есть то, что существует в небольшом количестве или единственном экземпляре и создано человеком — незаурядной личностью. Незаурядным также может называться любой предмет, нехарактерный и непривычный для повседневной жизни (например, кимоно — незаурядный предмет гардероба). Незаурядным может называться жизненный путь человека (жизнь, судьба и т. д.): по мнению носителей языка, незаурядным считается «тернистый» путь, жизнь человека, наполненная испытаниями, сменой мест и деятельности.
Можно выделить основные группы слов, с которыми исследуемое прилагательное употребляется наиболее часто:
А. Конкретные одушевленные существительные: наименования 1) лиц разного пола (мужчина, женщина); 2) возраста (ребенок); 3) членов семьи (мать, сын); 4) известных личностей (имена собственные: Анна Ахматова, Иосиф Сталин); 5) лиц по профессии, роду деятельности (актёр, певица).
Б. Абстрактные существительные: наименования 1) человеческих качеств и свойств (сила, ум, талант); 2) человеческой деятельности и ее результатов (успех, достижения, поведение); 3) жизненного пути человека (жизнь, судьба);
В. Конкретные неодушевленные существительные: наименования 1) результатов деятельности человека, продуктов творчества (кресло, костюм); 2) непривычных для повседневности предметов (самовар, кимоно).
Г. Отрицательные и неопределенные местоимения: наименования 1) неопределенного субъекта (что-то, нечто); 2) отсутствия субъекта (ничего).
Оценка прилагательного может быть положительной, тогда носитель признака считается незаурядным во всех своих проявлениях, может быть амбивалентной в случаях, когда лишь одна характеристика человека определяется субъектом как незаурядная (при этом оцениваясь положительно), тогда как другие качества могут восприниматься отрицательно, а также, когда прилагательное имеет значение «выдающийся», без дополнительных семантических характеристик.
Таким образом, при общем значении слота ‘выделяющийся среди других’ в зависимости от двух фреймов, в состав которых входит данный слот, можно предложить следующую схематичную структуру:
1. Субъект: человек ↔ Объект: человек. Способ восприятия: зрительный (женщина незаурядной красоты), непосредственное (личный контакт, знакомство, общение: она была незаурядным ребенком) или опосредованное взаимодействие (выводы на основе полученной информации: знатоки говорят, он был незаурядным поэтом), слуховой (незаурядный голос).
2. Субъект: человек ↔ Объект: предмет. Способ восприятия: зрительный (сделать из простого деревянного стола незаурядный предмет интерьера), слуховой (незаурядный звук из маленьких динамиков), вкусовой (незаурядный вкус шоколада с абсентом), обонятельный (незаурядный запах).
1. Вербицкий А.А. Энциклопедический словарь по психологии и педагогике [Электронный ресурс] // Педагогический энциклопедический словарь. 2013. — Режим доступа: https://psychology_pedagogy.academic.ru/
2. Школьный этимологический словарь русского языка: Происхождение слов / Н.М. Шанский, Т.А. Боброва. — 3. изд., испр. — М.: Дрофа, 2000. — 398с.

Синонимичные глаголы уязвить – уколоть – уесть: когнитивно-дискурсивный подход

Уязвить – уколоть – уесть являются членами синонимического ряда русских глаголов межличностных отношений с доминантой уязвить [Евгеньева 1970: 642]. По нашему мнению, эти три глагола образуют отдельное звено внутри ряда с общим значением ‘болезненно оскорбить кого-либо’.
Доминанта синонимического ряда, глагол уязвить, образован от слова язвить. Уязвить имеет следующее значение: ‘глубоко обидеть, причинить нравственную боль’, что позволяет нам выделить в его семантике инвариантный сценарий, соответствующий этому значению, например, Тут, однако, и не пахло злой преднамеренностью, желанием уязвить или выставить в невыгодном свете. (Сергей Шикера. Египетское метро // «Волга», 2016) [НКРЯ]. Данный инвариантный сценарий может реализоваться в следующих вариантах, например: 1) ‘обидеть кого-либо своим поведением’: Ведерников, уязвленный тем, что Кира не нашла для него при встрече ни отдельного слова, ни отдельной улыбки, угрюмо осматривался (О.А. Славникова. Прыжок в длину (2014–2016)); По другой, правда, версии, Катаеву пообещали кресло руководителя «Литературной газеты», но обманули, посадив туда Александра Чаковского. Так или иначе, Катаев был уязвлен (И.Н. Вирабов. Андрей Вознесенский (2015)) [НКРЯ]; 2) ‘говорить что-либо, чтобы оскорбить кого-либо’: Семен будто назло хотел уязвить старика, но при этом казалось, что он говорил искренне. – Вы же тут старожил, – он сказал, – и вы, наверное, про всех всё знать хотите, но меня лучше не трогать, – тут он пальцем погрозил (А.А. Поступинский. Бог № 264 // «Волга», 2013) [НКРЯ]. В НКРЯ глагол уязвить чаще употребляется в полной или краткой форме причастия в пассивном залоге. 
Что касается глагола уколоть, то он образован от существительного укол. В толковых словарях русского языка значение этого глагола сформулировано как ‘болезненно задеть кого-л., чьи-л. чувства колким ядовитым замечанием, насмешкой; уязвить’ [МАС 1999: т. 4, 481; БТС 1998: 1381]. Данное значение выражает инвариантный сценарий: Маринка — это загадка, её неизлечимая тупая боль, засевшая слишком глубоко, чтоб понять её природу, самый близкий враг, стоящий всегда на стреме, с целью выбрать удачный момент и уколоть (Анна Русских. Не спрашивай почему, или дождливое лето // «Дальний Восток», 2019) [НКРЯ]. Глагол уколоть часто реализует вариантный сценарий ‘вербально оскорбить, обидеть кого-либо’: Она…Она сказала «звала Полиною Прасковью»… Зачем она это сказала?! Хотела меня уколоть? Обидеть? (Е.В. Колина. Дневник измены (2011)); – От страха? – её голос уколол презрением. – А Ваня где? (Сергей Шаргунов. Вась-вась (2009)) [НКРЯ]. Чаще намерение обидеть является осознанным: А хотелось, очень хотелось её чем-то уколоть (Аркадий Мацанов. Коротким летом на Лене // «Ковчег», 2014); Иногда он старался уколоть меня побольнее, как будто для того, чтобы уравнять наши чувства, привести их в состояние сообщающихся сосудов (Екатерина Завершнева. Высотка (2012) [НКРЯ]. Но встречается также вариант сценария, когда говорящий субъект считает неправильным вербальное оскорбление кого-либо и меняет своё намерение. Приведём пример: Всё время собиралась вас уколоть, сказав, что в качестве «капитана» вы интереснее, но передумала (Алексей Филиппов. Личность за вычетом славы. Исторические хроники: 5-11 февраля (2002) // «Известия», 04.02.2002) [НКРЯ]. 
Последний рассматриваемый нами глагол уесть образуется от глагола есть, и по данным толковых словарей, имеет значение, представляющее инвариантный сценарий ‘обидеть, уязвить кого-либо замечанием’, например, Но русский хотя бы понимает, каким обвинением можно больнее уесть русского же. (Чистые руки. Итоги // Известия, 2016.03) [НКРЯ]. Данный инвариант может реализоваться в следующих вариантах, например, ‘глубоко обидеть кого-либо словами’: Просторечные «небось» и «поди» употреблял редко, только когда хотел уесть неприятного собеседника. (Елизавета Козырева. Дамская охота (2001)); А в очерке «Проспорил» (сборник, как я уже упоминала, «Время в начале жизни») главный герой, чистый молодой человек, уел с помощью этой эпической цитаты своего старшего товарища (бывшего товарища), замеченного как раз в кое-какой ерунде (Евгения Пищикова. Чистота // «Русская жизнь», 2012) [НКРЯ]. 
Синонимичные глаголы могут употребляться в одном контексте, тогда доминанта реализует инвариантный, а один из членов синонимического звена – вариантный сценарий: Нинино лицо сейчас дрожало от почти нестерпимых усилий сдерживания, от какого-то мстительного старания уязвить Камлаева во что бы то ни стало – уколоть его столь явным и убийственным несходством той, настоящей ее улыбки и этой садняще-оскорбительной подделки (С.А. Самсонов. Аномалия Камлаева (2006-2007)) [НКРЯ]. 
Таким образом, с помощью когнитивно-дискурсивного подхода выявляются когнитивные структуры, стоящие за семантикой рассмотренных глагольных синонимов, что позволяет сделать вывод о том, что эти глаголы отличаются друг от друга именно своими вариантными сценариями, при анализе которых можно получить информацию о субъекте, его интенциях, отношении к объекту общения, реакции объекта, ситуации взаимодействия субъекта и объекта. 
1. Большой толковый словарь русского языка под ред. С.А. Кузнецова. СПб.: Норинт. 1998. (БТС) 
2. Национальный корпус русского языка. Режим доступа: http: // www.ruscorpora.ru/ 
 3. Словарь русского языка под ред. А.П. Евгеньевой. М.: «Русский язык». 1999. Т. 4. (МАС) 
4. Словарь синонимов русского языка под ред. А.П. Евгеньевой. Ленинград: Издательство «Наука». 1971. Т. 2.

Особенности функционирования прилагательного «добрый» в интернет-пространстве

Как одно из прилагательных, обозначающих черты характера человека, лексема добрый широко используется не только в бытовой речи, но и в новых медиа. Т.А. Буданова и Е.И. Зиновьева предлагают ряд параметров для характеристики прилагательного как номинанта свойства личности: семантика, сочетаемость, выражаемая оценка, грамматическая характеристика, стилистическая характеристика, прагматическая характеристика, опрос носителей языка по специально разработанной анкете и сопоставление с другими языками (Буданова, Зиновьева 2010: 28–29; Зиновьева 2020: 23–24). В данном докладе функционирование прилагательного добрый в дискурсе интернет-источников рассматривается по данным параметрам. Дискурс рассматривается как речь, присваиваемая говорящим (включающая позицию говорящего), в противоположность повествованию, которое разворачивается без эксплицитного вмешательства субъекта (Бенвенист 2010: 139). 
По данным толковых словарей русского языка, сформулировано следующее сводное определение прилагательного: добрый — ‘благожелательный, расположенный к людям, делающий добро другим, отзывчивый, готовый помочь людям (противоп.: злой)’.
Анализ употребления прилагательного в интернет-пространстве позволяет сделать следующие выводы: добрый может сочетаться с наименованиями лица любого возраста, мужского и женского пола: ребёнок, мальчик, девочка, юноша, девушка, дядя, тётя, дедушка, бабушка, человек, папа, мама, мужчина, женщина и др. Например: «Ученые раскрыли секреты, как воспитать доброго ребенка (https://clck.ru/33DBe3); Была она добрая, ласковая и необыкновенно весёлая девочка (https://clck.ru/33DC3S); Добрая бабушка до самой последней минуты от нее не отходила (Там же). Существительные, сочетающиеся с прилагательным добрый, могут быть нарицательными, а также именами собственными или собирательными: Добрая Анна была маленькая и худенькая, и она была немка, в эту пору примерно сорока лет от роду (https://clck.ru/33DC4T); Приятно знать, что наша молодежь добрая и отзывчивая (https://dzen.ru/a/Y5cVZ8fa0SQDInWw). Прилагательное добрый употребляется для характеристики одного человека или группы людей, например, для самохарактеристики: А ведь я добрый, я хороший, Но как не можешь ты понять (https://clck.ru/33DC56); или для характеристики народа в целом: То, что самый добрый народ живет в Исландии, признает не только статистика (http://samogoo.net/gde-jivet-samyiy-dobryiy-narod.html).
Оценка прилагательного добрый (применительно к человеку) в большинстве случаев является положительной: Добрый человек обычно наделен рядом положительных душевных качеств, за которые его ценят в обществе (https://clck.ru/33DC9e); Добрый и простодушный, это так то положительные качества (https://clck.ru/33DCB2). Когда прилагательное используется применительно к женщине, оно часто встречается в ряду однородных членов, которые также оцениваются положительно: отзывчивая, хорошая, милая, мягкосердечная, умная, ласковая и т. п. А если субъектом-носителем является мужчина, то данное качество может подвергаться сомнению. Такой вывод подтверждается следующими заголовками статей и вопросами, предлагаемыми для обсуждения пользователям интернета: «Слабохарактерен ли добрый мужчина?» (https://clck.ru/33DCCh), «Бывают ли мужчины добрыми, добродушными, или это им несвойственно?» (https://clck.ru/33DCDR), «Добрый и мягкий парень — это хорошо или плохо, по-вашему? Ваш какой?» (https://galya.ru/clubs/show.php?id=1159252) и «Почему девушки не любят и не ценят добрых парней?» (https://clck.ru/33DCET). Встречается и интерпретация доброго человека как слабого: Добрые и простодушные никогда не добиваются успехов в карьере, им всегда неудобно переплюнуть другого (Там же); Судя по всему, можно думать, что это была слабая и добрая женщина, любившая своих детей, но имевшая на них мало влияния (https://clck.ru/33DC3S). Кроме того, отрицательная оценка прилагательного проявляется в сочетании с наречиями степени слишком и чересчур. Например: Почему плохо быть слишком добрым (https://clck.ru/33DCLX)? Как перестать быть чересчур добрым (https://clck.ru/33DCMN)?
Что касается грамматической характеристики рассматриваемого прилагательного, то добрый в полной форме может обозначать и постоянное свойство личности, и временное. Например: В целом, девушка она была хорошая, добрая (https://clck.ru/33DC3S); Мне непривычно видеть, какой ты добрый сегодня (https://clck.ru/33DCNW). В интернет-источниках прилагательное встречается в формах сравнительной и превосходной степени: Что сделать, чтобы стать добрее (https://clck.ru/33DCPc); Самый добрый человек… Так иногда называют некоторых людей (Там же).
Прилагательное может субстантивироваться, например: Добрые — щедро больным помогают (https://www.vampodarok.com/ stihi/life/dobro-i-zlo/cont1148.html). 
Наличие исследуемого свойства личности важно для профессий, которые связаны с работой и общением с другими людьми, что доказывает сочетание прилагательного добрый с такими существительными, как доктор, учитель, милиционер, актёр, продавец и т. п.
Полученные в ходе проведенного исследования результаты могут быть использованы для преподавания русского языка в иностранной аудитории, при составлении учебного словаря для иностранных учащихся.

1. Бенвенист Э. Общая лингвистика. 4-е изд. М.: ЛИБРОКОМ, 2010. 448 с.
2. Буданова Т.А., Зиновьева Е.И. Русский национальный характер в лингвистическом аспекте: теоретические основы изучения и языковая практика // Мир русского слова. 2010. № 1. С. 26–29.
3. Зиновьева Е.И. Русская национальная идентичность в лингвокультурографическом фокусе (на материале прилагательных, номинирующих черты личности человека) // Профессорский журнал. Сер.: Русский язык и литература: изучение и преподавание. 2020. № 1(1). С. 23–26.

Устойчивые сравнения как средство отображения температурных ощущений: аспекты лингвистического исследования и репрезентации иноязычному студенту Stable comparisons as a means of displaying temperature sensations: aspects of linguistic research and represe

Как известно, лексику, отображающую температурные ощущения человека, учащиеся начинают осваивать уже на начальном этапе изучения иностранного языка, в том числе русского языка как иностранного. Так, лексический минимум уровня А1 содержит наименование общего понятия температура, конкретизирующие его предикативные наречия тепло, холодно, жарко, прилагательное холодный [Лексический минимум 2015: 66], которое, как и в целом лексико-семантическая группа (ЛСГ) «Холод» становится объектом анализа в работах М.А. Шахматовой, определяющих основные направления исследования русской лексики и фразеологии с целью их представления в иностранной аудитории [Чен, Шахматова 2020; Чен, Шахматова 2021]. Рассматривая структуру многозначного слова холодный и отмечая ее динамику, М. А. Шахматова и Ц. Чен обращаются к контекстам употребления в художественной литератур устойчивых сравнений (УС) губы как лед, как холодный душ и др. На примере оборота холодный как лягушка и его китайского функционального эквивалента авторы показывают образную специфику УС двух языков, которую необходимо подчеркнуть при представлении русских образных средств китайским обучающимся [Чен, Шахматова 2021: 262]. Для выявления и последующей репрезентации иностранцам образного потенциала УС представляется целесообразной их группировка, в том числе лексикографическая, под компонентом, отражающим основание логического сравнения, например, холодный, и формирующим основное значение УС, интенсифицированное и осложненное коннотациями. Получив в словарной макростатье всю совокупность УС, передающих значение ‘очень холодный’, можно сделать лингвокультурологически ценные выводы об эталонах данного признака в народном языковом сознании. В «Большом словаре народных сравнений» [Мокиенко, Никитина 2008], где собраны УС, зафиксированные в народных говорах, разговорной речи и художественной литературе, находим примеры, свидетельствующие о том, что холодный на ощупь объект ассоциируется со льдом, ледышкой (кусочком льда): холодный как лёд, холодный как ледовой, руки (ноги) как ледышки. Эталоном низкой температуры объекта в животном мире помимо лягушки (сравнение с ней самое частотное в народной речи) выступает еще и речная рыба налим, покрытая слизью, что и создает соответствующее температурное ощущение при соприкосновении с ней. Замерзшего, продрогшего человека сравнивают с мертвецом: холодный как мертвец (мертвяк). Ассоциации с собакой близки к китайским, зафиксированным М. А. Шахматовой и Ц. Чен [Чен, Шахматова 2021: 262]: замерз как собака, холодный как собачий нос [Мокиенко, Никитина 2008: 630, 443]. Если же речь идет о холодном помещении, то здесь используются две структурные модели: холодный как что, холодно как где. И в том, и в другом случае образным стержнем сравнения является наименование еще более холодного помещения, чем то, которое оценивает говорящий: холодно как в подвале (в погребе, в склепе, в подземелье). Помимо этих общеупотребительных наименований в роли образного стержня выступают и диалектизмы: Холодно как в волковне. Обл. Неодобр. Об очень большом холоде где-л. < Волковня. Курск. — яма, приготовленная для ловли волков [Мокиенко, Никитина 2008: 112]. Холодно как в кузлятнику. Орл. Неодобр. Об очень большом холоде в каком-л. помещении. < Кузлятник — неотапливаемое помещение. Ср. козлятник — отгороженное место у деревни для выпаса коз и овец [Мокиенко, Никитина 2008: 317]. Такой материал будет востребован при разработке элективных курсов для иностранных студентов-филологов, тогда как сравнительно новые УС могут быть введены уже при освоении уровня В1, в лексический минимум которого, в том числе в профессиональный модуль, входят лексические единицы, выступающие в роли стержневых образных компонентов: холодно как на полюсе, холодно как в холодильнике и др. А прецедентное УС холодный как айсберг в океане [Мокиенко, Никитина 2008: 17] будет близко и понятно тем, кто в известном учебнике РКИ «Дорога в Россию» уже увидел портрет Аллы Пугачевой и получил от преподавателя информацию о творчестве певицы. Таким образом, устойчивые сравнения могут быть включены в состав ЛСГ «Холод», которую М.А. Шахматова и Ц. Чен считают одним из основных ресурсов вербализации одноименного лингвокультурного концепта [Чен, Шахматова 2020: 576]. При таком подходе лингвоконцептологические исследования устойчивых сравнений пополнят наши представления об образной интерпретации важной сферы человеческого опыта народным сознанием, создадут базу для сопоставительных исследований, учебных материалов и лексикографических разработок, адресованных иностранцам, а расширение объекта исследования за счет сравнений, передающих и другие температурные ощущения позволит реализовать лингвоаксиологический аспект анализа материала.
1. Лексический минимум по русскому языку как иностранному. Элементарный уровень. Общее владение / Н.П. Андрюшина, Т.В. Козлова. СПб.: Златоуст, 2015. 80 с.
2. Мокиенко В.М., Никитина Т.Г. Большой словарь народных сравнений. М.: ОЛМА Медиа Групп, 2008. 800 с. 
3. Чен Ц., Шахматова М.А. К вопросу классификации лексических единиц, входящих в лексико-семантическую группу «Холод» // Профессиональное лингвообразование. Мат-лы 14-й междунар. научно-практ. конфер. Нижний Новгород: Нижегородский институт управления, 2020. С. 575–578. 
4. Чен Ц., Шахматова М.А. Лингвокультурологический потенциал слова «Холодный» // Проблемы преподавания филологических дисциплин в новых образовательных условиях. Мат-лы XХVI междунар. научно-методич. конфер. памяти Н.Т. Свидинской. СПб.: Санкт-Петербургский гос. ун-т промышленных технологий и дизайна, 2021. С. 260–263.

Образ мыши в русских и китайских паремиях: сопоставительный анализ

Антропоцентрический подход к исследованию национальных языков в XXI в. обусловливает интерес исследователей к изучению национального лингвокультурного пространства, в том числе в аспекте преподавания иностранных языков. Паремиологический фонд языка наиболее ярко отражает особенности культуры народа, поскольку «большинство пословиц представляют собой стереотипы и прескрипции народного самосознания» [Телия 1999: 23]. Наше исследование не выявило работ, посвященных анализу культурных и национальных особенностей русских пословиц с компонентом мышь на фоне китайского языка, поэтому предлагаемое исследование обладает качеством новизны. Работа осуществлялась в несколько этапов. На первом было отобрано 33 русских и 9 китайских единиц с компонентом мышь. С опорой на алгоритм анализа паремий Е.И Зиновьевой и А.Е. Маточкиной, согласно которому осуществляется классификация пословиц в соответствии с установками культуры [Зиновьева, Маточкина 2017: 26], мы выявили основные установки культуры, которые репрезентируют пословицы в русском и китайском языках. На третьем этапе исследования был проведен свободный цепочечный ассоциативный эксперимент со словом-стимулом мышь в русском и китайском языках. Полученные на слово мышь ассоциации мы распределили по тематическим группам. В результате на основе анализа материала сделан вывод о национально-культурном колорите русских и китайских пословиц с компонентом мышь. На основе анализа материала можно заметить, что русские и китайские пословицы с компонентом мышь содержат две общие установки культуры: 1) Трусливые люди могут быть храбрыми только тогда, когда им ничего не угрожает: например, И мышь грозит кошке, да издалека (рус.); 阴沟里的老鼠——明的不敢来暗地里来 —Мышь в закрытой канаве может заниматься чем-нибудь только тайно (кит.). 2) Между противниками не могут быть истинные чувства: Мыши кота погребают-недруга своего провожают (рус.); 猫哭耗子—кот оплакивает мышь (кит.). Существуют также установки культуры, вербализованные только в русских или только в китайских пословицах. В русских пословицах с компонентом мышь выражены следующие лакунарные относительно китайского языка установки культуры: 1) Нужно знать как можно больше способов для решения проблемы: Бездельная та мышь, которая токмо одну дыру знает; 2) Надо заранее запасать и беречь нужное: И мышь в свою норку тащит (себе) корку; 3) Знакомых вещей или обстановок не стоит бояться: Мышь копной не задавить (не задавишь); 4) Каждый на своей собственной территории является боссом: Мышь в коробе как воевода в городе; Мышь в коробе как (что) князь в городе; 5) Чтобы добиться успеха, нужно действовать быстро и решительно: Поймалася (поймаласе) мышь - враз и бей, станешь изгиляться -мышей разведёшь; 6) Плохие привычки трудно изменить: Кошка мышей ловить не устанет, а вор воровать не перестанет;7) Без надзора сверху — хорошо, свобода: Где нет кошки, там мыши резвятся; 8) В жизни всё относительно и многое субъективно, что одному хорошо, другому плохо: Кошке — игрушки, мышке — слёзки; 9) Незначительный человек не заслуживает беспокойства: Мышь гору не источит; 10) Нельзя недооценивать противника: Невелика мышка, да зуб остёр;Нами обнаружены 7 установок культуры, отраженных в китайских пословицах с компонентом мышь и безэквивалентных относительно русского языка: 1) У плохого не высказывается хорошее: 鼠口不出象牙 — Изо рта мыши не вытащить зубы слона. 2) Перед смертью любой человек любым способом пытается спасти свою жизнь : 鼠雀贪生，人岂不惜命 — Мыши и воробьи дрожат за свою жизнь, разве люди не дорожат своей жизнью. 3) Все названия общепринятые, и не нужно стремиться к их истинности: 鼠无大小皆称老，龟有雌雄总姓乌 — Независимо от размера, всех мышей зовут “лао”, независимо от пола, всех черепах зовут “у”. 4) У каждого есть свои выходы и способы для решения проблем: 蛇有蛇路，鼠有鼠路 — У змей есть свой путь, у мышей есть своя дорога. 5) Паника слабого перед лицом сильного сделает сильного более высокомерным: 鼠张猫势— Видя кошку, мышь умирает от страха, что и поощряет внушительный (импозантный, строгий) вид кошки. 6) Противоборствующие стороны не могут жить/дружить вместе: 猫鼠不可以同穴 — Кошки и мыши не могут находиться в одной пещере. 7) На каждую силу есть своя противосила:鹰叼蛇,蛇吞鼠— Орел ловит змею,а змея проглатывает мышь. Стереотипное представление о мыши в русском и в китайском языках имеет некоторые общие черты (например их облик, места обитания и т.д.), но обнаружено больше различий: во-первых, виды пищи мышей в китайском и русском языках отличаются, что определяется реалиями двух народов (например, ассоциации сыр и зерно в русском языке, а в китайском — кукуруза, рис, масло); во-вторых, в русском языке мышь является животным с более нейтральной оценкой, а в китайском языке мышь вызывает исключительно отрицательную эмоцию (грязная, вредная, злая, разбойничает). Это, с нашей точки зрения, обусловлено тем, что в китайском языке “мышь” и “крыса” обозначается одним и тем же словом “老鼠”, соответственно, в китайском представлении слово “мышь” обладает наблюдаемыми свойствами поведения и мыши, и крысы, что вызывает различные эмоции и оценки человека. Кроме того, существуют и различия в предствалении двух языков, которые обусловлены народными традициями и обычаями стран. Выявленные установки культуры, вербализованные в русских пословицах, отражают основные идеи русской ментальности: дальновидность; осторожность; неопределенность мира; необходимость действовать быстро и решительно, чтобы добиться успеха и др..
1. Телия В.Н. Первоочередные задачи и методологические проблемы исследования фразеологического состава языка в контексте культуры // Фразеология в контексте культуры. М.: Языки русской культуры, 1999. С. 13–24.
2. Зиновьева Е.И., Маточкина А.Е. Лингвокультурографический аспект изучения русских паремий (на материале пословиц с компонентом вода) // Русский язык как иностранный и методика его преподавания. 2017. № 28. С. 29–34.
Источник финансирования: Supported by “the Fundamental Research Funds for the Central Universities”

Слово Поднебесная в заголовках российских и китайских СМИ / The word Celestial in the headlines of Russian and Chinese media

Слово Поднебесная представляет собой в русском языке одно наименование Китая, приобретающее более образные и экспрессивные особенности при сравнении с другими названиями. Китайцы именовали свою страну по-разному, среди них слово Тянь-Ся (Поднебесная) стало самым распространенным. С 80-х гг. ХХ века в российских средствах массовой информации набирало популярность употребление слова Поднебесная как обозначение Китая. А в китайских СМИ Поднебесная появилось давно.
Уделим внимание лексикографическим дефинициям слова Поднебесная в русском и китайском языках. Лексико-семантическая интерпретация данного слова представляется в базе исследований современных толковых словарях. Все российские толковые словари дают одинаковое толкование: «Земля, вселенная» [Толковый…, 1996]. Слово Поднебесная состоит из двух иероглифов: 天- Небо, 下 - подножие, нахождение под чем-либо. В древнем Китае это слово употреблялось для обозначения территории при правлении китайского императора. В современном словаре китайского языка [Современный…, 2016: 1294] Поднебесная 天下толкуется как: Китай или весь мир; господство, владычество. Таким образом, Поднебесная имеет сходные значения в русском и китайском языках, но в китайском отличается символом власти страны.
Проанализировав употребление слова Поднебесная в заголовках российских и китайских средств массовой информации, мы увидели сходства и различия данного выражения в двух языках.
Рассмотрим название статьи «"В Поднебесной безоблачно": iCloud перестал работать в Китае». Не трудно понять, что игра слов создана на основе соединения прямого и переносного значений слова Поднебесная. С одной стороны, речь идёт о безоблачном небе. С другой стороны, безоблачно обозначает без iCloud, Поднебесная символизирует Китай посредством переносного значения данных слов, сообщает о сбоях резервного копирования, облачного хранилища файлов и фотографий у китайских пользователей смартфонов Apple.
В заголовках СМИ встречается выражение из библии «манны небесные», которое часто ассоциируется у людей со своевременной и долгожданной помощью. «Манна поднебесная. Оправданны ли надежды России на успешный союз с Китаем?» По содержанию новостей манна поднебесная подразумевает, что Россия нуждается в устойчивых отношениях сотрудничества с Китаем. «Манна Поднебесная: продажи китайских смартфонов выросли в 2–3,5 раза» Здесь речь идет о том, что на российском рынке смартфонов, китайские бренды пользуются большой популярностью.
При появлении слова Поднебесная в заголовках СМИ часто встречаются такие устойчивые выражения: дотянуться до небес, взлететь до небес, добраться до неба и т. д. «Дотянуться до Поднебесной. КНР для Украины сегодня не является приоритетным направлением внешней политики…» Автор трансформирует фразеологизм дотянуться до небес, имеет в виду, что выгодно в среднесрочной перспективе России сотрудничать с Китаем. «Взлет до Поднебесной: чем будет интересен МАКС-2019», «Каршеринг взлетел до Поднебесной // Операторы переключаются на автомобили китайских марок», языковая игра в данном случае построена на однокоренных словах Поднебесная и небеса, и одновременно на семантической связи выражения взлететь до небес.
 Существует особое выражение Небесная сотня, «Небесной сотней» на Украине называют граждан, погибших во время противостояния в Киеве в период «Евромайдана». Название «Небесная сотня» связано с тем, что силы участников «Евромайдана» были разделены на так называемые «сотни». Погибших, таким образом, свели в «Небесную сотню».
Само слово Поднебесная часто употребляется в традиционном значении «Китай», прежде всего в газетных заголовках: «Радуга из Поднебесной», «Выходцы из Поднебесной грозят челябинцам выселением», «Влезем в шкурку Поднебесной», «Народ против Поднебесной», «Погрузчик из Поднебесной» и др [Чжао Сюцин, 2010: 132].
В китайских заголовках газет и прессы часто используется слово Поднебесная, которое больше всего обозначает весь мир. 《天下财经》 Финансы и экономика в мире，《朝闻天下》 Утренние мировые новости，《纵论天下》 разговоры о мире, 《天下新闻》всемирные новости,《看天下》 увидеть мир，《早知天下事》 впервые знать все событие в мире и др.
Как уже отмечалось, слово Поднебесная на китайском языке символизирует не только весь мир, но и Китай. С древности до наших дней такое наименование распространяется из поколения в поколение. Наряду с этим употребление слова Поднебесная часто тесно связано с концепциями Даосизма и Конфуцианства, являющимися представителями Китайской философии.《“天下大同”为全球治理提供启示》Концепция, великое единение в мире, предлагает вдохновение для глобального управления; 《哲学家谈中西防疫模式差异：个人意识与家国天下的文化差异》Философы о различиях между китайским и западным противоэпидемическими способами: культурные различия между индивидуальным сознанием и миром семьи и государства;《立天下之正位，行天下之大道》Находиться в правильном месте в мире и действовать в соответствии с правильным путём.
Кроме примеров выше, в СМИ Китая в заголовках встречаются фразеологизмы со словом Поднебесная. 《中华陶瓷，天下闻名》 Китайский фарфор известен во всем мире, 《4G手机不死！与5G平分天下》 Телефоны 4G не умирают! Разделить рынок смартфонов поровну, 《胸怀天下者,朋友遍天下》 Человек заботится о всем мире, у которого друзья из всех стран в мире.《学好汉语，走遍天下都不怕》 Если хорошо выучить китайский язык, можно без страха путешествовать по всему миру.
Основываясь на проведенном исследовании, можно сделать вывод, что слово Поднебесная играет значительную роль в русском и китайском языках. В заголовках российских СМИ оно часто используется как наименование Китая, и соединяется с устойчивым выражением, касающимся его родственного слова небо. А в заголовках СМИ Китая оно символизирует весь мир и Вселенную.

1.Толковый словарь русского языка: В 4 т. / Под ред. Д.Н. Ушакова. М.,1996.
2.现代汉语词典. 北京: 商务印书馆, 2016. 1290 页. (Словарь современного китайского языка. Пекин: Коммерческое издательство, 2016. – 1294 С.)
3.Чжао Сюцин. СЛОВА ПОДНЕБЕСЬЕ И ПОДНЕБЕСНАЯ В СОВРЕМЕННЫХ РОССИЙСКИХ СМИ / Чжао Сюцин // Вестник Московского университета. Серия 9: Филология. – 2010. – № 2. – С. 127-133.

Прецедентные феномены в ассоциативно-вербальном поле «Одиночество»

Национально-прецедентные феномены, известные подавляющему большинству членов определенного этнолингвистического сообщества, входят в когнитивную базу данной лингвокультуры, обладают инвариантами восприятия, служат национальными маркерами и находятся в фокусе внимания лингвокультурологии. Д.Б. Гудков в числе признаков прецедентных феноменов (ПФ) отмечает следующий: «За любым прецедентным феноменом стоит образ-представление, включающий в себя ограниченный набор признаков самого феномена, знакомый подавляющему большинству членов этого сообщества, что позволяет автору определить его как национально детерминированное минимизированное представление» (Гудков 1999: 58).
Ассоциативный эксперимент обеспечивает быстрый доступ к материалу для исследования языкового сознания. В результате проведенного нами свободного цепочечного ассоциативного эксперимента на стимул «Одиночество» со 115 русскими и 115 китайскими респондентами был получен в целом 991 ассоциат: 513 от носителей русского языка и 478 от носителей китайского языка. 255 ассоциатов из этого количества составляют ПФ (149 реакций русских информантов и 106 реакций китайских информантов), что составляет 25,6% от общего количества ассоциатов и доказывает важность ПФ в когнитивной базе носителей каждого национального языка.
В научной литературе выделяют 4 типа ПФ: прецедентный текст, прецедентное высказывание, прецедентное имя и прецедентная ситуация (Захаренко, Красных, Гудков, Багаева 1997: 83-84).
Исследование разных типов русских ПФ на фоне китайских ПФ на материале, полученном в результате проведенного ассоциативного эксперимента, показало, что больше всего сходств отмечается в таком типе данных единиц, как прецедентные имена. Например, и русские, и китайские информанты привели такие имена, как Ван Гог, Габриэль Гарсиа Маркес, Сто лет одиночества. Это связано с известностью этих имен собственных, названий произведений в мировом культурном контексте. Прецедентные имена, приведенные только носителями русского языка, восходят к русской классической литературе: Герасим, М.Ю. Лермонтов, а прецедентные имена в анкетах носителей китайского языка связаны с персонажами в художественных произведениях: Дугу Цюбай, Джейн Эйр, Форрест Гамп.
Прецедентные высказывания русских респондентов в основном представляют собой строчки из песен, например: Одиночество – сволочь, одиночество – скука; Просто встретились два одиночества; Я за тебя и жизнь отдам, Но одиночество прекрасней. Этот тип ПФ в сознании носителей китайского языка представлен строчками из стихотворений, например:Одинокая лодка и старик в тростниковой накидке и кепке, Один рыбак ловил рыбу в холодном речном снегу; На высоте не перенести мороз. Подобное различие можно объяснить более развитой «песенной культурой» носителей русского языка, с одной стороны, и влиянием традиционного образования в Китае, обязывающем школьников заучивать наизусть философские стихотворные тексты, часто восходящие к древним эпохам, с другой стороны.
Анализ приведенных прецедентных ситуаций показал различия в методах их реализации. Прецедентная ситуация для русских информантов Наполеон на острове Святой Елены реализуется в виде «прецедентное имя + краткое описание ситуации». Наполеон как прецедентное имя и острова Святой Елены как краткое описание сочетаются для воспроизведения исторического события, включенного в понятие одиночество в языковом сознании носителей русского языка. Прецедентная ситуация китайских информантов Остатки снега на мосту Дуаньцяо зимой реализуется в виде «названия предмета в прецедентном тексте + краткое описание сцены». Мост Дуаньцяо буквально означает ‘Сломанный мост’, и его использование в качестве названия места события из китайской легенды «Биография белой змеи» сочетается с описанием заснеженной сцены зимой, подчеркивая сожаление об отсутствии завершенности, что перекликается с одиноким концом героев легенды.
Прецедентный текст может быть активирован прецедентным именем. Так, в связи с тем, что имя М.Ю. Лермонтова встречается в числе русских прецедентных имен, тексты стихотворений поэта также появляются в ассоциатах русских информантов. Тема одиночества в поэзии М.Ю. Лермонтова отражена не только в ассоциатах русских информантов, но и китайских. Однако русские ассоциировали ее со строками стихотворения «Одиночество»: Как страшно жизни сей оковы // Нам в одиночестве влачить, а китайцы — со строками известного стихотворения «Парус»: Белеет парус одинокой // В тумане моря голубом! Кроме того, большинство русских прецедентных текстов взяты из фильмов, таких как «Одиноким предоставляется общежитие», «Один дома», «Бегущий по лезвию», «Ничей», «Ностальгия», тогда как виды источников китайских прецедентных текстов более разнообразны.
Рассмотрение языковых средств ассоциативно-прецедентных единиц, полученных от русских и китайских информантов, позволяет отметить, что в формулировках русских ПФ чаще всего встречается слово одиночество, послужившее стимулом для эксперимента (включая однокоренные лексемы одинокий(-ая), один и др.), что составляет 52,6% от общего количества ПФ в данной лингвокультуре, тогда как в китайских ПФ доля таких единиц ниже — 39,6%. Можно предположить, что механизм ассоциирования носителей русского языка работает более непосредственно, отталкиваясь от формы слова-стимула, в то время как механизм ассоциирования носителей китайского языка носит более косвенный характер, с более гибкой переходностью между формой и содержанием.
Гудков Д.Б. Прецедентное имя и проблемы прецедентности. М.: Изд-во МГУ, 1999.
Захаренко И.В., Красных В.В., Гудков Д.Б., Багаева Д.В. Прецедентное имя и прецедентное высказывание как символы прецедентных феноменов // Язык, сознание, коммуникация. Вып. 1. М., 1997. С. 82–103.

Лексикографическое описание антонимов, репрезентирующих национальные концепты, в аспекте РКИ / Lexicographic description of antonyms representing national concepts in the aspect of Russian as a foreign language

Актуальность исследования обусловлена приоритетностью когнитивного подхода к изучению проблемы противоположности, репрезентируемой в национальных концептах при составлении словарей антонимов. В последние десятилетия появились словари, направленные на систематизацию антонимов, например, «Словарь антонимов русского языка» М. Р. Львова (под редакцией Л. А. Новикова, 1984), «Словарь антонимов русского языка» Л. А. Введенской (1995) и другие. В то же время, существующие словари антонимов не позволяют знакомить студентов курса РКИ с основополагающими для русского языка антонимичными парами. В некоторых словарях, например, в «Словаре русской ментальности» под. ред. В. В. Колесова (2014), представлены и описаны типичные для русского менталитета антонимы, но концепты-антонимы не выделены в особую группу среди других концептов. Составление словаря антонимов, репрезентирующих национальные концепты, —сложная задача, требующая выбора оптимальных принципов лексикографирования. В настоящее время используются разные принципы лексикографирования, рассматривается как макроструктура, так и микроструктура словарей. Существует потребность в совмещении принципов лексикографирования для определенных видов словарей, например для составления толковых словарей на основе идеографических. В. В. Морковкин соглашается с мнением Л. В. Щербы и подчеркивает важность толкования понятий в данном вопросе: «хорошее описание лексических единиц практически невозможно сделать при отсутствии их идеографической классификации» [Морковкин 1981: 160]. Для лексикографирования антонимов, репрезентирующих национальные концепты, выделенные на материале «Словаря русской ментальности», необходимо предварительно разработать подходящие принципы описания. Названная цель требует решения ряда задач. Во-первых, необходимо обозначить сущность антонимии в контексте когнитивной лингвистики. В основе описания антонимов, репрезентирующих национальные концепты, предлагается использовать научный метод профессора В. В. Колесова, а именно метод построения семантической константы. Во-вторых, предлагается применение принципа бинарных оппозиций, согласно которому антоним становится антонимом и воспринимается как антоним только в случае существования его оппозита. Следовательно, необходимо описывать антонимы через приведение соответствующего оппозита, то есть отражать в словарной статье бинарную оппозицию как форму существования антонимии. В-третьих, требуется выявление типов антонимов, репрезентирующих национальные концепты, систематизация их по лексико-семантическим группам слов. Н. Ю. Шведова отмечает: «для того, чтобы избежать разнобоя в словаре, лексикограф должен работать не с алфавитным списком слов, а с определенными их лексическими группировками внутри отдельных частей речи. Только на этом пути могут быть достигнуты единство в разграничении значений, однотипность толкований…» [Шведова 1981: 171]. В-четвертых, важно учитывать взаимосвязь ментальности и концептуальной системы, а также семантические расстояния в структуре семантического пространства языка при создании словаря антонимов. В-пятых, необходимо учесть взаимосвязанность и взаимообусловленность отдельных компонентов в процессе создания словарей антонимов. П.Н. Денисов среди таких компонентов называет следующие: – заглавное слово; – формальные характеристики заглавного слова; – семантизация заглавного слова; – извлечения из текстов, иллюстрирующие ту или иную формальную или семантическую особенность заглавного слова; – указания на «соседей» заглавного слова в лексической системе языка по разным осям семантического пространства; – отсылки справочного характера [Денисов 1993: 217]. На основе вышеизложенного можно сделать следующие выводы: 1. Выделены принципы лексикографического описания антонимов, репрезентирующих национальные концепты русского языка в аспекте РКИ: использование метода построения семантической константы и ментальной матрицы; принцип бинарных оппозиций; лексико-семантической систематизации антонимов в словаре; учет взаимосвязи ментальности и концептуальной сферы антонимии; система отдельных компонентов описания антонимов в словаре. Использование словаря концептов, находящихся в отношениях антонимии, построенного на этих принципах, поможет иностранным студентам лучше понимать русский язык и русскую культуру; 2. Когнитивный подход является одним из наиболее приоритетных для изучения сущности антонимов и возможностей их использования в обучении языку. Основным элементом когнитивной лингвистики является концепт, выступающий продуктом языковой концептуализации, то есть результатом функционирования семантического плана содержания лексических единиц. Следовательно, наличие словарей антонимов помогает освоению взаимосвязи ментальности и концептуальной системы при изучении русского языка как иностранного; 3. Словарь имеет важное практическое знание для лингвистов, студентов-филологов, преподавателей русского языка в школах и высших учебных заведениях, а также для преподавателей русского языка как иностранного. Таким образом, словарь антонимов, репрезентирующих национальные концепты в аспекте РКИ, имеет выраженную педагогическую ценность, так как предоставляет преподавателю набор лексических единиц для объяснения значений слов и их усвоения студентами курса РКИ. 
 Литература: 1. Денисов П.Н. Лексика русского языка и принципы ее описания. М., 1995. С. 217. 2. Колесов В.В., Колесова Д.В., Харитонов А.А. Словарь русской ментальности: в 2 томах. СПб.: Златоуст, 2014. 3. Морковкин В.В. Лексическая многозначность и некоторые вопросы ее лексикографической интерпретации // Русский язык: Проблемы художественной речи. Лексикология и лексикография. М., 1981. С. 160. 4. Шведова Н.Ю. Однотомный толковый словарь: специфика жанра и работы // Русский язык: Проблемы художественной речи. Лексикология и лексикография. М., 1981. С. 171.

Глаголы с семантикой «сочинять» в творчестве русских и китайских поэтов начала ХХ в.

Изучение творчества поэтов разных стран — в том числе с позиций тексто-лингвистики — перспективное сегодня направление в силу развития межкультурных отношений и внимания к культурно маркированным явлениям. Анализ сходств и различий в языке произведений представителей разных культур дает возможность сформировать наиболее полное их понимание. Сравнительное изучение литературных произведений в рамках конкретных аспектов открывает возможности выявления общего и различного в языке и культуре, в прошлом двух народов, а также — в литературе.
В рамках настоящего исследования выбрана первая треть XX в. как период, отмеченный серьезными переменами в обществе, которые могут получить отражение в стихах, изменениями в стилистических особенностях поэтического текста, в способах показа творческого процесса и т. д. Существующие различия между поэтическими произведениями на русском и китайском языках могут касаться самых разных сторон: рифмы, ритма, метрической формы, равно как и самого понимания поэзии и, конечно, способов вербализации концепта «словесное творчество». Это служит аргументом в пользу исследования лексической стороны произведений на двух языках, особенностей вербальной деятельности авторов, изучения спектра используемых ими лексических средств со значением «сочинять, творить». Все это обусловливает актуальность настоящего исследования.
В настоящее время среди российских ученых-лингвистов языку поэзии и его особенностям уделяется большое внимание. Считая поэзию особым способом самовыражения, специалисты рассматривают природу поэзии, в основе которой лежит язык, и ее специфику, анализируют процессы актуализации слов [Кадимов 2019: 348], порождающие новые ассоциации и характеризующие мировидение поэта. При этом большую роль играют стихотворные (ритмические) формы, определяющие языковую сторону текста, логические построения и выразительные средства и образы — все это в совокупности порождает поэзию.
Исследователи поэтического текста подчеркивают важность ассоциативных связей и значений слов, основанных на языковой и мыслительной деятельности авторов [Малафеев 2013: 140]. В поэтическом тексте обнаруживаются особые парадигмы слов, характеризующие авторский творческий метод, и одной из них является ЛСГ с семантикой «словесное творчество» — один из видов интеллектуального труда.
В данной статье ставится задача выявить круг лексем, используемых поэтами при характеристике своей творческой деятельности, и отличия, которыми отмечены используемые единицы. При отборе примеров мы опираемся на данные Национального корпуса русского языка и отбираем поэтические строки, в которых обнаруживается лексика соответствующей семантики.
Итак, в поле нашего зрения глаголы, характеризующие словесную творческую деятельность — «сочинительство». Это, безусловно, глагол сочинять — «создавать какое-л. художественное (литературное, музыкальное) произведение с помощью воображения в результате напряженного творческого поиска, находя подходящие варианты и идею» [Бабенко 2009: 301]. 
 Ну, что ж, ― сочинять человеку не трудно,
 Искусство покорно ему,Но как это жалко,
 и как это скудно,И как не нужно никому! [Г.В. Адамович. «Тридцатые годы, и тени в Версали...» (1921)]
В поэтических текстах обнаруживаются и авторские трактовки значения глагола: 
 И вот, карандаш очиня,
 Работает точно, вкрадчиво.
 Ведь часто стихи сочинять ―
 Умело себя выворачивать. [А.И. Несмелов. Может быть, о (1924)] 
Синонимичны этому глаголу такие, как выдумывать, писать, складывать и др. В данную парадигму входит и глагол творить — с бо́льшим акцентом на семантике творчества, доступного далеко не каждому: 
 От счастья плачет ночь, и вся земля в цвету…
 Благоговею, вспоминаю,
 творю ― и этот свет на вашу слепоту
 я никогда не променяю! [В.В. Набоков. «Когда, мечтательно склонившись у дверей...» (1920)]
 Особое место в этой парадигме занимает глагол слагать — с устойчивой сочетаемостью:
 Для тебя я, Русь, / Эти сказы спел,
 Потому что был / И правдив и смел.
 Был мастак слагать / Эти притчины,
 Не боясь ничьей / Зуботычины. [С.А. Есенин. Песнь о великом походе (1924)]
 Еще один глагол, входящий в эту парадигму — выдумывать. В данном случае необходимо отметить его использование у М.А. Светлова:
 Даже рифмы выдумывать лень,
 Вместо страсти и ожиданий
 Разукрашен завтрашний день
 Светляками воспоминаний. [М.А. Светлов. «Выйди замуж за старика…» (1962)]
В китайском языке для обозначения творческой словесной деятельности используются также такие глаголы, как 作 — 'сочинять' (作诗 — 'сочинять стихи') и 创造 и 缔造 — 'творить' ('создавать произведение литературы' и т. д.). 
Так, например, в стихах Сюй Чжимо «Запереть свои тайны в ящик стола» глагол сочинять обозначает деятельность именно поэта, поскольку в тексте речь идет о сочинении стиха своей возлюбленной. В стихотворении Люй Юаня («Есть поэт – раб...») автор использует несколько глаголов, связанных со словесной творческой деятельностью и имеющих разное содержание (воспевать, сочинять, составлять).
Таким образом, анализ поэтических текстов позволит увидеть стилистическое и семантическое своеобразие в русской и китайской системах используемых в поэзии средств с семантикой «сочинительства».
1. Бабенко Л.Г. Большой толковый словарь русских глаголов. М.: АСТ-Пресс Книга, 2009. 576 с.
2. Кадимов Р.Г. Поэзия как самовыражение естественного языка // Филологические науки. Вопросы теории и практики. 2019. №11. С. 346–352.
3. Малафеев А.Ю. Лингвокогнитивный анализ поэтического текста: трудности и перспективы // Вестник ННГУ. 2013. №6–2. С. 140–144.

Порядок слов в русских и китайских кулинаронимах в аспекте восприятия меню китайского ресторана носителем русского языка

Еда является важной частью культурного обмена между Китаем и Россией, китайская кулинарная традиция становится очень популярной у россиян и количество ресторанов китайской кухни в России в последние годы увеличилось. Однако меню таких заведений готовят не профессиональные переводчики и не знатоки межкультурной коммуникации, поэтому часто такие меню содержат много смешных ошибок: кревески васаби с овощным салатом, кислая ветвь, еда для свиней и др. (подробнее см. [Круглякова, Чен: 2022]). Восприятие русскоязычного текста меню китайского ресторана посетителями зависит не только от того, как хорошо владеет переводчик русским и китайским языками, но и от его способности учитывать культурную и языковую специфику названий блюд и различия, существующие между русской и китайской традициями кулинарных наименований.
 В задачи настоящего доклада входило провести сравнительный анализ порядка слов, принятого в русской и китайской традиции наименования блюд, и проследить, как факты грамматической интерференции тормозят восприятие названия. Общее число исследуемых названий блюд (названия напитков и соусов не рассматривались) составило 1919 единиц. 
В лингвистику термин интерференция в значении «влияние одного языка на другой при билингвизме» был введен в конце 40-х–начале 50-х г. [Oвчинникова И.Г, Павлова А.В 2021: 72]. Благодаря работе У. Вайнрайха «Languages in Contact: Fingings and Problems» 1953 г. термин стал популярным. Грамматическая интерференция как важная часть языковой интерференции в основном проявляется на морфологическом, морфосинтаксическом и синтаксическом уровнях.
Сегодня лингвисты определяют синтаксическую интерференцию как передачу от интерферирующего языка интерферируемому особого порядка слов [Ульяницкая 2018: 377]. Исследователи выделяют семь функций порядка следования конституентов предложения: семантическая, структурно-грамматическая, ритмическая, логико-связующая, эмфатическая, смыслоразличительная и стилистическая, между которыми усматриваются известные отношения иерархии [Ярцева 2000].
Хотя порядок слов в русском языке относительно свободный, однако существуют определенные строгие правила расстановки компонентов, а в некоторых случаях порядок слов может определяться стилевой или жанровой принадлежностью текста. Например, в названии русских блюд существительное, называющее основной ингредиент или обозначающее общую классификацию блюда, обычно ставится вначале: брускетта с индейкой и вялеными томатами, щи суточные по-деревенски. Существительные, называющие гарнир, соус или приправы, часто стоят в форме творительного падежа с предлогами с, под или предложного с предлогом в и всегда следуют после названия основного ингредиента. 
На порядок слов в названиях китайских блюд влияют другие факторы, как экстралингвистические (цена, пропорция ингредиентов в блюде), так и лингвистические (количество слогов и другие фонетические особенности слова). Например, в китайских ресторанах часто подают 青椒炒肉丝 (жареная соломка из свинины с зелёным перцем; 青椒 — 'зелёный перец', 炒 — 'жарить'，肉丝 — 'резаная соломкой свинина'). Порядок следования компонентов названия обусловлен более низкой по сравнению с мясом ценой на овощи в Китае. В названии 酸菜鱼 ('рыба с квашеной капустой'; 酸菜 — 'квашеная капуста', двусложное существительное suāncài, 鱼 — 'рыба', односложное существительное yú) порядок следования компонентов связан с количеством слогов в словах: на последнем месте всегда стоит односложное слово.
 Существенное отличие китайских кулинаронимов от русских состоит в использовании предикативных конструкций; в русских названиях личные формы глаголов не используются и при переводе должны быть преобразованы в причастия. Эта грамматическая разница также напрямую влияет на порядок слов: в китайском «дополнительный ингредиент — глагол — основной ингредиент» 剁椒烤鱼 (剁椒 – 'перец чили', 烤 — 'печь', 鱼 — 'рыба'), в русском «основной ингредиент — глагольная форма — дополнительный ингредиент» запечённый карп с перцем чили или «основной ингредиент — глагольная форма — дополнительный ингредиент» карп, запеченный с перцем чили. 
 Иногда порядок слов оказывается полностью различным: в китайском «дополнительный ингредиент — основой ингредиент — категория блюда» 芥末虾仁沙拉 (芥末 — 'васаби'，虾仁 — 'креветки'，沙拉 — 'салат'); в русском «категория блюда — основной ингредиент — дополнительный игредиент» (салат с креветками и васаби). Следование моделям, принятым в китайской культуре, в переводных меню китайских ресторанов может привести к непониманию. Название васаби, креветки и салат заставляет русскоязычного посетителя ресторана воспринимать слово салат в значении ‘огородное растение семейства астровых’. Исследования восприятия китайского меню в докладе будет построено на основе интервью.
 Сравнение различий между китайским и русским языками, а также между китайской и русской традицией наименования блюда позволяет выяснить причины сбоев на пути адекватного понимания текста меню и предложить стратегии наименования блюд в ресторане восточной кухни.
1. Круглякова Т.А., Чен Ю. «Кулинарные приколы из Поднебесной»: интерпретация переводческой ошибки как способ создания языковой шутки // Уральский филологический вестник. Серия: Язык. Система. Личность: Лингвистика креатива. 2022. № 2. С. 43–57.
2. Oвчинникова И.Г, Павлова А.В. Переводческий билингвизм: по материалам ошибок письменного перевода // — Москва.: ФЛИНТА, 2021. — 303с.
3. Ульяницкая Л.А. Подлежащее в вопросительных предложениях французского и нидерландского языков как предел синтаксической интерференции // Филологические науки. Вопросы теории и практики. — 2018. — №. 1-2 (79). — С. 377–386.

Проблемы передачи безэквивалентной лексики при переводе художественного текста

В настоящее время актуальным направлением становится исследование художественного текста «сквозь призму культуры в поликультурном коммуникативном пространстве, исследование процессов взаимодействия языковых картин мира в оригинальном художественном тексте и в его переводах на другие языки». [Хайруллина, Воробьев, Со Цян 2019: 387].
Русский язык входит в индоевропейскую семью языков, а китайский язык относится к китайско-тибетской языковой семье; китайский язык является изолирующим языкам, а русский язык – неизолирующим [Солнцев, 1995]. Данные языки различаются кардинальным образом в фонетике, лексике, грамматике и синтаксисе, поэтому от переводчиков требуются особые знания в области их корреляции.
Наибольшую трудность для обучающихся РКИ и для переводчиков художественного текста представляет адекватная передача национально-специфических реалий. Традиционно под реалиями понимаются слова и словосочетания, обозначающие объекты быта, культуры, социального и исторического развития народа. Являясь носителями национального или исторического колорита, они, как правило, не имеют точных соответствий в других языках.
Например, при обозначении Бабы-яги в китайских текстах обычно используется транскрипция с кратким объяснением: 芭芭雅嘎 （俄罗斯童话中的妖婆）(дословный перевод: Баба-яга – старая ведьма в русской сказке). А имя персонажа китайской мифологии 女娲 (Нюйва) при переводе на русский сопровождается комментарием – одна из великих богинь китайского пантеона, создательница человечества.
Е. М. Верещагин и В. Г. Костомаров определяют безэквивалентную лексику как «слова, служащие для выражения понятий, отсутствующих в иной культуре и ином языке, слова, относящиеся к культурным элементам, характерным только для культуры A и отсутствующие в культуре Б, а также слова, не имеющие перевода на другой язык, одним словом, не имеющие эквивалентов за пределами языка, к которому они принадлежат» [Верещагин, Костомаров 1980: 53]. В класс безэквивалентной лексики традиционно включают реалии, фразеологизмы, диалектизмы, жаргонизмы, архаизмы и т.д. Ошибочно было бы рассматривать эти языковые единицы как непереводимые, ведь их перевод можно осуществить с помощью других способов – например на ассоциативной основе.
Приведем классический пример перевода русского фразеологизма В Тулу со своим самоваром не ездят на китайский язык. Даже обладая знаниями о том, что Тула – город в России, который известен производством самоваров, китайцы не могли бы понять смысл данного предложения. В силу этого китайские переводчики передают внутренний смысл высказывания, используя фразеологизм, передающий общий смысл: 多此一举 (лишнее действие). Необходимость замены возникает и при переводе устойчивых сравнений: китайский фразеологизм 胆小如鼠 (труслив как мышь) на русский язык переводится трусливый как заяц.
Ассоциативные лакуны – это слова, имеющие в сознании носителей данного языка определенные дополнительные ассоциации, отсутствующие в сознании носителей другого языка. Например, в русском языке ворона ассоциируется с глупым, небрежным человеком, в китайском языке такие ассоциации отсутствуют. Образ дракона в сознании носителей китайского языка ассоциируется с императором, с властью, в русском языке такого представления нет. Таким образом, при переводе необходимо не только учитывать традиционную культуру исходного языка, но и анализировать контекстуальное значение слова.
Помимо разницы в лексическом соответствии, при переводе художественных текстов с русского языка на китайский возникают стилистические проблемы. Например, прилагательное желтый в стихотворении К. Симонова «Жди меня, и я вернусь»: Жди меня, и я вернусь. / Только очень жди. / Жди, когда наводят грусть / Желтые дожди, требует особого перевода, т.к. желтый в данном контексте обозначает не столько цвет дождя, сколько состояние человека. Исходя из этого, китайские переводчики переводили прилагательное жёлтый на китайский язык не дословно – 黄色的雨 (желтый дождь), а с помощью соответствующих эпитетов凄凉的秋雨 (скорбные осенние дожди) (перевод – Ге Баоцюань), 愁煞人的阴雨 (печальные пасмурные дожди) (перевод – Су Хан).
Рассматривая перевод на русский язык предложения из повести Лао Шэ «Моя жизнь»: «“八”字还没有一撇儿，我觉得很高兴，仿佛我已经很有把握，既得到差事，又能恢复了名誉», выполненный А. А. Родионовым: «Все ещё было вилами на воде писано, а я уже обрадовался, как будто всё уладилось и с работой, и с репутацией», следует обратить внимание на выражение – “八”字还没有一撇儿 (бук. пер. в иероглифе 八 (bā) не видно и первой черты), которое обозначает, что дело пока не прояснилось. А. А. Родионов переводит данное предложение, используя русский фразеологизм вилами на воде писано, который хорошо знают русские читатели. Такой перевод не только сохраняет смысл, который автор оригинала хочет донести до читателя, но и передает красоту данной фразы.
Таким образом, в процессе перевода с одного языка на другой возникают трудности, особенно если дело касается безэквивалентной лексики. Переводчики должны не только хорошо знать различия между двумя языками, но и учитывать культурные традиции и реалии двух стран, а также принимать во внимание национальные особенности и менталитет разных народов, чтобы, с одной стороны, обеспечить адекватное восприятие выраженных текстом информационных сообщений, а с другой – сохранить по возможности художественную форму оригинала и специфику литературного творчества иностранного автора. В конечном счёте исходный текст и переведенный текст должны производить на читателей одинаковое впечатление.

1. Верещагин Е. М., Костомаров В. Г. Язык и культура: Лингвострановедение в преподавании русского языка как иностранного. – М: Индрик, 1973. – 232 с. 
2. Солнцев В. М. Введение в теорию изолирующих языков: В связи с общими особенностями человеческого языка. – М.: Изд. фирма "Вост. лит.", 1995. – 352 с. 
3. Хайруллина Р. Х., Воробьев В. В., Со Цян Лингвокультурное пространство русской поэзии и особенности её перевода на китайский язык // МНКО. 2019. №5 (78). – С. 386-389.

Отражение русской национальной идеи в религиозно-философских текстах XVI–XXI вв. (Reflection of the Russian national idea in religious and philosophical texts of the XVI-XXI centuries)

Ключевые слова: русская идея, национальная идея России, религиозно-философский дискурс, проповедь.

В процессе исторического развития у каждого этноса складывается своя уникальная национальная идея, в основе которой лежит осознание народом своей принадлежности к данному этносу по признакам общности территории, языка, веры, истории, культуры, а также понимание общности цели и смысла существования на Земле. Россия не является исключением. По сути, национальная идея России представляет собой совокупность представлений, которые связаны или отображают сущность русской ментальности и роль России в мировой истории.
В настоящее время в связи со складывающейся в мире острой геополитической ситуацией интерес к национальной идее России как к идеологеме, воплощающей устремления народа, его достижения и цивилизационные особенности, существенно вырос. В историческом плане следует отметить, что содержательные аспекты данного понятия в России начали складываться значительно позже создания единого русского государства. Формирование представлений о национальной идее связывают с процессом поиска духовно-нравственной основы, объединяющей все восточнославянские народы в единое целое. Такой основой, как известно, стало православие. Таким образом, национальная идея России неизбежно имеет религиозно-философский подтекст.
В докладе будет представлен анализ содержания основных составляющих национальной идеи России, сложившихся в русских религиозно-философских текстах. В процессе работы были рассмотрены различные формулировки национальной идеи России, предложенные русскими философами, мыслителями и священниками, такими как В. В. Аксючиц, Н. А. Бердяев, А. В. Гулыга, Н. Я. Данилевский, Ф. М. Достоевский, Н. О. Лосский, В. С. Соловьев, Е. С. Троицкий, А. С. Хомяков, П. Я. Чаадаев, игумен Филофей, патриарх Кирилл, митрополит Иоанн Снычев и архиепископ Тихон Лященко. 
Рассматривая компоненты понятийного содержания идеологемы «национальная идея» в текстах русских философов и богословов XVI—XXI вв., мы выявили основные её идейные составляющие. По значению их можно распределить по следующим тематическим группам: 
1) Идея богоизбранности русского народа как носителя истинного Православия. В данную группу входят такие составляющие, как «Православие», «идея богоизбранности русского народа», «всеобщее спасение» и др. В одной из своих проповедей митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский Иоанн отмечает, что «Россия есть государство народа русского, которому Господь вверил жертвенное, исповедническое служение народа-богоносца, народа-хранителя и защитника святынь веры» [3].
2) Мессианская идея по построению единого всечеловеческого царства. В данную группу входят такие составляющие, как «мессианская идея», «Москва – третий Рим», «всемирное общечеловеческое единение» и др. Ф.М. Достоевский в «Дневнике писателя» приблизил национальную идею России к представлению о всемирном единстве человечества: «национальная идея русская есть, в конце концов, лишь всемирное общечеловеческое единение» [Достоевский 1984: 20]. 
3) Устремленность к святости и подражание святым людям. В данную группу входят такие составляющие, как «святость», «образ святителя Николая» и др. Архиепископ Тихон Лященко в одной из своих проповедей соотносит национальную идею России с почитанием святых, указывая на то, что их образы пользуются исключительной любовью среди православных в России: «В лице св. Николая русский народ чтит свой идеал. <…> Вот почему те характерные черты, которые нашли свое яркое воплощение в жизни св. Николая, являются основными чертами, характеризующими и русский народ» [1].
4) Доброта и любовь. В данную группу входят такие составляющие, как «совершенное добро», «любовь» и др. С.Л. Франк видел высший смысл национальной идеи России в любви к Богу и любви к людям: «перед нами стоят всего лишь две заповеди, достаточные, чтобы осмыслить, обогатить, укрепить и оживить нашу жизнь: безмерная любовь к Богу как источнику любви и жизни, и любовь к людям» [Франк 1990: 158].
Выше мы привели лишь некоторые высказывания, характеризующие представления о национальной идее, сложившиеся в религиозно-философских текстах и в проповедях. В результате анализа более широкого контекста было выявлено, что центральными составляющими национальной идеи России являются идея богоизбранности русского народа как носителя истинного Православия, мессианская идея по построению единого всечеловеческого царства, устремленность к святости, а также доброта и совершенная любовь. 
На основе проведенного исследования можно дать обобщенное представление о русской национальной идее, сформированное в рамках философско-религиозного дискурса. Русская национальная идея — это совокупность понятий, используемых русскими философами и богословами для определения духовного облика, культурной самобытности и исторической миссии русского народа. На духовном уровне данная идея проявляется в святости, в частности, в православной религиозности, которая получила выражение в формуле «Святая Русь». На национально-государственном уровне эта идея воплотилась во всемирной ответственности – в защите православной веры и достижении общечеловеческого единства, которая проявилась в формуле «Москва ‒ Третий Рим».
Безусловно, в различных сферах жизни русского народа национальная идея приобрела свои специфические черты, однако общее представление о ней, сформулированное в философско-религиозных текстах, по-прежнему определяет единый подход к этому понятию и цели, которые государство ставит перед собой в процессе формирования общенациональных духовных ценностей. 
1. Архиепископ Тихон Лященко. Слово в день Тезоименитства Государя Императора Николая Александровича. URL: https://pravoslavie.ru/50469.html
2. Достоевский Ф.М. Полное собрание сочинений в 30 т. Ленинград: Наука, 1984. Т. 25. С. 20.
3. Митрополит Иоанн Снычев. Одоление смуты. Слово к русскому народу. URL: http://www.golden-ship.ru/knigi/8/ioann-snichev_OS.htm
4. Франк С.Л. Сочинения. Москва: Правда, 1990. С. 158.

Паронимия имён прилагательных в аспекте обучения русскому языку как иностранному

Ключевые слова: методика обучения РКИ; лексическая семантика; паронимия Аннотация: Автор рассматривает один из наиболее трудных для иностранных обучающихся аспектов изучения лексической семантики

Обучение лексической семантике является неотъемлемой частью курса русского языка как иностранного на всех уровнях его изучения. Паронимия, наряду с полисемией и омонимией, представляет собой один из видов отношений лексических единиц на семасиологическом основании. Работа над паронимами начинается на первом сертификационном уровне, затем на втором сертификационном уровне список паронимов расширяется. Следует отметить, что лексических минимумах по всем уровням владения РКИ отсутствуют отдельные списки паронимов, хотя даны списки наиболее употребительных в речи синонимов и антонимов. Изучение паронимов необходимо, в первую очередь, будущим филологам и лингвистам, иностранным магистрантам и аспирантам, однако, отдельные паронимические пары или группы слов могут встречаться в различных нефилологических курсах, например, в курсе делового русского языка или научного стиля речи по специальности. Как показывает практика обучения иностранных студентов филологических специальностей, различение паронимов-имен прилагательных вызывает большие трудности, чем различение паронимов других частей речи. Паронимы-имена существительные адресат – адресант, подпись – роспись, абонент – абонемент и другие имеют чётко сформулированное в словарях значение, что позволяет иностранным учащимся легко их идентифицировать. Употребление паронимов-имён прилагательных тесно связано с контекстом высказывания, что обуславливает наибольшие затруднения учащихся при выборе нужного прилагательного из паронимического ряда. Иностранные студенты, владеющие русским языком на первом или даже втором сертификационном уровнях, признают паронимию одним из самых трудных для них явлений. Вьетнамским студентам, владеющим русским языком на первом сертификационном уровне (В1), мы предложили выполнить упражнения, направленные на различение следующих пар паронимов-имён прилагательных: единый - единственный, дружеский - дружественный, практичный – практический, ложный-лживый, высокий – высший, низкий – нижний, а также выбрать один пароним из трёх: деловой – дельный – деловитый, двоякий – двойной – двойственный, дружный – дружеский – дружественный, экономный – экономический – экономичный. Какое из прилагательных следует употребить в предложении: 1. Как всегда, меня выручил Мишка – мой … (единый – единственный) друг. 2. В четверг состоится … (деловое – дельное – деловитое) совещание. 3. Сквозь … (двоякие – двойственные – двойные) рамы слышно было пение птиц и шум в саду. 4. Между странами установились … (дружные-дружеские-дружественные) отношения. 5. … (экономичный – экономический – экономный) хозяин знает цену каждой вещи. Из вышеперечисленных предложений вьетнамские студенты допустили ошибку только в предложении 4, что свидетельствует о высокой степени сформированности навыков различения и употребления паронимов. Однако все участники исследования выполнили задание 4 неверно, выбрав пароним «дружеский». Учащиеся решили, что «дружеские отношения» — это устойчивое словосочетания, не зависящее от контекста. Семантика прилагательных дружеский и дружественный действительно близка: ДРУЖЕСКИЙ, -ая, -ое. 1. см. друг1 и дружба. 2. Проникнутый симпатией, расположением к кому-н. Д. тон. Дружески(нареч.) улыбнуться кому-н.Встретить по-дружески (нареч.). [Ожегов] ДРУЖЕСТВЕННЫЙ, -ая, -ое; -вен, -ве-нна. 1. Дружеский, дружелюбный. Д.тон. 2. Взаимно благожелательный (преимущ. о государствах и отношениях между ними). Дружественные страны. II сущ. дружественность, -и, ж. [Ожегов] В Толковом словаре современного русского языка под ред. С. И. Ожегова отражен тот факт, что прилагательное «дружественный» используется при характеристике отношений между государствами, но не ограничивается только этим контекстом. В лексических минимумах по РКИ паронимы дружный – дружеский – дружественный также представлены: 1. Дружеский – дружный — лексический минимум В1 [Лексический минимум по русскому языку как иностранному. Первый сертификационный уровень 2015: 40] Дружеский – дружественный – дружный – лексический минимум В2 [Лексический минимум по русскому языку как иностранному. Второй сертификационный уровень 2015: 38] В связи с вышеизложенным, предлагаем следующие приёмы при работе с паронимами-именами прилагательными на занятиях по РКИ: 1. Чтение и разбор словарных статей. 2. Наблюдение за употреблением слова в контексте. 3. Подстановочные упражнения (Обстановка была очень дружеская – дружественная)). [Ласкарёва 2013: 132] 4. Работа с «отрицательным материалом» (исправление ошибок в текстах). 5. Составление предложений из предложенных словосочетаний (дружная семья – дружеский привет). 6. Чтение и анализ аутентичных текстов, содержащих паронимы.
1. Ласкарёва Е.Р. Прогулки по русской лексике. — 3-е изд. — СПб.: Златоуст, 2013. — 224 с. 2. Лексический минимум по русскому языку как иностранному. Первый сертификационный уровень. Общее владение / Н.П. Андрюшина и др. (электронное издание). — 7е изд. — СПб. : Златоуст, 2015. — 200 с. 
3. Лексический минимум по русскому языку как иностранному. Второй сертификационный уровень. Общее владение / под редакцией Н.П. Андрюшиной (электронное издание). — 5-е изд. — СПб. : Златоуст, 2015. — 164 с. 
4. Толковый словарь современного русского языка под ред С.И. Ожегова (сайт) URL: https://slovarozhegova.ru/word.php?wordid=7240 (дата обращения 15.01.2023 г).

Решение тематических кроссвордов на занятиях по русскому языку как иностранному / Solution of thematic crossword puzzles in classes on Russian as a foreign language.Solution of thematic crossword puzzles in classes on Russian as a foreign language.

После выхода первого выпуска «Русская лексика в заданиях и кроссвордах» [Старовойтова 2007] прошло пятнадцать лет. Данное пособие адресовано иностранным учащимся, владеющим русским языком на уровне не менее А2. Пособие задумывалось как вспомогательное для иностранцев, изучающих русский язык, в качестве выполнения домашнего задания и как средство самоконтроля, так как в конце каждого выпуска, а их всего четыре, к каждому кроссворду имеются ключи. За это время на конференциях и на различных сайтах, посвящённых методике преподавания РКИ, были собраны отзывы коллег, работавших с данным пособием в аудитории с иностранными учащимися. Большинство преподавателей использует книгу в качестве дополнительного материала, предлагая студентам выполнить задания дома.
Следует отметить, что данное пособие используется коллегами и в школах России на уроках по русскому языку с целью расширения лексического запаса учащихся при изучении темы «Лексика русского языка». В отзывах сообщалось, что данное пособие может быть использовано в работе с пациентами с неврологическими заболеваниями, имеющими черепно-мозговые травмы, опухоли головного мозга и даже инсульт. Считается, что кроссворд продлевает жизнь, медики используют кроссворд в качестве успокаивающего средства, процесс отгадывания дисциплинирует ум. Вместе с тем пособие может быть использовано в качестве учебного материала на разных этапах обучения иностранцев русскому языку в качестве самостоятельного учебного материала в курсе «Лексика русского языка» или в качестве вспомогательного на занятиях по развитию речи. Материал пособия рассчитан на контроль в виде игровых заданий за развитием лексических навыков; представлен в виде кроссвордов и заданий к ним. Методистами отмечается, что использование кроссвордов на занятиях по русскому языку 1) активизирует языковые особенности иностранцев в форме игры, 2) создаёт условия для знакомства с фоновой информацией экстралингвистического плана, 3) повышает грамотность учащихся.
Темы по четырём выпускам распределяются следующим образом: первый выпуск «Человек», второй — «В доме», третий — «Город», четвертый — «Увлечения, природа, календарь». Лексика сгруппирована по тематическим блокам. В каждом блоке выделены тематические группы.
Каждая тема начинается с традиционной сетки кроссворда и задания в виде рисунков определенной тематики. Данный приём представления лексического материала даёт возможность совместить два способа представления ментальных репрезентаций: вербальной и образной. Учащийся должен осуществить ряд мыслительных операций: воспринять картинку — вербально идентифицировать на родном языке — найти русский эквивалент и потом правильно написать слово. Кроссворды сопровождаются заданиями, направленными на актуализацию лексических единиц, включение их в речь, развитие коммуникативной компетенции иностранных учащихся.
Заданий в пособии много, перечислим основные:Лексико-грамматические задания на сочетаемость слов: А) дать словосочетание с глаголомБ) выбрать из предложенного списка определение к слову из кроссворда
В) заменить словосочетание по модели: согласованное определение – несогласованное определение.
2.Задания на словообразование:
А) подобрать однокоренные слова
Б) образовать слова с помощью уменьшительно-ласкательных суффиксов 
В) образовать прилагательные от существительных.
3. Задания с фразеологией: даны пословицы, нужно соотнести со значением, найти соответствия. Или пользуясь поисковыми серверами Интернета привести примеры употребления пословиц в разных текстах.
4. Коммуникативно-речевые задания:
А) употребить фразеологизмы, пословицы в рассказе, дополните диалоги, употребляя фразеологизмы
Б) подготовить рассказ на определенную тему
В) выразить различные интенции: посоветуйте, согласитесь, возразите собеседнику
Г) ответить на вопросы.
Обилие и разнообразие материала, его наглядность, тематическая определенность позволят удовлетворить разные потребности, интересы учащихся. Можно предложить следующие формы работы: индивидуальная, когда учащийся разгадывает кроссворд самостоятельно, выполняя домашнее задание; коллективная — предложить разгадать кроссворд всем вместе на уроке; парная — задание выполняют двое учащихся (у доски или за партой); групповая —когда учащиеся разбиваются на группы, при этом можно внести соревновательный элемент, кто разгадает кроссворд быстрее или дать время на выполнение задания, а потом сравнить, кто отгадал больше слов за выделенное время. 
Результативность решения кроссвордов может быть оценена по следующим показателям:
А) время, необходимое для разгадывания слов и записи в клетки
Б) ошибки, допущенные учащимся при разгадывании кроссворда.
Старовойтова И.А. «Русская лексика в заданиях и кроссвордах». Выпуск 1. СПб, 2007.

Субъект речи как стилеобразующее начало в гипертекстовых образованиях Интернета

Работа посвящена анализу длящихся гипертекстовых образований в коммуникативной среде интернета. На основе публикаций из видеохостинга «YouTube» анализируется ситуация, когда речь коммуникативного лидера предопределяет дальнейшее стилистическое развитие текста.

Интернет-коммуникация привлекает внимание исследователей наличием огромного числа коммуникативных проектов, отличающихся чрезвычайным стилевым разнообразием, что во многом обусловлено новыми технологическими возможностями этой среды коммуникации. Описывать речевое разнообразие многочисленных интернет-субъектов пытаются прежде всего на основе выявления новых разновидностей речи или выявления специфики старых, знакомых нам по теории функциональных стилей. Так, чрезвычайно интересным выглядит исследовательский проект Алтайского государственного университета, основанный на введении в исследовательский обиход категории естественная письменная русская речь. Опубликованы пять томов, посвящённых проблемам письменной речи и развития языкового чувства; теории и практике современной письменной речи; письменной речи в психолингвистическом, лингводидактическом и орфографическом аспектах; дискурсам и жанрам письменной речи; новому в теории письменной речи и инновационной лингводидактике [Естественная письменная русская речь… 2002]. Широко обсуждается вопрос о существовании письменной разговорной речи [Литневская 2011]. Выявление и описание параметров разновидностей русской речи в коммуникативной среде Интернета – не единственный путь к понимаю того, что происходит в этой среде коммуникации. Ещё в 1971 г. В. Г. Костомаров в работе, посвящённой анализу языка газеты, показал, что стилевые явления можно описывать на основе категории стилеобразующей концепции, определяющей принципы отбора, сочетания и употребления языковых единиц в тексте. У В. Г. Костомарова стилеобразующая концепция называлась конструктивным принципом [Костомаров 1971]. В основе подобного подхода к анализу речевого материала лежит путь от текста к теории, в отличие, например, от подхода, лежащего в основе Пермской стилистической школы М. Н. Кожиной, — от теории к анализу текста. Принцип изучения русской речи, предложенный Костомаровым, особенно удобен при анализе локальных речевых явлений, когда речевой материал создаётся внутри первичных речевых коллективов, которые и являются основными производителями речевого материала [Коньков 2004]. Примерами текстов, созданных таких первичными речевыми коллективами, являются длящиеся гипертекстовые образования, формирующиеся в виде последовательности комментариев к той или иной публикации, в коммуникативной среде Интернета. Возьмём в качестве примера две публикации на видеохостинге «YouTube». Первая — интервью «Николай Цискаридзе: как смотреть балет, понимать искусство, возвращение в Большой» на канале Надежды Стрелец (URL: https://www.youtube.com/watch?v=RcBIQwcFbug; на 09.01.2023 — 6510 комментариев). Вторая – музыкальный клип «Ленинград – Шмарофон» на канале «Сергей Шнуров & Leningrad fans» (URL: https://www.youtube.com/watch?v=6y4jWcF-a6c; на 09.01.2023 — 8 897 комментариев). В первом случае коммуникативным лидером является Николай Цискаридзе, отличающийся элитарным (по классификации О. Б. Сиротининой) типом речевой культуры: интеллектуально напряжённая речь, полностью контролируемая в нормативном, содержательном и стилистическом аспектах; активное использование достижений мировой и национальной культуры; обширные и разнообразные интертекстуальные связи; обладает чувством юмора и др. Комментарии к его интервью говорят о том, что в создании гипертекста принимаю участие те, кому близок этот тип речевого поведения. Их речь в лексико-грамматическом аспекте, с одной стороны, обладает признаками нормативной книжной речи. С другой — они владеют общедоступным арсеналом выразительных средств. Интонирование в большинстве случаев не играет особой роли при чтении написанного: Человек-Легенда! Спасибо Надежде за спокойный тон. Так много интервьюеров, которые перебивают, не умеют слушать, в поиске сенсаций обижают и ранят героев. Спасибо Вам за такт и возможность насладиться блестящей беседой! Удивительно, что человек такого таланта и такой внешности обладает такой внутренней гармонией Восхитителен! Какая грация! Какая душа! Моё почтение! Человек-Легенда! Спасибо Надежде за спокойный тон. Так много интервьюеров, которые перебивают, не умеют слушать, в поиске сенсаций обижают и ранят героев. Спасибо Вам за такт и возможность насладиться блестящей беседой! Коммуникативным лидером во втором случае является Сергей Шнуров. Точнее, перед аудиторией его лирический герой, принадлежащий к маргинальной речевой периферии, но тем не менее имеющий высокий коммуникативный статус. Считается, что голос человека из народа наделён изначально голосом правды. Пусть даже и в ненормативном речевом обличии. Подобная стилистическая концепция коммуникативного лидера привлекает при формировании гипертекста и соответствующий тип комментаторов. В такой ситуации актуализируются лексико-грамматические и интонационные ресурсы сниженной межличностной коммуникации: Обалдеть... Голос, минимум косметики, красота, артистизм... Зоя неподражаема. Да, умеет Шнуров солисток подбирать. Как слышу эту песню .... Ксюша перед глазами...ну как живая.... Молодец деваха! С позитивом Просмотрел в 105 раз. До сих пор в акуе! Браво! Душу лечит! После стольких лет унижения других, получила по заслугам. Узнай любовь народную! Мы видим, что в том и другом случае коммуникативный лидер задаёт общую стилистическую доминанту гипертекста как коммуникативного целого. 
Естественная письменная русская речь: исследовательский и образовательный аспекты. Ч. 1: Проблемы письменной речи и развития языкового чувства. Барнаул, 2003. — 347 с. 
Коньков В. И. Речевой коллектив как единица членения речевой практики общества // Стереотипность и творчество в тексте. Вып. 7. Межвуз. сб. науч. трудов. Пермь, 2004. С. 247–263. 
Костомаров В. Г. Русский язык на газетной полосе: Некоторые особенности языка современной газетной публицистики. М., 1971. — 268 с. 
Литневская Е. И. Письменная разговорная речь: Миф или реальность? // Вестн. Моск. ун-та. Сер. 9. Филология. 2011. № 5. С. 67–82.

Внутренняя речь в художественном произведении: языковые особенности и текстовые функции (на материале романа Ксении Букши «Адвент»)

Внутренняя речь; художественный текст; языковые особенности; текстовые функции

В каждом из романов Ксении Букши есть голоса героев. В романе «Завод «Свобода» они оформлены в стиле вербатим, когда «диалоги и отдельные реплики не оформлены привычным образом, а даны просто подряд» [Минаева 2022: 36]. В романе «Адвент» [Букша 2021] — это внутренняя речь героев, включенная в каждую из глав и выделенная графически неоформленной пунктуационно «лесенкой». Внутренняя речь рассматривается исследователями как особая форма языкового общения индивидуума, с одной стороны, и как специфический художественный прием, используемый автором литературного произведения [Сергеева 2009: 4 ]. Традиционно выделяются три группы функций изображения внутренней речи в художественном произведении: психологические, сюжетно-композиционные и речехарактеризующие функции [Там же: 7 ]. В романе 15 глав, в 14 из которых есть изображенная внутренняя речь героев. Композиционно эти 15 глав рассказывают о двух главных героях — Ане и Косте (семейной паре, у которых есть дочь Стеша), которые чередуются в каждой из глав, в одной главе (двенадцатой) рассказ Ани обращен мужу, и 15 глава не содержит внутренней речи. Каждая из глав рассказывает о событиях внешнего мира (подготовка к Рождеству, детский сад, покупка елки и ее украшение), тогда как внутренняя речь обращена к прошлому, ассоциативно связанному с настоящим. Эти фрагменты внутренней речи также связаны с сюжетной линией причинно-следственными связями, объясняя поведение героев в настоящем. Каждый фрагмент внутренней речи посвящен друзьям, случайным знакомым, однокурсникам из прошлого, их жизненным историям (зачастую заканчивающимся самоубийством, депрессией, сумасшествием). Обращение к этим историям сюжетно связано с «собиранием смеха из прошлого» как попыткой выйти из собственной депрессии. Фрагменты внутренней речи вводятся эксплицитными маркерами, глаголами речемыслительной деятельности: «Но если оставить Баха и посмотреть на других любителей порядка, более близких Ане, то — тут вспоминается Анина университетская подруга Ира» (глава 2). От авторского повествования фрагменты внутренней речи отделяются графически — тремя звездочками. Фрагменты внутренней речи достаточно объемные — от 7 до 11 страниц. Рассмотрим один фрагмент внутренней речи из главы 1, представляющий собой, по терминологии Ю. М. Сергеевой, диктему-описание (она выделяет также диктему-повествование и диктему-рассуждение). Пример 1. * * * Сам учитель никогда не смеялся он инициировал смех а это требует серьёзного вида он теребил свой длинный нос складывал губы в трубочку и потом что-нибудь такое изрекал например, про лужный гуманизм или ещё что-нибудь такое же сыркостическое его фамилия была Сырков Эс-эс-сыр — Сан Саныч Сырков ещё про него говорили «сыронией» одним словом, он был прямо-таки воплощением не просто остроумия, но такого, до которого ещё дорасти надо такого остроумия, которое льстит слушателям а наоборот — поднимает их до себя бывают учителя, которые шутят, чтобы казаться своим парнем чтобы развлечь класс не то Сырков он совершенно не нуждался в том, чтобы подлизываться к ученикам усмирить учеников было очень просто — достаточно было заставить их решать задачки сырония и сырказм были только приправами сыпанул — и пламя смеха слегка поднимается а потом снова к делу просто допинг, ничего более Как мы видим в Примере 1, фрагмент внутренней речи Кости практически не имеет знаков препинания и заглавных букв. Он оформлен лесенкой, что позволяет передать «ритм» воспоминания. Исследователи называют этот прием «ритмизованной прозой» [Минаева 2022: 32]. Пример 1 представляет собой воспоминание об учителе математики Сыркове. В фокусе этого описательного фрагмента внутренней речи — учитель, в рему попадают характеристики учителя, при этом каждая новая рема выделена в отдельную строку, которая указывает вектор воспоминаний, от общего к частному — и затем снова к обобщениям; все характеристики поведения учителя оцениваются героем-взрослым. Воспоминание об учителе Сыркове заканчивается самохарактеристикой Кости (пример 2): и только Костя нет ни тогда, ни сейчас он не смеялся тогда и сейчас не смеётся и никто этого не видел, не замечал кругом стояла оргия хохота оргазм хохота и никто не видел, что Костя не смеялся и теперь тоже не видит никто Многочисленные повторы в примере 2 (не смеялся, не смеется, не смеялся; ни тогда, ни сейчас, тогда и сейчас; никто не видел, теперь тоже не видит: оргия хохота, оргазм хохота) заканчиваются вынесенным в отдельную строку никто, подчеркивая безмерное одиночество героя. Синтаксический параллелизм и повторы позволяют легко читать эту ритмизованную прозу без знаков препинания. Лексические повторы в диктемах-повествованиях внутренней речи геров в романе часто выносятся в отдельную строку, замедляя повествование и фиксируя психологическое состояние героя. См., например состояние нерешительности и раздумья в Ани в главе 6 (воспоминание о случайной встрече с валторнистом). Пример 3. потом снова гуляли, пока тени не становились длинными и расходились по домам (…) круто, что мы познакомились, — сказал валторнист (…) жалко будет расставаться, а что делать? — сказала Аня это был шаг вперед наугад они стояли у каруселей, тени их лежали длинные не знаю, — сказал валторнист Таким образом, внутренняя речь в романе «Адвент» является важным смыслообразующим элементом текста. Герои ведут внутренний диалог с прошлым и с самим собой. И лишь в 15 главе они выходят на прямой диалог друг с другом. 
1. Букша Ксения. Адвент: роман. М., 2021. 
2. Минаева Е. С. Ветер свободы. Ксения Букша// Вопросы литературы. 2022. №6. С. 32–46. 
3. Сергеева Ю. М. Внутренняя речь как особая форма языкового общения (на материале англоязычной художественной литературы): Автореф. дисс…на соискание степени доктора филологических наук. М., 2009.

Интерпретационные языковые единицы в системе работы с художественным текстом (обучение РКИ)

Русский язык как иностранный, художественный текст, лингводидактика, интерпретация, языковые средства

Художественный текст, как известно, является одним из ведущих средств обучения в преподавании иностранных языков. Его учебный потенциал затрагивает не только чтение, но и выводит в продуктивные виды речевой деятельности на текстовой основе. В этом случае содержание и смысл текста становится предметом речи учащегося, что должно быть обеспечено поддерживающими эту речь опорными языковыми средствами. Однако использование тех словесных единиц, которые непосредственно встречаются в тексте, оказывается недостаточным, поскольку содержание исходного текста в собственной речи учащегося подвергается трансформации. Текстовая информация включается в разнообразные виды заданий. Как отмечает В.В. Добровольская, «операции с информативным материалом текста, начиная с деления текста на смысловые части, извлечение основной и целевой информации, сжатия или контаминации текста, составление разных типов плана и кончая самостоятельной презентацией учащимся текста заданного жанра, должны более тщательно и, главное, системно комментироваться преподавателем и регулярно занимать должное место на занятиях» [Добровольская 2021: 37-38]. Виды учебной работы, использующие опору на информативный материал текста с целью развития умений в говорении и письме, должны быть поддержаны языковыми средствами, значительная часть которых выходит за пределы словарного состава исходного оригинального произведения. Порождаемые учащимся вторичные тексты (выступление-рассуждение, реплика в дискуссии, сочинение, рецензия, отзыв и др.), отражающие понимание проблемы текста, интерпретацию смысла произведения, отношение к его героям и событиям, включают мыслительные механизмы перекодирования информации, её изложения с помощью «внетекстовых» языковых средств, соотносимых с информационной структурой текста. Известное со школьной скамьи задание пересказать текст «своими словами» обращает внимание на необходимость лингвометодического отбора слов, обеспечивающих потребность говорящего эксплицировать в речи содержательные компоненты прочитанного текста, которые переосмысливаются им в процессе речепорождения. Особенно значимую роль в этом отношении выполняют «интерпретационные» языковые средства, которые именуют и квалифицируют ситуации текста с позиции говорящего, отражают результат понимания и оценки отдельных порций текстовой информации исходного текста, представляя его интерпретацию во вторичном тексте. Применительно к таким языковым средствам можно использовать расширительно термин, предложенный Ю.Д.Апресяном в отношении особой группы глаголов – «интерпретационных глаголов» [Апресян 2004]. По определению автора, интерпретационные глаголы и глагольные выражения «сами по себе не обозначают никакого конкретного действия или состояния, а служат лишь для какой-то интерпретации (квалификации) другого, вполне конкретного действия или состояния» [Апресян 2004:5]. К числу таких глаголов относятся, например, мешать, способствовать, ошибаться, поступать неправильно (правильно), совершать преступление, унижаться, баловать, обижать, мстить, клеветать и др. Описывая семантику интерпретационных глаголов, Ю.Д. Апресян сопоставляет их с оценочными глаголами, глаголами поведения, глаголами речи и некоторыми другими классами, которые также актуальны в контексте вербализации ситуаций, представленных в эпизодах художественного текста. Изобразительный способ изложения, свойственный образному отражению действительности в художественном тексте, во вторичном тексте при передаче содержания конвертируется в информативный, поэтому лексика, называющая конкретные действия, поступки героев, заменяется их обобщенным именованием, отражающим интерпретацию говорящим той или иной ситуации художественного текста. Интерпретационная деятельность говорящего проявляется и в существительных, например: грех, измена, обман, ошибка, подвиг, помощь, предательство, преступление и многих других, являющихся характеризующими номинациями оценки поведения, поступков. Интерпретационный характер имеет и целый ряд слов, характеризующих коммуникативное поведение. Диалоги в художественном тексте (а также в пьесе или художественном фильме) отражаются при переходе в нарративный режим с помощью языковых единиц, называющих интенции говорящего (потребовал, поблагодарил, обвинил, упрекнул, утешил; признание, исповедь, утешение и т.п.). Такие качества общения, как откровенность, скромность, доверительность, вежливость могут трактоваться именно как интерпретационные категории, выводимые из наблюдения над характером речевого поведения героев художественного произведения. Роль интерпретационных языковых средств особенно актуальна при обращении говорящего/пишущего к тем смысловым компонентам, которые не имеют прямого, эксплицитного выражения в поверхностной структуре текста, т.е. имеют выводной характер и требует определенных интерпретационных усилий читателя как в плане понимания, так и в плане выбора языковых средств выражения этого понимания. «Операция по извлечению смысла и сам выводной смысл рассматриваются в литературе и как «инференция» <…> на продвинутых этапах обучения, когда в качестве учебных текстов мы привлекаем сложные, в том числе и художественные, тексты, основной операцией становится инференция. Многочисленные инференции лежат в основе интерпретации текстов, когда адресат, используя и интегрируя различные виды знаний, постепенно проникает в полисемантическое пространство текста» [Одинцова 2016: 94]. Интерпретация, основанная на инференции, также нуждается в обеспечении соответствующими языковыми единицами, включенными в систему работы с текстом на занятиях по РКИ. Литература Апресян Ю.Д. Интерпретационные глаголы: Семантическая структура и свойства // Русский язык в научном освещении. №1 (7). М., 2004. С. 5-22. Добровольская В.В. Уроки дистанционного обучения //Профессорский журнал.Серия: русский язык и литература. №2 (6).М., 2021. С.34 – 39. Одинцова И.В. Импликация и инференция в лингводидактике // Мир русского слова. №4, М., 2016. С.91-96.

Эмотивная лексика в сюжетообразовании повести А. П. Чехова «Три года» / Emotional lexicon in the plot ideation of A. P. Chekhov's novel "Three years"

Ключевые слова: эмоциональное состояние; внутреннее состояние; чувства; настроение.

Исследователями отмечено, что более сорока произведений А.П. Чехова (рассказов, повестей, драм) описывают характеры, ситуации, судьбы людей, связанные с чувством любви, которая принимает каждый раз самые разные облики. 
Своё место в этом ряду занимает и повесть «Три года» — произведение А.П. Чехова, которое писалось тоже 3 года и охватило жизнь маленького провинциального городка, где «каждое утро и вечер прогоняют большое стадо и при этом поднимают страшные облака пыли и играют на рожке», и жизнь Москвы, где симфоническим оркестром дирижирует Антон Рубинштейн. Герой, — сын состоятельного купца Лаптев женится на дочери провинциального врача Юлии Сергеевне и возвращается с ней в Москву, где его отцу принадлежит торговое дело. 
В одной из последних статей, посвящённых творчеству А.П. Чехова, говорится: «Творческий подход Антона Павловича Чехова связан не столько с созданием действия, сколько с созданием атмосферы, "настроения", жизни. Эта позиция проявляется в написании особых диалогов, в которых преобладает незначительное» [Афонина 2022: 26].
К этому следует добавить, что атмосфера «настроения» в большой степени создаётся непосредственными сообщениями об эмоциональном состоянии персонажей. Более того, кажется, что само действие определяется ими.
Повесть композиционно состоит из трёх частей, последовательно сообщающих о жизни героев. Первая интродуктивная часть знакомит читателя с ними, завершаясь свадьбой и переездом в Москву, вторая — повествует об их московской жизни, тех трёх годах, завершение которых в конце приводит к диаметрально противоположной ситуации по сравнению с той, которой всё начиналось. Герои предстают в динамике своих переживаний, что касается их отношений, то тут присутствует каждый раз «движение только с одной стороны».
Начало повествования, которое окрашено отношением к событиям главного героя, сосредоточено на его чувствах: «Ему вдруг страстно захотелось обнять свою спутницу, осыпать поцелуями её лицо, руки, плечи, зарыдать, упасть к её ногам, рассказать, как он долго ждал её. От неё шёл лёгкий, едва уловимый запах ладана, и это напомнило ему время, когда он тоже веровал в бога и ходил ко всенощной и когда мечтал много о чистой, поэтической любви. И оттого, что эта девушка не любила его, ему теперь казалось, что возможность того счастья, о котором он мечтал тогда, для него утеряна навсегда» (9).
Эмоциональное состояние героя находит выражение не только на лексическом, но и грамматическом уровне, где использование перечислительного ряда инфинитивов создаёт взволнованный ритм повествования, в которое включены, кажется, все концептуализируемые качества этого чувства [Бабенко 2021: 30]. Однако заключительные предложения вносят известный диссонанс: «эта девушка не любила его» и «возможность счастья утеряна навсегда», который определяет содержание жизни персонажей — их свадьба всё-таки состоялась — и содержание повести.
Московская жизнь молодой семьи наполнена встречами с друзьями, катанием на лошадях, посещением художественных выставок, где можно было, например, увидеть пейзаж И. Левитана. Картина сразу стала близка Юлии: «Как это хорошо написано! — проговорила она, удивляясь, что картина стала ей вдруг понятна. — Посмотри, Алёша! Замечаешь, как тут тихо? Она старалась объяснить, почему так нравится ей этот пейзаж, но ни муж, ни Костя не понимали её».
Атмосфера взаимного непонимания — тема не только этого произведения Чехова, но здесь она становится ведущей: «В семейной жизни Лаптева уже всё было мучительно. Когда жена, сидя с ним рядом в театре, вздыхала или искренно хохотала, ему было горько, что она наслаждается одна и не хочет поделиться с ним своим восторгом. И замечательно, она подружилась со всеми его приятелями, и все они уже знали, что она за человек, а он ничего не знал, а только хандрил и молча ревновал».
Юлию подозревают в том, что она вышла замуж из-за денег состоятельного купца, что лишает счастья героев, отношения между которыми проходят, кажется, все уровни напряжения вплоть до ненависти, и составляют основную линию повествования. Под влиянием многих жизненных обстоятельств к концу повествования чувства героев сменяются на противоположные: если их отношения начинались страстной любовью Лаптева и равнодушием Юлии, то теперь «Юлия объяснялась ему в любви, а у него было такое чувство, как будто он был женат на ней уже лет десять, и хотелось ему завтракать». 
Возможно ли преодоление отчуждения главного героя, восприятие жизни которого определяет повествование — обретение свободы, в том числе и от навязчивых мыслей и идей, лишающих непосредственного ощущения жизни, — ответа на этот вопрос, как чаще всего, у Чехова нет. Здесь дважды повторена реплика: «Поживём, увидим», откладывающая ответ.
Будущее время «никогда не предстаёт <...> оценочно нейтральным» [Сидорова 2001: 455]. И поэтому оставляет читателю возможность решать вопрос по-своему. Это так называемые открытые окончания у Чехова.

1. Чехов А. П. Три года // Чехов А.П. Полное собрание сочинений и писем: В 30 т. Сочинения: В 18 т. / АН СССР. Ин-т мировой литературы им. А.М. Горького. — М.: Наука, 1974–1982.
Т. 9 [Рассказы. Повести], 1894–1897. — М.: Наука, 1977. С. 7–91.
2. Бабенко Л.Г. Алфавит эмоций: словарь-тезаурус эмотивной лексики. 2-е изд. стер. — Екатеринбург; Москва: Кабинетный учёный, 2022 — 432 с.
3. Сидорова М.Ю. Лирическое стихотворение как объект грамматики // Языковая система и её развитие во времени и пространстве: сборник научных статей к 80-летию К.В. Горшковой. М.: МГУ, 2001. С. 447–466.
4. Афонина Ю.И. "Ни о чём" - о диалогах Чехова и Тарантино // Профессорский журнал. Серия: Русский язык и литература. 2022, № 4. С. 23–27.

Слияние фокусов повествовательных пространств при создании эмоционально-оценочного образа явлений действительности (на материале повести А.Архангельского «Русский иероглиф. История Инны Ли, рассказанная ею самой»)

В настоящее время актуальной исследовательской проблемой становится изучение когнитивных процессов, в частности — процесса распределения внимания в структуре художественного текста, что связано с выделением дихотомии «фигура–фон». Так, при чтении такого текста внимание читателя следует прежде всего за выделенными в нём событиями, помещёнными в фокус повествования. Однако художественный текст представляет собой не только набор событий, но и их взаимосвязь, которую читатель интерпретирует исходя из своих знаний о действительности. Каждый фрагмент читаемого текста, в котором господствует одно измерение - фи­гура, связывается с другим, и при этом не только с восприятием «фрагментов-фигур», но и с зонами дефокусирования, в которые включается как информация, полученная из ранее прочитанных фрагментов, так и экстралингвистическая информация. Зона дефокусирования становится таким образом пространством совмещения разных пластов информации, тем самым помогая читателю «сложить» смысл целого текста. В нашем выступлении рассматривается один из эпизодов книги А. Н. Архангельского «Русский иероглиф. История Инны Ли, рассказанная ею самой», в котором приведены воспоминания героини студенческих лет.Следует отметить, что композиция произведения организована как одновременный рассказ о событиях личной, семейной, социальной и исторической жизни, что позволяет выделить несколько пластов повествования, каждый со своим фокусом. Общая содержательная линия формируется как мена разных фокусов, при этом преодолевается линейность повествования: читатель следит за параллельно развивающимися событиями (в жизни героини, её семьи, страны), представленными дистантно расположенными эпизодами, а также за развитием мысли наблюдателя-комментатора. В некоторых фрагментах текста стратегия ведения параллельных линий повествования сменяется стратегией синтеза фокусов, то есть их слияния в одной кульминационной точке. Таким образом, зона формирования смыслов и интерпретации (ДеФ-зона) выходит для читателя на первый план. Рассмотрим такой пример.В рассказе о детских воспоминаниях Инна часто останавливается на предметах окружающего мира и своих перцептивных ощущениях — такой перцептивно-предметный фокус оказывается важным и в рассказе о студенческих годах.Однако параллельно с фокусом на «предмете» и «ощущениях» в воспоминаниях об университете вводится фокус, связанный с социальной жизнью факультета, подготавливая сообщение о дальнейших исторических событиях в Китае; а также фокус, выделяющий особую культурную обстановку дома героини, где устраивались вечера испанской культуры, что в некотором смысле определяло систему ценностей его обитателей того времени.Так в рассказе о студенческой жизни появляется три фокуса: перцептивно-предметный фокус, семейно-социальный фокус и фокус, сосредоточенный на внутреннем переживании – а затем три этих фокуса соединяются в одном эпизоде (дефокусной зоне), который становится своего рода композиционным введением для главы «Государственные яблочки»: «государственные» — это фокус на социальном, «яблочки» — предметный фокус и то, что героиня позволила себе их съесть — этический. Глава начинается с ретроспективного (по отношению к следующему повествованию) пассажа: героиня вспоминает о ситуации «до» поступления, говорит о том, как и почему оказалась в самой «буржуазной группе». Такая ретроспекция является введением в ситуацию «культурной революции», соединяет рассказ о студенческих годах с общесоцаильной ситуацией в Китае, то есть это эпизод смешения «личного» и «исторического» в композиционном пассаже-воспоминании.Обратимся к тексту: «К моменту поступления я уже немного знала испанский: целый год мы с Аллой занимались у кубинской журналистки (и бывшей актрисы) Мари и Офелии». Фрагмент вскрывает связь героини с иностранкой, то есть фокус сосредоточен на её «социальном окружении», что приводит к заключению: «Считалось, что это очень буржуазная, испорченная группа. Хотя на самом деле буржуазной и испорченной была только я» [Архангельский 2022: 57]. Таким образом, два параллельных фокуса предыдущих пассажей сливаются в одной точке, а затем к ним добавляется главный фокус — предметный. Акцент на предмете сопровождается нехарактерным для героини эмоциональным комментарием: «Кофе!!! Кошмар, испорченность!» [Архангельский 2022: 58]. Этот эпизод становится точкой слияния параллельных фокусов «социального», «внутреннего» и «предметного», в нем мы видим и иронию героини относительно того, как незначительные детали, предметы быта, могут стать в официальной оценке буржуазными преступлениями. Финальным штрихом этой части является воспоминание Инны о том, в чем она «покаялась»: « Я вспомнила случай, как мы с мамой в курортном районе ходили по какому-то государственному саду. И я там подобрала упавшие яблочки, позволила себе их съесть. Государственные яблочки съела. Так и написала» [Архангельский 2022: 58 - 59].Государственные яблочки, таким образом, становятся пространством смешения смыслов: предмет (яблочки), социальные явления (государственные) и характер героини (ее ирония по отношению к происходящему) — что подталкивает читателя не просто к линейному восприятию сменяющих друг друга фокусов, но и к синтезу и интерпретации прочитанного. Стратегия слияния параллельных фокусов выводит ДеФ-зону на передний план для читателя, а «государственные яблочки» становятся «зеркалом» описываемых исторических, социальных явлений, личных событий, и вбирают в себя сразу несколько коннотаций.

Аннотация. Односоставные предложения — исконный тип предложений русского языка, сообщаемая ими информация позволяет отметить наличие двух коммуникативных компонентов в их структуре: тема, вариативная в формах своего выражения, и рема

Односоставные предложения представляют собой исконный тип русских предложений, существующих на протяжении его истории, характеризующихся тем, что в них «не может быть непосредственно обнаружено двух главных членов предложения — подлежащего и сказуемого: Морозит. Молнией убило человека» [Шахматов 1941:30]. Задача описания всех видов этих предложений «была впервые в русском языкознании поставлена и отчасти решена академиком А. А. Шахматовым <…> А. А. Шахматов собрал многочисленные и разнообразные факты из произведений народной словесности, русской литературы XIX и ХХ вв., а также из древнерусской письменности, иллюстрирующие употребление разных видов односоставных предложений в руссом языке» [Грамматика русского языка Т II,1954: 71]. На фоне абсолютно доминирующих двусоставных предложений, по утверждению В. В. Виноградова, односоставные рассматривались А. А. Шахматовым по аналогии с ними [там же 72], что, однако, не исключало наблюдений за их сущностными свойствами. Эти свойства могут быть представлены как результат наблюдения над тем, 1) что обеспечивает смысловую полноту этих предложений, определяющую их синтаксическую самостоятельность; 2) что определяет их стилистическую маркированность: односоставные предложения относят к стилистическим средствам языка; 3) что задаёт тенденции их распределения в текстах разной функциональной принадлежности и жанровой организации. 
1. О смысловой полноте односоставных предложений. А. А. Шахматов определял предложение как «словесное, облечённое в грамматическое целое выражение <…> психологической коммуникации»; <…> как простейшую единицу человеческой речи, которая в отношении формы является одним грамматическим целым, а в отношении значения соответствует двум вошедшим в нарочитое сочетание представлениям, простым или сложным». Им отмечалось, что «между предложением и психологическою коммуникацией наблюдается прямая связь, такая же связь, как между словом и его значением» [Шахматов 1941:29-30]. Этот аспект рассмотрения предложений позднее был введён в лингвистику В. Матезиусом как актуальное членение предложения. Выделенные члены (тема и рема) не требуют обязательного оформления главными членами предложения. С указанных позиций односоставные предложения могут быть представлены главным членом предложения — ремой и членом, выполняющим функцию исходного пункта высказывания (обычно обстоятельство) и/или темой — существительным в любом падеже со значением субъекта или объекта, а также личными грамматическими формами главного члена (прекратите разговор — 2-е лицо) и присутствовать имплицитно, базируясь на коллективных знаниях коммуникантов. Таким образом обеспечивается двучленность конструкций как свойство сообщаемой в предложении мысли.
2. Стилистическая маркированность односоставных предложений связана, прежде всего, с наличием в их составе одного главного члена, что уже является формой выделения, его ролью ремы — нового в сообщении, позицией фокуса в процессе распределения внимания [Ирисханова 2014: 178]. Выделение фокуса внимания в речи сопровождается, по наблюдениям этого автора, дефокуляризацией — понижением статуса другого компонента высказывания, что «поднимает значимость импликатур для способа информирования дефокусированным членом [там же, 192]. Так, односоставные предложения выступают как средство стилистического выделения и как возможность введения и расширения подтекстовой информации, базирующейся на когнитивной базе коммуникантов.
 3. Наблюдение за использованием односоставных предложений в выбранном нами для анализа тексте автобиографической повести С. Шаргунова «Книга без фотографий», имеющей иконическую композицию, начинающейся рассказом о событиях в жизни четырёхлетнего мальчика, обнаруживает минимальное использование односоставных предложений в начале повествования и нарастание их числа к концу, где сообщается о событиях, в которых участвует герой-повествователь. Представляется возможным сделать вывод о том, что односоставные предложения обладают качеством связи представляемых событий с повествователем: вводят информацию о происходящем вокруг (неопределённо-личные), позволяют увидеть окружающее (номинативные), рассказать о собственном участии в них и вызываемых ими чувствах и переживаниях (определённо-личные и безличные), об обобщениях и оценках (обобщённо-личные). В автобиографическом повествовании все эти явления нарастают, свидетельствуя о накоплении когнитивного запаса личности, дают представление о её формировании. 
Грамматика русского языка Т II. Ч.1. Синтаксис. — М., Изд. АН СССР, 1954. 
Ирисханова О.К. Игры фокуса в языке. Семантика, синтаксис и прагматика, дефокусирование. М., 2014, 320 с. 
Шаргунов С. Книга без фотографий. М., Альпина нон-фикшн, 2011. — 224 с. 
Шахматов А. А.Синтаксис русского языка. Учпедгиз наркомпроса. Ленинградское отделение. Л. 1941.

Ключевые слова: полифония, авторская стратегия, художественный текст.

Про полифонию, как известно, рассказал миру в 1929 г. М. М. Бахтин [Бахтин 1979]. Выдающиеся литературоведы и лингвисты (В. В. Виноградов; Б. А. Успенский; Б. О. Корман; Е. В. Падучева и другие) размышляли о преломлении этого феномена в разных текстах. Автор создает эффект объективности, преодолевает линейность текста, дает возможность читателю посмотреть на мир глазами не одной, а нескольких личностей. В последние годы появляются работы, авторы которых стремятся выявить собственно лингвистические способы реализации повествовательной полифонии. П. А.Колобаев [Колобаев, 2010] говорит о таких средствах, как ксеночастицы (де, дескать и мол), различных способах передачи чужой речи, выделяет полифонический несобственно-прямой дискурс (особая разновидность структурирования художественного повествования, построена на сложном взаимодействии дискурсов автора-повествователя и персонажа). Разумеется, в современном тексте важную роль играют цитатные номинации, интертекстуальные элементы в речи автора и персонажа. Наконец, мы знаем текстовые средства: разговорные элементы в речи повествователя, смена перволичного и третьеличного повествователя, свободный косвенный дискурс, различные формы проявления авторского голоса, — все это П. А.Колобаев справедливо относит к собственно языковым средствам создания полифонического повествования и убедительно показывает их функционирование на материале текста Т. Н.Толстой и В. О.Богомолова. 
Д. Рубина также использует в своем романе сложные текстовые средства и создает с их помощью полифонию [Прохорова, Фаттахова] 
 Другой тип теста анализирует О. И.Осипова [Осипова, 2021] — это роман, в котором повествователем выступает кот, и поэтому автору приходится использовать различные тактики, чтобы преодолеть естественные ограничения подобного субъекта речи. Цель полифонии здесь - взгляд на современного человека с разных точек зрения, в том числе и отстранённой. 
 В 2022 г. одним из финалистов премии «Большая книга» стал роман Анны Матвеевой «Каждые сто лет. Роман с дневником», получив приз по результатам читательского. Таким образом, роман выделила и профессиональная, и читательская аудитория. Чем он примечателен? Мы знакомимся с двумя девочками, слышим то голос Ксении Левшиной (начиная с 1893 г.), то голос Ксаны Лесовой (начиная с 1980 года). Девочкам примерно десять лет, когда они начинают вести дневник. География причудлива: Полтава (конец XIX в.), Петербург, Швейцария, Петроград, Баку, Свердловск, Хабаровск (до 1955 г.). Свердловск, Швейцария, Франция, Бельгия, Екатеринбург, Петербург, Хабаровск (дневник К. Лесовой заканчивается в 2018 г.). 
 Дворянка обстоятельно представляет историю рода, и мы окунаемся в жизнь средних дворян начиная с 1365 г. Подросток в 80-е годы в СССР, разумеется, с трудом узнает от родителей скупые сведения о своих предках, известно только о погибшей в блокаде Ленинграда бабушке. Самосознание девушки рубежа XIX–XX веков формируется благодаря осмыслению семейной истории, девушка в последнее советское десятилетие начинает осознавать себя через контакты с чужими людьми (наблюдательность и привычка к рефлексии вовлекают ее в серьезную работу следователей). Обе девочки считают себя некрасивыми, они младшие и одинокие в семье, и Лесовые, и Левшины гордятся своими старшими детьми. «Кому я нужна в этой жизни?» — этот вопрос мы слышим со страниц обоих дневников. Постепенно девочки понимают, что родители несчастны, они перестают их обвинять — но в то же время становятся самостоятельными личностями. Эта эмансипация от роли, предложенной девочкам средой, сознательный отказ от предначертанной семьей, воспитанием, окружением жизнью — кажется, самое удивительное, что происходит перед глазами читателя. Девушки делают выбор, который кажется сумасбродным, не дающим никакой пользы и радости. Более того, десятилетиями (на фоне революции, войн, слома эпох, изменения социальных ориентиров) они несут тяжелейшую ответственность за тех, кого считают членами своей семьи. Как кажется современному читателю, их жизнь — за гранью понимания. Зачем так себя мучить?
 Думается, такая судьба, рассказанная повествователем от 3 лица, вызывала бы много сомнений в достоверности. Популярные психологи, коучи и общая культура потребления научила нас тому, что нужно иметь свою зону, нужно уметь избегать манипуляции, газлайтинга и прочих подавляющих личностный рост воздействий. Женщины в популярных произведениях — лидеры, они самостоятельны, инициативны, уверены в своих правах и в своей правоте (вспомним, например, женщин в романах Г. Яхиной). Героини А. Матвеевой идут тяжелым традиционным женским путем, обретая свое место в обществе и в памяти современников как бы вопреки обстоятельствам и их собственным действиям. Именно перволичное повествование, дневник, показывающий формирование личности и мотивы человека в результате саморефлексии становится самой эффективной убеждающей писательской стратегией, результатом которой становится доверие героиням и стоящему за ними автору. 
 Повествовательная полифония, параллельное развертывание двух судеб с интервалом в сто лет — еще одна писательская стратегия. С одной стороны, читатель не заскучает от одного голоса и одного характера, с другой стороны, появляется стереоэффект, ибо очень многое в судьбах героинь рифмуется и складывается в единый художественный образ. 
 Таким образом, повествовательная полифония проявляет себя как эффективное средство убеждения и привлечения читателя не только в сложных текстовых формах, но и в массовой литературе. 
Бахтин М. М. Проблемы поэтики Достоевского // Бахтин М. М. Собр. соч.: В 7 т. М.: Русские словари: Языки славянской культуры, 2002. Т. 6. С. 7–300, 466–505. 
Осипова О. И. Повествовательная полифония в романе Г Служителя «Дни Савелия» / О. И. Осипова // Научный диалог. — 2021. — № 11. — С. 270—280. — DOI: 10.24224/22271295-2021-11-270-280. 
Прохорова Т.Г., Фаттахова Р.Р. Особенности повествовательной структуры романа Дины Рубиной «Почерк Леонардо» // Филология и культура. 2014. №2(36) с.160–164.

Языковые средства формирования хронотопа в антиутопическом рассказе (на материале рассказа Андрея Рубанова «Аз Иванов. Выход в деньги»)

Ключевые слова: хронотоп; антропонимы; топонимы; наименования технических новшеств и реалий.

В докладе анализируются языковые средства формирования хронотопа в антиутопическом рассказе Андрея Рубанова «Аз Иванов. Выход в деньги». Этот рассказ построен по принципу «текст в тексте», он состоит из 7 частей. Первая часть — комментарий рассказчика. Остальные 6 частей — статья об изобретателе умных денег Азе Иванове, написанная «группой анонимных авторов из Москвы, Барнаула, Владивостока, Дели, Пекина и Бангкока».
Опираясь на работу Е. В. Малышевой, проанализируем хронотоп в данном рассказе. Пространство в этом рассказе многомерно, оно соотносится со структурной реального и нереального географического пространства. При описании пространства в рассказе используются разные маркеры. Во-первых, реальные топонимы создают иллюзию достоверности. Например, город Горно-Алтайск, МГУ, США, Китай, Южная Корея, Москва и т.д.. Также употребляются ирреальные антропонимы: вымышленный первый глава Азиобанка — Альфред Треф, имена героев рассказа Аз Иванов и Мария Тихомирова, Анатолий Крамер.
В рассказе используются маркеры наименования новшеств. Использование ирреального наименования «Азиобанк» подчёркивает, что это художественный вымысел.
Пространственная структура текста складывается из пространств отдельных персонажей. Аз Иванов вступает в отношения с представителями власти, пытаясь осуществить свой проект новой мировой валюты. Он относится к подпространству героя-бунтаря. Анатолий Крамер относится к подпространству антигероя. Подпространство представителя власти в этом рассказе проявляется в действии Спецслужб.
Подпространство анонимных авторов статьи совершенно отличается от других подпространств. Авторы статьи относятся к подпространству иного мира. Рассказчик даёт свои оценки изложенному в статье. В конце статьи написано: Данная работа написана в 2073-2075 годах по заказу фонда Альфреда Трефа группой анонимных авторов из Москвы, Барнаула, Владивостока, Дели, Пекина и Бангкока [Рубанов 2022: 29]. Для авторов статьи пространство Альфреда Трефа — это настоящее; мир, описанный в статье, — прошлое. Также Москва, Барнаул, Владивосток, Дели, Пекин и Бангкок остаются в настоящем, но для нас, читателей, — уже в будущем.
Временная структура носит многомерную характеристику. В антиутопической работе всегда нарисовано будущее. Временная локализация в этом рассказе включает эксплицитную и имплицитную форму.
Эксплицитная временная локализация имеет два вида реализации: точные даты художественных событий, абсолютные показатели времени. Например, Иванов родился 15 июня 2006 года; Трёхсекундная война началось в 2033 году; данная работа написана в 2073-2075 годах. Все эти точные даты находятся во временной системе координат, как точка на временной оси.
Эксплицитная временная локализация осуществляется в тексте с помощью абсолютных показателей времени [Малышева 1998: 58]. Например, нечто подобное произошло во второй половине 40-х годов XX века [Рубанов 2022: 18]. Этот эксплицитный показатель косвенно указывает то, что действие произошло в прошлом.
Под имплицитной структурой времени мы понимаем структуру, которая непосредственно не дана рассматриваемым языковым выражением, но предполагается в нем, подсказывается им или окружающими его иными языковыми выражениями, выводится из них посредством нашей интерпретации [Молчанова 1988: 12]. При имплицитной временной локализации используются маркеры времени, включающие антропонимы, топонимы, наименование технических новшеств и определение реалий.
В данном рассказе один реальный антропоним — Лаврентий Берия. Он был руководителем работ по сознанию советской атомной бомбы. Иванов, Мария, Треф и Анатолий — вымышленные антропонимы. Среди них Треф ассоциирован с реальным Грефом, первым главой Сбербанка. Сравним Азиобанк и Сбербанк, мы можем узнать, что первый намекает на будущее для читателя. Что касается топонимов, страны, города и других мест, упомянутых в статье, они являются реальными топонимами.
В этом рассказе называются реальные и вымышленные технические новшества и реалии. Проект «амеро» и «нафта», Терминатор и Скайнет существуют в нашем мире, но стали устаревшими в рассказе. Выход в деньги также является реальным понятием в реальности, но приобретает иное значение в этой статье. Он (Иванов) хотел, чтобы у новой валюты было сознание её разработчика. Иванов в шутку называл это «выходом в деньги» [Рубанов 2022: 26]. Суперкомпьютер, просчитывающий модели будущих войн, просто является авторским вымыслом. Искусственные интеллекты тоже представляются ирреальными. В общем, реальные и нереальные наименования показывают, что настоящий мир с точки зрения героев является будущим миром с точки зрения читателя.
Таким образом, мы проанализировали маркеры времени и пространства: топонимы, антропонимы, наименования технических новшеств и реалий. Все эти средства выражения формирования хронотопа позволяют читателю познакомиться со структурой хронотопа в рассказе «Аз Иванов. Выход в деньги» и воспринимать роль реальных маркеров в процессе создания хронотопа. Исходя из этого можно сделать вывод, что общество, изображенное в тексте, — будущее с точки зрения читателя, где искусственные интеллекты являются ведущими. Однако они рассматривают людей как низшую форму жизни. Конечно, это не ожидание героя-бунтаря Иванова. В заключение важно отметить, что данный рассказ позволяет людям думать и размышлять о будущем. 
1. Молчанова Г. Г. Семантика художественного текста (импликативные аспекты коммуникации). - Ташкент: Фан, 1988. 164с. 
2. Малышева Е. В. Структурно-композиционные и лингвостилистические особенности антиутопии как особого типа текста: дис.. канд. филол. наук: 10.02.04./Малышева Елена Владимировна. — Санкт-Петербург, 1998. 154 с. 
Источник 
1. Рубанов А. Аз Иванов. Выход в деньги//Время вышло. Современная русская антиутопия. — М.: Альпина нон-фишки, 2022. С. 9-30.

Косвенные речевые акты в романе И. Калашникова «Жестокий век» как способ репрезентации компонентов национальной культуры

В коммуникативном поведении народа ярко проявляются его национальные черты. Как пишет Т.В. Ларина, «особенности культуры побуждают ее носителей излагать свои мысли четко либо допускать двусмысленность, быть предельно лаконичными либо многословными, свободно проявлять эмоции либо сдерживать их, строго соблюдать дистанцию в общении или пренебрегать ею и т. д.» [Ларина 2003: 8]. В этом аспекте большой интерес представляют косвенные речевые акты, которые обычно маскируются под другие типы речевых актов. При этом ключевую роль играют разнообразные формы имплицирования истинного речевого намерения, дешифровка которого, кроме известных принципов кооперации Г.П Грайса, во многом опирается на фоновые знания коммуникантов об определенных культурных нормах и стереотипах. Роман Исая Калашникова «Жестокий век» представляет нам интересный материал для исследования этой проблемы: большинство диалогов в романе содержат реплики, представляющие собой косвенные речевые акты. Выбор автором косвенных речевых тактик для своих персонажей обусловлен не только его личным представлением об особенностях речевого поведения людей изображаемой исторической эпохи: автор создает колорит речи своих персонажей, основываясь на определенных сложившихся стереотипах и представлениях о речевой культуре кочевого народа. Анализ косвенных речевых актов в тексте романа привел к следующим наблюдениям: 1. Отражение религиозных традиций шаманизма — Тэнгэрианства, сутью которого является поклонение вечному синему небу. 1) Здоров ли скот, множатся ли твои стада? — спросил кузнец, оглядев юрту. — Вижу, твои дела поправились, рыжий разбойник! — Небо милостиво ко мне 2) — Все ли благополучно у тебя? — Вечное небо покровительствует мне Это примеры этикетных форм приветствия монголов, они носят конвенциональный характер и закреплены в речевой традиции. 2. Отражение прецедентных текстов. Будучи «значимыми для той или иной личности в познавательном и эмоциональном отношениях» [Кронгауз 2005: 215] прецедентные тексты являются ярким способом проявить остроумие и мягко выразить неудобный смысл. В романе в качестве прецедентных текстов используются сказки, пословицы и поговорки. Налей, — приказал Таргултай-Кирилтух. — У тебя много побратимов, сын Есугея? — Пока один. — А друзья есть? Хочешь дружить со мной? Тэмуджин улыбнулся. — Бурундук дружил с медведем и стал полосатым. Тэмуджин отказывает адресату в просьбе стать друзьями. Интерпретация этого косвенного речевого акта предполагает знание монгольской сказки о дружбе бурундука и медведя: «Дружили маленький бурундук и большой медведь. Бурундук всегда угощал чем-нибудь медведя. Однажды он насобирал много кедровых орехов. Медведь наелся досыта и, довольный, захотел поблагодарить своего друга, приласкать его. Провел лапой по спине. Бурундук остался жив, но с тех пор шкура у него полосатая» (Калашников И.К. «Жестокий век», с. 67). Используя такую форму ответа, Тэмуджин намекает на то, что дружба между ним и Таргултай-Кирилтухом невозможна так же, как дружба медведя с бурундуком. Таргултай- Кирилтух занимает высокое социальное положение, он богат и поэтому подобен большому медведю. Кроме того, Таргултай–Кирилтух — недруг Тэмуджина. Прямой отказ Тэмуджина от дружбы послужил бы поводом для гнева Таргултай — Кирилтуха, поэтому Тэмуджин использует косвенную форму ответа. Также использование косвенной формы вносит в диалог элемент насмешки, иронии. Косвенный отказ здесь реализуется неконвенциональным (нетипизированным) способом — в форме сообщения (репрезентатива). Как ты решился, молодец, один пуститься в такой опасный путь? — Беспомощные утки летают стаей, а орел всегда один. В качестве ответа используется пословица. Говорящий с помощью косвенного речевого акта пытается представить себя в выгодном свете, утверждая, что он не «беспомощная утка», а «орел». 3. Отражение социальной иерархии и осторожности как свойства национального характера — Сделай так, чтобы эта драка стала их дракой. Сможешь? — В моем возрасте, хан Тэмуджин, люди стараются создавать, а не рушить покой. Формально косвенный речевой акт звучит как сообщение или утверждение, но его иллокутивная цель — отказ. Ссылаясь на возраст, адресант как бы утверждает, что уже стар, чтобы ввязываться в войны, скрывая свое нежелание воевать. — Меркиты не люди Алтан-хана, взять у них нечего. — Когда я был маленьким, моя бабушка говорила мне: «Идешь по дороге — подбирай все, что унести в силах, а дома и выбросить можно». Это диалог хана Тэмуджина и его соратника Боорчу. Боорчу в косвенной форме возражает собеседнику и дает ему совет, приводя в пример высказывание своей бабушки. Ссылаясь на высказывание своей бабушки, Боорчу как бы снимает с себя ответственность за свои слова. Он понимает, что социальное положение не позволяет ему открыто давать советы хану, возражать против его действий. В случае общения коммуникантов при значительной социальной дистанции косвенные высказывания являются наиболее эффективными. В официальной обстановке, при общении коммуникантов разной социальной дистанции (хозяин-слуга, хан-воины, нойоны-рабы) отмечается многообразие используемых классов и подклассов косвенных речевых актов. Монголы, изображаемые в романе, отличаются свободой и не любят быть под властью, поэтому даже в социально неравных речевых ситуациях, они проявляют свое свободолюбие, нежелание приспосабливаться. Однако соблюдают вежливость и дипломатию. Косвенные речевые акты — это лучший способ сохранить достоинство. Таким образом, косвенное оформление смысла дает возможность показать Калашникову-писателю интеллектуальные и психологические качества своих героев. Вместе с тем, вкладывая в уста своих персонажей изысканные и остроумные формы косвенных высказываний, он создает яркий и колоритный образ описываемого кочевого народа. 
Ларина Т.В. Категория вежливости и стиль коммуникации. М., 2009. — 509 с. 
Кронгауз М. Семантика. М., 2005. — 352с.

Акциональные предложения: семантика и функционирование в текстах типа «повествование»

Повествование как функционально-смысловой тип монологической речи опирается на мыслительные процессы, отражающие диахронную связь между явлениями объективного мира [Нечаева 1975: 96]. Актуальность исследуемой проблемы состоит в том, что тип речи «повествование» изучен в меньшей степени, чем «описание» и «рассуждение», которым были посвящены в последние десятилетия специальные работы, в том числе диссертационные исследования (Чебанов, Мартыненко 1999; Трошева 2000; Хамаганова 2002; Варфоломеева 2022 и др.). Для выражения динамики действия тип речи «повествование» обладает многообразной системой лексических и грамматических средств: смена временного плана в формах глагола; видовые формы глаголов со значением возникновения и мгновенности действия; обстоятельственные слова со значением временной последовательности и др.
 Наблюдения над речевым материалом показали, что повествовательные тексты строятся на основе структурно-семантической модели, обладающей определенными регулярно воспроизводимыми свойствами, к числу которых мы относим определенную семантику предложений, составляющих такие тексты. Акциональные предложения выполняют текстообразующую функцию в составе текста типа «повествование». Именно тип текста «повествование» является той «движущей» силой, которая развивает сюжетную линию художественного произведения. Картотека исследования включает более 500 текстовых фрагментов повествования, извлеченных из художественных произведений русской классической и современной литературы. 
 В акциональных предложениях сообщается об активных действиях какого-либо деятеля (движение, речь, трудовая и др. деятельность) [Бабайцева 2001: 436]. Компонентами семантической структуры акционального предложения являются активный субъект (агенс) и предикат; нами определены типы семантического субъекта в составе акциональных предложений: человек, животные (птицы, насекомые, рыбы и др.), неодушевленные предметы, событийные субъекты. Важно, что референция субъекта конкретнее предиката. Такой семантический состав акциональных предложений, по нашему мнению, позволяет им функционировать в текстах типа «повествование». 
 Ядром акциональных предложений является глагольный предикат. Нами предпринята попытка систематизации глагольной лексики в составе повествовательного текста как функционально-смыслового типа речи. Проблема изучения глагольной лексики в контексте повествования была поставлена О.А. Нечаевой [Нечаева 1975: 114-118], но не получила еще полного освещения, хотя глагол, как известно, «всегда называет процесс, действие или процессуальное состояние и таким образом является основной единицей языка, представляющей действительность как движение и, посредством своих грамматических категорий, относящей эту действительность ко времени — реальному или гипотетическому, а также к субъекту или объекту действия» [Русский семантический словарь 2007]. 
Семантика глагольных предикатов в составе акциональных предложений в текстах типа «повествование» сверяется нами с данными шеститомного «Русского семантического словаря», изданного под редакцией Н. Ю. Шведовой [Русский семантический словарь 2007]. Словарь охватывает около 300 000 лексических единиц — значений слов и фразеологизмов; он включает в себя не только слова из семнадцатитомного академического и малого (4-томного) словарей, но и дополнен новыми, используемыми в современном языке, имеющими новое дополнительное значение. В ходе исследования нами использовались материалы 4 тома, основную часть которого составляют глаголы со значением «активного действия, деятельности, деятельностного состояния (глаголы, относящиеся к сферам созидания, мыслительных и эмоциональных действий и деятельности, поведения, контактов, информации, общественных отношений и связей, к сферам исконных трудовых занятий и профессиональной деятельности, спорта, развлечений)» [Там же]. 
Сверка семантики акциональных глагольных предикатов проводится по 5 семантическим группам 4 тома. В первой группе глаголов со значением «Общие обозначения: созидание, изменение, соединение, разъединение, улучшение, ухудшение, поиск, выбор, пользование, ускорение, замедление, локализация, уничтожение» были проанализированы глаголы, обозначающие конкретные действия (завести, делать и др.). В группе «Мысль. Чувство. Воля» рассматриваются глаголы обобщенного действия (любить, верить и др.). В третьей группе «Поведение. Контакты. Информация» рассмотрены глаголы неконкретного действия (чирикать, отрезать и др.). В четвертой группе «Общественные и гражданские отношения и связи. Социальная и политическая деятельность» изучены глаголы ненаблюдаемого действия (разводиться, расписываться и др). В пятой группе «Труд, занятия. Спорт. Отдых. Развлечения» рассмотрены глаголы конкретного наблюдаемого действия (натягивать, варить, готовить и др). Проверка возможностей функционирования предикатов с семантикой активного действия в тексте проверяется подстановкой лексических единиц из РСС в текстовые модели, презентующие повествование. Текст «повествование» предназначен для обозначения действия во времени и пространстве, глагольные предикаты со значением акциональности моделируют текст «повествование».

Бабайцева В. В. Логико-синтаксические типы семантики простого предложения // Современный русский язык: Теория. Анализ языковых единиц / под ред. Е. И. Дибровой. М.: Академия, 2001. С.434-442.
Нечаева О. А. Функционально-смысловые типы речи (описание, повествование, рассуждение): дисс. … док. филол. наук. М., 1975. 410 с.
Русский семантический словарь. Толковый словарь, систематизированный по классам слов и значений / РАН. Ин-т рус. яз.; под общ. ред. Н. Ю. Шведовой. М.: Азбуковник, 2007. Т. IV. 924 c.

Арабские мемы глазами россиян: проблемы интерпретации Arabic memes through the eyes of Russians: problems of interpretation

Интернет-коммуникация; мем; поликодовый текст; юмор; лингвокультура

Интернет-мемы являются широко обсуждаемым инструментом т. н. «онлайн-юмора», или «цифрового юмора». В узком лингвистическом смысле они понимаются как форма полимодального дискурса, имеющая стандартизированный вид и выполняющая определенные прагматические функции. Ряд исследователей рассматривают мем как носитель культурной информации, заключенной в визуальном и в текстовом компонентах (см. работы С.В. Канашиной, Л.В. Моисеенко, Е.А. Нежуры, Ю.В. Щуриной, З.Э. Саидовой, L. Shifman, A. Chesterman, M. Dynel, Th. Messerli). «Смысл мема … формируется не столько под влиянием знаковой формы, сколько под влиянием экстралингвистических, коммуникативных факторов с учетом культурного багажа, пресуппозиции, стереотипов и т. д.» [Канашина, 2018: 76]. В интернет-мемах обыгрываются разнообразные элементы культуры: идеи, песни, крылатые выражения из книг и фильмов, модные тенденции, обычаи, нормы поведения и др. Соответственно, можно предположить, что интерпретация мемов основана в первую очередь на знании актуального культурного фонда народа и затруднена в инокультурной среде. Задача настоящего исследования состоит в выявлении специфики понимания мемов, рожденных и функционирующих в арабской (в частности, в египетской) культурной среде, представителями русской лингвокультуры. В качестве материала было отобрано 12 мемов, распространенных в арабском сегменте интернета. Отбор мемов осуществлялся с опорой на два ключевых принципа — наличие в содержании мема элементов, характерных для арабской (египетской) лингвокультуры и отнесенность к различным типам лингвокультурной типологии мемов, представленной в [Ольховская, 2022]. В экспериментальный набор намеренно включались только такие мемы, в основе которых лежат универсальные ситуации, гипотетически понятные представителям любой культуры (отношения между людьми, поведение людей в бытовых ситуациях, негативные качества людей). Методом исследования был выбран опрос, реализованный в онлайн-режиме с помощью яндекс-формы. Экспериментальную группу составили 40 носителей русского языка, незнакомых с арабской культурой и языком. В качестве контрольной группы выступили 40 носителей арабского языка. Информанты получали набор египетских мемов (россияне – в переводе) и отвечали на вопросы, связанные с разными аспектами понимания мемов (общее понимание, узнавание персонажа, понимание взаимосвязи текста и картинки, понимание шутки). В результате анализа полученных данных были сделаны следующие наблюдения. В общем и целом понимание мемов русскими испытуемыми оказалось ожидаемо ниже, чем понимание материала носителями египетской лингвокультуры. Средняя разница в уровне понимания составила около 30 %. При этом нельзя говорить о том, что русская группа оказалась совершенно не способна к расшифровке арабских шуток. Напротив, большинство мемов оказались достаточно понятными для русских информантов. Среди них: мем со сценой из английского шоу «Свидание вслепую» про нарушение родителями личного пространства детей (уровень понимания русскими информантами — 75 %); мем с человеком, у которого вместо головы видеокамера, про коллегу-доносчика (62 %); мем с кошкой и котёнком про обыкновение матерей забирать у ребенка деньги, подаренные ему на праздник (60%); мем с журналистом и депутатом Мустафа Бакри про угодливого политика (52%) и др. Наименее понятными для русских испытуемых оказались такие мемы, как мем с сотрудницей госучреждения про бюрократизм (0 %), мем с сельчанином про ссоры (10 %), мем с самодельным магнитофоном про технологическую отсталость страны (22,5 %) и нек. др. Сложности в интерпретации, вероятнее всего, были вызваны непониманием визуального компонента мема — неузнаванием персонажей, прецедентных текстов и стереотипных образов. Однако иногда, несмотря на непонимание визуального компонента, русские информанты верно улавливали общую мысль и иронию мема. Например, никто из испытуемых не узнал президента спортивного клуба Муртада Мансура, который известен эксцентричным поведением и резкими высказываниями, тем не менее правильное понимание мема с ним продемонстрировали 40 %, близкое понимание — еще 12,5 %. Аналогичным образом ни один русский информант не опознал телеведущего Тауфика Укаша, но точное понимание мема с этим персонажем достигло 40 %, а близкое понимание — 37,5 %. Это ставит на повестку вопрос о роли визуального компонента в общем понимании поликодового текста. В некоторых случаях в ответах русских информантов наблюдается смещение акцентов в понимании мема. Например, мем «Когда покупаешь матери на день рождения столовые приборы, которыми будет пользоваться вся семья» египетские информанты интерпретировали в аспекте бесполезности подарка, в то время как представители русской лингвокультуры делали акцент на хитрости и личной выгоде дарителя («подарок вроде маме, а вроде и для себя»), а также на домашнем труде матери («мыть-то всё маме, скорее всего»). При расшифровке мема «Я, Трепач Балаболович, подтверждаю, что начну учебный год серьезно, буду регулярно делать уроки …» египтяне подчеркивали нерадивость и лень студентов, тогда как русские представители прочитывали его в контексте самообмана и невыполненных обещаний («о невыполненных обещаниях самому себе»). Проведенный эксперимент подтвердил, что мемы являются специфическими единицами лингвокультуры, в связи с чем представители иной культуры сталкиваются с различными сложностями при их интерпретации. Часть сложностей продиктована невозможностью расшифровать визуальный компонент мема, который может отсылать к медийной личности или прецедентному тексту. Другая часть носит более тонкий характер и нуждается в отдельном изучении.
1. Канашина С.В. Семантические особенности интернет-мема как полимодального дискурса // Вестник МГЛУ. Гуманитарные науки. 2018. Вып 16. С. 74–79. 
2. Ольховская А.И. Интернет-мем как носитель национально-культурной информации // Русский язык в странах СНГ: положение, функционирование, коммуникация: Сб. мат. междунар. науч. конгресса. М.: Гос. ИРЯ им. А.С. Пушкина,

Актуальность подбора учебного материала (Рассказы Наринэ Абгарян в иностранной аудитории)

Аннотация: Сообщение посвящено актуальной проблеме подбора учебного материала на занятиях с иностранцами. Выбор рассказов российской писательницы армянского происхождения представляется значимым в условиях современного сложного многополярного и поликультурного мира.

Для обсуждения предлагаются рассказы из двух последних сборников рассказов Н. Абгарян — «Дальше жить» (2018) и «Молчание цвета» (2022). 1. Книга «Дальше жить» — это сборник из 31 рассказа. «Книга о тех, кто пережил войну. И тех, кто нет» [1: 2]. Герои всех рассказов — жители армянского городка Берд, пережившие и переживающие сейчас трагедию военного противостояния, затяжной и страшной войны в Нагорном Карабахе. Простые и доброжелательные люди, продолжающие вести мирную жизнь, но это уже другая реальность, жизнь навсегда разделилась на до и после войны. Описания военных действий нет, они всегда у Абгарян за кадром, но есть скупые воспоминания, свидетельства, жуткие последствия, атмосфера войны, разлитая в воздухе небольшого армянского поселения и в художественной ткани рассказываемых историй. И неважно, о какой конкретно войне идет речь, у нее всегда «неженское лицо», где бы и когда бы она ни происходила: конфликт между Арменией и Азербайджаном, Сирия, Иран, Вьетнам… «Писать о войне — словно разрушать в себе надежду. Словно смотреть смерти в лицо, стараясь не отводить взгляда. Ведь если отведешь — предашь самого себя» [1: 253], — такова точка зрения автора. В первом лаконичном рассказе сборника имя главной героини — Заназан — повторяется в пределах двух страниц 14 раз, чтобы запомнили и помнили. «Она у нас необыкновенная, второй такой нет» [1: 3], юродивая, как бы сказали у нас. Писательница объясняет, почему она стала такой: «Войну она встретила беременной. Схватки случились в бомбежку. Скорую не вызовешь — телефоны молчат, у соседей помощи не попросишь — зачем заставлять людей жизнью рисковать. Терпела до последнего. Когда боль стала невыносимой — собрались с мужем и пошли в больницу. Мужа посекло осколками навылет, ребенка не спасли» [1:4–5]. Рассказ заканчивается обращением к читателю: «Кто-нибудь видел сиреневые глаза? Я видела. У Заназан» [1: 5]… Сиреневые глаза — ключевые слова этого рассказа, страшная метафора войны, прием парцелляции только усиливает боль после прочитанного. Книга Абгарян – о Жизни и Смерти, о Любви и Памяти, о Вере и Надежде. Есть ли проблемы в мире более важные, более актуальные, более вечные для всех? Эти темы требуют обсуждения, которое может начаться, например, с вопроса: как вы поняли, что значит сиреневые глаза? Цель преподавателя — вызвать живой, эмоциональный отклик на непреходящие вопросы сегодняшнего бытия, ставшие особенно острыми в 23 году XXI в. Рассказ о Заназан и само жизнеутверждающее название «Дальше жить» способствует спонтанной коммуникации в диалогической, монологической и полилогической форме, в виде непосредственного, непроизвольного общения. 2. Книга «Молчание цвета» — последний сборник Н. Абгарян, состоящий из рассказов и повестей. Предлагаем остановиться на рассказах третьей части книги «С миру по картинке» и выбрать, конечно, историю «Санкт-Петербург» [2: 158–161]. «Мне всегда везло на хороших людей….», — утверждает в этой книге автор и рассказывает разные истории о самых разных людях со всех концов света, но их объединяет одно — они остались и остаются Людьми, «самыми любящими и милосердными». Каждый из героев книги, как считает автор, чему-то научил, что-то очень важное привнес в жизнь. Иногда при проведении занятий с иностранными студентами необходимо знать и учитывать их ментальные особенности, быть а «диалоге культур». Сборник «Молчание цвета» позволяет подобрать необходимый материал. Например, со студентами из Южной Кореи можно использовать впечатления автора сборника под названием «Южная Корея» [2: 210–218]; с итальянцами — очерк «Италия» [2: 264–274]; с израильтянами — заметки «Израиль» [2: 200–206]; с киприотами — философские размышления «Кипр» [2: 207–209] и т. д. Впрочем, заметки «Кипр» хорошо предложить и иностранным учащимся из Вьетнама, потому что «Кипр — царство кошек» [2; 207]. По вьетнамскому календарю 2023 год –—это год кота, а безмолвным, но мудрым собеседником героини рассказа является кипрская кошка. Наконец, рассказ заканчивается высказыванием, обращенным ко всем: «Мои старшие говорили: видеть и воспринимать красоту — одно качество души, а не уставать благодарить — совсем иное. Не устаю. Благодарю» [2: 209]. В зарисовках автора книги всегда найдется, что пообсуждать, поделиться мнением о стране и ее жителях, сопоставить взгляд на себя изнутри и впечатления туриста, человека извне. Книга заканчивается словами–посланием, важным для автора. Это месседж к Человечеству, то, что важно сохранить в себе, несмотря и вопреки, то, чего так не хватает сейчас во все огромном Мире, чтобы остаться Людьми: «… все, что есть у меня сейчас на душе, – благодарность и любовь. Благодарность и любовь» [2: 344]. 
1. Абгарян Н.Ю. Дальше жить М.: Издательство АСТ. 2022. 253 с. 
2. Абгарян Н.Ю. Молчание цвета: сборник. М.: Издательство АСТ. 2022. 346 с.

Использование лингвокраеведческого материала при обучении русскому языку студентов-инофонов

Русский как иностранный, лингвокраеведение, региональный материал.

Обучение русскому языку иностранцев в России сопряжено с погружением в культурологический пласт окружающей языковой действительности. Знание и понимание региональной культуры необходимо иностранцу для полноценного общения на русском языке в условиях проживания в том или ином регионе России. На важность учета этого аспекта при обучении иностранцев русскому языку указывается в работах многих ученых Е. М. Верещагина, В. Г. Костомарова, Т. Ю. Игнатович, О. А. Сенаторовой, Л. Ц. Тарчимаевой и др. Это обстоятельство предъявляет определенные требования к отбору языкового и культурологического материала с целью успешного формирования социокультурной компетенции и адекватного общения с местными носителями языка. 
Приезжая в Россию, иностранные студенты проходят непростой период адаптации, привыкания к чужой стране, чужой культуре. На этапе первичной адаптации студенты овладевают наиболее актуальной для них региональной лексикой, в основном, городскими топонимами. Речевые образцы данного этапа наполняются в ходе занятий региональным материалом, облегчающим процесс адаптации: 
Скажите, пожалуйста, где находится Бурятский государственный университет? 
Где вы живете? – На улице Сухэ-Батора, в общежитии. 
Это улица Ранжурова? – Нет, это улица Бау-Ямпилова. 
Куда ты ходил вечером? – В «Еврозону». 
Я хочу пойти в кафе «Шулэндо».
В ходе освоения тем «Знакомство», «На занятии», «В общежитии», «В университете», «В городе» необходимо вводить регионально маркированную лексику и грамматические конструкции, которые нужны инофонам для осуществления коммуникации в социально-бытовом и культурном пространстве города. Для этого на занятиях РКИ привлекаются специально разработанные языковые упражнения, содержащие региональный материал. Например:
 Упражнение 1. Прослушайте слова и поставьте ударения. Прочитайте, соблюдая нормы произношения: Обычай, сторона, стороны, бурхан, хадак, бракосочетание, молодожёны. 
Упражнение 2. Прочитайте предложения. Определите значение подчеркнутых слов и словосочетаний: 
 1) Цыдып сделал мне предложение. 
2) Родственники жениха должны поставить хадак родителям невесты. 
3) Это свадебный обряд. 
4) Родственники помогут выбрать тамаду и составить свадебное меню. 
5) На праздничном столе у бурят всегда стоят буузы, баранина, саламат и другое угощенье. 
6) Подойти к алтарю с бурханом. 
Упражнение 3. Составьте предложения из приведенных ниже слов. Образец: Сегодня, я, приоткрыть, тайна. — Сегодня я приоткрою тайну. 
1) Раньше, у, буряты, родители, выбирать, жених, и, невеста. 
2) После, сватовство, невеста, с, жених, ехать, в, дацан, и, узнать, у, лама, дата, свадьба.
Подобная система упражнений на развитие орфоэпических, лексических, грамматических навыков формирует у студентов-инофонов умение дифференцировать языковые явления, определять специфику их использования в русском языке. Такие упражнения направлены в первую очередь на развитие лингвистической компетенции учащихся. Но, если в качестве материала привлекать региональный материал, то это будет способствовать формированию и развитию лингвокраеведческой компетенции обучающихся. 
Систематическое использование краеведческого материала в практическом курсе РКИ значительно повышает мотивацию учащихся, активизирует процесс обучения и адаптации к местным языковым условиям. Например, у иностранных учащихся традиционно вызывают интерес свадебные традиции в России. Эта тема может быть дополнена интересным краеведческим материалом, рассказывающим о национальных свадебных обычаях, издавна бытующих в разных регионах России и органично переплетающихся с современными традициями русской свадебной культуры. В частности, для изучающих русский язык студентов из Китая было разработано занятие по теме «Хадаг Табилга — сватовство в Бурятии». Приведем небольшой фрагмент текста, с которым работают студенты на занятии (полный текст есть в [Тарчимаева 2021: 74-75]).
«Обычно в дом к родителям невесты приезжает нечётное количество мужчин со стороны жениха, такое число считается благоприятным. По традиции семья невесты не встречает гостей, а терпеливо ждёт их за праздничным столом, на котором всегда стоят буузы, баранина, саламат. Делегация жениха заходит в открытую дверь без приглашения и проходит в комнату. Прежде всего, они подходят к алтарю, молятся и кладут хадак перед бурханом». Конечно, при работе с текстами, насыщенными региональной лексикой, сначала необходимо снять трудности, связанные с непониманием значения многих региональных слов. Для этого даются задания на толкования слов, на умение подбирать синонимы, на поиск эквивалентной лексики из родного языка, когда это возможно. После прочтения текста студенты должны ответить на ряд вопросов: 
1) Как называется процесс, который описан в данном тексте. 
 2) Какие слова в тексте вам незнакомы? Как вы их понимаете? 
3) Что для вас кажется интересным или странным в данном процессе? 
4) Как вы считаете, почему родители невесты делали вид, что не знают о свадьбе? 
Таким образом, работа с региональным текстом на занятиях РКИ включает разнообразные задания на понимание и употребление новой лексики. Чтение диалогов, просмотр и обсуждение кинофильмов, наглядно демонстрирующих национально-культурные традиции, способствуют расширению кругозора, овладению изучаемой лексикой, развитию речевых навыков и умений. Кроме того, подобная форма работы с краеведческим материалом, на наш взгляд, позволяет иностранцу достичь понимания национальной специфики окружающей языковой среды, сформировать языковую картину поликультурного мира России и, следовательно, полноценно общаться с местными носителями русского языка.
 Тарчимаева Л. Ц., Ван Фуни. Роль регионального текста в обучении русскому языку иностранцев в условиях языковой среды // Современное педагогическое образование. 2021. № 1. С. 73—77.

Особенности функционирования финитивных глаголов с префиксом -от в тексте типа «описание»

В докладе рассматриваются особенности функционирования финитивных глаголов в тексте типа описание. Актуальность исследования обусловлена недостаточной изученностью указанных глаголов в аспекте типов текста. В настоящее время в центре внимания лингвистов находятся проблемы исследования текста с точки зрения функционирования в нем языковых единиц. По мнению А.В. Бондарко, «функциональная грамматика включает изучение функционирования единиц строя языка во взаимодействии с элементами окружающей среды. Среда, в понимании А.В. Бондарко, — это «контекст, целостный текст, речевая ситуация, лексическое наполнение грамматических форм и конструкций» [Бондарко1996: 109]. Научный интерес представляет роль финитивных глаголов с префиксом –от в создании описательного текста. Описание — это мыслительный процесс, логическая основа которой представлена в виде синхронологемы; образец, модель монологического сообщения в виде перечисления одновременных или постоянных признаков предмета в широком понимании и имеющий для этого определенную языковую структуру [Нечаева 1974: 94]. Как известно, в описательном тексте наблюдается единство видовременных форм глаголов, которые не допускают смещения временного плана, как правило, это глаголы несовершенного вида, создающие значение одновременности явлений, что необходимо для выражения синхронности в момент речи. Однако анализ функционирования глагольных единиц показывает, что в описании допустимо использование глаголов совершенного вида с перфектным значением, в том числе финитивных глаголов с префиксом –от без смещения временного плана текста типа описание. В отношении финитивных глаголов существуют различные точки зрения, но анализ их поведения в текстовой среде практически отсутствует, что вызывает лингвистический интерес. С этой позиции в данном докладе делается попытка выявить значение текста типа описание на особенности функционирования финитивных глаголов с префиксом –от, то есть проанализировать воздействует описательный тип речи на реализацию значений грамматических форм. В данном случае — воздействие описания как среды на вышеназванные глаголы, выражающих синхронность действий и состояний и их семантику. В лингвистической литературе отмечается, что данные глаголы имеют результативное значение (Е.А. Земская, А.В. Исаченко, А.В. Бондарко), где важно не само действие, а результат того, что свершилось в прошлом, и этот результат является одновременным с признаками, актуальными в момент речи, что соответствует логической основе описания — синхронности описываемых признаков, действий, состояний. В небольшой описательной микротеме «Он как-то отсырел в своей работе; глаза у него стали тусклые, пугливые, тело точно растаяло в трактирной жаре» глагол отсырел указывает на изменение состояния субъекта как результат длительного действия, следовательно, употреблен с перфектным значением и соответствует описанию. В следующей же микротеме «Книгу отредактировал и отнес в издательство» в сочетании с глаголом совершенного вида (отнес) глагол отредактировал указывает на смену действий, то есть выступает с аористическим значением, что соответствует повествовательному типу текста. По мнению М.А. Кронгауза, финитивные глаголы должны характеризоваться как переход «субъекта в определенное состояние, в котором он уже не способен совершать данное действие» [Кронгауз 1997: 155]. Например: «...Вот и отпели донские казаки дорогим моему сердцу Давыдову и Нагульнову, отшептала им поспевающая пшеница, отзвенела по камням безымянная речка, текущая откуда-то с верховьев Гремячего буерака... Вот и все!» (М. Шолохов). В этой описательной микротеме финитивные глаголы с перфектным значением (отпели, отшептала, отзвенела) указывают на прекращение действия и переход в иное состояние: уже не поют, прекратили шептать (пшеница) и звенеть (речка). Как показывают наблюдения, в модели перехода в иное состояние эксплицируется именно инхоативная семантика и финитивные глаголы с префиксом –от выступают, как правило, в перфектном значении. Под инхоативностью, как правило, понимают переход в состояние или его становление. В современной аспектологической литературе обшепринято связывать инхоативность с обширной и широко распространенной в языке группой глаголов с приставкой за- со значением начинательности, но, как показывает анализ описательных микротекстов, финитивные глаголы с префиксом –от также способны приобретать семантику перехода в иное состояние и прекратить действие. В результате исследования мы пришли к выводу о том, что особенность функционирования финитивных глаголов с префиксом –от в тексте типа описание заключается в том, что они, находясь в описательной среде, обозначают переход в такое состояние, в котором они уже не способны совершать в дальнейшем какое-либо действие, то есть начинают приобретать инхоативное значение. 
1. Бондарко А.В. Проблемы грамматической семантики и русской аспектологии. Санкт-Петербург, Изд-во С.-Пб. ун-та, 1996. 
2. Кронгауз М.А. Способы действия в значении приставок // Логический анализ языка. Язык и время. Москва, Индрик, 1997. 
3. Нечаева О.А. Функционально-смысловые типы речи. Улан-Удэ, 1974.

Образный потенциал лексико-тематической группы «здоровье» в пандемийном дискурсе / The figurative potential of the lexical-thematic group "health" in pandemic discourse

Языковая личность черпает необходимые для себя сведения из сферы средств массовой информации, и именно поэтому данная область функционирования языка является важной, отражая ежедневный речевой опыт человека ХХI века, а также требует специального внимания при обучении не только носителей языка, но и иностранцев.Единицы лексико-тематической группы (ЛТГ) «здоровье» часто являются основой тропов. В исследуемом материале рассматривается такое языковое средство, как метафора. С целью оценить прагматический потенциал лексем «эпидемия», «вирус» и «прививка», входящих в ЛТГ «здоровье», обращается внимание на их функционирование в контексте. Так, лексеме «эпидемия» в пандемийном дискурсе свойственна персонификация. Она, подобно человеку, живёт и развивается: «эпидемия дольше живёт и развивается»; «эпидемия «украла» событие». В данных контекстах наблюдается метафорическое олицетворение. Лексема «вирус» в средствах массовой информации 2020–2021 года преимущественно используется в своём прямом значении, описывая актуальную ситуацию в мировом сообществе, связанную с появлением новой коронавирусной инфекции. Подобно человеку вирус рождается, живёт и развивается: «вирус может жить не менее суток»; «вирус ведёт себя»; «где зародился вирус» и т.п.Кроме того, вирус отождествляется с мифическими персонажами на основе семы «губительное влияние». Вирус, подобно демону, имея подчас неведомую природу происхождения, заражает человечество, приводя ко множеству смертей: «Вирус – это демон, а демону мы не можем позволить скрыться» [Коммерсант 2020, № 1]. Ввиду появления новой коронавирусной инфекции лексема «прививка» также актуализировалась в первую очередь в своём прямом значении. Однако возросло использование данной лексемы и в метафорическом значении: «закон — прививка от популизма»; «памятник – прививка от вируса безразличия»; «прививка от любых деструктивных воздействий на сознание молодёжи». Здесь можно отметить, что медицинское мероприятие («прививка») переносится на абстрактное социальное мероприятие (популизм, безразличие). Благодаря подобному метафорическому переносу абстрактное социальное мероприятие приобретает образную номинацию. После анализа лексем из ЛТГ «здоровье» с точки зрения языковых средств выразительности, очевидно, что в ней преобладают метафоры. В ЛТГ «здоровье» удалось выделить следующие разновидности метафорического переноса:А) антропоморфная метафора: «вирус повёл себя по-другому»; «по городу гуляет вирус».Б) природоморфная метафора: «шторм пандемии немного успокоился»; «эпидемия коронавируса бушует».В) социоморфная метафора. В данном исследовании достаточно продуктивной является военная или милитарная метафора («на передовой войны с невидимым врагом Sars- CoV-2»; «иммунитет идёт в атаку»; «антитела не являются истинными воинами, хорошо вооружёнными против врага-патогена»; «защитить хозяина от повторного заражения»; «враг <вирус> берёт новые города»). Сфера употребления милитарных переносов довольно обширна, так как подобные метафоры «способны характеризовать практически все понятийные области непредметного мира, формируя устойчивые концептуальные метафорические модели, функционирующие в разных языковых стратах и типах дискурса» [Балашова 2020: 778]. Данный обзор употребления лексем, входящих в ЛТГ «здоровье», в пандемийном дискурсе подтверждает высокий образный потенциал данной ЛТГ. Кроме метафоры в современном медийном дискурсе, посвященном вопросам здоровья и преодоления новой короновирусной инфекции, встречаются также контексты с использованием средств метонимии, сравнения, оксюморона, перифраза. Однако метафора является наиболее продуктивным языковым средством выразительности и подчас вбирает в себя характеристики всех вышеупомянутых средств выразительности. Состав общелитературного словаря пополнился новыми лексемами, связанными с новыми реалиями, а именно появлением коронавирусной инфекции. В связи с этим в современном русском языке актуализировались лексемы медико-биологической направленности. В общелитературный язык проникли термины подъязыка медицины (например, сатурация, фиброз, гипоксия). Произошла так называемая «интеллектуализация языка» [Лейчик, 2006: 62]. Метафорические употребления представляют значительную сложность для иностранных обучающихся: метафора сложна как для узнавания, так и для понимания значения. Для распознавания метафоры важно видение связей слов в контексте, формирующих и раскрывающих ее семантику. Для установления образных аналогий важны знания прямых значений слов, а также наличие представлений о признаках и свойствах тех феноменов, которые участвуют в метафорическом переносе.

Функции вводных слов при интерпретации эпистемической модальности в современном медиадискурсе

В настоящее время формируется новейшее медийное пространство, где объединены различные современные сообщества, при этом медиадискурс является главным каналом передачи информации и господствующим способом воздействия на его аудиторию. В рамках нашей работы понятие медиадискурса рассматривается как особый вид коммуникации, в котором отражается как процесс речемыслительной деятельности, так и результат данной деятельности, в его структуру включаются собственно лингвистические и экстралингвистические параметры [Добросклонская 2020: 110].
 При формировании современного медиадискурса речемыслительная деятельность направлена на обработку медиатекста, который представляет собой результат медиаобщения. В процессе создания медиатекста есть определённые этапы, которые ориентированы на осуществление глобальной или локальной коммуникативной стратегии, тем самым на реализацию коммуникативных целей коммуниканта. В процессе медийной коммуникации наиболее важным моментом является планирование коммуникативных действий, в связи с этим важно помнить о различной степени готовности плана общения в разных типах современного медиадискурса. Можно отметить, что в газетном варианте проявляется высочайшая степень готовности планирования, поскольку между коммуникантами не имеется прямой связи, до начала общения весь план автора уже реализован в виде медиатекста. Что касается жанров подкаста и видеоблога, которые представляются новейшими средствами медиаобщения, то необходимо упомянуть спонтанность речевых поведений, поскольку общение в таких случаях может быть частично спонтанным или полностью спонтанным. Здесь планирования меньше, чем в традиционном варианте. Субъективная модальность как функционально-семантическая категория [Виноградов 1975: 53-87] играет важную роль для формирования современного медиадискурса. Несмотря на то, что семантика субъективной модальности факультативна, однако модусный компонент является существенным признаком высказывания, поскольку семантика данной категории заключена в модусный компонент, с помощью которого отражается собственное отношение коммуниканта к сообщаемому. Можно отметить, что выражения эпистемической модальности являются главными модусными, составляющими высказывания, и представляют собой один из способов реализации коммуникативной стратегии в данном изученном дискурсе. К эпистемической модальности можно отнести следующие модальные значения: утверждение, убеждение, предположение, опасение, сомнение и т. д., которые представляют собой различные микрополя в функционально-семантическом поле достоверности/недостоверности [Беляева 1990: 157]. Описание данного типа функционально-семантического поля представляется в ядерно-периферийной композиции. К ядру принято отнести лексические средства, а на периферии располагаются синтаксические и интонационные средства. В общей системе субъективной модальности выражение эпистемической модальности имеет осложнённую и комплексную структуру, поскольку данная категория также взаимосвязана с другими категориями субъективной модальности, в том числе категория оценки и категория эмотивности. При современной медийной коммуникации употребляется множество персуазивных и презумптивных средств, расположенных на различных уровнях языка. В рамках нашей работы выделенные средства рассматриваются как дискурсивные маркеры, которые, с одной стороны, структурируют современный медиадискурс, с другой стороны, передают собственное отношение коммуниканта к сообщаемому [Манаенко 2018: 129]. Следует выделить следующие основные группы лексических средств: вводное слово, модальная частица, оценочная лексика, междометие, неопределённое местоимение и фразеологическая единица. Также активно употребляются грамматические и синтаксические средства: сослагательное наклонение глагола, риторический вопрос и сложная синтаксическая конструкция. При выражении эпистемической модальности в медиадискурсе с высочайшей частотностью используется группа вводных слов. В эту группу средств входят наиболее разнообразные единицы — слово, словосочетание, конструкция: действительно, конечно, по крайней мере, безусловно, правда, что…, пожалуй, наверное (наверно), мне кажется, что…, по-моему, по-видимому, скорее всего, может быть, маловероятно, похоже и т. п. Данные вводные единицы передают различные степени достоверности/недостоверности, и привносят в текст положительный или отрицательный оттенок. В современном медиаобщении группа вводных средств выполняет следующие функции: оценочная функция; контактоподдерживающая функция; воздействующая функция; эмотивная функция; демонстрация источника высказывания. Важно отметить, что при помощи вводных единиц воздействующая функция осуществляется путём дискредитации и убеждения, для того чтобы создать общее мнение у коммуникантов. 
 Литература 1. Беляева Е. И. Достоверность / Е. И. Беляева // Теория функциональной грамматики. Темпоральность. Модальность. Л.: Наука, 1990. С. 157-170. 2. Виноградов В. В. О категории модальности и модальных словах в русском языке // Исследования по русской грамматике: избранные труды. М.: 1975. С. 53-87. 3. Добросклонская Т. Г. Медиалингвистика: теория, методы, направления / Татьяна Добросклонская. М.: 2020. 180 с. 4. Коньков В. И., Манаенко Г. Н. Медиалингвистика в терминах т понятиях: словарь-справочник / М42 под ред. Л. Р. Дускаевой; редколл.: В. В. Васильева, Ю. М. Коняева, А. А. Малышев, Т. Ю. Редькина. М.: ФЛИНТА, 2018. 440 с. Материал для анализа: 1. Газета «Коммерсантъ». 2. Подкаст «Розенталь и Гильденстерн». 3. Видеоблог «А поговорить?».

Речевые стратегии и тактики в речевом жанре «разговор взрослого с ребенком» на материале рассказов для детей Л. Толстого/ Speech strategies and tactics in the speech genre "conversation of an adult with a child" based on stories for children by L. Tolstoy

Аннотация: Данный доклад посвящен исследованию речевых стратегий и тактик в общении взрослого с ребенком в рассказах для детей Л. Толстого. Проанализированы особенности речевого поведения двух сторон диалога с точки зрения стратегической направленности и тактической реализации коммуникации. Рассмотрены и выявлены использованные участниками диалога частотные речевые стратегии и составы тактик, сделаны предположения о причине их выбора, что позволяет говорить об индивидуально-авторском понимании исследуемого речевого жанра.

В современной науке прагмалингвистика, цель которой — выявление и анализ функционирования использованных в процессе коммуникации языковых средств, рассматривается как одно из перспективных направлений. Такие исследователи, как Т. ван Дейк, А. Вежбицка, Дж.Л. Остин, Дж. Р. Серль, Г.П. Грайс, Н.Д. Арутюнова, в своих работах изучали этот вопрос в конце двадцатого века. В рамках прагмалингвистики изучаются речевые стратегии и тактики, анализ которых в том или ином речевом жанре является актуальным направлением в данной области. В настоящее время вопрос о речевом жанре еще не полностью изучен, лингвисты находятся в процессе описания, систематизации и упорядочения существующих речевых жанров, а также пытаются найти новые речевые жанры. В нашем исследовании рассматриваем речевой жанр «разговор взрослого с ребенком». Мы полагаем, что описание и изучение процесса эффективного общения между взрослыми и детьми с лингвистической точки зрения способно помочь родителям при установлении гармоничных отношений с детьми, в процессе воспитания и передачи нравственных ценностей, а также для побуждения подрастающего поколения к социализации.Рассказы Л. Толстого для детей, которые отражают красоту русского языка и воспитывают детей, побуждают их любить окружающий мир, представляют собой чудесное явление в литературе. Раньше исследователи изучали детские рассказы Л. Толстого только с литературоведческой точки зрения. Соответственно, исследование прагмалингвистических компонентов в рассказах Л. Толстого для детей обладает новизной. Актуальность нашего исследования состоит в том, что в настоящее время изучение и анализ речевого общения взрослого с ребенком с позиции статической направленности и тактической реализации коммуникации является недостаточным, с одной стороны, а также отсутствует исследования рассказов Л. Толстого с прагмалингвистической точки зрения, с другой стороны.К рассмотрению были привлечены такие рассказы Л. Толстого: «Акула», «Как дядя рассказывал про то, как он ездил верхом», «Как мальчик рассказывал о том, как его в лесу застала гроза», «Как тётушка рассказывала о том, как она выучилась шить», «Как я выучился ездить верхом», «Косточка», «Корова», «Лучше всех», «На что нужны мыши», «Подкидыш», «Прыжок», «Птичка», «Собака Якова», «Филипок».В результате было выявлено, что использованные в детских рассказах Л. Толстого в разговорах взрослого с ребенком речевые стратегии и тактики заслуживают внимания. В разговоре взрослого с ребенком чаще всего используются стратегия присоединения, стратегия обучения и патерналистская стратегия.
Например, стратегия обучения в фрагменте рассказа «На что нужны мыши»: 
«…я пошел домой, и рассказал деду свое горе, и как бы я побил всех мышей на свете, если бы моя сила была. А дед сказал мне: «Если бы твоя сила была побить мышей, ты знаешь, кто бы тебя пришел просить за них?». … «Первые пришли бы кошки и стали бы просить за мышей. Они сказали бы: если ты сожжешь мышей, нам будет есть нечего. Потом пришли бы лисицы и тоже просили. Они сказали бы: без мышей нам надо будет красть кур и цыплят. После лисиц пришли бы тетерева и куропатки и тоже просили бы тебя не убивать мышей». … «Им мыши нужнее всего на свете. Они не едят их, но, если ты мышей погубишь, лисицам будет есть нечего, они разорят все куропачьи и тетеревиные гнезда. Все мы на свете друг другу нужны». Дед хочет помочь внуку понять, что «все на свете друг другу нужны».Патерналистская стратегия - в отрывке рассказа «Филипп»: «Пошли раз все ребята в школу. Филипп взял шапку и тоже собрался идти. Но мать сказала ему: — Куда ты, Филипок, собрался? — В школу. — Ты ещё мал, не ходи. И мать оставила его дома». Мать не хотела, чтобы Филипп пошел в школу, и просто оставила его дома.Стратегия присоединения в отрывке из рассказа «Как я выучился ездить верхом»: «Я был меньше всех братьев и спросил: — А мне можно учиться? Батюшка сказал: — Ты упадешь. Я стал просить его, чтоб меня тоже учили, и чуть не заплакал. Батюшка сказал: — Ну, хорошо, и тебя тоже. Только смотри не плачь, когда упадешь. Кто ни разу не упадет с лошади, не выучится верхом ездить». Герой хочет присоединиться к братьям и с ними вместе учиться.Разговор (взрослый обращается к детям) чаще всего включает такие тактики, как информирование, вопрос, просьба, переспрос, предложение, похвала; а разговоры взрослого с взрослым – согласие, отрицание, информирование, вопрос. Все это отражает авторско-индивидуальные характеристики речевой коммуникации (и философию воспитания Л.Толстого), отраженные в рассказах для детей.
1. Анохина В.С., Кравченко О.В. Повседневная коммуникация в стратегиях и тактиках обиходно-бытового общения (на материале семейной речи): монография. Таганрог: Изд-во Волошина О.И., 2017. 183 с.
2. Анохина В.С., Кравченко О.В. Разговоры с детьми: стратегии и тактики речевого поведения // Филологические науки. Вопросы теории и практики. 2018. №12–1 (90). 3. Иссерс О.С. Коммуникативные стратегии и тактики русской речи. Изд-е 4-е, стереотип. М.: КомКнига, 2006. 288 с. 
4. Цейтлин С.Н. Язык и ребенок. Лингвистика детской речи: учеб. пособие для студ. высш. учеб. заведений. М.: Владос, 2000. 240 с.

Формирование основ фонетической базы  на русском языке у представителей Юго-Восточной Азии / Formation of the phonetic base foundation in Russian language among representatives of South-East Asia

Ключевые слова: фонетическая база; артикуляционная, перцептивная базы; артикуляционные уклады; слоговые языки.

Понятие фонетической базы впервые появилось в работах С. И. Бернштейна: «…над понятием артикуляционной базы следует поставить более общее понятие «фонетической базы» языка, обнимающей не только артикуляторные, но и слуховые признаки «ключевого» характера» [Бернштейн 1937]. В понятии фонетическая база следует различать артикуляционную и перцептивную базы, хотя речемыслительная деятельность мозга едина и неделима. В то же время нельзя отрицать существование ее раздельных сторон. Из этого следует объективная данность взаимосвязи и взаимодействия слуховых и произносительных навыков, которые находятся в сложных иерархических отношениях, что и проявляется в речевой деятельности человека. Формирование слухопроизносительных навыков и фонетической базы осуществляется одновременно. Л. Р. Зиндер определял артикуляционную базу (АБ) как «совокупность привычных для данного языка движений и положений произносительных органов». Также он подчеркивал зависимость АБ от фонематической системы языка, «особенно — от используемых в нем дифференциальных признаков» [Зиндер 1979:39]. Взгляды ученых на это понятие различаются. Однако общим является признание того, что АБ представляет собой совокупность артикуляционных типов, укладов, характерных для данного языка и используемых говорящими на нем людьми при звуковом оформлении речевых единиц: слога, фонетического слова, синтагмы, фразы. Традиционно исследователи оперируют понятием АБ. Перцептивная база (ПБ) стала предметом исследования в 80-е гг. ХХ в. Психологи считают, что ПБ представляет собой важную составляющую фонетического кода, который хранится в сознании человека и позволяет ему преобразовывать акустический сигнал в лингвистический и моторный. З.Н. Джапаридзе полагал, что это «система лингвистических средств, используемая носителями языка при восприятии звучащего речевого потока» [Джапаридзе 1969]. Но вопрос о специфике перцептивной обработки речевого сигнала на родном и на иностранном языке находится в стадии поиска решений. В настоящее время целесообразно расширить понятие фонетической базы, в частности АБ и ПБ, включив ритмические и интонационные типы оформления высказывания, что обеспечивается объективной данностью, а именно фонетической слитностью, нерасчлененностью сегментных и супрасегментных характеристик звука. При обучении звуковой стороне фонемного языка (в частности, русского) носителей так называемых слоговых языков, имеет место несовпадение минимальной единицы фонетического кода. В сознании носителей слоговых языков закодирована слогофонема, тогда как в русском языке -— это фонема, соотносимая со звуком, что проявляется в речевой деятельности иноязычных как при продукции, так и при рецепции в устной и письменной речи. В отличие от русского языка, слог выступает в этих языках как фонологическая единица, как морфема и как слово. Слова в этих языках преимущественно являются одно- или двусложными. Большее количество слогов возможно только в заимствованных словах. При этом каждый слог оформлен тоном. Слог обладает жесткой структурой. Сравнение слогов вьетнамского, лаосского и кхмерского языков позволило выявить как общие, так и специфические черты в их структуре. В качестве инициали в лаосском языке могут выступать все имеющиеся в нем согласные. Тогда как во вьетнамском и кхмерском языках существуют дистрибутивные ограничения. Во всех трех языках для финали действуют дистрибутивные ограничения на употребление согласных. В начальнослоговой позиции согласные произносятся как эксплозивные во всех трех языках, а конечнослоговые как имплозивные – во вьетнамском и лаосском языках. Во вьетнамском и лаосском языках невозможно стечение согласных ни в начале, ни в конце слога, в кхмерском же возможно не более двух в позиции начала слога. В этих языках меньшее количество согласных и большее гласных звуков, что влияет на структуру слога, в сравнении с русским языком; нет оппозиций согласных по твердости-мягкости, по глухости-звонкости; отсутствует уклад двухфокусных и оппозиция однофокусных-двухфокусных переднеязычных щелевых, а также уклад дрожащих согласных и противопоставление щелевых и дрожащих сонантов. До сих пор методика обучения произношению, если говорить о сегментном уровне, сводится к обучению артикуляции отдельного звука, тогда как следует рассматривать артикуляционные уклады в связи с дифференциальными признаками фонемы, которую реализует звук. В русском языке различение твердых и мягких согласных артикуляторно обеспечивается укладами твердости и мягкости, что акустически проявляется в различении твердых и мягких слогов по тембру. В процессе формирования основ фонетической базы учащимся предстоит освоить не свойственные для их родного языка фонетические уклады. Последовательность их предъявления такова: по способу образования, по участию/неучастию голоса и затем по дополнительной артикуляции твердости-мягкости. Оппозиция по активному органу используется при овладении русским языком в основном как готовая матрица, уже освоенная при овладении родным языком (губные - переднеязычные - среднеязычные - заднеязычные). При обучении интонации следует обращать внимание на функции компонентов интонации в русском языке. Интонация в слоговых языках не выполняет такую роль, как в русском, где она не только оформляет высказывание, но и в некоторых случаях является единственным средством, определяющим тип высказывания (вопросительная интонация). 
1. Бернштейн С.И. Вопросы обучения произношению применительно к преподаванию русского языка иностранцам. М., 1937. 
2. Зиндер Л.Р. Общая фонетика: Учеб. пособие. М., 1979. 
3. Джапаридзе З.Н. Некоторые вопросы перцептивной фонетики // Вопросы анализа речи. Тбилиси, 1969.

Прогнозирование трудностей интонационного оформления русской звучащей речи китайскими студентами-филологами

Интонация занимает важное место в коммуникации людей. С помощью интонации говорящий и слушающий «выделяют в потоке речи высказывание и его смысловые части, противопоставляют высказывания по их цели (повествование, волеизъявление, вопрос) и передают субъективное отношение к высказываемому» [Русская грамматика, 1980: 96].
В аспекте преподавания русского языка как иностранного работа над интонацией включает в себя «знакомство с интонационными конструкциями (ИК), особенностями их употребления, ролью интонации в разграничении омонимов, отработку типов ИК изолированно в текстах диалогического и монологического характеров» [Дерябина 2019: 73].
И.М. Логинова отмечает, что к практике преподавания русской фонетики иностранцам синтагму можно считать «основной произносительной единицей текста или высказывания». Посинтагменная организация текста позволяет иностранцу правильно воспринимать звучащую речь, а также передавать свои мысли слушателю [Логинова 2017: 101]. Слова внутри одной синтагмы тесно связаны по смыслу и произносятся как интонационное единство.
Описание синтагматической структуры китайского языка дает китайский лингвист Фань Цзиянь в работе «Структура китайской синтагмы» [Фань Цзиянь 1985]. Автор подчеркивает, что синтагма в китайском языке не имеет самостоятельную фонетическую форму, а фонологически независимым является только предложение, которое характерно тремя факторами: паузой, интонацией и акцентом. Во-первых, перед предложением и после него делаются длинные паузы, а между синтагмами — очень короткие. Во-вторых, в китайском языке существует три типа конечной интонации: нисходящая интонация, восходящая интонация и интонация продления. Фрагмент языка без конченной интонации не является предложением. В-третьих, в одном предложении обязательно находится не менее одного акцента.
В отличие от многих языков мира (в том числе и русского), китайский язык имеет изменение мелодики как в слогах (в современном китайском языке один иероглиф обозначает один слог), так и в предложениях. Китайский лингвист Чжао Юаньжэнь описывает тон в слогах и интонацию в предложениях как «небольшую рябь на больших волнах (хотя иногда рябь может быть «больше», чем волны)». По мнению автора, интонация предложения в основном отражается изменением высоты слога в конце предложения. Интонация предложения и тон слова не просто добавляются, но и не могут отменять друг друга. хотя интонация влияет на тон, интонация должна основываться на тоне [Yuen Ren Zhao 2011: 64].
Согласно всемирно признанной работе Е. А. Брызгнувой, в русском языке можно выделить семь типов интонационных конструкций (ИК), среди которых Выделяются три типа повышения тона (ИК-3, ИК-4, ИК-6) и три типа понижения тона (ИК-1, ИК-2, ИК-5) [Брызгунова 1977; Русская грамматика, 1980: 96–122]. Исследователи указывают на связь между изменением тона и целью выражения завершенности/незавершенности в спонтанной речи. Восходящая мелодика обычно используется для незаконченных конструкций, а нисходящая мелодика, наоборот, характерная для законченности высказывания. Нужно отметить, что категория завершенности/незавершенности вызывает значительные трудности у китайских студентов в процессе изучения интонационного оформления русской звучащей речи, потому что они привыкли уделять внимание оформлению тона каждого слова.
Таким образом, можно сделать прогнозирование трудностей интонационного оформления русской звучащей речи китайскими студентами-филологами: 1. Синтагма в русском языке представляет собой фонетическое и смысловое единство, в то же время синтагма в китайском языке имеет только определенную семантическую функцию выражения. Наблюдается затруднение в синтагматическом членении русской фразы у китайских студентов. 2. В отличие от русского языка, в китайском языке имеются изменения мелодики как в тонах слогов, так и в интонациях предложений, которые являются неотъемлемом единством и влияют друг на друга. В результате этого китайским учащимся трудно адаптироваться к однолинейной восходящей или нисходящей мелодике русской синтагмы. 3. В русской интонационной системе выделяется больше типов интонационных конструкций, чем в китайской. Это вызывает трудности у китайских студентов в процессе изучения интонационного оформления русской звучащей речи. 4. Следует обращать внимание на категорию завершенности/незавершенности, так как китайские студенты не привыкнут к синтагме в русском языке как самостоятельной фонетической форме.
1. Дерябина, С.А., Дьякова Т.А., Митрофанова И.И. Формирование фонетических навыков при изучении РКИ в условиях цифровизации образовательного пространства // Русский язык за рубежом. – 2019. – № 5(276).
2. Брызгунова Е.А. Анализ диалектной интонации // Экспериментально-фонетические исследования в области русской диалектологии. М., 1977. 
3. Фань Цзиянь. Структура китайского абзаца, «Китайский язык» № 1. 1985. 4. Yuen Ren Zhao. A grammar of spoken Chinese. Beijing: The Commercial Press. 2011

Ключевые слова; ударение в русском языке; схемы ударения; роль типа основы при определении схемы ударения существительных лексического минимума ТБУ; РКИ для норвежцев

Ударение — неотъемлемая часть русского слова, и учащиеся сталкиваются с ним с самых первых шагов. Задача преподавателя помочь определять ударение в русском слове на слух, понимать его влияние на произношение других гласных в слове, а кроме того, помочь находить место ударения. Далеко не всегда учащиеся слышат, где ударение. Например норвежцы: в их языке ударение музыкальное, т. е. все гласные ударные, хоть и в разной степени, что исключает редукцию. На это накладывается движение тона вверх или вниз на сильноударном гласном, и это в некоторых случаях различает смыслы слов. В русском же языке движение тона имеет значение только в контексте синтагмы. Эти проблемы решаемы целенаправленными аудиоупражнениями и заострением внимания на различных маркерах в норвежском и русском языках при восприятии ударения. Труднее обучить находить место ударения. Единственное известное нам пособие по ударению написано Шутовой для уровней B2–C1 в 2013. Скудость учебных материалов неудивительна: формальные критерии для иностранной аудитории, без которых трудно выстраивать систему упражнений, не разработаны. Для русского языка описаны схемы ударения, которые исходят из наосновного или наконечного ударения. Это схемы ударения для склоняемых и спрягаемых частей речи. Для слов без флексий схемы ударения не нужны. Односложные слова без флексий проблемы не представляют, если не являются частью фонетического слова, состоящего из двух словоформ. Слова из двух и более слогов, как с флексиями, так и без, требуют знания места ударения: русское ударение нефиксированное и может быть в разные местах разных форм одного и того же слова, а в русской печатной продукции ударения не проставляются. Мы полагаем, что обучать ударению надо начинать уже на низких уровнях, и поделимся здесь тем, что мы предлагаем в нашей школе и в наших учебниках по этой части, а также некоторыми соображениями, возникшими в результате небольшого исследования существительных словаря к учебнику для уровней А1 и А2 на предмет выявления формальных признаков определяния у них места ударения. Наш учебник для подготовительного курса (А0) построен таким образом, что учащиеся овладевают типами согласных и правилами их соединения с последующими гласными. Поскольку типы согласных идентичны типам основ, а правила присоединения к ним окончаний идентичны правилам присоединения последующих гласных, знакомые с материалом учебника легко понимают, как отделить основу от окончания и определить её тип. Им также не очень трудно понять, что в случаях, когда окончание представляет собой согласный или начинается на согласный, используются соединительные гласные, присоединяемые к основе по правилам сочетания согласных с гласными. Таким образом, при выявлении формальных критериев для определения места ударения в существительных учебника для А1–А2 мы можем воспользоваться типами основ, каковых 6: k2m (на парный мягкий), k2l (на парный твердый), гкх, жшщч, ц, й и посмотреть, как они соотносятся с описанными Зализняком и примененными Берковым в его русско-норвежском словаре схемами ударения. Мы работаем в норвежской аудитории, и поэтому практично остановиться именно на этом варианте схем ударения. Эти схемы мы, однако, уточнили использованием нами термина соединительные гласные: там, где говорится об ударении на окончании, с нашими уточнениями ударения могут быть на окончании или на соединительном гласном. Это уточнение важно, например, для полных прилагательных и слов адъективного склонения. Здесь мы оперируем соединительным гласным и двумя схемами ударения — схемой a (постоянное ударение на основе) и схемой b (постоянное ударение на соединительном гласном). Первую схему имеют прилагательные с соединительными гласными -ы- или -и- в им. п. ед. ч. м. р. Вторую — прилагательные с соединительным гласным -о́- в этой же форме. Труднее с глаголами, но и там задействовано не более 3 схем - a, b, c. Последняя имеет разное содержание для прошедшего и настоящего-будущего времени. Возможные схемы ударения для настоящего и прошедшего времени обозначены в нашей таблице классов глаголов, с которой мы начинаем потихоньку знакомить учащихся с середины уровня А1. Например, глаголы 1-го класса имеют схему a в обоих временах. Однако самое сложное - место ударения у существительных, где только основных схем ударения 6, а есть ещё и отклонения. Для главы об ударении в нашем учебнике для уровней А1–А2 мы провели небольшое исследование имеющихся там существительных с целью сформулировать рекомендации. Мы распределили наши существительные по 4-м параметрам: по типу основы, родовой принадлежности, склонению и схеме ударения. Всего в нашем словаре 1339 слов, из них 623 — существительные. Аналитические существительные типа пальто и субстантивированные прилагательные учёный, русский и столовая, а также слово люди, имеющее особый тип акцентуации, мы исключили из этого числа. Не все схемы ударения оказались актуальны для нашей выборки, а только a, b, b' (одно слово — любовь), c, d, d', e, f'. Мы выяснили, в каких отношениях все эти параметры находятся между собой, получив как ожидаемые, так менее тривиальные результаты. Aбсолютное большинство существительных (459) имеют схему ударения а, как и ожидалось. Из них больше всего слов м.р. с основой к2м (157). Однако слов 2-го склонения ср.р. с основами k2l и жшщч схемы а не имеют. Только 1 слово ср.р. с основой гкх имеет схему а — яблоко. В 3-ем склонении, где всего только 2 типа основ (k2l и жшщч), схему a имеют 11 слов с основой k2l и только одно с основой жшщч (молодёжь). Самое большое количество слов со схемой а - слова 1-го склонения ж. р. с основой гкх (71) типа типа студентка. Некоторые основы имеют по одному слову той или иной схемы. Например, ср. р. с основой гкх и схемой c (молоко), с основой ц (сердце). Схему b имеют по одному слову слова ж. р.: мечта (k2m), госпожа (жшщч) и статья (k2l). Схему d имеет только одно слово ж. р., и это слово с основой й (семья). Схему d' имеет одно слово ж.р. с основой k2l: земля. В докладе мы расскажем и о других выводах.

Инфинитивные предложения с трудом усваиваются иностранными учащимися. Во-первых, это связано с отсутствием структурных эквивалентов инфинитивных предложений в их родных языках. Во-вторых — с семантическим разнообразием инфинитивных предложений. В-третьих — с отсутствием механизма описания таких предложений, ориентированного на РКИ.
При общей структурной схеме (Д)—инф., в которой Д — необязательный субъектный детерминант в дательном падеже, а инф. — сказуемое в инфинитиве, инфинитивные предложения имеют различные структурно-семантические подвиды, или модели, которые должны быть разграничены в иностранной аудитории. Для эффективного разграничения моделей инфинитивных предложений следует учесть: а) семантику модели, б) обязательные и факультативные синтаксические компоненты модели, их семантико-грамматические признаки, в) утвердительную, отрицательную, вопросительную реализацию конкретной модели инфинитивных предложений, г) парадигматику модели, ее изменение по времени и наклонению, д) вид глагола в данной модели, е) диалогическое развертывание конкретной модели инфинитивных предложений, ж) синонимию с неинфинитивными моделями.
Рассмотрим подвид инфинитивных предложений Нам выходить на следующей. а) Значение модели — необходимость, предопределенность действия в недалеком будущем. б) Как правило, модель требует обстоятельства времени или места. При опущении обстоятельства высказывание понимается в смысле здесь и сейчас, ср. Нам выходить. = Нам выходить здесь и сейчас. Дательный субъектный необязателен, ср. На следующей выходить. в) В данной модели затруднено общее отрицание, но свободно применяется частное, ср. Нам не выходить на следующей. = Нам выходить не на следующей. Модель свободно реализуется в общем и частном вопросе: Нам выходить? Кому выходить? г) Модель редко изменяется по времени и наклонению. Ее временной план объединяет настоящее и недалекое будущее. д) В модели употребляется только НСВ. е) Модель допускает диалогическое развертывание, причем в сокращенных ответах может выступать в форме инфинитива без распространителей, ср.: Нам выходить? — Да, выходить./ Нет, не выходить. ж) Синонимичные модели: Нам надо выходить/ выйти на следующей; Мы выходим/ выйдем на следующей.
Рассмотрим подвид инфинитивных предложений Мне не открыть дверь. а) Значение модели — невозможность действия. б) Обязательный компонент модели — отрицательная частица. Дательный субъекта необязателен: Дверь не открыть. в) Модель возможна лишь в отрицательной форме. Возможна вопросительная форма: Тебе не открыть дверь? г) Модель образует парадигму по времени: Мне было/ будет не открыть дверь, и конъюнктив: Мне было бы не открыть дверь. д) В модели употребляется только СВ. е) Диалогическое развертывание модели ограничено отрицательными формами: Тебе не открыть дверь? — Да/ Нет, не открыть. При необходимости утвердительного ответа нужно сменить модель: Тебе не открыть дверь? — Ничего, открою./ Нет, я могу открыть. ж) Синонимичные модели: Не могу открыть дверь; Дверь нельзя открыть.
Рассмотрим подвид инфинитивных предложений Мне открыть окно? а) Значение модели — вопрос к адресату о необходимости совершить действие в недалеком будущем. б) Модель может применяться без субъектного дательного и других распространителей, ср. Окно открыть? Помочь? в) Модель существует только в вопросительной форме. Утвердительная форма невозможна. Отрицательная возможна: Мне не открывать окно? г) Модель не образует парадигму по времени и наклонению, не покидает временного плана настоящего, совмещенного с недалеким будущим. д) В модели употребляется как СВ, так и НСВ согласно закономерностям употребления вида в инфинитиве. е) Поскольку модель существует только в вопросительной форме, ее диалогической развертывание ограничено: при ответе требуется смена модели, ср. Мне открыть окно? — Да, открой./ Нет, не открывай. ж) Синонимичные модели: Мне нужно открыть окно?
Рассмотрим подвид инфинитивных предложений Всем встать! а) Значение модели — приказ адресату, слушателю или третьему лицу. б) Помимо инфинитива модель не имеет обязательных компонентов, ср. Встать! Особенность модели в том, что позиция субъектного дательного не может замещаться личным местоимением, ср. *Тебе/ *Ему/ *Вам встать! в) Поскольку модель реализуется только как приказ, вопросительная форма для нее исключена, однако возможна отрицательная: Никому не вставать! Отрицание в этой модели может быть только общим, частное отрицание невозможно, ср. *Встать не всем, а только рядовым! *Встать не сейчас, а через минуту! г) Модель не образует парадигму по времени и наклонению, отсылая только к настоящему времени приказа и к недалекому будущему его исполнения. д) СВ и НСВ употребляются в модели согласно закономерностям употребления вида в инфинитиве. е) Диалогическое развертывание модели крайне ограничено, ибо сама модель не предназначена для диалога. Высказывание с этой моделью требует не ответа, а выполнения высказанного приказа. ж) Синонимичные модели: Встаньте! Приказываю встать!
Рассмотрим подвид инфинитивных предложений Мне только спросить. а) Значение модели — объяснение действий субъекта в момент речи и в ближайшем будущем. б) В данной модели дательный субъектный обязателен, кроме случая сокращенного ответа. в) Отрицательная форма для данной модели невозможна, ср. *Мне только не спросить/ не спрашивать, но возможна вопросительная: Вам только спросить? г) Модель не образует парадигму по времени и наклонению, реализуясь только в плане настоящего и ближайшего будущего. д) В модели употребляется только СВ. е) Модель может развертываться в вопросно-ответное единство без отрицательных форм, ср. Вам только спросить? — Да, мне только спросить. В ответе можно опустить дательный субъектный, ср. Да, только спросить. Ср. Мне только спросить. — Что спросить? — Когда принимает врач. ж) Синонимичные модели: Я только хочу спросить; Мне нужно только спросить.

Функционально-коммуникативный анализ частицы точно на занятиях по РКИ Functional-Communicative Analysis of Particle точно in Russian as a Foreign Language Class

Изучение русского языка иностранными студентами на продвинутых этапах, а также подготовка к сдаче теста по русскому языку как иностранному (уровни В2, С1, С2) диктует необходимость анализа и навыков использования в речи такого класса слов как частицы. Они передают самые разнообразные оценки, квалификации, субъективные реакции, субъективное отношение и выполняют различные прагматические функции — выражают согласие и несогласие, сомнение, неуверенность, уточнение и др., таким образом, частицы являются востребованной языковой единицей в сфере коммуникативного общения. Частицы — существенные конструктивные элементы системы языка, употребление которых говорит о высоком уровне владения языком иностранными обучающимися. Функциональный подход к изучению частиц помогает понять то, с какой целью и каким образом говорящий квалифицирует высказываемое. Чтобы обучающиеся смогли правильно употреблять частицу точно следует обратить внимание на следующие моменты.
Лексема точно обладает полифункциональностью, т. е., согласно словарям, она может употребляться как наречие, как союз, как частица и как вводное слово [Словарь наречий и служебных слов…]. Относясь к разным частям речи, это слово имеет и разные грамматические свойства. Частеречная принадлежность точно определяется синтаксической функцией словоформы, типом предложения и прагматикой высказывания. Точно относится к области субъективной модальности, т.е. выражает субъективное отношение субъекта высказывания к сообщаемому. Как частица точно имеет разговорный характер, что отмечается пометой в словарях. Основная ее функция, как и у других частиц, прагматическая. Являясь вербальным средством выражения актуализации, она участвует в формировании коммуникативной структуры высказывания, вносит изменения в семантику и информативную структуру высказывания. Точно передает смысловые отношения уточнения, а ее значение определяется ситуацией употребления и контекстом. Частица точно — многозначная частица. На основе анализа различных словарей у нее выделяются два значения: 1) употребляется при выражении неуверенности, предположительности, сомнения в достоверности чего-либо; соответствует по значению словам: будто, будто бы, как будто, как будто бы. (1)― Ладно, пошли. ― Точно? ― спросил я (А. Волос. Недвижимость); (2) ― Под самыми окнами! ― Точно? ― А ты забыл? (А.Алексин. Раздел имущества). 2) употребляется при выражении уверенного подтверждения; соответствует по значению словам: да, так, верно. (3) Вот уж точно мой любимый фильм (Форум: рецензии на фильм «Служебный роман»). (4). — Это верно. Точно, точно! Только не голубое, пардон, а белое (Ю. Трифонов. Дом на набережной). Примеры показывают, что эта частица употребляется как элемент структуры полного предложения (3), так и как самостоятельное высказывание в качестве ответной реплики (1,2,4). Лексическое значение точно абстрагировано от отношений, которые она выражает в предложении, поэтому очень важным является невербальное средство коммуникации — интонационное оформление высказывания. «…Интонация становится кратковременной интерпретантой частицы, значение которой выясняется только в момент коммуникативной ситуации с учетом подтекста вербальной и невербальной коммуникации. Интонация организует речь фонетически…, выражает разнообразные оттенки экспрессивной и эмоциональной окраски. Интонация, выделяя русскую частицу голосом, активизирует имеющиеся в конкретном субзнаке глубинные смыслы, кодируемые отправителем высказывания — адресантом» [Цой 2019, 329-330]. Как показывает материал НКРЯ, наиболее частотные контексты употребления частицы точно — контексты, в которых представлена ситуация уверенного подтверждения некой информации, а типичные сферы использования — разговорный и художественный стили речи. 
Некоторыми лингвистами (напр., Н.М.Девятова, Ю.П.Князев, А.Б.Летучий) частица точно рассматривается также как сравнительная. (5) ― Он точно на вкус попробовал это словцо (В.Шукшин. Калина красная); (6) На пляже вдруг всех точно ветром сдуло (В.Аксенов.Звездный билет). А.Б.Летучий отмечает, что точно используется в роли частицы, модифицируя глагольную группу (5), вводя метафору (6). «Казалось бы, напрашивается предположение, что конструкции такого типа — не сравнительные, а модальные со значением неполной достоверности ситуации, вероятного её несоответствия реальности. Модальность, в отличие от сравнения, не предполагает обязательного сопоставления ирреальной ситуации с другой, реальной, а просто маркирует степень её реальности. Однако в действительности такое решение сомнительно. Скорее всего, хотя объект не выражен, по семантике эти конструкции всё равно являются сравнительными, а не модальными» [Летучий 2017, 171]. Е.Н. Орехова же отмечает, что точно вносит в высказывание модальное значение неуверенного предположения с оттенком сравнения и участвует в формировании общего модального значения предложения. Для практики преподавания иностранцам, думается, этот вопрос не столь принципиален. Важно, чтобы учащиеся понимали, что точно может быть синонимом таких частиц как словно, будто, как будто, вроде и т.п. в определенных контекстах сравнения. Итак, изучение частицы точно расширяет словарный запас иностранных студентов, развивает умение оперировать синонимами как в устной, так и в письменной речи, учит использованию невербальной знаковой системы — интонации — в соответствующих прагматических ситуациях. 
1.Летучий А.Б. Сравнительные конструкции. / Материалы к корпусной грамматике русского языка. Вып.II. М., 2017. С.132–205. 
2.Цой А. Интонация как компонент семиозиса русских частиц. / Studia Rossica Posnaniensia, Vol.XLIV: 2019, pp.327–336. 
3.Словарь наречий и служебных слов русского языка /сост. В.В. Бурцева. — 3-е изд., стереотип. — М.: Рус.яз. — Медиа; Дрофа, 2010.

К вопросу о формировании патриотических и духовных ценностей у студентов-иностранцев на занятиях методических дисциплин

Обучение языку (русскому как иностранному) и духовно-нравственному воспитание иностранных студентов должно стать вектором, направляющим всю учебную деятельность субъектов иноязычного образования с учётом педагогического анализа, планирования и организации процесса формирования вторичной языковой личности, а также способствовать формированию всех видов базовых компетенций обучаемых.

Одной из важнейших составляющих процесса образования является нравственное воспитание, которое на протяжении нескольких веков рассматривается в качестве одного из центральных звеньев формирования личности. Высокую значимость нравственным качествам человека придавали учёные Л. С. Выготский, И. А. Ильин, А. Н. Леонтьев, Л. С. Рубинштейн, Э. Фромм и др. Студенты-иностранцы в Забайкальском государственном университете изучают русский язык по образовательным программам бакалавриата направления 45.03.01 «Филология», профиля «Прикладная филология» (русский язык), где, в первую очередь, изучают особенности устройства языковой системы стандартного русского языка, однако, в программе этого направления указаны и методические дисциплины. Современные условия в развитии образования и воспитания предполагают формирование аналитического и критического мышления личности, а также развитие интеллектуально-познавательной сферы молодого человека, ценностных отношений к обществу (этнообразованность), для этого ему необходимо получать полную и развёрнутую информацию из разных источников, в том числе, и методической дисциплины – «Основы этнометодики в преподавании РКИ». Проблема духовного развития личности учащихся применительно к методике преподавания может быть решена через постижение средствами мировоззрения народа. Это позволяет нам определить русский язык как основную гуманитарную дисциплину, которая способна формировать опыт ценностного отношения к миру, к национальной культуре через Слово. В процессе лингвистической подготовки студентов-иностранцев на филологическом факультете в ЗабГУ при обучении РКИ вся система обучения ориентирована на личность студента и включает также личностно-формирующий компонент цели, направленный на широкую социализацию индивида, обогащение социально-культурного опыта, знаний, норм, ценностей, традиций изучаемого им языка, а также культуру межличностного бытового и значимого общения. Современность предъявляет особые требования к человеку, чтобы соответствовать им, необходимо обладать определёнными качествами и ценностями, которые позволили бы индивиду (студенту) эффективно развиваться в обществе. Социальная среда, где начинает учиться обучающийся, помогает в процессе учёбы узнать и познакомиться с менталитетом народа носителя данного языка (русского языка), поэтому задача преподавателя РКИ через изучение русского языка познакомить студентов-иностранцев с культурой России, её историей и традициями. «Основы этнометодики в преподавании РКИ» позволяет наметить решение одной из актуальных проблем преподавания РКИ — поиска эффективных путей достижения качества языкового обучения студентов, изучающих русский язык и русскую культуру. Если традиционная методика обучения определяет содержательную и организационную сторону формирования и применения в речевой деятельности языковых, коммуникативно-речевых и других навыков и умений, то этнометодика позволяет корректировать на практике лингвистические, психологические, лингводидактические средства обучения в зависимости от конкретного контингента студентов. Этнометодическая система обучения позволяет формировать языковую, коммуникативную, межкультурную, социокультурную компетенции, повышая этим эффективность обучения РКИ. Этнометодика — это новое направление в методической науке, изучающее культуру, традиции и обычаи народов изучаемого языка с использованием традиционных и нетрадиционных форм обучения русскому языку. При изучении этой дисциплины предусмотрено применять технологии коммуникативного обучения на основе общения с усвоением иноязычной культуры, а через неё и достижение изучаемого русского языка, как сложной организованной языковой системы. Сложность при отборе изучаемого материала представляет отдельную проблему, так как нельзя забывать о том, что материал для изучения предлагаются с этнической картиной мира, где предлагаемый материал может оказаться сложными для восприятия обучаемых, и причина не столько в лексике и т.д., сколько в культурно-историческом аспекте. При отборе определённой новой информации следует принимать во внимание языковую, содержательную, смысловую и социокультурную составляющую информационного пространства (желательно минимизировать «текст» в усваиваемом объёме — 1, 1,5, 2 страницы для студентов с разной языковой подготовкой). На семинарских занятиях нами также используются тексты разных жанров, где обращаем внимание на тексты, имеющие региональную направленность. Забайкалье является исторически полиэтническим регионом. Помимо народов, издавна живущих на этой территории, проживают представители 50 разных национальностей, поэтому произведения регионального характера помогают студентам расширить фоновые знания по истории, культуре, литературе Восточного Забайкалья. Одним из используемых нами «предложений» является подбор ряда текстов, в которых актуализируется проблематика каждой культуры. Такой метод позволяет лучше понять культуру разных народов, воспитывает студентов и объединяет их вокруг изучения русского языка и русской культуры. Опыт нашей работы в иностранной аудитории показывает, что для успешного решения проблемы обучения языку и воспитания учащихся, нужно учитывать объекты воспитания, то есть такие ценности, которыми уже обладает молодой человек, а именно, родной язык, родная страна, (природа, жизнь человека и цивилизации), мировая культура, свобода и права личности, общение и сотрудничество (в том числе и межнациональное). 
Внимание к личности человека как к высшей ценности, к её замыслам и побуждениям, к восприятию ею этнической культуры и изучаемого языка превращает уроки русского языка во встречу как двух языков, так и двух культур. В процессе усвоения чужого языка, культуры происходит формирование и развитие вторичной языковой личности, обладающей способностью и готовностью к продуктивному коммуникативному взаимодействию в различных сферах и ситуациях общения.

Типичные ошибки в русской устной речи иностранных студентов-медиков (уровень B2)

В статье рассматривается проблема профессионально ориентированного обучения иностранных студентов-медиков русскому языку. Анализируются и классифицируются типичные ошибки в русской устной речи иностранных студентов медицинского профиля. Определены основные причины возникновения ошибок. Автор делает вывод о необходимости применения инновационных технологий для разработки эффективной модели преподавания РКИ с целью предупреждения и устранения ошибок, а также формирования устной профессионально-коммуникативной компетенции.

Для профессионального образования иностранных студентов, обучающихся в российских медицинских вузах, главной задачей является подготовка квалифицированных кадров, которые должны обладать как профессиональными знаниями, так и умениями в разных сферах профессионального общения [Арзуманова 2011: 38].
В большинстве традиционно используемых на занятиях по РКИ учебных пособий для студентов-медиков, не предусмотрены задания, направленные на формирование устно-речевых умений. В учебном процессе также часто игнорируются устные формы речевой деятельности.
Однако формирование устной профессионально-коммуникативной компетенции на русском языке у иностранных студентов-медиков играет важную роль в подготовке квалифицированных специалистов.
В настоящее время предпочтительным методом проверки знаний русского языка у иностранных студентов-медиков является тестирование, которое проводится в письменной форме, например, государственный тестовый лицензионный экзамен «Крок». Тем не менее вряд ли можно судить о профессиональном уровне иностранных студентов-медиков только на основании результатов письменного теста по языку специальности.
Для определения уровня сформированности профессиональной компетенции иностранных студентов-медиков, овладевающих русским языком на уровне В2, нами был разработан комплекс тестов, включающий все виды речевой деятельности, в том числе субтест по говорению. Тестирование было проведено в январе, апреле и июне 2022 г. Испытуемые — 50 иностранных студентов второго и четвертого курса специалитета кафедры стоматологии хирургической и челюстно-лицевой хирургии стоматологического факультета Санкт-Петербургского государственного медицинского университета им. академика И.П. Павлова. Все участники эксперимента имеют сертификат II уровня общего владения РКИ и владеют английским языком на уровне В1.
В субтесте по говорению испытуемым предлагалось без подготовки составить монологическое высказывание о ковиде. Время выполнения задания — 5 минут. Максимальное количество баллов — 50.
Задание: Расскажите пациенту о ковиде:
1) симптомы;
2) протекание болезни;
3) лечение;
4) профилактика.
После анализа аудиозаписей участников эксперимента были классифицированы типичные ошибки в русской устной речи.
1. Фонетические ошибки:
1) реализация звука [э] на месте буквы Е после шипящих согласных: каш[э]ль; 
2) смешение твердых и мягких согласных: харак[т]еризуется, каше[л];
3) реализация [о] на месте безударного гласного [а]: утомляем[о]сть, к[о]вида;
4) реализация [э] на месте безударного [и]: забол[э]вание, л[э]чение;
5) выпадение гласных: пац[э]нты;
6) вставка гласного: д[э]лится (вместо длится);
7) неправильное место ударения: ва́кцинация, на́пример, про́блема.
2. Нарушение координации подлежащего и сказуемого: При ковиде появляется следующие симптомы. Подобные ошибки свидетельствуют о том, что испытуемые не усвоили правила субъектно-предикатного согласования.
3. Нарушение согласования: Это очень опасный пандемия. По всей видимости, студенты испытывают трудности в определении рода существительных, так как данная категория не встречается ни в родном языке учащихся, ни в английском языке.
4. Нарушение управления:
1) неверный выбор падежной формы: Пациенты должны носить маску, чтобы не заражать вирус другому человеку;
2) неверный выбор предлога: Пациенты нуждаются в госпитализации на инфекционном стационаре;
3) замена беспредложного управления предложным: У больного отмечается потеря отобоняния и вкуса;
4) замена предложного управления беспредложным: Способ защиты — вакцинация ковида.
5. Нарушение порядка расположения частей предложения: С помощью противовирусных препаратов болезнь лечим мы. Эти речевые ошибки обусловлены различиями в порядке слов в контактирующих языках.
6. Лексические ошибки: Нужно почистить руки. Основная причина таких ошибок в том, что студенты либо неточно понимают значение слов, либо не располагают знаниями о лексической сочетаемости.
7. Неадекватность языковых средств для решения коммуникативной задачи. При выполнении субтеста около 50% испытуемых использовали только одну конструкцию: что — это что, хотя она необходима только для логического определения.
8. Недостаточный объем высказывания. Во многих монологах отсутствует описание протекания ковида. Объем высказывания у 30% испытуемых — 5–10 предложений, что не соответствует требованиям к уровню В2.
9. Пропуск слов или частей предложения: Профилактика — маска хотите. Очевидно, что участники эксперимента не владеют средствами научного стиля речи.
10. Нарушение логичности и связности изложения. Главная проблема — отсутствие вступительной части. Многие студенты перечисляли основные пункты монолога, не применяя слова-связки для объединения различных частей высказывания.
11. Несоответствие содержания высказывания предложеннойтеме. В большинстве случаев испытуемые не отклонялись от темы. Тем не менее были отмечены неверные утверждения относительно основных симптомов болезни, что свидетельствует о проблемах в профессиональных знаниях.
Процент типичных ошибок от общего количества нарушений составил около 75%, из которых 57% грамматические и речевые ошибки. Средний процент правильных ответов по субтесту для каждого испытуемого составил всего 49%.
Таким образом, при обучении иностранных студентов-медиков устной русской речи необходимо решение проблемы асинхронности развития иноязычных устно-речевых умений и овладения профессиональными знаниями.

1. Арзуманова Р.А.Формирование русскоязычной профессионально-коммуникативной компетенции студентов-медиков на основе аутентичных видеоматериалов // Полилингвиальность и транскультурные практики. 2011. № 1. С. 38–44.

Использование прецедентного имени при формировании лингвокультурологической компетенции на занятиях по РКИ

Лингвокультурологическая компетенция предполагает анализ и систематизацию проявлений материальной и духовной составляющих культуры в живой разговорный язык, интерпретацию и соотнесенность значений слов и выражений. Культурная коннотация сложных единиц дискурса предполагает всесторонний анализ лексических единиц с учетом их дополнительного значения, принятого в определенной культурной среде, а также сопутствующих семантических функций, возникающих под влиянием этнических, географических, профессиональных и других особенностей. Лексические единицы провоцируют возникновение ассоциативного ряда у языковой личности, то есть суть лексической единицы становится общедоступной и воспроизводимой. В любом языке есть как нейтральные, так и эмоционально окрашенные лексемы. Последние, чаще всего, имеют вторичную номинацию, которая напрямую зависит от культурных особенностей носителей языка. Это создает определенные трудности при изучении иностранных языков, поскольку без погружения в культуру носителей языка, у обучающихся возникают совершенно иные ассоциации. Как правило, наибольшие трудности наблюдаются в понимании прецедентных феноменов, толкование которых невозможно без соответствующего лингвокультурологического комментария, заданного учебным материалом, либо подготовленного преподавателем. Среди изучаемых прецедентных феноменов отдельно выделяют прецедентные имена, то есть «индивидуальные имена, связанные: а) с широко известным текстом, относящимся, как правило, к числу прецедентных; б) с ситуацией, широко известной носителям языка и выступающей как прецедентная» [Гудков 2003: 106]. Знание и понимание прецедентных имен, говорит об уровне знания иностранного языка учащегося. Использование в речи прецедентных имен отражает характерные особенности говорящего, делает его речь образней, насыщенней и эмоциональней. Чтобы добиться такого уровня языковой личности, на занятиях по РКИ необходимо использовать материал, тесно связанный с русской культурой, этническими и историческими особенностями страны изучаемого языка. В разговорной речи прецедентные имена чаще всего используются для придания диалогу наибольшей экспрессии. Их правильный подбор отражает не только общий эмоциональный настрой, но и демонстрирует широкий спектр отношений между собеседниками. В этом случае проявляется еще один аспект прецедентного имени — прагматический. Прецедентное имя позволяет максимально ярко и образно передать смысл послания с отсылкой к культурному наследию. Оно апеллирует к образу, который несет первичный номинатив. Например, в большинстве случаев, Золушка ассоциируется с несчастной девушкой, которая много трудится, Снежной королевой можно назвать человека, который безэмоционален, Мальвина вызывает ассоциацию девушки с яркими волосами, Гадкий утенок интерпретируется с не очень красивым человеком и т. д. Изучение и умение правильно интерпретировать прецедентное имя значимо для:
1. Предотвращения появления ошибок, недопониманий и неприятных ситуаций при коммуникации с носителями языка;
2. Понимания аутентичных текстов при чтении;
3. Придание собственной речи большей выразительности.
Смысловая нагрузка прецедентного имени при чтении становится символом, отражающим фабулу. Оно транслирует прецедентную ситуацию, с которой непосредственно связано и, как следствие, прецедентный текст, то есть освоение одного прецедентного имени предполагает освоение значительного культурного материала. Таким образом, обращение к прецедентному имени имеет важное значение для формирования лингвокультурологической компетенции иностранного студента в структуре коммуникативной компетенции. Демонстрация прецедентных феноменов на занятиях по РКИ способствует формированию второй языковой личности, позволяет адекватно воспринимать смысл высказываний, доступно и грамотно вербализировать собственные эпистолы. Значительные трудности на занятиях РКИ возникают при структурировании подачи прецедентного материала, что обусловленно характерными особенностями отдельных лексических единиц и способами их объяснения. Прецедентные имена при изучении русского языка иностранными студентами весьма объемны и трудны. Они требует пристального внимания и отдельной проработки. Э.Б. Ушакова в своей статье предлагает следующий алгоритм действий при работе с прецедентным именем:
1. Предъявление дополнительного справочного материала, содержащего пояснение к новому прецедентному имени, к недиагностирующим текстам;
2.Разбор инварианта восприятия, заключенному в контексте изучаемого материала, сделать акцент на отличительных признаках нового для учащихся прецедентного имени;
3.Использование изученных прецедентных имен в дальнейшей работе с целью исключения ошибок в толковании при использовании;
4. Закрепление нового материала отдельными упражнениями;
5. Использование прецедентных выражений непосредственно в речи. [Ушакова 2014: 16].
Постепенное формирование языковой личности, которое базируется на определенных чертах характера, способах мышления, непосредственно связано с соизучением языка и культуры его носителей, культуры в широком смысле. Задача преподавателя — приобщить иностранных студентов к русской культуре, истории, традициям. Здесь значимая роль отводится прецедентным именам, как носителям культурной информации, придающим речи образность и выразительность. Подобные знания способствуют глубокому погружению в русскую культуру, пониманию национального менталитета и совершенствованию изучаемого языка.

Речевой этикет в аспекте лингвострановедения: из опыта преподавания

РКИ, русский язык, речевой этикет, лингвострановедение, лингвокультурология.

Современный университет предоставляет разные и равные возможности для всех категорий обучающихся. Принцип «доступность качества» предполагает создание равных условий получения качественного образования каждым обучающимся при разных стартовых возможностях. Наряду с этим остро стоит вопрос социальной и культурной адаптации иностранных студентов. Оказываясь в новой среде, они сталкиваются в первую очередь с городскими реалиями: знакомство с правилами русского речевого этикета, транспорт, безопасность дорожного движения, ориентация в городе. Учёные отмечают, что усвоение бытовой лексики происходит достаточно быстро (500—700 лексических единиц), но этого может быть недостаточно для успешного обучения в вузе. Как пишет Евсеенкова К.С., «для предотвращения подобных проблем необходимо повышать уровень знания русского языка обучающихся посредством дополнительных занятий». [4] Язык и культура, их взаимосвязь и взаимодействие — вопрос, который рассматривался с древних времен различными языковедческими и философскими школами, однако должное внимание к реалиям страны изучаемого языка и выделение лингвострановедения как самостоятельной дисциплины происходит лишь в конце 19—начале 20 вв. С тех пор вопрос о связи языка и культуры прочно обосновался в современной методике преподавания русского языка как иностранного. Это обусловлено кумулятивной или накопительной функцией языка, т. е. способностью языка «отражать, фиксировать и сохранять в языковых единицах экстралингвистическую информацию» [3]. Применяемый термин состоит из двух латинских корней lingua — язык + страноведение и трактуется как «аспект преподавания русского языка иностранцам, в котором с целью обеспечения коммуникативности обучения и для решения общеобразовательных и гуманистических задач»» [5]. Лингвострановедение является важной составляющей процесса обучения иностранным языкам, и в качестве дисциплины должен осваиваться при обучении иностранных студентов русскому языку на занятиях по РКИ. Его теоретические основы и практические аспекты рассмотрены в многочисленных исследованиях Е.М. Верещагина и В.Г. Костомарова. Иностранные студенты, обучающиеся в России, должны изучать русский язык для участия в реальной коммуникации в социальной среде, а также в профессиональной деятельности. По их мнению, лингвострановедение представляет собой аспект преподавания русского языка как иностранного, в котором лингводидактически необходимо продемонстрировать учащимся употребление русского языка во всех его коммуникативных проявлениях, основанных на фактах реальной жизни. В процессе преподавания РКИ реализуется кумулятивная функция языка и осуществляется аккультурация иностранных студентов посредством русского языка и в процессе его изучения [5]. В числе ключевых умений иностранного студента по итогам начального этапа курса русского языка как иностранного: умение работать с письменными текстами (пользоваться различными видами чтения; переходить с одного вида чтения на другой; выразительно читать проанализированные на занятии художественный, публицистический, научно-популярный тексты; находить необходимую книгу или статью, пользуясь библиографическими списками, картотеками, каталогами; пользоваться библиографической карточкой; осуществлять библиографическое описание книги одного – двух авторов; различать научные, официально-деловые, публицистические и художественные письменные тексты; cоставлять простой план письменного текста. Успешное освоение образовательной программы строится на общеучебных умениях, обеспечивающих поиск, переработку и использование информации для решения учебных задач, неразделимо связанных с преподавательским «знанием мотивов учащегося, его коммуникативных потребностей, стратегий овладения языком» и стратегий использования учащимся полученных навыков [2]. Итак, лингвострановедение направлено одновременно на обучение РКИ и ознакомление с основными сведениями о России, фактами русской культуры с целью формирования у иностранных студентов коммуникативной компетенции в актах межкультурной коммуникации. Однако учебников и учебно-методических пособий, содержащих не только общую страноведческую информацию о нашей стране, но и региональный компонент (сведения о конкретном городе России, где в данный момент обучается инофон), недостаточно. Учебно-методическое пособие «Астрахань — Каспийская столица: лингвострановедение» (2020 г.) предназначено для бакалавров, обучающихся по направлению подготовки 44.03.05 «Педагогическое образование», изучающих дисциплину «Лингвострановедение», состоит из 6 разделов-тем, способствующих развитию языковой, речевой и коммуникативной компетенций, поскольку умение общаться на русском языке является приоритетным направлением всей системы обучения иностранных студентов. Основой каждой из представленных тем являются аутентичные тексты, связанные с уникальным историческим наследием Астрахани, экономическим и торговым процветанием, основу которого заложило влиятельное астраханское купечество, прославившееся не только своим колоссальным богатством, но и щедрой благотворительностью, благодаря которому преображался город, строились гимназии, больницы, приюты, архитектурные комплексы, признанные позже культовыми. Кроме этого, в текстах нашли отражение изумительная природа края, национальные традиции и обычаи, культурные и духовные центры региона. Обратимся к рассмотрению основных возможностей использования пособия в системе обучения русскому языку как иностранному, его значение в учебно-воспитательном процессе заключается в том, что он: способствует раскрытию и расширению возможностей воспитательного воздействия преподавателя на студентов; обеспечивает адекватное ситуации и коммуникативным целям понимание и употребление русского языка; удовлетворяет информационные потребности иностранных учащихся и способствует использованию полученной информации в речевых высказываниях на русском языке; способствует адаптации студенов-иностранцев к жизни и учёбе в Астрахани.

Подход, используемый преподавателем, является неотъемлемой и фундаментальной частью учебного процесса, который может изменить атмосферу и поведение учащихся на уроках. Исходя из этого, преподаватель ориентирован на то, чтобы предлагать задания, способствующие формированию у студентов навыков устного и письменного выражения. В этом смысле, использование различных игровых методологий становятся все более распространенными среди преподавателей и студентов. Новый способ включения игр в обучение — это идея «геймификации», термин, который происходит от английского «gamification». Является одним из недавних педагогических подходов в образовании. 
Заключается в использовании игровой механики в неигровой среде [1]. В нем есть элементы и методы, типичные для игр, которые можно использовать для поощрения изучения русского языка, полезным и мотивирующим образом, что очень важно в ситуациях, когда у учащихся недостаточно внутренней мотивации. Успешная геймификация поддерживает высокий уровень вовлеченности, выращивает внутреннюю мотивацию ученика, например повышение уровня и улучшение речевых деятельностей, предлагая при этом награды, которые представляют собой элементы внешней мотивации.
Геймификация, один из способов повышения мотивации на уроках РКИ, метод игровых технологий, усиливает освоение учебного материала, стимулирующая центр удовольствия учащихся. С помощью геймификации можно развивать автономию, повышать самооценку, вызывать эмоции, повышать мотивацию, поощрять участие и учиться спокойно относиться к ошибкам. Все эти преимущества геймификации возможны благодаря различным элементам игры.
Технология может быть использована как средство обучения. Геймификация развивает цифровую компетентность. Благодаря этому поддерживается безопасное использование новых технологий, достигается мгновенная обратная связь и улучшаются социальные навыки, воображение и креативность. К тому же, ученик вовлечен в выполнение определенной задачи, постоянно стремится уложиться во время и потом получить положительные результаты. Кроме того, когнитивный уровень в целом постепенно улучшается.
Некоторые примеры игровых механик, используемых в геймификации:
Цели — Выполните задание и получите награду, например значок. Статус — ученики повышают свой ранг, выполняя задания. Таблица лидеров показывают, кто «побеждает», и вдохновляют остальных работать усерднее, чтобы конкурировать.Сообщество — ученики объединяются в группы для решения проблем, выполнения заданий или иного достижения цели. Обучение — советы, рекомендации и викторины даются учениками на протяжении всего учебного процесса. Виртуальные награды — такие как медали, значки, монеты и кубки позволяют ученику почувствовать, что он способен достигать целей и преодолевать препятствия, возникающие на протяжении процесса обучения [2].
Игра активизирует любознательность, укрепляет память и помогает сосредоточить внимание на определенном аспекте. Это облегчает приобретение словарного запаса и усвоение синтаксических и морфологических структур.
Сайты, с помощью которых преподаватель может использовать геймификацию на онлайн уроках:
Socrative и Kahoot — эти два сайта позволяют преподавателю создавать собственные викторины. Ученикам нужны мобильные телефоны, чтобы участвовать в играх Online Badge Maker — можно создавать собственные значки ClassDojo — это инструмент, который помогает преподавателям быстро и легко улучшить поведение на уроках. Баллы начисляются за участие, усилия, настойчивость и помощь остальным Classcraft — можно геймифицировать любую учебную программу. Поощряет совместное обучение Piktochart — служит для созданий инфографик Voki — служит для созданий аватаров
Однако, иногда геймификация может иметь негативные последствия. Если благодаря геймифицированной задачи у учащегося не возникнет ощущения, что он чему-то научился, все усилия, затраченные на разработку задания, будут напрасны, и геймификация потеряет смысл. Также может случиться так, что у учащегося будет ощущение, что тратит время впустую или что не использует хорошо время на уроке, потому что считает, что элементы игры не имеют значения или отвлекают от обучения. Учащийся приходит на занятие с высокой мотивацией, но теряет интерес, потому что игровые задания не соответствует его ожиданиям. 
Следует также не забывать о том, что атмосфера на уроках является очень важным фактором в обучении. Таблицы лидеров могут создать напряженную обстановку, и поэтому перестают быть мотивирующими. Хотя соревнование является стимулирующим элементом, его необходимо осторожно вносить в процесс обучения. Другими словами, при разработке игрового задания нельзя просто ввести баллы, значки и таблицы, потому что учащиеся могут по-разному реагировать на эти элементы.
Итак, геймификация играет важную роль в обучении русского языка как иностранного. Отметим ещё раз главные преимущества использования её на уроках РКИ: приобретение словарного запаса и усвоение синтаксических и морфологических структур в игровой форме. И одно из самых важных — это мотивация учащихся к дальнейшему изучению русского языка.

1. Азимов Э.Г., Новый словарь методических терминов и понятий (теория и практика обучения языкам). / Э.Г. Азимов, А.Н. Щукин. — М.: Издво ИКАР, 2009. — 448 с.
2. Glover, I., Play as you learn: gamification as a technique for motivating learners, Sheffield Hallam University. 2013. — p. 4.

Организация освоения иностранными обучающимися дисциплины «Русский язык и культура речи» на уровне бакалавриата

Ключевые слова: культура речи; русский язык как иностранный; адаптированный текст.

Иностранные граждане имеют возможность получить высшее образование в Российской Федерации по различным профилям и направлениям, в том числе и в области славистики. Например, в Забайкальском государственном университете граждане ближнего и дальнего зарубежья могут среди прочего получить образование по направлениям 45.03.01 Филология (Прикладная филология) и 44.03.01 Педагогическое образование (Филологическое образование). На данных направлениях могут обучаться как носители русского языка, так и те, для кого русский язык является вторым или иностранным языком, поэтому часто образуются полиэтнические учебные группы. Такая ситуация требует от преподавателей особых методических решений, разработки индивидуальных векторов обучения для некоторых обучающихся, особенно в тех случаях, когда уровень владения русским языком и общий филологический кругозор крайне неоднороден в аудитории. 
 Учебные планы по направлениям 45.03.01 Филология (Прикладная филология) и 44.03.01 Педагогическое образование (Филологическое образование) включают в себя наукоёмкие филологические дисциплины («Введение в специальную филологию», «Филологический анализ текста» и др.), которые требуют от иностранного обучающегося высокого уровня владения русским языком и сформированной языковой компетенции, позволяющей решать коммуникативные задачи не только в бытовой, но и в профессиональной сфере. Педагогическая профессиональная деятельность на русском языке, в которой чаще всего реализуются выпускники направлений Филология и Педагогическое образование, требует уверенного владения лингвистической терминологией. Именно формирование языковой компетенции и освоение части терминологического аппарата филологии является одной из задач дисциплины «Русский язык и культура речи». Предмет осваивается обучающимися, как правило, на первом курсе, что позволяет систематизировать их знания о языке и заложить базу для формирования профессиональных компетенций. 
 При обучении иностранцев культуре русской речи преподаватель не может использовать только те учебные пособия, которые рассчитаны на носителей русского языка, потому что они могут быть непонятны обучающимся по различным причинам: 1) низкий уровень владения русским языком, 2) низкий уровень знаний о языке в целом, 3) отсутствие навыков самостоятельной работы с научными источниками, 4) наличие безэквивалентной лексики в текстах, и т.п. С другой стороны, преподаватель должен придерживаться утверждённой учебной программы дисциплины и ориентировать обучающихся в первую очередь на основную литературу, указанную в программе, чтобы в полной мере реализовать ФГОС ВО по направлению подготовки. 
 Практический опыт показывает, что при работе с полиэтническими группами неносителей русского языка преподавателю дисциплины «Русский язык и культура речи» рационально придерживаться следующей тактики: во-первых, необходимо организовать работу иностранных обучающихся одновременно с несколькими учебно-методическими пособиями по культуре речи, большая часть из которых должна быть по русскому языку как иностранному. Очень хорошо, если преподаватель имеет возможность подготовить и издать своё пособие по культуре речи, с учётом характеристик и потребностей иностранного контингента в учебном заведении. Студенты должны работать с теоретическим материалом дисциплины по принципу «от простого к сложному»: вначале они знакомятся с теоретическим материалом, адаптированным для иностранцев, а затем работают с пособиями из списка основной и рекомендуемой литературы учебной программы. Во-вторых, преподавателю нужно подготовить для иностранцев вводные адаптированные материалы на русском языке, раскрывающие главные характеристики языка в целом, если их рассмотрение не предусмотрено рабочей программой дисциплины. Обучение культуре русской речи будет успешным только в том случае, если студент понимает следующее: что такое язык? Как язык связан с мышлением и культурой? Чем язык отличается от речи? Какова структура языка? Какие выделяются единицы языка и речи? Что такое языковая семья? Каково положение русского языка среди языков мира? В-третьих, иностранные обучающиеся должны вести словарь лингвистических терминов (в электронном или рукописном формате), в котором они фиксируют: 1) перевод термина на родной язык, 2) определение термина на родном языке, 3) неадаптированное определение термина на русском языке с указанием источника, 3) адаптированное определение термина (подготовленное преподавателем) на русском языке, 4) словосочетания с термином. К данному словарю обучающиеся должны обращаться на лекционных и практических занятиях, при самостоятельной работе. В-четвёртых, объём практических заданий и упражнений по культуре речи для иностранцев должен быть больше и разнообразнее, чем для носителей русского языка. При этом необходимо учитывать, что при освоении дисциплины иностранцами требуется уделять внимание всем видам речевой деятельности, особенно говорению, чтобы обучающиеся уверенно поддерживали коммуникацию на русском языке на лингвистические темы. В связи с этим продуктивно использовать интерактивные методы обучения: дискуссия, ролевая игра, конференция, презентация и т.п., которые традиционно применяются при изучении иностранных языков [Дудкина 2019]. Преподавателю необходимо организовать успешное освоение дисциплины «Русский язык и культура речи» для обучающихся с разным уровнем владения русским языком, потому что она занимает важную роль в формировании профессиональных качеств филолога. 
1. Дудкина А. С., Заседателева М. Г. Интерактивные формы обучения иностранным языкам в вузе в условиях реализации ФГОС ВО // Вестник Шадринского государственного педагогического университета. 2019. №2 (42). С. 42—46.

Успешное овладение иностранным языком и формирование вторичной языковой личности невозможно представить без приобщения к иной лингвокультуре и приобретения фоновых знаний о стране изучаемого языка. Для осуществления эффективной межкультурной коммуникации необходимо формирование не только языкового, но и когнитивного сознания студентов.
Несомненно, для проживания в России минимума конструкций, выдаваемых в учебниках и учебных пособиях, соответствующих уровню, может быть и достаточно (для так называемого survival Russian), но для более полного и глубокого понимания страны и ментальности, конечно, требуются и более углубленные подходы в изучении. Как нам кажется, исследования лингвокультурных типажей и, собственно, вся теория лингвокультурных типажей, могут стать отличным подспорьем для преподавателя русского языка как иностранного при знакомстве учащегося с особенностями культуры и менталитета русских людей. Если обратиться к определениям лингвокультурного типажа, мы обнаружим следующее:
– это часть национально-культурного пространства, под которым понимается «информационно-эмоциональное (этническое) поле, виртуальное и в то же время реальное пространство, в котором человек существует и функционирует и которое становится «ощутимым» при столкновении с явлениями иной культуры» [Красных, 2002, с. 206];
– это обобщённый тип личности, который проявляет себя в определённых речеповеденческих характеристиках, является узнаваемым для носителей конкретной культуры по специфическим чертам вербального и невербального поведения [Карасик, 2005];
– это узнаваемый образ представителей определённой культуры, совокупность которых и составляет культуру того или иного общества [Карасик, 2009, с. 180–181].
Таким образом, мы можем отметить, что возможность распознавать и правильно считывать лингвокультурные типажи и выдаёт принадлежность человека к той или иной национальной культуре или же демонстрирует, насколько хорошо им усвоена культура страны изучаемого языка, позволяют ли имеющиеся знания без труда определить, какими понятийными, перцептивными и оценочными характеристиками наделяется типаж в сознании носителей русского языка. Немаловажным фактором для использования описанных исследователями лингвокультурных типажей на уроках РКИ является ещё и то, что моделирование и описание лингвокультурных типажей строится на анализе материала социологических опросов, языковых фиксаций в художественных текстах, афористических текстов с целью получения более полного и всестороннего описания типажей.
Обращаясь к описанным исследователями типажам, мы можем говорить о том, что все те данные, которые были отобраны и проанализированы исследователями в процессе моделирования лингвокультурного типажа, могут выступать в качестве наглядного дидактического материала на занятиях по русскому языку как иностранному.
Иными словами, нами предлагается
-- использование результатов ассоциативных экспериментов в качестве дидактических карточек с целью обращения к сознанию современных носителей русского языка и формирования наиболее объективных (возможность оценить восприятие типажа с разных сторон, не только по словарю или аудиовизуальному материалу, но и по представлению носителей) представлений о рассматриваемом типаже;
-- работа с понятийной стороной моделирования типажа. Студентам предлагается посмотреть на ряд определений, отобранных исследователями лингвокультурных типажей, на основе которых в дальнейшем они и моделируют понятийное представление о типаже, попробовать обнаружить ключевые слова в каждом из словарных определений, сравнить определения из русских словарей с определениями из словарей родного языка (если подобный образ или типаж представлен в культуре родной страны студента), попытаться составить собственное итоговое определение, которое впоследствии можно будет сравнить с итоговым вариантом исследователей;
-- использование отрывков из художественных текстов, предлагаемых не только Национальным корпусом русского языка, но и отобранных исследователями, с целью наиболее полной демонстрации образной и оценочной стороны лингвокультурного типажа.
-- обращение к приему "речевой маски" не только посредством называния самой роли и последующем её исполнении студентом, но и с полноценной работой с текстовым и аудиовизуальным материалом, предлагаемым авторами описанных лингвокультурных типажей и, как итог, более глубокое погружение в представление о рассматриваемом образе, в перспективе способное привести к более детальному пониманию как самого типажа, так и особенностей русской культуры и ментальности, в этом типаже репрезентированных. 
Подводя итоги, хочется отметить, что возможностей применения результатов трудов исследователей, занимающихся моделированием лингвокультурных типажей, может быть и значительно больше, чем описано в данных тезисах, в зависимости от уровня обучения студента, от его направления образования, от расположенности группы к использованию нестандартных способов подачи материала на занятии. Лингвокультурные типажи — важные источники информации о ценностях культуры, так как, в какой-то мере, являются символами страны (или определенного периода в развитии страны), поэтому обращение к ним на лингвострановедческих занятиях РКИ оправдано, а в каких-то случаях, возможно, и необходимо.

1. Карасик В. И. Языковые ключи / В.И. Карасик. — М.: Гнозис, 2009. — 406 с.
2. Карасик В. И. Лингвокультурный типаж: к определению понятия / В.И. Карасик, О.А. Дмитриева // Аксиологическая лингвистика: лингвокультурные типажи: сб. науч. тр.; отв. ред. В. И. Карасик. — Волгоград: Парадигма, 2005. — 310 с.
3. Красных В. Этнопсихолингвистика и лингвокультурология / В. Красных. — М.: ИТДГК «Гнозис», 2002. — 284

Лингводидактический потенциал жанра интеллект-шоу в обучении  русскому языку как иностранному  (на материале «Умницы и умники») Linguodidactic potential of the intellectual show genre in teaching of Russian as a foreign language (based on TV show "Clever

Ключевые слова: речевой жанр; интеллект-шоу; интервью; русский язык как иностранный. Key words: speech genre; intellectual show; interview; Russian as a foreign language.

На современном этапе развития тестологического направления методики преподавания русского языка как иностранного существует ряд нерешенных проблем. К ним относятся вопросы выбора критериев отбора или адаптации тестового материала и формирования адекватной системы оценивания ответов учащихся. Данные проблемы распространяются на систему лингводидактического тестирования как для начальных и средних этапов обучения, так и для продвинутых этапов. Более того, тесты ТРКИ-2, ТРКИ-3, ТРКИ-4 включают сложные в жанровом отношении тексты, которые нуждаются в детальном анализе речевых средств. Особенно актуальна проблема отбора текстового материала для формирования заданий субтеста «Чтение», поскольку они имеют строго установленную структуру и закрепленный объем. Выбранный материал имеет непосредственное влияние на результат тестирования учащихся, так как субтест «Чтение» полностью основан на предъявляемом тексте. 
Одним из речевых жанров, представленных в субтесте «Чтение», является «интервью, содержащее элементы устной разговорной речи» [Государственный образовательный стандарт по русскому языку как иностранному 1999: 13] и «большой объем прецедентной информации об истории страны, региона, города, знаковых личностях» [Белякова 2013: 27]. Несмотря на детальное описание требований третьего сертификационного уровня владения РКИ, разработка и отбор текстовых материалов для чтения как на этапе обучения, так и для подготовки к ТРКИ-3 является проблемой.
«Актуальным направлением работы для составителей тестов становится подбор и анализ аутентичных текстов, отражающих разные коммуникативные задачи» [Лукьянова 2018: 52]. В настоящее время распространен жанрово-тематический подход. Его обширный учебный потенциал обусловлен возможностью «организовать работу по изучению языковых особенностей разных жанров» [Труханова 2020: 97]. Мы предлагаем применение в качестве текстового материала для подготовки к тестированию ТРКИ-3 (субтест «Чтение») текстов интеллект-шоу «Умницы и умники». Выбор именно этой телепередачи обусловлен особенностями речевого жанра интеллект-шоу — экстралингвистическими и лингвистическими. Экстралингвистические факторы интеллект-шоу, маркирующие ситуацию общения, соответствуют заданным параметрам для заданий 11—17, при выполнении которых тестируемым предъявляются фрагменты интервью с общественными деятелями. В «Умницы и умники» одним из этапов игры является интервью ведущего и судьи. Поскольку ведущий интеллект-шоу «Умницы и умники» Ю. П. Вяземский, берет интервью у знаковых российских деятелей науки и культуры, а тематика и проблематика интервью соответствует указанным в Государственном стандарте темам и социально-культурной сфере общения, представленные текстовые материалы позволят решить такую дидактическую задачу, как дополнение базы аутентичных текстов для подготовки к тестированию на ТРКИ-3. Интеллект-шоу «Умницы и умники» обладает и лингвистическим потенциалом, особенно для тестируемых продвинутого этапа обучения. К особенностям речи ведущего и судьи относятся вкрапления разговорной речи, прецедентные высказывания, лексика для продвинутого этапа обучения, синтаксис разговорной речи, разнообразные типы сложных предложений. В результате описания жанра интеллект-шоу мы обнаружили его лингводидактический потенциал для практики преподавания русского языка как иностранного. В частности, отмечаем целесообразность использования текстов интеллект-шоу «Умницы и умники» в рамках подготовки иностранных учащихся к лингводидактическому тестированию на уровень владения русским языком как иностранным ТРКИ-3. Кроме того, возможно применение данных текстов в рамках таких курсов, как лингвострановедение, социолингвистика, коллоквиалистика. 
 1. Государственный образовательный стандарт по русскому языку как иностранному. Третий сертификационный уровень. Общее владение / Т.А. Иванова, Т.И. Попова, К.А. Рогова и др. М. СПб.: Златоуст, 1999. 44 с. 
2. Белякова Л.Ф. Проблемы подготовки иностранных студентов к сертифицированию на третий уровень владения русским языком как иностранным (ТРКИ-3) / Л.Ф. Белякова, Н.А. Аверьянова, А.В. Дикарева // Известия ВолгГТУ. 2013. Вып. 10. С. 27—29. 
3. Брызгалина Е.Д. Жанр портретного интервью в лингводидактическом аспекте / Е.Д. Брызгалина // Языки. Культуры. VII Международный научно-образовательный форум. 2019. С. 27—35. 
4. Лукьянова С.В. К вопросу о содержании субтеста по чтению ТРКИ второго сертификационного уровня / С.В. Лукьянова // Иностранный язык и культура в контексте образования для устойчивого развития : международный сборник научно-методических статей III Международной научно-практической заочной конференции преподавателей, магистрантов и аспирантов. Псков, 19—20 мая 2018 г. Псков, 2018. С. 52—56. 
5. Труханова Д.С. Некоторые приемы работы с интервью в курсе «Язык СМИ» при обучении РКИ стажеров филологического профиля из КНР / Д. С. Труханова // Вопросы теории и практики преподавания русского языка как иностранного : материалы Международной научно-практической конференции. Москва, 20—21 февраля 2020 г. Москва, 2020. С.716—721.

Формирование профессиональной коммуникативной компетенции иностранного студента-нефилолога в магистратуре

В настоящее время отмечается значительное увеличение численности иностранных студентов, поступающих обучаться на основные факультеты российских вузов, что свидетельствует о привлекательности российского образования, повышает престиж российских вузов на мировом образовательном рынке, определяет положение государства в социокультурном и геополитическом пространстве, увеличивает значимость русского языка и русской культуры в мире. Особую значимость в этом отношении представляют программы магистратуры и аспирантуры, готовящие кадры для важного с точки зрения экономики сектора – сектора исследований и разработок, способствующего закреплению за российскими вузами статуса исследовательских и тем самым повышающих конкурентоспособность российских образовательных программ на глобальном рынке образовательных услуг.
 В отличие от бакалавриата, ступень магистратуры значительно отличается как целью обучения, так и по содержанию, и по условиям обучения, что требует от магистрантов наличия соответствующих компетенций, навыков и умений. Однако реальность такова, что уровень русского языка поступающих в магистратуру иностранных студентов не всегда достаточный для качественного обучения в магистратуре. Ситуация усугубляется тем, что, если обучение иностранных студентов-филологов и лингвистов спецдисцилинам ведется преподавателями, владеющими лингвистическими и лингводидактическими знаниями, а знание русского языка и уровень владения им является неотъемлемой частью профессиональной компетенции обучающихся, из чего вытекает соответствующие отношение, мотивация и интерес к процессу овладения русским языком, то обучение студентов-иностранцев нелингвистического профиля подготовки, отличающихся еще более низким уровнем владения русским, как правило, ведется преподавателями-практиками, не имеющими лингвистического образования и специальной подготовки для работы с иностранными студентами, в то время как для самих студентов в большинстве случаев русский язык - лишь средство получения диплома о высшем образовании.
 Все вышесказанное не может способствовать обеспечению успеха в образовательной деятельности иностранных студентов, а, наоборот, становится причиной снижения мотивации, падения интереса и активности к познавательной деятельности, что существенно отражается на качестве обучения.
 С целью выявление источников оптимизации овладения РКИ иностранных студентов-нефилологов был осуществлен анализ научно-методической литературы и образовательных программ в магистратуре (по РКИ и по спецпредметам), проведен опрос среди преподавателей по проблемам обучения иностранных студентов (из КНР).
 Данные анализ литературы, с одной стороны, отражают заинтересованность как преподавателей по РКИ, так и преподавателей-предметников к повышению качества обучения иностранных студентов, с другой стороны, демонстрируют, что имеющиеся способы оптимизации обучения лишь частично достигают необходимого эффекта – снятию трудностей как для обучающих, так и для обучающихся, что влияет на качество обучения и не позволяет обеспечить всесторонний учет аспектов и факторов, влияющих на формирование профессионально-коммуникативной компетенции выпускника.
 В ходе анализа программы РКИ для студентов-нефилологов (гуманитарный профиль, этап магистратуры) было установлено, что практические занятия по РКИ должны способствовать: снятию барьеров общения в академической среде, пониманию содержания лекций, чтению специальной литературы, написанию работ, активному участию в семинарах и практических занятиях по спецпредметам. Однако опрос преподавателей по проблемам обучения иностранных студентов позволил установить, что к наиболее распространенным трудностям, с которыми приходится сталкиваться при обучении китайских студентов, помимо низкого уровня владения русским языком, относят: сложности с включением в процесс обучения, низкая мотивация (обучение для получения диплома), отсутствие интереса к процессу познания и изучению русского языка (формальное отношение – сдать зачеты и экзамены), нежелание вступать во взаимодействие с русскими студентами и преподавателями без крайней необходимости.
 Анализ учебных планов спецдисциплин в магистратуре установил, что, помимо лекционных занятий, которых в магистратуре значительно меньше, чем на бакалавриате, в программах по спецдисциплинам предусмотрено большое количество семинаров и практических занятий, цель которых состоит в том, чтобы обсуждать проблемы осваиваемой специальности. На семинарах и практических занятиях, согласно требованиям ФГОС, предписывается широкое использование интерактивных форм и приемов обучения (75%). Наблюдение за учебным процессом и опрос преподавателей показал, что в случае реального использования данных приемов, активность, интерес и мотивация к участию в обсуждениях со стороны иностранных студентов на семинарах значительно повышается. Полагаем, что этому способствуют авторитет и опыт преподавателя-предметника, решение реальных профессиональных кейсов, атмосфера всеобщего обсуждения и участия, а также пример, который подают русские студенты.
 С другой стороны, целью обучения в магистратуре является проведение студентом научно-исследовательской работы, которая начинается в 1 семестре и в конце 4-го заканчивается защитой ВКР. Несмотря на то, что в научно-методической литературе не раз подчеркивалось, что НИР для иностранных студентов является самым сложным видом деятельности на русском языке, исследователи сходятся во мнениях, что при условии правильной организации научно-исследовательская деятельность представляет большой потенциал для овладения языком. НИР, интегрируя в себе ЗУН и компетенции, полученные как на спецпредметах, так и в ходе занятий по РКИ, выступает связующим мостиком между этими двумя областями, при этом создает условия среды будущей профессиональной деятельности и формирует базу для следующей ступени обучения (аспирантуры). Важно и то, что успехи в НИР напрямую связаны как с личными, так и академическими целям студентов.

Использование мультимедиа в обучении русскому языку. /Using multimedia in the Russian language teaching

Key words: Multimedia; Russian language teaching; teacher’s role; teaching efficiency

Nowadays, the development of modern technology represented by the Internet, artificial intelligence, and big data has changed people's way of life, and the field of education is also undergoing digital transformation. Multimedia technologies such as whiteboards and PowerPoint presentations are frequently present in the classroom [Grzeszczyk 2016: 131]. For foreign language teaching, teachers also use it to promote students' listening, speaking, reading and writing learning. On the one hand, compared with multimedia-assisted English teaching, literatures about the impact and methods of multimedia on Russian teaching are not perfect enough [Gu 2012:140]. On the other hand, in the post-epidemic era, the increase in online courses has made teaching activities more dependent on multimedia. Teachers are eager to know how to effectively use multimedia for language teaching.
Therefore, this article will explore the pedagogical methods of teaching Russian with multimedia. The object of this article is the process of multimedia-assisted Russian language teaching, and the subject is the teaching methods with multimedia.
The literature method and comprehensive analysis are applied in this article. Primary and secondary data are collected, and relevant literatures in this field are reviewed.
In the article, the author gives the definition of multimedia, illustrates the role of multimedia in teaching activities, explains the multimedia tools in the classroom, summarizes the teaching methods using multimedia in the Russian classroom, and analyzes the disadvantages and limitations of multimedia in teaching, and points out ways to circumvent these problems. This article supplements the theory of multimedia application in education and Russian language teaching methodology and gives teachers some experience and suggestions in their practical teaching work.
According to the article, from an application-oriented perspective, multimedia is considered to consist of computer program which is the combination of a text with at least one of the following elements: audio or sophisticated sound, music, video, photographs, 3-D graphics, animation, or high-resolution graphics. It is stated that multimedia is information that takes the form of audio, video graphics or movies (Grzeszczyk 2016, 104–157.).
Multimedia is considered to be an effective intervention in the classroom. Especially for Russian language teaching, multimedia is a necessary auxiliary tool. Multimedia provides more teaching resources. The inexhaustible resources in the network provide a large amount of multimedia information for teaching, as well as different training forms and non-text information, which greatly improves the teaching environment. Also, multimedia stimulates students' interests and active learning. The scenario design of Russian teaching can be combined with multimedia and displayed in the form of text, image, sound, animation, etc., through which learners' multiple senses are fully mobilized to participate in learning and carry out conscious and unconscious knowledge memory. And the rea-life language environment virtualized by multimedia stimulates students' interest in learning. Additionally, multimedia improves teaching efficiency. Using projection technology to display the knowledge content to students saves teaching time, improves teaching efficiency, and increases the amount of teaching information (Gu 2017). Besides, multimedia promotes class interactions and develop communication skills [Andresen, van den Brink 2013: 25]. The implementation of technological interactivity creates perfect atmosphere, encouraging the students taking part in group discussions and debates, thus, there is more opportunities for communication among students and between teachers and students (Grzeszczyk 2016:26).
The roles of teachers in multimedia environment are diverse. They are facilitators. They need to integrate multimedia language learning materials and understand teaching methods for effective use of available materials. Besides, teachers are guides. They guide students to successfully complete their projects, providing students with help, advice, and encouragement, thereby serving as a source of inspiration for similar assignments. Teachers are also researchers. They must have the knowledge of how and where to access information for use by themselves and their students (Gilakjani, 2012: 121–1211). 
At the same time, multimedia will also bring some disadvantages, teachers need to play the role as "facilitators, guides, supporters". In the face of various resources brought by multimedia, teachers need to correctly select resources suitable for teaching, including their duration and quality, and avoid making multimedia resources too rich or too single. When using multimedia resources, avoid single input resources to students and forget the human interaction, otherwise it makes classes boring. Meanwhile, teachers should combine tasks and materials in a way that guides students to proactively complete their projects and allows them to draw conclusions from those. Finally, multimedia is only an auxiliary tool. Sometimes keyboard input replaces handwriting, and sound and image replace text, with that students' performance in reading and writing easily gets weak, so teachers should also pay attention to practice besides theory teaching.

1. Andresen, B. B., & van den Brink, K. (2013). Multimedia in education. UNESCO Institute for Information Technologis in Education. 
2. Gilakjani, A. (2012) “A Study on the Impact of Using Multimedia to Imporve the Quality of English Language Teaching.” Journal of Language Teaching and Research. 3,6:1208–1215. 
3. Grzeszczyk, K. B. (2016). Using multimedia in the English language classroom. World Scientific News, 43(3), 104–157. 
4. Gu J Q. (2012). 谈多媒体技术在俄语教学中的应用 Application of Multimedia Technology in Russian Teaching.中国成人教育,142–143.

Интегрированный подход в обучении китайских студентов говорению на русском языке как иностранном на начальной ступени

В настоящее время с расширением сотрудничества в политической, социально- экономической, образовательной и культурной сферах между Китаем и Россией постепенно встаёт вопрос осуществления иноязычной коммуникации. В связи с этим возрастает актуальность проблемы обучения китайских студентов русскому языку как иностранному.
Говорение как вид речевой деятельности занимает важное место в системе обучения. Благодаря устному взаимодействию, устанавливается контакт, осуществляется вербальная коммуникация и происходит обмен информацией практически в любых видах деятельности. Цель нашей статьи — рассмотреть интегрированный подход в контексте обучения говорению китайских студентов на русском языке как иностранном на начальной ступени.
Интеграция является сегодня одним из приоритетных методов в методике обучения иностранному языку. В «Словаре нового педагогического мышления» под интеграцией понимается «процесс, средство и результат взаимосвязи объекта» [Безрукова 1992: 40]. Одни ученые различают внешнюю и внутреннюю интеграцию. А другие относительно содержания учебного материала выделяют три основных уровня интеграции: внутрипредметный, межпредметный и транспредметный. 
Например, была разработана методика предметно-языкового интегрированного обучения (CLIL). Акцентируя внимание на внешнюю, межпредметную интеграцию, она подчеркивает объединение знаний разных наук и установление междисциплинарных связей. На основе активной интеграции иностранного языка с процессом обучения профессионально значимым дисциплинам технологии предметно-языкового интегрированного обучения способствуют активизации процесса овладения иноязычными компетенциями и подготовке будущего специалиста к иноязычному профессиональному общению.
Однако, на начальном этапе применение предметно-языкового интегрированного подхода, построенное на полном погружении в иностранный язык, достаточно трудно реализуется. При обучении китайских студентов с нулевым уровнем владения русским языком (особенно для тех, которые изучают русский язык по совместным образовательным программам между вузами КНР и РФ) на начальной ступени следует сосредоточиться на внутренней, внутрипредметной интеграции.
По определению Э.Г. Азимова и А.Н. Щукина интегрированный подход — это подход, который «воплощается в органическом соединении сознательных и подсознательных компонентов структуры обучения». При интегрированном подходе доминирует следующая направленность учебного процесса — от усвоения знаний об аспектах системы изучаемого языка к речевым автоматизмам или же параллельное овладение знаниями и речевыми автоматизмами с некоторым упреждением последних [Азимов, Щукин 2009: 80–81].
Разумеется, в процессе формирования коммуникативной компетенции в обучении различным видам речевой деятельности реализуется не только дифференцированный, но и интегрированный подход. Именно в разных видах деятельности осуществляется взаимосвязанное (интегрированное) развитие предметных и универсальных (ключевых, метапредметных) компетенций (компетенция как качественная способность выполнять целостную деятельность).
Говоря об интегрированном подходе в обучении китайских студентов говорению на русском языке как иностранном, то мы имеем в виду, во-первых, комплексное использование грамматико-переводного и коммуникативного методов, что учитывает не только многоаспектные характеристики студентов данной группой, но и особенности обучения иностранному языку в Китае, что обеспечивает более комфортные и оптимальные условия овладения языком обучающихся [Чжао 2022: 8].
Во-вторых, мы подчеркиваем внутреннюю, внутрипредметную интеграцию, т.е. интеграцию разных компонентов внутри одного вида деятельности. Точнее, в обучение говорению следует обратить внимание на последовательность выбранных тем, языковых материалов, а также сделать акцент на усиление взаимосвязей между разными частями и языковыми аспектами (фонетический, лексический, грамматический) и их взаимодействий, чтобы достичь максимального педагогического эффекта.
Отметим, что в Китае в уроках предмета «Аудирование и говорение», может присутствовать нелогичная последовательность тем или отсутствовать определенные связи между темами и лексическими и грамматическими знаниями, которые приводят к фрагментарности и отрывочности знаний студентов. Помимо того, хотя многие китайские студенты на средней и более высокой ступени обучения хорошо овладевают грамматикой, обладают достаточным словарным запасом, но отстают в практике говорения.
При интегрированном подходе предлагается единая система знаний, умений и навыков, что позволяет как закреплять полученные лексико-грамматические знания в ходе последующего обучения и обеспечить формирование адекватных навыков и умений иноязычного говорения, так и выстроить целостную систему изучения языка. Для развития умений говорения в нашу задачу входило использование взаимосвязанных языковых, условно-речевых и коммуникативных упражнений, поскольку вовлеченность в активную коммуникацию рассматривается многими методистами как приоритетное условие качественного овладения языком.
Таким образом, интеграция обучения создает единую систему знаний, умений и навыков. Интегрированный подход в обучении китайских студентов говорению на русском языке как иностранном воздействует приобретению фонетических, лексических, грамматических знаний и одновременно развитию соответствующих языковых навыков и речевых умений говорения у студентов на начальном этапе изучения русского языка, что демонстрирует суть данного подхода — процесс и результат создания неразрывно связанного единого целого и способствует достижению эффекта 1+1 > 2.

Современные подходы к созданию лексического минимума (уровень В2/ТРКИ-2)

На круглый стол Центра тестирования
Коллегами из МГУ разработано Лингводидактическое описание элементарного уровня владения языком. Коллектив преподавателей кафедры русского языка как иностранного и методики его преподавания работает СПбГУ разработал лингводидактического описания компетенций в сфере РКИ. Цель данного проекта состояла в представлении гипотетической модели речевого поведения иностранца на уровне В2 владения РКИ с учетом достижений лингвистики и методики преподавания РКИ последних лет в контексте современной теории коммуникации и когнитивистики. При этом речевая деятельность рассматривается как главная задача обучения, а текст как единица порождения и восприятия речи. В основу лигводидактического описания положен тематический принцип. Каждая тема, соотносимая с коммуникативными потребностями иностранцев, проецируется в разные сферы общения (социально-бытовую, социокультурную, официально-деловую) и рассматривается в парадигме текстов определенных типов (нарратив и ментатив) и жанров. Тексты-нарративы опираются на набор стабильных фреймов, осуществляя прямую связь с внешней действительностью, а тексты-ментативы ориентированы в сферу сознания. Также можно выделить тексты-эмотивы. В существующих на сегодняшний день государственных образовательных стандартах, в которых сформулированы требования к умениям в области речевой деятельности в сфере русского языка как иностранного, не представлены принципы отбора лексики, которая подлежат освоению на том или ином уровне владения языком. Именно поэтому одна из задач, стоящая перед разработчика лингводидактического описания, — отбор и презентация лексики. В рамках данного проекта лексика была представлена с опорой на ряд словарей, ориентированных на развитие коммуникативных навыков, а также на материалы Национального корпуса русского языка: «Большой универсальный словарь русского языка» под ред. В.В. Морковкина (2016), «Словарь сочетаемости слов русского языка» под ред. П.Н. Денисова и В.В. Морковкина (2002) и «Активный словарь русского языка» под ред. Ю.Д. Апресяна, авторы которого в процессе работы опирались на опыт европейских лексикологов, а также на «Словарь сочетаемости» (к сожалению, вышло всего лишь несколько выпусков словаря, поэтому в нашей работе мы использовали первые два источника). Все три словаря по сути являются словарями активного типа, задача которых заключается в том, чтобы «обеспечить нужды говорения, или, более широко, нужды производства текстов» [Активный словарь русского языка 2014: 6]. В основе таких словарей лежит принцип интегрального описания языка, в рамках которого «полное лексикографическое описание слова должно включать в себя характеристику его сочетаемостных ограничений — лексических, семантических или референционных» [Апресян 1995: 300]. В «Большом универсальном словаре», предназначенном для преподавателей русского языка как родного, как иностранного, а также для всех лиц, изучающих русский язык, представлено в алфавитном порядке около 30000 наиболее употребительных слов всех частей речи, составляющих лексическое ядро русского языка. В словаре широко представлена сочетаемость заголовочных слов. «Словарь сочетаемости слов» (2500 словарных статей) является полным лексикографическим описанием сочетательных свойств наиболее употребительных слов русского языка. При создании словаря использовались как объективные критерии (частотные списки), так и коллективная оценка слова с точки зрения его тематической, ситуационной и сочетательной ценности. В нем прослеживаются все виды синтаксических связей: согласование, управление и примыкание. Основным содержанием словарных статей являются ряды свободных сочетаний, в которые входит заголовочное слово — существительное, прилагательное, глагол. Предназначен для специалистов-филологов, а также всем, кто изучает русский язык. Многие исследователи предлагают описывать именно лексико-тематические группы лексики, поскольку они обладают большим обучающим потенциалом, особенно когда речь идет о разговорной речи. Так, Л.П. Крысин отмечает, что «наибольшая специфич­ность разговорной речи и, в частности, ее лексики прояв­ляется в обозначении жизни и деятельности человека — его ежедневного быта, его пита­ния, здоровья, физического и психического состояния, его отношений с другими людь­ми, тех ситуаций, в которых он осуществля­ет свою повседневную деятельность» [Крысин 2011:341]. Именно поэтому исследователь предлагает рассматривать лексику соответствующих тематических групп. 
 Список использованной литературы 
1. Активный словарь русского языка / отв. ред. Ю. Д. Апресян. Т. 1. А–Б. М.: Языки славянской культуры, 2014. 408 с.
 2. Активный словарь русского языка / отв. ред. Ю. Д. Апресян. Т. 2. В–Г. М.: Языки славянской культуры, 2014. 736 с. 
3. Апресян Ю.Д., Интегральное описание языка и системная лексикография. Интегральное описание языка и системная лексикография. Избранные труды. Т. II. М.: Школа «Языки русской культуры», 1995. 766 с. 
 4. Крысин Л.П. Человек в зеркале русской разговорной речи // Вестник Нижегородского университета им. Н.И.Лобачевского, 2011, №6(2), с.341–343.

В работе отражены основные направления работы в рамках дисциплины «Деловой русский язык» для иностранных обучаемых. Обращается внимание на приоритеты и последовательность в изучении разделов программы. Приводятся примеры заданий, учитывающих реальные потребности обучаемых и направленные на формирование необходимых компетенций. в деловой коммуникации.

Программой по русскому деловому языку для иностранных бакалавров 3 курса предусмотрено изучение как письменных форм делового общения, так и устных. В течение года (а в редких случаях — в течение одного семестра, в зависимости от специальности) иностранные обучающиеся должны познакомиться с достаточно обширным материалом теоретического и практического характера. Тех знаний, которые они приобрели на 1 курсе в рамках дисциплины «Русский язык и культура речи» по официально-деловому стилю, оказывается недостаточно, чтобы осуществлять коммуникацию в деловой сфере. Поэтому программа предусматривает как теоретическую, так и практическую часть. Теоретическая часть минимизирована и подготовлена с учетом уровня общей подготовки обучаемых по русскому языку. Она включает сведения, касающиеся особенностей официально-делового стиля и их реализации прежде всего в разных формах и жанрах письменной деловой коммуникации, поскольку установлено, что «преимущественной формой делового стиля является письменная форма речи» [Русская деловая речь (письменные и устные формы) 2011: 27]. С ними обучаемые знакомятся сначала при выполнении языковых упражнений, содержащих официально-деловую лексику. При их выполнении у обучаемых появляется возможность одновременно повторить некоторые грамматические конструкции, изученные ими на предшествующем этапе обучения (1–2 курсы) и необходимые при составлении различных деловых бумаг. Это наиболее частотные в языке документов стандартизированные конструкции, в том числе предложно-падежные со значением причины, следствия, цели и др., используемые в простых предложениях, и синонимичные им придаточные предложения в сложных предложениях. Обращается внимание на использование в письменной деловой речи причастных и деепричастных оборотов и возможности их трансформации и др. Наиболее объемным по времени изучения является раздел программы, включающий знакомство с разными группами деловых бумаг. Если административно-управленческие документы предлагаются обучаемым лишь для общего ознакомления, то группа личных документов изучается более детально: последовательно предлагаются задания сначала на наблюдение над языком и формой документа (на основе образцов), а затем коммуникативные задания, связанные с самостоятельным составлением документов на основе ситуаций, предложенных преподавателем или обучаемыми. При этом ситуации выбираются с учетом реальных потребностей обучаемых (например, составление заявления на продление сроков экзаменационной сессии; на получение материальной помощи, на предоставление путевки в спортивно-оздоровительный лагерь во время каникул; объяснительной записки в связи с пропуском занятий и т.д.). Некоторые задания при их выполнении требуют от обучаемых креативного подхода (например, при составлении резюме, в котором нужно отразить сведения о работе в течение 10–15 лет после окончания университета). Значительная часть времени отводится на составление деловых писем. Сначала обучаемые знакомятся с общей классификацией писем, анализируют различные образцы, а в итоге самостоятельно составляют деловые письма на основе реальных ситуаций. Среди предлагаемых такие, например, виды писем, как письмо-приглашение к участию в фестивале молодых дизайнеров «Дыхание весны»; письмо-запрос в приемную комиссию университета; письмо-рекламация, содержащее претензии к производителю швейного изделия, выполненного с нарушением государственных стандартов, или к туроператору, не оказавшему туристические услуги в полном объеме, и др. Определенная часть программы отводится устному деловому общению. Некоторые наши обучаемые уже подрабатывают в разных секторах нашей экономики (в сфере услуг, в туристическом бизнесе и др.), поэтому очень важной частью программы является устное деловое общение. И в этом случае стараемся составлять и проигрывать диалоги, исходя из реальных жизненных ситуаций, с которыми уже встречались обучаемые. Так, например, удалось выяснить, что студентке из Монголии, подрабатывающей в сфере индивидуального пошива одежды, сложно поддерживать диалог с клиентами, поскольку их содержание бывает связано не только с общей бытовой тематикой, но и с профессиональной компетенцией исполнителя заказа. Поэтому студентке было предложено подготовить несколько вариантов диалогов, в которых учитывались бы различные запросы клиентов. А студенту из Индонезии, проходящему подготовку по специальности «Туристический бизнес», было предложено подготовить проспект туристической фирмы, работающей на российском рынке туристических услуг. Если проспект неполно отражал информацию, которая могла бы заинтересовать клиентов, то в дополнение к этому заданию предлагалось составить несколько диалогов, которые могли бы возникнуть между представителем турфирмы и потребителем туристических услуг. Предлагаемые задания преследуют в деловом общении конкретные коммуникативные цели, а их выполнение способствует поддержанию мотивации обучаемых на достаточно высоком уровне. Работа по обучению деловому общению предполагает знакомство и с такими темами, как «Особенности делового этикета в моей стране», «Этикет телефонного разговора», «Сетикет», «Деловая беседа с работодателем» и др. На заключительном этапе обучаемым предлагается итоговая работа, включающая задания по всем разделам программы. Она выполняет не только контролирующую функцию, но и обучающую, так как впоследствии вместе с обучаемыми анализируются все задания, которые вызвали у них затруднения при выполнении. Совместное обсуждение результатов выполнения заданий способствует решению одновременно двух задач: с одной стороны, позволяет выявить проблемы, связанные с качеством сформированных у обучаемых компетенций, а с другой — обозначить перспективы, открывавшиеся перед преподавателем в плане совершенствования программы дисциплины и ее методического обеспечения. 
1.Русская деловая речь (письменные и устные формы): учебное пособие для студентов гуманитарных и технических учебных заведений / под общей редакцией проф.В. В.Химика и проф.Н. Т.Свидинской.

«...не хухры-мухры»: грамматика тавтологии (маргиналия к семинарским занятиям)/“...not a xuxry-myxry”: the grammar of tautology (classroom marginalia)

Крайние члены формулы (тавтологической фразеосхемы) «Х есть Х» или «Х — это Х» являются синонимами только в качестве лексических (словарных) единиц, но не элементов синтаксической конструкции «Х1 есть Х2» (Х1 — подлежащее, Х2 — именная часть сказуемого), реализующей данную формулу как единое целое («сложный знак») в речи, в сфере прагматики, где выявляется значение, характерное для каждой данной ситуации: Вася есть Вася (‘ему свойственно опаздывать, он ленив и т. д.’). О том, что в данном случае речь идет о грамматическом явлении, свидетельствуют, помимо воспроизводимости, обычные для такой синтаксической конструкции трансформации. Последние включают отрицательную и вопросительную форму с обязательными подстановками в них: «Х не есть Y», Вася — это тебе не Коля, «Разве Х — это Y?», Разве Вася — Коля. Предложения (вопросительное и отрицательное), полученные в результате этих трансформаций, синонимичны утвердительной форме и, соответственно, друг другу. В этом смысле они сближается с императивами типа «Не сделаете ли вы?..», в которых императивное значение облечено в вопросительно-отрицательную форму. В утвердительной форме значение Х2 также определяется максимально широко: ‘нечто, синонимичное Х1, наделенное всеми его характеристиками’. Прекрасный пример реализации двух форм — отрицательной и утвердительной — данной синтаксической конструкции в речи можно видеть в произнесении Л. Броневым предложений: Война — это не покер и Война — это война в фильме М. Захарова «Тот самый Мюнхгаузен! (по пьесе Г. Горина), с ярко маркированной фразовой интонацией, а также специфическими жестами и мимикой. Второй пример — явная попытка подобрать синоним, уточняющий значение в данном контексте слова «покер»; при этом самым точным синонимом оказывается Х1 в конструкции Х1 = Х2. Значение подстановочных элементов в предложениях данного типа не совпадает с их основным (словарным) значением: слушающему не обязательно знать значение термина, например, покер, напротив, слушающий должен абстрагироваться от него. На его месте может практически любое слово, становясь антонимом для Х. Показательно в этом контексте использование в качестве универсального подстановочного элемента образований типа хухры-мухры с максимально широким значением: ‘все остальное, прямо противоположное по смыслу’. В ту же категорию попадают фразеологизмы типа Мы тут не чай пьем ‘мы занимаемся серьезным делом’. Общее значение данной грамматической конструкции покрывает всю совокупность ситуативных значений высказываний, входящих в понятие «тавтология». Таким образом, основное значение рассматриваемой конструкции вполне определяется грамматикой в ее самом традиционном понимании, в то время как на долю прагматики остается конкретизация и детализация, осуществляемая в речи (см. дихотомию Соссюра). Из типа фразеосхемы (т. е. из грамматики) мы узнаем, что Х обладает некими постоянными свойствами, а уточнение — какими именно признаками обладает Х, которое нередко имеет место в дискурсе, обеспечивают экстралингвистические данные и фоновые знания, известные собеседникам.

Полусвязочные глаголы в академических текстах:  корпусное исследование на материале испанского языка Pseudocopular verbs in Spanish academic texts: a corpus study

Работа посвящена функционированию испанских полусвязочных глаголов восприятия, представления, а также модальных глаголов (исп. parecer ‘казаться’, presentarse ‘представляться’, mostrarse ‘выглядеть’, hacerse ‘становиться’, см. полный список и классификацию в [Morimoto, Pavon 2007]), в научных лингвистических текстах. В докладе формулируются следующие исследовательские вопросы: (i) в каких контекстах используются полусвязочные глаголы; (ii) в какие риторические отношения вступают предложения с полусвязочными глаголами с предшествующим и последующим фрагментами дискурса; (iii) какие прагматические функции они выполняют, а также (iv) как полученные нами наблюдения соотносятся со сведениями об испанских полусвязочных глаголах, представленными в предшествующих работах. В качестве теоретической базы использовалась модель К. Хайленда и П. Тсэ, см. [Hyland, Tse 2004], где предлагается анализ языковых средств, применяемых автором академического текста для взаимодействия с читателями с учетом ожиданий и общих фоновых профессионального сообщества. Совокупность данных языковых средств обозначается как метадискурс, поскольку они ориентированы не на передачу пропозиционального содержания, а на воздействие текста на аудиторию. К. Хайленд и П. Тсэ выделяют два класса выражений. Элементы первого класса (англ. interactive resources) направлены на организацию текста в соответствии с авторским замыслом и включают коннекторы ("но"), маркеры, отсылающие к различным частям текста ("см. выше / ниже"), указывающие на этапы развертывания текста ("наконец") или источник информации ("как отмечает X") и др. Элементы второго класса (англ. interactional resources) связаны с оценкой и перспективой говорящего по отношению к содержанию текста и аудитории. К ним относятся хеджи, которые ослабляют приверженность автора передаваемой информации ("возможно"), бустеры, которые подчеркивают достоверность пропозиционального содержания ("на самом деле", "определенно"), маркеры отношения ("удивительно"), маркеры вовлеченности ("вы можете видеть это"), и маркеры самоописания, относящиеся к автору ("я", "мы", "мой", "наш"). Согласно К. Хайленду и П. Тсэ, данный подход направлен в первую очередь на описание и анализ внутренней логики, стоящей за выбором конкретных языковых выражений, и позволяет оценить их вклад в общую стратегию аргументации автора текста [Там же]. В качестве материала использовались примеры из Испанского Журнала Лингвистики (исп. Revista Española de Lingüística, http://revista.sel.edu.es/index.php/revista) за 2017-2022 гг. При сборе материалы мы руководствовались следующими критериями. Во-первых, учитывались исключительно (научные) статьи, но не рецензии и вступительное слово приглашенного редактора специального выпуска. Кроме того, нас интересовали тексты, авторами которых являются носители полуостровного, но не латиноамериканского, испанского языка. Наконец, рассматривался только собственно авторский текст, но не иллюстративные примеры или цитаты из литературы. Собранные примеры аннотировались двумя носителями полуостровного испанского языка по следующим параметрам: (а) наличие местоимений; (б) наличие модификаторов; (в) семантические классы предикатов; (г-д) риторические отношения фрагмента с полусвязочным глаголом с предшествующим и последующим фрагментом дискурса и (е-ж) его роль – ядро или сателлит - в данных отношениях, см. [Mann, Thompson 1988]; (з) принадлежность к классу по модели [Hyland, Tse 2004]. Примеры, которые вызывали разногласия, обсуждались дополнительно. На настоящий момент были получены предварительные результаты, согласно которым, во-первых, по нашим данным, встретился чаще всего глагол parecer ‘казаться’, далее ver(se) ‘видеться, представляться’, а также resultar ‘выходить’ и quedar(se) ‘оставаться’. Во-вторых, с полусвязочными глаголами наиболее активно используются оценочные предикаты, см., например, [McNally, Stojanovic 2017]. Далее, фрагменты с полусвязочными глаголами используются в роли ядра отношениях распространения и контраста с соседними фрагментами дискурса. Наконец, они относятся ко второму классу (англ. interactional resources) по классификации [Hyland, Tse 2004] и выступают в роли хеджей, бустеров и маркеров отношения. 
 Финансирование Работа выполнена в рамках исследовательского проекта EPSILone - Evidentiality, Perspectivisation and Subjectivisation at the Interfaces of Language ‘Эвиденциальность, перспективизация и субъективация в интерфейсах естественного языка’, PID2019-104405GB-I00, финансируемого Министерством экономики и конкурентоспособности Испании. 
 1. Hyland K., Tse P. Metadiscourse in Academic Writing: A Reappraisal // Applied Linguistics. 2004. Vol. 25. Pp. 156-177. http://dx.doi.org/10.1093/applin/25.2.156. 2. Mann W. C., Thompson S. Rhetorical Structure Theory: Toward a functional theory of text organization // Text. 1988. Vol. 8. Pp. 243–281. 3. McNally L., Stojanovic I. Aesthetic Adjectives // The Semantics of Aesthetic Judgment. James Young (ed.). 2017. Pp.17-37. Morimoto Y., Pavón Lucero M. V. Los verbos pseudo-copulativos del español. Madrid: Arco / Libros, 2007.

Гентивность; контролируемость; семантические роли; синтаксическая семантика.

Семантическая категория агентивности является одной из наиболее значимых для синтаксиса и присутствует в многочисленных определениях и в описаниях ключевых синтаксических правил в языках различных типов при самых различных подходах. Агенс входит в первоначальный список падежных ролей и сохраняется в большинстве последующих, а термин «агенс», наряду с термином «пациенс», является исторически наиболее ранним из всех семантических терминов в синтаксической теории. При всём многообразии подходов и определений, типичные («прототипические») случаи не вызывают разногласий; расхождения касаются границ категории и трактовок её природы. Можно говорить о прототипической агентивности и прототипических агенсах; но непрототипические агенсы проявляются на синтаксическом уровне, как правило, аналогично прототипическим. При определении границ категории следует исходить из того, что в языке отождествляется, т.е кодируется одинаковым образом, а что дифференцируется. Вместе с тем содержание категории агентивности (и понятие агенса) неэлементарно и требует многофакторного определения и описания. Она соотносится с семантическими категориями более элементарных уровней, таких как контролируемость (контроль), каузальность, акциональность, которые также неэлементарны, кроме того, могут реализоваться самостоятельно, т.е. по отдельности, а также включаются в состав и других семантических категорий помимо агентивности; кроме того, в определениях агентивности часто упоминаются и другие признаки разного плана: одушевленность; активность соответствующего партиципанта, использование собственной внутренней энергии, т.е. внутренний импульс; значение «решающего вклада» в создание ситуации, «ответственность» за исход действия; динамичность. Некоторые из. перечисленных категорий более низкого ранга также в свою очередь требуют интерпретации и образуют собственные системы (так, в работах по синтаксической типологии представлены различные классификации видов контролируемости, классификации каузальных значений); а многие из них градуальны. Вместе с тем полный список упомянутых характеристик в реальности представлен далеко не во всех случаях, а вес разных факторов может быть различен в разных языках. В немногочисленных сравнительных работах отмечается, что ядро этой категории в разных языках, по-видимому, сходно, а различие обнаруживается в непрототипических, периферийных случаях, когда присутствуют не все из перечисленных выше признаков. Таким образом, различия между языками заключаются в несовпадении границ агентивности-неагентивности, которые, добавим, к тому же размыты в любом языке; кроме того, значимость каждого из названных признаков в разных языках не совпадает. Перечисленные значения могут проявляться независимо друг от друга, ни одно из них не обязательно и все они могут проявляться в синтаксисе на различных уровнях и различными способами. В докладе предлагается анализ данных категорий и их соотношения, в частности, в английском и русском языках. В рассматриваемых языках (как и во многих других) агентивность является одним из главным факторов, определяющих выбор подлежащего в конструкциях действительного залога, а употребление деагентивных конструкций, «смещающих» соответствующий актант с позиции подлежащего, в наиболее типичных случаях связан в выражением ослабленной агентивности или же неагентивных — стихийных, неконтролируемых, независимых от субъекта ситуаций. Характерно, что для одних и тех же денотативных ситуаций возможны альтернативы в приписывании агентивности различным партиципантам, а также в осмыслении одних и тех же ситуаций как агентивных или неагентивных. В плане исследования категории агентивности и входящих в её состав семантических признаков особенно показательны периферийные и маргинальные случаи. В лингвистике нескольких последних десятилетий высказываются мнения о предпочтительности подхода с точки зрения более дробных семантических категорий, нежели семантические роли, которые отвергаются именно из-за их сложного состава; в частности, вместо ролей занимают те значения, которые рассматривались как компоненты агентивности — в первую очередь контролируемость, но иногда также активность или другие. Не исключено, что для анализа некоторых частных синтаксических явлений такой подход может действительно оказаться более эффективным. Однако хотя агентивность и требует многофакторного подхода — и вес разных факторов варьируется в разных языках — она не может быть заменена этими категориями, т.к. базовые синтаксические правила и тенденции, судя по всему, связаны именно с агентивностью, а не вышеперечисленными категориями, её составляющими. Агентивность как комплекс семантических характеристик, представляет типичное «нечёткое множество», fuzzy set, которому может быть дано только прототипическое определение; причём, по-видимому, не один из компонентов агентивной семантики не является строго обязательным для приписывания агентивного статуса партиципанту и/или осмысления ситуации как агентивной, а «вес» отдельных семантических факторов далеко не одинаков.

Родительный vs винительный падеж прямого дополнения  при ингестивных глаголах в славянских языках  (корпусное исследование)

Cлавянские языки; прямое дополнение; переходность; родительный партитивный; ингестивные глаголы.

Ингестивные глаголы, или глаголы потребления, — группа глаголов, описывающих "ситуации поглощения агенсом объекта, выступающего в роли пациенса» [Шлуинский 2009: 30]. Ядро данной группы составляют глаголы, обозначающие ситуации поглощения пищи, то есть глаголы со значениями ‘есть’ и ‘пить’. Как отмечено в [Næss 2009: 27], глаголы со значениями еды и питья демонстрируют ряд свойств, характерных скорее для непереходных глаголов, что может объясняться тем, что в процессе осуществления ситуаций, обозначаемых такими глаголами, изменения претерпевает не только объект, но и сам субъект действия (“affected subject”). Формально непрототипическая переходность может выражаться, например, в способности глаголов со значениями ‘есть’ и ‘пить’ к непереходным употреблениям («опущение неопределенного объекта»), формальной дифференциации переходных и непереходных употреблений, а также в особенностях аргументной структуры (в частности, упоминается маркирование объектов, частично вовлеченных в ситуацию, средствами, отличными от используемых для кодирования прямого объекта).
В русском языке глаголы поглощения называются в числе ограниченного круга семантических групп, для которых характерно сочетание с родительным (далее — род.) партитивным (при условии, что объект является неопределенным, но количественно ограниченным, и выражен вещественными или множественными именами).
В [Chuikova 2022] отмечается, что при глаголах ряда некульминативных способов действия доля род. падежа оказывается выше, чем при однокоренных глаголах, не относящихся к способам действия. В частности, это относится к русским делимитативным глаголам поесть и попить в сопоставлении с перфективными глаголами съесть и выпить. Следует также отметить, что по ряду признаков, перечисленных в [Hoppеr, Thompson 1980], глаголы съесть и выпить в русском языке являются более переходными, чем поесть и попить.
Род. партитивный встречается во всех славянских языках, в которых присутствует формальное различение род. и винительного (далее — вин.) падежей, хотя и распространен в различной степени. Представляется интересным на корпусном материале рассмотреть соотношение род. и вин. падежей при глаголах, формально соответствующих русским парам глаголов поесть и попить и съесть и выпить в славянских языках с различной степенью продуктивности род. партитивного.
В исследовании использованы полученные на материале НКРЯ данные для русского языка, приведенные в [Chuikova 2022]. Для сопоставления были использованы данные корпусов славянских языков: CNC (чешский), HNK (хорватский), GRAC (украинский), NKJP (польский). Для каждого глагола была создана рандомизированная выборка объемом 1000 употреблений (для польского сбалансированного и хорватского корпусов объемом 300 млн. словоупотреблений полное количество вхождений глаголов с префиксом po- составляло менее 1000). Далее, методом сплошной выборки были отобраны примеры употребления глаголов с вещественными и множественными объектами в форме род. и вин. падежей. При подсчете примеров не учитывались случаи неоднозначности, употребления в отрицательных контекстах и в составе устойчивых выражений. 
Полученные данные (см. https://disk.yandex.ru/i/KldupDACWEQCxQ) позволяют сделать ряд выводов и выдвинуть некоторые гипотезы.
1) Если в языке различаются пары перфективных глаголов с префиксом по- и семантически пустыми префиксами, при по-глаголах уровень употребления род. падежа статистически значимо выше.
2) При глаголах, обозначающих ситуации питья, уровень род. падежа может быть выше, чем при соответствующих глаголах еды (в русском и украинском). Возможным объяснением служит различие в структуре ситуаций еды и питья. Данный признак не является постоянным. 
3) При глаголах, не способных к непереходному употреблению (русский глагол съесть и его когнаты), уровень род. падежа всегда низкий.
4) Особняком стоит хорватский язык, не имеющий морфологических соответствий для глаголов съесть и выпить. В хорватском языке уровень употребления род. падежа в целом очень низкий. Ингестивные глаголы pojesti и popiti не являются исключением. При этом для pojesti и popiti исключается делимитативное значение, основным типом употребления является переходное.
Таким образом, соотношение род. и вин. падежей при ингестивных глаголах в славянских языках определяется рядом факторов, таких как отнесенность глагола к способу действия, лексическая семантика глагола, степень переходности глагола и общий уровень продуктивности род. партитивного в конкретном языке.

Источники
НКРЯ – Национальный корпус русского языка. URL: https://ruscorpora.ru.
CNC – Czech National Corpus, SYN_v8. URL: https://kontext.korpus.cz.
GRAC – General Regionally Annotated Corpus of Ukrainian, v.15. URL: http://uacorpus.org.
HNK – Hrvatski nacionalni korpus, V_30. URL: http://filip.ffzg.hr.
NKJP – Narodowy Korpus Języka Polskiego. URL: http://www.nkjp.pl.
1.Шлуинский А. Б. Бивербальные конструкции и их лексические ограничения // Татевосов, С. Г. (ред.). Тубаларские этюды. М., 2009. С. 6–53.
2. Chuikova O. Родительный партитивный и способы глагольного действия в русском языке (по словарным и корпусным данным // Russian Linguistics. 2022. Vol. 46(1). P. 25–54.
3. Hopper Paul J., Sandra A. Thompson. Transitivity in Grammar and Discourse // Language. 1980. Vol. 56(2) P. 251-299.
4. Næss Å. How transitive are ‘eat’ and ‘drink’ verbs? // Newman J. (ed.). The Linguistics of Eating and Drinking (Typological studies in language 84). Amsterdam, Philadelphia, 2009. P. 27–44.

Исследование выполнено при финансовой поддержке РФФИ в рамках научного проекта № 19-312-60006 "Прямое дополнение и аспектуальные характеристики славянского глагола".

Доклад посвящен методике сравнительного анализа, позволяющей добиться технологичности и большей объективности результатов при изучении политического дискурса по теме международного вооруженного конфликта в Сирии (на материале публикаций в российской и французской прессе). Предложенная методика опирается на анализ лексико-семантических полей (ЛСП) лексических единиц, составляющих тематическое ядро рассматриваемого дискурса. 
Преимущество методики моделирования ЛСП, составляющих дискурс, заключается в том, что ЛСП позволяют представить дискурс как целостный, системный объект. Подобное системное построение с выявлением внутренних связей позволяет перейти от описания дискурсов к их сравнению. 
 Изучение дискурса о военном конфликте в Сирии и его освещения в СМИ России и Франции представляет собой важную задачу для понимания того, как эти события воспринимаются и интерпретируются в разных лингвокультурных сообществах. Дискурс в данном случае понимается как лингвистическая единица (совокупность текстов), а также как идеологический контекст порождения высказывания, имеющий прагматическую силу и влияющий на восприятие описываемых событий в обществе. 
 Гипотеза исследования заключается в том, что лексические единицы, образующие классы условной эквивалентности (например, конфликт/conflict, переговоры/négociations), на семантическом уровне имеют существенные отличия, обусловленные разными идеологическими подходами к теме сирийского конфликта в России и Франции. 
Материалом практического исследования послужили корпуса текстов на русском и французском языках объемом около 100 тыс. словоупотреблений каждый. Корпус сформирован на основе публикаций на официальных сайтах национальных изданий России (Ведомости, Известия, Коммерсантъ, Комсомольская правда, РБК, Российская Газета) и Франции (L’Humanité, Le Figaro, Le Monde, Le Parisien, Les Echos, Libération). 
Для моделирования ЛСП предлагается использовать методы квантитативного анализа текста. В результате автоматической обработки корпусов текстов с помощью компьютерной программы лексико-семантического анализа текста T-Lab на основе меры TF-IDF выделены опорные слова, семантически значимые для данного дискурса. Затем для опорных слов смоделированы лексико-семантические поля. 
Лексико-семантическое поле – это совокупность слов, включающая разные части речи, выстраиваемая на основе общей семы и соотнесенная с целостным фрагментом действительности. ЛСП включают в себя единицы, выделенные на основе лингвистических и экстралингвистических факторов. Элементы значений лексем, составляющих ЛСП, не существуют изолировано, а обнаруживают полноту своего значения во взаимодействии со смежными смыслами, то есть с другими лексемами внутри ЛСП [Щур: 97]. Таким образом, ЛСП позволяет представить дискурс как целостный, системный объект. Для моделирования лексико-семантических полей используется инструмент «Анализ совместной встречаемости» (Analyses des co-occurences), с помощью которого выявлены связи между лексическими единицами и построены радиальные диаграммы опорных понятий данной тематики. Применение данного метода позволяет объективизировать результаты отбора лексических единиц и установить закономерности их синтагматических и парадигматических связей. Благодаря данным о совместной встречаемости лексем и представлении их в виде ЛСП, становится возможным доопределение дискурсивно зависимой семантики единиц. 
Кроме уточнения дискурсивно зависимой семантики благодаря методу ЛСП возможно количественно измерить близость/дальность ЛСП в русском и французском языках на основе данных о лексемах-ассоциатах, входящих в ЛСП опорных слов. Для количественного измерения близости/дальности лексико-семантических полей в русском и французском языках на основе сравнения классов условной эквивалентности в работе используется коэффициент Серенсена-Чекановского. 
Таким образом, использование статистико-вероятностного инструментария позволяет перейти от вербальных описаний семантических различий к сравнению. 
Результаты сравнительного анализа подтвердили гипотезу исследования о том, что структуры одноименных ЛСП в двух корпусах текстов имеют существенные отличия, обусловленные разными идеологическими подходами к теме сирийского конфликта в России и Франции. Например, в ЛСП для лексемы conflit преобладают оценочные слова с яркой негативной коннотацией (souffrance, drame, million de déplacés). В структуре ЛСП для лексемы конфликт преобладают лексемы с нейтральной коннотацией. Они соотносятся с указанием на изменение статуса конфликта или рассмотрением участников конфликта (эскалация, решение, компромисс, сторона, Сирия). 
Таким образом, моделирование лексико-семантических полей обнаруживает методологический потенциал для составления целостного представления о структуре дискурса в определенной предметной области.
1. Щур Г.С. Теории поля в лингвистике. М., 2007.

Доклад посвящен проблеме изучения способов выражения высокой самооценки человека на примере анализа нового явления в китайской культуре, которое можно обозначить как «скромное хвастовство». Этот феномен тесно связан с культурными ценностями, с размышлениями человека о себе и своём месте в социуме, о значимости мнения других людей для самооценки [Вежбицкая, 2001]. Актуальность изучения «скромного хвастовства» состоит в том, что этот вид высокой самооценки, широко распространённый в современном китайском интернет-сленге, представляет собой новый объект изучения коммуникативистики. «Скромное хвастовство» обозначается в китайском языке как 凡尔赛 (букв. Версаль) и употребляется для обозначения скрытого хвастовства. Эта лексическая единица вошла в десятку самых популярных выражений интернет-сленга в Китае 2020 года. Целью доклада является изучение скрытых способов выражения высокой самооценки на примере этого явления. В ходе исследования использовались методы, включающие семантический анализ, элементы компонентного анализа, вероятно-статистический анализ. Семантику «скромного хвастовства» можно описать следующим образом: а) субъект осознаёт свои преимущества перед другими и хочет выглядеть как можно лучше в глазах собеседника; б) он преувеличенно говорит о своих реальных достоинствах и заслугах, иногда даже без каких-либо фактических оснований; в) субъект использует скрытые средства похвалы самого себя для большей убедительности и из желания выглядеть скромным; г) данный речевой акт доставляет ему удовольствие и приятное чувство. При этом оценка данного речевого акта со стороны социума, как правило, отрицательная, так как, согласно этическим правилам Ю.Д. Апресяна, нехорошо преувеличивать свои достоинства [Апресян, 1995]. В результате изучения языкового материала удалось выявить следующие скрытые способы выражения высокой самооценки: 1). Жаловаться на что-то, чтобы похвастаться a) “老觉腰金重，慵便枕玉凉”(речи поэта Коу Чжун в переводе династии Сун в него стихе «句其七» (букв. седьмое предложение). Я старею и считаю, что золотой пояс слишком тяжёлый. Сейчас я стал намного более ленивым, чем раньше, часто сплю на подушках из нефрита, и мне кажется, что подушки для меня слишком холодные. b) - Я не понимаю, почему муж мне опять купил красные cумки Луи Виттон, цвет мне не подходит. c) - Сегодня снова не дождался автобуса, кажется, придётся ехать на Ламборгини. 2). Самому ответить на свой вопросa) - Мне 30 лет, и у меня всего лишь 500 000 юаней на вкладах в банке. - Поскольку комментариев слишком много, я не буду отвечать по каждому. Я только в прошлом месяце начал вкладывать деньги в банк. Оказывается, вы все начали копить деньги несколько лет назад. b) - Кто-нибудь знает качественный ювелирный магазин? Я уже долго искала, но пока не нашла. - Спасибо за ваши советы, уже купила дорогое кольцо с бриллиантом.3). Похвалить себя от третьего лицаa) - В метро меня снова спросили: «Вы артистка?». Почему меня постоянно считают артисткой? b) - Я только что показала дорогу американцу, который полагает, что я училась в США. Я спросила, почему он так думает. Он сказал, что из-за моего нью-йоркского произношения. Результаты проведенного нами анализа позволяют сделать выводы, представляющие интерес для нашего исследования. Изученный материал демонстрирует, что выражение высокой самооценки через «скромное хвастовство» был представлен даже в древних китайских поэмах. Попытаемся ответить на вопрос, почему в последнее время он получил такое широкое распространение и популярность под названием «凡尔赛 (букв. Версаль)».Во-первых, использование сетевого сленга стало новой тенденцией в общении. Появление новых единиц сленга в интернет-общении является одним из прямых проявлений языкового развития и изменений. Эти единицы постепенно начинают использоваться людьми в повседневном общении.Во-вторых, в новой единице содержится сочетание скромности (китайская традиционная ценность) и хвастовства. В китайском языке хвастовство чаще, чем в русском, выражается с помощью косвенных средств описания. Хотя феномен «скромное хвастовство» не является абсолютно уникальным (ср. в английском языке есть выражение humblebrag, в русском - скромничать, напрашиваясь на комплимент), однако в китайской культуре, где одной из основных традиционных ценностей является скромность, прямое хвастовство не вызывает уважения. Косвенное выражение собственного превосходства более приемлемо в современном китайском обществе. Подводя итоги, отметим, что интернет-сленг отражает современную социальную культуру общества потребления, которое создаётся под влиянием политики реформ и открытости. С развитием экономики в Китае формируется новый образ жизни и мышления. Товары во многом становятся лишь символом причастности человека к некой общественной группе. Новый образ жизни и традиционные ценности влияют друг на друга. Человек, чувствуя превосходство над другими, нуждается в признании других людей. Но в китайской культуре скромность является одной из основных традиционных ценностей. Косвенное выражение собственного превосходства более приемлемо в китайском обществе, и не вызывает у людей сильного отвращения. Литература 
 1. Апресян Ю.Д. Интегральное описание языка и системная лексикография. Избранные труды. В двух томах. М.: Языки русской культуры, 1995. 2. Вежбицкая А. Сопоставление культур через посредство лексики и прагматики. М.: Языки славянской культуры, 2001.

«Алфавит 12 языков» (1538) Гийома Постеля — первый справочник о языках мира: задачи, форма, источники

«Linguarum duodecim characteribus differentium alphabetum» (1538), первая печатная работа французского лингвиста, религиоведа и космографа, впоследствии профессора математики и восточных языков в Королевском коллегиуме Гийома Постеля (1510–1581), стала одновременно первой самостоятельной публикацией в жанре книг-полиглотов, посвященных многообразию языков мира и включающих различные образцы этих языков [ср. Law 2003: 218–223; Swiggers 1997: 139–140]. Этот жанр отразил характерное для эпохи стремление справиться с «информационной перегрузкой» и использовал новейшие возможности книгопечатания для представления сведений об истории и грамматике языков мира и графического облика различных письменностей. «Алфавит 12 языков» оказал существенно влияние на замысел и содержание наиболее известной книги-полиглота XVI в., — «Митридата» (1555) К. Гесснера, переизданного с дополнениями в 1591 и 1610 гг. и давшего название труду И.К. Аделунга. Тем более важным представляется изучение источников и принципов описания языков, использованных Постелем в «Алфавите», равно как задач и характера сочинения в целом. «Алфавит» был написан Постелем сразу после возвращения из путешествия на Ближний Восток, где он занимался географическими и этнографическими исследованиями, попутно изучая местные языки и собирая рукописи [см. Wilkinson 2007: 97–105]. Постель упоминает о работе над книгами о древнееврейском и родстве языков, арабской грамматикой, космографией и описанием восточных народов: ссылки на них в паратекстах и главах справочника позволяют предположить, что какие-то фрагменты этих сочинений или материалы, не вошедшие в их текст, и стали основой «Алфавита». Кроме того, Постель сообщает о своих познаниях в языках, описанных в справочнике, и отмечает, что посвятил изрядный труд изучению латинской, греческой, еврейской, арабской и халдейской словесности. Впечатление о том, что «Алфавит» создавался в каком-то смысле «на полях» других работ автора, подкрепляет сообщение его приятеля Михаила Скутария о том, что именно он побудил Постеля, полностью погруженного в арабистику, «опубликовать и другие формы письма, которые ему удалось раздобыть» [Postel 1538: A4b]. Что же составило эту «смесь»? Помимо изображений «письменных знаков» восточноевропейских и ближневосточных языков, появление которых в публикации было новым явлением для Европы того времени, статьи справочника содержат фрагментарные сообщения о грамматике некоторых языков, а также сведения о религии, исповедуемой их носителями. Приводя изображения алфавитов, Постель старается сообщить о принципах чтения, которые могли быть тесно связаны с грамматической характеристикой слов. Тексты в оригинальной графике снабжаются не только подстрочным переводом, но и транскрипцией: в ней они заимствуется в более поздние книги-полиглоты. Также в качестве «образцов» в «Алфавите» даны религиозные тексты: молитва Отче наш, песнь Захарии, песнь Симеона Богоприимца. Описанные в главах справочника языки интересуют Постеля прежде всего как языки библейского текста и языки христианских общин Востока, поэтому специальное внимания в них уделено соотношению языка богослужения и народного языка, противоречиям между христианскими церквями, различным ересям и т.д. Приводимые сведения и языковой материал Постель использует для аргументации лингвистических гипотез. Например, на основании текста изданных Иоганном Поткеном Псалмов и Песни песней он отвергает отождествление «индийского» с «халдейским» [ср. Сергеев 2018: 22–23] и посвящает «индийскому» (то есть эфиопскому) отдельную главу справочника. Необходимость упорядочить собранный графический материал требовала от Постеля представить некую классификацию алфавитов: в ней оказались переплетены история письма и история языков. Так, например, помещая первым еврейский, а следом за ним – алфавиты других семитских языков, Постель ссылается на их лингвистическое сходство и родство. Но, располагая после греческого алфавита письменность иаковитов (сирийских монофизитов), кириллицу, а затем уже латинский алфавит, он ориентируется в первую очередь на историю появления письменностей. Смешанный и фрагментарный характер сведений, опубликованных в «Алфавите 12 языков», побуждает авторов предисловий (Постеля и Скутария) достаточно неопределенно высказываться о содержании и задачах справочника. Так, Постель говорит о нем как о “variarum multarumque linguarum elementa” [Postel 1538: A2a], что может быть понято и как «алфавиты», и как «начатки различных языков» (скорее всего подразумеваются оба смысла). Содержательная и формальная разнородность, отсутствие определенного канона, характерные для первых книг-полиглотов, проистекали, с одной стороны, из новизны жанра и тематики, а с другой — из неиституционализированности лингвистических занятий. Объединенные преимущественно объектом описания («различные языки») и преемственностью текстов книги-полиглоты предоставляли ученым XVI в полезный источник информации и, вместе с тем, открытую форму, способную воспринять новые сведения о языках, расставить новые акценты в их описании и в систематизации материала.
Сергеев М.Л. Сопоставление языков в XVI веке (на примере «Митридата» (1555) Конрада Гесснера) : дисс. канд. филол. наук. Санкт-Петербург, 2018.
 1. Law V. The history of linguistics in Europe: From Plato to 1600. Cambridge, 2003.
2. Postel G. Linguarum duodecim characteribus differentium alphabetum. Parisiis, 1538.
3. Swiggers P. Histoire de la pensée linguistique: Analyse du langage et réflexion linguistique dans la culture occidentale, de l’Antiquité au XIXe siècle. Paris, 1997.
 4. Wilkinson R.J. Orientalism, Aramaic and Cabbalah in the Catholic Reformation: The First Printing of the Syriac New Testament. Leiden; Boston, 2008.

Д. Д. Пиотровский, Ю. А. Клейнер Фарерская авторская литература сначала на датском, а потом уже и на фарерском языке начинает развиваться только в XX в. Но до этого на Фарерских островах существовала вполне сформировавшаяся традиция исполнения устных поэтических текстов — баллад. Первым, кто стал записывать фарерские народные песни, а, по существу, первым фарерским филологом, был Йенс Кристиан Свабо (1746-1824). Он получил хорошее школьное образование в Торсхавне, а в 1765 г. поступил в Копенгагенский университет. Для небогатых жителей датских колоний в то время существовала возможность по окончании университета поехать в командировку к себе на родину, составить описание соответствующей территории, и после этого получить должность на государственной службе. В 1781–82 гг. Свабо совершает поездку по Фарерским островам. Однако отчет о своей поездке им так и не был подготовлен, возможно этому помешала болезнь. Соответственно и на государственную службу он не был принят. Последние годы жизни Свабо, страдая цингой, провел в нищете. Но во время своей командировки он собрал три тетради баллад. В этих тетрадях были записаны 52 поэтических текста. В какой-то момент эти тетради считались утраченными, но благодаря усилиям Кристиана Матрáса, они были опубликованы [Matras 1939]. Для записи устных текстов Свабо разработал первый вариант фарерской орфографии, построенной по фонетическому принципу. Эту орфографию использовали затем все собиратели баллад и других текстов на фарерском языке. Свабо является и первым фарерским лексикографом. Им был составлен фарерско-датско-латинский словарь. Записи Свабо не были опубликованы при его жизни, и первым печатным текстом на фарерском языке стал небольшой диалог, включенный в книгу Йоргена Ландта (1751–1804). Эта книга стала по существу тем трудом, который был заказан Свабо, но так и не был им закончен. В книге Ландта, вышедшей в 1800 г., имеется небольшой, в семь страниц, очерк о фарерском языке. Этот очерк вряд ли можно назвать лингвистическим трудом в строгом смысле этого слова. Первым таким описанием фарерского языка стало небольшое приложение к исландской грамматике знаменитого филолога Расмуса Кристиана Раска в 1811 г. Первым опубликованным литературным текстом на фарерском языке стала народная песня «Чудесная арфа», попавшая в сборник народной шведской поэзии, составленный Эриком Густавом Гейером и Арвидом Августом Афцелиусом. Следующим важным шагом в освоении фарерского устного наследия стала деятельность Ханса Кристиана Люнгбю (1782-1837). Этот человек более известен своими трудами по зоологии и ботанике, но вместе с тем ему принадлежит первая публикация баллад так называемого Сигурдовского или Нибелунговского цикла, которые представляют собой возможно лучшие образцы устной фарерской поэзии, и представляют несомненный интерес при изучении скандинавской и, шире, германской героической мифологии. Книга Люнгбю вышла в 1822 г. [Lyngbye 1822]. В 1823 г. Йоханом Хенриком Шрётером (1771–1851) было издано на фарерском языке Евангелие от Матфея. Но главной фигурой ранней фарерской словесности остается несомненно Венцеслав Ульрик Хаммерсхаймб (1819-1909). Его предки происходили из Силезии, но сам Хаммерсхаймб родился на Островах, и фарерский язык был для него родным. Хаммерсхаймб получил хорошее образование и прожил долгую и сравнительно обеспеченную жизнь, занимая церковные должности сначала на Фарерских островах, а потом в Дании. Филологической наследие Хаммерсхаймба весьма значительно. Именно он разработал новую фарерскую орфографию, которая используется до сих пор. В отличие от орфографии Свабо, Хаммерсхаймб положил в основу этимологический принцип. Фактически он приспособил для фарерского языка орфографию, принятую в Исландии. В 1851 г. выходит новое, подготовленное Хаммерсхаймбом, издание Сигурдовского цикла [Hammershaimb 1851], несколько более полное по сравнению с изданием Люнгбю. И, наконец, в 1891 г. выходит его двухтомная фарерская антология [Hammershaimb 1891]. Первый том представляет собой грамматический очерк, по существу первую систематическую грамматику, фарерского языка, второй — фарерско-датский словарь. Именно труды Хаммерсхаймба легли в основу дальнейшего изучения устной фарерской литературы. Литература 1. Hammershaimb V. U. Sjúrðar kvæði, samlede og besörgede ved V.U.Hammershaimb. København, Trykt I Brødrene Berlings Bogtrykkeri, 1851. 2. Hammershaimb V. U. Færøsk Anthologi. København, 1891. 3. Lyngbye H. Ch. Færøske Kvæder om Sigurd Fofnersbane og hans Æt. Med et Anhang. Samlede og oversatte af Hans Christian Lyngbye, Sogneprest I Gjesing. Udgivne ved kgl. allernaadigst Understøttelse. Randers, 1822. 4. Matras Chr. Svabos Færøske Visehaandskrifter. Udgivne for Samfund til af Gammel Nordisk Litteratur ved Chr. Matras. København, 1939.

Многотомный обзор языков мира «Mithridates, oder Allgemeine Sprachenkunde, mit dem Vater unser als Sprachprobe in beynahe fünf hundert Sprachen und Mundarten» (1806–1817) стал своеобразным итогом лингвистических исследований XVIII века. 
 Саму идею собрать в одном труде сведения обо всех языках мира называли великой (востоковед И. Хаммер), в середине XIX века «Митридат» считали «колыбелью новой лингвистики» (Т. Бенфей). «Митридат» стоит «на границе прежней и новой лингвистики» (О. Шрадер), отделяет «период языковых коллекций от эпохи генеалогической классификации» (Р. Робинс). Но в середине ХХ века появились другие оценки (Амирова, Баскаков), источником которых была крайне субъективная характеристика «Митридата» в известной «Истории языковедения» (дат.1902, рус. пер.1938) младограмматика В. Томсена. 
Грандиозность замысла, всеохватность содержания заранее обрекали книгу на быстрое старение. Новые сведения о языках неизбежно сопоставлялись с информацией «Митридата», которая фиксировала определенный уровень знакомства с языками. 
И. К. Аделунг не случайно выбрал преемником именно И. С. Фатера, хотя тот и не был его учеником (по мнению О. А. Волошиной [Волошина 2014: 321]). Ученик Фр. Вольфа, знаток языков древних и новых, теолог, филолог-классик, семитолог (грамматики и хрестоматии семитских языков), Фатер занимался и общими проблемами языка, философской грамматикой. Он первым предположил фонетическое чтение египетских иероглифов, сотрудничал в «Allgemeine Literatur Zeitung» (рецензии на книги Charl Denina. La Clef des langues ou observations sur l'origine et la formation des principales langues qu'on parle et qu'on écrit en Europe; D. Jenisch. Philosophisch-kritische Vergleichung und Würdigung von vierzehn ältern und neuern Sprachen Europens; B.S.Barton. New views of the origin of the tribes and nations of America). 
Содержание «Митридата» во многом представляет собой реализацию программы лингвистических исследований, намеченную Х. Я. Краусом в рецензии на «Сравнительные словари» П. С. Палласа (приводится в библиографии к «Опыту всеобщей грамматики» [Versuch 1801: 283]), после смерти Крауса Фатер занял его кафедру в Кенигсберге. Идеи Крауса высоко оценил Х.Аренс 
 По Краусу, при сравнении языков должны быть отражены три группы языковых фактов: I) материя языка (Sprachstoff), т. е. звуки языка и значения, 2) строй языка (Sprаchbau), 3) окружение языка (Sprachkreis), т. е. внешние условия функционирования языка (прежде всего географические, распределение языков на карте). При анализе материи чужого языка трудно отличить общезначимое от индивидуального; между словами двух языков нет точного соответствия в значении. Краус считал, что доказательную силу имеет только сравнение языкового строя. 
 Также крайне важным Краус полагал изучение языкового окружения — он предложил составлять языковые карты, чтобы представлять окружение наглядно. Краус также считал, что разработка проблем сравнения должна вестись коллективом ученых. Влияние идей Краусa, заметное и в аделунговских разделах «Митридата», становится совершенно очевидным в части, подготовленной Фатером. 
 Аделунг, обосновывая выбор текста «Отче наш» для языковых иллюстраций, приводит ряд вполне убедительных соображений в пользу связного текста. «Только вникая в связную речь, можно постичь ход и дух языка, понять его внутреннее и внешнее строение» [Adelung 1806: IX]. Текст «Отче наш» был представлен огромным количеством переводов [Adelung 1806: XVI]. В. Томсен считал, что «выбор этого текста сам по себе крайне неудачен, особенно если нужно дать картину действительно живого языка» С критикой Томсена невозможно согласиться по ряду причин: 1) у составителей «Митридата» выбора не было, так как в начале XIX века было невозможно найти другой текст, переведенный на столь большое число языков; 2) каноничность текста сама по себе ни в малейшей степени не предполагает непременного появления иноязычных заимствований — достаточно вспомнить общеизвестный старославянский текст молитвы. Во всяком случае, Фатер снимал с себя ответственность за этот выбор и признал его не самым лучшим [Adelung Vater 1809: XVII] — он был продиктован не теоретическими, а практическими соображениями. Составители осуществляли отбор текстов, отбрасывая некорректные [Aldelung Vater 1809: 631–632]. 
 Начиная со второго тома в «Митридате» появляются и другие тексты (или списки слов). Для хорошо известных языков Фатер по-прежнему ограничивается одним языковым примером, а для языков малоизвестных вводит образцы фольклора. 
«Митридат» — коллективный труд, в котором приняли участие Ал. и В. фон Гумбольдты, славист И. Добровский, филолог К. Г. Мурр, балтист Г. Е. Хенниг. 
 Ошибки «Митридата» связаны прежде всего с недостоверностью источников. В качестве примера рассматривается «бухарский» (таджикский) язык. 
 При анализе американских языков Фатер обнаружил грамматически выраженное противопоставление имен одушевленных и неодушевленных в языках тотонака, натик, наррангест, он выявил объектное спряжение в языке конго. Отмечая наличие подобных явлений в старобаскском языке, Фатер оговаривает, что «человеческий дух, который мог в одном месте найти такие формы, мог независимо и в другом месте найти их». 
Библиография «Митридата», имеющая самостоятельную ценность, стала основой справочника «Litteratur der Grammatiken... » (1815). 
1. Adelung J.Chr. Mithridates, oder allgemeine Sprachenkunde mit dem Vater Unser als Sprachprobe in beynahe funfundert Sprachen und Mundarten. B.1. Berlin. Voss, 1806 — XXII, XXXIV, 686 S. 
2. Adelung J.Chr. Vater J.S. Mithridates, oder allgemeine Sprachenkunde mit dem Vater Unser als Sprachprobe in beynahe funfundert Sprachen und Mundarten. B.2. Berlin: Voss, 1809. — XXIV, 808 S. 
3. Arens H. Sprachwissenschaft: der Gang ihrer Entwicklung von der Antike bis zur Gegenwart, München: Alber, 1955. — X, 568 S. 
4. Волошина О. А. «Митридат» Аделунга и теория происхождения языка. // Вестник Нижегородского университета им. Н.И. Лобачевского, 2014 №3(1), с.320–326.

1. Отправной точкой моих рассуждений послужила история, приключившаяся некоторое время назад с моим коллегой, известным лингвистом. Он был приглашен на телевизионное шоу для разоблачения фейка о древности украинского языка. Сам подлежащий разоблачению фейк был скомпонован на основании утверждений украинского санскритолога, филолога, врача и поэта (так его рекомендуют украинские ресурсы) Василия Алексеевича Кобилюха (1935—2018). Кобилюх, уроженец Львовской области, получил медицинское образование, увлекся санскритом, в 1958 г. поступил на филологический факультет Львовского университета и написал дипломную работу на тему "Украинский язык и санскрит". Партком и местное отделение КГБ, по приведенным в украинской прессе данным, не допустили работу к защите и исключили дипломанта из университета. Это не помешало ему стать автором множества книг и статей, посвященных древности Украины и украинского языка, которые увидели свет в период независимости Украины: "Українські козацькі назви у санскриті" ("Украинские казацкие названия в санскрите", 2003), "167 синонімічних назв Землі у санскриті" ("167 синонимических названий Земли в санскрите", 2009), "Праукраїна і Санскрит" ("Праукраина и санскрит", 2011) и др. Его идеи структурно сопоставимы с идеями любых других авторов, которые обращаются к теме установления древности своего языка, о чем замечательно написал А. Зализняк [Зализняк 2000: 41—47]. В частности, Кобилюх доказывает, что украинский язык сформировался в X—IV тыс. до н. э., и происхождение важнейших слов надо искать именно в санскрите, а не в других языках мира, которые появились существенно позже. Этимологию топонима "Украина" он возводит к санскритскому "могучая держава Солнца", связывает Украину и Атлантиду (которая, по его мнению, находится в Карпатах), говорит о вторичности египетских пирамид и т. д. [Кобилюх 2011]. От приглашения мой коллега отмахнулся, сославшись на то, что подобные нарративы — типичное лингвистическое фричество, а не фейк, и комментировать по существу здесь нечего. Этот случай так и остался бы анекдотом из современной идеологической жизни, если бы не имел освященной, не побоюсь преувеличения, веками традиции, к рассмотрению которой я хотела бы обратиться. 2. Отношение профессиональных лингвистов к лингвистическим фрикам или, говоря более политкорректно, любительской лингвистике, варьирует от снисходительного подтрунивания до очевидного раздражения в силу иногда псевдонаучности, а иногда и полной невежественности и ангажированности выстраиваемых рассуждений. Тем не менее явление это, хотя и получившее свой статус только с появлением профессиональной лингвистики, имеет давнюю и устойчивую традицию. Существенной его частью является не просто любознательность в отношении происхождения и значения слов, но и попытки связать возникновение своего родного языка с языком более древним, освященным длительной исторической традицией, как в рассмотренном выше примере. Некоторым образом это подводит нас к важной проблеме языка и национальной идентичности, обращение к которой лингвистов, социологов, историков и специалистов в политических науках стало возможным в рамках конструктивистского подхода в социальных науках в последней четверти ХХ в. [Джозеф 2005: 21]. В соответствии с ним, национальная идентичность (и язык как ее часть и "определяющая особенность" по Фихте) признается текучей и произвольной. Подобный подход противоречит существовавшему долгое время убеждению, что национальные языки — это некая изначально существующая данность, лежащая в основе национальной культуры и национального самосознания. Однако если мы обратимся к истории лингвистики, то, естественным образом, увидим, что формирование национальных языков — это длительный процесс, продолжавший для некоторых языков в течение веков. Так, трактат Данте "О народном красноречии" (1306) предполагает само открытие национального языка, а окончательное формирование итальянского языка как национального происходит только к XIX в. 
 3. Это противоречие между современными научными представлениями о национальной идентичности и языке особенно заметны при анализе текстов, посвященных проблеме возникновения и древности родного языка. Другая вещь, которая становится очевидной при таком анализе, — нарочитость выбора языка в качестве достойного предка, определяемая в значительной мере текущей политикой государства. Так, например, К. Невилл приводит любопытный пример такого формирования исторического нарратива: перед Улофом Рудбеком, автором XVII в., перу которого принадлежит труд о великой роли Швеции в мировой истории, стояла задача связать современных ему шведов и древние племена готов. Он приводит ряд разного рода доказательств о том, что шведско-готская культура стала основой классической античности, в том числе лингвистические. Доказывая, что одна из древних церквей в Уппсале есть не что иное, как храм Посейдона в Атлантиде, он бестрепетно связывает открытую форму храма и схожее звучание словосочетания "открытый зал" ('öppen sal') и топонима "Уппсала" [Nevill 2019: 38]. Литература 
1. Джозеф Дж. Язык и национальная идентичность // Логос. 2005. № 4 (49). С. 4–32.
2. Зализняк А. Из заметок о любительской лингвистике. М., 2000. 3. Кобилюх В. Праукраина и санскрит. Тернополь, 2011.
4. Nevill K. The Art and Culture of Scandinavian Central Europe, 1550–1720. Penn State UP, 2019.

Дискуссия о происхождении слова человек в журнале XIX-го века «Филологические записки»

Сравнительно-историческое языкознание; этимология; человек; «Филологические записки», история языкознания.

Отечественная филология во второй половине XIX века испытывает возможности сравнительно-исторического метода, при этом западные достижения в сравнительном языкознании — этой новейшей науке Европы — российскими учеными принимались с разной степенью доверия. В это же время в России появляются первые специализированные филологические издания, один из наиболее влиятельных среди них — журнал «Филологические записки» (Воронеж, 1860-1917 гг.). В журнале активно публикуются статьи по сравнительно-историческому языкознанию и этимологии. С 1874 по 1899 гг. на страницах журнала происходит дискуссия об этимологии слова человек, отражающая уровень освоения сравнительного метода авторами и их претензии на творческое обогащение мировой науки о происхождении языков.
 Дискуссия началась со статьи М. М. Шапиро «Новый взгляд на современную систему сравнительного языкознания», в которой автор с воодушевлением излагает идеи известной работы И. Шмидта о «теории волн» и присоединяется к его критике идей А. Шлейхера. Идеи И. Шмидта помогают автору «Записок» обосновать свой протест против поисков праязыка, праиндоевропейской теории и сравнительного языкознания в целом. Главным аргументом против индоевропейских этимологий М. М. Шапиро находит разногласие основных понятий в родственных, согласно праиндоевропейской теории, языках. «Чем объяснить ту неимоверную тупость славян… что они потеряли всякую память о малейшем звуке, хоть сколько-нибудь намекающем на название человека в общеарийском первобытном праязыке?» [Шапиро 1874: 33] — с этого саркастического вопроса и начинается журнальная дискуссия. За вопросом следует полный отказ автора от санскритологических подходов к этимологии славянских корней.
В 1881 г. спор продолжил И. Д. Четыркин и посредством установления созвучий и аналогий обнаружил в тождественной славянской форме чловекъ подобие слову словак (от санскр. cru). Этимология слова человек со значением «славянин» стала первым положительным решением поставленного М. М. Шапиро вопроса. Затем к дискуссии подключился И. М. Желтов, выводивший корень чел- от санскр. kar и греч. χλ-ά-ω «ломать». Желтов считал корни кл-, кол-, чл- и чел- как вариации одного общеславянского корня со значением «колоть, ломать», этимологически сближая слова колено, челюсть, челядь и человек [Желтов 1884: 23]. Так наиболее вероятным значением слова человек предлагается «членоговорящий, ломающий».
Самый активный участник дискуссии Н. Н. Бодров, более известный читателям журнала как апологет идеи родства семитских и индоевропейских языков, с 1883 года последовательно доказывал происхождение слова человек от др. греч. tέλειος и его древнее значение «резвое, юное существо». Бодров отождествлял «ч» с «т» и «ц», не обращаясь к уже существующим таблицам соответствий. Так в один ряд тождесловов Н. Н. Бодров записал хлд. tel-na «мальчик, юноша», сир. tel-nta «девица», греч. tέλ-ειος «возросший», евр. tela и санскр. tar-na «теленок». Ближе всех по форме к слову человек оказалось греч. tέλ-ει-ος: часть -ове- созвучна с греч . -ει-, а -к автор выводит из греч. -ος по аналогии с парами типа греч. χυλλ-ός и рус. кул-ак [Бодров 1883: 7].
 Этимологическая дискуссия выходила за пределы «Филологических записок», но не прекращалась. В 1888 году появилась версия И. А. Микша о происхождении слова человек от санскр. корней kar и vâk и его древнем значении «говорить, произносить слова». Автор убежден, что значение слова человек должно быть связано с мышлением. «Наше ч несомненно происходит из к, как и l из r, и мы несмотря на все остроумные догадки новограмматиков, держимся того мнения, что в правеке человечества из гласных преобладал звук а как самый легкий и удобный для выговора» — так И. А. Микш оправдывает переход к корням kar и vâk [Микш 1888: 4]. Позднее Н. К. Рамзевич, не отходя далеко от звукоподражательного метода И. А. Микша, предложил собственный вариант этимологии, он полагал, что в словах чело, голова, человек один корень.
Все эти гипотезы не отмечены в словаре М. Фасмера в этимологической статье о слове человек. Большинство из предложенных авторами идей не упоминаются в этимологических словарях даже без указания авторства. Словарь М. Фасмера предлагает несколько объяснений происхождения слова человек, отдавая предпочтение возведению первой части слова čеlо к др.инд. kúlam «стадо, множество, семья, род» и связи части -věkъ с лит. vaĩkas «мальчик, ребенок», лтш. vaiks и др.прус. waiх «слуга». Эта версия уже была известна авторам дискуссии в «Филологических записках», но предлагаемые ими альтернативные этимологии заняли место исторической невидимки. Среди причин можно перечислить некоторые установки авторов: отрицание праиндоевропейской теории, уверенность в родстве семитской группы языков с индоевропейской, неприятие младограмматических законов, аргументация на основе созвучий и аналогий, стремление обнаружить духовную составляющую в древнем значении.
 1. Бодров Н. Н. Слово «человек» в производствах // ФЗ. 1883. Вып. 1. С. 1—8 
2. Желтов И.М. Общеславянский корень кл-, кол-, чл-, чел- // ФЗ. 1884. Вып. 4/5. С. 21—24. 
3. Микш И.А. К вопросу о происхождении слова «человек», родственных его названий и слов, относящихся к природе человека: (Опыт этимологический) // ФЗ. 1888. Вып. 3/4. С. 1–10. 
4. Шапиро М.М. Новый взгляд на современную систему сравнительного языкознания : Die Verwandtschaftcverhältnisse der indogermanischen Sprachen, von Iohannes Schmidt. Weimar 1872. (О родственных отношениях индогерманских языков) // ФЗ. 1874. Вып. 3/4. С. 1—37.

Судьба Элизабет Элстоб (1683–1756), единственной женщины-медиевиста в Европе XVIII века, и ее вклад в британскую филологию являются уникальными. Ее научные интересы были нехарактерны для Великобритании того времени, когда изучение женщинами мертвых языков — даже латыни и древнегреческого — считалось занятием, неподобающим дамам. Еще менее типичным для того времени был ее интерес к древнеанглийскому языку: в Великобритании второй половины XVII — начала XVIII веков изучение англо-саксонских древностей находилось в начальном состоянии и многим представителям интеллектуальной элиты представлялось неперспективным. Характерна позиция Дж. Свифта, полагавшего, что английский язык с его германскими корнями груб и жесток, как плоды северных стран («Предложения об исправлении, улучшении и закреплении английского языка», 1712). Критическое отношение к древнеанглийскому языку и, шире, древнеанглийской культуре определяло и отношение к исследователям древнеанглийского языка: их нередко обвиняли в педантизме, буквоедстве, бесполезном копании в мертвом, никому не интересном языке. Так, в популярной в первой половине XVIII века грамматике английского языка Дж. Хикс, один из ведущих исследователей древнеанглийского языка, характеризуется как «любознательный исследователь устаревших языков, ныне вышедших из употребления и не содержащих ничего ценного» [Gildon, Brightland, 1712: A6]. Такое негативное отношение во многом объяснялось тем, что большинство британцев усматривало истоки европейской цивилизации в средиземноморской античности. Древнеанглийский период представлялся периодом варварства, когда жители Британских островов утратили культурное наследие, привнесенное на остров римскими завоевателями. Таким образом, изучение древнеанглийского наследия было в большой мере связано с проблемой культурной самоидентификации. В этом непростом культурном контексте Элизабет Элстоб решительно встала на сторону так называемых «оксфордских саксонистов» — группы ученых, занимавшихся исследованием англо-саксонского прошлого Великобритании. Она вошла в их круг благодаря брату, Уильяму Элстобу (1673—1715). Выпускник Оксфорда, У. Элстоб увлекся изучением англо-саксонских древностей и сблизился с группой филологов, объединившихся вокруг Дж. Хикса. Благодаря этим связям Элизабет Элстоб получила возможность знакомиться с древнеанглийскими рукописями и участвовать в их изучении. Важным направлением деятельности «оксфордских саксонистов» была публикация и перевод древних рукописных текстов. Включившись в эту работу, Элстоб опубликовала проповедь древнеанглийского монаха Эльфрика, написанную им на рождение Св. Григория Великого [Aelfric 1709]. Древнеанглийский текст проповеди сопровождался переводами на современный английский и латинский языки (первый был выполнен Э. Элстоб, второй — ее братом), обширными комментариями, составленными Э. Элстоб, и другими документами, полезными для интерпретации проповеди Эльфрика. В обширном предисловии к изданию Элстоб доказывала пользу изучения древнеанглийского языка и культуры для осознания британцами собственных культурно-исторических корней. Второй — и последней — публикацией Элстоб, связанной с древнеанглийским языком, стала грамматика древнеанглийского языка — первая грамматика древнеанглийского языка, написанная не на латыни, а на английском языке [Elstob 1715]. В трактовке частей речи и грамматических категорий древнеанглийского языка Элстоб придерживалась классификаций Дж. Хикса и Э. Туэйтса. Главным новшеством стало использование некоторых лингвистических терминов, заимствованных из грамматики древнеанглийского языка Эльфрика. Как и в предыдущей публикации, Элстоб предпосылает основному тексту полемическое предисловие, призванное обосновать ценность древнеанглийского языка и культуры, а также защитить от все усиливающейся критики исследователей англо-саксонских древностей, прежде всего, ее учителя Дж. Хикса. Обе публикации Элстоб соответствовали формирующимся в XVIII веке академическим стандартам и демонстрировали ее высокий профессионализм. Переводу проповеди Эльфрика предшествовала кропотливая текстологическая работа; комментарии к обеим публикациям свидетельствовали о незаурядной эрудиции автора. Дальнейшим весьма амбициозным научным планам Э. Элстоб не было суждено осуществиться: после ранней смерти брата она покинула Лондон и некоторое время преподавала в провинциальной школе для девочек; позднее, благодаря знакомым, ей удалось получить место воспитательницы в богатой семье; в этой должности она и закончила жизнь.

Литература 1. Aelfric. An English-Saxon Homily on the Birth-day of St. Gregory: Anciently Used in the English-Saxon Church: Giving an Account of the Conversion of the English from Paganism to Christianity. Translated Into Modern English, with Notes. London: W. Bowyer, 1709. 2. Elstob E. The Rudiments of Grammar for the English-Saxon Tongue, First Given in English: With an Apology for the Study of Northern Antiquities. Being Very Useful Towards the Understanding Our Ancient English Poets, and Other Writers. London: W. Bowyer: and sold by J. Bowyer at the Rose in Ludgate-street, and C. King in Westminster-hall, 1715. 3. Gildon Ch., Brightland, J. A Grammar of the English tongue. London: J. Brightland, 1711.

Якоб Родде (Jacob (также Jakob) Rodde, рус. Яков Матвеевич Родде, 1723(25) – 1789) — одна из интереснейших личностей XVIII столетия. В истории языкознания он известен как автор учебника русского языка для немцев «Russische Sprachlehere zum Besten der deutschen Jugend eingerichtet von Jacob Rodde, Secretair und Translateur des Magisträts in Riga)» (первое издание — 1773 г., последнее, четвертое издание – 1789 г. и изданных в 1784 году «Российского лексикона по алфавиту» и «Немецко-русского словаря» («Deutsch-Russisches Wörterbuch, ausgegeben von Jacob Rodde, Secretair und Translateur eines Hochedlen Raths der Russischkaiserlichen Stadt Riga»). Биографические сведения о нем крайне скупы и противоречивы. Противоречия эти накапливались в течение XVIII–XIX вв. и транслировались в разнообразных вариациях в более поздних исследованиях. Одним из самых первым источников является изданная в Риге «Ливонская библиотека» известного историка — исследователя Ливонии Ф. К. Гадебуша (Friedrich Konrad Gadebusch, 29.01.1719–20.06.1788). В третьем томе этого труда чуть больше страницы посвящены нашему герою. Помимо весьма скудных биографических сведений, содержащих данные о месте рождения (без даты!), учебы и года назначения на должность русским переводчиком в Риге с титулом секретаря, читатель узнает о его основных переводческих трудах и первом издании учебника русского языка. Содержащаяся в этой статье аннотация к переводу «Православного учения» иеромонаха Платона (Левшина) (29.06.1737–11.11.1812), законоучителя наследника престола, впоследствии митрополита Московского и Коломенского, содержит основные сведения об авторе этого труда. В 1831 г. вышел третий том лексикона митавского историка И. Ф. фон Рекке (Johann Friedrich von Recke, 1.08.1764–13.09.1846) и лифляндского историка и краеведа К. Э. фон Напи(е)рского (Karl Eduard von Napiersky, 21.05.1793–2.09.1864) «Allgemeines Schriftsteller- und Gelehrten-Lexicon der Provinzen Livland, Estland und Kurland». На двух страницах этого тома содержатся основные биографические сведения о Я. М. Родде, в том числе, и выявившиеся к тому времени спорные моменты. Важно отметить, что авторы этой работы ссылаются на труды своих предшественников. Кроме вышеупомянутого Ф. К. Гадебуша это: 1. Немецко-эстонский публицист, филолог, издатель А. В. Хупель (August Wilhelm Hupel, 25.02.1737–7.02.1819). В первом томе его труда «Topographische Nachrichten von Lief- und Ehstland» содержатся сведения о К. М. Родде (Caspar Matthias Rodde), который, вероятно, был отцом Я. М. Родде и с 1720 до своей смерти в 1743 году стоял во главе церковной общины. 2. Немецкий историк, лексикограф и библиограф И. Г. Мейзель (Johann Georg Meusel, 17.03.1743–19.09.1820), автор пятнадцатитомного труда «Lexikon der vom Jahr 1750 bis 1800 verstorbenen teutschen Schriftsteller». В одиннадцатом томе этой работы, вышедшей в 1811 году, находим скупые и противоречивые биографические сведения о самом Я. М. Родде и список его переводов, учебника русского языка и словарей. 3. Российский библиограф, переводчик, редактор, лингвист и педагог Логин (Логгин) Иванович Бакмейстер (Hartwig Ludwig Christian Bacmeister, 15.03.1730–03.06.1806), издавший в 1772–1787 гг. одиннадцатитомный труд «Russische Bibliothek, zur Kenntniß des gegenwärtigen Zustandes der Literatur in Rußland». В первой части третьего тома мы находим обстоятельную рецензию на «Russische Sprachlehere» Я. М. Родде на немецком языке — самую первую рецензию на эту работу. При анализе прижизненных немецкоязычных источников о Я. М. Родде бросается в глаза одна немаловажная и едва ли не загадочная деталь: все их авторы (А. В. Хупель, Л. И. Бакмейстер, Ф. К. Гадебуш), опубликовавшие свои работы в издательстве И. Ф. Харткноха (с которым Я. М. Родде был, по крайней мере, давно знаком), о самом рижском секретаре и переводчике давали крайне скупые и противоречивые сведения. Из российских источников следует отметить: 1. «Справочный словарь о русских писателях и ученых, умерших в XVIII и XIX столетиях» русского библиографа, библиофила и историка русской литературы XIX века Г. Н. Геннади (18(30).03.1826–26.02.(9.03)1880). В нем материал о Я. М. Родде также крайне скуп, противоречив и повторяет сведения из вышеприведенных работ. 2. «Русский биографический словарь», издававшийся на средства одного из основателей и секретаря Русского исторического общества А. А. Половцова (31.05.(12.06)1832 – 24.09.(7.10)1909). Статья о Я. М. Родде содержит также ссылки на более ранние публикации. 3. Труды санкт-петербургского литературоведа Л. И. Сазоновой. Наибольший интерес для нашего исследования составляет то, что со ссылками на документы из Российского государственного архива древних актов в них перечислены места пребывания и должности Я. М. Родде с 22.05.1762 до 22.09.1766 г. В трудах Л. И. Сазоновой перечислены также все переводы Я. М. Родде и его основные лингвистические работы — учебник русского языка и два словаря. 4. Статьи и диссертационные исследования современных отечественных исследователей (лингвистов и педагогов) десятых–двадцатых годов текущего столетия, анализировавших учебник русского языка и словари Я. М. Родде. Это работы санкт-петербургских ученых С. В. Власова, С. С. Волкова, Л. В. Московкина и А. А. Ширшиковой, статьи профессора Красноярского государственного педагогического университета Т. М. Григорьевой, кандидатская диссертация и статьи ее ученицы, доцента Сибирского федерального университета Е. О. Ершовой. Список источников о Я. М. Родде, очевидно, будет расти, что, несомненно, свидетельствует об интересе современных ученых к этой незаурядной личности.

Об иерархии источников «Риторики» Феофана Прокоповича On a Hierarchy of Sources in Feofan Prokopovich's "Rhetoric"

1. Риторика Феофана Прокоповича («Об искусстве риторическом десять книг для просвещения российского юношества, оба вида красноречия изучающего на благо веры и отечества, преподобным отцом Феофаном Прокоповичем преподанные в Киеве, в знаменитой православной Академии Могилянской в год 1706») — уникальный памятник лингвистической мысли XVII века. Исследователи обычно пользуются научным изданием латинского текста "De arte rhetorica libri X. Kijoviae, 1982 года, подготовленным Р.Лахман. На украинском языке «Риторика» была опубликована в 1979 году (переводчики Ю. Ф. Мушак, В. П. Маслюк, И.В. Паславский, С. Я. Войтович, П. П. Венгловский) [Феофан Прокопович 1979; Симчич 2012: 147-148]. В 2020 году был издан русский перевод «Риторики», выполненный в 1960-е годы филологом-классиком Г.А. Стратановским (1901–1986), переводчиком и комментатором «Поэтики» Феофана Прокоповича (1961). [Феофан Прокопович 2020: 8-10].
2. Комментирование текста русского перевода заставило нас обратить внимание на количественные и качественные параметры распределения цитат из разных авторов по десяти книгам «Риторики». Для Феофана Прокоповича характерно сочетание двух типов примеров в каждом разделе (из светских и из церковных авторов). Позже идея «братства по риторству, а не по священству», то есть идея общности принципов публичного выступления нашла отражение в «Кратком изъявлении великаго слова тако церковнаго, яко гражданского» Георгия Данииловского и рассуждениях А.П.Сумарокова). [Феофан Прокопович 2020: 7].
3. В «Риторике» существует иерархия авторов и источников, которыми Феофан Прокопович пользуется в процессе написания каждой книги. Автор подчеркивает превосходство лучших ораторов: это Цицерон (светское красноречие, идеал служения Родине) и Иоанн Златоуст (церковное красноречие, идеал служения Церкви). В основном тексте Цицерон упоминается около 160 раз (из них в Книге I около 40 раз), Иоанн Златоуст — около 70. Наиболее насыщенной цитатами и упоминаниями классиков риторической мысли является Книга I («Общие наставления»), в которой говорится о целях и задачах «Риторики». Эта книга является расширенным вариантом предисловия, поэтому именно в ней автор, подобно современным исследователям, вводит читателя в научный контекст. Основными авторами являются Цицерон, Златоуст и Квинтиллиан. При этом ни в одной другой книге «Риторики» нет такой плотности упоминания имен.
4. Цицерон цитируется чаще других в книгах III-V, VII, XVIII (более восьмидесяти текстов), причем в Книге VII («О судебном и совещательном родах красноречия») является единственным главным авторитетом. Исключительный интерес представляет глава VI («О способах написания истории и о письмах»), в которой основным цитируемым автором является Лукиан Самосатский, а дополнительными — Плутарх, Саллюстий, Квинт Курций. Вполне предсказуемым было первенство Златоуста в Книге IX («Особая, о духовном красноречии») и Квинтиллиана в Книге X («О памяти и произнесении»).
5. Смысл деятельности оратора — убеждение словом, а степень совершенства определяется соответствием речи жанру и ожиданиям аудитории. Чрезвычайная зависимость оратора от страстей не является достоинством, так как склонение аудитории к определенному мнению должно опираться не на возбуждение публики, а на содержание речи, то есть иметь рациональные основания. Поскольку отсылка к авторитету и приведение примеров является одной из форм воздействия, важно понять систему работы Феофана Прокоповича с источниками.
6. «Представляется целесообразным различать, с одной стороны, источники для Прокоповича «первичные», которые он привлекал непосредственно (такими источниками для него могла быть литература XVI–XVII вв.), а с другой — источники для него «вторичные» — это тексты, которыми он пользовался опосредованно (и такими источниками могли быть некоторые памятники античной литературы, на которые Прокопович ссылается)» [Суториус 2021: 461]. Абсолютно достоверно выявить все цитаты в тексте невозможно, а предполагать, что Прокопович читал всех процитированных авторов, бессмысленно, но на основе наших наблюдений можно предположить, какой авторитетный источник был базовым для каждой из десяти книг «Риторики». 
1. Симчич М. Перекладачі-першопрохідці:Києво-могилянські філософські курси в перекладах 1960-70-х років // Sententiae, 2012, № 2 (XXVII). С.146-162.
2. Суториус К.В. "Проблемы издания и датировки курса «риторики» Феофана Прокоповича: к публикации русского перевода // Slověne = Словѣне. International Journal of Slavic Studies, vol. 10, no. 1, 2021, pp. 457-473.
3. Феофан Прокопович. Філософськi твори в трьох томах. Переклад з лат. Т. 1. Про риторичне мистецтво...; Різні сентенції. / Под ред. М. Д. Рогович, В. М. Нiчик. Киïв, Наукова думка. 1979. 511 с.
4. Феофан Прокопович. Об искусстве риторическом десять книг / Пер. Г. А. Стратановского; отв. ред. С. И. Николаев; подгот. текста Е. В. Маркасовой, С. И. Николаева; коммент. Е. В. Маркасовой; науч. ред. пер. Е. В. Введенская. М.; СПб.: Альянс-Архео, 2020. 488 с.

Членение предметной области морфологии на основные разделы в трактовке отечественных лингвистов XX-XXI века

Предмет внимания — история трактовок внутренних границ в составе морфологии (т. е. границ между главными разделами морфологии) в трудах отечественных лингвистов XX-XXI в.[1]. Сегодня почти общепринятой является дихотомия (Д1), подразделяющая морфологию (в широком смысле) на две главные сферы: (а) сферу образования форм одного слова (= «собственно морфологию»); и (б) сферу образования одних слов от других (= «словообразование», далее СО). Вся сфера «собственно морфологии» обыкновенно именуется термином «словоизменение» (далее СИ) или (что бывает несколько реже) термином «формообразование» (далее ФО). При этом последние два термина содержательно хотя и близки, но не вполне тождественны[2]. Они находятся либо (I) в отношении «дополнительного распределения», либо (II) в отношении «свободного варьирования», либо (III) в отношении некоторого «смыслового противопоставления». Случай (I) реализуется в двух вариантах: (Ia) vs. (Ib). С некоторой долей условности их можно было бы назвать «московским» (Ia) и «ленинградским» (Ib). В «московском» варианте выбор делается в пользу термина «СИ»[3], а в «ленинградском» — в пользу термина «ФО»[4]. Случай (II) реализуется там, где «СИ» и «ФО» трактуются как синонимичные[5] (по крайней мере, так сказать, «в грубом приближении»). Случай (III) менее тривиален. Он реализуется там, где между «СИ» и «ФО» проводится различие[6] ( = дихотомию Д2). Однако трактовка этого различия отнюдь не является общепринятой. Положение усугубляется недостаточной строгостью предлагавшихся этими авторами дефиниций. При этом все авторы, признающие дихотомию Д2, фактически одновременно с этим признают также и дихотомию Д1, и при этом проводят дихотомию Д2 внутри «собственно морфологии», так что в результате у них получается уже не дихотомия, а трихотомия (трёхчленное противопоставление), а именно: Т1 = «СО» vs. «ФО» vs. «СИ». Что касается дихотомии Д1, то в последние полвека многие авторы (на мой взгляд, небезосновательно) трактуют её как многофакторную[7], то есть основанную одновременно сразу на нескольких дифференциальных чертах «прототипического» словоизменения в противовес «прототипическому» словообразованию. В результате практическое решение данного вопроса применительно к конкретным случаям ставится в прямую зависимость от того, какие именно критерии (из числа диагностических) трактуются как доминирующие. В связи с этим было бы любопытно выяснить, каковы были научные ( = теоретические) «первоисточники» современной дихотомии (Д1 в двух вариантах: Ia, Ib) и современной трихотомии (Т1), то есть к каким более ранним теоретическим дистинкциям, разрабатывавшимся в отечественной традиции первой половины XX в.[8], они восходят. Дихотомия Д1 в её «московском» варианте (Ia) исторически восходит к предложенной Ф. Ф. Фортунатовым (1901, 1902, 1903) дихотомии «СО» vs. «СИ» (условно обозначим её Ф1)[9] В отличие от нынешнего «многофакторного» противопоставления (то есть Д1), данная дихотомия (то есть Ф1) базируется лишь на одном дифференциальном признаке, а именно на признаке реляционного (то есть синтаксического) характера выражаемого значения у форм СИ, в отличие от форм СО; соответственно, формы СО определялись как формы, выражающие различия в самих предметах внеязыковой действительности. Правда, «фортунатовцы» (= "москвичи") вполне сознавали необходимость двух важнейших уточнений к этому определению, а именно: (1) к синтаксическим формам (и тем самым к «СИ») относятся не только выражение синтаксических связей между словами, но и т.н. «формы сказуемости» ( = предикативности), т.е. показатели наклонения, времени и лица; (2) к «СИ» принадлежат синтаксические формы не всех слов, а лишь т.н. «изменяемых слов»; так что суффиксы наречий (-о, -е), деепричастий и инфинитива относятся к СО. Дихотомия Д1 (в варианте Ib), по-видимому, исторически восходит к дихотомии «СО» vs. «ФО» (Л.В.Щерба [10] (условно Щ1), вскоре преобразованной (гл. обр. В. В. Виноградовым[11] в трихотомию Т1. Между тем Д1 (в варианте Ia) претерпела расщепление на «ортодоксальный» (Ia') и «ревизионистский» (Ia'') варианты. Ia' сохранил принцип приоритета критерия «причастности к синтаксису» (см. Ф1)[12] Ia'' перевёл изменение существительных по категории числа из сферы СО в сферу СИ[13]. Хотя ни Л. В. Щерба, ни В.В.Виноградов так и не дали точных дефиниций СО vs. ФО, но, по-видимому, ведущую роль для них играл вовсе не характер выражаемого значения (синтаксический vs. номинативный), а иной критерий: принадлежность СО к механизмам обогащения «инвентаря» (словаря, лексикона) vs. принадлежность ФО к сфере «грамматики» (т.е. правил построения речи). [1] О трактовках европейских лингвистов см. A. Spenser (2016), M. Haspelmath (2022) и др. 
[2] Ср. В. М. Живов (1990), А. А. Зализняк (1990; 1997; 2015).
[3] Ср. А. А. Зализняк (1967); В. А. Плотникова (1970); И. Г. Милославский (1981); А. К. Поливанова (2013).
[4] Ср. Р. А. Будагов (1958), Ю. С. Маслов (1975; 1987), В. Б. Касевич (1977; 2011).
[5] Ср. А. И. Моисеев (1980: 97).
[6] Ср. Е. С. Кубрякова (1974, 1976), А. В. Бондарко (1974, 1976, 1997), В. Б. Евтюхин (2013).
[7] Ср. S. Scalise (1988), W. Dressler (1989), F. Plank (1991, 1994), В. З. Демьянков (1994), И. А. Мельчук (1997), В. А. Плунгян (2000); Н. В. Перцов (2001).
[8] Сама дихотомия «СО» vs. «СИ» есть уже в курсе лекций «Введение в языковедение» (1876-1877 гг.) И. А. Бодуэна де Куртенэ (курс издан в 1908).
[9] Ср. Д. Н. Ушаков (1913, 1922, 1925, 1928), А. М. Пешковский (1914, 1920, 1924, 1928), Н. Н. Дурново (1924), М. Н. Петерсон (1923, 1925, 1929, 1930). [10] См. Л. В. Щерба (1927, 1931, 1939, 1945). [11] См. В. В. Виноградов (1938, 1944, 1947). [12] См. Р. И. Аванесов и В. Н. Сидоров (1945); П. С. Кузнецов (1960); Н. А. Янко-Триницкая (1989); Т. В. Булыгина (1980). [13] Ср. А. А. Реформатский (1947; 1960; 1967; 1996); А.. И. Смирницкий (1955); А.А.Зализняк (1967) и др.

«Сложность» и «трудность» в лингвистической терминологии и словарях

Языковая сложность, языковая трудность, понятийный аппарат лингвистики, русские словари трудностей

1. Настоящий доклад подготовлен при поддержке проекта РНФ №19-18-00525, в рамках которого создана автоматическая модель оценки сложности русских правовых текстов. В модели используются различные метрики сложности и методы машинного обучения, см. [Blinova, Tarasov: 2022].
Вслед за [Dahl: 2004] можно различать «сложность» (complexity) как некоторую объективную меру и «трудность» (difficulty) — меру субъективную. При сравнении единиц языка (слов, предложений и др.), текстов на языке, стилей и регистров как вариантов языка, а также языков в целом «сложность» может пониматься как переменная, оказывающая влияние на восприятие языковых объектов читающим, слушающим, изучающим язык и пр. (т. е. на трудность). Таким образом, «трудность» — характеристика перцептивная.
2. В докладе в первом приближении обсуждается бесхитростная идея, согласно которой (коль скоро «сложность» внедрена в лингвистический понятийный аппарат, а «трудность» является принятой характеристикой при представлении единиц языка, прежде всего — слов, в некоторых словарях) эти «готовые» данные о сложности и трудности можно использовать в моделях оценки сложности текстов на языке. Таким образом, автора интересует вопрос, можно ли взять, скажем, по крайней мере некоторые русские словари трудностей и использовать их данные при оценке лексической и грамматической сложности текстов (введя в модель соответствующие метрики). Для того, чтобы оценить разумность такого шага, нужно сколько-нибудь точно понимать, какие категории языковых единиц и на каких основаниях характеризуются как «сложные» и «трудные».
3. Доклад структурирован так. В первой части обсуждается содержание лингвистических энциклопедий и словарей лингвистических терминов авторства и под редакцией Bussmann; Collinge; Crystal; Danesi; Dearborn; Ducrot & Todorov; Hartmann & James; Hogan; Loewen & Plonsky; Luraghi & Parodi; Malmkjær; Matthews; Mesthrie; Simpson; Trask; Wilson & Keil; Ахмановой; Панова; Ярцевой. При этом рассматриваются и каталогизируются вхождения типа “complex sentence”, “complex word”, “complex verb”, “complex proposition”, “complex wave”, “complex consonant cluster”, “complex vowel system”, “сложное дополнение”, “сложный согласный” и т. д. (вне зависимости от того, находятся они в заголовке словарной статьи или в её теле). Основанием для каталогизации является прежде всего область лингвистики, где используется обсуждаемое понятие (напр., фонетика или синтаксис).
Во второй части рассматриваются русские словари, в названии которых содержится эксплицитное указание на трудность содержащихся в них единиц. В отечественной лексикографической традиции такие словари относятся к ортологическим. Кратко рассматривается история вопроса (начиная со «Словаря неправильных, трудных и сомнительных слов, синонимов и выражений в русской речи» И.И. Огиенко, 1914).
Вводится классификация словарей трудностей по целевой аудитории (различаются словари для так называемых стандартных носителей и для носителей с неполной компетенцией в русском, в частности, изучающих русский как второй, детей). Среди стандартных носителей выделяются группы по профессиям и занятиям; среди них — группа, которая занимается правкой чужих текстов (редакторы), группа, которая занимается обучением языку, а также группы, которые порождают устные и письменные тексты для широкой аудитории (журналисты, политики).
Основная часть доклада — анализ содержимого словарей трудностей с акцентом на «трудность» единиц текстов письменного модуса. Рассмотрены словари авторства и под редакцией Бельчикова и Панюшевой; Вербицкой; Гирич; Глинкиной; Головиной; Гольберг и Иванова; Горбачевича; Горбачевича и Качевской и др.; Добромыслова и Розенталя; Ефремовой и Костомарова; Каленчук и Касаткиной; Рахмановой; Розенталя и Теленковой; Семенюк, Городецкой и др.; Суровой; Юрьевой. Сделан вывод, согласно которому авторы словарей трудностей учитывают прежде всего: единицы с вариативностью (в том числе относительно кодифицированной нормы); отличающиеся по значению единицы со сходствами плана выражения; редкие (низкочастотные), архаичные единицы, заимствования, термины.
4. В заключении приводятся предложения по доработке модели сложности с учётом полученной информации.

1. Blinova O., Tarasov N. A hybrid model of complexity estimation: Evidence from Russian legal texts // Frontiers in Artificial Intelligence. 2022. Vol. 5.
2. Dahl Ö. The Growth and Maintenance of Linguistic Complexity. Amsterdam; Philadelphia: John Benjamins Publishing Company, 2004. 333 pp.

Профессиональные произносительные варианты: мифы и реальность /Pronunciation variants in professional language: myths and reality

русское произношение; варианты произношения; словари, нормативные варианты; профессиональные варианты

Одной из ярких особенностей звучащей речи, используемой в узком профессиональном кругу, является особое место ударения, отличное от нормативного: а́лкоголь, астро́ном, ато́мный, до́быча, искра́, компа́с, наркомани́я, осу́жденный, при́говор, ша́сси (нормативное алкого́ль, астроно́м, а́томный, и́скра, ко́мпас, наркома́ния, осуждённый, пригово́р, шасси́) и мн.др. Анализ различных произносительных словарей показывает противоречивость информации, приписываемой профессиональным произносительным вариантам. Как известно, под профессиональными вариантами ударения понимаются такие произношения, особое ударение в которых принято только в узкопрофессиональной среде, в любой другой обстановке оно воспринимается как ошибка. Подобные акцентологические варианты не являются нормативными, они по сути дела относятся к профессиональному сленгу. Но современный словарь ударений должен фиксировать подобные факты и давать им оценку. И тут возникает определенная проблема: массив примеров, традиционно относимых словарями к профессиональным, состоит из двух совершенно разных групп. Одна из них действительно относится к сленгу как профессионально ограниченному способу звукового оформления общенародных слов. В таких случаях особый код, используемый людьми одной специальности, является своеобразным сигналом узнавания «своего». Так, например, медики произносят а́лкоголь, мани́я, фоби́я и др., шахтеры ру́дник, до́быча, физики ато́м, ато́мный вес, астрономы называют себя астро́номами. Но под определение профессиональное попадают и те случаи, которые не относятся к речи людей, объединенных общностью профессии, а являются просторечными вариантами, свидетельствующими о недостаточном культурном уровне говорящего. Так, например, словоформа блюда́ (нормативное блю́да), трактуемая в некоторых словарях как вариант, свойственный профессиональному общению поваров, официантов и др. или вариант ма́льчиковый, рассматриваемый некоторыми авторами как профессиональный вариант в речи продавцов. Если использование профессиональных вариантов связано с потребностью подчеркнуть принадлежность к определенной социально ограниченной группе людей, то появление просторечных акцентологических вариантов указывает на низкий культурно-образовательный уровень человека. А можно ли разработать процедуру, позволяющую определить, является ли тот или иной акцентологический ненормативный вариант действительно профессиональным или просторечным? Как кажется, алгоритм должен быть следующим: если функционирование определенного варианта ограничено общением людей одной специальности и не используется за пределами этого круга людей, то это профессионализм. Так, например, наркомани́я и клаустрофоби́я не говорят не медики. А вот произношение скоростя́, шофера́, которые приписывают речи автолюбителей, употребляют недостаточно образованные люди разных специальностей, следовательно, это не профессиональные варианты, а просторечные, нелитературные. В некоторых случаях пометой профессиональное отмечают слова, уже давно функционирующие как общенародные и, возможно, никогда и не имевшие социальной ограниченности в употреблении. Рассмотрим эту проблему на конкретном примере. Различные произносительные словари, распределяя акцентные варианты характе́рный — хара́ктерный, указывают, что первый вариант нормативный, а второй относится к профессиональному общению деятелей театра. Но современные cловари квалифицируют соотношение между характе́рный – хара́ктерный по-другому. В некоторых случаях лексикографы не видят «привязанности» одного из вариантов к профессионально ограниченной речи, считают, что оба акцентных варианта синонимичны. Хара́ктерные и характе́рные роли – типические роли людей, принадлежащих к определенной среде. В других лексикографических изданиях произношение хара́ктерный в указанном значении вообще не фиксируется: характе́рный — отмеченный ярко выраженным социальным, бытовым, внешним своеобразием. Характе́рные роли. Характе́рный актер (исполняющий такие роли). Отдельные лексикографы разделяют слова характе́рный и хара́ктерный, показывая, что они отличаются не только местом ударения, но и значением, то есть являются омографами. Характе́рный — 1. обладающий ярко выраженными своеобразными чертами. 2. Типичный, свойственный кому-либо, чему-либо. Хара́ктерный — в сценическом искусстве: свойственный определенному народу, эпохе, общественной среде; выражающий определенный психологический тип. Анализ вышеприведенной информации позволяет высказать весьма неожиданное предположение. Авторы многих словарей смешивают варианты ударения, свойственные речи профессионально ограниченной части социума со словами, тематически привязанными к определенной жизненной, в том числе профессиональной сфере. Указание на то, что ударение хара́ктерный имеет отношение к сценическому искусству не означает, что так произносят только деятели театра! Суммируя все сказанное выше о профессиональных вариантах ударения, необходимо заметить, что отсутствие системных научных исследований о вариантах ударения, используемых в узком профессиональном кругу, порождает большое количество «мифов» и ошибочных трактовок при попытках лексикографов описать этот участок акцентологической системы. Необходимы представительные социолингвистические эксперименты, что позволит не только выявить реально функционирующие в живой речи профессиональные варианты, но и отделить их от других языковых явлений. Результаты подобных исследований несомненно приведут к резкому уменьшению в словарях вариантов с пометой профессиональное, а количество запретительных помет увеличится за счет маркирования просторечных и устаревших вариантов.

Иноязычный акцент как феномен фонетической вариативности устной ненативной речи / Foreign Accent as a Phenomenon of Phonetic Variation in Spoken Non-native Speech

Доклад посвящен проблеме фонетического эффекта языковой интерференции в звучащей ненативной речи. Иноязычный акцент рассматривается как проявление фонетической вариативности, обусловленной языковым контактом родного и неродного языков коммуниканта. Анализируются различные подходы к описанию иноязычного акцента: сопоставительный, артикуляционный, акустический, перцептивный, орфоэпический, методологический, педагогический, психолингвистический, социолингвистический и др. Обсуждаются вопросы фонетической лексикографии в русле прагматики устной ненативной речи. 

The research deals with the issue of a phonetic effect of language interference in spoken non-native speech. Foreign accent is seen as a result of phonetic variation caused be the native and non-native language contact in the oral discourse of a communicant. Different approaches to describing the phenomenon of foreign accent are analyzed: comparative, articulatory, acoustic, perceptual, orthoepic, methodological, pedagogical, psycholinguistic, sociolinguistic, etc. Special attention is focused on the issues of phonetic lexicography within the frame of non-native speech pragmatics.

Вариативность ударения в  формах слов "бант", "торт" и "шарф" /Stress variation in the forms of the Russian words bant ‘bow knot’, tort ‘cake’, šarf ‘scarf’, etc.

Слова бант, шарф и торт — относительно поздние заимствования из немецкого языка. При этом, согласно словарю Фасмера, торт – прямое заимствование, бант и шарф пришли в русский язык через польский [Фасмер 2007]. А.А. Зализняк, анализируя односложные имена существительные мужского рода, приводит слова торт, бант и шарф в сравнительно небольшом списке лексем, которые относятся к акцентному типу а, то есть сохраняют ударение на основе во всех формах единственного и множественного числа, и при этом отмечает, что данные слова имеют особенности, располагающие их к переносу ударения на окончание во всех формах, то есть переходу в тип b: 1) обозначают конкретные предметы; 2) употребительны в разговорной речи; 3) (для слов бант и торт) оканчиваются на невзрывной согласный + т. Кроме того, А.А. Зализняк справедливо отмечает, что в разговорной речи и просторечии во множественном числе у данных слов встречается флексионное ударение [Зализняк 2002: 501-502]. Попробуем выяснить, насколько распространено произношение форм слов бант, шарф и торт с флексионным ударением и пора ли пересмотреть произносительные рекомендации для этих слов. А.А. Зализняк, анализируя литературное произношение, опирался на данные словаря-справочника «Русское литературное произношение и ударение» под редакцией Р.И. Аванесова и С.И. Ожегова и толковых словарей под редакцией Д.Н. Ушакова и С.И. Ожегова. Современные орфоэпические словари также рекомендуют во всех трех словах наосновное ударение [БОС 2012, ОС 2014]. Вслед за академическими словарями данные слова с наосновным ударением дают и школьные орфоэпические словари. Например, словарь Т. Байковой «Словарь ударений. Как правильно произносить слова?». В орфоэпических словариках школьных учебников даются словоформы ба́нты, то́рты, ш́арфы. Можно предположить, что при столь пристальном внимании к акцентуации данных словоформ школьники будут ставить в них ударение в соответствии со словарными рекомендациями. Но результаты Всероссийского Тестирования по культуре речи показали, что это не совсем справедливо. Данное тестирование проводится «Федеральным институтом родных языков народов Российской Федерации» ежегодно и направлено на оценку уровня освоения школьниками и педагогами норм современного русского литературного языка. В 2021 году в нем приняло участие 77116 человек, в 2022 — 35750 человек из всех регионов России. Тестирование проводится онлайн и представляет собой перечень вопросов с множественным выбором ответов. Формы слов бант, торт, шарф были даны в заданиях Тестирования для обучающихся 1-4 классов. Варианты ответов с наосновным ударением выбрало следующее количество участников: ба́нты – 68%, то́рты – 86%, ша́рфы – 51,8%, ша́рфом – 84%. Словоформа банты также встретилась в тесте для обучающихся 5-9 классов. Ответ ба́нты дали 79% респондентов. Результаты Тестирования показывают существенные колебания в постановке ударения в формах банты и шарфы. Но, очевидно, что школьники из всех регионов страны не могут быть репрезентативной группой для принятия кодификационного решения. Приведем результаты эксперимента, в котором участвовали москвичи-носители русского литературного языка во втором-третьем поколении, имеющие высшее или неполное высшее образование, не имеющие диалектных и просторечных следов в произношении, то есть респонденты, ответы которых считаются значимыми при выработке произносительных рекомендаций [Каленчук 2021: 22-23]: Формы ед. ч.: ша́рфа (90% — старшая группа (от 60 лет), 90% — средняя (от 30 лет), 100% — младшая); то́рта (100% — ст., 100% — ср., 80% — мл.); ба́нта (90% — ст., 100% — ср., 80% — мл.). Формы мн. ч.: то́рты (80% — ст., 100% — ср., 90% — мл.), ба́нты (40% — ст., 100% — ср., 80% — мл.), ба́нтам (60% — ст., 100% — ср., 60% — мл.). Эксперимент показал, что существенное количество ответов с флексионным ударением отмечено лишь в формах банты и бантам у респондентов старшей возрастной группы. Вариант банта́м отмечен и в 40% ответов в младшей возрастной группе. С этой и других нечастотных форм косвенных падежей, вероятно, и начинается расшатывание нормы. Формы множественного числа слова шарф, к сожалению, не вошли в эксперимент. Показательно, что результаты младших школьников коррелируют с результатами респондентов старшей возрастной группы. Можно предположить, что старшие школьники и студенты, представлявшие младшую группу в эксперименте, ориентировались на то, «как правильно по словарю», а младшие школьники и информанты старшей возрастной группы, вероятно, чаще выбирали распространенный в устной речи вариант. Таким образом, формы с флексионным ударением всех трех слов продолжают бытовать в сфере разговорной речи, формы с наосновным ударением сохраняют статус кодифицированных вариантов. Список литературы БОС 2012 — Большой орфоэпический словарь русского языка. Литературное произношение и ударение начала XXI века: норма и её варианты / М. Л. Каленчук, Л. Л. Касаткин, Р. Ф. Касаткина; Под ред. Л. Л. Касаткина. М., 2012Резниченко. Зализняк 2002 — Зализняк А. А. Русское именное словоизменение. М., 2002. Каленчук 2021 — Каленчук М.Л. Узуальные и кодифицированные произносительные нормы // Норма произношения в узусе и кодификации. Отв. ред. М. Л. Каленчук, Д. М. Савинов. М., 2021. С. 4–25. ОС 2014 — Орфоэпический словарь русского языка: произношение, ударение, грамматические формы: свыше 70 000 слов / Под ред. Н. А. Еськовой. 10-е изд., испр. и доп. М.: АСТ, 2014.

Особенности акцентуации кратких имен прилагательных с приставкой не- /Certain peculiarities of the accentuation of short adjectives with the ne- prefix

Особенности акцентуации кратких имен прилагательных с приставкой не- 
 Акцентологические нормы современного русского литературного языка в формах кратких прилагательных характеризуются высокой степенью вариативности, что неоднократно привлекало внимание исследователей [Каленчук и др. 2017, Каленчук и др. 2021]. Данная работа посвящена изучению акцентуации кратких имен прилагательных с приставкой не-. С одной стороны, она продолжает традиции изучения процессов, происходящих на разных участках акцентологической системы современного русского литературного языка, с другой, обладает новизной и актуальностью, поскольку ранее особенности акцентуации форм с отрицательной приставкой отдельного внимания исследователей не привлекали, а в орфоэпических словарях эти прилагательные отсутствуют. Кратким прилагательным с отрицательными приставками, как и прилагательным без приставки не-, в большинстве случаев свойственно подвижное ударение и акцентологическая вариативность. Чтобы выявить особенности акцентуации таких прилагательных была проведена серия экспериментов. Респондентам, являющимся носителями русского литературного языка (жителям Московского региона в 2-3 поколениях, с высшим образованием, или студентам ВУЗов), предлагались к прочтению специально составленные тексты, содержащие краткие имена прилагательные в формах женского и среднего рода, а также во множественном числе с приставкой не-. С целью проследить динамику изменения орфоэпической нормы, респонденты были разделены на три возрастные группы: младшую (16-29 лет), среднюю (29-50 лет), старшую (старше 51 года). В эксперимент вошли прилагательные, имеющие как прямое, так и переносное значение, они предлагались испытуемым в разных контекстах с целью проследить, какое влияние оказывает лексическое значение слова на его акцентуацию. В ходе эксперимента было выявлено различие в произношении младшего и старшего поколения некоторых прилагательных, наиболее явно оно прослеживается в слове неостро. В прямом значении нео́стро произносят 90% респондентов старшей группы, 70% средней и только 10% младшей. В значении «вкусовое качество» наблюдается подобная тенденция - нео́стро произнесли 70% опрошенных в старшей группе, 80% в средней и только 30% в младшей. В значении «хорошо развитой, изощрённый, тонкий» результаты получились следующие: вариант нео́стро произнесли 40% старших респондентов, 70% среднего возраста и 30% младших. Стоит отметить, что данные результаты отличаются от экспериментальных данных по слову остро в прямом значении. Варианты о́стро и остро́ распределились в соотношении 50/50 среди респондентов старшей и младшей возрастных групп (средняя не выделялась) [Каленчук и др. 2021: 112]. Изменение произносительной нормы иллюстрируют и другие прилагательные, в т.ч. небедно (в прямом значении): это слово с ударением на основе произнесли все опрошенные старшей возрастной группы, 90% среднего возраста, и только 20% младших; небыстро (в прямом значении) произнесли с ударением на основе 100% респондентов старшей и средней группы, в младшей группе зафиксировано соотношение 60% (небы́стро) и 40% (небыстро́). Значительных отличий в произнесении слов в прямом и переносном значении выявлено не было. Например, слово неблизко в прямом значении с ударением на звук [и] произнесло абсолютное большинство респондентов всех возрастных групп, в переносном значении - встретились варианты с ударением на звук [о] лишь у 10% опрошенных в средней возрастной группе и у 30% в младшей. Слово неглубока в прямом значении абсолютное большинство респондентов независимо от возраста произносило с ударением на окончании, в переносном значении - практически идентичная картина, за исключением 10% в старшей группе, которые предпочли ударение на основу. Таким образом, можно отметить, что, как и в случае с краткими формами прилагательных без приставок, краткие формы с отрицательной приставкой не- отличаются достаточно высокой степенью акцентологической вариативности. Влияние лексического значения слова в большинстве случаев не прослеживается. 
 1. Каленчук М.Л. Савинов Д.М. Скачедубова Е.С. Акцентуации имен прилагательных // Норма произношения в узусе и кодификации. - М.: Институт русского языка им. В.В. Виноградова РАН, 2021. 106-132.
 2. Каленчук М.Л. Савинов Д.М. Скачедубова Е.С. Активные процессы в просодической системе русского языка: акцентуация прилагательных // Русский язык в научном освещении, 2017. №2. 9-29.

Особенности произношения русских клитик: проблемы описания /Some aspects of the pronunciation of Russian clitics: problems of description

Изучением клитик занимаются как фонетисты, так и грамматисты. Для первых важна просодическая несамостоятельность клитик и вытекающие из нее особенности реализации фонем внутри клитик и на стыке клитики и ее носителя, а для вторых — линейно-синтагматические свойства клитик, их промежуточное положение между словоформами и аффиксами и т. д. Между этими двумя подходами, несомненно, есть связь, определяющая специфику звукового оформления клитик.
Несмотря на имеющиеся в русистике сведения о сегментных особенностях клитик, полученные на основе экспериментальных данных и демонстрирующие бо́льшую их самостоятельность по сравнению со связанными в пределах словоформы морфемами, они фрагментарны и до сих пор отсутствует системное описание фонетических особенностей русских клитик.
Известно, что с точки зрения фонетики клитики можно разделить на абсолютные и относительные. Наибольший интерес представляют именно последние, когда внутри одного фонетического слова наблюдаются звуковые сочетания или чередования, в целом нехарактерные для данной позиции. Например, произносят вокру[к‿н]а́с (вокру/г‿н/ас), как на границе фонетических слов (ср. залё[к н]а дно́ – залё/г н/а дно), хотя внутри одного фонетического слова ожидаемо [гн], как в [гн]ать (/гн/ать). Следовательно, одно из главных направлений исследования фонетики русских клитик — экспериментальное изучение их произношения и его фонологическая интерпретация в синхронии.
Другая проблема — изучение тех же особенностей в диахронии. Здесь можно сформулировать два принципиальных вопроса: как меняются особенности произношения русских клитик и почему они в принципе возникли и возникают? Для ответа на первый вопрос можно провести эксперименты, в которых представлена речь респондентов разных возрастов, а также обратиться к фонетическим работам и словарям XVIII–XXI вв. Чтобы ответить на второй вопрос, потребуется выход за пределы исторической фонетики, так как, по-видимому, появление данных особенностей, по крайней мере у части клитик, связано с их промежуточным положением между словоформами и аффиксами (не зря некоторые зарубежные лингвисты пишут о том, что клитика — это единица, представляющая собой «морфологическое слово», но не дотягивающая до статуса «фонологического слова»). В связи с этим, возможно, полезным будет обращение к теории грамматикализации, рассматривающей приобретение языковыми единицами грамматического значения как комплексный процесс, частью которого являются звуковые изменения. Так, колебания в произношении предлога вне — вн[э‿са́]да и вн[и‿са́]да — могут объясняться тем, что производность этого предлога еще не до конца утрачена: именно в ходе грамматикализации он потерял ударение и в нем начали произносить редуцированный [и] (словообразование здесь, как кажется, лишь следует за грамматикой), однако этот процесс не завершен, поэтому наблюдаются колебания. Любопытно, что лингвисты по-разному описывают синхронную мотивированность (или немотивированность) предлога вне.
При этом важно, что, хотя и есть закономерности, которые действуют на всех швах вне зависимости от их агглютинативности, многие синтагматические и парадигматические закономерности по-разному проявляют себя в зависимости от характера сандхи; например, в литературном произношении императивна норма гла[з’н’]и́к (корень и суффикс), диспозитивны нормы ра[з’н’]нёс при допустимом ра[зн’]нёс (приставка и корень) и бе[з‿н’]и́х при менее частотном бе[з’‿н’]и́х (клитика и хост), но скажут только деви́[с н’]е на́ш (два фонетических слова). Таким образом, всестороннее исследование произношения русских клитик может логично дополнить уже имеющиеся работы, посвященные звуковым особенностям русских сложных и сложносокращенных слов, а также приставок.
Отдельного внимания заслуживает отражение произносительных особенностей русских клитик в словарях, по-прежнему нуждающееся в доработках. Так, в офроэпических словарях, в посвященных предлогам статьях, никак не комментируется вариантность типа и[з‿н’]и́х или и[з’‿н’]и́х, описаны не все случаи колебаний в пределах нормы типа ме[ш‿н]а́ми или ме[ж‿н]а́ми и нек. др.
Итак, для сегментной фонетики интерес представляют:
1) в области консонантизма:
а) реализации глухих/звонких согласных фонем на стыке клитики и носителя ударения (ме[ш‿н]а́ми или ме[ж‿н]а́ми; А́нн[ə‿ш у]шла́ или А́нн[ə‿ж у]шла́ (А́нн[ə ж‿у]шла́?));
б) реализации твердых/мягких согласных фонем на стыке клитики и хоста (бе[з‿н’]и́х или бе[з’‿н’]и́х, [в‿в’]е́ре или [в’‿в’]е́ре, и[з‿в’]едра́ или и[з’‿в’]едра́, [с‿jа́]мой или [с’‿jа́]мой);
в) реализации зубных фрикативных /с/, /з/, /з’/ перед передненебными ([с‿ш]а́пкой или [ш‿ш]а́пкой, и[з‿ж]живота́ или и[ж‿ж]живота́, бли[с’‿ч’]а́щи или бли[ш’‿ч’]а́щи);
2) в области вокализма:
а) реализации гласных фонем качественно не редуцированными или редуцированными безударными гласными (вн[э‿са́]да или вн[и‿са́]да, изуча́ют лю[д’э́и̯‿в’э]дь или изуча́ют лю[д’э́и̯‿в’и]дь);
б) степень редукции отдельных безударных гласных (во́лки [дə‿о́]вцы или во́лки [да‿о́]вцы).

Варианты русского ударения: кодификация и узус / Variants of Stress in Russian Language: Codification and Usage

Ключевые слова: орфоэпия; вариативность; орфоэпические словари; изменение нормы; ударение

Нередки случаи, когда акцентологические рекомендации словарей резко расходятся с произношением, принятым в узусе наших современников, говорящих на литературном языке; при этом частотные варианты ударения могут иметь даже запретительные пометы. Речь идет как о собственно орфоэпических, так и иных, к примеру толковых; как подготовленных к выпуску под эгидой Российской академии наук, так и не имеющих грифа РАН; как относящихся к последнему десятилетию, так и изданных ранее. С другой стороны, возможна и обратная картина: словари не содержат сведений об устарелых вариантах, которые сохранились (в основном благодаря знанию текстов классической русской литературы) в речи образованных людей, и в качестве рекомендованного выступает произношение, противоречащее примерам из классической поэзии. Такие расхождения многочисленны, а именно: а) словарная рекомендация противоречит узусу говорящих на литературном языке; б) словарь не содержит достаточных сведений относительно вариантов, не принятых в современном литературном произношении, но присутствующих в словах и словоформах, входящих в корпус текстов русской литературы XVIII—нач. XX века, широко известных читателю и зачастую попадающих в поле зрения учащихся средней и высшей школы (примечательно, что некоторые такие формы могут и вовсе отсутствовать в специализированных словарях); в) один из частотных вариантов может быть не отражен в словарях вследствие тех или иных причин (к примеру, акцентуация какой-либо лексемы в одном из значений прочно вошла в специализированный узус (профессиональное арго), однако будто бы «по традиции» продолжает игнорироваться словарями, не только собственно орфоэпическими, но и толковыми и проч.; в некоторых таких случаях имеются и запретительные пометы). Необходимо учитывать, что другой стороной отмеченного несоответствия (которое, увы, мы не будем подробно обсуждать в рамках настоящей работы, однако обязаны назвать) является расхождение лексикографических рекомендаций разных академических словарей между собой. Это противоречие крайне важно, т. к. приводит к следующей проблеме, которую невозможно игнорировать, а именно к проблеме верификации результатов различных экзаменов, содержащих задания из области орфоэпии (в том числе ЕГЭ и ОГЭ). При этом следует помнить, что для современных лексикографов, как и для их предшественников, зачастую крайне важным оказывается следование русской лексикографической традиции в целом, склонной к сознательному сдерживанию, ограничению вливания в словари новых нормативных вариантов. Таким образом, при устранении указанных противоречий необходимо учитывать два вида расхождений: а) расхождения в орфоэпических рекомендациях в различных словарях; б) расхождение словарной информации с узусом говорящих на литературном языке. Итак, представляется важным: 1) устранить противоречия между нормативными рекомендациями специальных орфоэпических словарей и узусом говорящих, владеющих нормами русского литературного произношения; на это направлен ряд публикаций последнего времени, см. [Каленчук, Савинов, Скачедубова 2017; Антонова 2021; Каленчук, Савинов (ред.) 2021]. 2) скорректировать орфоэпические рекомендации в словарях, дополнив их сведениями относительно вариантов, не принятых в современном литературном произношении, но присутствующих текстах русской литературы XVIII–XX вв., широко известных читателям (так как очевидно, что некоторые подобные тексты могут оказывать бо́льшее влияние на орфоэпическую норму, чем прочие – таковы, к примеру, тексты А. С. Пушкина); также нельзя отрицать: пусть основная задача современного орфоэпического словаря — отражение современной нормы, но наличие исторического комментария с определением статуса каждого акцентного варианта следует считать скорее плюсом, нежели минусом; т.к. чем больше будет словарей, включающих исторический комментарий, тем осознаннее будут орфоэпические решения, принимаемые читателями. 3) отразить в словарях широко распространенные в узусе (к примеру, в профессиональной речи) орфоэпические варианты, по каким-либо причинам до сих пор не попавшие в поле зрения лексикографов. При этом необходимо иметь в виду, что зачастую решение для каждой лексемы (а порой и для каждой словоформы) следует принимать с учетом индивидуальных научных изысканий. 4) объединить с помощью современных цифровых баз данных информацию, содержащуюся как в чисто синхронных словарях, так и отраженную в трудах, имеющих исторический комментарий (при этом необходимо отменить, что, наряду со словарями под редакцией Н. А. Еськовой, включающих подобные сведения, в настоящее время в ИРЯ им. В. В. Виноградова РАН готовится к выпуску акцентологический словарь, содержащий как данные о новейших языковых тенденциях, так и развернутые исторические комментарии с примерами из художественной литературы). Подобное комплексный подход поможет создать более глубокое представление о процессах, происходящих в орфоэпии, и послужит источником сведений для новых фонетических исследований. 

Антонова О. В. Варианты акцентуации непроизводных имен существительных ж. р. с основой на -а (-я) // Норма произношения в узусе и кодификации. Отв. ред. М. Л. Каленчук, Д. М. Савинов. М., 2021. С. 26–57. 
Еськова Н. А. (ред.). Орфоэпический словарь русского языка: произношение, ударение, грамматические формы / Н. А. Еськова, С. Н. Борунова, В. Л. Воронцова; под ред. Н. А. Еськовой. 10-е изд., испр. и доп. М.: АСТ, Lingua, 2015. 1007 с. – С 1-го по 9-е изд. под ред. Р. И. Аванесова. 
Каленчук М. Л., Савинов Д. М., Скачедубова Е. С. Активные процессы в просодической системе русского языка: акцентуация прилагательных // Русский язык в научном освещении, № 2 (34). М., 2017. С. 9–28. 
Каленчук М. Л., Савинов Д. М. (ред.). Норма произношения в узусе и кодификации: Монография / Под редакцией д. ф. н. проф. М. Л. Каленчук, д. ф. н. проф. Д. М. Савинова. М.: Институт русского языка им. В. В. Виноградова РАН, 2021. 248 с.

К вопросу о квалификации гласных в немецких учебниках по грамматике и стилистике XVIII века/ Vowels as described in German eighteenth-century manuals of grammar and stylistics

Научное наследие Л.А. Вербицкой выходит далеко за рамки изучения феноменов русского языка. Её общенаучные взгляды применимы к исследованию языковых явлений на материале разных языков в разные периоды их развития. В данном конкретном случае мы говорим о таком частном явлении теории немецкой фонетики, как описание немецких гласных в учебниках немецкого языка эпохи Просвещения. Ср.: «При изучении языка лингвист неминуемо сталкивается с двумя видами явлений, имеющих одинаково важное значение. Это, во-первых, свойства данного языка как системы (внутренние свойства); во-вторых, социолингвистические и психолингвистические факторы, связанные с функционированием данного языка в определенном языковом коллективе в определенный период времени (внешние факторы). Строгое и последовательное противопоставление внутренних и внешних факторов едва ли возможно ввиду тесной связи и взаимообусловленности их в жизни языка» [Вербицкая 2002: 118].
Одним из непререкаемых постулатов общей фонетики выступает признание гласных фонем в качестве вершины слога. Это мнение разделяют как отечественные, так и зарубежные ученые; ср.: «Наиболее общим для разных языков признаком, различающим гласные и согласные, является их роль в слогообразовании: гласные образуют вершину слога, согласные — сопутствующие элементы» [Бондарко, Вербицкая, Гордина 2004: 23]. Соответственно, «слогом называется сочетание гласного с одним или несколькими согласными, которое составляет определенную звуковую единицу; слог может состоять и из одного гласного [Там же: 103]. Ср. также: «Структура слов языка основывается прежде всего на изучении структуры слога. Слог состоит из обязательного ядра слога и слоговой границы (обычно необязательной). Ядро слога обычно состоит из гласного. Это может быть любой тип гласного, который встречается как фонологическая категория в рассматриваемом языке <…> Граница слога обычно состоит из одного или нескольких согласных, предшествующих и/или следующих за ядром слога [Ternes 1987: 170–171].
Материалом настоящего исследования послужили учебники по грамматике и стилистике немецкого языка двух наиболее известных ученых-просветителей в Германии XVIII века — И. Хр. Готшеда (Grundlegung einer deutschen Sprachekunst, 1748; Versuch einer Сritischen Dichtkunst, 2. Aufl. 1737.) и И. Хр. Аделунга (Deutsche Sprachlehre, 1781; Umständliches Lehrgebäude der deutschen Sprache, 1782; Über den deutschen Styl, 1785).
Цель настоящего исследования — выявить некоторые особенности описания гласных фонем немецкого языка в интерпретации двух выдающихся филологов XVIII века И. Хр. Готшеда и И. Хр. Аделунга.
В качестве примера разного подхода к описанию гласных мы выбрали фрагмент, касающийся правил произнесения гласных в суффиксальных морфемах -bar, -haft, -heit, -keit, -lein, -lich, -nis, -sal, -sam, -schaft и пр., занимающих финальную позицию в слове.
Так, Готшед различает следующие случаи: а) в двухсложных словах после первого долгого слога (nach einer langen Sylbe) используется краткий гласный (sind sie kurz); б) в многосложных словах после краткого слога (nach einer kurzen Sylbe) может использоваться долгий гласный (können sie lang werden); в) но, по мнению Готшеда, этот гласный может быть также кратким, так как в дактилических стихах они могут оставаться краткими (Ich sage, sie können lang werden; denn in daktylischen Versen können sie auch hier kurz bleiben) [Gottsched 1748: 477].
Напротив, Аделунг предлагает свою трактовку произнесения этих суффиксальных морфем. При их фонетической характеристике ученый предпочитает оперировать тональными признаками: а) в производных словах, состоящих из корневых морфем, суффиксы -bar, -chen, -haft, -heit, -keit, -lein, -ley, -niß, -sal, -sam, -schaft, -thum получают побочное ударение (einen halben Ton), особенно заметное в финальной позиции в слове; ср.: óffenbár, óffenbáren, tä́ndelháft, Bedrä́ngnísse, Á́lterthǘmer, Trǘbfále. В то же самое время суффиксы -lich, -sel, -zig, -ßig остаются без ударения (tonlos). В этом ряду особое внимание Аделунг уделяет суффиксу –lich, получающему побочное ударение (einen halben Ton) в тех случаях, когда главное ударение падает на четвертый слог с конца слова (wenn der Hauptton auf der vierten Sylbe vom Ende liegt), так как, по его мнению, расположение трех безударных слогов подряд противоречит природе немецкого языка (wenn drey tonlose Sylben hinter einander wider die Natur der Deutschen Sprache seyn würden); ср.: verä́nderlíche, vä́terlíche, lä́cherlíche [Adelung 1781: 73–74].
Приведенные примеры демонстрируют разницу между подходами двух представителей немецкого Просвещения к описанию гласных фонем немецкого языка. Они оба фокусируют внимание на особенностях произношения гласных звуков в зависимости от количества слогов в слове, однако Готшед обращает первоочередное внимание на длительность гласного, в то время как Аделунг делает акцент на морфемной структуре слова и на месте ударения в нем. В данном случае мы наблюдаем столкновение фонетических явлений, свойственных также для современного немецкого языка. Так, Л.Р. Зиндер определяет немецкое словесное ударение как музыкально-динамическое, но в то же время указывает, что известную роль в нем играет также квантитативный компонент (см. [Зиндер 1997: 151)].

1. Бондарко Л.В., Вербицкая Л.А., Гордина М.В. Основы общей фонетики: Учеб. пособие. 4-е изд. СПб.; М., 2004.
2. Вербицкая Л.А. Языковая норма: реальность или вымысел? // Проблемы и методы экспериментально-фонетических явлений. К 70-летию профессора кафедры фонетики и методики преподавания иностранных языков Л.В. Бондарко / Отв. ред. Н.В. Вольская, Н.Д. Светозарова. СПб., 2002.
3. Зиндер Л.Р. Теоретический курс фонетики современного немецкого языка: Учеб. пособие. СПб., 1997.
4. Ternes E. Einführung in die Phonologie. Darmstadt, 1987.

Из опыта работы над Большим акцентологическим словарем русского языка / My work on A Comprehensive Dictionary of Russian Accentuation

фонетика, орфоэпия, акцентология, словарь / phonetics, orthoepy, accentology, dictionary

Необходимость создания нового академического словаря ударений русского языка продиктована тем, что сегодня возник непреодолимый разрыв между лексикографической традицией и разговорным узусом: многие произносительные рекомендации зачастую не соответствуют реально практикуемому произношению большинства образованного населения России. В частности, на это указывают экспериментальные данные, полученные сотрудниками отдела фонетики и выявляющие распространенность того или иного акцентологического варианта в различных словах и грамматических формах. В докладе на конкретных примерах будет показано, что только два основания для принятия кодификационных решений — соответствие внутреннему языковому закону или тенденции и распространенность варианта в речи образованных людей — нужно принимать во внимание, кодифицируя узуальные нормы произношения, на что не раз обращала внимание в своих докладах М.Л. Каленчук.

Фразеология; коллокация; сила коллокации; корпусная лингвистика; корпус текстов.

Изучение фразеологизмов в отечественном языкознании началось ещё в к. XIX в. Уже тогда стало ясно, что выражения, чье употребление обусловлено действием «закона предания» [Срезневский, 1873, с. 3] отличны и от слов, и от словосочетаний. Новый этап в изучении фразеологии наступил на рубеже XX–XXI вв. и был связан с бурным развитием информационных технологий и, в частности, – с появлением лингвистических корпусов. 
 Различные корпуса русского языка являют собой богатейший источник языкового материала, включая фразеологический. Особенно актуальным становится использование корпусов в исследовании неологизмов. Если укорененные в языке единицы представлены в разнообразных словарях, то новейший языковой материал нуждается в фиксации и описании. 
 Вместе с тем «словоцентричность» корпусного поиска создает существенные трудности в вычленении фразеологического материала в огромном массиве данных. Целью данной работы является разработка и опытная проверка методики, позволяющей производить эффективный поиск и верификацию новой фразеологии с опорой на корпусные данные. 
 В качестве основного приёма корпусного отбора был выбран поиск при помощи т.н. маркеров новизны. Впервые этот способ был успешно применен Г.Ю. Никипорец-Такигава в ходе отбора слов-неологизмов [Никипорец-Такигава 2008]. 
 На первом этапе работы были сформулированы ключевые фразы-маркеры новизны: «как сейчас / сегодня говорят», «как сейчас / сегодня принято говорить», «как сейчас / сегодня любят говорить», «модное выражение», «модно выражаться», и т.д. (всего 15 фраз). Затем с помощью выделенных маркеров осуществлялся поиск по газетному корпусу Национального корпуса русского языка (далее – НКРЯ). Выбор данного корпуса обусловлен его объёмом (790 млн токенов), хронологическими рамками (с 1983 г. по настоящее время) и стилевой спецификой (неологизмы осваиваются прежде всего в СМИ). 
 В результате поиска было обнаружено более 270 различных единиц, которые мы обозначили как «устойчивые выражения». При этом было очевидно, что бо́льшая часть найденных выражений не может быть отнесена к числу фразеологических, ср.: «в неформальной обстановке», «актуальный тренд», «на кромке хаоса», «цивилизованная страна», «со скромным достатком» и др. 
 На втором этапе с опорой на авторскую интроспекцию осуществлялись анализ и оценка отобранного материала. В качестве опорного использовался широкий подход к понимаю фразеологии, описанный в работах Н. С. Шанского, В. В. Виноградова, О. С. Ахмановой. По итогам фильтрации было выявлено около 40 единиц для последующего анализа, которые были отнесены к разряду фразеологических выражений. Среди них такие единицы, как «взрыв мозга», «по полной программе», «чёрный список», «активная гражданская позиция», «медийная персона» и т. д. 
 Третий этап исследования был посвящён проверке отобранных фразеологизмов на предмет «современности». Под современными мы понимаем такие фразеологизмы, которые появились в языке за последние 40 лет — с начала 80-х гг. XX в. по настоящее время. Отметим, что в данном случае проверка проводилась по основному корпусу НКРЯ, включающему в себя тексты, написанные до 80-х гг. XX в. На этом этапе было отсеяно около 10 фразеологизмов. Так, если выражение «активная гражданская позиция» может быть отнесено к числу современных (первое вхождение — 1985), то выражения «мелкая сошка», «чёрный список», «делать деньги» встречались в речи и раньше (1825—1833, 1929 и 1769 гг. соответственно). Наконец, заключительный этап исследования представляет собой проверку силы найденных словосочетаний. Она производилась посредством вычисления коэффициента взаимной информации (MI), показывающего меру зависимости между двумя единицами. MI раскрывает отношение реальной частотности словосочетания к математически ожидаемой. Для определения взаимной информации можно воспользоваться соответствующей формулой либо готовыми цифрами, представленными в корпусном менеджере Sketch Engine. К примеру, у фразеологизма «активная гражданская позиция» MI составляет 7.0, у фразеологизма «горячая точка» — 6.7, у фразеологизма «по полной программе» – 7.3. Для сравнения: у словосочетания «червивое яблоко», которое никак н может быть отнесено к фразеологизмам, MI равен 5.7. По итогам данного исследования было доказано, что применение метода корпусного поиска по словам-маркерам новизны для обнаружения новой фразеологии является вполне применимым. Вместе с тем подобные исследования имеют свою специфику, а сама методика нуждается в определённой доработке.
 
 Список литературы: Никипорец-Такигава Г. Неологизмы: метод поиска при помощи маркеров новизны («как сейчас говорят») и пределы компьютерных возможностей // Инструментарий русистики: корпусные подходы // Slavica Helsingiensia. №34. Хельсинки, 2008. 16 с.Срезневский И. И. Замечания об образовании слов из выражений // Зап. Академии Наук. Т. XXII, кн. II. Спб. 1873. 12 с.

Специальные корпусы текстов в мультимодальных тематических моделях

Исследование семантической организации текстов находится в области пересечения компьютерной лингвистики и филологического анализа речевых произведений. Определение компонентов содержания текста, значимых для его адекватного понимания, достижимо в результате применения процедур семантической компрессии (свертки) текста: выделения ключевых слов и выражений, реферирования, тематической классификации и кластеризации. В этом отношении высок потенциал мультимодальных тематических моделей, позволяющих соотнести с корпусом текстов набор тем (рубрик), которые объединяют близкие по значению слова и словосочетания, характеризующие кластеры сходных документов. 
 Выбор алгоритмов тематического моделирования обуславливается параметрами корпусов текстов: объем в словоупотреблениях и леммах, число документов, средняя длина документов, язык текстов, источник текстов, тип разметки корпуса, ожидаемая тематика текстов, их жанрово-стилистическая принадлежность, приложения результатов тематического моделирования. Как правило, ограничения, накладываемые на параметры корпуса, сводят решаемую задачу к моделированию специализированных корпусов текстов или корпусов для специальных целей: например, корпусов текстов определенной предметной области, жанра, авторства, хронологического периода, для определенной целевой аудитории и т.д. 
Традиционные подходы к построению тематических моделей включают в себя алгебраические (LSA/LSI, nmf и т.д.) и вероятностные модели (pLSA, LDA и т.д.), которые, в свою очередь, успешно комбинируются со статическими (word2vec, fastText и т.д.) и контекстуализированными (ELMo, BERT и т.д.) предсказывающими моделями распределенных векторов, что позволяет повысить объяснительную силу результирующих описаний корпусов текстов. Как известно, тематическая структура корпуса в вероятностных тематических моделях задается смесью вероятностных распределений: тема определяется дискретным распределением на множестве слов, тексты описываются дискретным распределением на множестве тем, а сам корпус представляется как набор слов, выбранных независимо и случайно из смеси распределений. В ходе тематического моделирования происходит восстановление компонентов смеси по выборке. В фокусе нашего исследования находятся алгоритмы LSA, nmf, LDA, BERTopic, реализованные в программных библиотеках для языка Python (MALLET [https://github.com/senderle/topic-modeling-tool], Scikit-learn [https://scikit-learn.org/stable/index.html], genism [https://radimrehurek.com/gensim/], tomotopy [https://bab2min.github.io/tomotopy], BERTopic [https://pypi.org/project/bertopic/] и т.д.).
 Мультимодальность обеспечивается введением дополнительных параметров в тематическую модель, которые в итоге повышают ее интерпретируемость. 
 Учет коллокаций или конструкций позволяет перейти от простой словарной (униграмной) модели, игнорирующей синтагматические отношения в тексте, к n-граммным тематическим моделям, темы в которых представляют комбинацию отдельных слов и устойчивых словосочетаний. В нашем исследовании оцениваются возможности расширения униграммных тематических моделей за счет ключевых выражений, выделяемых с помощью алгоритмов различных типов: статистических (TF-IDF, Log-Likelihood, PMI, t-score, Хи-квадрат), гибридных (лингвостатистических) (RAKE, PullEnti, RuTermExtract), с использованием машинного обучения (KeyBERT). Интеграция ключевых выражений в тематические модели производится в ходе проверки гипотезы о том, что как ключевые выражения, так и слова-тематизаторы образуют особые тексты-примитивы, отражающие результат семантической свертки отдельного текста или корпуса текстов в целом. 
 Характерной особенностью стандартных тематических моделей является случайный способ упорядочения тем и отсутствие меток, обобщающих содержание тем. Данный недостаток компенсируется с помощью процедур автоматического назначения меток тем, в ходе которых можно использовать слова-тематизаторы, выявляемые в текстах исходного корпуса или предсказываемые дистрибутивно-семантическими моделями, обученными на этом корпусе, либо же кандидаты в метки, сгенерированные из внешних источников, к которым относятся формальные онтологии, специальные базы данных (wordnet-подобные словари), энциклопедии (Википедия, Викисловарь и т.д.), поисковые системы (Яндекс, Google и т.д.). В нашем исследовании производится сравнение методов автоматического назначения меток тем, основанных на использовании внутренних и внешних по отношению к моделируемому корпусу источников данных. Выбор наилучшего метода назначения меток тем производится с учетом специфики корпуса, он будет разным для научных и художественных текстов, новостных текстов и текстов блогов и т.д. 
К числу мультимодальных также относятся динамические тематические модели, учитывающие хронологические рамки сегментов корпуса; автор-тематические модели, обеспечивающие тематическую атрибуцию текстов с учетом авторства; управляемые тематические модели, генерирующие темы с учетом заранее назначаемых ключевых выражений; иерархические модели, позволяющие ранжировать темы с точки зрения взаимной близости и т.д. 
 В докладе иллюстрируется построение мультимодальных тематических моделей на материале исследовательских специализированных корпусов текстов для русского языка. 
Исследование выполняется в рамках НИП СПбГУ № 75254082 «Моделирование коммуникативного поведения жителей российского мегаполиса в социально-речевом и прагматическом аспектах с привлечением методов искусственного интеллекта» и гранта РНФ № 21-78-10148 «Моделирование значения слова в индивидуальном языковом сознании на основе дистрибутивной семантики».

Санкт-Петербургский корпус агиографических текстов (СКАТ): морфологическая разметка, разметка и анализ элементов содержания

СКАТ — электронный корпус агиографических церковнославянских текстов XV–XVII вв., созданный на кафедре математической лингвистики СПбГУ. В корпус входят русские житийные тексты XV–XVII веков общим объемом порядка 185 000 словоупотреблений. В рамках проекта ведется работа по структурированию текста в формате XML. Для текстов корпуса вводится морфологическая разметка с указанием не только частей речи, но и типа склонения, рода, падежа и числа для существительных и прилагательных; времени, спряжения, лица, числа для глагольных форм и так далее. На данный момент морфологическая разметка введена в 11 текстах. Ведется работа и над синтаксической разметкой [Алексеева, Азарова 2013]. Также вводится разметка содержательных элементов. В первую очередь, для текстов житий вводится разметка основных элементов сюжета. Структура житий во многом схожа, поскольку тексты строились по определенному канону и при создании новых текстов авторы ориентировались на уже существующие образцы, и многие жития были построены по установленной схеме [Кадлубовский 1902]. Тексты, входящие в корпус СКАТ, представляют собой жития преподобных, и можно было рассчитывать на наличие общих черт в их композиции, ведь «тип подвига святого… определяет особенности композиционной структуры и поэтики его жития» [Руди 2006: 431]. Анализ входящих в корпус текстов позволил выявить общую для них сюжетную схему. Проводится разметка сюжетных элементов и создание своего рода оглавлений для размеченных текстов, что дает возможность в дальнейшем работать с отдельными разделами и сравнивать одинаковые элементы сюжета в разных житиях. В рамках проекта также осуществляется поиск и разметка библейских, святоотеческих и литургических цитат в житийных текстах корпуса. Выделяются три вида цитат: точная цитата, видоизмененная цитата и аллюзия. Также при разметке различаются три способа представления цитат в тексте: цитата может вводиться выражением, в котором содержится указание на источник цитаты, может вводиться общем выражением или никак не выделяться в тексте. Для всех видов цитат и способов их представления предусмотрены разные варианты разметки. Это позволяет учитывать особенности использования цитат и в дальнейшем упростить их поиск в новых текстах. Сопоставляя эти два вида разметки элементов содержания, можно отслеживать распределение цитат по текстам и элементам композиционной структуры, таким образом обнаруживая закономерности в использовании цитат или выявляя цитаты, характерные для определенных разделов. Кроме того, вводится разметка повторяющихся фрагментов текстов. Как уже упоминалось, при написании новых текстов авторы свободно пользовались текстами предшественников, иногда адаптируя или сокращая текст, а порой заимствуя целые фрагменты текста [Панченко 2003]. Анализ текстов севернорусских житий в корпусе СКАТ позволяет обнаружить многочисленные текстовые фрагменты, воспроизводимые разными авторами. Такие фрагменты размечаются в текстах корпуса, и для каждого повторяющегося фрагмента дается ссылка на первоисточник. Разметка позволяет постепенно накапливать реестр таких фрагментов и делает возможным их выделение в других текстах житий. Для дальнейшей работы с размеченными файлами используется программное обеспечение с открытым кодом TXM, разработанное лабораторией IHRIM в Лионе. Эта текстометрическая платформа позволяет использовать различные инструменты для анализа текстов и выявления закономерностей. Например, можно определить, для каких содержательных разделов характерно использование цитат, а в каких разделах цитаты практически не используются. Также платформа TXM позволяет создавать частотные словари и анализировать частоту употребления тех или иных словоформ в цитатах и в тексте самого жития. Таким образом можно определить, насколько лексический состав используемых в житии цитат отличается от лексического состава основного текста. Еще она полезная функция платформы TXM — выполнение анализа соответствий. Это многомерный анализ, который позволяет оценить употребление всех слов во всех разделах текста и оценить, насколько тексты близки друг к другу по лексическому составу. Такие сравнения можно проводить как для текстов в целом, так и отдельно для основного текста и лексического состава цитат. По мере того, как разметка элементов содержания вводится во все большем количестве текстов корпуса, можно дополнительно уточнять сюжетную схему житий, выявлять все новые особенности житийных текстов, используя возможности текстометрической платформы TXM, а также находить закономерности в использовании цитат и повторяющихся фрагментов. Литература
 1. Алексеева Е.Л., Азарова И.В. Особенности морфо-синтаксической разметки древнерусских агиографических текстов. // Труды Международной конференции «Корпусная лингвистика — 2013». СПб, 2013. С. 157–164. 2. Кадлубовский А.П. Очерки по истории древне-русской литературы житий святых. Варшава, 1902. 3. Панченко О.В. Поэтика уподоблений (к вопросу о «типологическом» методе в древнерусской агиографии, эпидейктике, гимнографии) // ТОДЛР (Труды Отдела древнерусской литературы). СПб. 2003. Т. 54. С. 491–534. 4. Руди Т.Р. О композиции и топике житий преподобных // ТОДРЛ (Труды Отдела древнерусской литературы). СПб., 2006. Т. 57. С. 431–500.

Речевой корпус прибалтийско-финских языков Карелии: архитектура и возможности

Доклад посвящен описанию Речевого корпуса прибалтийско-финской речи, созданного на платформе «Открытого корпуса вепсского и карельского языков» (ВепКар), его архитектуре и возможностям. В мире существует большое количество лингвистических корпусов: Национальный корпус русского языка [НКРЯ], Языковой банк Финляндии [ЯБФ], Сводный корпус эстонского языка [СКЭЯ], Венгерский национальный корпус [ВНК]. Среди корпусов финно-угорских республик России можно выделить Национальный корпус удмуртского языка [НКУЯ], Корпус лугового марийского языка [КЛМЯ], Корпус коми-зырянского [ККЗЯ] и Коми-пермяцкого языков [ККПЯ] и т.д. С 2016 г. языковеды ИЯЛИ КарНЦ РАН совместно с исследователями ИПМИ занялись разработкой нового направления, а именно созданием интернет-ресурса «Открытый корпус вепсского и карельского языков» [ВепКар]. Корпус ВепКар является многофункциональным, т.к. содержит большое количество инструментов, позволяющих языковедам успешно использовать этот ресурс в своих исследованиях. В настоящее время размещено более 4,4 тыс. текстов на 46 диалектах карельского и вепсского языков, словари и компьютерные программы для обработки, поиска и представления данных. Основу корпуса составляют письменные тексты различных жанров и типов, созданных начиная с XIX столетия. В корпусе в настоящее время также организована удобная система поиска, которая помогает отфильтровать тексты не только по языковой или стилистической, но и по диалектной принадлежности, или, например, по информанту, собирателю или автору, году записи или году публикации. Поиск лемм возможен по диалектам, частям речи, грамматическим признакам и даже по лексико-семантическим категориям. Таким образом, ВепКар стал основной базой для исследования прибалтийско-финских языков Северо-Запада России. Однако одних лишь текстовых данных недостаточно для проведения качественных фонетических исследований с применением современных программ обработки и анализа речи. В связи с этим в 2022 г. исследователи ИЯЛИ и ИПМИ приступили к работе над созданием Речевого корпуса прибалтийско-финских языков Карелии. Разработанный Речевой корпус представляет собой собрание звучащих текстов на разных диалектах карельского и вепсского языков, снабженных транскрипцией, разметкой и переводом на русский язык, а также необходимые для работы поисковые фильтры (поиск по языку/диалекту, месту и году записи, информанту и собирателю, источнику). Актуальность исследования обусловлена необходимостью дальнейшего развития корпуса ВепКар, широко востребованного как в научных исследованиях, так и в процессе развития литературных форм карельского и вепсского языков. Применение современных технологий и методик к накопленному на протяжении многих десятилетий полевому материалу в совокупности с новейшими данными позволит восполнить целый ряд лакун, выявленных лингвистами в данной системе ранее. Для наполнения корпуса аудиозаписями карельской и вепсской речи исследователи используют три основных источника: аудиоколлекции Фонограммархива ИЯЛИ КарНЦ РАН, аудиозаписи передач на ливвиковском наречии карельского языка, а также полевые материалы авторов, записанные в ходе экспедиций. Научная новизна обоснована недостатком речевых корпусов прибалтийско-финских языков. Цифровизация архивных и полевых аудио-образцов карельской и вепсской речи в формате Речевого корпуса в дальнейшем сможет упростить обработку и хранение материалов, позволит ввести в научный оборот и представить в открытый доступ уникальные аудиоматериалы, отражающие состояние карельских и вепсских диалектов начиная с середины прошлого столетия. В настоящий момент Речевой корпус содержит пятьдесят аудиофрагментов, длительностью от одной до трех минут, представляющих собой разнообразие карельской и вепсской устной диалектной речи. Особую ценность представляет фрагмент записи валдайской речи, единственный обнаруженный к настоящему времени. Для облегчения работы пользователей с Речевым корпусом и для обеспечения возможности наглядного представления звукового материала была разработана мультимедийная аудио-карта говоров прибалтийско-финской речи Карелии и сопредельных областей. Ситуация, в которой пребывают прибалтийско-финские языки Карелии, можно назвать тревожной. Численность носителей карельского языка, являющегося языком титульной нации республики, и вепсского — языка коренного малочисленного народа Российской Федерации – стремительно сокращается из года в год. Так, например, численность карельского населения в России, по итогам переписи 2020 г. сократилась до 32422 человек (в 2002 году – 60815 человек), вепсского населения до 4534 человек в 2020 году (в 2002 году – 5936 человек). Кроме этого, для вышеназванных языков характерно сужение языкового пространства, поскольку говоры постепенно уходят вместе с деревнями, а молодому поколению преподаются нормированные варианты языков. При этом именно говоры способствуют сохранению национально-культурной идентичности народа. *Исследование выполнено при финансовой поддержке Российского научного фонда совместно с органами власти Республики Карелия с финансированием из Фонда венчурных инвестиций Республики Карелия (ФВИ РК) проект № 22-28-20215 «Создание речевого корпуса прибалтийско-финских языков Карелии»

Исследование посвящено вопросам, возникшим при разработке системы ответов на вопросы о расстройствах аутистического спектра. В ходе разработки интеллектуальной системы мною было замечено, что проблемы в работе модели возникают по одной из двух причин. Первая причина заключается в несовершенстве современных моделей искусственного интеллекта. Вторая причина заключается в особенностях наборов данных с закрытой предметной областью, которые могут использоваться для социально-медицинской сферы. Например, модели искусственного интеллекта могут генерировать ложную информацию, провоцирующую заблуждения и негативные эмоции, что опасно для их использования в инклюзивном образовании или других сферах. В свою очередь, доступные социально-медицинские наборы данных часто отличаются ограниченным объемом доступных данных. Поэтому важно убедиться в том, что они представляют надежную, полезную информацию, в противном случае — готовиться к получению низких метрик производительности модели, поскольку более крупные модели, содержащие большее количество параметров обучения, обычно показывают более высокую производительность. То есть чем больше параметров имеет модель машинного обучения, чем крупнее наборы данных, на которых она обучается, тем более высокие метрики оценки мы сможем получить с ее помощью.Принимая во внимание два источника проблем, я последовательно применяю два подхода к извлечению ответов на вопросы, используя современные модели Transformer и специальный русскоязычный набор данных машинного чтения об аутизме, который был создан мной для этого исследования. Набор даных создавался с помощью краудсорсинговой платформы Yandex.Toloka. Основным методом машинного обучения, который использовался мной для настоящего исследования, было трансферное обучение. Лучше по производительностью модели была кросс-лингвистическая модель типа Transformer, которая использует более 100 языков для обучения, легко "заучивает" лингвистические структуры типологически различных языков и, в результате, позволяет добиваться высоких метрик оценки для работы с данными на русском языки.
В своем исследовании я не ограничиваюсь работой с алгоритмами машинного обучения. После тонкой настройки кросс-лингвистической модели XLM-RoBERTa (так называется обучение предварительно обученной модели машинного обучения на определенном наборе данных с последующей настройкой параметров модели) выяснилось, что эта модель позволяет добиться наиболее высоких результатов. Это мотивировало меня использовался XLM-RoBERTa для следующих экспериментов. В основе этих экспериментов лежала работа с обучающими данными, то есть с созданным мной для настоящего исследования набором данных. Во время экспериментов, ориентированных на данные, мной использовалась модель машинного обучения XLM-RoBERTa и работу с дизайном набора данных. Под дизайном я подразумеваю структуру и объем созданного набора данных. Например, мною сокращалась длина ответов на вопросы (структура набора данных предполагала множество вопросов о расстройствах аутистического спектра и ответов к ним, извлеченных из текстов, которые были найдены мной на информационном сайте об инклюзии и расстройствах аутистического спектра).
Также мною предпринимались попытки создавать несколько ответов на каждый вопрос, то есть если ответ мог быть сформулирован различными способами без изменения смысла текста, в набор данных добавлялись альтернативные версии ответов на вопрос. Первоначально мой набор данных содержал около пяти процентов вопросов, которые модель машинного обучения должна учиться игнорировать в процессе обучения на тренировочной выборке данных. Например, пользователи склонны задавать чат-ботам и иным диалоговым системам вопросы, которые не имеют смысловой нагрузки, но имеют цель развлечь пользователя. К таким вопросам может относиться просьба рассказать об искусственном интеллекте. Модель, направленная на то, чтобы отвечать на вопросы о расстройствах аутистического спектра, не должна давать информацию об искусственном интеллекте. Это может дезинформировать пользователя. Итак, в одной из версий мною было принято решение исключить эти 5% лишних вопросов для того, чтобы узнать, как они влияют на техническую производительность модели машинного обучения. Также мною была принята попытатка сокращения объема набора данных в два раза, чтобы узнать, какое влияние размер набора данных оказывает на производительность моделей машинного обучения.
Модификации набора данных позволили достичь более высоких метрических показателей. Исследование показывает, какие аспекты модели важнее, если мы хотим построить психологически безопасную диалоговую систему. К таким аспектам относится объем набора данных для машинного обучения, наличие альтернативных ответов на вопросы, длина ответа на вопрос в символах, а также длина ответа на вопрос в словах, наличие вопросов, которые могут сделать задачу для модели машинного обучения труднее, например, наличие таких вопросов, которые модель должна учиться игнорировать, и другие характеристики данных для обучения моделей.

Словарные коллокации в устном и письменном корпусах: сравнительный анализ

В многочисленных исследованиях сочетаемость рассматривается на материале письменных корпусов и, в основном, с точки зрения квантитативных характеристик словосочетаний. Устные данные оказываются вне сферы внимания в этих работах по ряду причин. В отличие от письменных аналогов, корпусы устной речи не так распространены, так как сбор записей и их последующая расшифровка представляют собой сложную задачу. Тем не менее сложно переоценить их важность, поскольку они являются уникальным типом языковых ресурсов. Для русского языка таким проектами являются устный подкорпус в составе НКРЯ, корпус «Один речевой день», корпус устной русской речи, а также «Рассказы о сновидениях». Вопрос представленности словосочетаний в корпусах разных объемов до сих пор остается открытым [Khokhlova, Benko 2020]. В своей работе мы обратились к трем подкорпусам в составе НКРЯ: к устному подкорпусу (объемом 13,4 млн слов), к подкорпусу основного корпуса со снятой грамматической омонимией (объемом 6 млн слов), а также нами дополнительно привлекались тексты с 2010 г. (объемом около 25,1 млн слов). Из базы данных коллокаций русского языка [Khokhlova 2018; Khokhlova 2020] нами были отобраны 50 атрибутивных словосочетаний со словарными индексами 5 и 2, т.е. которые представлены в пяти или в двух словарях. Наша гипотеза заключается в том, что коллокации из первой группы являются более частотными и воспроизводимыми в речи. Нами рассматривались не только квантитативные характеристики единиц, но и также анализировалась их возможная проницаемость. Для этого были проанализированы не только контактные, но и дистантные сочетания (например, «полная свобода» и «полная и безграничная свобода»). Первая группа представлена следующими единицами: богатый урожай, большой авторитет, высокий урожай, глубокая благодарность, глубокое влияние, глубокое знание, глубокий интерес, глубокий кризис, глубокая тишина, глубокое убеждение, глубокое чувство, горячая любовь, грубая ошибка, жгучий брюнет, железная дисциплина, железный характер, крепкая дружба, нестерпимая боль, ожесточенный бой, острая критика, острая нужда, полная свобода, полная тишина, твердая уверенность, тяжелая болезнь. Во вторую группу вошли следующие словосочетания: безмерная глубина, безумная ответственность, большой поклонник, высокий спрос, громадная быстрота, длинная очередь, доскональный анализ, исключительная вежливость, колоссальная стоимость, настойчивая просьба, незыблемый авторитет, неиссякаемая вера, неистовый азарт, огромное желание, огромный рост, острая жалость, пламенная страсть, полное безветрие, поразительная тишина, решительный характер, свежая газета, твердое обязательство, тяжелый кризис, чистое безумие, чрезмерное внимание. Частоты словосочетаний со словарным индексом 5 показывают низкую корреляцию в первых двух корпусах, а также отличия между ними не являются статистически значимыми (chi-squared = 24,087, df = 2, p<<0,05 согласно тесту Фридмана; p>>0,05 согласно апостериорному тесту Уилкоксона с поправкой Бонферрони). При этом частоты в письменном подкорпусе современных текстов для словосочетаний выше, и отличия являются статистически значимыми (p<<0,05 согласно апостериорному тесту Уилкоксона с поправкой Бонферрони). Данные коллокации демонстрируют низкую проницаемость равную 0,68 и 0,80 для устного подкорпуса и письменного подкорпуса со снятой омонимией соответственно. Наиболее длинными цепочками оказались «твердая, хотя и мгновенно созревшая уверенность» и «полной и равной для всех свободы». 
 Около трети коллокаций из второй группы имеют ноль вхождений в корпусах, при этом более половины коллокаций не встречаются в первых двух корпусах, таким образом их объемов недостаточно, чтобы исследовать подобные словосочетания. К наиболее частотным относятся следующие словосочетания: «большой поклонник», «длинная очередь», «огромный рост» и «свежая газета». Расстояние между единицами словосочетаний составляет не более двух слов. Можно привести примеры следующих разрывных коллокаций из подкорпуса письменных современных текстов: «длинная автоматная очередь», «чрезмерное исследовательское внимание», «большой ваш поклонник» и «свежая немецкая газета». 
 Результаты подтверждают выдвинутое нами предположение о том, что коллокации из первой группы с высоким словарным индексом являются более частотными, в то время как те, которые встречаются только в двух словарях, отличаются низкой воспроизводимостью в речи. 
 Литература 1. Khokhlova M. Building a Gold Standard for a Russian Collocations Database. In Proceedings of the XVIII EURALEX International Congress: Lexicography in Global Contexts. Ljubljana 2018. P. 863–869. 
 2. Khokhlova M. Collocations in Russian Lexicography and Russian Collocations Database. In Proceedings of The 12th Language Resources and Evaluation Conference. Marseille, France. European Language Resources Association, 2020. P. 3191–3199. 
 3. Khokhlova M., Benko V. Size of corpora and collocations: the case of Russian. In Slovenščina 2.0, 8(2), 2020. P. 58–77. 
 Источник финансирования Исследование выполнено при поддержке гранта РНФ (проект № 22-18-00189 «Структура и функционирование устойчивых неоднословных единиц русской повседневной речи»).

За последние десятилетия методология лингвистических исследований претерпела кардинальные изменения, обязанные становлению и развитию новых методов анализа языка и приемов его описания, в частности использованию компьютерных технологий. Так, методы автоматической обработки языка в его письменной и устной формах оказались востребованными в области корпусных и лексикографических исследований, атрибуции текстов, анализа художественного текста, стилеметрии, моделировании языковых процессов, языковом прогнозировании и т.д. [Lasswell 1965]. Иная ситуация наблюдается в области переводоведения, в которой применение компьютерных инструментов, в том числе информационных технологий обработки данных направлено, главным образом, на оптимизацию процесса перевода в профессиональной переводческой деятельности (использование систем переводческой памяти и машинного перевода). Таким образом, потенциальный ресурс компьютерных технологий, ограниченный конкретной прикладной задачей, остается вне фокуса внимания исследователей в их теоретическом осмыслении основополагающих понятий переводоведения (эквивалентность и адекватность). Данное исследование имеет целью восполнить эту лакуну и установить, каким образом компьютерные технологии позволяют объективизировать процедуру сопоставительного анализа оригинального текста и текстов переводов. В рамках исследования мы использовали лицензированную версию компьютерной программы итальянского производителя T-LAB [T-LAB 2023], включающую набор лингвистических, статистических и графических инструментов для различных видов анализа текстов (контент-анализ, анализ тональности, семантический анализ, тематический анализ, интеллектуальный анализ текста, карта восприятия, анализ дискурса, сетевой анализ). Импортируемый в программу корпус может быть представлен как отдельным текстом, так и совокупностью текстов, при этом последняя опция представляется нам наиболее перспективной для проведения сопоставительного исследования многоязычных корпусов. Основу корпуса настоящего исследования составил текст романа В.В.Набокова «Машенька» (1926), на русском, английском, французском и немецком языках. На первом этапе для анализируемых текстов были построены частотные словари лексем (русский текст — 24 599 словоупотреблений, 6 084 лексемы; английский текст — 33 156 словоупотреблений, французский текст — 37 338 словоупотреблений, 4 660 лексем; немецкий текст — 35 821 словоупотреблений, 7 849 лексем). При построении словаря многозначные слова чаще всего рассматриваются в совокупности всех своих вариантов. Мы выделили пять слов из верхней зоны полученных частотных распределений, которые, по результатам литературоведческого анализа [Левин 1985], наилучшим образом отражают основным темам романа (Ганин, Машенька, свет, тень, темнота). На следующем этапе на основе созданных словарей нами были проанализированы ассоциативные связи выделенных лексем при помощи программа T-Lab. Совместные встречаемости анализируемой лексемы вычисляются внутри ее элементарных контекстов. Был произведен подсчет количества совпадений совместной встречаемости других лемм с анализируемой леммой по парам языков (английский-русский; французский-русский; немецкий-русский). Как следует из полученных результатов, частотность выделенных ключевых слов демонстрирует значительное совпадение, при этом в отдельных случаях имеет место перевод русского слова с помощью нескольких слов в языке перевода. Однако на уровне контекстуальной ассоциации количество совпадений падает, нигде не достигая 100% совпадения. Одновременно, было проведено сопоставление с аналогичном исследованием авторов, посвящённым анализу перевода фрагмента лекций В.В.Набокова по зарубежной литературе, что дает возможность сравнить результаты, полученные одни и тем же методом для текстов разной стилистической принадлежности. Установлено падение доли совпадений при переходе к переводу собственно художественного текста. Таким образом, переводчик, творчески интерпретируя смысл исходного текста, создает собственные ассоциативные поля для раскрытия содержания набоковских тем. Установлено, что использование компьютерной программы T-LAB, включающей широких набор инструментов для различных видов анализа текстов, позволяет провести объективное сопоставление оригинального текста и его переводов на различные языки. Продемонстрированы широкие возможности анализа ассоциативных связей выделенных лексем компьютерным методами. Показано, что анализ соответствий частот и ассоциаций по языкам позволяет проследить процесс создания переводчиком собственных ассоциативных полей при работе с авторским текстом. 
1. Lasswell, H. D. Style in the language of politics. Language of Politics: Studies in Quantitative Semantics. MA, M.I.T. Press, Cambridge.1965. 20 – 39.
 2. T-LAB. URL:https://www.tlab.it/, последнее обращение 14.01.2023. 
3. Левин Ю. И. Заметки о «Машеньке» В. Набокова // Russian Literature. Amsterdam. 1985. XVIII (1). С. 167–175. 

Исследование выполнено при финансовой поддержке Санкт-Петербургского государственного университета (проект No 92565342).

Методы компьютерной и квантитативной лингвистики для анализа региональных СМИ

В рамках исследования были рассмотрены возможности использования методов Text Mining для анализа районных новостных публикаций СМИ Воронежской области.
 Объектом работы выступили публикации новостей тридцати трех районов Воронежской области, в объеме 13 284 новостных статей за 9 лет (с 2013 по 2021 год) из онлайн источника «РИА Воронеж». Общее число словоформ составило 2 447 677. 
При помощи инструментария для анализа данных (PolyAnalyst), морфологического анализа (MyStem) и создания вероятностной тематической модели (Topic Modeling Tool) из текстовой выборки были извлечены сущности (187 054), факты (94 104) и ключевые слова (12 080); проведена кластеризация тремя способами (по k-средних (выявлено 9 кластеров), при помощи тематического моделирования (15 кластеров) и bag-of-terms (30 кластеров)), реализован анализ тональности (обнаружено 10 870 оценочных конструкций) и реферирование коллекции текстовых документов (объем символов в выборке сократился на 67,1%). Полученные результаты были визуализированы при помощи графиков, графов и карт. 
Были реализованы шесть методов извлечения информации из текстовых данных на материале районных СМИ Воронежской области. На основе полученных результатов можно охарактеризовать важные элементы области. Например, каждый район и населенный пункт были отнесены к нескольким темам, что позволяет узнать о наиболее важных событиях и распространенных происшествиях; была получена информация о ключевых проблемах жителей и о том, что им нравится; были выявлены наиболее тесные связи между людьми, компаниями, организациями, территориальными административными единицами, природными объектами и объектами культуры и инфраструктуры. 
Отразим основные количественные и качественные результаты исследования: 
- При извлечении сущностей было выявлено наибольшее количество административно-территориальных единиц (49 062 сущности; города Воронежской области занимают 26,9% от общего числа населенных пунктов, а муниципалитеты Воронежа 84,3% от общего числа районов), людей (47 284 сущности; наиболее упоминаемыми являются политики и должностные лица области), организаций (18 118 сущностей; наибольшее число учебных заведений, больниц и административных учреждений) и компаний (11 795 сущностей; преимущественно медиа, социальные сети, хозяйственные и добывающие предприятия); 
- Результатом извлечения ключевых слов стали языковые единицы, связанные с населенными пунктами (район, область, регион, село), образованием (школа), происшествиями (уголовное дело, лишение свободы, пожар, ДТП); 
- В ходе кластеризации публикации были объединены в группы, схожие с тематическими разделами «РИА Воронеж», однако наиболее крупные разделы были разделены (разделу «Общество» соответствует 4 кластера — «Культура и образование», «Семья», «Инфраструктура» и «Администрация», а «Происшествия» — «Пожары», «ДТП», «Уголовные дела» и «Суды и финансы»); 
- Анализ тональности определил наиболее негативные (здоровье и травма в результате последствий происшествий) и положительную (работа как вид деятельности) языковые единицы в публикациях; 
- В следующих населенных пунктах Воронежской области СМИ наиболее часто освящают происшествия (пожары, ДТП, убийства и т.п.): Верхняя Хава, Нововоронеж, Таловая, Борисоглебск, Терновка, Петропавловка; 
- Районы, которые наиболее часто упоминаются в публикациях про ДТП: Каширский, Анинский, Калачаевский, Каменский, Грибановский и Рамонский; 
- Деятельность администрации чаще освящается в таких районах как Нижнедевицкий, Семилукский, Кантемировский, Петропавловский и Каменский; 
- Тема спорта наиболее актуальна для Бутулиновского, Хохольского, Терновского, Рамонского, Поворинского и Павловского районов; 
- С 2016 года тема происшествий имеет нисходящую тенденцию, а публикации, посвященные деятельности населения, культуре, истории, музеям и заповедникам, становятся более актуальными; 
- Если в новостной публикации в названии должности отражен пол, то женский персонал (работница и сотрудница) оценивается исключительно негативно, а мужской (работник и сотрудник) имеет больше положительных оценок, чем отрицательных; 
- Самая большая группа объектов, которые оцениваются положительно в районных новостных публикациях — «Еда и напитки». 
- Наибольшее число конструкций со словом «нравиться» связаны с: культурными местами и мероприятиями (выставка, фестиваль, музей), спортом (биатлон, футбол, тренажер,) и хобби (фотографировать, рукоделие, рисовать); 
- Со словом «проблема» наиболее тесно связаны: здоровье (сердце, позвоночник, зрение, память) и жилищно-коммунальное хозяйство (вода, отопление, освещение).

Идейный ландшафт современной Германии: корпусный анализ печатных сми

В последние годы методы, связанные с автоматической обработкой языка, стали привлекаться для решения разнообразных задач прикладной лингвистики, в том числе при анализе политического дискурса.
 В рамках нашей работы при помощи методов компьютерной лингвистики планируется исследовать тексты современных медиа и проанализировать реализуемые в них тенденции. Автоматическое выявление ключевых слов и словосочетаний может быть использовано при определении наиболее важных элементов дискурса. Извлеченные маркеры позволяют проследить изменение тем, которые вызывают общественный интерес, и разделяемых группами людей ценностей, очертить круг важных проблем, а также отношение к ним с течением времени с учетом историко-культурного контекста, который этим изменениям способствует. Целью исследования применительно к настоящему сообщению является формирование перечня тем, которые интересуют читателей, на материале современного немецкоязычного дискурса, посвященного разным сферам жизни. 
 В качестве материала были привлечены четыре источника, связанные со следующими темами: история, военное дело (армия), искусство и студенческая жизнь. Во-первых, журнал “Zeitschrift für Ideengeschichte”, в котором представлены история и развитие политических, религиозных, философских и литературных идей и мыслей. “Das JS-Magazin” является журналом Евангелической церкви для молодых военнослужащих, в котором рассматриваются как темы повседневной жизни (стресс, отношения с сослуживцами, работа в казармах, служба, любовь, празднование Рождества), так и серьезные вопросы, касающиеся службы в армии (посттравматический стресс, влияние войны на психику человека, вопрос совести). Третьим изданием стал “tanz” — основной немецкоязычный журнал, посвященный балету. В “tanz” публикуются рецензии на актуальные хореографические постановки, интервью с артистами балета и балетмейстерами, статьи, посвященные памяти легендарных артистов, хореографов и композиторов; освещаются культурно-политические события в мире балета; анонсируются мероприятия, лекции и прослушивания. Журнал ориентирован на подготовленную публику и профессиональных артистов. Последним источником было выбрано студенческое периодическое издание “Moritz.Magazin” Грайфсвальдского Университета, расположенного в земле Мекленбург-Передняя Померания. Аудитория журнала — студенты и сотрудники вуза, хотя он популярен и у более широкой аудитории. 
 На основе собранного материала в программе AntConc были созданы четыре корпуса текстов с морфологической разметкой объемом 1 млн. словоупотреблений каждый. Методами исследования послужили корпусный и квантитативный анализ данных. В ходе работы были составлены списки частотных лексем для каждого из корпусов, в также определены лексемы для разных временных периодов. Так, в “Das JS-Magazin” для текстов 2022 года были выделены следующие маркеры, которые характеризуют политическую обстановку в современном мире: Krieg, Russland, Bundeswehr, Kritik, Frieden, Politik, Konflikte, Anschlag и т.д. В то время как с 2016 по 2021 год темы журнала были в меньшей степени ориентированы на политические события: празднование Пасхи, отношения, переезд, спорт, психология, вопросы о том, как можно ввести экологические привычки, какую роль играет алкоголь в повседневной жизни солдат, почему люди любят смотреть фильмы ужасов, что может пережить солдат за свою жизнь. В журнале “Zeitschrift für Ideengeschichte” особое внимание уделяется исторически значимым датам. В 2014 г. публикации затрагивали тему столетия с начала Первой мировой войны, в 2017 г. авторы статей вспоминали революцию в России (образы Russischer Herbst и России 1917 года как надежды демократов всех стран). Общемировой контекст оказывается в фокусе рассмотрения не только в журналах, которые посвящены вопросам политики. В издании “tanz”, к примеру, появились новые разделы, которые соответствуют событиям, затрагивающим жизнь общества: так, в 2020 г. создается рубрика “Corona-Krise”, в то время как в 2022 г. стали освещаться такие далекие от хореографии темы, как события на Украине. На примере журнала о молодежи также можно проследить, как менялись вопросы, которые в нем были отражены. Примерно до 125 выпуска статьи в большинстве своем связаны непосредственно с университетом и студенческой жизнью. Затем постепенно поднимается все больше тем, которые могут заинтересовать более широкий круг читателей журнала: внимание уделяется не только вузу, но и политике и социальным вопросам региона и страны в целом. В разделе, посвященном культуре и искусствам, сильных изменений не наблюдается. 
 Следующим шагом должно стать изучение динамики изменения ключевых слов, а также выявление неких инвариантов, специфичных как для каждого издания, так и для всех вышеперечисленных источников в целом. Случайный характер подбора исследуемых СМИ позволить приблизиться к выяснению тех культурных констант, которые цементируют современное немецкое общество. Особо интересным шагом станет сравнение результатов нашего анализа с теми результатами, которые будут получены при исследовании материалов политико-просветительского характера, которые выпускаются центрами германского политического образования и которые рассчитаны как на потребителя внутри самой ФРГ, так и на самую широкую аудиторию, изучающую немецкий язык как иностранный. 
 1. Zeitschrift für Ideengeschichte. URL: https://www.wiko-berlin.de/wikothek/zeitschrift-fuer-ideengeschichte 
 2. JS-Magazin. URL: https://www.js-magazin.de/ 
 3. tanz. URL: https://www.der-theaterverlag.de/tanz/ 
 4. Moritz.Magazin. URL: https://webmoritz.de/

Использование отношения правдоподобия при решении задач авторской идентификации

Авторская идентификация; атрибуция; стилеметрия; криминалистическая лингвистика; отношения правдоподобия.

Огромный объем текстовой информации породил большой спрос на методы классификации текстов, среди которых выделяются задачи авторской идентификации, когда истинный автор некоего документа определяется на основе корпусов текстов, написанных известными авторами. Сегодня мы находимся на четвертом этапе развития теории атрибуции, который характеризуется широким распространением и легкой доступностью программных средств, позволяющих обрабатывать тексты, существующие в электронной форме, без дополнительной обработки. Это создает у их пользователей иллюзию отсутствия необходимости хотя бы общего ознакомления с основными положениями стилеметрии (как минимум, таких как требование жанрово-стилевой однородности исследуемых текстов, исключение речи персонажей и обработка только авторской речи, приоритет синтаксиса над лексикой), имеющей уже достаточно почтенную историю, В большинстве подобных работ, отсутствуют стандартные процедуры валидации методов идентификации: в большинстве случаев, они применяются непосредственно к спорным текстам, без предварительного тестирования на бесспорных образцах. Кроме того, большинство исследователей выбирают определенные слова, например, служебные, создавая возможность бесконечного манипулирования данными до тех пор, пока не добьются «хорошего» ответа. И, наконец, они не оценивают вероятность ошибки [Basson, Labbé 2020]. Однако существует область деятельности, близкая к атрибуции литературных текстов, но протекающая в совершенно других условиях — криминалистическая лингвистика, в которой результаты любой экспертизы оцениваются на соревновательной основе. При формулировании заключений эксперты-криминалисты оперируют следующими категориями [Baldwin 1979]: А) Положительная идентификация: Sure beyond reasonable doubt, There can be very little doubt, Highly likely, Likely, Very probable, Probable, Quite possible, Possible; Б) Отрицательная идентификация: Highly likely, Likely, Quite probable, Probable … что это один и тот же человек. При этом, как отмечают сами англосаксонские криминалисты, категории likely и probable практически являются синонимами. Во многих зарубежных юрисдикциях, в основном, использующих англосаксонское право (Common Law) c целью повышения доказательности заключений экспертов-криминалистов, представляемых в суды, используется отношение правдоподобия (Likelihood Ratio, далее – LR), которое считается «самым подходящим инструментом, помогающим суду при определении значения, которое должно придаваться экспертным заключениям» [Aitken et al. 2011]. Отношение правдоподобия представляет собой отношение вероятности справедливости нулевой гипотезы Н0 к вероятности справедливости альтернативной гипотезы На: (формула)
Hо: два текста написаны одним автором. Ha: два текста написаны разными авторами. Если вероятность справедливости нулевой гипотезы больше, чем вероятность справедливости альтернативной гипотезы, LR имеет величину, большую 1. В противном случае, LR меньше 1. Другими словами, относительная достоверность решения, основанного на конкурирующих гипотезах, связана с величиной LR. Чем больше LR отличается от 1, тем большую достоверность получает одна или другая гипотеза. Значения LR интерпретируются следующим образом: LR>1: результаты склоняются в пользу нулевой гипотезы, LR=1: результаты в равной степени поддерживают обе гипотезы, LR<1: результаты поддерживают альтернативную гипотезу. Такие утверждения могут формулироваться как в цифровом виде, так и вербально. Ассоциация провайдеров научной криминалистики разработала шкалу для перехода от цифрового формата к вербальному (табл. 2) [Association 2009]: >1-10: Weak or limited (Слабое или ограниченное), 10-100: Moderate (Умеренное), 100-1000: Moderately strong (Умеренно сильное), 1000-10 000: Strong (Сильное), 10 000-1 000 000: Very strong (Очень сильное), >1 000 000: Extremely strong (Чрезвычайно сильное). В итоге, авторская идентификация должна сводиться к проверке гипотез о том, является или нет конкретный автор настоящим автором атрибутируемого документа. Литература 1. Aitken C., Berger C. E. Y., Buckleton J. S., Champod C., Curran J., Dawid A.et al. Expressing evaluative opinions: a position statement // Scientific Justice. 2011. Vol. 51. P. 1–2. 
2. Association of Forensic Science Providers, Standards for the formulation of evaluative forensic science expert opinion // Scientific. Justice. 2009. Vol. 3. P. 161–164. 
3. Baldwin J. Phonetics and speaker identification // Medicine, Science and the Law 1979. № 9. Р. 231–232. 
4. Basson J.-Ch., Labbé D. Les précieux manuscrits de Toulouse. À propos de cinq pièces de théâtre de la fin du XVIIe siècle présentées sous le nom de Jean-Galbert Campistron // Bonnet V. et Al. (Eds). Proceedings of the 15th International Conference on Statistical Analysis of Textual Data (16-19 june 2020). Toulouse // URL: http://lexicometrica.univ-paris3.fr/jadt/JADT2020/jadt2020_pdf/BASSON_LABBE_JADT2020.pdf (Дата обращения: 03.11.2022).

Курс «Прикладная лингвистика (ПЛ) в структуре современного научного знания»

Прикладная лингвистика; курс прикладной лингвистики; магистратура; когнитивная графика; ментальные пространства.

Поскольку компьютеризация потребовала сочетания в подготовке матлингвистов кроме лингвистических и математических ещё и компьютерных дисциплин [Чебанов 2019], а Болонский процесс разделил образование на две ступени, А.С.Гердом была поставлена задача создания к 2011 г. указанного курса для первого семестра магистратуры (20 и 40 час. на лекции и индивидуальную работу — общая трудоёмкость 2 единицы).
 Курс планировался как обобщение знаний полученных в бакалавриате кафедры при продолжении обучения. Для сторонних магистрантов курс был введением в специальность, уравнивая их с соучениками. Позже таких магистрантов стало больше за счёт бакалавров и специалистов по философии, логике, экономике, истории, математике… из СПбГУ, других вузов и городов страны и зарубежья, причём были потоки, на которых никто не имел профильного образования. В итоге курс оказался введением в специальность, хотя магистранты с профильным образованием видят в нём новый материал или новый взгляд на известный. Т. о.. курс даёт 1) обзор ПЛ и смежных областей и 2) средство систематической оценки разработок по ПЛ на предмет соответствия провозглашаемым принципам. 
Курс строится на следующих основаниях. 
А. Фиксируется три способа рассмотрения ПЛ. 
1. Историческое показывает, что прикладные по сути проблемы лингводидактики, изучения родного и иностранных языков, риторики, речевого этикета и культуру речи, нормативной стилистики, орфографии и орфоэпии столь давно осознаны (уходя в исследуемое биосемиотикой освоение знаковых систем животными) и столь тесно связаны с лингвистикой как такой, что они неотделимы от общего языкознания и не воспринимаются как сфера ПЛ. ПЛ можно отсчитывать от становления терминоведения и функциональной стилистики между мировыми войнами. Тенденция же отрыва разработанных областей от ПЛ и отхождения их к общему языкознанию остается в силе и ныне (лингвистические базы данных, корпусные методы, лингвистическая география и т. д.). 
2. Рассмотрение философско-методологических оснований ПЛ формирует представление о должном, позволяя оценивать сущее. Важнейшими основаниями являются различения: 
- Аристотелем теоретической, практической и пойетической философий, оперирующих со знанием, умением и творением. 
- Гнозиса (постижения) и техне (создания) как типов отношения к миру. 
- Фаз цикла деятельности (предпроектные изыскания, изобретение, воплощение, пуско-наладка, эксплуатация, реконструкция, демонтаж). 
- Концепций языка и речи (герменевтики, филология, лингвистики, семиотики, функциональной лингвистики — прагмалингвистики и когнитивной лингвистики). 
Эти различения позволяют трактовать ПЛ как практическое и пойетическое техне в сфере изобретения, воплощения…демонтажа в функциональной лингвистике, причём такая трактовка даёт мерило артикулированности занятий, относимых к ПЛ. 
 3. Предметно-дисциплинарное рассмотрение ПЛ и смежных областей включает темы: 
- Общая, теоретическая и математическая лингвистики в их отношении к компьютерной и ПЛ. - Школы структурной лингвистики (Женевская, копенгагенская глоссематика, формализм русского авангарда, Пражский лингвистический кружок, американский дескриптивизм) как источник ПЛ. Приложения теоретической лингвистики как внутри- и междисциплинарные трансферы. - Ограниченные подъязыки для специальных целей — эталонный объект ПЛ. «Семантические» подъязыки и профессиональные картины мира. «Синтаксические» подъязыки и функциональная стилистика языков для специальных целей. «Прагматические» подъязыки и регламент коммуникативной ситуации. 
- Единство математической, компьютерной и ПЛ как соединение цели, метода и инструмента. Междисциплинарные трансферы как средство такого соединения. 
- Математическая лингвистика как результат междисциплинарного трансфера. Её отношение к структурной лингвистике. Лингвостатистика. Атрибуция текстов. Алгебраические модели языка. Дешифровка. 
- Инженерная лингвистика как часть ПЛ. Лингвистический процессор. 
- Компьютерная лингвистика. Автоматизированная и автоматическая обработка текста. Лингвистический автомат. Автоматические анализ текста (включая семантический), перевод, индексирование, реферирование. Компьютерная лексикография. 
- Базы данных. Корпуса. Корпус-менеджеры и разметка текстов. 
- Речевые технологии. Акустическая фонетика. 
- ПЛ и письмо. Грамматология и периферические устройства компьютера. Распознавание текста. Полиграфическая задача. 
 Б. Области, в одних академических традициях относимые к ПЛ, а в других — нет. Таковы «практическая» лингвистика, лингвистическая география, социолингвистика и лингвосоциология, психолингвистика и когнитивная лингвистика, эргономика, вспомогательная педагогика, биология речи, нейролингвистика, биолингвистика, биосемиотика, биогерменевтика, а также проблемы «языка» животных, происхождение языка и письма. Для этих областей характерны разнонаправленные внутри- и междисциплинарные трансферы концепций, методов и результатов. 
В. Зачёт, во время которого магистранты представляют свой образ ПЛ с учётом персональных интересов и планов профессиональной деятельности. Это требует привлечения идей когнитологии (когнитивной лингвистики, напр., ментальных пространств [Fauconnier, Turner 2002]), когнитивной графики [Чебанов 2020]. При защите зачётных работ совместно обсуждаются наиболее интересные из выявленных магистрантом вопросов (напр., в 2022 г. медико-лингвистическая экспертиза и диагностика психоневрологических и соматических расстройств). 
1. Чебанов С.В. Судьба математической лингвистики в эпоху второй когнитивной революции // Структурная и прикладная лингвистика. Вып. 13. СПб, СПбГУ. 2019. С. 22–44. 
2. Чебанов С.В. Когнитивная графика как способ изображения идей // МЕТОД: Московский ежегодник трудов из обществоведческих дисциплин: М., ИНИОН, 2020. Вып. 10. С. 309–376. 
 3. Fauconnier G., Turner M. The Way We Think: Conceptual Blending and the Mind’ s Hidden Complexities. NY: Basic Books, 2002. XVII+440 p. 
Исследование выполнено за счет гранта Российского научного фонда №22-18-00383.

Понятия контролируемость/неконтролируемость были введены в лингвистический обиход Т.В. Булыгиной [Булыгина,1982]. Одни лингвисты под контролируемостью понимают свойство предикатов, другие лингвисты — способность субъекта контролировать ситуацию. Анна А. Зализняк отмечает, что контролируемость есть свойство ситуации: «контролируемость представляет собой свойство ситуации в целом и тем самым может служить классификационным основанием — а именно, ситуации (положения вещей) делятся на контролируемые и неконтролируемые» [1992: 63]. Представляется, что можно говорить о соответствующих категориальных ситуациях, которые можно представить в виде функционально-семантических полей, под которыми понимается «базирующаяся на определённой семантической категории группировка грамматические и "строевых" лексических единиц, а также различных комбинированных средств данного языка, взаимодействующих на основе общности их семантических функций» [Бондарко 1987: 11]. Многие лингвисты отмечали, что контролируемость как свойство ситуации есть понятие градуальное: «В жизни, то есть на уровне денотатов, контролируемость ситуации — понятие градуальное, и практически полностью контролируемых ситуаций в жизни не бывает: любое, даже самое контролируемое действие может, как всем известно, неожиданно натолкнуться на непреодолимую преграду» [Богуславский, 1995:167]. Соглашаясь с этим утверждением, выскажем гипотезу о диффузности полей контролируемости и неконтролируемости. Так как контролируемость/неконтролируемость является скрытой категорией, то она не обладает одним центром, характеризуется совокупностью разнородных языковых средств выражения (лексических, морфологических, синтаксических). Поле неконтролируемости, как представляется, включает в себя инактивные процессы, статические ситуации, состояния, которые всегда неконтролируемые. Другим компонентом поля неконтролируемости можно считать микрополе, организуемое субкатегорией «невольность осуществления» [Стексова 2002], которая маркирует, что событие совершается независимо от воли субъекта или даже против его воли. Мне довелось побывать в Париже; Его потянуло вернуться на родину. В поле контролируемости оказывается целенаправленная, осознанная деятельность субъекта. Но, кроме этого, оно включает и другие микрополя, в частности, микрополе, организуемое субкатегорией «подконтрольность», под которой понимается целенаправленная осознанная деятельность субъекта, осуществляемая под контролем другого субъекта. Ведь организационно-финансовые основы деятельности судей обеспечиваются судебным департаментом, действующим под контролем Верховного суда. [Тамара Морщакова. На пути к правосудию // «Отечественные записки», 2003]; Подконтрольный правительству Святейший синод не решался открыто противостоять свихнувшейся на мистике правящей элите. [Г.М. Коваленко, В.Г. Смирнов. Легенды и загадки земли Новгородской (2007)] Динамические ситуации могут быть как контролируемые, так и неконтролируемые. Поэтому именно в области динамических ситуаций и можно наблюдать диффузность. Такую диффузную зону, находящуюся на пересечении полей контролируемости и неконтролируемости, занимает микрополе «вынужденность действия», под которой понимается осознанное действие субъекта, но выполняемое им против своей воли под воздействием воли другого субъекта. Этот семантический компонент «против воли» есть и в микрополе «невольность осуществления», но различия будут наблюдаться в характеристике каузатора. Если для невольности осуществления каузатором являются некие «высшие силы» и обстоятельства, то для вынужденного действия в качестве каузатора выступают субъекты контроля: лица и социальные институции. Кроме вынужденности, в диффузную зону попадают такие ситуации, как непреднамеренность, неумышленность действия субъекта. Разумеется, молодая девушка с южным типом лица, при этом умная, вдобавок хитрая и ловкая, наконец, «обученная» обстоятельствами своей жизни, сумела в первый же день показать себя и очаровать пожилого деда, но не умышленно, не старательно, а как-то будто нечаянно и помимо воли… [Е.А. Салиас. Владимирские Мономахи (1891)]; ― Ой, простите, ради Бога! Я вас немножко толкнул. ― Ничего, не страшно. ― Нет, правда, я не умышленно. ― Я понял. ― Просто трамвай на повороте качнуло… [Аркадий Хайт. Монологи, миниатюры, воспоминания (1991–2000)]; И если у меня и были какие недостатки и упущения в работе, то они делались не преднамеренно, а просто так бывает в жизни и работе. [П.Е. Шелест. Дневник (1973)] О диффузности можно говорить и в ситуациях ошибочных действий, которые характеризуются тем, что субъект намеренно, целенаправленно, осознанно совершал действие, но достигал не того результата, на который рассчитывал. Другими словами, действия контролировались субъектом, но результат оказывается неконтролируемым: Биатлонист долго и старательно целился в мишень, но все-таки промазал. Итак, поля контролируемости и неконтролируемости представляют собой полицентричные образования, характеризующиеся диффузностью семантики, которая обусловлена, в частности, соотношением субъекта контроля и субъекта действия, наличием некоторых общих характеристик компонентов ситуации, входящих в разные микрополя. Представляется, что детальный анализ всех компонентов ситуаций и способов их выражения позволит убедительно доказать это. Литература 1. Богуславский И.М. Анна А.Зализняк. Исследование по семантике предикатов внутреннего состояния // Вопросы языкознания. 1995. № 1. С.164–165. 2. Бондарко А.В. Введение. Основания функциональной грамматики // Теория функциональной грамматики. Введение. Аспектуальность. Временная локализованность. Таксис. Л., 1987. С. 5–39. 3. Булыгина Т.В. К построению типологии предикатов в русском языке // Семантические типы предикатов. М., 1982. С. 7–85. 4. Стексова Т.И. Семантика невольности в русском языке: значение, выражение, функции. Новосибирск: Изд. НГПУ. 2002. 200с.

Языковые средства выражения целевой семантики неоднократно обсуждались современными лингвистами (И.А. Мельчук, Ю.Д. Апресян, В.Б. Евтюхин, О.Ю. Богуславская, И.Б. Левонтина, Е.В. Рахилина, Л.Б. Воронина и др.), в научной литературе представлено в качестве самостоятельного и функционально-семантическое поле цели [Воронина 2016], однако наречиям цели в этих исследованиях внимания практически не уделяется, исключением можно считать работу И.Б. Левонтиной [Левонтина 2006]. Тем не менее, важно рассмотреть, как разные подгруппы наречий цели участвуют в формировании доминирующих и фоновых категориальных ситуаций. Дискуссионными являются проблемы состава наречий цели, например, отнесение к этой группе наречий намеренности (намеренно, нарочно, сознательно и под.), наречий со значением отсутствия цели (бесцельно, ненамеренно, случайно), их связь, пересечение с наречиями других разрядов (образа действия / качественных, причины); нерешенным представляется вопрос об их взаимодействии со средой, о функционировании этих наречий в высказываниях с актуализацией каузируемой ситуации, с отсутствием такой каузации, с актуализацией других смыслов; о роли наречий в квалификации категориальной ситуации как доминирующей или фоновой. Материалом послужили высказывания с наречиями цели (в широком смысле), извлеченные из Национального корпуса русского языка. Анализ базируется на теории категориальных ситуаций А.В. Бондарко [Бондарко 2011]. В результате анализа были выделены доминирующие категориальные ситуации, в которых функционируют в первую очередь собственно целевые наречия (назло, напоказ, профилактически, умиротворяюще и под.) в сочетании с другими средствами выражения цели: придаточными в сложноподчиненных предложениях, деепричастными оборотами, инфинитивами, предложно-падежными формами (в целях исследования, для проверки, ради победы и пр.), а также другие наречия цели. Ср.: ...обывателю... кажется, что «диктатура пролетариата» — Нарочно Плохая Идея, выдуманная назло, из вредности, чтобы превратить нацию в подопытного кролика и провернуть «эксперимент»... (Л. А. Данилкин. Ленин: Пантократор солнечных пылинок); Мне часто на его спектаклях кажется, что он специально выставляет свои приемы напоказ, как в витрине магазина, чтобы ими любовались (Антон Чехов и мы. Вариация пятая). К доминирующим можно отнести и высказывания с наречиями намеренности, если они сочетаются с языковыми средствами, называющими каузируемую ситуацию, ср.: Писательница намеренно гиперболизирует его образ, предупреждая нас, живущих сейчас (М. Огаркова. Эликсир отрезвления. О книге Елены Сафроновой «Портвейн меланхоличной художницы»); Судя по карте, постройки там поблизости есть ... Специально заеду посмотреть ради интереса (Второе крещение Руси: на капище в Купчино снесут Перуна (форум). В редких случаях в доминирующих целевых ситуациях могут участвовать наречия, указывающие на отсутствие цели, это происходит, например, при их взаимодействии с собственно целевыми наречиями, другими средствами этой семантики: И шел-то он ...бесцельно, никуда, просто чтобы почувствовать город, пройти вдоль Кремля, размять ноги после самолета (М.К. Кантор. Медленные челюсти демократии); Как он невзначай или специально забывал какие-то строки — и зал подсказывал… (И.Н. Вирабов. Андрей Вознесенский). В доминирующих ситуациях могут быть представлены разные цели, дополнительные компоненты целевой семантики, наречия могут усиливать общую семантику предиката. К фоновым целевым ситуациям можно отнести высказывания, в которых функционируют наречия, указывающие на отсутствие цели, они включаются в ситуацию неконтролируемости действия: В статье для денег как-то совершенно случайно, невзначай получилась высокохудожественность: «за лучшими выпускниками Принстона пристально наблюдали хэдхантеры» (В.Я. Тучков. Прибытие поезда. Надуманное); Мы бесцельно бродили по городу, и почему-то я всё время вспоминал ключика, так здесь и не побывавшего (В.П. Катаев. Алмазный мой венец). Встречаются в фоновых ситуациях и наречия намеренности, которые в этом случае являются элементом доминирующей акциональной ситуации, например: Однако позже Следственный комитет выяснил, что специалист намеренно загрязнил кровь мальчика спиртообразующей микрофлорой (К. Туркова. В объятиях «домоганта». Какие слова стали главными в 2017 году); ... эти леса и озёра специально выращивали и рыли позже ... (В. Гаков. Во Францию — на машине времени). Таким образом, нецентральные элементы функционально-семантического поля цели — наречия, представляющие в свою очередь, полевую структуру, — при формировании высказывания могут представлять доминирующие и фоновые категориальные ситуации, взаимодействуя с разными типовыми контекстами. Литература 1. Бондарко А.В. Категоризация в системе грамматики. М.: Языки славянских культур, 2011. 
 2. Воронина Л.Б. Определяющие тенденции в оформлении функционально-семантического поля «Цель» (на материале современных печатных СМИ) // Вестник Красноярского государственного педагогического университета им. В.П. Астафьева. Филологические науки. Языкознание. 2016. № 2 (36). С. 148–152. 
3. Левонтина И.Б. Понятие цели и семантика целевых слов русского языка // Языковая картина мира и системная лексикография. М.: Языки славянских культур, 2006. С. 163–241.

Особенности таксисных отношений в конструкциях с деепричастиями, образованными от глаголов движения

Проблема зависимого таксиса является довольно широко исследованной (А.В. Бондарко [Бондарко 1987], Т.Г. Акимова, Н.А. Козинцева [Акимова, Козинцева 1987], В.С. Храковский [Храковский 2009] и др.). Тем не менее недостаточное внимание уделяется специфике таксисных отношений, определяемой лексическими свойствами глаголов. Пока в этом аспекте была рассмотрена группа глаголов положения в пространстве (Н.В. Зорихина-Нильссон [Зорихина-Нильссон 2014]). Таксисные свойства глаголов движения остались вне поля зрения лингвистов, что обусловило внимание к данной проблеме. 
Материалом исследования послужили деепричастия, образованные от 18 пар бесприставочных глаголов движения и их производных с приставками пространственной семантики, а также высказывания с данными деепричастиями, извлечённые из Национального корпуса русского языка (в количестве 600). Основным методом исследования выступила теория категориальных ситуаций А.В. Бондарко. 
 В результате исследования было выявлено, что помимо типовых свойств (одновременности в формах НСВ и разновременности — СВ) деепричастия от глаголов движения обладают особенностями, которые связаны с выражением нестандартных таксисных отношений и ограничениями на соотношение лексем личной и неличной форм. 
1. Выражение нестандартных таксисных отношений было установлено в конструкциях с деепричастиями НСВ, которые имеют семантику предшествования. Это происходит: 
 а) при обозначении опорной таксисной формой действия, обусловливающего прекращение движения, ср.: Подбегая к нему, я провалился по пояс в яму с талой водой (В. Недошивин. Прогулки по Серебряному веку. Санкт-Петербург); 
б) при обозначении опорной таксисной формой результата движения: Ползя на четвереньках весь день, французы добрались наконец, перед заходом солнца, до отвесной каменной стены, преградившей им путь (Н. Чуковский. Водители фрегатов); 
 в) при обозначении деепричастием удаления из какого-либо пункта с помощью транспортных средств, а опорной таксисной формой — действия, совершаемого до момента движения. Данный случай, однако, можно трактовать двояко: как предшествование основного действия движению и как одновременность подготовки к движению и основного действия, ср.: А осенью 1960 года, уезжая из Алма-Аты, я зашёл в Центральный музей Казахстана и попросил дать мне снимки всех строений Зенкова (Ю. Домбровский. Хранитель древностей); В четвертый раз поэт, улетая в Америку, предусмотрительно смокинг захватит (И. Вирабов. Андрей Вознесенский). 
2. Моносубъектность в конструкциях с деепричастиями влияет на возможность использования лексем с семантикой движения в качестве зависимой и опорной таксисных форм. 
В конструкциях с деепричастиями от глаголов движения в качестве опорных форм обычно выступают глаголы других лексических групп (глаголы речи, мысли, восприятия, физического действия и др.): Идя после работы по улице с Иваном Григорьевичем, он вдруг сказал… (В. Гроссман. Всё течёт); «Пора и мне на север, — думал Гуров, уходя с платформы. — Пора!» (А. Чехов. Дама с собачкой); Ходя по залам Национального музея, я увидела портрет Лоуренса Оливье (Т. Доронина. Дневник актрисы); Потом вывел его на лестницу и, идя сзади него, выстрелил ему в затылок (Л. Яновская. Главы из новой книги о Михаиле Булгакове. Несколько сюжетов из небытия). 
Функционирование глаголов движения как опорной и зависимой форм имеет определённые ограничения. Были выявлены ограничения лексических групп, главным образом в конструкциях с семантикой одновременности. Это касается следующих случаев. 
а) Глаголы в личной форме и деепричастия должны составлять оппозицию по признаку самостоятельности движения. Так, если опорная форма — некаузативный глагол движения, то может использоваться деепричастие от каузативного глагола движения; а если опорная форма — каузативный глагол движения, то может использоваться деепричастие от некаузативного глагола движения. Например: Штоквич шёл позади, неся фуражку на сгибе локтя (Б. Васильев. Были и небыли); Как-то, идя из лесу, нёс я в руке подснежники (В. Астафьев. Последний поклон). 
б) Глаголы в личной форме и деепричастия могут обозначать каузативное движение, но при этом у них должны быть разные объекты: Игорь вёз тележку с продуктами одной рукой, в другой руке неся маленькую корзину (разг.речь). 
 Таким образом, выявленные в результате исследования особенности конструкций с деепричастиями от глаголов движения демонстрируют взаимосвязь между лексической семантикой глагольных форм и таксисными отношениями, что свидетельствует о необходимости учёта семантики глаголов разных лексических групп в анализе средств выражения таксиса. 
1. Бондарко А.В. Общая характеристика семантики и структуры поля таксиса // Теория функциональной грамматики. Введение. Аспектуальность. Временная локализованность. Таксис. Л.: Наука, 1987. С. 234–242. 
2. Акимова Т.Г., Козинцева Н.А. Зависимый таксис (на материале деепричастных конструкций) // Теория функциональной грамматики. Введение. Аспектуальность. Временная локализованность. Таксис. Л.: Наука, 1987. С. 257–274. 
3. Храковский В.С. Таксис: семантика, синтаксис, типология // Типология таксисных конструкций. М.: 2009. С. 11–113. 
4. Зорихина-Нильссон Н.В. Таксисные деепричастные конструкции с глаголами стандартного положения в пространстве в русском языке // Acta Linguistica Petropolitana. Труды института лингвистических исследований. 2014. Т. 10. № 3. С. 273–298.

Репрезентация категории временной локализованности в новостном интернет-дискурсе

Категория времени присуща всем сферам человеческой деятельности и, как следствие, различным типам дискурса. В данном докладе рассматриваются основные средства репрезентации категории временной локализованности, а также семантические и функциональные особенности её реализации в новостном интернет-дискурсе. Для анализа было взято 80 текстов, размещённых в разделе «Культура» на региональных новостных интернет-порталах Амурской области с 2019 по 2022 гг. Материалом для исследования послужили синтаксические единицы, выражающие различные типы временной локализованности (Л) и нелокализованности (НЛ). Отбор произведён методом сплошной выборки, общее количество составило 370 единиц.И. Н. Смирнов выделил типологию временнóй локализованности, в основе которой лежат следующие дифференциальные семантические признаки: «точечность / линейность локализации и определённость / неопределённость локализации» [Смирнов 2010: 191]. Им выделяются следующие разновидности временнóй локализованности: «ситуации строго определённой точечной локализованности» (Достоевский родился в 1821 г.); «ситуации строго определённой линейной локализованности» (Всё лето он провёл в городе; Эту весну он прожил в санатории); «ситуации слабо определённой точечной локализованности» (Она обязательно ответит на ваше письмо); «ситуации слабо определённой линейной локализованности» (Она будет учиться в колледже); «ситуации строго определённой точечно­линейной локализованности» (Это те ситуации, по отношению к которым подходит вопрос: «Что она сейчас делает?» — Она сидит на кресле и читает журнал); «ситуации неопределённой точечной локализованности» (Ой, а про поездку­то я и забыла; Он её за улыбку полюбил...); «ситуации неопределённой линейной локализованности» (Она учится в школе) [Смирнов 2010: 192]. А.В. Бондарко выделяет следующие типы временной нелокализованности: «простая повторяемость» (Молча и неподвижно сидя у стены, Пьер то открывал, то закрывал глаза), обычность (узуальность) (У меня есть странная особенность: я быстро схватываю в живом разговоре и поразительно тупа в чтении), временнáя обобщённость («вневременность», «всевременность») (Кто не может взять лаской, тот не возьмет и строгостью) [Теория функциональной грамматики 2017: 217]. Руководствуясь типологиями, выделенными И.Н. Смирновым и А.В. Бондарко, мы провели анализ отобранного материала, который показал, что, во-первых, в новостном интернет-дискурсе находит реализацию как временнáя Л, так и НЛ. В анализируемом материале чаще встречаются примеры временнóй Л (75%), чем временнóй НЛ (25%). Наиболее частотной семантической группой временнóй Л является точечная локализованность — 42,5% от общего количества проанализируемого материала. Линейная локализованность встречается в рассмотренном материале реже (13,3%). Строго определённая точечная локализованность встречается чаще (7,5%), чем неопределённая (6,7%) и слабо определённая (5%). Категория временнóй НЛ в анализируемом материале представлена следующими семантическим группами: простая повторяемость (3,3%), узуальность (5,5%) и временнáя обобщённость (24,2%). Полученные результаты подтверждают стилистическую специфику новостного интернет-дискурса: для новостных текстов характерна конкретная временнáя отнесённость событий. Во­вторых, установлено, что для выражения категории временной локализованности (Л / НЛ) в новостных текстах отсутствуют специальные грамматические средства: временнáя Л и временнáя НЛ имеют сложную структуру, состоящую из взаимодействующих компонентов, которые принадлежат разным уровням системы языка. Сложность структуры заключается в использовании комплекса грамматических (вид и время глагола), лексических (наречные маркеры и субстантивные словосочетания, подчёркивающие повторяемость, длительность действия, конкретность / обобщённость субъекта действия) и лексико­семантических (способы действия (СД), заключающие в своей семантике признак временнóй локализованности). Литература 1. Архипова И.В., Шустова С.В. Примарный таксис: прототипы и их окружение // Теоретическая и прикладная лингвистика. 2021. Вып. 7, № 2. С. 5–16. 2. Смирнов И. Н. Категория временной локализованности / нелокализованности действия и ее взаимодействие с темпоральностью и аспектуальностью // Известия российского государственного педагогического университета им. А. И. Герцена. 2010. № 126. С. 186–194. 3. Теория функциональной грамматики: Введение, аспектуальность, временная локализованность, таксис. Изд. 7-е. М. : ЛЕНАНД, 2017. 352 с.

Оценочные конструкции со словом «плохой» в русском и китайском языках: опыт сопоставительного анализа

Работа поддержана грантом Министерства науки и высшего образования № 075-15-2020-793 "Компьютерно-лингвистическая платформа нового поколения для цифровой документации русского языка: инфраструктура, ресурсы, научные исследования".

Настоящая работа посвящена оценочным высказываниям со словом плохой, которое соответствует китайскому иероглифу 坏хуай, ср. (1): 
(1) 他 是 个 坏 孩子. 
Он COP CLF плохой мальчик. 
‘Он плохой мальчик.’ 
[莫言/Mò Yán. 生死疲劳/ Shēngsǐ píláo (2006) | Мо Янь. Устал рождаться и умирать (И.А. Егоров, 2014)]
Как представлено в примере (1), он является объектом оценки, субъект оценки — говорящий, а предикат плохой мальчик заключает в себе саму оценку. Основание оценки здесь явно не выражено. В русском оценочном высказывании произошёл эллипсис связки (COP), что нехарактерно для китайского языка. В китайском тексте употребляется и个 гэ ‘счётное слово’(CLF), указывающее на единичность и неопределённость следующего существительного — 坏孩子 хуай хайцзы ‘плохой мальчик’. 
В современных описаниях проявляется значительный интерес к межъязыковому соответствию средств выражения оценки, а описание оценочно-характеризующих предложений такого типа остаётся недостаточным. 
 На наше изучение высказываний большое влияние оказала теория функциональной грамматики. По мнению М.Д. Воейковой и Ю.А. Пупынина, предложения типа Он плохой мальчик, способные передать субъективное суждение с помощью оценочных имён существительных или прилагательных, определяются как «конструкции включения в класс», находящиеся в центре функционально-семантического поля квалитативности [Воейкова, Пупынин 1996: 53]. 
 Оценочные конструкции со словом «плохой» в русском и китайском языках рассматриваются как синтаксические конструкции с доминирующей оценочной функцией. 
 Целью исследования будет сравнительный анализ конструкций такого типа и их соответствий в китайском языке. При этом подчёркивается необходимость выявить различия в семантике и функции синтаксических структур обоих языков. 
 В параллельном русско-китайском корпусе по команде плохой мы получаем 59 документов, 505 вхождений. С учётом грамматической структуры оценочных высказываний с предикатным словом «плохой» мы составили три варианты поисковых команд и завершили поиски по ним. Далее, наш поиск работает по китайской разметке и в лексеме веден иероглиф 坏хуай. У нас получились 34 документов, 288 вхождений. При помощи ручной выборки выявлены оценочные высказывания. На их основе мы обобщили следующие синтаксические структуры: 
 1) простое оценочное предложение: N/Pron/V + 坏хуай; 
 2) основное оценочное предложение: N/ Pron + 是 ши COP/COPneg+(CLF)+坏N; 
 3) предложение с оценкой действия: V+得 дэ AUX +坏хуай; 
 4) оценочное предложение с глаголом, обозначающим принадлежность: Vpossession + 坏N. 
 Потом мы составили 4 варианта поисковых команд и завершили поиски по ним. 
 Разумеется, что при разных вариантах поиска проявляется различная эффективность команды. Доля оценочных высказываний при поиске прилагательного плохой в полной форме перед знаком препинания и при поиске прилагательного 坏хуай после глагола действия оказывается значительно выше. 
Что касается особенностей употребления оценочных конструкции со словом «плохой» в русском языке в сопоставлении с китайским, мы начали анализ со случаев, в которых русская оценочная конструкция соответствует китайскому высказыванию в семантическом и синтаксическом аспектах, таких как пример (1). Высказывания типа Она плохая и Она плохая женщина представляют собой простые оценочные предложения разного типа с предикатным словом плохой, которые различаются как пример оценки и включения в класс. А в их китайских соответствиях также разграничиваются предложение с простым качественным сказуемым 她坏 та хуай ‘Она плохая’ и предложение со сложным качественным сказуемым 她是坏女人 та ши хуай нюйжэнь ‘Она плохая женщина’. В случаях последнего типа «имеет место опосредствованное соотнесение признака с предметом — носителем признака» [Горелов 1989: 135]. 
 Однако, чаще встречается асимметрия оценочной семантики в оригинале и переводе.
В общем, межъязыковое соответствие конструкций нашего типа характеризуется следующими чертами: 
1. Высказывания нашего типа в параллельном корпусе распространены не очень широко. На это влияет тот факт, что как в русском языке, так и в китайском языке существует ряд синонимов слова 坏 хуай ‘плохой’, такие как 不好 бухао ‘нехороший’，糟 цзао ‘скверный’，恶劣 эле ‘дурной’ и т.д. Они легко вместо друг друга употребляются в аналогичных ситуациях, но в некоторых случаях, наоборот, оказываются зависимыми от контекста. 
 2. В русском языке оценочные конструкции нашего типа разделяются на простое предложение с предикатным словом «плохой» и конструкцию включения в класс, а в китайском языке кроме аналогичных конструкций классифицируются ещё предложение с оценкой действия и оценочное предложение с глаголом, обозначающим принадлежность. Последние два типа рассматриваются как присущие китайскому языку оценочные конструкции. 
1. Воейкова М.Д., Пупынин Ю.А. Предикативная качественность // Теория функциональной грамматики. Качественность. Количественность. / Под ред. А.В. Бондарко. СПб.: Наука, 1996. С. 53–65. 
2. Горелов В.И. Теоретическая грамматика китайского языка // М.: Просвещение.1989. 317 с.

Футуральность; темпоральная семантика; аспектуальная семантика; модальная семантика; эвиденциальная семантика; немецкий язык

Футуральность является функционально-семантической категорией, базовое (темпоральное) значение которой — указание на то, что мыслится субъектом речи предстоящим по отношению к некоторой точке отсчета. Темпоральная составляющая футуральности обнаруживается в противопоставлении будущего с дейктической ориентацией (на момент речи) и будущего с анафорической ориентацией (на другое действие). В первом случае речь идет о будущем времени как таковом, противопоставленном настоящему и прошлому. Во втором случае можно говорить об относительном значении следования одного действия за другим в полипропозитивном высказывании. Темпоральная основа футуральности определенным образом коррелирует с аспектуальной семантикой. Данная корреляция проявляется в том, что к употреблению в значении будущего тяготеют предельные глаголы. Кроме того, ряд грамматических форм с футуральной семантикой характеризуются наличием аспектуально-маркированного значения «будущее, мыслимое как завершенное» (напр., перфект, футур II). Семантическая структура футуральности многослойна и включает в себя не только темпорально- (а также аспектуально) маркированные значения, но также модально- и эвиденциально-маркированные значения. Взаимодействие нескольких значений в составе категории футуральности обусловлено особым статусом будущего времени в онтологическом и гносеологическом плане, в частности его нефактуальностью и неверифицируемостью в момент речи. Модальность будущего представлена двумя компонентами: волитивным и эпистемическим. Волитивное будущее коррелирует с намерением совершить действие, с желанием побудить другое лицо совершить действие или с выражением желания / пожелания, чтобы что-либо свершилось. Волитивное будущее связано с наличием у потенциального исполнителя действия «(частичного) контроля» над будущим действием. Напр.: Ich werde dir helfen. («Я помогу тебе»). Эпистемическое будущее соотносится с оцениванием степени вероятности предстоящего действия или события. Оценка пропозиции производится по так называемой шкале уверенности. Эпистемическое будущее оценивает наступление будущего действия / события в целом как возможное, т. е. речь в этом случае может идти о средней степени уверенности со стороны говорящего. Напр.: Er ist weg. Eines Tages wird er aber zurückkehren. («Он уехал. Но однажды он вернется»). При экспликации эпистемических значений, связанных с наличием у говорящего уверенности в том, что действие / событие произойдет (т.е. когда наступление будущего очень вероятно), проявляется также эвиденциальная семантика футуральных средств, поскольку в этом случае говорящий обычно опирается на какой-либо источник информации (= эпистемико-эвиденциальное будущее). Напр.: Morgen wird er in der Stadt sein. Er hat mir das versprochen. («Завтра он будет в городе. Он мне это пообещал»). В случае, когда говорящий анонсирует будущее событие, наступлению которого ничто не может помешать, поскольку оно детерминировано объективными факторами, а его наступление гарантировано надежностью источника, речь идет об эвиденциальном будущем. Напр.: Morgen wird mein Geburtstag sein. («Завтра будет мой день рождения»). Таким образом, симбиоз темпоральной основы будущего с волитивной, эпистемической, эпистемико-эвиденциальной или эвиденциальной семантикой, проявляющейся в конкретной коммуникативной ситуации, обнаруживает сложную природу рассматриваемой категории, что, в свою очередь, обусловливает значительный репертуар разноуровневых языковых средств, служащих для ее экспликации. Языковые единицы, объединенные в рамках категории футуральности, эксплицируют будущее по-разному. Одни выражают будущее время дискретно, т. е. данное значение является у них основным (напр., футур I). У других единиц выражение будущего – неосновное значение, но использование их в данном значении представляет собой очень распространенное явление (напр., презенс). У третьих значение будущего времени совмещается с выражением дополнительной семантики завершенности (напр., футур II, перфект), или сочетается с потенциально-ирреальным значением конъюнктива (напр., кондиционалис I в прямой речи). Вместе с тем, у ряда языковых единиц значение будущего обусловлено их основным значением — обычно модальным (напр., императив, конструкции с модальными глаголами), т. е. выражается недискретно (имплицитно). Следует отметить, что хотя некоторые грамматические средства — например, футур I и презенс — способны использоваться практически во всех типах будущего времени – волитивном, эпистемическом, эпистемико-эвиденциальном и собственно эвиденциальном, многие из языковых единиц категории футуральности обнаруживают определенные семантические ограничения (напр., императив ограничен только волитивной семантикой). Исследование феномена футуральности производилось нами на материале немецкого языка, однако можно предположить, что описанная выше типология футуральных значений может быть применена и к другим языкам мира. Ведь восприятие будущего времени носителями разных языков должно иметь общие черты. Сходства в восприятии определенных феноменов, имеющие типологический характер, обычно объясняются «принципиальным единством человеческой природы» [Мечковская 2001: 29], что, разумеется, не отменяет наличия различий в конкретных средствах выражения этих феноменов в естественных языках. Таким образом, категория футуральности обладает сложной семантической структурой. Она находится на стыке взаимодействия нескольких категорий — темпоральности, аспектуальности, модальности и эвиденциальности — значения которых тесным образом переплетаются, подчеркивая особый статус футуральности среди других функционально-семантических категорий. Литература 1. Мечковская Н.Б. Общее языкознание: структурная и социальная типология языков : учеб. пособие. М. : Флинта : Наука, 2001. 312 с.

Язык тайо, распространенный на Новой Каледонии, является единственным представителем франкокреольских языков, распространенным на территории Океании. Он развивался независимо от других франкокреолов, практически не имея связей с англоязычным плантационным пиджином бичламар и его потомками [Беликов 1998: 164]. Этот факт уже позволяет говорить о том, что тайо занимает уникальное место среди всех прочих океанийских креолов.
В литературе описана также и другая отличительная черта данного языка, а именно, отсутствие грамматикализованных аспектуальных и временных показателей: см., например, в исследовании [Беликов 1998: 165]. Ср. также с описанием аспектуально-временной и модальной системы этого языка в «Атласе пиджинов и креольских языков» [Ehrhart, Revis 2013], где сказано о том, что время, аспект и наклонение в тайо выражаются преимущественно не за счет использования морфологических средств, но при помощи лексических средств (наречий с темпоральной семантикой), а также путем использования контекстуальной актуализации соответствующей семантики.
Между тем, как сказано в цитированном выше исследовании [Ehrhart, Revis 2013], тайо имеет ограниченный набор показателей, выражающих различные темпоральные, аспектуальные и модальные значения. Уместно здесь также будет привести высказывание В. И. Беликова о том, что в тайо грамматикализован только лишь показатель будущего времени va, впрочем, «статус которого не до конца ясен» [Беликов 1998: 165].
Ниже кратко перечисляются основные темпоральные, аспектуальные и модальные маркеры тайо, с характеристикой грамматической семантики каждого из них. Описание дается по работам [Ehrhart, Revis 2013], а также [Ehrhart 1993], [Corne 1999]. Среди этих маркеров можно выделить следующие: va (показатель будущего времени, используется также для выражения ирреалиса), ete (показатель имперфектива прошедшего времени), atra ⁿde (маркер прогрессива), fini (показатель перфектива, также используется как показатель комплетива), mwaja ⁿde (показатель, выражающий модальность внешней возможности), kone (еще один показатель, выражающий модальность внутренней возможности), ᵐbeswa ⁿde (показатель, выражающий модальность необходимости) и др.
Нулевое маркирование (отсутствие каких-либо показателей) может передавать семантику настоящего времени, прогрессива настоящего времени, хабитуалиса, а также семантику простого прошедшего времени и будущего непосредственного.
Темпоральные, аспектуальные и модальные показатели в тайо могут сочетаться между собой, однако, такое происходит относительно редко [Ehrhart, Revis 2013]. В случае же их сочетания показатели времени предшествуют показателям аспекта в глагольной группе. Как правило, все показатели находятся в препозиции к основному смысловому глаголу.
На основании анализ представленных выше показателей времени, аспекта и модальности тайо вместе с их значениями, можно сделать следующие выводы. Прежде всего, обратим внимание на то, что ряд показателей функционально дублируют друг друга: в частности, это относится к показателям, выражающим комплетив, – fini и ⁿd̥ʒa. С другой стороны, один и тот же формант может передавать значения, относящиеся к различным функционально-семантическим полям: в частности, из приведенных выше примеров это fini, который наряду с комплетивом передает значение и перфектива различных времен.
Во-вторых, следует заметить, что во многих случаях наличие того или иного показателя и его значимое отсутствие имеют одинаковую функциональную нагрузку. Так, настоящее и прошедшее время в тайо выражаются преимущественно при помощи использования лексических средств, в то же время для передачи граммемы прошедшего времени может использоваться показатель ete, а для передачи будущего времени — показатель va. Вместе с тем, и прошедшее, и настоящее время в тайо может выражаться только за счет использования лексических маркеров.
Кроме того, следует учитывать также особенности синтаксических трансформаций в тайо: аспектуальные и временные показатели могут легко элиминироваться из глагольной группы, но в таком случае требуется лексическое или контекстуальное указание на темпоральную семантику.
Подведем общий итог работы. В тайо сочетаются лексический способ передачи временных категорий с частичной грамматикализацией показателей времени (например, футурального маркера va). Тем не менее, в тайо допускается достаточно свободное опущение темпоральных маркеров в тех случаях, когда соответствующие значения могут быть переданы лексически. Помимо прочего, ряд аспектуальных и модальных показателей тайо также берет на себя функцию передачи темпоральной семантики. Следовательно, тайо отличается как от прочих креольских языков, в которых категория времени грамматикализована, так и от языков, описываемых в типологических исследованиях как «языки с отсутствием категории времени» (например, индонезийский). Тайо сочетает в себе отдельные признаки каждой из вышеназванных языковых групп. 
 
 Литература: Беликов В.И. Пиджины и креольские языки Океании. Социолингвистический очерк. М.: Издательская фирма «Восточная литература» РАН, 1998. 198 с. Corne Ch. From French to Creole – the development of new vernaculars in the French colonial world, Westminster Creolistics Series 5. London: University of Westminster Press, 1999. 444 p. Ehrhart S. Le créole français de St-Louis (le tayo) en Nouvelle-Calédonie. Kreolische Bibliothek 10. Hamburg: Buske, 1993. 278 p. + XX p. Ehrhart S., Revis M. Tayo // The survey of pidgin and creole languages. Eds. by Michaelis S.M., Maurer P., Haspelmath M., Huber M. In «The survey of pidgin and creole languages». Volume 2: Portuguese-based, Spanish-based, and French-based Languages. 4. Oxford: Oxford University Press, 2013. URL: https://apics-online.info/surveys/57

Соотношение категорий эвиденциальности и эгофоричности в идиомах тибетской языковой группы

Функциональная грамматика; тибетская языковая семья; эвиденциальность; эгофоричность; эпистемическая компетенция.

Эвиденциальность, или засвидетельствованность, традиционно определяется как функционально-семантическая категория, отвечающая за эксплицитное указание на источник сведений относительно сообщаемой ситуации [Aikhenvald 2018]. В качестве способов получения информации могут выступать органы чувств (в особенности зрения и слуха), а также сны, догадки и внутренние ощущения говорящего (страх, голод, намерения). Как семантическая категория, эвиденциальность функционирует в каждом языке (ср. рус. якобы, мол, дескать; англ. it is well known, it seems, allegedly), однако не в каждом языке она выражается грамматически. В современном тибетском языке категория эвиденциальности встроена в общую глагольную парадигму, т. е. говорящий, употребляя ту или иную глагольную форму, не может уклониться от того, чтобы сообщить, каким образом он узнал об описываемой ситуации: (1) bod-la g.yag yod-red 
 Тибет-LOC як EX.FACT ‘В Тибете есть яки’. (Это факт или слухи) (2) bod-la g.yag 'dug
 Тибет-LOC як TEST.EGO ‘В Тибете есть яки’. (Говорящий лично их видел/слышал и т.д.) (3) bod-la g.yag yod 
 Тибет-LOC як EX.EGO ‘В Тибете есть яки’. (У говорящего или его семьи). Однако узкое понимание эвиденциальности как маркирования источника информации оставляет без внимания явление эгофоричности, или «эгофорической эвиденциальности» (3), структурно и функционально важное для большинства тибетских идиом, и дает повод для исключения эгофоричности в целом из эвиденциальной парадигмы [DeLancey 2018]. Многие исследователи (LaPolla 2014, Tournadre 2017) подчеркивают важность коммуникативной функции эвиденциальности в тибетских языках, поскольку при выборе говорящим той или иной формы на первый план выходит скорее не объективный источник информации, а субъективный доступ к информации и готовность нести за нее ответственность. А.В. Бондарко причислял эвиденциальность к разряду актуализационных категорий, через которые говорящий связывает сообщаемое с действительностью, в частности указывая на источник сообщаемых сведений. Несмотря на обязательность данной категории для тибетского языка, выбор той или иной формы часто является интенциональным, что позволяет говорящему выразить в коммуникативной ситуации собственную позицию (speaker’s attitude) и достичь нужного коммуникативного эффекта (обмана, убеждения, выражения иронии, т. д.). В [Bergqvist 2017] и многих других работах под эгофоричностью понимается вид эпистемического маркирования, позволяющий говорящему ссылаться на свое личное знание или вовлеченность по отношению к описываемой ситуации. В языках с грамматически оформленной эгофоричностью маркируется подлежащее в первом лице в повествовательных предложениях, а также подлежащее во втором лице в вопросительных предложениях и подлежащее подчиненной клаузы при совпадении с субъектом описываемого речевого акта. Происходит своеобразный «сдвиг перспективы» (perspective shift), при котором говорящий занимает позицию собеседника или участника описываемой ситуации. Кроме того, важным аспектом эгофоричности является вопрос о наличии или отсутствии контроля у говорящего над описываемым действием. Так, в лхасском диалекте тибетского наблюдается четкое соответствие разных эгофорических форм в зависимости от того, является ли глагол волитивным: (4) nga-s byas-pa.yin
1SG-ERG делать — PRF.EGO1 ‘Я сделал [это]’. (Контролируемое действие) (5) nga shi-byung 1SG умирать — PRF.EGO2 ‘Я умер’. (Неконтролируемое действие) В основе понятия эгофоричности лежит бинарный контраст, отражающий наличие или отсутствие у говорящего привилегированного доступа к информации, либо же его вовлеченности/невмешательства в событие. В связи с этим во многих тибето-бирманских языках эгофорическая парадигма реализуется в простом бинарном варианте (ср. в неварском языке (Hale 1980)), однако среди идиом тибетской семьи больше распространены сложные системы, когда одной или нескольким эгофорическим формам противостоят несколько аллофорических форм. Функционально-грамматические категории эвиденциальности и эгофоричности имеют схожие ареалы распространения и формируют различные варианты сосуществования, вплоть до объединения в единую парадигму, однако сопоставительных анализов по идиомам региона чрезвычайно мало. В основе докладе лежит идея, сформулированная в [Bergqvist 2020], согласно которой в основе обеих категорий лежит явление одного порядка — а именно, понятие эпистемической компетенции (epistemic authority), согласно которой говорящий осуществляет выбор тех или иных средств в зависимости от персонального доступа к информации, вовлеченности в описываемую ситуацию и готовности нести персональную ответственность за сообщаемые сведения. В докладе приводится сравнительный обзор реализации и функционирования категорий эвиденциальности и эгофоричности в достаточно описанных крупных идиомах тибетской языковой группы (лхасском, амдосском, кхамском и ладакхском тибетском, а также языках байма, дзонкха, йолмо) и их диалектах. В работе анализируются темпоральная распределенность и ограничения на употребления для эвиденциальных и эгофорических форм, возможность употребления с глаголами контролируемых/неконтролируемых действий для эгофорических форм, возможность употребления эгофорических форм с субъектом в третьем лице и прочие аспекты реализации данных категорий. Литература 1. Aikhenvald, A.Y. (ed.). The Oxford Handbook of Evidentiality. Oxford Handbooks 2018. 2. Aikhenvald, A., Lapolla, R. “New Perspectives on Evidentials: A View from Tibeto-Burman.” Linguistics of the Tibeto-Burman area 30 (2007). 3.. Bergqvist, H., Knuchel, D. "Complexity in Egophoric Marking: From Agents to Attitude Holders" Open Linguistics, vol. 3, no. 1, 2017, pp. 359–377. 4. Bergqvist, H., Kittilä S. (ed.). Evidentiality, egophoricity, and engagement. Berlin, Language Science Press, 2020.

Особенности кореференции и проблема связности публицистического текста

В последние годы в прессе появилось много текстов, в которых нарушаются негласные правила кореференции основных протагонистов. Сообщая о происшествиях, журналисты используют ранее не зафиксированные кореферентные обороты, причем располагают их в необычном порядке, называя сначала более узкое, а затем более широкое понятие, (1): (1) Житель Абинска Краснодарского края избил мужчину, в котором узнал любовника своей матери. <…> Как пишут авторы поста, поняв, что перед ним человек, к которому мать ежедневно уходила от отца, россиянин разозлился, повалил прохожего на асфальт и начал наносить ему удары по всему телу. После этого он помог мужчине подняться и доехать до больницы (Lenta.ru, 10.01.2023). Первое предложение задает уровень референции, вводит неопределенного участника, жителя местности и его жертву. Следующее упоминание, по логике, предполагает снижение уровня неопределенности. т.е. сужение референтной группы (например, молодой человек, подозреваемый, преступник и т.д.), поэтому неправомерно расширенные номинации (россиянин, прохожий) выглядят не вполне логично для обоих участников, так как ничего не добавляют к предшествующей характеристике и не позволяют уточнить, кто преступник а кто жертва. Кроме того, можно предположить, что существует привычный набор понятий, используемых как средства кореференции. Так, наименования гиперонимов (мужчина, россиянин, петербуржец), часто используемые в последнее время, ранее применялись значительно реже. Поэтому одной из гипотез является предположение о том, в последнее время чаще нарушаются правила совмещения гипонимов и гиперонимов в текстах, содержащих повествование о последовательно сменяющих друг друга событиях. Можно предположить, что эти непривычные употребления получили особенное распространение в связи с тем, что более прозрачные тавтологические кореферентные средства (повторяющиеся местоимения или номинации) воспринимаются в наши дни как серьезные стилистические ошибки. Возможно, это связано со стилистическими установками журналистов. Между тем, еще 20 лет назад тавтология не считалась пороком и встречалась чаще, см. (2): (2) В Филадельфии четверо в масках расстреляли шестерых мужчин и женщину. Шесть мужчин и одна женщина скончались на месте. (Lenta.ru, 2000.12, НКРЯ). В докладе будет проверено и это предположение и проведен сравнительный анализ употребления тавтологических кореферентных средств. Предварительный анализ по материалам КГТ (Корпуса газетных текстов) подтверждает это наблюдение. Анализ кореференции и резолюции анафоры в различных языках говорит о том, что эти взаимосвязанные понятия обладают существенной языковой спецификой, опирающейся как на лексические, так и на грамматические особенности. Например, в немецком языке одно из анафорических средств содержит прямое указание на возраст персонажа, который до этого не был известен читателю, см. (3): (3) Und diese Aufnahme aus dem Bildband „Iran.Interrupted“ (Hatje Cantz Verlag) von Beatrice Minda. Die 46-Jährige lebt in Berlin und hat in den Jahren 2010 und 2011 drei Monate lang Wohnungen, Häuser und Gärten in Iran fotografiert. Einen persönlichen Bezug hatte sie damals nicht zu dem Land. Die Fotografin wusste nur, dass das Zuhause dort eine besondere Bedeutung hat. ‘А этот снимок из фотоальбома Беатрис Минды «Иран. Стоп-кадр» издательства Хатье Кантц. 46-летняя (женщина) живет в Берлине, а в 2010-2011 гг. три месяца фотографировала квартиры, дома и сады в Иране. В то время она еще не имела никакого личного отношения к этой стране. Фотограф знала только, что понятие дома имеет там особенное значение’ (перевод мой — МВ). (Marie Rövekamp, Seltene Fotografien: Wo die Menschen in Iran ihre Freiräume haben, Tagesspiegel 09.01.2015). Сопоставление имени героини с ее возрастом становится возможным благодаря определенному артиклю, который однозначно связывает имя с субстантивированным указанием на возраст (die 46-jährige). В русском языке такие обозначения применимы только в отношении детей и животных, и то в раннем возрасте (трехлетка, двухлетка). Аналогично, название профессии («фотографиня») в сочетании с определенным артиклем однозначно указывает на главную героиню повествования, в то время как из русского перевода не вполне ясно, что фотограф и есть Беатрис Минда. Эти межъязыковые различия описаны специалистами по теории перевода на материале артиклевых языков, см. например, (Майкова 2018). Как видно из (3), наличие определенного артикля в оригинальном тексте делает возможным указание на ранее упомянутого конкретного протагониста при помощи расширительной номинации, в то время как в безартиклевом языке, таком как русский, вторая номинация вводит в заблуждение из-за недостатка показателей кореференции. Так, в русском варианте (3) женское имя (Беатрис Минда) и название профессии (фотограф) в мужском роде препятствует их отождествлению. Поэтому третьим предположением, рассмотренным в докладе, является то, что изменение принципов связности текста в последние десятилетия могло произойти в результате влияния артиклевых языков и той стилистики, которая принята в журналистской деятельности на этих языках. Об этом косвенно свидетельствует то, что знание языков в среде молодых журналистов значительно выросло в последние десятилетия, а ясное описание принципов кореферентности в русском языке еще не сформулировано. 
 1. Майкова Т.А. К вопросу о сохранении кореференции как средства связности текста при переводе // Litera. — 2018. - № 4. - С.201-208. DOI: 10.25136/2409-8698.2018.4.28044 URL: https://e-notabene.ru/fil/article_28044.html

Ключевые слова: глаголы движения; глаголы перемещения; способы действия; Aktionsart; инхоатив; ингрессив

Глаголы перемещения (традиционно в русистике именуемые глаголами движения) — лексико-семантический разряд глаголов, обладающих взаимным сходством не только в семантическом, но и в грамматическом отношении. Наиболее специфической чертой данной группы глаголов с грамматической точки зрения является парность по параметру (не)направленности. В узкой трактовке к глаголам движения русисты относят лишь порядка 15 (в разных исследованиях указывалось от 13 до 27 пар) соотносительных пар глаголов. При этом «за бортом» оставались глаголы, обладающие семантикой перемещения, но не обладающие коррелятом по признаку направленности (например, плестись). Сходны глаголы и в механизмах образования способов глагольного действия (нем. Aktionsart), важнейшим из которых является инхоативный. Крупной русскоязычной типологической работой по инхоативу является статья В. П. Недялкова «Начинательность и средства ее выражения в языках различных типов». В ней разграничивается несколько терминов для начинательного способа действия: «для обозначения перехода в состояние от глаголов состояния (цвести – зацветать, сидеть – садиться) используется термин инхоатив (инхоатив в узком смысле). ...Термин ингрессив используется применительно к значению начала процесса от глаголов со значением процесса (бежать – побежать). Термин инцептив используется для выражения значения инхоативного показателя при сочетании с глаголами свершения (accomplishments по классификации З. Вендлера) — ‘первые признаки начала действия / особая начальная фаза действия (“начало начала”)’ (заснуть – начать засыпать)» [Оскольская, Стойнова 2012]. Таким образом, в соответствии с типологической перспективой, к глаголам перемещения относится термин ингрессив. Прототипическим способом выражения ингрессива от всех глаголов перемещения является приставка по-. Она сочетается со всеми базовыми глаголами перемещения. Приставка за- в начинательном значении употребляется только с неоднонаправленными глаголами перемещения: Петя заходил по комнате. В целом же, как отмечает Н. М. Стойнова в «Материалах для проекта корпусного описания русской грамматики», именно префикс за- является основным морфологическим средством выражения начинательности, при этом «для некоторых глагольных классов семантически и функционально близки к нему оказываются префиксы по- (забегать по комнате и побежать домой) и вз- (заволноваться и взволноваться), реже другие префиксы или циркумфиксы» [Стойнова 2020]. В сочетании с однонаправленными глаголами перемещения приставка за- обретает другое значение: «попутно, мимоходом совершить действие, названное мотивирующим глаголом; ненадолго отклониться от основного направления действия»: заехать (приехать ненадолго, по пути куда‑н.), забежать, занести» [Стойнова 2020]. Приставка вз-, означающая перемещение вверх (ср. всходить), в начинательном значении сочетается лишь с глаголами лететь — летать. Другой распространенной стратегией выражения начинательности является аналитическая. Однако она имеет ограниченную грамматическую и лексическую сочетаемость. Характерной особенностью составных инхоативов с глаголами кинуться и броситься в фазисном значении является возможность опустить сам глагол перемещения, обозначающий способ (как правило, бежать) с сохранением актантов, обозначающих источник и цель перемещения. Ср.: Если броситься бежать через барьер, это будет безумием. [Артем Тарасов. Миллионер (2004)] На третьем шаге вглубь камеры я захотел развернуться и броситься прочь. [Андрей Рубанов. Сажайте, и вырастет (2005)] С переходным глаголом (например, догонять), а также с разнонаправленным глаголом перемещения эллипсис уже недопустим: Я дал Веньке ещё два раза по шее, выхватил из его кармана рогатку с оптическим прицелом, сломал её и бросился догонять Мишку с Костей. [Валерий Медведев. Баранкин, будь человеком! (1957)] Ср. OK … бросился (бежать) за Мишкой с Костей. С трудом затащила толстого, упирающегося по своему обыкновению щенка, а когда кое‑как закинула его в ванную, чтоб вымыть ему лапы, Баська вдруг вырвался и, оставляя грязные мокрые следы на паркете и коврах, бросился бегать по квартире, а потом спрятался в маленькой комнате под диваном. [Анна Русских. Не спрашивай почему, или дождливое лето // «Дальний Восток», 2019] Более нейтральная фазисная конструкция с глаголом начинать при глаголах движения часто появляется при описании изменения скорости/манеры движения или является маркером сдвига значения в сторону переносного: В отношении к волку надобно наблюдать следующее правило: как скоро он начнет бежать тише, так что нетрудно смять его лошадью, не должно подскакивать к нему слишком близко. [С. Т. Аксаков. Рассказы и воспоминания охотника о разных охотах (1855)] Тогда, ― говорят летописцы, ― мужие и жены начали бежать в монастыри и сподобляться ангельскому чину… [Н. И. Костомаров. Севернорусские народоправства во времена удельно-вечевого уклада (1863)] Тронуться, как и двинуться, — глагол, основное значение которого и есть начало движения, безотносительно к его способу и скорости. Однако и здесь есть нюанс: предполагается, что путь будет долгим. Ср. Мы с друзьями тронулись в поход и *Мы с друзьями тронулись в соседнюю комнату. Итак, мы выделили три способа выражения инхоатива от глаголов движения: универсальный — приставочный, а также фазисная конструкция и глагольный. Литература 1.Стойнова Н. М. Материалы для проекта корпусного описания русской грамматики (http://rusgram.ru). На правах рукописи. Версия 06.2020. http://rusgram.ru/pdf/inchoative_nst_202005_print.pdf. Дата обращения 20.12.2022. 2.Оскольская С. А., Стойнова Н. М. Способы выражения начальной фазы действия в нанайском языке // Девяткина Е. М. (отв. ред.). Сборник научных статей по материалам 1-й конференции-школы «Проблемы языка: взгляд молодых ученых». М.: ИЯз РАН, 2012. 3.Недялков В. П. Начинательность и средства ее выражения в языках различных типов. // Бондарко А. В. (ред.). Теория функциональной грамматики. Введение. Аспектуальность. Временная локализованность. Л. 1987

Ядро русской грамматики: реконструкция на основе исследований детской речи

Ключевые слова: речевой онтогенез; морфология; формообразование; словообразование; категория рода.

Осваивая язык, ребенок пользуется упрощенной системой правил, которая помогает ему сделать первые шаги в овладении русской грамматикой. Принято считать, что сначала дети постигают глубинные закономерности, а после переходят к освоению более частных правил. В лингвистике этот процесс описывается противопоставлением «система–норма»: «Система заучивается гораздо раньше, чем норма: прежде чем узнать традиционные реализации для каждого частного случая, ребёнок узнает систему „возможностей“, чем объясняются его частые „системные образования“, противоречащие норме…» [Косериу 1963: 237]. С точки зрения С. Н. Цейтлин, система имеет сложную структуру, но «…можно выделить ее основу, ядро, совокупность наиболее общих закономерностей, максимально отвлеченных от лексического воплощения» [Цейтлин, 2009: 64].
С помощью обобщения типичных явлений детской речи, свойственных разным периодам освоения языка, попытаемся реконструировать искусственную модель, отражающую «совокупность наиболее общих закономерностей», или ядро русской грамматики.
Категория рода
В упрощенной языковой системе монолингва трехродовая модель русской грамматики поначалу будет сведена к противопоставлению «мужского» рода — существительных, оканчивающихся на твердый или мягкий согласный, и «женского» рода — существительных, оканчивающихся на -а. На первых этапах слова среднего рода будут отнесены к одной из этих двух категорий («весь молоко вылил», «такую платьицу», «большая яблока»).
Осознание семантического аспекта происходит приблизительно к трем годам — возрасту освоения элементарной половой идентичности. С этого момента случаи несовпадения грамматического рода с полом одушевленных существительных начинают вызывать у ребёнка протест. Это касается существительных общего рода («Сирота — это же девочка!»); существительных мужского рода, обозначающие лица по роду занятий («Я не рыцарька»); зоонимов («Там дедушка-черепах был»); других существительных, которым придаются одушевленные свойства («Нет, я не пень. Эта только ты пень и мама пеня»).
Система склонений также поначалу упрощена до бинарной оппозиции: слова третьего склонения переходят в первое или второе («какой-то мышь», «из далекого даля», «морковку с грязей»).
Итак, в ядре грамматической системы два рода — мужской и женский, два склонения — первое и второе. Семантика категории рода всегда выражается с помощью грамматики и наоборот, грамматика всегда отражает семантику, если речь идет об одушевленных существительных.
Упрощенные правила формо- и словообразования 
В самом общем виде создание новых слов или форм слова представляет собой конструктор, где к основе прибавляются подходящие детали — аффиксы. Вот главные пункты такого конструирования. 
1. Основа слова не должна изменяться. 
Морфонологические явления на этапе создания первичной грамматической системы игнорируются. Это проявляется в пренебрежении беглыми гласными («нет пёса», «давай вытеремся»), чередованием согласных («посидю», «ухи», «чистее»). Дети стараются избегать переноса ударений («рекá/на рекý», «нóги/нóгами») и наращения основы («имя/с имем»). 
При создании новых слов дети тоже стремятся сохранять основу неизменной («геройница», «выступайка», «молоковый», «мужчинский»), но это не выражено так заметно, как при формообразовании. 
Итак, в ядре грамматической системы всё формо- и словообразование должно производиться только с помощью добавления аффиксов к неизменной основе, а ударение должно быть закреплено. 
2. Стремление использовать один формо- и словообразующий элемент для создания одного типа форм или слов. 
Правильнее было бы сказать «стремление свести к минимуму» набор таких элементов. 
Этот пункт проявляется, прежде всего, в «экспансии флексий», в образовании форм мн. ч. им. п. только с помощью окончания и/ы («роги», «окны», «браты», «чудовищи»), в расширении сферы суффикса -ин для притяжательных прилагательных («волшебнин рубин», «мальчикина машинка») и т. п. 
В словообразовании заметна тенденция к использованию только продуктивных моделей. Например, один продуктивный суффикс для выражения одного смысла: «жаркость», «добрость», «отважность» или «жаркота», «мокротá» и т. п. 
Итак, в ядре грамматической системы для создания одной формы всегда будет использоваться единственный формообразующий элемент. Словообразование стремится к тому, чтобы выразить определенную семантику с помощью одного аффикса или одного набора аффиксов. 
3. Морфологические правила применяются всегда. 
В русском языке встречаются слова, к которым морфологические правила не применяются (несклоняемые существительные, pluralia и singularia tantum). Дети такой способ обращения со словами игнорируют («на пианине», «нет музыков», «отрежем ножницей»), для них морфологические правила тотальны, а исключений не бывает. Морфологические правила применяются и там, где в нормативном языке существуют лакуны. 
Пробелы дефектных парадигм будут закрыты детскими инновациями («я победю», «нет мечтов»). 
Словообразование в каком-то смысле так же тотально, как и словоизменение. Если продуктивная словообразовательная модель существует, ребёнок будет её использовать для образования любых нужных слов. 
Итак, в ядре грамматической системы могут быть образованы любая форма и любое слово по существующей модели. Запреты, исключения, лакуны — отсутствуют. 
Выводы 
Обширный фонд данных, собранный исследователями детской речи за долгие годы, позволяет суммировать характерные явления и выделить объединяющую их конструкцию — ядро, или каркас, русской грамматики. Это искусственная модель, которая заостряет и доводит до логического завершения тенденции, свойственные детской речи на разных этапах освоения языка. 
1. Косериу, Э. Синхрония, диахрония и история // Новое в лингвистике. Вып. 3. М.: Прогресс, 1963. С. 143–309. 
2. Цейтлин С. Н. Очерки по словообразованию и формообразованию в детской речи. М.: Знак, 2009.

Феномен «ИДЕИ» в философском дискурсе В. фон Гумбольдта в эпистемологическом и эмоционально-психологическом аспектах.

В философском дискурсе В. фон Гумбольдта глубоко и многогранно освещаются такие основополагающие понятия, как: человек, природа, космос, бог, время, дух, идеи, эмоции, душа, судьба и др. [Фомина 2020:1]. Большой интерес вызывают его рефлексии о концепте «Идеи», в частности, сформулированные им ключевые пролегомены к восприятию и пониманию сущности этого феномена, а также особенности его языковой экспликации. По Гумбольдту, весь мир — это мир идей. «Повышение уровня образования, совершенствование вещей на земле, совершенствование государств и всего мира состоит только в идее» [An Charlotte Diede Glogau, den 9. Mai 1826 // Gutenberg]. Он понимает идею «как умопостигаемую и вечную сущность предмета» (по Платону), а также как «априорное понятие чистого разума» (вслед за Кантом) [Идея, в философии 1890–1907]. Гумбольдт ставит вопросы, касающиеся, главным образом, эпистемологического и психологического аспектов концепта Идеи. Так, он размышляет об онтологии идей, о первоисточниках идей, их концептуальных признаках, корреляциях с ментально-интеллектуальными сущностями (наука, знание), реалиями антропологического мира (человек, индивидуум, жизнь, душа, судьба, чувства и др.), о локусе бытия идей, познавательной ценности идей и др. Согласно Гумбольдту, идеи — это величины мира, направленные на непреходящие вещи. Ученый определяет «идеи» как «высшую ценность», являющуюся единственным неименным и вечным достоянием человеческого разума. Исходя из своего убеждения в том, что «в мире нет ничего более интересного для человека, чем сам человек», Гумбольдт подчёркивает, что первоистоком идей является сам человек. По мнению немецкого философа, неисчерпаемым источником идей является «каждое новое лицо, каждое новое ощущение, каждое новое чувство, т. е. всё, что человек может познать с помощью органов чувств или внутреннего зрения» [An Charlotte Diede.Burgörner, 3. Mai 1822// Gutenberg]. Локусом бытия идей являются духовные творения человека (книги, созерцания, опыт, переживания, мировоззрение и т.п.). В аспекте корреляции идей с понятиями «НАУКА», «ЗНАНИЕ» Гумбольдт отмечает, что важность занятий наукой заключается в её взаимосвязи со всем общечеловеческим. Учёный считает, что «в высшей области идеи предназначены лишь для немногих в качестве научных занятий» [An Charlotte Diede Tegel, den 15. Mai 1825//Gutenberg]. ЗНАНИЯ, по мысли философа, всегда связаны с идеями», которые, «если следовать им правильно, больше не имеют своей центральной точки в этом мире“ [An Charlotte Diede Tegel, den 15. Mai 1823//Gutenberg]. Гумбольдт подчеркивает, что его собственная жизнь протекает в трех ипостасях бытия: «в чувствах, исследованиях и идеях». В рамках этой экзистенциональной триады он рассматривает взаимодействие идей с понятиями: «человек», «индивидуум», «жизнь», «чувства», «душа» и др. Приоритет идей (работы духа), как ценностной установки в жизни человека, может детерминировать психоэмоциональную сферу человека, так как, по Гумбольдту, «жить идеями — это настоящее удовольствие и истинное счастье […]. Как только человек привыкает к этой жизни в идеях, то горе и несчастья теряют свою остроту» [Maier 2011: 189–190]. Способом познания идей является, по мысли Гумбольдта, внутренний взгляд, внутренний взор человека. «Величайшим и прекраснейшим, что люди в состоянии познать, остаются чистые идеи, познаваемые только внутренним взором» [An Charlotte Diede. Berlin, 2. Dezember 1822/Gutenberg]. По Гумбольдту, «очень немногие люди имеют представление об идеях». Для любви к идеям необходима, по мысли учёного, «склонность к ошеломлению (eine Neigung zur Beschallung)», к трансценденции, «которая невозможна у людей, у которых ощущение и внутреннее моральное чувство переходят в желание и наслаждение» [Maier 2011:189-190]. Среди концептуальных признаков идей он выделяет: вечность, вездесущность, неисчезаемость, непрерывность развития, умопостигаемость, связь с бесконечностью, связь со вселенной и др. Согласно воззрениям ученого, «идея восходит к чему-то бесконечному, к последней привязке, к чему-то, что могло бы еще обогатить душу, если бы она отказалась от всего земного» [An Charlotte Diede. Tegel, Den 8. März 1833 // Gutenberg]. В рефлексиях Гумбольдта выделяются 9 метафорических моделей ИДЕЙ: 1) идеи — сама жизнь (vitа); 2) идеи — русло реки для течения духа; 3) идеи — пища д ля духа (nutrimentum spiritus); 4) идеи —космос/бесконечность [а) идеи — величины мира; б) идеи — часть бесконечного]; 5) идеи — мост между реальным и воображаемым миром; 6) идеи — часть вселенского разума; 7) идеи — тайна (энигматическая сущность); 8) идеи — исцеляющая субстанция [а) «идеи — гарант жизни без колючек/шипов»; б) идеи — целитель от душевных недуг]; 9) идеи — счастье, истинное наслаждение и др. Литература: 1. Фомина З.Е. Рефлексии Гумбольдта о человеке, природе, космосе и боге//Лингвострановедение: методы анализа, технологии обучения. — Москва: МГИМО -Университет, 2021. 372с. C.10–59. 2. Идея, в философии // Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона: в 86 т. (82 т. и 4 доп.). — СПб., 1890–1907. https://ru.wikisource.org/wiki/%D0%AD%D0%A1%D0%91%D0%95/%D0%98%D0%B4%D0%B5%D1%8F,_%D0%B2_%D1%84%D0%B8%D0%BB%D0%BE%D1%81%D0%BE%D1%84%D0%B8%D0%B8 3. Maier Elisa. Wilhelm von Humboldt-Lichtstrahlen. Aus seinen Briefen an eine Freundin. — Severus Verlag. — 2011. 292 S. 
4. Wilhelm von Humboldt: Briefe an eine Freundin. Hrsg. von Dr. Huhnhäuser. Berlin, 1921, — S. 511. URL: https://www.gutenberg.org/files/21801/21801-h/21801-h.htm

В докладе представлен аналитический обзор современных школ и направлений в философии сознания и языка ХХ

В настоящем докладе представлен аналитический обзор современных школ и направлений в философии сознания и языка 20-го и 21-го вв. с акцентом на концепции когнитивной лингвистики и взгляды на концептуальную метафору. Эти идеи основываются на современной нейронауке и могут способствовать решению проблемы объяснительного провалa (explanatory gap) между ментальным, — как важным элементом сознания (mind), — и физической сущностью мозга. Объектом исследования является именно сознание (mind, consciousness). Предполагается, что наше сознательное мышление основано на нашей бессознательной концептуальной системе в значительной степени посредством механизма метафоры, который также включает аффекты, и происходит на нейронном уровне в мозгу, а язык является одной из основных единиц, на которые следует обращать внимание. На первый план выдвигается когнитивное бессознательное, которое моделирует наши мыслительные операции, связанные с концептуальными системами, понятиями, умозаключениями и языком. Понимание того, что тело и окружающая среда участвуют в структурировании наших представлений о реальности (4E cogtnition), является ключевым. Текст реконструирует основу теории когнитивной лингвистики, созданной Джорджем Лакоффом (George Lakoff) (на которого оказал влияние Роман Якобсон), и последствия для смежных академических областей. В России труды Татьяны Скребцовой внесли серьезный вклад в понимание этой области знаний. Оценка этой модели показывает, что она могла бы решить ряд проблем взаимодействия сознания и языка. Методы, которые авторы применяют в исследовании: анализ и синтез. Что такое «сознание» и как оно функционирует — вопросы, которые сталкиваются с непреодолимым барьером. Признанные научные методы не в состоянии преодолеть так называемый «объяснительный разрыв» (explainatory gap) между физической, телесной, функциональной стороной нашего психического опыта и его феноменальной стороной, т. е. способ, которым этот опыт «предстает» перед сознающим субъектом. В философии эта феноменальная, качественная характеристика, например, что такое «чувствовать радость», «видеть голубой цвет», «чувствовать запах гиацинта», — называется «квалиа» (лат. свойство, качество). Она («квалия») «доступна только от первого лица», ее нельзя наблюдать, измерять или манипулировать, т. е. она не может быть исследована третьей стороной — единственный способ провести исследование объективно достоверным, принятым научным сообществом. Дэвид Чалмерс называет это «трудной проблемой сознания». Эта неспособность согласовать и объединить ментальные и физические компоненты называется „проблемой сознания/тела» (mind/body problem). В последние десятилетия, в попытках найти выход из этого тупика, появилась новая междисциплинарная область исследований — наука о сознании (science of consciousness), включающая в себя, на первый взгляд, разрозненные области знаний. Используются идеи и труды когнитивной науки, в которую входят: философия, научная психология, психолингвистика, искусственный интеллект, информатика, нейробиология, лингвистика, социоантропология; а также научные области, такие как нейронная теория языка, физика, квантовая механика и другие. Цель, которой они руководствуются: создание целостной картин языка, мышления и поведения. Для ее достижения наблюдаются разные познавательные процессы — восприятие, мышление, познание, понимание и объяснение. Раздел философии, занимающийся этой проблемой, называется «философией сознания» (philosophy of mind), влияние которой на современную науку значительно. Когнитивная лингвистика пытается внести свой вклад в понимание этого явления, сосредоточив внимание на человеческом языке и речи как тесно связанных с процессом мышления, переживания эмоций и построения знаний о мире. Это в значительной степени неоднородная дисциплина — она находится и в области когнитивистики, и в области лингвистики, а значит, и в области философии сознания. Понятия, которыми мы говорим и понимаем явление, будут кратко объяснены. Цель состоит в том, чтобы показать объяснительный потенциал когнитивной лингвистики. Другие важные задачи состоят в том, чтобы реконструировать ее теоретический и эмпирический аппарат и инструментарий, а также показать ее принадлежность к одной из трех основных метафор, с помощью которых мы сегодня пытаемся объяснить феномен сознания, а именно — к динамической метафоре, принимающей сознание как движение (embodied, embedded, extended, enactive mind — 4E cogtnition). Роль философии является ключевой, поскольку в ее компетенцию входит создание парадигматических рамок, с помощью которых эти данные могут быть прочитаны и структурированы. Ее задача: занять метатеоретическую позицию и попытаться сравнить и оценить различные концептуальные рамки, пытающиеся объяснить феноменальный опыт. Она должна суметь построить полную картину, исходя из той фрагментарности, которая встречается в этой области исследований, чтобы дать краткий обзор и собрать все воедино. В ее задачу также входит максимально возможное на данный момент уточнение и структурирование понятийного аппарата, поскольку часть терминов еще предстоит наполнить смыслом. Следующим шагом является консолидация и обеспечение согласованной теоретической основы для проведения исследований в различных дисциплинарных областях, каждая из которых будет использована ей согласно своей собственной методологии и предметам исследования.
Скребцова, Т.Г. (2018). Когнитивная лингвистика классические теории, новые подходы. Москва: ЯСК. [Skrebtsova, T. G. (2018). Kognitivnaya lingvistika klassicheskie teorii, novыe podhodы. Moskva: YaSK.] 
Lakoff, G. (2018). Ten Lectures on Cognitive Linguistics. Leiden, Boston, USA: Tuta sub aegide pallas 1683, Brill. 
Lakoff, G. & Johnson, J. (1980, 2003). Metaphors we live by. Originally published: Chicago: University of Chicago Press.

Эмоциогенность текста понимается нами как результат восприятия текста, связанный с каузацией определенных эмоций у адресата, при этом степень эмоциогенности одного и того же текста может варьировать, поскольку она зависит не только от содержания текста, но и от личности адресата. Поскольку в интонационных (и шире — в просодических) характеристиках выражается эмоциональное состояние субъекта речи, нами предложено определять степень эмоциогенности текста на основе анализа речи испытуемых, читающих текст вслух. Такой способ оценки эмоциогенности текста коррелирует со следующей гипотезой: высокая степень эмоциогенности текста предполагает, что адресат встает на позицию персонажа и, как следствие, испытывает те же эмоциональные переживания; в этом случае эмоции будут выражены в интонационном оформлении речи человека, читающего текст.
При выборе языкового материала за основу была взята типология текстов по их эмоционально-смысловой доминанте, разработанная В. П. Беляниным на основе психолингвистического (точнее — психиатрического) анализа художественной литературы. Он предложил различать пять типов текстов: 1) «светлые», 2) «темные», 3) «красивые», 4) «веселые» и 5) «печальные» [Белянин 2000]. Для экспериментального исследования нами были выбраны «светлый» и «печальный» тексты, соответственно фрагмент из романа Э. Золя «Карьера Ругонов» и начало рассказа Л. Андреева «В подвале». Значительный эмоциогенный потенциал этих текстов обусловлен тем, что в них описываются ненормальные ситуации.
В экспериментальном исследовании, выполненном совместно с исследователями из Института мозга человека им. Н. П. Бехтеревой РАН и Санкт-Петербургской государственной академии театрального искусства, принимали участие две группы испытуемых: студенты 1-го курса Санкт-Петербургской государственной академии театрального искусства (25 человек) и Российского государственного педагогического университета им. А. И. Герцена (25 человек). 
На основе слухового анализа была произведена интонационная разметка текстов с использованием классификации интонационных конструкций (ИК) русского языка, разработанной Е. А. Брызгуновой [Русская грамматика 1980: 96–122]. Обобщение различных фонетических исследований, посвященных интонационному выражению эмоций, позволило выделить следующие значимые акустические параметры: тембр; регистр; общий диапазон; общий темп; увеличение длительности отдельных звуков; общий уровень интенсивности; преобладающие типы интонационных конструкций.
Сформулируем основные результаты восприятия «светлого» текста. 
Испытуемые, речь которых свидетельствует о высокой степени эмоциогенности воспринимаемого текста, выражали восторг и нежность. Наиболее яркими просодическими коррелятами этих эмоций являются следующие: светлый тембр; высокий регистр; расширенный диапазон; повышенный уровень интенсивности; увеличение длительности ударных гласных в слове, стоящем под синтагматическим ударением; большое количество синтагм, оформленных с помощью ИК-5 (собственно эмотивным понижением тона) и ИК-2а (эмоционально окрашенным понижением тона), что соответствует данным, полученным другими исследователями.
 Наиболее ярким признаком, позволяющим оценивать степень эмоциогенности текста для разных испытуемых, по нашим данным, является количество синтагм с ИК-5. При этом выявляется следующая закономерность: при большом количестве синтагм, оформленных этим типом интонации (7 и более), обязательно будут представлены и все другие просодические признаки, свидетельствующие о максимальной степени эмоциогенности текста.
Обобщение результата восприятия "печального текста" позволяет выделить следующие просодические характеристики. 
Показателями высокой степени эмоциогенности фрагмента рассказа Л. Андреева является выражение пассивных отрицательных эмоций — обреченности, состояния подавленности, которые были выражены следующими просодическими признаками: темный, мрачный тембр; низкий регистр; сужение общего диапазона; замеленный общий темп; увеличение длительности ударных гласных звуков; снижение общего уровня интенсивности; преобладание в неконечных синтагмах ИК-6 в средне-нижнем, а не в средне-высоком регистре, а в конечных — ИК-1 с неглубоким понижением тона или ИК-2а. Самым ярким, на наш взгляд, просодическим признаком, свидетельствующим о высокой степени эмоциогенности этого текста, является суженный частотный диапазон, следствием чего стала реализация всех интонационных конструкций, даже ИК-3, которая в эмоционально нейтральной речи должна охватывать весь индивидуальный частотный диапазон.
Основные выводы
Показателем степени эмоциогенности обоих текстов является количество просодических признаков, используемых конкретным испытуемым. 
При минимальной степени выразительности, как правило, меняется диапазон (сужается – при выражении активных эмоций и расширяется – при выражении активных эмоций) и тембр (в текстах с положительной эмоционально-смысловой доминантой он становится светлым, а в текстах с отрицательной доминантой, напротив, темным).
 При средней степени выразительности, кроме названных, маркированным является также регистр (в «светлом» тексте — повышается, а в «печальном» тексте — понижается); доминирует не эмоционально нейтральное (ИК-1), а эмоционально маркированное понижение тона (ИК-2а), а также ИК-5 (в «светлом» тексте).
При высокой степени эмоциогенности текста добавляется также увеличение длительности гласных звуков в слове, стоящем под синтагматическим ударением. 
Разброс просодических характеристик при чтении художественных текстов обусловлен следующими факторами:
1) интерпретацией эмоций как пассивных или активных;
2) глубиной проникновения адресата в содержание текста;
3) способностью испытуемого испытывать те же эмоции, что и персонаж; 
4) умением испытуемого расслабиться в экспериментальных условиях. 
1. Белянин В. П. Основы психолингвистической диагностики (Модели мира в литературе). М.: Триволта, 2000. 248 с. 
2. Русская грамматика. 1980. Т. 1 / гл. ред. Н. Ю. Шведова. М.: Наука, 1980. 784 с.

Диагностирующая стратегия коммуникации между врачом и несовершеннолетним пациентом. Специфика получения информации

Соавтор: Румянцева Александра Александровна врач, детский кардиолог Научно-исследовательский институт комплексных проблем сердечно-сосудистых заболеваний, Россия, Кемерово

Источник финансирования: Исследование выполнено за счет гранта Российского научного фонда (проект № 23-28-00002 «Проблема когнитивно-дискурсивной параметризации медицинского дискурса пациентов с ВПС (врождённым пороком сердца) в кардиохирургическом стационаре»).
 
Funding: The research was supported by Russian Science Foundation (Project № 23-28-00002 “Problem of cognitive and discursive parameterization of medical discourse of patients with CHD (congenital heart disease) in a cardiac surgical hospital”). 

Стратегии врача как участника медицинской коммуникации сводятся к диагностике, лечению и рекомендации, что обусловлено ключевой задачей врача по оказанию помощи пациенту [Барсукова 2007; Бурнос, Пилипенко-Фрицак 2017]. Соответственно, «основными в медицинском дискурсе являются диагностирующая, лечащая, рекомендующая стратегии, т. е. стратегии, реализующие специфические цели: диагностику, лечение, рекомендации» [Майборода 2019: 66]. Данные стратегии медицинской коммуникации актуализируются целым спектром речевых стратегий и тактик, которые в случае коммуникации врача с взрослым пациентом преимущественно получают дискурсивную репрезентацию вербальными средствами, за исключением случаев, когда наблюдаются тяжелые когнитивно-речевые расстройства. 
Цель работы – обобщить распространенные гетеросемиотические (вербальные и невербальные) тактики получения информации врачом в коммуникации с ребенком. 
Методы: анализ научной литературы по теме исследования, синтез и систематизация. Как правило, врач получает информацию о самочувствии ребенка у родителей или законного представителя, но во время длительной терапии, обусловленной спецификой и тяжестью заболевания, врачу необходимо получать информацию от самого ребенка для диагностики самочувствия пациента и корректировки лечения. Обзор научной литературы позволил сделать следующие обобщения: 1. Специфика реализации диагностирующей стратегии в случае коммуникации между врачом и ребенком заключается в том, что получение информации требует адаптации медицинской терминологии. Это обусловлено как незнанием ребенком медицинской терминологии, так и неспособностью в силу возраста описать характер боли или недомогания. 2. В силу возраста и заболевания дети не способны детально описать степень интенсивности болевого синдрома или локализовать боль, поэтому врачам приходится использовать шкалы для реализации диагностирующей стратегии коммуникации. Во врачебной практике используется ряд шкал: числовая ранговая шкала боли (NRS), визуальная аналоговая шкала боли (VAS), вербальная описательная шкала (VRS), шкала лиц (FPS), шкала Ошера (Oucher Scale) и др. 3. В медицинской коммуникации врачами используются различные опросники (Pain Coping Questionnaire (PCQ), Pediatric Pain Questionnaire (PPQ)) [Rapoff 2003], чтобы получить более точные сведения о самочувствии ребенка, минимизировав субъективность оценки им своего самочувствия. Кроме того, распространена лексическо-грамматическая перекодировка вопросов, которые задаются взрослым пациентам. Например, детские кардиологи не задают вопросы о том, есть ли у ребенка кардиалгии, артериальная гипертензия, цианоз. Для определения уровня толерантности к физическим нагрузкам и наличия одышки врач интересуется, на какой этаж ребенок может подняться пешком, способен ли пройти расстояние от одного дома к другому и может ли выполнять уборку в своей комнате. Для выявления кратковременных задержек дыхания, кардиалгий в покое, в том числе во сне, задают вопрос о продолжительности и качестве сна: быстро ли засыпает, просыпается ли ночью, чувствует ли себя выспавшимся. Вопросы об эмоциональном статусе (бывает ли чувство страха, одиночества, грусти) позволяют косвенно оценить клинику пациента, ведь ребенок, особенно маленький, не всегда может сформулировать жалобы, что и вызывает в нем вышеперечисленные негативные эмоции. 
Выводы: актуализация диагностирующей стратегии медицинской коммуникации осуществляется комплексом вербальных и невербальных тактик для минимизации искажения ребенком информации о болевых ощущениях, их интенсивности и локализации. Перспективным считаем анализ речевых стратегий и тактик, актуализирующих диагностическую стратегию медицинской коммуникации. 
1. Барсукова М. И. Медицинский дискурс: стратегии и тактики речевого поведения врача: автореф. дис. … к. ф. н. Саратов, 2007. 21 с. 
2. Бурнос Е. Ю., Пилипенко-Фрицак Н. А. Тактика вопросно-ответного единства в диагностирующей стратегии устного медицинского дискурса // Психолого-педагогічні науки. 2017. № 2. С. 7—11. 
3. Майборода С. В. Коммуникативные стратегии и тактики в речевой партии врача в диалоге о самолечении // Вестник Томского государственного университета. 2019. № 448. С. 65—74. 
4. Rapoff M. A. Pediatric measures of pain: The Pain Behavior Observation Method, Pain Coping Questionnaire (PCQ), and Pediatric Pain Questionnaire (PPQ) // Arthritis & Rheumatism. 2003. Vol. 49. № S5. P. S90—S95.

Восприятие потенциальных агнонимов детьми 3–6 лет при слушании художественного текста/  Perception of potential agnonyms by children 3-6 ages when listening to a literary text

В дошкольном возрасте дети способны к длительному слушанию художественных текстов, несмотря на содержание в них того или иного количества незнакомых или малознакомых им слов. Вслед за В.В. Морковкиным и А.В. Морковкиной мы будем рассматривать понятие агнонима при восприятии детьми текстов широко: это может быть как совсем незнакомое ребенку слово, так и соотнесение слова с предметом без знания конкретных отличительных особенностей или функций последнего [Морковкин, Морковкина 1997: 119]. Для исследования восприятия детьми потенциальных агнонимов при слушании художественного текста был разработан и проведен эксперимент, в котором приняли участие 7 детей-монолингвов 3–6 лет, 7 детей-билингвов 3–6 лет, а также их мамы. Эксперимент состоял из 4 этапов и проводился каждой парой «мама-ребенок» отдельно, в привычной домашней обстановке. На первом (подготовительном) этапе ребенку давалось проверочное задание: чтение 4 цепочек слов и квазислово с просьбой к ребенку отреагировать хлопком в ладоши на слово, которое он никогда не слышал: 1. Собака, корова, бузЯва; 2. Машина, каталЁт, самолёт; 3. Банан, апельсин, агурАн; 4. Цынки, шапка, ботинки. На втором этапе эксперимента мама самостоятельно читала текст рассказа Л.Н. Толстого «Как мальчик рассказывал про то, как его не взяли в город» и отмечала в слова, которые ребенок, по ее мнению, никогда не слышал, а также используется ли слово в речи, обращенной к ребенку. В некоторых случаях мамы отмечали, что ребенок слышит слово в речи взрослых, но не соотносит с конкретным объектом, то есть не знает его значения. Из комментария мамы ребенка-монолингва: «Накануне гуляли в парке и видели часовню, несколько раз произносили это слово («Ты бежала прямо от часовни?», «Давай дойдем до часовни и обратно»). Однако мама не была уверена, что ребенок соотнес слово с объектом в данной ситуации. Также незнакомая форма слова может сделать слово ребенку незнакомым: «Я использую в речи в предложениях типа "Надо затопить камин", "Поможешь мне затопить камин?", "Печка хорошая". Но в форме "топится" я решила, что она не узнает слово и хлопнет» (мама ребенка-билингва). На третьем этапе мама читала ребенку рассказ, предваряя чтение следующим заданием: «Я сейчас буду читать тебе рассказ. Если вдруг ты услышишь какое-то слово, которое ты никогда не слышал — сразу хлопни в ладоши». Гипотеза исследования, которая заключалась в том, что соотношение агнонимов в представлении мам и детей как в общей картине, так и для каждой пары «мама–ребенок» будет неравным, подтвердилась. Приведем некоторые примеры. В монолингвальной группе 6 мам из 7 считают агнонимами для своих детей слово «батя», при этом это слово было отмечено 4 детьми из 7. Слово «часовня» отметили 6 мам и 3 детей. Слова «чулан», «топится», «скочил» были отмечены некоторыми мамами, но не были отмечены ни одним ребенком. В результатах пар «мама–ребенок-билингв» соотношение было примерно таким же: слово "батя", "часовня" и "ледянки" отметили 6 мам и 4 детей. Слова "салазки" и "иззяб" отметили все 7 мам и 5 детей. Мамами билингвов были отмечены и некоторые другие слова, которых не было у мам монолингвов: «рукавицы», «деревня», «печка», «лавка». Слово "скочил" отметили несколько мам, но не отметил ни один ребенок. По нашим наблюдениям, мамы детей-билингвов, живущих за рубежом, ввиду ограниченного языкового инпута, считают агнонимами для своих детей большее количество слов в текстах, чем мамы монолингвов и, в особенности, книжной и устаревшей лексики. На последнем этапе эксперимента мама просила ребенка пояснить значения слов (тех, что отметила она, и тех, на которые отреагировал ребенок). Выяснилось, что реакция ребенка на агноним (или ее отсутствие) не всегда совпадает с правильным пониманием значения слова. Мама одного из билингвов после проведения эксперимента отмечает: «Я спросила о значении и других слов, а то сюрприз — то, что я думала, Герман знает, он не знает, и наоборот». В полученных результатах есть примеры, когда ребенок отреагировал на слово, как незнакомое, но при этом объяснил его значение верно (например, ребенок-монолингв отметил слова «батя» и «иззяб», при этом семантизировал так: батя — папа, иззяб — замерз). Есть примеры, когда ребенок не отреагировал на слово, а затем объяснил его неверно: «Салазки — мне кажется, это такие дощечки…ласты…ими гребут»; «Часовня — это место, где продавец может починить часы». Исследователи отмечают, что «в этом возрасте ребенку приходится постоянно опираться и на «внутреннюю форму слова», выступая в роли «гениального лингвиста» (термин К.И. Чуковского) ребенок воспринимает словообразовательную модель и, опираясь на нее, «расшифровывая» ее, создает свою версию о семантике незнакомого слова» [Доброва, Чернышенко 2015: 90]. В целом, соотношение представлений мамы и ребенка об агнонимах в тексте совпадает в билингвальной и монолингвальной группах: в представлении мам, агнонимов для детей в тексте больше, чем в представлении самих детей. С одной стороны это связано с особенностью восприятия художественного текста детьми: ребенок слушает повествование, «погружается» в него и не всегда реагирует на незнакомые слова даже при наличии такого задания. С другой стороны, ребенок может предполагать, что понимает значение того или иного слова, хотя представление может оказаться неверным. 
 1. Морковкин В.В., Морковкина А.В. Русские агнонимы. М.: Астра семь; Русские словари, 1997. 414 с.
2. Л.Н. Толстой. Как мальчик рассказывал про то, как его не взяли в город/URL: russkaja-skazka.ru
3. Доброва Г. Р., Чернышенко Т.В. Стратегии поиска семантики незнакомого слова детьми-инофонами и русскоязычными детьми младшего школьного возраста // Уральский филологический вестник /ФГБОУ ВПО «Уральский государственный университет». Вып. 4 //1. Материалы Всероссийского семинара с международным участием «Психолингвистика в образовании и аспекты изучения лингвокреативных способностей» 27 ноября 2005 г. / гл. ред. проф. Т.А. Гридина. Екатеринбург, 2015. 247 с.

Местоимение «другой» относится к разряду определительных местоимений, наряду с местоимениями со значением всеобщности типа «весь» и «каждый» и самостоятельности типа «сам». В один подразряд с «другой» входит также местоимение «иной», но здесь оно не рассматривается, т.к. отсутствует в речи детей до 6 лет в нашем материале. 
 Исследование опирается на корпусные данные детской речи: материалом послужили расшифровки записей спонтанных диалогов детей и взрослых, предоставленные Фондом данных детской речи ИЛИ РАН и РГПУ им. А. И. Герцена. Были проанализированы корпусы 5 детей: Вани, Вити и Лизы (до 4 лет), Филиппа (до 2,8) и Кирилла (до 6,6); из них методом сплошной выборки были извлечены детские реплики, содержащие слово «другой». Общее число высказываний в рабочем корпусе составило 283 (Ваня — 104, Витя — 66, Лиза — 46, Кирилл — 42, Филипп — 25): 0,9% (Ваня) — 1,8% (Кирилл) от суммарного количества всех высказываний в корпусе одного ребенка. «Другой», таким образом, является низкочастотным местоимением (по сравнению, например, с высокочастотным указательным «это(т)», высказывания с которым занимают около 5% от общего числа) и находится примерно на том же уровне по частотности, что «сам». Первые употребления местоимения «другой» отмечаются относительно рано — в том возрасте, когда ребенок только начинает осваивать первые местоимения: в 1,8–1,9 у Филиппа («Дай другой» [хочет другую книгу]), 1,10 у Лизы («А какой это фломастер, Лиза? — Другой»), 2,3 у Вани («Вот эту. <…> Другую» [играет в машинки]), 2,4 у Вити («Другая скамейка») и Кирилла («Может, другое?» [пытается зацепить крюком разные игрушки]). У 3 детей (Вани, Лизы и Кирилла) развитие «другой» идет по единообразному принципу: частотность его использования при возникновении низка, затем возрастает, а затем снова падает; у Вити частотность только возрастает, у Филиппа держится на одном, низком уровне (это, вероятно, связано с тем, что в корпусе Филиппа отсутствуют данные после 2,8). 
 «Другой» в стандартном русском языке считается недейктическим местоимением, которое имеет определенные дейктические черты: в каждом конкретном случае употребления его ситуативное значение можно представить как отрицание того или иного дейктического местоимения (или дейктического местоименного значения): «другой» как «не этот», «не тот», «не такой» (указательное значение) «не тот, который был упомянут» или «не такой, как был упомянут» (анафорическое значение) [Носкова, Матханова 2021; Труфанова 2018; Шакенова 2020]. Строго говоря, «другой» указывает не на конкретный референт сам по себе, который обладает дейктическим статусом, а на реальный или воображаемый объект сравнения, поэтому «другой» обычно не относят к базовым дейктическим местоимениям. Тем не менее, его связь с дейксисом несомненна, и данные детской речи еще раз это подтверждают: значения «другой» осваиваются по тому же принципу, что и дейктические значения, — от центра к периферии, от указательного к анафорическому (т.е. от сравнения с референтом, присутствующим в ситуации общения, к сравнению с референтом, о котором шла речь раньше). Систему значений «другой» можно, таким образом, описать через пересечение двух разных классификаций: (1) апелляция к предмету или к признаку, «не этот» или «не такой», и (2) апелляция к непосредственно наблюдаемому или перенесенному референту, указание или анафора. Отдельно принято выделять также значение «второй из пары» («другая рука» и пр.). 
 В речи детей «анафорические» значения «другой» редки и становятся регулярными относительно поздно: в нашем материале большинство таких употреблений принадлежит Кириллу в возрасте старше 6 лет («Да, но больше разговариваю со своим другом из детского садика, который в другом классе»; 6,6). «Указательные» значения распределяются так: на первом месте и по возрасту появления, и по частотности стоит «не этот» («Закрыт магазин… Пойду [в] другой»; Ваня, 2,6 [играет в магазин]), на втором по возрасту появления и на последнем по частотности — «не такой» («Он… другой вам надо, солдатики. Витя сделает хороший домик» [т.е. нужен «другой = не плохой, хороший домик»]; Витя, 2,8); на последнем месте по возрасту появления и на втором по частотности — «второй из пары» («Не на эту ножку, Ваня. — На другую»; Ваня, 2,8). В этой связи интересно также преломление в детской речи конструкции «один… другой»: 3 ребенка в нашем материале до 4 лет используют вместо нее сочетание «другой… другой» («Он [= у него] другое ушко есть, а другое нету»; Филипп, 2,7): типологически такой вариант тоже возможен (ср. финское “toinen… toinen” ‘второй… второй’); кроме того, здесь вероятно влияние конструкции «друг друга». 
 К возрасту после 6 лет относится освоение фразеологизмов с «другой» типа «с другой стороны» («С другой стороны, у него даже вообще ничего нет»; Кирилл, 6,5). «Другой» в онтогенезе, таким образом, выступает как типичное местоимение (в отличие, например, от «всякий», которое также относится к определительному разряду, но стоит ближе к полнозначным прилагательным) и имеет как дейктические, так и недейктические черты. 
 1. Носкова В. Н., Матханова И. П. Функционирование местоимения другой и особенности его словарного представления // Вопросы лексикографии. 2021. № 22. С. 64–85. 
 2. Труфанова И. В. Определительные местоимения, обойдённые грамматиками // Язык и мышление: Психологические и лингвистические аспекты: Материалы XVIII-й Международной научной конференции, Орехово-Зуево, 16–18 мая 2018 года / Отв. ред. А. В. Пузырёв. Орехово-Зуево: Государственный гуманитарно-технологический университет, 2018. С. 66–76. 
 3. Шакенова М. Т. Квазисинонимия русских местоимений другой/иной в языковой репрезентации концептуального двоемирия как основы русской ментальности // Вестник Нижегородского университета им. Н. И. Лобачевского. 2020. № 3. С. 223–229.

Способы выражения инструментива в речи русских детей и иностранцев, осваивающих русский язык в искусственных и естественных условиях

В последнее время обсуждается вопрос о специфике освоения и методов преподавания русского языка как иностранного, как родного, как одного из родных в национальных республиках, как неродного в иммиграции, как одного из родных в эмиграции (эритажного) и в многоязычном обществе. Лингвисты спорят о терминах (билингв / инофон; освоение / усвоение языка и пр.), методисты разрабатывают специальные программы для каждой ситуации. Однако до сих пор единичными остаются исследования, направленные на сопоставление процессов освоения русского языка 1) как второго в естественных и искусственных условиях; 2) как второго взрослым и ребенком; 3) как родного ребенком в ситуации одно- и многоязычия и при разных формах многоязычия. Мы исследовали стратегии выбора предложно-падежной формы для выражения инструментального значения в речи русскоязычных детей 6–8 лет, взрослых носителей китайского языка, изучающих русский как иностранный, и билингвов 6–8 лет, носителей тюркских языков. Был проведен эксперимент, участники которого описывали картинки, используя заданные слова (ходить – палка, работать, играть – компьютер, общаться – скайп, телефон и др.). В экспериментах приняли участие дети, живущие в г. Алматы (Казахстан) и осваивающие русский и казахский языки; студенты СПбГУ с родным китайским; русскоязычные дети (Центр внешкольной работы Центрального района Санкт-Петербурга, начальная школа «Квадривиум»). Результаты были сопоставлены с данными лонгитюдных наблюдений за речью русскоязычных детей [Гвоздев 2007, Ионова 2007 и др.] и с выполненными Г. Рогожкиной записями речи детей 6–9 лет, носителей тюркских языков (Фонд данных детской речи РГПУ им. А. И. Герцена). Были сделаны следующие выводы. В процессе овладения первым и вторым языком человек не только повторяет выученные образцы, но и самостоятельно конструирует слова и формы, действуя по правилам, имплицитно формирующимся в сознании. Свидетельством активности процессов освоения языков являются системные ошибки (С. Н. Цейтлин), общие для детей и иностранцев. На начальном этапе дети и взрослые иностранцы используют формы со сверхгенерализованным орудийным значением, прототипической формой обычно служит творительный падеж (делает бумагой кораблики, поливает с лейкой). Несмотря на целый ряд общих черт, процессы освоения языка в различных условиях имеют ряд существенных отличий. В речи монолингвов ошибки выбора встречаются редко, что объясняется синхронностью когнитивного и речевого развития ребенка [Цейтлин 2009: 273–274]. При этом референциальные дети используют в орудийном значении сверхгенерализованные формы: изначально «замороженный» именительный; затем формы с -у в общем объектном значении, восходящие к винительному падежу сущ. женского типа склонения (мячу играть), и наконец формы инструментива. Самостоятельный поиск способов передать инструментальное значение приводит к выработке собственных правил, таких как соблюдение порядка зависимых форм «инструментив после медиатива» (кормить кашка ложка (девочка 2 г.)) или использование -ами в разных ситуациях: даю супчиками (кормит куклу супом), играю кошками (одним котом) (девочка, 1 г. 9 м.). Постепенно значения форм уточняются, и этот процесс продолжается и во взрослом возрасте, приводя к возникновению синонимических вариантов в общеупотребительном языке. Взрослый, осваивающий язык в аудитории, идет путем «сверху вниз» (А. А. Леонтьев), решая задачу автоматизации использования готовых конструкций и правил. В результате ошибки, связанные, например, с употреблением форм в общем объектном значении (играть гитару), хотя и встречаются, но существенно реже, чем у ребенка. С другой стороны, у взрослого уже сложилась когнитивная база, позволяющая ощущать семантические различия между оттенками орудийного значения, и потребность выражать эти различия в речи даже тогда, когда готовых решений нет. Репертуар используемых студентами средств шире детского: так, дети не использовали конструкции «об + винительный» (вытереть о полотенце), «на + винительный» (менять на рубли) и др., которыми взрослые пользовались, не всегда учитывая их семантику. Русский ребенок осваивает падежные окончания раньше предлогов; характерная ошибка иностранцев — использование «замороженного» именительного с предлогами, передающими оттенки значений: из бумага, за конфета. Прототипической инструментальной конструкцией китайских студентов становится «творительный + с» (писать с карандашом), ребенка — творительный без предлога (играть компьютером). Стремление говорящего выразить семантические различия, в том числе важные в родном языке, приводит к интерференции. Дети-билингвы так же, как и монолингвы, идут индуктивным путем, но их инпут беднее, а когнитивные способности могут существенно опережать возможности выражения в русской речи, что приводит к значительному количеству и устойчивости ошибок выбора. Дети-билингвы совершают ошибки, типичные для взрослых иностранцев, используя, например, предлоги при именительном падеже (из бумага режут ножница). Но значительно чаще ошибки билингвальных детей повторяют ошибки детей-монолингвов. Так, для общего указания на объект билингвы пользуются винительным без предлога (рисовали краску), для общего указания на орудие — творительным без предлога (водит машиной). Меньшее количество случаев выбора, который трудно объяснить, исходя из грамматических значений русских предложно-падежных конструкций, говорит о меньшем влиянии первого языка и большей самостоятельности в конструировании форм. Таким образом, в стратегиях выражения падежных значений есть много общего, но на их выбор оказывает влияние путь освоения языка, а не возраст говорящего. Литература
 1. Гвоздев А. Н. Вопросы изучения детской речи. СПб.: Детство-пресс, М.: Сфера, 2007. 2. Ионова Н.В. Семантические функции падежных форм и предложно-падежных конструкций имени существительного в речи детей дошкольного возраста. Дисс. на соиск…. к. фил. н. Череповец, 2007. 3. Цейтлин С.Н. Очерки по словообразованию и формообразованию в детской речи. СПб.: Знак, 2009.

Влияние личностных особенностей на порождение аффективных оценок русских существительных The influence of personal characteristics on affective responses to Russian nouns

Работа посвящена изучению степени влияния психологических особенностей информантов на аффективные оценки русской номинативной лексики. Наряду с денотативным значением, аффективный компонент является обязательной составляющей семантики слова. Аффективное значение изменяется в диахронии под воздействием экстралингвистических факторов и представляет собой подвижный феномен. Эта особенность обуславливает сложность его фиксации в словарях. Однако необходимость описания эмоциональной нагруженности слова объясняется её коммуникативной значимостью, а также высоким потенциалом современных тональных словарей как для решения задач сентимент-анализа, так и для психолинвистических экспериментов. 
Изучение эмотивности в лингвистике традиционно проводится с опорой на стандартизированные шкалы. В частности, широко известны методика биполярных градуальных шкал Ч. Осгуда [Osgood et al. 1957] и метод семантического дифференциала (SD) [Mehrabian & Russell 1974], в рамках которых участники экспериментов оценивали каждый стимул по 18 шкалам из антонимических пар. Указанные методы позволяли собрать объёмный массив данных об аффективной оценке слова, но их было трудно использовать с неносителями английского языка. Оценивание каждого слова по 18 шкалам очень утомляло участников. Учитывая эти недостатки, позднее был предложен метод Self-Assessment Manikin (SAM) [Hodes, Cook & Lang 1985]. Он содержал три шкалы, отметки на которых были воплощены с помощью фигурок человечков, которые могли изображать мужчину, женщину, пожилого человека, ребёнка. В рамках SAM участникам необходимо было выбрать подходящие для стимула фигурки по шкалам valence (степень позитивности), arousal (cтепень возбуждения) и dominance (степень доминирования). Метод SAM был использован при подготовке материалов для одного из крупнейших тональных словарей - Affective Norms for English Words (ANEW), который был адаптирован для многих языков. В исходной версии ANEW содержал аффективные нормы для 1047 слов, но впоследствии он был расширен до 14 000 единиц коллективом из McMaster University под руководством В. Купермана. В ходе анализа полученных данных ученые отметили [Warriner et al. 2017], что сбор данных методом SAM влечет невозможность применения параметрической статистики. В качестве двух других недостатков они указали, что SAM является порядковой шкалой, а не интервальной, а также содержит только 9 баллов для оценивания, которых недостаточно для различения тонких эмоциональных состояний. В связи с этим В. Куперман и коллеги разработали для сбора аффективных оценок новый метод слайдера. Он представляет собой горизонтальную прямую с фигуркой человечка, которого участнику нужно подвинуть ближе к стимульному слову или дальше от него, в зависимости от того, насколько приятным кажется участнику стимул. 
Надежность слайдера была подтверждена в работе [Warriner et al. 2017]. Слайдер является валидным методом сбора аффективных реакций, ввиду его высокой точности и чувствительности к индивидуальным различиям участников. В упомянутом исследовании психолингвистов из Канады было выявлено, что участники, набравшие высокие баллы в тестах на общительность, склонны пододвигать слайдер ближе к стимулу (b = 4.0, p = 0.01), в то время как робкие участники, напротив, оставляют иконку дальше от стимульного слова (b = 2.8, p = 0.02). Цель нашего исследования – проверить данные тенденции на материале аффективных реакций, собранных слайдером для русских существительных и оценить степень универсальности этих тенденций. Помимо общительности и робости, мы также учитывали в нашем анализе уровень эмпатии участников. Наша гипотеза заключалась в том, уровень эмпатии будет положительно коррелировать с точностью ответов участников за противоположный пол. Наш эксперимент был организован так, что первую часть слов участники оценивали за свой пол, а вторую часть – за противоположный. 
В эксперименте приняло участие 79 человек (26 мужчин и 53 женщины). Возраст участников варьируется от 18 до 59 лет (M = 25.82 года, SD = 9.21). В качестве стимулов было использовано 280 русских существительных, которые являются переводными аналогами английских слов из расширенной версии ANEW. Экспериментальное задание было создано с помощью среды Experiment Builder software. Наше основное допущение заключалось в том, что респонденты будут двигать человечка дальше от негативно окрашенных слов и ближе к позитивным стимулам. После прохождения основной части эксперимента участники выполняли тесты на уровень общительности [Cheek & Buss 1981], эмпатии [Jolliffe & Farrington 2006] и робости [Carver & White 1994]. По результатам анализа удалось установить положительную корреляцию между общительностью и дистанцией (b = 0.06, p < 0.01), а также негативную корреляцию между робостью и дистанцией (b = -0.09, p < 0.01). Эти тенденции соотносятся с результатами в канадском эксперименте и свидетельствуют о том, что аффективные реакции не являются лингвоспецифичными и обнаруживают кросс-культурные закономерности. Значимая корреляция между эмпатией и способностью к прогнозированию ответов противоположного пола была обнаружена только на уровне тенденции. Участники опирались на собственные представления о реакциях противоположного пола, а не на опыт взаимодействия с определённым человеком. Это может являться объяснением отсутствия значимой корреляции, так как эмпатия реализуется непосредственно в ходе общения. 

1. Hodes R., Cook E.W., Lang P.J. Individual differences in autonomic response: conditioned association or conditioned fear. Psychophysiology. 1985., 22, P. 545-560.
2. Mehrabian, A. & Russell, J. An Approach to Environmental Psychology. MIT Press, Cambridge, MA. 1974.
3) Osgood, C., Suci, G., and Tannenbaum, P. The Measurement of Meaning. University of Illinois Press, Urbana. 1957.
4) Warriner A.B. et al. Sliding into happiness: a new tool for measuring affective responses to words. Canadian Journal of Experimental Psychology. 2017. Vol. 71, No. 1, P. 71-88.

Вариативность русской речи: редукция и перцептивно значимые характеристики / The variability of Russian speech: reduction and perceptual cues

Исследования устной речи на материале различных языков уже давно показали, что одной из особенностей неподготовленного монолога или полилога является звуковая вариативность словоформ [Фонетика спонтанной речи 1988; Риехакайнен 2016 и др.]. Иными словами, речь идет о редукции — изменении и/или выпадении сегментов, слогов или даже целых слов [Ernestus 2000].
С данной особенностью устной спонтанной речи связан ряд вопросов, касающихся проблем идентификации неполных речевых фрагментов и, соответственно, того, какие алгоритмы использует человек в процессе распознавания редуцированных словоформ. Распознавание речи представляет собой «процесс приписывания языковой структуры речевому сигналу» [Венцов, Касевич 2003 (1994): 53–64] и предполагает наличие этапа перехода к смыслу сообщения. Ряд примеров, представленных в материалах Корпуса русской устной речи (http://russpeech.spbu.ru/), демонстрирует, что идентификация словоформ не вызывает трудностей даже в тех случаях, когда у слушающего нет возможности на основе акустических характеристик сигнала определить качественные характеристики всех звуков словоформы. Таким образом, можно предположить, что в словоформе существуют элементы, являющиеся перцептивно значимыми. Они должны сохраняться в речевом потоке и помогать слушающему идентифицировать редуцированную словоформу.
Согласно данным, полученным в ходе экспериментальных исследований, перцептивно значимыми элементами фонетической структуры словоформы можно считать консонантный скелет, т.е. сохранность состава согласных звуков внутри фонетического слова и неизменность их качественных характеристик [Риехакайнен 2016], а также слоговую структуру словоформ, целостность которой достигается благодаря сохранению количества гласных в словоформе при высокой вариативности их качественных характеристик.
С целью установить, насколько хорошо сохраняется слоговая структура словоформ в спонтанной речи, был проведен корпусный анализ записей из Корпуса русской устной речи (всего 10601 единица).
На первом этапе весь объём словоформ был проанализирован на предмет выпадения гласных в акустической структуре слова: сравнивались каноническая транскрипция (т. е. то, как должна звучать словоформа в соответствии с нормами произнесения для русской речи) и реальная транскрипция (т. е. то, как словоформа была произнесена говорящим в реальном речевом фрагменте). Согласно полученным результатам, словоформы, в которых зафиксировано выпадение одного и более гласных, представлены в количестве 7099 единиц (33% от всего объема рассматриваемого материала). Таким образом, для 67% словоформ была зафиксирована сохранность всех гласных звуков, а значит и слоговой структуры всего слова, несмотря на то что качество этих гласных часто отличалось от канонического произнесения.
Целесообразным представляется и анализ словоформ с редуцированными согласными или согласными и гласными звуками (т. е. сильно редуцированных словоформ) для проверки предположения о перцептивный значимости консонантного скелета, а также слоговой структуры слова: например, «потому что» [dvaš], «действительно» [s'itna], «конечно» [keš], «будет» [vui]. Результаты смогут прояснить сведения о том, для каких единиц важна сохранность структуры согласных, для каких согласных важно сохранить качественные характеристики и какие это характеристики, а также что оказывается важнее для слушающего: сохранный консонантный скелет или слоговая структура.
Необходимо отметить, что с точки зрения выпадения или, наоборот, сохранности звуков в структуре словоформы, большой интерес представляют единицы с несколькими вариантами произнесения (например, «государственного» [gasudastvə] и [ksarsa]). Подобные случаи демонстрируют, что в одних вариантах одной и той же словоформы гласные и/или согласные сохраняются, а в других — выпадают. При этом во всех случаях восстановлению редуцированных единиц при восприятии речи способствует контекст как источник дополнительной семантической и/или грамматической информации для идентификации редуцированных форм слова: например, «в залах государственного [gasudastvə] музея изобразительных искусств имени Пушкина» и «государственного [ksarsa] университета аэрокосмического приборостроения» для приведенных выше примеров. С учетом значимости грамматической и семантической информации для процесса обработки естественного речевого сигнала важным представляется при анализе редукции учитывать лексико-грамматические характеристики единиц, в частности их частеречную принадлежность. Известно, что вариативность звуков или их выпадение может характеризовать словоформы, относящиеся к любому лексико-грамматическому классу, но степень редукции и частота возникновения данного явления может зависеть от части речи. Так, можно предположить, что глаголы, считающиеся во многих синтаксических концепциях вершиной клаузы, будут редуцироваться реже и в меньшей степени, чем единицы, относящиеся к другим частям речи. Данное предположение планируется проверить в ходе дальнейших исследований на материале русской устной речи.
Таким образом, изложенная выше информация является основой для теоретического осмысления процессов распознавания редуцированных словоформ, а также для эмпирической проверки сформулированных гипотез о перцептивно значимых признаках акустической структуры единиц речи и о факторах, влияющих на возникновение редукции. 

Венцов А.В., Касевич В.Б. Проблемы восприятия речи. Изд. 2-ое. М., 2003 (1994).
Риехакайнен Е.И. Восприятие русской устной речи: контекст + частотность. СПб., 2016.
Фонетика спонтанной речи / Л.В. Бондарко и др.; под ред. Н.Д. Светозаровой. Л., 1988. С. 240–245.
Ernestus M. Voice Assimilation and Segment Reduction in Casual Dutch. A Corpus-Based Study of the Phonology-Phonetics Interface. Utrecht, 2000.

Причастия и деепричастия в русской устной речи: корпусный анализ

Pусское причастие; русская устная речь; региональные варианты русского языка; диалектные причастия; диалектные деепричастия

Причастия и деепричастия считаются грамматическими формами, характерными для книжной разновидности языка, их использование в устной речи исследовано фрагментарно. Так, анализировалось функционирование стандартных и нестандартных причастных форм в диалектной речи по материалам записей середины XX в. [Кузьмина, Немченко 1971]. А. Ю. Рожкова рассматривала использование деепричастий в корпусе “Один речевой день”, показав, что они представлены в бытовой речи петербуржцев-юристов и сделав некоторые наблюдения о соотношении деепричастий в речи разных групп говорящих [Рожкова, 2011: 184]. А. А. Загороднюк также высказывает гипотезу о взаимосвязи использования деепричастий с уровнем речевой компетенции говорящего [Загороднюк, 2021]. Однако устный подкорпус НКРЯ, на материале которого выполнена статья, не содержит информации об образовании говорящих, что не позволяет проверить это предположение.
Цель данной работы — проанализировать, как причастия и деепричастия используются в современной устной речи (преимущественно сельской). Анализ проводился на материале 20 речевых корпусов из разных регионов России. Диалектные корпуса Верхней Пинеги и Выи, с. Церковное, с. Кеба, говора Средней Пёзы содержат материалы, собранные в деревнях и сёлах Архангельской области в 1989–1990 гг. Основная часть диалектных корпусов (Хиславичского района Смоленской области, д. Лужниково Тверской области, д. Шетнево и Макеево Тверской области, низовья рек Лух и Теза Ивановской области, с. Малинино Липецкой области, Мантуровского района Костромской области, д. Нехочи Калужской области, опочецких говоров Псковской области, с. Роговатка Белгородской области, с. Спиридонова Буда Брянской области, г. Звенигород и окружающих его деревень Московской области) включает материалы, собранные в 2010-2020 гг. Корпуса билингвального русского содержат записи, сделанные за этот же период преимущественно в сельских населённых пунктах на территории Дагестана, Карелии, Башкортостана, Удмуртии, Чувашии, а также цыганского поселения на территории г. Перми. Все ресурсы размещены на сайте международной лаборатории языковой конвергенции НИУ ВШЭ (http://lingconlab.ru/). Общий объём диалектных корпусов — 1 294 261 словоупотребление, билингвальных — 1 581 388 словоупотреблений.
Оригинальность предлагаемого исследования определяется обращением к современным материалам значительного объёма, собранным в разных регионах России, учётом стандартных и нестандартных форм, а также социолингвистических параметров и использованием статистических методик анализа.
Рассмотрим сначала стандартные формы. Их наличие считается нехарактерным как для устной разновидности литературного языка [Земская и др. 1983: 116], так и для диалектной речи [Кузьмина, Немченко 1971: 14], однако в наши материалах они представлены. Так, в диалектных корпусах встретилось 16 действительных причастий настоящего времени (без учёта устойчивых выражений типа “окружающий мир”). В билингвальных корпусах таких примеров 67. В одном случае (говорящий — мужчина, русско-бесермянский билингв, поступал в сельскохозяйственный техникум, но не окончил его) отмечено также 3 страдательных причастия настоящего времени. Количество деепричастий также значительно выше в билингвальных корпусах (135 примеров) по сравнению с диалектными (25).
Количественные отличия между диалектными и билингвальными корпусами могут объясняться, во-первых, уровнем образования говорящих, во-вторых — наличием в диалектной речи особых форм, способных замещать стандартные варианты.
К категории “полустандартных” были отнесены формы, распознанные автоматически, с различными особенностями: в области ударения (“доёны”, “перевезёны”); образованные от нестандартных основ (“складены”) и с помощью нетипичных аффиксов (“ранетый” — ‘раненый’). К полустандартным относились также случаи употребления причастий, не согласованных с именем существительным (“дом построено”) и единичные случаи нестандартного использования залога (“забывшие вещи” — ‘забытые’) и возвратности (“не отрывая” — ‘не отрываясь’).
На следующем этапе исследования была сделана дополнительная выборка диалектных единиц типа ушодши. Всего собрано 420 примеров их использования. Интересно отметить, что подобные формы имеются не только в диалектных корпусах, но и в билингвальных. При этом если их фиксация в корпусе устной речи Карелии (11 примеров на 578 646 словоупотреблений) неудивительна, учитывая преимущественно северо-западный ареал бытования подобных форм, то появление таких форм в Дагестане (3 примера на 376 717 словоупотреблений) требует дополнительных исследований. Часть единиц, диалектных по происхождению (“евши”, “пивши”, “выпивши”, “спавши”), можно сегодня считать полустандартными (они фиксируются словарями, встречаются в художественных и публицистических текстах НКРЯ).
Для проверки гипотезы о соотношении стандартных / нестандарных форм и взаимосвязи их с уровнем образования был выбран метод логистической регрессии со смешанными эффектами. Размер выборки — 58 человек, 1929 высказываний (на этом этапе учитывались только случаи, где известен уровень образования говорящих). Предварительные результаты показывают, что говорящие с более высоким уровнем образования (полное среднее и выше) чаще используют литературные формы; менее образованные склонны использовать полустандартные и диалектные варианты.

Загороднюк А.А. Функционирование деепричастных конструкций в русской устно-разговорной речи // Вестник Нижегородского университета им. Н.И. Лобачевского. 2021. № 6. С. 205–211. DOI 10.52452/19931778_2021_6_205.
Земская Е.А., Гловинская М.Я., Китайгородская М.В. [и др.]. Русская разговорная речь: Фонетика. Морфология. Лексика. Жест. М.: Наука, 1983. 238 с. 
Кузьмина И.Б., Немченко Е.В. Синтаксис причастных форм в русских говорах. М.: Наука, 1971. 307 с.
Рожкова А.Ю. Деепричастия в спонтанной речи как маркеры уровня речевой компетенции говорящего // Вестник Санкт-Петербургского университета. Серия 9. Филология. Востоковедение. Журналистика. 2011. № 2. С. 179–185.

Наименования людей с психическими расстройствами в современном русском языке

Психические расстройства; психические заболевания; русский язык; языковые идеологии; политкорректность

Публичный дискурс о психических расстройствах претерпевает значительные изменения, которые связаны, во-первых, с пересмотром медицинских категорий и языка. Так, в Международной классификации болезней расстройства были перегруппированы, а некоторые названия заменены, напр., умственная отсталость на нарушения интеллектуального развития (МКБ-11). Публичный разговор коснулся тех диагнозов, которые ранее обсуждались преимущественно в медицинском контексте, такие как шизофрения или биполярное расстройство (ранее — маниакально-депрессивный психоз). Публикуются научно-популярные книги, просветительскую деятельность ведут «психоактивисты»; распространяются новые формы осмысления различных состояний психики, в т.ч. через терапевтический язык и коммуникативные практики, принятые в группах поддержки. Вырабатываются «политкорректный» язык и альтернативные модели построения разговора о тех состояниях, которые ранее считались болезнями — в частности, позиционирование их как особенностей, вариантов нормы (в рамках идеологии нейроразнообразия [Ортега 2020]) или составляющих спектра. В русле этого процесса увеличивается количество языковых вариантов прежде всего для общей категории, границы которой становятся все более размытыми: люди с психическими расстройствами / заболеваниями / ментальными особенностями; особенностями развития / интеллектуального развития / развития психики и интеллекта; интеллектуальными / ментальными / психическими / умственными нарушениями; нейроотличные люди; псих, сумасшедший, психбольной. В некоторых публикациях СМИ ставится проблема негативной нагрузки более расхожих слов и стигматизации соответствующих групп людей, предлагаются заменяющие варианты, напр.: биполярник — человек с биполярным расстройством, депрессивный человек — человек с депрессией, человек с опытом депрессии; шизофреник — человек с диагнозом «шизофрения»; умственная отсталость — задержка или нарушение интеллектуального или психического развития; олигофрен, дебил, имбецил, кретин — человек с ментальными особенностями [Такие дела].
 Материал исследования составили публикации СМИ и обсуждения онлайн, а также 20 интервью, участники которых рассказали о себе или о своих близких и отвечали на вопросы по поводу конкретных лексических единиц. Некоторые из таких суждений, в частности о политкорректности, представляют актуальные языковые идеологии [Silverstein 1979]. Номинации рассматриваются как часть дискурса, в свою очередь связанного с социально-культурными, а иногда экономическими процессами. Анализ материала демонстрирует, что, во-первых, эвфемистические варианты, предлагаемые для общей категории, оказываются неизвестными части носителей языка, напр., про ментальные особенности: «Это тоже связано с некоторым поворотом в мозгах? С психикой? С больной психикой? Наверное, нет. Это не расхожее слово. Естественно. Само понятие ментальность – как-то в обиходе не вот там, через раз». Кроме того, различия между вариантами кем-то считаются существенными, а кем-то нет. Номинации, которые используются внутри сообществ, напр., биполярник, биполярка, могут быть восприняты негативно в публичном дискурсе, т. к. подразумевают несерьёзность диагноза. Дискурс о БАР интересен тем, что вместе с названием настолько изменилась концепция, что пропадает связь со старым вариантом — маниакально-депрессивным синдромом. Новый лексический ряд (биполярка, биполярочка, биполярник, биполярщик, биполярить, БАР) имеет значительно меньше негативной окраски и оказывается связан с культурными явлениями, воспринимаемыми скорее положительно – напр., проявлением творческой индивидуальности; при этом аббревиатура оказывается самым безопасным вариантом для большинства контекстов. Другие же наименования, которые ранее употреблялись в качестве терминов, такие как умственная отсталость, оказались столь негативно нагруженными, что заменяются и в медицинском дискурсе (подобная история произошла и с другими словами, которые теперь используются прежде всего как «ругательные» – олигофрен, дебил, имбецил, кретин). У слова депрессия предлагается выделять еще одно значение, не зафиксированное в словарях — хандра, упадок сил: с конкуренцией двух значений связаны распространенные споры о том, чем является данное состояние – «серьезным заболеванием» или «временным чувством». На восприятие номинаций влияют и тенденции в дискурсе, отражающие социально-культурные процессы. Так, выделяется дискурс о «моде» на такие состояния психики, как депрессия или биполярное расстройство.
 
 Исследование проведено при поддержке гранта РНФ № 19-78-10081 «Политкорректность в русском языке и в русской культуре».
 
МКБ-11 — Психические и поведенческие расстройства. https://doctorsan.ru/mkb-11.
 Ортега Ф. Нейрологические идентичности и движение за нейроразнообразие // Социология власти. 2020. Т. 32. № 2. С. 125–156.
 Silverstein M. Language Structure and Linguistic Ideology // Clyne P., Hanks W. F., Hofbauer C. L. (eds.), The Elements: A Parasession on Linguistic Units and Levels. Chicago: Chicago Linguistic Society, 1979. P. 193–247.
 «Такие дела». Психические расстройства. https://takiedela.ru/dictionary_category/psihicheskie-rasstroistva.

Виды речевого поведения в устном бытовом общении (на материале Удмуртской Республики)

Бытовой диалог; речевое поведение; вежливость; толерантность; агрессия

В докладе представлены результаты социолингвистического эксперимента, целью которого является выявление видов речевого поведения жителей Удмуртской Республики в устном бытовом общении. Материалом исследования послужил диалогический бытовой дискурс, отличающийся спонтанностью, неподготовленностью, персонифицированностью. В данном типе дискурса максимально полно выражаются как индивидуальные качества коммуникантов, так и социокультурные, региональные. Эксперимент проходил в несколько этапов. На этапе I методом лингвистического наблюдения фиксировались диалоги, из которых были выделены тексты, указывающие на различные виды речевого поведения участников общения. На этапе II проводился опрос респондентов, которым предъявлялись наиболее частотные ситуации общения; выяснялось, как они оценивают то или иное поведение коммуникантов в процессе общения: как деструктивное (агрессивное) или конструктивное, нацеленное на диалог. На этапе III анализировались лингвопрагматические особенности различных видов устного речевого поведения жителей республики. Экспериментальное исследование осуществляется с 2017 г. по настоящее время. В рамках данной работы представлены результаты за последние 2 года (2021, 2022). Всего было проанализировано за данный период 217 диалогов. В ходе эксперимента было установлено, что жителям республики присуще как агрессивное поведение (речевая агрессия), так и конструктивное (речевая вежливость и речевая толерантность). Наиболее частотный вид бытового общения — агрессивное речевое поведение (71,8% от общего числа зафиксированных диалогов). Основными тактиками субъекта агрессии являются тактики демонстрации обиды, обвинения, игнорирования (собеседника), лишения права речи, вычеркивания из коммуникации, прекращения коммуникации, умаления значимости адресата вплоть до социального нуля, акцента на собственной значимости и значимости выполняемой работы и др. Тактики же ухода от конфликта, подмены темы, ухода от коммуникации, игнорирования характеризуют поведение объекта агрессии. Вежливое речевое поведение отличается богатым арсеналом средств выражения: от речевых этикетных формул до различных косвенных речевых актов. Основной стратегией вежливости в бытовом общении является проявление заинтересованности в позиции субъекта, предмете речи, в создании единого коммуникативного пространства, которое в процессе вежливого взаимодействия может реализоваться, во-первых, на основе единения чувств, эмоций (мы это обозначили иррациональной основой), во-вторых, на основе интеллектуальной составляющей (рациональной). В зависимости от этого в работе выделяется иррациональное и рациональное вежливое речевое поведение. Толерантное речевое поведение, как и вежливость, относится к конструктивному речевому поведению, однако, в отличие от последнего, нацелено на сохранение субъектом собственного коммуникативного пространства, что и обусловливает тактики адресанта: выраженная субъективация (я думаю; мне кажется; по-моему; что касается меня; я так понимаю; лично для меня и др.), акцент на границы личной компетентности (я не знаю этого; я не разбираюсь в этом; я не понимаю в этом ничего), личных предпочтений (это не в моем вкусе; это не в моем стиле; это мое дело; это моя жизнь и др.); уход от согласия (посмотрим; пока сказать не могу; давай доживем до праздников, подумать надо и др.); мнимое согласие (ну нет так нет; вроде / вроде так / ну вроде, ну ладно; тебе / ему / им виднее и др.); уход от оценки или ответа (да никак; ничего не думаю; ее дело; не мое дело; кто как хочет, пусть так и одевается, давай об этом не будем, не хочу об этом и др.); тщетность разговоров (ну что теперь об этом; ну что теперь делать); равнодушие (мне все равно) и др. Общим итогом эксперимента является выделение основных моделей бытового коммуникативного взаимодействия. Деструктивное общение представлено тремя типами: тип 1: «агрессия – агрессия»; тип 2: «агрессия – вежливость»; тип 3: «агрессия – толерантность». Из общей массы зафиксированных диалогов наименее характерным для бытового общения является тип 1 «агрессия – агрессия» (3,1 %); наиболее частотными — тип 3 «агрессия – толерантность» (76 %), тип 2 «агрессия – вежливость» (20,9 %). Конструктивное речевое поведение отличается следующими типами взаимодействия: тип 4 «вежливость – вежливость»; тип 5 «вежливость – толерантность». Отметим, во-первых, что толерантность характеризуется преимущественно как ответное речевое поведение, в отличие от вежливости. Это может быть обусловлено тем, что коммуникант вступает в контакт, будучи заинтересованным в адресате своего сообщения. Во-вторых, анализ диалогов в бытовом дискурсе позволил уточнить сферу общения: если на материале публичного общения ученые пришли к выводу, что толерантность — это ответное поведение на речевую агрессию (Т. А. Воронцова, Т. В. Ларина и др.), то проведенный эксперимент доказал частотность толерантного речевого поведения как ответа на вежливость, преимущественно в городской коммуникативной среде. Городская / сельская субкультуры обусловили и частотность типов конструктивного взаимодействия: тип 5 присущ городским жителям (76,1 %), тип 4 — сельским (87 %). Отдельно выделим тип 6 «вежливость – агрессия», характерный как для горизонтального типа общения в русскоязычной коммуникации (агрессия направлена от коммуникативно сильного к коммуникативно слабому), так и вертикального (от власть имущего к просителю). Как показал эксперимент, часто адресат не воспринимает поведение собеседника как агрессивное, особенно при вертикальном общении, когда речевой агрессор — носитель определенной функции. В данном случае речевые маркеры агрессии «обнуляются» социокультурными стереотипами. Таким образом, на классификацию речевого поведения влияют, во-первых, установки адресанта, во-вторых, восприятие адресата, его интерпретация.

«Релокация» как явление в языке и жизни социума: анализ некоторых статистических данных

Релокация, связь языка и общества, влияние социально-политической ситуации на язык, социолингвистика

В словарной дефиниции к термину «социолингвистика» как одно из важных направлений исследований отмечается изучение «механизмов воздействия объективных (различных элементов социальных установок, ценностей и т. п.) социальных факторов на языки ...» [Словарь социолингвистических терминов 2006: 207]. Лингвосоциальный в данном случае феномен релокации отчетливо отражает неразделимую связь жизни российского общества и развития русского языка.
Цель данной работы — проследить специфику дискурсивного употребления лексической единицы «релокация» в русском языке, определить движение семантики и стилистические особенности слова. Материалом выступают данные газетного подкорпуса Национального корпуса русского языка; Интернет-публикации, найденные посредством поисковых систем в рубрике «Новости»; научные публикации, индексируемые в РИНЦ; источники профессионально значимой информации (специализированные словари, нормативные акты и т. п.). Основные лингвистические методы исследования: методы корпусного, лексикографического, контекстуального, концептуального, стилевого, семантического (компонентного) анализа, а также метод социолингвистической интерпретации.
Слово «релокация» употребляется в речи (прежде всего — научной), по данным текстов РИНЦ, как минимум с девяностых годов ХХ в., но не фиксируется в словарях русского языка (проверены лингвистические русскоязычные словари: толковые, словари иностранных слов, словари актуальной лексики, словари новой лексики с 1961 по 2021 г.). Однако в 2022 г. слово начало фиксироваться в электронных словарях: Викисловаре с основным значением «изменение местоположения кого-, чего-либо» и частным, более узким: «перевод сотрудника на новое место жительства, связанный с деловыми целями компании» [Викисловарь], а также как синоним к слову «перемещение» в электронном «Большом словаре-справочнике синонимов русского языка» без конкретизации значения [Тришин]. По данным РИНЦ, имеется два упоминания в диссертационных исследованиях по медицине, опубликованных в 90-ые гг. (ср., например: релокация кровотока из желудочка в аорту). В нулевые годы нашего столетия (с 2001 по 2010 г.) в РИНЦ наблюдаем 49 упоминаний в научных текстах; с 2011 по 2022 г. можно свидетельствовать рост употребления единицы «релокация» в научных публикациях (при этом в 2011 г. зафиксировано 24 текста с упоминанием изучаемой единицы, в 2021 — 163 текста).
Научные области, к которым относятся тексты с лексемой «релокация», самые разные: естественно-научные и гуманитарные (ср., например: релокация подземных ядерных взрывов; релокация – переселение индейцев из резерваций в города; релокация квалифицированного персонала; релокации текста; релокация культуронима; внутрифирменная управленческая релокация и др.). Таким образом, данное слово не является частотным в русском языке до 2021 г. и употребляется в научном дискурсе как общенаучный термин.
В СМИ, по данным Национального корпуса русского языка (газетный подкорпус) [Национальный корпус русского языка], первое упоминание датируется 2005 г., с этого момента до 2021 г. зафиксировано 53 контекста. Данное слово употребляется в основном в сфере экономики и торговли, бизнеса и финансов (релокация бизнеса, релокация офиса, релокация сотрудников, релокация ресурсов с долгосрочных депозитов на более короткие, релокация ресурсов между банками, релокация комплектующих для производства между странами), в сфере миграционной политики (релокация трудовых мигрантов, релокация беженцев); реже в иных сферах, например, в военной (релокация стратегических объектов, релокация объектов Минобороны). Слово «релокация» используется, таким образом, как единица профессионального языка.
В 2022 г. в поисковой системе Google (дата обращения: 04 января 2022 г.) обнаруживается 1 080 000 контекстов со словом «релокация», в рубрике «Новости» — 69 990 вхождений. У слова «релокант» обнаруживается 11 700 контекстов, в рубрике «Новости» — 599 текстов. В поиске по слову «релоцироваться» обнаруживается 28 700 контекстов, в рубрике «Новости» — 2440 текстов. Значительное число данных единиц упоминается в текстах блогов, чатов, форумов (ср. некоторые примеры: релокация частных лиц, релокация семьями, релокация в зрелом возрасте, релокация верующих). В контекстах при этом актуализируется смысловой компонент «геополитическая ситуация» (ср.: О релокации в Казахстан — от местного жителя. Сейчас многие ... задумываются о переезде в другую страну из-за геополитической ситуации в регионе).
Таким образом, в 2022 г. в связи с «социально-политической турбулентностью» лексема «релокация» была актуализирована в первую очередь как слово общеупотребительного языка, что позволяет прогнозировать его возможное появление в лингвистических словарях русского языка, изданных после 2022 г. Если ранее в значении слова «релокация» доминировало объектное значение (‘перемещение чего-либо’), то анализ текстов, опубликованных в 2022 г., позволяет сформулировать иное частотное (субъектно-ориентированное) значение единицы: релокация — добровольный, временный переезд / перемещение человека / группы лиц в связи с изменением геополитической ситуации в стране без разрыва связи с родиной, близкими, с местом работы, без утраты возможности на скорейшее возвращение. Движение семантики и изменчивости сферы употребления слова (от общенаучного термина к общеупотребительной единице) всецело подтверждает идею о неразрывной связи жизни общества и развития языка.

1. Национальный корпус русского языка. URL: https://ruscorpora.ru/
2. Релокация // Викисловарь. URL: https://ru.wiktionary.org/wiki/
3. Словарь социолингвистических терминов. М.: Институт языкознания РАН, 2006. 312 с.
4. Тришин В. Н. Большой словарь-справочник синонимов русского языка системы ASIS. URL: http://rus-yaz.niv.ru/doc/synonyms-trishin/fc/slovar-208-64.htm#zag-267932

Влияние профессиональных стереотипов на понятность юридического текста

Официальный русский язык; понятность; профессиональная идентичность; юридический документ.

Юристов часто обвиняют в том, что они пишут запутанно и сложно. При этом мнение самого юридического сообщества оказывается неоднозначным и не всегда совпадает с мнением обывателей. Так, например, один из пользователей в сети Интернет задается вопросом: «Почему юридические документы пишутся на сложном для понимания языке? <…> Да такое просто невозможно читать! Или они забыли, что документ пишется для людей, а не для инопланетян?». В ответ получает следующее объяснение: «Юридические документы пишутся для юристов. <…> Это я вам как юрист утверждаю. Если человек не может понять смысла договора, значит однозначно подписывать его не стоит. Почему? Потому, что не хватает образования. Даже специальную поговорку придумали: со свиным рылом в калашный ряд не лезут. В таких случаях принято советоваться с юристом» [Почему 2022].
Как видно из приведенного примера, представления юристов о себе и своей профессиональной роли оказываются связанными с проблемой понятности в ее двух основных аспектах — субъективной трудности и объективной сложности [Блинова 2022]. Цель нашего исследования — проанализировать те аспекты профессиональной идентичности юриста, ролевых отношений между юристом и клиентом и ожиданий сообщества, которые влияют на особенности создания текстов.
Под профессиональной идентичностью юриста понимается социокультурное знание о том, что он выполняет определенную профессиональную роль, относительно исполнения которой у социума имеются некоторые ожидания. Часть этих ожиданий стереотипна, поскольку связана с упрощенным, схематизированным, эмоционально окрашенным и чрезвычайно устойчивым образом социальной группы, с легкостью распространяемым на всех ее представителей [Агеев 1986: 95]. Таким образом, мы рассматриваем представления юристов о себе в профессиональной роли, о тех, с кем они взаимодействуют в этой роли (клиентах и коллегах), а также метарепрезентативные стереотипы: как, по мнению юристов, другие воспринимают их профессиональную деятельность. В связи с обозначенной целью работы особое внимание уделяется именно тем аспектам идентичности, которые имеют отношение к проблеме сложности и трудности чтения официальных юридических текстов.
Материалом послужили аудио- и видеозаписи полуструктурированных интервью с 9 практикующими юристами. Контекстуальный анализ, прагма-коммуникативный и когнитивный анализ речевого материала проводился для того, чтобы выявить повторяющиеся паттерны в том, как юристы говорят о своей работе и отношениях с клиентами, какие ключевые слова и метафоры определяют эти отношения и как через них можно описать важные стереотипы, влияющие на создание текстов.
Участники интервью в целом признают проблему сложности создаваемых ими текстов, однако склонны смотреть на этот вопрос с разных сторон и объяснять, почему ответственность лежит не только на авторах. Иногда юристы вступают как бы в заочный спор с теми, кто обвиняет их в создании слишком сложных текстов. В этом споре, в частности, отвечают на стереотипные претензии: «что вы, юристы, там все время ковыряетесь ... мы просто договорились, что мы купим здание, например, торгового центра, за, не знаю там, за сто рублей, ну, что там писать как бы». Анализ вскрывает существующие стереотипы и представления о властных отношениях между клиентами и юристами. Несмотря на готовность сотрудничать с клиентом, отношения в паре с ним видятся скорее как иерархические, а юрист выступает в роли переводчика с профессионального языка на бытовой и обратно.
Ожидания относительно работы юриста, включая то, как он должен писать юридические тексты, исходящие от других юристов и обычных пользователей, часто противоречат друг другу. Более того, даже клиенты, не являющиеся юристами, могут иметь разные ожидания, а все эти ожидания не всегда можно согласовать. Необходимо учитывать принципы профессионального сообщества по созданию документов, все детали, чтобы защитить интересы клиента. Кроме того, как отмечают участники интервью, «лапидарные», «не детальные», «лишенные необходимых деталей тексты» приводят к возникновению споров и проблем. С другой стороны, ряд клиентов и других участников общественно-политического пространства хотят видеть более простой язык. Таким образом, проблема понимания документов, помимо аспектов языка и восприятия, коренится в ролевых ожиданиях и сложных социальных отношениях между различными участниками, а также в их различных целях. Анализ интервью показал, что члены профессионального сообщества, хотя и учитывают сложность создаваемых текстов как проблему для читателя-непрофессионала, тем не менее, в значительной степени ориентируются на потребности читателя-члена профессионального сообщества, для которого приоритетны такие свойства официальных документов, как детальность и точность.

1. Агеев В. С. Психологическое исследование социальных стереотипов // Вопросы психологии. 1986. №1. С. 95–101.
2. Блинова О. В. Оценка сложности русских правовых текстов: архитектура модели // Мир русского слова. 2022. №2. С. 4-13. 
 3. Почему юридические документы пишутся на сложном для понимания языке? URL: http://www.bolshoyvopros.ru/questions/3601255-pochemu-juridicheskie-dokumenty-pishutsja-na-slozhnom-... (дата обращения 2.12.2022)

Единого универсального определения понятия «дизайн» не существует. Можно найти определения, данные специалистами различных областей знаний. Так, в Толковом словаре русского языка С.И. Ожегова и Н.Ю. Шведовой «дизайн» определяется как «конструирование вещей, машин, интерьеров, основанное на принципах сочетание удобства, экономичности и красоты». Однако стоит отметить, что основным условием является то, что дизайн не должен менять функциональное назначение предмета. Возникает вопрос, могут ли являться объектом дизайна социальные и нормативные конструкции, такие, например, как международные отношения и международное право (да может ли быть объектом дизайна и право в целом)? В отечественной и зарубежной науке стали появляться работы, обосновывающие новые понятия: «правовой дизайн» (“legal design”), «конституционный дизайн» и пр. В основном в данных работах рассматриваются проблемы конструирования правовых текстов. Проблемами соотношения языка и права занимаются специалисты новой отрасли — юрислингвистики.
Дизайн правовых актов и правовых документов не стоит отождествлять с дизайном права как социального явления. Хотя, безусловно, не стоит отрицать наличия определенных элементов дизайна в конструировании нормативной базы. Логичность и непротиворечивость нормативной системы, доступность и понятность для всех субъектов, восприятие населением норм в качестве правовых — все эти задачи должны быть решены властью, и дизайн-решение правовых конструкций должно способствовать достижению целей правового регулирования. Право — результат деятельности человека и коммуникации. Это утверждение также относится и к международному праву. Теоретики права обосновывают два аспекта природы права — право естественное и право позитивное (т. е. созданное человеком). Но любая концепция права может быть передана лишь с помощью языковых средств. Таким образом, язык является основным инструментом конструирования правовой реальности. Изучая историю права, можно отметить, что некоторые правовые конструкции, разработанные еще в древнем мире, остаются актуальными до сих пор, приобретя характер правовых аксиом и правовых принципов. Такими являются, например, максимы римских юристов («не дважды за одно», «никто не может быть судьей в своем деле», «никто не может передать прав больше, чем имеет»). Можно также отметить, что одни конституции существуют долгое время без значительных изменений, а другие меняются. В одних государствах правовая система логична и понятна, в других право представляет собой очень сложную и запутанную конструкцию. Международное право отличается тем, что оно создается многими государствами, которые опираются на свой опыт и свои правовые конструкции, но, в то же время, при достижении ими консенсуса в понимании как сущности международного права, так и путей создания международно-правовой нормы. В разные периоды международными языками были французский и английский. Они внесли свой вклад в дизайн международного права. Национальные языки являются основой формирования внутригосударственных систем права. При создании международно-правовых норм и международно-правовых институтов сообщество государств может воспринимать или не воспринимать те или иные правовые категории, признаваемые в отдельных государствах. Так, международное право не стало воспринимать судебный прецедент как источник международного права, хотя он является основным источником в государствах общего права. В то же время стоит отметить несомненное влияние английского языка и английской судебной культуры на международные процессуальные отношения, особенно в области создания международных судебного органов и организации международного судопроизводства. Институт международного третейского разбирательства формировался на базе правовых, в том числе, лингвистических средств, созданных еще в древние века.
Французский язык, будучи языком международного общения в XIX в. оказал влияние не только на процесс создания международно-правовых актов, но также и на формирование обыкновений в сфере международных отношений, права внешних сношений, международного этикета. Латинский язык, несмотря на то, что в настоящее время не является языком общения, все же остается важной составляющей в формировании основы международно-правового регулирования. Известное выражение "Pacta sunt sevanda" (договоры должны соблюдаться) зачастую используется как замена текстуального выражения одного из основных принципов международного права — принципа добросовестного соблюдения международно-правовых обязательств. Дизайн международного права представляет собой форму, в которой существует система международного права в определенные эпохи. В настоящее время явно прослеживается тенденция замены правовых конструкций неправовыми (например, концепция «порядка, основанного на правилах»). Новые регуляторы международных отношений, не обладая свойствами правовых норм, вводятся в систему международного права, изменяя ее. Определение сущности международного права, его системы остается важнейшей и пока не решенной окончательно проблемой. Средства языка, лингвистический инструментарий являются определяющими в формировании дизайна современного международного права.

Социальные сети как инструмент регулирования статусной и корпусной языковой политики в современном Иране

Языковое многообразие; миноритарные языки и диалекты; документирование; Иран.

При сборе текстовой и мультимедийной информации с целью документирования исчезающих миноритарных языков формат свободного интервью, в ходе которого информант описывает интересующие его события в зависимости от собственного настроения и интересов (event-driven), иногда оценивается как более перспективная методология по сравнению с традиционным анкетированием по усмотрению эксперта [Bel, Gasquet-Cyrus: 2015, 115–119]. Аналогичным образом, благодаря определенной свободе в выборе тем для публикации и обсуждения, особого внимания заслуживает деятельность языковых активистов в социальных сетях, ставших в последние годы популярной площадкой для спонтанной фиксации материалов и удобным инструментом для сохранения языкового многообразия в полиэтнических странах.
Одной из платформ, широко используемых в Иране для статусного и корпусного регулирования «снизу», является Телеграм. Каналы языковых активистов стали объектом нашего исследования, целью которого является выявление и анализ сюжетов, связанных с функционированием многочисленных идиомов страны.
Языковая ситуация в Иране характеризуется большой пестротой, что обусловлено 1) значительным социальным и географическим варьированием официального языка, то есть персидского, 2) обязательным изучением и частым использованием арабского как языка религии, 3) все большей популярностью английского и 4) широким распространением билингвизма в ареалах доминирования тюркских и отличных от персидского иранских языков. Общей тенденцией является стремление молодежи переходить с родного языка на персидский [Modarresi: 2018, 332], при этом в случае языков с солидной социально-демографической базой, например, азербайджанского, курдского, туркменского, этот процесс идет значительно медленнее, чем с миноритарными языками и диалектами.
Подсчеты в отношении языков, оказавшихся на грани исчезновения, разнятся: от 25 согласно «Мировому атласу угрожаемых языков Юнеско» до 56, зафиксированных на сайте Endangered Language Project (ELP), и до 80, упомянутых на сайте Ethnologue. Все больше идиомов становится объектом описания в ходе составления «Сокровищницы диалектов Ирана» под эгидой Академии персидского языка Фархангестан и в рамках крупных международных проектов, например, таких, как «Атлас языков Ирана» [Taheri Ardali, Anonby: 2021].
Наряду с продвижением идеи бережного и уважительного отношения к языковому и культурному многообразию как к ценному невозобновляемому ресурсу, считается целесообразным расширять программы экономического выравнивания регионов для сокращения миграционных потоков из деревни в город. Также рекомендуется всячески поддерживать усилия, направленные на повышение престижа всех представленных в стране языков как в СМИ, так и в системе образования [Amini: 2022, 97-98], поскольку эта работа направлена прежде всего на молодежь.
Одним из механизмов привлечения внимания к судьбе миноритарных языков оказывается взаимодействие через социальные сети. Так, основные направления работы языковых активистов в Телеграм включают: 1) сообщения о выходе соответствующих статей в академических и университетских журналах, например, «Критический анализ степени угрожаемости языков»; 2) комментарии по дискуссионным вопросам аффилиации отдельных идиомов, например, «Этнонимический кризис и путаница в классификации лурских диалектов»; заметка о родстве диалектов центральной части лурского континуума; исторический видео-очерк «Народы, говорящие на языке Аршакидов»; 3) обсуждение с участием пользователей частных вопросов лексикологии, например, дискуссия пользователей по вопросу этимологии лурских слов āgêr и taš ‘огонь’, их формах, производных и использовании; 4) издание тематических подборок слов и терминов, среди них, например, анималистическая лексика лурских идиомов провинции Кохгилуйе и Бойер-Ахмад; 5) публикация поэзии и фольклора: см., например, стихи на тюркском сонгори с присланными подписчиками аудио и персидским переводом; фрагменты авторской поэзии на бахтиярском без перевода (Мехрдад Насери «Маснави дня Ашуры»); локальные варианты эпических сюжетов («Муса и пастух» на тати); 6) материалы об этнической и традиционной музыке с уточнением ареала распространения, генетических связей описываемого идиома и мультимедийными материалами, например, аккомпанемент и исполнение касыд (традиции шахрестана Ардестан); публикация о различных локальных традициях пения (аваз) на языке Делигони (распространен в центральных областях Ирана, родственен северо-западным языкам и диалектам, таким, как курдский, талышкий, татский, лакский); 7) кулинарные и этнографические очерки, например, «"Мах-бану" (Госпожа-месяц): традиционная кухня провинции Ардестан».
Среди проанализированных Телеграм-каналов можно выделить 1) лингвистические каналы, в которых затрагивается проблематика языкового многообразия, в том числе «Угрожаемые языки Ирана» (Endangered languages of Iran); 2) каналы, посвященные отдельным идиомам и документированию диалектных материалов, как «Академия лурского языка» (Farhangestān-e zabān-e lori); 3) персоязычные локальные каналы, сосредоточенные на продвижении отдельных идиомов и их статусе, например, «Солнце Ларестана» (Āftāb-e lārestān).

Литература: 1. Amini R. A critical reading on language endangerment: focusing on endangered languages in Iran // Journal of Critical Applied Linguistics Studies (JCALS). 2022. Vol. 1. № 1. P. 85–99.
 2. Bel B., Gasquet-Cyrus M. c and event-driven methods at the service of endangered languages // Endangered languages and new technologies. M.C. Jones (Ed). Cambridge: Cambridge University Press, 2015. P. 113–126. 
3. Modarresi Y. Sociolinguistics // The Oxford Handbook of Persian Linguistics. A. Sedighi, P. Shabani-Jadidi (Eds.). Oxford: Oxford University Press, 2018. P. 329–346. 
4. Taheri Ardali M., Anonby E., Hayes A. et al. The online Atlas of Languages of Iran: Design, Methodology and Initial Results// Jostārhā-ye zabāni. 1400 (2021). Vol. 12. № 2. P. 231–291.

Языковая политика; французский язык; английский язык; франкофония

Французский язык в каждой франкоязычной стране имеет свои национальные особенности, сложившиеся исторически. В странах Магриба (Алжир, Марокко, Тунис) импортированный французский язык выполняет важные функции культурной коммуникации, не имеет привилегированного статуса, в результате чего его связи с местными языками оказываются ослабленными. Французский становится импортированным адстратным вариантом и используется как иностранный язык в сфере межгосударственного общения, образования, науки, современного производства, средств массовой информации [Клоков 2003:11]. 
Наиболее напряженная ситуация наблюдается в Алжире. Провинция Французский Алжир существовала в 1830-1962 гг., а французский был официальным языком провинции. С получением независимости от Франции в 1962 г. французский остался важным языком. В настоящее время в Алжире французский язык не имеет статуса официального языка.
По данным XVIII саммита Международной организации франкофонии (OIF), проходившем в Тунисе в 2022 г., Алжир находится на третьем месте в мире по числу франкофонов (13,8 миллионов человек). На саммите президент Франции Э. Макрон признал снижение роли и распространения французского языка в странах Магриба. 
Конституция Алжира провозглашает официальными языками республики: арабский и берберский (тамазигхт) [Конституция Алжира: глава I, cт. 3, 4].
Алжир не входит в состав организации Франкофонии ввиду различных социальных, культурных и политических проблем [Grandguillaume: 75-78].
В разные годы правительство Алжира проводило политику арабизации, но французским в стране владеют практически все. В университетах, в научной среде преподавание и общение по-прежнему проходит на французском. Преподавание востребованных научных и технических специальностей происходит на французском, в то время как не столь престижные гуманитарные и социальные науки преподаются на арабском. Похожие явления можно наблюдать и в сфере труда, где без знания французского нельзя претендовать на некоторые позиции.
В последние годы в Алжире наблюдаются новые тенденции в языковой политике. Правительство взяло курс на замещение французского языка английским. Были предприняты следующие действия.
1. В июле 2022 г. президент Алжира Абдельмаджид Теббун приказал министерству образования подготовить учебники и учителей английского языка для замены уроков французского языка. Это стало первым актом государственной поддержки изучения английского языка в стране.
2. К прекращению доминирования французского языка подключились некоторые министерства, в том числе Министерство высшего образования и научных исследований, которое инициировало в социальных сетях референдум о принятии английского языка в качестве первого иностранного языка в университетах вместо французского.
3. 2 января 2023 г. советник министра высшего образования и научных исследований Алжира, Камель Баддари, запустил цифровую платформу для дистанционного обучения английскому языку более 30 000 преподавателей высшей школы. Программа стартовала при поддержке Массачусетского технологического университета в США (MIT). [Сайт Министерства высшего образования и научных исследований Алжира].
Данные реформы стали популярны среди молодёжи, которая знает, что со знанием французского можно найти работу только в Алжире и других франкофонных странах, если повезёт — во Франции. С английским возможностей намного больше. Алжирцы не знают английского, в стране даже нет ни одного телеканала или радиостанции на английском.
Рассмотрим функционирование применяемой языковой политики на примере объявлений о вакантных должностях на алжирских сайтах, поскольку там наблюдаются две противоположные тенденции. С одной стороны, это влияние распространённого во франкоязычных странах Европы инклюзивного написания, которое направлено на равноправное отображение на письме мужчин и женщин (Chargée des achats, Chargé de Clientèle (H/F), Chargé(e) Ressources Humaines, Stagiaire Chargé(e) de recrutement, Assistante administrative/commerciale, Assistante du DG, Caissier (H/F), Pharmatien(ne), directeur/directrice technique, Téléconseiller/téléconseillère, Téléopératrice, Éducatrice langue française, Agent d'entretien «Femme de ménage», Un(e) Assistant(e) comptable, Hotêsse d'accueil, Réceptionniste Commerciale, Assistant(e) Administratif(ve) et Commercial(e), Technicien industrielle, Coordinatrice Commerciale). 
C другой стороны, в заголовках объявлений часто можно встретить название вакантной должности на английском языке, что свидетельствует о внедрении английского языка в языковую систему Алжира (Community Manager, Cloud Solutions Administrator, Country Manager, IT Network&Telecom Engineer (H/F), Production supervisor, Sales Executive, Social Media Manager, DeVops Engineer, Senior Financial Controller, Assistant Training Manager).
На сегодняшний день принятые меры не дали конкретных результатов. Но данная тенденция сильно беспокоит Францию, которая, напротив, предпринимает всевозможные меры по укреплению положения французского языка в Алжире.

1. Клоков В.Т. Территориальные варианты французского языка. Конспект лекций. Саратов, 2003.
2. Grandguillaume G. La Francophonie en Algérie // Hermès, La Revue, 2004/3, № 40. P. 75-78. URL : https://www.cairn.info/revue-hermes-la-revue-2004-3-page-75.htm 
3. Конституция Алжира. URL: https://www.joradp.dz/trv/fcons.pdf
4. Сайт Министерства высшего образования и научных исследований Алжира. URL:https://www.mesrs.dz/index.php/fr/2023/01/03/m-baddari-procede-au-lancement-de-3-plates-formes-numeriques-dediees-a-lenseignement-de-langlais-des-doleances-et-de-la-signature-electronique/

Анализ положения языков в рамках мировой языковой системы, а также возможные в перспективе изменения традиционно вызывают интерес у отечественных и зарубежных социолингвистов. Особый интерес представляет уникальная история английского языка как глобального lingua franca и его перспективы в будущем.
Перспективы английского языка в XXI в. были рассмотрены Дэвидом Грэддолом еще в далеком 1997 г. [Graddol 1997]. Британский исследователь полагал, что положение английского языка как глобального lingua franca крайне нестабильно и может измениться даже под влиянием незначительного, как могло бы показаться, события. Попытка отказа от однополярного мироустройства, свидетелями которой мы сейчас являемся, в случае успеха обусловит существенные изменения в соотношении сил в рамках мировой языковой системы.
Ранее при попытках прогнозирования языковых изменений применялись экономическая модель Г. Хука и британская модель Engco. Однако результаты подобных исследований нельзя считать в полной мере объективными в силу субъективного характера самих экономических прогнозов. Кроме того, они не учитывают ряд социально-политических и культурных факторов. Анализ трендов Д. Грэддола является базовым шагом к альтернативному варианту прогнозирования — методу построения сценариев, который считается более эффективным при прогнозировании социальных процессов. Д. Грэддол учитывал такие факторы как демография, состояние мировой экономики, технологический прогресс, глобализация, сфера услуг, культура и социальное неравенство. Мы полагаем что данные факторы определяют не только положение английского языка, но и других элементов мировой языковой системы. Мировая система языков «имеет все характеристики того, что называется сложной системой» [Марусенко, с. 221]. Прогнозирование поведения такой системы в условиях текущей геополитической ситуации, на наш взгляд, не представляется возможным. Нами будет предпринята попытка рассмотреть, как пандемия Covid-19 и текущий геополитический кризис влияют на некоторые глобальные тренды, описанные Д. Грэддолом, и, как следствие, положение отдельных языков.
В результате анализа мы приходим к следующим выводам. 
1. Сжатие экономик США и стран Европейского союза определит снижение экономической привлекательности английского, французского и немецкого языков. Падения уровня жизни обусловит изменение самого стиля жизни в данных странах, что сделает американские и европейские реалии менее привлекательными для молодежи Азии, Южной Америки и Африки, где происходят активные социально-экономические изменения. Ускорение процессов экономической регионализации приведет к падению, возможно даже до минимальных значений, интереса к изучению английского языка в Индии, Южной и Юго-Восточной Азии.
 2. Китайский язык упрочит свои позиции в условиях отказа от концепции глобальной экономики и интенсификации процессов экономической регионализации, может занят положение регионального lingua franca. При этом в данном регионе сформируются двуязычные зоны при неоспоримом лидерстве китайского языка.
 3. Устойчивый спад интереса к русскому языку на постсоветском пространстве и за пределами стран бывшего СССР наряду с низкими темпами прироста населения РФ обуславливает 10 место русского языка в мировом рейтинге [Губернаторов]. Однако, на наш взгляд, русский язык имеет все шансы улучшить свои позиции в мировом рейтинге в случае благоприятного для России разрешения текущего геополитического кризиса при условии проведения государством определенной внешней языковой политики.
 4. Экономическая регионализация в Латинской Америке (тесное экономическое сотрудничество между Аргентиной, Бразилией, Парагваем и Уругваем) упрочит весомые позиции испанского языка в данном регионе, ускорив политику перехода от английского языка к испанскому, реализуемую на протяжении последнего десятилетия. На данный момент испанский язык уже является региональным lingua franca для данной территории. В условиях текущей геополитической ситуации давать прогнозы относительно глобального будущего испанского языка представляется затруднительным, хотя ранее наблюдались определенные предпосылки к более «глобальной» позиции испанского языка в мировой системе языков.
 5. В результате отказа от концепции однополярного мира английский уступит свои позиции в пользу некоторых региональных языков (мандаринского диалекта китайского языка, испанского и русского). Набор региональных языков будет зависеть, безусловно, от списка конкретных стран-бенефициаров. 
 6. Часть языковых изменений произойдет автоматически в ходе трансформации всей мировой системы. Отдельные изменения будут обусловлены языковой политикой отдельных государств, которая станет частью их внешней политики по усилению своих политических и экономических позиций.
 1. Graddol D. The Future of English? The Guide to Forecasting the Popularity of the English Language in the 21st Century. The British Council & The British Company (UK) Ltd, 1997, 2000, 64 с. // URL: https://www.teachingenglish.org.uk/sites/teacheng/files/pub_learning-elt-future.pd 
2. Губернаторов Е. Число изучающих русский язык в мире упало в 2 раза со времен распада СССР // https://www.rbc.ru/society/28/11/2019/5ddd18099a79473d0d9b0ab1 
3. Марусенко М.А. Языковая политика Европейского союза: институциональный, экономический и образовательный аспекты. СПб.: Издательский дом СПбГУ, 2914. 288 с.

Язык обучения; двуязычие; образовательная политика; международная конкурентоспособность

Выбор языка обучения во многом определяет характер национальной системы образования. Задачи, стоящие в рамках программы ЮНЕСКО “Образование для всех” перед богатыми и бедными странами, существенно отличаются: если первые могут более или менее самостоятельно определять свою политику, то в развивающихся странах решения чаще всего принимаются под внешним давлением.
При этом нужно учитывать, что большинство жителей африканских и азиатских государств являются многоязычными на местных языках. В то же время менее 5% населения так называемых “франкоязычных” стран говорит на французском, и около 5% населения “англоязычных” стран говорит на английском. Однако в Африке нет ни одной страны, в которой языком обучения после начальной школы был бы африканский язык. Поэтому западные теории двуязычия плохо применимы к развивающимся странам, также как малопродуктивным является перенос образовательной политики с одного континента на другой, из одной страны в другую.
В “Стратегии обучения 2020” предполагается, что бывшие колониальные языки должны использоваться как языки обучения для всех детей, хотя «за пределами Африки даже не поднимается вопрос, почему языки европейских стран даже с маленьким населением должны использоваться как языки обучения, включая университетский уровень [Education strategy 2011: 6-7].
При рассмотрении вопроса о выборе языка обучения необходимо принимать во внимание отношения Центр-Периферия, определяющие разные положения стран по отношению друг к другу. Центр состоит из привилегированных наций, а Периферия включает в себя бедные развивающиеся нации. Эти отношения описываются теорией зависимости, появившейся в 1960-х гг. в качестве реакции на теорию модернизации, утверждавшую, что все нации имеют возможность развиваться по модели североамериканских и европейских государств и достигать их уровня жизни. На глобальном уровне эти отношения объясняются при помощи миросистемного анализа, разработанного американским социологом Иммануилом Валлерстайном. Валлерстайн также ввел понятие Полупериферии, относящееся к странам, которые совмещают оба типа деятельности, центральный и периферийный (Россия, Испания, Турция, Китай, Иран и т. д.) [Валлерстайн 2006]. Валлерстайн первым поставил вопрос, каковы пределы возможностей целенаправленного изменения мира и могут ли развивающиеся страны догнать Запад? К сожалению, ответ был отрицательным. После Второй мировой войны лидером миросистемы стали США, а страны Третьего мира, получившие независимость в результате распада колониальных империй, превратились в источник политической нестабильности и взяли курс на геополитическое самоопределение. В это время появилась концепция развития, сторонники которой считали, что национальные государства, в общем и целом, развиваются одинаково, но с разной скоростью, поэтому в конечном итоге все государства будут более или менее одинаковыми.
Таким образом, наиболее развитая страна должна быть примером для менее развитых, побуждая отстающих следовать ее путем и обещая в конце этого пути лучшую жизнь и более либеральный режим [Валлерстайн 2006: 62-63]. Если же те не стремятся следовать по указанному пути, то для вразумления неразумных существуют такие мировые структуры, как ООН, ЮНЕСКО, ОЭСР, Всемирный банк и Международный валютный фонд. В том, что касается образования, к Центру относятся нации, которые имеют развитые системы образования и руководят проектами по развитию образования в развивающихся странах. В Полупериферию входят страны, ориентирующиеся на Центр, но имеющие некоторые периферийные характеристики и из-за этого не могущие достичь стандартов Центра. К Периферии относятся менее развитые системы образования, которые обычно развиваются под руководством стран Центра. Но разработанные в странах Центра экспланаторные модели как правило непригодны для понимания образовательных ситуаций в разных группах развивающихся стран, потому что богатство и бедность несовместимы [Frontini 2009: 28]. Глобальные субъекты и спонсоры образовательных процессов (транснациональные корпорации, международные финансовые организации, международные и региональные организации, ОЭСР и т. д.) продвигают собственную политику, цели и концепты, такие как обучение в течение всей жизни, социальный капитал, развитие и т. д. во все страны мира, что приводит к доминированию этих наднациональных организаций над национальными системами образования [Dale 2005: 132].
В результате решения, которые принимаются на национальном уровне и внутри систем образования, институционализируются в том культурном контексте, в котором их предстоит выполнять, но их главная функция — формировать гражданскую идентичность и национальное сознание — заменяется на достижение других целей. Сегодня целью систем образования стала международная конкурентоспособность, инвестиционная привлекательность и производство знаний и навыков, необходимых на рынке труда. Результатом такой образовательной политики стало поведение некоторых групп населения РФ после начала Специальной военной операции.

1. Валлерстайн И. Миросистемный анализ: введение / Пер. с англ. Н. Тюкиной. Москва: Изд. дом «Территория будущего», 2006. 248 с. 
2. Dale R. Globalisation, knowledge economy and comparative education // Comparative Education. 2005. Vol. 41(2). P. 132.
3. Education strategy 2020 Learning for all: Investing in people’s knowledge and skills to promote development. Washington, DC: World Bank Group, 2011. 112 p. 4. Frontini S. Global Influences and National Peculiarities in Education and Training // H. B. Holmarsdottir, M. O‘Dowd (Eds). Nordic Voices: Teaching and Researching Comparative and International Education in the Nordic Countries. Rotterdam/Boston/Taipei: Sense Publishers, 2009. P. 25–38.

Английский как lingua franca в Брюссельском столичном регионе: реалии и перспективы

За последние десятилетия формирование полилингвального ландшафта Брюсселя и распространение английского языка на всех уровнях общественной жизни вызваны политическими, экономическими, культурными и этническими трансформациями бельгийской столицы. Языковая ситуация столичного региона Брюсселя представляет особый интерес для социолингвистического исследования, поскольку на фоне монолингвальной нидерландскоязычной Фландрии и франкоязычной Валлонии он выступает единственным официально двуязычным территориальным образованием Бельгии. Однако в последние десятилетия сосуществование французского и нидерландского языка в столице было «нарушено» экспансией английского как международного языка в большинстве сфер политической, экономической и деловой коммуникации брюссельского общества.
Столица Бельгии, территориально расположенная в Ville de Bruxelles (Stad Brussel) и образующая центр ЕС, еще больше подчеркивает важность понимания социолингвистических и культурологических процессов в данном регионе. Стремительно меняющийся лингвистический профиль Брюсселя и вынужденные изменения языковой политики государства, диктуемые мультикультурными процессами с одной стороны и миграционной политикой многонационального государства с другой, обусловливают актуальность исследования. Научная новизна заключается в рассмотрении сложившейся языковой ситуации Брюссельского региона как трехкомпонентной экзоглосии, в отличие от распространенной двухкомпонентной модели.
Цель исследования заключается в выявлении специфики формирующейся многокомпонентной экзоглоссной языковой ситуации и перспективах ее эволюции. В ходе исследования использовался историко-компаративный метод, позволяющий уточнить эволюцию языковых процессов Брюссельского столичного региона. Языковой вопрос в Брюсселе политизирован как нигде в Европе. Чтобы сбалансировать политические силы, в 1963 г. между северным (нидерландскоязычным) и южным (франкоязычным) регионами была проведена языковая граница, официально разделившая Бельгию на две языковые зоны. Однако деление по лингвистическому и географическому принципу дает повод националистам с обеих сторон (особенно фламандским партиям) раскачивать политический ландшафт в стране и провоцирует сепаратизм [Obasi 2021]. 
Сложная политическая ситуация, непростое историческое взаимодействие французского и нидерландского языков, трансформация фламандского города в многонациональный мегаполис, в котором доминирующим языком деловой коммуникации стал французский, приток мигрантов, и, как следствие, поликультурная среда и языковое разнообразие обусловило предпосылки для формирования мультилингвальной языковой ситуации.
Несмотря на то, что бельгийская столица официально двуязычна (официальными языками является французский и нидерландский), треть населения использует английский язык в повседневной коммуникации и более 33% используют нидерландский [Janssens 2013]. Распространенность английского языка свидетельствует о его статусе как наиболее широко используемого lingua franca не только в официально-деловой сфере, но и в трудовой деятельности экспатриантов Брюсселя [Krizsán, Erkkilä 2014]. Влияние английского также испытывает сфера высшего образования: более 60 образовательных программ Свободного Университета Брюсселя (Vrije Universiteit Brussel) предлагаются на языке международного общения [https://www.vub.be/]. Политика мультикультурализма и многоязычия, осуществляемая брюссельским региональным парламентом с одной стороны, и, как следствие, распространение европейского английского («European English») с другой — наиболее вероятный сценарий развития языковой ситуации бельгийской столицы; возможный результат —трансформация двухкомпонентной экзоглоссной ситуации в трехкомпонентную.
Итак, в докладе предпринята попытка анализа языковой ситуации Брюсселя, социолингвистических процессов, обуславливающих своеобразие существующей двухкомпонентной экзоглоссной ситуации, проиллюстрировано широкое распространение английского как lingua franca во всех сферах общественной жизни столичного региона Брюсселя. Происходящие социолингвистические трансформации данного региона требуют дальнейших исследования и уточнения вопросов, связанных с проблемами языковой политики в условиях глобализации мирового сообщества. 

1. Obasi Ch. Belgium: The Case of Flanders and Wallonia. URL: https://harvardpolitics.com/flanders-and-wallonia/ 2. Janssens R. Meertaligheid als cement van de stedelijke samenleving [Multilingualism as cement of urban society]. Brussels: VUB Press, 2013. URL: https://thelanguageindustry.eu/en/meertaligheid/3033-meertaligheid-als-cement-van-de-brusselse-samenleving
3. Krizsán, A., Erkkilä, T. Multilingualism among Brussels-based civil servants and lobbyists: Perceptions and practices. Language Policy. 2014. №13 (3). P. 201–219.
4.Vrije Universiteit Brussel URL: https://www.vub.be/

Международный конгресс испанского языка (CILE) как инструмент успешного межгосударственного менеджмента в сфере языковой политики

Международный конгресс испанского языка; паниспанская языковая политика

Межгосударственный менеджмент в сфере языковой политики в странах испанской речи в настоящее время опирается на хорошо подготовленную в течение более чем двухсот лет (с начала XIX в.) историческую почву и единую продуманную позицию их правительств, выступающих единым фронтом и предпринимающих четко скоординированные усилия в этом направлении.
Начало данной, не имеющей ранее аналогов претенциозной инициативе, было положено в конце XX в. во время межправительственных встреч, а также на международных собраниях академического сообщества, когда поступательный интеграционный процесс стала регулировать политическая воля правительств испаноязычных государств. Испанский язык был единогласно назван основным связующим инструментом, местом встречи народов, «проводником согласия и толерантности» [Don Juan Carlos, El País, 11.10.2001], а также важной скрепой в деле достижения и сохранения общеполитического единства. Данное заявление не только определило предназначение испанского языка как главного звена, объединяющего различные народы, но и наделило юридической силой задуманную языковую политику, т. е. узаконило все директивы, касающиеся охраны и поддержания языкового (а, следовательно, социального, политического и дипломатического) единства.
Главным проводником межгосударственной языковой политики, получившей название паниспанской, стала Ассоциация Академий Испанского языка (ASALE), действующая совместно с испанской Королевской Академией языка (RAE) и Институтом Сервантеса (IC), которые в 1997 г. учредили Международный Конгресс Испанского языка (CILE). Этот интернациональный форум, проходящий каждые три года под патронажем глав правительств испаноязычных стран, является не только дискурсивным пространством для обсуждения паниспанской языковой политики, но и выполняет законодательную функцию по определению ее направлений.
Помимо первых государственных лиц (Короля Испании, президентов соответствующих стран) и политических деятелей, конгресс собирает на свои заседания представителей академического, научного, образовательного и издательского сообществ, журналистов, писателей, кинематографистов, бизнесменов и деятелей культуры испаноговорящего мира, которые обсуждают самый широкий круг проблем, связанных с жизнью и использованием испанского языка. За более чем двадцать пять лет участники конгрессов CILE успели обсудить такие важнейшие темы, как:
1. Zacatecas, 1997: «Испанский язык и СМИ» (“La lengua y los medios de comunicación”, I CILE);
2. Valladolid, 2001: «Испанский язык в информационном обществе» (“El idioma español en la sociedad de la información”, II CILE);
3. Rosario, 2004: «Языковая идентичность и глобализация» (“Identidad lingüística y globalización”, III CILE);
4. Cartagena De Indias, 2007: «Настоящее и будущее испанского языка. Единство в многообразии» (“Presente y futuro de la lengua española: unidad en la diversidad”, IV CILE);
5. Valparaíso, 2010: «Америка в испанском языке» (“América en lengua española”, V CILE);
6. Panamá, 2013: «Испанский язык в книге: от Атлантики до Тихого океана» (“El español en el libro: del Atlántico al Mar del Sur”, VI CILE);
7. Puerto Rico, 2016: «Испанский язык и креативность» (“Lengua española y creatividad”, VII CILE);
8. Argentina, 2019: «Америка и будущее испанского языка. Культура и образование, технологии и предпринимательство» («América y el futuro del español. Cultura y educación, tecnología y emprendimiento”, VIII CILE).
Первый конгресс (I CILE, 1997), проходивший под лозунгом «Испанский язык и средства массовой информации», решал самую насущную на тот момент проблему языкового многообразия, выражающегося в вариативности грамматических и лексических форм в странах испанской речи и их обязательной унификации в масс-медийных текстах. На своем первом форуме представители испаноязычных книжных, печатных и аудиовизуальных СМИ в ходе совместного обсуждения наметили приемлемые для всех варианты решений, позволяющие обеспечить гармоничное развитие испанского языка как средства коммуникации в соответствии с его исторической эволюцией (будущим без границ), творческим динамизмом, культурным опытом и многоголосием. С тех пор Международный конгресс испанского языка (CILE) зарекомендовал себя как инструмент успешного межгосударственного менеджмента в сфере языковой политики.
На последующих конгрессах академическая языковая политика приобрела паниспанское измерение, позволяющее рассматривать совокупность принятых в различных испаноязычных странах норм как основывающихся на общей базе, реализующейся при формальном общении в литературной речи и имеющей сходство на всем испаноязычном пространстве. Прошедшие два десятилетия отмечены яркой результативностью совместной академической деятельности, которая выразилась в реализации всех заявленных проектов по подготовке основополагающих кодифицирующих испанскую языковую реальность трудов и определении новых горизонтов.

1. Раевская М. М. Испанский язык в современном историческом контексте: ответы на вызовы XXI века// Вестник Московского университета. Серия 19: Лингвистика и межкультурная коммуникация, издательство Изд-во Моск. ун-та (М.), 2019, № 4. С. 109–121. 
2. Rizzo, M. F. Los congresos de la lengua española: configuración de una matriz discursiva // Anclajes XX (3), 2016. P. 59–75. URL:http://dx.doi.org/10.19137/anclajes-2016-2034.

Древнеанглийские поэтические фрагменты с руническими «подписями» Кюневульфа: гномика, лирика или «актуальные» тексты? / Old English poetic fragments with Cynewulf’s runic "signatures": gnomics, lyrics or "actual" texts?

Древнеанглийская поэзия; Кюневульф; руны; гномика; лирика; «актуальная» поэзия. Рассматриваются идеографическая и фонематическая функции рун в рунических «подписях» поэта Кюневульфа в концовках четырех аллитерационных поэм («Елена», «Судьбы апостолов», «Юлиана», «Христос-II»). Символическое значение имени собственного выявляется через обращение к трем уровням семантической интерпретации фрагментов текста, обнаруживающих черты гномики, лирики и «актуальной» поэзии.

Древнеанглийский поэт Кюневульф – Cyn(e)wulf (кон. VIII – нач. IX вв.) «вписал» свое имя рунами в концовки четырех аллитерационных поэм («Елена», «Судьбы апостолов», «Юлиана», «Христос-II»), сохранившихся в рукописях конца X в. Рунические знаки заменяют здесь отдельные, требуемые по смыслу древнеанглийские слова, то есть выступают в идеографической функции, сохраняя, вместе с тем, и функцию фонематическую, поскольку в итоге каждый раз складываются в одно и то же имя собственное. Включение в латинскую (по происхождению) и христианскую (по содержанию) письменность инородных знаков, которые прежде ассоциировались с языческой магией, само по себе достойно удивления. Еще большим парадоксом может показаться то, что указанные функции могут вступать в противоречие друг с другом: так, в поэме «Юлиана» прочтение трех составляющих краткую поэтическую строку знаков (ᚳ ᚣ ond ᚾ) как целого слова (cyn «род») нарушает ритм аллитерационного стиха, а «пословное» их прочтение (cen «факел», yr «лук (оружие)» и nyd «нужда») как будто бы дает бессмыслицу [Волконская 2021: 311]. Однако противоречие снимается, если учесть, что «разгадывание» знаков предполагало три разных уровня осмысления текста, отвечавших его комплексной направленности — нарисовать картину мира, раскрыть переживания поэта и оказать воздействие на аудиторию.На первом уровне, который обнаруживается в тематической и синтаксической организации нарратива, анализируемые фрагменты поэм максимально приближены к жанру «гномических стихов»: их формульная фразеология направлена на передачу мотива ubi sunt (бренности земного бытия) и темы Страшного Суда. Здесь каждый знак требует отвечающей контексту семантики. Более чем в половине случаев «значения» рун легко вывести из их интерпретаций в англосаксонской «Рунической поэме» (“Runic poem”), причем некоторые имеют германские параллели (ср. feoh «богатство»). Однако возможны и расхождения: так, комментаторы «Елены» допускают три толкования для руны ᚳ — не только cen «факел», но и cene «отважный», cyn «род» (человеческий) [Elene 1996: 72], что говорит о расшатывании отношений между означаемым и означающим в эпоху, когда знак теряет связь с ритуалом. Становится возможным и смысловое варьирование одного концепта в разных контекстах, что отражается в переводах соответствующих мест памятников на современный английский язык [Anglo-Saxon Poetry 1957: 147, 177, 179–180, 233]. Если расположить руны в последовательности, соответствующей порядку букв в имени, то складывается общая картина непрочности земной жизни. Ее смысл можно выразить так (каждое понятие, обозначенное русскими заглавными буквами, является обобщением ряда английских переводных эквивалентов.: ЧЕЛОВЕК (Bold Warrior, Torch — C) претерпевает разного рода БЕДЫ (Evil, Misery — Y) и СКОРБИ (Sorrow, Distress, Constraint — N); РАДОСТИ (Joy, Gladness, Pleasure — W) лишь временно ПРИНАДЛЕЖАТ НАМ (Ours, Possession — U) и утекают, словно ВОДА (Water, Waterfloods — L), как и БОГАТСТВО (Wealth, Fortune — F).Однако на втором, более «глубинном» уровне, в контексте целостной композиции фрагментов, где за переживающим свои несчастья «несчастливцем» вырисовывается фигура самого поэта (аналог можно найти в англосаксонской поэме «Деор»), точная реконструкция значений не столь важна, поскольку руны воспринимаются как метонимическая замена целого (имени) его частью (буквами), а обозначаемые ими концепты всего лишь формируют ассоциативное поле разгадываемого имени (поэтому становится возможной перестановка знаков в тексте). Отсюда ᚾ (‘nyd’) может стать наименованием человека, если в похожем контексте тот был обозначен как ‘ᚾ gefera’ «спутник нужды (печали)». И ‘ᚳ drusende’ (будь то «факел тлеющий», или «гибнущее человечество», или «поникший герой») остается на этом уровне лишь символом того лирического «я», которое в форме местоимения появляется во всех фрагментах. А в конце поэмы «Судьбы апостолов» поэт прямо говорит читателю, что собирается ввести имя того, кто «сработал эту меру [стихи]» (hwa þas fitte fegde). Неоднократно прослеживается обращение поэта не только к самому себе, но и к читателю, с просьбой молиться о спасении души. И здесь открывается третий уровень осмысления данных текстов, сближающий его с «актуальной» поэзией заклинаний. Весьма значимо стремление монастырского поэта силой своего имени и силой своего словесного искусства запечатлеть в сознании читателей истины веры. Ведь рунические знаки, будучи изначально связываемыми со сверхъестественной силой, как бы постоянно скрывали в себе силу слова [Смирницкий 2001: 239]. Восприятие рун как «сакрального» средства, обладающего способностью воздействовать на читателя, сохранялось и в монастырской книжности. Литература: 1. Волконская М.А. Развитие английской письменности и кодификация орфографии (приложение) // О.А. Смирницкая. История английского языка: учебник (при участии М.А. Волконской / О.А. Смирницкая, М.А. Волконская. М.: МАКС Пресс, 2021. С. 302–345. 2. Смирницкий А.И. Вопрос о происхождении рун и о значении праскандинавских надписей как памятников языка // Атлантика. Записки по исторической поэтике. Вып. 5. М.: Издательство Московского университета, 2001. С. 230–254. 3. Anglo-Saxon Poetry / Selected and translated by R.K. Gordon. London, 1957.Elene / Ed. by P.O.E. Gradon. Revised edition. Exeter, 1996.

Новаторы и консерваторы: о рецепции традиционных стереотипных элементов в среднеанглийской поэзии. / Traditionalists and Pioneers: On the Reception of stereotypical elements in Middle English poetry

традиционная поэзия, продуктивные модели, стереотипные структуры, лингвистика текста, среднеанглийская поэзия, аллитерационный стих

Вторая половина XIV в. оказалась для Англии временем консолидации английской нации, а также временем сложения единого общенационального английского литературного языка в условиях царившего вокруг многоязычия (латынь для богослужения, образования и юриспруденции; французский для нобилитета и изящной словесности; англосаксонские диалекты для повседневного общения простолюдинов). Уже с начала XIII в. английский возвращает себе позиции, утраченные на полтора столетия вследствие нормандского завоевания: им перелагаются библейские и евангельские легенды, излагаются монастырские правила, на него переводятся и пишутся рыцарские романы и псевдоисторические хроники, а с 1252 г. он используется в официальных документах (Прокламация Генриха III). В дальнейшем, для английской литературы, и, в первую очередь, поэзии остро встает проблема выбора вектора дальнейшего развития, где с одной стороны её ждало повторение общеевропейского пути под влиянием уже сложившихся национальных литератур Италии и Франции, а с другой — необходимость обнаружения и культивирования локальных черт, ведущих свое начало от более раннего, исконно-самобытного состояния, предшествовавшего нормандскому завоеванию. И если за первой стратегией видна роль "отца английской литературы" Джеффри Чосера, чьё чувство языка вкупе с широчайшей эрудицией позволили ему преодолеть изначальную бедность английской рифмы и приблизиться к уровню лучших поэм эпохи Возрождения, то вклад представителей второго направления долгое время оставался значительно недооцененным, рассматриваясь как вещь в себе. Речь идет о преимущественно анонимной группе авторов поэм круга так называемого Аллитерационного возрождения - литературного течения, распространившегося в западно-центральном регионе, расцвет которого пришелся на вторую половину XIV в., приложивших усилия к адаптации стихотворного размера, восходящего еще к древнегерманским временам, к языковым реалиям среднеанглийского периода.
Несмотря на разницу в отправных точках, и Чосер, и мидлендские поэты в своих экспериментах с длинной строкой пришли к весьма близким результатам. Многие считают важнейшим вкладом Чосера именно введение пятистопного ямба, ранее не встречавшегося в английской поэзии, в отличие от четырехударной аллитерационной строки, возвращение к которой лишь изредка происходило в отдаленных от центра регионах средневековой Англии. Обе формы могут рассматриваться как героический стих, к достоинствам которого над только зарождающейся строфикой С.М. Боура относит бóльшую свободу и разнообразие, а также возможность варьирования коротких и длинных предложений; достижение эффекта неожиданности, посредством обрывания или завершения предложения в середине строки; широту доступа к инвентарю устойчивых формул и выражений; добавление описаний мест и вещей без необходимости их соотношения с требованиями строфы [Боура 2002:54]. Таким образом обе строки, располагая примерно равным количеством слогов в целом удовлетворяли предъявляемым требованиям, с той лишь оговоркой, что в долгосрочной перспективе именно метр Чосера, не будучи связанным лексико-синтаксическими ограничениями – неизбежным следствием использования аллитерации, оказался более гибким и независимым от содержания, что и было продемонстрировано им в жанрово-сюжетном многообразии Кентерберийских рассказов, стилистические особенности одной из новелл которых – Рассказа Рыцаря — могут свидетельствовать о том, что Чосеру были хорошо знакомы как минимум две аллитерационные поэмы: "Sir Gawain and the Green Knight" и "The Wars of Alexander", причем схождения не могут быть объяснены за счет обстоятельств личной биографии автора (известно, что из этого региона происходил его отец).
Также нужно отметить, что вопреки желанию ряда исследователей, стремящихся обнаружить "сплошную формульность" в текстах поздних литературных традиций, корпус поэм Аллитерационного возрождения едва ли можно назвать однородным, более того по меткому замечанию Н.Ф. Блейка, это единственный корпус, выделяемый на основании размера [Blake 1979, 205—214]. Своеобразный язык поэм является прямым следствием размера и сводится к нескольким синонимическим рядам для обозначения наиболее частотных понятий, небольшому набору аллитерирующих коллокаций как правило имеющих устойчивую связь с темой, а также конструкциям из служебных слов, образующих своего рода синтаксический каркас, обретающий связь с повествованием лишь по заполнении иктовых позиций знаменательными частями речи. Ближе всего к формулам устно-формульной теории Пэрри-Лорда оказывается система метрических заполнителей - вспомогательный инструментарий, позволяющий дооформить строку, почти ничего не добавляя к содержанию. Единственная подробно разработанная с точки зрения формы тема — описание и именно его структурные особенности Чосер детально воспроизводит в фрагментах, посвященных Ликургу (стр.2128—2154) и Эметрию (стр. 2155—2186), перелагая их все тем же пятистопным ямбом и воздерживаясь от заимствования функционально бесполезных для него элементов (напр. из 11 синонимов для "мужа, воина" он использует только 4, которые, впрочем, являются общеупотребительными).
Передача элементов традиционной поэтики в иную "систему координат" в условиях, определяемых концепцией комплементарного авторства — отдельная проблема, изучение которой должно включать формальный и функциональный аспекты, чему и планируется посвятить предполагаемый доклад.

Боура С. М. Героическая поэзия. М., 2002, с. 54. 
N. F. Blake, “Middle English Alliterative Revivals,” Review 1 (1979), 205—14.

История Эрманариха и Сунильды: варианты, развитие, мотивы / Story of Ermanaric and Sunilda: variants, evolution and motives

Доклад посвящен изучению истории Эрманариха и Сунильды из Getica Иордана, которая имеет многочисленные параллели в германских и скандинавских эпических и исторических памятниках. Основные источники сюжета об Эрманарихе и Сунильде: сама Getica – один из первых нарративных памятников раннего Средневековья, центральные записи скандинавского эпоса – обе Эдды и Сага о Вёльсунгах. Наиболее подробной эта история является в Gesta Danorum Саксона Грамматика, который активно пользовался устной традицией при создании своего исторического труда. Наиболее ранний после Getica вариант – в знаменитой щитовой драпе Браги Старого, посвященной Рагнару Лодброку. Отголоски истории о смерти Эрманариха встречаются и в других текстах, как устного (например, Сага о Тидреке из Берна), так и сугубо письменного происхождения (например, Кведлинбургские Анналы). Исследование сюжета об Эрманарихе и Сунильды выполнена в рамках работы над кандидатской диссертацией о влиянии готской культурной традиции на текст Getica Иордана и методах, с помощью которых это влияние можно пытаться обнаружить. Опираясь на подход, применяющийся в устной теории Перри-Лорда [Лорд, 2018], я выстроила полную схему развития сюжета с учетом всех основных его средневековых записей, которая позволяет точнее иллюстрировать закономерности развития этого сюжета на протяжении всего времени его устного бытования в различных традициях, а также выдвинуть предположение о конфигурации записи этого сюжета в Getica Иордана – первой из нам известных. Так очевидное совпадение версии Getica с наиболее важными точками развития сюжета в других записях дает возможность разрешить переводческую трудность в понимании текста памятника, предположить, что мы имеем дело с аллюзией на знакомый автору сюжет, а также утверждать, что история Эрманариха и Сунильды бытовала в VI веке в среде, с которой был знаком автор Getica, а значит, является свидетельством влияния на текст памятника готской устной культуры. Первый момент важен для понимания текста Getica [Brady, 1943], второй – для изучения возможных вариантов записи фольклора и его отражения в письменных текстах, третий – для научной дискуссии о том, насколько в Getica Иордана отражается готская устная традиция [Вольфрам, 2003], существовала ли она вообще, можно ли говорить на основании анализа текста памятника о готской этнической и/или культурной идентичности [Goffart, 1988]. Исследование структуры сюжета об Эрманарихе и Сунильды и его вариаций позволяет рассматривать этот сюжет как историю старого короля, причем маркер этого есть в тексте первого же варианта – в Getica. В частотной связке с этим мотивом выступает мотив адюльтера, реального или мнимого (что также присутствует в Getica), который связан с поведением представителей следующего поколения — племянника или сына. Они появляются в более поздних версиях сюжета. Также анализ помог выявить любопытный момент, связанный с еще одной устойчивой подробностью, сохраненной во всех вариантах сюжета: в гибели Сунильды через растаптывание конями. Этот момент прочно связан с колдовством во всех поздних вариантах сюжета, а в тексте Getica соседствует с рассказом о происхождении гуннов от готских колдуний. Учитывая тот факт, что женщины вообще крайне редко встречаются в тексте памятника, представляется разумным обратить внимание на то, что само их появление как правило увязано с колдовством, членовредительскими наказаниями (или смертью в их результате), а также с мотивом адюльтера или нежелательного брака. Еще одна устойчивая подробность, фигурирующая в тексте Getica и сохранившаяся в последующих вариантах – это недостаточность действий братьев-мстителей для смерти Эрманариха. Эта недостаточность в скандинавских вариантах объясняется через существование третьего брата, который был убит во время распри в дороге: он должен был отрубить Эрманариху голову, тогда как другие два брата отсекли конечности. Стоит обратить внимание на тот факт, что в Getica Сар и Аммий наносят рану в бок — то есть туда, куда конечности крепятся, про голову же не говорится ничего. В германском варианте из Gesta Danorum нет истории о братьях и их сборах для мести, но присутствует любопытно рационализированный мотив недостаточности вследствие распри: сказано, что осаждающие замок Эрманариха на свои силы рассчитывать не могли, поэтому им потребовалась помощь колдуньи (которую, кстати, зовут Гудруна). Интересно, что заканчиваются все варианты сюжета о смерти Эрманариха крупным (в категориях каждого текста, конечно) сражением между его людьми и нападающими братьями и/или их войском. В Getica эта функция отдана войне с пришедшими гуннами, невольными союзниками которых выступили братья Сунильды. Во время доклада будет представлена схема со всеми узловыми точками развития сюжета, их связями и возможным объяснением возникновения этих связей. 
 
1. Brady C. The Legends of Ermanaric. University of California Press, 1943.
2. Goffart W. The Narrators of Barbarian History (A.D. 550-800): Jordanes, Gregory of Tours, Bede, and Paul the Deacon. Princeton, 1988. 
3. Вольфрам Х. Готы. От истоков до середины VI века (опыт исторической этнографии). Под ред. М. Б. Щукина, Н. А. Бондарко и П. В. Шувалова. СПб, 2003. 
4. Лорд А.Б. Сказитель. Перевод с англ. Ю.А. Клейнера и Г.А. Левинтона. 2-е изд. Изд-во ЕУ СПб. 2018.

Средневерхненемецкие поэмы о Дитрихе Бернском в контексте сказания о нибелунгах: к вопросу о структуре эпической традиции / Middle High German poems about Dietrich of Bern in relation to the Nibelungen legend: towards the structure of epic tradition.

Ряд эпических произведений XIII в. немецкой средневековой литературы посвящен сюжетам, связанным с историей Дитриха Бернского, в которой он предстает как благородный воин и король, несправедливо лишенный своих владений дядей Эрманарихом (Эрменрихом). Эти поэмы были особенно популярны не только в аристократической, но и в народной среде благодаря простому и развлекательному содержанию. Во многих из них встречается излюбленный мотив сватовства — например, в поэмах «Ортнит» и «Вольфдитрих» (ок. 1230 г.), героями которых выступают предки Дитриха, а также в «Бегстве Дитриха». Поэмы о Дитрихе Бернском делятся на исторический и приключенческий циклы. К первому относятся памятники, посвященные истории Хильдебранда (например, «Поздняя песнь о Хильдебранде XIII в., в рукописи XV вв.), а также истории изгнания Дитриха, его службы о Этцеля и возвращения в Равенну — «Смерть Альпфарта» (1250/80, фрагмент), «Бегство Дитриха» (2-я пол. XIII в.), «Равеннская битва» (2-я пол. XIII в.) и поздняя поэма «Смерть Эрменрика» (XIII в., в рукописи XVI в.). «Авантюрный» эпос о Дитрихе повествует, в основном, о юношеских приключениях Дитриха в горах южного Тироля и содержит сказочные мотивы — борьбу с великанами, карликами, драконами или язычниками («Песнь об Экке», 1-я пол. XIII в.; «Зигенот», XIII/XIV вв.; «Виргиналь», 2-я пол. XIII в.; «Лаурин», 2-я пол. XIII в., и др.). В поэмах «Розовый сад в Вормсе» (2-я пол. XIII в.) и «Битерольф и Дитлейб» (сер. XIII в.) появляются герои рейнского цикла — Зигфрид, Хаген и бургундские короли, Вальтер Аквитанский, — вступающие в поединки с Дитрихом [cм. подробнее: Brunner 2007: 252–257].
 Все поэмы о Дитрихе имеют сюжетно и хронологически связаны со второй частью «Песни о Нибелунгах» (“Das Nibelungenlied”), которая по праву считается наиболее зрелой версией сказаний о нибелунгах и главным памятником немецкого национального эпоса. Около 1200 г. в придунайском городе Пассау анонимный австрийский поэт — вероятно, по заказу епископа Вольфгера фон Эрла — объединил сказания о великом воине Зигфриде, деве-воительнице Брюнхильде и гибели королевства бургундов, бытовавшие ранее главным образом в устной традиции среди разных германских народов, в одну поэму, насчитывающую 39 «авентюр» (глав), длиной ок. 10000 стихов. Произведение сохранилось в 11 полных списках и 24 фрагментах. Самыми ранними и текстологически ценными являются три рукописи, относящихся к XIII в. — А (Мюнхен, кон. XIII в., 2316 строф, с сокращениями), В (Санкт-Галлен, сер. XIII в., 2376 строф) и С (Карлсруэ/Донауэшинген, 1-я пол. XIII в., 2442 строфы, с дополнениями). Все три рукописи обнаруживают расхождения в количестве строф и содержат ряд разночтений, однако в целом сохраняют общее единство повествования. При этом А и В вместе с родственными списками образуют редакцию „Not“ (по последнему слову текста: “der Nibelunge nôt” — «трагедия Нибелунгов»), а С и др. — редакцию “Lied” (“der Nibelunge liet” — «Песнь о Нибелунгах»). Почти во всех полных списках за текстом Песни следует небольшая поэма «Плач» (“Diu Klage”), написанная парными рифмами, в которой оплакиваются трагические события эпопеи. Несмотря на то, что автор поэмы не известен по имени, его индивидуальный вклад в художественную обработку традиционных сюжетов и форм трудно переоценить. «Песнь о Нибелунгах» — это не редакционный свод ряда кратких анонимных песен, как в героическом цикле «Старшей Эдды», а результат полной переработки кратких аллитерационных повествовательно-диалогических песен в героическую эпопею. Главными источниками «Песни о Нибелунгах» были две первоначально независимые песни франкского происхождения о Брюнхильде (сватовство Гунтера и смерть Зигфрида) и о гибели бургундов — они восстанавливаются по ряду песен «Старшей Эдды», а также по стадиально более поздней «Саге о Вельсунгах». Перед автором письменной версии стояла задача переложить «сказанья давно минувших дней» (alte maere), ориентируясь на новые вкусы благородной публики, хотя сделать из этих сюжетов куртуазный роман было невозможно. Стиль поэмы сохраняет некоторые черты, характерные для устной народной поэтической традиции (формулы, архаическая лексика), а свойственная роману изысканная риторика отсутствует. Тем не менее, попытки модернизации традиционного материала заметны не только на уровне бытовых и социальных деталей (описания одежды, придворной жизни, куртуазные формы любовной линии Зигфрида и Кримхильды), но и на уровне сюжета.
 В настоящем докладе критически рассматривается концепция А.Я. Гуревича [Гуревич 1990: 115–135], который предложил популярную интерпретацию судьбы главных персонажей «Песни», ориентированную на сюжетный анализ пространственно-временных континуумов. Несмотря на кажущуюся самоочевидность подхода Гуревича, основанного на анализе смены хронотопов в тексте, некоторые особенности и «странности» в биографиях героев сказания о Нибелунгах остаются не проясненными. Поэтому в докладе предлагается к рассмотрению другой подход, связанный с поиском ключевых соответствий между сюжетными узлами эпического повествования о Дитрихе Бернском и позднеримской историографической традицией, посвященной эпохе Великого переселения народов. 
 
 1. Brunner, H. Geschichte der deutschen Literatur im Überblick. Stuttgart.
 2007. 
 2. Гуревич, А.Я. Средневековый мир: культура безмолвствующего большинства. М.1990.

Списки саг: сообщение → событие (к проблеме самоосмысления средневековой ирландский традиции) / Inventories of sagas: towards self identification of the Middle Irish Tradition

Ирландские саги; осмысление традиции; устный текст; книжная традиция; семантические переходы; событие и повесть о событии.

В современной ирландистике, не только отечественной, но и зарубежной, в качестве определения прозаического нарративного жанра употребляется термин сага (the Irish saga, le saga irlandais, die irische Sage). В то же время в самой ирландской традиции используется лексема scél, обладающая более широким семантическим полем: рассказ, повесть, новость, событие. Она возводится к и.е. основе *seq- > *sqetlo- ‘говорить, рассказывать’, что объединяет ее с сагами исландскими: ср. др.исл. saga как ‘рассказ’, так и ‘события рассказа’, ‘история’. Значение ‘сага как жанр текста’ вторично по отношению к значению ‘рассказ вообще’, «для самой же саговой традиции вербальная форма саги не отвлечена от ее содержания» [Стеблин-Каменский 1971, c. 18-20, 40]. Вторичность значения «событие» у лексемы scél предположительно доказывается ее этимологией. Близкий семантический переход наблюдается и у русского слова история. Греческое заимствование в значении «совокупность знаний и рассказ об этом», оно постепенно приобрело значение «события, достойные рассказа о них». Ср. русск.: С ним произошла неприятная история. Полисемантичность понятия scél осознавалось и носителями среднеирландской нарративной традиции: она была обыграна в предисловии к одному из так называемых «списков саг». В нем рассказывается о том, как ко двору короля Тары Домналлу Мак Муйрхертаху († 980) пришел поэт Урард мак Койси. Король спросил, есть ли у него какие-нибудь новости, на что поэт, сделав вид, что не понял вопроса, ответил, что «повестей» у него много, и король может выбрать сам, какую ему хотелось бы услышать. Затем он перечислил десятки названий, завершив список сагой «Разрушение крепости Маэля Мильскотаха», в которой говорилась о предках короля Домналла. В качестве основного материала нашего исследования находятся «списки саг», датируемые среднеирландским периодом и, как принято считать, составленные на базе реальных текстов, входивших в нарративный реестр более ранних рассказчиков-филидов. Часть названий из списков действительно, как может показаться, отсылает к сагам, дошедшим до нас в рукописях. Другие — к фрагментам более крупных нарративных компиляций. Третьи — считаются утраченными, но когда-то существовавшими. В качестве предположения мы высказываем идею, что списки отсылают не столько к текстам как таковым, сколько к лежащим в их основе сюжетам, а на более глубоком уровне осмысления традиции — к «событиям», как реальным, так и вымышленным. До нас дошло два основных списка саг. Первый, список А, сохранился в двух копиях, наиболее ранняя из которых датируется XIIв. и содержится в рук. «Лейнстерская книга». К ней восходит копия XVI в. (рук. TCD H.3.17). Список В, предисловием к которому является рассказ об Урарде Мак Койси, сохранился в трех копиях XV и XVI вв. (издание см. [Mac Cana 1980]). Предположительно, традиция списков - несколько более ранняя и может датироваться примерно X в. (см. [Toner 2000]). Списки саг строятся по одной модели, за которой стоит интересный принцип автохтонной классификации нарративов: не по привычному нам по другим традициям субъектному принципу, но по принципу «основного действия», что нуждается в отельном исследовании. Так, в качестве «рубрикатора» в заглавие раздела выносится абстрактное существительное, сам раздел состоит из названий саг, также следующих одной повторяющейся модели: «Если ты хочешь знать рождения, то есть Рождение Кухулина, Рождение Конхобара, Рождение Коналла Кернаха и т.д.». В качестве рубрикаторов выступают — рождения, победы, разрушения крепостей, наводнения, битвы, сражения, сватовства, любови, пиры, видения, похищения скота, походы и проч. Список данных маркированных действий не велик. Он опирается на то, что обычно составляет традиционную «героическую биографию» эпического героя, а также — традиционную для Ирландии модель биографии правителя. Вторая модель сложилась уже в среднеирландский период и имеет параллели в исторической поэзии. Так, например, в поэме Даллана Мак Море (начало X в.), посвященной прославлению короля Кервалла Мак Мурекана, говорится: «Перечисление его побед / Будет слышно навеки, /Его битвы и его сражения, / От меня будет слышно о каждом». В стихах названы те же термины, которые служат рубрикаторами в списках саг. В других примерах можно найти упоминания о рождениях, битвах, смертях. Авторы поэм отсылают аудиторию не к сагам о королях, но к исторической традиции, и упомянутые «победы» и «битвы» представляют собой не рассказы, но — события, которые достойны рассказа (ср. в данном случае — параллель с исландскими сагами). Предположительно, в данном случае мы наблюдаем отмеченный выше семантический переход: история как текст — история как событие (реальное или вымышленное). Интересна с данной точки зрения группа названий с рубрикатором tochomlud ‘поход, странствие’. В списках названий упоминаются «походы» племен, последовательно заселявших Ирландию, что восходит не к саговой традиции, но к традиции псевдо-исторической, оформленной в трактате «Книга захватов Ирландии». Название «саги» «Поход из Дал Риады в Альбан» отсылает уже к историческому событию - колонизации ирландцами западной Шотландии в сер. VI в. (в саговой форме отсутствует). Группа sluagad ‘военный поход’ также в основном отсылает к событиям историческим и находит параллели в хрониках. Обратим внимание на то, что исследователи списков саг обычно не задаются вопросом о том, к какой именно редакции той или иной известной саги отсылает упоминание ее названия в списке. Видимо, имплицитно мысль о том, что дошедшие до нас писки — это списки не саг, а сюжетов, или — исторических событий, в ирландистике уже присутствует. Литература 1.Стеблин-Каменский М. И. Мир саги М.: Наука, 1971.
 2. Mac Cana Pr. The Learned Tales of Medieval Ireland. Dublin: DIAS, 1980. 3.Toner G. Reconstructing the Earlier Irish Tale List // Éigse, vol. 32, 2000, P. 88-120. Источник финансирования: Российский научный фонд, проект № 22-18-00586 «Построение типологии полисемии».

Фарерская народная песня о «Чудесной арфе» / Faroese folk song about “The magic harp”

Песня о двух сестрах и говорящей арфе известна во всех скандинавских странах. В сборниках народной поэзии она выступает под различными названиями: «Две сестры», «Чудесная арфа», «Говорящая арфа», «Песнь об арфе», а порой и вовсе без всякого названия. Общее количество версий на шведском, датском, норвежском и исландском языках вряд ли поддается учету. На фарерском языке известны три записи, сделанные, несомненно, с устного источника: 1. Запись, сделанная Йенсом Кристианом Свабо в начале 80-х голов XVIII в. и опубликованная Кристианом Матрасом в 1939 г. [Matras 1939: 115-117]. 2. Запись, сделанная неким Аманненсеном Раском из Копенгагена и изданная в сборнике шведской народной поэзии Эриком Густавом Гейером и Арвидом Августом Афцелиусом [Geijer, Afzelius 1814: 86-90]. Данная запись является первым случаем публикации литературного текста на фарерском языке. 3. Запись, включенная Венцеславом Ульриком Хаммерсхаймбом в его «Фарерскую антологию» [Hammershaimb 1891: 23-26]. Сюжет этой песни — сказочный. Жили две сестры. Младшая из них была красива, старшая же красотой не отличалась. У младшей был жених. Старшая сестра позвала младшую с собой к морю чтобы умыться. Во время умывания она сталкивает свою младшую родственницу с камня в воду, и та погибает. Поскольку девушки, несмотря на разную степень красоты, все-таки похожи, жених младшей сестры принимает старшую за свою невесту и играет с ней свадьбу. Два пилигрима находят тело убитой. Из ее волос они делают струны для арфы и прикладывают музыкальный инструмент к руке утопленницы. Затем они приносят арфу к дому, где играется свадьба. Арфа сама без помощи музыкантов рассказывает историю двух сестер, в частности сцену убийства. Старшая сестра «лопается» от злости. В печатных изданиях песня «Чудесная арфа» представляется как последовательность двустрочных строф с конечной рифмой. Это — некоторое упрощение. Несущие содержание строки разбиваются припевом. Часть припева идет после первой строки, другая часть — после второй. Такое соотношение между основным текстом и припевом можно считать аргументом против того, чтобы отнести «Чудесную арфу» к балладам. В скандинавских, и в частности в фарерских, балладах строфа припевом не разбивается. Припев следует или точнее предшествует каждой строфе. Другим соображением против отождествления данной песни с балладами является ее содержание. Оно чисто сказочное. Баллады же в первую очередь разрабатывают сюжеты героического эпоса и по словам М. С. Бауры из него развиваются [Боура 2002: 742]. В то же время сам факт наличия строфической организации сближает «Чудесную арфу» с балладами. Также в пользу такого сближения говорит тот факт, что сюжетный репертуар баллад не может быть четко очерчен и ограничен только героическими сюжетами. Несомненно основной массив балладных сюжетов является общескандинавским наследием, но в то же время исполнение баллад на Фарерских островах, по крайней мере во времена Свабо и Хаммерсхаймба, было еще живой традицией, и этот вид словесного искусства отражал в какой-то степени повседневную жизнь островитян. В результате появлялись новые сюжеты и границы содержательного плана жанра баллады оказались не слишком четко очерченными. Более правильно, видимо говорить о народной устной поэзии фарерцев как о едином явлении. Очень важно, что фарерская песня засвидетельствована тремя записями. Они несколько различаются по объему. Запись Свабо состоит из 31 строфы. Текст, опубликованный Гейером и Афцелиусом на одну строфу короче. У Хаммерсхаймба песня имеет 39 строф. Наличие трех записей, отличающихся по продолжительности, дает представление о деятельности фарерского «шипари» — сказителя. Как и иные исполнители устной поэзии в других странах шипари мог при необходимости либо удлинять, либо сокращать свой текст. Теория М. Пэрри и А. Б. Лорда находит здесь еще одно свое подтверждение. Но при этом деятельность Свабо и Хаммерсхаймба по записи, кстати на очень высоком профессиональном, не только по меркам XVIII-XIX вв., уровне, имела место почти на сто лет ранее деятельности выдающихся американских филологов. Литература 1. Боура С. М. Героическая поэзия. М., Новое литературное обозрение, 2002. 2. Geijer E. G., Afzelius A. A. Svenska folk-visor från forntiden. Första delen. Stockholm, 1814.
 3. Hammershaimb V.U. Færøsk Anthologi I. Text samt Historisk og Grammatisk Indledning. Med Understøttelse af Carlsbergsfondet. København, 1891. 4. Matras Chr. Svabos Færøske Visehaandskrifter. Udgivne for Samfund til Udgivelse af gammel nordisk Litteratur ved Chr. Matras. København 1939.

Формулируя традицию: образ Исландии в поэтике Х. Л. Борхеса / Formulating tradition: the image of Iceland in the poetics of Jorge Luis Borges

Рассуждая о взаимоосоотнесенности автора и традиции в культуре Латинской Америки, В. Б. Земсков констатирует: «Творец не порождается Традицией –– он сам своими индивидуальными усилиями и своими новациями создает Традицию» [Земсков 2005: 13]. Именно писатель, наделенный функцией Первотворца, –– ключевая фигура латиноамериканской литературы. Роль личностного усилия, концептуальности, волевой созидательности, нацеленности на самотворение, на осознание своей цивилизационной особенности донельзя велика в этом регионе. На наш взгляд, именно случай Х. Л. Борхеса представляется наиболее симптоматичным и актуальным. Его поэтика обладает двойственной функцией: с одной стороны, Х. Л. Борхес формулирует новую латиноамериканскую традицию; с другой стороны, он синтезирует наследие разных традиций, препарирует их и выделяет наиболее устойчивые единицы: формулы, мотивные конструкции, мифопоэтические образы. 
В данном исследовании мы стремимся зафиксировать особенности подобного рода реконструирования традиций на материале поэзии Х. Л. Борхеса. В частности, особое внимание уделяется тому, как Х. Л. Борхес препарирует и переосмысляет образы и мотивы, сопряженные со скандинавской мифологией.
Наиболее сложным представляется поэтический образ Исландии. Глобально борхесовские «конструктивные элементы» Исландии можно разделить на две группы: общекультурные и индивидуальные. Говоря об общекультурных, следует заметить, что в ряде поздних стихотворений («Мидгардсорм», «Исландия», «В Исландии рассвет», «Гуннар Торгилльсон», «Тоска по настоящему», «К Исландии», «Эйнар Тамбарскельфир», «Элегия», «Вечности») обнаруживаются повторяющиеся мифопоэтические образы и мотивные структуры: в таких текстах, как «Мидгардсорм», «В Исландии рассвет», «Исландия», «Вечности» используется мотив замкнутости, закольцованности острова. В «Мидгардсорме», «Исландии» и «К Исландии» иносказательно упоминается корабль Нагльфар («К Исландии»: «Парусник, слаженный из ногтей умерших»; «Мидгардсорм»: «Облаченный в ногти мертвецов проклятый челн»; «Исландия»: «Корабль, построенный из ногтей мертвецов» [Борхес 2022]), в «Элегии» и «Исландии» педалируется образ Бальдра, в «Эйнаре Тамбарскельфире» и в тексте «В Исландии рассвет» упоминается Белый Христос. Однако, что самое важное, практически во всех текстах, посвященных Исландии, остров предстает пространством, не находящимся во времени, но при этом содержащем память времени. В «Исландии» Х. Л. Борхес называет остров «впадиной памяти», в «Эйнаре Тамбарскельфире» пишет: «Легенду эту кто-то сохранил в Исландии», в тексте «В Исландии рассвет»: «Время над ним не властно» и пр. В сущности, образ Исландии оказывается тесно сопряженным с референтной для Х. Л. Борхеса категорией мировой библиотеки — вневременной, но хранящей память о времени.
При этом необходимо отметить лингвистическую последовательность Борхеса: обращаясь к повторяющимся мотивам в разных текстах, он использует узнаваемые, а порою и вовсе одинаковые лингвистические средства. Так, например, кодируется Нагльфар. «К Исландии»: «La nave que dioses temen, labrada con las uñas de los muertos»; «Мидгардсорм»: «El barco maldecido que se arma con las uñas de los muertos», «Исландия»: «La nave que Alguien o Algo construye con uñas de los muertos» [Borges 2012]. Мотив закольцованности подчеркивается на синтаксическом уровне: используется параллелизм в тексте «В Исландии рассвет»: «El alba en Islandia… en Islandia el alba» [Ibid: 464]; в «Мидгардсорме» используется опоясывающая рифмовка, нарушающаяся лишь в финале, когда лирической герой просыпается и метафорически покидает пространство острова: «Su imaginaria imagen nos mancilla. / Hacia el alba lo vi en la pesadilla» (рус. «Страшит нас образ безобразной твари, / что видел я в предутреннем кошмаре») [Ibid: 618] и проч. Индивидуальные же особенности восприятия Х. Л. Борхесом Исландии, во многом мотивированные его поездкой по региону, заключаются в том, что Исландия оказывается пространством для любви: счастливой и неразделенной. Примеры тому видны в следующих текстах. «Гуннар Торгильссон»: «А я хочу помнить тот поцелуй, что ты мне подарила в Исландии», «Тоска по настоящему»: «Я отдал бы все на свете за счастье оказаться с тобою в Исландии», «К Исландии»: «Мне цели не достичь и ждут меня… Любовь, неразделенная любовь», «Исландия»: «Остров… несбывшихся чаяний».
Таким образом, совмещая индивидуальные ассоциации и мотивы с конструктами, отобранными из ряда общекультурных мифообразов, мотивов и ассоциаций, сопряженных с Исландией, Х. Л. Борхес осуществляет типичный для латиноамериканского автора культурный синтез: тщательно отбирая и методически повторяя сущностные для автора элементы, имеющие место в поэтической традиции, Борхес обогащает их индивидуальными впечатлениями и ассоциациями, тем самым пересоздавая образ Исландии. Именно этот образ оказывается узловым — «пересобирая» вместилище древней скандинавской традиции, Борхес вносит существенный вклад в создание принципиально новой традиции –– латиноамериканской.

1. Борхес, Х. Л. Атлас. Личная библиотека. СПб.: КоЛибри, 2022. 320 с. 
2. Земсков В.Б. Введение // История литератур Латинской Америки. Т. 5. Очерки творчества латиноамериканских писателей ХХ в. М.: ИМЛИ РАН, 2005. С. 5–17. 
3. Borges, J. L. Poesía completa. Nueva York: Vintage Español, 2012. 665 с.

Семантика зеленого цвета в древнеанглийском языке / The semantics of green color in Old English

Цветообозначения; зеленый цвет; древнеанглийская поэзия. colour words; green colour; Old English poetry.

Древнеанглийская поэзия содержит сравнительно мало наименований цветов, большая часть которых имеет общую семантику «светлый», «яркий», или «темный», «тусклый» [Mead 1899: 174]. Набор цветообозначений, предполагающий дифференциацию цветов спектра, сравнительно небольшой и используется он значительно реже, чем в позднейших поэтических традициях. Наиболее популярным из цветов является зеленый, но используется он преимущественно в религиозной поэзии [Mead 1899: 200]. И может быть назван не столько цветообозначением, сколько эпитетом, который оживлял повествование [Mead 1899, 200]. Поскольку данная лексема возникает в переводах и пересказах тех сюжетов и текстов, где в оригинале цветообозначение отсутствует, семантика слова grene представляется значительной для понимания картины мира, отраженной в древнеанглийских поэтических и прозаических памятниках. Основная цель исследования — рассмотреть коннотативные значения цветообозначения grene в поэтических памятниках и сравнить их с прозаическими текстами. Генетическая связь цветообозначения grene с обозначениями роста отражена в рассказе о сотворении мира в «Прорицании вельвы» из «Старшей Эдды» на уровне аллитерации. В древнеанглийском описании творения мира в поэме «Бытие» аналогичная аллитерация появляется внутри композита græsungrene. А. Н. Доан в своем издании переводит этот эпитет земли как «не-зеленая от травы» (перевод А. Н. Доана: «The earth was still ungreen with gras» [Genesis A 1978: 233]). С помощью композита græsungrene описывается не просто пустынная земля (ср. русский перевод «земля была безвидна и пуста» (Быт. 1:2)), но и земля спасения, земля, противопоставленная окружающему хаосу. Такого рода коннотации зеленого цвета, в частности, зеленой земли возникают на протяжении всей поэмы «Бытие». В описании проклятия Каина (Gen 1015–1018), зеленой земли, спасенной после потопа (Gen 1451–1454, Gen 1561), земли Сенаара (Gen 1657), земля Содома и Гоморры в момент их разрушения (Gen 2551). В этих случаях, вероятно, подчеркивается безгрешность земли до ее занятия человеком. Земля обетованная (Gen 1787) и рай (Gen 197) названы вечнозелеными ӕlgrene. Хотя в поэме «Бытие» цветообозначение grene относится чаще всего к земле, наименования земли не аллитерирует с цветообозначением. Земля, как правило, обозначена словами folde, eorðе, которые не только не аллитерируют, но могут и не сочетаться с рассматриваемым цветообозначением в одной краткой или долгой строке. Очевидно, что выбор наименования земли и цветообозначения в этих случаях не продиктован требованиями аллитерации и может объясняться семантическими особенностями конкретных лексем. Лексема grund, аллитерирующая с рассматриваемым цветообозначением, в древнеанглийском могла быть связана с могильной землей, мрачными недрами земли и, возможно, с царством мертвых. Поэтому особенно интересно использование аллитерации в поэме «Исход» в словосочетании ofer grenne grund для описания дна моря, по которому идут израильтяне. В Книге Исход израильтяне идут по сухому дну моря, в древнеанглийской же поэме дно моря названо зеленым (Ех 310–313). Данный эпизод и цветообозначение в нем, возможно, имеет библейский источник. В Книге Премудрости Соломона дно Красного моря также названо зеленым (Прем. 19:7–8). Наиболее очевидным смыслом данного эпизода является то, что путь израильтян, описываемый здесь, это путь спасения. Х. Кинан приводит ряд параллелей этому месту из фольклора – рассказы о Уолсингемской зеленой дороге, которая чудесным образом спасала оказавшихся на ней детей [Keenan 1973: 219]. В поэме «Христос и Сатана» возникает образ мощеного пути grene stræte (Ch&S 286–288) то есть дороги, создаваемой усилиями самого человека и ведущей его к спасению. Схожее употребление данного цветообозначения встречаем и в других памятниках. В древнеанглийском поэтическом переложении 141 Псалма (Paris Psalter) путь спасения для человека также назван зеленым [Keenan 1970: 456]. Образы зеленого пути или зеленого луга как места спасения есть и в древнесаксонских текстах. Так, в древнесаксонской поэме «Хелианд» зеленым лугом названа Елеонская гора и рай. Эпизод, типологически близкий рассказу о переходе через Красное море, — описание мучений св. Альбана — встречаем в исторических сочинениях. Это «О погибели Британии» Гильды Премудрого и «Церковная история народа англов» Беды Досточтимого. В древнеанглийском переводе «Церковной истории» особенно интересен фрагмент данного описания, где говорится, что святой взобрался на холм, «который был в то время (досл. своевременно) таким зеленым и прекрасным и разнообразными цветущими растениями украшен, и подготовлен со всех сторон». В латинских текстах Гильды и Беды в описании холма не упомянут цвет, в древнеанглийском же переводе холм назван «своевременно зеленым» (þa tidlice grene). Появление цветообозначения здесь именно в древнеанглийском переводе доказывает, что семантика цветообозначения grene как цвета спасения была актуальна для древнеанглийской культуры и ее устойчивость не может быть объяснена только влиянием средневековых христианских представлений. В целом, в древнеанглийский период коннотации зеленого цвета можно назвать положительными. Это цветообозначение возникало не только в связи с идеей роста, но имело семантику спасения, чудесного избавления от опасности, а также Божьего благословения. Литература 1. Genesis A: A New Edition / Ed. by A. N. Doane. – Madison: University of Wisconsin Press, 1978. 416 p. 2. Keenan H. T. Exodus 312. ‘The Green Street of Paradise’ // Neuphilologische Mitteilungen. 1970. Vol. 71. № 3. P. 455–460. 3. Keenan H. T. Further Notes on the Eschatological “Green Ground” // Neuphilologische Mitteilungen. 1973. Vol. 74. № 4. P. 217–219. 4. Mead W. Color in Old English Poetry // Publications of the Modern Language Association of America. 1899. Vol. XIV. № 2. P. 169–206.

Человек как модель описания окружающего пространства (сопоставительный словарь сомонимов уральских языков)

1. Мы составляем сопоставительный идиоматический словарь соматической лексики, который представляет фрагмент общего идиоматического словаря (тезауруса) уральских языков, в виде электронной базы данных. Проект обучающий, знакомит студентов-уралистов с сопоставительными работами и источниками. Создание такой базы данных предполагает совместные действия преподавателей и студентов финно-угорской кафедры филологического факультета СПбГУ и кафедры уральских языков института народов Севера РГПИ. Сегодня в проект включены из младописьменных вепсский, карельский (тверские говоры), мансийский, хантыйский, ненецкий (таймырский, ямальский и большеземельский говоры), саамский языки. Из ʻразвитыхʼ языков пока есть финский, но мы надеемся охватить венгерский и эстонский в последствие. Языки имеют совсем разный социальный статус: у европейских относительно долгая письменная традиция, они обслуживают все социальные сферы, а младописьменные малые уральские языки используются в достаточно ограниченной социальной сфере. Поэтому областью для исследований выбрана соматическая лексика, как древний пласт, обязательно наличествующий и во многом общий для всех уральских языков. 
 2. Сопоставительные исследования уральских языков проводились систематически с конца XVII в., и в начале XХ в. Эмиль Нестор Сетеля обосновал родство самодийских и финно-угорских языков. Сравнение отдельных лексем, в том числе сомонимов, многократно изучалось для отдельных языков и отражено в общих этимологических словарях. Мы исследуем место сомонимов в языковой картине мира для носителей уральских языков, для чего сравниваются устойчивые выражения, переносные значения, топонимы и антропонимы; отмечается, как язык передает связь отдельных частей тела, связь органов человека с чертами характера, что можно сравнить с современными медицинскими исследованиями; выявляем соотношение сомонимов с конкретными действиями. 3. Для возможности сравнения выбранные для исследования языки, представляются в в сопоставимой форме. Основные денотаты множества соматической лексики младописьменных языков примерно совпадают. Лексика ʻгосударственныхʼ языков должна быть значительно детальнее, богаче. Значит мы ограничимся совпадающими множествами. Мы делаем компьютерную базу, которая можно будет использовать для решения дальнейших поисковых и сопоставительных задач. Сейчас пока наша база представляет собой набор связанных таблиц Excel, где каждому языку отведена отдельная вкладка. По горизонтали для каждого слова указываются основные параметры: слово (денотат), перевод, диалект, значение, буквальный перевод, соотношения часть и целое для этого слова, которые также могут входить в таблицу как самостоятельные денотаты. Лексико-синтаксическую группу мы не указываем, потому что в таблицу входят только названия сомонимов. Для понимания роли слова в языковой картине мира мы собираем Фразовые примеры, Устойчивые выражения, Антропонимы, Топонимы, Действия, связанные с этим сомонимом, Черты характера, соотносимые с органом, например, вепсское nenoita сердиться, дуться nenagatakse упрямиться < nena ʻносʼ. Также мы ввели параметр Этимология слова. Например, вепсское слово ahavuz (ahavoz) ‛висок’, вероятно, является суффиксальным производным от слова ahav ‛ветер (различной интенсивности и температуры)’ или от впоследствии исчезнувшего глагола, соответствующего фин. ahvaa, ahvata ‛палить, припекать (о солнце)’, ‛румянить’: первоначальное значение ahavuz — ‛обветренное, покрасневшее от ветра место’. Те параметры-столбцы, которые в свою очередь содержат по несколько значений, представлены как отдельные самостоятельные таблицы, связанные с заглавной. Такими признаны Значения, Топонимы, Антропонимы, Устойчивые выражения, Фразовые примеры. К примеру: Ня"ньщири (лит. няньсири) - так ненцы говорят про людей, который много говорят, но на деле ничего не делают. По вертикали в каждой строке указывается денотаты-сомонимы. Для удобства мы разделили общий список сомонимов на четыре группы: Голова, Конечности, Туловище и Внутренние органы. Каждая группа включает примерно 50 денотатов. В группах сомонимы группируются по гнездовому принципу, собираются названия, образованные от общего корня. Например, ʻбровьʼ по-фински kulmakarva ʻбукв. угол+волосыʼ. Детальность называния частей тела различается в языках. Принцип образование названия сомонима тоже может не совпадать, например, в ненецком языке муноць ʻборода и усыʼ образованы от слова муʼ ʻзвукʼ. 4. В результате с помощью такой базы данных можно будет увидеть общность и различие Модели описания мира, который Человек оценивает в сравнении с собой, в языках разной разработанности и функциональности.

Кодовое переключение как стилистический прием (на материале современной удмуртской литературы)

Кодовое переключение; удмуртский язык; современная удмуртская литература; стилистический прием.

Исследование выполнено при финансовой поддержке РФФИ и РЯИК № 21-512-23007 
В рамках антропоцентрической парадигмы развития современной гуманитарной науки проблема кодового переключения является одним из актуальных и широко обсуждаемых вопросов как в зарубежной, так и отечественной лингвистике последних десятилетий. С точки зрения литературоведения, практика использования кодового переключения многие годы воспринималась как погрешность, неумение обходиться ресурсами одного языка для выражения мысли. Исследуемое явление как стилистический прием чаще всего применялся лишь для создания художественного образа, когда смешение языков в речи персонажа являлось эффективным способом передачи имплицитной информации о происхождении героя, его социальном статусе, эмоциональном состоянии, об особенностях коммуникативной ситуации в целом. Однако в последние годы явление кодового переключения можно трактовать как сложный процесс, требующий мастерства исполнения. Способность к переключению кода расширяет возможности говорящего/пишущего в решении коммуникативных задач благодаря высокому функциональному потенциалу данного лингвистического феномена. Ярким примером здесь является творчество современных удмуртских писателей Е. Загребина, Б. Анфиногенова, Дарали Лели и др. На примере произведений указанных авторов можно выделить две группы функций кодовых переключений, представленных в художественном тексте: функция передачи информации и функция воздействия на читателя. Данные группы являются универсальными в условиях художественного билингвизма [Чиршева 2008], однако каждый национальный язык отражает свои особенности построения художественного текста. Функция передачи информации в современной удмуртской литературе чаще всего реализуется через репрезентацию названий исторических и/или культурных реалий. Их главная задача — создать общий колорит времени или указать на культурные реалии из исторического прошлого, обозначить наиболее распространенные лингвистические реалии современности. Вторая группа функций кодовых переключений в художественном тексте связана с прямым воздействием на читателя. В текстах современных удмуртских авторов эта группа кодовых переключений представлена более разнообразно как количественно, так и качественно. Рассмотрим некоторые из них: а) кодовое переключение как репрезентация особенностей использования удмуртского языка его современными носителями. Чаще всего исследуемое явление является показателем межпоколенческого сдвига в использовании удмуртского языка: Нет, это коӵыш, коӵыш. Витька коӵышем зовет (Загребин 2012: 12). ʻНет, это кот, кот. Витька его коӵышем (котом) зовётʼ. Однако, в отличие от традиций многих современных авторов, в рассказе Дарали Лели «Удмурт декаданс» речь персонажей характеризуется чистотой языка, тогда как размышления автора целенаправленно маркируются кодовыми переключениями: И ми — навеки шаер лучезарных италмасов (Дарали Лели 2020: 105) ʻИ мы — навеки [остаемся] краем лучезарных италмасовʼ; б) кодовое переключение как элемент языковой игры, позволяющий акцентировать внимание на абсурдности ситуации: Огкылын, салонын трос соос, курегирующой (авторский неологизм от удм. курег ʻкурицаʼ) персонажъёс. Удмуртъёс быгато ук витьыны (Дарали Лели 2020: 106). ʻСловом, в салоне очень много персонажей, которые пытаются что-то создать (букв. снести). Удмурты умеют ждатьʼ. Кодовое переключение как элемент языковой игры особенно ярко проявляется в поэтических произведениях Б. Анфиногенова; в) кодовое переключение как акцентирование внимания на лексическом богатстве удмуртского языка, что достигается параллельным использованием одного и того же лексического значения на удмуртском, русском и других языках: Эн сюлмаське, friends, эшъёс, друзья, / Мынам ваньмыз мынэ радызъя (Анфиногенов 2015: 56). ʻНе волнуйтесь, друзья (друзья — на английском, удмуртском и русском языках), / У меня все идет по плануʼ; г) кодовое переключение как усиление экспрессивности описываемого действия: Сямзэ уг тодӥськы ай. Удмурт манерен — «пось-те-пенно» кулэ, малпасько (Загребин 2012: 70). ʻЯ еще не знаю особенностей ее характера. Но, думаю, начинать необходимо по-удмуртски — постепенноʼ.
Необходимо обратить внимание на то, что в творчестве указанных авторов наличие кодовых переключений как стилистического приема характерно прежде всего для тех произведений, в которых доминирует тема сохранения родных языков в современном мире. Таким образом, использование явления кодового переключения как стилистического приёма в художественных текстах современных удмуртских авторов позволяет выявить дополнительную смысловую нагрузку текста, определить тип его модально-эмоциональных смыслов, а также способствует репрезентации системы ценностей автора. Литература 
 1. Анфиногенов Б. Айшет будущего: кылбуръёс, поэмаос. Ижкар: Известия Удмуртской Республики, 2014. 177 с. 2. Дарали Лели. Удмурт декаданс // Туала удмурт проза: Антология. Ижевск: Удмуртия, 2020. С. 104–108. 3. Загребин Е.Е. Гомась шунды: статьяос, зарисовкаос. Иженвск: Удмуртия, 2012. 187 с. 
4. Чиршева, Г.Н. Кодовые переключения в общении русских студентов // Язык, коммуникация и социальная среда: Межвузовский сборник научных трудов. Воронеж, 2008. Вып. 6. С. 63–79.

Петер Домокош об истории и классификации уральских литератур / Peter Domokosh on the History and Classification of Ural Literatures

Уральские литературы; истоки; периодизация; классификация финно-угорских литератур; ускоренное развитие.

Профессор Будапештского, а также Почётный профессор Санкт-Петербургского университета Петер Домокош (1936–2014) всю свою жизнь посвятил изучению уральских литератур. Его труды для финно-угроведов имеют не только собственно научную, но и методологическую значимость при исследовании проблем мировой и отдельных национальных литератур [Domokos: 3]. Как считает П. Домокош, понятие «национальная литература» так же трудно определимо, как и понятие «мировая литература». Сам он склонен считать за начало литературы любой письменный памятник, включая «грамматики языков», если они предшествовали собственно письменным памятникам со связным текстом. Относительно периодизации истории литератур малых уральских народов П. Домокош также имеет свое мнение. Он против того, чтобы то или иное знаменательное историческое событие, иногда значительно повлиявшее на судьбы литератур, автоматически становилось отправной точкой при периодизации такой специфичной формы общественного сознания, как литература. Не отрицая роли исторических событий в развитии литератур, П. Домокош считает, что поворотным пунктом в литературе должно быть литературное событие. Не 1917 год, например, начало третьего этапа истории удмуртской литературы, а 1915–1919 — годы издания драмы Кедра Митрея «Эш-Т'эрек» и выхода первых коллективных сборников удмуртских стихотворений [Домокош: 91]. Обрисовывая индивидуальные повороты каждой национальной литературы, П. Домокош ищет их общие черты: у каждой литературы они проявляются своеобразно. Известно, например, что основой каждой из национальных литератур стал фольклор, но сам фольклор народов неоднороден, и характер его взаимоотношений с зарождающимися письменными традициями далеко не однотипный. Нередко, считает учёный, первые авторские произведения появлялись под влиянием всеобщей литературы или при посредничестве русской. В развитии почти всех малых уральских литератур П. Домокош видит два крупных этапа — до и после 1917 г. «Все малые уральские литературы — это литературы народов, которые жили в России на положении "инородцев", и "великие волны всеобщей культуры" (идеологические и художественные, как например, Возрождение, Просвещение, Романтизм) даже не дошли до них, не говоря уже о том, что у них вообще не было соответствующей среды для восприятия этих явлений)» [Домокош: 97]. Поэтому идеология, на почве которой появлялись первые письменные памятники, «имеет двойственный характер (отчасти замкнутый на национальность и язычество, отчасти находящийся под влиянием православной церкви)»[Домокош: 98]. Что касается "ускоренного развития" от фольклора до "соцреализма" малых уральских литератур, Домокош несколько иронично называет его «большим скачком», поскольку временами достигалось оно «силовым ускорением», что нередко приводило к некоторым деформациям художественных явлений. Но, в целом, Домокош признаёт, что малые уральские литературы постепенно, последовательно и фундаментально создают свою духовность из сокровищницы многотысячелетних достижений человечества [Домокош: 98]. Анализируя пласты мировой культуры, освоенные этими литературами, рассматривая переводы из других языков, ученый приходит к выводу, что они пока всё же недостаточно разнообразны и уже восприняты через русский язык без знания первоисточников, и обычно переводится один и тот же круг авторов. Если определяющим дух литературы фактором до 1917 г. была Библия, то после Октября ее заменили труды Маркса, Энгельса, Ленина, партийные резолюции и сочинения ограниченного круга писателей. Даже внутри языковой семьи, замечает Домокош, иногда до сих пор нет никаких связей (например, между селькупской и саамской или между вепсской и мансийской). Но вместе с тем, Домокош делает ряд остроумных наблюдений о характере рецепции одной литературы другой финно-угорской литературой. Разными путями идет и восприятие своего фольклора. В этом, смысле малые уральские литературы также проходят развитие от псевдоисторических и псевдонародных начал до формирования действительно национальных традиций. Во-первых, у всех у них проявляется сильное стремление воссоздать задним числом пропущенные или кажущиеся пропущенными ступени. Это стремление может быть как инстинктивным, так и сознательным: например, создание своего героического эпоса воплощает желание оставить свой индивидуальный след перед окончательным слиянием с "интернациональным". Поэтому у всех у них, почти без исключений, считает венгерский учёный, эпос означает намного больше, чем просто один из жанров литературы: он несет еще и дополнительный идеологический, политический, художественный и, главным образом, национальный смысл. Свой эпос создали мордва («Сияжар»), удмурты («Песнь об удмуртских батырах»), коми («Биармия»); финны и карелы («Калевала»), марийцы С. Чавайн, Олык Ипай, О. Шабдар тоже подготовили рукопись «Песен о богатыре Чоткаре», но она была утеряна после того, как их авторы были репрессированы. Члены седьмой группы, считает ученый, не дошли «до того уровня осознания общности и организации литературы, который привел бы к созданию эпоса». Говоря об общих героях уральских литератур Домокош выявляет их отличительные особенности, обусловленные историей народа, его географическим местом проживания, характером культуры и религии соседних народов. 
1. Домокош П. Формирование литератур малых уральских народов /Пер. с венг. [В. Васовчик] — Йошкар-Ола: Мар. кн. изд-во, 1993. 228 с.
2. Кубанцев Т. И. Формирование раннемордовской литературной системы в научной рефлексии П. Домокоша // Финно-угорскаий мир. 2016, № С. 25–29.
3. Domokos P. Az udmurt irodalom tortenete. — Budapest: Domokos Peter . Az udmurt irodalom tortenete. Budapest: Akademiai kiado, 1975; 550 p.

Диалектные различия карельского языка в системе вокализма / Dialect differences of the Karelian language in the system of vocalism

В последние годы для карельского языка с новой силой актуализировалась проблема «язык или диалект», имеющая более чем полуторавековую историю. Под сомнение поставлено устоявшееся в российской феннистике представление о выделении трех карельских наречий: собственно карельского, ливвиковского и людиковского. Кроме того, теоретически доказана несостоятельность традиционной диалектной классификации карельского языка, в основу которой был положен экстралингвистический (административный) принцип, см. [Новак 2022a]. Необходимость решения проблем карельской диалектологии и разработки лингвистически обоснованной диалектной классификации карельского языка заставила обратиться к различным диалектометрическим методикам, способным анализировать большие объемы диалектных данных.
 Главные единицы диалектного членения традиционно выделяются на основе соотносительных явлений фонетического характера (опорные черты). В докладе планируется представить результаты исследования вокалической системы карельского языка с помощью инструмента «Анализ когнатов» лингвистической платформы ЛингвоДок. Алгоритм был применен к материалам «Сопоставительно-ономасиологического словаря карельского, вепсского и саамского языков», отражающего базовую лексику (около 1,5 тыс. лексем) 24 говоров собственно карельского (15 говоров), ливвиковского (6 говоров) и людиковского (3 говора) наречий карельского языка. Данные для словаря были собраны в 1979–1981 годы исключительно в условиях экспедиционной работы [СОСД].
 Инструмент «Анализ когнатов» сравнивает материалы говоров, в том числе, по начальным гласным, гласным первого слога и гласным второго слога, находит надежные ряды соответствий, сопоставляет их между собой и рассчитывает расстояния между говорами, распределяя их по группам. Результаты сравнения программа предоставляет в виде таблицы с подробными списками соответствий, работа с которыми позволяет выявить основные фонетические диалектные различия и определить позиции их функционирования, см. [Новак 2022b].
 Анализ раздела таблицы по вокализму позволил определить ряд междиалектных соответствий, к которым относятся особенности систем восходящих и нисходящих дифтонгов, долгих гласных, конечная огласовка имен, а также явления синкопы и лабиализации гласных, выявленные в ряде говоров. 
 На основе этих данных можно говорить о трех группах говоров, которые совпали с делением языка на наречия: 
1) группа собственно карельских говоров (Княжая, Кестеньга, Калевала, Вокнаволок, Тунгуда, Реболы, Ондозеро, Паданы, Юстозеро, Койкары, Селище, Валдай, Весьегонск, Толмачи), для которой характерно представительство первоначальных гласных и восходящих дифтонгов на конце начальных форм имен, использование дифтонгов uo, yö, ie и долгого гласного ii в ударном слоге слова, а также дифтонга ie на конце форм I инфинитива глаголов, сохранение нисходящих дифтонгов на i в позиции перед переднеязычным щелевым согласным и утрата ими второго компонента в безударных слогах, а также последовательное соблюдение закона гармонии гласных; 
2) группа ливвиковских говоров (Проккойла, Колатсельга, Ведлозеро, Видлица, Олонец), которым свойственны отсутствие лабиализации в ударном слоге, конечные u, y в началах формах имен с основой на a, ä и долгим первым слогом, возможность изменения качества второго компонента долгих гласных и нисходящих дифтонгов на u, y первого слога, нисходящие дифтонги на конце имен, утрата нисходящим дифтонгом на i второго компонента в положении перед переднеязычным щелевым согласным; 
 3) группа людиковских говоров (Галлезеро, Михайловское), в которых как и в вепсском языке произошла утрата конечного гласного начальными формами имен с основой на a, ä и долгим первым слогом, долгие гласные ударного слога имеют тенденцию к сужению, восходящие дифтонги ua, iä, uo, yö, ie употребляются исключительно в ударных слогах, далее в слове они не представлены. Кроме того, группа характеризуется возможностью утраты тембрового сингармонизма. 
Не вошли ни в одну из групп три говора: 
– Держа, наиболее близкий по вокализму к южнокарельским говорам собственно карельского наречия (Реболы, Паданы, Юстозеро, Весьегонск, Толмачи); 
– Кондуши, максимально близкий к ливвиковским говорам Проккойла, Видлица и Олонец; 
– Святозеро, обнаруживающий наименьшее число отличий с людиковским говором Галлезеро и ливвиковским говором Олонец. 
 Аналогичным образом в дальнейшем предполагается выявить основные диалектные маркеры карельской речи в области консонантизма. Сопоставление результатов позволит уточнить границы распространения диалектных явлений в области фонетики и вплотную подойти к решению актуальных проблем карельской диалектологии.
Литература и источники
 1. Лингвистическая платформа ЛингвоДок. URL: http://lingvodoc.ispras.ru/
 2. Новак И.П. Проблемы диалектной классификации карельского языка // Ежегодник финно-угорских исследований. 2022a. № 2. С. 204–2013.
 3. Новак И.П. Распределение переднеязычных щелевых согласных в говорах карельского языка Средней Карелии (на основе применения алгоритма «анализ когнатов» лингвистической платформы ЛингвоДок) // Урало-алтайские исследования. 2022b. № 2. С. 79–105.
 4. СОСД — Сопоставительно-ономасиологический словарь диалектов карельского, вепсского и саамского языков / Под общ. ред. Ю.С. Елисеева, Н.Г. Зайцевой. Петрозаводск, 2007.

Система географических названий отдельной карельской деревни представляет собой некий аналог современной навигационной карты, поскольку, помимо наименований природных объектов (а их, по данным Научной картотеки топонимов Карелии [КТК], вокруг одного населенного пункта может насчитываться более 400), она содержит конкретную информацию обо всех названных объектах (что ловится, что растет, какой это формы, размера, кому принадлежит и т.д.). И информация эта достаточно достоверна, а если на сегодняшний момент она не соответствует реальным физико-географическим характеристикам природных объектов, то это является поводом для поиска причин несоответствия — что могло произойти в окружающей среде с момента номинации, что привело к тем или иным изменениям. К сожалению, для многих современных жителей Карелии топонимическая карта республики остается недоступной в силу разных причин. Основной из которых является утрата ключа или кода доступа — языка, на котором говорили номинаторы, и понимания того, какие народные представления стоят за тем или иным образом, использовавшимся для номинации географических объектов. Тема традиционной карельской кухни в географических названиях представляет интерес, поскольку в последнее время гастрономический туризм является одним из наиболее актуальных и довольно привлекательных направлений. «Кулинарная» тема в топонимии довольно обширна, ее можно разбить на следующие разделы: 1) «продуктовая корзина» — продукты питания, специи и вкусовые характеристики, 2) «блюда», 3) «кухонная утварь». При этом сквозь призму географических названий можно рассматривать пищевую культуру не только карелов, но и других коренных народов-номинаторов географических объектов Карелии. Проведенное исследование показало, что довольно часто «гастрономические» названия в топонимии не относятся к кухне (на карте Карелии можно обнаружить и молочные озера, и кисельные берега, и даже хлеб с маслом, но это не всегда про еду). В нескольких словах состав карельской «продуктовой корзины» можно охарактеризовать так: рыба, злаки, репа. И здесь все довольно однозначно: что где водилось/выращивалось, то и выносилось в название. Иначе обстоит дело с молоком и кисломолочными продуктами. «Молочными» могли становиться места дойки либо озера с повышенной цветностью. Карельская топооснова со значением ‘сыворотка’ фиксируется главным образом в названиях гидрообъектов и трактуется по-разному: по одним данным, это может свидетельствовать о прозрачности воды [Kuzmin 2014], другие связывают данную основу с прибалтийско-финским глаголом со значением «литься, сочиться», т. е. с кухней эта основа может быть и не связана, а в сыворотку превратилась с течением времени в результате народного переосмысления. Примерно то же произошло и с маслом — доприбалтийско-финская основа со значением «ручей», фонетически созвучная с карельским словом «масло», была усвоена, а затем переведена на русский в «масляном» виде. Две следующие тематические группы: «Блюда» и «Кухонная утварь» представляют собой царство метафоры. С помощью названий блюд и предметов домашнего обихода метафорически могли передаваться различные свойства природных объектов: форма, размер, характер почвы, берегов, цвет, вкус, запах воды. Анализ географических названий с «кулинарной» тематикой показывает, что разнообразие блюд на топографической «скатерти» Карелии не характеризует наш край как богатый, сытный, с достатком. Как раз наоборот — каши и кисели часто становятся маркерами болотистых мест. Каши в названии также могли указывать на имя жителя (хозяина) и характеризовать его как недалекого человека. Многочисленные наименования выпечки и утвари, закрепившиеся в топонимии, свидетельствуют о разнообразии форм географических объектов и об удивительном свойстве наших предков видеть эти формы и давать им очень точные, естественные, говорящие названия. Важным результатом проведенного исследования является то, что на топонимическом уровне проявляется «гастрономическая» разница между севером и югом Карелии, между карельским западом и русским востоком. Так, например, «гречневые» названия обнаруживаются только в Заонежье и Пудожье, а «пшеничные» совсем не фиксируются на севере. То, что в западной части Карелии обозначается с помощью названий каш и загуст (имеются в виду болота), на востоке будет названо киселем. Разнообразный ландшафт северной Карелии породил множество «кулинарных» метафор, которые в силу равнинного рельефа территории южной Карелии не найдутся на юге. На севере образ национальной карельской выпечки — калитки — в названии природного объекта будет, скорее всего, указывать на характерную форму природного объекта, а «калитки», которые обнаруживаются в Заонежье, будут связаны с диалектным словом, обозначающим «небольшой земельный участок, выгороженный среди земельного угодья одного хозяина или же отделенный межой в пределах одного обода — земельного владения, принадлежащего нескольким хозяевам» [СРНГ 12: 359]. Отметим, что Карелия не является изолированным регионом — даже на уровне «кулинарных» топооснов и моделей именования географических объектов прослеживаются устойчивые связи с прибалтийско-финским западом и северно-русским востоком. Литература и источники 1. КТК – Научная картотека топонимов Карелии и сопредельных областей (хранится в секторе языкознания ИЯЛИ КарНЦ РАН). 
 2. СРНГ – Словарь русских народных говоров. Вып. 12. Л.: Наука, 1977. 368 с. 3. Kuzmin D. Vienan Karjalan asutushistoria nimistön valossa. Helsinki, 2014. 346 s.

Целью исследования является анализ основных тенденций, которые наметились в развитии современной лексикографии удмуртского языка. Изучение разных типов лексикографических трудов, изданных в начале XXI в., и выявление важнейших направлений словарного дела входит в число актуальных задач удмуртского языкознания. Двуязычная удмуртская лексикография в основном развивается за счет удмуртско-русских и русско-удмуртских словарей, которые являются практическим пособием в изучении удмуртского языка и широко используются в переводческой деятельности. В рассматриваемый период велась работа по созданию лексикографических трудов данного типа на базе уже имевшихся словарей, дополненных новым, актуальным, по-новому осмысленным языковым материалом. Авторами пополнен словник за счет новых слов, появившихся в языке, изъяты из словника некоторые устаревшие слова, уточнены значения и стилистическая окраска слов. Кроме традиционных словарей, охватывающих лексику всех областей жизнедеятельности людей и общества, в XXI в. были изданы также отраслевые и терминологические словари. Впервые в истории удмуртского языкознания были опубликованы словари химических, географических, лингвистических и медицинских терминов. Кроме этого, составлены специальные словари для общеобразовательных школ по ряду научных знаний: биологии, истории, географии, химии, обществознанию, математике, физике, литературе, языку, информатике и информационным / компьютерным технологиям. Следует отметить, что терминология по многим отраслям наук в удмуртском языке была не разработана. Составителями лексикографических трудов проделана большая работа по целенаправленному созданию неологизмов при помощи продуктивных словообразовательных средств удмуртского языка взамен русских заимствований. Еще одной особенностью изучаемого периода является создание словарей удмуртского языка в переводе на родственные финно-угорские языки. Впервые увидели свет удмуртско-венгерский, удмуртско-финский и финско-удмуртский словари. До этого времени родственные языки изучались через посредство русского, английского или немецкого языков, а с появлением данных лексикографических трудов появилась возможность изучать их с помощью родного языка, что повысит эффективность усвоения. Из двуязычных словарей также достойны внимания труды на основе удмуртского и других иностранных языков. Например, был издан французско-удмуртский разговорник со словарем. На сегодняшний день продолжается работа по изданию лексикографических трудов, которые до сих пор хранились в архивных фондах в рукописном виде: были опубликованы первые лексические материалы по удмуртскому языку, содержащиеся в дневниках Д.Г. Мессершмидта, а также вотско-русские словари Г.Е. Верещагина. Рукописи являются памятниками истории удмуртского языка, поэтому материалы воспроизведены с соблюдением всех особенностей графики и орфографии оригиналов. Заметным явлением в удмуртской лексикографии последнего времени стало издание орфографического словаря, в который включен разработанный учеными новый свод правил правописания, отвечающий современному состоянию удмуртского языка. Необходимость создания данного труда вызвана тем, что в некоторых ранее утвержденных правилах обнаружились отдельные пропуски и неточности, ряд языковых явлений был не охвачен в ранних источниках. Кроме того, в процессе развития в удмуртском языке произошли изменения, появилось большое количество неологизмов, для написания которых потребовались закрепленные правила. В связи с быстрым развитием новых информационных и компьютерных технологий появляются новые формы лексикографических изданий. В настоящее время наибольший интерес и спрос вызывают электронные словари. Большой популярностью пользуются размещенные в интернете электронные версии удмуртско-русского и русско-удмуртского словарей, подготовленных сотрудниками Удмуртского федерального исследовательского центра УрО РАН. Словарь оборудован удобной системой поиска слов и гиперссылками. Таким образом, в ходе исследования выявлены следующие основные направления развития современной удмуртской лексикографии: переиздание переводных удмуртско-русских и русско-удмуртских словарей с дополнениями; выработка и усовершенствование терминологии по различным отраслям наук с последующим изданием словарей; составление словарей удмуртского языка в переводе на родственные финно-угорские и некоторые иностранные языки; выявление и издание ранних письменных источников удмуртского языка; доработка и уточнение правил правописания и выпуск орфографического словаря; создание трудов с учетом возможностей, предоставляемых современными информационными технологиями.

По словам А.А. Боровкова, понятие неизменяемости устанавливается из сопоставления наречий с соответствующими формами существительного и их реального значения, т. е. устанавливается, предметно ли значение в каждом данном случае или не предметно, поскольку в форме наречий находятся преимущественно косвенные падежи существительных с послелогами или без них. Интересную точку зрения относительно коми наречий приводит Д.В. Буб­рих в своей работе «Грамматика литературного коми языка», которая вышла в свет в 1949 г.: “Наречия — это слова, обозначающие признаки непредметных явлений. В предложении они играют роль обстоятельств. Общих для всех их морфологических особенностей нет. В связи с этим считать их все представителями одной и той же частью речи можно лишь на условных началах. Считать наречия неизменяемыми словами нет никаких оснований. Многие из наречий сохраняют остатки изменения по падежам. Бесспорно, это не настоящие падежные формы, ибо недостает той полноты противопоставлений, которая характерна для настоящих падежных форм. Однако близость к падежным формам несомненна, и не только по форме, но и по смыслу. Далее, многие из наречий сохраняют остатки изменения по числам. Так, при сэнi, сэн ‘там’ мы находим сэнъясын ‘там, во многих местах’, при кöнi, кöн ‘где’ мы находим кöнъясын ‘там, во многих местах’. Действительно, в пермских языках многие наречия, выражающие пространственные отношения, объединяются в своеобразные серии, члены которых содержат форманты пространственных падежей, напр., удм. кыдёк-ын ‘далеко, вдали’, к. ыл-ын ‘далеко’, удм. кыдёк-ысь ‘издалека, дальний’, к. ыл-ысь ‘издалека’, удм. кыдёк-ысен ‘издали, (будучи) далеко’, удм. кыдёк-е ‘далеко, вдаль, на дальнее расстояние’, к. ыл-ö ‘далеко’, удм. кыдёк-озь ‘далеко, до дальнего расстояния’, удм. кыдёк-етü ‘далеко, через дальнее расстояние’; удм. та-т-ысен ‘отсюда, (будучи) здесь’, удм. та-т-ын ‘здесь, тут’, удм. та-т-ысь ‘отсюда’, удм. та-т-чы ‘сюда’, удм. та-т-ü ‘здесь, по этому месту’, удм. та-лань ‘сюда, в этом направлении’. При этом создается ложное впечатление, будто бы определенная группа наречий, подобно именам существительным, способна склоняться в удмуртском языке по определенным падежам (ср.: шур-ын ‘в реке’, шур-ысь ‘из реки’, шур-ысен ‘из реки, (будучи) в реке’, шур-е ‘в реку’, шур-озь ‘до реки’, шур-(е)тü ‘по реке’, шур-лань ‘по направлению к реке’. При ближайшем рассмотрении выявляется, что падежные форманты имен существительных -ын, -ысь, -э/-ы, -озь, -(э)тü, и -лань выполняют в составе наречий иную — словообразовательную — функцию, нежели в именах существительных. Способность некоторых наречий принимать после себя падежные окончания является результатом исторического развития категорий наречий, а именно того, что некоторые имена, перешедшие в состав наречий, «перенесли с собой» свою грамматическую способность изменяться по падежам. В данном случае речь, скорее всего, идет об адвербиализации. Сущность процесса адвербиализации состоит в том, что некоторые формы существительных выпадают из системы словоизменения своей части речи, утрачивая ее грамматические признаки, и приобретают грамматическое значение наречия. Обычно адвербиализации подвергаются формы местных падежей. При переходе в класс наречий формы утрачивают и синтаксические свойства бывшей части речи — способность сочетаться с прилагательным или управлять другими словами. В пермском языкознании проблеме функциональной транспозиции наречий посвящены работы коми лингвистов Г.В. Федюневой [1995: 401–404; 1996: 99–122] и Г.А. Некрасовой [1997: 3–36], некоторые сведения содержатся в монографии А. П. Юдакина [1997], который ведет исследование с позиций сравнительно-исторического языкознания и диахронической типологии. Путь изоляции и лексикализации грамматических форм других частей речи является продуктивным для качественных наречий. Большинство наречий, образованных этим путем, составляют изолированные падежные формы имен. В удмуртском языке адвербиализируются некоторые объектные и все без исключения внутри- и внешнеместные падежные формы, зачастую образуя своеобразные парадигмы наречий в форме всех местных падежей: инструменталь, датив, инессив, элатив, иллатив, аппроксиматив, эгрессив, пролатив, терминатив. 
Литература 1. Некрасова Г.А. Инструменталь (Творительный падеж) в пермских языках. Сыктывкар, 1997. 40 с. (Научные доклады / Коми научный центр УрО РАН; Вып. 388). 2. Федюнева Г.В. Структурные типы коми наречий // Материалы I Всероссийской научной конференции финно-угроведов «Узловые проблемы современного финно-угроведения» (Йошкар-Ола, Республика Марий-Эл, 14-18 ноября 1994г.). Йошкар-Ола, 1995. С. 401–404.
 3. Федюнева Г.В. К вопросу идентификации коми наречий // Congressus Octavus Internationalis Fenno-Ugristarum. Juväskylä, 1996. Pars V. S. 30–35.
 4. Юдакин А.П. Сравнительно-историческая грамматика финно-угорских языков: (Становление системы падежей). Москва: «ГЛАС», 1997. 391 с., схемы, илл.

Категория приставок в венгерском языке является особой категорией. С одной стороны приставки относятся к древнему, финно-угорскому слою венгерского языка (глагольные приставки встречаются также в нескольких родственных языках), с другой стороны в истории языка в этой категории произошло очень много изменений: изменились формы приставок, а также их значения. В процессе изучения венгерского языка учащиеся сталкиваются с несколькими трудностями в связи с приставками: сначала они должны выучить правила употребления приставок (порядок слов в разных приставочных конструкциях, где и как отделяются приставки от глаголов), потом они познакомятся с их разнообразными значениями. Для русскоязычных учащихся некоторые значения приставок знакомы, приставки в венгерском могут выражать направление действия (это основное значение почти для всех приставок) и завершенность действия. Кроме таких значений приставки могут выражать разные залоги, но также они участвуют в образовании новых слов, и при этом они приобретают особые значения, которые не понятны по значению глагола и приставки, они являются лексемами, которые также фиксируются в словарях. Разные значения приставки be- ’в’ можно представить в виде следующей структуры [Kajdi 2020, Kajdi 2021]: 
1. Движение или другое действие в пространстве, во внутри чего-то: befut a házba ’вбежать в дом’, bevisz vmit a szobába ’внести что-то в комнату’, benéz a konyhába ’смотреть в кухню’.
2. Полнота в пространстве как цель: bebútorozza a szobát ’обставить комнату мебелью’, besárgul ’стать жёлтым’, bejárja a várost ’обойти город’. 
3. Движение или действие в пространстве в метафорическом смысле: bead oltást ’делать прививку’; beadja a gyereket az óvodába ’отдать ребёнка в детский сад’, beír a naptárba ’записать в календарь’, bejelentkezik az e-mailbe ’войти в почту’, befejezi az olvasást ’закончить читать’, begyűjti a pénzt ’собрать деньги’, becsepegtet az orrába ’закапать в нос’, bevacsorázik ’наедаться на ужин’, bepálinkázik ’напиться палинкой’, bevall ’откровенно признаться’, betanul ’выучить, научиться’, beszámol ’дать отчёт’, beajánl ’предложить’.
4. Движение или действие без пространственного значения: bevásárol ’совершить покупки’, berúg ’выпить слишком много, опьянеть’ beszól ’делать грубое замечание’, bepánikol ’запаниковать’, behisztizik ’впадать в истерику’, beszerelmesedik ’влюбляться’, bealszik ’крепко заснуть’, beájul ’падать в обморок’. В последнее время многие языковеды обращают внимание на то, что приставка be- ’в’ всё чаще появляется в новых словах, и такие неологизмы распространяются с большой скоростью. Некоторые считают, что приставка be- ’в’ стала такой продуктивной потому, что она имела меньше значений, чем другие приставки — поэтому она может приобретать новые значения. Но другие упоминают, что такая «мода» использовать приставку be- ’в’ для образования новых слов не новое явление, уже в 1874 г. была опубликована статья о новых (для того времени) значениях приставки be- ’в’ [Komáromy 1874a, 1874b]. Так как в наше время опять наблюдается тренд использования в новых словах приставки be- ’в’, мне кажется интересным исследовать значения этой приставки, то, какие новые значения у неё появились с 1874 г., и как эти новые значения относятся к предыдущим значениям. О некоторых новых значениях такого рода уже можно найти публикации, недавно было описано значение «начало интенсивного чувства, состояния», например: besír ’начинать плакать, сильно и долго’, beszomorkodik ’сильно огорчаться, впадать в депрессию’, bereklámoz ’очень интенсивно рекламировать что-нибудь’ (и некоторые примеры 4. группы). В своём докладе я собираю глаголы с приставкой be- ’в’ в Новом большом словаре венгерского языка, исследую, какие новые слова уже зафиксированы в этом словаре, и какие новые значения у этих слов. Анализирую, в каких значениях употребляется приставка be- ’в’ в самых новых неологизмах венгерского языка. Литература 1. A magyar nyelv nagyszótára URL: https://nagyszotar.nytud.hu. 
2. Komáromy L. A „be” igekötő szerepe. Magyar Nyelvőr. 1874a.123–127. 3. Komáromy L. A „be” másodértékű használata. Magyar Nyelvőr. 1874b. 157–160. 4. Kajdi A. A be- igekötő nyomában I-II. 2020: URL: https://ponthu.blog.hu/2020/11/29/tampont_a_be_igekoto_nyomaba, https://ponthu.blog.hu/2021/01/23/tampont_a_be_igekoto_nyomaban.

Модели адаптации славянских заимствований в речи венгров Воеводины (Сербия) и Прекмурья (Словения)

В докладе будут представлены модели адаптации существительных, прилагательных, глаголов и наречий, заимствованных из сербского и словенского языков в венгерский язык Воеводины (Сербия) и Прекмурья (Словения). В упомянутых регионах проживают представители венгерского миноритарного сообщества, венгерский язык признан официальным, существует образовательная система с преподаванием на венгерском языке, функционирует ряд одноязычных и двуязычных СМИ. Материал для анализа был собран автором в результате серии экспедиций в Сербию (2012–2019 гг.) и Словению (2010–2014, 2018 гг.): были записаны полуструктурированные интервью с представителями венгерской общины в разных населенных пунктах Воеводины и Прекмурья. Установлено, что славянские лексические элементы могут быть включены в венгерскую речь с использованием венгерских формантов, без использования венгерских формантов (в исходной форме), а также с использованием формантов из языка-донора. В случае присоединения венгерских формантов адаптация происходит по правилам венгерского языка. Использование венгерских формантов при заимствованных существительных, прилагательных и глаголах фиксируется в следующих примерах: elmentem az uprávná enotá-ra (администрация-SUP) (я пошел в администрацию) (словен. upravna enota – администрация, административное учреждение); elmentem a boltba és vettem egy vrecská-t (пакет-ACC) (я пошел в магазин и купил пакет) (словен. vrečka - пакет); viszont a rádió az kizárólag csak magyarul, a noviszád-i (Нови-Сад-ADJ) rádiót hallgatunk (а радио исключительно только по-венгерски, мы слушаем новисадское радио). Не используются венгерские форманты в позиции подлежащего: rendes út se volt itt, az a turszká káldrmá, ami volt (регулярной дороги не было здесь, была камнями выложена брусчатка) (серб. turska kaldrma — брусчатка); kicsit érzik az orosz náglászák, de jó, jó (немного чувствуется русский акцент, но хорошо, хорошо); még a zdravsztveni dom, ahol szesztra segített (и поликлиника, где помогала медицинская сестра) (словен. zdravstveni dom — поликлиника, sestra — [медицинская] сестра); viszont kocsiban mindig horvátországi Narodni radio be van kapcsolva (а в машине всегда включено хорватская [радиостанция] Narodni Radio) (хорв. Narodni radio — Народное радио). В данной синтаксической позиции славянские включения не проявляют признаков словоизменения, т. е. являются bare forms. При этом славянские вкрапления могут снабжаться венгерским определенным артиклем. Отдельно предполагается рассмотреть в рамкой данной модели интеграции славянские формы, которые в венгерском языке необходимо снабжать показателями, однако они остаются в исходной форме, в какой функционируют в аналогичных синтаксических позициях в славянских языках: Az valamikor Jugoszláviá-nak (Югославия-DAT.) volt dan (день-NOM.MASK) republike (республика GEN.FEN), és mikor akkor volt a disznótor (это когда-то был день республики Югославии, и тогда забивали свиней) (серб. dan republike — день республики); A na selu brzo se smrači, brzo su se skupili pa kukuruz (кукуруза —ACC.MASK.) morzsolták (очищатьPRF.3PL.), még minden, énekeltek (а в селе быстро темнеет, быстро собрались и очищали кукурузу, пели) (серб. kukuruz — кукуруза). В частности, не присоединяются показатели притяжательности (-(j)a/-(j)e) окончание винительного падежа (-t). Использование формантов из славянских языков-доноров отмечается у тех билингвов, которые проживают в доминантной славянской среде и используют венгерских язык не во всех сферах общения. Отмечены случаи как у одиночных вкраплений, так и у предложно-падежных групп: Úgyhogy hetente két három órán keresztül sajátít-(o)-tt-uk el a ... nyelvtant, ugye, gramatiku, nyelvtant, igen (усвоить-PRF.-1PL.DET PREF грамматика-ACC.DET, правда, грамматика-ACC.FEM), ahogy a magyart tanultuk (так что каждую неделю в течение двух-трех часов мы усваивали … грамматику, правда, грамматику, да, как мы учили венгерский) (серб. gramatika — грамматика); Ott élte át az életét és mikor kap-(o)-tt át-... prekomandu (получить-PRF.3S направление-ACC.FEM.), akkor Újvidékre rakták őket (там он жил и когда получил направление, тогда их отправили в Нови-Сад) (серб. prekomanda — направление); A férjem Lastovoi születésű, Dalmáciába ez körülbelül a legmesszebb sziget, u Jadranskom moru (в Адриатическое-LOK.NEUT. море-LOK.NEUT.), ott született (мой муж родился на острове Ластово, в Далмации, это приблизительно самый дальний остров, в Адриатическом море, он там родился) (серб. Jadransko more — Адриатическое море). В докладе будут также подробно рассмотрены способы адаптации славянских глаголов при помощи венгерских формантов -l-, -z-: nekem az nem szmétá-l-t (мешать-PRF.3SG) (я говорю, были также цыгане, мне это не мешало) (серб. smetati - мешать); azt mondják Újvidéken, hogy császti-z-ni (угостить-INF), meg-császti-z-lak (PREF-угостить1SG.ACC.2SG.) (например, в Нови-Саде говорят угощать, я тебя угощаю) (серб. častiti — угощать). Глаголы с формантом -z имеют окончание -ik в 3 л. ед.ч. наст.вр. У них заметны реликты сербских основ: сохраняется тематический гласный -a/-i, показатель сербского инфинитива -ti отсутствует, вместо него присутствуют венгерские форманты. Закономерностей в распределении формантов - l и -z у заимствованных глаголов нам установить не удалось. О колебании при их дистрибуции свидетельствуют параллельные формы от глаголов с одним и тем же славянским тематическим гласным: словен., серб.: zeza-ti — zezá-l, zezá-z (подкалывать, подшучивать). Адаптационные процессы, характерные для инкорпорирования сербизмов в венгерский язык (Воеводина), характерны и для словенизмов (Прекмурье). Установлено, что среди славянских вкраплений больше всего существительных, гораздо меньше фиксируется прилагательных, наречий и глаголов, что согласуется с универсальными тенденция в контактных ситуациях.

Долгий звук в финском языке — это фонема? Теоретические и прикладные аспекты проблемы

Статус долгого звука в финском языке — один из распространенных вопросов студентов-филологов. Составленные финскими исследователями фонетические карты финского языка не выделяют долгие гласные и согласные звуки в качестве фонем [Lieko 1992: 175, 186]. Как известно, при выявлении фонемы любого языка не всегда ясно, идет ли речь о двух фонемах, о двух разнодолготных аллофонах одной и той же фонемы или же о двух равнодолготных аллофонах одной и той же фонемы, произнесенных, например в случае с финским языком, слитно. Отдельную проблему составляют отличные друг от друга определения термина «фонема» в рамках разных фонологических школ. Вопрос о долгих звуках и их статусе фонемы в финском языке представляет не только теоретическое, но и лингводидактическое значение. Если долгие и краткие звуки в финском языке образуют фонологическую оппозицию, как, например, твердые и мягкие согласные в русском языке, и характеризуются свободной дистрибуцией, то почему, в отличие от русского языка, фонологическая оппозиция и свободная дистрибуция являются недостаточными основаниями для выделения долгих звуков в фонемы в финском языке? Неопределенная картина языкового явления вызывает трудности в понимании явления, а значит, и в его практическом применении. Финская орфография является одновременно и ответом на предыдущий вопрос и фактором, затрудняющим понимание сущности долгого звука финского языка. Не нуждающаяся в транскрипции финская фонематическая орфография — результат работы языковой комиссии по унификации и обновлению грамматики, лексики и орфографии финского литературного языка во 2-й половине XIX в. То есть носители финского языка, в отличие от носителей, например, венгерского языка, обозначающих на письме долготу с помощью диакритических знаков, или носителей германских языков, в которых долгота может являться следствием фонетического окружения и специально качественно оформляться орфографически, мыслят на протяжении по крайней мере двухтысячелетней истории финского языка долгие звуки именно как двойные, т. е. как один и тот же аллофон, произнесенный два раза без паузы с долготой 1х2 [Lieko 1992: 95], что подтверждается орфографической нормой передачи долгих звуков, принятой в XIX в. В чем же тогда проблема? Неужели трудно научить и научиться читать написанные двумя одинаковыми буквами долгие звуки в два раза дольше, чем звуки, обозначенные на письме одной буквой? Оказывается, трудно, вследствие неточности фонетической и лингводидактической терминологии и неизвестной величины исходной долготы X, которая в долгом звуке умножается как минимум на 2. У обучающегося уже может быть свое представление о долгих и кратких звуках на основе уже знакомых ему иностранных языков и отличное от понимания явления в финском языке. В таких случаях описание звуков и их долготы с помощью терминов оказывается вводящим в заблуждение уже на первом занятии вследствие вызванной неточностью терминов интерференции образов долгого звука, почерпнутых из других языков. В изданных в Финляндии учебниках финского языка как иностранного используются термины «долгий/краткий гласный/согласный» (фин. pitkä/lyhyt vokaali/konsonantti), вступающие в противоречие с орфографической нормой финского языка. Финноязычные эквиваленты русскоязычных терминов «двойной/парный гласный/согласный», «одиночный/одинарный гласный/согласный», иногда используемых при преподавании финского языка на русском языке и точно соответствующих орфографической норме финского языка, в указанном виде учебников не используются. Это создает проблему при освоении обучающимися долготы финских звуков, т. к., например, в английском языке, наиболее распространенном в качестве иностранного языка среди обучающихся, долгий и краткий звуки значат не то же самое, что в финском. Кроме того, используемая в финских учебниках в некоторых случаях и широко используемая применительно к финскому языку в университетах Финляндии система транскрибирования МФА также корректирует в сознании обучающегося процесс формирования на основе орфографии, — а знакомство с финским языком начинается именно с орфографии, т. е. с правил чтения, — образа долгих и кратких гласных и согласных именно как двойных и одиночных звуков (ср. с системой транскрибирования УФА), что приводит к бессознательному проецированию обучающимся явления долготы, например, английских звуков на природу долготы финских звуков. Экспериментально это можно проследить, предложив студентам прослушать аудиозапись речи носителя финского языка с расшифровкой. Впоследствии студентам предлагается проанализировать прослушанное на предмет долготы звуков. Так, некоторым студентам долгий звук представляется двойным звуком (1х2), что соответствует общественному орфографическому договору, другим же — полуторным, одинарным или геминатой, продолжительность задержки размыкания которой может также казаться неопределенной (1:Х). Минимальные предлагаемые решения проблемы освоения обучающимися явления долготы звуков финского языка: 1) уточнение и унификация терминологии; 2) выделение большего количества часов на вводный курс фонетики финского языка в начале обучения и интеграция на занятиях понятийного аппарата фонетики и фонологии финского языка в понятийный аппарат общей фонетики и фонологии; 3) привлечение лабораторных данных (диаграмм) в качестве наглядного материала, их прочтение и анализ совместно со студентами; 4) моделирование единого образа долгого звука на основании уточненного, унифицированного и интегрированного фонетического и фонологического понятийного аппарата и лабораторных данных с обязательной опорой на орфографическую традицию финского языка; 5) отказ от транскрибирования финских слов в системе МФА; 6) отработка долготы звуков на материале исключительно финских слов, а не искусственных конструктов, с просодической характеристикой слов. Литература: 1. Lieko A. Suomen kielen fonetiikkaa ja fonologiaa ulkomaalaisille. Loimaa: Oy Finn Lectura Ab, 1992.

Мацца, фортшване, Шекспир и Норденшёльд: особенности научно-популярной литературы на финском языке

Научно-популярная литература; термин; эмоциональность; художественность.

Предметом нашего исследования является научно-популярный стиль изложения. Материал исследования составляют научно-популярные издания Марьё Нурминен «Мир на карте. Географические карты в истории мировой культуры» и «История мореплавания и навигации», опубликованные издательством «Паулсен» в 2018 и 2020 г. соответственно. Цель исследования изучить особенности научно-популярного подстиля на материале финского языка и передачи его на русский язык. На материале русского языка и финского языков научный стиль изучен достаточно подробно [Воронова 2016, Крылова 2006; Sorvali, Häkkinen 2007]. Однако в современной лингвостилистике вопрос о статусе научно-популярного типа речи в системе функциональных стилей русского и финского языков не решен окончательно. В обоих языках научному стилю присущи монологический характер, строгий отбор языковых средств, тяготение к нормированной речи и объективность и «отвлеченно-обобщенный» стиль изложения. Формат научно-популярной литературы позволяет объяснить доступно и понятно неспециалисту научные знания. Адресат данных публикаций может быть незнаком с рассматриваемой областью науки и не владеть ее языком, поэтому автор публикаций осуществляет внутриязыковой перевод языка собственно научного стиля на научно-популярный. В текст могут вводиться узкоспециальные термины (портулан, мацца [Nurminen 2015: 141], квадрант, астролябия; историзмы (ойкумена, бумажная мельница [Nurminen 2015: 85]), что позволяет передать атмосферу эпохи. Широко используются общенаучные термины (часть света, долгота, широта, окружность земли [Nurminen 2015: 153, 162]), что сближает популярный стиль изложения с научным. В описаниях конструкции кораблей проявляется единство эмоционально-чувственных и логических элементов познания. Техническая характеристика судна дается в довольно абстрактной форме, без указаний конкретных параметров (небольшая глубина погружения; обтекаемый, широкий, изогнутый корпус судна). Вместе с тем вводятся специальные термины из области кораблестроения: форштвене, каравелла-латина, каравелла-редонда. Навигационные особенности судна описываются через компаративные сравнения (более пригодные и надежные). Характеризуя корабль, авторы монографии вводят эмоционально-оценочную лексику (идеальный, проворный, надежный) [Johnson, Nurminen 2007: 188], что придает сообщению оттенок субъективности. Достоверность и историчность тексту придает список имен мореплавателей, которые совершали путешествия на описываемых типах кораблей. Употребление качественных прилагательных и метафор позволяет сделать описание иллюстративным и наглядным. В рассматриваемых научно-популярных изданиях представлены фрагменты, которые мало напоминают научный стиль. По стилю изложения они близки к художественному произведению. Художественность и эмоциональность тексту монографий придают цитаты из известных классических произведений. Например, одна из глав книги «История кораблестроения и навигации» начинается эпиграфом из пьесы В. Шекспира «Троил и Крессида». Отрывок из трагедии логически связан с материалом раздела, посвященного описанию солнечной системы и умению мореплавателей ориентироваться по звездам [Nurminen 2015: 143]. Раздел, описывающий триумфальную экспедицию Васко до Гама в Индию, завершается фрагментом из VI песни Л. де Камоэнса поэмы «Луизиада» [Nurminen 2015: 170]. Главу, посвященную описанию целей морских экспедиций в XVIII–XIX вв., предваряют слова из художественного произведения французского писателя М. Пруста «В поисках утраченного времени». Для привлечения внимания читателей из Финляндии авторы монографий обращаются к представителям национальной культуры, например, вводят информацию об экспедиции ученого-исследователя финского происхождения Адольфа Эрика Норденшёльда. Подобная информация оживляет текст, повышает чувство гордости за свою страну, что влияет и на коммерческую успех изданий на книжном рынке. В качестве заключения могу обозначить задачи, которые приходится решать переводчику при работе с научно-популярной литературой. Ими являются соблюдение особенностей научно-популярного подстиля в переводе, в первую очередь на синтаксической уровне; владеть специальной терминологией и научными понятиями; точно передавать культурно-исторические реалии; использовать средства художественной выразительности языка перевода (сравнения, метафоры, олицетворения), обладать широкой эрудицией, что особенно актуально при наличии в тексте отрывков художественных и публицистических произведений; точно и ясно излагать материал.
1. Воронова А.В. Научно-популярные тексты как объект функционально-стилистического анализа // Русистика. 2016. №2. URL: https://cyberleninka.ru/article/n/nauchno-populyarnye-teksty-kak-obekt-funktsionalno-stilisticheskog... (дата обращения: 20.12.2022). 
2. Крылова О.А. Лингвистическая стилистика. В 2 кн. Кн. 1. Теория: учеб. пособие. М.: Высшая школа, 2006. 319 с. 
3. Sorvali I., Häkkinen K. Kieli muuttuu, entä käännöskieli?Teoksessa Riikonen, H. K., Kovala, U., Kujamäki P. & Paloposki, O. (toim.), Suomennoskirjallisuuden historia 2. Helsinki: Suomalaisen Kirjallisuuden Seura. 2007. 376–386. 
4. Nurminen M. Maailma piirtyy kartalle. Helsinki, J.Nurminen säätiö, 2015. 347 p.

Особенности перевода научных текстов по истории с финского языка на русский на примере перевода монографии О. Юссилы «Великое княжество Финляндское 1809-1917».

Великое княжество Финляндское; трудности перевода; перевод исторических реалий; экстралингвистические знания.

1. В 2009 г. в Финляндии праздновалось 200-летие создания Великого княжества Финляндского, автономного образования в составе Российской империи. В Посольстве России в Финляндии в 2007 г. было принято решение о переводе с финского языка к этому юбилею монографии финского профессора Осмо Юссилы «Великое княжество Финляндское 1809–1917». Редактор перевода, Посол России в Финляндии, академик А.Ю. Румянцев, в своём предисловии к изданию на русском языке пишет: «Книга О. Юссилы в Финляндии считается одной из наиболее глубоких и объективных работ современных финских историков, посвящённых данному периоду». В монографии подробно рассматриваются основные направления в становлении и развитии Великого княжества Финляндского, повествуется о российских и финляндских государственных деятелях, внесших вклад в его развитие, воссоздаётся общая атмосфера той эпохи. Объём книги составляет 832 страницы, и для перевода столь значительного труда в Посольстве России в Финляндии была создана группа из четырёх дипломатов (В.М. Авцинов, Л.В. Анисимов, С.С. Беляев и И.Е. Налётова), задачу окончательной редакции перевода, как отмечено выше, взял на себя Посол России в Финляндии, академик А.Ю. Румянцев. 
2. Работа над переводом упомянутой книги была, с одной стороны, достаточно сложна, а, с другой стороны, — интересна, увлекательна и познавательна. Было решено перевести книгу в полном объёме без каких бы то ни было сокращений. Такой подход позволил сохранить авторскую манеру изложения материала, для которой характерны повторы и вникание в мельчайшие подробности событий и явлений. По словам О. Юссилы, он сознательно выбрал такой метод создания текста, чтобы книга была в максимальной степени понятна читателю, как и позиция автора. Кроме того, данное переводческое решение учитывало то, что после российского историка М.М. Бородкина о времени Великого княжества Финляндского (1809–1917 гг.) в течение около ста лет не было издано ни одного труда на русском языке. Точнее, издавались книги и статьи по отдельным конкретным темам, но всеобъемлющего труда не существовало. 
3. С первых страниц коллектив переводчиков столкнулся с некоторыми трудностями и сложностями. Для такой работы были необходимы знание эпохи и серьёзная общая эрудиция. В разделе «Сословный сейм в Порвоо и присяга на верность» на странице 74 книги на финском языке О. Юссила пишет, что многое в основных законах, сохранявших своё действие в Финляндии после её присоединения к России, более не соответствовало новому положению дел: «…vuoden 1772 hallitusmuodon määräys, että hallitsijan tulee tunnustaa luterilaista uskoa». В переводе на русский язык этот отрывок звучит как: «…определение Формы правления 1772 года о том, что монарх должен признавать лютеранскую веру». В данном случае переводчик использовал знакомое ему по дипломатической работе значение глагола tunnustaa «признавать (государство, правительство и т.п.)», но не учёл, что в отношении религии этот глагол должен переводиться как «исповедовать (какую-либо веру)». На вкладке между страницами 416 и 417 книги на финском языке автор пишет, в частности, о системе орденов Российской империи, используя термин ritarikunta, который можно перевести как «орден как организация или система наград» или «рыцарский орден», если речь идёт о средневековых рыцарских орденах. На вкладке между страницами 428 и 429 в книге на русском языке переводчик почему-то использовал именно второе значение этого термина, то есть «рыцарский орден», несмотря на то, что речь идёт о Российской империи XIX в., а не о средневековье. Эти мелкие недочёты, к сожалению, попали в окончательный текст русского перевода монографии, несмотря на проведённую тщательную выверку текста, однако они не влияют на высокое качество перевода всей книги. 
4. Существенной частью переводческой работы стал перевод исторических реалий, к которым относятся наименования российских и финляндских учреждений и законов, совещательных органов, а также должностей и титулов упоминающихся в книге лиц. Приходилось учитывать, что в финском тексте эта терминология часто давалась в несколько упрощённом виде. Например, финское наименование Bungen komitea в русском переводе имеет вид Особое совещание Н.Х. Бунге. Выполнение этой задачи потребовало от переводчиков работы в библиотеке Хельсинкского университета с книгами М.М. Бородкина «История Финляндии», К.Ф. Ордина «Собрание сочинений по финляндскому вопросу», Сборником постановлений Великого княжества Финляндского и другими источниками, опубликованными в XIX–начале XX вв. 
5. Перевод на русский язык монографии О. Юссилы «Великое княжество Финляндское 1809–1917» показал, что переводчик научной исторической литературы должен обладать широкой эрудицией и глубокими экстралингвистическими знаниями. 
 1. Юссила, О. Великое княжество Финляндское 1809–1917. Ruslania Books Oy, Хельсинки, 2009. 844 с. 
2. Jussila, O. Suomen suuriruhtinaskunta 1809–1917. WSOY, Helsinki, 2004. 832 s.

В настоящем докладе мы рассматриваем основные особенности орфографии и грамматики рукописи XVI в. на финском языке, именуемой «Кодекс Веста» (Codex Westh), а также проблему авторства данного текста. Кодекс назван по имени, стоящем на последней странице, — Mathias Westh. В начале рукописи указана также дата — 1546 г.; манускрипт доподлинно является одним из четырех сохранившихся рукописных текстов, написанных до трудов Микаеля Агриколы (ок. 1510–1557), основоположника литературного финского языка. Кодекс состоит из 144 листов. На бумаге кодекса обнаружены водяные знаки, указывающие, что бумага была изготовлена во Франции в 1545 г. Значит, сама рукопись не может быть старше этого года, однако нельзя исключать и то, что тексты могли быть переписаны в нее из более ранних источников. По содержанию рукопись можно раздеть на три части. Первая — это требник, подробно описывающий все основные обряды, которые совершает священник (крещение, венчание, отпевание и другие). Скорее всего, он является компиляцией переводов шведского требника. Вторая часть — это месса, также переведенная. Третья часть — незавершенный перевод немецкого трактата авторства Урбана Хенрикуса Региуса. Кроме того, в кодексе приведены тексты гимнов на латинском, шведском и финском, которые исполняются на мессе, и ноты к ним. Это делает рукопись самым обширным собранием церковных песнопений периода Реформации в Финляндии. Многие из этих гимнов поют в финских церквях до сих пор. В настоящее время существуют три основные версии происхождения манускрипта. Согласно первой из них, священник Матиас Вест (ум. 1549 г.) исключительно последний владелец рукописи. Согласно второй, он был одним из многих создателей текста. Третья версия утверждает, что он являлся ее автором. О самом Весте и его жизни известно очень мало. Недостаток данных не позволяет с уверенностью опереться на какую-либо из названных теорий, но текст убедительно демонстрирует, что автор или авторы кодекса были носителями финского языка. Несмотря на то, что кодекс известен лингвистам не менее ста лет, до сих пор не существует системных исследований рукописи. В основном рассматривались отдельные особенности текста и хода богослужения раннего этапа финляндской Реформации. Анализ, представленный в докладе, не претендует на полноту, однако с его помощью можно сделать несколько интересных выводов. Мы провели исследование, сопоставляя кодекс с требником (1549 г.), авторство которого традиционно приписывается Микаелю Агриколе, «отцу литературного финского языка». Особое внимание мы сосредоточили на тексте, посвященном обряду крещения, который местами практически идентичен у обоих авторов. В результате анализа было сделано несколько основных выводов. Во-первых, рукопись Веста в некоторых моментах орфографически более точна. Так, гласные ä и e чаще записываются более последовательно и ближе к современному языку по сравнению с текстом Агриколы, ср.: eleme «жизнь» (Агрикола) — elämä (Вест); ise «отец» (Агрикола) — isä (Вест). Эти наработки Веста улучшают качество прочтения текста. Для иллюстрации достаточно сравнить два маленьких отрывка: ia elkete kieldekö heite «и не запрещайте им» (Агрикола) — ja älkätte heitä kielkö (Вест). Хотя следует отметить, что Вест не всегда использует последовательное написание, например, одно и тоже слово может записываться по-разному (ср. ylkae и ylkä «жених»). Кроме того, порядок слов и выбор падежных форм в кодексе Веста приближен к устной форме финского языка. Хотя Агрикола, как известно, любил пословицы и часто использовал подлинно народную лексику в своих трудах, его тексты не всегда отличаются легкостью, будучи нагруженными кальками немецких и латинских синтаксических конструкций. Например, в отличие от Веста Агрикола использовал много «префиксов», нетипичных для финского, присоединяя наречие к глаголу на манер немецкого языка: у Агриколы poisaia «изгони», у Веста — Aija vlgos. Заслуживает внимание и употребление форм множественного числа в кодексе Веста. В XVI в. во время крещения было принято давать ребенку соль. У Агриколы об этом сказано так: andakon sinulle Wijsaudhen Soolan «…да дарует он тебе соль мудрости». Существительное soola использовано в форме аккузатива единственного числа. В то же время у Веста можно наблюдать фразу andakon sinulle wisadhen suolat. Как видно, слово suola употреблено в номинативе множественного числа. Это свойственно в первую очередь устному финскому языку, в котором распространены формы mustikat, maidot и тому подобные — то есть numerus pluralis для неисчисляемых существительных mustikka «черника», maito «молоко». Употребление формы soolat является одной из множества маленьких деталей, которые указывают на глубокое владение финским автора рукописи. Эти и многие другие особенности формируют самобытность «Кодекса Веста» и делают его значимым текстом в истории финского языка. Увы, исторические обстоятельства были не на стороне рукописи. Кодекс Веста мог бы оказать положительное влияние на развитие письменного финского языка, но манускрипт остался неизвестным широкой общественности. Долгое время он использовался и хранился в старинной церкви св. Маргариты, расположенной в приходе Вехмаа на юго-западе страны. Затем он был передан в Национальный архив Финляндии и оцифрован. Лингвисты могут ознакомиться с текстом на сайте Института языков Финляндии (Kotimaisten kielten keskus).

Необходимость перевода религиозных текстов, в том числе «Молитвы Господней», на языки неславянских народов, проживающих на территории Среднего Поволжья, возникла в начале XIX в. в связи с большой кампанией по христианизации населения. Языковой барьер стал предпосылкой для начала работы над переводами религиозной литературы на языки «малых» народов (татар, чувашей, удмуртов, мордвы, марийцев). В результате таких мероприятий появились переводы «Молитвы Господней» на языках всех этих народов, в том числе на удмуртском языке. На сегодняшний день известны различные ее варианты в удмуртском переложении. «Молитву Господню» в современной культуре часто называют «Отче наш» — по начальным словам текста. Первые записи «Молитвы Господней» на языках «инородческих» народов встречаются в письменных документах, связанных с деятельностью отечественных и зарубежных ученых-путешественников, приступивших в XVII–XVIII вв. к целенаправленному и всестороннему изучению быта, языка, истории народов России. Собирание переводов данной молитвы на всех известных языках было привычной практикой и входило этот период в область их научных интересов. Первые попытки перевода «Молитвы Господней» на удмуртский язык были предприняты Г.Ф. Миллером во время экспедиции в Сибирь в 1733–1743 гг. К сожалению, результаты по переложению данной молитвы на удмуртский язык были отрицательными. Причиной тому явилось то, что, не нашлось переводчиков. Следующая по хронологии «Молитва Господня» создана на удмуртском языке по указу Святейшего Синода 1803 г. Переводные варианты молитвы, поступившие из Оренбургской и Вятской губерний, впервые были напечатаны в 1883 г в книге Н.И. Ильминского «Опыты переложения христианских вероучительных книг на татарский и другие инородческие языки в начале текущего столетия». В удмуртских текстах заметно стремление переводчиков к отождествлению своего текста с базовым, но в процессе переложения авторы создали свою образно-языковую матрицу на основе прототекста. Также в них отражены и диалектные особенности удмуртского языка. К сожалению, удмуртские переводы молитвы «Отче наш», сделанные в 1803 г. остались не опубликованными. Следующий вариант «Молитвы Господней» на удмуртском языке опубликован в 1806 г. в Берлине в книге И.Х. Аделунга «Mitridates oder allgemeine Sprachkunde». Перевод, выполненный с применением немецкого алфавита, является транслитерацией перевода Егора Сатрапинского, студента философии Казанской академии, выполненный в 1806–1817 гг. Переводчик следовал духу и букве оригинала. Точность проявлена и в воспроизведении субъектной организации. В XIX в. уже имелось печатное переложение «Молитвы Господней» на 36 языков. В другом сборнике венгерского ученого Жигмонда Немета представлено 96 вариантов молитвы в переводе на уральские языки, относящихся к разному времени и диалектам. В данное издание включено разное количество переложений «Молитвы Господней» на 21 языке. В удмуртском переложении представлено 3 текста, один из которых датировано исследователем 1870 годом, второе не датировано, третье — 1912 годом (из «Евангелия на вотском языке». Казань). В дальнейшем «Молитва Господня» становится составной частью разных изданий, выпускаемых в XIX в. Являясь неотъемлемой частью христианской молитвенной практики, она входит в книги молитвословов на удмуртском языке. Например, данная молитва в виде параллельных текстов на русском и удмуртском языках представлена в следующих двуязычных изданиях: «Сокращенном молитвослове» (1877), «Песнопения всенощного бдения и божественной литургии» (1886) . Еще один пример перевода «Отче наш» представлен в издании 1894 г. «Хоровые церковные песнопения на вотском языке». Имеются опыты переложения данной молитвы на т.н. «цыфирные ноты». Следует отметить, что нотное издание с церковными песнопениями-переводами для удмуртов является ценным источником, позволяющим получить представление об особенностях начального этапа истории певческой практики с музыкальной точки зрения. С началом школьного обучения «Молитва Господня» начинает использоваться в букварях в качестве текстов для чтения или заучивания наизусть. Например, «Молитва Господня» с графическим выделением семи «прошений» представлена в «Букваре для вотских детей» (1888) . В «Учебнике русского языка для вотяков Елабужского уезда» В.А. Ислентьева молитва на удмуртском языке представлена под названием «Иньмарлэн дышетэм молитваэз» («Молитва Господня») [Ислентьев 1888: 244] и т. д. Как видим, в XIX в. имелись различные вариации интерпретации «Молитвы Господней». В виду того, что над переводом работали разные авторы, в переводные варианты вкрадывались неизбежные трансформации и изменения. Примеры переводов молитвы оказали определенную роль в становлении удмуртского литературного языка, способствовали формированию и совершенствованию художественно-выразительных возможностей удмуртского языка. Культурно-генетические связи удмуртской словесности с православной духовностью в XX в., основы которой были заложены просветителями и миссионерами XIX в., оказались не столь прочны в силу определенных идеологических и политических причин. Развитие духовной традиции и литературы христианского просвещения на удмуртском языке было прервано октябрьским переворотом 1917 г. Подлинное возрождение интереса к духовным истокам в удмуртской словесности начнется в конце XX столетия в связи с началом переводческой деятельности М.Г. Атаманова. Он, переведя основную часть богослужебной литературы на родной язык (в числе которых и «молитва Господня»), будет в числе инициаторов проведения регулярных православных служб на удмуртском языке в столице Удмуртской Республики Ижевске. И этот грандиозный проект во многом будет осуществлен благодаря опыту дореволюционных религиозных изданий на удмуртском языке, которые стали стартовой площадкой в модернизационных процессах литературной жизни удмуртского народа.

Учебные книги педагога Антона Ларионова в истории развития удмуртской детской литературы

История учебной книги для младших школьников по удмуртскому языку и литературе представляет интерес с точки зрения развития педагогических тенденций в национальном образовании, а также становления детской литературы. В центре нашего исследования книги для чтения Антона Ларионова (1882–1958) — удмуртского просветителя, выпускника Казанской инородческой учительской семинарии. Педагогическую деятельность он начал в 1902 году в должности учителя Титовской школы родного края. Всю свою жизнь он посвятил делу просвещения: работал в Шарканской, Ляльшурской земских школах, Шарканской ШКМ, был инспектором училищ в Сарапуле, работал в Якшур-Бодьинском двухклассном училище, преподавал в Коммунистическом вузе, на курсах заводского партактива и советского строительства, в Ижевском медицинском училище Опытный педагог в годы становления советской системы образования 1920-30-е годы подготовил и издал одиннадцать учебных книг для удмуртских школ, среди них буквари для детей: «Муш» («Пчела», 1924), «Пичиос» («Малыши», 1926), «Колхоз бусы» («Колхозное поле», 1930), «Пинал ударник» («Молодой ударник», 1931); буквари для взрослых «Выль улон» («Новая жизнь», 1925), «Вуоно улон — огъя улон» («Будущая жизнь — коллективная жизнь», 1924); серия книг по чтению для школ 1 ступени «Ужаса дышетскон мылкыд» («Желание учиться, трудясь») [Ларионов 1927, 1928a? 1928b] и другие. С точки зрения развития удмуртской детской книги интерес представляют, прежде всего, учебники по чтению для первого, второго, третьего года обучения под названием «Ужаса дышетскон мылкыд», разработанные по требованиям комплексных программ единой трудовой школы, в которых учебный материал располагался комплексно по трем блокам: природа, человек, общество. Большая часть разножанровых учебных текстов, по нашим подсчетам примерно две трети, написана автором Антоном Ларионовым. Его работа в области детской литературы связана с его педагогической деятельностью, с практическими потребностями народного образования тех лет. Очевидно, что детская литература, являясь искусством слова, неразрывно связана с педагогикой, состоянием просвещения эпохи. Основное место в книгах для чтения «Ужаса дышетскон мылкыд» занимают небольшие познавательные тексты, в которых наиболее ярко проявился талант Антона Ларионова как популяризатора научных знаний. Жанр удмуртской научно-познавательной литературы в начале ХХ столетия находился на этапе зарождения, можно назвать отдельные произведения, точнее тексты в учебных книгах просветителей-педагогов Г. Верещагина (1851–1930), И. Михеева (1876–1937), И. Яковлева (1881–1931), статьи в первых удмуртских газетах «Виль син» («Новое око») и «Гудыри» («Гром»). Жанровый и тематический диапазон произведений в учебных книгах Антона Ларионова разнообразен, автор создал и включил короткие рассказы, зарисовки, пьесы, загадки, собственные сказки, песни, стихи о временах года, сезонных работах на селе, детских забавах, технике и орудиях труда, животноводстве и земледелии, о переустройстве социальной жизни в деревне и школе, гигиене, о новых советских праздниках и вождях и др. Фольклорные жанры, кроме загадок, представлены в очень ограниченном количестве. Поэтические произведения Антон Ларионов взял у своих собратьев-современников по перу, среди них стихотворения И. Векшина, А. Бутолина, Ашальчи Оки, И. Дядюкова, Багай Аркаша, Кузебая Герда и др., собственных поэтических текстов около двадцати пяти. Публицистические тексты отобраны из газеты «Гудыри» и русскоязычных детских краеведческих книг в переводе. Природоведческие познавательные рассказы А. Ларионова о птицах, насекомых, зверях, деревьях, зерновых культурах, явлениях природы отличаются доступностью и увлекательностью, лаконичностью, образностью, динамичностью сюжета и звукописью. Информационная и эмоциональная насыщенность, занимательные формы, своеобразное сочетание дидактических и художественных компонентов характерна для познавательных текстов о новой технологии земледелия и животноводства, о промыслах, календарных семейных занятиях взрослых и детей, о самоорганизации школьной жизни. Педагог, зная ведущий вид деятельности младших школьников, написал занимательные тексты об играх детей в разные времена года. Одним из важнейших элементов воспитания в духе народности удмуртский педагог считал знакомство с родиной. Этой цели служили материалы по географии и истории края: от своей околицы до столицы, далее знакомство с другими странами. Принцип повествования в текстах А. Ларионова отвечает эстетике реализма, описание правдивое, язык точен, ясен, повествование чаще ведется от обезличенного повествователя, взрослого идеального наставника, направленное на воспитание столь же идеального ученика. Правдоподобность усиливается еще за счет текстов, рассказанных от первого лица, обозначенных в подзаглавии текста: рассказ ученика, письмо школьников, рассказ одной крестьянки, рассказ от кооператора. Таким образом, заслуга А.З. Ларионова заключается прежде всего в развитии познавательной литературы для детей о природе, науке, технике, обществе, в обогащении жанров чтения удмуртских школьников, в утверждении языковых норм литературно-педагогических книг, в становлении реалистического направления удмуртской детской литературы. Природоведческая тематика является ведущей в его учебных книгах, но большое внимание уделяется автором теме детских коллективов и производственного труда, теме преобразования, практикоориентированной деятельности детей, которые своим трудом могут изменить окружающий их мир. Литература 1. Ларионов А.З. Ужаса дышетскон мылкыд: для второго года обучения в вот. шк. I-й ступени / А.З. Ларионов. — Ижевск: Удкнига, 1927. — 216 с.. 2. Ларионов А. З. Ужаса дышетскон мылкыд: для первого года обучения в вот. шк. I-й ступени / А. З. Ларионов. — Ижевск: Удкнига, 1928а. — 136 с.. 3. Ларионов А. З. Ужаса дышетскон мылкыд: для третьего года обучения в вот. шк. I-й ступени /А. З. Ларионов. — Ижевск: Удкнига, 1928b. — 463 с.

«Дневник чайного мастера» как антиутопия в подростковой литературе: к типологии героя

Свой дебютный роман «Teemestarin kirja» (в переводе Е.В. Богданова — «Дневник чайного мастера») Эмми Итяранта писала сразу на двух языках, финском и английском. В настоящее время он переведен более чем на 20 языков. Роман был номинирован на несколько литературных премий, а в 2022 г. по нему в Финляндии снят фильм «Хранитель воды» (Vedenvartija). 
На книжном рынке «Дневник чайного мастера» традиционно аннотируется как экологическая антиутопия. Изучение антиутопии как литературного жанра в России началось в 70-80-х гг. ХХ в. с работ Б.А. Ланина и В.А. Чаликовой, но большая часть работ по исследованию типологии и особенностей языка появилось в конце ХХ в., а сейчас литературоведов интересует не только становление жанра в ХХ в., но и изменения тематики и системы образов персонажей антиутопии начала XXI в. [Костенкова 2019]. Антиутопию в финской литературе наиболее подробно изучила Х. Самола. Она отмечает, что жанр антиутопии занял свое место в финском литературном поле на рубеже XX–XXI вв., а в последние десятилетия завоевал признание в молодежной среде [Samola 2016: 10, 35]. Экологическая катастрофа, тоталитарный режим, пандемии становятся популярными темами и топосами young adult литературы, а в Финляндии жанр «Дневника чайного мастера» интерпретируется именно как антиутопия (а точнее, дистопия) для молодежи [Samola 2016: 30]. Подростковая антиутопия привлекает внимание и российских литературоведов, которые изучают сюжеты, мотивы и образ героя, общие для произведений, адресованных данной целевой аудитории, однако объектом их исследования является англоязычная литература. [Лекаревич 2016], [Бобровская 2022]. 
Представляется важным то, что Э. Итяранта изначально была нацелена на широкую читательскую аудиторию за пределами родной Финляндии. Поэтому интересно изучить, как герой романа, написанного для многокультурной читатальской аудитории, коррелирует с каноническим образом. Цель работы: выяснить, насколько образ Нории в романе «Дневник чайного мастера» соответствует типичному образу героя (подростковой) антиутопии. 
Сопоставив частотные признаки антиутопии начала XXI в. [Костенкова 2019: 40–41] и типичные черты жанра подростковой антиутопии [Лекаревич 2016: 139–141], можно выделить следующие характеристики романа «Дневник чайного мастера»: 1) Действие происходит после глобальной экологической катастрофы. 
 2) Элементы идеологичности лексики в сочетании с темой власти военных создают картину тоталитарного государства. При этом автор не делает социальный конфликт основной темой романа, что дает основания уточнить жанр произведения как дистопию. 
3) Используется элементы фантастики как способ создания образа будущего (к примеру, средства передвижения и технические приспособления). 
4) Внеисторичность действия характерна для антиутопии вообще, но при этом временная перспектива героя подростковой антиутопии расширяется: изучая доступную ей информацию, Нориа обретает историю. 
5) Расширение места действия до спрятанного в горах источника является одним из способов расширения возможностей Нории.
6) Эпизод передачи тайны источника в год совершеннолетия Нории можно рассматривать как момент инициации, являющийся отправным моментом развития сюжета. 
7) В романе происходит характерное для подростковой антиутопии понижение статуса взрослого: матери Нории пришлось переехать из-за работы в другой город, а ее отец умирает. 
8) Нориа приходит к осознанию себя как личности, что характерно для подростоковой литературы, но при этом ее образ — не типичный для антиутопии бунтарь или герой-воин в типологии героя подростковой литературы [Бобровская 2022: 19], идущий против системы и стремящийся к победе даже ценой собственной жизни [Лекаревич 2016: 140]. 
9) Также можно отметить следующие нетипичные черты: а) расширение места действия в романе оказывается мнимым, б) понижение статуса родителей неоднозначно, в) альтруизм Нории оказывается по большей части вынужденным, г) а бунта как такового не происходит.
Проанализировав образ главного героя романа «Дневник чайного мастера», можно сделать вывод, что деятельность Нории направлена не столько на бунт против системы и отказ от игры по правилам правящего режима, сколько на познание себя как личности и осознание мира, в котором она живет. Таким образом, образ главной героини романа не является типичным для подростковой антиутопии.
1. Бобровская П.В. Подростковая литература постсоветского периода // Вестник ВГУ. Серия: Филология. Журналистика. 2022. № 1. С. 16–20. URL: http://jour.vsu.ru/wp-content/uploads/vestnik-fil-zhur-2022-1.pdf#page=17 (дата обращения: 08.01.2023). 
2. Костенкова В.В. Антиутопия начала XXI века в динамике жанровых трансформаций. (На правах рукописи) Дисс. ... канд. филол. наук: 10.01.01. Кубанский государственный университет, Краснодар, 2019. 179 с. URL: http://docspace.kubsu.ru/docspace/ (дата обращения 08.01.2023) 
3. Лекаревич Е.В. Масскульт для подростков: жанр антиутопии // Детские чтения. 2016. №1 (9). С. 135–151 URL: https://cyberleninka.ru/article/n/masskult-dlya-podrostkov-zhanr-antiutopii (дата обращения: 08.01.2023). 
4. Samola H. Siniparran bordelli. Dystopian ja sadun lajiyhdistelmät romaaneissa Berenikes hår, Huorasatu ja Auringon ydin. Tampere: Tampere University Press, 2016. 281 s.

Фольклоризм как стилевая черта творчества коми поэта И.А. Куратова

Проблема «Куратов и фольклор» имеет свою историю в национальной культуре. Она давно привлекала исследователей коми фольклора и литературы (работы А.К. Микушева, Ю.Г. Рочева, В.А. Латышевой и др.). Тем не менее, указанная проблема не утрачивает актуальности, т. к. имеет множество аспектов исследования. Цель данного доклада – рассмотреть истоки образования, оригинальность, национальное своеобразие художественно-изобразительных средств, которыми пользовался поэт при создании поэтического портрета женщины. Нужно отметить, что при описании женской красоты художественные средства используются И.А. Куратовым более чем экономно. Наиболее часто в его произведениях встречаются простые эпитеты «мича», «муса». «Муса ныланöй, мича аканьöй...» (Милая девушка, красивая куколка), — так начинается одно из лирических произведение коми поэта, написанное им в 1862 году [Куратов 1989: 230]. Общеизвестно, что «мича» (красивая), «муса» (милая), а также «шондібанöй» (солнцеликий) — самые употребительные художественные средства коми народной лирики. Сам И.А. Куратов писал: «югыд шондi» (светлое солнце), «йöн дзоридз» (шиповный цвет) составляют постоянные и роскошнейшие краски зырянской поэзии, в существование которой нельзя сомневаться, потому уже, что, как говорит латинская пословица, где народ, там и поэзия» [Куратов 1939: 44–45]. Одним из характерных особенностей фольклора является неразрывная связь человека с природой. В коми поэзии она чаще всего представлена в виде уподобления персонажей природным явлениям, в форме слияния образа героя с объектом природы. В основе такого отождествления обычно лежит метафора. При создании женского портрета И.А. Куратов довольно часто пользуется этим традиционным художественным приемом. Так, в своих стихотворениях кровь девушки поэт сравнивает с малиновой водой — «öмидз ва кодь вир»; тело девушки с белым цветом перьев куропатки — «лыяс байдöгöс, тэ кодь еджыдöс; волосы девушки с мягкой шерстью бобра — «юрсисö сетöма нылыслы мой» [Куратов 1989: 249–230 ]. Имеются стереотипы и более сложные по своей структуре. Комплексное построение художественного образа приводит к клишированной стабилизации уже довольно больших по объему текстовых фрагментов, в которых аккумулированы эстетические вкусы поэта, его представления о красоте, доброте, нравственных ценностях. Показательным в этом отношении является портрет женщины, созданный И.А. Куратовым в своих произведениях: «Öмидз ва кодь вир! Шонді яй-лы пыр нылыслöн тыдалö!» (Кровь, похожая на малиновую воду! Солнце сквозь тело (букв.: мясо-кости) у девушки просвечивает!) Довольно оригинально звучит этот отрывок в переводе самого поэта: «У нее малиновая кровь, и солнце просвечивает сквозь тело и косточки ее, как сквозь пальцы ребенка!..» [Куратов 1989: 375]. Следует заметить, что куратовская формула красоты заимствована из фольклора. Женская красота, отраженная в атрибутивной формуле: «ку пырыс яйыс тыдалö, яй пырыс лыыс тыдалö, лы пырыс — вемыс» (сквозь кожу видно мясо, сквозь мясо видно кости, сквозь кости – костный мозг), является одной из самых употребительных в коми народных сказках, но встречается и в других жанрах коми фольклора (в лирической песне, пословицах и т. д.). Из других финно-угорских народов рассматриваемый стереотип встречаются в севернокарельских и хантыйских сказках. Используется спорадически она и в русских сказках. «Мотив «прозрачных костей», по мнению Е.Н. Дувакина, получил широкое распространение в северных районах Евразии во многом благодаря русской колонизации, однако у самих русских вполне может быть проявлением финно-угорского субстрата» [Дувакин 2017: 24]. Семантику данной формулы красоты исследователи связывают с существованием в искусстве так называемого «скелетного», «рентгеновского» стиля, когда наряду с внешними деталями воспроизведены и внутренние органы. Первоначально этот прием использовался для символизации души животного, выступавшего в качестве тотемного предка. По мнению В. Косарева, лось (и олень) считался символом чистоты, поэтому «на древних уральско-западно-сибирских петроглифах он издревле изображался в «ажурном» («скелетном») стиле с просвечивающимися ребрами, а иногда и внутренностями. «Прозрачность» означала чистоту и красоту тела, и нередко «прозрачный» лось изображался под знаками солнца и небосвода, чем подчеркивалось особое место его в миропонимании местных народов [Косарев 1991: 142]. В целом же рассмотренный материал свидетельствуют, что фольклор как вечный источник непрерывно развивающегося искусства неисчерпаем. Устная народная традиция хранится не в одном лишь фольклоре, она веками впитывается литературой, и если этого не учитывать, то многие литературные явления остаются непонятными и необъяснимыми. Иначе говоря, непрерывно возрастают возможности «скрытого» фольклоризма. В области стиля фольклорные импульсы особенно активны, устойчивы и долговременны. Поэтому есть все основания предполагать, что и в процессе дальнейших исследований, в поле зрения ученых наряду с традиционными будут попадать незамеченные или недостаточно освещенные в науке свойства и возможности народной поэтики (пример с формулой «прозрачности»). Литература 1. Дувакин Е.Н. Прозрачные люди: ареальное распространение некоторых представлений о красоте в Старом Свете // Этнографическое обозрение. 2017. № 4. С. 24–39. 2. Косарев М.Ф. Древняя история Западной Сибири: Человек и природная среда. М., 1991. 3. Куратов И.А. Лингвистические работы. Сыктывкар, 1939. Т. 2. 4. Куратов И.А. Коми гор (Голос коми). Сыктывкар, 1989.

Удмуртская малая проза 1920–1930-х гг. — это значительный пласт литературы, представленный разными именами, жанровыми формами, образами героев, типами конфликтов. На данном этапе становления и динамичного развития национальной литературы галерею персонажей удмуртской новеллистики составляют образы героев, созданные такими авторами, как К. Яковлев (1890–1937), Кедра Митрей (Д. Корепанов, 1892–1949), Айво Иви (И. Векшин, 1892–1963), Кузебай Герд (К. Чайников, 1898–1937), М. Кельдов (1900–1930), А. Клабуков (1904–1984) и многие другие. 
 Для ряда произведений рассматриваемого времени, так называемой «беглоиады» (А. Шкляев), характерны «беглые» герои: будучи отверженными, они бегут от рекрутчины, расслоившегося патриархального мира, от семейного деспотизма и др. В образе главной героини из рассказа Кузебая Герда «Мати» («Матрёнушка», 1920), Шактыра из рассказа И. Соловьева «Кузь нюк» («Длинный лог», 1928) в условно-романтической форме изображается жертвенная судьба маленького человека. 
Кедра Митрей, несомненно, один из тех классиков национальной литературы, кто ярко показал послереволюционную действительность в ее классовой полярности. Яростное, непримиримое столкновение богатых и бедных — один из сквозных сюжетных моментов в таких рассказах автора, как «Чут Макар» («Хромой Макар», 1929), «Шортчи Ондрей» («Бесстрашный Ондрей», 1931). Особенностью писательской манеры Кедра Митрея является и то, что в рассказах «Сурсву» («Березовый сок», 1925) и «Мон-А-Чим» («Я-сам», 1927) повествование ведется от имени очеловеченных образов березы и обезьяны, которые проживают свою драматичную судьбу в заданных человеком координатах жестокой, бесчеловечной классовой борьбы. В рассказе Кедра Митрея «Вожмин» («Наперекор», 1930) поведение и проявления героев выходят за рамки идеологически-заданных социальных масок. Главная героиня Наталья, поселившаяся со своей семьей в экспроприированном доме бывшего хозяина, деревенского богатея, мучима плохими предчувствиями: она инстинктивно-совестливо ощущает, что преступлены какие-то человеческие законы, за которые придется держать слово, нести наказание, ибо невозможно построить счастье на несчастье другого. Образ кулака в данном рассказе, на наш взгляд, также представлен не «хрестоматийно: в нем проступают черты не только злодея-вредителя, но и живого человека со своими переживаниями. Боль Чубой Ивана по поводу потери своего дома выглядит естественной. Он мстит новым хозяевам жизни, не умея и не желая примириться с лишениями и со своим новым положением. Неодномерность образа Чубой Ивана особенно ощутима в сравнении с героем одноименного рассказа Кедра Митрея «Кузь Яган» («Долговязый Яган», 1931), который нарисован более плоско и однолинейно — как патологический кровопийца, тиран и душегуб. 
Матвей Кельдов крупным планом изобразил представителей уходящего класса, дав читателю возможность всмотреться в его неоднозначную личность, проникнуться сочувствием к его переживаниям. В рассказе «Кристосэз вузась (Семен Туринлэн верамез)» («Христопродавец (Рассказ Семена Турина)», 1929) М. Кельдов создал образ попа, который отошел от своего круга и пытается стать «своим» среди рабочих, выполняя вместе с ними тяжелую физическую работу. Детали подчеркивают вынужденность данного шага героя, находящегося в тисках времени, когда поиск себя в массе приобрел судьбоносность. Однако предпринятое действие не приносит отцу Василию успеха, определив ему ситуацию маргинала: с одной стороны, попа сторонятся рабочие, с другой, — благочинный и богатый крестьянин, бросающие ему реплику: «Сволочь! Христа за червонец продал. Иуда! Предатель!». В центре рассказа М. Кельдова «Бегентыло» (1929) образ кулака Пуда Михайлыча, не соответствующий стереотипам советской эпохи, что стало причиной идейного неприятия произведения официальной критикой и рождения ярлыка-идеологемы «бегентыловщина». Ощущая и переживая дегуманизм и трагические противоречия послереволюционного времени, М. Кельдов сосредоточивает свое внимание на героях, вычеркнутых новой эпохой из жизни. Писатель стремится показать ценность каждого человека как личности, с его правом на свободу, счастье, на выбор собственного жизненного пути даже в условиях жестокой реальности. В ряде других рассказов М. Кельдов тонко-иронично высмеивал молодых строителей новой жизни, выставив их болтунами, демагогами, бесплодными фантазерами и мечтателями. Помимо нетипично выведенных образов кулака, попа, комсомольца и др., писатель вводит в удмуртскую литературу образ повествователя-интеллигента, пытающегося разобраться в сложных жизненных процессах. 
Судьбы героев Г. Медведева — наглядный пример драматического противостояния схлестнувшихся сил: богатых и бедных, голодных и сытых, отца и сына. Автор талантливо воссоздал индивидуальные характеры людей, изумленно, растерянно, восторженно, обреченно взирающих на действительность или активно преображающих ее, а также образы героев, сломленных, поверженных, не принимающих перемен. 
 В произведениях Айво Иви, К. Яковлева, А. Багая и др. с помощью юмора и сатиры высмеивается человек пореволюционной эпохи, окутанный шлейфом устаревших взглядов, привычек, ценностей, происходит бичевание суеверий, пьянства, темноты, невежества. Среди рассказов А. Багая выделяется своеобразный цикл, объединенный фигурой персонифицированного героя-рассказчика Локан Петыра (Петра Лоханкина). 
 Герои К. Яковлева, создавшего рассказы «Лякыт должность» («Удобная должность», 1928), «Ардальон Ардальоныч» (1929), «Коньяк» (1929) и др., — вчерашние крестьяне, сегодняшние функционеры, вынесенные волной жизни, политическими веяниями в другую среду. Внимание писателя привлекает типаж человека, оказавшегося в своеобразном пограничном положении: не удмурт — не русский, не деревенский — не городской, не крестьянин — не служащий.
 Таким образом, удмуртская малая проза характеризуется многообразием персонажей, в которых находит отражение сложная сущность послереволюционной действительности и суть решаемых авторами идейно-художественных задач.

Реализация фоносемантического закона множественности номинации в звукоизобразительной лексике вымышленных языков

В ходе долгой истории исследований в области иконичности, в рамках различных школ и подходов, отражение объекта реальности в звуке слова традиционно рассматривается как сопоставление одного мотива номинации с одним языковым знаком. В противоположность этому, основатель науки фоносемантики С.В.Воронин сформулировал закон множественной номинации [Воронин 2006: 182], согласно которому один и тот же объект реальности может быть обозначен более, чем одним знаком, и один и тот же знак может обозначать более, чем один объект [там же]. Открытие данного закона является существенным вкладом в теорию иконического языкового знака, однако до сих пор явление множественности звукоизобразительной номинации остается малоизученным. 
Сама возможность множественной номинации объясняется сложным характером процесса означивания (установление связи между значением слова и его акустическим образом), в ходе которого денотат (объект реального мира) номинируется через его характерный признак — мотив номинации. Поскольку объект (денотат) имеет множество признаков (потенциальных мотивов номинации), возникает спектр возможностей его отражения в языке. С другой стороны, разные денотаты (объекты) могут обладать одинаковым признаком, например, большим размером. В этом случае один и тот же звукоизобразительный элемент может обозначать разные объекты (наиболее подробно см. [Флаксман и др. 2022: 28–30]).
Данное сообщение посвящено реализации закона множественной номинации на ранее не исследованном материале искусственно сконструированных слов в авторских языках-артлангах. Для анализа, сопоставления и выявления общих закономерностей были привлечены языки лэпин (автор Р. Адамс), эльфийские языки (автор Дж. Р. Р. Толкиен), язык на’ви (автор П. Фроммер) и клингон (автор М.Окранд). Все словоизобретения данных авторов являются априорными, то есть созданными как акустические образы впервые, без привлечения уже существующего языкового материала. Таким образом, на примере данных слов можно изучать процессы примарной номинации. 
В ходе исследования мотивов и механизмов такой номинации были выявлены типы сочетанной номинации, где одно значение реализуется с помощью нескольких звукоизобразительных элементов, либо один звукоизобразительный элемент обозначает несколько разных значений. Случаи сложной номинации можно классифицировать следующим образом. 
1. Передача сложного денотата сложной формой. В этом случае значение слова мотивировано сложным денотатом, состоящим из нескольких элементов. Ему соответствует звуковой образ, также состоящей из нескольких звукоизобразительных элементов, причем количество сем соответствует количеству фоносемантически значимых элементов. В данной группе представлены слова, мотивированные сложными звучаниями: трактор - hru-dudu [hrududu] (лэпин) — сочетание треска мотора и звука клаксона; гром - ’rr-pxom [ˈʔɾ̩ ː.pʼom] (на’ви) – сочетание треска и раскатов грома. 
 2. Фоносемантическая синонимия — использование разных мотивов номинации для передачи одного и того же значения, что дает для одного значения несколько фонетических форм. На материале вымышленных слов было показано, что передача значения малого размера может осуществляться двумя разными способами имитации и, соответственно, двумя разными звукоизобразительными элементами: (1) передача малого размера высокими гласными, где происходит уподобление малого размера объекта малому объему полости рта при артикуляции высоких гласных: hì’i [ˈhɪ.ʔi] adj. 'small, little'; hìmpxì [hɪm.ˈpʼɪ] n. 'small part'; lini [lɪ.nɪ] n. 'young of an animal' (на’ви); (2) передача малого размера с помощью лабиальных и лабиализованных звуков, где малый размер уподобляется малому расстоянию при смыкании губ: -roo [ru] 'dimunitive suffix' (лэпин); pup [pup] adj. 'short (physical length) ', (на’ви). 
 3. Фоносемантическая интерференция. В этом случае одному денотату соответствуют сразу несколько мотивов номинации, которые реализуются в слове звукоизобразительными элементами, относящимися к разным подсистемам звукоизобразительной системы языка (например, к ономатопее и интракинесемии). Наиболее яркими примерами являются слова из семантической группы «дуновение» (fwefwi [ˈfwɛ.fwi] v. 'whistle' (на’ви)), где признаки одного и того же денотата передаются сочетанием ономатопеи (передача шумового континуанта фрикативными звуками) и мимического жеста (изображение жеста дутья артикуляцией лабиальных согласных).
Участие нескольких мотивов номинации в порождении одного языкового знака отражает комплексную природу восприятия экстралингвистических объектов. В случае фоносемантической интерференции фонетическая форма слова отражает взаимодействие нескольких каналов восприятия. Рассмотрение случаев множественной номинации в вымышленной лексики позволяет сделать следующие выводы: 
- реализация универсального фоносемантического закона в искусственно сконструированной авторской лексике подтверждает верность базовых положений фоносемантики и позволяет говорить о наличии продуктивных механизмов звукоизобразительного словопорождения на современном этапе развития языка; 
 - причинами явления множественности номинации являются, с одной стороны, сложный многоаспектный характер номинируемого экстралингвистического объекта, а с другой – сложность самого процесса номинации; 
- возможность множественной звукоизобразительной номинации обеспечивает разнообразие примарных форм и значений слова, создает возможность выражения тонких семантических оттенков, обеспечивая, таким образом, богатство языка уже на этапе примарного словопорождения.

1. Воронин, С.В. Основы фоносемантики. М.: ЛЕНАНД, 2006. Флаксман М.А., Ткачева Л.О., Седёлкина Ю.Г., Лавицкая Ю.В., и др . Фоносемантика: Опыт междисциплинарного исследования. Монография. М.: Мир науки, 2022. Сетевое издание. Режим доступа: https://izdmn.com/PDF/69MNNPM22.pdf (дата обращения 08.02.2023).

Экспериментальное исследование эвристической функции звукоизобразительности на материале эмотивной лексики английского языка

Настоящее исследование посвящено экспериментальному изучению эвристической функции звукоизобразительности на материале английского языка. Звукоизобразительность (далее — ЗИ) определяется как «свойство слова, заключающееся в наличии необходимой, существенной, повторяющейся и относительно устойчивой непроизвольной связи между формой слова и полагаемым в основу номинации признаком объекта-денотата (мотивом)» [Воронин 1982,166]. Звукоизобразительные слова принято подразделять на звукоподражательные (или ономатопы) (куку, кукареку) и звукосимволические (кхе-кхе, апчхи). Первые отличаются от вторых способом имитации: звукоподражания изображают звук звуком, звукосимволизмы — незвуковые денотаты артикуляцией [Воронин 2006]. Термин «звукосимволизм» также применяется к ряду устойчивых звуко-смысловых ассоциаций, выявляемых у носителей языка экспериментальными методами [Журавлёв 1991]. Под «эвристической функцией» в настоящем исследовании понимается способность слов, позволяющая носителям неродственных языков догадываться об их значении по их форме [Шамина, 2013]. То есть, те ЗИ слова, которые позволяют догадываться о семантике означаемого, мы признаём обладающими эвристической функцией, а те ЗИ, которые данной особенностью не обладают, — мы признаём данной функцией не обладающими. С целью изучения эвристического потенциала ЗИ лексики английского языка мы исследовали ономатопы и эмотивные звукосимволические слова с положительной и отрицательной коннотациями (мелиоративы и пейоративы). Была проведена серия психолингвистических экспериментов с последующим анализом полученных результатов.
Методы исследования включали: анкетирование, как вариант психолингвистического эксперимента, метод вынужденного выбора, элементы статистического анализа и количественного подсчёта. В качестве респондентов выступили носители русского и английского языков, мужчины (78 человек) и женщины (104 человек) в возрасте от 25 до 65 лет. Всего в исследовании приняло 185 человек (из них 82 носители русского языка,103 носители английского языка).
Материалом исследования послужили ответы носителей русского и английского языков на вопросы анкеты. Всего было получено 4 337 ответов из 185 анкет.
Структура анкеты. В анкетах были представлены предложения с ЗИ-лексикой оценочного характера, включавшие в себя эмотивные ЗИ слова (сленгизмы) русского и английского языка. Всего в русском варианте анкет было представлено 16 предложений с 48 пропущенными словами, которые звучали на английском языке, и в английской варианте анкет — 15 предложений с 46 словами, звучащих на русском языке. В ходе работы над анкетами было отобрано 20 американских и 22 русских эмотивных ЗИ-слова, которые были распределены в пары, с таким расчетом, чтобы каждая пара состояла из одного пейоратива и одного мелиоратива. Например:(1) That Birkin bag is not real, it’s only a stupid Chinese fake. Why don’t you just throw this …1/2.. away?1) ляпота 2) фуфло(2) Ну ты и …1/2…! Я никогда бы не подумал, что ты можешь подцепить кого-нибудь в этом роде! Прям такую девчонку!1) whiz 2) spookЗадачей испытуемых было прослушать предложения и заполнить в них пробелы, используя предоставленные для их выбора слова. Основываясь на предполагаемой ассоциации звучащей единицы со значением, респонденты должны были выбрать подходящие по смыслу слова неродного языка. Предложения предъявлялись в записи. В анкетах были использованы как реально существующие звукоподражательные слова из Straight Forward Students’ Book, так и эмотивные слова, выявленные в ходе исследования американского сленга [Шамина, 1989].
Результаты исследования показали, что из 4337 ответов, в 77%–74 % случаев для ономатопов и в 76%–70% случаев для звукосимволической оценочной лексики респонденты успешно смогли определить необходимые по контексту мелиоративы или пейоративы. Наиболее интересным оказались случаи опознания русскими аудиторами английских пейоративов. Наличие гласных фонем: /ɔ:/ — заднего ряда, огрубленный, напряженный монофтонг и согласной фонемы /k/ — заднеязычнoй, смычнoй, шумнoй, сильнoй, глухой — их сочетание и создавало безошибочное ощущение чего-то неприятного в 93% случаев.Примечательно, что полученные результаты согласуются с ранее полученными результатами других исследований [Журавлёв 1991]. Так, для носителей русского языка фонемы заднего ряда /ӕ/, /з:/, /ɔ:/, /u:/ неприятны и словам, содержащие эти фонемы в сочетании с глухими сильными согласными /p/, /k/, /s/ однозначно приписывалось отрицательное значение, чего нельзя проследить у носителей английской речи; глухие шумные и сильные согласные фонемы /s/, / ʃ /, /f/, /p/, /х/ и сочетания /dr/, /tr/ носят неприятный оттенок для английских респондентов и словам с этими фонемами чаще приписывался отрицательный оттенок, тогда как словам с фонемами /i/, /ʌ/, /e/, /l/, /z/, /b/ было присвоено положительное коннотативное значение и такие эмотивные звукосимволические выражения воспринимается в качестве мелиоративов у обоих классов респондентов.
Выводы. Таким образом, результаты проведенного эксперимента подтвердили предположение о существовании у звукоизобразительных элементов эвристической функции, которая может обеспечивать восприятие незнакомых слов в контекстном окружении, а также выявить наличие фоносемантических особенностей ее проявления, связанных с ограничениями, накладываемыми фонетическими системами сравниваемых языков. Литература 1. Воронин С.В. Основы фоносемантики. Ленинград: Изд-во Ленинградского гос. ун-та, 1982.
2. Шамина Е.А. Из опыта идентификации пейоративных и мелиоративных наименований // Вестник ЛГУ, сер. истор., литерат., яз. № 4. Ленинград, 1988. С. 68–69.
3. Шамина Е.А. Фоносемантика пейоративности и мелиоративности (по результатам аудиторских экспериментов) // Материалы ХХ1Х межвузовской научно-практической конференции преподавателей и аспирантов. Секция фонетики. Вып. 4. Санкт-Петербург: Изд-во С.-Петербургского гос. ун-т. С. 46–50.

Факторы, влияющие на формирование фонестемных групп английского языка в диахронии

фонестемы; фоносемантика; этимология; звукоизобразительная лексика; фоносемантическое поле

Феномен фонестемного звукового символизма до настоящего момента оставляет исследователям ряд дискуссионных вопросов относительно его природы, места в системе языка и списков слов, формирующих фонестемные группы. Сама фонестема определяется или как «сочетание фонем» [Михалев 2018; Флаксман 2016; Householder 1946], или как «часть морфемы» [Nida 1951], или как «субморфема» [Bottineau 2008; Otis & Sagi 2008; Smith 2016], наделённая неким обобщённым значением. Как правило, выборка слов, формирующих фонестемные группы, проводится на основе фонетического, семантического и статистического факторов. Принимается в расчет частотность повторения семы или набора сем в словах с одинаковым сочетанием фонем в анлауте, но, как отмечает Крис Смит [Smith 2016: 168], итоговое число выявленных слов фонестемных групп сильно варьируется в зависимости от метода подсчета. В связи с этим считаем необходимым принимать во внимание также этимологии слов и историю развития их семантических значений, а также (равно как при исследовании ономатопеи) тип фонем. Настоящее исследование приводит предварительные результаты анализа происхождения и семантического развития 60 слов фонестемных групп английского языка групп br- и cr-, отобранных методом сплошной выборки из словаря Oxford English Dictionary (3-е изд.). В исследовании также приводится их сопоставление со словами групп fl- и gl-, подробно изученных в работах К. Смит [Smith 2016] и П. Садовского [Sadowski 2001] соответственно. Методы, использованные в ходе работы, – этимологический и фоносемантический анализ. Списки слов были сгруппированы в фоносемантические поля на основании сходства семантики (термин: Михалев 2018). В результате нам удалось прийти к следующим выводам относительно природы и происхождения фонестемных групп br- и cr- в английском языке: - Фонестемные группы формируют системы пересекающихся фоносемантических полей, так как слова в разных значениях могут входить в области разных полей. Так, в фонестемной группе br- слово break входит в семантические группы «сломанное» и «резкое, внезапное». Это зафиксировано в определении слова в OED: «разбить на отдельные части в результате внезапного применения силы, насилия». В приведенном в словаре примере “The glacier was evidently breaking beneath our feet” можно наблюдать и значение «сломанное», и характеристику «резкое», которая фиксирует метонимический перенос с действия на его признак; - Была выявлена способность сем сочетаться в рамках одного слова и факт того, что семы сочетаются с другими в разной степени активно. В фонестемной группе сr- наблюдается, что сема «подвергшееся действию силы» активно сочетается с другими семами группы: crash, creak (также «сопровождается шумом»), creek (также «трещина»), но имеет тенденцию не сочетаться с семой «обладающий силой» (craft в устаревшем значении «сила» и актуальном значении «умение»; crunch «раздавить с хрустом»). То же было выявлено ранее другими исследователями фонестемного символизма. Так, К. Смит приводит данные, свидетельствующие, что в фонестемной группе fl- сема «резкое, внезапное» встречается в комбинации двух или трех сем чаще, чем самостоятельно [Smith 2016: 178]; - На семантику фонестемной группы оказывает влияние значение слов, которые на древнеанглийский период составляли статистическое большинство. Это могут быть слова, унаследованные с периодов общегерманского или даже общеиндоевропейского единства. Так, с нашей точки зрения, значения ряда слов, формирующих группу cr-, находятся под влиянием ныне утраченного значения слова craft "strength, might, power (physical or otherwise); (as an attribute of God) pre-eminent or transcendent power" [OED]. С ним также семантически связаны развившиеся позже значения «испытывающий действие силы», «сломанный, треснутый»; - Со временем слова ядра фонестемной группы могут становиться статистически менее значимыми, так как более активным процессом, обеспечивающим рост фоносемантического поля, становится расширение значения, например, метонимия и аналогия. В фонестемной группе br- сема «острое, колючее» фиксируется у 15 слов, из которых 3 (bramble, brier, broom) существуют с древнеанглийского периода в значениях «куст, кустарник». К современному периоду подгруппа слов с этой семой стала самой крупной в рамках группы br-. В ней главным фактором является уже не значение «сломанного», а свойство сломанного предмета — острый край, острое. Таким образом оформляется периферия феносемантического поля. А. Б. Михалев также называет метонимию одним из инструментов для формирования периферии поля [Михалев 2018: 224]. У Смит мы находим допущение, что фонестемы — результат семантического сдвига, естественного для развития языка, случайно или намеренно возникающие по аналогии [Smith 2016: 186]. Таким образом, основными факторами, влияющими на формирование фонестемных групп br- и cr-, являются семантика слов, существовавших с древнеанглийского периода, статистическое преобладание тех или иных сем, способность сем сочетаться с другими семами, тип фонем, образующих фонестему, действие метонимии и аналогии. Выводы исследования будут уточняться на материале других фонестемных групп английского языка. Литература 1. Михалев А. Б. Теория фоносемантического поля. — Пятигорск, 2018. 2. Online English Dictionary. https://www.oed.com/ (дата обращения 10.01.2023). 3. Sadowski P. The sound as an echo to the sense. The iconicity of the English gl- words.// The Motivated Sign. Iconicity in Language and Literature 2. Amsterdam; Philadelphia: John Benjamins Publishing Company, 2001. P. 69–88. 4. Smith C. A. Tracking semantic change in fl- monomorphemes in the Oxford English Dictionary. // Université de Caen Journal of Historical Linguistics 6:2, John Benjamins Publishing Company, 2016. P. 165–200.

Этимология звукосимволических слов-обозначений «малого» и «округлого» в английском языке

В настоящем докладе представлен этимологический анализ английских слов, традиционно считающихся звукосимволическими, и делаются выводы о генезисе звукового символизма. Материалом исследования послужили 1244 слова английского языка, звукоизобразительных по происхождению, отобранных методом сплошной выборки из Большого Оксфордского словаря (БОС). 
В литературе неоднократно [Bloomfield 1933, Воронин 2006, Слоницкая 1987, Jespersen 1933, Ohala 1994, Joo 2018, Johansson & Carling 2015 и др.] отмечалось наличие у ряда слов языка устойчивых звуко-смысловых ассоциаций: (1) лабиальных согласных и лабиализованных гласных с округлой формой [Köhler 1929, Ramachandran & Hubbard, 2001, Слоницкая, 1987, Пруцких 2009] и (2) гласных переднего ряда с малым размером [Jespersen, 1933, Ohala 1994, Давыдова 2022]. 
 
Примечательно, что подобного рода ассоциации возникают в неродственных и географически удалённых друг от друга языках [Воронин, 2006, Joo 2018]. Ассоциативно соотнесёнными с округлыми объектами оказываются не просто отдельные лабиальные фонемы, а целые лабиальные кластеры — CLVL-, CLVLCL, VLCL и др. [Воронин, 2006, Слоницкая, 1987]. Соотношение гласных переднего ряда c малым размером вляется менее универсальным (есть обратные примеры ‒ см. [Diffloth 1994]), однако передача контрастных качеств (маленькое-большое, светлое-тёмное, узкое-широкое) контрастными по своим акустическим характеристикам гласными является широко распространённой и обнаруживается, в том числе, в ходе психолингвистических экспериментов (обзор см. [Воронин, 2006]). Но что же стоит за подобными устойчивыми ассоциациями? 
Существует два подхода к объяснению происхождения звукосимволических слов. Они возникают или в результате систематичности (над-языковых ассоциаций, объясняющихся повышенной частотностью тех или иных языковых единиц) [Dingemanse 2012], или в результате (иконической) связи с артикуляцией [Ohala 1994]. Последний подход был подробно описан С.В. Ворониным [2006]. Ассоциация лабиальных с округлостью и гласных переднего ряда с малым размером, согласно этому подходу, предопределяется артикуляционным жестом, имитирующим форму предмета (вытягивание губ в трубочку и уменьшение объёма ротовой полости соответственно). 
 Возникает вопрос, у всех ли слов, по всем признакам являющимися звукосимволическими в синхронии, эти звуко-смысловые ассоциации были изначально присущими? Для проверки нами был произведён этимологический анализ 25 слов английского языка, классифицированных как звукосимволические со значением передачи размера обозначаемого предмета (см. [Флаксман 2015]). 
Анализ показал, что у большого числа слов корреляция (i : малый размер) является не исконной, а благоприоретённой. Например, bead (согласно БОС, «from OE gebed ‘prayer’, the name was transferred from ‘prayer’ to the small globular bodies used for ‘telling beads,’ i.e. counting prayers said, from which the other senses naturally followed»). То есть, параллельно происходило семантическое развитие «молитва» > «чётки» > «бусина» и фонетическое развитие ɜ: > e:> i:. То есть, иконическая корреляция «i : малый размер» у данного слова является случайным совпадением ряда независимых друг от друга факторов. В. В. Левицкий [2000] называет подобного рода явления «вторичным звуковым символизмом». 
Вторичным же звуковым символизмом объясняется и историческое развитие wee /wiː/ ‘a small quantity; to a small extent, in a small degree’ (БОС: < Northern Middle English wei, representing earlier Anglian wég , wége со значением «вес»). То есть, опять корреляция «i : малый размер» возникает неестественным путём. 
Изучение этимологии слов данной подгруппы звукосимволической лексики приводит нас к ряду неожиданных выводов: 
(1) у ряда слов корреляция «i : малый размер» является поздней, приобретённой в результате случайного сочетания факторов; 
(2) звукосимволические слова подгруппы «экстракинесемизмы» с точки зрения их диахронического развития имеют больше сходства со словами фонестемных групп, чем со звукоподражательными словами и даже со звукосимволизмами-интракинесемизмами (что свидетельствует в пользу сочетания двух механизмов номинации — иконичности и систематичности). 
Таким образом, изучение этимологии ряда звукосимволических слов английского языка ставит вопрос об их месте в классификации звукоизобразительной (иконической) лексики в целом.
 
Литература (избранные источники)
 
1. Diffloth G. I: big, a: small // Sound Symbolism. Cambridge: Cambridge University Press, 1994. P. 107–114. 
2. Jespersen O. Symbolic Value of the Vowel i // Linguistica, 1933. P. 283–303. 
 3. Воронин С.В. Основы фоносемантики. М.: ЛЕНАНД, 2006. 
 4. Слоницкая Е.И. Звукосимволизм обозначений округлого: дис. ... канд. филол. наук: 10.02.19. Л., 1987.

К вопросу о типологии иноязычного акцента / On the typology of foreign accent

типология иноязычного акцента; восточноазиатские варианты английского языка; контактная вариантология

Исследование посвящено проблеме определения фонетической типологии акцентных явлений в речи на неродном языке. Анализ проводится на материале английской речи носителей языков Северо-Восточной Азии. Освещаются общие проблемы контактной вариантологии английского языка [Прошина 2017]; указывается, что феномен языкового контактирования исследуется в отечественном языкознании, главным образом, на материале контакта языков фонемного строя. Приводится комплексная трактовка фонетической вариативности восточноазиатских вариантов английского языка, вызываемой контактом английского с типологически дистантными фонетическими системами автохтонных языков региона Восточной Азии — китайским, английским, японским. Выявляется лежащая в основе фонетической интерференции специфика фонетических и фонографических систем указанных языков и отмечаются признаки их внутреннего сходства, вызванные рядом факторов. Приводятся данные сравнительного матричного анализа звукового состава исследуемых языков, в ходе которого выявлены некоторые общие черты в фонемных системах языков Восточной Азии, отличающие их от английского, например: отсутствие в инвентаре апикально-межзубных согласных звуков, отсутствие в фонетических системах привативной одномерной оппозиции согласных по звонкости и глухости (в исследуемых языках, за исключением японского, этот признак актуализируется в позиционном аллофоническом варьировании). Основной акцент делается на данных сопоставительного анализа структурно-типологических черт слога, при этом обнаруживаются существенные отличия [Касевич 1983]. Приводятся доказательства того, что неконгруэнтность фонетических систем сопоставляемых языков, обнаруживаемая на всех уровнях фонетического яруса, определяется, в значительной степени, признаками идиоматичности слогового кода как основы речеязыковой структуры. В исследуемой группе восточноазиатских языков (китайском слого-морфемном, японском фонемно-слоговом и корейском фонемном с признаками силлабизма) идиоматичность слогового кода проявляется как на уровне структуры слога и правил внутрислоговой фонемной дистрибуции, так и на уровне просодии слога. Законы структуры и внутрислоговой фонемной дистрибуции в языках Восточной Азии проявляются в недопущении стечения согласных в пределах слога и в отсутствии слогообразующих сонантов, они предписывают доминирование открытого типа слога (СГ), а также ограничивают возможности изменения качества и ощутимого сокращения длительности слогообразующего гласного; в то время как в английском (фонемном) языке бифонемные и многофонемные консонантные группы в составе слога и слоговой последовательности нормативны; доминантным типом слога определяются структуры СГС и СГ; сонорные согласные могут формировать ядро отдельного слога; гласные (и некоторые согласные) подвергаются значительной редукции вплоть до полного выпадения в безударном слоге. Типологические отличия на уровне просодии слога затрагивают китайский язык, уникальной чертой которого является наличие слогового лексического тона. В других языках слоговая просодия связана со словесной — на одном из слогов слова реализуется словесное ударение, природа которого различна: японский характеризуется мелодическим типом, причём минимальным субстратом ударения выступает краткий слог, или мора; природа корейской просодии не определена: некоторые авторы отрицают наличие ударения в корейском языке, другие считают, что в зависимости от диалекта может определяться мелодический-квантитативный или динамический тип ударения; вопрос о наличии ударения в китайском языке решается исследователями по-разному, хотя, в случае признания сосуществования тона и ударения, говорят, как правило, о квантитативном характере последнего, что связано с необходимостью чёткости при реализации мелодического контура слогового тона. В английском языке ведущими просодическими признаками словесного ударения считаются интенсивность (динамический тип) и частота основного тона (мелодический тип). Несмотря на различия в природе ударения во всех четырёх языках, можно говорить об общности / отличии степени выраженности признаков ударения, которая является слабой в группе языков Восточной Азии, по сравнению с английским, признаваемым языком ярко выраженного акцентного типа с чётким просодическим контрастом ударных и безударных слогов. Своеобразие типологии ритмической и, в целом, интонационной организации на уровне синтагмы и фразы в английском и восточноазиатских языках является производным от типологических отличий соответствующих слоговых и просодических систем. Отмечается существование прямой зависимости фонологической типологии контактирующих языков и типологии иноязычного акцента. Универсальными признаками региональных вариантов английского языка Восточной Азии признаются следующие: недодифференциация консонантных контрастов по звонкости / глухости; отсутствие чёткой оппозиции долгих и кратких гласных, дифтонгов и монофтонгов; недодифференциация и альтернативное употребление сонорных согласных r/l; специфическое слогоделение с преобладанием открытых слогов и стремлением к послоговому оформлению звуковой цепи; явления плюс- или минус-сегментации в случае многокомпонентных консонантных кластеров в инициальной и, чаще, финальной слоговой позиции; слогозависимые и автономные трансформации акцентно-ритмической структуры английского слова и синтагмы (фразы) и другие. Делается вывод о целесообразности введения особого направления исследований в контактной вариантологии английского языка — контактной фонологии слога и слоговых звукосочетаний (или комбинаторной фонологии). 
 1. Касевич В.Б. Фонологические проблемы общего и восточного языкознания. М.: Наука, 1983. 295 с. 
2. Прошина З.Г. Контактная вариантология английского языка: проблемы теории = World Englishes paradigm. М.: Флинта: Наука, 2017. 208 с.

Материалом для данного экспериментально-фонетического исследования послужили тунгусские языки Верхнего Приамурья — орочонский (КНР) и эвенкийский (РФ). Оба языка коренного населения право- и левобережья р. Амур относятся к языкам исчезающим, коммуникация на данных языках происходит только между людьми старшего поколения, которые усвоили язык этноса в детстве. Среднее поколение (за исключением единичных случаев) и молодёжь эвенков и орочонов говорят на доминирующих языках российско-китайской трансграничной зоны — русском и китайском соответственно. 
 Основной корпус для акустического анализа составили изолированные слова в троекратном произнесении (700 словоформ). Запись осуществлялась в условиях Лаборатории экспериментально-фонетических исследований при кафедре иностранных языков Амурского государственного университета от 4 дикторов селемджинского говора эвенкийского языка (Амурская область, РФ) и 3 дикторов центрального орочонского говора (Внутренняя Монголия КНР). Акустический анализ словоформ был проведен при помощи программы по обработке звукового сигнала PRAAT. Мы сконцентрировались только на шумных переднеязычных смычно-взрывных, так как губные и заднеязычные смычно-взрывные в интервокальной позиции как в эвенкийском, так и в орочонском допускают широкую вариативность и реализуются, главным образом, в своих щелевых вариантах. Кроме того, в исследуемую группу вошли передне-среднеязычные аффрикаты, поскольку при предварительном просмотре материала были отмечены интересные случаи пре-аспирации данных сложных согласных. Цель эксперимента заключалась в проведении акустического анализа аспирации смычно-взрывных переднеязычных согласных и передне-среднеязычных аффрикат на материале репродуцированной речи эвенков России и орочонов Китая. 
 Проблема фонетической реализации оппозиции шумных смычно-взрывных на материале эвенкийского языка (ербогачёнский говор) была рассмотрена в одном из первых экспериментальных исследований северных языков М. И. Матусевич, которая хотя и описывала пары смычно-взрывных в терминах «глухой/звонкий», считала принципиально важным донести до читателя, что фонологическое противопоставление эвенкийских смычно-взрывных состоит не в наличие или отсутствии голоса, а в наличие или отсутствии придыхания (аспирации). В языке российских эвенков того времени (январь–апрель 1937 г.) параметр звонкости у смычно-взрывных согласных типа /p, t, k/ не являлся обязательным [Матусевич 1960: 134]. 
 Тем не менее, годы тесного контакта эвенкийского языка с русским языком не прошли бесследно. В настоящее время в эвенкийском языке России ведущим параметром при противоположении смычно-взрывных является глухость/звонкость. Аспирация является в эвенкийском языке сопутствующим признаком, но не доминирующим [Морозова 2021: 342]. 
 Необходимо отметить, что аспирация в исследуемых тунгусских языках зарегистрирована нами в двух видах: пре-аспирация (перед смычкой) и пост-аспирация (после смычки). 
 Впервые явление пре-аспирации на примере языка российских эвенков (в его селемджинском говоре) было описано в работе [Андросова и др. 2018: 91]. Пре-аспирация авторами представлена термином «поствокальный шум», поскольку была зафиксирована в ходе акустического анализа спектрограмм на переходном участке от гласного к следующему взрывному согласному. 
 Наше экспериментально-фонетическое исследование на материале орочонского языка (говоры Орочонского автономного хошуна) показывает, что различие между парами переднеязычных смычно-взрывных и аффрикат заключается в аспирации, а не в звонкости: /tʰ/ и /ʧʰ/ реализуются как глухие фонемы с двумя типами аспирации: пре-аспирацией и пост-аспирацией (за исключением позиции абсолютного начала слова перед паузой, где зафиксирована только пост-аспирация), /t/ и /ʧ/ — как глухие фонемы без аспирации. Средняя длительность пре-аспиративного участка /tʰ/ составляет 0,5 мс, пост-аспиративного — 0,75 мс при отсутствии работы голосовых связок. Спектральные характеристики аспиративного шума (в какой частотной области реализуется шум) смычно-взрывного /tʰ/ фиксируются от 1800 Гц. 
 В языке селемджинских эвенков России аспирация у рассматриваемых согласных слабее. Средняя длительность пре-аспиративного участка /t/ составляет 0, 25 мс, пост-аспиративного — 0,5 мс на фоне их частичного озвончения. Спектральные характеристики аспиративного шума смычно-взрывного /t/ фиксируются от 2000 Гц. 
 Таким образом, аспирация является общим явлением для тунгусских языков российско-китайского пограничья, не контактирующих друг с другом более ста лет. Дивергенция фонологических систем тунгусских языков России и Китая оставила нетронутым этот признак реализации смычно-взрывных согласных и аффрикат. Однако функции аспирации у смычно-взрывных согласных в эвенкийском и орочонском языках различны. В языке российских эвенков данный признак является сопутствующим глухости смычно-взрывных, в орочонском языке — аспирация лежит в основе различения придыхательных и непридыхательных смычно-взрывных согласных и аффрикат. 
 
 1.Андросова С. В., Андросова Д. Е., Морозова О. Н. Поствокальный шум в эвенкийском языке. // Казанская наука. 2018. № 4. С. 91–96.
 2.Матусевич М. И. Очерк системы фонем ербогоченского говора эвенкийского языка на основе экспериментальных данных // Ученые записки ЛГУ. Сер. филол. наук. 1960. Вып. 40. № 237. С. 132–169. 
3.Морозова О. Н. Парадигматика и синтагматика звуковых систем тунгусских языков Верхнего Приамурья (на материале эвенкийского и орочонского языков) : дисс. д-ра филол. наук : 10.02.20 // Благовещенск : Амурский гос. ун-т. 2021. 481 с. 
4.Karlsson A. M., Svantesson J.O. Aspiгation of stops in Altaic languages: An acoustic study. // Altai hakpo. 2012. № 22. P. 205-222.

Восточно-иранский язык пушту входит в 50 самых благополучных и крупных языков мира [Eberhard et al., 2022]. Жизнеспособность пушту растёт, поскольку больше чем когда-либо прежде его носители уделяют внимание своему языку, делая всё возможное для его распространения во всех сферах жизни. Вместе с тем, пушту характеризуется высокой степенью диалектной раздробленности. Отличия между тремя основными группами диалектов, диалектами и говорами внутри одного диалекта могут быть настолько значительными, что это затрудняет взаимопонимание и даёт основания говорить о длительном противоборстве двух тенденций: с одной стороны, роста жизнеспособности, а с другой — разрушении родного языка и родного диалекта [Chan et al. 2021]. Особенности взаимодействия этих противоположных тенденций являются благоприятной почвой для появления неустойчивых точек в фонологической системе стандартного пушту и его диалектах в системе гласных, согласных и моделях их реализации. Нельзя сказать, что все диалекты и говоры пушту тщательно изучены. Ряд диалектов и говоров не внесены в современный атлас языков мира [Eberhard, 2022], кроме того, распределение по диалектам и говорам в данном Атласе спорно. Так, диалект гильджи / гильзайский не внесён в Атлас, а диалект близлежащей территории Нангархар — Нангархарский диалект — распределён в северную группу диалектов, хотя в афганской традиции её принято называть восточной, а гильзайский диалект принято относить к центральной группе [Хашими, 2004, с. 13—15]. Другая проблема — это неунифицированность системы письма: при общей графической основе — арабской вязи — варианты графического отображения специфических пуштуских звуков отличаются от диалекта к диалекту, один и тот же звук может орфографически отображаться по-разному, разные звуки могут использовать очень похожие графемы. Ситуацию осложняет нехватка данных о звуковой стороне в различных диалектах пушту. Большинство лингвистических исследований пушту в соответствии с международными стандартами начались с 2000 г., а полученные данные противоречивы. Это касается словесного ударения, признака долготы гласных [Ширзад, 2020, с. 125—126] и др. Данные по естественным модификациям пуштунских гласных в литературе практически отсутствуют. Целью исследования было определение частотности и устойчивости к изменениям качества гласных монофтонгов в пуштунской спонтанной речи. Материалом для исследования послужила монологическая речь пяти образованных носителей пуштунского языка в возрасте 30–35 лет, говорящих на диалекте гильджи. В ходе исследования применялись методы слухового и акустического анализа, а также статистической обработки. В результате выявлено, что, ранги частотности гласных в тематически схожей спонтанной речи с сопоставимыми социолингвистическими параметрами заметно варьировали, вместе с тем проявляя общность в трёх самых частотных гласных и двух самых нечастотных гласных. Гласные, расположенные на вершинах треугольника Щербы (/ā/, /u/, /i/) оказались самыми качественно устойчивыми, качество остальных гласных значительно варьировало, что приводило к заменам одних гласных на другие. Причиной замен практически всегда оказывались фонемы соседних слогов, которые определяли характер качественной редукции. Часть этих замен объясняется законом гармонии гласных внутри просодического слова, другая же часть замен выходит за его границы. Эти закономерности указывают на наличие фонетического сингармонизма в исследуемом диалекте. Для проверки данного предположения понадобится отдельное исследование. Обнаружена обратная зависимость между частотностью гласных и их устойчивостью к качественной редукции и, как следствие, к заменам на другие гласные. Долгая /ā/ относилась к трём самым редким гласным и одновременно к трём самым устойчивым, в то же время /a/, /e/, будучи самыми частотными, относились к трём самым неустойчивым, но полного параллелизма между этими факторами нет. Так, гласный /o/ являлся одним из трёх самых нечастотных, но был одним из трёх самых неустойчивых. 
1. Sherzad.M.A. Pashto grammar : jahan-e-danish khparandoya tolana: Kabul, 2020,132 makh [Ширзад М. А. Грамматика пушту. Кабул: Изд -во Джаханеданиш.2020. 132 с. (на пуштунском языке)].
 2. Hashimi. S.M: De Pashto zhabe land grammar: da Arik da garzanda ketabuno idara: peshawar, 2004,93 makh. [Хашими С. М. Краткая грамматика пушту. Пешавар : Управление мобильной библиотекой Эрика, 2004. 93 с. (на пуштунском языке)]. 3. Chan L. X., Fleming B. P., Liu M. W. R. The Vowel System of Northeastern Pashto // ICU Working Papers in Linguistics (ICUWPL). 2021. Vol. 17. P. 55—61. URL: https://icu.repo.nii.ac.jp/?action=repository_action_common_download&item_id=5307&item_no=1&attribute_id=22&file_no=1 (дата обращения: 25.10.2022).
 4. Eberhard D. M., Simons G. F., Fennig Ch. D. (eds.). Ethnologue: Languages of the World. 25th edn. Dallas, Texas: SIL International, 2022. Online version: https://www.ethnologue.com/country/AF (дата обращения: 28.04.2022).

Устойчивое продвижение вперед британских гласных /u/ и /ʊ/: на материале новостного аналитического и академического типов дискурса

Фонологическая система любого языка не является застывшей. С течением времени одни единицы могут исчезать, другие — появляться, а какие-то из уже имеющихся — менять свои качественные характеристики [Шевченко 2015: 30; Иванашко 2016] и «передвигаться» или перераспределяться внутри системы. Эти процессы напрямую связаны с изменением правил реализации самой системы, которые формируются для различных типов дискурса под влиянием разных факторов, одним из которых является частотность тех или иных комбинаторно-позиционных условий, в которые попадает та или иная фонологическая единица. Целью эксперимента являлся сопоставительный анализ реализации фонологически долгой гласной фонемы /u/ и фонологически краткой /ʊ/ в новостном аналитическом (который был проведен ранее на материале подкастов BBC) и академическом типах дискурса. Эти гласные, несомненно, являются нестабильными точками системы британского вокализма, демонстрируя делабиализацию и продвижение из заднего ряда вперёд [Безбородова 2015], в ряде случаев пересекаясь с гласными /i/ и /ɪ/ [Chaldakova, Hamann 2011]. Материалом для исследования послужили три открытые лекции, прочитанные в 2022 г. в смешанном формате тремя преподавателями Ланкастерского университета, ведущими учеными, мужчинами в возрасте 55, 68, 74 года, носителями британского варианта английского языка (около 3 часов звучания). В ходе эксперимента была апробирована методика автоматической сегментации речевого потока, его аннотирования посредством создания Text Grid и последующей автоматизации замеров длительности и формантных значений (F1, F2, F3) обоих гласных. Данная работа производилась на основе скрипта на языке программирования Python и PRAAT. Адекватность автоматической разметки и произведенных машинным способом замеров была проконтролирована двумя экспертами. В ходе статистической обработки были применены стандартные формулы дескриптивной статистики (среднее, медиана, стандартное отклонение, минимум, максимум) для выборки данных по F1, F2, F3 на всем материале, а также отдельно для каждого диктора (каждый гласный рассматривался отдельно, затем данные были сопоставлены). Был вычислен t критерий Стьюдента для выявления наличия/отсутствия существенной разницы в формантных значениях в зависимости от диктора, а также для определения значимости/незначимости различий подъема исследуемых гласных. Для анализа одномерного распределения вероятностей в полученной выборки была использована усиковая диаграмма. Полученные данные были сопоставлены с аналогичными данными, полученными на материале новостных аналитических подкастов в ходе обработки данных вручную. В результате эксперимента подтвердилась тенденция продвижения гласных /u/ и /ʊ/ по ряду. Изменение в данной нестабильной точке системы можно назвать устойчиво развивающимся и распространяющимся на разные типы дискурса (аналитические подкасты, академический дискурс публичной лекции). Однако степень выраженности данной тенденции в зависимости от типа дискурса оказалась неодинаковой. Речевое поведение дикторов в ходе академической лекции было более консервативным по сравнению с аналитическими подкастами. Значительное количество реализаций гласного /ʊ/ можно, как и прежде, отнести к верхне-среднему подъему (78% – значение F1 между 400–500Гц). Тенденция к повышению F1, свидетельствующая о более открытом характере гласного, наблюдается наряду с продвижением гласного по ряду в зависимости от контекста – около половины реализаций с F2 в пределах 1200—1800Гц. Для гласного /u/ в ударной позиции характерно незначительно повышение формантных значений F1 (значение медианы F1 — 351 Гц — несущественно отличается от средних значений по выборке), а также его продвижение по ряду (среднее значение F2 — 1631, с более высокой медианой 1709, что только усиливает наметившуюся тенденцию), большее, чем для /ʊ/, из-за высокой частотности переднеязычного и j-согласного контекста. Показатель стандартного отклонения говорит о внутридикторской вариантности, которая в меньшей степени прослеживается для гласного /ʊ/, а также для F1 обоих гласных; наибольшее значение квадратного отклонения было получено для F2 гласного /u/. Междикторская вариантность была проанализирована на основе расчета t критерия Стьюдента для трех формант каждого гласного. Несмотря на высокое значение стандартного отклонения F2 для обоих дикторов, коэффициент корреляции p <0,05, что свидетельствует об общей для них тенденции. Наиболее выражено дикторская вариантность прослеживается между D1 и D2 в выборке по F1. Показатель среднего значения и медианы по данному параметру свидетельствует о более открытом характере гласного у D2, при этом существенных различий между D1 и D3 не обнаружено, что может указывать на, например, возрастные особенности (D2 старше двух других дикторов). Заметим, что в новоанглийский период процессы изменения качества гласных послужили толчком к кардинальным изменения в фонетической системе английского языка (Великий сдвиг гласных). Причину таких глобальных процессов специалисты по истории языка видят в изменении ритмико-интонационных моделей речевого поведения носителей языка. Такое сопоставление сегментных и просодических взаимовлияний в рамках современной когнитивно-дискурсивной парадигмы может составить перспективу данного исследования. Литература 1. Безбородова М. В. Estuary English в речи молодых образованных носителей британского варианта английского языка // Вестник МГЛУ. 2015. Вып. 1 (712). С. 9—17. 2. Иванашко Ю. П. К вопросу о системном сдвиге гласных британско-го варианта английского языка // Теоретическая и прикладная лингвистика. — 2016. – Т. 2. – №. 2. — С. 58—69.

Дифференцирующий фактор языка на уровне слого-паузальных моделей

В данной работе рассмотрены проблемы разнообразных типов и функций речевых пауз и слогов в слоговом (китайском) языке и алфавитных (русском) языках. Для носителей китайского языка слог является минимальной звуковой единицей и каждый слог соответствует одной или нескольким значимым единицам (морфонемам). Для различения разных слогов/слов в устной речи, носители китайского языка добавляют паузы между каждым слогом или двумя слогами. Проблема состоит в том, что эта пауза не всегда выражается молчанием (акустическим нулем), поэтому она не отражается на осциллограмме. Подобная ситуация в русском языке объясняется понятием «стык», а термин «остановка» используется для обозначения длинной паузы между предложениями. В китайском языке есть только один термин — пауза (как длинная, так и короткая). Определено, что функции пауз и слогов не одинаковы в разных языках, вследствие чего возникает необходимость экспериментальной проверки, позволяющей распознавать речевую информацию (физиологическую, психологическую, психо-физиологическую).
В китайском языке слог выделяется движением голосового тона (мелодическое ударение). В русском языках слог выделяется силой выхода (динамическое ударение). Разные функции ударения и слога в китайском и русском языках создают для китайских учащихся трудности в усвоении правильного иноязычного произношения как на уровне фонем, так и на уровне интонации. Такие трудности отражаются на разнообразных паузах и дыхательных нагрузках в спонтанной речи. 
Источник пауз в речи может быть психологическим и физиологическим, на этой основе создание новой классификации пауз имеет значение, потому что воплощение пауз может быть прекращением звука или наоборот. Паузы в широком смысле делятся на естественные, самостоятельные и частично-самоуправляемые.В китайском языке отсутствует подробная классификация пауз, хотя проблемы с паузацией возникают в процессе обучения английскому и русскому языкам. Итак, паузы классифицируются следующим образом: 
1.Естественная пауза соответствует неуправляемой (подсознательной) — происходит из-за каких-то нарушений дыхания или смысла, например, говорящий вдруг поперхнулся во время говорения или встретился с трудным вопросом собеседника; естественная пауза происходит случайно из-за каких-то нарушений среды; 
2.Самоуправляемая (специальная/сознательная) пауза — в спонтанной речи используется говорящим для того, чтобы подчеркнуть что-то или выразить свою эмоцию; подготовительная — в особых ситуациях для того, чтобы привлечь больше внимания. 
Самостоятельная пауза является очень популярной техникой для китайцев не только в ораторском искусстве, но и в повседневном разговоре. 
Самоуправляемая пауза может появляться во всех языках, но в китайском языке эта ситуация более очевидная, потому что в сопоставлении с носителями других языков, китайцы думают слишком много до произношения и анализируют слишком много аспектов во время восприятия, а это частично связано с китайской стилистикой и китайском этикетом, или с искусством китайского разговора. Носители китайского языка любят использовать антифразис и каламбур, соединяемые с иронией, тропами и шутками. 
3.Частично-самоуправляемая пауза — в спонтанной речи используется говорящим для удобства. Эти паузы не обязательными для речи и связаны с патологическими дефектами речи. Патологический дефект может быть врожденным недостатком артикуляционных органов, травма произносительныых органов или заболеванием, связанным с высшей нервной деятельностью. 
Частично-самоуправляемые паузы специально производит говорящий, у которого нет желания и коммуникативного цели для их производства. Такие паузы могут быть вызваны осложнением заболеваний мозга или произносительных органов. С другой стороны, паталогические дефекты речи могут быть временными (острым заболеванием) и постоянными (хроническим заболеванием). После выздоровления паталогические дефекты речи пациента исчезают. 
Измерение слого-паузуальных характеристик имеет большое значение для анализа интерференции языков разных систем. Был проведен эксперимент с участием 18 информантов — носителей китайского языка, целью которого являлось описать проявления китайско-русской интерференции в чтении на супрасегментном уровне. Для этого был составлен русский текст (ок.1000 знаков), который китайские студенты читали и понимали достаточно легко и который включает русские сочетания звуков, похожие на китайские слоги. 
В результате обработки речевого сигнала с помощью программ «Wave assisstant» и «Audacity» было подсчитано количество пауз и их длительность. По результатам анализа выяснилось, что у женщин меньше пауз, чем у мужчин, а паузы у мужчин длиннее, чем у женщин. Наиболее частотными у всех дикторов являются дыхательные паузы. Кроме того, носители китайского языка добавляют паузу в следующих случаях: 
1) если последний слог предыдущего слова заканчивается согласным, а начальный слог следующего слова начинается согласным (особенно дрожащим согласным – /Р/); 
2) если последний слог предыдущего слова заканчивается согласным, а начальный слог следующего слова начинается гласным, или наоборот: китайцы они добавляют псевдопаузы (и регулируют тоны) для того, чтобы разделить два слова; 
3) если последний слог предыдущего слова заканчивается гласным, а начальный слог следующего слова начинается тоже гласными. Последовательность действий такая: «В материале для прочтения видно два гласных, но как мне их произнести? - Соединю два гласных в один (1 гласный); - Добавлю псевдопаузу (1.5 гласного); - Добавлю реальную паузу (2 гласных)».
Таким образом было обнаружено, что носители китайского языка используют регулирование тонов и псевдопаузы для того, чтобы справиться со сложными артикуляциями в неродном языке.

Рассматривается природа словесного ударения в телеутском языке с точки зрения восприятия носителей языка. Анализируются акустические параметры просодии и восприятие ударения следующих сорока пяти двусложных словоформ: ада ‘имя’, ача ‘брат’, jалбақ ‘широкий’, jаны ‘новый’, изир ‘будет нагреваться’, кебе ‘облик’, кече ‘вчера’, кӱзӱрт ‘гроза’, қалық ‘народ’, қызыл ‘красный’, оро ‘яма’, ортон ‘средний’, табақ ‘чашка’, таӊда ‘завтра’, толық ‘угол’. Данные словоформы были произнесены тремя дикторами, носителями телеутского языка, проживающими в с. Беково Беловского района Кемеровской области. По данным переписи 2010 г., говорит на телеутском языке 1 892 чел. из общего числа телеутов в 2650 чел. С целью определить релевантный для телеутского акустический параметр ударения в гласных бисиллабов анализировались интенсивность (дБ), длительность (мс, СДЗ, ОДГ в %), частота основного тона (далее ЧОТ) (Гц), движение тона на отдельных слогах, мелодический контур слов. Звучащая речь обрабатывалась в компьютерной программе Praat. Для установления релевантного акустического параметра телеутского ударения был проведен эксперимент с участием носителей языка. Эксперимент заключался в следующем: не сообщая о предварительных результатах нашего исследования, мы просили каждого аудитора в индивидуальном порядке прослушать в записи анализируемые словоформы. Несмотря на зафиксированную разницу дикторских реализаций просодии словоформ, носители языка почти единогласно утверждали, что ударение приходится на последний слог (см. Приложение 1). Согласно анализу просодии сорока пяти произнесений двусложных словоформ трех дикторов, акустически второй слог выделялся разными параметрами и непостоянно: 1) в двадцати шести произнесениях второй слог был более длительным, 2) в двадцати трех случаях на него приходился максимум ЧОТ, 3) в четырнадцати произнесениях на втором слоге была выше величина интенсивности (см. Приложение 2). То есть примерно лишь в половине произнесений мы видим акустическую реализацию ударения на втором слоге. Может быть, важно направление движения тона на втором гласном, поскольку он воспринимается как ударный, независимо от нахождения максимума ЧОТ? Действительно, повышение ЧОТ на втором слоге встречалось чаще, чем понижение, но тоже не всегда – в двадцати восьми произнесениях. А нисходяще-восходящий рисунок словесной просодии наблюдался в двадцати пяти произнесениях. То есть приблизительно в половине анализируемого материала. Однако если рассмотреть данную тенденцию более широко, то окажется, что второй слог воспринимается как ударный при реализации нисходяще-восходящей словесной просодии (независимо от нахождения максимума ЧОТ), нисходяще-восходяще-нисходящей или восходящей просодии (но с пиком ЧОТ на втором слоге в обоих случаях) – тридцать три произнесения. На втором слоге отмечается повышение тона и\или его максимум. Таким образом, можно сделать вывод о преимущественно тональной природе ударения телеутского языка – повышении тона. Данный вывод частично согласуется с исследованием характера ударения алтайского языка: в отличие от алтайского, в котором ударение квалифицируется как музыкальное восходящее с максимумом ЧОТ на финальном слоге [Баданова 2011: 213–220], в телеутском большую роль играет просодический контур слова. Если такое движение тона не наблюдается, но тем не менее второй слог воспринимается как ударный, то, согласно полученным результатам, на данном слоге длительность гласного превышает длительность гласного первого слога (девять произнесений из двенадцати). Возможно, имеет место влияние русского языка, в окружении которого находится малочисленный бесписьменный вымирающий телеутский. В русском языке параметр длительности квалифицируется как основной в ударном слоге [Николаева 1977: 51]. Но как объяснить существование двух произнесений, которые воспринимаются с ударением на втором слоге всеми аудиторами (д.3: қызыл ‘красный’ и д.2: ортон ‘средний’), что акустически никак не подтверждается? Возможно, здесь мы имеем дело с аудиторским ожиданием и аудиторской поправкой. Американский исследователь Дж. Пьерхумберт установила на материале повествовательных предложений американского варианта английского языка, что восприятие понижения основного тона аудиторами и акустические параметры могут не совпадать благодаря ожидаемому нисходящему контуру [Pierrehumbert 1979]. Таким образом, согласно эксперименту Дж. Пьерхумберт, аудиторы могут слышать такую просодию, которую они ожидают услышать, а не реальную акустическую информацию. «Процесс восприятия всегда идет «сверху вниз» – от распознавания признаков наиболее крупных единиц и составления обобщенной картины высказывания к ее конкретизации…» [Касевич 1983: 220], то есть носители языка опираются не на реальные просодические маркеры при выделении слова в речевом потоке, а на некие модели, которые существуют в сознании носителей языка. Вероятно, распознавание в речи слов сингармонического телеутского языка опирается не только на первый слог, но и последний – находящийся перед границей слова, которая является сигналом настройки восприятия и порождения следующего слова. Итак, телеутское ударение носит необязательный слабоцентрированный характер вследствие действия закона слогового сингармонизма, который относится к просодическому уровню языка. 
 Литература 1. Баданова Т.А. Словесное ударение в алтайском языке в сопоставительном аспекте. Новосибирск, 2011. 2. Касевич В.Б. Фонологические проблемы общего и восточного языкознания. М., 1983. 3. Николаева Т.М. Фразовая интонация славянских языков. М., 1977. 4. Pierrehumbert J. The perception of fundamental frequency declination // J.Acoust.Soc.Am. 66 (2), 1979.

Особенности реализации интонационных моделей при выражении иронии в русском языке

Фонетические характеристики; интонационные модели; акустический анализ, перцептивные эксперименты; ресинтез.

Целью настоящего исследования является установление акустических характеристик, отличающих различные интонационные модели русского языка при выражении иронии от реализации этих моделей в нейтральной речи. Исследование проводится на материале корпуса лабораторной иронической речи, записанной на кафедре фонетики и методики преподавания иностранных языков СПбГУ. При создании данного корпуса была разработана специальная методика, в соответствии с которой дикторам предлагался материал для чтения, состоящий из мини-текстов и мини-диалогов, в которых целевые омонимичные фрагменты были включены в контексты, предполагающие ироничное прочтение либо прочтение без иронии. 
На следующем этапе материал апробировался в ходе перцептивных аудиторских экспериментов. Участникам эксперимента предлагалось соотнести вырезанный из аудиозаписи целевой фрагмент с одним из вариантов текста (предполагающим ироничное или неироничное прочтение). В ходе первичного статистического анализа выбирались целевые фрагменты с иронией, которые были опознаны большинством аудиторов, и для которых омонимичный нейтральный фрагмент в произнесении того же диктора был также опознан правильно большинством аудиторов. Далее проводился сравнительный акустический анализ выбранных целевых фрагментов, статистическая значимость полученных данных проверялась с помощью t-критерия Стьюдента. Подобный анализ был проведен для каждой из моделей. Кроме того, был осуществлен и анализ частотности различных интонационных моделей в иронических и неиронических высказываниях. 
При проведении интонационной аннотации была использована система, разработанная Н. Б. Вольской [1, 2], представляющая собой расширенный и дополненный вариант системы интонационных контуров Е. А. Брызгуновой [3]. 
Далее проводилось установление перцептивной релевантности полученных акустических характеристик с помощью методов модификации отдельных просодических параметров и ресинтеза мелодического контура в целом. Для этого были проведены изменения в сигнале с помощью программ Praat и Wave Assistant. Модификации включали в себя изменения длительности, уровня интенсивности по отдельности и в совокупности, а также пересадку мелодического контура из нейтральных высказываний в иронические и, наоборот, из иронических высказываний в нейтральные. Далее проводилась дополнительная серия перцептивных экспериментов, в который аудиторы, так же, как и в предыдущих экспериментах, должны были соотнести звучащий (уже модифицированный стимул) с одним из предложенных контекстов. Эксперименты как с исходными, так и с модифицированными стимулами проводились с использованием экспериментальной платформы SoSciSurvey.de.
Результаты сравнительного статистического анализа частотности и дистрибуции интонационных моделей в иронической и неиронической речи показал, что для обоих типов речи общий набор интонационных моделей совпадает, однако их частотность различается. Помимо того, что при переходе от нейтрального высказывания к ироничному возможна смена интонационной модели, зачастую предполагающая и смену коммуникативного типа, даже внутри одной и той же модели наблюдаются значительные изменения. Наиболее яркие различия между ироническими и нейтральными высказываниями проявлялись в следующих моделях: 
1) Ироничные повествовательные конструкции (01, 01а и 01b по системе Н.Б.Вольской) отличались увеличением длительности ударного слога, понижением средней ЧОТ, а также увеличением диапазона высказывания в целом и/или увеличением мелодического интервала на ударном гласном интонационного центра высказывания. Часто такое оформление совпадало с увеличением уровня интенсивности высказывания (73% случаев), реже (20%) – к его уменьшению. 
2) В вопросительных конструкциях (модели 07, 07а, 03, 03а, 08) наблюдалось увеличение длительности ударного гласного и увеличение интервала на ударном гласном интонационного центра, как правило, этому соответствовало и увеличение уровня интенсивности (86% случаев); 
3) реализация восклицаний — модели 04 или 05 имела двоякий характер. Для модели 04 чаще возникало увеличение просодических характеристик (мелодического диапазона, длительности ударного гласного, уровня интенсивности), то для модели 05 (как, например, во фразе «Какой молодец!») практически с одинаковой частотой возникало как увеличение, так и уменьшение этих характеристик.
Модели 02, 06, 06а, 06b, 06с, 12 в иронической речи, как правило, не имели статистически значимых отличий от реализации в нейтральной речи. Однако при сравнении иронических и неиронических высказываний можно было заметить, что в иронических высказываниях они заменяли другие модели (которые являются более характерными для конкретных синтаксических конструкций, например, упомянутую выше модель 05). Модели 09, 10, 11, 13 редко были реализованы дикторами, что не позволило сделать статистически значимые выводы при сравнении нейтральных и иронических высказываний. Общей чертой оформления различных интонационных моделей в иронической речи оказалось увеличение спектральной плотности в сравнении с нейтральными высказываниями, а также появление слов с дополнительной просодической выделенностью. 
Данное исследование было выполнено в рамках проекта "Акустические характеристики иронии при реализации функциональных интонационных моделей", поддержанного грантом РФФИ №20-012-00552.

1. Вольская Н. Б., Скрелин П. А. Система интонационных моделей для автоматической интерпретации интонационного оформления высказывания: функциональные и перцептивные характеристики // 3й междисциплинарный семинар "Анализ разговорной русской речи" (АР№-2009), 2009, с.28–40.
2. Volskaya, N., Kachkovskaia, T. Prosodic annotation in the new corpus of Russian spontaneous speech CoRuSS // Speech Prosody, 8, 2016, Boston. Proceedings, Boston, ISCa, 2016, pp. 917–921.
3. Брызгунова Е.А. Звуки и интонация русской речи. — М.1977.

компьютерная фонетика; интонация; мелодика; просодические характеристики

Известно, что наличие интонационной системы является языковой универсалией; иными словами, в каждом языке есть интонация. Однако в языках существует целый спектр разнообразных просодических средств, универсальность или специфичность которых ещё предстоит установить. Полезным инструментом для исследований в этой области стал бы способ автоматического анализа мелодического контура фразы, который позволил бы сравнивать данные как одного языка, так и разных. В данном докладе предлагается такой способ, основанный на автоматической синхронизации границ звуков в потоке речи со структурными компонентами мелодического контура (определение тайминга). В качестве основной единицы, к которой привязываются изменения частоты основного тона, в предложенном методе выступает слог как минимальная произносительная единица.
Принцип работы программы заключается в следующем:
1. На первом этапе происходит автоматическое определение значений частоты основного тона с помощью программы REAPER [Talkin, 2015]. Полученные абсолютные значения в герцах переводятся в относительные единицы — полутона. Эти единицы являются перцептивно значимыми, поэтому данное преобразование позволит, во-первых, сравнивать мелодический контур в высказываниях, порождённых дикторами с разной средней частотой (в частности, дикторов разного пола), а во-вторых, более адекватно оценивать интервалы мелодического изменения.
2. На втором этапе происходит автоматическая расстановка границ между отдельными звуками в сигнале. Для этого необходимо выполнить фонетическую транскрипцию исследуемых речевых фрагментов. Такая транскрипция может быть как выполнена вручную, так и получена с помощью алгоритмов автоматической транскрипции (основанных на правилах либо на методах машинного обучения). Для собственно определения границ между звуками используется инструментарий для автоматического распознавания речи Kaldi [Povey и др., 2011]. В ходе работы этой программы на входных звуковых данных обучается акустическая модель (в случае недостаточного количества входных данных она может быть подкреплена речевыми корпусами соответствующего языка). Сигнал делится на короткие пересекающиеся фрагменты, каждый из которых оценивается как принадлежащий тому или иному звуку с помощью акустической модели. Затем результат проходит постобработку с использованием данных об интенсивности сигнала и наличия либо отсутствия голоса (эта информация получается на первом этапе вместе с данными о значениях частоты основного тона). 
3. На третьем этапе полученные границы используются для определения границ между открытыми слогами (при необходимости могут использоваться и другие правила слогоделения).
4. На четвёртом этапе мелодический контур на каждом слоге сглаживается с целью устранения ошибок определения частоты основного тона и перцептивно не значимых микропросодических изменений и выбросов. В зависимости от сложности выявленного движения, оно может быть представлено как одна ключевая точка (если значимых изменений частоты основного тона в рамках текущего слога не выявлено) либо оценено линейным или полиномиальным приближением.
Принцип выделения ключевых точек схож с принципом, лежащим в основе алгоритма MOMEL [Hirst, 2011], однако можно перечислить ряд преимуществ предложенного метода:
1. Эксплицитная привязка стилизованного контура к отдельным слогам. Это позволяет отдельно исследовать разные структурные составляющие интонационного контура: зону интонационного центра (которая включает в себя собственно слог, несущий синтагматическое ударение, а также предударный и заударный слоги), начало и конец синтагмы, интонационную периферию.
2. Возможность рассматривать форму мелодического движения внутри одного слога. Это позволяет исследовать явления, связанные с таймингом (в частности, положение интонационных пиков).
3. Использование данных фонетической транскрипции и другой лингвистической разметки. Это позволяет учитывать связь формы мелодического движения на слоге с его сегментным составом, а также ударность или безударность слога. Также могут быть исследованы особенности слогов, находящихся в зоне действия логического ударения, акцентного выделения.
Метод был апробирован с использованием корпуса русской устной речи CORPRES. Было показано, что метод может эффективно использоваться для различения основных интонационных типов русского языка.
В дальнейшем метод предлагается использовать для поиска универсальных и специфических фонетических характеристик коммуникативных типов высказываний в разных языках. 
Другой возможной областью применения метода является преподавание интонации иностранных языков. В частности, результаты анализа мелодической кривой могут быть визуализированы в виде графика, аналогичного предложенным в пособии Дж.Д. О’Коннора и Г.Ф. Арнольда «Intonation of Colloquial English» [O’Connor, Arnold, 1973] и ряде других, что позволит обучающимся сравнивать свои реализации с эталонными.

1. Hirst D. The analysis by synthesis of speech melody: from data to models // Journal of Speech Sciences. 2011. Т. 1. № 1. С. 55–83.
2. O’Connor J.D., Arnold G. F. Intonation of colloquial English. London: Longman, 1973.
3. Povey D. и др. The Kaldi speech recognition toolkit. IEEE Signal Processing Society, 2011.
4. Talkin D. REAPER: Robust Epoch And Pitch EstimatoR [Электронный ресурс]. URL: https://github.com/google/REAPER (дата обращения: 21.12.2019).

Функционирование грамматических средств выражения причины в художественном тексте XVIII и XXI веков (на материале немецкого, итальянского и русского языков)

Причинно-следственные отношения представляют собой универсальные отношения, так как не существует явлений, которые бы не имели своих причин, и нет явлений, которые бы не влекли за собой конкретные следствия. Для языкознания значимость проблемы каузальности детерминирована тем, что язык является средством репрезентации мысли, а причинность лежит в основе человеческого мышления. Причинно-следственные отношения отмечают закрепление в языке ключевой стадии человеческого мышления — логического вывода, переход от констатации к логическому мышлению, умозаключению. В связи с этим рассмотрение проблематики выражения каузальных отношений языковыми средствами не теряет своей актуальности. Рассматривая грамматические средства выражения причины как систему, следует остановиться на понятии поля в языкознании. Понятие и теория поля в лингвистике происходят от определения языка как системы. Теории поля подробно рассматривает также лингвист Г.С. Щур. Автор выделяет фонемные, морфемные, семантические, словообразовательные, лексические, функционально-семантические поля, поле множественности, залоговости, одушевленности/неодушевленности, а также макро-микрополя [Щур, 2018: 84]. Наиболее последовательное развитие теория поля в грамматическом аспекте получает в работах Александра Владимировича Бондарко. Рассматривая поле как национальный феномен с присущим ему планом содержания и планом выражения в их единстве, А.В. Бондарко выдвигает понятие функционально-семантического поля. Согласно дефиниции А.В. Бондарко, функционально-семантическое поле — это «система разнородных языковых средств, способных взаимодействовать для выполнения определенных семантических функций» [Бондарко, 2001: 56]. В основе подобного функционально-семантического поля лежит семантическая категория, под которой следует понимать систему форм, объединенных на основе общности того родового значения, по отношению к которому значения отдельных членов категории являются видовыми, а также совокупность парадигмы морфем и выражаемого ими морфологического значения [Бирюкова, Радченко, Попова, 2019: 43]. Элементы, которые входят в поле, расположены в порядке постепенного перехода от ядра к периферии, в зависимости от их значения для конкретного функционально-семантического поля. Это позволяет выделять в структуре следующие элементы: ядро и околоядерную зону; периферию ближнюю, дальнюю и крайнюю. По мнению Александра Владимировича Бакулева, функционально-семантическим полем каузальности можно назвать группировку синтаксических, морфологических и лексических единиц, которые выражают семантическую категорию каузальности. Согласно мнению ученого, данная категория, в свою очередь, распадается на две субкатегории — причины и следствия, вследствие чего функционально-семантическое поле каузальности также делится на два миниполя — миниполе причины и миниполе следствия [Бакулев, 2009: 40]. В настоящем докладе мы остановимся на рассмотрении грамматических средств выражения именно миниполя причины в немецком, итальянском и русском художественном тексте XVIII и XXI вв. Проведенный анализ языкового материала позволил выявить набор общих и отличительных черт при диахроническом сопоставлении рассматриваемых языков (немецкого, итальянского и русского): Рассмотрение языкового материала художественных текстов XVIII в. позволяет выделить в качестве общих черт немецкого, итальянского и русского языков актуализацию внутри причинных придаточных предложений реальной и логической причин. Анализ языковых фактов в художественном тексте XVIII в. демонстрирует, что значения дополнительной и неизвестной причин, а также значение попутного замечания характерны не для всех рассматриваемых нами языков. Так, значение дополнительной причины актуализируется в немецком языке — с помощью придаточного предложения с союзом zumal, а в итальянском языке — с помощью придаточного предложения с союзом siccome. Значение попутного замечания репрезентируется через причастные обороты в немецком языке и деепричастные обороты — в русском языке. В немецких, итальянских и русских художественных текстах XXI в. наблюдается дальнейшая актуализация значения логической причины. Специфика структуры причастных оборотов в немецком языке состоит в их постановке внутри придаточного дополнительного предложения с союзом dass. В итальянском языке прослеживается замена придаточного предложения с союзом giacche придаточным предложением с союзом poiche. В русских художественных текстах XXI в. отмечается употребление причастных и деепричастных оборотов с причинным значением. Значение дополнительной причины актуализируется в немецком языке в придаточном предложении с союзом zumal.Для русского языка характерно наличие частицы ведь, употребляющейся вместе с числительным столько, усиливающим содержание причины в предложении. Значение реальной причины репрезентируется внутри причинных придаточных предложений трех рассматриваемых языков. В художественном тексте XXI в. при диахроническом сопоставлении наблюдается утрата деепричастных оборотов, выражавших в аналогичном тексте XVIII в. значение попутного замечания. Данное значение актуализируется в современном художественном тексте только при помощи причастных групп в русском языке. Значения противоположной и предполагаемой причин выявлены только в немецком языке в отличие от итальянского и русского языков. Литература 1. Бакулев, А.В. Функционально-семантическое поле каузальности в современном русском языке : специальность 10.02.01 «Русский язык»: диссертация на соискание ученой степени кандидата филологических наук. Таганрог, 2009. — 189 с. 2. Бондарко, А.В. Принципы функциональной грамматики и вопросы аспектологии : монография / А.В. Бондарко. – Москва : Эдиториал УРСС, 2001. — 208 с. 3. Щур, Г.С. Теории поля в лингвистике. Москва : Едиториал УРСС, 2018. — 264 с.

Еще раз о модальном глаголе ZOU в нидерландском языке Once again about the modal verb ZOU in Dutch

Цель доклада — показать, что нидерландский глагол zou(den), исторически представляющий собой имперфект от глагола zullen (ср. shall и should в английском), в современном языке по значению и употреблению настолько отдалился от zullen, что его уже следует признать самостоятельной лексической единицей. В настоящее время наиболее авторитетные словари и грамматики нидерландского языка по-прежнему рассматривают эти глаголы как формы одного слова. Так, в Большом словаре нидерландского языка Ван Дале толкование zullen и zou(den) дается в общей словарной статье (Van Dale 2014: 3536), а наиболее авторитетная теоретическая грамматика нидерландского языка [ANS 2000: 549-551], констатируя с ноткой недоумения почти полное отсутствие зависимости используемой формы от временной соотнесенности называемого действия, тем не менее тоже называет их презенсом и имперфектом глагола zullen. С другой стороны, практические грамматики нидерландского языка [Dutch Online Academy], а также современные статьи по данному вопросу [Harmes 2017] настаивают на рассмотрении их как двух разных модальных глаголов. Попытаемся развить приведенные в последних двух источниках доводы в пользу признания за zou(den) самостоятельного статуса.Единственный — и достаточно редкий — случай, когда zullen и zou(den) коррелируют между собой как временные формы одного глагола, - это в функции вспомогательного глагола будущего времени: простого будущего (zullen) и, соответственно, будущего в прошедшем (zou). По статистике, приводимой И.Хармес в ее статье, в современном разговорном нидерландском языке глагол zou используется во временном значении менее чем в 5% всех словоупотреблений [Harmes 2017: 156]. Peter denkt dat hij wel zal slagen. “Петер думает, что (наверняка) добьется успеха»Peter dacht dat hij wel zou slagen. «Петер думал, что добьется успеха». Столь малая частотность темпорального zou объясняется тем фактом, что будущее действие в нидерландском языке в огромном большинстве случаев передается презенсом, а вместо будущего в прошедшем используется, соответственно, имперфект. В остальных случаях оба глагола передают модальное значение: zullen — деонтическую (редко), динамическую и эпистемическую модальность, zou(den) — только эпистемическую. Так, мене чем в 1% словоупотреблений в текстах высокого стиля с архаической окраской zullen передает значение долженствования: Gij zult niet stelen «Не укради». Более частый случай, - это употребления zullen для выражения побуждения к действию при первом лице: Zal ik je even helpen? «Давай я тебе помогу!»Zullen we gaan? «Ну что, пошли?» Примерно в 90% случаев как zullen, так и zou(den) передают тот или иной оттенок эпистемической модальности, причем для каждого глагола характерен свой набор значений, вне зависимости от времени (предполагаемого) действия. Разные авторы предлагают разную классификацию этих значений, выделяя от шести до пятнадцати групп.Нам представляется наиболее оправданным выделение следующих пяти значений эпистемической модальности, передаваемых глаголами zullen и zou: 1. Zullen: Значение нарочитой уверенности: «наверняка»Je zult (wel) dorst hebben met die warmte. «Тебе наверняка хочется пить от этой жары. «Moeder zal onderweg wel oponthoud gehad hebben. «Мама наверняка задержалась по дороге.»Ze zullen je helpen. «Они тебе наверняка помогут.»Dat zal wel! «Да уж наверное!» 2. Zou: сомнение «может быть», встречается только в вопросительном предложении:Waarom is Jan niet gekomen? Zou hij ziek zijn? «Почему Ян не пришел? Может быть, он заболел?» 3. Zou: нереальное или малореальное условие: «бы»We hebben helemaal geen koffie gedronken. Koffie zou ook niet gepast hebben bij de warme groentetaart. «Мы вообще не пили кофе. Да кофе и не подошел бы к теплому кишу.»Сюда же мы относим употребление zou в сочетании с модальными глаголами, где zou служит для смягчения просьбы, выражения желания и т.п.: Zou u willen beginnen te lezen? «Не соизволили ли бы вы начать читать?»Сюда же мы относим определенный вид советов, в которых легко можно восстановить имплицируемое условие «будь я на вашем месте»: “Hoe moet ik hem dat uitleggen?” “Ik zou hem een brief schrijven.” «Ну как ему это объяснить?» — «Я бы написал ему письмо». 4. Zou: значение передачи чужого высказывание, за истинность которого говорящий не хочет нести ответственность: «якобы», «говорят, что»: Er werd van alles over hem verteld. Dat hij malversatie zou hebben gepleegd en dat hij valse papieren zou hebben. «Чего только о нем не рассказывали! Что он якобы замешан мошенничестве и что у него фальшивые документы.» 5. Zou: достигнутая договоренность, в осуществлении которой есть сомнения: «по идее должен»:Schiet op! Het is al half negen, we zouden om negen uur bij het station zijn. «Поторопись! Уже полдевятого, в девять мы по идее должны быть на вокзале.» По приведенным примерам видно, что соотнесенность действия с временным планом передается использованием простого или перфектного инфинитива, а сами по себе zullen и zou(den) способны выражать каждый собственный набор видов и оттенков модальности действий. Это позволяет говорить о самостоятельности обеих лексем. 
1. Hoe gebruik je ZOU? // The Dutch Online Academy https://thedutchonlineacademy.com/grammar/hoe-gebruik-je-zou 
2. Algemene Nederlandse spraakkunst. Groningen, Noordhoff Uitgevers. 2000.
3. Harmes I. A Synchronic and Diachronic Study of the Dutch Auxiliary 'Zou(den)'. In: Evidentiality Revisited. Amsterdam: John Benjamins Publishing, 2017, pp.149-169.
4. Van Dale Groot Woordenboek der Nederlandse taal. Antwerpen, 2015

Примарно-таксисная актуализация в контексте межкатегориального взаимодействия (на материале немецкого языка)

Статья посвящена рассмотрению рассмотрению значений примарного таксиса, актуализируемых в результате межкатегориального взаимодействия категорий и субкатегорий таксиса, темпоральности, аспектуальности, итеративности и фазовости. Базу их взаимодействия составляет семантическая функция таксиса, состоящая в реализации хронологических значений одновременности, предшествования и следования. Общекатегориальными единицами, выступающими в качестве партиципантов примарно-таксисной актуализации в немецком языке, выступают темпоральные предлоги während, bei, in, mit, seit, vor, nach, bis, различные аспектуальные (дуративные, фазовые) и темпоральные квантификаторы, а также фазовые глаголы. Предлоги выступают в функции таксисных маркеров, а аспектуальные и темпоральные адвербиалы / атрибуты и фазовые глаголы

Предметом рассмотрения в данной статье является актуализация примарно-таксисных (собственно-таксисных, таксисно-хронологических) значений одновременности, разновременности и следования. Материалом исследования послужили немецкие высказывания с предложными девербативами с предлогами темпоральной семантики während, bei, in, mit, seit, vor, nach, bis, полученные методом направленной выборки из Лейпцигского национального корпуса (LC). Категориальные значения примарного таксиса одновременности и разновременности актуализируются в результате межкатегориального взаимодействия категорий и субкатегорий таксиса, темпоральности, аспектуальности, фазовости и итеративности. Семантическая функция таксиса, заключающаяся в реализации таксисно-хронологических значений одновременности, предшествования и следования, составляет основу их межкатегориальных связей. В качестве непосредственных партиципантов или участников процесса примарно-таксисной актуализации в немецких высказываниях с предложными девербативами, выступают темпоральные предлоги während, bei, in, mit, seit, vor, nach, bis, а также различные аспектуальные (дуративные, итеративные, фазовые) и темпоральные квантификаторы. Предлоги темпоральной семантики выступают в функции таксисных маркеров. Они эксплицируют категориальные значения одновременности (см. предлоги während, bei, in, mit) и разновременности (см. предлоги seit, vor, nach, bis), например: Vor ihrer Abreise nach Brüssel gibt Merkel am Donnerstagmorgen im Bundestag eine Regierungserklärung zum Gipfel ab (LС); Bei der Abreise war es besonders toll (LC); Nach der Abreise blieb es ruhig um den 74-jährigen Trump (LC). В приведенных примерах темпоральный предлог bei маркирует примарный таксис одновременности, а предлоги vor и nach выступают в качестве экспликаторов примарно-таксисных категориальных значений строгого предшествования и строгого следования.
Определенной прототипической силой обладают аспектуальные (дуративные, итеративные, фазовые) и темпоральные адвербиалы и атрибуты типа kurz, neun Tage, am Tag vorher, mittwochs, wieder, immer, oft, nicht selten, meistens, schliesslich, endgültig и др., а также различные фазовые глаголы и глагольные аналитические конструкции (beginnen, anfangen, enden, beenden, zu Ende gehen и др.). Они выполняют функцию таксисных индикаторов и детерминантов сопряженных категориальных значений (итеративно-примарно-таксисных, дуративно-таксисных, фазово-таксисных и др.), например: Bei Ankunft der Beamten hatte sich der offenbar Alkoholisierte zwar wieder angezogen (LС); Mittwochs vor der Abreise in die Schweiz wurde die komplette Delegation der Leverkusener zum zweiten Mal in der Woche auf Corona getestet (LС); Am Tag vorher beim Treffen mit dem Wirtschaftsflügel blieb harte Kritik ebenfalls aus (LC); Am Sonntag geht mit der Abreise der letzten Care-Mediziner aus den ruandisschen Flüchtligslagern um Gome die größte humanitäre Einzelaktion einer deutschen Hilfsorganisation zu Ende (LC); Nach dem zweiten Abflug war das Rennen final beendet (LC); Kurz nach ihrer Ankunft wird sie verraten und nach langem Verhör hingerichtet (LC); Neun Tage nach der Ankunft ihrer Kleinen habe sich jedoch alles geändert (LC). В приведенных примерах актуализованы сопряженные итеративно-примарно-таксисные, темпорально-примарно-таксисная, ингрессивно-примарно-таксисная и дуративно-примарно-таксисные категориальные значения одновременности, строгого предшествования и строгого следования. Итеративные адвербиалы wieder и mittwochs выступают в роли детерминантов сопряженных итеративно-примарно-таксисных значений строгого предшествования и одновременности в высказываниях с предлогами vor и bei. Темпоральный адвербиал am Tag vorher cпецифицирует темпорально-примарно-таксисную актуализацию одновременности в высказывании с темпоральным предлогом bei. В высказываниях с предлогами mit, nach эгрессивно-фазовый глагол beenden и глагольная аналитическая конструкция zu Ende gehen обуславливают реализацию эгрессивно-фазово-примарно-таксисных значений одновременности и строгого следования. Дуративные адвербиалы kurz и neun Tage детерминируют дуративно-примарно-таксисные значения строгого следования в высказывании с предлогом nach. Таким образом, актуализация категориальных значений примарного таксиса является результатом межкатегориального взаимодействия категорий и субкатегорий таксиса, темпоральности, аспектуальности, итеративности и фазовости. Семантическую основу их межкатегориальных связей составляет семантическая функция таксиса, заключающаяся в выражении хронологических значений одновременности и разновременности (предшествования, следования). В качестве общекатегориальных языковых единиц выступают темпоральные предлоги, различные адвербиалы и атрибуты (дуративные, итеративные, фазовые, темпоральные), а также фазовые глаголы и глагольные аналитические конструкции. Они являются партиципантами процесса речевой актуализации сопряженных примарно-таксисных категориальных значений — темпорально-таксисных, итеративно-таксисных, фазово-таксисных и дуративно-примарно-таксисных. Темпоральные предлоги выступают в функции таксисных маркеров, а различные аспектуальные и темпоральные адвербиалы и атрибуты — в функции соответствующих таксисных детерминантов.
Литература: LC — Лаборатория корпусной лингвистики Лейпцигского университета.

Структурирование и добавление информации как оценочная стратегия в учебниках по социологии на немецком и русском языках

Социолингвистические аспекты функционирования коммуникативных практик в настоящее время являются ключевым фактором для изучения того, как устроены и организованы типизированные речевые действия и социальные процессы в профессиональной деятельности человека. Так, фокус научной коммуникативной практики обращен на получение, верификацию, апробацию и трансфер академического знания. Непосредственно передача аксиоматизированных знаний осуществляется посредством научно-обучающей практики. Знание, успешно прошедшее стадию верификации и перешедшее в разряд нормативного, подвергается адаптации для последующего включения в учебный процесс. В ходе адаптации педагог прибегает к систематизации, структурированию, определенной редукции и некоторому упрощению информации с целью представления ее в таком виде, который соответствует определенному этапу высшего образования. Одновременно с этим педагог производит ранжирование информации в тексте по степени ее релевантности и значимости, выбирая наиболее важные фрагменты знания и располагая их в логичной последовательности [Нефедов 2021: 17]. Описанные выше приемы адаптации материала осуществляются при помощи социолингвистического инструмента, который мы называем «персуазивной оценкой».Персуазивность характеризуется осознанным стремлением воздействовать на участника коммуникации с целью формирования у него определенной позиции [Schönbach 2019: 18]. Соответственно, персуазивный характер оценки в научно-обучающей практике выражается в намеренном воздействии педагога на обучающегося, направленном на убеждение последнего в необходимости и важности представленных в учебнике знаний для личностного развития и успешного ведения профессиональной деятельности. Педагог-автор учебника расставляет акценты в книжном тексте и помогает читателю-студенту не заблудиться в новой и сложной для него теме. Исследование оценочных стратегий в научно-обучающей практике проводится на материале немецко- и русскоязычных учебников по социологии для вузов. Вузовский учебник представляет собой один из типов текстов, реализуемых в научно-обучающей практике в письменной форме и включающих в себя двух участников — педагога, составителя учебника, играющего направляющую роль в коммуникации, и обучающегося, который, пользуясь расставленными в учебнике автором ориентирами, последовательно изучает его содержимое. Исследовательский корпус охватывает по десять учебников по социологии на немецком и русском языках и включает 81 и 107 тысяч предикаций соответственно, из которых оценочными являются соответственно 22 и 26 тысяч. Были выявлены следующие группы средств персуазивного оценивания: оценочные средства с семантикой важности и центральности информации, оценочные средства ее градуирования, а также оценочные средства структурирования и добавления информации. Было установлено, что оценка, реализуемая как структурирование и как добавление информации, активно используется как немецкоязычными (около 9 и 1 тысячи оценочных предикаций соответственно), так и русскоязычными составителями учебников (около 7 и 1,8 тысяч). Маркерами оценки как структурирования информации являются конструкции, призванные продемонстрировать многоаспектность объекта исследования (einerseits…andererseits, zum einen…zum anderen, с одной стороны…с другой стороны, nicht nur…sondern auch, как…так и, zwar…aber, хотя…но), а также уточняющие конструкции (und zwar, а именно). Оценка как добавление информации находит свое вербальное выражение в конструкциях, позволяющих дополнить уже изложенный материал существенным элементом нового знания (außerdem, darüber hinaus, к тому же, вместе с тем). При сопоставлении вузовских учебников на немецком и русском языках в лингвокультурном аспекте стоит отметить, что немецкоязычные авторы несколько чаще прибегают к оценочным средствам структурирования информации, в то время как русскоязычные составители учебников более активно используют оценочную стратегию добавления информации. Вероятная причина кроется в стремлении немецкоязычных авторов к более структурированному и компактному изложению учебного материала в соответствии с западной традицией, что также подтверждается комплексным анализом других групп оценочных средств в рассмотренном корпусе. Исследование подготовлено при поддержке РНФ (проект 22-28-01024 «Язык оценок в научных гуманитарных практиках и дискурсах Германии и России») в СПбГУ.Литература: 1. Нефёдов С.Т. Варьирование оценки в коммуникативных практиках научного дискурса // Вестник Санкт-Петербургского университета. Язык и литература. 2021. Т. 18. No 4. С. 760–778. https://doi.org/10.21638/spbu09.2021.408. 2. Schönbach K. Verkaufen, Flirten, Führen. Persuasive Kommunikation — ein Überblick. Wiesbaden: Springer Fachmedien, 2019. 171 S.

Об интенциональном семантическом сдвиге неконтролируемость — контролируемость действия в сочетаниях с глаголом to decide в произведениях современных англоязычных авторов On the Intentional Semantic Shift ‘Uncontrollable — Controllable Action’

Вопросы креативного использования языка неизменно вызывают интерес исследователей, при этом, несомненно, особого внимания заслуживает рассмотрение использования грамматических средств для создания образности и новых дополнительных неграмматических смыслов. Целью данного исследования является рассмотрение интенционального семантического сдвига неконтролируемость – контролируемость действий с глаголом to decide у современных англоязычных авторов. 
Под интенциональным семантическим сдвигом мы понимаем использование грамматической формы в несвойственном ей грамматическом контексте с целью создания образности, как в следующем предложении: At the clinic, Quin, Kallie and I piled into the empty waiting room. Kate and Devin decided to wait outside and be young (Marian Keyes), где выражение be young , называющее состояние неконтролируемое субъектом, используется в сочетании с глаголом to decide как целенаправленное действие. Интенциональный семантический сдвиг неконтролируемость — контролируемость действия в данном примере создает комический эффект и помогает передать новый дополнительный неграмматический смысл — персонажи решили позволить себе вести себя как беззаботные и слегка безответственные молодые люди. 
Примеры семантического сдвига контролируемость — неконтролируемость приводились в работе А. А. Масленниковой «Особенности грамматической метафоры» [Масленникова 2006: 29-30] как один из видов грамматической метафоры, в основе которого лежит намеренное нарушение принципа противопоставления стативных и динамических признаков глаголов и прилагательных. Нам представляется, что данные конструкции заслуживают подробного рассмотрения, поскольку их анализ позволяет проследить особенности креативного использования грамматических средств. 
Материалом исследования послужили сочетания с глаголом to decide, взятые из British National Corpus из раздела Fiction, а также примеры, используемые англоязычными писателями, не входящие в данную базу. Глагол to decide при использовании с инфинитивом означает выбор определенного хода действия — to select as a course of action [Merriam-Webster Dictionary], т.е. контролируемость действия. Общее количество примеров с формой decided to, представленное в разделе Fiction British National Corpus составляет 1512. Мы исключили сочетания глагола to decide с глаголами, называющими контролируемые действия, при этом критерием значения контролируемости была способность соответствующего глагола использоваться в форме повелительного наклонения. Так, если обратиться к следующим предложениям: I decided to have my coffee in a little cafe; Liam just decided to ignore it all and hope for the best; Hari decided to be truthful; He decided to have flu, мы увидим, что возможно использовать глаголы и сочетания с прилагательными первых трех предложений в повелительном наклонении (Have your coffee! Ignore it! Be truthful!), но невозможно сказать *Have a flu! Используя данный метод, мы выявили 5 примеров (0,003%) использования глаголов и прилагательных, называющих неконтролируемые состояния и действия, с формой decided to. 
Выявленные примеры интенционального семантического сдвига неконтролируемость -контролируемость отличаются экспрессивностью, многозначностью, амбивалентостью. Как правило, в них отмечается ироничное звучание: What had he done in his last incarnation to deserve it? What sheer bad luck to meet a literary policeman when he was trying to do something nefarious but necessary. If any of those letters were published, and especially if they printed his initials at the end, someone — Eleanor for instance — might recognize Gina and himself. The story would spread. He decided to have flu. (Kethley Pitt). Сочетание несопоставимых значений «неконтролируемое состояние» (нельзя намеренно заболеть гриппом) и «осознанный выбор, решение действовать определенным образом», выражаемое глаголом to decide, приводят к возникновению иронии, и появлению дополнительного неграмматического смысла: персонаж решил притвориться больным, чтобы избежать разоблачения. 
Итак, можно сделать вывод, что интенциональный семантический сдвиг неконтролируемость – контролируемость действия является важным и выразительным средством создания грамматической образности, к которому могут прибегать современные англоязычные авторы. Вместе с тем, использование данного семантического сдвига нельзя считать широким, массовым, что объясняет его выразительность и экспрессивность. Употребление глагола to decide с глаголами и сочетаниями с прилагательными, называющими неконтролируемые действия и состояния, создает новые неграмматические смыслы и придает повествованию ироничное звучание.
Масленникова А. А. Особенности грамматической метафоры // Варшавская А. И., Масленникова А. А., Петрова Е. С. и др. Метафоры языка и метафоры в языке / Под ред. А. В. Зеленщикова, А. А. Масленниковой. СПб.: Изд-во С.-Петерб. ун-та, 2006. С. 21–44. 
British National Corpus (BNC).URL: www.english-corpora.org/bnc/ 
Merriam-Webster Dictionary. URL: www.merriam-webster.com/dictionary/

Особенности употребления конструкций с семантикой сожаления в романских языках./The Structures with the Semantics of Regret in Roman Languages: Peculiarities of Usage.

Романские языки; предикаты сожаления; наклонение; индикатив; конъюнктив

Особенности употребления конструкций с семантикой сожаления в романских языках. 
В докладе рассматриваются конструкции эксплицитного модуса, вводимые предикативами со значением сожаления ‘жаль, что’, в испанском (lástima que), итальянском (peccato che) и португальском языках (é pena que). Особое внимание при этом уделяется проблеме вариативности наклонения глагола в зависимой части конструкции.
С помощью предикатов внутреннего состояния говорящий описывает ментальные состояния субъекта (уверенность, страх, сожаление). В романских языках глаголы и близкие по значению предикативы, описывающие субъективные оценку действительности, могут употребляться в конструкции пропозиционального дополнения, выступая в роли модального оператора (знаю/кажется/жаль что…). Как известно, семантика оценочного предиката во многом задается непосредственно контекстом употребления и зависит от множества прагматических факторов, что в целом характерно для предикатов внутреннего состояния как оценочных недескриптивных лексем. Конструкции со значением сожаления типа жаль, что… часто употребляются в романских языках (например, исп. lástima que, es una pena que, итал. peccato che, порт. da/ é pena que. Как правило, они служат для описания отрицательной эмоциональной оценки действительности говорящим. Если описывать сожаление как ментальное состояния, то его можно определить как «некоторое положение дел, не существующее в действительном мире, но которое могло бы в нём существовать, представляется человеку как лучшее по сравнению с тем, которое существует» [Зализняк 2006: 97]. Данное состояние может проецироваться в языке как широкий диапазон смыслов – от чистого эмоционального переживания до мнения [Там же: 95]. При этом, в отличие от конструкций с собственно глаголом сожаления (исп. порт. lamentar, sentir, итал. rimpiangere, dispiacere), подобные высказывания не содержат идеи ошибочности принятого ранее решения и чаще всего описывают переживание невысокой степени интенсивности, недовольство. 
Нам представляется интересным сравнить типовые прагматические контексты употребления вышеперечисленных конструкций в испанском, итальянском и португальском языках. Используя корпусные данные, особое внимание при этом хотелось бы уделить особенностям употребления наклонения глагола в зависимой части конструкции. Как известно, для романских языков проблема употребления пропозициональных глаголов связана с особенностями употребления формы индикатива или косвенного наклонения глагола в зависимой части конструкции. Выбор наклонения может, с одной стороны, чётко задаваться семантикой пропозициональной установки: например, глаголы знания в испанском языке (saber) всегда требуют употребления форм индикатива глагола зависимой части, глаголы сомнения (dudar) – форм субхунтива. С другой стороны, выбор может определяться прагматическими целями говорящего. В последнем случае мы наблюдаем так называемую вариативность наклонений, случаи нетипичного, неустоявшегося употребления (usos vacilantes) [Fernández Ramirez 1986]. 
Притом, что нормативная грамматика исследуемых языков предписывает употребление исключительно конъюнктива (Es una lástima que tengas que marcharte ya/ Peccato che sia una canaglia/ Só é pena que tenha abandonado algumas das medidas certas que tomou no princípio.), в узусе оппозиция изъявительное (indicativo) - косвенное наклонение (subjuntivo/congiuntivo) является актуальной, во всех рассматриваемых языках имеет место употребление «ненормативного» индикатива (Lástima que no sé cantar/ Peccato che non capisce niente di poesia/ Só é pena que não tenho tempo de ler os dois todos os dias.). Таким образом, имеет место вариативность (alternancia/alternanza), и употребление того или иного наклонения может корректировать семантику оценочного глагола, выводя на первый план одни оттенки значения и ослабляя другие. Т.е. в каждом конкретном примере семантика модусной конструкции может обуславливать употребление формы «нормативного» субхунтива или «аномального» индикатива диктального глагола. 
Нашей задачей будет являться как описание статистики соотношения употребления маркированного и немаркированного наклонения в исследуемых языках, так и выявление факторов (грамматических, географических, чисто прагматических), обуславливающих возможность употребления нетипичного индикатив в зависимой части конструкции. При этом особое внимание следует обращать на ареал употребления (прежде всего, в испанском и португальском), на тип дискурса (в итальянском).
 Отметим, что, как правило, ряд контекстов употребления нетипичного наклонения с трудом поддается мотивировке. Скорее всего, в таких случаях наблюдается нейтрализация оппозиции индикатив/конъюнктив, в принципе характерная для современного состояния романских языков и для оценочных пропозициональных конструкций в частности. 
1. Зализняк А. А. Многозначность в языке и способы ее представления. Москва, Языки славянских культур, 2006. 
2. Fernández Ramirez S. Gramática española. El verbo y la oración. Madrid, Gredos, 1986.

Рассмотрение акциональных характеристик стативных глаголов в современном испанском языке / Consideration of the actional characteristics of stative verbs in modern Spanish

Согласно современной теории С.Г. Татевосова, акциональная классификация З.Вендлера не может быть применима к абсолютно любой лингвистической системе, не подвергаясь межъязыковому варьированию. Первостепенной задачей данного исследования является обозначение критериев выделения стативного акционального значения на основе теории Татевосова, а также определение собственно стативных глаголов, сильных инцептивно-стативных и слабых инцептивно-стативных глаголов в современном испанском языке.

Стандартные характеристики акционального значения «состояние», принятые в аспектологической литературе, следующие: состояние не претерпевает изменений с течением времени, не предполагает качественно различных временных фаз, не требует постоянного притока энергии. Однако, общепринятое определение, не вызывающее разногласий, находится в процессе становления, поскольку глаголы, обладающие семантикой состояний, очень неоднородны, а также отделить их от несостояний совсем непросто [Татевосов 2016: 36].
Первостепенной задачей данного исследования является обозначение критериев выделения стативного акционального значения в испанском языке на основе теории С.Г. Татевосова (основные характеристики — мереологическое свойство кумулятивности и темпоральное свойство истинности в точке), а также определение собственно стативных глаголов, сильных инцептивно-стативных и слабых инцептивно-стативных глаголов в современном испанском языке.
Говоря о теории акциональности, нельзя не упомянуть известную классификацию З. Вендлера [Vendler 1957/1967], предложившего распределить глаголы английского языка на четыре аспектуальных класса (в дальнейших исследованиях терминология претерпела изменения и сейчас они зачастую называются акциональными) на основе трёх оппозиций, определяющих базовую семантику предиката (стативность/динамичность, предельность/непредельность, пунктивность/дуративность). Вендлер делит глагольные предикаты на четыре группы: «states» («состояния»), «activities» («деятельности»), «accomplishments» («свершения») и «achievements» («достижения»). Данная классификация претендовала на универсальность и была перенесена на материалы многих других языков (в том числе, на русский и испанский). Однако, как утверждается и подробно обосновывается в [Татевосов 2016], она не может быть применима к абсолютно любой лингвистической системе, не подвергаясь межъязыковому варьированию: «Прежде всего мы должны отказаться от идеи, что вендлеровская классификация универсальна, и научиться выделять акциональные классы в исследуемом языке по независимым основаниям» [Татевосов 2016: 32–33]. 
Таким образом, опираясь на критерии, выделенные в упомянутой работе С.Г. Татевосова, мы определили, какие глаголы можно обозначить как глаголы-состояния (разделяемые на собственно стативы, а также сильные и слабые инцептивно-стативные глаголы) в испанском языке. Для начала, стоит упомянуть, что исследователь предлагает не ориентироваться на свойства ненаблюдаемых лексем, а обратить внимание на свойства наблюдаемых глагольных форм. Высказанное предложение актуально, поскольку имеет место так называемая проблема непрямого доступа — то есть невозможность рассматривать глагол как лексему изолированно, вне контекста, лишая его аспектуально-временных показателей ([Zucchi 1999] из [Татевосов 2016: 18–19]: «Я буду обозначать проблему определения условий истинности базовых составляющих, к которым затем применятся временные и аспектуальные показатели, как проблему непрямого доступа в семантике вида и времени»). 
Проблема непрямого доступа наиболее ярко проявляет себя, если принять во внимание акциональную вариативность, то есть возможность сосуществования в языках разных акциональных интерпретаций разных грамматических форм одного и того же глагола. В этой связи стоит прокомментировать не разные, а даже, казалось бы на первый взгляд, одну и ту же форму простого перфекта (Indefinido) глагола saber ‘знать’, который зачастую интерпретируется как стативный глагол ([Camus Bergareche 2004], [NGLE 2009: 1685-1709] и др.). Примеры (1a–b) взяты из корпуса современного испанского языка CORPES XXI:
(1) a. Nadie supo nada de ella durante muchos años y, cuando se la creyó muerta, <...>
(Sánchez-Andrade, Cristina: Bueyes y rosas dormían. Madrid: Ediciones Siruela, 2001) 
Никто ничего не знал о ней долгие годы, и, когда её посчитали умершей, <...>
b. El niño, ante la mirada vidriosa de los ojos azules, supo de repente que el vil sujeto no existía <...> 
(Amo, Álvaro del: Casa de Fieras. Madrid: Alianza Editorial, 2006) 
Ребёнок, перед стеклянным взглядом голубых глаз, узнал вдруг, что гнусного типа не существовало <...>
Выделенные курсивом обстоятельства делают очевидным тот факт, что, если в (1a) речь идёт о состоянии, то (1b) приобретает инхоативное значение — вхождение в состояние. Таким образом, форма Indefinido глагола saber может иметь более одной акциональной интерпретации, что подтверждает идею о необходимости анализировать уже определенные контекстом формы глагольных предикатов, а не изолированные абстрактные лексемы.
Именно в связи с данной особенность испанских глаголов, отсутствующей в английском языке (на основе которого строилась теория Вендлера, которой по необъяснимым причинам продолжают придерживаться многие испаноязычные исследователи, например «Nueva gramática de la lengua española» [2009]), имеет место применение к данному лингвистическому материалу современной теории Татевосова, ориентированной на преодоление межъязыкового варьирования.

Is it Realistic to Enhance and Elaborate Students' Cultural Sensitivity?

Cultural sensitivity; communicative practice; conversational interactions.

Learning a foreign language is problematic for learners because they are, as a rule, in a deficit position. As V. LoCastro mentioned, “It is necessary to change attitude towards acceptance of difference and diversity, because it requires awareness and understanding of intercultural communication so that styles and strategies of enactments and communication of pragmatic meaning become a part of everyday life” (LoCastro, 2011: 319). As far as the language learning process must be contextualized both socially and psychologically, communication implies that there is now more emphasis on exposure and use of the target language through situational dialogues and practice [Grenfell, 2000: 4]. Language learning begins at the micro level of social activity. Social interactions are characterized by joint actions that are dependent on intersubjective or shared cognition, that is, a human being’s recognition that can share beliefs and intentions with other humans [Clark, 1996]. The scope of these contexts can be wide-ranging and includes every day, informal contexts of interaction, such as ad hoc conversations, text messaging, online game-playing, as well as more formal contexts such as those comprising Foreign Language classrooms where students are instructed, and informed: they discuss, solve problems, and so on. 
We are formulating general research questions as the following ones: “How to teach students to acquire a new language and to develop their cognitive skills that will provide them with a needed intuition and cultural sensitivity?”; “What theory can propose instruction, and how to design and best facilitate the learners’ cultural journey?”, “What types of teaching methodologies, strategies and techniques contribute best to construct learning, identity, intuitions and retention of culturally-induced information? In terms of academic literacy skills, it is important to focus on communication success and ways to explain it. Understanding of learning, teaching and using a foreign language pragmatics, studying interactions in naturalistic, real-life encounters is a basic requirement for progress. Generally saying, pragmatics is grounded in the language use seeking to explain how communication functions through linguistic forms. Moreover, L2 pragmatics specializes in a variety of linguistic and non-linguistic enactments across different cultures to make meaning.
David Crystal, a renowned and notoriously famous linguist, writer, editor, and broadcaster, explores in one of his latest books the factors that make possible to produce different kinds of talk and put a strong emphasis on the rules speakers use unconsciously in their conversations. Speaking in a mother tongue, people think of conversation as spontaneous, instinctive, or habitual. Crystal describes the rules of conversational constructs, shows how they work, and how people can manipulate with them when circumstances warrant it. So, the point is: how to strengthen soft skills to be able to play conversational games and remain on a strain of interlocutors’ principles and priorities, how to be efficient in articulating ideas and delivering them in an appropriate and rational way that is up to everyone’s cultural understanding and a mental picture constraint. There is a trend in cognitive linguistics to combine various quantitative and qualitative methodologies as, for instance, discourse analysis and corpus studies with socio-cultural theory, in order “to explore the ways in which the systematic study of natural language usage can provide insights not only into the nature and specific organization of linguistic system, but also the interplay between linguistic, cognitive, and cultural phenomena” [Mittelberg, Farmer & Waugh, 2007: 19]. 
This study was based on inclusive approach to learning and teaching that tries to fulfill the unique learning needs of each individual student to acquire a foreign language intricacies. The diversity Pedagogy Theory and transdisciplinary approaches contended that there is a natural and inseparable connection between culture and cognition. In the context of the study, the specific association of cultural sensitivity was explored. The study endeavored to determine the cultural sensitivity and classroom management of teachers. Findings revealed that both teachers and students have high level of ability to assess and evaluate other cultures. They also are able to reach a high level of cultural competence in terms of message skills; intercultural management; behavioral flexibility; identity management, and relationship cultivation. The results strengthen the suggestion that an effective cross-cultural communicator should be able to adapt to “new social conventions and behavior demands”. Another revelation is: awareness of the impact culture has in shaping students’ behavior is a critical part of emotional intelligence. These two constructs are interrelated to one another. The results revealed that students could demonstrate high level of ability to assess and consider other cultures: their conversations refer to behavior, to the way people conduct themselves in daily life, and describe a regular social occasion where people meet to talk about things. 

References: 
Clark, H.H. (1996). Using language. Cambridge: Cambridge University Press.
Grenfell, M. (2000). Beyond Nuffield and into the 21st century. Language Learning Journal 22, 23-30.
LoCastro, V. (2011). Second Language Pragmatics // Handbook of Research in Second Language Teaching and Learning in Eli Hinkel (Ed.). Volume II. 319-344. Routledge: Taylor & Francis.
Mittelberg, I., Farmer, T. A., & Waugh, L. R. (2007). They actually said that? An introduction to working with usage data through discourse and corpus analysis. In M. Gonzalez-Marquez, I. Mittelberg, S. Coulson, & M. J. Spivey (Eds.), Methods in cognitive linguistics. 19–52. Amsterdam/Philadelphia: John Benjamins.

Суперпары и суперимена: о чем говорят бленды-онимы? // Cupercouples and Supernames: What Do Portmanteau Couple Names Tell Us?

Как известно, словообразовательные модели могут менять свою активность, отражая тенденции языковой моды. Исследования неологизмов современного английского языка показывают, что словослияние (blending) - один из наиболее популярных сегодня способов словообразования [Yamane 2020: 61; Денисова, Кованова 2022: 143-149]. В случае словослияния (телескопии) словообразовательной единицей выступает произвольный фрагмент основы, а итоговое слово может быть образовано с помощью амальгамирования или фузии и называется словом-слитком или блендом (blend, portmanteau word) [Елисеева 2005: 65]. Словослияние активно используется для образования блендов-онимов для именования так называемых “суперпар”. Сам термин “суперпара” (supercouple) появился в последней четверти прошлого века для обозначения центральных героев популярных мыльных опер, которые по сюжету были связаны романтическими отношениями. Первоначально их называли с помощью сочинительных биномов: Bo and Hope, Jack and Jennifer, Cruz and Eden и т.д. Позже термин supercouple взяли на вооружение создатели фанфиков: именно они стали образовывать имена-слитки для обозначения союзов полюбившихся героев (чаще романтических, реже — дружеских). Так, авторы книги The Fanfiction Reader отмечают, что именно благодаря сообществу фанатов творчества бойзбэндов NSYNC и Backstreet Boys под названием Popsplash в моду вошли имена-бленды (portmanteau pairing names): Timbertrick, Trickyfish [The Fanfiction Reader 2017: 101]. Справедливости ради, следует отметить и такие “ранние” бленды как Pickfair < Mary Pickford+Douglas Fairbanks и Desilu < Desi Arnaz+Lucille Ball. Примечательно, что оба бленда стали известны благодаря названию особняка (Pickfair), который Дуглас Фейрбэнкс приобрел для своей невесты Мэри Пикфорд, и названию киностудии (Desilu), созданной супругами-актерами Диси Арнасом и Люсиль Болл. Действительно, тенденция называть суперпары именами-слитками широко распространилась в медиа: примеры таких онимов можно найти и в фанфиках (Johnlock < John Watson+Sherlock Holmes, Heron < Hermione+Ron), и среди персонажей фильмов (Pepperoni < Pepper Potts+Tony Stark (в данном случае ярко выражены лингвокреативная и людическая функции), Chlex < Chloe Sullivan+Lex Luthor), и, конечно, среди знаменитостей (Brangelina < Brad Pitt+Angelina Jolie, TomCat < Tom Cruise+Katie Holmes) и даже политиков (Billary). Онимы-бленды для именования пар знаменитостей создаются достаточно быстро как реакция медиа и фанатов на событие - публичное появление пар вместе, новость о помолвке или бракосочетании и т.п. При этом такие имена фиксируют как продолжительные отношения (Brangelina, Billary, Kimye), так и крайне непродолжительные (Grandson, Vinnifer). Анализ материала позволяет выявить некоторые любопытные тенденции. Во-первых, чаще бленды-онимы образуются от имен знаменитостей/персонажей, хотя встречаются образования и от фамилий: Spederline < Britney Spears+Kevin Federline, Shefani < Gwen Sefani+Blake Shelton, Garfleck < Jennifer Garner+Ben Affleck. Амальгамирование (Robsten < Robert Pattinson+Kristen Stewart) используется примерно в два раз чаще фузии (Vinnifer < Vince Vaugn+Jennifer Aniston). Как правило, имена-слитки создаются для именования звездных пар/персонажей, однако встречаются и сценические псевдонимы: Jedward < John+Edward Grimes (братья-близнецы, певцы из Ирландии). В редких случаях бленд может быть создан из имени и сценического псевдонима: Beyonz < Beyonce Knowles+Jay-Z. Как правило, фрагмент первой основы в слитке образован от мужского имени, а второй — от женского: Chavril < Chad Kroeger+Avril Lavigne, Zanessa < Zac Effron+Vanessa Hudgens, Speidi < Spencer Pratt+Heidi Montag, Chryneth < Chris Martin+ Gwyneth Paltrow; хотя и обратный порядок тоже встречается: Kimye < Kim Kardashian+Kanye West, IvanoSteiger < Ana Ivanovic+Bastian Schweinsteiger. В этом, на наш взгляд, находит отражение языковой андроцентризм, поскольку вне зависимости от того, кто в паре более известен, мужское имя занимает в бленде инициальную позицию гораздо чаще, чем женское, при этом фактор благозвучия может не учитываться. Однако, само появление бленда-онима свидетельствует о популярности пары и ее мелиоративной оценке фанатами - не каждая пара “заслуживает” имени-слитка. Можно предположить, что такое наименование выполняет призывно-побудительную, даже магическую функцию - особенно в том случае, если бленд-оним присваивается паре на начальном этапе отношений. Подобные наименования — это не просто дань языковой моде; в них находят отражение потребность в экспрессивных наименованиях, а также такие функции как назывная, характерологическая, лингвокреативная, аксиологическая, людическая, функция репрезентации и волеизъявления. С когнитивной точки зрения, именно волеизъявительную функцию можно назвать ведущей при создании подобных онимов, поскольку в них отражается желание фанатов видеть пару вместе. Это особенно ярко выражено в онимах-блендах персонажей фанфиков (Dramione < Draco+Hermione): если персонажи фильма или произведения не связаны романтическими отношениями, но фанаты хотят их свести (широко известен термин shippering, шиппинг, шипперинг, пейринг), это делается в том числе и через создание имени-слитка, ярлыка, который эксплицирует воображаемую желаемую связь между персонажами. Литература: Денисова Н. В., Кованова Е. А. Неология эпохи коронавируса: сравнительно-сопоставительное исследование русских и английских неологизмов шутливо-иронического характера / Актуальные проблемы языкознания. 2022. Т. 1. № 1. С. 143-149. Елисеева В. В. Лексикология английского языка: Учебное пособие. - СПб.: Филологический факультет СПбГУ, 2005. - 80 с. The Fanfiction Reader: Folk Tales for the Digital Age / Ed. By Francesca Coppa. University of Michigan Press, 2017. Yamane K. Sannies and Locktails: A Semantic Study of Coronavirus Slang. URL: http://repo.narau.ac.jp/modules/xoonips/download.php?file_id=7479 (дата обращения 10.01.2023).

Эпитет как средство репрезентации доминантного концепта в декларации ЮНЕСКО  о выдающейся универсальной ценности объекта всемирного наследия

Исследование нацелено на изучение способов репрезентации концепта всемирное наследие в декларациях о выдающейся универсальной ценности объектов ЮНЕСКО (далее ВУЦ). Актуальность научного изыскания обусловлена, во-первых, ведущей ролью рассматриваемых текстов в лингвистическом сопровождении соответствующего проекта организации, имеющего международное значение, во-вторых, доминантным характером названного концепта в данной документации, в-третьих, его важностью для формирования концептуального поля наследие. 
 Как показал когнитивно-дискурсивный анализ корпуса деклараций ВУЦ, представленных на сайте ЮНЕСКО, средства объективации в них обозначенного концепта прагматически определяются коммуникативными задачами адресата, которые включают информирование международного сообщества о существовании природных и культурных достопримечательностей, их оценку и доказательство уникальности объектов. Перечисленные функции объясняют такие свойства деклараций ВУЦ, как информативность, аксиологичность и персуазивность. Кроме того, несмотря на официально-деловой характер данных текстов, одним из их основных качеств, сопряженных с названными, является экспрессивность. 
 Предметом рассмотрения в докладе являются эпитеты, которые используются в декларациях ВУЦ в качестве основного средства выразительности, выражающего положительную оценку объектов и способствующего убеждению реципиента в их универсальной выдающейся ценности. Полагаем, что в зависимости от контекстуальной семантики эпитеты можно классифицировать на три группы лексических единиц, характеризующих уникальность, значимость и эстетичность аксиологического фокуса. 
 Ключевыми в первой группе являются эпитеты “outstanding” и “unique”, которые дополняются контекстуальными синонимами-уточнителями “distinguished”, “unrivalled”, “exceptional”, актуализируя тезис об исключительной ценности объектов из Списка всемирного наследия, например культурного ландшафта архипелага Сент-Килда: “The very high bird densities that occur in this relatively small area, conditioned by the complex and different ecological niches existing in the site and the productivity of the surrounding sea, make St Kilda unique” [SK]. “The landscape including houses, large enclosures and cleits – unique drystone storage structures found, in their hundreds, across the islands and stacks within the archipelago – culminates in the surviving remains of the nineteenth and twentieth century cultural landscape of Village Bay” [там же]; “The precipitous cliffs and sea stacks as well as its underwater scenery are concentrated in a compact group that is singularly unique” [там же]. Набор эпитетов, составляющих вторую группу и выражающих в декларациях значимость объектов всемирного наследия, включает оценочные прилагательные “universal”, “significant”, “important”, “vital” и производные существительные “significance”, “importance”. Семантика данной группы эпитетов, аналогично единицам, выражающим уникальность объекта, получает в текстах дополнительную актуализацию посредством уточняющих эпитетов (“globally / internationally / considerably important / significant”), что служит вспомогательным средством эмфатизации и аргументации ключевого тезиса о значимости объекта из Списка всемирного наследия, например островов Гоф и Инаксессибл или Королевских ботанических садов в Кью: “Gough and Inaccessible Island represent two of the least disturbed cool-temperate island ecosystems in the South Atlantic Ocean, and are internationally important for the colonies of some 22 species of seabirds, several of which only breed here” [GII]; “This historic landscape garden features elements that illustrate significant periods of the art of gardens from the 18th to the 20th centuries” [RBG]; “Since their creation in 1759, the gardens have made a significant and uninterrupted contribution to the study of plant diversity and economic botany” [там же]. Эстетические свойства объектов всемирного наследия передаются в декларациях с помощью эпитетов “beautiful”, “aesthetic”, “scenic”, “picturesque”, “spectacular”, “dramatic”, “rich”, “supreme”, “impressive”, “distinctive”, “creative”, “unparalleled”, передающих положительную оценку объекта и производимое им впечатление, в частности при описании Озерного края: “scenic landscapes”, “distinguished villas”, “picturesque beauty” [LD]. 
 Семантика эпитетов всех трех групп актуализируется в декларации посредством рекурренции, при этом они повторяются не только в пределах одного документа, но и в масштабах всего корпуса деклараций. С одной стороны, рекурренция эпитетов помогает донести до международной общественности мысль о значимости, уникальности и красоте объекта, с другой – приводит к стандартизации экспрессивности текстов.

 1. [GII] Gough and Inaccessible Islands. Outstanding Universal Value (URL: https://whc.unesco.org/en/list/740) 
 2. [RBG] Royal Botanic Gardens, Kew. Outstanding Universal Value (URL: https://whc.unesco.org/en/list/1084) 
 3. [SK] St Kilda. Outstanding Universal Value (URL: https://whc.unesco.org/en/list/387) 
 4. [LD] The English Lake District. Outstanding Universal Value (URL: https://whc.unesco.org/en/list/422)

В выступлении рассматривается использование топонимов в оценочно-характеризующей функции в юмористическом дискурсе. В результате проведенного исследования было выявлено, что комический эффект в описаниях персонажей возникает чаще всего благодаря созданию контрастов и несоответствий при использовании прецедентных топонимов и аллюзий. В речи персонажей, как правило, комический эффект создается при помощи игры слов на основании созвучности топонимов и нарицательных имен существительных.

В результате смены научной парадигмы в современной лингвистике появились новые подходы к изучению топонимов. Современные исследователи все больше уделяют внимание прагматическому аспекту, в частности, роли топонимов в художественном дискурсе. Как отмечает В.А. Ражина, топонимы, используемые в художественных текстах, служат не только для выполнения номинативной функции или создания достоверного фона для описываемых событий, но и для воплощения общего художественного замысла, так как они являются важным характеризующим средством [Ражина 2007: 14]. Использование топонимов в оценочно-характеризующей функции в художественном дискурсе определяется как личными предпочтениями писателя, так и жанром произведения. Функционирование топонимов в юмористическом дискурсе имеет свои отличительные черты. В.И. Карасик определяет юмористический дискурс как «текст, погруженный в ситуацию смехового общения» [Карасик 2002: 363]. Эта ситуация характеризуется тремя признаками: 1) стремлением уйти от серьезного разговора 2) юмористической тональностью общения 3) наличием моделей смехового поведения, которые приняты в определенной лингвокультуре [Там же 363–364]. Юмористический дискурс отличается разветвленной системой жанров. Оценочные и карикатурные стратегии составляют ядро любого жанрового образца юмористического дискурса, хотя их последовательность и значимость могут варьироваться в зависимости от жанра или ситуации общения [Морозова 2013: 7–8]. В результате проведенного исследования было выявлено, что чаще всего топонимы используются в юмористическом дискурсе для характеристики героев произведения: либо в авторском описании, либо в речи самого персонажа. Использование онимов, в частности, топонимов и антропонимов является одним из широко используемых приемов создания комического эффекта в произведениях П.Г. Вудхауса. При их помощи он создает различные контрасты, комические несоответствия. Так, например, автор передает психологическое состояние героев, сравнивая их с состоянием исторических деятелей или героев Библии в значимые моменты их жизни. “From time to time, as he paced the tent devoted to the exhibition of vegetables, he might have been seen to bite his lip, and his eye had something of that brooding look which Napoleon's must have worn at Waterloo.” Так, например, прецедентный топоним Ватерлоо, помогает охарактеризовать состояние аристократа, тыква которого не получила первое место на сельскохозяйственной выставке. Оно сравнивается с состоянием Наполеона при поражении в битве при Ватерлоо. Другим приемом является описание автором гипотетической ситуации, в которой создается контраст между современным топонимом и антропонимами, относящимся к другим историческим эпохам. “On Fifth Avenue all the motor-cars in the world were gathered together. <…>If Croesus and the Count of Monte Cristo had applied for lodging there, the authorities would probably have looked on them a little doubtfully at first and hinted at the desirability of a month's rent in advance”. Комический эффект достигается благодаря высказанному предположению, что у сказочно богатого лидийского царя Креза и литературный персонаж графа Монте-Кристо могло бы не хватить денег, чтобы снимать квартиру на Пятой авеню. Перейдем к рассмотрению использования топонимов в речи персонажей. Карикатурные стратегии в большой степени проявляются при создании образа невежественного персонажа посредством моделирования комических коммуникативных неудач. Писатели используют одинаковые названия городов, расположенные в разных частях света, или совпадающие по названию с антропонимами. "A scarab boosting Memphis. It's my home town." "I think it possible that some other Memphis was alluded to.” “There isn't any other except the one in Tennessee,” <..>. Рассуждая о жуках-скарабеях, герой произведения упоминает город Мемфис, находившийся в Древнем Египте. Однако его невежественный собеседник знает только Мемфис, расположенный в штате Теннесси и не верит в возможность существования другого города с таким названием. Топонимы также используются в речи героев произведений для создания языковой игры, основанной на схожести звучания топонима и нарицательного имени существительного. “So you are going from hedge funds to herbaceous borders.” “I am.” “From shares to … scented stocks. From Wall Street – to wallflowers<..>”. В данном примере обсуждается изменение карьеры главной героини, которая решила уйти из банка и заняться ландшафтным дизайном. Характеристика новой деятельности девушки строится на игре слов. Топоним Wall Street – это улица, на которой расположены самые известные банки Нью-Йорка. Улица ассоциируется с финансовым успехом и престижем. Существительное wallflower обозначает не только девушку, не пользующаяся успехом, но и растение желтофиоль. Существительное wall, входит и в имя собственное, и в имя нарицательное, но вызывает совершенно разные ассоциации, именно этот контраст и создает юмористический эффект. Таким образом, топонимы в юмористическом дискурсе используются для характеристики персонажей либо через авторское описание, либо благодаря употреблению топонимов в речи самих персонажей. Как показал наш материал, в авторских описаниях для создания комических несоответствий преимущественно используются прецедентные топонимы и аллюзии. В речи персонажей употребляются топонимы, совпадающие по названию с другими географическими объектами или антропонимами, для моделирования комических коммуникативных неудач, а также топонимы созвучные с нарицательными именами существительными для создания языковой игры.

 1.Карасик В.И. Языковой круг: личность, концепты, дискурс. Волгоград: Перемена, 2002. 477 с. 
2.Морозова А.М. Дискурсивная специфика реализации юмористической тональности: автореф. дис. …канд. филол. наук. Волгоград, 2013. 
3.Ражина В.А. Ономастические реалии: лингвокультурологический и прагматический аспекты: автореф. дис. …канд. филол. наук. Краснодар, 2007.

К вопросу о трансцендентности языкового знака/To the Question of the Transcendence of the Sign

Более традиционный взгляд на теорию знака определяется конвенцией. Обычно в связи с изучением языкового знака, ученые опираются на интерпретацию Ч. Пирса об индексальных, иконических, символических знаках. При этом соотнесение знака с реальностью, восходит к традиции реферативно-денотативной теории, которая опирается на идею о том, что знак имеют репрезентативную функцию, или реферирует к объектам действительности. Работы Л. Витгенштейна («Философские исследования»), как и работы авторов — пост-структуралистов резко меняют ракурс видения языкового знака, который при новом рассмотрении вступает в бесчисленный ряд, так называемых «повторений» (Делез, Деррида). Способностью знака к повторению, его нерепрезентативная функция определяет трактовку знака в современной герменевтике, помогает интерпретировать литературные тексты с большей степенью точности. Серия повторений (идея «повторения» восходит к работе Ж. Делеза «Различие и повторение») может иметь отношение к «повторение» мотивов, сюжетных ходов, лексических единиц, схожих паттернов. Подобное «повторение» дает большую возможность осознать идею автора, или тот смысл, который текст доносит, в отличие от традиционной репрезентации или «различия». Различие по Делезу — это серия повторений [Deleuze, 1998]. Вопрос о трансцендентности знака – проблема которая меняет ракурс рассмотрения коммуникативноzeй ситуации, и, среди прочих исследований, восходит к работам, например, Павла Флоренского [Флоренский, 1995], который пишет о том, что такой знак как, например, икона меняет свое содержание в зависимости от со-настроенности смотрящего на него интерпретирующего сознания. Верующий человек, глядя на икону, видит Бога, а неверующий — доску с красками. Таким образом, знак являет собой не только (и не столько) функцию репрезентации, но меняет свои свойства в зависимости от смотрящего. При изучении природы языкового знака, большую роль приобретает, таким образом, вопрос ограничения коммуникативной ситуации. Традиционно коммуникативная ситуация рассматривается как ограниченная конкретной ситуацией, даже если в ней обозначен социальный контекст (Феаклаф, Ходж, Кресс, ван Дейк). В действительности, коммуникативная ситуация получения человеком информации имеет гораздо более сложную природу. Схема, демонстрирующая такую ситуацию – более сложный конструкт. Имеется в виду, что в процессе общения, мы черпаем информацию не только от человека, который идет с нами по улице, например, но мы одновременно можем читать сообщения в телефоне, услышать брошенную кем-то фразу, прочесть сообщение на остановке. В данном случае нередко будет действовать и «зеркальная функция» нашего сознания, которое будет со-настроено внешнему миру, видеть и создавать вокруг то, что ожидается субъектом (Кант), а не то, что внешний мир в него привносит. Таким образом, коммуникативная ситуация при таком рассмотрении и число коммуникантов значительно расширится. Релевантным для нашего исследования было положение о соотношении «слов» и «вещей». Данные понятия известный антрополог Мишель Фуко [Щербак, 2018] рассматривает в зависимости от различных эпох, выделяя три. Появляются, таким образом, эпистема эпохи Ренессанса, эпистема классического времени, современная эпистема. Современная эпоха (с начала XIX века) определяется определенным «отрывом» языка от «мира вещей», это и есть определение эпистемы в новейшее время. В данном случае учитывается скорее не языковая структура, а возможность (или невозможность) знака соотноситься с действительностью. Языковая структура сохраняется как неизменный каркас, но знак способен реализовывать бесконечное количество значений. Фокусом исследования становится рассмотрение процесса взаимодействия институтов, дискурсивных практик и текста, в процессе его порождения и интерпретации. Интересен и потенциально значим для трактовки теории знака факт взгляда на знак и его иконические свойства. Традиционно неделимые «план выражения» и «план содержания» могут быть расщеплены. Факт иконичности и фоносемантичной природы языкового знака позволяют говорить о том, что знак обладает возможностью передавать нечто «изначальное», в некоторой степени «духовную сущность». Знак может являть собой если не Логос, то «универсальный код». Данный взгляд на природу иероглифа озвучивается не только философами и классиками литературоведения, но и современными представителями мета-модернистской традиции, которые объясняют принцип «компрессии», в литературе и современной музыке (compression principle of organization) тем, что «сжатый звук» позволяет, подобно иероглифу, передать нечто «значительно больше, чем заметно на первый взгляд». Иероглифичность языкового знака соотносится с его символичностью. По теории Чарльза Пирса иероглифичность - одна из разновидностей языкового знака. О теории символа и его философии глубинно писали русские поэты-символисты. Они писали о слове, как говорил поэт Вячеслав Иванов, как о «темном в его последней глубине»: «Символы — переживания забытого и утерянного достояния народной души. Но они органически срослись с нею в ее росте и своих перерождениях: психологически необходимые, они метафизически истинны». Общая тенденция приближения литературы XX века к поэзии в отношении употребления слова, и приближение поэзии к музыке, имеет еще одну интересную способность. Текст перестает быть статичным, может «звучать», «оживляться», быть нечитабельным, или, напротив, становиться экспериментом изобретения автором собственного языка. 
1. П.А.Флоренский и культура его времени. Под ред. М. Хагемайстера и Н. Каухчишвили. Blaue Horner Verlag, Marburg, 1995, 526 с. 
2. Щербак, Н. Иерархия смыслов и трансцендентность знака: гипотезы и реалии (о знаке и его свойствах в работах Павла Флоренского). Топос, 8 (12), М., 2018 
3. Deleuze, G. Razlichiye y povtoreniye [Difference and Repetition]. St. Petersburg: Petropolis, 1998. 384 p. (In Russ.)

Когнитивная усложненность примитивизирующего поликодового текста мема

Интернет мемы; ирония; игра слов; метарепрезентация; интертекстуальность

Исследование направлено на анализ проявлений одного из существенных аспектов природы и функционирования таких популярных и широко распространившихся в последнее время поликодовых текстов как Интернет мемы. Под Интернет мемами понимаются информационные продукты, зачастую юмористического характера (хотя эта характеристика необязательна), которые представляют собой результат коллаборации множества пользователей в новых цифровых медиа и для которых сущностно важно, что они функционируют не по-отдельности как самостоятельные единицы, а как элементы конститутивной системы: имитативно воспроизводятся и вирусно распространяются, подвергаясь разнообразным трансформациям формы и содержания так, что, в итоге, их циркуляция в медиа создает разделяемый лингвокультурным сообществом культурный опыт [Трощенкова 2022: 75-76]. Интересно то, что, с одной стороны, мемы — тривиальные образцы поп-культуры [Shifman 2013: 6], они транслируют идеи в максимально сжатой и упрощенной, на первый взгляд, форме. Первое впечатление производимое такими текстами — это то, что они выступают как типичные проявления так называемого клипового сознания и примитивизируют содержащуюся в них информацию, делая ее доступной большому количеству пользователей. Однако, с другой стороны, вопреки этому распространенному мнению, которое долгое время заставляло исследователей избегать мемов как легитимного объекта лингвистического исследования, обнаруживается ряд структурных и функциональных особенностей таких текстов, которые парадоксальным образом, указывают на существенную усложненность их когнитивной обработки. Цель работы и составляет выявление и анализ таких особенностей в их взаимосвязи и отнесенности к более общим специфическим свойствам цифровой культуры. Во-первых, нужно обратить внимание на принципиальную интертекстуальность мемов: их функционирование как элементов партиципаторной цифровой культуры предполагает как многочисленные отсылки друг к другу, так и к текстам иных жанров, а также явлениям объективной действительности. То, что в современных условиях люди имеют дело не столько с отдельными мемами, сколько с фактически безграничными группами взаимосвязанных экземпляров — меметических вариаций и трансформаций, заставляет исследователей говорить о целых семействах и сетях мемов [Segev, Nissenbaum, Stolero, Shifman 2015: 418]. При этом большинство таких текстов также аллюзивно и отсылает аудиторию к обширному набору популярных прецедентных феноменов, многие из которых также представляют собой сложные поликодовые произведения, например, кинотексты. Осмысление отдельной единицы, таким образом, требует обращение к фоновому знанию довольно широкого культурного контекста и актуальной общественно-политической повестки. Во-вторых, следует учесть активное использование мемов как средства продвижения сложных идеологических комплексов, где кажущаяся упрощенность и легкость восприятия становятся инструментом суггестивного воздействия на общественное мнение. В качестве примера можно привести анализ использования мемов немецкими ультраправыми движениями [Bogerts, Fielitz 2018]. Аналогичным образом, мемы используются и для продвижения левой повестки. Причем особый интерес представляет то, каким образом ключевые идеологические установки часто задаются через сложные для интерпретации формы, связанные с использованием иронии и игры слов, например «Communist jokes are only funny is everyone gets them», «When you complain history class is a struggle, but really all history is a class struggle», «Why do you want this job? — I’ve always been passionate about not starving to death». Одновременно с этим широко распространившийся концепт «войны мемов» демонстрирует насколько существенную роль играют проявления критического мышления как для создания, так и для восприятия и интерпретации такой поликодовой информационной продукции. В-третьих, некоторые мемы — так называемые метамемы — способны на нескольких метарепрезентационных уровнях осмыслять различные аспекты самой практики создания и использования Интернет мемов как особого жанра информационных продуктов. При этом намеренно усложняется и форма текста как в части визуального, так и вербального компонентов. Можно наблюдать иконическую и синтаксическую рекурсию: «So I put a meme in your meme so you can cure cancer while you cure cancer», «We put the inventor of memetics into a meme so that you can meme while you meme». Детальное рассмотрение проявлений вышеуказанных характеристик мемов показывает, что в действительности, несмотря на впечатление содержательной и формальной простоты, эти тексты требуют и от их создателей, и от адресатов задействования сложных когнитивных процессов, связанных метарепрезентацией, обработкой иронии, языковой игры и множества отсылок к обширному фрагменту релевантных социокультурных знаний. 
 Литература: 1. Трощенкова Е.В. (а) Мемы как средство деконструкции манипулятивных медиа приемов // Вопросы когнитивной лингвистики. 2022. № 2. С. 74–86. 2. Bogerts L., Fielitz M. “Do You Want Meme War?” Understanding the Visual Memes of the German Far right// Post-Digital Cultures of the Far Right. Online Actions and Offline Consequences in Europe and the US. Maik Fielitz, Nick Thurston (Eds.). Bielefeld, Germany, 2018. P. 137–154. 3. Segev E., Nissenbaum A., Stolero N., Shifman L. Families and Networks of Internet Memes: The Relationship Between Cohesiveness, Uniqueness, and Quiddity Concreteness// Journal of Computer-Mediated Communication. 2015. №20. Р. 417–433. 4. Shifman L. Memes in digital culture. Cambridge, MA: MIT Press, 2013.

Picking the Low Hanging Fruit: о границе между идиомой и сложным словом.

Индивидуальная заявка Игоря Владимировича Толочина.
В докладе обосновывается значимость четкого определения границы между идиоматическим вкраплением в тексте и сложным словом для уточнения природы идиоматических словоупотреблений в высказывании и их отличия от сложных существительных, образованных на базе идиоматических моделей. В качестве примера выбрано образование low-hanging fruit. В толковых онлайн-словарях (Collins, Cambridge) [Collins; Cambridge] это сочетание представлено исключительно как сложное существительное. На примере целостного текста и развернутых контекстов из корпуса COCA обосновывается тезис о том, что в живом языке low-hanging fruit регулярно используется как элемент идиоматической ситуативной модели, описывающей сбор плодов. Данная ситуация используется для иносказательной аналогии, позоволяющей отрицательно оценить описываемое в контексте положение дел из-за стремления участников ситуации выбирать слишком легкие пути решения актуальной проблемы и упускать из виду ее более существенные аспекты. Маркером идиоматичности выступают глаголы, характеризующие действие в физическом пространстве (pick, grab, reach for, pluck). Идиоматический характер таких элементов текста обусловлен тем, что описываемая ситуация используется для формирований иносказательно-оценочной аналогии с актуальной для высказывания проблемной ситуацией: How do we efficiently improve our app's performance now that we've plucked the low hanging fruit from the vine? При этом low-hanging fruit является словосочетанием и его компоненты не подвергаются переосмыслению. В примере мы видим, что идиоматическое вкрапление включает словосочетание from the vine, усиливающее эффект иносказательной аналогии. Вместе с тем, это же образование может использоваться и как сложное слово. Переход в разряд существительных маркируется в контексте отсутствием связи с глаголами, характерными для описания сбора плодов. Существительное подвергается переосмыслению и выступает в номинативной функции: Romney's campaign has insisted that they can trim federal spending enough to achieve fiscal balance, but in the Fortune interview, the items Romney pinpointed appeared to be low-hanging fruit. Для сложного слова также характерно и атрибутивное использование в качестве прилагательного: The low-hanging fruit principle applies to various business-related aspects, such as marketing, sales, and growth. Сложное слово сохраняет оценочный потенциал, присущий всей идиоматической ситуативной модели, но утрачивает иносказательную изобразительность, характерную для идиоматической аналогии. Представленные наблюдения позволяют подчеркнуть конструктивный характер наблюдаемого в последние десятилетия роста интереса фразеологитческих исследований к игровой выразительной функции идиом в текстах, а также к изменчивости границ идиоматических образований в тексте и вариативности их состава [Dobrovolskij, Piirainen, 2021]. Предложенный анализ также проясняет критерии разграничения сложного слова и мотивирующего его словосочетания, используемого как элемент идиоматической структуры в тексте. В докладе демонстрируются противоречия и недостатки словарных статей для low-hanging fruit в словарях Collins и Cambridge [Collins; Cambridge], обусловленные недостаточным вниманием к различной природе идиоматических образований и сложных слов. Оба словаря не видят различной природы образований типа pick the low-hanging fruit и сложного существительного в предложении. Словарь Collins определяет low-hanging fruit как многозначное существительное. При этом, первое значение никак не проясняет, почему дефиниция the fruit that grows low on a tree and is therefore easy to reach является дефиницией сложного слова, а не описанием словосочетания, в котором причастие выступает в качестве определения к существительному. Вторая дефиниця более точно описывает значение сложного существительного (a course of action that can be undertaken quickly and easily as part of a wider range of changes or solutions to a problem), но при этом иллюстративный пример представляет либо идиоматическую структуру, либо, парадоксально, иллюстрацию к предыдущей дефиниции: first pick the low-hanging fruit. Словарь Cambridge демонстрирует те же самые противоречия в предлагаемой дефиниции. Выявленные закономерности проявляются при анализе различных сложных существительных, образованных по той же модели, что и low-hanging fruit. Это такие образования как sour grapes, red herring, white elephant, silver bullet. Следует отметить, что они по-разному проявляют способность использоваться в современных высказываниях как в качестве сложных существительных, так и в составе идиоматических вкраплений в тексте. Так, sour grapes, например, может активно использоваться и как неисчисляемое существительное в номинативной функции (say something out of sour grapes), и как элемент идиоматической модели, связанной с известной басней (the grapes are sour). Red herring в современном употреблении используется исключительно как сложное существительное и, видимо, практически полностью утратило связь с иносказательной моделью, основанной на сильном запахе копченой селедки, которая раньше была типичным завтраком для англичан. Таким образом, доклад представляет механизм морфологической трансформации элемента идиомы, состоящего из существительного с определением в сложное слово, и предлагает ряд положений, актуальных для современного состояния английской фразеологии. 
1. Cambridge English Dictionary. URL: https://dictionary.cambridge.org/ 
2. Collins English Dictionary. URL: https://www.collinsdictionary.com/dictionary/english 
3. Dobrovol’skij D., Piirainen E. Figurative Language: cross-cultural and cross-linguistic perspectives. Berlin, De Gruyter, 2021.

Проблема описания невербального контекста  в политическом дискурсе

Проблема описания семантики невербального контекста, которая затрагивается в данной статье, является частью более общей проблемы – проблемы формализации (вербализации и категоризации действительности в языке), как в философии, так и в Лингвистике, а именно в междисциплинарном разделе – Экстралингвистике (Внешнее языкознание - экстралингвистика, отрасль языкознания, которая занимается изучением совокупности этнических, социальных, исторических, географических факторов, которые связанны напрямую с развитием языка [Ахманова 2010]). Данная проблема особо актуальна для исследования дискурса и остальных прикладных наук, и характеризуется отсутствием вербализации (формализации), отсутствием звуковой или письменной оболочки для конкретной единицы коммуникации, что, однако, ещё не означает не знаковость (Знак – это материальный объект, используемый для передачи информации [Маслов 1997: 24]), поскольку семантика, синтактика и прагматика присутствуют в данных единицах, и они оказывают существенное влияние на коммуникацию, что мы и наблюдаем в филологическом анализе разных типов дискурсов. Анализ дискурса, например, конкретно политического дискурса, по необходимости предполагает обращение к экстралингвистическому контексту, его описание и установление отношений с вербальными единицами данного дискурса. С другой стороны, в целом, на самом глубинном уровне, проблема сводится к другой важнейшей филологической и когнитивной проблеме отношений формы и содержания, проблеме недостаточного знакового освоения реальности. Проблема многозначности также может быть причислена к ней, если смотреть на многозначность с точки зрения «нехватки» формы для конкретного значения. Затрагивая поверхностно эту проблему следует отметить достижения индийской мысли, где «познание не движется от явления к сущности» (то есть от инварианта к варианту) и поэтому «нет и не может быть единого термина, обозначающего некоторый предмет вообще как носителя своих свойств (ибо этот термин должен бы был тогда отражать сущность предмета, а говорить о ней нет смысла): он получает столько наименований, сколько качеств необходимо в нем выделить для целей данной дисциплины» [Парибок 2002]. То есть, пресловутый принцип языковой экономии и стремление человека к минимизации усилий [Мартине 1963: 537] непродуктивен для лингвистики и лингвистов в целом, преодолеть следствия которого и нацелена экстралингвистика. Определений понятия «контекст» множество. В ЛЭС даётся следующее определение: «Различаются собственно лингвистический и экстралингвистический контекст, т.е. ситуация коммуникации, включающая условия общения, предметный ряд, время и место коммуникации, самих коммуникантов, их отношения друг к другу и т. п.» [ЛЭС 1990: Контекст]. Экстралингвистический контекст признается в лингвистике как среда, в которой актуализируются коммуникативные единицы, однако, контекст считается плохо поддающимся формализации, и отношения текста и контекста в разных трактовках противоречивы и неоднозначны [Третьякова 2012: 230]. Если ещё недавно считалось, что коммуникативная среда (или экстралингвистический контекст) играет незначительную роль в анализе смысла речевых единиц, то теперь, в постнеклассической науке (термин В.С. Стёпина, обозначающий новый тип научной рациональности и служащий для освоения сложных саморазвивающихся систем), «в терминах синергетики коммуникативная среда является не внешним фактором, а участником коммуникативного процесса, смыслообразование организуется диалектикой текста и контекста, новации и традиции, семантическими единицами, принадлежностью говорящего к той или иной социальной группе, где общение стилистически оформлено»[Гураль 2007: 9]. По словам Е.И. Шейгал, политический дискурс имеет два измерения – «реальное и виртуальное, при этом в реальном измерении он понимается как текст в конкретной ситуации политического общения, а его виртуальное измерение включает вербальные и невербальные знаки», т.е. «тезаурус прецедентных высказываний, а также модели типичных речевых действий и представление о типичных жанрах общения в данной сфере» [Шейгал 2005: 9]. Экстралингвистические единицы в системе политического дискурса заключают в себе определенные устойчивые смыслы, «внутренние доминанты» правила» [Мельников 1972], обеспечивая возможность коммуникации. «Смысловые универсалии являются экстралингвистической категорией и описывают компоненты содержания независимо от формы их выражения, а также их дальнейшего употребления» [Кузин 2006]. Г.П. Мельников, с позиций функционально-коммуникативного подхода, выделял «коммуникативные универсалии», которые рассматривались как «динамические структуры, имеющие деятельностную основу, ориентированные на межличностное общение в рамках одной или нескольких сфер коммуникации с учетом не только лингвистических, но и социально-психологических, когнитивных и других факторов» [Болотнова 1994: 136-137]. В целом, представляется возможным выделить коммуникативные универсалии и сформулировать на их основе имплицитные правила, задающиеся экстралингвистическим контекстом и описать семантические слои, позволяющие говорить о конкретной реализации вербального материала в политическом дискурсе. 
1. Мельников Г.П. Язык как система и языковые универсалии / Системные исследования. Ежегодник. М.: Наука, 1972. С. 183-204. 
 2. Парибок А. О методологических основаниях индийской лингвистики. // http://absolutology.org.ru/paribok_5.htm , 2002. Дата доступа: 25.09.2022. 
3. Третьякова Т.П. Ещё раз о тексте и контексте / Вестник Ленинградского государственного университета имени А.С. Пушкина. №2: Т. 7. Филология. СПб.: 2012. С. 230-234. 
4. Шейгал Е.И. Семиотика политического дискурса. Дис. д-ра филол. наук. М.: РГБ, 2005. 431 с.

К вопросу о критериях определения медицинского текста в древнеанглийской литературе

Аннотация: Рассмотрено актуальное состояние понятия древнеанглийского медицинского, предложен ряд критериев, позволяющих расширить границы этого жанра при наличии ряда функций в исследуемом фрагменте.

Для исследования функционально-семантического потенциала компонентов медицинского текста важно определиться с границами изучаемого материала. По М. Бахтину [1996], для выделения любого жанра необходимо наличие типических черт — определённой коммуникативной ситуации, экспрессии, объёма, концепции адресата. Традиционно под медицинским текстом понимается текст на медицинскую тематику — содержащий некоторые предписания, выполнение которых нацелено на профилактику и лечение болезней, а также облегчение страданий пациента. Исследователи древнеанглийской литературы, говоря о жанрах медицинского текста, рассматривают прежде всего переводы античных трактатов о биологии человека (прежде всего Галена и Гиппократа), травники (адаптации Herbarium Диоскорида, «Псевдо-Апулей» etc. — Lacnunga, Laeceboc) и сборники рецептов на основе животных препаратов (De Quadrupedibus). Коллекция этих источников впервые была переведена и издана тремя томами в 1866-1864 гг. английским исследователем Томасом Кокейном (Leechdoms, Wortcunning, and Starcraft of Early England). В последнее время в связи с обнаружением новых письменных памятников список источников увеличился, но в основном оставался в тех же жанровых рамках. Вместе с тем, эпизоды текста медицинского характера обнаруживаются и за пределами упомянутой коллекции. В частности, медицинскую тематику можно найти в маргиналиях к латинским медицинским трактатам, в древнеанглийских текстах, традиционно относимых к другим жанрам (например, в «Церковной истории народа англов» Беды, в руководстве по исчислению пасхалий Бюрхтферта), и даже в отдельных загадках (№48 из Эксетерского кодекса); тематика лечения присутствует в некоторых из древнеанглийских заклинаний. Так, например, в контексте приведённых ниже фрагментах молитва упоминается как инструмент исцеления, указаны условия применимости «лекарства» (перед потенциально или определённо опасным действием, при безумии или ярости) и результат: ac gehæle me ælmihtigi, and sunu (and) frofre gast, ealles wuldres wyrðig dryhten [the Almighty and his son and the spirit of comfort cures me, worthy Lord of All Glories, заклинание, Færeld Spell, перевод OEPF]; Leoht drenc wiþ weden heorte: <…> Nim þas wyrta þonne dæg niht scade. Sing ærest on ciricean letania ond credan ond pater noster [A light drink tor the wood heart <…> Take these words when day and night divide; sing first in church a litany, and a Credo, and a Pater noster, рецепт травника, Cockayne, III, lxviii]; рассказ о юноше, с которого в плену спадали оковы в то время, когда его брат, священник, служил мессу за упокой души брата, считавшегося похороненным («Церковная история народа англов», книга 4, XX (XXII)). 
Корни закрытости структуры жанровой специфики древнеанглийских текстов медицинской тематики лежат в культурном фоне времён их обнаружения. Медицина англосаксов носила синкретический характер, объединяя элементы античной гуморальной теории, народные сведения об эффектах трав и христианское учение о грехе и исцелении души, до 1960-70-х годов считалось, что она характеризуется вторичностью и незрелостью. Поэтому те произведения, которые по типическим жанровым чертам напоминали современный медицинский текст (доказательность, отсутствие экспрессивной окрашенности etc.), были признаны таковым, а другие были отнесены к иным типам (магическому или художественному).
В настоящее время функционально-семантический подход позволил установить более широкие жанровые границы медицинского текста, а успехи современных историко-прагматических исследований показывают применимость к анализу исторических текстов инструментария прагмалингвистики [Очерки... 2012]. Так, в древнеанглийской литературе успешно выделен по принципу наличия регуляторной функциональной доминанты жанр регулятивных текстов, объединяющих юридическую документацию, нравственно-философскую литературу и тексты практического назначения [Руберт 1995].
Представляется возможным расширить жанровые рамки медицинского текста для материала древнеанглийской литературы и классифицировать произведение или его часть как медицинский текст при наличии следующих критериев: 1) критерий тематики (наличие в тексте понятий из семантических сфер «сохранение здоровья» и «болезнь»); 2) критерий сущностного свойства (лаконичность, регулятивность); 3) функциональный критерий (наличие конативной («делай следующим образом») или аккумулятивной («Х сделал так-то, и вот что вышло») функции языка); 4) критерий задачи (носит ли текст инструктирующий характер или же его основная функция — эстетическая); 5) критерий адресата (пациент или лекарь). Подобная классификация позволит учесть разнообразие текстов, содержащих тематику лечения, и исследовать функционирование ряда составляющих медицинского текста на материале дополнительных жанров (загадки, заклинания, обережные надписи etc.). 
 
Бахтин М.М. Проблема речевых жанров // Собрание сочинений. / Т. 5. Работы 1940-1960 гг. М.: Русские словари, 1996. С. 159-206. 
Очерки по исторической прагматике германских языков / отв. ред. Г.А. Баева. СПб.: Издательство СПбГУ, 2012. 
Руберт И. Б. Становление и развитие английских регулятивных текстов. СПб.: Образование, 1995.

Способы репрезентации положительной и отрицательной оценки в англоязычных аналитических обзорах валютного рынка

Исследование нацелено на изучение способов языковой репрезентации положительной и отрицательной оценки в жанре англоязычного обзора валютного рынка. Объектом исследования является аксиологичность как дискурсивная характеристика данной разновидности текстов. В качестве предмета исследования выступают способы репрезентации в них положительной и отрицательной оценки. Актуальность обращения к данному вопросу обусловлена, с одной стороны, фундаментальным характером категории оценки, являющейся базовой в учении о ценности, с другой — социальной значимостью аналитических обзоров валютного рынка, информирующих целевую аудиторию об экономических процессах, их причинах и следствиях, оценивающих их и формирующих к ним общественное мнение. Необходимо отметить, что обозначенная разновидность текстов и реализация в них категории оценки не становились предметом специального рассмотрения. Материалом исследования являются англоязычные обзоры валютного рынка, представленные на сайтах аналитических агентств (“Reuters”), деловых СМИ (“The Economist”). При рассмотрении данной проблематики мы опираемся на работы, освещающие функционирование категории оценки в дискурсе с когнитивных, прагматических и культурологических позиций [Баженова 2003; Вольф 2005; Петухова, Хомякова 2020; Шутёмова 2022], углубляющих ее трактовку как “совокупности разноуровневых языковых единиц, объединенных оценочной семантикой и выражающих положительное или отрицательное отношение автора к содержанию речи. В общеязыковом плане оценка подразумевает ценностный аспект значения языковых выражений и характеризуется особой структурой – модальной рамкой, которая накладывается на высказывание и не совпадает ни с его логико-семантическим, ни с синтаксическим построением” [Баженова 2003, 139–140]. В зависимости от основания классификаций можно дифференцировать оценку внутреннюю и внешнюю; прямую и опосредованную; эмоциональную и рациональную; этическую, эстетическую и утилитарную; позитивную, нейтральную и негативную; абсолютную и сравнительную; ингерентную и адгерентную; одно- и биполярную; общую и частную [Баженова 2003; Вольф 2005; Петухова, Хомякова 2020; Шутёмова 2022].
Изучение англоязычных аналитических обзоров валютного рынка показало, что к доминантным способам репрезентации положительной и отрицательной оценки в них можно отнести нейтральную лексику, обозначающую различные тенденции ( rise, grow, broaden, weaken, drop), термины (maximum, minimum, inflation, liquidity), метафоры (bull market, bear market, hawkish, dovish), олицетворения (retreat in covid infections), эпитеты (rapid drop, fresh impulse, all-time high). Приведем пример оценки, выраженной посредством образного прилагательного, выступающего в функции метафорического эпитета: “Hawkish comments from the Fed, ECB policymakers test the pair buyers ahead of the key data/events” (Ястребиные комментарии политиков ФРС и ЕЦБ тестируют покупателей пары в преддверии ключевых данных/событий.). У эпитета “hawkish” можно выделить семы, выражающие как отрицательное значение, например: “хищничество” (rapacious, predation, threatening), “воинственность” (violence, invading, martial), “агрессия” (aggressive, fierce), так и положительное, например: “смелость” (agonistic, advancing, crusading, bold). В аксиопространстве аналитических обзоров валютного рынка “hawkish” служит описанием сдерживающей денежно-кредитной политики, направленной на укрепление валюты и на борьбу с инфляцией. В данном случае “hawkish” репрезентирует утилитарную биполярную оценку, которая может трактоваться как положительная, поскольку снижение инфляции, являющееся целью ястребиной политики ЦБ, в данной ситуации является желаемым результатом и характеризуется как положительный фактор, который приведет к улучшению экономической ситуации, так и как отрицательная, поскольку “hawkish comments” нацелены на запугивание и подавление воли участников рынка. Репрезентацию отрицательной утилитарной однополярной оценки, выраженной эпитетом, можно найти в следующем примере: “Unless crossing a three-week-old previous support line, currently around 1.0410, the EUR/USD pair’s recovery remains elusive” (Если пара EUR/USD не пересечет предыдущую линию поддержки трехнедельной давности, в настоящее время около 1,0410, восстановление пары EUR/USD остается труднодостижимым). Примером положительной утилитарной однополярной оценки, выраженной олицетворением, служит следующее высказывание: “Retreat in China’s covid infections from record high, efforts to revive real-estate sector improved sentiment” (Снижение заболеваемости коронавирусом в Китае с рекордно высокого уровня, усилия по оживлению сектора недвижимости улучшили настроения). Вне контекста “retreat” имеет отрицательную коннотацию, однако в данном обзоре оно приобретает положительное значение. “Improved” здесь служит примером положительной утилитарной однополярной оценки, выраженной нейтральным глаголом, номинирующим изменение качества или состояния объекта от плохого к более хорошему. 
Исследование позволяет сделать вывод о преобладании в жанре англоязычного обзора валютного рынка рационалистических оценок, неразрывно связанных с практической деятельностью. Основными понятиями, вокруг которых организуется аксиопространство данного дискурса, являются польза, устремленность к достижению какой-либо цели.

ЛитератураБаженова Е.А. Категория оценки // Стилистический энциклопедический словарь русского языка / под ред. М. Н. Кожиной. М.: Флинта: Наука, 2003. С. 139—146.Вольф Е.М. Функциональная семантика оценки. М.: URSS, 2005. 259 c.Петухова Т.И., Хомякова Е. Г. Новое знание и биполярность оценочной интерпретации изобразительного искусства соцреализма в англоязычном искусствоведческом дискурсе // Вопросы когнитивной лингвистики. 2020. № 4. С 53—63.Шутёмова Н.В. Виды экспертной оценки творчества И. Наховой в англоязычном искусствоведческом дискурсе // Вестник Пермского университета. Российская и зарубежная филология. 2022. Том 14, вып. 3. С. 56–68. doi10.17072/2073-6681-2022-3-56-68

Риторический потенциал иронического контекста современного медийного дискурса

Ключевые слова: ирония, мемы, пост-ирония, медийный дискурс, когнитивная схема.

Цель доклада — продемонстрировать роль когнитивно-семантических оснований в создании иронического контекста применительно к схеме аргументации высказываний на примере современной англоязычной медийной интернет-коммуникации. Данная сфера становится новой реальностью, поскольку во многом медийный дискурс — это не просто создание интерпретации объективной реальности, но и создание субъективной идентификации. Иронический контекст в современном англоязычном медийном политическом дискурсе рассматривается как один из эффективных способов воздействия на общественное сознание. Становление такого способа сознания возможно проследить в новостном дискурсе и в интернет комментариях, которые становятся элемент моделирующей мета-прагматики [Третьякова 2020; Молодыченко 2021; Третьякова, Спиридонова 2022]. Под когнитивно-семантическими основаниями понимаются элементы когнитивной схемы, которые связаны с процедурной семантикой, т.е. учитываются связь языковых единиц с интерпретацией в рамках операций конструирования смыслов. Этот подход позволяет учитывать «компромиссы» между когнитивными и лингвистическими структурами, позволяющими проследить расширение возможностей функциональной интерпретации значения. Таким образом, понятие иронии как выражения насмешки путём создания противоположных значений слова или коннотаций (as clear mud; friendly as a rattlesnake; about as much fun as a root canal) или использование псевдо-похвалы в рамках вежливой и доверительной коммуникации: (I actually laughed out loud when he brought out the Athletic Greens at the end of the video. Genius advertising! Thank you for nothing!). Риторическая схема иронического смысла заключаются в перемене семантики положительного оценочного компонента на отрицательный. Иронические высказывания в рамках когнитивной процедурной схемы представляются следующим образом: [ S init вежливое высказывание положительной оценки + отрицательное эмоциональное отношение —Sfin ирония} + сильное отрицательное отношение — сарказм]. Риторическая фигура иронического контекста, связанная и с эмоциональной составляющей, расширяется от простой насмешки до сарказма, т.е. язвительной насмешки. Функциональный потенциал иронических высказываний связан с интегративным характером семантики оценки, отношения говорящего к объекту оценки, а также в стремлении привлечь внимание слушателей и склонить аудиторию к своей точке зрения, убедить аудиторию. В этом случае в качестве интегративного риторического компонента включается аргументативная интенция. В свою очередь схема аргументации включает наиболее общие типы аргументов, как элементы убеждения. Аргументативные схемы существенным образом расширили возможности аргументативного анализа и в настоящее время многие оценочные высказывания в том числе и иронические рассматриваются как обоснованные средства воздействия, а не как ошибочные (fallacies). Это воздействие проявляется в реализации интенционального значения, на границе собственно лингвистических значений, обсуждаемой темы и психологической интерпретации аудитории [Eemeren 2010: 93-101; Tindale and Gough 1987]. Определение аргументативного характера иронического медиаконтекста рассматривается через собственно иронию, мемы, и пост-иронию. Последний термин связан с абсурдным «перевёрнутым» смыслом или пародированием иронии. Возникает также и мета-ирония, которая рассматривается как элемент «новой искренности» в рамках развития мемов. Формирование иронического контекста проходит несколько этапов, начиная с общей предрасположенности, направленной на восприятие иронического кода как семиотической лексемы через процесс стереотипизации. Это создает основу для функциональной и семантической базы для введения своего рода"панчлайна" , помогающего в идентификации коммуникантов «ин-группы» и «аут-группы», что, в свою очередь, дает когнитивную и лингвистическую информацию о ситуации аргументации. Материалом исследования послужили новостные материалы передачи Fox News под названием Tucker Carlson Tonight, созданные в 2023году. https://www.foxnews.com/shows/tucker-carlson-tonight. Полученные результаты показывают, что основные функции иронических смыслов определяют такие аспекты, как оценочное отношение комментатора к ранее полученной информации (субъект-субъектная схема) или ситуативный референтный объект (субъект-объектная схема). Оценки преимущественно негативные, выраженные через неодобрение, несогласие, неудовлетворенность реальным положением дел, часто возмущение. Преобладающей схемой аргументации является логика контраста. Прагматические смыслы реализуются в речевых актах пожелания, совета и похвалы (псевдопохвалы). Иронические элементы или «ирониконы» имеют сильный риторический отрицательный эмоциональный «удар». Иронические смыслы в рамках аргументативной схемы демонстрируют убедительность в имитационном характере аргумента ad hominem. В заключении делается вывод о том, что риторический потенциал иронических медийных высказываний складывается в рамках интегративной интерпретативной семантики через построение когнитивной модели, аргументативных схем. 
Молодыченко Е.Н. Метапрагматические дискурсы и жанровая дифференциация в интернет-медиа. Вестник Санкт-Петербургского университета. Язык и литература. 2021, 18 (2): 363–382. https://doi.org/10.21638/spbu09.2021.207 
Третьякова Т.П., Спиридонова В.А. Ироническая модальность в интернет коммуникации // Лингвокультурное и коммуникативное пространство человека: науч. изд./ отв. Ред. Е.А.Вансяцкая; науч.ред Ф.И. Карташкова. — Иваново: Иван. Гос.ун-тб 2022. 124–135 
Третьякова Т.П. Ирония как компонент речевого поведения в политическом дискурсе // Человек в современном коммуникационном пространстве. / ФБГОУ ВО «Ивановский государственный университет», Лаборатория коммуникативного поведения человека; отв. ред. Е.А. Вансяцкая — Иваново: ЛИСТОС, 2020. С. 61–70. 
Eemeren F.H. Strategic Maneuvering in Argumentative Discourse: extending the pragma-dialectical theory of argumentation. JB Publ.2010.

К вопросу о языковых средствах научного полемического дискурса / Persuasive strategies in scholarly polemical discourse

Научная полемика представляет собой сложное и многоплановое явление в виде публичного спора с целью защитить свою точку зрения и опровергнуть мнение оппонента; это спор при обсуждении научных вопросов, в которых имеется конфронтация и противостояний, мнений, сторон. Примером полемического дискурса можно считать некоторые главы диссертации Глории Кэлхун «Saints Into Soviets: Russian Orthodox Symbolism and Soviet Political Posters» [Calhoun 2014], в которых она подвергает аргументированной критике ряд положений, выдвинутых признанным авторитетом в области советского плакатного искусства Викторией Боннелл в ее монографии «Iconography of Power: Soviet Political Posters under Lenin and Stalin» [Bonnell 1998]. Основная мысль исследования Кэлхун. – идея преемственности, следования традиции православной иконописи в изображении героев – святых братьев. Автор утверждает, что не было механического переноса образов иконописных князей-страстотерпцев Бориса и Глеба, Кирилла и Мефодия на плакатные изображения товарищей (прежде всего рабочих и крестьян). Интересно наблюдать за тем, как в главе «Idealizing New heroes» Кэлхун вступает в полемику с Викторией Боннелл: (1) In her extensive study of Soviet posters, Victoria Bonnell notes the dominant pattern of two males that appeared in the earliest Bolshevik posters, but she does not link that form to icons of canonized brothers ‒ вот что вызывает у Кэлхун принципиальное возражение. Свое несогласие с подходом Боннелл она аргументирует, как и в приведенном примере, используя целый ряд предложений с противительными союзами. Кэлхун прямо критикует подход Боннелл, считая его недостаточным; она обосновывает свою позицию ссылками на других исследователей, таким образом косвенно вовлекая их в научную дискуссию. Кэлхун берет на себя задачу более полного и детального истолкования плакатных образов героя — товарища, невозможного, с ее точки зрения, без глубокого проникновения в религиозный аспект. Желая восполнить существующую, по ее мнению, лакуну, автор постоянно подчеркивает идею преемственности, продолжения традиций. Полемизируя с Боннелл, Кэлхун регулярно использует такие глаголы как lack, miss, omit. Автор прямо оппонирует позиции Боннелл, которая не уделяет, с ее точки зрения, должного внимания религиозным корням плакатных образов товарищей. Свое несогласие с Боннелл Кэлхун не всегда выражает категорично (On the contrary); иногда она делает это более мягко: Bonnell’s analytical precept — the peasant’s subordination to the blacksmith — is not evident. Полемика с Боннелл, касающаяся образов товарищей, выражается и при помощи уступительных структур. Целый ряд возражений вызывает у Кэлхун и трактовка образа женщины в работе Боннелл. Несогласие Кэлхун выражено предельно ясно: In contrast, a fundamentally different interpretation emerges when Kogout’s poster is analyzed as a shift in the saintly brothers idiom — a shift that signifies both males and females as comrades. Полемизируя, Кэлхун приводит убедительные аргументы, что характерно для научного стиля. На основании приведенных аргументов, Кэлхун приходит к принципиально отличному от Боннелл выводу о роли женщины. Нельзя не согласиться с тем, что, выдвигая аргументы, ученый должен иметь в виду, что его аргументация является частью некоторой научной дискуссии, которая имплицитно ведется по исследуемой им проблеме — в научных статьях, монографиях, диссертациях и т.д. Следовательно, он должен стремиться не только обосновать собственную точку зрения, но и убедить свою потенциальную аудиторию (читателей текста). Для достижения главной задачи полемики — утверждения своего мнения и опровержения мнения оппонента — Г. Кэлхун использует практически весь богатый арсенал стратегий убеждения в текстах научного дискурса, приводимых в работах лингвистов. Главные средства включают в себя модальности уверенности и противопоставления, противопоставление с элементом уступки, эмоционально-оценочную лексику. Факультативные средства включают в себя такие средства, которые могут внести оттенок авторской мысли в текст; это риторический вопрос, цитата, лексический повтор, синтаксический параллелизм, сравнение, аналогия [Пелевина 2003:291-296]. Представляется, что, хотя научная полемика и направлена по преимуществу на утверждение своей позиции, она позволяет читателю взглянуть на обсуждаемую проблему с разных сторон, оценить степень убедительности приводимых аргументов и выработать собственную точку зрения.
Bonnell V. Iconography of Power: Soviet Political Posters under Lenin and Stalin. University of California Press, 1998. Calhoun G. Saints into Soviets: Russian Orthodox Symbolism and Soviet Political Posters. History Thesis. Georgia State University, 2014.
Пелевина Н.Н. Речевая стратегия персуазивности и ее реализация в текстах научного дискурса // Studia Linguistica XII Перспективные направления современной лингвистики - СПб Изд-во Российского государственного педагогического университета им А И Герцена, 2003 — С 291—296.

Особенности психотерапевтического дискурса в произведениях художественной литературы. Psychotherapeutic Discourse in the Fiction Books

Дискурс — это «речь, погруженная в жизнь», в совокупности лингвистических и экстралингвистических параметров, дискурс складывается из текста и ситуации реального общения. [Макаров 2003: 87]. В статье рассмотрено, как психотерапевтический дискурс (ПД) интегрирован в художественные произведения, и какие особенности характерны для данного вида дискурса в литературных произведениях. Писатели, давая описания психологических сессий в своих рассказах и романах, совмещают несколько типов дискурса: художественной литературы, разговорный и психотерапевтический. ПД определяется Е. Е.Сапоговой как «комплекс разнообразных личностных текстов (вербально и невербально выраженных), функционирующих в ситуации особого профессионального взаимодействия психолога и клиента, организованного «здесь-и-теперь» для решения проблемы клиента». [Сапогова 2008: 75]. Однако в литературном тексте ПД представлен в трансформированном виде. Изучение такого «смешанного» дискурса вызывает интерес не только в связи с ростом популярности психологии. Сложность работы с консультативным дискурсом вызвана закрытостью и конфиденциальностью психологических сессий: транскрипты сессий доступны только психологам и психотерапевтам с согласия клиентов или пациентов. Материал художественной литературы позволяет заглянуть в кабинет психотерапевта и изучить, 1) как строится психотерапевтический (консультативный) дискурс, 2) каков вклад психотерапевта и клиента в создание текста, 3) проследить динамику беседы.Структура психотерапевтического дискурса предполагает диалог консультанта и клиента (в случае личной терапии) и полилог (в случае групповой терапии). По тематике обсуждаемые ситуации представляют собой проблемы, с которыми приходят клиенты к терапевту. В ПД важно не только то, ЧТО сказано, но и КАК (в какой форме, какой интонацией), ПРИ КАКИХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ, КОМУ сказано и пр.
К особенностям психотерапевтического дискурса, интегрированного в художественный текст, можно отнести следующие:
1) ПД строится по законам разговорного жанра, но в художественном тексте имеет некоторые особенности. С одной стороны, разговор спонтанен и заранее не спланирован. Но художественный текст лишь имитирует эту спонтанность, в действительности писатели тщательно выверяют каждую реплику в диалоге героев. Кажущаяся спонтанность — это колоссальная работа автора по созданию разговора, похожего на реальную живую речь.
2) Доля речи клиента в диалоге значительно больше, чем терапевта. Клиент говорит, терапевт слушает и интерпретирует. Это связано со «снижением персональности со стороны терапевта, который стремится сознательно ограничить активность в разговоре, и усилением персональности клиента, которому терапевт предлагает высказывать свое мнение, описывать свои чувства» (Сапогова).
3) В ПД сослагательное наклонение и модальность занимают значительное место в общем тексте при интерпретации терапевтом сказанного клиентом. (видимо, возможно, вероятно).
4) Речь терапевта нейтральна. Речь клиента эмоциональна.Терапевт в беседе использует техники. Для терапевта существуют правила, по которым он строит беседу, задает ее вектор:
— терапевт задает вопросы, уточняет, переспрашивает. Клиент рассказывает.
— терапевт переформулирует слова клиента, использует перефразировку, обобщает и структурирует беседу. Речь клиента может быть спонтанной, эмоциональной и неструктурированной.
— терапевт не дает советы, не поучает, не морализирует. Его речь может быть эмпатичной, сочувственной. Речь терапевта должна быть нейтральной. Речь клиента может быть эмоциональной, сумбурной или сдержанной, логичной (в зависимости от образования, социального положения, структуры характера, темперамента клиента).
— Каждое слово взвешено, отфильтровано терапевтом. Терапевт испытывает много чувств, у него много мыслей, но делится он только теми мыслями и чувствами, которые имеют отношение к цели терапии. В ПД, интегрированном в художественный текст, читатель видит не только переживания клиента, но и терапевта. Внутренняя речь отражает мысли и чувства, которые терапевт не произносит вслух, но которые эксплицируются в ткани художественного повествования при помощи слов «подумал», «почувствовал» и др. В условиях реального ПД от клиента скрыты мысли и чувства терапевта. Участники коммуникации слышат только реальные фразы. Клиент может догадываться о чувствах и мыслях терапевта по невербальным знакам (мимике, голосу, интонации, позе), но не может знать о них наверняка. В ПД, интегрированном в художественный текст, читатель видит, что происходит с терапевтом или клиентом, а не только полагается на догадки. Это одна из особенностей Д. — видеть «закулисье» — мир чувств, мыслей, событий, о которых прямо не говорится на сессии. Для этого в художественном тексте используются описания, внутренняя речь персонажа (терапевта), развитие истории на фоне каких-либо событий, т.е. нарратив. 
В статье представлены и другие особенности ПД на материале рассказов Ирвина Ялома, Рэя Брэдбери, С.Фицджеральда.
1. Ван Дейк Т. А. Язык. Познание. Коммуникация. М. Прогресс, 1989. — 312 с.
2. Карасик В. И. Язык социального статуса. — М., Гнозис, 2002. — 333 с.
3. Карасик В. И. Языковой круг: личность, концепты, дискурс. — Волгоград , 2002.
4. Макаров М. Л., Основы теории дискурса. — М., 2003.
5. Сапогова Е. Е. Психологическое консультирование. М., Академия, 2008.

Констатация наличия интереса к изучению картины мира в научном сообществе подтверждается в многочисленных работах известных ученых. А. Эйнштейн под картиной мира понимал «объективное видение и понимание действительности, способное вывести мыслящего человека из мира ощущений, личных переживаний и безутешной пустоты, перенося центр тяжести духовной жизни в построение логически стройной системы» [Эйнштейн Электронный ресурс]. Исследование картины мира через призму языковых и речевых сущностей, способствующих концептуализации и вербализации действительности, имеет своей целью описание и выявление глубинных закономерностей языковой картины мира. Особое значение в изучении языковой картина мира имеет фразеология, так как фразеологизмы «ассоциируются с культурно-национальными эталонами, стереотипами, мифологемами и т. п. и в употреблении в речи воспроизводят характерный для той или иной лингвокультурной общности менталитет» [Телия 1996].Цветообозначающая лексика достаточно глубоко изучена в современной лингвистике. Особый интерес представляет исследование цветономинации во фразеологических структурах в силу способности лексем, вербализующих различные цветовые реляции, отражать специфику мировидения носителей сопоставляемых языков. Цветолексемы в составе юридических фразеологических единиц репрезентируют культурно значимые концепты английского юридического корпуса [Дубенец 2003]. Как показал анализ примеров английских фразеологических единиц, вербализующих правовые концепты, состав цветолексем достаточно разнообразный: black, red, white, blue, pink, grey, green, golden, silver, yellow (черный, красный, белый, синий/голубой, розовый, серый, зеленый, золотой, серебряный, желтый). Наиболее представленной в количественном отношении является группа фразеологических единиц с цветокомпонентом «black» («черный»). Данная лексема приобретает двойственный характер в английском правовом сознании, наделяя фразеологизмы как отрицательной, так и положительной коннотацией. Также широко представлена группа фразеологизмов с цветокомпонентом «green», например: «green collar» — designating (corporate) crime or fraud relating to the environment («зеленый воротничок» – обозначение (корпоративного) преступления или мошенничества, связанного с окружающей средой). Следует отметить тот факт, что наиболее распространенные цветокомпоненты в английской юридической фразеологии коррелируют с лексемой «collar», при этом данный элемент одежды в сочетании с определенным цветом создают в сознании носителей лингвокультуры устойчивые образы иерархической природы. Меньшей представленностью в юридическом дискурсе обладают фразеологизмы с цветолексемами «grey», «yellow», «golden» и «silver». По данным фразеологических словарей, большую часть английских фразеологических единиц с обозначением цвета, имплементированных в канву правовой сферы общения, составляют выражения с цветолексемами «black», «blue», «green», «white» (18%, 18%, 13%, 13% соответственно), которые относятся к разряду основных. Меньшей представленностью обладают фразеологизмы с цветоэлементами «red», «golden», «silver» (11%, 9%, 7% соответственно). Наименьшее количество выявленных примеров содержат цветокомпоненты «pink», «grey», «yellow» (4%, 4%, 3% соответственно). В отличие от английского юридического дискурса, обогащенного разнообразием цветообозначения во фразеологических единицах, в русском языке основными цветами являются «черный» и «белый». Большинство примеров вошли в состав фразеологического фонда языка путем калькирования исходных выражений из других языков, например: «черный рынок», «черная бухгалтерия», «черный список», «белая зарплата», «белый бизнес», «белая торговля». Лексемы «черный» и «белый» являются эмоционально окрашенными элементами фразеологизмов, прямо противопоставленными друг другу, где «черный» ассоциируется в сознании носителей языка как нечто незаконное или преступное, а «белый», наоборот, символизирует соблюдение законов и норм.Таким образом, проведенное исследование позволяет сделать вывод о том, что фразеологизмы с элементами цветообозначений широко применяются в юридическом дискурсе, отображая реальную картину сопоставляемых языковых культур. Разноплановость, развитость, историзм английской правовой системы выражается в наличии достаточно активной фразеологической активности, в том числе с привлечением цветовых символов. Данные фразеологизмы формировались исторически и приобретали идиоматическое значение, в основе которого лежит буквальное обозначение, реальные явления.

1. Эйнштейн А. Мотивы научного исследования. Электронный ресурс. — URL: 1918https://philologist.livejournal.com/8852052.html.2. Телия В. Н. Русская фразеология. Семантический, прагматический и лингвокультурологический аспекты: моногр. / В. Н. Телия. — Москва: Школа «Языкирусской культуры», 1996. — 288 с.
3. Дубенец Э. М. Лингвистические изменения в современном английском языке: учебное пособие. Москва: Глосса-Пресс, 2003. — С. 165.

Языковая репрезентация эмоций реципиента картины в литературном произведении

В научной литературе под искусством понимают особую работу эмоционального мышления, средство эмоционального импакта. Эмоции, как известно, всегда когнитивны и ситуативны, они могут быть предпосылкой создания художественного образа, а могут являться следствием восприятия произведения изобразительного искусства. Эмоции возникают как субъективный отклик на картину, продукт отражения мировоззрения и ценностей художника, воздействующий на зрителя, поэтому они связаны с моментом познания. Характер эмоциональных переживаний зависит от социально-культурного опыта, ценностей и норм реципиента [Петухова, 2007]. 
 Репрезентация перцепции произведения живописи осуществляется с помощью языка, а также невербального канала коммуникации. На языковом уровне эмоции трансформируются в эмотивность, для отражения которой применяются специальные языковые средства. Согласно В. И. Шаховскому «эмотивность — отражённость эмоций в слове, обуславливающая его семантическую способность называть, именовать и описывать их» [Шаховский, 2008, с. 17, 69]. Актуальность работы обусловлена повышенным интересом отечественных и зарубежных лингвистов к проблеме взаимоотношения вербальных и невербальных компонентов в текстах, отражающих эмоции человека. Мы изучаем специфику вербализации ситуаций рефлексии реципиента живописи, а именно эмоциональные реакции и их вербальное и невербальное проявление. Материалом данного исследования служат 15000 страниц англоязычного художественного текста. Для анализа привлекаются классификация эмоций Е. П. Ильина, медицинская классификация невербальных компонентов, психофизиологических реакций и специфических невербальных действий. Для проведения лингвистического описания в работе используются методы прагмалигвистического, дефиниционного и лексико-семантического анализа. Корпус собранного материала показал, что литературные персоналии склонны испытывать астенические эмоции чаще, чем стенические, это объясняется спецификой коммуникативно-прагматических ситуаций. Кроме того, перечень астенических эмоций намного разнообразнее. Эмотивов с отрицательной окраской насчитывается в англоязычном художественном тексте больше, чем эмотивов с положительной окраской, но они реже употребляются в речи персонажа-реципиента. Было выявлено, что основными эмоциями негативного характера являются тревожное волнение, страх и гнев. Данные эмоции зачастую могут протекать как аффект с соответствующими психофизиологическими реакциями (сдвиги кожных потенциалов, частоты сердцебиения, дыхания) и специфическими невербальными действиями (действия пантомимического характера, резкие действия с адаптером или собственным телом). К числу превалирующих невербальных компонентов, отражающих эмоции отрицательного знака следует отнести респираторные и фонационные невербальные компоненты. Среди стенических эмоций наиболее частотной можно считать эмоцию удивления положительного знака, которая на уровне невербального поведения передаётся с помощью миремических и проксемных НВК. Исследование показало, что при восприятии визуальной информации реакция реципиента любого характера осуществляется через авербальный канал коммуникации с помощью контролируемых невербальных компонентов: миремических, мимических, проксемных, респираторных, фонационных, респираторных, жестовых. Особым случаем являются рекуррентные эмоции, которые возвращаются к реципиенту в виде головной боли или бессонницы спустя некоторое время после просмотра произведения живописи. 
 Выделяются случаи слияния эмоций одного вектора (восторг + удивление / ужас + сожаление), смешения эмоций противоположных знаков (радостное волнение + страх), а также их форсирования (удивление – гнев / страх – восхищение). Были замечены случаи маскировки (форма фальсификации) истинных эмоций персоналиями. Писатель, декодируя свой замысел, многократно описывает способы манипулирования невербальными компонентами для маскировки истинных астенических эмоций (чаще всего гнева), которые, в основном, проявляются через проксемные и мимические НВК. Оригинальным способом маскировки эмоций является такой невербальный сигнал, как одежда. В группе примеров феномена симуляции эмоций языковыми коррелятами являются глагольные словосочетания и глаголы, описывающие изменения тела в пространстве с определённой скоростью и движения нижней части лица, включающей рот. Выбранные персонажами тактики поведения можно считать успешными. Интересно, что в некоторых случаях реципиент картины может совмещать проявление истинных эмоций и их маскировку [Беляева, 2022, с. 349]. 
 На лексическом уровне эмоции передаются по вербальному каналу коммуникации через аффективы, коннотативы и потенциативы. Выявлено, что экфрастический текст может наводить эмоциональные семы на нейтральные лексемы в речи реципиента произведения живописи. Речи реципиента произведения искусства свойственно использование ряда стилистических средств: эмоциональных восклицаний, риторических вопросов, литот, гипербол, сравнений и т.д. Литературному тексту присуща диверсификация описаний невербальных и вербальных средств отражения эмоций.
 
 1. Беляева, Л. Е. Языковая репрезентация маскировки эмоций реципиента произведения живописи в англоязычном художественном тексте / Л. Е. Беляева // Военно-гуманитарный альманах. Сборник статей научной конференции «Язык, Коммуникация, Перевод». — Москва : ВУМО РФ, 2022. — Т. 2, № 7. — С. 344–350. 2. Петухова, Т. И. Языковая актуализация ситуации восприятия и оценки произведения живописи (на материале английского языка) : дис. ... канд. филол. наук : 10.02.04 / Петухова Татьяна Ивановна. — Санкт-Петербург, 2007. — 193 с. 3. Шаховский, В. И. Лингвистическая теория эмоций : монография / В. И. Шаховский. — Москва: Гнозис, 2008. — 414 с.

Образование представляет собой одну из важнейших областей международного сотрудничества. Современная система образования находится на этапе активного развития и трансформации в условиях цифровизации, выраженной в многоцелевом использовании электронных ресурсов и применении современных информационных технологий в образовательном процессе. 
Многие исследователи отмечают, что к очевидным преимуществам внедрения современных цифровых инструментов и платформ в образовательный процесс относятся технологичность, индивидуализация обучения согласно потребностям и способностям ученика, рост интереса и уровня мотивации современного поколения к обучению. Также важно подчеркнуть, что эффективность применения цифровых технологий в образовании непосредственно связана с повышением квалификации преподавателей в работе с современными информационными ресурсами [Непрерывное образование… 2022: 28]. 
По мнению В.Л. Назарова, Д.В. Жердева и Н.В. Авербуха, пандемия COVID-19 в кратчайшие сроки изменила статус проблемы цифровизации образования из «лениво обсуждаемой участниками образовательного процесса отдаленной перспективы» цифровая трансформация образовательного процесса превратилась в «нечто насущное, непосредственно актуальное и, соответственно, приобрела интенсивную эмоциональную окраску» не только среди сторонников данных изменений, но и среди скептически настроенных по отношению к цифровизации в образовании [Назаров 2021: 7]. Изменения, происходящие в образовании в контексте пандемии коронавируса, неизбежно привели к трансформации соответствующей терминологии. В условиях пандемии COVID-19 мировое академическое сообщество было вынуждено обратиться к поиску, разработке и применению новых и трансформации многих имеющихся форм, методов и стратегий обучения, что отразилось на терминологии образования (synchronous learning, extended reality, hybrid classroom, microlearning, learning analytics, online invigilator и др.). 
 Обращает на себя внимание тот факт, что все вышеприведенные термины заимствованы из терминологии IT-сферы в условиях воздействия активно происходящих процессов цифровизации в образовании во время и после пандемии COVID-19. По мнению П. Андерссон и Л.-Г. Маттссон, цифровизация уже сыграла ключевую роль в системе образования, когда в контексте пандемии COVID-19 закрылись школы и процесс обучения перешел в новый формат, что оказало сильное воздействие на активно происходящий процесс цифровой трансформации образования во всем мире [https://www.hhs.se/contentassets/419c7b2f06a94ee183bf52ca748c98b5/a54.pdf]. 
 Ввиду активных процессов цифровизации образования все больше актуальных терминов образования возникают в результате заимствования единиц из IT-сферы (digital divide, online proctoring, school platform). Для корректной интерпретации актуальных терминов образования важно изучить семантические изменения, произошедшие в структуре их значения, так как, например, в условиях пандемии коронавируса актуальные термины области образования иллюстрируют следующие семантические изменения: приобретение нового значения (remote), уточнение ранее употребляемого значения (in-person graduation). Так, например, до пандемии коронавируса не было необходимости в уточнении in-person graduation. Для того чтобы подчеркнуть, что какое-либо мероприятие проходило дистанционно, использовался термин online или remote. Однако во время и после пандемии коронавируса для обозначения очной формы проведения мероприятия стал использоваться термин in-person: in-person exam, in-person class, in-person graduation. Также отмечается семантический сдвиг в структуре значения терминов face-to-face и in-person. 
Можно сделать вывод, что цифровая трансформация образования проявляется в большей степени во внедрении в учебный процесс новых инструментов, стратегий, форм обучения, что неизбежно воздействует на терминологию образования. Изменения в глобальной системе образования нашли отражение в терминологии данной сферы: возникновение новые терминов, пересмотр значений существующих терминов. В дальнейшем представляется целесообразным исследование обновлений словарей современного английского языка с целью выявления новых единиц сферы образования, уточнения значения ранее используемых для корректного обозначения актуальных понятий в образовании. 
Список источников
 1. Andersson P., Mattsson L.-G. Future digitalization of education after COVID-19. URL: https://www.hhs.se/contentassets/419c7b2f06a94ee183bf52ca748c98b5/a54.pdf 
 2. Назаров В.Л. Цифровая трансформация школьного образования в РФ: управленческие и социально-психологические аспекты / В.Л. Назаров, Д.В. Жердев, Н.В. Авербух; Министерство науки и высшего образования Российской Федерации, Уральский федеральный университет имени первого Президента России Б.Н. Ельцина. Екатеринбург : Уральск, 2021. 216 с. ISBN 978-5-7996-3397-4. 
 3. Непрерывное образование в условиях цифровизации системы образования / М.Н. Гладкова, А.А. Попкова, Н.С. Абрамова, А.А. Лебедева // Известия Балтийской государственной академии рыбопромыслового флота: психолого-педагогические науки. 2022. № 3(61). С. 27-30. DOI 10.46845/2071-5331-2022-3-61-27-31. 
4. Хайруллин Г.Т. О цифровизации образования // Globus: Психология и педагогика. 2020. № 3(38). С. 4–7.

Языковая репрезентация этнической идентичности и ценностных установок женщин маори в медиадискурсе Новой Зеландии

Настоящее исследование посвящено женщинам аборигенного происхождения, проживающим на территории Новой Зеландии и принадлежащим к коренному народу маори, который составлял большинство населения страны до начала европейской колонизации. В настоящее время к этнической группе маори относится около 17% населения Новой Зеландии. В данной работе мы рассмотрим, как в новозеландском дискурсе СМИ отражена проблема этнической самоидентичности женщин маори и как в указанном дискурсе реализуются ценностные установки данной этногендерной группы. 
 Образ аборигенного населения в медиадискурсе Новой Зеландии традиционно характеризовался негативной окраской и в некоторых случаях связывался с угрозой социальному порядку. Однако в настоящий момент культура маори переживает период возрождения; все больше представительниц аборигенного населения интересуются своей родной культурой, гордятся ей и выстраивают свою самоидентичность на ее основе. Тем не менее, процесс принятия собственной этнической идентичности может проходить тяжело и болезненно, поскольку общественное влияние негативных стереотипов и предубеждений об аборигенном населении на Новой Зеландии сохраняется (и в ряде случаев продолжает транслироваться в СМИ). 
 Этническая идентичность — это сложное по содержанию многокомпонентное образование, включающее несколько уровней: онтологический (существование, бытийность этнической идентичности как таковой); гносеологический (отражение этнической идентичности в самосознании и мировоззрении личности); эмоционально-ценностный (ценностные основания этнической идентичности и ценностные ориентиры для индивида или социальной группы) и субъективно-деятельностный (поведенческое проявление и функционирование этнической идентичности в жизни индивидов, общностей) [Мухлынкина, 2011]. Исследование проводится на материале статей, опубликованных на новостных порталах The New Zealand Herald (ежедневная новозеландская газета), E-Tangata (маорийское онлайн медиа),Woman Magazine NZ (женский новозеландский онлайн журнал). Особый интерес представляют публикации, в которых героини описывают процесс становления своей этнической идентичности. Отражение онтологического и гносеологического уровней этнической идентичности в дискурсе зачастую облекается в форму повествования, в котором формирование этнической идентичности представлено как эмоциональная ситуация, в которой основными эмоциональным модальностями являются стыд и гордость. Данную особенность медийной репрезентации формирования этнической идентичности героини маори удобно продемонстрировать на материале статьи “The struggle to embrace my identity”, опубликованной на маорийском портале E-tangata. В данной статье процесс принятия собственной этнической идентичности описывает девушка маорийско-ниуэанского происхождения.В начальных фрагментах повествования для описания состояния, которое нарратор испытывает в связи со своим этническим происхождением, используются эмотивы, обозначающие чувства застенчивости, скованности и стыда (I’d awkwardly admit…that’s not something I was ever proud of).По мере развития текста возрастает частотность языковых средств выражения чувства гордости своим происхождением, что отражает рост этнического самосознания героини ( freely tell anyone; happy to admit my cultural identity openly).Тем не менее, восприятие повествовательницей своего этнического статуса характеризуется элементами амбивалентности: wouldn’t call myself a proud Pacific Islander just yet. 
 Прослеживаются изменения и на субъективно-деятельностном уровне этнической идентичности: в начале повествования экспрессия этнической идентичности говорящей ограничивается исключительно бюрократическими контекстами (“Māori” and “Niuean” were just boxes that I ticked on forms), однако впоследствии в текст включаются номинации внешних признаков и атрибутики этнического происхождения, таких как прическа или маорийский амулет пунаму (I’ve stopped straightening my thick island curls. I wear my pounamu proudly). Другим аспектом развитой этнической идентичности являются упоминаемые героиней в ходе повествования декларативные речевые действия, эксплицирующие принадлежность адресанта к этнической общности маори: (tell anyone who asks (ordoesn’t), admit my cultural identity openly) [Kaire, 2020]. 
 Говоря о сложностях этнического самоопределения женщин маори, нельзя не упомянуть о ситуациях, когда женщина смешанного происхождения (один из родителей — маори, а второй — пакеха) становится носителем гибридной идентичности. Например, в интервью журналу E-tangata новозеландская кинопродюсер Ронда Кайт, по происхождению маори-пакеха, размышляя о своей этнической самоидентичности, отмечает, что ей как человеку смешанного этнического статуса нет места ни в одной из этнокультурных групп. Для описания неоднозначного статуса героини используется стилистический прием парадокса (“too brown to be white and too white to be brown”). Что касается ценностных установок, одной из основных ценностей для женщин маори оказывается семья. Апелляция к данной ценности в пространстве новозеландского дискурса СМИ осуществляется путем использования маорийской лексемы whānau, которая обозначает не только всех членов расширенной семьи, включая дальних родственников и родственников со стороны супруга/супруги, но и комплекс эмоциональных, духовных и физических связей между поколениями. Среди других ценностей, обладающих высоким значением для женщин-маори, можно выделить community, traditions, nature, maorilanguage (tereo), self-actualisation. 
1. Мухлынкина, Ю.В. Этническая идентичность: сущность, содержание и основные тенденции развития : диссертация ... кандидата философских наук. Москва, 2011. —190 с. 2. Kaire, T. The struggle to embrace my identity. 2020. URL: https://e-tangata.co.nz/identity/the-struggle-to-embrace-my-identity/
3. Kite R. Rhonda Kite: Too brown to be white — and too white to be brown. 2017. URL: https://e-tangata.co.nz/identity/rhonda-kite-too-brown-to-be-white-and-too-white-to-be-brown/

Лето протеста: анализ освещения демонстраций BLM в американской прессе/The summer of unrest: analysis of the BLM protests’ coverage in the American press

Доклад посвящен фреймовому анализу статей о протестах движения Black Lives Matter в США летом 2020 года. На основании анализа 100 статей из трех ведущих американских изданий (The New York Times, The USA Today, The Wall Street Journal), полученных методом сплошной выборки в процессе работы с электронными архивами, делается вывод о том, что по большей части издания легитимизируют демонстрации BLM, помещая их во фрейм «гражданского протеста», право на который гарантируется первой поправкой к Конституции США. Движение BLM напрямую соотносится с движением за гражданские права (The Civil Rights Movement), которое в современной американской культуре выступает ролевой моделью для различных форм активизма и служит главным примером политического участия с целью привнесения положительных социальных изменений.
 Согласно так называемой «протестной парадигме» в силу того, что основные СМИ выполняют функцию социального контроля, стоя на страже устоявшихся норм и ценностей и поддерживая позиции истеблишмента, они склонны делегитимизировать протест, бросающий вызов существующему положению вещей [Boyle et al. 2012]. Так, следуя данной парадигме, СМИ могут репрезентировать протесты четырьмя способами: 1) riot (фокус на противозаконном поведении, хаосе, порче общественного имущества); 2) confrontation (фокус на конфликте с властями, стычках с полицией и оппозицией); 3) spectacle (театрализация протеста, представление его в качестве шоу); 4) debate (фокус на целях протеста и требованиях протестующих) [Brown, Harlow 2019]. При этом, в свете появления новых медиа и трансформации массовой коммуникации, протестная парадигма видится как более варьируемый и непостоянный набор стратегий репрезентации. Способ «debate», при котором рассматриваются пожелания протестующих и проблематика, ставшая источником протеста, в отличие от остальных способов, привлекает внимание к сути движения, вовлекает аудиторию в политическую борьбу и в целом является наиболее благоприятным для деятельности общественных движений. 
Несмотря на то, что в изученных нами статьях задействуются элементы всех вышеперечисленных способов репрезентации протеста (1) riot: «protests in Minneapolis devolved into chaos»; «many individuals used this as an opportunity to damage property, destroy businesses, commit robbery, fire shots and steal property for their personal gain»; «the looting»; 2) confrontation: « protesters…violently clashed with riot police» «the protests grew more confrontational»; «left- and right-wing activists clashed this weekend»; 3) spectacle: «it felt as if the entire city had emptied into downtown as lines of protesters snaked their way through side streets while others converged in nearby parks»; «the atmosphere on Saturday was more like that of a street fair or a music festival…masks emblazoned with “I can’t breathe” were on sale along with Black Lives Matter T-shirts»; «marchers on 16th Street did a coordinated dance, “the wobble,” as the rapper V.I.C. blared through speakers»), ведущим способом оказался именно «debate» («residents have continuously taken to the streets to demand substantive police reform»; «Black Lives Matter Louisville also is seeking to harness protesters’ energy toward redirecting funding from the police department and corrections system to community services»; «they are urging residents to call and email council members to press them to reallocate money to social programs»). В ходе анализа было выявлено два фрейма, формулирующих ценностные модели [Лукьянова, Толочин 2019], на которые опирались СМИ при формировании представления о протестах. Основным фреймом выступал «civil protest», где взаимодействие между социальным акторами происходит по модели, принятой в условиях современной представительной демократии, при которой согласно первой поправке к Конституции, группы граждан имеют законное право поднять волнующие их вопросы и/или выразить протест, обратившись к властям с рядом требований. В таком случае типичными действиями для акторов protestors/demonstrators являются to peacefully demonstrate, to hold rallies, call for, demand, ask for, be heard, bring change, etc., для акторов governments/officials - to listen to, to change, to take steps, to reform. Существительные protest, demonstrations, rally в отобранных статьях стабильно коллоцируют с прилагательным peaceful. Среди лексических маркеров, обеспечивающих протестам положительную оценочность за счет культурной параллели с движением за гражданские права 1960-х: «The new civil rights movement», «The Summer of Love», «Martin Luther King Jr.», «Martin Luther King III». В случае описания нарушений общественного порядка на протестах противозаконные действия (break the law, attack our officers and make our community unsafe) приписываются акторам-нарушителям, имеющим лишь опосредованное отношение к движению: some demonstrators engaging in violence, instigators of violence, extremists, criminals. Подобные действия помещаются во фрейм, который можно обозначить как «public safety». В рамках фрейма типичными действиями для акторов police/officers выступают to make arrests, take into custody, keep safe. 
Таким образом, нарратив, продвигаемый американскими изданиями, строился с помощью двух фреймов, ценностных моделей-матриц, и заключался в том, чтобы донести до аудитории цели движения, но не допустить превращения протестов в массовые беспорядки. 
 Boyle, M. P., McLeod, D. M., & Armstrong, C. L. (2012). Adherence to the protest paradigm: The influence of protest goals and tactics on news coverage in U.S. and international newspapers. International Journal of Press/Politics, 17(2), 127–144. 
Brown, D. K., & Harlow, S. (2019). Protests, Media Coverage, and a Hierarchy of Social Struggle. The International Journal of Press/Politics, 24(4), 508–530. Лукьянова Е. А., Толочин И. В. Ценностные суждения и смысловая организация общественно-политической дискуссии // Ценностная картина мира англоязычного социума. СПб.: Изд-во С.-Петерб. ун-та, 2019. С. 68–83.

Языковая репрезентация фрейма CREATING OF SOVIET ART (на материале монографии А. Руснок Socialist realist painting during the Stalinist era (1934-1941): the high art of mass art)

Настоящее исследование посвящено анализу языковой репрезентации событийного фрейма

Несмотря на временную дистанцию, отделяющую советскую эпоху от настоящего, изобразительное искусство соцреализма, тем не менее, по-прежнему становится предметом дискуссии в среде зарубежных исследователей. В частности, нерешённым остается вопрос о том, правомерно ли рассматривать соцреализм как искусство [Bowlt 2010: iii]. Во многом ответна данный вопрос даётся в монографии А. Руснок Socialist realist painting during the Stalinist era (1934–1941): the high art of mass art.
Настоящее исследование посвящено анализу языковой репрезентации событийного фрейма CREATING OF SOVIET ART в монографии А. Руснок. Согласно концепции Ч. Филлмора, фрейм представляет собой когнитивную рамку, схематичное представление опыта: «specific unified frameworks of knowledge, or coherent schematizations of experience» [Fillmore1985: 223]. Согласно цифровому лексикону Ч. Филлмора FrameNet, в структуре событийного фрейма выделяются облигаторные и опциональные концептуальные компоненты.
В указанном лексиконе фрейм ARTISTIC STYLE определяется следующим образом: «This frame contains LUs that express the Form which a piece of Artwork represents. The Form may also represent the entire body of an Artist's work. The Form may be further characterized by the Time of some Artwork's creation or other Descriptors.» К облигаторным компонентам (core) относятся ARTIST, ARTWORK и FORM, тогда как к опциональным компонентам (non-core) относится характеристика художественной работы и ее время создания: DESCRIPTOR и TIME. Фрейм ARTISTIC STYLE является обобщённым представлением о любом художественном направлении. Учитывая то, что фрейм ARTISTIC STYLE менее явно содержит компонент «событийность», чем фрейм CREATING OF SOVIET ART, рассмотрим также фрейм CREATING, облигаторными компонентами которого в лексиконе FrameNet выступают CREATED ENTITY, CREATOR, CAUSE, а опциональными – BENEFICIARY, CIRCUMSTANCES, CO-PARTICIPANT, INSTRUMENT, MANNER и др. В связи с тем, что концепция Ч. Филлмора допускает пересечение элементов в разных фреймах, также предполагает различия в функционировании фреймов в разных языках, проанализируем вербальные средства, передающие культурное своеобразие фрейма CREATING OF SOVIETART при помощи сопоставления этого фрейма с фреймами ARTISTIC STYLE и CREATING.
Примечательно, что в монографии А. Руснок делается акцент на стилистических ассоциациях искусства соцреализма с художественными традициями, которые повлияли на формирование этого стиля. Так, один из разделов монографии называется The Revival of Art and Artists of the Nineteenth Century. Если попытаться схематично представить связь соцреализма сискусством Передвижников, получится следующее: The party with the help of soviet art critics (i.e. Igor Grabar and Petr Sysoev etc.) stressed the influence of the Peredvizhniki (i.e. Repin) by representing them as a monolithic group of critcal realists who showed an unwavering ideological thrust. В качестве ключевых акторов, или агенсов, фрейма CREATING OF SOVIET ARTвыступают не только советские художники, но и советские критики. Несмотря на то, что характеристика соцреализма происходит при помощи авторского обращения к цитатам, общая оценка А. Руснок всё же представлена достаточно явно: «Despite their diverse images these artists were presented in publications and exhibitions as a monolithic group of critical realists» [Rusnock 2010: 64]. Так автор подчёркивает идеологический аспект интерпретации советскими критиками наследия Передвижников. Позиция советских критиков представлена как цельное, коллективно поддерживаемое убеждение. При этом в качестве трансляторов данного убеждения выступают конкретные люди. Собственно художественные работы (ARTWORK) не упоминаются эксплицитно, но подразумеваются под обобщенным словосочетанием Socialist Realist artists (ARTIST). Таким образом, на первый план выходит компонент FORM, предполагающий характеристику стилистических решений соцреалистов посредством сопоставления их работ с работами Передвижников, что указывает на то, что реализация облигаторного компонента FORM в значительной степени происходит при помощи опционального компонента DESCRIPTOR (или же опциональных компонентов MANNER, MEANS в фрейме CREATING). Период, в который развивалось соцреалистическое направление, опциональный компонент TIME, пусть и не дан эксплицитно, но легко выводится при помощи обращения к фоновым знаниям и более широкому контексту монографии. Необходимо отметить, что значимым элементом фрейма CREATING OF SOVIET ART выступает участник, воспринимающий ситуацию, или, согласно терминологии Ч. Филлмора, экспериенцер. Экспериенцер вербализуется в монографии при помощи лексем Soviet citizens, theproletariat, Soviet society. Партия же, в свою очередь, концептуализируется А. Руснок как своего рода инвариантный актор или агенс, выступающий в интересах советского общества в целом и искусства в частности. 
Анализ монографии А. Руснок позволяет сделать вывод о том, что для реализации фрейма CREATING OF SOVIET ART характерна вариативность. Так, в роли агенса выступают не только художники (ARTIST), но и идеологи соцреализма (политические деятели, художественные критики, «партия» — CO-PARTICIPANT), причём в некоторых контекстах партия концептуализируется как BENEFICIARY. Можно сделать вывод о том, что фреймы из лексикона FrameNet позволяют частично концептуализировать фрейм CREATING OF SOVIETART. При этом социокультурные особенности могут влиять на структуру фрейма. Так, роль экспериенцера, на наш взгляд, выступает облигаторным компонентом для фрейма CREATING OF SOVIET ART.
1.Fillmore, Charles J. 1985. Frames and the semantics of understanding. Quaderni di Semantica 6: 222–254.
2.Socialist realist painting during the Stalinist era (1934–1941): the high art of mass art by Rusnock, K. Andrea. With a foreword by John E. Bowlt, 2010.
3.Website for Framenet: https://framenet.icsi.berkeley.edu/fndrupal/

Организация ментальных пространств при создании метафор в заголовках статей (на материале англоязычного периодического издания The Economist)

В современных когнитивных исследованиях категоризация (выделение более мелких единиц знания) и концептуализация (объединение этих категорий в единые рубрики) рассматриваются как основные способы познания [Болдырев 2021: 37,42]. Концепт как оперативная содержательная единица мышления и памяти отражает опыт и знания человека, а также те смыслы, которыми человек оперирует в процессе мышления [Кубрякова 1996: 90]. Исследование сложно структурированных метафорических концептов, в которых задействованы различные когнитивные механизмы, является предметом изучения когнитивной семантики. Предложенное Дж. Лакоффом традиционное представление метафоры как структуры, состоящей из двух пространств — целевого и источникового домена, было расширено в теории концептуальной интеграции Ж. Фоконье и М. Тернера, где двухмерная модель дополняется родовым пространством, содержащим основу, применимую как к целевому домену, так и к домену-источнику, и смешанным пространством, зачастую содержащим новую структуру, которая не проецируется ни одним из исходных пространств [Turner, Fauconnier1995: 184]. Данная теория, в отличие от теории концептуальной метафоры, подчеркивает динамический аспект метафоризации.
Особый интерес представляет собой анализ механизма концептуальной интеграции в метафорах в медийном дискурсе, в частности в заголовках статей, поскольку заголовок отличается краткостью и смысловой насыщенностью и призван заинтересовать читателя. Можно предположить, что эти характеристики заголовка инициируют у реципиента порождение новых смыслов. Целью данной статьи является исследование когнитивной организации ментальных пространств в заголовках статей, содержащих метафору. Было проанализировано 57 заголовков выпусков электронной версии англоязычного новостного журнала The Economist за 2021 и 2022 г. В качестве одного из наиболее демонстративных примеров действия механизма концептуальной интеграции был выбран заголовок «A Wave of Covid 19 Reveals Flaws in China’s Health System» («Волна Ковид-19 показывает недостатки в китайской системе здравоохранения»).
В данном заголовке оба исходных пространства (пандемия и система здравоохранения Китая) сами по себе представлены метафорами. С одной стороны, болезнь, этапы которой приходят как волны, сравнивается с водой в концептуальной метафоре ковид — это море. С другой стороны, целевое пространство концептуализируется в метафоре здравоохранение — это дно моря, потому что отходящая волна обнажает недоработки в организации медицинской помощи. Пространство воды проецируется одновременно на пространство болезни и на пространство медицинской системы. От входных пространств родовое пространство этого заголовка наследует признаки концепта воды: волновую природу ее движения, а также потенциальную возможность воды скрыть или проявить проблему, невидимую в условиях неподвижности воды. Так в родовом пространстве актуализируются концепты «движение» и «проблема». 
Поскольку дно видно только тогда, когда волна откатывается, внимание фокусируется на моменте отхода волны как главном факторе обнаружения проблемы, а динамика приобретает первостепенное значение. Именно повторение циклов эпидемии открывает недостатки, а значит, система здравоохранения устойчива и работоспособна лишь при определенной стабильности (либо при общем хорошем состоянии здоровья населения, либо, наоборот, в условиях тотальной пандемии). Только движение, разрушающее статику, показывает проблемы. 
Смешанное пространство выдвигает на первый план то новое, что не содержится в родовом пространстве. В данном случае бленд концептов, содержащихся в родовом пространстве, акцентирует противоречие: при подобных сравнениях («болезнь накрыла как волна», «идет новая волна болезни») обычно приближение волны влечет проблемы, а в данном заголовке, вопреки ожиданиям, именно удаление волны обнажает проблему. В результате действия механизма перефокусирования внимания концепт накрывающей волны как источника проблем отходит на второй план и акцентируется откатывающаяся волна как триггер проблем. При этом концептуализируется опасность, исходящая от дна, которое ранее ассоциировалось с надежностью и защитой. Это и есть то новое, что появляется в смешанном пространстве данной метафоры.
Анализ показывает, что в понимании сложно структурированной метафоры в заголовках, содержащих концептуальные метафоры в исходных пространствах, важную роль играет как механизм концептуальной интеграции ментальных пространств, так и механизм перефокусирования внимания. Именно за счет изменения фокуса внимания на первый план выходят новые смысловые структуры. Эти концепты могут противоречить ожиданиям, созданным довольно конвенциональными метафорами, в которых болезнь уподобляется воде. 
Болдырев Н.Н. Когнитивная семантика. Введение в когнитивную лингвистику: курс лекций. Изд 5-е, испр. и доп. Тамбов. Издательскмй дом «Державинский». 2021. 236 с. 
Кубрякова Е.С. Краткий словарь когнитивных терминов Текст. / Е.С. Кубрякова, В.З. Демьянков, Ю.Г. Панкрац и [др.]. М. : ИПО «Лев Толстой».1996. 248 с.
The Economist. URL: https://www.economist.com/china/2022/12/19/a-wave-of-covid-19-reveals-flaws-in-chinas-health-system
Turner M., Fauconnier G. Conceptual Integration and Formal Expression // Metaphor and Symbolic Activity.1995. V.10. № 3. P.183–203.

Рефлексы устной речи в диалогах учебных пособий XV - XVII вв. Reflexes of oral speech in the dialogues of textbooks of the 15th - 17th centuries.

Знание иностранных языков долгое время определялось владением мертвыми языками, прежде всего латынью как языком Римской церкви, которая была linqua franca в Европе, но по религиозным причинам не имела распространения в России. С переходом на родные «народные» языки, примерно 600 лет тому назад, начинается освоение живых языков [Glück 2002] и с этой целью создаются первые двуязычные и многоязычные пособия по обучению языкам. Необходимость таких пособий тесно связана как минимум с двумя целеполаганиями: торгово-коммерческим и культурно-познавательным, которые также определяются, соответственно, как инструментальное и интегративное [Kirschner 2004:2; Schröder 2000:682]. Такое противопоставление, с одной стороны, может быть заложено в названии самого учебного пособия, вытекать из тематики предлагаемых бесед и словника к ним, с другой стороны, указывать на предполагаемые сферы использования (в деловых поездках, для путешествий, и далее с расширением социально-культурного контекста, особенно в XVII в., для ведения галантной беседы, для демонстрации хороших манер во время ритуала рассадки за столом, при принятии пищи и т.п.). Появление разговорников и пособий по обучению иностранным языкам (Sprachbuch, Gesprächsbuch) обусловлено коммуникативными запросами общества, его торговыми, политическими и культурными связями для обеспечения определенного минимума общения на несложные бытовые и деловые темы в рамках коммуникативных ситуаций, представленных как совокупность готовых продуктов речевой деятельности, т.е. определенных текстов-диалогов или отдельных фраз, соотносящихся с реалиями и коммуникативными ситуациями и отражающие картину мира той или иной эпохи. Бытовые и деловые ситуации в первых учебных пособиях обычно описываются как диалоги двух или нескольких людей (например, у Невенбурга (1629 г.) такая ситуация дается под рубрикой «Ein gesprech Zweyer guten freunde» «Разговор (беседа) двух добрых друзей»). Аутентичность предложенных в пособиях диалогов, несмотря на то, что многие авторы указывают на их универсальность, повседневность, повторяемость и взятие их из жизни, может вызывать сомнения прежде всего из-за отсутствия широкого контекста и некоторой надуманности с позиций современности некоторых тем (например, как правильно сложить белье для сушки, как попасть на предполагаемую свадьбу и т.п.). Аутентичность базируется на различных этикетных формулах (приветствие, прощание, приглашение к столу, тост, молитва и т.п.), обращениях в зависимости от социального статуса коммуникантов, использовании пословиц, иногда даже ненормативной лексики, что предполагало возможность ориентироваться в новой языковой среде. Кроме этого, в диалогах присутствуют и такие показатели устной речи, как императивы, вопросы, модальные глаголы, частицы, междометия. См., например, вполне современный разговор за столом во время обеда: Peter: Warumb issestu nicht deine suppen? Weil sie warm ist? Franz: Sie ist noch zu heisz. Maria: Hans, bring brot her. Rogier hat kein brot, hole einen Teller, bring den senff her. Peter: Gebt mir die bierkanne. Rogier: Neempt sie, lasset sie nicht fallen. Peter: Gebt mir sie her, ich halte sie wol [Colloquia 1656: 24a - 25a]. 

Colloquia, et dictionariolum octo linguarum, Latinae, Gallicae, Belgicae, Teutonicae, Hispanicae, Italicae, Anglicae, et Portugallicae, Liber omnibus linguarum studiosis domi, ac foris apprime necessarius. Colloques ou Dialogues avec un Dictionaire en huict langues […] Colloquien oft t’samen-sprekingen met eenen Vocabulaer in ach spraken […]Venetiis, Ex Typographia Iuliana, MDCL-VI. [1656]. Hrsg. von Maria Helena Abreu et al. (a cura di Riccardo Rizza), Viareggio-Lucca: Mauro Baroni, o. J. Glück H. Deutsch als Fremdsprache in Europa vom Mittelalter bis zur Barockzeit. Berlin, New York: Walter de Gruyter. 2002. 606 S. 
Kirchner K. Motivation beim Fremdsprachenerwerb. Eine qualitative Pilotstudie zur Motivation schwedischer Deutschlerner // Zeitschrift für Interkulturellen Fremdsprachenunterricht: Didaktik und Methodik im Bereich Deutsch als Fremdsprache (ZiF). 2004, (Jg. 9 / Heft 2) – URL: https://zif.spz.tu-darmstadt.de/jg-09- 2/beitrag/Kirchner2.htm – Download vom 03.01.2022. Schröder K. Kommerzielle und kulturelle Interessen am Unterricht der Volkssprachen im 15. und 16. Jahrhundert //Auroux, S. et alii (Hrsg.): History of the language sciences: an international handbook on the evolution of the study of language from the beginnings to the present. Berlin [u.a.]: Walter de Gruyter, 2000, (Vol. 1; Handbücher zur Sprach- und Kommunikationswissenschaft – Bd. 18). S. 681–687.

Словарь Французской академии как фактор стандартизации национального языка

Ключевые слова: Французская академия; лексикография; французский язык; нормирование языка; толковый словарь.

Короленко Ольга Игоревна — канд. филол. наук, старший преподаватель кафедры французского языка и лингводидактики ИИЯ МГПУ
Нерсесова Элина Витальевна — канд. филол. наук, доцент, доцент кафедры языкознания и переводоведения ИИЯ МГПУ

Европейские научные сообщества XVI–XVIII вв. организовывались с целью установить общеупотребительные нормы в национальных языках, которые пришли на смену латинскому языку практически во всех сферах жизни. Одним из таких научных сообществ и стала Французская академия, созданная в 1635 г. Таким образом, закономерна постановка задачи королевской властью перед Академией — создать словарь, который бы соответствовал запросам времени. Языковая политика направлена на нормализацию и кодификацию языка [Скрелина 2019]. Создание словарей, особенно таких, какими являлись первые академические словари национальных языков, имело большое общекультурное и научное значение. Согласно статье XXVI Устава Французской академии, для нормирования французского языка предписывалось создание словаря (un dictionnaire), грамматики (une grammaire), риторики и поэтики (une rhétorique et une poétique). Словарь Французской академии вышел в 1694 г. в двух томах [Викулова 2015: 72; Дискурс ...2018: 144]. Словарь отвечал главному принципу — компромиссу между прежней, этимологической орфографией и орфографией, основанной на современном произношении. Таким образом, вопреки многим трудностям на разных этапах создания Словаря Французской академии, цель, заключавшаяся в том, чтобы утвердить современное состояние языка, сделать его нормой для всех времен, была достигнута. Решая задачу нормирования языкового употребления, составители приводили в порядок лексическую систему, касаясь практически всех уровней языка: фонетики, орфографии, морфологии, стилистики, синтаксиса. Французская Академия проводила языковую политику, следуя двум требованиям к литературному языку, выдвинутым Малербом, — ясности и правильности — пуристическими принципами. Основной характерной чертой пуризма было стремление к очищению литературного языка от иноязычных заимствований, неологизмов, а также естественного проникновения в литературный язык ненормированных лексических и грамматических элементов [Захарова 2009: 15]. Обратимся к структуре словаря Французской Академии: Фронтиспис, Титульный лист, Послание Королю (Au Roy-epistre), Предисловие (Préface), Список членов Французской Академии, после смерти канцлера Сегье, который стал преемником господина кардинала Ришелье (Liste de l’ Académie françoise, le Roy, Protecteur, après le decès de Monʃieur le Chancelier Seguier, qui avoit ʃuccedé à Monʃieur le Cardinal de Richelieu), Привилегия Короля (Privilege du Roy), Список используемых сокращений (Explication des Abbreviations dont on ʃe ʃert dans ce dictionnaire), Словарные статьи, Дополнения и исправления (Additions et corrections), Список статей в словаре Французской Академии (Table du dictionnaire de L’Académie Françoise). Авторитетный романист Р. А. Будагов [2002: 30] отмечал: «Французский национальный словарь, вышедший в свет на рубеже XVIII столетия, открывал собой новую эру в развитии французской культуры, новую эпоху, когда молодая буржуазия не только стала заниматься государственными делами и интересоваться экономическими проблемами, но и судить об «идеологических ценностях», пересматривая и осмысляя их с новой точки зрения». Отмечается, что первое издание Словаря Французской Академии вызвало серьезные нарекания со стороны современников. В качестве основных недостатков Словаря можно выделить следующие особенности: 1) медлительность работы над Словарем; 2) строгие принципы отбора слов; 3) неясные и неточные определения; 4) состав словника; 5) отдельные слова или значения даются в словаре без примеров. Несмотря на недостатки и трудности создания, Словарь Французской академии признан настоящей энциклопедией языка и был переиздан множество раз (1718, 1740, 1762, 1798, 1835, 1878, 1932–1935 гг.), продолжается публикация девятого издания словаря. Следует отметить, что сейчас словарь публикуется не только в печатном виде, но и в электронном. На сайте Французской академии раздел Le Dictionnaire посвящен Словарю. Особое внимание уделяется девятому изданию. Сайт знакомит посетителей с предисловиями каждого из переизданий. Особую ценность представляет собой подраздел Dictionnaire en ligne, дающий ссылку на новый портал Portail numérique du Dictionnaire de l’Académie française, который помогает проследить историю слова, осуществляя поиск во всех девяти изданиях данного Словаря. 
 Литература: 1. Будагов Р.А. Развитие французской политической терминологии в XVIII веке. 2-е изд. М.: Добросвет-2000, 2002. 175 с. 2. Викулова Л.Г. Легитимация научного филологического знания: (XVII век, Франция) // Человек. Язык. Время: материалы XVII конф. Школы-семинара им. Л.М. Скрелиной с междунар. участием (М., 16–18 сент. 2015 г.) / редкол.: Л.Г. Викулова (отв. ред.), А.В. Щепилова, С.В. Михайлова, И.В. Макарова]. М., 2015. С. 68–75. 3. Дискурс как универсальная матрица вербального взаимодействия / отв. ред. О.А. Сулейманова; ред. кол.: Л. Г. Викулова, О. Г. Лукошус. М.: ЛЕНАНД, 2018. 318 с. 4. Захарова Е.А. Отражение лексикографической практики Словаря Академии французской в Словаре Академии российской (1789–1794) [Текст] // Российская Академия (1783–1841): язык и литература в России на рубеже XVIII–XIX веков / под ред. А.А. Костина, Н.Д. Кочетковой, И.А. Малышевой. СПб.: Санкт-Петербургский науч. центр РАН [и др.], 2009. — С. 13–25. 5. Скрелина Л.М. История французского языка: учебник для бакалавров / Л.М. Скрелина, Л.А. Становая. — 3-е изд. — М.: Издательство Юрайт, 2019. 463 с.

Роль диалекта в политической коммуникации Южной Германии The role of dialect in South German political communication

Начиная с 70-х гг. XX в. в лингвистике все больше внимания стало уделяться прагматическому и социофункциональному аспекту вариативности. Особо богатым исследовательским материалом обладают языки с ярко выраженной полицентричностью, как, например, немецкий: помимо его национальных вариантов в Австрии, Швейцарии, которые, в свою очередь, тоже не однородны, на территории Германии до сих пор сильны диалекты. Особенно актуальным это является для Южной Германии, которая, в силу культурно-исторических и политических причин, сохранила свою региональную идентичность. 
Рассуждая о роли диалекта, мы отметим, что он является языковой формой, использующейся преимущественно между членами семьи, близкими друзьями и знакомыми. Однако сегодня его функциональные возможности не ограничиваются межличностной коммуникацией, и диалект продолжает осваиваться другими сферами — например, рекламой, PR, интернет-коммуникацией, политикой и др., что не в последнюю очередь детерминировано его стилистическим потенциалом. Таким образом, мы можем наблюдать довольно парадоксальную ситуацию: с одной стороны, диалект теряет свои позиции ввиду глобализации, но, с другой стороны, в условиях социальных и экономических потрясений наблюдается тенденция «возврата» к диалекту (особенно в Старой Баварии).
Следует отметить, что в отечественной лингвистике большая часть исследований национальной вариативности так или иначе сфокусирована на его анализе в художественной литературе (В. Б. Меркурьева, В. А. Чукшис, А. Я. Скородумова, Е. О. Шаповалова и др.), при этом проблема его реализации в других типах коммуникации, несмотря на свою перспективность, не получила должного внимания.
В политическом дискурсе речевое воздействие осуществляется с помощью различных лингвистических средств — полемичность и экспрессивность политической коммуникации на региональном уровне успешно обеспечивают диалектизмы ввиду своего стилистического потенциала. Многие политики локального уровня, особенно в южнонемецких землях (Бавария и Баден-Вюртемберг), намеренно используют в своей речи диалект, транслируя целевой аудитории — жителям соответствующего региона и продуктивным носителям диалекта — свою приверженность региональным традициям: на фоне выраженной дихотомии «свой-чужой» использование диалекта воспринимается консервативными южанами положительно и вызывает у них доверие, что приближает политиков к народу.
В докладе предлагается рассмотреть, в каких ситуациях политической коммуникации используется диалект и какие функции он реализует. Анализ базируется на материале более 60 текстовых и графических примеров с мотивированным использованием диалекта из интернет-источников: преимущественно статьи на политическую тематику, скрипты выступлений политических деятелей Южной Германии (Х. Айвангер, Э. Хубер, В. Кречман, Х. Зеехофер, Э. Штойбер, Ф. Й. Штраусс и др.) и приветственных монологов на Нокхербергском фестивале крепкого пива (нем. Starkbierfest am Nockherberg), размещенных на официальных сайтах газет южнонемецкого региона (Schwarzwälder Bote, Südwest Presse, Rems-Zeitung, Münchner Wochenanzeiger, Augsburger Allgemeine и др.) и других информационных ресурсах (Bayerische Rundfunk, Facebook). Материал проанализирован с учетом особенностей политического ландшафта Южной Германии и современной языковой политики Баварии и Баден-Вюртемберга, что также позволяет оценить перспективы развития диалекта в исследуемом регионе. 
Необходимо отметить, что практически во всех случаях диалект представлен в виде вкраплений (в основном на лексическом уровне) — в «чистом» варианте в современной политической коммуникации он встречается довольно редко, что мотивировано рядом факторов — от лингвистических (отсутствие закрепленных норм транскрипции диалектной речи и неоднородность диалектов) до этических (недопустимость исключения из коммуникации не-носителей диалекта) и политических (в перспективе диалект может помешать карьерному росту региональных политиков, что отчасти подтверждает история с участием Ф.Й. Штраусса в выборах в Бундестаг). 
В результате прагматического анализа диалектных вкраплений в политическом дискурсе был выявлен ряд функций диалекта, которые обеспечивают эффективность политической коммуникации на региональном уровне:
1. имиджевая функция: на контрасте со стандартным языком диалект традиционно ассоциируется с родиной, семьей и вызывает позитивные эмоции, что успешно используется для формирования привлекательного имиджа партий и приближения политических фигур к народу;
2. эмотивная функция: диалект воспринимается как более экспрессивная форма речи, которая позволяет емко и ярко выразить необходимый спектр эмоций по отношению к личности или ситуации (в южнонемецком регионе часто с саркастическим подтекстом);
3. аттрактивная функция: привлечение внимания к социально-политическим, экономическим и др. проблемам достигается за счет языковой игры с использованием диалектных вкраплений;
4. фатическая функция: использование диалекта позволяет быстро найти контакт с целевой группой и смоделировать доверительную атмосферу.

Трехъязычные топонимы как специфическая черта культурного ландшафта в ладинской части Южного Тироля Trilingual toponyms as a specific feature of the cultural landscape in the Ladin part of South Tyrol

Топонимы, как важный элемент языковой картины мира, обладают высокой этнокультурной значимостью, сохраняя и передавая через поколения информацию об историческом прошлом, о путях и границах расселения народов, их культуре, моральных и этических ценностях и т.п. [Фаткуллина 2015]. Ввиду своего местоположения на стыке романской и германской культур, а также уникальной истории, Южный Тироль представляет особый интерес с точки зрения изучения топонимов. Данная область, некогда часть австрийской федеральной земли Тироль, отошла Италии после Первой мировой войны. На тот момент на территории Южного Тироля немецкоговорящими были 90% населения, которые с приходом к власти Бенито Муссолини, считавшего местное население лишь германизированными потомками римлян, попали под агрессивную итальянизацию, Был введен запрет на употребление слова Южный Тироль / Südtirol (осталось только итальянская форма Альто-Адидже ‘верховья реки Адидже’), немецкоязычные топонимы, в том числе дорожные указатели были переименованы на итальянский манер, практически полностью исчезли газеты на немецком, преподавание в школах и делопроизводство были также переведены на итальянский. Долгие десятилетия после войны Австрия и Южный Тироль боролись за восстановление прав немецкоязычного населения, которое завершилось лишь в 2001 году с получением статуса автономии: Альто-Адидже в составе провинции Трентино (отсюда полное название Трентио-Альто-Адидже) выделили в автономную область Больцано. Особый интерес для данного исследования представляют топонимы части Южного Тироля, в которой распространен редкий, находящийся под угрозой язык — ладинский. Ладинский язык, называемый его носителями, ладинами, lingaz ladin, наравне с романшским (представлен в кантоне Граубюнден в Швейцарии) и фриульским (распространен в северо-восточной Италии), относится к ретороманской подгруппе романской группы языков. Общее число говорящих на ладинском достигает в настоящее время ок. 30 000 человек (4,5% жителей региона), проживающих в пяти долинах (соответствующих пяти основным говорам ладинского) вокруг горного массива Селла в Доломитовых Альпах: Валь Бадия, Валь Гардена, Валь ди Фасса, Фодом и Ампеццо. Как и все романские языки, ладинский (latinus > ladin) восходит к вульгарной латыни, обнаруживая в своей грамматике и словаре влияние нероманских языков, преимущественно кельтского и ретского. Особенно очевидно данное влияние прослеживается в топонимах: Mantёna (Mantena, Montal) — кельтский суффикс ÉNA; Mareo (Marebbe, Enneberg) <*MARRA ‘груда камней’, Crosta (Monte Pares, Paresberg) <*KROBUSTA, Rina <*ELINA, Sotgherdёina Inn; *TRAGISA ‘быстро бегущие воды’> Trisanna; *AMBE ‘torrente’> Ampaß; *VINDOLAIO ‘campo bianco’> Vandoies и др. [Heilmann, Plangg 1989: 732, 733].
Как и немецкий язык в Южном Тироле, ладинский также жестко притеснялся во времена фашистов. В угоду итальянским вариантам вытеснялись исконно ладинские и привычно немецкие наименования топонимов: Venosta < Venuesta / Vinschgau, San Candido< Sanciana / Innichen, Bolzano < Bulsan / Bozen, Bressanone < Persenon / Brixen, Ortisei< Urtijёi / St. Ulrich, Trento < Trёnt / Trient. В настоящее время в долинах Гардена и Бадия действует закон о региональном трехъязычии: ладинский – немецкий – итальянский. При этом официальный статус имеют только итальянские топонимы, на практике же немецкие и ладинские наименования приравнены к итальянским. Все больше на дорогах региона встречаются указатели на трех языках: Naturpark Puez-Geisler / Parco naturale Puez-Odle / Parch natural Pöz-Odles. А с недавнего времени наметилась тенденция к переходу на моноязычные указатели: совершенно очевидно это прослеживается в отношении микротопонимов (небольших местных объектов внутри поселения): так, на лесных развилках можно встретить таблички только на ладинском: Piza de Pore (гора), Coi (область с 300 жителями), Larciunei (отель). Но даже и в туристических регионах, например, на горнолыжном курорте Альта Бадиа читаем Calfosch вместо Colfosco, La Ila вместо La Villa San Ciascian вместо San Cassiano и т.д.
Подводя итог, можно с уверенностью сказать о том, что сложившаяся в настоящее время ситуация в топонимике исследуемого региона свидетельствует о существенных сдвигах в сторону его общей ладинизации. Существенную роль в данном процессе играет деятельность Института Ладин Микура-де-Рю, основанного в 1976 г. в Сан-Мартин-де-Тор в целях изучения и популяризации ладинского языка и культуры.
1. Фаткуллина Ф.Г. Топонимы как компонент языковой картины мира // Современные проблемы науки и образования. — 2015. — № 1–1.; URL: https://science-education.ru/ru/article/view?id=18126 (дата обращения: 08.01.2023). 
2. Heilmann, Luigi / Plangg, Guntram A., Ladinisch: externe Sprachgeschichte, in: LRL 3 (1989), 742–753. 
3. Институт ладинского языка и культуры: https://micura.it/la/

Формулы вежливости в диахронии: на материале немецко-русских и русско-немецких разговорников XIX–XXI вв.

Своеобразие разговорника как жанра лингводидактической литературы состоит, прежде всего, в неопределенности статуса: речь идет не об учебнике, так как цель разговорника заключается не в обучении иностранному языку, а в обеспечении «в условиях незнания (или неполного знания) иностранного языка некоторого минимума общения в заранее очерченных коммуникативных ситуациях» [Норман 2002: 171]. Разговорник нельзя назвать и словарем в его привычном понимании в силу тематического расположения материала и принципа составления, опирающегося на языковой опыт авторов, который неизбежно отражает субъективные представления о частотности употребления языковых единиц. Задача разговорника состоит лишь в имитации знаний иностранного языка, в том объеме, который необходим для достижения определенных коммуникативных целей. Разговорник определяют, следовательно, как «собрание некоторого количества изолированных или связанных между собой фраз (реплик) на родном языке вместе с их переводом на неродной (иностранный) язык». [Норман 2002: 171]. 
Если возникновение разговорников в XIV–XVI вв. связано с коммерческими интересами и почти полным отсутствием пособий для изучения иностранного языка, то к XIX в. существует уже большое количество учебников европейских языков. Разговорник при этом не исчезает, а лишь обособляется, вероятно, в силу его актуальной для любого языкового сообщества практической направленности. Отсюда и обозначения «разговоры» и «собрание употребительных речений» - в русском языке, в немецком языке в разные периоды использовались термины Sprachführer, Gesprächsbuch, Sprachbuch, Konversationsbuch.
В качестве материала данного исследования послужили общие (учебные и туристические) русско-немецкие и немецко-русские разговорники XIX–XXI вв. Специальные разговорники, составленные для представителей определенных профессий (медицинские, военные, технические и т.д.), к исследованию не привлекались.
Неотъемлемой частью коммуникации в любой культуре является вежливость. В разговорниках, предполагающих общение между малознакомыми людьми в ситуациях, которые направлены на достижение определенных целей (в основном на получение информации) формулы вежливости приобретают особое значение, так как именно речевой этикет способствует поддержанию общения в эмоционально положительной тональности в соответствующих речевых ситуациях [Балакай 2001: 3]. При этом отмечается, что речевой этикет связан с зоной устойчивых, стереотипных коммуникативных единиц языка и предписывает использование формул общения, которые не строятся каждый раз заново, а используются в готовом виде [Формановская, 2005: 70]. А.Г. Балакай в «Словаре русского речевого этикета» выделяет десять тематически объединенных рядов речевого этикета: Приветствие при встрече; Обращение, привлечение внимания; Знакомство; Благодарность; Извинение; Пожелания, поздравления; комплименты, похвала, одобрение и т. д. [Балакай, 2001: 587–652]. Выделенные А.Г. Балакай ряды речевого этикета в силу их универсального характера соответствуют и представленным в разговорниках коммуникативным практикам. В рамках нашего исследования особое внимание уделяется формулам вежливости, которые реализуются в таких коммуникативных практиках как «просьба», «приглашение», «предложение», «совет» (рассматриваются также варианты согласия, положительного ответа на просьбу, несогласие, возражение, отказ, ответы на возражение, отказ). Предпринимается попытка выстроить диахроническую ось формул вежливости, проследить способы их языковой реализации в разговорниках разных исторических периодов.
Так, например, если рассмотреть способы выражения просьбы в текстах разговорников, то можно заметить постепенное «упрощение» формул вежливости. В изданиях XIX в. встречаем следующие фразы:
Не будет ли милость ваша, выслушать меня на минуту. — Wollten Sie mir wohl einen Augenblick Gehör schenken;
Erzeigen Sie mir die Gnade (den Gefallen). — Окажите мнѣ милость (любовь);
Gewähren Sie mir dies Zeichen Ihrer Freundschaft. — Окажите мнѣ сей знакъ дружества. 
Примечательно использование высокопарных, в современных реалиях —устаревших, устойчивых языковых единиц как в русском, так и в немецком варианте.
В изданиях XX в. для выражения вежливой просьбы используется вопрос с модальным глаголом «Darf ich …?», чаще — императив с «bitte». В русском варианте — формула «будьте добры», вопрос с модальным глаголом как косвенный речевой акт просьбы, классическая формула вежливости «пожалуйста». 
Будьте добры, дайте мне… — Geben Sie mir bitte…; 
Можно мне (нам) попросить вас? — Darf ich (dürfen wir) Sie bitten?; 
 Помогите мне (нам), пожалуйста, разыскать (выяснить)… — Helfen Sie mir (uns) bitte… aufzusuchen (zu erfahren);
В разговорниках XXI в. чаще встречается не привязанная к конкретной ситуации формула вежливости, предписывающая извинение за беспокойство и одновременно служащая своеобразным обращением, а затем разные варианты предполагаемого вопроса:
Извините, скажите, пожалуйста,… — как пройти? — как проехать? — где находится? — который час? — Entschuldigen Sie bitte… — wie komme ich..? — wie komme ich..? — wo ist..? — wie spät ist es?
Анализ коммуникативных практик «приглашение», «предложение», «совет» также предоставляет возможность проследить постепенное изменение норм коммуникативного поведения. Наблюдается значительное сокращение общего количества формул вежливости, меняются языковые средства выражения вежливости. Исследование формул вежливости в диахронии позволяет, помимо прочего, установить их ситуативную привязку и подтвердить тезис о тесной связи разговорника и представленных в нем языковых единиц со временем его создания.
1) Балакай А.Г. Словарь русского речевого этикета: 2-е изд., испр. и доп. // М.: АСТ-ПРЕСС. 2001. 672 с.
2) Норман Б.Ю. Жанр разговорника: между текстом и языком // Жанры речи. Саратов: Колледж. 2002. С.171–186.
3) Формановская Н.И. Культура общения и речевой этикет // М.: Издательство ИКАР, 2005. 2-е изд. 250 с.

Метаязыковые характеристики вежливого обращения автора к читателю (на материале немецких искусствоведческих текстов XVIII века)

Представленный вниманию коллег доклад посвящен метатекстовым особенностям научного текста, а именно тому, как и с какой функцией манифестируется категория вежливости в искусствоведческом немецкоязычном тексте XVIII века. Понятие "метатекст" вошло в лингвистику после выхода в 1978 году статьи "Метатекст в тексте" авторства Анны Вежбицкой. В ней она рассматривает т.н. "метатекстовые нити", которые выполняют в тексте самые разные функции (скрепляют, усиливают, проясняют). Ни один текст не может без них обойтись, но иногда их можно ликвидировать без вреда для примарного сообщения [Вежбицкая, с. 421]. Р.О. Якобсон более однозначно трактует метатекстовые элементы, в его понимании они должны выполнять метатектстовую функцию, то есть предметом становится код текста [Якобсон 1975, с. 202]. Категория вежливости безусловно входит в группу метаязыковых характеристик. Р. Лакофф заостряет наше внимание на том, что чаще вежливые формулировки задействуются, чтобы избежать конфликтной ситуации нежели чем, чтобы внести в сообщение дополнительную ясность [Lakoff, p. 297].
 К актуализаторам вежливости можно, например, отнести: прилагательные со значением уверенности (sicher, natürlich), императив, эмоциональные выражения и/или инклюзивное местоимение "wir". Так, автор апеллирует к общему кругозору читателя и таким образом стремится солидаризироваться с ним в общей академической области. 
 Обычно авторы используют местоимения первого лица с глаголами, передающими чужую речь, чтобы прокомментировать чужие исследования или представить свои собственные. Используя местоимения первого лица, автор принимает решение остраниться и примерить на себя в тексте разные роли. Как правило, местоимение первого лица "wir" в научном тексте может иметь либо инклюзивную, либо эксклюзивную семантическую референцию. Если инклюзивное "wir" относится как к писателю, так и к читателю, то эксклюзивное "wir" читателя исключает. Использование писателями инклюзивного "wir" предполагает, что читатели рассматриваются как коллеги-исследователи, и является сигналом интенции автора сократить разрыв между собой и реципиентом. Использование инклюзивного "wir", таким образом, сокращает дистанцию между автором и читателем.
 Кроме прочего, вкрапления вежливости могут фигурировать в тексте в качестве императивных конструкций или эмоциональных выражений. Используя императив, исследователи получают возможность взаимодействовать с потенциальным читателем в менее формализированном режиме. Тем самым они инструктируют читателей и дают им импульс для дальнейшего исследования (например, популярное в научных текстах клише vgl.). 
 Стратегии т.н. негативной вежливости используются автором для того, чтобы избежать навязывания своих взглядов читателям. В полученных данных используются следующие стратегии негативной вежливости: проявление осторожности путем хеджирования, демонстрация отсутствия стремления навязать свою точку зрения и приписывание себе всей ответственности путем персонализации.
 Материал исследования интересен тем, что немецкие тексты об искусстве второй половины XVIII века стали классикой искусствоведения и именно в них впервые описывается новый метод анализа произведения искусства. Так, например, одного из наших авторов - И.И. Винкельмана называют "отцом искусствоведения". Тем интереснее обратить внимание на нормы вежливости в научном тексте куртуазного XVIII века. Следует также отметить, что искусствоведческий текст — это текст с сильным авторским началом, а потому стиль повествования будет довольно сильно разниться от автора к автору, несмотря на общие требования научного изложения.
 Исследование показало, что в исследуемых текстах присутствуют как позитивные, так и негативные стратегии вежливости. Результаты демонстрируют, что в исследовательских статьях читатель активно, пусть и незримо присутствует в тексте. В целом, позитивные стратегии вежливости используются исследователями для демонстрации солидарности с коллегами-исследователями и научным сообществом в целом. 
 
 Lakoff R. The logic of politeness or minding your p's and q's. Chicago Linguistic Society, 8, 1973, p.292-305.
 Вежбицкая А. Метатекст в тексте // Новое в зарубежной лингвистике. Вып. 8. М., 1978;
 Герд, А. С.: Специальный текст как предмет прикладного языкознания. // Прикладное языкознание: Учеб. / Отв. ред. А. С. Герд. СПб.: Изд-во С.-Петерб. ун-та, 1996. - С. 68- 90.
 Якобсон, Р. О.: Лингвистика и поэтика. Структурализм: "за" и "против". - М., 1975. 
 Goethe, Johann Wolfgang: Über den sogenannten Dilettantismus oder die praktische Liebhaberey in den Künsten. In: Goethes Werke. Vollständige Ausgabe letzter Hand. 44. Band: Goethes nachgelassene Werke. Cotta, Stuttgart und Tübingen 1833, S. 256–285. Digitalisat.
 Lessing, Gotthold Ephraim: Laokoon. Oder: Über die Grenzen der Malerei und Poesie. Mitbeiläufigen Erläuterungen verschiedener Punkte der alten Kunstgeschichte (ReclamsUniversal-Bibliothek, 271). Reclam, Stuttgart 1994.
 Winckelmann, Johann Joachim: Gedanken über die Nachahmung der griechischen Werke inder Malerey und Bildhauerkunst. Zweyte vermehrte Auflage. Walther, Dresden/Leipzig1756 (Digitalisat).

КЛЮЧЕВЫЕ СЛОВА: XVII век; ранненововерхненемецкий период; сложноподчинённое предложение; афинитная структура; поэтическая речь.

Доклад посвящен изучению сложного предложения, а именно гипотаксиса, на материале стихотворных текстов ранненововерхненемецкого периода истории немецкого языка. Одной из основных причин является то, что именно «в языке XVII–XVIII вв. (особенно в немецкой классической литературе) достигается наивысшая точка развития сложного, преимущественно гипотаксического (или комбинированного) предложения.» (Семенюк 2010: 3). На материале стихотворных текстов XVII в. в докладе рассматривается одно из наиболее характерных явлений синтаксиса данного периода — афинитность или элиминация финитного глагола сказуемого в придаточных предложениях. Элиминация финитного глагола предиката традиционно рассматривается в исторической грамматике немецкого языка как один из важных вариантов оформления придаточного предложения. Под афинитными структурами понимаются чаще всего придаточные предложения без какой-либо спрягаемой формы глагола, которая могла бы выступать в данном предложении. К явлению афинитности придаточного предложения в историческом развитии синтаксической системы немецкого языка в своих работах неоднократно обращались В. Г. Адмони (Admoni, 1980: 349; 1990: 196), Р. Эберт (Ebert, 1993: 440), Н.Н. Семенюк (Guchmann, Semenjuk, 1981: 64). В концепции В.Г. Адмони афинитность фигурирует как значимая тенденция развития синтаксического строя немецкого языка. «Расцвет этого явления приходится на XVI–XVII вв.: именно в этот период опущение спрягаемой формы вспомогательного глагола приобретает массовый характер, охватывая значительную часть придаточных предложений.» (Адмони, 1966: 128). В условиях увеличивающегося объёма цельного предложения в XVI–XVII вв. появляется тенденция «к более тесному сплетению и взамосвязыванию господствующего и подчинённого предложений» (Там же: 129). И чтобы дополнительно подчеркнуть зависимый характер последнего, его коммуникативную несамостоятельность, наряду с дистантным расположением предиката опускалась его спрягаемая часть. Р. Эберт наряду с придаточными предложениями без какой-либо спрягаемой формы глагола к афинитным структурам относит также конструкции haben, sein + zu + Infinitiv в модальном значении долженствования и конструкции с элиминацией модальных глаголов. Исследователи подчеркивают, что афинитность является признаком письменной формы языка. Афинитные структуры получили особое распространение в таких жанрах, как научный текст, проповедь, роман, трактат и др. Согласно В.Г. Адмони, афинитность характерна прежде всего для текстов, в которых на передний план выходит развёрнутое повествование и усложнение тематического содержания и которые характеризуются более высоким «стилистическим прицелом» (Адмони, 1966: 127). Н.Н. Семенюк считает афинитные структуры придаточного предложения преимущественно признаком делового языка. При исследовании стихотворных произведений немецких поэтов XVII века было выявлено, что афинитные структуры характерны и для стихотворной речи. Данное исследование призвано на материале ранненововерхненемецкой поэзии показать все случаи опущения спрягаемого глагола, раскрыть возможные причины рассматриваемого явления и степень его продуктивности. Подобный подход позволяет дать синхронную характеристику поэтического синтаксиса в рассматриваемый период развития немецкого языка с указанием основных тенденций. Типы афинитных предложений рассматриваются в исследовании как результат усечения вспомогательных глаголов haben, sein в придаточных предложениях со сложными временными формами — перфект и плюсквамперфект индикатива, sein, werden в придаточных предложениях с аналитическими формами страдательного залога — перфект и плюсквамперфект пассива. Анализ текстов выявил также случаи опущения глаголов haben, sein в инфинитивных оборотах с частицей zu в модальном значении долженствования. В стихотворных текстах зафиксированы и случаи элиминации модального глагола при сложном глагольном предикате. Как показал анализ эмпирического материала, «короткое» афинитное подчиненное предложение включается в обширные, разветвленные, «длинные» сложноподчиненные комплексы, характерные для ранненововерхненемецкого языка, причем афинитность характерна для любой позиции внутри сложного предложения: как в его середине на стыках разных придаточных, так и в самом конце всего цельного предложения. В композиционной структуре стиха, объединяющей в себе и композицию смысловую, и чисто языковую, и ритмическую, значительная роль афинитных предложений различных видов отмечается во всех композиционных частях. В стихотворных текстах они могут выполнять функцию зачина, то есть в сжатом виде формулировать тему, далее развивать ее или выполнять функцию концовки, то есть формулировать резюме по поводу изложенного в предыдущих строфах содержания. Исследование любого предложения, в том числе и элиминированного, выступающего основной, формирующей единицей текста, способствует пониманию поэтической стратегии восприятия и интерпретации текста. Исследование способов функционирования элиминированных предложений в рамках художественного текста нацелено на текст в целом, развивая тем самым теоретические и методологические аспекты теории текста. 
Цитируемая литература 
Адмони В.Г. Развитие структуры предложения в период формирования немецкого национального языка. — Л.: Наука, 1966. – 214 с. 
Семенюк Н.Н. Развитие сложного предложения в немецком языке XI–XVIII вв. М., Калуга: Эйдос (ИП Кошелев А. Б.), 2010. — 170 с. 
Admoni, V.G. Zur Ausbildung der Norm der deutschen Literatursprache im Bereich des neuhochdeutschen Satzgefüges 1470-1730. Berlin 1980, 363 S. 
Admoni, V.G. Historische Syntax des Deutschen. Tübingen: Niemeyer 1990, 287 S.
Ebert, R. (1993) Early New High German Grammar // Wegera, K. et al. (Hrsg.): Syntax. Tübingen, Niemeyer, pp. 313-484. (in German). 
Guchmann, M.M, Semenjuk, N.N. Zur Ausbildung der Norm der deutschen Literatursprache im Bereich des Verbs: (1470–1730); Tempus und Modus. Berlin: Akad.-Verl., 1981, 278 S.

Реализация категорий эвиденциальности и авторитетности в проповедях Бертольда Регенсбургского: прагматический аспект.

Предметом исследования являются категории эвиденциальности и авторитетности в историческом проповедническом дискурсе в прагматическом аспекте. Понятие эвиденциальности понимается как указание на источник информации. Кроме того, данная категория передает дополнительные сведения о мотивации и цели высказывания, характеризации описываемой ситуации и поводе её раскрытия [Кобрина 2006].
Н. А. Козинцева выделяет три типа эвиденциальных значений: 1) прямая эвиденциальность (сообщение говорящего базируется на информации, полученной им самим посредством органов чувств); 2) инференциальность (сообщение базируется на логическом выводе); 3) пересказывательность (сообщение базируется на информации, полученной от других лиц) [Козинцева 2007]. Анализ рассматриваемого нами материала позволяет выделить ещё один тип эвиденциальных значений – аутоэвиденциальность (сообщение говорящего актуализирует ранее сообщенную им информацию или базируется на его знаниях, представлениях, убеждениях).
Аутоэвиденциальные значения объективируются посредством глаголов речемыслительной деятельности ſprechen (говорить), ſagen (сказать), meinen (думать, полагать), gelouben (верить), wēnen (полагать), выражения fur gůt nemen (считать хорошим/правильным), модального глагола willen и выражения willen haben ʒu в сочетании с глаголами говорения, а также посредством частицы wol (выражающей значение современных wohl, gewiss). В большинстве случаев указание проповедника на себя, как источник информации, предваряет последующую информацию и позволяет подчеркнуть её принадлежность проповеднику, однако глагол gelouben используется в императивной конструкции gleube mir, что не только подчеркивает принадлежность высказывания проповеднику, но и оказывает прагматическое воздействие на адресата. Использование частицы wol повышает достоверность высказывания, проповедник показывает тем самым, что уверен в том, что он говорит.
Значения пересказывательности также выражаются посредством глаголов говорения ſprechen (говорить), ſagen (сказать), mormeln (бормотать) в активном и пассивном залоге, глаголов умственных операций leſen (читать), wēnen (полагать), gedenken (думать, полагать), kuͤnnen (знать), duͤnken (мнить, казаться), посредством модального глагола willen (в выявленных примерах значение глагола willen приближается к современному субъективному значению дистанцирования) и конъюнктивной формы möhten (по своему контекстуальному значению также близкое к современному субъективному значению дистанцирования глагола wollen), посредством конъюнктивных форм глаголов (можно говорить о формировании функции передачи чужой речи с помощью конъюнктива), посредством различных глаголов, не относящихся к глаголам речемыслительной деятельности, но выражающих в контексте указание на передачу информации (erʒeigen (указать), enbieten (передать послание), ſtēn (в значении ‘быть указанным в тексте’)). Особо выделяется использование модального глагола sulln в сочетании с глаголами говорения и последующим высказыванием. Данное сочетание используется проповедником с прагматической целью воздействовать на адресата, указать ему, что он должен говорить, что можно считать квазиэвиденциальностью.Пересказывательность в сообщении говорящего часто основывается на информации, исходящей из авторитетных источников, что свидетельствует о пересечении категории эвиденциальности с категорией авторитетности.
Авторитетность — это «одна из прагматических категорий, проявляющая себя в использовании пословиц, крылатых выражений, цитат, ссылок на мнение известных личностей и/или результаты тестов, апеллирующих к общепризнанным истинам и авторитетам» [Григорьева, 2007]. Среди средств выражения авторитетности выделяют маркеры авторитетности источника, прямо или косвенно указывающие на авторитетного автора, и маркеры авторитетности сообщения, ссылающиеся на авторитетные тексты [Кашкин, 2007:16].
В проанализированном материале можно выделить следующие маркеры авторитетности:
1) Маркеры авторитетности источника:
a) Непосредственное указание на авторитетный источник (Бог, различные святые, пророки);
b) Ссылка на источник информации обобщенного характера (выражается атрибутивной лексикой со значением неопределенности/обобщенности);
c) Субъектно-предикатные конструкции с определенно-личными местоимениями и неопределенно-личным местоимением man;
2) Маркеры авторитетности сообщения:
a) Непосредственное указание на авторитетный текст (in der heiligen epyſteln; in dem heiligen ewangelio; in den ʒehē geboten);
b) Апелляция к общепризнанным истинам (ſalomons wiſheit).
Таким образом, категории эвиденциальности и авторитетности в текстах проповедей служат, главным образом, для оказания прагматического воздействия на адресата проповеди с целью убеждения. Использование цитат с указанием авторитетного источника является одной из тактик убеждения в рамках стратегии рационального убеждения, поскольку проповедник апеллирует к рациональным суждениям и использует их в качестве поддерживающего аргумента. В то же время использование квазиэвиденциальных высказываний сближает категорию эвиденциальности с категорией персуазивности. 
1. Григорьева В. С. Дискурс как элемент коммуникативного процесса: прагмалингвистический и когнитивный аспекты: монография / В. С. Григорьева. – Тамбов: Изд-во Тамб. гос. техн. ун-та, 2007. – 288 с.
2. Кашкин В. Б. Авторитетность как коммуникативная категория / В. Б. Кашкин // Известия Волгоградского государственного педагогического университета. – 2007. – № 5(23). – С. 12–18.
3. Кобрина О. А. Модусные категории как способы выражения субъективного отношения человека к высказыванию // Вопросы когнитивной лингвистики. 2006. № 2. С. 90–100.
4. Козинцева Н. А. Типология категории засвидетельствованности // Эвиденциальность в языках Европы и Азии: сб. ст. п

Средства выражения модальности побуждения в руководствах по ведению домашнего и сельского хозяйства XVII в. Means of expression of the modality of inducement in 17th-century household and agricultural manuals.

Немецкий язык обладает широким спектром средств выражения модальности побуждения, включающим императив, субстантивные и адвербиальные эллиптические предложения, модальные глаголы в индикативе и конъюнктиве в сочетании с инфинитивом смыслового глагола, презенс индикатива, инфинитивные предложения, футур индикатив, причастие II, обороты с глаголами sein + zu + инфинитив и др., различающимися, как в приведённом перечне, частотностью употребления. Выбор средства зависит от того, служит ли побудительное высказывание для выражения приказа, просьбы или совета (рекомендации, наставления). Типы побудительных высказываний отличаются друг от друга коммуникативно-прагматическими характеристиками, среди которых выделяют категоричность, статус собеседников, тип исполнителя, официальность обстановки, наличие запроса от собеседника [Петрова 2008: 131-132]. Авторы руководств по ведению домашнего и сельского хозяйства XVII в. писали для широкой аудитории. Руководства предназначались для поместного дворянства, крупных и мелких землевладельцев, а также управляющих, богатых селян и горожан. Поскольку читателем мог оказаться любой, традиция устанавливала правила речевого поведения. Архитектоника текста, текстовые блоки и используемые в них средства подчинялись конвенциям жанра. Руководства состоят из наставлений по совместному проживанию (Sittenlehre) и хозяйственных знаний (Agrarlehre). Они представляли собой компиляцию трудов древнегреческих философов, римских аграрных книг и христианских норм. Первым написанным в жанре Hausväterliteratur руководством считается книга Иоганна Колеруса «Oeconomia Ruralis et Domestica» («Calendarium Oeconomicum et perpetuum» и «Opus oeconomicum»), которая с 1591 г. переиздавалась не менее 12 раз на протяжении 106 лет вплоть до XVIII в. Авторы работы Якоб Колер и его сын Иоганн свели воедино экономическое учение Гесиода, Ксенофонта и Аристотеля, протестантскую христианскую «экономию» и собранные у земледельцев, виноградарей, садоводов, пасечников, пивоваров региона сведения о сельскохозяйственной деятельности в поместьях, определив концепцию всего жанра. Их книга установила стандарт с точки зрения источников, всестороннего охвата материала, а также структуры и содержания руководств. К концу XVII в. жанр руководств оформился. Изданное в это время на немецком языке руководство «Fleissiges Herren-Auge, Oder Wohl-Ab- und Angeführter Haus-Halter» отдает дань традициям (компилятивность) и движимо желанием научить («ich will lehren…», «dieses Buch … lehret», «die <…> Waagschal lehret», «zu lehren»). Внимание автора сосредоточено на управлении хозяйственной деятельностью. Вторая часть книги содержит разноплановый материал: гравированный титульный лист, предисловие, в основной части рассказывается об устройстве канцелярии, распорядке дня главы дома, приводится календарь сельскохозяйственных работ, таблицы учета приходов и расходов зерновых и пшеницы, состава и численности конского поголовья, содержания работников и т.д. Несмотря на то, что автор имеет в своем распоряжении ресурсы языка для выражения побудительности, сопоставимые с современными, в руководстве используется ограниченный набор средств. Императив употребляется в побудительных предложениях, содержащих моральные наставления: «Richtet ein recht Gericht / Nach Billichkeit und Pflicht» [Fischer 1696: 25]. На титульной иллюстрации наставления выражены субстантивными эллипсисами: Verstand, Fleiß, Vorsicht. Категоричность усиливается невербальными средствами (изображение руки с поднятым указательным пальцем). В текстовых блоках по устройству и обеспечению инвентарем канцелярии и в календаре рекомендации и советы выражаются модальным глаголом sollen. Если рекомендуется отдать распоряжение или потребовать отчета, исполнителем в побудительном высказывании называется глава дома: «Diese und dergleichen Sachen soll ein fleissiger und verständiger Land-Herr alles in einem <…> Hand-Buch zusammen fassen / und jährlichen einbringen lassen [Fischer 1696: 25]. Однако чаще исполнитель обозначается неопределенно-личным местоимением man, соотнесенным с хозяином, управляющим или третьими лицами: «Ingleichen soll man jezo die Artischocken-Stöcke aufdecken…» [Fischer 1696: 26]. Или же исполнитель не указывается, побуждение выражается с помощью sollen в сочетании с пассивным или возвратным инфинитивом: «Num. VI Sollen beigelegt werden die Protocoll…» [Fischer 1696:13] «Num. IX soll in sich halten verschiedene Schulden…» [Fischer 1696: 14]. В текстовых блоках рекомендаций также используется конъюнктив, выражающий желательность или необходимость (придаточные с damit, daß и определительные): «Es soll aber ein solch Archiv <…> an einem solchen Ort angeleget werden / der vor dem Feuer wohl verwahret und sicher sei» [Fischer 1696: 12]. Следует отметить, что в придаточных всегда указывается желаемая цель. Побуждение выражается инфинитивами с глаголами sein и реже haben: «Es ist in acht zu nehmen/daß», «Man hat wohl zu merken/daß», «Zu merken ist/daß» [Fischer 1696: 63, 65, 30]. Инфинитивы используются на полях в неполных придаточных определительных, выражающих побуждение: «Werk und Geschäffte / so Montags zu verrichten» [Fischer 1696: 27]. 
 В предисловии издатель, пытаясь развеять сомнения читателя в несовершенстве второй части, уступившей первой в объеме, использует в обращении к нему менее категоричный конъюнктив презенс: «…so wolle man solches zu gut halten…». Конъюнктив используется в предисловии для выделения косвенной речи, которая противопоставлена формам индикатива в описании нравственных основ хозяйственной деятельности в тех случаях, когда конъюнктивом оформляются чужие заблуждения. 
Литература: 1. Петрова Е.Б. Каталогизация побудительных речевых актов в лингвистической прагматике // Вестник ВГУ. 2008. № 3. С. 124-132. 
 2. Fischer Ch. Fleissiges Herren-Auge, Oder Wohl-Ab- und Angeführter Haus-Halter. Zweiter Theil des Land-Lebens und Wirthschafft. Nürnberg, 1696. – 339 S.

Инки и их социум в Хронике «Доброго Правления»/The Incas and their society in the Chronicle of the Good Reign

Старинные рукописи дают филологам тот инструмент, который позволяет воссоздать не только языковую ситуацию определенной эпохи, но и элементы социальной жизни носителей тех или иных языков. Найденная в Копенгагене в 1908 г. Новая Хроника Доброго Правления представляет собой широкую панораму всех сторон жизни обширнейшей империи инков Тауантинсуйу (Tahuantinsuyo), являя нам подлинную энциклопедию андской жизни XV–XVI вв. В своих описаниях и оценках автор Хроники Фелипе Гуаман Пома де Айала — католический монах и переводчик с родного кечуа, объехавший с миссией по «искоренению язычества» (extirpación de idolatrías) большую часть огромной территории, не так давно завоеванной испанцами, полагался не только на собственные знания и наблюдения, но и на свидетельства очевидцев (testigos de vista), имена которых фигурируют в Хронике. Фелипе Гуаман не только описывает этот мир на испанском языке, но и иллюстрирует свои тексты традиционными рисунками токапу, несущими не только событийную, но и оценочную информацию. Один из представленных в Хронике рисунков изображает самого автора, Фелипе Гуамана, разговаривающего со старцем из рода Верховного Инки в окружении большого числа высокопоставленных представителей четырех частей империи (suyo), говорящих на кечуа или аймара (о чем свидетельствуют реплики на этих бесписьменных языках, записанные с помощью латинского алфавита). Исторические источники свидетельствуют, что к началу XVII в. подобные собрания стали распространенной практикой: испанские наместники получали из Лимы и Севильи своего рода вопросники, для ответа на которые им требовались сведения от касиков из разных частей страны. Эти сведения касались географических характеристик, особенностей жизни населения, его обычаев, занятий и экономических показателей. Фелипе Гуаман лично неоднократно участвовал в таких собраниях как переводчик с разных диалектов кечуа и аймара на так называемый yndio ladino «индейский латинский» — далекий предшественник того варианта испанского языка, который современные перуанские лингвисты называют «андским испанским». [1, 88]. Часто рассматривались старые межэтнические споры, касающиеся воспроизводства природных ресурсов и прав наследования, но также и притязания новых хозяев страны, нарушавших сложившиеся с XIV в. устои, что вызывало праведный гнев католического монаха. В этот переходный период, по его мнению, все стороны должны были содействовать введению консенсусного правового порядка, неисполнение которого грозило бы касику лишением должности [2,78]. Опрашиваемых касиков называли «глазами самого короля», а принимаемые с их участием решения «могли стать основой для восстановления справедливости и доброго правления в Перу» [3, 114–115], в чем индейский автор стремится убедить главного адресата своей Хроники и своего тезку — испанского короля Филиппа Второго. Еще в период открытия и исследования побережья Перу конкистадор Франсиско Писарро заметил наличие острых конфликтов между населявшими земли Тауантинсуйу этническими группами (численность индейского населения колебалась от 10 до 30 млн человек), и дальновидно запретил своим подчиненным обижать индейцев с целью заполучить их поддержку. Этой цели он добился лишь частично, поскольку приказ капитана выполнялся далеко не всегда. Правящий этнос — инки, как дети Солнца, то есть самого верховного божества Инти, не вступали в браки с представителями других этносов, не смешивались с ними генетически, но обязательной практикой было то, что по мере присоединения к империи новых территорий они направляли туда учителей своего языка — кечуа, владение которым становилось практически обязательным и обеспечивало связь территорий. Верховный правитель — Сапа Инка лично назначал четырех главных наместников, которые, в свою очередь, назначали низлежащих касиков. Их численность была около 160, по количеству продовольственных хранилищ, создаваемых для населения на случай природных бедствий и военных конфликтов, и она сохранялась какое-то время после испанского завоевания. Испанцев удивляло, что инки не подвергали своих подданных жестокой эксплуатации, но и не дозволяли им бездельничать: каждому возрасту и полу определялась посильная работа, в стране не было нищих, при этом население не имело права менять место жительства без разрешения инкской администрации. Эти «элементы государственного социализма» строго регулировали все сферы жизни в инкском государстве, вплоть до выбора супруга и употребления психоактивных веществ (последнее дозволялось лишь в преклонном возрасте), а любые нарушения строжайше наказывались, начиная с наказания детей в семье. Рабство не носило массового характера, лишь немногие знатные инки имели рабов из покоренных народов. Остальные завоеванные, чтобы подняться по социальной лестнице, должны были выучить кечуа, пожить в Куско, дабы перенять хорошие обычаи и манеры, и затем могли >претендовать на административную должность.
1. Cushman, G.T. The Environmental Contexts of Guaman Poma:Interethnic Conflict over Forest Resources and Place in Huamanga, 1540–1600. // Unlocking the Doors to the Worlds of Guaman Poma and his Nueva corónica. Ed.by Adorno, R., Boserup,I. Museum Tusculanum >Press, Copenhagen, 2015. P.87–140.
2. Stern, S.J. Peru’s Indian Peoples and the Challenge of Spanish Conquest: Huamanga to 1640. Madison: University of Wisconsin Press.1982.
3. Guaman Poma de Ayala, F. El Primer Nueva Corónica y Buen Gobierno.Copenhagen, 1615. The Royal Library, GKS 2232 4.

Репрезентация развлекательной культуры в языке средневековой Англии / Entertainment Culture in the Language of Medieval England

Развитие антропоцентрической парадигмы лингвистического знания поставило человека в центр исторических лингвистических исследований. Стало очевидным, что историческая лексикология и семасиология английского языка способны обнаружить в знаках языка древнее сознание, породившее зафиксированные на письме тексты, и опосредованную им духовную культуру отдаленных эпох. Цель представленных тезисов заключается в раскрытии особенностей генерации смыслов, относящихся к зрелищной культуре, и их репрезентации в английском языке средневековья. Английская зрелищная культура уходит своими корнями в раннее средневековье. Она опиралась на древнегерманскую устную поэтическую традицию и начиналась с песнопений. Песносказитель представляет собой одну из центральных фигур на пиру, главном событии в общественной жизни древних германцев. В «Беовульфе» присутствуют два слова, имеющие непосредственное отношение к культуре песнопения и обозначающие ее основного деятеля: scop и glēōman. Несмотря на то, что в поэме эти слова взаимозаменяемы, анализ их употреблений в тексте поэмы (строки 75, 86–90, 867, 868–9, 871, 874, 876, 878, 882, 902, 914–5, 1065–6) говорит о том, что при денотативном совпадении их культурные и социальные коннотации в английском языке раннего средневековья различались. Слово scop обозначало социально значимую фигуру — песносказитель был хранителем преданий старины («Беовульф», строки 89–98, 860–870). Прошлое в мифологизированном сознании древних англосаксов было вместилищем «событий, имевших основополагающее значение для настоящего, и предметах, доставшихся настоящему в наследие от прошлого и вызывающих почтение» [Чупрына 2000:24]. Прошлое всегда возрождалось в настоящем и определяло его ценности. Слово скопа имело большую непререкаемую силу («Беовульф», строки 70–80), его песнопение вызывало злобу заклятого врага («Беовульф», строки 86–90). Существительное scop деривационно было связано с глаголом sceppan «создавать, делать, творить». Эта связь говорит о том, что сказитель не просто повторял заученные им стихи, не механически нанизывал одну стихотворную формулу на другую, но, следуя поэтической традиции, добавлял и обновлял их, т. е. был творцом, создателем песенных виршей. Скоп не только пел историю под звуки арфы, но и доставлял удовольствие своим голосом («Беовульф», строки 86–90) и развлекал («Беовульф», строки 497–499, 1065–1069) дружинников. Сопоставление данных из поэмы «Беовульф» с данными относительно употребления слова scop в поэме «Видсид» позволяет утверждать, что оно обозначало песносказителя как профессионального деятеля, наделенного общественной значимостью. Латинско-англосаксонские глоссы подтверждают это утверждение, поскольку в них латинским соответствием древнеанглийского слова scop является слово poeta [Wright 1968: 185]. Ведущим смыслом слова glēōman было развлечение, о чем свидетельствуют словари [An Anglo-Saxon Dictionary URL; Middle English Dictionary URL] и его первым элемент glēō веселье, радость, развлечение. В позднее средневековье в английской зрелищной культуре появилось много действующих лиц. Их появление было связано с влиянием французской культуры, определившей стиль жизни средневековой Англии после Нормандского завоевания: minstrel, jongleur, juggler, mummer, histroine, mimi, ioculatores, pleyer, tumbler. Менестрели довольно быстро ассимилировались в новой культурной среде, смешались с исконно английскими фигурами зрелищной культуры англосаксов — глиманами (gleeman < glēōman), а слово minstrel оттеснило слово gleeman на периферию словарного состава и терминологии зрелищ. Приведенные слова обозначали бродячих актеров. Многие из них сохранились в современном языке. Лицедеи, обозначавшиеся этими словами, конечно, не были актерами в современном понимании этого слова. Обязательным для них было владение музыкальными инструментами, пение, акробатика, умение рассказывать истории и смешить зрителей, подкидывая им шутки, приправленные фривольностями и даже непристойностями. Своеобразным аналогом в русской уличной зрелищной культуре были скоморохи. Песнопение и песносказительство в раннем средневековье — неотъемлемая составляющая пира и профессиональное занятие для скопа. Бродячие актеры, заполнившие Англию в XII–XIV вв. Зрелища как профессионального театра еще нет, свидетельством чему является слово wafung, производное от глагола wafian, значение которого лучше всего можно было бы передать древнерусским словом «позирать», т. е. смотреть с удивлением и интересом. Значение существительного wafung можно сопоставить со славянским по происхождению словом позорище в древнерусском языке — «то, на что взирают с интересом». Поскольку профессиональная театральной деятельности не было, то не было и определенного, профессионально установленного места для зрелищных представлений, что подтверждает сложное слово wafungstede «место представления-позорища». В средневековых глоссах ему соответствует латинское theatrum [Wright 1968: 197]. В позднее средневековье рядом со словом minstrel появляется слово pleiere/ plaer с обобщенным значением «исполнитель; тот, кто развлекает; играет на музыкальных инструментах; жонглирует». Его можно сопоставить с существовавшим когда-то в русском языке словом игрец с тем же значением (от праславянского игра в значении «плясать, играть»). 
Генерация смыслов в сфере духовной культуры средневековой Англии происходила под влиянием двух тенденций: наследовании устной поэтической традиции древних германцев и в уходе творцов песносказания от стилистики эпического песносказания. 
1. Чупрына О.Г. Представления о времени в древнем языке и сознании. М.: Издательство Прометей, 2000. 150 с.
 2. An Anglo-Saxon Dictionary based on the manuscript collections of the late Joseph Bosworth. Ed. T. Northcote Toller. URL: http://lexicon.ff.cuni.cz/html/oe_bosworthtoller/b1217.html 
3. Middle English Dictionary URL: https://quod.lib.umich.edu/m/middle-english-dictionary 
 4. Wright T. Anglo-Saxon and Old English Vocabularies. Darmstadt, 1968.

Горе в древнеанглийской культуре: языковая и текстовая репрезентация

Горе является значимым эмотивным концептом в древнеанглийской лингвокультуре. Прежде всего, это подтверждается данными лексикографических источников. Ключевой лексемой лексико-семантической группы «горе» является лексема sorh, имеющая широкий семантический объем: горе, беспокойство, тревога, несчастье, бедствие. Даная лексема представляет собой ядро словообразовательного гнезда, основу для образования композитов: sorh-leóþ (горе-плач), hyge-sorh, torn-sorh (горе-тревога), mód-sorh (душевная боль), sin-sorh (длительное горе), þegen-sorh (горе из-за потери соплеменников), sorh-leóþ (несчастная любовь), inwit-sorh (горе, вызванное хитростью или коварством других людей).
 Помимо данных языковых номинаций, в древнеанглийском языке существовал широки ряд других способов лексикализации горя: biternys (горе-горечь), caru (горе-волнение), gehornung (горе-грусть), gehðo (горе-забота), gnornhof (горе-тюрьма), gryn, heóf, geоmrung, níþ, oncýðð (горе-страдание), hearm, gnyrn (горе-печаль), hefigness (горе-бедствие), heáhgnornung (горе-скорбь), langung (горе-томление), lygetorn (горе-притворство), murnung / murсung (горе-жалоба), módcearu (горе в сердце/душе), módearfoþ (горе-душевная мука), nearunes (горе-беда/неприятность), sár, trega, wærc (горе-боль), sár-cwide, tornowide (горе-упрек), torn (большое горе), wea, áglác, þræstnes (горе-несчастье) [Bosworth&Toller]. Каждая из номинаций детализирует это чувство с разных сторон, включая актуализацию степени и длительности переживания горя, проявлений этого чувства, причин его возникновения, место локализации в теле человека. Анализ концепта горя в текстах древнеанглийской литературы подтверждает гипотезу об его значимости в лингвокультуре рассматриваемого периода. Горе осмыслено во всех жанрах, каждый из которых обусловливает определенный ракурс текстовой актуализации концепта. В героических жанрах (героическом эпосе, героических песнях, героических элегиях) горе осмыслено как очень сильное, разрывающее сердце чувство: modes brecða. Субъектами горя являются король и воины. Горе воинов вызвано разлукой с соплеменниками, одиночеством (anhoga /winemægum bidroren / freondleas / wineleas), голодом (hungor), холодом (сalde geþrungen), страхом (freorig), тоской (sweorceð), испытанными в жизни несчастьями и трудностями (earfeþa gemyndig / wintercearig / werig), изгнанием (wræclast), невозможностью вернуться во дворец (seledreorig). Король испытывает чувство горя из-за смерти своих дружинников, это чувство концептуализируется как резервуар — большое, наполненное горем озеро: modceare sorhwylmum seað. В жанре религиозного эпоса горе раскрывается как чувство, которое испытывают истинные христиане, которых язычники подвергают пыткам м мученической смерти (“Andreas”, “Guthlac”). Горе является одним из стержневых эмотивных концептов лирических жанров древнеанглийской поэзии. Его отличает большая номинативная плотность, широта контекстуальных связей и ассоциативных сближений. Субъектом горя является женщина, разлученная со своим возлюбленным из-за его изгнания. Горе женщины детализируется по интенсивности geomor — reotug — murnan; характеру / локализации чувства: hygegeomor, modceare, geomormod, breostcearu, werigmod; разнообразию проявлений: приводящая к горю злоба и жестокость (wraþe); горе как болезненное состояние (wa); горе как отсутствие радости (wynna leas); болезненная необходимость (weaþearfe) и страдание (dreogan). Это глубокое чувство, локализованное в душе/сердце женщины: его репрезентантами являются композиты с семантическим центром «внутренний мир человека»: hygegeomor, modceare, geomormod, breostcearu, werigmod. Степень женского горя подчеркивается поэтической символикой: контекстуальные связи с лексемой actreo (дуб) репрезентируют крайнюю степень, смертельный характер этого чувства, поскольку этимологически эта лексема соотносится со значением «могила», в культуре древних германцев дуб символизировал потусторонний, неземной мир [Маковский 2006: 104–105]. Концепт горя представляет собой смысловой центр поэтической формулы, характеризующей женщину «ϸæt wæs geomoru ides!». Данная формула является свернутым сценарием, или стереотипом женского поведения и выражает сущность женщины как носительницы героической трагедии [Hill 2002: 161]. Это особенно ярко проявляется в сравнении с маскулинной формулой-характеристикой идеального вождя «þæt wæs god cyning!», которая в концентрированном виде выражает отношение к нему, сущность и оценку его деятельности в культуре. Список литературы: 1. Маковский М.М. Феномен ТАБУ в традициях и в языке индоевропейцев. Сущность. Формы. Развитие. — М.: Эдиториал УРСС, 2006. — 280 с. 2. Bosworth J., Toller T.N. Anglo-Saxon Dictionary. — Oxford, 1882–1898. — 1100 p. 3. Hill J. “ϸæt Wæs Geomoru Ides!” A Female Stereotype Examined. — NY, London: Norton & Company. 2002. — Pp. 153–167.

Фразеологический компонент "язык" в телесно-антропных образах древнеанглийских псалтирей / Phraseological Component Tunʒe (Tongue) in Corporeal Images of Anglo-saxon Psalters

Целью исследования, проделанного в рамках более широкого изучения фразеологии древнеанглийского языка, является выявление фразеологически связанных словосочетаний с соматическим компонентом tunʒe (язык) в древнеанглийском тексте переводных псалтирей VIII–XII вв. и группирование данных словосочетаний в соответствии с типом их образной основы. Рассматривается материал четырех памятников письменности: 1) ВП — Веспасианова Псалтирь, вторая четверть VIII в. (London, British Library, MS Cotton Vespasian A I) [The Oldest]; 2) ПП — Парижская Псалтирь, середина XI в. (Paris, Bibliothèque nationale de France, MS Lat. 8824) [The Old English]; 3) ПВ — Псалтирь Вителлия, третья четверть XI в. (London, British Library, Cotton MS Vitellius E XVIII) [The Vitellius]; 4) ПЭ — Псалтирь Эдвина, третья четверть XII в. (Cambridge, Trinity College Library, MS R.17.1) [Eadwine’s]. Компонент «язык», вербализуемый в древнеанглийских памятниках письменности существительным tunʒe, занимает значимое место среди ветхозаветной соматики псалтирей. По нашим подсчетам, в псалмах всего употребляются 37 субстантивных лексических соматизмов в 750 контекстах. Лексема tunʒe относится к высокочастотным соматизмам, которыми признаются те существительные, число контекстов с которыми превышает медианное значение для всех соматизмов в целом – 20 контекстов употребления. По данным сплошной выборки по тексту четырех псалтирей выделяется 33 условно тождественных контекста с лексемой tunʒe. Тождество контекстов в различных источниках трактуется нами как единство описываемой речевой ситуации. Тип фразеологических образов находится в зависимости от роли, которой наделен компонент «язык». Эта роль определяется при помощи определенных языковых средств, в основном синтаксических. Всего выделяется три типа образной основы. В приводимых примерах даются версии латинского оригинала, древнеанглийского перевода в четырех псалтирях и русского варианта по тексту Псалтири Полного православного молитвослова. 1) Агентивный тип. Всего в четырех псалтирях контекстов с образами такого типа насчитывается 13. Особенностью образной основы словосочетаний этой группы является то, что язык в них предстает как активный субъект, осуществляющий какое-либо действие либо находящийся в определенном состоянии. Лексико-грамматически это выражается сочетанием ведущего компонента tunʒe с управляемыми им глаголами в форме активного залога. Характерной чертой данного ряда образов выступает метонимия, поскольку в действительности речь идет о действиях и состояниях человека, язык которого служит, соответственно, орудием или индикатором этих действий и состояний. лат.: lingua eorum transiit super terram (72:7) ВП: tunʒe heara leorde ofer eorðan (72:9) ПП: hira tunʒan tuʒon ofer eorðan (72:7) ПВ: tunʒe heora leorde on eordan (72:9) ПЭ: tunʒa hiræ foreð ofer eorþæn (72:9) рус.: язык их прошёл по земле (72:9) Несмотря на различное глагольное наполнение фразеологической структуры, во всех версиях рассматриваемого контекста наличествует олицетворенный образ языка, ходящего по земле. В данном случае речь идет о грешниках, распространяющих зловредные идеи среди людей. 2) Инструментально-локативный тип. Контекстов с подобными образами насчитывается одиннадцать. Язык в них предстает как орудие действия или как место средоточия и порождения отношений, состояний и чувств человека. Часто общим структурным признаком словосочетаний с данным типом образа является предложное управление ключевым соматическим компонентом tunʒe (язык). Предложный компонент, как правило, выражен единицами in, on и under в инструментальной и локативной функциях, реже — mid и wið в инструментальной функции. лат.: exultavi sub lingua mea (65:15) ВП: upahof under tunʒan minre (65:17) ПП: oþ þa mine tunʒan tidum blissade (65:15) ПВ: upahof under tunʒan minre (65:17) ПЭ: upæhebbe under tunʒæn minre (65:17) рус.: возвысил Его языком моим (65:16) Разграничение локативной и инструментальной функции в большинстве случаев не имеет четкого выражения. Разновидностью инструментального подтипа можно считать образы, в которых язык уподобляется оружию. 3) Объектный тип. Всего в псалтирях фиксируется (8) контекстов с образами этого типа. Компонент tunʒe здесь выступает объектом действия и, как правило, принимает управляемую форму аккузатива. лат.: Præcipita Domine et divide linguas eorum (54:8) ВП: forbreʒd dryhten & todæl tunʒan heara (54:10) ПП: Hat nu todælan, Drihten usser, heora ʒeðeode (54:8) ПВ: afyl & ahyld drih todæl tunʒan heora (54:10) ПЭ: Afyl drihten & todel tunʒæn hioræ (54:10) рус.: Потопи, Господи, и раздели их языки (54:9) В приведенном примере у лексемы tunʒe реализуется значение «народ», что подтверждает версия перевода в Парижской Псалтири, где значение латинского соматизма lingua передано существительным ʒeðeod. Фразеологическое значение словосочетания todælan tunʒan (разделить языки) — «разобщить единый прежде народ». Дальнейшее изучение фразеологического материала древнеанглийских псалтирей представляет интерес с точки зрения фразеологии, лингвокультурологии, переводоведения и истории английского языка. 
1. The Oldest English Texts. Sweet H. (ed). London, 1885. 
2. The Old English Version of the Septateuch, Ælfric’s Treatise on the Old and New Testament and his Preface to Genesis. Crawford S. J., Blitt B. (ed.). London, 1922. 
3. The Vitellius Psalter. Rosier J. L. (ed.). Ithaca, N.Y., 1962.
4. Eadwine’s Canterbury Psalter. Harsley F. (ed.). London, 1889.

К вопросу о сочетаемости украшающих эпитетов в «Старшей Ливонской рифмованной хронике»

Настоящее исследование является продолжением изучения существительных с украшающими эпитетами в Старшей Ливонской рифмованной хронике — стихотворном памятнике объёмом 12017 строк, посвящённом деятельности Немецкого ордена в Прибалтике и составленном в конце XIII в. на восточносредненемецком диалекте [Arnold 2010: 855].
Хроника написана под значительным влиянием куртуазного эпоса, что оказало влияние на её поэтику, что выражается, в частности, в обилии разного рода устойчивых словосочетаний, в том числе, существительных с украшающими эпитетами [Arnold 2010: 860]. Как отмечает А. Мюррей, их многочисленность не в последнюю очередь объясняется тем, что они представляют собой формульные прагматические положительные или отрицательные маркеры, которые позволяли лучше понять посыл Хроники рыцарям, которые и были её целевой аудиторией [Murray 2019: 11].
На предыдущих этапах были проанализированы существительные — наименования воина helt 'герой', ritter 'рыцарь' и degen 'витязь'. Был сделан вывод о том, что для существительных ritter и degen можно с значительными оговорками говорить о зависимости их выбора от контекста (первое встречается преимущественно в статичных ситуациях, а второе — в динамичных), но не для helt, которое обладает гораздо более свободной сочетаемостью и встречается практически в любых контекстах. Большинство же рассмотренных эпитетов в сочетании с указанными существительными взаимозаменяемы. К анализу также привлекалось существительное kneht 'оруженосец', которое регулярно сочетается с теми же эпитетами, а также функционирует в тех же типовых ситуациях, что и вышеупомянутые существительные.
Всё вышесказанное послужило предпосылкой для дальнейшего исследования с привлечением к анализу прочих существительных, обозначающих разного рода лиц. В силу специфики произведения, с точки зрения семантики это в основном — наименования участников Балтийского крестового похода (schar 'отряд', brûder 'брат', pilgerîn 'пилигрим', gast 'паломник', cristen 'христиане' и др.), а также наименования должностей или титулов (bischof 'епископ', konic 'король', bote 'посол'). Из этого ряда выбивается существительное heide 'язычник', которое в духе куртуазного эпоса также может употребляться с эпитетом, обозначающим положительные качества [Neecke 2007: 87]. Также примечательно, что с эпитетами могут сочетаться и этнонимы (Kûren 'куроны', Lettowen 'литовцы', Samen 'жемайты', Semegallen 'земгалы'), причём, как в приведённом ниже примере, имеются в виду крещёные и/или союзные прибалты.
Что касается украшающих эпитетов, то с указанными существительными сочетаются такие лексемы, как balt 'храбрый', stoltz 'гордый', vrom 'благородный', gût 'добрый', êrlîch 'честный', hovelîch 'куртуазный', wert 'достойный', vormezzen 'отважный' и др.:
die brûdere mit vil stoltzer schar // quâmen dem meister dô. (3276–77) — Братья с весьма гордым отрядом пришли тогда к магистру. 
Des râtes wâtren sie vil vrô // die vromen Littowen wert. (2794–95) — Они были очень рады совету, благородные достойные литовцы.
В докладе анализируется наличие закономерностей в сочетаемости эпитетов с существительными, а также их представленность в типовых ситуациях. Так, лексема schar 'отряд' регулярно сочетается с эпитетами stoltz 'гордый' и êrlîch 'честный', лексема heide 'язычник' — с эпитетом balt 'храбрый'. Эпитет gût 'добрый' регулярно сочетается с лексемами, обозначающими административных лиц или должности, такими как bischof 'епископ', meister 'магистр', konic 'король', prister 'священник' и др.
Во внимание также принимается положение эпитета в строке: находится ли он в препозиции или в постпозиции по отношении к эпитету. Прослеживаются некоторые тенденции: с такими существительными, как meister 'магистр' и bischof 'епископ' эпитет gût 'добрый' употребляется исключительно в препозиции и с определённым артиклем, а, например, с лексемой heide эпитеты употребляются преимущественно в постпозиции:
daz­ leit vil kummerlîchen trûc // der gûte bischof Albrecht. (808–809) — Это горе очень тяжело переносил добрый епископ Альбрехт. 
dar quam vil manich heiden stoltz. (2501) — Туда приехало много гордых язычников.
Учитывается частотность употребления как существительных, так и эпитетов. Анализируется зависимость употребления данных устойчивых словосочетаний от стихотворного размера и от рифмы: так, эпитет balt 'храбрый' регулярно рифмуется с существительным gewalt 'сила', а эпитет gût 'добрый' — с mût 'мужество'.
 Таким образом, создаётся более полное представление о поэтике Хроники и, в частности, о сочетаемости украшающих эпитетов, которые являются неотъемлемой чертой её стиля.

1. Arnold U. Livländische Reimchronik // Die deutsche Literatur des Mittelalters. Verfasserlexikon / Hrsg. v. Wolfgang Stammler et al. Band 5. Berlin/New York: De Gruyter, 2010. Sp. 855–862.
2. Murray A.V. Formulaic Language in the Livonian Rhymed Chronicle: Set Phrases and Discourse Markers in Middle High German History Writing // Amsterdamer Beiträge zur älteren Germanistik. 2019. 79 (1). Pp. 86–105.
3. Neecke M. Das 13. Jahrhundert // Feistner E., Neecke M., Vollmann-Profe G. Krieg im Visier. Bibelepik und Chronistik im Deutschen Orden als Modell korporativer Identitätsbildung.

Словосочетания с союзом vnt/vnde как проявление формульности в «Песни о нибелунгах»

В современном немецком языке словосочетания с соединительным союзом und нередко носят устойчивый характер и относятся к сфере изучения фразеологии. Такие словосочетания называются парными формами (Zwillingsformeln, Paarformen) и отличаются от обычных словосочетаний повторяемостью и иногда уникальностью входящих в них компонентов. Кроме того, как и в случае других идиом, их значение не является суммой значений входящих в них компонентов; более того, с точки зрения языкового применения они избыточны, т. к. нередко в них используются синонимы (ср. Feuer und Flamme sein, frank und frei и т. п.). В современном немецком языке помимо словосочетаний с союзом und к парным формам могут относиться и словосочетания с союзами noch (weder…noch…), an, zu (von… zu…) и т. д. Исследователи полагают, что парные формы были присущи всем германским языкам: Im mittelalterlichen Deutsch (wie auch in den anderen west- und nordgermanischen Sprachen) hat die Paarform einen prominenten Stellenwert. – «В средневековом немецком, как и в других западно- и северогерманских языках, парные формы играли важную роль». — Перевод наш [Burger 2001: 34]. При этом высказываются сомнения в том, что при исследовании столь ранних стадий развития языка мы вправе говорить об устойчивых формулах, т. к. мы не можем выделить четкие критерии устойчивости. Вместе с тем критерий устойчивости нередко встречается в исследованиях древне- и средневерхненемецкой поэзии – при изучении степени, в которой письменные тексты, в частности, «Песнь о нибелунгах», наследуют устной эпической традиции [Heinzle 1991; Schulze 2008]. Дело в том, что, по мнению английского исследователя А. Лорда и его последователей, одним из признаков устной эпической традиции является формульность, т. е. наличие даже в записанном устном тексте повторяющихся словосочетаний, предложений и даже целых отрывков [Клейнер 2018]. Обращаясь к ныне известным записям «Песни», мы не можем выделить более или менее крупные повторяющиеся фрагменты текста. При этом в рукописях присутствуют повторяющиеся элементы, например, приложения к именам собственным: Wormze bi dem Rine, sivrit der degen и т. п. Кроме таких постоянно повторяющихся эпитетов, можно выделить повторения отрезков текста, вводящих прямую речь (sprach do X), а также повторяющиеся парные словосочетания (X unt sine man, X vnt ovch Y, di bvrge vnt iver lant). Эти словосочетания по формальным признакам похожи на парные формы в том виде, в котором их описывает современная фразеология [Fleischer 1982: 111-112]. Поэтому целью исследования, лежащего в основе предлагаемого доклада, представляется выделение характерных признаков парных словосочетаний с союзом vnt/vnde в «Песни о нибелунгах». В качестве материала для исследования предлагается текст «Песни», содержащийся в рукописи B (Санкт-Галленская рукопись 1250 г.). Следует отметить, что выбор конкретной рукописи для наших целей не имеет принципиального значения; важно только то, что мы будет исследовать текст непосредственно по рукописи, а не по тексту «Песни» в редакции К. Барча и Х. де Боора, которые произвели компиляцию на основании известных им рукописей. Встречающиеся в рукописи В словосочетания с союзом vnt/vnde можно разделить на несколько групп:
1. Парные словосочетания с именами собственными (возможно, самая многочисленная группа: Hawart vnde Hagene, Irnfrit vnde Hawart);
2. Парные словосочетания с существительными (beide livte unde lant — словосочетание, близкое к парной форме, т. к. выражает одно общее значение, которое можно перевести на русский язык как «край со всем его населением»; megede vnd frouwen — данное словосочетание также выражает общее значение «все лица женского пола»); 
3. Парные словосочетания с прилагательными или адвербами (chleidern gra vnd bvnt — словосочетание, также близкое к парной форме, т. к. в нем подчеркиваются не конкретные цвета одежд, а их разнообразие: и серые — вероятно, однотонные, — и цветные; scilde niwe vnd breit — словосочетание, описывающее разные характеристики щитов воинов: «щиты новые и широкие»; er ist edel vnd cvene — словосочетание, применяемое автором «Песни» для характеристики воинов). Как можно видеть из представленной классификации, в «Песни о нибелунгах» используются словосочетания, которые отвечают критериям, предъявляемым к парным формам в том смысле, в котором они понимаются во фразеологии. Однако есть много словосочетаний, которые, не будучи в системе языка парными формами, внутри текста «Песни» являются устойчивыми (например, характеристики щитов или воинов). Можно предполагать, что такие устойчивые словосочетания могут выступать рудиментом формул в понимании А. Лорда. Косвенно об этом свидетельствует вариативность соединительного союза vnt/vnde, который позволяет присоединять существительные с различным количеством слогов, чтобы соответствовать ритмической организации нибелунговой (кюренберговой) строфы. Кроме того, можно выдвинуть и следующую гипотезу: современные парные формы развились как раз из формул древней устной традиции, однако эта гипотеза требует дальнейших исследований.

1. Burger H. Paarformeln und Paarformen des Deutschen „revisited“ — unter historischem Apsekt // Актуальные проблемы современной лексикологии и фразеологии. Сборник научных трудов к 100-летию профессора И. И. Чернышевой. М.: ИПК МГЛУ «Рема», 2011. С. 31—57.
2. Fleischer W. Phraseologie der deutschen Gegenwartssprache. Leipzig: VEB Bibliographisches Institut, 1982. 250 S. 
3. Heinzle H. Das Nibelungenlied. Eine Einführung. München: Artemis und Winkler Verlag, 1991. 107 p.
4. Schulze U. Das Nibelungenlied. Stuttgart: Reclam, 2008. 340 S.
5. Клейнер Ю. А. А. Б. Лорд и древнегерманская устная традиция // Лорд А. Сказитель. СПб: Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2018. С. 518—543.

„Leipziger Taschenbuch für Frauenzimmer zum Nutzen und Vergnügen“ как образец женского журнала 18 века

В докладе рассматриваются основные типообразующие признаки ежегодника „Leipziger Taschenbuch für Frauenzimmer zum Nutzen und Vergnügen“ с 1784 по 1799 гг. как женского журнала: характер аудитории, характер информации, целевое назначение. Кроме того, рассматриваются особенности композиционного (наличие строго выделяемых рубрик, расширяющихся от номера к номеру) и языкового оформления регулярных рубрик ежегодника (прежде всего особенности используемой лексики, а также особенности этикета, нашедшие отражение в опубликованной переписке Charlottens und Emiliens ländlicher Briefwechsel). Тезисы В историческом процессе формирования немецкой женщины немаловажную роль играла женская пресса. Хотя одним из первых немецких журналов, обращенных к женщинам, считается журнал "Die vernünftigen Tadlerinnen" (Разумные критики) 1725-1726 гг., издателями которого были супруги Готшеды (Johann Christoph Gottsched и Louise Gottsched), понятие женский журнал ("Frauenzeitschrift" или "Frauenzeitung") стали использовать лишь к концу 18 в. Примером этого может послужить ежегодник „Leipziger Taschenbuch für Frauenzimmer zum Nutzen und Vergnügen“ (Лейпцигский альманах для женщин на пользу и ради удовольствия). Имеющийся корпус охватывает издания этого журнала с 1784 по 1799 гг. Уникальность журналов, имеющих в качестве целевой группы определенную категорию читателей, заключается в том, что появление каждого из них явлется свидетельством зрелости соответсвующей социальной группы. При отсутствии спроса — а, значит, и потребности — такие журналы не возникали бы. Таким образом, появление женской прессы свидетельствует о качественном росте общества: изменении в социальном положении женщины, ее образования и интересов. Выбранный для изучения еженедельник полностью отвечает определению, предложенному Е.Ю. Коломейцевой: «Женский журнал — это печатное периодическое издание, обладающее всеми типологическими характеристиками журнального издания; и имеющее специфические особенности в целевом назначении, предметно-тематическом наполнении, художественно-графическом оформлении, жанровой структуре, обусловленные ориентацией на женскую читательскую аудиторию. Он содержит разноплановую информацию, призванную удовлетворять интересы данной целевой аудитории во всех сферах общественной и частной жизни» [Коломейцева 2008: 9]. В докладе рассматриваются основные черты ежегодника как женского журнала. Специфика целевого назначения находит отражение, прежде всего, в подборе тематики. При этом издатели стараются «держать руку на пульсе», можно проследить выделение в самостоятельные рубрики того содержания, которое было изначально лишь частью иной рубрики (так, например, в первых номерах журнала в рамках „Vorschlag und erster Versuch über die Frauenzimmerkleider“ подпунктом выводится „Die Toilette“, а в последующих номерах это уже самостоятельная рубрика). Тематика рубрик ежегодника свидетельствует о том, что издатели были очень далеки от получившего 100 лет спустя выражения о трех К (Kinder, Küche, Kirche – дети, кухня, церковь) или в некоторых модификациях четырех К (с добавление Kleider — платья), которые должны были отражать основные ценности немецкой женщины: кроме глав, посвященных историческим деятелям, подбоке стихов, коротких рассказов и т.п. ежегодник содержит такие рубрики, как Naturgeschichte (естествознание), Staaten- und Völkergeschichte (история государств и народов), Ökonomische Hefte (экономические тетради), Wirtschaftliche Vademecum (хозяйственный вадемекум)[1] и т.д. В докладе рассматриваются основные рубрики ежегодника, особенности их композиционного и языкового оформления. В области лексики ссобое внимание уделяется именам вещественным (рубрика Naturgeschichte содержит такие статьи как Der Kaffee (кофе), Der Zucker (сахар), Der Thee (чай), Die Baumwolle (хлопок) и т.д.), зоонимам (в той же рубрике: Die Stubenfliege (муха комнатная), Der Haushahn und die Henne (домашний петух и курица), Die Gans (гусь), Die Ente (утка) и т.д.), фитонимам (в той же рубрике: Kartoffel (картофель)), именам собственным, а именно антропонимам (отдельные рубрики, посвященные историческим личностям, а также рубрика Staaten und Völkergeschichte: Joseph II., Katharina II. и т.д.), опонимике (рубрика Staaten und Völkergeschichte: Spanien (Испания), Portugal (Португалия), Die Grönländer (Гренландия), Die Niederländer (Нидерланды) и т.д.). Опубликованная в номерах журнала переписка Charlottens und Emiliens ländlicher Briefwechsel (сельская переписка Шарлотты и Эмилии) позволяет проанализировать композиционные и этикетные особенности, характерные для личной переписки второй половины 18 века: наличие или остутствие заголовка письма, указания даты и места написания, подписи, использвание обращений, дихотомия Du/Sie (ты/Вы). Использование обращений, дихотомии Du/Sie, различных форм побуждения можно проследить и в других рубриках, в которых издатели обращаются непосредственно к своей аудитории. Например, в рубрике Diätetick (диететика, диетология), посвященной здоровому питанию и уходом за больными: Und welche bange Gefühle ergreifen mich, meine Leserinnen! Indem ich diese Zeichnung noch einmal ansehe (И какой же страх охватывает меня, мои читательницы, когда я смотрю еще раз на этот рисунок), или через несколько страниц в диалоге с читательницами, предваряющем новую рубрику Die Toilette: Du, die du nicht Stärke genug in dir empfindest (Ты, которая не ощущаешь в себе достаточно силы). 
1. Коломейцева Е.Ю. Формирование женского универсального журнала в отечественной журналистике xviii - xx веков: история развития и типологические особенности. Автореферат диссертации на соискание учёной степени доктора филологических наук, Издательство Кубанского Государственного университета. Краснодар. 2008. 46 с. [1] Ein Vademecum ist ein Heft oder handliches, kleinformatiges Buch, das als nützlicher Begleiter bei der Berufsausübung, auf Reisen oder in sonstigen Lebenslagen am Körper in einer Tasche mitgeführt werden kann.

Иллюстрированное описание немецких ремесел: к проблеме взаимодействия семиотических смыслов Illustrated Description of German Crafts: on the Problem of Interaction of Semiotic Meanings

Мультимодальность, поликодовость, научно-популярный дискурс, диалогичность На материале книги о старинных немецких ремеслах рассматриваются способы взаимодействия иллюстраций и вербального текста с точки зрения теории мультимодальности и дискурс-анализа. Предпринимается попытка создания классификации типов взаимодействия и взаимодополнения картинки и текста. Тематическая специфика обсуждаемой книги обуславливает важность и неразрывную связь изображений с текстом. Кроме того, обсуждаемый материал обнаруживает и иные признаки научно-популярного дискурса, важнейшим из которых является диалогичность. Multimodality, polycode, popular science discourse, dialogicity

Для целей данного исследования принимается широкое понимание текста как семиотического кода, где вербальная составляющая находится в тесной и неразрывной взаимосвязи с иными каналами информации, в том числе с графическими изображениями. Такой подход не является новаторским, а последовательно реализуется, в частности, в трудах А. Вежбицкой [Вежбицкая 2011]. В классификации текстов по признаку наличия в структуре текста знаков различных семиотических систем С. Т. Нефедов предлагает определить такие тексты термином «семиотически сложные» тексты [Нефедов 2022: 301]. Материалом исследования является книга Херберта Курта, искусствоведа и специалиста в области истории немецкой архитектуры и скульптуры, «Auf Wanderfahrt nach alter Handwerkskunst», изданная на немецком языке в Лейпциге в 1957 году [Kürth 1957]. Бóльшая часть книги посвящена описанию старинных немецких ремесел, связанных с возведением утилитарных и культовых построек. Автор последовательно описывает различные формы черепицы и способы ее укладки, приемы сборки и соединения балок в фахверковых домах, способы оформления ворот и изготовления флюгеров. Таким образом, воссоздается целостный фрагмент национальной немецкой культуры. Интересно отметить, что с точки зрения семиотического подхода архитектура сама по себе выступает определенным культурным кодом. Описание архитектуры, включающее вербальные и невербальные знаки, представляет собой пример семиотически сложного текста, в рамках которого взаимодействуют, как минимум, две графические системы: вербальные знаки и иллюстрации. Переходя к обсуждению способов взаимодействия вербального текста и иллюстраций, можно условно определить три основные группы. К первой группе относятся контексты, в которых текст описывает то, что изображено на картинке. Так, например, приводится следующее описание флюгера: (1)Auf der einen Seite liegt ein wuchtiger Hirsch mit seltsamen Geweihstangen, die Blumensträßen gleichen; auf der anderen hat ein Jäger gerade auf ihn angelegt, sein Hund schaut ihm mit spitzem Maule zu [Kürth 1957: 21-22]. ‘С левой стороны расположена крупная фигура оленя со странными рогами, похожими на букеты цветов; с другой, правой, - охотник только что напал на него. Также фигурка собаки с заостренной мордой повернута к хозяину’. Пример (1) иллюстрирует простейшую схему взаимодействия текста и иллюстрации, которая может быть обозначена как «картинка = текст». При более дифференцированном рассмотрении можно выделить несколько контекстов, когда картинка служит целям дополнительной дифференциации того, что описано вербальными средствами. То есть, картинка несет более дифференцированную информацию, чем текст. Вторую группу составляют контексты, в которых вербальный текст не только «называет» изображаемое, но также дает другие смежные сведения: о времени распространения данного промысла, истории строения, на фасаде которого размещено изображение, и так далее. Например, наряду с описанием эмблемы гончарной мастерской в саксонском городке Пульсниц, автором книги дается смежная информацию о том, что Пульсниц является родиной известного пряника; ср. пример (2). (2)In Pulsnitz in Sachsen, das für dich als Stadt der Pfefferkuchen einen recht angenehmen Klang haben dürfte, ist an der Hauswand einen Töpferwerkstatt der Meister selbst bei seiner Arbeit zu sehen. Er sitzt in der Nische eines kleinen Gehäuses und formt ein Gefäß auf seiner Scheibe, die er selbst mit seinem Fuß in drehende Bewegung versetzt [Kürth 1957: 28]. ‘В городе Пульсниц в Саксонии, название которого, возможно, приятно звучит для тебя, так как это город пряников, на стене гончарной мастерской можно увидеть изображение мастера за работой. Он сидит в нише небольшой комнаты и формирует на своем диске сосуд, который сам вращает движением ноги’. Изображение на стене дома поясняет и надпись (пример 3) «Vor 600 Jahren hier schon Töpfer waren» [Kürth 1957: 28]. ‘Здесь уже 600 лет назад работали гончары’. Немецкий текст, содержащий простейшую рифму по схеме а-а, сообщает о долгой традиции гончарного дела в данной местности, т.е. дополнительно расширяет представляемую изображением информацию. Третью группу составляют случаи, когда текст и изображение не обнаруживают непосредственной смысловой связи друг с другом. Например, последняя глава книги завершена следующими словами: (4) Und nun: Glück auf den Weg, daß dir manches begegne, was dich fesselt und freut, daß du vieles findest, was dich bereichert! [Kürth 1957: 167]. ‘Вот и все! Удачи в пути, чтобы ты встретил что-то, что тебя увлечет и обрадует, чтобы ты нашел многое, что обогатит тебя!’ Далее после текста размещено изображение жерновов старой мельницы. Здесь, по-видимому, иллюстрация лишь призвана усилить эмоциональное и эстетическое впечатление, полученное от книги. И связь изображения и текста только условна. Кроме того, анализ примеров (2) и (4) позволяет наблюдать проявление одной из важнейших текстовых категорий — категории диалогичности. Автор книги постоянно поддерживает связь с читателем, напрямую обращаясь к нему с пожеланием (как в примере 4) или же косвенно упоминая потенциального реципиента (пример 2). Таким образом, автор постоянно поддерживает внимание адресата, используя различные средства, как вербальные, так и иллюстрации. На основании произведенного исследования можно сделать вывод о том, что вербальный текст и графические иллюстрации составляют единое неделимое целое, находятся в отношениях взаимодополнения и тесно взаимодействуют друг с другом.
Вежбицкая А. Семантические универсалии и базисные концепты. – М.: Языки славянских культур. 2011. – 568 c. 
Нефедов С. Т. Теоретическая грамматика немецкого языка. Синтаксис. Текст: учебник / С. Т. Нефедов. – СПб.: Изд-во СПбГУ, 2022. – 374 с. 
Kürth H. Auf Wanderfahrt nach alter Handwerkskunst. Altberliner Verlag Lucie Groszer. Leipzig, 1957. – 176 S.

Синтаксические способы выражения результатива в системе наречно-предложных элементов древнеанглийского языка

Наречие; предлог; результатив; глагольная рамка; древнеанглийский; Англосаксонская хроника.

Дихотомическое употребление наречно-предложных элементов в универбация и в предложных группах лежит в основе словообразовательных процессов, способствовавших сращению наречного элемента с именной или глагольной основой в германских языках. В древнеанглийском языке наречные элементы принадлежат к классу клитик, тесно связанных с полноударной формой. Возможность восстанавливать на основе результатов универбации конкретных сложных слов, сформировавшихся в ходе ареального развития, соответствующие свободные словосочетания открывает путь к изучению утраченной внутренней формы композита. 
На материале рукописей Англосаксонской хроники (Anglo-Saxon Chronicle) изучаются контексты употребления наречно предложных элементов в универбация и в сочетании с группой существительного в пределах глагольной рамки. Удается показать видовое противопоставление однократного завершенного действия дуративному незавершенному. Сопутствующими оттенками результативной семантики выступают следующие значения; "полноценный охват действием всей ситуации", "высокая динамическая интенсивность действия/изменения", "окончательное завершающее изменение в развитии ситуации, после которого ситуация утрачивает способность к дальнейшему изменению". Последний оттенок носит также текстообразующий характер.

История испанской фольклористики в XVII веке     The History of Spanish Folklore in the XVII century

Семнадцатый век в истории испанской фольклористики, с одной стороны, принято относить к донаучному периоду, так называемым истокам испанской фольклористической традиции, с другой стороны, ему свойственны особые черты, позволяющие выделить его в отдельный этап и выражающиеся в жанровом разнообразии фольклорного материала, в авторском творческом подходе к его трактовке, в сближении фольклорных текстов и грамматической теории испанского языка. Говоря о жанровом разнообразии издаваемого в XVII веке фольклорного материала, следует отметить большой охват фольклорных традиций, текстов, игр и иных форм. В первую очередь, обращают на себя внимание многочисленные разнообразные по тематике и по форме подачи материала издания пословиц и поговорок испанского языка. В 1616 г. выходит сборник Хуана Сорапана де Риерос (Juan Sorapán de Rieros) «Medicina española contenida en proverbios vulgares de nuestra lengua», где собраны паремии, связанные с медициной, каждую из которых сопровождает обширный комментарий-глосса автора. Вершиной испанской паремиологии можно назвать сборник пословиц и поговорок, изданный знаменитым испанским ученым Гонсало Корреасом (Gonzalo Correas) «Vocabulario de refranes y frases proverbiales y otras fórmulas comunes de la lengua castellana, en que van todos los impresos antes y otra gran copia que juntó el maestro Gonzalo Correas, catedrático de griego y hebreo en la Universidad de Salamanca. Van añadidas las declaraciones y aplicaciones a donde pareció ser necesario». В своем сборнике Корреас приводит не только пословицы и поговорки, но и весь спектр малых жанров фольклора от анекдотов до проклятий: frases, agudezas del ingenio, cuentos, consejas, tradiciones, chismes, malignidades, cantares populares, cuentecillos, anécdotas, dichos. Особую ценность представляют авторские комментарии к фольклорным текстам, а также подход автора с позиции разума, нашедший выражение в использовании паремиологических сказок для объяснения значения и истории появления того или иного крылатого выражения. Г. Корреас известен прежде всего в истории испанской лингвистики как автор сочинений по грамматике испанского языка и автор орфографической реформы. Однако в истории фольклористики его сборник паремий, несмотря на то что полноценное издание увидело свет лишь в ХХ в., имеет первостепенное значение, а традиция научного увлечения одновременно вопросами грамматики и фольклора – одна их характерных черт испанской научной мысли этого периода. Подобный подход свойственен также Амбросио де Саласар (Ambrosio de Salazar), автору нескольких грамматических и фольклористических работ. Его труд «Tratado de las cosas más notables que se veen en la gran Ciudad de París, y algunas del Reyno de Francia» (1616) представляет собой любопытный топографический очерк, посвященный французской столице, с описанием городского фольклора. Кроме того, Саласар собирает тексты в жанре cuentecillo, sentencia, aviso, exemplo на французском и испанском языках и публикует их под заголовком «Las clavellinas de recreación, donde se contienen sentencias, avisos, exemplos, y Historias muy agradables para todo género de personas deseosas de leer cosas curiosas, en dos lenguas, Francesa y Castellana» (1614). Симбиозом обрядового и сказочного фольклора можно назвать работы Гаспара Лукаса Идальго (Gaspar Lucas Hidalgo) и Хуана де Аргихо (Juan de Arguijo). Идальго издает в 1606 г. в Барселоне работу «Diálogos de apacible entretenimiento, que contiene unas Carnestolendas de Castilla» — сборник жанров cuentecillos, chistes, имеющих отношение к праздничному фольклору, к карнавалу. Главной особенностью диалогов становится классификация сказочного материала по социальным типажам (схожая с классификацией в знаменитом сборнике Floresta española de apotegmas y sentencias, sabia y graciosamente dichas, de algunos españoles (1574) Мельчора де Санта Крус), например: «cuentos que motejan de asno y de necio», «cuentos que motejan de vieja, de loco, de ladrón, de pobre, de mala mujer». Севильский поэт Аргихо является автором сборника сказок и рассказов, среди которых встречаются тексты, описывающие известных людей XV–XVII вв. Известна еще одна книга этого автора, посвященная праздничному фольклору и тавромахии: «Relación de las fiestas de toros y cañas en Sevilla». Детский, танцевальный и обрядовый фольклор представлен в сборнике Родриго Каро (Rodrigo Caro) «Días geniales o lúdicos», где в диалогической форме собраны описания детских игр испанских детей в сопоставлении с играми других народов: correr, circo, toros, juegos de cañas, salto, rueda, а также описание различных танцевальных форм: zarabanda, chacona, carretería и обрядовый фольклор, связанный с днем летнего солнцестояния. В работах писателя и драматурга Хуана де Сабалета (Juan de Zabaleta) «El día de fiesta por la mañana», «El día de fiesta por la tarde» подробно и с юмором описаны человеческие характеры: Galán, Dama, Adúltero, Celoso, Enamorador, Hipócrita, Cortesano, Dormilón, Glotón (раздел, в котором кроме прочего рассказывается о блюдах, готовящиеся для каждого праздника), Pretendiente, Agente de negocios, Vengativo, Cazador, а также традиционные профессии sastre, zapatero, barbero. Как можно увидеть, в работах XVII в. представлены разнообразные фольклорные темы, затронуты практически все жанровые формы, подобран богатый иллюстративный материал, а фольклористика как наука начинает привлекать внимание выдающихся испанских лингвистов и литераторов. 
1. Коккьяра Дж. История фольклористики в Европе. М.: Издательство иностранной литературы,1960. 
2. Correas, G. Vokabulario de Refranes y Frases Proverbiales, y otras Fórmulas Komunes de la lengua kastellana. URL: www.cervantesvirtual.com/obra/vocabulario-de-refranes-y-frases-proverbiales-y-otras-formulas-comunes... 
3. Folklore y costumbres de España. T.1. Barcelona, 1944. C.37—85.

Перипетии галисийского языка: от истории к современному состоянию (в соавторстве с А.А.Евдокимовой)

Монография «Галисийский язык: история и современное состояние» [1] посвящена галисийскому языку, который на современной лингвистической карте Испании представлен как один из коофициальных языков испанского государства. Путь, который прошел галисийский язык, прежде чем его признали самостоятельным, был долог и тернист. Однако, понять современное состояние галисийского языка, современную языковую ситуацию и особенности процесса языковой нормализации в Галисии невозможно без учета исторического развития этого языка. Так, в VIII в. Галисия входит в состав Астурийского королевства, к Х в. она уже является совершенно самостоятельной территорией, к ХII в. происходит размежевание с Португалией, а с XIV в. Галисия теряет самостоятельность, и вся ее дальнейшая история уже связана с Испанией. В рамках нашего социолингвистического исследования мы выделили шесть этапов в истории галисийского языка, каждый из которых сыграл важную роль в его судьбе: 1. В период зарождения галисийского языка первоначальный импульс формированию будущего галисийского языка был дан в процессе романизации Пиренейского полуострова, а о формировании основных черт, отличающих галисийскую от других разновидностей романской речи, можно говорить с конца VIII–начала IX вв. 2. В период расцвета (конец XII–XV века) галисийский язык становится полноценным языком, который применим во всех сферах жизни феодального общества, и пользуется престижем как литературный язык. 3. В период стагнации, XVI–конец ХVIII вв. или «séculos escuros», так называемых, «темных веков» литературный галисийский язык практически прекращает свое существование. 4. Период галисийского возрождения «Rexurdimento», начавшийся в ХIХ в., ассоциируется, прежде всего, с именем Розалии де Кастро и деятельностью других поэтов и писателей, а также филологов, прилагающих неимоверные усилия для того, чтобы заново создать литературу на галисийском языке и вернуть галисийский язык в школу и в общественную жизнь. Деятельность литературных объединений Галисии подготавливает почву для процесса нормализации галисийского языка, который получит интенсивное развитие лишь с приходом демократии. 5. В период диктатуры (1939–1975) удается сохранить галисийский язык на бытовом уровне и даже делаются попытки вернуть галисийский язык в школу. 6. В период демократии (с принятия Конституции 1978 г.) галисийский язык получает статус коофициального языка и постепенно восстанавливает свои функции; активизируется процесс нормализации галисийского языка и идет интенсивная работа по созданию его нормы. История галисийского языка с самого начала и вплоть до нашего времени определяется следующими факторами: • общее прошлое с португальским языком; • его трактовка некоторыми лингвистами как диалекта либо португальского, либо кастильского языка; • социополитические факторы и политика в области языка в связи с интеграцией Галисии в испанское государство; • ситуация диглоссии; • достаточно обособленное развитие Галисии как национальной окраины, что обусловлено, в том числе, и ее географическим положением. Все эти факторы связаны между собой и создают сложную картину, которая является во многом типичной для Европы, особенно в отношении языков национальных меньшинств. Цель данного исследования — показать, по какому тернистому пути через взлеты и падения пришлось пройти галисийскому языку и как сегодня он отвечает на вызовы времени, сталкиваясь со все новыми трудностями. Кроме того, данная работа отчасти восполнит тот пробел, который существует в отечественной романистике, поскольку в нашей стране галисийскому языку посвящена лишь одна фундаментальная монография, изданная Б.П. Нарумовым в 1987 г. Это отнюдь не означает, что не было других работ лингвистического характера, оформленных в виде статей, или исследований литературоведческого характера (О.А. Сапрыкина). Более того, в Центре галисийских исследований, созданном в Санкт-Петербургском университете, сложилась целая школа перевода (Е.С. Зернова), но это лишь отдельные мазки к портрету, который еще только предстоит написать. Анализ процесса нормализации в Галисии показывает, что эта автономия испытывает множество трудностей экстралингвистического характера. С одной стороны, принимаются законы и законодательные акты, которые направлены на укрепление статуса галисийского языка. С другой стороны, эти законы и постановления начинают действовать с большим опозданием, натыкаясь на массу преград и препон, зачастую, созданных искусственно. Одним из главных фронтов борьбы становится система образования. И если галисийскому языку удается выстоять в борьбе с кастильским, сегодня у него появляется еще один конкурент в лице английского языка, и теперь ему придется вести борьбу на два фронта. Не менее драматично разворачивается процесс формирования и закрепления нормы галисийского языка. Вопрос единой языковой нормы для всего региона поднимается разными учеными, которые стремятся создать языковое единство и общее информационно-коммуникативное пространство на всей территории автономии. Но точки зрения на норму галисийского языка у разных авторов до сих пор не совпадают. И хотя Королевская Академия галисийского языка неустанно проводит политику поиска консенсуса, дальнейшей кодификации галисийского языка и разработки нормы, разделяющие противоположные взгляды прийти к согласию не могут. Несмотря на это особенности галисийского языка (фонетические, грамматические, лексические и синтаксические) достаточно подробно изучены и описаны, а работа по составлению грамматик и словарей продолжается.
Гринина Е.А., Евдокимова А.А. Галисийский язык: история и современное состояние — М., МГИМО-Университет, 2022. — 233 с.

Галисийский язык; кастильский язык; языковой контакт; интерференция

Контакт галисийского языка с кастильским представляет собой достаточно древнее явление, начало которого датируется XIII в., однако лишь к середине XX столетия кастильский язык распространяется в Галисии достаточно широко, преодолевая границы крупных городов и высших слоев общества [Monteagudo 2018: 22] и повсеместно приводя к нарушению нормы в языке-рецепторе, к многочисленным речевым ошибкам. 
Современные условия бытования языковой общности Галисии определили такое состояние разговорного галисийского языка, при котором кастильское влияние трудно поставить под сомнение. Оно проявляется на всех уровнях языковой системы, однако в данном докладе будут представлены только наиболее частотные грамматические и лексические интерференционные явления, зафиксированные автором в процессе анализа спонтанной устной речи галисийцев. 
Морфологические отклонения, возникшие под воздействием кастильского языка, сводятся прежде всего к смене рода имен существительных. A costume, a nariz, a leite, o orixe, o calor, o dor, o mensaxe, o analise, a mel, o orixe, a costume, a sinal, a sal вместо нормативных галисийских o costume, o nariz, o leite, a orixe, a calor, a dor, a mensaxe, a analise, o mel, a orixe, o costume, o sinal, o sal зафиксированы в проведенных записях в большом количестве. Достаточно распространены также ненормативные формы ряда неправильных глаголов, воспроизводящие привычные формы испанской глагольной системы: tendrei вместо terei, pondrei вместо porei, produxen вместо producín. 
В морфосинтаксической области обращает на себя внимание достаточно распространенное в последнее время использование сложных глагольных форм, отсутствующих в галисийской грамматической норме. Так, традиционная синтетическая форма плюсквамперфекта cantara начинает заменяться в разговорной речи аналитической формой había cantado, а зафиксированные в нашем материале формы hei feito, habería oído и др. могут служить яркими маркерами перенесения правил кастильской языковой системы на галисийскую. Об этом же свидетельствует ненормативное использование предлога a в глагольной конструкции ir+ inf.: Imos a facer unha pausa. 
Синтаксис галисийских местоимений подвергается в разговорной речи весьма заметному испанскому влиянию. В соответствии с правилами галисийской грамматики неударные местоименные формы присоединяются к личной форме глагола в виде энклитики, однако одной из заметных тенденций в современном разговорном языке становится их ошибочное препозитивное использование: Me gustaría mellorar o vocabulario (норма: gustaríame); сhe podo contar do meu curmán (норма: pódoche) и т.п. Те же случаи интерференции наблюдаются при употреблении личных форм рефлексивных глаголов, в которых по правилам галисийской грамматики возвратная частица должна занимать постпозицию. В нашем материале, представляющем собой записи спонтанной устной речи галисийской молодежи, препозиция возвратных частиц явно преобладает, например: Sempre me alegro (норма: alégrome) moito cando vexo a un cativo falando a nosa lingua. 
Характерное для нормативного галисийского языка слияние неударных форм личных местоимений все чаще игнорируется говорящими под воздействием грамматических норм кастильского, в результате чего вместо Non mo van permitir мы фиксируем в спонтанной устной речи Non me lo van permitir. Точно так же все чаще нарушается слияние предлогов с артиклем и местоимениями: Traballaba en una (норма: nunha) oficina, pero decidín que non podo estar alí de luns a venres. Estudei en esta (норма: nesta) facultade un semestre, pero despois decidín cambiar a carreira. Chegou de una (норма: dunha) viaxe moi longa. 
Что касается лексического уровня, то проникновение кастильских заимствований в устную молодежную речь становится все более заметным, и галисийская лексическая система гораздо более подвержена любому виду инноваций и внедрению испанизмов, чем грамматика. Это объясняется, в частности, широким распространением современных видов деятельности, предполагающих общепиренейское распространение, при котором кастильский язык служит неизбежным источником внедрения новых лексем. В собранном языковом материале преобладает прямое перенесение лексем как в исходной кастильской форме, так и с фонетическими и морфологическими изменениями, соответствующими системе галисийского языка: parexa вместо parella, xelado / xeado, elexir / elixir, viaxero /viaxeiro, doación / doazón, entrenamento / adestramento, pimentos / pementos, reló / reloxo и т.п. Фонетически адаптированные словоформы могут употребляться как независимо, так и наряду с исходной кастильской лексемой и с нормативной галисийской: cumpleanos/ cumpleaños/ aniversario; axuntamento/ ayuntamiento/concello; almexa/almeja/ameixa. Практически у всех информантов было зафиксировано тотальное использование следующих кастильских лексем вместо галисийских: rodilla (xeonllo), árbol (árbore), bueno (pois).
Как видим, интерференционные явления представлены в разговорном галисийском языке весьма широко, и, судя по всему, на современном этапе их практически невозможно избежать. Однако данная ситуация является закономерной и естественной для любого билингвального сообщества и вряд ли может служить поводом для мрачных прогнозов относительно будущего галисийского языка, тем более что в последнее время Шунта Галисии предпринимает ряд важных шагов на пути поддержания статуса родного языка. 
 
Monteagudo, H. Lingua e Sociedade en Galicia. 1992-2016. Santiago de Compostela: Consello da Cultura Galega, 2018.

Каталанизмы в письмах Колумба: в поисках аргументов для «развенчанного» мифа.

В известной биографии Колумба (из серии «Жизнь замечательных людей») видный советский писатель, исследователь истории Испании и Латинской Америки, переводчик Я. М. Свет в главе «Двадцать шесть и одна» приводит краткий обзор «бесповоротно отвергнутых версий о родине и национальном происхождении» первооткрывателя Нового Света. Среди прочих развенчивается миф и о каталанских корнях великого адмирала. Известный историк и переводчик относит аргументы сторонников «каталонской гипотезы» к категории «лингвистических домыслов»: «…в письмах и маргиналиях Колумба (как правило, писал он по-кастильски или на латыни) выискивались слова и обороты, якобы присущие «искомым» языкам, и на этом основании делались нужные выводы» [Свет 1973: 29]. К сожалению, конкретных примеров таких «лингвистических домыслов» в книге нет, возможно, в силу формата издания, адресованного широкому кругу читателей. Тем не менее, восстанавливая историческую справедливость, мы попытались хотя бы в общих чертах охарактеризовать аргументы зарубежных ученых, изучавших вопрос с точки зрения языковых особенностей эпистолярного наследия Колумба, учитывая, что на русском языке эти исследования никогда не публиковались. В материалах доклада рассматривается лингвистическая составляющая аргументации в рамках дискуссионного вопроса о каталанском, а не генуэзском происхождении Христофора Колумба. Эта гипотеза неоднократно выдвигалась не только каталанскими исследователями (среди них: перуанец каталонского происхождения Луис Ульоа, Жорди Бильбень, Жуан (Нито) Вердера и др.), в объективности которых можно было бы усомниться, учитывая политический подтекст в поисках еще одного оплота национальной идентичности, но и специалистами других стран (профессор Джорджтаунского университета Эстелла Иризарри, Дж. Мерил Чарльз и др.), которых гораздо сложнее упрекнуть в историческом шовинизме. 
Общим местом концепций сторонников «каталонской гипотезы» является утверждение о том, что исторической фальсификацией была как раз не последняя, а наиболее общепринятая версия о генуэзском происхождении Колумба. Причины скрывать истинное происхождение первооткрывателя Нового Света были у обеих заинтересованных сторон и обусловлены они были, главным образом, тем, что Каталония всегда находилась в оппозиции к власти. Известно, что в силу этих обстоятельств католические короли Кастилии и Арагона впоследствии не подпускали каталонцев к колониальной эпопее завоевания Нового Света, поэтому не удивительно, что свидетельства присутствия каталонцев в составе экспедиций к новым землям встречаются в исторических документах лишь спорадически, а в числе руководящих лиц не упоминаются вовсе. Между тем, каталонцы были одними из лучших мореходов западного Средиземноморья того времени, с успехом господствовали над громадным бассейном, так называемого, Mare Nostrum, ограниченным Балеарскими островами, Корсикой, Сардинией и Африкой. Барселона оспаривала у итальянских республик владычество над Средиземным морем и заставила все торговые нации принять ее морской кодекс (кат. Llibre del Consolat del mar), регулировавший морскую торговлю и жизнь в регионе. Колумб-каталонец мог быть отличным знатоком морского дела, готовым к долгим и опасным испытаниям на пути к неизвестным берегам. Более того, согласно многочисленным работам Ж. Бильбеня (см., например, [Bilbeny, 1999]), Жоан Колом (предполагаемое настоящее имя Колумба) происходил из знатного каталонского аристократического рода, вращался в самых высоких кругах и мог заручиться поддержкой католических королей для снаряжения экспедиции с гораздо большей вероятностью, чем в случае его плебейского прошлого неизвестного чесальщика шерсти из Генуи. Согласно концепции Э. Иризарри, Колумб был обращенным евреем, в еще большей степени нуждавшемся в том, чтобы скрывать свое сефардское прошлое. Проведенный профессором Джорджтаунского университета тщательный компаративный анализ лексики, грамматики, орфографии и синтаксиса писем великого мореплавателя, позволил ей квалифицировать язык, на котором они написаны, как «каталанский ладино» [Irizarry 2009: 92]. Общей чертой языка эпистолярного наследия «открывателя Индий» является его более архаичный по сравнению с кастильскими документами того же периода характер. Так, фонологическая инновация в виде достаточно регулярного к концу XV в. ослабления латинского f > h, которую часто считают наиболее типичным из всех изменений, способствовавших противопоставлению кастильского остальным романским языкам (А. Алонсо, М. Пидаль и др.), в частности, более консервативным зонам каталанского ареала, в письмах адмирала встречается лишь спорадически. В исследовании Н. Вердеры, утверждается, что в письмах весьма частотны каталанизмы морской тематики, неизвестные до Колумба в испанском языке, согласно этимологическому словарю RAE [Verdera 1994: 298 - 300]. Там же указывается на совпадение до двадцати названий, данных вновь открытым землям Нового Света, имеющих корреляты с топонимическими единицами Балеарского архипелага (Margalida, Boca de Dragó, Punta de l'Arenal и др.). 
Свет Я. М. Колумб. (Серия биографий «Жизнь замечательных людей»). Издательство «Молодая гвардия», 1973 г. — 368 с. 
Bilbeny, J. La descoberta catalana d'Amèrica. Una reflexió sobre la manipulació de la Història. - Edicions Gargot. 1999. — 133 p. 
Irizarry E. El ADN de los escritos de Cristóbal Colón. Ediciones Puerto, San Juan de Puerto Rico, 2009. — 296 p. 
Verdera, N. Cristóbal Colón, catalanoparlante: castellano, portugués, genovés e italiano, descartados como lengua materna del descubridor de América. Editorial Mediterrània-Eivissa, 1994. — 340 p.

Дискурсивные слов в испанском и португальском языках: парадоксы изучения и описания/Discourse markers in Spanish and Portuguese: paradoxes of studying and describing the phenomenon

Характерной чертой как испанского, так и португальского языков является разнообразие и частотность в речи дискурсивных слов.Поясним эту мысль при помощи примеров:(1)B: Bueno, es que eso... en realidad es lo que se pide, ¿no? Hace mucho tiempo que se celebraba la fiesta del árbol, ¿les han dado el folletito?C: Sí.A: Tenemos ahí los libros que ahora se les repartiremos después a los que no le tengan.B: Vale. Pues... digo que cuando se... se inició la fiesta del árbol se hacía y yo creo que... que alguno de ustedes participó en ella, ¿no? [CORPES XXI](2)A: o pai trabalha, a mãe trabalha, os filhos ficam abandonados, não é, eles lá já se habituam a preparar os seus alimentos, etc., etc., tudo coisas que no meu tempo nunca acontecia, não é, e enfim, a, a, a mentalidade agora é diferente porque também a vida é completamente diferente da que eu fui criada.B: claro.A: completamente diferente. de maneira que, olhe, temos de s[...], de andar com os tempos, mas olhe que escandaliza muito. esc[...], é verdade.B: faço ideia. faço ideia.A: escandaliza, escandaliza. lá, olhe, na, na, no meu tempo, Deus me livre. então![Português Fundamental] Перед нами фрагменты записи не связанных между собой спонтанных диалогов на испанском и португальском языках. Жирным шрифтом в них выделены те элементы, которые в современной лингвистической литературе называются, среди прочего, дискурсивными словами (ДС). Они попадают как в сферу традиционных интересов лингвистики, в качестве особого рода лексических единиц, так и в сферу ее актуальных интересов, связанных со структурой текста, устройством дискурса, изучением звучащей речи. Кроме того, ДС наглядно демонстрируют различные функции языка: коммуникативную, фатическую, экспрессивную и тд. И наконец, в ДС сконцентрировано множество уникальных, лингвоспецифичных свойств.Как видно из примеров, ДС не входят в структуру пропозиционального содержания высказывания, не являются членами предложения в традиционном понимании и не могут исследоваться как носители определенных морфологических категорий. Они не имеют денотата в общепринятом смысле; их значения непредметны, поэтому их можно изучать только через их употребление, то есть критерием выделения ДС в особую самостоятельную группу является функциональный критерий.ДС выполняют в диалоге коммуникативные, а не номинативные и не оценочные функции. Их использование позволяет обеспечить оптимальное развитие диалога, то есть правильную интерпретацию слушающим высказываний говорящего, что, в свою очередь, необходимо для достижения стоящих перед участниками коммуникативных целей. ДС — обязательные дискурсивные элементы, без которых речь звучит не только сухо, но и искусственно.Хотя этот пласт лексики, как правило, отсутствует в учебниках иностранного языка, мы слышим ее каждый день, находясь в стране изучаемого языка или когда смотрим фильмы, разговариваем с носителями языка или читаем художественные тексты, имитирующие живой спонтанный диалог. В обыденном представлении ДС до сих пор нередко числятся словесным мусором, в котором никакого нет смысла и который допустим разве что в обиходной речи. Нередко использование ДС считают проявлением бедности речи. Об этом свидетельствуют такие связанные с ними номинации, как muletilla, redundancia, bordão, muleta de discurso, vício de linguagem, слово-паразит и др. Описание ДС осложнено их многозначностью и тем, что их значение зависит от интонации, мимики, их невозможно вычленить из контекста, разнообразие их вариаций впечатляет. И в то же время существуют целые предложения, составленные из одних ДС. И они вполне понятны, даже без контекста (Vale; ¡Hombre!; Venga; Pois; Pá; Ai é?). Вместе с тем тезис о влиянии контекста остается неоспоримым.При переводе многие ДС просто опускаются, при этом, как правило, не кажется, что смысл отдельной фразы от этого существенно меняется. Однако текст в целом утрачивает свою специфическую тональность, которая в значительной степени и определяет индивидуальность исследуемого языка. В лингвистической типологии отмечено, что кол-во ДС — это важный признак, противопоставляющий одни языки другим. И затрудняющий перевод ДС без потери смысла. Известно, что обилие, пестрота, разнообразие ДС, частотность их в речи – характерные черты русского языка. В испанском и португальском языках их сравнительно меньше. При сопоставлении испанского и португальского по разнообразию ДС, их частотности в речи, то некоторый перевес будет на стороне испанского языка. При описании ДС отдельного языка необходимо давать им полноценное толкование, которое позволило бы объяснить парадоксальные на первый взгляд смысловые эффекты, возникающие в различных контекстах. 
1. Гуревич Д. Л. Речевые слова в португальском языке : автореф. дис. ... канд. филол. наук. М., 1998.
2. Кибрик А.А., Подлесская В.И. Проблема сегментации устного дискурса и когнитивная система говорящего // Когнитивные исследования (сб. научн.трудов). М.: Издательство «Институт психологии РАН». Вып. 1. С. 138-158. 
3. Киселева К. Л., Пайар Д. (редакция) Дискурсивные слова русского языка: опыт контекстно-семантического описания. Москва, 1998. 
4. Колесникова, С. М. Русские частицы: семантика, грамматика, функции. М.: Флинта, 2013.
5. Кутькова А.В. Речевые стереотипы как средство поддержания контакта (на материале пиренейского варианта португальского языка). Дисс. канд. филол. наук. Москва, 2006.
6. Левонтина И.Б. Семантика и прагматика русских диалогических частиц. URL: rus.1sept.ru/article.php?ID=2004045027. Николаева Т.М. Функции частиц в высказывании (на материале славянских языков). М., Наука, 1985.

Способы перевода лексических единиц семантического поля «алкоголь» в прозе С. Довлатова (на примере переводов повести «Заповедник» и сборника новелл «Компромисс» на испанский и португальский языки) / Translation methods of the lexical units denoting "alco

С. Довлатов; испанский язык; португальский язык; стратегии перевода; перевод юмора

С. Д. Довлатов (1941–1990) — один из крупнейших русских писателей второй половины ХХ века, чье творчество уже не первое десятилетие привлекает внимание зарубежных читателей и исследователей; его проза активно переводится на иностранные языки, а также изучается за рубежом. В последние годы можно отметить всплеск интереса к фигуре Довлатова: почти одновременно, в 2016–2017 гг., несколько переводов его книг вышли в Аргентине, Испании и Бразилии. Характерная черта довлатовской прозы — это ее сильный автобиографизм. Как известно, сам писатель всю жизнь страдал от алкогольной зависимости и так или иначе обращался к теме алкоголя во всех своих произведениях. Все ключевые персонажи его текстов регулярно прибегают к выпивке, а мотив опьянения, хмеля является одним из лейтмотивов творчества писателя. Отсылки к алкоголю в прозе Довлатова превращаются в литературный прием, служащий как для характеристики персонажей (немаловажную роль играют и напитки, которые предпочитают его герои, и то, в каких ситуациях они выпивают), так и для описания окружающей действительности, которая всегда преображается под влиянием алкоголя. Лексика, связанная с темой алкоголя и пьянства, встречающаяся в текстах Довлатова, может вызывать ряд трудностей при переводе на иностранные языки. Кроме того, в произведениях упоминаются различные культурно специфические явления, описываются особенности «быта» советских алкоголиков и ритуалы, принятые в советской среде, незнакомые иностранцам. Нередко на подобной имплицитной информации, которую мгновенно считывает носитель русской культуры, основан и юмор произведений.Так как выпивка является неотъемлемой частью жизни довлатовских персонажей, вокруг нее строится в том числе и их картина мира: прямая речь героев изобилует жаргонизмами, фразеологизмами и идиоматическими выражениями, отсылающими к алкогольной тематике, такими, как «кир», «отрава», «полбанки», «вытрезвиловка», «поддать», «нажраться», «пить из горла», «гудеть по-черному», «пьяный как свинья» и др. Для перевода подобной лексики переводчики, как правило, используют жаргонные и разговорные выражения из языков перевода, обладающие схожей экспрессией. В текстах на испанском встречаются такие лексемы и выражения, как brebaje, cogorza, esponja, borracho como una cuba и др.; в бразильских переводах — birita, bebum, beberrão, tomar uma, encher a cara и др. При отсутствии эквивалентов в языке перевода выражения исходного текста могут заменяться стилистически нейтральными (так, жаргонизмы «нажраться», «поддать» и их синонимы нередко заменяются в обоих языках глаголом beber).Бóльшие сложности для перевода вызывают встречающиеся в текстах Довлатова лингвокультурные маркеры и прецедентные феномены, особенно в ситуациях, когда на подобных феноменах строится юмор фрагмента. Рассмотрим в качестве примера фрагмент из повести «Заповедник».В повести персонаж Михал Иваныча, пьяницы, у которого арендует комнату главный герой, говоря о своих предыдущих жильцах, отмечает, что те были культурными людьми: «Прошлый год евреи жили. Худого не скажу, люди культурные… Ни тебе политуры, ни одеколона… А только белое, красное и пиво…» [Довлатов 2003: 195]. Подобное восприятие людей, пьющих только собственно алкогольные напитки, как культурных, можно рассматривать как прецедентный феномен советской культуры, поскольку употребление в качестве выпивки «всего, что горит», было весьма распространено в СССР в эпоху «застоя».Следует отметить, что употребление спиртосодержащих жидкостей в отсутствие алкоголя не является уникальной советской особенностью, однако в разных странах в качестве замены выпивки могут использоваться различные субстанции. В СССР одним из дешевых заменителей водки была политура — спиртовой раствор, используемый для полировки мебели.Так как упоминание лака для полировки мебели у бразильского читателя не вызывает ассоциаций с заменой выпивке, бразильские переводчики, используя стратегию доместикации, адаптировали текст под культуру перевода, заменив «политуру» на «álcool de limpeza», технический разбавленный спирт, используемый в качестве моющего средства: «No ano passado judeus moraram aqui. Não posso dizer nada de ruim, gente culta... Nada de álcool de limpeza ou água de colônia... Só branco, tinto e cerveja...» [Dovlátov 2016: 55]. Испанские переводчики придерживались стратегии форенизации и оставили в переводе barniz («лак, политура»). Однако в целом, за счет других переводческих трансформаций, перевод фрагмента на испанский язык получился свободным: «El añopassado estuvieron aqui unos judíos. No voy a decir nada malo de ellos, era gente con mucha clase… Al blanco, al tinto y a la cerveza sí le daban, sí… Pero ni gota de barniz, ni de colonia.» [Dovlátov 2017: 39]Анализ этого и других примеров демонстрирует, что при переводе текстов Довлатова наибольшую сложность представляет их культурная обусловленность, так как тесная связь с русской и советской культурой является важной частью поэтики писателя. В процессе перевода переводчики используют как стратегию доместикации, так и стратегию форенизации (термины Л. Венути), в зависимости от целей и функций фрагмента исходного текста. Для сохранения юмора фрагмента как испанскими, так и бразильскими переводчиками преимущественно используется стратегия доместикации, позволяющая адаптировать текст под картину мира иностранного читателя. В ряде случаев это ведет к расхождениям с исходным текстом, делая перевод свободным.
1. Довлатов С. Заповедник // Заповедник. СПб.: Азбука, 2003. С. 173–280.
2. Dovlátov S. Parque cultural. São Paulo: Kalinka, 2016. 168 c.
3. Dovlátov S. Retiro. Logroño: Fulgencio Pimentel, 2017. 213 p.

Экспрессивная номинация жителей Канарских островов: оcнования, образы, коннотации (Expressive nomination of the Canary Islands' inhabitants: bases, images, connotations)

Настоящее исследование посвящено особенностям испанских экспрессивных этнонимов, обозначающих жителей Канарских островов. Актуальность темы обусловлена необходимостью комплексного лингвокультурологического анализа причин и следствий возникновения этнонимов с оценочными коннотациями как способа взаимоотношений между сообществами разного типа. Их семантика основана на образном восприятии себя и "других" в окружающей действительности, а сами единицы, как правило, являются частью разговорной речи. Изучение оснований этнономинации подобного рода ставит целью выявление социокультурного разнообразия, понимание которого способствует формированию межкультурной и межэтнической толерантности.

Основным методом исследования послужил структурно-семантический анализ 15 языковых единиц, обозначающих жителей Канарских островов и их провинций в испанской разговорной речи. Так, например, наряду с официальным термином "tinerfeños" для номинации жителей острова Тенерифе существует экспрессивный этноним "chicharreros"; жителей острова Гран Канария неформально называют "canariones" или "canariotes"; жителей острова Лансароте — "conejeros", Фуэртевентура — "majoreros" и т. д. Одна из задач исследования состояла в том, чтобы понять, появились ли указанные этнонимы в результате авто- или гетерономинации и, следовательно, имеют в современном испанском языке положительные, отрицательные или нейтральные коннотации. Материалом исследования служат словари испанского языка — Diccionario de la lengua española de la Real Academia Española [DRAE], Diccionario etimolódico de castellano en línea [DECEL], Diccionario Critico Etimologico Castellano e Hispanico [Corominas, Pascual, 1987], а также общение с его носителями [Forum Wordreference] и интернет-сайты, посвященные особенностям жизни канарцев [Gentilicios..., 2018; Morera, 2020].

Результаты проведенного этимологического, семантического и культурологического анализа позволяют сделать вывод о том, что изучаемые языковые единицы являются микроэтнонимами, или деонимами (используются для обозначения жителей региона внутри страны), в основном участвуют в создании авто- и метаобразов, в связи с чем имеют положительные коннотации. В то же время этнонимы, лежащие в основе гетерообраза (например, "canariotes"), чаще несут в своем значении отрицательную оценку.

Cемантика указанных единиц формируется посредством метафоризации и метонимизации, основанием для которых служат экстралингвистические факторы — история и географические условия проживания на Канарских островах. Ярким примером сочетания указанных процессов и факторов является этноним "guanche", обозначающий человека на родном языке первых обитателей Канарских островов. Название племени "guanches" происходит от слова "wachinet" ("gwachinet"): "(g)wa" = "сын", "chinet" = "большой вулкан" ("chin" = "вулкан"). Раньше так назывался остров Тенерифе, который ассоциировался с вулканом Тейде. Таким образом, "guanche" = "сын вулкана", или "сын Тенерифе" (метафора). Первоначально этноним использовался для автономинации жителями именно острова Тенерифе, а сейчас данная единица обозначает канарцев в целом (метонимия). Несмотря на то, что в результате метонимического переноса мы можем наблюдать явление гетерономинации (именования извне, "другими"), этноним не приобрел уничижительного значения, а наоборот, содержит компонент положительной оценки. Среди причин сохранения положительных коннотаций можно назвать легенды о "Счастливых островах" и их населении, которые с древнейших времён встречались в классической мифологии (Геродот, Плиний, Гораций, Вергилий упоминали острова в своих произведениях, а Платон "помещал" на этих широтах Атлантиду).

Таким образом, при изучении формирования рассматриваемой лексической группы можно проследить ряд взаимосвязанных внутренних и внешних процессов, что открывает перспективы для дальнейших исследований. 

Список источников: 
1. Corominas J., Pascual J. A. Diccionario Critico Etimologico Castellano e Hispanico. T. 5: RI – X. Madrid: Graficas Condor, S.A., Sanchez Pachecho, 1987. 325 p.
2. DECEL: Diccionario etimológico de castellano en línea. URL: http://etimologias.dechile.net 
3. DRAE: Diccionario de la lengua española. Real Academia Española. URL: dle.rae.es 
4. Forum Wordreference. URL: https://forum.wordreference.com/threads/islas-canarias-gentilicio.1982952/ 
 5. Gentilicios de las Islas Canarias // Guanchipedia, 25.05.2018. URL: https://guanchipedia.com/gentilicios-diferentes-islas-canarias/ 
6. Morera M. “Los majoreros y los conejeros son los que adaptan el español al Atlántico” // Diario de Fuerteventura, 28.12.2020. URL: https://www.diariodefuerteventura.com/noticia/%E2%80%9Clos-majoreros-y-los-conejeros-son-los-que-ada...

Лексико-стилистические средства создания образов Галисии и галисийцев в «Разговоре 24 галисийских крестьян» М. Сармьенто

Бенедиктинец-эрудит Мартин Сармьенто (1695‒1772) является уникальным галисийским деятелем эпохи Просвещения. Увлеченный целым рядом дисциплин — среди них можно отметить географию, историю, искусство, богословие, лингвистику, литературоведение, образование, медицину и др., – он также стал автором «первого современного текста, целиком написанного по-галисийски» — «Coloquio de 24 galegos rústicos», 1746 г. [Boletín 2022: 212]. Важно помнить, что М. Сармьенто работал в период так называемых «Темных веков» (Séculos escuros) галисийской словесности, когда местный язык был практически полностью вытеснен из письменной речи испанским языком. Этот текст, сочетающий в себе черты художественного произведения и лексикографического исследования, состоит из 1200 четверостиший, написанных шестисложником с рифмовкой четных строк. Как и указано в его названии, это разговор нескольких галисийских крестьян: возвращаясь домой из разных мест Испании, они встретились на привале на живописном плоскогорье близ Понтеведры и обсуждают потрясшую всех новость: смерть короля Филипа V и восшествие на престол его сына Фердинанда VI. Анализ лексическо-стилистической составляющей произведения не только может дать представление о состоянии языка этого исторического периода, но и позволяет проследить эволюцию традиционного представления о Галисии и галисийцах в галисийском и испанском сознании.
М. Сармьенто во многом опередил свое время, у него не было прямых последователей, большинство его трудов были опубликованы уже посмертно и стали серьезно изучаться филологами только во второй половине ХХ в. При этом есть основания полагать, что рассматриваемый нами текст все-таки был доступен и знаком деятелям галисийского Возрождения XIX в. и их преемникам. Так, первое печатное издание «Разговора…» в 1859 г. осуществил Ш. М. Пинтос — поэт и общественный деятель, предтеча этого культурного движения. А В. Ламас Карвахаль назвал первую газету, публиковавшуюся целиком на галисийском языке (1876–1889), в честь героя «Разговора…» — «O Tío Marcos d’a Portela». Поэтому для историка языка Р. Мариньо Паса, очевиден вклад М. Сармьенто в процесс «спонтанной выработки литературного стандарта современного галисийского языка» [Sarmiento 1995: 93].
Сложность изучения «Разговора…» связана с тем, что оригинальная рукопись была обнаружена только в 2002 г. Более ранние исследования, в том числе подробнейшие книги Х. Л. Пенсадо (1970) и Р. Мариньо Паса (1995), осуществлялись с опорой на ряд копий. Разная степень сохранности и полноты этих копий, тот факт, что они могли делаться не с оригинальной рукописи, а также то, что переписчики не всегда владели галисийским языком, привели к значительному полиморфизму текстов. Теперь, когда оригинал выложен в открытом доступе на ресурсе Института галисийского языка [Coloquio], часть выводов из ранее опубликованных исследований могут быть скорректированы.
Для более полного понимания «Разговора…», его следует изучать вместе с 3-мя связанными с ним испаноязычными текстами М. Сармьенто: письмом от 14 января 1751 г., адресованным Франсиско де Раваго и коротким вступлением, в которых автор поясняет замысел своего произведения, а также глоссарием к первым 194 четверостишиям, который автор начал составлять после написания «Разговора…» и, возможно, дополнял на протяжении всей жизни. Также полезны и другие лексикографические работы М. Сармьенто, посвященные галисийскому языку.
Если в плане грамматики и графики автор старался использовать этимологический подход и опирался на знание португальского языка и средневековых документов на галисийском языке, то приоритетом в области лексики для него стало использование элементов живой разговорной речи («voces gallegas puras», [Sarmiento 1995: 107]), с которой он имел непосредственный контакт в детстве (до 15 лет он жил в Понтеведре) и которую активно записывал во время своего путешествия по Галисии в 1745 г. — именно тогда он заново открыл для себя родной язык и всерьез увлекся изучением как его лексики и этимологии, так и социального статуса.
Свою задачу автор формулирует так: зафиксировать «в их настоящей орфографии… отдельные галисийские слова» и сделать это в занимательной форме, используя «детский стиль» («el estilo pueril o de los niños») [Sarmiento 1995: 107]. Избранная форма в испанской традиции носит название «coplas de Perico y Marica» (не случайно и двух героев М. Сармьенто зовут на галисийский манер Perucho e Maruxa) — это сатирические четверостишия, написанные в форме диалога между двумя крестьянами. Учитывая сюжетные рамки и характер героев, на лексико-стилистическом уровне очевидны, с одной стороны, отсылки к галисийским реалиям (четверо рассказчиков, побывавших в Мадриде, объясняют события в столице через сравнения с местным контекстом), с другой — разговорные элементы (оценочная лексика, фразеология, звукоподражания, деформация латинизмов). Описание пейзажа довольно условно, однако в нем подчеркиваются черты, ставшие элементами стереотипного представления о Галисии: сельскохозяйственные угодья, море, простор. Наиболее подробно разработанные лексико-семантические поля имеют отношение либо к быту (например, представлены довольно длинные списки топонимов, названий продуктов питания, продаваемых на рынке товаров), либо к ситуации неформального разговора (в частности, разнообразны средства выражения идеи глупости). Особого внимания заслуживают средства создания комического эффекта: снижение образов, двусмысленность — которые позволяют исследователям и критикам видеть в тексте как безобидный юмор, так и жестокую сатиру.
1. Boletín da Real Academia Galega. №363. A Coruña, 2002.
2. Coloquio de vinte e catro galegos rústicos // Gondomar. Corpus dixital de textos galegos da Idade Moderna. URL: http://ilg.usc.es/gondomar/en/index.php?action=file&cid=3_Tagged/GOND049_1.xml&jmp=d-1975-2 (дата обращения 09.01.2023).
3. Sarmiento M. Fr. Coloquio de vintecatro galegos rústicos. Ed. de R. Mariño Paz. Pontevedra, 1995.

В 1936–1939 гг. в Испании проходила Гражданская война, в которой сторонники Второй республики (левые) противостояли армии Национальной Испании (правым), возглавляемой генералом Ф. Франко. Одной из главных политических сил, выступивших на стороне франкистов, стали карлисты — представители консервативного монархического движения, существовавшего в Испании с 1833 г. Карлистское ополчение получило название «рекете» («requeté»). В течение конфликта в рекете в качестве добровольцев служило несколько десятков русских белых эмигрантов. Соответственно, во второй половине 1930-х гг. в языке русского зарубежья появилась лексема «рекете», которая часто встречается в эмигрантской публицистике, в мемуарах и переписке участников войны в Испании. В настоящей статье будет сделана попытка проанализировать происхождение лексемы «requeté» в испанском языке. 
Первое употребление лексемы «requeté» применительно к армейским подразделениям карлистов фиксируется во время Первой Карлистской войны (1833–1840). Это существительное было прозвищем 3-го наваррского батальона карлистской армии. Наличие неофициальных названий у отдельных дивизий, полков и даже батальонов было характерным для обеих сторон в конфликте. В частности, прозвища четырех наваррских батальонов армии дона Карлоса фигурируют в популярном куплете 1830-х гг.: «El primero, la Salada, /el segundo, la Morena,/ el tercero, el Requeté,/ y el cuarto, la Hierbabuena». 
Таким образом, существительное «requeté» служило неофициальным наименованием одного из подразделений карлистской армии в войне 1833–1840 гг. При этом дискуссионным представляется вопрос о происхождении данной лексемы. Словарь Королевской академии испанского языка не дает никакой информации о ее этимологии; в мемуаристике встречается несколько версий, объясняющих ее появление. Французский доброволец в карлистской армии А. Сабатье писал, что «Requeté» — это название песни 3-го батальона; по этой популярной среди солдат композиции и сам батальон начали называть «Requeté» [Sabatier 1836: 48–49]. Вполне вероятно, что именно так это прозвище и закрепилось за подразделением, но воспоминания французского офицера ничего не говорят о происхождении самого слова. 
Наиболее простым решением представляется провести связь между существительным «requeté» и морфемой «requeté-», которая служит для усиления качества, выражаемого наречием или прилагательным. Испанский филолог Х.М. Ирибаррен (участвовавший в Гражданской войне в качестве личного секретаря одного из руководителей армии Национальной Испании генерала Э. Молы) приводил распространенную в публицистике версию, в соответствии с которой карлистский генерал Т. де Сумалакарреги (1788–1835) после одного из сражений сказал: «Все действовали хорошо (bien), а 3-й батальон — исключительно хорошо (requetebién)»; впрочем, данная гипотеза представлялась Х.М. Ирибаррену не очень убедительной [Iribarren 1959: 243]. Действительно, если согласиться с идеей о происхождении существительного «requeté» от приставки, то придется признать, что А. Сабатье, долгое время служивший в карлистской армии, ошибался, указывая, что «Requeté» — это название песни. 
 Нам удалось найти два разных свидетельства из 1830-х гг., которые указывают на происхождение лексемы «requeté» из песенного творчества карлистских солдат. Английский автор У. Уолтон предложил следующую версию происхождения песни «рекете»: один из батальонов карлистской армии (У. Уолтон ошибочно указывает, что это был 2-й наваррский) испытывал настолько серьезные проблемы с обмундированием, что на все подразделение едва ли можно было найти хотя бы одну целую пару штанов. Подтрунивая над своей наготой, солдаты сочинили песенку, которая начиналась со слов: «Requeté — que se te ve» [Walton 1837: 438]. «Requeté» могло использоваться как звуковое сочетание, похожее на глагол в форме повелительного наклонения (например, «tápate» или «vístete»). Французский доброволец А. де Танде в своих воспоминаниях предлагает несколько иную версию данной песенки: «Vamos andando, tápate,/ que se te ve el Requeté» [M. A. T. 1869: 47]. Два этих свидетельства не противоречат, а скорее наоборот, дополняют друг друга: эта песенка могла существовать в двух сходных вариантах либо кто-нибудь из иностранцев мог неправильно записать ее текст. Если согласиться с двумя данными свидетельствами (которые косвенно подкрепляют слова А. Сабатье), то получится, что слово «рекете» не имело самостоятельного значения, а использовалось как эвфемизм. 
Термин «рекете» не исчез с окончанием Первой Карлистской войны. В начале XX в. существительным «рекете» стали называть карлистские молодежные организации (в честь знаменитого батальона времен войны 1833–1840 гг.), а в 1913 г. это название получила военизированная карлистская организация. С началом Гражданской войны в 1936 г. отряды рекете выступили на стороне Национальной Испании. Как было отмечено выше, в них служило несколько десятков белых эмигрантов. Лексема «requeté» была заимствована русскими добровольцами и вошла в язык русского зарубежья.
 Iribarren J.M. Sentido y origen de la voz “requeté” // Príncipe de Viana. 1959. № 76–77. P. 241–247. 
M. A. T. Campagnes et aventures d´un volontaire royaliste en Espagne par M. A. T., officier supérieur et chévalier de Saint-Ferdinand. Paris: Dépot à la librairie rue de Méziers, 1869. — 259 p. 
Sabatier A. Tio Tomas. Souvenirs d´un soldat de Charles V, par Alexis Sabatier, lieutenant-colonel d´infanterie au service d´Espagne, deux fois chevalier de première classe de l´ordre royal et militaire de Saint-Ferdinand. Bordeaux: Chez Granet, 1836. — 211 p. 
Walton W. The Revolutions of Spain, from 1808 to the End of 1836: With Biographical Sketches of the Most Distinguished Personages, and a Narrative of the War in the Peninsula Down to the Present Time, from the Most Authentic Sources. Vol. II. London: Richard Bentley, 1837. — 411 p.

Песня аргентинских болельщиков Muchachos в контексте национальной идентичности аргентинцев / Argentine fans' song Muchachos in the context of Argentine national identity

Предмет исследования — песня аргентинских болельщиков Muchachos на Чемпионате Мира по футболу в Катаре в 2022 г. Объект исследования — прецедентные явления и риторические свойства этого песенно-поэтического текста. Мы исходим из предпосылки, что любой текст обладает такими свойствами, как связность и цельность, а в его структуре части целого имеют свои роли [Валгина 2003: 7]. Гипотеза состоит в том, что текст Muchachos отражает национальную идентичность аргентинцев, а на Чемпионате Мира по футболу в 2022 г. он воплотил эталонную ситуацию преданности родине, надежды и веры в победу. Талантливая и амбициозная сборная Аргентины по футболу, поэтически называемая La Albiceleste, стала в 2022 г. в третий раз чемпионом мира. Предыдущие титулы чемпиона мира были завоеваны в 1978 г. и в 1986 г., причем в 1986 г. в матче с Великобританией, когда Диего Марадона забил так называемый gol del Siglo «гол столетия» и гол, получивший название Mano de Dios «Рука Бога», что имело особое значение на фоне проигранной Аргентиной Великобритании войны за Фолклендские (Мальвинские) острова. Песенный дискурс имеет две базовые составляющие: вербальную — словесный текст и невербальную — музыку. Музыка песни Muchachos хорошо знакома аргентинцам: это композиция Muchachos, esta noche me emborracho из альбома Tango latino 2003 г. группы Mosca tse-tse в исполнении вокалиста Гильермо Новеллиса (Guillermo Novellis), которую, с точки зрения прецедентной филологии, можно расценивать как прецедентный текст песенно-поэтической композиции Muchachos, ставшей хитом и фактически неофициальным гимном аргентинцев на Чемпионате Мира по футболу в Катаре. Слова песни были написаны на основе Muchachos, esta noche me emborracho Фернандо Ромеро (Fernando Romero) после победы Аргентины на Кубке Америки в 2021 г. Однако, если текст Muchachos, esta noche me emborracho развивает характерные для символики аргентинского танго темы одиночества и покинутости, то риторика модифицированного Фернандо Ромеро текста другая. Как и прецедентный текст, он адресован друзьям, близким, «своим». Текст открывается констатацией рождения лирического героя в Аргентине, на родине выдающихся футболистов Диего Марадоны (1960–2020) и Лионеля Месси (р. 1987), названных только по имени (Diego y Lionel), что создает доверительную тональность песни «для своих»: En Argentina nací, tierra de Diego y Lionel. Патриотический настрой текста создается обещанием не забывать «парней Мальвин»; при этом использована типичная для Рио-Платской зоны лексема pibe «парень» (Diccionario de americanismos 2010: 1682), что воскрешает память о погибших в 1982 г. аргентинцах в 72-дневной войне между Великобританией и Аргентиной (исп. La guerra de las Malvinas , англ. Falklands War) из-за давнего территориального спора между этими странами о Фолклендских (Мальвинских) островах: de los pibes de Malvinas que jamás olvidaré и создает тональность единения аргентинцев. Лирический герой говорит о невозможности объяснить, потому что это поддается пониманию, сколько времени он лил слезы из-за проигранных финалов, что закончилось, когда аргентинцы одержали победу над бразильцами. Хотя эксплицитно не назван матч, принесший Аргентине победу над сборной Бразилии, а бразильцы названы разговорно-уничижительным катойконимом brazucas, любители футбола расшифровывают аллюзию финала кубка Америки в 2021 г. на стадионе Маракана в Рио-де-Жанейро, закончившегося победой Аргентины: No te lo puedo explicar porque no vas a entender las finales que perdimos, cuántos años las lloré. Pero eso se terminó porque en el Maracaná la final con los brazucas la volvió a ganar papá... Примечательно использование лексемы papá «папа» как коллективного обозначения победивших аргентинцев. Победа на Кубке Америки в 2021 г. и стала тем стимулом, который, по содержанию текста и его риторике, мог принести Аргентине такую желанную победу на Чемпионате мира в Катаре. «Я» начала песни заменяется на коллективное «мы», объединяющее всех аргентинцев и их мечту стать в третий раз чемпионом мира: Muchachos, ahora nos volvimos a ilusionar Quiero ganar la tercera, quiero ser campeón mundial «Ребята, к нам вернулась мечта выиграть в третий раз и стать чемпионами мира». Небесными покровителями и оберегами аргентинцев выступают Диего Марадона и его родители: Дон Диего Марадона-отец и его мать Дальма Сальвадора Франко Кариоличи (Dalma Salvadora Franco Cariolichi), называемая, как это понятно каждому аргентинцу, Ла-Тота, которые с небес поддерживают Лионеля Месси: y al Diego, en el cielo lo podemos ver con don Diego y con la Tota, alentándolo a Lionel «На Небесах мы видим Диего, дона Диего и Ла-Тота, поддерживающих Лионеля». Несмотря на авторское переложение Фернандо Ромеро текста из альбома группы Mosca tse-tse, после триумфа Аргентины в Катаре появились альтернативные финалы песни, которые констатируют уже состоявшуюся победу Бело-Голубых: ya ganamos la tercera, otra vez campeón mundial «Мы выиграли третий чемпионат, мы снова чемпионы мира», что развивает у текста фольклорные признаки, а именно возможность варьирования. При этом сохраняется главное эстетическое послание — аргентинская идентичность и гордость своими футбольными игроками, выдержанные в разговорно-обиходном, доверительном регистре повествования с опорой на хорошо известные аргентинцам прецедентные явления и символы. 
Валгина Н.С. Теория текста [Текст] / Н.С. Валгина. — Москва : Логос, 2003. — 173 с. 
Diccionario de americanismos. Lima: Santillana Ediciones Generales, Asociación de Academias de la Lengua Española, ASALE, 2010. 
MUCHACHOS AHORA NOS VOLVIMOS A ILUSIONAR ARGENTINA — FER ROMERO (LETRA) LA MOSCA (MELODIA ORIG.): https://www.youtube.com/watch?v=4NzsAsez8zc (Дата обращения: 25 декабря 2022).

К вопросу о едином письменном граубюнденском ретороманском языке.  40 лет Rumantsch Grischun.

Ключевые слова: ретороманский; граубюнденский ретороманский; письменная норма

В процентном соотношении численность швейцарцев, являющихся носителями ретороманского языка, стремительно падает. В 1850 г. большинство населения кантона Граубюнден говорило на ретороманском языке. По данным переписи населения 1880 г., родным языком ретороманский назвали почти 40 % жителей кантона. Через 100 лет в 1980 г. ретороманский считали родным языком 22 % граубюнденцев, еще через 10 лет в 1990 г. — 17 %, в 2000 г. — 14,5 %, а в 2017 г. — 15,4 %. Похожую тенденцию можно наблюдать и в масштабе страны. В 1880 г. носители ретороманского языка составляли почти 1,5 % всех швейцарцев или 38705 человек. В 2017 г. количество носителей ретороманского незначительно увеличилось и составило 40 444 или 0,6 % населения страны. То есть за почти 140 лет количество швейцарцев, считающих ретороманский родным языком, почти не увеличилось, хотя население страны выросло в три раза.Можно выделить следующие причины, которые привели к упадку ретороманского: 1) изменение структуры экономики. Традиционно носители ретороманского языка занимались земледелием и животноводством. С началом развития туризма в 19-м веке в кантоне активно происходит германизация населения; 2) приток иноязычного населения. Многие граубюнденцы, говорящие на ретороманском, заключают браки с носителями других языков. При этом иноязычные супруги далеко не всегда изучают ретороманский язык, т.к. в этом нет необходимости, потому что почти все граубюнденцы двуязычны и в совершенстве владеют немецким языком; 3) молодежь покидает горные долины Граубюндена, чтобы получить образование, и не возвращается; 4) отсутствие центра. Столица кантона Кур является преимущественно немецкоязычным городом; 5) влияние немецких печатных и электронных СМИ. Таких СМИ на порядок больше, чем ретороманских, хотя в кантоне выходит ежедневная газета „La Quotidiana“ на ретороманском; 6) обусловленная природным рельефом географическая разобщенность ретороманцев, проживающих преимущественно в горных долинах, и наличие сразу нескольких письменных вариантов ретороманского языка (сурсельвский, сутсельвский, сурмиранский, верхнеэнгадинский и нижнеэнгадинский). Между этими вариантами имеются значительные фонетические, лексические и грамматические отличия, и носителям различных говоров требуется время, чтобы понять друг друга.
Частично решить проблему упадка ретороманского языка и разобщенности ретороманцев могло бы наличие единого письменного языка. С 1800 по 1960 гг. были предприняты три такие попытки, которые не увенчались успехом. В 1982 г. цюрихский лингвист Генрих Шмид разработал указания по созданию единого письменного граубюнденского ретороманского языка. Именно его и принято считать создателем Rumantsch Grischun. На основе рекомендаций Шмида «Ретороманская лига» (Lia Rumantscha) разработала первый словарь и включила в него некоторые грамматические правила. В 1993 г. был издан известный словарь „Pledari Grond“, доступный с 2006 г. в сети Интернет. 
С 1986 г. федеральные документы, обращенные к носителям ретороманского языка и к проживающим на территориях его распространения, печатаются на граубюнденском ретороманском (Rumantsch Grischun). В 1999 г. на граубюнденском ретороманском впервые было опубликовано решение суда. В кантоне Граубюнден Rumantsch Grischun стал официальным языком 2 июля 1996 г. и используется с 1997 г. При этом носители ретороманского языка могут обращаться к кантональным органам власти на родном языке, т.е. на одном из пяти вариантов ретороманского.
Rumantsch Grischun активно используется в СМИ, в том числе в прессе. В издаваемой ежедневно газете „La Quotidiana“ статьи межрегионального характера печатаются на Rumantsch Grischun, а сообщения, связанные с какой-то определенной областью распространения ретороманского языка, на одном из вариантов ретороманского. На телевидении и радио Rumansch Grischun также используется в официальных письменных сообщениях, в текстах на Интернет-сайте, а также в выпусках новостей.
Но самые оживленные дебаты, посвященные граубюнденскому ретороманскому, связаны с областью образования. Планировалось, что с 2010 г Rumantsch Grischun будет введен в программу первого класса общеобразовательной школы. Подготовка велась с 2004 г.: было проведено обучение преподавателей, а с 2007 г изучение Rumantsch Grischun было запущено в тестовом режиме в нескольких населенных пунктах. Однако данное решение привело к массовым протестам и обращениям в суды и было отменено. Был предложен компромисс: в школах, где языком преподавания является один из пяти вариантов ретороманского, ученики также учатся читать и писать на Rumantsch Grischun и овладевают им чаще всего пассивно. В школах, где первым языком был выбран Rumantsch Grischun, ученики получают возможность изучить другие варианты ретороманского. Резюмируя итоги 40-летнего опыта внедрения и использования Rumantsch Grischun, приведем результаты социологического опроса, проведенного в 1994 г. Цюрихским институтом социальных исследований (Institut cultur prospectiv). В данном опросе приняли участие 1115 человек. Исследования с подобной выборкой больше не проводились.1) Большинство ретороманцев поддерживает идею единого письменно языка;2) Хотя Rumantsch Grischun не получил абсолютного большинства голосов, он был признан лучшим из имеющихся вариантов;3) Rumantsch Grischun является не заменой других вариантов ретороманского, а их дополнением;4) Граубюнденский ретороманский должен использоваться только в письменных текстах.
1. M. Gross. Romanche. Facts & Figures. Coire, 2004.
2. М.А. Бородина. Современный литературный ретороманский язык Швейцарии. — Л.: Наука, 1969.
3. Н.Л Сухачев, Г.М. Горенко. Ретороманский язык. — В. Языки мира. Романские языки. М., 2001. С. 335 - 365.

Отыменные глаголы на -tionner во французском языке наших дней: попытка классификации

Речь пойдет о сравнительно малоизученной группе французских глаголов, образованных от существительных на -tion, которая представляет собой очень пеструю картину. Мы предлагаем условно разделить эти глаголы на четыре подгруппы: 1) имеющие однозначный однокоренной глагол-синоним (émotionner — émouvoir, promotionner — promouvoir, solutionner — résoudre, réflexionner — réfléchir etc.) 2) имеющие однокоренной глагол, отличающийся по значению (réceptionner — recevoir, réquisitionner — requérir, positionner — poser etc.) 3) имеющие как минимум один глагол-синоним, происходящий от другого корня (révolutionner — bouleverser, sélectionner — choisir, ovationner — acclamer etc.) 4) не имеющие однозначных глаголов-синонимов; их можно заменить лишь на выражение с существительным, от которого они произошли (mentionner — faire mention, commotionner — frapper d'une commotion, collisionner — entrer en collision, intuitionner – avoir une intuition, perquisitionner — faire une perquisition, auditionner — faire passer une audition etc.) Наибольшее возмущение пуристов вызывают глаголы подгруппы 1; особенно достается тройке émotionner, promotionner и solutionner. Основной причиной их появления считается сложность спряжения глаголов 3-й группы по сравнению с 1-й группой. Хотя эти глаголы часто называют неологизмами, лишь один из них (promotionner) появился сравнительно недавно. Глагол solutionner впервые зафиксирован в 1795 г. у Г. Бабёфа и с тех пор стал едва ли не знаменем борьбы пуристов за чистоту языка. Рассказывают, что в начале XX в. на заявление П. Дешанеля «Il faut solutionner ce problème» Ж. Клемансо ответил: «Nous allons nous en occupationner». В речи о состоянии языка 1993 г. секретарь Французский Академии М. Дрюон утверждал, что опасность для языка представляют не англицизмы, а «катастрофическое» solutionner. Мнение Академии с тех пор не изменилось: в 2018 г. новый секретарь тоже говорила об «ужасном» глаголе, вытесняющем résoudre, как об угрозе. Глагол solutionner действительно широко употребляется в наши дни: его можно найти даже в одной из речей президента Франции Н. Саркози (2007). По нашим данным, глагол résoudre все еще употребляется гораздо чаще, но соотношение этих глаголов в разных видах дискурса неравно. Так, на сайте газеты «Монд» résoudre встречается почти 30 000 раз, а solutionner — всего лишь около 180. Поиск по блогерской платформе wordpress.com дает более 5000 результатов для solutionner и 123 000 для résoudre (такое же различие примерно в 25 раз дает поиск на Youglish.com, где можно искать нужные слова в устной речи из видео). Глагол émotionner вызывает чуть меньшее негодование (так, Французская Академия, хоть и называет его long, lourd, plutôt disgracieux, включила его в последнее издание своего словаря с пометой fam., тогда как злосчастное solutionner в нем до сих пор отсутствует). Существование этого глагола, любимого Золя, еще в XIX в. пытался оправдать Ш.-О. Сент-Бёв. Он утверждал, что émotionner хоть и «гадкое», но необходимое слово, ибо означает не то же, что émouvoir: так, про писателя, пытающегося любыми средствами выдавить слезу из читателя, можно сказать: «Il ne se contente pas d'émouvoir, il veut émotionner» [Sainte-Beuve]. Глаголы из подгруппы 2 не вызывают такого неприятия именно потому, что не дублируют значение однокоренных с ними «базовых» глаголов, а отличаются от них нюансами употребления. Например, réceptionner, в отличие от универсального recevoir, надлежит использовать только в значении «принимать товар, работу и т. п.» В случае с глаголами этой подгруппы критику пуристов вызывает не сам глагол, а его употребление не в том контексте. Так, не рекомендуется использовать réceptionner с именами лиц, однако мы обнаружили в прессе немало подобных примеров. Аналогична ситуация с глаголом positionner: и Французская Академия, и Ларусс допускают его употребление лишь в специфических значениях и предостерегают от использования в качестве синонима placer; особенно порицается употребление глагола в местоименной форме в значении «найти свое место, определиться с позицией», между тем именно эта форма, по нашим наблюдениям, чаще всего употребляется и в прессе, и в блогах. Сложнее обстоит дело с глаголами, не имеющими однокоренных коррелятов, т. е. с подгруппой 3. А. Доза писал: «Celui qui écrit ovationner montre qu'il ne connaît pas sa langue: acclamer existe, et il suffit» [Dauzat]. В то же время глагол révolutionner не вызывает критики; даже Французская Академия подтверждает его приемлемость: «On peut l’employer pour signaler un fort changement quand on estime que bouleverser ne suffirait pas». В таких случаях трудно предугадать, какой глагол будет признан пуристами и авторами словарей нежелательным, а какой станет нейтральным. Наконец, среди глаголов подгруппы 4 часть (mentionner, perquisitionner) существует давно и не вызывает возражений. Но есть и недавние глаголы (collisionner, intuitionner), судьба которых пока туманна. Хотя язык заинтересован в возможности выразить понятие одним словом, тут редко что-то можно предсказать наверняка. Пока что глагол collisionner отсутствует в «Монде» и на сайте ЦЕРНа (где находится le grand collisionneur d’hadrons), однако не один десяток его употреблений можно найти в новостях Google и в блогах на wordpress.com. Мы рассмотрели лишь несколько глаголов на -tionner, попытавшись на их примере показать их разные судьбы. Количество глаголов на -tionner не поддается подсчету благодаря легкости их появления, ведь от любого существительного на -tion можно образовать глагол, и лишь время покажет, останется ли он окказионализмом, станет ли неологизмом или прочно войдет в язык и в словари, с пометой critiqué или без нее. 
1. Sainte-Beuve C.-A. Nouveaux lundis. Tome XI. URL: https://obvil.sorbonne-universite.fr/corpus/sainte-beuve/html/sainte-beuve_nouveaux-lundis-11.html 
 2. Dauzat A. La sclérose de la dérivation. URL: https://www.lemonde.fr/archives/article/1954/02/10/la-sclerose-de-la-derivation_2032699_1819218.html

МЕЖЪЯЗЫКОВАЯ ЭКВИВАЛЕНТНОСТЬ РУССКИХ И ИТАЛЬЯНСКИХ ФРАЗЕОЛОГИЗМОВ В СВЕТЕ КОРПУСНЫХ ДАННЫХ  INTERLINGUAL EQUIVALENCE OF RUSSIAN AND ITALIAN PHRASEOLOGICAL EXPRESSIONS IN THE LIGHT OF CORPUS DATA

Аннотация: В работе рассматриваются русские и итальянские фразеологизмы, которые традиционно считались полными эквивалентами. Объектом исследования являются культурные европеизмы, т.е. фразеологизмы греко-латинского происхождения, библеизмы, и другие фразеологизмы, получившие распространение через общеевропейские тексты. Корпусный анализ, основанный на применении как двунаправленного параллельного русско-итальянского корпуса НКРЯ, так и других корпусов, показал однако, что многие из этих фразеологизмов характеризуются лингвоспецифическими особенностями, исключающими отношения полной эквивалентности. В работе предлагаются новые лексикографические решения, учитывающие и системный, и функциональный подходы.

В работе рассматриваются возможности корпусных исследований в области контрастивной фразеологии. В центре интересов сопоставительных исследований неизменно находятся проблемы поиска переводческих эквивалентов. Теоретические штудии на эту тему по-прежнему привлекают внимание современных ученых в силу неразрешенности некоторых ключевых проблем. В современной лингвистике выделяются два вида межъязыковой эквивалентности: системная эквивалентность и эквивалентность на уровне текста. Дискуссионный характер этих понятий ярко выражен во фразеологии, изучающей экспрессивные, часто культурно окрашенные языковые единицы [Добровольский 2011; Добровольский 2020; Mellado Blanco 2015; Corpas Pastor 2020]. С развитием корпусной лингвистики поиск подлинно функциональных эквивалентов вышел на качественного новый уровень, ибо корпуса позволяют досконально проанализировать и упорядочить большие объемы контекстуальных значений. В свете этих новых, более полных и исчерпывающих данных назрела необходимость пересмотреть некоторые устоявшиеся представления об эквивалентности. При пристальном изучении с помощью корпусных методов многие культурные европеизмы [Солодухо 1982; Corpus Pastor 2003: 249-250; Piirainen 2012] (библеизмы, фразеологизмы греко-латинского происхождения, фразеологизмы, получившие распространение в Средние века и т.д.), традиционно относимые к полным эквивалентам, проявляют лингвоспецифические особенности, ранее не отмеченные в двуязычной лексикографии. Описываемые расхождения затрагивают семантику и прагматику, сочетаемость и вариативность, а также изменения в диахронии. Исследование проводится на материале итальянского и русского языков. Ведущим методом является метод контекстуального и дистрибуционного анализа фразеологизмов с помощью корпуса, т.е. речь идет об исследовании, основанном на корпусе (corpus-based) [Tognini-Bonelli 2001; Hunston, Gill 2000; McEnery et al. 2006; Tummers et al. 2005; Копотев 2014]. Используются различные корпуса: параллельный двунаправленный русско-итальянский корпус нациольного корпуса русского языка, основной корпус НКРЯ, Google книги, Google новости, Archivio de la Repubblica, Corpus La Repubblica, Europarl, Glosbe, SketchEngine. Привлечение дополнительных корпусов к исследованию продиктовано необходимостью расширения эмпирической базы, так как параллельный двунаправленный русско-итальянский корпус НКРЯ не является пока достаточно репрезентативным для изучения фразеологии. Эти ограничения носят не только количественный, но и качественный характер. Например, в данном корпусе недостаточно представлен язык публицистики. Обращение к корпусам Google новости и Archivio de la Repubblica позволяет расширить общую панораму исследуемых функциональных языковых жанров. В сфере нашего внимания находятся культурные европеизмы - фразеологизмы русского и итальянского языков, которые традиционно считались полностью эквивалентными. Однако корпусные данные проливают свет на значимые межъязыковые отличия, затрагивающие разные стороны семантики, синтаксиса и прагматики данных языковых единиц. Наиболее динамичной группой оказались библеизмы и фразеологизмы греко-латинского происхождения, претерпевшие в двух изучаемых языках существенные изменения, в результате которых полная исходная общность значения была утрачена. Например, геркулесовы столбы – colonne di Ercole, мафусаилов век – essere un Matusalemme, довести до абсурдa – ridurre all’assurdo, есс. Отчасти гетерогенный характер этих изменений можно объяснить тем, что в Италии обе традиции – библейская и греко-латинская – восходят к глубокой древности и непрерывно поддерживаются на протяжении многих веков, что привело к их проникновению в народную устную культуру, вплоть до проявления в диалектах. В Россию же греко-латинская традиция приходит значительно позже, а многие библеизмы в советские годы оказываются искуственно исключены из живого языкового узуса, что не могло не сказаться на их функционировании в языке. Обновленные с помощью корпусов сведения идут в разрез с существующими на данный момент двуязычными итальянско-русскими фразеологическими словарями, в которых преобладает системный взгляд на эквивалентность. Именно поэтому многие переводческие решения, почерпнутые из этих словарей часто не вписываются в текст перевода, вызывая диссонанс в его восприятии или даже приводя к досадным коммуникативным неудачам. Современный двуязычный словарь может достичь своей цели только в том случае, если устанавливает гармоничное равновесие между двуми видами межъязыковой эквивалентности, т. е. предполагает системный подход наряду с постоянным учетом функциональных соответствий в контексте [Вальтер 2020]. В работе представлены подобные лексикографические решения, позволяющие сохранить представления о системности и в то же время передать в доступной форме важную для пользователя информацию об эквивалентности на уровне текста. 
 ЛИТЕРАТУРА: 
1. Добровольский Д. О. Корпусный подход к исследованию фразеологии: новые результаты по данным параллельных корпусов. // Вестник Санкт-Петербургского университета. Язык и литература. 2020, 17 (3). С. 398–411. 
 2. Солодухо Э. М. Проблемы интернационализации фразеологии на (на материале языков славянской, германской и романской групп). Казань, издательство Казанского университета, 1982. 
 3. Corpas Pastor G. Diez años de investigación de fraseología: análisis sintáctico-semánticos, contrastivos y traductológicos, Madrid, Iberoamericana, 2003. 4. Piirainen E. Widespread idioms in Europe and Beyond. Toward a Lexicon of Common Figurative Units, New York, Peter Lang Publishing, 2012.

Французская современная литература в условиях российского книжного рынка: проблемы перевода

Современная французская литература; непереводимость; картина мира; перевод; книжный рынок

Современная французская литература одна из самых разнообразных и востребованных во всем мире. В самой Франции, помимо коммерческой литературы, взрослой и детской, огромное место отводится текстам интеллектуальным, где основным фокусом работы авторов является язык. При этом интеллектуальная литература представляет собой как элитарное чтение «не для всех», так и массовое. Многие французские бестселлеры, например, книги Маилис де Керангаль или Пьера Мишона, лауреатки Нобелевской премии 2022 года Анни Эрно — являются интеллектуальным, но массовым чтением. В то же время в России некоммерческая переводная французская литература составляет меньше одного процента книжного рынка. Объяснить этот феномен можно только языковыми особенностями и той специфической картиной мира, которая содержится во французском языке и едва ли поддается адекватному переводу.
На примере текстов нескольких французских авторов (Анни Эрно, Маилис де Керангаль и Пьера Мишона) мы попытаемся показать, как именно работает писатель с оригиналом, каковы стилистические особенности «письма» и возможные способы «сказать почти то же самое». Является ли проблема только языковой? Какие этические, культурные и философские вопросы маскирует или, наоборот, высвечивает французская словесность? Если говорить о том, что объединяет Анни Эрно, Маилис де Керангаль и Пьера Мишона, это будет разговор об экспериментах над французским языком. Керангаль смешивает стили — высокий литературный нормативный французский и разговорный, фамильярный, старинное арго. И Керангаль и Мишон много рифмуют, несмотря на то, что все поэтические экзерсисы не выходят за пределы прозы, то есть, проза не становится поэзией, белыми стихами или стихопрозой (как у Пабло Пикассо), однако с помощью множества художественных приемов слова цепляются друг за дружку, раздаются эхом, сопрягаются. У Анни Эрно в прозе тоже присутствует поэтизация, хоть и в меньшей степени, и цель этой поэтизации не такая, как у Керангаль или Мишона. Для Анни Эрно языковой эксперимент — это попытка услышать подтекст, скрытый подлинный голос, которым литература говорит о важном — о любви, о гендерных проблемах, о телесности. Для Керангаль языковой эксперимент носит совсем иной характер, она с помощью языка высвечивает мультикультурность художественного произведения и современного мира, недаром у нее в текстах так много англицизмов и разных иностранных слов. А Мишон направляет свой поэтический дар в прошлое, обращается к традиции, нащупывает те интонации, с которыми могли бы говорить его герои — например, Рембо. Переводя французскую литературу и сталкиваясь с языковым экспериментов, всякий раз необходимо задаваться вопросом: а для чего он? И в зависимости от ответа мы переводим. Франкоговорящим людям гораздо легче: они сразу слышат текст, для них все ассоциации если и не всегда очевидны, то интуитивно угадываемы. А на русском языке, в переводе, мы текст не столько слышим, сколько читаем. Для того, чтобы читатель услышал голос автор, переводчик должен знать его интонацию, его намерение, его цель. Игра не затевается ради игры, даже членами цеха УЛИПО. У эстетики обязательно есть какая-то этическая философская подоплека. И если её нет в переводе, то чтение превращается в разгадывание головоломки, теряет всякий смысл. Длинные «прустовские» периоды у Керангаль поражают не только женскими особенностями письма, но и порой катастрофической невнятностью: «Les semaines filaient, les enfants s’éloignaient, les maisons s’encrassaient, eteux ne touchèrent bientôt plus d’autres corps que les leurs. Il y eut du surménage, des depressions, des fausses couches et des divorces, des enlacements sexuels dans les open space, mais ça ne rigolait pas, ce n’était pas ludique, juste une occasion, des larrons, et l’incapacité de résister à une promesse de plaisir quand la nuque craque et que les yeux ont cramé douze heures sur des tableaux Excel, poussées de fièvres converties en coïts rapides, un peu n’importe quoi, et finalement, bien qu’atrocement déçus à l’annonce de la proclamation, les recalés furent soulagés de s’en tenir là: ils avaient vieilli, ils étaient épuisés, nazes, morts, sans plus de jus que celui des larmes de fatigue qu’ils laissaient couler une fois seuls en voiture au retour du boulot, quand la radio passait un air de rock, un morceau gorgé de jeunesse et d’envie de s’éclater, Go Your Own Way […] »[1].Из романа «Мост» Маилис де Керангаль можно выдергивать любые фрагменты, как из сюрреалистов, и анализировать. Так же дело обстоит с текстами Мишона и Анни Эрно ( к ним присоединился бы Паскаль Киньяр, Матиас Энар и многие другие). В этом докладе мы посмотрим на то, есть ли в русском языке или, возможно, в русской культуре и русском сознании факторы, тормозящие перевод и, соответственно, восприятие той французской литературы, которую знают французы.
[1] Kerangal M. Naissance d’un pont. Paris: Verticales, 2010. 24–25 pp.

Порядок следования относительных прилагательных в именной группе (на материале португальского языка)/Order of Relative Adjectives in the Noun Group (in Portuguese)

Задачей настоящей работы является сопоставление порядка расположения в именной группе нескольких относительных прилагательных (в терминологии португальских грамматистов — classificadores) [Silva 2008:136] в русском и португальском языках.Исследование проводится на основе примеров и текстов из португальских и бразильских СМИ. Порядок расположения относительных прилагательных в романских языках является зеркальным по сравнению с русским и английским: в нейтральном стиле романских языках они располагаются справа от существительного [S], а в русском и английском — слева от него. В португальском языке относительные прилагательные, в отличие от качественных, не употребляются в препозиции [Moreira 2015:63]. При переводе с одного языка на другой рекомендуется переводить определители в обратном порядке, но существуют определенные расхождения. Употребление более трех прилагательных в постпозиции в португальском языке является громоздким [Сiberdúvidas], и говорящий старается избежать этого, заменяя отношения подчинения сочинением или путем замены прилагательного синонимичной ему группой de+S [Silva 2008:137]. Если в именной группе оказываются несколько специфицирующих прилагательных, то ближе к существительному располагается определение с более широким значением. Последующие прилагательные выполняют рестриктивную функцию: [Афанасьева & Соловьева 2019:83]: um [grupo insurgente] sunita]] iraquiano — иракская [[суннитская [мятежная группировка].Если определение выражено синтагмой de+S, а лексическое значение S ослаблено, группа S+de+S представляется единым денотатом, где de+S также ограничивает значение ядра: vários [projetos de energia] nacionais]] — различные [[национальные [энергетические проекты]; [campos de gás] offshore]] — [[офшорные [газовые месторождения]; [Teto de Gastos] público]] — потолок государственных расходов (букв. государственный потолок расходов); [аnálise de discurso] crítica]] — критический анализ дискурса (букв. критический дискурсивный анализ); novo [míssil balístico] intercontinental]] russo — новая российская [[межконтинентальная [баллистическая ракета].Однако в группе S de+S второе существительное в некоторых случаях может приобретать самостоятельное значение. В этом случае рестриктивный характер связи между S и de+S является не такой тесным, как в именной группе с прилагательным, и группа может разрываться прилагательными различной семантики, которые в этом случае формально определяют ядро: as reservas estratégicas de petróleo (а не as reservas de petróleo estratégicas — стратегические нефтяные запасы (букв. стратегические запасы нефти); propostas embrionárias de análise (а не propostas de análise embrionárias) — элементарные аналитические предложения (букв. элементарные предложения анализа). Подобные случаи представляют особую трудность для переводчика. SN типа еstado de direito democrático/estado democrático de direito (примеры взяты, соответственно, из конституций Португалии и Бразилии) представляют особый случай: оба спецификатора сужают денотативное значение существительного в одинаковой степени, и определяющим фактором при выборе порядка следования прилагательных становится узус.Фактор узуса также является основополагающим в терминологии, где порядок следования в португальском и русском языках не совпадает: [Plano de Ação] Conjunto]] Global – ?Совместный [[всеобъемлющий [план действий], ср. в русском: Всеобъемлющий [[совместный [план действий].Даже в пределах одной и той же статьи в СМИ могут встречаться синтагмы с разным порядком прилагательных: armas estratégicas ofensivas/armas ofensivas estratégicas — стратегическое наступательное оружие. В португальском языке в самой дальней правой позиции в SN стоит детерминант, обозначающий национальность или географическое название: о ministro da Defesa brasileiro — министр обороны Бразилии. Однако для говорящего национальность должностного лица оказывается в определенном контексте более важной, чем его должность, и появляются примеры, противоречащие общему правилу: O ministério russo da defesa publicou um vídeo… — российское министерство обороны опубликовало видео… В подобных случаях определяющим становится субъективный фактор.Отношения подчинения между спецификаторами, выполняющими равные рестриктивные функции, могут заменяться отношениями сочинения, и относительные прилагательные соединяются союзами, запятой: movimentos sociais, de gênero, empresários e políticos — общественные, гендерные, политические движения и бизнес-сообщества — или дефисом. В последнем случае образуются сложные прилагательные, в которых порядок определяется соображениями просодического характера, то есть первым ставится: а) более короткое определение: o progresso científico-tecnológico — научно-технический прогресс (обратным является порядок с более коротким прилагательным: o progresso técnico-científico); б) прилагательное в усеченной форме: o conflito etno–político no Alto Carabaque — этнополитический конфликт в Нагорном Карабахе; в) первым ставится прилагательное двух окончаний: a aliança político-militar — военно-политический альянс. 
1. Silva, Ademar da. A ordem dos adjetivos em grupos nominais: uma questão sintático-semântica e discursiva. // Calidoscópio. 2008. Vol. 6, n. 3, p. 134–141. URL: https://scholar.archive.org/work/vd6z7w6sjrg5tivegzgstptoie
2. Moreira, Thais Luisa Deschamps. A sintaxe dos adjetivos atributivos. Dissertação de mestrado. Universidade Federal do Paraná, 2015. URL: R - D - THAIS LUISA DESCHAMPS MOREIRA.pdf (ufpr.br)
3. Ciberdúvidas da língua portuguesa. A ordem dos adjetivos em português. URL: A ordem dos adjetivos em português - Ciberdúvidas da Língua Portuguesa
4. Афанасьева, Л.В. & Соловьева С.И. Cтепень спаянности компонентов именного словосочетания с двумя препозитивными прилагательными в современном французском языке. // Филологические науки. Вопросы теории и практики. 2019. Том 12. Выпуск 2. URL: www.gramota.net/materials/2/2019/2/17.html

Лексико-семантические характеристики бразильского военного жаргона

Португалоязычный военный подъязык бразильской армии, в том числе и такой его социальный диалект (социолект), как военный жаргон, привлекает всё большее внимание лингвистов. В португальском языке этому термину соответствует как по форме, так и по содержанию термин o jargão militar. Как и другие социолекты, военные жаргонизмы не обладают значением, изолированным от контекста, поэтому для человека несведующего, например, новобранца, почти невозможно понять речь окружающих: — Para de acoxambrar! Ôohh, Mocorongo! Para de piruar! — Хватит дурака валять! Oх, что за бестолочь! Перестань прикидываться!. В бразильском варианте португальского языка социолект сленг называется gíria — жирия от испанского germanía cо значениями 1) jerga de gitanos — жаргон цыган или 2) жаргон преступников, причём относящийся обычно к XVI-XVII векам [Виноградов 2003: 107]. По мнению известных португальских лингвистов М.Р. Лапа, Г.А. Симоиш, gíria — речь профессиональной, достаточно обособленной, социально ограниченной группы людей, как военных в казарме или на поле боя, так и рабочих или учащихся, см.: [Lapa: 68], [Simões: 16-17]. В последние годы в бразильском военном подъязыке в качестве синонима лексем jargão и gíria стали использоваться фразеологизмы c cубстантивиро-ванным инфинитивом o linguajar militar или o linguajar verde-oliva.(C. Gusmão: 2020) В своём большинстве, одной из главных фигур речи для образования бразильских военных жаргонизмов выступает метафора :.е, п- Esse larangeira vai ser canga do sargento na instrução! Конечно, в данном примере речь не идёт ни о каком апельсиновом дереве a larangeira, а о новобранце, «салаге» — o larangeira, живущем в казарме, т. е., подобно апельсиновому дереву, всегда находящемся на одном месте. Т. е. перевод этой фразы: — Этот салага будет сопровождать сержанта на занятиях! Обычно метафоры в бразильском военном жаргоне строятся на названиях животных, явлений или вещей, с которыми сравниваются военнослужащие или предметы вооружения, снаряжения и т. п. по физическому, поведенческому или ментальному подобию: bicho < червь, насекомое > салага; felpa < ворс, пух > выгодное дело; jangal < чаща > скверное положение; rolha < пробка > ненужная вещь; плут. В образовании жаргонизмов в бразильском варианте португальского военного подъязыка активно участвует и метонимия: pé preto — чёрная нога < военнослужащий не из войск ВДВ (т.к. носит чёрные ботинки); banquinho (banco = скамья) — занятия в аудитории; boca de rancho (ranchо = харчи, довольствие) — тот, кто питается только в солдатской столовой. Одним из способов образования бразильской военной жаргонной лексики является также использование эвфемизмов — эмоционально нейтральных слов и выражений, употребляемых вместо синонимичных, но представляющихся говорящему неприличными, грубыми или нетактичными, напр.: faltar com a verdade — вместо врать; estar nos braços de Morfeu — вместо спать; dar uma de Jonsen — cокращенное от : dar uma de João sem braço = сделать вид, что тебя это не касается, и др. Не является исключением среди способов пополнения бразильских жаргонизмов и обратный процесс — дисфемизация — использование слова или выражения более грубого, гротескного, или просто неприятного вместо другого более мягкого или нейтрального, напр.: bostejar — говорить глупости, вздор; lixão — 1. человек, невнимательно что-то выполняющий; 2. в отношении предметов — говорить, что они неухоженные, вредные; aquara — деревенщина, неуч; muquiço — неубранное, загаженное помещение. Ирония, как фигура речи, также участвует, хотя и реже, в пополнении жаргонного военного бразильского багажа: bitolado — вояка, строго выполняющий все правила и уставы; estiloso — военнослужащий — любитель одеваться в яркие одежды или в супермодные, или такие, какие никто больше не носит; raro — смешной, забавный, очень медлительный, непохожий на других. Кроме того, в процессе жаргонизации широко также представлены аффиксация, например, использование увеличительных и уменьшительных суффиксов с аффективными значениями презрения, критики, восхищения, эйфории: -ão, —aço, orra: apagadão , mangão, lixão , papirão, militarão и др., причем все, за исключением papirão, несут отрицательные коннотации. Свой вклад внесли и неологизмы, например, образованные путем деривации, т.е добавлением префиксов или суффиксов к уже существующим словам: arcabuzar, acordômetro, azulão, bostejador, canetada, carcaçudo, ensalamento. Что касается лексико-семантических полей, то можно выделить следующие поля, объединяющие бразильские жаргонизмы: 1. Военнослужащие и их взаимоотношения: Antigão, bisonho; 2. Одежда и обмундирование: Agasalho, azulão. 3.Вооружение и техника: Bivacar, namorada. 4. Питание: Bóia, rancho. 5. Учёба и боевая подготовка: Gaivota, cabral. 6. Наказания: Torrar, canetada. 7. Свободное время, отдых, физическая подготовка: felpa, tora. Таким образом, в бразильском португалоязычном военном жаргоне лексемы являются важнейшей характеристикой приведенных в работе социолектов.
1. Виноградов В.С. Лексикология испанского языка. М.: Высшая школа, 2003, 246 с.
2. Сélia Regina Rodriguês Gusmão. Linguajar verde-oliva: termos, expressões e gírias militares. Rio de Janeiro: Célia Gusmáo, 2 edição, 2020, 85 p. 
3. Guilherme Augusto Simões. Dicionário de expressões populares portuguesas. Lisboa: Publicações Dom Quixote, 1993. 700 p. 
4. Rodriguês Lapa M. Estilística da Língua Portuguesa. Coimbra, 1975.

Взаимодействие поэтического и политического дискурсов: стратегии неологизации в политических текстах Г. Д’Аннунцио / The Interaction of Poetical and Political Discourses: Neologization Strategies in Political Texts by G. D'Annunzio

неологизмы; поэтический дискурс; политический дискурс; интердискурсивность; Г. Д’Аннунцио

Взаимодействие политического и поэтического дискурсов неоднократно становилось предметом исследования гуманитарных наук (ср. с концепциями «политизации искусства (эстетики)» и «эстетизации политики» В. Беньямина, «перераспределения чувственного порядка» Ж. Рансьера). 
В докладе будет рассмотрен один из аспектов такого взаимодействия, связанный с созданием особого художественно-политического языка Г. Д’Аннунцио, получившего обозначение «даннунцианского» стиля. Эксперименты с языком Д’Аннунцио, с одной стороны, вписываются в особый ряд поэтико-политических практик, сформировавшихся в 1920-30-е годы в разных странах Европы: В. Маяковский, С. Третьяков, Б. Арватов и др. — в Советской России, У. Льюис, А. Годье-Бжеска и др. — в Англии, Э. Паунд, Ю. Джолас и др. — в США. С другой стороны, он обладает спецификой, обусловленной сближением языкового эксперимента и конвенции, а также областью реализации интердискурсивных практик Д’Аннунцио, которой стала Свободная Республика Фьюме. 
Одной из характерных черт авторского стиля Д’Аннунцио стала разработка разных способов неологизации. Лексические новообразования у Д’Аннунцио имели разные прагматические цели. Например, он создавал их с целью замены англо- и франкоязычных заимствований: tramezzino ‘состоящий из двух частей’, ит. субститут англ. sandwich; arzente ‘коньяк’ ит. субститут фр. cognac и др. Часто неологизмы создавались с помощью «адаптации» латинизмов и их семантической модификации: velivolo ‘воздушное судно’, fusoliera ‘фюзеляж’ и др. (velivolo восходит к лат. velivŏlus ‘летающий под парусами’, впервые было употреблено в романе «Может быть, да, может быть, нет» (1910) и затем вошло в военный дискурс (в частности, во время кампании «Полет над Веной» в 1919 г.); fusoliera от венец. fisolera, также было введено в романе «Может быть, да, может быть, нет» (1910) [Treccani http]). 
Другой характерный прием неологизации Д’Аннунцио — это «реактуализация» латинских выражений, их переосмысление и введение в активный запас. Например, сделанная Д’Аннунцио надпись на могиле неизвестного солдата, погибшего во время Первой мировой войны: milite ignoto (лат. ignoto militi ‘неизвестный солдат’); mare nostrum (лат. ‘наше море’– обозначение Средиземного моря у древних римлян), которое вновь стал употреблять Д’Аннунцио для «оправдания» колониальных походов Италии в Африке [Treccani http]. 
Неологизмы, которые встречаются в политических речах конца 1910-х — начала 1920-х годов, часто имеют в качестве мотивирующих основ названия географических объектов, ставших местами сражений (например, Битва при Капоретто), или названия стран-противников Италии во время войны, претендовавших на итальянские территории после ее окончания (например, Хорватия): incaporettato ‘раскапореченный’ (неологизм, маркирующий позор при Капоретто), caporettaio ‘капоретщик’, croatizzare ‘хорватизировать’, incroatato ‘расхорватизированный’ и др. (здесь и далее примеры приводятся по [D’Annunzio 1980]). К политической сатире относятся гибридные неологизмы, мотивированные именами собственными политиков: Gionittiano (от имен итальянских политиков: Дж. Джолитти и Ф. С. Нитти), или такие экспрессивно-оценочные образования, как Labbrone ‘губошлеп’ о Дж. Джолитти.
Неологические образования формируют парадигмы, в которых от одной основы образуется несколько дериватов с помощью приставочно-суффиксального (in-, -ato) и суффиксального (-izza-, -aio) способов. Эти неологизмы несут, прежде всего, экспрессивную функцию, они направлены на фокусирование внимания адресата и формирование отрицательного отношения адресата к референтам. 
Для политических речей Д’Аннунцио периода Фьюме было важно создание определенной темпоральной перспективы, выстраиваемой с помощью целого комплекса грамматических и лексических средств. Например, частотное употребление слов с приставкой ri- (ricacciare, riconquista, ricominciare и т.д.), которая становится продуктивной моделью создания неологизмов и актуализации редких слов: riudire, rigaloppare, rinchiodare, ritraboccare, rivalicare, ritraversare и т.д. (о ряде языковых особенностей речей Д’Аннунцио см. [Leso 1994: 743]). 
Эта приставка функционирует в двух основных значениях: повторения и усиления, — которые не всегда четко разграничиваются и могут накладываться друг на друга. Такое прагматическое функционирование отвечает основному семантическому принципу политического дискурса — созданию амбивалентных высказываний, которые могут пониматься двояко в зависимости от контекста. Наложение идеи конвенциональности, выраженной семантикой повтора, и перформативности, маркируемой семантикой усиления, формирует особую темпоральность текстов Д’Аннунцио, направленных одновременно в прошлое и в будущее. Отметим, что значение повтора, выражаемое приставкой ri-, в силу ее продуктивности и регулярной воспроизводимости в политических речах, характеризуется многократностью и универсальностью, способностью выражать одновременно перфектную завершенность действия и его потенциальную возможность. Значение усиления, относящееся к категории интенсификации, в зависимости от контекста может накладываться на значение универсальной повторяемости, создавая эффект одновременной реализованности события до момента речи, его воспроизводимости здесь-и-сейчас и потенциальной возможности в будущем. С темпоральной точки зрения, возникает эффект панхронического события, универсального и обобщающего разные временные периоды.
D’Annunzio G. Scritti politici di Gabriele D'Annunzio. Milano : Feltrinelli, 1980. 308 p. https://www.treccani.it/vocabolario/ 
 Leso E., Momenti di storia del linguaggio politico // Storia della lingua italiana: Scritto e parlato. II. A cura di L. Serianni: Trifone. Roma: G. Einaudi. 1994. P. 703–755. 
Источник финансирования: Исследование выполнено за счет гранта Российского научного фонда (проект №19-18-00040) в Институте языкознания РАН.

Сопоставительный корпусный анализ грамматического числа в соматических фразеологизмах с компонентом «глаз» в русском и в итальянском языках

В данном докладе рассматривается семантическая ценность категории числа лексем «глаз» и «occhio», служащих компонентами-соматизмами в фразеологических единицах русского и итальянского языков. На материале двух современных словарей итальянского и русского языков определяется для каждого языка корпус фразеологизмов. Посредством корпусного анализа исследуется частотность множественного и единственного числа и предлагается категоризация значений данных граммем в соматических фразеологизмах. Сопоставительным методом, выделяются структурно-семантические особенности категории числа в двух языках.

Понятие соматизма в рамках фразеологии в русском языке впервые рассматривалось Мордковичем [Мордкович 1971], в последнее время интерес к этому пласту фразеологических единиц намного увеличился. Стержневым компонентом соматических единиц является имя существительное, обозначающее части тела. Недавние исследования показали, что в русском языке одним из самых частотных компонент-соматизмов является лексема «глаз» [Воробьева 2015; Лиджиева, Сусеева 2012; Пархомик 2013]. В «Русской грамматике» [1980 : 499] она включается в разряд существительных, преимущественно употребляющихся в форме множественного числа, которые обозначают парные предметы. Такое преимущество наглядно демонстрирует семантический потенциал категории числа. На самом деле, в итальянском и в русском языках множественное число лексемы «глаз» является прототипичным и семантически немаркированным членом числовой оппозиции [Tiersma 1982]. Следовательно, форма единственного числа, которая в норме является прототипичным членом, обладает в данном случае дополнительным значением. Предполагается, что такое значение — продукт словоизменительного характера категории числа и, в том числе, регулярной полисемии, на основе метонимии и метафоры [Апресян 1971]. По этому поводу, уже выделена для русского языка категоризация значений словоформ глаз – глаза в разных контекстах употребления [Ляшевская 2004; Урысон 1997]. При этом разделении, «глаз» в е.ч. имеет дополнительное значение «присмотр» и «"особая способность видения", но всё-таки он оказывается "семантически незаполненной"» [Ляшевская 2004 : 79] по сравнению с «глаз». Во-первых, в данном корпусном исследовании рассматривается дистрибуция множественного и единственного числа, чтобы проверить и сравнить степень преимущества и маркированности. Выделяются два отдельных и не эквивалентных друг с другом корпуса фразеологизмов, на основе словарных статей с компонентом «глаз» «Фразеологического словаря русского литературного языка» [Фёдоров 2008] (363 вхождения) и "Dizionario dei modi di dire della lingua italiana" [Quartu 2012] (109 вхождений). При определении корпусов, считаются единицами также варианты с точки зрения синтаксической и лексической структуры, взятые из одной леммы. Наоборот, чисто формальные варианты (чаще всего по глагольному виду), относящиеся к разному вхождению, считаются незначительными и не принимаются . По этим причинам, число фразеологических единиц, из которых состоят корпусы, (ит. 151; рус. 256) не совпадает с числом вхождений словарей, имеющих данной компонент. Данные из корпусов обработаны программным обеспечением SketchEngine. Создаются таблицы частотности словоформ и, для оптимального сравнения корпусов разного объема, рассматривается относительная частота слов, умноженная на миллион:
1. Русский язык:
 Word — Frequency — Frequency Per Million 
 1 глаза — 128 — 152,562.57 
 2 глаз — 64 — 76,281.29 
 4 глазами — 35 — 41,716.33 
11 глазом — 12 — 14,302.74 
 9 глазах — 17 — 20,262.22 
 14 глазу — 8 — 9,535.16 
 19 глазам — 6 — 7,151.37 
2. Итальянский язык:
 1 Occhi — 85 — 113,182.42 
 2 Occhio — 64 — 85,219.71 
Во-вторых, выделяются для каждого языка два подкорпуса фразеологических единиц в единственном числе (ит. 63; рус. 61) и во множественном числе (ит. 88; рус. 195). Такое разделение позволяет выяснить не только дистрибуцию, но и семантические особенности граммем категории числа. Итак, предлагается новая классификация прототипичных значений в русском и в итальянском языках, опирающаяся на данные из подкорпусов, по модели вышеупомянутой категоризации [Ляшевская 2004]: 
Глаза:
Переносное значение 'пространство': иди с глаз
 Переносное значение 'лицо': в глаза не знать 
 Прямое значение 'орган-инструмент' и 'особое смотрение': глаза слипаются 
 Переносное значение 'истина': ослепить глаза 
 Переносное значение 'физическое ощущение и состояние': в глазах мутится
Глаз:
 Переносное значение 'особая способность видения': верный глаз 
 Переносное значение 'присмотр': без глаза 
 Переносное значение 'взор': глазом не окинуть 
Occhi:
 Переносное значение 'пространство': lontano dagli occhi 
 Переносное значение 'физическая характеристика': occhi bovini 
 Прямое значение 'орган-инструмент' и 'особое смотрение': mangiare con gli occhi 
 Переносное значение 'истина': aprire gli occhi 
 Переносное значение 'физическое ощущение и состояние': avere gli occhi pesanti 
 Occhio:
Переносное значение 'особая способность видения': occhio clinico 
Переносное значение 'присмотр': tenere d'occhio 
 Переносное значение 'взор': a colpo d'occhio 
В заключении, можно заметить, что множественное число соматизма «глаз» действительно оказывается преимущественным и в итальянском и в русском языках, но в итальянском языке частотность словоформы в единственном числе выше. Более того, приведенное фразеосемантическое разделение показывает, что в обоих языках, несмотря на различия, множественному числу присущи более конкретные значения, а единственному числу присущи более метафорические, абстрактные оттенки.

 Апресян Ю.Д. О регулярной полисемии. // Известия АН СССР. 1971. Т. XXX. № 6. — М. С. 509–523. 
 Ляшевская О.Н. Семантика русского числа. 2004. М.: Языки слваянской культуры. 
 Мордкович Э.М. Семантико-тематические группы соматических фразеологизмов // Актуальные проблемы фразеологии. Новосибирск, 1971. С. 244–245. 
 Tiersma P.M. Local and General Markedness // Language. 1982. Vol. 58, No. 4, pp. 832–849.

Семантическая структура  и системные связи французских адъективных предикатов, устанавливающих отношения причастности/ Semantic structure and systemic correlations of French predicate adjectives establishing relations of involvement

Адъективный предикат; отношения причастности; предикативное значение; семантическая структура / Predicate adjective; relations of involvement

Отношения причастности/ непричастности представляют собой разновидность ситуации отношения, одним из воплощений которой на содержательном уровне является адъективный предикат с обобщенным значением причастности и его семантические актанты. В синтаксической структуре высказывания она представлена адъективно-именной конструкцией с качественным прилагательным соответствующей семантики в функции ядра, определяемым именем N1 и зависимым предложно-именным компонентом N2 в функции косвенного дополнения к прилагательному. Особенностям семантики французских прилагательных, реализация объектной валентности которых сопряжена с предикативным значением причастности, их взаимодействию с семантикой N1 и N2 и их месту в системе адъективной переходности посвящено настоящее исследование. 
 Если рассматривать французские переходные прилагательные как систему предикатов, репрезентирующих на уровне высказывания различные типы предикативного значения отношения, то к ядерным элементам этой системы следует отнести предикаты, семантическая структура которых включает релятивную сему в качестве доминирующей и имплицирует семантические роли актантов, между которыми устанавливаются соответствующие отношения. Именно релятивная сема делает возможным переходное употребление прилагательных и позволяет включить такие прилагательные в межчастеречное лексико-семантическое поле отношения [Гайсина 1981: 28-39]. К периферии следует отнести прилагательные, для которых актуализация релятивной семы сопряжена со специфическими моделями употребления и сопровождается обобщением или значимым изменением исходной лексической семантики [Хуторецкая, Алексейцева и др. 2022: 853-854]. 
Отношения причастности/ непричастности устанавливаются прилагательными: libre de, (in)dépendant de, innocent de, pur de, étranger à, responsable de, coupable de, complice de и некоторых других. Такие предикаты открывают места для субъектного актанта-носителя предикативного признака причастности и объектного актанта, в отношении которого этот признак проявляется. Иными словами, референт, обозначенный объектным актантом, характеризуется с точки зрения причастности к нему субъекта: Marie était innocente de ce crime. Употребляясь с зависимым элементом, изучаемые прилагательные реализуют релятивное значение [Кацнельсон 2002], приписывая референту предикативный признак как временный, проявляющийся только в присутствии второго участника ситуации. Однако, в семантической структуре рассматриваемых прилагательных (за исключением собственно релятивных coupable и complice) присутствует и абсолютное значение: une femme innocente; un homme responsable; une chambre libre. Следовательно, предикативное значение причастности и связанная с ним релятивная сема являются для таких прилагательных конструктивно-обусловленными: responsable / responsable de; libre / libre de; innocent / innocent de и т.п. Для реализации релятивного значения объектный актант обязательно должен быть эксплицитно представлен в высказывании, только в этом случае рассматриваемые структуры описывают ситуацию отношения. При нулевой репрезентации объектного актанта изменяется описываемая ситуация – признак приписывается его субъекту-носителю как постоянный, необусловленный.
Реализуя конструктивно-обусловленное значение причастности, адъективные предикаты не накладывают специфических ограничений на семантику именных компонентов N1 и N2, это могут быть абстрактные имена, имена лиц, предметов, событий. В некоторых случаях в результате взаимодействия семантики управляющего прилагательного с категориальной семантикой зависимого элемента N2 обобщенное значение причастности/ непричастности сопровождается дополнительными уточняющими значениями: 
- дополнительные отношения подчинения между N1 и N2 при управляющем прилагательном indépendant и N2 имени лица либо абстрактном имени со значением свойства лица; 
- дополнительные причинно-следственные отношения между N1 и N2 при управляющих прилагательных responsable, coupable, étranger и событийном N2. 
Таким образом, тот факт, что релятивная сема в семантической структуре прилагательных, устанавливающих отношения причастности, выходит на первый план только при реализованной объектной валентности, не позволяет считать эту сему доминирующей и не позволяет отнести указанные предикаты к ядру системы французских адъективных предикатов отношения. С другой стороны, предикативное значение причастности однозначно задает семантические роли актантов-участников описываемой ситуации, которые в большинстве случаев остаются неизменными при любой категориальной принадлежности именных компонентов, заполняющих соответствующие валентности. Некоторые грамматические категории N1 и N2 оказываются релевантными для определения дополнительных логических отношений, устанавливающихся между участниками ситуации. Кроме того, релятивное употребление прилагательных рассматриваемого типа не сопряжено с кардинальным изменением их исходного лексического значения. Зависимый элемент сужает, конкретизирует значение управляющего прилагательного в соответствии с задачами коммуникации. Происходит переход от обозначения постоянных признаков референта N1 к обозначению его временных обусловленных признаков. Следовательно, в соответствии с выделенными критериями предикативное значение причастности не может трактоваться как периферийное. Сделанные наблюдения показывают, что внутри системы французских адъективных предикатов отношения прилагательные, устанавливающие отношения причастности занимают промежуточное положение между ядром и периферией.
1. Гайсина Р. М. Лексико-семантическое поле глаголов отношения в современном русском языке. Саратов: Изд-во Сарат. гос. ун-та, 1981. 
2. Кацнельсон С. Д. Типология языка и речевое мышление. М.: Едиториал УРСС, 2002. 
3. Хуторецкая О. А., Алексейцева Т. А., Кучеренко Н. Л., Миретина М. С. Системная организация французских адъективных предикатов отношения // Вестник Санкт-Петербургского университета. Язык и литература. 2022. Т. 19. Вып. 4. С. 839-858.

Как ругают политиков в России и во Франции, или сопоставительный анализ дисфемизмов

В работе проводится сопоставительный анализ особенностей употребления дисфемизмов в текстах читательских комментариев к статьям о внутренней политике России и Франции, взятым из онлайн-СМИ. Было проанализировано 4793 комментария (2498 на русском языке и 2295 — на французском). Интерес к исследованию дисфемизма в интернет-комментариях объясняется тем, что «территория раскрепощения» современных людей, где происходит непринужденное общение, находится преимущественно в интернете [Карасик 2018, 35], а значит, интернет-коммуникация является богатым источником информации об общественном мнении и о способах выражения оценки тех или иных реалий. Дисфемизм — это единица, употребляемая с целью выражения негативного и уничижительного отношения к коммуникативной ситуации в целом, к ее отдельным компонентам или к ее участникам [Гаевая, Никитина 2017; Катенева 2013; Allan & Burridge 2006]. Использование слов с негативным словарным значением является самым продуктивным средством образования чистых дисфемизмов в обоих корпусах, благодаря компактной форме и легко считываемому негативному заряду, причем во французском корпусе отмечается преобладание более негативно заряженных слов. Стоит отметить, что в русском корпусе комментариев про чиновников часто встречаются слова из ЛСГ «воровство»: «чтоб больше воровали», «Грабят народ», «Воры,а не чиновники», «Мы тут наверху воруем, воруем». Рабочее место чиновника во многих комментариях представлено как кормушка — метафора для обозначения «места, где, используя неблаговидные способы и средства, можно приобрести что-либо». Население же, напротив, характеризуется словами из ЛСГ «бедность»: «полстраны живёт в нищете на зарплату в 10 т.р.», «Денег нет. Общество беднеет.», «Я уехал именно потому что устал от бесконечного беспредела и безденеж'я». Частотны зооморфные метафоры: акулы (для наименования беспринципных людей, идущих по головам); козлы, петухи, курица, овца (для наименования чиновников); петухи, козлы, куры, овцы (для наименования мужчин и женщин); ку-ка-ре-ку (для наименования комментариев о политике). Сложившаяся в российском обществе ситуация в большинстве комментариев охарактеризована словами с негативной оценочностью: позор, коррупция, проблемы, плохо. Во французских комментариях менее частотно употребление слов из ЛСГ «бедность», но они присутствуют: «Heu, on était pas à 9% de pauvres en France il y a un an et demi?!!!!» (‘Гм, а разве полтора года назад во Франции было не 9% процентов бедных?’), «La misère et l'exclusion sociale existent ici aussi» (‘Нищета и социальная изоляция есть и тут’). Деятельность политиков характеризуется французскими комментаторами глаголом se gaver ‘объедаться’ (используется тот же метафорический образ, что в русском кормушка), во многих комментариях предлагается их «убрать»: «Pourquoi réformer leur statut ? Il suffit de supprimer ces gens-là.» (‘Зачем реформировать их статус? Этих людей достаточно убрать’). Чаще, чем в русских комментариях, при описании ситуации во французском обществе употребляются слова, передающие ощущение кризиса и упадка: la crise ‘кризис’, la dégradation ‘упадок’, la faillite ‘крах’ и их дериваты: «la situation sur le front de l’emploi demeure critique» (‘ситуация с занятостью остается критической’), «l'énorme crise politique, économique et financière , mais aussi morale et sociale» (‘огромный не только политический, экономический и финансовый кризис, но и моральный и социальный’), «Le pays se dégrade» (‘страна в упадке’), «les gilets jaunes sont des révolutionnaire qui veulent la faillite de leur pays» (‘желтые жилеты — это революционеры, которые хотят краха своей страны’). Русскоязычные пользователи в два раза чаще, чем франкоязычные, прибегают к использованию арго, жаргона, сленга и просторечий, что может свидетельствовать об их более глубоком проникновении в повседневную разговорную речь. Для русского корпуса комментариев характерно частое употребление политических неологизмов-сленгизмов либерасты и госдеп в качестве наименования «главных врагов» страны, которые «финансируют оппозицию» и «вносят раздор в общество». А в комментариях на французском языке более частотны негативно окрашенные антитезы, в которых противопоставляется положение чиновников и «простого населения», а также понятия «делать» и «говорить»: «STOP aux effets dérisoires de la communication, place à l'ACTION avec la mise en œuvre de l'Arsenal juridique existant <…> Le reste est bavardage» (‘ХВАТИТ ничтожных эффектов от обсуждений, пора ДЕЙСТВОВАТЬ, применять существующие юридические практики <…> Остальное — болтовня’). Это может отражать склонность французов к противостоянию и даже борьбе за свои права (эта черта французского менталитета прослеживается и в активном участии французов в манифестациях и забастовках). 
1. Гаевая А.А., Никитина А.Х. Изучение дисфемии в аспекте преподавания русского языка как иностранного // Педагогика. Вопросы теории и практики. 2017. №. 3 (7). С. 13–18. 
2. Карасик В.И. Креативы в сетевом дискурсе // Вестник Московского государственного областного университета. Серия: Лингвистика. 2018. № 5. С. 29–44. 
3. Катенева И.Г. Намеренная дисфемизация текстов как характеристика коммуникативной политики современной оппозиционной прессы // Вестник Челябинского государственного университета. 2013. № 21 (312). URL: https://cyberleninka.ru/article/n/namerennaya-disfemizatsiya-tekstov-kak-harakteristika-kommunikativ... 
4. Allan K., Burridge K. Forbidden Words. Taboo and the Censoring of Language Cambridge: Cambridge University Press. 2006. 303 p.

Национально-культурные особенности шведских пословиц сравнительной семантики / National and Cultural Features of Swedish Proverbs of Comparative Semantics

Пословицы, выражающие сравнение, присутствуют во многих языках и представляют интерес для изучения в силу универсальности самой категории сравнения и различающихся способов ее вербализации в разных лингвокультурах, отражающих определенные черты менталитета народа. До настоящего времени предпринимались отдельные попытки исследования паремий сравнительной семантики на материале русского языка (Лазутин 1986, Николаева 2010), а также в сопоставительном аспекте на материале отдельных тематических групп пословичных единиц шведского, русского и тувинского языков (Зиновьева, Алешин 2022). Системного анализа этого пословичного пласта шведского языка до сих пор не предпринималось. Цель доклада заключается в описании основных отличительных черт шведских пословиц сравнительной семантики с привлечением в качестве фона аналогичных единиц русского языка. Объектом исследования являются наиболее типичные структурно-семантические модели пословичных единиц данного разряда в шведском языке. Анализ проводится с точки зрения интегративного подхода к исследованию паремий, объединяющего системно-структурный, лингвокогнитивный и лингвокультурологический аспекты. Прежде всего, можно выделить доминирующий в шведских пословицах способ эксплицитного выражения сравнения с помощью использования сравнительной и превосходной степени прилагательных и наречий. Эксплицитный способ вербализации сравнения в шведских паремиях составляет 50% от общего корпуса рассматриваемых единиц. Наиболее часто используемыми конструкциями при этом являются, во-первых, конструкции с аксиологическим предикатом bättre (лучше). Самой объемной группой, имеющейся только в шведском языке и отсутствующей в русском, среди пословиц с компонентом bättre является группа «Дело – работа». Общие ценностные установки, выражаемые пословицами этой группы: «если делать что-либо, то делать хорошо» и «для достижения успеха нужно проявлять инициативу»: Bättre aldrig börjat än illa slutat ‘Лучше никогда не начатое, чем плохо законченное’; Bättre ogjort än illa gjort ‘Лучше не сделанное, чем плохо сделанное’. Такие установки соотносятся с принятой с давних пор в шведском обществе протестантской этикой отношения к труду. Во-вторых, обращает на себя внимание конструкция ju... desto... ‘чем… тем’: Ju högre apan klättrar, dess mer visar hon rumpan ‘Чем выше обезьяна забирается, тем больше она показывает задницу’ (Когда недостойный занимает высокую должность, он обнажает свои недостатки); Ju större tok, ju mera rop ‘Чем больший дурак, тем больше криков’ (Тем больше он хвастается) и др. Анализ языкового материала подтверждает положения шведских этнокультурологов о присутствующем в сознании шведов стремлении к равенству и неприятии выделяющихся из общества индивидов. Другой характерной моделью шведских пословиц является прием так называемой «рядоположенности», когда к нескольким субъектам, которые говорящий считает возможным сопоставлять, прилагается один предикат: Äpplet, nöten och flickan har mask i kärnan. ‘Яблоко, орех и девушка имеют червя внутри’; Östanväder och kvinnoträta börja med storm och sluta med väta. ‘Гроза и женская ссора начинаются с бури и заканчиваются дождём’. Паремиологическое пространство национального языка во многом структурируют базовые оппозиции. При наличии общей концептуальной оппозиции «своё – чужое» в компаративных пословицах шведского и русского языков в центре микросистемы шведских компаративных паремий оказывается фрейм дома, структура которого определяется пространственным противопоставлением «дом» — «вне дома». Можно выделить прототипический фрейм, восходящий к традиционному шведскому крестьянскому быту. Слоты фрейма образуют «части дома» (лексические маркеры – партитивы крыша, порог): Bäst bo under sitt eget tak ‘Лучше всего жить под своей крышей’; «домашний очаг» (огонь, дым): Vår rök är bättre än grannens eld ‘Наш дым лучше соседского огня’; «продукты питания» (селедка, лосось, курица, гусь) и др. В ядре микросистемы русских паремий компаративной структуры находится индивид, структура фрейма организуется связями, выстраивающими межличностные отношения, например: Всякому мужу своя жена милее; Чужую печаль и с хлебом съешь, а своя и с калачом в горло не идёт. В языковом сознании обоих народов присутствует представления о молодости как о ценности в противовес антиценности — старости, но если русские паремии допускают снижение когнитивных способностей старого человека, уравнивая их с младенческими: Старый, что малый, а малый, что глупый, то шведские единицы вербализуют установку о наличии ума, опыта и знаний у старого человека En gammal präst vet mer än tio studenter ‘Старый священник знает больше, чем десять студентов’ и резко отрицательно маркируют возможное несоответствие этому стандарту. В целом можно сделать вывод о том, что шведские пословицы компаративной структуры отличаются от русских большей образностью, категоричностью в выражении культурных установок и детализацией. 
1. Зиновьева Е.И., Алёшин А.С. Семья в компаративных паремиях тувинского, шведского и русского языков // Новые исследования Тувы. 2022. — № 1. — С. 131–145. 
2. Лазутин С.Г. Сравнения в пословицах и поговорках // Язык и стиль произведений фольклора. Межвузовский сборник научных трудов. Воронеж, 1986. — С. 3–9. 
3. Николаева Е.К. Устойчивые сравнения в русских пословицах // Проблемы истории, филологии, культуры: научный журнал РАН / Под ред. М.Г. Абрамзона. — Вып. 3 (29). — Москва — Магнитогорск — Новосибирск: Изд-во ООО «Аналитик», 2010. — С. 238–245.

Вакцинация в германском обществе сквозь призму немецкого языка: структурно-семантическая характеристика новых слов

Ключевые слова: словосложение; структура; метафоризация; аналогия.

Проведение такого широкомасштабного социально-значимого мероприятия в Германии, как вакцинация от Ковид-19, явилось мощным стимулом для создания новых номинаций с компонентом Impf- в современном немецком языке. В новообразованиях «отражаются и закрепляются ценностные приоритеты социума, а также национально-специфические особенности категоризации и вербализации» [Коряковцева 2016: 9]. В условиях резко изменившейся социальной среды и новых коммуникативных потребностей возникает необходимость осмысления векторов развития деривационных процессов в современном немецком языке и способов вербализации нового знания. Проведенный структурно-семантический анализ производных показал, что динамика словообразовательных процессов в рассматриваемом лексико-семантическом поле направлена на активизацию различных словообразовательных механизмов (использование (не) стандартных моделей, словообразовательных образцов, применение когнитивных механизмов и различных суффиксов), а также на сохранение тенденции к языковой экономии, при которой происходит максимальное сжатие информации при минимальных затратах языковых ресурсов. Значительную группу композитов представляют лексемы, образованные в результате словосложения и суффиксации, оканчивающиеся на продуктивный суффикс –er (nomina agentis): Impfantreiber, Impfzauderer, Impfvordrängler и др. Данные номинации позволяют судить о неоднозначном отношении немецкого общества к процессу иммунизации: имеются группы людей, готовых вакцинироваться и призывающих к иммунизации; испытывающих страх и не решающихся на вакцинацию; выступающих открыто против вакцинации; а также тех, кто готов вакцинироваться без очереди, опережая людей с более высоким приоритетом вакцинации. Отдельный ряд композитов с компонентом Impf- представляют лексемы, обозначающие вознаграждение за вакцинацию. В данной группе слов выделяется гипероним (die Impfbelohnung) и несколько гипонимов (Impfpizza, Impfprämie, Impfwurst, Impfzuckerl), дающих представление о видах вознаграждения в Германии. Вакцинация от Ковид-19 часто происходит не в медицинском учреждении, а в передвижных станциях без предварительной записи, что получило название «мобильная вакцинация». В немецком языке этот факт вербализируется с помощью выражения Impfung to go и Impfen to go. Очевидно, что данная номинация основана на словообразовательной аналогии с выражением Coffee to go (кофе с собой), которое в Германии можно видеть на (рекламных) вывесках с целью привлечения клиентов. Использование имеющегося в языке образца для создания новой номинации обусловлено желанием вызвать доверие граждан Германии к процессу иммунизации. Ряд лексем позволяют получить представление о местах проведения мобильной вакцинации: der Impfbus, der Impftruck, das Impfschiff. Палитру чувств и эмоций граждан Германии по отношению к процессу вакцинации передает ряд абстрактных композитов-существительных: der Impfneid (чувство обиды и зависти); der Impfstolz (радость по поводу проведенной вакцинации, часто выражаемая в социальных сетях); der Impffrust (недовольство и разочарование из-за отсутствия возможности вакцинироваться); der Impfnationalismus (игнорирование других (бедных) стран при производстве, закупке и использовании вакцин в условиях пандемии Ковид-19) и др. Отдельную группу композитов представляют эмоционально окрашенные и экспрессивные номинации, при создании которых использовались когнитивные механизмы. Экспрессия в данных лексемах достигается посредством использования метафорического переноса компонента композита, например, der Impfkater (неприятная реакция организма на введение вакцины). В научной литературе подчеркивается факт моделирования действительности с помощью метафор для передачи определенного отношения индивидуума к реалиям [Коптякова 2008]. Среди новых номинаций выделяются три лексемы, образованные в результате сокращения и суффиксации: die Impfi, der Impfy, das Impfie. Слова die Impfi и der Impfy являются синонимами и имеют по два одинаковых значения: 1) вакцинация против вируса SARS-CoV-2; 2) человек, иммунизированный против вируса SARS-CoV-2. Суффиксы -i и -y выступают в синонимичном значении и придают разговорный оттенок новым производным. Лексема das Impfie (фотография инъекции в плечо, которая делается с целью показать или прорекламировать свою иммунизацию против вируса SARS-CoV-2) образована по аналогии. Образцом послужила модная, прочно вошедшая в лексико-семантическую систему немецкого языка англоязычная лексема das / der Selfie (сэлфи), что подтверждает, что «аналогичным фоном могут быть: словообразовательная модель, конкретное слово-образец, ассоциативный фон» [Земская 2009: c. 184]. Этот факт заставляет поднимать вопрос о влиянии английского языка на словообразовательную систему немецкого языка. Необходимо отметить гибридное словосочетание со структурной особенностью – Impfpflicht light. Англоязычный компонент light (легкий) вносит в семантическую структуру словосочетания дополнительный оттенок - распоряжение об обязательной вакцинации касается только определенных профессиональных групп, для которых прохождение вакцинации является условием принятия на работу. По такой же модели ранее образовано словосочетание Lockdown light, что свидетельствует о внедрении новых структурных моделей в систему немецкого языка на фоне использования англоязычного заимствования light в словах-неологизмах. Исследованный корпус лексики дает представление о новом членении и структуризации дискурсивного пространства. Литература 1. Земская Е. А. Словообразование как деятельность / отв. ред. Д. Н. Шмелев. Изд-е 4-е. М.: Либроком, 2009. 224 с. 2. Коптякова Е. Е. Метафорическое представление внутренней политики Германии в российской прессе // Филология и человек. 2008. № 2. С. 131-138. 3. Коряковцева Е. И. Очерки о языке современных славянских СМИ (семантико-словообразовательный и культурологический аспекты). Siedlce, 2016. 152 c.

Ключевые слова: ключевые слова, hygge, kos, датский язык, норвежский язык

Е.А. Гурова, А.Н. Ливанова 
 В докладе делается попытка охарактеризовать концепт hygge, один из ключевых слов датской культуры, в сравнении с имеющими большое значение для норвежской культуры словами hygge и kos. Оба эти слова отражают явление, имеющее сходное содержание в других языках - нем. Gemütlichkeit, нид. gezelligheid, канад. англ. hominess. Однако, будучи культурно-специфичными словами, данные понятия имеют существенные отличия, обусловленные особенностями национальных менталитетов. Целью доклада является определить сходства и различия концептов hygge и kos в близкородственных скандинавских языках с помощью лингвистического анализа, включающего анализ словарных дефиниций, и контекстуального анализа сочетаемости слов, представляющих данные концепты. В последние годы феномен hygge неожиданно обрел популярность во многих странах мира. Как правило, его связывают с датской культурой благодаря выходу статей в британской прессе, а также целого ряда книг, авторы которых дают читателям практические советы, как обрести душевное равновесие и быть счастливыми, как датчане. В 2016 г. британское издательство HarperCollins, выбирая слово года, поставило слово hygge на второе место после Brexit, а в 2017 г. hygge вошло в Oxford English Dictionary. О важности для датской культуры понятия hygge свидетельствует тот факт, что оно включено в состав 30 экспонатов выставки символов современной эпохи, открывшейся в Национальном музее в 2017 г. (2000-2017 гг.). Безусловно понятие hygge является ключевым словом датской культуры. Оно глубоко укоренилось в датском языке на уровне лексики, грамматики и фразеологии [Levisen 2012: 87]. На лексическом уровне концепт hygge представлен существительным hygge, глаголами hygge и hygge sig, прилагательным hyggelig, наречием hyggeligt, а также огромным количеством сложных слов с первым и вторым компонентом hygge, в том числе окказиональных. На уровне фразеологии содержание концепта эксплицируется этикетными формулами «Hyg dig!», «Ka’ du hygge dig!» и «Du må hygge dig!». Анализируя ментальные стереотипы, связанные с концептом hygge, Е.В. Краснова приходит к выводу, что данное понятие ассоциируется с привычным, хорошо знакомым местом, спокойствием, отсутствием угрозы, присутствием близких, знакомых людей, весельем и хорошим настроением [Краснова 2016: 546]. В норвежском языке этот ассоциативный ряд связывается сразу с двумя близкими концептами, hygge и kos. Общность ассоциирующихся с ними представлений приводит к тому, что рассматриваемые концепты (датский hygge и норвежские hygge и kos) анализируются скандинавистами совокупно, с минимальными попытками выявления сущностных различий между ними [Pop, Mureşan 2022: 186]. В ранее опубликованной работе [Ливанова 2019: 224], посвященной главным образом анализу слова kos, утверждается, что концепт hygge, наличествующий в норвежском языке, не столь важен для норвежского менталитета, сколь чисто норвежский kos. Первый из них «связывается с поздно развившейся в Норвегии под сильным влиянием Дании городской культурой», а второй ‒ «ассоциируется с традиционной норвежской сельской культурой, где удобство и тепло противопоставлены стилю и моде, простота богатству и изысканности». Этот вывод подтверждается с одной стороны, тем, что существующие в норвежском языке существительное hygge, глаголы hygge и hygge sig, прилагательное и наречие hyggelig дают незначительное число дериватов и выступают скорее в контекстах, где концепту hygge, связанному с праздностью, противопоставляется производительная деятельность, ср. парное сочетание hygge og nytte, примерно соответствующее русскому приятное с полезным. Существительное же kos, прилагательное и наречие koselig, а также глаголы kose и kose seg эмотивно заряжены, а дериваты от них обозначают объекты, входящие в личную сферу человека. В докладе будут предпринят подробный сопоставительный анализ датских и норвежских лексических, фразеологических и этикетных единиц с компонентами hygge и kos с целью выявления конкретной проекции рассматриваемых концептов на лексический состав обоих языков и представленность выявленных единиц в узусе датчан и норвежцев. 
 Литература: Краснова Е.В. Концепт hygge как фрагмент датской языковой картины мира. // Скандинавские чтения 2014 года. Этнографические и культурно-исторические аспекты. Российская академия наук, Музей антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера). СПб., 2016. - С. 541-548. Ливанова А.Н. "Кус" и "хюгге": ключевые слова норвежской культуры // Герценовские чтения. Иностранные языки: сборник научных трудов. ‒ СПб.: Изд-во РГПУ им. А. И. Герцена, 2019. ‒ C. 222-224. Levisen С. Cultural Semantics and Social Cognition: A Case Study on the Danish Universe of Meaning. Berlin : De Gruyter Mouton, 2012. 334 p. Pop R., Mureşan I.-A. Translating Culture: Exploring kos/hygge? the Concept of Enjoying a Simple Life, Deeply Rooted in the Norwegian and Danish Cultures. // STUDIA UBB PHILOLOGIA, LXII, 3, 2017, p. 181 – 190. DOI:10.24193/subbphilo.2017.3.14

Репрезентация женской идентичности в неопаремиях русского, английского и немецкого языков

Цель исследования – выявить специфику отражения женской идентичности в неопаремиях на русском, английском и немецком языках, а также определить комбинаторно-семантические механизмы и когнитивно-динамические особенности трансформации традиционных паремий в неопаремии. В отличие от паремиии (поговорки, пословицы, афоризма и т.п.), означающей устойчивую фразеологическую единицу, которая содержит целостное предложение дидактического содержания, неопаремия как трансформационная единица противопоставлена ей по форме и содержанию. В семантическом плане неопаремия – это продукт смехотворчества, уничижение высоких начал, которые, как правило, содержатся в пословицах. Неопаремии характеризуются «аномальностью» с точки зрения обычного употребления и «девиацией» формального и/или содержательного характера, т.е. имплицитность и косвенность традиционной пословицы дополняются новым, отличным от традиционного, чаще противоположным наполнением в процессе интерпретации антипословицы» [Беданокова, Гусевская 2019: 71]. Для отражения женской идентичности в неопаремиях мы применили комплексный анализ, состоящий из следующих этапов. 1. Определение способа трансформации традиционной паремии в неопаремию (в основе которой лежит принцип лингвистической комбинаторики): экспликация (все везти на себе => Самая везучая на свете женщина – русская: все всегда везет на себе); Choose the lesser of two evils => Of two evils choose the one with better-looking legs; импликация (women are the devil’s nets => women are devil (пер.: женщины – это дьяволы); субституция (Зачем вы, девушки, красивых любите? [из песни] => Почём вы, девушки, красивых любите?) (зачем => почём); man proposes, God disposes (досл.: человек предполагает, Бог располагает) => Man proposes, woman imposes; контаминация (Баба с возу – вылетит, не поймаешь = баба с возу – кобыле легче + слово не воробей – вылетит не поймаешь); комбинирование (a word to the wise is sufficient => A word to the wife is sufficient - to start a quarrel – субституция (wise => wife) + экспликация (to start a quarrel); заполнение паремичной модели, например: Чтобы иметь осиную талию, нужно трудиться как пчелка. In einer Partnerschaft muss eine Frau einige Dinge lernen, die sie schon kann. 2. Выделение семантических признаков в неопаремиях русского, английского и немецкого языков и распределение единиц по семантическим группам: женская сущность: Frauen send da, um geliebt, nicht um verstanden zu warden; особенности характера женщин, привычки My wife's hobby is making things - like mountains out of molehills; Bei den Weibern ist des Schwatzens hohe Schule; матери и жены: Сколько жену ни выбирай, все равно ошибешься; Eine Frau, die nicht Mutter wird, hat das Schönste, was es für eine Frau gibt, versäumt; внешний вид: Give a woman an inch, and she'll start to diet; Сколько женщину ни корми, она все равно в зеркало смотрится; роль и месты женщины: A woman's place is in the home because that’s where the telephone is; сильные женщины: Behind every great woman there's a man who tried to stop her; Solange es seine Welt gibt, ist er seine Frau, die sie regiert; Я и лошадь, я и бык, я и баба, и мужик; женщины-водители: Женщина за рулем как фашист в танке / обезьяна с гранатой и др. 3. Внесение нетрадиционных установок и оценок относительно параметров женской идентичности, что находит отражение в неопаремиях, которые вербализуют качества и способности современной женщины и при этом выявляют корреляции с такими новыми проявлениями антропоцентрической парадигмы, как: а) универсальные характеристики: нивелирование традиционно значимых качеств: Many a woman never puts off il tomorrow the gossip she can spread today; экспонирование традиционно второстепенных качеств: Красота и ум у женщины не роскошь, а средство передвижения по жизни; презентация женщины как сексуального объекта: Девушка как пачка сигарет: один открывает, а другие пользуются; меркантильные интересы: Man proposes, and the girl weighs his pocketbook and decides; Бабы на бабки падки; То, что женщине по душе, мужчине не по карману; уничижение умственных способностей: Frauen haben langes Haar und kurzen Sinn; Ум женщины – это ум курицы, ум умной женщины – это ум двух куриц; переосмысление природного предназначения женщины: A woman’s place is in the delicatessen store and the beauty salon; A woman’s place is any damned place she wants to be; переоценка функций мужчины и женщины: A woman’s work is never done, especially the part she asks her husband to do; Самая везучая на свете женщина – русская: все на себе везет; сравнение женщин и мужчин с приоритетом последних: Eine Frau kann mit einem Fingerhut mehr verschütten, als der Mann mit dem Eimer schöpfen kann; A woman can say more in a sigh than a man can say in a sermon; б) специфические характеристики: значимость внешней красоты и стройности женщины в английской и немецкой лингвокультурах: The average woman would rather have beauty than brains, because the average man can see better than he can think; It’s better to look good than to feel good; Eine schöne Frau will jеder küssen. второстепенная роль внешней красоты женщины в русской лингвокультуре: С лица не воду пить, умела б пироги печь; Во что влюбился, то и целуй; Весной мужчин волнует не красота женских ног, а их наличие; Женщины гораздо красивей, чем они выглядят. Таким образом, неопаремии обладают определенным структурно-грамматическим оформлением, отражают как реалии, затрагивающие изменения во взаимоотношениях людей, так и глобальные изменения, происходящие в связи с научно-техническим прогрессом, развитием экономики, политических событий и т.п. 
1. Беданокова З.К., Гусевская О.И. Категория эвокативности семиотической формы: потенциал антипословицы // Русский язык: система и функционирование: материалы VІІІ Международной науч. конф., Минск, 16–17 окт. 2019. редколл: И.С. Ровдо (отв.ред.) [и др.]. Минск : БГУ, 2019. С. 70-75.

Лингвопрагматическая характеристика типа текста «праздничное телевизионное обращение»: лексический аспект / Linguistic and pragmatic characteristics of the text type “festive television address”: Lexical Aspect

Рождественские или новогодние обращения — особый тип праздничных речей, поскольку это публичные политические речи, ставшие частью частной и повседневной жизни [Meier-Vieracker 2020]. Праздничные телеобращения глав государств традиционно вызывают неизменный интерес исследователей языка политической коммуникации. В немецкоязычной политической лингвистике существует особая традиция изучения данного типа текста (Holly 1996, Klein 2014, Girnth 2015, Müller-Spitzer/Rüdiger/Wolfer 2022). С позиций современной российской лингвистики телеобращения традиционно изучаются как один из типичных жанров политической коммуникации (Карасик 2004, Меркурьева 2016 и др.). Кроме того, данный формат предновогодних обращений существует в Федеративной Республике Германия более 70 лет. Федеральный президент Г. Хайнеман (нем. G. Heinemann) в 1970 году впервые выступил с рождественским обращением. Таким образом, президент Г. Хайнеман и канцлер В. Брандт (нем. W. Brandt) отошли от сложившейся с 1949 года практики, согласно которой федеральный канцлер выступал с рождественским обращением, а федеральный президент — с новогодним. С этого момента президент выступает с обращением 25 декабря каждого года, а канцлер – в конце года. Первые новогодние обращения передавались по радио, с 1952 г. послания федерального президента также транслируются по телевидению. В рамках доклада освещаются лингвистические и междисциплинарные подходы к изучению типа текста «новогоднее/рождественское телеобращение» (Gansel 2011, Klein 2014) с позиций современной немецкоязычной лингвистики текста и дискурса. Основу теоретической части исследования составляет краткий обзор основных направлений исследований современных ученых в данной области, уделяется внимание используемой лингвистической терминологии в парадигмах отечественной и зарубежной лингвистики. Как отмечает Й. Кляйн, в 80-х гг. немецкими лингвистами была предпринята попытка систематизировать типы текстов в политической сфере коммуникации c учетом доминирующей роли прагматической перспективы при создании такого рода текстов [Klein 2014: 153]. Вслед за Й. Кляйном (2014) центральными критериями классификации при описании типа текста «праздничное телеобращение» мы считаем такие категории как «эмитент», «адресат» и «коммуникативная функция». Для решения задач актуального исследования необходимо учитывать и семантические категории, т.е. тему и лексику [Klein 2014: 156-157]. Праздничное телевизионное обращение (нем. Fernsehansprache zum Feiertag), по мнению Й. Кляйна, представляет собой текст среднего объема, передаваемый по телевидению на основе рукописи, зачитываемой с телесуфлера. Эмитентом телеобращения является лицо, занимающее высокую государственную должность (федеральный президент, канцлер, президент бундестага, премьер-министр). Обращение адресовано общественности в лице телевизионной аудитории. Традиционно тема выступления посвящена ретроспективному анализу положения дел. Государственный деятель выражает свое отношение к событиям уходящего года в типичном, связанном с традициями праздника, формате. С учетом данной перспективы политик обращается к политическим событиям и проблемным ситуациям. Говорящий апеллирует в своем выступлении к общественным ценностям и таким образом косвенно рекламирует свою персону и/или политику. К языковым особенностям данного типа текста относятся возвышенный стиль, смягченная тональность и модуляция голоса, обусловленные обстановкой псевдоприватной коммуникации в телевизионных выступлениях (в отличие от выступлений в зале); общеупотребительная лексика, использование эмоционально-ценностной лексики, свободной от резких выражений и подчеркивающей «позитивные» эмоции [Klein 2014: 191-192]. Материалом исследования послужил корпус текстов шестнадцати новогодних обращений экс-канцлера Федеративной Республики Германии А. Меркель (нем. A. Merkel) в период с 2005 по 2021 гг. (К_1), корпус текстов рождественских обращений федерального президента Ф.-В. Штайнмайера (нем. F.-W. Steinmeier) с 2020 по 2021 гг. (К_2), а также обращения ряда других немецкоязычных политиков. Например, основной корпус текстов дополняет новогоднее обращение федерального президента Австрийской Республики А. Ван дер Беллена (нем. A. Van der Bellen) в 2021 г. В результате корпусного анализа выявлены частотные лексемы в К_1 и К_2 (в программе Voyant Tools все существительные приводятся со строчной буквы). Приведем сокращенный список частотных лексем из К_1, в который вошли все новогодние обращения А. Меркель: jahr ‘год’ (116), land ‘страна’ (75), menschen ‘люди’ (72), deutschland ‘германия’ (72), europa ‘европа’ (49), mitbürgerinnen ‘соотечественницы’ (42), mitbürger ‘соотечественники’ (42), welt ‘мир’ (40), zukunft ‘будущее’ (32), kraft ‘сила’ (24), familien ‘семьи’ (24), familie ‘семья’ (5), freiheit ‘свобода’ (19), werte ‘ценности’ (18), zusammenhalt ‘сплоченность’ (17), zeit ‘время’ (16), kinder ‘дети’ (13), frieden ‘мир’ (12), demokratie ‘демократия’ (12), forschung ‘исследование’ (8), heimat ‘родина’ (5), vergangenheit ‘прошлое’ (3). В настоящем исследовании применяется методика лингводискурсивного анализа DIMEAN [Spitzmüller/Warnke 2011]. При этом в фокусе внимания находятся два уровня данной модели: интратекстовый (лексикоориентированный анализ политических ключевых слов) и транстекстовый (дискурсивно-ориентированный анализ социальной символики, идеологии, менталитета и др.). В работе используются методы лингвистического описания, контекстного и корпусного анализа лексики с применением веб-приложения Voyant Tools и аналитического инструмента для корпусного анализа AntConc. 
Meier-Vieracker S. Weihnachtsansprachen. Eine mentalitätsgeschichtliche Serie in 70 Folgen. // Weihnachtslinguistik. Narr Francke Attempto Verlag. 2020. S. 57-67. 
Klein J. Grundlagen der Politolinguistik. Frank & Timme. 2014. 388 
Spitzmüller J., Warnke I. H. Diskurslinguistik. Eine Einführung in Theorien und Methoden der transtextuellen Sprachanalyse. Berlin; Boston: de Gruyter.

Семантические особенности "ложных друзей" переводчика в шведском и русском языках

Шведский язык; интернациональная лексика; семантика; понятийное значение; лексико-семантический вариант.

В лексике большинства европейских языков имеется достаточно большое количество слов, объединенных общностью происхождения и бóльшей или меньшей близостью звучания и написания. Это так называемая интернациональная лексика [Маслова-Лашанская 2011:112]. Обычно такие лексические единицы заимствуются в разные языки из одного источника, но в семантическом плане они в каждом отдельном языке нередко развиваются по-разному и имеют свои особенности значения и употребления. Круг интернациональных слов, имеющих семантические различия, в русском и шведском языках достаточно широк. Сами эти различия очень неоднородны и могут быть как полными, когда слова вообще не имеют никаких общих значений, так и частичными, или проявляться только на уровне стилистики или оценочной коннотации. Во всех случаях внешнее сходство таких слов при явных или скрытых расхождениях в семантике может приводить к ошибкам в переводах, поэтому данные лексические единицы часто называют «ложными друзьями переводчика». Наиболее ярким примером «ложных друзей переводчика» являются слова, заимствованные из одного источника и сходные по звучанию, но имеющие в современном шведском и русском языках абсолютно разную семантику: швед. semester «отпуск» и рус. семестр «половина учебного года» (от лат. semestrum «полугодие»). Однако чаще встречаются интернациональные лексические единицы, семантика которых на первый взгляд кажется близкой, чуть ли не одинаковой, но которые тем не менее имеют разные нюансы значения и при переводе далеко не всегда могут быть полными эквивалентами друг друга. Между словами — «ложными друзьями переводчика» этого типа, т.е. словами, в той или иной степени обладающими семантическим сходством, могут устанавливаться разные смысловые отношения. Содержание этих отношений зависит от двух основополагающих признаков, по которым близкие по значению слова всё же различаются: это характер понятийного значения (ПЗ) слова и набор его лексикосемантических вариантов (ЛСВ) [Будагов 1971:364-367]. Различия в наборе ЛСВ интернациональных слов могут быть нескольких типов. 1. Однозначное слово в одном языке, полисемантичное — в другом. а) Единственное значение слова в русском языке, несколько ЛСВ — в шведском. В паре рус. рента и швед. ränta (от нем. Rente < rente < reddita «отданная») моносемантичное русское существительное обозначает регулярно получаемый доход с капитала. Один из двух ЛСВ шведского слова имеет то же значение, которое, однако, является вторичным. Основной же его ЛСВ «процент, процентная ставка (по кредиту)» у русского существительного отсутствует. б) Одно значение слова в шведском языке, несколько ЛСВ — в русском. Швед. automat (от греч. autómatos «самодействующий») имеет единственное значение «самодействующий аппарат, производящий определенные операции по заданной программе». Русское существительное автомат имеет это же значение в качестве основного ЛСВ, но, кроме того, обладает еще двумя дополнительными ЛСВ: «автоматическое стрелковое оружие» и «человек, механически действующий по выработанному шаблону». 2. Слова в обоих языках полисемантичны и имеют один общий ЛСВ и один или несколько различных. Рус. суверенный и швед. suverän (от франц. souverain) имеют основной общий ЛСВ «полностью независимый» (обычно о государстве). В то же время русское слово имеет еще ЛСВ «державный, обладающий верховной властью» , а шведское – «лучший в своей области». 3. Более общее значение слова в одном языке, более специальное — в другом. а) Шведское слово имеет более обобщенное значение по сравнению с русским. Так, рус. экстерьер (от франц. extérieur) имеет два специализированных терминологических значения: 1. внешний вид здания (архитектурный термин); 2. внешний вид и телосложение животных. Швед. exteriör употребляется в тех же значениях, но имеет еще и более обобщенную семантику «внешность, наружность» и может употребляться, в частности, о человеке. б) Русское слово имеет более общее значение, а шведское — более специальное. Рус. инвалид (от франц. invalide < лат. invalidus «нездоровый») обозначает любого человека, утратившего трудоспособность. Швед. invalid употребляется только, когда речь идет о тех, кто получил увечье в результате ранения или травмы, чаще всего во время войны. 4. Слова с различиями в характере понятийного значения. Рассматриваемые слова в русском и шведском языках могут иметь сходное, но не полностью эквивалентное ПЗ. Так, глаголы деградировать и degradera (от франц. dégrader < лат. gradus «ступень») имеют общую сему, обозначая тот или иной процесс ухудшения. Русский глагол имеет значение «приходить в упадок, постепенно ухудшаясь или вырождаясь» и используется, когда речь идет о людях или о каких-то общественных процессах или институтах. Шведский глагол имеет весьма конкретное значение «разжаловать, понизить в чине» или несколько более абстрактное «понизить статус». Нередко наряду с характером ПЗ шведские и русские интернационализмы различаются и своей лексической сочетаемостью. Примером могут служить, в частности, прилагательные швед. subtil «тонкий, едва уловимый» и рус. субтильный «тонкий, хрупкий» (от лат. subtilis). Русское прилагательное употребляется, когда говорят о хрупкой комплекции человека, и поэтому сочетается только с одушевленными существительными, обозначающими лицо. Шведское прилагательное определяет что-либо неявное, трудно уловимое и употребляется с неодушевленными существительными, имеющими чаще всего абстрактную семантику. Выявление нюансов семантики внешне похожих слов в русском и шведском языках — задача довольно сложная, но вместе с тем необходимая. Семантическое сходство и различие между такого рода словами важно учитывать прежде всего при переводе, а также и при составлении словарей. Литература 
1. Маслова-Лашанская С.С. Лексикология шведского языка. СПб, 2011. 
2. Будагов Р.А. Несколько замечаний о "ложных друзьях переводчика" // Мастерство перевода. М., 1971.

Урбанонимическая номинация Старого города Стокгольма / Urbanonymic nomination of the Old Town of Stockholm

Аннотация. В статье рассматриваются механизмы урбанонимической номинации Старого города Стокгольма на примере 61 годонима. Выделяется национально-культурная специфика, тематико-мотивационные разряды, типы словообразования годонимов. Обозначаются пути дальнейших исследований.

Старый город Стокгольма (далее Старый город) — историко-культурный центр столицы Швеции. Урбанонимы, в нашем случае годонимы (названия улиц и переулков), выступающие, прежде всего, ориентирами в пространстве, плотно связаны с традициями, укладом жизни этноса, этапами развития общества. 
 Актуальность работы обусловлена значимостью результатов анализа исследуемых единиц для расширения знаний о закономерностях и особенностях номинации топонимических объектов в шведском языке. Материалом для исследования послужили годонимы Старого города с номенклатурной составляющей gata ʻулицаʼ (14 единиц), gränd ʻпереулокʼ (47 единиц), отбор которых осуществлялся методом целенаправленной выборки из современной карты Стокгольма [Карта Стокгольма 2022: эл. рес.]. 
 Систематизация годонимов с целью определения их национально-культурной специфики, тематико-мотивационных разрядов, механизмов номинации и типов словообразования проводилась по письменным источникам [Stahre et al. 2005]. 
 История Старого города уходит корнями в эпоху Средневековья, в связи с чем «участие» эпохи в названиях годонимов имеет логическое обоснование. В контексте рассмотрения урбанонимического наследия Старого города мы обратили внимание на наличие большого количества названий годонимов, национально-культурная специфика которых обусловлена историей становления и развития города, характером общественных отношений, системой средневековых взглядов и ценностей. Некоторые особенности эпохи Средневековья, выраженные в распространении христианства, монашествующих сообществ, профессиональных общностей, развитии торговли и ремесленного производства и др., отчетливо прослеживаются в урбанонимической номинации, что демонстрирует ее семантическое разнообразие. 
 С учетом изложенного выделяются различные тематико-мотивационные разряды годонимов, например: годонимы, в семантике которых отражены религиозные понятия (Johannesgränd, Stora Gråmunkegränd, Prästgatan); свойства и качества, присущие улицам и переулкам (размер, конфигурация и др.) (Bredgränd, Gaffelgränd, Västerlånggatan); названия профессий ремесленников (Skräddargränd, Överskärargränd, Skomakargatan) и т.д. Отантропонимические годонимы, мотивированные именами собственников имуществ, домовладельцев, государственных деятелей создают самый обширный тематико-мотивационный разряд (Göran Hälsinges Gränd, Ignatiigränd, Salviigränd). К данному разряду могут быть отнесены также имена королевских особ, персонажей из скандинавских саг, вписываемых в культурный контекст эпохи Средневековья (Ivar Vidfamnes Gata, Sigrid Rings Gata). Большая часть «городского» населения средневековой Швеции в определенной степени была сосредоточена вокруг рынка, более 100 отдельных профессий соответствовали формуле «труд и обмен» [Сванидзе 1980: 50]. В случае выделения отдельно отантропонимических годонимов, мотивированных сословием купцов, профессионально занимающихся торговлей, рабочих на производстве и др. (Didrik Ficks Gränd, Triewaldsgränd) прослеживается взаимосвязанность тематико-мотивационных разрядов. 
 Отметим, что не все «атрибуты» Средневековья в полной мере находят отражение в «языке» городского пространства Старого города. Так, популярные объединения купцов или ремесленников в гильдейские организации, названные именами святых или церковными реликвиями, обозначены одним годонимом — Helga Lekamens Gränd, мотивированного гильдией Святого Тела Господня. 
Для номинации порой используются единицы, требующие дополнительных этимологических изысканий по причине того, что их лексические значения не раскрывают стоящую за ними историческую реальность (Själagårdsgatan). 
Топонимикону Старого города свойственны естественные ономастические процессы такие, как онимизации апеллятива, трансонимизации онима. Трансонимизация онима наблюдается на уровне разных разрядов, например: антропоним → годоним (Mårten Trotzig → Mårten Trotzigs Gränd), ойкодомоним → годоним (Bollhus → Bollhusgränd), агионим → годоним (Botvid → Botvidsgatan), агионим → экклезионим → годоним (Sigfrid → S:t Sigfrids kyrka → Sigfridsvägen). 
Отмечается два продуктивных типа словообразования годонимов Старого города с номенклатурными единицами gata, gränd: 1) словосложение (67,2% проанализированного материала), 2) словосочетание (32,8% проанализированного материала). Вместе с тем названия годонимов с номенклатурной составляющей gata образованы только по первому типу. 
Некоторые годонимы участвовали в процессах переименования, орфографического варьирования, например: Tollhuus grenden (1626) → stora Tullhus gränden (1693) → Store Siötullsgränden (1704) → Stora Tull gränd (1733) → Tullgränd (1885). 
Перспективными направлениями дальнейших исследований можно считать: 1) рассмотрение других видов урбанонимов, названия которых подверглись влиянию эпохи Средневековья; 2) изучение исторически сложившихся механизмов номинации и типов словообразования на уровне современного урбанонимического наречения. 
1. Карта Стокгольма [Электронный ресурс]. Электрон. дан. Режим доступа: https://u-karty.ru/sweden/stockholm.html, свободный. — Загл. с экрана. — Яз. швед. (дата обращения: 29.12.2022). 
2. Сванидзе А.А. Средневековый город и рынок Швеции. XIII–XV вв. М.: Издательство «Наука», 1980. 359 с. 
3. Stahre N.-G., Fogelström P.A., Ferenius J., Lundqvist G. Stockholms gatunamn. Stockholm: Stockholmia förlag, 2005. 733 s.

Выражение поощрения/ попустительства синонимическими средствами русского и немецкого языков: семный анализ

Поощрение действий одного лица другим относится к активной семантической зоне русского и немецкого языков. Данный факт подтверждается наличием большого количества синонимичных слов в обоих языках, выражающих данный тип отношений: ср. русск. поощрять кого-л. (делать что-л.), побуждать кого-л. (делать что-л./ на что-л.), книжн. благоприятствовать кому-л. в чём-л.; подстрекать кого-л. к чему-л. и др.; нем. jmdn. zu etw. anfeuern, animieren, anregen, anstacheln, antreiben, aufstacheln, ermutigen и др. На наш взгляд, подобное многообразие языковых единиц связано, во-первых, с частотой встречаемости данного типа отношений в обоих культурах, а, во-вторых, с многочисленными способами и этапами поощрения действий других людей (с помощью действий или с помощью слов, поощрение начала действия или его продолжения и т.д.). В данном докладе приводятся результаты сопоставительного анализа семантики 50 синонимичных единиц русского и немецкого языков на основе семантической параметризации их значений.Актуальность проводимого исследования определяется неполноценностью имеющихся толковых словарей русского и немецкого языков с точки зрения разграничения синонимов, которые чаще всего толкуются посредством друг друга: ср. anspornen — 1. (dem Pferd) die Sporen geben Die Reitern sport das Pferd an; 2. antreiben, anfeuern, jmdm. einen Ansporn geben (побуждать, подбадривать, поощрять): Der Trainer spornt die Sportlerin zu größeren Leistungen an (Тренер побуждает спортсменку к большим достижениям)… [Duden. Das Universalwörterbuch 2015: 162]. Безусловно, иллюстративные примеры словаря дают более точное понимание семантики слов, однако точного разграничения значений синонимичных слов они, к сожалению, всё же не демонстрируют.Синонимические словари немецкого языка также ограничиваются лишь перечислением синонимических возможностей с указанием их стилистической принадлежности: ср. anspornen: aktivieren, anfeuern, animieren, anregen, Ansporn/ Antrieb geben, anstacheln, antreiben, aufstacheln, ermutigen, inspirieren, motivieren, stimulieren, veranlassen; (geh.) befeuern, beflugeln; (ugs.) auf Touren/ Trab bringen, Dampf machen…[примеры из Duden. Das Synonymwörterbuch, 2014].Одним из словарей русского языка с наиболее точным толкованием синонимичных слов является «Новый объяснительный словарь синонимов русского языка» (2003), где, однако, в силу небольшого объёма словаря и исчерпывающей информации в каждой словарной статье, к сожалению, приведено лишь ограниченное количество русских синонимов. В результате проведённого нами анализа русские и немецкие глаголы, описывающие поощрение действий других лиц, были условно разделены на ряд прототипических ситуаций, включающих модификации различных сем. Данный подход частично основан на способе исследования семантических компонентов синонимичных слов, описанных в [Милославский, 2013]. На наш взгляд, такой подход позволяет наглядно продемонстрировать семный состав анализируемых лексем, зоны их пересечения и расхождения:X каузирует Y-а начать делать что-л. хорошее: русск. побуждать кого-л. (делать что-л./ к чему-л.), вдохновлять кого-л. (сделать что-л./ на что-л.), воодушевлять кого-л. (сделать что-л./ на что-л.), способствовать чему-л., стимулировать кого-л. (делать что-л./ к чему-л.); нем. jmdn. zu etw. anregen, jmdn. zu etw. animieren, jmdn. zu etw. anstacheln, jmdn. zu etw. ermuntern, jmdn. zu etw. stimulieren. Приведём несколько примеров использования данных глаголов:Angeregt durch das Beispiel der anderen, machte sie sich an die Arbeit. Воодушевлённая примером других, она приступила к работе.Er hat mich zu einem neuen Vorhaben animiert. Он вдохновил меня на новое начинание.Der Erfolg stimuliert sie zu immer besseren Leistungen. Успех побуждает её достигать всё более высоких результатов.X каузирует Y-а делать что-л. быстрее: русск. подстёгивать кого-л. (делать что-л./ к чему-л.), торопить кого-л. (делать что-л.), разг. подгонять кого-л.; нем. jmdn. zu etw. anspornen, jmdn. zu etw. anstacheln, jmdn. zu etw. antreiben, jmdn. hetzen, umg. jmdm. Dampf machen:Die meiste Zeit muss ich sie antreiben. Большую часть времени мне приходится их подстёгивать.Ständing hetzte er seine Mitarbeiter. Он постоянно подгонял своих подчинённых.X с помощью действий каузирует Y-а делать что-л. плохое: русск. подталкивать кого-л. к чему-л., провоцировать кого-л. (делать что-л./ на что-л.), подстрекать кого-л. (сделать что-л./ к чему-л.), склонять кого-л. к чему-л.; нем. jmdn. zu etw. ermutigen, jmdn. zu etw. anstiften, jmdn. zu etw. aufhetzen:Ich habe sie dazu ermutigt, die Regeln zu brechen. Я подстрекал её нарушать правила.Er hetzte die Masse zu Gewalttaten auf. Он подстрекал массы к актам насилия и др.Подобный анализ позволяет наглядно увидеть разницу в семантике синонимичных русских и немецких глаголов, описывающих ситуацию поощрения действий других лиц. Полученные результаты могут быть полезными на занятиях по русскому и немецкому языку как неродным, в теории и практике перевода, в практике составления двуязычных словарей и синонимических словарей русского и немецкого языков.
Милославский И. Г. Говорим правильно по смыслу или по форме? М.: АСТ, 2013. 320 с.Новый объяснительный словарь синонимов русского языка/ Ю. Д. Апресян, В. Ю. Апресян, О. Ю. Богуславская и др. М.: Языки славянской культуры, 2003. 624 с.
Duden. Deutsches Universalwörterbuch, 8. Auflage, Dudenverlag, Berlin, 2015. 2128 
S.Duden. Das Synonymwörterbuch. Ein Wörterbuch sinnverwandter Wörter, 6. Auflage, Dudenverlag, Berlin, 2014. 1136 S.

Комплексная характеристика кинесического поведения литературного персонажа (на примере романа «Лила, Лила» Мартина Сутера); Comprehensive Characterisation of the Kinesic Behaviour of a Literary Character (“Lila, Lila” by Martin Suter)

Кинесика представляет собой большую область исследований в различных сферах: политике, науке, психологии и т.д. Кинесика присутствует во всех сферах, где общение происходит не только вербально, но и невербально. Необходимость изучения невербальных средств общения возникает в связи с тем, что невербальные средства являются как дополнением к вербальным, так и самостоятельными носителями информации и поэтому представляются важными для решения конкретной коммуникативной задачи. Поэтому изучение вербальных и невербальных средств общения в литературных произведениях одинаково важно, так как они способствуют успеху коммуникации между автором и читателем [Poyatos 2013: 287-288].
 Термин «кинесика» был введен Бердвистелом в 1970 году и является общепринятым термином для изучения движений тела и визуальных аспектов невербального поведения, межличностного общения. Невербальное поведение включает в себя мимику, жесты, зрительный контакт, пантомимику, паравербальные средства, проксемику и экспрессию [Birdwhistell 1970: 208].
 Предметом данного исследования являются вербализованные проявления кинесики, которые можно увидеть в двигательном поведении персонажей романа «Лила, Лила» швейцарского автора Мартина Сутера. Автор делает акцент на описании персонажей, в том числе через их общение между собой. По этой причине важно проанализировать невербальные средства общения в диалогах персонажей. Поскольку в романе более сотни вербализованных средств описания кинесического поведения, представляется также возможным их классифицировать, что может задать некоторую систему в анализе поведения, характера и личности персонажей.
 В ходе исследования решались следующие задачи: систематизировались вербализованные примеры кинесики; анализировались формы вербализации движений; определялся преобладающий тип кинесического поведения; отслеживалась степень оригинальности жестов (рекуррентные/индивидуальные). При анализе материала были использованы следующие методы: лингвостилистический анализ вербализованных форм кинесики, количественный и культурно-специфический анализ существующих примеров.
 Количественный анализ показывает, что из всех кинесических форм поведения наиболее распространенными являются жесты. Проанализированные жесты можно классифицировать по их составляющим, например. Существуют жесты с такими компонентами, как «рука» (нем. Hand, Arm), «плечи» (нем. Schultern), «пальцы» (нем. Finger), «большой палец» (нем. Daumen), причем преобладают жесты рук. Примечательно также, что жест плеча («пожать плечами», нем. Schultern heben, Schultern zucken, для выражения незнания, неуверенности) встречается только у главного героя, что полностью соответствует его личности. Более того, рекуррентные жесты встречаются чаще, чем индивидуальные. В данном случае наиболее удачной классификацией является типология, предложенная П. Экманом и У. Фризеном, которая включает 4 типа жестов: эмблемы, регуляторы, иллюстраторы и адаптеры [Ekman, Friesen 1969: 63-91].
 Следующий пример демонстрирует комбинацию нескольких кинесических проявлений:
 „Und als sie wieder verneinte, legte er die Stirn in Falten, ließ die Hände vor der Brust hängen und legte den Kopf schräg, wie ein bettelndes Hündchen.“ [M.Suter. Lila, Lila]
 «И когда она снова отказалась, он нахмурился, свесил руки на груди и наклонил голову, как щенок, который попрошайничает».
 В этой части Джеки встречает Мари на ее работе в «Корифее». Мари не любит Джеки, потому что он вмешивается в ее жизнь с Давидом. Джеки приглашает Мари в бар, но она отказывается.
 Одним из проявлений кинесики, изображенной в данном примере, является пантомимика. Если рассматривать классификацию Мюллер по типам репрезентации жестов (modes of representation), то эту позу можно отнести к «representing mode», то есть вся поза изображает объект [Müller 2014: 1691]. Важно проанализировать каждый компонент этой позы, потому что каждая деталь позволяет читателю представить себе позу такой, какой она была задумана автором. «Сморщенный лоб» является проявлением мимики. Сравнение с собакой предполагает, что линии на лбу появились в результате поднятых бровей, что является выражением просьбы или даже мольбы. Следующий компонент позы – свисающие на груди руки. Сравнение с собакой позволяет нам представить две руки, ладони которых обращены внутрь, а пальцы свисают вниз, напоминая собачьи лапы. Голова, лежащая на боку, также соответствует всей позе. В этом случае нам помогает контекст. Джеки и Мари разделены оконным стеклом, поэтому их общение в данном случае происходит невербально, что позволяет предположить, что Джеки поддерживает зрительный контакт с Мари, чтобы усилить эффект от своей позы.
 Таким образом, данный пример кинесического поведения включает в себя несколько видов кинесики (мимика, жесты, поза головы, зрительный контакт) и подкреплен сравнительной конструкцией, которая подсказывает читателю саму позу и ее функцию. Стоит также отметить, что для Джеки характерна некоторая наигранность не только в движениях и речи, но и в поведении в целом. Эта поза соответствует присущей ему наигранности и поэтому может считаться характерной чертой литературного портрета персонажа.
 
 1. Birdwhistell, R. L. Kinesics and Context: Essays on Body Motion Communication. – University of Pennsylvania Press, 1970, p. 208.
 2. Ekman P., Friesen W.V. The Repertoire of nonverbal behavior: categories, origins, usage, and coding. – Semiotica 1 (1), 1969, pp. 63-91.
 3. Müller, Cornelia. “128. Gestural modes of representation as techniques of depiction”. Müller, Cienki, Fricke, Ladewig, McNeill, Bressem (eds.) 2014, Body-Language-Communication (HSK 38.2), de Gruyter, pp. 1687-1702.
 4. Poyatos, Fernando. “18. Body gestures, manners, and postures in literature”. Volume 1, edited by Cornelia Müller, Alan Cienki, Ellen Fricke, Silva Ladewig, David McNeill and Sedinha Tessendorf, Berlin, Boston: De Gruyter Mouton, 2013, pp. 287-288.

Шведский язык; английские заимствования; морфологическая ассимиляция; орфография.

Заимствование английской лексики в шведский язык, начавшееся с XIX в., стало особенно интенсивным во второй половине XX в. и с не меньшей интенсивностью продолжается в XXI в. Процессы ассимиляции иноязычных слов в шведском языке имеют многоуровневый характер и по-разному реализуются в словообразовательной структуре, словоизменении и орфографии. Наиболее полно происходит морфологическая ассимиляция производных лексем, суффиксальный словообразовательный компонент которых определяет их словоизменительную модель. В именных частях речи чаще всего происходят процессы субституции английских словообразовательных морфем в структуре производных слов прочно укоренившимися в шведском языке суффиксами иноязычного происхождения, чаще всего французскими: model — modell, operator — operatör, creative — kreativ, virtual — virtuell [Mickwitz 2010: 104-109]. Важным фактором, способствующим морфологической ассимиляции, нередко является общий источник романского заимствования в английском и шведском слове. В прилагательных с исходом основы на — y происходит замена шведским суффиксом со сходной фонетикой -ig (с непроизносимым конечным согласным) при сохранении английской корневой морфемы: dirty — dirtig, flashy — flashig, sporty — sportig, trendy — trendig. При этом возникают гибридные слова с англо-шведской морфологической структурой, в еще большей степени характерные для современного шведского основосложения. У существительных словообразовательная структура определяет словоизменительную модель, включая родовую принадлежность и способ образования формы множественного числа. Выбор рода непроизводных существительных не столь однозначен и может определяться как семантическими, так и фономорфологическими факторами. Так, все одушевленные существительные относятся к общему роду, за исключением некоторых лексем с пейоративной семантикой: ett (en) fan, ett skinhead. У второй лексемы это может быть обусловлено средним родом шведского эквивалента второй части английского слова ett huvud ‘голова’. Семантический фактор может стать причиной вариативной родовой принадлежности лексемы — ett fax в значении полученного по факсу сообщения (ср. шв. ett meddelande ‘сообщение’), но en fax при обозначении самого устройства (ср. шв. en (fax)apparat). У неодушевленных существительных выбор определяется грамматическим родом исконных или давно заимствованных слов с близким английской лексеме значением: en bag — en väska, en box — en låda, en date — en träff, en happy end — en ände, en hype — en entusiasm, en policy — en princip, en story — en historia; ett heat — ett lopp, ett team — ett lag. Заметную роль играет фонотактика конечного слога и обусловленная ею грамматическая аналогия: en scanner, timer (ср. en basker), ett understatement (ср. ett dokument). При образовании множественного числа наблюдается тенденция к вариативному использованию английского показателя -s, особенно в тех случаях, когда шведская модель является сложной для произношения: en blinker — blinkr-ar / blinker-s, en designer — designer / designer-s, en partner — partner / partner-s, en happening — happening-ar / happening-s. Это позволяет авторам современных шведских грамматик говорить о возникновении нового класса склонения существительных [Hultman 2008: 64-65]. Все заимствованные глаголы входят в единственный продуктивный класс первого спряжения с основой на -а. Однако они имеют в шведском языке различную морфологическую структуру в зависимости от количества слогов. Лексемы с простой морфологической структурой, состоящие из двух-трех слогов (одно- и двусложные омонимичные именным основам в английском языке), остаются непроизводными, получая лишь дополнительный конечный слог в результате добавления показателя основы. Таким образом, они являются результатом своего рода межъязыковой конверсии — продуктивной словообразовательной модели, широко распространенной в шведском языке: designa, dopa, drafta, flexa, floppa, klona, krascha, leasa, researcha. Кроме того, глагол fighta получил в шведском языке возвратный показатель в форме fightas, по аналогии с близким ему по значению глаголом slåss. Многосложные лексемы образуются посредством продуктивной для глаголов иноязычного происхождения модели с суффиксом -era, которая была заимствована в шведский язык из латыни через французский и немецкий: discriminate — diskriminera, minimize — minimera, program — programmera. Как показывает написание приведенных выше примеров, орфографическая ассимиляция английской лексики является значительно менее последовательной. В преобладающем большинстве заимствований, даже относительно ранних, часто сохраняется английское написание, несмотря на мягкие рекомендации шведских языковедов: guide (с 1805), clown (с 1871), juice (с 1950); даты заимствований приводятся по данным Словаря национальной шведской энциклопедии [NEO 1995]. В то же время в односложных существительных в соответствии с просодикой ударного слога в шведском языке удваивается конечный согласный, позволяющий сохранить произношение корневого гласного языка-источника: job — ett jobb, flop — en flopp. Сохранение английского или близкого к нему произношения и орфографии не препятствует морфологической ассимиляции таких лексем. Эта особенность была свойственна и значительно более ранним заимствованиям из французского языка, в которых используются не характерные для написания шведских слов диграфы. В обоих случаях важную роль сыграл статус языков международного общения, предполагавший знание их фонетики и орфографии образованными шведами. 
Литература: Hultman T.G. Svenska Akademiens språklära. Stockholm: NordBok A/S, 2008.;
Mickwitz Å. Anpassning i språkkontakt. Morfologisk och ortografisk anpassning av engelska lånord i svenskan. Akademisk avhandling. Nordica. Finska, finskugriska och nordiska institutionen. Helsingfors universitet. Helsingfors 2010; 
NEO — Nationalencyklopedins Ordbok. Band 1–3. Utarbetad vid Språkdata, Göteborgs universitet. Bokförlager Bra Böcker: Höganäs, 1995.

Жанрообразующие признаки интернет-комментария: особенности письменной речи в Микроблоге «Твиттер»/Genre-forming features of Internet commentary: features of writing in the Twitter Microblog

интернет-коммуникация, диалогичность, устность, компрессия, стилистические доминанты

В докладе для изучения гибридных признаков устной письменности в качестве теоретической отправной точки будет использована модель, предложенная немецкоязычными исследователями П. Кох и В. Остеррейхером. Они проводят различие между концепцией (Konzeption) и реализацией (Realisierung) языкового высказывания. Реализация (Realisierung) может осуществляться либо фонетически, то есть посредством устной речи, либо графически, то есть посредством письма. Таким образом, это различие касается использующегося семиотического модуса (semiotischer Modus), а именно системы знаков. Под концепцией (Konzeption) они подразумевают способ или стиль, а именно то, как сформулировано высказывание, которое может проявлять признаки как устной, так и нормативной письменной речи [Koch, Oesterreicher 2008]. Й. Андруцопулос пишет о том, что было бы очевидным ожидать того, что «phonisch getätigte Äußerungen konzeptionell gesprochen formuliert werden und graphische konzeptionell geschrieben» (фонетические высказывания формулируются концептуально в устной форме, а графические в письменной) [Androutsopoulos 2007: 89]. Однако, он полагает, что следует также учитывать контекст, в котором происходит дискуссия. Коммуникация, реализующаяся в чатах, на различных форумах или в микроблогах, например, в Твиттере, нередко проявляет признаки устной концепции. Однако, и здесь не следует делать обобщений: чат, как коммуникативная форма, подразделяется на разные подвиды, в зависимости от коммуникативной цели [Dürscheid 2016: 380]. Так, в чатах, направленных на поддержку клиентов и оказывающих консультационные услуги, как правило, будут соблюдаться нормы письменной речи. В отличие от тех чатов, чья цель состоит в решении персональных вопросов или установлении личного контакта между пользователями социальной сети, где будет преобладать разговорно-бытовой стиль речи. Кроме того, соответствующая форма коммуникации «чат» или «форум», может определять стиль, в котором коммуниканты будут вести дискуссию. Этот принцип характерен для ситуативного контекста. Отличительные черты устности, по большей части, находят отражение во взаимодействии между знакомыми и друзьями, например, в твиттер-комментариях. Однако, благодаря неформальности общения и разговорному стилю, эти же признаки проявляют себя и в диалогах между незнакомыми людьми, в коммуникативных ситуациях общения, изначально не предполагающих определённой степени близости и доверия между актантами. Следовательно, устность письменного общения также может быть выбрана намеренно для использования в качестве подсказки для контекстуализации [Portmann-Tselikas, Weidacher 2010: 34–41], чтобы показать, как адресант оценивает конкретную ситуацию общения и отношения между людьми, с которыми он общается. Таким образом, возможность выбора между устной и письменной формой выражения является средством, которое можно использовать в определённых медиальных и ситуационных условиях, чтобы придать процессу общения определённый характер [Androutsopoulos 2007: 90], например, оно может указывать на неформальный контекст или сигнализировать о знакомстве, даже если это не было задано изначально. Учитывая вышеизложенное, можно сделать вывод о том, что причины появления черт концептуальной устности в письменном общении в интернете довольно разнообразны. В любом случае результатом является такой способ формулирования, при котором устная речь имитируется письменными средствами [Schmitz 2015: 47]. Некоторые примеры языковых феноменов, по которым становится очевидной устная речь, будут рассмотрены далее.(1)11 сент. 2021 г. В ответ @AfDEs gibt allein im Ostteil der "Bunten Republik" genug Beispiele für eigentümliche dt. Spracheigenheiten, ein Besuch in der dt. Kulturstadt "Trähsdn" zum Beispiel verwundert doch jeden "Frangen" oder?(2) 11Sabine P for Freedom-not vaccinated@for_sabine·14 сент. 2021 г.В ответ @AfDDie Regeln sind alle Quatsch. Wenn es eine „Pandemie“ GÄBE (es gibt keine!) würde mit diesen „Maßnahmen“ nur eins passieren: wir würden alle abkratzen. #WirhabenkeinepandemieВ интернет-комментариях микроблога «Твиттер» встречается большое количество акронимов, появление которых обусловлено принципом экономии речевых усилий, который наглядно представлен в одном из проанализированных нами примеров сокращением «dt», расшифровывающимся исходя из контекста как «deutsch». В некоторых высказываниях наблюдается также нарушение орфографии GÄBE, выражающееся в написании заглавных букв одной лексической единицы. Это используется для обозначения громкости, т. е. громкого крика. В таком случае можно говорить об эмуляции просодии, которая принимает на себя функцию интонации, громкости и акцента живой речи [Dürscheid, Frick 2016: 96]. Поскольку просодические свойства высказываний (например, интонация, громкость и т.д.) как акустические явления могут быть реализованы только фонетически, их необходимо имитировать в ходе графической реализации с помощью жирного или цветного шрифта, а также написания заглавных букв.Помимо перечисленных признаков в некоторых случаях происходит уподобление письменных знаков устному произношению «Trähsdn». Диалогичность также является неотъемлемой чертой письменного общения в Интернете. В первую очередь это относится к комментированию в микроблогах. Там наблюдаются способы написания, которые не соответствуют нормам письменной речи. 
Androutsopoulos J. Neue Medien – neue Schriftlichkeit? In: Mitteilungen des Deutschen Germanistenverbandes. 2007. S. 72–97.
Dürscheid Ch. Nähe, Distanz und neue Medien. In: Feilke, Helmuth/Hennig,Mathilde (Hrsg.): Zur Karriere von ‚Nähe und Distanz‘. Rezeption und Diskussion des Koch-Oesterreicher-Modells. Berlin/Boston: de Gruyter. 2016. S. 357-385.
Koch P. Oesterreicher W. Mündlichkeit und Schriftlichkeit von Texten. In: Janich, Nina (Hrsg.): Textlinguistik. 15 Einführungen. Tübingen: Gunter Narr. 2008. S. 199–215.
Marx K.,Weidacher G. Internetlinguistik. Ein Lehr- und Arbeitsbuch. Tübingen: Narr. 2014.

Методы обработки материалов корпуса разных исторических периодов немецкого языка (на примере слова Tugend)

Ключевые слова: корпусная лингвистика; лексикология; диахрония; историческая семантика; дискурс

Исследование посвящено методам работы с данными корпусов двух периодов истории немецкого языка — средневерхненемецкого и нововерхненемецкого — и о различиях, которые лежат в основе составления и обработки корпуса с точки зрения принципа историзма[1]. В качестве ресурсов для работы с современным немецким языком используется портал Мангеймского корпуса немецкого языка[2], а источником материалов для средневерхненемецкого периода служит портал Bibliotheca Augustana[3]. Заявленная тема не сводится к решению технических вопросов, связанных с обзором ресурсов и способов работы с ними. Проблема обработки лексики в диахронии представляется намного шире, чем оцифровка средневековых источников с учетом их орфографических особенностей, поскольку необходимо принимать во внимание особенности эпохи, в которую создаются исторические тексты. Принципиальные отличия в содержании понятий освещаются в рамках концепции истории понятий (Begriffsgeschichte), предложенной Р. Козеллеком. Особенно важным представляется «переломный» момент, в который часть абстрактной лексики, значимой для социальной жизни, подвергается переосмыслению, т.е. она начинает описывать не реальное, а потенциальное содержание, необходимое для формирования будущего, которое должно реализоваться благодаря новшествам грядущей эпохи [Koselleck 1995: 113]. Слово Tugend с этой точки зрения переосмыслено не только в XVIII–XIX вв.; уже к началу средневерхненемецкого периода (XI в.) оно претерпело расширение значения, превратившись из обозначения силы и пригодности воина к битве в обозначение совокупности нравственных или придворных добродетелей, что семантически отражено и в конституентах поля tugent в средневерхненемецком. Процесс дальнейшего расширения значения, начавшийся в XIX столетии, не завершен до сих пор, поэтому методологический подход к работе с корпусом XIX–ХХ веков остается единообразным, в то время как анализ корпуса средневерхненемецкого периода выполняется более точечно в плане морфологии и словообразования, а также установления парадигматических связей внутри поля tugent с учетом таких особенностей, как дискурс и социальная история. Состав двух корпусов сильно различается по содержанию и объему. В состав средневерхненемецкого корпуса вошли 64 произведения в период с 1070 по 1350 гг., в которых лексема tugent упоминается 1381 раз. В избранном материале можно назвать несколько ключевых дискурсов. Духовная поэзия, изложения Священного Писания, трактаты мистиков и переводы богословской литературы составляют религиозный дискурс; рыцарский роман, эпический роман, миннезанг, кодексы чести, хроники Крестовых походов и войн составляют дискурс придворной культуры. Лексема tugent, таким образом, встречается в таких темах, как жизнь Церкви, мораль и духовная жизнь в рамках религиозного дискурса и нормы поведения, служение, подвиги, любовь, война в рамках дискурса придворной культуры. Современный корпус охватывает период с 1772 по 2021 гг., включает в себя 78902 текста, в которых слово Tugend упоминается 95164 раза. Материал автоматически разделен в общей сложности по 49 тематическим рубрикам. Темы в соответствии с рубриками можно объединить «вручную»: например, Politik: Inland; Politik: Ausland или Kultur: Filme; Kultur: Musik. Тогда можно говорить о 12 укрупненных темах, в число которых вошли: Kultur, Politik, Sport, Wirtschaft-Finanzen и ряд других. Эти темы отражают существующие дискурсы, в рамках которых лексема Tugend продолжает свое семантическое развитие: культурный, социальный, политический, спортивный, дискурс развлечений, экономический, технический, научный, дискурс здоровья и питания, экологии, и пр. Различия в объемах и содержании двух корпусов обусловливают необходимость применения принципа историзма при исследовании лексики обеих эпох, а также анализ не только лингвистических параметров, но и социально-исторического фона создания текстов. Такой подход предполагает следующие способы обработки данных: подсчет частотности словесного окружения лексемы Tugend с помощью инструментов электронного корпуса для установления ее семантической эволюции в каждом дискурсе;анализ лексической семантики, обусловленной не только внутренней формой слова, которая важна в свн. корпусе и утрачивает значение в нвн. (при помощи компонентного и морфологического анализа), но и меняющейся под влиянием смены дискурсов (при помощи составления семантического поля и анализа его конституентов). 
1. Koselleck R. Vergangene Zukunft. Zur Semantik geschichtlicher Zeiten, Frankfurt am Main: Suhrkamp, 1995. S. 107-143. 
2. DeReKo. URL: https://www.ids-mannheim.de/digspra/kl/projekte/korpora/ 3. Bibliotheca Augustana. URL: https://www.hs-augsburg.de/~harsch/germanica/Chronologie/d_chrono.html 
4. Новая философская энциклопедия: в 4 т. / Институт философии РАН; Национальный общественно-научный фонд. URL: https://iphlib.ru/library/collection/newphilenc/page/about [1] Новая философская энциклопедия: в 4 т. / Институт философии РАН; Национальный общественно-научный фонд https://iphlib.ru/library/collection/newphilenc/page/about [2] DeReKo https://www.ids-mannheim.de/digspra/kl/projekte/korpora/ [3] Bibliotheca Augustana https://www.hs-augsburg.de/~harsch/germanica/Chronologie/d_chrono.html

Прагматика фразеожеста вежливости (на примере немецких кинеграмм)

В докладе представлена попытка реконструкции ситуаций употребления немецких кинеграмм как vor jmdm., etw. den Hut abnehmen «снять шляпу перед кем-л. или чем-л.», в полном и редуцированном варианте с учетом роли адресата. На материале 200 примеров из корпуса Digitales Wörterbuch der deutschen Sprache (dwds.de) рассматриваются ситуации реализации кинеграмм в прямом и во фразеологическом значении, дается прагмалингвистическая характеристика ситуаций употребления жеста вежливости, рассматривается гендерная детерминация кинеграмм . Цель работы – показать взаимосвязь вариантности кинеграмм и изменения их прагмалингвистического значения на примере vor jmdm, etw. den Hut abnehmen, jmdm mit einem Blick danken, jmdm den Luftkuss zuwerfen. Как известно, с 70-х годов 20-го века вежливость как коммуникативно-прагматическая категория межсубъектного общения становится объектом рассмотрения в лингвистике. Вежливость понимается лингвистами как действующая норма в коммуникации, соблюдаемая партнерами по коммуникативному акту на основе принятого по умолчанию конверсационного договора. Термин «конверсационный договор» (англ. conversational contract) в теорию коммуникативных актов ввел Брюс Фрейзер [Fraser, 1990]. Исследователь считал, что в рамках коммуникативного акта его участники договариваются и придерживаются некой поведенческой нормы согласно их знанию прав, обязанностей и условностей. Семы поведенческой нормы – вежливой или ее нарушения в виде агрессии (антивежливости) – входят в семантику оценочных немецких лексем: прилагательных höflich «вежливый», taktvoll «тактичный», unhöflich «невежливый», фразеологизмов schimpfen wie ein Rohrspatz «~ ругаться как сапожник», gegen jmdn,etw. vom Leder ziehen «нападать на кого-л., ополчиться на кого-л.», vor jmdm, etw. den Hut abnehmen «снять шляпу в знак уважения, приветствия, признания», словосочетаний eine freche Gangart «развязная походка» и др. Поведенческая норма может проявляться и через жесты, отражающие социальное и личностное поведение коммуникантов. При анализе материала в статье мы опирались на теоретические основы из работ отечественных исследователей фразеологии [Добровольский и др., 2022], из работ о разговорных клише и из трудов по сопоставительному изучению формул вежливости Евы Нойланд [Neuland, 2018], на теоретическое изложение семантических свойств кинеграмм Гаральдом Бургером [Burger, 2010] и на труды российских и зарубежных исследователей о жестике вежливости [ Крейдлин, Хесед, 2018].
 Жестовые акты – поклон, приветствие, прощание – в речи часто обозначаются средствами вторичной номинации, т.е. при помощи фразем, и эти номинации переходят в категорию фразеожестов и кинеграмм. Фразеожесты, к которым относятся и жесты вежливости, представляют собой одну из групп паралингвистики, под которой понимается совокупность невербальных средств, участвующих в речевой коммуникации. Кинеграммы — устойчивые выражения, которые описывают движения тела, обращение с предметами одежды, мануальные жесты. Кинеграммы обладают буквальным и фразеологическим значением, и оба значения могут быть реализованы в речи. Эти выражения вербализируют язык тела: жестику, мимику, проксемику [Burger 2010, с. 64]. Несмотря на то, что в терминологии есть несущественная разница, немецкая жестовая фразеология, а именно фразеожесты и кинеграммы – часть невербального этикета. Как известно, фразеологизмы – единицы вторичной номинации – реализуют в речи свое идиоматическое значение. Кинеграммы полиденотативны и семиотически многозначны, но, в отличие от большинства фразеологизмов допускают двойное толкование, как буквальное, так и идиоматическое [Burger 2010, c.61]: Man lüftet vor jemanden einen Hut (буквальное толкование), womit man diese Person grüßt und ihr zugleich eine Ehrenbezeugung erweist (символьное толкование). Оба толкования, обусловленные наличием двух денотатов в номинационном поле кинеграммы, могут реализоваться в синхронии, т.о. этимологический образ, «предшественник» фразеологизма употребляется в контекстах, независимых от символьного значения кинеграммы. Буквальное толкование номинирует движение и жест, т.е. намеренное или инстинктивное телесное событие. Коммуникативный потенциал кинеграмм приписывается их символьному, идиоматическому значению, относящемуся в целом к таким коммуникативно-прагматическим категориям, как социальное и личностное поведение, проявление эмоций, движение души, рефлексия, выражение принятых условностей. Как буквальное, так и символическое значения относятся к разным ситуациям прагма-коммуникативного спектра выражения вежливости. Ситуации употребления выбранных кинеграмм включают различные роли адресата, в большинстве случаев превосходящего адресанта в социальном статусе, по возрасту, а также отличающегося от него по полу с учетом гендерной детерминированности.Прагма-коммуникативное значение этих устойчивых выражений аксиологично, а именно соотносится с оценкой чьего-либо достижения, успеха и победы в форме комплимента или благодарности, а также с выражением симпатии.
1. Добровольский Д. О.[и др.]. Аспекты фразеологической устойчивости. Коллективная монография к 110-летию проф. И. И. Чернышевой. М.: Изд-во МГЛУ, Москва, 2022.
2. Крейдлин Г. Е., Хесед Л. А. Русские поведенческие прилагательные в аспекте категорий вежливости и невежливости // Вежливость и антивежливость в языке и коммуникации. Материалы Международной научной конференции, состоявшейся в Институте лингвистики РГГУ 23-24 октября 2018 г. М.: РОССПЭН. 2018. С.115-121.
3. Burger H. Phraseologie. Eine Einführung am Beispiel des Deutschen. Berlin: Erich Schmidt Verlag, 2010. 
4. Neuland E. Höflichkeitsstile. Intragenerationell und intergenerationell // Sprache im kommunikativen, interaktiven und kulturellen Kontext. Deppermann A., Reineke S. (Hrsg.). Germanistische Sprachwissenschaft um 2020. Bd. 3. De Gruyter. Walter de Gruyter GmbH, Berlin/ Boston. 2018. C. 321-346.

Возможности словопроизводства от корневых слов немецкого языка с гендерной семантикой

Основные слова немецкого языка с гендерной семантикой по своей структуре относятся к корневым. Интересно проанализировать возможность их участия в словообразовательных процессах, а именно — в словопроизводстве и определить, какими значениями обладают производные от них лексические единицы. Не будет учитываться словосложение — наиболее частотный способ словообразования, в котором задействован практически весь словарный состав языка. 
Предмет рассмотрения мы ограничим четырьмя словами, два из которых обозначают лиц женского пола: die Frau ‘женщина, жена, госпожа’, das Weib ‘женщина, баба’, а два других — лиц мужского пола: der Mann ‘мужчина, муж’, der Herr ‘господин, мужчина’. 
В первую очередь отметим возможность образования других имён существительных от перечисленных выше слов. Словопроизводство в данном случае представляет собой случаи суффиксации, префиксация не характерна. Прежде всего можно вспомнить о том, что уменьшительные суффиксы способны присоединяться к самым разным существительным. Какие значения будут получать производные от интересующей нас лексики слова? 
Слова, образованные при помощи суффикса -lein, есть от всех перечисленных существительных. В трёх случаях (за исключением das Weib, которое изначально относилось к среднему роду) в производном слове происходит изменение рода – с мужского и женского на средний. Род лексических единиц с антропонимическим значением иногда не соответствует биологическому полу обозначаемого словом человека. Причина может быть формально-грамматической — использование уменьшительно-ласкательных суффиксов [Нефёдов 2018: 142]. 
Данные слова обладают следующими значениями: das Frӓulein ‘девушка (также обращение к персоналу в сфере обслуживания), госпожа (устаревшее обращение к незамужней женщине)’, das Weiblein ‘старушка, шутл. женщина’, das Mӓnnlein ‘паренёк, человечек’, а также устаревшее das Herrlein ‘молодой господин’. Можно отметить, что семантика уменьшительности иногда проявляется в обозначении молодости именуемого лица. Слово с уменьшительным суффиксом -erl — das Weiberl относится к австрийскому варианту немецкого языка и является фамильярно-разговорным обозначением женщины.
Если упомянутые выше случаи представляют собой обозначения людей, то в случае словопроизводства с суффиксом -chen наблюдается большее разнообразие: das Weibchen и das Mӓnnchen используются как биологические термины и обозначают, соответственно, самок и самцов животных. Данные слова обладают и другими значениями: первое — ‘старушка, жёнушка’, а второе — ‘человечек, муженёк’. 
Слова das Frauchen и das Herrchen также приобретают интересные значения — ‘хозяйка/хозяин собаки’. При этом первое слово имеет ещё два значения — ‘невысокая (старая) женщина, (фам.) женщина’, а второму полисемия не свойственна. Cловарь даёт для одного из значений слова Frauchen следующую дефиницию: Herrin des Hundes и приводит синонимы die Hundebesitzerin, die Hundehalterin ‘владелица/держательница собаки’; аналогично – для соответствующего обозначения мужчины [Digitales Wörterbuch]. В данном случае, как нам кажется, имеет место использование гипонима для пояснения значения слова в словаре, что, скорее, не очень типично [Мельгунова 2021: 2790] – дело в том, что в современном немецком языке данные слова используются и для обозначения владельцев других животных – в особенности кошек. Можно предположить, что со временем словари будут более широко трактовать значение этих слов. 
Кроме присоединения уменьшительных суффиксов есть несколько случаев использования суффиксов лиц. Например, суффикс, обозначающй лиц женского пола -in фигурирует в слове die Herrin ‘госпожа, хозяйка’.
Менее вероятно присоединение суффикса -in к слову der Mann. Это возможно только со словами, в которых ‑mann является полусуффиксом. И хотя, казалось бы, странно снабжать такое «мужское» слово женским окончанием, в давние времена к титулу мужчины прибавляли суффикс для обозначения его жены – die Amtmӓnnin ‘жена чиновника’ и т. п.; также и в современном языке существуют слова со схожей структурой, как die Landsmӓnnin ‘соотечественница’ [Бергер 1996: 90-93]. 
В отдельных суффиксальных образованиях – например, с суффиксом ‑er слова гендерной семантики могут фигурировать в форме множественного числа: der Weiberer (австр., фамильярн.) ‘бабник’. 
Кроме этого можно отметить наличие производных слов с суффиксом -schaft. Die Herrschaft обладает как абстрактным значением ‘господство’, так и собирательным (при использовании во множественном числе) ‘дамы и господа’. К собирательным принадлежит также die Mannschaft ‘команда (прежде всего спортивная)’ и die Frauschaft, последнее из которых относится к новым словам и обозначает аналогичный женский коллектив.
В немецком языке есть также имена прилагательные, образованные от рассмотренных слов — прежде всего с суффиксом -lich, а также -isch: weiblich ‘женский, женственный’, mӓnnlich ‘мужской, мужественный’, fraulich ‘женственный’, herrisch ‘властный, повелительный’. При этом два первых прилагательных обладают также терминологическими значениями в лингвистике, например: das weibliche Geschlecht ‘женский род’, ein mӓnnlicher Reim ‘мужская рифма’. 
Таким образом, можно сделать вывод, что возможности словопроизводства здесь ограничены немногочисленными суффиксами, однако подобной производной лексике, включающей архаизмы и неологизмы, свойственна многозначность и семантическая неоднородность. 

1. Бергер Д. Грамматические трудности немецкого языка. СПб.: Лань, 1996. 208 с. 
2. Мельгунова А. В. Использование синонимов в словарных дефинициях неологизмов (на материале немецкого языка) // Филологические науки. Вопросы теории и практики. 2021. Том 14. Выпуск 9. С. 2787-2789. 3. Нефёдов С. Т. Теоретическая грамматика немецкого языка. Морфология. СПб.: Изд-во Санкт-Петербургского университета, 2018. 354 с. 
4. Digitales Wörterbuch der deutschen Sprache. URL.: www.dwds.de

Гендерно обусловленные инновации в немецкой лексикографии / Gender-Related Innovations in German Lexicography

Ключевые слова: гендер; лексикографические инновации; немецкая лексикография; гендерная инклюзия; гендерная симметрия; гендерная нейтральность

Словари представляют собой огромную ценность и играют важную роль в развитии общей и языковой культуры народа. С помощью словарей могут быть осмыслены многие явления языка. Большой толковый словарь немецкого языка ДУДЕН в 10 томах является важнейшим словарем немецкого языка, в нем содержится основной вокабуляр. Его авторы быстро реагируют на изменения в современном обществе. И как показало наше исследование лексики актуального словаря, в нем нашли отражение идеи равенства мужчин и женщин в немецкоязычных культурах и намечены перспективы отражения гендерного многообразия.
 Проблема взаимосвязи языка и гендера стала предметом обсуждения в 60–70-е годы ХХ-го в., когда стало наблюдаться усиление влияния феминистской критики языка. В Германии начало активных дебатов об андроцентризме немецкого языка, о недостаточной представленности в нем женщин и языковой гендерной асимметрии связано с публикацией работ Сенты Трёмель-Плёц „Linguistik und Frauensprache“ («Лингвистика и язык женщин») [Trömel-Plötz 1978] и Луизы Пуш „Das Deutsche als Männersprache“ («Немецкий язык — язык мужчин») [Pusch 1981].
Феминистская критика — это критика исключительно мужского понимания и изображения мира, общественных отношений. Ранее мужской род являлся в немецком языке неспецифицированным родом (нем. generisches Maskulinum), т.е. он интегрировал и женский род. Результатом процесса феминизации лексики стало включение в словарь фемининных форм маскулинных номинаций. Маскулинная номинация определялась посредством местоимения jemand — кто-либо, например: Politiker, der — ‘jemand, der ein politisches Amt ausübt‘ (политик — ‘тот, кто, профессионально занимается политикой’), а фемининная как ‘w. Form zu ↑Politiker‘ (форма женского рода от ↑Politiker) [Duden 2015: 1363].
Новый принцип лексикографирования номинаций лиц в актуальном словаре — словарная гендерная инклюзия, которая представляет собой гендерно симметричные равноправные номинации лиц мужского и женского пола. Новшеством современного словаря является то, что маскулинная номинация теперь определяется при помощи словосочетания männliche Person (лицо мужского пола), а фемининная — словосочетания weibliche Person (лицо женского пола). Например: Politiker, der — ‘männliche Person, die ein politisches Amt ausübt‘ (‚мужчина-политик’); Politikerin, die — ‚weibliche Person, die ein politisches Amt ausübt‘ (‚женщина-политик’) [Duden online].
 Словарь фиксирует заимствованные из английского языка гендерно симметричные формы, например, неологизмы Anchorman — ‘телеведущий’ и Anchorwoman — ‘телеведущая’. В современный словарь включены многие фемининные номинации, отсутствующие в словаре 2015 г., как Detektivin, die — женщина-детектив: Detektiv, der — ‘männliche Person, die …’ (‘лицо мужского пола, которое …’); Detektivin, die – ‘weibliche Person, die …’ (‘лицо женского пола, которое …’); Gästin, die — ‘гостья, женщина-гость’ с пометой selten (редкое употребление). Даже такая маскулинная оценочная номинация, как Warmduscher, der – ‘слабак’, которая используется для негативной оценки мужской слабости, соотносится теперь и с женщинами: словарь фиксирует фемининную форму Warmduscherin, die — ‘слабачка’, тем самым отрицая гендерный стереотип относительно слабости женщин.
 Но в то же время словарь позволяет видеть гендерную сегрегацию — отражение в номинациях лица асимметричного распределения мужчин и женщин в профессиональной деятельности. Различия полов предполагают появление новых асимметричных обозначений лиц по профессии:
 - der Doorman — ‘портье, охранник в отелях, магазинах, развлекательных заведениях и т.п.’ Это заимствованное из английского языка слово служит для обозначения лиц мужского пола (в английском языке есть слово doorwoman);
 - die Familienhebamme — ‘акушерка, под медицинским наблюдением которой находятся нуждающиеся в социальной защите семьи’. Данная фемининная форма, однако, имеет дефиницию ‘staatlich geprüfte[r] Geburtshelf[er]’ — ‘помощник/помощница при родах’, которая показывает, что номинация относится также к мужчинам.
 В настоящее время в связи с распространением понятия «гендерное многообразие» и официальным признанием в Германии небинарных гендеров (поправка к Закону о гражданском состоянии от 18 декабря 2018 г.) в обществе ведется дискуссия на тему языковых альтернатив. Широкое распространение в немецкоязычных странах приобретает понятие «гендерная нейтральность в лексике». Словарь ДУДЕН включает новые гендерно нейтральные номинации лиц, которые отсутствовали в словаре 2015 г., например: Lehrperson, die — ‘jemand, der unterrichtet, Lehrer, Lehrerin‘ (‘тот, кто обучает кого-л., учитель, учительница’, т.е. имеются в виду все гендеры).
 В определенных ситуациях, например, в объявлениях о вакансиях, в немецкоязычных странах стала употребляться маскулинная форма для обозначения всех людей с уточнением: Consultant (m/w/d — männlich/weiblich/divers) — консультант (мужской пол/женский пол/иной пол), что представляет собой, несомненно, новый вызов для немецкой лексикографии.

 1. Duden = Das große Wörterbuch der deutschen Gegenwartssprache Duden. Berlin: Dudenerlag, 2015. 2128 S.
 2. Duden online = Das große Wörterbuch der deutschen Gegenwartssprache Duden. URL: www.duden.de
 3. Pusch, L.F. Das Deutsche als Männersprache // Linguistische Berichte. 1981. 69. S. 59–74.
 4. Trömel-Plötz, S. Linguistik und Frauensprache // Linguistische Berichte. 1978. 57. S. 49–68.

Самопрезентация и образ оппонента в дискуссии о гендерной корректности в немецком медиа-дискурсе / Self-presentation and Opponent Image in the Discussion about Gender-fair Language in German Media-Discourse

Ключевые слова: гендерная лингвистика; гендерная корректность; критика языка; дискурсивный анализ; медиалингвистика

Дискуссия об использовании гендерно-корректных форм в языке, развернувшаяся на страницах немецких СМИ в последние годы, представляет интерес для лингвистических исследований с нескольких точек зрения. Во-первых, использование гендерно-корректных форм — это одна из центральных тем гендерной лингвистики, опирающейся на достижения феминистического направления и рассматривающей гендер как социальную категорию [Spieß et al. 2012: 2–6], во-вторых, вопрос о необходимости применения в речи гендерно-корректных форм и о возможности сознательного внесения изменений в речевое употребление изучает научная языковая критика [Kilian et al. 2016: 40]. В-третьих, дискуссия об употреблении гендерно-корректных форм является частью современного медиа-дискурса и характеризует его составляющие: внутритекстовые свойства, внетекстовые факторы, а также позиции участников дискуссии [Spitzmüller, Warnke 2008: 197–201]. 
 Результаты исследования, представленного в докладе, касаются дискурсивного аспекта, а именно способов представления в тексте участников дискуссии о гендерной справедливости в языке. Речь идет о лексических способах выражения самооценки и характеристики оппонентов, которые можно обнаружить в статьях, посвященных теме использования гендерно-корректных форм. Материалом исследования послужили тексты статей на указанную тему, опубликованные в электронных немецких СМИ („Der Spiegel“, „taz“, „Die Welt“, „FAZ.net“ и др.) за период с 2018 по 2022 годы. Предметом дискуссии является использование обозначений лиц по профессиональной, социальной, национальной принадлежности. Сторонники соблюдения гендерной справедливости в языке считают необходимым использование выражений, отражающих гендерное многообразие — естественных, например, Leserinnen und Leser, или искусственно созданных, таких как Leser*innen — или применение гендерно-нейтральных форм, например, Leserschaft. При этом форма обобщающего мужского рода (Liebe Leser) считается дискриминирующей. Основным мотивом такого речевого поведения оказывается необходимость уважительного отношения ко всем гендерным группам. Противники такого словоупотребления осуждают насильственное вмешательство в естественное речевое употребление. 
Анализ текстов показывает, что сторонниками соблюдения гендерной корректности являются в первую очередь представителями гендерной лингвистики и журналисты, практикующие гендерно-корректные формы, круг их противников более широк с точки зрения профессиональной принадлежности: это лингвисты и журналисты, но и писатели, учителя, юристы, политики, актеры. В отношении гендерного состава участников дискуссии следует отметить преобладание женщин среди сторонников соблюдения гендерной корректности, в то время как их оппонентами являются и женщины, и мужчины примерно в равном соотношении. 
 Представление участников спора о себе и друг о друге отличается от объективных данных. Сторонники гендерной корректности считают своих единомышленников молодыми и прогрессивными, к ним относятся представители всех гендреных групп. В текстах встречаются примеры самокритики в отношении последовательности и правильности употребления гендерно-корректных форм. Характеризуя своих оппонентов, они подчеркивают, прежде всего, их пол и возраст, а также принадлежность к консервативной части общества: немолодые мужчины, недовольные своим современным социальным положением — konservative Männer, gekränkte Boomer, Ewiggestrige, wertkonservative Liberale und Rechte. 
В высказываниях противников использования гендерно-корректных форм практически отсутствует явно выраженная самопрезентация. Они выступают от имени здравомыслящих людей и призывают прекратить «издевательства» над языком: Verhunzung der deutschen Sprache, menschengemachter Genderunfug, sprachliche Umweltverschmutzung. При обозначении своих оппонентов они часто используют собирательные существительные, например, linksidentitäre Kreise, nicht ganz junge feministische Sprachwissenschaft, при этом подчеркивается возрастной и политический аспект. Редкое использование имен лиц отличается образностью и носит иронический характер: Gender-Verfechter, Gendergagaist*innen. 
Анализ оценочных высказываний сторонников и противников гендерной корректности в языке демонстррует различия в способах их самопрезентации и представлении оппонентов. Сторонники гендерного равенства, как правило, используют обозначения лиц и прямые номинации, противники использования гендерно-корректных форм, чаще употребляют косвенные способы выражения. Критикуя своих оппонентов, они применяют разнообразную лексику нередко абстрактного характера с выраженной негативной коннотацией, часто основанную на метафорических переносах. 
1. Kilian J., Niehr T., Schiewe J. Sprachkritik. Ansätze und Methoden der kritischen Sprachbetrachtung. Berlin/Boston: Walter de Gruyter Verlag, 2016.
2. Spieß C., Günthner S., Hüpper D. Perspektiven der Genderlinguistik. // Genderlinguistik. Sprachliche Konstruktionen von Geschlechtsidentität / S. Günthner, D. Hüpper, C. Spieß. Berlin; Boston: Walter de Gruyter Verlag, 2012. S. 1–31.
3. Spitzmüller J., Warnke I. H. Methoden und Methodologie der Diskurslinguistik — Grundlagen und Verfahren einer Sprachwissenschaft jenseits textueller Grenzen // Methoden der Diskurslinguistik. Sprachwissenschaftliche Zugänge zur transtextuellen Ebene / I. H. Warnke, J. Spitzmüller. Berlin/Boston: Walter de Gruyter Verlag, 2008. S. 3-54.

немецкий язык; юридический немецкий; юридическая терминология; german law

Междисциплинарные исследования сегодня сильно развиваются. Взаимодействие различных областей науки приобретает всё большее значение. Одним из последствий этого является проникновение общих и специальных терминов в чуждую сферу. Было бы важно исследовать как в русском, так и в немецком языках приспособление и взаимодействие терминов одной сферы в другой и проследить приживаемость новых терминов в иной терминологической базе и соотнести их переводы. 
В 20-м веке произошло много краж и хищений предметов искусства, освещались прессой громкие сделки на аукционах (как напр. так называемое дело Климта или кражи произведений русского авангарда). Самые громкие преступления в сфере искусства 20-го и 21-го вв. связаны в большей степени с произведениями западно-европейских мастеров (Эдварда Мунка, Ван Гога, Пабло Пикассо) Подобные кражи освещались не только в прессе, но и стали главными героями литературных произведений. И важный лингвистический вопрос состоит в том, какая терминология употребляется в повествовании: общеупотребительная или узкоспециальная, и как такая проблема решается в немецкоязычных и русскоязычных произведениях. Объектами исследования в данной работе стали произведения, которые описывают правовые случаи в сфере искусства, среди них можно назвать следующие немецко- и русскоязычные произведения:
Голицын Ю.М. «Величайшие подделки, грабежи и хищения произведений искусства», Санкт-Петербург, 1997 
Багдасарова Софья «Омерзительное искусство, юмор и хоррор в шедеврах живописи», Москва 2022 
Багдасарова Софья «Воры, вандалы и идиоты. Криминальная история русского искусства», Москва 2019 
Преступления в мире искусств. Грабежи, кражи, фальсификации, Минск, 1998 
deutschsprachige Werke: Partsch, Susanne: Wer klaute die Mona Lisa?, München, 2021 
Skotti, Rita: Der Raub der Mona Lisa. Die wahre Geschichte des größten Kunstdiebstahls, Köln, 2009
Schnalke, Christian: Die Fälscherin von Venedig, München, 2021 
Koldehoff, Stefan, Timm Tobias: Kunst und Verbrechen, Berlin, 2020 
Kaiser, Reinhard: Der glückliche Kunsträuber. Das Leben des Vivant Denon, München, 2016
Wessel, Günther: Das schmutzige Geschäft mit der Antike. Der globale Handel mit illegalen Kulturgütern, Berlin, 2015 
Nairne, Sandy: Die leere Wand. Museumsdiebstahl. Der Fall der zwei Turner-Bilder, Köln-Wien, 2010 
Примечательно, что произведения не переведены на русский и немецкий язык соответственно, поэтому можно говорить о тенденциях в немецкоязычных произведениях и русскоязычных произведениях с дальнейшим сопоставлением полученных данных. Важными аспектами исследования являются: 
— адаптация юридической терминологии;
— проблематика использования искусствоведческих терминов и выбор между юридическими и искусствоведческими терминами;
— синонимия терминов;
— сравнительный анализ немецкого и русского терминологического поля. 
Примером терминологической проблемы может служить лексема «картина» и её юридический смысл
1. Bild (картина) — Gemälde (полотно) — Fassung (отсутствует в русском языке как термин) 
 2. Diebstahl (кража) — Raub (разбой/кража с применением насилия) — Entwendung (похищение) — Entführung (похищение синоним) 
3. stehlen (красть) — rauben
Рассмотрим такую многозначность терминов на примере картин «Крик» (der Schrei) художника-экспрессиониста Эдварда Мунка, который с 1893–1910гг. создал серию картин «Крик», написанных в разных техниках. В русском языке используются понятия «серия картин» и «версия картины», если речь идёт о конкретном произведении 1893, 1895, или 1910гг, то используется лексема «картина». В немецком языке данная серия представлена большим количеством понятий, в частности «vier Versionen in diesem Motiv (Schrei)» — «четыре версии мотива «Крик», т. е. некоторые источники интерпретируют «Крик» как мотив, на который были написаны отдельные произведения. Более точным представляется немецкое понятие «die Fassung»: «die Fassungen des Bildes», которое использовалось в судебных разбирательствах, связанных с кражами двух полотен «Крика» в 1994 г. из Норвежской Национальной галереи и в 2002 г. из Музея Мунка в Осло. На русский язык это более точное немецкое понятие перевести сложно, т. к. его точный перевод «версия» уже упоминался выше. Следующими примерами понятия «картины» являются их перечисления с указанием года и манерой письма: «vier Gemälden und eine Lithographie», а также «vier Variationen des Schreis in Gemäldeform», иногда выделяется так называемая основная версия «Hauptversion von 1893». На данных примерах видно, что в системе немецкого языка большое внимание уделяется точности передачи информации, при номинации версии картины используются дополнительные данные (год, основная версия, техника исполнения, специальный термин «Fassung» для юридических документов, отсутствующий в русском языке). 
После анализа лексических, грамматических и стилистических особенностей произведений, написанных о кражах предметов искусства, можно сделать вывод о процессе становления и начала взаимодействия терминологических систем. 
Купчанов, Леонид Михайлович: Тория литературы, Москва, 2012 
Эсалнек, Асия Яновна: Теория Литературы, Москва, 2010 
Лихачёв Д.С.: Литература и искусство в системе культуры, Москва, 1988 
Чаговец, Т.П.: Словарь терминов по изобразительному искусству, Спб, 2013 
Татаринов В.А., Ясненко И.П. Немецко-русский искусствоведческий словарь, Москва, 2006 
 Morgenroth, Claas: Literaturtheorie, München, 2016 
Köppe, Tilmann: Neuere Literaturtheorien, , Merzler, 2008 
Götze, Ekkehard: Rechtslexikon, Berlin, 2006 
Lexikon der Kunst (in fünf Bänden): Leipzig, 1978

Начиная с 90-х годов 20-го века сразу несколько областей науки активно стали использовать термин концепт. Среди них можно выделить, в первую очередь, когнитивную лингвистику, лингвокультурологию и семантику. Термин концепт стал ключевым понятием концептуальной лингвистики (лингвоконцептологии). Несмотря на стремительное развитие науки о концепте, среди ученых нет единого толкования данного термина. В зависимости от методов и материала исследования различают следующие подходы в понимании термина концепт: — логический (Н. Д. Арутюнова, Л. Г. Бабенко, Р. И. Павилёнис и др.), при котором объектом исследования являются языковые концепты, а материалом исследования — данные естественного языка; - лингвокульторологический (С. Г. Воркачев, В. И. Карасик, В. В. Красных, В. А. Маслова, М. В. Пименова, Г. Г. Слышкин, Ю. С. Степанов и мн. др.) считает объектом исследования либо лингвокультурные концепты / лингвокультуремы, изучая национальные языки, произведения фольклора, пословично-поговорочный фонд, произведения национальной литературы, либо художественные концепты, используя в качестве материала исследования художественный текст (поэтический, драматургический, прозаический) (Н. С. Болотнова, В. А. Пищальникова и др.); — когнитивный (А. П. Бабушкин, Н. Н. Болдырев, Е. С. Кубрякова, З. Д. Попова, И. А. Стернин и др.) рассматривает в качестве объекта исследования «Соотношение семантики языка с концептосферой народа» [Попова, Стернин 2007]. Материалом исследования при таком подходе являются национальные языки, лексико-фразеологическое поле слов-концептов, данные ассоциативных экспериментов; — когнитивно-дискурсивный (А. Н. Баранов, В. З. Демьянков, Ю. Н. Караулов, И. М. Кобозева, А. П. Чудинов, Е. И. Шейгал и др.) выделят концептуальные структуры в разных видах дискурса (научном, медийном, политическом и др.), использует в качестве материала исследования речевые произведения отечественной и зарубежной публицистики. С 60-х годов 20-го века Германия получила статус иммиграционной страны, благодаря своей политике в отношении переселенцев, беженцев и трудовых мигрантов. В последнее десятилетие ФРГ занимает второе место после США по количеству эмигрантов. По данным Федерального статистического управления Германии доля мигрантов от общего количества населения Германии составляет примерно 13% и продолжает увеличиваться. В 2021 г. в стране насчитывалось около 12 млн. выходцев из других стран, в первую очередь из Турции и Польши, не имеющих гражданства ФРГ. За 2022 г. количество эмигрантов увеличилось примерно на один миллион. [https://www.destatis.de/DE/Themen/Gesellschaft-Umwelt/Bevoelkerung/Migration-Integration/_inhalt.htm.... Всё вышесказанное показывает, что концепт «мигрант» является неотъемлемой частью современного немецкого общества. В нашем исследовании мы придерживаемся лингвокультурологического подхода к пониманию термина «концепт», рассматривая его как «единицу лингвоменталитета, фокусирующую в себе особенности этнического мировосприятия и поведенческих установок». [Воркачев 2003: 176] В настоящем исследовании рассматриваются способы вербализации концепта «мигрант». Т.А. Иванченко предлагает рассматривать лексему Migrant (Migrantin) в «качестве базовой лексемы-репрезентанта концепта, исходя из критериев наибольшей частотности, обобщенности значения, общеизвестности». [Иванченко 2017: 107]. Что касается обобщенности значения данного концепта, не можем не согласиться, т.к. согласно словарю DWDS концепт «Migrant» имеет значение: лицо, покинувшее свою Родину по политическим, религиозным или экономическим причинам [4]. Но по частотности употребления данный концепт в значительной степени уступает таким лексемам как 1) Einwanderer (иммигрант, переселенец): лицо, поселившееся в другой стране и покинувшее свою Родину навсегда [4]; и 2) Zuwanderer (мигрант, иммигрант): лицо, приехавшее из одной страны, из одного региона, в другую страну, область, место, чтобы там надолго поселиться [4]. Интересен тот факт, что лексема Zuwanderer имела изначально значение «переселенец из одного места в другое», при этом речь не обязательно шла о выезде из своей страны. На данный момент лексемы Einwanderer и Zuwanderer являются взаимозаменяемыми синонимами равными по частотности употребления. Контекстуальный и семантический анализ материала позволили выделить следующие синонимические ряды: 1) с положительной / нейтральной коннотацией: Migrant – Einwanderer - Immigrant - Neubürger - Zugereister - Zugezogener - Zuwanderer - Zuzügler – Neuzuzüger - Ausländischer Mitbürger – (Person) mit Migrationshintergrund / mit Zuwanderungsgeschichte / mit ausländischen Wurzeln - Ausländer; 2) c отрицательной коннотацией: Fremdling – Gastarbeiter – Kanake. Отдельной группой можно выделить переселенцев по политическим причинам: Flüchtling – Asylbewerber. Для более полного описания концепта в дальнейшем исследовании использовались также словообразовательный и дистрибутивный анализ, что позволило установить ядро и периферию концепта «мигрант» в немецком языке.
1. Воркачев, С. Г. Концепт "язык" в русском паремиологическом фонде / С. Г. Воркачев, Д. Ю. Полиниченко // Проблемы вербализации концептов в семантике языка и текста : материалы Международного симпозиума: в 2 частях, Волгоград, 22–24 мая 2003 года / Ответственный редактор: Алефиренко Николай Федорович. – Волгоград: Издательство ВГПУ "Перемена", 2003. – С. 176-180. 
2. Иванченко, Т. А. Когнитивно-дискурсивный анализ лексико-семантического поля, вербализующего концепт "migrant" в современном немецком языке / Т. А. Иванченко // Филологические науки. Вопросы теории и практики. – 2017. – № 4-1(70). – С. 106-112.

Термин Patch в немецком языке: межъязыковое или межсистемное заимствование?/ The term Patch in German: Inter-lingual or inter-systemic borrowing?

Заимствование является одним из наиболее продуктивных способов образования терминов в современном немецком языке. При этом в терминоведении принято отличать межъязыковое заимствование (заимствование иноязычных лексем и терминоэлементов) от межсистемного заимствования лексем, когда речь идёт об их переходе из общелитературного языка в какую-либо терминологию или из одной терминологии в другую [Гринёва-Гриневич 2008: 123]. Однако, как показывают примеры адаптации заимствованных терминов, оба процесса могут продуктивно дополнять друг друга. Интерес представляет «этап дальнейшего развития заимствования», который может быть связан с различными семантическими сдвигами, развитием деривационных возможностей [Гринёва-Гриневич 2008: 159]. Последствия появления заимствований из других языков в конкретной терминологии могут проявляться не только в рамках одной специальной сферы заимствующего языка, но и в смежных специальных областях, а также в общелитературном языке. Показательным следствием терминологического заимствования можно считать развитие внутритерминологической и общеязыковой синонимии и полисемии. Наше исследование фокусируется на заимствовании терминов IT-сферы из английского языка в немецкий, В данной сфере, как и во многих других, имеет место интернационализация англо-американских терминов, что облегчает профессиональную IT-коммуникацию. В последнее время отдельно на материале разных языков изучается терминология Интернета, возникшая на основе терминологии электронно-вычислительной техники. «Имеются данные, что немецкая терминология электронно-вычислительной техники хотя и включала в свой словарный состав англицизмы, однако их количество не было столь значительным, как в современной немецкой терминологии Интернета» [Шумайлова 2010: 119]. Поскольку в немецком языке уже была сформирована и функционировала национальная терминология в сфере электронно-вычислительной техники, то, по мнению учёных, процесс вхождения и ассимиляции новых заимствованных терминов протекает довольно легко. Причинами проникновения англо-американских заимствований в сферу IT могут быть потребность в заполнении лакун, генетическое родство языков, стремление к устранению омонимии и полисемии и др. [Там же]. Рассмотрим лексему Patch. На словарно-корпусной платформе DWDS данная лемма кодифицирована с несколькими значениями. В качестве первого (наиболее частотного) значения приводится специальное, соотносимое с IT-сферой: ‘[Informations- und Telekommunikationstechnik] Code, der nachträglich in ein Betriebssystem, Anwendungsprogramm o. Ä. eingefügt wird (oft mit Hilfe eines Installationsprogramms), um Fehler und Lücken in dieser Software zu beheben‘[DWDS]. В данном случае мы имеем дело с IT-термином, который на русский язык можно перевести как «программа-корректор». Словарь указывает в рамках семантики IT также устойчивое выражение (коллокацию) einen Patch installieren. Второе и третье значения относятся к специальным сферам «текстильное производство» и «медицина»: ‘[Textilwesen] Synonym zu Aufnäher’, ‘[Medizin] kleineres Implantat, das zur Schließung chirurgischer Öffnungen oder der Erweiterung eines Blutgefäßes eingesetzt wird‘. И, наконец, четвёртое значение (по DWDS) — общеязыковое, немаркированное ‘Pflaster für besondere Verwendungszwecke’. В этимологической зоне (Herkunft) указан язык-источник: aus patch engl ‘Flicken, Aufnäher, Korrektur’[DWDS]. Если посмотреть историю кодификации данной лексемы в немецких словарях, то сначала она была зафиксирована в словаре Duden „Das große Wörterbuch der deutschen Sprache“ в 10 томах в 1999 г. в специальном медицинском значении ‘Hautstück, das als Implantatod. Transplantat zur Abdeckung von Weichteil- od. Blutgefäßdefekten dient’ [Duden]. В более ранних изданиях Duden (например, Duden „Das große Wörterbuch der deutschen Sprache“ в 6 томах 1980 года) данная лемма отсутствует. Таким образом, можно примерно определить время появление медицинского термина в немецком языке — 80-е–90-е гг. Таким образом, вероятно, данная заимствованная лексема стала частью IT-терминологии уже в 2000-е гг., в то время как медицинский термин уже функционировал. Что же касается появления текстильного термина Patch, то здесь также наблюдается более поздняя фиксация. Если обратиться к синонимичной исконной лексеме с подобной семантикой Flicken, то здесь очевидно имел место метафорический перенос (семантическое терминообразование). На DWDS у леммы Flicken зафиксировано два значения: ‘Textilwesen Stück Stoff, Leder, Gummi o. Ä. zum Ausbessern’ и ‘[Medizin] Synonym zu Patch’ [DWDS]. Первична здесь, безусловно, текстильная сфера, медицина вторична. В IT-коммуникации исконно немецкая лексема не функционирует. Словарные данные позволяют говорить, с одной стороны, об общеязыковой полисемии заимствованной лексемы Patch. С другой стороны, с точки зрения терминоведения, речь идёт о терминологической омонимии, поскольку в рамках указанных терминологий, по-видимому, имеет место однозначность. Вместе с тем заимствование Patch пополнило ряды синонимов как в области медицины, так и в текстильной сфере. На примере одного заимствования нам удалось проследить процессы межъязыкового и межсистемного заимствования, а также сопутствующее развитие полисемии и синонимии. Литература: 1. Гринев-Гриневич С.В. Терминоведение учеб, пособие для студ. высш. учеб, заведений / С.В. Гринев-Гриневич. М.: Издательский центр «Академия», 2008. 304 с. 
 2. Шумайлова М.С. Причины заимствования англо-американских терминов и их ассимиляция в немецкой терминологии Интернета // Омский научный вестник. 2010. № 5 (91). С. 118–121. 3. Duden „Das große Wörterbuch der deutschen Sprache“: in zehn Bänden. 3., völlig neu bearb. und erw. Aufl. Mannheim; Leipzig; Wien; Zürich: Dudenverlag. 1999. DWDS. Digitales Wörterbuch der deutschen Sprache. URL: ww.dwds.de. 4. DWDS. Digitales Wörterbuch der deutschen Sprache. URL: ww.dwds.de.

Ключевые слова в контексте немецких военных мемуаров Второй мировой войны

ключевые слова; корпусное исследование; военный дискурс; военные мемуары; Вторая мировая война

Вторая мировая война закончилась почти восемьдесят лет назад, но до сих пор многие ее страницы остаются в тени. Актуальность выбранной темы заключается в том, что изучение немецких военных мемуаров несомненно важно для составления полной картины событий Второй мировой войны. Только поняв мировоззрение, идеологию и мотивацию обеих сторон конфликта, можно судить о нем с критической точки зрения, и мемуары немецких солдат и офицеров несомненно играют существенную роль в таком подходе. Военные мемуары представляют собой многогранные и, как правило, объемные произведения, поэтому для их анализа нужны особые подходы, с помощью которых можно выделить основные лингвистические и экстралингвистические черты. В рамках заявленной темы будет проведено исследование одного существенного аспекта военных мемуаров — ключевых слов. В качестве особых лексических единиц, выражающих основное содержание и обладающих четким и точным языковым обозначением, ключевые слова играют важную роль в коммуникации и имеют значительное воздействие на реципиентов [Wanzeck 2010: 183]. В то же время происходит увеличение значения роли «наблюдателя» дискурса, который посредством ключевых слов интерпретирует процесс коммуникации или описываемый исторический период. Ключевые слова являются элементами дискурса, которые структурируют его, выражая при этом идеи определенной группы или периода [Liebert 194: 64]. Риторический эффект ключевых слов заключается в том, что во взаимодействии они создают впечатление точного описания конкретного предмета или явления [Northdurft 1996: 415]. Ключевые слова наиболее значимы для интерпретации текста. Они составляют основу авторской идеи и отличаются высокой частотностью употребления. Отличительными чертами ключевых слов выступает не только их прагматический потенциал, но и дискурсивный характер. Дикманн подчёркивает, что сама по себе лексическая единица не может считаться ключевым словом, ее принадлежность к данному классу лексики определяется только в контексте употребления [Dieckmann 1975: 102]. Анализируя ключевые слова военных мемуаров, можно получить своеобразный код текста, где будут содержаться основные интенции автора, и проследить не только важные моменты военной кампании и связанные с ними коннотации, но и сделать вывод о роли автора мемуаров в военной парадигме и о его отношении к отражаемой в них реальности, конструируемой по большей части с помощью ключевых слов. В качестве практического материала были выбраны воспоминания двух немецких главнокомандующих — гросс-адмирала Карла Деница и фельдмаршала Эриха фон Манштейна. Авторы, непосредственные участники событий, рассматривают ход военной кампании, анализируют отдельные операции и дают оценку действиям немецкой армии. Так как Дениц и Манштейн представляют разные рода войск (флот и сухопутные войска), помимо общего анализа характерных для выбранных мемуаров ключевых слов ставится задача по их сравнению. В ходе исследования, проведенного с помощью корпусного анализа (https://www.sketchengine.eu/), были выявлены ранжированные по частоте употребления ключевые слова. Основную часть ключевых слов составляют военные термины — как правило, они представляют собой композиты. В мемуарах Манштейна, руководившего по большей части танковыми операциями, чаще всего встречаются композиты, имеющие в своем составе слово Panzer (Panzerarmee, Panzerdivision, Panzerkorps, Panzerkraft, Panzerangriff). В мемуарах гросс-адмирала Деница, который до 1943 года командовал подводным флотом, часто фигурируют композиты с термином U-Boot (U-Bootführung, U-Bootkrieg, U-Bootwaffe, U-Bootbau, U-Bootgruppe). В обоих произведениях в качестве ключевых слов встречаются аббревиатуры, что объясняется стремлением по-военному четко и кратко обозначить предмет или явление. В мемуарах Манштейна фигурируют следующие аббревиатуры: OKH (Oberkommando des Heeres), AOK (Artilleriekommandeur), AK (Armeekorps), гросс-адмирал Дениц часто упоминает BdU (Befehlshaber der U-Boote) и BRT (Bruttoregistertonne). Топонимы, относящиеся к разным театрам военных действий, также становятся ключевыми словами для мемуаров. Разный характер ведения боевых действий на суше и на море отражается в наборе топонимов. Например, для Манштейна, командующего сухопутными силами, предельно важно обозначить, где находилась линия фронта. Как правило, она проходила по определенным городам, а также вдоль рек, поэтому в мемуарах немецкого фельдмаршала часто встречаются подобные топонимы: Dnjepr, Donez, Charkow, Sewastopol. Морские военные операции отличаются непостоянной линией фронта, а зачастую и ее отсутствием. Карл Дениц был сторонником тактики «волчьих стай» — подводные лодки становились свободными охотниками, не зависящими от четкой линии боевых действий. Поэтому в мемуарах гросс-адмирала не так много топонимов: Biskaya, Nordatlantik, Gibraltar. Зачастую автор обозначает радиус проведения военных операций такими ключевыми словами, как Seeraum и Seegebiet (оба термина можно перевести словом акватория). Нередко в качестве ключевых слов выступают и имена собственные — и Манштейн, и Дениц упоминают Гитлера в связи с общим планированием войны, так как именно он являлся Верховным Главнокомандующим. Акторами выступают также фельдмаршалы и генералы, включенные в конкретный контекст. Примечательно, что в мемуарах Манштейна часто встречается фамилия Сталина, так как большую часть времени фельдмаршал провел на Восточном фронте, а у Деница фигурирует Черчилль — немецкие подводные лодки вели в Атлантике войну преимущественно против флота «владычицы морей». Таким образом, в ходе корпусного анализа выявлены характерные для военных мемуаров ключевые слова, а также проведено сравнение набора ключевых слов в воспоминаниях командующего подводным флотом и командующего сухопутными силами. Подобный анализ может внести свой вклад не только в изучение линговодискурсивных особенностей военных мемуаров, но и в междисциплинарные исследования. Литература 1. Dieckmann, W. Sprache in der Politik. Einführung in die Pragmatik und Semant

Концепт Fleiß во фразеологическом фонде немецкого языка Concept Fleiß ‘diligence’ in the German phraseology

В докладе представлены результаты изучения концепта Fleiß, объективированного во фразеологическом фонде немецкого языка. По нашему мнению, данный концепт является этноспецифическим, поскольку имя концепта не имеет точных эквивалентов в русском и других языках, и его перевод представляет определенные трудности. Словарными соответствиями имени данного концепта, приводимыми российскими двуязычными словарями, являются старание, прилежание, усердие [БРНС, 2008]. Как нам представляется, эти словарные соответствия не передают всех смысловых и коннотативных оттенков значения имени концепта, а также не передают ценности этого концепта для немецкой лингвокультуры. Понятие прилежания в русском языке связано с умственным трудом, прежде всего с учением. Лексема усердие приводится в лексикографических источниках с пометами устар. и книжн., таким образом, диапазон её использования ограничен. Слово старание предполагает намерение, внутренние усилия, но не гарантию результата. В нашем исследовании в качестве переводного соответствия избирается лексема трудолюбие, поскольку её внутренняя форма указывает на наличие основного концептуального признака, содержащегося в имени немецкого концепта Fleiß — любовь к труду, желание трудиться, которые были нами выявлены на этапе анализа понятийного компонента концепта на материале немецкой лексикографии [Медведева, 2019]. Как известно, анализ фразеологического фонда позволяет выявить ценностное отношение народа к определенному концепту и изучить образные представления, связанные с ним. Рассмотрим паремии и идиомы, зафиксированные в современных немецких лексикографических источниках [DI 1993, RsR 1992 и др.]. Критерием отбора языкового материала являлось наличие в составе паремии либо фразеологизма имени изучаемого концепта Fleiß или его деривата fleißig. Анализ материала позволил выявить образы животных, которым приписывается особое трудолюбие в немецкой картине мира — трудолюбивая пчела и запасливый хомяк: Arbeiten wie ein fleißiges Bienchen (работать как трудолюбивая пчела), Dem fleißigen Hamster schadet der Winter nicht (трудолюбивому хомяку зима не страшна). Изучение паремиологии позволило выявить большую группу пословиц, как правило, рифмованных, варьирующих идею, что с помощью трудолюбия можно преодолеть любые препятствия и получить благосостояние: Fleiß überwindet alles (трудолюбие все преодолеет), Fleiß bricht Eis (трудолюбие разобьет и лед), Fleißige Hand baut Leut´ und Land (трудолюбивые руки создают людей и поля). Значимое место в паремиологическом фонде немецкого языка занимает противопоставление трудолюбия и лени: Fleiß bringt Brot, Faulheit Not (трудолюбие приносит хлеб, лень — нужду), Fleißige Hand erwirbt, faule Hand verdirbt (трудолюбивые руки добывают, ленивые руки портят). Трудолюбие персонифицируется, приобретает образы отца и учителя: Fleiß ist des Glückes Vater (трудолюбие – отец счастья), Fleiß ist der größte Lehrer (трудолюбие — лучший учитель). В пословицах также содержатся утверждения, что трудолюбие — залог успеха и мудрости: Hans ohne Fleiß wird nimmer weis (Ганс без трудолюбия никогда не станет мудрым), трудолюбивые люди достойны славы: Seines Fleißes darf sich jeder rühmen (каждый может прославиться своим трудолюбием), Der Jugend Fleiß, des Alters Ehre (трудолюбие в молодости — почет в старости). Отметим, что пословица Ohne Fleiß kein Preis (без трудолюбия нет награды) зафиксирована во всех современных лексикографических источниках немецкого языка, в то время как приведенные выше паремии фиксируются лишь отдельными источниками. Таким образом, изучение интерпретационного поля концепта на материале фразеологии и паремиологии дало возможность выявить частотные образы, связанные с концептом Fleiß — образы трудолюбивых животных, образы отца и учителя, идею о награде, славе и почете, содержащуюся в паремиях, а также исключительно позитивные коннотации репрезентантов концепта. В дополнение к изучению немецких фразеологических словарей нами был проведен эксперимент, который позволил установить, какие из единиц фразеологического фонда являются актуальными для современных носителей немецкого языка и культуры. Всего было зафиксировано 58 паремий и фразеологических единиц. Более половины информантов привели пословицу Ohne Fleiß kein Preis (без трудолюбия нет награды), далее следуют устойчивые словосочетания и паремии в порядке убывания частотности: fleißige Biene (трудолюбивая пчела), Das Glück ist mit den Fleißigen (счастье с трудолюбивыми), Der frühe Vogel fängt den Wurm (ранняя птичка поймает червячка), Was du heute kannst besorgen, das verschiebe nicht auf Morgen (то, что можешь сделать сегодня, не откладывай на завтра), Arbeit ist das halbe Leben (работа — половина жизни), Übung macht den Meister (упражнение делает мастером) и др. Анализ приведенных паремий приводит к выводу о том, что в сознании информантов изучаемый концепт не всегда связан с непосредственной вербализацией его имени либо его репрезентантов в составе паремий. Основными смысловыми блоками, ассоциируемыми с понятием Fleiß, являются нацеленность на позитивный результат деятельности, необходимость постоянных усилий для получения этого результата, значимость труда в жизни человека. 
БРНС — Большой немецко-русский словарь. В 3 т. Т. 1. 11-е изд., стереотип. М.: Рус. яз. Медиа, 2008. – 760 с. 
Медведева Т.С., Медведева Д. И. Понятийный компонент концепта Fleiß (на материале немецкой лексикографии) / Т. С. Медведева, Д. И. Медведева // Приоритеты стратегии научно-технического развития России и обеспечение воспроизводства инновационного потенциала высшей школы: материалы Всеросс. науч. конф. — Ижевск: Удмуртский университет, 2019. — С. 318-321. 
Deutsche Idiomatik — die deutschen Redewendungen im Kontext von H. Schemann. 1. Aufl. Stuttgart; Dresden: Klett Verlag für Wissen und Bildung, 1993. — 1037 S. 
RsR – Redewendungen und sprichwörterliche Redensarten. Mannheim; Leipzig; Wien; Zürich: Dudenverlag, 1992. — 864 S.

Процессы интерференции в диалектной лексике (на материале островных немецких говоров Алтайского края) / Processes of Interference in Dialect Vocabulary (on the material of Insular German Dialects of the Altai Territory)

Изучение явлений интерференции в теории языковых контактов актуально в лингвистике со второй половины 20 в. Развивая идеи Пражского лингвистического кружка, в концепции которого под интерференцией подразумевается процесс отклонения от норм контактирующих языков, У. Вайнрайх определяет ее как наложение одной языковой системы на другую в сознании многоязычного носителя, которое может вызвать фонетическую, лексическую и/или грамматическую ошибку. И. Н. Кузнецова определяет лексическую интерференцию как «двустороннее (в плане выражения и в плане содержания) сближение лексических единиц одного или разных языков, обусловленное их, в первую очередь, фонетическим, но и вытекающим из него семантическим употреблением, и приводящее к непроизвольному (стилистическому) нарушению языковой нормы» [Кузнецова 2018: 116]. Особый интерес в плане языковых контактов вызывают островные немецкие говоры, которые представляют собой языковые эксклавы, почти 300 лет развивающиеся в условиях иноязычного окружения (русский язык) и междиалектного смешения (все немецкие говоры носят смешанный характер и являются вторичными образованиями по отношению к исходной диалектной области). Традиционно по отношению к языковым островам интерференция рассматривается не как системная языковая ошибка, а скорее как способ/ вид развития языковой системы (ср. «динамическая асимметрия» в концепции В.Г. Гака). Явления межъязыковой интерференции обусловлены уровнем владения диалектом, сферой его употребления и др. Поэтому понятие билингвизма не совсем применимо по отношению к островных немецким диалектам с учетом уровня владения диалектом и текущей языковой ситуации в целом в местах компактного поселения российских немцев (напр., Немецкий национальный район в Алтайском крае, Азовский немецкий национальный район в Омской области), поскольку язык официального общения – русский, диалект имеет весьма ограниченную сферу употребления – исключительно семейное общение, хотя в начале и примерно до середины 20 в. российские немцы были естественными билингвами (координационный билингвизм (см. [Москалюк 200])). Исследователи немецких диалектов в России отмечают, что в результате взаимодействия русского и немецкого языков в речи немцев-билингвов все чаще наблюдается вторжение норм одной языковой системы в рамки другой, в результате чего происходит так называемое выравнивание взаимодействующих языков. Иными словами, наблюдается зарождение третьей — промежуточной системы, не совпадающей ни с немецким, ни с русским языками и выполняющей в сознании билингва адаптивную функцию к языку окружения [Байкова, Бухаров 2021: 5]. Явления интерференции в островных немецких диалектах на разных уровнях языковой системы уже были предметом специального исследования (фонетическая интерференция — см. работы Байковой О. В., морфология и лексика — Москалюк Л. И., синтаксис — Трубавина Н. В. и др. исследователи). В фокусе настоящего исследования находится лексика островных немецких говоров, поэтому осознавая, что интерференция пронизывает все уровни языковой системы, акцент делается на следующих видах интерференции: лексическая, семантическая и стилистическая. Морфологическая интерференция в некоторых случаях является важным фактором при анализе процессов семантической и словообразовательной деривации. Так, например, при сохранении и продуктивности всех словообразовательных моделей, характерных для немецкого языка в целом, особенно словосложения, наблюдаются отдельные случаи гибридного словообразования, когда одним из элементов сложного слова является русский компонент (Piirsawod (Bierwerk: нем. Bier + русс. завод), pudschwe­r - контаминация русс. пуд + нем schwer) или нехарактерный для немецкого языка способ словообразования (a dreizimmrriches Haus — суффиксальное образование по русской модели (трехкомнатный дом), не словосложение, как в нем. Dreizimmerhaus). Подобные случаи являются единичными и редкими, однако свидетельствуют о восприимчивости диалектной системы к таким структурам. Грамматическая система русского языка оказывает влияние на морфологические характеристики немецкой лексики, исходное значение при этом сохраняется или может меняться под влиянием семантики русского слова. Например, глагол warten используется как переходный, без предлога (ср. нем. warten auf Akk. — русс. ждать кого-либо). Семантическая интерференция реализуется, как правило, в виде калькирования устойчивых выражений, например, die Ärml hoch un mit´m ganze Kopp ans Werk — die Ärmel hoch krempeln und mit dem ganzen Kopf an die Arbeit (от русс. «засучить рукава», «уйти с головой в работу»; Ihn tät´pure Wolfshungr quäle – Ihn quält der pure Wolfshunger (русс. «голодный как волк» vs. нем. Bärenhunger). Другим примером семантической интерференции можно считать семантические заимствования, например, вместо anrufen говорят klingeln (русс. звонить). Например, ´n Gruß iwrgewe вместо „einen Gruß ausrichten“ по аналогии с русским «передать привет». Исходя из текущей языковой ситуации в «немецких» селах, представляется возможным рассматривать интерференцию как фактор развития диалектной системы в условиях длительных языковых и культурных контактов (немецкий диалект — русский язык, диалект — диалект), как процесс конвергенции. 1. Байкова О. В. Взаимодействие языков и интерференция в речи немцев-билингвов Вятского региона России / О. В. Байкова, В. М. Бухаров // Вестник Новосибирского государственного университета. Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация. 2021. Т. 19. №2. С. 5–18 2. Вайнрайх У. Одноязычие и многоязычие // Зарубежная лингвистика III. М.: Издательская группа «Прогресс», 1999. — С. 7–42. 3. Кузнецова И.Н. Лексическая интерференция в семиотическом и функциональном аспектах (на материале французского и русского языков) // Ученые записки Орловского государственного университета. 2018. №3 (80). С. 116–119. 4. Москалюк Л.И. Социолингвистические аспекты речевого поведения российских немцев в условиях билингвизма. — Барнаул: Изд-во БГПУ, 2000. — 166 с.

Сопоставительный анализ семантической валентности немецких фразеологизмов-квазисинонимов на основании корпусных данных

Ключевые слова: немецкий язык; идиомы; синонимы; семантическая валентность; текстовый корпус

В работе на основании текстового корпуса проводится сопоставительный анализ семантической валентности немецких идиом со значением ‘придавать ускорение кому-либо/чему-либо’: jmdn./etw. auf Trab bringen, jmdn./etw. in Fahrt bringen, jmdn./etw. auf Hochtouren bringen, jmdn./etw. in Schwung bringen.
В базе данных по немецкой фразеологии Redensarten-Index, которая содержит более 15000 словарных статей и постоянно пополняется, эти идиомы получают следующие толкования: 
jemanden auf Trab bringen: jemanden / etwas antreiben; etwas in Bewegung halten / setzen; 
etwas in Fahrt bringen: etwas antreiben / vorwärts bringen / fördern / beschleunigen / vorantreiben / stimulieren; 
jemanden in Fahrt bringen: 1. jemanden sexuell erregen 2. jemanden antreiben / stimulieren / wütend machen; 
jemanden/etwas auf Hochtouren bringen: jemanden antreiben; etwas zur Höchstleistung veranlassen 2. jemanden wütend machen; 
etwas/ jemanden in Schwung bringen: etwas vorantreiben / beschleunigen; jemanden antreiben [www.redensarten-index.de].
Поскольку формулировки толкований во многом совпадают, на их основании трудно сделать вывод о том, есть ли между идиомами различия в значении и сочетаемости. В рамках исследования было сопоставлено употребление идиом в контексте на материале корпуса DeReKo Института немецкого языка в г. Мангейм — крупнейшего немецкоязычного корпуса, объем которого в настоящее время составляет более 53 миллиардов словоформ [cosmas2.ids-mannheim.de]. Из корпуса был выделен пользовательский подкорпус газет и журналов Германии (Spiegel-Online, Nürnberger Zeitung, Berliner Zeitung и других), датированных 1989–2019 годами, общим объемом около 6 миллиардов словоформ. 
Поиск в подкорпусе позволил убедиться в том, что рассматриваемые идиомы употребительны в современной немецкой прессе и сочетаются как с одушевленными, так и с неодушевленными объектами: всего было найдено 5167 контекстов с идиомой jmdn./etw. auf Trab bringen, 2590 контекстов с jmdn./etw. in Fahrt bringen, 643 случая употребления jmdn./etw. auf Hochtouren bringen и 9905 - jmdn./etw. in Schwung bringen. 
 Анализ позволил выявить ряд сходств и различий в семантической валентности рассматриваемых фразеологизмов. 
Так, фразеологизм jmdn./etw. auf Trab bringen нередко встречается в сочетании с обозначениями различных транспортных средств. Эту особенность можно объяснить образной основой идиомы (буквально она означает ‘пустить кого-л. рысью’). В корпусе есть примеры использования словосочетания в прямом значении — при описании конного спорта. Также валентность объекта нередко заполняется существительными из семантического поля «экономика и политика»: Wirtschaft, Konjunktur, Politik, Staatsapparat, Polizei, Regierung и другими. Примечательно, что 207 контекстах она сочетается с существительным Amtsschimmel (метафорическим обозначением бюрократического аппарата, буквально «сивая лошадь бюрократии»). Также идиома сочетается с обозначениями органов, систем и процессов в организме: Kreislauf, graue Zellen, Gehirn, Immunsystem, Stoffwechsel, Darm и с наименованиями лиц: Leute, Schüler, Publikum, Mannschaft, Kinder. 
Идиома jmdn./etw. in Fahrt bringen сочетается преимущественно с объектами из семантического поля «экономика»: Wirtschaft, Konjunktur, Konzern, Geschäft, Investition, Branche, Betrieb и наименованиями лиц: Publikum, Zuhörer, Gäste, – в то время как контексты с обозначениями частей человеческого организма встречаются существенно реже. 
Фразеологизм jmdn./etw. auf Hochtouren bringen преимущественно используется в контекстах, описывающих публичные мероприятия, в сочетании с существительным Stimmung или обозначениями лиц — участников мероприятия: Publikum, Besucher. Кроме того, идиома сочетается с композитами — существительными с основным словом Maschinerie: Gesetzesmaschinerie, Polizeimaschinerie, Medienmaschinerie, Traum-Maschinerie, Werbemaschinerie. Возможно, эта особенность семантической валентности идиомы объясняется ее внутренней формой (буквально она переводится как «вывести кого-л./что-л. на высокие обороты»). Как и jmdn./etw. auf Trab bringen, рассматриваемая идиома сочетается с обозначениями частей человеческого организма и происходящих в нем процессов: Stoffwechsel, Gedächtnis, Kreislauf, Gehirn. 
Наконец, jmdn./etw. in Schwung bringen, так же, как и jmdn./etw. auf Trab bringen, jmdn./etw. in Fahrt bringen, часто сочетается с существительными, называющими явления из области экономики: Konjunktur, Arbeitsmarkt, Laden, Geschäft, Markt, Weltwirtschaft, Export, Handel. Семантическая валентность объекта может заполняться обозначениями процессов и систем в организме: Stoffwechsel, Gedächtnis, Kreislauf, Gehirn, Verdauung. Также в качестве объекта нередко встречаются композиты с основным словом Kreislauf: Wirtschaftskreislauf, Geldkreislauf, Finanzkreislauf. Вероятно, на сочетаемость идиомы влияет ее внутренняя форма, потому что существительное Schwung означает энергичное движение, в том числе круговое. В качестве одушевленных объектов могут выступать существительные Publikum, die Massen. С обозначениями транспортных средств идиома, напротив, сочетается реже. 
В целом сопоставление контекстов из корпуса позволяет убедиться в том, что рассматриваемые идиомы не являются полными синонимами и обнаруживают различия в семантической валентности. Результаты исследования доказывают, что корпусный анализ может использоваться для уточнения словарных толкований идиом.
1. Redensarten-Index. URL: https://www.redensarten-index.de/suche.php
2. Version 2.4.1 der webbasierten Benutzeroberfläche von COSMAS II. URL: https://cosmas2.ids-mannheim.de/cosmas2-web/

Микрополе «Милитаризм» в структуре семантического поля «Чрезвычайная ситуация» в дискурсе СМИ Германии

Современная Германия является одним из недружественных России государств [Распоряжение Правительства РФ № 430-р]. Как член Европейского союза и НАТО, ФРГ во многом следует антироссийской политике этих объединений, что находит выражение в содержании речей официальных лиц Германии, а также интервью с известными персоналиями и лидерами мнений. Такие материалы нередко публикуются в СМИ с целью создания в немецком обществе русофобских настроений. 
Хотя описанная тактика применяется на протяжении многих лет, наибольшее развитие она получила с февраля 2022 года после начала специальной военной операции на территории Украины (*Автор безоговорочно поддерживает специальную военную операцию), когда к числу используемых СМИ Германии манипулятивных стратегий [Катенева 2009] добавились тактики, направленные на дискредитацию ВС РФ путём публикации специальным образом подготовленных провокационных, недостоверных и заведомо ложных сведений. 
Статистически значимое количество размещённых в СМИ Германии публикаций о чрезвычайных ситуациях, спровоцированных агрессивной милитаристской антироссийской политикой недружественных стран предопределяет необходимость выделения в составе семантического поля «Чрезвычайная ситуация» [Самородин, Собянина 2020] нового микрополя «Милитаризм» с целью подробного лингвистического анализа входящих в его структуру лексических единиц. 
Достижение поставленной цели исследования потребовало решения ряда практических задач, в число которых входит отбор тематического языкового материала из немецких СМИ, анализ используемых семантических единиц, включая исследование их манипулятивного потенциала, статистическое обоснование выделения нового микрополя «Милитаризм» в структуре семантического поля «Чрезвычайная ситуация» и определение его позиции относительно других микрополей.
Методы исследования подобраны с учётом их соответствия содержанию поставленных задач и предполагают использование элементов семантического, статистического, дистрибутивного анализа, моделирования, приёма машинной обработки информации, полевого метода.
Основным результатом проведённого исследования стала построенная орбитальная модель [Самородин 2021] микрополя «Милитаризм» как части семантического поля «Чрезвычайная ситуация» в дискурсе СМИ Германии, сопровождённая описанием входящих в структуру микрополя элементов и характера их взаимодействия, что позволило сформулировать следующие выводы: 
1. Анализ репрезентативной выборки языкового материала, включающей в себя 50 полных текстов новостных сообщений о чрезвычайных ситуациях, вызванных агрессивной милитаристской антироссийской риторикой недружественных стран, опубликованных в СМИ Германии (Stern, Spiegel, FaZ, Zeit, SZ), позволил подтвердить оправданность выделения в структуре семантического поля «Чрезвычайная ситуация» нового тематического микрополя «Милитаризм». 
2. К числу наиболее частотных семантических единиц относятся прилагательные russisch (182), ukrainisch (100), а также существительные Ukraine (166), Russland (112), Putin (74), Selenskyj (49), что обусловлено изображением в СМИ Германии вооружённого конфликта на территории Украины в качестве бинарной оппозиции Россия-Украина (Путин-Зеленский).
3. В анализируемых текстах обнаружено использование манипулятивных стратегий, направленных на дискредитацию ВС РФ, Президента и Правительства России, например: А. Тактики «Поляризация». Украина однозначно изображается жертвой, Россия — агрессором: Seit Februar wehren sich die ukrainischen Truppen gegen den russischen Angriff [SZ] // C февраля украинские войска обороняются против российского нападения.
Б.Тактики «Оскорбление». Известные персоналии (в данном случае – бывший федеральный президент ФРГ) позволяют себе в обход дипломатических и этических норм публично применять оскорбления к Президенту России Владимиру Путину: Gauck nennt Putin "kaltblütigen Kriegsverbrecher" [Zeit] // Гаук называет Путина «хладнокровным военным преступником».
В.Тактики «Зацепка за прецедентный текст». Вооружённые силы России дискредитируются путём сравнения с негативным персонажем из произведения классической литературы: Der ukrainische Generalstabschef Valeryj Saluschnyj sagt, diese Fahrlässigkeit komme daher, dass russische Offiziere seit Zar Peter dem Ersten dem Leitbild des „Derschimorda“, folgen – also dem Motto: „Gehorche und halt das Maul, sonst bist du am Arsch“[FaZ]// Украинский начальник генерального штаба Валерий Залужный считает, что эта халатность является следствием того, что российские офицеры со времён царя Петра следуют примеру Держиморды, а именно принципу «Повинуйся и заткнись, иначе тебе <конец>». Отдельно стоит отметить использование в оригинальной цитате бранной лексики.
4. Статистический анализ позволил определить тенденцию микрополя «Милитаризм» к занятию лидирующей по частотности позиции среди других микрополей семантического поля «Чрезвычайная ситуация», что обусловлено динамическим характером дискурса о чрезвычайных ситуациях СМИ Германии.
1. Распоряжение Правительства Российской Федерации «Об утверждении перечня иностранных государств и территорий, совершающих недружественные действия в отношении Российской Федерации, российских юридических и физических лиц»." от 05.03.2022 № 430-р. 2022 г. 
2. Самородин, Г.В. Структурно-содержательная модель лексико-семантического поля "чрезвычайная ситуация" в дискурсе СМИ Германии / Г. В. Самородин // Crede Experto: транспорт, общество, образование, язык. — 2021. — № 3. — С. 130-150. 
3. Самородин, Г.В. Структурно-смысловые особенности лексико-семантического поля "чрезвычайная ситуация" в дискурсе СМИ Германии / Г. В. Самородин, В. А. Собянина // Современная наука: актуальные проблемы теории и практики. Серия: Гуманитарные науки. — 2020. — № 6. — С. 168-173. 
4. Катенева, И.Г. Механизмы и языковые средства манипуляции в текстах СМИ (на материале общественно-политических оппозиционных изданий) :10.02.01. дисс. на соиск. уч. ст. канд.фил.н., Новосибирск, 2009, — 250 с.

Юмор как национально-культурный феномен: современные немецкие шутки на базе диалектов  Humor as a National Cultural Phenomenon: Modern German Jokes Based on Dialects

Немецкий юмор тесно связан с региональными особенностями немецкого языка, хотя в конце ХХ в. сокращение использования и утрата диалектов как одной из форм существования немецкого языка в Германии изменили общую картину. Исследования немецких ученых показали, что во многих регионах от Вестфалии и Северного Гессена до Саксонии сегодня уже не говорят на диалектах или их роль заметно сократилась. Например, большая часть жителей Саксонии не владеет диалектом, и основу коммуникации составляют областные и местные обиходно-разговорные языки. Эта тенденция наблюдается и в других регионах Германии. Отмечается также, что опрашиваемые в ходе исследования носители языка по-разному толкуют само понятие «диалект» и вопрос о «знании диалекта», который подразумевает применение диалекта в естественном повседневном общении. В любом случае речь практически уже не идет о владении «базовым диалектом», поскольку многие признаки диалекта уходят вместе с поколением [Eichhoff 2000]. С другой стороны, в современном мире диалект как язык общения, связанный с данным местом проживания, по-прежнему служит сохранению идентичности, т. е. объединяющему чувству принадлежности к данному месту и данному социуму, и является важной социальной и региональной характеристикой человека. На этом фоне наблюдается рост интереса к родному диалекту и желание сохранить его, в том числе в юмористическом (шутливом) дискурсе. В докладе обращается внимание на роль немецких диалектов в современном немецком юморе, а именно в языковых шутках, основанных на использовании диалектов. Актуальность данной темы состоит в определении лингвокультурной составляющей национального немецкого юмора как сложного культурного феномена. Исследование проводится на материале типа текста «шутка» (Witz) и имеет не только теоретическое, но и практическое значение для подготовки германистов (в т.ч. переводчиков), в частности, в процессе изучения ими дисциплин «Стилистика немецкого языка» и «Практикум по межкультурной коммуникации». Основными методами исследования диалектных шуток являются метод линвостилистического анализа и интерпретации при главенстве когнитивно-дискурсивного подхода. В Германии выпускаются и пользуются большой популярностью словари диалектов и сборники шуток о разных регионах страны и их жителях: Sachsenwitze (шутки о саксонцах), Berliner Witze (берлинские шутки), Schwaben Witze (шутки о швабах); Friesen-Witze (щутки о фризах/фризцах) и т. д. Среди них можно выделить: а) шутки, основанные на стереотипах о жителях разных регионов Германии (медлительность, леность, скупость, ограниченность жителей того или иного региона); б) шутки, основанные на диалекте (Witze in Mundart). Нередко в одной шутке объединены оба эти вида. Среди шуток, базирующихся на диалекте, можно различать шутки, основанные на игре слов (Wortspiele), т. е. на фонетическом сходстве, и шутки, где главную роль играют именно особенности диалекта. В предисловиях к своим изданиям и на соответствующих сайтах интернета, авторы словарей диалектов и сборников этнических и диалектных шуток заявляют, что ими движет привязанность к родному региону и желание внести вклад в то, чтобы типично саксонское (берлинское, баварское и т.д.) не было забыто. Успех таких изданий и многочисленные отклики читателей свидетельствуют о востребованности данной литературы и неослабевающем интересе к немецким диалектам [Ufer 2015, 2018]. Таким образом, национальные формы юмора, в т. ч. юмора, основанного на диалекте, говорят о стремлении жителей регионов сохранить все многообразие форм существования языка в различных культурных ареалах Германии, об их гордости за свою культурную самобытность. Эти шутки не воспринимаются как насмешка над жителями тех или иных регионов в отличие от многих шуток, базирующихся на этнических стереотипах. Однако с позиции межкультурной русско-немецкой коммуникации именно диалектные шутки представляют значительную трудность и предполагают как определенные социокультурные знания, включающие в том числе знание региональных культур, социальных, региональных и этнических вариантов и вариативностей, так и сформированные социолингвистические компетенции. Развитие таких компетенций — особая задача в изучении немецкого языка как иностранного. Можно резюмировать, что в настоящее время немецкие диалекты утратили свое значение в повседневной коммуникации и функцию источника языкового материала для литературного языка, но остаются важным фактором культурной жизни Германии.
1. Eichhoff J. Sterben die Dialekte aus? // Die deutsche Sprache zur Jahrtausendwende. Mannheim: Dudenverlag, 2000. S. 80–88. 
2. Ufer P. Die besten Witze der Sachsen. Husum Druck- und Verlagsgesellschaft, 2015. 143 S. 
3. Ufer P. Der neue Gogelmosch. Das exklusive Wörterbuch der Sachsen. Saxophon GmbH, DDV Edition, 2018. 300 S.

Взаимодействие материальной и вербальной западнохристианской культуры как один из источников немецкой фразеологии / Interaction of material and verbal Western Christian culture as a source of German phraseology

Характерная бимедиальная направленность эпохи позднего Средневековья и Возрождения позволила использовать различные художественные формы для визуализации фразеологических образов. Этот аспект фразеологической культуры, свойственной разным языковым сообществам в указанный период, позволяет судить о закономерном характере ряда явлений, прослеживаемым на немецком фразеологическом материале и представляющим собой одну из граней так называемой золотой эпохи пословиц в Западной Европе (ср. [Wander]). Наряду с другими произведениями искусства (гравюрами старопечатных книг, картинами, шпалерами и др.) интерес для историка фразеологии представляют мизерикордии западнохристианских соборов, являющие собой деревянные полочки для клириков, предназначенные для опоры во время длительного стояния на молитве, которые нередко украшались художественной резьбой. Сокрытые от глаз прихожан, деревянные изображения вовсе не ограничивались религиозными мотивами, наоборот, охватывали целый ряд тем, не всегда подходящих для пространства церкви. Сюжеты мизерикордий содержали изображения людей, животных, в том числе наделенных человеческими свойствами, фантастических существ, различные орнаменты, иллюстрации бытовых сцен, не исключая и малопристойных. Немалое количество мизерикордий было посвящено визуализации актуальных для рассматриваемой эпохи фразеологических единиц, в частности, известных пословиц и поговорок – таким образом, деревянные изображения являлись не только украшением церкви, но и выполняли дидактическую функцию. Кроме того, они поддерживали и сохраняли устную пословичную традицию. В отличие от других художественных форм, в которых изображение внутренней формы фразеологизма может сопровождаться вербальным компонентом, мизерикордии представляют собой пример полимодального текстуального пространства, поскольку в процессе интерпретации «закодированный» образ устойчивого словесного комплекса извлекается из памяти реципиента, реконструируется как некий общеизвестный значимый концепт, знакомый представителям определенной культурной общности. Иллюстрация фразеологизма вызывает интерес наблюдателя, так как внимание адресата фокусируется прежде всего на иконическом знаке, не в последнюю очередь потому, что информация, поступающая по визуальному каналу, легче подвергается обработке и усвоению. Данное обстоятельство имеет существенное значение, учитывая тот факт, что в рассматриваемую эпоху не все имели возможность получить даже начальное образование. Отсутствие вербального компонента фразеологического знака не препятствует его узнаванию, он без труда воссоздается с помощью изображения и вызывает те или иные ассоциации, необходимые для толкования его смысла. Таким образом, корреляция языкового и графического элементов обусловливает появление гетеросемиотического единства, основанного на семантической и прагматической слитности. Нередко в одном соборе можно обнаружить сразу несколько изображений, визуализирующих фразеологические единицы. Так, корпус мизерикордий церкви Святой Екатерины в Хогстратене (Бельгия), построенной ок. 1525–1550 гг., включает иллюстрации устойчивых выражений «биться головой о стену» (нем. mit dem Kopf durch die Wand wollen), «метать бисер перед свиньями» (нем. Perlen vor die Säue werfen), «цыплят по осени считают» (нем. Man soll die Kücken nicht zählen, bevor sie ausgebrütet sind), «держать нос по ветру» (нем. seinen Mantel nach dem Wind hängen), «привязывать нечистого к подушке» (нем. den Teufel aufs Kissen binden), «продавать очки слепому» (нем. einem Blinden eine Brille verkaufen) и некоторые другие. Совершенно очевидно, что представление фразеологизма в виде иконического знака является для художника нелегкой задачей и зависит от многих факторов. Тем интереснее рассматривать сцены, изображающие одну и ту же устойчивую единицу. Анализ имеющихся в настоящий момент у историка фразеологии корпуса мизерикордий (см., в частности, коллекцию Э. Блок [Block]) позволяет сделать вывод о том, что некоторые устойчивые словесные комплексы оказывались популярными и, по всей вероятности, актуальными не только среди представителей одного языкового сообщества. Например, иллюстрация выражения «двум собакам одной кости не поделить» (нем. Ein Knochen und zwei Hunde geben keine ruhige Stunde) встречается на мизерикордиях церквей Бельгии, Великобритании, Германии, Испании, Нидерландов, Франции, Швейцарии, что может свидетельствовать о ее значимости для разных частей Европы, а устойчивая единица «привязывать нечистого к подушке» (нидерл. De diuvel op het kussen binden) визуализируется в соборах Бельгии, Нидерландов и Франции. Нельзя не упомянуть, что в церкви Пресвятой девы Марии в Арсхоте (Бельгия) изображение подкреплено вербальным компонентом, что упрощает процесс декодирования фразеологизма, при этом интеграция языкового и иконического элемента усиливает выражение концептуального смысла устойчивой единицы. Следует также отметить, что многие изображения «визуализированной» фразеологии мизерикордий обнаруживаются и в других художественных формах рассматриваемого периода, таким образом, можно говорить о наличии основанных на определенных символах фразеологических визуальных реминисценций. Так, указанная выше фразеологическая единица «привязывать нечистого к подушке» представлена на известной картине Питера Брейгеля Старшего «Нидерландские пословицы» (1559). Не вызывает сомнений, что мизерикордии являются неотъемлемой частью западноевропейской культуры эпохи позднего Средневековья и Возрождения, их детальный анализ не только раскрывает ценностные представления о мире позднесредневекового человека, но и позволяет рассматривать их как еще один источник изучения исторической фразеологии.
1. Block, E. C. The Elaine C. Block Database of Misericords. URL: https://ima.princeton.edu/digital-image-collections/collection/block
 2. Wander, K. F. W. (Hrsg.) Vorrede zum ersten Band / Deutsches Sprichwörter-Lexikon. Leipzig, 1870.

Актуальные вопросы изучения грамматики (русский и другие славянские языки) (памяти Почетного профессора СПбГУ Г. Н. Акимовой).

К вопросу об эволюции идиостилистических устремлений Василия Кирилловича Тредиаковского / To the question of the evolution of the idio-stylistic aspirations of Vasily Kirillovich Trediakovsky

Языковая полемика российских стихотворцев-реформаторов XVIII столетия (А. Д. Кантемира, В. К. Тредиаковского, М. В. Ломоносова, А. П. Сумарокова и др.) наметила пути дальнейшей эволюции не только поэтической речи постпетровской эпохи, но и общелитературного русского языка в целом. «Синтаксические портреты» русских поэтов в этом смысле оказываются гораздо важнее «лексических», поскольку традиционно-поэтическая лексика не исчезает с победой «нового» слога над «старым» даже еще и полвека спустя — во времена Н. М. Карамзина, В. А. Жуковского, А. С. Пушкина. 
 Желание молодого Тредиаковского обустроить новый русский литературный язык на западноевропейских основаниях, секуляризировать и демократизировать его, сблизив с разговорной речью и отдалив от «обветшалого» языка церковных книг, ни теоретически (в виде грамматики, словаря, риторики, а не отдельных кратких трактатов, статей, как, например, «Разговор об ортографии» и т.п.), ни практически поэтом не было реализовано до конца и последовательно. Это в особенности касалось лексической и синтаксической подсистем, так как морфология уже к 1740-м годам подверглась значительной регламентации. Анализ стихотворных опытов В. К. Тредиаковского свидетельствует об объединении старославянского и русского языков в некий «славенорусский» конгломерат как, с одной стороны, результат многовековой истории развития русского литературного языка в целом, с другой — продукт далеко не всегда эстетически удачной индивидуально-авторской попытки реформирования. При этом тесное взаимодействие двух речевых стихий характеризует и словарный состав, и грамматическую систему поэтического дискурса (примером реализации подобного синтеза может служить, например, «Тилемахида» В. К. Тредиаковского). Как показывают наблюдения над обеими редакциями оды о взятии города Гданска, оба текста лишены резких различий, связанных с отбором и организацией книжно-славянских элементов, стабильное употребление которых прежде всего подчинено теме произведения и согласуется с его жанром, однако опыт 1752 г. все же несколько более насыщен церковнославянскими элементами – прежде всего, лексическими и морфологическими. Это подтверждает тенденцию к архаизации слога зрелого Тредиаковского, не только провозглашенную в теоретических, литературно-критических статьях (например, в «Письме от приятеля к приятелю» 1750 г., в котором Тредиаковский говорит о пользе церковной литературы для лучшего овладения русским языком), но и воплощенную в оригинальном литературном творчестве под влиянием пересмотра поэтом своих первоначальных лингвистических взглядов. Наблюдения за типологией и структурой предложений позволяют говорить о вызванной новыми стиховыми требованиями трансформации синтаксиса в варианте 1752 г., что выразилось в более редком использовании односоставных конструкций, увеличении числа двусоставных и бессоюзных сложных предложений, несущественном уменьшении доли распространителей и союзно оформленных многокомпонентных сложных конструкций. В то же время синтаксический рисунок текста не предстает до конца обновленным и новаторским в силу таких сдерживающих факторов, как инверсированный порядок членов предложения и их намеренное значительное дистанцирование. Синтаксис Тредиаковского спустя два десятилетия после создания первой оды «о сдаче города Гданска» не столько упрощается, сколько именно трансформируется, подстраиваясь под новые стиховые требования. Бросаются в глаза, наряду с обилием вопросительных и восклицательных фраз, постоянные сильные инверсии компонентов предложения, очень резкие их перестановки и дистанцирования, которые оценивались Тредиаковским и другими поэтами (например, А. Кантемиром в его «Письме Харитона Макентина» 1742 г.) как допускаемые намеренно в стихах «поэтические вольности» и — одновременно — приметы высокого слога, «поскольку инверсия такого рода была возможна в церковнославянских текстах (где строение фразы нередко калькирует греческое словорасположение)» [Успенский 1985: 91]. Синтаксис Тредиаковского — результат борьбы поддерживаемой и культивируемой им новой системы стихосложения, и издержки этого стремления можно объяснить, согласно Л. И. Тимофееву, тем, что «Тредиаковский, уловив эту новую систему ритмики, более четкую и организованную, не сумел отойти от старой синтаксической системы. Сложную, запутанную, книжную интонацию, громоздкий синтаксис, который характерен для силлабистов, он оставил без изменения» [Тимофеев 1958: 333]. Поэтический словарь и грамматика В. К. Тредиаковского — красноречивое свидетельство не утихавших на протяжении века споров о языке и стиле русской литературы. Василий Тредиаковский 1730-50-х гг. — противоречивая фигура российской словесности, одновременно и опередившая свое время и отставшая от некоторых магистральных тенденций литературного развития, а потому недопонятая и даже осмеянная и несправедливо раскритикованная. Индивидуально-авторский слог В. К. Тредиаковского, в той мере, в какой он отличается от общеязыковых, общелитературных и жанровых нормативных устремлений, еще ждет своих исследователей, но уже сейчас понятна масштабность роли в становлении российской словесности и творческой личности автора «Оды торжественной о сдаче города Гданска». Сопоставительные наблюдения демонстрируют обусловленное жанром стабильное использование книжно-славянских элементов, значительная доля которых, прежде всего, лексических и морфологических, приходится на вариант 1752 г., что подтверждает тенденцию к архаизации слога зрелого Тредиаковского. Проведенный анализ доказывает противоречивость идиостилевых и лингвистических устремлений В. К. Тредиаковского, индивидуально-авторский слог которого еще ждет своего комплексного изучения.
 
 1. Тимофеев Л. И. Очерки теории и истории русского стиха. М.: Гослитиздат, 1958. 416 с.
 2. Успенский Б. А. Из истории русского литературного языка XVIII – начала XIX века. Языковая программа Карамзина и ее исторические корни. М.: Изд-во Моск. ун-та, 1985. 215 с.

«Многоликое» настоящее время в нарративе: дискуссионные вопросы / Multifunctional present tense forms in a narrative: issues for discussion

настоящее время; текстовые функции форм глагола; первый план и фон нарратива

Личная форма настоящего времени глагола в повествовательном тексте является одной из наиболее многофункциональных. Реализуя семантические возможности глагольной лексемы, взаимодействуя с разнообразными элементами контекста в рамках избранной автором перспективы, форма презенса может, как известно, представлять не только имперфективно-процессуальную или узуально-характеризующую текстовую функцию предиката (свойственную формам несовершенного вида), но и аористивную, и перфективную функции, конкурируя с прошедшим нарративным. Не случайно именно в русской литературной традиции уже в девятнадцатом веке появляются опыты составления художественных нарративов, полностью или преимущественно оформленных в настоящем времени. В мировой литературе повествование в «тотальном» презенсе стало широко распространенным явлением лишь во второй половине XX в. [Bjorling 2004], а потому многофункциональность русских форм настоящего времени долгое время передавалась в переводах отечественных произведений, например «Шуточки» А.П. Чехова, на английский язык при помощи целого спектра форм прошедшего и настоящего времени в разных аспектах (Indefinite, Continuous, Perfect). Трактовка прагматических и композиционно-текстовых характеристик форм презенса в нарративе до сих пор является предметом дискуссий. Наибольшее количество вопросов в этом плане вызывает форма praesens historicum. Является ли эта форма фоновой в повествовательном тексте [Падучева 1996] или формирует первый план (C. Chvany, S. Fleischman и др.)? Представляет ли она собой процессуальный имперфектив или реализует аористивную функцию? Н.К. Онипенко усматривает здесь процессуальный имперфектив, замедляющий повествование [Онипенко 2019: 150], приводя пример из «Евгения Онегина»: поэт / Роняет молча пистолет / На грудь кладет тихонько руку / И падает… Действительно, действия в этом эпизоде предстают как бы в замедленной съемке, но трудно согласиться с тем, что они отодвигаются в область фона повествования, напротив, всё внимание наблюдателя (а вместе с ним и читателя) приковано к этим событиям. Мы скорее готовы согласиться с предположением Г.А. Золотовой о том, что подобные формы выполняют аористивную функцию: «Контекст дает возможность презенсным глаголам сообщать о ряде последовательных действий, как положено аористу (Владимир книгу закрывает, берет перо..)» [Золотова и др. 2004: 414]. Эти наблюдения получают подтверждение в трудах аспектологов, в частности в известном «критерии Маслова», опирающемся при установлении видовой пары на «обратимость глагола СВ в глагол НСВ при переводе повествования в плоскость настоящего исторического» [Маслов 2004: 77], то есть по сути на изофункциональность форм совершенного вида прошедшего времени и praesens historicum (Он толкнул ее и ушел — Он толкает ее и уходит). Замедление повествования, на наш взгляд, не сопряжено с затушевыванием, задвижением события в область фона, напротив, все его мельчайшие аспекты становятся заметны, не случайно в киносъемке режим slow mode нередко комбинируется с крупным планом: мы максимально фокусируемся на происходящем. Таким образом, отличие форм прошедшего нарративного и настоящего исторического обнаруживается не в плане текстовой функции (в обоих случаях аористивной, на наш взгляд), а в характере фокализации. Очень точно подмечено, что при формировании цепочки форм прошедшего времени совершенного вида время членится «внутри одного акта восприятия», тогда как при смене форм praesens historicum «соединяются в речевой последовательности несколько актов восприятия (психологически первый вариант быстрее, чем второй: подошел, сказал; подходит, говорит)» [Онипенко 2019: 152]. На дополнительные размышления наводит утверждение Е.В. Падучевой: «Настоящее нарративное может быть употреблено вместо СВ прош. только при условии, что описание ситуации составляет фон для дальнейшего развития событий. Так, в предложении Через две остановки злополучный пассажир сошёл с трамвая (М.Зощенко) в контексте того же рассказа, нельзя употребить наст. нарративное (*Через две остановки злополучный пассажир сходит с трамвая), поскольку это означало бы, что повествователь следует за пассажиром, тогда как в рассказе на этом пассажир выходит из поля зрения. Употребление наст. нарративного создает некий suspense и ожидание продолжения <…> Отмеченная фоновая функция наст. нарративного заслуживает внимания потому, что её можно связать с общим свойством формы НСВ выражать фоновую информацию» [Падучева 1996: 288]. Действительно, рассказ о «злополучном пассажире» невозможно закончить фразой в настоящем историческом, однако дело здесь, возможно, не в фоновой функции этой формы, а в максимальной степени фокализации, созданной в данном контексте. Читатель находится в хронотопе повествования, персонаж — в фокусе нашего внимания, и мы ожидаем, что с персонажем ещё что-то произойдет. После этого необходимо либо «вывести» читателя из дейктического центра повествования (и это сделано в рассказе М. Зощенко при помощи формы прошедшего времени сошёл), либо «вывести» персонажа из поля зрения читателя (например: Пассажир сходит с трамвая и исчезает за углом). Именно связь настоящего исторического с фокализацией события, с подключением точки зрения читателя к точке зрения внутритекстового субъекта, а не фоновая функция, является, по нашему мнению, причиной того, что эта форма редко завершает повествование.
Bjorling F. As time goes by… Tentative notes on present tense narration in contemporary fiction. Telling forms. Essays in Honour of Peter Alberg Jensen. K. Grelz, S. Witt (eds). Stockholm. 2004. P. 17–36.
Золотова Г.А. Онипенко Н.К., Сидорова М.Ю. Коммуникативная грамматика русского языка. М.: Изд. филол. ф-та МГУ, 1998.
Маслов Ю.С. Очерки по аспектологии. Л.: Издательство Ленинградского университета, 1984.
Онипенко Н.К. Основные положения коммуникативной грамматики русского языка. Монография. М.: Изд-во МГПУ, 2019.
Падучева Е.В. Семантические исследования. М: Языки русской культуры, 1996.

Специфика пунктуационного оформления стихотворений Г. Р. Державина / Features of punctuation of poems by G. R. Derzhavin

Гаврила Романович Державин — тот автор, который преодолел инерцию тяжеловесного классицистического слога и сумел воплотить в собственном творчестве лучшее из отечественной словесности своего времени. Литературное наследие поэта охватывает без малого половину века (1770-1816) — и именно в эти годы в России формируются новые формы словесности, создается современный русский литературный язык. Поэтические произведения Державина - неотъемлемая составляющая данного процесса, и притом составляющая активная, повлиявшая на формирование литературного языка. От юности до смерти Державин воплощал в себе образ поэта, полностью отданного творчеству, фиксировал собственные искания в стихотворных произведениях. Однако современному читателю не в полной мере знакомо всё то колоссальное литературное наследие, которое осталось после Державина. Этому есть целый ряд причин, и одна из них — изменения, вносимые в тексты поэта с учетом актуальных требований орфографии и пунктуации. При этом поэтические тексты Державина еще в XIX в. были зафиксированы в Полном научном собрании сочинений автора, которое подготовил Яков Грот. Современные же издания, опираясь в целом на традицию Я. Грота, не всегда способны учесть неотъемлемую составляющую наследия автора — орфографическое и пунктуационное оформление текста. В изданиях последних лет авторская пунктуация зачастую искажается, и это способно негативно сказываться на восприятии текста, так как лишь в случае сохранения авторской пунктуации можно говорить о полноценном восприятии литературных текстов именно в таком виде, в каком их создавал автор. Работа выполнена с опорой на материалы, полученные в Петрозаводском государственном университете при подготовке ресурса «Полное собрание художественных сочинений Г. Р. Державина: Электронное научное издание» (под руководством Н. И. Соболева), а также в ходе работы над проектом по гранту Российского научного фонда № 22-28-00991 «Поэтический синтаксис русского языка XVIII века в риторическом аспекте» (руководитель Н. В. Патроева). Для анализа пунктуационных различий были задействованы четыре издания: прижизненный сборник Г. Р. Державина «Анакреонтические песни» 1804 года [Державин 1804], полное научное собрание сочинений Державина, подготовленное Я. Гротом [Сочинения Державина 1864-1883], а также издания XX века [Державин 1957], [Державин 1985]. В докладе последовательно рассматриваются разные вариативные знаки препинания, встречающиеся в поэтическом творчестве Г. Р. Державина: 
 1. Знаки препинания в конце предложений - варианты в данной позиции связаны, как правило, либо с разбиением сложного бессоюзного предложения на два простых, либо, напротив, с объединением двух предложений в одно. 
 2. Запятая — вариативность данного знака препинания возникает преимущественно при однородных членах предложения, а также в уточняющих оборотах и при обособлении одиночных деепричастий. 3. Двоеточие — в ряде изданий наблюдается последовательная замена двоеточия на запятую, причем в тех случаях, когда это не требуется правилами русского языка. 4. Тире — многофункциональный знак, который зачастую игнорируется при подготовке современных собраний сочинений, что может повлечь за собой изменение общего смысла предложения (например, сравним три варианта постановки знаков препинания в разных источниках: «Сыплютъ искры — снѣгъ и камень // Подъ стопами у меня.» [Сочинения Державина 1864-1883], «Сыплют искры, снег и камень // Под стопами у меня.» [Державин 1957], «Сыплют искры снег и камень // Под стопами у меня» [Державин 1985]). В ходе анализа специфики пунктуационного оформления текстов Г. Р. Державина в разных изданиях учитывалось влияние пунктуации на формирование определенных средств речевой выразительности в контексте собственно риторического воздействия на читателя стихотворного текста. Полученные в ходе исследования сведения позволяют сделать вывод о том, что разные издания стихотворных текстов Г. Р. Державина предусматривают различное пунктуационное оформление определенных контекстов, что отражается на восприятии стихотворных произведений читателем. В этом случае на первый план выходит традиционное противоборство тенденций: с одной стороны, к сохранению авторской пунктуации; с другой - к соблюдению правил и норм современного русского языка. При этом некоторая небрежность в постановке знаков препинания, характерная для некоторых современных изданий стихотворных текстов, еще больше затрудняет, усложняет, искажает восприятие литературного наследия Г. Р. Державина.
 
 1) Державин Г. Р. Сборник Анакреонтические песни. – Пг. : [печатано в тип. Шнора], 1804. Цит. по URL: http://derzhavin.petrsu.ru/site/lyricpoets 2) Сочинения Державина: [в 9 т.] / с объясн. примеч. [и предисл.] Я. Грота. – СПб.: изд. Имп. Акад. Наук: в тип. Имп. Акад. Наук, 1864-1883. Т. 1-3. Цит. по URL: http://derzhavin.petrsu.ru/site/lyricpoets 3) Державин Г. Р. Стихотворения. Л.: Советский писатель, 1957. 469 с. 4) Державин Г. Р. Сочинения / Сост., биограф. очерк и коммент. И. И. Подольской. М.: Правда, 1985. 576 с.

Субъект повествования в дискурсивном тексте (на материале романа Е. Водолазкина «Лавр»)/The Subject of Narrative in a Discursive Text (Based on the Novel "Lavr" by E. Vodolazkin)

Ключевые слова: художественный текст; дискурс; современная художественная проза; синтаксис; пунктуация; институциональный дискурс

Господство коммуникативной парадигмы, установившейся в грамматической науке XX века, предполагает особое внимание к говорящему. Комплексный подход, необходимый для исследования текстов современной художественной прозы, учитывает достижения целого ряда наук: филологии, психологии, социологии, истории и т.д. Таким образом, говорящий, субъект повествования оказывается в центре внимания междисциплинарного подхода. Такое исследование художественного текста предполагает анализ повествования в дискурсивном аспекте. Дискурс здесь определяется как «текст, взятый в событийном аспекте» [Арутюнова, с. 136]. «Событийность» реализуется в ряде институциональных дискурсов. Для каждого текста значимым оказывается тот или иной или несколько институциональных дискурсов: исторический, политический, социальный, философский и т.д. Рассмотрение и описание художественного текста в поле другой науки, другой научной парадигмы с признанием главенствующей роли автора открывает возможность анализа художественного повествования в аспекте замысла автора. 
 В романе Е. Водолазкина «Лавр» особую роль играет бытовой исторический и христианский православный дискурс. Дискурсивные высказывания маркированы лексически и грамматически. Лингвистический анализ маркеров институциональных дискурсов позволяет интерпретировать художественный текст. Вневременность повествования, прозрачность эпох и перспектива исторических событий формируется в дискурсивном поле текста. Для «декодирования» такой структуры повествования требуются обширные знания из разных областей. Например, в следующих фрагментах необходимы знания о стилистической принадлежности лексических единиц и конструкций — стилистическое декодирование дискурса:
1. К Амвросию продолжали ходить болящие. Их было много, хотя в иных обстоятельствах пришедших могла бы быть и больше. Сокращению потока способствовало несколько причин. Главной из них был старец Иннокентий, который запретил беспокоить Амвросия попусту. Лечение зубов, сведение бородавок и тому подобные вещи он не считал достойными поводами для обращение, ибо они отвлекали Амвросия от других, более серьезных случаев. Такие вопросы, объявил старец, прошу решать по месту жительства. (с. 383) 
 2. Теперь, когда в отношении конца света мы более или менее спокойны, настало время для уединения. Готовься, Амвросие, сего лета приимеши схиму. (c. 398) Включение в повествование лексических элементов и синтаксических конструкций, типичных для канцелярского языка середины и конца ХХ века, и даже канцелярита (во втором фрагменте), стилистический контраст создает многомерное дискурсивное повествовательное пространство. Исторический дискурс представлен перспективной от средневековья до наших дней. Дискурсивная перспектива оформляется в том числе и прямым указанием на события будущего по отношению к моменту сюжетного повествования, например: 
 3. Я думаю, сказал Амброджо, что исчерпывается не время, но явление. Явление выражает себя и прекращает свое существование. Поэт гибнет, скажем, в 37 лет, и люди скорбя о нем, начинают рассуждать о том, что бы он могу еще написать. А он, может быть, уже состоялся и всего себя выразил. (с. 288) Эгоцентрические элементы в речи героя Амброджо; философское высказывание, оформленное генеритивным регистром; исторический дискурс жизни и смерти А. С. Пушкина существуют одновременно. Герой находится сразу в нескольких повествовательных дискурсивных пространствах, которые сосуществуют на исторической перспективе.
Особое внимание следует обратить на православный дискурс в повествовании романа. Православный дискурс оформляется целым рядом лексических и грамматических средств: старославянские грамматические формы (например, Звательного падежа и формы глагола); стилизация высказываний под высказывания Священного писания; генеритивный регистр, оформляющий поучительные и назидательные высказывания; модальные элементы, осуждающие ереси и язычество; особое графическое и пунктуационное оформление и т.д., например:
4. Ты знаешь, страче, что в прошлом году был голод. И причиной тому была связь девки Анастасии с Дьяволом. <…> Анастасию мы сожгли, продолжает кузнец Аверкий, но голод не утих. О чем это говорит, страче? Лавр переводит взгляд на кузнеца. Это говорит о том, что в ваших головах мрак. Ты, старче, неправ. Это говорит о том, что мы ее не сожгли. (с. 425)
Экспрессия на уровне синтаксиса: разрывы синтагматической цепочки, особое абзацное членение и пунктуационное оформление диалога — формирует дискурсивное противопоставление света, исходящего от Господа, и мрака, в котором живут православные христиане в романе. Православный дискурс организует повествование, все события которого оказываются вневременными. Маркированные дискурсивные высказывания воспринимаются в рамках христианского знания и носят надтекстовый характер. Позиция автора явлена в организации вневременного многомерного повествования и дискурсивного диалога с читателем.

Водолазкин Е. Лавр – Москва : Издательство АСТ : Редакция Елены Шубиной, 2021. – 440 с.

Термины грамматики в когнитивном прочтении. Grammar terms in cognitive reading

Доклад подготовлен по материалам нашего словаря когнитивных терминов: Романова Т. В., Колчина О. Н., Куликова В. А., Хоменко А. Ю. Проектный словарь-справочник когнитивных терминов: Учебное пособие/ Под общей редакцией Т.В. Романовой. — Нижний Новгород: ДЕКОМ, 2022. — 216 с. Учебное пособие подготовлено в результате проведения исследования (№ 22-00-008) Программы «Научный фонд Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики» (НИУ ВШЭ)» в 2022 г. 
В словаре среди других терминов (всего 60) представлены термины когнитивной грамматики, такие как когнитивная грамматика, когнитивный синтаксис, пропозиция, фрейм, схема, категория, ментальная структура, концептуальная деривация, концептуальная интеграция, концептуальная структура, фон/фигура. Эти термины фиксируют способы концептуализации и категоризации действительности в соотношении с языковыми структурами их экспликации. 
Задача данного доклада — представить специфику содержания указанных терминов, обусловленную их когнитивным статусом. Так, термин когнитивная грамматика в когнитивистике интерпретируется как «1) грамматические концепции и грамматические модели описания языков, ориентированные на рассмотрение когнитивных аспектов языковых явлений: восприятия, памяти, мышления, внимания и т.п. 2) описание лексикона и синтаксиса, в результате чего выделяются три типа базовых структур: символические, семантические и фонологические структуры» [Жеребило 2010], а термин когнитивный синтаксис — как «часть когнитивной лингвистики, где «рассматриваются особенности процессов категоризации в синтаксисе». «Когнитивный синтаксис можно определить как сверхглубинную семантику, попытку рассмотреть языковые структуры как результат освоения мира человеческим познанием» [Петрова 2017: 159]. 
В словарь на основании собранного (созданного) авторами словаря корпуса современных русскоязычных научных источников фиксируются синонимичные отношения терминов (например, когнитивная грамматика – пространственная грамматика / грамматика пространства, леминарная грамматика, эмерджентная грамматика, дискурсивная грамматика, грамматика конструкций, непорождающая грамматика, некомпозициональная грамматика; когнитивный синтаксис - сверхглубинная семантика, синтаксис концептуальной структуры, логика синтаксиса, логический синтаксис), антонимичные отношения (когнитивная грамматика – генеративная грамматика, порождающая грамматика, композициональная грамматика), гиперонимы (когнитивная грамматика – когнитивная лингвистика; когнитивный синтаксис - когнитивная грамматика), гипонимы (когнитивная грамматика – пространственная грамматика; когнитивный синтаксис - когнитивная структура языковых выражений, когнитивные синтаксические категории, синтаксический концепт, пропозиция),отношения сужения, а также коллокаты, N-граммы и деривационно-эпидигматические связи. Например, для термина пропозиция: 
ОТНОШЕНИЯ СУЖЕНИЯ: типовая пропозиция, пропозиция конкретного высказывания, диктумные/модусные/логические пропозиции, эллиптированная пропозиция, событийная пропозиция, свернутая пропозиция.
 ДЕРИВАЦИОННО-ЭПИДИГМАТИЧЕСКИЕ СВЯЗИ:
 Пропозиция – пропозитивный – пропозитивность
 Пропозиция – пропозитивный – пропозитивно 
Пропозиция – пропозитивный – полипропозитивный
 Пропозиция – пропозициональный – пропозициональность 
Пропозиция – пропозициональный – макропропозициональный 
Пропозиция – пропозициональный – пропозиционально-фреймовый
 Пропозиция – пропозициональный – пропозиционально-референциальный 
Пропозиция – пропозициональный– когнитивно-пропозициональный 
КОЛЛОКАТЫ: логический (4.22), качественный (2.81), фрейм (2.79), аргумент (2.62), семантический (2.47), структура (2.42), типовой (2.22), истинный (2.22), предложение (2.06), слияние (1.99), субъектный (1.98), несколько (1.96).
 N-ГРАММЫ: логический (18), качественный (8), аргумент (7), второй, семантический (6), диктумный, два (5), слияние, предицированный, элемент, высказывание, говорить, выражение, тип, истинный (4).
 В словарных статьях указаны способы интерпретации содержания терминов, которые подразделяются на фактологические, логические, лингвистические. Среди способов интерпретации можно выделить логико-грамматические (синтаксические): цитирование, дескрипция, дефиниция, предикативные характеристики, импликация, пропозиционная структура, свернутая пропозиция, сравнение, суждение. Наиболее частотными способами являются свёрнутая предикация и дефиниция. Например:
 Свернутая предикация. Таким образом, сохраняя приверженность традиционному подходу к синтаксису как науке о построении речи и принимая современную когнитивно-дискурсивную парадигму в лингвистике, можно признать правомерным применение к синтаксису метода дискурсивного анализа, тем самым определяя когнитивный синтаксис как науку о построении дискурса [Менджерицкая 2009: 223]. 
Дефиниция. В большинстве лингвистических исследований под пропозицией понимается семантическая структура предложения, состоящая из предиката и его валентностей (присоединяющихся к нему аргументов) (там же, с. 88). 
Часто при интерпретации содержания терминов совмещаются несколько способов. Например:
 Гипероним + дескрипция. Под пропозицией понимается конструкт, который связывает концепты и выступает аналогом словообразовательной модели в смысле репрезентации знаний [Бабина 2011: 57]. 
 1. Бабина Л.В., Бочкарева И.В. Когнитивные основания производных слов, образованных от имен собственных // Вопросы когнитивной лингвистики. 2011. №3. С. 57. 
2. Жеребило Т. В. Словарь лингвистических терминов. Назрань: Пилигрим, 2010. URL: http://gerebilo.ucoz.ru/
 3. Менджерицкая Е.О. Когнитивный синтаксис современного английского языка: предмет и принципы анализа // Вестник СамГУ. 2009. №73. С. 223.
 4. Петрова Е. А. Интерпретация синтаксиса в рамках когнитивных исследованиях // Ученые записки Орловского государственного университета. 2017. № 2(75). С. 159.

Коммуникативно-функциональная грамматика, субъектный анализ текста и проблемы информационного противодействия Communicztive and functional grammar, textual subject analysis and informational resistance

коммуникативно-функциональная грамматика; субъект; предикат; информационное противодействие

Самохарактеристика грамматического направления (школы) как «функционально-коммуникативного» предполагает, что его представители не могут устраниться от решения актуальных задач сегодняшнего дня в русле утвержденной С.С. Аверинцевым в его классической статье «Филология» в Большой советской энциклопедии функции филологии как «службы понимания», высвобождающей возможности интерпретации текстов, но и ограничивающей ее произвол. Одной из таких актуальных задач является противодействие негативному информационному воздействию, критическим видом которого является информационная война (вид негативного информационного воздействия, направленный на такое изменение состояния сознания атакуемого субъекта, которое приводит его к саморазрушению). Филолог должен обладать необходимым набором текстов и методикой их анализа не только для того, чтобы уметь определять попытку негативного информационного воздействия, защищаться от него и уметь защитить других, но и для того, чтобы сформировать из себя и помочь другим людям сформироваться как личность, иммунная к негативному информационному воздействию, отражающая его не только сознательно и активно, но и по принципу «как с гуся вода». Несмотря на то, что, казалось бы, существуют отрасли современной лингвистики, прямо предназначенные для решения проблем информационного противодействия (риторика, психолингвистика, политическая лингвистика), именно функционально-коммуникативная грамматика обладает инструментами, нужными для того, чтобы поставить информационное противодействие на твердую научную базу. В первую очередь, это субъектный анализ текста, включающий рассмотрение как субъектов, входящих в коммуникативную рамку высказывания (отправитель, получатель, наблюдатель — по К.А. Долинину), так и внутритекстовых субъектов. И те, и другие могут иметь в тексте разную степень выраженности, определенности, персонализированности, близости или чуждости друг другу, авторитетности друг для друга и т.п., и все это находит выражение через языковые средства, которые коммуникативная грамматика помогает вскрыть и сделать явными не только для ученого, но и для «наивного» интерпретатора. Управление «видимостью – невидимостью» факта, которое является одним из важнейших принципов инфомационного воздействия и противодействия, находит здесь параллель в операциях с языковыми структурами, позволяющими сделать видимыми имплицитные компоненты или смыслы этих структур. Простейшим примером является анализ конструкций, в которых один из субъектов скрыт, сделан как бы «невидимым», например, получившее распространение в последнее время «Мне стыдно» (без указания на субъект перед которым стыдно) или регулярно поднимающийся манипулятивный вопрос, который несколько лет назад на сайте «Дождя» (иноагент) был сформулирован как «Нужно ли было сдать Ленинград, чтобы сберечь сотни тысяч жизней?» Манипулятивный характер вопроса основан на сокрытии в предикации «кто сдает что кому» второго субъекта — субъекта, который выступает в данном случае по умолчанию как готовый принять сдачу Ленинграда, «чтобы сберечь сотни тысяч жизней». Такая простая грамматическая операция, как превращение этого субъекта из невидимого в видимый, задает для получателя сообщения направление информационного поиска, который быстро и очевидно раскрывает манипулятивную сущность вопроса и приводит к установлению факта, который данный вопрос требует оценить, пропуская риторические статусы установления и определения. Еще одним типичным примером информационного воздействия, основанным на манипулировании субъектной структурой текста, является вопрос, который в формулировке опроса 2017 г. Левада-центра (иноагент) выглядел следующим образом: «Слышали вы о секретных протоколах к пакту о ненападении, подписанному в августе 1939 года между фашистской Германией и СССР (пакт Молотова — Риббентропа), предусматривавших раздел Польши и раздел сфер влияния в Европе?» https://www.levada.ru/2017/09/13/16612/ В этом вопросе совмещаются два типа информационного воздействия, связанного с субъектной структурой: 1) воздействие, как бы замкнутое только в данном высказывании, проявляющееся в нем без соотнесения с другими текстами (номинация одного из субъектов договора не ограничивается официальным названием государства, а включает прилагательное, несущее отрицательную оценку – фашистский); 2) воздействие, раскрытие которого требует выхода за пределы данного текста и запускает информационный поиск. В данном вопросе и других манипулятивных высказываниях на эту тему номинация «Польша» выступает как имя объекта, пассивно претерпевающего воздействие, лишенного субъектности; если же мы обратимся к другим дипломатическим текстам той эпохи, то обнаружим, что Польша выступает в них как активный и даже агрессивный субъект, нацеленный на расчленение территории СССР. Использование названия государства в локативном или в субъектном значении заложено в системе языка — придание выпуклости, «видимости» одному из значений и «невидимости» другому служит одной из техник информационного воздействия. Анализ субъектной структуры текста особенно важен при защите от информационной агрессии определенных типов субъектов-отправителей сообщения, например, субъекта-паникера, одной из любимых техник которого является использование нашей невнимательности к субъектной структуре высказывания (в частности, предъявление «тревожных фактов», субъект которых не может совершить действие, названное в предикате), а второй — обобщение субъекта («все уже паникуют, следовательно, паникуй и ты»). Коммуникативная грамматика предлагает, в свою очередь, технику изоляции субъекта-паникера через использование противопоставления «свой – чужой» и критический анализ сочетаемости субъекта и предиката в «тревожащих» суждениях. 
Долинин К.А. Стилистика французского языка. М., 1987. [Электронный ресурс]: http://philologos.narod.ru›dolinin/dolinin1987.htm

Репрезентанты опосредованной эвиденциальности в российских СМИ / Representatives of Mediated Evidentiality in the Russian Media

Опосредованная эвиденциальность; источник информации; лексические и синтаксические репрезентанты

Интерес лингвистов к эвиденциальности как грамматической / семантико-прагматической / текстовой категории возник в конце ХХ в. [Козинцева 2007; Падучева 2013], в настоящее время накоплен опыт описания данного явления на материале различных языков [Кобрина 2005]. Для информационного публицистического дискурса представляется несомненным как указание на источник информации, так и разграничение своего и чужого слова, при этом допустима и субъективная оценка передаваемой информации. В информационном дискурсе читатель имеет дело с косвенной (опосредованной) эвиденциальностью, благодаря чему перед ним возникает вопрос достоверности / недостоверности информации, высокой / низкой авторитетности источника, указанного автором публикации. К средствам выражения опосредованной (косвенной) эвиденциальности относят экспликацию источника информации и способы указания на получение информации: глаголы речи и ментальной деятельности, регистрирующие факт передачи информации («рамочныее предикаты разной семантики (знаю / известно; говорят, что…; думаю, считаю, полагаю, что… и др.)»); парантезы (вводные конструкции); главные части сложноподчиненных предложений с придаточным изъяснительным, которые функционально становятся метатекстовым средством; цитация; частицы мол, дескать, де, вряд ли как специализированные маркеры эвиденциальности. В основе опосредованной засвидетельствованности – наличие двух разных субъектов речи и двух временем: переход от чужой к своей речи [Никитина 2013: 71] Обращение к публикациям «Ведомостей о военных и иных делах, достойных знаний и памяти» (1703-1727) показывает, как формировалось указание на источник передаваемой информации. При этом необходимо учитывать и способы получения донесений о военных действиях (устные или письменные) и о политических событиях, что основано на переводе европейских источников. В выпусках газет этого периода информация подавалась по формуле: откуда и когда получена информация (ЇзЪ МЇЛАНА Генваря в I день; февраль; ИзЪ полскаго города элбинга) + точное / неточное указание на информирующее лицо (точное указание информатора: ПисалЪ кЪ царскому величеству генералЪ маеорЪ ностицовЪ, что …; Ібо наши за нїми до воротЪ гнали, полонянїки говорятЪ, что в рїгѢ лїшенїе есть хлѢбных запасовЪ… / неопределенно-личное предложение с косвенным указанием на информирующий субъект по местонахождению: ЇзЪ обозу прї рїгѢ пїшутЪ… / неопределенно-личный субъект: ГоворятЪ что законныи бракъ между первороднымъ принцомъ Арцура сафоиского и цесаря їосифа единородною дщерїю установить; Подтверждается о союзѢ Арцуря … [о субъектных нулях см: Никитина 2013]). Нужно отметить ограниченное количество рамочных глаголов (говорить, писать, ссылаться), появление именных словосочетаний в номинативе (известная ведомость) с указанием, от кого получено известие, например: От жителей вЪ венгровѢ живущихЪ, извѢстнаѧ вѢдомость, что сорокЪ литовскїе хоругви. … туда прошли… (1704). Случаи использования вставных конструкций для маркирования эвиденциальности единичны, например: Первое, не надлежало было, чтобЪ ордены давать за рюмками [как онЪ шлетца чта чінилЪ вЪ 8 день маія] прі которомЪ толко седмь человѢкъ офiцеровъ было, а не·всѢ (1714). В наши дни изменение информационного пространства, связанное с Интернетом, со скоростью передачи информации, с конфронтационными источниками сведений, требует экспликации достоверной информации с указанием источника. Требование к лаконизму информационного текста определяет структуру текста: краткие информационные сообщения выполняют функцию анонса (Cистемы ПВО сбили над морем у Севастополя беспилотник, сообщил губернатор города Михаил Развожаев в своем Telegram-канале) и сопровождаются гиперссылками на первичный источник (РИА Новости) с полным текстом публикации, в которой дается цитация с точным указанием информирующего субъекта: Владимир Путин назвал ее задачей «защиту людей, которые на протяжении восьми лет подвергаются издевательствам, геноциду со стороны киевского режима». Цитация не является единичной: далее вводная конструкция указывает на статус лица (По словам президента). Заголовок также выполняет функцию анонса, например: Финляндия раздумывает о передаче Украине танков Leopard 2: в назидание финнам напомнили об «Искандерах» под Выборгом. Если в заголовке в качестве источника информации указана страна, реакция на данную информацию выражена неопределенно-личным предложением (напомнили…), то в самой публикации приводятся разные по точности ссылки на источник передаваемой информации: После заявления президента Финляндии о скором вступлении в НАТО, целая дивизия боевых «Искандеров» была замечена автомобилистами недалеко от Выборга (пассивная конструкция) → Учитывая недавние заявления главы соседнего государства Саули Ниинистё о передаче Украине танков, ролик приобретает все большую актуальность, считает главред Лен-ТВ 24 Олег Черных. В случае использования неопределенно-личного предложения дается гиперссылка (рассказали - https://ivbg.ru/8297878-minoborony-rasskazalo-o-tekushhix-rezultatax-specoperacii-vs-rf-v-ukraine-da...), отсылающая к другому источнику: Ранее в Минобороны рассказали о текущих результатах спецоперации ВС РФ в Украине. Уже в первых печатных газетах опосредованную эвиденциальность можно рассматривать как текстовую категорию, но в современных российских электронных СМИ она пронизывает не только весь текст, но и расширяет его за счет гиперссылок, что отражает стратегию российских журналистов. 
Кобрина О. А. Категория эвиденциальности: ее статус и формы выражения в разных языках // Вопросы когнитивной лингвистики. № 1 (004). 2005. 
Козинцева Н. А. Типология категории засвидетельствованности // Эвиденциальность в языках Европы и Азии. СПб., 2007. 
Никитина Е.Н. Субъектные нули и перцептивный модус (К вопросу о выражении категории эвиденциальности в русском языке) // Вопросы языкознания. № 2. 2013. 
Падучева Е. В. Есть ли в русском языке грамматически выраженная эвиденциальность? // Русский язык в научном освещении. № 2 (26). 2013.

Стратегия построения текстов в двуязычных СМИ (на фоне китайского языка) / The strategy of constructing texts in bilingual media (against the background of the Chinese language)

В докладе рассматриваются тексты российских информационных порталов «ИноСМИ» и «ЭКД!» («Это Китай, детка!»), а также двуязычного журнала «Россия и Китай» за 2019–2022 гг. в сопоставлении с китайскими источниками СМИ. В зависимости от коммуникативно-прагматических целей пишущих на основе анализа соотношения прагмем и информем на уровне синтаксиса выявлены разные стратегий российских журналистов: на сайте «ЭКД!» привлечь внимание читателей и повысить развлекательность; в журнале «Россия и Китай» сформировать у русских читателей интерес и доброжелательное отношение к китайским реалиям при сдержанной экспликации собственных оценок; на портале «ИноСМИ» в полной мере передать субъективно-оценочное отношение китайского автора публикации к излагаемой информации.

Коммуникативная стратегия рассматривается как «план оптимальной реализации коммуникативных намерений, учитывающий объективные и субъективные факторы и условия» акта коммуникации [Михалева 2009: 45]. Источниками анализа являются русскоязычные тексты, имеющие соответствия на китайском языке, что позволяет провести их сопоставление: тексты информационных порталов «ИноСМИ» [https://inosmi.ru/geo_geo_china/], «ЭКД!» («Это Китай, детка!») [https://ekd.me/], а также двуязычного журнала «Россия и Китай» [https://owasia.org/projects/russia-and-china/] за 2019–2022 гг. 
Журнал «Россия и Китай» — современное политическое полижанровое издание, в котором представлены параллельные тексты на русском и китайском языках. Сайт «ЭКД!» направлен на освещение в русской аудитории новостей, связанных с Китаем, часто не политического, а бытового характера. В них работают исключительно русские авторы и редакторы, владеющие китайским языком, разбирающиеся в истории, культуре и современной ситуации в Китае. Портал «ИноСМИ» специализируется на переводе наиболее ярких и примечательных материалов зарубежных СМИ на русский язык. Все статьи являются аналитическими, и в каждой публикации дана ссылка на китайский источник. Обращение к информационному дискурсу предполагает не только комплексный анализ синтактико-стилистических особенностей текстов, но и выявление соотношения информем (единиц информативно-смыслового уровня текста) и прагмем (единиц прагматического уровня текста) [Болотнова 2012: 42-43, 156-157] на синтаксическом уровне. 
Проведенный анализ показал, что в публикациях журнала «Россия и Китай» (среднее количество слов — 2001, Среднее количество предложений в тексте — 88) широко используются прагмемы (5.7% при 94,3% информем), представленные конструкциями экспрессивного синтаксиса (парцелляцией, риторическим вопросом, вопросно-ответным комплексом, вставной конструкцией) и пунктуационным оформлением высказывания (вопросительный знак, многоточие и / или его комбинация с восклицательным и вопросительным знаками) в текстах аналитической статьи (их количество составляет 35.39% от общего числа публикаций), очерка, интервью, при этом информемы оформляются в публикациях информационного характера. Например, в аналитической статье прагмемой является парцеллированная конструкция, дополнительно оформленная восклицательным знаком и многоточием: Говоря медицинским языком, эта раковая опухоль украинского общественного сознания пустила метастазы настолько, что сегодня можно говорить как минимум о четвертой степени этого страшного заболевания. И без опытного хирурга обойтись уже было нельзя!.. Параллельный китайский текст: 说句医学术语，这个乌克兰社会认知的恶性肿瘤扩散之广，以至于今天，全国超过四分之一的地区染此恶疾。只有资深的外科医生才能割掉这个毒瘤! (РиК 2022. № 29: 3)
На сайте «ЭКД!» в рубрике «Последние новости» прагмемы отсутствуют как в заголовках, так и в текстах публикаций, а в рубриках «Истории» и «Статья недели» (среднее количество слов в тексте — 164, предложений — 15) отмечаются контрастные информемы (93,3%) в текстах публикаций и прагмемы (6,7%) в заголовках. Например, дистанционно размещенный парцеллят в заголовке: Китаянка 8 раз подавала на развод из-за психоза мужа. Безуспешно (ЭКД!, 22 апреля 2021 г.) Китайский текст: 女子连续8次提起离婚诉讼，结果还要付男方近20万元，婚还离吗？(Pengpaixinwen, 19 февраля 2021 г.) — в дословном переводе: Женщина 8 раз подряд подавала на развод, в итоге нужно заплатить мужу около 200 тыч. юаней. Надо ли разводиться? 
Для текстов портала «ИноСМИ» (среднее количество слов в тексте — 1086, предложений — 85) характерно использование прагмем (4,7% при 95,3% информем), представленных вопросно-ответным комплексом и восклицательным предложением. Например: китайский оригинал: 俄罗斯最知名的菜肴是什么?俄罗斯酸黄瓜! (WeChat, 29 октября 2022 г.) Перевод: Какое самое известное русское блюдо? Конечно же, соленые огурцы! (ИноСМИ, 29 декабря 2022 г.) 
Итак, малое количество синтаксических прагмем в новостных публикациях на русском языке (4,7–6,7%) соответствует цели информирования читателей. В то же время выявленные различия коммуникативно-прагматических целей авторов в разных источниках определяют различные стратегии российских журналистов в проанализированном материале: 1) в выпусках журнала «Россия и Китай», ориентированного как на российского, так и на китайского читателя, синтаксические прагмемы — средство экспликации авторской оценки и формирования доброжелательного отношения к реалиям двух стран; 2) для портала «ЭКД!» характерны подбор необычных новостных материалов, повышение развлекательности текста, на что ориентировано использование синтаксических прагмем; 3) тексты сайта «ИноСМИ» занимают срединную позицию, для русских авторов важна передача точки зрения китайского автора, поэтому экспликация субъективно-оценочного отношения автора публикации к излагаемой информации осуществляется путем сохранения в переводе синтаксических ресурсов, соответствующих интерактивности и диалогичности сайта. 
1. Болотнова, Н.С. Коммуникативная стилистика текста. Словарь-тезаурус. М., 2012. 384 с. 
2. Дементьев, В.В. Изучение речевых жанров: Обзор работ в современной русистике // Вопросы языкознания. 1997. № 1. С. 109–121.
3. Золотова, Г.А., Онипенко, Н. К., Сидорова, М. Ю. Коммуникативная грамматика русского языка. М., 2004. 544 с.
4. Михалева, О.Л. Политический дискурс: Специфика манипулятивного воздействия. М., 2009. 256 с.

О функциях тире в цепочке глагольных предикатов (на материале романа Г. Яхиной "Зулейха открывает глаза") / On dash functions in the chain of verb predicates (in the novel "Zuleikha opens her eyes" by G. Yakhina)

Предметом исследования является такая особенность пунктуационного оформления цепочки глагольных предикатов, как постановка тире перед одним или несколькими компонентами с союзом «и». Актуальность обращения к указанной особенности обусловлена тем, что знак тире выступает в качестве коммуникативно обусловленного знака [Шубина 2006: 139], функциональные возможности которого раскрываются в художественном тексте. 
Под цепочкой предикатов понимается ряд глагольных сказуемых в простом двусоставном предложении, относящихся к одному подлежащему. Вопрос об однородности сказуемых относится к числу дискуссионных. В частности, предлагается рассматривать предложения с глагольными сказуемыми как «переходные между простыми и сложными с разной степенью тяготения то к одним, то к другим, что определяется контекстуальными условиями» [Валгина 2003: 213—214]. Используемое в докладе понятие цепочка предикатов охватывает употребление глагольных сказуемых при одном подлежащем в различных контекстах. 
В справочной литературе по пунктуации использование знаков в обсуждаемых конструкциях рассматривается в разделе «Знаки препинания при однородных членах предложения», поскольку правила пунктуации ориентируются на широкое понимание однородности сказуемых. Постановка тире между однородными членами предусмотрена в следующих случаях: а) при пропуске противительного союза; б) при наличии союза для обозначения резкого и неожиданного перехода от одного действия или состояния к другому, например: Тогда Алексей стиснул зубы, зажмурился, из всех сил рванул унт обеими руками — и тут же потерял сознание (Б. Полевой) [Правила русской орфографии и пунктуации 2006: 220]. 
В романе Г. Яхиной «Зулейха открывает глаза» наблюдается существенное расширение диапазона использования тире в цепочке предикатов перед союзом «и». При этом можно выделить две функции тире: 1) смысловая функция — передача лексически не выраженного отношения между глагольными предикатами; 2) композиционная функция — упорядочение информации, передаваемой глагольными предикатами, включая выделение отдельных эпизодов в цепочке описываемых действий (ср. функциональное и текстовое тире у Н. Л. Шубиной [Шубина 2006: 141]). 
Лексически не выраженными отношениями в цепочке предикатов могут быть не только отношения, традиционно связанные с тире (например, отношения следствия и противопоставления при постановке тире в бессоюзном сложном предложении), но и отношения, которые пунктуационные правила связывают с двоеточием (отношения конкретизации и причинной обусловленности). Ср.: Зулейха не считает себя лентяйкой — и сейчас трет склизкие темные половицы… (следствие). – Дочери помогали исправно — не первый год стерегли до весны родительские припасы (конкретизация). 
Считается, что одна из основных функций тире — обозначение всевозможных пропусков; при этом подчеркивается, что речь идет не о пропуске слов вообще, а о пропуске структурных элементов предложения, например, пропуск членов предложения в неполных предложениях [Валгина 2004: 65]. Наблюдения над тире в цепочке предикатов в романе Г. Яхиной показывают, что речь может идти не только о грамматически обусловленных пропусках (например, отсутствие противительного союза в цепочке предикатов), но и об имплицитных смыслах, маркируемых с помощью тире. Например: На казанском заводе прусского фабриканта Дизе заказал по размерам стальной бак — и поставил его точно на предназначенный крутой уступ, гладко примазал глиной. Имплицитный смысл в данном случае мог бы быть выражен с помощью придаточной части. Ср.: Заказал стальной бак и, после того как его изготовили и доставили, поставил на крутой уступ. Имплицитный смысл может иметь и более сложное содержание, включающее переживания персонажа: За пятнадцать лет Зулейха проспала дважды – и запретила себе вспоминать, что было потом. В этом случае читатель может предполагать, с учетом широкого контекста, содержание имплицитного смысла, опосредующего значения компонентов цепочки предикатов. 
Смысловая функция тире проявляется, таким образом, в том, что использование этого знака отражает как широкий спектр смысловых отношений между глагольными предикатами, так и наличие опосредованных смысловых связей в цепочке предикатов. 
Упорядочение глагольных предикатов с помощью тире создает дискретное повествование путем разбиения цепочки на связанные в композиционном отношении отрезки. Например: Она подтягивает ночную рубаху к груди, чтобы не испачкалась в пыли, перекручивает, берет конец в зубы — и на ощупь пробирается между ящиками, коробами, деревянными инструментами, аккуратно переползает через поперечные балки. Постановка тире в таких случаях отражает отмеченную в литературе кинематографичность романа, тире становится знаком смены кадров. Например: Из вихря белых хлопьев высовывает морду темный конь, запорошенный снегом всадник наклоняется из седла к Муртазе, шепчет что-то на ухо — и через мгновение вновь растворяется в метели, словно его и не было. Заметим, что тире перед союзом встречается не только при обозначении резкого перехода от одного действия или состояния к другому, что предусмотрено пунктуационными правилами (см. пример выше), но и в ситуации, когда такого резкого и неожиданного перехода нет: Она стоит чуть поодаль, по пояс в снегу, обхватив корзину, — и смотрит, как Муртаза рубит. Здесь переход иного рода — переход от одного кадра к другому, соответствующий монтажному принципу повествования. 
Отмеченные особенности постановки тире в цепочке предикатов отражают многоплановую роль этого знака в организации художественного текста. 
1. Валгина Н. С. Современный русский язык. Синтаксис. М.: Высшая школа, 2003. 416 с. 
2. Валгина Н. С. Актуальные проблемы современной русской пунктуации. М.: Высшая школа, 2004. 259 с. 
3. Правила русской орфографии и пунктуации. Полный академический справочник / под ред. В. В. Лопатина. М.: Эксмо, 2006. 480 с. 
4. Шубина Н. Л. Пунктуация современного русского языка. М.: Издательский центр «Академия», 2006. 256 с.

Псевдотавтологическая фразеосхема с местоимением «такой» / A pseudotautological phraseoscheme with a pronoun takoj

Фразеологизированные синтаксические конструкции на основе тавтологии представляют собой яркое явление русского языка, преимущественно его разговорной стихии, которая отличается богатым арсеналом средств выражения модальных и субъективных смыслов. Повтор существительного в одинаковых или разных грамматических формах используется в ряде «фразеосхем» (Д. Н. Шмелёв): N1 как N1 (Дети как дети), N1 и N1(Школа и школа, ничего особенного), N1 есть N1 (Жизнь есть жизнь), N1 всем N5 N1 (Мать всем матерям мать!), N1 N5 (Дурак дураком), N1 так N1 (Работа так работа), N1 значит N1 (Экзамен значит экзамен), N1 всегда N1 (Женщина всегда женщина), N1 и в Африке N1 (Праздник и в Африке праздник) и др.Доклад посвящен сравнительно новой в языке, но активно используемой в интернет-коммуникации, конструкции N1 такие (-ой, -ая, -ое) N1: Девочки такие девочки; Питер такой Питер. Материал для исследования получен из Генерального интернет-корпуса русского языка (ГИКРЯ). Конструкция используется преимущественно в блогах, в хэштегах, в названиях сообществ, то есть в интернет-коммуникации, тяготеющей к экспрессии при экономии языковых средств. Активность данной модели обусловлена как ее значением, несколько отличающимся от значения сходных фразеосхем, так и наличием в составе слова такой, частотность употребления которого в современной речи отмечена многими исследователями [Саюткова, Воейкова 2010].Конструкция характеризуется новизной, она не отмечена в «Русской грамматике-80». Впервые (по нашим сведениям) данная конструкция описана в статье [Кротова, Пермякова 2017], в которой, однако, субстантивный компонент модели ограничен только существительными, называющими человека. В то же время материал ГИКРЯ демонстрирует семантическое разнообразие существительного.Значение фразеосхемы — приписывание предмету типичных, ожидаемых от него признаков. В основе оценочного значения конструкции лежит коннотативный потенциал имени существительного. В общее значении конструкции входят несколько составляющих: а) конвенциальное значение конструкции, основанное на типовом значении исходной свободной модели предложения, а также на значении постоянного компонента такой — гиперболизация или типизация признака; б) семантика именного компонента, его коннотативное значение, в том числе и фоновые знания; в) контекст или ситуация, позволяющие выявить прагматическое и оценочное значения. Поскольку исследуемый материал связан в основном с блогосферой, возможно учитывать и мультимедийность блога (картинки, фотографии, видеофайлы и др.). Экспрессивность конструкции заключается в том, что предмет получает не прямую оценку, а лишь указание на какие-либо коннотации, связанные с определяемым предметом. Значение конструкции Дети такие дети в некоторой степени синонимично значению фразеосхемы Дети есть дети. Значение обеих моделей можно отнести к «псевдотавтологии» (Ю. Д. Апресян), поскольку в них сообщается о качестве, свойстве предмета.Собранный материал демонстрирует разную частотность лексико-семантических разрядов существительного, что, возможно, не позволяет говорить о свободе наполнения конструкции. Наши наблюдения показали: а) наиболее частотными являются примеры, обозначающие человека (девочки, мальчики, мамочки и др.), животных (котики, пёсики и др.); б) менее активны неодушевленные существительные (лето, море, ночь, утро, работа и др.), в том числе отвлеченные (любовь, наука и др.); в) встречаются примеры с именами собственными (Америка, Сочи, Турция, Пушкин, Ленин и др.); г) единичные примеры включают конкретные существительные, лишенные оценочной семантики (колонны, могила и др.). Такие результаты могут быть объяснены потенциальным коннотативным значением существительного. Так, примеры с конкретными существительными (Колонны такие колонны, Дом такой дом; Посуда такая посуда) осмысляются адресатом на основе субъективных коннотаций. Можно предположить, что лексическое значение существительного не является ограничением, так как главную роль играет идиоматическое значение фразеосхемы. Основная функция данной фразеосхемы в речи – дать оценку, аксиологически категоризировать действительность.Особый интерес представляют используемые в фразеосхеме имена собственные (Москва, Сочи, Крым, Питер, Петербург, Россия, Америка, Пушкин, Достоевский, Ленин). Имя собственное сохраняет полную референтность в левой позиции и утрачивает ее в правой позиции, в которой на первый план выходят фоновые знания о предмете речи. Общеизвестные признаки могут быть связаны с предметным/вещным миром (Питер такой Питер. Питерские крыши. Исаакий в лесах), с состояниями (то снег, то солнце, то дождь, ну в общем питер такой питер), с пространственными/размерными характеристиками, с типичными привычками и поведением.Исследуемый материал дает основание говорить о новой псевдотавтологической фразеосхеме, обладающей признаками воспроизводимости, идиоматичности, экспрессивности. Отметим ее преимущественное использование в интернет-коммуникации, тяготеющей к экспрессии и поиску новых форм. Основным значением конструкции является оценка, заключающаяся в категоризации / типизации предметов и их свойств и опирающаяся на коннотативное значение существительного. 
Сатюкова Д. Н., Воейкова М. Д. Особенности функционирования местоимения такой в устной разговорной речи // Acta Linguistica Petropolitana. Труды института лингвистических исследований. 2010. Т. 6. № 2. С. 184–224.
Кротова А. Г., Пермякова Т. Н. "Фразеологизмы такие фразеологизмы": фразеосхемы в интернет-коммуникации // Русский язык в Интернете: личность, общество, коммуникация, культура. М.: РУДН. 2017. С. 238–244.

О безличном предложении с глаголом «дышаться» в значении расположенности субъекта к действию/состоянию / About the Impersonal Sentence with the Verb «To breathe» in the Meaning of the Location of the Subject to the Action/State

Аннотация: В данной работе проанализирован частный случай выражения безличным предложением значения расположенности к действию: главный член предложения выражен глаголом

1. Модель глагола в безличной форме+датив 
Рассмотрение данной модели представлено в исследовании Ю.Д. Апресяна, который анализировал предложения типа Мне (хорошо) работается [Апресян, 2006] и признал данную модель непродуктивной, указав на ограниченность круга глаголов, семантика которых позволила бы создать предложение такого рода. В исследованиях Ю.П. Князева [Князев, 2011] и др. данная конструкция названа безличным модальным пассивом: её категориальный признак – внутренняя модальность желательности / возможности; исходное подлежащее маркируется дативом; предикат — постфиксом -ся; в конструкцию чаще всего включается отрицательная частица «не». В работе А.Б. Летучего [Летучий, 2014] позиция оценочного атрибута признаётся необязательной. На основании общности предполагаемых исходных конструкций (Я не могу работать) позиционируется сходство безличного и личного модального пассива, выделяется промежуточная категория, где экспериенцер не выражен. Большая часть работ последних лет посвящена опыту сопоставления особенностей функционирования конструкций в южнославянских языках. В данной работе проанализирован частный случай выражения безличным предложением значения расположенности к действию: главный член предложения выражен глаголом дышаться. Критерии анализа: частотность употребления, формы, выражающие значение расположенности к действию, способы репрезентации субъекта действия, семантические особенности в поэтических и прозаических текстах.
2. Глагол дышаться как средство выражения значения расположенности к действию
Возможность функционирования и сочетаемости модели дышаться + датив рассмотрена на материале основного, поэтического и художественного подкорпусов НКРЯ, выявлено более 870 примеров, отвечающих критериям анализа. Модель дышаться+датив относится к ядру значения расположенности к действию. По данным словаря А.А. Зализняка [Зализняк, 2003], в анализируемую конструкцию за редким исключением вступают: а) глаголы, не содержащие в своём составе возвратного компонента -ся/-ся; б) глаголы с семантикой психофизического состояния субъекта или приобретающие её в определённом контексте. Глагол дышаться соответствует всем указанным условиям. В толковых словарях в описание данного глагола дается так: ДЫШАТЬСЯ — несов. неперех. 1. безл. О процессе дыхания [дыхание I 1.]. 2. перен. безл. О наличии каких–либо условий для жизни. (Современный толковый словарь русского языка Ефремовой, 2000). Наличие возвратности вне значения расположенности к действию возможно только у глагола совершенного вида надышаться — ‘вдоволь подышать, вдохнуть много чего-н.’
3. Глагол дышаться в поэтических текстах и в художественной прозе (рассказ, роман и повесть)
 Анализ употребления глагола дышаться в нарративном контексте показывает, что глагол может означать: а) характеристику физического состояния: …когда нам будет дышаться легче, когда мы будем почти здоровы…; б) характеристику психологического, эмоционального состояния: …ему в Сталинграде легко дышалось; в) характеристику психофизического состояния: …дышалось легко, но радости не было. В значении психофизического состояния глагол дышаться употребляется в сочетании с такими распространителями, как легко (340 примеров), свободно (128 примеров), вольно (48 примеров) и пр. На основании значения данных распространителей можно сделать вывод о том, что при выражении психофизического состояния глагол дышаться выступает в переносном значении ‘о наличии каких-либо условий для жизни’. Датив является формой косвенного выражения семантического субъекта в 4 случаях: 1) выражен местоимением 3-го лица / именем существительным: …ей легко живется, легко дышится; 2) местоимением 2-го лица: …там тебе будет легко дышаться; 3) местоимением 1-го лица: Там мне «дышится», «любится» и «пишется»; 4) семантический субъект не представлен в форме датива: а) но подразумевается контекстом: Дышалось здесь легко и мыслилось просторно; б) не вычисляется из контекста, т.к. имеет обобщённое значение: В Москве дышалось легче, чем в Петербурге… В поэтических текстах последняя форма является наиболее частотной (46 из 152 примеров), а в прозаических текстах она находится на втором месте (134 из 442 против 174 примеров, в которых лицо эксплицировано). Это расходится с общей картиной употребления возвратно-производных безличных глаголов: данная форма является самой малочисленной подгруппой безличных предложений со значением расположенности к действию, употребляющихся в поэтическом дискурсе. Однако в случае с глаголом дышаться значение ‘о наличии каких-либо условий для жизни’ регламентирует общечеловеческий характер высказываний. Для художественной прозы на первый план выходит значение характеристики физического состояния (271 пример из 442), в связи с чем частотность употребления обобщённых высказываний снижается. 
4. Выводы
 Глагол дышаться обладает рядом особенностей, связанных с наличием переносного значения, для которого характерны специфические средства репрезентации в контексте: а) специализированные распространители конструкции свободно, вольно; б) изменение основного способа косвенного выражения семантического субъекта в художественных текстах; в) регламентированный переносным значением общечеловеческий характер поэтического высказывания.
1. Апресян Ю. Д. Основания системной лексикографии // Языковая картина мира и системная лексикография. — М., 2006. 
2. Зализняк А. А. Грамматический словарь русского языка: Словоизменение. 4-е изд., испр. и доп. — М., 2003 
3. Князев Ю. П. Пассивные и пассивоподобные возвратные конструкции с глаголами совершенного вида в русском языке // В. С. Храковский и др. (ред.). Международная конференция, посвященная 50-летию Петербургской типологической школы: Материалы и тезисы докладов. СПб.: Нестор-История, 2011. — С. 94—99. 
4. Летучий А. Б. Между пассивом и декаузативом: русские модальные пассивы // Acta Linguistica Petropolitana. Труды Института лингвистических исследований. Том X. Часть 3. — СПб., 2014. – С. 365—395.

Стилистические особенности группы отымённых релятивов сравнительной семантики

Доклад посвящен выявлению стилистических особенностей группы отымённых релятивов, выполняющих предложную функцию и построенных по одной модели – ПО + N3. Автор устанавливает связь этих единиц на уровне семантики, но также показывает их различия в стилистическом плане. Исследование проводилось на основе подборки фактов из Национального корпуса русского языка [1]. Отмечается активность использования релятива ПО ТИПУ в устном и медиадискурсе. В таких примерах ПО ТИПУ реализует семантику подобия, то есть один объект сравнения уподобляется второму: Ассоциация в чем-то устроена по типу нашей Академии наук [Главный онколог Москвы стал почетным членом Ассоциации хирургов в США // РИА Новости, 2020.06]; В апреле стало известно, что Минпросвещения занимается разработкой отечественного видеосервиса по типу Zoom [Минпросвещения объявило о создании аналога TikTok для школьников // Vesti.ru, 2020.09]. В художественном и публицистическом дискурсе также частотно употребление релятива ПО ТИПУ: Бунтари-одиночки, изгои по типу Модильяни, сами собой перевелись, их заменили аккуратные, обеспеченные, социально адаптированные люди [М. К. Кантор. Одного достаточно (2011)]; Кириллица была очень тонким приспособлением ― в ней в целом сохранена внутренняя система глаголицы, однако глаголические буквы были заменены новыми по типу греческих, да и дополнительные буквы для обозначения специальных славянских звуков стилизованы под греческие [Елена Сергеева. Происхождение Кириллицы // «Пятое измерение», 2003].
Отымённый релятив ПО ОБРАЗЦУ чаще употребляется в газетном дискурсе, в контекстах, когда речь идет о наличии сходства между двумя объектами, событиями, явлений или процессами: Европейская олимпиада по физике проводится с 2017 года по образцу Азиатской и Иберо-Американской физических олимпиад, - передает РИА Новости [Российские школьники взяли пять медалей физической евроолимпиады // Vesti.ru, 2020.07]; Она [«Волга»] была разработана под руководством Сергея Королева по образцу немецкой ракеты Фау-2 [День 10 октября в истории // Парламентская газета, 2020.10]. Для релятива ПО ПРИНЦИПУ характерна научно-популярная и медийная сфера функционирования: Ружич сообщил, что муниципалитеты по всей стране будут поделены по принципу светофора на красные, жёлтые и зелёные [Сербские школьники начнут учебный год в обычном формате // Парламентская газета, 2021.08]; По общему порядку эти учреждения должны предоставлять гражданам государственные услуги по принципу «одного окна» [Криптокабин на всю Россию пока не хватает // Парламентская газета, 2021.12]. ПО АНАЛОГИИ С тяготеет к научному дискурсу, что связано с семантикой базового слова аналогия, что означает ‘сходство’. Подборка фактов с данным релятивом наиболее репрезентативна, поскольку выборка проводилась и на основании других баз данных, в частности ресурса «Элементы» [3]. Например: Можно было бы попробовать, по аналогии с плазмой, использовать для создания пузыря короткий сгусток-драйвер, а не вспышку жесткого рентгена, но, увы, внутри вещества этот сгусток не будет достаточно стабильным [Игорь Иванов. Готовится эксперимент по сверхбыстрому ускорению электронов в углеродных нанотрубках // Элементы. 21.07.2017]; Но ничто нас не заставляет думать, что вся материя, находящаяся в мировом пространстве, должна светиться, скорее наоборот: по аналогии с земными явлениями можно предположить, что светящаяся материя во Вселенной является исключением [2]. В языке газет также частотно употребление релятива ПО АНАЛОГИИ С: Звание «Земский работник культуры», по аналогии с «земским врачом» и с «земским учителем», расширяет систему льгот и поощрений для специалистов в сфере культуры, работающих на селе и в малых городах [В Совфеде оценили расходы на программу «Земский работник культуры» // Парламентская газета, 2021.09]. В двух последних примерах релятив входит в состав сравнительного оборота и обособляется запятыми, что подтверждает семантику сравнения данной группы отымённых релятивов, построенных по модели ПО+N3. В целом можно сказать, что прослеживается преобладающая тенденция функционирования релятива ПО ТИПУ в устном разговорном дискурсе, тогда как звенья этого синонимического ряда чаще реализуются в письменной речи, а именно в публицистической и научной сфере. Интересны наблюдения над пунктуационным оформлением каждого релятива в соотнесении с его сферой функционирования. Как правило, употребление релятива в составе обособленного сравнительного оборота обнаруживаем в художественных и публицистических текстах. Литература: 1. Национальный корпус русского языка [Электронный ресурс]. URL: http://www.ruscorpora.ru (дата обращения: 15.01.2023). 2. Наука и жизнь, Наука и жизнь в начале XX века. Ноябрь 2015 №11. Тёмная материя [Электронный ресурс]. URL: https://www.nkj.ru/archive/articles/27305/?sphrase_id=5230893 (дата обращения: 15.01.2023). 3. Портал о фундаментальной науке «Элементы» [Электронный ресурс]. URL: www.elementy.ru (дата обращения: 15.01.2023).

Надписи на иконах XII–XIV вв. из собрания Гос. Русского музея как лингвистический источник / Inscriptions on icons of the XII–XIV centuries from the collection of the State Russian Museum as a linguistic source

Древнерусский язык; иконные надписи; палеография; текстология; проблема атрибуции

К памятникам некнижной письменности, помимо эпиграфики и берестяных грамот, относятся и надписи на древнерусских иконах, в том числе фрагменты из Ветхого и Нового Заветов и житий изображаемых святых. Такие тексты нечасто становятся предметом лингвистического изучения. В исследованиях искусствоведов эти надписи привлекают внимание прежде всего с т. з. палеографии, что немаловажно для определения датировки живописи в целом. Однако комплексный палеографический и графико-орфографический, а в случае цитирования богослужебного или житийного текста и текстологический анализ может уточнить не только датировку, локализацию той или иной иконы, но и определить связи мастера-писца с определенной текстологической традицией. Исключение составляют обстоятельная монография М.Г. Гальченко [Гальченко 1997], в которой представлено детальное палеографическое и лингвистическое исследование надписей на 22 иконах из разных государственных музейных собраний — Государственной Третьяковской галереи, Государственного Русского музея, Музея древнерусского искусства им. Андрея Рублева. Иконным надписям посвящены также кандидатская диссертация и статья Н.А.Замятиной [Замятина 1997: 150–159; Замятина 2002] и статья М.А. Бобрик [Бобрик 2022: 244–254]. Предметом нашего исследования являются надписи на древнерусских иконах XII–XIV вв. из собрания Отдела древнерусского искусства Государственного Русского музея для готовящегося Каталога древнерусских икон (рук. И.А.Шалина) [2]. В докладе рассматриваются надписи на иконах «св. Никола в житии из с. Любони», «св.Никола с житием из с. Большие Соли под Ярославлем», «св.Николай Чудотворец с житием, Василием Великим и Феодором Тироном» из с. Виделебье», «Введение во храм», Новгород (?), из Троицкой ц. села Кривое Архангельской обл.», «св. Никола Зарайский с житием. с.Теребушки. XV в. (?)», «св.Никола с житием. Из собр. Репникова. 2-ая половина XIV в.», «св. Никола» из новгородского Свято-Духова монастыря. Надписи на иконах можно распределить по нескольким категориям: 1) именные, т. е. обозначения Христа, Богоматери, пророков, святых, 2)названия иконных композиций (напр. «Воскресение\Сошествие во ад», «Успение пресв. Богородицы», «Введение во храм», «Рождество христово» и т. д., 3) комментарии к изображению, напр., «ст҃го Гергиѧ пъськають мецемъ», «ст҃го Гергиѧ всадиша в темницю» («Чудо Георгия о змие» с житием. Начало XIV в. Новгород. Из собрания М.П.Погодина. ГРМ), 4) цитаты на свитках и раскрытых страницах книг. Особый раздел составляют надписи, сообщающие об обстоятельствах и времени создания иконы, имена мастеров-живописцев, заказчиков, вкладные, дарственные, владельческие записи, а также сообщающие о реставрациях и поновлениях икон. В основном такие надписи относятся к более позднему времени и многие из них раскрыты в процессе современной реставрации иконы. В докладе более подробно характеризуются надписи на иконе «св. Никола» из новгородского Свято-Духова монастыря. Одним из важных выводов исследования надписей на иконах новгородского происхождения является вывод о том, что при скупости данных в них, тем не менее, можно найти следы отражения живых диалектных черт и использования элементов бытового письма, например, в орфографии имен святых, что зачастую позволяет уточнить локализацию иконы. Сопоставление палеографических данных надписей с палеографией почерков рукописных книг того же времени, на которые ориентировался писец-иконописец, позволяет в ряде случаев пересмотреть искусствоведческую датировку надписи. Еще один немаловажный аспект изучения нашего материала — это проблема отождествления, на основе палеографического и лингвистического анализа, иконописца–художника и автора надписей. 
Бобрик М.А. Евангелие на иконе «Спас на престоле» из новгородского села Крестцы как свидетель бытования Библии в Древней Руси // Русский язык в научном освещении. 2022. № 1 (43), С. 244–254 
Гальченко М. Г. Надписи на древнерусских иконах XII-XV вв.: Палеографический и графико-орфографический анализ.М., 1997. 
Замятина Н.А. Из истории изучения иконных надписей // Вопросы языкознания. 1997. №2 С. 150–159. 
Замятина Н. А. Текстологический анализ русских иконных надписей. Дисс. канд. наук. М. ИРЯЗ. 2002 
 [1] Исследование выполнено за счет гранта Российского научного фонда (проект № 19-18-00352) «Некнижная письменность Древней Руси XI–XV вв. (берестяные грамоты и эпиграфика): новые источники и методы исследования», предоставленного НИУ ВШЭ (Москва) [2] Приношу сердечную благодарность заместителю Генерального директора Государственного Русского музея по учету, хранению и реставрации музейных ценностей ГРМ О.А. Бабиной и ведущему научному сотруднику Отдела древнерусского искусства ГРМ И.А. Шалиной за предоставленную возможность работать с этим материалом.

О фонологических и фонетических факторах перехода /ky, gy, xy/ > /k’i, g’i, x’i/ в русском языке / On the phonological and phonetic factors of transformation /ky, gy, xy/ > /k’i, g’i, x’i/ in Russian

Ключевые слова: древнерусский язык; восточнославянская историческая диалектология; историческая фонология; заднеязычные согласные; палатализация

Так называемый переход псл. *ky, *gy, *xy > k’i, g’i, x’i происходил в восточнославянских диалектах в древнерусский период, а также в части западнославянских языков, однако в некоторых из последних (например, в польском и нижнелужицком), он не затронул сочетания *xy. В настоящем докладе речь пойдет только о древних восточнославянских диалектах.
Причины и механизм древнерусского перехода остаются одной из интригующих и до сих пор не решенных проблем восточнославянский исторической диалектологии, хотя существует много попыток объяснить ее решение. Главная трудность состоит в том, что невозможно совместить в рамках одного процесса палатализацию заднеязычного (велярного) и изменение ряда следующего за ним гласного заднего ряда *у, т. е. трактовать переход ky, gy, xy > k’i, g’i, x’i чисто фонетически, как это делал А. А. Шахматов в «Очерке древнейшего периода истории русского языка» (1915) и некоторые его последователи например Н. ван Вейк [Wijk 1937]). Возникновение фонологии привело к появлению гипотез, объясняющих переход с фонологических позиций [Jakobson 1929/1962; Касаткин 1965; Тимберлэйк 1978] или комбинирующих фонологические и фонетические факторы (Р. И. Аванесов (1947), С. В. Князев [Князев 2006]), однако ни одна из них не представляется убедительной именно в фонологическом отношении. 
После Шахматова почти все объяснения перехода ky, gy, xy > k’i, g’i, x’i — уже фонологические в своей основе — стремятся так или иначе учитывать состояние фонологической системы древнерусского языка соответствующего периода. При этом все они базируются на двух предположениях, обоснованность которых обычно не подвергается сомнению, а именно, что обсуждаемый переход является следствием возникновения корреляции согласных по твердости/мягкости и/или связанным с ним превращением в аллофоны одной фонемы прежде самостоятельных фонем /y/ и /i/. Однако оба эти предположения, в особенности второе, которое является ключевым, представляются весьма сомнительными, а основанные на них объяснения перехода ky, gy, xy > k’i, g’i, x’i – либо маловероятными, либо вовсе неубедительными.
Поскольку изменение ky, gy, xy > k’i, g’i, x’i не поддается объяснению как чисто фонетическое, но вместе с тем не может рассматриваться как результат возникновения корреляции согласных по твердости/мягкости и/или сопутствующей ей утраты фонематической самостоятельности /у/, следует предположить, что за ним скрывается несколько (как минимум два) внутренне связанных, но не одинаковых по своему механизму изменений, происходивших неодновременно. Можно предположить, что триггером для обсуждаемого «перехода» стали результаты и некоторые косвенные следствия праславянских палатализаций, прежде всего второй, которые привели к утрате сочетаний заднеязычных согласных с фонемой /і/ в большинстве древних восточнославянских диалектах (исключение – древний новгородско-псковский диалект).
Судя по всему, «переход» ky, gy, xy > k’i, g’i, x’i в русском языке был многоэтапной и многофакторной трансформацией, в рамках которой – если ее рассматривать как единый процесс – следует выделить три разных изменения. На первом этапе происходило синтагматическое фонологическое изменение – замена фонемы /y/ фонемой /i/: ky, gy, xy > ki, gi, xi, т.е. /y/ заменялось на /i/ после заднеязычных в конкретных словах, где были такие сочетания. Главным фактором этой замены было наличие синтагматической «пустой клетки», возникшей после второй палатализации. Раньше всего переход ky, gy, xy > ki, gi, xi происходил в протоукраинских говорах, в которых, как полагают многие историки языка, не сформировалось противопоставление палатализованных и непалатализованных фонем перед гласными переднего ряда /і/ и /е/, но достаточно последовательно осуществилась вторая палатализация. Показательно, что, как показывает материал памятников, в древненовгородском диалекте изменение ky, gy, xy > ki, gi, xi задержалось, видимо, именно потому, что в нем вторая палатализация не произошла и соответственно сохранились сочетания ki, gi, xi, т. е. не возникла синтагматическая «пустая клетка». На втором этапе произошло собственно фонетическое — аллофонное — изменение: автоматическая аккомодация заднеязычных согласных в новых сочетаниях к следующему за ними гласному переднего ряда /i/. В процессе этого изменения у /k, g, x/ появились палатализованные аллофоны [k’, g’, x’]. Третий этап «перехода» представляет собой парадигматическое изменение — фонологизацию этих палатализованных аллофонов и включение новых фонем /k’, g’, x’/ в мягкостную корреляцию.
Таким образом, трансформация /ky, gy, xy/ > /k’i, g’i, x’i/ в русском языке представляла собой три последовательно происходивших, но различных по своей фонологической сущности изменения: 1) фонологическое синтагматическое – замену фонемы /y/ фонемой /i/, что отражалась на письме; 2) аллофонное – аккомодацию заднеязычного к следующему за ним /i/, что на письме не отражалось; 3) фонологическое парадигматическое — фонологизацию палатализованных аллофонов заднеязычных и включение их в корреляцию по твердости/мягкости (на письме тоже не отражалось). 
1. Касаткин Л. Л. К истории задненёбных фонем в русском языке // Вопросы языкознания. 1965. № 2. С. 66–72.
2. Князев С. В. Изменение [кы, гы, хы] в [к’и, г’и, х’и] // Князев С. В. Структура фонетического слова в русском языке: синхрония и диахрония. М., 2006. С. 199–205.
3. Тимберлэйк А. К истории задненебных фонем в севернославянских языках // American Contributions to The Eighth International Congress of Slavists, Zagreb and Ljubljana, September 3–9, 1978. Vol. 1. Linguistics and Poetics. Ed. by Henrik Birnbaum. Columbus, Ohio. Slavica Publishers, Inc. 1978. P. 699–726.
4. Jakobson R. Remarques sur l'évolution phonologique du russe comparée à celle des autres langues slaves (1929 г.) // Jakobson R. Selected writings. I: Phonological studies. The Hague, 1962. Pp. 7–116.

Судьба инфинитивных конструкций с глаголами имѣти и хотѣти в позднесреднерусской письменности / The fate of infinitive constructions with the verbs имѣти and хотѣти in late Middle Russian written language

Работа посвящена исследованию семантики и дистрибуции перифрастических инфинитивных конструкций с глаголами имѣти и хотѣти в позднесреднерусской письменности. Эти конструкции встречаются в древнерусских текстах начиная с первых письменных источников, а традиция их употребления связана с первым южнославянским влиянием (ср. грамматикализацию обеих перифраз в рамках единой парадигмы будущего времени в болгарском языке). Однако дальнейшая эволюция этих конструкций в русской письменности происходила по внутренним законам, уже не зависевшим от южнославянских образцов. Особенности функционирования конструкций с имѣти и хотѣти в памятниках древнерусского и раннесреднерусского периодов, а также в старославянской письменности достаточно хорошо изучены (ср. работы Э. К. Мустафиной, И. С. Юрьевой, М. Н. Шевелевой, А. А. Козлова и др.). В частности, в работах М. Н. Шевелевой [Шевелева 2019] показано, что конструкции с имамь выражали прежде всего внешнюю (т.н. онтологическую) необходимость, тогда как обороты с хочу (хощу) — проспективное значение и близкое к нему модальное значение внутренней необходимости. При этом ситуация в позднесреднерусской письменности — т.е. непосредственно перед разрушением старой системы и переходом к новой в эпоху формирования литературного языка нового типа — практически не подвергалась исследованию. Настоящая работа нацелена на преодоление данной лакуны. Обращение к источникам этого периода, предшествовавшего утрате перифрастических форм с глаголами имѣти и хотѣти, позволит полностью реконструировать пути семантической эволюции данных форм. Материалом для исследования послужили тексты второй половины XVII в. в объеме старорусского корпуса Национального корпуса русского языка, которые включают более 8 млн словоупотреблений из текстов различной жанровой и диалектной принадлежности. В качестве дополнительного источника привлекались данные картотеки Словаря русского языка XI–XVII вв. Исследования по данной проблематике на материале больших корпусов текстов в исторической русистике до сих пор не предпринимались. Материал источников показывает, что в позднесреднерусский период мы имеем дело с двумя конкурирующими конструкциями, использующими разные формы презенса от глагола имѣти: имамь и имѣю. Если в ранний период конструкция с имѣти испытывала влияние церковнославянских образцов, то в позднесреднерусский период на нее оказывала влияние польская конструкция с глаголом meć [Moser 1998: 330‒335]. Перифразы с имамь и имѣю имели широкий спектр значений в области модальности, включавший как исконное значение онтологической необходимости, так и значения деонтической необходимости, эпистемической необходимости и даже значения намерения и типичного действия в прошлом. Конструкции с разными вспомогательными глаголами практически не различались семантически, однако имели различную дистрибуцию в источниках: первая конструкция, по-видимому, воспринималась как более архаичная церковнославянская, вторая — как ее более модернизированный европеизированный вариант, ср.: Отныне же всегда имеет сердце мое в покое пребывати, егда красную узрю жену Астины венец носящую [Артаксерксово действо (1672)]; Тебе служити имут прекраснейшая всех жен. [Артаксерксово действо (1672)]. В позднесреднерусский период под влиянием польского языка инфинитивная конструкция с глаголом имѣти также приобрела возможность употребляться со вспомогательным глаголом в прошедшем времени, калькируя при этом семантику польской перифразы [Hansen 2001: 392]: но естли б имела еще старая глава моя узрети, что Есфирь мою царицею обирати будут [Артаксерксово действо (1672)]. Конструкции с глаголом хотѣти не приобрели такого широкого спектра модальных значений, как конструкции с имѣти: они, помимо своего исконного значения желания и намерения, вплоть до конца XVII в. продолжали широко употребляться в значении близкой возможности, в т.ч. в сочетании с неодушевленным субъектом, ср.: В том пристанище Святаго Петра наехали мы филюгу, которая хочет иттить до Малтийскаго острову. [Путешествие стольника П. А. Толстого по Европе. 1697–1699 (1699)]. В этом значении хотѣти мог употребляться в форме презенса, причастия и прошедшего времени. В редких случаях была возможна контекстуальная утрата значения близкой возможности и выражение чистой референции к будущему, ср.: Царь… рече им: «Верныи послы! Хотите ль вы веровати нашимъ идоломъ и угодником, Рахлию и Бахмету?» [Сказание о царе Василии Константиновиче (конец XVII–начало XVIII в.)]. Однако таких примеров чрезвычайно мало, что не позволяет говорить о дальнейшей грамматикализации этой конструкции. У перифраз с хотѣти и имѣти отчетливо выделяется семантическая зона, в которой их семантика пересекается: обе конструкции в письменности конца XVII в. могут выражать значение намерения, возможности и необходимости, однако контекстуальные условия для развития такого рода значений являются различными. 
Шевелева М. Н. К проблеме грамматической семантики конструкций типа имать быти vs. хочеть быти в ранних восточнославянских текстах // Русский язык в научном освещении. 2017. № 2 (34). C. 194–218. 
Hansen B. Das Modalauxiliar im Slavischen. Grammatikalisierung und Semantik im Russischen, Polnischen, Serbischen/Kroatischen und Altkirchenslavischen. (Slavo-linguistica 2). München: Verlag Otto Sagner, 2001.
Moser M. Die polnische, ukrainische und weißrussische Interferenzschicht im russischen Satzbau des 16. und 17. Jahrhunderts. Frankfurt/Main etc.: Peter Lang, 1998.

Система времен в тексте «Жития митрополита Петра» в редакции митрополита Киприана / The system of times in the text of "The Life of Metropolitan Peter" in the edition of Metropolitan Cyprian

«Житие митрополита Петра» (далее ЖМП) — агиографический памятник XIV века. Текст ЖМП представляет собой жизнеописание выдающегося церковно-государственного деятеля, сыгравшего значительную роль в возвышении Москвы среди других русских городов. Петр был митрополитом Киевским и всея Руси с 1308 по 1326 гг. В первоначальной Краткой редакции ЖМП является самым ранним памятником московской агиографии. Позже на основе Краткой редакции митрополитом Киприаном была выполнена доработка текста и создана Пространная редакция. Изучение ЖМП представляет научный интерес в связи с тем, что митрополит Петр сыграл значительную роль в становлении Москвы как столицы Русского государства. Кроме того, описание языка памятника представляет особую значимость, поскольку техника перевода митрополита Киприана, несмотря на обилие научных работ о деятельности книжника, остается малоизученной. Из списков Киприановской редакции ЖМП изданы немногие: Харьковский список издан Р.А. Седовой, при этом текст в списке передан в упрощенной орфографии. Б.М. Клоссом опубликован список ГИМ, собр. Чудова монастыря. Нами были проанализированы списки ЖМП XV в. (ГИМ, собр. Чудова монастыря 221, 20-е гг. XV в.; ХГНБ, Минея служебная на декабрь 816281, XIV–XV в.; РГБ, собр. Ундольского 1296, сборник вт. пол. XV в.; РГБ, собр. Ундольского 560, сборник вт. пол. XV в.; РНБ, Кир.–Бел. сп. 786/1043, сборник XV в.). Редакция ЖМП в выбранных списках довольно устойчива, языковые разночтения в них относятся к бытованию текстов, то есть появляются в результате переписывания. Таким образом, мы можем сделать вывод, что текст на протяжении всего XV в. достаточно стабилен. Особого внимания заслуживает изучение языка, на котором написан текст ЖМП. Обратимся к описанию временных форм, используемых в рукописях. В качестве основных форм прошедшего времени используются аорист и имперфект. Самой частотной в тексте ЖМП является форма аориста (209 употреблений): на том же убо сборe и азъ со иными святители бых, в том же свитьцe изьвержениа его подписах; … от оного часа болeзни оны нестерпимыа престаша, и в малeх днехъ Царьствующаго града изыдох и, Божыимъ поспeшениемъ и угодника Его, приидох и поклонихся гробу его чюдотворивому. При этом отметим, что в разговорной речи этого времени, где расширялись функции перфекта, аорист утрачен. Он закрепляется в книжно-литературном языке. Аорист в форме 2 л. ед. ч. в тексте не встречается, что, по видимому, позволяло автору избежать омонимии форм 2 и 3 лица. Имперфект в тексте ЖМП употреблен 61 раз, например: …о семъ убо немала печаль бяше родителем, немалу же тщету се вмeняаше себe и учитель его; … и нужу велику кораблеви творяху, и влъны великы двизахуся. Отметим, что эта временная форма была утрачена в разговорной речи к началу письменного периода, раньше аориста, но встречалась в книжных текстах. Способ образования данной формы в рассмотренных списках соответствует грамматической языковой норме. Нередко в качестве сказуемого в тексте выступает и причастие прошедшего времен (75 употреблений): таковое бо видeние Горонтии видeвъ и словеса услышавъ от честнаго и славныя Пречистыа образа; Преподобному же отцу нашему Петру море достигшу, таже и на ином мeстe въ корабль вшедшу и тому же Царюграду поплувшю. Важной особенностью текста является ограниченное употребление форм перфекта: эта форма зафиксирована в тексте лишь во 2 л. ед. ч. (8 употреблений), преимущественно в прямой речи. Перфект выступает в данной функции согласно традиционному пониманию этой категории, согласно которой он обозначает «отнесенное к настоящему времени состояние, являющееся результатом совершенного в прошлом действия» [Борковский, Кузнецов 2006: 260]. Таким образом, в ЖМП используется парадигма прошедшего времени, в которой во всех лицах и числах, кроме 2 л. ед. ч., употребляется аорист. Во 2 л. ед. ч. употребляется перфект. Формы плюсквамперфекта также редки в тексте и встречаются лишь в 3 л. ед. ч. (6 употреблений). Плюсквамперфект используется в текстах списков в значении «давнопрошедшего» времени и образуется с помощью имперфектной формы глагола быти и причастия на –л: …ю же бe своею рукою отець нашь Петръ написалъ и Максиму принеслъ. Отметим также, что для описания событий прошлого в тексте ЖМП частотно использование настоящего исторического времени: и съплетаетъ ложьная и хулная словеса, и посылает во Царьствующыи градъ къ святeишему и блаженому патриарху Афанасию; и труды многы подъемлет, и болeзни къ болeзнемъ прилагает, и поты проливает, и церковь въздвизает во имя Спаса нашего Исус Христа, и келии въставъляет въ пребывание къ приходящеи к нему братии. Использование подобных форм позволяет автору оживить повествование, изобразить события прошлого как разворачивающиеся на его глазах. Для дальнейшего анализа временной системы текста мы обратимся к сравнению глагольных форм в первоначальной редакции ЖМП и киприановской пространной редакции с целью определения уровня их варьирования. 
 Список литературы: 1. Афанасьева Т.И., Козак В.В., Мольков Г.А., Соколов Г.А., Шарихина М.Г. Языковые инновации в переводах, связанных с именем Киприана. — Slověne, 2015, №1. — С. 13–38. 2. Афанасьева Т.И., Козак В.В., Мольков Г.А., Шарихина М.Г. Евхологий Великой церкви в славяно-русском переводе конца XIV века. Исследование и текст/ Отв. ред. Т.И. Афанасьева. — М.; СПб.: Альянс-Архео, 2019. — 400 с. 3. Борковский В.И., Кузнецов П.С. Историческая грамматика русского языка. Изд. 3-е, стереотипное. — М.: КомКнига, 2006. — 512 с. 4. Седова Р.А. Святитель Петр митрополит Московский в литературе и искусстве Древней Руси / Р.А. Седова; науч. ред. Г.М. Прохоров. — М.: Русский мир, 1993. — 417 с.

Императивные конструкции в «Уставе ратных, пушечных и других дел, касающихся до воинской науки» / Imperative constructions in the “Charter of military, cannon and other matters relating to military science”

«Устав ратных, пушечных и других дел, касающихся до воинской науки» [Устав] в своей основе является переводом второго тома военного трактата Л. Фронспегера «Kriegsbuch» (Frankfurt am Main, 1573 г.). Перевод книги осуществил мастер Печатного двора Онисим Радишевский в 1607–1621 гг. Рукопись была обнаружена в 1775 г. и опубликована в 1777–1781 гг. известным русским писателем XVIII в. В. Г. Рубаном. 
 Устав содержал теоретические и практические сведения по устройству артиллерийского дела, а также наставления, каким образом следует поступать пушкарям в различных ситуациях. Таким образом, Устав может быть охарактеризован как учебно-инструктивный текст. Инструктивный компонент реализовывался при помощи значительного числа конструкций императивного типа: независимый инфинитив, императив в форме 2 л. ед. ч., глагол в форме настоящего или будущего времени, модальных операторы довестись, подобать, довлеть, достоять, надобе, надобно, нужно, добро, надобеть, должен, пригоже и др. Частотность перечисленных средств и их функции неодинаковы. Остановимся на наиболее частотных из них. 
 К числу наиболее частотных средств предписывающей семантики относились инфинитив, императив, а также глаголы довестись и подобать в сочетании с инфинитивом. Эти императивные средства в некоторых случаях были взаимозаменяемы. Например: 
 О чину и о приказѣ большаго воинскаго пристава, такому приставу подобает во всякихъ мѣрахъ воинскому маршалку послушну быти, и надо всѣми людьми во всехъ полкахъ доведется ему призор имѣти, что бъ разправно и урядно было в запасѣхъ и въ инныхъ полковыхъ дѣлхѣхъ; а что будетъ инное, что которой власти не поддано, и то подобаетъ ему по приказу воинскаго маршалка строити и уряжати, какъ что въ обычаѣ ведется, а что обстоитъ о воинскихъ судныхъ дѣлѣхъ, и ему по приказу воинскаго маршалка разправляти, а опричь его въ томъ ни кому власти не имѣти [Устав, 1: 62]. 
 Это, однако, не означает совпадения их семантики и условий употребления. Так, инфинитив регулярно употребляется в инструктивных контекстах, где описывается порядок совершения действий: 
 …а подушки здѣлати брусками, и по концамъ оковати обручми желѣзными, что бъ нерозломались, а на оси прибить доски желѣзные потому, что онъ всегда имѣетъ великую тягость въ походѣ и стрельбою, да по конецъ станку тако жъ учинить брусъ между конца станку, и пронять съ цѣпомъ желѣзнымъ, и тотъ брусъ на верху оковати доскою желѣзною и провертѣти сквозь бруска, чтобъ желѣзной гвоздь проходилъ… [Устав, 1: 88–89]. 
 Такому употреблению инфинитива близко использование императивных глагольных форм (при этом если перечислительный ряд инфинитивов обычно развертывается при помощи присоединительных союзов и, а, то императивные формы обычно соединяются присоединительным союзом да), например: 
 И ты прiймися къ такой статьи и возьми то деревцо, которое прежде объявлено, да сдѣлай другое деревцо въ полтора прежнего деревца, да постави ево на пищали на переди, да зри по немъ въ передъ; аже будетъ еще высоко стрѣлитъ, и ты сдѣлай деревцо того прежняго не много по долѣ… [Устав, 1: 221]. 
 Для конструкций с глаголами подобать и довестись использование в перечислительных рядах редко; если такое употребление и отмечается, то число элементов ряда редко превышает два: 
 Во градѣ доведется коему жъ головѣ ото всякаго прапора выбирати по человѣку для ради грабежу и добычи и отдать ихъ полковому маршалку, а маршалку доведется такихъ людей къ крестному цѣлованью приводити, что имъ у грабежнаго головы чинъ его и приказъ вѣрно и прямо свести, и отъ него ни чево не потаити, и доли раздѣляти, кому что доведется въ правду [Устав, 1: 132]. 
 Глаголы подобать и довестись различались семантически и стилистически. Первый из них был типичен для церковной книжности и в Уставе чаще употребляется при описании необходимых свойств характера или особенностей поведения человека. Глагол довестись не имеет подобных ограничений, однако его императивная семантика не имела определенности. В составе простого предложения или главной части сложноподчиненного предложения, он имел значение ‘следует, подобает’, но в придаточном условном его модальное значение было ослаблено: 
 …коли доведется въ полкохожденiи пищаль или пушку водою вести и порохъ намокнетъ такъ, что не можетъ выстрѣлити, и въ запалѣ отъ невелика порохъ выгоритъ, a запалъ отъ того выгоритъ же, и отъ того пищалѣ или пушкѣ чинится великая шкода, развѣ доведется пищаль или пушку изнова перелити… [Устав, 2: 58]. 
 Остальные императивные модели встречаются значительно реже и часто осложнены дополнительными смысловыми компонентами. Так, глаголы годиться, пригождаться, сгождаться включают в семантику необходимости указание на полезность: 
 … тѣмъ пушкаремъ годится ежечасъ свой пищали и пушки наготовляти, и поворачивати, и уставляти, и стрѣляти вмогновенiи ока [Устав, 1: 54]; Да какъ доведется ядро дѣлати къ промыслу и къ прибыли, такое пригожается изъ верьховыхъ пушекъ стрѣлять во грады или въ посады, которыя на каменныхъ кровляхъ вязнутъ [Устав, 2: 67]. 
 Модальная семантика предикатива добро осложнена оценочным компонентом: Да передъ людьми же, гдѣ случится съ недруги сходитися, добро возити нѣсколько легкаго снаряду, по тому что ихъ изъ такова наряду мочно далеко достати и страхъ дати… [Устав, 1: 67]. 
 Отметим, что большинству императивных конструкций в Уставе соответствует глагол sollen в трактате Л. Фронспегера «Kriegsbuch».
 
 Источник: 
 Устав — Устав ратных, пушечных и других дел, касающихся до воинской науки, состоящий в 663 указах, или статьях, в государствование царей и великих князей, Василия Иоанновича Шуйскаго и Михаила Феодоровича, всея Русии самодержцев, в 1607 и 1621 годех выбран из иностранных военных книг Онисимом Михайловым. Напечатан с рукописи найденной в 1775 году, в Мастерской и Оружейной палате в Москве. Издана под смотрением ассессора Рубана. Ч. 1–2. СПб.: При Гос. воен. коллегии, 1777–1781. 
 [Статья подготовлена при финансовой поддержке РНФ (проект № 23-28-00776 «Язык русских военных уставов XVII века»)].

Основные категории древнерусского простого предложения / Basic categories of  the Old Russian simple sentence

древнерусское предложение; коммуникативность; предикативность; синтаксическая модальность как историческая категория

Обращение автора к проблеме основных категорий древнерусского предложения, недостаточно изученной в исторической русистике, стимулировали идеи проф. В.В. Колесова, который в своих трудах постоянно обращался к сущности предложения как форме организации древнерусской мысли.
До настоящего времени в науке окончательно не решен вопрос о том, что собою представляла основная коммуникативная единица в исходной синтаксической системе древнерусского языка. Проф. В.В. Колесов, говоря о специфике древнерусского предложения, отмечал 3 его признака: предикативность, модальность и определенность [Колесов 2013: 394]. Сущность основной синтаксической единицы древнерусского языка-речи, по нашему мнению, составляли категории коммуникативности, предикативности, модальности, формирующие грамматическую структуру простого предложения-высказывания (сокращенно ППВ). Все три категории в древнерусском ППВ были слиты в связи с синкретизмом основной синтаксической единицы языка-речи.
Синтаксическая категория коммуникативности была выделена Б.Н. Головиным, им же выяснена её сущность [Головин 1994: 38]. Эта категория проявлялась и в древнерусском ППВ, хотя и менее отчетливо, чем в современном русском, в связи с особенностями древнерусского текста. Но любой древнерусский текст может быть расчленен на своеобразные "кванты информации" — простые предложения-высказывания.
Особо значимой для организации древнерусского ППВ является категория предикативности. В современной лингвистике понятие предикативности имеет большое количество подходов. С нашей точки зрения, предикативность — это "бытийность", сообщение о бытии (небытии) объекта мысли, причем в качестве объекта может выступать как грамматически независимый предмет, так и процесс-состояние. Бытийность связана "с длительностью, протяженностью и включенностью в процесс времени. Это тот самый признак, через который для нас, нашего сознания обнаруживается существование предмета" [Головин 1994: 34]. Именно такое понимание предикативности предполагает организацию, определенное оформление ППВ.
Модальность — одна из наиболее дискуссионных категорий предложения. Теоретические основы сущности категории модальности (сокращенно КМ) были заложены В.В. Виноградовым [Виноградов 1975: 53-87], однако термин "модальность предложения" до сих пор остается полисемантом. Под модальностью предложения следует прежде всего понимать отношение содержания предложения к действительности, устанавливаемое автором данного высказывания. КМ — сложная, многослойная категория предложения, объединяющая целый ряд значений: достоверность, необходимость. возможность, желательность, долженствование, намерение, оценку со стороны автора речи [Колесов 2013: 396].
Модальность как предложенческая категория формировалась в истории русского языка постепенно. Однако именно процесс её формирования остается малоизученным. Некоторые ученые вообще не уделяют внимания этой категории древнерусского ППВ. Сложность в том, что в древнерусском предложении КМ в значительно большей степени, чем в современном предложении, была слита с двумя другими категориями — коммуникативностью и предикативностью. Несмотря на это, КМ привлекала внимание многих ученых и в плане диахроническом (Савельева Л.В., Ваулина С.С., Ковалев Н.С., Тарланов З.К.). Действительно, уже в древнерусском ППВ проявлялись модальные значения, обусловленные различными коммуникативными установками автора речи и его отношением и к передаваемой информации, и к адресату речи. Постепенно, по мере развития структуры ППВ, формировались средства выражения КМ, происходили дифференциация и закрепление отдельных модальных значений за теми или иными синтаксическими структурами (двусоставными или односоставными). Показательно, что З.К. Тарланов развитие модальных слов в истории русского языка тесно связывает со становлением "веерообразно-разветвленной типологии русского предложения за счет объективирования и абсолютизации его субъектного и предикатного центров" [Тарланов 2005: 92-93]. Именно в синтаксисе, в процессе развития структуры ППВ, его структурно-семантических типов, постепенно происходило развитие и оформление синтаксической КМ.
В качестве одного из важнейших признаков древнерусского ППВ рассматривает модальность В.В. Колесов, разграничивая «объективную модальность реальности» и субъективную модальность. По мнению В.В. Колесова, синтаксическая модальность в древнерусском языке «дана в двух измерениях, свойственных древнерусским представлениям по сути: предметная модальность действительного мира постоянно соотносится с субъективно понимаемой "потенциальной" модальностью мира идеально мыслимого» [Колесов 2013: 395]. Нами на материале древнерусских текстов анализируется соотношение объективной (ОМ) и субъективной модальности (СМ), которое неодинаково проявляется в функциональных разновидностях древнерусской речи. В летописях ОМ значительно преобладает над СМ, хотя в ряде случаев древнерусский летописец не оказывался в позиции стороннего наблюдателя. В деловой древнерусской речи СМ проявляется в слабой степени. Наиболее интересно взаимодействие ОМ и СМ в повествовательно-художественных текстах, где на фоне ОМ прозрачно выступает СМ вследствие чередования в речевой цепи предложений разных структурно-семантических типов. Специфика основных категорий древнерусского ППВ, прежде всего субъективной модальности, требует углубленного исследования на широком текстовом материале — в связи с типологией древнерусского ППВ. 

1. Виноградов В.В. О категории модальности и модальных словах в русском языке // Виноградов В.В. Избранные труды. Исследования по русской грамматике. М., 1975. С. 53–87. 
2. Головин Б.Н. Основы теории синтаксиса современного русского языка. Н. Новгород, 1994. 172 с. 
3. Колесов В.В. Историческая грамматика русского языка. СПб., 2013. 512 с. 
4. Тарланов З.К. Типология предложения и модальные слова в истории русского языка // Мысли о русском языке: Прошлое, настоящее, будущее. СПб., 2005. С. 89–95.

Древнеславянский перевод оглавления к Деяниям апостолов: данные рукописей XIV–XVI вв. / Old Slavonic translation of the chapter-list to the Acts of the Apostles: data from manuscripts of the 14th–16th centuries.

В сообщении обсуждается лингвотекстологическая специфика ранее не изучавшегося древнеславянского перевода оглавления к Деяниям апостолов. Оглавление входит в состав аппарата Евфалия — корпуса сопроводительных текстов к Деяниям и посланиям, включающего прологи, предисловия, оглавления, списки цитат из Ветхого Завета и т.д. Размещение аппарата в целом характерно для списков Апостолов толкового и последовательного типа; оглавление именно к книге Деяний встречается в последовательном типе, причем далеко не во всех манускриптах. Анализ проведен по восьми рукописям из хранилищ РНБ, РГБ и ГИМ, в которых к настоящему моменту удалось обнаружить оглавления: РНБ Q.п.I.5 XIV в. (Толстовский апостол, далее ТА), РНБ Кир.-Бел. 95/100 XV–XVI вв. (далее КБ), РНБ Сол. 27/27 кон. XV в., РНБ Сол. 30/30 1586 г.; РГБ ф. 304/I № 71, 72, 73 (все XVI в.); ГИМ Син. № 915 1499 г. (Геннадиевская Библия, далее ГБ). Структура оглавления стандартна: оно содержит 40 глав с подглавами, при этом основные главы нумеруются чернилом, подглавы — киноварью. Особняком стоят рукописи РГБ № 72 и 73, в которых не различаются главы и подглавы, так что сплошная чернильная нумерация показывает 84 главы. Сравнение списков произведено путем контролируемого отбора единиц текста, в результате чего создана выборка из 30 позиций (в дальнейшем предполагается ее расширение). Анализ выборки на фоне данных греческого текста (с учетом его собственных разночтений) показывает наличие нескольких версий оглавления. Разночтения затрагивают уровни лексики и синтаксиса, а также отношение к основному тексту Деяний, который парафразируется в заглавиях. Выявлено две рукописи, содержащие две различные версии в их чистом виде, — ТА и КБ. Остальные списки либо следуют за ними (так, Сол. 27/27 повторяет чтения ТА в 29 случаях из 30, № 71 — чтения КБ в 28 случаях из 30), либо содержат контаминированный текст, с разной степенью предпочтения вариантов той или иной версии: например, ГБ представляет 10 совпадений с ТА, а Сол. 30/30 – всего шесть. В целом, контаминированные оглавления тяготеют к тексту КБ, но могут иметь и своеобразные чтения, не совпадающие ни с ТА, ни с КБ. Последнее наиболее заметно в № 72 и № 73, представляющих тождественные самостоятельные решения, число которых равно 12 (40% выборки). Приведем некоторые примеры. Разночтения в области лексики: причащену (ТА, ГБ, Сол. 27/27) vs. жрѣбьеному (КБ, №№ 71, 72, 73 и Сол. 30/30), греч. κληρωθέντος ‘избранного по жребию’; слугъ (ТА, Сол. 27/27) vs. дiаконъ (КБ и остальные списки), греч. διακόνων ‘диаконов’; премудрѣхъ проповѣдании (ТА, Сол. 27/27) vs. филосоθстѣ ж проповѣданiи (остальные списки), греч. φιλοσόφου τε κηρύγματος ‘(о) глубокомысленной же проповеди’; кузньца серебру (ТА, ГБ, Сол. 27/27) vs. сребропродавцемь (КБ, №№ 71, 72, 73), греч. τοῦ ἀργυροκόπου ‘серебряных дел мастера’ и т.д. Склонность версии КБ к калькам и заимствованиям может указывать на реализацию “афонских” переводческих принципов. Разночтения в области синтаксиса касаются управления, порядка слов и перевода отдельных конструкций с инфинитивом, например: О възвании вышнимъ хс҄вѣ въ апс҄льство паоулу (ТА, Сол. 27/27) vs. О бж҄iи съ нб҄се званiи павла на апс҄льство хв҄о (КБ, ГБ, № 71, Сол. 30/30), греч. περὶ τῆς οὐρανόθεν θείας κλήσεως Παύλου εἰς ἀποστολὴν Χριστοῦ ‘о небесном божественном призвании Павла в апостольство Христово’; яко бишащю паоулу… бьену быти (ТА, Сол. 27/27) vs. яко хотѧ павелъ… бiенъ быти (КБ и остальные списки), греч. ὅτι μέλλων… ὁ Παῦλος τύπτεσθαι ‘когда Павлу предстояло быть избитым’; якоже не мнѣти не ставляюща жидовъ обрѣзатисѧ (ТА, Сол. 27/27, Сол. 30/30 с более исправным не wставляюща) vs. w не мнѣти възбраняти жидовомь обрѣзатис (КБ и остальные списки), греч. περὶ τοῦ μὴ δοκεῖν κωλύειν Ἑβραίους περιτέμνεσθαι ‘о том, чтобы не казаться препятствующим евреям обрезываться’. Разночтения в области отношений с основным текстом Деяний указывают на разные его события, актуализированные парафразом оглавления. Например: еяже дѣлѧ паоула свѧзаша господи ея (ТА, ГБ, Сол. 27/27) vs. еаж рад(и) гс҄дiе еа биша/бивше павла (КБ и остальные списки), греч. δι᾽ ἣν τὸν Παῦλον καθεῖρξαν οἱ δεσπόται ‘из-за которой Павла заключили [в темницу ее] господа’. Здесь версии акцентируют две разные сюжетные точки 16-й главы Деяний, где Павел изгоняет духа прорицания из рабыни, которая своими предсказаниями доставляла своим господам большой доход (последовательность событий в Деян.16:19–24 такова: задержание апостолов Павла и Силы – их избиение – их заключение в темницу). Версия ТА точнее отвечает греческому тексту. Существует и обратная ситуация, когда версия ТА независимо от греческого радикально меняет содержание рубрики: Потопление паоулово исповѣдание како сѧ ему ангелъ яви яко даеть я емоу развѣ корабьлѧ (ТА, Сол. 27/27) vs. Морскаа бѣда павля како спснъ бысть въ милитѣистѣмь отоцѣ и колика чюдеса сътвори в нем павелъ (КБ, ГБ, № 71, Сол. 30/30), греч. ναυάγιον Παύλου, ὅπως τε διεσώθησαν εἰς Μελίτην νῆσον, καὶ ὅσα ἐν αὐτῃ ὁ Παῦλος ἐθαυματούργησεν ‘кораблекрушение Павла, как они спаслись на острове Мальта и сколько на нем Павел сотворил чудес’. ТА вводит событие явления Павлу ангела, которое действительно упоминается в Деян. 27:23–24, однако отсутствует в греческом тексте оглавления. В сообщении предполагается также более подробно остановиться на специфике перевода отдельных лексических единиц.

Молитва о согрешениях Василия Великого в Ярославском часослове XIII в. / Prayer for the sins of Basil the Great in the Yaroslavl Book of Hours of the 13th century

Молитва о согрешениях на л. 78 Ярославского часослова XIII в. (далее ЯЧ) приписана св. Василию, но такой греческой молитвы обнаружить не удалось. Других славянских списков также не найдено. Эта молитва примечательна своими языковыми особенностями, она имеет набор редких слов, которые не зафиксированы в исторических словарях или представлены единичными употреблениями.
 Обращает на себя внимание целый ряд существительных, выражающих лицо, образованных от прилагательных с помощью суффикса -ьникъ. Такие слова были широко распространены в старославянской письменности. По наблюдению Р.М. Цейтлин, ряд таких слов содержал формант -ьникъ, который был избыточен и приставлялся к уже имеющемуся суффиксу -тель или -таи: исходатаиникъ, обрѣтельникъ. В изучаемой молитве также нашлись подобные слова: хѹльносѹдителникъ и изнемагательникъ (Цейтлин 1977: 92). Первое слово в словарях не отмечено, его значение можно предложить как «обвиняющий, ругающий кого-то скверными, бранными словами». Р. М. Цейтлин также отметила ряд окказиональных употреблений таких форм, как жестоколѣганьникъ, звѣрокормьникъ, т.е. композитов с суффиксом -ьникъ, к структуре которого относится и хѹльносѹдителникъ. Второе слово указано в словаре древнерусского языка в единственном контексте – в изучаемой молитве ЯЧ со значением «вымогатель», которое выводится из общего контекста (СДРЯ XI-XIV, IV: 48). Отметим также слово члвк҃оѹгодникъ — «льстец», слово с таким же значением зафиксировано в весьма древнем памятнике – Изборнике 1076 г. (Срезневский III: 1492). В молитве встречается еще ряд редких слов с суффиксом -ьникъ: татебникъ – «вор», в словарях это слово не отмечено. Оно образовано от прилагательного татьбныи и, возможно, в отличие от тать имеет обобщенное значение «живущий воровским образом». памѧтникъ — тот, кто помнит; злопамятный человек. В «Словаре древнерусского языка XI-XIV вв.» приведен единственный контекст из ЯЧ. Значение выводится из контекста: помѧни мѧ ... лъжі̇ваго памѧтника злѹ (СДрЯ VI: 348). Клѧтвеникъ – клятвопреступник. Это слово более распространено, оно встречается в таких древних памятниках, как Ефремовская кормчая и Пролог (СДрЯ IV: 228).
 Приведем еще примеры редких слов, содержащихся в данной молитве. Так, например слово покаꙁнь в значении «наказание» встречается только в ЯЧ (СДРЯ VI: 595), но оно также зафиксировано в старославянском переводе Апостола (SJS III: 121). Это существительное образовано о глагола покаꙁнити, известное как в русских летописях (Срезневский II: 1100-1101), так и в южнославянских юридических памятниках раннего периода (СДРЯ VI: 595).
 Обращает на себя внимание слово намигание, образованное глагола намигати – подмигивать. Существительно известно только в изучаемой молитве, глагол зафиксирован в Пандектах Никона Черногорца, древнерусского переводного памятника (СДРЯ V: 158). В других произведениях, Палее и Лобковском прологе, этот глагол представлен как намизати с рефлексом второй прогрессивной палатализации (СДРЯ V: 158). Отметим редкий глагол ѡгребатисѧ (воздерживаться, отказываться) в контексте: руцѣ мои и нозѣ мои лѹкавныхъ ѡ̈грѣбатисѧ дѣлъ. Он характерен для древних текстов: Путятной минеи, Изборника 1076 г., Пандектов Антиоха, Студийского устава (Срезневский II: 610-611; СДрЯ VI: 81). В дальнейшем в молитвах будет использоваться глаголы въдръжатисѧ, оуклонитисѧ и под.
 И наконец, отметим довольно древнее управление глагола тьрпѣти местным падежом с предлогом на. В молитве встретилось три таких примера: на всѧкъ дн҃ь и час долготерпѧща на мнѣ съгрѣшающимь; иже на мнѣ съгрѣшающимь терпѣлъ ѥси и до нынѣ бес покаяни ѡ̈стави мѧ се неищетна блг҃ость твоя и бьздьна (!) человѣколюбья∙ долготерпѣлъ ѥси на мнѣ. Управление глаголов длъготръпѣти и тръпѣти в старославянских памятниках очень разнообразно. В значении «быть терпеливым, снисходительным» они чаще всего могли присоединять существительные в дательном и местном падежах дълготьрпѧ имъ, дълготьрпѧ о немь. Управление местным падежом с предлогом на зафиксировано в древнеславянском переводе Апостола: нъ много тръпитъ на насъ μακροθυμεῖ εἰς ἡμᾶς (SJS IV: 501). Случай управление местным падежом с предлогом на отражен в Остромировом евангелии б҃ъ ... дн҃ь и нощь трьпить на нихъ μακροθυμεῖ ἐπὶ αὐτοῖς (Срезневский III: 1088). Возможно, подобные конструкции в славянских библейских переводах были вызвано влиянием греческой модели, но такие конструкции были редки. В словаре древнерусского языка приведен пример лишь по изучаемой молитве в ЯЧ (СДРЯ III: 121).
 Итак, изучение языковых особенностей молитвы св. Василия позволяет предположить, что она восходит к довольно древнему периоду, поскольку содержит редкие слова, гапаксы и синтаксические модели, которые в дальнейшем были утрачены.
 
 СДРЯ XI-XIV — Словарь древнерусского языка XI-XIV вв. Т. I-XII. М., 1998-2019.
 Срезневский — Срезневский, И. И. Материалы к словарю древне­русского языка по письменным памятникам. Т. 1–3. Санкт-Петербург, 1893—1912.
 Цейтлин 1977 — Цейтлин Р.М. Лексика старославянского языка. М., 1977.
 SJS - Slovník jazyka staroslověnského. Praha, 1958–1994. Переиздание Т. 1—4. Санкт-Петербург, 2006. 

Исследование выполнено при финансовой поддержке РФФИ, грант № 21-011-44032 Монашеское келейное правило на Руси в домонгольский период: литургические источники, их богословская и филологическая интерпретация

Краткая редакция Жития Стефана Пермского с особыми биографическими сведениями о святителе / Short redaction of the Life of Stephen of Perm with special biographical information about the saint

древнерусская литература; агиография; текстология; Житие Стефана Пермского; Житие Сергия Радонежского

Основным источником сведений о жизни и трудах Стефана Пермского является его Житие, написанное вскоре после кончины святителя, вероятно, в самом начале XV в., младшим его современником Епифанием, получившим впоследствии прозвище Премудрый. Епифаний лично знал Стефана, будучи иноком того же ростовского монастыря Григория Богослова, где пребывал Стефан до своего ухода на проповедь в пермские земли. И впоследствии Епифаний имел возможность общаться со Стефаном, когда тот посещал Троицкий монастырь, куда Епифаний перешел, став учеником преподобного Сергия Радонежского. Все это придает вес свидетельствам Епифания, хотя определенные нестыковки и противоречия при передаче как биографических, так и исторических сведений в Житии обнаруживаются. 
Распространение почитания пермского епископа сопровождалось появлением кратких редакций его Жития, восходящих к первой весьма обширной Епифаниевской редакции (обзор см.: [Духанина 2017]). До последнего времени в силу своей вторичности эти краткие редакции оставались вне поля зрения исследователей, несмотря на то что являются важными источниками о формировании культа святителя. Одно из таких «белых пятен» рукописной традиции Жития призвана закрыть настоящая работа. 
Первый этап почитания Стефана Пермского отмечен появлением первой проложной редакции Жития, написанной вместе со Службой святителю книжником Пахомием Сербом по заказу епископа Пермского Филофея в начале 70-х гг. XV в. Эта редакция, получившая наибольшее распространение в русской книжности (выявлено 68 ее списков конца XV — начала XIX в. и несколько редакций, составленных на ее основе), до середины XVI в. оставалась единственным кратким текстом о Стефане. Установление общецерковного почитания святителя на Макарьевском соборе 1549 г. инициировало появление новых редакций его Жития, в частности Второй Проложной редакции, созданной в 40-е гг. XVI в. и вошедшей в переработанном виде в печатный Пролог в XVII в. Обе проложные редакции основаны на Епифаниевской редакции, впоследствии появился еще ряд кратких редакций, также восходящих к ней или к Пахомиевской Проложной редакции и передающих конспективно событийную канву и в том или ином объеме исторические сведения, в них содержащиеся. 
Среди этих кратких редакций одна занимает особое место. На данный момент выявлено 7 ее списков, старший из которых датируется третьей четвертью XVI в., что указывает на верхнюю границу возникновения редакции, а наиболее поздний – второй четвертью XVIII в., при этом 5 списков относятся к XVII в. Обнаруженные списки находятся в сборниках, что не позволяет назвать эту редакцию проложной, хотя она невелика (занимает всего несколько листов) и сопоставима по объему с первой и второй проложными редакциями Жития.
В основу рассматриваемой редакции положена Епифаниевская редакция Жития Стефана Пермского, отдельные фразы которой даже воспроизводятся дословно, однако в целом текст передается в пересказе. Составитель рассматриваемой редакции более пристальное внимание уделил рассказу о прении Стефана с волхвом, передав некоторые подробности их диалога (аргументы волхва), но, что особенно интересно, сюжет получил новую интерпретацию: из текста следует, что Стефан прошел испытания огнем и водой, тогда как, согласно Житию Епифания, испытания не состоялись из-за боязни волхва. Другая подробность, противоречащая тексту Епифания, обнаруживается в рассказе о подготовке Стефана к проповеди: в рассматриваемой редакции сообщается о переводе книг на пермский язык не только с русского языка, но и с греческого. 
В вольном обращении с информацией составитель идет дальше: он меняет некоторых исторических персонажей. В итоге оказывается, что поставил Стефана в епископа Пермского митрополит Киприан (а не Пимен), а погребен святитель был «при благоверном князе великом Димитрии», хотя Епифаний сообщает о кончине Стефана при его сыне, великом князе Василии Дмитриевиче. Вообще, фигура князя Дмитрия Ивановича очень значима для составителя: он упоминается не только при поставлении Стефана в епископы и при его кончине, но и в самом начале текста: «Сей преподобный отец наш Стефан, епископ Пермския земли, во дни бысть благовернаго великаго князя Димитрия Ивановича…». 
Еще одна важная особенность рассматриваемой редакции – включение в нее Чуда о мистическом общении Стефана Пермского и Сергия Радонежского — молитвенном приветствии святых на расстоянии. Этот сюжет, отсутствующий в Житии Стефана Пермского, написанном Епифанием Премудрым, впервые появляется в Пахомиевских редакциях Жития Сергия Радонежского: глава о Стефане Пермском есть в Третьей, Четвертой и Пятой редакциях (по классификации Б. М. Клосса [Клосс 1998]). В свою проложную редакцию Жития Стефана Пермского Пахомий Серб этот сюжет не включил, а вот составитель рассматриваемой краткой редакции Жития решил исправить это упущение, рассказав о «пророческом даре» Стефана. 
Таким образом, не позднее третьей четверти XVI в. появляется новая краткая редакция Жития Стефана Пермского, объединившая материал двух основных агиографических источников, посвященных святителю: Епифаниевской редакции его Жития и главы из Жития Сергия Радонежского, а также представившая в отдельных моментах альтернативную версию жизни Стефана Пермского. 
1. Духанина А. В. О кратких редакциях Жития Стефана Пермского // Древняя Русь. Вопросы медиевистики. 2017. № 3 (69). С. 46.
 2. Клосс Б. М. Избранные труды. М., 1998. Т. 1. Житие Сергия Радо­нежского.

Житие святого Афанасия Афонского в Троицком сборнике 678 и Волоколамском сборнике 605: к вопросу о характере лексической правки / The Life of St. Athanasios of Athos in the Trinity Miscellany 678 and the Volokolamsk Miscellany 605: on the nature of lexica

житие св. Афанасия Афонского; текстологическая традиция; греческий оригинал; славянский перевод; лексические замены

Исследование текстологической традиции переводного с греческого жития св. Афанасия Афонского на материале 9 списков XIV—XV вв., возникших до появления отредактированного Нилом Сорским текста исследуемого жития в составе «Соборника» (1488–1508 гг.), позволило установить, что все исследованные источники принадлежат одной редакции. В эту редакцию жития входят четыре текстовые группы. Сравнение агиографического источника в составе рукописей НБКМ 307, Пог. 803, ТСЛ 749, Соф. 1376, ТСЛ 746, Тихонр. 474, ТСЛ 678, Вол. 605 позволило сделать вывод о том, что последние два списка образуют отдельную текстовую группу δ, выделяемую на основании наличия в обоих текстах элементов редакционной правки, сознательно осуществленной писцом, но не обнаруживающей системный характер. Именно поэтому мы говорим не о возникновении новой редакции, а только о выделении текстовой группы δ в составе первой редакции. 
Правка в текстах группы δ носит нерегулярный, случайный характер, что наиболее явственно обнаруживается на примерах лексических замен, осуществленных писцом. В качестве основного источника группы δ мы будем рассматривать Троицкий список (ТСЛ 678), поскольку сохранившееся в нем житие имеет меньшее число разночтений по отношению к древнейшему болгарскому списку НБКМ 307 и не обнаруживает такого большого числа диттографических и гаплографических ошибок, как текст в составе Волоколамского сборника (Вол. 605). Следует обратить внимание на то, что описанные ниже лексические замены носят нерегулярный характер: болѣти → прилежати в рамках контекста, когда речь идет об усердном учении св. Афанасия Афонского (πονῶν περὶ τὰ μαθήματα); нечьстныи → нечьстивыи (οὐ πρὸς φαῦλα καὶ ἄσεμνα ἔνευεν); безьплищное житие → безмѧтежное житїе; поститисѧ → подвизатисѧ; мирскаго ѿвращенїа → мирскаго ѿверженїа (τοῦ κόσμου ἀποστροφῆς); ицѣленїе жажди → оугашенїе жажди (ἴαμα τοῦ δίψους); сънемлѧщемсѧ → събирающимъсѧ (συνερχομένων). Рассмотрим подробнее некоторые элементы правки на лексическом уровне. 
В списках текстовой группы δ Жития святого Афанасия Афонского нами обнаружена лексическая замена безьплищныи → безмѧтежныи: ἀθόρυβον βίον, ἀθόρυβος ‘бесшумный, тихий, спокойный’): Καὶ ταῦτα μὲν ὁ Νικηφόρος ἐξαιτούμενος, ἐπεδίδου αὐτῷ καὶ χρυσίον πρὸς τὴν τῶν οἰκοδομηθησομένων καταβολήν˙ ὁ δὲ πατὴρ Ἀθανάσιος τὸν ἀπράγνομα καὶ ἀθόρυβον βίον ποθῶν, οὔτε τὸ χρυσίον ἐλάμβανεν, οὔτε ὅλως τῷ Νικηφόρῳ ἐπείθετο – И сїа оубѡ никїфороу просѧщоу, дааше ему и злато зиждемымъ на слоужбѫ. ѡц͠ь же аѳанасїе беспечалное и безьплищное житие любѧ· ни злато взѧтъ, ниже ѿнѫдъ никифороу повиноваашесѧ (НБКМ 307, л. 18 об. et alii) – ѿц͠ь же аѳанасїе беспечѧлное и безмѧтежное житїе любѧ (ТСЛ 678, л. 70). Данные Словаря древнерусского языка XI-XIV вв. [СДРЯ XI-XIV, т. 6: 428] подтверждают, что в эпоху XI-XIV вв. исконно принадлежащее к числу преславизмов существительное плищь встречается в памятниках спорадически. Создателям Словаря древнерусского языка XI-XIV вв. удалось обнаружить всего 26 случаев употребления существительного плищь, при этом только в составе четырех фрагментов оно обозначает ‘крик, шум, громкий, громоподобный звук’: в Пандектах Никона Черногорца конца XII в., относящихся к переводам с греческого, сочетающим южнославянизмы и восточнославянские регионализмы, созданном в одном из афонских монастырей; в Огласительных поучениях Феодора Студита XIV в.; в оригинальном древнерусском Житии Феодосия Печерского (по Успенскому сборнику XII в.); в Лаврентьевской летописи (Владимирский летописный свод 1305 г., по списку 1377 г.). Кроме того, плищь засвидетельствовано в значениях ‘волнение, заботы’/‘мирская суета’ (2) и ‘беспорядок, беспокойство; смута’/ ‘бурное проявление недовольства’ (3) [СДРЯ XI-XIV, т. 6: 428]. Пролить свет на причины осуществленной книжником замены позволят данные Словаря русского языка XI-XVII вв. [СлРЯ XI-XVII, т. 15: 95]. Согласно [СлРЯ XI-XVII, 15: 95], плищь в значении ‘шум, гам, крики’ зафиксировано исключительно в текстах XI-XIV вв. (в словарях приведены одинаковые фрагменты из Жития Феодосия Печерского и Лаврентьевской летописи). В поздних текстах слово встречается, но в производных значениях: в значении ‘мирская суета’ в Прологе 1643 г., в значении ‘шумное празднество, сборище’ в Никоновской летописи (1526-1530 гг.). Засвидетельствовано также сочетание плищь вѣтровъ в значении ‘ураган, буря’. Благодаря сопоставлению данных исторических словарей становится очевидно, что в эпоху XV—XVII вв. плищь в значении ‘крик, шум, гам, крики, громкий, громоподобный звук’ уже является семантическим архаизмом (устаревшим в данном случае является одно из лексических значений слова).
Интересен и другой случай: мирскаго ѿвращенїа → мирскаго ѿверженїа (τοῦ κόσμου ἀποστροφῆς). Слово ѿвращенїе в текстах XII-XIII вв. обозначает именно ‘удаление от чего-л.’ [СлРЯ XI-XVII, т. 13: 211-212], что находит полное соответствие с текстом греческого оригинала жития. Слово ѿверженїе уже в Изборнике 1076 г. [СлРЯ XI-XVII, т. 13: 190] зафиксировано в значении ‘отказ, отречение’. Поэтому, вероятно, книжник, опираясь на контекст в целом, сознательно осуществил замену, желая обратить внимание на добровольное удаление инока от мирской жизни. Однако, несомненно, замена обусловлена и развитием лексической сочетаемости в церковнославянском языке XV—XVI вв. – в рукописях XVI в. часто встречается сочетание ѿверженїе (ѿ) мира, например, в Житии Зосимы и Савватия Соловецких (XV—XVI вв.), созданных соловецким игуменом Досифеем и митрополитом Спиридоном. 
В целом следует отметить ориентированный на лексическую норму XV в., но в то же время спорадический, несистемный характер осуществленной создателем протографа группы δ лексической правки. 
1. Словарь древнерусского языка XI–XIV вв. (СДРЯ XI-XIV) Т. 1—12. Москва: Русский язык: Азбуковник, 1988–2019. 
2. Словарь русского языка XI–XVII вв.: в 30 вып. (СлРЯ XI-XVII) М.: Наука (вып. 1—28); Азбуковник (вып. 29); СПб.: Нестор-История (вып. 30), 1975–2015.

Лексические особенности древнерусской псалтыри Vat. slav. 8 / Lexical features of the Old Russian Psalter Vat. slav. 8

Ватиканская псалтырь (далее ВП) — уникальная древнерусская рукопись, которая хранится в собрании Ватиканской апостольской библиотеки под шифром Vat. slav. 8 и датируется началом XV в. Рассмотрение лексического состава переводного текста невозможно в отрыве от вопроса о редакции этого текста. Согласно классификации М. МакРоберт, текст ВП относится к древней Редакции 2 со следами влияния редакции Феодоритовой толковой псалтыри, а также толковой псалтыри псевдо-Афанасия. 
 Лексические приметы Редакции 2, отраженные в тексте ВП 
Характерной лексической приметой Редакции 2 славянской Псалтыри является активное употребление в тексте греческих заимствований, которые восходят к кирилло-мефодиевскому словарному фонду. В данных ниже примерах приведена лексика, характерная для Редакции 2 с греческим чтением, которое она переводит. Вначале представлено чтение из ВП, затем шифры других списков Редакции 2 с таким же параллельным чтением, затем отличающийся вариант из Редакции 1. 1. Пс. 50 ὁλοκαυτώματα — ѡлкавтоматꙑ (ВП л. 35 об.), (F.п.I.1), (Син. тип. 27) — вьсесъжагаемыхъ (Ред. 1) Отметим, что в ВП в пределах текста 50 псалма слово встречается в разном орфографическом облике (ѡлкавтоматꙑ и алкавтоматꙑ л. 35 об.). Всего в рукописи лексема в разной орфографии встречается 6 раз. В других псалмах ВП (например, л. 27 об. Пс. 39) встречается чтение всесожженьѥ как перевод того же греческого слова ὁλοκαυτώματα, то есть в текстах разных псалмов не выдерживается единообразие в переводе греческой лексики. 
 2. Пс. 21 ἐπὶ τὸν ἱματισμόν – ѡ матизмѣ (ВП л. 14 об.), (F.п.I.1), (Син. тип. 27) — рӏзѫ (Ред. 1) 
Влияние Преславской редакции 
В подавляющем большинстве случаев лексика в тексте ВП, отличающая этот список от других списков Редакции 2, относится к преславскому фонду. В современной науке результатом работы преславских книжников считается текст Феодоритовой толковой псалтыри [MacRobert : 46]. Ниже приведено несколько примеров влияния Преславской редакции Псалтыри на ВП. Вначале представлено чтение из ВП, затем параллельные отличающиеся чтения из других списков Редакции 2, затем вариант из Феодоритовой толковой псалтыри (Преславская редакция). 
1. В тексте псалма 51 в ВП обнаружен необычный болгаризм бричь, характерный для Преславской редакции. В других списках Редакции 2 использовано общеславянское слово бритва. Пс. 51 ξυρὸν – бричь (ВП л. 35 об.) – бритва (F.п.I.1), (Син. тип. 27) – бричь (Пресл. ред.)
 2. Преславская лексика в ВП в большинстве случаев используется непоследовательно. Например, в тексте псалма 4 фиксируется чтение масло, которому в других списках редакции 2 соответствует вариант олѣи. Пс. 4 ἐλαίου — масла (ВП л. 3 об.) — олѣи (F.п.I.1), (Син. тип. 27) — масло (Пресл. ред.) При этом в других псалмах ВП в качестве эквивалента чтению ἐλαίου используется слово олѣи (например, л. 15, л. 31, л. 37 об., л. 61 об.), характерное для кирилло-мефодиевских переводов библейских текстов [Славова : 81], и таких употреблений подавляющее большинство. 
 3. В тексте псалма 15 употребленное трижды греческое слово ἡ κληρονομία в ВП (л. 9) переводится по-разному. В двух случаях греческому чтению соответствует славянское слово причастьѥ. При этом в других изученных списках Редакции 2 последовательно используется более древний вариант перевода достоꙗниѥ. Слово причастиѥ относится к преславскому лексическому фонду [Славова : 45] и в евангельских текстах заменяет более древний вариант — достоꙗниѥ. В Преславской редакции Псалтыри также употребляется вариант причастиѥ. В других псалмах, например во втором (л. 2 об.), в ВП использовано характерное для Редакции 2 древнее славянское соответствие достоꙗниѥ для той же греческой лексемы, что говорит о неоднородности лексического состава списка. 
 Пс. 15 τη̃ς κληρονομίας — причастьꙗ (ВП л. 9), достояниꙗ (F.п.I.1), достоꙗньꙗ (Син. тип. 27) — причастиѥ (Пресл. ред.) 
Пс. 15 τὴν κληρονομίαν — достоꙗньѥ (ВП л. 9), достоꙗниѥ (F.п.I.1), достоꙗньѥ (Син. тип. 27) — причастиѥ (Пресл. ред.) 
Пс. 15 ἡ κληρονομία — причастьѥ (ВП л. 9), достоꙗниѥ (F.п.I.1), достоꙗньѥ (Син. тип. 27) — причастиѥ (Пресл. ред.) 
Итак, текст Псалтыри в списке Vat. slav. 8 по лексическим признакам восходит к архаичной Редакции 2. Однако обнаружено множество чтений, не соответствующих чтениям в других списках, относящихся ко второй редакции. Одни и те же греческие чтения передаются в тексте различными славянскими соответствиями как в пределах всей рукописи, так и (довольно часто) в пределах одного псалма. В лексическом составе рукописи выделяются разные пласты. Архаичная лексика, характерная для древних редакций текста, смешивается с более новыми вариантами перевода, относящимися к преславскому лексическому фонду. Необычным является тот факт, что текст архаичной Редакции 2 (с элементами Преславской редакции) сохранился в списке, датируемом началом XV в., ведь доказано, что к концу XIV века уже существовала правленая Киприановская редакция Псалтыри [Чешко : 91]. 
MacRobert, C.M. On the problems of identifying a ‘Preslav redaction’ of the Psalter // Acta Paleoslavica. Vol. 2. — Sofia, 2005, С. 39—46 
Славова, Т. Преславская редакция Кирилло-Мефодиевского староболгарского перевода Евангелия // Кирилло-Мефодиевские студии. Книга 6. — София, 1989, С. 15—129 
Чешко, Е.В. Об Афонской редакции славянского перевода Псалтыри в ее отношении к другим редакциям // Язык и письменность среднеболгарского периода, М., 1982, С. 60—93

Опыт составления регионального исторического словаря / An attempt of compiling a regional historical dictionary

историческая лексикография; региональная лексика; деловая письменность Восточного Забайкалья XVII–XVIII вв.; документы Нерчинского воеводства

Введение в научный оборот региональной письменности позволяет реконструировать формирование вторичных говоров и проследить процесс развития лексической системы русского языка. Исследования региональных рукописных памятников расширяют представления об особенностях функционирования делового письма в регионах и тем самым дополняют новыми данными знания о формировании делового стиля русского национального языка в определённый период времени. Среди региональных памятников особый интерес представляют деловые документы Нерчинского воеводства и острогов Восточного Забайкалья XVII–XVIII вв. Богатство лексики и тематическое наполнение этих памятников за 50 лет аналитической работы с их материалом позволили сформировать солидный лексический фонд для создания Словаря. Работа по сбору лексики из этих памятников была начата историками языка в 1970-е гг. У истоков данных изысканий стояли забайкальские исследователи Г. А. Христосенко и Л. М. Любимова. Учёные подготовили и опубликовали несколько выпусков «Материалов для регионального исторического словаря нерчинских деловых документов XVII—XVIII вв.» (1997-1998 гг.) [3] и первый том «Исторического словаря Восточного Забайкалья (по материалам нерчинских деловых документов XVII—XVIII вв.) (2003 г.) [1], которые вызвали неподдельный интерес учёных, занимающихся проблемами исторической лексикографии, в том числе регионального характера. В 2019 г. профессором кафедры русского языка Забайкальского государственного университета Т. Ю. Игнатович было инициировано продолжение работы над Историческим словарем. В течение года авторским коллективом на базе картотеки «Материалы для регионального исторического словаря Нерчинских деловых документов XVII–XVIII вв.» и баз данных исследователей был выпущен «Исторический словарь памятников деловой письменности Восточного Забайкалья второй половины XVII–XVIII вв.». [2]. В работе над данной версией Словаря приняла участие автор статьи, так как это направление является областью научных интересов, связанных с исследованиями регионального лингвистического источниковедения и публикациями в транслитерированном формате архивных документов забайкальских памятников письменности XVII—XVIII вв. Материалом Словаря послужили оригинальные скорописные тексты разных жанров, составленные в Нерчинской воеводской канцелярии и подведомственными ей канцеляриями острогов и заводов Даурии (Восточного Забайкалья), которые хранятся в архивах — в Российском государственном архиве древних актов в г. Москве (РГАДА), в архиве Санкт-Петербургского отделения института истории РАН (СПбОИИ РАН); в Государственном архиве Забайкальского края г. Чита (ГАЗК), в Государственном архиве Иркутской области г. Иркутска (ГАИО). В привлечённый корпус рукописных памятников Восточного Забайкалья конца XVII—XVIII вв. вошли тексты разных жанров, разнообразного тематического содержания, отражающие различные стороны жизни первопроходцев и первопоселенцев Восточного Забайкалья. Основная часть документов делопроизводства Нерчинского воеводства и острогов Восточного Забайкалья представляет собой комплекс скорописных памятников финансового, хозяйственного, административного характера, содержащих справочные материалы, различные списки людей и товаров, а также указы, промемории, донесения, репорты, челобитные и прочие документы гражданских и духовных учреждений, детей боярских, дворян, духовенства, служилых и торговых людей, крестьян, казаков. В ходе работы был уточнен и дополнен лексикографический материал словаря, изменен подход к отбору лексикографического материала, изменена структура словника. Лексический состав словаря определяет его характер как словаря историко-дифференциального типа. Особо следует отметить тематическое разнообразие региональной лексики, которая достаточно широко представлена в словаре: внешность человека: а) части тела: стегно, берце, вихрец, завить, крыльца, лапость, кила, коска, пухота, шавалдыш, лапость, ледвея, раскат; б) характеристика человека: халзаной, чанкирый, взлизоватый, кудной, мороковат, морговатый; одежда, обувь, имущество: борошно, доха, коты, голицы, верхонки, вареги, исподницы, запон, киса, гутулы, даха, малахай; домашние животные и звери, а также лексика охотничьего промысла: бабр белодушка, бурун, боровчак, векша, жеребчик, ушкан, тарбаган, гунак, еман, белодушка, черевесь, подчеревесь, елбарс, недособоль; предметы быта, товары: дарага, жижимъ, кумган, миса, брюшина, лагун, братина, бурак, турсук, корбья, подголов. Чаще всего это адаптированная под фонетическую систему русского языка лексика автохтонных народов Забайкалья. Эти слова имеют ограниченное употребление на определённой территории, не встречаются в общерусских текстах, сохраняются в забайкальской региональной народно-разговорной речи. Составители Словаря постарались создать уникальный словарь, в котором научный интерес представляют как описываемые лексемы, так и иллюстративный материал, демонстрирующий особенности синтагматики лексем и функционирования в региональном деловом письменном узусе конца XVII–XVIII вв., отражающий жанровое разнообразие, богатую лексику, интересную грамматику, специфику стилевых и образно-метафорических средств текстов забайкальской деловой письменности рассматриваемого периода.
1. Исторический словарь Восточного Забайкалья (по материалам Нерчинских деловых документов XVII – XVIII вв.) / сост. Л.М. Любимова, Г.А. Христосенко. — Чита: Изд-во ЗабГГПУ, 2003. — Т. 1 (А—З). — 350 с. 
2. Исторический словарь памятников деловой письменности Восточного Забайкалья второй половины XVII — XVIII вв./ Христосенко Г.А., Любимова Л.М., Биктимирова Ю.В.; [Под. ред. Т.Ю. Игнатович]. Чита: ЗабГУ, 2020. — 197 c. 
3. Материалы для регионального исторического словаря Нерчинских деловых документов XVII — XVIII вв.» // под. ред. Г. А. Христосенко, Л. М. Любимовой. — Вып. I. II. V. — Чита: Изд-во ЗабГПУ, 1997. — 90 с.; 1999. — 127 с.; 1998. — 153 с.

Об особенностях сочинений дьякона Федора в «Христианоопасном щите веры» инока Авраамия /About the peculiarities of the writings of deacon Fyodor in the "Christian-dangerous Shield of Faith" by Monk Abraham

«Христианоопасный щит веры против еретического ополчения» — обширнейший сборник полемико-догматических старообрядческих текстов (46 глав) [Материалы 1885: 1–258] — был создан иноком Авраамием, лидером московской общины старообрядцев, в самый разгар борьбы с церковной реформой, проводившейся не только церковью, но и государством (1667–1669 гг.) [Демидова 2022]. Выявление древнерусских полемических сочинений (или их фрагментов) и документальных текстов XVII в., использованных Авраамием, а также установления авторского компонента — редактуры самого Авраамия и его собственных полемических суждений очень важное направление изучения памятника. Цель нашего доклада — показать характер использования сочинений дьякона Федора иноком Авраамием, определить специфику текстов Федора Иванова и особо остановиться на 17 главе «Христианоопасного щита веры», представляющей собой уникальную компиляцию из фрагментов старообрядческих сочинений, в том числе и дьякона Федора. Текст «Христианоопасного щита веры» был издан (по одной из двух рукописей XVII в.) далеко не полностью: Н.И. Субботин в своём известном издании «Материалов по истории раскола» (т. VII, 1885) исключил из текста памятника все не старообрядческие статьи, а также авторские произведения современников, введенные Авраамием в его состав. Н.И. Субботин при издании «Христианоопасного щита веры» назвал две очевидные и безусловно принадлежащие перу дьякона Федора главы. Это главы 21 и 26, подписанные его именем. 26 глава названа Авраамием «О послании в заточение и о нестерпимом мучении дьякона Феодора за святую церковь, и о еже како искусил властей прелестных» (Н.И. Субботин не опубликовал этот текст в VII томе, а дал отсылку к первому тому его Материалов для истории раскола... с.420–426). и глава 21 «О вопрошении священнодиякона Феодора нечестивых властей». Н.Ю. Бубнов атрибутировал дьякону Федору еще восемь глав.: 5,12, 14, 17, 27,34, 35 и 36 [Бубнов 1995: 64–68] К сожалению, все эти главы носят компилятивный характер и в них лишь фрагментарно использованы сочинения дьякона Федора, собственно Н.Ю. Бубнов и сам отмечал, что «предложенная атрибуция перечисленных глав «Христианоопасного щита веры»≫ дьякону Федору строится на общности источников, использованных им для создания как анонимных, так и безусловно ему принадлежащих сочинений, на известных фактах его биографии, а также на наблюдениях над излюбленными Федором сюжетами, характерными для него ссылками на реалии при доказательствах того или иного положения, использовании специфических оборотов письменной речи». [Бубнов 1995: 65] Сопоставление текстов дьякона Федора с указанными выше главами, приписываемыми ему, показало, что можно говорить лишь об использовании отдельных фрагментов сочинений Федора Иванова в компилятивных главах. Обращение к 17 главе «Христианоопасного щита веры» названной иноком Авраамием «На проклятый Никонов собор» [Материалы 1885: 85–95] представило нам возможность выявить отдельные фрагменты одного из общественно-значимых произведений дьякона Федора, его Послание Иоанну Аввакумовичу о священстве которое было написано им летом 1669 г. от имени всех пустозерских узников (протопопа Аввакума, священника Лазаря и инока Епифания), [Титова 2016 : 77–101] вычленить фрагмент уникального старообрядческого анонимного сочинения о Никоне–антихристе , которое является ответом на «Похвалу святейшему патриарху Никону», созданную представителем официальной церкви, стремящегося возвысить патриарха, сравнивая его с Богом. Анонимный старообрядческий писатель ставит своей целью полностью развенчать образ идеального церковного иерарха. Старообрядческое сочинение об антихристе дает представление о формировании идеи об антихристовой сущности патриарха Никона у первого поколения противников церковной реформы и имеет важное значение для истории старообрядчества. В настоящее время известен единственный список этого сочинения (XVII в.), поэтому даже отдельные его фрагменты в «Христианоопасном щите веры» представляют значительный интерес для исследователей истории старообрядчества [Титова 2022: 251–259]. Анализ сочинений дьякона Федора в «Христианоопасном щите веры» дает возможность выявить метод работы Авраамия по созданию заостренного сборника.
Материалы по истории раскола за первое время его существования / под ред. Н.И. Субботина. Т. VII, М. 1885. С. 1–258. 
Демидова Л.Д. Истоки русского раскола: инок Авраамий — СПб., 2022. 
Бубнов Н.Ю.. Старообрядческая книга в России во второй половине XVII в. Источники, типы и эволюция. СПб., 1995 
Титова Л.В. Послание дьякона Федора Иоанну Аввакумовичу о священстве – идеологический документ раннего этапа старообрядческого движения // Археографические и источниковедческие аспекты в изучении истории России. Новосибирск, 2016. С. 77–101. 
Титова Л.В. Противники церковной реформы об антихристовой сущности патриарха Никона // Исторический курьер. 2022. № 2 (22). С. 251–259. URL: http://istkurier.ru/data/2022/ISTKURIER-2022-2-16.pdf

Старообрядческий текст Русского Севера как сверхтекст:  специфика феномена / The Old Believer text of the Russian North as a supertext: specifics of the phenomeno

Изучение локальных текстов — одно из активно развивающихся направлений в филологии. В отечественном литературоведении сложилась определенная традиция исследования сверхтекстов, связанная в основном с «городскими текстами» [1]. В последние годы в центре внимание ученых все чаще оказываются не только городские, но и региональные сверхтексты — московский, крымский, сибирский, пермский, вятский и др. [2]. Далеко не любой город и не любая местность способны «породить» свой текст, образ не каждого города и не каждой местности может обладать чертами сверхтекста. По словам Н. Е. Меднис, чаще можно увидеть в литературе «некие очевидные осколочные текстовые образования», которые позволяют говорить об образе того или иного города в творчестве одного из писателей или ряда писателей, как о Вятке в произведениях Салтыкова-Щедрина, о Тамбове или Саратове в русской литературе XIX века. Однако вряд ли можно при этом вести речь о Вятском или Тамбовском текстах русской литературы в целом» [3]. 
К условиям существования региональных сверхтекстов можно отнести следующие: статус самого локуса, значимость его в историко-культурном и геополитическом отношениях (внешний план); способность локуса породить свой текст (внутренний план). Как отметила Н. Е. Меднис, возникновение сверхтекстов определяется «пульсацией сильных точек памяти культуры», подталкивающей «к художественной или научной рефлексии по поводу ряда культурно и/или исторически значимых в масштабах страны либо человечества явлений» (Москва, Петербург в истории и судьбе России, Венеция в культурно-духовном пространстве Европы, Рим в общечеловеческой культуре) [4]. Литературу Русского Севера можно также рассматривать как локальный сверхтекст. По словам Е. Ш. Галимовой, территория Русского Севера выделяется среди других регионов России «своим особым местом в национальной истории и культуре». Осознание уникальности Русского Севера, не сводимое к понятиям «провинция» и «захолустье», происходило в русском обществе, начиная с XIX в. Природу северного текста русской литературы следует рассматривать «не как суммарную совокупность произведений, посвященных Русскому Северу, а именно как художественное единство более высокого уровня (сверхтекст), обладающее «целостностью, общностью мерцающих в глубине его сверхэмпирических высших смыслов». Следует отметить «глубинный подтекстовый смысл» сверхтекста, который выявляется в процессе научного исследования. Сущность этого сверхэмпирического смысла — в восприятии Русского Севера как мифопоэтического пространства. Смысловое ядро Северного текста таит в себе «загадку русской жизни, русской истории, русской культуры, русской духовности, самой души России». Но это ядро дополняется смыслами с иной семантикой, противоположными по оценке, в том числе конкретно-историческими (место ссылки, каторги, мучений и гибели) и сакральными и мифологическими («край земли», «край света», «край в версте от ада», место страданий) [5]. На уровне поэтики цельность северного текста проявляется в повторяющихся сквозных мотивах и образах, в том числе архетипических, в единстве пространственно-временной организации произведений, в близости индивидуально-авторских восприятий Русского Севера. Актуальными параметрами для изучения севернорусского старообрядческого текста становятся локальные пространственно-временные координаты, топосы места и времени, система лейтмотивов и сквозных образов, а также конфессиональный фактор. Традиционные мотивы и топосы старообрядческой литературы — мотивы пути, испытания, поиска истинной веры, испытания и преображения, образы старообрядцев — стойких духом, гонимых, но сохранивших свое вероисповедание, — безусловно, являются элементом мифологизации старообрядческого сверхтекста, который складывается не только посредством произведений старообрядческой письменности, но и текстов переводной византийской и древнерусской литературы, переосмысленной последователями старой веры и включенной в круг чтения старообрядческого книжника. Обозначенные мотивы позволяют выделить старообрядческий сверхтекст на фоне других сверхтекстов на уровне жанровых, идейно-тематических и мировоззренческих координат, мотивов и образов. 
 [1] Топоров В. Н. Петербург и «Петербургский текст русской литературы» // Труды по знаковым системам. Вып. 18. Семиотика города и городской культуры Петербурга. Тарту, 1984. С. 4–29; Лотман Ю.М. Семиотика Петербурга и проблемы семиотики города // Труды по знаковым системам. С. 30–45. [2] Абашев В.В. Пермь как текст. Пермь в русской культуре и литературе ХХ века. Пермь, 2000; Галимова Е. Ш. Специфика северного текста русской литературы как локального сверхтекста // Вестник Северного арктического федерального университета. Сер. Гуманитарные и социальные науки. 2012. № 1. С. 121–129; Люсый А.П. Русская литература как система локальных текстов: Автореф. дис. ... д-ра филол. наук, 2017; Северный текст как логосная форма бытия Русского Севера /сост., отв. ред. Е. Ш. Галимова, А. Г. Лошаков. Архангельск, 2017. Т. 1. 412 с. и др.
[3] Меднис Н. Е. Сверхтексты в русской литературе. Новосибирск, 2003. С. 46. [4] Там же. [5] Галимова Е. Ш. Специфика северного текста русской литературы как локального сверхтекста // Вестник Северного арктического федерального университета. Сер. Гуманитарные и социальные науки. 2012. № 1. С. 125.

Традиционные библейские языковые формулы и их преобразование в древнеславянской агиографии / Traditional biblical language formulas and their transformation in ancient Slavic hagiography

агиография, традиционная формула, бинарная структура, формула-синтагма, макроструктура.

Особая роль памятников агиографической литературы в историко-культурном процессе несомненна. Будучи одним из основных литературных жанров на Руси на протяжении длительного времени (начиная с XI и фактически до XVII в.), агиография составляет довольно значительную часть русского древнеписьменного наследия, демонстрируя прекрасный образец книжно-литературного языка. В этом смысле агиография, будучи «одним из самых формализованных литературных жанров», дает богатейший материал для изучения литературной житийной топики [Руди 2005: 59]. Материал для исследования извлечен из двух древнеславянских житий: Жития Епифания Кипрского и Жития Феодосия Печерского (ФП). Речь пойдет о бинарных (парных) сочетаниях типа душа и тело, плач и рыдания, радость и веселие и т. д. — традиционных агиографических формулах, своего рода «микротопосах». Принципиально важным представляется утверждение В. В. Колесова об исходной формульности древнего текста [Колесов 1989: 14, 136, 138, 148–164], вполне справедливое и применительно к агиографии. Этим исходным формулам принадлежит особая роль в создании целостного текста. Разумеется, при этом необходимо принимать во внимание динамические тенденции внутри самого целостного текста, что, в свою очередь, связано с различными типами преобразования текстообразующих компонентов. Механизм подобных преобразований может быть показан на примере некоторых традиционных формул — ситуативно мотивированных топосов. Например: Дух/душа и тело. Особый тип развертывания традиционной формулы (актуализирующей антонимические коннотации) представляет бинарные структуры, демонстрирующие случаи так называемого синтаксического параллелизма [Лихачев 1979: 169–175]. 
Показательны три фрагмента из ФП — аллюзия на ветхозаветную цитату: 
Ср.: занѐ а́зъ убw а́ще не у ва́съ, сый тЕломъ ту же живы́й духомъ, ужѐ суди́хъ, i акw та́мо сы́й; содЕѧвшаго си́це сїѐ (1 Кор. 5:3); также: а́ще бо и̉ пло́тiю w(т)стою̀, но духомъ съ ва́ми ра́дуѧсѧ и̉ ви́дѧ ва́шъ чи́нъ и̉ утвержде́нiе ва́шеѧ вЕры, iаже во хр(с)та̀ (Колос. 2:5). В анализируемом источнике имеем: аще и тЕломъ о(т)хожю о(т) васъ. нъ д҃хъмь присно буду cъ вами (ФП, 63г); се бо сии пр҃пдбьныи о҃ць нашъ феодосии. аще и тЕлъмь о(т)лучи сѧ о(т) на(с). нъ ѧко же самъ рече д҃хъмь присно съ нами есть (ФП, 65а); и се ѧви сѧ ему о҃ць нашь феодосии г҃лѧ. чьто тако печалуеши сѧ или мьниши ѧко азъ о(т)идохъ о(т) васъ. аще бо и тЕлъмь о(т)лучихъ сѧ о(т) васъ нъ д҃хъмь вьсегда съ вами есмь (ФП, 65в). 
Нередко цитаты из текстов Священного Писания никак не выделялись и включались в житийный текст без указания на источник, как бы исходящими от автора. В ФП эта сентенция атрибутируется преподобному Феодосию, что маркировано и синтаксически: примеры 1 и 3 — конструкции с прямой речью, пример 2 — конструкция с косвенной речью. Поэтому естественно, что такие структуры подвергаются разного рода преобразованиям на лексико-грамматическом и синтаксическом уровнях для согласования с основным текстом. Так, происходит разложение исходной синтагмы на составляющие и развертывание каждой части до размеров целого предложения. При этом возникают более сложные синтаксические отношения между компонентами новой структуры; как следствие такой структурной трансформации происходит усиление смысловой позиции ключевого для каждой структуры слова, получающего как бы дополнительный семантический акцент. Формальные признаки разрушения традиционной формулы — это расширение пространства текста за счет распространителей атрибутивно-обстоятельственного типа и актуализации новых синтаксических связей. Вместе с тем единство формулы-синтагмы «определялось не формальными признаками сочетания слов» (управлением, синтаксической валентностью и др.), а «семантикой ключевого слова» [Колесов 1989: 141]. Очевидно, что бинарные структуры (традиционные формулы), несомненно восходящие к текстам Священного Писания, восприняты на славянской почве и в результате длительного и своеобразного функционирования стали явлением славянской языковой культуры. И в этом смысле вполне могут восприниматься как исконные, «собственные». Существенно, что эти структурные единицы составляют тот языковой пласт, который (присутствуя в языке произведений не одного только церковно-книжного жанра) впоследствии становится достоянием национального литературного языка, безусловно обогатив систему образных выразительных средств языка [Колесов 1995: 81–82]. 
Колесов В. В. Древнерусский литературный язык. Л.: Изд-во ЛГУ, 1989. 295 с. 
Колесов В. В. Нарушения стиля и разрушение смысла в современных переводах Библейских текстов // Библия и возрождение духовной культуры русского и других славянских народов. К 80-летию Русской Северно-Западной Библейской Комиссии (1915–1995). СПб.: ТОО ТК «Петрополис», 1995. С. 81–105. 
Лихачев Д. С. Поэтика древнерусской литературы. 3-е изд., доп. М.: Наука, 1979. 357 с. 
Руди Т. Р. Топика русских житий (вопросы типологии) // Русская агиография: Исследования. Публикации. Полемика. СПб.: Дмитрий Буланин, 2005. С. 59–101.

Донецкий региональный речевой дискурс: динамика лингвокультурного креатива

Ключевые слова: лингвистический креатив; культурные коды; региональный речевой дискурс; субэтнос.

Доклад посвящен рассмотрению (в рамках изучения донецкого диффузного региолекта) недостаточно пока исследованной проблемы современной региональной речи — ее креативному (игровому в широком смысле) потенциалу в исторической перспективе. Актуальность темы обусловлена тем, что «в условиях новых коммуникативных потребностей и постоянно трансформирующейся социокультурной среды в русском языке последних лет продолжают происходить значительные изменения» [Активные процессы…, 2022: 3], необходимость фиксации и изучения которых самоочевидны. Особенно это касается уровня разговорной речи, тем более того регионального ее сегмента, который последние 9 лет пребывает в зоне социальной, информационной, военно-политической турбулентности. Источниками эмпирического материала послужили устные тексты из живой разговорной речи, записи в чатах соцсетей, например ВКонтакте (ВК), стихотворные тексты местных авторов, фрагменты репортажей военкоров с мест военных действий. В аспекте кардинального изменения дискурсивных целей и практик региона последнего времени исследуется специфика донецкой региональной речи (донецкого региолекта — «особой регионально маркированной организации языка» [Донецкий региолект 2018: 21]) как креативонасыщенной, построенной нередко по моделям языковой игры а) на лексико-словообразовательном уровне: Видишь, летят наши помогаторы (о вертолетах над Донецком); б) на графическом уровне: Донецк, Макеевка, помимо природной грозы, слышно гроZZZу VоZZZмеZZZдия! (об исходящих залпах орудий в окрестностях Донецка [ВК, АГС, 10.07.22]); в) на паремиологическом уровне: Пока одни считают голы, другие считают прилёты (о совпадении заключительного дня ЧМ по футболу и дня самого интенсивного обстрела Донецка — 18.12.22) и др. Таким образом подтверждается непосредственная и тесная связь лингвистического креатива с трансформацией лингвокультурной ситуации и «коммуникативных условий функционирования» [Гридина 2013: 7]. Показательно, как один из известных лингвокультурных кодов шахтерского края и поистине народное выражение Донбасс порожняк не гонит проходит семантическую «перезагрузку»: изначально имело почти прямой смысл, вытекающий из суммы смыслов входящих в него слов (‘даёт много угля’, ‘отправляет полные составы’), однако быстро идиоматизировалось, нарастило дополнительные созначения и соответствующие коннотации: ‘не занимается пустыми делами’, ‘не говорит ерунды, не бросает слов на ветер’. В лихие 90-е оно было переосмыслено и нередко употреблялось с иронично-пейоративной коннотацией: ‘буксует, стагнирует’. В последние годы его употребляют еще и в военно-политическом смысле: ‘упорно сопротивляется, не сдает позиций, держит данное слово и рубежи’. Нечто подобное наблюдается с популярным в регионе выражением Донбасс придавит и др. За лингвокультуремой Донбасс имплицитно присутствует его субэтнос, региональная личность, причастная к ситуации, о ком недвузначно – в подтексте крылатого выражения При длительном нажиме на Донбасс хрупкий уголь превращается в алмаз. И коль социокультурная среда данного регионального кластера претерпевает ломку устоявшихся традиций и стереотипов, то становятся заметными перемены в языковом поведении ее обитателей. В сфере креативной вербальной деятельности появляется больше жесткой оценочности: Нацисты из «Азова» прибыли для самоутилизации на Донбасс [ВК, Военный Донецк, 18.12.22]. Выявляются тематические и смысловые доминанты региональной языковой картины мира в развитии. Наблюдается возникновение новых и реапроприация традиционных вербализованных кодов культуры с обновленными смыслами, создающими порой парадоксальные когнитивные эффекты, которые строятся обычно на так называемой «концептуальной двуплановости»: Продолжается денацификация (С. Пегов, ВК, 27.10.22). Результаты лингвокреативной деятельности ранжируются и описываются в соответствии со способами языкового освоения действительности творческой региональной языковой личностью. Наибольшую активность имеют креативные метафоры, использование которых «повышает уровень эмоционально-когнитивного воздействия», «увеличивает эмоциональную привлекательность сообщения и возбуждает воображение реципиента» [Калинин 2022: 469]. Эксплицируются ценностные приоритеты донецкого субэтноса. Проводится связь креативной деятельности человека в условиях войны с особенностями русского характера и ментальности сильной духом личности. 
1. Активные процессы в русском языке новейшего периода : учебное пособие / Т.Б. Радбиль, Л.В. Рацибурская, Е.В. Щеникова, Н.А. Самыличева и др.; под ред. Т.Б. Радбиля. М.: ФЛИНТА, 2022. 232 с. 
2. Гридина Т.А. К истокам вербальной креативности: творческая эвристика детской речи // Лингвистика креатива-1: Коллективная монография /под общей редакцией проф. Т.А Гридиной. 2-е изд. Екатеринбург: ФГБОУ ВПО «Уральский гос. пед. ун-т», 2013. С 5–58.
3. Донецкий региолект: монография / [В. И. Теркулов, Н. П. Курмакаева, В. И. Мозговой и др.] ; под ред. В. И. Теркулов ; ГОУ ВПО "Донецкий национальный университет" ; Фонд "Русский мир". Донецк : [ООО "НПП Фолиант"], 2018. 264 с. 
4. Калинин О.Н. Креативные метафоры и речевое воздействие в дискурсе // Уральский филологический вестник. Серия: Язык. Система. Личность: Лингвистика креатива. 2022. №2. С. 469–482.

«Эхо»-реакция в диалоге: корпусное исследование устного дискурса в гендерном аспекте / "Echo"-reaction in dialogue: a corpus study of oral discourse (the gender aspect)

Корпус; повседневное общение; дискурс; конверсационный анализ; гендер

Гендерные исследования устного дискурса находятся на новом этапе развития благодаря возможности использовать корпусные данные, специальная разметка которых, помогает дифференцировать материал в различных аспектах и учитывать несколько показателей сразу. Так, методика обработки данных в корпусе русского языка повседневного общения «Один речевой день» позволяет не только работать с параметрами пол и возраст говорящего, но и учитывать коммуникативную ситуацию и реализацию определенных социальных ролей говорящих. В результате анализа фрагментов речевых дней 15 мужчин и 15 женщин трех возрастных групп, выступающих в разных социальных ролях в процессе коммуникации, удалось выяснить, что частым явлением, характерным для общения женщин оказались случаи, когда говорящий использует в завершении своей реплики то высказывание, которое «предлагает» собеседник. Это отличительная черта общения типа «женщина-женщина», особенно в младшей возрастной группе.(1) Ж1: это оста()нется на субботу // И61: это в субботу //(2) И61: это воскресенье получается / Ж1: ​​​​в обед //И61: я двадцать третьего уеду / а не двадцать первого / то есть получается на два дня больше / Ж1: два дня // В примерах (1)—(2) собеседницы, фактически прерывая информантку, предлагают свое продолжение мысли. В примерах далее подчеркнуты слова, которые после перебива «забирают» в свое высказывание основные говорящие:(3) И71: это отдадим // Ж2: и оставшееся разделить на две части ? // а потом оставшиеся ...И71: оставшееся разделить ... ну ты умеешь // ты правила // Ж2: ну естественно / напиши ей / я это умею // а / это мне / да? И71: я ей написала / это тебе // и подожди / и за июль //(4) Ж1: ну я видела другие протеи / которые () вот такие (…) в розоватых тонах / они большие / и более чешуйчатые // И121: большие / да // угу / угу //Достраивание фразы может происходить в момент хезитации, которая часто становится маркером точки перехода очереди:(5) И122: вот / (э-э) в данном случае / ну слушайте / сто пятьдесят рублей бутоньерка / пусть самая простенькая в подарок / я думаю не сильно (...) сломит бю... бюджет магазина / да / Ж4:​ разорит бюджет //В средней возрастной группе, в ситуациях неформального общения с подругами, женщины используют также модель, которую можно назвать «эхо»-реакцией на перебив. Диалог не прерывается, говорящий никак не выражает недовольства произошедшим, а, наоборот, принимает тактику собеседника, используя его слова, как вектор дальнейшего развития мысли:(6) И77: (м) нет / я исключительно (…) всех (…) должна покормить / тогда нет такого / да // Ж2: либо никого / да ? И77: либо никого(:) / либо только себя //(7) И147: я очень люблю да / растения и значит вот (э-э) мне нравятся (...) колупаться с ними // но на сегодняшний день моему начальству (...) непосредственному директору моему / замдиректору / им не до этого // они … Ж3: вот эти все твои клумбочки / которые да *С //И147: никакие клумбочки // нет они / понимают / что в принципе в перспективе это хорошо / но это не (...) это всё мелко //Интересно, что этот механизм срабатывает и в общении женщины с мужчиной. Собеседник предлагает вариант продолжения фразы, говорящий принимает и повторяет его в своем высказывании, ср.:(8) Ж4: ой / если бы я была Мариной% и Полиной% я бы наверно вообще бы .... Ж3: что ? что бы ты сделала ?Ж4: кинулась бы // М3: уже давно бы осознала //Ж4: давно бы уже (..) осознала /// а не с задержкой //(9) М3: не потому что мне хотелось (…) хурмы / а потому что она была по акции // Ж4: не потому что мне хотелось вас порадовать / а потому что она была по акции//Но при этом обращает на себя внимание сниженная эмотивная реакция в общении информанток из средней возрастной группы.Несмотря на то что много расшифровок «речевых дней» информанток старшей возрастной группы представляют собой разговоры по телефону, где собеседников почти не слышно, удалось найти примеры «эхо»-реакций и для этого типа коммуникации:(10) И131: и я это значит (э-э) (м-м) (э-э) подкопила и эти пятьдесят тысяч значит / всё равно собрала / и когда она ко мне приезжала / я пыталась ей () их всунуть // Ж2: пыталась всучить / да(11) Ж2: нет / ну это как-то знаешь с... (э-э) как-то с Кутузовским и с Москвой рекой в моей голове ... И131: не вяжется / да да // Ж2: не очень () связалось / вот / и я тут ещё шла мимо Макдональдса /Таким образом, в результате анализа корпусного материала с помощью метода конверсационного анализа удалось выяснить, что параметр социальных ролей говорящего можно считать показательным для определения особенностей построения устного дискурса.Возможно, эту особенность можно считать проявлением кооперативности, установлением контакта, демонстрацией слабости и неуверенности, поиском поддержки, уступчивости. Именно так описывается «женское» речевое поведение в ранних гендерных исследованиях. Дальнейшее расширение материала и учет большего количества метаданных о коммуникативной ситуации поможет получить более детальное понимание модели «эхо»-реакции.

Избыточное употребление притяжательных местоимений в русской устной  спонтанной речи (на материале корпуса «Один речевой день»)

Доклад посвящён особенностям дистрибуции притяжательных местоимений мой, наш, свой и его в русской устной разговорной речи. На материале корпуса «Один речевой день» рассмотрены условия избыточного употребления указанных местоимений, то есть их появления при именных группах (ИГ), референциальный статус которых сам по себе не требует явного указания посессора, к примеру: 1) при вершине ИГ — имени собственном: смену принимает / говорит / руки трясутся / вся какая-то вот такая дёрганная / типа нашей Наташи_Коневой я так понимаю // (ОРД: И77, Ж, 39); 2) при именной вершине, обозначающей степень родства или социальной близости: ну я помню / я своим детям говорю представляете / телевизоров не было / я говорю / помню / тётя Аня любила танцевать // (ОРД: И137, Ж, 75); ну он своего приятеля попросил подделать фотографию / не знаю / раньше там фотошоп был не было // (ОРД: И91, Ж, 45); 3) при ИГ фразеологизованной структуры, которую притяжательный элемент модифицирует: М, 78: это это это это // не только Вы Алёна% / не только вы // очень много / народу сломали на этом их языки // хотя // хотя совершенно // спасибо // хотя совершенно / на мой взгляд / просто // (ОРД: И34, М, 78); может она продала свою душу дьяволу? (ОРД: И102, М, 27), 4) при номинализациях [Chomsky 1972, Лютикова 2018], где притяжательное местоимение встречается как элемент, соответствующий подлежащему финитной клаузы: всё / тогда жду ваш звоночек // (ОРД: И84 (Ж1)). Рассматриваются различные прагматические причины использования в подобных случаях притяжательных местоимений. К примеру, они могут выступать, показателями эмоционального отношения говорящего к референту именной группы в пейоративных, уменьшительно-ласкательных и прочих эмоционально маркированных контекстах: он уже приехал со своего Дальнего_Востока% / и именно он сегодня ко мне придёт через полтора часа // (ОРД: И106, М, 25), вспоминай / дорогая моя / вот в до мажоре какой параллельный минор? (ОРД: И114, Ж, 70), ср. индоевропейские параллели в латинских выражениях iste tuus ‘этот твой’, mi unice ‘единственный мой’. Для разрешения вопроса о механизме постановки притяжательных местоимений в русской разговорной речи привлекаются, помимо современных корпусных, исторические данные русского языка XVIII–XIX вв., а также производится сравнение с материалом родственных индоевропейских языков, как обладающих морфологической категорией артикля, так и лишённых её. Производится анализ применимости результатов работ [Лютикова 2018, Волк 2009], посвящённых позиции посессора в русской именной группе, к материалу устной речи. Отдельно рассматривается вопрос о возникновении в разговорной речи явления сдвоенного референциального статуса именных групп [Референциальный статус] с притяжательным местоимением и частоте их появления. Работа выполнена при финансовой поддержке Санкт-Петербургского государственного университета (проект № 75254082 «Моделирование коммуникативного поведения жителей российского мегаполиса в социально речевом и прагматическом аспектах с привлечением методов искусственного интеллекта»).

 Волк В.С. Синтаксис притяжательных местоимений и вторичная адъективация. Тезисы на круглый стол «Русский язык: конструкционные и лексико-семантические подходы». 2009, b. Лютикова 2018 — Лютикова Е.А. Структура именной группы в безартиклевом языке. М.: Издательский дом «Языки славянской культуры», 2018. Референциальный статус — URL: http://rusgram.ru/Референциальный_статус_именной_группы, дата обращения 07.01.2023 Холодилова 2010 — Холодилова М.А. Релятивизация позиции посессора в русском языке. Курсовая работа. СПб., 2010. Chomsky 1972 — Chomsky Noam. Remarks on Nominalizations // Studies on Semantics in Generative Grammar. The Hague, Paris: MOUTON, 1975. Pp. 11–61.

Перцептивные свойства интонации на примере русской речи Perceptual properties of intonation in Russian speech

Актуальность темы: Интонация как фонетическое явление многофункциональна по своей природе. Актуальными вопросами исследования интонации являются: 1) членение речевого потока на фонетически оформленные единицы — синтагмы и организация элементов синтагмы в одно фонетическое целое; 2) оформление типа высказывания и осуществление парадигматического противопоставления этих типов в языке; 3) определение характера связи между синтагмами в многосинтагменных высказываниях; 4) передача эмоциональных значений (уверенность, сожаление, сомнение). Известно, что любое высказывание несет информацию обо всех четырех перечисленных свойствах, которые определяются одним и тем же набором интонационных средств. Однако характер реализации перечисленных свойств интонации существенно отличатся в речи. Настоящее исследование функциональных и перцептивных свойств интонации проводится на примере русской речи отдельно взятого города Цель работы: Исследовать перцептивные свойств интонации на примере русского языка с применением современных речевых, технологий (Праат, Элан), разработать (смоделировать) базу данных и разработать практические рекомендации по освоению интонационных моделей русского языка. Краткое содержание: В настоящее время наблюдается интерес к исследованию наиболее сложного аспекта фонетики – интонации. Функциональные и перцептивные свойства интонации рассматриваются на русского языка. В литературе накоплен богатый опыт исследования интонации на примере русского языка: Р. И. Аванесов, Е. А. Брызгунова, О. Йокояма, С. В. Кодзасов, О. Ф. Кривнова, И. М. Логинова, Т. М. Николаева, С. Оде, А. В. Павлова, Е. В. Падучева, Н. Д. Светозарова, Л. В. Щерба. При классификации интонационных типов используются два подхода: 1) анализ собственно фонетических характеристик и классификация их реализаций на примере того или иного языка. Примером подобной классификации является система, разработанная на примере английского языка. Основой для классификации являются мелодические характеристики. К каждому типу изменения мелодики соответствует то или иное языковое значение.; 2) анализ и классификация основных значений, передаваемых интонационными средствами, описание характеристик тех фонетических средств, которые участвуют в организации каждого из этих значений. Например, интонационные типы завершенного повествования, вопроса, незавершенности, эмоциональной выделенности основываются на таком подходе. Оба названных подхода имеют широкое распространение в научной литературе. Примером двух подходов исследования интонации является русский язык. При «семантическом подходе» исследователи упоминают следующие интонационные типы: 1) Повествовательная, или завершающаяся интонация характеризуется понижением частоты основного тона на ударном слоге слова, стоящего под синтагматическом (фразовом) ударении, при этом мелодический уровень начала синтагмы близок к средней индивидуальной частоте основного тона; к концу синтагмы с понижением основного тона уменьшается интенсивность и увеличивается длительность ударного слога. На заударных гласных — понижение тона. 2) Вопросительная интонация характеризуется повышением частоты основного тона ударного гласного слова, несущего интонационное ударение, при его высокой интенсивности и небольшой длительности, на заударных гласных основной тон понижается. 3) Интонация незавершенности, близкая к интонации вопроса, характеризуется меньшим подъемом основного она на главном ударном гласном и более высоким уровнем заударных слогов; интенсивность ударного и заударного слогов выше, а длительность несколько меньше, чем при вопросительной интонации. 4) интонация выделенности (восклицательная) реализуется по сравнению с повествовательной, усилением одного из параметров — повышением частоты основного тона, увеличением интенсивности или длительности на главноударном слоге. Указанные основные типы, связанные со значением завершенности-незавершенности, повествования-вопроса, выделенности-нейтральности, составляют минимальную парадигму, на основе которой строится всё многообразие просодической организации. В пределах этой парадигмы отдельные фонетические корреляты могут варьировать, что и создает семантико-интонационное богатство речи. Другим примером подхода — от фонетической формы к языковому значению — является классификация интонационных конструкций (ИК), созданная Е. А. Брызгуновой. При таком подходе сначала приводятся характеристики ИК, а потом — значения, с которыми связываются ИК. Два разных подхода к интонационным классификациям- от значения к форме и от формы к значению имеют как достоинства, так и недостатки. Новизна: В работе рассматриваются способы связи внутри одного или нескольких высказываний. Передача характера связи между синтагмами – одна из важнейших функций интонации. Новым в исследовании является существенное расширение длительности высказываний, анализ многосинтагменных высказываний на примере цельных связных спонтанных текстов и исследование роли мелодики, темпа и пауз при помощи современных речевых технологий с применением статистического аппарата и элементов математического моделирования. Перцептивные свойства интонации рассматриваются на примере русского языка. На примере русской речи жителей Улан-Удэ рассматриваются перцептивные особенности четырех коммуникативных типов предложений (повествование, вопрос, просьба, восклицание) и их мелодическое оформление. Запись спонтанной речи жителей города производилась на диктофон. Полученные записи оцифровывались и вводились в память компьютера. Подготовленные фрагменты предъявлялись информантам на опознание по нескольким установленным шкалам по восприятию. Основные типы, связанные со значением завершенности-незавершенности, повествования-вопроса, выделенности-нейтральности, составили минимальную парадигму, на основе которой строится всё многообразие просодической организации. В пределах этой парадигмы отдельные фонетические корреляты варьируют, что и отражает семантико-интонационное богатство речи.

Форма-идиома В ПРИНЦИПЕ в русской повседневной речи: гендерный аспект и роль в формировании речевых актов / The Form Idiom V PRINTSIPE in Russian Everyday Speech: Gender Aspect and Role in the Formation of Speech Acts

Формы-идиомы (ФИд), по определению П.А. Леканта, «это минимальные единицы фразеологии, в них нельзя выделить элементы значения, внесенные предлогом и существительным» [Лекант 1965: 41-43]. В корпусе русской повседневной речи «Один речевой день» (ОРД) (https://ord.spbu.ru) обнаруживается большое количество такого рода устойчивых предложно-падежных единиц, в том числе употреблений весьма частотной ФИд в принципе. Эта единица интересна во многих аспектах: семантическом (перенос значения исходной формы), грамматическом (синтаксическая функция в предложении), прагматическом (роль в формировании речевого акта, РА).
В «Большом толково-фразеологическом словаре русского языка Михельсона» в принципе определяется так: «вводное выражение и член предложения, 1) в основании; 2) в сущности говоря, по сути говоря» [Михельсон 2008]. Эти значения широко представлены в русской повседневной речи, ср.:
1) нам спешно или мы подождём? # в принципе не спешно;
2) *В ну в принципе / если я говорю / я билет даже если семьсот рублей теряю / это получается те же три с половиной / то есть это то на то;
3) он уж тут совсем маленький / но ...*П не / ну в принципе сидит он нормально там / да;
4) я в принципе тут уже тоже была / я-то знаю.
Видно, что форма-идиома в принципе в устном дискурсе выполняет синтаксическую функцию вводного слова, в значении ‘на самом деле, вообще-то’, что совпадает с определением в словаре. Эта ФИд чаще расположена в начале — (1), (2), (4) — или в середине (3) предложения-реплики, чтобы усилить степень уверенности говорящего — (1) и (4) — и экспрессивности — (2), (3) — высказывания.
В корпусе ОРД выявлено 159 контекстов с исследуемой ФИд, в том числе 76 употреблений в речи мужчин и 82 — в речи женщин. Разница столь не очевидна, что говорить о наличии корреляции с гендером вряд ли возможно.
Что касается участия ФИд в принципе в формировании речевых актов (РА), то в настоящей работе принимается классификация РА, которая была построена Т.Ю. Шерстиновой именно на материале корпуса ОРД [Шерстинова 2015]. Согласно этой классификации, ФИд в принципе в устном дискурсе способно формировать РА вердиктива-суппозитива, т. е. выражать мнение-предположение говорящего, ср.:
5) поищите квитанцию за июнь // *П так а где ж я её найду ? *П она ж здесь должна быть // *П не знаю где // *П где-то в принципе была;
6) едешь / спишь там *Н // они такие безумные поездки *Н // *C если одним днём то / а так в принципе-то // там где-то и заночевать можно бывает;
7) ну и замечательно / меня это радует / ну кто-то должен нас защитить в конце концов? то есть / в принципе *В приравнивают педагога / к представителю властной силы(?)
Стоит отметить, что часто в таких контекстах личное мнение говорящего выражается не только с помощью ФИд в принципе, но и другими средствами, например, я думаю, я считаю, я имею в виду, ср.:
8) поговори // просто я имею в виду / это быстрей надо делать // потому что время-то уходит / ты сам говоришь / что там кто-то срочно продаёт эту машину // ну // сейчас рынок мёртвый поэтому (...) торопиться в принципе особо некуда;
9) (м-м) думаю / мало чем отличается / на самом деле / от обычного чемпионата // *П (н-н) думаю / что весьма будет отличаться // *П ну / если ты покуришь () (э-э) на чемпионате России / будет в принципе то же самое.
Наличие в одном небольшом контексте разных способов выражения мнения говорящего может свидетельствовать о важности для него данного коммуникативного намерения (иллокуции), а также подтверждает тот факт, что избыточность — это необходимое свойство естественного языка как средства общения.Однако в ряде контекстов форма в принципе используется в устном дискурсе в роли не вводного слова, а, скорее, «слова-паразита», или прагматического маркера, ср.:
10) а вот (э-э) на... н... вот наше вот это вот (э-э) вот это вот / вот(:) тут / тут сложнее гораздо / @ да // @ потому что / значит / я вот вот э-э вот эти / ну в принципе / значит / ну / п... по моим / понятиям значит / я же не отличу так скажем / таджика от узбека что называется.
Такие употребления уже сложно отнести к формам-идиомам, это, скорее, чисто прагматические хезитативные единицы, выражающие трудности (колебания) говорящего в подборе нужного слова и поддержанные богатым хезитативным окружением (в контексте все соответствующие единицы подчеркнуты) (см.: [Прагматические маркеры… 2021: 66-68]). Ни о каком РА в данном случае говорить уже не приходится, зато снова можно говорить об избыточности как свойстве естественного языка.
В целом форма-идиома в принципе, зафиксированная в словарях и в ментальном лексиконе носителей русского языка, в устном дискурсе выступает либо в роли вводного слова, и в этом случае формирует РА вердиктива-суппозитива, выражающего мнение-предположение, либо в роли прагматического маркера-хезитатива, утратившего в ходе прагматикализации исходное значение вводного слова. Детальное описание ФИд может быть важно в разных аспектах: коллоквиалистика, теория речевых актов, гендерная лингвистика, а также лингводидактика.
Лекант П.А. К вопросу о формах-идиомах в русском языке // Проблемы фразеологии и задачи ее изучения в высшей и средней школе. Вологда: Сев.-Зап. кн. изд-во, 1965. С. 41–43. 
Михельсон А.Д. Большой толково-фразеологический словарь русского языка [Электронный ресурс]: создан на основе 3-х томного издания. М: Си ЭТС: Бука, 2008.
Прагматические маркеры русской повседневной речи: словарь монография / Сост., отв. ред. и автор предисловия Н.В. Богданова-Бегларян. СПб.: Нестор-История, 2021. 520 с.
Шерстинова Т.Ю. Прагматическое аннотирование коммуникативных единиц в корпусе ОРД: микроэпизоды и речевые акты // Труды международной конференции «Корпусная лингвистика – 2015» / Отв. ред. В.П. Захаров, М.В. Хохлова. СПб.: СПбГУ, 2015. С. 436–445.

На кого похож? — представление о персонаже в спонтанных монологах-описаниях на родном и неродном языках /  Who Does He Looks Li­ke? — Representation of the Character in Spontaneous Monolog­ic Decriptions in the Native and Non-native Language

Ключевые слова: русская спонтанная речь; монолог-описани­е; коллоквиалистика; языковая креативнос­ть.

Доклад посвящен сопоставительному анализу устных монологов на русском языке, построенных в рамках одного и того же коммуникативного сценария и записанных от русских и китайских информантов. В ходе анализа учитывались индивидуальные характеристики говорящих: гендер, психотип и уровень владения русским языком (В2 или С1 — для китайцев). Монологи представляют собой описания одного фрагмента сюжетного изображения – комикса Х. Бидструпа «Эликсир для волос», из корпуса русской монологической речи «Сбалансированная аннотированная текстотека» [Звуковой корпус… 2013]. Монолог-описание обладает рядом особенностей. Во-первых, здесь отсутствует готовый текст-опора с заданной логикой описания, как, например, при чтении или пересказе. Во-вторых, в отличие от жанров пересказа и свободного рассказа, в описании существует иерархия объектов. Видимое информантом описывается не только как изображенное пространство (изображение), но и как результат творчества (картина художника) и даже как предмет или вещь (репродукция, которую информант держит в руках). Кроме языковой картины мира художника в данном случае задействуется и языковая картина мира говорящего. Такой монолог, с одной стороны, в значительной степени лингвистически мотивирован изображением (предтекстом-стимулом) и, соответственно, ограничен тематически, что влечет за собой употребление особого рода конструкций и соответствующей лексики. С другой стороны, будучи неподготовленным, монолог-описание обладает достаточно высокой степенью спонтанности и типичным для спонтанной речи набором соответствующих черт [там же: 354].Выбранный для анализа фрагмент дает говорящему возможность ответить на гипотетический вопрос на кого он (герой комикса) похож? Отвечая на этот вопрос, носители русского и китайского языков показали свою языковую креативность, под которой можно понимать способность говорящего к преодолению шаблонного мышления, умение обойти когнитивные и поведенческие стереотипы, способность решать задачи нестандартным способом [Богданова-Бегларян 2021: 27]. Материалом для анализа стали 34 спонтанных монолога-описания, записанных от 14 русских и 20 китайских информантов, а также ответы на вопрос на кого похож герой, полученные в ходе лингвистического опроса от 20 русских и 20 китайских респондентов. Описание материала проведено на лексическом и синтаксическом уровнях, а также снабжено количественными данными и корреляциями с характеристиками говорящих. Анализ показал, что 57,1% русских информантов (62,5% из них – девушки) в своих монологах ответили на этот вопрос (остальные просто оставили данный фрагмент без описания), при этом употребили конструкцию похож на кого-что, другие использовали, соответственно, конструкции превратиться/превращаться в кого-что (37,5%) и становиться кем-чем (12,5%). Из китайских информантов только 5 человек (25%) ответили на этот вопрос (80% из них – девушки), используя конструкции похож на кого (40%), выглядеть как (40%) и превратиться в кого-что (20%). Видно, что с позиций русской грамматики описания на родном и неродном языке вполне разнообразны и соответствуют друг другу. Психотип информантов при этом никакого существенного влияния на речь не оказал. В части описания того, в кого именно превратился на картинке герой комикса, лексический анализ материала показал большое разнообразие избираемых говорящими средств. Так, 32% русских респондентов описали это существо как домового, 24% при этом уточнили его имя — Домовёнок Кузя. Еще 16% русских респондентов сказали о Лешем. Остальные решили, что герой комикса похож на ежа/ёжика (12%), чучело (8%), Кикимору ( %) и Чубакку (4%) (8 вариантов ответа). 38,1% китайских респондентов (все они владеют русским языком на уровне В2) решили, что герой комикса похож на ежа, 19% описали героя как чёрта, 14,2% решили, что он похож на психа, ответы остальных – морской ёж (9,5%), пугало (9,5%), дурак (4,8%), шаманка (4,8%) (7 вариантов ответа). Анализ частот этих вариантов описания героя и их соотношение с лексическими минимумами для обоих уровней владения русским языком [Лексический минимум… 2011, 2015] показал, что ответы всех испытуемых (и информантов, и респондентов) вполне креативны, хотя у русских преобладали мифологические духи, а китайцы вынужденно использовали по преимуществу знакомые слова, поэтому их ответы менее интересны. В целом проведенный анализ выявил, во-первых, что данный сценарий (рассказ по картинке), как одно из типичных упражнений в практике преподавания РКИ, оказался хорошо знаком китайцам, но из-за ограниченного словарного запаса они не смогли выразить свои идеи более точно и творчески. Во-вторых, если русские были абсолютно свободны в выборе лексических средств, то китайцы очень зависели от частотности избираемых слов в русском языке и от их наличия в лексических минимумах для иностранцев. Результаты исследования могут быть полезны в разных сферах лингвистики и, соответственно, учебных курсах: коллоквиалистика как теория разговорной речи, когнитивистика, социо- и психолингвистика, лингводидактика. Наблюдения, полученные в ходе исследования, могут быть полезны также в практике преподавания русского языка как иностранного, в частности, в китайской аудитории.

 Литература Богданова-Бегларян Н.В. «Роль личности в истории», или об индивидуальной языковой креативности говорящих на родном и неродном языках // Русский язык в России и за рубежом: изучение активных процессов в языке и речи. Сб. научных статей / Отв. ред. Л.В. Рацибурская. Н. Новгород: Изд-во ННГУ им. Н.И. Лобачевского, 2021. С. 27–34. Звуковой корпус как материал для анализа русской речи. Коллективная монография. Часть 1. Чтение. Пересказ. Описание / Отв. ред. Н.В. Богданова-Бегларян. СПб.: Филологический ф-т СПбГУ, 2013. 532 с. Лексический минимум по русскому языку как иностранному. 2 сертиф. уровень. Общее владение / Ред. Н.П. Андрюшина. СПб.: Златоуст, 2011. 164 с. Лексический минимум по русскому языку как иностранному. 1 сертиф. уровень. Общее владение / Ред. Н.П. Андрюшина. СПб.: Златоуст, 2015. 200 с.

Особенности введения в устное повествование чужой речи различными маркерами-ксенопоказателями / Features of the Introduction of Someone Else's Speech into Oral Narration by Various Xeno-Markers

Устный дискурс обладает особенностями на разных уровнях языка. Так, выделяются особые элементы устной речи — прагматические маркеры (ПМ) — функциональные единицы, употребляющиеся говорящими неосознанно, на уровне речевого автоматизма. ПМ часто теряют или ослабляют в устном дискурсе свое исходное лексическое, а порой и грамматическое значение и начинают выполнять только различные функции [Богданова-Бегларян 2021: 23]. Очень распространенной является функция ксенопоказателя. По данным корпусного исследования, маркеры-ксенопоказатели (МК) имеют сходную частоту встречаемости (ранг 5 из 10 типов ПМ) во всех основных социолектах русскоговорящего общества — в среднем 8–9% [Богданова-Бегларян и др. 2021]. В этой функции прагматические единицы вводят в повествование чужую речь (ЧР) (в широком понимании этого термина, т. е. и свою собственную, сказанную ранее или планируемую на будущее, и собственные или чужие мысли, и даже «интерпретацию поведения другого человека») [Левонтина 2010: 284]. Наблюдения показывают, что в устной речи группа МК активно пополняется новыми единицами. В состав уже так или иначе описанного «словника» МК входит не менее 18 единиц [Прагматические маркеры… 2021]. Все они требуют изучения и подробного описания. Так, различные МК по-разному встраивают чужую речь в устный дискурс: они могут вводить ЧР по синтаксической модели прямой или косвенной речи. В настоящей работе рассмотрены с этой точки зрения три МК: такой, так, типа (типа того / типа того что). Источником материала для анализа послужили корпус повседневной устной речи «Один речевой день» (ОРД) и устный подкорпус (УП) НКРЯ. Так, по модели прямой речи <слова автора/говорящего + МК + ЧР> чужую речь (в контекстах подчеркнута) способны вводить все исследуемые единицы, ср.: 1) он так ласково разговаривает / такой / *В ну вы успокойтесь / у вас всё будет нормально // всё получится // всё хорошо (ОРД); 2) ну вот // *П и тут звонок в дверь // стоит этот мужик // *П типа того что блин / *П *Х *П давайте общаться ! (ОРД); 3) а-а *П э судья на Колю% так / тш(:) ! *П вы не на базаре (ОРД); 4) ну / она [нрзб] когда отвечаю / то в окно смотрит там / то лицо такое делает / типа я тупая (ОРД). Существенно реже встретилась модель косвенной речи <глагол речи-мысли + союзное средство = МК + ЧР>, в основном в контекстах с МК типа и различными его вариантами, ср. (глагол речи-мысли и ЧР в контекстах подчеркнуты): 5) придут на вторые 45 минут… скажут типа блин службу опять нас сняли второй раз поставили старых (ОРД); 6) он такой / я же сказал / надо / головой во все стороны крутить / чтобы шея / что... чтобы шея сломалась / типа того что не надо бояться (ОРД); 7) Вот / пишет мне типа ну вот так и так / типа перевод / я говорю / "Ну деньги сначала / да / там все дела" (УП); 8) Ну / я подумала / слово нормально / что он хорошо то есть / а Стёпа говорит / что / типа / он никак (УП). Уже приведенные примеры демонстрируют ряд особенностей употребления русских МК. Так, маркеры такой и так содержат дополнительную сему изобразительности: они не только вводят ЧР, но и показывают, как именно эта речь произносится. Думается, что эта особенность найдет свое подтверждение в ходе просодического анализа корпусного материала, что может стать целью специального исследования. Зачастую такой МК маркирует не собственно ЧР, а чужое речевое поведение (4), о чем говорилось выше. МК типа и его варианты содержат другую дополнительную сему: неопределенности, неуверенности говорящего в том, что он правильно передает чужую речь. Эта особенность сближает МК типа с омонимичным ему маркером-аппроксиматором. В контексте (6) видим пример двойного использования МК: сначала ЧР введена по типу модели прямой речи (он такой / я же сказал…), а внутри этой ЧР использована еще и вторая модель — косвенной речи (сказал <…> типа того что не надо бояться). В контексте (8) в той же модели косвенной речи, помимо МК типа, присутствует и традиционное средство связи что. В таком употреблении полифункциональность маркера типа становится особенно очевидной: это ксенопоказатель и аппроксиматор одновременно. Из приведенных примеров видно также, что часто рядом с МК присутствуют единицы, статус которых трудно определить однозначно: типа того что блин <…> давайте общаться ! … скажут типа блин службу опять…; пишет мне типа ну вот так и так / типа перевод. Если так и так в примере (7) можно интерпретировать как еще один МК в цепочке синонимичных (однофункциональных) маркеров (ср. [Прагматические маркеры… 2021: 363–365]), то блин и ну вот могут быть как самостоятельными единицами (междометие и стартовый ПМ), входящими в состав передаваемой ЧР, так и элементами структуры МК (блин) или еще одним МК (ну вот), способным расширить имеющийся реестр русских ксенопоказателей. Уже это небольшое пилотное исследование с очевидностью показывает, сколь интересны для анализа прагматические маркеры-ксенопоказатели. Этот интерес тем выше, что все данные ПМ в нашей речи полифункциональны, и функция МК для них – лишь одна из многих [Прагматические маркеры… 2021].
Богданова-Бегларян Н.В. Предисловие редактора // Прагматические маркеры русской повседневной речи: словарь монография / Сост., отв. ред. и автор предисловия Н.В. Богданова-Бегларян. СПб.: Нестор-История, 2021. С. 5–52.
Богданова-Бегларян Н.В., Блинова О.В., Трощенкова Е.В., Шерстинова Т.Ю., Горбунова Д.А., Зайдес К.Д., Попова Т.И., Сулимова Т.С. Прагматические маркеры русской повседневной речи: количественные данные // Компьютерная лингвистика и интеллектуальные технологии. По м-лам ежегодн. междун. конф. «Диалог». Вып. 20 (27). М.: РГГУ, 2021. С. 119–126.
Левонтина И.Б. Пересказывательность в русском языке // Компьютерная лингвистика и интеллектуальные технологии: По м-лам ежегодн. междун. конф. «Диалог». Вып. 9 (16). М.: РГГУ, 2010. С. 284–289. Н.В. Богданова-Бегларян. СПб.: Нестор-История, 2021. 520 с.

О способах перевода прагматического маркера это самое на финский язык (на материале параллельных финско-русских корпусов художественных текстов)

русский язык; финский язык; речевая лексикография; прагматические маркеры

Исследования последних лет показывают, что разнообразие функционально-семантического потенциала слова наиболее полно раскрывается при анализе его употреблений носителем языка, что, в свою очередь, свидетельствует о необходимости развития такого направления как речевая лексикография, целью которой является «описание современной повседневной разговорной речи (т. е. устной спонтанной речи максимальной степени естественности во всем разнообразии ее функциональных единиц) и представление результатов такого описания в произведениях словарного или справочного типа, словники которых составляют конкретные употребления единиц спонтанной речи (словари не слов, но словоупотреблений)» [Осьмак 2014: 5]. При этом особый интерес для описания представляют прагматические маркеры устной речи, отличающиеся высокой частотностью и неосознанностью употребления и возникающие из полноценных речевых единиц в процессе прагматикализации, т.е. потери исходного лексического и грамматического значения и приобретения значения прагматического, т. е. функционального [Прагматические маркеры русской повседневной речи 2021: 13] В настоящее время выделяют следующие основные характеристики прагматических маркеров:1) Рефлексивное и бессознательное употребление говорящим; 2) Почти полное отсутствие лексического/грамматического значения и нахождение вне системы частей речи; 3) Употребление в устной речи или ее стилизации в художественном тексте; 4) Отражение отношения говорящего к процессу порождения речи, вербализация затруднений и колебаний; Нахождение вне лексикографической фиксации и лингводидактики [там же: 14–15]. Одним из прагматических маркеров, распространенных и знакомых говорящим, является конструкция это самое (далее — ЭС), традиционно реализующая в устной речи следующие функции: 1) Стартовая функция, т. е. маркирование начала спонтанного монолога; 2) Функция финального маркера, т. е. демонстрация говорящим намерения завершить высказывание; 3) Функция маркера-навигатора в случае, когда говорящий не смог или не захотел продолжать начатую конструкцию; 4) Хезитационно-поисковая функция для поиска разных лексических единиц для дальнейшего продолжения монолога [там же 2021: 437–441]. Несмотря на широкое распространение данного маркера в повседневной речи и активное использование его говорящими, он остается практически неучтенными в рамках преподавания как русского языка как иностранного, так и перевода с русского на другие языки, в том числе и финский. В связи с этим интересным кажется анализ вариантов перевода конструкции ЭС (в качестве пилотного исследования было решено остановиться на данной форме фиксации) на финский язык, предлагаемых в переводах русской литературы. В качестве материала исследования использовались контексты, полученные методом сплошной выборки из двух корпусов параллельных текстов: 1) ParRus 2016, корпус русско-финских параллельных художественных текстов (далее — ParRus); 2) Параллельный русско-финский подкорпус Национального корпуса русского языка (далее — ПРФП). Стоит отметить, что было зафиксировано незначительное количество употреблений данной конструкции, всего 85 вхождений в ParRus, 38 вхождений в ПРФП. При этом случаев употребления ЭС в качестве прагматического маркера существенно меньше — 8 и 4 соответственно. 
 Анализ выделенных контекстов позволил выявить следующие варианты переводов ЭС:1) Перевод при помощи прагматического маркера tuota: А где ж у вас ― материальный базис? Экономика-то должна быть, это самое… ― раньше? ― Раньше? Missä meillä on aineellinen perusta? Talousperustanhan täytyy, tuota…tulla ensin? ― Ensin? [Параллельный русско-финский подкорпус НКРЯ] 2) Перевод при помощи прагматического маркера sitä: Не должно же пропадать...это самое...И вот мы теперь его ждем. Даже с нетерпением... ― Ei olisi pitänyt kadottaa...sitä...Ja nyt me odotamme häntä.Jopa kärsimättömästi [ParRus2016] 3) Перевод при помощи прагматического маркера siis: Ну, товарищи , у каждого накапливается опыт. И у меня, значит, это самое...- Mutta jokaisellehan kertyy kokemusta, toverit. Niinpä minullekin siis...[ParRus2016] 4) Перевод при помощи других лексических единиц: Только, это самое, братцы, догоняю его, подхожу близко, глядь! а уж это не вол, а Жменя. Свят, свят, свят Mutta tiedättekös, veikkoset, kun saavutin sen ja menin lähemmäksi, niin näin, ettei se ollutkaan härkä vaan Žmenja. Pyhä, pyhä, pyhä! [ParRus2016]. 5) Опущение ЭС при переводе: -Ну, мы...это самое...дедушка хотел попробовать... ― нерешительно начала мать- No...me...isoisä halusi kokeilla...yritti äiti [ParRus2016]. Можно сказать, что в большинстве случае переводчикам удается передать речевой портрет говорящего и его коммуникативное поведение в конкретный момент. Этому способствует наличие прагматических маркеров в финском языке, таких как tuota, sitä, siis, которые выполняют те же функции, что и ЭС в русском языке. Однако отсутствие единообразия при переводе, а также тот факт, что в некоторых случаях ЭС опускается свидетельствует о необходимости более подробного изучения эквивалентов данной конструкции и прагматических маркеров вообще в финском языке, а также составления словарей подобных эквивалентов. 
1. Осьмак Н.А. Лексические единицы повседневной разговорной речи: пути лексикографического описания их функционирования// Автореферат дисс…канд.филологических наук. СПб, 2014. 24 с. 
2. Параллельный русско-финский подкорпус НКРЯ. URL: https://ruscorpora.ru/new/search-para.html?lang=fin 
3. Прагматические маркеры русской повседневной речи: словарь-монография/ под ред. Н.В. Богданова-Бегларян. СПб., 2021. 520 с.
4. ParRus2016. URL: http://urn.fi/urn:nbn:fi:lb-2016121604

Особенности перевода вербального хезитатива как его (её, их) в русских художественных текстах на китайский язык

Прагматические маркеры (ПМ) — это условно-речевые единицы, которые в ходе прагматикализации практически утрачивают свое исходное лексическое и/или грамматическое значение и уже не вносят никакого вклада в пропозициональное содержание высказывания, выполняя в нем лишь те или иные функции [Богданова-Бегларян 2021: 13]. Объектом настоящей работы стал вербальный хезитатив (ВХ) как его (её, их), который «служит для заполнения пауз хезитации, чаще всего при поиске нужной единицы или продолжения речи, в ходе преодоления возникшего коммуникативного затруднения или в иных ситуациях» [там же: 28; Прагматические маркеры… 2021: 222-233]. В центре внимания исследования — прямая речь персонажей художественных произведений, имитирующая живую разговорную речь. В работе рассматриваются особенности перевода на китайский язык одной из таких специфических единиц: ВХ как его (её, их).
Материалом для анализа стали 39 контекстов из 8 русских художественных произведений, содержащие 41 употребление исследуемых маркеров в трех вариантах: как его (30 употреблений; 73,2 % от общего объема пользовательского подкорпуса), как её (6; 14,6 %) и как их (5; 12,2 %). Рассмотрим конкретные примеры подробнее. 
1. — Ну а как отец, мать? Давно писали? А черкесец тот, как его? Ну а деньжищ-то много в тайге нажил? Ого, отлично!.. Ба-а-льшой из тебя будет толк. Мать, угощай! [В.Я. Шишков. Угрюм-река. Ч. 1-4 (1928-1933)]; 
“好啦，你父亲、你母亲怎么样？好久没写信啦？哎，那个契尔克斯人呢，怎么没带他来？嗯，在大森林里一定赚了不少钱吧？啊哈，好极了！你一定会很有出息的。尼娜她妈，快招待客人!” 
2. Да ни в жизнь! Ей-богу, правда... Главная суть — вредят эти самые штрики, как их… [В.Я. Шишков. Угрюм-река. Ч. 5-8 (1913-1932)]; 
“根本不可能！说实在的，真的……根本问题是起坏作用的正是这些工……怎么说来着……” 
3. — Да! Вы, господа, помните этого мальчишку... как его (а), как его (б)?...гвардейца, юнкера… [В.Я. Шишков. Емельян Пугачев. Книга первая. Ч. 1-2 (1934-1939)]; 
“想起来了，先生们，你们还记得那个小子……他叫什么来着，什么来着？就是那个近卫军，士官生” 
В примерах (1)–(3) исследуемый ВХ реализует функцию поиска нужного слова. Видно, что результат поиска во всех случаях оказался неудачным, хотя в контексте (3) писатель вербализовал попытку говорящего припомнить это слово (гвардейца, юнкера…). Что касается перевода на китайский язык, то ВХ как его в примере (1) был переведен как сочетание значимых единиц (фактически – предложение) 怎么没带他来 цзэнь мэ мэй дай та лай ‘почему ты не привел его сюда’. В примере (2) для перевода маркера как их был использован похожий хезитатив: как его怎么说来着 цзэнь мэ шо лай чжэ ‘как сказать’. В примере (3) конструкция как его (а) была переведена как полное предложение с поисковой функцией 他叫什么来着 та цзяо шэнь мэ лай чжэ ‘как его зовут’; конструкция (б) была переведена аналогичным китайским хезитативом什么来着шэнь мэ лай чжэ ‘как его’. 
Иным оказался результат хезитативного поиска в контекстах (4)-(6), ср.: 
4. Сам пьяный, это верно... Может, и врал все с пьяных глаз... А во избежание смуты, ваше скородие... надо бы... как его... проверку тому месту произвесть [В.Я. Шишков. Емельян Пугачев. Книга первая. Ч. 3 (1934-1939)]; 
“这倒不假，我教子已醉得东倒西歪，……说不定喝醉了酒讲醉话……可是为了免得再发生暴乱，大人应该……嗯，嗯……去搜查那个地方。” 
5. Вчера вечером? Но вы сейчас сказали, что уж месяц, как их…достали! [Ф.М. Достоевский. Братья Карамазовы (1880)]; 
“昨天晚上么？但是您刚才说您是一个月以前拿到的！” 
6. Именно это внушает мне глубокую веру в это самое, как его, в окончательное торжество дела, которому мы с вами посвятили наши жизни [Л.М. Леонов. Русский лес (1950-1953)]. 
“正是这一点，嗳，使我对那个，对你我为之贡献生命的事业及其最后胜利，充满了信心。” 
Поиск в данных примерах оказался вполне удачным. Объектом этого поиска были разные элементы: предикативная единица (4), глагол-сказуемое (5) и именное словосочетание (6). В контексте (4) конструкция как его была переведена как неречевой звук (невербальный хезитатив, вокализация) 嗯，嗯 эн, эн ‘э-э’. В контексте (5) ПМ как их был проигнорирован переводчиком и в переводе опущен. В контексте (6) автор (Л.М. Леонов) употребил цепочку ВХ, которая состоит из двух маркеров: в это самое и как его. Здесь ПМ как его также не был переведен, а ВХ это самое был переведен как китайский аналогичный маркер 那个 на гэ ‘то’ (ср.: [Sun Xiaoli 2021]). 
Проведенный анализ выявил в рассмотренных переводах шесть разных приемов (приведены ниже в порядке убывания распространенности): 
1) замена ПМ полнозначным выражением с поисково-хезитативной функцией (22 случая; 53,7 %):他叫什么来着 та цзяо шэнь мэ лай чжэ ‘как его зовут’; 他是 та ши ‘он...’ ; 叫什么学科啦 цзяо шэнь мэ сюе кэ ла ‘как предмет называется’;
2) прием опущения (7; 17,1 %); 
3) как его (её, их) → полнозначное выражение с разными функциями (5; 12,2 %): 怎么没带他来 цзэнь мэ мэй дай та лай ‘почему ты не привел его сюда’; 叫他出来 цзяо та чу лай ‘зови его’ и др.; 
4) как его (её, их) → похожий хезитатив (4 случая; 9,8 %): 怎么说呢 цзэнь мэ шо нэ;怎么说来着 цзэнь мэ шо лай чжэ; 怎么说呢 цзэнь мэ шо нэ; 可怎么说呢 кэ цзэнь мэ шо нэ ‘как сказать’; 
5) как его (её, их) → неречевой звук 嗯，嗯 эн, эн ‘э-э’ (2; 4,9 %); 
6) употребление аналогичного китайского вербального хезитатива (1 случай; 2,4 %): как его (её, их) → 什么来着шэнь мэ лай чжэ ‘как его’.
Проведенное исследование подтвердило выявленные ранее [Sun Xiaoli 2021] существенные трудности в адекватной передаче в переводе особенностей русской разговорной речи и ставит новые задачи перед переводоведением (учет специфики современной устной речи) и коллоквиалистикой (поиск и описание аналогов ПМ в других языках). 
Богданова-Бегларян Н.В. Предисловие редактора // Прагматические маркеры русской повседневной речи: словарь-монография / Сост., отв. ред. и автор предисловия Н. В. Богданова-Бегларян. СПб.: Нестор-История, 2021. С. 5–52. 
Прагматические маркеры русской повседневной речи: Словарь-монография / Сост., отв. ред. и автор предисловия Н.В. Богданова-Бегларян. СПб.: Нестор-История, 2021. 520 с. 
Sun Xiaoli. The Ways of Translating Pragmatic Marker ETO SAMOE (Based on the Material of Parallel Russian and Chinese Literary Texts) // Communication Studies. 2021. Vol. 8, No. 2. Pp. 323–332.

Устный монолог-рассказ на родном и неродном языке: особенности построения основной части текста (на материале речи китайцев) / Oral monologue-a story in native and non-native language: features of the construction of the main part of the text (based on th

В силу общей диалогической природы устной речи монолог как одна из основных форм нашей коммуникации был замечен исследователями относительно поздно, но организационные принципы и содержательная специфика, отличающие монолог от диалога, дают ему право на самостоятельный статус. В отличие от диалога, для монолога характерны значительные по размеру отрезки текста, состоящие из структурно и содержательно связанных между собой высказываний, имеющие индивидуальную композиционную стройность и относительную смысловую завершенность [Винокур 1990: 310]. Это означает, что монолог обычно более сложен по содержанию и структуре, чем диалог. Кроме того, поскольку в монологе говорящему не нужно обращать внимание на собеседника и подстраиваться под него, его личные характеристики выражаются в наиболее естественной форме. Иными словами, монолог наилучшим образом подходит для изучения характеристик говорящего.
Китайский язык, как известно, во многом отличается от русского, поэтому особенно любопытно проследить, как носители китайского языка строят монологи на родном и неродном русском языках.
Монолог традиционно состоит из трех частей: зачин, основная часть и концовка. Анализ 29 монологов-рассказов китайцев из корпуса «Сбалансированная аннотированная текстотека» (САТ) показал, что такая трехчастная структура встречается далеко не всегда. На неродном языке 45% монологов структурно неполны, имеют либо только зачин и основную часть, либо основную часть и концовку, и только 35% имеют полную структуру, не говоря уже о 20% монологов, которые не имеют ни зачина, ни концовки. Несколько лучше ситуация в монологах на родном китайском языке, где почти половина (44,5%) текстов имеют и зачин, и концовку, причем монологов без зачина и без концовки не встретилось вовсе. Но наиболее распространены, как на родном, так и на неродном языке, все же монологи неполной структуры [Чжао Цзэли 2022: 43]. Поэтому основная часть, как единственная обязательная часть структуры всех монологов, стала объектом настоящего исследования.
Материалом для анализа стали монологи-рассказы на тему «Как Вы проводите время на каникулах?» из корпуса САТ, записанных от носителей китайского языка: 20 на русском языке и 9 на китайском. Как тип спонтанного монолога, рассказ на заданную тему обладает наименьшей степенью лингвистической мотивированности и наибольшей степенью спонтанности [Звуковой корпус… 2013: 87]. Использование такого материала позволяет не только получить достоверные языковые данные, но и раскрыть наиболее полно уровень речевой компетенции говорящего. Нужно отметить, что информантами были учащиеся Петербургских вузов, в возрасте 23-28 лет. Их состав был сбалансирован по полу (10 юношей и 10 девушек) и уровню владения русским языком (ТРКИ) (10 человек с более высоким уровнем С1 и 10 — с более низким уровнем В2). Кроме того, все информанты прошли также психологический тест Г. Айзенка, который выявил в их составе 9 интровертов (И), 6 амбивертов (А) и 5 экстравертов (Э).
Предварительный анализ материала показал, что монологи китайцев имеют три временныÛх плана: 1) о настоящем (на неродном языке: я обычно дома / и-и ɭ мп лажу ɭ у кровати / смотреть ɭ сл новость ɭ ы-н сериал ɭ ы-н ɭ и фильмы / и слушать музыку / и читать книги и так далее / на родном языке (тексты приводятся в переводе на русский): обычно ɭ я предпочитаю ɭ поболтать со своими друзьями чтобы расслабиться / <вздох> или ɭ иногда выхожу поесть и выпить без удержу со ɭ своими друзьями...), 2) о будущем (н ɭ скоро будут кани... н летние каникулы / и-и этом летом я собираюсь ɭ много ɭ дь... делать... / после окончания учебы возьму немного / ы-н пройду некоторые выпускные ɭ процедуры), 3) о прошлом (сначала ко мне приездили моё ɭ э-ы ɭ в Россию мои-и ɭ родители и мы вместе путешествовал / летом ɭ во время летних каникул / я ходил в Эрмитаж / после этого я пошёл в Летний дворец / посетил много известных мест в Санкт-Петербурге / также был в Москве / и ездил за границу в Италию). Наиболее распространены монологи о настоящем, как на родном, так и на неродном языке. Попытка связать эти монологи с индивидуальными характеристиками информантов выявила, что на неродном языке монологи о настоящем встретились больше в речи экстравертов и информантов с более низким уровнем В2. Монологи о будущем — чаще в речи интровертов и информантов с более высоким уровнем С1. Монологи о прошлом встретились только в речи интровертов, причем на их появление не влияют ни гендер, ни уровень ТРКИ. Гендер информанта влияет также на выбор содержания монолога (о прошлом, настоящем или будущем). На родном языке монологи о настоящем — чаще в речи девушек и амбивертов. Монолог о будущем появился только в речи юношей и интровертов. Монологи о прошлом — чаще в речи юношей и экстравертов. Помимо этого, анализ содержания русских монологов показал, что китайцы часто используют речевой коннектор кроме того для дополнения информации и переключения между микротемами, но его эквиваленты (另外, 此外 или 除此之外）почти не встречаются в китайских монологах. Для проверки этого наблюдения был проведен лингвистической опрос.
В целом можно сделать вывод, что китайцы используют разные способы построения монологов на родном и неродном языках, и на способ построения влияют их собственные социально-психологические характеристики. Результаты исследования будут полезны не только для исследования первичной и вторичной языковой личности, но и для преподавания русского языка как иностранного.

1. Винокур Т.Г. Монологическая речь // Лингвистический энциклопедический словарь / Под ред. В.Н. Ярцевой. М.: Советская энциклопедия, 1990. С. 310. 
2. Звуковой корпус как материал для анализа русской речи. Ч. 1. Чтение. Пересказ. Описание / Отв. ред. Н.В. Богданова-Бегларян. СПб.: Филол. ф-т СПбГУ, 2013. 532 с.
3. Чжао Цзэли Особенности построения устного монолога-рассказа на родном и неродном языке: конец текста (на материале речи китайцев) // Социо- и психолингвистические исследования. Вып. 10, 2022. С. 42–46.

Прагматический маркер-аппроксиматор ИЛИ ТАМ: корпусное исследование/ Pragmatic Marker-Approximator ILI TAM: a Corpus-Based Study

В русской повседневной речи существует большое количество особых единиц. Эти единицы, восходящие к обычным лексемам, как полнозначным, так и служебным, в ряде своих употреблений в повседневной речи утрачивают (полностью или частично) лексическое и/или грамматическое значение и приобретают прагматическое, переходят из разряда речевых в разряд условно-речевых (коммуникативно-прагматических) функциональных единиц русской речи. С учетом такой их прагматикализации для них вводится термин прагматический маркер (ПМ) [Богданова-Бегларян 2021]. Одним из классов таких единиц являются прагматические маркеры-аппроксиматоры (ПМА). В лингвистике под аппроксиматорами понимаются маркеры нечеткой, или приблизительной, номинации, которые употребляются говорящим, когда прямое называние предмета, явления или положения дел является излишним, неуместным или невозможным [Подлесская 2013]. ПМА показывают неуверенность говорящего в том, о чем он говорит. Близкое понятие — хедж (от англ. hedge — ‘уклонение от прямого ответа, страховка’) [Lakoff 1973].
Вопрос об аппроксиматорах давно и широко обсуждается в российской лингвистике. Однако многие подобные исследования сосредоточены в основном на материале иностранных языков. Анализ литературы показал, что пока практически нет исследований такого рода на материале русской повседневной речи и на прагматическом уровне. Таким образом, актуальность данного исследования состоит в том, что комплексный анализ ПМА в русской повседневной речи пока не предпринимался, но он необходим, потому что подобные единицы очень частотны. Типичными единицами являются или там, вроде, как бы, типа [Богданова-Бегларян 2021: 25].
Целью настоящей работы является описание ПМА ИЛИ ТАМ в повседневном общении на русском языке. Такое описание может способствовать лучшему пониманию тенденций развития устной речи как основной формы существования языка для дальнейшего анализа в области коммуникативной лингвистики. Результаты исследования могут быть полезны также в практике преподавания русского языка как иностранного и практике перевода русских художественных текстов на другие языки (в частности, на китайский).
Основным источником материала для исследования стал устный подкорпус (УП) Национального корпуса русского языка. В работе проанализирована динамика употреблений ИЛИ ТАМ в УП и создан пользовательский подкорпус материала, который был подвергнут многоаспектному анализу: анализировались тип речи, тип коммуникации, тема разговора, лингвистический анализ «соседей» ИЛИ ТАМ по контексту, позиция во фразе, монолог или диалог, наличие пауз в расшифровках и характер говорящего (пол, возраст, профессия). Предварительные результаты исследования оказались таковы.
1. ИЛИ ТАМ как цельная единица появилась в русской речи около 1924 г., и к 2020 г. наблюдается падение ее употребительности.
2. Частота употребления не позволяет рассматривать это как обычную комбинацию «словарных» ИЛИ и ТАМ.
3. Оказалось верным предположение о том, что ИЛИ ТАМ в большей степени употребляется в публичной речи (67,4%), которая не ограничивается близким контактом с собеседником.
4. На долю употреблений ИЛИ ТАМ в лекциях приходится 26,1% пользовательского подкорпуса, ср.: [Дубинин Вячеслав Альбертович, муж, ученый, биолог] Это значит/ что Homo sapiens женского пола/ они в течение многих миллионов лет/ да/ или там по крайней мере тысяч лет предпочитали самцов более крупных/ ну/ возможно/ даже более агрессивных.
5. Тема разговора, в котором встречается ИЛИ ТАМ, любая: частная жизнь, политика и общественная жизнь, наука, искусство, культура и т. д.
6. Наиболее частые «соседи» ИЛИ ТАМ: там, различные хеджи и др. ПМ (вот, да, как бы, вроде), ср.: [Таисия М., жен] С… кашу мне/ суп или там чё-то ещ… ну/ всякое на обед готовит.
7. Для ИЛИ ТАМ наиболее предпочтительным является расположение в середине фразы (76,1%), ср.: И всегда все говорили/ а-а…/ Или там шо-нибудь это/ там шо-нибудь мама/ де-то/ босые бегаем/ это/ «ты что/ «за Антончука» хочешь?».
8. В монологе ИЛИ ТАМ встречается чаще, чем в диалоге (69,6%).
9. Достаточно часто (39,1%) перед ИЛИ ТАМ — пауза.
10. ИЛИ ТАМ чаще (57%) встречается в речи мужчин, в возрасте более чем 56 лет, т.е. корреляция с гендером говорящего существует.
11. Итоговая характеристика ИЛИ ТАМ, по результатам проведенного анализа, может быть такой: маркер-аппроксиматор (65,2%), единица с промежуточным статусом (6,5%) и хезитатив (30,4%).
На основе полученных данных можно построить шкалу переходности: от комбинации союза ИЛИ и местоимения ТАМ (Ну/ то есть/ мы или там/ или здесь) — до ПМА.
Богданова-Бегларян Н.В. Предисловие редактора // Прагматические маркеры русской повседневной речи: словарь-монография / Сост., отв. ред. и автор предисл. Н.В. Богданова-Бегларян. СПб.: Нестор-История, 2021. С. 5-52.
Подлесская В.И. Нечеткая номинация в русской разговорной речи: опыт корпусного исследования // Компьютерная лингвистика и интеллектуальные технологии. По материалам ежегодной Международной конференции «Диалог» (2013) (Бекасово, 29 мая–2 июня 2013 г.). Вып. 12 (19). В двух томах. Том 1. Основная программа конференции / Гл. ред. В.П. Селегей. М.: РГГУ, 2013. С. 631–643.
Lakoff, G. Hedges: A Study in Meaning Criteria and the Logic of Fuzzy Concepts. Journal of Philosophical Logic. № 2. Dordrecht-Holland: D. Reidel Publishing Company, 1973. Pp. 458–508.

Семантика уступки в глаголах оценочной синтаксической конструкции  Semantics of Concession in Verbs of Evaluative Syntactic Construction

Оценочная конструкция; сема уступки; толковые словари; коммуникативная ситуация /

Исследование проведено при финансовой поддержке гранта РНФ (проект № 22-18-00189 «Структура и функционирование устойчивых неоднословных единиц русской повседневной речи»).
Как известно, большинство слов русского языка являются многозначными. Особенно это характерно для глаголов [Полухина 2018: 807]. Значение того или иного слова мы используем в зависимости от речевой ситуации, но не стоит забывать, что в современной повседневной коммуникации активно употребляются единицы разговорной или жаргонной окраски. Особый интерес для исследования представляют всем знакомые глаголы, которые в некоторых коммуникативных ситуациях приобретают нестандартные значения, удивляющие порой не только иностранцев, но и носителей русского языка. Сложность их восприятия усиливается отсутствием нужной семантики в «авторитетных» толковых словарях, таких как БАС, МАС, «Словарь русского языка» С.И. Ожегова, «Большой толковый словарь русского языка» под ред. С.А. Кузнецова [там же]. В центре внимания настоящего исследования находится оценочная синтаксическая конструкция <P – N1 *отдыхает>, глагол в составе которой имеет не зафиксированное словарями значение ‘N1 отступает перед Р, понимая свою неспособность соперничать с ним’ (А какие у них (Р) чистые методы дознания, Шерлок Холмс (N1) и Эркюль Пуаро (N1) отдыхают!). В результате поиска других конструкций, которые могли бы быть синонимичны рассматриваемой, был найден ряд глаголов, которым в соответствующем контексте присуще оценочное сравнительное значение. К таким глаголам относятся грызть (локти, ногти), кусать (локти, ногти), курить, плакать, поёживаться, переминаться, стоять, утирать (слёзы), ходить. Важно отметить, что в лексикографическом описании данных глаголов практически отсутствует семантика сравнения и уступки на фоне этого сравнения. Так, по данным МАС, из всех перечисленных глаголов некоторую семантику сравнения содержит лишь единица стоять в своем 11-ом значении: «перен. Занимать какое-л место среди чего-л., какое-л. положение по отношению к чему-л.: Часто термитов смешивают с муравьями. Однако по своему происхождению они стоят гораздо ближе к тараканам, чем к муравьям» [МАС 1988: 257]. Есть сравнительное оценочное значение и у глагола утереть, к которому отсылает глагол утирать: «перен., прост. обставить, обогнать» [Ожегов, Шведова 1999]. У других глаголов семантики уступки в академических словарях не обнаружено. Только в некоторых словарях неформальной лексики у глагола отдыхать выделяется нужное для анализа значение, проявляющееся в рассматриваемой оценочной конструкции: «кроме прош. насмешл. жарг. значительно уступать кому-л. в чем-л. (Все, «Зенит» не догонишь, остальные могут отдыхать)» [Химик 2004: 402], а также «кто-л. не может состязаться в чем-л. с кем-л’ (Немцы сняли «Достучаться до небес» (фильм) – Тарантино отдыхает!» [Елистратов 2000: 303-304]. Очевидно, таким образом, что синонимичность рассматриваемых глаголов в общей для них конструкции <Р – N1 Vf > создается благодаря дополнительным компонентам (актантам, слотам). В данном случае в этой роли выступают наречия, для которых можно создать шкалу интенсивности оценки, выстраивающуюся следующим образом: нервно – горько – скромно – тихо. Ср. соответствующие примеры: 1) Голливуд посрамлен! В минувший уик-энд уроженец Ульяновска (Р) «организовал» в Подмосковье такой детективчик с погоней, что сценаристы фабрики грез (N1) могут нервно грызть локти от бессильной злобы; 2) Но, поистине, украинский экономический гений (Р) не имеет себе равных. Заблокировать поставки угля из близлежащих ДНР и ЛНР, запретить ввоз топлива из России с тем, чтобы закупать его на другом континенте в полтора раза дороже – лауреаты шнобелевской премии (N1) горько плачут в сторонке; 3) Вуаля, через час-другой (если диск Ubuntu 8.04 был под рукой) имеем свеженькую систему с работющей сетью, синезубом, видеокамерой, красивостями compiz (Microsoft Vista (N1) скромно стоит в сторонке с ее Aero). Со всеми плюсами и минусами linux (Р) как таковой; 4) СХ-5 (Р) – мягкий и покладистый автомобиль, он заботится о том, чтобы пассажиров не утрясло, и вдобавок негромкий. Причем настолько, что по уровню шума в салоне сразу кладет на лопатки ближайших конкурентов. Уже и такие короли сегмента, как Volkswagen Tiguan (N1) или Kia Sportag (N1), тихо топчутся в стороне, искоса поглядывая на эту Mazda. «Новый частотный словарь русской лексики» О.Н. Ляшевской и С.А. Шарова основан на выборке примеров из Национального корпуса русского языка. Единицы кусать, топтаться, грызть, утирать, поёживаться, переминаться в его словнике отсутствуют. Это можно объяснить рядом причин: или рассматриваемые глаголы имеют низкую частотность и редко употребляются в корпусе, или они встречаются много раз, но в одном-двух текстах, или подсчет лемм не производился из-за ошибки автоматического определения исходной формы или частеречной характеристики слова, что в НКРЯ — нередкое явление. Так или иначе, но при достаточно большом объеме корпуса данные единицы редко использовались в текстах и наличие конструкций с глаголами, которые имеют сравнительное значение, не зафиксированное ни классическими, ни современными толковыми словарями, указывает на важность семы уступки, которая развивается у глаголов в рамках оценочной конструкции, которая требует дальнейшего изучения. 
Елистратов В. С. Словарь русского арго. Материалы 1980-1990 гг. М.: Русские словари, 2000. 694 с. Ожегов С.И., Шведова Н.Ю. Толковый словарь русского языка. 4-е изд., доп. М.: Азбуковник, 1999. 944 с. 
Полухина Я.П. Незнакомое в знакомом: разговорные и жаргонные значения некоторых русских глаголов // Актуальные проблемы и перспективы русистики. МКР-Барселона. Барселона: Trialba Ediciones, 2018. С. 806-817. 
Химик В.В. Большой словарь русской разговорной экспрессивной речи. СПб.: Норинт, 2004. 708 с.

НУ, НАПРИМЕР, ДА? — об одной полифункциональной единице русской устной речи / NU, NAPRIMER, DA? — about One Multifunctional Unit of Russian Speech

Известно, что значение слова создается не только в нем самом, но и в его партнерах по речевой цепи, что создает композиционную семантику [Норман 2019]. Устная речь, в которой языковые единицы зачастую претерпевают модификации, проходя через процессы грамматикализации, прагматикализации, идиоматизации, ре- и десемантизации, дает богатый материал для анализа композиционной прагматики, когда на пересечении семантики и прагматики рождаются специфические единицы, сочетающие в себе свойства дискурсивных слов (ДС) [Баранов и др. 1993] и прагматических маркеров (ПМ) [ПМ 2021]. Одной из таких единиц является устойчивая и весьма частотная конструкция (ну) например да(?) – комбинация вводного слова (ДС) например и ПМ-метакоммуникатива да. Словарное значение вводного слова например (‘для примера, в качестве примера (при перечислении, пояснении какого-л. слова в предложении’) [МАС 1986: 384]) соединяется с зафиксированными функциями ПМ да (хезитативная (Х), метакоммуникативная (М) и ритмообразующая (Р) [ПМ 2021: 159-167]), в результате рождается полифункциональная речевая единица (ну) например да(?). В устном подкорпусе (УП) НКРЯ начало ее активного употребления отнесено к 1996 г., дальше отмечается устойчивый подъем частотности, с небольшими пиками в 2014 и 2019 гг. Анализ корпусного материала (не только УП, но и корпуса русского языка повседневного общения «Один речевой день», ОРД) позволил выявить ряд особенностей употребления рассматриваемой конструкции. Наиболее распространенной оказалась функция разграничительного маркера (Г), не свойственная ни одному из элементов конструкции, ср.:1) ну например / да // придумайте ещё слово со словом пре / которое происходит от пере (ОРД) (стартовый Г + М); 2) или например / да / ещё им / нужно нужно голосовать за законы то есть кто-то другой закон / предложит например / депутаты другие / группа какая-нибудь инициативная или президент (ОРД) (стартовый Г + М); 3) Тим Браун приводит потрясающие в своей книге примеры/ в частности/ если вы проектируете обувь/ ну например/ да/ если вы просто проектируете обувь/ попробуйте опросить не только тех людей/ которые кажутся обязательными/ да/ ну интервьюируемыми (УП) (навигационный Г + М); 4) Есть вот какие-то истины/ [откашливается] аа особенно простые истины/ вот сложней всего дать определение вот простым вещам/ что такое жизнь/ например/ да/ что такое любовь/ вот определение/ что такое смерть там/ что такое ненависть и так далее (УП) (навигационный Г + М); 5) А безумец будет говорить православные какие-то там благоглупости/ например/ да (УП) (финальный Г + М); 6) начало / то что / ты сидишь там с подружками например да ? (ОРД) (финальный Г + М). 
Видно, что функция разграничителя любого типа неизменно совмещается с функцией метакоммуникатива, внесенной ПМ да, при этом часто, особенно в стартовых и финальных употреблениях, утрачивается способность конструкции вводить перечисление или пояснение. Отчасти эта способность сохраняется в чисто метакоммуникативных (М) употреблениях, ср.: 7) нет / это не омонимы / нет-нет / это именно перенос / я даже не хочу эти слова говорить / вы забудете / нет / омонимы вот лук например / да ? лук который мы едим / и лук с которого (...) стреляем (ОРД); 8) чисто / да ? но нельзя сказать чисто по жизни / *В а можно сказать чисто английское убийство / например / да ? то есть перед прилагательным (...) можно (ОРД); 9) Потому что по вот той лестнице/ которая ведёт к солнечным аа часам/ я лично/ например/ да/ спускался/ значит/ с коляской/ значит (УП). В примерах (7)-(8) сохраняются и функция метакоммуникатива, и семантика ДС, его способность вводить перечисление или пояснение. Однако в примере (9) эта способность снова утрачивается. Еще в большей степени это видно в контекстах (10)-(11), где конечная позиция конструкции в высказывании не делает ее разграничительной финальной, а, скорее, маркирует обрыв фразы, близкий к функции маркера-хезитатива (Х), также внесенной ПМ да, ср.: 10) просто у него тоже/ вот вчера я услышал/ что у людей тоже есть машина/ да то есть вот/ она стоит/ там/ они знают/ что вот/ например/ да? (УП); 11) Ну/ дело в том/ что каждый сорт имеет разные оттенки/ вот/ особенно богат этим орех/ там есть буквально от белого/ б… настолько белого/ что вот/ например/ да? (УП). 
Проведенный анализ показал, что частое совместное употребление разноуровневых единиц (ДС например и ПМ да) породило в нашей речи устойчивую конструкцию (ну) например да(?), которая отчасти заимствовала свойства ее составляющих, а отчасти приобрела свои собственные особенности употребления. Начальное ну в составе этой конструкции вариативно, так же как и общий ее вопросительный характер. Однозначно отнести рассматриваемую конструкцию к классу ДС или ПМ не представляется возможным, логичнее констатировать ее выраженную полифункциональность и продолжать изучение ее речевой специфики.
Исследование выполнено при финансовой поддержке СПбГУ (проект № 92563238 «Моделирование коммуникативного поведения жителей российского мегаполиса в социально-речевом и прагматическом аспектах с привлечением методов искусственного интеллекта») (коммуникативное поведение одной из речевых единиц), гранта РНФ (проект № 22-18-00189 «Структура и функционирование устойчивых неоднословных единиц русской повседневной речи») (рождение и особенности функционирования устойчивой неоднословной единицы). 
Баранов А.Н., Плунгян В.А., Рахилина Е.В. Путеводитель по дискурсивным словам русского языка. М.: Помовский и партнеры, 1993. 208 с.
Норман Б.Ю. Синтактика, когниция и композиционная семантика // Russian Journal of Linguistics. 2019. 23/3. С. 714—730. 
 ПМ — Прагматические маркеры русской повседневной речи: словарь-монография / Н.В. Богданова-Бегларян. СПб.: Нестор-История, 2021. 520 с. 
МАС - Словарь русского языка в 4 томах. Т. II. К - О / А.П. Евгеньева. М.: Русский язык, 1986, 736 с.

Ключевые слова: научный концепт; образность; образная идиостилевая единица; когнитивная метафора; научный текст.

Термин можно рассматривать как метаинструмент изучения формирования идиостиля, как содержательную единицу общего научного сознания. В этом аспекте мы изучаем ключевые термины лингвистики как концепты, то есть «сущностный смысл словесного знака, данный как знание» (Колесов В.В. Концептуальное поле русского сознания. СПб., 2021. с. 24). В научной концептосфере обычно большее внимание уделяется логической обоснованности понятия. Образные формы концептуального значения представлены неявно, в системе общеязыковых и идиостилевых образных единиц, основу которых создает когнитивная метафорика. Любой базовый научный концепт имеет содержательную форму образа. Конкретная реализация насчитывает множество речевых приемов, градуируемых от клише и стертых метафор до яркой экспрессивной образности.
Образное содержание концепта и образное поле термина не хаотично. Оно структурируется вполне отчетливо в системе мотивируемых семантических вариантов по принципу полисеманта. Отбор доминирующей, инициирующей образ когнитивной метафоры обусловлен традицией, научной парадигмой (естественно-научным и метафизическим образом предмета (объекта) знания, принятым данным обществом в определенную эпоху) и индивидуальными особенностями восприятия картины мира ученым. Для концептуального анализа важен отбор исследуемых текстов, ядро которых составляют «повторяемые» тексты авторитетных ученых-лингвистов — ярких языковых личностей. «Сила личного» мышления (В.В. Колесов) позволяет увидеть в развитых научных идиолектах осознание всех системных связей ключевого, «несущего» термина, особенно если он называет трудноопределимое или новое явление или объект. Таким образом, в отечественной лингвистике формируется концептосфера коллективного научного сознания. Используя, методику концептуального анализа В.В. Колесова по содержательным формам (основанию, условию, причине, цели), мы выявляем затем области актуализации образного содержания. Например, сумма всех контекстов о глаголе в работах В.В. Виноградова позволяет в начале анализа увидеть научный концепт в середине ХХ в. так: Глагол — это сложная, формально замкнутая, подчиненная строгим правилам система, удерживаемая лексическим значением; семантическая ёмкость глагола беспредельна и раскрывается во взаимодействии всех категорий, количество («круг») которых шире, подвижнее, «эластичнее» существительных; функциональная сущность глагола заключается в его способности быть предикатом, а значит, основой, формой национальных русских стилей. 
В выявлении образной константы трудноопределимых явлений с нечеткими дефинициями, «узким» и «широким» пониманием и переходными зонами образность играет большую роль обычно в позиции «причины» и «цели». Особенно четко это видится при анализе парных концептов (Язык и Речь, Лексика и Фразеология, Имя и Глагол, Слово и Предложение и т. д., а также отдельных метонимических соответствий). Так, например, идея Части речи как единицы научного мышления связана с пространственно-ограничительным значением (границей, чертой, областью) и семантикой усилия, борьбы (напряженности). Образность коллокаций, метафорических сочетаний, фразеологии с этой семантикой наблюдается во всех работах лингвистов ХIХ–XXI вв.: «Грамматическая борьба за признание категории вида» — название параграфа научной монографии (Виноградов В.В. Русский язык. Грамматическое учение о слове. М., 2001. С. 393).; «Фразеологизмам тесно в «прокрустовом ложе» категории частей речи» (В.Н. Телия. Русская фразеология. М., 1996. с.13). Представление о семантике опирается на другие образные коды: «водный» (размытость, текучесть, водное пространство, поток, интенсивность течения), «световой» (оттенки, краски, картина, сцена). Представление о форме, структуре и системе обычно получает «вещественный» (дробится, спайка, химическое соединение, окаменелость, диффузия, осколок) и «строительный» коды (здание, фундамент, кирпич, пристройка, разрушение, слом и т. д.). Функции и процессы репрезентируются в образах механизмов, роста, отмирания, распада, «тектонических сдвигов» (В.В. Виноградов). Это примеры только широкоупотребительных ядерных образов, периферийная система научных идиостилей весьма разнообразна. Общенаучный геометрический код (круг, область, сфера, точка, линия и т. д.) и пространственный коды лежат в основе всех научных представлений. Система кодов многообразна и вариативна, служит средством образной когезии в тексте и шире — в интертекстуальном пространстве научного дискурса какой-либо эпохи с доминирующей научной парадигмой (например, ЯЗЫК — МЕХАНИЗМ в ХХ в.), она играет особую роль в междисциплинарных исследованиях (язык и литература, язык и культура и т. д). Образ научного объекта неотделим от языковой личности — образа научного субъекта познания. Сравните: «Сквозь литературу Б. Эйхенбаум шел двумя дорогами — и словно не один, а два автора писали эту острую, увлекательную книгу. <...> И вот перед нами два Эйхенбаума: то мореплаватель, то плотник. Широким жестом скользит по морям российской поэзии тогда, когда он критик. И плотничает, когда становится историком литературы, ученым» (Винокур Г.О. Филологические исследования. М., 1990. с. 81). Научный концепт в метафорическом пространстве видится и как традиционный предмет научной действительности, и как особый «моделируемый предмет, отражающий авторское видение действительности и как бы стоящий между субъектом и эмпирическим миром» (Новиков Л.А. Избранные труды. М., 2001. С. 21). Изучение образа субъекта научного познания расширяет и углубляет представление о книжной культуре эпохи, о лингвистической риторике своего времени. Высшее качество речи — художественной, образной — переносится учёным на всё творчество и стиль мышления. У читателя-филолога создаётся личностно окрашенное впечатление от явления языка. В манере научного стиля может причудливо смешиваться рациональная глубина научной мысли и оттеняющая её экспрессивная сложность, вбирающая оценки, образы и эмоции говорящего.

Когнитивная грамматика: Instrumentalis с предлогами пространственного отношения в русском языке

творительный падеж; пространственные отношения; образная схема; движение; ПУТЬ.

Многие выдающиеся отечественные и зарубежные лингвисты прошлого (А. В. де Гроот, Э. Бенвенист, Л. Ельмслев, Р. Якобсон, К. С. Аксаков, А. М. Пешковский и др.) настаивали на том, что падежи имеют свой самостоятельный смысл. С нашей точки зрения, к устройству категории падежа в человеческом языке вплотную подошел только Л. Ельмслев. К сожалению, до сих пор его работы о падежах не переведены с французского на русский язык и, кроме того, датский лингвист не успел применить свою теорию к европейским языкам. Однако до сих пор, несмотря на интересные и глубокие исследования А. Вежбицкой, Л. Янды, Ю. Н. Караулова, Е. В. Рахилиной и др., ученым так и не удалось преодолеть влияния антиграмматического гипноза, который исходит от вещественных частей слов и от которого прозорливо предостерегал А. М. Пешковский (подробнее см. в [Ильченко 2018]). Указанное влияние, действительно, является труднопреодолимым препятствием на пути решения проблемы отделения грамматического от лексического в значении падежа. 
 Методологически важно при установлении инварианта падежного значения различать понятие «падеж» на уровне абстрактной языковой структуры (глубинная семантика) и на уровне манифестации абстрактной структуры (поверхностный уровень речевых реализаций). Понятно, что инвариант может существовать только на уровне абстрактных структур. Мы полагаем, что падежная форма (на каком бы уровне синтаксиса — центральном или периферийном — она ни работала) способна однозначно участвовать в порождении нашим сознанием определенного смысла потому, что за ней стоит интуитивно улавливаемое носителями языка пространственное представление [Ильченко 2017: 135-136]. С нашей точки зрения, грамматическая абстракция является результатом метафорического переосмысления конкретных пространственных отношений на уровне структуры предложения (локалисты говорят о вторичных функциях пространственных моделей). 
Сирконстантные функции Тв. п. часто рассматриваются как выражающие отношения между двумя объектами, в отличие от актантных функций, выражающих отношение между предикатом и объектом. Так считает, например, Л. Янда, называя Тв. п. с пространственными предлогами «над», «под», «перед», «за», «между» Instrumental: a landmark [Junda, Clansy 2002]. Однако такие определения значения творительного местонахождения, как, например, «предмет, выше (ниже) которого расположен или направлен другой предмет» и под., отсылают только к экстралингвистической ситуации и не имеют отношения к грамматическому значению. Нас же интересует устройство самого языка, языковая структура и внутриязыковые отношения (о семантических признаках в падежной структуре см. [Ilchenko 2015]). Внешний (периферический) синтаксис как «надстройка», в отличие от внутреннего (центрального), включает экзоцентрические падежи и наречия как внешние пространственно-временные локусы (сирконстанты), в которые помещается вся ситуация в целом, т.е. локалистические метафоры внешнего (поверхностного) представления действия со стороны говорящего. История русского языка свидетельствует о постепенном вытеснении на периферию древних (первоначально беспредложных) локальных падежей, получивших в современном русском языке предлоги (для уточнения направления). Мы полагаем, что современный внешний синтаксис концептуализирует ДВИЖЕНИЕ в широком смысле слова (пространственное, темпоральное, перцептивное (описывает процесс чувственного — чаще зрительного и слухового — восприятия), мысленное). Еще А.А.Потебня отмечал, что пребывание в пространстве, простирающемся до известного предела, не отличается от движения, направляющегося до чего, потому что если не движется пространство, то движется по нем глаз и мысль. С этой, когнитивной, точки зрения, Тв. п. с пространственным предлогом обозначает объект, ЧЕРЕЗ который проходит движение глаз при определении местонахождения предмета: картина висит над столом; повесить картину над столом; мяч лежит под столом; не стой под балконом; встань передо мною; за облаками — небо; увидел дорожку между домами и под. В данных контекстах определение местонахождения идет «ЧЕРЕЗ что-то другое», находящееся как бы на одной линии с лоцируемым предметом, а точнее — на ПУТИ, траектории движения глаз. 
Таким образом, в современном русском языке периферийные инструментальные конструкции с пространственными предлогами являются воплощениями (как и центральные: творительный орудия, средства и т.д.) семантической (глубинной) структуры инструменталиса […→●→…], в основе которой лежит элементарное пространственное представление – первосмысл ЧЕРЕЗ, воспринимаемый русским сознанием абстрактно, безотносительно к характеру пересекаемого объекта (в отличие, например, от английского языка), и идея (концепт) ПУТИ. 
Ильченко О. С. Пространственные представления как основа категории падежа: датив в русском языке. // Вопросы когнитивной лингвистики. 2017. №3. С.135—141. 
Ильченко О. С. Категория падежа в трудах Ф. Ф. Фортунатова и его учеников (А. М. Пешковского, А. А. Шахматова и др.). // Фортунатовские чтения в Карелии: Сб. докладов международной научной конференции (Петрозаводск, 10—12 сентября 2018 г.). В 2-х частях. Под научной редакцией Н. В. Патроевой. Предисловие Н. В. Патроевой, О. В. Никитина. — Петрозаводск: Изд-во ПетрГУ, 2018. Ч.1. С.49—52. 
Ilchenko O. S. Semantic features in case theory: objections and corrections. // Russian linguistic bulletin. 2015. № 1 (1). P.18—20. 
Janda L. A., Clancy S. J. The Case Book for Russian. Bloomington: Slavica, 2002.

Географическая составляющая текста, предлоги и точка зрения Говорящего: представления о пространственной организации России / The geographical component of the text, prepositions and the Speaker's point of view: ideas about the spatial organization of Rus

географические представления в тексте; точка зрения Говорящего; образы пространства; Сибирь и Россия

Как известно, что сказано в текстах средств массовой информации, то и создает картину реальности, при этом ее отражает, но не равняется ей. География, образы территорий, географическая аксиология и ориентация не исключение. Не только в СМИ, но и в художественной литературе география может подвергаться трансформации, и не только лишь в специальных художественных целях. Авторы данной работы предлагают обратить внимание на семантику и употребление пространственных слов, географических наименований, образований от них, включая предлоги в пространственном значении. Достаточно давно постулирована ценность образов, собственно географическое ценностное содержание текстов. Аксиогеография обладает собственными областью исследования и методологией [Вешнинский 2019: 10]. В частности, известны работы по изучению сакральной географии (иеротопии) Русского Севера Н. М. Теребихина [Теребихин 2004]. Сакральная география Подмосковья, Сибири также представляется вполне изученными областями [Громов 2005]. Традиционное описание географического пространства на картах с такой ориентацией карты, что в верхней части листа оказывается север, а в нижней части — юг, в истории русской картографии вовсе не единственное и исключительное. Великий русский картограф Семен Ульянович Ремезов в конце XVII–начале XVIII вв. размещал в своих произведениях, в частности, «Чертежной книге Сибири», Северный Ледовитый океан в нижней части карты, а племена Средней Азии, соответственно, в верхней. Таким образом, он следовал другой «хорографической» (она же «картографическая») традиции. Здесь и в других случаях крайне важна точка отсчета — «точка зрения» Говорящего. Точка зрения диктует употребление предлогов в пространственном значении. Таковы, например, предлоги ПО, ЗА, ОТ, ПОД, ПЕРЕД и т.п. Авторами рассмотрены не только материалы СМИ, художественной литературы, но и современные контексты из интернета, социальных сетей, [Тут ведь с какой стороны посмотреть. Но понятное дело, что за ориентир берется Столица]. За / от [Урал]. «Будем двигаться от Уральских гор на восток. Итак... Екатеринбург… Челябинск… Омск… Новосибирск… Красноярск…». В данном примере можем наблюдать корректное описание пространства: называется точка отсчета, указывается направление движения, называются точки в пространстве. В российских СМИ вполне частотно понимание словосочетания «за Уралом» как средства описания пространства на восток от Уральских гор. При этом ясно, что если наблюдатель-Говорящий находится к востоку от Урала, то для него «за Уралом» должно значить «к западу от Уральских гор». Что такое «в Сибири»? А что такое «на Дальнем Востоке»?: «В Сибири — в Томске, Новосибирске, Иркутске, Бурятии, в Канском районе, в Забайкалье, на Амуре, на Камчатке…», хотя Забайкалье, Дальний Восток и Сибирь — это территории не только отдельные, но и существенно отличающиеся. Целый ряд наблюдений авторов связан с употреблением предлогов «под», «за» и некоторых других. «[Под Красноярском] …23 декабря 1984 года в окрестностях Красноярска… Авиалайнер Ту-154Б-2 1-го Красноярского ОАО выполнял пассажирский рейс SU-3519 по маршруту Красноярск-Иркутск…» [автор текста — красноярский журналист, от Красноярска до места происшествия – 29 км]. «В тайге под Красноярском разбился частный самолет. На борту упавшего в Красноярском крае самолета <...>» [автор текста — московский журналист, от Красноярска до места происшествия – 120 км]. «Под Красноярском один человек погиб при падении... Возле деревни Голубевка, что в 120 километрах от Красноярска, потерпел крушение легкомоторный самолет…» [автор текста — красноярский журналист]. «Под Красноярском [=на трассе Ачинск – Бирилюссы] водитель иномарки погиб в ДТП с лосем…» [[автор текста — московский журналист, от Красноярска до места происшествия – 220 км]. При этом лексикографы уделяют специфике семантики «под» в сочетании с наименованиями различных населенных пунктов совсем немного внимания, ср. [Большой… 2014: знач. 5 в словарной статье «под»]. Очевидно, что необходимо обращать внимание журналистов, пишущих как в традиционных СМИ, так и в «новых медиа», на необходимость различать пространство, охватываемое семантикой предлога «под», постоянно осознавать точку зрения, с которой автор выступает Говорящий в своем тексте. В частности, можно использовать либо уточняющие квалификаторы, детерминанты, синонимы, чтобы более точно и разнообразно обозначать место событий. Например, для описания событий в важнейшей из центральных областей России, Московской области, давно и успешно применяется слово «Подмосковье», а в сопоставлении с ним — сочетание «ближнее Подмосковье» [при этом авторам не встречалось «дальнее» Подмосковье]. Необходимо просвещать население разных частей страны в отношении географии России, особенно Сибири и ее территорий, обучать взгляду из разных точек, с разных территорий. Уже в школе нужно обучать взгляду изнутри территории вовне и внутрь нее «снаружи». Авторы полагают, что для создания и понимания текстов не только СМИ, но и художественной литературы Говорящим и Слушающим должны быть осознаны и опознаваемы географические константы, подвижки в области именований, обозначений пространства, местонахождения в нем, описания движений людских масс, отдельных людей. Для понимания динамики ментальности русской общности географическая составляющая крайне важна, тем более что «граница России нигде не заканчивается» (В. В. Путин).
Литература: 1. Большой толковый словарь русского языка: А-Я / РАН. Ин-т лингв. исслед. Сост. С. А. Кузнецов. 1534 с. URL://http://rudictionary.com/kuzhecov/Pod-28003.html 
2. Вешнинский Ю. Г. Аксиологическая география. Топология культурного пространства на рубеже тысячелетий. СПб.: Алетейя, 2019. 224 с. 
3. Громов Д. В. Энциклопедия сакральной географии. Энциклопедия святилищ и мест силы. Екатеринбург: Ультра. Культура, 2005. 648 с. 4. Теребихин Н.М. Метафизика Севера. Архангельск: Поморский университет, 2004. 272 с.

Лингвокультурема представляет собой комплексную межуровневую единицу, которая аккумулирует понятийное и предметное содержание, лингвистическое и экстралингвистическое (концепция В. В. Воробьева). В качестве традиционных для русского языкового сознания лингвокультурем выступают слова и словосочетания типа: родина, русский характер, упрямая голова, добрый молодец и др. Действительно, лингвокультурему целесообразно рассматривать как «абстрактную сущность, конкретным выражением которой является языковая единица определенной структуры (лексема или фразеологическая единица, включающая в себя не только денотативно-сигнификативное значение, но и культуроносные семы, выражающие определенные культурные коннотации)» [Кириллова 2008: 73]. Потенциал данной межуровневой единицы раскрывается при анализе языка художественного произведения. В литературном тексте репрезентация лингвокультуремы предполагает использование метафоры: именно метафора позволяет раскрыть значение лингвокультуремы, включить лингвокультурему в языковую картину мира автора. Использование метафоры как фундаментального приема характерно для одного из наименее изученных направлений поэзии 1970–1990-х гг. ХХ в. — метареализма, или метафорического реализма, или метаметафоризма (термин К. Кедрова). В настоящее время нами ведется работа по составлению авторского «Словаря лингвокультурем в поэзии метареализма», материалом исследования послужили стихотворения Алексея Парщикова и Александра Еременко. При написании словарных статей стало очевидно, что лексемы, взятые для вокабулы: Уголь, Нефть, Город, Завод и др., вне контекста не являются лингвокультуремами. Это единицы языка, которые обретают экстралингвистическое значение благодаря метафоре как художественному приему, что прослеживается при выделении типов лингвокультурем. 
1. Полезные ископаемые Данная группа лингвокультурем представлена следующими лексемами: галька, глина, жужелка, мел, нефть, уголь, шлак, щебень. 
Каждая из приведенных здесь и ниже единиц заслуживает объема словарной статьи. Мы остановимся лишь на некоторых из них, пояснив логику описания. Лексема уголь многократно метафоризируется и обрастает дополнительными коннотациями в творчестве Алексея Парщикова. В стихотворении «Угольная элегия» описан процесс добычи этого полезного ископаемого. Уже в начале стихотворения в тексте заметно формирование лингвокультурологического поля, его ядром оказывается корневая лингвокультурема «уголь». Она выражает общее идейно-смысловое содержание текста, с ней соотносятся все основные объекты лирического описания:
Шахтеры стоят над ним на коленях 
с лицами деревенских кукол. 
Горняки. Их наружности. Сны. Их смерти.
 Их тела, захороненные повторно 
между эхом обвалов. Бригады в клетях 
едут ниже обычного, где отторгнут 
камень от имени, в тех забоях 
каракатичных их не видать за мглою.
В финале происходит интенсификация значения за счет повторения словоформ: 
 И углем по углю на стенке штольни
 я вывел в потемках клубок узора… 
Это приводит к появлению нового, оживающего из недр существа, а сам уголь описывается как материя, дающая жизнь. Для репрезентации данной лингвокультуремы не менее важен и другой текст Алексея Парщикова — «Жужелка». В стихотворении есть авторская сноска, разъясняющая значение слова-названия: жужелка — фрагмент шлака. Данное слово является стилистически маркированным, принадлежит к регионализмам, часто используется в речи дончан. Его использование обусловлено стремлением автора приблизиться к регионально-культурному колориту, народной культуре. Уголь часто описывается по контрасту, противопоставляясь не просто белому цвету, а мелу: «в мелу трущоб», «в мелу складских времянок». Не менее значимой для языковой картины мира Алексея Парщикова оказывается и лингвокультурема нефть. Так называется поэма автора, в финале которой нефть превращается в антропоморфную субстанцию. 
2. Пространственные лингвокультуремы: город, лес, поле, степь, сад, огород. Широкое включение пространственных лингвокультурем характерно для поэзии Александра Еременко. 
В густых металлургических лесах,
где шел процесс созданья хлорофилла, 
сорвался лист. Уж осень наступила
 в густых металлургических лесах. 
Там до весны завязли в небесах 
и бензовоз, и мушка дрозофила. 
Целесообразно привести наблюдение М. Эпштейна: «У Еременко мы не найдем ни одностороннего культа природы, ни восхищения могуществом техники. Для него то и другое — составные элементы культуры, которые, будучи частями единого целого, могут переводиться с языка на язык, так что знаки природы (лист, мушка, филин) войдут в нерасторжимое сочетание с техническими знаками (металл, бензовоз, бинокль), образуя некую "мерцающую" картину: то ли говорится о лиственных, то ли то ли о заводских лесах» [Эпштейн 1998: 145]. Действительно, «механизация» пространства характерна для языковой картины мира Александра Еременко. Ср., например: «Осыпается сложного леса пустая прозрачная схема». Итак, в творчестве Алексея Парщикова и Александра Еременко можно выделить две основные группы лингвокультурем. Это единицы, обозначающие полезные ископаемые и пространственные реалии. Включенные в поэтический дискурс, они неизбежно метафоризируются, обрастают дополнительными смыслами и создают уникальную авторскую языковую картину мира. Являясь индивидуальной, она все же не существует в отрыве от общекультурных коннотаций.
1. Кириллова Н. Н., Афанасьева А. Л. Практическое пособие по лингвокультурологии: французский язык. СПб.: Изд-во СПбГУ. 2008. 212 с.
2. Эпштейн М. Парадоксы новизны. О литературном развитии XIX–XX веков. М.: Советский писатель. 1998. 416 с.

Проблемное поле музыкальной когнитивистики: в поисках совершенного языка (на материале исследований В.В. Колесова и Б.Л. Яворского)/The Problem Field of Music Cognitive Science: In Search of Perfect Language (Based on the Research of V. V. Kolesov and B.

АННОТАЦИЯ: Использование философского категориального аппарата исследований В.В. Колесова в контексте освоения наследия Б.Л. Яворского представляется плодотворным на современном этапе развития музыкальной когнитивистики. Исследователей объединяет не только независимость мышления, но и высокая степень теоретического обобщения, когда многое остается за текстом в «свернутом» состоянии.

Актуальность когнитивного музыковедения (термин введен в научный оборот К. Лонге-Хиггинсом в 1973 г.) — междисциплинарной области наук о человеке, исследующих связи между языком и музыкой, обусловлена целым рядом стоящих перед исследователями так и не решенных вопросов, а именно: как функционируют музыкально-мыслительные процессы, поддаются ли они алгоритмизации, как сохраняются, воспринимаются, генерируются и транслируются музыкальны смыслы, возможно ли, используя нейросетевые алгоритмы, смоделировать процессы понимания и порождения музыки? В контексте процессов деглобализации создание и внедрение адекватного языка описания тех явлений русской музыкальной культуры, с которыми знакомятся носители иных культур — задача намного более прикладная, но не менее важная. В связи с этим необходимо обеспечить усвоение ключевых элементов русского музыкального дискурса, которые способствуют формированию целостного и системного взгляда на русскую ментальность, обеспечивая понимание ее места, значимости и созидательного потенциала в интеллектуальной истории человечества. Опираясь исключительно на теоретико-музыковедческие исследовательские стратегии, добиться результата не представляется возможным, поскольку наиболее яркими вехами на исследовательском пути являются метадисциплинарные работы, недостаточно освоенные не только зарубежными коллегами в силу языкового барьера (многое еще не переведено), но и русскоязычными исследователями, замкнутыми в рамках смежных дисциплин ( в т. ч. этнопсихологии, философии культуры, культурологии). Введение в международный научный оборот текстов, в которых содержатся пролегомены отечественной музыкальной когнитивистики — труды В.Ф. Одоевского, П.П. Сувчинского, Б.Л. Яворского, А.Ф. Лосева, Б.В. Асафьева, В.В. Медушевского - серьезный шаг в правильном направлении. В этом русле лежит деятельность издательства «Композитор» по выпуску серии переводов первоисточников русской, советской и российской теории музыки на английский язык, включающая издание трактата Б.Л. Яворского «Строение музыкальной речи» (в 2022 г. впервые полностью опубликован на русском и английском языках, с приложением более 200 страниц архивных материалов). На наш взгляд, использование философского категориального аппарата исследований языка и ментальности В.В. Колесова представляется плодотворным в контексте освоения наследия Б.Л. Яворского на современном этапе развития музыкальной когнитивистики. Исследователей объединяет не только независимость мышления, но и высокая степень теоретического обобщения, когда многое остается за текстом в «свернутом» состоянии, и практически каждый тезис можно развернуть в большое исследовательское полотно. Б.Л. Яворский утверждал: «Музыкальная речь, одна из составных частей звуковой речи, черпает свой состав (материал) и законы из той же человеческой жизни, проявлением которой она является. Материалом (составными частями и элементами), из которого создается музыкальная речь, и является звук и время» [Яворский, 92]. Коснувшись соссюровской дихотомии «Язык-речь», необходимо остановиться отдельно на концептах («речь», «время», «звук») в русской картине мира. Это поможет уточнить понятийно-терминологическую сетку, которой оперирует не только отечественная музыкальная когнитивистика, но и смежные дисциплины, изучающие музыкальный язык и музыкальную речь, музыкальное восприятие и его нейрофизиологические основы, музыкальный звук, длящийся во времени, понятие тембра, музыкальный когнитивный статус. В формирующемся понятийном аппарате отечественного когнитивного музыковедения, во многом опирающемся на достижения когнитивной лингвистики, термин «концепт» признается сложноорганизованным понятием, допускающим различные толкования его природы и смысловых границ, в т.ч. как специфический познавательный механизм, наращивающий собственный смысловой потенциал за счет связей с внешним миром [Амрахова, 12–13]. В русскоязычном музыкознании недостаточно внимания уделяется «данным нейробиологии, опыту формализации мыслительных процессов и создания на его основе алгоритмов, принципиально отличных от опыта индивидуального самопонимания исследователем текста или музыкального высказывания» [Курленя, 146]. Причины очевидны – для сбора и анализа таких данных необходимы средства, на несколько порядков превышающие самые смелые запросы российских исследовательских лабораторий, финансирование нейробиологических исследований – это венчурные инвестиции, то есть долго, дорого и с риском отсутствия возврата вложенных средств, составляющим более 75 процентов. Однако, в указанном «разделении задач» можно увидеть и положительную сторону. Если мы исходим из того, что каждая культура уникальна, то логично предположить, что заниматься тем, что получается лучше всего — самое эффективное решение. «В развитии сознания неизбежно, диалектически оправданно, наступает момент поляризации противоположностей. Происходит это обычно в момент столкновения с внешним миром, но не отталкивания от него, а в попытке понять и сблизиться. Отсюда идет природное уважение русского человека к иноземцу. Он осмеет костюм и носовой платок чужестранца, но присмотрится к его деловым и умственным качествам: «Немец молодец — обезьяну выдумал» [Колесов, 150]. Эмпирики прекрасно справятся с инвазивными опытами и созданием киберголемов, а холистики — с обобщением полученных данных и выводами на их основе, которые, по возможности, должны вести к сохранению человеческого в человеке.
ЛИТЕРАТУРА:
1.Колесов В.В. Русская ментальность в языке и тексте. – СПб.: Петербургское Востоковедение, 2006. — 624 с.
2.Яворский Б.Л. Строение музыкальной речи. – М.: Композитор, 2022. - 512 с.
3.Курленя К. М. Поиски смысла в музыке: научные прорывы и тупики. Аналитический обзор отдельных достижений музыкальной когнитивистики // Научный вестник Московской консерватории. Том 12. Выпуск 2 (июнь 2021). С. 136–163.
Амрахова А. А. Когнитивные аспекты интерпретации современной музыки (на примере творчества азербайджанских композиторов). Автореф. дисс… док. иск. М., 2005. 35

Ключевые слова: В.В. Колесов; ментальность; концепт; концептум; концепция.

Как известно, в своих последних трудах проф. В.В. Колесов обратился к обобщению и осмыслению всего им исследованного и накопленного — к философии языка, когнитивной лингвистике и концептологии. 
Как отмечает В.В. Колесов в предисловии к своей монографии «Концептуальное поле русского сознания», изданной после ухода автора из жизни, данный труд — «…своеобразное практическое приложение» к книгам “Язык и ментальность” (СПб., 2000), “Философия русского слова” (СПб., 2002), “Русская ментальность в языке и тексте” (СПб., 2007) и серии “Древняя Русь” (СПб., 2000–2011), собранной в книге “Древнерусская цивилизация” (СПб., 2014) [Колесов 2021: 4]. 
 В.В. Колесов рассматривает различные подходы к определению концепта как основной единице ментальности: 1) линия Абеляра: conception (концепция); 2) линия Аскольдова: conceptus (концепт); 3) линия Франка: conceptum (концептум), предлагая собственную емкую дефиницию: «Концепт — это сущность смысла, данная в знаке как выражение знания о мире. Или в редуцированной форме: Концепт есть сущностный смысл словесного знака, данный как знание» [Там же: 24].
 Продолжая размышления В.В. Колесова, а также отвлекаясь от понятия концепции (conception) и его философской, логической, психологической и пр. глобальных составляющих, отметим, что, по нашему мнению, концепт на лексико-семантическом уровне с чисто лингвистической точки зрения представляет собой по своей сути инвариант означаемого, единицу эмического (абстрактного) уровня (сопоставимую с фонемой, морфемой, лексемой, синтаксемой), которая на этическом (конкретном) уровне материально реализуется в концептуме (первосмысле), лексическом значении, сигнификате — интенсионале и экстенсионале, подобно тому, как фонема реализуется в звуках/аллофонах, морфема — в морфах/алломорфах, лексема — в словоформах и лексико-семантических вариантах, синтаксема — в синтагмах/предложениях и др. (см. также [Пименова 2021: 303–304]). 
Концептуальное поле русского сознания можно получить, по мнению В.В. Колесова, при помощи последовательного наложения «…индивидуальных парадигм друг на друга. Например, последовательность ментальных парадигм София — вера — надежда — любовь, лик — лицо — личность — личина, ум — разум — рассудок — мудрость и т. п., совмещаясь, выстраивают общую структуру концептуального поля» [Колесов 2021: 94]. 
В.В. Колесов выделяет следующие ментальные парадигмы: 
 1) полные — с четырьмя составами (ум — разум — рассудок — мудрость, житие — жизнь — живот — жив(отное), мышление — ощущение — представление — наитие, быт — действительность — бытие — реальность, дух — духовность — душевность — душа, София — вера — надежда — любовь, лик — лицо — личина — личность, плоть — плотность — телесность — тело, право — правда — правильность — справедливость, враг — противник — неприятель — супостат, путь — дорога — тропа — стезя, гнев — ярость — лютость — гроза, грусть — тоска — печаль — скорбь, стыд — стыдливость — срамота — срам, страх — трепет — ужас — боязнь, удовольствие — удовлетворение — удовлетворенность — доволен; 
 2) неполные парадигмы: «троичные» (власть — народ — закон), в том числе при отсутствующем концептуме (святость, смех, демократия; труд, работа, дело), а также «двоичные» (общество — государство, вожак — вождь, добро — зло, свобода — воля, судьба — счастье, грех — вина, чудо — диво, ряд — порядок, долг — обязанность, пространство — время, культура — цивилизация и др. 
Среди ментальных концептов В.В. Колесов рассматривает методологию познания как идею, метод исследования — как раскрытие знака, методику описания — как анализ текста, представляя их в синергийном треугольнике отношений [Колесов 2021: 101]. 
 Для нас особо значимы замечания В.В. Колесова, связанные с диахронией, с исторической последовательностью замен типов мышления (подробнее см. [Пименова 2021: 304–315]), «…преимущественно использовавших метонимию – синекдоху — метафору (последняя развилась как раз в средневековой России как средство создания символа), сегодня включился новый троп — ирония <…>, пропитанный стёбом и безудержным глумлением» [Колесов 2021: 211–212]. 
В заключение следует отметить, что работы Владимира Викторовича Колесова, посвященные философии языка, когнитивной лингвистике и концептологии, требуют особого чтения — «вдумчивого, медленного, сопровождаемого медитациями на основе собственного культурно-языкового опыта» [Камчатнов 2017: 238], поскольку главная цель трудов выдающегося ученого — «подтолкнуть собственную мысль читателя в нужном направлении» [Колесов 2002: 432]. 
 1. Камчатнов А.М. Как уловить неуловимое? (Рецензия на книгу: В.В. Колесов, Д.В. Колесова, А.А. Харитонов. Словарь русской ментальности: В 2-х т. СПб.: Златоуст, 2014). // Филология и культура. 2017. № 1. С. 234–238. 
2. Колесов В.В. Концептуальное поле русского сознания. Изд-во РГПУ им. А.И. Герцена, 2021. 612 с. 
3. Колесов В.В. Философия русского слова. СПб.: ЮНА, 2002. 448 с. 
4. Пименова М.Вас. Русский язык и концептуальные формы ментальности в трудах Владимира Викторовича Колесова // Время языка. Сборник статей памяти профессора В.В. Колесова / ред. С.А. Аверина, М.Б. Попов, Д.В. Руднев, Т.С. Садова, О.А. Черепанова, А.В. Голубева. СПб.: Златоуст, 2021. С.302–318.

Современные научные представления о метафоре как универсальном механизме мышления человека и познания им действительности позволяют лингвистам получать информацию о картине мира, существующей в языке и нации в целом, и конкретной личности. В книгах В.В. Колесова «Как наше слово отзовется…» [Колесов 2001] и «История русского языка в рассказах» [Колесов 2005], освещающих широкий круг вопросов исторического развития и современного состояния русского языка, выявлены разнообразные метафоры, характеризующие язык и его элементы посредством сопоставления с реалиями как одушевленного, так и неодушевленного (вещного, предметного) мира. Область цели метафорических моделей включает обозначения языка в целом, его элементов (слов, грамматических конструкций разной степени сложности), происходящих в языке процессов и т. д. Представление о материальности языка отражено в его характеристиках как физического объекта, имеющего определенные параметры: форму (или аморфность) протяженность, объем, массу, вес, фактуру с теми или иными свойствами. Например, примыкание определяется как «бесформенная связь»; грамматическая система оказывает «подспудное давление» на формы множественного числа существительных; многозначные союзы образуют «ровную гладь». Происходящие в языке процессы представлены как изменения материального объекта под влиянием внутренних или внешних факторов. Устаревшее морфологическое время «разрушается», слова посредством грамматической связи «склеиваются» в словосочетания, «истончаются» с течением времени, предложения «шлифуются» и др. Элементы языка меняют конфигурацию — сжимаются, свертываются, развертываются, ломаются. Изменения в языке нередко предстают как расслоение: например, новые существительные «отслаиваются» от общего имени, причастия подвергаются «великому расслоению» на прилагательные и глагольные формы, счетные имена «слой за слоем сбрасывают с себя» то, что объединяло их с другими именами. Метафорическая характеристика языка как вещества передается главным образом сопоставлениями с металлом. Формирование значения и облика слова в его историческом развитии уподоблено процессу литья посредством использования глагола «отливаться»; само же слово являет собой «сплав» личного, национального и общечеловеческого. В.В. Колесов неоднократно использует сопоставление языка и его элементов с тканью, изделиями из нее, пряжей. Среди текстильных метафор особой значимостью отличается образ нити, выполняющей несколько функций. Нить «сплетает» отдельные элементы языка в нечто целое (слова в предложения и др.), «опутывает» слово множеством значений, «простегивает» его семантическими оттенками префикса, стыки морфем образуют «швы веков». Непрочная нить иллюстрирует представление о неустойчивости связи слова с его конкретным значением. Замысловатость исторического развития какой-либо языковой категории отражена в метафоре клубка, который следует разматывать исследователю языка. Метафоры вместилища отражают представление о языке как резервуаре, имеющем то или иное содержимое: язык — хранилище человеческого опыта; лексическая система — переполненный автобус, в котором движение одного пассажира передается всем остальным; глагол — капсула, содержащая в качестве взрывчатого вещества энергию целого выражения; слово может быть «грамматически опустошенным» и т. д. Предметные метафоры имеют в качестве источника обозначения объектов как природного, так и рукотворного происхождения. Например, изменение формы главного компонента словосочетания при сохранении форм остальных слов отражено в образе брошенного в воду камня, от которого расходятся круги. Воздействующая функция языка передается метафорами холодного и огнестрельного оружия, взрывчатых веществ. Глагол ассоциируется с пружиной в тексте произведения, союзные слова — со скрепками, исторические чередования выполняют функцию устройства на пишущей машинке, сигнализирующего о завершении строки. Если стершееся от частого употребления слово подобно старой монете или изношенной одежде, то новое слово ассоциируется с выразительным мазком на создаваемой картине. Изменения, происходящие в языке, находят воплощение в метафорах, отражающих процесс созидания или разрушения какого-либо объекта. Например, грамматическое изменение сравнивается с изготовлением Буратино, у которого помимо воли мастера вырастает длинный нос. Сопоставление метафор языка вещественного характера в рассматриваемых произведениях с материалом, представленном в соответствующем разделе словаря поэтических образов [Павлович 1999:651–676] позволяет сделать вывод, что В.В. Колесов не только активно использует метафорический арсенал русской литературы, но и создает индивидуальные образные соответствия, а также развернутые метафорические описания. Например, ключевой образ нити в рассуждениях о связи слов предстает в нескольких аспектах: это и «таинственные нити», связывающие важные в культурном отношении слова, и нити личного пристрастия, эмоций, и путеводная нить, ведущая смысл слова сквозь века. Материальные метафоры дают ученому возможность выразительно описать объект, не принадлежащий вещному миру: «Язык материально не существует никак! Нет такого сундука или сейфа, где хранился бы отлитый или сотканный эталон русского языка. Ученые собирают его по кусочкам…» [Колесов 2005: 6]. 
1. Колесов В.В. История русского языка в рассказах. 3-е изд-е. СПб: «Авалон», «Азбука-классика». 2005. 224 с.
 2. Колесов В.В. Как наше слово отзовется…СПб: «Иван Федоров». 2001. 347 с. 
3. Павлович Н.Н. Словарь поэтических образов. В 2-х т. Т.1. М: Эдиториал УРСС. 1999. 848 с.

О составных терминах когнитивной лингвистики с прилагательным «концептуальный»

концептология; концептуальное поле; терминология когнитивной лингвистики.

В исследовании представлен анализ составных терминов когнитивной лингвистики, включающих прилагательное «концептуальный». Наряду с существительными «концептум», «концепт», «концепция», они составляют ядро терминологической системы концептологии в понимании профессора В.В. Колесова. Названные термины-существительные с корнем — концепт — определены ученым; описаны им и отношения между ними: «Концепция есть экспликация концептума через концепт» [Колесов 2021: 14-15]. Для более полного представления взглядов ученого необходимо обратить внимание и на употребление им однокоренного прилагательного. Материалом исследования являются монографии проф. В.В. Колесова [Колесов 2019; Колесов 2021] и другие его работы, посвященные когнитивной лингвистике. Наличие в составе термина прилагательного «концептуальный» относит термин к сфере когнитивной лингвистики с большей вероятностью, чем само определяемое им понятие-существительное (последнее почти всегда многозначно). Основное внимание уделено пониманию двухсловных терминов: «концептуальные формы», «концептуальное значение», «концептуальный смысл», «концептуальное содержание», «концептуальная структура», «концептуальное единство», концептуальное зерно», «концептуальное ядро», «концептуальные признаки» и др. Рассмотрены также некоторые термины более сложного состава («концептуальное поле сознания», «концептуальный каркас содержательной формы», «концептуальное состояние мира»). 
Большая часть этих терминов принадлежит к области методологии когнитивных исследований, в первую очередь, это такие термины, как «концептуальный анализ», «концептуальный квадрат», «концептуальная парадигма», «концептуальная категория» и под., поэтому от их понимания зависит сама возможность изучения концептов в русле научной школы проф. В.В. Колесова. Извлечь все употребления важнейших терминов из трудов автора и проанализировать их с помощью разработанного им метода — значит облегчить задачу анализа концептов будущим исследователям. Так, обучение студентов построению «концептуального квадрата», в котором в единстве представлены такие содержательные формы целого, как образ, понятие, символ, позволяет задействовать их интуицию для выявления сущности обсуждаемого предмета. При этом разработана процедура, которая предполагает оперирование всего двумя признаками: предмет (референт R) и предметное значение (денотат D), в результате возможны четыре комбинации этих признаков (их наличия или отсутствия). Наглядное представление в виде геометрической фигуры облегчает введение «четвертого измерения» — концептума. Обнаружив в слове образное, понятийное, символическое содержание, студенты обычно стремятся немедленно применить новое знание, проверяя сначала все вокруг себя (стол, рука, окно, волос, сердце, мама), вскоре «добираются» до ключевых слов культуры, учатся различать, в каком контексте используется образ, в каком – символ, понимают, насколько разным будет восприятие смысла слова в тексте в зависимости от особенностей его предъявления адресату в одной из содержательных форм концепта. Введение понятия «концептуальный квадрат» (даже в качестве единственного фрагмента знаний о концепте) возможно при преподавании самых разных лингвистических дисциплин, в нашем педагогическом опыте студенты проверяли таким образом и этикетные формулы, и манипулятивные тактики общения, и выразительность тропов; обнаруживали различия в судьбе заимствованного термина (обычно гиперонима) и слова с русским корнем, которое благодаря неисчерпаемости концепта способно развиваться; самостоятельно формулировали тезис об опасности вытеснения исконного слова заимствованным во всех функциональных стилях; на занятиях по лексикографии замечали, что в толковых словарях приводятся понятия и образы, но не символы и концепты, при изучении словообразования осознавали, что «концептуальное ... родство замечается у слов общего корня» [Колесов 2021: 232]. Конечно, понимание процедур «концептуального анализа текста" требует уже более глубокого погружения в предмет, временных затрат и интеллектуальных усилий, но именно такой анализ «позволяет проникнуть в глубинные основания ментальности» [Колесов 2021: 285, 589], а потому популяризация идей петербургской школы когнитивной лингвистики проф. В.В. Колесова остается актуальной задачей.
В дальнейшем следует также попытаться установить связи и взаимоотношения рассмотренных терминов, для этого есть основания, например, описывая русское понимание «причинности", В.В. Колесов указывает на «последовательность вхождений одного в другое": «... концептуальный квадрат, становясь ментальной парадигмой, входит в широкое концептуальное поле человеческого сознания» [Колесов 2021: 98]. Некоторые из двусловных терминов, таких, как «концептуальные связи», «концептуальное объединение», «концептуальная система», «концептуальный ряд», ориентированы как раз на описание объединений концептов с разными системными отношениями между конструктивными, ментальными, содержательными концептами.
Колесов В.В. Концептуальное поле русского сознания. СПб.: Изд-во РГПУ им. А.И. Герцена, 2021. 612 с.
Колесов В. В. Основы концептологии. СПб.: Златоуст, 2019. 776 с.

Синица зинька: внутренняя форма и символическое значение диалектизма.

Актуальность исследования обусловлена значимостью анализа диалектного наследия, хранящего крупицы национального менталитета, формирование целостного представления о котором особо значимо в эпоху агрессивной техногенной цивилизации. Научно-методологическую основу настоящего исследования составили работы, посвященные 1) внутренней форме слова: А.А. Потебни, В.В. Колесова; 2) орнитологическим наблюдениям за синицей Г.П. Дементьева и Н.А. Гладкова. В классическом учении А.А. Потебни внутренняя форма слова – основной источник символического значения слова. Так, внутренняя форма слова синица возникает как отношение 1) перцептивного образа птицы, представленного как совокупность его признаков (небольшая, юркая, с опереньем синего, желтого и черного цвета и др.) и 2) этимона диалектного слова зинути (‘раскрыть что-либо’). Под символизацией мы будем подразумевать процесс ассоциативного опредмечивания перцептивно-обобщенным образом или его деталями некоей другой, мало исследованной человеком реальности (‘зрение’, ‘мир’, ‘смерть’, ‘душа’ и пр.). Полученное в результате значение и следует называть символическим. Диалектизм зинька встречается в вятских, симбирских и оренбургских говорах [СРНГ: т. 11, с. 283]. В.В. Бианки, знаменитый детский писатель и орнитолог Зоологического музея РАН, описал зиньку как повсеместно распространенную большую синицу — главную героиню повести-сказки «Синичкин календарь». 
 1. Зинька зрение. В основе этого значения лежит диалектный глагол зинуть. Различные значения этого слова последовательно выдвигают две мотивационные семы: 1) отверстие и 2) быстрота. В основе слова — о.-с. корни *zě- или *zi, восходящим к и.-е. *gˈhē ‘зевать, зиять’. Таким образом, речь идет об «отверстиях» лица – глазах и рте. Сам глагол зинути многозначен: 1) ‘закричать’ (рот как отверстие), 2) ‘выстрелить’ (быстрота), 3) ‘сглазить’. Тот же корень в других диалектных названиях глаз: зины, зéно, зéны, зéнка, зéнички, зéночки как названия глаз [СРНГ: т. 11, с. 283, 263]. Значимость мотивации семой зрения подчеркивается диалектизмом слепýх. Черная «повязка» или «шапочка» на глазах птиц — отличительная черта всех слепухов [3, т. 38, с. 269]. 
 2. ‘Солнечный свет’. «зинь» было отождествлено по созвучию народной этимологией с корнем син- (‘синий’). Значение света, огня корня зин- заложено в диалектном слове зинуть в значении ‘загореться, вспыхнуть’. Символическое значение зрения связано с языческим отождествлением солнечного огня и органа зрения, глаза, воспринимающего свет. 
 3. ‘Звук, весть’. Значение мотивировано одной из семантических ветвей корней *zě- или *zi — значением ‘зевать, открывать рот’. Семантика звука, заложенная этимологически в корне зин-, поддерживается звукоподражательными ассоциациями в словах: зинзивéр (Казан.) [СРНГ: т. 11, с. 283], зéнчик. В мифологическом мышлении звуки, издаваемые синицей, становятся вещим «словом», доброй вестью или наоборот. По народному поверью, синица может сказать, быть ли задуманному, ждать ли счастья или беды. Именно поэтому синицу еще называли девятислóвой. 
4. ‘Время’. Значение вторично по отношению к ‘солнечному свету’. А.Ф. Лосев писал о символе как о самопорождающей модели [Лосев 1976: 86], продуцирующей цепочку означающих и означаемых: (1) [з'и́н'къ] — (2) ‘синий’ — (3) солнечный свет — (4) время — (5) зима, весна, осень. Символическое значение времени заключено в русской загадке, где синица обозначает неделю. Традиционно синица — вестник весны. Семантика весны, возможно, заложена во внутренней форме: по одной из версий, названия большой синицы — звукоподражание характерному и узнаваемому пению самца «си-си-сю, си-си-сю» весной. В другое время у нее другие позывные, как, например, у старых птиц «пинь-пинь» или у молодых «ти-ти-ти» [Дементьев 1956: 731]. Новосибирская синица ледоломка названа по существительному ледолом – весеннему празднику, когда на больших реках начинается ледоход: Синичку ледоломкой звали: как прилетит, значит, ледолом начнется скоро [СРГН: т. 16, с. 323]. 
 5. ‘Житейское счастье, удача’. Как и предыдущее символическое значение, это тоже результат цепочечной символизации: (1) [з'и́н'къ] — (2) ‘синий’ — (3) солнечный свет — (4) счастье. Живущая зимою рядом с человеком, синица противопоставлена перелетным птицам. Синица приносит маленькое житейское счастье, близкое и доступное, не всегда правильно оцененное. В то время, как журавль или соловей, улетающие в Ирий, приносят большое счастье, но недоступное: Не сули журавля в небе, а дай синицу в руки! / Синица в руках лучше соловья в лесу. Не сули журавля в небе, а дай синицу в руки! 
 6. ‘Охота и рыбалка’. Это символическое значение связано с именами священномученика епископа Егейского Зиновия, и его сестры — Зиновии, живших в III в. в Каппадокии. На Руси в день памяти этих святых, 30 октября (по старому стилю), отмечали Синичкин день — праздник прилетевших на зиму синиц, щеглов, чечеток, свиристелей, снегирей и др. Этот праздник назывался день Зиновия-синичника. Русский Зиновий был покровителем охотников и рыболовов. Итак, в слове зинька внутренняя форма обусловлена синкретичным общеславянским корнем *zě- (или *zi), в котором две семы — ‘отверстие’ и ‘быстрота’ — мотивировали следующие символические значения: 1) солнечный свет, 2) воспринимающее его человеческое зрение, 3) звук и распространяемую им весть. Символические значение ‘солнечный свет’ подвергается последующему (по цепочке) мифологическому осмыслению становится источником еще двух символических значений — 4) ‘время’ и 5) ‘счастье’. Источником символического значения 6) ‘охота и рыбалка’ является народная этимология. 
1. Дементьев Г. П., Мекленбурцев Р. Н., Судиловская А. М., Спангенберг Е. П. Птицы Советского Союза: в 6 т. М.: Советская наука, 1954. Т. 5. 480 с. 
 2. Лосев А. Ф. Проблема символа и реалистическое искусство. М.: Искусство, 1976. 367 с. 
3. СРНГ: Словарь русских народных говоров / гл. ред. Ф. П. Филин (т. 1–23), Ф. П. Сороколетов (т. 24–46). М.; Л.; СПб.: Наука.

Пейоративные названия мужчины в говоре области Пирот (лингвокультурологический аспект)

Предметом статьи являются однолексемные существительные единицы, а также синтагмические выражения и фразеологизмы отрицательной экс­прессив­ной то­­нальности в частности, которыми в диалекте региона города Пирота на­зы­ва­ют мужчин. Корпус состоит из двух сло­ва­рей сербского диалекта Пирота: Новица Живкович [Живковић 1987] и Дра­го­люб Златкович [Златковић 2014; 2017]. Языковые единицы проанализированы в лингво­куль­ту­ро­ло­ги­че­ском аспек­те, с целью ответить на следующие вопросы: (1) какие человеческие ха­рак­теристики, по­ве­де­ние и дей­стви­я в речи Пирота инициируют наиме­но­ва­ние мужчины пейоративами; (2) как такие наименования раскры­ва­ют параметры оценки и (3) в каком отношении находятся пейора­ти­вные названия мужчины в диа­лек­те Пирота с та­ки­ми же назва­­ниями в современном сербском языке. Такая ме­­­то­до­ло­ги­че­ская процедура позволяет (1) ре­кон­стру­ировать кон­­цепту­ализацию мужчины, очерченного пейора­ти­вы­ми в языковой кар­­ти­­не мира и в традиционной культуре региона Пирот, а также (2) рассмотреть отно­ше­ния и опре­де­лить сход­ство с теми же лексико­‑се­­­ман­ти­че­ски­ми средствами, создан­ны­ми образом ми­ра в со­вре­менном сербском языке.

Экспликация эмотивной тональности устных текстов коренных жителей Сибири о сверхъестественном

Аннотация: Статья посвящена выявлению особенностей экспликации эмотивной тональности устных текстов русских старожилов Сибири о сверхъестественном. Было установлено, что в анализируемых текстах преимущественно выражаются экстериоризованные смешанные эмоции страха и ужаса, а также эмоция удивления.

В последние годы отечественные лингвисты уделяют пристальное внимание особенностям региональной лингвокультуры, под которой понимается одновременно целостный и гетерогенный лингвокогнитивный феномен, детерминируемый культурными кодами и субкодами, а также ценностными ориентирами и социальным опытом определённой группы людей [Felde, 2019: 58]. Выделяют три формы региональной лингвокультуры: мультимедийную, книжно-письменную и традиционную. В настоящем исследовании нас интересует последняя форма, макроединицей которой является культуроносный устный текст. Именно поэтому эмпирическим материалом работы являются тексты коренных сибиряков (коренных жителей разных районов Красноярского края и Иркутской области), представленные в иллюстративной части многотомного «Словаря говоров русских старожилов Байкальской Сибири» Г.В. Афанасьевой-Медведевой [СГРСБС, Т. 2. 2007; Т. 8. 2011; Т. 21. 2019; Т. 23. 2020].
Региональная лингвокультура рассматривается в рамках коммуникативного, лингвокультурологического, нарративного и некоторых других аспектов. В данной работе использован лингвоэмотиологический аспект. Целью исследования является анализ особенностей экспликации эмотивной тональности в устных текстах о сверхъестественном. 
Эмотивная тональность наряду с эмотивным фоном и эмотивной окраской является одним из видов категории эмотивности. Вслед за Т.В. Матвеевой под эмотивной тональностью мы понимаем текстовую категорию, в содержании которой находит отражение эмоционально-волевая установка автора текста (информанта), а также его психологическая позиция по отношению к собственному тексту, адресату и ситуации, о которой рассказывается [Матвеева, 2014: 692]. В настоящей работе используется типология эмотивной тональности, выведенная на основании критериев, предложенных С.В. Ионовой: 1) тональность эгоцентрического типа (говорящий апеллирует к своим эмоциям); 2) тональность объектного типа (эмоциональное отношение говорящего к содержанию своего высказывания); 3) тональность адресатного типа (направленность на эмоциональную сферу собеседника) [Ионова, 1998: 37–46]. 
В анализируемых устных текстах о сверхъестественном эксплицируются все виды эмотивной тональности. 
Во-первых, выделим тексты, в которых эксплицируется тональность эгоцентрического типа: Руки, рукам закрыл каменку. Откудова эти руки тянулись? И я их по сих пор даже, и я не разглядела в шшель-то, токо видела, что каменку закрыл руками <…>. Лапишша! До того я испугалась! [СГРСБС, Т. 2: 266–267]; Вот ко мне сейчас-то почти всю зиму кто-то колотится <…>. Два раз вот так колотнёт, и всё <…>. Другой раз дак такой страх возьмёт, аж прямо вот так всю трясёт [СГРСБС, Т. 21: 66] и др. В данных фрагментах информанты апеллируют к экстериоризованным смешанным эмоциям (в данном случае к эмоциям страха и ужаса), которые испытали при столкновении с чем-то необъяснимым. Эмоции страха и ужаса выражены с помощью восклицания; собственно эмотива (имени эмоции) страх, с добавлением местоименного прилагательного такой, которое выражает сильную степень эмоционального состояния информанта; разговорных частиц аж, дак; лексемы трясёт, которая также говорит о страхе, который испытал информант. 
Во-вторых, отметим тексты, которые эксплицируют тональность объектного типа. В таких текстах информант даёт эмоциональную оценку действиям людей и / или событиям, произошедшим с ним или с другими участниками определённых событий: У меня брат мой двоюродный, он так рассказывал. В тайгу пошёл один на Басьму, на Среднюю Басьму, там у него зимовейка была <…>. Балалайка там, зимовьё вот это, печечка – всё <…>. Я, говорит, это, на балалайке играю и слышу, гыт, в сенках: 
— Во-ха-ха, во-ха-ха, во-ха-ха! Играй, играй! <…>. 
Я, говорит, играю, играю. Ну, мне, гыт, уж пальцы больно, я, говорит, всё играю. А оне там пляшут <…>. А потом, гыт, мне, гыт, жутко стало, я перестал. Ну и я, гыт, вышел — никого нету. Но, говорит, мне страшно — давай молитвы читать, и всё [СГРСБС, Т. 23: 108–109] и др. В данном тексте использованы собственно эмотивы жутко и страшно, которые также выражают экстериоризованные смешанные эмоции страха и ужаса. 
 В-третьих, выделим эмотивную тональность адресатного типа, которая подразумевает «диалог» с интервьюером: У нас в деревне знашь како волхитство было! <…> Калачики вытаскиваю и опеть падаю, опеть падаю. Потом булки посадила <…>. Вот хлеб настряпала, специально затопляю печь русскую и… Затопила, и оне вышли спокойно там на улицу, вышли. Но вылятают красные, красные, ну, ну… как чёртики, вот такие они — такие и вот такие, как, как… чёртики! Чёртики, красные. Аж огонь горит! Огонь [СГРСБС, Т. 8: 149–150] и др. Эмотивная тональность адресатного типа эксплицирована восклицательными предложениями и повтором ключевых слов в приведённом тексте (чёртики, огонь). В тексте выражена эмоция удивления. 
 Таким образом, в устных текстах коренных жителей Сибири о сверхъестественном в равной степени эксплицируются тональности адресатного, объективного и эгоцентрического типов. Как показал анализ, преимущественно выражаются экстериоризованные смешанные эмоции страха и ужаса, а также эмоция удивления, которые репрезентированы с помощью различных эмотивных средств. 
1. Афанасьева-Медведева Г.В. Словарь говоров русских старожилов Байкальской Сибири. Иркутск, 2007. Т. 2. С. 266–267; 2011. Т. 8. С. 149–150; 2019. Т. 21. С. 66; 2020. Т. 23. С. 108–109. СГРСБС. 
2. Ионова С.В. Эмотивность текста как лингвистическая проблема: дис. ... канд. филол. наук: 10.02.19. Волгоград, 1998. 197 с. 
3. Матвеева Т.В. Тональность текста // Эффективное речевое общение (базовые компетенции): словарь-справочник; под ред. А.П. Сковородникова. Красноярск: Сибирский федеральный университет, 2014. С. 719–721. 
4. Felde O.V. The Oral Text as a Translator of Ancient Linguoculture of the Northern Angara Region // Journal of Siberian Federal University. Humanities & Social Sciences. 2019. 1. P. 55–76.

Антропоморфный код в русских и татарских загадках о печи и ее частях / Anthropomorphic code in Russian and Tatar riddles about the russian stove and its parts

В русской культуре печь является сакральным феноменом национального мифологического мышления. Национальный менталитет — способность воспринимать и оценивать мир и человека в категориях и формах родного языка, но с преобладанием идеальной, духовной точки зрения [Колесов 2014: 531]. Под культурным кодом понимается передача материального и духовного опыта, выработанных человечеством. Суть антропоморфного кода заключена в выявлении сходства отдельных предметов с отдельными частями человеческого тела [Красных 2001: 5]. Целью представленной работы является изучение антропоморфного кода слова печь на фоне русского и татарского менталитетов. В загадках антропоморфный код реализуется посредством метафоры: зашифровано отношение означающего (текста загадки) к означаемому (отгадке). Человек или части его тела названы в тексте загадки, а печь и её детали — в тексте отгадки. В текстах русских загадок о печи или её частях обнаруживаются номинации женщины и мужчины разного возраста, а также частей их тела. Женские номинации: дева, девица, баба, барыня, мать, старуха, например: У семерых баб один глаз. (Печь). Представление о печи как о женщине широко распространено в русском фольклоре: издревле обязанностью женщины было поддержание огня в очаге, женщина – хранительница домашнего очага [Якушевич: 2019, 482]. Мужские номинации: старичок, дед, дедушка: Дедушка старый, весь белый, / Лето придет — не глядят на него, / Зима настанет — обнимут его. (Печь). По русским поверьям, у печи находилось место домового, вероятно, под мужскими номинациями подразумевается не человек, а именно домовой (существо мужского пола). В текстах русских загадок печь или ее части названы женским или мужским именем. Наиболее часто встречающееся женское имя – Софья: Мать Софья / День и ночь сохнет, / А ночью отдохнет (Печь). Фигурируют также Арина, Матрена и Варвара: Стоит Арина, / Рот разиня. (Печь и труба). Среди мужских имен — Антонко, Кирило, Самсон: Самсон в избе. (Заслон).В загадках о печной трубе появляется элемент русского костюма. Епанча – женская безрукавка, по форме напоминающая трубу. Сидит баба на печке, / В белой епанечке. (Печная труба). Элемент русской прически: Стоит девица в избе, / А коса на дворе (Печь и труба). Антропоморфные характеристики в загадках могут фигурировать и без явной гендерной принадлежности, например: Летом спит, / Зимой ест; / Тело тепло, / А крови нет. (Печь). Татарский и русский этносы образуют органичную часть России как полиэтнического государства и часть русскоговорящего населения Российской Федерации. Татарский язык является вторым по распространенности и по количеству говорящих на нем национальным языком России. В домах татар, как и русских, были печи, возводились они в основном из самодельного кирпича. У татарской печи, которая на первый взгляд не отличалась от привычной русской печи, были свои особенности: низко поставленный шесток, что могло быть связано с тем, что татарки работали, присев на корточки; сама печь была невысокой, сбоку делался выступ для казана; печь была приспособлена и для хлебопечения. Восприятие загадки в татарской и русской культуре фактически идентично, поэтому татарская загадка близка загадкам русским. В татарских загадках (, как и в русских, печь персонифицирована в номинациях женщины: печь-бабушка, печь-тетушка, печь-баба, печь-барыня, печь-сноха, например: Бабушка моя с чёрной грудью, / Сидит, в передний угол смотрит. (Печь). Есть и татарское слово, указывающее на социальный статус женщины: печь-асылбика (благородная дама): Калфак младшей снохи / Средней не подойдет. (Печная вьюшка). В представленной загадке о печной вьюшке проявляются национальные особенности татарского женского костюма: длинное батистовое платье, калфак — головной убор, центральный декоративный элемент национального татарского костюма. В татарских загадках о печи и ее частях также встречаются номинации мужчины и его национального татарского костюма: Зять надел белую рубашку, / На голове глиняный горшок. (Печь и труба). Длинная широко покроя рубаха была основным элементом национального татарского как мужского, так и женского костюма:Вокруг дома — красный пояс, / В середине — один джигит. (Пакля в пазах и печная труба). В татарских загадках прослеживаются некоторые национальные особенности: банная печь персонифицирована как мужчина, а печь в доме – как женщина. В мифологии татар, в бане обитал дух-покровитель — мунча (баня) иясе (хозяин), который мог показаться людям в образе обнаженного человека: На шапке деда сорок заплаток, / На шапке бабки сто заплаток. (Банная печь, печь в доме). В русских и татарских загадках печь чаще встречается в образе женщины (мать, баба, бабушка и др.), но также в загадках одного и другого народов встречаются и мужские номинации (дед, старик, зять и др.), в загадках обнаруживаются антропоморфные характеристики без явной гендерной принадлежности (печь-великан, печь некое существо, которое «спит, ест», «тело его тепло»). В загадках также можно найти детали быта русского и татарского народов (время топки русской печи, особенности жилища, отношения между членами семьи и социальными слоями и т. п.). В текстах русских и татарских загадок отражены сходные признаки мифологического образа печи. Выявленное сходство подчеркивает культурное родство русского и татарского народа, а также говорит об общности национального менталитета. 
1. Колесов В.В., Колесова Д.В., Харитонов А.А. Словарь русской ментальности: в 2 т. СПб.: Златоуст, 2014. Т. 1. С. 531 
2. Язык, сознание, коммуникация: Сб. статей / Отв. ред. В. В. Красных, А.И. Изотов. М.: МАКС Пресс, 2001. Вып. 19. 164 с. 
3. Якушевич И.В. Символическая модель «печь — человек» в диалектной лексике // Языковые категории и единицы: синтагматический аспект. Материалы XIII Международной научной конференции, посвященной 90-летию проф. А.Б. Копелиовича и 100-летию педагогического образования во Владимирской области. Владимир, 2019. С. 481–485.

Лингвокогнитивный подход к исследованию феномена сетевого дискурса / Linguistic and cognitive approach to the study of the phenomenon of network discourse

Linguistic and cognitive approach to the study of the phenomenon of network discourse

Современные возможности распространения информационного материала посредством медиапространства Глобальной Сети эффективно завладевают вниманием аудитории сетевого пользователя. Сегодня генезис универсума сетевого дискурса рассматривается через призму многофакторных составляющих, основными из которых в рамках создания и расширения базы реципиент-аудитории являются экстралингвистические факторы. Сетевой дискурс (СД далее — автор) — это субъективно высокоорганизованное пространство, в котором находят реализацию агент-клиентные отношения в рамках производства и потребления информационного материала. Мы склонны рассматривать феномен СД именно с точки зрения его субъективно организованной природы создания и ретрансляции знаний. Дискурсные образования на сетевых платформах предоставляют глобальные возможности задействования языка как средства реализации манипулятивного воздействия на сетевую языковую личность. Выполняя свою коммуникативную функцию, язык в призме адекватного задействования его инструментария служит средством не только передачи информации, но и желаемой интерпретации, а это уже такое средство «<…> при помощи которого достигается не только взаимное понимание, но и упорядочивается мышление, организуется опыт, развивается общественное самосознание» [Ахманова 1961: 6]. Современный масштаб задействования языкового инструментария обеспечивает создание лингвокультуры сетевого сообщества с возможностью ретрансляции субъективно созданной языковой картины мира через гипертекст, который рассматривается как лингвистическое воплощение явления сетевого дискурса, представляемого информационным материалом в совокупности с экстралингвистическими — прагматическими, социокультурными, психологическими и другими факторами. Гипертекстовый носитель в сетевом дискурсе — это единственно эффективное средство передачи информационного материала, закодированного в условиях адекватного подбора и ретрансляции ценностных ориентиров в адрес массовой реципиент-аудитории сетевого пользователя. Сам по себе текст как форма фиксирования знания, воплощённая в гипертекстовом формате, представляет собой продукт когнитивно-креативной деятельности языковой личности продуцента (т.е. инициатора и создателя ретранслируемого кванта знания). Любой событийный аспект, представляющий собой интерес и актуальность для информационного потребителя, находит своё отражение в лингвопрагматических и когнитивных процессах завладения вниманием языковой личности пользователя Сети, а точнее: непосредственного участника того или иного дискурс-формирования. Современное сетевое пространство интенционально («интенциональность связана с установкой и целью авторов текста — т. е. с тем, что они хотят и намереваются сделать с помощью текста» [Тичер 2009: 41]), а следовательно, трансформируемо, т.к. его содержательно-информационная база напрямую зависит от когнитивных интенций продуцента, задача которого заключается в расширении области функционирования инициируемого сетевого сообщества (СС в дальнейшем — авт.), применяющее вербализованные знания с целью ретрансляции субъективного языкового сознания в адрес языкового сознания массового реципиента. Социокоммуникативная цель СС заключается в массовом задействовании пользовательской аудитории в информационно-интерпретативном процессе, где основным средством репрезентации закодированного знания является гипертекст. Ретрансляция знания через гипертекстовый носитель эффективна в условиях адекватного расположения ЯЛ реципиента к восприятию гипертекстового кода. На данном этапе и вступают в силу навыки эффективного оперирования когнитивной базой предполагаемого дискурс-участника, и в таком случае когнитивная цель продуцента определена максимальным воздействием на сознание интерпретатора через ретрансляцию трансформированных (т. е. авторских) ассоциативных признаков того или иного концепта. Сетевые дискурс-образования в настоящее время представлены универсальным средством создания, воздействия, восприятия новой информации (Оломская Н.Н.): «Сегодня информация становится не только предметом и средством достижения тех или иных целей, но и основным фактором воздействия на все стороны жизни и деятельности общества» [Оломская 2017: 4]. А такая функция наделяет информационный материал способностью эффективного воздействия на сознание реципиент-аудитории. «В современной теории языка утвердилось представление о дискурсах медиапространства как о структурном смысловом коммуникативном поле, формирующем ментальную деятельность социума, исходя из целей и задач социальной коммуникации» [Оломская 2017: 5]. Анализ информационных носителей позволяет сделать вывод о том, что гипертекст в пространстве сетевых ресурсов представляется основным и высшим средством технической фиксации и репрезентации полижанрового пространства, а также одним из основных конститутивных элементов сетевого дискурса, позволяющих реализовать когнитивно‑прагматический потенциал языковой личности продуцента (И.А. Шашков). Перспектива исследования сетевого дискурса с позиции лингвокогнитивного подхода представлена особенностями задействования когнитивных средств трансформации ценностных ориентиров.
 Литература Ахманова О.С. О точных методах исследования языка [Текст]: (О так называемой «матем. лигвистике») / О.С. Ахманова, И.А. Мельчук, Е.В. Падучева, Р.М. Фрумкина. — Москва: Изд-во Моск. ун-та, 1961. — 162 с. Оломская Н.Н. Когнитивно-прагматические и социокультурные основы коммуникации в дискурсах медиапространства (на материале английского и русского языков): дисс. … докт. филол. наук: спец.: 10.02.19 «Теория языка» / Н.Н. Оломская; науч. рук.: Е.Н. Лучинская. — Краснодар, 2017. — 317 сТичер С. Методы анализа текста и дискурса / С. Тичер, М. Мейер, Р. Водак, Е. Веттер.; пер. с англ. А.А. Киселёва. — Харьков: Изд-во Гуманитарный Центр, 2009. — 356 с.Шашков И.А. Языковая личность продуцента в русскоязычном религиозном интернет-дискурсе: дисс. … канд. филол. наук:

Репрезентативный характер интернет-мема в условиях инстант-культуры

Ключевые слова: интернет-мем; поликодовость; интертекстуальность; креолизованный текст; репрезентативный формат коммуникации.

Актуальность темы исследования обуславливается стремительной трансформацией условий коммуникации — развитием Интернета и социальных сетей, что, в свою очередь, способствовало формированию нового типа общения — интернет-коммуникации, направленному на визуальную составляющую текстов. Традиционно интернет-связи реализуются тремя путями: текст, визуальная информация и креолизованные формы. Наиболее продуктивны креолизованные тексты преимущественно комического характера, т. к. комизм позволяет избежать агрессии, а анонимный характер публикаций позволяет авторам чувствовать себя защищенными от нападок и критики других пользователей. Цель исследования заключается в определении компонентов, составляющих семантическую основу мема как полимодальной единицы в интернет-пространстве, а также выявление механизма интерпретации и декодирования мемов адресатом. Учитывая инстант-характер современной культуры, (направленность на ускоренное восприятие и передачу информации, а также отказ от долгосрочных связей и обязанностей) интернет-мемы становятся идеальными проводниками культуры, возникающими непредсказуемо и вирусно распространяясь в Интернете. Мемы содержат в себе и передают в сжатом виде только культурно значимую информацию. Данный феномен проявляется как реализация творческого потенциала пользователей социальных сетей и реакция на значимые изменения в обществе. Культуросодержащий характер мемов позволяет считать их прецедентными текстами, а для корректного декодирования подобных текстов пользователям необходимо обладать определенным культурным фоном. Отправной точкой в исследовании теории мемов являются труды Р. Докинза, который рассматривал данное явление с точки зрения биологических аналогий: «Примерами мемов служат мелодии, идеи, модные словечки и выражения, способы варки похлебки или сооружения арок. Точно так же, как гены распространяются в генофонде, переходя из одного тела в другое с помощью сперматозоидов или яйцеклеток, мимы распространяются в том же смысле, переходя из одного мозга в другой с помощью процесса, который в широком смысле можно назвать имитацией» [Докинз 1993: 189]. Работа Р. Докинза стала важным этапом для исследования теории мемов и расширения идеи репликации у других авторов. В работе Р. Броуди мем – некая репрезентация знаний, образ, необходимый для того, чтобы у людей «возникло большее количество его копий», а сами мемы представляются репликаторами, воспроизводящими процесс мышления [Броуди 2007: 127]. Ю.В. Щурина учитывает носители интернет-мемов: 1) текстовый мем; 2) мем-картинка; 3) видеомем; 4) креолизованный мем, но аудио-мемы в этой классификации не учитываются [Щурина 2012: 165]. Мемы передают значимую для общества информацию в сжатом виде, объединяя в себе текстовый и иконический компоненты, важную роль играет аффективная функция, т. е. воздействие на эмоциональное состояние реципиента, желание передать чувства, эмоции, также при восприятии мема активизируются различные когнитивные механизмы: фокусирование, диссонанс, инференция и др., что обусловливает перспективность исследования теории интернет-мема. Семантика интернет-мемов вызывает особый интерес, т. к. благодаря этой категории можно рассмотреть принцип декодирования заложенной в мемах информации. Важно понимать, что из-за креолизованного характера мемов, процесс расшифровки значительно усложняется, т.к. вербальная и иконическая составляющие образуют особые семантические связи, поэтому уместно рассматривать смысл интернет-мема в индивидуализированной речевой ситуации. В нашем исследовании мы рассматриваем смыслосодержание мемов с точки зрения типологии дихотомий с учетом таких признаков: 1) источник мема — дихотомия истина-ложь, учитывает функционирование истинных, естественно созданных мемов и форсированных, т. е. мемов, созданных для воздействия на аудиторию с коммерческой, политической или др. целью; 2) требующий отражения объект реальности – дихотомия персонаж-событие, учитывает наличие в мемах легкоузнаваемого персонажа или образа со своей историей, смыслом и ярко выраженной эмоцией, текстовый компонент в подобных мемах усиливает воздействие на пользователей и способствует легкому восприятию и декодированию; 3) апелляция к уровню включенности в культуру — дихотомия традиция–инновация, учитывает наличие у реципиентов определенного культурного, исторического фона, а также возрастных, социальных особенностей, в противном случае мем не достигнет нужного эффекта и это приведет к коммуникативной неудаче; 4) смысловые доминанты — дихотомия фон-фигура реализуется через образы конкретных персонажей; 5) форма отображения — дихотомия изображение-текст, выражается в креолизации мема, т. е. подпись к иконической части может реанимировать уже существующий или забытый мем; 6) эффект воздействия — дихотомия мысль-действие, учитывает и мемы, которые подталкивают пользователей к конкретным эмоциям, и мемы-флешмобы. Учитывая эту классификацию, а также актуальный для современной когнитивной лингвистики метода фреймовой семантики, можно описывать любой интернет-мем и его воздействие на реципиента. Таким образом, интернет-мем как креолизованный продукт и прецедентное явление включает в себя различные семиотические коды и обладает высоким коммуникативно-прагматическим потенциалом. Исследование семантики интернет-мема является актуальным и перспективным направлением для изучения в силу тесной взаимосвязи с импликацией, когнитивным диссонансом, инференцией. Сжатая вербальная часть позволяет избегать словесного нагромождения, а реплицируемость способствует быстрому декодированию мема. Практическая польза исследования заключается в возможности применения результатов для объяснения интерпретации полимодальных единиц в когнитивной лингвистике.

Броуди Р. Психические вирусы. Как программируют ваше сознание. М., 2007. 
 Докинз Р. Эгоистичный ген. М.,1993. 
 Щурина Ю.В. Интернет-мемы как феномен интернет-коммуникации // Филология. 2012. № 3. С. 160–172.

Фразеологические прецедентные феномены в заголовках крымских газет

Ключевые слова: прецедентный феномен; фразеологическая единица (ФЕ); лингвокультура; соматический код культуры; заголовок.

Огромная популярность когнитивных исследований в современной науке способствовала формированию нового, когнитивного, подхода и к изучению фразеологии. Появление работ Н.Ф. Алефиренко, В.Н. Телия, В.М. Мокиенко, Е.А. Селивановой, В.А. Масловой, Л.В. Савченко, Л.Ф. Щербачук и др., в которых предпринимаются попытки изучения фразеологизмов как средства концептуализации, т .е. отражения концептуальной картины мира, или категоризации, т. е. отражения ценностной / аксиологической картины мира. Изучение фразеологизмаов как свёрнутых текстов культуры представлено в работах В.Н. Телии, В.А Масловой. М.Л. Ковшовой и др. По мнению исследователей, фразеологизм — это микротекст, в котором хранится зашифрованный с помощью «кода культуры» определённый сюжет или ситуация. Национально-маркированными, по мнению многих исследователей, являются фразеологизмы с уникальными и квазиуникальными компонентами, нестандартными морфологическими формами компонентов, собственными именами, компонентами-реалиями, являющимися показателями связи фразеологизма с конкретной культурой. В зафиксированных заголовках фразеологические прецедентные феномены эксплицируют актуальные для лингвокультурного сообщества культурные коды, с помощью которых реализуется опосредованный способ передачи культурной информации, т. е. через соотнесенность ассоциативно образной основы с эталонами, символами, стереотипами национальной культуры [Маслова 2007: 278]. Позаимствовав понимание термина «код» из лингвосемиотики, специалисты по когнитивной лингвистике, лингвокультурологии, этнолингвистике единодушны в его интерпретации, предложенной В.В. Красных, которая определила код как «сетку, которую культура набрасывает на окружающий мир, членит его, категоризирует, структурирует и оценивает его» [Красных 2003: 297–298]. Цель статьи — описание соматического кода культуры, актуализированного фразеологическими прецедентными феноменами, которые функционируют в составе заголовков крымских газет. Соматический код исследователи называют одним из самых древних и часто актуализированных во фразеологии культурных кодов [Андрейченко 2004]. Для публицистического дискурса характерны ФЕ с компонентами-соматизмами рука, глаз, голова, язык, горло, зубы, рот, печень и др. Семантико-функциональный анализ таких фразеологизмов позволил выделить единицы с общими или близкими значениями и установить, что наиболее продуктивным в заголовочном комплексе является компонент-соматизм рука. В анализированных заголовках фразеологизмы с компонентом-соматизмом рука актуализируют следующие значения: а) активные действия человека, имеющие различные последствия: Правая и левая рука главного коммуниста России [Крымские известия, 18.11.2021]; Правая рука не ведает, что творит левая [Крымские известия, 29.11.2019]. Иногда заголовки представляют фразеологизмы в нетрансформированном виде, таким образом происходит двойная актуализация ФЕ, при которой равноправная реализация прямого и фразеологического значений оборота осуществляется за счет его смыслового взаимодействия с элементами контекстного окружения, т. е. в рамках фразеологических конфигураций — структурно-семантических и стилистических единств, образуемых фразеологической единицей и ее актуализатором. Например, в статье Власти «умыли руки» речь идет об экономии бюджетных средств на тушение пожаров [Крымские известия, 08.08.2019]; б) характеристика исполнителей определённых действий: На все руки мастер (статья о крымском ювелире) [Крымские известия, 10.03.2022]; На все руки трансфер [Крымские известия, 11.05.2021]. Часто компонент рука в исследуемых заголовках метафорически интерпретирует различные виды политической деятельности, причем руки могут быть честными, чистыми, грязными, нечистыми и т. д. Соматизм рука в публицистическом дискурсе актуализирует семы ‘руководство’, ‘власть’: Сильная рука в управлении государством [Крымские известия, 21.06.2020]. Значение соматизма глаз основывается на анатомических знаниях человека об особенностях человеческого организма и связи физической возможности видеть с зеницей (зрачком) — «отверстие в радужной оболочке глаза, сквозь которое в него проникает световой луч; в зависимости от количества света оно то сужается, то расширяется; символ самого дорогого (для человека — это возможность видеть), соответственно и говорят о чем-то очень дорогом для каждого: “Береги, как зеницу ока”» [Жайворонок 2006: 246]. Именно в таком значении употребляется фразеологизм в заголовке Как зеницу ока... (статья о крымских лесах) [Крымские известия, 19.12.2022]. Соматизм ноги, как показывает материал, является неотъемлемой частью публицистического дискурса: «Крым встаёт на ноги»: полуостров может стать транзитной территорией [Крымские известия, 16.03.2022]. Компонент-соматизм колено в ФЕ эксплицирует значение, возникшее на осознании человеком анатомических особенностей расположения этой части тела и его функциональных особенностей, например, заголовок Море по колено... [Крымские известия, 18.04.2019]. Таким образом, использование в заголовках фразеологических прецедентных феноменов основывается на применении лингвокультурных знаков, хорошо известных носителям русской лингвокультуры. Использование известных русскому языковому сообществу кодов, в частности соматического, апеллирует к тем отдаленным слоям знаний, которые составляют основу когнитивной базы и требуют своего дальнейшего изучения. 
Андрейченко О.І. Фразеологізми з соматичним компонентом у текстах політичних дискусій. Культура народов Причерноморья. 2004. № 53. С. 7–11. 
Жайворонок В.В. Знаки української етнокультури: Словник-довідник. К.: Довіра, 2006. 703 с. 
Красных В.В. «Свой» среди «чужих»: миф или реальность? Москва, 2003. 375 с. Маслова В.А. Homo lingualis в культуре. Москва, 2007. 319 с.

Специфика коммуникативной деятельности языковой личности донецкого военного корреспондента / Specificity of the communicative activity of the linguistic personality of the Donetsk military correspondent

В период проведения специальной военной операции существенно трансформировалось информационное пространство. Во многом это произошло под воздействием текстов, созданных военными корреспондентами. Также на медиадискурс повлияло усиление в массово-коммуникационных процессах роли «Телеграма» — мессенджера, позволяющего создавать авторам специальные каналы для распространения контента, не предназначенного для размещения в официальных СМИ (например, содержащего субъективные оценки происходящего). Вследствие этого возросло доверие аудитории к подобным ресурсам, так как традиционные медиа не могут в данный момент полностью удовлетворить потребности реципиентов.
 Наше исследование посвящено рассмотрению специфики реализации коммуникативной деятельности языковой личности донецкого военного корреспондента в социальных медиа. Так как виртуальный дискурс новых медиа представляет собой все тексты, созданные в его пределах, следует в исследовании языковой личности донецкого военного корреспондента, во-первых, опереться на специфику реализации коммуникативной деятельности любой языковой личности в виртуальной среде, а, во-вторых, выделить особенности, характерные именно для изучаемого типа языковой личности. Так, при анализе следует учитывать три уровня реализации языковой личности в дискурсе: вербально-семантический (используемые языковые единицы), когнитивный (особенности концептосферы, в которую погружена языковая личность) и прагматический (система установок и мотивов, положенных в основу речевой деятельности языковой личности).
 В основе речевой деятельности донецких военкоров лежат коммуникативные потребности. Среди них можно выделить контактоустанавливающую, которая нужна специалисту в области медиа для усиления эффективности воздействия информационных продуктов на аудиторию, информационную, направленную на ретрансляцию генерируемых автором сообщений смыслов, и воздействующую, формирующую у читателей телеграм-канала заданное отношение к содержанию публикаций.
 Материалом нашего исследования послужили публикации, размещенные в телеграм-каналах военных корреспондентов и блогеров, освещающих тематику и проблематику СВО: «Неофициальный Безсонов» (автор — Даниил Безсонов), «Военкор Астрахань» (автор — Дмитрий Астрахань) и «Военкор Медведев» (автор — Георгий Медведев). Учитывая специфику работы военных корреспондентов, их можно условно поделить на две группы: тех, кто пребывает в Донбассе в формате ограниченной по времени командировки, и тех, кто проживает в Донбассе или большую часть времени пребывает в данном регионе. Таким образом, опираясь на утверждение, что индивидуум формируется под воздействием среды, в которой пребывает, а также определяет свою мировоззренческую позицию через ментальные особенности людей, которые его окружают, мы можем сформировать некоторые особенности, характерные для языковой личности донецкого военного корреспондента.
 Проанализировав текстовые фрагменты указанных выше телеграм-каналов, можно выделить следующие особенности коммуникативной деятельности языковой личности донецкого военного корреспондента:
 1. Диалоговость. Контактоустанавливающая коммуникативная потребность донецких военкоров чаще всего воплощена в форме ответа на сообщения, размещенные в медиадискурсе. Анализируемые авторы вступают в непрямую асинхронную коммуникацию с другими военкорами и прочими лидерами общественного мнения. При этом мотив для реакции может быть разным: противопоставление собственного мнения высказанному другим специалистом, подтверждение или оценка изложенного в сторонних публикациях и т. д. 2. Формулирование высказываний от первого лица. Авторские телеграм-каналы военных корреспондентов представляют собой блоги, которым свойственная форма изложения в формате онлайн-дневника. Данный прием позволяет усилить доверие к источнику, так как в восприятии реципиентов сообщения от первого лица являются более фактообразными вне зависимости от качества передаваемой информации. 3. Опора на актуальные информационные поводы. Информационная коммуникативная потребность реализуется так же, как и у языковой личности журналиста — с опорой на передачу социально значимых сообщений, важных в текущем моменте. 4. Мультимедийность. Текст может быть дополнен экстралингвистическими компонентами и аудиовизуальными материалами. 5. Применение военных жаргонизмов. 6. Подача сообщений с опорой на иронию. 7. Применение эмоционально-окрашенной и обсценной лексики. 8. Употребление риторических вопросов. 9. Использование категорических высказываний для усиления оценочного эффекта.
 Таким образом, мы можем сделать вывод, что языковая личность донецкого военного корреспондента в своей коммуникативной деятельности направлена на установление доверительных отношений с аудиторией, для чего используются, с одной стороны, приемы и средства, демонстрирующие экспертность авторов, а с другой, лексика и стилистика, приближающие речь специалистов в области медиа к разговорному, бытовому дискурсу. Авторы телеграм-каналов, освещающих специальную военную операцию, одновременно трансформируют медиадискурс и меняются сами под воздействием коммуникации, устанавливаемой с их аудиторией.

Преимущества лингвокогнитивного подхода к изучению особенностей предлогов временной протяжённости /Advantages of the Linguo-cognitive approach to the study of  the time-length prepositions

Современные лингвистические исследования все больше характеризуются междисциплинарным характером. В этом случае язык уже не считается самостоятельным, автономным явлением согласно системно-структурной парадигме, а рассматривается «в тесной связи с самим субъектом восприятия, познания, мышления и поведения — человеком» (Лещева 2014: 8). В основе когнитивного подхода к языку лежит его понимание как общего когнитивного механизма, инструмента — системы знаков, исследующей модели сознания, связанные с познавательными процессами. В рамках когнитивной лингвистики открываются инновационные подходы к изучению языка, его концептов и категорий. Время является одним из важнейших универсальных концептов. Характер протекания времени отражается в языке разными формами. Одна из категорий — временная протяженность. Теоретические основы когнитивной лингвистики помогают лучше понять предлоги временной протяжённости. Лингвокогнитивный подход к изучению предлогов временной протяженности предоставляет больше возможностей для углублённого изучения этой части речи. Части речи, как отмечает Е.С. Кубрякова, это особый речемыслительный феномен: они связаны с определенными содержательными структурами знания, созданными для дальнейшего участия в актах коммуникации, т. е. представляют синтез когнитивного и коммуникативного начала. Категории и единицы языка должны обладать обоими этими свойствами (Кубрякова: 38–39). Предлог — служебная часть речи, обозначающая отношение между объектом и субъектом, выражающая синтаксическую зависимость имен существительных, местоимений, числительных от других слов в словосочетаниях и предложениях. В русском языке предлоги являются одним из типов многозначных слов, у которых богатая система семантики. Предлоги временной протяжённости как один из типов предлогов востребован и широко используется в русском языке. В лексике предлоги изучали в русле традиционной лингвистики: изучали их происхождение, структурные особенности, семантику. Но с точки зрения идей когнитивного направления исследование этой части речи только начинается. В соответствии с когнитивным подходом к изучению языка, предлог является результатом концептуализации опыта человека при взаимодействии с внешним миром. В процессе познанием человеком реальных объектов мира при осмыслении различных параметров пространства, объектов, их местоположений и сложных взаимосвязей в языковом сознании человека появился предлог как языковая единица для выражения определенных концептуальных значений в коммуникации. Предлоги выражают основные представления, воспринимаемые человеком на начальном этапе когнитивного воздействия, участвуют в процессах категоризации и концептуализации сознанием человека окружающего мира. Изучение предлогов временной протяжённости с когнитивной точки зрения имеют свои особенности, которые, в первую очередь, связаны с объяснением и описанием процесса формирования их семантики, их когнитивными характеристиками в сознании человека. В рамках современной когнитивной лингвистики одной из важных теорий является теория метафоры. Метафоры как языковые выражения, по мнению Лакоффа и Джонсона, заложены в понятийной системе человека, мышление человека метафорично. Метафорические выражения признаются важным инструментом исследования понятийной системы человека (Скребцова 2018: 44). Когнитивная структура реальных предметов может быть спроецирована на когнитивную структуру новых предметов для построения нового значения. Основываясь на образ-схеме, посредством пространственной метафоры предлоги проецируют семантику из пространственной области во временную область и образуют предлоги временной протяженности, тем самым осуществляется расширение семантики. Таким образом, теоретические основы когнитивной лингвистики помогают лучше понять предлоги временной протяжённости. К основным преимуществам изучения предлогов временной протяжённости с когнитивной точки зрения можно отнести следующие: с использованием теорий образ-схемы, метафоры и других когнитивных методологий можно получить доступ к пониманию принципов функционирования языкового сознания человека, к процессу осознания концепта временной протяжённости, а также изучить процесс репрезентации предлогами данного концепта в речи, можно проводить углублённое исследование лексической и грамматической семантики предлогов данной группы. Новые направления в лингвистике раскрывают новые возможности в изучении частей речи и новые аспекты в методике их анализа. Изучение предлогов временной протяженности с лингвокогнитивной точки зрения даёт значительно больше возможностей в объяснении их формирования в языковом сознании носителей русского языка, и описании лексической и грамматической их семантики. Полученные результаты такого исследования помогут иностранным учащимся русского языка более ярко понять и изучить предлоги данной группы.
1. Кубрякова Е.С. Начальные этапы становления когнитивизма: лингвистика — психология — когнитивная наука /Е.С.Кубрякова // Вопросы языкознания. — 1994. — № 4. — С. 34–47. 2. Лещева Л.М. Лексическая полисемия в когнитивном аспекте. — М.: Языки славянской культуры; Знак, 2014. — 256 с. 
3. Скребцова Т.Г. Когнитивная лингвистика: классические теории, новые подходы — М.: Издательский дом ЯСК, 2018 — 392 с.

«Идентификация и дифференциация языковых и ментальных структур в русской языковой картине мира (на базе концепта «гнев»)».

Спецификой современной лингвистики считается изучение языка в тесной взаимосвязи с индивидом, его менталитетом, восприятием фактичной реальности, его конкретной деятельностью. Следовательно, на первое место выходит рассмотрение языка с позиции языковой личности. Человек обладает особенностью не только воспринимать и познавать мир, но и существовать в нем. Поэтому язык отражает и объективную реальность, и самого носителя языка как субъекта познания. Это детерминирует исследование такой проблемы как соотношение языка и мышления, решаемую в рамках когнитивно-концептологического вектора, предполагающего обнаружение структурирования концептов абстрактного значения, репрезентирующихся в пространстве семантики других языковых систем. Таким образом, индивид в процессе жизнедеятельности формирует концепты, объединяя их в концептосферу. Не исключением являются и эмотивно-ментальные структуры, т.к. концепты представляют собой идеальные сущности, кванты знания, получаемые посредством сенсорной перцепции (органов чувств), а также через кооперацию с предметной действительностью. Таким образом, человек мыслит концептами, комбинируя их, формируя новые концепты в ходе мышления. Данное положение предопределяет и объект исследования — концепт «гнев». Как уже было отмечено выше, познание мыслящего содержит чувственную составляющую, т.к. благодаря эмоциональному структу создается контакт между экстралингвистическими и интралингвистическими характеристиками носителя языка. Логический анализ подобного концепта осуществляется как бинарность психологической и лингвистической категорий: эмоциональности и эмотивности, т.к. имманентное свойство языковой системы стремится к овнешнению психологического состояния и переживания представителя определенного культурного пространства. Инструментом вербализации «иллокутивных сил» эмоции служит речь. Следовательно, предмет исследования — идентификация и дифференциация языковых и ментальных структур в русской языковой картине мира. При этом необходимо помнить, что коннотация (оценка суждения), экспрессивность (перлокуция, воздействие на слушающего) и интенсивность (градуальность двух составляющих квалификатива гнева) зависят от семантической дескрипции анализируемого концепта. Так, важно подчеркнуть, что лингвистический аспект проблемы связан с трудностями определения ядерного и периферийных компонентов, зон концепта «гнев», что увеличивает, в свою очередь, и средства опредмечивания отрицательной эмоции, например, фонетико-графические дескрипторы, только грамматические и чисто лексические операторы (спецификаторы), включая речевые структуры, цель которых обеспечить взаимодействие участников коммуникации (язвительность, директива, возражение, упрек, угроза и т.д.). Соответственно, гнев можно рассмотреть с точки зрения прагмалингвистики, ее регулятивной и манипулятивной функций, что и эксплицирует актуальность работы. Специфику объекта исследования дополняет и природа гнева, а именно: отнесение его к диссипативным силам (система, при которой осуществляется переход механической энергии, являющуюся по сути потенциальной энергией, т.е. энергией взаимодействия, и кинетической, или энергией движения, — в другую форму энергии с последующим ее уменьшением). Данное обстоятельство и обусловливает состав спектра «акции ближнего окружения» гнева: крайнее недовольство, раздражение, негодование, возмущение, озлобление, ярость. Об этом свидетельствует ряд фразеологических единиц, содержащих прямые и косвенные спецификаторы гнева: гневить Бога (без достаточных оснований жаловаться, упрекать кого-либо; напрасно сетовать на судьбу), сменить гнев на милость (переставать сердиться, гневаться), встать не с той ноги (быть в плохом настроении), метать громы и молнии (угрожать, обвинять кого-л. или гневаться), дьявол вселился (кто-л. приходит в неистовство от злобы, раздражения), позеленеть от злости (прийти в состояние сильного раздражения, недовольства), изливать желчь (вымещать на ком-л. зло, раздражение) и т.д. [Телия 1996]. Проблема идентификации импульсивной эмоции заключается в предаффекте и аффекте, т.е. возникает наложение эмоций, усложнение психологического состояния, вызванного «законом сохранения и превращения энергии» в результате наслоения теоретического знания и практического, что, как следствие, «обостряет» когнитивный и антропоцентрический аспекты. Дискуссионность проблемы, в том числе и вариативность построения концепта «гнев» (многоуровневый или сегментный) еще раз эмфазирует ее актуальность, подсказывает теоретическую базу. Это работы таких ученых, как: А. Н. Шрамма, B. Ю. Апресяна, В. С. Лысенко, Л. Г. Бабенко, JI. М. Васильева, Ю. Д. Апресяна и др. Более того, намечается перспектива изучения концепта «гнев» и с позиции гендерной лингвистики, возможности подтверждения или опровержения патриархальных моделей, стереотипных единиц, андроцентризма, транслируемых гневом. Таким образом, мы попытаемся ответить на вопрос: существует ли «мужская и женская картина мира" при «переживании гневности» или же господствует унитарность. 
1. Телия В. Н. Русская фразеология. Семантический, прагматический и лингвокультурологический аспекты // Москва. 1996. С. 287.

Концепт «Россия» в заключительном выступлении президента / The concept of "Russia" in the final speech of the President

концепт; русский язык; политический дискурс; президентская риторика; когнитивная лингвистика / concept; Russian language; political discourse; presidential rhetoric; cognitive linguistics

Данная статья посвящена сравнительному изучению способов экспликации ключевого концепта русского политического дискурса «Россия». Материалом исследования является речь Б.Н. Ельцина, произнесенная на инаугурации В.В. Путина в 2000 г., речь В.В. Путина, произнесенная на инаугурации Д.А. Медведева в 2008 г., и речь Д.А. Медведева, произнесенная на инаугурации В.В. Путина в 2012 г. Актуальность исследования обусловлена важностью анализа семантического развития политических концептов и малой изученностью нового жанра русского политического дискурса. Выявление способов экспликации концепта осуществляется с помощью контекстуально-семантического, интерпретационного и описательно-сопоставительного анализа. Одним из устойчивых элементов, организующих тематическое пространство заключительного выступления, является концепт «Россия». Начальным этапом исследования является выяснение того, как концепт вербализован в тексте. В выступлении Б.Н. Ельцина концепт представлен словами Россия и страна. В.В. Путин использует слова Россия, страна, государство, Российская Федерация. В речи Д.А. Медведева концепт эксплицирован словами Россия, страна, государство. Одним из способов экспликации концепта является его метафорическое представление. Б.Н. Ельцин метафорически представляет Россию, используя прагматический потенциал модели «Россия — это наставник и учитель»: «в новой России, которая научила людей свободно мыслить и жить». Добавим, что наказ В.В. Путину, выраженный сочетанием «берегите Россию», и значение фразеологического выражения «беречь как зеницу ока» актуализирует восприятие России как важной общественной ценности. Примечательно, что президенты, представляя стратегию развития страны, используют характерную для русского политического дискурса метафору строительства («Мы должны строить новую Россию», Б.Н. Ельцин; «мы построим сильное демократическое государство», Д.А. Медведев) и метафору движения («для движения России вперёд», Д.А. Медведев). Далее рассмотрим, с какими согласованными определениями употребляется концепт «Россия» в заключительной речи. Для Б.Н. Ельцина главный признак России — новая. При этом подчеркивается, что новая Россия — это свободная страна. Примечателен контекст функционирования сочетания новая Россия во временной структуре текста, где оно используется как результат в настоящем событий прошлого («мы писали историю новой России с чистого листа»), так и в плане будущего времени («Мы должны строить новую Россию»). В.В. Путин считает важным актуализировать такие характеристики страны, как величина (огромная), сосуществование многих национальностей на территории России (многонациональная) и исповедование жителями страны различных религий (многоконфессиональная). Президент считает своей главной обязанностью беречь Россию. Д.А. Медведев не использует согласованные определения со словом Россия, страна наделяется признаком со значением принадлежности наша, государство участвует в конструировании образа будущего России. Идеальные искомые признаки России как государства — это мощная (сильное) и основанная на принципах демократии (демократическое). Следующим этапом изучения концепта является выяснение синтаксической позиции слов. Сопоставительный анализ показывает, что Россия употребляется преимущественно в форме косвенных падежей, причем преобладает функция дополнения в форме родительного падежа в значении принадлежности. Отметим единичный случай употребления слова в позиции субъекта предложения в выступлении Б.Н. Ельцина: «Сейчас всем нам есть чем гордиться — Россия изменилась». Результативность действия подчеркивается использованием глагола прошедшего времени совершенного вида. Статистический анализ показал, что Россия входит в число наиболее частотных слов заключительных речей российских президентов. При этом ключевые слова образуют различные концептуальные модели. Так, в речи Б.Н. Ельцина часто повторяющиеся имена существительные образуют концептуальную модель: Россия (Россия, страна) — народ (россияне) — новизна (новый) — власть (мы, я, они, вы). Частотные слова в выступлении В.В. Путина отражают и фрагменты мира, важные с точки зрения политика, и ценностные предпочтения аудитории, образуя концептуальную модель: Россия (Россия, страна, государство) — народ (граждане, друзья, человек, народ) — глава государства (я, президент) — отношения между президентом и народом (власть, поддержка) — перспективы на будущее (сила, цель, развитие) — единство (мы, все, единство, вместе, свой). Д.А. Медведев подчеркивает важность единства (чувства общности) как политической ценности, формирует положительное общественное мнение о должности президента, говорит о любви к стране в рамках концептуальной структуры: единство (мы, весь, наш) – Россия (Россия, страна, мы) — народ (человек, гражданин, мы) — президент (я, мы, президент, работа) — власть (государство, быть). Подведем некоторые итоги. Инвариантная концептуальная структура заключительной речи президента состоит из трёх элементов: Россия — народ — глава государства. Концепт преимущественно вербализован словами Россия и страна. Уходя с должности, президенты осмысляют Россию при помощи понятийных значений концепта: страна и государство. Изучение особенностей экспликации ключевого концепта «Россия» в заключительных речах российских президентов позволило установить различный состав и количество употреблений слов, представляющих концепт, а также смысловую вариативность его толкования. В системе политических представлений Б.Н. Ельцина Россия — это новая и свободная страна. В.В. Путин описывает Россию как страну с большой территорией, на которой живут люди различных национальностей и вероисповеданий. Д.А. Медведев представляет Россию как нашу страну, где проводятся масштабные преобразования. Президенты актуализируют в сознании слушателей различные признаки концепта «Россия», которые сочетаются с различными временными планами, что является отражением как индивидуальных, так и коллективных политических представлений.

«Учуся в истине блаженство находить…». Когнитивные векторы концепта ИСТИНА в лирике  А.С.Пушкина

Ключевые слова: Когнитивная лингвистика; концепт; концептум; фрейм; слот

Изучение поэтического текста в лингво-когнитивном аспекте открывает возможность изучения и описания концептосферы языковой личности поэта. Это позволяет выявить процесс порождения индивидуально-авторских смыслов и его составляющих, восходящих к актуализации первообраза, являющегося смысловым актантом, задающим движение мысли [Лабынцева 1997: 123]. Концепт как одна из основных единиц когнитивной лингвистики задает многовекторную структуру, обозначая проявленную мерцающую сеть смысловых отношений в пересечении множественных линий сознания, позволяющих проявить актуальные авторские смыслы. Для данного исследования важно отметить вектор понимания концепта, который отметил в своих исследованиях В.В. Колесов: «Концепт представляет собой сущность общенародного подсознательного, выраженного вербально, в словах и грамматических формах родного языка» [Колесов 2012: 1], так как мы обращаемся к концепту ИСТИНА, определяющему подлинный мир, постигаемый для жизни, концепту, в своем составе имеющем значение подлинный и сущий. Концепты, проявленные в лирике гения русской поэзии А.С. Пушкина, призваны показать русскому человеку, к чему он действенно предназначен, какие глубины и высоты зовут его, какою духовною мудростью и художественною красотою он формирует идеалы человечества. Реконструируя в исследовании лингво-когнитивную систему проявленного в лирике А.С. Пушкина концепта ИСТИНА, обращаясь к образу, символу и понятию, к развитию семантической доминанты концептума в стихотворных текстах, актуализацией которых являются множественные проявленные векторы когнитивной развертки, выделяем основные семантические ряды: ИСТИНА – ПОДЛИННОЕ - НАСТОЯЩЕЕ – ДОЛЖНОЕ. Данные ряды использованы для выборки текстов из корпуса лирических произведений поэта. Основой для более развернутого исследования концепта послужили архаичные значения, которые дали возможность проявлению его интерпретационного определения. Например, корень слова «Истый» — корневая основа которого стъ- восходит к др.-русск. языку, позволяет описать лингво-когнитивный векторы: 1. /Стоять в истине/Пребывая в вещественном мире, принадлежать в поступках и суждениях иному, существенному миру/Не от мира сего/Блаженство/Вдохновение («Поэт», «Певец», «В степи мирской, печальной и безбрежной» и др.). 2. /Направить на путь истинный/Свободная душа/Самостоянье человека/Человечество/Справедливость («Пророк», «Памятник», «Деревня» и др.). Именно старшие значения — «то, что есть» — позволяют рассмотреть: ПОДЛИННОЕ как проявленное, как эмоционально-чувственный комплекс, наполняющий содержание концепта человеческими переживаниями («К ней», «Поэт и толпа», «Герой» и др.). НАСТОЯЩЕЕ декларирует константы межличностных отношений, которые формируются пространственно-временными экспонентами: путешествия, ссылки, поездки, встречи («19 октября 1827 года», «Вновь я посетил», «Свободы сеятель пустынный» и др.). ДОЛЖНОЕ осуществляет морально-этический комплекс, к которому восходит поэт через все события жизни («Отцы пустынники и жены непорочны», «Клеветникам России», «К Чаадаеву» и т. д.). В процессе реконструирования возможного и актуального проявленного смыслосодержащего комплекса концептума также рассмотрены художественные образы, позволившие обозначить встроенность концепта ИСТИНА в систему идеальных компонентов русской культуры, в основе которой лежит судьба духа и её ответы на эпохальные вызовы. Например, символический вектор ИСТИНА — ДОСТИГАТЬ ЦЕЛИ включает в себя образы концепта: ГЛАГОЛИТЬ ИСТИНУ — «Глаголом жги сердца людей!» («Пророк») и т. д. Центром реконструкции концепта выбрана строфа из стихотворения «Деревня»: «Я здесь, от суетных оков освобожденный, Учуся в истине блаженство находить, Свободною душой закон боготворить». Образно-смысловая цепочка строфы: Я ЗДЕСЬ — ОСВОБОЖДЕННЫЙ — В ИСТИНЕ — БЛАЖЕНСТВО — СВОБОДНОЮ ДУШОЙ, — рассмотренная с точки зрения фреймовой-слотовой структуры ОБРАЩЕНИЯ (Я — БОГ) позволила установить и выразить ценностное содержание концепта: БОГОТВОРИТЬ ЗАКОН. Также определить и условия постижения ИСТИНЫ: ЗДЕСЬ — на земле УЧУСЬ (повторено 8 раз) в связи с антонимической парой — ВЕЗДЕ — в мире НЕСПРАВЕДЛИВОСТИ (повторено 3 раза) совместно с дважды проявленной СВОБОДОЙ утверждает необходимость духоподъемного подвига в отношении человеческого предназначения. Через БЛАЖЕНСТВО и ВИТИЙСТВА ГРОЗНЫЙ ДАР, (ВИТИЙСТВО когнитивный вектор ПЕВЕЦ-ПРОРОК с отсылкой к будущему подтверждению заданного концептом и реализованного в одноимённом стихотворении), которого поэт добивается, в котором сливается Божественная энергия и энергия человека, не противопоставляемые друг другу, а находящиеся во взаимодействии, утверждается благодарность Творцу за дар жизни. И это сакральное движение человеческого сердца подвигает его к СО-творчеству. Пушкин учит Россию видеть ИСТИНУ Бога, и этим видением он манифестирует мощное противостояние, противление гибели человечества из-за собственного невежества и эгоизма. Только так, через САМОСТОЯНИЕ (концепт, проявившийся в черновом варианте к стихотворению «Два чувства дивно близки нам») человек обретает свою уникальность и реализует смысл собственного бытия. Происходит осияние светом Божественного величия, происходит спасение не только самого поэта, но и всего ОТЕЧЕСТВА: «И над отечеством свободы просвещённой Взойдет ли наконец прекрасная заря?» 
 Литература: В.В.Колесов. Концептология: учебное пособие// В.В.Колесов М.В.Пименова; Кемеров. Гос.ун-т. — Кемерово: КемГУ, 2012. — 248с. — (Концептуальные исследования, вып.16). С. 1. Лабынцева Е.В. Актуализация эстетической значимости в акте ассоциативного моделирования художественного высказывания. Доклад на научной конференции «Проблемы лингво-стилистического анализа текста. — Соликамск 1997. С. 123.

Статья посвящена исследованию концепта судьба в стихах Геннадия Лысенко, крупнейшего поэта Дальнего Востока второй половины XX в. Главной целью было рассмотреть особенности репрезентации концепта судьба в поле концептосферы предопределенность в лирике поэта и сравнить их с представлениями в русской языковой картине мира. Путем выборки из стихов поэта нами было найдено 28 репрезентаций концепта судьба, совпадающих с представлениями в русской языковой картины мира и 5 уникальных авторских. В результате можно заключить, что судьба у Геннадия Лысенко представляется как таинственная всемогущая и неотвратимая сила, наделяемая отрицательными коннотациями. Но тем не менее автор, чувствуя ответственность за свою жизнь, пытается ей противиться.

Работа посвящена теме судьбы в творчестве Геннадия Лысенко, одного из значительных поэтов Приморья. Практически в каждом произведении отечественной литературы будь то книга, роман, поэма или рассказ — везде присутствует тема влияния судьбы на действия и восприятие героя. 
 По данным из словаря «Антология концептов. Том 3» концепт судьба в сознании носителей: 1) предопределяет все события в жизни человека; 2) предопределена, но ее можно избежать; 3)предсказуема; 4)может быть рациональной или иррациональной; 5)влияет как благотворно, так и губительно; 6)есть у каждого человека и в этом смысле судьба индивидуальна; 7)конкретное содержание предопределенных событий остается тайной для человека; 8)часто зависит не от высших сил, а от поступков самого человека. [1] Нами были отобраны стихи Г. Лысенко из сборников «До красной строки, до упора» [2] и «Счастье наизнанку» [3]. Рассмотрим пять фрагментов с концептом судьба. В первом фрагменте: Решается таким вот днем / судьба июньских пустоцветов / Идет естественным путем / отбор семян, отбор поэтов. 1) В данном стихе представлена судьба писателей и про нее говорится что это судьба пустоцветов. То есть деятельность некоторых писателей не приносит результативности, возможно они не имеют никакого влияния на людей, не могут донести то что хотели. Этот смысл совпадает с РЯКМ, т. к. в РЯКМ была связь судьбы писателя с непониманием, не признанностью. 2) С другой стороны, судьба писателя сравнивается с семенами цветов, что является уникальной авторской репрезентацией. Во втором: Пусть средь бела дня / Полынный дождь нечаянно нахлынет, / Как в город деревенская родня. / И надо в первых проблесках сирени / Не бунт узреть, / А логику судьбы, / Чтоб после проповедовать смиренье, / Стоящее на уровне борьбы 1) Автор пишет про логику судьбы, словно у нее есть законы, закономерности, которые можно вычислить. Этот смысл совпадает с РЯКМ, так как в ней есть идея предсказуемости судьбы; 2) Узреть судьбу. Этот смысл совпадает с РЯКМ, то есть предугадать, предвидеть будущее; 3) После проповедовать смиренье — автор пишет, что если он сейчас узрит судьбу, поймет ее логику, то в дальнейшем будет более спокойным, уравновешенным. Возможно это отсылает к тому, что с наступлением осени писатель впадал в депрессию и начинал внутреннюю борьбу с самим собой. В третьем: Я верую, хотя и есть сомнения, / в закономерность, что зовут судьбой, / и составляю будущие звенья / из прошлых дней, не схожих меж собой, <…> я верую — большое дело случай, / но вместе с тем и темное, как бог. 1) В данном стихе можно вывести смысл: судьбу можно предугадать, и автор это делает на основе прожитых дней: составляю будущие звенья из прошлых дней, не схожих меж собой. Этот смысл совпадает со смыслами в РЯКМ: судьбу можно предсказать. 2) Автор пишет, что верует с трудом в эту закономерность судьбы. То есть судьба, по его мнению, больше нелогична, незакономерна. Эта идея есть в РЯКМ: судьба иррациональна. 3) Образ судьба — цепь также есть в РЯКМ: из ассоциативного эксперимента судьба писателя сравнивалась с ржавой цепью. 4) В судьбе большое значение имеет случай и этот случай может быть счастливым, а может быть трагичным. Эта идея также есть в РЯКМ: «Все на свете случай». В четвертом: Ищу своих средь живших и живых, / Чтоб поделить корявую краюху, <…> Она на вкус немного горьковата, / Она не всем сегодня по зубам, / и в том судьба отчасти виновата, / но больше все же виноват я сам 1) Автор пишет о своей судьбе, о своей участи. Он говорит «корявая краюха» имея в виду возможно своё бытие. Такая ассоциация судьбы с горьким куском хлеба уникальна. 2) Также упоминается о тяжёлой судьбе, что она не всем по зубам. Такая репрезентация есть РЯКМ: судьба губительно влияет на человека. 3) Наконец, в строчках «больше виноват я сам» можно понять, что автор чувствует, что несет ответственность за свою жизнь. Такая репрезентация есть в РЯКМ: борьба с судьбой. В пятом: Ибо руки уже разошлись, / ибо поезд вернется едва ли; / и кому — то останется близь, / а кому — то достанутся дали. / Ну а мне / за размытой чертой, / там, где зябнут плакучие ивы, / славить то, что идет чередой, / проклиная заскоки и срывы. 1) В данном стихе представлена репрезентация судьбы как дороги, как пути. Эта репрезентация совпадает с РЯКМ. 2) Также возникает идея того, что судьбы у людей разные: и кому — то останется близь, а кому — то достанутся дали. Эта репрезентация совпадает с РЯКМ. 3) Судьба имеет конец, заново ее не прожить, то есть «поезд не вернется». Эта репрезентация совпадает с репрезентацией из РЯКМ: смерть лишь завершает положенный судьбой удел. В результате концептуального анализа мы выявили что в лирике Г. Лысенко 28 репрезентаций концепта судьба совпадают с репрезентациями из русской языковой картины мира, а уникальными будут следующие репрезентации: 1) Если знать свою судьбу, то можно действовать более решительно, более спокойно; 2) Судьба как семена цветов; 3) Судьба как «корявая краюха»; 4) Судьба как географическая карта; 5) Судьба как полотно с прорехами. Писатель сам признавал, что его судьба была насыщенной, полной радостей и печалей. Также можно заметить большое стремление автора понять «логику» судьбы, заглянуть в будущее. Что касается вопроса свободы и необходимости в судьбе, то тут поэт чувствовал ответственность за свою судьбу (и в том судьба отчасти виновата, но больше все же виноват я сам). 
Библиографический список 1) Карасик В.И., Стернин И.А. Антология концептов. Том 3. [Электронный ресурс]: электрон. портал. — Режим доступа:http://www.sterninia.ru/files/757/4_Izbrannye_nauchnye_publikacii/Antologija_konceptov/Antologia_3.pdf 
2) Лысенко Г. М. До красной строки, до упора: Книга избранных стихотворений. Владивосток: Тихоокеанское издательство «Рубеж», 2012. С. 256. 
3) Лысенко Г. М. Счастье наизнанку. Владивосток: Альманах «Рубеж» (Серия «Линия прилива»), 2010. С. 192.

Стыд, Совесть и Честь в сознании современной молодёжи 
В энциклопедическом словаре педагога «нравственное сознание» [1] определяется как сознание, которое выражается в форме нравственных понятий, суждений, умозаключений о совести, стыде, грехе, добре и зле, любви и верности и т. д. В современном обществе можно наблюдать такое явление, что значимость нравственных качеств — стыда, совести и чести – постепенно изменяется, особенно среди молодежи.Стыд — «чувство сильного смущения от сознания предосудительности поступка, вины» [3]. В русской культуре отношение к стыду бывает разным. С одной стороны, люди считают, что если человек никогда не совершал поступков, за которые ему было бы стыдно, то он не идеален: Без стыда лица не износишь, как платья без пятна. С другой стороны, в наше время человек обращает внимание на материальный мир, а чувство стыда игнорирует. Психологи нередко призывают бороться со стыдом, дают советы, как преодолеть стыд. В русской культуре совесть ассоциируется с внутренней способностью человека к оцениванию собственных действий с точки зрения существующих моральных норм. В русской культуре совесть обязательно должна быть у человека: Без рук, без ног - калека, без совести — полчеловека. Иногда, чтобы получить большую прибыль, человек может поступать против совести: Кто без совести живет, тому пуще везет.Понятие чести носит отвлеченный характер и относится к морально-этическим категориям, регулирующим социальное поведение личности. В русской истории, чтобы отстаивать свою честь, люди даже были готовы отдать свою жизнь: Лучше умереть с честью, чем жить с позором. Таким образом, стыд, совесть и честь являются проявлениями нравственного самосознания личности. Эти моральные качества оказываются необходимыми для человека. Но когда люди сталкиваются с прибылью, нравственные качества могут быть отброшены. Но если мы не будем считать их способами самоограничения, то наш мир будет становиться хуже и хуже. Мы должны соблюдать принципы стыда, совести и чести. Именно они делают нас людьми.

Ассоциативное поле концепта «Видеоигра»: основные лексические репрезентации на идеографической карте

Концепт; структура концепта; ассоциации; лексические репрезентации; идеографическая карта.

В лингвистике распространена полевая модель построения концепта, согласно которой каждый концепт состоит из сфер различной степени удаленности от его ядра. Одним из способов ее формирования является ассоциативный эксперимент. Целью исследования является выявление структуры концепта «Видеоигра» и его значимых когнитивных признаков, представленных, согласно концепции Л. Г. Бабенко [Бабенко 2010], в ядерной и приядерной зонах концепта, на основе данных ассоциативного эксперимента и результатов идеографического анализа ассоциатов. Свободный ассоциативный эксперимент проводился посредством сервиса Google (Google Forms / Гугл-форма). Анкета для проведения эксперимента состояла из двух частей: вопросов, дающих общее представление о респонденте (возраст, пол, тип занятости, образование, специализация, место проживания); вопросы, непосредственно выявляющие ассоциативные реакции на стимул «Видеоигра» (например, напишите 3–6 первых пришедших Вам в голову ассоциаций к слову «Видеоигра»). В психо-лингвистическом эксперименте принял участие 121 респондент в возрасте от 15 до 71 года, при этом подавляющее большинство опрошенных — это молодые люди; всего на лексему «Видеоигра» были даны 432 реакций. Идеографический анализ показал, что полученные в ходе эксперимента реакции можно распределить по различным денотативно-идеографическим группам. Проанализировав исходные данные, можно утверждать, что по количественному признаку в концепте «Видеоигра» ассоциации, связанные с игрой как развлекающим времяпрепровождением, доставляющим удовольствие, составляют ЯДРО КОНЦЕПТА «Видеоигра». Доминирует денотативно-идеографическая группа «Развлечения, увлечения и отдых» (126 ЛСВ): ассоциаты, связанные с развлечениями (26 ЛСВ): развлечение 19 [цифра после слова-реакции указывает на количество полученных ассоциаций], приключение 2, адреналин, вечеринка, интрига, отвлечение, хорошо проведенное время; ассоциаты, связанные с игрой как занятием, всецело поглощающим игрока, а также с его навыками (7 ЛСВ): хобби 3, навык 3, интерес; ассоциаты, связанные с игрой как свободным от работы временем (6 ЛСВ): отдых 3, релакс (от англ. to relax – отдыхать), расслабление, отдыхать; ассоциаты, связанные с проведением свободного времени за игрой (5 ЛСВ): времяпровождение 2, досуг 2, времяпрепровождение. Вторая по численности денотативно-идеографическая группа реакций в ядре ассоциативного поля концепта «Видеоигра» — ассоциаты, связанные со сферой компьютерных игр (82 ЛСВ): названия компьютерных игр (36 ЛСВ): кс 3, симс 2, гта 2, ведьмак 2, варкрафт 2, LoL 2, фифа, сиесджо, салифейс, раст, мморпг, метро, мафия, лара крофт, контер страйк, кал оф дьюти, далматинец (моя первая игра), аутласт, zero sum, valorant, tarkov, sims 3, Pegasus, red dead, mk 11, halo, fallout, dragon age, cs:go; игровые жанры (31 ЛСВ): стрелялки 4, стрелялка 3, RPG 3, FPS 3, шутер2, гонки 2, MOBA 2, экшн, шутеры, ходилка, рпг, квест, дэзматч, гоночная, rts, role playing games, mmo, first person shooter, стратегическая; номинации игроков (6 ЛСВ): геймер 2, задрот, стример, ливер, летсплейшики; элементы видеоигр (4 ЛСВ): катсцена, катка, интерактив, k/d; действия в игре (3 ЛСВ): сохранить, сохранение, пассаж; обозначение онлайн-сервисов цифрового распространения компьютерных игр (2 ЛСВ): близзард, steam. К ПРИЯДЕРНОЙ ЗОНЕ концепта «Видеоигра» принадлежат ассоциации, связанные с техникой и технологиями и относящиеся к одноименной денотативно-идеографическая группе (109 ЛСВ): технические электронные устройства (91 ЛСВ): компьютер 25, джойстик 10, приставка 9, Playstation 5, PC 5, консоль 4, телевизор 3, наушники 3, PS4 3, плойка 2, плейстейшн 2, клавиатура 2, геймпад 2, телефон, тв, процессор, пк, монитор, компьютерная, комп, игровая приставка, игровая консоль, монитор, диск, гарнитура, ps, play station, Nintendo, Gameboy; игровые аксессуары (1 ЛСВ): коврик; общие понятиями сферы компьютерных технологий (17 ЛСВ): FPS 3, графика, пиксель, технология, стриминг, сглаживания, сглаживание, скорость обновления монитора, скорость, системные требования, разрешение, качество графики, кадры, бит, twitch. Анализ показал, что самые важные и существенные представления образуют ядро концепта: видеоигра — это игра (компьютерная игра) с использованием визуального интерфейса, служащая для отдыха, развлечения, увеселения, получения новых знаний, заполнения досуга и эстетического наслаждения ее участников и зрителей, основывающаяся на взаимодействии человека и электронного устройства. К приядерной зоне концепта относятся ассоциации, связанные с техникой и технологиями, что объясняется самим способом осуществления данной игровой деятельности. Наиболее частотными ассоциациями на стимул «Видеоигра» стали реакции компьютер 25, развлечение 19, джойстик 10, приставка 9, графика 9. При этом наиболее количественно представленными в сознании носителей языка являются названия технических электронных устройств (91 ЛСВ) и ассоциаты, связанные с компьютерными играми (82 ЛСВ). Это дает основание утверждать о том, что у каждого респондента стимул видеоигра связан с определенной, любимой игрой. Таким образом, у молодых людей концепт «Видеоигра» преимущественно ассоциируется с развлечением и отдыхом, это объясняется тем, что благодаря видеоиграм молодые люди восстанавливают силы после работы и учебы, при этом получая удовольствие от самого процесса игры. 
Бабенко Л.Г. Предисловие // Концептосфера русского языка: ключевые концепты и их репрезентации (на материале лексики, фразеологии и паремиологии): проспект словаря / под общ. ред. проф. Л. Г. Бабенко. Екатеринбург: Изд-во Урал. ун-та, 2010. С. 3–20.
Исследование выполнено за счет гранта Российского научного фонда № 22-18-00352 «Свод лексики как идеографическая карта мира: Универсальный словарь-тезаурус русского языка», https://rscf.ru/project/22-18-00352/.

Среди процессов, характеризующих в последние десятилетия русскую экономическую терминологию, отмечается рост частотности употребления многих наименований, появление в русском языке большого числа новых экономических номинаций, значительное расширение спектра лексико-грамматической сочетаемости многих экономических терминов с другими терминами и словами общелитературного языка. Основополагающим для нашего исследования явилось представление о термине как «особой когнитивно-информационной структуре, в которой аккумулируется выраженное в конкретной языковой форме профессионально — научное знание, накопленное человечеством за весь период его существования» [Володина 2000: 30]. Когнитивно-информационные структуры терминов, содержащие общую сему «деньги», образуют в специальной сфере коммуникации общий концепт «Деньги». Не ставя своей целью обзор многочисленных на сегодня работ, содержащих определение того, что такое концепт, отметим, что в качестве рабочего принимается следующее его толкование: «концепт — это содержательная сторона словесного знака, за которой стоит понятие (т. е. идея, фиксирующая существенные «умопостигаемые» свойства реалии и явлении, а также отношения между ними), принадлежащее умственной, духовной или жизненно важной материальной сфере существования человека, выработанное и закрепленное общественным опытом народа, имеющее в его жизни исторические корни, социально и субъективно осмысляемое и — через ступень такого осмысления — соотносимое с другими понятиями, ближайшими с ним связанными или, во многих случаях, ему противопоставляемыми» [Шведова 2004: 29]. Анализ языковых средств выражения концепта «деньги» в сфере специальной коммуникации показал, что структура данного концепта достаточно сложна, она включает в себя ряд субконцептов, связанных друг с другом различными отношениями. Общее представление об организации концепта «Деньги» дает определение понятия «деньги», предлагаемое «Словарем современных экономических и правовых терминов»: «Деньги — это особый товар, предназначенный служить всеобщим эквивалентом, условным измерителем стоимости любого товара, выступать в форме самостоятельной меновой стоимости и меры труда; бумажные и металлические знаки, являющиеся мерой стоимости при купле-продаже; капитал; совокупность активов при совершении сделок; единица учета». Исходя из представлений о концепте «деньги», задаваемых перечисленными функциями, в его структуре можно выделить следующие субконцепты: «Деньги: Стоимость (рыночная стоимость, страховая. стоимость); Цена (договорная цена, заключительная цена); Виды выплат и платежей (ставка, процент, ссуда, кредит); Денежные суммы (взнос, выручка, доход); Документы о денежных суммах и выплатах (чек, вексель); Денежные единицы (рубль, купюра);Накопления (сбережения, вклад, счет, активы); Действия по отношению к деньгам (инвестирование, инкассация, перевод денег); Место по отношению к деньгам (рынок, банк, касса ); Человек по отношению к деньгам (инкассатор, вкладчик, банкир, продавец)» и др. Результаты проведенного структурного анализа свидетельствуют, что чаще всего видовые признаки исследуемого концепта выражаются атрибутом-прилагательным, включенным в структурную модель «прилагательное (П) + существительное (С)»: стандартные деньги, банковские деньги, отступные деньги, депонированные деньги. По этой модели образована большая часть анализируемых номинаций. Ядро концепта «деньги» наряду с однословной лексемой деньги репрезентируют термины денежная единица и денежные знаки, выражающие концепт «деньги» в чистом виде. Околоядерная зона и периферия концепта условно делится на четыре сегмента, которым в плане выражения соответствуют четыре ЛСГ: «Деньги как мера стоимости», «Деньги как средство обращения», «Деньги как средство платежа» и «Деньги как средство накопления и сбережения». ЛСГ «Деньги как мера стоимости» репрезентируется номинациями, выражающими общий когнитивный признак «деньги с точки зрения их покупательной способности». Этот признак конкретизируется семами «устойчивость» и «стабильность»: стабильные деньги, устойчивые деньги, а также: реальные деньги, твердые деньги. Когнитивный признак повышения покупательной способности денег отражен в метафорических терминах «дорогие» деньги, легкие деньги, а ее понижения – в терминах «дешевые» деньги, «тяжелые» деньги, деревянные деньги ЛСГ «Деньги как средство обращения» включает наибольшее число терминов, отражающих функцию денег в качестве посредствующего звена в процессе товарообмена. Данная группа отражает общие, нейтральные знания о деньгах как средстве обмена и репрезентируется терминами, выражающими прежде всего представление о форме денег, находящихся в обращении: бумажные деньги, металлические деньги, «пластиковые деньги», наличные деньги, безналичные деньги. ЛСГ «Деньги как средство платежа» объединяет термины с когнитивной доминантой «средство оплаты приобретенного товара». Деньги в функции средства платежа прежде всего предстают как необходимый компонент разнообразных операций купли-продажи. Обслуживают эти операции законные деньги, которые могут функционировать в виде мелких, разменных, бумажных неразменных, цифровых, чековых и электронных денег. В последнюю из анализируемых микросистем — ЛСГ «Деньги как средство накопления и сбережения» — входят наименования, отражающие в эксплицитной или имплицитной форме когнитивную доминанту «деньги как средство сохранения стоимости»: денежные накопления, денежные средства и т.п. Таким образом, проведенное исследование показало, что концепт «деньги» в сфере специальной коммуникации представлен многочисленными номинациями, отражающими роль и функции денег в современном мире. 
1.Володина М.Н. Когнитивно-информационная природа термина (на материале терминологии средств массовой информации). — М.,2000. — 127 с. 
2. Шведова Н.Ю. Понимание и определение концепта// Проспект. Русский идеографический словарь (Мир человека и человек в окружающем его мире)/Под ред. Н.Ю. Шведовой. — М., 2004. — 1015 с.

О проекте словаря интенсификаторов в языке Ф.М. Достоевского / Intensifiers in Fyodor Dostoevsky’s Language: Online Dictionary Project

Словарь интенсификаторов в языке Ф.М. Достоевского задуман как словарь-конкорданс, который будет размещен в сети Интернет и представлен в виде поисковой системы для подбора всех главных слов, встречающихся при данном интенсификаторе в текстах Ф.М. Достоевского и, обратно, всех интенсификаторов, встречающих при данном главном слове. Результаты выдачи будут сопровождены контекстами, в которых употребляется данное словосочетание (1–2 предложения). Поиск будет дифференцирован по году создания текста, а также, например, для писем — по адресату, для художественных произведений — по говорящему (автор, отдельные персонажи). Каждый контекст планируется сопроводить ссылкой на том и страницу в Полном собрании сочинений Достоевского в 30 тт. 
Словарь интенсификаторов в языке Ф.М. Достоевского является частью проекта по изучению идиоматики русского языка XIX в. в диахроническом аспекте. Сочетания с интенсификаторами — одно из проявлений общего языкового процесса фразеологизации (идиоматизации), который обнаруживает себя в лексических фразеологизмах, речевых формулах, множестве сочетаемостных ограничений у разных слов [Копотев, Стексова 2016: 9-11]. В модели «Смысл ⇔ Текст» интенсификаторы с ограниченной сочетаемостью были представлены как идиоматические средства языка и формализованы как лексическая функция Magn: жгучий брюнет, проливной дождь, круглый дурак [Мельчук 1999]. Однако термин «интенсификатор» охватывает более широкий языковой материал. Интенсификаторы — это не только собственно слова-Magn’ы, обладающие узкой идиоматической сочетаемостью, к интенсификаторам относят в первую очередь слова со значением высокой, предельной, чрезмерной степени признака: очень, слишком, весьма и др. [Кустова 2008]. В словосочетаниях с интенсификаторами, которые планируется представить в словаре, обнаруживаются результаты процессов фразеологизации, характерные для русского языка XIX в., и отражается динамика этих процессов. Одновременно словарь пополнит корпус словарей языка автора и будет отражать важный фрагмент идиостиля Ф.М. Достоевского. 
При создании словаря применяется подход от речи к языку. Задача словаря — показать, как в речи самыми разнообразными лексическими средствами может быть выражено значение высокой (предельной, чрезмерной) степени, представить разнообразие идиоматических средств выражения высокой степени. Планируется размещение словаря на сайте Института русского языка им. В.В. Виноградова РАН в три этапа: эпистолярное наследие (личные письма), художественная проза («большие романы» и некоторые ранние произведения), публицистика («Дневник писателя»). 
Вопросы, возникающие при составлении словаря языка Ф.М. Достоевского имеют одновременно и общетеоретический, и практический лексикографический характер. 
Основной проблемой является большая область промежуточных случаев, когда в одном слове совмещаются качественное или дискурсивное значение слова и значение высокой степени и функция интенсификатора: С 18 на 19 число я вынес ночью ужасный кошмар, то, что я тебя лишился. А. Г. Достоевской, 1876; В горячей мысли моей я думал даже, что не надо кончать былины на Петре, например, об котором непременно нужно особенное хорошее слово и хорошая поэма-былина с смелым и откровенным взглядом, нашим взглядом. А. Н. Майкову, 1869; Жена же его на меня положительно осердилась: она заспорила со мной о существовании бога, а я ей, между прочим, сказал, что она повторяет только мысли своего мужа. А.Г. Достоевской, 1876. Возникает проблема критериев определения интенсификаторов в речи и тексте. Поскольку игнорирование промежуточных явлений будет в значительной степени искусственным, появляется также проблема представления таких случаев в словаре.
Определенную трудность представляет отражение в словаре неоднословных интенсификаторов и главных слов. Например, С моей стороны причина одна: страшная каторжная работа, свыше сил моих. В.Ф. Пуцыковичу, 1880: главное «слово» здесь само по себе уже является словосочетанием с интенсификатором: каторжная работа. Или: Буду ждать с чрезвычайнейшим нетерпением корректур. Н.А. Любимову, 1880 — в этом контексте интенсификатор с чрезвычайнейшим нетерпением включает в себя интенсификаторы с нетерпением и чрезвычайнейший, а также он входит в группу конструкций с предлогом с, ср.: Хоть третью тысячу подписчиков вы, может быть, и не доберете, но, поддержав успех в продолжение года, вы, повторяю это с упорством, станете на твердое основание. Н.Н. Страхову, 1869. Эта информация должна быть отражена в словаре. 
Словарь интенсификаторов в языке Ф.М. Достоевского позволит отразить, во-первых, особенности сочетаемости и идиоматики русского языка XIX в., во-вторых – некоторые особенности идиостиля Ф.М. Достоевского. В-третьих, словарь предоставит материал для теоретических исследований в области семантики.
1. Копотев М.В., Стексова Т.И. Исключение как правило: переходные единицы в грамматике и словаре. М.: Языки славянской культуры: Рукописные памятники Древней Руси, 2016. 170 c. 
2. Кустова Г.И. Словарь русской идиоматики сочетания слов со значением высокой степени. 2008. URL: http://dict.ruslang.ru/magn.php. 
3. Мельчук И.А. Опыт теории лингвистических моделей «Смысл ⇔ Текст». Семантика, синтаксис. М.: Школа «Языки русской культуры», 1999. XXII, 346 с.

Лексика языков для специальных целей: отражение динамики в толковом словаре

В современном языкознании активно разрабатывается лексикологическое исследование языка науки. Опираясь на подход к языкам для специальных целей как составной части национального языка [Герд 1996: 71; Лейчик 2006: 9], лингвисты рассматривают теоретические вопросы языковой сущности и метафоричности термина, его образования и функций в лексической системе, формирования обслуживающей интердисциплинарные и трансдисциплинарные области знания лексики. Функциональный подход к специальной лексике предполагает ее исследование как динамичного компонента языковой системы, образующегося и изменяющегося в соответствии с развитием знания [Маджаева 2017]. «Словарь русского языка XXI века» (далее Словарь) под редакцией проф. Г .Н. Скляревской, составляемый в РГПУ им. А. И. Герцена, регулярно фиксирует на уровне отдельных значений у вокабул возникновение новых специальных значений при сохранении той же области знания (вакуум в физике и в квантовой физике) и в новой области знания (вектор в математике и в биологии), появление общенаучных значений (бинарный в информатике и в общенаучном языке). Направленный на синхроническое описание языковой картины мира, Словарь не ставит перед собой задачу проследить этапы формирования таких значений. В то же время применяемая лексикографическая техника позволяет отметить и отразить черты динамики внутри них — для показа особенностей употребления лексической единицы используется знак вертикальной тильды, за которым могут следовать особенности грамматики, стилистической характеристики, сферы использования, семантики, использование в сравнении, в составе названий и т. п. С целью рассмотрения динамических характеристик специальной лексики по всему уже составленному корпусу Словаря был проведен анализ касающихся ее предметной отнесенности и семантики особенностей употребления. В целом наиболее распространенными оказываются сужение или расширение семантики в рамках той же предметной области. Последовательно отмечаются примеры устаревшего употребления терминов (вариетет в биологии «подвид в систематике бактерий», устаревшее «о подвиде животных»). Конкретизация области частотного использования может происходить без изменения семантики (специальное, то есть используемое более чем в трех различных областях деятельности человека, антигрибковый герметик — в фармацевтике антигрибковый гель для ног) или с указанием на сужение семантики (специальное привязать «соотнести с каким-л. ориентиром», в информатике «о соотнесении и сохранении данных с определенными координатами, параметрами в рамках объекта»). Метонимический перенос в случае специальной лексики выделяется, если свидетельствует о сужении или смещении области использования, отражая продолжение процессов взаимопроникновения [Лейчик 2004: 109] лексики языков для специальных целей (в биологии и химии билирубин «красновато-желтый пигмент желчи…», метонимическое употребление «о показателе концентрации этого пигмента в биохимическом анализе крови» в медицине). Ряд метонимических употреблений связан с детерминологизацией специальной лексики (в физике ионизация «образование ионов и свободных электронов…», разговорное «о количестве таких ионов и электронов в среде»). Появление разговорных употреблений у специальных значений чаще связано с сужением семантики (аммиак в химии «бесцветный газ с резким удушливым запахом…», в разговорной речи употребляется по отношению к нашатырному спирту). Для специальной лексики характерен функциональный перенос (стабилизационный фонд как аккумулятор доходов, хорошие журналисты — аккумуляторы новостей). Появление общенаучного употребления отображается в Словаре не только для лексики математики, логики и философии (введение окружающей среды как социальной переменной, средства рекурсивного подчинения объектов друг другу), но и других областей знания (в геологии актуализм «сравнительно-исторический метод, изучающий прошлые геологические процессы…», общенаучное употребление фиксирует применение принципа актуализма к историческим, астрофизическим исследованиям). Знак особенностей употребления указывает и на продолжающееся в современном языке обособление профессионального использования (в биологии алгогены «вещества, вызывающие боль…», в профессиональном употреблении в единственном числе с комментарием «о дибензоксазепине — боевом отравляющем веществе, оказывающем комплексное раздражающее действие»). Как профессионализмы квалифицируются употребление в собирательном значении (детку гладиолуса сеют в борозды), а также в определенном числе или синтаксической конструкции (годовые колебания температур, вычислить титр гидроксида натрия по соляной кислоте). Таким образом, лексика языков для специальных целей, зафиксированная синхроническим лексикографическим описанием как составная часть современной лексической системы, динамична и продолжает участвовать в категоризации действительности. Ее отдельные употребления обнаруживают те же процессы, которые свойственны на современном этапе лексической системе в целом. В то же время и на этом уровне фиксируются тенденции к интердисциплинарности (смена области употребления) и трансдисциплинарности (общенаучные употребления) специального слова как факторам формирования современной научной языковой картины мира, а возникновение профессионализмов характеризует продолжающуюся дифференциацию внутри отдельных языков для специальных целей. 
1. Герд А. С. Специальный текст как предмет прикладного языкознания // Прикладное языкознание. СПб: Изд-во СПбГУ. 1996. С. 68–90. 
2. Лейчик В. М. Взаимопроникновение лексики ЯСЦ // Русский язык: исторические судьбы и современность. Труды и материалы II Международного конгресса исследователей русского языка. М.: Изд-во МГУ. 2004. 109 c. 
3. Лейчик В. М. Терминоведение: предмет, методы, структура. Изд. 2-е, испр. и доп. М.: КомКнига. 2006. 254 с.<

Ключевые слова: неологизмы языковые и речевые; окказионализмы; потенциальные слова.

Проблема лексикографической обработки новых слов и значений в оперативной неографии (серия «Новое в русской лексике») напрямую связана с типологией неологизмов. После длительного перерыва отдел лексикографии современного русского языка Института лингвистических исследований РАН возобновил выпуски серийных изданий словарных материалов — т.н. ежегодников, задачей которых является отражение оперативной и объективной информации о лексических новациях русского языка новейшего периода. Основой отбора и словника ежегодника является диалектическое понимание неологизма как особой лексической или фразеологической единицы, маркированной конкретным хронологическим периодом: один год. Как и в предыдущих выпусках серии, в оперативных неографических изданиях регистрируются не только языковые (общие) неологизмы, но и речевые — индивидуально-авторские слова и выражения. Речевые неологизмы составляют значительную часть ежегодной лексической выборки новой лексики, осуществляемой сотрудниками отдела. Традиционно к речевым неологизмам относят индивидуально-авторские и потенциальные слова. На эти две группы при широком понимании явления окказиональности делятся речевые новообразования. Вопрос о соотношении окказионализмов и потенциальных слов является дискуссионным; автор тезисов разделяет позицию, согласно которой все речевые неологизмы являются окказиональными независимо от того, с использованием узуальных или неузуальных моделей они созданы. Потенциальные слова, которые при таком подходе могут считаться разновидностью окказионализмов, являются новыми лексическими единицами, которые образуются по высокопродуктивным словообразовательным моделям. К основным типам речевых неологизмов, отражаемых в оперативной академической неографии XXI в., относятся: авторские неологизмы с установленной атрибуцией, речевые неологизмы без установленной атрибуции двух типов: слова, несущие эстетическую или стилистическую нагрузку (окказионализмы) и потенциальные слова, значение которых полностью выводимо из значений составляющих его частей. Первая группа немногочисленна, так как авторские неологизмы такого типа характерны прежде всего для художественных текстов, которые не входят в круг источников словаря-ежегодника. Исключение составляют быстро получающие широкое распространение во вторичных текстах неологизмы очень популярных писателей (например, В. Пелевин). Задачей составителей ежегодника является лексикографическая обработка авторских неологизмов журналистов, ведущих, публицистов, известных блогеров. Так, в выпуске 2017 г. представлено 7 атрибутированных неологизмов М. Эпштейна: гоп-журналистика, гоп-коммуникация, гоп-нравы, гоппи (контаминация: го́пник (представитель малообразованной, малокультурной, агрессивно настроенной, иногда — криминальной прослойки общества; хулиган) + хи́ппи (я́ппи), гоп-религия, гоп-телевидение, дармолюб и зломенитый. Речевые неологизмы второй группы — это слова, созданные на словообразовательной почве русского языка и предназначенные для экспрессивных или художественных целей: зумагог (контаминация: зум (англ. Zoom; компьютерный сервис для проведения аудио- и видеоконференций, 2020) + педаго́г, 2021); овсоблин (блин, приготовленный с добавлением овсяных хлопьев вместо муки, как продукт для правильного питания, 2017); (раскорячество (манера некоторых мужчин — сидеть, широко раздвинув ноги (обычно в общественном транспорте, 2017); тротуаринг (ремонт тротуара, 2018); школофон (смартфон для школьников с ограниченным доступом в интернет и специальным программным обеспечением, 2019). Между окказиональными словами с ярко выраженной стилистической нагрузкой и потенциальными словами, образованными в рамках продуктивных типов и заполняющими лакуны в словообразовательных гнездах есть зоны переходности, создаваемые стилистической окраской таких слов: разговорные дотрекать (отследить перемещение кого-, чего-л. с помощью специальных приборов); закуарить (1. присвоить многим куар-код вакцинированного от COVID-19 или перенесшего это заболевание; вакцинировать от коронавирусной инфекции, тем самым дав право на получение такого кода; 2. закрыть что-л. для посещения гражданами, не имеющими куар-кодов вакцинированных от COVID-19 или перенесших это заболевание, 2021); зауколить (обязать вакцинироваться от коронавирусной инфекции). Поскольку лексикографическое описание таких единиц осуществляется в рамках ежегодника — издания, которое не является словарем в полном смысле этого слова и направлено прежде всего на отбор и своевременную фиксацию новаций разных типов, точная квалификация типа окказионализма не является задачей составителя. Несмотря на то, что потенциальные слова не представляют лексикографического интереса per se, включение таких слов в словник помогает решать важные исследовательские задачи. Начиная с выпуска 2020 года изменена структура ежегодника: в конце книги появился раздел «Слова без семантической разработки», в который списком включаются слова, толкование которых нецелесообразно, так как эта задача полностью решается в рамках словообразовательной справки. Напомним, что словник ежегодника 2020 года стал основой «Словаря русского языка коронавирусной эпохи», в котором описываемый раздел существенно расширен. Так, в список вошло большое количество неологизмов с первой частью корона-, большинство из которых — это потенциальные слова: короназло, коронаслежка, коронаскидка и корона-скидка, коронатравля, корона-транзит, коронатранспорт и многие-многие др. Включение таких единиц имеет принципиальное значение для оценки годового нового лексического массива, для качественной и количественной квалификации «ключевых слов текущего момента», а также для исследования наиболее востребованных в конкретный период времени деривационных моделей.

Формулы в историческом фразеологическом словаре русского языка XVI-XVII вв.

В отечественной лексикографии в настоящее время значительное место по праву занимает фразеография. Но среди большого количества различных типов словарей фразеологизмов русского языка практически отсутствуют исторические фразеологические словари. Можно назвать только некоторые подступы к созданию подобного словаря на материале отдельных разрядов устойчивых единиц XI—XVII веков [Пименова 2015; 2020].
XVI—XVII вв. — это начальный этап формирования национального русского языка. Фразеологическая система языка находится в стадии формирования, устойчивые словесные комплексы очень неоднородны по своей структуре, жанровой принадлежности, степени семантической слитности компонентов. Можно выделить идиомы, близкие, и в ряде случаев уже совпадающие с фразеологизмами современного языка, составные наименования, в том числе терминосочетания, предложно-именные сочетания и другие разряды фразеологических единиц. Для лексикографического представления данных разрядов устойчивых выражений наиболее целесообразным представляется создание дифференцированного исторического словаря, в котором каждый тип фразеологизмов рассматривался бы отдельно, исходя из особенностей того или иного разряда. 
В корпусе устойчивых словесных комплексов рассматриваемого периода особое место занимают речевые формулы. Единого термина для данного разряда единиц в лингвистической литературе не существует. Предлагаются такие варианты, как «традиционные ситуативные формулы», «речевые штампы», «фразеологические историзмы», «словесные формулы», «формулы-синтагмы», «коллокации». В зависимости от того, какое содержание исследователь вкладывает в избранный им термин, от жанровой принадлежности анализируемого письменного текста вычленяются разнородные по структуре единицы. Так, исследуются формулы выражения просьбы в челобитных XVII в. [Токарев, Леонова 2011], формулы описания внешнего облика лошадей в монастырской деловой письменности старорусского периода [Варникова 2020] и др. В данном исследовании будем использовать термин «стереотипные формулы». Стереотипная формула применительно к письменным памятникам XVI—XVII вв. понимается нами как разной степени устойчивости языковая единица, представляющая собой словосочетание, номинирующее общепринятую норму, обычай, правила поведения, житейскую ситуацию, этикетное действие и заменяющая собой развернутое информативное описание. 
Стереотипные формулы можно классифицировать с различных точек зрения: по степени распространенности выделяются общеупотребительные формулы и ограниченного употребления, например, с одной стороны, формула где ни есть (ни буди) ‘где бы ни находился’, встречающаяся в купчих, челобитных и в других документах или формула выражения глубокого почтения при упоминании покойных — блаженные памяти, а с другой стороны, юридические формулы (что) есть (было) на ком ‘о долге, денежных или имущественных обязательствах’, есть (будет) за кем-л. (государево, наше) дело, слово ‘заявление о преступлении против личности государя’. Кроме того, по данному критерию можно выделить группу формул речевого этикета, например: ваше (твое) благоутробие — формула почтительного обращения к вышестоящему лицу; здравствуй на многие лета… и со всем своим (от Бога) благословенным домом — формула пожелания добра кому-либо в частной переписке. Возможна классификация стереотипных формул в соответствии с жанром и формуляром делового документа: в дипломатических документах, статейных списках послов используется формула братская дружба (и любовь), обозначающая мирные, дружественные отношения между монархами, государствами; традиционная формула челобитных наг(и) и бос(и) выражает смирение и самоуничижение, имеет значение ‘неимущий, нищий, ожидающий сострадания и помощи’; в сообщениях о военных победах функционирует формула Божиею милостию, а государевым (государя) счастьем. 
Для представления стереотипных формул в словаре необходимо решить ряд проблем: определение границ формулы, вычленение ее из синтагмы, выявление основных обязательных элементов формулы; разработка системы помет (по употребительности, жанровой отнесенности и др.); зонирование словарной статьи с определением облигаторных и факультативных зон. 
Особого внимания требуют вопросы семантизации формул, определения оптимальной структуры дефиниции, толкования формул, имеющих разные значения в разных по жанру источниках и принципы их подачи как полисемантичных единиц или как омонимов. 
Необходимо учитывать широкую вариативность ряда формул, отразить это в заголовочной единице словарной статьи, учесть слова-сопроводители, управление опорного глагола в составе некоторых формул. При развитой синонимии языковых единиц в рассматриваемый период большую значимость приобретают отсылочные пометы типа «ср.», позволяющие показать в словаре этот вид парадигматической связи в фразеосистеме старорусского языка.
1. Варникова Е. Н. Семантические и словообразовательные особенности кличек лошадей в истории русского языка (по данным переписных книг вологодских монастырей XVI — начала XVIII в.) // Вопросы ономастики. 2020. Т. 17. № 1. С. 47—83.
 2. Пименова М. В. Исторический словарь устойчивых единиц: проблемы и перспективы //Современные проблемы лексикографии: Материалы конференции. СПб.: Нестор-История, 2015. С. 144—145. 
3. Пименова М. В. Лексикографическое описание древнерусских устойчивых сочетаний слов (на материале глагольных оборотов) // Вопросы лексикографии. 2020. № 17. С. 178—194. 
4. Токарев Г. В., Леонова Ю. Ю. Лексико-фразеологические средства выражения просьбы в челобитных XVII века // Вестник Волгоградского государственного университета. Сер. 2, Языкознание. 2011. № 2 (14). С. 50—54.

Семантическая структура слова цифровой в русском языке XXI в.: проблема описания

1. В последние десятилетия IT-сфера не только прочно заняла своё место в жизни общества, но и определила перспективы его дальнейшего развития. Идея цифрового общества и программа его развития последовательно воплощаются в настоящее время в России и даже получили некоторое ускорение в связи с мировыми событиями (пандемией коронавирусной инфекции, режимом ограничения). Ключевыми словами цифрового общества (о самом понятии см., напр.: Добринская 2021: 113), на наш взгляд, являются: цифровизация, цифровой, цифра (переход на цифру), оцифровать. Семантика всех этих слов знаменует глобальный технологический «поворот» (цифролюцию, по выражению Ю. Стракович) с традиционного, имеющего многовековую историю аналогового способа передачи данных на новый, дискретный способ передачи информации, закодированной числовым образом. 2. Понятие «числовой» в английском языке передаётся с помощью слова digital (см., напр., digital signal «цифровой сигнал»). Оно и послужило прототипом для заимствования русским языком слов диджитал, дигитальный (отсюда — дигитализация), не ставших, однако, широко употребительными лексемами (подробнее об этом мы пишем в [Маринова 2022: 60]). Однако калька английского digital — слово цифровой в значении, связанном с новой, не аналоговой технологией — утвердилась в русской речи, причём сначала только как термин, или техницизм (цифровой канал связи, цифровой сигнал, цифровое телевидение и т.п.), затем как слово общественно-политической лексики (цифровое будущее, цифровой суверенитет) и своеобразная идеологема нашего времени. 3. Высказанная гипотеза ещё требует своего окончательного подтверждения, однако, если принять во внимание чрезвычайно широкую и разнообразную в тематическом отношении сочетаемость слова цифровой, она, по нашим наблюдениям сопоставима разве что с сочетаемостью идеологемы советский. Как в недалёком социалистическом прошлом определение советский сопутствовало почти неограниченному числу существительных, являясь чем-то вроде знака качества обозначаемого референта, так и лексема цифровой сопровождает сейчас множество самых разных номинаций — см. примеры выше, а также: цифровая экономика, цифровое образование, цифровой педагог, цифровой этикет, цифровое правительство, цифровая личность и т.п. Комбинаторная экспансия этого слова — всё сейчас может стать цифровым — свидетельствует как минимум о двух важных моментах: в экстралингвистическом плане такая «экспансия» изоморфна происходящим в обществе процессам, связанным с переходом на «цифру»; в собственно лингвистическом — является показателем семантических трансформаций исходного техницизма. 4. Между тем словарная жизнь слова цифровой заметно отстаёт от его жизни в реальной речевой практике. В БТС зафиксированы лишь «старые» значения слова: «1. к Цифра (1 зн.) <…>. 2.Обозначенный в цифрах, выраженный в цифрах. …Ц-ые показатели урожая» [БТС]. Значение ‘дигитальный (в отношении технических устройств и связи)’, появившееся у слова в конце XX в., фиксирует пока только словарь актуальной лексики. См.: «переводящий информацию в двоичный код с помощью электронных систем; предназначенный для обработки, хранения, передачи и т.п. такой информации» [АЛ]. Наряду со значениями, зафиксированными в БТС и АЛ, у слова цифровой можно отметить ещё несколько значений. В одном из них слово синонимично целому ряду атрибутивных единиц, активно используемых в настоящее время для номинации виртуальных аналогов различных объектов и явлений реального, физического мира. Это слова виртуальный, электронный, сетевой, онлайн-, интернет-, кибер-, веб-, имеющие общую семантику ‘реализуемый, осуществляемый, существующий в интернете’; ср. цифровая коммуникация (= интернет-коммуникация), цифровые медиа (= интернет-медиа), цифровые деньги (= виртуальные), цифровой окружающий мир (= виртуальный) и др. Оттенок этого значения — ‘осуществляющий свою деятельность в интернет-пространстве’ — проявляется у слова в его сочетании с агентивами (цифровой педагог). В ряде устойчивых в узусе номинаций со словом цифровой оно реализует значение, близкое к значению причастия оцифрованный (цифровая подпись <рукопись, документ, статья, сведения>). В сочетании со словами общественно-политической лексики, нередко абстрактной по характеру семантики, цифровой выступает в значении ‘связанный с использованием IT, компьютерно-интернетовской технологии; имеющий к ней отношение’. См.: цифровая изоляция <неравенство, социализация, будущее, суверенитет, безопасность>. В сочетаниях типа цифровая экономика <общество, образование> прилагательное используется в значении ‘опирающийся, основанный на цифровых технологиях’. 5. Кроме того, для дальнейшего наблюдения за ключевым словом цифровой эпохи необходимо учитывать и целостную семантику фразеологических сочетаний с этим словом (цифровая личность, цифровой след, цифровой портрет личности и др. Литература 
АЛ: Толковый словарь русского языка. Актуальная лексика / под ред. Г.Н. Скляревской. М.: Эксмо, 2006. 1136 с. 
БТС: Большой толковый словарь русского языка / гл. ред. С.А. Кузнецов. — СПб.: Норинт, 2000. — 1536 с. 
Добринская Д.Е. Что такое цифровое общество? // Социология науки и технологий. 2021. Т.12. №12. С. 112-129. 
Маринова Е.В. Язык Рунета в Сети и за её пределами. М.: Ленанд, 2022. 306 с.

Исследование выполнено за счет гранта Российского научного фонда № 23-28-00991, https://rscf.ru/project/23-28-00991/

Семантические переходы лексики чувств, эмоций и свойств в функциональную категорию состояния Semantic transitions of the vocabulary of feelings, emotions and properties into the functional category of a mental state

Под психическим состоянием понимается функциональная категория, обладающая следующими инвариантными семантическими признаками: статичность, длительность, неконтролируемость, неосознанная причинность, ненаправленность на объект. Примеры: тосковать (быть в тоске), блаженствовать (быть в блаженстве), быть в ностальгии, быть в депрессии, паниковать (быть в панике), грустить (быть в грусти) и т.д. Согласимся с А. В. Бондарко в том, что «поле статальности» сложное образование: «Состояние может быть выражено лексически и грамматически; на уровне словоформы, высказывания и целого текста» [Бондарко : 104]. А.В. Бондарко указывает, что Е. В. Падучева и Л. Г. Бабенко считают необходимым выделять в лексическом значении слова тематический и категориально-семантический элементы, которые тесно связаны между собой [Там же : 105]. Таким образом, состояние не существует изолированно от тематического класса. Наиболее точно природу такого комплекса описала М. И. Лазариди [Лазариди : 38], введя в лингвистику термин номинативно-функциональное поле. Категории (состояния, эмоции, чувства) «разрезают» лексико-семантические поля сверху (имеется в виду степень абстрактности и инвариантности). Основными вопросами являются следующие: как представлены функциональные категории лексико-семантическими полями, будут ли они распределяться равномерно по категориям, или какие-то тематические блоки будут доминировать? С другой стороны, важен вопрос о переходах лексем в разные группы. Например, страх, будучи в категории чувства — я страшился каждого его прихода, может развивать значение состояния — его обуял непонятный страх; в страхе дворняга поджала хвост. Эти переходы достаточно сложны, так как возникают на основе метонимии, т.е. при разности денотатов, но благодаря их смежности можно номинировать один денотат через другой уже известный. Подобные переходы требуют усилий для разграничения в мышлении, могут вызывать несогласия между разными исследователями. Для уточнения состава поля состояния необходимо описать все типы переходов из других разрядов. На основании анализа около 4000 лексем, вмещающих инвариантные признаки состояния, а также на основании анализа контекстов нами были описаны случаи перехода психической лексики свойств, чувств и эмоций в зону категории состояния. 1. Переходы из разряда чувств. Под чувствами понимаются осознаваемые, частично контролируемые, длительные и направленные на объект реакции. Примеры: любить, ненавидеть, испытывать отвращение, уважать, презирать, восхищаться и др. Данная семантика имеет свое формальное выражение. Изучение контекстов показывает: набор инвариантных признаков чувств может частично утрачиваться и развивать значение длительности, неосознанности, неконтролируемости, ненаправленности на объект, что свойственно состояниям.Ю. Д. Апресян в «Новом объяснительном словаре синонимов русского языка» хорошо описал значение состояния у слова «любовь»: «Из всех лексем этого глагола только любить 1.1 имеет длительное значение, поскольку, в отличие от других лексем, она обозначает не чистое отношение, а еще и определенное состояние души» [Апресян : 522]. Когда человек в состоянии любви, у него есть всё, все блага. Е. А. Шеховцева. Для чего нам вспоминать прошлые жизни [Картаслов]. Подобные переходы фиксируем у четырех лексем любить, ненавидеть, жалеть, завидовать, а также у их дериватов. У лексем группы уважение, презрение таких переходов не наблюдается. 2. Переходы из разряда эмоций. Под эмоциями понимаются мгновенные психические действия, интенсивные, неконтролируемые, происходящие в поле зрения объекта, вызвавшего их. Примеры: вспылить, взъяриться, ошалеть, обезуметь, испугаться и др. Эмоции развивают значение состояний, когда на фоне эмоции происходит какое-то действие. В этом случае в эмоцию внедряется сема «длительности» и она начинает отождествляться с состоянием. Всего около 23 таких лексем и их дериватов. Состояние: Я отлично понимал, о чем идет речь и был в ярости. В. Белоусова. Второй выстрел [НКРЯ]. Эмоция: Но отчетливо помню разъяренное лицо Иосифа, в ярости он был ужасен, не помнил себя, мог убить человека. А. Рыбаков. Тяжелый песок [НКРЯ]. 3. Переходы из разряда свойств. Самой многочисленной группой, демонстрирующей регулярный потенциал перехода в функциональное поле состояния, являются психические свойства и качества человека. Под свойствами понимается признаковая лексика, характеризующая характер человека, поведение человека. Морфологически это прилагательные, причастия и субстантивированная признаковая лексика, т. е. их дериваты. Примеры: безрадостный (безрадостность), смелый (смелость), бесприютный (бесприютность), одичалый (одичалость), одинокий (одиночество). Далеко не все свойства могут развивать значение состояния. Так, любвеобильный, аккуратный, тщедушный, грубый и т.д., а также все прилагательные, не связанные с психикой, такой способности не имеют. Некоторые прилагательные развивают значение состояния в особых случаях, которые расцениваются как «на гране нормы»: шаромыжнечество, чистосердечие, холопство, угодливость. Наконец, большая группа прилагательных типа бездомность свободно переходит в разряд состояний. Всего было выделено около 1000 таких лексем. Результатом внимательного изучения подобных переходов будет улучшение структуры семантем психической лексики в толковом словаре, более последовательное употребление архисем в толковании, более точное понимание природы лингвистической диффузности психического состояния. 
1. Бондарко А.В. Проблемы функциональной грамматики. Полевые структуры. Спб.: Наука, 2005. 476 с. 
2. Лазариди М.И. Психические состояния в полевом описании: номинативно-функциональный аспект. Бишкек, 2011. 356 с. 
3. Новый объяснительный словарь синонимов русского языка под общим руководством Ю.Д. Апресяна. М.: Школа «Языки славянской культуры», 2003. 1487 с.

Рассматривается понятие «параметрическое существительное» в исходном, узком, и в более широком смысле, а также его дальнейшее обобщение, связанное со структурированием и представлением информации. 1.Параметрические существительные (высота, вес и др.) традиционно служат объектом семантико-синтаксических и когнитивных исследований. В русистике термин «параметрическое существительное» укоренился, по-видимому, после публикации монографии [Апресян 1974]. На возникновение термина, очевидно, повлияла тематическая принадлежность основной массы имен к физическим величинам (в первую очередь пространственным). Термин отражает также концептуализацию величины как некоторого атрибута (аспекта, характеристики) некоторой предметной сущности, причем атрибута, принимающего разные значения для разных сущностей либо для одной сущности, но при разных условиях: высота башни vs высота стола; толщина льда в водоеме в начале (vs в середине) зимы; варьируемость количественного значения стала весьма важной для концептуализации величины именно как параметра. Такое понимание имени параметра назовем тематическим; оно непосредственно соотносится с семантическим полем величины, количества. 2. Затем термин «параметрическое существительное» был распространен на имена неколичественных признаков (цвет, звание и др.). Основанием расширения стало то, что имена признаков, как и имена величин, обозначают функции (в математическом смысле), принимающие разные (бытийные) значения либо для разных объектов, либо для фиксированного объекта при разных условиях (цвет снега – белый; цвет травы – зеленый; цвет неба днем – голубой; на закате – розовый и т.п.). Функциональность здесь понимается более абстрактно, чем мена количественных значений в рамках тематического подхода. Критерием принадлежности слова к расширенному классу имен параметров может служить возможность употребления в позиции прямого дополнения при ряде глаголов получения / передачи информации: определить скорость, указать адрес; общность ряда синтаксических свойств у имен параметров и признаков была раскрыта в [Падучева 1980]. Данный критерий, синтаксический, полезен, в частности, в силу того, что имена признаков образуют весьма размытый, тематически неоднородный класс. Этот вариант интерпретации параметрического имени можно охарактеризовать как синтаксический. 3. Возможно еще одно обобщение. Оно мотивируется тем, что параметрическое существительное обладает актантной структурой (валентностями на имя объекта и на значение параметра/признака), которая (вместе с самим словом) обычно изоморфна абстрактной трехкомпонентной модели информации (в разных модификациях модели): ПАРАМЕТР — ОБЪЕКТ — ЗНАЧЕНИЕ / ОБЪЕКТ — ХАРАКТЕРИСТИКА — ЗНАЧЕНИЕ и т. п. Информационная модель (называемая иногда параметрической триадой) нашла широкое применение в прикладных задачах; так, по крайней мере, с 1970-х гг. для представления информации (фактографии), извлекаемой из текста, используются объектно-характеристические таблицы. При этом названия параметров могут пониматься шире, прагматичнее, чем те, что строго удовлетворяют лингвистическим критериям. Напр., в такой роли могут выступать слова с периферии имен величин и признаков: количественные квазипараметры зарплата, излучение и др.; периферийные (или спорные) имена признаков регион, пример и др. (есть контексты, подтверждающие наличие у спорных имен бытийных значений: выбрать регион, привести пример). По сути, параметром в рамках этой концепции может считаться название практически любого типа/кванта информации, если этот тип вычленить и именовать. Назовем такое понимание параметра информационным. Оно связано со структурированием разнообразной информации, в т. ч. лингвистической: напр., синтаксической и коммуникативной (выделяемой при разборе предложений) или лексикографической (именование зон и полей словарной статьи). В прикладной сфере все три трактовки параметрического имени проецируются на задачи information extraction, причем среди направлений этой области, отраженных в новейшей учебной литературе (извлечение именованных сущностей, отношений и мнений [Толдова 2019]), тематическая трактовка тяготеет к извлечению отношений, синтаксическая — к извлечению как отношений, так и сущностей (напр., социальных данных о персонах), а информационная, скорее, связана с формализацией извлекаемых знаний. Конечно, указанными подходами «параметричность», релевантная для лингвистических построений, не исчерпывается. Так, отдельное место занимают параметры глагольной лексемы и параметрическая диатеза ряда глаголов, описанные в работах Е.В. Падучевой, а также параметры, выделяемые в морфологии. Представляется, что можно выстроить определенную типологию параметров. 
1. Апресян Ю.Д. Лексическая семантика: синонимические средства языка. М., 1974. 2. Падучева Е.В. Об атрибутивном стяжении подчиненной предикации в русском языке // Машинный перевод и прикладная лингвистика. Вып. 20. М., 1980. С. 3–44. 3. Толдова С.Ю. Извлечение информации из текста // Введение в науку о языке / А.Е. Кибрик и др.; под ред. О.В. Федоровой и С.Г. Татевосова. М., 2019. С.528–534.

Коннотативные особенности образных номинаций знаковых реалий Петербурга в поэтических текстах

Безотносительно к семиотической специфике конкретного города, семантические реляции ‘город’ — ‘(каменная) книга’, ‘город’ — ‘текст’, по-видимому, стали уже общим местом в исследованиях, подобных данному. Таким образом, есть основания считать, что соотношение ‘Петербург’ — ‘книга’, ‘текст’ вполне закономерно. По наблюдениям исследователей семиотики Петербурга, в том числе — и в ее литературно-художественной репрезентации, знаковые реалии города — артефакты и натурфакты — представляют собой своего рода единицы невербального языка города. Так, Н. П. Анцыферов отмечает, что, по всей видимости, не намеренная, но более чем значимая омонимия “(Северная) Пальмира” — “полмира” [Анцыферов 1991: 34] имеет вполне реальное артефактное обоснование: ростры на известной колонне представляют собой “символ владычества над морем” [там же: 36]. Что же касается суши, то “…страны юга, запада и востока имеют своих заложников в Северной Пальмире” [там же: 37]. Далее следует описание конкретных архитектурных и скульптурных объектов, построенных в стиле определенной “иноземной” культуры либо вывезенных из весьма отдаленной страны в другой части света. Значительно детальнее изложена исследовательская позиция относительно знаковости и значимости различных петербургских реалий у В. Н.Топорова. Так, “типология отношений природы и культуры в Петербурге” выражена, по мнению В. Н.Топорова, именно языком знаковых реалий: “Один полюс образуют описания, построенные на противопоставлении природы, болота, дождя, ветра, тумана, мути, сырости, мглы, мрака, ночи, тьмы и т.п. (природа) и шпиля, шпица, иглы, креста, купола (обычно освещенных или — более энергично — зажженных лучом, ударом луча солнца), линии, проспекта, площади, набережной, дворца, крепости и т.п. (культура). Природа тяготеет к горизонтальной плоскости, к разным видам аморфности, кривизны и косвенности, к связи с низом (земля, вода); культура — к вертикали, четкой оформленности, прямизне, устремленности вверх (к небу, к солнцу)” [Топоров 1995: 289]. Не менее развернутое отражение в указанной работе В.Н.Топорова получила значимая для типологически показательного круга текстов реляция ‘город’, ‘небо’ — ‘освещенность, видимость’. В.Н.Топоровым отмечен также ряд смысловых антитез внутри комплекса культурно-номинативной лексики указанных текстов: “…жилище неправильной формы и невзрачного или отталкивающего вида, комната-гроб, жалкая каморка, грязная лестница, колодец двора, дом — “Ноев ковчег”, шумный переулок, канава, вонь, известка, пыль, крики, хохот, духота противопоставлены проспекту, площади, набережной, острову, даче, шпилю, куполу” [там же: 294]. Данное наблюдение вполне соответствует тезису о тенденции взаимопроникновения, постоянного сосуществования — противоборства ‘светлого, неба, камня, города’ и ‘темного, воды, природы’. Для анализа коннотативной специфики поэтически вербализованных мифов, связанных с различными знаковыми реалиями города, существенна неоднократно встречающаяся в рассматриваемой работе констатация тенденции создания “образов “спиритуализированных” домов (а также других артефактов и натурфактов. — М.Е.)” [там же: 316] в художественных текстах петербургской тематики. Ввиду обоснованного В.Н.Топоровым соотношения ‘природа’, ‘аморфность’ — ‘город’, ‘оформленность’, следует отметить в числе наиболее характерных прецедентов образного описания различных знаковых артефактов города случаи формирования коннотационной окрашенности текста за счет актуализирования того или иного варианта реляции ‘реалия’ — ‘форма’. Во всех подобных случаях авторами закономерно используются референтные коннотации, “сконструированные” по схеме “имя формы” — “имя реалии”. Обращает на себя внимание буквальное, денотативное декларирование антропогенности процесса “творения красоты” при космичности того же процесса в контексте вышеприведенной семантической реляции. На наш взгляд, в данном случае вступает в силу описанный Б.М.Гаспаровым феномен позитивного эмоционального отклика на формально отрицаемую ситуацию (см. [Гаспаров 1996: 252]). Весьма значимой для языковой образности исследуемых текстов является многократно интерпретированная различными авторами реляция ‘город, столица’ — ‘власть’ — ‘механизм власти’. Своеобразным семантическим экстрактом рассматриваемой совокупности языковых единиц выступают номинации, определяющие город как единый знаковый артефакт с собственной экстралингвистической семиотикой и “поэтической мифологией”. Представление о совокупности знаковых артефактов города и самом городе как сложном знаковом артефакте сводится к упомянутым в начале настоящей работы реляциям ‘город’ – ‘каменная книга’, ‘высеченный из камня (на камне) текст’. 

Анцыферов Н.П. Быль и миф Петербурга. Душа Петербурга. Петербург Достоевского. — М.: Книга, 1991. — 84(5) с. Гаспаров Б.М. Язык, память, образ. — М.: Новое литературное обозрение, 1996. — 351 с. 
Топоров В.Н. Петербург и “Петербургский текст русской литературы” // Топоров В.Н. Миф. Ритуал. Символ. Образ. — М., 1995. — С. 259—367.

Тавтологические устойчивые сочетания в истории русского языка: классификация и принципы словарного описания. Tautological set combinations in the history of Russian language: classification and principles of vocabulary description

Объектом рассмотрения выступают тавтологические сочетания, зафиксированные в памятниках старорусского языка (XVI—XVII вв.): предлагается типология и обсуждается лексикографическая интерпретация таких устойчивых словосочетаний (УС). При этом в качестве основных критериев выделения УС в диахронии выдвигаются факторы регулярной совместной встречаемости компонентов и наличия единого значения (не обязательно переносного или образного, но, как правило, с каким-либо семантическим приращением).
 В научной традиции и в современном лингвистическом дискурсе существуют разные трактовки тавтологии и плеоназма [Ковалева 2016]. Вслед за А. П. Евгеньевой различаем их «узкое» и «широкое» понимание [Евгеньева 1963] и придерживаемся «широкого» понимания тавтологии как явления избыточности для выражения какого-либо понятия, т.е. избыточности плана содержания.
 В памятниках делового и народно-литературного языка XVI—XVII вв. могут быть выделены разные типы тавтологических сочетаний. Предлагается следующая типология таких УС:
 1. Расчлененно-описательные словосочетания — УС, имеющие в языке того же времени однословный синоним, обозначающий то же понятие (т.е. избыточной является сама категория словосочетания): вчерашний день — ср. вчера, говяжье мясо — ср. говядина, духовная грамота — ср. духовная. Однословный синоним обычно имеет тот же корень, что и один из компонентов УС и представляет собой существительное, от которого образовано прилагательное, входящее в УС (блюдо дискосное — дискос), существительное, образованное от прилагательного, входящего в УС (завязочный мастер — завязочник), существительное, однокоренное с таким прилагательным (стольный город (град) — столица), субстантивированное прилагательное-компонент УС (горница мастерская — мастерская).
 2. Плеонастические словосочетания — УС, один из компонентов которого является семантически избыточным, поскольку дублирует смысл (часть смысла) второго: земляной вал, мужняя жена, торговый гость, дебри непроходимые, искони вечный, убить до смерти. Возникновение таких сочетаний обусловлено диффузным характером семантики многих лексем в диахронии.
 3. Собственно тавтологические словосочетания — УС, состоящие из однокоренных компонентов. При определении этих сочетаний как тавтологических имеется в виду тавтология в узком смысле. М.В. Пименова подчеркивает эстетическую функцию таких повторов в древнерусских текстах [Пименова 2007: 91]. В памятниках XVI—XVII вв. и сохраняются отдельные УС, используемые с эстетической функцией (прежде всего фольклорного происхождения): чудо чудное, диво дивное, и в некоторых случаях образуются аналогичные, экспрессивные с целью создания эффекта художественной выразительности (Горе (злочастие) горинское). Однако основная масса таких УС фиксируется в памятниках делового содержания и имеет усилительную семантику: мукой замучиться, воровством воровать, вынимать выемкой, иском искать, гоньбу гонять.
 4. Условно синонимические сочетания ­— УС, состоящие из семантически близких компонентов, т.е. содержащие смысловой повтор: не знать, не ведать; бережно и устрожливо, среди таких сочетаний много деловых формул. Эту группу не следует смешивать с так называемыми «квазисинонимами» — парными формулами, известными в древнерусском языке (честь и слава, стыд и срам, радость и веселие). Семантическая разница между компонентами условно синонимических сочетаний меньше, чем у компонентов «квазисинонимов».
 Ненормированная система языка донационального периода предоставляет богатый материал для изучения феномена избыточности, особенно на лексико-семантическом уровне. Перечисленные типы устойчивых сочетаний, функционирующих в русском языке XVI—XVII вв., являются одним из проявлений закрепленной в тексте (активной) избыточности [Филиппова 2011: 152].
 Лексикографическое описание таких УС в исторических словарях обусловлено лингвистической спецификой тавтологического оборота. Для расчлененно-описательных сочетаний обязательно должен приводиться их однословный синоним, и перекрестная отсылка должна связывать такое сочетание с его словом-синонимом для показа системных связей в лексике языка соответствующего периода. Обязательно толкование и у условно синонимических сочетаний (а тем более «квазисинонимов»), семантика которых не всегда и не совсем определяется суммой значений компонентов. Напротив, могут не иметь толкования собственно тавтологические и плеонастические сочетания, если приводятся в историческом словаре толкового типа под словом, значение которого совпадает с семантикой фразеологизма. Однако такие сочетания должны сопровождаться специальной пометой усилит. или экспр. и по возможности указанием на сферу функционирования (например, «как формула частной переписки»), поскольку семантическое приращение в таких случаях и заключается в усилительности. В целом, наличие большого количества тавтологических (в широком смысле) УС – яркая особенность языка Московской Руси. Изучение их типов и разработка принципов словарного описания будут способствовать решению такой актуальной задачи, как исследование фразеологической системы начального этапа формирования национального русского языка.

Исследование выполнено при поддержке гранта Российского научного фонда, проект № 23-28-00038 «Истоки русской фразеологии: проект дифференцированного исторического словаря фразеологических единиц русского языка XVI-XVII веков».
 
1. Евгеньева А.П. Очерки по языку русской устной поэзии в записях XVII–XX века. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1963. 348 с. 
2. Ковалева Т.А. Тавтология и плеоназм в отечественном языкознании: интегральный и дифференциальный аспекты //Вестник Московского государственного областного университета. Серия: Русская филология. 2016. № 2. С. 34—40. 
3. Пименова М.В. Красотою украси: выражение эстетической оценки в древнерусском тексте. СПб.: Филолог. фак-т СПбГУ; Владимир: ВГПУ, 2007. 415 с 
4. Филиппова И.Н. Классификация вербальной избыточности // Вестник Московского государственного областного университета. С. 150—155.

Этикетная формула Царство небесное и ее трансформации в интернет-коммуникации

В докладе рассматриваются семантико-прагматические особенности функционирования трансформаций этикетной формулы

В социальных сетях, в частности в сети «Вконтакте», в последнее время широкое распространение получили сообщества, посвященные памяти умерших, причем как публичных персон, так и людей, не пользовавшихся при жизни широкой известностью. Подобные мемориальные страницы обычно содержат материалы, включающие описание жизни умерших, их фотографии, а если при жизни человек был популярным артистом, то и аудио- и видеозаписи с его участием, встречаются записи-обращения к покойному. Например, в 2022 г. в сети «Вконтакте» появились и регулярно пополняются сообщества, посвященные памяти солиста поп-группы «Ласковый май» Юрия Шатунова, а затем основателя этого же музыкального коллектива Сергея Кузнецова — «Юра Шатунов Любим, Помним, Скорбим!», «Юрий Шатунов, Сергей Кузнецов, “Ласковый май”», «Ласковый Май Навсегда!» (примечательно, что активные подписчики, состоящие в этих сообществах, используют даже самоназвание — шатунята); достаточно давно функционируют группы памяти Жанны Фриске, Виктора Цоя, хотя, следует признать, что в этих группах наполнение и манера общения подписчиков несколько отличается от тех, что появились за последний год. С другой стороны, складывается традиция размещать на личных страницах записи к датам поминовения близких родственников. 
Феномен мемориальных страниц и записей в социальных сетях уже сам по себе представляет интерес с точки зрения антропологии и культурологии, так как показывает, что в век интернета кончина любого человека может из события интимного, внутрисемейного стать предметом обсуждения общественности. 
 Лингвистам мемориальные страницы и записи также дают богатый материал для исследования: интересны и сами тексты, размещаемые в память об усопшем, и комментарии, которые их сопровождают. Нередко в комментариях подписчики используют этикетные формулы выражения соболезнований и скорби, причем фигурируют не только традиционные конструкции, как то: вечная память, светлая память, царство небесное / царствие небесное (ему, ей, им), земля (ему, ей, им) пухом, но и трансформированные — царство небесное (тебе, вам), царства небесного (ей, ему, им, тебе, вам), а также новые для русского речевого этикета — мягких облачков (тебе, вам). 
 В докладе рассматриваются варианты традиционной этикетной формулы царство небесное (ей, ему, им). Трансформация конструкции идет в двух направлениях: с одной стороны, в интернет-коммуникации эта этикетная формула может использоваться не только с личными местоимениями третьего лица, но и с местоимениями второго лица (тебе, вам), на месте местоимения пишущие могут употреблять не только личное имя, но и имя в сочетании с отчеством и фамилией (надо сказать, что сочетание имени и отчества при этикетной формуле скорби / соболезнования, по данным НКРЯ, встречается); с другой стороны, появляется вариант употребления родительного падежа — царства небесного. 
 В результате сопоставления особенностей употребления конструкции царство небесное (ему, ей, им) / царство небесное (тебе, вам) из социальных сетей и НКРЯ можно предположить, что под влиянием специфики интернет-коммуникации изменяется восприятие оппозиции «живой — мертвый» в сознании пишущего. Просматривая записи в мемориальных сообществах, снабженные фотографиями умершего, а в случае с публичными личностями — видеозаписями, музыкальными композициями в их исполнении (группы памяти Юрия Шатунова), пользователи социальной сети воспринимают умерших как условно живых, живых в интернет-пространстве, что и позволяет им адресовать этикетные формулы лично: Юра и Сережа царствие вам небесное, ну почему ж вы так рано покинули мир наш земной [vk.com. 26.11. 2022]. 
 Представляя собой эллиптическую конструкцию, традиционная этикетная единица царство небесное (ему, ей, им) может быть представлена как дай Бог (ему, ей, им) царство небесное: Дай бог царство небесное покойной генеральше, что воспитала сиротку, а нельзя помянуть ее добрым словом, что посадила солдатку не в свои сани! [Кокорев. «Сибирка». Мещанские очерки. 1847]; Дай Бог царство небесное, место покойное Ираиде Степановне, что оставила мне тебя в наследство, лучше ты мне родной дочери. [Гейнце. «Аракчеев». 1898]. 
В трансформированной же единице с родительным падежом царства небесного (ему, ей, им, тебе, вам) эллиптическая конструкция, вероятно, может быть дополнена как *желаю царства небесного (ему, ей, им, тебе, вам) по аналогии с этикетными формулами Счастья! Здоровья! Ср.: Сергей, огромное спасибо, что были в нашей жизни! За Юру отдельное спасибо!!! Слишком рано вы оба покинули нас, своих поклонников! Царства вам Небесного с Юрой вместе [vk.com. 08.11.2022]. 
Такое изменение грамматики конструкции указывает на ее десемантизацию: вероятно, пишущие не вполне осознают не только связь этой этикетной единицы с религиозной картиной мира, но и ее прагматику. Традиционное использование этикетной формулы с местоимением третьего лица царство небесное (ему, ей, им) является не только данью памяти умершего (вероятно, этот семантико-прагматический компонент в большей степени осознается людьми религиозными), но и сигналом для собеседника, упомянувшего покойного. Прямая же адресация этой конструкции умершему изменяет ее прагматический статус, приближая к пожеланиям, характерным для «праздничного» дискурса.

«Церемония рукоприкладства»: промежуточное звено в детерминологизации старого канцеляризма / “The ceremony of “rukoprikladstva” (“handwriting”)”: an intermediate link in the determinology of the old clericalism

Ключевые слова: историческая стилистика; деловой язык; история канцеляризма

Исследование выполнено при финансовой поддержке РФФИ [проект 20-012-00338].
Тема доклада связана с проблемой детерминологизации и вторичной терминологизации старых деловых формул. На примере семантической эволюции древнерусского «канцеляризма» приложить / прикладывать руку предпринимается попытка рассмотреть промежуточные звенья в длительном процессе детерминологизации и вторичной терминологизации одного старого делового фразеологизма. В эпоху бурного развития торговли в Древней Руси буквальное описание действия, скрепляющего деловую договоренность, стало устойчивым формульным выражением, изначально представляющим собой словосочетание «приложить руку» со значением ‘личной подписи’: Къ сей памяти язъ Иванъ руку приложилъ (Сказка Ивана Юрьевича Сабурова из розыскного дела о неплодии великой княгини Соломонии Юрьевны, 23.11.1525 [Акты исторические, I: 192]). Существительное «рукоприкладство», производное от этой делового клише-словосочетания, входит в язык лишь в середине XVIII в. Сложное слово является результатом номинализации глагольно-именного оборота «прикладывать руку», что очень характерно для Нового времени: активное образование девербативов, нацеленное на экономию словесных выражений в деловом тексте, набирает силу, став в конечном итоге яркой чертой деловой речи XVIII столетия в целом. Слово рукоприкладство (а также рукоприкладывание и рукоприкладывание) отмечено в САР с характерной пометой «приказное речение» [САР, III: 581]. Словарь церковнославянского и русского языка, например, фиксирует не только слово рукоприкладство, но и целый ряд слов, связанных с ним общей основой: рукоприкладствование, рукоприкладствовать, рукоприкладчик, рукоприкладчица, рукоприкладывание [СЦСРЯ, IV: 78]. Заметная словообразовательная активность исходной основы от «рукоприкладство» — яркое свидетельство преимущества этого слова в конкуренции с такими же девербативами — «рукоприложением» и «рукоприкладыванием». В XIX в. «приказное речение» рукоприкладство развивает переносные значения и часто становится объектом языковой игры. Показательны примеры переносного употребления слова рукоприкладство в значении ‘рукопожатие’ в ироническом и шуточном регистрах — это результат переосмысления исходной мотививровки словосочетания «руку приложить» (‘приложить руку к руке’): Тут отец и директор подались вперед и протянули правые руки, после какового рукоприкладства отец, как человек военный, опустил свою на шов, а директор, как гражданский чин, понес свою сначала в левый карман жилета, а потом уж захлопал по брюху (М.А. Воронов, Детство и юность, 1862 [НКРЯ]). Интересен случай обыгрывания слова рукоприкладство в значении ‘целовать руку даме’ как промежуточный этап на пути детерминологизации исходного канцеляризма, что обеспечивается вполне допустимой возможностью производства слова «рукоприкладство» от известного куртуазного выражения «приложиться к ручке»: Стороженко совсем растерялся и, кое-как докончив церемонию «рукоприкладства», искал спасения в мужском лагере (В.П. Авенариус, Гоголь-студент, 1898 [НКРЯ]). Во второй половине XIX в. внутренний образ слова развивается по пути актуализации понятийных (прямых) значений корневых морфем, составляющих сложное слово: рукоприкладство все чаще употребляется, а потому фиксируется в словарях в значении ‘нанесение побоев, ударов, избиение кого-либо (руками)’ [БАС, 12: 1558]: Городничий стоит посреди передней, издавая звуки и простирая длани (с рукоприкладством или без оного – заверить не могу), а против него стоит, прижавшись в угол, довольно пожилой мужчина (М.Е. Салтыков-Щедрин, Игрушечного дела людишки, 1886 [НКРЯ]). Семантическая эволюция деловой формулы «руку приложить» демонстрирует важнейшее значение игры с переносными значениями выражения, (по существу) актуализирующими прямые «логические» значения каждого из компонентов устойчивого выражения. 
1. Акты исторические — Акты исторические, собранные и изданные Археографическою коммиссиею. Т. 1: 1334–1598. СПб.: в Тип. Экспедиции заготовления гос. бумаг, 1841. VIII, 551с. 
2. БАС — Словарь современного русского литературного языка: в 17 т. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1950–1965. 
3. НКРЯ — Национальный корпус русского языка [электронный ресурс].URL: https://ruscorpora.ru/ 
4. САР — Словарь Академии Российской, производным порядком расположенный: в 6 ч. СПб., 1789–1794. 
5. СЦСРЯ — Словарь церковно-славянскаго и русскаго языка, составленный Вторым Отделением Императорской академии наук. Т. 1–4. СПб. : в Тип. Императорской акад. наук, 1847.

Российские волонтёры XVIII века (исторические корни лексемы «волонтёр» в русском языке)

БЕЗ ПУБЛИКАЦИИ ТЕЗИСОВ В СБОРНИКЕ (уточнил эту формулировку у оргкомитета)
 
 Доклад посвящён рассмотрению истории слова «волонтер» в русском языке XVIII века. На основании сочетания текстоцентрического и словоцентрического подходов выявлены общие закономерности в развитии значения, семантики и сочетаемости этого слова – как перекликающиеся с современным пониманием волонтёрства, так и значительно отличающиеся от него. Материалы XVIII века показывают, что в данном случае заимствование номинации не означало полного переноса лексического значения, поскольку экстралингвистические факторы в России того времени были иными по сравнению с Европой: сема участия в военных действиях задействовалась, но сема добровольности практически не могла быть реализованной. Следовательно, говорить о российском волонтёрстве XVIII века можно лишь с определёнными оговорками, преимущественно в переносном смысле.

Специфика функционирования слова указ в документных текстах XVIII в.

Указ, несмотря на свой неоднозначный юридический статус распорядительного и нормативного документа, играл очень важную роль в системе деловой коммуникации XVIII в., так как мыслился в первую очередь как «письменное повелении отъ Государя или верховного правительства даемое» [САР III: 381], благодаря чему занимал абсолютно конкретную позицию в иерархии документных текстов.
В докладе на материале указов Екатерины I (годы правления 28.01.1725—06.05.1727) и Петра II (годы правления 06.05.1727—19.01.1730) показана специфика функционирования слова указ в контексте императивности повеления с учетом стилистической специфики документного текста с его стремлением к шаблонизации и бессубъектности. 
Обращает на себя внимание не только структурированность текстов указов, в которых легко выделяются реквизитные элементы (заголовок, дата, подпись) и основная часть с мотивировочным и собственно распорядительным компонентом, но и активное использование слова указ в разных его значениях в сочетании с разными модальными операторами. 
Так, в мотивировочной части слово указ появляется в устойчивом предложно-падежном сочетании по указу Ея / Его Величества, что актуализирует сему инициирующего субъекта, так как большая часть указов исследуемого периода представляет собой не именные указы, исходящие на прямую от императрицы / императора, а указы во исполнение царской воли, реализуемые Сенатом или Тайным Советом (с 1726 г.): 
По указу Ея Императорскаго Величества, Правительствующій Сенатъ по докладамъ Каморъ, Комерцъ и Манифактуръ коллегей приказалъ, въ малой Россіи съ привозныхъ изъ зарубежа товаровъ пошлину брать по прежнему индуктную … [Указы 1743: 23]. 
При этом способ передачи указа — письменный или устный — в указанном устойчивом выражении актуализируется лишь при расширении формулы и использовании причастных оборотов: 
По присланному Ея Императорскаго Величества указу изъ Верьховнаго Тайнаго Совѣта Высокій Сенатъ приказалъ, съ привозной въ Выборгъ изъ заморя сóли и рульнаго табаку для распространенія комерціи брать пошлину противъ Фридрихсъ-гавани со уменьшеніемъ [Там же: 202‒203].
Однако наибольший интерес представляют собой императивные формулы со словом указ во мн.ч. и незаполненной позицией адресанта. К таким формулам можно отнести широкий круг устойчивых выражений с безличными причастиями: (как) указами повелѣно; указами положено; въ указахъ определено; въ указахъ писано / изображено/ объявлено и пр., а также формулы как по указамъ надлежитъ и какъ указы повелѣваютъ: 
 <…> дабы съ сего указу въ Малой россіи Полковники, Старшина Генеральная и Полковая и Сотники и прочіе всѣ рядовымъ казакамъ и поспольству налогъ, обидъ и тягостей отнюдъ не чинили, а имянно: <…> сверьхъ того, что указами повелѣно, ничего не брали… [Там же: 357‒358]. 
… а дворцовымъ управителямъ и служителямъ, которые кромѣ крестьянъ, судимымъ быть какъ и прочимъ, гдѣ по указамъ надлежитъ… [Там же: 207]. 
 Активное сочетание слова указ в форме абстрактного множественного как с различными модальными операторами (велеть / повелеть, надлежит), так и со словами с семой вербального воплощения и фиксации информации свидетельствует о том, что конкретный текст указа не только вписывается в систему деловой коммуникации, активно формирующую горизонтальные хронологические связи, но и сам становится значимой ее единицей. Перенос коммуникативного акцента с адресанта на продукт его речевой деятельности — документный текст — свидетельствует о возрастании безличности делового стиля, основы которого закладываются именно в XVIII в. Одновременно с этим это указывает и на меняющиеся представления о юридической силе, которой может обладать не только субъект, но и объект. 
Это становится еще более очевидным в текстах указов Петра II, где слово указ начинает появляться в устойчивом выражении послать указы в распорядительной части документа: 
 И по указу Его Императорскаго Величества Высокій Сенатъ приказали, въ губерніи и провинціи о послушаніи по посланнымъ изъ оной канцеляріи о взысканіи доимокъ указамъ послать указы, которые и посланы [Там же: 254]. 
Появление этой формулы не всегда может быть объяснено исключительно синтаксическими требованиями периода и, как представляется, так же свидетельствует о возрастающей роли указа как основной единицы деловой коммуникации. 
Таким образом, специфика функционирования слова указ как в основном, так и в номинативно-переносном, метонимическом, значении позволяет говорить о том, что в процессе становления деловой коммуникации XVIII в. именно указ, как способ письменной фиксации юридически значимой информации, начинает мыслиться как один из основных носителей юридической силы, прямо или косвенно ассоциирующийся с представлением о законе и законности в целом. 
1. Словарь Академии Российской, по азбучному порядку расположенный: в 6 т. СПб.: Имп. АН, 1806–1822 (САР). 
2. Указы блаженныя и вѣчнодостойныя памяти великой государыни императрицы Екатерины Алексеевны и государя императора Петра Втораго состоявшіеся съ 1725 генваря съ 28 числа по 1730 годъ. СПб.: Имп. АН, 1743 г. 530 с.
 Источник финансирования: исследование выполнено при финансовой поддержке РФФИ [проект 20-012-00338 А].

Концептуальность имени собственного Кавказ и интегративный подход в его исследовании

В современной науке интердисциплинарный термин «концепт» получил достаточно широкое распространение и знаменовал появление нового концептуально-культурологического направления в современном языкознании. В результате анализа множества теоретических разработок о понятии концепт в современной лингвистике с учетом его общепризнанной ментальной природы и языковой реализации под концептом нами понимается вербально-деривационное культурно-ментальное образование, содержанием которого выступает совокупность тех имеющихся в языке смыслов, которые связаны тематически и деривационно с определенной лексемой, являющейся именем концепта. Среди разного типа концептов особое место занимают ономастические концепты, семантика которых или общий смысл дает представление о явлениях действительности и отражает знания через определенные модели их репрезентации в дискурсе. «Концепты сводят разнообразие наблюдаемых и воображаемых явлений к чему-то единому, подводя их под одну рубрику; они позволяют хранить знания о мире и оказываются строительными элементами концептуальной системы, способствуя обработке субъективного опыта путем подведения информации под определенные, выработанные обществом категории и классы» [Актуальные проблемы современной лингвистики 2009: 236]. Содержание концепта имени собственного обусловлено той семантико-когнитивной сферой, в которую он погружен. Это область учеными именуется «доменом» и именно она определяет структуру концепта в его различных связях, а также формирует лингвокультурную значимость исходного имени концепта, которую он занимает в сознании представителей того или иного этноса. Ономастический концепт Кавказ как когнитивно-концептуальное пространство представляет собой единицу знания о пространственных, этно- и социокультурных характеристиках, определяющих его роль в российской культуре, в формировании различных картин мира. Исследование концепта Кавказ в научной, наивной и индивидуально-авторской картинах мира, позволяет говорить о когнитивной матрице, в которой функционирует данный концепт. Когнитивная матрица подразумевает под собой формат, обозначение многоаспектного знания как «системы взаимосвязанных когнитивных контекстов, которые носят опциональный характер и не предполагают их обязательно одновременное иерархическое ассоциирование с тем или иным словом и концептом» [цит. по Дубровская 2017]. Изучение имен собственных с когнитивных позиций дает возможность расширить поле исследования с использованием комплексной методики анализа. Наш подход в исследовании ономастического концепта основан на представлении о том, что язык является, с одной стороны, средством познания действительности, с другой, средством ее обозначения, представляя таким образом промежуточное звено между сознанием языковой личности либо языкового коллектива и окружающим миром. Но данное утверждение не может быть исчерпывающим в исследовании ономастического концепта, если не учитывать тот факт, что не все перцептивные свойства можно выразить посредством языка. Из этого следует, что помимо «языковой привязки» в содержание ономастического концепта входят и ментальные репрезентации в виде образов, представлений, картинок, схем. Однако самые важные репрезентации концепта, безусловно, имеют фиксацию в языке, реализуя лингвокогнитивный каркас концептуального материала, который находит свое выражение в лексических единицах. Таким образом, эффективность изучения такого сложного объекта, как ономастический концепт, заключается в его интегративном исследовании с использованием различных подходов, среди которых лингвокогнитивный, лингвокультурологический и триангуляционный подходы, на наш взгляд, занимают первостепенное значение. Для полноты исследования и большей достоверности необходимо использовать такие методы, как: дистрибутивный метод, исторический метод, когнитивно-дискурсивный анализ, контекстуальный анализ, концептуальный анализ, статистическая обработка материала. Новаторским является исследование концепта в рамках мультимодального аспекта. Исходя из этого можно говорить о том, что концепт Кавказ реализует себя в научной, наивной, индивидуально-авторской картинах мира, и, функционируя в том или ином дискурсе, обретает свои специфические особенности. Он имеет языковую реализацию, отраженную в лексикографических и энциклопедических источниках, благодаря которым может быть выявлено его ядерно-понятийное содержание и научный вариант концепта. Исследуемый концепт является лингвокультурным, так как он представляет определенную значимость для носителей русского/российского сообщества и, вслед за сторонниками лингвокультурологического подхода, в его сложной структуре мы выделяем три компонента: понятийный, образный, ценностный.Исходя из вышесказанного, материалом исследования концепта Кавказ в рамках интегративного подхода явились: словарные статьи из различных лексикографических источников, художественные тексты, песенные тексты, результаты ассоциативного эксперимента, художественные фильмы о Кавказе и кавказцах. Таким образом, интегративный подход в исследовании концепта Кавказ позволяет говорить о нем, как о сложной модели хранения ономастической информации, включающей комплекс знаний об исследуемом имени собственном, куда входят информация о нем как языковой единице, «сжатая до основных признаков содержания история» (Ю.С. Степанов), индивидуальные и коллективные оценки, ассоциации и коннотации, которыми обладает данное имя. Использование в качестве материала исследования текстов из различных типов дискурса позволяет внести существенные коррективы в вопросы изучения ономастических концептов.
1. Актуальные проблемы современной лингвистики: учеб пособие / сост. Л.Н. Чурилина. М.: Флинта: Наука, 2009. 416 с. 
2. Дубровская В.В. Когнитивная матрица домена количества, 2017. Режим доступа: www.alba-translating.ru

Лексикографическое описание динамики традиционной образности лирики XVIII в.: задачи и решение  Lexicographic description of dynamics of traditional figurativeness of lyrics of the XVIII century: problems and their solution

В последние десятилетия изучению языка поэзии и ее выразительных средств уделяется серьезное внимание. Образные средства языка поэзии и прозы становятся и объектом словарных описаний. В этом ряду труды Н. Павлович [2007]; Н.Н. Ивановой, О.Е. Ивановой [2015]; Н.А. Кожевниковой и З.Ю. Петровой [2000-2017] и др. В 2022 г. в свет вышел словарь «Традиционные поэтические образы. XVIII век» [Афанасьева 2022], объект описания в котором несколько уже, чем в названных выше словарях. Цель данного лексикографического описания — выявление динамики традиционной образности поэзии XVIII в. Под традиционным поэтическим образом (далее — ТПО) понимается образ, имеющий длительную традицию употребления в поэзии, обладающий относительно устойчивым семантическим ядром и способом словесного выражения. В словаре представлены ТПО пятидесяти поэтов XVIII в., чьи поэтические произведения опубликованы в томах большой серии «Библиотеки поэта». Первая часть словаря охватывает вторую треть XVIII века и включает лирику Ф. Прокоповича, А. Кантемира и первых трех русских поэтов XVIII века: М. Ломоносова, В. Тредиаковского, А. Сумарокова, с чьими именами связывают период становления русской поэзии. Вторая часть — это ТПО поэтов, чье творчество относится ко второй половине XVIII в., времени, когда наблюдается стабилизации образной поэтической системы. 
 Для комплексного выявления и представления в словаре динамических процессов традиционной образности XVIII в. было необходимо остановиться на основных аспектах реализации образного представления и решить ряд связанных с этим задач: 
 1. Определение времени появления того или иного ТПО в русской лирике. Решение данной задачи нашло отражение в оглавлении словаря, которое позволяет увидеть, какому периоду XVIII в. свойственно обращение к тем или иным образным представлениям, как меняется значение образа. 
2. Выявление структуры смысловых полей конкретного и абстрактного компонента образа в лирике XVIII в. разных периодов. Решение: структурированные смысловые поля конкретного и абстрактного компонента образа даны перед словарной статьей каждого ТПО. В сводных таблицах в конце словаря сопоставлены смысловые поля образов разных периодов XVIII в. 
3. Определение способов и схемы реализации образа. Изменение основной схемы традиционного поэтического образа К (конкретный компонент) ↔ А (абстрактный компонент) — Ч (слова СмП «Человек») свидетельствует об усложнении способов создания образного представления. Например, реализация образа в схеме К (индивидуальная экспликация абстрактного компонента или имплицитно выраженный смысл) может свидетельствовать о стремлении автора к усложнению прочтения образа. При отсутствии абстрактного компонента образа можно говорить, что слово приобретает символическое значение. Данная задача решалась с помощью словарных помет в комментариях к каждому конкретному контексту образа. 
4. Выявление усложнения семантики образа. Задача также решалось посредством словарных помет в комментариях к каждому контексту реализации традиционного образного представления. 
5. Установление роли того или иного образа в идиостилях поэтов XVIII в. В сводной таблице «Традиционные поэтические образы в идиостилях поэтов XVIII в.» указано, сколько раз в своей лирике каждый из 50 поэтов обращался к тому или иному образу, что позволяет определить предпочтения поэтов XVIII в. 
6. Определение роли лексической единицы (как конкретного, так и абстрактного компонента образа) в реализации разных образных представлений поэзии XVIII в. С помощью «Алфавитных указателей» слов, составляющих смысловое поле конкретного и абстрактного компонентов традиционного поэтического образа, можно уточнить, в какой период определенная лексическая единица встречалась чаще при реализации образного представления и при создании каких именно образов она была использована поэтами. 
ЛИТЕРАТУРА 
 Афанасьева Н.А. Традиционные поэтические образы. XVIII век: словарь. М. : Аквилон, 2022. — 680 с. Afanasyeva N.A. Тraditional poetical images the 18th century: dictionary. Moscow : Aquilon, 2022. — 680 p. 
Иванова Н. Н.; Иванова О. Е. Словарь языка поэзии. Выразительные средства русской лирики конца XVIII — первой трети XIX века. М. : Азбуковник, 2015. — 1059 с. Ivanova, N.N.; Ivanova, O.E. Dictionary of the language of poetry. Expressive means of Russian lyric poetry at the end of the 18th – first third of the 19th century. Moscow : Azbukovnik, 2015. – 1059 p. 
Материалы к словарю метафор и сравнений русской литературы XIX-XX вв. / под ред. Кожевниковой Н. А., Петровой З. Ю. – М. : Языки славянской культуры, 2000—2017. Materials for the dictionary of metaphors and comparisons of Russian literature of the XIX-XX centuries. / eds. by Kozhevnikova N.A., Petrova Z. Yu. – Moscow : Languages of Slavic Culture, 2000—2017. 
Павлович Н. В. Словарь поэтических образов: В 2 т. М. : Эдиториал УРСС, 2007. Pavlovich N.V. Dictionary of poetic images: In 2 volumes. Moscow : Editorial URSS, 2007.

Региональная лингвокультура Восточной Сибири в условиях трансграничья: этнолингвистический аспект

Ключевые слова: региональная лингвокультура; этнолингвистические источники; лексика в условиях трансграничья.

Исследование региональной культуры в рамках лингвоантропологических знаний становится актуальным для этнолингвистической науки. В этом отношении интеграция лингвистического и этнографического материала выступает источником формирования региональной лингвокультуры Восточной Сибири, в том числе в Забайкальском крае. Это уникальный регион, где трансграничная ситуация, сформированная между Россией, Китаем и Монголией, образовали особую языковую среду, где учитывается функционирование лексики в условиях культурного, географического, исторического развития приграничных районов. Так, региональные лексикографические словари Восточной Сибири репрезентируют ряд лексических единиц, которые указывают на торговое, экономическое взаимодействия народов. Например, выявлены следующие слова: майма́чин — место, куда люди съезжались в определённое время для торговли; ханша́ — китайская водка; даба́, дале́мба — род грубой дешевой бумажной ткани, которая вывозилась из Китая; шире́йник — ящик для упаковки чая (в Кяхте), ха́н – барин, богач, большой начальник (в Кяхте) и др. В «Словаре русских говоров Забайкалья» представлено слово — амба́нь — это высшее административное лицо области, округа или района в бывшей феодальной Монголии. Из контекстного материала узнаем, что народ рассуждал о данных лицах следующим образом – Ты мне не амбань, я перед тобой на коленях стоять не буду. Я тебе покажу амбань. Далее — Ты мне своими амбанями голову не морочь, а душу перед людьми раскрыть должен. Ты што, председатель али амбань какой? Слово амбань выступает уже не просто как официальное лицо, амбанями именуют «речи официальных людей» среди простого народа в забайкальском регионе. В сравнении автор словаря приводит следующее — Сидит как амбань, а тут стой до пузырей на пятках [Элиасов 1980, с. 53]. Этнограф Г.М. Осокин, описывая жизнь на приграничной территории Восточной Сибири, касается и отдельных вопросов административного управления. Так, кочующие монголы подчинялись китайскому правительству, где – находясъ въ зависимости отъ ургинского Гыгена и въ подчиненiи китайскому правительству ближайшее и непосредственное управленie ими находится въ рукахъ родовыхъ князей, такъ называемыхъ амбаней (губернаторовъ). Автор продолжает, что они пользуются — большой властью въ управлениie, что вызывало у монголов недовольство, из-за высоких поборов и налогов, которые они вынуждены были платить в казну. Подробные визиты монголы сопровождали проклятьями во время наездов амбаней. Русских, которые жили в приграничье полосе Монголии также посещали представители официальных лиц – амбани. Но визиты эти носили сугубо деловой характер они «нерѢдко дѢлаютъ свои офицiальные визиты съ громадной свитой мѢстному русскому начальству и нѢкоторымъ лицамъ изъ купечества» [Осокин 1906, с. 278]. Соответственно, в условиях траснграничья России, Китая и Монголии данные этнографического и лингвистического материала указывают на зависимость монгольского народа от китайских родовых правителей, в то время как российская сторона принимала их как гостей, прислушивалась к их мнению. Представленный фрагмент указывает на поэтапное и длительное формирование языковой ситуации на территории Восточной Сибири. Описать языковую ситуацию возможно с помощью широкого круга этнолингвистических источников: региональных словарей (диалектных, исторических, этимологических, фразеологических и др.), фольклорного материала, а также с учётом данных, которые содержатся в этнографических, архивных материалах. Без подобной интеграции этнографии и лингвистики региональная лингвокультура не сможет отразить всё многообразие функционирования лексики в условиях приграничного сотрудничества. 
1. Осокин Г. М. На границах Монголии. Очерки и материалы к этнографии юго-западного Забайкалья. Санкт-Петербургъ : Типография А.С. Суворина, 1906. 304 с. 
2. Элиасов Л. Е. Словарь русских говоров Забайкалья. Москва : Наука. 1980. 472 с.

Семантика и функционирование одной обрядово-этикетной формулы народной речи Semantics and functioning of one ritual-etiquette formula of folk speech

Аннотация: В докладе анализируется семантика и функционирование обрядово-этикетной формулы, бытующей в народной речи жителей Русского Севера и воспроизводимой в ситуации стирки белья

Общеизвестно, что речевой этикет — культурно маркированное явление, и к нему обычно относят такие устойчивые формулы общения, которые приняты в данное время и в данном обществе, причем как обязательные для каждого и предписываемые каждому. Повсеместно отмечается ряд функций речевого этикета — например, контактоустанавливающая, конативная, эмотивная, культурно идентификационная, символическая и некоторые другие. Знание правил речевого поведения, например, чрезвычайно ценится в традиционной коммуникации, какой является и общение в сельском социуме, что и становится в докладе главным объектом наблюдения. Представляется необходимым исследовать теорию традиционного этикета, чтобы выяснить механизм превращения обрядовой и даже, возможно, ритуальной речевой формы в сугубо этикетную формулу в основной её функции — фатической (контактоустанавливающей), без мифологического или иного подтекста. Это представляется важным потому, что многие этикетные формулы — по происхождению — мифологически мотивированы. Конечно, речевая формула может иметь и т.н. «маргинальную» природу: с одной стороны, носитель диалекта произносит такую формулу неосознанно, потому что «так надо» или «так принято», с другой — потому что это правило предписывает обряд (или ритуал). Итак, на материале экспедиционных записей архива «Духовная культура Русского Севера в народной словесности» (СДК) кафедры русского языка СПбГУ в докладе анализируется семантика и функционирование обрядово-этикетной формулы, адресующейся женщине в ситуации стирки белья (Беленько!). Рассматривается вариативность формулы и символический контекст её ядерного компонента -бел-. Уделяется внимание анализу синтаксической структуры формулы и её особенностей: 1) эллипсис, усечение исходного благопожелания (желаю / пусть будет) бело / беленько / бело на воде); 2) императивная (оптативная) формула (Беленько полощи!); 3) диалогическое единство формулы (– Беленько Вам! — Спасибо!). Многими лингвистами отмечается, что белый цвет в народной символике — один из основных цветов, наряду с красным и чёрным. Белый цвет может означать чистоту. В Словаре русской ментальности указано, что белый — это ‘лишённый собственного цвета и каких-либо цветовых примесей, и потому сохраняющий исконные блеск и чистоту’ [СРМ 2014: Т.1. С.36]. В работах по исторической лексикологии В.В. Колесов, например, подчёркивает, что белый — это в первоначальном значении ‘блестящий, прозрачный’, т. е. невидимый [Колесов 1986: 221]. А вот значение ‘чистый’ развилось довольно поздно (1583) и стало второстепенным значением слова, которое фиксируется и в наших записях конца XX–начала XXI столетий. В итоге можно сказать, что семантика ‘белый’ в анализируемой обрядово-этикетной формуле означает прежде всего чистоту и выражает пожелание хозяйке стирать чисто и качественно (Беленько Вам!). Отдельно следует обратить внимание на уменьшительно-ласкательный суффикс —еньк в наиболее распространённой формуле Беленько! как форманта, указывающего на интимизацию и возможного расположения адресанта к адресату. Л.Ю. Зорина в монографии «Вологодские диалектные благопожелания в контексте народной культуры» [Зорина 2012] отмечает в этой формуле «усиление пожелания за счёт экспрессии, которая привносится суффиксом -еньк-, ср. в народной речи: близенько, маленько, кругленько, чистенько» [Зорина 2012: 131]. В целом необходимо отметить, что рассматриваемая обрядово-этикетная формула представляет собой эллиптическую конструкцию в оптативном (пожелательном) наклонении. Следует учесть, что пожелание — это «адресованное слушающему изъявление желания добра, здоровья и т. п., причём слушающий является одновременно бенефициантом пожелания и субъектом желаемой ситуации» [Бондарко 1990: 181]. Если условно восстановить реплику, то получится привычная пожелательная конструкция: <Пусть будет> беленько! Важно, что при фактическом отсутствии предиката предикативность всё же ощущается — через лексико-семантическую и символическую наполненность формулы, которая в содержательном плане актуализирует намерение пожелать адресату (здесь, скорее всего, женщине) благополучного исхода дела. Следовательно, это пожелание связано с прагматическим смыслом стирки белья — получения чистого, свежего белья. В результате анализа важно отметить, что структура и семантика подобных формул зачастую обусловлена мифологическими, обрядовыми и традиционно-фольклорными представлениями жителей Русского Севера, заключёнными в лексических единицах и синтаксических конструкциях. Вследствие чего перед нами возникает основная задача — разграничить категории «обрядовости» и «этикетности», если это представится возможным. 
1. Бондарко А.В. Теория функциональной грамматики. Темпоральность. Модальность / отв. ред. А.В. Бондарко. Л., 1990.
2. Зорина Л.Ю. Вологодские диалектные благопожелания в контексте народной культуры. Вологда, 2012.
3. Колесов В.В. Мир человека в слове Древней Руси. Л., 1986.
4.СРМ – Словарь русской ментальности: в 2 т. / под ред. Колесова В.В., Колесовой Д.В., Харитонова А.А. СПб., 2014.

К вопросу о структуре словарной статьи в электронном словаре перформативных глаголов в русских заговорах

Активное развитие современной лексикографии обусловило возникновение самых разных словарей, охватывающих лексику многих сфер жизни. Однако с сожалением приходится констатировать, что такой пласт человеческой культуры, как фольклор, до сих пор остаётся недостаточно описанным лексикографически. Особый интерес представляют заговоры, магические тексты, как живой, в высшей степени прагматический, жанр фольклора, не теряющий своей актуальности и востребованности обществом.
На сегодняшний день существуют следующие словари-указатели заговоров и фольклора: словарь Дж. Ропера «English Verbal Charms», словарь Т. А. Агапкиной и А. Л. Топоркова «Восточнославянские заговоры: аннотированный библиографический указатель» [Агапкина 2002], словарь А. И. Васкула «Русский фольклор: библиографический указатель». Упомянутые словари обладают справочным и библиографическим характером. В их основе лежат соображения, полученные в ходе исследования фольклора в русле семиотики и теории литературы. Из описаний, находящихся ближе к лингвистическим, следует отметить словарь имён собственных в русских заговорах¸ созданный А. В. Юдиным. Также нельзя не указать созданный М. А. Бобуновой и А. Т. Хроленко словарь языка былин [Бобунова, Хроленко 2006].
 Подобное описание на материале языка заговоров отсутствует. Между тем, заговорные тексты предоставляют богатый лексический материал, который может послужить основой системного лексикографического описания.
 В качестве лексики, репрезентирующей основные свойства заговора как жанра, особо выделяются перформативные глаголы. Указание на необходимость словарного описания перформативных глаголов делались, в частности, Ю. Д. Апресяном [Апресян 1986].
 Разработанный нами словарь перформативных глаголов в русских заговорах относится к словарям интегрального типа. Структура толкования полностью оригинальна: в её основу положен коммуникативный принцип, при котором учитываются коммуникативные роли и иллокутивные характеристики высказывания. В качестве метаязыка используется русский язык. В основу положена разработанная нами классификация магических перформативных глаголов, выполненная по результатам анализа текстового материала [Куликовская 2021]. Структура словарной статьи. Нами использовался принцип толкования значения с опорой исключительно на заговорный контекст. Например, исключаются такие значения слова «заговаривать», как «начинать говорить» или «заговаривать зубы». Каждая статья сопровождается ссылками на классификационные разделы, к которым относится данное слово. В структуре толкования присутствуют следующие параметры: 1) каузативность (при помощи перформативного глагола каузируется переход от Ситуации 1 к Ситуации 2); 2) намерение или цель (любое перформативное высказывание производится «для чего-либо», иными словами, с неким намерением / иллокутивной целью); 3) адресованность (перформативный глагол организует вокруг себя коммуникативный акт, направленный некоторому адресату). Мы включаем в словарь не только канонические перформативные глаголы, но и другие лексемы, обладающие перформативным значением. В толкование включается обязательный компонент «используя язык», являющийся критерием перформативного высказывания. Кроме того, было принято решение указывать конструктивное место в структуре заговора. Это следующие конструктивные позиции: 1) молитвенное вступление, 2) зачин, 3) нарративная часть, 4) перформативный РА (речевой акт), 5) акциональная часть, 6) закреп, 7) зааминивание. Если перформативный глагол имеет более одной конструктивной позиции, то через запятую указываются они все. Также в словарной статье указывается модальность. С точки зрения модальности наиболее важным представляется указание на реальный или ирреальный характер ситуации, поскольку представляет интерес, совершается ли действие в мифопоэтическом хронотопе или в реальном времени. Так, конструкция «обтычусь частыми звёздами» имеет ирреальный характер, в то время как «секу, рублю утин» (сопровождаемая соответствующим ритуальным действием) относится к реальной модальности. К реальной же модальности мы относим все речевые акты, которые осуществляются заговаривающим.
 Структуру толкования можно представить следующим образом: перформативный компонент (используя язык), каузативный компонент (каузируемая ситуация, событие), направленность, намерение или цель, конструктивное место в структуре заговора, модальность. В финале приводятся примеры употребления.
 Приведём пример толкования:
 Жалуюсь (1) Группа: канонический,
 Подгруппа: директив.
 Толкование: Я-перформ. => я-кауз. (Sмиф. испытывает сочувствие), инт. (цель заговора), БФ S1я, МФ S2миф., адрес. Sмиф., КМ перформ. РА, мод. реальн.
 Иллюстративный материал: Мать ты моя, вечерняя звѣзда, жалуюсь я тебѣ на двѣнадцать дѣвицъ, на Иродовыхъ дочерей.
 
 Библиографический список
 1. Агапкина, Т. А. Сюжетика восточнославянских заговоров в сопоставительном аспекте / Т. А. Агапкина // Литература, культура и фольклор славянских народов: к XIII Международному съезду славистов / Отв. ред. Л. И. Сазонова. — Москва : ИМЛИ РАН, 2002. — С. 237–249.
 2. Апресян, Ю. Д. Перформативы в грамматике и в словаре / Ю. Д. Апресян // Изв. АН СССР. Сер. лит. и яз. — 1986. — Т. 45. — № 3. — С. 208–223.
 3. Бобунова, М. А., Хроленко, А. Т. Словарь языка русского фольклора: Лексика былины. — Курск: Изд-во Курск. гос. ун-та, 2006. — 314 с.
 4. Куликовская, Е. Н. Полуперформативные глаголы в русских заговорах: критерии и обоснование выделения / Е. Н. Куликовская // Рема. Rhema. — 2021. — № 1. — С. 30–55. DOI: 10.31862/2500-2953-2021-1-30-55

Лексикография при составлении специальных словарей (на примере терминов биомедицинской инженерии)

Данная работа посвящена выявлению принципов построения терминологического словаря и форматов словарной статьи на примере терминов биомедицинской инженерии. Результаты показали, что современный многоязычный терминологический словарь должен составляться с учетом принципа комплексности; учебного принципа; многоязычного принципа; принципа алфавитного расположения и принципа единого формата словарной статьи.

Составление терминологических словарей рассматривается в лексикографии как одна из основных актуальных задач, однако отсутствует единый стандарт проектирования таких словарей и их оформления [Хлыбова 2017: 21]. В данной работе обсуждаются принципы построения терминологического словаря и формат словарной статьи, показывается фрагмент многоязычного (русско-англо-китайского) терминологического словаря биомедицинской инженерии (далее: БМИ).
Основные принципы при проектировании терминологического словаря исследуются рядом ученых. Однако не все сформулированные ими принципы важны при составлении трехъязычного терминологического словаря, а некоторые принципы, необходимые, на наш взгляд, для решения данной задачи, наоборот, не обсуждаются, поэтому предлагаем внести некоторые дополнения. По нашему мнению, при проектировании учебного однопрофильного трехъязычного терминологического словаря необходимо руководствоваться следующими принципами:
— принципом двойной системности, соответственно которому в словаре нужно показать не только внутреннюю организацию на лексико-семантической основе, но и логическую взаимосвязь между терминологическими единицами как языковыми средствами научных концептов;
— принципом ценности терминов, проявляющимся при отборе терминологических единиц для включения в словарь. Ценность термина проявляется 1) в частотности его употребления в соответствующей научной области, 2) в его важности для исследуемой терминосистемы, 3) в его уместности в определённых контекстах данного подъязыка [Дубичинский 1998: 97], 4) в его необходимости в процессе целенаправленного обучения;
— принципом комплексности, позволяющим закрепить в словарной статье комплекс сведений о термине и обозначаемом явлении;
— учебным принципом;
— многоязычным принципом, при реализации которого русский язык представляется основным;
— принципом алфавитного расположения статей;
— принципом единого формата словарной статьи.
Оформление словарной статьи терминологического словаря определяется его научной или учебной задачей [Хлыбова 2017: 214]. Рассматриваем составляющие компоненты словарной статьи, которые считаются разными исследователями важными для ее оформления. В итоге считаем, что словарная статья русско-англо-китайского терминологического словаря БМИ должна содержать в себя ряд таких необходимых компонентов, как этимологическая справка для заимствованных терминов; энциклопедические сведения, которые вводятся в качестве примеров, одновременно показывающих сочетаемость и способ употребления описываемых терминов; дефиниция на трех языках и перевод иноязычных дефиниций на русский язык; указание на место термина в терминосистеме, указатель частеречной принадлежности каждого термина во всех языках и фонетическая транскрипция для иероглифов.
Показываем фрагмент терминологического словаря БМИ:
1.2. а) Биосенсор [био- греч. bios — жизнь, сенсор (датчик) англ. sensor]. Сущ. Аналитические устройства, преобразующие информацию о составе исследуемой среды в электрический сигнал посредством биологических веществ, избирательно реагирующих на компоненты этой среды, и измеряющие концентрацию вещества без добавления в биопробу дополнительных реагентов. 
Биосенсоры широко применяются в биологии, медицине, пищевой промышленности, экологии и других предметных областях. Биосенсоры, как правило, создаются на базе ионоселективных полевых транзисторов (ПТ). Практическая реализация Биосенсоров может быть очень различной, например, группу электрохимических Биосенсоров составляют подгруппы потенциометрических, амперометрических и кондуктометрических Биосенсоров.
Biosensor (cущ.) can be defined as a compact analytical device incorporating a biological or biologically derived sensing element either integrated within or intimately associated with a physicochemical transducer. Two fundamental operating principles of a biosensor are biological recognition and sensing. (Пер. на рус. яз.: Биосенсор может быть определен как компактное аналитическое устройство, включающее биологический или производный от него чувствительный элемент, который либо встроен в физико-химический преобразователь, либо тесно связан с ним. Двумя фундаментальными принципами работы биосенсора являются биологическое распознавание и зондирование).
生物传感器 (сущ. + сущ.) [shēngwù chuángǎnqì] 是利用生物物质（如酶、蛋白质、DNA、抗体、抗原、生物膜、微生物、细胞等）作为识别元件，将生化反应转变成可定量的物理、化学信号，从而能够进行生命物质和化学物质检测和监控的装置. (Пер. на рус. яз.: Биологический сенсор — это прибор, который преобразует биохимические реакции в поддающиеся количественной оценке физические и химические сигналы при использовании биологических веществ (таких, как ферменты, белки, ДНК, антитела, антигены, биопленки, микроорганизмы, клетки и т. д.) в качестве элемента распознавания, для того, чтобы обнаруживать и контролировать живые организмы и химические вещества.) Написаны пробные статьи для трехъязычного терминологического словаря.
1. Дубичинский B.B. Теоретическая и практическая лексикография. Вена: Харьков 1998. 160 с.
2. Хлыбова М.А. К вопросу о принципах составления двуязычного терминологического словаря // БГЖ. 2017. №4 (21). С. 214–216.

К морфонологии приставок и предлогов *u, *vъ в южнорусском говоре

В диалектологической литературе констатируется факт, что в южных и западных говорах русского языка в качестве соответствий предлогам и приставкам у и в лит. языка выступают алломорфы /у/ (перед согласным), /ув/ (перед гласным), /уво/ (перед сочетанием согласных). Это встречается в говорах, где фонема /в/ может быть представлена перед гласным непереднего ряда губно-губным звонким сонантом, не имеет глухих аллофонов на конце слова и перед согласным, реализуясь в сонанте [ў]; на конце слова и перед согласным фонемы /в/ и /в’/ совпадают в непалатализованном согласном: стаў ‘ткацкий стан’ и стаў ‘ставь’ (при том что конечные губные /м/ и /м’/, /п/ и /п’/ могут на конце слова различаться). Начальные фонемы /у/ и /в/ не различаются: ср. перед согласным урéмич’ке ‘времечко’ и узóл’чик ‘узелочек’, перед гласным фонема /у/ не в предлоге не встречается (за исключением заимствований: Уáр). Такие «классические» признаки неразличения /у/ и /в/ присущи южнорусскому говору с. Роговатое Старооскольского р-на Белгородской обл., материал которого по начальным /у/ и /в/, содержащийся в Базе данных и в Корпусе говора Роговатого, полностью проанализирован с целью установить распределение аллофонов фонем /у/ и /в/ в начале фонетического слова и проследить распределение алломорфов /у/, /ув/, /уво/ в предлогах и приставках, проанализировав его в связи с синхронной вокально-консонантной структурой следующих за ними последовательностей, с происхождением этих алломорфов из *vъ и *u и с морфонологической структурой следующих словоформ или морфем. В настоящем докладе представлена только морфонологическая проблематика, касающаяся алломорфов /у/, /ув/ и /уво/ в приставках и предлогах *u, *vъ; не рассматривается распределение начальных аллофонов фонем /у/ и /в/ и поведение старых *u и *vъ в начале других морфем: корневых и приставки *vъz-. Принято считать, что в говорах типа Роговатого предлоги и приставки *u и *vъ не различаются, ср. у на́с ‘у нас’ и ‘в нас’, ув акнô ‘в окно’, ув аднэ́й ‘у одной’, увал’йу́ ‘волью’, увашл’у́ ‘ушлю, пошлю’. Приставки *u-, *vъ- представлены алломорфами /у/ и /уво/. Приставка *vъ- (лексемы *vъběgti, Рог. вбечь, *vъbivati, *vъbiti, *vъvaliti и др., всего 28) представлена как /у/ перед одиночным согласным или их сочетанием: ънá ул'ивáйе, буду устр'евáт', однако перед таким сочетанием согласных, между которыми находился слабый редуцированный, выступает алломорф /уво/: н'е увъбйéш γвôс’т’; лóшку увъл'йéш; вад'úцы нъ н'éй увал'л'ýт'; увъпхн'é, увапхнýл, увъшлá. Единично зафиксировано уваз'м'ú, видимо, вследствие переразложения корня и приставки; несравненно чаще в презентных словоформах представлен алломорф /воз/: вазмú, възмé (39х). В увъшóл алломорф приставки может объясняться аналогией с увъшлá, увашл'ú или положением перед цепочкой слогов с редуцированными: *vъšьdlъ. Аналогично приставка *u- (в лексемах *ubaviti, *uběgati, *uběgti, *ubivati, *ubiti, *ubьrati и др., всего 119) представлена алломорфом /у/ перед одиночным согласным или их сочетанием и алломорфом /уво/ перед сочетанием согласных, между которыми находился слабый редуцированный. Алломорф /уво/ находим в словоформах, удовлетворяющих данному правилу: нáдă пас'êит' кънап'ú, увъбрáт', пъм'áт', пъталôч', ăтпр'áст', пъткáт'; увъбрълá ‘убрать’; уwаγнýлъс'е ‘угнуться’, йá мáмы увъслáлъ п'исмô ‘услать’; но также в таких случаях, когда между согласными сочетания редуцированных не было: пъд' д'арýшкъйу уваγр'êис'с'и ‘угреться’; А йá йей щ'áс вапч'é н'и увъзнáлъ ‘узнать’. Однако в случае *uiti, Рог. инф. уйтит', находим лишь два примера с /уво/: дъл'óкъ йа н'ь увайдý; увъшлá; в подавляющем большинстве примеров фиксируется алломорф /у/ перед корнем, содержащим редуцированный: уйдý 3 ед. уйд'é, ушлá и под. (53 примера). С одной стороны, сохранение алломорфа /у/ в этих случаях может объясняться тем, что ударение в презентных формах изначально падало на приставку: 3 ед. ýйд'е, что сейчас отмечается редко — только у двух говорящих самого преклонного возраста (сама по себе ударность /у/ обеспечивает различение фонем /у/ и /в/), предпочтительно же объяснять стремлением формально различить глаголы с разной семантикой ‘уйти’ и ‘войти’. Впрочем, лексема войтить в говоре Роговатого является редкой, чаще и особенно у стариков встречается взойтить. Подобно формам презенса уйдý ‘уйду’ и увайдý ‘войду’, в говоре различаются убйý ‘убью’ и увабйý ‘вобью’, причем формы глагола убить, в отличие от уйтить, не зафиксированы с алломорфом /уво/. В случае убить можно предполагать вторичное устранение алломорфа /уво/ по семантическим причинам, однако такое предположение невозможно относительно уснýть (1х) и форм презенса умрý, умрéш (10х); у этих глаголов с выпавшим слабым редуцированным в корне алломорф /уво/ не зафиксирован. С другой стороны, при наличии увъзнáт’ ‘узнать’ и уваγр'êис'с'и ‘угреешься’ с /уво/ перед двумя согласными, не разделенными слабым редуцированным, в подавляющем большинстве аналогичных слов /уво/ в соответствии приставкой *u не встречается, это ублаготворять, угрожать, Украина, украшать, укроп, укрыться, управиться, упрекать, упросить, упругий, услуга, услыхать, успеть, устаиваться, установить, устроить, устрочёный, ухватить (всего 23), то же в случае успокоиться, где за приставкой следует слог с выпавшим слабым редуцированным. Предлоги *vъ и *u представлены алломорфами /у/, /ув/, /уво/, однако их строгого распределения не наблюдается, как и у приставок. Совпадение предлогов и приставок *vъ и *u в одном из трех алломорфов, видимо, нужно признать древним явлением, имевшим фонетическую природу. В современном говоре в приставках оно сводится к корневым глаголам, все или часть форм которых имела корневой редуцированный, однако распространилось у глаголов того же класса и на случаи с исконными консонантными кластерами в начале корня. Широко представлено и обобщение одного из алломорфов приставки, в части случаев связанное с необходимостью различить глаголы с разной семантикой (убить и вбить).

«Детские» слова в диалектном дискурсе (на материале псковских говоров)  "Children's" words in dialect discourse (based on the Pskov dialects)

Pskov regional dictionary; dialect speech; adult and children's discourse.

В «Псковском областном словаре с историческими данными» (вып. 1—28) помета «дет.» или «детск.» — «детское», введенная «при словах и выражениях, употребляемых детьми или взрослыми в разговоре с детьми» [ПОС 1967: 14; 2004: 44; 2017: 50], сопровождает два с небольшим десятка лексем. Собственно детская речь в диалектных словарях по определенным причинам отражается лишь косвенно, в цитатном материале (Бу́ба – я́гада, так ма́линькие ребя́та называ́ют. Себ. Ма́льчик-та ма́линький ф са́дики был; ён крича́л: «Де́дя, де́дя!», фсё крича́л де́дю сваиво́. Остр.), поэтому преимущественное большинство примеров с пометой «детское» демонстрирует речь взрослых в разговоре с детьми, в состав которой входят как детские слова (ба́я ‘спать’, гу́ля ‘игрушка’, пе́ка ‘петух’), так и особые слова взрослого дискурса для общения с маленьким ребенком (ба́буньки ‘спать’, ку́шенькать, ня́мкать ‘есть’, пое́стинькать, пое́стушки ‘поесть’, пи́тинькать, пи́тиньки, пи́тьки ‘пить’, насёкать ‘помочиться’ и др.). Такую особенность, свойственную речи «матери, бабушки, старшей сестры, няни, т.е. всех лиц женского пола, ухаживающих за детьми» [Цейтлин 2000: 24], в литературе принято называть «родительским языком», «нянькиным языком», «языком нянь» [Гунько, Киселева 2012]. Как следует из приведенных примеров, лексика так называемого родительского языка, отраженная в словаре, по своей тематике относится к области основных, жизненно важных потребностей ребенка (питание, сон, игра); проявляются также житейские реалии (бу́ка ‘вошь’: Дай гало́фку пъчашу́, а то бу́ки заядя́. Н-Рж.; говни́нка ‘что-н. плохое, дрянное’: У, каку́ гавни́нку ты жуёш зу́пкам, Лёня, не на́да рези́нку жева́ть. Слан.). Выделяемые в психолингвистике особенности дискурса взрослый — ребенок (синтаксические, интонационные, акустические, а также невербальные) на основе словарного источника не могут быть выявлены. Поэтому в работе рассматриваются только лексические средства выражения диалектного родительского языка, ярким признаком которого является преимущественно женский стиль общения с ребенком. Гендерно маркированной специфической чертой диалектной речи признается ее эмоционально-оценочный характер. Так, лексема биби́чка ‘легковой автомобиль’ (Па́па прие́хал дамо́й на биби́чке. Гд.), помимо типичного для детской речи удвоения (ср. би-би, бибика), содержит диминутивный суффикс, передающий «ласковость», характерную для женской диалектной речи. Диминутивность проявляется не только в именной, но и в глагольной лексике, о чем свидетельствуют приведенные примеры. Понятия диминутивности и детсткости, конечно, не тождественны применительно к современной диалектной речи, однако словарный материал выявляет некоторые проблемные зоны. Показательно, что, например, действие со значением ‘принимать пищу, есть’, репрезентированное диминутивными глаголами, оценивается в словаре по-разному. В противоположность ку́шенькать и под. слова е́стинькать, е́стиньки, е́стьки, е́стюшки не имеют пометы «детское». Неоднозначность решения, по-видимому, контекстно обусловлена: не во всех случаях иллюстративный материал бесспорно отражает родительский дискурс (например: Ли́ба ани́ [партизаны] е́сьюшки хо́чят, ли́ба ани́ пи́тьюшки хо́чят, и принашу́ то кро́мачку хле́ба, то ква́су вядро́. Локн.). Между тем цитатный материал содержит также указание и на речь, обращенную к ребенку: Ку́шай, мой ма́ленький, сма́чно бу́дит ма́линькому, и и́ськи ни захо́чит. Тор. Таким образом, приведенный пример показывает, что помета «детское» лексикографически конкурирует с пометой «ласк.» (и, соответственно, знаком астериска), что по сути демонстрирует объективную сложность разграничения этих явлений в определенных фрагментах диалектного лексикона. Понятие «родительский язык» имеет дискурсивный характер, т.к. эта коммуникативная форма функционирует в диалоге с маленьким ребенком. В традиционной культуре в условиях многодетной семьи воспитательные функции ложились не только на мать (которая должна была работать в поле и по хозяйству), но и на старших детей, которые также усваивали речевое поведение матери. Таким образом, родительский язык, сформировавшись в дискурсе взрослый – ребенок, расширил свои функции благодаря «бесконфликтности», неагрессивности, общей манере доброжелательности. Немалую роль играет и тот фактор, что диалектный дискурс, явленный исследователю в результате научного эксперимента (полевого сбора, проходящего в диалоге диалектоносителя с собирателем), направлен на установление успешного речевого контакта. Такая речевая стратегия, направленная на взаимодействие, проявляет себя как конструктивная, что определяет заимствование элементов детской речи в речи взрослых между собой, причем в разных языках [Найдёнова и др. 2018]. Таким образом, несмотря на то, что рассматриваемый корпус слов в диалектном словаре оказался невелик, тем не менее в целом коммуникативные формы взрослого речевого поведения, направленного на ребенка, позволяют выявить некоторые особенности диалектной детской речи, а также охарактеризовать имитационную речь взрослых в общении с ребенком и другими коммуникантами. Литература: 
 1. Гунько Ю. А., Киселева А. Е. Некоторые особенности речевого поведения взрослых в разговоре с детьми младшего школьного возраста // Современные научные исследования и инновации. 2012. № 1. URL: https://web.snauka.ru/issues/2012/01/6223 
 2. Найдёнова М. В., Авилова И. А., Сахарова О. С. К проблеме «детских» заимствований во взрослом дискурсе // Научные ведомости БелГУ. Серия «Гуманитарные науки». 2018. Том 37, № 3. С. 422–428. 
 3. Псковский областной словарь с историческими данными. Вып. 1–28 / под ред. Б. А. Ларина [и др.]. Л./СПб.: ЛГУ/СПбГУ, 1967–2020. (ПОС) 4. Цейтлин С. Н. Язык и ребенок: Лингвистика детской речи. М.: ВЛАДОС, 2000.

К вопросу об отражении мистических представлений носителя диалектов русского языка в его эмотивном и рефлективном лексиконе

В тезисах поднимается вопрос о влиянии, которое мистические представления носителя диалектной речи оказывают на семантику лексических единиц, описывающих процесс ощущения эмоций и размышления. Поскольку сфера внутренних психических процессов человека в представлении носителя традиционного сознания тесно связана со сферой потустороннего, его представления о сфере мистического репрезентируются в семантике эмотивных и рефлективных лексем.

Предприняв попытку описать феномен эмотивного и рефлективного лексикона носителя диалектов, мы пришли к убеждению, что это сложное явление нельзя рассматривать, используя методологический аппарат лишь одной науки. Поскольку лексикон нельзя воспринимать как реалию, не зависящую от экстралингвистических факторов, при анализе речи носителя говора следует учитывать и то, как он воспринимает мир, его мировоззрение и мифологические представления. Только в этом случае представляется возможным провести подробное и достоверное исследование эмотивного и рефлективного лексикона носителей диалектов.
Поскольку большинство диалектоносителей — крестьяне, хранители народной культуры, и оценивают окружающий мир через призму традиционного мистического сознания, некоторые проявления эмоций представляются им опасными с точки зрения вреда, наносимого тёмными силами человеку — субъекту проявления этой эмоции. В частности, слишком сильная печаль по уехавшему или погибшему осуждается как опасная эмоция, позволяющая призвать существо из другого мира, способное причинить вред как самому носителю эмоции, так и всему сообществу, поэтому подобное проявление чувств осуждается. Ярким подтверждением нашего тезиса может служить архаическая история о «подменном муже», место которого занимает нечистый дух, рассказанная жительницей Сорокинского района Тюменской области студентке в 2001 г., уже в XXI в.: 
«Две систры замуш вышли, а их забрали в армию. В одной уже ребенак был, а в одной нет. Ну ани плакали, плакали, приплакали их (здесь и далее курсив мой – М.В.). Ани стали хадить да их как салдаты. Прийдут и за стол садяца и спать с ымя лажаца, ну как сваи мужики. А патом у аднаво, у каторай дифчонка была, упала ложка пад стол. Он палес за лошкай и увидали, што у ево хвост. […] Ну ана видать дагадалась, што нихарашо дела, взила ребенка и ушла. А их эти печки были зделаны, в сиротке котлы вмазывали, грели воду, сутками вада грелась. И ани ф той печке сварили эту бабу. Наутра пришли, а ана в катле лежит. И черес два дня и салдаты пришли, мужики. Плачут вот, приплачут. Нильзя никагда плакать» (Сорокинский р-н, 2001).
Можно сделать вывод, что в диалектном глаголе «плакать» (проявлять сильную печаль по уехавшему или погибшему супругу\близкому родственнику) актуализируются не только семы ‘уместность проявления эмоции вовне’, ‘отрицательно оцениваемое действие’, но и сема ‘опасность’. Все эти компоненты значения слова не определяются вне контекста, в том числе и культурологического, антропологического контекста. В представлении крестьянина «худое событие» всегда связано с определённым сломом пространства (попадание на запретную территорию, в «худое место», в чужой след) или временным «сломом» – особые «дурные», «неудачные» часы или минуты, дни, особые события в жизни человека или социума (война, голод, другие бедствия). Это ощущение «разорванности» привычного мира находят отражение в эмотивной лексике носителя говоров: «кричит лихоманкой» вдова, получившая похоронку на мужа, как кричала бы, повстречав на перекрестке дорог призрачное существо лихоманку (лихорадку) и серьёзно заболев после этой встречи — в её понимании и то, и другое события равно вероятны: «Лихоматно кричяла, рвала на себе волосья, как получила похоронку-ту» [Словарь, 2014, с. 82]. Во фразеологических сочетаниях «лихоматным голосом реветь», «лихоматно (лихоманкой) кричать» проявляются не только компоненты значения ‘чрезмерность эмоциональной реакции’, ‘отсутствие контроля’, но и компонент ‘под влиянием чужой воли’, который можно вычленить только с учётом лингвокультурного аспекта.
Подобные мифологические представления об устройстве мира оказали влияние и на рефлективный лексикон. В представлении носителя диалекта невидимые существа — лихорадки поражают не только душу, но и сознание человека, заставляя его терять память, знать только то, что они позволят — то есть ничего: «Лихорадку он знат, ниче он не знат; когда-то знал, а сейчас старик уже, забыл» [Прокошева, 2002, с.139] «Знать лихорадку» — «не знать ничего», ‘полное отсутствие признака’, и в семантике так же, как и в предыдущем примере, выделяется компонент ‘под влиянием чужой воли’. Он же ярко проявляется в таких фразеологических оборотах, как «лихорадку гнать» («Он вечно лихорадку гонит, боронит не своё, как под язык попало» [Там же. С.80]) или говорить «не своим голосом», «боронить не своё» («Вовсе не своё ты боронишь, не было этого» [Там же. С.28], «несвоичко» («Столь сильно болела – несвоичко говорила иной раз») [Там же. С.82].
Таким образом, можно прийти к выводу, что для семантического анализа лексических единиц эмотивного и рефлективного лексикона носителя традиционного крестьянского мировоззрения, к числу которых можно отнести едва ли не каждого информанта, необходимо учитывать такие экстралингвистические факторы, как особенности народной мифологии, отраженной в языковой картине мира. Поскольку мифологический компонент значения проявляется как в говорах Пермской области (Предуралье), так и в старожильческих говорах Юга Тюменской области (Зауралье), представляется возможным говорить о наличии смысловых универсалий, определенных смыслах, декодируемых носителями благодаря общности мифологем, закрепленных в картине мира носителей обоих диалектов.
1. Прокошева К. Н. Фразеологический словарь пермских говоров. Пермь: ПГУ, 2002. 432 с.
2. Словарь русских старожильческих говоров Юга Тюменской области / под ред. С. М. Беляковой.Тюмень: ТюмГУ, 2014. В 2 Т. Т 1. 400 с.

Ключевые слова: донские диалектные фитонимы; топонимы; антропонимы; имена собственные.

Донские диалектные фитонимы могут быть мотивированы различными группами лексики, как нарицательными именами, так и собственными. Рассмотрение имен собственных, вошедших в состав фитонимов, представляет особый интерес, так как их подбор культуроспецифичен. В лингвистике существует несколько классификаций имен собственных. В донских диалектных фитонимах представлены не все пункты, поэтому выстраивается своя система. Однако сохраняется основное противопоставление по критерию одушевленности / неодушевленности. Среди наименований живых существ и существ, воспринимаемых как живые, выделяются следующие группы. -Антропонимы. Представлены именами обычных людей, сакральных и исторических личностей, например, акулинка ‘коровяк, Verbascum lychnitis’ [БТСДК 2003: 24], богородица ‘небольшое растение, имеющее длинные красные цветы и продолговатые зеленые листья с красным пятном’ [БТСДК 2003: 48], ~Адамова голова ‘вид кактуса’ [БТСДК 2003: 23]. Наиболее полное освещение антропонимического компонента в составе названий растений находим в статье В. Б. Колосовой [Колосова 2009: 263]. В этой группе хуже всего этимологизации поддаются имена собственные: «если фитоним полностью совпадает с именем, то найти мотивацию переноса, как правило, затруднительно. К таким именам-фитонимам относятся, например, авдотка ‘купальница европейская’ Trollius europaeus (бм), акулька ‘шлемник’ Scutellaria hastaefoha L. [Колосова 2008: № 9, с. 264]. -Зоонимы чаще всего представлены прилагательными, образованными от названий животных или птиц. Основой мотивации служит как внешнее сходство, так и легенды, связанные с растением. Например, ~заячий (заячиный) холодок (зонтик, кустик) ‘растение тамарикс многоветвистый Таmаriх ramosissima’ [БТСДК 2003: 186] получил своё название потому, что под этим кустом, по народным представлениям, прячутся от жары зайцы. ДДФ ~лошаково ухо (вухо) ‘лекарственное растение чернокорень Cynoglossum officinale’ [БТСДК 2003: 547]) названо по внешнему сходству. -Мифонимы (имена несуществующих персонажей): Архитон, ~Архитон-царь ‘лекарственное растение’ [БТСДК 2003: 27]). В отличие от первой группы такие персонажи воспринимаются самими носителями говора как сказочные, не существующие в реальности. Наименования неодушевленных предметов представлены, в основном, географическими названиями, обозначением сортов. Можно выделить следующие подгруппы. -Топонимы, гидронимы. В данной группе наблюдаются двусторонние процессы. С одной стороны, названия локусов становятся мотивационной базой для фитонимов, с другой стороны, названия растений также часто служат основой номинации для географических названий. Подробнее об этом — в статье Е. В. Сердюковой [Сердюкова 2021: 149]. Локусы, послужившие мотивационной основой для донских фитонимов, – это в основном региональные местные топонимы, хотя встречаются и названия зарубежных городов, государств. Например, ДДФ ажина ‘ежевика’ стал фитоосновой топонима Ажинов ‘название хутора в Ростовской области’. С другой стороны, ажиновский арбуз ‘наименование сорта арбузов, выращиваемых в хуторе Ажинов’): ажиновский ‘о сорте арбуза’. Ажынафский – темназиленый арбус, крупный, шкорка тонкая, семички серый [БТСДК 2003: 24], адонник ‘растение донник лекарств Melilotus officinalis’. Адонник растеть у Дона, высокай, жолтый цвет, яво мушшыны курють [БТСДК 2003: 24]; гамбург ‘сорт винограда’. Гамбурх – ощинь ретка було, был адин куст, он фкусный [БТСДК 2003: 102]; а также этнонимами от наименований государств, например: белоруска, ‘сорт пшеницы’ Пашаница была биларуска, вусики белаи [БТСДК 2003: 41]. -Астронимы в донских диалектных фитонимах представлены почти исключительно лексемой солнце и производными от неё. Например, подсолник ‘подсолнух’ [БТСДК 2003: 386], подсолнушек ‘диморфотека золотистая, африканские ноготки Dimorphotheca aurantiaca’. Пацолнушык – цвиток такой, растеть точна, как малинький пацолнух [БТСДК 2003: 386], подсолнушки ‘растение астра’ [БТСДК 2003: 386]. - Сортовые названия составляют самую многочисленную подгруппу. Это названия выращиваемых на Дону культур (зерновых, фруктов, овощей). Мотивацией для сортовых обозначений является характеристика наиболее яркого или важного с точки зрения носителя диалекта качества или свойства. Например, белянка ‘кислая мелкая вишня белого цвета’. Бялянки — ета кислыи вышни, с них звар ворють [БТСДК 2003: 42], белокорка ‘сорт пшеницы’. У билакорки корка белая, а кагда ана растеть, то усик у ниё малинький. Хлебушык из билакурки был лутшы фсякава [БТСДК 2003: 40], краснослива ‘сорт слив’. Краснаслива краснаватава цвета, длининькая [БТСДК 2003: 240], белоруска ‘сорт пшеницы’ Пашаница была биларуска, вусики белаи [БТСДК 2003: 41]. Таким образом, исследование донских диалектных наименований растений подтверждает, что в русских донских говорах словообразование находится в рамках славянской традиции, однако отличается своеобразием и оригинальностью, о чем свидетельствует наличие как междиалектных, так и собственно донских наименований растений. 
 Литература: 1. БТСДК — Большой толковый словарь донского казачества. М., Астрель, 2003. 605 с. 2. Сердюкова Е. В. Названия растений как топоосновы в русских донских говорах // Научная мысль Кавказа. 2021. № 3. С. 149–156. 3. Колосова В. Б. Антропонимы в славянской фитонимике // Антропологический форум. 2009. № 9. 263–276.

Метафоризация в профессиональной лексике шахтёров / Metaphorization in the Professional Vocabulary of Miners

В статье рассмотрены особенности фразеологической метафоризации в профессиональной лексике шахтёров. Даны определения самым интересным фразеологизмам, использующимся в речи. Сделан вывод о проявлении в профессиональном языке шахтеров их группового менталитета. /The article examines the features of phraseological metaphorization in the professional vocabulary of miners. Definitions of the most interesting phraseological units used in speech are given. The conclusion is made about the manifestation of their group mentality in the professional language of miners.

Актуальность данной работы определяется необходимостью выявления особенностей профессиональной лексики шахтёров. В силу доминантности данной профессии практически в каждой семье в Донбассе были люди, связанные с шахтным производством. Лексикон шахтеров стал важным фактором формирования лингвокультуры нашего региона, ментальности его жителей. Цель исследования — изучить особенности профессиональной фразеологии языка шахтёров и дать определения самым интересным единицам. Как известно, у каждой профессии свой жаргон, и шахтёры не являются исключением в этом плане. Российские, казахские, белорусские и украинские шахтёры — большинство говорят на русском языке, но порой производственный процесс требует больше выразительности и краткости в изложении [Антипова 2009: 305]. Метафора — это лингвистический феномен, отражающий процесс познания, а метафорические модели, существующие в концептуальной системе человека, представляют собой схемы, формирующие процесс мышления и действия. Дж. Лакофф и М. Джонсон определили метафору как характерную черту человеческого мышления; они писали, что метафора проникла во все сферы человеческой жизни, а также в мышление, деятельность и так далее, потому что человеческая концептуальная система имеет метафорическую природу [Лакофф 1987: 209]. Теория Лакоффа и Джонсона раскрывает моделирующую функцию метафоры, которая означает, что метафора не только формирует представление об объекте, но и предопределяет способ мышления о нем. Особо стоит отметить, что метафорические высказывания из-за их частоты использования стали привычными выражениями и частично утратили свое метафорическое значение. Одним из ведущих способов миромоделирования в профессиональном языке шахтеров является метафоризация. Таким образом, как отмечают А. Н. Баранов и Ю. Н. Караулов, метафорическая модель понимается иначе, чем с позиций когнитивной теории метафоры, поскольку «словоупотребление, принятое в дескрипторной теории метафоры, отражает именно языковой аспект функционирования метафоры» [Баранов 2004: 35]. Метафорические модели должны рассматриваться в дискурсе, в тесной взаимосвязи с условиями их возникновения и функционирования. Они являются неотъемлемой частью профессиональной лексики шахтёров. Проанализировав метафорические модели, мы распределили их на группы, связанные с разными сферами деятельности шахтёра: 1) Метафоры, относящиеся к шахтной электротехнике: «Снять с аварии» — привести состояние электрической схемы аппаратуры в рабочее положение. «Встала на аварию» — блокировка электромеханизма при аварийной ситуации. «Зажать концевой» — выключателем КТВ-2 отключить конвейер. «Отпустить концевой» — поставить выключатель КТВ-2 в положение «включено». «Дёрнуть концевой» — отключить конвейер оттягиванием за аварийный трос. 2) Метафоры, относящиеся к физическому труду: «Дать спину» — техника бурения шпуров при помощи «барана» (подставить спину). «Дать бока» — толкать загон, упираясь в него плечом. «Бить баклуши» — прикреплять баклуши к стойкам в горной выработке. «На четырёх костях» — ползти на четвереньках (способ передвижения). 3) Метафоры, относящиеся к состоянию техники: «Вагон больной» — неисправная вагонетка. 4) Метафоры, относящиеся к работе механизмов: «Дать слабу́ю» — ослабить натянутый канат лебедки, провернув барабан в обратном направлении. «Дать натяжку» — натянуть канат лебёдки. 5) Метафоры, относящиеся к аварийной ситуации: «Страшный суд» — обрушение кровли забоя. «Воздух стоит» — отсутствие проветривания выработки. 6) Метафоры, относящиеся к графику работы: «Длинный выходной» — выходной со второй смены, перед четвёртой. «Дурацкий выходной» — выходной день между третьей и второй сменой. 7) Метафоры, относящиеся к нарушению технологии ведения работ: «Донбасс придавит» — отговорка ленивого шахтёра, устанавливающего стойку кое-как в надежде, что кровля сама разопрёт её. Таким образом, метафора становится инструментом, посредством которого интерпретируется действительность, когда на уровне мышления, соответствующего понятийного содержания осуществляется оперирование мыслительными аналогами объектов. Количество фразеологизированных понятий не ограничивается только вышеупомянутыми, их значительно больше. Каждый термин представляет собой конкретную должность рабочего, оборудование, инструменты, детали оборудования, различные конструкции. В заключение стоит отметить, что в ходе работы была достигнута главная цель исследования — изучены особенности фразеологической метафоризации в профессиональной лексике шахтёров. Даны определения самым интересным фразеологизмам, использующимся в речи. Шахтёры активно пользуются профессиональным сленгом как средством общения. Для представителей данной профессии сленг — это чёткость и ясность изложения, не требующая дополнительного объяснения. Профессиональная лексика шахтёров — это устойчивое и активно развивающееся языковое явление. 
1. Антипова А. Такого шахтёрского жаргона больше нигде нет [Электронный ресурс] // Голос Украины. 2009. № 129 (4629) – Режим доступа: http:// www.golos.com.ua/Article.aspx?id=139165. 
2. Баранов А. Н. Метафорические модели как дискурсивные практики // Изв. Рос. АН. Сер. лит. и яз, 2004.Т. 63. № 1. С. 33–43. 
3. Брокгауз Ф. А., Ефрон И. А. Энциклопедический словарь. Современная версия. М.: ЭКСМО, 2002. С. 667.
 4. Лакофф Дж. Метафоры, которыми мы живем / Дж. Лакофф, М. Джонсон // Язык и моделирование социального взаимодействия. М., Прогресс, 1987. С. 396.

Исследование базируется на материалах, собранных в ходе диалектологических экспедиций в левобережные районы Ульяновской области. Поскольку диалектный дискурс не предполагает той стилистической дифференциации, которая характерна для литературного языка, возникает вопрос о специфике отражения функциональных особенностей диалектных лексем в словаре. Как правило, исследователи выделяют в качестве семантических оснований экспрессивности интенсивность действия или признака, эмотивность или эмотивную оценку и образность. Н. А. Лукьянова связывает интенсивность не с любой количественной квалификацией предмета, явления, а только с такой, которая демонстрирует отклонение от «нормальной меры», и вследствие этого воспринимается нашим сознанием, в соответствии с определенными культурными установками говорящих, иначе, чем обычный, соответствующий некоторой социальной норме, или мере, предмет, явление [Лукьянова 2015, с. 190]. Экспрессивные лексические единицы актуализируют не усиление или ослабление некоторого явления, а представление говорящих о мере явления. Экспрессивность тесно связана с эмоциональностью и оценочностью, т. к. помимо основного значения действия, признака, предмета экспрессивная лексическая единица содержит семы эмоциональной субъективной оценки. Экспрессивные лексические единицы стилистически маркированы, данное свойство детерминировано их семантикой. Преимущественной сферой употребления стилистически сниженных экспрессивов являются в первую очередь разговорные дискурсы. В говорах экспрессивные лексические единицы играют весьма значимую роль, т. к. используются для выполнения важной для диалектной речи прагматической функции, т. е. для реализации намерения воздействия на адресата. Целью эмоционально-оценочного воздействия являются аксиологические установки адресата, при этом говорящий может высказывать оценку непосредственно по отношению к адресату или к третьему лицу, репрезентируя свою аксиологическую установку и предостерегая адресата от опасности оказаться объектом общественного осуждения. Укажем, что фиксация такого рода лексики связана с определёнными сложностями в силу наличия у неё бранных, уничижительных, пренебрежительных или ласкательных коннотаций. Диалектоносители осознают особую маркированность подобных слов, считают, что они уместны только в среде «своих»: родственников, друзей [Урманчеева 2003, с. 5]. В то же время именно этот пласт лексики содержит имплицитную и эксплицитную информацию об аксиологических ориентирах данного субэтноса. Е. В. Иванцова считает важным и приемлемым в сборе фактического материала «прием "сосуществования", "включенности" в коллектив носителей любой разновидности языка с установлением психологических контактов и долговременности наблюдения» [Иванцова 2002, с. 21]. Экспрессивная лексика участвует в создании общей ценностной картины мира русского человека. Особый интерес представляет изучение когнитивного механизма создания экспрессивности как одного из путей формирования языковой картины мира в системе данной группы говоров. Экспрессивным лексическим единицам разговорных дискурсов свойственна широкая синонимия. В материалах словаря говоров Симбирского Заволжья наиболее значимый пласт экспрессивной лексики можно обнаружить среди глаголов, при этом большая часть глагольных экспрессивов семантически соотносится с небольшим числом понятий, образуя синонимические ряды: ʻбесцельно передвигатьсяʼ — блукать, шлёндать, лындать, лыскать, шаманяться, швыряться, гасать, ср. также фразеологизм полава носит; ʻиспачкать (испачкаться)ʼ — заварзать (заварзаться), изварзать (изварзаться), загваздать (загваздаться), ляскать, нагваздать, учупахаться; ʻпить, выпитьʼ – выхлюпать, выглохтать, глохтать, глыкнуть, набуздыкаться, надудониться; ʻразговариватьʼ — балясничать, жувекать, калякать, лялякать и т. д. Большая часть экспрессивных существительных связана с характеристикой человека по внешним признакам (ʻвысокий человекʼ — варлаган, вёха, долготьё; ʻневысокая женщинаʼ – пендюрка, летушка; ʻхудая женщинаʼ – лещотка, синтюшка, кошачья потягота) или по особенностям поведения (ʻнеаккуратный, неряшливый человекʼ — халатница, чучундра, чувырла, шобонка, расшамаха; ʻпьяницаʼ — зюзя, латрыжник, запиток, пропиток). Экспрессивные существительные активно используются и для номинации частей тела, в первую очередь, частей лица, рук, ног: ʻрот, губыʼ — сусалы, брылы, хабальник, хайло; ʻглазаʼ — лупозены, бельмы, буркалы, зенки; ʻрукиʼ — краги, цапы, клипсы; ʻногиʼ — лытки, швырлапы и т. д. Как отмечают исследователи, диалектные экспрессивные лексические единицы подчиняются тенденции к «экспансии» — расширению территории употребления, что проявляется в их интердиалектном характере. В лексических материалах по Симбирскому Заволжью зафиксирована экспрессивная лексика и других частей речи, в частности, прилагательные с семой интенсивности признака: чумурудный ʻненормальный, со странностямиʼ, схолядный ʻочень худойʼ, большекромый ʻненасытныйʼ и др., наречия со значением ʻбыстроʼ — шементом, шибко, междометие аба, обозначающее эмоцию удивления, обеспокоенности или расстройства. Состав и специфика экспрессивных лексем в материалах по Симбирскому Заволжью отражают культурные стереотипы данного субэтноса, которые, в свою очередь, являются частью общерусских стереотипных представлений об уважительном отношении к труду, созиданию, хозяйственности, скромному поведению. Литература 
 Лукьянова Н. А. Экспрессивная лексика разговорного употребления в семантическом аспекте // Вестн. Новосиб. гос. ун-та. Серия: История, филология. 2015. Т. 14, вып. 9: Филология. С. 183–201. 
 Урманчеева И. С. Экспрессивы со значением лица в говорах Вологодской области. Вологда, 2003. 95 с. Иванцова Е. В. Феномен диалектной языковой личности: автореферат дисс. … доктора филологических наук. Томск: Изд-во Томского ун-та, 2002. 21 с.

Двойная префиксация известна как русскому литературному языку и русским говорам, так и другим славянским языкам [Ройзензон 1970]. В диалектах явление представлено гораздо шире, что отмечали многие исследователи [Закревская 2014 и др.]. В псковских говорах есть как общерусские образования, так и диалектные. На букву П это преимущественно глаголы — с приставками подвы- (подвы́есть), поддо- (поддожида́ть), подз- (подзлести́ться), подза- (подзасну́ть), подна- (поднавыре́ть), подоб- (подобу́ть), подот- (подотойти́), подпо- (подпойти́), подпри- (подпривы́кнуть), подраз- (подразви́ться), подс- (подспря́тать), поду- (подубра́ться), подз- (позвини́ться), поза- (позаболе́ть), поиз- (поизба́ловать), пона- (понабе́чь), понад- (понадби́ть), поо- (пообежа́ть), пооб- (пообто́ркать), поот- (поотве́дать), попере- (поперейти́), попо- (попове́дать), попод- (поподчиня́ться), попри- (поприбра́ть), попро- (попрове́дать), пораз- (поразви́ть), пос- (посже́чь), поу- (поуложи́ть). Но есть и наречия (позавре́менно, поизво́ль, понаси́льну, поотдалённости, поо́даль, попереме́жку, поподря́д, попроме́ж, посза́ди, поура́нней), предикатив (понахо́же), а иногда и существительные (позажи́ток, позапо́лька, поподзо́рник, поскра́ек), и прилагательные (позажи́точный). Отмечены двойные предлоги (по-за, по-на, по-под, по-про́ме́ж, под-за). Встретилась и тройная префиксация: поприобча́хнуть ‘слегка обсохнуть, стать менее грязным’, поразнайти́ ‘разыскать’, позадо́светлу ‘до наступления темноты, пока светло’, позаразъе́хаться. Анализ материала показывает, что комбинации приставок с начальными по- и под- различны. Многие лексемы, начинающиеся с под-, образовались путем вторичной префиксации, поскольку в псковских говорах существуют лексемы только с одним — вторым — префиксом и мотивирующие слова с двумя приставками (подвы́пить ‘выпить немного’, подзабели́ть ‘добавить сметаны или молока’, поднавяза́ться ‘настойчиво пристать к кому-н., добиваясь желаемого’). Из 9 значений приставки под-, описанных в Грамматике-80 [РГ1980: 365], в Псковском словаре встретились 5, причем 3 из них (‘приблизить(ся)’, ‘совершить дополнительно’ и ‘тайно, скрытно совершить действие’) представлены единичными примерами, а доминируют значения ‘совершить с незначительной интенсивностью’ (74 лексемы) и ‘довести до результата действие, названное мотивирующим глаголом’ (97 лексем). При этом последнее, самое частотное значение в псковских материалах существенно отличается от общерусского, поскольку приставка под- всегда присоединяется к префиксальным глаголам — глаголам совершенного вида! — и получается, что в этом значении под- вроде бы лишнее, асемантичное, поскольку добавляется к результативным глаголам (подрассказа́ть ‘рассказать’, поднату́чить ‘покрыть, заволочь тучами небо’, поднару́шить ‘изменить в худшую сторону, испортить’) — либо всю эту большую группу слов следует рассматривать как результат одновременного присоединения двух приставок. Приставка по- в двупрефиксальных псковских лексемах реализует все 5 своих значений, описанных в Грамматике [РГ1980: 364]: 1 ‘действие, совершаемое постепенно’ (поизлома́ться, понабра́ть), 2 ‘действие, распространенное на все или многие объекты или совершенное всеми или многими субъектами’ (позавле́чь, понаби́ться), 3 ‘действие, названное мотивирующим глаголом, совершить в течение некоторого времени’ (позаграбля́ть, понаблюда́ть), 4 ‘начать действие, названное мотивирующим глаголом’ (позаболе́ть, позагреме́ть) – наименее распространенное значение, наконец, самое частотное – 5 ‘довести до результата действие, названное мотивирующим глаголом’ (позасну́ть, поизвини́ться). При этом, выражая 4 и 5 значения, приставка либо синонимична следующим, либо асемантична. Одновременность присоединения префиксов, кажется, видна в некоторых сущ. (позапо́лька ‘тропинка’), мест. (позато́т), наречиях (позапо́тью ‘под кожу, неглубоко’, позавре́менно ‘заранее’, позавчера́, позавчера́сь ‘накануне вчерашнего дня’, позале́тось ‘в позапрошлом году’) и прил. позавчера́шний — однако в 11 выпуске Словаря для ряда этих лексем есть производящие — наречия завре́ме́нно, завчера́, завчера́сь, зале́тось и прил. завчера́шний, синонимичные представленным на по-. В других наречиях и прил. начальный префикс явно вторичен (позавя́з ‘в полном объеме матерчатой тары, с завязкой’, позавя́лый ‘несвежий’, позагла́зно, позагла́зу, позалётный, позао́чно, позапрошлый, позара́з, позара́не, позара́ньше), как и в сущ. позапе́чек, позати́шечек, позаше́йник — поскольку для всех этих слов есть их производящие без по-, синонимичные лексемам с двумя приставками. В этот ряд, по всей вероятности, вписываются и глаголы позара́нить и позара́ниться ‘сделать что-н. раньше обычного времени’, образованные от наречия. Вместе с тем вопрос о последовательном или одновременном присоединении приставок в говорах требует внимательного рассмотрения в каждом конкретном случае, поскольку морфемы многозначны и могут при внешнем тождестве формировать разные словообразовательные типы. Литература: 
 1. Закревская В. А. Многоприставочные глаголы в архангельских говорах // Грамматические категории современного русского языка (функциональный и прагматический аспекты). М., 2014. С. 204-208. 
 2. Ройзензон Л. И. Славянская глагольная полипрефиксация. Самарканд, 1970. 
 3. Русская грамматика. В 2-х томах. Том 1. М., 1980. С. 364-366.

Повтор как основа синтеза целого: взаимодействие уровней в стихотворном тексте / Repetition as the basis for the synthesis of the whole: interaction of levels in a poetic text

Цель доклада — показать на конкретных примерах, что любые преобразования языковых единиц, обусловленные структурой поэтического текста, имеют комплексную природу за счет повтора и взаимодействия разных уровней художественного текста.

Известно, что в любом тексте образование целостного смысла высказывания связано с «принципом композиционности», который ввел Готлоб Фреге. Под композиционностью (compositionality) понимается принцип, согласно которому значение сложного выражения это — функция значений (семантических значений) входящих выражений и их синтаксической структуры (принцип Фреге). Е.В. Падучева (1999), изучая данное явление, пишет, что «принцип композиционности понимается как установка на наличие общих правил семантического взаимодействия значений слов, граммем, синтаксических конструкций, линейно-акцентной структуры и проч. в составе высказывания». Однако исследовательница прежде всего изучает действие данного принципа в рамках одного предложения, и согласно ее «представлениям о языке, значение предложения есть композиционная функция значения составляющих его частей и их синтаксического расположения в предложении» (там же). Другие ученые, например, В.З. Демьянков распространяют действие этого принципа и на единицы выше уровня предложения: «принцип композиционности является ведущим в теории интерпретации: значения составных выражений определяются значениями их частей в данной конфигурации, т.е. на основании синтаксического правила, соединяющего части в целое» (Демьянков 1995). И в целом, современная лингвистика стремится распространить «принцип композиционности» Г. Фреге на область речевого взаимодействия; то есть установить такие структуры и правила их преобразования, которые позволили бы, исходя из интерпретации составных частей, получить — «композиционным путем» — интерпретацию целого (Harnish 1979). Это, суммирует Демьянков (1995), «позволяет включить в компетенцию истинностной семантики единицы более крупные, чем элементарное предложение». Однако даже анализ нехудожественных высказываний показывает, что смысл целого никогда не сводится к простой сумме его частей за счет взаимопроникновения значений и их преобразований в составе целого. Этот главный вывод наиболее очевиден для стихотворного текста, который, по замечанию Б.В. Томашевского (1929) отличается от прозаического тем, что он представляет собой «речь двух измерений»: «...если проза протекает линейно, то стих есть речь двух измерений». Такое понимание позволяет выделить две координаты развертывания стиха: горизонтальную и вертикальную, и рассматривать стих (организованный в строфы), как систему со сложной зависимостью горизонтальных и вертикальных рядов. Функциональная же роль ритма в стихе при этом не сводится лишь к созданию «тесноты и единства» (Тынянов 1965) горизонтальных стиховых рядов, но и детерминируется обязательной соотнесенностью этих стиховых единств по вертикали. С этой точки зрения можно говорить не только о двойной сегментации стиха (синтаксической и метрической, разбивающей текст на строки) и, соответственно, не только о его «двух измерениях», но и о порождении структуры, создающей особые условия для сопоставления, противопоставления и взаимопроникновения смыслов, или, как считает С.Т.Золян (1986), можно говорить об «одновременной актуализации нескольких смысловых структур, взаимодействующих друг с другом». «Каждая смысловая единица, — пишет далее ученый, — будь то слово, словосочетание, предложение или текст в целом — существует как бы в нескольких пересекающихся семантических плоскостях, но при этом (что и обеспечивает возможность осмысления поэзии) все семантические конфигурации взаимосвязаны и взаимовыводимы» (там же). Таким образом, метрико-композиционная упорядоченность выступает, по его мнению, «как дополнительная по отношению к языковой форма выражения и структурирования поэтического смысла» (там же). Следовательно, особенность поэтического языка состоит в том, что в нем смысловое приращение затрагивает любые языковые структуры (фонетические, словообразовательные, лексические, грамматические, ритмические), которые служат как бы материалом для вновь порождаемых эстетических языковых объектов. Анализ поэтического языка подтверждает особую значимость уровня целостного текста, на котором собственно и происходит взаимодействие всех уровней, формирующее особую текстовую категорию — связность, реализующуюся как в локальном, так и глобальном контексте. В составе единой целостной структуры поэтического текста все его элементы оказываются связанными сложной системой внутренних соотношений, повторов, параллелизмов, противопоставлений, необычных в естественной языковой конструкции. Наша цель — показать на конкретных примерах, что любые преобразования языковых единиц, обусловленные структурой поэтического текста, имеют комплексную природу за счет повтора и взаимодействия разных уровней художественного текста. Мы покажем, что поэтическая звуковая материя не имеет однозначной привязки к какому-либо одному значению и уровню языка. В этом случае повтор размывает границы языковых форм и уровней, выявляя в целом тексте единую лейтмотивную тональность. При этом надо помнить, что «каждый компонент, так или иначе, прямо либо в силу ассоциативных сопряжении попавший в орбиту смыслообразуюшей работы мысли, не остается равным самому себе» (Гаспаров Б. 1996).

Тенденции развития компаративных конструкций в современной русской прозе (в соавторстве с Н.А. Николиной)

Ключевые слова: метафора; сравнение; компаративная конструкция; современная проза.

Компаративные конструкции, которые представляют собой метафоры и сравнения разных типов, характеризуются в современной русской прозе высокой степенью динамичности. Их употребление основано на «сложном переплетении устойчивого и изменчивого, старого и вновь возникшего» [Кожевникова 1995: 6]. Изменениям по сравнению с предшествующим периодом развития литературы в современной прозе подвергаются все элементы компаративных конструкций: и образы сравнения, и предметы сравнения, и основания сравнения. Материалом для анализа в данной работе служат произведения Е. Водолазкина, А. Иличевского, А. Иванова, А. Матвеевой, О. Славниковой, М. Степновой, Д. Рубиной и других современных прозаиков; привлекаются и контексты, извлеченные из Национального корпуса русского языка [НКРЯ]. В современной русской прозе наиболее распространены следующие семантические классы компаративных конструкций: антропоморфные, зооморфные, предметные, в том числе кулинарные, значительно реже встречаются фитоморфные метафоры и сравнения, а также компаративные тропы с образами сравнения семантических классов «Огонь», «Свет», «Атмосферные явления». Во всех семантических классах образов сравнения появляются новые элементы, не использовавшиеся в предшествующие периоды развития русской литературы. Прежде всего надо отметить названия новых реалий, появившихся сравнительно недавно, например: «Жизнь измельчает человека, как кухонный комбайну» (Е. Водолазкин. Оправдание Острова), «П. Н. вбегал на кухню, за ним шагала Ека с невообразимой прической. Волосы у нее были – будто опарыши. Или переваренные макароны. — Что это за доширак? — шепнула Геня Гималаева в смуглое ухо Ирак» (А. Матвеева. Есть!). В современной литературе возникает новый класс образов сравнения компаративных конструкций, связанный с компьютерными технологиями, например: «Мне казалось, что в голове, как в компьютере, что-то попискивает и движется: разнородные данные должны были в итоге свестись к одному знаменателю и выразиться некоторой денежной суммой» (А. Волос. Недвижимость), «Мужик задумался. Или просто перегрелся процессор. Все-таки, второй подряд вопрос за минуту» (Слава Сэ. Ева). Наряду с названиями новых реалий в качестве образов сравнения в современной прозе шире, чем раньше, употребляются научные термины из разных областей науки, в том числе не использовавшиеся ранее. Это, например, термины из области физики: «Мораль рождается, когда один человек ставит себя в зависимость от существования другого, подобно тому как элементарные частицы связывают свои волновые функции, подчиняясь неизбежности закона природы. <…> Мир без морали — это мир корпускул, которым безразличны другие частицы-личности, они лишь сталкиваются между собой, в то время как моральный мир связывает личности в общую волновую функцию» (А. Иличевский. Чертеж Ньютона), энтомологии: «А потом Линдт наконец завис на несколько минут над какой-то неслыханной формулой, больше похожей на сложное насекомое, ощетинившееся десятком хищных педипальп и хелицер» (М. Степнова. Женщины Лазаря). Что касается предметов сравнения компаративных тропов, то в современной прозе расширяется охват различными образами сравнения изображаемых объектов. Например, если традиционно с насекомыми сравниваются такие предметы, как летательные аппараты, изделия из бумаги, ткани, то в современном тексте появляется образная параллель «нож — насекомое»: «кухонный нож, который он сжимал в руке, большой нож, которым баба Сватья скребла полы и столы, нож с зазубренным лезвием, огромный и ржавый, похожий на какое-то омерзительное насекомое» (Ю. Буйда. Стален). Для современной литературы характерно такое явление, как нахождение автором нового основания сравнения у традиционного устойчивого образного соответствия. Например, слово червь, как указано в словаре «Русское культурное пространство» [Брилева, Вольская, Гудков и др. 2004], используется «для характеристики жалкого, ничтожного и/или интеллектуально и духовно убогого человека». Е. Водолазкин наделяет персонажа, уподобляемого червю, несколько другими свойствами: «Можно было бы сказать, что Зарецкий одинок, если бы это слово передавало происходящее с нашим соседом. Одинок ли в стволе древесный червь? А ведь было в нем что-то от червя. Гибкость, мягкость. Способность принимать температуру окружающей среды» (Е. Водолазкин. Авиатор). Одна из тенденций развития компаративных тропов в текстах современной прозы — конкретизация образа при помощи определений или придаточных предложений, например: «голодные мыльные сумерки с негаснувшей рекой, блестевшей, будто нож с остатками масла, с мягкими сдобными крошками» (О. Славникова. 2017); в результате выделяемый образ детализируется, уточняется, приобретает многоаспектность. Другой значимой тенденцией использования компаративных конструкций в современной прозе является регулярное снижение образа. Оно выражается в употреблении жаргонной, арготической, просторечной лексики. Кроме того, снижение образа может быть основано на употреблении средств выражения иронической экспрессии. Это особенно характерно для метафор и сравнений, включающих прецедентные имена, ср. «Любка, у которой деньги отродясь не водились, лишь недоуменно пожала плечами, с загадочной улыбкой поистаскавшейся Джоконды потерла большой палец об указательный» (Н. Дежнев. Год бродячей собаки). Таким образом, для современной русской прозы характерно последовательное обновление всех элементов компаративных конструкций — образов сравнения, предметов сравнения и оснований сравнения. Этот процесс сопровождается частой конкретизацией образов сравнения, одновременно наблюдается тенденция к их снижению. Литература 
 Брилева И. С., Вольская Н. П., Гудков Д. Б., Захаренко И. В., Красных В. В. Русское культурное пространство. Лингвокультурологический словарь. Выпуск 1. Москва: Гнозис, 2004. 
 Кожевникова Н.А. Эволюция тропов // Очерки истории языка русской поэзии ХХ века. М.: Наука, 1995. С. 6–79. 
 Исследование выполнено за счет гранта РНФ, проект № 23-28-00060.

Авторская лексикография; этическая концепция; лексико-семантические группы «хороший»

Без публикации

В докладе планируется выстроить этическую концепцию, явленную в поэтическом сознании начала ХХ в. Художественное поэтическое произведение не может рассматриваться как нравоучительное пособие. Глубокая и тонкая работа с сознанием читателя и слушателя художественного произведения происходит незаметно, исподволь. Объектом исследования станут словарные статьи Словаря языка русской поэзии начала ХХ в., которые включают в себя стихотворные строки из источников Словаря — произведений десяти выдающихся поэтов Серебряного века: И. Анненского, А. Ахматовой, А. Блока, С. Есенина, М. Кузмина, О. Мандельштама, В. Маяковского, Б. Пастернака, В. Хлебникова, М. Цветаевой. В статьях эти строки хронологически упорядочены; они дают возможность судить и о ритмике окружения заглавного слова, и о «приращениях смысла» в нем самом, и об истории слова в поэтическом языке эпохи. Все строки-контексты сопровождаются шифрами; в условной статье соответственно: Анн909, Ахм912, АБ914, Ес915, Куз916, ОМ918, М920, П921, Хл921, Цв935. Словарь демонстрирует разнообразие и выразительность языка поэзии и «художественную память» его слов. Материалы Словаря языка русской поэзии начала ХХ в. говорят об этической установке на «хорошее» художников слова (более тысячи контекстов со словами лексико-семантического поля «хорошо» - хорошо, хорош, хороший, хорошава, хорошеть, хорошеука и др. [Словарь 2022], и не более 150 контекстов поля «плохо»: плох, плохой и др. [Словарь 2015]). В задачи исследования входит анализ контекстов с точки зрения описания объектов оценки, анализа синтаксических особенностей поэтических контекстов десяти авторов начала ХХ в. Мы сможем проиллюстрировать этические ценности человека на примере поэтических произведений. Важно будет отметить, какие объекты наделяются характеристиками — плохой или хороший: Плохо решает задачи Выпитый ветром умок. Ес918; Если ж с часами плохо, / мала календарная мера, / мы говорим – «эпоха»,/ мы говорим - / «Эра» М924. Плохо человеку, / когда он один М924; Наш мир, поверь, не так уж плох, Создав тебя, создав меня! Хл911-13; Плохо сильным и богатым, Тяжко барскому плечу Цв917. Я в мир вхожу — и люди хороши ОМ935. Предварительно можно сделать вывод, что поэтическое сознание начала ХХ века опирается на гуманистические принципы добра и справедливости, что выражается в выборе объектов оценки как хорошие или плохие.
1. Словарь языка русской поэзии XX века. Том VI: Пе — Радость / Сост.: Григорьев В.П., Шестакова Л.Л. (отв. ред.), Кулева А.С. (ред.), Колодяжная Л.И., Гик А.В., Фатеева Н.А. М.: Языки славянской культуры, 2015. — 968 с. (Studia philologica). 
2. Словарь языка русской поэзии XX века. Том IX. Книга 2: Уж — Цезарь / Сост.: Л. Л. Шестакова (отв. ред.), А. С. Кулева.

Cтрофика; лексико-семантическое поле; жанровая стилизация; Данте; Цветаева; метафизическая поэзия.

В докладе рассматриваются следующие аспекты:
 1. Внутренний и внешний контексты создания стихотворения. Первым шагом в этом пути является попытка определить круг поэтов, с творчеством которых молодой Бродский был знаком к январю 1964 г., и чье творчество могло оказать влияние на непосредственное создание оды. Из воспоминаний современников и самого поэта этот круг определен главными именами — Данте, Дж. Донн, О. Мандельштам, М. Цветаева. Безусловно, в этот же период была прочитана Библия, которую Бродский читал одновременно с "Божественной комедией". 2. Строфика. Бродский рассматривает выбор строфы как решение первостепенного значения, особенно при работе над "большими" произведениями, где он часто использует необычную, а то и уникальную строфу. И здесь поэт ввел редкую строфу, вернее реплику на классический образец: гекзаметр, но «расшатанный» стяжением безударных слогов, влекущий за собой аллюзии к русской чаще переводной литературе XVIII в., античным переводам. Такой вот дактило-хореический гекзаметр (чем-то напоминающий Тредиаковского), который сыграл важную роль в истории русского стиха. Эта строфа соответствует и «выбранному», вернее «проживаемому» поэтом сюжету стихотворения — утрате и поиску возлюбленной.
3. Лексико-семантическое поле стихотворения относит его к «метафизической поэзии». Поиск, осуществляемый лирическим героем, превращается в молитву Богу. В «Прощальной оде» рекордное количество обращений к Богу. На возможную стилизацию жанра молитвы указывают также использование устаревшей формы звательного падежа, фатических императивов в форме 2-го лица единственного числа, экспрессивный синтаксис, повтор религиозных лексем. Отметим, что в текстах И. Бродского религиозное значение приобретают некоторые лексемы, не являющиеся религиозными в современном русском литературном языке, такие как небо, звезда, вечность, бессмертие, благодать, свет, слава, хлеб, спасение, смирение, любовь, пустыня, труба, страсть и другие лексемы. Некоторые конструкции являются почти дословными цитатами литургических текстов. Кроме названного, в плане содержания следует отметить присутствие коммуникативной стратегии «общение с Богом», основной для религиозного дискурса. Необходимо отметить, что представленные конструкции характерны для стихотворений И. Бродского, являются фактически непосредственным обращением поэта к Богу, стилизованным под молитвенный жанр. 
4. Архитекстуальный прием включения элементов чина отпевания умерших через заимствование лексических конструкций из упомянутого богослужебного текста. Трудно сказать, является ли эта аллюзия интуитивной и несознаваемой автором. В стихотворении И. Бродского мы можем отметить те же интенции: глубокое осознание человеческой греховности: «грешен – молить не смею»; временности своего существования: «кто я? – пришел – исчезну… Странник я в этом мире»; опять же обращения к Богу: «Боже, зачем молчишь? Грешен – молить не смею…»; просьбы о Его помощи и защите: «не оставляй меня! Странник я в этом мире. / Дай мне в могилу пасть, а не сорваться в бездну». Само возникновение «Прощальной оды», это также мнение А. Ранчина, было реакцией на разрыв отношений с Мариной Басмановой, уход возлюбленной, т.е. смерть любви. Возможно, в этом обстоятельстве следует видеть метафизическую причину обращения поэта именно к такому богослужебному тексту как чин отпевания усопших.
5. Лексико-семантический состав «Прощальной оды» также сообщается с творчеством великих предшественников. В докладе мы акцентируем внимание на связь ЛСП стихотворения с творчеством Данте и Цветаевой. Стихотворение включает так свойственные цветаевскому поэтическому языку оксюморонные или индивидуально-авторские конструкции, а также фольклорные мотивы. К Данте нас обращают несколько интерпретированных цитат и аллюзий из его творений («Новая жизнь» и «Божественная комедия»). Цитаты поддерживаются топонимикой стихотворения, образами сумрачного леса, птиц, летейского потока. 
6. Во всех случаях поэт пользуется инструментами, но создает новое пространство, новый миф (пустой ад, пространство с отсутствующими границами, не обретённая возлюбленная), свою сугубую молитву о спасении и бессмертии.
1. Арутюнова, Н. Д. Метафора и дискурс // Теория метафоры. - М., 1990. [Электронный ресурс]. URL: http://www.philology.ru/linguistics1/arutyunova-90.htm 
2. Арутюнова, Н. Д. Теория метафоры: Сборник: Пер. с анг., фр., нем., исп., польск. яз. / Вступ. ст. и сост. Н. Д. Арутюновой; Общ. ред. Н. Д. Арутюновой и М. А. Журинской. М.: Прогресс, 1990. – 512 с.
3. Ахапкин, Денис. «Прощальная ода»: у истоков жанра «больших стихотворений». [Электронный ресурс].
4. Баландина, И. А. Орнитологические образы Иосифа Бродского. Уральский филологический вестник № 1. 2021. [Электронный ресурс]. URL: https://cyberleninka.ru/article/n/ornitologicheskie-obrazy-iosifa-brodskogo 2. 5.Башляр, Г. Избранное: поэтика пространства/ Пер. с франц. – М., 2004. [Электронный ресурс]. URL: http://yanko.lib.ru/books/philosoph/bachelard--poetika_prostranstva-2004-8l.pdf 
6. Бродский, И. Сочинения Иосифа Бродского. Том I. СПб.: Пушкинский фонд, 2001. – 656 с. Вступительная статья Л. Лосева. 7. Бродский, И. Книга интервью. М., 2008. – 448 с. 
5. Бродский, Иосиф. Собрание сочинений в 2-х томах. СПБ., 2012.

Картина или картинка? (к проблеме варьирования компонентов устойчивого сравнения) Картина or картинка? (to the problem of varying the components of a stable comparison)

Уменьшительно-ласкательная форма (деминутив) в структуре устойчивого сравнения (далее УС) реализуется в двух основных статусах. 1. Деминутив — единственно возможная форма слова, выражающего компонент В (образ сравнения): как (словно, точно) зверёк (‘Дикий, диковатый, настороженный, робкий, недоверчивый. О ребёнке, подростке, девушке’)[1]; как (словно, точно) картинка (‘1.1. Красивый(ая); красиво, нарядно одетый(ая). 1.2. Красивый. О животном или предмете’). 2. Уменьшительно-ласкательная форма может быть формально-грамматическим или лексическим вариантом компонента В, который в словаре помещается в круглых либо в квадратных скобках, следом за основной формой сравнения: как (словно, точно) коза (козочка) (Лазить, прыгать, скакать. Быть непоседливой, легко, проворно ходить, бегать; резвиться. О девочке, девушке); как (словно, точно) на картинке [картине] (Красивый, нарядный кто-л., что-л.; красиво, нарядно). Мы считаем, что именно в составе фразеологизмов и устойчивых сравнений наиболее полно проявляется двойная природа деминутивов, их способность выполнять «количественно-уменьшительную» и «эмоционально-оценочную» функции. Эта способность закреплена в этом случае общенародной воспроизводимостью, она как бы «законсервирована» в национально своеобразных, общеизвестных образах, культурно значимых для всего языкового коллектива. Уменьшительно-ласкательные формы способствуют интенсификации признака, выраженного образной компаративной структурой, являются одним из важных факторов её экпрессивности[2]. Однако в некоторых случаях наблюдения над закономерностями функционирования двух лексических вариантов заставляют задуматься о более существенном влиянии такого варьирования на значение УС. Так, лексический вариант как на картинке чаще характеризует внешний вид человека: Все одесские квасники были нарядные и красивые, как на картинке. А этот в особенности. (В.Катаев). Молодой хозяин, красивый, как на картинке, с узким бронзовым лицом <…> встречает нас неприветливо. (А. Г. Писемский). Тёмный фон сзади неё мягко и рельефно, как на картинке, выделял нарядную весёлую белую шляпку. (А. Куприн). Форма деминутива часто используется при описании частей тела человека (животного), деталей портрета: Однажды утром подлетел к школе вороной рысак с вытянутой атласной шеей, как на картинке. (Ф.В.Гладков); Большие глаза и длинные ресницы, как на картинке. (Н.Амосов). Именно эта форма оказывается предпочтительной при описании построек, отдельных предметов на местности — мостов, деревьев, зданий и их деталей, судов на реке и проч.: Однажды мы посетили расположенную близ Якутска богатую русскую деревню с солидными избами, украшенными московской деревянной, как на картинках, резьбой, — то было селение скопцов. (А. А. Игнатьев); Сегодня первый осенний золотой день. Высокое небо, прозрачный воздух. Церковки на том берегу реки как на картинке. (И.С.Соколов-Микитов). Вариант как на картине используется гораздо реже. Обычно так характеризуется панорамный вид, к примеру, пейзаж, воспринимаемый зрителем как нечто цельное, единое в своих подробностях: Стояла прекрасная июльская погода, мягкая и нежаркая. Всё вокруг было, как на картине. (Э. Казакевич); После долгого созерцания деревни поражал снежно-серый простор, по-зимнему синеющие дали казались неоглядными, красивыми, как на картине. (И. Бунин. Деревня); Почудились на этом мне возу, / Сидящие рядком, как на картине, Столичный франт со стёклышком в глазу / И барыня в широком кринолине!.. (Н. А. Некрасов). Итак, вариант с деминутивом характеризует отдельные предметы, а также человека, части его тела и другие детали внешнего вида; другой, непроизводный вариант — целую панораму, пространство с множеством разных объектов. Эти смысловые нюансы никак не нарушают семантической цельности и устойчивости компаративной единицы: оба варианта используются для описания чего-либо красивого, нарядного, а следовательно, вполне взаимозаменяемы в сходных речевых условиях. Интересно, что при функционировании того же образа в роли устойчивой метафоры также используются оба варианта: Вот взяла я эти брюки, сходила на реку, выстирала, высушила, каталкой выкатала да давай шить. Сшила. С карманами, с помочами. У меня Феденька оделся — картинка. (Ф. Абрамов). — И вдруг однажды приезжает за ним жена. Ну прямо из себя картина, антик — можно сказать. (А. И. Куприн). И картинка, и картина используются в сходных коммуникативных условиях, неизменно выражая эмоцию любования, восхищения, которые связаны с созерцанием чего-л. очень красивого. Это могут быть: физическая красота человека, его нарядная и богатая одежда; физическое совершенство животного (например, лошади); красота средства передвижения (например, машины); сделанные мастерски и со вкусом изделия человеческих рук; полное соответствие внешнего вида кого-л. социальному статусу или профессии; парадный, праздничный внешний вид человека; зрелище слаженной, умелой работы. Представляет особый интерес и анализ образных дериватов картинный, картинно, которые выступают как экспрессивные характеристики образной, выразительной речи (языка, слога) или каких-либо предметов, привлекающих внимание внешней красотой. Вместе с тем они могут употребляться в художественных текстах и с отрицательной коннотацией (при актуализации семы «деланный, нарочитый, рассчитанный на внешний эффект»).
Огольцев В.М. Словарь устойчивых сравнений русского языка (синонимо-антонимический). — Русские словари / АСТ / Астрель, 2001. 
Огольцева Е.В. Образный потенциал деминутивов в структуре устойчивого сравнения // Рациональное и эмоциональное в языке: Международный сборник научных трудов. — М.: МГОУ, 2012. — С. 370–375.

 [1] Толкования значений УС здесь и далее приводятся по источнику: [Огольцев 2001] [2] Подробнее об этом см. в статье: [Огольцева 2012]

«Мозаика цитирования» в поэтических текстах Глеба Михалева. The Mosaic of Citation in the Poetic Texts of Gleb Mikhalev

Современная поэзия характеризуется высокой степенью сложности и разнородности. Поэтическая речь реализуется в поле пересечения разных семантических систем и разных языков, заимствуя, сочетая и трансформируя чужую речь, темы, образы и мотивы в динамике взаимодействия. В целом современную поэзию не случайно принято определять как игровую: ее характерными особенностями являются интертекстуальность, пародийность и травестийность. Поэтический текст выстраивается на литературных ассоциациях, связанных с явными или скрытыми цитатами, вне границ смысловой сферы которых текст не может быть осмыслен. Понимание текста как «мозаики цитирования», введенное Ю. Кристевой, предполагает широкий диапазон источников заимствований, к которым могут относиться не только литературные тексты, но и Библия, фольклор (песни, сказки, пословицы), мифология, а также прецедентные высказывания, характеризующие культурно-исторический и социально-бытовой контекст времени. Несмотря на разностороннее изучение интертекстуальных кодов, вопрос о способах внутритекстового взаимодействия разнородных элементов является недостаточно исследованным. Поэтому не совсем понятно, каким образом решается вопрос о субъекте высказывания в таких поэтических текстах, где интертекстуальностью определяется амбивалентность письма, сочетающего низкое и высокое, ироничное и трагичное, элитарное и уличное, где «чужое» слово своей несовместимостью со структурой текста приводит к семиотической маркированности заимствованных элементов, способствует созданию двойственности знака, становясь элементом сразу двух текстов: чужого и авторского. Материалом для наблюдений послужили поэтические тексты Глеба Михалева, размещенные на авторской странице сети Вконтакте. Поэтические тексты Глеба Михалева представляют собой цитатное письмо с разнообразными способами интертекстуального взаимодействия. Поэт обращается к традиционному способу использования мотива и развивает его в актуальной структуре собственного текста. Так, короткий и динамичный текст «Немузыкальное» передает мучительное напряжение поиска поэтического слова и вполне может быть отнесен к silentium — традиции (Жуковский, Тютчев, Мандельштам и др.). Однако образ музыки и слова здесь авторский — это веселое отчаяние, отличное от поэтико-философских сентенций. В этом тексте логос, как и в тексте О. Мандельштама «Silentium», должен выйти из музыки, но классический античный образ очень далек от новой поэтической ситуации. На мандельштамовский призыв «И слово в музыку вернись!», автор дает неожиданную реакцию: «уж музыка звучит, но стих не вытанцовывается». И не поэт философствует: «Мысль изреченная есть ложь», — а «музыка смеется — Врешь!». Однако в более поздних текстах автор использует цитатное письмо не традиционным образом для демонстрации связи с претекстами, а для решения других художественных задач, например, для снятия конкретности формулировок. Так, вместо прямого наименования двух известных вождей, в экспрессивно-игровой функции совмещаются пародийный элемент и травестийная оценка: самый человечный человек / самый чебуречный чебурек // много в нём лесов полей и рек / кто-то ему лиру посвятил // он поднял упавший первый снег /и обратно в небо отпустил // но полна страна моя до дна / каждый день снега или дожди // а в полях посеяны вожди / и весной проклюнутся вожди // лучшее конечно впереди. В этом тексте цитаты из поэмы Маяковского, стихотворения Н. Некрасова, «Песни о Родине» и песенки крокодила Гены из известного мультфильма вовлекают читателя в процесс формирования смысла с авторской оценочностью контекстов разного времени. Другим способом взаимодействия заимствований с текстом становится замена компонентов и трансформация цитат. В качестве примера рассмотрим текст, где, используя структуру мандельштамовского претекста, автор актуализирует семантическое противопоставление, при этом аутентичная цитата становится неким семантическим фоном, на котором актуализируется новое высказывание: немного ностальгии vhs / немного чёрной пахнущей воды // и чем темнее ночь тем дальше в лес / бетонный лес времён кпсс / и в прошлое ведущие следы. Трансформированная пословица при отсутствии второго известного элемента и добавлении нового в роли пропозиции смещает смысловой акцент с появления новых проблем и ошибок (тем больше дров) на характеристику времени (и чем темнее ночь). Такая частичная замена элементов цитаты может быть мотивирована не только отношением семантического противопоставления, но и частеречным сходством: какой русский не любит красной звезды / сто грамм без закуски / бескрайние небеса. Ироническое переоформление гоголевской цитаты снижает ее пафос и актуализирует другие — бытовые — символы русского характера. На фоне семантического расхождения может быть выражено сходство с помощью паронимии: люди мира на минуту в танке / за окном кончается зима. Начальная строка из песни «Бухенвальдский набат» формирует воздействующий оценочно-эмоциональный потенциал претекста во взаимодействии с которым порождается смысл, актуальный для нового текста, и активизируется метасобытийная функция цитирования. Определение специфики интертекстуальных связей дает возможность не только адекватно интерпретировать поэтический текст, но и решить другие, более частные, задачи: например, объяснить многозначность смысловых оттенков слова в поэтической, речи, не обусловленных его семантической структурой, а также оценить индивидуальный креативный опыт автора в преодолении языковых норм.

В докладе рассматриваются функции синонимии как основополагающей категории стилистики и прагматика употребления синонимов в русской поэзии начиная со 2-й половины ХХ в. В современной поэзии часто встречается развернутая рефлексия на тему семантики и стилистики синонимов, например: Есть разница между метелью и вьюгой, / Но как объяснить её? Я бы не мог. / Одна закруглить постарается угол, / Другая повыше поднять завиток. / Метель нас плетьми обвивает тугими, / И вьюга прерывистым делает шаг, / И разницу чувствуем мы между ними, / Но определить не берёмся никак. (А. Кушнер). Стилистические синонимы семантизируют повышение или понижение в ценностном ранге одного из денотатов: Снег, песок, ракушечник. Между холодом и жарой, / Меж пылающим лбом и стынущими ногами / Раскрывается суть земли, голая, как король, / И нагая. (Е. Риц). Поэты часто находят и показывают семантические различия членов синонимических пар и рядов, преобразуя синонимы в контекстуальные антонимы: Путь — это желание двигаться. Желанье прийти — это дорога / (первый по-прежнему невероятен, а вторая — прельщает). (В. Кальпиди). Иногда семантические различия имплицитны во внешне парадоксальных контекстах: А с Марьяцкой башни сваливаются свечи, как со спиралью лампочки / А у коня, извините, живые уши, как у лошади. (В. Соснора). Контекстуальные семантические различия могут быть основаны на языковых метафорах: Смотри хоть краем, уголком / в сторонку, чьи дела — сторонка, / в глаза, юлой, а не волчком / смотрящие из глаз ребенка (И. Булатовский). В некоторых контекстах стилистические синонимы демонстративно тавтологичны: У меня был сын, замечательный сын, / Он жил и все чем-нибудь да сыт, / Он жил, кушал и ел / И делал множество дел. (Д. А. Пригов). Иногда в паре стилистических синонимов один из компонентов имеет парадоксальную референцию: Собака врет. / Ну в смысле – брешет. / Вдруг развернется, / брюхо чешет. (Р. Воронежский). Встречается синонимический подтекст дефразеологизации, то есть отказа от нормативной синтагматики: Кофе твердым душу обнажали (Д. Паташинский). Особенно часто ненормативно заменяемыми оказываются слова долгий и длинный: Четыре длинные минуты / смеялась ласточка во сне (О. Мартынова); ... мизинец с долгим ногтем оттопыря (А. Левин). Языковые антонимы употребляются синонимически: Кто первым рассмеется, тот / и будет в том бою бескровном / последний первый идиот, / прижатый стеклышком покровным. (И. Булатовский). Встречаются градационные ряды синонимов: Вон лосевидный олень, полосатая рысь с саблезубым оскалом / Словно напрасно грозит она чем-то и тщетно беззубым шакалам / Ветхим волчатам, большим и огромным громадным гигантским старинным медведям (А. Волохонский, А. Хвостенко). Сверхконцентрация синонимических глаголов речи с характерологической референцией, а также некоторых других частей речи представлена в стихотворении В. Лейкина с каламбурным обыгрыванием заглавия «Секстина»: «Секс – тина», — заявил Парнокопытов. / «Трясина», – согласился Балашевич. / «Засасывает», – подхватил Завадский. / «Но только не меня!» – завелся Лившиц. / «Дался вам этот секс», – сказал Сорокин. /«Давайте про свободу», – молвил Жуков. / «Свобода – это всё», – прибавил Жуков. (В. Лейкин). Поэты восстанавливают синонимию, утраченную в эволюции: Твоя протестантская этика / с моею поганой эстетикой / (поганою в смысле языческой) / расходятся катастрофически! (Т. Кибиров). Анахронизм синонимии становится средством аксиологической антитезы и базой силлогизмов: Вы – объясните обо мне, / Последнем Всаднике глагола. / Я зван в язык, но не в народ. / Я собственной не стал на горло. / Не обращал: обрящет род! / Не звал к звездам... Я объясняю: / умрет язык – народ умрет. (В. Соснора); И понял аз грешный, что право живет / лишь тот, кто за други положит живот, / живот же глаголемый брюхо сиречь, / чего же нам брюхо стеречь (Л. Лосев). Синонимы, извлеченные из разных устойчивых сочетаний, становятся средствами сравнений, при этом фигуральные элементы фразеологизмов буквализируются: Здесь лежит постоялец / сотни временных мест, / безымянный, как палец, / одинокий, как перст. (В. Павлова). В синонимические пары или ряды включаются слова из других языков, как элементы художественного билингвизма: Светят звёзды, словно астры. / Самолёт роняет след... (М. Дидусенко). Таким образом, синонимия как стилистический и смыслообразующий ресурс в значительной степени востребована современной поэзией и является не только средством, но и предметом изображения. И вместе с тем эта поэзия подтверждает правоту выдающихся ученых, которые указывали на фиктивность синонимии как семантического тождества: «В языке, обогащенном умными авторами, в языке выработанном не может быть синонимов; всегда имеют они между собою некоторое тонкое различие, известное тем писателям, которые владеют духом языка, сами размышляют, сами чувствуют, а не попугаями других бывают» [Карамзин 1964: 142]; «Синоним является синонимом только в словаре. Но в контексте живой речи нельзя найти ни одного положения, в котором было бы все равно, как сказать: конь или лошадь, ребенок или дитя, дорога или путь и т. п.». [Винокур 1929: 85]. 
1. Карамзин Н. М. О богатстве языка // Карамзин Н. М. Избранные сочинения. В 2 т. Т. 2. С. 142. 
2. Винокур Г. О. Проблема культуры речи // Русский язык в советской школе. 1929. № 5. С. 85.

Стратегия построения текстов в двуязычных СМИ (на фоне китайского языка)

Коммуникативная стратегия рассматривается как «план оптимальной реализации коммуникативных намерений, учитывающий объективные и субъективные факторы и условия» акта коммуникации [Михалева 2009: 45]. Источниками анализа являются русскоязычные тексты, имеющие соответствия на китайском языке, что позволяет провести их сопоставление: тексты информационных порталов «ИноСМИ» [https://inosmi.ru/geo_geo_china/], «ЭКД!» («Это Китай, детка!») [https://ekd.me/], а также двуязычного журнала «Россия и Китай» [https://owasia.org/projects/russia-and-china/] за 2019 –2022 гг. 
Журнал «Россия и Китай» — современное политическое полижанровое издание, в котором представлены параллельные тексты на русском и китайском языках. Сайт «ЭКД!» направлен на освещение в русской аудитории новостей, связанных с Китаем, часто не политического, а бытового характера. В них работают исключительно русские авторы и редакторы, владеющие китайским языком, разбирающиеся в истории, культуре и современной ситуации в Китае. Портал «ИноСМИ» специализируется на переводе наиболее ярких и примечательных материалов зарубежных СМИ на русский язык. Все статьи являются аналитическими, и в каждой публикации дана ссылка на китайский источник.Обращение к информационному дискурсу предполагает не только комплексный анализ синтактико-стилистических особенностей текстов, но и выявление соотношения информем (единиц информативно-смыслового уровня текста) и прагмем (единиц прагматического уровня текста) [Болотнова 2012: 42-43, 156-157] на синтаксическом уровне.
Проведенный анализ показал, что в публикациях журнала «Россия и Китай» (среднее количество слов — 2001, Среднее количество предложений в тексте – 88) широко используются прагмемы (5.7% при 94,3% прагмем), представленные конструкциями экспрессивного синтаксиса (парцелляцией, риторическим вопросом, вопросно-ответным комплексом, вставной конструкцией) и пунктуационным оформлением высказывания (вопросительный знак, многоточие и / или его комбинация с восклицательным и вопросительным знаками) в текстах аналитической статьи (их количество составляет 35.39% от общего числа публикаций), очерка, интервью, при этом информемы оформляются в публикациях информационного характера. Например, в аналитической статье прагмемой является парцеллированная конструкция, дополнительно оформленная восклицательным знаком и многоточием: Говоря медицинским языком, эта раковая опухоль украинского общественного сознания пустила метастазы настолько, что сегодня можно говорить как минимум о четвертой степени этого страшного заболевания. И без опытного хирурга обойтись уже было нельзя!.. Параллельный китайский текст: 说句医学术语，这个乌克兰社会认知的恶性肿瘤扩散之广，以至于今天，全国超过四分之一的地区染此恶疾。只有资深的外科医生才能割掉这个毒瘤! (РиК 2022. № 29: 3)
На сайте «ЭКД!» в рубрике «Последние новости» прагмемы отсутствуют как в заголовках, так и в текстах публикаций, а в рубриках «Истории» и «Статья недели» (среднее количество слов в тексте — 164, предложений — 15) отмечаются контрастные информемы (93,3%) в текстах публикаций и прагмемы (6,7%) в заголовках. Например, дистанционно размещенный парцеллят в заголовке: Китаянка 8 раз подавала на развод из-за психоза мужа. Безуспешно (ЭКД!, 22 апреля 2021 г.) Китайский текст: 女子连续8次提起离婚诉讼，结果还要付男方近20万元，婚还离吗？(Pengpaixinwen, 19 февраля 2021 г.) — в дословном переводе: Женщина 8 раз подряд подавала на развод, в итоге нужно заплатить мужу около 200 тыч. юаней. Надо ли разводиться?
Для текстов портала «ИноСМИ» (среднее количество слов в тексте — 1086, предложений — 85) характерно использование прагмем (4,7% при 95,3% информем), представленных вопросно-ответным комплексом и восклицательным предложением. Например: китайский оригинал: 俄罗斯最知名的菜肴是什么?俄罗斯酸黄瓜! (WeChat, 29 октября 2022 г.) Перевод: Какое самое известное русское блюдо? Конечно же, соленые огурцы! (ИноСМИ, 29 декабря 2022 г.)
Итак, малое количество синтаксических прагмем в новостных публикациях на русском языке (4,7-6,7%) соответствует цели информирования читателей. В то же время выявленные различия коммуникативно-прагматических целей авторов в разных источниках определяют различные стратегии российских журналистов в проанализированном материале: 1) в выпусках журнала «Россия и Китай», ориентированного как на российского, так и на китайского читателя, синтаксические прагмемы - средство экспликации авторской оценки и формирования доброжелательного отношения к реалиям двух стран; 2) для портала «ЭКД!» характерны подбор необычных новостных материалов, повышение развлекательности текста, на что ориентировано использование синтаксических прагмем; 3) тексты сайта «ИноСМИ» занимают срединную позицию, для русских авторов важна передача точки зрения китайского автора, поэтому экспликация субъективно-оценочного отношения автора публикации к излагаемой информации осуществляется путем сохранения в переводе синтаксических ресурсов, соответствующих интерактивности и диалогичности сайта. 
1. Болотнова, Н. С. Коммуникативная стилистика текста. Словарь-тезаурус. М., 2012. 384 с.
2. Дементьев, В. В. Изучение речевых жанров: Обзор работ в современной русистике // Вопросы языкознания. 1997. № 1. С. 109—121.
3. Золотова, Г. А., Онипенко, Н. К., Сидорова, М. Ю. Коммуникативная грамматика русского языка. М., 2004. 544 с.
4. Михалева, О. Л. Политический дискурс: Специфика манипулятивного воздействия. М., 2009. 256 с.

Новые смыслы, коннотации обнаруживаются в тексте читателем благодаря использованию автором выразительных средств языка, но вопрос об интенциональности, осознанности применения художественных приемов требует дополнительного обсуждения. Анализ таких средств выразительности, как хиазм и паронимическая аттракция, позволяет сопоставить причины их актуализации в тексте с механизмами таких сбоев синтаксического и лексического уровней процесса порождения высказывания, как фонетико-семантические синкреты [Сизова 2022] и лексический метатезис [Сизова 2021]. Подобного рода сбои встречаются в речи взрослых носителей языка, а также являются дифференциальными характеристиками двух стратегий освоения языка в детстве. Обоснованной представляется выдвижение гипотезы о принадлежности механизмов описываемых явлений к бессознательному уровню процессов порождения высказывания. В свою очередь, доминирование механизмов, обеспечивающих порождение синкретов или лексического метатезиса, основано на превалировании определенных конфигураций высших кортикальных функций. Механизм непроизвольного хиазма — это сбой взаимодействия лексического и синтаксического выборов: если лексема выбирается раньше синтаксической модели, слово может оказаться в неуместной синтаксической позиции, и в результате происходит взаимозамещение двух субстантивных лексем. Смысл высказывания изменяется, в случае речевого сбоя не находя референциального соответствия во внеязыковой реальности, в случае стилистического приема формируя новый смысл в параллели с высказыванием со стандартными позициями обеих субстантивных лексем [Норман 2013]. Подобные сбои в детской речи встречаются редко и более свойственны детям референциальной стратегии, раннее развитие которых характеризуется продолжительностью фазы голофраз, однословных высказываний, чаще всего реализуемых посредством субстантивной лексемы. Тенденция выбирать лексему прежде синтаксической структуры коренится в особенностях раннего развития речи, когда синтаксические структуры еще не представлены в экспрессивной речи ребенка. Длительное сохранение описанного способа оформления высказывания обусловлено отставанием у референциальных детей развития функций передней коры, обеспечивающей программирование развертывания как высказывания, так и других разнокомпонентных единиц языка, например, неодносложных слов неитеративной структуры. Отстающая в развитии способность к переключению от реализованной речевой единицы (слог на лексическом уровне, слово на синтаксическом уровне) формирует в качестве базовой, стереотипной стратегии склонность к первоочередной реализации наиболее перцептивно выпуклого первого и/или ударного слога слова или лексемы, обозначающей наиболее перцептивно выпуклый и значимый элемент ситуации. На ранних этапах эти единицы оказываются знаконосителями, заменяющими многосложное слово или многокомпонентное высказывание. Позже референциальный ребенок осваивает навыки переключения, овладевая слоговой структурой слов и синтаксическими моделями высказываний. Но укорененный механизм маркирования значения единичным слогом или словом в процессе живого порождения высказывания может предшествовать реализации освоенной слоговой или синтаксической структуры. Именно в этом случае слово попадает в неуместную синтаксическую позицию, а стереотипно достраиваемое предложение оказывается содержащим непроизвольный хиазм, лексический метатезис, равно как достраивание слоговой структуры слова после неуместной инициальной реализации одного из слогов приводит к метатезису фонетическому. Описанный механизм, единый для лексического и синтаксического уровней порождения высказывания, является базовым для носителей референциальной стратегии, его воспроизведение обнаруживается и в речевых сбоях взрослых носителей аналитического когнитивного стиля. Также именно у носителей аналитического стиля вероятен более легкий доступ к использованию хиазма как речевого и стилистического приема. Фонетическое сходство экспонентов лексем оказывается причиной паронимии как речевого сбоя и базой парономазии/паронимической аттракции как стилистического приема. Взаимозамещение сходно звучащих лексем в речи или последовательная их актуализация в поэтическом тексте порождает семантические инновации [Григорьев 1979]. Явление, при котором фонетические характеристики двух или более сходно звучащих лексем буквально совмещаются внутри одного экспонента, выявлено в речи детей экспрессивного стиля и представляет собой фонетико-семантические синкреты. Причина их появления - свойственная детям этого стиля нестабильность фонетической системы вследствие диффузности сенсорных эталонов артикуляции в теменной коре. Нестабильность означающих влияет на дифференциацию означаемых, сказываясь на формировании лексического и семантического уровней языка. Однако впоследствии именно дети экспрессивной стратегии обнаруживают способность к мотивировке паронимических отношений. В речи взрослых носителей холистического когнитивного стиля, формирующегося на базе экспрессивной стратегии, выявляются не только паронимические сбои, но и лексические инновации, использующие креативный потенциал парономазии. Эти данные обосновывают предположение о возможном единстве механизмов возникновения синкретов и парономазии как стилистического приема. Перспективой исследования может стать анализ художественных текстов с использованием хиазма и паронимической аттракции с целью выявления в них других признаков аналитического и холистического когнитивных стилей. 
1. Григорьев В.П. Поэтика слова. М. 1979. 344 с. 
2. Норман Б.Ю. Когнитивный синтаксис русского языка М. 2013. 254 с.
3. Сизова О.Б. К вопросу о едином механизме метатезиса в словах и высказываниях // Психолингвистические аспекты изучения речевой деятельности: труды Уральского психолингвистического общества. 2021. Вып. 19. С. 83–88 
4. Сизова О.Б. «Два по цене одного»: одна (или две?) модели порождения лексических инноваций в детской речи // Проблемы онтолингвистики — 2022: речевой мир ребенка. 2022. С 166.

Обучение будущих учителей научной речи в рамках спецкурса по курсовой работе  по методике.

Научная речь; стилевые черты; жанровая компетенция; будущие учителя; спецкурс по курсовой работе.

Актуальность обучения научной речи будущих учителей обусловлена в первую очередь требованиями Федерального государственного образовательного стандарта высшего образования. В соответствии с описанными в стандарте требованиями выпускники программы должны приобрести «первичные навыки научно-исследовательской работы» [Федеральный государственный образовательный стандарт высшего образования-бакалавриат по направлению подготовки 44.03.05 Педагогическое образование (с двумя профилями подготовки) с изменениями и дополнениями от 08 февраля 2021 г]. Кроме того, в настоящее время, сформированность навыков и умений в устной и письменной научной речи, являются важным и необходимым критерием готовности современного педагога к ведению научно-исследовательской деятельности, и способности представлять результаты исследований научному сообществу, и могут является показателем готовности к ведению активной публикационной активности. Знания о русском научном стиле и умения создавать научные тексты на русском языке интегрируются у студентов практически во все предметы, изучаемые на русском языке. В процессе освоения любого предмета им необходимо уметь анализировать информацию, выделять главное и второстепенное, проводить компрессию текста, синтезировать информацию, полученную из разных источников, продуцировать тексты первичных и вторичных жанров в устной и письменной форме. К сожалению, анализ студенческих работ, присылаемых на проверку, показал наличие большого количества ошибок разного характера, допускаемых при написании научного текста. В связи с этим предлагается проводить в рамках спецкурса целенаправленную работу по формированию жанровой компетенции в научной сфере общения. Под жанровой компетенцией в научной сфере общения понимается совокупность знаний о стилевых особенностях научного текста и разнообразии жанровых моделей, а также сформированные умения и навыки моделирования научных текстов разных жанров сообразно коммуникативной задаче научного общения и с помощью соответствующих языковых и стилистических средств [Kolesnikova, Ridnaya 2022: 562]. Таким образом в рамках спецкурса работу по формированию и развитию навыков и умений в научной письменной речи предлагается вести по следующим направлениям: 1.Формирование предметных знаний — представления об информации, содержащейся в массиве научных и учебно-научных текстов по методике, педагогике и психологии; 2. Формирование представления о научном стиле как об одном из функциональных стилей, о его стилеобразующих факторах, стилевых чертах, подстилях, жанровом многообразии, которое является необходимым условием для ориентации в научно-профессиональной сфере; 3. Формирование представления о структурно-композиционных особенностях, схемах / моделях научных текстов разных жанров, о стандартном наборе целых блоков, превращающихся в некоторых типах статей в устойчивую композиционно-речевую схему, и готовность к их использованию. (В рамках спецкурса сосредоточиться на жанре курсового проекта); 4. Формирование представления о характерном для научного стиля наборе языковых и стилистических средств и выражений с учетом подъязыка специальности и конкретного жанра, и готовности их использовать. 
В докладе на основе анализа текстов студенческих курсовых проектов и допущенных ошибок предлагается особое внимание уделить стилевым чертам научной речи и отбору языковых средств, используемых для их реализации. Следует обратить внимание на такие основные стилевые черты научной речи как: отвлеченно-обобщенность, подчеркнутая логичность, точность, ясность и объективность изложения, его последовательность, терминированность, логизированная оценочность, а также некатегоричность изложения [Кожина и др.: 290-291]. В заключение, следует отметить, что целенаправленная работа по формированию представлений студентов о стилевых чертах научной речи и особенностях языковых средств, используемых для их реализации, а также тренировка в их отборе, могут помочь избежать ошибок и способствовать успешному обучению научной речи.
1. Федеральный государственный образовательный стандарт высшего образования — бакалавриат по направлению подготовки 44.03.05 Педагогическое образование (с двумя профилями подготовки) с изменениями и дополнениями от 08 февраля 2021г. URL: https://fgosvo.ru/
2. Kolesnikova, N. I., Ridnaya Y. V.: The integrated model as a basis for teaching academic writing in context of globalization. In: Rocha, A., Isaeva, E. (eds.) Science and global challenges in context of the 21st century. Science and technology. Perm forum 2021. Lecture Notes in Networks and Systems, vol. 342, pp. 560–569. Springer, Cham (2022). doi:10.1007/978-3-030-89477-1_54
3. Стилистика русского языка: [электронный ресурс] учебник / М. Н. Кожина, Л. Р. Дускаева, В. А. Салимовский. — 4-е изд., стереотип. — М.: Флинта: Наука, 2008. — 464 с.

Эпитеты в одах А. П. Сумарокова / Epithets in the odes of A. P. Sumarokov

А. П. Сумароков — один из крупных представителей русского дворянского классицизма, внесший большой вклад в развитие русского литературного языка [Берков 1957: 44; Живов 2007: 7−8].
 Не получившее должной оценки современниками творчество поэта и в настоящее время нуждается в подробном его изучении, о чем свидетельствует и относительно небольшой ряд работ, посвященный анализу языка А. П. Сумарокова. 
 В данной работе остановимся на рассмотрении использования эпитетов в одах А. П. Сумарокова по тексту второго издания Большой серии «Библиотеки поэта», подготовленного П. Н. Берковым [Сумароков 1957: 49−107]. 
 Нами рассматриваются эпитеты, определяющие разные объекты материального и нематериального мира. Анализу не подвергаются определения качеств, состояний и действий, например: вспевайте складно (65), храбро побеждая (50) (здесь и далее по тексту в скобках указывается номер страницы источника, откуда взят пример). 
 Основной формой выражения эпитетов в одах А. П. Сумарокова являются имена прилагательные. Наряду с полными формами встречаем и усеченные формы прилагательных и причастий, характерные для языка XVIII в. [Кулева 2008: 37], к примеру: кратки дни (94), цветущу младость (104), велику Анну (49). Доля усеченных форм в анализируемых текстах равна 10 % от общего числа эпитетов. 
 Торжественный пафос жанра оды обуславливает использование эпитетов, представленных превосходной степенью имен прилагательных: в сладчайшем исступленьи (106), крепчайший мост (90). Также для выражения высокой степени качества объекта используется приставка пре- : прехвальные победы (56), превозвышенный человек (78), премудрую Екатерину (66). 
 Эпитеты в анализируемых нами текстах располагаются преимущественно (72 % примеров) в препозиции: неведомых границ (54), грозный рок (60), Великого Петра (63). Несмотря на то, что в поэтическом тексте инверсия —
одна из распространенных фигур речи, в одах Сумарокова находим инверсированный порядок в словосочетаниях с эпитетом только в 24 % случаев: во пропастях подземных (92), пением приятным (98). 
 Кроме контактной позиции встречаются и немногочисленные примеры «разрывного» расположения эпитетов относительно главного слова (по 2 % случая): дистантное препозитивное (суровой возглашу трубою (88), любезного имея друга (104) и дистантное постпозитивное положение эпитетов (крови ты преславной (78), день предшествует огромный (68). В большинстве случаев разрывающий компонент представлен глаголом.
 Типичной структурной особенностью расположения эпитетов является нахождение одного красочного определения при главном слове. Организация однородного ряда с эпитетами в анализируемых текстах применяется крайне редко: приятный, вожделенный глас (74), мужей толь мудрых и избранных (75). Использованием такой конструкции подчеркивается два равных признака, тем самым создается более объемный образ описываемого объекта. Любопытен пример «парного» использования постпозитивных и препозитивных словосочетаний с эпитетом в одной строке, например: подушки мягкие, на мягких муравах (105), ея дел славных громкий шум (59). Благодаря такому чередованию инверсированного и прямого порядка слов в большей мере акцентируется внимание на эпитетном прилагательном.
 По словообразовательной структуре анализируемые эпитеты простые, сложные же представлены единичными примерами: благословенны лета (63), благоуханных роз (105), благополучных дней (89), благовонные цветочки (107). Обращает на себя внимание, что все представленные сложные эпитеты имеют в первой своей части корень старославянского происхождения -благо-, используемый автором для придания тексту торжественности стиля.
 По семантическому параметру оценочные эпитеты превалируют в анализируемых текстах А. П. Сумарокова, цветовые же эпитеты редки: луга зелены (104), багряная Аврора (74). Колоратив красный используется автором не только для обозначения цвета (красный луч (60), но и как характеристика ясного, спокойного, радостного периода: красный день (106).
 Для обозначения поры блаженства, благоденствия используется эпитет золотой (век), причем в неполногласной форме: златого века (106). 
 Жанр оды по своей природе является торжественно-прославительным произведением, поэтому и превалирующее число эпитетов при характеристике лица находим с семантикой восхваления, оценочности: Великого Петра (63), гордый повелитель (57), велику Анну (49), мудрые цари (79).
 Метафорические эпитеты занимают большой пласт в одах Сумарокова: послушный ветр (62), горький стон (89), песок бесплодный (62). Привлекает внимание частотное употребление в переносном значении эпитетов гордый (башни гордые (97), гордый Илион (55), гордые валы (59), рог гордый (64), гордые реки (94) и грозный (грозный рок (60), грозный океан (65), грозного часа (55).
 При описании объектов окружающего мира обнаруживаем использование постоянных эпитетов: долины чистые и ясны небеса (105), высоки горы (62).
 Таким образом, эпитет как одно из изобразительных поэтических средств активно используется в одах А. П. Сумарокова. Кроме общеязыковых эпитетов находим и постоянные красочные определения, свойственные народно-поэтической речи. В одах Сумарокова эпитеты (в основном, одиночные прилагательные) располагаются преимущественно препозитивно. Жанр произведения, несомненно, накладывает отпечаток на выбор атрибутивной лексики.

Исследование выполнено за счет гранта Российского научного фонда № 22-28-00991, https://rscf.ru/project/22-28-00991/.

1. Берков П. Н. Жизненный и литературный путь А. П. Сумарокова // А. П. Сумароков Избранные произведения. Л.: Советский писатель. 1957. С. 5—46. 
2. Живов В. М. Язык и стиль А. П. Сумарокова // Русский язык в научном освещении. 2007. № 1 (13). С. 7—51. 
3. Кулева А. С. Усеченные прилагательные в русской поэзии // Русская речь. 2008. № 3. С. 35—39. 
4. Сумароков А. П. Избранные произведения. Л.: Советский писатель, 1957. 606 с.

Инструменты авторского идиостиля в создании языковой картины текста (на материале мемуарной прозы Б. Ахмадулиной)

Поэтический мир Б. Ахмадулиной подчинён архаическому мироощущению автора, организован стремлением жить и чувствовать в выдуманной реальности Эта же мысль может быть отнесена и к мемуарной прозе поэтессы, поскольку идиостиль есть одновременная экспликация эмоционально-образной памяти и когнитивных структур сознания пишущего. 
 Обратимся к рассказу «Бабушка», архаически-языческое пространство которого организовано образом рассказчика-внучки, фрагментарно вспоминающей не столько факты, сколько ощущения и впечатления от них. Необходимо отметить, что «Объект "прочтения" в повествовании — даже если это собственное прошлое человека – никогда не остается равным себе. Непосредственность и одновременно креативность, красочность детского восприятия эксплицируются в языковой структуре образа рассказчика, в первую очередь, за счёт синестетических метафор и метонимий. Именно так, интерсенсорно и ассоциативно, ощущает, усваивает и описывает окружающую действительность (и социум, в частности) ребёнок, достигший дошкольного возраста и накопивший определённый когнитивный и эмоционально-образный опыт. Необходимо отметить, что метафоры и метонимии, часто развёртываемые эпитетами и олицетворениями, представлены по всей вертикали рассказа — как выразительные средства, как образы, как композиционные приёмы. При этом ткань текста отшлифована и огранена Б. Ахмадулиной-автором, что отражено в синтаксисе и стилевой принадлежности лексики. 
«Может быть, из-за этой, всё упрощающей единственности моей, бабушка, холодком осенившая мужей, неточно делившая любовь между дочерьми, с болью и скрипом резкого торможения, свою летящую, рассеянную, любвеобильную душу остановила на мне» [4, с. 375]. Представленная в предложении развёрнутая метафора дихотомична по лексическому наполнению: уменьшительно-ласкательное, характерное для повседневного общения «холодок» зависит от высокого «осенившая»; книжно-поэтическое «летящая, любвеобильная душа» перемещается в бытовую плоскость эпитетом «рассеянная» и неузуальным сочетанием «душу остановила на мне» (по аналогии — остановить взгляд, выбор, внимание). Абстрактное существительное «торможение» приобретает физически ощущаемые характеристики — «с болью и скрипом». Конечно, осложнённое обособлёнными распространёнными определениями и рядами однородных членов предложение не характерно для речи ребёнка, однако живость, образность и острота детского мироощущения рассказчика сохраняются. 
Окказиональное словообразование, характерное для поэтов-шестидесятников, в языковой ткани исследуемого текста возможно рассматривать как речевой показатель детского (= архаического) мировосприятия. «Последний раз, после долгого перерыва, я увидела бабушку уже больной предсмертием <…>» . Ребёнок в силу возраста не готов принять, а тем более осознать смерть близкого человека как неизбежный факт бытия, поэтому последние дни бабушки воспринимаются рассказчиком как обычная болезнь, после которой человек снова вернётся к привычной жизни. Окказиональное «предсмертие», выступающее как номинация неизвестного пока рассказчику заболевания, включается в стандартизированное управление «больной чем-то» (ср.: больной гриппом, больной простудой). 
Детям не свойственно окказиональное словообразование абстрактных существительных и полимотивированных сложных прилагательных, однако создаваемые в результате метафоры-образы близки языковому пространству русских сказок и легенд, стилистике языческого мировосприятия. Именно в таком «формате» мыслит и ощущает ребёнок: поместить на привычный бытовой уровень не укладывающуюся в сознании абстракцию, «опредметить» её, наделить понятными физическими характеристиками, «поставить» в уже пережитые, прочувствованные ситуации. «Чаще всего она [бабушка] вспоминается мне большой неопределённостью, в которую, густым облаком любви, сомкнувшимся надо мной, но не стесняющим моей свободы». Не имеющая физических параметров «неопределённость» приобретает размер «большая» (в детстве всё и все кажутся большими) и тактильно воспринимаемую плотность — «мягко уходят голова и руки». Плотностью обладает и «густое облако любви», своеобразным колпаком защищающее рассказчика-девочку от пугающей окружающей действительности. При этом отсутствует конкретное описание внешности бабушки (рост, фигура, цвет волос и глаз и т.п.), поскольку воспоминания рассказчика основаны на чувственном, интерсенсорном опыте. 
Такому же архаически-пантеистическому мироощущению рассказчика подчинены перифразы, включённые в языковую структуру ключевого образа. Обратимся к тексту. 1) «Однажды, когда тиканье малых пульсов, населивших её комнату, грозило перерасти в сокрушительный гул, я купила и принесла домой только что вылупившегося инкубаторного цыплёнка» [4, с.383.]. Детям, не постигшим ещё понятия «жизнь» и «смерть» в силу и ментальных особенностей возраста, свойственно по-разному относиться к домашним животным и птицам – как к игрушкам, за которыми быстро надоедает ухаживать, или же как к друзьям/членам семьи, существующим априори. Однако ребёнок достаточно долго не идентифицирует питомца как живое, смертное существо, лишаемое жизни в мгновение. Для рассказчика-девочки многочисленные домашние животные и птицы, нашедшие приют в бабушкиной квартире, — прежде всего «малые» жизни. Тонкость восприятия усиливается гиперболизацией — «тиканье <…> грозило перерасти в сокрушительный гул".
В языковой структуре образа бабушки, создаваемого широким спектром тропов и композиционных приёмов, достаточно частотно окказиональное словоупотребление наречий (как разновидности композиционно-грамматического сдвига). Композиционно-грамматические окказионализмы, как и словообразовательные, обладают высокой семантической ёмкостью, а потому выполняют значительную художественно-эстетическую нагрузку, повышая плотность языкового пространства. Это позволяет говорить о наличии в исследуемом рассказе окказионального словесного ряда, являющегося не только элементом языковой структуры образа бабушки, но и текстообразующей категорией.

Лингвистическое исследование лексики современных СМИ крайне важно для понимания значимых процессов, происходящих в современном информационном обществе. Распространение электронных СМИ и информационных сетей значительно повысило эффективность коммуникативного воздействия контента СМИ.
 Газетизмы образуют синонимические и антонимические связи. Среди синонимов в нашей работе мы выделили идеографические (Covid-диссидент — Covid-отрицатель, Авторитет — главарь, вор в законе), стилистические (Беспредел — беззаконие, Бредовая (идея) — нелепая, идиотская) и семантико-стилистические разновидности (Братия — компания, содружество, Веган — вегетарианец). Антонимы-газетизмы мы разделили на семантические (агрессивный — миролюбивый) и грамматические: разнокорневые (активизировать — тормозить, веган — мясоед) и однокорневые (бездействовать — действовать, блокировать — разблокировать, Covid-диссидент — Covid-отрицатель. Оба выражения вошли в язык газет в 2020 г. в связи с пандемией). Языковая синонимия — многоаспектное явление, которое несмотря на долгую историю исследования, все еще остается не до конца изученным. Развитие синонимии связано с «асимметричностью знака и значения», стремлением человека выразить конкретное содержание не только каким-либо одним определенным знаком, но и иными языковыми средствами [Современный русский язык 2001: 221].
 Необходимо отметить, что слова, находящиеся в синонимических отношениях, в определенной степени зависят от контекста: чем ближе по значению лексические единицы, тем меньшую роль играет контекст, и, наоборот, чем сильнее выражено их семантическое различие, тем большее значение имеет контекст, который нивелирует это различие. Среди синонимов принято выделять: — полные (абсолютные, точные, дублеты), которые имеют тождественные (абсолютно совпадающие) значения и одинаковую сочетаемость; — идеографические (семантические, смысловые), отличающиеся смысловыми оттенками и подчеркивающие разные стороны обозначаемого либо указывающие на различную степень проявления признака или свойства; — стилистические, имеющие различные эмоционально-экспрессивные и стилистические коннотации; — семантико-стилистические, различающиеся и семантическими, и стилистическими характеристиками; — контекстуальные, чье сходство в значениях проявляется лишь в определенном контексте. Применительно к газетизмам, отметим, что, как и другие лексические единицы, они также вступают в синонимические отношения. При этом синонимом к газетизму может выступать как общеупотребительное слово (выражение), так и другой газетизм. Приведенную выше классификацию можно применить и к синонимическим рядам газетизмов. Рассмотрим некоторые примеры. К идеографическим синонимам можно отнести Covid-диссидент — Covid-отрицатель. Оба выражения вошли в язык газет в 2020 году в связи с пандемией.
 Стилистические синонимы, включенные в выборку, отличаются эмоционально-экспрессивной окраской и имеют стилистические синонимы.
 К этой группе можно отнести беспредел — беззаконие. Первое слово в синонимической паре относится к жаргонной, разговорной лексике, в газетный язык и в обиходную речь оно вошло из криминального арго, причем укрепилось настолько прочно, что практически утратило свою жаргонную окраску и отмечается в речи даже высшего руководства страны.
 Газетизмы образуют и синонимические связи со словами, отличающимися и стилистической принадлежностью, и оттенками значения. Приведем примеры семантико-стилистических синонимов. Братия — компания, содружество. Слово братия относится к разговорному стилю и часто имеет шутливый или ироничный оттенок. Оно имеет стилистически нейтральный синоним компания и синоним из книжной речи содружество. В газетной речи встречаются все перечисленные слова.
 Газетизмы могут быть связаны не только синонимическими, но и антонимическими отношениями. В антонимические пары слова объединяются на основе противоположности значений.
 Рассмотрим антонимию среди выделенных газетизмов. Прежде всего проведем классификацию по структуре антонимов. Здесь мы можем выделить две большие группы: разнокорневые и однокорневые антонимы. Приведем примеры. Разнокорневые антонимы могут обозначать качества, действия, состояния, различные характеристики. К примеру, антонимы агрессивный ‒ миролюбивый в газетном языке чаще всего характеризуют различную внешнюю политику или другие действия, осуществляемые государствами: мирную, дружественную либо нацеленную на агрессию по отношению к другим государствам, отдельным лицам.
 Однокорневые антонимы иначе называют еще грамматическими или лексико-грамматическими. Противоположность значения в данном типе антонимов обусловлена присоединением к слову семантически противоположных приставок. Таким образом, лексическая антонимия, в данном случае, является следствием словообразовательных процессов. Однокорневые антонимы-газетизмы могут быть различными частями речи — глаголами, существительными, прилагательными. Достаточно активны в языке газет глагольные антонимы, так как именно эта часть речи характеризуется разнообразием приставочных образований.
 К примеру, бездействовать ‒ действовать. Антоним образован при помощи приставки без- и имеет негативную окрашенность, в отличие от противоположного понятия. При помощи приставок без-, раз- и др. образуются также существительные-антонимы (духовность — бездуховность, блокировка‒ разблокировка), антонимы-прилагательные (альтернативный ‒ безальтернативный). Как и в случае с глагольными антонимами, приставка без- (бездуховность) придает слову негативную окрашенность в отличие от антонима без приставки.
 
 Современный русский язык : Фонетика. Лексикология. Словообразование. Морфология. Синтаксис / [Л.А. Новиков, Л.Г. Зубкова, В.В. Иванов и др.]; Под общ. ред. Л.А. Новикова. — 3-е изд. — СПб. : Лань, 2001. — 855 с.

Сложносокращённое слово (ССС) представляет собой сочетание одной или нескольких усечённых основ в препозитивном положении с целым словом в именительном или косвенном падеже (автоцистерна, санэпиднадзор и т. д.). В разрабатываемом под редакцией В.И. Теркулова «Толковом словаре сложносокращённых слов русского языка» фиксируется более 950 словарных статей, в которых сложносокращённые слова имеют структурные варианты (дублеты). Под понятием «вариант аббревиатуры» подразумевается образование, полностью совпадающее с аббревиатурой планом содержания, имеющее сходные с аббревиатурой расшифровки (т. е. эквивалентные словосочетания), состоящее из тех же формальных компонентов, что и аббревиатура, но отличающееся способом репрезентации этих компонентов. Например, сложносокращённое слово автоперевод и инициальная аббревиатура АП имеют одинаковое значение ('перевод текстов с одного языка на другой с помощью специальной компьютерной программы, при котором каждое слово переводится сразу после его введения пользователем') и расшифровываются при помощи одних и тех же словосочетаний (автоматический перевод и автоматизированный перевод). В «Словаре» они подаются как структурные варианты.
Можно выделить семь типов дублетов аббревиатур, обнаруженные в словнике «Словаря».
1. Варианты с факультативной позицией интерфикса. Наличие или отсутствие интерфикса является фактом фонетического оформления ССС и не вызывает семантической корреляции дублетов: ср. градобоснование и градообоснование, дезстанция и дезостанция, дыммашина и дымомашина и т.д. Дублеты обеспечивают удобство произношения сокращения и предотвращают формирование групп труднопроизносимых согласных звуков.
2. Дублеты с различной традицией написания конструкта (начального сокращённого компонента). Варианты такого типа чаще всего возникают у ССС с заимствованным конструктом и связаны с традицией написания или произношения этих конструктов в языке-источнике (ср. фолк-альбом и фольк-альбом; телеантенна и ТВ-антенна; комбиманикюр и комбоманикюр). Как правило, вариативные написания имеют все сложносокращённые слова, включающие такой конструкт и входящие в одну аббревиатурную группу. 
3. Варианты с различной степенью сокращения конструкта. В некоторых случаях компоненты коллокации при универбализации получают несколько равнозначных вариантов сокращения (пожарная безопасность > пожаробезопасность, пожбезопасность; информационный повод > информповод, инфоповод). Более «сокращённые» компоненты позволяют избежать появления многослоговых ССС (как пожаробезопасность) или формирования труднопроизносимых групп согласных (как в информповод).
4. Дублеты с упрощённым составным конструктом. В «Словаре» фиксируются сокращения, которые содержат составной конструкт — несколько простых конструктов, функционирующих в едином комплексе. В ряде случаев, например, при избыточности информации, передаваемой составным конструктом, происходит его упрощение: ср. ветроэлектростанция и ветростанция (все ветростанции используются для производства электроэнергии); губугрозыск и губрозыск (розыск бывает только уголовным); нефтегазоконденсат и нефтеконденсат (нефтеконденсат всегда содержит попутные природные газы) и т. д.
Следующие типы дублетов представляют аббревиатуры, отличающиеся от соответствующих ССС линейной протяжённостью компонентов. Таким образом, в текстах функционируют объёмные и более краткие дублеты, имеющие идентичное значение.
5. Слоговые аббревиатуры. Обнаруживаются дублеты ССС, представляющие собой слоговые аббревиатуры — усечения, в которых сокращению до первого слога подвергаются и базисный, и признаковый компоненты: админуправление – адмупр, ветфакультет – ветфак, главредактор – главред.
6. Телескопические аббревиатуры. Представляют собой аббревиатуры из сочетания начала первого слова с концом второго. Дублеты такого типа встречаются в картотеке разрабатываемого «Словаре» крайне редко (броненоутбук и бронебук, велоавтобус и велобус).
7. Инициальные аббревиатуры. Аббревиатуры этого типа возникают в качестве дублетов ССС наиболее часто. Инициальные аббревиатуры обеспечивают максимальное сжатие сложного наименования при сохранении его семантики, что приводит к их успешному использованию в эквивалентных текстах (абонплата – АП, генплан – ГП, жилкомплекс – ЖК и т. д.). На материале большого количества дублетов такого типа (около 500 включений) можно обнаружить взаимосвязь между семантикой ССС или сферой его употребления и возникновением у него дублета инициального типа.
Чаще всего инициальные варианты ССС появляются в сфере делопроизводства, в т.ч. для наименований госструктур и учреждений (генконсульство – ГК, госархив – ГА, минздрав – МЗ). Дублеты фиксируются для большинства сокращений военной лексики в различных аббревиатурных группах (авиадесант – АД, бронеавтомобиль – БА, военгоспиталь – ВГ и мн. др.). Также инициальные дублеты часто используются для наименования технических устройств, приспособлений (акустотермометр – АТ, бензонасос – БН, вентшахта – ВШ).
Инициальные варианты практически не используются для наименования предметов быта, понятий из повседневной жизни, объектов культуры; чаще в качестве их дублетов фиксируются слоговые аббревиатуры (музруководитель – музрук; продмагазин – продмаг, юрфакультет – юрфак, жилкомитет – жилком). Редко инициальные дублеты возникают у ССС из медицинской терминологии (при общей тенденции к возникновению инициальных аббревиатур среди медтерминов).
Обнаруженная взаимообусловленность семантики сокращения и форм выражения позволит прогнозировать потенциальные дублеты ССС, которые могут быть не обнаружены при эмпирическом поиске.

На фоне пандемии коронавирусной инфекции появилось много новых слов, особенно много сложных слов, связанных с корона- и карантин-. Появление этих сложных слов в определенной степени отражает понимание людьми механизмов словообразования. При толковании новых сложных слов, мы должны сначала провести анализ структурной семантики сложных слов и выяснить структурно-семантические отношения между компонентами. При этом мы можем лучше изучить словообразовательный механизм сложных слов.
Источником материала для настоящей статьи стал «Словарь русского языка коронавирусной эпохи» Из этого словаря были выбраны более 1600 сложных слов, в том числе 926 сложных слов со слитным написанием и 726 сложносоставных слов. План работы состоит в изучении особенностей семантики несложносоставных слов и их структурной классификации.
Прежде чем представить нашу классификацию, давайте взглянем на структурно-семантические классификации сложных существительных, предлагаемые другими учеными. Е.А. Земская выделяет сложные существительные две группы: личные и неличные существительные [Земская 1992: 46-48]. А.А. Черкасова выделяет в сложносоставных словах (она называет ими билексемы) четыре группы в соответствии с их структурной семантикой. Черкасова считает, что билексемы отличаются от дефисных сложных слов по грамматическим и семантическим признакам, а от словосочетаний и фразеологизмов по структурным признакам [Черкасова 2012: 69]. В статье Черкасовой выделяются четыре типа слитности билексем: 1) билексемы-сращения, 2) билексемы-единства, 3) билексемы-сочетания, 4) билексемы-словосочетания.В свою очередь мы делим сложные слова на две группы по разным структурам: сложносоставные (билексемы) и несложносоставные.
Мы полагаем, что структурно-семантическая характеристика слова включает в себя два аспекта, один из которых — компонентный состав, а другой — компонентное отношение. В сложных словах семантическая структура слова часто выражается в отношениях агенса (субъекта действия), объекта, атрибуции, предиката и дополнительных компонентных отношениях. Исходя из этого, несложносоставные (сложные слова без дефиса) подразделяются на следующие структурно-семантические типы:
1. Причинно-следственное отношение. Этот тип обычно имеет первую часть, указывающую на действие, и вторую часть, указывающую на причину действия. То есть возникновение действия первой части обусловлено второй частью. Причину действия можно подразделить на прямую и косвенную.Примеры. 1) прямая причина: карантиновирус (о последовательном введении карантина во всех регионах РФ в начале пандемии); вирусокризис (об экономическом и политическом кризисе, вызванном пандемией коронавирусной инфекции), коронадепрессия, коронакризис; 2) косвенная причина: ковидоцид (об истреблении отдельных групп населения путем применения вакцины от коронавирусной инфекции), вакцинотуризм (о поездках в другие страны с целью вакцинации от коронавирусной инфекции), вакцинотурист.
2. Обстоятельственное отношение. Один из компонентов сложного слова, является сопутствующим обстоятельством, выражающим время или место. Примеры. 1) обстоятельство времени: киберкоронавирус (о компьютерном мошенничестве, получившем распространение в период пандемии), ковидиада (о занятиях спортом на самоизоляции и карантине по коронавирусной инфекции), ковидимость (о внешнем виде, производящем обманчивое впечатление (в период пандемии)); 2) обстоятельство места: домосиделец (о том, кто послушно соблюдает режим самоизоляции и в период карантина находится преимущественно дома), домаизоляция , дачаизоляция.
3. Атрибутивно-качественное отношение. Первая часть определяет вторую часть, то есть вторая часть является главным семантическим компонентом целостного сложного слова, а первая часть выражает его исходное значение без переносно-метафорического значения. Примеры: вакциноцентризм, вирусоноситель, иммунопаспорт, коронаалармист, коронавирус. 
4. Атрибутивно-метафорическое отношение. Одна из частей слова используется для метафоры, которая описывает и конкретизирует другую часть. то есть первая часть подобна второй части или вторая часть подобна первой части, но целое слово имеет главное слово, главное слово играет управляющую роль, а второстепенное слово играет роль определения и метафоры. Семантические отношения между двумя компонентами неравноправны. Этот тип отличается от атрибутивного типа тем, что его метафорические компоненты выражают не свои первоначальные значения в сложных словах, а переносно-метафорические значения. Примеры: карантиноцид (об ухудшении жизни отдельных групп населения в связи с введением карантина); ковидовизор (телевидение как ненадежный источник новостей о коронавирусе); ковидоистерия (о шумихе, ажиотаже вокруг темы коронавирусной инфекции); гречковирус, гречкодемия (о покупательском ажиотаже на продукты первой необходимости (в частности — на гречневою крупу) в первые недели пандемии); дивановирус (о нахождении дома, о проведении строго карантина в квартире).
5. Атрибутивно-характеризующее отношение. Примеры: ковидонеравнодушный, ковидоразгильдяй, вакциноскептик, вакцинодиссидент, ковидодиссидент.
В дополнение к вышеперечисленным пяти типам выделяются слова, которые не относятся только к одному типу. Эти сложные слова обычно имеют более одного семантического значения. При различной расшифровке их значений они принадлежат к разным типам, например, ковидница (1 о больнице, созданной или перепрофилированной для лечения больных коронавирусной инфекцией; 2 о больной (заболевшей) коронавирусной инфекцией или носительнице данной инфекции), ковидушка (1 о ковиде, о коронавирусной инфекции; 2 о вакцине от коронавирусной инфекции).
Литературы 
1. Вальтер Х. Словарь русского языка коронавирусной эпохи / Х. Вальтер — СПб: Институт лингвистических исследований РАН, 2021. — 550 c.
2. Земская Е. А. Словообразование как деятельность. Рос. акад. наук, Ин-т рус. яз. - М. : Наука, 1992. С. 46–48
3. Черкасова А.А. Структурно-семантическая классификация билексем. Вестник ИГЛУ. —2012. — 17. — c. 69–74.

Окказиональные слова как средство языковой игры (Occasional words as a means of language play)

Рассматриваются окказиональные слова как средство языковой игры. Анализируются такие игровые приёмы, как междусловное наложение, тмезис, графическая гибридизация, заменительная деривация. Делается вывод о том, что окказионализмы активизируют внимание адресата, помогают адресанту проявить творческую индивидуальность.

Важное место в медийной коммуникации занимает языковая игра (ЯИ). Под ней мы понимаем сознательное нарушение языковой нормы. ЯИ характеризует речь образованных граждан, доставляет эстетическое удовольствие адресату, активизирует его внимание.
Разновидностью ЯИ является словообразовательная игра – игра средствами словообразования. Она, как правило, представлена созданием окказиональных слов в медийных текстах. Окказионализмы позволяют журналистам избежать единообразия речи, являются источником эмоциональной оценочности.
Окказиональные слова создаются в медийных текстах с помощью следующих частотных способов деривации: междусловное наложение, тмезис, графическая гибридизация, заменительная деривация. Рассмотрим их более подробно.
Высокой выразительностью обладают окказионализмы, образованные с помощью междусловного наложения. Суть данного неузуального способа заключается в том, что на конец одного исходного слова накладывается омонимичное начало другой узуальной лексемы. Приведём примеры: Ямало ли кто ещё (заголовок) («Коммерсантъ». 26.01.22) ← Ямал + мало; Видеологический противник (заголовок) («Коммерсантъ». 14.04.22) ← видео + идеологический; Пробегство от санкций (заголовок). Дилеры автомобилей класса люкс осваивают параллельный импорт («Коммерсантъ». 22.11.22) ← пробег + бегство. При междусловном наложении возможно усечение финали первой производящей лексемы: Подсолнечно, возможны осадки (заголовок). Ухудшение погодных условий в центре страны и Поволжье серьёзно осложнило уборку подсолнечника («Коммерсантъ». 16.11.22) ← подсолн(ух) + солнечно; С суверенностью в себе (заголовок). Какой стратегией Владимир Путин хотел поделиться с членами своего Совета? («Коммерсантъ». 16.12.22) ← суверен(итет) + уверенность. Новые лексические единицы часто имеют ироническую окраску, отражают окружающую действительность.
В качестве средства выражения эмоции журналисты активно используют в медийных текстах тмезис — вставку внутрь исходного слова какой-либо языковой единицы. Приведём примеры: Затуркали (заголовок). Эрдоган — честный враг или коварный друг? («Наша версия». 28.11.22) — затыркали + турки (ср.: затыркали); Упивственный аргумент (заголовок). Импортное пиво могут обложить пошлинами за недружественность («Коммерсантъ». 21.12.22) — убийственный + пиво (ср.: убийственный аргумент); Курс на укриптение (заголовок). Новая форма национальной валюты может появиться уже в следующем году («Коммерсантъ». 23.12.22) — укрепление + крипта (ср.: курс на укрепление). С помощью тмезисных номинаций адресант создаёт комический эффект, вовлекает адресата в интеллектуальную игру, заставляет его обратиться к тексту публикации. 
Востребован в медийной коммуникации такой неузуальный способ, как графодеривация (графиксация). Под ней мы понимаем использование журналистами шрифтового выделения, дефисов, скобок, кавычек и т.д. Разновидностью графодеривации является капитализация – употребление в узуальной лексеме прописных букв: Удачная МАСКировка (заголовок). Илон Маск захватывает мир в интересах США («Наша версия». 16.05.22); ПриДВОРный мир: где-то розы, где-то крысы… (заголовок) («Рязанские ведомости». 14.09.22). Кроме того, в текстах СМИ встречаются следующие типы графиксации:
– дефисация: Фут-боль (заголовок). Чемпионат в Катаре превратился в фарс («Наша версия». 28.11.22);
– парентезис: (С)кандальный путь «красноярского миллиарда» (заголовок) («Наша версия». 03.08.22);
– латинографиксация: FESCOнули (заголовок). С беседы сторон в среду в Хамовническом райсуде Москвы стартовало рассмотрение иска Генеральной прокуратуры к частным лицам и компаниям, владеющим ПАО «Дальневосточное морское пароходство» (FESCO) («Коммерсантъ». 29.12.22).
Графические гибриды выполняют акцентную и контактоустанавливающую функцию в медийном тексте, создают смысловую многоплановость слова.
О творческом потенциале адресанта свидетельствуют новые лексические единицы, образованные в результате заменительной деривации. Суть данного процесса заключается в том, что в исходной лексеме заменяется одна из её частей (морфемная или неморфемная). Проиллюстрируем сказанное: Секонд-бренд (заголовок). Магазины начинают торговать поддержанным люксом («Наша версия». 28.11.22) — ср. исходное секонд-хенд; Картонно-воздушные силы (заголовок) («Коммерсантъ». 05.12.22) – ср. исходное военно-воздушные силы. Как отмечают исследователи, «благодаря формальной близости с узуальными каноническими словами данные новообразования имеют прозрачную структуру» [Рацибурская, Замальдинов 2017: 38].
Таким образом, окказиональные слова являются средством языковой игры. Новые лексические единицы указывают на ироничное отношение людей к действительности, участвуют в создании комического эффекта, свидетельствуют о творческой реализации адресанта.
1. Рацибурская Л.В., Замальдинов В.Е. Особенности новообразований с экспрессивно-оценочной семантикой в региональной нижегородской прессе // Вестник Московского государственного областного университета. Серия: Русская филология. 2017. № 4. С. 34-41.

Типология парадигматических объединений сложносокращённых апеллятивов

сложносокращённый апеллятив; гнездо эквивалентности; аббревиатурная группа; аббревиатурное гнездо; аббревиатурно-ономасиологическое поле; аббревиатурная парадигма

Работа над Толковым словарём сложносокращённых слов русского языка (далее — Словарь), проводимая Экспериментальной лабораторией исследований тенденций аббревиации при кафедре русского языка Донецкого национального университета и осуществляемая на основе синхронного (мотивационного) подхода к лексемам данного типа, позволила обнаружить целый ряд особенностей их существования, ранее не попадавших в поле зрения учёных. Одной из таких особенностей является система парадигматических отношений, в которые вступает сложносокращённое слово с другими лексемами данного типа. 
Объектом рассмотрения в Словаре выступают сложносокращённые апеллятивы, то есть нарицательные слова, связанные эквивалентностными отношениями со словосочетаниями и включающие в свой состав эквиваленты не менее двух компонентов этих словосочетаний, как минимум один из которых является неинициальным абброконструктом (морфематизированным сокращённым эквивалентом лексемы), например драгметаллы (= драгоценные металлы, абброконструкт драг-), кардиопомощь (= кардиологическая помощь, абброконструкт кардио-). По целому ряду параметров аббревиатуры данного типа противопоставляются инициальным аббревиатурам (ДОН = дивизия особого назначения, СОК = Самарская объединённая компания) и сложносокращённым онимам (Росприродсоюз = Профсоюз работников природноресурсного комплекса Российской Федерации, Госпроект = Государственное управление по проектированию фабрик и заводов) (см. о различии: [Теркулов 2020]). 
Сложносокращённые апеллятивы в Словаре определяются и рассматриваются в синхронном аспекте: это не только слова, образованные в результате универбализации (диахронные аббревиатуры), но и все слова, имеющие на актуальном срезе языка дешифровальные эквиваленты – словосочетания. Например, слово конезаводчик с точки зрения диахронии является сложнопроизводным от конезавод, но в синхронии оно воспринимается как аббревиатура, поскольку в эквивалентных текстах, то есть в текстах, в которых сложносокращённое слово и его эквивалент используются как синонимы, отмечается развёрнутый коррелят этой лексемы — конный заводчик. 
Абброконструкт может иметь несколько вариантов развёртывания в слово или словосочетание, называемых нами дешифровальными стимулами данного абброконструкта. В силу этого одно сложносокращённое слово может иметь на синхронном срезе несколько дешифрующих его разными способами эквивалентных словосочетаний. Например, в силу того, что для абброконструкта вело- отмечается 16 леммных (словарных) дешифровальных стимулов, представленных 41 токеном (речевой реализацией леммы), потенциально каждое слово, входящее в абброгруппу (см. ниже) «вело», может иметь 41 эквивалентное словосочетание. В реальности набор эквивалентов зависит от многих факторов: семантики аббревиатуры, семантики базисного компонента аббревиатуры, речевых традиций и т.д. Например, для аббревиатуры велобагажник в картотеке Словаря представлено только четыре эквивалента: багажник для велосипеда, велосипедный багажник, багажник на велосипед, багажник велосипеда. Совокупность дешифровальных эквивалентов сложносокращённого слова формируют его внутреннее парадигматическое объединение — гнездо эквивалентности. 
Внешние парадигмы сложносокращённого слова представляют собой объединения по различным основаниям однотипных гнёзд эквивалентности. 
1. Аббревиатурная группа — объединение гнёзд эквивалентности сложносокращённых слов, имеющих тождественный препозитивный абброконструкт. Например, в аббревиатурную группу «муз» по данным картотеки Словаря входит 37 гнёзд эквивалентности слов с препозитивным абброконструктом муз-, например музавтомат, музальбом, музвзвод, муздрама, музкомедия и др. 
2. Аббревиатурное гнездо — совокупность гнёзд эквивалентности аббревиатур, имеющих тождественный базисный компонент. Например, в аббревиатурное гнездо «завод» входят гнёзда эквивалентности слов, имеющих базисный компонент -завод: автозавод, велозавод, нефтезавод, рыбозавод и т. д. 
3. Аббревиатурно-ономасиологическое поле — объединение гнёзд эквивалентности сложносокращённых слов, имеющих базисные компоненты, относящиеся к одному ономасиологическому классу. Например, в аббревиатурно-ономасиологическое поле «дорога» входят гнёзда эквивалентности слов, имеющих базисные компоненты — дорога (автодорога, авиадорога, велодорога и т.д.), — магистраль (авиамагистраль, автомагистраль, пневмомагистраль и т.д.), — трасса (авиатрасса, велотрасса, велотрасса и т. д.) и под. 
4. Аббревиатурная парадигма — совокупность гнёзд эквивалентности слов, включающие в свой состав абброконструкты, эквиваленты которых относятся к одному ономасиологическому классу, например агро- и сельхоз- (агробизнес – сельхозбизнес), интим-, секс-, эро- (интим-видео – секс-видео – эровидео) и под. 
Указанные парадигматические объединения являются необходимым для формирования словарных статей Словаря средством прогнозирования и экстраполирования эквивалентностных отношений. Аббревиатурная группа используется для формирования леммно-токенного списка дешифровальных стимулов, который выступает в качестве матрицы возможной эквивалентности при поиске эквивалентов новоописываемых слов, входящих в данную группу. Использование аббревиатурного гнезда предполагает, что для слов, входящих в него, при условии тождества их ономасиологического признака возможно составление общей предельной матрицы эквивалентости и поиск эквивалентов в новых гнёздах эквивалентности по шаблону данной матрицы. Аббревиатурно-ономасиологическое поле позволяет осуществлять поиск по шаблону предельной дешифровальной матрицы не только для слов, имеющих тождественный базис, но и для слов, имеющих базисы, относящиеся к одному ономасиологическому классу. Аббревиатурная парадигма используется для поиска сложносокращённых слов, параллельных словам эталонной аббревиатурной группы. 
Теркулов В.И. Сложносокращённые апеллятивы как автономная разновидность аббревиатур // Русистика. 2020. Т. 18. № 1. С. 97–112.

«Толковый словарь сложносокращённых слов русского языка» (далее – Словарь), составляемый под редакцией В. И. Теркулова, рассматривает сложносокращённое слово как требующее толкования. Необходимость в толковании часто объясняется идиоматизированным значением аббревиатуры, которое не проясняется путём приведения соответствующего сокращению словосочетания. Лексическое значение, которое приводится для каждой аббревиатуры в каждой словарной статье, решает эту проблему, однако является не единственным способом семантизации аббревиатуры.
В отличие от большинства словарей сокращений, в которых эквивалентность аббревиатуры описывается в рамках аббревиатурной пары, нами отмечается регулярная текстовая практика множественной трактовки сложносокращённого слова. Например, слову агитролик в текстах соответствует не только словосочетание агитационный ролик, но и (с разной частотой использования) словосочетания ролик с агитацией, ролик для агитации, ролик агитационного характера, агитирующий ролик, ролик агитации. Все эти словосочетания рассматриваются нами как единицы гнезда эквивалентности аббревиатуры агитролик, которое выступает альтернативой аббревиатурной паре и описывается в Словаре. Учёт всех частотных эквивалентов сложносокращённого слова не только отражает его функциональный (текстовый) потенциал, но и является средством толкования аббревиатуры, поскольку демонстрирует возможные интерпретации значения аббревиатуры в тексте.
Разницу между всеми словосочетаниями одного гнезда эквивалентности составляют т. н. дешифровальные стимулы – слова или словосочетания, которые являются расшифровкой сокращённого компонента аббревиатуры. Например, с аббревиатурой автостоянка в качестве эквивалентных используются словосочетания автомобильная стоянка, стоянка автомобилей, стоянка для автомобилей, стоянка для автотранспорта и нек. др., формирующие одно гнездо эквивалентности и различающиеся формами автомобильная, автомобилей, для автомобилей,для автотранспорта. Эти формы и являются дешифровальными стимулами, которые по-разному представляют сокращённый компонент авто в текстах. 
Классическим дешифровальным стимулом сложносокращённого слова является прилагательное с обобщённой семантикой (автомобильная — автомобильная стоянка), которое мы называем презентативом. Формы с относительным прилагательным являются семантически универсальными, не актуализирующими систему значений, которая представлена в интерпретативных дешифровальных стимулах. Среди последних мы выделяем релятивы, которые представлены субстантивными предложно-падежными формами (автомобилей — стоянка автомобилей, стоянка для автомобилей), и модификативы, отличающиеся дополнительным словом, отсутствующим в структуре как сложносокращённого слова, так и презентативных и релятивных дешифровальных стимулов (для автотранспорта — стоянка для автотранспорта).
Отдельный интерес представляет семантический анализ дешифровальных стимулов и описание их ситуативных значений, которые определяются корреляцией с базисным (несокращённым) компонентом аббревиатуры. Учёт этой корреляции необходим, поскольку базис выступает средством разграничения значений, например, омонимичных дешифровальных стимулов. Например, дешифровальный стимул на автомобилях в словосочетании гонки на автомобилях (автогонки) реализует медиативную семантику, значение средства, в то время как тот же дешифровальный стимул в словосочетании компьютер на автомобилях(автокомпьютер) реализует локативную семантику, значение места.
Семантический анализ дешифровальных стимулов может осуществляться в пределах аббревиатурных групп, представляющих собой совокупность сложносокращённых слов, имеющих тождественный начальный компонент (например, аббревиатуры автогонки, автозапчасти, авторынок входят в аббревиатурную группу авто). Поскольку аббревиатурная группа состоит из уникальных базисных компонентов, анализ в пределах таких групп может подтвердить или опровергнуть эндемичность некоторых дешифровальных стимулов и их значений.
Одному дешифровальному стимулу могут соответствовать несколько значений, это объясняется омонимией дешифровальных стимулов. И наоборот, разным дешифровальным стимулам может соответствовать одно значение. Например, в эквивалентных аббревиатуре автодокументы словосочетаниях документы автомобиля, документы для автомобиля, документы на автомобиль выделенные дешифровальные стимулы реализуют дестинативную семантику, значение цели, предназначения.
В ходе семантического анализа аббревиатурной группы авто ‘автомобильный’ (одной из самых многочисленных) нами были выделены следующие основные значения дешифровальных стимулов:
1) значение средства (медиатив): гонки на автомобилях (автогонки);
2) значение агента, соучастника (комитатив): авария с автомобилем (автоавария), авария автомобилей (автоавария), состязание автомобилистов (автосостязание);
3) значение цели, предназначения (дестинатив): аксессуары для автомобилей(автоаксессуары), клуб автолюбителей (автоклуб), курсы автомобилистов (автокурсы), мотор автомобиля (автомотор), завод по производству автомобилей (автозавод), мастерская по ремонту автомобилей (автомастерская), аренда автомобиля (автоаренда), аксессуары к автомобилям (автоаксессуары);
4) значение места и предназначения (локатив, дестинатив): мотор на автомобиль(автомотор), аккумулятор в автомобиль (автоаккумулятор);
5) значение места (локатив): кража из автомобиля (автокража);
6) значение принадлежности и части от целого (посессив): багажник автомобиля(автобагажник), права автомобилиста (автоправа);
7) значение распределения (дистрибутив): рынок автозапчастей (авторынок);
8) значение причины (каузатив): авария на автомобиле (автоавария);
9) значение объекта описания (делибератив): новости про автомобили (автоновости), руководство по ремонту автомобиля (авторуководство), журнал об автомобилях(автожурнал), каталог деталей для автомобиля (автокаталог);
10) значение объекта действия (аллатив): обслуживание автомобиля(автообслуживание), вождение автомобиля (автовождение).

Под аббревиатурной группой понимается «совокупность сложносокращённых слов, имеющих тождественный начальный конструкт» [Рязанова 2020: 114]. При этом под сложносокращёнными словами, в нашем случае — сложносокращёнными апеллятивами, понимаются «нарицательные лексемы, связанные мотивационными отношениями со словосочетаниями и включающие в свой состав эквиваленты не менее двух слов этих словосочетаний, как минимум один из которых является неинициальным абброконструктом (сокращённым эквивалентом)» [Теркулов 2020: 104], например авиаконцерн, имеющий в качестве эквивалентов словосочетания авиационный концерн, авиакосмический концерн, концерн авиационной промышленности, авиапромышленный концерн; 70: концерн авиапромышленности. Аббревиатуры данного типа как единицы, создаваемые путём замещения слов эквивалентного словосочетания специализированным морфематизированным компонентом — абброконструктом, противопоставляются инициальным аббревиатурам, создаваемым путём сокращения слов эквивалентного словосочетания до их первых букв или звуков, например ААВ — авиационное артиллерийское вооружение, и сложносокращённым онимам, создаваемым путём конструирования слова при помощи абброконструктов, часто независимо от эквивалентного словосочетания, например Авиакосмофонд — Фонд авиационно-космических технологий. О различии данных типов аббревиатур см: [Теркулов 2020]. Сложносокращённые слова рассматриваются нами в синхронии, где ими признаются не только аббревиатуры, возникшие в результате универбализации, то есть свёртывания словосочетания в слово, например авиакорпус, возникшее на базе словосочетания авиационный корпус, но и единицы, образованные путём прямого присоединения абброконструкта к производящему слову, например авиалайнер (< лайнер), заимствованные или калькированные лексемы с эквивалентным абброконструктом, например авиахаб (< airline hub с калькированием airline при помощи абброконструкта авиа-) и сложнопроизводные слова, на пример авиамоделизм (< авиамодель), которые на актуальном срезе языка в результате псевдоунивербализации (покомпонентного развёртывания аббревиатуры в словосочетание) получили вторичные эквиваленты авиационный лайнер, авиационный хаб и авиационный моделизм, что подтверждает их восприятие носителями языка как аббревиатур. Часто один и тот же абброконструкт имеет несколько вариантов дешифровки — дешифровальных стимулов, что провоцирует возникновение в синхронии у одной аббревиатуры нескольких синтаксических экивалентов. Например, у слова авиаперсонал на синхронном срезе языка обнаруживаются эквиваленты авиационный персонал, персонал гражданской авиации, персонал авиакомпании, персонал авиации, авиатехнический персонал. Эквиваленты аббревиатуры формируют её гнездо эквивалентности. Объектом нашего исследования является аббревиатурная группа «авиа», которая объединяет 286 гнёзд эквивалентности слов, имеющих препозитивный абброконструкт авиа‑, например авиабезопасность, авиабензин, авиавооружение, авиагорючее и т.п. Для данной группы обнаружено 144 дешифровальных токена (речевого воплощения дешифровального стимула), собираемых в 44 леммы (словарные презентации однотипных токенов. Например, лемма авиадвигатель представлена следующими токенами: авиадвигателя (авиашум — шум авиадвигателя); авиадвигателей (авиасборка — сборка авиадвигателей); авиационного двигателя (авиашум — шум авиационного двигателя); авиационных двигателей (авиасборка — сборка авиационных двигателей); для авиадвигателей (авиадетали — детали для авиадвигателей); для авиационных двигателей (авиадетали — детали для авиационных двигателей). Характеризация аббревиатурной группы осуществляется по матрице, предложенной В.А. Рязановой [Рязанова 2020]. Аббревиатурная группа «авиа» является: 1) По типу семантической коррелятивности группа «авиа» является симультанной, поскольку абброконструкт авиа- может быть связан с разными релятивами — существительными, являющимися производящими для презентативного эквивалента авиационный, а следовательно, связывающих входящие в группу слова с разными ономасиологическими признаками. Например, для слова авиаслужба (авиационная служба) релятивом является лемма авиация, представленная токеном в авиации (служба в авиации), а для слова авиакласс (авиационный класс) — лемма авиабилет, представленная токеном авиабилета (класс авиабилета). 2) По количеству гнёзд эквивалентности группа является многокомпонентной, представленной более чем 20 гнёзд (286). 3) По количеству употреблений входящих в группу слов она является регулярной, поскольку все её аббревиатуры отмечаются в текстах более 500 раз (тексты отобраны при помощи поисковых машин). 4) По соотношению частотности употребления эквивалентов группа «авиа» является комбинированной: в ней равной мере представлены как слова, возникшие в результате универбализации, так и квазиаббревиатуры, воспринимаемы на актуальном срезе языка как аббревиатуры благодаря псевдоунивербализации. 5) По характеру репрезентации базисного и признакового компонентов данная группа является признаковой, поскольку абброконструкт в подавляющем большинстве случаев развёртывается в признаковый компонент словосочетания, например авиазент — авиационный брезент. 6) По структуре дешифровальной матрицы данная группа является группой со смешанной матрицей, в которой представлены и презентатив (авиазавод — авиационный завод), и релятив (авиаинженер — инженер авиации), и модификатив (авиаклуб — авиационно-спортивный клуб). 
Рязанова В.А. Типология аббревиатурных групп: принципы и реализация // Вестник Донецкого национального университета. Серия Д. Филология и психология. № 1. 2020. С. 114–122. 

В тезисах приводятся теоретические положения, которые описывают типологию моделей дешифрования аббревиатур, указывают на причины появления реляционной семантики у компонентов одного гнезда эквивалентности.

В качестве объекта исследования выступают сложносокращённые апеллятивы (ССА) — единицы синхронного описания, которые не только связаны мотивационными отношениями с текстовыми эквивалентами, но и употребляются с ними в эквивалентных текстах в качестве абсолютных синонимов. Цель исследования заключается в описании функционирования реляционной семантики в системе дешифровальных стимулов сложного слова. Это позволит не только структурировать типологию ДС, но и уточнить семантические роли других единиц гнезда эквивалентности. Актуальность работы обусловлена необходимостью создания методик описания гнёзд эквивалентности ССА в создаваемом Донецкой дериватологической школой «Толкового словаря сложносокращённых слов». Семантическая трактовка ССА осуществляется через речевую реализацию стереотипных регулярных моделей формирования эквивалентных словосочетаний, так называемых дешифровальных стимулов (ДС), которые связаны между собой мотивационными отношениями в пределах одного гнезда эквивалентности (ГЭ). В основе типологии моделей дешифрования ССА лежат три типа семантических отношений между ономасиологическими классами базиса и ДС: презентативные, реляционные и модификационные. 
Презентативный дешифровальный стимул (ПДС) представлен в виде относительного прилагательного, абсолютного эквивалента ССА и является носителем обобщённого значения аббревиатуры: авиабригада – авиационная бригада, матуравнение — математическое уравнение. Такие эквиваленты не отражают объективную реальность, так как не имеют конкретного лексического значения и указывают на «деривационную мотивированность прилагательного производящим существительным» [Михалёв 2016: 88]. Мы считаем ПДС полисемантами по той причине, что они выполняют функцию идентификации предмета, отражая концептуальную структуру производящего слова, как правило, имени существительного. Таким образом, ПДС реализуют квалификативную семантику, которая не даёт читателю Словаря конкретной информации о ССА. 
Модификационный дешифровальный стимул (МДС) — модель дешифрования ССА, в которой осуществляется интерпретация ПДС на семантическом уровне через добавление дополнительного ономасиологического признака, что приводит к усложнению эквивалента на формальном уровне. Например, эквивалентные словосочетания аббревиатуры агрогород представлены как простым относительным прилагательным аграрный город (ПДС), так и сложным агропромышленный город (МДС). Поскольку ПДС И МДС выступают в качестве полисемантов с квалификативной семантикой, что приводит к некой отвлеченности значения, реляционная семантика ССА реализует конкретные значения в следующих разновидностях ПДС и МДС. 
Реляционный презентативный дешифровальный стимул (РПДС) — модель дешифрования, реализующая актантную и актантно-числовую семантику ПДС: агитбаза — база агитации, буринструмент — инструмент для бурения. Как правило, у ПДС и РПДС происходит нейтрализация ДС на семантическом уровне по той причине, что место общекатегорийного презентатива стремится занять ДС с конкретной семантикой. Например, РПДС багажник для велосипеда нивелирует семантику ПДС велосипедный багажник за счёт реализации семантики дистрибутива, что позволяет им взаимозаменяться в общих текстах: Чтобы велосипедный багажник выдерживал нагрузку, материал изготовления должен быть крепким — Багажник для велосипеда — незаменимый элемент для перевозки грузов и личных предметов (https://vamvelosiped.ru/bagajnik_dlya_velosipedov.html).Также следует отметить, что реляционная семантика уточняет семантику ПДС в тех случаях, когда он оказывается семантически неполноценным. Например, в гнезде эквивалентности бензосклад — бензиновый склад ˃ склад с бензином ˃ склад бензина презентатив бензиновый обозначает не материал, из которого состоит склад, а реляционная семантика в ДС склад с бензином (комитатив), склад бензина (посессив) через активизацию глубинных падежей указывает не только на то, что хранится на складе, но и на количество хранимого. 
Реляционный модификационный дешифровальный стимул (РМДС): модель дешифрования подобна предыдущей, с тем только отличием, что она реализует актантную и актантно-числовую семантику МДС: агрорынок — рынок агропродукции. По той причине, что МДС формально сложнее ПДС, реляционная семантика реализуется в следующих формальных моделях: 1) у-х-а2 — признаковый компонент выступает в качестве ССА, употреблённого в падежной форме родительного падежа: веломагазин — магазин велотоваров; 2) у-z(сущ)-x — место признакового компонента занимает словосочетание, образованное по модели «существительное + существительное»: абонотдел — отдел обслуживания абонентов. Как правило, этот признаковый компонент встречается в качестве ДС у других аббревиатур, ср.: абонобслуживание — обслуживание абонентов; 3) у(предл)-z(сущ)-x2 — базисный компонент выражен существительным с предлогом, а место признакового компонента занимает субстантивное словосочетанием: веломастер — мастер по ремонту велосипедов, мастер по обслуживанию велосипедов; 4) у-х(адъект)+z(сущ) — признаковый компонент представлен словосочетанием с зависимым простым существительным: бурмеханизм — механизм буровой установки. 
Моделей, в которых реализуется реляционная семантика в МДС, больше: нами представлены здесь наиболее общие и распространённые. В следующих работах планируется описать их более подробно. 
Таким образом, типология ДС представлена презентативным, модификативным ДС и их реляционными разновидностями. Наличие реляционной семантики презентатива и модификатива позволяет нам говорить о генерализации ПДС и МДС по отношению к релятивам как к их видовым значениям.
1. Михалёв Г. И. Относительные прилагательные в толковом словаре и национальном корпусе русского языка // Русская лексикография XXI века: проблемы и способы их решения. 2016. С.87–90.

Реализация словообразовательного потенциала ключевых слов современности / The realization of derivational potential of the modernity keywords

Ключевые слова: ключевые слова современности; словообразовательный потенциал; окказионализм; языковая игра.

Мониторинг активных процессов в русском языке новейшего времени (2010-2020-е гг.) представляет существенный интерес как с точки зрения выявления вектора развития нашего языка, так и в плане языковой саморефлексии российского общества. Особую значимость в этом плане представляет анализ деривационных процессов, затрагивающих коммуникативно активную лексику, так называемые ключевые слова современности (в другой терминологии – ключевые слова эпохи, ключевые слова текущего момента, маркеры эпохи) [Ильясова 2014; Попова 2017] — «слова, обозначающие явления и понятия, находящиеся в фокусе социального внимания» [Земская 1996: 92], отражающие в сознании наших современников «ценности, признаваемые ими в качестве важных, необходимых, полезных материальных благ и идеалов, жизненных стратегических целей и общих мировоззренческих ориентиров» [Попова 2017: 96]. Мы опираемся на материалы, собранные студентами бакалавриата и магистратуры филологического факультета в течение 2020–2022 гг. в ходе изучения курса «Активные процессы в современном русском языке», в том числе касающиеся особенностей функционирования ключевых слов современности из сферы цифровых технологий и электронных масс-медиа (аккаунт, бренд, интернет, лайк, медиа, онлайн, Тик-ток, фейк, хайп, IT, QR и др.). Обращает на себя внимание тот факт, что, опираясь на критерии, предложенные упомянутыми выше исследователями, в число ключевых слов современности целесообразно включать не только узуальные слова, но и жаргонизмы (при условии, что они на достаточно долгое время остаются в центре внимания по крайней мере молодежной аудитории), и аббревиатуры, и имена собственные. Все они имеют высокую частотность употребления, активно вступают в синонимические отношения, расширяют свою семантику и, как следствие, во многом отражают и определяют особенности мировоззрения нашего современника. Как показывают наблюдения, ключевые слова обладают высоким деривационным потенциалом, который, кстати, является и одним из критериев выделения данных лексем [Попова 2020]. Направления их словообразовательной активности весьма многообразны. Так, мы наблюдаем повышение продуктивности отдельных словообразовательных моделей, таких, как именная префиксация и суффиксация (с суффиксами -изация, -ость, -ск-, -н-, -ов-, префиксами пост-, супер-, гипер-, анти- и т.п. – интернетизация, онлайновый, демпинговость, антигламур, супербренд), окказиональных способов усечения и телескопии (прога, преза, коммент, ноут, ковикулы, карантикулы, инет). Другой активной моделью становится образование сложных слов (композитов) (контентмейкер, кибератака, медиафейк, коворкинг-центр, премиум-аккаунт), в том числе от аббревиатур и английских аббревиатурных аналогов, которых немало среди ключевых слов (IT-технологии, QR-безумие). Как видно, сочетание кириллицы и латиницы в производных словах является тоже достаточно частотным явлением (ср. также: fashion-индустрия, flash-анимация). Эта словообразовательная активность ведет к образованию новых словообразовательных гнезд, в том числе часто — «полуокказиональных», от коммуникативно активных слов: онлайн – онлайновый, онлайн-лекция, онлайн-игра, онлайновский, онлайнить, поонлайнить; спам – спамить, спамщик, спамер, спам-фильтр, спам-бот, спам-атака, спам-реклама, заспамить; кибер – киберсталкер, киберпанк, кибербуллинг, кибершок; Тик-ток – тик-токер, тик-токерша, тикток-хаус, тик-токнутый). В число коммуникативно активных ключевых слов попадают, как мы отмечали, и жаргонные лексемы: кринж, лайк, хайп. Они также образуют словообразовательные гнезда с большим количеством окказиональных экспрессивных дериватов: кринж – кринжатина, кринжатура, кринжануть, кринжово, кринжеватый; лайк – лайкать, лайкнуть, облайкать; хайп – хайповый, хайповать, хайпануть, хайпожор, хайпожорство, хайповость, хайпер. В рассмотренных гнездах мы встречаемся с интересными проявлениями словообразовательной языковой игры, реализуемой прежде всего путем окказиональных способов словопроизводства высокой степени экспрессивности (стрессонастойчивость, хвастограмм), а также большим количеством случаев потенциального словообразования (похайповать, клипмейкерство, брендировать). Обращает на себя внимание при этом свободное и непринужденное соединение иноязычных в большинстве своем основ и исконно русских формантов создателями потенциальных дериватов: спамообразный (прошу прощения за спамообразный пост), облайкать (облайкал все фото в соцсети), добрендироваться (добрендировались пока только до нескольких слоганов) и т.п. Словотворчество, прежде всего используемое молодежной аудиторией и ориентированное на эту аудиторию, являющееся ярким средством речевого воздействия, отражает стихийное, интуитивное владение ее представителями многообразными узуальными и окказиональными словообразовательными моделями, позволяющими говорящему выразить тонкие оттенки смыслов, в том числе коннотативной семантики. Интересной задачей стала бы, на наш взгляд, попытка подробного изучения словообразовательных гнезд, вершиной которых являются ключевые слова, с точки зрения их структуры и потенциального пополнения, типовых деривационных моделей, отражения в них потребности в языковой игре и реализации богатейших возможностей развития русского языка. 
1. Земская Е. А. Активные процессы современного словопроизводства // Русский язык конца ХХ столетия. М.: Языки русской культуры, 1996. С. 90–141. 
2. Ильясова С. В. Ключевые слова-маркеры эпохи как объект языковой игры (на материале языка российских СМИ) // Грани познания. Волгоград, 2014. № 1. С. 60–62. 
3. Попова Л. А. Ключевые слова современности: проблема термина // Ученые записки Петрозаводского государственного университета. Филологические науки. 2017. № 5 (166). С. 93–97. 
 4. Попова Л. А. Деривационный потенциал ключевых слов (на примере лексемы дизайн) // Приоритеты современной русистики в осмыслении языкового пространства: сборник статей Всероссийской научно-практической конференции. Уфа, 2020. С. 94–99.

К вопросу о признаках авторских неологизмов: некоторые уточнения

Ключевые слова: словотворчество; индивидуально-авторский неологизм; словообразовательная модель; окказионализм.

Индивидуально-авторские неологизмы (также принят термин окказионализм) в научной литературе описываются через ряд ставших уже традиционными критериев, позволяющий отграничить их от узуальных слов. Этот ряд обычно включает в себя словообразовательную производность, принадлежность к речи и к отдельной языковой личности, разовость употребления, невоспроизводимость, ненормативность, экспрессивность, номинативную факультативность, синхронно-диахронную диффузность.
 Не все из перечисленных признаков авторского неологизма могут быть восприняты однозначно: анализ конкретного материала приводит к их существенным уточнениям и поправкам. Наибольшие сомнения при анализе индивидуально-авторского словотворчества вызывают признаки разовости употребления, невоспроизводимости, индивидуальной принадлежности и ненормативности, что можно увидеть, например, на материале авторских неологизмов И. Северянина и других поэтов Серебряного века, склонных к словотворчеству. 
 Признак разовости употребления легко опровергается многочисленными примерами, когда один авторский неологизм фигурирует в разных контекстах. На наш взгляд, этот критерий вообще не является обязательным, хотя это, конечно, не вступает в противоречие с тем фактом, что многие из новообразований в самом деле создаются однажды и живут в одном контексте. Можем назвать следующие примеры неоднократно встречающихся окказионализмов в текстах их авторов: бездонность, безглагольность (Бальмонт), фиоль, морефея (Северянин). 
 Традиционный признак невоспроизводимости подвергается сомнению в тех случаях, когда авторский неологизм в творчестве конкретной языковой личности используется в разных контекстах при описании одного и того же явления или при передаче одинаковых коннотаций, например: 1) У ограды монастырской столбенел зловеще инок, / Слыша в хрупоте коляске звуки нравственных пропаж... и 2) ...Их слова заглушаются хрупотом шин (оба примера взяты из стихотворений И. Северянина). Да и в тех случаях, когда авторский неологизм в разных контекстах проявляет различия в семантике, он в принципе ведет себя как «нормальное» воспроизводимое многозначное слово. С этой точки зрения показательны данные словаря Н.Н. Никульцевой, где зафиксированы многие случаи такого рода полисемии (достаточно изучить, например, словарные описания новообразований блёстко, влажь, воскрылие, лесофея и др.) [Никульцева 2008]. Применительно к авторским неологизмам приходится говорить, вероятно, о воспроизводимости/невоспроизводимости разного рода: о повторяемости новообразования в совокупности текстов его автора, о его заимствованиях другими авторами, о его вхождении в язык (последнее на нашем материале встречается, действительно, редко). 
 Признак индивидуальной принадлежности при обращении к конкретным авторским неологизмам во многих случаях является неточным: нередки случаи употребления одних и тех же авторских неологизмов разными авторами: головокружный (И. Северянин и М. Цветаева), сонь (И. Северянин и С. Есенин) и др. Конечно, среди таких случаев можно встретить и прямые заимствования, но не менее вероятной причиной подобного рода совпадений являются и свойства самой словообразовательной модели (в первую очередь ее продуктивность в языке).
 В наибольшей степени спорным представляется признак ненормативности авторского неологизма, поскольку при использовании этого критерия в описании новообразований приходится определять его основания, а также возможную градацию внутри него. Известно, что в науке довольно долгое время авторский неологизм квалифицировался как «нарушитель» языковой системы. Однако на сегодняшний день не подлежит сомнению, что нередко «ненормативным» в авторском неологизме является только новое наполнение действующей в языке словообразовательной модели и ничего более. Сам факт наличия разных классификаций авторских неологизмов с позиции их нормативности/ненормативности говорит о том, что с этим критерием не все так просто. Более того: ставшее уже традиционным деление лексических инноваций на потенциальные и окказиональные слова не показывает всей сложности их отношения к языковому словообразовательному стандарту. Не случайно в научных работах разных лет фигурируют такие понятия, как степени окказиональности, или же отмечаются промежуточные стадии между полюсами потенциальности и окказиональности. Так, мы склонны различать потенциальные слова, в которых в полной мере реализовались все компоненты модели, и потенциальные слова, созданные по высокопродуктивной словообразовательной модели и имеющие лакуну в словообразовательной цепочке (например, северянинское наречие шелестно, образованное от шелест с опорой на высокопродуктивную модель «наречия на -о со значением качества действия, образованные от качественных прилагательных»). Среди слов, квалифицирующихся как окказиональные, также возможна градация. Как видно из приведенных далее новообразований И. Северянина, мы выделяем окказиональные слова, преобразующие действующую в языке модель семантически (например, цепий - цепь) или структурно (стремглавный - стремглав), а также созданные по окказиональной модели (курсиса - курсистка + актриса). Неудивительно и то, что во многих работах последних лет, посвященных индивидуально-авторскому словотворчеству, вообще отказываются от такого рода деления: весь анализируемый материал в них воспринимается как совокупность авторских (индивидуально-авторских) неологизмов, или окказионализмов в широком понимании этого термина.
 Итак, перечень признаков индивидуально-авторского неологизма, принятый в лингвистической науке, требует уточнения и переосмысления. Традиционно выделяемые критерии отграничения окказионализмов от узуальных лексических единиц в известной степени условны.
 
 Никульцева В.В. Словарь неологизмов Игоря-Северянина. /Под ред. проф. В.В. Лопатина. М.: Издательский центр "Азбуковник". 2008.

Начальные процессы формирования публицистики в контексте культуры Дубровника: нравственные и бытовые императивы

Для генезиса национальной публицистики важное значение имеет историософский художественный опыт, который основывается на классической традиции. Данный опыт позволил сформироваться художественной гуманистической идентификации социально обостренных событий в разработке методологии публицистического осмысления происходящего. В Дубровнике в XVI в. формируется новая традиция публицистического мировидения.Из этого художественного опыта вытекает зарождение опыта публицистического. Зачатки публицистического высказывания у югославян известный теоретик, историк хорватской журналистики и публицист Йосип Хорват обнаруживает в первых листовках, «в которых говорилось о борьбе с турками в хорватских и венгерских областях. По тем листовкам, пишет публицист, о нас узнали люди западного мира. Они создавались на основе писем и отчётов, в которых сообщалось о битве на Мохачком поле (1526 г.), о победе 300-тысячной армии турок над хорвато-венгерским войском в 25 000 человек [Hоrvat 2003:25].
Из письма Крста Франкопана стало известно об осаде крепости Сигет (1566 г.) и о поражении Бихача (1592 г.). Как и Франкопан, Николай Зринский — представитель знатного аристократического рода, возглавил оборону Бихача 1592 года. Так начался период тяжёлого кризиса в жизни югославян. Благодаря гравюре на меди предстаёт образ сражения около Сиска и Петрине в немецких и французских изданиях. В вышеперечисленных источниках упоминается, что они дают сведения на основе хорватских текстов. 
Помимо листовок идеологического и военного содержания постепенно формируются новые разновидности журналистики и публицистики: релация (сообщение о событии), рефераты (новости государственного значения), брошюры, памфлеты (произведения остросатирического характера). «Хорватская энциклопедия» [Hrvatska enciklopedija 1999: 215] определяет публицистику как написание аналитических, всеохватывающих, основанных на реальных фактах текстов и их публикацию в книжных и периодических изданиях, которые освещают темы общественной, социальной и культурной жизни. «Илия Цриевич был одним из первых югославянских гуманистов, писавшим о единстве славянских народов, о том, что Славянское царство простирается от южного побережья Иллирии до Балтики и от Чёрного моря до пределов Московии» [Голенищев-Кутузов 1963, 46]. Профессор теологии Винко Прибоевич, горожанин с острова Хвара, в 1525 году высказал свои взгляды перед жителями города, выступил с докладом «О происхождении и успехах славян» на латинском языке. 
В дальнейшем в хорватской публицистике обострился интерес к проблемам славянского прошлого, фольклору и южнославянской историографии. Одним из исторических исследований начала XVII века стал труд бенедиктинца из Дубровника Мавро Орбина (середина XVI в.—1611) «Славянское царство». Особую ценность его сочинение приобрело благодаря приложению итальянского перевода средневекового источника «Летописи попа Дуклянина» (середина XII в.). Хотелось бы отметить: благодаря переводу серба-дубровчанина Саввы Лукича Владиславича-Рагузинского сочинение Орбина в 1722 году вышло в Петербурге под названием «Книга-историография». В тот же период создавали свои сочинения по истории Далмации и Дубровника на латинском языке Динка Заворович из Шибеника (1540—1608) и Иван Луцич из Трогира (1604—1679).
В период национального Возрождения (с середины XVII до второй половины XIX в.) у южнославянских народов сформировалось стремление к национальной самоидентификации, политическому и культурному самоопределению. Так начинает формироваться хорватская публицистика. Необходимо отметить деятельность загребского епископа М. Врховеца, который в 1813 году обратился с посланием к духовенству на латинском языке о собирании народных песен, пословиц, поговорок и других старинных сочинений. Обращение Врховеца к дубровницкой литературе показывало важность развития родного языка и языкового объединения хорватов. Заслуживает внимания для формирования публицистической мысли брошюра «Диссертация» Янко Драшковича (1832), написанная на штокавском диалекте. Одновременно с публикацией «Диссертации» в печати вышла брошюра Ивана Деркаса «Гений Отечества над спящими своими сыновьями», но на латинском языке. Авторы этих сочинений продемонстрировали свои общественно-политические взгляды, а также один из вопросов, который волновал их, — родство разных частей хорватского народа и необходимость их объединения в литературном языке с преобладанием штокавского диалекта. В это время выдвигаются такие крупные авторы, как Антун Миханович, Людевит Гай, Янко Драшкович, Иван Мажуранич, известные своими публицистическими статьями в политической газете “Новина Хрватске” в литературном приложении «Данница (заря) хрватска, славонска и далматинска», изданном на кайкавском диалекте со старым правописанием. Людевит Гай с марта 1835 года переводит «Данницу» на новое правописание и постепенно заменяет кайкавскую лексику штокавскими выражениями. То, что Людевит Гай выбрал штокавский диалект, не было случайностью — это был язык далматинских и дубровницких классиков XVI-XVII вв., таких как Мавро Ветранович, Никола Налешкович, Марин Држич, Иван Гундалич, чьи сочинения стали предметом нашего исследования. Эти авторы явились создателями высокохудожественных литературных произведений, способствующих формированию публицистики и развитию хорватского литературного языка. Публицистическим пафосом проникнуто всё драматургическое творчество М. Држича и его письма. 
1. Horvat Josip. Povijest novinstva Hrvatske. 1771-1939. Zagreb: Golden Marketing Technička knjiga. 2003. С. 25.
2. Publicistika. Hrvatska enciklopedija, mrežno izdanje. Leksikografski zavod Miroslav Krleža, 2021. URL: http://www.enciklopedija.hr/Natuknica.aspx?ID=50996. (Дата обращения:21.01.2023).
3. Голенищев-Кутузов И. Н. Итальянское Возрождение и славянские литературы XV—XVI веков. М.: Изд-во АН СССР, 1963.

Проблема перевода польского просторечия (на примере собрания сочинений Оскара Кольберга)

Переводоведение; польско-русский перевод; перевод просторечия; польский фольклор; Оскар Кольберг.

Польский национальный язык включает в себя разговорный язык, который делится на официальный, культурный и тот вид разговорного языка, который в польском языкознании получил название potoczny [Wilkoń 2000: 71]. Данное понятие вызывает острую полемику среди польских лингвистов. 
Термин potoczność обозначает разговорную лексическую единицу, не включающуюся в нормы литературного языка. Język potoczny (разговорный язык) в традиции польского языкознания трактуется как обратная сторона польского национального языка, обслуживающая сферу повседневной коммуникации [Warchala 2003: 11]. 
В российском языкознании существуют близкие по значению термины для выражения данной категории языка — просторечие и разговорная речь. Разговорная речь является аналогом термина potoczność, тогда как просторечие не имеет однозначных соответствий в польском языкознании. Польский лингвист Шимонюк пишет, что границы между терминами нечеткие, потому что часть словарного состава разговорной речи рассматривается как просторечие [Szymoniuk 1982]. Следует обратить внимание на помету pospoility, что может соответствовать русскому просторечию, однако этот термин тяготеет к вульгаризмам. Таким образом, отделение вульгаризмов от просторечия является очередной терминологической проблемой. 
Автор настоящего исследования рассматривает термин język potoczny как польскую разговорную речь, куда входят просторечие, вульгаризмы диалектизмы. Просторечные единицы обладают экспрессивной оценкой, у них можно обнаружить гамму оттенков от фамильярности до грубости, в то же время у просторечных единиц есть нейтральные синонимы в литературном языке. Перевод просторечий, а именно передача нестандартной лексики, рассматривалась многими исследователями, в их числе О. Ф. Алексеева, М. И. Баландина, Т. М. Беляева и др. Главная проблема – невозможность перевода эквивалентными единицами, даже при их наличии. Влахов и Флорин предупреждают, что просторечие можно перевести сходными единицами из языка перевода, но делать это необходимо осторожно и экономично, так как в языке оригинала и языке перевода они могут быть по-разному маркированы [Влахов, Флорин 1980: 254]. 
В нашем исследовании предпринята попытка перевода просторечия на русский язык на примере собрания сочинений польского этнографа и фольклориста Оскара Кольберга. Материалом послужили сказки из 8 тома под заглавием «Краковские земли» часть IV [Kolberg 1962]. Методом сплошной выборки из текстов произведений выделены просторечные единицы и проведен анализ их перевода. Наибольшая группа — это лексические просторечия, среди которых обнаруживаются разные части речи (существительные, прилагательные, наречия, глаголы). Анализ показал, что нет единственно верного способа перевода лексического просторечия на русский язык, большая часть может быть передана через относительные эквиваленты:
… gdy nimi trzaśniesz na wiatr [Kolberg 1962: 21]…/ когда ими хряснешь по ветру…Здесь используется глагол trzaśnieć, который в Словаре польского языка обладает пометой pot. и имеет несколько значений: 1. сделать что-то очень быстро; 2. сильно ударить/удариться. Речь идет о волшебных хлыстах, которыми нужно ударить, чтобы появилось желанное. Вариант trzaśnąć встречается в Словаре польского языка под редакцией В. Дорошевского. В данном случае вариант имеет сходное значение, но появляется помета daw. – устаревшее. Эта ситуация нормальна для просторечия, так как просторечные единицы часто переходят в разные сферы языка, в том числе литературный. Русское слово хряснуть также имеет помету просторечное в словаре С. И. Ожегова, значение – "треснуть, сильно ударить". 
"…wyrośli nareszcie na wysokich drabów [Kolberg 1962: 31]…/ они выросли наконец-то в высоких верзил…". Сказитель повествует о войске размером с горошину, которое после появления на королевском дворе выросло до необычайных размеров. Слово drab в Словаре польского языка также имеет помету просторечное в значении "высокий мужчина, вызывающий страх". В русском языке отсутствует полный эквивалент данному слову, однако в словаре Ожегова встречается слово верзила с пометой разговорное, означающее высокого и нескладного человека. Для понимания сказки важен именно контекст высокого роста, в связи с этим можно считать такой перевод допустимым. 
"… ale po co tamten głupiec piecuch jechać?...[Kolberg 1962: 42] … но зачем этому глупцу филону ехать?...". Слово piecuch явно просторечное. Оно имеет негативную стилистическую окраску и синоним, употребляющийся в литературном языке: leniuch. В Словаре польского языка piecuch обозначает человека, любящего удобную жизнь. В словаре Дорошевского встречается значение "домовая печь", из чего можно установить этимологию слова. Так следует о говорить о человеке, который лежит на печи: это подтверждает контекст сказки. В русском языке есть множество разговорных и просторечных слов, имеющих подобное значение: филон, сачок, ленца. Для данного фрагмента автор настоящей работы посчитал подходящим использовать филон. 
Перевод в приведенных примерах не сохраняет всю просторечную окраску польских лексических единиц, однако это компенсируется контекстуальным способом перевода или при помощи просторечной стилизации окружающих лексических единиц. 
В текстах Кольберга присутствует не только просторечие, но и диалектизмы, что создает дополнительные проблемы для переводчика, однако этот вопрос следует рассмотреть в следующих исследованиях. 
Литература:Влахов С., Флорин С. Непереводимое в переводе. М.: Международные отношения, 1980. 343 с.Kolberg O., Dzieła wszystkie: Krakowskie. Wrocław-Poznań, 1962. cz.IV. t.8. s. 368. Szymoniuk М., Wykorzystanie elementów języka potocznego w literaturze rosyjskiej lat 1955-1978. Uniwersytet Śla̧ski, 1982. s. 155. Warchala J., Kategoria potoczności w języku. Wydawnictwo Uniwersytetu Śląskiego: Katowice, 2003. s. 288.Wilkoń A., Typologia odmian językowy współczesnej polszczyzny. Wydawnictwo Uniwersytetu Śląskiego: Katowice, 2000. s. 111.

О некоторых особенностях классицизма в Чехии (литература и живопись)

классицизм; чешская литература; чешская живопись; ускоренный культурный процесс

Для того, чтобы более отчетливо представить себе особенности чешского классицизма, следует обратиться к истории Чехии. В 1620 г. Чехия потеряла свою независимость. В результате битвы при Белой горе она была завоевана Габсбургами и вошла в состав Австрийской империи. Произошло онемечивание страны. Чешский сохранился в основном в деревнях. Чешская культура не поддерживалась. Наступила «эпоха темноты» (Doba Temna). В начале ХIХ в. в стране появились так называемые будители, началось национальное возрождение (Obrození). Поначалу борьба шла только за возрождение чешского языка. Будителям удалось «засадить за парты» всю страну и заново выучить или заставить ее жителей вспомнить родной язык, возродилась литература на чешском языке, хотя научные трактаты по-прежнему писались по-немецки. Но затем очень быстро и наука перешла на национальный язык, благо был опыт Средневековья, когда Чехия могла легко конкурировать с любой из западных стран. Если самые зачатки национального возрождения еще опирались на эстетику Просвещения и классицизма, то его расцвет более соответствовал эстетическим установкам романтизма, в частности, вырос интерес к национальному Средневековью, родному пейзажу. От эпохи Средневековья в Чехии сохранились средневековые памятники, в частности архитектурные. Кроме того, нельзя забывать, что в начале ХIХ в. чешское искусство находилось в австро-немецкой культурной среде. Чешская же литература во многом ориентировалась на литературу русскую. Говоря о классицизме, следует упомянуть еще об одной особенности чешской культуры. После битвы при Белой горе на Староместской площади в Праге были казнены представители чешской шляхты. В стране осталось совсем небольшое число дворянства. А произведения классицистов, особенно высокого стиля, во многом ориентировались на этот класс. Следует заметить, что чешский классицизм, как и вся чешская культура, «опаздывал» по сравнению с Западом. Думается, возможно расширить термин об ускоренном литературном процессе на другие явления культуры и говорить об ускоренном культурном процессе, который состоит в том, что «опаздывающие» культуры вступают в тот или иной этап своего развития, когда, если можно так выразиться, «передовые» культуры его миновали и перешли к следующему этапу. Отстающие культуры имеют возможность использовать в своем развитии опыт передовых культур, что часто приводит к смешению направлений. Таким образом, классицизм в живописи Чехии не был монолитным «интернациональным» явлением, подобно чешскому барокко, классицизм был сугубо национальным явлением, где в соответствии со взглядами национального возрождения и ускоренным культурным процессом переплетались черты других направлений. Одним из основателей классицистического направления в изобразительном искусстве Чехии был Карел Постл (1770—1818). Если композицию Постла «Четыре времени суток. Утро» можно отнести к классицизму: античные развалины на первом плане, то в композиции «Орлик» античные мотивы сменяет интерес к средневековой архитектуре Чехии. А, напоминаем, интерес к чешскому пейзажу и средневековой чешской архитектуре является неотъемлемой чертой философских установок и эстетики национального возрождения, в рамках которой создавались данные полотна. В произведении «Четыре времени суток. Ночь» видны романтические черты. 
 Одним из самых известных чешских художников, соотносимых в истории чешского искусства с классицизмом, был ученик Карла Постла, Антонин Манес (1784—1843). Следует заметить, что Манес творил в то время, когда в европейском искусстве расцветал романтизм. Если в его «Пейзаже с античными руинами» мы видим идеальный пейзаж, на территории Чехи нет следов античности, то уже в «Пейзаже с руинами храма» отразился национальный средневековый пейзаж, то же можно сказать и о «Виде на Прагу со стороны бельведера». «Пейзаж во время грозы», благодаря колориту, теме полотна, освещению имеет очень явственные романтические черты. То же можно сказать о «Пейзаже с деревянной постройкой». Интересно, что хронологически картины писались почти в одно и тоже время. Это свидетельствует о том, что в творчестве мастера переплетаются классицистические черты с романтическими. Трудно говорить об эволюции его творчества от классицизма к романтизму, скорее об их сосуществовании.
 Одним из самых выразительных чешских живописцев, работающих в стиле классицизма, был Франтишек Ткадлик (1786—1840). Классическим его произведением является портрет Йозефа Добровского (1820), знаменитого деятеля национального возрождения. Благодаря тому, что на портрете изображен один из главных будителей, в самом выборе персонажа скрыт определенный романтизм. В портрете же молодого графа Чернина романтизм присутствует уже вполне явно, что проявляется в небрежно повязанном шейном платке, расстегнутом жилете и т.д. Если библейская композиция со сценой Потопа создана в рамках эстетики классицизма, то с картиной «Св. Вацлав и св. Людмила во время богослужения» – несколько сложнее. Опять-таки тема произведения – изображение важнейшего момента чешской истории – соответствует фокусу романтических интересов национального возрождения. Именно будителями создан культ св. Вацлава, покровителя и защитника чешской земли. 
 Говоря о чешской литературе, следует остановиться на фигуре Яна Коллара, деятеля чешского национального возрождения, по национальности словака. Его знаменитая поэма «Дочь Славы» также соединяет в себе черты классицизма и романтизма. Возвышенный, одический стиль поэмы соотносится с классицизмом. Однако уже название (дочь Славы - дочь славянской богини), сюжет, пассажи поэмы носят романтический характер. Таким образом, классицизм в живописи Чехии не был монолитным «интернациональным» явлением, подобно чешскому барокко или маньеризму, где, кстати, творили по большей части австрийские и немецкие мастера. Классицизм был сугубо национальным явлением, где в соответствии со взглядами национального возрождения и ускоренным культурным процессом, с ним переплетались черты других направлений.

Александр Дорошкевич; литературоведение; концепция истории украинской литературы.

Аксиологические основы метода Д.И. Чижевского в его работах о Г.С. Сковороде

Личность и труды Г.С. Сковороды (1722–1794) были в центре внимания известного слависта Д.И. Чижевского (1894–1977) на протяжении многих лет его научной деятельности. Имя философа возникает в работах Чижевского в конце 1920-х гг.: в 1929 году выходят сразу четыре его статьи о Сковороде на русском и немецком языках. В начале 1930-х круг работ расширяется, и в 1934 г. в Варшаве публикуется известная книга Чижевского на украинском языке «Философия Г.С. Сковороды». Но и после выхода этой монографии ученый продолжил изучать наследие Сковороды. Последняя его работа — дополненный немецкий вариант книги о Сковороде — вышла в 1974 г. 
В 1920-е гг. Чижевский, судя по всему, вынашивал замысел создания «синтеза синтезов», «системы систем» в философии. Философия для него в это время – «”выше” конкретных наук, так как исследует мир в целом, или упорядочивает результаты, добытые отдельными науками, которые она критически пересматривает» [Чижевський 1994: 5]. Чижевский использует открытия феноменологии (в частности, феноменологии Гуссерля) для построения своей историософии. Задача — дать панораму «частичных правд» и их синтезов в истории конкретных деятелей, их произведений, эпох и стилей философии и культуры (в частности, литературы и по большей части в области славяно-германской компаративистики). Разрабатывая методологию, он подчиняет феноменологию задачам онтологии. Известно, что Чижевский был учеником В.В. Зеньковского и С.Л. Франка. И традиция русской религиозной философии для него не менее, а может быть и более значима, чем немецкая философия. Для Чижевского центр бытия составляет Бог, а части — Его творения. Систему по Чижевскому можно выстроить только тогда, когда частные проявления Божественной правды окажутся восполнены их соотнесенностью с Божественной Истиной. Этот подход он в дальнейшем осуществил в своих исследованиях по истории философии и литературы. 
В книге 1934 г. «Философия Г.С. Сковороды» Чижевский подходит к анализу универсума поэта и ученого XVIII века именно как философ (так, он рассматривает основания философии, метафизику, антропологию, этику и мистику Сковороды). Но Сковорода был поэтом и философом в одном лице. В его произведениях философия воплощалась в сложных и, как правило, противоречивых образах (генезис и природа их достаточно многослойны). И Чижевский решает проблему описания философии Сковороды, вырабатывая синкретический метод, объединяющий историко-литературный, богословский и философский подходы. 
Рассмотрение соотношения идеи и образа в диахронно-компаративистическом аспекте становится одним из важных ходов в описании философии Сковороды в книге 1934 г. Чижевский систематизирует философские представления автора, который сам не является философом-систематиком: Сковорода излагает свои религиозно-философские взгляды в жанрах диалога, басен, стихов («песен»). Метод Чижевского строится на анализе параллелей идей, образов и символов Сковороды с идеями и образами Я.А. Коменского и немецких мистиков (Беме, Экхарта и др.). В монографии сделана попытка дать научное системное описание «мистической теологии», воплощенной в сочинениях религиозных писателей и философов. Так, во втором разделе Чижевский рассматривает диалектику Сковороды, его понятия-символы, интерпретацию им Библии именно с точки зрения их духовного смысла, их соотношения с «правдой Абсолюта», т. е. Божественной Истиной. Доказательства меры истинности открываемого духовного смысла образов-символов Сковороды Чижевский находит в истории культуры (см. его анализ семантики круга у Сковороды и его предшественников — [Чижевський 2003: 62-70]). Выработанные в 1920–30-е годы принципы остаются актуальными для Чижевского на протяжении всей его деятельности, хотя и претерпевают эволюцию. Так, сам ученый следующим образом разъяснял специфику своего подхода в своей немецкой монографии 1959-1961 годов «Русская история духа»: «Чем занимается история духа? На этот вопрос можно ответить тавтологически: “историческим развитием духа”. <…> Под духом (которым занимается история духа) мы понимаем сознание человеком сущности своего бытия. <…> К содержанию этого сознания относится представление человека о том, какое место он занимает в кругу других людей, в природе (“в космосе”) и в сверхъестественном мире (в том случае, если признается существование такового), наконец, в каких отношениях он находится с прошлым и будущим. История духа может заниматься таким сознанием только тогда, когда оно либо сформулировано отвлеченно, либо может быть приведено к отвлеченной формулировке посредством исследования. Поскольку историк духа чаще имеет дело с написанным словом (реже с устной традицией) как со своим источником, он может надеяться, что такая отвлеченная формулировка может быть получена посредством интерпретации» [Tschizewskij 1959:7-8]. 
Задача выработки философского метода, который бы позволил описать «синтез синтезов» «истории духа», привела ученого к необходимости охватить такой огромный историко-культурный материал, в процессе исследования которого сама идея «Абсолюта» постепенно растворилась в «антропологии культуры», а принцип единства противоположностей – в теории смены историко-культурных волн. Вместе с тем, подход, разработанный Чижевским, открыл возможность научного описания духовного смысла не только отдельных произведений и их создателей, но и исторических путей наций и их культур.
Чижевський Д.І. Антична філософія в конспективному вигляді. Кіровоград, 1994.
Чижевський Д.І. Філософія Г.С.Сковороди. Харьків, 2003. 
Tschiževskij D. Das Heilige Rußland. Russische Geistesgeschichte I. 10.–17. Jahrhundert. Hamburg, 1959.

богемистика; модернизм; чешская литература; русская литература; Калиостро

Интерес к загадочным и противоречивым историческим персонажам, нередко связанным с мистикой и магией, остро проявляется в трудные переходные и часто идеалистические периоды развития национальных культур. Одной из таких загадочных личностей является итальянский мистик, алхимик и оккультист Джузеппе Бальзамо, или граф Калиостро. Его история, окутанная мифами и легендами, привлекала выдающихся представителей мировой культуры: И. В. Гёте, Ф. Шиллера, И. Штрауса и др. В славянских литературах первой четверти XX в. к образу известного авантюриста обращались чешские и русские писатели и поэты модернистских направлений: И. Карасек из Львовиц, М. И. Цветаева, М. А. Кузмин, И. С. Лукаш. Следует также упомянуть опубликованные в этот период исторический роман Н. А. Энгельгардта и фантастическую повесть А. Н. Толстого.
 В 1900-е гг. пишет произведение о Калиостро чешский декадент Иржи Карасек из Львовиц. В 1907 г. публикуется первая часть его цикла «Романы о трех магах» ("Romány tří mágů") под названием «Роман Манфреда Макмиллена» ("Román Manfreda Macmillena"). Калиостро воплощается в главном герое произведения – венском денди Манфреде, дед которого в XVIII в. покровительствовал знаменитому итальянцу. Манфред — сочетание декадентского персонажа с его стремлением к высшей степени эстетизации жизни и черного волшебника. Герой черпает силы в прошлом, поэтому часто бывает в Праге, городе алхимиков, астрологов и магов. Именно там герой романа Карасека из Львовиц сталкивается с другим магом – Вальтером Морой, желающим проникнуть в разум Манфреда и узнать тайны Калиостро. Решающая схватка противников происходит на Белой горе в окружении призраков павших воинов. Для Карасека это место — символ угасания в прошлом яркой и самобытной чешской культуры, а итог битвы — поражение и исчезновение Манфреда — отсылка к «Фаусту» Гёте и в то же время иллюстрация трагической судьбы декадентского героя фаустианского типа, достигшего высшей точки эстетического развития, но не совладавшего с единственным достойным противником - самим собой. В 1909 г. в России в журнале «Исторический вестник» публикуется роман Н. А. Энгельгардта «Граф Феникс», продолжавший череду популярных у публики исторических сочинений автора, посвященных эпохе правления Екатерины II. В предисловии к роману Н. А. Энгельгардт отмечает противоречивость характера Калиостро, которому присуща «непостижимая смесь гения и низости».
 Спустя девять лет, весной 1918 г., «плащ Калиостро» появляется в русской литературе в цикле стихотворений М. И. Цветаевой «Плащ». В поэтическом образе «плаща» поэтесса представляет XVIII в. — «век коронованной Интриги, век проходимцев». Однако плащ чернокнижника Калиостро, достигшего вершин общества, вхожего в королевские покои и беседующего по ночам с королевой, — это «плащ цвета времени и снов», отсылающий к оригинальному тексту сказки Ш. Перро «Ослиная шкура», где платье цвета времени (Une robe couleur du temps) — одно из неисполнимых желаний принцессы. Но это и возможный намек на «вневременность» и вечность персонажей авантюрного типа, что должно было быть актуально и для России того времени, где чуть больше года назад произошло убийство Г. Распутина.
 Через год, в 1919 г., выходит сочинение М. А. Кузмина «Чудесная жизнь Иосифа Бальзамо, графа Калиостро», представляющая собой часть задуманного, но незавершенного цикла «Новый Плутарх» из пятидесяти биографических произведений. Во введении, посвященном В.Э. Мейерхольду, Кузмин отмечает, что его интересует не столько историческая достоверность биографии, сколько «многообразные пути Духа» и «место, которое занимают избранные герои в общей эволюции, в общем строительстве Божьего мира». Калиостро у Кузмина — рациональный созидатель, выходящий за рамки прагматичных ожиданий общества, а потому кажущийся преступником, ведь, как заключает автор, «мечтателям закон не писан».
 В 1921 г. А. Н. Толстой заканчивает работу над короткой повестью о графе Калиостро. Прозаический текст, изначально задуманный как пьеса, публикуется в 1922 г. под названием «Лунная сырость», а затем выходит отдельным изданием с заглавием «Счастье любви». В последующем издании 15-томного собрания сочинений текст вышел под окончательным заглавием «Граф Калиостро». В глазах реалиста Толстого Калиостро — злодей, трезво рассуждающий о том, что чудес не бывает. Атрибут Калиостро — пленница, которую должен спасти русский дворянин. В сравнении с ним Калиостро — представитель иного мира, чуждого русской действительности с ее идеалом всепобеждающей любви.
 Схожий портрет итальянского авантюриста рисует И. С. Лукаш в повести «Граф Калиостро» (1925). Сюжет этой гротескной фантасмагории, «игры воображения», захотевшей, по словам В. Ф. Ходасевича, «взлететь над екатерининским Петербургом» [Ходасевич 1926: 175], вновь разворачивается вокруг спасения пленницы Калиостро. На этот раз бакалавром Кривцовым, секретарем И. П. Елагина, с которым они вместе ищут философский камень. И хотя в этой истории плут и мошенник Калиостро побеждает, секрет философского камня остается в России.
 Сравнительный анализ образов Калиостро в славянских литературах позволяет выделить два подхода в интерпретации его характера. Первый можно обозначить как «европейский» или «фаустианский» (И. Карасек из Львовиц, М. А. Кузмин), представляющий Калиостро в образе одаренного, но несчастного непонятого творца, проигравшего в схватке с человеческими страстями: честолюбием, тщеславием и завистью. Второй может быть охарактеризован как «русский», содержащийся в произведениях А. Н. Толстого и И. С. Лукаша, где Калиостро нарисован злым, алчным чужаком, материалистом, вторгающимся в идеалистическую картину русского быта с его представлениями о гармонии, справедливости и любви.
 
 Ходасевич В.Ф. О повести И. Лукаша «Граф Калиостро» // Благонамеренный. 1926. № 2. С. 175.

«Сгнившая» библиотека Н.И. Надеждина: славистические находки в собрании И.А. Шляпкина/The "rotten" library of N. I. Nadezhdin:  Slavistic Findings in the Collection of I. A. Shlyapkin

частные книжные коллекции; реконструкция книжных собраний; библиотека Н.И. Надеждина (1804

Николай Иванович Надеждин (1804–1856), профессор Московского университета, историк, журналист, философ, критик романтических сочинений А.С. Пушкина, был известен своим современникам как человек энциклопедической образованности. За один год ссылки, в Усть-Сысольске Вологодской губернии Надеждин написал более ста статей для Энциклопедического Лексикона А.А. Плюшара, о чем сообщает сам ученый в автобиографии [Надеждин 2000: 115]. Очевидно, что за более, чем четверть века своей кипучей деятельности Надеждин собрал необходимые для научной работы издания, известно, что он также активно обменивался научными трудами с деятелями славянского возрождения, получал их в дар [Попов 1873: 47]. Однако о библиотеке Н.И. Надеждина до сих пор ничего не было известно. Единственными упоминаниями о ней, а вернее, о ее печальной судьбе, являются свидетельства И.А. Шляпкина (1858–1918), известного петербургского филолога, профессора Санкт-Петербургского университета, автора многих научных трудов по русской литературе, увлеченного библиофила. За свою жизнь он собрал около 16000 книг: «[я] собрал коллекцию русских древностей, картин, гравюр и библиотеку…Пополнял ее из разгромленных библиотек О.М. Бодянского, А.Н. Попова, О.Ф. Миллера, Н.И. Надеждина, К.А. Коссовича, Эттингера, А.Т. Болотова (масона), д-ра Дункана, М.Н. Островского, А.Н. Пыпина, Г.В. Есипова» [Шляпкин 1907: VI–VII]. 
Сочувственное сообщение о «разгромленной» наряду с другими библиотеке Надеждина соответствует тону недавно обнаруженной на книге из собрания Шляпкина записи: «Экземпляр из сгнившей библиотеки Н.И. Надеждина» (ВЖК. XXXII.3.39). В 1895 г. И.А. Шляпкин передал безвозмездно в библиотеку Высших женских (Бестужевских) курсов в Петербурге около тысячи книг, а в 1918 г. после кончины профессора, согласно его завещанию, бóльшая часть коллекции (около 15000 томов) была передана в Николаевский императорский университет г. Саратова. 
Не так давно часть коллекции Шляпкина была выявлена в фондах библиотеки Высших женских (Бестужевских) курсов (около 710 томов) (отдел Библиотеки им. А.М. Горького Санкт-Петербургского университета) (далее ВЖК — шифры библиотеки). Запись о «сгнившей» библиотеке Н.И. Надеждина была сделана И.А. Шляпкиным на издании авторитетной в то время книги И.-Г. Шнитцлера: La Russie, la Pologne et la Finlande [..] par J.-H. Schnitzler (Paris, 1835). На авантитуле этого экземпляра находится и круглый штамп-экслибрис с двумя буквами: «НН». 
Об экслибрисах библиотеки Надеждина нет никаких сведений в современных справочниках по книжным знакам, но поскольку такое сочетание букв соответствует инициалам Николая Надеждина (и начальным буквам его псевдонима — Никодим Надоумок), которыми он подписывал письма и изредка — статьи в своем «Телескопе», а сам экслибрис находится на книге с указанием ее принадлежности Надеждину, то можно с уверенностью сказать, что этот штамп и есть неизвестный экслибрис несохранившейся библиотеки известного критика и ученого. Помимо экслибриса «НН» на титульном листе одного экземпляра из собрания И.А. Шляпкина встретилась и запись самого Надеждина. На основании этого автографа и экслибрисов «НН», а также записей Шляпкина выявлено на сегодняшний день всего 14 наименований XVI–XIX вв. в 26 томах, принадлежность которых к утраченной библиотеке известного критика можно считать бесспорной.
Среди выявленных экземпляров библиотеки Надеждина находятся книги прежде всего его хороших знакомцев — славянских коллег. Самым близким из них был для Надеждина сербский ученый Вук Караджич. Экземпляр «Песен славян» этого автора в двух томах в переводе на французский язык из библиотеки Надеждина теперь известен благодаря помете И.А. Шляпкина: «Изъ книгъ Н.И. Надеждина» («Chants populaires des Serviens». ВЖК.XXXI.7.20). Сохранились три издания знаменитого «всеславянского» поэта, одного из идеологов «славянской взаимности» словака Яна Коллара (1793–1852): «Sláwa bohyně a půwod jména slawůw čili Slawjanůw: s přjdawky srownalost indického a slawského žiwota, řeči a bájeslowi ukazujícimi» (ВЖК.XXXII.8.43), а также изданные в 1832 г. комментарии Коллара «Wýklad čili Přjmětky a Wyswětliwky ku Sláwy Dceře […]» (ВЖК. XXXII.3.63). Библиотека Н. И. Надеждина хранила, по-видимому, множество сведений о его знакомствах, интересах, перемещениях по Европе. Так, на сохранившемся экземпляре 1596 г. читается его автограф, из которого следует, что книга была приобретена в Вене в последнем путешествии ученого по славянским землям: «Nicolaus Nadezdin. Vindobona 18 XI/29 47» (ВЖК.XXXII.6.3). 
Примером взаимосвязи интересов ученого и его библиотеки является экземпляр фундаментального труда швейцарского экономиста и историка, одного из основоположников политической экономии и собеседника мадам де Сталь Ж-Ш. Л. де Сисмонди (1773–1842) «История итальянских республик». Вот так Надеждин описал в автобиографии свою увлеченность этой работой: «[…] Чтобы ознакомиться с подробностями средневековой истории, я принялся за двенадцать томов «Истории итальянских республик» Сисмонди и, можно сказать, проглотил их». Все двенадцать томов «Истории» Сисмонди сохранились в собрании И.А. Шляпкина (ВЖК.XXXI.3.4). На первом томе читается его запись: «Экземпляр Н.И. Надеждина. И. Шляпкин». 
Теперь известно одно из направлений поисков библиотеки Н.И. Надеждина — в собрании И.А. Шляпкина. Из 14 изданий, принадлежащих библиотеке Н.И. Надеждина, на одном читается его автограф, на 4 находится штамп-экслибрис «НН», на 6 — дарственные записи, на 4 — записи Шляпкина. На 14 томах имеются штампы-экслибрисы библиотеки И.А. Шляпкина. 
1. Надеждин Н.И. Сочинения в двух томах, под ред. З.А. Каненского. Т. 1. М., 2000. 
2. Попов Н.А. Письма Платона Атанацковича, Вука Караджича, Миклошича и Коллара к Н.И. Надеждину // Русский архив за 1873 г. М., 1873. Стлб. 1131–1221. 
3. Шляпкин И.А. Для немногих: Автобиогр. заметка проф. И.А. Шляпкина. Санкт-Петербург : тип. Мартынова, [1907]. C. VI–VII.

Болгарская литература; болгарская деревенская проза; Ивайло Петров; реализм

Ивайло Петров (1923–2005) внес важный вклад в развитие болгарской прозы. Его произведения обращены к художественному изображению нравственно-этической проблематики и драматических периодов национальной истории ХХ в. И. Петров был одним из ярких авторов так называемой «деревенской прозы», в центре которой находилось изображение судеб болгарского села, национальных жизненных типов, крестьянства как хранителя нравственных устоев, лишенного в то же время идеализации. Роман «Охота на волков» («Хайка на вълци») считается вершиной творчества писателя и заметным явлением болгарской литературы конца ХХ в. Тематически связанный с коллективизацией сельского хозяйства, он, в сущности, затрагивает более глубокую проблему, касающуюся судьбы болгарской деревни, разрушения традиционного образа жизни, драматизма этого процесса. Литературная критика, как в Болгарии, так и в России [Карцева 1988; Пономарева 1992; Гилярова 2004 и др.], высоко оценила роман, соотнося его в первую очередь с изображением последствий социалистических преобразований деревни, которые в итоге привели к обезлюживанию села, разрушению связей между поколениями, отказу от традиции и неизбежным моральным последствиям. С этим следует согласиться, не забывая в то же время, что произведение И. Петрова представляет собой более значимое явление как с точки зрения мотивной структуры, так с точки зрения поставленных в нем проблем. Одной из самых острых является проблема судьбы крестьянства как основы нации, его нравственного здоровья. Ясно прослеживается оппозиция города и деревни и т. д. Роман построен как рассказ шестерых героев о пережитом, острых конфликтах и противоречиях, которыми была полна жизнь деревни до и после революции, и о тоскливом настоящем. Прошлое не оставляет героев и становится причиной трагических развязок вражды, возникшей давно. С точки зрения поэтики этот роман вступает в полемику с парадигмообразующим произведением о коллективизации, романом М. Шолохова «Поднятая целина» (широко известным в Болгарии), а значит, с соцреализмом. Наиболее наглядно это проявляется при сопоставлении финалов произведений. У И. Петрова присутствует острота противоречий между сторонниками и противниками коллективного хозяйствования (что было также сюжетной основой в романе Шолохова), но исчезает необходимая для соцреализма перспектива светлого будущего, связанного у Шолохова с победой коллективного созидательного труда. Болгарский писатель, напротив, подчеркивает ошибки и пагубные последствия создания коллективного хозяйства, волюнтаризм и произвол руководителей, деформацию личности вчерашнего крестьянина, когда он получает власть над людьми. Постепенно раскрывается не только вред, нанесенный деревне, но и нежизнеспособность самой идеи социализма. Вместо нее ряд героев обращается к христианству, пытаясь найти в Библии ответы на сложные вопросы настоящего. С другой стороны, И. Петров обращается к опыту литературы экзистенциализма, моделируя ситуацию, когда герои должны оказаться в одиночестве в пограничной ситуации. Они, вроде бы случайно, отправляются в метельную ночь в лес охотиться на волков. Известно, что волков в округе нет, но они идут в заснеженные горы, надеясь в глубине души, что от кого-то прозвучит призыв повернуть обратно. Таким образом, складывается ситуация абсурда, подчеркивающая не только бессмысленность облавы, но и возникает ситуация одиночества, когда, сидя в засаде, каждый из героев, оказавшись наедине с самим собой, погружается в воспоминания, заново переживая нанесенные обиды. Прием ретроспекции помогает раскрыть причины поступков персонажей, понять их взаимоотношения в настоящем, он служит одним из способов характеристики внутреннего мира, раскрытию сложных душевных переживаний героев. Но это все-таки лишь внешнее сходство романа болгарского писателя с экзистенциализмом. В «Облаве на волков» сохраняется конкретно-историческая характеристика пространства и времени. Герои изображены в тесной связи с социальной средой, показаны в развитии, писатель не идеализирует крестьян, это сложные натуры, которые в ряде эпизодов раскрываются с неожиданной стороны. Кроме того, поступки персонажей тонко мотивированы психологически, их речь индивидуализирована. 
Таким образом, роман И. Петрова «Облава на волков» может быть отнесен к высоким образцам современной болгарской реалистической прозы. Учитывая значимость фольклорных элементов, подчас мистически окрашенных, следует отметить, что для этого произведения характерно использование фантастики. Болгарский роман вписывается в контекст художественных поисков писателей славянских литератур.
Гилярова Е.В. Творчество Ивайло Петрова в контексте болгарской прозы 1960–1980-х гг. Автореф. дис. на соиск. уч. степени канд. филол. наук. М., 2004. 
Карцева З.И. Особенности развития болгарской прозы 60–80-х гг. (к проблеме циклизации). М., 1988. 
Пономарева Н.Н. Судьба болгарского крестьянства в творчестве И. Петрова // Новые проблемы, новые решения: Актуальные аспекты изучения современной литературы Румынии и других стран Центральной и Юго-Восточной Европы. М., 1992.

Лингвосемиотическое конструирование пространственных образов в романе Ольги Токарчук "Бегуны"

Семиозис; пространственный образ; когнитивное картирование; индексально-символический знак; вербально-визуальный код

Цель работы связана с лингвосемиотическим анализом инструментов конструирования ментальных пространственных образов в романе Ольги Токарчук «Бегуны». 
Ольга Токарчук (Olga Tokarczuk, род. 1962) — современная польская писательница, поэтесса, лауреат Нобелевской премии в области литературы (за 2018 г.). 
Объектом исследования в рамках данной работы являются ментальные пространственные образы в романе Ольги Токарчук. 
 Предметом исследования выступает когнитивное картирование как способ репрезентации и конструирования ментальных пространственных образов и метод интерпретации текста. 
Мы исходим из того, что семиотика пространства «выясняет не то, что означают те или иные пространственные формы, а то, как они это делают» (Л. Чертов). Термин «ментальная карта» введен Эдвардом Толменом в 1948 г. На данный момент параллельно используются понятия: ментальные карты, когнитивные, интеллектуальные. Везде речь идёт о знаковом способе хранения и структурирования информации, имеющей географическую (пространственную) «привязку», о реконструкции и конструировании пространства в сознании. При этом одним и тем же термином могут обозначаться «и образ окружающей среды в уме индивида, и карта как объект иконического отображения на плоскости познавательных или эмоциональных представлений людей об окружающем мире». 
Ключевой стилистической чертой романа «Бегуны» является создание и интерпретация пространственных образов. В этом смысле О. Токарчук можно назвать «картографическим» автором. Для автора, так же как и для героини романа, мир представляет собою систему карт, локусов. Не случайно, например, героиня размышляет: «Я вымываю со своих карт все, что причиняет мне боль. С них исчезают места, где я споткнулась, упала, где меня ударили, задели за живое, где у меня что-нибудь болело. Возможно, однажды мне придется стереть целую страну. Карты воспринимают это с пониманием, они тоскуют по белым пятнам, по своему безмятежному детству». 
Мы ставим акцент на конструировании пространственных образов. То есть вербальные и визуальные карты представляют собой пространственные конструкты индивидуального сознания. Когнитивная карта — не сам пространственный образ, но его формализованная схема. Осмысляя собственное бытие и мир в целом, автор конструирует в тексте систему карт. 
Картированию в романе подвергаются различные локусы: как дискретные пространства (природные и социальные ландшафты), так и ментальные среды (языковое сознание автора и нарратора, пространство памяти говорящего субъекта). 
 К числу дискретных локусов относятся, например: 1) остров Вис: "Шоссе извилистой дорогой проходит через весь остров. В длину чуть более десяти километров, всего два крупных населенных пункта — Вис и Комижа. До дороги из любой точки не более 3—4 километров. На полях стоят каменные домики с юбочками для вина, виноградными прессами, в некоторых имеются даже съестные припасы и свечи". 2) Река Одра: "Река была невелика, всего-навсего Одра; но ведь и я в то время была маленькой. В иерархии рек она занимала свое место (позже я проверила по картам) — далеко не главное, но достойное, этакая провинциальная виконтесса при дворе королевы Амазонки. Однако меня это устраивало, мне Одра казалась огромной. Она текла как хотела, уже давно никем не регулируемая, склонная к разливам, непредсказуемая. Местами, на мелководье, цеплялась за какие-то подводные препятствия, образуя водовороты". 3) Оливковая роща: "Оливковая роща, совершенно высохшая. Трава шуршит под ногами. Среди выкрученных оливковых деревьев растет дикая ежевика; молодые побеги норовят выскользнуть на тропку и ухватить его за ногу. Повсюду мусор: бумажные платочки, мерзость женских прокладок, оккупированные мухами человеческие экскременты. Другие тоже останавливаются на обочине по нужде. Лень зайти поглубже в заросли, все спешат, даже здесь". 
К числу ментальных сред можно отнести: 1) пространство памяти говорящего субъекта: "Я вымываю со своих карт все, что причиняет мне боль...". 2) Языковое сознание автора / нарратора: "Я научилась писать в поездах, отелях и залах ожидания. На откидном столике в самолете. Я делаю пометки под столом во время обеда или в туалете. Пишу на музейной лестнице, в кафе, в машине, припаркованной на обочине". 
Пространственные образы (как дискретные, так и ментальные), представленные в романе, рассматриваются в настоящей работе в когнитивно-семиотическом аспекте. 
 В докладе анализируются: 1) онтологическая природа отображаемого референта. В тексте романа представлены природные локусы; социальные ландшафты; показана смена пространственных координат нарратором и персонажами; тексты культуры; ментальные пространства; 2) Семиотический способ отображения точек пространства. В романе имя локуса, сопровождаемое системой предикатов, функционирует как иконический либо символический знак; 3) Вербальные пространственные конструкты в романе сопровождаются визуальными картами. 
Вербальный и визуальный коды функционируют по принципу взаимодополнительности. Визуальные карты опираются на тип репрезентации пространства по иконическому типу (двухмерный пространственный образ). Эти карты позволяют соотносить вербальные номинации локусов (индексы в вербальном тексте) с вербальными обозначениями на визуальных картах. Визуальные карты репрезентируют дискретные пространственные локусы.

Рецепция «Преступления и наказания» Ф.М. Достоевского в прозе Марека Хласко: от принятия до отрицания

Нарратология; Польша; польская проза XX в.; Ф.М. Достоевский; М. Хласко

Достоевский — один из самых популярных в Польше русских писателей. Его произведения изучают в школе, о нем пишут серьезные научные работы (библиография польской литературы о Достоевском представляет собой внушительный список из сотен позиций), его читают просто так, для себя. Без сомнения, Достоевский оказал огромное влияние на польскую литературу: С. Пшибышевский, З. Налковская, Б. Прус, Ч. Милош, Т. Ружевич, М. Хласко, В. Гомбрович, Г. Херлинг-Грудзинский — это далеко не полный список польских писателей и поэтов, испытавших на себе влияние поэтики Достоевского. Однако наше внимание будет посвящено только одному из этих имен — Мареку Хласко. И причина этому есть.
 Хласко, по собственному признанию, чтобы научиться писать, читал много и взахлеб. Одним из его кумиров был Достоевский, «великий провидец» [Хласко 2000: 180]. Герои произведений Хласко польского периода (периода до вынужденной эмиграции) — типичные носители эгоцентрического сознания, где «я» является центром мира и руководствуется этосом желания, но это не кризисная фаза такого сознания, характерная для литературы XX в., а тот его тип, с которым мы ассоциируем XIX столетие — «золотой век культуры уединенного сознания, в России протянувшийся от карамзинской “Меланхолии” 1800 г. (“В уединении ты более с собой”) до розановского “Уединенного” 1912 г.» [Тюпа 2014: С. 6], того типа ментальности, которая «в условиях России предстает не как духовная доминанта эпохи, а как проблема уединенного сознания (наполеонизма, байронизма, революционного утопизма, “подпольности”, существования вне уз “братства” и т. п.)» [Тюпа 2009: 51]. Над «наполеоновским» вопросом ломает голову Раскольников, «наполеновские» амбиции и у героя рассказа Хласко «Страсти», который, разговаривая с умершим другом, вспоминает: «Пять лет назад, приехав в эту дыру, я был совсем другим. <…> Мысленно возводил дома, прокладывал новые улицы, строил стадионы, парки, школы, музеи и общественные туалеты. Сносил костелы, крушил распивочные и строил трудовые лагеря для алкоголиков; я собирал с неба звезды и рассеивал ими тьму ради всех и каждого в отдельности. Мне до всего было дело» [Хласко 2000: С. 310–311]. При этом Раскольников проходит процесс преображения, приходя к пониманию ценности «Другого», восприятию иного «Я» как «Ты», к осознанию возможности диалога (в бахтинском смысле), его уединенность подавляется этосом ответственности, в то время как герой «Страстей», напротив, не дает выхода своим мыслям и чувствам, прикрываясь напускным цинизмом. И все же и Раскольников, и герой рассказа Хласко — представители именно того, свойственного литературе XIX в. типа сознания. Они не теряют своей «самости», за что нередко воспринимаются представителями литературы и культуры XX в. как слишком схематичные и шаблонные.
В 1958 г. в жизни Хласко наступает перелом: его, лауреата Премии книгоиздателей, поощряют поездкой во Францию. Писатель не знает, что ему больше не суждено будет вернуться в Польшу. Перелом наступает и в его творчестве: герои его произведений больше не мечтают, не злятся, не радуются, не испытывают отчаяния, страсти, любви. Они лишь меняют маски, изображающие все эти чувства, по сути это авантюристы, но их проделки вовсе не так безобидны, как проделки трикстеров испанских плутовских романов XVI–XVIII вв. Герой «Страстей», рассказа Хласко польского периода, периода восхищения Достоевским, врач, говорит молоденькой медсестре: «У тебя воображения не хватит представить, сколько всего может вынести человек». Между тем у Хласковера, героя «израильского цикла» Хласко, и его девушки, проститутки Евы, которая только что была с клиентом, происходит следующий диалог: « — И ты можешь это стерпеть? — Ты и представить себе не можешь, сколько всего я смогу стерпеть, — сказал я. Что-то в этом роде я слышал вчера в ковбойском фильме с Аланом Ладдом. И повторил, не сводя мрачного взгляда с масленки, стоящей на столе. — Никто не знает, сколько может вытерпеть» [Хласко 2000: 368]. Хласковер привычно надевает маску, произносит чужую фразу и, чтобы удержаться в роли, фиксирует взгляд на постороннем объекте. Это типичный носитель кризисного уединенного сознания, не способный найти выхода из него в отличие от Раскольникова и героев польского периода Хласко, обесценивающий все, что имело для них значение и смысл. 
 Отдельного внимания заслуживает тема нарративного палимпсеста в романе Достоевского и прозе Хласко, а именно библейские сюжетные линии любви и прощения (Христос — Мария Магдалина) и предательства (Христос — Иуда). Если в «Преступлении и наказании» блудница спасает убийцу (и наоборот) и приходит вместе с ним к Богу и Священному писанию, то в «израильском цикле» главный герой предает любящую его проститутку и становится виновником ее гибели, при этом снимая с себя ответственность и руководствуясь убеждением, что Иуда любил Христа больше всех остальных.

1. Тюпа В.И. Ментальные кризисы в истории литературы // Антропологические сдвиги переломных эпох и их отражение в литературе: в 2 ч. Ч. 1. Гродно, 2014. 
2. Тюпа В.И. Литература и ментальность. М., 2009. 
3. Хласко М. Красивые, двадцатилетние // Хласко М. Красивые, двадцатилетние. М., 2000.

Мифологические мотивы в произведениях А. Кондратьева 1930-х годов

Среди практически забытых имен, лишь изредка упоминавшихся в отдельных научных изданиях, оказался и А. А. Кондратьев, поэт и прозаик, переводчик, автор исследовательской работы об А. К. Толстом. Он родился в 1876 г. в Петербурге, в 1902 г. окончил юридический факультет Петербургского университета. До революции Кондратьев пробует себя в различных жанрах, публикует две книги стихов — сборник «Стихотворения» (СПб., 1905) и «Стихи: Книга 2-я, Черная Венера» (СПб., 1909), мифологический роман «Сатиресса» (М., 1907), две книги рассказов — «Белый козел» (СПб., 1908) и «Улыбка Ашеры» (СПб., 1911). Он был сотрудником «Весов», «Золотого руна», «Аполлона», «Русской мысли», «Сатирикона», «Петербургской жизни». Валерий Брюсов писал в «Весах», что у Кондратьева есть поэтическое будущее. В январе 1918 года Кондратьев покинул Петроград, сначала поселился в Ялте, а затем переехал на Волынь, где и прожил в Дорогобуже в деревенской глуши два десятилетия до конца 1939 г. В 1920 г. эта территория отошла к Польше, таким образом поэт оказался в эмиграции. Между тем в 1930-е годы заметным явлением в культурной жизни русской эмиграции было его творчество. Как писал Вадим Крейд, главный редактор «Нового журнала». издаваемого в Нью-Йорке, «Кондратьева справедливо было бы отнести к так называемым малым поэтам “серебряного века”. На художественной палитре Кондратьева есть такие краски и в звучании его лиры — такие ноты, которые не забываются и которые показывают его поэтом со своим голосом. Критика последних семидесяти лет попросту проморгала этого замечательного мастера, а читатели из-за недоступности его стихотворений забыли и само имя поэта» [Крейд 1989: 137]. Многие исследователи сходились в том, что поэт имеет свою неповторимую творческую манеру, обладает художественным вкусом и мерой. Увлечение Кондратьева мистикой и его интерес к славянскому фольклору нашли отражение как в его поэзии, так и в прозе. Эти годы увенчались, в том числе, созданием демонологического романа «На берегах Ярыни» (1930) и сборника из шестидесяти девяти сонетов «Славянские боги» (1936). Мироощущению Кондратьева присуще осознание контраста между мечтой и жизненной прозой окружающего мира, трагедийное мировосприятие, вера в божественное провидение, в счастье будущей неземной жизни — мотивы, знаковые для поэзии русских символистов. Он считал, что его стихи на мифологические темы являются своеобразной попыткой художественного восстановления ликов славянских богов, реконструкцией славянской мифологии. Манере Кондратьева свойственна тревожная недосказанность, усложненность поэтического образа, культ тайны. Героями его сонетов становятся загадочные морские царевны и русалки, покрытые тиной водяные и упыри, коварные ведьмы. Эти сказочные существа живут в особом мире, полном таинственных примет. Но в этих сказочных существах много и от простого человека, им присущи те же пороки и слабости. Тема демонологического романа «На берегах Ярыни» (1930) была подсказана самой атмосферой жизни той эпохи. Это тема утраты гармонического мироустройства, разрушения основ прежнего, нормального существования человека, эгоизма и одиночества. Все события разворачиваются на берегах сказочной реки Ярыни, в водах которой существуют разные инфернальные фантастические существа. А рядом с Рекой живут обычные люди, обладающие сверхъестественными способностями. В книге сохранен основной закон фольклорного произведения — четкое соблюдение границ двух миров. Однако в нем нет привычной борьбы добра со злом, нет счастливого финала, как в «старой доброй сказке». Есть разделение на «свое» и «чужое», молчаливо признаваемое всеми героями. Потусторонний мир в романе разрушен. Создается страшное, а порой отталкивающее фантастическое художественное пространство. Содержание романа — это истории «повседневной» жизни человеческих и демонологических персонажей, соприкасающихся друг с другом. Кондратьев рисует своих героев, опираясь на традиции фольклорного произведения. Главной оказывается внешняя атрибутика образа. Описывая фантастический мир, автор претендует на достоверность происходящего, создает ощущение реальности событий, сближает сверхъестественное с повседневностью. Встречи людей с нечистью вполне обыденны; при превращении в демонологических существ поведение людей не меняется. Иллюзия достоверности поддерживается безусловной верой в существование мира богов и демонов, в возможность вмешательства иррациональных сил в жизнь человека. «Бесспорным украшением романа» [Седов 1993: 91] являются описания обрядов и поверий, колдовства и знахарства, древних народных праздников. «Создается фантастическое полотно» [Там же: 91] на основе богатого мифологического материала, почерпнутого из разнообразных фольклорных источников. Все это позволяет создать особое художественное произведение, включающее в себя мир богов, мир демонов и мир простого человека — более привлекательные для читателя, чем мир реальный. «А. Кондратьев, — писал Вадим Крейд, — как мало кто за всю историю русской поэзии приблизил к нам дух и ценности эллинской и славянской древности» [Крейд 1989: 136]. 
1. Крейд В. О поэте Александре Кондратьеве, его судьбе и стихах // Новый журнал. 1989. № 3. С. 129–146.
2. Седов О. Мир прозы А. Кондратьева: мифология и демонология // Кондратьев А. Сны. СПб., 1993.

Постсоветская фантастика России и Восточной Европы: основные тенденции развития

На протяжении ХХ в. и в начале ХХI в. фантастическая литература ярко проявляет себя в культурном поле как СССР и России, так и зарубежных славянских стран. В целом на протяжении данного периода здесь сохраняется система взаимосвязанных разновидностей фантастического и некоторых родственных ему типов повествования (литературные волшебная сказка, притча, миф и др.), которая сложилась в европейском (включая российский) и североамериканском литературном регионе во второй половине XIX–первой трети ХХ столетия. Как специфический «большой жанр» фантастика предстает здесь в двух основных художественных формах — научная фантастика (science fiction) и фэнтези (fantasy), внутри которых выделяются в качестве различающихся традиций, или «поджанров», соответственно, научно-техническая («твердая») и социально-философская («мягкая») в первом случае и мистическая, эпическая, ужасная (а порой и некоторые иные) во втором. За границами «жанра» фантастика в качестве одного из элементов художественной структуры произведений представлена в литературе т.н. «мейнстрима», в том числе в творчестве крупных писателей, чьи книги включены ныне в национальные литературные «каноны» (М. Булгаков, К. Чапек, С. Лем, П. Вежинов и др.). Несмотря на общую системную устойчивость, фантастика и в узкой «жанровой», и в широкой «мейнстримовской» трактовке на протяжении ХХ в. и особенно на рубеже ХХ–XXI вв. претерпевает как в России, так и в Восточной Европе существенную эволюцию, которую целесообразно рассматривать в двух взаимосвязанных аспектах: социокультурном (т.е. с точки зрения функций фантастической литературы, ее читательской аудитории, отношения к ней официальных властей, доминирующей проблематики и т.д.) и собственно литературном (в плане эволюции художественных форм, смены доминирующих типов фантастического повествования, возникновения новых жанровых разновидностей фантастики и т.п.). 
Доклад посвящен анализу эволюции жанровых парадигм в российской и инославянской фантастике конца ХХ–начала XXI вв. в сопоставлении с предшествующим периодом ее развития (1950–1980-е гг.). Во второй половине ХХ в. фантастика Восточной Европы под влиянием экстралитературных факторов в основном эволюционировала в русле советских образцов, восприняв от СССР прежде всего базовую трактовку НФ (к которой почти исключительно сводилось все разнообразие форм фантастического повествования) как «литературы крылатой мечты» и «лоции для потомков», выполняющей функцию воспитания человека коммунистического будущего. Вместе с тем в отдельных (и нередко лучших) своих проявлениях (творчество И. А. Ефремова, А. и Б. Стругацких, К. Булычева и др.) научная фантастика 1960–1980-х гг. являлась инструментом социальной критики, литературой философского эксперимента, поднимающей вопросы о будущем планеты и судьбах человечества. Это обеспечивало фантастике симпатию и поддержку серьезного читателя, в основном представителей технической и гуманитарной интеллигенции. 
На рубеже XX–XXI вв. политические и культурные перемены в России и Восточной Европе привели к изменению вектора развития фантастической литературы. В содержательном и художественном плане наиболее заметной оказалась переориентация на западноевропейские и североамериканские модели, что повлекло за собой, в частности, смену лидирующего типа фантастического повествования – переход от НФ к фэнтези (в том числе к вновь созданной «национальной» версии жанра, т.н. «славянскому фэнтези»). В социокультурном аспекте ведущим стал уход фантастики как «жанра» в сферу «массовой литературы», регулируемой законами книжного рынка, с существенным изменением адресной аудитории, и, соответственно, читательских запросов и критериев оценки фантастических текстов. В приоритете оказались «коммерческие» образцы фантастической прозы, большей частью представляющие собой многотомные книжные серии с приключенческими сюжетами, разворачивающимися на просторах однотипных фэнтезийных миров. Тем не менее не была окончательно забыта и советская социально-философская традиция, а также критические возможности фантастики и ее прогностические функции. 
Основные черты новейшей славянской фантастики будут показаны в докладе на примере произведений ряда российских (С. Лукьяненко, В. Панов, С. Логинов, Е. Лукин), украинских (М. и С. Дяченко, В. Аренев), польских (А. Сапковский, Т. Колодзейчак, Ц. Збешховский, Я. Гжендович) и болгарских (А. Славов, Я. Чолаков, А. Илиева) авторов. Наиболее интересными ныне идущими в ней процессами является, с нашей точки зрения, все большее распространение двойственной (одновременно «научной» и «фэнтезийной») мотивации фантастической посылки, ускорение темпов возникновения новых жанровых вариаций, стремление многих авторов примирить фантастический вымысел с реалиями прошлого и настоящего (реже — прогнозируемого будущего) различных регионов европейского континента. За границами «жанра», в литературе «мейнстрима», наиболее существенным на рубеже прошлого и нынешнего столетий оказалось влияние на фантастику философии и литературной практики постмодернизма. Специфика художественного вымысла в данной сфере может быть показана на примере отдельных образцов чешской (И. Кратохвил, М. Айваз, М. Урбан, А. Болава) и сербской (Г. Петрович, З. Живкович) прозы. Интересным представляется, в частности, проследить эволюцию фантастической посылки и образности от «карнавальных» и фантасмагорических форм 1990–2000-х гг. к своеобразному «фантастическому минимализму» последующих десятилетий.

Чешский писатель Иржи Вайль о советской литературе 1920-1930-х гг.

Иржи Вайль; чешская литература XX в.; советская литература 1920-30-х гг.; литературная критика

Советская культура 1920-30-х гг., как и само советское государство, вызывала большой интерес в межвоенной Чехословакии. Несмотря на ограниченные возможности контактов с СССР и неблагоприятную по отношению к коммунистам официальную политику демократической партии, чешским левым интеллектуалам удавалось вести достаточно активную работу, направленную на расширение знаний об СССР. Важную организующую роль здесь играли чешские левые периодические издания: «Руде право» (официальное издание коммунистической партии), «РЕД», «Творба», «Панорама», «Свет труда», «Наступление», «Право народа». На чешский язык переводились и многие советские авторы – поэты, писатели, теоретики искусства. Вместе с тем настоящих специалистов по русской культуре, знатоков русского языка и литературы в Чехословакии было не так много. Значимое место среди них занимал Иржи Вайль (1900-1959) – ученик профессора Ф.К. Шальды, филолог-славист, постоянный корреспондент левых изданий, переводчик, с 1928 по 1931 гг. – работник советского полпредства в Праге, в 1934–35 гг. – журналист и переводчик марксистской литературы в Коминтерне в Москве, автор художественных романов о Советском Союзе («Москва – граница», «Деревянная ложка»). 
В нашем доклад хотелось бы кратко охарактеризовать литературно-критическое наследие Вайля, посвященное советской литературе.
Систематизировать его представляется возможным благодаря тому, что в Чехии начата публикация полного собрания сочинений Вайля. Вышедшие в 2021 и 2022 гг. тома I и III представляют публицистику Вайля, которая посвящена преимущественно советской проблематике. Анализируя корпус этих трудов, можно сказать, что к советской литературе Вайль подходит, с одной стороны, как коммунист, который оценивает советскую культурную политику в отношении литературы. Так, в 1924 г. он публикует брошюру «Культурная работа Советской России», в которой важное место занимает описание организации печатного дела в СССР. Часто появляется в репортажах Вайля образ советского читателя, который помогает развенчать стереотипы о дикой стране коммунизма – например, в статье «Московские варвары. О книгах и читателях в Советском союзе» (1928). Вайль поражается тому, как все люди в СССР лихорадочно читают – в городе, в деревне, в труднодоступных местах, в азиатской глуши. Вайль с юмором, иронией и восхищением отмечает: «Люди, которые только вчера научились читать, глотают сейчас каждый обрывок бумаги. Был когда-то царь Петр, который насилием заставлял дворянских сынков читать книги. А сейчас читают даже в тех краях, куда от Петра бежали раскольники». Вайль подчеркивает, что советские граждане интересуются практически всем на свете, читают даже журнал для автомобилистов «За рулем», хотя машина – редкость для советского человека. Следит Вайль и за политикой в отношении литературы – в 1925 г. пишет статью «Литературная политика русской коммунистической партии», где комментирует дискуссию, происходившую в Отделении советской печати, во время которой Бухарин и Троцкий заступились за литературу и ее многообразие – эта позиция вызывает симпатию Вайля. С журналистской быстротой и точностью Вайль реагирует на все новое и актуальное в советской литературе, а также освещает различные события литературной жизни. Он говорит, например, о советских литераторах, посещавших Прагу («Гости в Праге: Владимир Маяковский», 1927 г., «Безыменский, Жаров, Уткин в Праге», 1928 г.), пишет заметку о советской книжной выставке 1925 г., ставшей ответом на выставку эмигрантской литературы («Заметки к выставке книг СССР», 1925). 
В течение 1920-30-х гг. Вайль регулярно отзывается на появление новых советских художественных книг или на их чешские переводы, причем в его заметках всегда присутствует комментарий. Вайль каждый раз старается определить значимость произведений и их место в текущем литературном процессе, часто снабжает статьи краткими пересказами. К современному советскому литературному процессу Вайль относится в том числе и как чуткий историк литературы, знаток русского классического наследия (в 1928 г. он защитил диссертацию «Гоголь и английский роман 18 века»). Разрозненные литературные явления Вайль пытается объединить логикой, неизменно ищет взаимосвязи, пытается составить картину советского литературного процесса. Первая же попытка обобщить знания о современной советской литературе была предпринята Вайлем уже в 1924 г., когда он пишет труд «Русская революционная литература». Характеризуя советскую литературу, Вайль сравнивает ее с западной, делает вывод о том, что пути русской словесности сошлась с западной в конце XIX в., но после революции снова разошлись, потому что русская литература начинает искать новую форму, тогда как в европейской давно ничего не меняется. Присутствует в работе Вайля и скрытая полемика с Западом: он осуждает европейцев, которые с пренебрежением относятся к новой советской литературе, делают вид, что ее не существует. 
В 1925 г. выходит «Статья о новой русской прозе», где Вайль утверждает, что русская проза переживает кризис, предшествующий синтезу. В русской-советской литературе самого Вайля интересует именно новое, передовое. В 1932 г. выходит поэтическая антология, составленная Вайлем – «Сборник советской революционной поэзии». В 1937 г. Вайль публикует еще один труд «Русская литература нового времени» (1917–1935), который продолжает его работу 1924-го года.
Таким образом, в своих критических статьях и культурной эссеистике Вайль последовательно отразил практически полную динамику развития советской литературы 1920-х – первой половины 1930-х годов. 
Weil J. Reportáže a stati 1920–1933. Praha:Triáda, 2021. 
 Weil J. Reportáže a stati 1933–1937. Praha:Triáda, 2022. 
Амелина А.В. Русские писатели в чешской среде второй половины 1920-х гг.: периодика левого политического крыла (газета Rudé právo) // Славянский мир: общность и многообразие. Тезисы конференции молодых ученых в рамках Дней славянской письменности и культуры. 25–26 мая 2021 г. М.: Ин-т славяноведения РАН, 2021, с. 307–312.

Русская литература в чешской периодике 1920-х гг. (газета «Литерарни новины»)

чешская периодика; русско-чешские литературные связи; "Литерарни новины"; восприятие русской литературы; русско-славянские литературные связи

Чешская культурная жизнь после образования Чехословацкой республики и обретения чехами национальной независимости отличалась, с одной стороны, небывалым разнообразием течений и направлений, и с другой стороны – значительной степенью ее политизированности. Периодические издания были главным средством общественно-политической и культурной полемики, оперативно реагируя на изменения в жизни развивающегося молодого государства. Пожалуй, самым многочисленным и влиятельным направлением было левое, представленное изданиями разной степени радикальности (коммунистическое, социалистическое и пр.); также следует назвать либерально-демократическое, католическое, националистическое, периодику аграрников и др. Не избежали политизированности и литературные журналы и газеты.
Проблема русской литературы в чешской периодике активно исследовалась в 1980-е гг. (напр., [Materiály 1989, 1990]), однако, в частности, ввиду идеологических ограничений на государственном уровне, аспект обусловленности отношения к русской литературе политическими убеждениями в этих трудах не отражался. Это мы стараемся восполнить в наших работах о восприятии русской литературы чешской периодикой 1920-х гг., дифференцируя ее по идейной ориентации.
В нашем докладе мы рассматриваем особенности восприятия русской литературы в 1920-е гг. в газете «Литерарни новины» (1927–1967 с перерывами, 1990–2020; в выбранный период выходила раз в две недели). Газета работала при издательстве «Покрок» (1924–1933, 1939–1948) для знакомства читателей с новинками и получения от них отзывов. Значимую часть книжной продукции издательства составляли переводы, в частности, в главной серии «Добра четба» вышли произведения И.Э. Бабеля, М.А. Бакунина, Вс.В. Иванова, Б.А. Лавренёва, А.И. Тарасова-Родионова, А.Н. Толстого, Г.Д. Венуса (подробнее об издательстве см.: [Zach 2000]).
Ответственным редактором «Литерарних новин» в рассматриваемый период был чешский публицист, писатель, легионер В. Каплицкий (1895–1982). Постоянными авторами были Й. Гора, Б. Матезиус, М. Майерова, также писали И. Вайль, О. Шторх-Мариен, Я. Сейферт и др. Считается, что с самого начала издание позиционировалось как часть левого культурного фронта, что было связано с изданием книг, рассчитанных на массового читателя [Štolba 2017], однако в первый год это вовсе не очевидно. Во вводной статье первого номера на первой полосе Б. Матезиус подчеркивает: «Мы не литературный журнал, мы новости». Со второго года работы издания постепенно увеличивается количество рецензий на произведения и усиливается оценочность материалов в целом. Из художественных произведений печаталась преимущественно поэзия, лишь сборник рассказов М.М. Зощенко «Веселая жизнь» в переводе на чешский вышел по принципу романа-газеты в 1927 г.
Одна из постоянных рубрик издания была посвящена новостям из-за границы, где регулярно появлялись краткие обзоры культурной жизни СССР. Информационно-полемические заметки о русских авторах были и в разделе кратких сообщений. Кроме того, материалы по русской литературе появлялись в рубликах «Театр» (о чешских постановках по русским произведениям), «Кино» (о советском кинематографе), «Новые книги», «Голоса читателей», «Что готовится», «Фельетон».
Из русской классики больше всего внимания редакция «Литерарних новин» уделяла Л.Н. Толстому, что в целом характерно для левых изданий; писателя неоднократно представляли как глашатая русской революции и совесть нации в условиях царского абсолютизма, подчеркивалась его важность для чешской культуры. На втором месте – Ф.М. Достоевский, в связи с которым отметим, что в первой половине 1920-х гг. коммунистическая периодика подвергла его настоящей травле («Руде право», «Пролеткульт» и др.) и в дальнейшем относилась к нему прохладно, в отличие от либерально-демократических изданий. В «Литерарних новинах» демонстрируется менее оценочный и более объективный подход к писателям, здесь подробно рассказывается о собрании сочинений Достоевского на чешском, публикуется письмо писателя накануне запланированной казни и многое другое. Кроме того, в газете встречаются заметки об А.С. Пушкине, Н.В. Гоголе, И.С. Тургеневе.
При обращении к современной литературе редакция, в отличие большинства левых изданий, одинаково благожелательно высказывается как о советских авторах, так и об эмигрантах. Неоднократно на страницах газеты появляется И.Г. Эренбург, публикуются его тексты (например, выдержки из его книги о Словакии), высоко оценивается художественный уровень его творчества, хотя и отмечается его чуждость русскому народу. Из поэтов представлен лишь В.В. Маяковский, печатается интервью с ним, сделанное во время его пражского визита. Самым высоко ценимым и часто упоминающимся советским автором является М. Горький. Редакция приводит его высказывания о других литераторах, сообщает о его режиме дня, поездках и деятельности во время возвращения в Россию. Каплицкий на страницах газеты даже вступил в полемику с русскими писателями-эмигрантами по поводу их ненависти к Горькому. В многочисленных заметках и статьях он неоднократно назывался живым классиком и любимцем рабочих. Также высоко оценивалось творчество А.Н. Толстого, Вс.В. Иванова (были опубликованы его воспоминания о Горьком).
В целом можно сказать, что на общем фоне левых изданий «Литерарни новини» отличаются терпимостью к идейным оппонентам, а потому и большим разнообразием материалов о русской литературе и ее переводов, несмотря на очевидный общий прореволюционный пафос.
1. Materiály k československo-sovětským literárním vztahům. Sv.1, 2. Olomouc: Univerzita Palackého, 1989, 1990.
2. Štolba J. Pohled do historie: Literární noviny vycházejí 90 let [Электронный ресурс] // MediaGuru.cz. 23.03.2017. URL: https://www.mediaguru.cz/clanky/2017/03/pohled-do-historie-literarni-noviny-vychazeji-90-let (дата обращения: 13.01.2023)
3. Zach A. Pokrok // Lexikon české literatury. D. 3. Sv. II. Praha, 2000. S. 989-991.

Одной из особенностей, которые отличают болгарский язык от других славянских, является наличие грамматической категории эвиденциальности [Герджиков 1984]. Среди языков с грамматикализованной эвиденциальностью болгарский язык выделяется тем, что в нем имеется четырехчленная эвиденциальная глагольная система для 9 глагольных времен в их разных залоговых формах. Эта категория включает индикатив (немаркированный член категории), конклюзив, ренарратив и дубитатив. Второй отличительной характеристикой болгарской эвиденциальности является ее модальный (эпистемический) характер в отличие от многих языков, в которых эвиденциальность маркирует лишь источник информации, ср. и мнение В. Плунгяна о том, что в балканских языках существуют модализованные эвиденциальные категории [Плунгян 2011: 369-370]. Согласно Р. Ницоловой, в болгарской эвиденциальной системе модализованы конклюзив и дубитатив, но не ренарратив и индикатив [Ницолова 2007]. 
 В древнеболгарском языке грамматическая категория эвиденциальности не существовала. Первоначальным толчком грамматикализации эвиденциальности в болгарском явилась транспозиция перфекта вместо аориста при выражении собственного умозаключения или пересказе чужих слов. (На современном этапе это отражается в совпадении индикативного перфекта и конклюзивного аориста, а также, в результате формообразования, совпадение ренарративных форм перфекта и плюсквамперфекта, с одной стороны, и дубитативного аориста, - с другой.) Вслед за развитием перфектовидных форм других глагольных времен возникает имперфектное причастие для образования их форм конклюзива, ренарратива и дубитатива. На этом этапе грамматикализации эвиденциальности эта категория включала два эвиденциала: один прямой и один косвенный, которым выражались и умозаключение, и вывод, обобщение, и пересказ. 
Следующим этапом развития этой категории было разделение конклюзива и ренарратива; их формальное различие наиболее эксплицировано в 3 л. ед.ч. и 3 л. мн.ч., где в ренарративе опускается вспомогательный глагол съм. Лишь на последнем этапе грамматикализации эвиденциальности в болгарском языке создается дубитатив, который содержит в своем составе одну дополнительную по сравнению с другими эвиденциалами, пересказывательную форму глагола съм (т.е. бил).
 Обратимся к употреблению четырех эвиденциалов болгарского языка. Специфика индикатива состоит в том, что все прошедшие времена (имперфект, аорист, плюсквамперфект, будущее в прошедшем и будущее предварительное в прошедшем) выражают свидетельственность. Говорящий может употребить их в только в том случае, если был свидетелем действия или представляет себя таковым (напр., в новостных текстах). Индикативные формы могут замещать ренарратив в исторических сочинениях (настоящее историческое время), а также в сложноподчиненных изъяснительных предложениях, где в главной части содержится глагол речевой деятельности, маркирующий передачу чужого высказывания, и тогда в придаточном предложении у времен непрошедшего плана (настоящее время, перфект, будущее, будущее предварительное) существует конкуренция между индикативными и пересказывательными формами. 
Самым частотным употреблением конклюзива является выражение умозаключения или вывода как обобщение говорящего, который не был свидетелем действия. Заключение может быть сделано на основании следов действия, но может быть также результатом установления логических связей между явлениями или возникать как догадка.
 Конклюзивом можно выразить относительно распространенный факт, который говорящий представляет как собственное утверждение; говорящий может быть и свидетелем, но использовать транспонированные конклюзивные формы, чтобы маркировать эмоциональное выражение субъективного личного переживания. Конклюзив употребляется и тогда, когда говорящий физически был свидетелем прошедших событий, но без осознания их истинной сущности или не отдавая себе отчет в их существовании, потому что находился в неподходящем физическом или психическом состоянии. Конклюзив имеется для всех времен и даже для адмиративных употреблений, которыми выражается удивительное для говорящего умозаключение. 
 Ренарратив (пересказывательные глагольные формы) наиболее часто употребляется в плане прошедшего для передачи чужой информации в связи с несвидетельской позицией говорящего. Фокус может быть смещен с несвидетельственности на передачу чужой точки зрения на событие. Ренарративът используется также для выражения несвидетельской позиции рассказчика в сказках, преданиях, слухах, в исторических сочинениях. Пересказывательные формы могут замещать дубитативные в подходящих контекстах с выраженным недоверием к чужой информации. 
 Дубитатив отражает недоверчивую передачу чужого высказывания. Он охватывает континуум от колебания и легкого сомнения, через явное недоверие к реальности действий, содержащихся в чужой речи, отрицание их реализируемости, несогласие с чужой оценкой и дистанцирование от нее, отрицание чужого высказывания как содержащего несправедливое обвинение, негативное оценивание действия, представленного в чужой информации, до негодования или возмущения высказанной угрозой, в том числе с элементами саркастического разоблачения.
 Если воспользоваться классификацией эвиденциальных категорий в языках мира, предложенной А. Айхенвалд [Aikhenvald 2004], можно утверждать, что состав болгарской эвиденциальности следующий: firsthand (witnessed in the past), inferred, reported, dubitative. А это означает, что должен быть введен новый тип С4 с четырьмя эвиденциалами. 
 1. Герджиков Г. Преизказването на глаголното действие в българския език. София: Наука и изкуство, 1984. 
 2. Ницолова Р. Модализованная эвиденциальная система болгарского языка // Храковский В.С, отв. ред. Эвиденциальность в языках Европы и Азии. СПб.: Наука, 2007, 107–197. 
3. Плунгян В.А. Введение в грамматическую семантику: грамматические значения и грамматические системы языков мира. М.: РГГУ, 2011.
4. Aikhenvald Al. Evidentiality. Oxford: Oxford University Press, 2004.

Зоя — это Живка: сходства и различия русской и болгарской антропонимических систем (к юбилею З.К. Шановой)

Зоя Кузьминична Шанова своей научной, педагогической и просветительской деятельностью вносит большой вклад в развитие русско-болгарских культурных контактов. Её первые шаги в науке были связаны с изучением глагольных систем болгарского и македонского языков под руководством проф. Ю.С. Маслова (1914–1990) [1]. З.К. Шанова в творческом коллективе составляла словарь поэзии Николы Вапцарова (1909–1942). Частотный словарь был опубликован в Велико-Тырново [2], а в Санкт-Петербурге вышли в свет первые тома этого новаторского двуязычного толкового словаря болгарского поэта [3]. Авторы-составители рассматривали свой труд как метод изучения системы художественно-изобразительных средств болгарского языка и индивидуально-авторского стиля поэта путём детального семантического анализа каждой единицы текста во всем многообразии её употреблений.
З.К. Шанова является известным специалистом по переводоведению и переводчиком произведений болгарских авторов на русский язык. Ею переведены пьесы болгарского драматурга Цв. Марангозова. В своих статьях Зоя Кузьминична анализирует переводы болгарских писателей. Она отмечает высокий профессиональный уровень переводчиков [4]. Автор детально рассматривает переводы на русский язык произведений А. Константинова, в которых отмечены исторические эпизоды, смысл которых порой непонятен русскому (иногда и болгарскому) читателю, имена исторических личностей, обилие аллюзий, без раскрытия которых произведение теряет смысл [5]. 
Опираясь на свои теоретические разработки транслятологии и переводческую практику, З.К. Шанова читает студентам курсы по теории, истории и практике перевода. В сферу её интересов входят также история славистики, методика преподавания славянских языков в вузе и школе. В разные годы она читала лекции по теоретической и исторической грамматике, диалектологии болгарского языка, по истории литературного болгарского языка, вела спецкурс по типологии языков балканославянского ареала. 
 З. К. Шанова вместе с соавторами создала учебник болгарского языка для начинающих [6]. В 1990-е годы она стала одним из инициаторов преподавания славянских языков и культур в школах Санкт-Петербурга, что было уникальным явлением в России. Зоя Кузьминична была научным руководителем и составителем программ и пособий по славянским языкам и культурам для средних школ, организатором конференции молодых славистов «Диалог славянских культур», на которых выступали учащиеся петербургских школ и первокурсники кафедры славянской филологии СПбГУ. При обучении и научном курировании молодых исследователей обращалось внимание на проблемы болгарской ономастики. 
Русский и болгарский антропонимикон складывались первоначально в рамках языческих традиций. В качестве имён выбирались названия предметов окружающего мира, указания на порядок рождения ребенка, его внешние данные и первоначальные проявления внутренних качеств. Многие имена имели пожелательный характер, иногда сложно выраженный (Козёл — символ витальности и плодовитости, Заяц — символ бодрости, скорости и той же плодовитости и т. п.). С принятием христианства старые языческие имена уходят на периферию, сохраняясь в домашнем употреблении и в виде прозвищ. Однако в южнославянской православной среде сохраняются дохристианские и переводные имена, русский антропонимикон более ригорозен. Болгары отмечают именины (честит имен ден) в день памяти святого, чье имя на ту же букву, созвучно или переводится похоже (Божидар — в день св. Феодора или Феодота, Пламен — в день св. Фотия и т. д.). Возникают антропонимные кальки [7, с. 32]. В России Светлана может отмечать именины в день св. Фотины. 
 В докладе рассмотрены болгарские имена, их соответствие русским антропонимам, история становления антропонимиконов, наличие в них имён славянского происхождения. Отмечены факты взаимодействия ономастических систем в русской и болгарской лингвокультурах.
Славяне заимствовали у греков имя Зоя; антропоним Ζωή означает ‘жизнь’. Имя Зоя было в России популярным в первой половине ХХ в., ныне сохраняется благодаря включению в святцы трёх святых с этим именем (дни памяти 13/26 февраля, 2/15 мая и 18/31 декабря), а также в связи с жизнью и деятельностью известных личностей (Зоя Космодемьянская, Зоя Фёдорова, Зоя Богуславская и др.). Болгарское имя Живка произошло от славянского корня жи- (жив, живея, живот), является эквивалентом к антропониму Зоя. Среди переводчиков поэзии В. С. Высоцкого отмечены Живка Балтаджиева и Живка Иванова. Это имя носит популярная молодая поэтесса Живка Митова.
1. Шанова, З.К. Аудитив в современном литературном македонском языке : дис. <...> канд. филол. наук. Ленинград, 1980. — 157 с.
 2. Честотен речник на Вапцаровата поезия / Съст. Г.В. Крылова, А.А. Азарова, Е.А. Захаревич, Е.Ю. Иванова, Е.В. Цуцкарева, З.К. Шанова, М.Ю. Котова. Велико Търново: Абагар, 1996. — 287 с. 
3. Словарь поэзии Николы Вапцарова (опыт лексикографического описания болгарского художественного текста). Вып. 1-3 / Отв. ред. Г. В. Крылова. Санкт-Петербург: Изд-во С.-Петерб. ун-та, 1998–2010. 
4. Шанова З.К. Переводы произведений Ивана Вазова на русский язык // Материалы ХХIХ межвузовской научно-методической конференции преподавателей и аспирантов. Вып. 5. Пятые Державинские чтения «Современные и исторические проблемы болгаристики и славистики». Санкт-Петербург: Изд-во С.-Петерб. ун-та, 2000. — С. 41–42.
5. Шанова З.К. О некоторых сложностях перевода Алеко Константинова на русский язык // IV Славистические чтения, посвященные памяти проф. П.А. Дмитриева и проф. Г.И. Сафронова: матер. междунар. науч. конф. Санкт-Петербург: Изд-во фак-та филологии и искусств С.-Петерб. ун-та, 2005.
6. Иванова Е.Ю., Шанова З. К., Димитрова Д.И. Болгарский язык: Курс для начинающих. Санкт-Петербург: КАРО, 2011. — 368 с. 
7. Балкански Т., Цанков К. Енциклопедия на българската ономастика: към основите на българската ономастика. Велико Търново: Фабер, 2010. — 552 с.

Ономастика; славянские языки; болгарский антропоним; семиотика; текст

Болгарский именослов — широкое и очень привлекательное исследовательское поле для ученых, работающих в разных областях гуманитарных и социальных наук. Более того, это очень динамичный материал, который находится в постоянном развитии, см. пополняющийся сайт актуальных болгарских имен [Stratsimir]. Тем не менее, болгарские антропонимы не стали предметом такого пристального, последовательного и структурированного анализа, как, например, топонимы (см. особенно монографии и сборники трудов по топонимии Центра ономастики при Великотырновском университете). В работах П. Банковой, А. Чолевой-Димитровой, М. Парзуловой, Т. Калкановой, М. Ангеловой-Атанасовой, Е. Крыстевой-Благоевой и др. раскрываются социолингвистические и этнографические аспекты выбора имени и его семантики, анализируется «магия имени» (вслед за Н.И. и С.М.Толстыми). Однако комплексных исследований болгарского имени, которые соединили бы в себе методы лингвистики, литературоведения, культурологии, аксиологии, семиотики, этнографии и других наук, нет. 
 Исследуя антропонимы, надо учитывать множество параметров, о чем, в частности, пишут К.И. Иванов и Л.Р. Супрун-Белевич в своей статье о текстообразующих возможностях имени собственного у болгар [Иванов, Супрун-Белевич 2017]. Они рассматривают когнитивный образ имени, функционирование имени в речевой практике и личное имя в литературе и фольклоре, уделяя внимание особому статусу антропонима и традициям выбора имени в Болгарии. 
 В своей статье [Седакова 2022] в традициях Московско-Тартусской семиотической школы я рассматриваю имя как текст, в который вплетено множество фактов и сюжетов – семейных, индивидуальных, общественных и религиозных. Болгарское имя индивидуализируется и одновременно остается родовым, нередко благодаря повторению имен дедушки, бабушки или лишь буквы или слога из их онимов (буквуване, сричкуване). Распространено и имятворчество — соединение в одном антропониме имен нескольких родственников и адаптация имени к модным тенденциям. 
 Многие болгарские имена подобны детективам, их можно расшифровать, только обладая определенными знаниями. Подтверждение этому я находила и нахожу в течение последних двух десятилетий, когда интервьюирую болгар даже с самыми традиционными именами. История выбора имени, одна его «буковка» или один слог, празднование именин — несут ценную информацию, составляющую текст антропонима. 
 Потенциал имени собственного как текста представлен имплицитно или эксплицитно (когда имя очень своеобразное, например) в разных источниках. Так, болгарские имена собственные собраны в многочисленных лексикографических трудах (словари Г. Вайганда, Й. Заимова, Н. Ковачева, Ст. Илчева, С. Влахова, В. Радевой и др.), однако лингвистическая интерпретация антропонимов отличается противоречивыми дефинициями и неопределенностью этимологий. Например, Искра в словаре Ст. Илчева дается как женская форма от мужского «пожелательного» имени Искрен «искренний» [Илчев 1969: 12], а в ряде других словарей — как «искра» и соотносится с другими «огненными» именами, славянскими и неславянскими (Пламен / Пламена, Огнян / Огняна, Игнатий / Игната и др.). Эта гипотетичность дефиниций (происхождение многих имен сопровождается модальными словами «возможно», «наверное», «может быть»): Евил — «наверное, от Ева- и -ил» [Илчев 1969: 193]. Часто указываются варианты происхождения: «Левена от диалектного названия цветка невен “календула” или от мужского имени Левен» [Илчев 1969: 199]. Левен в свою очередь объясняется следующим образом: «от диал. левен вместо левент “статный мужчина” или мужское имя от женского Левена» [Там же]. 
Имена живут во времени, неслучайно в своем словаре Ст. Илчев указывает, что имя Искра было переосмыслено в XX в. [Илчев 1969: 224]. Смена идеологических и религиозных установок, мода, глобализация и пр. привносят изменения в восприятие имени и его символику. Меняются уменьшительные имена (в последние годы популярными стали унисекс-гипокористики: Нези от Незабравка, Фори от Никифор и др.) и появляются в связи с этим новые ассоциации, которых не было при выборе имени. Взрослея, носители имен с суффиксом -к- (именно так они записаны в паспортах) порой отказываются от этого компонента имени, которое кажется им уже недостаточно серьезным: Рачко – Рачо, Славка – Слава. Много нового в текст имен добавляет эмиграция — при переезде из Болгарии происходит адаптация «непривычных» имен (Пенка стала Пени в США); имена для детей, которые рождаются не в Болгарии, подбираются с учетом лингвокультурной ситуации в стране проживания. Отношение к религии и празднование именин (в Болгарии это скорее почитание собственно имени, имен ден «день имени») также вписывается в текст антропонима. В последние годы многие люди, которые ранее не отмечали именины, получают многочисленные поздравления в соцсетях и постепенно сделали этот день частью своего личного ритуального года. Дата празднования может подбираться по совету священника или «церковных людей», что приводит к новой этимологизации и семантизации имени и, соответственно, к расширению его текста. 
Иванов К.И., Супрун-Белевич Л.Р. Текстообразующие возможности личного имени в болгарском языке – традиции и актуальное состояние // Текст в языке, речи, культуре : сб. науч. ст. / Белорус. гос. ун-т. — Минск : РИВШ, 2017. С. 66–75. 
Илчев Ст. Речник на личните и фамилни имена у българите. София : Изд-во на БАН, 1969. 
Седакова И.А. Имя как (балканский) текст // Вопросы ономастики. 2022. Т. № 3. С. 83–101. 
Stratsimir. URL: http://stratsimir.ex/ (дата обращения: 05.04.2023). 
 
Исследование выполнено за счет гранта Российского научного фонда № 22-18-00365 «Семиотические модели в кросскультурном пространстве: Balcano-Balto-Slavica», https://rscf.ru/project/22-18-00365/

Ключевые слова: русские лингвисты; лексикография; македонский язык

Ни один язык не может функционировать сам по себе, каждый развивается и даёт плоды в непрерывном взаимодействии с другими языками, литературами, как соседними, так и более отдалёнными. В этом контексте особенно интересны влияния и работа определённых школ и людей, которые проявили огромный интерес к изучению другого языка и настолько посвятили себя этому делу, что самостоятельно или вместе со своими сотрудниками создали фундаментальные труды, монографии и пособия в сферах, которые никогда прежде не были разработаны самимим носителями языка. Начиная с труда Самуила Берштейна „Грамматиката македонского языка“ создонного ещё в 1946 г., продолжая замечательными работами Рины Усиковой, с её кандидатской диссертаци „Морфология существительных и глаголов в современном македонском литературном языке“, а затем и „Македонский язык - Грамматические особенности западнославянских и южнословянских языков“ (Москва 1997), „Македонский язык“ (Скопье 1985), „Македонский язык — Основы балканской лингвистики“ (1998), „Грамматика македонского литературного языка“ (Москва 2003), до более новых изданий, таких как „Македонский язык. Самоучитель" (Москва 2019) Татьяны Ганенковой можно отметить постоянный интерес русских лингвистов к вопросам, связанным с македонским языком. В этой работе мы остановимся на македонско-русских связях в призме лексикографии, а конкретнее на вкладе русских лингвистов в развитие македонской лексикографии. Совсем ожиданно было влияние русских лингвистов в работе над созданием двуязычных македонско-русских и русско-македонских словарей. Как свидетельствуют факты, начало этого сотрудничества восходит ещё к 1963 г., когда был издан первый македонско-русский словарь в соавторстве Д. Толовского и В. М. Илича-Свитича, под редакцией Н. И. Толстого. Следующий знаменательный год — 1997-й, когда появился трёхтомный „Македонско-русский словарь“ под редакцией академика Рины Усиковой. В 2003-ем вышел из печати „Македонско-русский словарь“ под редакцией Р. Усиковой и Е. Верижниковой. Этот словарь предназначен для русских и русскоговорящих пользователей, поэтому в приложении к дана краткая грамматика македонского языка. Кроме толковых русско-македонских и македонско-русских словарей, хотим упомянуть и „Краткий русско-македонский фразеологический словарь“ Лилии Ермаковой и Бориса Маркова, изданный в 1981 г., который содержит около 1000 фразеологических единиц с соответствующими эквивалентами или переводом на другой язык. Этот словарь представляет собой плод сотрудничества проф. Бориса Маркова и преподавателя русского языка Лилии Ермаковой, которая в этот период работала на кафедре славистики при университете им. Святых Кирилла и Мефодия в Скопье. Особенно надо подчеркнуть, что этот словарь является первым лексикографическим трудом, опубликованным в Македонии, в котором обработан сугубо фразеологический материал, имея в виду факт, что фразеологический словарь македонского языка был издан в период с 2003 по 2009 г. Ещё один значимый лексикографический труд, на котором мы хотели бы остановиться, это „Македонский словарь омонимов с русскими толкованиями“ А.А. Кретова, опубликованный в Воронеже в 2008-м году. Этот словарь базируется на македонско-русском машинном фонде. Представляется особенно интересным то, что Кретов в качестве метаязыка использует русский язык, что делает словарь доступным для относительно широкого круга славистов. Но его ценность состоит ещё и в том, что это первый словарь, в центре которого — омонимы в македонском языке. Особого внимания заслуживает и работа Елена Верижниковой и Натальи Боронниковой над Словарём междометий и ономатопеи в македонском языке. Их невероятный труд на невспаханном поле македонской лингвистики проявляется и в многочисленных статьях, в которых авторы обращаются к семантике и функциям конкретных междометий, метафорических переносов, как и к проблемам при лексикографическом описании междометий и ономатопее. В этой статье мы посвятим подетально внимание именно тем работам и авторам, которые подтверждают исключительный вклад русских лингвистов в развитие лексикографии македонского языка. 
 Боронникова, Н. В. Верижникова, Е. В. Междометия в македонском языке (разработка концепции Словаря). // Руско-македонски јазични, литературни и културни врски 5. Скопје. 2014 Ермакова, Л. Марков, Б. Краток руско-македонски фразеолошки речник. Скопје. 1981
 Кретов, А.А. Македонский словарь омонимов (с русскими толкованиями). Воронеж. 2008.
 Толовски, Д. и Иллич-Свитыч, В. М. Македонско-русский словарь. / Ред. Н.И. Толстой. Москва. 1963.
Усикова, Р. Шанова, З. Поварницына, М. Верижникова, Е. Македонско-руски речник. / Ред.акад. Р. Усикова. Скопjе. 1997.
Усикова Р.П., Шанова З.К., Поварницына М.А., Верижникова Е.В. Македонско-русский словарь. / Под общей редакцией Р.П. Усиковой и Е.В. Верижниковой. Москва. 2003.
Шанова З. За лингвистичката и екстралингвистичката информациjа во Македонско- рускиот речник // XXXIII научна конференциjа на XXXIX на меѓународен семинар за македонски jазик, литература и култура. Лингвистика. Скопjе. 2007. С. 243–248.

Лексикографирование культуры в свете современной двуязычной лексикографии

Лексикографирование культуры можно отнести к актуальным проблемам современной лексикографии — одноязычной и двуязычной — из-за характерного для современных исследований акцента на соотношении языка и культуры. Словарь рассматривается как источник сведений, необходимый и достаточный для взаимопонимания в сфере межкультурной коммуникации. При установлении и верификации соответствующих сходств и различий следует опираться на языковые факты, обращаться к исследованию межъязыковых параллелей.
 Сходство между русской и болгарской лексикой не подвергается сомнению. Пласт этимологически тождественных слов двух языков весьма значителен, и при сопоставлении сходство оказывается определяющим. Для целей нашего исследования в качестве исходного положения примем, что русско-болгарские аналоги — это лексические единицы общего происхождения (т.е. принадлежащие общеславянскому пласту или лексике, заимствованной из одного и того же источника) или результаты заимствования из одного из этих языков в другой, а также производные образования от слов-аналогов посредством морфем-аналогов [Червенкова 1992: 152].
Полное совпадение Р и Б в плане формальном и семантическом не характерно для русской и болгарской лексики. Слова-аналоги различаются грамматическим оформлением в соответствии с грамматическими системами языков. Определяющей для соотношения Р и Б является исходная (словарная) форма. 
 С точки зрения морфемного состава однокоренные Р и Б не совпадают полностью из-за разного словообразовательного оформления в каждом из языков. Тождество корней может в некоторых случаях сопровождаться различием в аффиксах (напр., р. зимний — б. зимен, р. довольный — б. доволен, р. снег — б. сняг, р. точный — б. точен, р. достойный — б. достоен, р. великий — б. велик, р. площадь — б. площад, р. июнь — б. юни). С другой стороны, при наличии тождества морфемного состава в оформлении лексической единицы могут наблюдаться различия нерегулярного характера (напр. р. проблема — б. проблем, р. афиша — б. афиш). В некоторых лексических парах можно наблюдать оба отмеченных различия, напр., р. воспоминание — б. спомен.
Выбор аналогов как объекта сравнения находит свое место в лингвистических исследованиях, посвященных различным вопросам. В частности, возможен и конкретный выход в практику — демонстрация результатов сопоставления в лексикографической форме. Именно этот ракурс привлекает наше внимание и составляет для нас основной научный интерес. 
 Вопрос о необходимости включения культурного «созначения» в двуязычный словарь ставил в своих трудах В. Берков. Он отмечает, что все более или менее серьезные словари содержат те или иные страноведческие сведения, однако эта информация приводится несистематически, и целесообразно было бы комментировать случаи соотносимых фактов культуры [Берков 1975: 418]. Типы лексикографической информации о слове и способы ее представления при построении словарной статьи определяются на основе конкретной лексикографической концепции. Широкую популярность приобрело определение состояния современной лексикографии как «синтеза филологии и культуры в самом широком смысле слова» [НБАРС 1993: 9]. Целесообразно считать, что этот тезис может найти подтверждение и в организации словарных статей для слов-аналогов. В этой связи нам представляется необходимым также продемонстрировать прагматическую информацию, культурный и страноведческий фон, отраженный в исходной русской единице.
Двуязычный словарь следует рассматривать как одно из средств межкультурной коммуникации, в котором отражены неоднозначные связи языка и культуры. Для русско-болгарских аналогов характерно полное (или максимально полное) совпадение (графическое и фонетическое) формы и содержания (лексического/лексических значений). Это приводит к необходимости провести такой подробный анализ всех аспектов слова, который позволит отметить тончайшие различия. 
В рамки словарной статьи в зоне культурологической информации включаются сведения страноведческого или лингвокультурологического характера. Современный двуязычный словарь – это и основной учебник иностранного языка, и культурологическая (страноведческая) энциклопедия в самом широком смысле слова. Культурный компонент рассматривается как часть коннотативного элемента лексического значения слова. «Такие семантические ассоциации представляют культурные представления и традиции, господствующую в данном обществе практику использования соответствующей вещи» [Апресян 1974: 67].
В число слов, обладающих национальной спецификой, входят и лексические псевдопараллели, кажущиеся идентичными в сравниваемых языках, но на самом деле обладающие достаточно большими различиями в представлениях носителей различных языков, например, р. орел, медведь, баня, водка, антоновские яблоки, московские кухни; б. роза, лъв, слънце. 
По нашему мнению, в словарь русско-болгарских аналогов уместно включить и названия некоторых географических объектов, напр., Волга, Сибирь, Байкал, Камчатка, Магадан и др., которые вызывают определенные ассоциации у носителей русского языка, незнакомые для болгар. 
 Результаты такого рода исследований могут найти практическое применение в сфере методики преподавания русского языка как иностранного, полезны в целях избегания интерференции в переводческой практике, в лексикологии и лексикографии, при описании особенностей национально-культурной специфики конкретных языков.
1. Апресян Ю.Д. Лексическая семантика. Синонимические средства языка. М., 1974. 
2. Берков В.П. Словарь и культура народа. // Мастерство перевода. М., 1975. 
3. НБАРС 1993: Новый большой англо-русский словарь в 3-х т. Под общим рук. Э. М. Медниковой и Ю. Д. Апресяна. М., 1993. 
4. Червенкова И. Русско-болгарские лексические аналоги (некоторые наблюдения на базе словарных данных) // Съпоставително езикознание. 1992. № 3. С. 151-156.

Личные библиотеки ученых-славистов в фондах НБ им. М.Горького СПбГУ: современное состояние и перспективы изучения

В период с середины XIX до середины XX вв. в Научную библиотеку Санкт-Петербургского-Петроградского-Ленинградского университета поступило пять крупных собраний книг по славистике: личные библиотеки Петра Ивановича Прейса (1847; приобретена у брата ученого; включает издания первой половины XIX века по общему языкознанию и славистике), Полихрония Агапиевича Сырку (1905; приобретена у вдовы ученого; включает редкие издания на языках балканских народов), Владимира Ивановича Ламанского (1915; передана по завещанию; включает издания по истории и филологии славянских народов), Николая Владимировича Ястребова (начало 1920-х гг.; включает издания по истории и филологии славянских народов), Петра Алексеевича Лаврова (1914, 1940; частично передана в дар, частично приобретена; включает собрание книг по славяноведению и византиноведению). Решение о покупке или приеме изданий в фонд в качестве пожертвования принималось прежде всего на основании соответствия коллекции учебным программам Университета, также учитывалась научная ценность изданий; в качестве экспертов привлекались ведущие преподаватели и научные сотрудники университета. Так, например, коллекция П И. Прейса была приобретена по рекомендации проф. Н. Г. Устралова после положительного отзыва университетского библиотекаря К. Е. Боша, библиотека П.А. Лаврова - по рекомендации проф. С.Л. Обнорского и проф. Н.С. Державина. Поступавшие в университетскую библиотеку книги распределялись по фонду библиотеки согласно принципам расстановки и организации фонда, они поступали как в основной фонд библиотеки, так и в так называемые кабинетные или семинарские библиотеки историко-филологического факультета: кабинет русско-славянской филологии, славянский семинарий, кабинет по изучению истории славян, читальню историко-филологического факультета. Фонды университетской библиотеки, как и сам университет, претерпели значительные структурные изменения в период с 1918 по 1931 год, таким образом, в настоящее время частные книжные собрания распылены по основному фонду и его отделам. Проведенные ранее исследования фондов частных библиотек позволяют сделать вывод о том, что их тематический состав соответствует научным склонностям владельца: если в библиотеке П. И. Прейса представлены сочинения пионеров сравнительного языкознания (Я. Гримма, Ф. Боппа, Р. Раска и др.) и труды по философии языка, то в библиотеке В. И. Ламанского мы видим книги по истории Центральной Европы, Балкан, Малой Азии и Средиземноморья, этнографии. фольклору и литературе западных и южных славян. Ценная часть собраний – книги на славянских языках, приобретаемые во время заграничных путешествий ученых (грамматики, словари, исторические сочинения, произведения художественной литературы). Отметим, что многие книги покупались в нескольких экземплярах, как пособия для будущего преподавания.
Неполнота сведений о некоторых книжных коллекциях объясняется, во-первых, тем, что формы фиксации новых поступлений неоднократно менялись на протяжении истории университетской библиотеки, и, во-вторых, тем, что для некоторых периодов ее существования документов почти не сохранилось. Наиболее изученными являются библиотеки П. И. Прейса [Николаев 1983] и В.И. Ламанского (список работ о собрании Ламанского насчитывает 5 наименований), менее всего данных о библиотеке Н.В. Ястребова. Исследование состава фонда, дарственных надписей позволило бы сделать выводы о состоянии науки в соответствующий период, о научных связях, в том числе международных. Отдельной темой исследования могут стать инскрипты – дарственные, посвятительные надписи на книге, которые являются источником биографий автора и реципиента. Дарственные надписи свидетельствуют о научных и личных дружеских связях, совместной деятельности, несут в себе уникальную историческую, культурную информацию. Восстановить состав этих собраний можно не только традиционными методами с помощью описей и экслибрисов, имеющихся почти для каждой коллекции, но и методом электронной ретроконверсии. В настоящее время в Научной библиотеке им. М.Горького СПбГУ ведется огромная работа по электронной ретроконверсии: внесению в электронный каталог (http://old.library.spbu.ru/cgi-bin/irbis64r/cgiirbis_64.exe?C21COM=F&I21DBN=IBIS&P21DBN=IBIS) полных библиографических описаний изданий, поступивших в фонды до 1999 года. Электронная ретроконверсия ведется в автоматической библиотечно-информационной системе ИРБИС. В АБИС ИРБИС предусмотрено внесение целого ряда данных об отдельном экземпляре книги, в том числе наличие автографа, тексты владельческих и дарственных помет, наличие и текст экслибриса. Наличие таких данных позволяет виртуально «собрать» ту или иную коллекцию, получить актуальный список изданий. С другой стороны, стандартные поля библиографического описания (язык, страна издания, год издания) позволяют сформировать статистический «портрет» коллекции. К сожалению, данный вид работ происходит децентрализованно, ведется каталогизаторами разных подразделений Научной библиотеки. Вместе с тем, записи электронного каталога и статистические данные являются ценным источником по изучению истории науки, могут стать основой для дальнейших исследований. 
 1. Николаев Н. И. Библиотека П.И.Прейса // Ленинградский университет. 1983. N 3. С. 6-7.
 2. Николаев Н.И. Список важнейших коллекций, хранящихся в Научной библиотеке С.-Петербургского университета [электронный ресурс] URL: http://old.library.spbu.ru/rus/ork/chbibl.html (дата обращения 09.01.2023)
 3. Ястребов Н.В. Памяти В.И. Ламанского как друга книги // Библиологический сборник. 1916. Т. 2, вып. 1. Пг., 1916. С. 50.
 4. Яцимирский А.И. О библиотеке П.А. Сырку // Исторический вестник. 1909. N 1. С. 354-355.

Кирилло-Мефодиевские чтения в Самаре как продолжение традиции славистических чтений СПбГУ / Cyril and Methodius Readings in Samara as a continuation of the tradition of Slavic readings at St. Petersburg State University

Ключевые слова: славистика; Кирилло-Мефодиевские чтения; традиция.

Традиция празднования Дня славянской письменности и культуры в России сложилась в XIX в., когда в связи с 1000-летием создания славянской письменности святыми Кириллом и Мефодием Синод Русской Православной Церкви принял решение, начиная с 1863 г., установить 11 мая как церковный праздник равноапостольных Кирилла и Мефодия. В советское время праздник отмечался 24 мая. В хронике научной жизни этого периода отмечены научные встречи, приуроченные ко Дню славянской письменности и организованные Институтом славяноведения АН СССР и Славянским комитетом СССР [Воздвиженская 1996: 114-115]. В Санкт-Петербургском университете традиция таких славистических чтений сформировалась в 60-е гг. XX в. по инициативе проф. Ю.С.Маслова, выдающегося отечественного лингвиста, за труды в области болгаристики награжденного болгарским орденом святых Кирилла и Мефодия. На первой конференции, проходившей в 1962 г., с докладами выступили болгаристы доц. В. Д. Андреев, доц. Е. А. Захаревич и историк русского языка, доц. Т. А. Иванова. О заседании, которое проходило 24 мая 1971 г. под руководством доцентов кафедры славянской филологии Г. А. Лилич, Г. В. Крыловой Е. А. Захаревич, сообщил в журнале «Советское славяноведение» декан филологического факультета ЛГУ доц. В. М. Мокиенко. Он подчеркнул общеславянское значение Дня славянской письменности и конференций, которые «прививают любовь и уважение к древней славянской культуре, развивают чувства славянской общности и братства» [Мокиенко 1971: 115]. Опыт проведения межвузовских научных студенческих конференций под руководством П. А. Дмитриева, Е. А. Захаревич, Г. В. Крыловой, Г. А. Лилич, Г. И. Сафронова, З. К. Шановой и других славистов [Мокиенко 1974: 13–14], получил распространение на филологических факультетах отечественных вузов. Традиция чествования святых равноапостольных Кирилла и Мефодия установилась и в Самаре, в культурной и научной жизни которой получили распространение Кирилло-Мефодиевские чтения. Международного уровня конференция достигла в 1992 г., когда в составе ее участников оказались известные российские слависты — проф. Г. А. Лилич, доценты М. Ю. Котова и Р. Х. Тугушева из Санкт-Петербургского университета, проф. В. И. Супрун и проф. А. Ф. Алефиренко из Волгоградского педагогического университета, проф. В. Е. Моисеенко из Львовского университета, ученые из Казани, Ульяновска и других городов Поволжья и гости из Болгарии. Тогда в чтениях приняли участие известная болгарская журналистка Калина Канева, автор книги «Симметрия времени» (1984) о жизни и творчестве академика Д. С. Лихачева, и историк Нейчо Кынев, ст. н. сотрудник Регионального исторического музея Стара-Загоры. В 1992 г. вышел первый сборник самарских Кирилло-Мефодиевских чтений [Кирилло-Мефодиевские чтения 1992]. Здесь отражены материалы докладов санкт-петербургских славистов: Г. А. Лилич «Отголоски кирилло-мефодиевской традиции в Чехии эпохи гусизма», М. Ю. Котовой «О пословицах библейского происхождения в современных славянских языках», Р. Х. Тугушевой «Об одном забытом переводе Нового Завета на чешский язык». В сборнике опубликованы тезисы И. В. Платоновой из МГУ «Древние славянские тексты Евангелия как материал для изучения развития падежных значений», Н. Ф. Алефиренко «Фразеологические старославянизмы восточнославянских языков», В. И. Супруна «Изучение церковнославянского языка детьми». Откликнулись своими материалами и львовские слависты: К. К. Трофимович — тезисами «Эволюция языковых средств в изданиях Нового Завета серболужицкими протестантами», В. Е. Моисеенко — статьей «Чешское диакритическое правописание и развитие славянских графических систем на базе латиницы». В сборнике получили отражение научные интересы самарских славистов: Э. Я. Гребневой — в тезисах «Что означает рассмотрение «Слова о полку Игореве» в славянском контексте», Л. Б. Карпенко — в тезисах «Глаголица как отражение творческой концепции Кирилла»; и еще целый ряд интересных докладов С. И. Дубинина, Н. А. Кузьминой, Е. Н. Сметаниной, Р. И. Тихоновой, Л. В. Храмкова, О. В. Чевела и др. За первым сборником последовали еще десять, с материалами Кирилло-Мефодиевских чтений, в которых принимали участие видные филологи и историки России и зарубежья: проф. Л. Н. Смирнов, возглавлявший в советское время сектор славянского языкознания Института славяноведения РАН; научный сотрудник Института болгарского языка Болгарской АН М. Божилова; директор Института кирилломефодиевистики Болгарской АН проф. С. Николова; проф. Института кирилломефодиевистики Болгарской АН Д. Чешмеджиев; проректор Софийского университета им. св. Климента Охридского проф. А. Федотов; проф. Велико-Тырновского университета имени святых Кирилла и Мефодия В. Вытов; проф. исторического института Черногорской АН Р.М.Распопович; сотрудники Института сербского языка Сербской АН, ученые из многих городов России и из самарских вузов.
1. Воздвиженская Т. А. Собрание, посвященное Дню болгарской культуры и славянской письменности // Советское славяноведение. 1966. №5. С. 114–115. 
2.Мокиенко В. М. День славянской письменности в Ленинградском университете //Советское славяноведение. 1971. № 6. С.113–114. 
3.Мокиенко В. Межвузовская студенческая конференция, посвященная славянской филологии // Советское славяноведение. 1974. № 1. С.13–14 4.Кирилло-Мефодиевские чтения: Тез. докл. Поволжской науч.-метод. конф. преподавателей ист., яз. и культуры славян. народов / Отв. ред. и сост. Л.Б. Карпенко. Самара: СамВен, 1992.

грамматическая контрастивность; культурная компаративистика; турцизмы; русизмы; западноевропеизмы

Предметом внимания в данном докладе является македонский перевод культовой болгарской книги “Бай Ганю” Алеко Константинова и неиссякающий интерес к ней не только в болгарской и македонской общественной среде, в связи с его биографией, но и в южнославянско-балканском контексте, с учетом переводов этого произведения на другие языки (сербский, словенский и др.). Эту очень популярную книгу, изданную на болгарском языке в 1895 г., перевел на македонский д-р Георги Цаца, видимо, на основе издания 1936 г. (Алеко Константиновъ, „Бай Ганю — невѣроятни разкази за единъ съвремененъ Българинъ“ под редакцията на Георги Цаневъ, книгоиздателство Т. Ф. Чипевъ, София). Первое издание македонского перевода увидело свет в 1952 г., а второе вышло в 1967 г. в издательстве „Култура“ — Скопје тиражом в 10.000 экземпляров. В докладе внимание будет сосредоточено на следующих положениях.
1. Рецепция творчества Алеко Константинова в македонской культурной истории и прежде всего в македонской литературе. Отметим, что Алеко Константинов был очень популярен в македонской интеллектуальной среде и во время Константинова, и в период между двумя мировыми войнами, и во время Второй мировой войны. Рецепция творчества Алеко Константинова в Македонии и параллели с соответствующими произведениями в каждый из упомянутых периодов требуют отдельного анализа, но в докладе анализируются прежде всего свидетельства его популярности, в частности в ряде текстов Блаже Конеского (напр.: Блаже Конески, македонските учебници од 19 век, Скопје 1949, стихотворение в прозе „Јоргован“ (Блаже Конески, Везилка, Скопје 1955).
2. Актуализация образа бай Ганю в современной македонской филологии (Виктор Фридман) и публицистике, а также в актуализированных “народных“ сказках („Бај Гањо и Итар Пејо во вселената“, Македонска нација, 21 јули 2021).
3. Обзор произведений, переведенных с болгарского на македонский в период с 1945 по 1990 г. по сравнению с периодом с 1990 г. по настоящее время. В то время как в период до 1990 г. с болгарского на македонский была переведена лишь небольшая часть произведений, после 1990 г. эта ситуация изменилась в лучшую сторону. В докладе особое внимание уделено работам, переведенным до 1990 г., некоторые из которых входили также и в школьную программу: Елин Пелин, Јан Бибијан во царството на волшебниците, „Кочо Рацин“ Скопје, Јан Бибијан на месечината, „Кочо Рацин“ Скопје 1966. Обе книги перевел писатель Васил Куноски, пишущий для детей и юношества, один из основоположников современной македонской литературы для детей.
4. Обзор переводческой деятельности Георгия Цаца (1920-2006) с точки зрения его биографии (юрист, государственный деятель и университетский профессор юридического факультета в Битоле, секретарь (министр) юстиции, председатель Юридического совета СФР Югославии и судья Конституционного суда СР Македонии. Цаца — полиглот, выступающий переводчиком нескольких значимых книг мировой литературы, таких как «Том Сойер» („Том Соер“) Марка Твена и других, но в книгах нет информации о том, с какого языка он переводил. С другой стороны, он фигурирует как соавтор конституций Македонии и Югославии, а также нескольких исследований в области юридических наук. Эти данные заслуживают внимания с двух сторон: во-первых, применительно к предложенной теме мы имеем в виду, что и автор, и переводчик являются представителями юридической профессии, что свидетельствует о том, что они хорошо разбираются в разных функциональных стилях, в переводе, т.е. способны не только перекодировать высказывания из одного стиля в другой, например из разговорного в административный, но и использовать их в своей языковой практике. Это особенно заметно в главе с ироничным названием «Бай Ганю прави избори», где ирония дословно передается и в македонском тексте: «Бај Гањо прави избори». 
5. Отдельное внимание в докладе будет уделено инвентарю и систематизации переводческих решений, которые являются результатом: а) болгарско-македонских различий в области грамматики, напр. обязательность удвоения объекта в македонском языке: Помогнаха на бай Ганя да смъкне отъ плещите си агарянския ямурлукъ, наметна си той една белгийска мантия — и всички рекоха, че бай Ганю е вече целъ европеецъ. – НА БАЈ ГАЊО му помогнаа да го симне од грб агарјанскиот јамурлук, си наметна една белгиска мантија и сите рекоа дека бај Гањо е веќе цел Европеец; 
б) результатом лексических расхождений: Дигна се глъчка ‒ Стана врева; ленивъ ‒ мрзелив; тичане ‒ брзање; 
в) следствием различий в словообразовании: изложение – изложба; жажда – жед; саркастически – саркастично.
Помимо того, представляют интерес решения македонских переводчиков при передаче заимствований из других языков (турцизмов, русизмов, западноевропеизмов) в болгарском тексте, которые позволяют воспроизвести невероятную атмосферу испытаний и переживаний Бай Ганю в Европе, явившихся результатом культурного недопонимания, ср. галони – бинлаци.
Предлагается инвентарь и систематизация переводных эквивалентов, которые являются следствием языковой интерференции, при том что имеют разные значения в двух рассматриваемых языках (накара – натера), дается обзор западноевропеизмов в их переводе соответствующим македонским эквивалентом (тренъ ‒ воз; гара ‒ станица), русизмов (закуска – јадење; правителствени – владини), поднимаются вопросы расхождений в порядке слов и др. Не меньший интерес (особенно в связи с реформой орфографии) вызывает и ряд других вопросов, таких как употребление запятой в декларативных предложениях или написание с прописной буквы.

Современная болгарская литература; современная болгарская проза; поэтика пространства; гетеротопия

Деян Энев (11.08.1960, София, наст. имя – Деян Энчев Попов) — один из ведущих современных болгарских писателей, журналист. Член жюри национальных литературных конкурсов, автор более 3000 интервью, репортажей, статей, очерков и фельетонов, 23 художественных книг; лауреат многочисленных престижных национальных премий в Болгарии; кавалер ордена св. Кирилла и Мефодия I степени (2016). 
Герои Энева, мастера краткой прозы, –– это «представители социальных низов, расходный материал в житейской человекорубке. Не будучи праведниками, они чувствительные и отзывчивые, готовы прийти на помощь ближнему» [Сапарев URL]. Типичным для писателя является изображение маленького человека, маргинальной личности как сознательно противопоставляющей себя социуму или же отторгаемой им ввиду девиантного поведения.
Объектом настоящего исследования выступают рассказы из сборников «Орел или решка» (1999), «Городок Мендосино» (2009), «Болгарин с Аляски. Софийские рассказы» (2011), «Гризли. Новые рассказы» (2015), «Лала Босая» (2019), предметом анализа является гетеротопия Дома, включенная в топос города и служащая художественным отражением своеобразия болгарского переходного времени.
Важную особенность поэтики Энева исследователи видят в том, что сюжеты рассказов, герои, ситуации, место действия связаны с семантикой границы: «И на уровне персонажей, и места действия, и сюжетов рассказы Деяна Энева представлены пограничными, промежуточными, переходными и предельными –– экстремальными и транзитными –– героями, местами и ситуациями» [Игов URL]. Подобная «переходность», во многом обусловленная спецификой внелитературного болгарского контекста, находит безусловное отражение и в моделировании художественного пространства, выстраивании отношений между ключевыми топосами прозы писателя. 
Двойственная природа городского пространства в прозе Энева раскрывается в такого рода топосах, которые являются гетеротопиями. Введенный М. Фуко термин «гетеротопия» обозначает особым образом сконструированное место с неоднородной структурой, существующее в «“раскрое” времени» и функционирующее, «когда люди оказываются в своего рода абсолютном разрыве с их традиционным временем» [Фуко 2006: 200].
Момент этого «расхождения» часто показывается Эневым именно во временнóм аспекте (в несовпадении топографических образов прошлого и настоящего), делая одновременно проницаемое и недоступное пространство местом наложением смыслов. Жилые здания, принадлежащие миру прошлого (личного и коллективного), определяли облик и индивидуальность софийских кварталов и составляли мозаику частных историй их обитателей. В рассказах Энева такие локусы выполняют функцию Дома в его противопоставлении «ложному Дому», Антидому, представленному в образах квартир и многоэтажек. Первая модель, в которой функционирует гетеротопия Дома у Энева, реализуется через совмещение прошлого и настоящего планов бытия благодаря акту воспоминания, активизирующего оппозиции дом / квартира, дом с садом или двором / многоэтажный дом. В таком наслоении разных образов мест отчетливо видно архетипическое противопоставление Дома / Антидома, которое выступает одним из центральных мотивов прозы Энева. Небезопасная и инфернальная природа локусов новых, «ложных» домов передается облику Софии в целом.
Вторая стратегия моделирования гетеротопии Дома у Энева –– превращение своего, безопасного, семейного пространства в общественное, из личного –– в публичное, из своего –– в чужое: это может быть дом (личное) с магазином (общественное), работа (общественное) на дому (личное). В такого рода пространствах разворачиваются мотивы телесности и девиантного поведения. Обратный вариант этой стратегии — освоение героями чужого, общественного пространства и бытование в нем как в своем. Так, например, жилище цыганской семьи расположено даже не на периферии города, а вынесено за пределы Софии и не имеет никаких свойств, очертаний здания: речь идет о низовом пространстве –– жилище находится под мостом, и оппозиция низ / верх рассказывает уже не о времени постройки дома (старый / новый в случае со стационарным домом-жилищем), а выступает как проекция бедности / богатства, низкого социального положения.
Третья модель существования Дома как гетеротопии, где совмещается пространство чужого и своего, это Храм –– Дом Божий. В городском тексте Энева пространство церкви встречается реже, чем в повествовании о провинции, но тем не менее без Храма трудно представить топос города. В Доме-Храме преодолеваются границы между своим / чужим,далеким / близким, пространство словно расширяется до бесконечности, время же делается проницаемым. Пространствами-носителями непреходящих ценностей представлены монастыри, где человек может почувствовать себя частью общности, преодолевая оппозицию свой / чужой через движение от «я-идентичности» к «мы-», однако в городском топосе они представлены ограниченно, только Курильским монастырем в предместье Софии, который является гетеротопией: в его стенах размещена психиатрическая клиника (совпадение пространства Дома-храма и Больницы).
Гетеротопия Дома у Энева, таким образом, представлена в нескольких аспектах: как сопространство прошлого и настоящего (в первую очередь в аспекте рассказчика-фланера), своего и чужого (форм перехода из одного в другое) или же совмещения этих планов и бытование пространства как надпространства в религиозном аспекте. Открытый топос бездомья противопоставляется локализованному в пространстве Дому.

1. Игов С. Майстор на разказа // Електронно списание LiterNet. 24.04.2016. № 4 (197). URL: https://liternet.bg/publish/sigov/deian-enev.htm
2. Сапарев О. Талантливият разказвач Деян Енев // Електронно списание LiterNet. 27.05.2006. № 5 (78). URL: https://liternet.bg/publish17/o_saparev/d_enev.htm
3. Фуко М. Другие пространства // Интеллектуалы и власть: Избранные политические статьи, выступления и интервью. М., 2006. Ч. 3.

Современная живопись Болгарии (основные мотивы, темы и архетипы)

Живопись Болгарии в конце ХХ-начале ХХI века развивалась в русле того общеевропейского тренда, который мощно заявил о себе ещё со времени вступления европейской культуры в эпоху модернизма и постмодернизма. Её развитие во многом было детерминировано теми процессами, которые проявились в первой половине ХХ века в таких культурных столицах Европы, как Париж, Берлин, Рим, Вена и Мюнхен. Также определенное воздействие на развитие болгарской живописи традиционно оказывала Москва и вообще русская (в ХХ веке советская) живопись. Среди наиболее значимых имен болгарских живописцев, значение творческого наследия которых остается несомненным, следует упомянуть такие имена, как Владимир Димитров-Майстора, Светлин Русев, Илия Петров, Цанко Лавренов, Златю Бояджиев, Владимир Пешев и ряд других. В предыдущих докладах и заметках на тему мы уже обращали внимание на то, что наиболее показательными примерами в плане выявления главных тенденций развития современной болгарской живописи могут быть работы Димитрова-Майсторы (1882—1960) и Светлина Русева (1933—2018). Если первый из этих мастеров олицетворяет своим творчеством ту линию развития болгарской живописи, которая несколько условно может быть названа «импрессионистической», то второй с достаточной степенью уверенности может быть причислен к основоположникам болгарской «символистической» живописи. Речь при этом не идет о чисто импрессионистическом или чисто символистическом художественно-стилистическом методе, но скорее о самом общем взгляде названных мастеров на природу и человека. Подобные взгляды исповедовали многие художники Болгарии во второй половине ХХ—начале ХХI в. В этом плане наиболее показательной является картина Димитрова-Майсторы «Болгарская девушка» (1952 г.), сразу же ставшая своего рода «визитной карточкой» болгарской живописи ХХ в., воплощением той глубоко гуманистической энергии, которую несло в себе творчество известного болгарского художника. Источником вдохновения для Димитрова-Майсторы была сама природа Болгарии и окружающая его культура простого народного быта, непосредственно воспринимая художником, любившим работать под прямым впечатлением от увиденного. Что касается Русева и других художников-«символистов», творчество этих мастеров во многом было инспирировано древней историей Болгарии, теми архетипическими мотивами, которые воспринимались и передавались всей болгарской культурой, её самобытным «кодом». В этом плане до сих пор показательным и знаковым произведением остаётся « Клятва» (1966 г.) Светлина Русева. В рамках обозначенных главных тенденций современной болгарской живописи (мы включаем в это понятие весь комплекс живописных произведений второй половины ХХ—начала ХХI вв.) трудились многие художники Болгарии названного временного периода. Многие из них, как Димитров-Майстора, отталкивались в своем творчестве от самой природы и быта Болгарии, другие, как Русев, стремились почерпнуть вдохновение в архетипических глубинах истории своей страны. Особая роль в этом плане принадлежит болгарской иконе и вообще средневековой культуре, которая всегда занимала особое место в жизни болгарского народа, в свое время потерявшего свою государственность и попавшего в жесткий режим турецкого ига. Борьба с ним во многом наполняла творчество художников ХIХ в., освобождение от него стало темой творчества многих мастеров. Обращение к теме старого Пловдива, одного из древних городов Болгарии, в котором старая болгарская архитектура и национальный колорит явились своего рода Меккой для художников, также во многом формировало атмосферу всей живописи Болгарии ХХ—начала ХХI вв.: Ц. Лавренов «Старый Пловдив», 1938 г.; З. Бояджиев «Зима в Пловдиве», 1939 г. В свою очередь это имело свои корни в живописи ХIХ в. — достаточно вспомнить картину Ивана Мырквички «Второй Пловдивский базар» (1888 г.). 
Во второй половине ХХ в. одной из главных тем стала тема войны и мира. Собственно антивоенное творчество крупнейших европейских художников – таких как Пикассо с его « Герникой» и « Голубем мира», Матисс и Руо, с их поисками в области нового религиозного искусства, – оказывало свое воздействие на весь творческий мир Европы, включая и Болгарию. В этом ряду стоит вспомнить и антивоенные произведения немецких экспрессионистов, с которыми болгарские мастера тоже были знакомы. «Протест против войны» (1964 г.) Дечко Узунова может служить убедительным примером яркого художественного преломления этой темы. 
Особую роль при этом непосредственно играла тема мира и созидания, которая мощно зазвучала во второй половине ХХ в. «Весна в старом Пловдиве» (1965 г.) Христо Стефанова является одним из таких произведений. Влюбленная пара на первом плане, сидящая на фоне устремленного к небу города, олицетворяет мирную и спокойную жизнь, ожидание чего-то нового, незнакомого. Художник лишь намекает на то, что молодая женщина скорее всего ожидает ребенка, а её спутник, прижимаясь плечом к своей избраннице, ещё не вполне осознал всю глубину того события, которое предстоит. Но три зацветших дерева и лестница, ведущая к практически закрытым городской архитектурой небесам, напоминают о чуде рождения, которое ещё предстоит. Ясно, что рождение напрямую связано с темой мира. Картина «Матери» (1967 г.) Александра Петрова находится в таком же ряду произведений. Живопись начала ХХI в. в Болгарии в целом развивается в русле названных национальных тем и исторических процессов, о чем можно судить на примере нового поколения болгарских мастеров – таких, в частности, как Павел Митков (1977 г. р.) и Мирослава Захариева (1982 г. р.).

Сходства и различия форм преподавания македонского языка как второго

македонский язык; усвоение второго языка; иностранный язык; неродной язык; сходства, различия

Преподавание македонского языка как второго в педагогической, лингвистической и методологической теории и практике в Македонии рассматривается в двух его основных разновидностях: македонский язык как иностранный (македонскиот јазик како странски — МЈС) и македонский язык как неродной (македонскиот јазик како немајчин —МЈН), или язык социальной среды. Преподавание МЈС предназначено для слушателей, для которых македонский является языком зарубежной страны. Преподавание МЈН предлагается обучающимся, для которых родным языком является албанский, турецкий или сербский. Оба вида преподавания зародились приблизительно в один и тот же период и связаны в определенной степени с одинаковыми общественными, социолингвистическими, культурологическими, научными и образовательными явлениями и обстоятельствами, а также имеют много общего в методологии и методике обучения и освоения языка. В то же время они движутся в разных направлениях, обретая свои собственные формы развития, теоретической и практической реализации. Эти сходства и различия, а также соображения по адаптации двух видов преподавания к современным трендам в освоении второго языка и являются предметом рассмотрения данной работы.
Сходства между преподаванием МЈС и МЈН мы рассматриваем в первую очередь в составе более крупного, материнского понятия — преподавания македонского языка в целом. С этой точки зрения первая общая черта преподавания МЈС и МЈН состоит в том, что обе формы представляют собой интерактивную деятельность по изучению и обучению, происходящую при участии двух субъектов — ученика и учителя. Деятельность обоих этих субъектов связывает качественная связь через содержание, которое необходимо освоить до уровня компетенций для беспрепятственной практической реализации в живом языке. Это содержание представляет собой третий фактор в процессе преподавания. В нашем случае им является македонский язык как метаязыковое и коммуникативное содержание. В этом состоит вторая общая черта преподавания МЈС и МЈН. Преподаваемое содержание подлежит осмыслению, программированию, планированию, целеполаганию и реализации в соответствии с критериями неродного языка / второго языка / иностранного языка. Все три фактора (ученик, учитель и преподаваемое содержание) находятся в постоянном взаимодействии и генерируют достаточно энергии, чтобы поддерживать изучение и обучение как динамический процесс приобретения и передачи знаний, умений, навыков, опыта и привычек, что невозможно без дидактического оформления интерактивного содержания. В обоих видах преподавания действуют общие правила планирования и реализации, и в этом выявляется их следующее сходство — создание методического аппарата: постановка целей и задач преподавания; выбор наиболее подходящих методов; соблюдение определенных принципов преподавания и разработка разнообразных и креативных форм работы.
 Еще одно сходство между этими двумя разновидностями преподавания македонского языка является, по сути, конечной целью любого обучения языку: формирование у слушателей лингвистических и коммуникативных компетенций как предпосылка для их включения в общение на языке. 
Процесс преподавания включает в себя значимости всех духовных и материальных отношений, устанавливаемых с другими действующими факторами в конкретном пространстве и времени, и это дает нам четвертый фактор преподавания — обстоятельства, в которых оно происходит. Сущностные различия между преподаванием МЈС и преподаванием МЈН формируются под влиянием следующих обстоятельств: 
- целевые группы в соответствии с родным языком; 
 - возраст слушателей; 
- профессия слушателей; 
- происхождение слушателей или место, откуда они прибыли; 
- место реализации обучения; 
 - структура и размер группы для обучения; 
- другие условия, от которых зависит и в которых происходит обучение.
Различия в преподавании МЈС и МЈН могут быть определены и с точки зрения особенностей слушателей обоих видов обучения, а именно, в соответствии с: 
 - местом проживания; 
 - возрастом; 
- профессией; 
 - причиной и целью, которую ставят перед собой изучающие македонский язык; 
 - условиями и обстоятельствами, в которых они проходят обучение; 
- формой организации обучения (государственное или частное обучение, групповое или индивидуальное);
- вспомогательным иностранным языком при обучении (включен ли язык-посредник в обучение или нет, какой язык является посредником); 
 - формами работы (большая или меньшая предрасположенность к определенным языковым навыкам — говорение, письмо, аудирование, чтение; большая или меньшая активность лектора или обучающихся; визуализация с помощью ИТ-оборудования или только с использованием книги, тетради, доски и т. д.); 
- предрасположенностью к коммуникационным темам (кино, музыка, литература, туризм, спорт, образование, наука, повседневная жизнь и т. д.); 
- языковыми компетенциями и языковыми потребностями (наличие языковой базы, репрезентация грамматического содержания, наличие рамочной коммуникационной темы и т. п.); 
- желанием или потребностью сертификации курса, т. е. определения степени знания македонского языка (по разным причинам нуждаются или не нуждаются в разных видах сертификатов) и т. д.
В комплексной концепции организации и проведения преподавания македонского языка как второго очень важно подчеркнуть исключительную важность лектора, который вместе со студентами является реализатором обучения языку как иностранному. От его профессиональных компетенций, языковых и преподавательских, возможно, более всего зависит качество занятий, и постоянное повышение квалификации является его обязанностью, равно как и ответственностью государства.

О некоторых итогах апробации программы учебной дисциплины «Мир 2-го иностранного языка»

Болгарский язык как второй иностранный преподается на факультете иностранных языков и регионоведения МГУ имени М.В. Ломоносова с 2020 г. Первые два года бакалавриата студенты изучают базовый курс «Практический болгарский» по 6 уч. часов в неделю. С 3-го курса начинается более продвинутый этап: вводятся учебные дисциплины «Теория и практика речевого общения» и «Мир второго иностранного (болгарский)». 
В настоящем сообщении я бы хотела поделиться с коллегами своими наблюдениями и размышлениями над созданием и проведением курса учебной дисциплины «Мир второго иностранного (болгарский)». 
Как известно, учебные программы по всем курсам на современном этапе пишутся по единым шаблонам, которые определяют цели и задачи обучения, количество часов, виды работы, соотношение количества часов и видов работы, средства контроля и т.д. В целом, это правильно, так как вводит некоторую унификацию и не позволяет привносить своеволие в учебный процесс. С другой стороны, существующие сегодня шаблоны не регламентируют набор обязательных тем, что позволяет составителю программы проявить творческий подход к их выбору по обозначенным шаблоном направлениям. 
Целями освоения дисциплины, согласно шаблону, является ознакомление с историей, культурой и литературой страны изучаемого языка, а также с ее современными экономическими и политическими реалиями. 
Весьма разумно определены виды работы: лекции, семинары, самостоятельная работа. А вот что касается условий предварительной подготовки: уровень не ниже А2, то здесь, с моей точки зрения, следовало бы внести коррективы. Опыт показывает, что уровень А2 недостаточен для успешного освоения курса, поскольку не позволяет реализовать регламентируемое шаблоном соотношение часов лекций и семинаров 1:1. Студенты не подготовлены к восприятию лекций на иностранном языке, у них возникают проблемы с аудированием даже коротких фрагментов научного текста, не говоря уже об осмыслении полученной на слух информации. В итоге реальное соотношение часов меняется в пользу семинаров, на которых можно вести работу с опорой на письменный текст.
Чтение как вид речевой деятельности остается актуальным на всех этапах обучения, так как студентов крайне затрудняет подвижное ударение. Студенты не утруждают себя проверками по словарю и в итоге запоминают новые лексемы с неправильными ударениями и, что еще более огорчительно, делают ошибки в грамматических формах: перенос ударения в формах множественного числа имен существительных (труд — трудове, град — градове и т.п.). В формах местоимений (оная — ония), в формах причастий и т.п.
В пользу семинаров склоняют чашу весов и другие аргументы: студенты, к сожалению, с трудом извлекают фактическую информацию, особенно предъявленную на слух, и не имеют устойчивых навыков осмысления и конспектирования услышанного. Еще одной веской причиной уделять больше времени чтению с комментариями является всем хорошо известная тенденция «переписывания» истории. Подбирая учебные материалы, я стремилась представить историческое событие с разных точек зрения. Безусловно, чтение и понимание дискуссионных текстов требует особой сосредоточенности и внимания. И если можно задать в качестве домашнего чтения работу над подобными текстами, то оставить их без очного обсуждения на уроке никак нельзя.
В качестве примера приведу подачу одного и того же исторического факта в двух исторических повествованиях: в учебнике для учащихся старших классов и абитуриентов, созданного коллективом авторов (Лазаров, Павлов, Тютюнджиев, Палангурски) в 1993 г. — «Кратка история на българския народ» [Лазаров и др. 1993], и в монографии П. Мутафчиева «История на българския народ» [Мутафчиев 1992], написанной за 50 лет до того, в 1943 году. О монографии Петра Мутафчиева в предисловии к изданию 1992 года сообщается следующее: «… в сущности она представляет собой спокойное, объективное и совестливое (добросовестное) изложение средневекового прошлого болгар». Задача – сопоставить подачу материала и проследить ангажированность авторов «Краткой истории», вычленить и фиксировать лингвистические средства выражения этой ангажированности. Так, на странице 53 впервые появляется термин «агрессия», не свойственный описаниям событий средневековой истории, и связан он с походом русского князя Святослава. Присутствует и определение «руска агресия». Появляются впервые и оценочные определения: «двамата авантюристи» (имеются в виду князь Святослав и Херсонский византийский стратег Калокир). Появляется и вполне современный термин «оккупация»: «Североизточна България била окупирана», не «завзета», как это описывалось ранее по отношению к другим племенам и народам. Применение терминов 20-го века к событиям средневековой истории считается одним из приемов психологического внушения. Авторы работают над созданием образа врага. И это за 20 лет до Крыма, до 2014 года.
Естественно, самостоятельный поиск эффективнее лекционных констатаций, что еще раз свидетельствует о большей продуктивности совместной работы преподавателя со студентами в рамках семинара.
Подводя итоги апробации программы учебной дисциплины «Мир 2-го иностранного языка (болгарский)», можно сказать, что предварительный уровень языковой подготовки студентов для усвоения этой дисциплины должен быть не ниже В1-В2, а соотношение лекционных и семинарских занятий должно быть изменено в пользу последних, возможно, в пропорции 1:3. 
1. Лазаров И., Павлов П., Тютюнджиев И., Палангурски М. Кратка история на българския народ, В .Търново: Gaberoff, 1992.
2. Мутафчиев П. История на българския народ, София: Изд-во БАН, 1992.

Всероссийский студенческий конкурс художественного перевода с болгарского языка на русский: цели и перспективы

Специалисты со знанием болгарского языка в России всегда относились к категории редких. Но если в СССР таких специалистов готовили на специализированных отделениях славянской филологии филологических факультетов крупнейших вузов страны (в МГУ им. М.В. Ломоносова также на историческом, экономическом, географическом, юридическом, философском факультетах и на факультете журналистики с учетом специфики этих факультетов), в МГИМО МИД, в Дипломатической академии МИД, в Академии внешней торговли, то после распада СССР полный цикл всесторонней подготовки болгаристов-филологов сохранился лишь на филологических факультетах МГУ им. М.В. Ломоносова, СПбГУ и в Академии славянской культуры (ныне — Институт славянской культуры (на правах факультета) Российского государственного университета им. А.Н. Косыгина (Технология. Дизайн. Искусство.), переводчиков, культурологов, историков, журналистов готовят на факультете иностранных языков и регионоведения, на историческом факультете и факультете журналистики МГУ им. М.В Ломоносова, дипломатов со знанием болгарского языка — в МГИМО МИД РФ и в Дипломатической академии МИД РФ. Еще в десяти вузах РФ болгарский язык преподается как ознакомительный или факультативный курс. 
Для начинающего переводчика важно аргументированное мнение опытного специалиста. Поэтому болгаристы двух факультетов МГУ им. М.В. Ломоносова — филологического факультета и факультета иностранных языков и регионоведения — с 2001 г. ежегодно проводят Всероссийский студенческий конкурс художественного перевода с болгарского языка на русский. В нем постоянно участвуют студенты и аспиранты разных факультетов МГУ им. М.В. Ломоносова, филологического факультета СПбГУ, МГИМО, Академии славянской культуры и в разные годы студенты Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета (г. Москва), Брянского государственного университета (г. Брянск), Юго-Западного федерального университета (г. Курск), Саранского научно-исследовательского университета (г. Саранск), Башкирского государственного педагогического университета им. М. Акмуллы (г. Уфа), Тверского государственного университета (г. Тверь), Самарского национального исследовательского университета им. С. П. Королева (г. Самара), Кубанского государственного университета (г. Краснодар), Сыктывкарского государственного университета им. Питирима Сорокина (г. Сыктывкар), слушатели курсов болгарского языка Болгарского культурного института (г. Москва). Расширилась география участников, самостоятельно изучающих болгарский язык: Ростов-на-Дону, Красноярск, Тольятти, Москва.
На протяжении многих лет председателем жюри конкурса была доц., к.ф.н. З.И. Карцева, уникальный ученый-литературовед и высококлассный переводчик болгарской литературы. 
Жюри осуществляет выбор конкурсных произведений, опираясь на результаты литературных конкурсов в Болгарии, на мнения болгарских и российских критиков и литературоведов. 
Первый итог конкурса: конкурсы выявили студентов с явными способностями и интересом к художественному переводу. Жюри сочло возможным предложить лучшие переводы для публикации в рецензируемом мультиязычном научном электронном журнале филологического факультета МГУ Stefanos (в 2015 г.) и в сборниках «Студентско преводаческо майсторство: преводи на млади преводачи» (2012 и 2019 гг.), выпускаемых Велико-Тырновским университетом им. Св.Св. Кирилла и Мефодия (Болгария).
В каждом конкурсе участвуют студенты и аспиранты СПбГУ, и каждый раз их переводы оказываются в числе лучших. Назовём лишь несколько имен: Светлана Апарина, Диана Балашевич, Александра Ерёмченко, Дарья Кобзева, Алёна Козлова, Анастасия Мосинец, Анна Скопылатова. В формировании этих молодых болгаристов-переводчиков велика роль преподавателей кафедры славянской филологии филологического факультета СПбГУ и, конечно, чрезвычайно значима роль к.ф.н. доцента Зои Кузьминичны Шановой, опытнейшего, эффективного в подготовке студентов преподавателя. 
Талантливых переводчиков — единицы. Конкурс нужен для формирования нового поколения российских переводчиков болгарской художественной литературы. Много переводов делается «в стол», но есть и серьезные успехи — и это второй важный результат конкурса. Например, «Естественный роман» («Естествен роман») Георги Господинова (одной из ключевых фигур литературного процесса современной Болгарии, по мнению российского журнала «Иностранная литература») вышел в России в переводе выпускницы филологического факультета МГУ Марии Ширяевой (первоначально в журнале «Иностранная литература» (2010), а затем в серии «Новый болгарский роман» (совместный проект Всероссийской библиотеки иностранной литературы им. М. Рудомино и Болгарского культурного института при поддержке Министерства культуры Болгарии) (2012)). Повесть Виктора Паскова «Незрелые убийства» («Невръстни убийства») в сборнике «Детские истории взрослого человека» — в серии «Новый болгарский роман» в переводе выпускницы филологического факультета МГУ Антонины Тверицкой.
Второй результат конкурса: участники конкурса публикуют как свои переводы произведений болгарской литературы, так и научные работы по проблемам перевода.
Отметим особо, что выпускница СПбГУ Анастасия Мосинец, неоднократно побеждавшая в конкурсе, в настоящее время читает на филологическом факультете СПбГУ курс "Вопросы художественного перевода с болгарского языка". Надеемся, участие в конкурсе помогло молодому преподавателю в работе над курсом.
Третий результат конкурса: студенческие переводы дали богатейший материал для научных исследований самим членам жюри конкурса.

1. Постановка вопроса, вынесенного в заглавие, обусловлена следующими обстоятельствами. Во-первых, темпоральная система македонского литературного языка является сложно устроенной, с максимальным в кругу славянских языков числом граммем (11): презенс, аорист, имперфект, сум-перфект, сум-плюсквамперфект, има-перфект, има-плюсквамперфект, будущее, будущее в прошедшем, будущее результативное, будущее результативное в прошедшем (см., напр., [Усикова 2003: 194-209]). В глагольных формах выражаются значения временного дейксиса и таксиса (абсолютные и относительные времена). Во-вторых, в лингвистической литературе представлены несовпадающие точки зрения относительно состава категории. Расхождения связаны с научными взглядами авторов (ср. вынесение всей группы времен предстояния или же только будущего в прошедшем в качестве кондиционала, за рамки категории), а также с состоянием лингвистической науки ко времени создания работы. Так, в кодифицирующей грамматике Б. Конеского 1952-54 гг., написанной до широких типологических исследований эвиденциальности и выявления ее природы, в систему времен включено будущее пересказывательное время (ќе сум одел) [Конески 1981: 496-499], при этом значение и употребление форм проанализировано точно. Теперь уже очевидно, что эти формы – косвенные эвиденциалы будущего и будущего в прошедшем. Современные македонские школьные грамматики традиционно воспроизводят систему, описанную у Б. Конеского. В-третьих, и это самая существенная причина проблемности заявленной темы, македонская языковая ситуация отличается динамичностью, активно развивающимися в темпоральной системе процессами. 
 2. Прежде всего, это связано с подсистемой инновационных форм с вспомогательным глаголом има: има-перфект (има доjдено), има-плюсквамперфект (имаше доjдено), будущее результативное (ќе има доjдено), будущее результативное в прошедшем (ќе имаше доjдено). Пришедшие в литературный язык из западномакедонских говоров, они, как и прогнозировал Б. Конеский [Конески 1981: 503], все шире проникают в речь уроженцев тех краев, для диалектов которых изначально не были характерны. В отсутствие национального корпуса, и, соответственно, надежной статистики, в подтверждение прогрессирующего распространения этих форм можно привести, в частности, гиперупотребление у авторов с севера и востока Македонии: Спомнуваше некаква голема змиjа, забетонирана во неговата соба, коjа била таjно извадена за да се отстранат доказите. Змиjата jа имаше пуштено неговиот сосед. Всушност, змиjата беше само сенка од влагата на sидот што се наsираше зад мебелот. / Невидливи змии постоjано го имаа пресретнувано на патот кон изворите, каде полнеше вода. / Се жалеше дека го изгониле од куќата, како да имаше заборавено дека старата таткова куќа jа имаа продадено. Никоj не знаеше каде му се парите и како набрзина ги потроши. Знаев дека често се вози кружно со такси во околината на градот, но во мое присуство немаше потрошено повеќе од 20 евра. (Б. Богатиновски. Лет броj 555. 2012. Автор – житель г. Куманово, 1971 г. р.) 
 Динамику расширения употребления демонстрируют и будущие результативные с ќе има. Хотя в грамматике Конеского эти формы перечислены в ряду других форм с има, в прошлом веке в македонских текстах они встречались крайне редко, что давало основание признать их лишь потенциально возможными [Велковска 1998: 60-61]. Однако в новом веке нами было собрано более 600 примеров употребления этих форм на форумах, в блогах и т.п. Представляется, что дело не только в открывшихся возможностях сбора материала через электронные поисковые системы, но и в расширении употребления има-форм в целом. Можно предположить, что появление новых средств коммуникации послужило стимулом для усиленных контактов между носителями разных глагольных диасистем и интенсификации распространения има-форм. Следует признать формы с ќе има/ќе имаше полноправными членами темпоральной системы. 
3. Дискуссионным является вопрос о статусе конструкций с глаголом сум и согласуемым причастием на -н/-т, единственным в современном языке. Конструкции с причастием, образованным от переходных глаголов, имеют пассивное значение (Куќата е изградена), а от непереходных – активное: Тоj е доjден. Тие се заминати. Такие конструкции – еще одна инновация с центром на юге и западе Македонии. Некоторые исследователи трактуют подобные конструкции как формы третьего перфекта [напр., Graves 2008: 482]. Для этого есть определенные основания: частотность таких образований, их конкуренция с формами перфектов с има и сум. В таком случае следует включить в систему еще один плюсквамперфект (типа бев доjден) и два времени предстояния (ќе бидам/сум доjден, ќе бев доjден): Карловац е вистински благороднички град, граден со вкус, без никаква тенденциjа со текот на времето да прерасне во големо чудовиште. Таков и си останал (беше останат): мирен, без многу сообракаj, со луѓе кои како да не живееjа во СФРJ. (В. Петрушевски-Фили. JНА & JNA) А може ли средба за Велигден, а? Во петокот на пр, па и јас да ве дружам, ќе бидам дојдена кај мајка ми тогаш? (19.03.12. Форум www.ringeraja.mk) Полагаем, тем не менее, что придание этим конструкциям статуса временных форм для литературного языка преждевременно, хотя бы потому, что они могут быть образованы далеко не со всеми непереходными глаголами, а также в силу неоднородности их значения (актив-пассив). Эта группа конструкций – потенциальные члены системы времен. Войдут ли они в нее – покажет время. Велковска С. Изразување на резултативноста во македонскиот стандарден јазик. Скопје: Институт за македонски јазик „Крсте Мисирков“, 1998. Конески Б. Граматика на македонскиот литературен јазик. Скопје: Култура: Македонска книга: Мисла: Наша книга, 1981. Усикова Р. П. Грамматика македонского литературного языка. М.: Муравей, 2003. Graves N. Macedonian – a language with three perfects? // Ö. Dahl (ed.). Tense and Aspect in the Languages of Europe. Berlin, New York: Mouton De Gruyter, 2008. P. 479-494.

Прохибитив немоj(те) да + Vfin в македонском и сербском языках: между формой и конструкцией

Балканославянские языки; императив; прохибитив; аналитические конструкции

1. На территории балканославянского ареала широко используется аналитическая прохибитивная конструкция немоj да + Vfin от глаголов двух видов. Частица немоj происходит от застывшей императивной формы не мози глагола «мочь» мак. може, серб. моћи [Конески 2004: 417; Стевановић 1989: 705]. Мак. Немоj, тате, да се секираш, сѐ ќе биде добро. (Папа, не волнуйся, все будет хорошо). Серб. Немоj више да ми се jављаш! (Не звони мне больше!) Прохибитивные конструкции с немоj широко функционируют в балканославянских языках, составляя конкуренцию другим отрицательным аналитическим конструкциям (подробнее в [Иванова 2017]). Дискуссионным является вопрос, следует ли рассматривать немоj да + Vfin как синтаксическую описательную конструкцию с прохибитивным значением или же как частную парадигму аналитической формы отрицательного императива. 
2. В пользу первой гипотезы говорят следующие аргументы: а) Способность застывшей формы немоj присоединять личные глагольные флексии серб. 1 Pl -мо, мак., серб. 2 Pl -те. Серб. Nemojmo da dignemo ruke od njih, ako ne bude tako. (Давайте не будем отворачиваться от них, если случится иначе). Па немојте ви то тако да примите к срцу! (Ну, не принимайте же вы это так близко к сердцу!) Мак. Ова што ви го прикажуваме е лага! Немојте да ни верувате. (То, что мы вам показываем, ложь! Не верьте нам). б) Сохранение за немоj способов синтаксических связей глагола може/моћи, который в сербском языке присоединяет инфинитив или да-конструкцию в качестве сентенциального дополнения при референтном субъекте повеления, напр. Немоj се љутити / Немоj да се љутиш. Если в македонском и сербском предикат некореферентен субъекту повеления немоj, союзная частица да присоединяет придаточное изъяснительное: Мак. И немој случајно да те видат со странкиња! (И смотри, чтоб тебя не увидели с иностранкой!) Немоj да се излаже некоj од македонската опозициjа да гласа за уставните промени (Смотри, чтоб никто из македонской оппозиции не обманулся и не проголосовал за изменения в конституции). Серб. Немоj да те чуjем jош jедном да причаш глупости (И чтоб я больше не слышал твои глупости). – И, – наставља Магда, – немој Стаја да погачу препече! (– И, продолжает Магда, – смотри, чтобы Стая не передержала погачу!) Перифраз повеления будет следующий «Сделай(те) так, чтобы Х не сделал Y/ ситуация X не наступила». Предикат, вводимый союзной частицей да, указывает на ситуацию, реализации которой адресат повеления должен воспрепятствовать. Каузацию содержит только частица немоj. в) Неконтактное положение немоj по отношению к да + Vfin. 
3. В македонском языке Немоj да + Vfin относят к составным отрицательным формам императива [Бужаровска, Митковска 2014]. Эта трактовка поддерживается следующими структурными и семантическими свойствами конструкции: а) Императивные частицы, к которым относится и немоj, обычно «притягивают» к себе показатели лица субъекта повеления, напр. мак. аjде / аjдете «давай! ну же! айда!», ела / елате «иди! идите!», буjрум / буjрумте «пожалуйста!» (вежливое приглашение); серб. хаjде / хаjдемо / хаjдете / аj / аjмо / аjдете и др. Однако в македонском языке показатель -те 2 Pl при кореферентных субъектах может не присоединяться к основе немоj, что свидетельствует о процессе унификации парадигмы прохибитива: Мак. И немој да кажете дека не сум ви кажала. (И не говорите потом, что я вам не говорила). Ако умрам ил’ загинам // Немоj да ме жалите… (Если я умру или пропаду // не жалейте обо мне). В сербском присоединение лично-числовых показателей сохраняется и поддерживается глагольной системой, поскольку немоj сочетается и с формой инфинитива, которая грамматически не маркирует субъект повеления. б) Прохибитивные конструкции присоединяют как глаголы несовершенного (НСВ), так и глаголы совершенного вида (СВ), в отличие от отрицательных синтетических императивных форм, образующихся преимущественно от глаголов НСВ [Ivić 1958; Конески 1973}. Отрицательный императив с глагольной формой СВ помимо свойственного славянским языкам превентивного значения (напр. мак., серб. пази, немоj случаjно да паднеш «осторожно, не упади случайно») в составе конструкции с немоj также регулярно выражает «нейтральное» запрещение, которое на русский будет переводиться синтетическим императивом НСВ с отрицательной частицей не: Мак. Немој да речеш дека не е згодна?! (Только не говори, что она некрасивая?!) Серб. Nemoj da mi odgovoriš ako nećeš. (Не отвечай, если не хочешь). Контекстов с глаголами НСВ в составе конструкции значительно больше, чем с глаголами СВ. Но тенденция употреблять оба вида для выражения «нейтрального» запрещения расширяет сферу функционирования конструкции немоj да + Vfin, которая конкурирует с формами синтетического отрицательного императива. Аналитический прохибитив присоединяет глаголы двух видов без изменения императивной семантики, что говорит о большей структурной мобильности и ее продуктивном характере.
 Бужаровска Е., Митковска Л. Негираните независни да-конструкции // Субјунктив со посебен осврт на македонските да-конструкции / ред. З. Тополињска. Интернет-верзија на Зборникот, Скопjе: МАНУ, 2014. С. 22–49. Иванова Е. Ю. Составные отрицательные формы императива в болгарском и македонском языках // Acta Linguistica Petropolitana. Труды института лингвистических исследований. 2017. №3. С. 507–541. Конески Б. Граматика на македонскиот литературен jазик. Скопjе: Просветно дело АД, 2004. Конески К. Значењата на императивот во македонскиот jазик (I) // Македонски jазик. XXIV. 1973. С. 131–157. Стевановић М. Савремени српскохрватски језик. (граматички системи и књижевноjезична норма). Књ. II: Синтакса. Београд: Научна књига, 1989. Ivić M. Slovenski imperаtiv uz negaciju // Radovi Naučnog društva Bosne i Hercegovine X, knj. 4. Sarajevo, 1958.

Речевой акт обещания в македонском языке в сопоставлении с русским

Прагматика; речевой акт обещания; прямые и косвенные речевые акты

В докладе рассматривается функционирование речевого акта обещания в македонском языке в сопоставлении с русским, а также сравниваются способы реализации иллокутивной цели говорящего с помощью анализа семантико-прагматических и грамматических характеристик. 
 Обычно различают прямые и косвенные способы выражения речевых актов. Прямые речевые акты связывают с буквальным значением высказывания. При реализации косвенных речевых актов говорящий маскирует свою иллокутивную цель, прибегая к использованию средств, характерных для другого речевого акта. 
В классификациях Дж. Остина и Дж Серля обещание относится к классу комиссивных речевых актов, которые характеризуются тем, что говорящий берет на себя обязательство сделать что-то для слушающего. 
Условия успешной реализации речевого акта обещания были сформулированы Дж. Серлем [Searle 1969: 57–61]: а) предмет обещания должен быть представлен ясно; б) пропозициональное содержание обещания должно относиться к будущему; в) обещанное должно быть выгодным для адресата; г) обещанное действие говорящего должно иметь смысл, то есть не должно быть само собой разумеющимся. 
На основании этих условий успешности Е.Г. Которова предложила определение модели речевого поведения обещания, которое было взято за основу в данном исследовании: (а) Я знаю, что ты хочешь, чтобы я сделал это; (б) Я знаю, что ты думаешь, что я могу этого не делать (в) Я хочу это сделать, так как ты этого желаешь (г) Я говорю: я хочу сделать это (д) Я хочу, чтобы ты поверил, что я сделаю это [Которова 2017: 410]. 
Эксплицитно перформативная структура речевых актов класса комиссивов состоит из двух частей: первую именуют протазис (она состоит из перформативного глагола, личного местоимения в первом лице единственного числа, а также местоимения или существительного, обозначающего адресата), а вторую — аподозис (она собственно раскрывает содержание обещания). 
Вслед за О.В.Гашевой [2007] к прямым речевым актам обещания мы относим высказывания, полностью соответствующие эсплицитно перформативной модели, при реализации которой слушатель понимает иллокутивную цель говорящего без каких-либо когнитивеных усилий. Соответственно, в македонском языке прямой речевой акт обещания имеет следующую структуру: 
(1) (Јас) (ти, ви) ветувам (дека) ќе го направам тоа/нема да го правам тоа. 
(2) (Јас) (ти, ви) ветувам да го направам тоа/да не го правам тоа. 
Структура прямого речевого акта обещания в русском языке аналогична: 
(1) Я обещаю (тебе, вам), (что) я сделаю это/не буду делать этого. 
(2) Я обещаю (тебе, вам) сделать это/не делать этого. 
К прямому способу выражения речевого акта обещания мы также относим примеры с употреблением в протазе синонимических фразем с именем существительным (мак.: давам ветување / (чесен) збор; рус.: даю обещание / (честное) слово) и так называемых «семантических перформативов» (Галлямова 2010: 27) (мак.: чесен збор; рус.: честное слово). 
Любые отступления от вышепредложенной модели мы рассматриваем в рамках косвенного способа выражения речевого акта обещания, выделяя квалитативные, квантитативные или квалитативно-квантитативные трансформации. 
Квалитативные трансформации чаще всего связаны с употреблением других глаголов с комиссивным значением, которые характерны для других речевых актов, составляющих группу комиссивов (мак.: се колне, се обврзува, гарантира и др; рус.: клясться, обязываться, гарантировать и др.). Это объясняется достаточно редким употреблением лексических интенсификаторов для более сильного выражения обещания (мак.: сигурно ветувам; рус.: точно/железно обещаю). 
Квантитативные трансформации подразумевают отсутствие какого-либо элемента предложенной семантической модели. Обычно недостающие элементы выражены в контексте. Понятие контекст относится к знанию, на основании которого строится языковая коммуникация. Участников коммуникации должно связывать предыдущее знание культурного, интерперсонального и дискурсного контекста, точнее говоря, говорящий предполагает, что слушающий знаком с данным контекстом.
Сочетание квалитативной и квантитативной трансформации наиболее далеко уводит нас от семантической модели, что, как показал проанализированный материал, в результате приводит к наибольшим различиям в реализации речевого акта обещания в македонском и русском языках. 
Сопоставительное исследование речевого акта обещания в македонском и русском языках позволяет дать объяснение языкового поведения представителей разных культур, тем самым повышая осведомленность о межкультурной коммуникации и способствуя избежанию недопонимания и конфликтных ситуаций. 
Галлямова Н.Ш. (2010) Речевой акт «обещание, клятва» в русской языковой картине мира: лингвокульторологический, функционально-прагматический аспекты // Язык и культура / Томск. гос. ун-т. — Томск, 2010. — №3. — С. 16–32.
 Гашева О.В. (2007) Речевой акт обещания в современном французском и английском языках: семантико-прагматический и грамматический аспекты. Авт. канд. дис. Екатеринбург. Которова Е.Г. (2017) «Обещание» как модель речевого поведения: методика контрастивного анализа (на материале русского и немецкого языков) // Вестник Российского университета дружбы народов. Серия: Лингвистика. 2017. Т. 21. № 2. С. 405–423. 
Searle Ј. (1969) Speech acts. Cambridge: Cambridge University Press.

Перевод болгарских предикатов перемещения воздуха на русский язык

В докладе на материале параллельных русско-болгарских текстов рассматриваются русские переводческие соответствия болгарским глаголам лъхна/лъхвам, облъхна/облъхвам, лъхам, а также особенности синтаксических конструкций с этими глаголами в болгарском языке в сравнении с русским. Данные глаголы в болгарском языке используются для сообщения о каком-либо воздушном потоке (холоде, запахе и т.д.), воздействующем на перцептивные ощущения одушевленного субъекта, например, лъхна го хлад «на него повеяло прохладой». В болгарском языке такие предикации оформляются двусоставными предложениями, в которых позицию подлежащего занимает обозначение воздушного потока. Однако при переводе подобных предложений на русский язык в большинстве случаев используется безличная конструкция, при этом участник, занимающий в болгарском предложении позицию подлежащего, ставится в позицию косвенного дополнения и маркируется творительным падежом стимула, например: Отвътре лъхна тежък въздух (П. Константинов. Синият аметист). — Оттуда пахнуло спертым воздухом (пер. Н. Нанкинова, К. Козовска); Той поведе Фани навътре в тъмното здание, от което лъхаше освежителна прохлада (Д. Димов. Осъдени души). — Он провел Фани в темный холл, где их сразу обдало освежающей прохладой (пер. Т. Рузской). 
Такие различия в конструкциях связаны с различиями в языковых системах болгарского и русского языков. И. Георгиев в [Георгиев 1990] замечает, что в русском языке «отсутствие субъекта действия отмечено подлинно безличной формой среднего рода прошедшего времени», которая исключает возможность связи с подлежащим (поволокло, ударило, обожгло). В болгарском же языке формы типа повлече, удари, опари не могут служить формальным маркером безличности из-за омонимии с личными, кроме того, они совмещают признаки 2 и 3 л. 
А. Градинарова, говоря о различиях в подобных русских и болгарских конструкциях, замечает, что «в отличие от русского Субъекта восприятия болгарский Экспериенцер не видит неидентифицированных Сил в ситуации перемещения запаха. Ситуации, передаваемые русскими предложениями с компонентом «идентифицированный запах» в форме Творительного орудия или средства, болгарскому воспринимающему Субъекту видятся в другом ракурсе. Воздействующий на Экспериенцера запах оценивается как участник, создающий ситуацию, и кодируется Номинативом» [Градинарова 2003: 7]. 
Кроме перевода болгарских предложений перемещения воздушного потока с помощью безличных конструкций, в нашем материале зафиксированы и другие способы. Это, во-первых, перевод с помощью двусоставных предложений, где воздушный поток является подлежащим, как и в болгарском оригинале: Лъхна я миризма на гума, на бензин и парфюми (Д. Димов. Тютюн). — Ее обдавали запахи резиновых шин, парфюмерии и бензина (пер. И. Марченко, А. Собкович). Во-вторых, различные грамматические трансформации: Грозев се облегна на прозореца. Лъхна го освежителният хлад на чудната вечер. Той прокара ръка по челото си (П. Константинов. Синият аметист). — Грозев ощущал ласковое дуновение ветерка на разгоряченном лбу (пер. Н. Нанкинова, К. Козовска). Однако такие конструкции при переводе менее распространены. Основными переводческими соответствиями указанным болгарским глаголам в нашей выборке являются русские пахнуть, веять/повеять, обдать/обдавать, нести, тянуть. Материал для исследования отобран методом сплошной выборки из Корпуса параллельных русских и болгарских текстов Великотырновского университета им. святых Кирилла и Мефодия (rbcorpus.com), а также способом ручной выборки. Примеры извлечены из болгарских художественных произведений ХХ в. и их переводов на русский язык, выполненных профессиональными переводчиками.
1. Георгиев И. Безличные предложения в русском и болгарском языках. София, 1990. 
2. Градинарова А. О специфике болгарского экспериенцера в сравнении с русским (на материале болгарских и русских предложений со значением восприятия // Болгарская русистика. 2003. Вып. 3–4. С. 5–9.
 Исследование выполнено при финансовой поддержке РФФИ (проект № 20-512-18005) и Национального научного фонда Болгарии (КП-06-П РУСИЯ-78, 2020 г.).

Фразеосхемы со значением оценки в сопоставительном аспекте: на материале болгарского, русского и итальянского языков

Фразеосхемы (фразеологизированные построения, синтаксические фразеологизмы) представляют собой устойчивые синтаксические конструкции, которые строятся по определенным закрепленным моделям и служат для выражения разнообразных прагматических значений и коммуникативных установок говорящего. Данные конструкции, представляющие собой пограничное явление между синтаксически свободными языковыми единицами и фразеологизмами, отличаются высокой частотностью и особенно активно функционируют в непринужденной разговорной речи. Рассматриваемое языковое явление имеет давнюю историю изучения в славянской лингвистической традиции. Начиная со второй половины прошлого столетия, фразеосхемы активно изучались на материале славянских языков с позиций синтаксической фразеологии как средства выражения субъективно-модальных значений [Шведова 1960; Ничева 1968 и др.]. В последние годы интерес к данным конструкциям оживился в связи с расширением самого понятия конструкции в рамках направления Грамматики конструкций (CxG) [Добровольский 2016; Меликян 2021 и др.]. В сопоставительном аспекте фразеосхемы изучались на материале русского и других славянских языков. Между тем, именно сопоставление неродственных языков позволяет выявить общие и национально-специфические модели и обнаружить межъязыковые структурно-функциональные универсалии. В этом отношении «трио» русский-болгарский-итальянский представляется особенно удачным и интересным. Болгарский язык занимает центральное положение в этом ряду, обнаруживая сходные черты и с русским, и с итальянским языками. Это объясняется генетическим родством, с одной стороны, и грамматическими особенностями болгарского языка, — с другой. В докладе освещаются результаты исследования, полученные при сопоставлении конструкций со значением характеризующей оценки, наиболее изученных на материале русского и болгарского языков. 
 Сопоставление фразеосхем трех языков позволило: 
 1) выявить структурно-функциональные соответствия и отличия (эквивалентность фразеосхем с опорными компонентами — вопросительно-относительными словами какъв, какой, che и др.), в том числе национально-специфические конструкции, как болг. Цяло село иска да налапа, крокодил с крокодила му… (Г. Караславов); рус. Вот был плотник, так плотник … умер — царство ему небесное! (Н. Гончаров); ит. Dichiarare poi che l'inceneritore servirà ad abbassare le tasse sui rifiuti è una bugia bella e buona (газ.); а также фразеосхемы, являющиеся особенностью славянских языков: Огледах жилището. Нищо особено, жилище като жилище. Подредено (Д.Маринов); 2) определить общие механизмы формирования оценки. Напр., семантическая инверсия: Хубав приятел! Хорош друг! Bell'amicо!; соотношение объекта оценки с классом ему подобных. Особенно разнообразны фразеосхемы второго типа в болгарском и русском языках: Паганини искаш да бъде Дечев, син на дявола, виртуоз виртуозите (Ч.Шинов); ср. также примеры выше — люди как люди, жилище като жилище, работата ми — работа. Стремов и Лиза Меркалова — это сливки сливок общества (Л.Толстой); Селедочка, матушка, всем закускам закуска (А.Чехов). La domanda delle domande: Cosa la convince di e di essere il candidato più adatto a ricoprire il ruolo di segretario del PD, e cosa le fa pensare che lei riuscirà dove molti altri hanno fallito? (газ.). Результаты исследования показывают, что фразеосхемы, основанные на лексическом повторе опорного компонента, характерны в большей мере для болгарского и русского языков, но не итальянского. Литература:
1. Добровольский Д.О. Грамматика конструкций и фразеология // Вопросы языкознания. 2016. №3. С. 7–21. 2. Меликян В.Ю, Меликян А.В., Посиделова В.В. Грамматика конструкций VS синтаксическая фразеология // Вопросы когнитивной лингвистики. 2021. №2. С. 46–64. 3. Ничева К. Фразеосхеми (фразеологизирани конструкции) в българския език // Език и литература. 1982. Кн.5. С. 29–44. 
4. Шведова Н.Ю. Очерки по синтаксису русской разговорной речи. М., 1960.

Местоимения вторичной неопределенности („деконкретизации“) в болгарском языке на фоне русского

Неопределенные местоимения; референция; воспроизведенная речь; болгарский язык; русский язык

В болгарском языке развилась специфическая серия неопределенных местоимений, которые используются в воспроизведенной речи, замещая информацию исходного высказывания и в разной степени редуцируя ее. Этот ряд местоимений образуется с помощью форманта ЕДИ- (в сочетании с вопросительными местоимениями или наречиями и частицей си), напр.: (1) Уведомяват ме, че в продължение на два дни еди-какъв си опел с еди-какъв си номер ще ме чака в еди-кои си часове на еди-коя си улица (Б. Райнов). — В ней сообщается, что в течение двух дней такой-то "опель" с таким-то номером в такое-то время будет ждать меня на такой-то улице (пер. С. Никоненко). Серия с ЕДИ- занимает особое место среди неопределенных местоимений: помимо того что они используются именно в воспроизведенной речи (или речи, которая имитирует воспроизведение [Ницолова 2008: 202]), необычной является их способность замещать название определенного объекта. Эта референциальная специфика данной местоименной серии определяется как «непрямая референция» [Осенова 2002], как «вторичная неопределенность» [Харвег 1978; Ницолова 1986], т.е. неопределенность, получаемая лишь на этапе воспроизведенной речи. 
 В русской лингвистике местоимения, которые употребляются в воспроизведенной речи, называются местоимениями «деконкретизации», что отражает факт референциальной замены, устранения конкретно-референтного статуса именной или адвербиальной группы [Падучева 2016]. Местоимения деконкретизации в русском языке образуются от указательных местоимений и наречий (только «дальности») с помощью частицы -то: такой-то, тот-то, там-то, туда-то, тогда-то и др. Часть этих образований, особенно адвербиальные, в случае когда они употребляются одиночно, является семантически непрозрачными из-за многозначности не только указательного местоимения, но и самого форманта –то. На этом фоне болгарская серия с ЕДИ- отличается семантической специфицированностью, а сам формант ЕДИ- претендует на статус однозначного грамматического показателя вторичной неопределенности.
В предлагаемом исследовании представлен сопоставительный корпусный анализ болгарских и русских местоимений вторичной неопределенности. На основе сплошной выборки из параллельных русско-болгарских текстов, расположенных на платформе НКРЯ (https://ruscorpora.ru/new/search-para.html?lang=bul) и Великотырновского университета (http://rbcorpus.com/search_form.php?search=2), описываются двуязычные параллели указанных форм, последовательно для их субстантивных, адъективных и адвербиальных употреблений. Для каждого из употреблений исследуются возможности редуцирования информации исходного высказывания, особенности порядка слов (напр. позиция местоимения по отношению к субстантивной вершине), семантическая специфика замещаемых именных групп, а также контексты, допускающие использование разных типов местоименных обозначений (ср. в примере (1) выбор кой и какъв на фоне единого местоимения такой в русском). Рассмотрены также типы текстов, в которых появляются данные местоимения. Действительно, основной сферой бытования местоимений деконкретизации и в болгарском, и в русском языках является воспроизведенная речь. При этом, в соответствии с классификацией Р. Харвега [1978], воспроизведенная речь может быть прямой и косвенной, и в каждом из этих вариантов воспроизведенная речь может быть представлена местоимениями вторичной неопределенности. Ср. прямую (2) и косвенную (3) речь в примерах из параллельных корпусов:(2) Пришли к человеку домой, позвонили, спросили: "Вы такой-то?“ (А. Литвиненко). — Отишли в дома на човека, позвънили, попитали: „Вие еди-кой си ли сте?“ (пер. З. Петрова). (3) …туристът ще ви каже, че тук се намират еди-кои си музеи и еди-какви си паметници, че в тоя ресторант готвят изключително вкусно, а в онова вариете има крайно интересна програма (Б. Райнов). — … иной турист будет вам рассказывать без конца: здесь, мол, имеются такие-то музеи и такие-то памятники, в этом ресторане подают исключительно вкусные блюда, в таком-то варьете изумительная программа (пер. А. Собкович). 
Известно, что маркерами воспроизведенной речи являются предикаты речемыслительных действий и существительные, несущие значение поступления информации (казвам, обяснявам, новина, информация и под.). Такие же средства отсылки к цитируемому тексту используются и при редуцируемой воспроизведенной речи. Сами по себе они не являются показателями редуцирования, поэтому основная роль в выражении этого значения ложится на местоименные ряды. 
Местоимения с еди- изредка используются и вне воспроизведенной речи. Так, в примере (4), где субъект действия является эмпатическим персонажем (находится в фокусе эмпатии повествователя), отсутствует контекст передачи информации. Использование еди-формы как обычного неопределенного местоимения отражено и в русской параллели какой-то:(4) Какого-то июля (конкретные числа Рулет в последнее время догонял смутно) выполз он из своей съемной хаты в Саввинском переулке совсем мертвый (Б. Акунин). — На еди-кой си юли (Рулото напоследък малко замаяно се ориентираше в конкретните дати) беше изпълзял от „Савински переулок“, където живееше под наем… (пер. С. Бранц). Корпусный материал показывает также значимость редупликации местоимений деконкретизации в русском языке на фоне ее отсутствия в болгарском, что подтверждает спецификацию болгарского форманта ЕДИ- как грамматического показателя вторичной неопределенности. 
1. Ницолова Р. Българските местоимения. София, 1986. 
2. Осенова П. Семантика и прагматика на българските неопределителни местоимения. София, 2002. 
3. Падучева Е.В. Местоимения деконкретизации (такой-то и др.) // Материалы для проекта корпусного описания русской грамматики (http://rusgram.ru). На правах рукописи. М., 2016. 
4. Харвег Р. Редуцированная речь // Новое в зарубежной лингвистике. VIII. М., 1978. С. 388—401.

Аффиксация как способ морфологического словообразования экономической терминологии (на материале болгарского, русского и сербского языков)

аффиксация; словообразование; термин; экономика; болгарский, русский и сербский языки

Аффиксация является одним из традиционных способов морфологического словообразования в славянских языках. В терминологии аффиксация также широко применяется при создании языковой формы терминов. Как отмечает М. Попова, в болгарской терминологии встречаются заимствованные и интернациональные компоненты, которые не имеют места в общеупотребительном словообразовании [Попова 2012: 375]. К подобным суффиксам относятся -ант, -ат, -ент, -ет, -ид, -ит, -ус, которые первоначально с трудом осознаются в качестве суффиксов, однако впоследствии, обрастая словообразовательными гнездами в принимающем языке, успешно входят в его словообразовательную систему. Напр.: 
— болг. акцептант, рус. акцептант, серб. акцептант, нем. der Akzeptant, англ. acceptor от лат. acceptans, род. п. acceptantis; 
—болг. дивидент, рус. дивиденд, серб. дивиденда, нем. die Dividende от лат. dīvidendus;
— болг. резидент, рус. резидент, серб. резидент, фр. resident, нем. der Resident от лат. residens; 
— болг. синдикат, рус. синдикат, серб. синдикат, нем. das Syndikat, англ. syndicate, фр. syndicat, лат. sindicatus, род. п. sindicus от ст.-гр. σύνδικος; 
— болг. трасат, рус. трассат, серб. трасат от итал. trassare.
В терминологии встречаются и такие заимствованные и интернациональные компоненты, которые не относятся к словообразовательным гнездам, но осознаются как морфологически членимые, ввиду чего их суффикс функционально причисляется к словообразовательной системе соответствующего языка (-ант, -ет, -ид, -ит, -ус), ср. болг. варант — рус. варрант — серб. варант [Попова 2012: 375]. В экономической терминологии весьма большую активность проявляют препозитивные морфемы (префиксы и префиксоиды) как славянского, так и греко-латинского и иного иноязычного происхождения. Напр: 
болг. кооперация, рус. кооператив, нем. das Kooperativ, англ. cooperative, фр. coopérative от лат. cooperation; ср. серб. кооперациjа от англ. cooperation; серб. кооператива от англ. cooperative.
Греческие и латинские терминоэлементы подразделяются на универсальные (междисциплинарные, функционирующие в семантически стабильном виде в терминосистемах отдельных наук) и неуниверсальные (относящиеся к терминосистемам конкретных наук). В экономике к таким терминоэлементам универсального характера относятся: болг. мулти- (рус. мульти-, серб. мулти-), болг. дез- (рус. дез-, серб. дез-), болг. ре- (рус. ре-, серб. ре-), болг. де- (рус. де-, серб. де-), болг. екс- (рус. экс-, серб. екс-), болг. анти- (рус. анти-, серб. анти-), болг. хипер- (рус. гипер-, серб. хипер-); болг. макро- (рус. макро-, серб. макро-); болг. микро- (рус. микро-, серб. микро-), серб. топ- и др. Ср.: 
болг. антидъмпинг — рус. антидемпинг — серб. антидампинг;
болг. девалвация — рус. девальвация — серб. девалвациjа; 
болг. дезинвестиране — рус. дезинвестирование — серб. дезинвестирање; 
болг. експанзия — рус. экспансия — серб. експанзjа; 
болг. макроикономика — рус. макроэкономика — серб. макроекономиjа; 
 болг. реимпорт — рус. реимпорт — серб. реимпорт; 
болг. хиперинфлация — рус. гиперинфляция — серб. хиперинфлациjа.
Ярко выраженная тенденция к интернационализации экономической терминологии проявляется в возрастании частотности использования интернациональных терминоэлементов, участвующих в терминологической номинации терминов. Основными моделями образования терминов в виде существительных являются следующие: 
1. Суффиксальный способ словообразования.
а) глагольная основа + суффикс (болг. обслужва-не — рус. обслужива-ние, ср. серб. сервис; болг. девалва-ция — рус. девальва-ция — серб. девалва-циjа и др.); 
б) именная основа + суффикс (болг. финанс-ист — рус. финанс-ист – серб. финанс-ијер; болг. клиентел-изъм — рус. клиентел-изм — серб. клиjентил-изам); 
в) адъективная основа + суффикс (болг. кадров > кадров-ик, рус. кадровый > кадров-ик; болг. гъст > гъст-ота, рус. густой (густ кр. ф.)> густ-ота).
2. Префиксальный (в том числе и префиксально-суффиксальный) способ словообразования. Данный способ является весьма продуктивным в болгарской, русской и сербской терминологии. Используются преимущественно интернациональные префиксы. 
болг. де-стабилиза-ция — рус. де-стабилиза-ция — серб. де-стабилиза-циjа. 
Словообразовательная основа некоторых терминов представлена самостоятельным словом, являющимся производным (болг. свръх-продажба, ср. глагол продавам – рус. сверх-продажа, ср. глагол продавать; рус. сверх-бронирова-ние, ср. глагол бронировать; рус. пере-бронирова-ние, ср. глагол бронировать и др.). 
Как правило, благодаря префиксам создаются такие термины, семантика которых семантика находится в определенном отношении (по признакам повторяемости, противоположности, степени и т.п.) со значением термина, являющегося словообразовательной основой (болг. антипазар — рус. антирынок, ср. серб. антитржишне планове; бълг. антидъмпинг — рус. антидемпинг – серб. антидампинг). 
 Встречается и третий вид терминов, основа которых не коррелирует со самостоятельным словом в лексике соответствующего языка или же, если и коррелирует, то ей предшествует другой словообразовательный «шаг» [Попова 2012: 378]: болг. интерполация — рус. интерполяция — серб. интерполациjа от англ. interpolation; болг. дизажио — рус. дизажио от ит. disaggio. 
Рассматривая префиксальный способ терминообразования, следует учитывать также, является ли основа, к которой добавляется префикс, самостоятельным словом или нет.
 3. Бессуффиксальный способ словообразования. Данный способ проявляется в том, что форма термина сводится только к словообразовательной основе (корню) исходного слова, являющегося, как правило, глаголом. Таким образом, этот способ является весьма продуктивным при образовании отглагольных терминов в виде существительных (болг. недостиг, ср. глагол не достигам). 
Попова М. Теория на терминологията. Велико Търново: ИК «Знак’94», 2012.

Славяне в контексте мировой культуры: Пословицы в театре и кино славянских стран

Пословичный код в кинотексте и театральной пьесе (взгляд паремиолога)

Кинотекст; поликодовый текст; рецепция пословиц; сцена/текст; ЭССАВП.

В третье издание своего словаря констант русской культуры Ю. С. Степанов включил статью-эссе «Весь мир — театр», в которой обосновал, что театр — это ретроспекция реальности [Степанов 2004: 948-974]. В этом эссе Ю. С. Степанов кратко упоминает и кино как новейшее театральное искусство. Здесь мы рассмотрим использование в кинотексте и в сцена/тексте пословиц, которые, как известно, являются семиотическими знаками ситуаций [Русская языковая картина мира в пословицах 2022: 3]. 
 Цель доклада заключается в определении и характеристике объекта для изучения роли пословицы в кинотексте и сцена/тексте на фоне имеющейся научной литературы и паремиографического опыта, накопленного при создании различных справочников и словарей пословиц, в том числе нашего Электронного словаря современных активных восточнославянских пословиц (ЭССАВП) [Русская языковая картина мира в пословицах 2022: 3-55]. Методы дескриптивного и контекстуального анализа в сочетании с паремиографическими методами направлены здесь на то, чтобы отразить степень изученности данного вопроса и наметить перспективы в этой области.
 Ряд исследователей отмечает поликодовую структуру кинотекста, состоящую из различных семиотических знаков (Е. Е. Анисимова, М. А. Ефремова, В. А. Кухаренко, Г. Г. Слышкин и др.). В духе этого вектора мы трактуем пословицу как единицу особого, пословичного кода, который вписан в поликодовую палитру кинотекста и сцена/текста. Пословичный код нередко выносится в заголовок театрального произведения или кинофильма, как, например, в пьесах А. Н. Островского. Немало примеров использования пословиц в пьесах или в кинофильмах являются, по сути, концептуальными слоганами авторской идеи, актуализируются в речи реципиентов и перешагивают границы национальной культуры благодаря художественному переводу или кинодубляжу на иностранные языки. 
 В качестве объекта исследования здесь выбраны собственно пословицы, которые могут быть как фольклорного происхождения (Ни в сказке сказать, ни пером описать), так и крылатыми фразами со стершимся авторством (как изречение Что посеешь, то и пожнешь — Tibi seris tibi metes, приписываемое Цицерону и актуализированное в библейском тексте) или афоризмами с осознаваемым носителями языка авторством (как А воз и ныне там из басни И. А. Крылова). Последние могут представлять собой прецедентные фразы, ставшие пословицами (например, из книги и экранизации «Двенадцати стульев» Ильфа и Петрова: Лед тронулся, Заседание продолжается и др.). Одной из универсальных черт пословицы, отличающей ее от фразеологизма, является ее синтаксическая структура в виде замкнутого предложения: полного (Лежачего не бьют) или неполного (Редко, да метко). Другая пословичная универсалия и свойство ее семантики – ее семиотическая природа, свойство представлять собой знак ситуации, который, по сути, становится ценностным стереотипом как для носителей языка, так и при восприятии пословицы иностранцами. 
Рецепция пословиц при переводе с одного языка на другой в некоторых случаях способствует обогащению принимающего языка новой паремией, и зафиксировать этот момент — важная задача для паремиолога и историка языка. Постоянно при этом происходит миграция пословиц из языка в язык, что приводит, порой, к интернационализации паремий. Интернациональные паремии могут отличаться семантическими оттенками в разных языках и культурах или даже интерпретироваться отдельными авторами совершенно в полярных оценочных ключах. В докладе будет рассмотрена семантическая мутация интернациональной пословицы Один за всех и все за одного, которая восходит к роману А. Дюма «Три мушкетера» (1844), но принадлежит к паремиологическому минимуму русского языка (по данным наших социолингвистических паремиологических экспериментов в Белоруссии, Болгарии, Польше, России, Сербии, Словакии и Чехии, она известна 100 % респондентов-носителей этих языков). Эта пословица, актуализированная многочисленными киноэкранизациями романа, была шокирующе негативно переосмыслена итальянскими драматургами Антонио Лателла и Федерико Беллини в их переработке романа для театра. Итальянская театральная версия романа была переведена на немецкий язык и поставлена Театром в Базеле и Резиденцтеатром Мюнхена, предложившими в театральном сезоне 2019/2020 года свою нетрадиционную интерпретацию этой итальянской версии сюжета о четырех мушкетерах. Зрители в течение спектакля наблюдали разрушение ценностного стереотипа пословицы Один за всех и все за одного, которая стала в этой постановке анти-слоганом. 
В докладе дается характеристика актуальности восточнославянских пословиц, связанных с кинотекстом или сцена/текстом (на материале нашего словаря ЭССАВП). Для ЭССАВП авторы-составители (Н. Е. Боева, О. В. Гусева, М. Ю. Котова, В. В. Мущинская, О. В. Раина, О. С. Сергиенко) отобрали только те русские пословицы, которые в ходе социолингвистического паремиологического эксперимента 2022 года были отмечены минимум пятнадцатью процентами респондентов. В ЭССАВП вошло 537 русских пословиц, многие из которых связаны по происхождению с кинотекстом или актуализированы в названиях пьес (например, тринадцать пословиц-названий пьес А. Н. Островского: «В чужом пиру похмелье», «Не было ни гроша, да вдруг алтын», «Старый друг лучше новых двух» и др.). В заключении намечены направления изучения проблемы.
1. Русская языковая картина мира в пословицах (на фоне других языков): коллективная монография / под ред. М. Ю. Котовой — СПб.: Издательско-полиграфическая ассоциация высших учебных заведений, 2022. — 164 с. 
2. Степанов Ю. С. Весь мир — театр // Константы: Словарь русской культуры: Изд. 3-е, испр. и доп. — М.: Академический Проект, 2004. С. 948–974.

Пословицы в чешском и чехословацком кино и их восприятие в англоязычной культуре

В докладе использованы чешские и словацкие пословицы, прозвучавшие в таких знаковых чехословацких кинофильмах, как «Магазин на площади», снятый Я. Кадаром и Э. Клосом в 1965 году (чеш. Obchod na korze), «Поезда под пристальным наблюдением» режиссера И. Менцеля, 1966 (чеш. Ostře sledované vlaky) и его же «Деревенька моя центральная», 1985 (чеш. Vesničko má středisková), а также в фильмах чешского производства, снятых уже после «бархатной» революции и разделения Чехословакии — «Коля» режиссера Я. Сверака, 1996 (чеш. Kolja), фильмах режиссера Я. Гржебейка, снятых по сценариям П. Ярховского: «Уютные норки», 1999 (чеш. Pelíšky), «Мы должны помогать друг другу», 2000 (чеш. Musíme si pomáhat), «Пупендо», 2003 (чеш. Pupendo). Все кинофильмы, выбранные для анализа, по данным разных источников входят в число самых известных и самых популярных чешских и чехословацких фильмов [https://www.kinobox.cz/zebricky/nejlepsi/filmy]. Эти кинокартины также хорошо известны за рубежом — три фильма получили премию «Оскар» за «Лучший фильм на иностранном языке» («Магазин на площади» — 1966, «Поезда под пристальным наблюдением» — 1968, «Коля» — 1997), фильм «Деревенька моя центральная» был номинирован на «Оскар» в 1986 году, «Мы должны помогать друг другу» в 2000 году [https://www.oscars.org/oscars]. Особого внимания, безусловно, заслуживают три картины, получившие «Оскара». Две из них — «Магазин на площади» и «Поезда под пристальным наблюдением» — относятся к эпохе расцвета чехословацкого кинематографа, известной как «Новая волна» (Nová vlna, New wave, 1962-1968 гг.). Кинофильм «Магазин на площади», снятый словацким режиссёром Яном Кадаром и чешским режиссером Элмаром Клосом на основе словацкого сценария Ладислава Гросмана на пражской студии «Баррандов», занимает особое место в истории чехословацкого кино. Действие разворачивается в небольшом словацком городке в годы Второй мировой войны, где на фоне новых страшных реалий (ариизации еврейской собственности, строительства деревянной «Вавилонской башни» на центральной площади как символа нового порядка, прибытия на станцию пустых вагонов для перемещения евреев) люди продолжают вести тихую и размеренную жизнь — горожане прогуливаются по улицам, мужчины встречаются в пивной, дети играют, женщины ходят за покупками. Но в воздухе висит напряжение и тревога. Этот черно-белый фильм пронизан символикой и аллегориями, каждый кадр, каждая реплика героев несут идейную нагрузку и определенный подтекст. Свою роль в создании образов персонажей также играют известные словацкие пословицы, встречающиеся в их репликах: Jeden čihi a druhý hota; Keď sa vlk nasýti a ovca zostane celá; Komu sa neleni, tomu sa zelení; Krv sa nezaprie; Kto nepije, neprepije; Kto včas ráno vstáva, boh ho požehnáva; Nič nie je nového pod slnkom и др. «Поезда под пристальным наблюдением» — художественный фильм чешского режиссёра Иржи Менцеля, снятый по одноимённому роману Богумила Грабала в 1966 г. Как и в «Магазине на площади», действие происходит в годы Второй мировой войны, но уже на территории Чехии. Основное место действия — маленькая и неприметная железнодорожная станция, где проходит стажировку главный герой картины Милош. Хотя фильм и полон драматизма и заканчивается трагически, но его сцены пропитаны настоящим чешским юмором, что было отличительной особенностью фильмов «новой волны». Глубоко комична и сцена дисциплинарного разбирательства на станции, где из уст председателя совета звучит пословица Jaký pán, takový krám. Третий кинофильм, завоевавший «Оскара» для Чехии, относится уже к новой постсоветской эпохе чешского кино, он был снят в 1996 г. режиссёром Яном Свераком по сценарию его отца Зденека Сверака, который сыграл и главную мужскую роль. Благодаря участию Франции и Великобритании в производстве и прокате фильма, «Коля» стал, пожалуй, самым успешным чешским фильмом, он демонстрировался в сорока странах мира, где его посмотрело более трех миллионов человек. Помимо «Оскара», «Коля» завоевал «Золотой глобус» как лучший фильм на иностранном языке и получил ряд престижных наград на фестивалях в Токио, Мадриде, Венеции и др. Сюжет, где пятилетний русский мальчик Коля случайно остается на попечении закоренелого холостяка и талантливого виолончелиста Франтишека Лоуки, не знающего ни слова по-русски, создает благодатную почву для обыгрывания чешских фразеологизмов и пословиц. Чего только стоят «чешские курицы, которые несут русские яйца, сами о том не догадываясь»! Звучат в фильме и пословицы: Když to zavařil, tak ať si to vyžere (Лоука); Voni melou pomalu, ale jistě, pane Louko, jako boží mlejny (гробовщик Брож) и др.
 При подготовке доклада привлекался ряд исследований, посвященных восприятию чехословацкого и чешского кинематографа в англоязычных странах [Семенова 2010; Vojvoda 2022 и др.], кроме того, на выбор темы исследования повлияли работы, затрагивающие тему национальной идентификации в кинематографе [Hampl 2018 и др.]. Нам не удалось обнаружить научную литературу, посвященную анализу употребления чешских и словацких пословиц в кинотексте и их передаче на английский язык. В настоящем докладе были использованы переводы данных пословиц как на основе англоязычного дубляжа, так и английских субтитров, которыми были снабжены некоторые фильмы. Перевод оценивался с точки зрения способа передачи (эквивалент, аналог, калька, описательный перевод) и функциональной адекватности. 
1. Семенова М.А. Судьба чешского кино в Великобритании // Славяне в неславянских странах. Вып. 1. — СПб.: Факультет филологии и искусств СПбГУ, 2010. С. 67–78. 2. Hampl L. Jak je český národ charakterizován v kinematografii (Glosa s využitým etnonymickým názvoslovím) // Bohemistyka. 18(1). 2018. 30–45. 3. Vojvoda R. (2022). Selling ‘Czechness’ abroad: images of Jan and Zdeněk Svěrák in promotion and reception of Kolya // Studies in Eastern European Cinema. 13:2. 2022. 196–210.

Пословицы являются спутниками нашей повседневной жизни. С помощью пословиц мы познаем мир ценностей, а потом часто используем их, чтобы прокомментировать ситуацию. Их роль действительно важна, они предостерегают от определенного поведения, иногда они облегчают принятие решений и в некотором роде определяют нас. Киноискусство развилось настолько, что почти каждый может найти что-то интересное для себя. Оно позволяет оторваться от серых будней. Ведь любоваться красотой окружающего мира можно в фильмах о природе или документальных фильмах. Для развлечения возможно следить за запутанными судьбами героев драм и даже плакать над их трагедиями. Для совсем другого настроения стоит сходить на комедию, во время которой время от времени будут слышны взрывы смеха. Кроме популярных фильмов, есть более масштабные постановки, предъявляющие к зрителю более высокие требования. Тогда вам придется смотреть на экран с большей концентрацией и обращать внимание на каждую деталь, ведь она впоследствии может оказаться очень важной для понимания режиссерского замысла. Кино, как и другие области искусства, изображает мир, поэтому оно является носителем информации о прошлом, настоящем или будущем, людях данной эпохи, одежде, обычаях и т. д. У него есть познавательная функция: оно развивает и воспитывает человека, формирует его внутренний мир. 
Данное исследование посвящено одной из актуальных проблем паремиологии. Его целью является анализ специфики функционирования паремий с учетом особенностей построения кинотекста. 
Материалом послужили пословицы, извлеченные из польского фильма «Карьера Никося Дызмы» (“Kariera Nikosia Dyzmy”) и телесериала «Мужики» (“Chłopi”). 
Фильм «Карьера Никося Дызмы» 2002 г. режиссера Яцека Бромского представляет собой едкую современную сатиру, основанную на романе 1932 года «Карьера Никодима Дызмы» Тадеуша Доленги-Мостовича. В нем рассказывается история Никодима Дызмы из сельской местности, чья вульгарность, ошибочно принятая польской элитой в столице за проницательность, способствует его продвижению по социальной и политической лестнице. Телесериал «Мужики» 1972 г. режиссера Яна Рыбковского представляет собой экранизацию одноименного романа Владислава Реймонта, удостоенного Нобелевской премии, о жизни крестьян. 
 В данной работе анализируется массив пословиц, извлечённый из кинотекста, с целью выяснения общей картины использования паремиологии путем наблюдений над функционированием паремиологических единиц с точки зрения их стилистических характеристик и употреблением структурно и семантически преобразованных паремий. Delegacja nie zając, nie ucieknie /букв. Делегация – не заяц, не убежит/. Это трансформация пословицы Robota nie zając, nie ucieknie. Ср. русск. Работы не волк: в лес не убежит. Говорят лентяи, оправдывая свою бездеятельность [Котова 2000: 125]. Министр Яшуньски так выражает свое отношение к работе — разговор с приятелем важнее, чем деловая встреча Mała szkoda, krótki żal /букв. Маленькая потеря, короткое сожаление/. Говорят, когда нужно показать, что горевать о случившемся не стоит, нет и смысла плакать о том, что уже не изменить. Ср. русск. Слезами горю не поможешь. Мельник так выражает свое отношение к потере. Pokorne cielę dwie matki ssie /букв. Покорный телёнок двух маток сосёт/. Означает, что мы получаем больше через скромность и смирение. Ср. русск. Ласковый телёнок двух маток сосёт. О поведении кого-либо, кто умеет извлекать для себя выгоду из разных, часто враждующих источников [Котова 2000: 156]. Шимон это говорит о поведении женщины. Syty głodnemu nigdy nie wierzy /букв. Сытый голодному никогда не верит/. Это трансформация польской пословицы Syty głodnego nie rozumie. Ср. русск. Сытый голодного не разумеет. Об эгоизме и черствости богатого человека, который не в состоянии понять страдания бедного [Котова 2000: 156]. Крестьяне так выражают свое доверие хозяину. Для описания действующих лиц, подробного раскрытия сущности героев как типов определенных социальных групп используются речевые особенности, не только специфическая лексика, но и пословицы. Они, являясь стилистическим средством, делают речь красочной и убедительной. Это отражает житейский опыт, социальный, духовный и культурный уровень человека [Ефремова 2004]. 
 Пословицы в кинотексте используются в определенных стилистических целях как без изменения, так и в трансформированном виде (с иным значением, с обновленной структурой или с новыми экспрессивно-стилистическими качествами) как ироническое изображение новых жизненных «принципов» в новых социально-исторических условиях. Появление пословичных трансформаций — это не только отрицание сложившихся в обществе и языке стереотипов, но и отражение новых реалий [Бутенко 2021]. 
При исследовании употребления пословиц в кинотексте следует отметить их присутствие в фильмах и телесериалах независимо от временной привязки. Это показывает, что пословицы как категория фиксированных знаков сохраняются в сознании носителей польского языка. Это также указывает на паремии как утверждение универсального характера, относительно которого персонаж, а также зритель могут занять индивидуальную позицию.
 1. Бутенко Е. В. Паремиологические трансформации в кинопереводе (на материале русского и английского языков) // Вестник ТГПУ. 2021. №3 (215). URL: https://cyberleninka.ru/article/n/paremiologicheskie-transformatsii-v-kinoperevode-na-materiale-russ... (дата обращения: 19.12.2022). 
2. Ефремова М. А. Концепт кинотекста: структура и лингвокультурная специфика (на материале кинотекстов советской культуры): автореф. дис. канд. филол. наук: 10.02.19 / Волгоград, 2004. — 17 с. 
3. Котова М. Ю. Русско-славянский словарь пословиц: с английскими соответствиями. — СПб.: Изд-во С.-Петерб. Ун-та, 2000. — 360 с.

Пословица "Wolnoć, Tomku, w swoim domku" в польской литературе и кино

Польская пословица Wolnoć, Tomku, w swoim domku (букв. «Вольнó тебе, Томек, в своем домике») используется в качестве девиза тем, кто уверен, что в своем доме он может делать все, что пожелает, не считаясь с мнением окружающих. Пословицу актуализировал крупнейший польский комедиограф XIX в. Александр Фредро (1793–1876) в своей знаменитой басне «Павел и Гавел» (Paweł i Gaweł). Басня рассказывает историю двух соседей, которые жили в одном доме: Павел на верхнем этаже, а Гавел этажом ниже. Павел был спокойным человеком, а импульсивный Гавел устраивал в своей квартире охотничьи сцены, стрелял, трубил и кричал, чем выводил Павла из равновесия. На просьбу Павла прекратить Гавел ответил пословицей Wolnoć, Tomku, w swoim domku. На следующий день Гавел проснулся от воды, лившейся ему на голову с потолка. Оказалось, что Павел в своей комнате устроил озеро, а сам с удочкой сидит на комоде. В ответ на свое возмущение Гавел услышал от Павла все ту же пословицу. 
Актуализацией басни Фредро и, вместе с тем, пословицы Wolnoć, Tomku, w swoim domku стал польский черно-белый фильм 1938 г. «Павел и Гавел» (Paweł i Gaweł, режиссер Мечислав Кравич, авторы сценария Людвик Старский и Ян Фетке). В этой комедии сыграли звезды довоенного польского кино Эугениуш Бодо и Адольф Дымша, что, наряду с тщательно продуманной интригой и ставшими шлягерами песнями, обеспечило фильму огромную популярность. Герои фильма Павел Гавлицкий (Эугениуш Бодо) и Гавел Павлицкий (Адольф Дымша) — соседи, которые устраивают друг другу мелкие каверзы, оправдываясь тем, что в своем доме можно творить все, что заблагорассудится. Пословица Wolnoć, Tomku, w swoim domku в фильме звучит несколько раз. Один раз пословица обыгрывается героями, оказавшимися в одном купе поезда, и Гавел произносит фразу Wolnoć, Michale, w swoim przedziale (букв. «Вольнó тебе, Михал, в своем купе»), калькирующую структуру оригинальной пословицы с сохранением внутренней рифмы. Басня Фредро стала лишь исходным пунктом для сценария фильма, в ходе действия герои приходят к взаимопониманию и попутно успешно решают матримониальные проблемы. Черно-белое польское довоенное кино сохраняет свою популярность в современной Польше, как и творчество Э. Бодо и А. Дымши, и новые поколения зрителей знакомятся с фильмом «Павел и Гавел» в восстановленной и оцифрованной версии. 
 Уже после второй мировой войны пословица Wolnoć, Tomku, w swoim domku зазвучала припевом в одноименной песне, которую впервые исполнил звезда польской эстрады Мечислав Фогг. Песню до сих пор можно услышать в исполнении современных эстрадных коллективов. В пародийной форме песня рассказывает о соседях, которые не умеют жить дружно, не докучая друг другу. Эта вечная проблема, актуальная как во времена А. Фредро, так и в наши дни, обеспечивает долгую жизнь рассматриваемой паремии в искусстве и литературе. Басня А. Фредро «Павел и Гавел» вошла в золотой фонд польской детской литературы, включив тем самым пословицу Wolnoć, Tomku, w swoim domku в активный паремиологический запас современного носителя польского языка.
Если мы обратимся к словарям польского языка, то обнаружим, что пословица Wolnoć, Tomku, w swoim domku фиксируется в них только со второй половины XIX в. Крупнейший польский этнограф и фольклорист Оскар Кольберг включил пословицу в свой знаменитый труд «Народ. Его обычаи, образ жизни, речь, предания, пословицы, обряды, суеверия, игры, песни, музыка и танцы», в том, посвященный фольклору Краковского воеводства [Kolberg 1875: 283]. Пословица зафиксирована в словаре польского паремиолога и фольклориста Самуэля Адальберга [Adalberg 1894: 561]. Но, несмотря на довольно позднее проникновение в словари, на более старое происхождение пословицы указывает выступающая в ней архаическая грамматическая форма wolnoć. Она является сокращенной формой выражения wolno ci (букв. «вольнó тебе»). В старопольском языке вместо формы дательного падежа ci местоимения ty использовалось сокращение -ć, которое добавлялось к предшествующему слову. Архаизм wolnoć не всегда понятен носителям современного польского языка, поэтому появляется «модификация» пословицы, звучащая как Wolność Tomku, w swoim domku, в значении Wolność (masz), Tomku, w swoim domku (букв. «Свобода (есть у тебя), Томек, в своем домике»). 
Паремия Wolnoć, Tomku, w swoim domku является также пословицей с национальным компонентом – в ней звучит антропоним Томек – ласкательная форма имени Томаш. Это имя важно для фразеономастической картины польского мира. В словаре польских пословиц Самуэля Адальберга [Adalberg 1894, 561] в словарной статье Tomasz приведено семь пословиц с вариантами, кроме того, в словаре есть отдельная статья для агионима св. Томаш. Но в паремии Wolnoć, Tomku, w swoim domku, как нам представляется, имя не несет значительной смысловой нагрузки, оно использовано лишь для внутренней рифмы Tomku – domku. Подтверждением тому может служить использованное в фильме «Павел и Гавел» псевдопословичное соответствие, образованное по той же структурной модели: Wolnoć Michale w swoim przedziale. 
Пословица Wolnoć, Tomku, w swoim domku сохраняет свою актуальность в современном польском языке. В XX в. она входила в крупнейшие словари польского языка: в 11-томный словарь под ред. Витольда Дорошевского, фразеологический словарь Станислава Скорупки, словарь Ю. Кшижановского. В Национальном корпусе польского языка отмечено 28 вхождений пословицы [NKJP]. Таким образом, пословица сохраняет свою актуальность в современном польском языке и является важным элементом польской паремиологической картины мира.
 
1. Adalberg S. Księga przysłów, przypowieści i wyrażeń przysłowiowych polskich. Warszawa: Druk E. Skiwskiego, 1894. 836 s. 
2. Kolberg O. Lud. Jego zwyczaje, sposób życia, mowa, podania, przysłowia, obrzędy, gusła, zabawy, pieśni, muzyka i tańce. Ser. VIII, cz. 4. Krakowskie. Kraków, 1875. 368 s. 
3. NKJP – Narodowy Korpus Języka Polskiego http://nkjp.pl

Учебный лингвокультурологический словарь наиболее актуальных паремий русского языка. Проблемы отбора материала

учебный словарь; паремия; аксиологический вектор; лакуна; номинативная плотность; лингвокультурология; язык кино.

В докладе затрагивается проблема создания учебного лингвокультурологического словаря актуальных, живых для носителя русского языка паремий. Автор останавливается на современном определении терминов, которые используются в работе, – учебный словарь, паремия, пословица, аксиологический вектор, лакуна, номинативная плотность. Важнейшими остаются вопросы отбора языкового и иллюстративного материала. И в качестве одного из критериев актуальности паремиологической единицы явилось ее употребление в текстах кино, радио, телевидения. Эпитет лингвокультурологический появился у словаря приблизительно в середине прошлого столетия. Большинство исследователей сходится во мнении, что это словарь, в котором представлены когнитивные знания и представления носителей национального языка и культуры в определенной лексикографической форме. Цель лингвокультурологического словаря состоит в том, чтобы описать не то, что следует знать, а то, что реально знает любой социализированный представитель национально–культурного сообщества [Шахматова 2011:138].
Существует мнение, что основные принципы организации и описания материала в словарях такого типа на настоящий момент в основном сложились, это — преодоление противопоставления лингвистического и энциклопедического способов лексикографирования, принцип эффективности и полноты описания, принцип объективности анализа [Зиновьева 2016: 36 ]. 
При подготовке доклада использовались научные исследования по лингвокультурологии, паремиологии, общей и учебной паремиографии, опубликованные рядом авторов: С. С. Аверинцевым, Е. И. Зиновьевой, М. Л. Ковшовой, М. Ю. Котовой, В. М. Мокиенко, М. А. Шахматовой и др. Написание словаря ставит перед автором целый ряд задач, а именно: определить объём материала для словаря, определить порядок его расположения (алфавитный или тематический), определить характер лингвокультурологического описания, контексты, способы отражения вариантности/синонимии, соотношение прямого и переносного значения, формы включения и объем и др. Но самая трудная задача для составителя — это отбор материала для словаря. При отборе пословичного материла, для различного рода словарей, авторы учитывали следующие параметры: частотность паремий за определенный период времени; результаты опроса носителей языка (знаю — не знаю/ понимаю — не понимаю/использую — не использую); обосновывали активный и пассивный запас носителей языка. 
Мы в своих работах пытались выделить наиболее объективные критерии отбора паремиологического материала для учебных словарей, например, применение метода определения аксиологического вектора паремии. Метод определения аксиологического вектора паремии подразумевает, что ценностные ориентации представляют собой систему бинарных оппозиций ценностных предпочтений (жизнь — смерть, здоровье — болезнь, красота — уродство). Описание изменений аксиологического вектора – исследования изменений системы ценностей и её отражения в языковой картине мира славянских народов. Представление о ценностных предпочтениях складываются на основе анализа значения паремий с высокой номинативной плотностью и установок культуры, вербализованных в паремиях. 
В словарь в обязательном порядке будут включены паремии с изменяющимся вектором, поскольку они могут вызвать трудности при общении. 
Характерной особенностью паремий русского языка является изменяющийся аксиологический вектор: от положительного к отрицательному или нейтральному. Одна и та же паремийная единица может приобретать в разные времена развития общества как положительный, так и отрицательный аксиологический вектор. Кроме того, аксиологический вектор паремий может быть устойчиво положительным и устойчиво отрицательным, тем самым вербализуя описание ценностных картин мира, сложившихся исторически. В статье подобным же образом обосновываются методы отбора паремиологических единиц с помощью описания лакун и с учетом номинативной плотности. 
Обосновывается метод отбора материала из языка кино, радио и телевидения. Показательна в этом смысле цитата из программной статьи В. М. Мокиенко: «Что же касается специализации, то, увы, многие работы по анализу использования пословиц в тексте недостаточно раскрывают их специфику по сравнению с фразеологией и даже с лексикой. Немало, как кажется, предстоит еще сделать для специализированного анализа функционирования пословиц в разных жанрах литературы, в поэзии, разных типах публицистики, радио- и телепередачах. Неплохо было бы создавать и специализированные словари, где на основательном конкретном материале такое функционирование демонстрировалось» [Мокиенко 2010: 12].
1. Зиновьева Е. И. Культурная значимость орнитонима в аспекте лексикографического представления // Научный диалог. – 2016. – № 2 (50). – С. 36–51. 
2. Мокиенко В. М. Современная фразеология (лингвистический аспект) // Мир русского слова. – 2010. - № 3. – С. 6-20. 
3. Шахматова М. А. Учебная лексикография: учебное пособие/ под редакцией М. А. Шахматовой. – СПб: Филологический факультет СПбГУ, 2011. 300 с.

Китайский кинопрокат; русская пословица; рецепция; советская кинокомедия; советская мелодрама.

Объектом доклада являются русские пословицы в избранных советских кинофильмах жанра комедии и мелодрамы, которые занимают первые строчки в рейтинговых списках России и Китая [Федоров 2023: 1170, 1188, 1191; Цинь, Карабулатова 2021: 210 и др.]. 
 Цель доклада — анализ концептуальной и стилистической роли пословицы в избранных кинотекстах, анализ передачи русских пословиц из кинофильмов на китайский язык и оценка восприятия китайскими зрителями пословичного кода как составной части поликодового кинотекста. Тема отличается актуальностью и новизной. 
При подготовке доклада привлекался ряд научных статей последних лет, посвященных китайско-российскому сотрудничеству в области кинематографии (А.С. Исаева; Л.А. Аль-Нсур и А.А. Макарова; Ф. Вана; Т. Жчао, П.И. Пятковской, Х. Лу и др.). На выбор объекта исследования оказали влияние информативно насыщенные междисциплинарные научные исследования о российских кинофильмах в китайском кинопрокате и о восприятии китайскими зрителями российского кино (А.С. Исаева; Ч. Се и Ц. Чжан, также см. [Золотарёва, Ли 2020; Цинь, Карабулатова 2021] и др.). Однако нам не удалось выявить научную литературу о передаче русских пословиц из кинофильмов в китайском дубляже. 
В докладе рассматриваются такие русские пословицы из советских кинофильмов, как: Лежачего не бьют; Любишь кататься, люби и саночки возить; Москва слезам не верит; трансформация пословицы Новая метла по-новому метет и др. 
Все перечисленные пословицы входят в паремиологический минимум Г.Л. Пермякова, являются активно употребительными в современном русском языке. По данным нашего последнего социолингвистического паремиологического эксперимента 2022 года, проведенного преподавателями СПбГУ, членами проекта «Электронный словарь современных активных восточнославянских пословиц» (ЭССАВП), все эти пословицы отмечены подавляющим большинством информантов-носителей русского языка: Лежачего не бьют (97 % информантов); Любишь кататься, люби и саночки возить (99 % информантов); Москва слезам не верит (99 % информантов); Новая метла по-новому метет (60 % информантов). Эти пословицы прозвучали в советских кинофильмах жанра комедии и жанра мелодрамы, созданных тремя выдающимися кинорежиссерами: Леонидом Гайдаем (1923-1993), Эльдаром Рязановым (1927-2015) и Владимиром Меньшовым (1939-2021). В списке самых кассовых режиссеров СССР Л. Гайдай занимает первое место, Э. Рязанов — второе место, В. Меньшов — 38-е место [Федоров 2023: 1200-1205]. На выбор советских кинофильмов для анализа оказала влияние информация о востребованности этих кинофильмов китайскими кинозрителями. Кинокомедия «Иван Васильевич меняет профессию» Л. Гайдая (1973) занимает первое место в рейтинге самых успешных в китайском кинопрокате советских и российских фильмов; «Служебный роман» Э. Рязанова (1977) — 14-е место в том же рейтинге; «Москва слезам не верит» В. Меньшова (1979) — 8-е место там же. [https://zhuanlan.zhihu.com/p/363767068]. 
Приведем здесь примеры двух способов передачи русских пословиц из названных советских кинофильмов в их китайском дубляже. 
Во-первых, перевод пословицей, например перевод паремиологической трансформации из фильма «Служебный роман» Каждая новая метла расставляет везде своих людей - 新官上任三把火 /букв. После того, как новый начальник вступит в должность, будет три раза пожар/. 
Во-вторых, буквальный пословный перевод, например: пословица Любишь кататься, люби и саночки возить переведена в китайском дубляже фильма «Служебный роман» буквально: 要想坐雪橇就得抬雪橇 /букв. Чтобы возить на санях, нужно их везти/.
В докладе будут даны комментарии по поводу целесообразности выбора того или иного способа перевода. 
В нашем материале отмечен случай дальнейшего использования в китайском языке буквального перевода русской пословицы, ставшей названием оскароносной мелодрамы В. Меньшова, — Москва слезам не верит. Пословицу произносит в одном из эпизодов фильма Людмила (героиня И. Муравьевой), и она оба раза переведена буквально: 莫斯科不相信眼泪. Спустя 35 лет, в 2015 году, в Китае был снят киносериал под названием, навеянным русской пословицей: «北上广不相信眼泪», который буквально переводится "Пекин, Шанхай и Гуанчжоу не верят в слезы". Пословичный код из русского фильма, дублированного на китайский язык, перекочевал, таким образом, в китайский киносериал. 
В заключении обобщаются наблюдения, сделанные в ходе исследования. 
1. Золотарёва Л.А., Ли Ц. Российские художественные фильмы в китайской аудитории // Литература и культура Сибири, Дальнего Востока и восточного зарубежья. Проблемы межкультурной коммуникации: Материалы участников X Всероссийской научно-практической конференции с международным участием. Отв. редактор А.А. Новикова. Владивосток: Издательство «Дальневосточный федеральный университет», 2020. С. 144–147. 
2. Цинь Мэн, Карабулатова И.С. Когнитивный диссонанс при передаче правил русского официально-делового этикета в китайском переводном кинодискурсе: на примере кинофильма «Служебный роман» // Известия Воронежского государственного педагогического университета. 2021. № 4. С. 20 9–214. 
3. Федоров А.В. Тысяча и один самый кассовый советский фильм: мнения кинокритиков и зрителей. М.: ОД «Информация для всех», 2023. 1254 с. Издание третье, исправленное и дополненное. 
https://zhuanlan.zhihu.com/p/363767068.

Болгарские пословицы, поговорки и фразеологизмы в художественной литературе, драматургии и экранизациях

пословица; менталитет; болгарский язык; драматургия; экранизации.

Паремии являются ценной частью культуры каждого народа. В них хранятся представления и знания о жизни, поэтому они представляют собой и ценный источник информации для лингвистов, социологов, психологов и для всех тех, кто хочет узнать образ мышления данного народа. „Рассмотренные в целом, в качестве системы мнений и наблюдений, наши пословицы раскрывают перед нами философию жизни, где бок о бок находятся принципы идеалиста и материалиста, хитрого и наивного, реалиста и фантаста“ [Арнаудов 1968: 617]. Паремии создают своеобразный мост между разными поколениями, между прошлым, настоящим и будущим, они хранят в себе и передают опыт, накопленный веками. Эту же функцию пословиц и фразеологизмов легко можно отнести к художественной литературе и словесному искусству в целом. Поиск места этих кратких фольклорных жанров в литературе, того, как они присутствуют в стиле писателей, драматургов и сценаристов, как они интегрированы в репликах персонажей и в их речевых характеристиках, — все это является большим вызовом, который будоражит интерес ученых. 
Цель статьи — обозначить место болгарских пословиц в художественной литературе и особенно в театральной драматургии. Они играют концептуальную роль, визуализируя отдельные стороны болгарского национального менталитета, стереотипы мышления и поведения болгар.
 В статье рассматриваются такие произведения, как драма Ивана Вазова „Хъшове / Отверженные“, его повесть „Чичовци / Наша родня“ [Вазов 1975], а также некоторые ее инсценировки, в которых важную роль играют пословицы, поговорки и фразеологизмы как часть речи мужских персонажей, которые знакомят зрителей с нашими предками из эпохи накануне нашего Освобождения от османского владычества, тем самым представляя в пародийной форме менталитет „маленького человека“ того времени, который только говорил о свободе, но едва почувствовав угрозу, предпочитал прислушиваться к народной мудрости: Преклонената глава остра сабя не я сече (Покорной головы и меч не сечет). 
В индивидуализации героев патриарх болгарской литературы, как называют Ивана Вазова, прибегает к такой народной мудрости, как паремии, которые он вкладывает в свои образы. Они играют концептуальную роль, визуализируя отдельные слабости болгарского национального менталитета, как стереотипы мышления и поведения болгар – врожденный пессимизм как часть накопленного жизненного опыта нашего народа: „Доброто е нейде-нейде, а злото е във всяка къща“ („Добро где-то там, а зло в каждом доме“); заниженную самооценку, склонность говорить во множественном числе, чтобы размыть ответственность и спрятаться за ширмой общности и общего: „Назад, назад вървим, не ни бива за бъзов гребен“ („Назад, назад идем, не годимся на бузину расческу“); уклонение от взятия на себя личной ответственности и категорический отказ от проявления сопереживания: „Който е надробил попарата, той да си я яде“ („Сам кашу заварил, сам ее и расхлебывай“). 
В пародийном аспекте используются паремии, которые иначе в синтезированном виде представляют собой ключевые ценности из аксиологической шкалы болгарина – честь, имя, знание, учение. Пословица „Човек за едната чест живей“ („Человек живет одной честью“) также встречается в таких вариантах, как „человек живет одним именем“, „человек живет одним честным именем“. И снова Вазов, в этот раз в романе „Под игото / Под игом“ [Вазов 1982], говорит устами одного из своих героев – Рачко Прыдлето — предателя и негодяя, известную строчку: „Имя ничто, но если человек честный, то и имя красивое“. Негативное отношение поколения Вазова и самого Вазова к стерильным знаниям, которые приобретены за стенами какого-либо университета и привели к получению „Сияющего диплома“, который для него не является «мерой и мерилом нашей полезности/ а несомненным признаком несомненной честности“ (Вазов „Дипломираните / Выпускники“), воплощено в паремии „Много чело, много знай“ („Много читал, много знает“), произнесенной по отношению к Варлааму Копринарке — персонажу, который много говорит, а на самом деле ничего не пытается сказать. Иронический аспект этой пословицы достигается и на грамматическом уровне — за счет употребления причастия среднего рода. 
В докладе рассматривается место этих и многих других пословиц в созданных по рассматриваемым произведениям фильмах, театральных спектаклях и даже оперных постановках. (Такова, например, сатирическая опера „Чичовци / Наша родня“ композитора Лазара Николова по одноименной повести Ив. Вазова). Обратим внимание на их место и роль в речи нашей современности, а также на предполагаемую вариативность в лексическом и грамматическом отношениях.
 В докладе также предпринята попытка выявления таких литературных цитат, которые сошли со страниц литературного произведения и обрели собственную жизнь. Таковы, например, некоторые фразы Бай Ганю из одноименной книги Алеко Константинова [Константинов 1974] — „Ну, было у тебя много денег, вот и заплатил“; „... Некруто быть оппозицией“, „На что мне смотреть в этой Вене – город как город …“ и другие. Эти цитаты стали крылатыми фразами, т.к. отображают особенности культурного поведения болгарина, в которых он сам себя узнает. 
1. Арнаудов М. Очерци по български фолклор. Т. 1–2. София: Български писател, 1968. 1399 с. 
2. Вазов Ив. Чичовци. Пловдив: Хр. Г. Данов. 1975. 118 с. 
3. Вазов Ив. Съчинения в четири тома. Т. 3. Под игото. София: Български писател. 1982. 495 с. 
4. Константинов А. Съчинения в два тома. Т.1. София: Български писател, 1974. С. 7–151.

Сценарий «Нечистая кровь» Воислава Нановича: перевод паремиологических и фразеологических единиц с сербского на болгарский язык

Цель данного исследования — проанализировать приёмы и методы перевода сербских пословиц и фразеологических единиц на болгарский язык на материале сценария «Нечистая кровь» Воислава Нановича. 
Фразеологические единицы отбирались методом сплошной выборки из издания Нечиста крв. ТВ Сериjа. По делима Борисава Станковића (Нановић, В. Београд, 2021). Перевод сценария на болгарский язык на данный момент не издан, ввиду чего перевод пословиц и фразеологических единиц сделан нами. Помимо того, не существует ни одного издания сербско-болгарского или болгарско-сербского фразеологического словаря. В связи с этим мы столкнулись с некоторыми трудностями при анализе материала, такими как разграничение фразеологических единиц от свободных сочетаний, раскрытие адекватной семантики фразеологизмов и передача их экспрессивно-стилистических функций в переводящем языке, фиксирование «авторских» фразеологизмов и др. (серб. као креветски чаршав — болг. като мръсен чаршав, болг. букв. като креватен чаршав). 
 В анализируемом корпусе материала фразеологические единицы были переведены методами фразеологического и нефразеологического перевода. Метод фразеологического перевода используется в тех случаях, когда фразеологическая единица исходного языка имеет эквивалент или аналог в переводящем языке. Фразеологический эквивалент наблюдается при фразеологических единицах, обладающих одинаковым или приблизительно одинаковым компонентным составом и лексико-грамматическим наполнением в переводимом и переводящем языках. Таким образом, переводная единица равноценна переводимой. Например: серб. брз као муња — болг. бърз като мълния; серб. учена глава — болг. учена глава; серб. крши руке — болг. кърша ръце (пръсти); серб. посматрати као испод ока — болг. гледам (поглеждам) изпод око (очи), гледам (поглеждам) изпод вежди; серб. наоружани до зуба — болг. въоръжени до зъби; серб. и дању и ноћу — болг. денем и нощем, ден и нощ; серб. на бел свет — болг. на белия свят; серб. један за све, сви за једног — болг. един за всички, всички за един и др.
Частичный фразеологический эквивалент отличается от соответствующей фразеологической единицы переводимого языка некоторыми лексическими, грамматическими или лексико-грамматическими характеристиками, в то время как передача семантики полностью совпадает. Например: серб. лупити петом о пету – болг. удрям / ударя пети (токове) 'соединить пятки, щелкнув каблуками, чтобы встать в положение "смирно' (в данном примере наблюдается расхождение в количественном отношении компонентного состава фразеологических единиц); серб. мира у срцу немам – болг. мира нямам, нямам <си> мира, нямам спокойствие (в данном примере наблюдается разница в количестве компонентов – в болгарском эквиваленте отсутствует сербский компонент у срцу (рус. в сердце); серб. стати (коме) на жуљ – болг. настъпвам / настъпя (някого) по мазола, болг. букв. застана (натисна) по мазола (в данном примере наблюдается различие в семантике глаголов серб. стати – рус. стать, встать и болг. настъпвам / настъпя – рус. наступить) и др. К частичным фразеологическим эквивалентам или аналогам относятся также фразеологические единицы, отличающиеся по образности, но совпадающие по семантике и стилистической окраске. Например: серб. дигнути руку на себе – болг. посягам / посeгна на себе си (на живота си) (в данном примере наблюдается различие в семантике глаголов серб. дигнути – рус. поднять и болг. посягам — рус. посягнуть); серб. лак као срндаћ — болг. лек като перце (перо, перушина), болг. букв. лек като сръндак (в устойчивых сравнениях использованы разные эталоны для сравнения при совпадении оснований сравнения, а именно: серб. срндаћ — рус. косуля и болг. перце (перо, перушина) — рус. пёрышко (перо, пушинка); серб. синути као ведри дан – болг. грея като ясно слънце (в данном примере наблюдается различие в семантике оснований сравнения, т.е. глаголов серб. синути — рус. блеснуть, сверкнуть и болг. грея — рус. греть, а также использованы разные эталоны для сравнения: серб. дан — рус. день и болг. слънце — рус. солнце). 
Метод нефразеологического перевода применяется при отсутствии эквивалента или аналога фразеологической единицы в переводящем языке (серб. ни белу мачку не видиш — болг. нищо не виждаш, болг. букв. бяла котка не виждаш). Подобные примеры в нашем материале встречаются нечасто.
 Анализ текста сценария «Нечистая кровь» Воислава Нановича показывает, что устойчивые сравнения используются автором весьма активно. Они обычно обладают трёхкомпонентной моделью: 1) предмет мысли (сравниваемый объект); 2) основание сравнения (признак); 3) эталон (образ) сравнения. Между основанием сравнения (признаком) и эталоном (образом) находится „сравнительное служебное слово“ (сербский союз као / болгарский сравнительный предлог като[1], реже — като че, като че ли, сякаш /като да/), благодаря которому сравнение становится языковым фактом. В исследуемом корпусе материала лидирует метод фразеологического перевода, что объясняется большим сходством фразеологических единиц двух близкородственных славянских языков. Наличие фразеологических эквивалентов в сопоставляемых языках объясняется схожестью мышления, наблюдений и переосмысления действительности представителями сербской и болгарской лингвокультур, а также их общей исторической и культурной судьбой. При переводе фразеологических единиц следует обращать специальное внимание на многозначность некоторых из них, а также на отдельные стилистические нюансы при их использовании в конкретном контексте. 
 Перевод пословиц и фразеологических единиц, в частности — в сценарии к фильму, является сложной, ответственной и интересной задачей, решаемой успешно в рамках современной теории перевода. 
 [1] В болгарской лингвистике служебное слово ‘като‘ в составе сравнительного оборота считается предлогом, а в сербской лингвистической традиции ‘као‘ в составе сравнительного оборота воспринимается как союз.

Идиоматика в современном сербском кинематографе: переводческий аспект

Вариативность и разнообразные функции пословиц в современном кинематографе являются актуальными и малоизученными темами в сербской лингвистике. Перевод пословиц в киноискусстве, где предпочтение отдается средствам визуализации, осложняется узкими временными рамками для подачи переводного текста и необходимостью минимизировать языковые средства, но при этом адекватно передать смысл и выразительность.
Стремясь с помощью экспрессивности пословиц привлечь внимание зрителей, режиссеры зачастую используют их в названии своих фильмов. В качестве примера приведем название телесериала режиссера Радоша Байича «Село гори, а баба се чешља» (досл. Село горит, а бабка причесывается), с успехом транслировавшегося по сербскому ТВ с 2007 по 2017 г. Образность этой пословицы лежит на поверхности и может быть понятна русскому зрителю при дословном переводе. Возможны также и такие варианты перевода: В деревне огонь, а бабке все ни по чем, Село горит, а бабка с гребешком сидит. Представляется, что популярность сериала, в котором звучит и песня с одноименным названием, явилась причиной возникновения вариантов данной пословицы: Село гори, а ватрогасац (пожарный) се чешља, Село гори, а Влада (правительство) се чешља, Село гори, а баба на фејсу (Село горит, а бабка в фейсбуке сидит) и др.
Известный фильм режиссера Драгана Бьелогрлича «Монтевидео, Бог те видео» (2010 г.) в России вышел в кинопрокат под названием «Монтевидео — божественное видение». Такой перевод названия картины нельзя признать правильным, т.к. в сербском фразеологизме Бог те видео (досл. Бог тебя увидел) имя Бога упомянуто всуе и этот оборот не имеет «божественного» значения. Фразеологизм используется для выражения удивления или упрека [РМС Т.1:230] и переводится на русский: Вот это да! Ничего себе! и т.п. Название киноленты мотивировано действием, которое в ней разворачивается: фильм посвящен неожиданно успешному выступлению сербской сборной на первом Чемпионате мира по футболу, который состоялся в 1930 году в столице Уругвая. Таким образом, правильный перевод названия фильма на русский язык (с сохранением компонента-топонима) мог бы звучать так: «Вот так (ничего себе; вот это; вот тебе и) Монтевидео!» и т.п.
Возможные способы перевода пословиц с национальным колоритом, встречающиеся в речи героев фильма, можно проиллюстрировать с помощью примеров из двух кинолент, где использована пословица Путуј ти, оче игумане, а не брини се за манастир (досл. Ты езжай, отец игумен, а за монастырь не беспокойся). В сборнике сербских пословиц В.С. Караджича это выражение сопровождается следующим комментарием: «Сказал какой-то монах игумену, который перед смертью плакал о судьбе монастыря без него» [Караџић 1836:277]. Словарь Матицы Сербской дает следующее толкование: путуј (оче) игумане (не брини се, не питај за манастир) – можешь идти, и без тебя обойдемся [РМС Т.2:346]. Один из примеров употребления этой пословицы встречается в телесериале «Непобедиво срце» (досл. Непобедимое сердце), снятом режиссером Здравко Шотрей в 2010 году по одноименному роману сербской писательницы Мирьяны Яковлевич – Мир-Ям (1887-1952). 
В одиннадцатой серии у исполнителей главных ролей состоялся такой диалог:
Милена: Брзо си савладао италијански. 
 Мирослав: Избегавао сам наше људе, дружио сам се са Италијанима. 
 Милена: Ваљда и са Италијанкама. Немогуће да те нису запазиле!
 Мирослав: Јесу, запазиле су ме, али оне врло брзо схвате да сам ја неизлечиво заљубљен. 
 Милена: Значи могу мирно да путујем, да не бринем.
 Мирослав: Путуј игумане и не брини за манастир!
Как видим, разговор между двумя влюбленными в фильме строится с акцентом на глагол путовати (здесь – в значении уезжать), но несмотря на это в семантике пословицы, обусловленной этим сюжетом, сема 'забота, тревога' выходит на первый план. Милена возвращается в Сербию и при расставании с Мирославом, остающимся в Милане изучать оперное пение, беспокоится, не изменит ли он ей, не обратит ли он за время их разлуки внимание на красивых итальянок. В ответ на опасения по поводу того, можно ли ей спокойно ехать, она слышит с юмором высказанную пословицу Путуј игумане и не брини за манастир, что означает: «уезжай и не беспокойся обо мне». Перевод пословицы лексическими средствами с утратой национального колорита представляется здесь наиболее приемлемым. Интересно, что в самом романе Мир-Ям не употребила данную пословицу, она введена авторами в фильм с целью придания диалогу юмора.
Второй случай употребления данной пословицы встречаем в фильме «Лепа села лепо горе» (досл. Красивые села красиво горят), снятом в 1996 году режиссером Срджаном Драгоевичем по мотивам документальной повести «Тоннель» сербского журналиста Вани Булича. Это антивоенная картина, посвященная трагическим событиям гражданской войны, которая охватила Югославию в девяностые годы ХХ столетия. В фильме речь идет о группе сербских солдат, оказавшихся зажатыми противником в горном тоннеле в Боснии. После нескольких дней осады, не выдержав физического и морального напряжения, один из бойцов заявляет командиру, что уходит домой, и выбирается из тоннеля на площадку, ранее обстреливаемую мусульманами. Через несколько минут тишины, когда сам герой и его товарищи уже понадеялись, что противник отступил, и он выбрался на свободу, раздались смертоносные выстрелы и циничные выкрики «Путуj игумане!». В эллипсисе анализируемой пословицы, как показывает сюжет, на первый план выступает сема 'ухода (из жизни)'. Здесь адекватным ее переводом с утратой образности могли бы стать выражения, произнесенные с сарказмом: «До свидания!», «Счастливого пути!» и т.п. Как и в предыдущем случае, пословица не содержится в тексте самой повести, что говорит о стремлении авторов фильмов сделать речь героев более яркой и выразительной.
1. Караџић В.С. Народне српске пословице и друге различне, као оне у обичај узете ријечи. Цетиње, 1836. с. 277. 
2. РМС: Речник српскохрватског књижевног језика. Књ. 1-6. Београд – Загреб: Матица Српска – Матица Хрватска, 1967-1976.

При восприятии художественных фильмов, как и художественных текстов, особую сложность представляет перевод фразеологизмов как наиболее культурно нагруженных единиц языка, обладающих национально детерминированной образностью. Пословицы – это практические оценочные суждения, фразеологизмы с закрытой предикативной структурой, которые функционируют в тексте/дискурсе как косвенные речевые акты, служат тактическим средством реализации коммуникативного действия говорящего и способствуют передаче главного послания автора художественного произведения читателю, поскольку входят в семантическую микро- и макроструктуру текста [Абакумова 2022]. Художественный текст понимается в нашей работе как возникающее из специфического (эгоцентрического) внутреннего состояния художника душевное чувственно-понятийное постижение мира в форме речевого высказывания [Адмони 1994]. Полагаем, что это верно и для художественного фильма, который, как и художественный текст, представляет собой сложную семиотическую систему. В структуре художественного фильма пословицы реализуют свой экспрессивно-образный потенциал, а также приобретают новые коннотации, поскольку сопровождаются зрительными образами, жестами и мимикой персонажей, а в трансформированном виде становятся более экспрессивными, так как на поверхность выходит их внутренняя форма, оживляются стертые метафоры и клише, символы и стереотипы, и возникают новые ассоциации, которые способствуют созданию уникальной системы образов, характерной для данного фильма. 
Исследование было проведено на основе фильма «Жестокий романс», поставленного по мотивам произведения А. Н. Островского «Бесприданница», и его перевода в виде субтитров на английском языке. Собранный материал демонстрирует разные способы перевода пословиц и их трансформов. Для анализа смысла пословицы в дискурсе использовалась когнитивно-дискурсивная модель актуализации пословицы в дискурсе (КДМ). 
 В фильме было выявлено 6 пословиц, которые способствуют созданию системы образов фильма как художественного произведения. Рассмотрим пример реализации смысла пословицы в бытовом диалоге фильма и ее перевод, выполненный профессиональными переводчиками с русского языка на английский, с помощью модели КДМ. 
Лариса: Вы когда же думаете ехать в деревню? 
Карандышев: После свадьбы, когда вам угодно, хоть на другой день. Только венчаться непременно здесь, чтобы не сказали, что мы прячемся, потому что я не жених вам, не пара, а только та соломинка, за которую хватается утопающий. 
 Утопающий (и) за соломинку хватается – “В безвыходном положении как к последней надежде на спасение прибегают даже к такому средству, которое явно не может помочь” [Жуков 1966]. Английский эквивалент русской пословицы A drowning man will catch/clutch at a straw [Котова 2000]. 
Коммуникативная составляющая представлена социально-стратегическим действием (говорящий ориентирован в большей мере на свои интересы и на мнение жителей города, а не на чувства любимой девушки). С такой стратегией связана и трансформация синтаксической структуры пословицы (сужение фокуса интереса говорящего от сентенциального до именного). 
 Констативная (когнитивная) составляющая представляет собой наложение трех типов фреймов и пословичный сценарий. 
 Образный фрейм представляет ситуацию, в которой тонущий человек пытается использовать любое средство для своего спасения, даже такое, которое помочь не может. Ситуационный фрейм представляет человека, который пытается исправить свое незавидное положение в обществе за счет брачного союза. 
 Обобщенный фрейм соответствует 4-й модели Г.Л. Пермякова: Если две вещи связаны между собой и одна из них обладает каким-то свойством, а другая нет, то первая вещь предпочтительнее второй. 
Экспрессивная составляющая передает аксиологическую и деонтическую модальность. Говорящий неискренен в своем желании сделать любимую девушку счастливой, он больше заботится о своем реноме. Их системы ценностей отличаются, как и оценки. Иллокутивный компонент содержит косвенный директив. 
Нормативно-регулятивная составляющая показывает, что говорящим нарушаются этические нормы взаимодействия (Люди должны помогать друг другу, особенно в трудное время) и нормы контакта (Следует думать об интересах других людей). Инференциальный компонент связан с перлокутивным эффектом высказывания (его невеста говорит: Да ведь так и есть). 
При переводе пословицы переводчик использовал трансформ английского пословичного соответствия (just a straw that a drowning person catches at). Переводчик использовал кальку и сохранил оригинальный образ русской пословицы. 
Проведенный анализ показал, что пословицы отмечают ключевые моменты в художественном произведении и в совокупности с другими образными средствами входят в систему образов художественного фильма и передают главное послание автора фильма зрителю. 
Рецензии на фильм в англоязычной прессе выражают высокую оценку работы режиссера и указывают на наличие культурной специфики в системе образов русского фильма и системе ценностей русского общества. 
1. Абакумова О.Б. Пословицы и их окказиональные трансформы в семантической микро- и макроструктуре художественного текста // Актуальные вопросы филологии и лингводидактики. Монография памяти профессора Ф.А. Литвина. Орел: ОГУ имени И.С. Тургенева, изд-во «Картуш», 2022. С.55-60. 
2. Адмони В.Г. Система форм речевого высказывания. СПб.: РПГУ, 1994. 247 с. 
3. Жуков В.П. Словарь русских пословиц и поговорок. М.: Изд. «Советская энциклопедия», 1966. 535 с. 
4. Котова М.Ю. Русско-славянский словарь пословиц с английскими соответствиями. СПб: Изд-во СПбГУ. 2000. 360 с.

Пословицы в переводе на венгерский язык пьесы А. С. Грибоедова «Горе от ума»

Цель данного исследования – анализ перевода на венгерский язык классической комедии А. С. Грибоедова «Горе от ума», проблематика отражения на иностранном языке пословиц и фразеологизмов, которыми богата пьеса, а также дальнейшее рапространение заглавия этого произведения в Венгрии. 
Наиболее раннее известное нам издание перевода датировано 1947 годом; в качестве авторов перевода было указано два имени: Бела Е. Фаи и Ласло Кардош. Первые театральные постановки «Горе от ума» в Венгрии в 1947 и 1948 г. г. также использовали этот вариант перевода. Однако в дальнейших изданиях – 1955, 1973, 1979 гг., а также в более поздних театральных постановках и в кинематографе фигурирует только фамилия Кардоша. При анализе перевода мы пользовались изданием 1955 года, перевод Л. Кардоша [Gribojedov 1955]. Ласло Кардош (17 августа 1898 г. – 2 февраля 1987 г.) – отмеченный государственными наградами литературовед, критик, переводчик, доктор филологических наук, член-корреспондент, а затем и постоянный член Венгерской Академии Наук. Его переводческая деятельность распространялась на переводы драматических, прозаических и лирических произведений древнегреческих и римских, а также английских, немецких, французских, русских, польских, словацких, еврейских, румынских и болгарских авторов. Из русской литературы, кроме Грибоедова, он переводил на венгерский Пушкина, Лермонтова, Маяковского, Тихонова, Твардовского. 
Язык сделанного им перевода «Горе от ума» Грибоедова не только сохраняет стихотворный размер оригинала, но и прекрасно отражает его языковой стиль, воспринимающийся в наши дни как архаичный. 
 Пьеса Грибоедова неоднократно ставилась в театрах Венгрии как в Будапеште, так и в провинции в период с 1947 по 1981 гг. На Венгерском Телевидении в 1988 г. был показан дублированный на венгерский язык фильм-спектакль «Горе от ума» Малого Театра СССР и творческого объединения «Экран» (1977 г.); был также снят венгерский телефильм «Горе от ума» (1977 г.).
Исследование выдвигает гипотезу относительно того, каким образом родился венгерский перевод заглавия пьесы: «Az ész bajjal jár» (букв. «Уму сопутствует беда»), в котором неполное предложение русского языка дополнено предикатом. Не исключено, что автор перевода отталкивался от ныне уже забытой венгерской пословицы «Bajjal jár a baj» (букв. «Беде сопутствует беда»; параллель в русском языке «Пришла беда, открывай ворота») [Margalits Е. 1897], [O. Nagy G. 1966] и трансформировал её путём зеркальной перестановки членов предложения и в одном случае замены существительного «baj» (букв. «беда») существительным «ész» (букв. «ум»). Мы приводим примеры использования этой паремиологической единицы в современном венгерском политическом дискурсе, в журналистике и литературе, в том числе и со ссылкой на заглавие пьесы Грибоедова [Huszár Á. 2019], а также случаи применения венгерского перевода заглавия пьесы в качестве переводческого клише в переводной литературе и кинематографии. 
 Перевод произведения Грибоедова, блистающего остроумием и ко времени работы над венгерским вариантом пьесы уже «разобранного» на пословицы, афоризмы, крылатые выражения, несомненно был вызовом для переводчика. 
Анализ перевода выявил три метода решения переводчиком этой творческой проблемы:
– почти дословный перевод в рамках стихотворного размера и рифмы как наиболее «простой» способ передачи авторского текста («Счастливые часов не наблюдают» – «A boldog ember órát nem vigyáz», букв. «Счастливый человек не следит за часами»);
– метод подбора к русской пословице пословичной параллели венгерского языка – полного эквивалента («И дым Отечества нам сладок и приятен» – «A füstje is finom és édes a hazának», букв: «Даже дым родины приятен и сладок») или параллели с различной образностью («Да в полмя из огня» – «Csöbörből vödörbe», букв. «Из кадушки в ведро»); этот метод требует глубокого знания как русского, так и венгерского паремиологического материала, так как переводчик в первую очередь должен был «опознать» в тексте оригинала пословицу, и лишь потом он мог подобрать венгерскую параллель и вплести её в стихотворную канву пьесы;
– также использовался т. н. метод компенсации; поскольку не представлялось возможным адекватно отразить в венгерском тексте всё богатство оригинала паремиологическими и фразеологическими единицами, переводчик местами пошёл путём вкрапления в текст пьесы дополнительных венгерских фразеологизмов там, где в оригинале таковых нет («Весь страх из ничего» – «Sok hűhó semmiért», букв. «Много шума из ничего», название знаменитой комедии Шекспира (Much Ado About Nothing), ставшее в венгерском языке крылатой фразой). 
 Выводы. Комедия Грибоедова «Горе от ума» была переведена на венгерский язык вскоре после окончания Второй мировой войны, неоднократно ставилась в театрах Венгрии, на её основании был снят телефильм. Заглавие фильма, которое, по нашему предположению, может быть трансформацией старой пословицы, укоренилось в венгерском языке, узнаваемо носителями языка, встречается в современной прессе и вдохновляет переводчиков к созданию антипословиц. Для передачи на венгерском языке пословиц в самом тексте пьесы переводчик творчески и с успехом использовал различные приёмы: дословный перевод, подбор пословичных параллелей, компенсацию за счёт фразеологизмов в языке перевода.
1. Gribojedov. Az ész bajjal jár // Új magyar könyvkiadó. Budapest. 1955.
 2. Huszár Á. Az ész bajjal jár. Páratlan oldal - LXIII. évfolyam, 26. szám. 2019.
3. Margalits E. Magyar közmondások és közmondásszerű szólások // Kókai Lajos. Budapest. 1897.
4. O. Nagy G. Magyar szólások és közmondások // Gondolat – Talentum. 1966.

Особенности художественной речи романа Петера Яроша «Тысячелетняя пчела» и их отражение в экранизации произведения

Словацкий прозаик Петер Ярош родился в 1940 году, в данный момент живёт в Братиславе. Он является автором восьми романов, более десятка повестей, а также драматургом и сценаристом. В числе прочих словацких фильмов (их всего восемь) Ярош написал сценарий и к фильму, снятому по его собственному роману «Тысячелетняя пчела» («Tisícročná včela»). Роман, рассказывающий о судьбе нескольких поколений одной словацкой семьи на фоне исторических перемен конца XIX–начала XX века, был написан Ярошом в 1979 г. и сразу стал главным произведением не только в творчестве автора, но и одним из самых значительных во всей словацкой литературе второй половины XX в. Роман содержит знаки экзистенциализма, магического реализма и исторического традиционализма. Текст романа наполнен аллюзиями, аллегориями, иносказаниями и метафорами. Само название является символичным: тысячу лет словаки, являясь подданными Венгерского королевства, трудились как пчёлы на благо своей земли; но здесь звучит также и мысль о том, что пчела в безвыходной ситуации способна и ужалить даже ценой собственной жизни. Художественный язык Яроша — это переплетение традиций и инноваций, где, однако, преобладают последние. Стиль романа новаторский и в некотором смысле провокационный. Это, прежде всего, расширение художественной речи за счёт нелитературных, экспрессивных элементов. 
В этом языке есть место и пословицам, хоть и немногочисленным, но во многом отражающим суть национальных особенностей мышления словаков. В романе встречаются следующие пословицы: Ráno je múdrejšie ako večer. (Jaroš 1984: 93) Staroba — choroba! (Jaroš 1984: 347) Čo sa stalo, už sa neodstane. (Jaroš 1984: 348) Nebude zo psa slanina! (Jaroš 1984: 186) Chudoba cti netratí (Jaroš 1984: 281) Trpezlivost’ ruže prináša! (Jaroš 1984: 260). 
В экранизации «Тысячелетней пчелы» они отсутствуют, но появляются новые. Материал романа был существенно переработан Ярошом в процессе создания сценария: из 600-страничного романа появился 200-страничный сценарий. Для главных и второстепенных персонажей были выбраны наиболее характерные сцены, некоторые персонажи не были включены в сценарий, а в некоторых случаях образы нескольких героев перевоплотились в один. Так, в экранизации отсутствует персонаж, которому в романе принадлежит большинство пословиц. Наиболее интересным в фильме является употребление следующих пословиц: Jeden košiar, jeden pastier. Эта пословица звучит в самом начале фильма в одной из первых сцен. Пословица является цитатой из Евангелия (Евангелие от Иоанна 10:16). В целом, необходимо подчеркнуть, что по сравнению с романом в фильме усилены христианские мотивы. Так, в одной из сцен главный герой бросает взрывчатку в реку, в результате чего на поверхности появляется огромное количество рыбы, которой удалось накормить всю деревню. Фильм был снят в 1983 году словацким режиссёром Юраем Якубиско студией игрового кино «Словацкий фильм Братислава» совместно с «Бета-фильм Мюнхен» Федеративной Республики Германии и стал одним из наиболее известных в мире словацких фильмов. Его можно посмотреть на русском, немецком, английском и других языках. В 1985 году фильм был выдвинут на премию «Оскар» как лучший фильм на иностранном языке, однако в число номинантов так и не попал. 
 В русском дубляже приведённая выше пословица звучит следующим образом: Один хлев, один пастух. В Евангелии данное предложение находим в следующем контексте: Есть у Меня и другие овцы, которые не сего двора, и тех надлежит Мне привести: и они услышат голос Мой, и будет одно стадо и один Пастырь. В англоязычных титрах к фильму пословица звучит так: One pen, one shepherd. 
Речь персонажей в фильме менее экспрессивна, больше экспрессии содержится в визуальных образах. В экранизации некоторые смыслы трансформируются, иные усиливаются. Так, центральные темы романа — работа и любовь — в фильме визуально подчёркиваются образом трудолюбивой и плодовитой пчелы. К проблеме труда и его выражения автор постоянно возвращается, фиксирует его течение, пытается передать суть, его социальную и этическую значимость. Работа – это также средство забыть и преодолеть жизненные трагедии и невзгоды. На теме любви строится как роман, так и его экранизация. Любовь показана в всём разнообразии своих проявлений: это и первая влюблённость, и муки любви, и телесное влечение мужчины и женщины, но также и любовь к семье, и человека к животному, и любовь к родному краю. Одна из пословиц подчёркивает эту тему: Hlúpy reční, múdry dievča miluje. В русском дубляже: Глупый болтает, умный девушку обнимает. В англоязычных титрах: Fool make speeches, wise men love girls. Последняя часть фильма – это сцены войны и трагедия простых людей, втянутых в бессмысленное убийство. Одному из сыновей главного героя пришлось оставить занятия в академии художеств, чтобы отправиться воевать. В одной из сцен военачальник приходит к студентам, обучающимся искусству и призывает их идти на войну. В его речи звучит латинское выражение: Inter arma silent musae. Один из студентов его переводит на словацкий: Keď zbrane rinčia, múzy mlčia. В русском варианте это передается как: Когда говорят пушки, музы молчат. В англоязычном: In a time of war the Muses fall silent. 
Последняя сцена фильма существенно отличается от окончания романа и показывает гибель главного героя в попытке остановить военный поезд, так авторы фильма подчёркивают символ жалящей пчелы, мотив которой объединяет всё многообразие тем и образов в экранизации романа.
Произведение «Тысячелетняя пчела» и в наши дни не только остаётся популярным среди читателей, о чём свидетельствуют многочисленные переиздания, переводы на иностранные языки (русский, польский, болгарский и многие другие, в том числе арабский и хинди), но и вдохновляет на дальнейшее творчество. По нему в 2019 году был поставлен и успешно идёт мюзикл в театре Андрея Багара (Divadlo Andreja Bagara) в Нитре.
Jaroš P. Tisícročná včela. Bratislava: Slovenský spisovateľ, 1984, 442 s.

Рецепция русских пословиц из экранизации комедии Н. В. Гоголя «Ревизор» в китайской аудитории

пословица; стереотип; экранизация; комедия "Ревизор"; лакуны; китайский язык; лингвокультурология; паремиология; паремиологический минимум.

Пословицы являются важным объектом анализа при сравнении разных языков и культур. Объектом данного исследования являются пословицы из пьесы Н. В. Гоголя «Ревизор». Вопросу изучения стилистики «Ревизора» посвящены многие исследования, но в данном докладе этот вопрос рассматривается в новом аспекте.
 «Пословица не есть какое-нибудь вперед поданное мнение или предположенье о деле, но уже подведенный итог делу, отстой уже перебродивших и кончившихся событий, окончательное извлеченье силы дела из всех сторон его, а не из одной. Это выражается в поговорке: «Одна речь не пословица». Вследствие этого заднего ума, или ума окончательных выводов, которым преимущественно наделён перед другими русский человек, наши пословицы значительнее пословиц всех других народов… Все великие люди, от Пушкина до Суворова и Петра, благоговели перед нашими пословицами». Так писал сам Николай Васильевич Гоголь о значении пословиц в «Выбранных местах из переписки с друзьями» [Гоголь 1994: 560]. Имея такое высокое мнение о пословицах, Гоголь активно прибегает к их использованию в своём творчестве.
В «Ревизоре» мы насчитываем 8 паремий. Пословица На зеркало неча пенять, коли рожа крива является эпиграфом к пьесе. 
Целью исследования является сопоставление пословиц в пьесе «Ревизор» и в её экранизации на русском и китайском языках. 
Всего было осуществлено 6 экранизаций на русском языке, а фильм «Ревизор» (1952 год) режиссёра Владимира Петрова был переведён на китайский язык под названием ''Цинь Чай Да Чэнь'' (Имперский посланник, министр, канцлер). Именно эта экранизация взята за основу нашего исследования. 
В работе анализируются способы передачи русских пословиц на китайский язык в переводе пьесы и в экранизации: пословицей и свободным сочетанием. Так, например, русская пословица Что на сердце, то и на языке на китайский язык переводится свободным словосочетанием, а пословица Большому кораблю – большое плавание переводится пословицей Великие таланты неизбежно приводят к великим изменениям. При переводе пословицы По заслугам и честь в китайском языке используется идиома (Чэнъюй) быть достойным. 
В работе выявляются лакуны, например, две пословицы из пьесы не были отражены в фильме: На зеркало неча пенять, коли рожа крива и Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! В исследовании дана характеристика употребительности гоголевских пословиц в современной русской речи (по материалам ЭССАВП и РССПАС). ЭССАВП – это «Электронный словарь современных активных восточнославянских пословиц», который создан в 2020-2022 гг. на кафедре славянской филологии Санкт-Петербургского государственного университета (в проекте приняли участие автор доклада, а также М. Ю. Котова, О. В. Гусева, В. В. Мущинская, О. В. Раина, О. С. Сергиенко). Электронный словарь демонстрирует активно употребляющиеся белорусские и украинские пословичные параллели русского паремиологического минимума. 
Основу Электронного словаря составили пословицы, вошедшие в «Русско-славянский словарь пословиц с английскими соответствиями» (РССПАС) опубликованный в 2000 г. М. Ю. Котовой [Котова 2000]. 
В РССПАС из восьми пословиц есть 4 пословицы: На зеркало неча пенять, коли рожа крива; Большому кораблю — большое плавание; По заслугам и честь; Посади свинью за стол - она и ноги на стол. 
 В ЭССАВП из восьми пословиц есть 5 пословиц: На зеркало неча пенять, коли рожа крива; Держи ухо востро; Большому кораблю — большое плавание; Посади свинью за стол ⎯ она и ноги на стол; Вот тебе, бабушка, и Юрьев день!
В исследовании использован метод сопоставительного паремиологического анализа и метод лингвокультурологического анализа. 
Анализируя русские пословицы из пьесы «Ревизор» и их китайский перевод, мы обнаруживаем лингвокультурологические особенности русских и китайских пословиц на примере пословицы Посади свинью за стол – она и ноги на стол. В русском языке образ свиньи несет в себе негативную оценку: свинья обычно ассоциируется с неряшливым, невежественным и недостойным человеком. Именно поэтому Гоголь использует эту пословицу для характеристики жены городничего как женщины недалёкой, невежественной и недостойной. В Древнем Китае свинью выделяли из остальных животных. В традиционном народном фольклоре северо-восточного Китая свинью воспевают как очень смелое животное, даже смелее медведя и тигра. Есть старинная китайская пословица: «Когда идешь охотиться на тигра, то нужно запастись большим мужеством, а когда идешь охотиться на диких свиней, то приготовь гроб». Со свиньей в Китае также ассоциируется процветание и богатство, так как в Древнем Китае есть свинину могли себе позволить только богатые люди, более того, в современном языке иероглиф, обозначающий дом, семью, восходит к изображению свиньи как символа дома и достатка. 
Анализ пословиц экранизации пьесы «Ревизор» и их перевода на китайский язык показывает концептуальную роль пословицы как национального стереотипа в киноискусстве, особенности восприятия русской культуры в Китае. 
1. Гоголь Н.В. Собрание сочинений: в 9 т. М.: Русская книга,1994, Т.3. 
 2. Котова М. Ю. Русско-славянский словарь пословиц с английскими соответствиями. СПб.: Издательство Санкт-Петербургского университета? 2000. – 360 с.

С момента выхода первого перевода пьесы А. Н. Островского на словацкий язык («На каждого мудреца довольно простоты» — Palicou lásky nevynútiš, пер. М. Придавка, 1925) прошло уже почти столетие. За это время в Словакии были опубликованы переводы всех самых известных его произведений, причем некоторые переводились неоднократно, а в словацких театрах Островский стал одним из самых инсценируемых русских драматургов. Помимо идейно-смысловой основы его драм и комедий, острых сюжетных поворотов, ярких образов персонажей, на популярность Островского в немалой степени повлияла и языковая выразительность его текстов, максимально насыщенных пословицами, поговорками, прибаутками, прочими фразеологическими единицами. Они придают языку его произведений особую экспрессивную образность, смысловую емкость, точность и эмоциональную выразительность. С их помощью драматург демонстрирует богатство и мощь не только литературного языка, но и разговорной речи русского народа. 
Можно вспомнить, что Островский являлся ярким представителем целого направления русских писателей 1840–70-х гг., которых часто определяют как «фольклористы-этнографы». В 1856–57 гг. он, наряду с другими литераторами А. А. Потехиным, А. Ф. Писемским, Г. П. Данилевским, С. В. Максимовым и пр., принял участие в «литературной» экспедиции Морского министерства в верховья Волги с целью сбора обширного материала о жизни, занятиях, экономическом положении, промысловой деятельности населения. В ходе экспедиции им были собраны значительные материалы, частично опубликованные в очерке «Путешествие по Волге от истоков до Нижнего Новгорода», а также послужившие основой для его словаря русского народного языка, начатого под влиянием словаря В. И. Даля. Множество записанных им паремиологических и фразеологических единиц он в дальнейшем активно и сознательно использовал и в драматургическом творчестве для наиболее правдивой и адекватной передачи народного языка, о чем сам в 1885 г. говорил в известном письме А. Д. Мысовской: «Мы теперь стараемся все наши идеалы и типы, взятые из жизни, как можно реальнее и правдивее изобразить до самых мельчайших бытовых подробностей, а главное, мы считаем первым условием художественности в изображении данного типа верную передачу его образа выражения, т. е. языка и даже склада речи, которым определяется самый тон роли» [Островский 1951: 179]. 
Перевод этих языковых элементов на иностранный язык, безусловно, представляет определенную трудность. Мы остановили свое внимание на различии переводческих стратегий нескольких словацких переводчиков в отношении пословиц в пьесах Островского. Нам удалось рассмотреть переводы следующих его драм на словацкий язык: «На всякого мудреца довольно простоты» — Kade horí — tade hasne (пер. М. Гацека 1940), «Волки и овцы» — Vlci a ovce (пер. М. Гацека 1943), «На бойком месте» — Na rušnom mieste (пер. К. Подолинского 1948), «Гроза» — Búrka (пер. Ф. Есенского 1951, пер. Я. Ференчика 1974), «Свои люди — сочтемся!» — Bankrót (Veď sme svoji, veď sa porátame) (пер. Я. Ференчика 1953, пер. Я. Ференчика 1974), «Бедность не порок» — Chudoba cti netratí (пер. О. Гайдошовой 1957), «Не в свои сани не садись» — Do cudzích saní nesadaj (пер. Я. Ференчика 1959), «Доходное место» — Výnosné miesto (пер. Я. Ференчика 1974). 
В ходе анализа нами обнаружено несколько подходов к переводу русских пословиц на словацкий язык: 
 1. полное соответствие: Бедность не порок — Chudoba cti netratí («Бедность не порок», 1957), И волки сыты, и овцы целы — Vlk sýty, i baran celý (Гацек 1940; Ференчик 1974);
2. частичное соответствие: Давши слово, держись, а не давши, крепись! — Človeka chytaj za slovo, zajaca za uši! (Гацек 1943), Не трись подле сажи, сам замараешься — Kto chodí do mlyna, zamúči sa (Гайдошова 1957), Гром-то гремит не из тучи, а из навозной кучи! — Voš kašle, a nemá pľúc. (Ференчик 1953, 1974);
3. «псевдопословичное» соответствие: Гусь свинье не товарищ — Hus prasaťu neporadí (Ференчик 1974), Не пойман — не вор — Nie je zlodej, kto kradne, ale kto sa dá prichytiť (Ференчик 1974), Добрая слава лежит, а худая бежит — Zlý chýr rastie ako huby po daždi (Ференчик 1959);
4. дословный перевод, калькирование: Гусь свинье не товарищ — Hus a sviňa nie sú kamaráti (Ференчик 1953), Кто старое помянет, тому глаз вон — Kto spomenie staré hriechy, tomu dáme oko vyklať (Гацек 1943), Дальние проводы — лишние слезы — Dlhé lúčenie — zbytočné slzy (Есенский 1951), Dlhé lúčenie — zbytočné mučenie (Ференчик 1974);
5. описательный перевод, т.е. фактически толкование, объяснение пословицы: Укатали сивку крутые горки — Priveľa si si naložil na chrbát (Ференчик 1974), Рыба ищет где глубже, а человек где лучше — Každý sa ťahá ta, kde mu je lepšie (Ференчик 1974), Знай сверчок свой шесток! — Do svojich vecí si nos pchaj! (Ференчик 1953), Nepchaj nos, do čoho ťa nič! (Ференчик 1974). 
В ряде случаев переводчики, не найдя подходящего соответствия в словацком языке, просто опускают пословицу: Ты зачем? Разве здесь твое место? Залетела ворона в высокие хоромы! — A ty čo tu chceš? Už len ty si tu chýbal! Aj ti to tu svedčí! (Гайдошова 1957).
Можно также привести и ряд примеров не совсем правильной передачи смысла русских пословиц в переводе: Нет, матушка, чужая душа потемки. — Nie, duša moja. Čo oči vidia, srdce uverí (Гацек 1943). Хотя в дальнейшем эта же пословица уже переводилась другими переводчиками описательно: V cudzej duši vždy je tma (Есенский 1951) и Do cudzej duše nevidíš (Ференчик 1974). 
Однако, несмотря на такую вариативность в переводе паремиологических единиц, в целом следует признать, что словацким переводчикам во всех случаях удавалось передать то богатство и мощь разговорного языка, которые составляют речевую характеристику героев Островского, такую важную для понимания духа его пьес. 
1. Островский А.Н. Полное собрание сочинений в 16 тт. Т. 16. М.: ГИХЛ, 1951.

Пословицы в драматургии А. Н. Островского и их отражение в языке англоязычных стран

А. Н. Островский; паремиологический минимум; русская пословица; английские пословичные параллели.

А. Н. Островский по праву считается одним из крупнейших представителей мировой драматургии и основоположником русского национального театра в его современном понимании. Наш «русский Шекспир» повернул драматургию и театр к социально-нравственным проблемам народа. Им написано около 50 пьес, среди которых большинство составляют социально-бытовые пьесы, преимущественно комедии, из купеческой, дворянской и чиновничьей жизни. В них драматург мастерски использовал богатство общенародного языка, насыщая устную живую речь афоризмами, пословицами, поговорками, и т.д., но он «… никогда не увлекался натуралистическим копированием бытовой речи. Он всегда оставался художником, творчески обобщающим, типизирующим язык своих персонажей…» [Ревякин 1962: 160]. 
Первое упоминание имени А. Н. Островского в английской критике относится к 1868 г. И только спустя несколько десятилетий в книге «Юмор России» (“The Humour of Russia”) помещены две пьесы «Не сошлись характерами» (“Incom patibility of Temper”) и «Семейная картина» (“Domestic Picture”), переводы которых на английский язык выполнила Этель Войнич. По мнению В. В. Рогова, переводчика и критика, они заслуживают очень высокой оценки для того времени, несмотря на недостатки, которые « …характерны почти для всех английских переводов русской литературы и в наши дни» [Рогов 1974:231]. Это своего рода репродукция без серьезных искажений. В 1889 году последовал английский перевод пьесы «Гроза» (“The Storm”), выполненный Констанс Гарнетт, но он не имел в Англии резонанса, хотя и переиздавался в 1930 г. Переводы Гарнетт «…сейчас устарели и современным требованиям не удовлетворяют» [Рогов 1974: 233]. В 1943 г. в Лондоне выходят переводы Д. Магаршака трех пьес Островского на английский язык — «Бешеные деньги» (“Easy Money”), «Волки и овцы» (“Wolves and Sheep”) и «На всякого мудреца довольно простоты» (“Enough Stupidity in Every Wise Man”). На театральных подмостках Англии пьесы Островского не всегда имели успех вследствие недостаточно полноценных переводов пьес величайшего русского драматурга и их представлением английскими критиками и литературоведами [Рогов 1974:245]. 
Произведения А. Н. Островского в Америке «…фактически не переводили, и американцы лишь издавали переводы, сделанные в Англии» [Касаткина 1974:335], что было явлением распространённым. В начале ХХ в. гастролировавшие в США русские труппы пробудили интерес у американской публики к пьесам русского драматурга.
В 1917 г. профессор Калифорнийского университета Дж.Р.Нойес, славист и переводчик, с помощью своих коллег перевел и издал сборник пьес Островского. В него вошли «Воспитанница» (“А Protegee of Mistress”), «Бедность не порок» (“Poverty is no crime”), «Грех да беда на кого не живет» (“Sin and sorrow are common to all”), «Свои люди — сочтемся!» (“It's a family affair — we’ll settle it ourselves!”). Во вступительной статье Дж. Нойес ставит Островского как художника в один ряд с Тургеневым, Достоевским и Толстым, чьи достижения не имели себе равных в мировой истории [Касаткина 1974:336].
В период с 1920 по 1940 гг. вышло большинство переводов пьес в США. В 1923 г. — «На всякого мудреца довольно простоты» (“Enough stupidity in every wise man”) в переводе Дж. Кована; «Лес» (“The Forest ”) в переводе Дж.Нойеса и К. В. Уинлоу; 1926—1927 гг. — «Волки и овцы» (“Wolves and Sheep”) в переводе Нойеса и А. С. Колби; «Гроза» (“Thunder-storm”) в переводе Ф. Уайта и Нойеса; 1929—1930 гг. — «Не все коту масленица» (“А cat has not always a Carnival”) в переводе Нойеса и Дж. П. Кэмпбелл; «Бешеные деньги» (“Fair Gold” или “Mad Money”) в переводе Нойеса и С. Даниелса; 1938 г. — «Не в свои сани не садись» (“We won’t brook interference”) в переводе Дж. Сеймора и Нойеса и другие пьесы [Касаткина 1974:343-344]. В 1960-е годы в США не раз издавались пьесы А.Н. Островского «Гроза», «Бешеные деньги», «На всякого мудреца довольно простоты», «Волки и овцы» в переводе Д. Магаршака. В 1969 г. издан перевод пяти пьес: «Свои люди — сочтемся!», «Бедная невеста», «Гроза», «На всякого мудреца довольно простоты», «Лес» в переводе Э. К. Бристова. 
Цель исследования состоит в рассмотрении стилистики пьес А. Н. Островского, в определении употребительности пословиц в современной русской речи, в выявлении способов перевода русских пословиц на английский язык (отсутствие/наличие полных или частичных аналогов). А. Н. Островский хорошо знал живую речь народа и сделал её мощным средством художественной выразительности, трепетно относясь к языковому оформлению своих пьес. Он обогатил язык русской драмы, добавив образные слова и выражения народной речи. В основном это язык купеческого Замоскворечья, включающий просторечье, диалектную лексику и различные жаргоны. 
 Особое место в пьесах А. Н. Островского занимают пословицы. Они многочисленны в стилистической канве повествования и характеризуют речь персонажей, их действия и события. Пословицы-названия метко и образно аккумулируют содержание пьесы и тем создают неповторимый национальный колорит. 
 В текстах 47 пьес насчитывается более 100 пословиц. Среди произведений есть комедии и драмы (15), в названии которых использованы пословицы. Переводы пословиц-названий, выполненные английскими и американскими переводчиками, различаются: «Не все коту масленица». “It's Not All Shrovetide for the Cat” / “А cat has not always a Carnival” ; «Не в свои сани не садись». “We won’t brook interference” / "Stay in Your Own Sled " / "Don’t bite off more than you can chew". Следует отметить, что большая половина русских пословиц и их английских пословичных параллелей активно используется носителями языка и по сей день. 
1. Ревякин А.И. «Гроза» Островского. М.: Просвещение, 1962. 
2. Рогов В.В. Островский в Англии // Литературное наследство. 1974. Т. 88. №2. С.227-246. 
 3. Касаткина Т.С. Островский в США // Литературное наследство. 1974. Т. 88. №2. С.333-350.

В настоящее время все полнее и ярче раскрывается универсальный гений украинского писателя Ивана Яковлевича Франко (1856-1916). Трудно найти ту отрасль гуманитарных знаний, где бы не проявился его удивительный талант, нашедший выражение в сотнях, тысячах разнообразных художественных и научных трудов, продолжающих развивать и обогащать национальную украинскую науку и культуру.
 Исследователи творчества И. Франко утверждают, что самый полный библиографический указатель его произведений содержит более четырех тысяч названий. Полное собрание сочинений писателя составляет пятьдесят томов, но на очереди стоят неизданные еще пятьдесят томов.
 Иван Франко проявил себя как писатель, общественный деятель, фольклорист, публицист, ученый, переводчик.
 В докладе рассматриваются пословицы в драме «Украдене щастя», их концептуальная и стилистическая роль, характеристика с точки зрения употребительности в современном украинском языке, способы передачи их на русский язык.
 Авторству И. Франко принадлежат следующие драматические произведения: «Сон князя Святослава» (1895), «Кам’яна душа» (1895), «Украдене щастя» (1892), «Три князі на один престол» (1874), «Рябина» (1893), «Учитель» (1894), «Послідній крейцар» (1879), «Будка ч. 27» (1896), «Майстер Чирняк», 1894) и др. 
Драматургия — одна из многих граней творчества Ивана Франко. «Драма — моя давняя страсть», — говорил И. Я. Франко. Эта «страсть» вдохновляла великого писателя и ученого к дальнейшей работе в этом направлении. Можно сказать, что И. Франко был основоположником научного театроведения, историком и теоретиком драмы и театра, активным театральным критиком и неутомимым переводчиком драматических произведений с других языков. Одной из величайших драм И.Франко является драма «Украдене щастя», образы которой поражают своей неповторимой простотой и искренностью. Великий драматург был страстным поборником народного, «мужицкого» театра, считал его школой жизни, трибуной пропаганды. В 1898 г. драма «Украдене щастя» была переведена на словацкий, словенский, хорватский, серболужицкий, армянский, венгерский, румынский языки (переводчик И. Розвода); в 1956 г. — на польский язык (переводчик Ю. Бояр); на русский язык драма И. Франко была переведена дважды: в 1956 г. (переводчик В. Радыш), в 1985 г. (переводчик А. Дейч); в 1993 г. — на французский язык (переводчик И. Бабич). Для драм И. Франко, как и для украинской драматургии XIX в, характерно употребление большого количества пословиц.
 В драме И. Франко «Украдене щастя» обнаружено 10 пословиц, которые являются важными с точки зрения развертывания сюжета, характеристики героев, представлении их о жизни, о моральных ценностях и др.
 Так, пословица Муж і жона — одна сатана говорит о супругах, которые часто ссорятся и опять мирятся, легко находя общий язык в семейных делах [РССПАС 2000: 99]. В основе сюжета драмы лежит конфликт, построенный на традиционном «любовном треугольнике», поэтому пословица Муж і жона — одна сатана является важной для развертывания сюжета, т.к. в ней отражено представление о семье, семейных отношениях и семейных обязанностях: Микола. Так, брате, твоя правда. Муж і жона — одна сатана; чужому нема що туди пальці втиркати [Франко 1979, т. 24: 24]. Т.е, семья - это не только одно целое, но и имеет собственное пространство, поэтому на ее микроклимат не должно влиять вмешательство со стороны посторонних. Данная пословица входит в ядро концепта «семья», поскольку семья — это основа украинского народа. Пословица Муж і жона — одна сатана зафиксирована в генеральном регионально аннотированном корпусе украинского языка [ГРАК], что свидетельствует о ее употребительности в современном украинском языке: Далі, як у народі кажуть: муж і жона — одна сатана! В русском языке украинской пословице Муж і жона — одна сатана соответствует полный эквивалент Муж и жена — одна сатана, что подтверждается данными словарей, материалами национального корпуса русского языка, материалами из интернет-источников. Первая фиксация этой пословицы отмечена в сборнике А. А. Барсова «Собрание 2491 древних российских пословиц» [Барсов 1779: 136]. Таким образом, в украинском и русском языках данные пословицы являются полными эквивалентами и активными с точки зрения употребительности, что подтверждают данные интернет-источников. Украинская пословица Муж і жона — одна сатана и русская пословица Муж и жена — одна сатана являются общими в пословичной картине мира как украинцев, так и русских, отражая ментальные представления, нравственные устои народов. 
1. Барсов А. А. Собрание 2491 древних российских пословиц. М., 1770. — 244 с. 
2. Іван Франко Зібрання творів у п'ятдесяти томах. Т. 24. Драматичні твори. Видавництво «Наукова думка». Київ. 1979. — 445 с.
 3. РССПАС — Русско-славянский словарь пословиц с английскими соответствиями / Под ред. П. А. Дмитриева. — СПб.: Изд-во С.-Петерб. ун-та, 2000. — 360 с. 
4. ГРАК — Генеральний регіонально анотований корпус української мови / М. Шведова, Р. фон Вальденфельс, С. Яригін, А. Рисін, В. Старко, Т. Ніколаєнко та ін. — Київ, Львів, Єна, 2017-2021. — http://uacorpus.org/Kyiv/ua

Славянская фразеология. Восточнославянские библеизмы: общее и различное

Крылатые слова; библеизмы; восточнославянская фразеология; фразеологические кальки; национальная специфика фразеологизмов

Язык Библии оказал огромное влияние на формирование литературных языков многих народов, в том числе и славянских, издревле приобщенных к христианской культуре. Переводы Священного писания на народные языки стали основой книжного языка и у русских, украинцев и белорусов. При том, что комментирование текста Библии является одним из древнейших и традиционнейших занятий филологов, многие аспекты этой сложной проблематики приходится относить к малоразработанным. Таковы, в частности, вопросы о специфике усвоения конкретными языками тех элементов, которые восходят к тексту Книги книг, о характере их дальнейшего развития в каждом из этих языков и др. В какой–то степени язык Библии — это язык «в себе», своеобразный духовный код, объединяющий народы христианских культур. Вот почему переводчикам, несмотря на разные традиции, передача библеизмов, содержащихся в тексте переводимого произведения, дается намного легче, чем перевод иных языковых элементов — имен собственных, идиоматики и других единиц, относимых к области «непереводимого в переводе». Тем более значимы с точки зрения сравнительного изучения литературных языков те расхождения, которые наблюдаются именно в области лексико–семантических явлений, восходящих к общему источнику — тексту Священного писания. 
 Объективный сопоставительный анализ восточнославянской фразеологии библейского происхождения требует и выработки общего рабочего определения термина библеизм. Оно, как известно, у разных исследователей неоднозначно, допуская широкие или узкие трактовки. При этом доминирующим признаком всегда остается идентификация библеизма на основе его первоисточника. Нами принято следующее определение термина: библеизм — языковая единица, характеризующаяся рядом признаков: смысловой законченностью, воспроизводимостью (с возможными вариантами), семантической и стилистической маркированностью (переносным значением, повышенной экспрессивностью, часто принадлежностью к книжному слою лексики). Структурно в группу библеизмов могут входить слова, устойчивые словосочетания и афоризмы библейского происхождения. 
Проблема корректной дефиниции термина библеизм накладывает отпечаток на определение корпуса сопоставляемых восточнославянских фразеологизмов библейского происхождения, на принципы отбора конкретного материала и решение сложных проблем его распределения на ядро и периферию. На первый взгляд, уже сама маркированность источников позволяет достаточно определенно очертить границы корпуса библеизмов. Ведь многие из них сохраняют эксплицитные признаки такой маркированности. Таковы для восточнославянского языкового ареала церковнославянизмы, сохраняющиеся в разных языках в разной количественной пропорции, общая сюжетная «подсказка», помогающая диагностировать библейский источник или узнаваемые как общие культурологемы собственные имена. Однако эти языковые и экстралингвистические маркеры позволяют выделить и охарактеризовать лишь ядро, т.е. самую активную и общеизвестную группу библеизмов. Их периферия не столь однозначно относится носителями языка к библейской сфере. 
Cопоставительный анализ фразеологии восточнославянских языков выявляет большое образное и лингвокультурологическое сходство, обусловленное как генетическим родством, так и длительной историей совместного существования русского, украинского и белорусского народов. Такое сходство обнаруживается и в сакральной сфере языка, особенно — во фразеологии библейского происхождения. Общность фразеологических библеизмов здесь задана их христианским источником, поэтому комментирование последнего и его судьбы в каждом языке — одна из задач лингвокультурологического исследования. Актуальным объектом сопоставления библейских выражений русского, украинского, русинского и белорусского языков при этом могут быть как собственно языковые сходства и различия, так и экстралингвистические обстоятельства, их породившие. Анализ большого массива употреблений библеизмов в восточнославянских художественных и публицистических текстах показывает, что в принципе их употребление подчиняется тем же стилистическим законам, что и употребление лексики и фразеологии иного происхождения. Степень интенсивности забвения внутренней формы (и даже самого источника) библеизмов или, наоборот, их постоянной актуализации во многом зависит от яркости и прозрачности образа, заложенного в том или ином из них. Чем эксплицитнее, развернутее такой образ, тем больше у него шансов на актуализацию и многомерность употребления в тексте. Чем актуальнее и частотнее фразеологический библеизм в конкретном языке, тем интенсивнее его вариационное поле. 
Текстовые трансформации таких библеизмов демонстрируют и их изоморфизм расхождениям, возникшим в ходе дальнейшей эволюции тождественных для сопоставляемых языков выражений. И в текстовой динамике каждого из сопоставляемых языков семантические и синтаксические потенции библеизмов могут раскрываться по–разному, образ и его языковое воплощение подвергается различному актуальному членению, акценты перемещаются в зависимости от художественного замысла, эстетической заданности. Так рождаются новые, специфично национальные сентенции или обороты — несмотря на общность сакрального источника. 
 В докладе предлагается сопоставительный анализ русских, украинских, русинских и белорусских фразеологических библеизмов, выявляются их источники и комментируются причины сходств и различий в их структуре и семантике.

Библеизмы как языковые единицы с сакральной семантикой: лингвокультурологический аспект

языковая единица с сакральной семантикой; библейские крылатые выражения; ценностно-смысловые константы.

Между православием и русским языком всегда существовала сложная взаимосвязь, поскольку через религиозные тексты язык наполнялся важными смыслами, формируя систему культурных ценностей и стереотипов. Сегодня Библию можно считать культурным наследием всего христианского мира, творческий неиссякаемый потенциал которой вдохновляет на чтение и исследование библейских сюжетов и крылатых выражений. По мнению Е.М. Верещагина, Библия занимает выдающееся, уникальное место и сравниться с ней не может ни одна книга. О влиянии библейских текстов на культуру многих народов пишут З. Косидовский, М. Фрезер, А. Емельянова, А. Григорьев, Я. Пеликан и др., иллюстрирующие цитирование с разной коннотацией, что меняет и внутреннее, и внешнее содержание библейских выражений. 
Библеизмы — языковые устойчивые единицы, сохраняющие в сознании людей христианскую мысль, образы и символы. Библейские крылатые выражения представляют собой значительный массив в современных литературных языках. Обладая способностью функционировать наряду с другими языковыми единицами, они являются носителями сакральной информации, которая может быть расшифрована в любой момент при обращении языкового сообщества к Писанию и интерпретироваться в профанизированном дискурсе. Крылатое выражение сильные духом не встречается ни в Священном Писании, ни у святых отцов. Библейский язык образный, поэтический, но при этом очень точный. Понятия и выражения самым определенным образом характеризуют духовные реалии. Господь говорит сынам Израилевым: «Будьте тверды и мужественны, не бойтесь, и не страшитесь их, ибо Господь Бог твой Сам пойдет с тобою [и] не отступит от тебя и не оставит тебя» [Библия, с. 6]. Бог повелевает приемнику Моисея Иисусу Навину: «Будь тверд и мужествен, не страшись и не ужасайся; ибо с тобою Господь Бог твой везде, куда ни пойдешь» [с. 9]. Мужество означает внутреннюю крепость (в противоположность безволию, растерянности) и умение действовать уверенно в трудных обстоятельствах. У библейских праведников, а позже у христиан мужество всегда имело и имеет в своей основе глубокую и сильную веру: «Недостанет мне времени, чтобы повествовать о Гедеоне, о Вараке, о Самсоне и Иеффае, о Давиде, Самуиле и (других) пророках, которые верою побеждали царства, творили правду, получали обетования, заграждали уста львов, угашали силу огня, избегали острия меча, укреплялись от немощи, были крепки на войне, прогоняли полки чужих» [с. 32-34]. Понятием мужество пользовались святые отцы-аскеты: «Посему, возлюбленные, совлекшись всякого предубеждения, нерадения и обленения, как чада Божии, постараемся соделаться мужественными и готовыми идти во след Его…». [с. 3]. 
В новозаветных текстах к понятию мужество близкими по смыслу являются «смелость» («И ныне, Господи, воззри на угрозы их, и дай рабам Твоим со всею смелостью говорить слово Твое», [с.29], «отвага» [ с.11; с. 17], «дерзновение»: «Господь, явившись ему, сказал: дерзай, Павел; ибо, как ты свидетельствовал о Мне в Иерусалиме, так надлежит тебе свидетельствовать и в Риме» [с. 11]. 
Малодушие есть отсутствие мужества и решительности. Понятие это встречается в библейских текстах: «И стал малодушествовать народ на пути» [с.21]; «Умоляем также вас, братия, вразумляйте бесчинных, утешайте малодушных, поддерживайте слабых, будьте долготерпеливы ко всем» [с. 514]. Малодушен тот, кто теряет твёрдость духа и унывает во время гонений, скорбей, болезней, испытаний. В библейском понимании малодушие, прежде всего, есть проявление неверия или маловерия. «Трусливой и робкой делает душу отсутствие просвещения» [с. 74].
Словом просвещение святитель Иоанн называет озаряющую силу Божественной истины. Совершенные в вере христиане не боялись ни жестокости гонителей, ни коварства и злобы демонов. «Шел однажды авва Макарий из скита в Теренуф, и на пути зашел в капище отдохнуть. В капище находились древние языческие мумии. Старец взял одну из них и положил себе под голову, как подушку. Демоны, видя такую смелость его, позавидовали и, желая устрашить его, кликали будто женщину, называя ее по имени: «Такая-то, иди с нами в баню!» А другой демон из-под Макария, как будто мертвец, отвечал им: «На мне лежит странник, я не могу идти». Но старец не устрашился, а смело ударил труп и сказал: «Восстань, если можешь, ступай во тьму!» Демоны громко закричали: «Победил ты нас!» И со стыдом убежали» [с.145]. Таким образом, крылатое выражение «сильные духом» репрезентирует такие значения: 'верность Богу', выражающаяся в твердости веры, преодолении всяческих физических и духовных трудностей. 
СМИ иллюстрируют следующую интерпретацию данной ЯЕ: журнал ForbesWomen имеет собственные представительства на территории христианских государств. Для статусности сильных духом необходимо быть успешными в карьере, обладать упорством, твердым характером и разумным оптимизмом, напр.: 1) не тратить время на жалость к себе; 2) не пользоваться властью; 3) не бояться перемен; 4) не тратить энергию на то, что не в состоянии контролировать; 5) не беспокоиться о том, чтобы всем понравиться; 6) не бояться разумного риска; 7) не жалеть о прошлом и т.д. Таким образом, идет полное искажение семантики крылатого выражения сильные духом. И если этимология устойчивого сочетания определяет большую веру в Богочеловека и перенесение всяческих страданий ради любви, то современные интернет-контенты манифестируют привязанность к земным благам, желание к доминированию в социуме. Хотя правила демонстрируют мелиоративное коннотативное значение, но имеющее обратно направленный вектор духовного состояния.

К вопросу о соответствии библеизмов русского и нидерландского языков

библеизм; нидерландский язык; русский язык; сопоставительный анализ; лакуны в группе библеизмов

Библеизмы различных языков христианских стран Европы имеют единый источник возникновения, который оказал огромное влияние на формирование и развитие европейской цивилизации, имеющей две формы своего выражения (восточная и западная). Как указывает И. Б. Братусь, «без Библии невозможно представить себе европейскую культуру вообще и нидерландскую — в частности». [Братусь 2002: 25]. Библеизмы составляют значительную часть фразеологического фонда любого из европейских языков. Они глубоко вошли в лексический состав и активно используются в настоящее время как в письменной, так и в устной речи. Частотность их употребления настолько велика, что в определенных ситуациях говорящие даже не соотносятся их с библейским текстом. Например, русский фразеологизм носить кого-то на руках (Псалом XC:12), которому в нидерландском языке соответствует полный эквивалент iemand op de handen dragen. 
При сопоставительном анализе библеизмов русского и нидерландского языков уже были отмечены определенные соответствия или несовпадения [Павлова 2013]. В указанных языках существует большое количество полных межъязыковых эквивалентов: een verboden vrucht — запретный плод, zijn dagen zijn geteld — его дни сочтены и многие другие. Вместе с тем при сопоставлении библеизмов в нидерландском и русском языках, были отмечены их определенные отличия. Выделена большая группа фразеологизмов, несовпадения в которых выражаются в лексических различиях компонентного состава или в особых грамматических формах, соответствующих нормам данного языка. Например, нидерландскому библеизму hij is het zwarte schaap (букв. он черная овца ), в русском языке соответствует фразеологизм паршивая овца. Нидерландский библеизм met twee maten meten (букв. измерять двумя мерками) в русском языке следует сопоставить с фразеологизмом двойные стандарты, который в настоящее время часто используется в политическом дискурсе. 
Грамматические различия в библеизмах сопоставляемых языков могут проявляться, например, в употреблении разных форм грамматической категории числа у имен существительных. Это можно продемонстрировать на примере фразеологической пары эквивалентных по своему значению библеизмов naar iemands pijpen dansen = танцевать под чью-то дудку, в которой имя существительное дудка употребляется в нидерландском языке в форме множественного числа. 
Несовпадения в сопоставляемых группах находят свое выражение и в их количественной характеристике. В каждом языке могут существовать определенные лакуны в лексическом фонде, что также характерно и для его фразеологической части. [Дубровина 2010: 131]. В разных языках могут использовать различные устойчивые выражения, взятые из единого источника, в данном случае, библейского текста. Изречения из Библии, встречающиеся в одном языке, могут отсутствовать во фразеологическом фонде другого. Присутствуя в библейском тексте, они не получили широкого распространения в речи, не стали фразеологизмами. Наибольший интерес для данного исследования представляют те библеизмы нидерландского языка, которые не имеют своего библейского фразеологического эквивалента в русском языке. К этой группе следует отнести такие устойчивые словосочетания, зафиксированные в нидерландских фразеологических словарях, как van gisteren zijn (букв. быть вчерашним днем = мы вчерашние, Книга Иова 8:9), hinken op twee gedachten (букв. ковылять на двух мыслях, Первая книга Царств 18:21), dood in de pot (букв. смерть в горшке, Вторая книга Царств 4,1-7) и другие [Laan K. Ter 2006]. Они активно используются в нидерландских текстах различной тематики. Например, библеизм dood in de pot был зафиксирован в текстах политического и спортивного дискурса для обозначения неудовлетворительного результата выполняемой работы.
Библеизмы последней группы, наряду с другими библейскими выражениями, часто можно встретить в нидерландских СМИ, особенно в заголовках статей. Так как они обладают определенной эмоциональной коннотацией, они не должны восприниматься как нейтральные устойчивые словосочетания и это должно быть учтено при их переводе на русский язык. Например, нидерландский библеизм de lier aan de wilgen hangen (Псалом 136) (букв. вешать лиру на ивы), имеющий значение 'перестать петь', был использован в тексте об актере, который закончил играть в театре. 
Решением указанной выше проблемы понимания библеизмов, не имеющих фразеологических эквивалентов в другом языке, может быть включение библеизмов этой группы в нидерландско-русский фразеологический словарь, с подробным объяснением их внутренней формы. Одним из приемов подобного объяснения может стать использование рисунков, которые наглядно будут демонстрировать эту внутреннюю форму.
1. Братусь И.Б. Библия в истории нидерландского языка. Учеб.-метод. пособие. СПб.: С.-Петерб. гос. ун-т, 2002. — 64 с. 
2. Дубровина К.Н. Библейские фразеологизмы в русской и европейской культуре. – М.: ФЛИНТА: Наука. 2012. — 264 с. 
3. Павлова Л.П. Библеизмы в нидерландском языке // Славянская фразеология и Библия. Коллективная монография: Научные редакторы: Х. Вальтер, В.И. Мокиенко, Д. Балакова. — Грайфсвальд — С. Петербург: Ун-т г. Грайфсвальда, 2013 — 205 с. 
4. Laan K. Ter. Nederlandse spreekwoorden, spreken en zegswijzen. — Utrecht, “Spectrum” Publ., 2006. — 512 p.

Устойчивые сверхсловные комплексы  в «Словаре редкой лексики по произведениям школьной программы»

фразеология; учебная лексикография; устойчивые сочетания; сверхсловные комплексы; словарь редких и устаревших слов

Устойчивые сверхсловные комплексы, встречающиеся в русской классической литературе, привлекают внимание как лингвистов, рассматривающих эти единицы в аспекте генезиса лексической системы русского языка и формирования индивидуального стиля писателя (см., напр., [Воробьев 1965; Архангельская 2005] и др.), так и преподавателей русского языка — в методологическом и лингводидактическом аспектах (напр., [Ковалева 2021]). Понимание смысла устойчивых сочетаний важно не только для понимания текста, но и для формирования представлений о культуре и менталитете народа, его ценностях, обычаях, мировоззрении и др. При этом значительная часть сверхсловных комплексов включает в себя низкочастотные слова, препятствующие уяснению смысла устойчивых сочетаний (другой коленкор, сермяжная броня, черная немочь и др.). Объяснение значения устойчивых сверхсловных комплексов является одной из актуальных задач учебной лексикографии.
В существующих учебных словарях редкой лексики, однако, толкованию таких единиц не всегда уделяется достаточное внимание. Полная и семантически исчерпывающая лексикографическая интерпретация устойчивых сочетаний — одна из задач создаваемого нами «Словаря редкой лексики по произведениям школьной программы» (далее — Словарь). 
Основная цель Словаря — объяснение современному читателю — прежде всего школьнику и студенту-филологу — значения широкого пласта редкой и трудной для понимания лексики. Важной особенностью Словаря является полное и подробное представление фразеологии. В нем описываются и обороты с редкими и вызывающими затруднение словами (так, в статье ШЛЫК помещена пословица По Сеньке шлык, да по нем и сшит ‘каждый получает то, что он заслуживает’), и устойчивые сочетания, состоящие из слов активного запаса, но устаревшие по значению (желтенький билет (билетик) ‘неофициальное, обиходное название кредитного билета (купюры) номиналом один рубль’). 
Авторы придерживаются «широкого» понимания предмета фразеологии, и лексикографическую интерпретацию получает не только идиоматика (дать (скроить) треуха ‘сильно ударить кого-л. по лицу, голове’), но и фразеологические сочетания (чухонское масло ‘сливочное (не топлёное) масло; первоначально изготавливалось финнами (чухонцами)’), составные термины (банковый ломбард ‘в XIX веке: совокупность всех заложенных в банк ценных бумаг, которые он может перезакладывать для увеличения своих оборотных средств’), перифразы (адамант веры ‘о рьяном защитнике православия, оплоте, опоре, твердыне христианства’), устойчивые сравнения (как (словно, будто) аршин проглотил ‘о том, кто держится неестественно прямо’), пословицы (Лучше на гривну убытку, чем на алтын стыда (посл.) ‘о том, что лучше понести большие финансовые потери, чем запятнать доброе имя’), поговорки (Не веретеном в бок (погов.) ‘о том, что можно что-л. перетерпеть’), устойчивые предложно-падежные сочетания (под сурдинку ‘тихо, незаметно, так, чтобы не обратить на себя внимания’), прецедентные (в данном случае – значимые для понимания произведения) собственные наименования (Седьмая верста ‘психиатрическая больница (по расположению на седьмой версте от южной границы Санкт-Петербурга — с 1835 г. ею был Обводный канал — психиатрического отделения Обуховской больницы, или Больницы Всех Скорбящих Радости)’). Разные типы устойчивых сочетаний маркируются разными знаками и лексикографическими пометами.
Фразеологизмам дается довольно подробное толкование, подчас сочетающее лингвистические и энциклопедические элементы, в ряде случаев культурологический комментарий. Особо отмечаются библеизмы, например: терние и волчцы (волчец) ‘бесполезная, вредная, негодная растительность (выражение из Библии: при изгнании Адама и Евы из рая на землю Бог предрекает Адаму, что эта земля произрастит только тернии и волчцы)’. 
Большое внимание уделяется вариативности фразеологизмов (варианты указываются в скобках). В Словаре приводятся лексические (бить (ударять) себя в перси ‘бурно выражать отчаяние, сожаление, заверение в чём-л. и т. п.’), морфологические (на аркане (арканом) не притянешь ‘невозможно заставить кого-л. делать что-л., общаться с кем-л.’), синтаксические (сидеть барином (как барин) ‘не участвовать в общей работе, бездельничать’), графические (секрет полишинеля (Полишинеля) ‘секрет, который давно всем известен, мнимая тайна; известная информация’) варианты.
Для характеристики функционирования устойчивых оборотов в языке своего времени (и в художественном произведении) используются различные стилистические пометы, например: ссланивать (ездить, давать, мазать) по сусалам — Разг. сниж. ‘бить по лицу’.
Таким образом, подробное представление устойчивых словесных комплексов в учебном словаре важно и для адекватного понимания произведений русской классической литературы, в которых данные обороты встречаются, и в связи с тем, что лингвистами справедливо «фразеологический состав рассматривается как один из надежных резервуаров, в которых происходит консервация элементов старого качества языка» [Попов 2010: 54]. Представление широкого спектра устойчивых сверхсловных комплексов в Словаре помогает лучше воспринять художественный текст, актуализирует в сознании читателя редкую лексику и повышает эффективность обучения.
1. Архангельская Ю.В. Фразеология в языке Л. Н. Толстого: дисс. … канд. филол. наук: 10.02.01. Тула. 2005. 204 с. 
2. Воробьев В.П. Фразеология художественной прозы А. С. Пушкина // Исследования по лексике и фразеологии русского языка и методике их изучения. Ученые записки. Т. 43. Саратов. 1965. С. 111–192.
3. Ковалева А.В. Изучение фразеологических единиц русского языка школьниками-киргизами в условиях контекста художественного произведения русской литературы (на материале пьесы А.Н. Островского «Гроза») // Вестник Томского гос. пед. ун-та. 2021. 1(213). С. 122–131.
4. Попов Р.Н. Фразеологизмы современного русского языка с архаичными значениями и формами слов. Методы исследования фразеологического состава языка. Орел. 2010. 274 с.

Библейская афористика в белорусском языке (проблема словарного описания)

Крылатые библейские афоризмы в белорусском языке на сегодняшний день мало исследованы и недостаточно лексикографически описаны. Существует только два словаря, в которых отражены библеизмы в белорусском языке [Лепта библейской мудрости 2014, 2019]. В этой связи актуальным является определить принципы описания устойчивых афоризмов, которые восходят к Библии и употребляются в белорусском языке, в универсальном лингвистическом справочнике (в нормативном словаре с историко-этимологическими комментариями и эквивалентами в русском языке). В результате фронтального анализа языка СМИ, публицистических текстов, произведений художественной литературы и др. в современном белорусском литературном языке зафиксировано употребление около 400 афористических единиц, происхождение которых прямо либо косвенно связано с библейскими источниками. Подавляющее большинство таких единиц характеризуется регулярным употреблением и высокой степенью продуктивности при порождении различных типов производных единиц (реминисценций, аллюзий и др.) [Иванов, Маслова, Мокиенко 2022: 325]. Эти единицы входят в активный состав общеязыкового фонда крылатых библейских слов, которые употребляются в белорусском литературном языке, и представляют наибольший интерес для описания в нормативном (толковом) словаре, объем которого целесообразно ограничить 300 наиболее функционально активными крылатыми афоризмами. Крылатые библейские афоризмы следует описывать в словаре на основании комплексного похода [Иванов 2019: 187]. Каждая единица должна быть интерпретирована с точки зрения действующей литературной нормы белорусского языка (кодифицирована форма, стилистическая характеристика, истолковано значение или ситуация употребления), репрезентирована в функциональном плане (сопровождена иллюстрацией употребления в публицистических и/или художественных текстах), охарактеризована в аспекте своей истории (снабжена этимологической и исторической справкой). При необходимости крылатые библейские афоризмы могут быть дополнительно обеспечены лингвистическими или лингвокультурологическими комментариями. Все словарные единицы целесообразно сопоставлять с эквивалентными крылатыми библейскими афоризмами в русском языке. С практической точки зрения русскоязычные эквиваленты предназначены облегчить пользование словарем тем, кто знает русский язык или изучает белорусский язык как второй в условиях массового белорусско-русского двуязычия. Это позволит оптимизировать учебный процесс и повысить качество лингвистического образования в аспекте межкультурной коммуникации. Словарная статья в словаре «Крылатыя афарызмы з біблейскіх крыніц у беларускай мове» будет иметь следующий вид. Вера гарамі рухае або Вера [і] гару з месца зрушыць (скране, ссуне) (кніжн., публ.). Афарызм склаўся ў выніку абагульнення зместу фрагмента тэксту Евангелля ад Мацвея: “А Ісус сказаў ім: ад няверства вашага; бо праўду кажу вам: калі вы будзеце мець веру з гарчычнае зерне і скажаце гары гэтай: “перайдзі адсюль туды”, і яна пяройдзе; і нічога ня будзе немагчымага вам” (Мв 17:20). 1. Моцнае рэлігійнае пачуццё дапамагае рабіць немагчымае. 2. Перакананасць у праўдзівасці ўласнай справы дапамагае пераадолець усе перашкоды, якія з ёй звязаны. Руск.: Вера горами движет (двигает) или Вера и гору с места сдвинет (книжн.). 
 Хто шукае, той знаходзіць. Афарызм утвораны ад блізкага па зместу і форме афарызма Шукайце і знойдзеце, які неаднаразова ўжываецца ў Бібліі: “І ўсклікнеце Мне, і пойдзеце і памоліцеся Мне, і Я пачую вас; і пашукаеце Мяне і знойдзеце, калі пашукаеце Мяне ўсім сэрцам вашым” (Ер 29:12-13); “Прасеце, і дасца вам; шукайце, і знойдзеце; стукайцеся, і адчыняць вам; бо кожны, хто просіць, атрымлівае, і, хто шукае, знаходзіць, і хто стукаецца, таму адчыняць” (Мв 7:7-8); “І Я кажу вам: прасеце, і дасца вам; шукайце, і знойдзеце; стукайцеся, і адчыняць вам; бо кожны просьбіт атрымлівае, і шукальнік знаходзіць, і хто стукаецца, таму адчыняць” (Лк 11:9-10). Мэты дамагаецца той, хто ўвесь час імкнецца да яе. Руск.: Ищите и обрящете [, толцыте, и отверзется] або Кто ищет, тот всегда найдёт. Толковый словарь «Крылатыя афарызмы з біблейскіх крыніц у беларускай мове» будет предназначен в первую очередь студентам и преподавателям вузов, поэтому может использоваться в качества справочного пособия при изучении афористических единиц современного белорусского языка и библейских текстов в переводе на современный белорусский литературный язык. Словарь может использоваться и только как переводной с русского языка на белорусский язык благодаря наличию соответствующего индекса. Это существенно расширяет целевую аудиторию словаря, делает его актуальным и для носителей русского языка за пределами Беларуси, позволяет продемонстрировать общность и избирательность белорусской и русской лингвокультур в составе и употреблении афористических единиц как части языкового и духовного наследия Библии.
 Литература 1. Иванов Е. Е., Маслова В. А., Мокиенко В. М. Наследие Библии в языках и культурах народов России и Беларуси: монография. Москва: РУДН, 2022. 406 с. 2. Иванов Е. Е. О словаре крылатых библейских выражений современного белорусского литературного языка (с историко-этимологическими комментариями и соответствиями в современном русском языке) // Славянская историческая лексикология и лексикография. 2019. Вып. 2. С. 185—199. 3. Балакова Д., Вальтер Х., Венжинович Н. Ф., Гутовская М. С., Иванов Е. Е., Мокиенко В. М. Лепта библейской мудрости: библейские крылатые выражения и афоризмы на русском, английском, белорусском, немецком, словацком и украинском языках. Могилёв: МГУ имени А.А. Кулешова, 2014. 208 с.
 4. Лепта библейской мудрости: русско-славянский словарь библейских выражений и афоризмов с соответствиями в германских, романских, армянском и грузинском языках: в 2 т. / под ред. Е. Е. Иванова, В. М. Мокиенко, Д. Балаковой, Х. Вальтера. Могилёв: МГУ имени А. А. Кулешова, 2019. Т. 1. 334 с.; Т. 2. 308 с.

Тьма египетская — библейский образ в свете сегодняшней реальности

библеизм «тьма египетская»; интенсификация признака; семантические переходы; белорусские и украинские параллели

Выражение «тьма египетская» восходит к библейскому образу стихийного бедствия — к одной из десяти «казней египетских», когда полная тьма воцарилась на три дня на земле Египетской. Библейский сюжет связан с историей исхода евреев из Египта и теми карами, которые постигли египтян, препятствовавших Моисею увести свой народ к земле обетованной. Этот образ не сразу приобрел устойчивую языковую формулу. В текстах НКРЯ встречается также «египетская тьма» (24 примера) — именно в этом варианте выражение приводится в «Крылатых словах» у Ашукиных [Ашукины 1960: 195-196]. Такое порядок, по-видимому, более ранний, он отмечается еще у Феофана Прокоповича, а также у Гоголя, Салтыкова-Щедрина и др. Однако со временем утвердился более привычный вариант «тьма египетская» (100 примеров в НКРЯ, по основному, газетному и поэтическому корпусам на 16.01.23). Такие перемены вполне объяснимы: библейские переводы не содержат точного эквивалента («и была густая тьма по всей земле Египетской три дня» (по книге Исход 10:22-23), а инверсивный порядок слов представляется более архаизированным. 
Выражение «тьма египетская» приводится в современных словарях в статье «египетский» в ряду «казнь египетская», «египетский труд, египетская работа», но в словаре Ушакова весь ряд приводится с пометой «разговорное», в то время как словарь Шведовой для всех дает помету «устарелое». Однако анализ употреблений по НКРЯ показывает, что в XXI в. наблюдается скорее рост употреблений этого выражения (31 пример из 100 по основному и газетному корпусам).Словарные описания дают определения «сильная непроглядная темнота» (Ушаков), «непроглядная тьма» (Шведова 2007), «о непроглядной тьме» (БТС 2014), отсылая в скобках к библейской легенде.
Часть контекстов напрямую обсуждает мифическое явление в библейском или даже научно-популярном аспекте. Однако в разговорном употреблении выражение обычно представляет образную интенсификацию признака темноты, который может описываться также выражениями тьма кромешная, тьма непроглядная и ассоциируется с границами видимого мира, с концом света или даже просто с темнотой южных ночей (когда темно, хоть глаз выколи).
(1) Легкие сумерки внезапно превратились в тьму египетскую, а до Екатеринбурга еще пилить и пилить. (Александр Куликов. На авто добрались фаны от Невы до океана // Комсомольская правда, 2006.10).
На базе значения тьма ‘множество’ возникает и контаминация выражений тьма-тьмущая и тьма египетская, интенсифицирующая признак множественности с негативной коннотацией:
(2) А если какие-то деньги зарисовываются, то у нас более насущных проблем ― тьма египетская! (Татьяна Соломатина. Девять месяцев, или «Комедия женских положений» (2010) ).
Но контекст выражения может сохранять отсылку к глубоким библейским смыслам – бедствия, кары, наказания, а само выражение также развивает переносное значение — невежества и тупости, посланных в наказание. Перенос является вполне закономерным, повторяющим семантический переход для лексемы темнота — от физической сферы к психической и социальной.
Именно этот круг значений, наряду с прямой интенсификацией физического смысла, обыгрывается М. Булгаковым в рассказе «Тьма египетская» (1925), включенном в «Записки юного врача» (метельная ночь, непроглядная темнота, глушь, отсутствие цивилизации, беспробудное невежество).
Подобные значения сохраняются и в современных текстах:
(3) Мы родом из страны, где та самая тьма египетская все гуще клубится даже в умах, которые еще недавно казались просвещенными. (Ирина Васюченко. Хромые на склоне // «Ковчег», 2014). 
(4) …пока не придет сантехник и не разберется, что там моя внучка, это сплошное недоразумение, эта тьма египетская сотворила. (Наринэ Абгарян. Всё о Манюне (сборник) (2012)).
Таким образом, в русской фразеологии это образное выражение достаточно известно. Однако в других восточнославянских языках его судьба различна. 
Так, в белорусском фразеологическом словаре отсутствует цемра егіпецкая (“тьма египетская”), но отмечено лишь выражение «егіпецкая кара ‘нязносна цяжкае становішча, бяда, бядота’», с двумя цитатами из послевоенных повести и пьесы [Лепешаў 1993, І, 492].
В украинском фразеологическом словаре есть ϵгіпетська тьма в значении физическом:«ϵгіпетська тьма : ‘абсолютна відсутність світла; повна темрява’» с примером из Леси Украинки:
(5) Такий туманний час тепер для Ялти невигідний, світла на вулицях нема, а як скінчаться місячні ночі, то вже буде зовсім тьма єгипетська (Леся Українка, цит. по [Винник В.О. (ред.) 2003: 728]).
Пилотный опрос среди носителей украинского языка не показывает актуализацию этого выражения, оно остается скорее периферийным образом, известным из русского языка. Как реакция на него возникают противоположные ассоциации о свете душ / сердец, которые согревают в темные времена. 
1. Ашукин Н.С., Ашукина М.Г. Крылатые слова. М.: 1960, с. 195–196; 1-е изд. 1955.
2. БТС — Большой толковый словарь современного русского языка (ред. С.А. Кузнецов). СПб.: Норинт, 2014.
3. Винник В.О. (ред.). Словнік фразеологізмів української мови. Київ: Наукова думка, 2003. — 1104 с.
4. Лепешаў I.Я. Фразеалагiчны слоўнiк беларускай мовы. Каля 6 тысяч фразеалагізмаў. У 2 т. Мн.: БелЭн, 1993. Мн.: БелЭн, 22008, выпраўленае і дапоўненаен. Каля 7000 фразеалагізмаў. Т. 1: А — Л. 672 с.; Т. 2: М — Я. 968 с. 
5. НКРЯ — Национальный корпус русского языка: поиск (ruscorpora.ru) Дата обращения 16.01.2023.
6. Ушаков Д.Н. Толковый словарь русского языка. В 4 томах. М.: 1935–1940.
7. Шведова Н.Ю. (ред). Толковый словарь русского языка с включением сведений о происхождении слов. М.: Наука, 2007.

О некоторых библейских именах в русских и литовских устойчивых сравнениях

устойчивое сравнение; библейский фразеологизм; антропоним; библейские имена.

Истоки некоторых русских и литовских устойчивых сравнений (УС) мы находим в письменных текстах Библии. Использование таких единиц осмыслено либо библейскими сюжетами, либо реалиями, либо образами. Многие библейские фразеологизмы содержат в своем составе имена собственные, несущие национально-культурный компонент. Имя собственное несет информацию о владельце, отражая его личностные свойства и качества. В связи с этим семантика библейских фразеологизмов разнообразна: в них отражаются качества характера человека, эмоции, явления и ситуации. Большинство таких выражений подразумевают отрицательные качества человека: грех, хитрость, лицемерие, обман, предательство, страдание, горе, месть и т. д. При этом, если фразеологизмы с ономастической лексикой отражают национальную самобытность того или иного народа, раскрывая сведения о культуре, обычаях, истории, то устойчивые выражения с библейскими антропонимами обнаруживают довольно прозрачные параллели в разных языках.
В фонде библейской фразеологии много единиц со структурой сравнения, которое выражается в языке морфологически и синтаксически; в последнем случае немало конструкций с компаративным союзом [Кузнецова 2015: 232]. Рассмотрим некоторые русские и литовские единицы, сравнительным компонентом в которых выступают библейские имена собственные. 
Иуда Искариотский – один из двенадцати учеников Иисуса, предавший учителя за тридцать сребреников иудейским первосвященникам (выдавший его страже своим поцелуем). Поэтому он является символом предательства, лицемерия, коварства, а поцелуй Иуды обозначает предательскую любовь. Евангельский сюжет отразился в сравнениях как Иуда ‘О низком, подлом, лицемерном, предательски ведущем себя человеке’; жадный как Иуда ‘Об алчном, жадном до денег человеке’; продать (предать) кого как Иуда ‘О подлеце, лицемере, предавшем близкого человека’; труситься как Иуда с кошельком ‘О скупом человеке’. Два русских устойчивых сравнения со значением проклятья, недоброго пожелания кому-л. восходят к евангельскому рассказу о предательстве Иуды с апокрифическим преданием о том, что он повесился на осине: Пусть он удавится на горькой осине как Иуда Искариот!; Трястись кому как Иуде на осине! 
 В литовском языке зафиксировано сравнение kaip Judas /как Иуда/. В «Словаре сравнений» литовского языка К. Восилите (2014) значения единиц не объясняются, т.к., по словам автора, в большинстве случаев они легко подразумеваются или выводятся из иллюстраций. Из иллюстраций выводится и основание сравнения, поскольку в словаре оно не представлено, т.к. не входит в состав сравнения, а всего лишь составляет его окружение. Из контекста выводится значение ‘предатель’. Кроме того? в литовском языке зафиксированы УС kaip Judas, Kristų pardavęs /как Иуда, продав Христа/ в значении ‘горько плакать’, lyg Judas, trisdešimt grašių gavęs /как Иуда, получив тридцать грошей/ в значении ‘радоваться’. 
В литовском языке есть и вариант имени Judas – Judošius, который является более продуктивным в образовании сравнений. Интересно, что нарицательное judošius обозначает ‘черт’. В УС отражается сюжет предания о том, что Иуда повесился на осине: kaip Judošius, sausos šakos ieškodamas /как Иуда в поиске сухой ветки/, kaip Judošius pasikarti [, kol atras medį] /как Иуда повеситься [, пока найдет дерево] в значении ‘медленно идти’. Предательство за деньги обнаруживается в основе УС kaip Judošius Kristų pardavęs /как Иуда, Христа продав/; kaip Judošius pinigais barškindamas (žvangindamas) /как Иуда, деньгами бренча (звеня)/; kaip Judošius už trisdešimt raudonųjų /как Иуда за тридцать красных/; kaip Judošius besižvalgydamas, ką parduot, o ką veltui atiduot /как Иуда, оглядываясь, что продать, а что даром отдать/. В литовском языке подмечается такая деталь внешности Иуды, как цвет глаз: kaip Judošiaus /как у Иуды/, которая раскрывается в контексте: Карие глаза как у Иуды. В народных приметах и суевериях считалось, что человек с карими глазами недобрый, он может сглазить других. 
Таким образом, анализ показал, что иногда библейский сюжет или образ мог служить почвой для появления в разных языках сразу нескольких устойчивых сравнений библейского происхождения. В русском и литовском языках обнаружены как сходные по образу и структуре единицы, так и специфические. В литовском языке имя Judas имеет вариант Judošius, в связи с чем число образуемых УС увеличивается и количественно превышает по сравнению с русским языком. 
 Предполагается сопоставительное изучение УС русского и литовского языков с компонентами-именами Каин, Авель, Соломон и др. 
 1. Кузнецова И.В. Иисус Христос в устойчивых сравнениях славян // Сибирский филологический журнал. 2015. № 3. С. 232-240.

Манна небесная: еда, ложь, мечта? Manna from heaven: food, a lie, a dream?

Фразеологические единицы (ФЕ) библейского происхождения, связанные с легендой о манне — пище, посылаемой Господом иудеям на пути из Египта в Землю обетованную, являют собой пример того, как, с одной стороны, на протяжении долгого времени значения оборотов сохраняются, а с другой — наблюдается расширение смыслового диапазона в использовании библейского символа. Материалы Национального корпуса русского языка позволяют судить о том, насколько богатым и разнообразным является спектр добавочных смыслов, каковыми обрастает выражение манна небесная в речи наших современников. Остановимся сначала на лексикографически зафиксированных оттенках значений. Немалую часть составляют примеры использования оборота ждать как манны небесной/ манну небесную в значении, отмеченном словарями –– ‘очень сильно, с большим нетерпением ждать’. Без этого Запад не выделит обещанные 40 млрд. долларов кредитов и не пришлет первый мартовский транш, который на Украине ждут как манну небесную: без этой помощи экономике страны грозит коллапс [П. Шеремет. Дожить до транша // «Огонек», 2015]. В контекстах нередко подчеркивается и причина столь страстного ожидания – речь идет о ‘жизненно важных вещах’, ‘ситуации крайней необходимости’: Правда очередников состояла в том, что они пахали на санаторий десять лет почти бесплатно. За жилье. Люди ждали эти квартиры как манну небесную и даже больше. Манной можно только утолить голод, а в доме – жить до конца дней [В. Токарева. Своя правда // «Новый мир», 2002]. Этот семантический вектор развивается и в сочетании с глаголом мечтать: У меня тоже раскалывается череп, — сказал он, — мечтаю о семи часах сна как о манне небесной [Ю. Семенов. Семнадцать мгновений весны]. Хотя обещанная в библейском тексте манна с небес стала реальностью, сегодня она ассоциируется с недосягаемостью, напрасными надеждами, фантазиями: Это вообще у русских и славян очень распространено: мечтать о манне небесной, то есть о чем-то, чего никогда нельзя обрести! [Н. Медведева. Любовь с алкоголем]. С манной небесной связывают сейчас и неоправданные обещания и ложь (ср.: наврать с три короба, семь верст до небес — и все лесом и др.), служащие нередко способом заполучить доверчивого клиента: [Жулики] легко входят в контакт, быстро и много говорят, обещают манну небесную и все блага цивилизации [Ю. Назарова, А. Семенова. Подпорченные деньги // «Вечерняя Москва», 15.09.2005]. Устойчивая сочетаемость с глаголом обещать свидетельствует о появлении нового оборота: Честность проявляется прежде всего в том, чтобы не давать ложных обещаний клиенту. Этим «болеют» многие представители нашей профессии — в надежде получить клиента они обещают манну небесную. Но, как правило, очень скоро у клиента наступает разочарование… [https://kartaslov.ru/книги/ Алексей_Мишин_Коучинг_Основы_технологии_для_новичков]. Из не отмеченного словарями, следует также упомянуть оттенок значения ‘доставшееся без труда, даром’, — не случайно здесь часты сочетания с глаголом свалилась, – но при этом исключительно полезное: Власть должна взять разрешение этих проблем на себя. <…> Иначе, если даже на регион свалится манна небесная в виде миллиардов рублей, кашу сварить будет некому. База — цемент, металл, лес, трубы, кирпич и, главное, люди. Их просто нет уже и сегодня [«Пермский строитель», 11.05.2004]. Но если библейскую манну отличала некоторая «регулярность» появления, то сейчас чаще акцентируется однократность «просыпанного блага»: Понесли они с Катериной записывать новорожденного Ванька, а ей [Глафире Петровне] тут же предложили работу, правильнее будет сказать, просыпали на нее манну небесную [В. Михальский. Для радости нужны двое]. Достаточно часто подчеркивается в ФЕ с образом манны семантика неожиданности: Все, что со мной происходит, сваливаясь то как снег на голову, то как манна небесная, вызывается моими желаниями [И.Сахновский. Заговор ангелов]. Ценностный аспект в восприятии манны небесной проявляется и в возможности причислить к ее проявлениям награды, благодарности, поощрение заслуг и, вероятно, славу: Я думаю, что ты должен делать то, что ты можешь, работать на максимуме и не думать ни о каких благодарностях и манне небесной, которая когда-нибудь на тебя упадет [В. Суриков, А. Меликян. Последний киноромантик// «Эксперт», 2014]. Используется эта ФЕ и с отрицанием и акцентом на компоненте небесная — для указания на неизвестный источник поступления чего-л., т.е. ‘не иначе, как с неба’: У них и в мыслях не было, что старик приобретает оружие. <…> И все же не с воздуха все это, не манна небесная [А. Рыбаков. Тяжелый песок]. Наконец, «множественность», ассоциируемая с этим библейским символом, способствует развитию количественной семантики. Сближение с Западом, которое олицетворяет Кудрин, умиротворит обстановку в стране, многие знакомые Аркадия усилят позиции. <…> Из глубин сознания вынырнуло слово, объявшее всю совокупность радостей, которые, словно манна небесная, свалятся на него в случае примирения с Западом [А. Салуцкий. Немой набат // «Москва», 2019]. Здесь, помимо оттенка ‘много’, выявляются и такие доли смысла, как ‘разом’, ‘неожиданно’, ‘отрадная’, ‘желанная’ и др. Как манна небесная спасла иудеев от голода, так и сейчас с нею ассоциируются меры, призванные улучшить, спасти сложившуюся ситуацию: Резкая девальвация привела к замораживанию тарифов российских монополий. Для большинства сфер экономики это стало манной небесной, <…> позволило быстро наладить импортозамещение. [Нильс Иогансен. Эффект обвала рубля в разных сферах экономики// «Известия», 16.08.2001]. 
Таким образом, мы видим, что устойчивость образа манны небесной способствует формирование новых ФЕ и расширению спектра семантических приращений, порождаемых активным употреблением оборотов нашими современниками.

Символ библейского Лазаря в русской фразеологии: лингвокультурологический и функциональный аспекты

Библия является одним из основных культуросозидающих текстов в истории европейской и мировой цивилизации. Интерес к Библии как источнику образования фразеологических единиц сохраняется в отечественном языкознании на протяжении многих лет, так как «при наличии обширной научной и справочной литературы, отражающей результаты разноаспектных исторических и дескриптивных исследований библейских выражений в европейских языках, еще недостаточно изучены многие аспекты функционирования такого рода устойчивых выражений и их связь с первоисточником в русском языке…» [Иванов 2022: 3]. Фразеологические библеизмы представляют особый интерес благодаря их определенной специфике: «с одной стороны, они обладают всеми свойствами фразеологизмов, а с другой, – представляют собой определённую языковую микросистему на базе генетического источника – Библии» [Щербачук 2020: 431]. Но, несмотря на многочисленные исследования, предпринятые в этом направлении, до настоящего времени до конца не сформирован терминологический аппарат, в том числе отсутствует четкое понятие фразеологического библеизма. По нашему мнению, фразеологическими библеизмами следует считать фразеологические единицы, которые связаны с текстом Библии непосредственно, через словесную форму или ассоциативно, через образ либо сюжет. Библейская фразеология находит свое отражение как во фразеологических словарях общего типа (А. Н. Булыко, А. В. Жуков, В. М. Мокиенко, А. И. Молотков, А. И. Федоров и др.), так и в специализированных словарях-справочниках библейских фразеологизмов (К. Н. Дубровина, В. П Вихлянцев, Л. Г. Качедыков, С. Г. Шулежкова и др.). Наиболее информативным источником библейской фразеологии на сегодняшний день является «Энциклопедический словарь библейских фразеологизмов» [Дубровина 2010]. В словаре дается не только толкование библейских фразеологизмов, но и каждое выражение сопровождается краткой лингвокультурологической справкой и комментариями автора. Безусловно, в современном русском языке многие библейские имена стали нарицательными. Имя собственное, принадлежащее персонажу Библии, является символом определенных качеств человека или маркером минувших событий. «Христианские ценности лежат в основе формирования картины мира и менталитета русского человека, они отразились на всех сферах нашего общества и человеческой деятельности: науке, искусстве, педагогике, практической медицине, литературе, политике, повседневной жизни» [Ломакина 2020: 231]. Так, имя Лазарь в христианской традиции является символом земных страданий, горькой судьбы и бедности. Ср., например, фразеологизм беден как Лазарь или бедный Лазарь – «о крайне бедном, нищем, жалком и больном человеке» [Дубровина 2010: 35]. Компонент-антропоним Лазарь входит в состав и таких фразеологических библеизмов, как петь Лазаря, воскресение Лазаря, бедный как Лазарь, пир Лазаря, прикидываться / прикинуться (притворяться / притвориться) Лазарем и др. 
Лазарь – персонаж библейской притчи о богаче и нищем. Жизнь богача была праздна и беззаботна, в то время как жизнь нищего (Лазаря) была наполнена страданиями, мукой и бесконечной нуждой. «Некоторый человек был богат, одевался в порфиру и виссон и каждый день пиршествовал блистательно. Был также некоторый нищий, именем Лазарь, который лежал у ворот его в струпьях и желал напитаться крошками, падающими со стола богача; и псы приходя лизали струпья его» [Дубровина 2010: 36]. Следует отметить, что «к имени Лазаря восходит и слово лазарет – небольшое лечебное учреждение при войсковой части, временная подвижная маленькая больница в отличие от госпиталя» [Дубровина 2010: 36]. Интернет-дискурс на сегодня по праву можно назвать самым динамичным, активным, постоянно меняющимся типом дискурса. Живым, ярким, воздействующим на эмоциональное состояние и восприятие информации читателем этот тип дискурса делают образные выражения – библейские фразеологизмы. Текст становится не просто информативным, но и запоминающимся, вызывающим различные эмоции и ассоциации. В публицистике фразеологические библеизмы подвергаются различным трансформациям, расширяя границы авторской мысли. Так, остановимся на одном примере. Нами зафиксирована семантическая трансформация – двойственная актуализация библейского фразеологизма петь Лазаря ‘проводить свою политику, подчинять своей идее кого-либо’: «Естественно, Никита Сергеевич показал Лазарю Моисеевичу «кузькину мать» и отправил его «петь Лазаря» в город Асбест». В сообщении речь идет о Лазаре Моисеевиче Кагановиче, который представлял опасность для Никиты Сергеевича Хрущева – нового политического лидера и поэтому был отправлен из центра в глубокую Сибирь, в город Асбест Свердловской обл. Как видим, ассоциативно выражение петь Лазаря соотносится и с фразеологизмом, и с реальным именем Лазаря Кагановича. Таким образом, употребление библейских фразеологизмов с компонентом-антропонимом Лазарь и их окказиональных преобразований усиливает выразительность текста, эмоционально-экспрессивно демонстрирует оценку и символичность изображаемого. 
1. Дубровина К. Н. Энциклопедический словарь библейских фразеологизмов. М.: Флинта : Наука. 2010. 808 с. 
2. Иванов Е. Е., Маслова В. А., Мокиенко В. М. Наследие Библии в языках и культурах народов России и Беларуси : монография / Е. Е. Иванов, В. А. Маслова, В. М. Мокиенко. М.: РУДН, 2022. 406 с.
3. Ломакина О. В., А. С. Макарова. Библейские выражения в роли заголовков православных медиатекстов: источники, структура, тематическая доминанта // Русский язык в поликультурном мире: сборник научных статей XIV Международного симпозиума. В 2-х т. Том 1. Симферополь: Издательский дом КФУ, 2020. С. 231-237.
4. Щербачук Л. Ф., Ковалева В. А. Фразеологизмы библейского происхождения в интернет-дискурсе: функциональный аспект // Русский язык в поликультурном мире: сборник научных статей XIV Международного симпозиума. В 2-х т. Том 1. Симферополь: Издательский дом КФУ, 2020. С. 430-436.

Загадка — словесное образное выражение, данное в виде вопроса или утверждения, которое содержит иносказательное описание предмета или явления. Загадки создавались для хранения и передачи сакрального знания из поколения в поколение. Традиционные загадки отражают народное мировидение, современные загадки передают особенности современной ментальности. Загадки являются культурно-языковыми знаками с насыщенной коннотацией. Загадки русского народа кодируют «денотаты библейских реалий», а библейские образы часто используются в загадках о самых разных объектах материальной действительности и различных явлениях, событиях, действиях, что указывает на древнейшую связь загадок с сакральными для человека сферами. Декодирование загадок обусловлено как опытом, умением обобщать эмпирические наблюдения, способностью к их быстрому генерированию (сообразительность, смекалка), так и знанием культуры. Загадка «прочитывается» в контексте культуры, в которой бытует; разгадывается с опорой на знания этой культуры. Но и, анализируя народные загадки, возможно «вытащить на поверхность» культурно-значимую информацию об объекте загадывания. На примере загадок, в семантику которых вплетены библейские образы, в докладе рассматривается, как культурно-значимая информация воплощается в загадках русского народа; описываются библейские образы в рассмотренных загадочных текстах. Материалом исследования послужили загадки, вошедшие в сборники загадок русского народа В. В. Митрофановой [Митрофанова 1968], М. А. Рыбниковой [Рыбникова 1932], Д. Н. Садовникова [Садовников 1876]. 

 1. Митрофанова В. В. Загадки. — Л.: Наука, 1968. — 256 с. 2. Рыбникова М. А. Загадки. — М.: Л.: Academia, 1932. — 472 с. 3. Садовников Д. Н. Загадки русского народа. Сборник загадок, вопросов, притч и задач. — Спб.: Типография Н.А. Лебедева, 1876. — 333 с.

Поэтические восточнославянские библеизмы в аспекте компаративистики лингвокультур

Компаративный подход к изучению языковых феноменов, основанный на выявлении дифференциальных особенностей и интегральных признаков, позволяет исследователям не только провести локальный сравнительный анализ, но и смоделировать полноэкранный лингвокультурный срез.
Восточнославянская поэзия представляет собой, с одной стороны, единую лингвосистему, с другой – комплекс уникальных языковых сфер, связанных общностью лингвокультурных кодов [Антонова 2020: 1-11]. Коды культуры в языке формируются во многом благодаря образным языковым единицам, часто устойчивого характера. Библеизмы в качестве таких кодов высвечивают глубинные семантические свойства, изучение которых позволяет проследить диахронию вербальных средств языка-основы и синхронию близкородственных языков с момента их самоидентификации. Многие ученые склонны придерживаться широкого подхода и находить в библеизмах фразеологические, афористические, паремиологические черты [Иванов, Мокиенко 2019: 211-213].
В современной лексикографии частотна практика составления сравнительно-сопоставительных словарей двух и более языков. В основе большинства из них – эквивалентность библеизмов по компонентному составу, а также по внутренней форме. Так, в «Большом русско-белорусском словаре библейских выражений и афоризмов» Е.Е. Иванов и В.М. Мокиенко выделяют полные, частичные, приблизительные и неполные эквиваленты [Иванов, Мокиенко 2019: 212].
Особенности функционирования библеизмов в восточнославянской поэзии [Сычева 2012: 322-327; Сычева 2013: 343-348] в аспекте компаративистики ярко прослеживаются при контекстуальном рассмотрении общеизвестных устойчивых выражений-библеизмов.
По данным поэтического корпуса Национального корпуса русского языка (НКРЯ) (https://ruscorpora.ru/new/search-poetic.html), библейское выражение «альфа и омега» (дословно – первая и последняя буквы ионического греческого алфавита, в трактовке Иоанна Богослова – наименование Бога как онтологического воплощения начала и конца) фигурирует в 18 русскоязычных поэтических текстах (фиксируется 21 вхождение языковой единицы) и семантически отражает:
1. Поэтическую интерпретацию библейского знания: «Аз есмь Альфа и Омега, / начаток и конец, / Первый и Последний» (О.А. Охапкин. Испытание Иова : «Когда я дожил до глухого часа...»).
2. Интертекстуальные включения с отсылкой к классике: «Пред нами русская телега, / Наш пресловутый примитив, / Поэтов альфа и омега, / Известный пушкинский мотив»(В.Т. Шаламов. «Пред нами русская телега...»).
3. Философские рассуждения о смысле жизни: «Вот жизни альфа и омега – / И оторопь берет меня: / Бегу – но это призрак бега, / Горю – то видимость огня» (С.И. Липкин. «Я запах осени вдыхаю...»).
В поэзии русских классиков И.А. Бунина, В.А. Жуковского, Д.С. Мережковского, Н.М. Языкова и других данный библеизм реализуется в большинстве случаев, отражая первую семантическую группу.
В соответствии с общей классификацией Е.Е. Иванова и В.М. Мокиенко библеизм «альфа и омега» в других восточнославянских языках (белорусском и украинском) имеет полные эквиваленты. Например, в стихотворении «Альфа и Омега» Олег Ковалёв Украина раскрывает также первую из приведенных групп: «Господь есть Альфа и Омега, / всему начало и конец…»(https://stihi.ru/2022/07/21/3653?ysclid=lcw76nqg4t203019263). А в песне современного белорусского исполнителя Тимы Белорусских «Альфа и Омега» рассматриваемый библеизм фигурирует с расширенной семантикой третьей группы: «Ты моя Омега, я твой Альфа / Между нами космический бартер…» (https://text-pesni.com/pesnya/pokazat/565676123/tima-belorusskih/tekst-perevod-pesni-alfa-i-omega/?y....
Другие библейские выражения, которые раскрывают перечисленные выше группы в виде обобщенной незамкнутой классификации, такие как «глас вопиющего в пустыне», «камень преткновения» (по классификации Е.Е. Иванова и В.М. Мокиенко – приблизительные эквиваленты) и т.д., также встречаются в русской, белорусской и украинской поэзии – у П.А. Вяземского, Ф.И. Тютчева, Н.Ф. Щербиной и др. (НКРЯ), у Пересвета и др. («Украинский портал поэзии»: https://www.stihi.in.ua/avtor.php?author=50326&poem=248897), у Владимира Некляева и др. (в сборнике «Беларусь» все стихи пронизаны библейскими мотивами (https://www.chitalnya.ru/work/1526910/?ysclid=lcw8ftezwu709765414).
Поэтические библеизмы в восточнославянской лингвокультуре, ограниченной тремя близкородственными языками и имеющей единый ментальный настрой, интересны для изучения в качестве структурных и семантических моделей. Они могут быть рассмотрены с разных сторон, в том числе и в компаративном аспекте.
1. Антонова Е.Н. Афористическая интертекстуальность в дискурсе русской поэзии // Теория языка и межкультурная коммуникация. 2020. № 3(38). С. 1-11.
2. Иванов Е.Е., Мокиенко В.М. Типы эквивалентности устойчивых выражений-библеизмов в русском и белорусском языках // Религия и общество - 13 : Сборник научных статей XIII Международной научно-практической конференции, Могилев, 18–23 марта 2019 года / Под общей редакцией В.В. Старостенко, О.В. Дьяченко. Могилев: Могилевский государственный университет имени А.А. Кулешова, 2019. С. 211-213.
3. Сычева Е.Н. Стихия земли в поэтической фразеологии Ф.И. Тютчева // Вестник Брянского государственного университета. 2013. № 2. С. 343-348.
4. Сычева Е.Н. Фразеологизмы с соматизмом «душа» в поэзии Ф.И. Тютчева // Вестник Брянского государственного университета. 2012. № 2-2. С. 322-327.

Фразеологизмы с компонентом «бог»  в повести М.А. Булгакова «Собачье сердце»

В произведениях художественной литературы фразеологизмы обладают высокой частотностью употребления и являются особыми ключевыми выражениями, отражающими образное видение автора. Фразеологические единицы относятся к числу активных средств создания авторской позиции, формирования повествовательной точки зрения и способствуют успешной реализации авторского замысла.
Фразеология как одно из наиболее выразительных средств художественного текста выполняет несколько функций. 
Фразеологическое значение приобретает «амбивалентные смысловые приращения» [Фокина 2007 : 14]. С помощью фразеологических средств активно осуществляется литературная коммуникация на всех уровнях её организации: «на внешнетекстовом уровне — в сфере автор – читатель; на внутритекстовом уровне — в сферах повествователь – персонаж, персонаж – персонаж; на интертекстуальном – в сфере автор 1 – автор 2» [Ларин 1997 : 230]. 
 Фразеологические обороты, употребленные в повести М. А. Булгакова «Собачье сердце», занимают значительное место среди используемых писателем изобразительных средств. Как показывают данные нашего материала, в повести «Собачье сердце» М. А. Булгаков использует фразеологические единицы с различным семантическим значением. Особо следует отметить фразеологические единицы с компонентами бог, господь, боже. По данным нашего материала, все они относятся к модальному классу и «обозначают отношение говорящего лица к высказыванию» [Шведова 2005: 21]. Одним из компонентов этого фразеологизма является звательная форма боже, которая послужила основой для формирования значений модальных фразеологизмов. Анализ нашего материала позволил разделить эти фразеологизмы на следующие семантические группы: 
1. Выражение чувства тревоги: Бо-же мой (стр.193) Боже мой! (стр .211);
2. Выражение изумления, удивления: Учёное слово, а Бог его знает – что оно значит (стр.193). «Господи Исусе, — подумал пес, — вот так фрукт!» (стр. 177) Бог с вами, голубчик, — отозвался хозяин (стр. 180). О, Господи Исусе! (стр.212) Ах, Боже мой! (стр. 216);
3. Выражение недоумения: Бог их знает, чего они туда плеснули (стр. 193);
4. Выражение предостережения: И, Боже вас сохрани, — не читайте до обеда советских газет! (стр. 193);
5. Выражение раздражения: Иван Арнольдович, успокойте, ради Бога, пациентов в приемной! (стр. 212);
6. Выражение волнения : Ради Бога, вы мне всегда сообщайте сразу о таких вещах… (стр. 218) Это замечательно, клянусь Богом! (стр. 222); 
7. Выражение разного рода эмоций : Только, ради Бога, посмотрите, в программе котов нету? (стр. 225) Бог их знает (стр. 230). Ей-Богу, я, кажется, решусь! (стр. 240) Ну, Зина, ты - дура, прости Господи, - начал было Филипп Филиппович (стр. 225). Господи, Боже мой, как больно! (стр. 177) Ну что ты, ей-Богу, - забурчал недовольный Шариков (стр. 219) Боже ты мой! Этих гормонов в гипофизе, о Господи… (стр. 236) Дарья Петровна, извините, ради Бога, - опомнившись, крикнул ей вслед красный Филипп Филиппович (стр. 234). «От Севильи до Гренады», Боже мой (стр. 239).
Эти единицы придают художественному тексту определенную воздействующую силу, помогают создавать специфическую образность, выражают соответствующую мысль более емко и передают отношение, оценку. Модальные единицы с компонентами бог, господь, боже являются яркой приметой русской устной речи и отчётливо проявляют себя в системе диалогической связанности высказываний.
Используя фразеологизмы модальной семантики в художественном тесте, автор получает возможность указать на разного рода эмоциональные реакции персонажей, подчеркнуть некоторые особенности речи, выразить разнообразные чувства. Удачное, меткое употребление фразеологизмов, охарактеризованное Б. А. Лариным как «артистический» способ, создает сильный эффект, который воздействует на сознание читателя, побуждает его более эмоционально воспринять написанное, притягивает внимание к контексту, создает яркую картину [Ларин 1977: 147].
1. Булгаков М. А. Собачье сердце // Сатирическая проза. Ташкент: Изд-во литературы и искусства имени Гафура Гуляма, 1990. С. 175–243. 
 2. Ларин Б. А. Очерки по фразеологии (о систематизации и методах исследования фразеологических материалов) // История русского языка и общее языкознание. Избранные работы. М. 1977. С.125–149. 
3. Фокина М.А. Фразеология в русской повествовательной прозе XIX–XX веков. Кострома: КГУ им. Н.А. Некрасова, 2007. — 378 с. 
4. Шведова Н.В. Словарь фразеологизмов с компонентом «БОГ». Курган: Изд-во КГУ, 2005. — 111 с.

Динамика фразеологизма или ошибка? (на примере фразеологических библеизмов)

фразеологизм; библеизм; трансформация; функционирование; ошибка.

Фразеологические библеизмы в отличие от безымянных фразеологизмов (далее – ФЕ) имеют конкретный источник, который в последние десятилетия опять занял подобающее ему место в культуре и душе русского человека. А потому к этим единицам часто предъявляют особые требования, апеллируя к тексту Библии, несмотря на то что исследователи фразеологии доказали, что сакральность источника не является препятствием для трансформаций этих единиц, они даже имеют более широкий набор трансформаций благодаря тому, что «достаточно прозрачны по внутренней форме и воспринимаются (благодаря эффекту цитатности) как формально законченные блоки» [Мокиенко 1996:150]. Однако иногда отклонения от зафиксированной в источнике формы или нарушения внутренней формы ФЕ рассматриваются с позиций норм как ошибка. Хотя понятие ошибки во фразеологии весьма расплывчато, чаще всего ее определяют как непреднамеренную или неосознанную инновацию, которая ничему не служит, не обогащает и не оттеняет содержания высказывания, а чаще искажает его. Но отличить преднамеренную инновацию от непреднамеренной не всегда представляется возможным. Такие факторы, как незнание структуры, значения и сочетаемости данного фразеологизма, или причины, касающиеся акта речи, сопутствующих обстоятельств высказывания и даже психологического состояния говорящего, вряд ли всегда поддаются проверке, и потому выводы, сделанные на основе этих факторов часто носят субъективный характер. Так, например, выражение внести свою лепту, возникшее на основе евангельской притчи о бедной вдове, где лепта — мелкая медная монета в древней Иудее и Греции. Исходя из значения этого компонента использование в этом выражении прилагательных типа весомая, большая, огромная и т. п. считается ошибкой: Если рассуждать вдумчиво, то опосредованным образом бильярд, без всякого сомнения, вносил немалую лепту в социалистическое строительство, да что там ― был его необходимым условием [Г. Яхина. Дети мои (2018)]; А рядовой потребитель на Западе только балдеет от российских контрасанкций на хавчик, которые хоть и в незначительной степени, но внесли слабую лепту в падение цен на продукты питания [«В мире дешевеет все — от еды до бытового газа». Комментарии к статье (09.2015)]. Однако, с точки зрения фразеологов, трансформация здесь вполне осознанная и преднамеренная — повышение экспрессивности оборота, уточнение его значения — кроме того, происходит обычный для фразеологии процесс: компонент ФЕ утрачивает свое буквальное значение, что способствует большей фразеологизации единицы. Общее значение оборота влияет на значение устаревшего компонента лепта, который начинает восприниматься современниками как вклад. Что вполне подразумевает сочетаемость с различными прилагательными: В новом тысячелетии дополнительную важную лепту в поиск таких объектов, безусловно, внесли и космические телескопы, оснащенные детекторами инфракрасного излучения [Т. Оганесян. На Luhman 16B облачно с прояснениями // «Эксперт», 2014 ]; Определенную лепту внес цветной и яркий еженедельник «Америка» [Н. Б. Лебина. Мужчина и женщина.Тело, мода, культура. СССР — оттепель (2014)]. 
Аналогичный процесс наблюдается довольно часто в диалектах, особенно при описании литературных фразеологизмов, например, сбить с панталыку. Непонятное слово панталык, над разгадкой которого не один десяток лет бьются фразеологи, в СРНГ в некоторых говорах объясняется очень просто ‘толк, смысл’. Значение оборота ‘сбить с толку кого-л.»’ переносится на значение непонятного компонента. В НКРЯ из 620 контекстов употребления этого фразеологизма почти 30% употребляются с различными прилагательными: последнюю, душевную, месячную, скудную, мирскую, умственную, посильную, особенную, малую, большую, немалую, здоровую, крупную, ценную, обильную, определенную и даже отрицательную: Мне ― пляши, а он лежит себе в кровати полеживает да посапывает, понапрасну пыхая жаром растратным, внося отрицательную лепту в мировую энергетику, даже в ладоши никогда одобрительно не хлопнет при особенно ловком моем коленце) [Валерий Володин. Повесть врЕменных лет // «Волга», 2009]. В докладе предполагается также рассмотреть функционирование выражения власти предержащие в современном русском языке. Представляется, что рассмотренные библеизмы, также как и другие ФЕ, восходящие к общему, сакральному источнику — Библии, подчиняются тем же законам функционирования и развития, что и фразеологизмы другого происхождения. Язык, ассимилируя то или иное выражение, влияет на него, что приводит к созданию вариантов, эволюции формы и семантики, при этом сакральность источника не является препятствием для различных преобразований этих единиц. «Большинство библейских фразеологизмов не остаются застывшими образованиями, а со временем приобретают все новые варианты, являющиеся средством развития языка» [Федуленкова 2020: 83].
1. Мокиенко В.М. Фразеологические библеизмы в современном тексте // Библия и возрождение духовной культуры русского и других славянских народов: к 80-летию Русской/Северо-Западной Библейской Комиссии (1915–1995). СПб.: Петрополис, 1995. С. 143–158. 
2. Федуленкова Т.Н. Развитие вариантности фразеологии библейской этимологии // Научный результат. Вопросы теоретической и прикладной лингвистики. 2020. Т.6, N2. C. 83–96.

библейские фразеологизмы; экономика; широкая концепция фразеологии; фразеосемантические поля; публицистический стиль.

Во многих трудах зарубежных и отечественных учёных отражается христианское воззрение на экономику, которое можно назвать библейской экономикой. Библейская экономика выступает в качестве интеллектуальной основы и катализатора для реформирования светских институтов экономического или политического характера [Пронин 2020: 83]. Экономические вопросы, затронуты в Библии, относятся к экономическому саморегулированию. Под саморегулированием понимаем поведенческую экономику, т.е. экономика направлена на психологические оценки поведения человека для объяснения экономических решений, которые человек принимает [Пронин 2020: 84]. 
 
В работе мы опираемся на широкую концепцию фразеологических единиц, согласно которой в фразеологию входят все фразеологические конструкции, от фразеологических сращений, до фразеологических единиц, сочетаний и т.д. [Солодуб, Альбрехт 2003: 186]. Во фразеологию, с точки зрения этой концепции, входят все лексически насыщенные выражения, в независимости от семантической прозрачности и от прагматических элементов. Такая многоплановная концепция действует и для библейских фразеологизмов. Библейский фразеологизм — это слово или выражение, взятое из Библии, которое представляется в виде цитат, словосочетаний, аллюзий, паремий, изречений, терминологических единиц, крылатых фраз, или отдельных слов, которые заимствованы из Библии и входят в состав различных фразеологических единиц.
Материалы работы взяты из Национального корпуса русского языка, из Энциклопедического словаря библейских фразеологизмов [Дубровина 2010], а также из разных сайтов экономического характера. Работа не является корпусной, но корпусы нужны для иллюстрации специфики употребления библейских фразеологизмов. Основным исследовательским методом в работе является описательный, который предполагает разработку системы комплексного анализа фразеологизмов библейского происхождения. Метод сравнительного анализа используется для выявления сходств и различий и нахождения общих способов выражения значений во фразеологизмах русского и итальянского языков.
В экономическую сферу мы включаем все рабочие сферы, работника и его поведение на работе, бедность и богатство, экономическую экспансию, экономическую политику, деньги, ростовщичество. Фразеологизмами-библеизмами, относящимися к рабочей сфере, могут быть: «кто не работает, да не ест», «не хлебом единым жив человек», «не судите и не судимы будете», «время собирать камни». Библейские фразеологизмы, говорящие о работнике и его поведении, – это: «essere un povero cristo», «тайная вечеря», «sbiancare un etiope». Бедность и богатство выражаются посредством фразеологизма «беден, как Иов». К экономической политике относятся такие фразеологизмы, как «козёл отпущения» и «краеугольный камень преткновения». 
К фразеосемантическому полю ростовщичества относится фразеологизм-библеизм «Валтасаров пир. Жить Валтасаром» и, наконец, к теме денег — «златой телец». 
Мы также рассматриваем фразеологизмы, содержащие специфичную терминологию, например, «налоговый рай». Это выражение относится к сфере налогов. Некоторые фразеологизмы библейского происхождения находят употребление в публицистическом стиле и встречаются в газетных изданиях и журналах, а также на политических и экономических сайтах.
Поскольку библейские фразеологизмы встречаются во многих языках, мы исследуем их семантические, грамматические и лексические свойства, а также их эмоционально-экспрессивную окраску. Целью статьи является не только определить сходства и национально-специфические различия на материале русского и итальянского языков, но также изучить контексты употребления фразеологизмов. Иными словами, мы стараемся понять, применяются ли все вышеуказанные фразеологизмы в экономических текстах или только фразеологизмы одного языка принадлежат к экономической тематике. Вопрос касается, таким образом, судьбы библейских фразеологизмов в каждом языке.
Анализ примеров двух языков показал преобладание фразеологизмов публицистического стиля, выявленных в контекстах экономики и бизнеса. Проведённый сравнительно-сопоставительный анализ библейских фразеологизмов дал возможность определить существование некоторых расхождений по внешней форме, а также в использовании различных грамматических форм. Например, в русском языке наличествует выражение «беден, как Иов», а в итальянском подчёркивается его терпение, а не бедность («la pazienza di Giobbe»). В этом примере наблюдается различие по лексическому значению компонентов, что объясняется семантическим расхождением в переводе текста Библии, а также сложившимися языковыми традициями.
Сопоставление фразеологического материала позволяет прийти к выводу о том, что библейские фразеологизмы являются культурноспецифичными и своеобразными. Экономическая картина мира каждого языка, как коммуникативное явление, является совокупностью представлений и знаний, вошедших из Библии. Мы полагаем, что наличие библеизмов в экономике приближает экономическую систему к религиозной, материальный мир к духовному. Вследствие этого человек в своей экономической, рабочей жизни всегда оставляет место для религии. 

1. Дубровина К. Н. Энциклопедический словарь библейских фразеологизмов / К.Н. Дубровина. — М. : Флинта : Наука, 2010. — 808 с.
2. Пронин П. И. Библейская экономика: возможное определение и логическое обоснование // Теологический Вестник Смоленской Православной Духовной Семинарии. 2000. С. 82–88.
3. Солодуб, Ю. П., Альбрехт, Ф.Б. Современный русский язык. Лексика и фразеология (сопоставительный аспект): учебник для студентов филологических факультетов и факультетов иностранных языков / Ю.П. Солодуб, Ф.Б. Альбрехт. — М. : Флинта : Наука, 2003. — 246 с.
4. Экономические заповеди в Библии. URL: http://www.allbest.ru/

Возлюби дальнего: анонимное и авторское употребление фразеологизмов

фразеологизмы, пословицы, идиомы, библеизмы, трансформации, модификации

Вопрос варьирования фразеологизмов разных типов — разграничения вариантов и синонимов, трансформаций и модификаций — сохраняет свою актуальность. В данном докладе мы в определенном смысле возвращаемся к проблеме, затронутой нами в работе [Дронов 2009], — проблеме узуализованных модификаций фразеологизмов (например, поставить крест vs. поставить жирный крест, наводить глянец vs. наводить хрестоматийный глянец). 
В докладе рассматривается варьирование фразеологизмов (прежде всего, идиом и пословиц), основанных на прецедентных текстах (в том числе библеизмов), их трансформации и модификации. Под трансформациями понимаются системно-языковые изменения плана выражения фразеологизма, которые обусловлены возможностями фразеологизма как языковой единицы. Трансформация может приводить к переходу от одного типа устойчивого выражения к другому при сохранении структурно-семантического единства, ср.: библейская цитата возлюби ближнего твоего, как самого себя (Мф. 22:39) — возлюби ближнего своего [как самого себя] (пословица) с дальнейшими структурными преобразованиями, например: (1) Если этой любви полагает препону мирская любовь к каким-либо лицам, к чести и славе, к деньгам, к роскоши, к чреву, к плоти, ― отринем всякую любовь мирскую и от всей души возлюбим ближнего, радея о нем, как о себе самом, о своей плоти, о своей душе. [Иоанн Кронштадтский. Живое слово мудрости духовной (1905-1906); НКРЯ]. 
 При модификации преодолеваются пределы и ограничения, которые узус (а порой и сами возможности языка) накладывает на системные трансформации фразеологизма (например, замена именного компонента не на близкий по значению, а на противоположный). 
Изменение плана выражения может затрагивать план содержания фразеологизма, ср.: (2) a. — Я снова обращаю ваше внимание, — сказал он наконец, — на то чрезвычайно важное обстоятельство, что там, в котловане, вовсе не все люди нуждались в одежде и прочем. Что там, в котловане, мы видели людей здоровых, сытых, вооруженных. И для этих людей положение не представляется таким уж безнадежным, как для вас. Вы хотите помочь страждущим. Это великолепно. Возлюби, так сказать, дальнего. Но не кажется ли вам, что этим самым вы вступите в конфликт с некоторым установленным порядком? — Он замолчал, пристально глядя на Антона. [Аркадий и Борис Стругацкие. Попытка к бегству (1962)]. b. Возлюби мертвого своего О взаимной симпатии людей и зомби По данным BoxOfficeMojo, «Война миров Z» за первую неделю проката успела собрать 111, 8 миллиона долларов США при бюджете в 190 миллионов долларов. Это самый высокий показатель за всю карьеру Питта. [Paramount пообещала вторую мировую войну с зомби // Lenta.ru, 2013.06; НКРЯ]. c. Люби ближнего, но и дальнего не забывай объегорить по-родственному. [Вальтер, Мокиенко 2005: 41]. Для модификаций фразеологизмов оказываются важными такие параметры, как авторство (наличие автора) и «паспортизация» (знание носителями языка), которые отмечаются в литературе по афористике [Иванов 2020; Іваноў 2017; Королькова 2005], однако для афоризмов признаются незначимыми. По замечанию Е.Е. Иванова, «Трудно представить себе, кто из носителей языка, кроме специалистов-филологов или любителей крылатых слов, знает, что автором широко известной русской пословицы С милым рай в шалаше является российский педагог и поэт, татарин по этнической принадлежности Нигмат Ибрагимов (1778—1818), писавший свои произведения на русском языке. <…> За пределами же справочных источников, как свидетельствуют данные Национального корпуса русского языка, гораздо важнее оказывается то, о чём и в какой форме сообщается в изречении, а не то, кто и где его высказал» [Иванов 2020: 665]. 
В то же время креативно-дискурсивная или индивидуально-авторская модификация может стать узуальным вариантом фразеологизма — ср. уже упомянутые нами рус. поставить жирный крест, навести хрестоматийный глянец; ср. также нем. aus diesem kühlen Grunde ‘поэтому’ (двойная актуализация на основе цитаты из стихотворения «Das zerbrochene Ringlein» Й. фон Айхендорфа: In einem kühlen Grunde // Da geht ein Mühlenrad, // Mein’ Liebste ist verschwunden, // Die dort gewohnet hat ‘В холодной земле ходит колесо водяной мельницы. Моя милая, что жила там, пропала’), возлюби дальнего (не только цитата из повести братьев Стругацких, но и название повести М.В. Савеличева, вошедшей в межавторский цикл «Время учеников»). Иначе говоря, от изначально авторского употребления совершается переход к употреблению анонимному, однако модификация проходит этот процесс в обратном направлении, а потом еще раз в прямом: от анонимного употребления к авторскому (от идиомы к модификации, от пословицы к антипословице), а потом от авторского (в виде модификации) снова к анонимному. По этой причине при анализе модификации фразеологизма важно знать не только «о чем и в какой форме сообщается в изречении», но и «кто и где его высказал». 
1. Вальтер Х., Мокиенко В.М. Антипословицы русского народа. СПб.: Издательский Дом «Нева», 2005. 
2. Дронов П.С. Модификация структуры фразеологизма: ввод прилагательного в состав идиомы // Известия Российской академии наук. Серия литературы и языка. Том 68, № 6 (2009). С. 36—44. 
3. Иванов Е.Е. Афоризм как объект лингвистики: основные признаки // Вестник Российского университета дружбы народов. Серия: Теория языка. Семиотика. Семантика. Том 11, № 4 (2020). С. 659—706. 
4. Іваноў Я.Я. Афарыстычныя адзінкі ў беларускай мове. Манаграфія. Магілёў: МДУ імя А.А. Куляшова, 2017. 
5. Королькова А.В. Русская афористика. М.: Флинта: Наука, 2005. 
 6. НКРЯ — Национальный корпус русского языка. URL: https://ruscorpora.ru.

Термины родства в русских пословицах, загадках и фразеологизмах: лингвистический и когнитивно-культурологический анализ  / Kinship terms in russian proverbs, riddles and figurative units: a linguistic and cognitive-culturological analysis

Лексическая система терминов родства в русском языке представлена именами кровного родства (отец, мать, сын, дочь и др.) и некровного родства: по браку (муж, жена, зять и др.), заместительного (отчим, мачеха и др.), духовного (крёстная мать и др.). При этом не все номинации и не в равных пропорциях употребляются в составе пословиц, загадок, фразеологизмов. На категориях родовой связи наиболее крепко держатся пословицы и загадки как знаки традиционной культуры, в которых запечатлено народное мировидение, направленное на закрепление опыта и его передачу через традицию. Самое большое количество номинаций родства употребляется в пословицах, назначенных предписывать правила и обычаи, сформированные в народной культуре. В загадках термины родства наиболее широко используются для иносказательного описания окружающего мира. В составе фразеологизмов употребляются отдельные имена родства, с помощью которых типизируются социальные и предметно-деятельностные связи, выражается оценочное отношения к происходящему. В ходе анализа установлено количественное соотношение пословиц, загадок и фразеологизмов с номинациями родства; ср., напр.: «жена» (жёнка и др.) — 433 пословицы, 30 загадок, 5 фразеологизмов; «муж» (муженёк и др.) - 335 пословиц, 23 загадки, 6 фразеологизмов; «мать» (матушка и др.) — 206 пословиц, 94 загадки, 37 фразеологизмов; «отец» (батька, батюшка и др.) — 172 пословицы, 25 загадок, 39 фразеологизмов; «кума» (кумушка и др.) — 132 пословицы, 15 загадок, 5 фразеологизмов; «брат» (братец и др.) — 120 пословиц, 295 загадок, 28 фразеологизмов; «зять» (зятёк и др.) — 46 пословиц, 7 загадок, 0 фразеологизмов. Интегративный подход, разрабатываемый в исследовании, отвечает современному запросу на объединение методов, способов и приемов разных направлений антропологической направленности, сопоставление результатов, полученных с разных научных «ракурсов». Лингвистический этап начинается с определения специфики языкового материала — терминов родства и знаков, в составе которых они употребляются. Выявляется набор номинаций родства в пословицах, загадках, фразеологизмах; проводится количественная, структурная, семантическая параметризация языкового материала; сопоставляются словарные дефиниции имен родства; исследуются их формы, конструкции, позиции в составе пословиц, загадок и фразеологизмов. Когнитивный этап включает концептуальный и фреймовый анализ языкового материала и сосредоточен на исследовании фреймовых моделей как форм проявления ментальности. Первое направление: «цель (РОДСТВО) — источник (другие сферы)» показывает, какие денотативные области участвуют в концептуализации фрагмента «РОДСТВО; СЕМЬЯ». Обнаруживается общая тенденция: основным источником концептуализации первого направления и в пословицах, и в загадках, и во фразеологизмах с терминами родства является та же концептосфера – родственная и смежная с ней социальная. Например, в пословицах концептуализация понятия «брат» не выходит за пределы концептосферы родства; ср.: «От хорошего братца можно ума набраться»; «Брат по брату тужит, а делает хуже»; «Брат на брата хуже супостата»; также сопоставляется значимость кровных связей по сравнению со связями социальными и духовными; ср.: «Без брата прожить можно, а без соседа не проживёшь»; «Родной брат предаёт, а товарищи - невыдавцы». В загадках на тему родства обыгрывается возможность быть носителем одновременно разных родственных статусов; ср.: «Шли немало: брат с сестрой, муж с женой да шурин с зятем. Много ли их стало? (Трое)». Во фразеологизмах типизируются и обобщаются родственные статусы как кровного, так и некровного родства; ср.: сводный брат и др. Второе направление: «источник (РОДСТВО) — цель (другие сферы)» показывает, какие термины родства становятся источниками концептуализации каких денотативных областей. Так, в пословицах «братская» метафора часто используется для концептуализации сферы «ИМУЩЕСТВЕННЫЕ ОТНОШЕНИЯ»; ср.: «Кто богат, тот мне и брат»; «Богатый бедному не брат». В загадках, например, «братская» метафора распространяется на различные денотативные области, однако в меньшей степени, чем «женские» метафоры («жена», «сестра» и др.), охватывает денотаты животного и растительного мира. Во фразеологизмах, в зависимости от их типов, структуры, источников создания, «родственные» метафоры применяются в разных сферах; в основе метафоризации лежат стереотипные представления о родственных отношениях; ср.: материнская плата; пасынок судьбы ‘о неудачливом, несчастном человеке’; муж объелся груш ‘отговорка’; ваш брат ‘вы и вам подобные’; кум королю ‘о независимом, благополучном, довольном жизнью человеке’ и др. Лингвокультурологический этап исследования проводится с опорой на историко-культурные сведения, метод комментирования и метод глубокой интроспекции и направлен на декодирование культурных смыслов. Так, во многих пословицах, загадках, фразеологизмах содержатся смыслы преемственности, последовательности; ср.: «Какова мать, таковы и детки»; «У двух матерей по пяти сыновей (Руки и пальцы)»; дочерняя компания; в мать/в отца ‘О детях. Похож внешне или по характеру’. Нарушение правил отмечается как аномальное или парадоксальное; ср.: «И от доброго отца родится бешена коза»; «Отец не рождён, а сын уж на крыше сидит (Огонь и дым)»; «Мать меня рождает, а я её (Вода и лёд)»; ни в мать ни в отца. Основным критерием для установления культурных смыслов, связанных с теми или иными терминами родства, является возможность их варьирования. В целом, исследование показало, что в основе выражений с терминами родства лежит культурно окрашенная когнитивная модель переноса на окружающий мир родственных связей как наиболее познанных, сформированных в культуре. Интегративный подход позволяет обобщить взятые с разных научных «ракурсов» наблюдения, чтобы представить систему терминов родства, какой она запечатлена в пословицах, загадках, фразеологизмах как культурно-языковых феноменах.

Актуальность балто-славянских лексико-фразеологических параллелей для славистики

славянская этимология; балтизмы; литовский язык; лексико-фразеологические параллели

С возникновением пристального интереса лингвистов к сравнительно-сопоставительному языкознанию в начале XIX в. не раз отмечалось, что литовский язык из всех современных индоевропейских языков по своей фонетической, грамматической, морфологической и лексической структуре наиболее близок праиндоевропейскому субстрату. Значимость литовского языка для исследований в области славистики для многих лингвистов была и остается совершенно очевидной [Балалыкина 2009: 50]. Известный французский лингвист А. Мейе отмечал: «Тот, кто хочет знать, как говорили наши предки, должен приехать послушать, как говорит литовский крестьянин», а русский славист А. Гильфердинг писал: «Без литовского языка научное исследование славянского невозможно, немыслимо…» [Гильфердинг 1868: 367]. Лингвистические данные литовского языка представляют собой богатый материал для славянской этимологии (достаточно вспомнить такие классические примеры, как kaina – ‘цена’, kunigas — ‘князь’, keturi — ‘четыре’ (славянская палатализация k/č) , geležis – ‘железо’ (палатализация g/ž) и т.п., а также и для толкования многих славянских слов, которые утратили свою мотивировку, тогда как в литовском она до сих пор остается прозрачной. Среди них, например, рука — ranka — от лит. глагола renkti — ‘собирать’, т.е. ‘собирающая, берущая’, galva – ‘голова’, мотивированное лит. глаголом galvoti — ‘думать’, pilvas — лит. ‘живот’ этимологически связывается со славянским полный, т.е. ‘наполнитель’, gerklė — ‘горло’ от глагола gerti — лит. ‘пить, т.е. то, что пьет (того же корня славянская форма с палатализацией g/ž — ‘жрать’), zuikis — ‘заяц’, лексема, мотивирована глаголом žaisti — ‘играть, прыгать’, русск. бес, восходящее к литовскому прилагательному baisus — ‘страшный’, русск. писать, однокоренное со словом пестрить, соотносимое с лит. piešti — ‘рисовать’ и многие другие, рассматриваемые в докладе.
Близость литовского языка к древнему праязыку отмечается всеми лингвистами, занимающимися сравнительно-сопоставительным языкознанием, индоевропеистикой, праславянским языком, балто-славянским единством, в том числе И. А. Бодуэн де Куртенэ писал: «Из живущих в настоящее время арио-европейских языков литовский язык сохранил древнейшее состояние, как со стороны звуков, так и стороны форм».
Как справедливо подчеркивала Ю. А. Лаучюте: «Уже прошло то время, когда изучение балтизмов в славянских языках ограничивалось скупыми сведениями в этимологических словарях балтийских и славянских языков и немногочисленными журнальными статьями. Стало очевидным, что балтизмы в славянских языках – это не просто факт, существенный для исторической лексикологии… Это составная часть более общего и фундаментального вопроса… о характере балтославянских языковых отношений» [Лаучюте 1982: 7].
Помимо этимологических лексических параллелей в докладе привлекается также ряд иллюстративного фразеологического материала, в частности, такие славянские устойчивые единицы, историческая образность и метафоричность которых может быть объяснена только путем привлечения балтийского языкового материала, как, например: 
1. Компоненты русского устойчивого сравнения как кот наплакал не варьируются, однако литовский язык иллюстрирует сам процесс переноса значения. Наряду с литовскими фраземами kaip/kiek katinas priverkia — ‘как/сколько кот наплакал’ мы встречаем такие варианты, как kaip/kiek katinui ašarų — букв. ‘сколько у кота слез’, т.е. ‘мало чего-либо’, kaip katino ašara — букв. ‘как слеза кота’ в значении ‘мало’ и др. По сравнению с русским устойчивым сравнением как кот наплакал литовский фразеологизм отличается широкой вариативностью, что говорит о языковой актуальности этой образной модели в литовском языке, где «плакать» может не только кот, но и петух, корова, заяц и лягушка: Kiek gaidžio ašara! — ‘Как слеза петуха’, т.е. мало и т.п. 
 2. Общеславянский фразеологизм класть/положить зубы на полку — ‘голодать’ имеет несколько объяснений, но его исконный смысл проясняется только в сопоставлении с литовским языковым материалом: помимо полного эквивалента dėti/padėti/sudėti dantis ant lentynos — ‘класть/положить/сложить зубы на полку’ во многих устойчивых единицах фиксируется замена глагольного компонента ‘положить’ и ‘повесить’, причем глагол padėti — ‘положить’ сочетается исключительно с компонентом lentyna – ‘полка’, тогда как с глаголом pakabinti — ‘повесить’, мы встречаем целый ряд вариаций образов, что проясняет смысл данного метафористического образа — букв. ‘повесить зубы’ (на полку, на стену, в погребе, на кол, на гвоздь, на забор, на плечи) в том же значении — ‘голодать, остаться голодным’. 
 3. Одним из этимологических объяснений фразеологизма комар носу/носа не подточит — ‘аккуратно, не придраться’ — является то, что глагол подточить здесь употребляется в значении ‘всунуть, пропихнуть, вставить’, о чем свидетельствуют языковые данные литовского языка в рамках этой фразеологической модели и проясняют этимологическую образность русского выражения. Этимологию образности этого фразеологизма можно проиллюстрировать литовским материалом. Фразеологизм uodas neįkištų nosies — букв. ‘комар бы не вставил носа’ употребляется в двух значениях: 1) ‘очень много, тесно, густо, мало места’, 2) ‘не придраться, идеально, тщательно, без изъянов’. 
В заявленном докладе делается краткий, но иллюстративный обзор балто-славянских лексических параллелей с привлечением материалов из русского, польского, украинского, а также литовского и латышского языков. 
 1. Балалыкина Э.А. К вопросу о значении литовского языка для исследований в области истории русского языка // Ученые записки Казанского государственного университета. Гуманитарные науки. Том 151, кн. 6. – Казань, 2009. – С. 50-59. 
 2. Гильфердинг А. Литва и Жмудь // Гильфердинг А. Полное собрание сочинений в 4 т. – СПб., 1868. – С. 113-118.
 3.Лаучюте Ю.А. Словарь балтизмов в славянских языках. – Ленинград, 1982. – 211 с. 
4. Frazeologijos žodynas. – Vilnius, 2001. – 886 p.

Русский концепт ГОРА и его сербские аналоги (на материале лексикографических источников)   Russian concept GORA ‘mountain’ and its Serbian analogues (based on lexicography)

Доклад посвящен сопоставительному анализу русского концепта ГОРА и его аналогов в сербской лингвокультуре на материале лексикографических источников. Русский и сербский языки близкородственны, в то время как рельеф стран заметно различается: в исторической части России преобладают равнины и небольшие возвышенности, а Сербия и Республика Сербская изобилуют горными массивами. Эти факторы делают концепт ГОРА и его аналоги весьма интересными объектами для изучения. 
На первом этапе была составлена обобщенная дефиниция лексемы ГОРА на материале толковых словарей русского языка: 1. Значительная возвышенность, поднимающаяся над окружающей местностью. 2. перен. Нагромождение, куча, множество (разг.) 3. мн.ч. Гористая местность. По данным русско-сербских словарей, аналогами русского концепта ГОРА в сербском языке являются ПЛАНИНА, БРДО, ГОРА [Бошковић 2007]. Далее были составлены обобщенные дефиниции данных лексем на материале толковых словарей сербского языка (приведены в переводе на русский язык): ПЛАНИНА — большая возвышенность, которая поднимается над окружающей местностью и обычно имеет несколько вершин; БРДО — а) природная возвышенность земли, которая поднимается над окрестностями, б) большое количество чего-л., сложенного в кучу, нагроможденного, груда; ГОРА — 1. а) гора (планина, брдо), б) перен. груда, куча; 2. а) лес, б) отрубленные ветки, побеги с листьями. С целью дополнительного уточнения межъязыковых соответствий привлекались данные сербско-русских словарей: ПЛАНИНА 1. гора 2. лесистая гора; БРДО 1. гора, холм 2. тех. бёрдо (на ткацком станке); ГОРА 1. гора 2. лес [Толстой 1957]. 
 На следующем этапе исследования анализировались синонимы. В словаре синонимов русского языка указываются синонимы только для переносных значений лексемы ГОРА 1. см. куча. 2. см. множество [Александрова 1993: 79]. В словаре синонимов сербского языка уточняется различие между ландшафтными объектами ПЛАНИНА и БРДО по высоте, а в качестве синонимов приводятся обозначения различных видов возвышенностей: ПЛАНИНА (веће узвишење од 500 м коϳе обично има више врхова) гора, масив, височϳе. БРДО 1. (узвишење, обично између 200 и 500 метара) вис, висиϳа, узвишење, узвисица, узвисина, брег, брежуљак, хум, хумка, бусиϳа, елевациϳа, чука. 2. фиг. гомила. ГОРА 1. планина 2. брдо 3. шума [Чосић 2008]. Интересно, что ПЛАНИНА и БРДО не отмечены в качестве синонимов друг друга. Синонимический ряд лексемы БРДО наиболее обширен и отличается морфологическим разнообразием однокоренных слов. 
Базовыми, первичными лексемами со значением «гора» в современном сербском языке являются ПЛАНИНА и БРДО: они общеупотребительны и обладают высокой частотностью. Мы полагаем, что это связано с потребностью носителей языка, большинство которых проживают в горной местности или с ней соседствуют, в детализации обозначения гор. Лексема ГОРА вторична, поскольку определяется через две базовые лексемы; она менее частотна и в настоящее время оттеснена на периферию языка. Вероятно, это связано с более «расплывчатым», по сравнению с ПЛАНИНА и БРДО, значением, в котором не уточнена высота и вне контекста невозможно понять, «гора» это или «лес». Можно предположить, что общеславянское слово ГОРА — старейшая лексема со значением «гора» в сербском языке, а две другие вышли на первый план позднее. В семантической структуре лексем ПЛАНИНА и ГОРА общий признак ‘лесистость’; кроме того, ПЛАНИНА отличается признаком ‘множественность’ (несколько вершин). В ходе предпринятого нами исследования устойчивых словесных комплексов с именами данных концептов было установлено, что наибольшим потенциалом для образования узуальных метафор, а также наибольшей фразеологической активностью обладает лексема БРДО, менее активна в этом отношении лексема ГОРА, а со словом ПЛАНИНА выявлено меньше всего узуальных метафор и фразеологизмов. 
 Все три исследуемые сербские лексемы обладают высокой словообразовательной активностью, причем больше всего производных образуется способом аффиксации. Они образуют синонимические ряды с минимальными семантическими различиями внутри каждого ряда: планински, брдски, горски — горный (хотя «горски» может означать и «лесной»); планиница, брдашце, горица — горка, горочка; планинац, брђанин, горштак — горец, планинкиња, брђанка, горштакиња — горянка и др. Словообразовательное гнездо, относящееся к альпинизму как виду спорта, образовано в сербском языке на базе исконной лексики от слова ПЛАНИНА: планинар — альпинист, планинарство — альпинизм, планинарски — альпинистский, планинарити — заниматься альпинизмом. Это может объясняться как влиянием немецкого языка (Bergsteigen, Bergsteiger и др.), частичное калькирование из которого весьма вероятно, так и тем фактом, что горы занимают значительное место в сербском ландшафте и культуре. Русские же лексемы представляют собой прямые заимствования из французского языка (от alpiniste, alpinisme и др.).
 Проведенный анализ приводит к выводу о том, что в изученном языковом материале различия между русским и сербскими концептами преобладают над сходствами. Вероятно, они являются отражением языковой специфики, а также природных и ландшафтных особенностей стран проживания данных народов. Как представляется, ПЛАНИНА и БРДО можно рассматривать в качестве парных концептов, а сербская лексема ГОРА является синонимом имен концептов с ограниченной сферой употребления. По сравнению с русским концептом номинативное поле сербских концептов более обширно, языковые средства их вербализации более дифференцированы. 
Литература: Александрова З.Е. Словарь синонимов русского языка: Практический справочник. М.: Русский язык, 1993. 495 с. Толстой И.И. Сербско-хорватско-русский словарь. М.: Государственное издательство иностранных и национальных словарей, 1957. 1168 с. Бошковић Р. Руско-српски речник = Русско-сербский словарь. Београд: Јасен, 2007. 372 с. Чосић Павле. Речник синонима. Београд: Отворена књига, 2008. 712 с

Наблюдения над лексикой погребальной обрядности в болгарском селе Велики Извор (Сербия)

Семейная обрядность; терминология; восточная Сербия; болгары; влахи; сербы

В докладе пойдет речь о погребально-поминальной обрядности жителей села Велики Извор (болг. диал. Гуля̀м Изво̀р) и обслуживающей ее терминологической лексике. Сведения, приведенные в докладе, были записаны во время полевых исследований в октябре 2022 г. Сбор полевых материалов велся по программе, разработанной для этнолингвистического изучения балканославянского ареала [Плотникова 2009]. 
 Село Велики Извор относится к общине Заечар Заечарского округа Сербии. Его название впервые упоминается в документах в 1784 г., причем говорится, что уже тогда это было большое село, насчитывавшее около 150 домов [Станоjeвић 2012]. Село было основано переселенцами из окрестностей г. Тетевен в северной части центральной Болгарии. По некоторым сведениям, большинство этих переселенцев происходило из с. Голям Извор в окрестностях Тетевена. Говор жителей Великого Извора имеет черты центральных балканских говоров болгарского языка [Заяков 1995]. Кроме Великого Извора, переселенцы из окрестностей Тетевена на территории восточной Сербии обосновались также в с. Грлян и в некоторых кварталах Заечара. В с. Грлян болгарские переселенцы смешались с влашским (румынским) населением [Станоjeвић 2012]. В начале XIX в. значительное число жителей Великого Извора переселилось на территорию нынешних Браничевского и Поморавского округов. В частности, они заселили с. Дубле в нынешней общине Свилайнац Поморавского округа Сербии [Там же]. 
 Велики Извор разделен на две части – верхнюю, где живут преимущественно болгары, и нижнюю, населенную сербами. По мнению сербского исследователя М. Станоевича, переселенцы из Тетевена обосновались в уже существовавшем сербском селе [Там же]. Однако по словам опрошенных жителей Великого Извора, именно в верхней (болгарской) части живут преимущественно потомки основателей села, тогда как в нижней (сербской) части живут «приезжие» (дошля̀ци). При этом, согласно опубликованным результатам переписи населения 2002 г., подавляющее большинство жителей села назвали себя сербами, тогда как болгарами записалось всего девять человек [Становништво 2003]. Однако следует отметить, что аналогичная ситуация встречается и во влашских (румынских) селах восточной Сербии – местные жители, происходящие из румынских семей и являющиеся носителями румынского языка, во многих случаях во время переписи определяют себя как сербы. 
 Болгарская и сербская части села имеют отдельные кладбища. У болгар и сербов существуют различия в отмечании календарных поминальных дней (болг. заду̀шници, серб. за́душнице). В болгарской и сербской частях села они приходятся на разные дни недели – в болгарской на пятницу перед днем св. Димитрия (Димѝтровден) и перед Пасхой (Велѝкден), а в сербской на субботу, предшествующую этим праздникам. Погребально-поминальная обрядность жителей этого села (по крайней мере, его болгарской части) имеет некоторые общие черты с обрядностью жителей соседних влашских (румынских) сел. В частности, умирающий, по представлениям жителей исследуемого села, должен в момент смерти держать в руке зажженную свечу (этот обычай характерен и для влахов (румын) восточной Сербии, и для румын, живущих Олтении и других регионах Румынии), тогда как у жителей расположенных поблизости сербских сел, в частности, села Брачевац общины Неготин Борского округа, зажженная свеча просто стоит в изголовье умирающего. В случае невозможности соблюсти это условие (например, если человек умер в больнице), родственники умершего должны выполнить определенные обрядовые действия, чтобы на том свете он не находился в темноте. Совпадают также основные поминальные дни, обычай окуривания могилы ладаном до сороковин и др. Есть и некоторые совпадения в терминологической лексике, однако это обычно болгаризмы во влашских говорах, а не румынизмы в болгарском. Так, например, во влашском селе Шипиково, также относящемся к общине Заечар одноименного округа, гроб обозначается термином съндъ̀к (рум. диал. săndấc), а кладбище – термином гро̀бище (рум. диал. gróbişte), как и в с. Велики Извор. Также в лексике жителей Великого Извора, обслуживающей погребально-поминальную обрядность, присутствует ряд сербизмов – в частности, похороны здесь обозначаются сербским словом са́храна, надгробный памятник – сербским словом спо́меник и т. д. 
 Исследование выполнено за счет гранта Российского научного фонда № 22-18-00484, https://rscf.ru/project/22-18-00484/ 
1. Заяков Н. Исторически причини за формиране на влашкото население във Видинско // Българска етнология. № 5. 1995. С. 28–51. 
2. Плотникова А. А. Материалы для этнолингвистического изучения балканославянского ареала / Издание 2-е, испр. и доп. М.: Институт славяноведения РАН, 2009. 
 3. Становништво, национална или етничка припадност, подаци по насељима. Београд: Републички завод за статистику, фебруар 2003. 
4. Станоjeвић М. Антропогеографски преглед Тимочке Краjине // Црна Река. Насеља. Порекло становништва. Обичаjи. Службени гласник САНУ, 2012. C. 9–30.

Антропонимическая мотивация в названиях животных (на материале "Общеславянского лингвистического атласа")

славянская диалектология; лингвогеография; этимология; «Общеславянский лингвистический атлас»; антропонимы.

На многих картах переработанного первого тома «Общеславянского лингвистического атласа» «Животный мир» [ОЛА 2022] названия насекомых, земноводных и, в меньшей степени, млекопитающих образуются от человеческих имен, и подобные обозначения имеют довольно четкую пространственную дистрибуцию. В большинстве случаев они мотивированы христианскими именами Иоанн, Мария, Петр, Павел, Лавр и др.: ср. серб., хорв. bubamara, русск. диал. ива́нчик, белорус. диал. пе́трик ‘божья коровка’, чешск. svatojánská muška, русск. диал. ива́новский червя́к ‘светлячок’, словац. диал. svätý jan, slepá franca ‘стрекоза’, русск., укр. диал. терёшка ‘бабочка’, русск. диал. михаи́л топты́гич, ми́шка ‘медведь’, ма́рья пота́повна ‘медведица’, болг. диал. иванова булчица, енева булка ‘ласка’, русск. диал. ага́ха, ага́шка, ага́шек ‘головастик’ и т. д. Рассмотренный материал позволил предложить новые гипотезы о происхождении отдельных слов, чья внутренняя форма признается затемненной: это укр. ра́влик, ла́врик ‘улитка’ и словен. martinček ‘ящерица’. Причины возникновения украинских лексем признаются неясными, хотя и указывается их связь с именем Лавр [ЕСУМ V: 10]. Однако А. В. Гура указывает на регулярное совпадение обозначений улитки и божьей коровки [Гура 1997: 397]: ср. ‘божья коровка’ (материалы ОЛА даются в принятой в атласе обобщающей транскрипции) — (petr)-ik-ъ (белорус.), (ivan)-ьč-ik-ъ, (van)-ьk-a (русск.), (lavrjen)-ъk-ъ (польск.) [ОЛА 2022: 245–251]; ‘улитка’ — (petr)-ik-ъ (укр.), (ivan)-ьč-ik-ъ (укр., русск.), (ivan)-ьk-a (укр.), (lavr)-ik-ъ (укр.) [ОЛА 2022: 184–196]. Кроме того, данные лексические группы объединяются наименованиями, связанными с рогатыми животными [Там же]: ср. ‘улитка’ — korv-uš-ьk-a, vol-ik-ъ (русск.), elen-ь (русск.) [ОЛА 2022: 184–196]; ‘божья коровка’ — korv-uš-ьk-a, bož-ьj-A korv-uš-ьk-a, bog-ov-A korv-uš-ьk-a (русск.), bož-ьj-Ь vol-ik-ъ, bož-ьj-Ь vol-ьk-ъ (словен.), elen-ь, elen-ъk-a (укр.) [ОЛА 2022: 245–251]. Таким образом, можно предположить, что наличие общих для улитки и божьей коровки названий с корнями korv-, vol- и elen- привело к дальнейшему сближению в их номинации и перенесению на улитку обозначений божьей коровки, производных от антропонимов Петр, Иван и Лавр (Лаврентий). С другой стороны, лексемы типа (petr)-ik-ъ, (ivan)-ьč-ik-ъ, (ivan)-ьk-a, (lavr)-ik-ъ ‘улитка’ могут быть следствием именования улитки по аналогии с божьей коровкой. Словен. martinček ‘ящерица’, очевидно, связано с именем Martin и производно от martȋnec ‘ящерица’, хотя конкретная мотивация остается неизвестной [Bezlaj II: 169]. Кажется, как и в случае с улиткой, название ящерицы здесь может быть вторичным. Так, фиксируются словен. martinec ‘виноградный червь’, martinec ‘гусеница бабочки листовертки виноградной’, martíncelj ‘червь на виноградной лозе’, хорв. martinac ‘бабочка листовертка виноградная’, smrdljivi martin ‘насекомое семейства щитников’, martinčica ‘съедобная плесень, грибок’, а также martinak, martinčec ‘скальная ящерица’. Как можно видеть, корень martin- в том числе входит в состав обозначений насекомых и червей, обитающих на виноградных гроздьях и листьях. А известно, что в день святого Мартина 11 ноября в Словении и Хорватии чествуют виноградарей и виноделов, следовательно, допустимо осторожное предположение, что его именем были названы указанные представители фауны. Затем значение могло расшириться и включать любых насекомых, паразитирующих на растениях, а также вредоносный грибок, плесень. Что касается связи семантики ‘червь’, ‘насекомое (его личинка)’ и ‘ящерица’, то языковой материал подтверждает ее. Конкретно, в материалах ОЛА содержится форма guj-a ‘ящерица’ (серб.) [ОЛА 2022: 164–167], в то время как в сербском и хорватском языках дериваты этого корня регулярно называют дождевого червя: guj-a, guj-ic-a, guj-av-ic-a, guj-in-a, guj-in-ъk-a [ОЛА 2022: 197–203]. Также во многих славянских языках дождевой червь закономерно обозначается производными корня dъžd- [Там же], а на территории Боснии и Герцеговины зафиксирована лексема kyš-ьn-ь=-al-ъk-ъ ‘ящерица’ от kyš-a ‘дождь’ [ОЛА 2022: 164–167]. Кроме того, в словенском языке отмечен ее синоним zel-en-ьc-ь [Там же], при том, что в говорах Боснии и Герцеговины и в русских диалектах в значении ‘гусеница’ фиксируются описательные конструкции zel-en-Ъ čьrv-ь и zel-en-Ъ čьrv-ь=-ak-ъ [ОЛА 2022: 258–262]. Следовательно, такая близость в номинации могла способствовать перенесению словенских и хорватских названий червей и насекомых с корнем martin- на ящерицу.
1. Гура А. В. Символика животных в славянской народной культуре. М.: Индрик, 1997. 
2. Етимологiчний словник украïнськоï мови / Голов. ред. О.С. Мельничук. Т. 1–6. Киïв: Наукова думка, 1982–2012. 
3. Общеславянский лингвистический атлас. Серия лексико-словообразовательная. Славянское слово в ареальном контексте (Животный мир) / Отв. ред. Т. И. Вендина. М.; СПб.: Нестор–История, 2022. (в печати) 
4. Bezlaj F. Etimološki slovar slovenskega jezika. Knj. 1–4. Ljubljana: Inštitut za slovenski jezik Frana Ramovša SAZU, 1977–2005.

Полилингвизм сельских кладбищ (на примере села Златица в Банате)

Основным источником информации при изучении языковой ситуации у чешского меньшинства в Банате (в населенных пунктах Южно-Банатского округа в сербской Воеводине и в селах жудеца Караш-Северин в Румынии) для нас являются устные интервью с носителями местных диалектов. Поиск образцов «наивного письма» представляет собой более сложную задачу для исследователя, поскольку личные записи на языке меньшинства, например, письма и дневники, встречаются нечасто и еще реже становятся доступны лингвисту. Но общедоступный источник материала такого рода все же существует, и это надписи на надгробных памятниках. В последние годы лингвистическим аспектам эпиграфики в славянских меньшинствах уделялось внимание в контексте работ о чехах на Кавказе и в Западной Сибири [Скорвид 2014], градищанских хорватах в Словакии и Венгрии [Ващенко 2020], чехах в сербском Банате [Tesař 2020]. В рамках полевого исследования в сентябре 2019 г. нами была проведена работа в селе Златица в общине Сокол жудеца Караш-Северин (см. [Борисов, Пилипенко 2021]). Данный населенный пункт расположен на территории Румынии, однако на протяжении XX в. в нем преобладало сербское население, а также существовала чешская миноритарная община, составлявшая от 10 до 18 % населения. По данным переписи населения 2011 г. в коммуне Сокол (данных отдельно по Златице нет) проживает 974 сербов (50,4 %), 694 румын (35,9 %), 69 чехов (3,5 %). Полилингвизм, или мультиязычие (multilingualism), определяется как «способность сообществ, институций, групп и отдельных лиц использовать на регулярной основе более одного языка в своей повседневной жизни» [European comission: 6]. Интервью с представителями меньшинства показали, что в Златице у чехов сложилась ситуация триязычия: помимо чешского языка, который используется для внутрисемейного общения, и государственного – румынского, они, как правило, также владеют сербским, на котором осуществляется коммуникация с соседями. Признаки функционирования в Златице трех языков можно обнаружить при изучении эпиграфики сельского кладбища. Д.Ю. Ващенко указывает на то, что надписи на памятниках, как правило, имеют двухчастную структуру и состоят из антропонима и обрамляющей надписи. При этом эпитафии у представителей национальных меньшинств «предполагают высокую межъязыковую и графико-орфографическую вариативность» [Ващенко 2020: 361]. Надписи на чешских надгробиях в Златице выполнены латиницей, на чешском или румынском языке. Для эпитафий на чешском характерны следующие особенности: отсутствие или непоследовательное использование диакритических знаков; неразличение орфографических вариантов i/y; пропуск букв; использование или отсутствие пробела, не соответствующее чешской орфографии; наличие вкраплений румынской орфографии. Приведем пример такой эпитафии, продублируем ее в орфографии, приближенной к стандартной, и кратко проанализируем: ZDE ODPOCIVA / STEHLIK / IOJI i KATERINA / SPOMNIK POZVIHUIOU / VŠIHNI DETI I NOUČATA / NIHDA NAVAS NE ZAPOMINAME (ср. Zde odpočívá Stehlík Joži i Kateřina. Pomník poz(d)vihujou všichni děti i (v)noučata. Nikdy na vás nezapomínáme). Слово spomnik, вероятно, является гибридом чеш. pomník и серб. spomenik ‘памятник’. На месте буквы ž можно наблюдать румынский орфографический вариант j. Форма pozvihuiou (от глаг. pozdvíhat ‘возводить’, pozdvíhají) отражает диалектные особенности спряжения. Формы noučata (ср. vnoučata ‘внуки’) и nihda (ср. nikdy ‘никогда’), отражают диалектные особенности произношения данных лексем. Такие орфографические особенности, обнаруженные в рассмотренном примере и на других памятниках, свидетельствуют о сравнительно низкой компетенции в письменном чешском языке родственников умерших, заказывавших памятники. В Златице нет чешской школы, язык письменного общения – румынский, им пользуются для официальной коммуникации, например, с государственными органами. Для эпитафий на чешских надгробиях, сделанных на румынском языке, характерно оформление антропонимов в румынской орфографии, часто непоследовательное, с вкраплениями чешской орфографии напр.: ȘTEFAN; ECATERINA; PEȘIȚ VACLAV; CREPELCA / VENTEL SI BARBORA. Надписи на сербских надгробиях сделаны по большей части по-сербски кириллицей, однако встречаются надписи на сербском языке латиницей, в которых пропущены диакритические знаки, либо наблюдаются вкрапления румынской орфографии. Встретилось также несколько случаев, когда рядом со старыми памятниками с надписями на чешском или сербском языке были возведены новые с эпитафиями на румынском. Лингвистический анализ эпитафий в этнически смешанных регионах позволяет сделать выводы о компетенции представителей меньшинств в письменном варианте родного языка, оценить интенсивность языкового сдвига во времени в рамках одной семьи и всей общины в целом. 
1. Борисов С.А., Пилипенко Г.П. Pemi / Pemci в румынско-сербском окружении: село Златица в Банате // Стратегии межбалканской коммуникации: Перевод. Пересказ. Умолчание / отв. ред. И.А. Седакова. М: Институт славяноведения РАН: Индрик, 2021. С. 49–53. 
2. Ващенко Д.Ю. К специфике варьирования в структуре надгробных надписей у градищанских хорватов Южной Словакии и Венгрии (по материалам полевых исследований) // Slavica Slovaca. 2020. R. 55. № 3. S. 359–367. 
3. Скорвид С.С. О вариативности фамильных именований потомков чешских переселенцев на Северном Кавказе и в Западной Сибири // Вопросы ономастики. 2014. №1 (16). С. 63–74. 
4. European Commission. Final report: High level group on multilingualism.Lux-embourg: European Communities. URL: http://ec.europa.eu/education/policies/lang/doc/multireport_en.pdf (Дата обращения: 15.01.2023). 
5. Tesař Š. České náhrobní nápisy v lokalitách Bela Crkva, Kruščica a Češko Selo v srbském Banátu. Magisterská diplomová práce. Masarykova univerzita. Filozofická fakulta. Ústav slavistiky. Brno, 2020. 
Доклад подготовлен в рамках проекта РНФ 20-78-10030 «Языковые и культурные контакты в условиях социальных трансформаций у национальных меньшинств альпийско-паннонского региона».

Междисциплинарный подход при обучении студентов из КНР английскому языку в вузе

Современный этап становления науки характеризуется синергетическим стилем мышления, синтезом и интеграцией форм естественнонаучной и гуманитарной культур, поскольку проблемы, стоящие перед современной наукой, требуют интеграции знаний и опыта специалистов разных профессий. Всеобщность интегративных процессов в науке, проходящих и по горизонтальному срезу (через внутрипредметные, технологические связи), и вертикальному срезу (через межпредметные и управленческие связи) [Безрукова 2000], и проникновение этих процессов во все сферы жизни общества неминуемо отражаются на системе образования. Для осуществления интегрированного подхода в обучении наиболее приемлемым средством является реализация междисциплинарных связей. Интегративный междисциплинарный подход позволяет экономить время и усилия, устраняя дублирование и избыточность, что способствует интенсификации обучения, повышает ценность получаемой информации для студентов, способствует трансферу знаний, навыков и умений из одной сферы деятельности в другие [Плужникова 2015]. В контексте проблем интеграции в образовании следует отметить точку зрения В.Н. Панферова. Поскольку учебная дисциплина, представляется как более узкое понятие по отношению к понятию «научная дисциплина», а, следовательно, она не отражает сути понятия интеграции как объединения частей в нечто целое, возникает проблема межпредметного синтеза отраслевых научных знаний в учебных дисциплинах [Панферов 2003]. Межпредметные связи также можно реализовать в процессе объединения материала различных учебных предметов в интегративном уроке, либо интегрировать методы обучения (например, использовать проектный или исследовательский методы обучения). Однако для такого объединения необходимо научное обоснование, чтобы не свести все к механическому соединению разрозненных элементов. При работе со студентами из КНР, изучающими английский язык, преподаватель вынужден искать новые источники для совершенствования методики преподавания, обращаясь к опыту и исследовательским идеям представителей разных научных сфер, поскольку менталитет, национально-культурная специфика вербального поведения китайских студентов, их языковые способности в совокупности со специфичностью их родного языка по отношению к изучаемому языку приводят к большому количеству языковых и культурологических ошибок в английской речи данного контингента студентов. Так, например, в процессе обучения студентов из КНР английской фонетике используются логопедические методы коррекции наиболее трудных для артикуляции звуков английского языка, а также методы преподавания дикции и постановки дыхания и голоса, применяемые преподавателями сценической речи и вокала. Рассказывая об особенностях артикуляции английских звуков, преподаватель обращается к данным физиологии и анатомии человека, а знакомя студентов с английской интонацией преподаватель показывает связь фонетики с речевым этикетом, культурой общения и межкультурной коммуникацией. Формирование и развитие фонетических навыков на английском языке у китайских учащихся наиболее эффективны при учете особенностей когнитивных, психических процессов и национального менталитета учащихся. Одной из форм реализации междисциплинарных связей является предметно-языковое интегрированное обучение, при котором преподавание дисциплины осуществляется на английском языке и внимание фокусируется как на предметном содержании дисциплины, так и на характерных для конкретной предметной области лингвистических аспектах. Примером эффективного использования данного подхода при обучении студентов иностранного бакалавриата, осуществляемого преподавателями кафедры иностранных языков и лингводидактики СПбГУ является курс «Страноведение англоговорящих стран», который способствует развитию лингвистического компонента коммуникативной компетенции студентов и одновременному приобретению знаний из области географии, истории, культуры народов, населяющих англоговорящие страны. В рамках курса «История языка» осуществляется межпредметная интеграция таких дисциплин, как языкознание, теоретическая фонетика, лексикология, теоретическая грамматика, английская литература и практический курс английского языка. Изучая развитие английского языка в диахронии на уровне фонетики, морфологии, синтаксиса, студенты приобретают умения анализировать, синтезировать и сопоставлять языковые единицы в разные исторические периоды. Выполняя проекты в виде докладов и презентаций о диахроническом развитии частей речи в английском языке, об исторических событиях того или иного периода развития языка, о произведениях среднеанглийских авторов (например, Дж. Чосера, Дж. Гауэра, Дж. Уиклифа), студенты интегрируют полученные знания из разных областей языкознания и литературоведения, а также совершенствуют свою англоязычную коммуникативную компетенцию. Благодаря интегрированному обучению у студентов происходит систематизация знаний и приобретенных умений, формируется целостное восприятие предметов и обобщенная картина мира, что позволяет им активно применять свои знания и умения на практике.
 1. Безрукова В.С. Основы духовной культуры (энциклопедический словарь педагога). Екатеринбург, 2000. 937 с. URL: https://didacts.ru/termin/integrativnyi-podhod-k-obucheniyu.html 2. Панферов В.Н. Интегративный подход в образовании // Известия РГПУ им. А.И. Герцена. 2003. № 6. С. 114–124. URL: www.cyberleninka.ru/article/n/integrativnyy-podhod-v-obrazovanii

Метод ТРИЗ на занятиях по английскому языку в полилингвальной аудитории

За последние двадцать лет в науке наметилась тенденция к объединению знаний из разных дисциплин. Данные требования ставят определенные задачи перед преподавателями высшей школы, нацеливают на создание проблемно-ориентированной образовательной среды, поиск и овладение современными методами и технологиями обучения. Вопрос решения данной задачи встаёт достаточно остро при обучении английскому языку студентов-иностранцев, формирующих полилингвальную аудиторию в условиях российского ВУЗа. Одновременно, преподаватели иностранного языка сталкиваются с многочисленными трудностями от языковых до методических: необходимо способствовать не только формированию требуемых компетенций, но адаптации, мотивации студентов, при этом непосредственно заниматься обучением предмету. В поисках инструментов преодоления трудностей преподавателям необходимо обращаться к разным техникам из разных областей знания, одним из которых является метод ТРИЗ или теория решения изобретательских задач. Основателем ТРИЗ является советский инженер-изобретатель Генрих Альтшуллер, работа автора над данной теорией была начата в 1946 г. Основу ТРИЗ составляют 40 общих изобретательских приёмов, 76 стандартных шаблонов решений. В целом, основная идея ТРИЗ заключается в том, что разные технические задачи иногда решаются одними и теми же методами и, соответственно, может предполагать определённый алгоритм решения задачи. [Альтшуллер 2012] За последние десятилетия метод ТРИЗ получил достаточно широкое применение как в России, так и зарубежом в разных областях деятельности от технических до гуманитарных. В связи с этим метод ТРИЗ стал также использоваться в процессе обучения. Безусловно, чаще всего данный метод находит свое применение при обучении студентов инженерных специальностей, но он также обратил на себя внимание преподавателей гуманитарных специальностей. В рамках последних, под методами решения изобретательских задач подразумеваются алгоритмы, разработанные в рамках ТРИЗ, а также такие известные методы, как мозговой штурм, карта памяти и др. Для учащихся разрабатываются алгоритмические процедуры, которые позволяют им выдвинуть новую идею или вариант ответа, при этом ставя своей целью не просто достижение самого результата, а именно процесс поиска, способствующий воспитанию творческой, самостоятельной личности, подготовленной к решению сложных задач. Каким образом метод ТРИЗ может быть использован на занятиях по английскому языку, в частности при обучении студентов в полилингвальной аудитории? Как мы отметили выше, работая со студентами-иностранцами, обучая их иностранному языку в неязыковой среде, возникает необходимость создания искусственной среды общения на иностранном языке, поддерживаемой интересом не только преподавателя, но и самими студентами, мотивирующей их на обсуждение, общение друг с другом. В связи с этим мы обратили внимание на метод ТРИЗ, который представляет собой не просто решение проблемной ситуации, а работу с логической задачей, используя пошаговый алгоритм выдвижения гипотез и возможных вариантов ответа. При этом для решения логической задачи студентам необходимо обратиться к знаниям из других научных областей, провести самостоятельную работу по поиску нужной информации, что позволяет закрепить пройденный материал по теме, расширить понимание изучаемой темы, разнообразить лексические единицы, увеличить их объём, позволяет вести разговор, дискуссию по данной теме при обсуждении вариантов ответа, выработать механизм пошаговой работы с задачей, преодоления стереотипов, создания нового, нестандартного решения. Соответственно, при работе с методом ТРИЗ формируются не только языковые умения, но и умения искать информацию, работать в команде слушать и слышать собеседника, задавать вопросы, умение кратко и ёмко рассказать о своём решении, аргументировать его, умение отстаивать своё мнение, развивается системность и оригинальность мышления. Метод ТРИЗ применяется в качестве завершающего блока по изучаемой теме и проводится следующими этапами: 1) подготовительная работа — студентов просят подготовиться к занятию и найти информацию по заданному вопросу, теме (область вопроса может быть спорт, путешествие, работа, история и т. д.); 2) работа на занятии — студентам предлагается логическая задача для решения в команде, студенты делятся на группы, получают задачу и обсуждают возможные варианты решения, поиск решения задач происходит по разработанному алгоритму, включая этапы ознакомления с условиями задачи, анализ условий, выдвижение гипотез; 3) завершающий этап — все группы предлагают свои варианты, преподаватель озвучивает правильный вариант ответа. Таким образом, данный метод способствует не только развитию умения говорения на иностранном языке, но также углубленному знанию дисциплины за счет поиска и работы с информацией, развитию логического мышления, творческого мышления, работы в команде. Необходимо отметить, в рамках полилингвальной аудитории команда учащихся может состоять из студентов, представляющих разные страны, с отличным культурным и языковым «багажом». Контекст работы на занятии, формирующийся при решении логической задачи, совместном поиске вариантов ответа, способствует преодолению барьеров в общении, обмену информацией, культурным и социальным опытом, что также является плюсом при работе со студентами-иностранцами на занятиях по английскому языку. 
 1. Альтшуллер Г. Найти идею: Введение в ТРИЗ — теорию решения изобретательских задач / Генрих Альтшуллер. — 5-е изд. — М.: Альпина Паблишер, 2012. — 440с.

Теоретическая грамматика как составляющая лингвистической подготовки переводчиков в полилингвальной среде

Сегодня междисциплинарные программы прочно заняли свое место в российском высшем образовании, что потребовало пересмотра подхода к преподаванию целого ряда предметов. Так, традиционный подход к преподаванию теоретических дисциплин на филологических факультетах университетов и педагогических институтов, не решает проблему формирования иноязычной компетенции обучающихся на междисциплинарных программах, где лингвистический компонент является важным, но не единственно значимым. Доклад посвящен вопросам преподавания теоретической грамматики в полилингвальной среде на программах магистратуры СПбГУ, которые готовят переводчиков в различных сферах профессиональной коммуникации: бизнеса и менеджмента, международных отношений, нефтегазовой отрасли, атомной энергетики, туризма и экскурсионной деятельности. Преподавание на этих образовательных программах ведется на двух языках: русском и английском. Из года в год примерно сорок процентов всех обучающихся на первом курсе магистратуры уже освоили программы бакалавриата по направлению «Лингвистика» (это не всегда англистика). Таким образом, почти половина первокурсников уже знакома с основными лингвистическими теоретическими дисциплинами, одной из которых является теоретическая грамматика английского языка. Что же принимать во внимание при принятии решения о выборе языка преподавания этой дисциплины. Прежде всего, необходимо учитывать особенности среды обучения, связанные с интернационализацией высшего образования [Rubtsova et al., 2019], а также наличие опыта изучения дисциплины на программах бакалавриата и специфику самой дисциплины. Каковы же особенности полилингвальной среды, в которой живут и учатся будущие переводчики? Основные занятия - это многочисленные практические языковые занятия, составляющие 75% всех аудиторных занятий (по переводу с русского на английский и с английского на русский). Нельзя упускать из виду и языковую среду повседневного общения. Она неоднородна, при этом её особенности определяются родным языком полилингвальной языковой личности. Помимо носителей русского языка (70% обучающихся) среди наших обучающихся есть представители следующих стран: КНР (подавляющее большинство иностранцев), Греции, Италии, Казахстана, Азербайджана, Монголии, Армении, Сирии и Турции. Таким образом, в процессе обучения в общении участвуют представители очень разных языков, культур и религий. Следует отметить, что для поступления на программы магистратуры все иностранные абитуриенты должны либо предоставить сертификат о знании русского языка, либо пройти годовой языковой курс подготовки и сдать экзамен по русскому языку. Важно отметить, что основной язык общения для большинства обучающихся — это русский язык. Однако, между собой европейцы, как правило, говорят на английском языке, который обычно они знают лучше русского, в то время, как представители китайской лингвокультуры общаются друг с другом на родном языке, а с остальными — на русском, а не на английском языке. Это можно объяснить особенностью преподавания английского языка в школах и вузах КНР: в группах от 50 до 100 человек, при этом основное внимание уделяется грамматике и письму, а не говорению, что не обеспечивает формирования устойчивых навыков говорения на достаточно высоком уровне [Доброва, 2015]. А после года изучения русского языка в СПбГУ обучающимся из КНР зачаcтую проще общаться с другими иностранцами по-русски. Все эти особенности полилингвальной среды обучающихся нельзя не учитывать при выборе языка преподавания теоретических предметов. Рассмотрим специфику дисциплины «Теоретическая грамматика». На всех вышеупомянутых переводческих программах магистратуры эта дисциплина входит в программу в форме достаточно короткого цикла лекций (16 ак.ч.) в первом семестре 1 курса. Проведенный опрос обучающихся показал, что 75% тех, кто изучал теоретическую грамматику английского языка в форме отдельного курса или части курса по теории первого иностранного языка, изучали этот предмет на английском языке. Однако, в курсе теоретической грамматики есть темы, которые по-разному трактуются зарубежными и отечественными лингвистами. Так, не существует единого мнения по вопросу классификации английских прилагательных. В отечественной лингвистике принято деление прилагательных на качественные и относительные, а зарубежные лингвисты в качестве основного критерия выделения разрядов прилагательных используют функциональный критерий, выделяя attributive и predicative adjectives [Блох, 1983]. Такая же проблема касается и местоимений. Так, отечественные лингвисты считают my, her, his притяжательными местоимениями, а зарубежные — possessive adjectives [Jespersen, 1946], то есть притяжательными прилагательными. Принимая во внимание особенности полилинвальной среды, в которой живут и учатся магистранты, опыт изучения теоретической грамматики магистрантами на программах бакалавриата на английском языке, а также специфику самой дисциплины, было приято решение читать лекции по теоретической грамматике английского языка на русском языке, уделяя особое внимание англоязычной терминологии и взаимно-однозначным терминологическим соответствиям, которым, как правило, не уделяется внимания на программах бакалавриата. Опрос, проведенный по окончанию чтения курса показал, что подавляющее большинство обучающихся считает, что выбор русского языка для чтения лекций по теоретической грамматике английского языка целесообразен. Литература 
Блох М.Я. Теоретическая грамматика английского языка. — М «Высшая школа», 1983.
Доброва Т.Е Особенности формирования профессиональной компетентности специалиста филолога у студентов из КНР//Вестник магистратуры. — СПб., 2015. № 11-3 (50). С. 44–46. 
Rubtsova, S., Dobrova, T., Kopylovskaya, M., Changyuan, L. Synergy of multilingualism and multiculturalism from the perspective of internationalization of higher pгofessional education.//Journal of Teaching English for Specific and Academic Purposes. 2019. Т. 7. № 4. С. 517–530. Jespersen, O. A modern English grammar, 1946.

Педагогический потенциал электронного учебного пособия при обучения иностранному языку

электронное учебное пособие; иностранный язык; образовательный инструмент

Стремительное развитие компьютерных и мобильных технологий влияет на все сферы жизнедеятельности человека. Внедрение инновационных мобильных и цифровых технологий в образовательную среду является основным движущим фактором эффективного обучения в целом, и обучения иностранным языкам, в частности. Чтение с электронных устройств (смартфонов, планшетов) давно стало неотъемлемой частью повседневного опыта каждого из нас. Электронные книги успешно конкурируют с традиционными бумажными носителями информации, однако использование их в академической среде до сих пор остается очень незначительным. На наш взгляд это серьезное упущение, так как электронные учебные пособия обладают рядом преимуществ по сравнению с форматом обычной книги. Особенно это касается обучения иностранным языкам.
Есть множество разночтений в понимании того, что можно считать электронным учебным пособием. Некоторые понимают электронный учебник лишь как цифровую копию обычного бумажного издания. В сущности, таковыми являются учебные пособия, представленные различными электронно-библиотечными системами, такими как «Лань», «Знаниум» и другими. Многие вузы имеют подписки на данные ресурсы, и в этом отношении можно сделать вывод, что проблем с обеспеченностью электронными книгами нет. Несомненно, доступ к данным книгам значительно облегчает жизнь как обучающихся, так и преподавателей. Однако есть и несколько иное понимание электронного учебника, при котором он определяется как сложный программный продукт, позволяющий посредством электронных устройств, помимо текста, представлять обучающимся графический и мультимедийный материал, а в некоторых случаях, имеющий интерактивные блоки проверки знаний. Говоря о потенциале использования электронного учебного пособия при обучении иностранному языку, мы имеем в виду именно цифровую копию текстового учебника с расширенными мультимедийными возможностями: проигрывать аудио- и видеоматериалы, открывать перекрестные гиперссылки и документы, возможность добавления индивидуальных пометок и записей.
Одним из важных вопросов при подготовке электронного учебного пособия является выбор формата, который был бы удобен в использовании для обучающихся. Одними из самых популярных форматов электронных книг в настоящее время являются EPUB и iBook. Последний обладает большим функционалом, однако, используется только системой iOS, что является неудобным, так как сужает круг пользователей. Мы полагаем, что оптимальным форматом электронного учебного пособия является Portable Document Format (PDF). Это открытый стандарт, который позволяет создавать электронные книги с поддержкой использования звука, изображений, видео, гиперссылок, заметок и закладок. Он является наиболее удобным для создания цифровых книг в «домашних условиях» и может быть прочитан бесплатной программой Adobe Reader, установленной на большинстве планшетов и смартфонов на базе Android, iOS или Windows. Не менее важным его преимуществом, по сравнению с некоторыми другими форматами электронных книг, является также сохранение макета печатного издания в оригинальном виде и форматировании на любом устройстве. Создание такого электронного пособия не требует дополнительного ПО и осуществляется посредством набора стандартных программ, имеющихся на каждом компьютере. Достаточно лишь сверстать файл учебника в любом привычном текстовом редакторе, позволяющим добавлять гиперссылки и медиа файлы. Когда все страницы будут готовы, необходимо только экспортировать документ в формат PDF.
Многие исследования показали, что использование электронного учебного пособия в обучении иностранному языку имеет ряд преимуществ как для обучающихся, так и для преподавателей. Во-первых, электронный учебник мобилен (текстовые, учебные аудио- и видеоматериалы всегда находятся под рукой); во-вторых, электронная книга обладает большими возможностями индивидуальной настройки (изменение размера и цвета шрифта, что будет неоспоримым преимуществом для слабовидящих и дальтоников); в-третьих, электронное учебное пособие позволяет интегрировать большой объем учебных материалов на одном носителе. В сущности, при определенном оформлении электронный учебник может объединить в себе также рабочую тетрадь и тетрадь для личных записей. Интерактивное учебное пособие стимулирует познавательную деятельность обучающихся за счет присутствия в нем творческих и исследовательских типов заданий. Обучающийся становится полноправным субъектом образовательной деятельности, роль преподавателя видится скорее как наставника [Савченко 2022: 219].
Что касается преимуществ использования электронного учебного пособия для преподавателей, то прежде всего нужно отметить его легкую адаптацию под конкретные условия обучения (уровень обучающихся, скорость и особенности усвоения материала). Таким образом создается возможность построения индивидуального образовательного маршрута для обучающихся. Другим неоспоримым преимуществом является легкий процесс обновления учебного материала. Учебный материал электронного учебника можно актуализировать буквально каждый год. Традиционные бумажные издания, которые должны переиздаваться, обновляются гораздо реже и требуют больших затрат финансовых и временных. Отметим, что создание электронного учебного пособия не требует особых навыков программирования и не обязательно связано с использованием дорогостоящего ПО.
Можно заключить, что при грамотном использовании электронное учебное пособие значительно расширяет возможности традиционного текстового пособия. За счет гипертекста и мультимедийных средств создается трехмерное информационное пространство, которое положительно сказывается на мотивации обучающихся и эффективности обучения.

Савченко Н.В. Электронный учебник как средство повышения качества обучения английскому языку. // Молодой ученый. 2022. № 51 (446). С. 217–222 .

Реализация мягкости согласных в устной речи русскоязычных билингвов в Германии и монолингвов в России.

В результате многочисленных фонетических исследований, ученые пришли к выводу, что частота F2, которая колеблется в диапазоне 2000–3000 Гц, может именоваться «формантой» мягкости. Это мнение было высказано в исследовании Зиндер Л.Р., Бондарко Л.В., Вербицкая Л.А [Зиндер, Бондарко, Вербицкая,1964: 28–35] Соответственно, если гласный звук, следующий за согласным на своем переходном участке характеризуется F2 в диапазоне 2000–3000 Гц (более точно — для русского языка около 2500 Гц), а также если F1 этого звука составляет примерно 500 Гц, то можно говорить, что предшествующий согласный звук мягкий, то есть образуется и-образный переход. Исходя из этого тезиса, мы исследовали речь разновозрастных носителей русского языка, проживающих в Германии. В опыте принимали участие родители и их дети, всего 20 человек (11 детей разного возраста и 9 взрослых). Как указывает в своей кандидатской диссертации А.С. Штерн [Штерн 1981: 33], такое количество испытуемых является достаточным для фонетического эксперимента. Дети-школьники: 11 детей в возрасте от 9 до 16 лет (с 3 по 10 класс), большинство из них (7 человек) родились на территории Германии, в Северном Рейне — Вестфалии, только 3 из 11 родились в южных регионах России и Украины (Ростов-на-Дону, Одесса, Черкассы-Украина), и одна школьница была из Тулы, последние переехали в Германию в возрасте от 1 до 3 лет. Шестеро — юноши и пятеро — девушки. Большинство из них учились в гимназиях. 9 взрослых (родители детей) участвовали в эксперименте, им было от 35 до 51 года (6 женщин и 3 мужчины), выходцы из бывших республик СССР: из России, Казахстана, Беларуси. Все они покинули СССР в 90-е и 2000-е годы в возрасте от 23 до 36 лет, прожили в Германии от 23 до 36 лет. До эксперимента всем испытуемым была предложена для заполнения анкета с вопросами [Земская 2001: 114]. В исследовании приняли участие также 29 русских семей: родителей и детей -школьников, носителей русского языка, носители русского языка, жители Петербурга, носители петербургской нормы произношения. Объектом изучения является интерферентная речь русскоязычных билингвов Германии и русская речь монолингвов России. Предмет исследования — русские мягкие согласные. Методы изучения материала — инструментальный анализ материала с помощью компьютерной программы Praat (version 6.0.26). В результате исследования было проанализировано 300 слогов с мягкими согласными в различных позициях в слове. Материал исследования: фонетически представительный текст [Степанова,1988]. Выводы. В результате проведенного исследования в речи детей отсутствие и-образного перехода было обнаружено 83 раза (27%) и в речи родителей. 32 раза (10%). У детей проблема возникла в области шипящих и области сонантов, аффрикат в разных позициях (18 и 11 случаев) Необходимо отметить, что родители ошибались больше всего при реализации сонантов в начале, середине и конце слова, а также губных и переднеязычных согласных в середине слова, а также некоторых аффрикат. У другого родителя были нарушения в области шипящих, свистящих, сонантов и переднеязычных согласных (8 случаев) в начале, середине и конце слова. Описанная выше группа родителей представляет носителей русского языка, для которых русский язык является родным с рождения. Очевидно, что постоянное нахождения в немецкоговорящей среде не может не наложить свой отпечаток на устную речь, однако, как хорошо видно, произносительная норма не сильно пострадала от влияния «чужого» языка. Что касается монолингвов, то у них наблюдались незначительные нарушения в области мягкости русских согласных, значительно меньше по количеству по сравнению с билингвами. По итогам проведенного исследования можно дать обобщенный анализ текста и привести слова, в слогах которых отсутствовал и-образный переход от согласного к гласному. Наиболее «трудным» и для детей и для родителей стало слово «внешних». В нем ошиблись 4 из 10 испытуемых. Следовательно, отсутствие и-образного перехода чаще других наблюдается после согласного звука [н]. В 1м случае ошибка была допущена в начале слова, в 1м — в середине слова, в 10 случаях — в конце слова. В целом для носителей русского языка реализация и-образного перехода не представляет особенных трудностей. Носители языка чувствуют, где нужно использовать мягкость согласного звука, а приведенные ошибки не являются системными, часто указывают на сложности в артикуляции при соединении слов во фразе. 
 1. Земская Е.А. Язык русского зарубежья: итоги и перспективы исследования // Русский язык в научном освещении. 2001. № 1. С. 114.
2. Зиндер Л.Р., Бондарко Л. В., Вербицкая Л. А. Акустическая характеристика твердых и мягких согласных в русском языке // Ученые записки ЛГУ. № 325. Серия филологических наук. Вып. 69. Вопросы фонетики. Л. 1964. С. 28–36.
 3. Cтепанова С.В. Фонетические свойства русской речи: реализация и транскрипция :автореф. дисс. канд. наук Л., 1988. 15 с. 
4. Штерн А.С. Влияние лингвистических факторов на восприятие речи. Дисс. на соискание ученой степени кандид. филол. наук. Л., 1981. 200 с.

Использование системы Moodle в образовательном процессе студентов медицинских вузов

В настоящее время при обучении иностранным языкам студентов медицинских вузов все чаще поднимается вопрос о важности использования дополнительных электронных образовательных программ, которые дают возможность выстроить образовательную траекторию в том числе и в условиях дистанционного обучения. СДО Moodle является эффективным инструментом обучения иностранным языкам студентов Северо-Западного государственного медицинского университета им. И. И. Мечникова, так как дает огромное количество возможностей для полноценной поддержки процесса обучения в дистанционной среде, предлагает разные способы представления учебного материала, проверки знаний и контроля успеваемости. Moodle является аббревиатурой от Modular Object-Oriented Dynamic Learning Environment (модульная объектно-ориентированная динамическая учебная среда) [2, С. 326]. Это платформа для совместной работы преподавателей и студентов, которая получила популярность во многих странах. Результативность применения данной образовательной платформы достигается путем выполнения базовых заданий: лексический минимум (Vocabulary), грамматический минимум (Grammar), чтение (Reading), письмо (Writing), слушание (Listening) и использование видеоматериалов (Video tasks) [1, C. 360]. В текстах Vocabulary вводится и закрепляется ключевая лексика по теме. Основные типы заданий: сопоставление слов (matching the words), заполнение пробелов (filling the gaps), выбор правильного слова (choosing the correct word), замена фраз (replacing the phrases), завершение предложений (completing the sentences), исправление ошибок (correcting mistakes), выбор истинного или ложного (choosing true or false), словесная головоломка (word puzzle), поиск скрытого слова (finding the hidden word), поиск антонимов (finding antonyms). Раздел грамматики позволяет интегрировать грамматические упражнения и лексику, закрепляя словарный запас студентов на определенную медицинскую тему. Студенты могут углубиться в тему занятия и ознакомиться с дополнительной лексикой посредством чтения текстов из раздела Reading и выполнения заданий для контроля их понимания. Задания, направленные на отработку навыков письма, расширяют познания студентов в области написания рекомендаций, истории болезни заполнения личной карточки пациента. Работа с аудио и видеоматериалами, размещенными на платформе Moodle, не только создает возможности повышения уровня коммуникативной компетенции, но и позволяет получить реальные фоновые профессиональные знания. Видеоматериалы, обладая разнообразным дидактическим потенциалом, являются средством встраивания обучения иностранным языкам для профессиональных целей в современную систему международного образования, которое базируется на широком использовании современных информационных и коммуникационных технологий. Успешным примером использования СДО Moodle для реализации творческих проектов является съемка видеороликов студентами лечебного факультета СЗГМУ им. И. И. Мечникова о профилактике COVID-19 и непосредственно об университете, в котором реализуются инновационные медицинские образовательные программы. Данная платформа также позволяет контролировать качество полученных знаний с помощью тестов. Все виды заданий являются важнейшим способом активизации самостоятельной учебно-познавательной деятельности студентов и развития медицинской коммуникации в целом [3, С. 275]. Использование СДО Moodle при обучении иностранному языку позволяет: - обеспечить мотивацию к изучению иностранного языка; - повысить объем выполняемой работы и увеличить объем полученных знаний, сформированных навыков и умений; - рационально спланировать и организовать самостоятельную работу студентов, повысив эффективность обучения; - формировать коммуникативную и социокультурную компетенции студентов посредством аутентичных материалов; - создать интересный образовательный процесс. Для изучения вопроса удовлетворенности использования системы Moodle в образовательном процессе было проведено анкетирование студентов первого курса СЗГМУ им И. И. Мечникова. Результатом анкетирования стало 100% согласие студентов в необходимости использования Moodle в образовательном процессе. Основными преимуществами данной программы респонденты выделили удобство отработки в домашних условиях пропущенных занятий, закрепление пройденного материала и подготовку к тестированию. Причиной трудности в работе с Moodle 10 % опрошенных студентов указали медленную работу программы. Таким образом, обучение на базе СДО Moodle является перспективным и эффективным форматом обучения иностранному языку в медицинском вузе.
1. Белка А. Ю., Всеволодова А. Х., Курисева А. В. Интеграция профессионально-ориентированного учебного пособия по английскому языку для будущих специалистов в области медико-профилактического дела в СДО Moodle // Шатиловские чтения. Перспективы развития парадигмы иноязычного образования. – СПб.: Политех-пресс, 2021. – С. 360. 
2. Иванова О. Н., Донская А. А., Гуляева Н. А. Применение Moodle в обучении студентов-медиков // Современные наукоемкие технологии. – 2019. – № 11(2). – С. 326. 3. Мухаметшин Л., Салехова Л., Мухаметшина М. Использование системы LMS Moodle в современном образовательном процессе // Филология и культура. – 2019. – № 2(56). – С. 275.

Постановка речевого дыхания при обучении иноязычному произношению носителей слогового языка (китайского) / Training of speech breathing in teaching foreign pronunciation to native speakers of a syllabic language (Chinese)

Проблема фонационного дыхания у носителей слоговых языков имеет первоочередную важность. Проведенные исследования убедительно показали, что паттерны фонационного дыхания у носителей слоговых и фонемных языков существенно различаются. Представляется, что

Дыхание является непреложным условием речи на любом языке. Речевой поток делится на синтагмы/дыхательные группы, отделяемые друг от друга паузами, чаще всего заполненными вдохом. На выдохе воздух, нагнетаемый легкими, позволяет создать подсвязочное давление, приводящее в колебательные движения голосовые связки и/или с шумом проходящий через другие артикуляторные преграды, в результате чего создается звуковой речевой сигнал. При этом структура синтагмы/дыхательной группы в различных языках может отличаться, что отражается и на модели речевого дыхания. Литература на эту тему не так богата, однако в некоторых исследованиях отмечается значительная вариабельность речевого дыхания не только от языковой группы к языковой группе, но и по возрастному признаку. Так, Пиерс Мессим пишет: «Похоже, что синтаксическое ударение у детей, осваивающих западногерманские языки, реализуется активностью дыхательной системы, и что это определяет длительность сегментов в определенных контекстах, длительность более крупных просодических групп и другие аспекты конечного результата. Естественное развитие этой идеи объясняет ряд других давних проблем в фонетике, включая изменчивость времени голосового приступа, фонологию «редукции слога» и Р-центры (центры восприятия)" [Messum 2007]. Научиться полностью переключаться на новый тип дыхания, когда мы хотим сказать что-то на чужом языке, довольно трудно. Особенно трудно переключаться со слогового языка на фонемный или с ударосчитающего на слогосчитающий (что не одно и тоже, но иногда совпадает). В ударосчитающих языках (например, в английском и, в какой-то степени, в русском) есть тенденция к регулярности повторения ударов через приблизительно равные промежутки времени, что выливается в сильную редукцию при высокой скорости проговаривания ритмических групп с большим количеством неударных слогов и более медленному произнесению коротких ритмических групп. В китайском же языке, слоги произносятся с примерно одинаковой скоростью, интенсивностью и длительностью. Понятно, что синтагма при этом не может быть очень длинной, поскольку энергетические затраты на такое произнесение должны быть больше, чем в ударосчитающем языке. Обычно китайское синтагма состоит из одного-двух слогов, после которых делается естественная пауза. С артикуляционной точки зрения слог — это звук или сочетание звуков, которое произносится одним выдыхательным толчком. Эргоспирометрические замеры показали, что такие показатели как объем воздуха и вентиляция легких в литрах на 1 минуту, необходимые для произнесения высказывания на английском языке, будут значительно превышать аналогичные показатели в речи носителя китайского языка [Pavlovskaya, Bozhevol’nov, Lan Hao 2021]. Итак, будем считать, что речевое дыхание – это вдыхательные и выдыхательные действия, которые создают аэродинамические условия, необходимые для речи. Как отмечает Л. И. Вансовская «речь — это озвученный выдох» [Вансовская 2000]. Связанное со звуком дыхание называют также фонационным. Характер фонационного дыхания возникает как результат выработанного с детских лет условного дыхательного рефлекса, однако, исследования физиологов говорят о том, что человек может в известных границах управлять своим дыханием: удлинять или укорачивать вдох и выдох, делать между ними паузы, изменять характер дыхательных движений. Тренировка речевого дыхания в обучении иностранным языкам — аспект, который зачастую не получает должного внимания. Коррекцией речевого дыхания традиционно занимаются логопеды и преподаватели сценической речи (например, Козлянинова И. П., Чарели Э. М. Речевой голос и его воспитание. М., 1985). Обычно обследование речевого дыхания начинают с оценки характера и типа дыхания в покое и в момент речи. Выделяют следующие типы дыхания: 1) костальное (ключичное, верхне-грудное); 2) грудное; 3) косто-абдоминальное (смешанное, грудобрюшное; 4) абдоминальное (брюшное, диафрагмальное). Два последних типа дыхания наиболее физиологичны. Работа над фонационным дыханием включает в себя следующие этапы: 1. Определение типа дыхания; разработана система упражнений, позволяющих выработать долгий ровный выдох при костоабдоминальном дыхании. 2. Исследование и закрепление умения сознательно дифференцировать носовое и ротовое дыхание. 3. Исследование силы и направленности воздушной струи, упражнения, направленные на выработку ее регуляции: в вокальной педагогике в старину традиционно применялась свеча, сейчас отдельными педагогами может применяться нарезанная бумага или пуховка. 4. Воспроизведение на одном выдохе звукорядов и предложений с постепенным увеличением количества слов. Представляется целесообразным подбирать звукоряды и предложения по принципу «от простого к сложному»: от звуков, характеризующихся минимальной степенью различия в артикуляции со звуками китайского языка до максимальной [Ду Юньша, 2017].5. В тренировке чередуются мышечное закрепощение с расслаблением. Для развития подвижности дыхательного аппарата и выработки автоматизмов предлагаются упражнения на усиление или ослабление звука, изменение темпа, длинный выдох, использование всего объема дыхания. 
1. Messum, Pierce. The role of imitation in learning to pronounce. Ph.D. Summery, 2007. https://sites.google.com/site/pmessum/downloads/phd-summary 
2. Pavlovskaya I. Yu., Bozhevol’nov V.B., Lan’, Hao. Speech Breathing Parameters as a Differentiating Factor in Language Testing//Тестология (Academic Testing and Assessment), №3 (15), 2021. — St.Petersburg: Lema, 2021. — PP.34–452.
3.Вансовская Л. И. Устранение нарушений речи при врожденных расщелинах неба. СПб, Издательство Санкт-Петербургского государственного университета, 2000.
4. Ду Юньша. Методические аспекты постановки русского произношения китайским студентам начального этапа обучения. Дисс...канд. пед. наук:13.00.02/Ду Юньша-Спб, 2017 — 242 с.

Лингвоцифровая компетенция как составляющая функциональной грамотности учителя многоязычия

В результате четырех информационных революций (от изобретения письменности, рукописной книги, книгопечатания и до создания и развития информационно-коммуникационных технологий), произошла трансформация концепта функциональная грамотность. Ранее функциональная грамотность понималась как совокупность умений читать и писать для использования в повседневной жизни и удовлетворения житейских проблем. Под функциональной грамотностью сегодня мы понимаем способность человека вступать в отношения с внешней средой и максимально быстро адаптироваться и выполнять в ней свои функции. Примечательно, что одним из важнейших аспектов функциональной грамотности является «цифровая грамотность», которая понимается как готовность и способность человека к безопасному применению цифровых технологий при управлении и обмене информацией, при цифровом взаимодействии, при создании и преобразовании цифрового контента, в процессе решения задач в цифровом контексте. Грамотность при овладении русским и иностранными языками (мультилингвальная грамотность) также относится к актуальным аспектам функциональной грамотности и связана не только с владением различными языками на определенном уровне, но и с культурой их носителей. Одной из основных целей образования становится воспитание мультилингвальной, поликультурной и функционально-грамотной личности, способной легко интегрироваться в общемировое культурное интернет-пространство. А следовательно, возрастает потребность формирования новой компетенции — лингвоцифровой. Рассматривая структуру «лингвоцифровой компетенции», можно отметить, что в ней ярко определяются два взаимосвязанных конструкта «лингво», связанного с коммуникативной компетенцией, в том числе с иноязычной и «цифровизация», связанного с практическим применением лингвистических знаний в условиях цифровой разноязычной среды. Любопытно, что «лингвоцифровая компетенция будущего учителя иностранного языка» понимается в логике готовности и способности мультилингвальной, поликультурной личности учителя к эффективной разносторонней межкультурной коммуникации и обеспечению лингводидактической деятельности в иноязычной цифровой среде. При постановке целей и задач подготовки учителей иностранных языков (в том числе учителей-мультилингвов (учителей многоязычия), со знанием двух и более иностранных языков) необходимо учитывать особенности именно лингвоцифровой межкультурной коммуникации. В таком контексте формирование лингвоцифровой компетенции становиться приоритетным в подготовке будущего учителя иностранных языков. Данные анкетирования более 200 педагогов и преподавателей вузов по проблеме оценки сформированности лингвоцифровой компетенции будущих учителей позволили определить шесть основных «лингвоцифровых» сфер их профессиональной деятельности: 1. Применение цифровых продуктов и цифровых образовательных ресурсов в иноязычной среде. 2. Воспитание личности в условиях иноязычной цифровой среды. 3. Линговоцифровая дидактика. 4. Оценка и учебная аналитика. 5. Инклюзивность и индивидуализация. 6. Лингвоцифровая безопасность и культура работы с данными. В основе структуры линговоцифровой компетенции лежит модель «мягкого навыка», которая сочетает три взаимозависимые и взаимодополняемые составляющие: мотивация на выполнение определенных действий, условия реализации определенных действий в контексте, последовательность действий (алгоритмы и технологии). Среди компонентов выделяются мотивационный и эмоционально-волевой, установочно-поведенческий, рефлексивный, а также информационный, методический и практико-операционный. Важно отметить, что формирование лингвоцифровой компетенции выступает не самоцелью, а средством достижения цели в другой деятельности (научно-исследовательской, учебно-познавательной, лингводидактической и т. д.). Речь идёт о развитии лингвоцифровой компетенции при её непосредственном функционировании в контексте другой деятельности, в процессе формирования других компетенций, зафиксированных в компетентностных моделях студентов бакалавриата и магистратуры — будущих учителей. Именно при потребности достижения цели в определённой деятельности посредством использования лингвоцифровой компетенции возникает непосредственная мотивация для её развития, что является мощным стимулом для непрерывного самообразования. В этом проявляется методологическая суть лингвоцифровой компетенции — она открывает новое лингвоцифровое пространство лингводидактической подготовки поликультурной и мультилингвальной личности будущего учителя и, соответственно, новую грань его компетентности.

Национальное своеобразие цветовых синестем: синтез универсального и специфического.National peculiarity of colour synesthemes: synthesis of the universal and the specific

Ключевые слова: цветовые синестемы; символическое значение; национально-культурная специфика; фразеологические единицы

Доклад посвящен исследованию национального своеобразия цветовых синестем, рассматриваются вопросы влияние цвета на человека, а также специфичность и универсальность восприятия цвета в различных культурах.
В языковой системе цвет обладает эмоционально-информационными, свойствами, присущими всем народам мира. Система цветообозначений представляет собой культурно маркированную ценность нации, формирование которой неразрывно связано с различными функциональными свойствами предметов и явлений внешнего мира, а также с восприятием окружающего мира самим человеком. В настоящем исследовании мы используем понятия «синестемии» и «синестемы». Синестемия подразумевает смешение ощущений разных модальностей: визуальных, слуховых, тактильных и прочих (в том числе комбинированных — когда у одного человека наблюдается несколько сочетаний чувств). Наиболее распространенной разновидностью феномена синестемии выступает цветной слух, при котором два чувства сливаются в единое целое. Понятие «синестемы», определяется как фразеологическая единица с переносом значения с одной сенсорной модальности на другую [Павловская 2004: 75]. Мы рассматриваем визуальные синестемы с цветовым компонентом, которые называем «цветовыми синестемами». Все они широко распространены и в природе, и в искусстве; каждая представляет собой как бы фразу на языке цвета, где словами фразы являются различные краски. Язык цветовых систем складывался в глубокой древности, затем был дополнен в последующие эпохи вплоть до нашего времени. Благодаря цвету люди способны транслировать свое мироощущение, восприятие окружающей действительности. Цвет может вызывать у человека разные чувства. Вероятно, что именно из-за эмоционального воздействия человек наделил цвет определенным символическим значением. Цветовой концепт представляет собой цветовой образ, а также переносно-символические значения, вызванные ассоциациями данного этноса. Цветовая символика существует в различных сферах жизни, будь то религия, спорт, национальные символы и т. д. Символика цвета, как и любая другая, опирается на особенности психики человека, на различные ассоциации, в основе которых лежат обыденный опыт человека, подпитанный мифологическими, религиозными и эстетическими взглядами. Буддисты признавали оранжевый цвет цветом жизни. Считали, что он придает силы, энергию. Для них это символ солнца. Синий цвет в культуре многих народов имеет более или менее одинаковое толкование: магия, жизнь, свобода. Синий цвет ассоциируется с морем. Очень часто можно встретить изображения магов, одеты в синюю робу. В христианстве синий и голубой цвета являются символом душевной чистоты. Богородицу в средние века изображали в голубом одеянии. Белый цвет в настоящее время является традиционным цветом наряда невесты во многих европейских странах. А вот в Китае белый цвет означает смерть или болезнь. Насыщенность и выбор тех или иных цветов в культурах разных народов часто определяется географическим положением стран. Чем севернее, тем цвета светлее и холоднее. В южных странах преобладают яркие и сочные цвета. Восприятие цвета в различных культурах может вызывать разные социально-религиозные ассоциации. Поэтому у каждого народа есть свой национальный цвет, любовь к которому выражается в обычаях и традициях. Мы рассмотрели национально-культурную специфику цветовых систем в культуре разных народов, а именно, проанализировали идиомы с использованием названий цветов и их оттенков в английском, казахском и китайском языках. Исследовав вопрос значимости цвета в английской, китайской и казахской лингвокультурах, мы пришли к выводу, что понятие цвета существует в каждой из культур, у каждого народа с древнейших времен цвет являлся одним из средств осмысления мира. Цвет и культура тесно взаимосвязаны, с цветами ассоциируются предметы, явления, чувства эмоции. символика цвета неизбежно отражается в языке и играет определенную роль в формировании и использовании языковых средств. Сравнительный анализ цветовых синестем китайского, английского и казахского языков позволил выявить сходства, различия и особенности использования того или иного цвета в идиомах каждого из языков. Примечательно, что во всех трёх языках чёрный, белый и красный являются наиболее часто употребляемыми цветами. По результатам количественного анализе отобранных материалов во фразеологизмах английского языка чаще других встречаются цветовые синестемы, а меньше всего в синестемах казахского языка, хотя черный в нем играет особую роль и очень полисемичен, имеет множество различных культурных коннотаций. Мы попытались раскрыть тему развития новых подходов к лингвистическому анализу, с помощью которых можно более эффективно использовать особенности этнического сознания различных народов. Результаты проведенного исследования и отобранный материал могут послужить примерами символики цвета в английском языке для сравнения с культурным значением и символикой цвета в казахском и китайском. Цветовые синестемы каждого языка, безусловно, отражают национальное своеобразие и особенности его носителей, знание и понимание которых позволяет глубже и лучше понять язык и культуру народа. Сравнение использования символических значений цветов во фразеологических единицах позволяет грамотно использовать их при изучении иностранных языков, что особенно эффективно в условиях полилингвального обучения. 
1. Павловская И.Ю. Фоносемантический анализ речи. — СПб.: 2004. — 292 с.

Профессионально-ориентированные иностранные языки в аспекте лингводидактики

Об опыте реализации курса, совмещающего изучение английского языка для специальных целей (ESP) и приобретение навыков конструирования единиц урока для студентов языковых факультетов, специализирующихся на методике обучения иностранным языкам

Подход ESP используется в двух основных направлениях: академическое (для сдачи экзаменов при поступлении в иностранные вузы) и обучение будущих специалистов самых различных областей (право, медицина, технические специальности, биология и проч.). Большинство исследований [Джонс:2001, Эванс:1998] направлены на изучение конструирования и реализации курсов ESP при обучении студентов неязыковых вузов. Мы предлагаем третье, особое направление — обучение ESP студентов-методистов языковых факультетов с возможностью сразу опробовать свои силы в разработке собственных материалов. Особое отличие данного курса заключается в том, что его слушатели — будущие преподаватели иностранных языков, поэтому курс обладает двухуровневой структурой: работа с лингвистическим материалом и работа с уровнем методическим, где студентам предлагается ознакомиться с некоторыми теоретическими аспектами методики, такими как методы и система упражнений в рамках подхода ESP и представить свои разработки. Курс был разработан и реализован в рамках программы магистратуры, специализирующейся на методике обучения иностранным языкам, лексическим фокусом освоения курса была тематика «История искусств». Методическим фокусом стала работа с методами и системой упражнений и разработкой фрагмента урока в рамках выбранного метода. Данный курс предоставляет дополнительную возможность практиковать иностранный язык, количество часов на изучение которого в магистратуре ограничено, и в то же время даёт возможность усвоить новые знания в методике обучения иностранным языкам и применить их на практике, это особенно ценно для студентов, не имеющих образования уровня бакалавриата по специальности «обучение иностранным языкам и культурам». Сочетание вышеуказанных характеристик курса делает его особо привлекательным. Включение методических блоков происходит в середине и в конце курса. В середине курса студентам предлагается ознакомиться с описаниями методов обучения иностранным языкам (коммуникативный, прямой, аудиолингвальный, кооперативный/консультативный), в частности ознакомиться с историей метода, доказательствами его эффективности, особенностями применения. В качестве отчёта об усвоении материала студенты производят презентацию одного из методов, выделяя его ключевые характеристики, далее предоставляют фрагмент урока для своих одногруппников в рамках выбранного метода на одну из пройденных в первой части семестра тем. Данный курс хорошо сочетается с курсом общей методики и другими узконаправленными предметами и во многом дополняет их. В качестве итоговой аттестации студенты подробнее знакомятся с темой «система упражнений» и предоставляют методическую разработку, в которой выстраивают план юнита по одной из пройденных в рамках семестра тем, в пояснительной записке раскрывая целесообразность именно такой схемы упражнений (отдельно ко всему прочему проводится и лексический тест). Мы предлагаем данный курс, состоящий из двух блоков ESP и двух методических блоков для использования с любой тематикой, мы также предлагаем не ограничивать студентов английским языком в рамках своих разработок, предоставляя им возможность использовать тот язык, с которым они будут работать в будущем, формируя у них портфолио планов уроков и методических разработок. Мы считаем важным описание опыта реализации данного курса, поскольку включение такого курса в программу соответствует цели реализации интегративного подхода при выстраивании программы магистратуры и способствует формированию компетенций ПКП 1 и ПКП 2. Также, согласно проведенному среди студентов опросу, они высоко оценивают эффективность курса для усвоения не только новой лексики и знаний об истории искусств, но и тем, связанных с методикой, поскольку имеют возможность проработать их на практике. Студенты также выше оценивают свою готовность работать в неязыковом вузе после прохождения данного курса. Курс также может найти широкое применение в рамках ДПО и курсов повышения квалификации для преподавателей иностранных языков.
1. Dudley-Evans T., St John M.J. Developments in English for Specific Purposes. A multi-disciplinary approach. Cambridge: Cambridge University Press, 1998. 
2. Johns A. M., Price-Machado D. English for Specific Purposes (ESP): Tailoring Courses to Students Needs and to the Outside World. In M. Celce-Murcia (Ed.), Teaching English as a Second or Foreign Language. Heinle & Heinle, London, 2001

Визуализация как средство повышения эффективности обучения иностранному языку в техническом вузе

Визуализация информации подразумевает обращение изучающих иностранный язык к образам, выход за рамки вербального диапазона познаний в профессиональной области. Она опирается на дидактический принцип наглядности — одной из составляющих сторон обучения, хотя и не исчерпывается ею. Значение слова «образ» в словаре Ушакова трактуется как «…живое, наглядное представление о ком-чем-нибудь…»[1]. В языке обиходно-бытового общения визуализация позволяет воссоздать иную картину мира, отличную от родной, понять ее организацию, ее системность, ее специфику. В профессиональном языке, который описывает природные явления и законы, универсальные, общие для различных языковых культур, прием визуализации помогает глубже проникнуть в суть явления или закона. В обучении иностранному языку визуализация связана с проблемами понимания. Со стороны преподавателя она определяется задачей, состоящей в том, что необходимо точно и надежно донести до сознания ученика релевантную информацию. Для студента образное отображение — это способ определить, насколько достоверно его представление о реальности, которое он сам создал. Предъявление чего-либо в форме, удобной для наблюдения, может осуществляться с помощью различных средств. Сюда входят рисунки, иллюстрации, таблицы и др., предлагаемые как в бумажном виде, так и в электронном. Это — область преимущественного применения преподавателем для объяснения подопечным изучаемого материала. Ей отводится роль некоего подспорья вербальному способу изложения. Обратимся, однако, в дальнейшем к визуализации самих обучаемых, использующих в процессе обучения подобный метод как способ отражения понимания изученного. В этом смысле, получение образного сообщения может быть достигнуто с помощью таких упражнений, предложенных студентам, как «нарисуйте …», «составьте график …», «напишите формулу, которая лежит в основе применяемой практики» и т.д. Думается, что такой подход содержит в себе возможность развития бόльшего потенциала самостоятельности и творчества при выполнении предложенной задачи. Для иллюстрации вышеизложенной мысли можно привести следующий пример. Учебник, лежащий в основе профессионального обучения специалистов в области энергетики и электротехники [Галкина 2013], содержит преимущественно текстовые сведения; иллюстративный материал, в силу формата курса, в нем весьма ограничен. Нередко, знакомясь с информацией, при условии, что лексика изложения особой трудности не содержит, студент ограничивается поверхностным, приблизительным пониманием текста. Так, описывая различие между переменным и постоянным током, автор учебника прибегает к помощи слов. Чтобы проверить, насколько точно обучаемые уловили дифференциацию между этими двумя видами динамического электричества, преподавателю целесообразно предложить студентам начертить графики постоянного и переменного тока, и, убедившись, что работа выполнена правильно, предложить, следующим шагом, прокомментировать чертеж, изображающий с помощью линий количественные показатели развития/состояния указанного явления. Еще пример. Отмечая, далее, преимущества высокого напряжения для экономной передачи электроэнергии на дальние расстояния, автор учебника приводит количественные данные мощности и напряжения в двух различных линиях электропередачи (ЛЭП) [Галкина 2012: 69]. Текст учебника подсказывает задание обучающимся — «изобразить, как выглядят линии экономной и затратной трансмиссии». Имея определенные сведения из курса теоретических основ электротехники, студенты осознают, что правильное решение задачи кроится в корректном воспроизведении неодинаковой толщины проводов данных двух ЛЭП. Достигнув вышеназванной цели, преподаватель может развить тему, предложив обучаемым представить формулу закона отношения напряжения, количества тока и мощности, а также прокомментировать далее, как закон Георга Ома объясняет суть экономной передачи электроэнергии. Текстовая информация — не единственный источник для применения визуализации в обучении иностранному языку. Курс иностранного языка в техническом вузе жестко регламентирован. Обучению иноязычной речи отводится четыре семестра, из них в первом преподаватель располагает четырьмя академическими часами в неделю, в трех остальных семестрах — двумя. В таких условиях значительная роль отводится наглядному материалу в виде тематических видео, которые дополняют текстовые источники и, как правило, предназначаются для самостоятельного просмотра. Проверочные упражнения обычно содержат вопросы, или задания типа Say if it is True or False. Замечено, что работая с видеоматериалами, студенты особое внимание уделяют текстовому сопровождению видеоряда (субтитрам), не всегда сосредотачиваясь на образах. Применить прием визуализации — способ побудить обучаемого направить внимание на профессионально значимую информацию. Так, после просмотра фильма How do Transmission Lines Work целесообразно предложить студентам изобразить линии электропередач с различными значениями напряжения (рисунок должен показать разное количество изоляторов, установленных на опоре ЛЭП). Подытоживая, следует сказать, что визуализация – это эффективный способ достижения более глубокого понимания иноязычных источников, используемых в обучении профессиональному языку.
1. Словарь Ушакова online. Режим доступа: https://ushakovdictionary.ru/word.php?wordid=38161. Дата обращения: 05.01.2023.
2. Галкина А.А. Английский для бакалавров электротехнических специальностей / А.А. Галкина. — Ростов н/Д: Феникс, 2013. — 2013. — 235 с. 
3. How do transmission lines work. Режим доступа: https://www.google.ru/search?newwindow=1&client=opera&q=how+do+transmission+lines+work+video&spell=1&sa=X&ved=2ahUKEwi3ypyfkbH8AhWil4sKHSrKCEYQBSgAegQICBAB&biw=1326&bih=637&dpr=1#kpvalbx=_GCG3Y9aBKYT6qwHF-aSwAg_25. Дата обращения: 05.01.2023.

Методические аспекты обучения студентов медицинского университета на английском языке

key words: normal physiology; foreign students; conference; protocols; English medium

Большой интерес иностранных студентов к обучению в российских вузах в настоящее время требует от отечественных преподавателей и руководителей высшей школы поиск новых подходов и методик представления различных профессиональных дисциплин. Необходимо учитывать уровень довузовской подготовки студентов, их знания английского и русского языков, социокультурные особенности. Необходимо учитывать традиционные факторы, влияющие на адаптацию студентов. Основной задачей вуза является успешное управление образовательным процессом, которое способствует быстрому включению студентов в учебный процесс, обеспечивает высокую мотивацию овладения знаниями, профессиональными и учебными навыками и умениями. У большой части студентов, поступающих в медицинский университет, отмечается невысокий уровень знаний русского языка. Именно по этой причине, у студентов есть возможность в течении первых двух лет обучаться на английском языке. Но для эффективной адаптации и быстрому вовлечению в российскую культурную среду, необходимо использование двух языков: русского и английского. В Тюменском государственном медицинском университете преподаватели успешно владеют иностранными языками, что способствовало качественно разработать и презентовать профессиональные дисциплины.

Использование технологии Mind Map в обучении ESP (на примере лексической темы Crime and Punishment) Mind Map technology in ESP teaching (in the context of Crime and Punishment topic)

В статье рассматривается применение метода Mind Map в обучении английскому языку для специальных целей студентов 2 курса факультета международных отношений СПбГУ. За основу применения метода на занятиях взята книга автора технологии

Дистанционный формат обучения показал значимость информационных технологий и существенную пользу от их применения как для педагога, так и для обучающегося. Сейчас, при возвращении очного формата обучения, несомненно, преподавателю не следует отказываться как от навыков использования информационных технологий, так и от возможностей формирования многомерной образовательной среды в учебном заведении. Современные педагогические технологии, ориентированные на обучающихся, учитывают их интересы и потребности, способствуют развитию мышления, памяти и творческих способностей, обладая не только образовательным, но и воспитательным потенциалом. Использование интеллект-карт, несомненно, является таким методом. «В результате использования данного метода на уроках английского языка создается положительная мотивация к овладению иностранным языком, происходит организация групповой и индивидуальной деятельности учащихся, осуществляется дифференцированный подход. Учащиеся учатся пользоваться дополнительными источниками информации, при этом сокращается время на понимание и запоминание объемного материала. Обработанная таким образом информация позволяет более успешно подготовиться к итоговой аттестации» [Котова О. Г., Коковина Е. В. 2017: 31]. 
Использование интеллект карт развивает у обучающихся умение отличать точность и ценность информации, умение, которое потом можно успешно применять не только при изучении иностранного языка, в частности, и не только при обучении вообще. «Интеллект-карта — это аналитический инструмент, поскольку применима для решения любой проблемы. Благодаря ассоциативной логике, интеллект-карта переходит сразу к сути вопроса. Она позволяет видеть масштабную картину. С одной стороны, она дает возможность сосредоточиться на деталях, а с другой – обеспечивает перспективу» [Бьюзен 2021: 20]. 
Таким образом, мы рассматриваем применение технологии Mind Map на занятиях по английскому языку для второго курса обучающихся факультета международных отношений. Выбор лексической темы продиктован тем, что, во-первых, неизменно вызывает интерес обучающихся независимо от их уровня владения иностранным языком, во-вторых, позволяет разделить тему на две части, где на примере первой лексической части — Crime — преподаватель объясняет основные принципы составления интеллект карты, а вторую часть — Punishment — обучающие самостоятельно оформляют в виде Mind Map. 
Техника mind map использовалась с середины 60-х гг. XX в. Для изучения и понимания особенностей создания интеллект карты мы обратимся к книге Тони Бьюзена (создателя метода структурирования и запоминания информации) «Интеллект-карты. Полное руководство по мощному инструменты мышления»[2], поскольку при неправильном использовании техники она утрачивает свою эффективность. Так же на начальном этапе мы считает релевантным использование готовых интеллект карт для формирования лучшего понимания и применения метода у обучающихся. 
Для создания интеллект карты мы будем использовать сайт mindmeister.com, позволяющую не только дополнять сложную диаграмму, но и участвовать в её составлении большому количеству людей. На данный момент сайт предоставляет возможность создания бесплатно трех интеллект карт. Таким образом, в зависимости от формы организации занятий, появляется возможность презентовать результаты индивидуальной работы или групповой работы студентов, а также проводить фронтальную работу. 
 Технологию можно использовать как для структурирования новой информации, так и для проверки знаний обучающихся, интеллект карты могут быть применены как на занятии, так и в качестве домашнего задания. Не следует воспринимать интеллект карты как упрощение сложного текста, дискредитирующего специалиста. «Ментальные карты — это своеобразное отражение профессионализма. Технология Mind Mapping способна отразить навыки планирования, управления временем и умения визуализировать устную или письменную информацию. Это важный инструмент в работе специалистов различных областей, и многие пользуются данной технологией, чтобы грамотно распоряжаться временем, отведенным на образовательную деятельность. А то, что ментальными картами пользуются многие во всем мире, является показателем эффективности этого инструмента» [Ахмедова Э.М. 2020: 311]. 
1. Ахмедова Э.М. Актуальные аспекты использования технологии интеллект карт (Mind Map) в педагогическом процессе. Мир науки, культуры и образования, № 2 (81). Москва, 2020. С. 310–312. 
2. Бьюзен Т. Интеллект-карты. Полное руководство по мощному инструменты мышления. Москва, 2021. 
 3. Котова О.Г., Коковина Е.В. Интеллект карты на уроках английского языка// Проблемы современной науки и образования, № 35 (117). 2017. С.27–31.

Модификация домашнего чтения на основе методов CLIL (успешные примеры) / Updating Reading with CLIL Methods (successful cases)

Reading long professional texts as part of students’ independent work is one of the longest traditions in teaching ESP in Russia. The activity is known in Russian tertiary education as home reading and is a prolonged activity when students read independently authentic texts on the future profession, compile their own professional glossaries and later briefly discuss the texts with the teacher. Advantages of the activity include vocabulary expansion, acquaintance with the academic discourse and innovations in the professional field, ability to meet deadlines, manage your time, etc. However, the activity seems to have lost its efficiency due to the dramatic changes in the 21 century when the way of thinking, living and studying have significantly transformed. Young generation is reluctant to read long texts in a foreign language because it is a very time-consuming and tiresome task. Generation Z is also characterized by clip thinking, which means perceiving a long text is a challenge. 
 
 To make the activity efficient again, we need to reinvent it and encourage learners to process the text. If we prove its practical value for their future professional growth and development it will generate interest. Content and language integrated learning (CLIL) offered by D. March in 1994 can help here. CLIL refers to the situations where a foreign language is used to teach a subject content, thus pursuing a dual aim: to promote both the language and content mastery [Marsh 2012: II]. CLIL in its pure form is often difficult or even impossible to introduce into the educational process, which led to different forms of integrating the subject and the language in a real educational environment, one of them is teachers’ collaboration, when the subject content is introduced during the language lessons with the guidance and facilitation of the subject specialists [Кузнецова 2016: 69; Пичкова 2017: 19]. Building up teachers’ collaboration around reading complies with the main CLIL principles, since reading skills enhance comprehension of the subject and facilitate the access to subject specific terminology [Chostelidou 2014: 2170]. Cooperation between foreign language teachers and professionals in specific fields assists in finding relevant texts and developing profession-related activities, competitions and even events. 
 
 The implemented projects included cooperation between the article author, associate professor of the foreign languages department of Saint Petersburg State University of Industrial Technologies and Design, and associate professors and professors of other university departments preparing specialists in different design areas (fashion, interior, CAD) at both Bachelor’s and Master’s levels. Development of a successful CLIL project undergoes three stages: collaboration, team teaching and evaluation of the project, all stages being crucial. Collaboration stage includes meeting of the involved academics to identify common interests and aims, in this particular case, to also identify texts or the theme for reading, which would become the basic of the project, and, finally, to develop a detailed plan for students with the exact tasks and deadlines. After that, both teachers introduce the project emphasizing the outcomes and benefits connected with their filed. Everybody starts working on the project outcomes, both teachers being in contact and coordinating the process, that is team teaching. Project work culminates with the presentation of the educational artifact, such as created product or research outcomes. Students have to create something which they can really show at the evaluation stage and even use to benefit their professional career. Some successful cases here include: reading about competitors’ products and developing your own software and your own website, reading about innovations or history in the science subfield and writing an article, reading on fashion history and writing course papers on Russian reminiscence in European fashion, reading description of design items and creating and describing your own design item. Participating in such projects, students become co-creators of their learning experience, they gain new skills and knowledge and improve their self-sufficiency. Project outcomes are evaluated by both academics and every student gets feedback from both parties. Such activities create a sense of accomplishment, because the created things could be really used. The project carried out in cooperation with the professor of Technical Aesthetics and Design got an award from the Ministry of Culture of the Russian Federation. 
 
 1.Marsh D. Content and Language Integrated Learning (CLIL). A Development Trajectory. Edita: Servicio de Publicaciones de la Universidad de Córdoba, 2012. 516 pp. 
 2.Кузнецова Т. И., Кузнецов И. А. Развитие системы профессионально-ориентированного обучения иностранным языкам в техническом ВУЗе на основе предметно-языковой интеграции //Вестник Адыгейского государственного университета. Серия 3: Педагогика и психология. — 2016. — №. 1 (173). — С. 67–73. 3.Пичкова Л. С. Роль предметно-языкового интегрированного обучения (CLIL) в формировании новых образовательных технологий в высшей школе //Человеческий капитал. — 2017. — №. 8. — С. 71–74. 4.Chostelidou D., Griva E. Measuring the effect of implementing CLIL in higher education: An experimental research project //Procedia-Social and Behavioral Sciences. – 2014. — Т. 116. — С. 2169–2174.

Формирование лексического компонента лингвистической компетенции в процессе обучения будущих учителей

Ключевые слова: лингвистическая компетенция; лексическая единица; контекст; лексический подход; подготовка учителей.

В процессе подготовки будущих учителей особенно актуальным является лексический подход, предложенный Майклом Льюисом. Его суть заключается в том, что лексические единицы изучаются не изолированно, а с опорой на контекст. Данный подход расширяет представление о том, что значит знать слово. По мнению М. Льюиса, важно организовать работу не с вокабуляром, а с лексиконом, который представляет собой не только отдельно взятые слова, но и их коллокацию с другими словами [1]. Если учить вокабулярные единицы изолированно, это может вызвать трудности в их употреблении в собственном высказывании. Поэтому важно обращать внимание на контекст, начиная с процесса семантизации лексики, и заканчивая составлением самостоятельных высказываний с ее использованием. 
Рассмотрим, как на практике можно реализовать данный подход со студентами 1 курса направления подготовки «Педагогическое образование (профиль: Английский язык)».
Предлагаемые нами упражнения могут быть использованы на практических занятиях по английскому языку для работы над произведением П.Л. Трэверс «Мэри Поппинс». 
1. Transcribe and translate the following words: parrot, haughtily, smooth, secure, tiptoe, iron, artificial, collapse, superior, cough.
Это упражнение предполагаем работу над произносительной стороной слова. 
2. Translate the following compounds into Russian: raspberry-jam-cakes, match-man, Merry-go-round, garden-path, side-walk, lamp-post, green-and-red, table-napkin, afternoon-tea, fairyland, policeman, wind-screen, white-gloved, background, sunlight.
3. Translate the following words into English: полицейский, рассеянный, вишня, старомодный, приятный на вид, трудолюбивый.
4. Change the following sentences according to the pattern: Kate’s eyes are blue. She’s blue-eyed.
1. Fred’s skin is dark. 2. Your hair is fair. 3. Her nose is snub. 4. Nick’s shoulders are broad. 5. Nina’s eyes are big. 
5. Study the following vocabulary items, remember the situations in which they are used in chapter 2. 
Студенты составляют свои небольшие ситуации с использованием лексических единиц.
Make up a situation of your own, using no fewer than 6 items: (p. 13) to put on, (p. 16) to wear (wore, worn), (p. 13) to look one’s best, (p. 17) to help oneself to, (p. 14) to be disappointed, (p. 17) in the background, (p. 15) to hurt smb’s feelings.
6. Translate the following sentences into Russian and make up your own ones on analogy (in writing): 
It had such a beautiful handle that she couldn’t possibly leave it at home. Once outside in the Lane, she set off walking very quickly. 
7. Answer the following questions in detail: 1. When did Mary Poppins have her day out? 2. Describe her appearance when she set off walking. 3. Why was she walking so quickly? 4. What kind of preparations did she make before she went forward to meet the Match-Man? 5. What were the Match-Man’s professions? 6. What did it depend on? 7. What was he doing on that particular day? 8. What was his attitude to Mary? 9. What did they (Mary and Bert) talk about? 10. What did he show Mary Poppins? 11. What did Mary think about the first picture? 12. What was painted in the next picture? 13. What did the Match-Man suggest doing? 14. Describe the landscape which they saw when they found themselves inside the picture. 15. How did the Match-Man and Mary change? 16. What did they find when they “came upon a little open space filled with sunlight”? 17. Who waited for them? 18. What do you remember about the man? 19. What else did they find there? 20. Why did the Waiter have to show them the way out? 21. Why was the Match-Man pleased with himself? 22. What happened to them when they stepped through the white door way? 23. Who came running to meet her at home?
Студенты отвечают на вопросы, используя активную лексику.
8. Translate into English: 1. Я надену новые перчатки и шляпу. Это мое первое свидание, и мне хотелось бы выглядеть наилучшим образом. 2. Когда дети узнали, что Мэри не видела ни Золушку, ни Робинзона Крузо, они были разочарованы. 3. Почему Вы всегда одеты в черное? 4. Я не пользуюсь такими духами. 5. Попробуйте этот салат. Он очень вкусный. 6. Мы сделали все возможное, чтобы не обидеть его. 7. Когда Берт и Мэри подошли к карусели, она начала вращаться медленнее. 8. На заднем плане мы видим фигуру всадника.
Мы считаем, что предлагаемые нами упражнения отвечают требованиям лексического подхода к обучению английскому языку и способствуют формированию лексического компонента лингвистической компетенции.
Данный подход позволяет избежать большого количества ошибок в речи, способствуя формированию более прочного лексического навыка.
1. Lewis M. The lexical approach: The state of ELT and the way forward. — Hove, England: Language Teaching Publications, 1993.
2. Практический курс английского языка: учебные задания для студентов, обучающихся по направлению «Педагогическое образование» (профиль «Английский язык» / сост. О.Ю. Головинская, Л.Ю. Мастыкина. — Смоленск: Изд-во СмолГУ, 2010. — 28 с.

Философские основы обучения языкам для специальных целей в цифровом обществе/ Philosophical Foundations for Teaching Languages for Special Purposes in a Digital Society

Предлагается теоретическое обоснование обучения языку профессии в цифровом обществе: философские категории социального конструктивизма и социального конструкционизма отражают сосуществование коммуникативного подхода в языковом образовании и общеобразовательного компетентностного подхода. При этом мобильные приложения помогают повысить мотивацию обучаемых неязыковых вузов в цифровом обществе.

Философия языкового образования предполагает наличие неких фундаментальных ценностей, к числу которых относятся коммуникативная компетенция и коммуникативная компетентность специалистов конкретных областей экономики. Социальный конструктивизм и конструкционизм, как отдельные и в то же время взаимозависимые понятия, отражают на наш взгляд ситуацию, сложившуюся сегодня в теории обучения профессиональным иностранным языкам. В процессе обучения английскому как иностранному языку образуются некие социальные концепты или конструкты, которые лежат в основе межличностного взаимодействия в данной схеме развития личности, социальный конструктивизм реализуется в создании материала для следующего этапа развития, того на котором происходят процессы характерные для социального конструкционизма, т.е. те в которых реализации новые, приобретенные в процессе обучения свойства личности ее компетенции реализуются уже в ситуации межличностного общения в коллективе или в группе. Социальный конструктивизм, согласно взглядам Л. С. Выготского, сводится к конструированию знаний в значимых для индивидуума конкретных ситуациях [Выготский 2005]. Требование аутентичности языкового материала, в русле коммуникативного метода обучения, не только выступает в качестве основного принципа социоконструктивизма, но и становится некой характеристикой чертой современного эффективного обучения, так как безграничные возможности, которые предоставляют цифровые технологии для специалистов в области экспозиции аутентичного языкового материала, превосходят все ожидания и особенно актуальны в области обучения профессионально-ориентированным иностранным языкам. Социальный конструкционизм лежит в основе закрепления или актуализации изученного материала и реализуется в форме некоего сценария или ролевого многокомпонентного задания, когда полученные на занятиях знания реализуются в форме профессионально-ориентированного проекта подгруппы. Таким образом, происходит трансформация конструктов, которые создавались в течение всего периода обучения, компетенции приобретаемые в процессе обучения, трансформируются в интегративные свойства личности, т. е. в профессиональные лингвистические компетентности. Для обучения английскому языку специалистов в области точных наук Google Play Market [Копыловская 2021], предлагает приложения, способствующие развитию когнитивных способностей в целом (Neuronation, Cognifit, Mnemocon и проч.) профессионально-ориентированные приложения на русском языке (См. например: Цитология: строение клетки - www. 99 Dictionaries: The world of terms; Таблица Менделеева – www.chernykh.tech; Формулы по физике: www.MaxonAndroidDev и т. п.) так и постепенно начинают возникать приложения, специально предназначенные для обучения английскому языку для специальных целей (например: Английский для IT: GKK; Learn Chemistry-Notes: Gigantic Apps; Английский для туристов: GKK), то есть в узком профессионально- или социально-ориентированном контексте. Раздел 4. «Цифровые инструменты профессионально-ориентированного обучения иностранным языкам» коллективной монографии «Новое в обучении профессиональному английскому языку: цифровая культура и цифровое образование» недостаточно полно раскрывает возможности существующих сегодня виртуальных лабораторий типа Virtual Lab и возможностей программ 2D- симуляторов ( См. Приложение к Разделу), которые позволяют изучать английский язык в контексте будущей профессии [Новое в обучении профессиональному английскому языку.. 2021]. С точки зрения социального конструктивизма, данные лаборатории и симуляторы способны помочь в создании профессионально-ориентированных конструктов на английском языке. Закрепление же полученных знаний в рамках условного проекта отражает действие в духе социального конструкционизма. Преподаватель-лингвист может не в полной мере владеть профессиональной спецификой, но обладая требуемыми языковыми знаниями, может оценить лингвистическую сторону использования профессионально-ориентированного языка. Данная модель предполагает наличие условной коммуникации на иностранном языке и позволяет осуществить переход от актуальных компетенций к актуальным компетентностям специалистов в различных областях экономики страны, что позволяет поднять уровень мотивации будущих специалистов и сделать занятия более эффективными.
1. Выготский Л. С. Проблема культурного развития ребенка // Выготский Л. С. Психология развития человека. — М.: 2005. — 199 с.
2. Копыловская М. Ю. Использование узкоспециальных цифровых инструментов для формирования англоязычной фонетической компетенции синофонов в контексте обучения устному общению. В сборнике: Магия ИННО: лингвистика и лингводидактика в меняющейся системе координат. Москва, 2021. С. 463–468.
3. Новое в обучении профессиональному английскому языку: цифровая культура и цифровое образование: коллективная монография / Под ред. М.Ю. Копыловской. — Москва. — ФЛИНТА,2021. — 248 с.с ил.

Обучение действием как способ развития метакогнитивных навыков при изучении английского для специальных целей  /  Action-based projects as a way to facilitate the development of metacognitive skills while taking an ESP course

Одной из ключевых целей высшего образования является формирование гражданской и нравственной позиции учащихся. Гражданское воспитание и приобретение профессиональных компетенций — это единый процесс, ориентирующий студентов на создание перспективного пространства в будущей профессиональной деятельности. Понимание социально-общественного устройства и проблем окружающей среды имеет важное значение для студенческого сообщества, поскольку помогает сформировать активную гражданскую позицию и осознавать основные социальные потребности. Крайне важно дать учащимся понимание того, что возможность изменять среду вокруг нас позволяет внести свой вклад в эффективное решение проблем нашего общества. Ключом может служить обучение путем разработки проектов по решению актуальных, сущностных, реальных проблем. 
Проекты по решению реальных проблем на занятиях иностранного языка — это больше, чем просто предложение новых и уникальных идей. Это — поиск инновационных способов решения как старых, так и новых проблем, путем совершенствования коммуникативных компетенций. Подобные проекты ориентированы на формирование личностных и профессиональных социально-значимых качеств. Учащиеся формулируют стоящие перед ними задачи, проанализировав все соответствующие аспекты проекта. Они могут генерировать идеи, выявлять потенциальные препятствия и претворять в жизнь соответствующие планы. Выполнение общественно-актуальных проектов способствует развитию инициативности, ответственности и заинтересованности в решении современных социальных проблем. Таким образом, сам контекст проектов по решению реальных проблем может послужить основой создания смыслообразующей ситуации общения на иностранном языке и моделирования социальных отношений человек-общество. Наконец, выполнение подобных проектов на иностранном языке помогает студентам объективно оценивать свои языковые возможности и корректировать планы и процессы для достижения наилучших результатов повышения уровня своих компетенций и реализации поставленных задач. 
Способность добиваться поставленных целей, анализировать свои возможности и улучшать собственные коммуникативные компетенции — это метанавыки, которые предназначены для развития мышления роста, подготовки к обучению на протяжении всей жизни и развитию новых компетенций в постоянно меняющейся современной профессиональной среде. Опора на личностные ценности помогает учащимся овладеть искусством принятия трудных решений, положительно влиять на вклад коллег-студентов в рабочий процесс, стимулировать изменения и инновации в реальной жизни. 
Выполняя проекты по решению реальных проблем, студенты обучаются тому, как, казалось бы, незначительные фрагменты информации составляют целостную картину. Способность проводить логические связи между фактами и разрозненными фрагментами информации и находить решение, а также оценивать, как малозначительные действия могут повлиять на результаты, являются ключевыми метакогнитивными навыками на современном рынке труда. 
Проект, который я представляю, направлен на развитие метакогнитивных и метапредметных навыков, при которых учащиеся должны иметь возможность генерировать идеи и учиться претворять свои планы в жизнь, способствуя решению реальных проблем нашего общества. При этом развитие коммуникативных компетенций на иностранном языке способствует формированию сознательного отбора и использованию тех языковых средств, которые помогают осуществлять речевое взаимодействие, позволяющее с максимальной эффективностью обеспечить решение конкретных задач.
 В качестве задания студентам-второкурсникам факультета компьютерных наук Воронежского государственного университета на занятиях английского языка предлагается придумать концепцию своего проекта по теме «Меняем свой город/район к лучшему». В качестве стартового шага они фотографируют какое-либо место в их районе, которое нуждается, по их мнению, в улучшении. Выбор места и контента фотографии зависит только от личного выбора автора проекта и насколько данное место нуждается в преобразовании. Это будет фото «до». Затем им предлагается тщательно проанализировать все возможности изменений и детально разработать проект улучшений. На следующем этапе каждому предлагается выбрать программу для обработки снимков, установить ее и протестировать. Далее учащиеся начинают обрабатывать, форматировать, редактировать и ретушировать первоначальный снимок в выбранном приложении для обработки изображений и дизайна. Это будет фото «после». Затем студенты представляют в классе свои проекты обновления и изменения определенного района в городе, комментируя каждое возможное улучшение, которое они бы сделали, используя ранее заученный вокабуляр и структуры. 
 Несомненно, что полученные метапредметные навыки по изучению новых программ-приложений для обработки фотографий, анализ и генерирование идей способствуют приобретению новых профессиональных компетенций. Данные навыки необходимы для работы современного специалиста в области информационных технологий. 
При этом, изучение терминологии и определенных языковых структур на английском языке является ключевым элементом для достижения успеха в профессиональной деятельности в сфере информационных технологий. 
 Таким образом, разработка и эффективная реализация интерактивных и практико-ориентированных проектов в процессе обучения иностранному языку в контексте будущей профессиональной деятельности студентов приобретает особое значение. Данные проекты эффективно обучают воспринимать и осмысливать профессиональную форму речи на иностранном языке, которая, отличается большим количеством терминов, преобладанием специфической лексики и насыщенностью содержания.

Интерференция при изучении немецкого как второго иностранного языка после английского

Ключевые слова: английский язык; немецкий язык; методика; дидактика; психолингвистика.

В данном докладе мы представляем опыт преподавания немецкого языка как второго иностранного на факультете международных отношений Воронежского государственного университета. В течение многих лет немецкий язык занимает среди учащихся нашего вуза одно из первых мест в качестве второго иностранного языка после английского. Взаимодействие языковых систем в условиях академического двуязычия приводит к интерференции, выражающейся в отклонениях от нормы и системы второго иностранного языка под влиянием первого [1]. Нам представляется, что причина подобного влияния английского языка на все последующие не только в его первичности, но и в системных особенностях, например, в незначительном количестве флексий, что делает изучение его грамматики более привлекательным по сравнению с флективными языками. Попытка преодоления указанной интерференции приводит к необходимости исследования психолингвистических особенностей обучения нескольким иностранным языкам на неязыковых факультетах (например факультете международных отношений), которые затрагивают как дидактические, так и системные сходства и различия. Многолетнее (до 12 лет) изучение английского языка в школе как первого иностранного после родного русского приводит к тому, что учащиеся вырабатывают устойчивые навыки и методы, которые они переносят и на изучение второго иностранного языка в вузе, что является безусловным преимуществом. Как правило, имея навыки говорения на английском языке, учащиеся значительно быстрее переходят к говорению на немецком по сравнению с теми, кто изучает немецкий язык как первый иностранный после родного русского. Существенную роль играет и тот факт, что оба языка относятся к германской группе и имеют значительное сходство в лексике. Некоторые грамматические явления, такие, как Perfekt, модальные глаголы, не требуют детального разъяснения, как это имело бы место без знаний английской грамматики.
 Наша проблема состоит в том, что согласно образовательным стандартам на изучение второго иностранного языка отводится ограниченное количество контактных часов (582 часа) в течение 8 семестров бакалавриата, при этом однако перед нами и нашими учащимися ставятся цели и задачи высокого общеобразовательного и профессионального уровней, такие, как усвоение навыков публичного выступления по профессиональной тематике и создания документов, тактических приёмов и техники аргументации и под. [2] Такой комплекс задач безусловно побуждает нас искать пути оптимизации обучения и психологической перестройки в сознании наших учащихся, для которых длительная дистанция изучения первого иностранного языка сменяется «стометровкой» в изучении второго. Значительную помощь в этом нам оказывают немецкие аутентичные учебные пособия, в частности "DaF kompakt" [3] и "Grammatik aktiv" [4], которые отражают в том числе и психолингвистические особенности изучения немецкого языка именно как второго иностранного после английского. С точки зрения психолингвистики научный интерес представляют также изменения в сознании учащегося в связи с переходом от школьного образования к вузовскому. Мы имеем в виду прежде всего тенденцию к развитию абстрактного мышления и совершенствованию дедуктивных методов познания. Указанная особенность используется нами в частности для сопоставления глагольных форм русского, английского и немецкого языков, благодаря которому учащиеся могут увидеть их системные свойства и далее осознанно применять эти формы в речи. Так, например, английский и немецкий языки, в отличие от русского не имеют грамматической категории вида, а русский и немецкий языки, в отличие от английского владеют полноценной системой глагольных флексий. 
 Зигзагообразная языковая траектория русский-английский-немецкий заслуживает в дидактике особого внимания, так как учащиеся проходят путь от очень сложного родного флективного русского языка к менее сложному флективно-агглютинативному английскому, возвращаясь далее опять к сложному флективному немецкому языку. Им приходится отказываться от привычки легкого и «небрежного» говорения. В нашей практике преподавания в качестве методов преодоления интерференции в подобной последовательности языков мы используем аналогию и контраст. Примечательным является тот факт, что на всех трех этапах изучения немецкого языка (начальном, среднем и продвинутом) влияние английского языка неизменно сохраняется, однако меняется его характер. Несмотря на имеющиеся сложности, нам представляется. что академические двуязычие «английский-немецкий» является взаимно обогащающим сочетанием, которое имеет и профессиональные перспективы.
 ЛИТЕРАТУРА
 1. Лингвистический энциклопедический словарь. URL: https://rus-lingvist-dict.slovaronline.com/392 (дата обращения 27.01.2023).
 2. Учебный план по направлению «Международные отношения». URL: https://edu.vsu.ru/course/view.php?id=2941#section-3 (дата обращения 27.01.2023).
 3. Daf kompakt A1–B1. Deutsch als Fremdsprache fȕr Erwachsene. — Ernst Klett Sprachen Stuttgart, 2011. — 260 S.
 4. Grammatik aktiv. Űben. Hӧren. Sprechen. — Cornelsen Schulverlage, GmbH, Berlin, 2014. — 256 S.

Формирование учебно-познавательной компетенции с использованием интерактивных технологий (на примере обучения латышскому языку)  /  Formation of educational and cognitive competence using interactive technologies (on the example of teaching the Latvian la

Под учебно-познавательной компетенцией мы будем понимать «совокупность общих и специальных учебных умений, необходимых для осуществления самостоятельной деятельности по овладению иностранным языком, опыт их использования» [1]. 
 Понятие учебно-познавательной компетенции тесно связано с мотивацией и интересом к обучению, которые являются немаловажными факторами успешности усвоения иностранного языка. Взрослые, изучающие латышский язык в Минском государственном лингвистическом университете, как правило, имеют внешнюю мотивацию к обучению, но не всегда имеют внутреннюю и редко приходят с умениями самостоятельной работы по овладению языка. 
 Обучающиеся нередко стараются всю деятельность по усвоению языка переложить на преподавателя, а материал, представленный в учебнике, часто воспринимают как законченную версию языка. Первое проявляется в нежелании самостоятельно выяснять значения новых слов и грамматических структур, в экономии когнитивных усилий по запоминанию и пониманию; второе — в неиспользовании ни живого языкового материала, ни учебных веб-ресурсов. Поэтому перед преподавателем стоит задача формирования и поддержания как мотивации, так и учебно-познавательной компетенции взрослых обучающихся. Реализации данной задачи способствует применение интерактивных, т. е. основанных на взаимодействии в широком смысле, методов обучения. Рассмотрим некоторые интерактивные методы в контексте обозначенных проблем. 
 1. Коллективное создание лексических и грамматических ментальных карт 
 Слушатели получают задание совместно в группах или мини-группах составить ассоциативную карту на заданную лексическую или грамматическую тему, при этом в случае лексической карты необходимо не только вспомнить встречавшиеся лексемы, но и дополнить самостоятельно найденными, а в случае грамматической карты необходимо предложить своё обобщение пройденного материала. 
 В результате применения подобных заданий слушатели учатся самостоятельно расширять словарный запас, а также анализировать и обобщать грамматические явления. При этом важно продемонстрировать слушателям недостатки систем машинного перевода и научить альтернативным способам перевода, в том числе с помощью сервисов картинок, Википедии и других подобных ресурсов. Данные умения особенно актуальны в ситуации отсутствия у слушателей печатных словарей.
 2. Ролевые игры 
 Слушатели получают задание построить диалог в заданной ситуации, например, диалог между продавцом и покупателем недвижимости. При этом ставится условие сделать диалог максимально реалистичным и использовать данные из реальных объявлений. Поиск информации на изучаемом языке не только положительно влияет на усвоение лексико-грамматического материала, но и знакомит слушателей с реальным, а не учебным, бытом латышей. Подобная социокультурная информация, как правило, вызывает у слушателей живой интерес, что, в свою очередь, повышает мотивацию к обучению. 
 3. Игры на эрудицию 
 Ещё одним способом мотивировать слушателей искать информацию на изучаемом языке являются игры на эрудицию. Слушатели получают задания-вопросы о Латвии в культурном, историческом, географическом аспекте и ищут ответы на латышском языке. Такие задания охотно выполняют слушатели всех уровней обучения. 
 Такие игры, включающие и соревновательный элемент, помогают создавать мотивирующую атмосферу, благоприятный психологический климат, вносят разнообразие в обучающий процесс. При этом происходит обогащение и активизация лексики и грамматических структур на живом, не адаптированном, языковом материале. Слушатели самостоятельно выясняют значения неизвестных лексем и конструкций, получая от этого интеллектуальное удовольствие. 4. Круглые столы и дискуссии 
 Слушатели всей группой обсуждают заданную тему, например, «дом или квартира?». Данный метод дает слушателям возможность использовать язык в живом общении, спорить, критиковать. В процессе дискуссий обучающиеся не только практикуют иностранный язык, но и учатся более общим коммуникативным навыкам. 
 Представленные упражнения, несомненно, не тренируют исключительно конкретную компетенцию, хотя и фокусируются на ней; одновременно формируются и развиваются и другие компетенции, на которые, в рамках компетентностного подхода [Хуторской, 2013], делятся умения и навыки, осваиваемые в процессе обучения. Выполняя многие указанные задания, слушатели используют полученные языковые знания для решения практических и познавательных задач в контекстах, максимально приближенных к реальным жизненным ситуациям. Выполнение таких задач способствует лучшему усвоению языка, повышению мотивации и формированию информационной, коммуникативной, учебно-познавательных компетенций. 
 1. Учебно-познавательная компетенция [Электронный ресурс] / Национальный центр правовой информации. — Режим доступа: http://multilang.pravo.by/ru/Term/Index/30489?langName=ru&page=1&type=3/. – Дата доступа: 27.11.2022. 2. Хуторской, А. В. Компетентностный подход в обучении / А. В. Хуторской // Научно-методическое пособие. — М.: Издательство «Эйдос»; Издательство Института образования человека, 2013. — 73 с.

К вопросу о приоритетности умений в области медиаграмотности / Priority of media literacy skills

Доклад посвящен изучению ключевых умений, участвующих в формировании медиаграмотности на иностранных языках. Научная новизна работы обусловлена отсутствием на сегодняшний день единого определения понятия медиаграмотности и комплексного подхода к этому понятию с точки зрения междисциплинарных исследований. Материалом послужили теоретические разработки и отчеты, посвященные медиаграмотности у отечественных и зарубежных исследователей. В рамках практического этапа проведен социологический опрос, направленный на выявление приоритетных умений в области медиаграмотности среди молодёжи (школьников 10–18 лет и студентов 18–29 лет). Далее выработан подход к обучению медиаграмотности на иностранных языках в зависимости от возраста аудитории. Определение понятия и ключевых умений, входящих в медиаграмотность на иностранных языках, необходимы для дальнейшего формирования системного и компетентного подхода к обучению медиаграмотности среди разных возрастных групп, что в современном мире становится неотъемлемой частью патриотического гражданского воспитания. Работа поддержана субсидией Комитета по науке и высшей школе Правительства Санкт-Петербурга. Медиаграмотность — феномен, которому уделяется все большее внимание с развитием электронной информационной среды на протяжении 21 века. Если ближе взглянуть на составляющие самого слова — медиа и грамотность, — то становится понятным, что в основе феномена медиаграмотности, с одной стороны, лежит основополагающий навык грамотности, то есть владения устной и письменной речью, умение читать и писать, понимать значение написанного и услышанного, излагать свои мысли. Это признано одним из важнейших показателей культурного уровня населения и напрямую обуславливается уровнем экономического и политического развития общества. С другой стороны, в основе лежит понятие «медиа» как совокупности различных видов данных (помимо текстовых сообщений), содержащих дополнительную звуковую и визуальную информацию, а также средств по донесению этих данных до получателя (СМИ). Таким образом, медиаграмотность базируется на навыке чтения и воспроизведения данных СМИ.
 В современной научной литературе понятие далее приобретает целый спектр значений, включающий, в частности, умение анализировать сообщения в разных видах медиа. Цель такого анализа состоит в обнаружении разного рода воздействия — манипуляций в форме пропаганды или цензуры, фейковых сообщений, субъективного представления фактов и изложения сведений через призму интересов определенной группы населения, например, владельцев или спонсоров издания. Кроме того, анализ потока информации в современных медиа также умение оценивать эмоциональный фон сообщения и его направленность в плоскости «плохое – хорошее», а также умение отличать мнение от факта, а фейк от правды. С одной стороны, мнение, субъективная интерпретация фактов, тот акцент, который автор медиа-сообщения ставит при создании своего контента, может негативно влиять на аудиторию и порождать необоснованную эмоциональную реакцию, и с другой стороны, фейк как одно из средств намеренного введения в заблуждение и манипуляции имеет целью напугать, дезинформировать или обмануть адресата. Медиаграмотность может также пониматься как движение, призванное помочь людям понимать, создавать и оценивать культурную значимость аудиовизуальных и печатных текстов, то есть как умение анализировать культурный контекст создания медиаконтента. То, в какой исторической эпохе, в каких социальных условиях развивиается медиасообщение, будет напрямую влиять на характер восприятия такого сообщения. Контекст в целом — лингвистический (конкретное лексическое окружение того или иного слова) и экстралингвистический (время, место, автор создания контента), — становится ключевым фактором в понимании современных медиа и выводит рассмотрение феномена медиаграмотности в поле междисциплинарных когнитивно-дискурсивных исследований.
 Кроме того, в медиаграмотность включается способность создавать медиасообщения самим, что уже подразумевает развитие пассивного зрителя и его превращение в так называемого «просьюмера». Просьюмер сам принимает участие в производстве медиа и знаком, например, с такими практиками, как загрузка контента, шэринг, нетворкинг, ремиксинг, и т. п. Сюда входит также умение распознавать разные жанры и формы существования медиаконтента и работать с ними.
 В целом, медиаграмотность включает в себя, с одной стороны, базовые умения и навыки чтения и письма, технические умения и навыки владения цифровыми средствами обработки данных, и с другой стороны, более сложные умения и навыки критического восприятия медиаконтента, анализ контекста его существования, распознавание различных техник манипуляции, оценку эмоциональной составляющей сообщения. Умения, формирующие медиаграмотность, можно назвать возрастно-ориентированными — потребность в них и степень их развития напрямую связаны с возрастом аудитории. Так, по результатам опроса школьникам нужно прежде всего оценить сообщение с точки зрения «плохое – хорошее», «буду читать дальше или нет», а также не подвергаться воздействию и манипуляции. Студентам требуется уже в большей степени осмысленный подход к анализу данных, и от простого соотношения «хорошо-плохо» акцент сдвигается в сторону критического мышления и понимания («не верю всему подряд»), всестороннего анализа поступающей медиаинформации, в том числе, факт-чекинга и различения мнения и факта. Исходя из полученных данных о приоритетности умений, формирующих медиаграмотность, выработан подход к обучению медиаграмотности на иностранных языках среди молодёжи двух возрастных групп.

Методологические особенности занятий иностранным языком с учащимися, имеющими  специфические нарушения психики

методика преподавания иностранного языка; нарушения психики; инклюзивное образование; методика преподавания итальянского языка

В настоящем докладе будут представлены результаты практической работы, проведенной автором на базе психиатрического стационара летом 2022 года. 
Целью работы было, с одной стороны создать эффективную модель языкового занятия для группы, имеющей специфические особенности психики, с другой — поиск новых подходов к реабилитации пациентов и повышения мотивации к продолжению лечения.
Уникальный опыт использования занятий иностранным языком (в конкретном случае — итальянским) с пациентами психиатрического стационара — с одной стороны ресурс для реабилитации, развития когнитивных и социальных навыков, повышения мотивации и улучшения общего эмоционального статуса, а с другой — потенциальный диагностический и прогностический ресурс.
Попадая в психиатрический стационар пациенты, помимо тяжести собственной болезни и вызванного ею состояния, сталкиваются еще с целым рядом травмирующих и демотивирующих факторов. Это и высокий уровень социальной депривации, замкнутость и предсказуемость жизни внутри стационара, отношение к собственному состоянию как остро медицинскому явлению, а так же скука, ощущение себя больным, отсутствие перспективы.
Особенно остро этот вопрос стоит для отделения «первого эпизода», в котором оказываются люди, для которых попадание в психиатрическую больницу означает буквальное крушение привычного образа жизни и представлений о мире. Это крушение требует создания новой стратегией проведения.
Мишени работы в данном случае — это борьба с отсутствием мотивации на будущее (как следствие — отрицательным прогнозом на продолжение лечения после выхода из стационара), борьба за самооценку пациента, выстраивание коммуникативных навыков и развитие когнитивных навыков в новых условиях. При этом, важно мониторить диагностические показатели — состояние памяти, учебный (то есть коррекционный) потенциал, эмоциональный фактор, развитие навыков работы в группе.
В ходе работы с пациентами психиатрического стационара автором настоящего доклада была разработана методическая система, состоящая из моделируемых блоков занятий, позволяющих включить в работу пациентов без фиксированной привязки к старту группы. Это важный нюанс, вызванный спецификой стационара — так как госпитализации краткосрочные, состав отделения обновляется достаточно быстро, каждое занятие одновременно «и первое, и следующее» и его необходимо сделать полезным и интересным всем участникам группы.
Главный принцип каждого занятия — непосредственный положительный практический результат, то есть после каждого микро-урока пациенты выходят с умением: рассказать о себе, рассказать о своем настроении, профессии, эмоциях , интересах и так далее. Подбор тематики и лексики связан с мотивационными и реабилитационными задачами.
Реабилитационные задачи это: возможность говорить о своем состоянии, умение работать в группе и замечать и комментировать чувства ее участников, развитие и тренировка когнитивных навыков. 
Мотивационные — занятие иностранным языком это очень «нормальное» дело, из мира, из которого пациенты оказываются вырваны, изучение языка — это всегда про перспективу — работы, путешествий, интересов и так далее.
Сам тренинг (занятия иностранным языком) был представлен пациентам как один из способов улучшения и тренировки когнитивных функций (снижение которых отмечают практически все пациенты).
В процессе занятий демонстрировались мнемотехники, улучшающие запоминание новой информации, а так же способы организации собственной учебной и досуговой деятельности.
Своеобразным «побочным» эффектом лингвотерапии стало то, что анализ поведения пациентов на этих занятиях позволяет психологу (если занятия ведет именно психолог) весьма успешно мониторить состояние высших психических функций и в целом общий статус пациента — что несомненно полезно для общей картины, дает информацию врачам-психиатрам и в конечно счете влияет на эффективность осуществляемого лечения, снижая риск рецидива.
Методика, разработанная автором в рамках экспериментальной работы может быть широко использована и на обучающихся, без специфических нарушений, но со сниженной или нестабильной мотивацией.
Таким образом, междисциплинарный подход, представленный в данном докладе может стать основой для разработки адаптационных учебных программ, что, в условиях роста в последние годы количества обучающихся с ограниченными особенностями здоровья (РАС, СДВГ и т.п.), представляется одной из первостепенных задач в методике преподавания иностранного языка.

Факторы невербального восприятия преподавателей студентами: гарвардские исследования.

Ключевые слова: невербальное восприятие; техника преподавания; гарвардские исследования

В современной системе единого мироустройства, изучение языков — это та необходимость, без который нельзя представить образованного человека. Но более важно не то, какой язык ты изучаешь, а как происходит образовательный процесс. Одной из основных проблем, о которых говорят педагоги, является отсутствие вовлеченности и мотивации учащихся. В мире постоянных и всепроникающих технологий и потребности в мгновенном внимании, часто обучающиеся теряют интерес к занятиям. Роль преподавателя заключается в мотивации, то есть, действию или процессу предоставления кому-либо причины сделать что-либо, а также вовлечении обучаемых в образовательный процесс, в связи с этим, возрастает значение умений самопрезентации педагога.
Форма подачи материала опосредует формирование впечатления о педагоге, что является важнейшим человеческим умением, а также непременным условием социальной жизни. Современные исследования показывают, что 65% информации транслируется посредством невербальных способов коммуникации, таких как: жесты, позиция тела относительно собеседника, скорость речи и другие [Вольская Н.Н: 208]. Невербальные способы передачи информации имеют под собой различные функции, но выполняют идентичные задачи — создание атмосферы доброжелательности, облегчение взаимопонимания между участниками коммуникативного процесса. Осознание важности данного аспекта образовательного процесса представителями педагогического ремесла поспособствует более успешной интеграции в мир языка и культуры изучаемых стран.
Педагогов можно представить в виде дихотомической классификации по степени направленности учебного процесса: одни больше заботятся о методике обучения, другие о содержании преподаваемой дисциплины. Многие университетские преподаватели отдают предпочтение содержательной части. Они считают себя лишь "транспортом" для переноса знаний в мозг своих слушателей. У таких преподавателей материал становится сухим набором фактов, что напрямую влияет на заинтересованность студентов в усердном изучении материала.
В 1993 г. гарвардскими преподавателями Налини Амбади и Робертом Розенталем было проведено исследование, которое заключалось в предсказании студентами эффективности работы преподавателей на основе не интерактивных наблюдений. Исследование строилось на представленных ранее метааналитических данных, демонстрирующих способность людей формировать точные впечатления о других, основываясь только на запечатленном поведении. Спорность данного исследования вызвана скоростью, понадобившейся оценщикам — 6 секунд.
Сначала студентам были показаны короткие десятисекундные ролики без звука, на которых 13 преподавателей вели свои лекции. По итогам просмотренных кусочков оценщики давали качественную характеристику работы преподавателей, по следующим критериям: активность, внимательность, эмпатия, компетентность, уверенность, доминантность, честность, восторженность, беспокойность, оптимистичность, поддержка. В дальнейшем время оценивания сократили до 6 секунд [Ambadi, Rosenthal: 433].
Определение характерных черт в работе преподавателей осуществлялось посредством считывания невербальной информации. Оценщики акцентировали свое внимание на том, сколько раз тот или иной преподаватель хмурился, сидел он или стоял, обращали внимание на количество улыбок и смех, кивания и потряхивания головой, симметричность положения рук и ерзания, наклоны тела вперед, сколько раз преподаватель смотрел вниз. Конечный результат оценок студентов сравнивали с оценками тестирования обучающихся у этих преподавателей студентов, а также административного состава. Данные оценщиков совпали с данными студентов и администрации.
Отдельно выводилась взаимосвязь внешних данных преподавателей с точностью личностных суждений. Очевидно, что особенности внешности, такие как внешняя привлекательность, например, могут повлиять на суждения о различных характеристиках, связанных с общительностью и социальной компетентностью. В виду данных условий, информация, доступная оценщикам, контролировалась так, чтобы цели оценивались исключительно на основе их невербального поведения. 
Данное исследование показало важность визуальной составляющей образовательного процесса и как эта составляющая влияет на мотивированность обучающихся. Вывод, к которому ведет исследование гарвардских ученых таков: преподаватель стоит в основе процесса, техника преподавания несет главенствующую роль для внутренней мотивации студента. Студенты зачастую смотрят на форму прежде, чем уделить внимание содержанию. Однотипное заучивание грамматических форм и слов без разнообразия способов подачи материала приведет лишь к потере мотивированности студентов.
Корректно поставленный процесс позволяет удовлетворить основные психологические потребности обучающихся, такие как: принадлежность, компетенция, свобода и развлечение, создающие основу индивидуальной интерпретации окружающего мира, и служащие основой того, что ими движет в образовательном процессе.
Развитие педагога как профессиональной единицы невозможно без осознания важнейшей разницы между содержанием и методикой преподавания языка. При обучении обучающимся важна визуальная составляющая, то есть поведение преподавателя, что создает благополучную обстановку для погружения в языковой образовательный процесс. Правильное сочетание этих двух факторов позволит построить процесс обучения, в котором обучающиеся будут мотивированы к приумножению своих знаний.
1. Вольская. Н.Н. Коммуникативные средства невербального поведения как предмет изучения инофонами // Наука в современном мире. 2017. С.207–211. 
2. Ambadi. N, Rosenthal. R. Half a minute: Predicting teacher evaluations from thin slices of nonverbal behavior and physical attractiveness // Journal of Personality and Social Psychology. 1993. Т. 64. №. 3. C. 431–441.

Элективный курс «Испаноамерика: язык и культура» для школ с углублённым изучением испанского языка/ The elective course “Hispanoamerican´s language and culture” for linguistic schools

Элективные курсы (курсы по выбору) играют важную роль в системе профильного обучения на старшей ступени школы.
Согласно Федеральному закону об образовании, элективные курсы — это курсы, «избираемые в обязательном порядке учебные предметы из перечня, предлагаемого организацией, осуществляющей образовательную деятельность (после получения основного общего образования)» [273 ФЗ статья 34].
В связи с развивающимися отношениями между Россией и странами Латинской Америки возрастает необходимость в подготовке специалистов, владеющих различными национальными вариантами испанского языка. Несмотря на то, что в последнее время в учебниках по испанскому языку, рекомендованных Министерством просвещения, стала появляться информация о других вариантах испанского языка, представленная в виде сносок, комментариев, небольших информационных текстов, её недостаточно для полноценного изучения латиноамериканских вариантов. На старшем этапе в общеобразовательных учреждениях продолжают изучать пиренейский стандарт, на котором говорит население Испании, что представляет язык примерно 11, 2% носителей от общего числа испаноговорящего населения. Данный факт определяет актуальность элективного курса «Испаноамерика: язык и культура».
Элективный курс разработан для учащихся старших классов школ с углублённым изучением испанского языка.
Целью курса является овладение культурно-обусловленными лексическими особенностями вариантов испанского языка.
В задачи курса входит следующее: 
обучение культурно-маркированным лексическим единицам; развитие познавательной активности, креативности, творческого мышления, мотивации учащихся к поисковой исследовательской и проектной деятельности; 
овладение учащимися практическими навыкам работы в информационной образовательной среде; 
формирование критического мышления, для которого характерны гибкость, рефлексивность.
Отбор учебного материала явился результатом подбора и анализа определённой совокупности источников, отражающих культурную специфику разговорной речи Латинской Америки. Среди основных источников представлены электронные версии статей из главных латиноамериканских периодических изданий El Tiempo (Колумбия), El Comercio (Перу), El Universal (Мексика), El Mercurio (Чили) и др., радио и телевидение — Caracol TV (Колумбия) Televisión cubana (Куба), Bolivia TV (Боливия) и др., опрос информантов, блоги в сети Интернет, YouTube, корпуса испанского языка — CORDE, CREA, CLICC, NALEC, художественная литература — произведения G. García Márquez (Колумбия), Isabel Allende (Чили), José Marti (Куба) и др., песни — Chocquibtown (Колумбия), Carlos Vives (Колумбия), Calle 13 (Пуэрто Рико), Natalia Lafourcade (Мексика), Carlos Rivera (Мексика) и др.
Обучение организовано в форме практических занятий и самостоятельной работы учащихся.
Практические занятия проводятся в форме работы с текстом, выполнения интерактивных упражнений, дискуссий, ролевых игр, самостоятельных и проверочных работ, тестовых заданий. Используются средства наглядности: таблицы, схемы, картинки, мультимедийные презентации, видеоролики.
Самостоятельная работа учащихся организована на основе подготовки тематических сообщений, целевого поиска и анализа информации в сети Интернет, выполнения итогового задания — подготовки проекта.
Курс рассчитан на 36 ак. ч. аудиторных занятий. 
Краткое содержание дисциплины: 
 1. История Латинской Америки — 2 занятия 
 2. География Латинской Америки, её флора и фауна — 1 занятие 
3. Мексика, Гондурас, Никарагуа, Сальвадор — 5 занятий 
 4. Антильские острова, побережье Карибского моря — 4 занятия 
 5. Панама, Колумбия, Венесуэла, Эквадор — 4 занятия 
6. Перу — 4 занятия 
 7. Чили — 4 занятия 
 8. Риоплата (Аргентина, Уругвай, Парагвай) — 5 занятий 
 9. Боливия — 4 занятия 
 10. Проект — 2 занятия + защита
Обучение проводится на основе следующих принципов: принципа культурной направленности, учёта особенностей вариантов испанского языка, ситуативности, активизации мыслительной деятельности, последовательности, нарастания языковых и коммуникативных трудностей [Бим 1991; Пассов 2000; Тарнаева 2017].
Перечисленные принципы соблюдаются в комплексе упражнений, разработанных нами специально для данного элективного курса.
Текущий контроль проводится на каждом занятии в форме проверки качества заданий, выполняемых учащимися. Промежуточный контроль осуществляется после прохождения каждой темы в интерактивной форме с помощью использования интернет-программ (Online Test Pad, Quizlet). Итоговый контроль представляет собой защиту проектных работ. 
В результате прохождения курса учащиеся должны: 
- усовершенствовать свои языковые и речевые умения иноязычного общения: лексических, грамматических, произносительных в аудировании, чтении, письме и говорении при решении конкретной коммуникативной задачи; 
- усовершенствовать умения понимать разные варианты испанского языка; 
- усовершенствовать умение высказывать гипотезу; 
- усовершенствовать умение аргументировать свою точку зрения, доказывать тезис; 
- осознать возможности самореализации средствами иностранного языка; 
- осознать культурное многообразие мира, сформировать уважение к культуре своего народа и других народов, толерантность;
- повысить свою творческую активность и самостоятельность;
- научиться анализировать и синтезировать необходимую информацию, устанавливать аналогии.
1.Бим И.Л. Бим И.Л. Подход к проблеме упражнений с позиции иерархии целейи задач // Общая методика обучения иностранному языку. М.: Русский язык, 1991. С. 99–110. 
2. Пассов, Е. И. Программа-концепция коммуникативного иноязычного образования. «Развитие индивидуальности в диалоге культур» [Текст] / Е. И. Пассов. М.: Просвещение, 2000. 159 с. 
3. Тарнаева, Л.П. Перевод в сфере делового общения: диалог языков и культур (лингводидактический аспект). СПб: ООО Книжный дом, 2017. 134 с.
4. Федеральный закон об образовании №273. URL: http://www.consultant.ru/document/cons_doc_LAW_140174/

Использование онлайн-платформы Учи.ру на уроках английского языка для развития коллокационной компетенции учащихся

Ключевые слова: колокационная компетенция; информатизация образования; информационные образовательные технологии; цифровая грамотность; образовательный ресурс

Устная презентация.
В рамках информатизации образования для развития цифровой грамотности учеников все чаще появляются и используются в работе цифровые образовательные технологии. 
Цель информатизации состоит в глобальной интенсификации интеллектуальной деятельности за счет использования новых информационных технологий: компьютерных и телекоммуникационных. Информационные технологии предоставляют возможность: – рационально организовать познавательную деятельность учащихся в ходе учебного процесса; – сделать обучение более эффективным, вовлекая все виды чувственного восприятия ученика в мультимедийный контекст и вооружая интеллект новым концептуальным инструментарием; – построить открытую систему образования, обеспечивающую каждому индивиду собственную траекторию обучения; – вовлечь в процесс активного обучения категории детей, отличающихся способностями и стилем учения; – использовать специфические свойства компьютера, позволяющие индивидуализировать учебный процесс и обратиться к принципиально новым познавательным средствам; – интенсифицировать все уровни учебно-воспитательного процесса. Основная образовательная ценность информационных технологий в том, что они позволяют создать неизмеримо более яркую мультисенсорную интерактивную среду обучения с почти неограниченными потенциальными возможностями, оказывающимися в распоряжении и учителя, и ученика. В отличие от обычных технических средств обучения информационные технологии позволяют не только насытить обучающегося большим количеством знаний, но и развить интеллектуальные, творческие способности учащихся, их умение самостоятельно приобретать новые знания, работать с различными источниками информации [1].
В данной работе нами был проведен эксперимент на базе общеобразовательной школы. Цель эксперимента — доказать эффективность электронного образовательного ресурса "Учи.ру" при развитии коллокационной компетенции школьников при изучении английского языка. В эксперименте приняли участие ученики пятого класса. В течение 2021–2022 учебного года раз в неделю были проведены цифровые уроки английского языка с применением платформы "Учи.ру". Результаты входного и выходного тестирования на знание грамматики и лексики английского языка учеников пятого класса доказали эффективность данной технологии обучения.
В работе подробно приведены особенности образовательной платформы, технология применения цифровых заданий и методические рекомендации по проведению цифровых уроков.
Цифровые уроки с платформой «Учи.ру» не требуют долгой подготовки для учителя, а также повышают мотивацию учеников к изучению английского языка. Многие ученики с удовольствием идут на эти уроки и любят выполнять задания в качестве домашних заданий. Заинтересованность показали и ученики, которые раньше неохотно шли на традиционные уроки.

Источники:
1) Гарбар Е.Б. Использование информационных технологий в учебно-воспитательном процессе школы [Электронный ресурс] : [офиц. сайт] — Режим доступа : https://urok.1sept.ru/articles/534736

Развитие ключевых когнитивных метакомпетенций на уроках иностранного языка в условиях смешанного обучения

Ключевые слова: ключевые когнитивные метакомпетенции; иностранный язык; смешанное обучение; «Перевернутый класс»

Эпоха перемен с её неопределенностью, трансформацией привычных форм деятельности и общения, норм и ценностей, заставляет переосмысливать цели и задачи обучения, искать новые методы преподавания иностранных языков. В связи с этим наблюдается переход от традиционных форм обучения к проблемному обучению через использование резервов самостоятельной работы, созданию условий для самореализации и самоопределения обучающегося [Концепция, 2021]. Актуальность внедрения смешанного обучения с использованием информационных технологий создает наилучшие условия для достижения поставленных результатов: самообразование обучающегося на основе мотивации к обучению и познанию, осознанный выбор и построение дальнейшей индивидуальной траектории образования с учетом устойчивых познавательных интересов [Тимофеева, 2022]. Цель данного исследования — проанализировать возможность развития ключевых когнитивных метакомпетенций на уроках иностранного языка в условиях смешанного обучения с помощью ротационной модели «Перевернутый класс». В экспериментальном исследовании (сентябрь-декабрь 2022 г.) принимали участие обучающиеся 1 курса неязыкового вуза направления «Режиссура кино и телевидения». Данная группа состояла из 26 обучающихся, имеющих различные знания, умения и навыки по иностранному языку. В ходе тестирование было определено, что средний уровень группы соответствует B1 (Intermediate) согласно международной шкале системы CEFR. Интересно отметить, что все обучающиеся экспериментальной группы также прошли тестирование на типы множественного интеллекта Г. Гарднера. Ведущим типом интеллекта у обучающихся 1 курса направления «Режиссура» оказался экзистенциальный 85% и межличностный 15%, стиль обучения согласно VARK — 100 % кинестетический. Были разработаны пять последовательных этапов внедрения модели смешанного обучения «Перевернутый класс» на уроках английского языка: организация учебного процесса; групповая коммуникация; самостоятельное задание; общее задание для группы; самостоятельный творческий проект. Каждый из пяти этапов имел свою цель, которая была успешно достигнута обучающимися путем выполнения комплекса упражнений. В качестве завершающего, пятого этапа, обучающимся 1 курса было предложено создать творческий проект на английском языке, наиболее полно соответствующий критериям ключевых когнитивных метакомпетенций: дисциплинарной, синтезирующей, креативной, респектологической, этической. Данные метакомпетенции связаны с когнитивными способностями человека и его стремлением преобразовывать мир [Гарднер,2021]. Так как в учебный план по иностранному языку была включена тема «Literature & Art», обучающиеся решили создать творческий проект, который заключался в решении следующих задач: 1) самостоятельный поиск художественного перевода стихотворения русского поэта на английский язык; 2) декламация данного произведения; 3) раскрытие возможного смысла данного стихотворения с помощью визуального ряда; 4) готовность поделиться самоанализом деятельности и оценить результат собственного проекта (рефлексия). Все проекты были представлены обучающимися на английском языке, в формате самостоятельного видео-репортажа (видеоряд и голос за кадром «режиссера»), кадров-метафор и отражения личного понимания экзистенциальных аспектов творчества поэта. В ходе «защиты» проектов, студенты примеряли на себя роль сценариста / режиссера / критика, активно участвовали в обсуждении проектов друг друга с профессиональной точки зрения, вместе искали ответы на нестандартные вопросы (Why does Joseph Brodsky order not to leave the room? ). Таким образом, можно сделать вывод о том, что ротационная модель смешанного обучения «Перевернутый класс» позволяет применить личностно-ориентированный подход, адаптировать классический учебный процесс к индивидуальным особенностям обучающихся. Перенос акцента с задач традиционного изучения лексико-грамматического материала на его интерактивное использование в личностно-значимых ситуациях, позволяет не только развивать студентам умения говорения на иностранном языке, но и способствует созданию условий для совершенствования ключевых когнитивных метакомпетенций.
Список использованной литературы 
1. Концепция развития системы образования Республики Беларусь до 2030 года Национальный правовой Интернет-портал Республики Беларусь, 02.12.2022 
2. Тимофеева, О.М. Модель «перевернутый класс» как компонент технологии смешанного обучения английскому языку в средней школе // Поволжский педагогический вестник. 2022. № 1. — С. 95–104. 
3. Гарднер, Г. Мышление будущего. Пять стратегий, ведущих к успеху в жизни Москва, 2021 — 224 с.

Сторителлинг как инструмент развития дизайн-мышления в неязыковом вузе / Storytelling as a design thinking tool in non-linguistic university

Стремительная трансформация экономики и других профессиональных сфер жизни требует от выпускников вузов быстрой адаптации к меняющимся условиям, изучения контекста потребностей общества, постановки конкретных задач с учетом выявленных проблем, принятие нестандартных инновационных решений. Указанные тренды в глобальном развитии требуют реакции и со стороны образовательной системы, заставляют ее меняться, в связи с этим необходимы эффективные практики и методы преподавания для развития навыков 21го века и новой грамотности таких как дизайн-мышление. 
 Дизайн-мышление как метод и процесс решения конкретных задач помогает понять аудиторию, осмыслить ее проблемы и найти альтернативные нестандартные решения. Проектирование, конструирование и создание чего-то нового помогает выходить за плоскость привычных и очевидных идей. Идею дизайн-мышления сформулировал Герберт Саймон в 1969 году в книге «Науки об искусственном». Позднее учёные Стенфордского университета развили её и популяризировали этот подход. 
Процесс применения технологии дизайн-мышления на занятии иностранного языка делится на пять фаз [Cleminson, Cowie 2021: 3]: 
1). Антропоцентризм — сопричастность, погружение в проблему.
 2). Фокусировка — анализ и систематизация информации. 
 3). Генерация идей — мозговой штурм в поиске лучшей идеи. 
 4). Прототипирование — проверка предложенных идеи на практике.
 5). Представление продукта (идеи) широкой аудитории и обратная связь. 
 Эффективным инструментом развития дизайн-мышления на занятиях по иностранному языку является приём сторителлинга (англ. storytelling – рассказывание историй), который позволяет формировать коммуникативную компетенцию, используя при этом языковую составляющую предметных линий курса. Сторителлинг необходим на всех этапах дизайн-мышления, главным образом, при формулировке проблемы, ее решения и применении этого решения. 
Под историей в контексте сторителлинга в практике преподавания иностранного языка понимается произведение повествовательного жанра, обладающее следующими параметрами: небольшой объём, наличие увлекательного сюжета (экспозиция, завязка, развязка), эмоциональное воздействие и вовлечённость в коммуникацию [Багрецова 2020: 30]. Работа с использованием инструмента сторителлинг на занятиях по иностранному языку проходит логичный путь последовательного наращивания уровня сложности формирования когнитивных навыков по Блуму (Bloom): от самых простых – запоминание новых слов и структур и понимание задачи (LOTS – Low Order Thinking Skills) до высоких (HOTS – High Order Thinking Skills: применение, анализ, оценка, творчество) [Багрецова 2020: 34]. 
 Особенно актуальное значение применение технологии сторителлинга приобретает при обучении студентов неязыковых вузов, поскольку столь важная составляющая коммуникативной компетенции как публичное выступление всегда вызывала определённые трудности у студентов-нефилологов. Кроме того, этот инструмент позволяет реализовать деятельностных подход к обучению иностранным языкам, который лежит в основе новых Федеральных государственных образовательных стандартов. 
Для того, чтобы дизайн-мышление было реализовано в истории, используются следующие методы: 
1. EAD (Emotion, Action, and Detailing) Эмоция, призыв к действию и детальное описание как достичь решения. 
2. CAR (Challenge, Action, and Result) Формулировка проблемных зон, действия, направленные на ее решение, и результат этих действий. 
Работая на содержательном уровне в сторителлинге, принципы дизайн-мышления позволяют выявить, сформулировать и соединить аудиторию, потребность и мотив в уникальную историю. Таким образом, работая над заданием или проектом, студенты должны ответить на 4 вопроса: 
 1) Какова ситуация? (исследование существующих проблем); 
2) Какая передо мной стоит задача? (как можно решить проблему);
3) Что нужно сделать? (выбор оптимального решения); 
4) Как это всем поможет? (оценка полученных результатов). 
На базе Ивановского государственного энергетического университета и Ивановского государственного университета техника сторителлинга и дизайн-мышления на занятиях по иностранному языку была реализована в рамках: записи подкаста “One week without …”, круглого стола “What if …”, Start-up slam, конкурс “Academic storytelling contest in Ted style 2022” включал подготовительный этап – вовлечение в сторителлинг через поиск интересующей проблемы, публичное выступление и спонтанная речь на заданную тему в стиле Ted; озвучка рекламных роликов; ток шоу “Make Ivanovo great again”, научный сторителлинг “3 minute thesis” и др. 
Апробация разработанной методики позволила студентам объективнее принимать информацию на английском языке, работать с ней эффективнее, использовать конструктивный подход к трудностям в том числе языковым, углубиться в интересную проблему, предложить интеллектуальный продукт или нестандартную идею, которая кому-то поможет, будет ценной, выйти за пределы существующих стереотипов. Таким образом, включение в образовательный процесс высшей школы методик и инструментов дизайн-мышления позволяет решить ряд проблем на уровне разных дисциплин и курсов, включая и обучение иностранному языку. 
1. Багрецова Нина Викторовна Сторителлинг в обучении иностранному языку: ключевые аспекты // Педагогика и психология образования. 2020. №2. URL: https://cyberleninka.ru/article/n/storitelling-v-obuchenii-inostrannomu-yazyku-klyuchevye-aspekty (дата обращения: 09.01.2023). 
2. Cleminson T., Cowie N. Using design thinking as an approach to creative and communicative engagement in the English as a Foreign Language (EFL) classroom. Journal of University Teaching & Learning Practice, 18(4), 2021. URL: https://ro.uow.edu.au/jutlp/vol18/iss4/7 (дата обращения 7.01.2023).

Counter-productive habits of university students learning English, their causes, and what teachers can do about it

As teachers of foreign languages observing student behavior in the classroom, it is clear that certain habits are counter-productive to the students’ second language acquisition. The students themselves do not realize that they are slowing their progress. In fact, they are reacting to what they have experienced in school and trying to protect themselves emotionally. In order to improve learning outcomes, teachers can modify their methods to encourage more productive behaviors from their students. 
Counter-productive habits 
Freezing up: When I call on students to give me an answer or ask a discussion question like “What did you do yesterday?” sometimes students freeze. They may avoid eye contact or in lessons on Zoom they might not answer at all. The student tries to avoid participation and find a way to end the interaction with as little English as possible. Translating conversations: Lack of comprehension is not always an issue. When I ask a question, students turn to their neighbors and repeat the question in Russian to confirm whether they understood it correctly. Usually the question was understood correctly but some students consistently look to classmates for confirmation. These students often then say their answer out loud in Russian, after which they translate their answer into English. Translating writing: Students write a short essay about a specific topic for homework. When I read the essays in class, many essays have clearly been written entirely using Google or Yandex Translate. Students often write a whole essay in Russian and then translate it into English. Both high and low level students do this, with low level students simply copying and pasting their Russian essay into a translator. Scripting conversations: Some students are averse to extemporaneous speaking. This is a major hindrance given that most speaking contexts are extemporaneous. To prepare students for class discussions, I sometimes use scaffolding to break the exercise into smaller, easier parts. I give them time to prepare for a discussion which some students use to write a response to the topic. They then read their answer to their partner and read their answer again to me. The same habit appears when students are to write notes for an extemporaneous speech. Students instead write a short speech which they then read to the class. 
Causes of counter-productive habits 
Overemphasizing accuracy: In many schools, English teachers emphasize accuracy over other language aspects. They interrupt students while they are speaking to issue corrections and mark every mistake they see in students’ writing. When teachers call on students to answer a question, the wrong answer may lose the student points. These methods induce fear in students. They feel they must produce perfect work and that mistakes are unacceptable. Therefore, students avoid participation to avoid making mistakes and translate everything, attempting to produce “perfect” English. Overly difficult material: When a group of students are placed in the same English classroom together regardless of their individual language levels, the result can be that the material being studied is too difficult for many students. When students are confronted with too many unknown words or overly complex grammar concepts, they can quickly become discouraged and withdraw from the class or resort to translators to try and understand the material. Neglecting skills: Some teachers teach English as a body of knowledge to be mastered. They forget that language is also a skill. These teachers overemphasize academic knowledge of the language and deemphasize actual use of the language through speaking, listening, writing, and reading. When students lack the practice, particularly in speaking and listening, to adequately use the language, they will have difficulty formulating responses to spontaneous questions. Overusing translation: When teaching new vocabulary or grammar, it can be difficult for teachers to know whether students understood the material. To check comprehension, many teachers ask for the translation of a word or grammatical structure. Although a quick way to confirm understanding, this method implies that translation is a learning tool. Many students believe that translating is the only possible way to learn a foreign language. It causes students to make constant comparisons between their native language and English, confusing them when expressions cannot be translated word-for-word or when grammar usage differs. 
How to encourage better habits 
Accept that students make mistakes and this is a normal part of the learning process. [Krashen 1983: 59]. Therefore, error correction should be very limited. Some research indicates that error correction does not lead to increased accuracy anyway [Conti 2015]. It is especially ineffective if many errors or many types of errors are corrected at once. In student writing, I tend to mark only one type of error. When students make an error speaking, I may prompt them after they finish, but avoid interrupting them. Increase practice of language skills, especially speaking and listening. English must be viewed as a skill, not just as a body of knowledge to be memorized. By using speaking activities and talking to students in English, we can help them build the capability to use the language in real-life. Divide students into groups based on their level and use appropriate material for their level. It is not reasonable to expect students to “just work harder” if they are too weak for the material. Material should be comprehensible for students in order for them to learn it [Krashen 1983: 72]. 
References 
Conti, Gianfranco. Why teachers should not bother correcting errors in their students’ writing (not the traditional way at least). 2015. URL:gianfranoconti.com 
Krashen, Stephen, Tracy Terrell. The Natural Approach: Language Acquisition in the Classroom. 1983.

Выбор педагогических технологий при обучении английскому языку как иностранному в рамках коммуникативно-когнитивного подхода Choosing pedagogical technologies in communicative-cognitive approach to teaching English as a foreign language

Теоретические аспекты, связанные с разработкой и применением общеобразовательных технологий, непосредственно ассоциируются с именами таких ученых как Б. Блум, Д. Брунер, Д. Хамблин, П. Я. Гальперин, Н. Ф. Талызина, Ю. К. Бабанский, В. П. Беспалько.
Вместе с тем сама мысль о зависимости учебного процесса от педагогических технологий, т.е. от совокупности способов, применяемых для успешного овладения изучаемым материалом, была, как известно, высказана еще древнеримским педагогом-словесником и методистом Марком Фабием Квинтилианом в работе «О воспитании оратора». К основным способам обучения Квинтилиан относит объяснение (теоретические наставления), подражание и упражнение [Квинтилиан: 1896].
Коммуникативно-когнитивный подход предполагает, с одной стороны, привлечение разнообразных коммуникативных заданий, имитирующих ситуации реального речевого общения, характеризующихся признаками спонтанности, эмоциональности и целенаправленности речевого воздействия. К основным видам коммуникативных заданий относятся: фрейм (frame) — коммуникативная ситуация в соответствии с коммуникативным намерением (например: установление контакта — приветствие, прощание, поздравление; передача информации — сообщение, рассказ; активизация намерения, отношения — просьба, требование, похвала; аргументация — объяснение, доказательство, опровержение); скрипт (script) — законченный сценарий ситуации общения социально-бытовой, социально-культурной, профессиональной сферы; мозговой штурм (brainstorming) — групповая разработка темы или семантического поля понятия в виде слов и отдельных фраз; ролевая игра (roleplay) — освоение общения в пределах социального контакта в условиях максимально близких к условиям реального общения; имитационная игра (imitation game) — выдуманное и разыгранное действие вокруг проблемной ситуации; дискуссия (discussion) — обсуждение темы, предполагающее наличие различных точек зрения [Методика преподавания иностранных языков в вузе: от традиции к современности: 2003, 66 – 77].
С другой стороны, в рамках вышеуказанного подхода параллельно проводится работа по развитию способностей студентов самостоятельно усваивать учебно-речевой материал и выполнять задания, требующие наличия в определенной степени сформированных лексических и грамматических навыков, работа по использованию родного языка в качестве опоры в процессе формирования и совершенствования умений и навыков английского языка, а также работа по формированию умений двухстороннего перевода.
Практика работы показывает, что определенные темы ранее пройденных школьных курсов и вузовских курсов английского языка для неязыковых специальностей нуждаются в повторной проработке. В качестве примера можно привести тему «Постановка общих и специальных вопросов».
В качестве технологий (способов обучения) целесообразно использовать несложные задания, направленные на активизацию и автоматизацию навыков постановки общих и специальных вопросов. (Сформулируйте вопросы к предложениям, задайте вопросы о распорядке дня, вопросы к данным вам ответам, переведите вопросы и пр.).
Выбор педагогических технологий обусловлен такими дидактическими характеристиками применяемой модели обучения как подход, объект и основная единица обучения. Объектом обучения в рамках коммуникативно-когнитивного подхода является речевая деятельность, основной единицей обучения – проблемная ситуация, отражающая картину мира в определенном языковом контексте, а ведущим методом — погружение учащихся в ситуацию общения с целью нахождения решения коммуникативной задачи (Алмазова: 2003, 15). 
Таким образом, эффективность применяемой методики преподавания иностранного языка, актуальность выбранного или созданного учебника или учебного пособия и успешность того или иного занятия по иностранному языку непосредственно связаны с выбором необходимых педагогических технологий [Мясников: 2021, 6]. 
1. Квинтилиан М. Ф. Правила ораторского искусства. Книга десятая. СПб, 1896. – 47 с. 
 2. Методика преподавания иностранных языков в вузе: от традиции к современности: Учебное пособие/ Под ред. Т.Ю.Тамбовкиной. — Калинин
град: Изд-во КГУ, 2003. — 147 с. 3.
3. Алмазова Н. И. Когнитивные аспекты формирования межкультурной компетентности при обучении иностранному языку в неязыковом вузе. Диссертация на соискание ученой степени доктора педагогических наук. — СПб: Санкт-Петербургский государственный университет экономики и финансов, 2003. — 446 с. 
4. Мясников А. А. Традиционные и инновационные подходы в преподавании иностранных языков : [Электронный ресурс]: учебное пособие / А. А. Мясников; С.-Петерб. ун-т технол. упр. и экон. — Электрон. дан. (1,77 Мб). — СПб.: Изд-во СПбУТУиЭ, 2021. — 1 электрон. опт. диск. — Систем. требования: Windows 7/8/10; Adobe Reader.

Умения объяснения и визуализации языкового материала как часть профессионально-коммуникативной компетенции учителя/преподавателя иностранных языков

В докладе рассматриваются профессионально-коммуникативные умения объяснения и визуализации языкового материала педагога иностранного языка. Материалом служит методическая литература и требования, диктуемые компетентностным подходом и ФГОС нового поколения. Также представляется опыт разработки онлайн-курса, адресованного студентам лингводидактических специальностей, и обоснована его актуальность.

Доклад посвящен изучению вопросу развития умений объяснения языкового материала и его визуализации для обучающихся у студентов лингводидактических специальностей и рассмотрению необходимых для решений данной коммуникативной задачи навыков и умений как части профессионально-коммуникативной компетенции учителя/преподавателя иностранного языка. Тема доклада является проектом диссертационного исследования.
Понятие «визуализация» трактуется различными авторами по-разному. Так, согласно Е.А. Макаровой визуализация представляет собой способ структурирования и категоризации знаний о внешнем мире для их запоминания и дальнейшего воспроизведения. Визуализация позволяет использовать способность человека видеть и понимать изображения. Главной задачей визуализации является преобразование больших массивов фактической или цифровой информации в адекватные для человеческого восприятия визуальные образы [Макарова, 2010]. А.А. Вербицкий трактует процесс визуализации как «свертывание мыслительных содержаний в наглядный образ; будучи воспринятым, образ может быть развернут и служить опорой адекватных мыслительных и практических действий» [Вербицкий, 1991: 113]. Исходя из данных определений мы можем сделать вывод, что визуализация —инструмент наглядного представления информации для ее адекватного восприятия человеком. Так, мультимедийная презентация является одной из активно используемых визуальных средств демонстрации языкового материала в классе.Актуальность представляемой темы заключается в том, что преподаватели иностранного языка повсеместно сталкиваются с необходимостью визуализировать учебный материал и представлять его в классе, в то время как на сегодняшний момент не удалось найти теоретически обоснованной и экспериментально апробированной методики развития необходимых для этого навыков и умений. Анализ используемых учителями интерактивных презентаций и стратегий объяснения лингвистического материала свидетельствует о разном уровне развития их ИКТ и профессионально-коммуникативной компетенции. Кроме того, анализ программ курсов методики обучения иностранным языкам и языка для специальных целей показал отсутствие целенаправленного развития данных умений у студентов лингводидактических направлений подготовки.
Необходимость использования визуализации безусловна в связи с активным внедрением ИКТ-инструментов в процесс обучения иностранным языкам, что отражено в документе ЮНЕСКО «Структура ИКТ-компетентности учителей» 2018 года, а также ФГОС нового поколения. А с точки зрения компетентностного подхода, визуализация материала является частью медиативных умений согласно новому документу Общеевропейской системы компетенций владения иностранными языками (CEFR). Стратегии медиативной деятельности, описанные в документе, позволяют рассматривать с качественно новой позиции подход к объяснению материала и передаче знаний [Коренев, 2022]. Однако, как показывает практика, не у всех преподавателей иностранного языка в достаточной мере сформированы умения визуализации и публичного выступления, что подтверждается проведенным в рамках магистерской диссертации анализом видеозаписей уроков по английскому языку, проведенных в рамках конкурса «Учитель Года» и проекта «Shaping the Way we Teach English in Russia».
В рамках доклада планируется: Провести анализ текущего положения педагогической науки, касающейся умений объяснения и визуализации учебного материала и методики обучения иностранным языкам преподавателя иностранного языка, касающихся умений визуализации и объяснения языкового материала; Выявить специфику жанра профессиональной коммуникации преподавателя иностранного языка; Составить перечень коммуникативных задач, решаемых с точки зрения объяснения языкового материала в классе; Рассмотреть нормативно-правовые документы с целью выявления места умений объяснения и визуализации языкового материала в рамках подготовки педагогических кадров; Составить таксономию знаний, навыков и умений, необходимых для формирования умений эффективного объяснения и визуализации языкового материала у студентов лингводидактических специальностей;Представить макет программы онлайн-курса, адресованного будущим преподавателям иностранного языка, и обосновать его необходимость.Литература: 
 Вербицкий А.А. Активное обучение в высшей школе: контекстный подход. М.: Высш. шк., 1991. с.113Коренев А.А. Коммуникативные виды деятельности как часть профессиональнокоммуникативной компетенции языкового педагога // Вестник Московского университета. Серия 19: Лингвистика и межкультурная коммуникация. — 2022. — № 2. — С. 152–163. Макарова Е.А. Визуализация как интроекция смыслообразов в ментальное пространство личности. 2010.

Продуктивные модели терминообразования в англоязычном морском дискурсе

Ключевые слова: морская терминология; специальная лексика; аффиксация; словосложение; сокращение.

Для ведения профессиональной коммуникации выпускники морских академий должны обладать высокой степенью владения специальной лексикой — совокупностью слов и словосочетаний, употребляемых в специальной сфере трудовой деятельности. К основным единицам специальной лексики относятся нормативные единицы (термины), полуофициальная профессионально-производственная лексика (профессионализмы) и ненормативные единицы (жаргонизмы), обладающие яркой образностью и используемые с экспрессивными целями. На протяжении веков англоязычная морская терминология формировалась в основном за счет латинских, французских, голландских, древнескандинавских заимствований. Тем не менее, ведущим процессом в развитии словарного состава английского языка на всех этапах было словопроизводство на основе национального словарного материала. К основным словообразовательным моделям в английском языке относятся аффиксальное словообразование, словосложение, конверсия, сокращение. В разные периоды развития языка та или иная словообразовательная модель выходила на передний план, некоторые из них (деривация, словосложение) оставались продуктивными на протяжении всей истории развития английского языка. Возникновение конверсии и аббревиации относится к недавнему времени [Амосова, 1956: 30]. В рамках данного исследования был осуществлён анализ англоязычной специальной лексики морского дискурса. Материалом исследования послужили словари морской специальной лексики, официальные документы сферы мореплавания, а также тексты художественного и публицистического стиля. Было выделено 928 терминов, 90 профессионализмов и 237 жаргонизмов. В ходе проведенного исследования определены основные способы словообразования англоязычной специальной лексики сферы мореплавания. В ходе анализа была выявлена особая роль аффиксальных моделей словообразования, благодаря которым морская терминология пополнилась множеством новых терминов. Результаты исследования показали наибольшую степень продуктивности суффиксов –ing, -er, -able. К продуктивным суффиксальным моделям следует отнести: V+ing, V+er, N+er, V+able. Суффикс –ing, присоединяясь к основе глагола, образует термины, обозначающие процессы: loading / погрузка; anchoring / постановка на якорь. Суффикс -er с основой глагола или существительного образует наименования судов, приборов, механизмов: bulker /сухогруз; thruster /подруливающее устройство; discharger / устройство для разгрузки и др. Суффикс -able с основой глагола образует прилагательные со значением способности выполнить определенное действие: maneuverable / маневренный; navigable / судоходный. Среди продуктивных префиксальных моделей были выявлены следующие: un+V, un+N, un+Adj. Частотностью в морской терминологии отмечена приставка с отрицательной семантикой un-, наиболее часто встречающаяся в глаголах, существительных и прилагательных: unship / сгружать с корабля, снимать, высаживать на берег; unsinkability /непотопляемость; unloading /разгрузочный. При анализе специальной лексики, образованной на основе словосложения, было выявлено преобладание модели — N1+N2: wheelhouse / рулевая рубка; seabed / морское дно. В ходе исследования было выявлено, что продуктивной моделью терминообразования в морском дискурсе является также сокращение, а именно — аббревиация. Отмечены два типа частотных аббревиатур — инициализмы (аббревиатуры, образованные от словосочетаний путем оставления инициальных букв от каждого слова сокращаемого словосочетания с произношением по алфавитному принципу) и акронимы (аббревиатуры, образованные из начальных букв каждого слова сокращаемого словосочетания и читаемые как слова). Иллюстрацией данных моделей могут служить следующие термины: OOW — Officer of the Watch / вахтенный офицер; CPA — Closest Point of Approach /точка максимального сближения (инициализмы); EPIRB — Emergency Position Indicating Radio Beacon /спасательный радиобуй, указывающий место аварии судна; ECDIS — Electronic Chart Display and Information System /электронная картографическая навигационно - информационная система (акронимы). Наряду с инициализмами и акронимами в ходе анализа были выявлены такие виды сокращений как усечение и словослияние, которые чаще всего встречаются при образовании профессионализмов и жаргонизмов. Наиболее частотной моделью является усечение финальной части слова: comp от compass/компас; tarp от tarpaulin /брезент; stew от steward /стюард на пассажирских судах. Усечение типично для значительного числа географических названий, используемых в навигации: Acap от Acapulco /Акапулько; Azo от Azores /Азорские острова. В качестве примера словослияния (соединение двух основ с уменьшением числа фонем и морфем) можно привести такие единицы специальной лексики, как navaids — navigational aids / навигационные средства судовождения; blading — bill of lading /коносамент. В результате словослияния образуется слово, которое сочетает в себе лексические значения обоих компонентов. 
Анализ морского дискурса показал также наличие специальной лексики, образованной на основе конверсии — в основном отмечены такие модели, как вербализация и субстантивация: berth /причал – to berth / причалить; to tow / буксировать — tow / буксируемое судно. Таким образом, предпринятый в ходе исследования анализ морского дискурса показал, что в качестве продуктивных словообразовательных моделей специальной лексики следует выделить аффиксацию, словосложение и сокращение. Менее частотной словообразовательной моделью является конверсия. Литература
1. Амосова Н.Н. Этимологические основы словарного состава современного английского языка. М.: Издательство литературы на иностранных языках, 1956. С. 218. 2. Бондалетов В.Д. Социальная лингвистика. М.: Просвещение, 1987. С.160. 3. Лейчик В.М. Терминоведение: предмет, методы, структура. М.: Изд-во ЛКИ, 2007. С. 256.

Проявления экстралингвистической и интралингвистической интерференции у учащихся начальной школы / Cases of interlingual and intralingual interference shown by primary school students

Языковая интерференция; экстралингвистическая интерференция; интралингвистическая интерференция; учащиеся начальной школы

В наши дни проблема языковой интерференции вызывает интерес у методистов. Под этим термином в лингвистике понимают взаимовлияние языковых систем, складывающееся при усвоении обучающимся неродного языка или при непосредственном контакте языков [Попова 2018: 52]. Интерференция неизбежно сопровождает обучающихся на протяжении всего процесса изучения иностранного языка. Ошибки, вызванные этим явлением, наблюдаются на всех языковых уровнях. 
В данной работе мы рассмотрим два основных вида интерференции — экстралингвистическую и интралингвистическую интерференцию [Баграмова, Соломина 2015: 45]. Для сужения круга описываемых нами проблем и подтверждения сказанного примерами, мы опишем случаи интерференции, выявленные у учащихся Центра иностранных языков для детей при Санкт-Петербургском государственном университете. Ошибки фиксировались в течение двух месяцев в ходе наблюдения за речевым поведением обучающихся.
К проявлениям экстралингвистической интерференции относят ситуации, в которых обучающийся отождествляет между собой свойства контактирующих языков и переносит свое речевое поведение с одного языка на другой [Там же]. В случае с младшими школьниками мы наблюдаем перенос с русского языка на английский. Классическими типами экстралингвистической интерференции является фонетическая, лексическая, грамматическая интерференция. При этом некоторые ученые выделяют орфографическую, семантическую, стилистическую интерференцию. [Алимов 2003: 97]. 
 При анализе случаев экстралингвистической интерференции, наблюдаемых у младших школьников, стоит выделить проявления на звуковом уровне. Некоторые английские фонемы воспринимаются учащимися как фонемы русского языка. Мы обнаружили такие ошибки: отсутствие палатализации при произнесении губно-губных звуков [p], [b]; неправильная артикуляция при произнесении аспирированных звуков [p], [t], [k]; произнесение альвеолярных звуков [s], [z], [t], [d] подобно русским звукам. Далее были замечены ошибки при произнесении сложных звуков и звуков, отсутствующих в родном языке:
1) замена звуков [ð] и [θ] на звуки [в], [ф] в словах this, there, thief, three и др.; 
 2) замена звуков [w] и [v] на звук [в] в словах what, window, van, clever и др.; 
 3) замена звука [h] на звук [х] в словах hare, hedgehog, how, hot и др.; 
4) замена звука [ŋ] на русский [н] в словах song, morning и др. 
 Большое число ошибок было совершено учащимися на уровне грамматики: опускание артикля («Apple is sweet», «I have cat»); опускание глагола to be (напр., «I Alex», «He my brother»); неверное определение числа ( «Money are…», «News are…»), ошибки в употреблении предлогов («He looks on me»). Неизбежны были трудности с синтаксисом: при построении вопросов обучающиеся повторяли порядок слов родного языка: «Likes he this car»? 
Меньше ошибок было выявлено на уровне лексики. Однако были замечены ошибки, связанные с полисемией слов в русском языке. Отвечая на вопрос собеседника «What is the weather like today?», большинство обучающихся некорректно отвечали «Snow goes», «Rain is going». В некоторых ситуациях мы заметили транслитерацию учащимися отдельных слов русского языка. Другая трудность — употребление межъязыковых омонимов (magazine как «магазин», cabinet как «кабинет», artist как «артист», brilliant как «бриллиант»). 
 Далее рассмотрим воздействие интралингвистической интерференции, являющейся психическим процессом взаимодействия навыков внутри изучаемого языка, в результате которого происходят отклонения от норм внутри этого языка [Розанова 2009: 68]. Такой вид интерференции происходит на более продвинутых этапах обучения иностранному языку, но отдельные проявления можно выделить уже на начальном этапе. 
Особенно ярко интралингвистическая интерференция проявилась в грамматике. После повторения учащимися темы «Артикль», многие из них использовали в речи артикли со всеми существительными, включая неисчисляемые (a bread, a money) и стоящие в форме множественного числа (a dogs, a frogs). Похожая ситуация была и с окончанием s для множественного числа: учащиеся добавляли окончание к словам с иной формой множественного числа (mices, deers) или же ко всем существительным. Были ошибки и в употреблении глагола to be: после напоминания педагогом о важности глагола-связки, учащиеся использовали его в предложениях, в которых глагол был: «I am like hamburgers», «He is washes up». Другая ошибка связана с окончанием s в настоящем времени у глаголов в третьем лице: учащиеся сохраняли данное окончание в вопросе и в отрицании. 
 На уровне лексики мы выявили замену обучающимися одного слова на другое, недавно изученное и внешне сходное с первым: заменялись слова «winter, windy, window», «there, there are, they are», «sunny, summer». 
 На уровне фонетики интралингвистическая интерференция проявляется у младших школьников посредством использования сложных звуков взамен простых: встречались варианты произношения слов every, very со звуком [w], sun, thin со звуком [ŋ]. 
Таким образом, языковая интерференция является феноменом, затрагивающим все языковые уровни. Педагог должен быть осведомлен о влиянии языковой интерференции, чтобы вовремя помочь учащимся ее преодолеть. 
 Список использованной литературы
1) Алимов В.В. Специальный перевод и лингвистическая интерференция. Москва, 2003. 134 c. 
2) Попова М.В. Подходы к интерпретации понятия «интерференция» в отечественной и зарубежной науке // Вестник Московского государственного лингвистического университета. Гуманитарные науки. 2018. №6. С. 52—64. 
 3) Баграмова Н.В., Соломина А.В. Роль интерлингвистических и интралингвистических процессов при изучении иностранного языка // Известия Российского государственного педагогического университета имени А. И. Герцена. Санкт-Петербург, 2015. № 174. С. 44—53. 
4) Розанова С.П. Динамика внутриязыковой лексической интерференции и ее нейтрализация // Вестник РУДН, серия вопросы образования: языки и специальность. 2009. С. 67-73.

Keywords: syntactic complexity, sophistication variables, contingency indices, nominal complement.

Problem
Writing proficiency is now the best way to academic success, however, the particular ways and methods of how to provide corresponding training to future academics are still debated. Our study examines how syntactic complexity and sophistication evolve in L2 academic writing and how to use modern computer tools to understand steps in EAP training provided to postgraduate students and how to monitor the students writing development. When teaching syntax to students we bear in mind that there is a correlation between a holistic understanding of the academic text and syntactic sophistication variables that could be used to assess this text. Also, we understand that syntactic complexity correlates with writing quality.Syntactic complexity has largely been interpreted as a formalcharacteristic that is distinct from lexical development. Recently, at the syntactic level, complexity has generally been understood as clausal subordination and sentence length, with little interest paid to phrasal complexity. The measuring of grammatical complexity was the measuring of the mean length of the T-unit (which is understood as a sentence with or without a dependent clause) and measuring the average number of dependent clauses per T-unit. Syntactic sophistication refers to the relative difficulty of learning particular syntactic structures and can be measured by frequency and contingency.Nowadays another approach dominates the field as it offers no possibility of actually describing those structural/syntactic characteristics the development of L2 writing would progress from relying on coordinated and subordinated structures to employing phrasal elaboration and complex noun phrases expansions. Still, the problem of selecting appropriate teaching methods exists:
Which syntactic features are relevant for L2 writers of different language communities?
Which syntactic feature should be taught for the corresponding level of language proficiency?
To monitor and manage the development of syntactic complexity we first compared phrase types and dependent types in cross-cultural perspective in two languages: Russian and English. To do this we randomly selected research articles published in 2021-2022 in highly-rated linguistic journals in the UK and the Russian Federation for the two corpora. For calculations we used the Tool for the Automatic Analysis of Syntactic Sophistication and Complexity (TAASSC) introduced to the wide academic public in Measuring Syntactic Development in L2 Writing: Fine Grained Indices of Syntactic Complexity and Usage-Based Indices of Syntactic Sophistication by Kristopher Kyle. This software is an advanced syntactic analysis tool that measures indices and usage-based frequency/contingency indices of syntactic sophistication.
Method
We used two sets of indices. The first set includes indices to measure and compare the general complexity of the text. They are: mean length of sentence (number of words per sentence), mean length of T-unit (number of words per T-unit), mean length of clause (number of words per clause) clauses per sentence (number of clauses per sentence), verb phrases per T-unit (number of verb phrases per sentence ), clauses per T-unit (number of clauses per T-unit), dependent clauses per clause (number of dependent clauses per clause), dependent clauses per T-unit (number of dependent clauses per T-unit), T-units per sentence (number of T-units per sentence), complex T-unit ratio (number of complex T-units divided by T-units), coordinate phrases per T-unit (number of coordinate phrases per T-unit), coordinate phrases per clause (number of coordinate phrases per clause), complex nominals per T-unit (number of complex nominals per T-unit), complex nominals per clause (number of complex nominals per clause).The second set (phrase types and dependent types) includes among others the following indices: nominal subject, passive nominal subject, nominal complement, direct object, and indirect prepositional object. The second set is a set of characteristic features used for the evaluation of the textual complexity of academic texts.The results demonstrated the differences in the use of syntactic structures of Russian and English written academic texts and allowed elaborating teaching materials to improve the syntactic complexity and sophistication of academic texts. To test the observations from the underlying study and their applicability to the teaching process, we selected the target group of fifteen postgraduate students. They were first-year post-graduate students majoring in medicine and dentistry and were receiving four hours of the English language writing instruction per week during the 25-week-long semester. The participants were required to submit two rhetorical sections of a research paper (Introduction and Discussion) at the beginning and the end of the course.The findings showed a non-linear way of syntactic complexity development. For example, there was less coordinated clausal complexity and more nominal complexity in the students’ L2 writing. Our findings have highlighted the importance of considering the development of syntactic complexity in L2 writing instruction. Though the impact of writing instruction on L2 writing development is a topic of considerable interest for researchers and the English language educators. 

1. K. Kyle, S. Crossley, Measuring syntactic complexity in L2 writing using fine-grained clausal and phrasal indices, The Modern Language Journal, 102 (2) (2018), pp. 333-349

Роль интерференции при изучении немецкого языка как второго иностранного

Аннотация: В докладе рассматриваются вопросы интерференции, влияния русского языка как родного и английского языка как первого иностранного при изучении немецкого языка в качестве второго иностранного. Целью данной работы является выявление особенностей интерференции русского, английского и немецкого языков.

В настоящее время английский язык стал универсальным языком, способствующим межкультурной коммуникации на всех уровнях. Кроме того, владение им создаёт основу для изучения второго иностранного языка. Среди носителей русского языка наблюдается тенденция к выбору немецкого языка в качестве второго иностранного для изучения, однако условия обучения немецкому и английскому языку оказываются неравны, что связано с вторичностью использования немецкого языка и его изучением в искусственно созданных условиях.
 При изучении иностранных языков каждый последующий язык испытывает на себе влияние предыдущего. Многоязычие приводят к интерференции, определяемой как «случаи отклонения от норм, происходящие вследствие языкового контакта» [Вайнрайх, 2000: 22]. Л.В. Щерба видит сущность интерференции в «приспособлении языков говорящего и слушающего» [Щерба, 1958]. В данном докладе интерференция рассматривается как вмешательство норм одного языка в систему другого, в результате чего может возникнуть перенос (положительный или отрицательный).
 У. Вайнрайх считает, что механизм интерференции одинаков при изучении любых языков, однако чем больше различие между системами, тем больше потенциальная область интерференции. По его мнению, необходимо определить сходства и различия контактирующих языков, установить общие правила их описания и предусматривать данные о заимствованиях в каждом из них, что позволит выявить случаи, приводящие к возникновению интерференции, и прогнозировать появление ошибок. На возникновение интерференции влияют такие факторы, как владение средствами вербального выражения, степень владения и способ изучения каждого из языков и др. [Вайнрайх, 2000: 23–25].
При изучении нескольких иностранных языков возникает вопрос о степени их влияния друг на друга. При взаимодействии двух родственных языков происходит автоматическая конверсия [Вайнрайх, 2000: 23]. Ею объясняется графическая интерференция обоих языков (например, употребление формы deutsh вместо deutsch). Влияние русского языка на немецкую речь обучающегося объясняется отсутствием языковой среды и слабо развитыми произносительными навыками. Английский акцент обнаруживается при акцентировании высказывания, делении его на синтагмы и т. д. Однако в случае частичного графического и семантического совпадения слов в русском, немецком и английском языках в немецкой речи употребляется английский вариант ударения (например Präsident, а не Präsident (от англ. president). 
Грамматическая система языка также подвержена воздействию. По мнению У. Вайнрайха, «грамматическая интерференция возникает, когда правила одного языка применяются к примерно таким же элементам другого языка» [Вайнрайх, 2000: 36]. В основе интерференции лежат межъязыковые отождествления. При освоении немецкого языка отождествление на уровне синтаксиса — распространенное явление, например, фиксированный порядок слов в немецком предложении вызывает затруднения у владеющих английским языком (today he has time — вместо heute hat er Zeit употребляется модель heute er hat Zeit). Управление как тип грамматической связи вызывает у изучающих немецкий язык наибольшие затруднения, и чаще всего происходит интерференция русского и немецкого языков (например, gratulieren (zu+Dat.) заменяется русской моделью gratulieren jmdn. mit+Dativ). 
Под воздействием уже освоенных языков лексика изучаемого языка также изменяется. Появляется лексическая интерференция — все изменения словаря и значений лексических единиц, возникающие вследствие межъязыковых контактов. А.Ю. Жлуктенко выделяет 3 типа лексической интерференции: 1) заимствование, 2) калькирование, 3) семантическую интерференцию. Первые два типа обогащают словарь языка-реципиента, однако третий тип приводит к сужению или расширению значений слов языка-источника (например, слово Glas понимается как «глаз», а не «стекло»; planieren — как «планировать», а не «выравнивать») [Жлуктенко, 1974]. Графическое сходство слов приводит к их ложному употреблению в языке-реципиенте (английский глагол to become отождествляется с немецким глаголом bekommen и употребляется вместо глагола werden [Карташова, 2015: 109–111]. 
Таким образом, изучая новый язык, обучающийся пользуется предшествующим лингвистическим опытом, что приводит к нарушению языковых норм. Многоязычие приводит к интерференции, а новый изучаемый язык находится под воздействием уже освоенных языковых систем. Хотя знание английского и немецкого языков является результатом осознанного изучения, оба языка находятся в отношении неравенства: немецкий язык является вторичным по использованию и уровню владения им. При освоении немецкого языка происходит интерференция как русского, так и английского языков, которая является неотъемлемой частью процесса овладения иностранным языком. В задачи доклада входят анализ, типологизация и классификация так называемых универсальных ошибок, которые прогнозируются и корректируются на начальном этапе обучения иностранному языку и обусловлены интерференциальным переносом.
1. Вайнрайх У. Языковые контакты: состояние и проблемы исследования / пер. Ю.А. Жлуктенко, вступ. ст. В.Н. Ярцевой. Благовещенск, 2000. 264 с. 
 2. Щерба Л.В. Избранные труды по языкознанию и фонетике. Л., 1958. Т. 1. 
 3. Жлуктенко Ю.А. Лингвистические аспекты двуязычия. Киев, 1974. 176 с. 
 4. Карташова В.Н. Проблема интерференции в обучении немецкому языку // Филол. науки. Вопр. теории и практики: в 3 ч. 2015. Ч. II. № 3(45). C. 109–111.

Эмотивная компетенция в контексте иноязычного образования / Emotive competence in the context of foreign language education

В процессе человеческого общения передается не только информация, но и эмоции. Полноценное человеческое общение без взаимного обмена эмоциями не представляется возможным. В условиях межкультурной коммуникации правильное понимание эмоций собеседников может представлять особую сложность. Особенности проявления и выражения эмоций имеют свою специфику в различных лингвокультурах. Отдельная область научного знания — «эмотиология» (лингвистика эмоций) изучает эти различия. В таких условиях для успешного общения коммуникантам необходимо обладать высоким уровнем иноязычной эмотивной компетенции. Лингвометодическую копилку исследований эмотивной компетенции составляют работы таких авторов как В.И. Шаховский, А.В. Чернышов, С.В. Першутин, Р.А.Латыпов, Ю.Н.Хусяинова, Е.В.Шевчик и др. Основоположник эмотиологии (лингвистика эмоций) В.И. Шаховский в состав эмотивной компетенции всключает следующие характеристики: 1) знание общих лингвокультурных кодов эмоционального общения; 2) знание эмоциональных доминант этих кодов в форме эмоциональных концептов; 3) знание правил использования родного языка обучаемого в рамках коммуникативного подхода, их корреляцию с общечеловеческими/национально-культурными ценностями; 4) знание маркеров эмоционально-этнической идентификации речевых партнеров, правил эмоционального общения с ними; 5) знание и владение средствами номинации, экспрессии и дескрипции своих и чужих эмоций в обоих лингвокультурных кодах [Шаховский, 2009, 9]. В определении С.В. Першутина, рассматривающего эмотивную компетенцию как «способность к осуществлению эмотивной коммуникации, эффективно используя все имеющиеся языковые и речевые средства выражения эмоциональных состояний» фокус от знаниевой парадигмы смещается к парадигме способностей личности к выражению и восприятию эмоций вербальными и невербальными средствами иностранного языка [Першутин, 2017, 32]. Выражение эмоций вербальными средствами происходит на фонетическом, морфологическом, лексическом, фразеологическом, синтаксическом языковых уровнях и находят свое отражение в смысловом ударении, словообразовании, неологизмах, акцентном произношении звуков и т. п. К невербальным средствам выражения эмоций, представляющим собой рецептивную сторону эмотивной компетенции, относятся: 1) паралингвистические (интонация, паузация, темп и тембр голоса и др.), 2) экстралингвистические (смех, постукивание, вздохи др.)., кинесические (позы, жесты, мимика, пантомимика) и 3) проксемические (пространственные передвижения, расстояние) средства. [Хусяинова, 2017, 89]. Традиционно эмотивную компетенцию в отличие от лингвистической, речевой, социокультурной, учебно-познавательной, компенсаторной компетенций не принято включать в состав иноязычной коммуникативной компетенции. Однако, некоторые исследователи, мнение которых мы разделяем, все же включают эмотивную компетенцию в состав иноязычной коммуникативной компетенции (Шаховский В.И., Маслова В.А., Першутин С.В.). Таким образом, она рассматривается автором как основа эмоционального взаимодействия (интеракции) в условиях иноязычной коммуникации и представляет собой сложный лингводидактический конструкт, реализуемый на психологической и лингвистическом уровнях и представленный тремя компонентами: перцептивно-когнитивным, мотивационно-деятельностным и результативным. Рассматривая также критерии сформированности эмотивной компетенции на разных ступенях обучения иностранному языку, изложенные современными исследователями, можно сделать вывод, что во многих исследованиях эмотивная компетенция рассматривается неполно, в контексте какого-то одного из ее компонентов. Так, например, Е.В. Шевчик сформированную эмотивную компетенцию видит в умении интерпретировать эмотивную лексику, являющуюся «необходимым условием для глубокого понимания художественной аутентичной литературы, осознания идейного смысла произведения, а следовательно, для понимания менталитета, психологии людей, говорящих на других языках» [Шевчик, Милованова, 2008, 70]. На наш взгляд, в контексте иноязычного образования целесообразно рассматривать эмотивную компетенцию как сложный лингводидактический конструкт, находящий свое отражение не только на перцептивном, но и на продуктивном уровне. Таким образом, предложенная автором модель эмотивной компетенции является инвариантным конструктом, поскольку при наполнении ее языковым материалом в зависимости от потребностей конкретной ситуации в условиях межкультурной коммуникации, ее сущностные характеристики остаются неизменными. Литература: 
 1. Першутин С.В. Методика обучения старших школьников эмотивной лексике на уроках английского языка: дисс. …к.п.н. Санкт-Петербург: СПбГУ, 2017. 212 с. 
2. Хусяинова Ю.Н. Методика формирования эмотивной компетенции студентов бакалавриата в процессе профессионально-ориентированного обучения иностранному языку: дисс. …к.п.н. Санкт-Петербург: СПбГУ, 2017. 236 с.
 3. Шаховский В.И. Эмоциональная / эмотивная компетенция в межкультурной коммуникации (есть ли неэмоциональные концепты?) [Текст] // Мир лингвистики и коммуникации: электронный журнал. — 2009. Т.1. №16. С.7–14. URL: http://tverlingua.ru/archive/016/2_16.pdf (дата обращения: 10.01.2023). 4. Шевчик Е.В., Милованова Л.А. Обучение студентов рецептивной эмотивной лексике в процессе чтения художественных текстов на английском языке // Педагогический науки. 2008. С. 69–76.

К вопросу о методике обучения английскому языку школьников с дислексией в условиях инклюзии On the Methodology of Teaching English to Dyslexic Students under Conditions of Inclusion

Одной из наиболее озадачивающих проблем в образовании является ситуация, при которой ребенок с высоким уровнем интеллекта не показывает соответствующих академических результатов. Родители и учителя задаются вопросом, как удовлетворить потребности человека со специфическими трудностями в обучении, обусловленными нейробиологической особенностью, известной как дислексия. Современные технологические достижения подтверждают, что несмотря на то, что диагноз «дислексия» является медицинским, благодаря пластичности мозга решение этой проблемы лежит в плоскости образования, а именно — системном и структурированном обучении грамотности в сочетании с мультисенсорным обучением. Согласно определению Международной ассоциации дислексии (International Dyslexia Association, IDA), «дислексия — это специфическое расстройство обучения, имеющее нейробиологическое происхождение. Оно характеризуется трудностями в точном и/или быстром распознаванием слов, ошибками устойчивого характера при чтении и письме. Важно отметить, что дислексия — это не болезнь, а нейробиологическая особенность, при которой интеллект ребенка не нарушен, а его трудности в обучении связаны вовсе не с нежеланием учиться или ленью, а с особенностями восприятия и обработки информации. По данным Международной ассоциации дислексии, 15-20% мирового населения имеют различные признаки дислексии. Каждый 5-й ученик первого класса сталкивается с трудностями в обучении, при этом почти 80% из них связаны с чтением. Трудности усугубляются в тот период времени, когда школьник начинает осваивать еще один язык, как правило, английский. Школьная программа по английскому языку не адаптирована под особенности восприятия информации дислексиками: к ним применятся та же система оценивания и те же стандартизированные требования, как и к школьникам, не испытывающим трудностей при освоении звуко-буквенной системы языка. Обучение в школах ведется по единым стандартам и УМК, не учитывающим особенностей дислексиков. Также специалистами отмечается низкая осведомленность о проблеме дислексии в обществе. Согласно исследованию, проведенному в 2019 г. Ассоциацией родителей детей с дислексией, 61% опрошенных (среди которых преподаватели и родители школьников) ничего не знают о дислексии, 22% — слышали термины, но не могут их истолковать. Кроме того, в России отсутствуют комплексные разработки по методике преподавания английского языка школьникам с дислексией, которые могли бы быть использованы учителями в процессе реализации образовательной программы в условиях инклюзии. Специалисты сходятся во мнении, что правильно и своевременно выбранная педагогическая стратегия может помочь детям преодолеть трудности в освоении и изучении языка. В отличие от ходьбы и речи, обучение чтению не является естественным процессом. Это сравнительно позднее достижение человечества, которому необходимо сознательно учиться. Это сложный навык высшего порядка, который требует адаптации существующих нейронных путей, задействованных для зрения, слуха, речи с целью создания новых эффективных нейронных связей. У многих людей этот процесс происходит настолько быстро и автоматически, что кажется «естественной», врожденной, способностью. Исследования в области нейронауки последних двадцати лет существенно расширили текущее представление о природе чтения, дислексии, а также о процессах, происходящих в мозге читающего человека. Методы нейровизуализации, такие как МРТ, позволили ученым наблюдать за изменениями активности мозга в процессе чтения. Поскольку МРТ-исследование неинвазивно, его можно использовать для изучения формирования навыка чтения у людей любого возраста, включая детей. В результате множества исследований, проведенных за последние несколько лет, ученые обнаружили особенности в активации различных зон мозга, обусловленные дислексией. [Dehaene, 2009: 124]. Исследования дислексиков до и после коррекции показали, что качественное, системное, интенсивное и своевременное педагогическое вмешательство на ранних стадиях способно изменять структуру мозга, активируя области, участвующие в процессе чтения. Концепция нейропластичности мозга – его способности меняться и создавать новые нейронные связи — лежит в основе подхода Ортон-Гиллингем, разработанного более 70 лет назад и направленного на обучение людей (как детей, так и взрослых) с дислексией чтению и письму на английском языке. Применение элементов подхода Ортон-Гиллингем в сочетании с мультисенсорным обучением позволит преподавателям эффективно обучать детей с дислексией английскому языку и помогать им успешно справляться с трудностями в процессе освоения образовательной программы.
1. Dehaene, S. (2009). Reading in the brain. New York, NY: Viking Penguin
 2. Dehaene, S. (2013, June 3). Inside the letterbox: How literacy transforms the human brain. Cerebrum Dana Foundation. 
3. Dehaene, S. (2013, October 25). How the brain learns to read. World Innovation Summit for Education. https://www.youtube.com/watch?v=25GI3-kiLdo&t=2s 
4. Gillingham, A., & Stillman, B. W The Gillingham Manual: Remedial Training for Students with Specific Disability in Reading, Spelling and Penmanship (1935) 
5. https://dyslexiarf.com/. Дата обращения: 14.01.2023. 
6. https://dyslexiaida.org/definition-of-dyslexia/. Дата обращения: 09.01.2023. https://www.ortonacademy.org/. Дата обращения:12.01.2023.

Роль дискурс-анализа в обучении магистрантов-лингвистов переводу в сфере профессиональной коммуникации / The role of discourse analysis in teaching translation in professional communication to students specializing in linguistics (the master degree level)

Дискурс-анализ; обучение переводу; профессиональная коммуникация; магистратура; студенты-лингвисты.В настоящее время подготовка будущих специалистов к межкультурной профессиональной коммуникации становится ключевой задачей в области языкового образования. В связи с этим возникает необходимость создания лингводидактических моделей, обеспечивающих эффективное овладение магистрантами-лингвистами коммуникативными умениями перевода текстов профессионально-ориентированного дискурса / Discourse analysis; teaching translation; professional communication; master degree level; students specializing in linguistics. Currently, the preparation of future specialists for intercultural professional communication is becoming a key task in the field of language education. In this regard, there is a need to create linguodidactic models that ensure the effective mastery of undergraduate linguists with the communicative skills of translating professionally oriented discourse.

В современной парадигме научных знаний понимание процессов коммуникации связано с подходом к использованию языка во взаимосвязи с социальными, культурными, политическими, историческими и прочими факторами, обусловливающими построение конкретного речевого произведения. В связи с развитием разносторонних профессиональных контактов между представителями различных стран, одной из актуальных задач языкового образования становится обучение дискурсивным практикам межкультурного профессионального общения. В этом контексте одним из важных компонентов магистерских образовательных программ лингвистических направлений является нацеленность на формирование у магистрантов коммуникативных умений перевода профессионально-ориентированного дискурса. Данное требование учтено в ряде общепрофессиональных и профессиональных компетенций, которыми должен обладать дипломированный специалист. Согласно ФГОС ВПО по направлению 45.04.02 «Лингвистика» (уровень магистратуры) выпускник в ходе осуществления переводческой деятельности, которая входит в обязательный список его профессиональных задач, должен учитывать специфику концептуальной и языковой картин мира носителей языков, участвующих в переводческом процессе, владеть когнитивно-дискурсивными умениями, позволяющими воспринимать и порождать различные виды текстов в устной и письменной формах, применять адекватные приемы перевода с целью достижения необходимого коммуникативного эффекта, а также использовать знания, полученные из различных областей профессионального общения для решения профессиональных задач, в частности, связанных с процессом перевода [ФГОС 2016].Формирование дискурсивных умений перевода в сфере профессионального общения строится на основе дискурс-ориентированного подхода, который способствует пониманию и объяснению существующего разнообразия языковых форм в разных вариантах (диалектах, социолектах) одного и того же языка, что дает возможность приблизиться к более глубокому пониманию функционирования языка [Гураль 2012]. Построение учебного процесса на основе дискурс-ориентированного подхода будет способствовать созданию оптимальных условий для овладения необходимым комплексом знаний, навыков и умений, необходимых для перевода профессионально-ориентированного дискурса.Обучение на основе дискурс-ориентированного подхода предполагает включение в учебный процесс основ дискурс-анализа. Рассматривая языковое общение «с точки зрения его формы, функции и ситуативной, социально-культурной обусловленности» [Макаров 2003: 99], дискурс-анализ может стать эффективным инструментом формирования дискурсивных умений перевода профессионально-ориентированного дискурса.Дискурс-анализ (дискурсивный анализ) является интенсивно развивающимся междисциплинарным научным направлением. Дискурс выступает объектом исследования многих научных дисциплин, в каждой из которых фокус внимания обращён к тем задачам, которые, реализуясь в дискурсе, обусловливают специфику речевого общения в конкретных коммуникативных условиях. Несмотря на наличие ряда лингводидактических исследований, в которых предлагаются методические модели, предусматривающие использование элементов дискурсивного анализа, в целом анализ научной литературы даёт основание сделать вывод о том, что в практике обучения переводу профессионально-ориентированного дискурса лингводидактический потенциал дискурс-анализа в полной мере не реализован. Существует необходимость в разработке лингводидактических моделей дискурс-анализа для обучении всем видам перевода. Будучи нацеленным на осознание переводчиком всей совокупности факторов, определяющих пространство конкретной дискурсивной практики, дискурсивный анализ явится необходимой предпосылкой адекватной трансляции смыслов переводческого пространства. Методические приёмы использования дискурс-анализа в процессе обучения переводу профессионально-ориентированных текстов (устных и письменных), функционирующих в разных сферах профессиональной коммуникации, призваны обеспечить формирование коммуникативных умений адекватной интерпретации и последующей передачи сторонам профессионального общения смыслов, заключённых в информации, составляющей пространство переводческого процесса. Лингводидактические технологии использования дискурс-анализа позволят отразить как экстралингвистические характеристики конкретной дискурсивной практики профессионального общения, так и особенности языковых средств, реализующих речевые тактики и коммуникативные стратегии, к которым прибегают стороны профессионального общения, опосредованного переводом.Любая речевая коммуникация представляет собой процесс, в котором каждый из её субъектов выстраивает свои собственные речевые стратегии с целью достижения определённого эффекта. Соответственно, методические приёмы использования дискурс-анализа при обучении переводу в сфере профессиональной коммуникации должны предусматривать, с одной стороны, формирование умений анализа речевых стратегий, используемых в различных жанрах профессионально-ориентированного дискурса, с другой стороны, должны способствовать формированию умений корректного построения речевых стратегий в тексте перевода в соответствии с риторическими традициями принимающей лингвокультуры, поскольку выбор стратегий коммуникативного поведения позволяет, как отмечает О.С. Иссерс, определить какими лингвистическими и интеракциональными средствами желаемый результат общения может быть достигнут [Иссерс 2003].
1. Гураль С. К. Язык как саморазвивающаяся система. Томск: Изд-во Том. ун-та, 2012. 118 с.
2. Иссерс О. С. Коммуникативные стратегии и тактики русской речи. М.: Едиториал УРСС, 2003. 284 с.
3. Макаров М. Л. Основы теории дискурса. М.: ИТДГК «Гнозис», 2003. 280 с.
4. ФГОС – «Об утверждении федерального государственного образовательного стандарта высшего образования по направлению подготовки 45.04.02 Лингвистика (уровень магистратуры)» от 1 июля 2016 года. М.: Министерство образования и науки Российской Федерации (Минобрнауки России), 2016. 29 с.

Профессионально-ориентированное языковое портфолио как инструмент промежуточного оценивания профессионально-коммуникативной компетенции студентов лингводидактических направлений подготовки.

формирующее оценивание; промежуточное оценивание; портфолио; профессионально-коммуникативная компетенция

С начала XXI в. все больше внимания в профессионально-ориентированной литературе уделяется формирующему оцениванию, то есть оцениванию ориентированному в большей мере на развитие знаний, навыков и умений, образующих тестовый конструкт, а не исключительно констатацию их уровня. В качестве одного из распространенных инструментов такого оценивания можно выделить создание языкового портфолио. Примером такого портфолио может служить подробно описанный в общеевропейских документах «языковой портфель». В общеевропейских документах 1990-х годов, касающихся использования портфолио в обучении иностранным языкам отмечается, что его использование связано с принципом обучения на протяжении всей жизни. В ситуации профессионально-ориентированного оценивания коммуникативной компетенции можно было бы также добавить, что опыт создания и презентации портфолио может быть также полезен обучающимся в контексте будущей профессиональной деятельности, в частности, элементы портфолио либо все портфолио целиком может быть ими использовано при прохождении интервью для приема на работу. Сам опыт создания и презентации подобного документа способствует развитию не только коммуникативной, но и экзистенциальной компетенции обучающихся, так как повышает уровень осознанности в их отношении к обучению и к жизни в целом. 
Что касается опыта использования портфолио как инструмента оценивания, то зарубежные ученые причисляют оценивание портфолио, наряду с проектной деятельностью к одной из основных форм «альтернативного» или формирующего оценивания. Основное различие между этими типами оценивания и стандартизированными традиционными тестами заключается в том, что при использовании альтернативных инструментов оценивания можно получить более широкий диапазон дает доказательства достижения целей учебных программ. Эти доказательства представляются в виде результатов работы, проекта или портфолио и могут быть заархивированы и использованы позже вместе с другими доказательствами обучения в качестве компиляции доказательств для демонстрации достижений. В работах отечественных ученых портфолио как инструмент оценивания привлек внимание в начале XXI в., и уже получил отражение в большом количестве опубликованных работ по педагогике и методике обучения иностранным языкам [1,2,3]. 
В рамках доклада языковое портфолио будет рассмотрено не только как инструмент формирующего, но и суммирующего оценивания. Признавая важность опыта создания портфолио для развития профессионально-коммуникативных умений, мы уделим основное внимание потенциалу использования данного инструмента для суммирующего промежуточного оценивания по итогам года обучения в рамках курсов языка для специальных целей. Профессионально-ориентированная специфика данного портфолио обусловлена включением в него работ, отражающих не только уровень коммуникативной, но и профессиональных компетенций, что позволяет в дальнейшем студентам использовать данное портфолио в процессе поиска работы. 
В рамках выступления будет представлена структура портфолио, тестовый конструкт, критерии оценивания профессионально-коммуникативной компетенции на базе портфолио, а также примеры портфолио, созданных студентами. Используемая в рамках курса «Язык профессиональной коммуникации» модель портфолио включает в себя четыре основных части. В рамках первой части студенты представляют общий отчет об обучении (overall learning report), где описывают чему им удалось научиться за время курса, что у них получалось лучше и хуже и в чем они видят цели дальнейшего развития для себя в изучении английского языка и профессиональном росте. Во второй части они приводят наиболее значимые ресурсы, с которыми они познакомились в ходе курса, и дают им краткую характеристику. В третьей части студенты анализируют 5–7 работ, созданных ими во время курса, и оценивают, как данные работы демонстрируют их сильные и слабые стороны. Наконец, в рамках последней части портфолио им предлагается оценить по стобалльной шкале уровень прироста их профессиональных знаний, лингвистических навыков и профессиональных, коммуникативных и профессионально-коммуникативных умений. В рамках устной части экзамена студенты представляют короткую презентацию портфолио и отвечают на вопросы экзаменатора, обосновывая свой выбор элементов портфолио и идеи, которые в нем представлены на основе рефлексии. 
Представляется, что данный опыт может быть полезен для возможной реализации как в рамках курсов языка для специальных целей, так и практических курсов иностранного языка на уровне высшего образования и предметно-языкового интегрированного обучения. Кроме того, использование портфолио может также быть применено для оценивания на рубеже бакалавриат-магистратура в качестве вступительного оценивания при поступлении в магистратуру, однако, в данном случае стоит отметить, что в заведомо невыгодной позиции окажутся те студенты, которые приняли решение сменить направление подготовки и обучались раньше по другим профилям подготовки, либо же не имели опыта создания портфолио на уровне бакалавриата. 
1. Коряковцева Н.Ф. Теория обучения иностранным языкам: продуктивные образовательные технологии: учеб. пособие для студ. лингв. факультетов высш. учеб. заведений. М., 2010. 192 с. 
2. Луферов Д.Н. Языковое портфолио как технология организации самостоятельной работы студентов, изучающих дисциплину «Иностранный язык» // Вестник МГОУ. Серия: Педагогика. 2017. №4. URL: https://cyberleninka.ru/article/n/yazykovoe-portfolio-kak-tehnologiya-organizatsii-samostoyatelnoy-r... (дата обращения: 04.02.2023). 
3. Новикова Т.Г., Пинская М.А., Прутченков A.C. Построение различных моделей портфолио // Методист. 2005. № 3. С. 39–43.

Опыт использования педагогических тестов в курсе «Литература стран изучаемого языка» / Drawing on experience of using pedagogical tests in the course "Literature of the countries of the studied language"

В курсе «Литература стран изучаемого языка» чтение — самостоятельная внеаудиторная работа студента, и тесты для проверки текущей успеваемости крайне важны. Однако практика использования тестов показывает, что иногда результатом становится замена чтения неким эрзацем, симулякром творческой деятельности, что сильно вредит развитию студента как специалиста. В докладе обрисовывается круг проблем, и намечаются пути их решения.

Вдумчивое чтение студентами текстов литературных произведений, изучаемых в курсе «Литература стран изучаемого языка», — условие sine qua non. Поэтому промежуточные тесты, проверяющие, насколько хорошо студенты знакомы с текстами литературных произведений, играют особенно важную роль. С точки зрения типологии наиболее эффективными представляются тесты на степень владения материалом с детальной спецификацией на ограниченной области учебных задач (одном романе или одном-двух рассказах), стандартизированные по форме тесты достижений формирующего типа по направленности [Майоров 2001]. Возрастающая нагрузка преподавателя и сокращение учебных часов, вызванное «оптимизацией» и проч., приводит к тестам множественного выбора по характеру ответов. Стандартизированные тесты могут быть использованы на существующих образовательных платформах для работы в интернете. 
В 2017 г. в МГУ были разработаны дидактические тесты для проверки текущей успеваемости студентов с точки зрения знакомства с текстом произведений, изучаемых в курсе. При разработке была предпринята попытка создать тесты, которые с точки зрения содержания отвечали бы принципу полифункциональности, т. е. помимо выполнения своей узкоспециализированной задачи, способствовали решению сопутствующих дидактических вопросов (филологических, страноведческих, профессиональных) [Игнатов 2018]. Поэтому в тестах множественного выбора выбирались дистракторы, которые способствовали бы решению следующих задач: повторение пройденного материала, сравнение разных произведений, развитие филологической грамотности, стимулирование размышлений над текстом, лучшему пониманию культуры страны, овладению терминами литературоведения, усвоению особенностей использования отдельных литературных приёмов. Задания, сосредоточенные на литературных деталях, которые не играют существенной роли в раскрытии художественного содержания и стилистических особенностей произведения, а лишь дают возможность обескуражить студента, показать несостоятельность его подхода к знакомству с текстом категорически отвергались. Предполагалось, что разработанные тесты станут мощным учебным инструментом, подспорьем в работе преподавателя и стимулом в работе студента. 
 Подводя итоги пяти лет использования тестов в курсах «Литература США», «Литература Великобритании», «Англоязычная литература XX–XXI веков», «Жанр рассказа в современной англоязычной литературе» и других, можно сказать, что изначальные предположения были излишне оптимистичными. Помимо ошибок, объективно допущенных в курсе, и которые предсказуемо привели к нежелательным результатам (например, использование промежуточных тестов в качестве формы финального контроля или опора на платформу Kahoot в работе с тестами, что после начала российско-украинской войны возможно лишь через разного рода технические ухищрения из-за блокировки ресурса на территории Российской Федерации), обнаружились существенные проблемы принципиального характера. 
 Первый круг проблем можно условно назвать социально-ролевым, поскольку они обусловлены восприятием тестирования как проявлением некоторых «противостуденческих» сил (тех самых, что заклеймены в традиционной студенческой песне как Quivis antiburschius), стремлением «завалить» беззащитного студента. Степень остроты проблемы объясняется тесной социализацией молодых людей при прохождении курса, особенно усилившейся в период занятий по интернету в период короновирусных ограничений. Это привело к тому, что студенты разных потоков, аккумулируя учебный материал, создают своеобразные «решебники» к тестам. В них по каждому литературному произведению собираются разрозненные факты (условно говоря, чеховское «Бальзак венчался в Бердичеве»), вопросы на знание которых якобы можно ожидать в проверочных тестах. Набор таких фактов, которые студенты пытаются запомнить к нужному занятию, представляет собой не только как пустую трату времени и сил, но и демонстрацию категорического неприятия студентами принципов построения курса. 
 Вторая группа проблем связана с «народным литературным анализом», при котором каждое произведение укладывается в прокрустово ложе стандартной матрицы литературного анализа. Попытка сведения работы над литературным произведением к вычленению элементов данной матрицы (сюжет, фабула, композиция, система образов, главные и второстепенные персонажи и их портретизация, мотивы, символы и т. д.), с чем, кстати, студенты, работая в группе, весьма и весьма неплохо справляются, ведёт к формализму, выхолащиванию художественности произведения, начётничеству и другим «педологическим извращениям в системе Наркомпросов» [Постановление...]. Замена вдумчивого чтения подобной работой не может не вызывать горького сожаления. 
 Самое важное, что показывает опыт использование тестов – ничто не может заместить эмоциональное переживание самостоятельной личности над литературным произведением. А проверить его наличие или отсутствие не представляется возможным никаким образом, кроме как непосредственным личным общением. 
В докладе намечаются возможные направления решений отмеченных проблем. Все примеры приводятся на основе текста короткого рассказа современного валлийского автора Синана Джоунса «На краю опасности» (Cynan Jones. “The Edge of the Shoal”).
1. Майоров А.Н. Теория и практика создания тестов для системы образования. М., Интеллект-Центр, 2001. — 83 с. 2. Игнатов К.Ю. Педагогические тесты в курсе «Литература стран изучаемого языка». // Тестология. С-Пб.: Фонд «Университет», 2018. С. 68–76. 3. Постановление ЦК ВКП(б) от 4.07.1936 «О педологических извращениях в системе Наркомпросов» // Законы и право: сборник официальных документов. URL: http://www.zaki.ru/pagesnew.php?id=1933 (дата обращения 16.01.2023).

К вопросу совершенствования критериев оценки письменного высказывания на французском языке.

В статье рассматривается вопрос необходимости совершенствования критериев оценки письменного высказывания на французском языке для студентов, обучающихся по педагогическому направлению.

Как известно, обучение иностранным языкам реализуется в рамках компетентностного подхода, который предполагает овладение речевыми навыками и умениями, необходимыми для обеспечения успешной коммуникации на иностранном языке, в том числе и в письменной форме. В сфере высшего профессионального педагогического образования целью обучения является не только развитие умений, которые в перспективе будут применены обучающимся в профессиональной деятельности для решения коммуникативных задач. Современный учитель иностранного языка средней школы должен иметь чёткое представление о технике тестирования, поскольку оно является одним из способов получения объективной оценки уровня обученности. Именно эта технология положена в основу создания контрольно-измерительных материалов по иностранным языкам и проведения итоговой аттестации выпускников в форме ЕГЭ. [Глухова 2021: 37–41]. Таким образом, студент, получающий педагогическое образование в области иностранного языка, должен владеть не только алгоритмом выполнения задания, но и понимать критерии его оценивания. 
Как правило, разработчики фонда оценочных средств по дисциплине «Практический курс иностранного языка» опираются на дескрипторы уровней владения иностранным языком, описанные в Европейском языковом портфеле, что даёт студентам возможность выстраивать образовательный маршрут в соответствии с их индивидуальными целями и задачами [Глухова 2019: 20]. Однако в последнее время критерии оценивания уровней владения иностранным языком были пересмотрены и претерпели некоторые изменения, в том числе и в части оценки письменного высказывания. Рассмотрим вкратце в чём они заключаются, а также обратим внимание на возможность их применения для оценки письменного высказывания студентов, обучающихся по педагогическому направлению.
В настоящее время французский язык часто изучается в качестве второго иностранного, в том числе и на педагогических специальностях, поэтому проанализируем изменения в оценочных шкалах письменного высказывания для уровня А1 по европейской шкале языковых компетенций. Критерии оценки включают три компетенции: прагматическую, социолингвистическую и лингвистическую, каждая из которых, в свою очередь имеет одно или несколько подразделений. Так, в составе прагматической компетенции оценивается выполнение задачи, поставленной в задании, а также связность высказывания; социокультурная компетенция предполагает наличие определённых знаний правил организации письменного высказывания, включая пользование разными регистрами языка, обращение, ритуалы приветствия, принятые в обществе, — на уровне А1 это открытка или личное письмо; лингвистическая компетенция включает лексическую и морфосинтаксическую составляющую. Следует отметить, что письменное высказывание должно выполнять задачу, обозначенную в задании, с соблюдением требуемого объёма слов. 
Нам представляется интересным объяснение, предложенное разработчиками к обновлённой шкале оценке, поскольку в нём содержатся подробные комментарии по всем пунктам, входящим в ту или иную компетенцию. Так, например, чётко указано как оценить полноту и качество выполненного задания, какие элементы указывают на связность и логичность высказывания на начальном уровне, а какие на недостаточность социокультурных знаний. Такие подробные комментарии, с нашей точки зрения, дают возможность разработать специальную шкалу для студентов, которая послужит им ориентиром как при обучении правилам письменного высказывания, так и при анализе ошибок выполненной работы. Кроме того, такая шкала может быть применена для оценки письменного высказывания в электронной образовательной среде, что даст возможность сделать более понятной для студента систему оценивания и упростит обратную связь. Для снижения возможности копирования, заимствования или списывания следует предусмотреть случайный (рандомный) выбор темы задания для письменного высказывания. Следует отдельно обратить внимание на преимущества разработки подобной шкалы для студентов педагогического направления, будущих учителей иностранного языка. Как известно, проверка знаний, полученных по предмету в общеобразовательной школе, происходит путём проведения единого государственного экзамена. Контрольно-измерительные материалы, предусмотренные для оценки уровня владения иностранным языком, выполнены с использованием критериев общеевропейских компетенций. Таким образом, актуализирование шкалы оценки письменного высказывания с учётом введённых изменений поможет студентам не только совершенствовать свои навыки выполнения задания, но и ориентироваться в системе оценивания, что является частью профессиональной компетенции учителя иностранного языка. 
1. Глухова Ю.Н. К вопросу об инструментах тестирования уровня владения иностранным языком в цифровую эпоху (на примере французского языка) // Иностранные языки в школе. — 2021. — №4. — С.37–41. 
2. Глухова, Ю.Н. К вопросу о международной эквивалентности оценочных средств в рамках дисциплины «иностранный язык» // Тестология. 2019. № 1 (13). С. 18–21.

Отличительные особенности критериев оценивания продуктивных видов речевой деятельности в паре «студент-студент», «преподаватель-студент» при обучении ESP

Критерии; продуктивные виды речевой деятельности; самооценка; хеджирование

Тестирование продуктивных видов деятельности (в частности диалогической речи) включены во все батареи тестов таких как IELTS, FCE, CAE, CPE и т.п., а также в итоговое тестирование по английскому языку в СПбГУ. В результате анализа оценочных листов тестирования устных высказываний студентов экспертами по проверке устной части итогового тестирования установлено, что наибольшая потеря баллов при проверке диалогической речи происходит по критерию «взаимодействие» на всех уровнях и при проверке навыков монологической речи по критерию «беглость речи и содержательная адекватность» на уровне владения английским языком В1 и ниже. Мы связываем это не столько с недостаточностью сформированности лексико-грамматических навыков, а прежде всего с тем, что тестируемые: 1) невнимательно читают задание и часто вместо диалога представляют монологическое высказывание; 2) не обладают достаточным репертуаром для поддержания диалога (а в частности, для выражения частичного согласия/несогласия, перехода к следующему пункту, запросу мнения собеседника, а также не используют лексические и грамматические хеджи), что делает их речь неестественной и не соответствующей регистру; 3) не соблюдают очередность в диалоге. В рамках эксперимента разработаны критерии оценивания продуктивных видов речевой деятельности по аспекту «взаимодействие» для самооценки студентами, 20 вариантов однотипных карточек стимулирующих заданий и листы оценивания для студентов и преподавателей. В эксперименте приняло участие 41 студент 2го курса с уровнем владения английским языком B1+–B2. Исследование проходило в три этапа. На первом этапе со студентами были проведены три аудиторных часа занятий, во время которых им был предложен репертуар средств по всем критериям раздела «взаимодействие»: для выражения полного и частичного согласия/несогласия, для аргументации высказывания, и т.п; представлена схема последовательности взаимодействия в диалоге (в частности, акцентировано внимание на том, что на каждом этапе можно говорить не более 30 секунд); рассмотрены грамматические и лексические хеджи и их соответствие регистру. На втором этапе пара студентов разыгрывала диалог в соответствии со стимулирующим заданием, а эксперты-преподаватели и студенты заносили пометки в соответствии с ранее оговоренными критериями в оценочный лист. После прохождения всеми студентами устного тестирования было проведено анкетирование на предмет удовлетворенностью пройденным курсом, понятности и удобства использования критериев и анализа потребностей обучающихся. На третьем этапе проведен анализ собранных данных. В частности было проведено сравнение анкет студентов. По каждому из 9 критериев студентам была предложена 4х балльная система оценивания, где «Не использует — 0 баллов», «Репертуар средств ограничен (иногда недостаточен) — 1 балл», «Репертуар средств однообразен (но достаточен) — 2 балла», «Репертуар средств разнообразен — 3 балла». В результате проведенного анализа выявлена тенденция у студентов, находящиеся на уровне В1, склонны завышать баллы, а у студентов уровня В2 и выше — занижать баллы, по сравнению с оценками, выставленными преподавателями-экспертами. Наибольшее совпадение оценок получено по критериям: «Start the conversation by explaining the situation, express the opinion» и «Reach an agreement or finish the conversation with a concluding general statement». Наибольший разброс баллов выявлен по критериям «Grammar structures» и «Vocabulary». Критерий «Use of hedging» оказался незаполненным более чем у 30% студентов. Остальные студенты отметили в комментариях, что выставляли количество баллов «рандомно» (случайным образом) или опираясь на общее впечатление от высказывания коммуникантов «… она запиналась, говорила медленно, подыскивала каждое слово, вряд ли она использовала много хеджинговых фраз…», «…она/он так быстро и уверенно говорил/а, я половину не понимала, наверно, она/он использовал/а много хеджей, поэтому я поставила везде максимальный балл...». Анализ анкет студентов показал, что участие в данном эксперименте оказалось сильным мотиватором для более детальной проработки учебного материала. Многие участники эксперимента осознали различие между уровнем предъявляемых требований и уровнем сформированных у них навыков. В результате эксперимента установлено, что студенты не могут адекватно оценить своих одногруппников, но такой формат тестирования помогает им эффективно участвовать в работе, а не тратить время, ожидая своей очереди для ответа, лучше усвоить схему ответа, расширить репертуар средств, посмотреть и проанализировать удачные и неудачные ответы, нивелировать стресс при устном выступлении.
1. Горина О.Г., Храброва В.Е. Лингвистический хеджинг как коммуникативная структура (в русле корпусных исследований) / О.Г. Горина, В.Е. Храброва // Вестник Новосибирского государственного университета. Серия : Лингвистика и межкультурная коммуникация, 2017. — Т. 15. — № 3. — С. 44–53. 
2. Горина О.Г., Сеничкина О.А. Проблемы и перспективы оценивания сформированности стратегий хеджирования // В книге: Тезисы докладов 50-й Международной научной филологической конференции имени Людмилы Алексеевны Вербицкой. Тезисы докладов. Санкт-Петербург, 2022. С. 661.
 3. Сеничкина, О.А., Китаева, Е.М. Метод проектов как способ оценивания уровня сформированности языковых компетенций и мягких навыков // Синергия языков и культур: междисциплинарные исследования: материалы международной научно-практической конференции. Санкт-Петербург: издательство Санкт-петербургского университета, 2020. С. 114–120.

Методика применения задачного подхода в общепрофессиональной подготовке будущих экономистов / Methodology for applying the task approach in the general professional training of future economists

Понятие общепрофессиональной подготовки:
Общепрофессиональная подготовка понимается как подготовка к решению основных групп задач профессиональной деятельности. Осуществляется в логике развития базовой компетентности (В.П. Тимофеев). В рамках совершенствования общепрофессиональной подготовки различных специалистов имеется ряд исследований зарубежных и отечественных авторов: S. Allgood and, A. Bayer, W.E. Becker, M. Watts, H. Kasper, M. Rao, Т.Л. Камоза, Н.А. Лукоянова, С.В. Ривкина, Е.И. Семушина, В.П. Тимофеев и др.
Сущность задачного подхода: 
 В нашем исследовании задачный подход в общепрофессиональной подготовке мы понимаем как специально организованную, правильно и систематически осуществляемую подготовку к решению разнообразных учебно-профессиональных задач. Одним из основных принципов организации общепрофессиональной подготовки в вузе является принцип интеграции содержания дисциплин профильной подготовки, дисциплин и практик, ориентированных на формирование общепрофессиональных компетенций, в частности, профильной и иноязычной подготовки. 
Структура учебно-профессиональной задачи и методика оценивания ее решения (на примере написания статьи, бизнес плана, доклада (презентации) на иностранном языке): Общепрофессиональные задачи экономистов, а именно задачи на расчет, планирование, анализ, управление (обоснование эффективности решения, коммуникация) согласуются с общепрофессиональными компетенциями, которые представлены в работах S. Allgood and, A. Bayer, в ОПК ФГОС ВО 3++, являются базовыми для различных видов подготовки будущих экономистов. (S.Allgood and, A.Bayer -общепрофессиональные компетенции экономистов: К1: the ability to apply the scientific process to economic phenomena; К2:the ability to analyse and evaluate behaviour and outcomes using economic concepts and models; К3: the ability to use quantitative approaches in economics; К4: the ability to think critically about economic methods and their application; К5: the ability to communicate economic ideas in diverse collaborations). Учебно-профессиональная задача является системообразующим элементом построения учебно-методического обеспечения общепрофессиональной подготовки, определяет этапность учебной деятельности студентов, служит инструментом оценивания результатов подготовки. При этом подготовка студентов к решению учебно-профессиональных задач должна осуществляться путем рассмотрения различных контекстов с учетом потенциала дисциплин общепрофессиональной подготовки в осуществлении заданного вида деятельности. Структура учебно-профессиональной задачи 
1. Обобщённая формулировка задачи (например, в рамках аналитической деятельности — написание статьи, отчёта, доклада; в рамках расчётно- экономической деятельности — написание бизнес-плана, описание трендов ) 2. Ключевое задание (Компетентностно-ориентированное задание) — задание с конкретными условиями. 
3. Контексты решения задачи. 
- лингвокультурологические контексты, связанные с изменением видения будущим экономистом ситуации, приобщением к картине мира зарубежного специалиста по экономике, в связи с чем, возникает необходимость переноса, дополнения, трансформации имеющихся знаний и умений для решения задач в новой ситуации - на иностранном языке; 
- контексты на уровне хозяйствующих субъектов, обусловленные, например, рассмотрением финансовой ситуации компании с различных позиций: с позиции собственника (акционера), финансового директора, директора по маркетингу и др.; обусловленные сферой деятельности (бизнес-плана отеля, предприятия и др.); 
- контексты, возникающие по линии использования новых ресурсов (зарубежные источники информации, электронные корпусные словари, и др.). 
 4. Задания (компетентностно-ориентированные), которые приведут к результату («продукту») деятельности (например, задания на работу с текстами и различными видами информации в них: содержательно-фактуальной, содержательно-концептуальной, содержательно-подтекстовой (И.Р. Гальперин); задания на умение анализировать и интерпретировать документы финансовой отчётности (бухгалтерский баланс и др.), используя определения терминов на английском языке, направленные на формирование системообразующей основополагающей общепрофессиональной компетенции будущего экономиста: способности анализировать и интерпретировать финансовую, бухгалтерскую и иную информацию, содержащуюся в отчётности предприятий. 
5. Оценка результатов решения учебно-профессиональной задачи-«продукта» деятельности. Решение учебно — профессиональных задач нацелено на создание иноязычных продуктов (бизнес-плана, презентации, статьи), что соотносится с современным продуктивным подходом (А.В. Рубцова, Ю.В. Еремин), который разработан в методике преподавания иностранных языков. 
Методика оценки результатов решения учебно-профессиональной задачи: Критерии оценки текстового «продукта» решения учебно-профессиональной задачи: 
1. Содержательная и стилевая адекватность. Связь с будущей профессиональной деятельностью в виде ориентации на цели и ценности профессиональной деятельности экономиста при разработке решения УПЗ Использование при решении УПЗ теоретических знаний экономических дисциплин на иностранном языке, соответствующих контексту решения задачи, адекватных целям профессиональной деятельности экономистов, технологий, методов, средств, приемов решения задачи. 
2. Использование аналитико-синтетических и оценочных операций. Аргументированность выводов, логичность, структурированность, выраженность личностной позиции. Эффективное использование аналитико-синтетических и оценочных операций: сравнения, детализации, обобщения, оценки.
3. Лексика. Правильность использования терминологического аппарата, разнообразной лексики. Для обогащения речи используется прием перефразирования.
 4. Грамматика. Правильность использования простых и сложных речевых конструкций, различных средств логической связи.

Реализация интегративных тестовых задний в старших классах общеобразовательной школы при подготовке к ЕГЭ Adaptation of integrative test tasks at the general upper secondary school  in preparation for the Unified State Exam

без публикации

Эффективная подготовка учащихся школ к сдаче государственных экзаменов является приоритетной задачей учителя. Многие учащиеся посещают дополнительные занятия у репетитора, что говорит о недостаточной эффективности школьного образования. На уроках иностранного языка это особенно актуально, ввиду того, что необходимые знания приобретаются средствами изучаемого языка, что вызывает дополнительные вопросы у учителей при реализации рабочих программ. Подготовка школьников к сдаче выпускных экзаменов в общеобразовательной школе базируется на федеральном государственном стандарте, а также на примерной рабочей программе по английскому языку [Примерная рабочая программа 2022], в которой предъявляются определенные требования к знаниям навыкам и умениям. Развитие коммуникативной компетенции в школе представляет особую трудность, ввиду того, что зачастую в классе слишком много учеников и уделить внимание каждому довольно сложно. Отсюда возникает вопрос о выстраивании эффективной работы учителя таким образом, чтобы суметь в контексте школьного образования обеспечить необходимый уровень коммуникативной компетенции. В этом плане интегративный метод обучения позволяет улучшить качество обучения. По результатам первичного оценивания учащихся 11-х классов было выявлено, что большинство из них не могут употреблять бегло в речи необходимый грамматический минимум, необходимый для сдачи устной части экзамена. Выявлялись ошибки во временах группы “Simple” (Группа простых времен), что, по нашему мнению, не допустимо для сдающих ЕГЭ. Сюда мы отнесли и лексические ошибки, которые выражаются как в неточности устного применения тех или иных форм слов, так и незнание самих слов. Также было отмечено, что многие слова, а также грамматические конструкции находятся в так называемом пассивном словарном запасе. Поэтому мы приняли решение поставить в центре нашего интегративного метода — лексико-грамматический материал. Развитие восприятия иноязычной речи, по нашему мнению, является необходимым условием при развитии коммуникативной компетенции. В этом плане фонетика играет значительную роль. Развитие фонематического иноязычного слуха является одной из трудностей при обучении говорению. Именно эта способность человека помогает воспринимать, различать и воспроизводить не смыслоразличительные фонетические свойства речи и смыслоразличительные свойства фонем. К тому же существует интонационный слух, который определяется, как способность различать интонацию и соотносить ее с интонационным инвариантом [1, с. 275]. Недостаточно развитый фонематический слух вызывает затруднения у учащихся в определении дифференциальных признаков фонем в разных позициях (долгие и краткие, закрытые и открытые гласные и т. п.). Актуальность нашего исследования заключается в том, что мы адаптировали метод интегративного тестирования для старшеклассников, сдающих ЕГЭ по английскому языку, и предлагаем структурированный алгоритм обучения на основе интегративного тестирования [Рассказов 2021: 80–87], который заключается в поэтапном повторении грамматических конструкций, постепенного ввода в активный словарный запас новых слов и устойчивых выражений, а также развитие аудитивных навыков и умений. При этом, наряду с текстами на английском языке предлагаются тексты на русском языке, с целью развития ассоциаций при формировании собственной речи учащихся. Проверка усвоения материала осуществляется интегративно. Тестирование состоит из заданий на развитие навыков произношения, навыков аудирования и говорения. Причем основой для всего этого является какая-либо грамматическая тема, которая влияет на умение говорить правильно и правильно выражать свои мысли. Такое сочетание грамматики и фонетики, позволяет добиться понимания употребления той или иной грамматической конструкции. К тому же, необходимой частью подготовки являются задания на говорение из сборника ЕГЭ 2023. Данные тренировочные задания выполняются по правилам экзамена, после выполнение которых также идет тренировка в качестве свободной беседы в контексте выполненных заданий. Немаловажной частью подготовки учащихся является пересказ текстов на основе проработанного фонетического материала, грамматики. По сути, весь комплекс действий учителя проявляется в оценке и корректировке ошибок. Постепенно наращивая сложность предлагаемых текстов для тестирования, предполагается, что будет достигнут необходимый уровень коммуникативной компетенции для успешной сдачи устной части ЕГЭ. Оценивание происходит на основе имеющихся шкал оценивания, которые мы разработали ранее, и проводится каждые 10 тем. Таким образом, отслеживается динамика обучения, даются рекомендации для повторения тех или иных тем. Причем пройденные темы не исключаются из тестирования, а постоянно присутствуют. Такой подход позволяет не только проводить качественных контроль и обучение, но и повторять пройденный материал, который постепенно переходит в активную форму. Первичные результаты показывают, что учащиеся владеют устной речью более гибко. Количество ошибок в употреблении видовременных форм глагола в активном залоге сократилось по сравнению с началом обучения. У учащихся появилось осознанность выбора то и или иной формы слова.

Обоснование отбора материала для оценки коммуникативной компетенции студентов-менеджеров

Коммуникативная компетенция; ESP; оценивание; контроль; контрольно-измерительные материалы

Изучение иностранного языка (ИЯ) в неязыковом вузе ставит своей целью практическое овладение языком, специфика которого определяется последующей профессиональной деятельностью. Обучение английскому языку в вузе имеет коммуникативную направленность, где студент — активный участник процесса общения. Осуществить выполнение студентом квази профессиональной деятельности, которая объединяет черты учебной и будущей профессиональной деятельности, позволяют наиболее часто применяемые в курсе активные методы обучения, а именнно: ролевая игра, деловая игра, групповая дискуссия, обоснование собственной точки зрения (собственного отношения к определенной ситуации, проблеме). Коммуникативная компетенция делового иноязычного общения является как целью обучения, так и показателем качества полученного образования. Однако для эффективной оценки уровня сформированности компетенций студентов требуется уделить особое внимание отбору контрольно-измерительных материалов. Ведущим объектом контроля при обучении ИЯ являются умения общения, т.е. умения в говорении, аудировании, чтении и письме. Государственный образовательный стандарт для неязыковых вузов ориентируется на обучение студентов чтению литературы по специальности, комментированию прочитанного, а также ведению беседы на простые бытовые темы. При разработке тестовых материалов особое внимание должно уделяться сформированности навыков и умений во всех видах речевой деятельности. Например, с учетом специфики профессиональной деятельности студентов — менеджеров для контроля аудитивных навыков наиболее эффективными являются задания на дистантное и контактное аудирование, так как этот вид аудирования соответствует профессиональной модели общения.

Адаптация общеевропейских критериев оценивания фонологической компетенции к оценке освоения итальянского произношения русскоязычными обучающимися

В 2001 г. публикация CEFR (“Common European Framework of Reference for Languages”) [1] ознаменовала собой начало новой эпохи в преподавании европейских языков в качестве иностранных. Фонологическая компетенция представлена в CEFR и фигурирует там как один из основных компонентов лингвистических компетенций. В редакции 2001 г. существует отдельная шкала фонологического контроля, которая включает в себя описания для каждого уровня от А1 до С1 (с этой точки зрения уровень C2 приравнивается к С1). Дескрипторы фонологической компетенции при этом были представлены не достаточно конкретно.В 2016 году Энрикой Пиккардо, членом экспертной группы CEFR по разработке фонологической компетенции, был опубликован доклад о пересмотре фонологической шкалы CEFR. Пиккардо анализирует Общеевропейские компетенции владения иностранным языком 2001 г. и отмечает, что описание фонологической компетенции имело ряд слабых мест: — существующая шкала нереалистична с точки зрения развития фонологической компетенции (особенно при переходе от уровня B1 к уровню B2); — не выносит отдельно такие факторы как: ударение/интонация, произношение, акцент, чёткость речи, и не иллюстрирует развитие этих факторов по отдельности; шкала является неполной [4]. Последние обновления Общеевропейской шкалы относятся к 2018 и 2020 г., когда был опубликован «Сопроводительный том» с пересмотренными данными в отношении шкалы фонологической компетенции [2,3]. В издании 2018 г. отмечается, что фонологическая шкала была наименее успешной и наименее выверенной из всех шкал компетенций, опубликованных в 2001 г. В Сопроводительном томе признаются недостатки, которые выделила Пиккардо в 2016 г., и утверждается, что авторы стояли перед необходимостью разработать новую шкалу, без опоры на идеализированную модель носителя языка, но с ориентацией на уровень “intelligibility” — «разборчивости», «ясности» произношения кандидата. Таким образом, публикуется гораздо более расширенная шкала фонологической компетенции (от A1 до C2), включающая в себя дескрипторы по трём новым категориям: 1) общий фонологический контроль; 2) артикуляция звуков; 3) просодические признаки. Фонологическая компетенция, тем не менее, намеренно не включается в общие дескрипторы владения иностранным языком. Таким образом, связь между общим владением иностранным языком и фонологическим контролем разрывается, что важно в отношении взрослых мигрантов. В дескрипторах CEFR для уровней A2–С1 ключевыми словами являются “intelligibility” (разборчивость) и “clear” (ясный). Так, для уровня A2 (фонологический контроль): «произношение в целом достаточно ясное, чтобы быть понятным другим, однако собеседнику приходится время от времени переспрашивать». Для уровня B1: «произношение в целом чёткое». Для уровней B2 и С1: «присутствует влияние других языков, однако это почти или совсем не оказывает влияния на разборчивость» и т. д. Критерии «разборчивости», однако, не уточняются. Таким образом, говоря об освоении фонологической компетенции носителями русского языка, необходимо принимать во внимание особенности, возникающие вследствие фонологической интерференции, возникающей при контакте двух конкретных языков. В предыдущих проведенных нами исследованиях [5] были выведены наиболее частые ошибки русскоговорящих обучающихся в итальянском произношении на уровне A2–С1: 1. Палатализация согласных перед /e/, /i/ — фонетическая ошибка, мало влияющая на разборчивость речи. 2. Качественная редукция /o/ в безударном слоге — серьёзная фонологическая ошибка, способная изменить значение высказывания (“lo posso contare” — «я могу сосчитать это» vs. “lo posso cantare” — «я могу спеть это»). 3. Дифтонгизация /о/ в ударном слоге — фонологическая ошибка. 4. Дифтонгизация /e/ после палатализованной согласной — фонетическая ошибка. 5. Геминация отсутствует или присутствует по ошибке — фонологическая ошибка. Таким образом, беря во внимание ошибки, наиболее часто встречающиеся в итальянском произношении русскоязычных обучающихся, можно сделать вывод о том, какие особенности влияют на разборчивость их речи. В процессе оценивания фонологической компетенции русскоязычных обучающихся, осваивающих итальянское произношение, в шкалы оценки должны быть включены такие позиции как: полногласие в неударном слоге, геминация согласных, монофтонгизированный характер гласных, отсутствие палатализации согласных. 
1. Common European Framework of Reference for Languages: Learning, teaching, assessment. Strasburg, 2001. URL: https://rm.coe.int/16802fc1bf 
2. Common European Framework of Reference for Languages: Learning, Teaching, Assessment, Companion Volume with New Descriptors. — Council of Europe, 2018. URL: https://rm.coe.int/cefr-companion-volume-with-new-descriptors-2018/1680787989 (дата обращения: 09/01/2023) 
3. Common European Framework of Reference for Languages: Learning, Teaching, Assessment, Companion Volume with New Descriptors. — Council of Europe, 2020. URL: https://rm.coe.int/common-european-framework-of-reference-for-languages-learning-teaching/16809ea0d4 (дата обращения: 09/01/2023) 
4. Piccardo E. Common European framework of reference for languages: Learning, teaching, assessment. Phonological scale revision process report //Language Policy Programme/Education Policy Division/Education Departament/Council of Europe. — 2016. 
5. Петрусевич В.И. Прогнозирование и анализ ошибок русскоязычных обучающихся в итальянском произношении//Тестология. — 2022.

Использование квест-тестовой технологии в курсе «Русский язык и русская культура в аспекте РКИ»

«Квест» в переводе с английского языка «quest» означает «поиск». В научной литературе существует множество определений этого понятия как педагогического приема. Мы выбираем следующее: квест — это проблемная задача с элементами ролевой игры, для выполнения которой используются все возможные информационные ресурсы. Под проблемным заданием мы понимаем практическое задание, для эффективного выполнения которого необходимо активизировать познавательные потребности учащихся, желание получить новые знания и закрепить их в памяти, активизировать уже имеющиеся знания и умения и прийти решению поставленной задачи. Преимущества, которые мы видим при использовании квест-технологий: — включение в активный познавательный процесс; -развитие творческих способностей студентов; — развитие интеллектуальных возможностей; — повышение мотивации; — воспитание личной ответственности за выполнение поставленной задачи; — воспитание уважения к культуре и истории страны изучаемого языка. Педагогической основой исследователи называют философию конструктивизма, где важно не просто воспроизведение энциклопедической реальности, а формирование собственного представления о ней. Теория конструктивизма основана на концепции Ж. Пиаже, который отмечал, что обучение - это активный процесс, в ходе которого люди активно конструируют знания на основе собственного опыта [Багузина 2012: 64]. Один из показателей хорошо разработанного квеста — четкая прослеживаемость зависимости успешного результата от умения применить когнитивные операции на каждом этапе общего пути к решению задачи. Именно «этапность» квеста, с нашей точки зрения, дает возможность использовать его в качестве тестового задания. люди активно конструируют знания на основе собственного опыта. Тест отличает от классического контрольного задания, как мы знаем, объективность, надежность, четкая направленность на контролируемый аспект, удобство и компактность формы, экономичность во времени [Павловская, Башмакова, 2007: 86]. Тест-квест - форма контроля, сочетающая в себе оценку этапов решения проблемы и всего задания в целом, где задание сформулировано четко по критериям тестового задания, имеет параметры и критерии оценивания результатов деятельности на каждом этапе и направлено на проверку уровня развития когнитивных умений и знаний в изучаемой области знаний. При обращении к курсу «Русский язык и русская культура в аспекте РКИ» мы неизбежно придем к использованию элементов интегративного обучения и системы KLIL, где реализуется синтез двух уровней познания: профессионально-предметный и предметно-языковой. Иностранный язык (в частности, русский язык как иностранный) как учебный предмет характеризуется: — многоуровневостью (овладение различными языковыми навыками лексическим, грамматическим, фонетическим, а также умениями в четырех видах речевой деятельности); — межпредметностью (продукты речи на иностранном языке могут быть представлены из разных областей знаний: искусства, истории, географии, литературы и др.); — полифункциональностью (иностранный язык может выступать как цель обучения и как средство приобретения сведений в самых различных областях знаний). Приведем пример задания тест-квест: На полотне «Последний день Помпеи» изображена улица древнего города. Мы видим людей, которые скоро погибнут. Задания: 1. Назовите имя художника — автора данного полотна. 2. Расскажите о страшном событии, изображенном на картине. Когда это было? Где? 3. Опишите людей и их действия. Объясните, почему они не убегают от пожара и камнепада. 4. Найдите на картине самого художника 5. Один человек не погиб. Найдите этого персонажа на картине. Объясните, почему Вы так думаете. 6. На картине художник выразил мысль, что богатство — не главное в жизни, его не стоит беречь. Найдите на картине доказательство этой мысли. 7. Сделайте вывод. Докажите, что картина является «гимном человеческой любви». Действия учащихся: 1) вспомнить и назвать имя художника, дать историческую справку о событии; 2) рассказать о группах людей, объединенных художником в композиционные фигуры картины (мать и две дочери; два сына и старый отец; жених и мертвая невеста; 3) находят человека, несущего на голове ящик с кистями и красками — это художник; 4) находят группу «мать и сын», где мать отказывается от помощи сына, жестом призывая его бежать, делают предположение, почему она это делает и почему сын согласился; 5) делают вывод, что на картине каждый человек спасает то, что больше всего любит. При оценивании ответа используются параметры: 1) умение создать тексты типа «Описание», «Повествование», «Рассуждение», «Доказательство»; грамматические, лексические, фонетические навыки; 2) знание исторических фактов; 3) умение сопоставлять факты и события, умение оценивать реальность с критической точки зрения и др. Таким образом, мы видим, что использование тестов, квестовых форм контроля может развивать умения анализировать, сопоставлять , доказывать, а главное — наблюдать, оценивать , воображать и — как результат — ценить произведения культуры и искусства, а через них — любить изучаемый язык. Литература:
Багузина Е.И. Веб-квест технология как дидактическое средство формирования иноязычной коммуникативной компетенции (на примере студентов неязыкового вуза: автореф. дисс. канд. пед. наук. – М., 2011 [Электронный источник]. URL: https://nauka-pedagogika.com/viewer/367851/ 
 Павловская, И. Ю. , Башмакова Н. И. Основы методологии обучения иностранным языкам: Тестология : курс лекций / И. Ю. Павловская,— СПб.: Филологический факультет СПбГУ, 2007- 224 с.

Предпосылки формирования и оценивания коммуникативной компетенции русского языка в предметной области/Prerequisites for forming and evaluating the Russian language communicative competence in the subject-related area

На современном этапе развития общества формируются новые образовательные тренды в рамках «Концепции модернизации российского образования» [1]. В данной концепции, включающей в себя идеи современной мировой науки об образовании, на первое место поставлены задачи формирования и развития в учащемся когнитивных (познавательных и творческих) компетенций и личностных свойств, а также его духовно-нравственное развитие согласно образовательному законодательству РФ. Эта концепция гармонично переплетается с системой образования на всех уровнях.
В данном исследовании личность учащегося воспринимается через коммуникацию, которая в свою очередь состоит из мышления и речи. Мышление и речь представляет собой взаимосвязанные механизмы влияния на когнитивные и творческие процессы. Устная и письменная форма выражения мыслей свидетельствует об уровне практико-ориентированных знаний, которым не только необходимо научить, но и которые можно и необходимо проверить. Таким образом, в системе образования необходимо обеспечить четкую взаимосвязь между диагностикой, обучением и контролем. В зарубежной системе образования ключевыми терминами процесса диагностики являются контроль и оценивание сформированных компетенций, которые осуществляются с помощью тестов. В российской системе образования диагностика имеет более широкий и глубокий смысл, чем понятие контроль. Тесты же используется фрагментарно, в частности, для проверки и контроля предметных компетенций.
Чтобы определить уровень владения русским языком необходима точка отсчета — определенная шкала оценивания и критерии оценки. Таким образом, с одной стороны, должна быть шкала и ключи оценивания для диагностики знаний (практико-ориентированные знания (ПОЗ)). С другой стороны, должна быть шкала и критерии оценивания для практико-ориентированных умений. 
В учебном процессе происходит взаимовлияние, интерференция развития коммуникативных способностей и предметных знаний. В этом симбиозе происходит формирование и развитие мотивации учащегося как основного рычага образовательного процесса. Предметное мышление формируется с помощью алгоритмов, которые в свою очередь, закладываются посредством речи, содержащей определенные паттерны и готовые речевые модели, а также предметно-ориентированные клише. Ребенок усваивает эти модели от преподавателя через устную речь путем многократного повторения и учится применять их в устной и письменной форме с учетом норм русского языка. (стилистика, синтаксис, фонетика, грамматика, орфография и т. д.) [2] Интенсивное письмо, регулярное устное общение с преподавателями-предметниками, а также интенсивное чтение, занятие языками и развитие математических способностей являются условиями формирования целостности личности. Целостность личности является предпосылкой для дальнейшего создания смыслообразов, а также развития предметных и когнитивных компетенций. Когнитивные способности опираются на механизмы памяти, которые в процессе взросления индивида должны смениться доминированием понятийно-абстрактного и системного мышления. Развитие родного языка должно проходить в рамках каждой отдельной дисциплины, а именно, предметной области.
На современном этапе развития российской методологии. Необходимо ориентироваться на приоритет коммуникативной компетенции в формировании и развитии личностного потенциала обучающегося в образовательном процессе.Исследование и поиск образовательных технологий 21 в. в личностно-ориентированного развития и всех тенденций, связанных с ним, отражается в государственном образовательном стандарте, который заявляет, как о предметных и метапредметных компетенциях (или ожидаемые результаты), так и личностных.Развитие коммуникативной компетенции связано с развитием мышления и речи, что, в свою очередь раскрывает личностный потенциал каждого обучающегося. Вокруг ученика формируется определенная социокультурная среда, в которой он видит свои склонности, способности, а также пути дальнейшего развития, авторитеты, идеалы и личностные и профессиональные цели. Для взаимодействия с этой социокультурной средой учащемуся необходимо владеть социо-культурной компетенцией, как частью коммуникативной.При этом необходима система обратной связи со стороны преподавателя и самодиагностики со стороны самого ученика. Эта система, построенная на современных принципах контроля, тестирования и оценивания, которая должна быть понятна и доступна всем участникам образовательного процесса в современных условиях.Преподаватель является той самой первой фигурой на пути личностного развития учащегося. Ничто так не формирует его личность, как личность преподавателя, которая является примером для подражания в его владении коммуникативной компетенции.Личность обучающегося состоит из его индивидуальности с одной стороны, а с другой стороны взаимной интеграции данного индивида в общество и наоборот. Задача системы образования выявить потенциал личности и обеспечить устойчивую его взаимосвязь с образовательным процессом.

1. Концепция модернизации общего образования. / Л.Л. Любимов; Национальный исследовательский университет «Высшая школа экономики», Институт образования. — М.: НИУ ВШЭ, 2020 — Современная аналитика образования. № 2 (32).
2. Постановление Правительства РФ от 23 ноября 2006 г. N 714"О порядке утверждения норм современного русского литературного языка при его использовании в качестве государственного языка Российской Федерации, правил русской орфографии и пунктуации".

Коммуникативные неудачи при выполнении субтеста «Говорение» ТРКИ-2 и ТРКИ-3.

В докладе обсуждаются вопросы подготовки обучающихся к субтесту «Говорение» ТРКИ-2

Среди обучающихся в СПбГУ студентов, особенно осваивающих программы уровня магистратуры, специалитета и более высоких уровней, в после-ковидный учебный год уверенно наметился тренд к взрослению аудитории. За плечами иностранцев, изучающих в университете в России, например, естественные науки и науки о земле, зачастую уже имеется опыт создания собственного бизнеса и соответственно, деловой коммуникации на родном языке. В рамках университетских программ они активно включены в образовательные практики, требующие развитых навыков деловой коммуникации на русском языке (например, производственные практики у магистров факультета Наук о земле). Их жизненные планы стимулируют их к совершенствованию в этой сфере и получению сертификатов, свидетельствующих о высоком уровне владения русским языком. Представляется разумным на учебных занятиях уделять особое внимание отработке навыков речевого взаимодействия в деловом и повседневном стиле. Современные методики преподавания РКИ, в том числе тесты как формы промежуточного контроля и как учебные имитативные формы, позволяют эффективно корректировать типичные ошибки в выполнении заданий на речевую коммуникацию. Собственный опыт обучения студентов-иностранцев и работы коллег демонстрируют практическую полезность не только тренинговых и тестирующих заданий (выполняемых в аудитории или удаленно), не только деловых игр, которые показали свою эффективность в онлайн и офлайн-формате, но и внимания к оценке и классификации коммуникативных неудач в выполняемых заданиях. Успешность или неудачи в прагматических компетенциях сложно поддаются алгоритмизации. Как справедливо отмечает стандарт «Общеевропейские компетенции владения иностранным языком»: «Под прагматическими компетенциями понимается умение пользоваться языковыми средствами (речевые продукты, речевые акты), в рамках реализации сценариев речевого взаимодействия. Речь также о способности владения дискурсом, связности и уместности, умении определять типы и формы текстов, "считывать" иронию и шутки. В этой части, важен не столько языковой аспект, сколько сам результат речевого взаимодействия и культурного контекста, в котором эти способности демонстрируются» [1, p.13] Дополненный новыми подходами вариант описания сертификационных уровней делает особый упор на медиации, подчеркивая необходимость введения более сложной оценки и, соответственно, формирования коммуникативной компетенции: «В каждом описании шкалы CEFR приводится перечень правомерно предъявляемых требований к испытуемому/обучающемуся при наличии у него языковой коммуникативной компетенции в данном языке, соответствующей уровню, заявленному в CEFR, при условии наличия у него личностных качеств, знаний, коммуникативной зрелости и опыта, т. е. — общей компетенции» [2, p.53]. Отечественные публикации последних лет также свидетельствуют о движении российской практики тестирования в этом направлении. Сложно уловимая материя ментальных предпочтений обучающихся, принадлежащих разным языковым и культурным традициям, как представляется, может быть приведена к эффективной схеме обучения и подготовки к выполнению коммуникативных заданий при посредстве разбора и коллективной интерпретации на занятиях коммуникативных неудач. В предлагаемом докладе с опорой на собственный опыт и опыт коллег обсуждаются наиболее частотные варианты коммуникативных ошибок [4]. В качестве инструмента преодоления коммуникативных трудностей и предотвращения коммуникативных неудач предлагается использование опорных схем в выполнении заданий. Элементы схематизации выполнения заданий ТРКИ-2 и ТРКИ-3 особенно приветствуются в аудитории с преобладанием китайских студентов, для которых привычно заучивание «правильных» ответов. Сочетание свободной коммуникации и языковых формул (риторических клише, пословиц) дает, по нашему опыту, устойчиво положительные результаты.
 ЛИТЕРАТУРА:
 1. The common European Framework of reference for Languages: Learning, teaching, assessment. Cambridge University Press, 2001, 260 p. 
2. CEFR — Companion volume with new descriptors. Council of Europe, 2018, 235 p.
 3. Байкова Н. Особенности составления тестовых заданий для продвинутых уровней РКИ (В2/С1): субтест «Письмо» // Проблемы когнитивного и функционального описания русского и болгарского языков. 2022. Т. 3. № 16. С.6–18.
 4. Крючкова Л.С. Коммуникативные неудачи в межкультурной коммуникации при обучении РКИ // Русско-славянский диалог: язык, литература, культура. сборник материалов Международной научной конференции. Институт русского языка и культуры МГУ имени М.В. Ломоносова, Институт филологии и истории РГГУ; Составитель А.П. Забровский; под редакцией Е.Н. Ковтун. 2018. С. 190–194.

ТЕСТИРОВАНИЕ УСТНОЙ РЕЧИ НА АНГЛИЙСКОМ ЯЗЫКЕ НОСИТЕЛЕЙ КИТАЙСКОГО ЯЗЫКА: ПСИХОЛОГИЧЕСКИЕ ФАКТОРЫ И ВЫБОР ФОРМАТА

В рамках изучения языка из четырех навыков - аудирования, говорения, чтения и письма — три (навыки аудирования, чтения и письма) можно рассматривать как базу для развития навыков и умений говорения. Конечная цель изучения языка — использовать его как инструмент для общения с другими людьми, и самым важным из них является устное общение. В современном обществе мы сталкиваемся с различными возможностями и проблемами в учебе, работе и жизни, и навыки разговорной речи, несомненно, являются самыми важными в плане требований к владению иностранным языком. Однако тест по говорению не воспринимается всерьез многими студентами и преподавателями университетов, и даже не является обязательным тестом, что не соответствует практическим требованиям использования английского языка [1]. Это вызывает значительные трудности при поступлении китайских студентов в зарубежные, в том числе российские, вузы. Это лингвистические, психологические и культурологические трудности. Во многих случаях трудности в изучении иностранного языка обусловлены не интеллектуальными, а скорее психологическими факторами. Психологические барьеры в изучении иностранного языка для китайских студентов обычно проявляются в следующем: 1. Коммуникативные барьеры. Коммуникативные нарушения — это психологические трудности, возникающие в самом процессе языкового общения вследствие дезадаптации. Она проявляется в тенденции к чрезмерной сдержанности, пассивности и эскапизма в коммуникативном процессе. На устных экзаменах студенты с коммуникативными трудностями часто избегают взгляда преподавателя и боятся вопросов от иностранных экзаменаторов в классе. Они часто нервничают настолько, что краснеют и даже дрожат, когда им задают вопрос, или молчат. В традиционном китайском классе изучения иностранного языка коммуникативные трудности студентов редко проявляются. Это объясняется тем, что для учащихся в таком классе цель изучения иностранного языка - не коммуникативная, а экзаменационная. Без коммуникативного обучения трудно выявить коммуникативные барьеры. 2. Эмоциональные барьеры. Эмоциональный барьер при тестировании по иностранному языку может проявляться в виде апатии, отсутствием эмоций, или наоборот, повышенными эмоциями. Эти трудности могут быть вызваны отсутствием мотивации. Как только внешнее принуждение прекращается (например, давление экзамена), студент сразу же перестает интересоваться предметом. Часто учащиеся оказываются не готовы справиться с негативными последствиями дистресса во время экзамена. Именно поэтому повышение стрессоустойчивости и эмоционального контроля студентов является важной задачей в образовательном процессе. Помимо приобретения необходимых экзаменационных навыков, студенты должны понимать, как готовиться к экзаменам заранее, например: планировать режим работы, отдыха и сна и т. д. [4]. 3. Ассоциативные барьеры: Ассоциативный барьер в процессе тестирования иностранного языка относится к трудностям, возникающим при использовании ассоциативных навыков для решения задач. Это проявляется, когда мышление студентов фиксируется на определенных изолированных языковых символах, и они не способны развивать новые формы выражения из значений, выраженных этими символами. Например, на занятиях студенты отрабатывали тест по говорению на тему «Describe an ideal job for you» (“Опишите работу, идеальную для вас"). Однако, когда они столкнулись с вопросом «Describe a decision that took you a long time» (“Опишите решение, которое заняло у вас много времени"), они не смогли ассоциировать выбор работы со сложным решением, то есть не уловили достаточно плотную и разветвлённую ассоциативную связь. Для снижения стрессогенных факторов в тестировании устной речи чрезвычайно важен правильный выбор формата тестирования. Тест по говорению предполагает проверку навыков устной речи кандидатов, поэтому важно спровоцировать их на разговор. Учитывая это, тесты по говорению следуют принципам аутентичности и взаимодействия экзаменатора и экзаменуемого и стремятся создать для кандидатов максимально естественную среду говорения. В большинстве современных языковых тестов используется прямой тип говорения, т. е. метод интервью. Существует несколько различных типов прямого тестирования речи, а именно: чтение вслух, вопросы и ответы, рассказ по картинкам, ролевая игра и дискуссия. Чтение вслух — это распространенный метод для начинающих, при этом материал делится на слова, предложения и отрывки текста. Вопросно-ответный метод, когда экзаменатор задает вопросы, а кандидат отвечает — наиболее часто используемый метод. Очень популярно также использование визуального стимула для говорения — кандидатов просят описать, сравнить или обсудить картинку. С точки зрения количества участников форматы тестирования устной речи представлены схемами 1 экзаменатор + 1 кандидат, 1+2, 2+2, n+2. В докладе проводится сравнительный анализ субтестов по говорению на примере нового теста по китайскому языку как иностранному HSK [2] и английском языку как иностранному IELTS [3] с целью выявления наиболее эффективных форматов заданий. С точки зрения формата теста и типа вопросов, IELTS — это интервью "1+1", в то время как новый HSK — это полупрямой устный тест, что обусловлено большим количеством участников. В свете коммуникативной лингвистической теории становится ясно, что устный тест IELTS является более интуитивным отражением способностей студентов. Кроме того, IELTS лучше отражает принципы аутентичности и интерактивности. Он также очень последователен, задания связаны между собой, что дает более полное представление о тестируемом и соответствует реальным ситуациям языкового общения. 
 1. College English Test: [сайт]. – URL: https://cet.neea.edu.cn 2. Han Yu Shui Ping Kao Shi: [сайт]. – URL: https://www.chinesetest.cn/index.do 3. The International English Language Testing System: [сайт]. – URL: https://www.ielts.org 4. Милютина В. А. Стресс на экзамене по иностранному языку как фактор влияния на его результаты // ТЕСТОЛОГИЯ Научно-методический журнал № 3 (15), 2020. – C. 83–93.

Сравнительный анализ систем тестирования по русскому и китайскому языкам как иностранным. Comparative analysis of testing systems in Russian and Chinese as foreign languages.

В разных странах существуют свои собственные системы тестирования на знание языка для иностранцев, такие как тестирование по китайскому языку как иностранному (HSK), тестирование по русскому языку как иностранному (РКИ) и др.
В Советском Союзе появился большой интерес к тестированию еще до начала 1930-х гг. В конце 1980-х–начале 1990-х годов в России стали появляться учебно-методические и локальные тесты, что явилось первым шагом к формированию единой независимой системы контроля и развитию стандартизированных тестов. В 1990-е гг. была создана государственная система тестирования по русскому языку. В качестве совещательных органов действуют Координационный совет по тестированию и лингводидактике и Научно-методический совет. Система тестирования по китайскому языку как иностранному разработана Китайским центром языкового сотрудничества и штаб-квартирой Института Конфуция. В 1984 г. Пекинский университет языка и культуры учредил «Группу разработки тестов на знание языка Ханью» и начал разработку теста HSK. На данный момент HSK сформировал относительно полную систему от низкого до высокого уровня. HSK существует для продолжения обучения в моей стране и получения сертификатов о знании китайского языка.
На современном этапе основная цель тестирования и по РКИ, и по китайскому языку — проверить умения и навыки кандидатов при достижении ими своих коммуникативных целей в ситуациях, актуальных для обеспечения бытовой и профессиональной жизни иностранца в стране изучаемого языка соответственно его уровню КК.
Тестирование по русскому языку как иностранному языку (общее владение) имеет 6 уровней: Элементарный уровень (A1), Базовый уровень (ТБУ / A2), Первый сертификационный уровень (ТРКИ-I / B1), Второй уровень (ТРКИ-II / B2), Третий уровень (ТРКИ-III / C1) и Четвертый уровень (TРКИ-IV / C2). Тесты по РКИ состоит из 5 субтестов: 1) Письмо, 2) Чтение, 3) Лексика. Грамматика, 4) Аудирование, 5) Говорение.
Уровни тестирования HSK: уровень 1, уровень 2, уровень 3, уровень 4, уровень 5, уровень 6, всего 6 уровней, уровень 6 является самым высоким уровнем. Тест по китайскому языку как иностранному — HSK — состоит из 3 частей: аудирование, чтение и письмо.
Общие черты систем тестирования по РКИ и китайскому языку как иностранному следующие: 
Обе системы сосредоточены на проверке языковых знаний студентов и практического владения языком.
Обе системы сосредоточены на интеграции языка и национальной культуры.
Обе системы являются национальными стандартными квалификационными тестами, тестами для иностранцев, обучающихся и работающих в своих странах, для оценки их владения языком.
Однако, несмотря на все вышеперечисленные сходства, есть и различия.
1. Время создания систем - разное. Система тестирования по РКИ была принята в 1996 г., а тестирование по китайскому языку как иностранному раньше — в 1984 г.
2. Количество частей субтестов — разное. Тестирование по РКИ состоит из 5 частей, а тестирование по китайскому языку как иностранному состоит из 3 частей, без отдельных субтестов по говорению и грамматике.
3. В части «Письмо» тестирование по РКИ больше фокусируется на грамматических способностях учащихся, а тестирование по китайскому языку как иностранному больше фокусируется на правильности написания учащимися китайских иероглифов.
4. Тестирование по РКИ направлено на проверку способности учащихся гибко использовать стратегии речи и говорить/писать на русском языке, а тестирование по китайскому языку как иностранному направлено на проверку способности учащихся к логическому мышлению на китайском языке.
В качестве примера сравнения тестов приведем тест по аспекту «Письмо» для Второго уровня ТРКИ и Тест HSK 4 уровня.
В системе тестирования по китайскому языку как иностранному субтесту «Письмо состоит из трех заданий: 1. Соединить слова в предложения. 2. Написать небольшую статью, используя следующие слова. 3. Написать небольшую статью по картинке ниже (не менее 80 слов). В системе ТРКИ задания следующие: 1. Написать письмо на основе предложенной информации (объявления). 2. написать деловое письмо на основе предложенной ситуации. 3. Написать письмо личного характера с элементами рекомендации и оценки.
В системе ТРКИ при оценивании речевого продукта по аспекту «Письмо» в качестве параметров оценивания выделяются: адекватность формы и структуры изложения интенциям создаваемого текста, правильность выражения содержания и интенции: логичность, связность, умение выразить оценку, дать характеристику, представить информацию, корректность использования языковых и речевых средств. 
В соответствии с параметрами адекватности, эффективности и аутентичности общения для теста «Письмо» разработана форма матриц, заполняемых тестирующим. В системе ТРКИ используются рейтерские таблицы, где каждый параметр и критерий оценки имеет описание. Оценивание производится по шкале от 0 до 5 — т. е. всего 6 ступеней оценки.
В системе тестирования китайского языка как иностранного проверяются умения и навыки писать китайскими иероглифами — точность и скорость, порядок штрихов китайских иероглифов, корректность использования грамматики [Цзян Минь, Вэй Лян, 2013: 128].
1. Цзян Минь, Вэй Лян, Новый HSK 5-го уровня, анализ типов тестовых вопросов и обучение просветлению, Frontiers, 2013(24): 128–130.

"Диагностика интеллектуальной одаренности детей как инструмент объективной оценки достижений учащихся. Diagnostics of intellectual giftedness of children as a tool for an objective assessment of students' achievements"

Интеллектуально-одаренные дети, диагностика, контроль, обучение, предметные области, тестирование.Создание системы контроля и управления качеством предметной компетенции при обучении одаренных школьников с помощью тестовых технологий актуально на сегодняшний день. Речь идёт о процессе обучения и контроля одаренных детей, диагностике интеллектуально-конкурсной компетенции и её развитии. Тестирование этой компетенции осуществляется в рамках программы подготовки к наукоемким профессиям.

Подход к вопросам развития, обучения и реализации возможностей, одаренных и талантливых детей во многом определяет состояние науки, экономики и культуры страны в следующем поколении. Вопросы: кто такие одаренные и талантливые дети, как их обучать и как реализовать их потенциал, — являются ключевыми проблемами образования в современных развитых странах [Сказочкин, Игнатов 2015]. Актуальность исследования определяют следующие факторы: существует необходимость в теоретическом обосновании педагогических и дидактических принципов при создании системы контроля и управления качеством предметной компетенции в процессе обучения и подготовки одаренных школьников с помощью тестовых технологий. Данная подготовка ведется по различным дисциплинарным направлениям, непосредственно связанными с определенными наукоемкими профессионально-ориентированными областями и будущими профессиями. Когда речь идёт о процессе обучения и контроля интеллектуально-одаренных детей, то мы говорим об интеллектуально-конкурсной компетенции, её диагностике, формировании и развитии. А непосредственно тестирование этой компетенции включает в себя субтесты в общей системе контроля обучающихся в рамках программы подготовки будущих специалистов в различных наукоемких профессионально-ориентированных областях, а также в области коммуникации [Креер, Сказочкина, Сказочкин 2021: 42–60]. Таким образом, актуальность исследования определяют следующие факторы: 1) недостаточная разработанность в отечественной педагогике и методике теоретических вопросов диагностики и контроля интеллектуально-одаренных школьников СУНЦ в рамках программы подготовки наукоёмких профессий; 2) недооценивание значимости диагностики общей коммуникативной компетенции как объекта контроля наряду с интеллектуально-конкурсной компетенцией; 2) необходимость поиска новых коммуникативных и интеллектуально-творческих приемов тестовых технологий контроля интелектуально-конкурсной компетенции школьников в процессе подготовки будущих специалистов в определенных предметных областях; 3) необходимость снабжения преподавателей методическим инструментарием, а именно, тестовыми технологиями диагностики и контроля в курсе обучения интеллектуально-одаренных школьников как будущих специалистов наукоемких профессий. Для организации системы поиска, поддержки и обучения одаренных детей необходимо понять, по каким критериям определять одаренность, сколько их и каким образом можно реализовать способности этих детей. Такой подход позволяет оценить финансовые и людские ресурсы, требуемые для реализации программы обучения одаренных детей. Наше исследование базируется на анализе подходов к выявлению, диагностике и обучению одаренных детей в России, странах Евросоюза, США, экономически развитых и интенсивно развивающиеся странах Азии, и странах постсоветского пространства [Пивоваров, Зеленин 2011: 61]. Важно отметить, что непосредственно в образовательной среде оценка ребенка как одаренного не должна являться самоцелью. Выявление одаренных детей в различных предметных областях необходимо связывать с задачами их обучения и воспитания, а также с оказанием им психологической помощи и поддержки. Таким образом, система диагностики является не только инструментом контроля и оценки, но и мотивации и обучения. Существуют разные оценки количества одаренных школьников. По России это значение варьируется в очень широких пределах. Оценка дается, как в рамках педагогической практики, так и работы психологов, которые дают оценку, исходя из закона нормального распределения, а это 15–20%, 7% — официальная точка зрения и 5% — оценка по данным PISA (Programme for International Students Assessment). В статье мы также рассматриваем «Рабочую концепцию одаренности», которая является официальным документом в системе российского образования и разработана как федеральная целевая программа «Одаренные дети». В этом документе говорится о том, что с одной стороны, анализ одаренности обучаемых осуществляется со стороны педагогов и психологов [Богоявленская 2003]. С другой стороны, важно отметить, что само педагогическое мастерство оценивается по шкале одаренности, принимая во внимания критерии выявления, методы обучения и принципы и подходы при составлении программ и тестов. В заключении следует отметить, что поиск, отбор и обучение одаренных школьников в рамках всей страны — это государственная задача, но решение этой задачи на государственном уровне ни в коей мере не должно препятствовать созданию и совершенствованию механизмов развития способностей, раскрытию одаренности и таланта в рамках школы, города, региона. Таким образом, данное исследование связано с основными направлениями социально-экономической политики Правительства Российской Федерации на долгосрочную перспективу. Речь идет о модернизации образования и программы подготовки кадров для развития государства и эффективного международного сотрудничества. 
1. Богоявленская Д.Б. (ответственный редактор). Рабочая концепция одаренности. 2-е изд., расш. и перераб. — М., 2003. — с. 95. 
2. Креер М. Я., Сказочкина Т.В., Сказочкин А.В. Методологическая карта как новый элемент диагностики системы подготовки кадров для современной экономики // Журнал "Управление наукой: теория и практика" (Том 3, №3, III квартал 2021 г.) 
3. Пивоваров С.С., Зеленин С.П., О создании общероссийской системы работы с инnеллектуально-одаренными детьми // Материалы всеросс. научно-практической конференции «Одаренные дети: проблемы, перспективы, развитие», 20–21 мая 2013 года, СПб. C.61–67. 
4. Сказочкин А.В., Игнатов И.И. Организационные формы зарубежного инновационного образования: тенденции, методы, практика // Калуга: Эйдос, 2015. 180 с.

Методика развития рецептивных навыков учащихся с помощью аудиокниги

Аудиокнига обладает значительным лингводидактическим потенциалом, однако в настоящее время ощущается недостаток методических рекомендаций по ее применению в учебном процессе. Мы полагаем, что использование аудиокниги в качестве средства обучения иностранному языку имеет ряд преимуществ. 
 Прежде всего, аудиокнига в комплекте с текстом представляет собой полимодальный текст, который активизирует слуховой и зрительный каналы восприятия учащихся. Представление текста в аудиальной и визуальной модальностях одновременно позволяет воспринимать информацию параллельно и улучшает уровень ее понимания [Woodall 2010]. 
Стоит отметить, что аудиокнига способствует реализации взаимосвязанного обучения, так как одновременно развивает навыки чтения и аудирования. Взаимосвязанное обучение представляется перспективным, так как в нем закрепляется языковой материал и выполняются упражнения, целью которых является развитие общих умений. Более того, восприятие устной и письменной речи формирует знание звуко-графических соответствий. 
Также, аудиокнига представляет собой электронный ресурс, с которым ученики взаимодействуют с помощью телефона, планшета или компьютера. Использование технологий повышает мотивацию учащихся к изучению языка [Jansen 2019]. Во время прослушивания аудиокниги, учащиеся улучшают концентрацию и воспринимают текст с большим интересом, благодаря звуковым эффектам [Chang 2009]. 
 Следующим преимуществом является возможность персонализации обучения, что достигается за счет предоставления выбора книги, соответствующей интересам учащегося, и ее использования в удобное для него или нее время. В результате, происходит частичная адаптация учебного процесса под потребности ученика. 
 Кроме того, аудиокниги, представляющие произведения художественной литературы, обладают ценным социокультурным и лингвистическим материалом и являются образцом аутентичной звучащей речи. 
 Тем не менее, мы выявили недостаток методических рекомендаций по применению аудиокниг в дидактических целях в учебном процессе, а также отсутствие исследований о результатах их использования для обучения учащихся средней ступени в системе российского общего образования. Кроме того, данное исследование оценивает изменение навыков чтения и аудирования в отличии от многих других с фокусом на один из видов рецептивных навыков. 
Эти факторы послужили основанием для проведения педагогического эксперимента (в течение 12 недель) с участием учеников 6-х классов в количестве 20 человек на базе «Академической гимназии №56» г. Санкт-Петербург. 
Пробное обучение включало входное тестирование, использование аудиокниг в курсе «Домашнее чтение», промежуточное тестирование, итоговое тестирование и презентацию прочитанной книги. Учащиеся были разделены на две равные группы: участники экспериментальной группы (ЭГ) использовали аудиокниги для экстенсивного чтения, в то время как участники контрольной группы (КГ) использовали традиционное учебное пособие. 
Все тестирования были проведены с помощью диагностического онлайн-теста по английскому языку еSELT 2. Он включает три раздела — аудирование, чтение, лексика и грамматика и предназначен для учащихся уровня (A1+).
Прежде всего, было проведено входное тестирование, которое показало, что учащиеся имеют невысокий уровень сформированности навыков чтения и аудирования.
Текущий контроль чтения ЭГ осуществлялся с помощью выполнения заданий, представленных после каждой главы произведения, а также дополнительно разработанной системы упражнений.
 Промежуточное тестирование в КГ не выявило закономерных изменений в развитии навыков чтения и аудирования учащихся (в чтении значение медианы не изменилось и составило 41,7%; в аудировании значение медианы увеличилось на 2,5% и составило 62,5%). В ЭГ показало значительное улучшение навыков аудирования (значение медианы увеличилось на 15% и составило 67,5%) и небольшой рост в чтении (значение медианы выросло с 54,2% до 62,5%). 
Итоговое тестирование показало общее повышение уровня сформированности рецептивных навыков в обеих группах. Однако полимодальное обучение в ЭГ заметно повлияло на навыки аудирования (значение медианы по сравнению с входным увеличилось на 30,5%), в то время как в КГ оно увеличилось на 7,5%. Что касается чтения, то в ЭГ значение медианы выросло на 16,8%, в то время как в КГ на 16,3%. 
В конце экспериментального обучения ученики представили презентацию выбранной книги, включающую информацию о названии, авторе и жанре книги; основной проблеме произведения и ее актуальности; героях произведения и рекомендаций другим читателям.
Таким образом, количественный анализ показал, что полимодальный подход доказал свою эффективность в развитии навыков аудирования, тем не менее, он не показал значительного влияния на развитие навыков чтения. 
1. Chang, A.C.S. (2009). Gains to L2 listeners from reading while listening vs. listening only in comprehending short stories. System, 37(4), 652–663. 
2. Jansen, A. (2019). Increasing leisure reading among university students using e-readers with audio. College & Research Libraries, 80(3), 356. 
3. Woodall, B. (2010). Simultaneous listening and reading in ESL: Helping second language learners read (and enjoy reading) more efficiently. TESOL journal, 1(2), 186–205.

Интеграционный экзамен для иностранных граждан в России и за рубежом Integration Exam for Foreigners in Russia and Abroad

На фоне миграционных процессов в России и других странах мира активно развиваются мероприятия, направленные на языковую интеграцию иностранных граждан, въезжающих в ту или иную страну с целью длительного пребывания. Это тестирование для оценки уровня владения языком принимающей страны, а также учебные курсы. Системы интеграционного тестирования в настоящее время активно исследуются специалистами. В частности Европейской ассоциацией экзаменационных советов по иностранным языкам (ALTE) обобщены данные о тестировании для мигрантов в Западной и Восточной Европе. Представленные данные показывают, что количество стран, внедряющих тестирование, устойчиво растёт, так как накопленный опыт в сфере приёма мигрантов свидетельствует о необходимости владения языком страны пребывания для социализации. Для успешной адаптации мигрантов необходимо освоение ими языка страны проживания и основ её социальных систем. Таким образом, в рамках миграционных политик были разработаны системы интеграционных экзаменов для мигрантов. На протяжении последних десятилетий это направление в языковом тестировании активно развивалось, и мы полагаем, что решение различного рода методических проблем в этой области, в частности для русского языка, возможно с помощью анализа опыта, накопленного различными странами. Так, например, в России актуальными задачами в тестировании мигрантов в данный момент являются определение объёма компетенций, достаточных для общения в рамках ситуаций и тем, необходимых данной категории иностранцев, объёма знаний в области социального устройства, истории и законодательства Российской Федерации, оптимизация формата заданий. Данный доклад посвящён анализу структуры интеграционного экзамена в России и других странах мира. Прибывающие на территорию Российской Федерации мигранты проходят «Комплексный экзамен по русскому языку как иностранному, истории России и основам законодательства Российской Федерации», который включает три уровня: патент (иностранный работник, ИР), разрешение на временное проживание (РВП) и вид на жительство (ВЖ). Комплексный экзамен разработан на основе системы тестирования по русскому языку как иностранному (ТРКИ). Подтверждение уровня владения языком требуется для получения РВП и ВНЖ и в странах Западной Европы, и в российской системе. В ряде стран проводится pre-entry тест. Так, например, для въезда в Австрию, Францию, Германию или Турцию кандидаты должны продемонстрировать знание языка на уровне А1. Следует отметить, что не во всех странах существует специальный экзамен для мигрантов, и в ряде европейских стран функцию комплексного экзамена выполняет экзамен на определение уровня общего владения языком. Спецификой российской системы интеграционных экзаменов является наличие теста для получения трудового патента (ИР) иностранными гражданами, которым не требуется виза для въезда в Российскую Федерацию. Аналог этого российского экзамена можно найти в корейской системе. Экзамен EPS-TOPIK создан на основе международного экзамена TOPIC. Этот экзамен предназначен для граждан азиатских стран, желающих работать в Корее. Система Комплексного экзамена разработана в 2015 году. Как отмечено выше, основой послужил международный экзамен по русскому языку — ТРКИ. Однако в 2021 г. структура Комплексного экзамена существенно изменена. Было сокращено количество тестовых заданий, из экзамена, соответствующего цели получения патента (ИР), исключены письменная и устная часть. В целях интеграции мигрантам необходимо не только владение государственным языком страны пребывания, но также и знание социальных и культурных реалий этой страны, поэтому отличительной чертой интеграционных экзаменов является проверка знаний культурных и историко-географических реалий страны пребывания. В российской системе это модуль комплексного экзамена, а в некоторых системах тестирования стран Западной Европы — отдельный экзамен. Как правило, объём информации, необходимой для успешной сдачи социально-культурного модуля известен заранее. Так, для российского экзамена эта информация представлена в требованиях к экзамену, а, например, в чешской системе в открытом доступе есть банк билетов с заданиями. Таким образом, к сдаче социально-культурного модуля можно подготовиться заранее. Стоит отметить, что во многих европейских странах существуют курсы по социально-культурной адаптации, где изучают основы геополитического устройства принимающей страны, а также культурные и бытовые реалии. В российской системе обучения в данный момент это направление развито недостаточно, но мы полагаем, что организация учебных курсов для мигрантов является одной из актуальных задач. Следует отметить, что оценка уровня сформированности коммуникативных и социокультурных компетенций мигрантов не является барьером для них, а, напротив, выступает определенной гарантией того, что в принимающем обществе иностранец будет чувствовать себя комфортно. Несмотря на то, что интеграционные языковые экзамены разрабатываются с учетом специфики миграционного законодательства той или иной страны, применение международного опыта способствует оптимизации работы в данной сфере.

Студенческие конкурсы перевода как средство формирования переводчика-профессионала / Student translation contests as a means of developing a professional translator

Данный доклад посвящен рассмотрению студенческих конкурсов перевода как активной формы обучения, способствующей формированию личности профессионального переводчика. Под активными формами обучения понимаются формы организации учебного процесса с высокой степенью активности и самостоятельности учащихся для стимулирования их познавательной деятельности с целью развития профессиональных навыков и компетенций, необходимых в их будущей профессии. Конкурс является одной из форм конкурсных мероприятий наряду с такими, например, как олимпиада или фестиваль. Профессиональные конкурсы рассматриваются как инновационный формат, позволяющий выявить лучших среди лучших в той или иной сфере человеческой деятельности. Они обладают следующими позитивными качествами: 1) являются средством повышения мотивации и развития компетенции среди специалистов; 2) представляют собой инструмент по вовлечению в инновационную деятельность; 3) решают задачи по развитию будущего кадрового потенциала. Конкурс – это «выход из зоны комфорта», т. е. попытка сделать что-то новое, необычное, вызывающее психологический дискомфорт. В подобных искусственно смоделированных ситуациях у обучаемых появляется возможность за счет приложенных усилий выйти на новый уровень или добиться желаемого результата. Разумный выход в зону риска является необходимым условием развития личности любого профессионала. Таким образом, конкурс перевода представляет собой оптимальный способ для студента попробовать свои силы в разных видах перевода в ситуации максимально приближенной к реальным условиям работы. Цель конкурсов перевода — это формирование и развитие творческих и профессионально значимых навыков и умений студентов. В качестве материала для исследования в докладе представлен анализ организации и проведения пяти международных студенческих конкурсов устного и двух конкурсов письменного перевода. Так, например, в апреле 2022 г. прошел пятый международный студенческий конкурс устного перевода. Темой конкурса прошлого года была: «Профессиональная этика переводчика. Этические кодексы переводчиков различных стран». Жюри, состоявшее из опытных преподавателей перевода, профессиональных переводчиков и представителей крупных переводческих компаний, прослушало материалы от поступивших 200 кандидатов и отобрало для участия в финале 50 конкурсантов. Финал в связи со сложившейся ситуацией проходил в гибридном формате и состоялся в Одинцовском филиале МГИМО для следующих пар языков: английский-русский (для разных целевых групп), болгарский-русский, итальянский-русский, испанский-русский, китайский-русский (тоже для разных целевых групп и в разных комбинациях), немецкий-русский и французско-русский. В сентябре 2022 г. прошел второй международный студенческий конкурс профессионально ориентированного перевода (письменного перевода), приуроченный ко дню переводчика (30 сентября). Цель конкурса состояла в предоставлении студентам возможности продемонстрировать свои умения в выполнении письменного перевода. Этот конкурс проводился в таких тематических областях как экономика, менеджмент, техника, юриспруденция, медицина и некоторых других, на таких языках, как русский, английский, китайский, испанский. Объем оригинального текста составлял 1000 печатных знаков, при этом участники могли выбрать для перевода любое количество текстов по их усмотрению. Основные критерии оценки перевода: точность, полнота, адекватная передача терминологической лексики, соблюдение стилистических, грамматических, орфографических и пунктуационных норм языка перевода. Проведенный обзор доказывает, что подобные конкурсы могут стать неотъемлемой частью образовательного процесса в подготовке будущих специалистов как в области устного, так и письменного видов перевода. 
 1. Лукьянова В.С., Степанова М.М. Конкурс устного перевода — активная форма обучения студентов и средство развития их профессионального потенциала // Вопросы методики преподавания в ВУЗЕ. Т. 11, № 3. С. 99–111. 
2. Степанова М.М., Наймушин Б.А. Студенческие конкурсы устного перевода как современное средство профессиональной подготовки переводчика // Инновации в образовании. 2018, №1. С. 127–142. 
3. Международный конкурс устного перевода [Электронный ресурс] : официальный веб-сайт Гуманитарного института СПбПУ Петра Великого. — URL: http://hum.spbstu.ru/news/mezghdunarodnuy_konkurs_ustnogo_perevoda/ (дата обращения: 20.01.2023).

Особенности перевода хеджинговых глаголов в научных статьях по экономике / Features of translation of hedging verbs in scientific articles on economics

Ключевые слова: хедж; хеджирование; научная статья по экономике; глагол; перевод

В англоязычных научных статьях по экономике большое значение имеет употребление хеджей и хеджинговых конструкций. Ввиду того, что английский язык является превалирующим в современном научном коммуникативном пространстве, представляется важным не только умение грамотно составить научный текст на английском языке, но и корректно его перевести. Актуальность данного исследования обуславливается потребностью изучения особенностей перевода хеджинговых маркеров, в качестве которых часто используются глаголы.
Как отмечают в своём исследования А.И. Милостивая и Б.В. Светайлов, маркерам хеджирования свойственны такие функции, как «снижение категоричности высказывания», субъективная оценка автором излагаемого материала, размытость семантики суждения. Данные функции «позволяют говорить о хеджировании как об инструменте эффективной аргументации». Кроме того, исследователи подчёркивают наличие проблемы межкультурного взаимодействия, связанной с различием норм употребления хеджинговых маркеров в зависимости от требований, предъявляемых к научному тексту в рамках каждого из языков [Милостивая, Светайлов 2019: 136]. 
Кроме того, согласно исследовательнице А.Е. Устьянцевой, хеджирование позволяет «смягчить иллокутивную силу высказывания», «оградить адресата от возможного потенциального вреда и негативных последствий, которые могут быть вызваны речевым актом». Помимо этого хеджирование даёт возможность автору реализовать такие стратегии при построении текста, как смягчение, вежливость, неопределённость в рамках размытой хеджинговой семантики [Ustyantseva 2019: 85]. 
В качестве базы для анализа способов перевода хеджинговых глаголов нами используется теория закономерных соответствий Я.И. Рецкера [Рецкер 2004: 12–13], а также классификация трансформаций, изложенная в работе А. Ф. Архипова [Архипов 1991: 90–98]. Рассмотрим приёмы перевода хеджинговых глаголов и хеджинговых конструкций с глаголами на следующих примерах.
As with a buyer, a bank must collateralize its deposit liabilities, though we assume that the bank can commit <...> to meeting its promises to satisfy cash withdrawals [Williamson 2018: 210-211]. — Как и в случае с покупателем, банк должен обеспечивать свои обязательства по депозитам, хотя мы предполагаем, что банк может взять на себя обязательство <...> выполнить свои обещания по снятию наличных (здесь и далее перевод выполнен автором статьи — С.Б.). В данном примере хеджинговая конструкция we assume переведена посредством подбора эквивалентного соответствия из ряда возможных переводов глагола assume: предполагать, допускать, подразумевать. Благодаря этому удаётся правильно передать смысл пропозиции, заключающийся в выдвижении гипотезы автором.
Finally, I consider whether labor market frictions can make a quantitatively significant contribution to business cycle variation in risk aversion [Swanson 2020: 222]. — Наконец, я рассматриваю вопрос о том, могут ли трения на рынке труда внести значимый с количественной точки зрения вклад в изменение делового цикла в неприятии риска. В этом примере использована хеджинговая конструкция I consider. Данная конструкция переведена при помощи трансформации лексического развёртывания как я рассматриваю вопрос о том. Кроме того, автор употребляет хедж can, выражающий гипотетичность суждения, перевод которого осуществлён посредством подбора эквивалентного соответствия могут и его перестановки в начало придаточной части предложения, что обеспечивает соответствие текста перевода нормам переводящего языка.
We might expect that higher interest rates would reduce the supply of collateral in the aggregate <...> [Williamson 2018: 204]. — Мы могли бы ожидать, что более высокие процентные ставки с определённой долей вероятности приведут к сокращению предложения залогового обеспечения в целом <...>. При переводе хеджинговой конструкции we might expect использовано эквивалентное соответствие мы могли бы ожидать и добавление конструкции с определённой долей вероятности, позволяющей усилить вероятностный характер предположения, выраженный глаголом могли с частицей бы. Кроме того, это позволяет произвести трансформацию опущения глагола would, благодаря чему текст перевода удаётся достичь большей лаконичности.
In other words, the increase in risk aversion appears to be unrelated to whether the household incurred portfolio losses or whether consumption fell below its previous level <...> [Swanson 2020: 219]. – Другими словами, увеличение неприятия риска, по-видимому, не связано с тем, понесло ли домохозяйство убытки по портфелю или упало ли потребление ниже его предыдущего уровня <...>. Хеджинговая конструкция appears to be, которая придаёт суждению характер предположения и позволяет снизить степень его категоричности, переведена посредством использования грамматической трансформации, выражающейся в замене конструкции, представляющей собой сложное дополнение в тексте оригинала, наречием по-видимому в русском языке, что обусловлено отсутствием подобного рода синтаксической конструкции в переводящем языке.
Таким образом, употребление хеджинговых глаголов играет важную роль в англоязычных научных статьях по экономике. Их корректный перевод, как правило, осуществляется посредством подбора эквивалентных соответствий, постоянных эквивалентов, а также применения различных лексических и грамматических трансформаций: лексического развёртывания, добавления, опущения, замен частей речи и перестановок.
Архипов А.Ф. Самоучитель перевода с немецкого языка на русский. М.: Высшая школа, 1991. 255 с. 
Милостивая А. И. Лингвистические особенности англоязычной научной статьи по экономике / А. И. Милостивая, Б. В. Светайлов // Актуальные проблемы филологии и педагогической лингвистики. 2019. № 4. С. 133–139. 
Рецкер Я. И. Теория перевода и переводческая практика: Очерки лингвистической теории перевода. М.: Р. Валент, 2004. 224 с. 
Ustyantseva A. E. Hedging in Academic Writing // Вопросы прикладной лингвистистики. 2019. № 3. P. 82–98.

Контрастивная пунктуация и художественный перевод: границы переводческого выбора (на материале французского и русского языков)

Контрастивная пунктуация; художественный перевод; французский язык; русский язык; параллельный корпус

Пунктуационный узус в контактирующих при переводе языках может характеризоваться асимметрией. Проблемы межъязыковой пунктуационной асимметрии находятся в ведении контрастивной пунктуации — лингвистической области, до настоящего времени мало разработанной (см. об этом подробнее [Сигал 2012: 75–84]). Переводчику, между тем, необходимо иметь представление о пунктуационных расхождениях в разных языковых системах, чтобы, руководствуясь пунктуационным оформлением оригинала, уяснить, как обработать пунктуационный компонент, не исказив исходного смысла.
На существенность этого вопроса указывают, в частности, свидетельства авторитетных литературных переводчиков, отмечающих несовпадение функционального потенциала отдельно взятого знака препинания в разных языках. Так, французская переводчица Анн Кольдефи–Фокар, выступая на Международном конгрессе переводчиков в Москве (2020 г.), отмечала: «Ох, эти тире русской литературы! Они присутствуют уже в произведениях классиков, в то время как во французской литературе ХIХ в. вы их найдете разве что вместо скобок. Начиная с ХХ в. тире больше используется во французской литературе, но, тем не менее, гораздо меньше, чем в русской. Как понимать эти тире и как их переводить?» Этой же проблеме посвящена отдельная глава у известного отечественного переводчика Владимира Бабкова в его новейшей монографии [Бабков 2022: 140–156].
В свое время ценные замечания относительно контрастивной пунктуации высказал Л.В. Щерба, выделив два типа пунктуационного узуса для языков европейского ареала: «французский (английский, итальянский и т. д.) и немецкий (чешский, польский, русский и т. д.). Первый реже, чем второй, ставит тире, употребляет гораздо меньше запятых и стремится выражать ими смысловые нюансы <…>; второй широко признает тире и злоупотребляет запятыми, ставя их более или менее по формальным признакам» [Щерба 1935]. Сейчас подобные наблюдения могут быть существенно дополнены благодаря электронным корпусным ресурсам, позволяющим собирать широкий массив эмпирических данных. 
В фокусе заявляемого доклада находятся предварительные результаты исследования специфики употребления двух пунктуационных семантически насыщенных знаков в русском и французском языках (двоеточия и многоточия). Получены и проанализированы данные, отражающие употребление этих знаков препинания при переводе с французского на русский и обратно, а именно:
1) данные по пунктуированию в четырех французских произведениях и их русскоязычных переводах (одно произведение — «La difficulté d’être» Жана Кокто — представлено двумя переводами);
2) данные по пунктуированию в двух русскоязычных произведениях и их переводах на французский (одно произведение — «Шинель» Н.В. Гоголя — представлено четырьмя переводами).
Анализ полученных при пробной выборке данных пока не позволяет выявить четкие тенденции в употреблении исследуемых пунктуационных знаков при переводе с французского языка на русский и обратно — объем корпуса обработанных параллельных текстов для этого пока не достаточен. Очевидно, однако, что пунктуационное действие специально осмысляется переводчиком: доля знаков препинания не всегда совпадает в исходном и переводном текстах. Так, Анн Кольдефи-Фокар в переводе «Теллурии» Владимира Сорокина употребляет столько же многоточий, сколько их употреблено в исходном тексте (500 единиц), что вскрывает установку, которая накладывает запрет на отклонение от заданного исходным текстом пунктуационного контура, но этот запрет не распространяется на двоеточие. В четырех переводах «Шинели» Н.В. Гоголя отражаются разные пунктуационные преференции переводчиков в употреблении двоеточия. Бóльшая часть обработанных переводов (за исключением «99 франков» И.Я. Волевич) характеризуется «сдержанной» постановкой многоточия: доля многоточий либо совпадает в исходном и переводном текстах, либо незначительно увеличивается / уменьшается в переводном тексте по сравнению с исходным.
Полученные данные указывают на необходимость дальнейших исследований в области контрастивной пунктуации с использованием корпусных методов.
1. Бабков В.О. Практика и идеология художественного перевода. М.: Издательство АСТ: Corpus, 2022. С. 140–156.
2. Сигал К.Я. Пунктуация как средство создания эмоционального подтекста (на материале рассказа М.А. Шолохова «Судьба человека» и его переводов на английский язык) // Известия РАН. Серия литературы и языка. 2014. Т. 73, № 6. С. 38–50.
3. Щерба Л. Пунктуация // Литературная энциклопедия: В 11 т. [М.], 1929–1939. Т. 9. М.: ОГИЗ РСФСР, Гос. ин-т. «Сов. Энцикл.», 1935. Стб. 366–370. URL: http://feb-web.ru/feb/litenc/encyclop/le9/le9-3661.htm

История Международного свода сигналов в аспекте перевода и лексикографии / History of the International Code of Signals: translation and lexicographic aspects

Международный свод сигналов; МСС; перевод; лексикография; морской словарь.

Международный свод сигналов (МСС) — средство коммуникации между судами или судами и берегом. Он традиционно ассоциируется с использованием флагов и вымпелов, хотя применяются и иные средства связи. В наше время использование МСС ограничено, так как передачу информации можно осуществлять открытым текстом с помощью современной техники. Однако МСС используется для передачи срочных и важных сигналов, а также если присутствует языковой барьер. В прошлом МСС использовался гораздо шире и перерабатывался для улучшения коммуникации. В связи с этим МСС можно рассмотреть в нескольких перспективах с переводческих и лексикографических позиций. 
Во-первых, МСС интересно проанализировать как объект перевода. Своды XIX в. переводились на разные языки, после чего был разработан международный свод, который также распространялся посредством перевода. МСС-1931 разрабатывался параллельно на 7 языках, однако его советские издания — переводные. Действующий МСС-1965 имеет версию на русском языке, она уже не обозначается как перевод. 
Во-вторых, разноязычные версии МСС могли использоваться как словарь или сборник соответствий, своего рода «память переводов». Именно так А.М. Энгель — переводчик Морского министерства и составитель восьмиязычного морского словаря — советует использовать Свод Рено (действовавший на французских судах) и его переводы [2, с. II]. Архангельский капитан Ф.М. Щепетов использует МСС как один из источников своего рукописного морского словаря. В имеющемся у автора настоящего доклада экземпляре МСС-1931 к большинству важнейших (однофлажных и двухфлажных) сигналов на английском и русском языках, а также к ряду подзаголовков карандашом приписан их перевод на эстонский язык. 
В-третьих, прямое предназначение МСС — передавать сообщения с использованием сигналов. Если сообщение набрано на одном языке, а разобрано на другом, можно сказать, что речь идет о межъязыковом переводе с использованием кода-посредника. В связи с этим возникает ряд проблем, в частности проблема единицы перевода. В МСС-1965 действует принцип, согласно которому каждое сообщение передает законченную мысль, т. е. перевод осуществляется на уровне предложения. В более ранних версиях уровень перевода колебался от предложения (важные и частотные сообщения) до слова (переговоры на темы, которые задействуются редко, передача конкретной информации) и звука/буквы (транскрипция/транслитерация имен, адресов). Необходимость «собирать» сообщение из закодированных таким образом частей приводит к тому, что коду требуется грамматика: сигналы для обозначения конца предложений, средства выражения логических связей в сообщении, значения категорий времени, модальности и т. д. Как показал опыт Первой мировой войны, пословный перевод с использованием МСС часто приводил к коммуникативной неудаче [1, с. XI]. При разработке МСС-1931 (параллельно на 7 языках) было принято решение взять за основу английский язык, т. е. ориентироваться на него при наборе и разборе сигналов на других языках. Тем не менее, грамматика представлена лишь самыми общими категориями. Например, в большинстве случаев не различаются формы единственного и множественного числа, притяжательные местоимения и прилагательные и др. Большинство глаголов имеют два сигнала, соответствующих формам активного залога изъявительного наклонения в плане прошедшего и настоящего; дополнительно используется «аналитическая форма», состоящая из двух сигналов: нужная форма глагола-образца «glean»/«собирать» из специальной таблицы в сочетании со смысловым глаголом. Поскольку использование грамматических средств ограничено, рекомендуется эксплицировать свою мысль посредством лексических средств: не «багаж пассажира», а «багаж, принадлежащий пассажиру» и т. п. Также трудность создает вариативность МСС. Например, чтобы передать побуждение можно использовать средства, соответствующие различным уровням естественного языка: лексические («пожалуйста» или «вам следует»), грамматические (императив глагола), а также специфические для МСС — сигнал-пояснение «следующая группа является распоряжением» [1, с. 8-9]. 
Все указанные трудности проявились и при переводе МСС-1931 на русский язык. Необходимо было передать значение словосочетаний или частей предложений таким образом, чтобы из них можно было сконструировать предложение, понятное носителям разных языков. Из-за лексической многозначности наборная и разборная части советского издания стали несколько отличаться в формулировках; рекомендуется выбирать по возможности одну формулировку, отражающую мысль, а не сочетание нескольких, чтобы избежать непонимания из-за дословного перевода. При подготовке второго советского издания была выверена наборная часть с целью устранения повторов, т. е. перевод фактически сопровождался внесением исправлений. Поскольку при разборе и наборе сигналов необходимо было ориентироваться на английскую грамматику, во втором советском издании многие части двуязычны: текст набран на русском и английском языках. Объем издания после этого увеличился вдвое (втрое против текста оригинала). Помимо перевода местных сигналов зарубежных стран, добавлена советская наборная и разборная часть свода, местные географические сигналы СССР, правила для предупреждения столкновений судов в море и др. 
Таким образом, МСС исследуемый в исторической перспективе, дает обширный материал для анализа с переводческих и лексикографических позиций. Несмотря на то, что механизмы передачи сообщений с использованием версий МСС до 1965 г. уже не используются, внимания заслуживают попытки международного сообщества разработать систему, которая позволила бы преодолеть языковой барьер в профессиональной коммуникации моряков. Интересна востребованность МСС как источника языкового материала на разных языках в переводческой и лексикографической работе. 
1. Международный свод сигналов. 1931: 2-е советское издание. Кн. 1. М.: Водный транспорт, 1939. 680 с. 
2. Энгель А.М. Морской технический словарь. Часть I англо-французско-русская. СПб.: типография Морского адмиралтейства, 1863. 584 с.

Модели перевода сенсорной лексики (на материале корпуса множественных переводов) / The Translation Models for Sensory Lexicon (a case study of the multiple-translation corpus)

Исследование можно отнести к направлению сенсорной лингвистики (sensory linguistics), области языкознания, где в центре внимания находится отображение сенсорного восприятия в языке. Этот раздел языкознания активно развивается в настоящий момент (см., например, [Winter 2019]).
В работе исследуется особый класс словосочетаний — словосочетания с сенсорными семантическими компонентами, где как минимум одно из слов содержит сенсорный компонент, при этом сенсорное слово не служит для обозначения объективно присущих свойств (то есть такие сочетания, как «чёрное платье», — исключаются из рассмотрения, а такие, как «чёрная мелодия» или «чёрная печаль» — рассматриваются). 
 
Материал исследования — параллельный корпус множественных переводов, куда вошли оригинальный текст стихотворения А. Рембо «Пьяный корабль» на французском языке и 15 его переводов на русский язык: переводы В. Эльснера (1909), С. Боброва (1910), В. Набокова (1928), Д. Бродского (1929), Б. Лившица (1935), П. Антокольского (после 1945), Л. Мартынова (1974), М. Кудинова (1982), Д. Самойлова (1984), Е. Витковского (1986), А. Голембы (1988), Е. Головина (дата неизвестна), М. Анищенко (2003-2004), А. Кроткова (2005), А. Чернова (2011). Общий объём корпуса составил 9 685 словоупотреблений.
Использование в качестве материала корпуса множественных переводов позволяет более полно описать семантику языковой единицы, принимая во внимание переводные соответствия (translation correspondences). Перевод текста на другой язык в данном случае рассматривается как его детальное аннотирование, описание значений слов оригинала [Dyvik 1998: 51], [Dan Melamed 2001: 1]. Результатом экспертизы переводчика, таким образом, становятся наблюдаемые отношения между текстами. Переводчики в данном случае рассматриваются прежде всего как информанты. То есть тексты, созданные переводчиками, представляют собой коллекцию мнений информантов о значениях лингвистических форм исходного текста. Об эффективности такого подхода к использованию переводных корпусов высказывались многие исследователи (H.A. Dyvik, R. Salkie, W. Teubert, S. Johansson и др.). Поскольку наше исследование посвящено семантике сенсорной лексики, описанный выше подход можно считать в высшей степени актуальным. Сенсорная лексика представляет собой проблемный для семантического описания класс, это отмечали многие лингвисты, в частности [Падучева 2004: 217–218].
В докладе представлены выявленные паттерны перевода сенсорной лексики в составе исследуемых словосочетаний (для языковой пары французский-русский). Основным вспомогательным конструктом выступает сенсорный семантический компонент (далее — ССК) — семантический элемент в составе слова, относящийся к сфере чувственного восприятия. На материале исследуемого корпуса были выявлены четыре устойчивые модели перевода слов, содержащих ССК. Отметим, что внимание сосредоточено именно на семантических изменениях сенсорной лексики, поэтому иные факторы, как, например, изменения частеречной принадлежности слов при переводе, не были учтены. Так, словосочетание «parfums noirs» в переводе Витковского претерпевает значительные изменения с точки зрения частеречной структуры: «смердя до черноты». При этом структура словосочетания с точки зрения сенсорных компонентов и их модальности остаётся неизменной: ССК обоняния + ССК зрения.
Рассмотрим модели перевода на примерах из исследуемого корпуса.
 Модель 1: совпадение. Высокая степень семантической близости оригинала и перевода. Компоненты, на основе которых строится словосочетание, сохраняют семантику и остаются в пределах той же модальности: «azurs verts» — пер. Витковского: «зелёные лазури»; «crépuscule embaumé» — пер. Лившица: «в пахучем сумраке», пер. Самойлова: «в пахучих сумерках»; «éveil jaune et bleu» — пер. Мартынова: «жёлто-голубое восстание от сна»; «immobilités bleus» — пер. Витковского: «синеве недвижимой».
 Модель 2: модификация ССК в пределах одной модальности. ССК относится к той же сенсорной модальности, что и в оригинале, однако семантика претерпевает изменения: «rousseurs amères» – пер. Головина: «багровая горечь» (ССК зрения + ССК вкуса); «nuit verte» — пер. Эльснера: «слепительно-снежная ночь» (ССК зрения + время).
 Модель 3: модификация ССК со сменой модальности. ССК в переводе относится к другой модальности, что закономерно влечёт за собой серьёзные изменения семантики: «soleil amer» — пер. Эльснера: «тяжёлое солнце» (ССК вкуса заменяется на ССК осязания); «noirs parfums» — пер. Мартынова: «зуд благовоний» (ССК зрения заменяется на ССК осязания).
 Модель 4: опущение. Отсутствие переводного соответствия. В соответствии с данными исследуемого корпуса, наиболее частотной оказалась модель перевода слов с ССК — модель 4 (76 %), то есть полное опущение слова с ССК в переводе. Далее следует противоположная тенденция — модель 1 (21%). С серьёзным отставанием идут модели 2 (2%) и 3 (1%).
Список литературы Падучева Е.В. Динамические модели в семантике лексики. М.: Языки славянской культуры, 2004. — 608 с. Dan Melamed I. Empirical Methods for Exploiting Parallel Texts. Cambridge: The MIT Press, 2001. — 211p. Dyvik H. A translational basis for semantics. Corpora and Crosslinguistic Research: Theory, Method and Case Studies, Stig Johansson and Signe Oksefjell (eds.). Amsterdam: Rodopi, 1998. P. 51–86 Winter B. Sensory Linguistics: Language, perception and metaphor. Amsterdam: John Benjamins, 2019. — 305 p.

Особенности передачи элементов вертикального контекста в синхронном переводе Посланий В. Путина Федеральному собранию / Rendering vertical context elements in simultaneous interpretation of the  Annual Presidential Address to the Federal Assembly

вертикальный контекст; цитата; аллюзия; синхронный перевод; политический дискурс.

Как известно, вертикальный контекст представляет собой «историко-филологическую и — шире — общекультурную информацию, которая объективно (но часто как бы в скрытом, «свернутом» виде) заложена в том или ином литературном произведении и восприятие которой не может основываться ни на знании непосредственного лингвистического окружения соответствующих языковых единиц, ни на контексте ситуации, — иными словами, на изучении всего того, что можно представить себе как контекст «горизонтальный», лежащий как бы на уровне данного произведения, заключенный в нем самом» [Полубиченко 1979:4]. Вертикальный контекст актуализируется в тексте за счет таких его элементов, как идиомы, реалии, цитаты, аллюзии, пословицы, поговорки и иноязычные внесения. В настоящее время вертикальный контекст изучается как проблема синхронного перевода на материале звучащих текстов, составляющих политический дискурс. 
Как показало настоящее исследование, элементами вертикального контекста, несомненно вызывающими объективные сложности при передаче в синхронном переводе, являются цитаты и аллюзии. Нами были проанализированы звучащие тексты Посланий В. Путина Федеральному собранию за период с 2015 по 2021 гг., общая длительность звучания которых составила 7 часов 46 минут. Послание Президента Российской Федерации Федеральному собранию представляет собой ежегодное обращение главы государства к парламенту и является программным политико-правовым документом, отражающим видение Президентом основных стратегических направлений развития страны на ближайшую перспективу и включающим в себя положения политического, экономического, идеологического характера, а также конкретные предложения, касающиеся законотворческой работы парламента. Б.Н. Ельцин стал первым президентом, представившим Послание Федеральному собранию в 1994 г. За период с 1994 по 2021 гг. Б.Н. Ельцин выступал с ежегодным обращением к Парламенту 6 раз (1994, 1995, 1996, 1997, 1998, 1999 г.г.), В.В. Путин — 17 раз (2000, 2001, 2002, 2003, 2004, 2005, 2006, 2007, 2012, 2013, 2014, 2015, 2016, 2018, 2019, 2020, 2021 гг.), Д.А. Медведев — 4 раза (2008, 2009, 2010, 2011 г.г.). Аналогом Посланию Федеральному собранию в Великобритании можно считать так называемую «тронную речь» монарха (“King’s/Queen’s Speech” или “Speech from the Throne”), с которой начинается каждая новая сессия парламента. Традиция обращения британского монарха с тронной речью к парламенту берет свое начало с XIII века. Аналогичным образом в Соединенных Штатах Америки президент ежегодно обращается к Конгрессу с посланием «О положении страны» (“State of the Union address” — буквально «послание о положении Союза», то есть штатов, образовавших США). Его прообразом стала вышеупомянутая тронная речь, с которой выступает монарх Великобритании во время официального открытия новой сессии парламента. Согласно Конституции США, принятой 17 сентября 1787 г., «президент периодически дает Конгрессу информацию о положении Союза и рекомендует к его рассмотрению такие меры, которые он сочтет необходимыми и целесообразными». Первое послание было озвучено 8 января 1790 г. президентом Джорджем Вашингтоном, который также заложил традицию выступать перед Конгрессом с обращением ежегодно. Современное название “State of the Union address” вошло в обиход с 1935 г. благодаря Франклину Рузвельту. 
 В ходе анализа текстов Посланий Федеральному собранию за период с 2015 по 2021 гг. было установлено, что наиболее частотными элементами вертикального контекста, вплетенными в ткань высказываний В. Путина, являются цитаты (причем источниками цитирования выступали русские писатели-классики, историки, философы, ученые) и аллюзии. 
 Как становится очевидным из проведенного лингвопрагматического анализа, цитаты и аллюзии представляют существенную сложность для передачи в синхронном переводе в языковой паре русский — английский. Основная причина заключается в том, что фоновые знания носителей разных культур не совпадают, соответственно, известные имена писателей и их персонажей, даже хрестоматийные для одной культуры высказывания оказываются совершенно неизвестны в другой. Кроме того, цитаты изобилуют единицами разговорной лексики, эмоционально заряженными словами, реалиями и лингвокультуремами, именами собственными, которые требуют времени для подбора нужного соответствия, если переводчик не знал функциональный аналог того или иного элемента вертикального контекста заранее — до осуществления перевода. Стоит признать, что в большинстве случаев вышеупомянутые элементы исчезали при переводе, стилевые индикаторы не всегда были переданы, хотя общий смысл высказываний был так или иначе сохранен. 
В заключение хотелось бы обратить внимание на то, что переводчики сталкиваются с многочисленными трудностями при передаче таких элементов вертикального контекста, как цитаты и аллюзии в синхронном переводе с английского языка на русский. Основной сложностью является тот факт, что переводчикам был неизвестен источник того или иного элемента вертикального контекста, поэтому в ряде примеров аллюзии исчезали при передаче. Недостаток фоновых знаний также приводил к искажению смысла исходных высказываний. Однако во многих случаях сохранить элемент вертикального контекста переводчикам удалось за счет компенсации или дословного воспроизведения поверхностной структуры на переводящем языке.

Палимпсест «сильного» оригинала и вторичных версий: «Грозовой перевал» Э. Бронте

Бронте; Грозовой перевал; межъязыковой перевод; межсемиотический перевод

В исследованиях «сильных» текстов литературы и, соответственно, культуры, проводимых в контексте переводоведческой проблематики, мы неоднократно обращались к случаям возникновения центров переводной аттракции, представляющих системно-структурные единства вербальных оригиналов и их вторичных версий различной семиотической природы. Причины и механизмы создания центров переводной аттракции описываются через понятия информационной неисчерпаемости текстов художественных оригиналов и их потенциальной переводной множественности, получивших в современном художественном переводоведении категориальный статус (Р. Чайковский, Е. Лысенкова). Большой научный интерес представляет природа отношений между оригиналом и его вторичными версиями, являющимися результатами внутриязыкового, межъязыкового и межсемиотического видов перевода (в соответствии с типологией Р. Якобсона), а также связей, которые возникают между вторичными текстами одного оригинала одинаковой или различной семиотической природы, ставшими результатом повторного перевода (переперевода). Обращаясь к важному методологическому понятию «эстетической силы» художественного текста, можно утверждать следующее: в национальных и мировом культурных пространствах функционируют не только «сильные» оригинальные тексты, но и «сильные» вторичные тексты, взаимодействующие в границах центра переводной аттракции и во многом определяющие «судьбу» своего оригинала. В творческом наследии Эмили Бронте художественный текст «Грозовой перевал / Wuthering Heights», впервые опубликованный в 1847 г., стал единственным романом. Созданный в соответствии с канонами позднего романтизма, роман не был по достоинству оценен современниками, считавшим его чрезмерно мрачным и жестоким. Тем не менее, за более чем 170 лет существования текст Бронте приобрел и продолжает сохранять мировую популярность, став признанной классикой английской литературы и бесспорно «сильным» текстом мировой культуры. «Грозовой перевал» характеризуется традиционно исследователями как загадочное произведение, совместившее в себе готический романтизм и суровый реализм, построенное по принципу рассказа в рассказе (нарратива в нарративе). Одной из главных загадок романа стал образ Хитклиффа — центрального мужского образа. Роман неоднократно становился объектом межъязыкового перевода. На настоящий момент известно более 60 языков, на которых были созданы переводные версии «Грозового перевала». Время создания переводов романа на европейские языки обусловлено различными причинами. Например, первый немецкий перевод опубликован в 1851 г. («Wutheringshöhe», анонимный), а французский — только в 1892 г. («Un amant», переводчик T. de Wyzewa). Первый португальский перевод создан уже в XX в. (1938 год, «O Morro dos Ventos Uivantes», О. Mendes). Известно более 50 полнотекстовых переводов романа на китайский язык, а сам текст Э. Бронте считается в современном Китае культовым. Российские читатели смогли познакомиться с «Грозовым перевалом» более чем через 100 лет после выхода в свет оригинала Бронте. История создания версий романа в России начинается в 1958 г. с перевода Н.Д. Вольпин, который в течение 50 лет оставался единственным русскоязычным переводом и сохранившим «активный» статус и в XXI в., о чем свидетельствует регулярное переиздание. Данная версия в художественном переводоведении считается канонической. В дальнейшем опубликованы переводы А. Ненашевой (2008), У. Сапциной (2009), Н. Роговой (2012), Т. Черняк (2016), А. Грызуновой (2018), Н. Жутовской (2020). Каждый из перечисленных переводов характеризуется своими особенностями «жизни и судьбы», на которые во многом повлияли причины их появления (в условиях существования созданных ранее версий), история публикаций (первичные тиражи, печатные или только электронные издания, формат аудиокниги или электронной книги), оценка качества перевода филологами, критиками и читателями и т.д. Роман Бронте регулярно переводился на «язык» кино. Первая известная киноверсия, датируемая 1920 годом (режиссер А.В. Брамбл, роль Хитклиффа исполнил М. Росмер), создана в Великобритании. В дальнейшем британские кинематографисты неоднократно обращались к роману: 1967 (П. Сэсди, И. Макшейн); 1970 (Р. Фуэст, Т. Далтон); 1978 (П. Хаммонд, К. Хатчисон); 1992 (П. Козмински, Р. Файнс); 1998 (Д. Скиннер, Р. Кавана); 2009 (К. Гедройц, Т. Харди); 2011 (А. Арнольд, Дж. Хоусон). По данным британского сайта наиболее близкой к тексту оригинала считается версия 1978 года. К разряду «сильных» кинотекстов принадлежит американская адаптация 1939 года (режиссер У. Уайлер, Хитклифф — Л. Оливье). Вольная мексиканская версия создается в 1954 г. Л. Бунюэлем (вышла на экраны с названием «Abismos de pasión» и с измененными именами героев). В Италии роман Бронте экранизировался дважды: в 1956 г. («Cime tempestose», М. Ланди М. Джиротти) и в 2004 г. (Ф. Коста, А. Бони). В 2003 г. на экраны вышла осовремененная американская телеверсия (С. Кришнамма, М. Фогель). Известны и многие другие кино и телеверсии, созданные в различное время в различных странах. Дублирование киноадаптаций «Грозового перевала» для проката в зарубежных странах может стать отдельной интересной темой переводоведческого исследования. «Сильный» текст художественного оригинала (о чем свидетельствует высокая степень реинтерпретативности, вхождение в различные престижные рейтинги книг и фильмов, а также интерес исследователей) и его вторичные версии различной семиотической природы формируют центр переводной аттракции, представляющий собой полилингвальный и мультимодальный палимпсест. В рамках палимпсеста не только оригинал является «сильным» текстом. К категории «сильных» в различных культурах также могут быть отнесены вторичные тексты переводов, а при широком понимании понятия «текст» и кинотексты (киноадаптации), получившие признание зрителей, критиков и исследователей.

Литературный перевод: «искусство потерь» становится новой образовательной программой / Literary Translation:  The "art of loss" becomes a new educational program

Ключевые слова: образовательная программа; магистратура; перевод; литература; издательское дело

Современное французское и мировое переводоведение всё больше отходит от понятия непереводимости, оставляя его философам, и всё больше предлагает конкретных способов решения переводческих задач. Новая магистерская программа построена таким образом, чтобы одновременно дать глубокое фундаментальное филологическое образование, научить техникам перевода и принятию переводческих решений, а главное — замотивировать и вдохновить студентов, показав, каким образом текст становится книгой, издаваемой, продвигаемой и продаваемой.
Программа магистратуры выстроена так, что в ней есть три основополагающих направления. Во-первых, несмотря на то, что в магистратуру идут люди уже филологически подготовленные, понятно, что любой переводчик, особенно начинающий, в любой момент, открыв, скажем «Конец Вавилона» Гийома Аполлинера, поймет, что он полный ноль, потому что он не узнаёт цитат, не считывает культурные ассоциации, не улавливает контекст и вообще большую часть имен впервые слышит. И такое с молодыми переводчиками обязательно будет при каком угодно раскладе, но для того, чтобы они чувствовали себя не нулями без палочки, у магистров и первого, и второго курса предполагаются дисциплины, которые не дадут расслабиться в плане чтения — это история зарубежных литератур, в обязательном порядке современная зарубежная литература, язык современной зарубежной прозы, лингвистика, стилистика, философия перевода — и в «философию перевода» я намерена включить всё, что современные французские переводоведы вкладывают в данное понятие, а именно — антропологию, социологию, психологию и даже то, что Деррида называл «теологией перевода». Это сложно, но охват должен быть огромным, чтобы кругозор расширялся бесконечно, и пускай студенты утопают в литературе, зато у них потом много чего останется в головах. То есть первое направление я бы назвала исследовательским. Во-вторых, помимо собственно перевода, который будет делиться и на перевод художественной прозы, и на перевод поэзии, и на перевод детско-подростковой литературы, и на перевод специализированной литературы по искусству и философии, и на перевод СМИ — помимо всей этой практики перевода, я очень рада, что удалось включить дисциплины, связанные с издательским делом. Денис Веселов, генеральный и коммерческий директор ТД «Терминал-книга/БММ» холдинга t8group, который всю жизнь издает и продает книги, будет читать курс по российскому книжному бизнесу. Ольга Чумичева, долгое время возглавлявшая отдел пиара и рекламы в «Азбуке», будет читать курс о том, как продвигать книги, как о них писать, говорить, куда бежать и так далее. 
Слова о том, что в издательстве прекрасные книги, только их очень плохо продают, мы слышим довольно часто, и очевидно, что нужны специалисты в этой области. Елена Черникова, писатель и редактор портала Textura, будет вести мастер-класс о том, как работает редактор, корректор, какие у них профессиональные, психологические и когнитивные навыки, даже расскажет о том, зачем есть кальций и почему болит спина. 
И помимо этого, в-третьих, магистратура будет активно сотрудничать с приглашенными лекторами, чья функция лично для меня – не только рассказать и показать, а еще и крепко замотивировать. Например, генеральный директор издательства «Поляндрия» Олег Филиппов, который непременно проведет мастер-класс (а может, и не один) — гениальный мотиватор, который объяснит, что, поставив цель, можно стать после магистратуры условным Колином Фёртом из фильма «Гений», можно стать издателем, можно стать пиарщиком, можно стать Лозинским, можно стать исследователем и настоящим переводчиком. 
Ведь мы знаем примеры, когда переводчик счастливо занимается любимым делом и одновременно преподает, или пишет, или работает журналистом, или делает свои литературные порталы и так далее. А еще мы знаем примеры переводчиков, которые, подобно Андрею Марктвичу во Франции, — только переводят и действительно зарабатывают этим деньги, добиваются успеха и создают шедевры. 
Примерно таким переводчиком (полностью отдавшим себя профессии) был Михаил Яснов, с которым у меня, кстати, ассоциируется название «Петербургская школа литературного перевода». И мне приятно, что в «Рудомино» вышло столько его книг о переводе, по которым я смогу многое рассказать студентам. Для меня «петербургская школа» – не просто география, а конкретный человек. Он столько лет вел при Французском Институте Санкт-Петербурга переводческую студию, и ходили туда не только переводчики с французского, ходили итальянисты, испанисты, я это отлично помню. И действительно многие его ученики стали большими переводчиками. А некоторые — издателями, поэтами. 
И снова мы возвращаемся к тому, что перевод — вопрос драйва, любви к своему делу, фанатизма, если угодно. Поэтому мне важны мастер-классы с редакторами, художниками, писателями, литературными агентами. Естественно, силами факультета, где работают действующие переводчики и теоретики, мы многое сделаем, но такую магистратуру надо поднимать всем миром.

Юбилеи 2023 года: немецкий язык и культура в русских переводах / Anniversaries 2023: German language and culture in Russian translations

Ежегодно в календаре памятных дат отмечаются юбилеи выдающихся людей, в том числе и переводчиков. Так, например, в 2022 г. можно было обнаружить 13 персоналий, имевших непосредственное отношение к переводу. Среди них особого внимания заслуживал 140-летний юбилей Корнея Чуковского, внесшего неоценимый вклад как в практику перевода, так и в становление российской науки о переводе. Наступивший 2023 г. тоже дает немало поводов для того, чтобы в связи с юбилеями вспомнить имена всех тех, кто занимался переводческой деятельностью, отдать им должное и отметить их заслуги на данном поприще. Этот год согласно обнаруженным сведениям насчитывает 22 юбилея литературных переводчиков, в основном российских (поскольку для поиска информации использовались преимущественно отечественные сайты). Рамки данной публикации не позволяют, к сожалению, остановиться на всех, поэтому основное внимание сосредотачивается на тех, кто переводил на русский язык немецкоязычную прозу и поэзию и, в первую очередь на том, каким образом в этих переводах преломлялось представление о немецкой культуре, истории, менталитете, быте и как это передавалось средствами русского языка. Среди юбиляров этого года, занимавшихся переводом с немецкого языка, можно отчетливо выделить три группы: 1) переводчиков XVIII и начала XIX вв.; 2) переводчиков второй половины XIX и начала XX вв.; 3) современных переводчиков, творчество которых связано с XX в. В качестве наиболее ярких представителей вышеназванных групп можно рассмотреть следующих: Тредиаковского, Державина, Жуковского (первая группа); Тютчева, Сологуба, Брюсова (вторая группа); Габбе, Коринеца, Заходера (третья группа). В первой группе ведущее положение занимает, безусловно, Василий Андреевич Жуковский (9.02.1783–24.04.1852). Это обусловлено не только его ставшей крылатой фразой «переводчик в прозе — раб, в стихах — соперник», но и тем огромным вкладом, который он внес в практику и теорию перевода, в первую очередь, поэтического. Особый интерес с точки зрения передачи особенностей немецкой культуры в произведениях, переведенных с немецкого языка Жуковским, помимо знаменитого перевода «Леноры» Бюргера, где главная героиня в русских переводах получает имена «Людмила» (1808) и «Светлана» (1812) и, наконец, сохраняет свое исконное имя «Ленора» (1881), представляет работа над поэтической адаптацией повести «Ундина» Фридриха Ламотта-Фуке. Наиболее ярким представителем во второй группе выступает, как представляется, Федор Кузьмич Сологуб (1.03.1863–5.12.1927). При этом, конечно, нельзя не упомянуть канонический перевод Федором Тютчевым стихотворения Генриха Гейне о сосне и пальме „Ein Fichtenbaum steht einsam im Norden auf kahler Höh‘“, постоянно служащего в качестве образца и сравнения с переводом того же стихотворения Михаила Лермонтова, реже с остальными переводами, которых в целом насчитывается в районе сорока. В творчестве Сологуба перевод занимает, конечно, не самое главное, но достаточно важное место. Он перевел три пьесы Генриха Клейста, одну из них совместно со своей женой Анастасией Чеботаревской. Еще из немецких авторов он переводил Новалиса (псевдоним Фридриха фон Гарденберга) и Фридриха Рюккерта. Помимо них также поэтов немецкого экспрессионизма Пауля Цеха, Якоба ван Годдиса, Георга Гейма, Франца Верфеля, Ивана Голла, стихи которых Сологуб подготовил для антологии «Молодая Германия», вышедшей в 1926 г. Среди персоналий, причисленных к третьей группе, трудно остановить свой выбор только на ком-то одном из юбиляров, поэтому речь пойдет о Борисе Владимировиче Заходере и Юрии Иосифовиче Коринеце. Известный детский писатель Б.В. Заходер (9.09.1918–7.11.2000) всю свою сознательную жизнь активно занимался переводами, и, хотя он стал известным в этой области благодаря тому, что познакомил русского читателя с Винни Пухом, Мери Поппинс, Питером Пеном, основной его любовью оставался немецкий язык. Еще в детстве он сделал перевод «Лесного царя» Гете, потому что ему не понравился перевод Жуковского, а любимой книгой были «Разговоры с Гете в последние годы его жизни» Иоганна Эккермана, бывшего секретаря великого немецкого поэта. С немецкого он переводил рассказы Анны Зегерс и сказки братьев Гримм. Юрий Коринец (14.01.1923–23.01.1989), имя которого как детского писателя менее известно по сравнению с вышеупомянутыми авторами, переводил с немецкого языка много современной детской литературы таких немецких авторов, как Михаэль Энде, Отфрид Пройслер, Джеймс Крюс. Кстати, сын Коринеца, филолог-германист по образованию, тоже переводил с немецкого, в частности, труды Освальда Шпенглера и Карла Шмитта. Примечателен тот факт, что Юрий Коринец, долго колебавшийся в выборе своей будущей деятельности между профессией художника и писателя, и выбравший в итоге последнее, в большинстве случаев сам иллюстрировал свои романы, повести и сборники стихов. Говоря и переводческой манере представителей выделенных трех групп можно отметить, что для переводов, выполненных с конца XVIII по начало XX вв. характерен так называемый «вольный перевод», в то время как переводчики второй половины XX в. больше следуют трендам, принятым в современной практике перевода. Поскольку все выше указанные авторы сами являлись писателями, то представляется целесообразным рассмотреть, были ли переведены на немецкий языка их собственные произведения. Переводы В.А. Жуковского представлены в немецких переводах, особенно много внимания переводчики уделили его патриотической лирике, как, например, гимну «Боже царя храни» («Gotte schütze den Zaren»). Из произведений Ф. Сологуба на немецком были изданы и его стихи (в переводе Арьюно Грамиха), и его проза (сборник под названием «Unheimliche Geschichten») в переводе Александра Элиасберга. Детские стихи Б.В. Заходера тоже были переведены на немецкий язык. На немецкий язык был переведен также и роман Ю.И. Коринеца «Братья Володи» («Wolodjas Brüder», переводчик Ханс Бауманн).

The English correspondences of Russian nonequivalent utterances in plays by A. Chekhov

Key words: expressiveness; the equivalence of the expressive effect; nonequivalent utterances; the means of translation

This article examines the English correspondences of several Russian (NEU) nonequivalent utterances found in three one-act plays by Anton Chekhov: "The Bear", "The Proposal", and "The Wedding". Translations of these plays by Constance Garnett, Elizabeth Fen, Julius West, Kathleen Cook, and Paul Schmidt were taken into account. It is possible to define a non-equivalent utterance as such utterances, the full pragmasemantic meaning of which is very difficult to convey in English not only at the "similar level of the perception plan", but, and most importantly, with preservation of the purpose of the Russian-speakers' communication. Examples of such statements are the Russian phrases "Горько!" (‘Gorko!’, l.t. ‘Bitter’) (said at a wedding with the intention of inducing the bride and groom to stand up and kiss each other on the lips), "Хорошо сидим!” (‘Khorosho sidim!’, l.t. ‘Good sitting!’) said during a meal together with the intention of expressing satisfaction with the time spent), ‘Ты меня уважаешь?’, ‘Ty menia uvazhaesh?’, l.t. "Do you respect me?") (said to a drinking partner with the intention of forcing him to drink another shot of hard liquor). Russian NEUs can also include statements with an impersonal or indefinite-personal structure with significant lexical discrepancies, which have no direct lexical-semantic correspondences in English. "Чем это вас?’ (“Chem eto vas?’" — "What hit you?". The importance of the sign of national semantic coloration is pointed out by a number of researchers. D.N. Shmelev described as early as 1958 expressive-negative constructions of the Russian language such as ‘Буду я молчать! (‘Budu ia molchat!’, l.y. "I'll be silent!"), ‘Поговори еще!’ (‘Pogovori eshche! ’, l.t. "Talk more!"), ‘Как бы не так! ’ (‘Kak by ne tak!’, l.t. "As if!"), ‘Этого еще не хватало!’ (‘Etogo eshche ne khvatalo!’, l.t. "That's not enough!") [Shmelev 1958: 63–75]. The philologists differ in their views on the existence of equivalent-free utterances. Based on V.N. Komissarov's theory, there are no equivalence-free statements (one taken from the original text and another which is a translated correspondence of the first) at all. Such pairs of original and translated statements simply belong to different levels (or types) of equivalence. The closest correspondences belong to the fifth type — it is the maximum correspondence of lexical composition and syntactic constructions). The most distant correspondences belong to the first type - these are correspondence phrases in which only the purpose of communication is preserved. [ Komissarov 1990: 61–70] Other linguists admit the existence of the NEUs in both Russian and English speech. Thus, A.O. Ivanov defines the non-equivalent vocabulary as "lexical units of the source language which do not have equivalents in the vocabulary of the translating language, i.e. units which can be used to convey, at a similar level of expression, all the relevant components of meaning within a given context or one of the variants of meaning of the source lexical unit". [ Ivanov 1985: 45] Thus, two essential features can be distinguished: 1) the presence of a correspondence unit of the same level of the plan of expression and 2) the need to transfer all the relevant components of the meaning of the source lexeme within the given context. Accordingly, NEUs are utterances of the source language, which do not have equivalents in the system of the translating language, i.e. lexical-semantic units, with which, at a similar level of the plan of expression, we could transfer all the relevant within the given speech situation components of meaning of the source utterances. The following factors may be regarded as the reasons for the existence of NEUs: 1) the absence of a phenomenon in the life of the people of the translated language, 2) the absence of an identical concept, and 3) the difference in stylistic characteristics. In the three plays by A. Chekhov reviewed, the following variants of non-equivalent utterances were noted — conversational utterances, including those that include names in the feminine gender, addressed to men; constructions with both explicit and implicit incentive semantics; all kinds of precedent texts and fixed expressions; the use of jargon and authorial occasionalisms. The analysis of the material showed that the translation of an ES into another language presents in some cases certain difficulties due to the structure of the language, the peculiarities of the vocabulary and/or grammar. For instance, in all the translations, the meaning of the feminine gender is naturally lost that causes difficulties in conveying the expressiveness of the Russian utterance. Likewise, the translators are faced with the problem of transmitting Russian precedent texts and idioms or fixed expressions into English. Naturally, for most English-speaking readers, the allusion to the Russian precedent text is lost. The expressiveness of the translated text may change. The study of ways of transferring similar Russian constructions with expressive meaning belonging to colloquial speech into English may become an interesting area of theory and practice of Russian-English translation.
Bibliography 
1. Иванов. А.О. Английская безэквивалентная лексика и ее перевод на русский язык. Л., 1985. С.45 
2. Комиссаров В.Н. Теория перевода. М., 1990. С.61 
3. Чехов А.П. Собрание сочинений в 12 томах. Том 9 (Пьесы) Государственное изд-во художественной литературы. М., 1963 
4. Шмелев Д.Н. Экспрессивно-ироническое выражение отрицания и отрицательно оценки в современном русском языке //Вопросы языкознания. № 6. 1958. С.63–75.

Межкультурные особенности перевода фильмов для современных международных кинофестивалей

Киноперевод; фестивальное кино; переводоведение; стилистика; межкультурная коммуникация.

В докладе рассматриваются межкультурные особенности перевода с английского на русский язык документальных и экспериментальных фильмов, которые были представлены на различных международных кинофестивалях в России в период с 1 марта 2022 г. по 31 декабря 2022 г.. Актуальность исследования состоит в том, что в последнее время наблюдается рост интереса к лингвокультурологическим аспектам перевода, в частности аудиовизуального перевода, к которому также относится киноперевод. Цель исследования состоит в том, чтобы выделить основные особенности перевода кинофильмов для современных фестивалей в нашей стране с точки зрения межкультурной коммуникации. В качестве материала для исследования использованы оригинальные и русскоязычные субтитры к 12 короткометражным документальным и экспериментальным фильмам из конкурсной программы II Международного кинофестиваля «Печка», реализованного на средства Фонда президентских грантов, и конкурсной программы секции IN SILICO XXXII Международного кинофестиваля «Послание к человеку». Перевод для фестивальных показов был выполнен студентами IV курса программы «Теория и практика межкультурной коммуникации» филологического факультета СПбГУ под руководством автора доклада в качестве составной части учебной переводческой практики. Редактирование и укладка субтитров также были выполнены автором доклада в тесном сотрудничестве с продюсерами вышеуказанных фестивалей. Практическая значимость исследования состоит в том, что его результаты могут быть в дальнейшем использованы для создания или дополнения таких спецкурсов, как «Введение в переводоведение», «Имагология» и «Межкультурная коммуникация». Главной особенностью работы над переводом короткого метра для фестивалей 2022 г. стало то, что большинство конкурсных фильмов представляли не одну конкретную культуру (скажем, американскую или австралийскую), а сочетание различных культур. Например, в документальном фильме «Пересекая Гималаи» режиссеров Джаспера Нейпане (Jasper Neupane) и Рашмиты Лимбу (Rashmita Limbu) действие происходит в высокогорьях Непала, режиссеры представляют культуру Швеции — той страны, где они выросли и получили образование; закадровый текст, сопровождающий визуальный ряд, представлен на английском языке, а местные жители — участники съемок — говорят на различных языках и диалектах индоарийской и тибето-бирманской групп (их речь переведена на английский язык создателями фильма). В документальной ленте «Ласточка» режиссера Эхсана Камали (Ehsan Kamali) рассказывается о старике-муэдзине, живущем в деревне на границе Ирана и Туркменистана, у которого - единственного в деревне — есть чистокровный конь Карлаваж, занимающий призовые места на скачках. Несмотря на то, что перевод этого фильма для фестиваля осуществлялся не с туркменского языка и не с фарси, а с помощью уже подготовленных вшитых субтитров на английском языке, русскоязычным переводчикам необходимо было провести тщательный предпереводческий анализ аудиовизуальных фрагментов, чтобы отразить в переводе особенности мусульманской культуры того региона, которая играет значительную роль в концепции фильма: например, реплика главного героя в англоязычных вшитых субтитрах «Thank God» (в черновом варианте «Слава Богу!») представлялась в переводе слишком «мирской» и западноцентричной и в процессе редактирования была заменена на «Хвала Аллаху!» В некоторых случаях переводчикам фестивального кино в 2022 г. приходилось переводить не просто с одного языка (в данном случае английского), а как минимум с двух (включая испанский, французский, армянский и турецкий). Это стало возможным благодаря тому, что студенты программы «Теория и практика межкультурной коммуникации» изучают несколько иностранных языков, включая восточные, и обычно работают над кинопереводом в мини-группах, где один из переводчиков может владеть необходимым языком. Главной причиной, по которой перевода с одного языка порой оказывалось недостаточным и нужно было обращаться к оригиналу, стало то, что перевод фильмов на английский, представленный продюсерами организаторам кинофестивалей, не всегда отвечал всем необходимым требованиям: например, порой наблюдались неоправданные опущения; несмотря на то, что иногда опущения допустимы в процессе субтитрирования в целях компрессии информации, семантически и стилистически значимые элементы не должны опускаться. Более того, в подготовленных продюсерами англоязычных вшитых субтитрах часто встречалась генерализация, в то время как визуальный контекст позволял использовать более конкретное понятие. Например, при переводе экспериментального фильма «Сущность» (режиссер Пабло Мартин Кордоба, Франция, 2021) именно обращение к первоисточнику на французском языке позволило уточнить перевод нескольких важных для сюжета философских терминов, таких как «материя», «бытие» и «становление». Наконец, особую сложность для студентов представлял перевод реалий турецкой, туркменской, иранской, армянской, чилийской и других культур. В качестве примера можно привести документальный фильм «Обещание» (режиссер Григор Мурадян), где встречается большое количество турецких, армянских и украинских географических названий и имен и где для уточнения некоторых реалий переводчики обращались к оригинальной звуковой дорожке на армянском языке. В заключение необходимо отметить, что современные кинофестивали в России при составлении конкурсной программы демонстрируют интерес к фильмам совершенно различных мультикультурных и мультиязыковых регионов мира, но по экономическим причинам продюсеры фестивалей чаще всего приглашают для киноперевода тех, кто владеет английским языком, для того чтобы перевести субтитры с киргизского или хинди на русский с использованием языка-посредника. Следовательно, переводчикам-англистам нужно быть готовым к новому для них межкультурному погружению в религиозные и этнические особенности различных стран — и вовсе не обязательно англоязычных, накапливать лингвокультурологический багаж знаний и уметь адаптироваться к новой реальности в сфере перевода.

Арабское владычество на Иберийском полуострове продолжалось с VIII по XV вв. При арабах Испания достигла значительного экономического и культурного подъема. Мусульманская Испания стала называться “Al-Andalus”, постепенно Андалусия превращается в зону, где арабский язык становится официальным языком [Хименес 1999:13]. Наряду с арабами, пришедшими из Азии, было много северо-африканских берберов, которых испанцы называли маврами. В дальнейшем появлялись все новые и новые группы мавров — moros. Уже к Х в. достигли расцвета большие города. В XI в. усилились мелкие независимые христианские государства на севере страны, халифат распался, арабские государства ослабли. Так началась Реконкиста. Однако влияние арабского языка было велико. Р. Лапеса отмечает, что число арабизмов в испанском языке превышает 4 000 единиц [Лапеса 1995:133]. История переводов священной книги мусульман с арабского языка на другие языки насчитывает много веков. Коран служит главным источником исламских религиозных предписаний и социальных установлений, моральных норм и этикета. Лишь 20 %, исповедующих ислам, читают Коран на арабском языке. Долгие годы среди мусульманских религиозных деятелей шли ожесточенные споры о допустимости и возможности перевода Корана с арабского на другие языки. В настоящее время священная книга мусульман переведена почти на 150 языков мира. Первые переводы Корана на русский язык были сделаны с французского и английского языков. И лишь во второй половине XIX в. появились переводы Корана с арабского [Коран 2021: 11]. С XII по XXI вв. Коран переводили на языки Пиренейского полуострова: латинский, кастильский, арагонский, португальский и каталонский. Современные переводы с XVII по XXI вв. на каталонский, португальский и испанский языки. Выделяют современные переводы Корана на испанский язык, сделанные теми, кто не знал арабского языка, и переводы, сделанные владеющими арабским языком. Священная книга мусульман называется по-испански El Corán или Alcorán. Наиболее известным и употребительным является название Коран (Corán). По преданию, Мухаммед писал Коран несколько десятилетий. Это книга, которую Ala/Dios/Господь передал в устной форме своему пророку и посланнику Muhámmad/Mahoma/Мухаммеду/Магомету, а содержание ему посылал архангел Gibril/Gabriel/Джабраил/Гавриил, на испанский язык может быть переведена как “La Recitación, La Lectura, El Libro”/Толкование/Священная книга. Именно поэтому переводы Корана и работы, которые утверждают, что Ala является автором Корана, вызывают неприятие у мусульман. По традиции имя пророка в испанском языке звучит как Mahoma, однако некоторые испаноязычные мусульмане настаивают на арабском варианте произношения — Muhámmad. Иное произношение они считают святотатством. Богохульство в отношение пророка считается одним из тяжелейших социальных преступлений. В традиционном мусульманском праве оно наказывается высшей мерой. Именно поэтому, проявляя должное уважение к личности пророка, необходимо более подробно рассмотреть лингвистические, этимологические, исторические и религиозные предпосылки, которые позволят наиболее точно, верно и корректно перевести имя пророка на испанский язык. Этимологически имя пророка является пассивным причастием от формы muhammad, что означает «постоянно восхваляемый», как и другие имена, которыми его нарекают мусульмане: Áhmad (самый восхваляемый), Mahmud (восхваляемый), Hammadi (ласкательный диминутив). Исторические и религиозные предпосылки для употребления в испанском языке имени Mahoma основаны на том, что сами же мусульмане трансформировали имя пророка Muhámmad в Mahoma в романских языках Средиземноморья. Во всех романских языках Средневекового Средиземноморья произошел переход гласных u в о в первом слоге и a u/o во втором: Mahoma — в кастильском, Mafumet, Mahoma — в каталонском, Mahomet — во французском, Maometto — в итальянском. Такое изменение гласных, характерное для семитских языков, к которым относится и арабский язык, отмечается только в тех случаях, когда речь идет о трактовке имени пророка, Mahoma. Данный дуализм возник на фоне многочисленных контактов между мусульманами и христианами на европейских территориях, в частности, в испанском обществе — mudéjares (мудехáры) и moriscos (мориски), а также в (la cultura de las alhóndigas) культуре торговых таможен Средневекового Средиземноморья. Именно поэтому данное изменение не является характерным для северной Европы, где знакомство с именем пророка проходило иным образом и в более ранние времена через Оттоманскую Империю. Так, в центральной Европе, в Германии, оно произошло под влиянием гласных из турецкого языка: Mohammad [De Epalza M., Forcadell J.V. y Perujo J.M. 2008:43–44]. Данный социальный аспект, религиозный, подчеркивает сложность и дуализм перевода на кастильский язык и другие романские языки собственных имен из арабского языка. По всем этим причинам — лингвистическим, этимологическим, историческим, социальным и религиозным, совершенно справедливо употребление Muhámmad и Mahoma в переводах Корана на испанский язык. Ведь позитивное оценивание значимости личности происходит не из-за или благодаря перемене или изменения имени собственного, а при изучении деяний и признании заслуг пророка для всего мусульманского мира. 
 1. Коран. Прочтение смыслов. Фонд исследований исламской культуры имени Ибн Сины — М.: Изд-во АСТ, 2021. — 624 с. 
2. De Epalza M., Forcadell J.V. y Perujo J.M. El Corán y sus traducciones: propuestas: Universidad de Alicante, 2008. — 340 p. 
3. Jiménez Fernández R. El andaluz. Cuadernos de Lengua Española, Madrid: Arco Libros, 1999. — 95 p. 
4. Lapesa R. Historia de la lengua española, Madrid: Gredos, 1995. — 690 p.

Между скрытым и проявленным: как воссоздать в переводе образ читателя? / Between the hidden and the manifested: How can we recreate the reader’s image in translation?

фактор адресата; обобщенно-личные предложения; местоимения; нарратив; перевод

Повествовательный текст, как и любой речевой акт, предполагает наличие адресанта и адресата, однако средства «проявления» этих участников высказывания различаются по степени эксплицитности [Кожевникова 1994, Шмид 2003, Bal 2009 и др.]. Создатель текста может воплотиться в безликом повествовательном начале или в колоритном, субъективном «образе автора». Роль читателя тоже варьируется: от обобщенного адресата, представителя общества, до максимально «конкретизированного» собеседника, «друга или недруга», чьи реакции, фоновые знания и литературные предпочтения автор моделирует явно и определенно. 
Сохранение исходного «градуса эксплицитности» рамки нарратива при переводе художественного текста составляет одну из сложных задач. Различие грамматических систем русского и английского языков в сфере использования конструкций с имплицитным субъектом весьма велико. Однако основную проблему, как показывают результаты анализа переводных текстов, создают не языковые расхождения, а недостаточное внимание переводчиков к соответствующему аспекту текстового устройства. Предполагая, что адресант и адресат текста наличествуют по умолчанию, создатели переводов нередко свободно опускают указания на них, или напротив, добавляют их там, где отсылки к повествователю или читателю отсутствовали. Это может привести и к искажению авторского замысла, и к досадной путанице при воссоздании произведения. 
Для того чтобы привлечь внимание исследователей и переводчиков (особенно будущих) к соответствующей проблематике, мы разработали шкалу, позволяющую определить и сопоставить степень эксплицитности адресата в оригинале и переводе. 
Один из «полюсов» шкалы представляют предложения без какого-либо обозначения адресата при реализации ассертивной иллокутивной модальности (Жил-был один бедняк). Это обычные сообщения, которые по умолчанию доводятся до сведения читающего. Далее следуют вопросительные высказывания, не называющие адресата, но предполагающие определенную реакцию: привлечение внимания, поиск ответа (Что же произошло дальше?). Эксплицитность чуть повышается, когда в повествовании появляются слова, открывающие субъектную валентность для обобщенного лица, потенциально включающего адресата (Счастье мимолетно и неуловимо). Еще более явно адресат вовлекается в текст при использовании номинаций обобщенного лица: местоимений (все, любой, каждый), существительных (человек, люди), а также обобщенно-личных предложений (В наше время люди всему знают цену, но понятия не имеют о подлинной ценности. Морской прибой не остановишь рукой). Такие высказывания потенциально применимы ко всем людям, а потому охватывают и автора, и читателя, предлагая последнему «примерить» ситуацию на себя, задуматься о справедливости обобщающего суждения. Особое внимание читателя в таких случаях привлекают местоимения второго лица в обобщенном значении (Если ты настойчив, то добьешься своего). Следующих шаг на шкале эксплицитности — введение местоимений первого лица (иногда вкупе со вторым) в инклюзивном значении [Норман 2009], называющих уже непосредственно автора и его адресата (Вернемся к нашим героям). Наконец, прямые номинации типа «читатель», обращения к нему делают этого участника нарративной рамки максимально заметным. Особый случай представляют попытки манипуляции читательской активностью с использованием императива. В некоторых случаях автор даже предлагает читателю дать ответ на выбор, создавая иллюзию влияния адресата на ход повествования (Прежде всего — цвета; назови один. Красный?). 
Как ни удивительно, в переводах можно обнаружить изменения авторских приемов не только с небольшим варьированием «градуса эксплицитности», но и даже со смещением с одного полюса шкалы на другой. Так, в русских переводах сказок Оскара Уайльда, у которого появление авторского Я или читательского Ты является редким, но очень ярким, художественно нагруженным приемом, можно наблюдать опущение соответствующих элементов, которое приводит к усилению морализаторского тона, нивелированию иронии и общему искажению замысла писателя. 
В переводах романа Марка Твена «Приключения Тома Сойера» ироничные обращения автора к читателю, напротив, умножаются, не нарушая авторскую стратегию, но делая ее порой слишком демонстративной. 
В романе Роджера Желязны «Порождения света и тьмы» обращения к читателю являются маркерами важных сюжетных поворотов, также именно при помощи их использования демонстрируются наиболее значимые особенности локаций фантастического мира. При этом не во всех русских текстах переводчики обратили на это внимание: например, в самом позднем переводе такие эксплицитные прямые номинации, указывающие на адресата, как местоимения и соответствующие формы глаголов второго лица, заменяются на инклюзивные формы первого лица, обобщенно-личные предложения или даже полностью элиминируются. 
Авторские приемы создания образа читателя в тексте заслуживают особого внимания, и специальная лингвистическая «база» для их выявления и характеристики может помочь будущим переводчикам подобрать эквивалентные средства как в рамках высказывания, так и на уровне целого произведения.

1. Кожевникова H.A. Типы повествования в русской литературе XIX–XX вв. М.: Институт русского языка РАН, 1994. 
2. Норман Б.Ю. Лингвистическая прагматика (на материале русского и других славянских языков): курс лекций. Минск: БГУ, 2009. 
3. Шмид B. Нарратология. М.: Языки славянской культуры, 2003. 
4. Bal M. Narratology: Introduction to the Theory of Narrative. University of Toronto Press, 2009.

«Долг мой воистину велит самодержавцев славить»: «Потерянный рай» в переводе придворного поэта Екатерины II Великой В.П. Петрова

Ключевые слова: «Потерянный рай»; переводческие трансформации; переводческие стратегии

В 1618 г. молодой голландский художник Корнелис Янсенс Ван Кёлен прибыл из родного Амстердама в Лондон. Дарование Янсенса Ван Кёлена проявилось в жанре портрета. Лондонский пожар пережили несколько изображений Иакова I и его детей. На одном из первых полотен художника запечатлен сын нотариуса, мальчик необыкновенной одаренности. «На портрете ему всего десять лет, но уже тогда он был поэтом» [Aubrey, 1898: 63], — напишет впоследствии Джон Обри, один из пяти прижизненных биографов Джона Мильтона. 
Переводы «Потерянного рая» Джона Мильтона, ставшего вершиной творчества поэта, осуществлялись на протяжении нескольких столетий. Первый перевод поэмы под названием «Погубленный рай» был осуществлен в 1745 г. бароном А.Г. Строгановым с французского перевода Николя-Франсуа Дюпре де Сен-Мора эпохи «прекрасных неверных». Перевод, получивший широкую известность в рукописной традиции, не был отдан в печать. 
В 1777 г. увидел свет прозаический перевод первых трех песен поэмы, выполненный титулярным советником и придворным поэтом Екатерины II Великой В.П. Петровым с английского подлинника. В.П. Петров, сын бедного московского священника, окончил Заиконоспасскую академию, где впоследствии преподавал риторику. Знакомство с князем Г.А. Потемкиным поспособствовало придворной карьере поэта. «Карманный стихотворец» впоследствии стал личным чтецом и переводчиком при кабинете императрицы Екатерины II Великой. 
Оды В.П. Петрова отличались торжественностью, нарочитой усложненностью языка, грандиозностью образов, латинизированным синтаксисом. «Долг мой воистину велит самодержавцев славить», — писал он. Современники отмечали у В.П. Петрова «особое искусство хвалить». Подобно многим писателям эпохи В.П. Петров пробует собственные силы на поприще перевода. В 1770 г. выходит перевод первой песни «Энеиды» Вергилия под названием «Еней». В сатирических журналах Ф. Эмина («Смесь») и Н.И. Новикова («Трутень») в конце 1769 г. стали появляться критические отзывы писателей, знакомых с рукописным вариантом перевода. А.П. Сумароков и А.Н. Майков, будучи поборниками ясности поэтического языка эпохи классицизма, критиковали переводы, характеризовавшиеся «надутой пухлостью, пущенной к небесам». «Литературные враги» осуждали затрудненность речи, усложненный синтаксис. «Древним треухом, надетым на Вергилия Ломоносовским покроем» назвал В.П. Петрова А.Н. Радищев. Стиль В.П. Петрова высмеял В.И. Майков в комической поэме «Елисей, или Раздраженный Вакх» (1771). В обращении к читателю, предварявшем поэму, он писал: «Я ж знаю и то, что не только по совету какого-либо почтенного мужа, но ниже по самому строжайшему приказу скаредный писец ничего хорошего во век свой не напишет, так как и лягушка, сколько ни станет надуваться, равна с быком не будет». «Подражателем Ломоносова» назвал В.П. Петрова издатель и общественный деятель Н.И. Новиков. Тем не менее переводы получили высокую оценку правящей элиты. Сочинения В.П. Петрова входили в хрестоматии и изучались в школах. В сочинении «Антидот» Екатерины II приводится следующая оценка творчества В.П. Петрова: «Среди наших молодых авторов невозможно пройти молчанием имя В.П. Петрова. Сила поэзии этого молодого автора уже приближается к силе Ломоносова, и у него более гармонии: стиль его прозы исполнен красноречия и приятности; не говоря о других его сочинениях, следует отметить его перевод в стихах «Энеиды», первая песнь которой вышла недавно; этот перевод его обессмертит» [Сочинения императрицы Екатерины II, 1901: 256].
В 1772 г. В.П. Петров был отправлен в Англию для дальнейшего обучения, где впоследствии осуществил перевод первых трех песен поэмы «Потерянный рай». В предисловии к переводу В.П. Петров писал: «Скучась рифмами въ Виргилiи, отдыхаю я прозой въ Мильтонѣ. И гдѣ пристойнѣе могу я утопить всѣ суеты мiра бременящiя меня яко смертнаго, какъ не въ Мильтоновомъ адѣ? <…> Пораженный слѣпотою, умѣлъ онъ пользоваться мракомъ. Силенъ, когда паритъ выше звѣздъ, сильняе, колькратно спустится долу. Адъ есть его воображенiя область» [Мильтон, 1777: 3]. Перевод первых трёх песен поэмы стал отражением литературного творчества В.П. Петрова. Церковнославянские слова и обороты, архаизированная лексика, выражения, воспринимаемые современниками в качестве устаревших (напр.: «хаосъ станетъ судить прю», «въ сердцѣ уразъ», «побѣдоносные вои»), напряженно-патетический стиль были чертами поэтических произведений поэта и нашли отражение в переводе поэмы (напр.: «Мы опредѣленны, блюдомы, назначенны на вѣчное страстотерпіе»; «но все было ложное и тщеблистательное»; «Девятеричное время <…>, лежалъ онъ пораженъ во своимъ гнуснымъ сонмищемъ, вращаяся во огненномъ заливѣ»; «Ежели дыханiе разжегшее сiи суровые огни, пробудясь раздуетъ оные въ седмеричное неистовство»).
Вскоре после перевода первых трёх песен эпопеи, выполненных В.П. Петровым, начинают появляться полные переводы поэмы, выполненные с английского подлинника. Осуществление новых переводов поэмы во времена переводческих состязаний было связано с неудовлетворённостью существующими переводами и надеждой, что собственный перевод «божественного стихотворца» окажется лучше предшествующих. В переводах, выполненных с английского языка, подверглись исправлению смысловые искажения ранних переводов. Язык перевода освобождался от церковнославянской и устаревшей лексики, осуществляемые переводческие трансформации были призваны придать благозвучие переводу, выполненному в эпоху романтизма. 

Aubrey John. Brief lives, chiefly of Contemporaries / ed. by Andrew Clark. Vol. II. — Oxfrod, Clarendon Press, 1898.
Мильтон Джон. Потерянный рай. [Текст] Поема Иоанна Мильтона / переведена с аглинскаго В.П. Петровым. — Санкт-Петербург: При Императорской Академии наук, 1777. 107 с.
Сочинения императрицы Екатерины II на основании подлинных рукописей и с объяснительными примечаниями академика А.Н. Пыпина: Т. 1 [Текст]. — Санкт-Петербург: Имп. Акад. наук, 1901. 550 с.

Жанрово-стилистические особенности мокьюментари как проблема художественного перевода

Ключевые слова: мокьюментари; художественный перевод; жанрово-стилистические особенности

В современных исследованиях мокьюментари (термин происходит от англ. mock — ‘подделывать, издеваться’ и documentary — ’документальный‘) изучается в основном как кинематографический жанр, который воспроизводит эстетику документального кино в игровом кино ради мистификации и пародии. Л.М. Немченко рассматривает мокьюментари как художественную провокацию, которая ставит под сомнение установившийся канон или традицию, создает диссонанс между содержанием и формой и формирует критическое отношение к высказыванию [Немченко 2018]. 
В художественной литературе жанр мокьюментари можно определить как стилизацию под документальную прозу с вымышленным сюжетом, мистификацию, которая может маскироваться под научное исследование, роман в письмах, биографию, травелог, мемуары от лица мнимого очевидца и участника исторических событий. При этом акцент в псевдо-мемуарах делается на реально существующих личностях, этим они будут отличаться от мемуаров вымышленного персонажа. Автор «конструирует» прошлое, используя элементы сложившегося историко-культурного хронотопа, актуализирует сложившийся миф, показывая условность границ между правдой и вымыслом.
В настоящем исследовании литературный жанр мокьюментари рассматривается на материале рассказа Вуди Аллена “A Twenties Memory”, опубликованного в 1971 г. в его первом сборнике “Getting Even”. Данный рассказ представляет собой псевдо-воспоминания о богемной жизни во времена Века джаза или Ревущих двадцатых и о встречах рассказчика со знаменитыми современниками, известными представителями «потерянного поколения», такими как Эрнест Хемингуэй и Фрэнсис Скотт Фитцджеральд, Гертруда Стайн и Алиса Токлас, Пикассо и Матисс, Хуан Грис и Сальвадор Дали, Ман Рэй и Игорь Стравинский. Тема 20-х годов и «потерянного поколения» неоднократно появляется в творчестве Вуди Аллена: в 1960-х как стендап-комик он выступает со скетчем “The Lost Generation”, который послужил основой для рассказа “A Twenties Memory”, а в 2011 г. выходит фильм “Midnight in Paris” о писателе-романтике, который ищет вдохновение в Париже 20-х годов и чудесным образом встречается с творцами и музами той эпохи. 
В рассказе “A Twenties Memory” автор использует приемы стилизации, имитируя мемуарный стиль и типичное для него изображение действительности, и пародии, вкладывая в знакомую форму совершенно иное содержание, привлекая внимание к мотивации авторов мемуарной литературы — оставить хронику событий какой-либо исторической эпохи и тем самым войти в историю и остаться в памяти потомков наряду с историческими и культурными деятелями, которые в первую очередь её представляют. В первую очередь объектом пародии в рассказе Вуди Аллена становится роман Э. Хемингуэя “A Movable Feast”, как на содержательном уровне – в описании послевоенного Парижа, профессионального бокса, корриды, литературного творчества, рыбалки, спонтанных путешествий, отношений с женщинами и т. д., создающих впечатление позерства, хвастовства, идеализации прошлого, нарочитой мужественности; так и путем имитации характерной манеры письма Хемингуэя, где высмеивается упрощение формы и возрастание роли подтекста, «сухой» телеграфный стиль, обратной стороной которого становится упрощенная лексика, тяжеловесный синтаксис, обилие повторов, странные диалоги, фрагментарность и несвязность повествования.
Также в данном рассказе используются характерные для мокьюментари приемы абсурдизации, деконструкции, «ненадежного рассказчика», эффекта обманутого ожидания, благодаря которым создается комический образ невежественного американца, путешествующего по Европе, который путается в исторических и географических фактах и буквально понимает искусствоведческие термины, при этом пытаясь казаться интеллектуалом и подчеркнуть свое близкое знакомство со знаменитостями.
Интересно проследить, с какими проблемами сталкивается переводчик текстов мокьюментари. В настоящей работе рассматриваются два перевода рассказа Вуди Аллена, выполненные В. Бошняком («Помню, в двадцатых...») и С. Ильиным («Вспоминая двадцатые»). В задачи переводчика входит передача юмора, который строится на алогизме, гротеске, преувеличении, игре слов, оксюморонах, черном юморе, абсурде; передача элементов пародии и стилизации; сохранение смысловой и жанрово-стилистической эквивалентности, коммуникативного эффекта псевдодокументальности и прагматического потенциала оригинального текста в переводе. Также интересно сравнить, как переводчики пользуются переводческим комментарием в качестве средства компенсации смысловых потерь в переводе. Наблюдаются различия как в количественном отношении (12 комментариев у С. Ильина против 2 комментариев у В. Бошняка), так и в качественном отношении (к примеру, у С. Ильина имеются не только просветительские комментарии энциклопедического характера, где дается информация о малознакомых русскоязычному читателю персоналиях, но и комментарии, где он поправляет авторский текст — антиавторский комментарий по классификации А. Гришина [Гришин 2009]). С этой точки зрения, вероятно, можно говорить о разнице интенций переводчиков в отношении вмешательства в авторский текст и об осознанном намерении С. Ильина направить интерпретацию текста и подтолкнуть читателя к определенному восприятию и пониманию текста. 

 1. Гришин А.В. Примечания переводчика в художественном переводе. 2009. URL: Примечания переводчика в художественном переводе - Энциклопедия переводчика (trworkshop.net)
2. Немченко Л.М. Мокьюментари: семантика и прагматика (на материале фильмов А. Федорченко и М. Местецкого) // Филологический класс. — 2018. — № 1 (51). — С. 136–141.

Анализ переводческого комментария как способ выявления актуальной проблематики переводного текста (на материале итальянских переводов романа А. С. Пушкина «Евгений Онегин» Э. Ло Гатто)

О необходимости комментария к роману в стихах «Евгений Онегин» заговорили еще современники Пушкина: «Скажем здесь, что будущим издателям предстоит необходимость увеличить примечания к Онегину. В нем есть несколько намеков, теперь уже потерянных для большинства публики и потому требующих объяснения. <…> Много и других указаний, объясняющих связь романа с современными ему явлениями, должно бы приложить к нему <…> в такого рода пояснениях нуждается чуть ли не каждая глава романа, по нашему мнению» [Пушкин, 1855, с. 231–232]. Если уже через 25 лет после опубликования романа русскоязычным читателям требовался комментарий, объясняющий явления их собственной культуры, необходимость комментария к переводам «Евгения Онегина» на другие языки представляется тем более очевидной. Комментарий к переводу не только поясняет текст читателю, но и вскрывает принципы работы над текстом самого переводчика, специфику его интерпретации текста. В связи с этим, прежде чем анализировать непосредственно перевод, представляется небезынтересным обратиться к переводческому комментарию, чтобы выявить интерпретационную позицию переводчика, его принципы работы с текстом оригинала и определить круг актуальных проблем переводного текста для его последующего анализа. Такое предварительное исследование комментариев к переводам представляется особенно актуальным в отношении итальянских переводов романа А.С. Пушкина «Евгений Онегин». К настоящему моменту в Италии существует одиннадцать полных переводов пушкинского романа в стихах, предпринятых c 1856 по 2021 гг.: L. Delâtre (1856), A. Besobrasoff (1858), G. Cassone (1906), E. Lo Gatto (1925), E. Lo Gatto (1937), E. Bazzarelli (1960), G. De Dominicis Jorio (1963), G. Giudici (1975), P. Pera (1996), F. Gabbrielli (2006), G. Ghini (2021). Однако единой традиции перевода «Евгения Онегина» в течение ХIХ–XXI вв. не сложилось: мы можем наблюдать ситуацию переводной множественности — одновременного функционирования в итальянском культурном пространстве стихотворных и прозаических переводов, а также разных вариантов стихотворных переводов, при этом нельзя сказать, что какой-то из этих переводов является каноническим, общепризнанным в качестве эквивалентного. В связи с тем, что у итальянских переводчиков нет возможности ориентироваться на некий общепринятый канон перевода пушкинского романа в стихах, прежде чем приступать к анализу текстов переводов, необходимо обратиться к текстам, сопутствующим переводам: заметкам и комментариям переводчиков, с тем чтобы выявить установки переводчиков, их принципы работы с текстом оригинала и определить проблематику переводного текста. 
 В докладе мы подробно остановимся на прозаическом (1923) и стихотворном (1937, 1967) переводах одного автора — слависта Этторе Ло Гатто, представляющих репрезентативный материал для исследования, иллюстрирующий: 1) ситуацию одновременного функционирования стихотворных и прозаических переводов «Евгения Онегина» в итальянском культурном пространстве; 2) основополагающий принцип структурно-семантической организации текста оригинала — диалогизм стиха и прозы. Цель исследования – анализ комментариев к итальянским переводам «Евгения Онегина» Э. Ло Гатто, предшествующий анализу собственно переводов и позволяющий выявить переводческие установки, стратегию работы с текстом переводчика и определить актуальные переводческие проблемы для дальнейшего анализа логаттовских переводов. 
 В ходе анализа обнаруживается, что два перевода Э. Ло Гатто преследуют две принципиально разные цели: перевод прозой — стремление к буквалистской точности, постулат о принципиальной непереводимости стихов, стихотворный перевод — установка на эквивалентность, постулат о принципиальной непереводимости «романа в стихах» иначе, чем стихами. Но несмотря на установку создать эквивалентный перевод, во второй редакции стихотворного перевода (1967) Э. Ло Гатто включает в свой прозаический комментарий фрагменты из ранних и черновых редакций пушкинского романа, при этом сам комментарий находится внутри стихотворного текста перевода. Таким образом, предварительный анализ комментариев позволяет определить круг актуальных переводческих проблем для последующего анализа собственно переводов: 1) проблема границ дефинитивного текста оригинала, 2) нарушение принципа взаимодействия стиха и прозы, основополагающего для структурно-семантической организации романа в стихах. 
 В связи с чем в ходе дальнейшего исследования представляется необходимым рассмотреть, каким образом взаимодействие стиха и прозы реализуется непосредственно в переводах Э. Ло Гатто на разных структурных уровнях текста: лексико-стилистическом, метафорическом, характерологическом и нарративно-композиционном. 
 1. Пушкин А.С. Сочинения Пушкина: с приложением материалов для его биографии портрета, снимка с его почерка и с его рисунков, и проч. Санкт-Петербург: Издание П. В. Анненкова, 1855. Т. 4. 466 с. 
 2. Puškin A. Eugenio Onjeghin: traduzione, introduzione e note di Ettore Lo Gatto. Firenze: G. C. Sansoni, 1925. 271 p. 
 3. Puškin A. Eugenio Oneghin di Alessandro Puskin: versione poetica di Ettore Lo Gatto, introduzione di Venceslao Ivanov. Milano: Bompiani, 1937. 326 p. 
 4. Puškin A. Eugenio Oneghin: romanzo in versi (Trad. in versi di E. Lo Gatto, introd. di V. Ivanov). Firenze: Sansoni, 1967. 285 p.

Характеристика объектов художественного пространства в стихотворении Д. Паркер «Landscape»: переводческий аспект

Ключевые слова: поэзия; перевод поэзии; адекватный перевод; сопоставительный анализ

Перевод поэзии возможен лишь при сохранении авторского идиостиля и идентичного воздействия на читателя [Жорж 2021: 442]. В связи с этим актуальным представляется поиск оптимальных стратегий сопоставительного лингвопереводческого анализа, позволяющего выявить сильные и слабые стороны перевода отдельно взятого поэтического текста. Цель данной работы — провести сопоставительный анализ стихотворения с его переводом на лексико-семантическом уровне и сделать выводы об адекватности перевода оригиналу. «Адекватным переводом» В.Н. Комиссаров называет перевод, раскрывающий содержание оригинала и отвечающий коммуникативным запросам сторон переводческой коммуникации [Комиссаров 1990: 233–234]. В качестве материала для сопоставительного анализа выбрано стихотворение Д. Паркер «Landscape» и его перевод на русский язык Е. Дембицкой.
 Пейзаж (перевод Е. Дембицкой) 
Здесь наилучшие места 
По самый небосвод; 
Полей цветущих кружева, 
Берёзок хоровод,

В лучах блуждающих, холмы 
Пестрят красой своей, 
И вдоль зелёной бахромы 
Бриз льётся как ручей.

Так весело, так мило здесь, 
И тишь, и благодать. 
Тот, кто пейзаж увидит весь, 
Счастливым должен стать.

Но мне — всё серо, красок нет, 
Ведь я разбита тем, 
Что парень обо мне, в ответ, 
Не думает совсем. 
 
Landscape (D. Parker)

 Now this must be the sweetest place 
From here to heaven's end; 
The field is white and flowering lace, 
The birches leap and bend,
 
 The hills, beneath the roving sun, 
From green to purple pass, 
And little, trifling breezes run 
Their fingers through the grass.

 So good it is, so gay it is, 
So calm it is, and pure. 
A one whose eyes may look on this 
Must be the happier, sure.
 
But me — I see it flat and gray 
And blurred with misery, 
Because a lad a mile away 
Has little need of me.

Большая часть исследуемого произведения посвящена описанию природы, поэтому при переводе данного стихотворения важнейшую роль играет адекватная передача лексических единиц, характеризующих упоминаемые автором детали художественного пространства. Рассмотрим словосочетания, содержащие характеристики объектов и их действий, а также эквиваленты, подобранные переводчиком: 
the sweetest place — наилучшие места: в данном случае переводчик использует контекстуальный синоним, и эту замену можно считать адекватной, поскольку коннотация и степень сравнения у данных прилагательных совпадают. 
heaven’s end — небосвод: данная замена представляется нам нарушающей логику фразы, в которой находится словосочетание: во второй строке лирическая героиня имеет в виду, что даже в раю нет места более прекрасного, чем то, которое она описывает, в то время как слово небосвод не несёт столь сильной положительной коннотации как оригинальное heaven. 
white and flowering lace — полей цветущих кружева: в данном словосочетании переводчик опускает одно из прилагательных, однако его значение, на наш взгляд, компенсируется словом кружева, поскольку они часто имеют белый цвет. 
birches leap and bend — берёзок хоровод: оригинальные глаголы, описывающие действия берёз, заменены в переводе существительным. По смыслу данное существительное перекликается со словами оригинала, однако придаёт фразе существенный оттенок доместикации: затруднительно представить, что англоязычная героиня использует данное слово для описания березняка. 
 roving sun — в лучах блуждающих: слово блуждающий не представляется нам адекватным переводом roving, поскольку оно переводится как передвижной, кочевой и, во-первых, имеет значение перемещения с определённой целью, то время как блуждать означает перемещение скорее хаотичное и бесцельное. Кроме того, при взгляде на следующую строку становится очевидно, что речь идёт о смене времени суток (днём холмы зелёные, а к закату становятся пурпурными). В связи с этим подобранный переводчиком эквивалент оказывается ошибочным. 
hills <…> from green to purple pass — холмы / пестрят: в данном примере очевидно влияние переводческой ошибки в предыдущей строке: если холмы пестрят, это означает, что они разноцветные, либо одни имеют один цвет, а другие — другой, в то время как автор имеет в виду, что они одновременно меняют свой цвет с наступлением вечера. 
little, trifling breezes — бриз льётся, как ручей: при переводе данного словосочетания переводчик опускает оба прилагательных, являющихся в оригинале контекстуальными синонимами, и заменяет их на сравнение ветра с ручьём. Данная замена в целом может считаться адекватной, поскольку ручей несёт в себе компонент значения небольшой по размеру (глубине, ширине и пр.), однако перевод breezes как ручей не является в данном контексте адекватным, поскольку в сознании носителя русского языка данное слово ассоциируется в первую очередь с морем, о котором в стихотворении не говорится. 
so calm it is and pure — и тишь, и благодать. I see it flat and gray — но мне — всё серо, красок нет: в данных примерах переводчик прибегает к использованию контекстуальных синонимов, изменяя также части речи, однако замена при помощи данного вида трансформации может считаться в описанном контексте адекватной. Также следует отметить, что переводчиком сохранён контраст между прилагательными с положительной коннотацией, встречающимися в большей части произведения, и прилагательными с отрицательной коннотацией в предпоследней строке.
Таким образом, перевод Е. Дембицкой не может считаться полностью адекватным оригиналу, поскольку содержит ряд эквивалентов, неверно отражающих содержание оригинального стихотворения. В ближайшей перспективе исследование охватит также феномен противоречивости лирических героев в произведениях Д. Паркер: с ним будут сопоставлены результаты настоящего анализа с целью доказать, что данный феномен является отличительной особенностью её идиостиля.

1. Жорж Т.К. Перевод в системе национальной поэзии: закономерность трансформаций // Преподаватель XXI век. Изд-во МГПУ. 2021. №4. С. 441–454. 
2. Комиссаров В.Н. Теория перевода (лингвистические аспекты): Учеб. для ин-тов и фак. иностр. яз. М.: Высш. шк., 1990. 253 с.

Analysis of methods of transmission of contaminated speech in Russian translations of Jack London's novel "Martin Eden"

Без публикации - недостаточно знаков.

The purpose of this paper is to consider issues of transmission of contaminated speech in translation of fiction. The study concerns contaminated speech as a violation of norms at various levels of the language system (phonetic, grammatical, lexical) [6]. Y.I. Retsker argues that contaminated speech is “intentional and unintentional distortion of colloquial speech” [5]. Bulgarian translators S. Vlakhov and S. Florin consider contaminated speech to be in any of its manifestations as a “deviation from the literary norm” [1]. The importance of adequate transmission of contaminated speech in translation is due to its wide distribution, as well as the difficulty of finding equivalents in the target language, since there is a wide variety of contamination manifestations that have no analogues in the target language and require different approaches to their interpretation. Translators have to resort to compensation — a method of translation that is used when there are no equivalents of the translated lexical units in the target language and, consequently, the impossibility of adequately conveying their meaning by means of the target language. In the present study, a comparative analysis of several translations of utterances containing contaminated speech was carried out. As a research material Russian translations of Jack London's novel "Martin Eden" were used, made by S.S. Zayaitsky (1929), E. Kalashnikova (1956), R. Oblonskaya (1984), as well as an abridged translation, published in 1926 under the title "In Captivity". The translator is unknown. Let us consider the methods used to convey contaminated speech in different translations using one of the examples:
It was all lighted up an’ shining, an’ it shun right into me an’ lighted me up inside, like the sun or a searchlight. That’s the way it landed on me, but I guess I ain’t up much on poetry, miss. (original)
Прямо светится да сверкает, у меня аж все засветилось в нутре, вроде солнце зажглось, не то прожектор. Зацепил он меня, хотя, понятно, я в стихах не больно смыслю, мисс. (translation by R. Oblonskaya)
Точно свет какой-то тебе в душу светит, вроде солнца или прожектора. Так мне показалось, мисс: да ведь я, должно быть, ни черта в стихах не смыслю. (translation by S. Zayaitsky)Точно свет какой-то тебе в душу светит, вроде солнца или прожектора. Так мне показалось, мисс: да ведь я, должно быть, ни черта в стихах не смыслю. (translation by E. Kalashnikova) Точно свет исходит оттуда и прямо проникает в душу, освещая всё внутри, как будто луч солнца или прожектор. . . Вот мне так показалось, но может быть, я мало смыслю в поэзии. . . (abridged translation) In this example, there are violations at the level of phonetics and grammar - 1) In terms of phonetics, the disappearance of final consonants (an’), which is a hallmark of many sociolects of the English language [7]. 2) At the grammatical level, an error in the use of the auxiliary verb ain't, which is typical for many sociolects of the English language [2]. In Oblonskaya's translation, vernacular is used — в нутре, смыслю. These words are vernacular according to Ozhegov's dictionary. In the translations of Zayaitsky and Kalashnikova, the expression is not a damn thing, which is a colloquial expression according to Ozhegov's dictionary. In the abbreviated translation, the verb смыслю is used, which is characteristic of vernacular according to Ozhegov's dictionary. As a conclusion of this analysis, due to the lack of equivalent phonetic and grammatical phenomena in the target language, in all translations of this cue, compensation is carried out at the lexical level. References 1. Vlakhov S., Florin S. Untranslatable in translation. - M.: International relations, 1980. - 343 p. 2. Makovsky M.M. English social dialects (ontology, structure, etymology): textbook. M. : Higher school, 1982. — 135 p. 3. Ozhegov S.I., Shvedova N.Yu. Explanatory dictionary of the Russian language: 80,000 words and phraseological expressions. — 4th ed., add. — M .: ELPIS Publishing House LLC, 2003. — 944 p. 4. Retsker Y.I. "Tutorial on translation from English into Russian" — M., "Higher School", 1968.